Очередной, 29-й томик "Фантастика 2025", содержит в себе законченные и полные циклы фантастических романов российских авторов. Приятного чтения, уважаемый читатель!
Содержание:
ДРАКОН И БЕРЕВЕСТНИК:
1. Том Белл: Осколки зеркала
2. Том Белл: Путь на восток
3. Том Белл: Нефритовое сердце
СЕРДЦЕ СКАЛ:
1. tesley: Сердце Скал
2. tesley: Сердце Скал. Зверь
ТАЙНА СТАРОГО ПОМЕСТЬЯ:
1. Татьяна Владимировна Корсакова: Девушка с серебряной кровью
2. Татьяна Владимировна Корсакова: Приди в мои сны
3. Татьяна Владимировна Корсакова: Сердце зверя
4. Татьяна Владимировна Корсакова: Проклятое наследство
5. Татьяна Владимировна Корсакова: Змеевы дочки
6. Татьяна Владимировна Корсакова: Зов серебра
ТАНЦЫ МЕХАВОДОВ:
1. Игорь Павлов: Рубеж-Владивосток
2. Игорь Павлов: Крылья Агнессы
3. Игорь Павлов: Экспедиция
4. Игорь Павлов: Рубеж-Британия
ХРОНИКИ ГРУППЫ:
1. Нейтак Анатолий: Камень на дне
2. Нейтак Анатолий: Ветра в зените
3. Нейтак Анатолий: Костяной дракон
4. Нейтак Анатолий: Глубокий сон
5. Нейтак Анатолий: Поход за радугой
6. Нейтак Анатолий: Путь наверх
© Oleksandra Klestova, Elina Li / Shutterstock.com
© Белл Т., 2024
© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024
Кайсин (Мао Кай) – дочь главы Первого советника Императора, наследница рода Мао, живущая в родовом поместье отца – Синем дворце.
Лю (Бэй Лю[1]) – вор, живущий в южной части старого города.
Жу Пень (Малыш) – верный друг Лю, который делит с ним все тяготы и невзгоды жизни в трущобах.
Мэйсу – приемная дочь главы рода Мао, служанка Кайсин.
Си Фенг – бывший военачальник армии Императора в чине Генерала-Бури, ныне телохранитель Кайсин.
Мао Муген – глава рода Мао, Первый советник Императора Цао Цао.
Шень Ен – Нефритовый маг, владетель восточных земель и господин Нефритовой башни.
Тейтамах – евнух, слуга и посланник Нефритового мага.
Хай Зу – бывший друг Лю и Жу Пеня.
Тана – старая травница, живущая в трущобах, которая воспитывает беспризорных детей.
Тин Тей – торговец стеклянной посудой, друг Лю и Жу Пеня.
Ши-Фу – бродячий монах из Храма семи ветров (он чокнутый, если верить Жу Пеню).
Цао Цао – Великий Император, правитель Империи Цао.
Лоян – столица Империи Цао.
Едва слышный шорох одежды громким эхом разлетелся по огромной зале. В этом погруженном во тьму месте словно не было жизни. Пустота и безмолвие напоминали мрак склепа. Только дуновения холодного ветра изредка нарушали вечное спокойствие.
Но вот послышались чьи-то шаги.
Неспешные. Размеренные. Подобные неминуемой погибели, они приближались и становились все отчетливее. Каждый шаг словно сотрясал стены помещения. Казалось, еще немного – и своды обрушатся, оставив после себя лишь клубящуюся в темноте пыль.
Но ничего не произошло.
Вдалеке раздался металлический стук.
Шаркая мягкими подошвами по влажному каменному полу, за первым человеком следовал еще один. Он опирался на металлическую трость, навершие которой тускло мерцало зеленоватым светом в такт его шагам. Сияния огонька с трудом хватало, чтобы осветить две мужские фигуры. Незнакомцы шли целую вечность, но вдруг все звуки затихли, и на краткий миг зала погрузилась в привычную тишину.
Низкий и ледяной мужской голос ножом пронзил ткань тьмы.
– Начинай.
– Да, мой господин. Сию минуту!
Второй мужчина говорил мягко, звонко, торопливо, явно опасаясь первого. Стуча тростью, он вышел вперед и взметнул ладонь. Прямо перед ним вспыхнул сгусток зеленого огня. Заключенное в стеклянный шар пламя разгоралось все ярче, освещая призрачным светом всю залу. Мрак нехотя уступил и забился в темные углы между колоннами под самым потолком. Здесь и правда ничего не было, кроме безжизненных каменных плит на стенах, с вырезанными символами и иероглифами.
И кроме дракона.
Выполненное из нефрита змееподобное изваяние возвышалось над человеком с тростью на целую голову и выглядело необъятным. Золотые прожилки на гладкой поверхности переливались и блестели. Можно было подумать, что дракон ожил и начал шевелиться, ожидая, когда добыча сама попадет к нему в лапы. Свет из огненного шара, зажатого меж змеиных зубов, начал пульсировать. Воздух задрожал. Тихий гул и дребезжание стекла наполнили залу. Мужчина с тростью забеспокоился и нервно провел ладонью по безволосой голове. Но первый спокойно взирал на статую сверху вниз. Он был высок. Выше любого человека. На его лице застыло сосредоточенное выражение. Мерцание выхватывало седые волоски на его темной ухоженной бороде, отражалось в черных хищных глазах и струилось вслед блестящему узору на одеждах нефритовых цветов.
Небрежным взмахом руки мужчина велел второму уйти с его пути и приблизился к статуе. Он долго всматривался в горящую сферу, пока ее свет не выровнялся, и только потом протянул руку к пламени.
– Г-господин!
Изнутри шара вырвался заикающийся взволнованный старческий голос. Мужчина с тростью вздрогнул, но сдержал испуганный вздох, опасаясь потревожить хозяина.
– Говори.
– М-мы нашли гробницу П-прародителей, н-но…
Высокий мужчина хранил безмолвие, терпеливо ожидая, пока его невидимый собеседник продолжит.
– Кхм. Но самих Прародителей з-здесь не оказалось. Т-только саркофаги с истлевшими человеческими к-костями.
– Там покоятся их слуги. Первые люди. – В словах господина промелькнуло раздражение. – Тебя отправили искать не Прародителей.
– Д-да-да, мой господин, конечно! – собеседник едва ли не взвизгнул. – Мы приступили к разбору завалов и начали исследовать открытые залы гробницы.
Послышался утомленный вздох высокого мужчины.
– Удвой усилия. У нас есть всего лишь несколько месяцев до наступления
– Все будет г-готово, мой господин! Я не подведу вас!
Мужчина с тростью не сомневался, что к чему и был готов заикающийся старик, так это к тому, чтобы пасть на колени и просить прощения, лишь бы избежать гнева хозяина.
– Ради твоего же блага надеюсь, что нет, – высокий задумчиво погладил бороду. – Перенеси в гробницу все снаряжение и найди место для еды. Первые корабли Соленого братства скоро прибудут в столицу.
– Т-тут довольно… сыровато, господин. Кругом в-вода.
– Меня не интересует, что ты сделаешь с гробницей, – высокий заговорил громче. – Перелей воду в саркофаги, выпей ее, делай все, что угодно! Но не забывай свою главную задачу.
Старик точно подпрыгнул на месте и взвизгнул:
– Да-да, мой владыка! Я найду его! Я обыщу здесь все, но найду его!
– Мой подарок передали Первому советнику?
– В-все д-доставили в целости и сохранности, г-господин.
– Скоро к тебе присоединится мой слуга и посмотрит, как ты выполняешь свою работу.
Заика громко сглотнул.
– Я не подведу вас, магистр Шень Ен!
– Найди мне компас У-Синь, старик. Прочь.
Огонь в стеклянном шаре начал затухать, и постепенно помещение вновь погрузилось в непроглядную тьму.
– Тейтамах.
Мужчина с тростью низко поклонился, зная, что хозяин видит в темноте не хуже, чем днем.
– Да, владыка Шень Ен?
– Когда ты выезжаешь?
– Я уже собрался. – Тейтамах склонился еще раз.
– Тогда отправляйся сегодня же, – голос Шень Ена. – Проследи, чтобы к празднику Солнцестояния подготовили все, что нужно.
– Я исполню вашу волю, хозяин.
– И убедись, чтобы зеркало попало ко мне.
Тейтамах быстро покинул темную залу, но его хозяин еще долго стоял возле статуи дракона, поглаживая бороду и размышляя о грядущем.
– Быстрее, Малыш!
Грохот разбитой посуды и квохтанье испуганных кур разносились над всем базаром.
– Бегу я, бегу!
Палатка одного из торговцев повалилась, подняв столб пыли. Следом в воздух взмыл, будто невесомый, заставленный фарфоровыми кошками лоток. К шуму и гаму присоединился озлобленный ор купцов.
Малыш кряхтел и обливался потом, но хода не сбавлял. Его подгоняло бряцанье оружия и доспехов. Солдаты стремительно приближались.
– Лю! Братец!
– Давай за мной!
– Мы точно залезли к ростовщику, а не к Императору? – прогремел запыхавшийся толстяк. Он опрокинул столб из плетеных корзин, чтобы преградить преследователям дорогу, и ворвался в темный переулок вслед за другом. – Лю! Где ты, братец?
Из пролома в стене дома высунулась темноволосая голова.
– Скорей, Малыш!
Жу Пень спохватился и с трудом протиснулся сквозь узкое отверстие.
– Кажись, я поцарапал животик, – проскрипел он, забравшись внутрь.
– Тише! – скомандовал Лю. Он ухватился за край полуразваленного шкафа со свитками и поторопил приятеля: – Ну же, помоги.
Они поднатужились. Тяжелый шкаф со скрипом сдвинулся с места и закрыл дыру. Снаружи прогрохотал топот множества ног.
– Фу-ух, удрали, – промямлил Жу, когда все стихло, и сполз по стенке, с трудом переводя дух. – Ты же знаешь, я хорош в коротких погонях, но вот это…
– Не болтай, Малыш, еще не конец. – Лю подобрал с пола украденный у ростовщика мешок. – Поднимай задницу.
Удрученно простонав и не переставая кряхтеть, здоровяк встал на ноги и побрел следом за Лю по лестнице. Попутно он разглядывал ветхое убранство дома и гадал, почему его покинули. Пока Жу Пень перебирал в голове возможные варианты, ноги донесли его до захламленной террасы на верхнем этаже, прятавшейся под небольшой покатой крышей. Лю уже был там. Вместо стен здесь были невысокие ограждения, увитые дикими цветами и травами. Лю как раз осторожно перегнулся через перила ограды, чтобы рассмотреть опустевшую улицу.
– Видать кого-нибудь?
– Нет. Кажется, теперь точно удрали.
Лю устало повалился на древнюю циновку, что осталась от прошлых хозяев, и бросил мешок возле себя. Его рубаха песочного цвета пропиталась потом. Крупные капли пота стекали по лбу из-под длинных темных волос и проливались дождем на грязные потертые штаны. Жу Пень развалился поодаль и грузно засопел. Его живот вывалился из-под трещавшей по швам зеленой жилетки, быстро поднимаясь в такт дыханию. Он стянул с головы повязку, под которой прятал бритую голову, отжал ее, скрутив в мясистых руках, и бросил под ноги. Только после этого Малыш рухнул на пол и прикрыл глаза.
Лю с облегчением взъерошил волосы. Он отер лицо от пота и поглядел на друга.
– Ты как, Малыш?
– Есть охота.
– И правда, – рассмеялся Лю. – То-то ты отощал, бедняжка. А ну-ка…
Он открыл мешок. Тот был наполовину заполнен завернутыми в листья папоротника хлебными ломтями. Свежими, ароматными, только-только из печи. Облизнувшись, Лю достал один из них и откусил краешек. Удовлетворенно кивнув, он бросил находку Жу Пеню.
– Ты мой спаситель, – пробурчал тот и запихал в рот весь кусок.
Пока приятель прохлаждался, Лю подполз к противоположной стороне террасы. Верхушку ограждения обвивали стебли дзюкайских вьющихся пионов. Огромные оранжевые цветы распустили лепестки и будто тянулись навстречу лучам заходящего солнца. От их терпкого сладковатого аромата у Лю закружилась голова. Он облокотился на ограду и посмотрел в сторону моря. Портовая часть столицы медленно загоралась огнями ламп. Желтое море переливалось тысячами солнечных бликов. Им вторили позолота храмов и пагод, покатые, с застроенными вверх краями крыши домов и зеркала парковых прудов. Улицы полнились разговорами прохожих, лаем собак и криками торгашей с разгромленного рынка. В воздухе тянуло прохладным бризом вперемешку с запахом печеных овощей.
Голодный кит в животе громко объявил о своем пробуждении и потребовал еды. Лю вернулся к мешку, достал кусок хлеба и подошел к другой стороне террасы. Отсюда открывался отличный вид на Белую реку и главную городскую площадь. Сразу за ними возвышалась далекая громада Императорского дворца.
– Нужно вернуться сюда во время
– Чего? – опомнился Жу Пень. Он разлепил покрасневшие глаза и тупо поморгал. – Уже пора?
– Отсюда видно половину города, Малыш. Когда грянет праздник летнего Солнцестояния, – Лю радостно похлопал друга по животу, – утащим себе рисового вина, лепешек и придем сюда!
– Посмотрим на салюты!
– Именно, – подмигнул Лю. – А теперь давай-ка поднимайся. Скоро встреча с нашим несчастным заказчиком.
– Ха! С «заказчиком»!
Жу Пень встал, расправил плечи и возвысился над другом почти на голову. Лю был высок, однако в росте со здоровенным Малышом никто не мог потягаться. Как и в силе. Когда дела шли совсем плохо и красноречие Лю уже не могло разрядить опасную ситуацию, в дело вступали внушительные кулаки Жу Пеня.
«Если Малыш на твоей стороне, все будет хорошо», – любил приговаривать Жу Пень. Однако сегодня против целого леса мечей и копий им помогли только прыткие ноги.
– Интересно, – насупился Малыш, когда они выбрались из покинутого жилища и пошагали в сторону своего пристанища, – почему этот дом заброшен? Место хорошее, да и… это… совсем рядом с базаром. Может, нам стоит занять его?
Лю помрачнел:
– Кто знает, Малыш? Сюда могли прийти Императорские стражники. Ты ведь слышал, что люди пропадают и никто их больше не видит? Возможно, хозяев этого дома постигла та же судьба.
Жу Пень замолчал, что случалось нечасто. Пребывая в дурном настроении, воры протиснулись через узкие закоулки и вышли из торгового района. Вскоре дорога привела их к старому городу. Обычные горожане предпочитали держаться подальше от этого места, застроенного старинными и полуразвалившимися домами.
Грязное пятно на лице великой столицы обходили стороной имперские солдаты, и местные жители были предоставлены сами себе. Настоящее раздолье для таких воришек, как Лю и Жу. Уже много лет, с тех пор как познакомились, они жили в этих богами забытых местах. Будучи еще мальчишками, друзья поселились в одной из полуразваленных халуп, где и обитали до сих пор. Лю частенько называл этот район «родными трущобами».
– Чего будем делать с едой? – спросил Малыш, когда на пути возникла огромная и точно не дождевая лужа. – Зря, что ли, шеями рисковали?
Лю ловко перебрался по тонким дощечкам, брошенным через зловонную лужу, и махнул приятелю.
– Сам знаешь, кому она пригодится больше, чем нам.
Они прошли мимо старых доков, которыми теперь, кроме рыбаков, никто и не пользовался, и остановились перед двориком на четыре ветхих дома. Угловатые крыши совсем покосились. Красная черепица почти полностью слетела, и кое-где виднелись огромные прорехи. Там поместился бы даже Жу Пень. Не успели они сделать и шага, как навстречу выбежала целая ватага ребятишек.
– Это Лю и Малыш! Ура! – их крики разносились над всеми трущобами.
Жу Пень, хохоча, сграбастал в охапку сразу несколько детишек и поднял к себе на плечи. Лю потрепал за волосы самую маленькую из девочек и достал кусок хлеба. Та, пританцовывая, закружилась вокруг юноши, не переставая его благодарить.
– Мальчики мои! – Из покосившегося дома вышла согбенная пожилая женщина с собранными в тугой пучок седыми волосами. Она широко улыбнулась и поспешила к гостям.
– Тетушка Тана, – поклонился Лю, после того как высвободился из ее объятий, – мы отыскали немного еды. Возьмите, пожалуйста.
– Ох, Бэй Лю, – рассмеялась женщина, отчего ее уставшее лицо пробороздили глубокие морщины. – Я догадываюсь, как вы ее «отыскали».
– Ой-ей, тетушка, – вставил Жу Пень. – Вот прям лежала ничейная! Не оставлять же.
– Я…
– Возьмите, – настоял Лю. Он не сомневался, что тетушка, как всегда, будет отнекиваться. – Накормите детишек.
И, как всегда, глаза Таны наполнились слезами. Стараясь сдержать чувства, она просипела:
– Ох, мальчики мои. У вас доброе сердце. Мы вам сильно благодарны.
– Сильно-сильно, – пискнула самая маленькая девчушка.
Лю снова потрепал ее за крошечные косички и передал мешок женщине.
– Вы не останетесь на ужин, дорогие мои? – шмыгнула носом тетушка.
И хотя неуспокоенный кит в животе Лю с радостью бы согласился на предложение, он покачал головой. Ни к чему объедать голодных детишек. Лучше уж вернуться в город и утащить еще чуть-чуть хлеба.
Как всегда, он ответил:
– Прости, тетушка Тана. У нас еще куча дел. В следующий раз обязательно останемся.
– Угу, – крякнул Жу Пень, опустив детишек с плеч посреди пыльного дворика. – Доброй ночи, разбойники!
– До свидания, Малыш! Пока-пока, Лю! – ребячий галдеж провожал их до самого конца улицы.
Лишь оказавшись в рыбацких доках на берегу, друзья снова заговорили.
– Хотелось бы помочь им чем-то еще, – вздохнул Лю.
– Мы и так делаем что можем, братец, – ответил Жу Пень грустным голосом. – Вспомни наше детство.
– Нам некому было помочь. Некому было принести даже черствой корочки.
– С тех пор для нас мало что изменилось.
Лю прошелся по деревянному настилу пристани и присел на перевернутую лодку. Он отвернулся к морю и некоторое время молчал. Вдали над синей гладью пролетали огненные койры, птицы, что в лучах вечернего солнца, казалось, пылают пламенем. Их громкие дивные песни доносились до берега и дарили чувство мира и спокойствия.
– Добывать еду становится все труднее, – сказал Лю, не сводя глаз с синей глади.
– Это все проклятая засуха, демоны ее побери! – раздосадованный Малыш подобрал камень и бросил его далеко в море. – Даже на базаре почти не осталось хлеба.
– Зато еды полно у ростовщика, – заметил Лю и добавил: – И охраняют его знатно.
Он лег поверх лодки и закрыл глаза, надеясь насладиться шумом прибоя и песнями койр. Но брюзжание Жу не прекращалось.
– Ха! Знатно! Причем имперская стража! Кажется. Откуда они вообще там взялись? Так даже принцесс не стерегут. Тин Тей обещал, что это будет простое дельце, а все обернулось…
– Толку теперь сокрушаться, Малыш. Чем бы ни занимался ростовщик, нам до него нет дела. Мы забрали кольцо, сбежали от стражи и скоро получим плату.
– Давай сходим завтра на представление в Храмовом квартале? Ну, помнишь этих, которые огни глотают да ветра пускают? Нам должно хватить денег…
– Мы хотели подлечить твои зубы, Малыш. – Лю с укоризной глянул на друга.
– Да демоны с этими зубами. Поболят и перестанут.
– А если нет?
– Тогда… – Жу Пень осекся и расплылся в улыбке. – Тогда пойду в таверну и подерусь. Глядишь, кто-нибудь выбьет.
– Или сдаст тебя страже. Уж поверь, Малыш, мне хватило одного раза, чтобы узнать, каково это – оказаться в уездной тюрьме.
Здоровяк усмехнулся и покачал головой.
– Ты пробыл там всего ничего. И если бы старина Жу Пень не вытащил тебя, так и сидел бы за решеткой до сих пор.
– И я благодарен тебе. – Лю взъерошил волосы и улыбнулся.
– Гляди! – Малыш ткнул пальцем в сторону темной фигуры в дальней части доков. – Это Тин Тей?
– Кажется, он.
Лю расстегнул рубаху и вытянул за тесемку повязанную вокруг шеи сумочку. Во внутреннем кармане, среди горы поломанных отмычек и прочего барахла, лежало в целости и сохранности заветное кольцо. Из-за него их с Жу сегодня едва не сцапали стражники. И лучше бы оно стоило тех бед, что доставило.
– Работаем как обычно? – поинтересовался Малыш, похрустывая кулаками.
Лю любил разговаривать. С бедняками, купцами, плотниками, рыбаками, уездными писарями, портовыми работниками, поденщиками и батраками, завсегдатаями таверн и с бабами на прачке да стариками в Храмовом квартале. Иногда и со стражниками, когда те вдруг решали проверить ничем не примечательного юношу с набитыми едой карманами. Жу Пень всегда удивлялся, как это у Лю получается всегда находить общий язык с разными людьми. Тот лишь пожимал плечами. Он любил разговаривать, запоминать новые для себя слова, смеяться над новыми шутками и просто узнавать новых людей, пока Жу Пень шарил по их карманам и сумкам.
– Да, но не перегибай палку, – успокоил его Лю. – Все-таки Тин Тей наш человек.
Жу Пень недовольно вздохнул:
– И не собирался.
Тин Тей, немного рассеянный, долговязый и крючковатый мужчина в длинной, в пол, рубахе и черной шелковой шапочке, торопливо брел по пристани, то и дело озираясь по сторонам. Если он хотел остаться незаметным, то у него плохо получалось. Торговец, а именно им и был Тин Тей, выглядел взволнованным и испуганным. Завидев друзей, он облегченно вздохнул, но при этом еще сильнее ссутулился. Лю почуял неладное.
И не ошибся.
– Мастер Лю! Жу Пень! – дрожащим голосом, срываясь на визг, поприветствовал торговец.
– Что-то случилось, Тин Тей?
– Нет-нет… и да! – вздрогнул мужчина. Его смуглое и покрытое морщинами лицо выдавало тревогу. – Вы нашли мое кольцо?
– Нашли, – угрожающе нахмурился Малыш.
– Что случилось? – повторил Лю. – Где наши деньги?
– Да-да, деньги… – Тин Тей тяжело вздохнул и сокрушенно сел на перевернутую лодку. – Мастер Лю, пойми. Ты же давно знаешь меня. А я знаю вас с Малышом. Вы должны меня понять.
– Ну, дык, говори уже, – хрустнул кулаками Жу Пень.
– Да-да! Поймите… У меня были деньги, как и договаривались, и еще немного еды сверху в знак моей благодарности вам, друзья. – Он усердно закивал, словно пытаясь подтвердить собственные слова. – Но, демоны побери этого ростовщика! Кажется, он все узнал.
– Каким образом? – изумился Лю. Он навис над торговцем и заглянул в его полные слез глаза.
– Не знаю! Но когда я уже собирался к вам, он вместе с толпой солдат заявился ко мне домой. Сказал, что кольцо украли, а значит, ему нужны деньги в уплату долга. Он забрал все, что я припас для вас, и сверху угнал целую телегу стекла вместе с ишаком!
Малыш зарычал и принялся мерить пристань шагами. Повисла тишина, нарушаемая лишь криками чаек и шумом волн. Однако Лю совсем не был расстроен. И не удивлен. Все эти кровососы, как всегда, брали верх над бедняками.
Он прогнал все мысли и наконец-то смог послушать море. Лю закрыл глаза и глубоко вдохнул соленый воздух. Солнце почти зашло. Койры давно скрылись с небосвода, их песни утихли. Вечерняя прохлада медленно опускалась над городом. Руки покрылись гусиной кожей. Даже задор Жу Пеня как будто поостыл. Здоровяк сел рядом с торговцем и приобнял его своей лапищей.
– Стало быть, – угрожающе проворчал он, – ты нам не заплатишь.
– Сейчас нет, – икнул Тин Тей, сжавшись в его объятиях как испуганное дитя. – Но вы же знаете меня! А я знаю вас! Я заплачу вам, когда продам следующую партию стекла и ваз. Вот вам мое слово.
Жу перевел грозный взгляд на Лю. Тот лишь усмехнулся. Он уже знал, что последует за этим.
Малыш заскрипел зубами.
– Тин Тей! – От его рыка торговец побледнел и чуть не лишился чувств. – У тебя найдется чего поесть?
– Да, мой друг, есть! Еда осталась. Сколько надо отдам!
– А… это… рисовое вино? – злобная гримаса Жу Пеня не сулила ничего хорошего.
– И рисовое, и даже виноградного бочонок припасен. Забирайте все! Прошу, только не…
– Успокойся, – рассмеялся Лю. – Ничего не надо отдавать. Угости нас, и сочтемся на этом.
– А мое кольцо? – голос Тин Тея все еще дрожал.
Лю покачал головой и вздохнул. Он открыл сумку и извлек золотое, украшенное большим красным камнем кольцо. Юноша вложил драгоценность в руку торговца и отступил на шаг.
Тин Тей не сдержался и зарыдал.
– Это… – сквозь всхлипы мужчины было трудно разобрать слова, – все, что осталось от моей жены и дочурки. Мне пришлось заложить его этому мошеннику, чтобы расплатиться с долгами… Но выкупить обратно так и не смог. Спасибо вам, друзья! Спасибо, что вернули его! И спасибо… что не побили.
– Ну будет тебе! – Жу Пень ободряюще потрепал торговца по плечу, отчего тот едва не съехал с лодки. – Мы же не головорезы какие.
– Потому я и обратился к вам. – Тин Тей обнял толстяка и обернулся к Лю: – Друзья, я не просто угощу вас. Я хочу пригласить к себе в гости! Отметим этот день, пусть он принес и плохие вести, но и хорошие тоже. Выпьем все, что у меня есть!
Жу Пень подскочил и что есть силы ударил кулаком по лодке.
– Ура, это самое!
Тин Тей тоже подскочил и поспешил унять шебутного толстяка.
– Тише, мой друг. Тише! – Он указал на лодку крючковатым пальцем. – Это мое судно. Старенькое, но верное! Не разбей его, прошу тебя.
– Хе-хе, хорошо! – Малыш, кажется, даже не слышал его.
Торговец вытер намокшие глаза и, поманив друзей за собой, взбудораженно потопал по набережной.
– Как вы смотрите на то, чтобы принять участие в небольшой винной церемонии, мастер Лю? – Малыш изобразил глубокий поклон.
– Смотрю пристально, досточтимый Жу Пень! – улыбнулся тот. – Пойдем, догоним бедолагу, а то на радостях он и забыл про нас.
Но Тин Тей не забыл. Он вдруг обернулся и заговорщически прошептал:
– Только должен вас предупредить, что уже приютил кое-кого. Хотя он вам должен понравиться!
– Твое прилежание достойно похвалы, юная Мао Кай.
Кайси́н смирно сидела на татами, подложив под себя ноги. Все помещение, размером c добрых пять сотен шагов в обе стороны, занимали учебные стойки и деревянные фигуры для занятия единоборствами. Однако сейчас, кроме старого преподавателя по истории и культуре и ее служанки, в зале никого не было.
Старик тоже сидел перед ученицами и оценивал их хмурым взглядом, поглаживая длинную седую бороду. Кайсин рассматривала золотые узоры на его черных одеждах, наблюдала, как он водит длинной указательной палочкой по разложенным перед ним свиткам с иероглифами, и не могла не отметить раздраженного выражения его лица. Сыма Цянь был крайне уважаемым человеком и состоял в чине литератора Императора. Одно только его нахождение здесь расценивалось как огромная честь.
Кайсин не сомневалась в умениях и знаниях чиновника и впитывала каждое пророненное им слово подобно морской губке. И все же понимала, что старика пригласил сюда ее отец. А слову отца в столице отважился бы перечить далеко не каждый. Поэтому и преподавателю была оказана честь неменьшая.
И все же раздражение на лице скрыть он даже не пытался. Старик никогда еще не обучал наукам кого-то, кроме знатных юношей и мужчин. Давать столь глубокие знания девушкам считалось недопустимым и возмутительным для любого преподавателя. Сродни плевку в Императорский стяг.
Однако воля отца Кайсин была весомее воззрений старика.
Она мысленно обругала себя за подобные мысли и вернулась к уроку.
– Итак, юная Мао Кай… – Литератор бросил еще один пренебрежительный взгляд. – Пора закрепить все, что мы изучили. В конце этого месяца, к моменту наступления
– Да, мастер Цянь, – кивнула Кайсин.
– Ну и чего же ты ждешь? – рявкнул тот и взмахнул палочкой. – Поведай, что усвоила.
Девушка поправила длинные полы синего платья, сложила холодные ладони на коленях и, соблюдая порядки, посмотрела под ноги преподавателя.
– Наше государство, Империю Цао, возглавляет Великий Император Цао Цао. Его род правит этими землями уже четыре сотни лет, стойко и надежно охраняет жителей от северных кочевых захватчиков, которые населяют степи по ту сторону Хребта семи ветров и Великой стены, а также от разрозненных племен каи́фов, что занимают восточные берега Великой реки и руины древнего царства на востоке.
– Хорошо, – буркнул преподаватель, – но это лишь основы. Расскажи о наших текущих врагах.
– Долина семи ветров и часть Верхнего рисового края, – спешно продолжила Кайсин, – уже несколько лет охвачены мятежом. Князь-предатель Ма Тэн захватил приграничные провинции и пытается продвинуться на запад, к столице, но войска Императора стойко сдерживают его натиск. А как только силы предателя иссякнут, с мятежом будет быстро покончено, как и со всяким, кто посмеет покуситься на Небесный мандат Великого Цао Цао.
– Ты говоришь то, что вложил в твои уши я, – нахмурил брови Сыма Цянь. – Но что думаешь об этом именно ты, юная девушка?
– Я – подданная Империи Цао, – Кайсин повторила много лет назад заученную истину, которой ее обучили еще в раннем детстве. Ее слова с каждым годом вызывали в душе девушки все большее отторжение. Но не повторить их сейчас означало навлечь позор на отца и всю семью. – Я могу лишь выполнять свой долг, подчиняться главе рода, отцу, супругу и, превыше всего, Императору. Моя судьба принадлежит им. Моя вера направлена на поддержание моего дома. Мои действия могут служить лишь благу моего рода. Мое мнение ничто перед их волей. Мой отец – подданный Императора. Чтить его – значит чтить наши законы и традиции, и, если долг потребует, я сделаю все, чтобы принести благо роду и Императору.
– Таков твой удел, несмотря на высокое происхождение, – в голосе старика послышалось торжество. – Ты отлично выучила строки кодекса Ляо-гай. Он был создан древними мудрецами, чтобы привнести порядок в нашу жизнь. Но посмотрим, будешь ли ты следовать их наставлениям.
Кайсин ощутила, как заерзала позади нее служанка Мэйсу.
– Таков мой удел, – повторила девушка, не смея взглянуть в лицо преподавателю. – Я читаю их каждое утро.
– О женщины! – воскликнул Сыма Цянь, и Кайсин поначалу удивилась его словам. – Вы – величайший дар богов. И величайшее проклятье, опороченное демонами и темной силой Хань. Ты наверняка считаешь, что такое отношение несправедливо и обидно.
– Нет, мастер, я так не думаю, – выпалила Кайсин, не отрывая взгляда от колен старика.
Старик в привычной для себя манере пропустил ее слова мимо ушей и продолжил:
– Ты должна понять, что таковы наши традиции. Таковы наши устои. Возможно, создавая вас,
Кайсин почувствовала, как вспыхнули ее щеки. Но совсем не от стыда. Она была возмущена, ведь никакой порочной сути внутри себя не ощущала. Девушка всю жизнь без нареканий соблюдала порядки Империи и почитала отца превыше всего. Она исправно изучала науки, зубрила кодексы поведения, лучше всех понимала, как нужно вести себя в обществе сановников Императора, и даже делилась знаниями со своей сестрой Мэйсу.
И теперь ей было обидно слушать несправедливые упреки со стороны преподавателя, каким бы уважаемым и сведущим он ни был.
Хуже всего, что рассказать отцу о подобном неуважении было недопустимо. Чувствуя себя заложницей в собственном доме, Кайсин лишь проглотила комок в горле и коротко кивнула.
– На следующем занятии повторим все, что ты усвоила о небесных и темных силах, а также о Древних Прародителях, – вновь заговорил преподаватель. – Надеюсь, ты не опозоришь меня. На сегодня все.
Сыма Цянь ударил указкой по татами, отчего пустую залу огласило громкое эхо, быстро встал и направился к выходу.
Перед дверьми он замедлил шаг и, не оборачиваясь, проговорил:
– Скажи своей служанке, что, если она еще раз пошевелится на моих занятиях, вылетит прочь.
– Да, господин.
Только после его ухода Кайсин обернулась к сестре.
Мэйсу выглядела подавленной и расстроенной. И ее чувства были понятны. Кайсин и сама ощущала себя выжатой как лимон. Из всех занятий и наук, что им приходилось изучать, уроки по культуре и истории она ненавидела больше всего. Несмотря на мудрость и бесконечность познаний преподавателя, из-за его отношения всякий интерес к столь занимательным наукам пропадал напрочь. Старик не уставал напоминать о том, какой пустой тратой времени он считает обучение женщин. Тем более простолюдинок, вроде Мэйсу, которые были достойны только презрения.
Кайсин понимала и то, что ее сестре-служанке должно быть еще обиднее. Отец удочерил эту бедную девочку, оказав огромную честь предыдущей семье, дал ей новое имя и поручил быть служанкой Кайсин на протяжении всей жизни. Хоть ей и позволили получать образование вместе с Кайсин, во время занятий литератор будто и не замечал Мэйсу. Они учились уже не первый год, но ни разу за все время он не обратился к ней.
Для такого чиновника, как Сыма Цянь, служанка была пустым местом.
Пожалуй, лучшей участи сестра удостоиться просто не могла, учитывая свое происхождение. Чиновники Императора часто принимали в семью людей из простого народа. Считалось, что так власть имущие выказывают заботу и благосклонность к простым горожанам. И все же Кайсин понимала, что новая сестра такая же пленница, как и она сама. И даже хуже.
Она на коленях подползла к сестре, положила ладонь ей на плечо и поняла, что та плачет. Ее плечи тихо тряслись, а из-под опущенных ресниц покатилась слеза.
– Дорогая моя, не расстраивайся, – Кайсин старалась говорить тихо, чтобы успокоить испуганную и расстроенную служанку.
– Все хорошо, хорошо! – шмыгнула Мэйсу. – Спасибо, госпожа, как вы? Нужно ли вам что-нибудь?
В редкие моменты, когда их никто не мог подслушать, девушки общались непринужденно, словно и не было между ними никакой разницы. Кайсин старалась поддерживать сестру, невзирая на некоторые правила и порядки. Ей хотелось, чтобы Мэйсу не чувствовала себя такой же узницей, какой она ощущала себя сама. Но в самом сердце поместья их отца служанка должна оставаться служанкой, иначе ее могли наказать.
– Нет, Мэйсу, – покачала головой Кайсин. – Я должна найти Си Фенга.
– Я соберу учебные принадлежности, – поклонилась служанка.
Кайсин, убедившись, что в зале никого нет, обняла сестру и шепнула:
– Увидимся за ужином, дорогая.
Увидев улыбку на лице Мэйсу, Кайсин подошла к краю татами, надела деревянные сандалии, что оставила при входе в учебную залу, и вышла во двор. Девушка вдохнула теплый вечерний воздух с ароматами хвои и цветов и на миг прикрыла глаза. Она любила эти редкие моменты одиночества. Обычно ее всегда сопровождала стайка слуг, опекунов и учителей. На ее долю выпала ответственность быть единственной наследницей дома Мао. И из-за этого вся ее жизнь с самого детства проходила под пристальным надзором. Но сейчас она наконец-то осталась одна в тишине и спокойствии.
Здесь, в самой настоящей каштановой роще, среди зарослей пышных цветов и кустарников, она проводила большую часть свободного времени. Ей было запрещено самостоятельно покидать поместье, и этот сад был для нее целым миром на протяжении многих лет. Кайсин знала каждый уголок этого рукотворного леса, выучила наизусть все закоулки лабиринта из камелий и низкорослых сосен, дала имена всем карпам, что плескались в обширном пруду под мостом, который соединял врата имения с Большим домом. Тут даже была целая полянка магнолий, которые она сама вырастила. В этом чудесном зеленом мирке, где в тенистых кронах скрывались пестрые птицы и наглые дзюкайские мартышки, легко можно было потеряться.
Но чем старше становилась Кайсин, тем тесней казалась прекрасная клетка.
– Госпожа Мао Кай.
Девушка невольно вздрогнула и повернулась на грубый хриплый голос.
– Си Фенг, – просияла Кайсин. – Ты тут как тут. И снова в броне. Ты ее хоть ночью снимаешь?
Перед ней возвышался крепко сбитый мужчина в темно-синих родовых доспехах Мао. На его обветренном лице виднелись старые шрамы, а ожесточенный взгляд глубоко посаженных глаз, казалось, пронзает насквозь. Говорят, в свое время его назвали Генерал-Буря, но о своем прошлом он мало рассказывал. Он поклонился и сложил руки на груди поверх вышитой накидки с гербом рода Мао – белой птицы, что расправила крылья и сжала в лапах белую стрелу.
Си Фенг был необычен во всем, хотя и казался простым воином. В глазах Кайсин он всегда отличался ото всех прочих жителей Синего дворца. Он был окутан потускневшими потоками силы и могущества, блеклыми и серыми, как рваное облачко, почти истаявшее на полотне небосвода. От него исходили боль и печаль, но рядом с Кайсин его облик преображался, становился теплым и мягким.
Так же произошло и сейчас. Кайсин не могла объяснить, с чем это связано, но спросить у телохранителя она так и не решилась.
Страж улыбнулся, и его взор смягчился.
– Прости, если испугал, девочка. Мне пришлось оставить тебя ненадолго. Вижу, твои занятия прошли… как обычно.
– Д-да, – голос Кайсин дрогнул.
Она сумела сдержать свои чувства, но не смогла скрыть их от старого проницательного воина.
– Сыма Цянь снова обидел тебя.
Девушка не ответила и погрустнела. Си Фенг возмущенно хмыкнул и положил руку ей на плечо.
– Мы поговорим об этом, но позже. Сейчас тебя срочно хочет видеть Первый советник. Он велел привести тебя сразу, как закончатся занятия.
– Что-то случилось? – спросила Кайсин, когда они прошли по мосту над прудом и направились через выстланную белым камнем площадь к Большому дому, где находился кабинет отца.
– И да, и нет, – уклончиво ответил Си Фенг. – Потерпи, моя госпожа. Он расскажет все сам.
Двое солдат в простых доспехах синего цвета спешно распахнули перед ними округлые двери. Кайсин нечасто посещала эту часть поместья. В основном когда к отцу приезжали важные гости и церемония требовала, чтобы при встрече посетителей присутствовала вся семья. Либо когда отец, что случалось очень редко и в крайних случаях, вызывал ее к себе. И никогда не бывала по собственному желанию.
Из-за чего ее клетка казалась еще у́же.
К лицу прилила кровь, сердце забилось быстрее. С каждым шагом по широкой лестнице, с каждым стуком деревянных сандалий по белым каменным ступеням Кайсин овладевала тревога. Она выдохнула и взяла себя в руки. Ни к чему ломать голову. Совсем скоро она узнает, зачем отец хочет ее видеть.
Кайсин бегло осмотрелась, бросила взгляд на полотна золотых императорских и синих знамен рода Мао, которые занимали стены подле лестницы, украдкой посмотрела на стойки с разномастной броней и оружием и подивилась обилию стеллажей с бесконечными рядами рукописных книг. Кайсин не читала ни одну из них и лишь могла гадать, какие знания содержатся на этих страницах. Наверняка что-то об управлении государством и политике.
Си Фенг первым поднялся на второй этаж и замер в начале длинного коридора перед строем почетной стражи. Почтительно склонив голову, он жестом указал на высокие дубовые двери с орнаментом из птиц, луков и стрел и тихо проговорил:
– Первый советник ждет вас, госпожа.
Кайсин поймала его незаметный ободряющий взгляд и снова вздохнула. Она очистила мысли от ненужных дум и прошла по коридору мимо охраны отца. На стенах с обеих сторон висели огромные, выше человеческого роста, зеркала, промеж которых торчали каменные птичьи головы с ароматными лампадами в клювах. Сизый дымок витал среди пятен тусклого света. Длинные тени гуляли от зеркала к зеркалу, отчего создавалось впечатление, что по коридору мечутся сотни птиц. Кайсин остановилась у дверей отцовского кабинета и посмотрела на свое отражение.
Она была не слишком высока, чересчур худа, а бледная кожа, казалось, выкрашена белыми красками. Кайсин подивилась, что ее длинные черные волосы, еще утром собранные служанкой в тугой пучок, до сих пор не растрепались. Девушка поправила кедровые палочки, поддерживавшие прическу, и присмотрелась к лицу. С рождения ей достались необычные кобальтовые глаза, почти как цвета гербов Мао.
– Видимо, так суждено… – прошептала Кайсин и, собравшись с духом, решительно толкнула тяжелые створки дверей.
Кабинет отца поражал своим великолепием, хотя и мало изменился с тех пор, как она бывала здесь последний раз. Вся мебель, от роскошного письменного стола и множества стульев до книжных шкафов и подставок для оружия, была изготовлена из темного дуба и расписана узорами из позолоты. Из огромного окна с выходом на террасу сквозь каштановые кроны виднелись море и заходящее солнце.
Однако кое-что новое все же появилось. Главным украшением комнаты выступала удивительная статуэтка в виде дракона, выполненная из драгоценных пород нефрита. Ее испещряли жилки позолоты; блестящие вкрапления переливались в вечернем свете, отчего, казалось, вся фигура сияет. Змей изогнул спину и выставил перед собой когтистые лапы, а в его зубах был зажат зеленый камень, подобных которому Кайсин еще не доводилось видеть.
От изумления девушка невольно охнула. Она даже представить не могла, как можно было создать нечто подобное и откуда эта диковинка попала к отцу. Но если Кайсин что и понимала, так это то, что скульптура была древней. Очень древней.
Спустя мгновение она вспомнила, зачем пришла, и нехотя отвела глаза от дракона. В кабинете никого не оказалось, поэтому она направилась прямиком на террасу, где и встретила отца. Глава рода Мао был пожилым и изрядно поседевшим мужчиной с животиком. Облаченный в богатые длиннополые одеяния из шелка и ожерелье, набранное из каменных бусин с эмалированными вставками, он больше походил на торговца, чем на важнейшего в Империи политика. Но Кайсин прекрасно знала, что одежда – главное орудие любого дипломата. Человека воспринимают тем или иным образом в зависимости от того, в каком наряде он предстанет перед ними. И раз отец оделся на столь непривычно броский манер, значит, того требовал случай.
– Мой господин, – начала было Кайсин, припав на колени, – вы звали меня…
– Ох, духи, доченька! – спохватился отец. – Будет тебе, поднимись.
Он отложил в сторону узкую чашку с горячим чаем и встал с покатого низкого сиденья поприветствовать дочь. Отец помог ей подняться и неожиданно крепко обнял. Кайсин задрожала. Она не помнила, когда последний раз отец проявлял такую теплоту. Ошарашенная, она не сразу заметила, что отец тоже дрожит.
– Присядь, Кай, – попросил он. – Присядь, нам нужно поговорить.
Отец проводил дочь ко второму креслу и наполнил для нее чашку чая. Вкус жасминовых листьев подарил успокоение, вечерний ветерок принес с моря запах соли и развеял тревогу, а желтые лучи закатного солнца подогрели теплоту, оставшуюся после отеческих объятий.
– Как твои занятия, Кайсин?
Она не собиралась жаловаться отцу на проблемы с преподавателем и лишь коротко ответила:
– Все хорошо.
Тот улыбнулся и замялся, не зная, как продолжить разговор. Для Кайсин это не было в новинку. Отец был видным государственным деятелем, и его не зря прозвали Буревестником Лояна. Не столько из-за птицы на родовом гербе, сколько из-за острого ума и колкого языка. В жарких политических битвах и спорах ему не было равных. Но стоило начать разговор с дочерью, как вся удалая прыть и напористость отца испарялись. Он становился немногословен, зажат и подчас суров. Пропасть между ними была столь велика, что одними разговорами ее не удалось бы преодолеть.
Кайсин понимала, что бездна разверзлась не по вине отца, а из-за работы. Безусловно, важной работы, которая отнимала все его силы и время.
– Прекрасно, – отец прокашлялся. – Как ты знаешь, через месяц состоится
Дочь наклонилась ближе и прислушалась.
– Мы с городскими властями собираемся устроить череду праздников, каких еще не бывало прежде.
– Это с чем-то связано? – немедленно догадалась Кайсин.
– Верно, – отец неловко улыбнулся и помолчал, подбирая слова. – К тому времени наши войска должны подавить мятеж предателя Ма Тэна, вернуть Северные земли в лоно Империи и принести долгожданный мир. Но это еще не все.
Кайсин затаилась, ожидая продолжения рассказа. Выражение на лице отца выглядело мягче, чем обычно. Он старался говорить с теплотой, какой Кайсин не видела уже несколько лет.
– Так вот. Главный праздник… Ты же знаешь о засухе, что поразила Верхний и Нижний рисовый края?
– Да, господин, – кивнула Кайсин. – Я слышала, в будущем году Империю ждет голод.
– Голод уже начался, – вздохнул отец. – Реки в северных долинах обмелели. Воды с трудом хватает, чтобы напитывать хотя бы часть полей. Но скоро все изменится.
– Как вы собираетесь победить засуху?
Отец нахмурился и опустил взгляд.
– Мы призвали Шень Ена, – Кайсин не сдержала удивленного вздоха и хотела что-то сказать, но мужчина продолжил: – Он призовет дожди, но… Мне будет нужна твоя помощь, – отец громко сглотнул и облизал высохшие губы. – Нужно подготовить наш дом к его приезду. Сам Нефритовый маг прибудет в столицу ровно в день Солнцестояния, но его первые посланцы будут здесь уже через несколько дней.
– Что я могу сделать для вас, отец? – Кайсин знала, что если отец о чем-то просит, отнестись к этому нужно серьезно и ответственно.
– Для начала… – Он отвернулся и посмотрел на далекие блики морских волн. – Завтра вместе с Си Фенгом и Мэйсу ты отправишься в город и выберешь самый лучший шелк нашего родового цвета. Я бы приказал торговцам прийти к нам самим, но…
– Я с радостью сделаю это, отец!
– Чудно-чудно. Шелк поручишь привезти к нашему двору к следующему утру.
– Позвольте узнать, зачем он нам?
– Для твоего нового платья. Ты будешь в нем на церемонии приветствия в честь приезда Нефритового мага.
– Я сделаю все, как вы велели, отец.
– Спасибо, Кай. И еще одно.
– Да, отец?
Он повернулся к дочери и сдвинул брови.
– Подбери простую одежду и во всем слушайся Си Фенга. В городе может быть опасно, но… я верю в его мастерство. Поэтому не стану отправлять с вами солдат из гвардии. Если ты считаешь иначе, только скажи…
– Нет-нет, все пройдет хорошо, обещаю.
– Знаю, доченька, иначе бы не просил о таком. Теперь ступай. Увидимся за ужином.
Отец улыбнулся на прощание и снова обнял. Уходя из кабинета, Кайсин едва сдерживала восторг. Она давно мечтала погулять по Лояну как обычная девушка. Было в этом нечто захватывающее и будоражащее.
Но радость от предстоящего приключения затмили размышления.
«И правда… – подумала Кайсин, идя по зеркальному коридору. – Почему он попросил именно меня, а не слуг?»
Из мутной воды выглянуло отражение опухшего лица. Темные глаза и такие же темные взлохмаченные волосы в полутьме казались совершенно черными. Незнакомец выглядел не то смертельно усталым, не то больным. Можно было подумать, что у него выдалась непростая ночка.
Эти догадки были близки к истине. Лицо в отражении стало немного больше, а затем поморщилось, отчего нос-картошка превратился в переваренный корень сельдерея.
– Ух, демоны тебя возьми! – Лю отпрянул от бочки и быстро заморгал.
Забористый тухлый запах на миг лишил его всех чувств, и понадобилось время, чтобы прийти в себя.
– Это пить я точно не стану…
– Чего ты там шумишь? – послышалось сиплое ворчание Жу Пеня.
Лю протер глаза и посмотрел на зарывшегося в сено друга.
– Водички бы.
– Тут где-то это… – Малыш, не желая просыпаться, слепо пошарил возле себя. – …кувшинчик с рисовым вином оставался.
– Ну уж нет, – от одной только мысли о выпивке Лю замутило. – Сам пей это свое… вино.
Он вышел из-под навеса, где их с Жу Пенем оставил на ночь торговец Тин Тей, зевнул во весь рот и потянулся. Где-то в глубине двора раздавалось хрюканье поросят и била копытом лошадь. Солнце приближалось к полудню. Оно уже набрало силу и начало испепелять город горячими лучами. В такое время лучше сидеть в тени, пить чай и отдыхать. Так, по крайней мере, делают горожане. Лю давно забыл вкус чая и не мог себе позволить сидеть без дела.
– О, мастер Лю, – послышался голос Тин Тея.
Из дверей кособокого глинобитного домика вынырнул торговец. Он выглядел счастливым и довольным, хотя ночью налегал на вино не меньше остальных.
Лю снова поморщился.
– Прошу-прошу, проходи! У меня есть то, что поставит тебя на ноги.
Как в тумане, Лю пересек двор, распугав стайку наглых кур, пошатываясь, поднялся по невысокой, но крутой лестнице и ввалился в дом. Именно здесь произошла ночная битва с рисовым вином. Бедное убранство единственной комнаты было перевернуто вверх дном. Всюду валялись черепки разбитых кувшинов, виднелись пятна пролитых напитков, а на потолке, где на цепи должен был висеть подсвечник, красовалась высушенная козья шкура.
Лю ошарашенно помотал головой.
– Здесь будто стадо быков побывало.
– Ваш друг вчера немного перебрал, – послышался чей-то голос. – По его милости мы сидели полночи без света.
Лю присмотрелся к седобородому старцу с внушительными седыми бровями и с бородкой, одетому в простую желтоватую тунику. Он сидел на коленях в углу комнаты с закрытыми глазами и покуривал длинную трубку. В памяти промелькнули образы ночной посиделки. Юноша смутно припомнил кутерьму, устроенную Жу Пенем. Толстяк в одиночку осушил целый бочонок вина, затем попытался вырваться на улицу и найти ростовщика, который отнял у торговца деньги и повозку с товаром, а после начал горланить старые уличные песни. Но своим голосом хриплого горного медведя Малыш блистал не в одиночку. Ему вторили звонкие струны гуцинь, которые ловко перебирал гость Тин Тея – тот самый старец, что сидел сейчас в углу.
– Что же ты застыл, юный Лао, хе-хе. – Старик выпустил облако табачного дыма. – Проходи, я дам тебе средство от винной болезни.
Лю послушно сел рядом и принял из рук мужчины блюдо с прозрачной жидкостью без запаха и вкуса. Стоило ее выпить, как туман в голове рассеялся, а по рукам и ногам растеклась бодрящая прохлада.
– Спасибо, э-э, как вас там… – начал было Лю и запнулся, не сумев вспомнить имя старика.
– Ши-Фу, – подсказал тот. – Можешь звать меня так. Хотя от своего настоящего имени я отказался давным-давно.
– Я мало что помню о прошедшей ночи.
– Вино наполняет сердце человека радостью. – Ши-Фу так и не открыл глаз, лишь улыбнулся и покачал головой. – Но вместе с печалью отнимает ум, юный Ляо.
– Я – Лю.
Старик рассмеялся и хлопнул себя по лбу:
– Вот видишь? Об этом я и говорю!
С улицы прибежал Тин Тей, неся в руках несколько куриных яиц.
– Я раздобыл для нас завтрак, друзья!
– Замечательные вести, – сквозь дым ответил Ши-Фу.
В ожидании еды Лю решил поддержать разговор и обратился к старику:
– Как вы познакомились с Тин Теем?
– Помочь страннику – дело богоугодное. Наш общий друг встретил меня по пути из Рисовых краев в Лоян и предложил подвезти до города.
– На той самой повозке, что забрали солдаты? – смекнул Лю.
– Именно так, – вздохнул Ши-Фу. – Некоторые люди множат зло, не понимая, что оно вернется к ним сторицей. Равно как и добро.
– Так, а ваше имя? Вы сказали, что отказались от него.
– Я – монах. – Мужчина приник к трубке и выпустил новое облако. – У меня нет ни имени, ни дома. Только вера и жажда распространять учение Древних Прародителей.
– Ни разу не встречал монаха. – Лю с интересом подался вперед. – Чем же вы занимаетесь?
– Странствую. Я обошел всю Империю, от края бурных приливов на севере до тенистых джунглей на юге, от чистых вод Желтого моря на западе до пустынных руин на востоке.
Лю никогда не задумывался о величине мира. Раньше его мало интересовали окружающие земли, ведь вся жизнь юноши прошла среди грязных столичных улиц. Но теперь, когда он встретил человека, который повидал целый мир, в Лю вдруг загорелось любопытство.
– И зачем вы бродите туда-сюда?
– Такова моя задача, – пожал плечами старик. – Моя роль в этой жизни. Я хожу из города в город, рассказываю о своем братстве и жизни в Храме семи ветров и несу людям знание о Древних Прародителях.
– Храм семи ветров?
– Да-а, восхитительное место! – воскликнул Ши-Фу. – Край прекрасных па́год и высоких башен, вечнозеленых деревьев и небесно-чистых водопадов далеко на севере, среди гор и туманов. Вряд ли мне доведется вернуться туда, но как бы я хотел увидеть его еще раз! – С этими словами монах наконец-то поднял веки, и Лю непроизвольно вздрогнул. Ши-Фу был слеп. От пустого взгляда его белых, как молоко, глаз по спине юноши пробежал холодок.
– Ты, наверное, гадаешь, – он снова улыбнулся, – как слепец может познавать мир да еще и путешествовать?
Лю кивнул, не подумав, что старик не мог этого увидеть.
– Все дело в благодати Древних Прародителей, – продолжил монах.
– Кто это?
– Мастер Лю! – раздался удивленный возглас Тин Тея, который тщетно пытался растопить крохотную глиняную печь возле входа. – Неужели родители не рассказывали тебе о создателях всего сущего? Сказания о драконах, что спят глубоко в недрах земли? – Торговец рассеянно развел руками. – Легенды о сотворении мира четырьмя драконами? Эти истории стары как мир!
– Мои родители… – Лю тяжко вздохнул и поник. – …умерли. Много лет назад. Некому было рассказывать мне сказки.
– Ох, прости. – Тин Тей покраснел и спешно вернулся к своему занятию.
– Сочувствую, юный Ляо, – сказал монах. – Наверное, тяжело было отпустить их и смириться.
– Я был слишком мал. – Лю посмотрел в белые глаза старика и решил сменить тему: – Так кто эти Древние Прародители?
– Ты знал бы больше, если бы посещал храмы. Однако наш дорогой друг Тин Тей верно подметил, назвав их создателями мира. Но в одном он неправ.
– В чем же?
Ши-Фу наклонился вплотную к юноше и прошептал:
– В том, что они – просто легенда.
– То есть вы хотите сказать, – недоверчиво хмыкнул Лю, – что где-то живут… драконы? Самые настоящие драконы?
– Тебе же известно, юный Ляо, что наш мир наполнен небесной силой Дзинь и темной Хань? Их баланс, их гармоничное слияние служат источником магии. Она пронизывает каждую частичку, каждую букашку, и даже сейчас в этой комнате ей нашлось место. Одаренные люди способны использовать магию, чтобы творить удивительные вещи! И при этом ты ставишь под сомнение существование древних существ, что породили мир и нас с тобой?
– Я… не знаю. – Юноша насупился и сжал кулаки. – Где же они, эти «создатели»? Почему не вмешаются?
– И куда же они должны вмешаться?
– В мире столько несправедливости, – нахмурился Лю. – Люди пропадают, умирают от голода, пытаются выжить там, где толстосумы из прекрасных дворцов наслаждаются жизнью. Ради чего этим Прародителям было нас создавать, если теперь от них нет никакой помощи?
– По-твоему, родитель должен опекать дитя до самой старости?
– По-моему, если взрастил рисовое зернышко, его нужно оберегать от сорняков и засухи.
Ши-Фу всплеснул руками и рассмеялся.
– Ты мудр не по годам, юный Ляо! Либо подкован в выращивании риса. Но что происходит, когда зернышко дает всходы?
Лю на миг растерялся и тихо ответил:
– Их съедают.
– А родитель съедает свое дитя?
– Нет.
– Нет. – Монах по-отечески потрепал юношу по плечу. – Древние дали нам право жить своей жизнью и ушли в забвенье. Но их благодать, их дары до сих пор рассеяны по всему миру. Думаю, можно сказать, что из-за них я лишился зрения. И именно благодаря им я начал видеть больше, чем до этого.
Ненадолго в доме повисло молчание, прерываемое лишь треском огня. Тин Тей совладал с необузданной печью, и вскоре в воздухе потянуло манящим ароматом жареных яиц.
Лишь спустя некоторое время Лю решился задать вопрос, терзавший его весь разговор:
– Вы видели их? Драконов?
Ши-Фу неспешно вытряхнул из трубки остатки табачного зелья и только потом заговорил:
– Много лет я скитаюсь по городам и деревням. Изучаю историю краев, где побывал, слушаю сказки, которые рассказывают детям перед сном, общаюсь с людьми, что побывали там, куда не дошел я. И за эти годы понял, что Прародители не совсем драконы.
– Тогда кто они?
– Людская память запомнила их такими. Либо, что вероятнее всего, образ дракона придуман самими людьми. Мне же Прародители видятся духами. Они повсюду и нигде. Их след можно найти в изгибах горных хребтов и рек, в полотнах лесов и полей. Но увидеть воочию? Возможно ли это? – Старик пожал плечами. – Даже у меня нет ответа на этот вопрос. А может, и есть.
Лю взъерошил волосы и придвинулся ближе.
– Я не понимаю, Ши-Фу.
– Однажды была Великая пустота, где жили четверо духов, – внезапно заговорил старик, закрыв глаза. – Желтый Гун Си, задумчивый и спокойный, черная Ю Ми, добрая и боязливая, лазурная Цзюэ, самая прекрасная из всех, и алый гигант Чжихан, свирепый, но мудрый. Они скитались по Пустоте, одинокие и отчаявшиеся, тысячи людских жизней, пока не встретили друг друга. Вместе они сотворили звезды. Так прошел первый день. Во второй они воплотили белое солнце и голубую луну. В третий день появился наш мир, с его лесами, горами, речушками и наглыми дзюкайскими мартышками.
Лю ухмыльнулся, вспомнив задиристый нрав этих маленьких проказников. Со двора донеслись стоны и грузный шаг. Следом в дом заполз Жу Пень. Толстяк заслонил весь дверной проход, погладил живот и сладко зевнул.
– Поесть бы чего!
– Присаживайся, Малыш! – радостно приветствовал его Тин Тей.
– Я что-нибудь пропустил? – Жу Пень плюхнулся рядом с Лю и поглядел на монаха. – Ну и задал ты вчера жару, Ши-Фу. Давненько я так не веселился.
– Это все твоя заслуга, юный Зю Фень.
– Лихо ты играл на этой самой, – Малыш почесал затылок, – как ее…
– Мой инструмент зовется гуцинь. Тебе правда понравилось?
– Да-а! – Жу Пень расплылся в улыбке и мечтательно поднял глаза. Увидев наверху растянутую козью шкуру, он стыдливо отвел взгляд. – Хотел бы я так же ловко управляться с такой штуковиной.
– Тогда возьми, друг мой! – Ши-Фу без промедления отвернулся в угол и достал оттуда длинный музыкальный инструмент, напоминающий покрашенную в темные цвета доску со струнами.
– Ого! – с детским восторгом Жу Пень трепетно принял дар, будто взял в руки самую хрупкую в мире вещь. – Но… как играть-то?
– Чем больше играешь, тем лучше будет получаться, юный Зю Фень.
– Жу Пень, – поправил Лю.
– А ведь я так и сказал, – хохотнул монах. – Давайте есть!
Чудодейственная жидкость старика и скверно прожаренная яичница оживили гостей. Когда в голове прояснилось, Лю продолжил расспрашивать Ши-Фу:
– Что было дальше? Ну, с драконами.
– Какой ты нетерпеливый, юный Ляо. – Недовольно пошевелил усами монах. – И куда только спешишь?
– Кто понял жизнь – тот не спешит, – с набитым ртом сказал Малыш.
– Правильно! – расхохотался Ши-Фу. – Зю Фень умен, как древняя и мудрая панда. Но так и быть.
Он забил табака в трубку, долго поджигал его и, наконец, когда к потолку поплыло первое сизое облачко, продолжил:
– Наступил четвертый день. Духи сложили свои силы и дали жизнь самому чудно́му своему творению. Людям. Наш род впервые открыл глаза при свете голубой луны и начал изучать новый дом. Такова легенда о рождении мира. Ю Ми стала драконом Воды. Она даровала миру зиму и полночь, мудрость и хладнокровие. Гун Си стал драконом Земли. Он принес с собой осень и вечер, справедливость и сухую погоду. Цзюэ воплотила Ветер, принесла бури и нетерпение, весенние теплые дни и утро. Последним отцом мира был Чжихан, дракон Огня. Он подарил миру лето и полдень, жару и гнев. Ох, он был воистину огромным и великим. Самым великим из всех…
Ши-Фу мечтательно вздохнул и слабо улыбнулся.
– Однако на пятый день духи поняли, что мир несовершенен. Что люди далеки от идеала. Не было в жизни самого важного… – Он нахмурился, и его кустистые брови нависли над глазами, как два крыла. – Баланса. Гармония нарушилась, и все живые существа страдали: травы, рыбы, дзюкайские мартышки. И человек. Тогда-то явился Шан Ше, нефритовый дух. Он подарил миру то, чего не хватало, стал центром мироздания. Он принес с собой заход солнца и межсезонье. Рождение… и смерть. Со смертью явились горе и тоска, обман и алчность.
В доме повисло долгое молчание. Тишину нарушал только стук зубов Жу Пеня, который давно доел свою яичницу и начал поглощать долю Лю.
– Четверка пришла в ужас, – заговорил монах. – Не такой судьбы они хотели своему детищу. Но баланс установился, и мир пришел в равновесие. Вот что рассказывают родители своим чадам перед сном. Легенду о сотворении мира.
Ши-Фу замолчал и погрустнел. Больше он не произнес ни слова. Настроение упало и у Лю. Он не мог узнать от своих родителей легенд и сказок. Грязные улицы трущоб заменили ему и отца, и мать.
Остаток завтрака Тин Тей без устали нахваливал друзей и благодарил за возвращение кольца. Когда солнце перевалило за зенит и начало опускаться к морю, Лю и Малыш стали собираться домой.
Перед уходом Тин Тей отвел Лю в дальнюю часть двора и сунул в руки маленький сверток.
– Мне жаль, что я не смог достойно вознаградить вас, друзья. – Торговец расчувствовался и весь дрожал. – Но возьми хотя бы это.
– Ничего не нужно, – запротестовал юноша. – Ты подарил нам прекрасный вечер, накормил и напоил! Хватит и этого.
– Прошу, мастер Лю, – взмолился Тин Тей. – Ты мой старый друг, не отказывай мне. Возьми.
Развернув сверток, Лю увидел несколько потертых округлых стекол разной величины и длинную трубку из бронзовой проволоки.
– Что это? – недоуменно посмотрел он на мужчину.
– Я же торговец стеклом, не забыл? – улыбнулся тот. – А это – лучшее, что я когда-либо делал. Это увеличительные стекла. Если расставить их по трубке в нужном порядке, можно увидеть то, что находится за много миль от тебя.
– Какая-то магия?
– Нет-нет! Оно изготовлено по чертежам, которые я нашел у купцов с Дальнего Востока. Своими собственными руками делал!
Лю кивнул и обнял мужчину.
– Спасибо, Тин Тей.
– Заглядывайте ко мне в любое время, друзья.
– Дай знать, если найдется работа.
– Обязательно, мастер Лю.
– Почему ты зовешь меня мастером? – спросил юноша напоследок.
– Потому что так я выражаю свое уважение к тебе и тому, что ты делаешь для людей. Ты молод, но сердце твое храброе и доброе, как у драконов из легенд.
Лю улыбнулся и подошел к Жу Пеню, который получал от старого монаха наставления по игре на гуцинь.
– Нам пора, Малыш.
– Прощайте, молодые люди, – объявил старик. – Уверен, если мы когда-нибудь снова встретимся, наверняка уже будем совсем другими людьми. Помните: в оплату за честный труд вы всегда сможете найти пристанище в стенах Храма семи ветров. Пусть ваш путь приведет вас к добру и процветанию. Найдите цель, ради которой стоит бороться, и тогда сможете изменить свою жизнь.
– Прощайте, Ши-Фу. – Озадаченные его речью, друзья по очереди поклонились монаху и покинули двор Тин Тея.
В отличие от восторженного Жу Пеня, который всю дорогу радовался новой игрушке, Лю был задумчив и угрюм. Он перебирал в мыслях все, что узнал и услышал от странного монаха, и переживал из-за воспоминаний, которые всколыхнула эта встреча.
Каждый шаг, что приближал к убежищу, давался ему все тяжелее. Сердце тяготили рассказы об огромном мире, лежавшем за границами грязных окраин столицы. Стены полусгнившего дома, в котором они с Малышом жили уже несколько лет, теперь не казались спасительной гаванью, где можно укрыться после очередного дня, полного борьбы за выживание. Лю даже немного завидовал Жу Пеню, ведь тот никогда не унывал, как бы тяжело им ни приходилось. До этой встречи юноша и сам предпочитал не обращать внимания на тяготы и лишения.
Но сегодня что-что изменилось.
– Лю! – Жу Пень развалился на крыльце перед входом в жилище и попробовал сыграть мелодию на гуцинь. Получилось ужасно. – Ты хмурый, как тот унылый пес, которого мы… это… утащили в прошлом году с блошиного рынка. Что случилось, братец?
– Разговор с Ши-Фу, – тихо ответил Лю, присаживаясь рядом, – напомнил о родителях.
– М-м, – с пониманием покачал головой Малыш. – Он что-то выспрашивал про них?
– Нет, просто… Я впервые задумался о том, чего меня лишили.
– Это все война, демоны ее возьми.
– Война хуже демонов. Я тебе не рассказывал о том, что произошло. – Лю поник и говорил еле слышно. – Когда на севере начался мятеж, отец стал одним из тех, кто возглавил ополчение и дал бой повстанцам. Он не вернулся. Армию разбили, и захватчики, люди, которые еще вчера жили в соседних селах и городах и дружили друг с другом, бросились на нашу деревню. Они жгли и убивали. Моя мама не пережила тот день.
Жу Пень приобнял друга.
– Сколько лет тебе было?
– Лет девять или десять. Тетушка Хен, сестра моей матери, нашла меня и бежала в столицу, но по пути заболела холерой. Она умерла, едва мы прибыли сюда.
– А потом мы встретились, – попытался приободрить его Жу Пень.
– Да. – Лю улыбнулся, но быстро помрачнел. – За эти десять лет, что прошли с тех пор, ты стал моей единственной семьей.
– Лично мне другой и не надо, – прокряхтел Малыш и взялся за гуцинь. – Ух, теперь заживем! Ты, я и моя ненаглядная Юхня́!
– Кто-кто? – усмехнулся Лю.
– Юхня. – Жу Пень потряс музыкальным инструментом над головой. – Я буду петь песенки, а люди будут слушать и платить нам деньги.
– Для начала научись играть на ней, великий музыкант.
Лю поднялся и прошел перед домом.
– Да это дело простое, – продолжал здоровяк. – Этот монах, он чокнутый, точно тебе говорю. Но истории у него что надо. Драконы, чары-мары… А ты, главное… это… духом-то не падай. Однажды и перед нашим домом перевернется повозка с рисовым вином и кунжутными лепешками.
– Это будет хороший день. – Лю представил эту сцену и широко улыбнулся.
Однако тоска так просто не покинула его сердце. Он послушал немного, как Жу Пень пытается щипать струны, и понял, что хочет побыть один. Тишина – лучшее лекарство от многих бед.
– Я пойду, пройдусь перед сном, – сообщил он уходя.
– Ты же не будешь встревать в неприятности без меня, братец?
– Разве я могу лишить тебя веселья, Малыш?
Распрощавшись с другом, Лю направился в сторону рыночной площади. Он почти не обращал внимания на проходивших мимо людей и слепо бродил по городским улицам до самого заката.
– Но почему нам приходится идти тайком?
В глазах Мэйсу читался страх, и Кайсин отчасти понимала ее переживания. Они редко покидали пределы имения и неизменно в сопровождении вооруженного отряда лучших солдат. Девушка и сама немного волновалась.
Сотни раз она представляла, как в одиночку ходит по узким улочкам, взбирается на крыши домов, ступает по песчаным морским берегам в порту, где стоят величественные военные корабли и юркие торговые суда. Но сейчас вдруг ощущала себя едва ли не обнаженной.
Вся надежда, а вместе с ней и ответственность за безопасность девушек лежали на одном Си Фенге – бывшем военачальнике Императорских войск, а ныне неотступном телохранителе Кайсин. Личный страж, ветеран многих войн, был приставлен к девушке, когда ей было десять лет, и с тех пор ни разу не подвел подопечную.
Рядом с ним Кайсин чувствовала себя как за каменной стеной, и потому тревога немного отступила. Си Фенг словно прочел ее мысли и положил ладонь на плечо девушки:
– Не нужно бояться, моя госпожа, – его низкий с хрипотцой голос, несомненно, мог испугать любого врага, но сейчас он успокаивал и развеивал все опасения. – Первый советник настоял, чтобы наша прогулка прошла именно таким образом. Нам нужно довериться его мудрости. И моим умениям, – добавил он, улыбнувшись.
Мэйсу, не слишком довольная ответом, спорить не стала. Девушки, как и было велено, оделись в неприметные простые одежды, чтобы походить на обычных горожан. Кайсин облачилась в серый халат с капюшоном, чтобы спрятать голову от лучей солнца и посторонних взглядов, под ним скрывались белое платье и длинная хлопковая юбка. От украшений ей пришлось отказаться. Она позволила себе лишь закрепить плащ брошью из белого золота в виде птицы с распахнутыми крыльями. Сестра-служанка, более привычная к подобным одеждам, взяла у прислуги песочного цвета халат с рукавами и светлую накидку поверх плеч. Даже грозный Си Фенг в кои-то веки сменил доспехи на невзрачный темный плащ, легкую рубаху и просторные шаровары. От чего он не смог отказаться, так это от наборного пояса с серебряными вставками, на котором разместились меч и нож. Кайсин подозревала, что под одеждой старый воин спрятал еще парочку кинжалов.
«Ножей много не бывает», – сказал однажды Си Фенг, когда явился на смотр личной гвардии Первого советника вооруженным до зубов. В тот день еще маленькая Кайсин не узнала своего защитника, приняв его за гору оживших доспехов.
Покинув дворец после обеда, троица направилась к городу. Дом рода Мао располагался в селении среди хвойных лесов чуть севернее Лояна, и идти пришлось недолго. Все те разы, когда Кайсин оказывалась в столице, она всегда находилась внутри паланкина, который несли слуги. Под страхом наказания ей было запрещено приоткрывать шторки, которые отделяли ее от любопытных зевак. И только теперь, впервые в жизни, она получила возможность увидеть красоты Лояна вблизи, а не из далеких окон своих покоев.
Си Фенг уверенно прошел по выстланной из гладкого камня дороге и провел спутниц к огромным Северным вратам, которые еще называли Синими. Кайсин не могла не заметить связи с цветом ее рода, однако знала, что названы они так в честь неба. Проходивший здесь путь вел из Лояна к древним храмам, что располагались на вершине горы Кунлинь. Той самой, что нависала своей громадой над Императорским дворцом.
Путников встретила грозная фигура дракона с черной чешуей, который распростерся над вратами, и надпись: «Чистота неба и ясность мысли». Поверх нее возвышалась огромной высоты многоярусная пагода, где несли службу солдаты Императора. У Кайсин закружилась голова, когда она попробовала представить, каково это – взирать с такой высоты на проходящих внизу людей. Врата стояли на стыке стен, что опоясывали всю столицу по кругу и являлись первой линией обороны. Девушка воочию увидела то, о чем раньше читала в свитках и изучала на уроках. От прилива чувств она на миг забыла, как дышать.
Но стоило пройти глубже в город и оказаться в Храмовом квартале, как Кайсин окончательно потеряла дар речи. После широкой площади из белого камня, что раскинулась сразу за вратами, начиналась длинная дорога, которая змеей струилась между золотистыми башнями храмов и опускалась с холма в долину. Отсюда был виден весь Лоян.
Город напоминал целое море, настолько далеко он простирался. Глаза девушки метались от одного захватывающего вида к другому: зеленые остроконечные крыши центральной части резко сменялись красной черепицей военных кварталов на востоке и желтыми округлыми постройками вдоль береговой линии. Тут и там к небу устремлялись бесконечно высокие стелы, отливавшие золотыми и серебряными красками, развевались в сторону моря бесчисленные флажки и стяги, всюду сновали птицы и распускались пестрые пятна лесов и парков. Но самым грандиозным был Императорский дворец, который раскинулся на много миль между горами и Белой рекой. Его башни, казалось, застилают все небо на востоке и достигают высотой самих облаков.
– Нравится, моя госпожа?
Кайсин до того была поглощена созерцанием города, что даже забыла про своих спутников.
– Это… невероятно, – выдавила из себя она.
– Мне стоит помнить, – страж вздохнул и с тоской посмотрел вдаль, – что ты как птичка в клетке. Рядом целый мир, а тебе приходится сидеть в неволе.
Кайсин знала Си Фенга не хуже, чем он ее, и заметила грусть в его голосе. Но сейчас было не время и не место, чтобы расспрашивать телохранителя о чувствах. Она обернулась к сестре. Та находилась под неменьшим впечатлением, ведь и ей редко доводилось бывать за пределами дома.
– Я хочу увидеть все! – Кайсин распирало от восторга. Она схватила Мэйсу под руку и потащила к городу. – Ну же, пойдем, дорогая!
– Не торопись, госпожа, – поспешил унять ее пыл Си Фенг. – Может, город и прекрасен, однако далеко не безопасен.
– Поэтому отец решил сохранить нашу прогулку в тайне? – поинтересовалась Кайсин, когда троица спускалась с холма.
– В том числе, – кивнул страж. – Угроза голода ударила по столице сильнее, чем можно представить. На улицах неспокойно, и ваш отец счел, что большой отряд солдат лишь вызовет злость у бедняков и обездоленных.
Девушка кивнула:
– А так мы больше похожи на семью. Грозный папа и две прекрасные дочери.
– Именно, – улыбнулся Фенг.
Однако Мэйсу не разделяла их настроений. Она казалась мрачной и замкнутой и за все время не проронила ни слова.
– Что тебя тревожит, моя дорогая? – спросила Кайсин, когда они спустились с холма и направились в сторону торговых площадей.
– Голод… – буркнула Мэйсу. – Я переживаю за своих родителей. Как они там?
– Твой отец – Мао Муген, – резко сказал Си Фенг, – Первый советник Императора и глава рода Мао. Твоим предыдущим родителям оказана великая честь, поскольку их дочь стала членом семьи Мао, а денег, которые они получили, хватит им до самой старости. – Воин остановился и мягко добавил: – Ты не должна тревожиться. У них все хорошо, а у тебя теперь совсем другая жизнь. Когда твою службу сочтут оконченной, тебе позволят их навестить.
– А потом выдадут замуж, – тихо добавила Мэйсу.
Си Фенг покачал головой.
– Мужа тебе найдут знатного, из чиновников Императорского двора или из числа правителей одной из провинций, а не первого встречного крестьянина. – Он перевел взгляд на Кайсин. – Но случится это не раньше, чем состоится свадьба Мао Кай.
– А я пока не вижу целой очереди своих женихов перед нашим домом, – попыталась подбодрить сестру Кайсин.
Мэйсу ничего не ответила, а Си Фенг лишь цокнул языком и жестом поторопил девушек:
– Поспешим, нам нужно вернуться до заката. Не отходите от меня.
Едва ли Кайсин могла ожидать, что удивление от заполненных людьми улиц центрального Лояна померкнет перед величиной главной рыночной площади. Здесь, казалось, собрался весь город. Такого столпотворения девушке еще не доводилось видеть. Шум от тысяч голосов покупателей, крики торгашей, которые ни в какую не хотели снижать цены, жалобные зовы птиц и животных из клеток, звон монет и стук посуды – все это превращалось в оглушающую песнь, от которой хотелось спрятаться. Кайсин ослепляла пестрота ярких красок, которыми переливались лотки с товарами. Она бросала быстрые взгляды, не в силах остановиться на чем-то одном.
О каком голоде говорили чиновники?
Здесь было все!
Овощи, фрукты, мясо и рыба быстро сменялись керамикой и фарфором, украшениями из драгоценных камней, корзинами с диковинными заморскими товарами, фигурками и всем-всем, о чем изумленная девушка даже и помыслить не могла. Ноздри щекотали острые запахи пряностей и выпечки, которые смешивались с кислым рыбным духом, вонью пота и конского навоза.
Да и сами люди поразили Кайсин не меньше. При дворе она видела только похожих на себя бледных сановников и их жен. Здесь же, в самом сердце города, где бурлила настоящая жизнь, она впервые повстречала темнокожих, совершенно непохожих на нее ни лицом, ни телом незнакомцев с востока, загорелых крестьян с юга, коренастых и приземистых странников с севера и одетых в одни лишь повязки из ткани и травы жителей с дальних островов.
– Держитесь ближе! – крикнул сквозь шум Си Фенг. – Воров и грабителей на рынках не меньше, чем торговцев.
Путники пропустили повозку, груженную огромными кувшинами с вином, и вклинились в людской поток. Подобно бурной реке, он пронес их сквозь плотное тело рынка и выплюнул на окраине, где возвышались деревянные и глиняные дома ремесленников. Кайсин сразу заприметила крыльцо, перед которым выстроились рулоны с тканями.
– Нам сюда! – Она хлопнула в ладоши и первой устремилась к заветной цели.
Кайсин намеревалась выбрать самый легкий и самый воздушный шелк, из которого получилось бы самое прекрасное платье для праздника. Если придется принять участие в скучных церемониях приветствия знатных гостей, то у нее, по крайней мере, будет возможность показать всю красоту рода Мао.
– Отец будет рад, – пропищала Кайсин и забежала в лавку тканей.
Однако, потратив с четверть часа, она так и не нашла ничего, что привлекло бы ее внимание. Немного расстроившись, Кайсин молча вышла из магазина. Та же участь постигла и следующего торговца, который перебрал, пожалуй, все слова мира в попытках похвалить свои товары.
– Не думала, что выбирать ткани будет так трудно, – сокрушалась девушка спустя несколько часов бесполезных блужданий, сидя в тени кипариса на краю рынка.
– Мы с тобой просто не привыкли к такому, – сказала Мэйсу, примостившись возле сестры. Она обвела рукой людей, сновавших по торговым рядам. – Взгляни на них. Каждый день эти люди приходят сюда, что-то покупают и продают. Ведь это, наверное, так увлекательно! Видеть новые лица каждый день, смотреть на необычные вещи, игрушки, украшения. Будь у меня такая возможность, я бы проводила здесь все свое время.
– Согласна, сестра, – пожала плечами Кайсин, не сводя глаз с башен и гор, что возвышались над городом. – Но мне бы больше хотелось посмотреть, что там, за пределами Лояна. Увидеть леса и поля, бурные реки, пройтись по пустыне, о которой мы столько читали на уроках истории и культуры.
– Мне хватило рассказов о них от этого мерзкого старикашки, – хмыкнула Мэйсу, изобразив сморщенное лицо литератора Сыма Цяня.
Девушки рассмеялись и принялись судачить о том, какие бы каверзы устроили ненавистному преподавателю, но их быстро одернул Си Фенг.
– Госпожа Мао Кай, Мэйсу. Солнце близится к закату, а мы так ничего и не купили. Давайте поторопимся.
Следующая лавка, которую они посетили, находилась в глухом тупике, через улицу от рынка. Едва Кайсин оказалась внутри, как поняла – здесь она найдет то, что нужно. Она провела кончиками пальцев по рулонам красного и золотого шелка, что висели на стенах крохотной комнатки, и ахнула. Ткань едва не таяла от прикосновений, казалась невесомой и выглядела так, будто в нее вплетены нити из серебра. Девушка учащенно задышала. Она начала перебирать все рулоны в надежде найти синий цвет, как и просил отец. Но даже с помощью Мэйсу так и не увидела подходящих оттенков.
– Вам чем-нибудь помочь? – раздался скрипучий голос.
В конце комнаты за прилавком стояла древняя старуха с длинными седыми волосами и кривым носом. Она смотрела на девушек единственным мутным глазом, постукивая ногтем по столешнице. Своим видом она напоминала ведьму из сказок о темной магии и дикарях, что жили за пределами Империи.
Мэйсу проглотила язык при виде женщины, и даже Кайсин занервничала. Она поняла, что Си Фенга нет рядом, и на миг растерялась.
– Мы ищем шелк, – тоненьким голоском сказала она.
– Хе-хе, – рассмеялась старуха. – Тогда вы пришли в нужное место. Ведь я торгую только шелком. Самым лучшим! Нигде в Империи вы не сыщете того, что предлагаю я.
– Нам… нам нужен такой же, – Кайсин указала на рулон с красным шелком, – только синего цвета.
– Синего? Хм-м. Самый ходовой цвет в этом сезоне. И еще зеленый. Особенно зеленый, я бы сказала. Императорские служки скупают его быстрее, чем он успевает появляться.
– Нам нужен только синий…
– Да-да, слышала. – Женщина поскребла ногтями рябой подбородок и оглянулась к приоткрытым дверям за спиной. – Хай Зу! Пойди сюда!
Из подсобки послышался шум, и в комнату вошел невысокий молодой человек, немногим старше Кайсин. Несмотря на духоту в лавке, он был облачен в потертый кожаный доспех, длинные перчатки и грязную, в пятнах, повязку, которая обвивала его обритую голову. Он смерил девушек хищным взглядом, на мгновение задержался на драгоценной брошке на плаще Кайсин и улыбнулся, оголив ряды кривых желтых зубов. По спине девушки пробежал холодок.
– Чего? – хрипнул он.
– Отправляйся-ка на склад и принеси мне кусок синего сун-минского шелка. И давай поживее, – гаркнула она напоследок и вновь посмотрела на девушек, изобразив улыбку еще страшнее, чем у юноши, – дорогие гости ждут.
Хай Зу еще некоторое время пожирал взглядом девушек, но, завидев вошедшего в лавку огромного мужчину с мечом на поясе, быстро вышел из комнаты. Кайсин с облегчением посмотрела на Си Фенга и спряталась за его спину. С приходом защитника она приободрилась и почувствовала себя увереннее. Мэйсу последовала ее примеру.
Старуха продолжила как ни в чем не бывало:
– Мои ткани недешевы. Найдется ли у вас достаточно серебра?
– Деньги не проблема, – рыкнул Си Фенг. – Если нам понравится ткань, доставите два рулона до рассвета к Синему дворцу в селении Лунь Мао и получите оплату золотом.
Женщина снова улыбнулась и промолчала.
Вскоре вернулся ее мерзкий помощник со свертком наперевес. Кайсин аккуратно взяла предложенный кусок ткани и обомлела от его легкости. Шелк был достаточно плотным, чтобы не просвечивать, и при этом казался едва осязаемым, словно дуновение ветра. Тонкие серебристые вкрапления по всему полотну делали его похожим не то на морскую волну, что блестит под лучами полуденного солнца, не то на чистое безоблачное небо. Девушка ощутила, как к глазам подступили слезы, настолько необычной была ткань.
– Мы берем, – прошептала она.
– Очень хорошо, дитя! – скрипнула старуха. – Хай Зу! Передай работникам: два рулона до восхода солнца к поместью Мао к северу от города. Оплата золотом. – Она бросила взгляд на Си Фенга и расплылась в улыбке. – Все верно, господин?
На лице воина не дрогнул ни один мускул.
– Верно. Прощайте.
– Мне нужен задаток.
Мужчина не ответил. Он снял с пояса кошель и швырнул торговке золотую монету. Та ловко поймала ее и крикнула вдогонку:
– До новых встреч!
Си Фенг вывел девушек на улицу и нахмурился.
– Не нравится мне все это.
– Что-то случилось? – трепетала Мэйсу, которая еще не отошла от общения с ужасной старухой.
– Как хорошо, что ты пришел, Си Фенг! – вздохнула Кайсин. – Где ты был? Почему оставил нас?
– Простите меня, госпожа. – Воин настороженно огляделся и повел спутниц в сторону выхода из города. – Вокруг лавки крутились странные люди. Я должен был убедиться, что они не идут за нами.
– Этот ее мальчишка, – покосилась за спину Мэйсу, – настоящий бандит! Мне до сих пор не по себе от его взгляда.
– Может, и не бандит, – нахмурился Си Фенг, – но намерения его читались по глазам. Ничего хорошего от таких, как он, ждать не стоит. Солнце почти село, поспешим. Чем скорее мы окажемся дома, тем лучше.
Кайсин знала, что ее верный страж – опытный воин, закаленный во многих боях и служивший ее семье долгие годы. Но впервые ощущала в нем тревогу.
Значит, дело могло принять действительно серьезный оборот.
Лю всухомятку жевал черствую рисовую лепешку, сидя на краю крыши купеческого дома. Он любил это место: отсюда открывался неплохой вид на западную часть города. Но сейчас он смутно помнил, как забрался сюда. Почти весь вечер его занимали мысли о родителях. Лю воскрешал в памяти давно забытые лица матери и отца. Они казались расплывчатыми пятнами. Людьми, которых придумал жестокий сказочник, чтобы потом вырвать страницы рукописи с их упоминанием.
Рассказывали ли они своему сыну захватывающие истории перед сном? Что они ели? Во что одевались? Каким было их жилище?
Лю помнил только, как горит крыша их дома. Как рушатся перекрытия и обваливаются балки под черепичной кладкой. Он помнил запах жженых волос, горящего дерева, кипящей смолы.
И крики.
Крики людей. Крики тех, кто напал на маленькую деревушку, что приютилась у истоков Белой реки. Он бежал что есть духу, звал маму. Звал папу. В ответ доносился лишь треск огня.
И крики.
Крики людей. Крики его собственные.
Кто-то взял его за руку и потащил за собой. Позднее он узнает в этом человеке свою тетю, которая приведет его сюда, в великую столицу Империи. Той Империи, которая не уберегла семью. Приведет маленького мальчика, чтобы умереть самой и оставить его на улице на произвол судьбы.
Лю очнулся оттого, что почти деревянный кусок хлеба затрещал в кулаке и посыпался крошкой на темную улицу. Он отложил остатки еды, смахнул слезы и подышал, чтобы успокоиться.
Когда улетучились последние мысли о былом, Лю больше не смог думать о чем-то еще. Он сидел, уставившись на городское полотно, тихо болтал ногами и наблюдал, как зажигаются окна и фонари, как расцветают над храмами длинные ленты бумажных шариков со свечами, как колышутся на ветру темные пятна воздушных дракончиков.
Лю вдруг улыбнулся, вспомнив о драконах, бестелесных духах, что породили этот мир. Это была очень красивая легенда, в которую так хотелось поверить. Но как бы ни был мудр безымянный монах, он не смог убедить Лю. Будь духи настоящими, они непременно остановили бы кровопролитие и вернули надежду тем, кто был готов ее лишиться.
Или лишился уже.
– О великие духи! Ткачи мира, мудрые, могущественные и незримые…
Лю неожиданно понял, что произносит крутившиеся в голове молитвы.
– Почему вы бросили нас? Почему отвернулись от мира? – он шептал дрожащими губами, пытаясь подавить горечь, что подступила к горлу. – Почему оставили меня? Неужели такова моя судьба? Умереть вором на грязных улицах? Таков мой удел?
Он зарылся в ладони и часто задышал.
– Я не прошу вас изменить прошлое. Оно, как вода, утекло без остатка. Но укажите мне цель! Для чего я нужен? Каково мое место в этом мире? Дайте мне ответ, о духи-драконы.
Лю уставился в небо. Над городскими крышами простиралась почти ночная тьма и тишина. Где-то вдалеке заиграла музыка. Люди пели, танцевали и отдыхали после очередного жаркого дня. Запахло едой и забродившим рисовым киселем. Но Лю так никто и не ответил.
Он опустил голову и дал волю чувствам. Лю решил остаться здесь, пока голубая луна не осветит небо над городом. Малыш наверняка уже спит. Либо доламывает свою новую дивную игрушку. Лю невольно улыбнулся сквозь слезы. Ох и намучается же он слушать каждый день потуги Жу Пеня освоить искусство игры на гуцинь.
Лю вдруг вспомнил, что тоже не остался без подарка. Он полез в сумку и извлек сверток, врученный ему торговцем стеклом. Диковинная трубка выглядела ненадежной и гнулась в руках. Лю повертел ее, обнаружил проемы, куда помещались стекляшки, и решил опробовать их в деле. Немного поковырявшись, он пристроил несколько стекол в подходящие по размеру места и поднес трубку к глазу.
От детского восторга он едва не выронил драгоценный подарок. Крыши окрестных башен стали видны, как если бы они находились совсем рядом. Лю повертелся вокруг себя и наткнулся на группу танцующих людей на террасе одного из домов. Это они дразнили его ароматами еды и выпивки! Лю смог разглядеть каждую пуговку, каждую лямку и тесемку на их одеждах, отчетливо видел упоенные брагой лица и довольные улыбки.
Даже корявую бородавку на носу какого-то деда!
– Немыслимо! – Завороженный Лю не мог оторваться и продолжал искать новые цели.
Он посмотрел на небо, надеясь увидеть ближе силуэт голубой луны. Ему попалась одинокая птица, что летела со стороны моря. Оказалось тяжело удерживать трубку так, чтобы поспевать за быстрым птичьим полетом. Руки затекли, и пришлось прекратить слежку.
Разочарованно вздохнув, Лю сложил ладони на коленях и улыбнулся. Мрачные мысли развеялись. На их место пришел покой. Завтра настанет новый день, и он продолжит делать то, что делал. Он выживет и сможет найти свое место в мире, как долго бы ни пришлось его искать.
Едва Лю засобирался домой, как его потревожили.
Скрежет когтей по глиняным черепицам привлек его внимание. Он обернулся на звук и увидел птицу. Белая и крупная, с черными крыльями, она пробежала по краю соседнего дома и посмотрела на Лю. Маленькие тонкие лапки едва удерживали хозяйку. Птица казалась побитой и истощенной. Лю спешно взял в руки черствую корку, отломал от нее несколько крошек и протянул раскрытую ладонь.
Гостья боялась подходить и нерешительно топталась на месте. Тогда Лю бросил ей крошки и стал с интересом наблюдать, как она прыгает от одной к другой и быстро ловит их крючковатым клювом. Немного осмелев, птица подошла ближе. Лю отломил еще несколько крошек, крупнее прежних, и насыпал возле себя. Птица будто с благодарностью мигнула и приблизилась к еде.
Она была совсем рядом. Так близко, что в голубоватом лунном сиянии можно было различить узор на ее крыльях. И пятна крови на белизне перьев.
– Тебе тоже досталось, дружище.
Лю медленно протянул руку, чтобы коснуться несчастной пташки. Его пальцы почти достигли хрупкого и беззащитного тельца, когда та вдруг распахнула крылья и издала пронзительный звук, похожий на истошный вопль.
Она быстро вспорхнула в ночное небо, и в следующий миг Лю услышал женские крики. Он подскочил как ужаленный. Молниеносно спрятав трубку с увеличительными стеклами в сумку, Лю рванул, перепрыгивая с крыши на крышу, на звуки зачинавшейся борьбы. До слуха доносились ругательства и лязг стали. Едва не промахнувшись с поворотом, Лю скатился на ярус ниже и навис над тускло освещенным переулком.
Внизу стояло несколько людей. Один из них – взрослый, крепкий и коренастый мужчина в простых одеждах, с обнаженным мечом и кинжалом – защищал двух юных девушек. Те судорожно всхлипывали, забившись в угол между домами, и с ужасом наблюдали, как защитника окружает группа бандитов. Вооруженные кривыми ножами, дубинами и обыкновенными строительными молотами, грабители медленно смыкали кольцо вокруг своих жертв, насмешливо улюлюкали и рявкали на звериный манер. В ответ был слышен приглушенный рык мужчины. Он просил противников остановиться, предлагал золото, чем только раззадоривал их пыл.
Первый напал быстро, сбоку, откуда мужчина не смог бы его заметить. Но воин среагировал со скоростью ветра, не глядя отбил выпад и пропустил врага мимо. Тот пролетел несколько шагов и с хрустом врезался в каменную стену.
Разъяренная толпа с криками бросилась в атаку. Закричали и девушки. Лю в оцепенении смотрел на битву, сидя на крыше. Шансов победить в такой схватке не было никаких. Он отчаянно пытался придумать, как помочь жертвам, а перед взором мелькали образы горящей деревни и лица охваченных гневом и жаждой убийства захватчиков.
В тот день некому было помочь маленькому Лю. Никто не смог бы остановить безумцев и спасти его семью. Никто и не пытался. Больше такого не повторится. Лю не мог остаться в стороне. Он повис на козырьке и спрыгнул во тьму улицы.
Бой разгорался. Мужчина разил нападавших одного за другим. Его меч мелькал в свете луны яркой полосой, ударялся о сталь и камень, ранил врагов. Сам он прыгал над землей, словно ступая по воздуху, и вслед за ним плотные потоки ветра взметали облака пыли и грязи. Зрелище завораживало. Яростный воитель бесстрашно парировал атаки, порхал по полю боя как коршун, пикировал с высоты на грабителей, но вдруг рухнул на колени. Его союзник-ветер исчез так же внезапно, как и появился. И пока одни противники отвлекали внимание воина, самый здоровый из них в прыжке обрушил дубину на его голову.
Ноги защитника подкосились. Он выронил клинок и начал слепо махать перед собой кинжалом. Его атаки стали дергаными, неровными, медленными. Ни одна не достигла цели. Враги с легкостью уклонялись и лишь гоготали, довольные быстрой победой. Вперед выступил один из нападавших. Он с криком ударил по руке воина обрывком доски, выбив кинжал, и пнул его под дых. Не дав ему прийти в себя, противник навис над поверженным мужчиной и начал избивать.
Девушка в сером плаще набралась смелости и попыталась остановить обидчика. Она повисла на его руках, пиналась, молила прекратить зверства. Но ее отбросили прочь как пушинку. Она кубарем прокатилась по грязной каменной улице. Грабитель под одобряющие возгласы товарищей оставил мужчину и подошел к девушке. Он склонился над жертвой и сорвал с ее плаща белое украшение.
– Слишком дорогая безделушка для простачки… – успел прохрипеть он, когда в его голову прилетел камень.
– Оставь ее, Хай Зу!
Лю вышел из тени. Он вооружился клинком одного из павших грабителей. Их осталось трое, не считая главаря. Лю знал каждого из них. Знал, как никто другой. Им уже доводилось сражаться, но то были обыкновенные уличные схватки с целью унизить или проучить противника. Сейчас все стало иначе. Глаза бандитов налились кровью. Жар их ярости застилал всю улицу. Они не остановятся, пока не убьют Лю и семью, за которую тот вступился.
– Ах ты выродок! Взять его!
Под рев Хай Зу разбойники устремились к новой жертве.
Лю увернулся от взмаха дубины и пнул здоровяка под зад.
– Се́мо, ты стал неповоротлив!
Второй толкнул наглеца плечом и резанул ножом. Лю чудом ускользнул и ударил мечом плашмя ему по пальцам.
– Брось это, Сюнь! Порежешься еще!
Третий противник перепрыгнул товарища, который повалился на землю, держась за руку, и зарычал:
– Тебе не жить, грязная дзюкайская макака!
С этими словами он полоснул Лю лезвием, но тот отскочил назад и отбил атаку.
– Ты же был умнее этих остолопов, Цудей! Зачем вы напали на бедную семью?
– Заткнись!
Бандит рванул вперед, но Лю спокойно отошел в сторону и поставил врагу подножку. Тот врезался в крыльцо дома и покатился вниз по улице.
Резкая боль пронзила бок. Юноша обернулся и увидел Хай Зу, который помахивал окровавленным кинжалом.
– Я же тебе говорил не появляться на моей территории? – прохрипел он сквозь стиснутые зубы.
Прошла всего пара лет с момента их последней встречи, но Лю с трудом узнавал старого друга. Хай Зу осунулся, стал жилистым и мускулистым, а его лицо приобрело еще более свирепое выражение, чем раньше.
– Мне казалось, это я запретил тебе появляться в моем районе, – отшутился Лю, украдкой проверив рану на боку.
Царапина.
– Я и не появляюсь, болван! – Хай Зу атаковал, но промахнулся и отступил. – Заполненные бедняками и отребьем трущобы нам неинтересны.
– Ты сам вышел из этих трущоб!
– А ты так и остался там!
Хай Зу снова напал. Быстрыми ударами он выбил меч из руки Лю и оттеснил его к стене. Юноша прыгнул, чтобы уклониться от его атак, но затем весь мир потемнел, и он услышал, как сыграли все его зубы. Это был здоровяк Семо. Он ударил кулаком по лицу горе-защитнику. Лю распластался на земле и пополз прочь от врагов.
– Может, поговорим? – запыхавшись, выдавил побежденный.
Кто-то сграбастал его за ноги и потянул обратно.
– Поздно для разговоров, – рявкнул Хай Зу. – Давно пора было разобраться с тобой и твоим безмозглым толстым дружком!
В лунном свете ярко блеснул клинок. Лю зажмурился, не в силах увернуться от последнего удара.
– Это кто тут толстый?
Нечто гигантское свалилось с крыши прямо на голову Семо. Пускай он и был размером с молодого бычка, но даже ему не удалось бы сравниться ростом и силой с Жу Пенем. Как гром среди ясного неба Малыш ворвался в битву, оглушил Семо и оттолкнул в темноту Хай Зу. Вожак бандитов упал посреди улицы, но быстро поднялся и побежал прочь, как побитый пес.
– Беги-беги, этот самый, шакал несчастный, – громыхнул Жу Пень, погрозив кулаком во тьму.
Малыш помог другу подняться и придержал, чтобы тот не свалился обратно. Ноги Лю дрожали, сердце было готово выскочить из груди. Он тщетно пытался отдышаться и вцепился в плечо друга.
– Здорово мы их, а, братец?
– Спасибо, Жу Пень. – Лю понемногу приходил в себя. Голова гудела, и перед глазами еще витали звезды, но он уже смог рассмотреть в темноте довольное лицо своего друга. – Откуда ты взялся?
– Дык я же знал, что ты обязательно решишь встрять в историю без меня. Да и поздно стало, а ты так и не возвращался. Я отправился искать тебя.
Лю отстранился от друга и подобрал с земли маленькую брошь в виде птицы, выполненную из настоящего белого золота. Изумленный юноша убрал ее в сумку и окликнул Малыша:
– Как ты нашел меня?
– Вы тут знатно покричали. Небось скоро стража сбежится. Но я услышал вас первее. Да и потом, это… я знал, что ты пойдешь сюда. Что стряслось?
– Хай Зу случился. Наш любимый друг напал на эту семью. Давай поможем им. Проверь, как там мужчина.
Пока Малыш занимался поверженным защитником, Лю проковылял через место битвы и присел на колени рядом с девушкой. Та слабо пошевелилась и приоткрыла глаза. Луна неспешно всходила все выше, и бледные лучи света мягко коснулись ее лица. Лю увидел бледное воздушное создание, похожее больше на духа-дракона, чем на человека. Растрепанная копна длинных черных волос обрамляла ее тонкое, сотканное из идеально выверенных линий лицо. Ее глаза сияли, подобно ночному светилу, синими и голубыми красками. Девушка казалась пришедшей с небес, ведь грязные улицы Лояна не могли породить столь прекрасный цветок. Цветок краше любых роз, что росли в Императорских садах.
– Я… вы… я… – все слова вылетели из головы.
Она и была цветком. Внеземным. Захватывающим. Увлекающим в далекие небесные дали. Лю оцепенел и понял, что не дышит. Он с трудом осознал, что должен помочь ей. И должен хоть что-нибудь сказать.
– Отпустите мою сестру, молю вас, – ее жалобный стон походил на течение тонкого горного ключа, что бил из каменной тверди.
– Я… ох… – Лю опомнился и помотал головой. – Нет-нет, мы прогнали их. Прогнали бандитов. Все кончилось. Мы хотим помочь!
Не подумав, он протянул руку, и неожиданно девушка приняла ее. Лю однажды доводилось видеть вблизи праздничные фейерверки в честь окончания года. Мириады огней взрывались в ночном небе, освещали весь город яркими красками, хлопали и трескались, подобно раскатам грома, и им вторили восторженные крики людей. Но едва их ладони встретились, по телу Лю пробежали тысячи таких фейерверков, которые взорвались мириадами вспышек и осветили его мысли плеядой огней. Он дрожал, но не от холода или страха. Новое для него чувство буквально сотрясало с ног до самой макушки, а в животе разливалось приятное тепло.
Лю с огромным усилием привел мысли в порядок и помог девушке встать. Она была напугана, боялась даже посмотреть на него, но тихо ответила:
– Спасибо.
От одного этого слова юноша был готов пасть на колени и сделать что угодно, чтобы услышать ее голос еще раз.
– Си Фенг! – Девушка выпустила его ладонь, и магия вмиг улетучилась.
Она побежала к раненому защитнику, которому помог подняться Малыш.
– Госпожа, – хрипнул тот и заключил ее в объятия. – Вы целы?
– Да, все хорошо!
– Где Мэйсу? – Мужчина, все еще опираясь на руку Малыша, огляделся.
– Я тут, – пискнула вторая девушка, которая весь бой просидела в темном углу.
Вся троица обнялась. Озадаченные Лю и Жу Пень молча наблюдали за воссоединением. И если довольный потасовкой Малыш улыбался, Лю же не мог отвести взгляда от глаз девушки. Даже во тьме грязной подворотни они сияли, переливаясь в лунном свете.
Наконец про спасителей вспомнили. Мужчина поклонился им и сказал:
– Я благодарен вам, молодые люди. Вы не бросили нас в беде.
– Да пустяки, – махнул рукой Малыш. – Тут полно этой шпаны всякой стало. По ночам лучше дома сидеть.
– Почему вы помогли нам? – спросила девушка с дивными глазами.
– Не пристало простой семье ходить в страхе по городу, – топнул ногой Лю. – Я не мог просто пройти мимо.
– Но вы тоже ранены! Они чуть не убили вас.
– Это пустяки, – вставил Малыш. – Старину Лю так просто не проймешь.
– Значит, ваше имя Лю. – Девушка слегка поклонилась, отчего у того снова задрожали колени.
– Бэй Лю, – кивнул он и залился краской.
– А мое – Жу Пень! Давайте мы проводим вас до дома?
– Не думаю, что нужно… – начал было мужчина, но, попробовав сделать шаг, пошатнулся и снова вцепился в Малыша.
– Знатно вам по голове-то зарядили.
– Ночью в городе неспокойно, – посерьезнел Лю. – Если кто-то нападет, вам не защитить семью, господин. Не отказывайтесь, мы проводим вас.
Мужчина вопросительно посмотрел на синеглазую, и та кивнула. Лю ликовал. Ему не хотелось расставаться с этой девушкой так быстро. Ведь он даже не узнал ее имя.
Лю сомневался, что у нее вообще может быть земное имя.
Группа стражников у Северных врат замолкла и с подозрением покосилась на причудливую процессию из двух молодых парней, на которых опирался избитый мужчина, и пары девушек, что шли в обнимку, украдкой озирались по сторонам и вздрагивали от каждого шороха. Похожие на грязных оборванцев, они быстро прошли через врата и направились прочь от города. Проводив их презрительными взглядами, солдаты Императора отвернулись и продолжили разговор.
– Немыслимо! – негодовала Кайсин. – Они даже не подошли узнать, все ли у нас в порядке.
– Вы, наверное, не из этих мест? – послышался голос Лю.
Голова парня торчала из-под руки Си Фенга. Кайсин видела только его нос с горбинкой и смуглую кожу мускулистых плеч. Он пыхтел под тяжестью раненого мужчины, но не жаловался. Телохранителю изрядно досталось. Си Фенг не столько шел, сколько волочился по дороге, повиснув на шеях спасителей.
Лю казался необычным. Вокруг него словно клубилась некая аура. Непостижимая, манящая. Он излучал спокойствие и уверенность. Силу, корни которой были для Кайсин загадкой и какой совсем не было у Жу Пеня. Воздух вокруг плеч Лю подрагивал, как водная гладь под лапками водомерок. Его яркая аура смешивалась с тусклой оболочкой Си Фенга, и от этого создавалось впечатление, что оба мерцают в ночной темноте.
Кайсин постаралась выкинуть это из головы и присмотрелась к спасителям. Ловкий Лю и огромный Жу Пень походили на людей, о которых она слышала из пересудов прислуги. Обыкновенные бедняки, готовые продать родную мать за звонкую монету. И все же они ввязались в гущу сражения, прогнали бандитов и предложили помощь. Девушка украдкой поделилась своими мыслями с Мэйсу, но та лишь отмахнулась:
– Наверняка они потребуют награду, когда мы придем.
Служанка уже отошла от потрясения и вернулась к привычному для себя настроению, хотя она до сих пор дрожала. Волновалась и сама Кайсин. Она сможет вздохнуть спокойно, только оказавшись за стенами своего дома.
– Почему вы так решили? – спросила Кайсин.
– Будь вы здешняя, – прокряхтел Лю, – знали бы, что стражникам всегда было плевать на простых людей, как мы с вами.
– Простых людей, – фыркнула Мэйсу.
– Стража охраняет только богачей, – вставил веское слово Жу Пень.
Здоровяк, в отличие от друга, даже не запыхался и всю дорогу тихо насвистывал песенки.
– Но… – Кайсин растерялась и с укором глянула на Лю. – …это не может быть правдой. Стража должна оберегать всех жителей города и Империи. Таков закон.
Юноша посмотрел на Кайсин, но, встретившись с ней взглядом, быстро отвернулся.
– Мы с Малышом, – сказал он, вздыхая под тяжестью Си Фенга, – всю жизнь провели на улицах этого города. И поверьте, госпожа, нам нужно радоваться, что солдаты просто выпустили нас из города.
– Угу, – снова подал голос Жу Пень. – А могли бы бросить до утра в уездную тюрьму.
– Просто так?
– Просто так. Хотя бы потому, что мы решили ночью покинуть город с раненым человеком на плечах, – подтвердил Лю. – Так где же вы живете? Далеко еще идти?
– Там… – хрипнул Си Фенг.
– Почти пришли, – встревожилась Кайсин. – Там на холмах перед горами есть деревушка Лунь Мао.
– Почему мы не нашли лекаря, а потащились через весь город? – взъелась Мэйсу. – Нашему… папе плохо.
– Ваш отец крепкий, – покачал головой Лю. – Он скоро придет в себя. А лекаря в это время нам не найти. Только если у вас нет собственного дворца с деньгами и украшениями.
– Погодите! – встрепенулся Малыш. – Вы сказали Лунь Мао? Это где находится Синий дворец рода Мао?
Мэйсу усмехнулась:
– Откуда вы можете знать о нем?
– О красоте садов, что скрываются за его стенами, ходят эти… легенды! – восторженно заявил Жу Пень. – Мы с Лю видели в закрытых храмовых дворах огромные пруды с карпами, но говорят, что в Синем дворце есть целые реки! А дочь главы рода, по слухам, самая прекрасная девушка на свете! Ее глаза горят огнями, а вместо рук у нее белоснежные крылья! Оттого бедняжку держат внутри и не показывают людям, чтобы никто не осквернил ее красоту.
Мэйсу прыснула, а Кайсин поблагодарила ночь, что та скрывает ее покрасневшие щеки.
– Так… действительно говорят в городе? – спросила она наконец и вновь поймала взгляд Лю.
На этот раз юноша не отвел глаз. В полумраке было тяжело различить его лицо, но Кайсин невольно поежилась. Ей стало не по себе. Вдруг он догадается и они со здоровяком сами решат напасть на них? Вдруг захотят похитить или… сделать что-нибудь похуже?
Девушка отвернулась и надвинула капюшон на лоб. Аура вокруг Лю всколыхнулась, но если он и догадался, то не подал виду.
– Улицы полнятся разными сказками, – проговорил Лю, когда путники отошли от города и свернули на тропу под сенью хвойного леса. – Моряки рассказывают о далеких землях, крестьяне расхваливают поля в Рисовом крае, а кто-то пересказывает истории о духах-драконах, что соткали мир.
Кайсин прислушалась, и каждое слово Лю расцветало вереницей образов в ее мыслях. Она представила корабли, что разрезают морскую гладь, спеша к дивным и неизведанным странам, огромные просторы рисовых террас, которые застилают все до самого горизонта, и ожившие скульптуры драконов, резвящихся в небесной вышине…
– Ну, это уже совсем небылицы, – с насмешкой протараторила Мэйсу, вырвав сестру из грез. – Всем известно, что мир создан небесной магией Дзинь и темной Хань.
– В жизни не все так просто, – возразил Лю. – Нам с Малышом выпало немало приключений, и обычно на первый взгляд простые вещи оказывались сложнее, чем выглядели.
Кайсин уловила намек в его словах. Кажется, Лю и правда понял, кто она такая.
– Как бы я хотела послушать о ваших приключениях! – поспешила она сменить тему. – Я читала столько историй! Новеллы о пиратах Кун Цея, сказки Цыма Ли Вея, «Сборник сказаний о народах Востока» Сыма Цяня, трактат «О четырех драконах» Цинь Пиня. Это, наверное, так увлекательно.
– Ого! – крякнул Жу Пень. – Вы умеете читать?
Мэйсу хотела что-то сказать, но передумала. Наверняка собиралась съязвить. Кайсин не придала этому значения. Ее мысли вновь вознеслись высоко над землей. Лю и его друг пугали ее, но то, о чем они говорили, пробуждало неизвестную ранее тягу к чему-то новому. С каждым шагом, что приближал ее к отцовскому дому, ноги наливались свинцом. Кайсин не хотелось возвращаться в эту прекрасную клетку, пусть и наполненную дивными садами, о которых в городе слагают легенды.
Будь ее воля, она сбежала бы из дома, чтобы изучить каждую улочку, каждый закуток столицы! А когда узнала все, то отправилась бы дальше, за горы, леса и поля, где живут невиданные животные и могущественные драконы. И даже злоба и гнев людей, с которыми она сегодня столкнулась, уже не так волновали девушку. Она была бы осторожна. Незаметна. Ловка, как Лю, и сильна, как Жу Пень.
Замечтавшись, Кайсин и не обратила внимания, что пропал лунный свет. Лик ночного светила скрылся за монолитом горы Кунлинь. Над лесом распростерлась огромная тень, благо что вскоре тропа вывела их к Лунь Мао.
Они пришли.
Кайсин с облегчением прикрыла глаза. Прекрасный день, обернувшийся кошмарным вечером, наконец подходил к концу. Почему-то, оказавшись так близко к дому, девушка вдруг захотела скорее спрятаться в своей комнате. В клетке, где до нее не доберется жестокий мир. У Кайсин разболелась голова от обилия переживаний. Но что-то смутило ее в облике родных мест.
Обычно мирная, особенно ночью, деревня сегодня была полна огней. Всюду сновали люди. Кайсин узнала солдат из гвардии отца. Облаченные в синие родовые доспехи с гербом Мао, воины выстроились вдоль дороги, что вела через все поселение к громаде Синего дворца.
– Сами-то вы откуда? – оживился Си Фенг.
– Мы из старого города, – беззаботно выпалил Жу Пень.
– Значит, в трущобах живете.
– В трущобах, – ответил Лю, и от Кайсин не скрылось разочарование в его голосе. Он посмотрел на солдат, что бросились к ним навстречу, и добавил: – А вы, должно быть, не просто семья. Вы – члены рода Мао. А вы, – юноша обернулся и посмотрел на девушку, – та самая дочь главы рода Мао.
Кайсин смутилась и отвернулась.
– Быть не может! – воскликнул Жу Пень. – Ты, братец, наверное, сильно головой приложился во время драки…
– Это госпожа Мао Кай! – крикнул кто-то из приближавшихся солдат. – Все сюда!
Малыш застыл с удивленной гримасой. Он и Лю остановились, помогли Си Фенгу встать на ноги и зажмурились от яркого света ламп, который облепил их со всех сторон. Мужчина коротко кивнул в знак благодарности и обернулся к стражникам, что окружили пришельцев кольцом из навостренных копий.
– Убрать оружие! – рявкнул он так, что едва не повалился на землю. – Здесь госпожа Мао Кай.
Солдаты исполнили волю военачальника и смирно застыли, ожидая указаний. Си Фенг обернулся к Кайсин и мягко спросил:
– Все хорошо, моя госпожа?
– Да, – ответила она, заглянув в глаза Лю. – Мы должны отблагодарить наших спасителей.
Простая девушка, какой она была в городе, осталась за крепостными стенами. Кайсин снова пришлось стать той, кем была с самого рождения: дочерью Первого советника и наследницей великого рода. Мечты о путешествиях растаяли в ночной темноте. На их место пришла неприятная действительность.
– Нам ничего не нужно, госпожа. – Юноша поклонился, сложив ладони перед собой. Жу Пень усердно закивал и последовал примеру друга.
– Я не могу отпустить вас, не поблагодарив.
– Мы делали это не ради награды. Прошу вас, не нужно.
Лю так и стоял в полупоклоне, но не сводил с нее взгляда. Он буквально пожирал ее, но Кайсин не видела ничего хищнического или опасного в его глазах. Сейчас, при свете ламп, она смогла рассмотреть спасителя получше. И чем дольше она смотрела в его темные как смоль глаза, тем сильнее в ней разгоралось любопытство.
Он был неотесанным, грубоватым человеком совершенно из другого мира. Вокруг него витала неосязаемая притягательная сила, которую хотелось постичь, окунуться в нее и насладиться теплом, что она излучала. Но Кайсин впервые разговаривала с кем-то, чья жизнь так сильно отличалась от ее собственной. Она – птица в клетке, не знающая нужды и печалей. Он – тот, чей дом – весь мир, простой и в то же время сложный. Лю казался ее ровесником, однако в нем чувствовался отпечаток пережитых невзгод. Кайсин общалась с ним как с ровней, но понимала, что, не сведи их судьба в этот вечер, она бы никогда не подумала разговаривать с таким, как Лю.
На миг она поймала себя на мысли, что думает о нем не как о человеке, а как о существе, которое обитает за рамками известного ей мира. Кайсин тысячи раз слышала подобные речи от чиновников при дворе отца и незаметно для себя начала думать как они. Таких, как Лю, называли «чернь», вкладывая в это слово то, что презирали люди ее круга, – невежество, необразованность, трусость, недалекость и глупость. Но Лю казался совсем не таким. Он был умен, хоть и молод, и бесстрашен, что доказал своим поступком, в одиночку выступив против банды головорезов.
Кайсин не представляла, как общаться с такими людьми, как он и Жу Пень. И совершенно не понимала, как вести себя с мужчинами. Не теми, кто окружает отца или охраняет ее сон по ночам. Но с такими, кто смотрит на нее так, как смотрит сейчас Лю.
И все же девушка хотела настоять на своем. Как он смеет перечить ей и отказываться от вознаграждения? Как можно перечить наследнице рода Мао? И в тот же миг обругала себя. Она не хотела быть такой же черствой, как чиновники. Не хотела стать бесчувственной и холодной, как их жены.
Кайсин задрожала. Она слышала, как в ушах стучит сердце.
Будто заметив ее смущение, Лю вдруг снял с шеи сумку и достал оттуда блестящий предмет.
– Я нашел это там, в переулке, после драки. – Он протянул раскрытую ладонь и склонил голову.
Странная связь, родившаяся при взгляде друг на друга, оборвалась, и Кайсин словно снова смогла дышать. Она сделала шаг и приняла из рук спасителя брошку из белого золота. На миг их пальцы соприкоснулись, и девушку бросило в жар.
– Я… – Кайсин запнулась, запуталась в словах. Она очистила драгоценную птичку-брошку от грязи и пробежалась глазами по изгибам ее перьев. – Я даже не заметила, что она пропала.
У нее возникла дерзкая мысль. Стоит им сейчас расстаться, и они уже не увидятся никогда. Кайсин захотелось одарить Лю чем-то, что будет напоминать ему о ней. Он не просто спас ее сегодня, но даровал новые, доселе неизвестные ощущения. Она хотела отплатить тем же.
– Бэй Лю, – припомнила девушка полное имя юноши. Ее голос прозвучал чересчур официально, и она продолжила мягче: – Раз ты не хочешь награды, прошу, прими в благодарность эту брошь. Это буревестник, символ моего рода и герб моего отца. Пусть он оберегает тебя так же, как ты оберегал меня и мою сестру.
С этими словами она вложила украшение в его ладони и отступила.
– Буревестник… – прошептал Лю. – Спасибо, госпожа.
Он больше не поднимал к ней своего взора, и девушке на миг стало обидно, что он так поступил. Однако затем подал голос Си Фенг:
– Кем были эти бандиты? Отвечайте.
Кайсин показалось, что ее телохранитель слишком суров к спасителям, и хотела возмутиться. Но Лю уже заговорил:
– Их главаря зовут Хай Зу. Он и его банда орудуют на рынке, узнают у торговцев о богатых покупателях и грабят их, если получается.
– Я найду этих мерзавцев.
– Прошу вас, господин! – вдруг воскликнул Лю. – Позвольте нам самим с ними разобраться! Никто из местных ничего не расскажет вам про Хай Зу.
– Наши дознаватели быстро развяжут им языки, – голос Си Фенга звучал угрожающе. Кайсин испугал его тон.
– Об этом я и говорю, господин, – вздохнул Лю. – Стражники перевернут полгорода, и пострадают невинные люди. Вы решите свои проблемы, накажете виновных. Но остальным придется разбирать погромы, которые оставят после себя солдаты. Так бывало много раз, не будет иначе и теперь. Позвольте нам с Малышом самим разобраться с Хай Зу. Мы либо прогоним его из города, либо приведем его к вам.
Си Фенг нахмурился и почесал подбородок. Кайсин хорошо его знала, но сейчас поняла, что недостаточно. Ей хотелось поступить правильно, но послушает ли он ее совета? Девушка решила рискнуть.
– Давай дадим им шанс, Си Фенг, – проговорила она. – Если они не справятся, тогда сделаем по-твоему.
Мужчина грозно посмотрел на подопечную и, к ее радости, кивнул.
– Так и быть. Сообщи мне, когда закончишь. – Он жестом скомандовал солдатам построиться и добавил: – Если закончишь.
– Да, господин, – поклонился Лю.
– Мы все сделаем, – добавил Жу Пень.
Осознав, что настал момент прощания, Кайсин приблизилась к Лю и, учащенно дыша, прошептала:
– Прощай, Бэй Лю.
– Прощайте, госпожа Мао Кай.
– Меня зовут Кайсин.
Лю снова поймал ее взгляд, и все звуки на мгновение пропали. Она заметила огоньки в его зрачках и чувствовала, что такие же вспыхнули и в ее собственных. Но их связь снова прервали.
– Пойдемте, моя госпожа. Ваш отец ждет нас.
Кайсин отвернулась от Лю и смиренно пошла в окружении солдат к вратам поместья. Ей отчаянно хотелось обернуться, но она понимала, что увидит лишь ночную тьму, справиться с которой уже не сможет. Он ушел. И та теплая сила, что кружилась над его плечами, исчезла.
Потрясения и впечатления долгого дня дали о себе знать.
Ей хотелось плакать.
Лю расчесал едва зажившую рану на боку и выглянул из укрытия. Он быстро пересчитал людей, загружавших лодку, присмотрелся к копьям и мечам, которыми те были вооружены.
– Их слишком много, – зарычал он. – А у нас только ржавая палка да твои тумаки.
– До сих пор не верится.
– О чем ты? – спросил Лю, вернувшись обратно в тень за бочками.
– О том самом, братец, – с восторгом ответил Малыш. – Ты только представь! Мы разговаривали с самой госпожой Мао!
– Да не шуми ты, – шикнул Лю и кивнул в сторону пристани. – Они совсем рядом.
– Прости, – Жу Пень перешел на шепот. – Но только подумай, мы теперь работаем на род Мао! Считай, стали воинами самого Императора…
– Во-первых, – резко оборвал его Лю, – мы на них не работаем. Нас никто не нанимал и денег за это не обещал.
– Вот да, тут ты сплоховал, братец. Надо было поторговаться…
– Во-вторых, разобраться с Хай Зу – это наше дело. Дело, с которым нужно было покончить еще тогда, когда… сам знаешь.
Малыш шумно вздохнул и надул щеки.
– Жаль, что все так вышло. Начиналось-то очень даже хорошо.
– Никто не мог знать, что Хай Зу окажется предателем.
– Ты хочешь его убить? – вдруг посерьезнел Жу Пень.
Лю помедлил с ответом и взъерошил волосы:
– Я… Нет. Я не знаю.
Мимо нагромождения ящиков и бочек, где скрывались друзья, прошел юноша. Это был Цудей, один из тех, с кем Лю столкнулся в переулке той ночью. Судя по разбитому лицу и раздраженному взгляду, разбойник наверняка не отказался бы поквитаться. Он сбросил с плеча несколько мешков и достал из кармана кисет с табаком. Пытаясь забить трубку, Цудей прошелся по причалу и остановился, повернувшись лицом к реке. Управившись с трубкой, неприятель выдохнул облако дыма и покачался из стороны в сторону. Ему достаточно было обернуться, чтобы увидеть двух заклятых врагов. Жу Пень еле слышно сглотнул и сжал кулаки. Лю затаил дыхание, покрепче взявшись за оружие. Они посмотрели друг на друга и приготовились к бою.
– Цудей! Хватит прохлаждаться! – донесся из дальней части пристани голос Хай Зу. – Быстро сюда.
Зарычав, юноша высыпал табак в воду, бросил огниво и курево на мешки и похромал к вожаку. Малыш выдохнул:
– Ох, я думал, заметит нас.
Лю промолчал. Он выскользнул из укрытия и стянул один из мешков.
– Это еда, – удивился он, покопавшись внутри. Юноша достал завернутый в лист папоротника хлеб и принюхался. – Точно такой же был у ростовщика.
– Думаешь, они связаны? – почесал затылок Жу Пень. – Ну, ростовщик и Хай Зу?
– Не будем гадать, – нахмурился Лю. – Они куда-то собираются.
Малыш придвинулся ближе к другу и присмотрелся к погрузке. Об этой неприметной части доков Торгового квартала, там, где воды Белой реки встречались с темными волнами Желтого моря, они вспомнили совершенно случайно. Несколько дней с момента разговора с Кайсин и ее телохранителем Лю ходил сам не свой. Девушка не выходила из головы, и ее образ, обрамленный светом голубой луны, казалось, выжгли в памяти каленым железом.
Лю отчаянно хотел вновь увидеть Кайсин, но для этого нужно было разобраться со старым врагом. Они с Малышом два дня безуспешно рыскали по рынку, выспрашивали знакомых торгашей и уже было отчаялись найти логово Хай Зу и его банды. Одни боялись говорить на эту тему, другие же просто делали вид, что не знали ничего. Было очевидно: могучие силы крепко впились в местные дела. Поначалу Лю удивлялся, почему никто не разобрался с Хай Зу, ведь только дураку непонятно, что тот залез в чужие дела. Рынок давно контролировали куда более могущественные головорезы из Братства Соленого берега. Такие долго не разговаривают и быстро находят управу на зарвавшихся выскочек. У Хай Зу не хватило бы ни сил, ни ума, чтобы подмять рынок под себя. Значит, оставалось только одно объяснение.
Тогда-то и заварил котелок Жу Пеня. Малыш предложил пойти прямиком в старую часть порта, где, по слухам, обосновались пираты из Братства. Там-то они и наткнулись на Хай Зу и его банду.
– Получается, – предположил Жу Пень, – они уходят?
Лю окинул взглядом длинную лодку с забранным косым парусом, что покачивалась на волнах. Она была заставлена бочками и глиняными кувшинами из-под вина и пива, мешками с хлебом, коробами с провиантом. Часть груза украшали тряпочки красного цвета, остальной скарб был помечен зелеными лоскутами и складировался отдельно. Были среди них и несколько свертков шелка синих и зеленых цветов. Внимание Лю привлек лязг стали. Из склада на противоположной стороне доков вывалился здоровяк со свертками в руках. Проковыляв пару шагов, он запнулся и развалил по всей пристани свою ношу: несколько десятков мечей, копий и топоров.
– Семо! – рявкнул Хай Зу на всю пристань. – Откуда у тебя руки растут? Собирай все быстрее, гребаный остолоп!
– Где они взяли столько оружия? – недоумевал Жу Пень.
– Они связались с Братством, Малыш, – подытожил очевидное Лю. – Как ты и предполагал.
– И что теперь? – Толстяк отодвинулся в тень и поглядел на друга. – Мы их остановим?
Лю повертел в руках ржавую железяку, которую оторвал от кованого забора при входе в порт.
– Нам не справиться, – вздохнул он. – Придется дать им уйти.
– Тогда посмотрим, куда они поплывут, – предложил Малыш.
Хай Зу с важным видом маршировал по пристани, раздавая указания подчиненным. Он был облачен в новую кожаную броню и зеленую рубаху под ней, а на рукаве виднелась странная повязка с рисунком. Лю не сразу удалось разглядеть детали и пришлось выползти из укрытия, чтобы разобрать хоть что-то. То был белый меч, вертикально воткнутый в холмик белой соли.
Соленый берег!
По самодовольной ухмылке Хай Зу можно было понять, что он мнит себя чуть ли не главарем всех банд города. Но если старый враг и правда связался с Соленым берегом, значит, пересек последнюю черту.
Ту, за которую так и не решились перейти Лю и Малыш.
– На их месте… это… могли быть мы, братец. – Жу Пень хорошо знал Лю и предугадал его мысли.
– Не могли, Малыш. Мы собирали банду, чтобы грабить жирных богатых торгашей и помогать беднякам в трущобах.
– И у нас неплохо получалось. – Малыш улыбнулся и предался воспоминаниям. – Ты был нашим вожаком, и все купцы трепетали пред юркими бандитами «Тощей крысы»! Ох, сколько же лет прошло…
– Уже два года, – помрачнел Лю. – Два года, как Хай Зу и остальные решили пойти своим путем. Ох, и почему они просто не захотели поговорить об этом?
На пристани прекратилась суета. Хай Зу оглядел причал и громко спросил:
– Точно ничего не забыли? Проверяйте! Мы сюда больше не вернемся.
Не получив ответа, он спрыгнул в лодку. Его прихвостни расправили парус, и вскоре судно неспешно направилось вдоль берега на восток. Лю растолкал замечтавшегося друга:
– Нам пора, Малыш. Не забудь мешок с едой.
– Я и трубочку с табачком захвачу!
Когда они выбрались по стенам из доков к рыночной площади, Жу Пень вновь заговорил:
– Они знали, что ты не отпустишь их.
– Тогда почему просто не убили? Почему сдали меня стражникам?
Жу Пень рассмеялся.
– Мы же все были еще этими, мальчишками! – Малыш растолкал группку зазевавшихся островитян на краю рынка и шмыгнул следом за Лю в темные переулки ремесленных построек. – Мы и сейчас мальчишки. А для многих из них ты, братец, был другом. Ну? Мы же все выросли в одном районе. Вместе выживали в трущобах. Вместе учились, это самое, ну, воровать. Никто из нас не был убийцей.
– Но Хай Зу все же надоумил их на предательство, – с грустью сказал Лю.
– Это да, – согласился Жу Пень. – Тебя упекли в тюрьму, а они спокойно ушли в город.
– До сих пор не понимаю, как ты смог меня вытащить оттуда, Малыш?
– Хо-хо, – воскликнул здоровяк. – Было непросто. Это стоило мне парочки выбитых зубов, трех синьяньских мохнатых поросят и бочонка рисового вина. Эх… как там те бедные скотинки. Небось съедены уже… Хорошие были свинки.
Друзья взобрались на крышу конюшни и прошли по ней вдоль береговой линии, не выпуская из виду лодку. Тихий предвечерний бриз наполнил паруса и погнал суденышко по спокойному морю к чистым водам Белой реки.
– Они хотели чего-то большего, – припомнил былое Жу Пень. – Хотели вырваться из трущоб.
– Как и мы, Малыш, – сказал Лю. – Мы тоже хотели чего-то лучшего. Но остались верны себе.
– И трущобам, – в голосе толстяка промелькнуло недовольство.
– Думаешь, зря мы тогда не поддержали их?
– Чего? – хрюкнул Жу Пень, отчего чуть не скатился по крыше. – Не-е-т, мы сделали правильно. Это они ошиблись. Сглупили они, что связались, с этими, с солеными. Про Братство рассказывают всякое.
Лю вскарабкался на балкон башни на краю набережной и прикрыл глаза ладонью от заходящего солнца. Лодка ускорилась и устремилась по Белой реке вглубь страны.
– Хай Зу уходит на восток.
– Я думал, пираты живут в море. – Озадаченный Жу Пень нахмурился и поглядел на уходящее под Императорский мост судно.
– Это вряд ли, – ухмыльнулся Лю, но мигом помрачнел. – Что бы ни затеяли Хай Зу и Братство, ничего хорошего от них не жди.
– Что скажем Си Фенгу и госпоже Мао? Они наверняка ждут вестей.
Лю достал из сумки брошку Кайсин и нежно погладил ее, представляя, что касается волос девушки. Он ощущал, как длинные и черные как смоль локоны струятся меж его пальцев. Как Кайсин что-то шепчет и смеется над его шутками. Как он вдыхает запахи дивного сада, сидя на берегу пруда, а рядом бьют хвостами карпы, оставляя после себя рябь на прозрачной водной глади. Словно в целом мире не было никого, кроме них двоих.
Только он и прекрасная девушка, лежащая головой на его коленях.
Их дом скромен, но красив, и расположился под водопадом в дивном Краю семи ветров. Здесь нет тревог и волнений. Нет зла и лишений. Белоснежные облака скрывают жилище от мира, а мудрые духи-драконы оберегают их покой, дарят умиротворение, ощущение чистоты, гармонии.
И нет никого другого.
Только он и прекрасная девушка, лежащая головой на его коленях.
– Лю? Ты меня слышишь, братец?
Юноша встрепенулся и поморгал влажными глазами. Наваждение исчезло, и перед глазами снова возник прекрасный Лоян. Прекрасный снаружи, но грязный и прогнивший внутри.
Лю понял, что ему здесь не место. Ему и Кайсин.
Он должен увидеть ее. Увидеть и рассказать обо всем, что чувствует!
– Что с едой-то делать будем? – вновь подал голос Жу Пень.
– Я… прости, я задумался. – Лю помотал головой и посмотрел на друга. – Тетушка Тана будет рада, если мы принесем все ее детишкам.
– Значится, так и сделаем. – Малыш хлопнул его по плечу и потряс мешком. – Не раскисай, братец. Ты меня тревожишь.
– Это почему? – спросил Лю.
Он подошел к краю крыши и полез вниз. Жу Пень последовал за ним. Кряхтя, он спрыгнул на выстланную камнем улицу и окликнул товарища:
– С той самой ночи ты сам не свой. Неужели ты… Ого! Да ты, братец, того! Запал на госпожу Мао?
На его громкий возглас с неободрительными взглядами обернулись несколько прохожих.
– Да тише ты, Малыш! – шикнул Лю. – Это… трудно объяснить. Я даже не знаю, с чего начать.
– Расскажешь по дороге, влюбленная ты дзюкайская мартышка. – Жу Пень в привычной манере хохотнул и поправил мешок на плече.
Тетушка Тана, как всегда, встретила своих спасителей со слезами на глазах. По обычаю, она пригласила остаться ребят на ужин, а те снова отказались и поспешили распрощаться с ней и детишками.
Женщина с чутким и добрым сердцем давала приют под своей крышей многим обездоленным сиротам. Таким, как Лю и Жу Пень. Поначалу она справлялась. Тана была опытной травницей и отличной ныряльщицей. Весной и летом она собирала целебные травы, готовила припарки и мази, которые продавала на рынке, а зимой добывала много жемчуга к югу от города. Но годы, проведенные в сырых от морского бриза предместьях столицы, стремительно брали верх. Когда Малыш окреп и стал размером с матерого кабанчика, тетушка уже с трудом ходила и лишилась возможности зарабатывать деньги. Если бы не помощь Лю и Жу, остальные дети наверняка бы просто пропали.
– Приходите в любое время, мальчики мои! – Тетушка Тана обняла их на прощанье.
Друзья с тяжелым сердцем покинули родные стены. Однако направились не в свое убежище. Лю больше не мог ждать. Он намеревался увидеть Кайсин сегодня, чего бы это ему ни стоило. Жу Пень, как бы ни пытался, не смог отговорить его от этой затеи.
– Может, все-таки дождемся утра? – воскликнул Малыш. – Отоспимся, отдохнем и пойдем.
Лю поднял красные глаза на друга. От его обреченного взгляда Малыш передернул плечами.
– Я не усну, дружище. Не усну, если не увижу ее.
Не дожидаясь ответа Жу Пеня, Лю отвернулся и быстро пошел в сторону города. Первому оставалось лишь схватиться за голову и пойти следом.
– Вот был же нормальный братец, – ворчал он, обреченно плетясь по темным улицам. – Ох-ох, творил глупости, но вот чтобы влюбиться? Ох, все, пропал, родненький, пропал…
– Я не влюбился, – шикнул через плечо Лю.
– Тогда я – дзюкайская мартышка, если ты не влюбился, дурень.
Но Лю не ответил. Он буквально несся по вечернему Лояну в надежде увидеть вновь синие глаза самой прекрасной девушки на свете.
Когда на небе воссиял голубой лик луны, друзья выбрались из города и прошли по уже знакомой дороге через сосновый бор. Сегодня деревушка Лунь Мао выглядела тихой и спокойной. Местные жители уже спали, и только свет ламп на вратах и в окнах Синего дворца разгонял ночную тьму. Снедаемый дрожью, Лю представлял, что за одним из этих огней его ждет Кайсин.
Ребята прокрались мимо ночных стражей, что охраняли вход в деревню, и быстро пересекли центральную улицу деревушки. Лишь оказавшись у самых врат, они позволили себе перевести дух.
Лю переглянулся с Малышом:
– Ты готов?
– Уверен, что это хорошая идея, братец?
– Си Фенг просил сообщить, когда управимся. Вот мы и сообщим.
– Я не про него толкую, Лю. – Нахмурил толстый лоб Жу Пень. – Ты думаешь, тебе дадут увидеть ее?
Лю занес руку, чтобы постучать.
– Надеюсь, – тихо сказал он и ударил по вратам.
По ту сторону дверей послышалось бряцанье доспехов. Приоткрылось узкое окошко, в котором появилось недовольное лицо.
– Кто вы такие, бродяги? – рявкнул из темноты стражник. – Проваливайте!
– Мы пришли к Си Фенгу, – дрожащим голосом объявил Лю. В горле застрял горький ком. Он вдруг осознал, что заявиться посреди ночи было плохой идеей. – Он ждет нас.
– Да-да, – добавил из-за спины друга Жу Пень. – Это мы спасли его и госпожу Мао.
– Чего вам нужно? – упорствовал страж. – Здесь не раздают милостыню.
– Мы выполняли задание для Си Фенга! – не вытерпел толстяк. – Позови его, иначе…
– Иначе что? – солдат со смехом закрыл окошко.
Жу Пень зарычал и хотел было броситься на врата, но Лю его удержал.
– Так мы ничего не добьемся, Малыш.
– Из-за этого олуха мы зря перлись через весь город!
– Тише ты! – Лю увлек его прочь от врат и огляделся. Недалеко от стен дворца возвышалась старая пагода с террасой под самой крышей. – Иди за мной.
Здание оказалось заперто. Жу предложил выломать двери, но Лю не решился привлекать к себе внимание. Вместо этого воры взобрались по внешней стене на смотровую площадку, где без сил пали на влажный от ночного воздуха пол. Подъем выдался не из легких.
– Ну и? – Малыш тщетно пытался отдышаться. – Чего теперь?
– Найду Кайсин.
– Отсюда? – усмехнулся Жу Пень. – Тут и днем-то ничего не разглядишь…
Но Лю уже не слушал его. Он открыл сумку и достал трубку с увеличительными стеклами. Лю зажмурился и приник к хитрому устройству одним глазом. Быстро обежав взглядом горящие светом окна дворца, он начал по очереди рассматривать каждое, надеясь заметить Кайсин. Жу Пень с интересом придвинулся ближе, но не сказал ни слова, за что Лю мысленно его поблагодарил. Он был слишком увлечен поисками. В какой-то миг юноша понял, что не дышит, а пальцы похолодели и побелели, так сильно он впился в трубку.
Лю метался от окна к окну все быстрее, и надежды стремительно таяли. Большинство из них были закрыты бумажными ставнями. В других сновали тени стражников или прислуги. Спустя немало времени он отчаялся найти Кайсин.
– Может, у нее окна выходят на другую сторону, братец? – почесал затылок Жу Пень. – Давай вернемся днем и попробуем дозваться Си Фенга?
– Нет, – сухо проговорил Лю, не отвлекаясь от наблюдений. – Я… ох…
– Что там?
Одно из окон на третьем этаже дворца вспыхнуло светом желтых ламп. По комнате заползали длинные тени. Лю буквально сросся с трубкой, но никак не мог разглядеть людей, что находились в помещении. Он буквально застонал от бессилия. На глазах вдруг проступили слезы. Когда взгляд замылился вконец, он опустил устройство.
– Ты прав, Малыш, – вздохнул Лю. – Вернемся в другой раз.
Он вытер глаза и собирался уже убрать трубку в сумку, когда в том самом окне показалась человеческая фигура. Лю немедля устремил взор и обомлел. По затылку побежали мурашки, а где-то внизу живота растеклось приятное тепло. Сердце забилось быстрее, хотя он опять почти не дышал.
В окне стояла Кайсин.
Девушка была в синем шелковом платье со стоячим воротником, расшитом серебряным узором в виде цветов и птиц. Ее волосы, собранные в аккуратный пучок, слегка поблескивали в лунном свете, а взгляд ее дивных глаз отрешенно скользил по темным деревьям, что возвышались с той стороны дворцовых стен.
– Это она…
– Ого! Дай глянуть, братец!
– Погоди ты!
Трубка вреза́лась в кожу до боли. Наверняка утром останутся синяки. Но Лю было плевать. Он смотрел на Кайсин, на ее бледный образ, а мысли вновь унеслись к тому дому среди водопадов и гор. Девушка выглядела печальной и встревоженной, и Лю больше всего на свете хотелось утешить ее, прогнать все невзгоды, развеять тоску и показать ей весь мир.
Кайсин вдруг отвернулась, и от неожиданности Лю чуть не выронил трубку. Он хватался глазами за каждое ее движение, и все ночные звуки пропали, уступив место стуку сердца. Девушка прошлась вдоль окна к увешанному балдахином ложу и вынула палочки, что держали прическу. Волосы цвета воронова крыла веером рассыпались по плечам, растеклись по спине и повисли в воздухе, будто невесомые. Лю невольно сглотнул. Собственное дыхание казалось ему безмерно горячим. Его бросило в жар, а в следующий миг обдало волной холода. Сердце рухнуло вниз, куда-то к подножию пагоды, а в отражении увеличительных стекол показались обнаженные плечи девушки.
Кайсин развязала белый пояс, расстегнула ряд пуговиц и сбросила платье под ноги. Изгибы ее спины смущенно прятались под чернотой волос, словно чувствуя взгляд чужака. Девушка распустила тесемку длиннополой рубахи, и та соскользнула вниз, оставив Кайсин совершенно нагой. Лю представил, как проводит ладонью по бледной коже, опускается ниже…
Он коснулся взглядом темной ложбинки на ее спине, скользнул по лебяжьей коже и ненароком увидел пухлые ягодицы. Лю оцепенел. Он резко оторвался от трубки и повалился на спину, словно сраженный стрелой. Он учащенно дышал, но воздуха не хватало. Лицо горело от стыда и возбуждения, и это пламя никак не хотело затухать. Весь мир померк. Даже тусклый свет звезд исчез. Только бледный свет луны, подобный образу прекрасной девушки, сиял над землей, отражаясь в остекленевших глазах.
– Братец!
Лю вскрикнул. Он ошарашенно уставился на Малыша. Засмотревшись, он совсем забыл, что пришел сюда не один.
– Братец, ты в порядке? – спросил Жу Пень. – Что ты увидел?
– Ее, Малыш. – Лю никак не мог отдышаться. – Я иду к ней!
– Стой-стой-стой, парнишка. Ты не можешь…
– Прошу, не пытайся меня отговорить. – Лю быстро поднялся и на онемевших ногах подошел к краю террасы. – Я должен увидеть ее.
– О духи, ты совсем выжил из ума? А вдруг тебя схватят? Тебе же отрубят твою безголовую… эту… голову!
Лю перелез через ограду платформы и обернулся к другу:
– Меня уже схватили.
Он скатился по козырьку и спустился на землю.
– Я буду ждать тут!
Лю не слышал Жу Пеня. Он устремился во тьму, предвкушая встречу с той, ради которой было не страшно нарушить все запреты…
– Поднимите локоть, вот так, госпожа. Спасибо.
Кайсин чувствовала себя куклой в руках целой ватаги портных. Ее крутили как юлу, заставляли то присесть, то встать, обвивали тонкими полосками ткани и утыкивали иглами с ног до головы. Подобные процедуры были привычным делом, ведь, как члену важнейшего рода Империи, ей постоянно приходилось присутствовать на приемах и церемониях в новых платьях. Отец часто говорил, что она – лицо всей семьи, оттого поддерживать ее едва ли не царственный образ – важнейшее дело, имеющее политическое значение.
И Кайсин не была против новых нарядов, хотя снятие мерок доставляло куда меньше удовольствия, чем примерка готового платья.
Но в этот раз все было иначе.
В этот раз портниху, что шила одежду для Кайсин уже много лет, даже не пустили на порог. Вместо нее из Императорского дворца прислали делегацию мастеров, которые создавали наряды для самого Императора и его семьи. Кайсин с трудом понимала, что происходит. На все вопросы она получала только один ответ:
– Визит Нефритового мага крайне важен для блага государства. Поэтому все присутствующие на церемонии должны производить самое лучшее впечатление. Лучшее.
Последнее слово произносилось таким тоном, словно оно весило тысячи пудов. Едва ли портниха рода Мао справилась бы хуже, чем эти надменные выскочки. Кайсин чувствовала, что ее водят за нос. И никто не спешил развеять или подтвердить ее сомнения.
Мэйсу тоже присутствовала на снятии мерок. Ей праздничного платья не полагалось, на церемонии приветствия в день Солнцестояния она останется дома, ожидая возвращения семьи. Поэтому сестра сидела поодаль, попивала чай из узенькой чашки и наблюдала за мучениями Кайсин.
Утомительное занятие продлилось до самого вечера. Когда ей наконец позволили немного отдохнуть, Кайсин на ватных ногах подошла к служанке и рухнула на циновку рядом. Мэйсу поспешила протянуть ей чашку остывшего чая.
– Духи, когда все это закончится, – пролепетала Кайсин и едва не залпом выпила напиток.
– Но это же так интересно, госпожа! – В глазах сестры читалось восхищение. – У вас столько нарядов, госпожа, столько внимания! Даже портные самого Императора пришли, чтобы создать для вас лучшее платье!
Восхищение и что-то еще.
Зависть? Кайсин помотала головой, чтобы прогнать глупые мысли. Тут нечему было завидовать. Она измоталась и мечтала только об одном – скорее попасть в свою комнату и уснуть. Девушка вспомнила о ночных грезах. Уже несколько дней ее не покидали мысли о пережитом приключении. Короткое путешествие до рынка и столкновение с грабителями оставили в памяти яркие впечатления. Это был, наверное, самый лучший день в ее жизни, пускай он и мог закончиться трагедией. Кайсин до этого не чувствовала себя такой живой. Каждую ночь ее посещали сны, где она вместе с Лю и тем толстяком Жу Пенем бегает по крышам домов, бродит по узким улочкам и открывает секреты древних драконов. Но пробуждение приносило лишь разочарование. За окном комнаты был все тот же дивный отцовский сад и клетка неприступных стен Синего дворца.
– Я бы с радостью поменяла все эти наряды на один день в городе, – тихо сказала Кайсин. Она украдкой покосилась на мастеров, которые обсуждали мерки и изучали рулоны синего шелка. – Хотя бы один денечек.
Мэйсу наклонилась ближе и прошептала:
– Ты шутишь, Кайсин? Это же было так ужасно! Я больше ни ногой не ступлю за порог без охраны.
– Мне тесно, дорогая. Душно. Я задыхаюсь в этом доме. Я хочу туда, хочу увидеть…
– Этого бродяжку Лю? – Лицо Мэйсу перекосила кривая ухмылка. – И сдался он тебе? Такой же вор и обманщик, как и те, что напали на нас.
– Нет, ты неправа на его счет. – Кайсин была возмущена и сердито сдвинула брови. – Лю не попросил награды и, наоборот, хотел помочь. Не появись он с другом, мы бы сейчас тут не сидели.
– У вас есть ответственность и обязанности перед родом и Империей.
Кайсин не понравился поучительный тон сестры, однако спорить было глупо. Ей и правда стоило больше думать о своей роли. Но то, как Мэйсу говорила про Лю, возмущало.
– Я не забыла про долг, дорогая. Я помню про него
Мэйсу не убедили ее доводы. Она помолчала немного, покусывая губу, а затем выпалила:
– Выбросьте его из головы, госпожа. Он просто испугался, что вы оказались из столь значимого рода. Испугался солдат, что отправил отец на поиски. Будь вы простолюдинкой, он наверняка затребовал бы платы, а не то взял бы ее силой! У таких, как он, нет ни капли совести и благородства. Они могут только побираться и жить в грязи.
– Замолчи! – Кайсин не выдержала и со стуком поставила пустую чашку на блюдце. Портные обеспокоенно повернулись на шум и увидели покрасневшую от злости девушку. – Ты сама простолюдинка, которую приняли в нашу семью. У тебя нет права рассуждать так о незнакомых людях!
– Я… я… – Мэйсу изумленно выпучилась на сестру, а затем рухнула ей в ноги. – Простите меня, госпожа! Вы правы! Я не хотела вас огорчить. Я не могу говорить подобное. Простите меня…
– Хватит. – Кайсин утомилась. Она больше не могла слушать причитания неблагодарной сестры. – Уходи. Я не хочу тебя видеть!
– Да, госпожа, как скажете!
Проводив служанку до дверей строгим взглядом, Кайсин метнула взор на мастеров:
– Мы закончили на сегодня?
Она не узнала сама себя, столько стали и строгости было в ее голосе. Совсем как у матери. Суровая женщина была тверда и холодна до самой смерти. Уже много лет с тех пор Кайсин взращивала в себе теплоту, радушие и добро, чтобы не стать похожей на нее. И сейчас она испугалась. Испугалась, как обошлась с сестрой и как обратилась к прислужникам Императора.
– Закончили, – донесся вежливый, но сухой ответ одного из мастеров.
Делегация портных собрала измерительные приборы, прихватила рулоны с шелком и быстро покинула гардеробную. До Кайсин донеслось возмущенное перешептывание о нахальной и невоспитанной дочери Первого советника. Девушка невольно сжала кулаки. Ей хотелось догнать и накричать на мастеров.
Как смеют они говорить так о дочери Первого советника?
Но Кайсин взяла себя в руки. Она и так подорвала репутацию отца своей несдержанностью. Не хватало еще скандала с представителями Императорского двора.
Кайсин тяжело вздохнула. День прошел из рук вон плохо. И даже мысли о скором возвращении в мир снов, где ждали новые приключения на городских улицах, не утешали. Ей хотелось всего лишь немного покоя.
– Госпожа Мао!
Кайсин быстро смахнула влагу с ресниц и повернулась на голос. В дверях возвышалась огромная фигура Си Фенга. Верный страж был облачен в привычные темно-синие доспехи с гербом рода Мао. Мужчина, не дожидаясь разрешения, вошел в комнату и приблизился к подопечной.
– Я видел Мэйсу. Она была бледна и подавлена, как поганки в дзюкайских лесах.
– Да, я…
– А что с этими портняжками? – Си Фенг не дал Кайсин заговорить и продолжил тираду: – Им будто сам Император Цао по задницам настучал.
Девушка поникла и посмотрела под ноги. Телохранитель был для нее лучшим другом, но даже его шуткам не удалось бы развеять дурное настроение. Кайсин вдруг резко подняла глаза:
– Что, Си Фенг? Ты тоже решил отчитать меня за что-нибудь?
– Духи, девочка моя! – С лица стража сползла каменная маска, и ее место заняло тревога. – Я на твоей стороне. Что случилось? Расскажи мне.
Он сел рядом и взял холодные ладони Кайсин в свои руки.
– Я… Мэйсу… Я не хотела ее обидеть. Но она сама виновата! Я всего лишь рассказала ей о своих мыслях, а она перевернула все мои слова! Сказала, что я мечтаю о всяких глупостях. И оболгала Лю и его друга, тех ребят, что спасли нас.
Си Фенг грустно улыбнулся и кивнул.
– Мэйсу забыла свое место, – сказал он после раздумий. – Пусть тебе она сестра, но все же приемная. Ее приняли в семью, чтобы помогать тебе, а не высказывать свое мнение. Я с ней поговорю…
– Не надо! – воскликнула Кайсин – Не хочу ее пугать.
– Хорошо, – Си Фенг заглянул в глаза девушки и посерьезнел. – Ты должна понять, что она родилась и жила в совершенно другом мире. Мэйсу не переделать, ведь все детство она провела среди таких людей, каких мы повстречали в тот день. Ты очень добра к ней, но стоит подарить человеку слишком много доброты, и он перестанет ее ценить. Он примет хорошее отношение как должное и будет требовать больше. Не пускай людей слишком глубоко в свое сердце, чтобы не разочароваться.
– Речь идет не только про Мэйсу? – догадалась Кайсин.
Фенг ухмыльнулся, но улыбка быстро померкла.
– Ты всегда была смышленой, моя госпожа. Верно, я говорю и про наших новых знакомых. Этот Бэй Лю… Я видел, как вы смотрели друг на друга.
– Что? Нет-нет! – Кайсин заерзала и попыталась скрыть смущение за смехом. – Нет, Си Фенг. Я всего лишь…
– Я понимаю тебя, девочка. – Страж нахмурился и сжал ее ладони крепче. – И переживаю за тебя. Он и его друг проявили благородство, какого не встретишь среди простых людей, и помогли нам в трудную минуту. Но если ты продолжишь общение с ним, это навлечет позор не только на твоего отца, но и на тебя саму. А это может оказаться еще страшнее.
– Из-за того, что он бедняк и бродяга?
– Твое положение накладывает на тебя определенные обязанности. А твоя доброта однажды… – Страж на мгновение замолчал. – Мы не можем вырваться из кругов, в которых живем. Хотим того или нет, но нам не дано выбирать, с кем общаться, с кем проводить время, кого… любить.
– Но Си Фенг! При чем тут моя доброта и положение? – Кайсин вырвала ладони и жестом указала на приоткрытые окна. – Там – целый мир, а я сижу тут, в этой клетке, и не могу даже выйти на улицу без разрешения!
– Таков…
– Таков мой удел, – со злобой перебила девушка. – Я знаю. Меня учили этому с малых лет. Учили быть пленницей в собственном доме.
Си Фенг встал с колен и помог подняться подопечной. Он положил руку ей на плечо и тихо сказал:
– Не спеши вырываться из отчего дома. Будущее несет нам перемены, и порой разительные. Цени то, что имеешь сейчас. Однажды все это может измениться.
– Фенг? – встревожилась Кайсин. – О чем ты?
Он ответил не сразу. Телохранитель повел девушку по длинным коридорам дворца к ее комнате. Все это время Кайсин перебирала в голове мысли о том, что несправедливо сорвалась на сестре и портных. Еще и Си Фенгу досталось просто так. Он был прав, как всегда. Это его работа – оберегать ее ото всех опасностей. В том числе от опрометчивых поступков самой Кайсин. К кому как не к нему стоило прислушиваться? Она осознала, что пересекла черту и могла навлечь позор на себя, отца и весь дом Мао.
Кайсин поняла, что ей нужно успокоиться и отдохнуть. Встреча с Лю и правда выбила ее из колеи. Принесла ненужные переживания. Сейчас, когда приближались итоговая проверка знаний и приезд Нефритового мага, ей нужно было быть собранной и покорной. Выкинуть из головы мечты о мире за стенами дворца. И о Лю.
Но думать о нем было так приятно! А видеть сны про их приключения еще приятнее!
Погрузившись в размышления, Кайсин не заметила, как оказалась у дверей своей опочивальни. При входе, как обычно, стояли воины, охранявшие ночной покой юной госпожи. Солдаты склонили головы в знак приветствия и пропустили хозяйку и ее телохранителя. Лишь оказавшись внутри просторной комнаты, в единственном месте, где Кайсин могла побыть одна, Си Фенг заговорил:
– Мне не сообщают всего, моя дорогая. Мое положение при дворе твоего отца давно потеряло свое значение. Но чутье подсказывает, что грядут перемены.
Спальня утопала в ночной темноте. Обычно опочивальню, вместе с другими слугами, готовила ко сну Мэйсу. Они насыпали углей в жаровни, что стояли вокруг кровати, взбивали подушки. С наступлением темноты сестра зажигала лампы и дожидалась прихода Кайсин. Она же последней уходила из комнаты, пожелав сестре доброго сна. Но после случившегося Мэйсу наверняка не решится попадаться ей сегодня на глаза.
Кайсин запалила огонек в лампе на столике возле своего ложа и дала глазам время привыкнуть к свету. Ее комната была обставлена скромно, без яркого убранства, родовых гербов и предметов роскоши, которые встречались на каждом шагу по всему дворцу. Кроме кровати с набитой гусиным пухом периной и легким балдахином, здесь имелось несколько шкафов для одежды и столик, заставленный баночками с красками и пудрой для наведения красоты. Главным же украшением было зеркало: огромное, в человеческий рост, вырезанное из отполированного до блеска нефрита и обсидиана. Си Фенг заглянул в его темную поверхность и долго изучал собственное отражение, то хмурясь, то хмыкая. Дожидаясь, пока он продолжит, Кайсин уселась на край ложа и прислушалась к ночным звукам, что доносились из приоткрытого окна.
Ночь манила девушку. Хотелось обернуться птицей и вырваться на волю, устремиться к лику голубой луны, ощутить на лице холодный ветер, взмыть над городом и наслаждаться его огнями. Она снова хотела почувствовать ту жизнь, что бурлила за стенами дома. Стать частью этой жизни. Покинуть склеп, где всегда царила звенящая тишина и давил на плечи груз ответственности. Кайсин задыхалась, и даже ночная прохлада не помогала унять горячку, что разразилась в душе. Она больше не могла выносить всех разговоров о важности и долге. Ее тошнило от одной только мысли, что утро принесет новые встречи с Мэйсу, прислугой, чиновниками, портными Императора, преподавателями…
– Девочка моя.
Кайсин, замечтавшись, вздрогнула и охнула, позабыв, что Си Фенг рядом. Верный страж. Человек, который проводил с ней времени больше, чем отец. Только его слова всегда могли унять ее печаль, успокоить тревогу, вселить радость. Но сегодня он говорил странные вещи. По одному его виду было понятно, что он сам был в растерянности, пусть и пытался это скрыть. Кайсин слишком хорошо знала старого воина, чтобы не заметить.
– Что происходит? – спросила она.
– Я не хочу зря тревожить тебя. – Фенг нахмурился и поскреб щетину. – Но назревает что-то неладное. В коридорах Большого дома царит странная суета. Сановники обеспокоены. Твой отец нервничает. Из Императорского двора каждый день приходят гонцы и вестники. Все они, как взбешенные пчелы, снуют туда-сюда, как будто готовятся встретить страшную бурю.
– Приезд Нефритового мага – значительное событие, – заметила Кайсин. – Последний раз это случалось сотню лет назад. Не вижу ничего удивительного в таком волнении перед его приездом.
– Может быть, но… – Си Фенг помрачнел еще сильнее, отчего стал похож на хищную птицу. – Ты не знаешь главного, девочка моя.
Страж подошел ближе и опустился на край кровати. Его взгляд говорил больше любых слов. Кайсин прочла в нем озабоченность. И страх.
– Первый советник велел передать, что утром у тебя не будет занятий.
– Почему?
– С рассветом солнца к тебе придут слуги и помогут подготовиться к церемонии приветствия.
– Уже завтра? – воскликнула Кайсин. – Но ведь Маг должен приехать только к празднику…
– Не сам Шень Ен, – покачал головой Си Фенг, – а один из его посланников. Евнух Тейтамах.
– Почему я должна приветствовать слугу? Разве Императорский двор не справится сам?
– Потому как он прибудет не к Императору, а сразу сюда, в Синий дворец.
Кайсин скомканно ахнула. Ее бросило в дрожь. Она не знала почему, но весть о визите посланца Нефритового мага вселяла ужас. Девушка учащенно задышала и с трудом выдавила:
– Зачем? Разве так можно? Это же против всех правил! Пройти мимо Императора и направиться к его подданным? И зачем ему вообще приходить сюда?
– У меня нет ответов на твои вопросы, девочка, – угрюмо вздохнул Си Фенг. – Мне все это не нравится. – Мужчина потрепал Кайсин по плечу и слабо улыбнулся. – Прости, что вывалил на тебя свои сомнения. Но я выясню, что происходит.
– И расскажешь мне?
– Конечно, Кай, – Фенг поднялся и прошел к дверям. – А теперь ложись спать. Завтра будет тяжелый день.
– Д-да, – сорвалось с пересохших губ Кайсин. – Доброй ночи, Си Фенг.
– Доброй, моя госпожа.
Глухой стук дверей обрушил на девушку невыносимую тишину. Мысли метались по комнате подобно бешеным птицам, и ни одну из них не удавалось схватить за хвост. Чтобы хоть как-то совладать с чувствами, Кайсин встала с кровати и подошла к окну. Она прильнула лицом к сетке от насекомых и посмотрела в темноту. Ее взгляд скользил по очертаниям стен поместья, по крышам домов в деревне, по изгибам пагоды возле врат, по верхушкам деревьев, но она видела только тьму. Холодный воздух немного успокоил Кайсин. Звездное небо напомнило о приключениях, которые ждали ее во снах. Девушка отвернулась от окна. Она мечтала поскорее уснуть, чтобы вновь оказаться в удивительном мире грез, где не будет всех этих переживаний.
Кайсин вытащила из прически палочки, распушила длинные волосы и развязала белый пояс. Нащупав на платье ряд из пяти пуговиц, она медленно расстегнула каждую и повела плечом. Одежда медленно сползла под ноги, и девушка осталась в одной шелковой накидке. Прохлада быстро окутала бледную девичью кожу. По спине пробежал бодрящий холодок. По ночам с гор часто спускались клубы морозного тумана, и если бы не жаровни с углями, расставленные слугами вокруг ложа, Кайсин наверняка бы мерзла по ночам.
– Как там, интересно, Лю? – прошептала она. – Как он спасается от холода?
Девушка развязала тесемку на груди и скинула накидку, оставшись совершенной нагой. Она постояла немного, переминаясь с ноги на ногу и собираясь с мыслями, и только когда от холода по спине побежали мурашки, подошла к шкафу с одеждой. Кайсин достала любимый халат из начесанного ворса, который согревал ее не хуже жаровен. Она поняла, что находится обнаженной слишком долго, и стыдливо прикрылась, спешно натянув одежду и подвязав вокруг талии шелковым пояском. Синего цвета птички, что покрывали халат, вызвали улыбку и приятные воспоминания. Кайсин сама много дней вышивала маленьких пташек, давая каждой из них собственное имя. В ту пору все казалось совершенно иным. Красочным, притягательным, интересным.
Теперь же грядущее вызывало лишь страх. Желудок переворачивался от одной мысли о завтрашней встрече с посланником Мага. В памяти всплыли слова Си Фенга, отчего Кайсин снова задрожала. Она быстро вернулась к лампе и хотела погасить пламя, когда почувствовала чье-то присутствие. Знакомая аура спокойствия потревожила воздух в ее комнате, а затем за окном послышался стук.
– Госпожа Мао Кай? – разрезал тишину чей-то шепот.
– Кто здесь? – Кайсин испуганно спряталась за тумбу и собиралась позвать стражников, но увидела в окне лицо. Страх сменился изумлением, а вместе с ним пришло смущение и возмущение. – Лю? Это ты?
– Можно зайти, госпожа? – Облик незваного гостя расплывался за сеткой, но девушка смогла различить его улыбку.
– Да… – Кайсин не нашлась что ответить. – Да, конечно.
Лю отодвинул сетку и пролез внутрь комнаты. Он выглядел так же, как и в ту ночь, только теперь Кайсин смогла рассмотреть его лучше. Он был высокий, выше ее самой, темноволосый, весь покрытый пылью и грязью. От него пахло улицей, потом и как будто другим миром, из которого Лю пришел. Но он совсем не вызывал отторжения или угрозы. Его глаза горели, как две темные звезды, жалобно и с трепетом, с благоговением и восторгом. Кайсин почувствовала, что ее сердце забилось быстрее.
– Я… – Парень расплылся в улыбке, а Кайсин вдруг поняла, что находится в одном халате, и спешно прикрыла шею отворотами. – Ох, простите, госпожа.
– Зачем ты пришел, Лю? – Девушка, к своему удивлению, была рада его видеть, но неожиданный визит нервировал и пугал.
– Вы запомнили мое имя, госпожа!
– Я же сказала, меня зовут Кайсин.
– Да-да, я помню!
– Тогда не называй меня госпожой. И не кричи, пожалуйста. – Девушка сдвинула брови и покосилась на дверь. – С той стороны стоят солдаты. Если они услышат тебя, немедленно прибегут.
– Простите… Кайсин.
Лю выглядел пристыженным и растерянным. Кайсин ощущала себя не лучше. Она не знала, как вести себя. Несколько дней она представляла, как разделяет с ним приключения, но сейчас, когда юноша оказался рядом, девушка оцепенела. Ей хотелось оттолкнуть Лю, показать всем своим видом, что ему здесь не рады. Но в то же время в глубине души медленно разгорался интерес. Возможность прикоснуться к неизведанному манила, хоть и пугала не меньше. В голове роились тысячи вопросов, которые так и просились, чтобы их задали, но Кайсин с трудом сохранила хладнокровие.
– Как ты сюда попал?
Юноша вновь улыбнулся, слабо и виновато, и опустил взгляд.
– По крышам, – прошептал он. – Перелез через забор в саду и пробрался мимо охраны к вашему окну.
– Но как ты узнал, где меня искать?
– Я увидел вас с крыши той пагоды. – Лю неопределенно махнул рукой в сторону улицы.
Кайсин не представляла, как он мог разглядеть ее с такого расстояния, но вдруг почувствовала, как к лицу прилила кровь. Осознание того, что она долго находилась без одежды у открытого окна, вдруг расчертило мысли подобно молнии.
– Что ты видел? – шикнула девушка. – Как давно ты там был?
– Я… я не видел ничего важного! – Лю округлил глаза и зарделся.
– Лгун!
Кайсин оскорбило его вранье. На его лице было написано, что он видел слишком много. Она провела среди чиновников и политиков достаточно времени и давно научилась отделять истину ото лжи. Возмущенная, она отвернулась от незваного гостя и деловито прошла до кровати. Кайсин села на край матраса и, не глядя на юношу, спросила:
– Говори, зачем ты здесь, пока я не позвала стражу.
– Я… я… – Лю был похож на карпа, который выпрыгнул из пруда и, барахтаясь на камнях, ловил немым ртом воздух. – Мы с Малышом сделали дело.
Кайсин не проявила интереса, хотя ее распирало от любопытства. А еще она с трудом сдержала улыбку, когда он называл своего друга Малышом.
– Какое еще дело?
– Ну, то, какое обещали. Мы пришли сразу сюда, просили встречи с вашим Си Фенгом, но нас прогнали.
– Ты говоришь о разбойниках? – девушка не выдержала и посмотрела на Лю.
Теперь он походил не на карпа, а на побитую собаку, которая была готова жалобно заскулить. Кайсин поняла, что ведет себя неправильно и слишком груба со своим спасителем. Все-таки бедный парень не сделал ничего плохого.
– Да, Кайсин, – заговорил Лю. – Мы нашли их, тех, кто напал на вас. Хай Зу и его дрянную банду. Но не успели наподдать им! Они свалили из города, и я думаю, что навсегда. Пусть катятся, я считаю.
Непривычные для слуха слова резали уши девушки. Во дворце таких разговоров не услышишь. Она вспомнила слова Мэйсу. Лю был бедняком и, что вероятно, тоже воровал, ведь на честного зажиточного человека он, в своей потрепанной и местами рваной рубахе, никак не походил.
– Ты пришел только за этим? – покачала головой Кайсин. – Вы могли прийти днем или попросить солдат у врат передать послание.
– Наверное. Да. Могли, – протараторил Лю. – Но… Я… Я просто хотел…
Он запинался на каждом слове и заламывал руки. Кайсин выжидающе посмотрела на юношу, а тот покраснел еще сильнее, отчего из побитой собаки превратился в расплющенный помидор.
– Почему птички? – выпалил он.
Кайсин недоуменно выгнула брови.
– Птички?
– Ну да, птички. Они повсюду: на брошке, что вы подарили мне, на вратах дворца, даже на вашей одежде.
Девушка посмотрела на вышивку на халате и улыбнулась.
– Это буревестник, герб моего рода, подаренный нашей семье еще до возникновения Империи. А этих, – Кайсин провела ладонью по рукавам, – я вышивала сама.
– Они прекрасны! – судорожно вздохнул Лю. – Буревестники…
Кайсин снова улыбнулась и поймала зачарованный взгляд гостя.
– Их не видели уже много сотен лет, – добавила она. – Говорят, буревестники вымерли.
– Но я видел такого!
– Не может быть, – рассмеялась Кайсин. – Когда? Где?
– В тот… В тот день, когда мы с вами познакомились.
– Говорят, они жили в море и на берегах, вдали от людей. – Девушка снисходительно улыбнулась и покачала головой. – Ты наверняка перепутал с каким-нибудь голубем.
Лю неуверенно пожал плечами и принялся заламывать руки. Юноша был растерян. Как и Кайсин. После короткого разговора у нее потеплело на душе, но все вопросы вылетели из головы. В комнате повисло молчание, прерываемое лишь шумом ветра за окном. Наконец Кайсин поднялась с кровати и посмотрела на пришельца.
– Я… Лю…
– Да? – парень с надеждой поднял глаза.
– Тебе лучше уйти.
Лицо Лю помрачнело и снова приобрело виноватое выражение. Он неловко попятился к окну:
– Простите, Кайсин. Я не должен был приходить. Просто хотел вас увидеть. Я… я… такой глупец, простите меня.
Он резко вскочил на оконную раму и едва не завалился обратно, пока выбирался наружу. Мысль о том, что она больше не увидит его, ужаснула Кайсин. Девушка подбежала к окну и выглянула в ночную темноту.
– Постой!
Едва различимый силуэт Лю обернулся и замер в ожидании. Кайсин прокашлялась и попыталась успокоить беглеца:
– Ты не так меня понял. Ты пришел в не самое лучшее время. Завтра тяжелый день, и я не знаю, как с ним справиться. Но я правда была рада нашей встрече. И очень хотела бы…
Лю по-прежнему молчал.
– Хотела бы увидеть тебя еще раз. Если ты не против.
– Конечно! – Тьма скрывала облик юноши, но его лицо, казалось, сияет, как днем.
– Тогда приходи через несколько дней. – Кайсин улыбнулась. С души словно камень свалился. – И постарайся, чтобы тебя не поймали.
– Это без проблем. – Лю выпятил грудь, помахал на прощание и чудом не скатился по узкому черепичному козырьку.
С трудом устояв на ногах, он еще раз посмотрел на перепуганную девушку и быстро скрылся во мраке. И хотя холод с каждой минутой все сильнее покусывал щеки и руки, Кайсин еще долго стояла у окна, рассматривая очертания деревьев в саду.
Раннее утро принесло неприятное пробуждение.
Едва Кайсин коснулась подушки и закрыла глаза, как ее разбудили. Целая стайка слуг ворвалась в комнату и без лишних вопросов начала готовить девушку к важному мероприятию. Ей даже не дали заняться обязательными утренними чтениями кодекса Ляо-Гай. К своему стыду, Кайсин не увидела среди прислуги Мэйсу. Хотелось извиниться за свое поведение перед сестрой, ведь той и так приходится нелегко. Кайсин никогда не могла долго злиться на кого-то, и чем дольше продолжалась размолвка, тем хуже она себя чувствовала.
Пока слуги наносили краски, поднимая в воздух облака белой пудры, сердце Кайсин тяжелело с каждым мгновением. По какой-то причине сегодняшний прием волновал девушку сильнее, чем обычно. Она ощущала незримую угрозу. Сродни холодному ветру перед бурей ею овладевали мрачные мысли. И то было совсем не чувство вины перед сестрой.
Близилось нечто плохое.
Даже там, в темных подворотнях Лояна, столкнувшись с бандитами, она не ощущала себя настолько беззащитной. Казалось, даже солнце за окном померкло. Небо заволокло тучами, и над городом нависли низкие серые облака. С моря приближался шторм, а с ним и дождь. Спасительный дождь, о котором мечтали все земли Империи после затяжной засухи.
Кто-то задрал Кайсин подбородок и обильно покрыл его белилами. Та же участь постигла и шею до самой груди. От холодных красок лицо девушки покраснело, что вызвало возмущенные вздохи прислуги. К щекам немедленно устремились щетки и кисточки. Пока слуги порхали над Кайсин, подобно стае коршунов, сама она все глубже погружалась в пучину раздумий. Она понимала, что для нее долгожданный дождь не принесет ничего хорошего. Хотя и не могла понять, чего так боится.
Спустя почти час, когда были нанесены последние штрихи, подведены брови, накрашены ресницы, а волосы собраны в витиеватую прическу, Кайсин позволили взглянуть на себя в зеркало.
На миг девушка потеряла дар речи и не смогла узнать собственное отражение. Как будто для нее нарисовали совершенно новое лицо. Ее кожа была бела, как мрамор, тонкие брови приобрели иссиня-черный оттенок и оканчивались длинными стрелками, вокруг глаз распустились, подобно цветам, бутоны ярких теней цвета морской волны, а бледно-красные губы походили на покрытые снегом вишни. Многоуровневую прическу усеивали цепочки из серебра и аквамарина, ленты и нити золотого и синего цветов, а сбоку, у виска, свисал искусно изготовленный буревестник из белого золота.
Зрелище пугало.
И очаровывало.
Кайсин не знала, что и сказать. Хотелось рассматривать себя, кружиться вокруг зеркала и радоваться преображению. Но никто не думал давать ей передышку. Слуги вновь приблизились к девушке.
С нее быстро сняли ночные одежды, отерли тело теплыми влажными полотенцами и покрыли с ног до головы присыпкой и пудрой. Обнаженная, Кайсин стыдливо пыталась прикрыться. Ее одергивали и, с должным почтением, но все же грубо, велели держать руки по швам. Она ощущала себя фарфоровой статуэткой в руках мастера. Вокруг груди ее плотно обмотали хлопковыми лентами, чтобы та не была видна под одеждой, затем облачили в шелковое исподнее, которое скрыли распашной накидкой с серебристыми кружевами, поверх всего водрузили платье с высоким воротником и полами разной длины. Разумеется, синего цвета, с росписью в виде серебряных птиц. Кайсин любила свой родовой цвет, но в глубине души начинала уставать от однообразия. Жаловаться смысла не было. Все равно никто бы не послушал.
Создание образа довершил золотой пояс, подвеска из серебра и полированного жемчуга, который рассыпался по шее подобно каплям дождя, а еще крупный веер из плотной ткани темно-синих оттенков и черного дерева.
Когда наконец слуги закончили, Кайсин вновь подошла к зеркалу и ахнула. В отражении на нее смотрела совершенно незнакомая девушка дивной красоты, гордая, но хрупкая, похожая на царицу или повелительницу далеких морей. Больше всего в своем облике Кайсин понравились глаза. Тени подчеркивали яркость ее необычных глаз, отчего казалось, что они блестят, как две звезды. Девушка невольно прослезилась, за что получила нагоняй от слуг. Ей быстро промокнули влажные ресницы и обновили краску.
В дверь постучали, и в комнату вошел Си Фенг. Бывалый воин, которого, казалось, ничем не удивить, обомлел при виде подопечной. Он поморгал и прокашлялся, прежде чем заговорил:
– Вы прекрасны, моя госпожа.
Си Фенг всегда был немногословен.
– Я чувствую себя… – Кайсин помедлила с ответом. – Это прекрасно! Но я как будто другой человек.
– Ваша красота сразит наповал любого. А большего пока и не требуется.
– Ты пришел проводить меня? – резко сменила тему Кайсин.
Ей не хотелось знать, на кого и для чего придется производить впечатление. Ответ и так был известен.
– Да, госпожа. – Си Фенг поклонился и жестом пригласил покинуть комнату. – Ваш отец ждет в Большом доме.
– Тогда поспешим.
Опираясь на мускулистую руку защитника, Кайсин прошла по коридорам и залам дворца и вышла в сад. Идти было довольно неудобно. Затянутый пояс мешал дышать. Живот быстро разболелся, легким не хватало свободы и воздуха. Обернутые кожей деревянные колодки, благодаря которым Кайсин стала выше Си Фенга, сдавливали ступни. Но девушка терпела. Сейчас было важно исполнить свой долг перед отцом и семьей. Отдохнуть она сможет, когда все закончится.
Обслуга и стража, что выстроились перед входом в Большой дом, провожали очарованными взглядами свою госпожу. Кайсин слышала их вздохи, ловила восторженные взоры, но никак не отвечала. С каждым шагом она чувствовала себя все хуже. Но не из-за неудобной одежды. Девушка боялась, что за дверями ее встретит посланник Нефритового мага.
К счастью, внутри оказался только отец. К разочарованию, в окружении десятков приближенных советников и представителей Императорского двора. Со многими из них Кайсин была знакома, но такое количество людей и устремленных к ней глаз пугало. Она невольно впилась в локоть Си Фенга.
– Все будет хорошо, моя дорогая, – одними губами прошептал тот.
Кайсин тихо сглотнула, отпустила локоть телохранителя и, приблизившись к отцу, поклонилась.
– Господин.
– Поднимись, дочь. – Отец улыбался, но в его глазах были заметны волнение и тревога. – Займи место подле меня.
Девушка подчинилась и, когда наконец-то перестала быть центром всеобщего внимания, смогла спокойно выдохнуть.
– Прости, что не предупредил тебя заранее, дорогая, – шепнул отец, не поворачивая головы. – Визит евнуха Нефритового мага стал для всех нас новостью. Пришлось произвести быстрые приготовления, и мне не удалось поговорить с тобой.
– Понимаю, отец.
Мужчина осмелился повернуться к дочери и улыбнулся. Но глаза его оставались грустны.
– Ты так прекрасна, моя родная. Твоя мать гордилась бы тобой.
Один из членов свиты, молодой юноша в красных с золотом одеждах с отличительными знаками Императорского двора, особенно пристально смотрел на девушку. Кайсин, поймав его взгляд, быстро отвернулась и попыталась унять дрожь.
– Спасибо, – она отвечала коротко, как того велели церемонии, но не задать тревоживший ее вопрос она просто не могла: – Позволь спросить, господин. Почему посланник Мага решил посетить первыми нас, а не Императора? Разве это не сочтут за неуважение к правителю?
– Нефритовый маг, – отец запнулся на полуслове и отвернулся, – хочет познакомиться с… нашей семьей в первую очередь. Мы поговорим об этом позже. Прости.
Двери Большого дома распахнулись, и в залу вбежал солдат в родовых доспехах Мао.
– Мой господин! – громко возвестил он и поклонился. – Посланник прибыл.
– Пора, – сухо объявил отец.
Он взял дочь под руку и направился к выходу. Вместе с ними пришла в движение вся делегация гостей и советников. Неспешно, один за другим, все вышли из здания и выстроились полукругом перед входом. Несмотря на прохладу, Кайсин бросило в жар. Чтобы унять волнение и прийти в чувство, она начала обмахиваться веером, но это почти не помогало. Коленки тряслись, как перед прыжком через пропасть. Девушка вцепилась в ладонь отца, моля всех духов, чтобы не потерять сознание.
По мосту через пруд тем временем прошествовали две дюжины воинов. Все, как один, в коротких черных жилетах, легкой кожаной броне и приплюснутых конических шляпах из темно-зеленого шелка с широкими полями, они промаршировали по площади и выстроились по обе стороны. И хотя солдаты были без оружия, выглядели они угрожающе, словно призрачное воинство. Их выверенные движения зеркально повторяли друг друга, а целый лес флажков и стягов, что реял над головами, создавал впечатление, что воинов было в несколько раз больше, чем на самом деле.
Кайсин узнала символы на знаменах, и последние сомнения развеялись: это были бойцы Нефритового легиона, личной гвардии мага Шень Ена, мрачная слава о которых ходила по всей Империи. Девушка почувствовала, как краски схлынули с лица. Даже под слоем белил ее лицо стало бледным, как лунный лик. В какой-то миг она поняла, что почти не дышит.
– От имени Великого Нефритового мага, господина Нефритовой башни и Хранителя Востока магистра Шень Ена… – Занятая мыслями Кайсин не сразу заметила, как из строя пришельцев на середину площади вышел глашатай и начал приветственную речь. – …мы чествуем слугу великого Императора Цао Цао, господина Синего дворца и главу рода Мао достопочтенного Мао Мугена!
Едва он закончил говорить, воины в черных одеждах ударили кулаками в грудь, огласив площадь и сад оглушительным стуком. Кайсин вздрогнула и тихонько пискнула. Вся решимость, какая еще оставалась, окончательно покинула девушку. Она стала куклой в политической игре и больше ни о чем не могла думать, кроме как о страхе, что стиснул сердце ледяными пальцами.
Изнутри строя вышли мужчины с горнами и гуцинями и начали исполнять гимн Империи.
– В честь скорого прибытия, – продолжил глашатай, – и в знак верности делу Империи наш господин, магистр Шень Ен, произвел ритуал призыва дождей! – Он воздел руки к затянутому тучами небу, подтверждая свои слова. – С момента наступления
Отец натянуто улыбнулся и кивнул одному из своей свиты. Вперед выступил тот самый юноша в красных одеждах. Он бросил взгляд на Кайсин и громко объявил:
– От имени Великого Императора Цао Цао и дома Мао мы приветствуем вас в Синем дворце и столице Империи Лояне. Приглашаем вас насладиться нашими дарами и отдохнуть после долгой дороги. Нам не терпится познакомиться с посланником магистра Шень Ена, господином Тейтамахом, чтобы засвидетельствовать его доброе здравие и способность обсудить детали объединения наших царств в одну большую семью…
По спине Кайсин пробежали мурашки, а перед глазами словно мелькнула молния.
– О чем он, господин? – Она не выдержала и наклонилась к отцу. – О каком объединении он говорит?
– Помолчи, дочь, – грубо одернул тот, не сводя глаз с площади, и снова улыбнулся.
– Прошу приветствовать посланника магистра Шень Ена, – заговорил глашатай, – господина Тейтамаха, советника Нефритового мага.
Ослепшим от переживаний взглядом Кайсин наблюдала за тем, как по мосту пронесли роскошный паланкин нефритово-черных цветов. Носильщики опустили его посреди площади и отодвинули занавески. Один из слуг подал руку, и в тот момент Кайсин впервые увидела
Сначала задрожал воздух. Возмущенный и потревоженный неприятным присутствием, он разверзся над паланкином, словно опасаясь его касаться. Следом все вокруг заполнилось волнами темной силы, от которой встали дыбом волосы на руках и закололо в сердце. Кайсин быстро посмотрела на отца и членов делегации, но те, как ни в чем не бывало, смотрели вперед, словно ничего не замечая.
Ладонь Тейтамаха выскользнула наружу, приняла помощь прислужника, и вот посланник Мага, немного неловко и неуклюже, выбрался из паланкина. Он был низок. Лыс. Немолод. Но не стар. Выражение его лица говорило о том, что он ни капли не рад видеть всех собравшихся. Выпученные, подкрашенные тушью и тенями глаза делали его похожим на гигантскую жабу, чему способствовали пухлые щеки и обильный живот, на котором едва сходился темно-зеленый, длинный в пол халат, надетый, казалось, на голое тело. Он опирался на черную глянцевую трость, увенчанную внушительным зеленым камнем. Не иначе как драгоценным. Кроме этого на посланнике не было никаких украшений и знаков отличия, хотя он выглядел как гордый правитель, которому было плевать на происходящее. Вокруг него витала неосязаемая аура пренебрежения, безразличия, утомленности и раздражения, которую странным образом подчеркивал дряблый подбородок без единой волосинки.
Тейтамах лениво, едва заметно кивнул глашатаю, и тот извлек из деревянной котомки на плече свиток. Развернув его, мужчина прокашлялся и зачитал содержимое:
– По указу Великого Императора Цао Цао посланник магистра Шень Ена господин Тейтамах обладает полной неприкосновенностью и получает Императорское дозволение производить любые действия, способствующие укреплению уз между Империей Цао и Нефритовой башней. Первому советнику Императора господину Мао Мугену поручено обеспечить всяческую поддержку его начинаниям. Подписано и заверено печатью Императора.
Кайсин ощутила, как отец заерзал, но сохранил невозмутимое выражение лица. Девушка догадалась – эта новость была для него неожиданностью. Юноша в красных одеждах принял свиток из рук глашатая и передал его отцу. Тот бегло изучил текст и сдержанно кивнул, расплывшись в улыбке.
– Да будет так! – объявил он нарочито радушным голосом. – Добро пожаловать в стены Синего дворца и Лояна, господин Тейтамах.
Вдалеке пророкотал гром.
Евнух сделал вид, что не слышал слов отца, и неспешно прошел по площади, опираясь на трость. Щеки и живот посланника тряслись в такт его шагам, отчего к горлу Кайсин подкатилась тошнотворная волна отвращения. Она не могла смотреть на этого человека, но не могла и отвести глаза. С ужасом Кайсин поняла – он приближается к ней.
– Хм-м, – удивленно протянул Тейтамах. Его низкий голос походил на стрекот костяного гребня для волос по краю каменной плитки. Он остановился прямо перед девушкой, окинул ее долгим взглядом и погладил гладкий подбородок. Затем взмахнул ладонью, и неприятная аура, которую Кайсин заметила в самом начале, исчезла. – Хм-м. М-да. Я ожидал большего.
Тейтамах неожиданно для всех сунул большой палец в рот, обильно намочил слюной и провел им по щеке Кайсин. Девушка сжалась в комочек и зажмурилась. Она чувствовала, как он елозит толстым липким пальцем по ее лицу, с нажимом, до боли, смывает слои красок и при этом улыбается жабьей улыбкой. Собравшиеся, кто молча, кто со сдавленными вздохами, взирали на происходящее. Такие же беспомощные, как и Кайсин.
– Так-то лучше, – удовлетворенно полуприкрыл глаза Тейтамах и поднял перемазанный краской палец вверх. – Я возмущен, советник Мао. – Он говорил медленно, нарочно растягивая слова, и смаковал каждую паузу. – Ожидаю, что к ужину вы избавитесь от всего лишнего и представите мне свою дочь как полагается.
– Да, господин Тейтамах, – протараторил отец, и Кайсин поняла, что впервые видит его таким: загнанным в угол, пойманным в клетку, но еще гордым буревестником. – Позвольте слугам проводить вас до ваших покоев?
Посланник Мага поцокал языком, бросив пренебрежительный взгляд на Кайсин, и резко взмахнул ладонью.
– Я приехал не для того, чтобы отдыхать, советник. – Он помолчал, постукивая тростью. Затем извлек из рукава платок, оттер палец от белил и бросил его под ноги. – Проводите меня в свой кабинет, и мы наконец-то начнем работать. А что до тебя… – Он прищурился и улыбнулся Кайсин, оголив ряды белых ровных зубов. – …скоро мы познакомимся ближе.
Процессия во главе с посланником направилась обратно в Большой дом. До Кайсин долетали обрывки фраз отца, безучастное похмыкивание Тейтамаха, шорох одежд и семенящий топот остальных гостей, но она почти ничего не слышала. Весь мир потускнел, покрылся неосязаемой стеклянной пеленой, на глазах выступили слезы, вот-вот готовые сорваться с ресниц. Девушка начинала понимать, что происходит, но упорно гнала эти мысли прочь. Гнала любые мысли.
На ее плечо легла чья-то теплая ладонь. Только сейчас Кайсин осознала, что вся дрожит от холода. Знакомый, успокаивающий голос пробился сквозь пелену и позвал ее за собой:
– Девочка моя! – Это был Си Фенг. Он, как всегда, был рядом. – Пойдем в дом.
От него исходило не просто тепло, но понимание. И надежда. И так хотелось броситься в объятия к этим чувствам, так хотелось скрыться за ними от унижения и обиды, которые подступали к горлу и резали сердце тысячью ножей! Кайсин заморгала, чтобы прогнать слезы, и неуверенно кивнула. Страж приобнял ее и повел прочь от площади. Она ступала робко, боязливо, не разбирая и не видя дороги.
Место, где мерзкий посланник смысл краску с ее лица, горело огнем.
– Ой, чего-то мне не хочется туда заходить, братец.
– Не бойся, Малыш. Самому страшно.
– Мне сразу как-то полегчало.
Лю и Жу Пень скрывались от непогоды среди запущенных и неухоженных зарослей папоротника и пышной сирени. В этом укромном уголке Храмового квартала, недалеко от городских стен, редко появлялись люди. Вернее, совсем не появлялись. Когда-то тут находилась древняя каменная стела, которая, по слухам, была старше самой столицы. Однако теперь здесь остались только руины, застроенные ветхими, давно брошенными домами, заросшими кустарниками и лианами.
– Прекрасное место для темных делишек, – буркнул Жу Пень. – Напомни, братец, зачем мы вообще это делаем?
– Сам подумай. – Лю не сводил глаз с выцветшей хлипкой двери одного из домов. – Мы стащили одинаковую еду у ростовщика и Хай Зу.
– Не стащили, а нашли, – улыбнулся Малыш. – Мы чего, воры какие? И почему ты решил, что это действительно одна и та же еда?
– Вот почему. – Лю сорвал лист с ближайшего куста. – Тот хлеб заворачивали в точно такие же.
Жу Пень скривился и оглядел необъятную пущу папоротника, которая окружала руины:
– Это ни о чем не говорит, братец. Их могли нарвать где угодно. – Толстяк смахнул бежавшего по руке муравья и заворчал: – Мы сидим тут с самого утра, а ростовщик так и не вышел! Я уже кушать хочу…
– Потерпи, Малыш. – Лю прервал наблюдения за заветной дверью и посмотрел на друга. – Мы следили за ним от его дома, и ты сам видел, как он зашел сюда. Значит, однажды должен выйти.
– Ну выйдет, и… это… дальше-то чего?
– А дальше внутрь зайдем мы.
Жу Пень обреченно вздохнул и зарылся под куст, где его не достали бы капли холодного дождя. Ожидание казалось мучительным и бесконечным. Пару раз он впадал в дрему, но Лю неизменно будил Малыша, когда тот начинал храпеть.
К вечеру небо прояснилось, и солнце стремительно покатилось к закату. Лю просидел весь день, наблюдая за тайным логовом ростовщика, но мыслями находился далеко отсюда. Он не мог перестать вспоминать Кайсин. После короткой встречи в ее комнате Лю чувствовал себя последним дураком. Запинался, заикался и больше молчал, чем говорил.
– И зачем я вообще пришел? – невольно прошептал он.
– Чего? Домой? – сквозь дрему промямлил Жу Пень.
– Спи-спи.
Лю долго не мог найти себе места и свыкнуться с мыслью, что опозорился. Но затем вспомнил ее последние перед расставанием слова: «Хотела бы увидеть тебя еще раз». И он увидит ее. Увидит и скажет то, что хотел сказать. Лю понял, что слишком засиделся и потерял всякое терпение.
– Так можно ждать бесконечно.
– Неужели ты… того… догадался! – возликовал Жу Пень и засобирался домой. – Давай найдем где-нибудь горшок супа с лапшой, иначе я совсем обессилю…
– Не спеши, – голос Лю был холоден и резок. – Мы идем туда.
– О духи…
Лю выбрался из кустов и пробежал по зарослям папоротника под прикрытием древних руин. Оказавшись возле входа, он огляделся и жестом позвал Малыша. Воры затаились, прильнув к обшарпанной поверхности двери, долго слушали, что происходит по ту сторону, но так ничего и не услышали.
– Ну, вперед! – Лю дернул дверь, но та оказалась заперта.
– Вот видишь, нас тут не ждут, – взмолился Малыш. – Давай вернемся домой.
– Подожди.
Лю оценил замок на дверях. Он выглядел внушительным и отличался от тех, какими запирали свои дома простые горожане. Почесав подбородок, он полез в сумку и сгреб в охапку горсть старых и в основном поломанных отмычек. Тонкие, ветхие, ржавые, они выглядели жалкими и бесполезными. Лю выбрал из них самые прочные и склонился над замком.
– А я тебе… это… говорил, что нужно стащить отмычки поновее, – хмыкнул Жу Пень спустя некоторое время.
– Стащить? – Лю ковырялся в замке, высунув язык. Вдруг раздался громкий щелчок, и дверь медленно приоткрылась. – Мы что, воры какие?
Малыш тяжко вздохнул:
– Вечно ты так. Пойдем, что ли?
Внутри оказалось темно. Свет вечернего солнца боялся даже коснуться чернильного мрака, который витал в здании. Пахло плесенью и сыростью. Каменные стены узкого коридора, который начинался сразу за дверями, были покрыты склизкой влагой.
– Фу, будто лягушку потрогал. – Жу Пень с отвращением отдернул руку. – Что это за место?
– Да тише ты! – шикнул Лю. – Давай за мной.
Он первым ступил в темноту, шаг за шагом погружаясь в почти осязаемую неизвестность. У Малыша не осталось выбора, кроме как последовать за ним. Довольно быстро узкий тоннель пошел под откос и устремился куда-то вниз. На пути резко возникли ступени. От неожиданности Лю чудом устоял на ногах и не сорвался.
– Ты бы поосторожнее, – пробурчал Жу Пень. – Чего бы я сейчас… это… делал без тебя?
– Спускаемся, – скомандовал Лю.
– Говорил мне папаша, не лазь по темным подземельям на голодный желудок. – Малыш неловко ступал по скользкой лестнице, от безысходности опираясь на такие же скользкие стены.
– Он правда так говорил?
– Хе-хе, нет. Я ведь всю жизнь один прожил, а вместо папаши у меня был сварливый старик Шин Чен из хозяйства на краю города. Но будь он мне настоящим папашей, то наверняка мог так сказать!
Лю ничего не ответил. Он быстро приноровился к спуску и ускорил шаг. Очень скоро друзья потеряли счет времени, и блуждания во тьме начали казаться бесконечными. На смену лестнице пришел очередной коридор. Пол здесь покрывала вода, и каждый шаг теперь отдавался громким эхом. Где-то рядом журчал ручей и доносился плеск падающих капель. Продвижение замедлилось, а затем и вообще прекратилось. Дорога резко повернула. Вдалеке забрезжил свет огней. Послышались приглушенные разговоры.
Жу Пень присел на корточки и выглянул из-за угла.
– Чего делать-то будем, братец? – прошептал он. – Если они сюда пойдут, нам даже спрятаться-то негде.
– Назад возвращаться нельзя, – после раздумий ответил Лю. – Пойдем дальше. Только ступай аккуратно, чтобы не нашуметь.
Молча переглянувшись, они продолжили путь, медленно, почти не дыша. Каждый шорох походил на взрыв фейерверков, каждый всплеск воды уносился в темноту с гулом водопадов. Голоса становились ближе, свет ламп и факелов отчетливее. Отблески желтого цвета прыгали по неспокойной поверхности мутной воды. Иной раз казалось, что среди тины плавают не то рыбы, не то жуткие создания.
Подойдя к округлой арке, знаменовавшей выход из бесконечных тоннелей, Лю и Жу Пень укрылись в тени по обе стороны от прохода. Малыш хотел было что-то спросить, как из помещения послышался старческий голос:
– …п-после этого все будет п-почти готово, господин.
– Нужно ускориться, – ответил второй. – Обыщите усыпальницу тщательней. Ломайте стены. Найдите компас. Я ждал слишком долго.
От его голоса у Лю по спине побежали мурашки. Он был низок, холоден и тягуч, одновременно напоминал треск льда и скрежет стали и, казалось, пробирался под кожу, опутывал мысли бархатной, но жесткой паутиной. Малыш захлопал глазами и сжался как ребенок. Самому Лю захотелось куда-нибудь спрятаться, лишь бы не слышать слова этого незнакомца. Но он пересилил себя и выглянул из укрытия.
Лю увидел ростовщика. Старый пройдоха, пивший кровь у половины жителей трущоб и бедняцких районов, стоял по колено в воде посреди просторной залы. Его окружали многочисленные каменные гробницы, поросшие мхами и лишайниками, на которых беспорядочно были расставлены ящики, бочки, масляные лампы, свертки с тканями и тюки с кожами. Из глубины помещения доносились разговоры, но возле ростовщика никого не было. Он был один, сгорбился в полупоклоне перед алтарем, над которым возвышалась массивная фигура.
Лю мало разбирался в искусстве и легко мог принять две разные статуи на центральной площади Лояна за одну и ту же. Но сейчас он без труда различил очертания дракона. Извивающуюся фигуру в виде змея с широко раскрытой зубастой пастью трудно было спутать с чем-то другим. Дракон переливался в тусклом свете нефритовыми и золотыми отблесками, сиял собственным белесым свечением. Но самым удивительным был огромный драгоценный камень в пасти существа. Размером с кулак, он пылал зелеными вспышками и мигал в такт жуткому голосу.
– Я ожидаю, что ты удвоишь усилия. – Воздух вокруг камня дрожал, и Лю был готов поклясться, что ему не показалось. – Думаю, ты не хочешь разделить судьбу твоего предшественника. – Ростовщик икнул и усердно замотал головой. – К моему приезду все должно быть готово. У тебя есть что еще сказать?
– Н-нет, господин. Лишь один вопрос. В-вы позволите?
– Последним, кто задавал мне вопросы, был твой предшественник. – Незнакомец усмехнулся, и от этого у Лю затряслись колени. – Но давай же, я жду.
– Всем и-известно ваше могущество, господин. – Ростовщик совсем поник и был готов броситься ниц. – Почему вы просто не воспользовались силой, а решили… поступить таким образом?
– Я мог избавиться от всех вас, но кем бы мне осталось править? Или ты настолько глуп, что принял меня за злодея из старых сказок? Мне нужна власть, а не руины и мертвецы. Люди должны видеть во мне спасителя. Избавителя. Они должны сами прийти ко мне, сами и молить о помощи. Вот для чего все это делается. Я намерен сломить их дух, а не переломать им кости.
– П-простите, господин, – жалобно взвыл ростовщик.
– А теперь прочь! – рыкнул голос. – Передай Тейтамаху, чтобы не тянул с ответом.
– Б-будет исполнено.
Пламя зеленого камня померкло и погасло. Ростовщик пошевелился не сразу. Он постоял еще некоторое время, пытаясь унять учащенное дыхание, а затем медленно развернулся. Лю успел спрятаться в тенях и посмотрел на побледневшего Жу Пеня. По его виду было понятно, что Малыш отдал бы все на свете, лишь бы оказаться подальше отсюда. Послышался плеск воды: ростовщик наконец-то собрался с мыслями и отошел от странного алтаря. К счастью, он направился вглубь залы.
– Идем.
– Чего? Туда? – запротестовал Жу Пень. – Не-не-не…
– Малыш, – Лю попытался успокоить друга, – ты же его слышал? Мы с тобой вляпались во что-то серьезное. Хай Зу и Соленое братство точно как-то связаны с этим… голосом.
– У меня до сих пор все дрожит из-за него.
– И мы должны выяснить, кто они такие и чего хотят, – Лю повысил голос и грозно посмотрел на Малыша.
– Ну выясним, и дальше-то чего?
– Расскажем Си Фенгу и госпоже Кайсин. Они точно что-нибудь придумают.
– Ох-ох, братец. – Жу Пень сел прямо в воду и схватился за голову. – Мне страшно, Лю. Понимаешь? Одно дело надавать тумаков местным болванам или… это… стащить мешок хлеба для детишек тетушки Таны. Но связываться с такой жутью… С голосами из ниоткуда и тайнами-загадками… Я точно… это… не готов к такому.
Лю кивнул. Он сел рядом, обнял здоровяка за плечи и помолчал некоторое время.
– В ту ночь, – заговорил он нерешительно сквозь подступивший к горлу ком, – когда мы спасли госпожу Кайсин, я сидел там, на крышах, и молился.
– Молился? Кому?
– Драконам.
– Драконам? Но ведь это сказки!
– Знаю. Просто… после разговора с монахом я вспомнил своих родителей. И вспомнил тот день, когда лишился их. – Лю опустил голову и зажмурился. – Я остался один и с тех пор вынужден быть вором из трущоб. Вся моя жизнь изменилась за одну ночь.
– Да, понимаю, – вздохнул Малыш.
– Там, на крышах, я пообещал себе, что такого больше не повторится. Что буду защищать тех, кто не может постоять за себя. А затем случилось то, что случилось.
Жу Пень ухмыльнулся.
– Бэй Лю – Защитник Лояна. Как звучит, а?
– Не издевайся, – улыбнулся Лю. – Я знаю, как все это выглядит. Может, моя судьба – быть вором из трущоб до конца жизни. Но сделать что-то хорошее я должен. – Лю помолчал и ненадолго высунулся из-за угла. – Должен хотя бы попробовать. Эти люди, что бы они ни задумали, точно хотят причинить много зла. Поэтому я не могу остаться в стороне. Я просто не прощу себя никогда, если хотя бы не попытаюсь остановить их.
– Ты не сможешь защитить всех, братец.
– Нет, – согласился Лю. – Но смогу помочь тем, кого знаю. С тех пор… с тех пор как мы познакомились с Кайсин, я просто не могу найти покоя, Малыш. Я думаю о ней каждую минуту! И одна мысль о том, что эти люди могут хоть как-то навредить ей, сводит меня с ума.
– Все-таки влюбился, – сказал Жу Пень без особого веселья.
– Я… да. Я… – Лю запутался в словах, не зная, что ответить. – Ты не обязан мне помогать. Знаю, что прошу слишком много, и не обижусь, если ты решишь уйти.
В темном тоннеле повисло долгое и тревожное безмолвие. Голосов и топота ростовщика уже давно не было слышно. Тишину нарушали лишь отдаленные всплески воды и завывания сквозняка. Лю прекрасно понимал сомнения Малыша. Возможно, в эту самую минуту решалась судьба их дружбы. Возможно, спустя пару мгновений их пути разойдутся навсегда. Лю не мог просить Жу Пеня слепо следовать за ним в неизвестность. Не мог он ответить и на вопрос: а как бы поступил на его месте сам? Оставалось лишь ждать.
Малыш вдруг покачал головой.
– Ох и глупый же ты братец. Не подумал о самом… этом… главном.
– О чем? – удивился Лю.
– Прежде чем мы их остановим, неплохо бы узнать, что они задумали.
Лю просиял. Он встал и подал другу руку.
– Тогда давай узнаем!
– Да-да, – прокряхтел Жу Пень. Он принял помощь и поднялся на ноги. – А то сидим тут весь день, а я промок и все еще хочу есть.
– Пойдем.
Они вышли из убежища и, пригнувшись, прокрались вперед. Лю ликовал. Малыш поддержал его, а вместе они справятся с чем угодно! Перед глазами появилась картина, как он рассказывает обо всем Кайсин и Си Фенгу, как она смотрит на Лю и видит героя. Как он спасает ее из лап страшного незнакомца и увозит в Долину семи ветров…
Замечтавшись, он едва не поскользнулся на неровном кирпичном полу, что скрывался под водой. Боясь поднять лишний шум, Лю присел за каменной гробницей и мысленно обругал себя. Высокие монолитные надгробия послужили хорошим укрытием от посторонних глаз. О том, кто покоился в этой усыпальнице, можно было только догадываться. Это место выглядело древним. Настолько древним, что казалось частичкой другого, чужого, мира. На камнях проглядывались надписи и иероглифы, совершенно непохожие на те, что можно было встретить в городе на вывесках. Лю не сомневался: даже умей он читать, все равно не смог бы понять смысла.
Он пробрался к противоположной от входа стене и дождался Жу Пеня. Отсюда можно было рассмотреть весь погребальный зал. Он уходил вдаль на сотни шагов и оканчивался проходом в следующий коридор. Где-то там, за аркой, знаменовавшей выход из залы, сновали огни и длинные тени. Пока Лю пытался решить, что делать дальше, Жу Пень уже все придумал.
– Братец!
– Что?
– Давай заберем этот шар! – он ткнул в сторону фигуры дракона.
Изваяние больше не выглядело таким грозным и как будто куталось в кокон из теней. Лю с тревогой посмотрел на драгоценный камень.
– Мне кажется, именно оттуда доносился тот голос. Думаешь, это хорошая идея?
– Тем более нужно забрать его. Тогда этот мерзкий тип не сможет разговаривать с прихвостнями.
Лю кивнул. Это имело смысл. Он еще раз убедился, что в комнате никого нет, и быстро подбежал к алтарю с фигурой дракона. Вблизи она оказалась еще больше. Даже Жу Пеню с его-то ростом пришлось приподняться на цыпочках, чтобы достать до змеиной морды. Он вцепился в камень и потянул на себя.
– Крепко… это… засел, паршивец. – Малыш кряхтел и обливался потом, пытаясь расшатать и вырвать шар из хватки каменных зубов.
Лю отчаянно искал способ помочь другу. Он бросился к ящикам и тюкам, что стояли на надгробиях, и принялся обыскивать их, надеясь найти ножи или что-то острое. Однако, кроме разного тряпья, халатов, желтых монашеских ряс и платьев синих и красных цветов, а также сложенных в кучу доспехов синего и красного цвета, ничего не нашел. Зато отыскал увесистый кузнечный молот.
– Ну-ка, держи, Малыш, – просипел Лю, передавая другу находку.
Жу Пень взвесил в руках молот, легко помахал им перед собой, словно пушинкой, и встал в воинственную позу.
– Теперь точно достанем, – с довольной ухмылкой прошептал он.
– Только не разбей… – поспешил осадить его пыл Лю, но опоздал.
Малыш замахнулся из-за спины и направил молот прямо на голову дракона…
Оглушительный звон и дребезг огласили темные коридоры подземелья. Сначала ничего не произошло. Лю и Жу Пень застыли, округлив глаза и боясь пошевелиться, и наблюдали, как осколки драгоценного камня осыпаются из драконьей пасти и быстро падают в воду. Но там, где только что находился шар, вспыхнуло зеленое пламя. Оно стремительно расширялось. Воздух вокруг него трепетал, искрился и озарялся всполохами. Обжигающий жар обжег друзей и вывел их из оцепенения.
Где-то вдалеке послышались крики.
– Бежим, Малыш!
Своды усыпальницы задрожали. Гул от пламени нарастал и заглушал все звуки. Друзья вырвались из помещения и что есть силы побежали по тоннелю в сторону выхода. В какой-то момент стало ярко, как днем, а затем произошел взрыв.
Это было похоже на грохот от сотен фейерверков. Ослепительное марево затмило все вокруг, а затем земля ушла из-под ног.
Последним, что запомнил Лю, было то, как он падает куда-то в темноту.
Песок.
Грубый и жесткий.
Он забивался под одежду, скреб усталую от бесконечных скитаний кожу, вгрызался в лицо, ослеплял глаза, застилал взор непроглядной стеной. Ветер выл высоко в небе, оглушал, и сквозь шум бури можно было различить проклятья и насмешки. Чей-то громогласный голос, чья-то враждебная воля не давали сделать и шага, требовали остановиться, сулили муки и страдания.
Но он шел вперед.
Он знал, что ждет впереди.
Готов он к этому или нет, но остановиться не мог.
Он должен найти Путь.
Сквозь рев стихии доносился рокот и шипение. Здесь был кто-то еще.
Алая лента, едва различимая среди дюн, струилась по земле и взмывала в затянутое песком небо.
Дракон.
Полотно песчаной бури то и дело разрывали всполохи огня. Яркие, обжигающие и пугающие, они выглядели единственной поддержкой и надеждой в этом неприветливом краю. Пламя выжигало в песке узкую дорогу, но буря усиливалась. Дракон сверкал белыми глазами, налитыми яростным огнем, но с трудом справлялся с ее натиском. Он молчал, слишком увлеченный сражением с пустыней. Но его мысли можно было различить без труда.
«Не сдавайся. Последнее испытание только началось».
Но никто и не собирался сдаваться. Слишком высока цена проигрыша.
«Я выдержу».
Песок был повсюду.
Он ослеплял. Последний солнечный свет, что прорывался сквозь непогоду, померк. И даже всполохи драконьего пламени не могли пробиться через непроглядную пелену.
Что-то падало Лю на лицо. Сводящая зубы ледяная жидкость стекала по щекам и губам. Лю беспорядочно заморгал, надеясь защититься от бури и песка, но, открыв глаза, увидел лишь темноту.
Наваждение растаяло. Пустыня и алый змей исчезли, уступив место мрачной действительности.
Лю повел плечами, закапываясь спиной в грязь и тину. Он лежал, наполовину погруженный в стылую воду. В волосы, рот и глаза забилась каменная крошка. Мутная вода стремительным потоком ниспадала на лицо. Лю закашлялся и попытался пошевелиться, но не смог. Он был придавлен чем-то неподъемным.
Непроглядную тьму развеивал яркий свет. Высоко-высоко над головой можно было различить всполохи зеленого пламени. Колдовской огонь пожирал каменные стены, его жар чувствовался и здесь. Горела даже вода. Островки пламени срывались с краев пролома, но, к счастью, затухали, не долетая до Лю. Он постарался взять себя в руки и выровнять дыхание, отвернулся, как смог, от воды и начал делать медленные и короткие вдохи.
Ясность ума вскоре вернулась. Вместе с болью от сотен ушибов, порезов и царапин. Вместе с голодом и страхом. Он попытался пробиться сквозь стискивающие оковы воды и камней. Закричав, он вырвал одну руку из плена.
Лю ощупал то, что пригвоздило его к земле. Камни. Куча камней. Не такая большая, чтобы раздавить его, но достаточная, чтобы сомкнуться вокруг него подобно клетке.
Снова закричав, он вытолкнул еще одну глыбу. Та покатилась куда-то вниз, с гулким стуком ударяясь о другие камни. Лю смог двигаться свободнее и сдвинул еще часть завала.
Неожиданно все пришло в движение. На мгновение Лю понял, что свободен, но сверху поползли новые булыжники. Боясь быть раздавленным, он наугад прыгнул во тьму.
Приземление сверкнуло вспышкой новой боли. В ушах зазвенело. Ребра горели так, будто превратились в пыль. Задыхаясь, Лю сел и помотал головой. Его сумка, к счастью, оказалась на месте. Но чего-то не хватало.
Образы закружились вереницей перед глазами. Взрыв. Затопленные коридоры. Потоки зеленого пламени. Жу Пень, замахнувшийся молотом…
– Жу Пень!
В ответ тишина.
– Жу Пень?
Из темноты послышалось сопение.
– Малыш? Это ты?
– О-ох…
Лю резко подскочил. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Едва не покатившись кубарем, с трудом переставляя ноги, он спустился с груды камней и побрел на голос Жу Пеня. Тот снова застонал, совсем рядом. Лю рухнул на колени возле обломков и принялся расчищать завалы. Вскоре он наткнулся на мягкую руку друга.
– Сейчас мы тебя достанем, – протараторил Лю, лихорадочно откидывая камни в сторону.
– Я… я… Лю?
– Здесь я, здесь!
Духам известно, сколько прошло времени, прежде чем с расчисткой было покончено. Лю осторожно вытащил тяжеленного Малыша и усадил рядом с собой.
– Ты как, Жу Пень?
– Е… Е…
– Жу?
– Есть охота.
– И правда. – Лю издал нервный смешок. – Нельзя тебе без еды долго…
– Может, мы уже домой, братец? – Малыша трясло так, что был слышен стук зубов. – Я что-то… это… устал на сегодня спасать мир, чтоб его.
Лю и сам дрожал. Руки и ноги почти не слушались. В горле саднило, в висках била кровь. Весь мокрый и продрогший, он приник к Малышу и на миг прикрыл глаза.
– Я тоже, дружище. Я тоже.
Они посидели так некоторое время, слушая неутихающие раскаты пламени из пролома над головой, плеск воды и скрежет осыпающихся камней. Он становился все громче.
– Надо уходить отсюда.
Лю помог другу подняться, и вместе они начали изучать место, где оказались. Очередной коридор. Только этот находился очень глубоко под землей. Эхо от шагов и треск пламени отражались от завалов и уносились куда-то во тьму.
– Демоны, как давно мы здесь? – простонал Жу Пень, перебираясь через очередную кучу камней.
– Недолго. – Лю было больно говорить. Онемевшим языком он провел по зубам, но не почувствовал ни одного. – Там, наверху, до сих пор все горит.
– Вечно попадаем в переделки, братец.
– В таких мы еще не бывали, – соврал Лю.
Ничего подобного с ними еще никогда не происходило. Они оказались в самом центре невиданной бури. Лю ощущал себя слепым котенком, который не знал, в какую сторону пойти и как поступить.
– Защитники Лояна, чтоб их, – тихо выругался Малыш.
Они прошли не так уж и много, в основном перебираясь через нагромождения каменных глыб, но вдруг места вокруг стало больше. Скоро они вышли в просторную залу. Здесь было прохладно, пусто, пахло плесенью и сыростью, а звуки шагов гулко уносились вдаль и терялись во мраке.
– Смотри! – вдруг вскрикнул Лю.
– Что? Где?
Лю взял Малыша за плечи и повернул в сторону столба света, который струился из свода подземелья. Он был таким далеким, словно находился на другой стороне города. Новые взрывы, а за ними грохот обваливающихся стен раздались позади. Все заходило ходуном. Двое побежали прочь в глубину зала. За их спинами рухнули своды пещеры, и пролился целый водопад. Они неслись изо всех сил, но вскоре, изможденные, попадали один за другим.
– Братец! – задыхаясь и держась за бока, просипел Малыш. – Ты чуешь это?
Лю прополз на четвереньках вперед и рухнул на холодный каменный пол. Он долго приходил в себя, пытаясь восстановить дыхание, прежде чем заметил. Что-то и правда изменилось. Он больше не чувствовал вездесущего запаха плесени и тины. Воздух стал прохладным. Сладковатым. Легкие дуновения ветра приносили ароматы дерева и ночную свежесть.
– Чую, – наконец сказал Лю.
– Ты знаешь, что это значит?
– Выход где-то рядом.
Жу Пень воспрянул духом:
– Давай уже выбираться!
Они прошли еще не одну сотню шагов, прежде чем приблизились к столбу света. Шум от разрушений и огня давно стих, уступив место стрекоту сверчков и редким крикам ночных птиц. Высоко над головами, посреди клубящегося мрака, в сводах подземелья зияло округлое отверстие, в котором можно было различить темное небо, звезды и холодный лик голубой луны. Большая ее часть скрывалась в тенях и светила лишь вполсилы. Бледные лучи проникали в забытую залу глубоко под землей и мягко касались плеч статуи, вытесанной из темного камня. Это была фигура не то мужчины, не то женщины, со стершимися чертами лица, обвитая продолговатой чешуйчатой полосой.
Лю сразу понял, что это.
– Дракон… – прошептал он.
Завороженный зрелищем, Жу Пень лишь тихо поддакнул. Статуя не была прекрасна или изящно вырезана, как те, что повсеместно встречались в городе, но в этом призрачном сиянии казалась живой. Настоящей. Словно это и не камень вовсе, а человек. Человек, который смотрит пустыми глазницами на незваных гостей и молчит. Все звуки померкли, и зала погрузилась в звенящую тишину. Лю захотелось коснуться лица изваяния, обнять и утешить, пообещать, что скоро его муки закончатся и оно снова оживет.
Но вот луна поплыла по небосводу ввысь. Лучи света неспешно скользнули по предплечьям статуи и упали на выставленные вперед ладони. В руках скульптуры находилась глубокая чаша из белого мрамора. Лунный диск на миг отразился от его поверхности и больно ударил по глазам Лю. Он зажмурился, но, когда вновь открыл глаза, увидел внутри зеркало.
Оно выглядело еще необычнее, чем странная статуя. Лю приблизился на шаг, склонился над чашей так, чтобы не заслонять свет, и присмотрелся к оправе: нефритовой, с прожилками золота, витиеватой ленте в виде дракона. Хвост змея, служивший зеркалу вместо ручки, плавно перетекал в мощное тело, что обвивало его с обеих сторон и оканчивалось сверху раскрытой в хищном оскале пастью. На драконе можно было различить каждую чешуйку, каждый изгиб и морщинку, шипы и клыки, которые казались острыми как бритва.
Лю невольно сглотнул. Непреодолимая тяга подняла его руку и направила к зеркалу. Он затаил дыхание, не зная, должен ли сопротивляться. Он искал причины, чтобы остановить себя, но находил лишь одно решение.
– Я подарю его Кайсин.
– Ч-чего? – вдруг подал голос Жу Пень.
Тишина, подобно разбившейся о скалы морской волне, схлынула прочь, и залу снова захлестнули ночные звуки. Луна испугалась голосов и стремительно побежала дальше, унося свой свет прочь от таинственного зеркала. Оно на глазах Лю вдруг начало мерцать и растворяться. Еще мгновение, и исчезнет совсем.
Недолго думая, Лю выбросил руку вперед. Его ладонь коснулась невидимой ранее обжигающе ледяной воды и потянулась к драконьему хвосту. Кожу пронзило тысячью незримых игл. Волна холода пронеслась по всей руке, поднялась к макушке и промчалась по телу до самых пят. Лю, заскрипев зубами, начал шарить по дну блюда, пока не нащупал искомое. Он схватился за ручку зеркала и потянул к себе. Безмятежная толща воды не отпускала юношу. Холод усиливался, терзал руку уже не иглами, но мечами, прорубая до самых костей, сковывал пальцы льдом, струился по венам и подбирался к сердцу.
– Помоги… – пискнул Лю.
Он почувствовал, как его резко потащили прочь от проклятой статуи. Рука разрывалась от боли. На глазах выступили слезы. Дыхание пресеклось, и на миг Лю почудилось, что его ноги подкосились и он проваливается в бездну. Когда открыл глаза, то обнаружил себя лежащим поверх Жу Пеня. Малыш дышал как после подъема в гору, крепко держа друга за пояс. Лю освободился от его объятий и скатился на пол. Только теперь он заметил, что прижимает к груди заветное зеркало. Оно искрилось в редком лунном свете, отчего казалось, что дракон-оправа шевелится и ползает по кругу.
– Ну ты… это… поддал, братец, – буркнул Жу Пень. – Ты цел?
Лю не сводил глаз с трофея. Он повертел его в руках, посмотрел на две зеркальные поверхности по обе стороны. Одна из них казалась мутнее другой: по ней будто ползали тени.
– Ты цел, говорю?
– Да, Малыш. – Губы Лю совсем засохли, горло саднило, каждое слово отдавалось волнами боли.
– Что случилось?
– Там… там было что-то. Оно не хотело меня отпускать.
– И далось тебе это зеркало! – сказал Жу Пень, не скрывая недовольства.
– Я подарю его Кайсин…
– Слышал-слышал, чтоб тебя дзюкайские макаки погрызли. – Малыш поднял друга за шкирку и потащил вглубь помещения. – Надо было оставить тебя тогда в тюрьме, глядишь, умнее бы… это… стал.
– Куда мы идем?
– Оттуда дует ветер, – махнул рукой Жу Пень. – Если уж и там не найдется выхода, то я начну есть сам себя.
Совсем скоро перед друзьями возникла стена. Они уперлись в тупик, и единственный путь лежал куда-то дальше во тьму, прочь от лунного колодца.
– Стой тут. – Малыш явно был раздражен.
Он начал ощупывать стену, бормоча под нос проклятья на головы ростовщика, Хай Зу и обладателя того странного голоса. Лю наконец-то пришел в себя. Холод от прикосновений ледяной воды развеялся. Юноша зябко поежился и поднес зеркало к лицу. В кромешной тьме не было ничего видно, но на мгновение ему показалось, что он различил в отражении очертания человеческого лица. Мутные, расплывчатые, они исчезли так же быстро, как и появились.
Лю поморгал, чтобы прогнать наваждение, и присоединился к Малышу.
– О, вы только поглядите, кто решил помочь!
– Не злись, Малыш. Это место заколдовано. Точно тебе говорю. Что-то случилось там со мной…
– Заколдовано? Вот чего мне сейчас не хватало, так чтобы всякие чары-мары… это… крутились тут вокруг. А вот нечего было совать свои… эти… ручонки загребущие куда попало-о… ох! – толстяк потерял равновесие и упал куда-то вперед. – Да чтоб тебя, тут лестница, – просипел он, поднимаясь на ноги. – Нюх старины Жу Пеня еще никогда не подводил!
Взявшись за руки, чтобы не потеряться, друзья начали долгий подъем по узким, крутым, необтесанным каменным ступеням. Лестница то петляла из стороны в сторону, то исчезала, уступая место короткому коридору, то резко появлялась вновь. Уже без сил Лю и Малыш повалились на сырую землю посреди узкого тоннеля, который начинался за последней ступенью. Ночные звуки окружили их со всех сторон. Оставалось сделать всего один шаг, чтобы выбраться наружу.
– Но куда? – спросил сам себя Лю.
– Тут только направо или налево, – огляделся Малыш. Неясного света хватало, чтобы различить очертания короткого лаза, в центре которого они сейчас находились. – Давай за мной.
Здесь было тесно, но даже крепыш Жу Пень, стоя на четвереньках, смог пробраться к ближайшему выходу.
– Помоги, братец.
Лю протиснулся между стеной и Малышом и увидел ветхую ржавую решетку, что перекрывала проход. Вместе они без труда вытолкали ее наружу и вырвались из плена бесконечного подземелья. Оба повалились на влажную от росы траву и долго не шевелились, вдыхая запах сосен. Частокол из высоких деревьев протянулся вдоль городской стены, под которой лежали друзья, и уходил вдаль, теряясь в ночной темноте.
Перевернувшись на спину, Лю увидел над собой башни охранных пагод и неровное свечение ламп.
– Ты знаешь, где это мы? – спросил Жу Пень.
– Думаю, да. – Лю по-прежнему было больно говорить. Голова раскалывалась от усталости, глаза слипались сами собой. Он ткнул пальцем в сторону отдаленной цепочки огней, что проглядывали между деревьев. – Кажется, недалеко от Синих врат.
– В таком виде нам туда лучше не соваться, – вздохнул Жу Пень. – У меня все штанишки изорвались и синяки кругом. – Он посмотрел на друга и усмехнулся. – А ты… это… похож на сморщенную задницу.
– Ты прав, – рассмеялся Лю и поморщился от острой боли. – Нужно вернуться обратно в тоннель.
– О духи, зачем?
– Другой выход наверняка ведет в город. Нам нужно попасть домой.
Малыш закряхтел и полез обратно под стену.
– Тут ты прав. Только это… спрячь эту штуку. А то встретим кого, а они подумают, что мы ее украли, а не нашли.
Лю только сейчас осознал, что до сих пор сжимает в руках зеркало. Прежде чем спрятать его в сумку, он еще раз посмотрел на мутное отражение. Ему снова явился размытый и нечеткий человеческий лик, но в этот раз удалось разглядеть очертания чьего-то лица.
Девушка.
У нее были синие глаза.
Едва закончилась вечерняя чайная церемония, как Кайсин и остальным женщинам из свиты велели покинуть обеденный зал. Она не могла поговорить с отцом уже который день. Он неизменно находился в компании Тейтамаха и целой стайки слуг и писарей, которые записывали все их разговоры.
Кайсин знала, что они обсуждают важные политические вопросы. Девушка понимала и то, что она сама каким-то образом связана с грядущими переменами в жизни всей страны. Ее опасения подтверждались словами Тейтамаха во время первой встречи. С тех пор они ни разу не разговаривали, чему Кайсин была рада до глубины души. Посланник даже не смотрел в ее сторону во время чайных церемоний или за ужином. Однако одно для нее было ясно: скоро все изменится. И вряд ли в лучшую сторону.
Сколько бы Кайсин ни пыталась прогнать мысли прочь, она не сомневалась: ее судьба была уже давно предрешена.
Вот почему тогда отец дрожал и даже снизошел до объятий. Вот почему вел себя так странно. Вот почему велел ей пойти в город без охраны и самостоятельно выбрать шелк для платья. Вот почему устроил это маленькое приключение.
Последний день, чтобы почувствовать себя обычной девушкой.
Кайсин невольно улыбнулась, представив, какой переполох бы начался, если в тот роковой вечер с ней случилось бы что-то ужасное. Не вмешайся Лю и его друг, никакой Тейтамах сейчас бы не расхаживал с важным видом по ее родному дому как хозяин. Ей даже на мгновение захотелось сделать что-то. Пропасть. Исчезнуть. Расстроить замыслы этих чванливых политиков!
Но затем поняла, что не может так поступить. Император наверняка пришел бы в ярость. Отец лишился бы должности и поместья, а может, и жизни. Ее род угаснет. Не стань Кайсин, в страну не вернутся дожди. К осени не появится урожай. И тысячи людей окажутся на грани голода.
Осознание навалилось на плечи девушки, едва не придавив ее к полу. Есть только один способ решить все проблемы, которые нависли над Империей. Существовал лишь один выбор, который уже был сделан за нее.
Свадьба с Нефритовым магом.
Ей придется пожертвовать собой и своей свободой, чтобы другие могли жить. Ее готовили всю жизнь к этому моменту. Она должна.
Она обязана.
«Я – подданная Империи Цао. Я могу лишь выполнять свой долг, подчиняться главе рода, отцу, супругу и, превыше всего, Императору. Моя судьба принадлежит им. Моя вера направлена на поддержание моего дома. Мои действия могут служить лишь благу моего рода. Мое мнение ничто перед их волей. Мой отец – подданный Императора. Чтить его – значит чтить наши законы и традиции, и, если долг потребует, я сделаю все, чтобы принести благо роду и Императору».
Слова из древнего кодекса Ляо-Гай сами всплыли в голове Кайсин. Она беззвучно прошептала строки учения, даже не заметив этого. Ее заставляли учить эту простую истину с самого детства. Каждое утро она, подобно священнослужителям из храмов, повторяла эти строки и подчас находила в них успокоение.
Но не теперь.
Теперь ей не хотелось подчиняться!
Кайсин замутило. Пользуясь правами хозяйки поместья, коих совсем скоро лишится, она позволила себе не дожидаться окончания церемонии. Она вышла из гостевого дома и побрела в сторону своих покоев. Ее колотило мелкой дрожью, ватные ноги отказывались слушаться. Сердце трепетало. Кайсин была готова рухнуть без чувств прямо посреди двора.
– Нет. Нет-нет-нет…
– Кайсин!
Знакомый и родной голос прорвался сквозь пелену завладевших умом переживаний. Кайсин обернулась и увидела Мэйсу. Та бежала к ней со стороны Большого дома, испуганная и встревоженная.
– Ох, Мэйсу, – дрожащим голосом просипела она и упала в объятия сестры. – Прости меня.
– Ты не должна просить прощения. – Сестра улыбнулась и промокнула уголком рукава слезы с лица Кайсин.
– Я была слишком резка с тобой. Груба. Я повела себя недостойно…
– Нет-нет, это все моя вина! – затараторила Мэйсу. – Я много думала об этом и даже злилась. Прости, я знаю, я не должна была. Но утром со мной поговорил господин Тейтамах и наказал беречь тебя. И сейчас ты так быстро ушла, что я перепугалась и побежала тебя искать…
– Постой, – лицо Кайсин преобразилось, словно ее окатили ледяной водой. Она взяла сестру под руку и повела по площади. – Тейтамах говорил с тобой?
– Да! Представляешь? Со мной! – Мэйсу трепетала и готова была прыгать от восторга. – Он подошел ко мне, когда я готовила место для завтрака для него и нашего отца.
– И что он спрашивал?
– Про тебя, Кайсин! Ну и про меня немного. Спрашивал об учебе, о том, чем мы занимаемся в течение дня, есть ли у нас друзья…
– Друзья? – сердце Кайсин ухнуло в пятки. – Что… ты ему сказала еще? Ты рассказала про тот день, когда нас спас Лю?
– Что? Я… – Мэйсу на миг замялась. – Нет-нет, ты что, конечно, нет. Зачем ему знать про такое? Ужасный день, ужасный день. Он бы мне все равно не поверил.
Сестра игриво засмеялась и начала расспрашивать Кайсин про ее самочувствие, но та почти не слушала. Страх отступил. Но не исчез, а превратился в нечто большее.
Что, если Мэйсу лжет? Что, если она рассказала Тейтамаху все? Что, если он узнал про Лю?
Выходя с площади, Кайсин бросила короткий взгляд на цепочку солдат в черных доспехах из личной охраны посланника. Их стало еще больше. Они были повсюду, словно захватчики, которые вторглись в беззащитный город и заняли все дома и дороги. Мрачные, суровые, угрожающие. Им разрешили вновь вооружиться, и сейчас по всему поместью Мао возвышался целый лес копий и алебард. Кайсин поняла, что покраснела. Сердце забилось быстрее и было готово вырваться из груди.
Лю должен был прийти к ней!
Она сама позвала его!
Но он так и не появился. Вдруг его поймали и казнили?
Выпитый на церемонии чай запросился наружу. Кайсин с трудом сдержала тошноту и ускорила шаг. Она никогда не простит себя, если из-за нее с Лю что-то случится. А с ним случится! Никто не сможет пробраться незамеченным через посты солдат Тейтамаха. Их слишком много! И зачем она только позвала его? Почему не прогнала?
Какая же дура!
Слезы сами наворачивались на глаза, но кулаки сжимались от бессильного гнева. Она должна что-то предпринять. Обязана! Нужно узнать, что с Лю, предупредить его. Запретить ему приходить сюда. Но как? Что она может сделать? Она даже не знала, где он живет и есть ли у него дом.
В трущобах…
Даже знай, где находятся трущобы, ей некого было направить с весточкой. Некому было довериться, кроме Си Фенга. Придется признаться ему. Иного выхода не оставалось. Кайсин решила поговорить со стражем при первой же возможности.
– Он поможет…
– Что ты говоришь, дорогая? – спросила Мэйсу.
Кайсин вздрогнула. Она совсем забыла про сестру. Девушки кивнули стражникам, охранявшим двери жилой части поместья, и прошли внутрь.
– Я… переживаю, – Кайсин попыталась уклониться от ответа.
По какой-то причине ей больше не хотелось секретничать с Мэйсу, как раньше.
– О чем? Все ведь налаживается. Скоро отец и господин Тейтамах договорятся, затем приедет Нефритовый маг. Нас ждет грандиозный праздник! Там, наверное, будут все, даже Император! Духи, я никогда не видела Императора! А потом пойдут дожди, в конце лета соберут урожай риса, и никакой голод не страшен. – Мэйсу погладила сестру по плечу и просияла. – Не о чем переживать.
– Просто хочу, чтобы все прошло хорошо.
– Все и будет хорошо, дорогая сестра. Все так и будет.
Подъем по лестницам и блуждания по длинным коридорам дались Кайсин тяжело. Она перебрала все мысли в голове и впала в уныние. Кажется, все это неизбежно. Изменить что-либо было не в ее силах. Она была обязана подчиниться любому решению отца. Осталось лишь дождаться, когда он сам все ей расскажет.
До тех пор Кайсин приложит все силы, чтобы уберечь Лю от неминуемой гибели.
– Пришли, – объявила Мэйсу, когда они оказались возле покоев Кайсин. Ее хорошее настроение злило. Служанка, будто нарочно, раздражала Кайсин. – Тебе что-нибудь нужно, дорогая?
– Нет, – коротко ответила Кайсин. – Мне надо отдохнуть.
– Да-да, я понимаю.
Вместо того чтобы оставить сестру в покое, Мэйсу первой прошла мимо охранников, стоявших перед дверьми, и зашла в комнату. Кайсин лишь тяжело вздохнула и последовала за ней. Ей хотелось побыть одной. Этот день утомил ее, а переживания выжали досуха. Сил осталось, только чтобы дойти до кровати. Все официальные церемонии и встречи на сегодня были закончены, значит, ни отцу, ни чиновникам из приветственной свиты, ни тем более Тейтамаху она не понадобится. Никто ее не побеспокоит.
Кроме Мэйсу.
Сестра уже кружилась возле зеркала, рассматривала свое лицо и как ни в чем не бывало напевала, будто и не было между ними размолвки. Но почему тогда Кайсин до сих пор чувствовала злобу на себя? Почему в наигранном поведении Мэйсу читалась обида, будто она специально подначивала и выводила сестру из себя?
Кайсин прошла к окну, распахнула сетку от насекомых и выглянула на улицу. Совсем недавно, всего несколько дней назад, здесь сидел Лю, подглядывал за ней, наглец, а потом пытался что-то ей сказать. Он был таким забавным и милым, когда запинался и стеснялся. Он боялся ее больше, чем она его. Укол совести кольнул Кайсин. Она была слишком строга к нему.
Но и ему не стоило вот так заявляться без спроса!
Кайсин улыбнулась, вспомнив тот вечер. Сейчас она с радостью отдала бы все на свете, чтобы он снова появился здесь, хоть на короткий миг. Всего на один мимолетный момент…
– Дорогая!
– Что, Мэйсу? – резко сказала Кайсин. Она не стала оборачиваться и не отвела взора с верхушек сосен, что возвышались над невысокими крепостными стенами дворца. Солнце почти зашло. Последние лучи проносились над лесом и медленно угасали. – Прошу, скажи, что ты хочешь, и дай мне побыть одной.
– Я не займу много времени, – прошептала Мэйсу.
Кайсин ждала, когда сестра начнет рассказ, но стремительно теряла терпение. Она с трудом узнавала себя. Собственное поведение пугало ее, но всему виной наверняка были потрясения этого дня.
Мэйсу прочла ее мысли.
– Ты наверняка переживаешь, – наконец заговорила она. – Волнуешься. Что там ждет, впереди? На твоем месте я прыгала бы от восторга, но ты, как всегда, недовольна.
– На твоем месте, – огрызнулась Кайсин, – я бы хорошо подумала о том, как ты разговариваешь со мной.
– Да-да, прости меня, госпожа, – пролепетала Мэйсу, но в ее голосе открыто читалась издевка. – Ты же знаешь, что скоро случится? Что произойдет, когда приедет Нефритовый маг?
Кайсин промолчала.
– Об этом судачит весь двор, вся прислуга. Даже дурачки-конюхи из деревни уже обо всем догадались, – продолжала сестра. – Но тебе не угодить. Тебя ждет славная жизнь, а ты продолжаешь строить из себя невинную жертву.
Кайсин резко обернулась и гневно посмотрела на служанку:
– Ты зарвалась, Мэйсу! Я была слишком добра к тебе, слишком много позволяла. Говори, что ты хочешь, или я скажу страже, чтобы они выбросили тебя к твоим дурачкам-конюхам!
– Чего я хочу? – улыбнулась Мэйсу. – Важнее сейчас, чего хочешь ты. Выполнишь ли свой долг или убежишь к своему несчастному бродяжке Лю?
– При чем тут…
– Нет, дорогая! Я много лет терпела издевки от вашей семьи, от всех этих важных чиновников, от солдатни. Я всегда была для вас смешной простолюдинкой в нарядных одеждах! Живу тут с вами против своей воли.
– Неправда! Тебе тоже выпала честь жить достойной жизнью, не забывай это.
– Я не просила забирать меня из семьи! Я лучше осталась бы с родителями, чем… чем…
Мэйсу заплакала и упала на колени. Пыл Кайсин резко охладел. Она подбежала к сестре и обняла ее за плечи.
– Почему ты никогда не говорила мне об этом, сестра?
Та подняла зареванное лицо и посмотрела на Кайсин:
– Он спрашивал меня. Спрашивал…
– О чем?
– О моей семье. О настоящей семье. Он сказал… сказал…
– Расскажи мне, дорогая. – Кайсин чувствовала, как шевелятся волосы на затылке. Она боялась услышать нечто ужасающее.
– Прости меня, Кайсин. Прости, – всхлипнула Мэйсу. – Ты всегда была добра ко мне. Ты одна пыталась помочь мне…
Сестра утонула в слезах, быстро поднялась на ноги и выбежала из комнаты.
– Мэйсу!
Служанка вырвалась из комнаты, распихала охранников и побежала по коридору. Один из солдат заглянул в комнату Кайсин:
– У вас все хорошо, госпожа?
– Да, спасибо. – Она смотрела невидящим взглядом сквозь стражника и лишь слабо кивнула. – Закрой, пожалуйста, дверь.
– Конечно, госпожа.
Щелчок замка вывел Кайсин из оцепенения.
– Духи, что это было?
Что ей наговорил этот ужасный посланник Мага?
Она доползла до кровати, повалилась на мягкую перину и зарылась лицом в одеяло. У нее не осталось сил ни плакать, ни гневаться. Она чувствовала себя опустошенной. Тьма медленно заволокла комнату, и Кайсин с облегчением отдалась ей, погрузившись в наступившую ночь.
Порывы бурного ветра развевали стяги и флажки на крышах. Луна резко сменилась солнцем, и все вокруг затопило ярким светом. Кайсин зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Сквозь щелки в пальцах она разглядывала городское полотно у ее ног. Ветер приносил запахи соли и свежести. Где-то рядом шумело море, кричали чайки, а вокруг башни, на которой она стояла, кружили буревестники. Они пели для Кайсин, а она пела им в ответ.
– Кайсин!
Это был Лю. Она не спутает его голос ни с чьим другим. Он стоял на соседней крыше, одетый в привычную жилетку, протянув ей ладонь.
– Кайсин!
Она оттолкнулась от края башни и взлетела в воздух. Ее руки обрели облик крыльев. От белоснежных перьев отражалось солнце. Ветер приятно ласкал пух и развевал волосы. Кайсин смеялась, и ее смех походил на птичий зов. Ей уже давно не было так весело.
– Я иду!
Это снова был Лю. Он прыгнул с крыши и полетел за ней. Его тело вытянулось, изогнулось и превратилось в длинную зеленую ленту. Он догнал Кайсин, обвил ее стан серпантином и что-то прошептал. Но она не слышала. И не слушала. Она утопала в тепле его рук, и весь мир словно замер.
Светило солнце, облака расступались, а впереди вырисовывалась темная громада гор. Заснеженные шапки переливались и искрились. У Кайсин от яркого света побежали слезы. Она была рада им. Рада, как ничему другому.
Они поднялись так высоко над землей, как могли, и вдруг тепло сменилось холодом. Кайсин обернулась и не увидела Лю. Вместо него ее стан обнимали тени. Бесплотные, почти невидимые. Они сжимали хватку. От ледяных касаний у нее началась судорога.
– Кайсин!
Это был Лю. Но его голос казался таким далеким и тихим, будто доносился из-под толщи воды. Тени потянули ее вниз, и вот она больше не летела. Ее несли в сторону величественной башни, что возвышалась над миром и доставала верхушкой до самых небес. Темная башня, над которой зияли чьи-то пугающие глаза, звала ее по имени.
– Кайсин!
Это снова был Лю. Но она не видела его. Она ослепла, и клубящийся мрак снова заполонил все вокруг. Не было ничего, кроме тьмы.
Тьмы и холода.
– Кайсин?
Девушка вздрогнула и тихо крикнула.
– Тише-тише, это я!
Кайсин открыла глаза, но ничего не увидела. Она не сразу поняла, что по-прежнему находится в своих покоях. Ночь ворвалась сквозь открытое окно. Тишину нарушал лишь стрекот сверчков с улицы. И чье-то дыхание.
– Кто здесь?
– Это я, Лю!
– Лю? – Кайсин подпрыгнула от неожиданности и вцепилась в руку юноши. – Как ты сюда попал? Зачем ты пришел?
Тот опешил и не сразу нашелся что ответить.
– По крышам, почти как в тот раз. Солдат только здесь как-то больше стало. Чуть не попался, – он изумленно вздохнул и добавил: – Надеюсь, это не из-за меня? Кто-то заметил, как я залез в прошлый раз? Прошу, простите меня…
– Не шуми, – шикнула Кайсин. – За дверями стража стоит, они услышат тебя.
– Помню, простите.
– Духи, ты не должен был приходить.
– Но ведь вы… сказали, что хотите увидеть меня еще раз. Да и… я не мог не прийти…
– Лю. – Сердце Кайсин екнуло, когда она поняла, что сказала. – Лю, прости. Ты не так меня понял. И давай на «ты»? Мне так… спокойнее.
– Хорошо. – Лю отодвинулся от нее и сел на край кровати. – Ты чем-то встревожена.
Кайсин долго смотрела на очертания юноши и благодарила ночь, что та скрывает ее лицо. Аура вокруг него была все такой же теплой. Это было тепло из сна. Он был совсем рядом. Протяни руку и коснись. И ей хотелось это сделать. Его объятия из беспокойного сновидения до сих пор грели ее плечи. Кайсин хотела почувствовать их еще раз, прильнуть к нему и остаться рядом. Хотя бы на эту ночь.
Но она не рискнула подсаживаться ближе и лишь тихо сказала:
– Сегодня был ужасный день, Лю. Я… просто не знаю, что мне делать дальше. – Юноша молча слушал и лишь кивал в темноту. – Вернее, знаю, но не хочу. Я не могу противиться, и это меня разрывает на части. Я не могу тебе всего рассказать…
– Рассказывай мне то, что считаешь нужным, – его голос внезапно обрел уверенность; он успокаивал и разгонял поток мрачных мыслей. – Если я могу тебе чем-то помочь, ты только скажи. Я сделаю что угодно. И я, и Жу Пень. Мы тебе поможем.
Кайсин снова надолго замолчала.
– Зачем? – заговорила она наконец. – Зачем тебе это?
– Потому что я пообещал себе, что не позволю больше кому бы то ни было причинить тебе боль, сделать что-то плохое.
Ореол силы вокруг него вспыхнул яркими красками, словно подтверждая его слова.
– Ох Лю… – Кайсин с трудом подавила желание обнять его. – Я так боялась за тебя.
– Боялась?
– Эти солдаты… они здесь из-за меня. Я боялась, что тебя поймают.
– Ну ж нет, – усмехнулся Лю. – Я бесшумен, словно горная рысь, и ловок, как дзюкайская мартышка, которая утащила банан из рук Малыша!
Кайсин прыснула в ладонь.
– Как там Жу Пень?
– Так сама у него и спросишь, он ждет за стенами.
– Что? – изумилась Кайсин. – Ты хочешь, чтобы я…
– Убежала, – закончил за нее Лю. – Ненадолго! Сегодня в городе проходит
– Что это?
– Как? Ты не знаешь? – теперь уже Лю удивился. – В конце каждой недели, до самого дня Солнцестояния, в городе проходят праздники. Сегодня отмечают
– Я бывала лишь пару раз, – погрустнела Кайсин, – когда Император приглашал нашу семью во дворец на празднование. Но в самом городе никогда…
– Ого… Там, наверное, было весело.
Кайсин улыбнулась.
– Совсем нет. Наоборот. Скучно, и никакого рисового вина мне не разрешили попробовать.
– Тогда собирайся. Это то, что тебе сейчас нужно! Поверь мне.
– Но как я пойду? – Кайсин поднялась с кровати и начала мерить комнату шагами. – А вдруг нас поймают? А вдруг…
– Кайсин.
Девушку вздрогнула. Лю незаметно оказался совсем рядом с ней. Так близко, что она чувствовала тепло его тела и какой-то запах, не то цветов, не то душистых трав.
– От тебя приятно пахнет, – выпалила она, разволновавшись.
– Я натерся магнолиями в вашем саду.
– Что? Моими магнолиями? Да как ты…
– Так идем или нет? – спешно перебил ее Лю.
Кайсин схватилась за голову. Никто не должен заметить ее отсутствия. Наверное. Слуги по ночам не заходят в ее комнату, и даже солдаты, что охраняют двери. Девушка больше переживала, что кто-нибудь в городе догадается, кто она, и их непременно поймают.
– В этих одеждах меня могут там узнать, – вдруг сказала Кайсин. – А чего-то… простого у меня нет.
Она почти решилась, но из страха искала причины остаться дома.
– За это не волнуйся, – хмыкнул Лю. Он подошел к окну и подобрал с пола небольшой тюк. – Я тут утащил всякую девичью одежду. Выбирал на глаз, но тебе должно подойти.
– Ох! – Сердце Кайсин забилось быстрее.
Если уж ей не избежать уготованной судьбы, то хотя бы сегодня она побудет простой девушкой. Почему она не может нарушить правила всего один раз?
– Ты пойдешь, Кайсин? – сила Лю внушала уверенность и покой.
Всего один и последний раз.
Лю поспешил подать руку и помог Кайсин спуститься с козырька крыши. Каждое касание ее гладкой мягкой кожи вызывало дрожь и восторг. Лю с трудом мог собрать мысли воедино и найти безопасный путь из поместья. Он искал возможность взять ее за руку еще раз, и из-за этого они чуть не нарвались на патрулировавших сад солдат.
Синий дворец кишел ими, словно муравьями. Они ходили по узким каменным тропинкам между деревьев, по двое и по трое, освещая себе путь лампами. Беглецы кутались в тенях раскидистых кустов, затаив дыхание каждый раз, когда мимо проходили очередные стражники в черных доспехах Нефритового легиона. Лишь пробравшись глубоко в рукотворный сад, они смогли спокойно вздохнуть. Здесь никого не было, но что-то подсказывало Лю, что расслабляться не стоит.
И не зря.
Едва они с Кайсин добрались до здания в дальней части поместья, у крепостной стены послышались шаги. Тихие, осторожные, будто крадется кошка. Кайсин охнула и схватила Лю за руку. Они нырнули под дерево и начали вглядываться в темноту.
Тепло ее ладони грело, как тысячи костров. Лю не мог думать ни о чем, кроме этого. Ему хотелось, чтобы этот миг не кончался, и он был готов просидеть так целую вечность. Он чувствовал, как колотится ее сердце. Как она судорожно дышит, впиваясь ногтями в его кожу.
Где-то рядом хрустнула ветка, и Лю вмиг протрезвел.
Трудноразличимая фигура в темных одеждах проскользнула совсем рядом. Мужчина. Он остановился, прислушался к шуму ветра и скрипу сосновых ветвей и только затем продолжил путь в глубину сада. Кто бы это ни был, одно его присутствие вызывало трепет и вселяло ужас. Только когда таинственный облик растворился в ночной мгле, Лю понял, что волосы на его руках встали дыбом. Кайсин же вообще не шевелилась.
Он наклонился к ее уху, утонул в цветочном аромате волос и едва слышно прошептал:
– Как ты?
– Мне страшно, – ответила девушка, еще сильнее сжав его ладонь. – Наверное, лучше вернуться, пока никто не заметил нас…
– Не бойся, мы почти выбрались. Пойдем, пока никого нет. Ты готова?
Кайсин беззвучно закивала. Лю провел ее мимо здания, обогнул его с дальней стороны и остановился у стыка с крепостной стеной. В этом укромном месте пахло прелой землей и сосновой смолой. За высокими кустами камелии возвышалось нагромождение ящиков, бочек и старых садовых инструментов, а в неясном лунном свете можно было различить кирпичи, выпиравшие из кладки.
Лю смерил девушку долгим взглядом и сказал:
– Ты умеешь карабкаться, Кайсин?
– Я… нет, – растерялась та. – Никогда не пробовала.
– Тогда лезь первой, – начал объяснять Лю. – Хватайся по очереди за кирпичи, смотри, куда ставишь ноги, а я буду поддерживать тебя снизу.
– Ох…
Лю помог ей взобраться на самую высокую бочку. Кайсин неловко покачнулась, вздрогнула от скрипа опавших еловых игл под сапожками и ухватилась за первый кирпич. Не спеша, шаг за шагом, она лезла вверх, внимательно следя за тем, чтобы не промахнуться и поставить ногу в нужное место. Подъем оказался недолгим и не таким уж и страшным. Сравнявшись с уровнем крыши, Кайсин радостно выпалила:
– Я смогла! – Но тут же поникла. – Ой, а куда дальше? Лю?
– Сейчас.
Он забрался следом, остановился прямо под девушкой и приложил ко рту согнутую в трубочку ладонь. Лю свистнул на манер птичьего пения, и сверху тут же донеслось копошение. С края крыши высунулось лицо Жу Пеня.
– Я уже заждался, братец.
– Помоги Кайсин, не болтай!
– Ага-ага.
Малыш свесился с крыши и обнял ее за талию. Как невесомую пушинку, он поднял ее наверх и потянулся к веревке, что сползала по другую сторону стены.
– Чем вас тут кормят, госпожа Мао Кай? – буркнул он, оглядывая ее с головы до ног. – Я будто… это… бамбуковую палочку обнял.
– Привет, господин Жу Пень, – ответила Кайсин, и Лю едва не сорвался со стены, умилившись мягкости и теплоте ее голоса. – А я всегда была такая худая.
– О, так я тоже! – хрюкнул Жу Пень, прежде чем скатиться на землю.
Лю поднялся на крышу, взял веревку и посмотрел на хихикающую Кайсин. Он набрался смелости и хотел было предложить, чтобы она обняла его и вместе они спустились со стены, но вдруг оцепенел. Лю не смог оторвать взора от ее улыбки и синего блеска глаз. Луна ласково касалась ее лица, и ему снова начало казаться, что она – небесный дух, который прилетел на землю и стоит совсем рядом. Кайсин поймала его взгляд. Она больше не выглядела испуганной или озабоченной ворохом проблем. Совсем наоборот: полной жизни и жажды увидеть нечто новое. Девушка сияла и переминалась с ноги на ногу. Лю почувствовал, что тонет в ее глазах. Синих и бездонных. В ее зрачках светились лунные блики. Они звали Лю, игриво переливаясь между длинных ресниц девушки. Он шагнул ей навстречу, чтобы оказаться ближе. Кайсин улыбнулась еще шире. Ее рука потянулась к нему, и вот их ладони снова соприкоснулись. Желудок сделал сальто, и внизу живота растеклось приятное тепло. Лю слышал, как стучит кровь в висках.
В его или в ее?
Ладонь Кайсин стала влажной. Она сделала робкий шаг. Ночной ветер разносил запах ее волос. Все звуки исчезли. Лю хотел поцеловать Кайсин. Он смотрел на ее губы, а она на его. Лю понял, что его собственные высохли, словно он неделю провел в жаркой пустыне. Лицо Кайсин было совсем рядом и почему-то приближалось! Жар ее дыхания обжигал щеки. Их руки дрожали.
В последний момент Кайсин отвернулась и отступила на шаг.
– Братец? Спускайтесь уже!
От неожиданности Лю подпрыгнул. Как и Кайсин. Они смущенно посмотрели друг на друга и быстро отвели глаза. Лю прокашлялся, постаравшись придать себе невозмутимый вид, но его колени дрожали, как листья на ветру. Сердце, к счастью, не выпрыгнуло, но билось так, что закружилась голова. Он уже забыл, что хотел сказать, но тут заговорила Кайсин:
– Давай я буду держаться за тебя, а ты спустишь нас обоих вниз?
– Э-э, да. Давай!
Лю поднял веревку и замер в ожидании. Кайсин обняла его за шею и шепнула:
– Я готова.
– Держись крепче, – выдавил из себя Лю.
Это была лучшая ночь в его жизни.
Спустя четверть часа троица вышла из леса к городским стенам. Кайсин, задрав голову, завороженно разглядывала огни на охранных башнях.
– Нам сюда, – беззаботно объявил Жу Пень и первым нырнул в темный проем под стеной.
– Теперь ты, – сказал Лю.
Он спрыгнул ко входу в тоннель и подал руку Кайсин. Та с охотой приняла помощь. Кажется, Лю начинал привыкать к теплоте ее прикосновений. Пока они пробирались сквозь лес, она не отпускала его ладонь. Ему нравилось это чувство. Лю ощущал себя способным свернуть целые горы, если она держит его за руку.
Все это походило на слишком прекрасный сон.
– Следуй за Жу Пенем и никуда не сворачивай, – объяснил он. – Следи за его задницей и не потеряешься.
Кайсин рассмеялась и полезла внутрь.
– Как вы нашли это место? – спросила она, на четвереньках пробираясь по узкому подземному проходу.
– Да случилось тут с нами… – замялся Лю, – одно маленькое приключение. Этот тоннель спас нас с Малышом.
– Приключение? – Кайсин ликовала. – Наверное, жутко опасное! Мне постоянно снится, как я разделяю с вами приключения. Как мы изучаем город, бегаем по крышам…
– Это… прошу вас, – донесся голос Жу Пеня.
Малыш помог девушке выбраться наружу.
– Тебе снились мы? – удивился Лю, оказавшись на воле.
Кайсин тщательно отряхнула сырую землю с колен и локтей. В великоватых штанах и плотной накидке из шерсти, которые Лю умыкнул у прачки в портовом районе, она была похожа скорей на какого-нибудь торгаша с рынка, чем на девушку из самого знатного рода Империи. Лю улыбнулся своим мыслям. Кайсин вновь поймала его взгляд и улыбнулась в ответ.
– Да, мне так хотелось хоть ненадолго вырваться из дома.
– Дык это… – Жу Пень жестом предложил пойти дальше. – Почему ты просто не возьмешь и не пойдешь погулять? Тебе ж наверняка можно все.
Они прошли вдоль темных храмовых задворок и вышли к величавой пагоде, что закрывала своей громадой лунный свет.
– К сожалению, нет, Малыш, – начала Кайсин, но вдруг охнула: – Ты же не против, что я так тебя называю?
– Хе-хе, – усмехнулся тот. – Конечно, это… не против. Меня, считай, так и зовут! Так почему тебе нельзя выйти из дома?
– На мне… – голос Кайсин погрустнел, – лежит большая ответственность. Я – наследница рода Мао и поэтому всегда нахожусь под пристальным присмотром. Я учусь целыми днями, чтобы однажды, если так сложится, взять на себя роль главы дома. Учителя и слуги почти не покидают меня. Только ночью я могу побыть одна. Только в своих снах я могу увидеть мир.
– Жутко, – поежился Жу Пень. – Неприятно, наверное, когда на тебя всегда смотрят.
Лю встревожился, увидев, что Кайсин помрачнела, и поспешил сменить тему:
– Я предлагаю сразу отправиться на площадь и поиграть во что-нибудь. Ты согласна?
– Поиграть? – Кайсин снова засияла. Троица вышла из темноты и оказалась у входа в пагоду, освещенного ярким светом ламп. – Да-да, а во что? Я даже не знаю, как празднуют…
– …обычные люди? – закончил за нее Лю. Он вышел из тени, зажмурился от света и подождал, пока глаза привыкнут. – Там много всего есть. И шарики бросать в деревянного поросенка можно, и кто быстрее отберет банан у мартышки…
– Ох, духи, да ты же побит! – воскликнула Кайсин. – И Малыш тоже! Что с вами случилось?
Лю остановился как вкопанный и переглянулся с Жу Пенем. Оба еще не отошли от вылазки в подземелье, где нашли таинственное зеркало, и были усыпаны ссадинами и синяками. Пару дней они отлеживались дома, обессиленные и едва живые. Если бы не помощь тетушки Таны, в запасах которой нашлось много целебных трав, ребятам пришлось бы совсем туго. На спине у Малыша после взрыва появился ожог, а Лю во время падения обо что-то поцарапался, и теперь у него по всему плечу пролегала длинная полоса швов, а от раны над правым глазом наверняка останется шрам. Жу Пень провел время с пользой и все дни бренчал на своей гуцинь. Сначала Лю бесился от ужасной игры Малыша, потом смирился, а затем даже начал получать удовольствие.
– Пустяки, – беззаботно отмахнулся Жу Пень.
– Это было то самое опасное приключение, – вздохнул Лю. – Нам немножко досталось.
– Немножко! Да на вас даже смотреть больно, – фыркнула Кайсин. Ее любопытство пересилило изумление. – Вы расскажете мне?
– Не хотелось бы портить тебе настроение.
– Ну уж нет! Сейчас мы пойдем на праздник, а по пути я послушаю о ваших похождениях. – С этими словами она решительно взяла Лю под руку и повела его вперед. – Ой, а мы правильно идем?
– Д-да. – Лю понял, что не сможет сопротивляться.
Тепло ее тела и нежность рук сделали свое дело. Но это того стоило. В голове взрывались фейерверки, поярче тех, что запускают во время празднования Солнцестояния. Он сдался и с гордым лицом позволил вести себя, украдкой накрыв ее руку своей ладонью.
Лучшая ночь в его жизни становилась еще прекраснее.
Как и ожидал Лю, Кайсин восприняла новости с тревогой. Пока они шли по залитым светом праздничных фонариков улицам, смешавшись с бесконечной толпой пестро одетых горожан, девушка внимательно слушала о таинственном заговоре. Лю не стал пока рассказывать об удивительном зеркале, но в остальном ничего не утаил.
– Подожди-подожди, – сказала Кайсин, когда он закончил. – Опиши еще раз эту статую.
– Она была похожа на дракона, – начал Лю.
– Да, точно дракон, говорю вам, – вставил Жу Пень, который плелся сразу за парочкой с довольной миной.
– Дракон. Зеленый весь, не то нефритовый, как фигурки из храмов, не то еще какой. Огромный. – Юноша осторожно развел руки, чтобы описать размеры статуи. Он боялся, что Кайсин отпустит его плечо и вся магия от близости с ней развеется. – А в пасти у него был камень. Тоже зеленый.
– Как странно, – нахмурилась пуще прежнего Кайсин.
– Что не так?
– Я видела такого же в кабинете моего отца. Только меньше.
– И точно, странно. – Жу Пень почесал подбородок и сдвинул брови. – Но почему странно?
Кайсин тяжело вздохнула.
– Не знаю. Нужно рассказать обо всем Си Фенгу. Он что-нибудь придумает.
С тяжелыми мыслями троица протиснулась сквозь толпу, прошла по улицам вдоль храмовых прудов, где на маленьких лодочках плавали тысячи свечей, и вышла на террасу кипарисового парка. Они заняли пустующую лавочку на краю балкона, откуда открывался вид на Императорскую площадь. Прежде чем сесть, Кайсин отпустила Лю, и тот немедленно почувствовал себя брошенным котенком. Но настаивать не стал.
Где-то под ними громко играла музыка. Звуки спокойной флейты походили на перешептывания ветра среди горных вершин, а струны гуцинь были подобны хрусту медленно опадающего снега. Мелодия убаюкивала, вселяла чувство безмятежности и умиротворенности. Далекий гул разговоров, что витал над площадью, не мог пересилить тонкие мотивы музыки. Воздух наполнился запахами рисовых лепешек, кунжута и теплого вина.
Кайсин незаметно смахнула с глаз каплю слезы.
– Как здесь красиво, – прошептала она. – Даже не представляю, что может быть прекраснее этого.
– Я представляю, – тихо сказал Лю.
Девушка повернулась к нему. В ее глазах отражались огни бумажных фонариков, гирлянды которых простирались над площадью. Лю снова утонул. Потерялся в этих огоньках. Он сглотнул и улыбнулся, не решившись ответить. Мысленно он обругал себя за то, что ляпнул что-то невпопад. Страх сковал сердце.
А Кайсин ждала.
Она наклонилась ближе. Ее дыхание вновь обожгло его щеки. Он потянулся к ней.
– Так что же прекрасней этого? – От ее шепота зашевелились волосы на голове.
– Это… это… – «Ты». Лю отчаянно хотел сказать «ты».
Ее губы были совсем рядом.
Он хотел ее поцеловать.
Все нутро горело. Пылало пламенем. Оно пожирало без остатка, искало выход. И только один поцелуй мог спасти его.
Кайсин закрыла глаза.
– Пойдемте на площадь! – радостно объявил Жу Пень. – А то я… это… усну тут скоро.
В этот раз Лю и Кайсин не вздрогнули. Они продолжали смотреть друг на друга, но в ее глазах он увидел что-то новое. Так смотрят те, чьи надежды не сбылись. Так смотрят те, чей дом сгорел, те, у кого украли нечто важное.
Так смотрят те, кто разочаровался.
Лю хотелось провалиться под землю.
На площади было не продохнуть. Пытаясь загладить вину, а он чувствовал, что виноват, что не решился пойти дальше, Лю потратил все свои скромные сбережения. Он провел Кайсин по всем местам, где проходили игры и шуточные состязания, отвел ее к театральной сцене, где выступал цирк с диковинными животными, выиграл для нее набитую сеном мягкую куклу в соревнованиях по метанию камушков в крохотную кружку.
Ночь набирала обороты, чему Лю был только рад. Понемногу Кайсин оттаяла, и на ее лице вновь появилась улыбка. Однако больше не подавала руки. И от этого Лю сгорал от стыда. Казалось, весь мир кончился. Но, видя ее радостное и довольное лицо, ругал себя. Он пригласил ее, чтобы она смогла хоть ненадолго выбраться из дворца и хорошо провести время, а вовсе не для того, чтобы исполнять свои желания.
Вскоре Кайсин вошла во вкус. Она радостно побегала по загону с поросятами и сумела поймать заветного свина с колокольчиками на ушах, за что ей вручили связку свежих ароматных лепешек. В другой игре, не без подсказок Лю, Кайсин побродила с завязанными глазами по лабиринту из досок и жердей и первой дошла до конца. Она радовалась каждой маленькой победе, как дитя. Лю приходилось напоминать себе, что Кайсин росла далеко от всего этого. Наверное, она веселилась впервые в жизни.
Смотря на нее, он успокоился и больше не корил себя за промах. Главное, что она улыбалась.
Жу Пень тем временем умудрился умыкнуть целый кувшин рисового вина. Пройдя почти всю площадь, наслушавшись шумной музыки и даже немного потанцевав, Кайсин окончательно измоталась. Друзья вернулись на лавочку в парке и отлично перекусили трофейными лепешками. Когда настал черед попробовать вино, девушка чуть не поперхнулась.
– Оно кислое! И горькое! Как вы это пьете?
– В первый раз, да? – пробубнил с набитым ртом Малыш. – Учись у старика Жу Пеня.
Он приник к краю кувшина и закинул голову. Душистая янтарная жидкость потекла по его щекам, но Жу Пень не останавливался. Он делал медленные глотки и, напившись, удовлетворенно выдохнул.
– Ох, хорошо. На мой вкус… это… молодовато. Видать, прошлогоднее. Но все равно вкусно.
Кайсин с улыбкой смотрела на кривляния Жу Пеня и как будто не обращала внимания на Лю. Тот тихо вздохнул, забрал кувшин у Малыша и, прежде чем выпить, посмотрел на небо. Звездная россыпь усеивала ночной небосвод витиеватой линией, похожей на дракона, и терялась за ликом голубой луны. Та прибывала с каждым днем и ко времени Солнцестояния должна была войти в полную силу.
Ему бы хотелось провести рядом с Кайсин весь тот день.
Но какой в этом смысл, если он испортил сегодняшнюю ночь?
– Лю.
Он чуть вздрогнул и повернулся к Кайсин. В ее глазах снова читалось тепло. Оно согрело замерзшее сердце юноши и вернуло надежду.
– Да, Кай?
– Ты еще не называл меня так.
– Прости. Можно?
Кайсин тихо посмеялась.
– Конечно, можно. Ты будешь пить?
Лю спохватился и спешно передал ей кувшин.
– Посмотрим, – озорно сказала она, – каков из господина Малыша учитель.
Девушка прильнула к кувшину и медленными глотками начала пить. Вино не сбегало по ее щекам. Она пила, красиво подогнув руки, удерживая сосуд мягкими пальцами и нежными ладонями.
– Это и правда вкусно, – сказала она, посмаковав вино на губах. – Спасибо, Жу Пень.
– Не за что, мой юный ученик, – поклонился Малыш.
Над площадью разнесся громкий звон гонга. Люди на празднике радостно закричали и засуетились. Музыка утихла, и вдалеке послышался чей-то голос.
– Что случилось? – разволновалась Кайсин.
– Выступает городской старейшина, – ответил Лю и смело предложил ей руку. – Нам пора.
Девушка вцепилась в его ладонь, не понимая, что происходит.
– Уже? Все кончилось?
– Нет. – Лю постарался говорить как можно более загадочно. – Я хочу показать тебе еще одно место.
Рынок пустовал. Погруженный в ночные тени, он выглядел мрачным и пугающим. Кайсин вздрагивала от мышиного писка и стука их коготков по камням. Вокруг не было людей, и даже Малыш куда-то запропастился. Он оставил их еще в парке, сказав, что отлучился по важному делу, и с тех пор не объявлялся.
С каждым шагом Кайсин начинала волноваться. В памяти вдруг всплыли резкие слова Мэйсу о бесчестности таких людей, как Лю. Прекрасный вечер все больше и больше переставал ей нравиться.
– Мне страшно, Лю, – шепнула Кайсин. – Куда мы идем?
– Не бойся, тут безопасно. – Голос юноши был по-прежнему успокаивающим и добрым, но каким-то странным.
– А где Жу Пень?
– Скоро мы его увидим.
Кайсин поежилась. Они все еще держались за руки, но теперь его хватка была не робкой и нежной, а уверенной и даже грубой. Над городом пронесся еще один удар гонга. Что бы это ни значило, услышав его, Лю засуетился.
– Почти пришли, Кай.
– Что происходит? – не вытерпела Кайсин. – Куда мы идем?
Ее голос дрожал. Она чувствовала, как быстро бьется сердце и словно кричит: «Беги!» Кажется, Лю тоже это понял.
– Кайсин, – он остановился и взял ее за обе руки. – Скоро случится нечто необыкновенное, и я хочу, чтобы ты это увидела. Прошу, не бойся. Знаю, мы знакомы не так уж и долго, но ответь на один вопрос: я хоть раз подводил тебя?
Его аура вновь всколыхнула воздух вокруг, озарила ночь яркими вспышками тепла и света, коснулась ладоней Кайсин и развеяла всю тревогу.
– Н-нет… Ни разу.
– Тогда доверься мне. – Лю улыбнулся, и в его глазах Кайсин не увидела фальши и лжи.
Лишь искренность и что-то еще. Что-то незнакомое ей.
– Хорошо, – кивнула она. – Прости.
– Нет-нет. – Лю взял ее под локоть и повел дальше по базарной площади. – Это ты прости. Я думал придать себе таинственности, но перегнул палку. Я не хотел тебя напугать, правда.
Кайсин нравилась его честность и прямота. Ей не хватало этого в людях. Наверное, только один Си Фенг был всегда с ней честен. Но теперь появился Лю. Их тянуло друг к другу, и это чувство едва не испарилось со всеми этими загадками. Она решила, что даст ему шанс. И себе. Вечер был слишком хорош, чтобы закончиться вот так. И лучше побыть здесь, в городе, с тем, кто посещал ее сны уже много дней, чем возвращаться в клетку.
На миг Кайсин подумала, что не вернется. Что останется жить тут, в трущобах или где угодно, хоть в лесу, лишь бы не погружаться в змеиный клубок интриг и страстей, что ждал дома. Но дома ждал отец. И Си Фенг. Ждали ее и люди, которые вот-вот начнут голодать, если в полях не пойдут дожди. Они все надеялись на Кайсин и ее жертву.
И только Лю ничего не знал. И даже не догадывался.
Он что-то говорил ей, показывал пальцем на большой заброшенный дом на краю площади, но она почти не слушала. Тяжелые мысли вновь завладели ее вниманием. Чтобы хоть как-то защититься от них, Кайсин прильнула к Лю, обняла его руку и положила голову на плечо. Сквозь одежду было слышно, как стучит его сердце. Все быстрее и быстрее. Его ладонь скользнула по ее щеке и поправила локон волос, выпавший из-за уха.
– Мы пришли, птичка, – сказал он.
– Птичка? – удивилась Кайсин. Ей оказалось приятно услышать это. Она улыбнулась и немного отстранилась от его плеча. – Так ты меня тоже еще не называл. Птичка. Почему?
– Потому что ты похожа на прекрасную птицу, – сказал Лю, и его лицо мигом вспыхнуло. – Потому что птица – это символ твоего дома. Потому что ты подарила мне птичку-буревестника. И я буду хранить ее до конца дней.
Кайсин смущенно опустила глаза и улыбнулась. Было в Лю то, чего она не видела в других. Сколько же она наслушалась за свою жизнь приятных слов от политиков и чиновников! Но то было лишь данью уважения к ее отцу и способом выставить себя в лучшем свете перед лицом важнейшего сановника Империи.
Сейчас же в словах юноши она видела нечто иное. Лю не нужно было изображать из себя искусного государственного деятеля или могущественного купца. Его слова были другими. Искренними. Настоящими, неподдельными. Ей хотелось броситься к нему на шею и расплакаться. Только теперь она начинала понимать, как многого ей не хватало. Сколько всего она пропустила, живя за стенами своего дворца!
– Птичка. – Кайсин украдкой посмотрела на Лю и шепнула: – Мне нравится.
Тот зарделся пуще прежнего и прошептал:
– Нам сюда.
В стене дома виднелся широкий проем, словно кто-то вырвал целый кусок. Рядом стоял Жу Пень, поигрывая в руках огнивом. Завидев парочку, он принял невозмутимый вид.
– Глядите-ка, это… кто пожаловал! – громыхнул Малыш на всю улицу. – Проходите-проходите.
– Что там? – Кайсин замерла перед проломом в нерешительности.
– Просто иди за мной, – подмигнул Лю и залез первым.
Он протянул ладонь и помог Кайсин забраться в дом. Внутри было темно, однако сверху, из отверстия над лестницей, разливался по старым пыльным ступеням теплый желтый свет. В густых тенях удалось разглядеть ветхое убранство дома: покосившиеся шкафы, старый столик да гору циновок, раскиданных тут и там. Но Лю не стал здесь задерживаться. Он повел Кайсин выше по лестнице.
Спустя несколько пролетов, когда до конца оставалась лишь пара шагов, он наконец заговорил:
– Закрой глаза, Кай.
– Ох, зачем?
– Сейчас узнаешь. – Лю буквально распирало от нетерпения. Кайсин подчинилась и почувствовала, как его горячие ладони легли поверх ее век. – Не подглядывай! Теперь осторожно поднимаемся.
– А как же Малыш?
– Он подождет внизу. Ну же, пойдем, птичка.
Услышав новое прозвище, Кайсин улыбнулась. Она не спеша преодолела последние ступени и ощутила вокруг себя свежий воздух и терпкие, сладкие ароматы цветов. Они пьянили и мигом вскружили голову. На нее обрушились звуки города, что доносились с Императорской площади: ликующие крики людей, музыка, треск хлопушек.
Кайсин отчаянно хотелось увидеть, что же происходит.
– Лю? Уже можно?
– Да, – с радостью в голосе объявил тот и отнял руки от ее лица.
Открыв глаза, Кайсин обомлела.
Они оказались на террасе, что раскинулась на верхнем этаже этого покинутого дома. Снаружи царила ночь, но здесь, наверху, под небольшой покатой крышей, кругом были расставлены зажженные свечи и висели бумажные фонарики, которые тихо подрагивали на ветру. С края невысокой ограды свисали бутоны красно-желтых пионов. Цветы тянулись к свету свечей, хотели обнять его, погреться в теплых лучах. Неподалеку раздавался стрекот цикад. Их трели были тихими, кроткими, будто не хотели мешать Кайсин. Она повернулась к ветру и почувствовала приливы прохладного бриза, что приносил запахи соли и моря.
– Так вот куда пропал Жу Пень, – догадалась девушка.
– Да, – кивнул Лю. – Я придумал это сегодня утром. Весь день мы… искали фонарики и свечи. Чуть не попались…
Он с виноватым видом почесал затылок. Кайсин покачала головой и тихо сказала:
– Хорошо, что у тебя есть Жу Пень.
– Не то слово. Не знаю, что делал бы без него.
– У меня совсем никого нет, – погрустнела Кайсин. – Только Мэйсу. И Си Фенг, но он…
– Старый дядька? – выпалил Лю. Он тут же смутился, но увидев, что Кайсин смеется, улыбнулся в ответ. – Прости, я… это… не хотел обидеть его.
– Нет-нет, ты прав. – Кайсин погладила бутоны пионов и вдохнула их аромат. – Он воин. Мой верный страж. Я могла бы поговорить с ним о чем угодно, но не все мои переживания он понимает так, как хотелось бы.
– Ну, тогда хорошо, что теперь у тебя есть мы с Жу Пенем.
Кайсин подняла глаза и посмотрела на Лю:
– Хорошо, что вы есть. Хорошо, что есть ты…
Смущенные, они отвернулись и долго смотрели в ночное небо. Вдруг Лю протянул руку и показал в сторону южной части города:
– Вон там, где меньше всего огней, находится старый рыбный порт.
– И что в нем особенного? – с интересом спросила Кайсин.
– Рядом с ним мы с Жу Пенем и живем. Мы называем это место трущобами.
– Как далеко! Я с трудом могу что-то различить. Подумать страшно, сколько времени нужно, чтобы добраться туда.
– А мы ходим туда-сюда каждый день, – усмехнулся Лю.
Над домами и пагодами разнесся новый звон гонга.
Девушка подбежала к другой части террасы и увидела главную городскую площадь: отсюда она походила на безбрежный океан расплывчатых огней.
– Немыслимо…
Так много людей Кайсин еще не видела. Она даже не представляла, что их может быть столько в одном месте. Горожане выглядели такими крошечными и почти неразличимыми среди огоньков. Но вот в небо взмыли мириады фонариков, запущенных со всех уголков столицы. Огни медленно поплыли по ночному полотну, смешались со звездами и улетели в сторону голубой луны.
– Нравится? – спросил Лю, подойдя к ней.
– Да… – выдохнула Кайсин. Она не могла найти слова, чтобы описать все свои чувства. – Все это время… я не знала, что бывает нечто настолько красивое. – Она повернулась к Лю и увидела отражения фонариков в его глазах. – Спасибо тебе. Спасибо, что привел меня сюда.
– Подожди, – ухмыльнулся юноша. – Это еще не все.
Вновь послышался гонг.
И еще удар.
И еще.
Грохот стоял такой силы, словно бил не человек, а великан.
Все звуки исчезли, и на короткий миг целый город погрузился в непроницаемое безмолвие. А потом раздался взрыв.
В небо над площадью устремился огненный шар. Он быстро набрал высоту, извиваясь драконом, затем замедлился и исчез. Кайсин захлопала глазами, не понимая, что происходит, а затем вздрогнула, когда мелькнула вспышка и весь небосвод озарила цветастая пятерня. Струи огня гневно трещали и ширились, обвитые языками пламени и разноцветных искр. Это было похоже на звездопад, о котором Кайсин читала в детстве. Длинные хвосты фейерверка располосовали небо и пропали.
Раздался новый взрыв.
И вновь площадь затопило всполохами света.
За ним еще сразу несколько.
И еще.
И еще.
Кайсин сложила кулачки на груди, завороженно наблюдая за салютами. Из влажных глаз покатились слезы, но она не обращала внимания. Все ее мысли были сейчас там, в темном ночном небе, где полыхали зарницы. Люди ликовали, и Кайсин радовалась вместе с ними. Она больше не смогла сдерживать чувства и заплакала. Смеялась, кричала и плакала, и весь мир исчез, оставив после себя лишь зарево фейерверков.
Наконец ударил гонг, и площадь пришла в движение. Послышался людской гомон, заиграла музыка. Праздник продолжался.
Лю подошел ближе и смахнул пальцем слезинку с ее щеки.
– Почему ты плачешь?
Внутри Кайсин клокотала целая буря. Она была рада, весела, но и опечалена, подавлена. Этот вечер должен был закончиться прямо сейчас, если она хочет вернуться домой незамеченной. Девушка почувствовала, как к горлу подступает ком.
– Я… я… – Ей вдруг стало холодно, и она невольно поежилась.
Лю был рядом. Он обнял ее за плечи. В его глазах больше не было страха. Но осталось то, чего Кайсин не различила сразу. Она поняла теперь. Это была…
– Птичка?
– Да, Лю?
Они шептали, будто боялись, что мир их услышит. Холодный ветер принес с собой море и гром. Надвигалась буря.
«И некому меня защитить», – подумала Кайсин.
«Я тебя защищу», – прочла она в глазах Лю.
Он обнял ее крепче. Они грели друг друга дыханием и теплом своих тел. Их губы оказались так близко!
Кайсин хотела поцеловать его.
Всего один поцелуй, который спасет ее ото всех бед мира.
Голова закружилась.
Она дрожала. Слышала стук его сердца.
Лю был совсем рядом.
Всего один поцелуй…
Мир взорвался.
Беззвучные фейерверки озарили разум Кайсин. Она чувствовала солоноватый привкус его губ. Ощущала, как наполняются кровью ее собственные, высохшие, будто она провела неделю в пустыне.
Все заволокло тьмой.
Голова кружилась.
Ноги подкосились, и она повисла на его руках. Это незнакомое чувство, о котором она только читала. Которое ругали все ученые мужи. Которому не было места внутри стен Синего дворца.
Мир взорвался.
Утонул в неясных тенях.
В животе разгорелось пламя.
Ее руки сами собой обвили его шею. Поднялись выше. Впились в его волосы.
Горячие, пылающие ладони прикоснулись к ее спине. Медленно опустились ниже, оставляя после себя горящие следы, и остановились на ее бедрах. Кайсин с трудом понимала, что происходит. И не хотела понимать. Прочь все мысли. То новое чувство становилось сильнее. Оно пронзило ее тело, молнией пронеслось по рукам и ногам, заставляя содрогаться и истомно постанывать. Она не видела ничего, но чувствовала весь мир.
Чувствовала поцелуй.
Чувствовала его.
Снова зазвучала музыка. До слуха донесся людской гомон. Чей-то смех. Хлопки маленьких фейерверков. Мир ожил, забурлил, ночь продолжила свой ход, фонарики в небе полетели дальше ввысь.
Кайсин открыла глаза и увидела Лю.
Его лицо было совсем рядом. Он улыбался, и она улыбнулась в ответ. Сердце словно растворилось в воздухе, и его место занял огонек, который останется там навсегда. За спиной выросли крылья, и Кайсин была готова взлететь, оставить все беды и невзгоды далеко позади и лететь, лететь, вслед за фонариками, вслед за луной.
– Птичка.
– Ох, Лю, – Кайсин бросилась в его объятия и прижалась к груди юноши. – Как же… как же это прекрасно.
Он медленно гладил девушку по спине, уткнувшись носом в ее волосы, и размеренно дышал. Но сердце его билось быстро, как и прежде. Лю ничего не ответил. Кайсин понимала его без слов. Случилось нечто чудесное, и объяснять что-либо не требовалось.
Однако время шло, и Лю наконец заговорил:
– Все будет хорошо, Кай. Больше никто не обидит тебя. Я никому не позволю. Все будет хорошо.
– Все будет… – медленно повторила Кайсин, но мысли ее на миг вернулись домой, в темную комнату, где ждало то, чего она не хотела, но не могла от этого отказаться.
– У меня для тебя кое-что есть, – вдруг сказал Лю.
Он выпустил ее из своих объятий, и Кайсин мигом почувствовала себя обнаженной и незащищенной. Зябкий ветер с моря становился сильнее. Девушка поднесла ладони к догорающим свечам, чтобы хоть немного согреться, пока Лю что-то искал среди старых ящиков в углу террасы.
Лю вернулся с продолговатым округлым предметом в руках. Зеркало. Искусно сделанное, оно выглядело дороже всего, что Кайсин видела раньше. Зеркальный диск мерцал лунным светом, а нефритовая ручка и оправа в форме дракона, будто живые, струились под пальцами. Девушка удивленно приняла подарок и посмотрела на отражение. На мгновение Кайсин не узнала себя: она отвыкла видеть собственное лицо умиротворенным и спокойным. Оно было радостным и даже счастливым. Девушка невольно улыбнулась и перевернула зеркало, чтобы рассмотреть с обратной стороны, но обнаружила лишь клубящуюся тьму в отражении.
– Что это? – недоумевала Кайсин. – Почему тут ничего нет?
– Подожди немного, – ответил тот. – Я тоже не сразу увидел.
– Увидел что? – Девушка склонилась над темным отражением и сначала не могла разобрать ничего, кроме странной дымки. Но вскоре та развеялась, стала плотной, обрела черты человеческого лица. – Там… там кто-то есть!
– Да. Я увидел тебя, птичка, – радостно заявил Лю. – Я не знаю почему, но эта темная часть показала мне тебя. Представляешь?
Кайсин снова присмотрелась к отражению и различила в нем облик Лю. Он был закутан в сероватый туман, но улыбался, совсем как сейчас. Девушка охнула и от неожиданности чуть не выронила зеркало.
– Как такое возможно? Где ты нашел его? Украл?
Лю на миг растерялся и виновато потупил глаза.
– Не украл. Честно. Мы с Жу Пенем нашли его в странном месте под городом. Ну, в том тоннеле, про который мы рассказывали. Я захотел его подарить тебе, чтобы… чтобы у тебя было хоть что-то от меня… Прости, если расстроил…
Кайсин резко встала и подошла к юноше.
– Это самый чудесный подарок, – сказала она, взяв Лю за руку. – Теперь я смогу видеть тебя, где бы ты ни был. Спасибо.
Отринув последние сомнения, она приникла к его губам. И даже холодный ветер поутих, решив обойти их стороной, будто понимая, как хрупка первая настоящая и чистая любовь.
– Кажется, никого.
– Помоги, Малыш.
Лю присел под стеной и сложил ладони. Жу Пень бухнулся напротив, чтобы помочь Кайсин забраться. Карабкаясь по друзьям, как по скалам, девушка встала на плечи Малыша и ухватилась за веревку. Благо до крыши было невысоко. Здоровяк осторожно распрямился и поднял ее. Кайсин покачнулась, но устояла и полезла вверх. Когда она справилась, Лю присоединился к ней.
– Ну, это… мне тут подождать? – послышался голос Жу Пеня.
– Да, – шепнул Лю с высоты. – Я провожу Кай до комнаты и быстро вернусь.
– Не попадись, братец, ой-ей.
– Ты же знаешь, что я осторожен.
– Знаю, – махнул рукой Малыш. – Потому и боюсь.
Когда друг отбежал в тень и спрятался среди кустарников, Лю обернулся к девушке.
– Готова, птичка? – спросил он.
Кайсин сидела на краю крыши, рассматривая погруженный в предрассветный мрак сад. Ее родной дом все больше напоминал захваченный город. Тут и там мелькали огоньки фонарей: солдаты по-прежнему патрулировали поместье, но, кажется, никто так и не заметил ее побега. Все было тихо. Скоро взойдет солнце. Небо над горами окрасилось в темно-лиловые и сизые тона. Если Кайсин хотела успеть вернуться в свои покои незамеченной, нужно было торопиться.
– Ты уверен, что тебе стоит идти? – прошептала она с тревогой. – Я смогу дойти сама. А если и попадусь, мне никто ничего не сделает.
– Я должен тебя проводить, – заявил юноша. – Мне нужно быть уверенным, что, ну… что у тебя все хорошо.
– Все хорошо, Лю, – улыбнулась Кайсин, погладив его по щеке. – Так хорошо мне еще никогда не было. Спасибо тебе.
Она приблизилась и наградила его долгим поцелуем. Прошло немало времени, прежде чем они отстранились друг от друга, смущенные и радостные. Неподалеку прошла пара стражников. Кайсин и Лю испуганно пригнулись, чтобы на них не попал свет лампад.
– Духи, – охнула она. – Так нас точно заметят.
– Пойдем отсюда, – улыбнулся Лю.
Он первым спустился на землю и, убедившись, что рядом никого нет, подал знак Кайсин. Та, как заправский скалолаз, уже знакомым путем слезла по выступам на стене, мягко наступила на бочку и спрыгнула в объятия Лю. Коснувшись носками земли и ощутив под ногами хрусткие сосновые иглы, Кайсин не выдержала и снова приникла к губам Лю. Она впервые чувствовала нечто подобное. Оторваться от Лю означало снова вернуться в реальность, снова оказаться в мире, полном бед и невзгод. И только его поцелуи воскрешали в памяти те сны, в которых она была свободна.
В которых не было Тейтамаха и Нефритового мага.
Кайсин задрожала.
«Что я делаю?»
«Зачем?»
Она посмотрела на Лю и увидела в нем человека, чье сердце она совсем скоро разобьет. Стоит ему узнать судьбу, что ждет Кайсин, он наверняка ее возненавидит. Не захочет больше видеть! Пожалеет о том, что вообще знает ее.
«Я не могу так поступить с ним…»
– Что с тобой, птичка?
Голос Лю доносился, словно из-под воды. Сегодняшний сон не был просто сном. Тени клубились вокруг нее. Еще немного, и они заберут Кайсин. Поглотят без остатка. Вырвут ее когтистыми лапами из теплых объятий.
– Я… – Она не решилась рассказать ему обо всем. Не здесь. – Давай поспешим.
– Конечно. – Не подозревавший ни о чем Лю кивнул и взял ее за руку. – Пойдем.
Пригнувшись, они нырнули под заросли камелий, короткими перебежками преодолели половину сада и спрятались у широкой аллеи среди цветочной клумбы.
– Мои магнолии, – тихо сказала Кайсин, погладив кончиками пальцев толстые стебли. – Никогда бы не подумала, что вырастила цветы для того, чтобы потом прятаться среди них.
Лю с упоением понюхал один из бутонов и закатил глаза.
– Они прекрасны, – шепнул он.
– Ночью они пахнут не так сильно, как днем, – прыснула Кайсин. – Выдумщик!
– Да нет же, пахнут-пахнут. – Лю едва не рассмеялся и быстро закрыл себе рот тыльной стороной ладони.
Рядом раздались шаги, и послышался лязг стальных сочленений брони. Мимо клумбы проследовала тройка солдат, один из которых был облачен в простые темные одежды. Он напоминал ту загадочную фигуру, которую они видели чуть раньше, перед побегом. Солдаты остановились неподалеку, и один из них, молодой парень в синей стальной кирасе с гербом Мао в виде птицы на груди, заговорил:
– Пока все спокойно.
– С приездом магистра, – с издевкой в голосе сказал второй воин в черных кожаных доспехах Нефритового легиона и конусовидной шляпе с широкими полосами, – все изменится. О-очень сильно.
– Лучше не открывай свой рот без причины, – шикнул тот, что носил темные одежды.
– Вот еще, слушать какого-то
– О чем он? – всполошился солдат Мао. – Что значит «изменится»?
– Ни о чем, – отмахнулся воин в темных одеждах. – Иди, патрулируй.
Когда стражники ушли вглубь сада, Лю и Кайсин облегченно выдохнули и быстро покинули укрытие. Добежав до построек, по которым можно было взобраться на козырек крыши главного дома, они остановились перевести дух и присели в тени.
– Интересно, о чем они говорили? – почесал макушку Лю. – И кто такой
– Это разведчик. Шпик, – объяснила Кайсин. – Их используют для тайной слежки и добычи информации о противнике. Ох, это очень плохо.
– Почему?
– Во всей Империи только самому Императору разрешено обучать и использовать
– Ты столько всего знаешь, – охнул Лю и посмотрел на нее удивленным взглядом.
– Я изучала военное искусство несколько последних лет. Совсем скоро, в день
– И если ты пройдешь проверку?
– Меня признают совершеннолетней и… – Кайсин вдруг запнулась.
Ей тяжело было сказать следующие слова. Но выбора не оставалось. Будет лучше, если Лю все узнает от нее.
Было бы лучше. Если бы она решилась сказать всю правду. Но Кайсин не смогла остаться честной до конца.
– Птичка? Что будет потом?
– Потом… меня… я… – Она прокашлялась и взяла себя в руки. – Потом я буду готова к бракосочетанию. Мне найдут мужа.
– О… – Лю опешил и прислонился к стене дома. – Ох.
Он взъерошил пятерней волосы и посмотрел на полное звезд небо. Прекрасная ночь заканчивалась на грустной ноте. Кайсин ощущала себя предательницей, хотя ничего не сделала.
– Прости…
– Да ну что ты, птичка, – улыбнулся Лю, но его глаза говорили о том, что ему совсем невесело. В предрассветном сумраке Кайсин различила настоящую скорбь в его взгляде. Она и сама чувствовала себя точно так же. Он подал ей руку со словами: – Пойдем, пока солнце не встало.
– Да. Пойдем. – Кивнула Кайсин, проглотив горький ком, подступивший к горлу.
Они поднялись по наклонной стене на крышу дома и прокрались по козырьку к покоям Кайсин. Сетка от насекомых на ее окне была открыта настежь. Внутрь наверняка забралось полчище комаров и сверчков. В другой раз Кайсин не рискнула бы заходить, но сейчас она не могла думать ни о чем, кроме разговора с Лю. Кайсин не хотела отпускать его вот так, без объяснений.
Без правды.
– Ты не зайдешь, Лю? – спросила она перед окном.
– Конечно, если ты хочешь, птичка. – Расстроенный голос Лю просто убивал ее. Кайсин почувствовала, как обливается кровью ее сердце.
– Прошу тебя, – взмолилась девушка. – Не надо так. Мне нужно о многом тебе рассказать.
– Хорошо, только… – Лю достал из сумки зеркало. – Возьми его, чтобы не забыть.
Кайсин приняла подарок и пробралась в комнату. Здесь царила кромешная тьма. Повисшее безмолвие нарушал комариный писк. Кажется, зря она позабыла закрыть сетку. Кайсин тихо вздохнула. Позади послышалось копошение – и вот Лю уже стоял рядом. Девушка прошла вглубь комнаты, нащупала край кровати и села, положив зеркало рядом.
– Не хочешь сесть?
– Я пока постою, – ответил Лю, но подошел ближе. – Так, значит, у тебя будет муж.
– Да. – Кайсин изучала носки своих сапожек, но в темноте видела лишь их неясные очертания. – Ты должен понять, Лю. Я из знатного рода. Мой отец – Первый советник Императора. На мне лежит огромная ответственность и долг перед семьей. Я не могу поступиться им даже ради…
– Ради чего, Кай? – Лю не шевелился. Его темный облик казался грозным и озлобленным, а витавшая над ним аура посерела и сжалась, став почти невидимой.
– Ради своих чувств. Чувств, которые
– Почему, птичка? – Лю сел на корточки рядом и взял ее за руки. – Почему?
Кайсин не смогла ответить. Она и сама не знала, почему. Наверное, потому, что в ее жизни появился Лю. Наверное, потому, что полюбила его. Она была готова убежать с ним хоть сейчас. Но долг…
Долг превыше всего.
Ради того, чтобы с Лю ничего не случилось, ей придется промолчать. Это было почти как содрать с себя кожу и надеть новую, чужую. Она выполнит то, что ей уготовано. Лю останется цел, как и тысячи жителей, которые получат дождь и хлеб.
Собственное будущее казалось Кайсин настоящим мраком.
В комнате повисло длительное молчание. Кайсин с трудом различала неподвижную фигуру Лю среди тьмы, но его тепло напоминало, что он все еще здесь. Юноша дрожал, будто плакал. Она протянула ладонь и погладила его по волосам.
– А вдруг… – заговорил Лю. – Вдруг твой муж окажется достойным человеком? Достойным твоей любви. Что будет тогда?
– Не окажется, – едва слышно прошептала Кайсин.
– Ты уже знаешь, кто он будет? – догадался юноша.
– Мне еще никто не сообщал, но да. Знаю. Я знаю, кто это.
– Ты скажешь мне?
Кайсин ответила не сразу. Она долго думала, стоит ли говорить, но решила быть честной до конца:
– Шень Ен. Нефритовый маг.
Лю резко вздрогнул. Девушка понимала его удивление. Все это походило на мрачную сказку. Ту, у которой нет счастливого конца. В которой побеждает зло и не остается надежды что-то исправить. О могуществе Нефритового мага ходили легенды. И если Кайсин и правда обещана ему, уже никто не сможет этого исправить.
Девушка продолжала гладить Лю по голове, понимая, что не в силах дать ему что-то большее. Она снова стала птицей в клетке. Птицей, которую продадут новому хозяину ради общего блага.
– Таков мой долг, – сказала она. – Прости меня.
– Ты не должна просить прощения, – воспротивился Лю. – Нет. Я замечтался. Мне не стоило все это начинать. Простить меня должна ты.
– Не говори так, Лю…
– Нет. Нет, – отрезал юноша. – Я, может, и простой воришка. Но слово свое держу. Пока у меня есть возможность, пока дышу, пока могу видеть тебя хоть изредка, то буду защищать от любых бед. Когда… когда у тебя начнется новая жизнь, я исчезну, но до тех пор буду рядом, птичка.
Не сдержавшись, Кайсин потянула Лю к себе и приникла к его губам.
Один-единственный последний раз.
Их поцелуй был сродни глотку жизни. Живительный, успокаивающий. С соленым привкусом. Она заплакала. Не вытерпел и Лю. Слезы стекали по их щекам, смешивались и опадали на пол, а они продолжали обнимать друг друга, будто в последний раз. Кайсин боялась отпустить его. Боялась, что, стоит ослабить объятия, и он растворится во тьме. Их сердца быстро бились, в такт, громко, словно гонг на городской площади, и весь мир вновь замер. Лю на миг отстранился, но только чтобы поцеловать ее в нос, в щеки, в лоб.
Оба быстро разгорячились. Он опустился ниже и осы́пал ее шею поцелуями. Его губы были повсюду. Лю целовал каждый дюйм ее кожи, каждую родинку на плечах. Он опускался все ниже и ниже, и Кайсин не могла противиться. И не хотела.
Она хотела большего.
Как и Лю.
Все это неправильно. Все не так. Она слишком приблизилась к черте, которую нельзя переходить. Всего одно мгновение, сладостное и желанное мгновение – и рухнет целый мир.
Она подведет всех, кто надеялся на нее. Она подведет и самого Лю. Он будет обречен на страшную участь. Его найдут. Не будет ни суда, ни разбирательств. Империю ждут бедствия, а его только смерть…
Почти запищав от муки, Кайсин остановила Лю.
– Я не могу…
Он хотел что-то сказать, когда громкие хлопки и смех огласили темную комнату.
Здесь был кто-то еще.
Кайсин не сразу поняла, что происходит. Она распахнула глаза и попыталась оглядеться, но не увидела ничего, кроме тьмы. Кто-то продолжал хлопать в ладоши. Громко, но медленно и даже вяло. Так аплодируют актерам, которые плохо выступили на сцене. Солнце начинало всходить, но его света не хватало. Небо стремительно серело, и невдалеке раздался гром. Лю тоже услышал странный шум. Он резко развернулся, закрыв Кайсин собой, и начал всматриваться в глубокие тени.
– Кто здесь? – пискнула девушка, скованная страхом.
– Как же это отвратительно, – донесся низкий бархатный голос из дальнего угла покоев.
Кровь отхлынула от лица Кайсин.
Все кончено. Их поймали. И не кто-нибудь, а сам Тейтамах. Евнух все это время был здесь. Он видел все. Он слышал каждое слово.
Она всех подвела…
– Птичка, – Тейтамах растягивал слова, смаковал каждое, как лакомое блюдо. – Пташка. Наш маленький гордый буревестник. Птичка заплутала, запуталась в силках оборванца…
– Господин… – начала было Кайсин, но ее грубо прервали.
– Заткнись, соплячка! – рявкнул евнух. – Заткнись, пока тебе не дали слово! – он вдруг сбавил тон и тихо проговорил: – Милая, будь так добра, зажги свечу.
Кто-то прошел по комнате. Во тьме послышалось чирканье огнива и кресала. Мелькнули искры, и вот на столике у входа вспыхнул одинокий огонек. Кайсин сдавленно крикнула, увидев в свете свечи Мэйсу. Приемная сестра смотрела отрешенным, невидящим взглядом. Зрелище было пугающим.
– Спасибо, дорогая, – улыбнулся Тейтамах. Он был облачен в привычный темный халат, жабьи щеки все так же свисали с лица, а на идеально выбритой голове танцевали блики от огня. – На чем я остановился? Ах да… птичка выпорхнула из клетки. Я уже начал беспокоиться, что птичка не вернется. Что птичка вкусила вольной жизни и решила остаться с отребьем.
– Что ты сказа… – зарычал Лю, но вдруг схватился за горло.
Комната Кайсин резко утонула в темном тумане. Тошнотворные волны окутали все вокруг, забились в углы, вырвались в окно. У Кайсин сперло дыхание. Она немедля узнала ту самую ауру, какую видела при первой встрече с Тейтамахом. Грозная и пугающая, она устремилась к Лю, подобно прыгнувшей на жертву змее.
Неведомая сила подняла его над землей и сдавила шею. Юноша барахтался, как утопающий, хватался за воздух, извивался, словно змей в огне, а Тейтамах сделал шаг навстречу, высоко подняв перед собой свою трость. Камень, украшавший ее, пылал зеленым огнем. Вся комната озарилась ярким светом, от которого резало глаза. Но Кайсин смотрела и кричала, не в силах предпринять что-либо.
– Нет! Прошу! Отпустите его, господин!
– Как смеешь ты даже дышать в моем присутствии, – прошипел Тейтамах, выплевывая слюну. – Чернь!
Он взмахнул тростью, и Лю пролетел несколько шагов, описав дугу. Юноша ударился головой об стену, рухнул на кровать и обмяк. Зеленый огонь погас, и покои вновь объяли длинные тени.
Евнух быстро успокоился и заговорил обычным тоном:
– Твоя сестра обо всем мне рассказала, птичка. – Он усмехнулся и не спеша пошел вперед. Аура силы поплыла вслед за ним. Воздух трепетал над его головой и плечами, плененный могуществом евнуха. – Об этом твоем дикаре Лю, о вашем «приключении» в городе. Я даже не подозревал, что Первый советник Императора окажется таким тупоголовым бараном! Он отправил тебя одну в город, бедное беззащитное дитя…
– Меня сопровождал верный страж, господин. – Кайсин смиренно села на колени и склонила голову. – Моей жизни ничего не угрожало.
– Эта твоя дурнушка Мэйсу поведала мне иное. Впрочем, неважно. – Евнух с грохотом опустил трость. – Когда я узнал, что тебе до сих пор не рассказали, что тебя ждет, я был в недоумении. Немыслимо. Чем вообще думает твой отец и Император лично? Какой требухой набиты их головы? Прямо сейчас тебя вовсю должны готовить к свадьбе с Нефритовым магом, но вместо этого ты бегаешь со вшивым оборванцем по городу и рискуешь благополучием всей Империи! Такому тебя учили с детства? Зачем же магистру Шень Ену такая бесполезная сволочь, которая не может выполнить простейших указаний? Пожалуй, мне стоит сообщить ему. Ваше жалкое государство не заслужило дождей. Голод выкосит лишних, и тогда вы снова заживете в мире. Но уже без этого ничтожного… Лю. Мне даже мерзко произносить это имя.
– Нет, господин, прошу, – взмолилась Кайсин. – Я сделаю все, что вы скажете. Только отпустите его!
– Все, что скажу, говоришь… Ты сделаешь это в любом случае, глупая птичка. Зачем мне оставлять в живых эту погань?
– Я… я… Я прошу вас! Просите все, что захотите! – только и смогла просипеть Кайсин.
Слезы заливали лицо. Вся комната превратилась в грязное размытое месиво. Она с трудом видела облик Тейтамаха, но ощущала, как исходит от него пугающая сила. Евнух тихо посмеивался, и даже сквозь рыдания Кайсин заметила, как трясутся его щеки. Ей хотелось зарычать, закричать, броситься на ненавистного мучителя, вцепиться ногтями в его глаза, выгнать его из своего дома и забыть про этот кошмар навсегда. Но Тейтамах поднял зачарованную трость, и девушка вконец поникла.
Она рухнула на локти, впилась пальцами в деревянный пол, без конца повторяя:
– Прошу. Прошу. Прошу…
Тейтамах хмыкнул и отвернулся. Он прошелся по комнате и остановился перед Мэйсу.
– Милая моя! – Он провел ладонью по лицу служанки. – Благодарю тебя. Ты сделала все, что требуется, и теперь твоим родителям ничего не угрожает. Я оставлю
– Спасибо, мой господин, – низко поклонилась Мэйсу.
– Ступай, повидай родных. Мы с тобой вновь увидимся после
Кайсин поймала взгляд сестры, увидела, как широко раскрыты ее глаза, не то от удивления, не то от ужаса, и услышала скрип входных дверей. Ее охрана, как и должно, стояла в коридоре, но на помощь никто не спешил. Они не смели. Никто не мог ей помочь. Тейтамах был защищен волей Императора и властью Нефритового мага. Сейчас во всем Синем дворце не было ни одной души, кто решился бы заступиться за униженную девушку.
Даже собственный отец, будь он здесь, не шевельнул бы и пальцем.
Тейтамах словно прочел ее мысли:
– Что сказал бы Первый советник, узнай, как низко пала его дочь? – он небрежно взмахнул тростью, и дверь мягко закрылась сама собой. – Ой-ой-ой… какое разочарование. На его месте я был бы безутешен. Подавлен. Уничтожен. Собственное дитя променяло его и всю семью на никчемного бродяжку. Каков позор.
Кайсин молчала, уткнувшись в пол. Да и что она могла сказать? Она чувствовала, что евнух упивается ее мучениями. Наслаждается видом слез, озерцом разливавшимися под ее ладонями.
– Так что же мне сделать с вами…
Тейтамаха прервал шум потасовки из коридора. Кто-то кричал. Что-то с оглушительным стуком упало. Дверь заходила ходуном и в следующий миг вылетела из проема, как невесомая. Внутрь покоев ворвался Си Фенг. Он был в одних штанах с обнаженным мускулистым торсом, усеянным седыми густыми волосами. На его лице застыл свирепый оскал, а в налившихся кровью глазах пылал гнев. Кайсин заметила позади него бездыханные тела солдат.
– Что здесь происходит? – рыкнул он так, что задрожали стены.
Кайсин ужаснулась и поползла прочь, пока не уткнулась в собственную кровать. Лю по-прежнему был без чувств. Девушка вцепилась в его холодную руку и посмотрела на Си Фенга.
Страж пронзал взглядом Тейтамаха, ожидая ответа. Но евнух не спешил объясняться. Он цокнул языком и утомленно вздохнул.
– У Первого советника странный подход к выбору слуг. – Тейтамах покачал головой и всплеснул руками. – Мне даже представить сложно, чтобы какой-то солдатик ворвался в покои к члену Императорской семьи и начал бы задавать вопросы. Да еще и в таком тоне. Уже к утру он лишился бы головы.
Мощная грудь Си Фенга тяжело вздымалась от кипевшей злобы. Сжатые добела кулаки дрожали. Воин был готов броситься на евнуха.
– Не могу сказать, что рад знакомству с тобой, Генерал-Буря, – продолжал Тейтамах. – Ох, что это я? Ты давно не генерал. Ты даже не воин Империи. Просто жалкий телохранитель безмозглой девчонки. Твои славные деньки давно позади, Генерал-Буря. Но и с такой простейшей работой ты не смог справиться. Зачем Первый советник тебя вообще держит? Вместо шута? Или для утех? – евнух на мгновение замолк, улыбнулся, а потом закричал, срываясь на визг: – Под твоим носом эта убогая соплячка убегает в город вместе с каким-то сбродом! Из-за твоей оплошности едва не рухнули многолетние усилия магистра Шень Ена и Императора! Ты хоть представляешь, что случилось бы, не вмешайся я?
Услышав слова Тейтамаха, Си Фенг осунулся. Его пыл резко угас.
– Правильно, – улыбнулся евнух. – А теперь постой в стороне и не мешай мне разбираться с этой несносной девкой и ее несчастным ухажером.
Си Фенг перевел взгляд на кровать и сдавленно охнул, увидев юношу:
– Это же Лю…
– Вижу, вы и правда знакомы. Кто бы сомневался.
– Что…
– Молчать! Слуги должны молчать, когда говорит господин.
Дождавшись, когда воитель успокоится, Тейтамах развернулся и посмотрел на Лю. Тот вдруг пошевелился. Он закряхтел, изогнулся и стиснул ладонь Кайсин.
– Лю…
– Кай…
– Довольно. Пора преподать тебе последний урок.
Лю внезапно сжался в комок и спрыгнул с кровати. Мелькнуло что-то яркое. Короткая вспышка расчертила воздух и врезалась в Тейтамаха. Тот взревел от боли и схватился за лицо. На пол брызнула кровь. Когда Кайсин опомнилась, она увидела осколки зеркала. Оно развалилось на несколько частей. Голова нефритового дракона от оправы прокатилась по полу и остановилась у ее ног.
– Грязное отребье!
Лю рванул к окну, но вновь был остановлен невидимой силой. Его подняло над полом и развернуло к евнуху. Тейтамах отнял ладонь от длинной раны, что пересекала его лицо наискось, взмахнул пылающей тростью, и юноша поплыл по воздуху к нему навстречу.
– Молю, господин! – взвыла Кайсин.
Захлебываясь слезами, она попыталась помешать обидчику и бросилась к нему. Чьи-то сильные руки вдруг оттащили ее в сторону, усадили на кровать и не дали вырваться из хватки. Кайсин увидела над собой лицо Си Фенга. Он крепко обнимал ее, что-то шептал, просил успокоиться, но она не слышала. Она с ужасом взирала, как Лю медленно приближается к лысому изуверу.
– …нам нельзя вмешиваться, Кай. Нам нельзя…
– Нет! Отпусти! Мы не можем его так бросить…
– Нельзя, Кай. Иначе нас ждет та же судьба. Не смотри…
Тейтамах стер набежавшую на глаза кровь и приблизился на шаг. Под ногами захрустели осколки зеркала. Он на миг опустил взгляд и вдруг вскрикнул. Зеленый свет, освещавший комнату, исчез. Посох выпал из его рук, а вместе с ним на пол рухнул и Лю. Кайсин вырвалась из объятий Си Фенга и бросилась к юноше. Тот еле шевелился и слепо хлопал глазами.
– Лю! Лю! – рыдала Кайсин, пытаясь привести его в чувство. – Вставай, Лю!
– Нет. Нет-нет-нет… НЕТ!
Девушка обернулась на крики и увидела сидевшего на коленях Тейтамаха, державшего в руках осколки зеркала.
– Не может быть… – Евнух лихорадочно метался взглядом между зеркалом и Лю. – Где… где ты взял его? Где ты взял его, чернь?
Лю слабо пошевелился. Кайсин изо всех сил пыталась его поднять, но он был слишком тяжел.
– Беги, Лю, беги, – шептала она.
– Кай…
– Ты хоть знаешь, что ты наделал, грязный оборванец? Ты… ты разбил его! Разбил компас У-Синь! Вонючая вшивая шавка! – Он схватил трость, подскочил на ноги и вновь призвал силу.
Лю рывком подбросило в воздух. На этот раз Тейтамах не церемонился. Он подтянул Лю к себе, сорвал с него одежду и поднес осколок к его сердцу.
– Говори! Где ты взял зеркало? – Не дождавшись ответа, он затряс тростью.
Кайсин увидела зеленую вспышку, а затем почувствовала, как воздух вокруг нее уплотнился. Незримая гигантская пятерня заключила ее в кольцо и оторвала от пола. На миг все вокруг превратилось в размытое пятно, а когда Кайсин опомнилась, она уже висела рядом с Лю, подобно кукле-марионетке.
К ее горлу прикоснулось что-то холодное и острое.
– Отвечай, или я перережу ей глотку! – раздался голос Тейтамаха.
Послышался звериный рык. Огромная тень Си Фенга накинулась на евнуха, но тот просто отмахнулся от него, как от комара. Телохранителя отбросило в сторону и пригвоздило к стене. Си Фенг рычал, плевался, пытался вырваться из незримых пут, но чем сильнее сопротивлялся, тем туже они затягивались.
– Я не ждал ничего иного от такого дикаря, как Генерал-Буря. – Он перевел взгляд на Лю и повторил вопрос: – Где ты взял зеркало? Ответь, если не хочешь лишиться своей подружки.
С этими словами Тейтамах надавил острием осколка на кожу Кайсин. Она почувствовала, как по шее потекла капля крови, и запищала от резкой боли.
– Я скажу! Скажу, – вдруг выкрикнул Лю. – Не трогай ее.
– Умница, – кивнул Тейтамах. – Я жду.
Кайсин беспомощно свисала на невидимых нитях, слушая рассказ Лю о его злоключениях в подземельях под городом. Он ни разу не упомянул имени Жу Пеня, чему девушка была только рада. Ни Малыш, ни Лю не должны были быть втянуты в это безумие. Кайсин корила себя за то, что не настояла на своем и позволила проводить ее до покоев. Она допустила все это. Она виновата. И сейчас, смотря, как он висит рядом, скованный злой волей ненавистного обидчика, могла лишь рыдать и ждать судьбы, которую им уготовят.
Никто не придет на помощь.
Просто некому.
– Так, значит, это по твоей милости была разрушена усыпальница Прародителей… – Тейтамах задумчиво поглаживал пальцы. Его гнев, кажется, утих. – Ты спутал нам все планы. Уже только за это тебя стоило бы убить. Прямо здесь.
Он нахмурился, отчего его щеки сползли на воротник, и начал мерить комнату шагами. Пленники все так же висели в воздухе, вынужденные слушать его размышления.
– Столько лет потрачено впустую. Придется начинать все сначала. Десятки лет… Какой позор. Нас опередил грязный оборванец. Хозяин будет недоволен. Кому-то придется ответить. Но все это потом. Потом… – Тейтамах резко остановился и повернулся к Кайсин. – Ты! Ты же видишь силу, что окружает меня? Да… Видишь. Ты еще послужишь мне и магистру Шень Ену. О да, еще не все потеряно, если только… Он ведь не касался тебя? Этот грязный червь не трогал тебя
Девушка затрепыхалась и попыталась что-то сказать, но получилось лишь промычать. Евнух приблизился к ее лицу и шумно втянул воздух носом.
– Нет, ты цела. Чудно. Славно. Ты будешь делать в точности все, что велю тебе я или мой господин, взамен эта падаль останется жива. Ты поняла?
Кайсин усердно закивала. От осознания того, что может спасти Лю, на глазах навернулись слезы. На миг радость проникла в трепещущую душу, но затем Тейтамах заговорил снова:
– Прекрасно. Но все же осторожность не повредит. Чтобы ты не передумала, я оставлю этому сопляку подарок.
С этими словами он наклонился и поднял крупный осколок зеркала. Оценив его взглядом, евнух обмакнул острый кончик в ране на шее Кайсин, резко замахнулся и вонзил его в сердце Лю. Юноша закричал, но Тейтамах продолжал погружать осколок все глубже и глубже. На его руку брызнули потоки крови. Она водопадом струилась по животу Лю, стекала по одежде и присоединялась к лужицам слез на полу. Кайсин смотрела, округлив глаза от ужаса. Она не понимала, что происходит. У нее уже не осталось сил о чем-то думать. Мир покачнулся, и она наверняка упала бы, не будь невидимых пут.
Наконец евнух остановился, что-то пробормотал и стукнул тростью. Зеленый камень в навершии ярко вспыхнул.
– Вот и все, – улыбнулся Тейтамах. Он надломил зеркало, оставив острие глубоко внутри раны. Ее края быстро стянулись, но кровь до сих пор не унималась. – Лучше бы он умер, птичка. Его ждет судьба много хуже. И все благодаря тебе.
– Что вы сделали? – всхлипнула Кайсин.
Узы ослабели, и девушка мягко опустилась на забрызганный пол.
– Твой дружок лишил моего господина важной вещи. За это ему придется стать твоим жалким отражением. – Тейтамах убрал трость, и сила, что держала Лю и Си Фенга, испарилась. Он грубо сунул остатки зеркала в руки девушки. – Помни о нашем уговоре. Он будет жить, пока ты подчиняешься. Стоит тебе ослушаться, и осколок в сердце закончит его никчемную жизнь.
– А что с Си Фенгом… – промямлила Кайсин, из последних сил подползая к Лю.
– Он посмел поднять руку на господина. Ты и сама знаешь, что его ждет, птичка, – тихо сказал Тейтамах и направился к выходу из комнаты. – Мои люди унесут эту падаль туда, где ей самое место. Приведи себя в порядок. К ужину я хочу видеть тебя во всей красе.
Тейтамах перешагнул через поваленную дверь и поверженных стражников и вышел прочь. За окном уже рассвело. В саду ожили птицы. Сойки громко щебетали песни, сновали по деревьям, радуясь восходу. Где-то прокричала дзюкайская мартышка. Послышался шорох крыльев недовольной совы.
И только в темной комнате, в свете догорающей свечи, свернувшись калачиком посреди лужи крови, лежал юный буревестник, сжимая в руках замызганный осколок зеркала.
Ши-Фу сидел на огромном камне на вершине холма, сложив под себя ноги. Он наслаждался видами ночного неба, усыпанного гирляндами звезд. Это была безлунная ночь. Тихая. Спокойная. Не было слышно ни ветра, ни ночных животных.
Только бормотание самого монаха нарушало безмолвие.
– …не позавидуешь тебе. Но и ты, конечно, хорош. Знал ведь, на что идешь? Или нет? Наверное, нет. Поспешил я тогда тебя в мудрецы записать. Ты глуп. Или смел? По сути, это два конца одного копья. Одно острое, а второе, хе-хе, тупое. Прямо как ты, юный Ляо.
– Я – Лю.
– А ведь я так и сказал. Ну и долго ты будешь тут рассиживаться?
– А куда мне идти?
Ши-Фу окинул взглядом бескрайние просторы полей, что окружали холм, и озадаченно поскреб седую бородку.
– Действительно, идти-то совсем некуда. Но все же вставай, Лю. Пора тебе убираться отсюда, дружок. Ты ведь помнишь, что я тебе сказал в прошлый раз?
– Что-то про то, что мы встретимся с вами совсем другими людьми… какой-то бред.
– Ой-ей. Глуп, туп, неотесан и груб. Одна морока с тобой. Вставай, Лю.
– Что?
– Очнись!
– Я не понимаю…
– Очнись!
Лю резко распахнул глаза. Он с воплем вдохнул холодный воздух и задрожал. Грудь горела огнем. Легкие резало острой болью. Он попробовал сесть, но ослепительная молния лишила его сил, и он со стуком упал обратно на влажный липкий пол.
– Ты слышишь меня, Лю?
Чье-то лицо нависло над ним. Суровое. Утомленное. Покрытое длинной седоватой щетиной. Лю знал, кто это. Лицо было знакомо ему.
– Си Фенг? Что случилось?
– Ты помнишь что-нибудь? – спросил мужчина.
Вереница воспоминаний, похожая на загустевший вареный рис, медленно разгонялась и вдруг понеслась безудержным галопом. Фейерверки, город, драка, поцелуй, зеркало, Кайсин.
– Кайсин!
Он подорвался и резко сел, о чем немедленно пожалел. Из узкой ранки на груди хлынула струйка крови. Лю поспешил зажать ее рукой. Внутри что-то было. Он чувствовал, как нечто чужое со звериным напором вгрызается в плоть, пытаясь пронзить его насквозь.
– Нет… Кайсин. Где она?
– Спит, – послышался ответ Си Фенга. – Я положил ее на кровать.
Лю огляделся и понял, что до сих пор находится в ее покоях. Комната была разрушена и напоминала место жаркой битвы. Или, скорее, бойни. Кровь была повсюду. И Лю догадывался, кому она принадлежит.
– Как ты себя чувствуешь? – вновь заговорил Си Фенг.
– Не знаю… – Лю и правда не знал, что ответить. Все тело разрывалось на части от приливающей боли.
Он медленно обернулся к ложу и увидел Кайсин. Она забылась тревожным сном, подрагивала и вскрикивала. Лю понял, что она видит не сон. Девушка заново переживает то, что случилось этой ночью.
Собравшись с духом, Лю встал на четвереньки, с трудом контролируя ноги и руки, и пополз к ней.
– Тебе нужно уходить, – сказал Си Фенг.
– Н-нет. – Лю зажмурился от боли, но упорно полз к девушке. – Я должен поговорить с ней.
– Ты должен уйти. Сейчас придут солдаты Тейтамаха. Они схватят нас с тобой, и ты больше никогда ее не увидишь. Беги, пока можешь.
– Сейчас…
Лю был совсем рядом. Он протянул окровавленную ладонь и погладил ее по щеке. Но не почувствовал касания. Только холод. Ледяной, промораживающий насквозь холод. Юноша потряс головой, чтобы привести мысли в порядок, и прикоснулся к Кайсин снова. Его рука прошла сквозь ее волосы и уперлась в шелковое одеяло.
– Что…
Холод усиливался. Кайсин тоже его почувствовала. С криком она проснулась и изумленно посмотрела на Лю.
– Ты жив! – радостно воскликнула Кайсин.
Она бросилась ему на шею, и Лю распахнул объятия, чтобы прижать ее к себе. Но он почувствовал только холод.
С глухим стуком и стоном Кайсин рухнула на пол за спиной у Лю. Встревоженный Си Фенг подбежал к подопечной и помог ей подняться на ноги. Девушка вцепилась в защитника и вытерла брызнувшие от боли слезы.
– Я не понимаю… – просипела Кайсин.
Лю протянул ей руку. Она протянула в ответ. Их пальцы были так близко. Еще мгновение – и они коснутся. Но вместо теплоты оба почувствовали только смертельный мороз. Их ладони прошли сквозь друг друга, как сквозь воду. Сквозь воздух.
Словно их и не существовало.
Словно они были призраками.
Духами.
Отражениями…
– Нет…
Лю не верил. Он не понимал. Как такое возможно?
Зарычав, он бросился вперед, чтобы обнять Кайсин, но его руки прошли сквозь нее, как сквозь ледяную воду.
– Что он сделал с нами? – Лю быстро задышал и схватился за рану.
Боль пронзила его, сковала и сжала в тиски. На глаза опустилась темная пелена, и прошло немало времени, прежде чем муки отступили. Лю попятился, оскользнулся, устоял на ногах и в панике заметался.
– Что он сделал?
Кайсин молчала. Ее влажные покрасневшие глаза поблекли. Губы дрожали. Она прижала руки к груди, всхлипывала. Но молчала.
Си Фенг, стоя за ее спиной, покачал головой и жестом указал в сторону окна:
– Ты должен уйти, Лю.
– Я не могу! Я не прощу себя, если оставлю ее…
– Не ради себя. Ради нее! Если они тебя схватят, навсегда превратят в игрушку, чтобы мучить Кайсин. Уходи!
– Не могу… – Он протянул ладонь, и Кайсин ответила тем же.
И пальцы снова скользнули сквозь друг друга. Девушка не выдержала и отвернулась, разрыдавшись. Она больше не проронила ни слова.
– Ты должен знать, Си Фенг, – воскликнул Лю. – Духи, почему я не мог увидеть тебя раньше! Они что-то затевают! Я был там, в подземельях. Что-то случится на празднике…
– Беги! – рявкнул воитель. Из коридора послышался топот множества ног. Солдаты уже спешили сюда. Их черные доспехи виднелись сквозь оставшиеся куски дверей. – Беги!
– Кай…
– Лю…
Они посмотрели друг другу в глаза. Крики преследователей были уже рядом. Боль в груди разрывала на куски, затмевала все прочие чувства. Где-то на краю сознания ярко полыхала мысль о том, что нужно бежать. Но он не мог. Рука Кайсин попыталась коснуться его плеча последний раз.
Но оба почувствовали лишь холод.
– Кай… – прошептал Лю и выпрыгнул в окно.
Она бросилась за ним и наполовину вылезла наружу. Он слышал ее крики вперемежку с рыданиями, но не обернулся.
Слезы застилали глаза.
Холод был повсюду.
Боль резала сердце.
Еще ночью они были одним целым.
А утром стали лишь отражениями в разбитом зеркале…
© Белл Т., 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
Кайсин (Мао Кай) – дочь главы Первого советника Императора, наследница рода Мао, живущая в родовом поместье отца Синем дворце.
Лю (Бэй Лю[2]) – вор, живущий в южной части старого города.
Жу Пень (Малыш) – верный друг Лю, который делит с ним все тяготы и невзгоды жизни в трущобах.
Ши-Фу – бродячий монах из храма Семи ветров (он чокнутый, если верить Жу Пеню).
Си Фенг – бывший военачальник армии Императора в чине Генерала-Бури, ныне телохранитель Кайсин.
Хуан Джун – командующий Имперской гвардией, давний друг и ученик Си Фенга.
Мао Муген – глава рода Мао, Первый советник Императора Цао Цао.
Шень Ен – Нефритовый маг, владетель восточных земель и господин Нефритовой башни.
Тейтамах – евнух, слуга и посланник Нефритового мага.
Вей Шен – рядовой солдат из армии Нефритового легиона.
Мэйсу – приемная дочь главы рода Мао, служанка Кайсин.
Хай Зу – бывший друг Лю и Жу Пеня, примкнувший к пиратам из Братства Соленого берега.
Тана – старая травница, живущая в трущобах, которая воспитывает беспризорных детей.
Тин Тей – торговец стеклянной посудой, друг Лю и Жу Пеня.
Цао Цао – Великий Император, правитель Империи Цао.
Ма Тэн – князь одной из северных провинций, предводитель восстания зеленых повязок.
Лоян – столица Империи Цао.
Хуан Джун стоял поодаль от командирского шатра. Он легонько поглаживал изогнутый рубец, расчертивший его плоское широкое лицо. Шрам начинался на лбу под густой челкой цвета воронова крыла, рассекал бровь, протягивался по щеке рядом с носом и уходил до подбородка. Красной толстой линией он отделял друг от друга две стороны лица, словно прошлое от настоящего.
Пожалуй, так оно и было.
В тот роковой день, будучи более молодым, но уже опытным разведчиком, он вслепую гнал лошадь по горным ущельям, чтобы успеть передать весть. Чудом уцелевший левый глаз заливало кровью. Соленый железный привкус обжигал изувеченные губы. Боль раскаленным металлом пронзала череп. Руки тряслись, но не от бешеной скачки, а от лихорадки. Он провел в седле почти сутки, но терпел. Он не мог подвести жителей той деревни в горах.
– Я должен ехать дальше! – рычал он каждый раз, когда руки хотели выпустить поводья, а тело выскользнуть из седла и рухнуть посреди каменистой дороги.
Приближались захватчики. Кочевники с севера. Тысячи. Десятки тысяч. Он нарвался на передовой отряд. Каким-то чудом, не иначе сами Прародители помогли, он расправился с варварами, но едва не погиб сам. Хотя, наверное, все же погиб. Ведь прежний Хуан Джун не пережил тот роковой весенний день. Он мчался, чтобы успеть передать весть Генералу, своему старому другу. Мчался, только чтобы увидеть его еще раз.
Последний раз.
– Генерал! – закричал он из последних сил, когда лошадь остановилась перед вратами деревни. – Генерал! – крикнул еще раз, но уже едва слышно.
Хуан Джун не должен был выжить. Рана плохо пахла и гноилась. Силы врага, что продвигались по горным тропам, были неисчислимы. Он сам едва мог говорить, когда Генерал снял его с лошади и отнес к женщинам-лекарям. Хуан Джун даже не разглядел лица сквозь пелену запекшейся крови. Только слышал его голос, такой знакомый и родной. Старый друг был рядом. Теперь и умереть не страшно. Передав тревожную весть, он впал в беспамятство, зная, что уже никогда не проснется. Надежды на спасение в тот день не было.
Тот роковой весенний день.
Он остался в прошлом.
Будущее же Хуан Джун искал черными хищными глазами среди облаков. Но видел одни тучи. Небеса медленно наливались глубокой синевой, каковой не видели в этих краях уже больше года. Засуха пронеслась по землям Империи, словно морская волна по песчаному берегу. Погубила все всходы, оставив без еды простых крестьян и скот. Народ ждал помощи от Империи, но никто даже не отменил ежегодные подати. Наоборот, столица потребовала еще больше. Начались восстания. Люди, оголодавшие, озлобленные, объединялись и целыми деревнями уходили под знамена зеленых повязок, мятежников, что уже несколько лет вели войну против Империи. Лишь когда бесконечные бои охватили половину страны, Император Цао Цао наконец задумался. Или ему подсказали.
Так или иначе, скоро все кончится. Скоро должны прийти дожди.
Однако Хуан Джун знал, что с дождями всегда приходят бури.
Восточный ветер резко взметнул частокол флажков и стягов. Холодный. Бодрящий. Пахнущий горным морозом. И переменами. Нечто надвигалось оттуда, с востока. И у этого нечто было имя.
Древнее.
Могучее.
Имя, которое с трепетом произносили на улицах Лояна. И которое жаждали услышать жители столицы. Ведь оно несло с собой спасительные дожди и избавление от засухи. Обещало жизнь. Сулило избавление. Рисовые края вновь зацветут. И простой люд, истосковавшийся по работе на полях, вздохнет свободно.
– Голода не будет! – крикнут одни.
– Спасибо владыке Шень Ену! – воскликнут другие.
Крестьяне восславят Нефритового мага. Хуан Джун уже слышал такие разговоры, пока ехал сюда, к излучине Белой реки на восточной границе Рисового края. И пока все ждали, когда магистр Шень Ен приедет в Лоян, он стремительно уносился прочь из города. Он ехал так быстро, как только мог, взяв с собой лишь горстку самых преданных и верных бойцов из своего полка. Император Цао Цао дал приказ, и Хуан Джун, командующий Имперской гвардии, отправился исполнять его. Путь отнял несколько недель и с десяток загнанных лошадей. Он мчался от одной военной заставы к другой, от деревни к деревне, не жалея ни себя, ни подчиненных.
От усталости он был готов вывалиться из седла. Голод и жажда вызывали лихорадку, совсем как в тот весенний день в горах. Но все мысли об отдыхе он отгонял прочь.
– Я должен ехать дальше! – говорил он себе каждый раз, когда хотелось остановиться на ночлег подольше.
Повод слишком важный. Опаздывать было нельзя.
Пока все ждали скорых дождей и новых урожаев, он, не в силах унять нервную дрожь, дожидался именно этого вечера.
Сегодня должна закончиться война.
Он прибыл на встречу накануне. И сейчас, наслаждаясь видом вечернего неба, наблюдая за тем, как к нему крадутся пока еще далекие тучи, он наслаждался выдавшейся передышкой. Будто безудержной погони через половину Империи и не было вовсе, и он стоял тут, на краю пожухлых полей, на берегу обмелевшей реки всегда, подобно статуе.
Снова подул ветер. Влажный, живительный восточный ветер.
Хуан Джун облизнул разрубленные губы. Впервые за несколько недель они не были сухими. Кажется, перемены и правда грядут. Жизнь действительно вернется в эти края. А сегодня он положит конец войне.
Но если так, почему ему неспокойно?
Почему это ноющее чувство тревоги, это старое чутье разведчика не дает покоя? Почему мнится, что дожди принесут с собой бурю, каковой еще не бывало в Империи? Почему приезд Нефритового мага, которого он никогда не видел и не увидит, страшит больше, чем сегодняшняя встреча?
–
Отвыкшее от движения тело заныло, но подчинилось. Он размял мускулистые руки, вдохнул полной грудью свежий воздух и огляделся. Найдя глазами одного из подчиненных, он велел принести бурдюк с вином и вновь повернулся к реке. Обмелевшее русло напоминало почти истлевшее тело с обнажившимися камнями-костями, усеивавшими дно. Крохотные лодки и крупные джонки лежали на боках у переправы, уныло разбросав снасти по высохшему илу. Истлевшие водоросли и желтые заросли прошлогоднего камыша обрамляли берега непроходимой стеной. Здесь не было птиц и насекомых, не осталось рыбы и водных животных. Рыболовецкие селения, коих было немало по берегу Белой реки, опустели. Подобное зрелище не раз встречалось по пути. Деревни-призраки с темными окнами, по улицам которых гулял только сухой пронизывающий ветер. Их было много. Слишком много. Все жители ушли. Не осталось никого. Некоторые отправились туда, где еще можно было найти еду: на юг, в вольный город Дамаск, или на запад, в лесные предгорья.
Большинство же присоединилось к восстанию зеленых повязок, примкнув к войскам мятежного князя Ма Тэна. Столица повстанцев находилась совсем недалеко от этого места, в нескольких днях езды на восток, в городе Као Бэй. Именно оттуда Хуан Джун и ждал посланников. Они должны прибыть совсем скоро.
Вдалеке, по ту сторону реки, на опустевшей дороге появилось облачко пыли. Всадники. Пара дюжин, не меньше. Зоркий глаз старого разведчика никогда не ошибался. Их едет слишком много. Больше обещанного. Осторожничают, опасаются засады. Но Хуан Джун приехал не усугублять войну и не развязывать новые конфликты.
Он прибыл, чтобы вернуть мир в эти земли.
И все же их слишком много. Могут ли они сами напасть?
Могут, ответил воин сам себе. Но не станут. Чем ближе становились всадники, тем сильнее в его мыслях нарастали подозрения. Это не просто боевой отряд.
Они сопровождают кого-то.
Кого-то важного.
Обезображенное лицо Хуан Джуна исказилось гримасой удивления.
– Скорее! – крикнул он. – Всем приготовиться! Принести мои доспехи!
Солнце давно укатилось за их спины и начало приближаться к линии горизонта, когда Хуан Джун занял место на берегу у высохшей переправы. Его люди, всего десяток солдат из личной гвардии Императора, держа в руках стяги Цао Цао, выстроились в двадцати шагах позади. Сам же командующий Имперской гвардии возвышался перед ними, как стальной исполин. Его броня, красная, как и цвета Империи, была украшена золотым орнаментом и рисунками в виде птиц: феникса в окружении огненных койр. При ярком солнечном свете она блестела, будто отражала величие Империи. Сегодня же она казалась старой, обветшавшей, поблекшей, совсем как нынешняя слава растерзанного гражданской войной государства. На лице Хуан Джуна застыло устрашающее выражение, но виной всему был шрам. Спустя двадцать лет, что прошли с того рокового весеннего дня, он так и не научился жить с этим увечьем.
Хотя его прославленному другу, Генералу, в тот день пришлось потерять намного больше…
Хуан Джун потряс головой, чтобы прогнать ненужные мысли. Он с трудом пытался не выдавать волнения. Проверил еще раз сумку на поясе, где хранилась грамота от Императора, и еле заметно выдохнул.
Мятежники остановились недалеко от берега, по команде спустились с лошадей и выстроились в несколько колонн. Нельзя было не заметить их по-настоящему военной выучки. Простые крестьяне, какими повстанцев представляли глашатаи в Лояне, такого не сумели бы. Каждый из них был вооружен мечом, луком и копьем и облачен в темные походные доспехи из кожи. В тяжелом бою от подобной защиты толку немного, но во время быстрых конных переходов и для еще более быстрого отступления такая броня подходила лучше всего.
Нет, это не крестьяне, отметил Хуан Джун. Это солдаты. Опытные, закаленные в боях. Наверное, многие из них раньше носили красные цвета, как и он. Теперь же на плече каждого виднелась узкая зеленая повязка.
Эта война разделила один народ на две части. Как страшный шрам, она отсекла прошлое от настоящего. Брат пошел против брата, сосед против соседа. Будущее же скрывалось где-то за черными тучами. Многочисленные стычки и крупные бои вспыхивали тут и там. Крестьяне хотели с оружием в руках отвоевать себе право на жизнь и труд. Простой человек, далекий от интриг Императорского двора, жаждал лишь мира и спокойствия, но гнет Императора лишил жителей государства последних крох.
Хуан Джун понимал их. Понимал он и солдат из гвардии, решивших сменить красные плащи на зеленые нарукавные повязки. Наверное, окажись в нем самом меньше веры в Империю и верности Императору, он тоже присоединился бы к князю Ма Тэну.
К счастью или нет, этого не случилось.
А сегодня он положит конец этой бессмысленной распре.
Колонны повстанцев медленно маршировали к краю обмелевшей переправы. Ни стягов, ни вымпелов не виднелось над их головами. Только лес навостренных стальных наконечников копий. Хуан Джун насчитал три десятка. Воины сурово озирались по сторонам, выискивая среди вечерних теней признаки засады.
Хуан Джун крепко взялся за рукоять меча, с упоением ощутил, как его жесткая обмотка впивается в ладонь, и медленно обнажил оружие. В черных глазах мужчины блеснула сталь. Яркая, острая, отдающая могуществом и смертью. Подарок от Генерала в честь присвоения Хуан Джуну чина командующего Имперской гвардией. Тогда он и не ведал, что высокая должность сделает его не столько военачальником, сколько политиком.
Хуан Джун ненавидел политику.
Короткая округлая гарда, увитая золотой проволокой, сильно истрепалась за годы службы. Совсем как сам Хуан Джун. И так же, как он, клинок служил честно и верно. Меч – оружие для битвы. Он подходил лучше всего для нападения. Но в этот вечер никакого боя случиться не должно.
Взмахнув мечом над головой, Хуан Джун воткнул его в землю подле ног. Затем снял с пояса кинжалы и бросил рядом. Пришельцы с того берега, кажется, оценили его жест. Застучали древки копий. Частокол острых пик поредел. И все же взгляды повстанцев остались суровыми, подозрительными, полными недоверия и пренебрежения. Даже презрения. И все они устремились к воину в красных доспехах.
Хуан Джун их не винил. Он вел бы себя точно так же. Ведь они – всего лишь охрана, которая хочет исполнить свой долг. Как и он сам.
Процессия остановилась в двадцати шагах от посланника Императора. Из стройных рядов мятежников донесся вопрос:
– Кто стоит перед нами? Кто стал посланником воли Императора Цао?
– Здесь стою я, Хуан Джун, – отвыкнув от разговоров, он отвечал с хрипотцой в голосе. – Командующий Имперской гвардией.
Какое-то время повстанцы молчали, хотя до слуха доносилось оживленное перешептывание. Затем тот же человек спросил вновь:
– Это все, кто пришел с тобой?
На лице Хуан Джуна заиграли желваки. Их осторожность начинала надоедать. Ему хотелось покончить как можно скорее.
– Все. Десять моих лучших солдат, – помолчав, он добавил: – Мы прибыли не сражаться. Наше оружие останется в ножнах, если и вы поступите так же.
Вновь оживленное перешептывание. Когда ропот среди зеленых повязок затих, послышался лязг стали. Они убирали мечи в ножны и опускали копья. Наконец первые ряды расступились, и вперед вышел взрослый мужчина, почти старик, выглядевший при этом крепким и бодрым, словно молодой юноша. Поверх его зеленых распашных одежд виднелась легкая пластинчатая броня из темного железа. Такие же наплечники, широкие, прошитые зеленым шнуром, защищали его руки, предплечья были обмотаны ремнями, а за спиной от слабых дуновений ветра развевался длинный, в пол, плащ с орнаментом из зеленоватых линий в виде листьев бамбука. Под черными с сединой внушительными бровями расположились поблекшие темные глаза, полные странной скорби, усталости и отрешенности. Хуан Джун не видел в них той злобы и ненависти, про которую говорили глашатаи. Это был такой же воин, как и он сам, уставший от бесконечных битв.
Старик носил длинную козлиную бородку, а в волосах, ниспадавших на плечи, можно было заметить пряди с эмалированными бусинами. Его шею и грудь украшало ожерелье из жемчуга, увенчанное большим знаком в виде образа Баланса – соединенных вместе полусфер небесной магии Дзинь и темной Хань. Он держался уверенно, узкий подбородок гордо смотрел вперед. Свет угасающего дня залег глубокими тенями в морщинах на его смуглом лице. Несомненно, этот воин не привык сидеть за стенами дворцов. Он проводил много времени в походах и всегда находился в самой гуще сражений.
Нет, неправильно, поправил себя Хуан Джун. Не воин.
Правитель.
Он уже догадался, кто стоит перед ним. По тому, как смотрят на него сопровождавшие его люди. По стати и выдержке. По блеску опыта в запавших утомленных глазах.
– Князь Ма Тэн, – Хуан Джун не удержался и чуть поклонился, выставив перед собой сложенные вместе кулаки. – Мы не ожидали, что на встречу прибудете именно вы.
– Я не мог доверить этот вопрос никому другому, – князь говорил неспешно, взвешивая каждое слово. Его голос походил на истрепавшийся бархат, потерявший былую привлекательность и мягкость, превратившись в жесткое и грубое полотно. – Ведь все началось с меня. Мне и заканчивать.
– В таком случае я рад, что смогу поговорить именно с вами.
Ма Тэн смерил собеседника долгим взглядом.
– Хуан Джун, я верно расслышал? – спросил он.
– Все так, князь.
– Мне знакомо это имя. Ты один из тех, благодаря кому устояла северная граница близ Бао Дин?
– Да, князь.
– И этот шрам ты получил именно в тот день?
В тот роковой весенний день.
Хуан Джун кивнул.
– Тогда и я рад, что мне доведется поговорить с таким самоотверженным и опытным воителем. Это честь для меня.
Ма Тэн поклонился, тоже сложив ладони перед собой. Выказал уважение. Это хороший знак. Хуан Джун почувствовал облегчение. У него даже перестали трястись поджилки.
– Тогда вы позволите мне огласить содержание грамоты от Императора Цао Цао, правителя Империи Цао, сына Небес и Отца всех свободных народов?
По каменному лицу Ма Тэна было понятно, что слушать все титулы Императора ему не сильно нравится.
– Прошу тебя, – кивнул князь.
Хуан Джун извлек из сумки на поясе свиток, показал жирную красную печать на документе и, дождавшись одобрения, развернул его.
– Мы, Цао Цао, милостью Небес правитель Империи Цао… – он покосился на Ма Тэна и прокашлялся, – и так далее, заверяем перед всеми, кто захочет рассмотреть настоящий акт в будущем, что поручаем выступить от нашего лица прославленному и верному сыну Империи Хуан Джуну, командующему Имперской гвардией…
– Давай сразу к сути, будь так добр, – прервал его Ма Тэн.
Еще раз прокашлявшись, Хуан Джун нашел в тексте условия прекращения военных действий и зачитал их вслух. Он чувствовал себя неловко, будто он никакой не воин, а крикун на базарной площади. Князь же с задумчивым видом слушал, что мятеж должен быть прекращен, любые войска распущены, прикрепленные к землям Империи крестьяне обязаны вернуться на свои наделы, взамен не боясь, что их постигнет кара за участие в восстании. Сам Ма Тэн обязан сложить оружие и явиться в столицу, но не как глава мятежников, а в качестве нового правителя северных провинций в составе Империи. Император прощал ему все прегрешения ради создания прочного мира и процветания государства, взамен князь должен принести присягу Императору Цао Цао пред ликом Небес и отречься от любых претензий и злых намерений.
Дочитав текст заплетающимся языком, Хуан Джун выдохнул и стер пот со лба. Он – воин, а не политик. Политика – скучное занятие для скучных стариков. Он мог привыкнуть к чему угодно, ко всем тяготам службы и невзгодам на поле брани, но выступать в роли переговорщика ему не понравилось.
Было даже забавно, что он с таким трепетом ждал этого мгновения весь день и всю дорогу сюда, но оно совсем не принесло облегчения. По лицу Ма Тэна тоже было непонятно, доволен ли он. Его безмерно печальный взгляд как будто стал мягче. В уголках глаз блеснули горошинки слез. Князь погладил бородку, посмотрел на темное небо и вскоре коротко сказал:
– Я подпишу это.
Хуан Джун оцепенел. Часто заморгав, он проглотил вставший в горле ком и задал вопрос, ответ на который знал, но хотел услышать:
– Значит… войне конец?
Ма Тэн улыбнулся, и такой улыбки Хуан Джуну уже давно не доводилось видеть. Была в ней и радость, и скорбь, и облегчение, какое бывает у странника после очень долгого и тяжелого пути.
– Наконец-то все это закончится.
Он протянул ладонь.
И Хуан Джун с радостью ответил на рукопожатие.
– Тьфу!
– Я тоже плевался, когда узнал.
Их голоса с гулким эхом проносились по каменным коридорам. Смешиваясь друг с другом, они превращались в бессвязное месиво из слов. Приходилось тянуться ближе к дверям, насколько позволяли цепи, чтобы разобрать хоть что-то.
– Поделом предателю.
Стражники. Двое. Наверняка из личной гвардии Советника Мао. Когда они замолкали, можно было услышать хруст кольчужных колец их брони. Точно Мао. Заточе́нный в узкой клетке пленник хорошо знал, как звучат оружие и доспехи гвардейцев. Он сам носил такие много лет.
Зачем они тут? Стерегут его? Словно последнего преступника. Как будто за верность своему господину стоит наказывать. Как будто за выполнение долга смерть – лучшая награда.
– Вот и я так считаю. Поднял руку на дом Мао – прощайся с головой.
Поднял руку? О чем они вообще? Вот уже две недели узник заперт в этой камере, то прикованный к полу, то подвешенный на цепях под потолком. Его пытали. Избивали. Глумились. Но ничего не говорили. И не задавали вопросов. Да и незачем было. Тот, кто поместил его сюда, знал всю правду. Знал все о той ночи, после которой он оказался в этой клетке.
– Все по-честному.
– По-честному.
– А ведь он был героем, – сказал первый стражник. – Тьфу.
– Генерал-Буря! – воскликнул второй. – Такая честь была служить рядом с ним…
– Лучше помолчи! А не то правда окажешься рядом с ним.
– Точно. Прости.
Первый недовольно хмыкнул.
– Сегодня ночью мы избавимся от него.
– И наконец-то вернемся в гарнизон, – с воодушевлением протянул второй.
– Именно. Но сначала посмотрим на свадьбу молодой госпожи.
Кайсин!
Си Фенг потряс головой, прогоняя бред и дрему. Затуманенный взгляд начал проясняться. Только когда дверь его темницы приобрела четкость, а в крохотном окошке под потолком стал заметен тусклый утренний свет, он пошевелился. Сегодня состоится свадьба Кайсин и Нефритового мага.
– Скорее всего, – заговорил первый, – это нам придется вести изменника на казнь. А значит, церемонию не увидим.
– Бедная госпожа, – подхватил второй. – Столько лет ее охранял предатель.
– Теперь безопасность Мао Кай лежит на плечах владыки Шень Ена.
Ну уж нет.
Си Фенг напряг мышцы и приподнялся на цепях, которыми был прикован к потолку. Он едва касался пола носками. Все тело ныло и болело. С ног до головы его покрывали ссадины и кровоподтеки. Лицо, кажется, и того хуже, превратилось в один большой синяк. Головокружение и тошнота не проходили уже несколько дней. Наверняка были сломаны ребра. Возможно все.
Си Фенг расслабился. Он дал время загустевшей крови заструиться по венам и размял одеревеневшие кисти. Стражники продолжали о чем-то судачить и не услышали, как пленник несколько раз щелкнул пальцами. Глубоко вздохнув, Си Фенг закатил глаза и потянулся к ветру.
Генерал-Буря!
Они смеялись над ним!
Над великим воином, который почти тридцать лет назад лично сразил военачальника из Као Дяоюй, благодаря чему южные земли навсегда перешли во владение Империи Цао Цао. Который двадцать лет назад в одиночку сдерживал натиск кочевников в ущелье близ Бао Дин три дня и три ночи, пока не подошло подкрепление. Он был воином. Он был ветром. Он был Бурей!
Враги разбегались, завидев штормовой стяг генерала Си Фенга. Его имя боялся произносить сам мятежник Ма Тэн, который вот уже несколько лет наводил ужас на северные земли Империи. Си Фенг победил бы и его, если бы не…
– Ничего… – со злостью просипел Си Фенг, едва шевеля разбитыми губами.
Он призвал свои силы, как делал это тысячи раз до этого. Он повелевал стихией, как никто другой. Он доказал, что достоин звания Бури, но сейчас…
– Да чтоб тебя, ну же! – Си Фенг зарычал и отчаянно замахал ладонями.
Ничего не происходило. Утренний свет заглянул в узкое окно темницы. Где-то там шумел ветер. Спасительные дуновения, которые помогли бы Си Фенгу, попади они в его руки. Но он не мог их коснуться: сила угасла окончательно. Старый воитель чувствовал себя опустошенным, покинутым, истончившимся. Ветер, некогда верный союзник, теперь словно не замечал Си Фенга.
Очередная попытка провалилась.
Уже, наверное, сотая за последние дни.
Пленник безвольно повис на цепях. Стремление освободиться, вызволить Кайсин или хотя бы дать последний бой, испарилось столь же быстро, как и появилось. Оковы впились в натертую до крови кожу. Тьма заволокла взор.
– Я во всем виноват, – прошептал Си Фенг и медленно провалился в тревожное забытье.
Казалось, прошло много часов или дней, но когда он очнулся, из окна по-прежнему струился утренний свет. Голоса стражников затихли. Вдалеке были слышны шаги: кто-то спускался по лестнице, не спеша переставляя ноги и помогая себе тростью. Гулкий стук оглушал и пугал. Си Фенг тяжело вздохнул.
Он знал, кто это.
– Откройте клетку.
Голос Тейтамаха медом расплескался по влажным стенам тюрьмы и тягуче опустился к холодному полу. Один из стражников, грохоча доспехами, ринулся исполнять указание. Он долго подбирал нужный ключ, лихорадочно бренча связкой, а затем рывком распахнул двери. Си Фенга ослепил яркий свет ламп. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел на пороге Тейтамаха.
В платье из белого шелка с золотой вышивкой евнух стоял, гордо подняв подбородок, заложив одну руку за спину и опершись другой на свою злосчастную трость. Зачарованный зеленый камень в навершии слабо мерцал, навевая горькие воспоминания о той ночи, когда жизнь Си Фенга изменилась окончательно и бесповоротно. Он до сих пор помнил крики Кайсин, бездыханного, лежащего в луже крови мальчишку Лю и мерзкий смех евнуха.
Он не знал, что делать. Как поступить. Понимал, что теперь его обвинят в преступлении, которого он не совершал. Любой другой, окажись на его месте, просто убежал бы. Но Си Фенг никогда не показывал врагу спину. Долг призывал оставаться с Кайсин до последней минуты.
Телохранитель обнимал свою подопечную, пока не пришли солдаты из охраны евнуха и гвардии Мао и не увели его, сковав цепями руки и ноги. Плач Кайсин преследовал его до самой темницы, и даже спустя много дней до тьмы его узилища до сих пор доносились всхлипы бедной девочки.
Он подвел ее…
Короткий смешок Тейтамаха вернул его в действительность. Тот небрежно махнул мясистой ладонью, блеснув россыпью золотых перстней с драгоценными камнями.
– Прочь.
– Да, господин!
Стражники, не переставая низко кланяться, быстро покинули помещение, оставив пленника и мучителя наедине. Тейтамах ступил внутрь и окинул Си Фенга долгим взглядом. Узник не стал отводить глаз и с ненавистью смотрел в лицо проклятого евнуха.
– Здравствуй, Генерал-Буря, хе-хе, – с едкой усмешкой заговорил Тейтамах. Получив в ответ холодное молчание, он продолжил: – Вижу, ты до сих пор не смирился со своей участью. Бедный старый глупец. Твои лучшие годы давно позади, но ты до сих пор считаешь, что от тебя что-то зависит.
Си Фенг упорно молчал.
– Я знаю, кто ты, Генерал-Буря, – евнух нарочито тянул каждое слово, смаковал послевкусие каждой фразы, не переставая улыбаться. – Знаю, что ты сделал. Знаю, почему ты не отправился на заслуженный покой, как это делают все высокопоставленные воины Императора. Знаю, почему пошел на службу к глупцу Мао и стал охранять его бестолковую дочь.
Пленник замер и невольно затаил дыхание. Тейтамах наклонился к его уху и прошептал:
– Вижу, я привлек твое внимание.
– Зачем ты пришел? – прорычал Си Фенг.
– Хотел поговорить с тобой напоследок.
– Освободи меня, тогда и поговорим!
Евнух усмехнулся:
– Ты – пленник Императора. Разве могу я вмешиваться и перечить воле нашего светлого правителя? Нет-нет. За свои преступления ты ответишь, как и полагается.
Тихо посмеиваясь, Тейтамах обошел Си Фенга по кругу и остановился позади него. Тот не сдержался и рявкнул, выплевывая слюну:
– Я защищал свою госпожу…
– Ты. Поднял. Руку. На. Слугу! Нефритового! Мага! – проорал евнух. – Ты посмел напасть на меня!
Для убедительности он ударил узника тростью по затылку. Си Фенг сдавленно вскрикнул и почувствовал, как по спине потекла теплая струйка.
– Как видишь, я тоже умею драть глотку, – продолжил, как ни в чем не бывало, Тейтамах. – Поэтому я предлагаю поговорить… спокойно.
– Чего… ты хочешь от меня?.. – процедил Си Фенг, бессильно повиснув на цепях.
– Ох-ох, Генерал-Буря. Я вижу, каким грузом на тебе висит твое прошлое. Твои ошибки. Потери… Знаешь, а ведь из тебя получился бы отменный член братства Танцующих с ветром, будь ты поумнее. Но вместо магии ты выбрал войну. Выбрал славу. Ты упивался властью, тебе нравилось, когда простые солдаты и прочее отребье скандируют твое имя.
– Я… служил… Империи…
Тейтамах провел зеленым камнем по голому окровавленному торсу Си Фенга, обходя его по кругу. Евнух остановился перед ним и наклонился ближе.
– Оставь браваду. Я видел тебя. Я знаю о тебе все, – он снова понизил голос до шепота. – Ты служил лишь своей гордыне. Ты считал себя непобедимым. Твоя сила и вправду была почти безгранична. Но мы оба знаем, что в кувшин не нальешь воды больше, чем он вмещает. – Евнух сгреб воина за волосы и притянул к себе. – Твой кувшин треснул. И за твою надменность поплатились те, кого ты любил…
– Заткнись! – взревел Си Фенг и ударил мучителя лбом.
Тейтамах отшатнулся и зажал нос ладонью. Сквозь пальцы на белый шелк закапала кровь.
– Грязный старый болван! – взревел евнух.
Он взмахнул тростью.
Воздух задрожал. Яркое зеленое свечение заполонило темницу. Все звуки пропали. Молния боли пронзила Си Фенга от макушки сквозь хребет и до самых пят. Он закричал, не в силах совладать с чувствами. Весь мир исчез, будто и не существовал никогда. Словно все вокруг было соткано только из боли. Воин змеей извивался на цепях, а где-то вдалеке хохотал Тейтамах. Он то приближал, то отдалял трость, и каждое движение доставляло Си Фенгу новый виток мучений.
– У… убей меня…
– О нет! – евнух ликовал, упиваясь страданиями узника. – Ты умрешь позже. Твоя смерть ознаменует начало нового, дивного мира.
В клетку словно ворвался ураган. Все вокруг заполонило марево яркого света и свист ветра.
– Нет!
– Сегодня ты послужишь мне. Послужишь так, как не служил никому и никогда в своей никчемной жизни.
Голос Тейтамаха исказился, стал оглушительно громким, словно раскаты грома. Порывы ветра все сильнее и сильнее хлестали Си Фенга по щекам и телу. Они издевались над ним, радовались его слабости. Генерал-Буря? Так его называли когда-то? Буря, лишенная силы ветра, становилась ничем.
– Нет!
– Я дам тебе последнее задание. Когда ты его выполнишь, твой долг перед Империей будет исполнен сполна. Ты же этого так хотел, Генерал-Буря?
– Нет! Я… я никогда не буду помогать тебе.
Стены темницы дрожали от вихря. Си Фенг не понимал, что происходит. Неужели его дар вновь проявился? Он пытался зарычать, пытался вернуть контроль над ослабшим телом и коснуться ветра. Но муки не позволяли даже открыть глаза.
– Твое согласие не требуется.
Тейтамах рванул его за волосы, запрокинул голову и влил в приоткрывшийся рот что-то ледяное. Горький, но вместе с тем приторно-сладкий вкус обжег горло. Таинственная жидкость охладила внутренности и сковала желудок стальной коркой.
Внезапно все затихло. Ветер исчез. Пропал и свет. Узилище погрузилось в привычную темноту. В крошечное окно ворвались уличные звуки. Ничего не изменилось.
Кроме одного.
Си Фенг понял, что больше не чувствует стонущей боли от побоев. Не чувствует вообще ничего. Ни холода. Ни жара. Ни запахов. Пред глазами витала серая дымка. Застывшее сердце почти не билось, а стоило воителю посмотреть на евнуха, оно сжалось в крошечный комочек.
Волосы на затылке зашевелились от осознания того, что Тейтамах стоит рядом. Хотелось убежать, спрятаться, отгрызть себе кисти и вырваться из оков, лишь бы укрыться от властного взгляда этого человека.
– Кто ты? – спросил евнух, и Си Фенг ощутил, как сильно ему хочется ответить на его вопрос.
Все внутри содрогалось от одной мысли, что Тейтамах снизошел до того, чтобы спросить что-то у него.
– Ваш слуга, повелитель!
– Чудно.
От одной улыбки евнуха хотелось упасть на колени и забить хвостом, как пес. Он улыбнулся! Какая великая честь!
– Ты – мой раб.
– Да, повелитель! Я ваш навеки!
Проклятые цепи мешали пасть ему под ноги и выказать уважение. Си Фенг усердно закивал.
– Что ты сделаешь ради меня?
– Что угодно, повелитель! Просите о чем угодно!
– Чудно. Славно.
Тейтамах улыбался, а Си Фенг бессильно извивался в цепях. Его ужасало, что он смеет находиться на одном уровне с таким человеком. Хотелось пасть ниц и целовать его ботинки!
Проклятые цепи!
Евнух прошелся по камере. Он пошевелил разбитый нос, смахнул капли крови с испорченной одежды и задумчиво погладил навершие трости, Си Фенг был готов разрыдаться от того, что натворил. Господин страдает по его вине!
– Простите меня, повелитель…
– Заткнись, – холодно ответил Тейтамах и вдруг спросил: – Ты знаешь Мао Мугена?
– Да-да, повелитель! Я когда-то охранял его дочь!
– Именно. Кайсин.
Хозяин знал ее. Он не любил ее! Как он мог столько времени посвятить той, что неугодна хозяину? Глупец!
– Да! Кайсин! Эта несносная…
– Заткнись! – зашипел Тейтамах. – Сегодня ты отдашь свою жизнь ради Империи. И ради моего удовольствия.
Какое счастье! Он сможет услужить господину! Он сделает все, что угодно!
– Ночью, когда закончится свадьба этой девки и моего хозяина, тебя приведут на казнь. Перед тем как тебе отрубят голову, ты…
Со стороны лестницы послышались топот и встревоженные крики. Должно быть, стражники вернулись. Как смели они прерывать речь его господина? Чернь!
Тейтамах недовольно покачал головой. Он наклонился к уху Си Фенга и перешел на шепот, чтобы никто не услышал.
– Лю…
– Кай…
– Беги!
Волны черного, как смоль, моря стремительно приближались. Лю пытался вырваться из зыбучей хватки черного колючего песка, но чья-то злая воля лишала его последних сил. Комья морской пены приобретали людские очертания. Лица суровых воинов в черной броне и таких же черных приплюснутых конических шляпах скривились в яростных гримасах. Их мечи и копья блестели в свете бесцветного мертвого солнца. Они становились все ближе. Лю уже слышал, как скрипят их зубы, чувствовал обжигающий холод безжизненных тел.
Над морем развевались бесчисленные флаги и стяги. Разных форм и размеров, каждый из них походил на корабельный парус, но неизменным было одно: черный цвет полотна и рисунок в виде нефритового дракона, что оскалил пасть навстречу западу.
– Лю!
– Кайсин! Где ты?
Ее голос был повсюду и нигде. Она звала его. Кричала. Просила о помощи и молила бежать прочь.
– Беги, Лю!
– Не могу!
Пальцы проваливались сквозь черные песчинки, каждая из которых была размером с горох. Лю яростно брыкал руками и ногами, но лишь погружался глубже. Он обернулся на миг, чтобы увидеть: солдаты уже вышли из воды и неслись к нему.
– Лю?
Что-то потянуло его под землю. Едва успев сделать последний глоток воздуха, Лю провалился в пустоту бесконечного мрака. Он поморгал, но наваждение не исчезло. Кругом царила тьма.
– Лю? Ты здесь?
Он пополз на голос, не разбирая дороги. Он слышал стук. Биение сердца. Лю ускорился, пытаясь найти источник звука. Что-то резануло ладонь. Он охнул и прижал рану к губам. Горячие капли побежали по руке и упали на что-то блестящее.
Это был осколок зеркала.
Лю подхватил его, сдул черную пыль и увидел вместо отражения лицо Кайсин. Она смотрела сквозь него пустым остекленевшим взглядом.
– Лю? Ты здесь?
– Я здесь, птичка! Здесь!
– Если ты слышишь, ответь мне, Лю…
– Кай, я тут! – Лю вытер слезы и шмыгнул носом. – Я слышу тебя…
– Лю?
Кто-то схватил его за плечи и потянул прочь от зеркала. Лю взревел, попытался вырваться, но огромные крепкие руки продолжали увлекать его прочь из тьмы, за границу между пустотой и…
– Ну же, братец! Очнись.
Лю вздрогнул и открыл залитые соленым потом глаза. Он горел. Жар не спадал уже несколько дней. Его лихорадило, кожа побледнела, во рту пересохло. Жажда не исчезала, сколько воды ни выпей. Бесконечными днями и ночами он мечтал о смерти как об избавлении. Его неотступно преследовали кошмары. Зеленое пламя. Злобный смех. Крики Кайсин.
И боль…
Грудь пылала. Под слоями повязок и травяных припарок Лю чувствовал ледяное присутствие зеркала. Осколок сидел глубоко, у самого сердца. Пожизненное напоминание о том, что он по своей глупости влез в слишком серьезные дела.
Если бы не помощь друзей, Лю давно бы пропал.
Жу Пень вжился в роль заботливой мамочки. Малыш порхал над ним, как курица-наседка, поил, кормил, менял повязки и мокрые тряпки на лбу, обмывал тело, да и в целом старался веселить Лю, когда тот не спал. Порой приходилось слишком туго, и боль в груди становилась нестерпимой. В такие моменты Жу Пень доставал гуцинь, подаренный монахом Ши-Фу, и бренчал какую-нибудь мелодию. Выходило по-прежнему ужасно, но Малыш умудрился разучить парочку мелодий. Порой целыми ночами Лю слушал, как друг щиплет струны, и боли понемногу отступали.
– Держись, братец. Ши-Фу скоро придет.
Когда Лю вернулся домой, раненый и едва живой, Жу Пень немедленно поднял на уши весь старый город. Первой на помощь пришла тетушка Тана. Старая травница и ее детишки тотчас отправились в леса к югу от города за лечебными растениями. Торговец Тин Тей без раздумий потратился на покупку спирта, повязок, мазей и просто еды, чтобы Лю не умер от голода. А еще он привел Ши-Фу, того самого бродячего монаха, который стал настоящим спасителем для раненого юноши. Старик, несмотря на слепоту, быстро сориентировался. Он остался жить в полуразваленном домике вместе с Лю и Жу и каждый день готовил отвар, который снимал боль и помогал заживлять рану.
Этим утром Ши-Фу отправился в город на поиски особенных трав для какого-то нового отвара. И до сих пор не вернулся. Жу Пень старался не волноваться, но состояние Лю ужасало пуще прежнего.
– Ты только это, держись, братец.
Лю пил лекарства дважды в день. Целебная жидкость прогоняла боль и на краткий миг дарила ясность ума, но ее действия хватало всего на несколько часов. После этого начинались новые муки. Почти все время Лю бредил. Его не покидали видения, одно страшнее другого. Грань между сном и явью размывалась, и лишь в редкие моменты, когда Ши-Фу давал новую порцию отвара, к Лю возвращалась ясность ума.
– П-пить…
– Бегу-бегу, касатик.
Жу Пень бегал по тесной комнатке, которую друзья использовали как место для приготовления еды. Здесь, как и в остальном доме, было почти пусто. В их жилище были только парочка косых столиков, несколько рваных циновок да накрытые тряпьем подстилки из сена и бамбуковой стружки. Вместо окон – щели, вместо двери – яркая шелковая тряпка, украденная на рынке еще пару лет назад. А еще тут не было одной стены. Ее заменяли высохшие листья пальм и пучки трав, принесенные тетушкой Таной.
Малыш схватил глиняную посудину и зачерпнул воды из небольшого чана в углу комнаты. Ковш чиркнул по дну с неприятным звуком.
– Ой-ей, почти закончилась, – вздохнул Жу Пень. – Где же Ши-Фу?
Он склонился над Лю, подложил ладонь под его голову и помог напиться.
– Как ты, братец?
– Б-больно…
Лю вытер губы дрожащей рукой и охнул от нового приступа. Грудь пронзило молнией. Застонав, он откинулся на лежанку, сотрясаясь и сжимая кулаки. Жу Пень бессильно рухнул рядом и схватился за голову.
– Ну же, Ши-Фу, где ты, так-тебя-растак?!
По пальмовой стене пробежали тени. Кто-то семенил к дому, шаркая и собирая по дороге все камни и пыль. Малыш просиял.
– Ну наконец-то!
– Какой же ты нетерпеливый, юный Зю Фень.
Старик Ши-Фу поднялся по кривой лестнице и прошел внутрь.
– Как же там жарко! Мне ж нельзя под солнцем. У меня от такого пекла кожа краснеть начинает…
– Мастер Ши-Фу, прошу тебя, – взмолился Жу Пень. – Лю совсем плох!
– Да-да, сейчас займемся.
Слепой монах беззаботно развязал тесемку, что поддерживала края его оранжевой робы, закатал по локоть рукава и подошел к раненому. Он закрыл белые, лишенные зрачков глаза, накрыл ладонью лицо Лю и долго что-то бормотал. Малыш с тревогой подглядывал из-за плеч старика. Вскоре Лю перестал дрожать и обмяк. Палящие солнечные лучи, что просачивались сквозь проломы в крыше и стенах дома, неторопливо ползли, отмеряя ход времени. В дверной проем врывались крики чаек и шум моря. Живот Жу Пеня заворчал от голода. Только сейчас толстяк понял, что с самого утра не отходил от Лю и даже не поел.
– Я за водой, мастер Ши-Фу, – прошептал он, боясь прервать таинственный ритуал.
Монах ничего не ответил.
Солнце приблизилось к закату, когда Малыш вернулся с полной бадьей родниковой воды. Обстановка в доме не изменилась. Старик все так же сидел на циновке возле Лю, разве что его лицо совсем покраснело. В комнате стояла невыносимая духота, как от десятка огромных костров. Ши-Фу, ничего не говоря, махнул рукой, и Жу Пень немедля наполнил для него ковш холодной воды. Монах осушил его в два глотка и потребовал еще один, для Лю.
– Ставь водичку на огонь, Зю Фень, – заговорил он наконец. – Будем готовить зелье для нашего бедного друга.
– Основу для отвара запустить сразу? – крикнул Малыш, гремя во дворе перед домом глиняными горшками и котелками.
– Все-то ты знаешь, – усмехнулся старик. – Только сегодня сначала брось ксарангской петрушки, дзюкайского перца и алоэ.
Жу Пень застыл над закипающей водой.
– Мы точно не, это, не суп варим?
– Делай чего говорят, – крякнул монах.
Ши-Фу поднялся и вышел из дома. Он погладил седые усы, поправил россыпь мешочков на поясе и улыбнулся, слушая, как помощник порхает над котелком. Здоровяк Жу Пень приютился на земле под старым вязом, ветви которого свисали из-за невысокой оградки. Не переставая чихать, он нарезал жгучий перец, отложил нож и высыпал в кипящую воду сушеные травы. Туда же выдавил сок из листа алоэ. Варево быстро забурлило. Горячий пар заволок крошечный дворик, и без того нагретый жарким летним солнцем. Малыш стянул с головы повязку и распахнул зеленую жилетку, вывалив пузо. По его вискам и щекам скатывались крупные градины пота. Он обмахнулся платком, как веером, и вопросительно поглядел на монаха.
– Чего дальше, это самое? Тысячелистник?
Ши-Фу кивнул:
– Знаешь, юный Зю Фень, а ведь из тебя получился бы неплохой лекарь. Или алхимик. Ловко ты с котелком управляешься.
– Я больше, это, супчики варить люблю, – буркнул тот. – Бульончик из крапивы и куриных яиц мой любимый!
– О, да, – старик прищурился и улыбнулся. – А вот если взять яйцо дамасской курочки, то получится и того вкуснее!
Жу Пень озадаченно потер затылок.
– А что за дамасская курица такая?
– О-о, юный Фень, она почти такая же, как и здешняя, – Ши-Фу широко развел руками, – только размером с пол-лошади! А шея у нее длиннее меня самого.
Малыш застыл, выгнув брови и приоткрыв рот.
– Дык это ж… Жуть какая! Сколько ж бульона с нее наварить можно…
– Давай для начала приготовим лекарство для юного Ляо, – напомнил Ши-Фу.
– Точно-точно. Чего дальше?
Монах снял с пояса туго забитый мешочек и бросил Жу Пеню.
– Это ордосская камелия-бурелистник. Чрезвычайно редкий цветок. Такого в Лояне не найдешь даже у лучших травников. Всего один листочек способен снять воспаление и поставить на ноги любого. А одна веточка стоит целое состояние.
– Ой-ей, с такой дорогой штукой надо бережно…
Ши-Фу обратил каменное лицо к толстяку.
– Высыпай все.
Жу Пень изумленно погладил мягкие синеватые листья с белыми прожилками, напоминавшими молнии, и вытряхнул содержимое мешочка в котелок. В воздух вырвалось сизое облачко дыма, которое быстро приняло форму грозовой тучи и заискрилось крошечными вспышками. Малыш закашлялся от острого запаха и отпрянул от варева.
– Это поможет Лю?
Монах ответил не сразу. Он спустился с лестницы и подошел к котелку.
– У нашего друга необычная рана, – голос его погрустнел, а лицо помрачнело. – Я чую сильные чары, каких не видывал о-о-очень давно.
С Малыша схлынули краски.
– Духи, неужели он… того…
– Нет, юный Фень, – покачал головой старик. – Колдовство не даст ему умереть. Но будет доставлять муки.
– И как долго будут эти… муки?
– Пока того хочет мучитель.
Жу Пень охнул.
– Чары-мары, чтоб их. Не люблю я все эти делишки. Все это слишком непонятно для меня.
– Людям свойственно бояться всего, чего они не понимают. На твое счастье, однажды нелюбовь к колдовству поможет тебе.
Малыш озадаченно поскреб затылок.
– Не волнуйся, – Ши-Фу положил ладонь на плечо здоровяка, для чего ему пришлось привстать на цыпочки, и успокоил помощника. – Мы спасем юного Ляо. Думаю, уже сегодня ему станет лучше. А теперь ступай, проверь, как он там. Здесь я закончу сам.
Когда Малыш ушел, старик достал нож и склонился над кипящей жидкостью. После долгих раздумий пробубнил:
– Прости, Лю. Мне придется решить твою судьбу за тебя, – с этими словами он приложил лезвие к запястью и сделал надрез. – Иначе никакой судьбы у тебя и не будет.
Черная густая кровь заструилась по его руке и пролилась в котелок. Варево закипело сильнее, окрасилось в темные тона и выбросило в воздух запах гари. Ши-Фу провел ладонью над порезом. Тот мгновенно затянулся, будто и не было его никогда.
Монах пошевелил усами:
– Остался последний ингредиент.
Он снял с пояса кожаную сумочку и достал флакон с изумрудной жидкостью.
– Верю, что ты окажешься достойным.
Зеленоватое облачко сорвалось с поверхности кипящей воды.
Солнце катилось к закату. В доме до сих пор царила невыносимая духота. Жу Пень уже подумывал вынести Лю в тенек на улицу, когда появился Ши-Фу. Он принес чашу с целебным отваром.
– Как он?
Лю ворочался из стороны в сторону, выкрикивал нечто бессвязное, обливался потом.
– Бредит, – хрипнул Малыш и поднял покрасневшие от слез глаза к монаху. – Мне кажется, ему хуже.
– Пусть выпьет это, – Ши-Фу протянул чашу. – Я процедил и остудил немного зелья. Оно вмиг поставит нашего Ляо на ноги.
– Ох, надеюсь.
Жу Пень отработанными движениями приподнял Лю и поднес к его губам отвар. Раненый друг прильнул к чашке и выпил взахлеб, не отрываясь. После повалился на лежанку и затих.
Малыш отогнул занавеску, чтобы внутрь попадал свежий воздух, и присел рядом со стариком на лестнице.
– Мастер Ши-Фу? – спросил он.
Монах успел набить трубку и теперь пускал в воздух кольца плотного белого дыма.
– Хочешь попробовать, Зю Фень? – с усмешкой протянул он трубку Малышу.
– Нет-нет, я хотел спросить другое.
Старик неспешно покуривал, ожидая, пока Жу Пень соберется с мыслями.
– Я, это, мало чего смыслю во всех этих делах, – начал Малыш, – но неужели мы даже не попытаемся достать осколок? Может, нам стоит найти лекаря? Я раздобуду денег, если потребуется…
– Нет, мой друг, – прервал Ши-Фу. – Обычный целитель ему не поможет. Тот, кто ранил и заколдовал юного Ляо, знал, что делал. Это могучее колдовство. Сильное. Древнее. Такими силами обладает только Нефритовый маг. И те, с кем он поделился своими знаниями. Попробуй мы вмешаться – и сердце бедняжки остановится. Осколок зеркала
Монах вдохнул порцию табачного дыма и долго молчал, прикрыв глаза. Лишь когда Малыш обеспокоенно засуетился, он вновь заговорил:
– Сердце – центр всех жизненных потоков, что кружат внутри нас, – с этими словами он положил ладонь на грудь Жу Пеня и провел по кругу. – Человек – олицетворение баланса небесной силы Дзинь и темной Хань. Дзинь сильнее всего в мужчинах…
– А Хань в женщинах?
– Верно, Зю Фень! Мы дополняем друг друга и этим позволяем круговороту жизни продолжаться. Небесная не означает хорошая, а темная плохая. Многие этого не понимают. Некоторые пытаются подавить и исправить заложенное природой, и это приводит к самым печальным последствиям. Те же, кто научился намеренно влиять на Дзинь и Хань в других людях, могут натворить немало бед. Вплоть до подчинения чужого разума своей воле.
– Это… это… ужасно! – воскликнул Малыш. – Ненавижу все эти ваши чары.
– Баланс сил в сердце Лю нарушен. В нем слишком много Хань. Но беда даже не в этом, – Ши-Фу выпустил облако дыма и погладил усы. – Проблема в том, что в нем осталось мало Дзинь. Бурелистник поможет восполнить недостаток небесной силы.
– Но как же он, это, жить-то будет с осколком в сердце?
– Рана со временем затянется. И он сможет вернуться к подобию привычной жизни. Но боли останутся с ним навсегда.
Жу Пень обнял колени и с тревогой посмотрел на старика.
– Неужели ему ничем не помочь?
– Есть одно средство.
Малыш вскинул брови.
– Какое же?
– Поговорим, когда я вернусь.
– Вернетесь?
Ши-Фу вытряхнул трубку, сунул ее в один из поясных мешков и поднялся. Он глубоко вдохнул и покосился на Жу Пеня.
– Ты не забыл, какой сегодня день?
–
– Угу, – Ши-Фу расплылся в привычной безумной улыбке. – Весь город гудит. Все ждут великого праздника.
– И приезда этого, чтоб его демоны поели, Нефритового мага.
Ши-Фу резко обернулся и наклонился ближе к Жу Пеню. Он заговорил тихо, почти шепотом, а его лицо стало серьезным:
– Следи за Лю. Он будет бредить, а когда очнется, не выпускай его из дома ни под каким предлогом. Ты понял?
– Д-да, мастер, – Жу Пень опешил от резкого тона старика.
– Молодец. И, Малыш, не забудь дать нашему другу остатки отвара.
– Но куда же вы уходите, Ши-Фу?
– Хочу насладиться праздником, Зю Фень!
Монах снова улыбнулся и побрел по узкому проходу между домами, насвистывая одному ему известную песню. Озадаченный Жу Пень так и остался сидеть на лестнице, заламывая пальцы от волнения. Он не видел, как за его спиной, сокрытый рваной шторкой вместо дверей, тихо вздохнул Лю. Раненый юноша вернулся на свою лежанку, стараясь не шуметь, чтобы друг не заметил. Мысли в голове роились обезумевшей птичьей стаей, но одна из них сияла ярче остальных.
Сегодня ночью свадьба Кайсин…
Далеко на западе солнце почти коснулось линии горизонта.
– Ответь мне, Лю…
За дверями послышались шаги.
Испугавшись, Кайсин бросила блестящий осколок на кровать и накрыла его краем покрывала. Быстро приведя дыхание в порядок, она подошла к огромному зеркалу из отполированного нефрита в противоположной части комнаты и сделала вид, что любуется платьем.
Кайсин смотрела на свое отражение, но перед глазами до сих пор витал образ Лю. Раненый. Ослабленный. Изможденный. Он был где-то там. Далеко, на другом конце города. Одинокий. Покинутый. Едва живой.
Она видела его расплывчатый облик всякий раз, когда заглядывала в обломок зеркала У-Синь. Но Лю молчал и не отвечал на ее зов. Она вспоминала проникающий в душу мороз, который дарили его призрачные прикосновения. Кайсин казалось, что она до сих пор чувствует, как их пальцы проходят сквозь друг друга, как бесплотные объятия оставляют после себя ледяной холод и разочарование. Как будто они перестали существовать и превратились в смутные отражения на поверхности застывшего горного ключа.
После той ночи, когда Тейтамах ранил Лю и заточил в тюрьму ее верного стража Си Фенга, Кайсин не видела никого из них. Прошло уже две недели, которые превратились в бесконечную серую полосу. Кайсин прошла итоговую проверку знаний. Стоя перед советом из самых разных ученых, философов и преподавателей, она ответила на все вопросы. Все хвалили ее и поздравляли с достижением совершеннолетия. Только высокомерный императорский литератор Сыма Цянь не сказал ни слова, лишь одарил уже бывшую ученицу недовольным взглядом. Затем состоялась короткая церемония признания Кайсин наследницей дома Мао, которая быстро сменилась предсвадебными хлопотами.
Мэйсу неотлучно сопровождала ее, а Тейтамах заменил ей телохранителя. Его черная аура давила на Кайсин, как камень, что прижимает к земле тростинку. Густая, мутная, словно болотная вода, мрачная сила евнуха вытягивала из нее все эмоции. Подавляла волю к сопротивлению.
Но она и не собиралась сопротивляться. На кону стояло много больше, чем ее желания. Не важны ей были и жизни людей, ради блага которых устроили этот чудовищный брак. Кайсин потеряла интерес ко всему. Она чувствовала себя выжатой досуха. Лишь жизнь Лю и судьба ее отца имели теперь значение. Если она не станет подчиняться…
Кайсин не могла даже думать об этом.
Но Тейтамах неустанно напоминал ей. Он нашептывал самые страшные кары, самые изощренные способы, которыми будет расправляться с дорогими ее сердцу людьми.
Девушка отчаянно хотела поделиться тревогами хоть с кем-нибудь. И в это последнее утро, пока она еще не потеряла себя, Кайсин набралась смелости, вернее, собрала ее остатки, и впервые самостоятельно направилась в Большой дом, чтобы увидеть отца.
Было странно идти сюда без Си Фенга. Она ждала, что он вот-вот коснется ее плеча, откроет перед ней дверь, шепнет что-то ободряющее и украдкой улыбнется. Кайсин скучала по нему даже сильнее, чем по отцу, а думы о его судьбе сжимали сердце в тиски. С надеждой, что в честь свадьбы ей разрешат увидеть телохранителя, Кайсин поднялась по главной лестнице.
Зеркальный коридор был сегодня погружен в тени. Не сияли птички-лампадки, не искрились светом зеркальные полотна. Не было здесь и стражи рода Мао. Вместо привычных глазу солдат, облаченных в синие цвета, на этаже выстроились в две колонны воины Тейтамаха. Темно-зеленые, почти черные одежды и приплюснутые широкополые шляпы делали их похожими на статуи.
Их называли Нефритовым легионом. Странной армией с мрачной славой, при помощи которой Маг защищал самые северные рубежи Империи. Так писали в книгах и учебниках. Они должны олицетворять собой доблесть и честь. Однако презрительные взгляды, устремленные к Кайсин, не давали обмануться.
Это не просто стража.
Здесь они как захватчики.
Один из воинов выступил вперед и преградил ей дорогу.
– Посланник Мага занят.
Его сухой голос резал слух, как остро наточенный кинжал. Кайсин поежилась, но отступать не собиралась.
– Где мой отец?
– Посланник занят, девчонка, – вновь повторил солдат.
Его глаза источали желчь, на губах играла насмешка.
То есть вот так и будет? До конца жизни ей придется терпеть пренебрежение? Быть тенью великих мужей и склонять голову даже перед простыми солдатами? К этому ее готовили?
Кайсин сжала кулаки.
Ну уж нет!
– Это
Она хотела, чтобы солдат боялся.
И того действительно охватил ужас.
Грозный облик мужчины дрогнул. Он склонил голову и отошел в сторону. Кайсин неспешно проследовала по зеркальному коридору, старательно скрывая удивление.
В этот раз она не обращала внимания на собственное отражение. Ее взгляд был прикован к тяжелым дубовым дверям отцовского кабинета.
В этот раз у нее не было причин собираться с духом и долго переминаться с ноги на ногу, прежде чем войти.
Кайсин уверенно толкнула двери, но стоило оказаться внутри, как вся решимость схлынула, словно смытая морской волной. Кабинет утопал в утренних тенях. Не горели лампы и свечи. Не проникали сквозь прикрытые шелком окна первые солнечные лучи. Все богатое убранство выглядело поблекшим и пыльным. Сюда будто никто не заходил целые недели.
Никто, кроме Тейтамаха.
Евнух стоял посреди кабинета перед нефритовой статуей дракона, которую Кайсин заприметила еще в прошлый раз. Стеклянный шар в пасти изваяния мягко мерцал зеленым светом, но не освещал ничего вокруг. Густой воздух дрожал. В нем до сих пор были слышны отголоски и чьи-то слова.
– …вечером все изменится, – низкий ледяной голос иглами проникал под кожу.
– Да, мой господин, – поклонился статуе Тейтамах.
Мерцание потухло, но глаза посланника Мага пылали огнем и злобой.
– Что ты здесь делаешь? – рявкнул он.
– Я… хотела увидеть отца, – робко ответила Кайсин.
– Проваливай! Готовься к свадьбе!
Невидимая сила с нажимом вытолкнула ее из кабинета. Двери захлопнулись перед носом сами собой. Ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Угнетенная и униженная, девушка вернулась в свои покои, где ее уже ждала стайка слуг.
Евнух настоял на том, чтобы у Кайсин было самое необычное свадебное платье. Вопреки обычаю, для нее соткали изысканный наряд на диковинный манер. Он отличался от тех, в каких было принято присутствовать девушкам на церемонии бракосочетания в Империи. Вместо строгих и скромных одежд для Кайсин создали настоящее произведение искусства. Сначала, когда ее облачили в традиционный халат цвета зеленой морской волны, расшитый узором из ониксовой нити, и еще более темную юбку с широким подолом, Кайсин удивилась и одновременно обрадовалась простоте одеяния. Однако затем поверх ее плеч водрузили невесомую воздушную накидку из того самого синего шелка, который она нашла на рынке Лояна. Увидев ее, Кайсин на миг позабыла обо всех пережитых невзгодах.
Накидка покрывала ее в несколько слоев, обвивала хрупкий стан и предплечья и ниспадала до самых ног. Длинный шлейф переливался в лучах солнечного света и напоминал русло спокойной реки. Удивительной была вышивка в виде рвущихся в небо серебряных буревестников на рукавах и огромного нефритового дракона, оскаленная пасть которого находилась на спине, а тело и хвост спускались по всей длине накидки и терялись где-то среди складок. В волосы Кайсин вплели округлую конструкцию в виде полумесяца из белого золота, обтянутую таким же синим шелком, отделанную белыми птичьими перьями, мягкими пушистыми помпонами и россыпью медальонов, колокольчиков и эмалированных камней. На шею ей надели самый важный предмет, который предназначался для церемонии: синюю атласную ленту с гербом в виде буревестника из белого золота. Вопреки всем традициям, ее лицо не стали полностью прятать под вуаль и прикрыли лишь наполовину. Черные локоны прически ниспадали на щеки строгими прямыми линиями, подчеркивая острые черты и отсутствие каких-либо красок. Только бледно-красная губная паста и густые синеватые тени – вот все, чем Тейтамах позволил украсить невесту.
Кайсин всмотрелась в свое отражение. Кобальтовые глаза дополняли ее облик, словно были частью костюма. Ее бросило в жар от того, как она нравилась сама себе. Но стук металлической трости напомнил, ради чего все это было сотворено.
Дверь комнаты отворилась. Сначала в комнату вплыла неосязаемая аура зловещей силы, а затем вошел и сам евнух. Тейтамах облачился в торжественную, если так можно сказать, накидку с длиннополой юбкой нефритовых цветов. На его груди переливалось красками ожерелье из чароита, а лысая голова поблескивала, словно вымазанная жиром. На лице евнуха застыла привычная ехидная усмешка.
– Моя чудесная госпожа, – из каждого его сло́ва сочилось презрение. Он говорил медленно, растягивая фразы донельзя. – Ваша красота затмит сегодня весь Лоян и останется навеки в его легендах.
Кайсин слишком хорошо знала, на что способен Тейтамах, чтобы поверить в искренность его слов. Он даже не скрывал издевки, рассматривая девушку долгим взглядом с ног до головы.
Евнух прошел вглубь комнаты и остановился у кровати. Кайсин с трудом скрыла оторопь. Стоит ему приподнять покрывало, и он найдет зеркало! Ореол силы вокруг него с возмущением трепетал. Он что-то чувствует! Тейтамах протянул ладонь, чтобы коснуться ложа.
Кайсин резко сделала шаг навстречу.
– Когда мы отправляемся, господин?
– Тебе не терпится покончить с этим? – Евнух повернулся к девушке и сложил пальцы на навершии трости.
Его аура потемнела. Кайсин с трудом различала гладкое безволосое лицо Тейтамаха среди клубов неведомой силы. Она чуть прищурилась и, по наитию, коснулась чего-то внутри себя. Девушка представила, что разгоняет это темное облако руками. Дымка ауры начала рассеиваться, открыв взору кривую улыбку евнуха.
– Вижу, ты начинаешь осваиваться.
– О чем вы, господин?
Тейтамах подошел ближе.
– Твой необычный дар. Ты уже начала им пользоваться, но еще не осознала, чем обладаешь. Ты, как слепой котенок, пытаешься найти материнское тепло, но ползешь робко, неуверенно, не разбирая дороги. Это даже очаровывает, хм-хм, – улыбка евнуха на миг потеплела, но быстро наполнилась холодом и желчью. – Магистр Шень Ен научит тебя. Он научит тебя всему, птичка.
Ласковое прозвище, коим ее называл Лю, едва сорвавшись с уст Тейтамаха, резануло острой болью. Кайсин не понимала, о чем говорит евнух, но его слова больше походили на угрозу. Она мысленно одернула себя, чтобы не сболтнуть лишнего, и только тихо вздохнула.
– Как скажете, господин.
Тейтамах хмыкнул. Он приблизился вплотную и приподнял ее подбородок двумя пальцами. Кайсин поежилась от ледяного прикосновения.
– Мой хозяин прибудет вместе с Императором к началу церемонии. Мы ожидаем от тебя радушного приема, – евнух наклонился ближе и прошептал: – Улыбайся и будь вежлива. Помни: стоит мне щелкнуть, и этот твой… возлюбленный, оборванец Лю, умрет.
Теперь Кайсин не смогла скрыть дрожь. Она испуганно посмотрела на мучителя. Впервые с той ночи он упомянул имя юноши вслух. Девушка надеялась, что своим покорным поведением и беспрекословным повиновением смогла отвлечь внимание евнуха от Лю. Однако теперь по-настоящему осознала: ее поймали на крючок и не отпустят никогда.
Собрав волю в кулак и проглотив подступивший к горлу ком, Кайсин посмотрела в глаза евнуха и широко улыбнулась:
– Я всегда вежлива и доброжелательна, господин. Я не подведу вас.
– Прекрасно, – бросил Тейтамах. – Сегодня нас ждет великий праздник. На Императорской площади соберется весь город. Все захотят увидеть магистра Шень Ена и его прекрасную супругу. Сегодня… – тонкие губы евнуха вновь расплылись в едкой усмешке, – первый день нового мира. Твой болван-отец постарался на славу, чтобы устроить непревзойденное торжество. В кои-то веки он смог сделать что-то стоящее.
– Понимаю, господин.
Кайсин прикрыла веки и опустила взгляд под ноги. Тейтамах не уставал напоминать, как он презирает ее отца, ее слуг, всех жителей Лояна и даже Императора. Кулаки невольно сжались под длинными рукавами. Но злость и обида быстро сошли на нет. Кайсин прогнала мысли прочь. Она не даст мерзкому евнуху поводов глумиться над ней. Холодная маска и ледяная улыбка – вот все, что получит он и его ужасный хозяин. И только Кайсин, воодушевившись, посмотрела на Тейтамаха, тот вновь заговорил.
И его слова ножом вонзились в разбитое сердце.
– Сегодня ты увидишь своего никчемного защитника. Ха! Генерал-Буря. Несчастный старый дурак. По завершении церемонии я подарю тебе его голову, – Тейтамах немного помолчал, наблюдая, как Кайсин меняется в лице. – Все, что от него останется, послужит для ритуала призыва дождей.
– Нет… Нет-нет! – глаза Кайсин округлились, по телу побежала дрожь. – Господин, прошу вас! Отпустите Си Фенга. Он всего лишь защищал меня!
– И он будет защищать до самой смерти, – хмыкнул евнух. – Ты сама увидишь, как толпа будет кричать и молить магистра Шень Ена о том, чтобы он избавил мир от предателя и победил засуху.
– Этого не будет…
– О-о-о, милая моя девочка, – он вновь стиснул ее подбородок пальцами. – Будет не только это. Заруби на носу: тебе стоит меньше открывать свой рот, и тогда… возможно, проживешь дольше, чем твой никчемный телохранитель. О-хо-хо, ты запомнишь день своей свадьбы на всю жизнь. Поверь мне…
Кайсин трясло. Желудок сделал сальто и ухнул вниз. Ее закачало, к горлу подступила тошнота. Евнух обреченно вздохнул, крепко взял ее под руку и подвел к окну. Дневная жара начинала спадать. Дуновения прохладного ветра коснулись щек Кайсин. Свежий воздух привел ее в чувство. Она учащенно задышала, впившись накрашенными в синий цвет ногтями в оконную раму.
– Ты спрашивала, как скоро мы поедем? – Тейтамах отпустил ее и сделал шаг назад. – Будь готова. Я пошлю за тобой Мэйсу.
Лишь когда хлопнула дверь, Кайсин смогла выдохнуть. Она до сих пор дрожала. Мысли беспорядочно роились в голове. Ни одной не удавалось поймать. Только не Си Фенг! Неужели он сегодня умрет? Человек, который был ближе, чем отец, уйдет навсегда…
Прислушавшись к звукам за дверями и убедившись, что все тихо, Кайсин отогнула край одеяла. Зеркало было на месте.
Как они могут? Как далеко они готовы зайти в своих зверствах? Нефритовый маг получит ее, а вместе с ней и право на наследование имени и земель рода Мао. Разве им мало всего этого…
Кайсин замерла, ошарашенная догадкой.
– Что еще они хотят получить?
В ту ночь, когда их с Лю разлучили, Тейтамах обмолвился, что Шень Ен уже много лет искал компас У-Синь. То самое зеркало, которое евнух сам и разбил и осколком которого ранил Лю. Зачем ему это зеркало?
За окном послышалось щебетание птицы и шелест перьев. Кайсин, вырванная из раздумий, вернулась к кровати. Лю говорил, что видел в зеркале ее. Когда Кайсин смотрит в него, то видит лицо Лю.
Что зеркало показало бы Шень Ену?
Холодный осколок тяжелил ладони, показывая вместо отражения туманную дымку. Вокруг него клубилась бесцветная аура, природы которой Кайсин так и не могла понять.
Она впервые задумалась об этом. Тейтамах сказал, что у нее есть дар. В чем он заключался? Кайсин всю сознательную жизнь видела нечто странное, когда смотрела на некоторых людей. Вокруг евнуха витала некая пугающая сила, от которой на затылке шевелились волосы и стыла в венах кровь. У Си Фенга аура была совершенно иной: она источала скорбь, уныние и боль, от которой щемило сердце.
Но зеркало словно было окружено пеленой пустоты. Непостижимой тьмы, какую можно увидеть только в ночном небе между звезд. Кайсин попыталась мысленно коснуться ее, как сделала с аурой Тейтамаха, и встретила сопротивление. Невидимая стена не давала пройти дальше, зеркало прятало свои секреты в непроницаемом коконе. Но Кайсин не желала сдаваться и представила, что погружается в эту пустоту. Ее обдало холодом. По спине побежали мурашки. Руки задрожали, и неровные края осколка впились в нежную кожу, грозя разрезать ее. Кайсин застонала от напряжения, но все усилия были сродни попыткам сдвинуть гору.
Птица за окном отчаянно закричала, а за дверью вдруг послышались голоса.
Кайсин охнула и бросила осколок на кровать. Она лихорадочно расправила одеяло и едва успела придать себе невозмутимый вид, когда двери распахнулись вновь. На пороге стояла Мэйсу, ее названая сестра и служанка. Она была в привычных одеяниях желтого цвета с вышивкой в виде белых лилий. Девушка, как и все последние две недели, бесцветно улыбалась, но в ее глазах отчетливо блестел лед. После той ночи их отношения изменились раз и навсегда. Мэйсу предала доверие Кайсин. Именно она помогла Тейтамаху устроить ловушку для Лю. Именно из-за нее схватили Си Фенга. Кайсин хотелось накричать на сестру. Прогнать ее прочь и больше не видеть никогда.
– Дорогая сестра!
Ее голос был слишком радушным и приветливым, а за словами скрывалось пренебрежение.
– Мэйсу.
Кайсин приходилось быть вежливой. Приходилось терпеть. Пусть на словах все осталось, как и прежде, Мэйсу перестала быть ее служанкой. Отныне она надзиратель. Верный помощник гнусного евнуха. Кайсин трясло от злости на служанку. Она даже представить не могла, что любовь и уважение, которые она некогда испытывала к приемной сестре, в одночасье превратятся в ненависть. Ее пугали подобные чувства.
– Нам пора спускаться, дорогая.
Пугали и злили.
Любовь и ненависть – одно и то же. Два отражения одного и того же в разных зеркалах. Только сейчас Кайсин осознала, как хрупки любые чувства. Как все, что выстраивалось долгие годы, в одночасье может быть разрушено. Превращено в пепел и золу.
Мэйсу приблизилась и повторила, но более настойчиво:
– Нам пора. Ты готова, сестра?
Кайсин спешно улыбнулась, проглотив ком в горле.
– Да-да, дорогая. Проводи меня.
С каждым шагом колокольчики на одежде тихо позвякивали, словно подчеркивая повисшее между сестрами напряжение. Не нужно было видеть лица Мэйсу, чтобы понять: она испытывает не меньшую неприязнь. Кайсин ощущала ее недобрые помыслы. Ее аура походила на застывший жир, на рой мух, раздражавших своим жужжанием. Они вызывали новые приступы гнева. Кайсин не понимала, из-за чего сестра так возненавидела ее, но могла отвечать лишь тем же. Она хотела ненавидеть ее сильнее!
Но приходилось быть вежливой. Приходилось терпеть.
– Тогда пойдем.
Мэйсу взяла ее под руку, как и раньше, но без привычной теплоты и мягкости. Ее ладони были ледяными. В глубине темных глаз зрело семя вражды. Движения служанки стали дергаными, нервными, суетливыми. Кайсин бросило в жар.
Она осталась совсем одна.
У нее украли сестру. Отняли Си Фенга. Забрали Лю. Ее саму скоро увезут из города, и тогда она больше не увидит даже отца.
Она одна.
И виноваты в этом проклятый Шень Ен и его мерзкий прихвостень Тейтамах. Но они ничего ей не сделают. Не сейчас. Она им нужна. Пока не ясно для чего, но нужна.
И Кайсин собралась выяснить, для чего.
Когда она выходила из комнаты, ее мысли на миг прояснились. Переживания о предательствах и лишениях вылетели из головы. Все внимание, пока они спускались по лестнице и шли по двору, занимал только один вопрос…
– Удачи,
Кайсин очнулась от раздумий и обнаружила себя стоящей у паланкина. Слуги заботливо распахнули шторки и подставили лестницу, чтобы невеста могла войти внутрь. Отделанный небесно-синим атла́сом и торжественной драпировкой цвета зеленой морской волны гигантский паланкин больше напоминал корабль без парусов. Внутрь без труда поместилось бы сразу несколько человек! К каждой из четырех ручек было приставлено по трое носильщиков, а вокруг уже выстроился почетный караул из нескольких отрядов охраны рода Мао в синих доспехах и воинов Нефритового легиона. Над головами солдат развевался целый лес флажков и стягов со знаками Империи и всех знатных домов. Следом за ними стоял еще один паланкин. Скромный и неприметный. Наверняка внутри сидел Тейтамах. В конце процессии ожидала целая когорта ярко одетых музыкантов, которые последуют за невестой, играя праздничные мелодии. Несколько десятков переносных цимбал, флейт, гуциней и барабанов трепетали в прохладном вечернем воздухе, предвкушая скорый путь до главной площади Лояна.
Кайсин не разделяла их настроений, но решила, что медлить нельзя. Приняв помощь слуги, она забралась в паланкин и посмотрела на сестру.
– Я не еду, – опередила ее вопрос Мэйсу. – Господин Тейтамах повелел мне остаться дома. Я… мне не место в обществе Императора. Ах, а ведь так хотелось…
Она хотела уйти, но помедлила и, чуть понизив голос, добавила:
– Искренне желаю, чтобы все прошло хорошо и скорее закончилось. Чем раньше ты уберешься из города, тем быстрее я смогу вернуться к своей семье. Настоящей семье.
Закатив глаза, Мэйсу отвернулась и быстро зашагала в сторону дома. Кайсин прикусила губу, чтобы взять себя в руки и пропустить ее слова мимо ушей. Она откинулась на мягкую спинку сиденья, изучила столик, что занимал половину пространства внутри паланкина и был заставлен фруктами и кувшинами с вином, и вновь вернулась к своим мыслям. Неспешное покачивание обозначило начало движения. Слуги несли Кайсин навстречу со злой судьбой. В руки к человеку, по вине которого закончилась ее прежняя жизнь. Она ощущала себя на краю пропасти, и ее усердно подталкивали к прыжку. Но всю дорогу до города мысли Кайсин лихорадочно крутились вокруг мучившего ее вопроса.
Что увидел бы Нефритовый маг, загляни он в зеркало?
Долгий путь до города вымотал Кайсин, будто она поднималась в гору. Звонкая и радостная музыка окружала ее со всех сторон и притупляла чувства. Кайсин отдалась во власть свадебных мелодий и на короткий миг забыла обо всем на свете. Она впала в тревожное забытье, так и не прикоснувшись к вину и фруктам.
Сквозь сон Кайсин недоумевала: где она находится? Кто она? К чему этот праздник? Зачем они все так восторженно визжат со всех сторон? Чему радуются? Разве то, что ждет ее впереди, – это повод для веселья?
Она – всего лишь овца, которую ведут в пещеру злобного дракона.
Чему тут можно радоваться?
Колокольные перезвоны, взрывы салютов и людские крики, ставшие невыносимо громкими, вырвали Кайсин из грез. Она не сразу пришла в себя. Ход паланкина замедлялся. От оглушительных звуков торжества она не слышала собственных мыслей. Ее трясло и мутило. Тошнота вновь подобралась к самому горлу, и Кайсин захотелось опустошить желудок. Однако затем в животе нестерпимо закололо. Дрожащими руками она схватилась за кувшин с вином и приникла губами к гладкому фарфору. Теплая красная жидкость привела Кайсин в чувство. Она жадно пила, не замечая, как струйки стекают по щекам и подбородку. Кайсин спешно стерла капли ладонью и наконец вспомнила, как дышать. Боли постепенно растворились в темноте паланкина. Она мечтала оказаться далеко отсюда. Хотела открыть глаза и осознать, что все это не более чем дурной сон.
Но вот паланкин остановился.
Гул притих. Все ждали, когда драгоценная невеста, брак которой спасет всех жителей Империи от засухи и голода, явит себя. Кайсин слышала, как они толкаются локтями, чтобы попасть в первые ряды и увидеть ее воочию. Некоторые шипели и ругались, но даже те вскоре замолчали. Тишину нарушали лишь отдаленная музыка и металлический стук трости.
Тейтамах.
Волосы на руках Кайсин встали дыбом, когда его аура вновь приблизилась. Значит, именно ему предстоит вести ее к свадебному алтарю. Не отцу. Не кому бы то ни было еще. Проклятый евнух останется с ней до самого конца.
Кайсин глубоко вздохнула. Она вытерпит. Должна вытерпеть. Вино разогнало загустевшую кровь. Сердце забилось быстрее, руки сковало дрожью. Или все это из-за волнения?
Шторки медленно отползли в стороны, и в глаза ударил яркий свет сотен фонарей. Спасительная темнота носилок – вот единственное, что отделяло ее от тысяч любопытных глаз. Кайсин боялась выходить. Сердце было готово выпрыгнуть из груди. Ее затрясло еще сильнее. Хотелось вина. Много вина.
Мясистая гладкая ладонь появилась перед взором Кайсин. Усеянные золотом пальцы поманили ее наружу. Евнух ждал. Если он останется недоволен, пострадает Лю. Нужно взять себя в руки.
– Время пришло, моя госпожа.
Его мягкий голос дарил ложное чувство спокойствия. Но Кайсин была готова ухватиться даже за призрачную надежду. Содрогаясь внутри, девушка приняла помощь и вышла из паланкина. Она оказалась на краю Императорской площади. Той самой, где всего пару недель назад гуляла и веселилась вместе с Лю и Жу Пенем. Отсюда была видна даже та терраса с лавочкой, на которой они пили рисовое вино и ели вкуснейшие лепешки. Сейчас она была пуста, лишь несколько бумажных фонариков освещало это чудесное укромное место.
Казалось, что все произошло с кем-то другим. Что все это было не с Кайсин, а с другой девушкой, которой дозволялось хранить в памяти счастливые воспоминания.
Настоящая она сейчас шла на ватных ногах, стыдливо опуская взгляд и стараясь не смотреть на собравшихся людей. Вслед за длинными полами ее одежды следовали колонна прислуги, солдаты, а еще вздохи и ахи зрителей. Горожане были очарованы невестой. Их похвала и восторги разносились над площадью, становились все громче и громче. Подобно морским волнам перед штормом, что накатывали на скалы все сильнее и сильнее.
– Улыбайся, – тихий голос Тейтамаха без труда пробился сквозь шум.
Евнух шел с надменно поднятой головой, раздаривая неискренние улыбки представителям Императорского двора, которые прибыли для встречи невесты. Кайсин с трудом последовала его примеру, все еще пребывая в тумане. Она еле переставляла ноги, с каждым шагом борясь с желанием убежать прочь.
– Видел бы тебя сейчас тот недомерок Лю.
Слова Тейтамаха холодной водой окатили слух Кайсин и вмиг развеяли туман в голове.
– Меня волнует только расположение господина Шень Ена, – просипела она.
Евнух хмыкнул, но промолчал. Он провел ее вглубь Императорской площади. Кайсин с трудом сдерживала вздохи. На празднество не поскупились. Пагоды и храмы были увиты пестрыми лентами и стягами: красные с золотым драконом Империи Цао, черные с зеленым драконом Нефритового мага и многочисленные вымпелы и флажки бесчисленных провинций. Всюду меж столбов с яркими фонарями протягивались гирлянды цветов, у подножий памятников и скульптур произрастали леса из благовоний, сизоватый дымок от которых клубами источался в ночное небо.
Люди старались не отставать от окружающей обстановки и облачились в самые лучшие наряды. Высшие сановники – в роскошные шелковые платья, каждое из которых стоило дороже целой деревни, торговцы и их жены – в более простые, но дорогие аккуратные льняные одеяния, ремесленники и трудяги сменили рабочие одежды на простые халаты с редкими украшениями. Бедняки же хотя бы пришли в чистом.
Тейтамах не смотрел ни на одного из них. Он уверенно ступал по каменной брусчатке цвета слоновой кости с таким видом, словно все вокруг принадлежали ему. Стальной стук его трости походил на неумолимый отсчет до наступления чего-то страшного, непоправимого. Кайсин едва поспевала за ним. Евнух привел ее к огромной конструкции, что возвышалась над городом выше всяких домов. Украшенный цветами, роскошными тканями, лозами с виноградом и красными императорскими стягами с золотыми надписями, свадебный алтарь походил на храм. Кайсин поняла, что, стоит ей подняться по длинной полукруглой лестнице на вершину строения, обратно она спустится совершенно другим человеком. Вся предыдущая жизнь была лишь прелюдией к страданиям и лишениям, что ждали впереди.
– Ради отца. Ради Лю, – одними губами прошептала Кайсин, надеясь, что евнух не услышит.
Он услышал.
– Ради нового мира и Нефритового мага, глупая птичка, – рассмеялся он.
– Я смогу увидеть отца? – спросила она, вступив на лестницу.
– Он ждет тебя наверху.
Услышав это, Кайсин вспорхнула по ступеням. Она не встречалась с отцом уже несколько дней. Грядущие перемены в государстве требовали его внимания, и где уж там найти время для дочери, жизнь которой была принесена в жертву общему благу. Но Кайсин не могла на него злиться. Он выполнял волю правителя, а значит, и волю самих небес. Император – посланник Прародителей. Перечить ему – перечить самому Солнцу. И Кайсин выполнит свой долг. Ее готовили к этому с самого детства.
– Отец!
Кайсин удержалась от того, чтобы не броситься к нему в объятия. Она прошла по широкой платформе и встала рядом. Его посеревшее от усталости лицо казалось блеклым пятном на фоне окружающих красок. Отец улыбался, как всегда, сдержанно. Даже будучи наедине с ней, он редко показывал свои чувства. Поэтому Кайсин не ждала теплых приветствий и сейчас. Хотя в душе надеялась, что он обнимет дочь, прижмет к груди и скажет, что все будет хорошо.
Но этого не случилось.
Он стоял посреди платформы, в окружении своих гвардейцев и целой свиты чиновников Императорского двора. Пестро разодетые, как павлины, старики со сложными прическами и ухоженными бородками с усмешками переглядывались, потирали руки и ехидно улыбались, смотря на Кайсин. Они видели в ней не наследницу важнейшего из всех родов Империи, но товар, за которым совсем скоро придет купец. Лицо отца же не выражало никаких эмоций. Он был одет в простой и скромный костюм родовых цветов Мао и безучастно взирал на дочь.
– Ты прекрасна, Кай, – сухо сказал он. – Мать гордилась бы тобой.
Острый укол совести от мимолетных воспоминаний сменился облегчением: Кайсин была рада, что матери здесь не было. Ей хватало и отцовского холода и безразличия.
– Спасибо, отец.
– Господин Мао.
Словно позабыв про ее существование, отец посмотрел на запыхавшегося после подъема евнуха, коротко кивнул и повернулся к громаде Императорского дворца. Огромные Золотые врата, что выделялись на фоне красных крепостных стен, вот-вот откроются, и Кайсин впервые увидит своего супруга. Он где-то там, пока далеко, но все же слишком близко. Даже отсюда можно было ощутить его присутствие и пугающую необъятную силу.
– Кайсин.
Отец стоял совсем рядом и говорил едва слышно. Она посмотрела на отца и невольно вздохнула, увидев темные круги под его глазами.
– Я хочу поблагодарить тебя, – он говорил быстро, с беспокойством поглядывая по сторонам. – Ты стойко восприняла новости о грядущем. Прости, что узнала обо всем не от меня. Возможно, ты не понимаешь, для чего все это устроено, но… я расскажу тебе, когда все кончится…
Со стороны дворца донесся оглушительный звон гонга.
– Магистр Шень Ен идет! – воздев руки к небу, объявил Тейтамах.
Лю открыл глаза и со стоном приподнялся с лежанки. Его покрывал ледяной пот, но в голове будто все прояснилось. Впервые с момента ранения он мог отчетливо видеть вокруг. Сердце по-прежнему покалывало, и каждое движение отдавалось раскатами боли по всему телу, но такое еще можно было стерпеть.
В сумеречных тенях юноша разглядел Жу Пеня. Друг лежал на боку поперек выхода из дома и мирно сопел. Его толстые бока тяжело вздымались на каждом вздохе. Вопреки обыкновению, сегодня Малыш не мычал и не причмокивал губами, как делал это каждую ночь. Такое случалось редко и только тогда, когда он смертельно уставал.
С грустью вздохнув, Лю покачал головой. Жу Пень так старался ради него! О нем, наверное, еще никто и никогда так не заботился. По крайней мере, он такого за свою недолгую жизнь не помнил. Пожалуй, только от Кайсин он мог бы ждать чего-то подобного, но теперь…
– Кайсин! – одними губами прошептал Лю.
«Сегодня ночью свадьба Кайсин, – вот что он подслушал днем в разговоре Малыша и Ши-Фу. – Я должен быть там!»
Закусив губу, чтобы случайно не ойкнуть от боли, Лю поднялся с лежанки и на заплетающихся ногах пошел к выходу. Он долго собирался с духом, чтобы перешагнуть через спящего Жу Пеня, заранее отогнул занавеску в дверном проеме и задержал дыхание. Сердце забилось сильнее, и Лю показалось, что оно взорвалось фонтанами крови, когда он все-таки переступил через друга, едва не упал с узкой шаткой лестницы и оказался на улице.
Не теряя времени, он быстро покинул их маленький дворик, прижался спиной к стене дома с другой стороны и сполз на землю. Лю долго не мог отдышаться. Он снова обливался по́том, руки тряслись, вернулась лихорадка, перед взором замелькали черные круги и яркие вспышки. Почти зарычав, он заставил себя подняться и побрел по знакомым улицам к главной площади Лояна.
Город словно вымер. Все вокруг было увешано праздничными гирляндами и фонариками, тут и там виднелись цветочные лепестки и стебли, храмы и пагоды украшали стяги с гордыми красно-золотыми фениксами Империи и грозными зелеными драконами, свернувшимися в две дуги.
И ни одного человека.
За все время Лю попался лишь одинокий черный кот. Тот, сидя на крыльце мясницкой лавки, укоризненным взглядом проводил юношу, посмевшего прервать его вечерний покой.
Все, должно быть, собрались на площади, догадался Лю.
Сегодня не только свадьба, но и
Сегодня все ждали самого главного чуда: появления Нефритового мага, который обещал покончить с засухой.
Лю не мог думать ни о чем. Ни о празднике, ни о Маге. Он связал все мысли в один тугой узел. Стоит дать ему развязаться, и тогда сознание покинет измученное тело. Идти становилось тяжелее с каждым шагом. Временами он словно натыкался на невидимые стены посреди широких выложенных камнем улиц. Попытки пройти дальше доставляли новые порции боли. Будто что-то не пускало его. Лю приходилось искать путь среди грязных, замызганных переулков, чтобы обойти странное препятствие.
Вскоре Лю выпал из ночной темноты на ярко освещенную аллею вдоль городской площади. Переходя от одного раскидистого вяза к другому, ловя пальцами ускользающие ветви пихт, он на последнем издыхании доковылял до укромного закутка с лавками. Именно здесь, будто вчера, они вместе с Жу Пенем и Кайсин отдыхали после веселого ярмарочного вечера, пили рисовое вино и ели горячие лепешки.
Именно в этом месте Лю впервые понял, что хочет поцеловать Кайсин.
Он с облегчением сел на ту же самую лавку под тусклым светом бумажных фонариков и ослепшим взором нашел среди толпы людей огромный алтарь, возвышавшийся над площадью, подобно храму.
Там, промеж темных фигур солдат и чиновников, облаком синего шелка мелькал хрупкий женский стан.
– Кайсин…
Сердце Лю громко стукнуло и на миг остановилось.
Музыка затихла. Бесчисленная толпа затаила дыхание. Замолчал даже ветер. Над городом повис голубой лик луны. Яркий, словно солнце. Все это напоминало затишье перед грандиозной бурей. Сердце Кайсин подсказывало, что буря – меньшее из зол, которых стоит ожидать.
Врата дворца распахнулись, и вдалеке, в свете тысяч огней, появились людские фигуры. Первыми шли солдаты Императора. Целый полк воинов в красных доспехах маршировал по брусчатке, бряцая оружием и сотрясая холодный воздух чеканным шагом. Золотые фениксы, что украшали щиты и кирасы, казалось, плыли по кровавому морю, знаменуя приближение неизбежной судьбы. Воинство разделилось на две части и выстроилось по обе стороны площади, оттеснив зрителей и зевак.
Следом из Дворца вышла группа с музыкальными инструментами. Они трубили и напевали гимн Империи Цао: яростный, необузданный, громкий, угрожающий. Кайсин слышала его множество раз, но сейчас он казался чем-то пугающим. Свадебный алтарь трясся всякий раз, когда били барабаны, и дрожал от гула духовых труб. Музыканты по примеру солдат заняли места по обе стороны, и теперь торжественная процессия напоминала живой коридор.
Когда музыка затихла, вдалеке появились два человека. У Кайсин сперло дыхание и закружилась голова. Это был
Это был не человек. Кайсин не могла объяснить, но была уверена: смертный не может обладать столь огромной силой. Если рядом с Тейтамахом Кайсин была тростинкой, прижатой камнем, то сейчас чувствовала себя песчинкой, подхваченной бурным водопадом, ниспадавшим с лунных высот. Перед глазами все померкло и превратилось в бурую массу. Кайсин с трудом сдерживала слезы. Непонятная тревога разрывала ее на части. Чтобы не разрыдаться, она вонзила ногти в ограду платформы.
Перед свадьбой по обычаю невесте полагалось поплакать, чтобы попрощаться с былой жизнью. Но в последние несколько дней она пролила достаточно слез.
Хватит с нее.
Она выплакала все, что могла. И даже аура Мага не заставит ее проронить хоть одну слезу.
– На колени перед Императором Цао Цао! – раздался крик глашатая. – На колени перед правителем Империи Цао, сыном Небес и Отцом всех свободных народов!
Зрители, подобно заполнившему площадь перед алтарем морю, рухнули на колени и склонили головы. Кайсин глубоко вдохнула, подошла к противоположному краю платформы и посмотрела на собравшихся людей. Простые горожане, крестьяне из близлежащих деревень, приезжие из далеких восточных земель темнокожие странники, солдаты, ремесленники, батраки, чиновники, бедняки на окраинах толпы и даже группа чудаковатых монахов в желтых рясах с витиеватыми посохами, стоявших в первых рядах, – все они ждали, когда свершится грандиозное событие. Свадьба Кайсин изменит жизнь всех этих людей.
Тейтамах был прав.
Сегодня первый день нового мира.
Ударил гонг.
Кайсин вздрогнула и потупила взгляд. Она украдкой поправила подол, натянула на озябшие плечи воздушную накидку и, последовав примеру отца, преклонила колени. Вместе с нею опустились и все, кто присутствовал на вершине алтаря.
Стук позолоченных каблуков Императора заглушал мягкие шаги Нефритового мага, когда они поднимались по лестнице. Кайсин смахнула испарину, но не решилась поднять взгляд. Присутствие Шень Ена удушало. Стоило великих усилий, чтобы выстоять, не лишиться чувств и не рухнуть на холодные доски платформы. Она не понимала, что происходит. Почему Маг так влияет на нее. Но наверняка знала одно: она чувствовала его силу. Чувствовала пока неведомым ей образом. Мужчины остановились рядом с Кайсин. Девушка разглядывала носки покрытых алым бархатом туфель Императора, боясь шелохнуться. Она впервые оказалась так близко к правителю.
– Встань, дитя Мао.
Кайсин вздрогнула, услышав старческий, но властный голос. Проглотив вязкую слюну, она повиновалась и медленно поднялась. Цао Цао смотрел на нее из-под кустистых седых бровей, поглаживая пышные длинные усы. Его покрасневшие с обширным бельмом глаза казались невидящими, но Император видел. Он впивался взглядом в девушку, скривив губы, напоминая старого дракона, который раздумывал над тем, стоит ли пожрать попавшую в его лапы птицу. Сын Небес и наместник Прародителей оказался не таким, каким Кайсин его представляла. Император был стариком, еще не дряхлым и немощным, но вовсе не таким богоподобным, каким его описывали чиновники. На мгновение показалось, что он недоволен и раздражен, но правитель откинул покрывавший плечи плащ цвета рубина и ранней зори и протянул морщинистую руку.
Кайсин приняла его ладонь, грубую на ощупь, но теплую, как летний ветерок.
– Мао Кай, дочь первейшего из моих советников Мао Мугена! – заговорил Император, громко, быстро, едва не переходя на гневный крик. – Представляю тебе магистра Шень Ена, владетеля Нефритовой башни и Хранителя Востока!
Нет.
Цао Цао не был драконом.
Он был лишь его глашатаем.
Кайсин поняла это, едва Император отступил в сторону, открыв ее взору Нефритового мага. Шень Ен был высок – выше всех, кто находился сейчас на платформе. Его широкие плечи и узкий стан скрывались под длиннополым халатом из черной плотной ткани с узором зеленого цвета. Черные с обильной проседью волосы Мага были собраны в хитрую прическу и спрятаны под квадратную шапочку, которую пронзали стальные иглы. На лице застыло выражение усталости и безразличия, однако в темных хищных глазах пылал огонек интереса.
Но это не все, что Кайсин в них рассмотрела. Было в его взгляде что-то еще. Что-то необъяснимое. Древнее спокойствие. Холодная уверенность. Обжигающее высокомерие. Бесконечная мудрость. Спящая ярость. Он был древен, как сам мир, но совсем не походил на старика, как Император.
Засмотревшись, Кайсин не сразу спохватилась и вспомнила все наставления, которые заучивала последние пару недель. Она сложила ладони перед собой, низко поклонилась, задыхаясь от волн его непомерной силы, и заговорила:
– Господин Шень Ен. – Кайсин злилась на себя за дрожащий голос, но, запинаясь, продолжила: – Я… рада приветствовать вас как моего будущего супруга и… молю духов, чтобы наш брак… принес процветание всей Империи и вашему дому. Да будут Прародители свидетелями, когда я принесу клятвы вечной верности вам и нашему браку.
Нефритовый маг стоял, поглаживая седоватую бородку. Ни один мускул на его окаменевшем лице не дрогнул, пока Кайсин произносила слова, что по традиции являлись началом церемонии бракосочетания. Он лишь едва заметно кивнул и протянул руки.
Кайсин с опаской покосилась на его кисти, сокрытые черными бархатными перчатками. Она робко коснулась его ладоней и поежилась. Руки Шень Ена обжигали льдом даже сквозь мягкую ткань, будто он был мраморной статуей или горным ключом. Кайсин обругала себя за то, что не смогла скрыть дрожи, и стиснула зубы, чтобы вытерпеть холод. Маг продолжал молча наблюдать за ней. Пришлось приложить все усилия, чтобы выдать самую искреннюю улыбку и посмотреть в его глаза.
Словно удовлетворившись зрелищем, Шень Ен тихо проговорил:
– Начнем.
– Да, мой господин, – подал голос Тейтамах, чем перепугал Кайсин.
На короткий миг она забыла, что вокруг них есть кто-то еще, кроме сводящего с ума холода. Она с надеждой посмотрела на отца, который стоял поодаль, но встретила лишь привычный отрешенный взгляд. Буря мыслей овладела Кайсин. Она чувствовала себя преданной и покинутой, но понимала, что отцу было так же больно, как и ей самой. Они оба – всего лишь заложники своего положения.
И долга.
Долга перед людьми, что собрались сейчас на площади. Перед теми, кто ждал спасительных дождей. Назад пути не было. Еще чуть-чуть – и она станет супругой древнего Мага, сила которого способна изменить судьбу целой империи.
Ей придется пройти этот путь до конца.
Когда заиграла торжественная музыка и ударили гонги, а толпа перед алтарем взорвалась радостными криками, Кайсин в последний раз вспомнила то, что оставляет позади.
Когда ее провели по платформе, она в последний раз вспомнила свою недолгую жизнь в клетке Синего дворца.
Когда высший жрец из Драконьего храма, главной святыни всего Лояна и Империи, зачитывал речь о святости брака и страшных карах для тех, кто посмеет нарушить данные у алтаря обеты, Кайсин в последний раз вспомнила Лю.
Юноша, который на одну ночь превратил ее жизнь в необычное приключение, навеки останется лишь блеклым отражением в разбитом зеркале. Она не сможет забыть его никогда. Ради него ей придется нести бремя брака с Нефритовым магом до самого конца жизни.
Ей придется сделать то, что требуется.
Теплая слезинка скатилась по остывшей щеке.
Последнее тепло этого мира ушло вместе с ней.
Впереди лишь морозящий мрак неизвестности.
Ей так отчаянно хотелось увидеть его! Всего один последний раз. С глупой надеждой ее взгляд устремился к заветной террасе на краю площади, и там, в свете бумажных фонарей, под сенью деревьев, она нашла его.
Лю!
Он стоял там, словно статуя, маленькая черточка на фоне ночи, похожий на призрак или наваждение. Он не шевелился, и она сама не смогла бы сделать ни шагу, если бы захотела. В это мгновение Кайсин была готова обругать его, не щадя и не жалея.
Зачем ты пришел? Зачем ты смотришь на это? Для чего тебе видеть миг гибели всей моей жизни? Неужели ты мало страдал? Неужели ты хочешь, чтобы страдала и я?
Ох, Лю…
– Да будет их брак вечен на земле и на небе! – проревел на всю площадь жрец.
Нехотя вынырнув из горьких переживаний, Кайсин похлопала глазами и попыталась прийти в себя.
– Супруг и супруга! – бородатый жрец в праздничных платьях и лентах всех цветов потряс над головой изогнутым в форме змеи посохом. – Преклоните колени перед взором Прародителей!
Кайсин без промедлений опустилась на узкий коврик под ногами и замерла, дожидаясь, пока сядет Шень Ен. Маг колебался. Он явно был из тех, кто не привык вставать на колени. На мгновение Кайсин подумала: что, если он откажется? Будет ли это значить конец церемонии и отмену брака?
Но он все же подчинился обычаю и сел рядом.
– О, великие Прародители! Пред ликом вашим я клянусь в верности и беру эту девушку в жены…
– …мужчину в мужья.
Они одновременно проговорили первые обеты, не сводя глаз с ночного неба.
– Обещаю почитать и хранить верность моей супруге…
– …моему супругу.
Ударил гонг, и жрец объявил:
– Встаньте же, и пусть муж покроет плечи супруги своей защитой!
Едва Кайсин поднялась, как услышала семенящий топот Тейтамаха. Евнух подбежал к Магу и вручил ему полотно нефритового цвета. Шень Ен аккуратно принял его и водрузил, как плащ, поверх плеч Кайсин. Ей не удалось даже мельком рассмотреть узор из блестящей обсидиановой нити, когда жрец заговорил вновь:
– Преклоните колени и поклонитесь земле, что дарует нам жизнь и пропитание!
Молодожены вновь опустились, положили ладони перед собой и одновременно повторили клятвы:
– Пред лоном Матери-Земли я обещаю беречь и защищать своего супруга в тяжелый год и разделять с ним радость и печаль отныне и до конца жизни!
Ударил гонг, и им вновь велели подняться.
– Пусть же супруга докажет, что навсегда покинула родной дом!
Кайсин, придерживая одной рукой тяжелый дар Нефритового мага, второй сняла с шеи синюю ленту с буревестником и застыла, осознав, что Шень Ен слишком высок.
– Мой господин, – смущенно опустив взгляд, сказала она, – позвольте мне принести вам свой дар?
Маг, не произнеся ни слова, коротко кивнул и наклонился. Их лица оказались совсем рядом. Кайсин опахнуло чрезмерной силой и острым ароматом такки. Его кожа была белой, почти бледной, с редкими, но глубокими морщинами, а глаза оказались взаправду черными, почти не отличимыми от зрачков. Кайсин пришлось задержать дыхание и встать на цыпочки, чтобы дотянуться и набросить ленту на шею Шень Ена, отчего едва не забыла поклониться, когда закончила.
– Спасибо, господин.
– Преклоните колени в третий раз, – вновь прокричал жрец, – чтобы принести последние клятвы!
Они опустились, теперь уже лицами друг к другу, и по очереди повторили давно заученные слова. Слова, что считались магическими, ведь, произнесенные пред лицом Небес и Земли, обретали силу и навеки связывали жизни. Но Кайсин почти не слушала, что говорит Шень Ен. Она чувствовала, что, стоит ей сказать то, что собиралась, и она перестанет быть собой.
Она не могла дать последнюю клятву Нефритовому магу.
Стоит это сделать, и мир, ее мир, тот, в котором она выросла, в котором познакомилась с Лю и познала первое и самое яркое чувство, – навеки исчезнет.
Кайсин снова посмотрела на Лю, который так и стоял на краю террасы все это время не шелохнувшись. И тогда она принесла другие обеты.
Не нарочно, но по наитию Кайсин коснулась дремавшей внутри силы и представила, что на месте Шень Ена стоит Лю. Он перенесся к алтарю, занял место супруга, и она смогла рассмотреть его получше. Юноша был в той самой пыльной и потрепанной жилетке, со взлохмаченными волосами и вечно улыбчивым лицом. Рана на его груди еще не зажила, но он все равно пришел сюда, чтобы разделить с ней последнюю ночь ее свободы.
Она почти не знала его, но с легкостью обещала свое сердце
– …мое сердце принадлежит тебе.
Без сомнений даровала свою жизнь
– …моя жизнь теперь твоя.
Не боясь ошибиться, связывала свою судьбу с
– …отныне и вовек мы – одно целое.
Воздух над алтарем засиял. Кайсин чудились синеватые и лиловые всполохи. Они кружились яркими линиями, сплетались в клубок, разлетались кто куда, резвились и игрались, пока не встретились вместе и не растворились в ночной вышине.
Кайсин завороженно наблюдала за огнями, а вместе с ней и вся площадь, все люди, что пришли увидеть чудо и дождались его.
– Что это?
– Это что-то ужасное!
– Ничего подобного не видел…
– Это знак небес!
– Это прекрасно!
Облик Лю растаял. Кайсин недоуменно покрутила головой, пытаясь понять, что так взволновало людей, и поймала взгляд Шень Ена. Она увидела в нем то, чего увидеть никак не ожидала.
В его расширившихся глазах было удивление.
И…
Испуг.
Серый туман застилал его взор.
Он почти не видел, куда ступает.
Он не обращал внимания на цепи на руках.
Он брел, с трудом помня, как нужно дышать. Все тело жгло огнем и лихорадило от холода. Пот ручьями сбегал по лицу и обнаженному торсу, липкими линиями прокладывая себе путь сквозь волосы на груди. Наваждения сменяли друг друга, но ни одно из них не удавалось разглядеть.
Весь мир превратился в огромное размытое пятно.
До саднящей боли в горле хотелось пить. Словно раскаленное солнце высушило всю влагу. Но почему тогда по подбородку стекала слюна? Вязкая. Тягучая. Едкая, как морская вода.
Где-то мелькали вспышки света, которые быстро сменял мрак. Кажется, шумел ветер, но он не слышал ничего. Он даже не помнил, мог ли слышать хоть что-то в своей жизни. Жил ли он вообще? В голове пытались промелькнуть какие-то воспоминания о прошлом, но вместе с ними приходили муки и новые вспышки боли. Лучше не думать. Не стоит даже пытаться. Он не жил. Он не мог жить.
«Кто я?»
Снова боль.
«Нельзя думать».
«Но почему?»
«Хозяин будет недоволен, если я буду противиться».
«Что-то не так…»
«Я должен подчиниться».
Внезапно в блеклый посеревший мир ворвался вихрь из звуков и музыки. Оглушительных и едва различимых, будто они доносились из-под толщи воды. Что-то происходило. Ему стало любопытно. Что вообще такое «любопытство»? Нечто изнутри пыталось пробиться к свету, вынырнуть и выгнать его прочь из головы. Он немедленно одернул себя. Ему нельзя думать.
Он помнил лишь одно. То, что сказал ему хозяин…
Он помнил лишь боль. И радость от того, что сможет угодить повелителю.
Кто-то толкнул в спину. Лязгнула цепь. Он устоял на ногах и продолжил плестись вперед, но его потянули обратно и велели стоять.
И он стоял.
Кажется, минула целая вечность с тех пор, как он остановился.
Слишком долго без дела.
В голову вновь полезли мысли. Переживания, чаяния, несбывшиеся надежды, разбитые мечты, обрывки прошлого…
Он видел пылающие крыши деревни, белоснежные горные пики, слышал крики и лязг стали… Он чувствовал кровь на своих руках, ощущал легкость чьего-то обугленного тела…
Приливы боли отогнали воспоминания, одно за другим. Но самое назойливое из них не хотело подчиняться. Оно поднималось из глубин. Оттуда, где у людей находится сердце и сокрыта душа.
«Моя душа…»
«Молчать! Я не человек!»
Воспоминание овладело им, и даже нестерпимая боль не могла с ним справиться. Совсем скоро весь мир померк.
Осталось только оно.
Это проклятое воспоминание.
– Я виноват. Я виноват. Я виноват.
Ноги задрожали. Пред взором возникли неясные образы. Вновь послышались крики и плач, рев ветра, треск ломающихся деревьев, стук ударяющихся друг о друга камней…
– Я виноват. Я виноват. Я виноват.
– Заткнись! – грубо рявкнул кто-то совсем рядом.
Его со всей силы ударили по голове. Наваждение вмиг испарилось, и он упал на четвереньки на холодную белую плитку. Грязные онемевшие пальцы повторили изгибы кладки. Роняя слюну, в слезах он тихо прошептал:
– Я виноват?
– Поднимайся!
Грубым пинком его повалили на живот, затем схватили за волосы и рывком поставили на ослабевшие ноги. К горлу подступила едкая кислая волна, но ему не дали опустошить желудок. Его потащили куда-то дальше, сквозь ослепительный мрак от ярких бумажных фонариков, что витали в воздухе, мимо невидимых вспышек от шутих и петард, через толпы безликих людей, темные фигуры которых походили на призраков. Они танцевали вокруг размытых пятен жаровен и костров, ели яства и пили напитки без запаха и вкуса, а оглушительные удары гонга, что уносились до самых небес, напоминали комариный писк.
Чем дольше он шел, тем меньше его беспокоило чувство вины. Он ни в чем не виноват. Надоедливый голос, кажется, исчез.
«Я лишь инструмент, которому поручили важное дело».
Это будет стоить ему жизни, но он с радостью отдаст ее, чтобы хозяин был доволен.
Его окружали люди. Вооруженные. Он и сам когда-то носил оружие. Или это был не он? Снова боль.
«Нельзя думать».
«Но…»
Ох уж этот назойливый голос!
«Замолчи! Я должен идти».
Но ему вдруг снова велели остановиться. Чья-то крупная фигура заслонила все огни. Послышался хриплый мужской голос.
– Духи! Си Фенг? Это… это ты? – тихо и встревоженно спросил расплывчатый облик. – Так слухи не лгали? Духи, я не верю!
Его лицо выглядело знакомым, но пленник боялся даже думать об этом. Хлесткая боль крутилась где-то на задворках сознания, готовая в любой момент обрушиться на него с новой силой.
«Мне нельзя думать. Мне нельзя».
Мужчина подошел ближе и наклонился.
– Ну же, ты не узнаешь меня? – вновь спросил он. – Это же я, Хуан Джун. Ты не мог меня забыть!
Его лицо было суровым, испещренным глубокими морщинами и разделенным надвое длинным шрамом, протянувшимся ото лба до подбородка. Даже густая многодневная щетина боялась касаться чудовищного рубца. Мужчина носил доспехи ярко-красного цвета и золотой плащ и был вооружен длинным тяжелым мечом.
Пленник с ужасом посмотрел на незнакомца затуманенным взглядом и быстро опустил глаза, часто задышав и покрывшись испариной.
– Мне нельзя, – запричитал он. – Мне нельзя.
– Что они сделали с тобой, Си Фенг?
Узник ощутил, как крепкая мозолистая ладонь легла ему на плечо.
Ударил гонг.
Чернота ночи резко посветлела. Пленник поднял глаза, не в силах поверить, что смог увидеть что-то новое.
«Я вижу? Я вижу! Разве мог я когда-нибудь видеть?»
Голос молчал. Его не существовало.
Он всегда был один.
Он прожил целую жизнь, будучи слепым, но сейчас прозрел. По небу струились яркие линии синего пламени. Они кружились в необузданной пляске, переплетаясь с хвостами сизого огня. То отдаляясь друг от друга, то приближаясь вплотную, они напоминали взволнованных карпов в царском пруду.
«Где же я мог видеть карпов? Где я мог видеть хоть что-то подобное?»
Его слух поймал что-то новое.
Он вдруг вспомнил, что в мире есть звуки!
«Я слышу? Я слышу! Я никогда не мог слышать, но теперь могу!»
Это были люди. Сотни людей. Тысячи. Даже трудно вообразить, как выглядела такая толпа! Такого не бывает. Ему кажется? Но люди и правда были тут. Одни испуганно перешептывались, другие радостно хлопали в ладоши, третьи просто вздыхали, с изумлением наблюдая за всполохами в небе.
«Они такие же, как я. Эти люди… Значит, я… Я тоже человек?»
Голос молчал.
Внезапная боль пронзила его до самых пят, и он рухнул на колени, застонав, заскулив, как побитый пес.
– Си Фенг? Дружище! – вновь раздался голос мужчины. – Что с тобой?
«Мне нельзя думать. Я не человек. Как смел я даже представить подобное?»
Когда все утихло, он вновь поднял глаза к небу. Огни исчезли. Мир погрузился в привычную тьму. Люди замолчали. Будто ничего и не было.
«Наверное, просто показалось».
Тишину, словно черный бумажный лист, разорвал чей-то крик:
– Свершилось! Воистину, сами Прародители благословили этот брак! Пред ликом Неба и Земли я нарекаю вас мужем и женой! Чтите свои клятвы, храните верность своей семье, и да пребудет в вашем доме покой и процветание!
Взорвались тысячи людских голосов. Они оглушали, сбивали с толку.
Пришлось зажать уши руками, рухнуть наземь и зарыться в колени, чтобы спастись от яростных криков.
– Прошу! – рыдал пленник, сжавшись, как ребенок. – Прошу! Прошу!
Никто не слышал его. Да и никто не стал бы слушать. Он лишь червь. Он инструмент, до которого нет никому дела. Только хозяин мог позаботиться о нем!
– Спаси меня, хозяин!
Слезы застилали глаза и ручьями стекали по щекам и подбородку, смешиваясь с соплями и слюной.
– Помогите…
Он рвал на себе волосы. Рычал и бился в истерике, но ничего не могло заглушить ор толпы. Играла музыка. В небе сверкали вспышки. И чем громче, тем свирепее становились крики. Всем почему-то нравилось это! Как такое может нравиться?
Пытка длилась целую вечность, но вот кто-то мягко поднял его с земли и помог встать на ноги. Внезапно все стихло.
Краткие мгновения безмолвия казались сладкой негой. О, как же он мечтал, чтобы они никогда не кончались! Но вот вновь где-то высоко над ним послышался еще один голос. Другой. Знакомый. Родной. Любимый…
– Жители Лояна!
Это был хозяин! Он дождался!
От радости он был готов прыгать, скулить, лаять и плакать. Он начал с последнего, но быстро успокоился. Из-за всхлипов было тяжело разобрать голос хозяина. Повелителя не было видно сквозь застилавший глаза мрак. Но он был совсем рядом.
– Этот день знаменателен не только для города, но и для всей Империи.
Хозяин говорил медленно и деловито. Как и подобает господину.
«Ох. Скоро он скажет всем про меня. Да-да, он сам мне обещал! Скоро все-все узнают про меня!»
– Сегодня, в день великого праздника
По толпе побежал одобрительный ропот и аплодисменты.
– Вы знаете, что это значит. Сегодня первый день нового мира! Нефритовый маг прибыл, чтобы спасти вас от голода.
«Уже почти. Вот-вот он скажет про меня».
– Но этот день, этот чудесный праздник и торжество не могут закончиться, пока мы не решим самую важную проблему. Вы, возможно, уже слышали, а если нет, то услышьте сейчас! Несколько дней назад разъяренный и безумный телохранитель супруги магистра Шень Ена хотел убить ее!
Толпа вздохнула. Послышались отдельные ругательства и проклятья.
– Да, мои дорогие. Да! Я понимаю ваше недовольство. Предатель едва не лишил нас нашего прекрасного будущего. Я сам пострадал, пытаясь остановить его! Но я справился, и скоро преступника настигнет кара.
– Спасибо!
– Ты наш спаситель!
Толпа ликовала.
«О, да! Хозяин такой добрый. Такой смелый! Он самый лучший!»
– Нет! Нет, добрые жители Лояна! Ваш спаситель не я, а магистр Шень Ен. Ведь именно ему предстоит прогнать засуху и вернуть процветание рисовым краям. Но для проведения ритуала призыва дождей нужна жертва. Прародители принимают только одну плату.
– Какую?
– Расскажите нам!
– Чего желают Прародители?
Толпа встревоженно гудела. Люди взволнованно шевелились и перешептывались.
«Глупцы! Им нужен я. Я – та жертва, что спасет вас! Как они не понимают?»
– Кровь! – объявил хозяин. – Им нужна кровь. Наш великий правитель, сын Неба император Цао Цао подготовил для ритуала тысячу голов скота. Но мы можем избежать убоя столь ценных животных. Прародители могут принять кровь всего одного человека. И он у нас есть.
«Духи, наконец-то. Я дождался!»
– Да! Да!
– Сделайте это, господин!
Толпа забурлила. Люди прыгали, ругались, фыркали и кричали.
– Я хотел просить вашего разрешения, жители Лояна. Хотел знать, что выберете
– Убить предателя!
– Смерть ему!
– Он должен получить, что заслужил!
– Казните убийцу!
– Спаси нас, Нефритовый маг!
Толпа распалилась. Раскалилась добела, как железо в кузнице. Ярость людей обжигала, заставляла кровь кипеть. Хозяин наверняка улыбался. Тепло его улыбки можно было почувствовать даже здесь, внизу. Все получилось именно так, как он и обещал. Духи, как же он мудр и прозорлив!
– Я не верю… Я просто не верю, – подал голос Хуан Джун. Воин снова судорожно сжал плечо пленника. – Ты не мог этого сделать, Си Фенг.
«Замолчи, глупец! Это лучший день моей жизни! Хозяин, приди же за мной, молю тебя».
– Да будет так! – все голоса вмиг затихли, но от дрожи рассвирепевших горожан трепетал даже воздух. – Я прошу дозволения великого владыки Цао Цао начать ритуал.
Послышался чей-то немощный старческий шепот:
– Начинайте.
«И это Император? Да он же едва может говорить! Не то что мой хозяин…»
– Нам… пора, мой друг, – Хуан Джун кивнул стоявшим рядом солдатам. – Мне жаль, что так вышло.
Двое крепких воинов впились в предплечья железной хваткой и потащили пленника по винтовой лестнице. Колени с глухой болью ударялись о ступени, грязные рваные штанины цеплялись за шершавое дерево, занозы впивались под кожу.
«Плевать! Я иду, хозяин».
Резко похолодало, и к нему вернулось зрение. Серая дымка развеялась, и сотни огней впились в его глаза. Ослепленный, он пытался сморгнуть слезы, но ничего не получалось. Лишь когда его с силой бросили на что-то твердое, отчего из легких выбило весь воздух, он наконец различил очертания людей вокруг. Какие-то старики, разодетые в пестрые павлиньи наряды, обеспокоенно смотрели на него, как на какое-то чудовище.
«Глупцы! Я – ваш спаситель».
Одно лицо отличалось от всех прочих. Молодое, бледное, обрамленное строгими линиями черных волос. Это была девушка.
«Не смей даже дотронуться до невесты Нефритового мага. Ты понял меня?» – всплыл в памяти голос хозяина.
Нет! Он никогда не посмел бы поднять руку на это прекрасное создание! Отчего-то ему не хотелось отводить от нее взгляда, но стоило поймать свет ее кобальтовых глаз, как он вспомнил, что умеет говорить.
– Кай… син…
– Си Фенг… – прошептала девушка.
Она выглядела испуганной, будто увидела призрака.
«Си Фенг. Это… мое имя. Да! Меня зовут Си Фенг…»
Острая боль, какой еще не бывало, скрутила его по рукам и ногам. Си Фенг застонал, забился, подобно выброшенной на берег рыбе, попытался схватить губами хоть один глоточек воздуха, но муки не прекращались. Люди на платформе засуетились и попытались отойти подальше.
«Х… хозяин… помоги».
Он извивался, как змея, бился лицом о твердый пол и захлебывался кровью из разбитых губ.
– Что с предателем?
– Наверняка Прародители решили наказать его за дерзость!
– Как смел он произнести имя юной госпожи своим грязным ртом?
Старики. Они насмехались над ним. Особенно этот, в красно-золотых одеждах, смеялся громче всех.
«Это он! Тот, про кого мне рассказал хозяин!»
Боль исчезла вместе с памятью о девчонке. Си Фенг вспомнил, зачем здесь. Вспомнил задание, которое ему дали. Он не обманет доверие господина.
Хозяин был рядом. Он стукнул тростью, подав знак остальным старикам захлопнуть рты, склонился над ним и с теплотой улыбнулся.
– Скоро все кончится, – сказал он, погладив раба по волосам, и кивнул конвоирам.
Радость наполнила сердце. Хозяин поделился с ним своей благодатью!
«Скорее бы! Скорее!»
Солдаты грубо подняли Си Фенга и поставили на колени лицом к зрителям. Он наконец-то смог увидеть площадь, что распростерлась далеко внизу. От одного вида столпотворения захватывало дух! Их было так много! Все эти зеваки, неотесанная челядь, все они пришли, чтобы стать свидетелями его триумфа! Они стояли, задрав головы, и смотрели на него! Всюду горели огни, пылали гирлянды фонариков, ветер развевал флажки и вымпелы, а полная луна освещала крыши далеких домов холодным сиянием.
«Это лучший день моей жизни!»
Си Фенгу хотелось плакать, и он с трудом сдержался. Перед смертью ему нужно выполнить последнюю задачу. Он не может подвести хозяина. Оставалось лишь улыбаться, разглядывая людей из толпы. И ждать.
В первых рядах, почти у самого алтаря, стояли монахи. Их яркие оранжевые и желтые одежды казались смутно знакомыми. Наверное, что-то из прошлой жизни. Полузвериные маски на их лицах вызывали смех. И он начал смеяться.
«Какие же они нелепые, эти глупцы!»
– Что позволяет себе предатель? – послышался возмущенный храп за спиной.
– Заткните его!
– Владыка Шень Ен, прошу вас, покончите с ним.
– Как будет угодно сыну Неба, – донесся низкий металлический голос, от которого по спине побежали мурашки. Смеяться резко перехотелось. – Тейтамах.
– Как прикажете, магистр.
«Хозяин рядом! Скоро все решится».
В небе подул ветер. Холодный. Пронизывающий. Все звуки затихли. Огни фонарей задрожали. Замолчала вся площадь. Хозяин встал рядом, окинул долгим взглядом толпу и громко заговорил:
– По воле Императора Цао Цао! Во имя Неба и Земли да начнется ритуал! – он ударил тростью, отчего зеленый камень в навершии запылал зеленым пламенем. – Предатель Си Фенг! Телохранитель наследницы рода Мао, бывший военачальник Императорских войск, нареченный Генералом-Бурей. За содеянное преступление ты лишаешься всех привилегий и приговариваешься к смерти! Да послужит твоя жертва во имя создания лучшего мира!
«Да, хозяин! Я жду твоего слова».
– Прошу почетный караул привести приговор в исполнение немедленно путем отсечения головы.
Один из конвоиров подтолкнул осужденного вперед и поставил на колени. Второй встал сбоку и обнажил меч. Лязг металла казался сладкой песней. Бодрящей. Возбуждающей…
Си Фенг узнал мужчину со шрамом. На его лице застыло каменное выражение, но глаза были полны слез. Вереница воспоминаний попыталась прорваться сквозь застилавшую разум пелену. Он знал этого воина. Знал когда-то давно.
– Хуан Джун… – просипел Си Фенг.
– Прости меня, Генерал, – тихо ответил тот.
Присутствие хозяина прогнало все мысли прочь. Нельзя отвлекаться. У него есть цель. Задание. Ему доверили построить новый мир!
«Я должен действовать быстро. Повелитель обещал мне!»
Хуан Джун покрепче сжал рукоять и поднял оружие над собой. Сталь с приятным свистом разре́зала порывы ветра, что принес запах соли и моря. Лезвие просило крови. Было слышно, как оно шипит в предвкушении. Шепчет, обещая быструю смерть. Духи, как же хотелось поддаться его уговорам.
– Приступайте! – громко объявил хозяин.
Едва он закончил говорить, как каскад из взрывов прогремел над площадью. Взметнулись клубы черного дыма. Едкий запах ударил в ноздри и резанул по глазам. Охваченная паникой толпа пришла в движение. Люди толкались, ломились прочь от алтаря, давили друг друга, падали, кричали и визжали. Но Си Фенг не растерялся. Он откатился в сторону, выставил руки вверх и натянул цепи над головой.
– За князя Ма Тэна! – послышался чей-то клич.
Словно ступая по воздуху, с площади на алтарь запрыгнули яркие пестрые фигуры. Нападавшими оказались мужчины в звероподобных масках, одетые в оранжевые рясы. Вокруг левого плеча каждого из них была повязана тонкая зеленая лента. Они вступили в схватку с солдатами на платформе. Сыпались искры. Ревел ветер. Мелькали огненные вспышки, и проливались потоки воды. Монахи порхали над полем боя, словно невесомые, отталкивались от столбов и тонких веревок, на которых висели императорские гербы.
– Это зеленые повязки! Изменники! – успел прореветь один из гвардейцев, прежде чем его сразило жаркое пламя.
– Защитите Императора! – послышался крик Хуан Джуна.
Кто-то кричал. Началась давка. А затем в небе пророкотал гром. Яркая вспышка отбросила одного из монахов. В бой вступил Нефритовый маг. Он взмахнул руками, и еще один противник слетел с платформы.
Си Фенг прикусил губы и поднял цепи еще выше.
«Ну же! Помогите мне!»
И ему помогли. Один из монахов проскочил рядом, на ходу разрубив оковы на запястьях осужденного.
«За дело!»
Подобрав меч одного из павших солдат, Си Фенг ринулся вперед. Он не смотрел на битву. Его не волновало, что происходит вокруг. Ему было плевать на Мага, Хуан Джуна, прочих солдат, монахов и весь мир.
В голове крутилась лишь одна мысль. Одна-единственная фраза, которую сказал ему хозяин этим утром.
«Убей Императора».
Си Фенг яростно закричал и вытянул меч вперед. Старик Император был прямо перед ним. Их разделяла только узкая тропа из поверженных воинов и монахов. Ужас сочился из белых глаз правителя, как яд из раны. Конец сыну Небес! За хозяина! Никто его не остановит!
Си Фенг бросился навстречу к цели, но прямо перед ним промелькнуло темное пятно. Какой-то мужчина перекрыл дорогу мечу, закрыв Императора своим телом. Острие, почти не встретив сопротивления, прошло сквозь него и впилось по самую рукоять. Си Фенг замер, боясь пошевелиться, и тупо захлопал глазами.
«Что случилось? У меня… получилось?»
Женский крик разбил стекло застывшего времени.
– Отец! Нет! Отец!
Си Фенг посмотрел на девушку, которую тщетно пытался увести прочь от битвы хозяин.
– Кай… Кайсин…
Он не понимал, что происходит. Мир трещал по швам. Часть его жаждала закончить начатое. Нужно прикончить старика! Хозяин будет в ярости, если он не справится! Но другая часть протестовала. Нет, она вопила. Яростно кричала, сообщая, что случилось нечто ужасное. Вновь вернулся проклятый надоедливый голос. Только в этот раз его слова жалили сильнее и били в самое сердце:
«Что я наделал. Что я наделал…»
Си Фенг посмотрел в глаза мужчине, из груди которого торчал клинок.
– Господин Мао… Что я наделал…
– Отец! – крики Кайсин были громче гула сражения.
Мелькали молнии, раздавались взрывы, клокотала буря, а девушка все кричала, но уже не сопротивлялась. Лысый евнух затянул ее на лестницу и потащил вниз. За ними побежал и Император, которого прикрывал Нефритовый маг. Выжившие солдаты выстроились непреодолимой стеной, а по другим лестницам к ним уже спешила подмога.
Всхлипнув, Си Фенг выпустил меч, и тело его бывшего господина, Мао Мугена, рухнуло поверх сраженных солдат. Наваждение развеялось. Он больше не слышал голоса хозяина. Его больше не вела воля евнуха. Осталась только боль, которая разрывала легкие, крушила ребра, ломала кости. Он попятился. Что-то кольнуло его в плечо. Нечто просвистело у самого виска. Время вновь замедлило свой ход, и Си Фенг увидел летящие стрелы. Они мчались к нему. Мчались к оставшимся монахам. Те еще пытались отбиваться, но их сил уже было недостаточно. Итог битвы был предрешен.
Си Фенг пошатнулся и сорвался с края платформы. Несколько стрел прострекотали смертельную песнь возле лица. Что-то еще раз кольнуло в боку. Кто-то стонал и хрипел. Вдалеке до сих пор раздавались крики Кайсин.
А он все падал и падал. Зажмурившись, Си Фенг ждал встречи с землей. Кажется, это конец. Он подвел всех. Его руки в крови людей, которых он любил. Все повторилось…
– Я виноват…
– Неужели?
Повеяло теплом. Чьи-то жесткие руки подхватили его, удержали от падения и уложили на забрызганную кровью брусчатку. Все померкло, но прежде, чем лишиться чувств, он увидел светлое лицо старика с длинной седой бородкой и белыми, как молоко, глазами.
– Хм-хм. Давай-ка уведем тебя отсюда.
Во тьме раздавалась прекрасная музыка.
Лю развеял темную дымку руками, сделал шаг и вновь оказался закутан туманом. Он увидел себя со стороны. Его покрытое по́том, обмотанное в тряпки и целебные припарки тело неподвижно лежало на соломенной подстилке. Обстановка вокруг казалась знакомой, но Лю не сразу понял, где находится.
– Я дома? Но что происходит?
Музыка продолжала играть, и Лю попытался пойти на ее зов. Он не ступал, он плыл по воздуху, будто невидимое облачко, но с каждым движением лишь отдалялся. Мрак сгущался. Туман обволакивал его со всех сторон, и совсем скоро Лю выбился из сил. Он перестал сопротивляться, закрыл глаза и позволил тьме увлечь себя. Мелодия становилась все тише, затем совсем замолкла, но вместо ожидаемой тишины он услышал шепот. Едва различимый, похожий на прикосновение лучей утреннего солнца, на шелест ветра в ветвях можжевельника, на беглую рябь на поверхности спокойного пруда. Голос становился все громче, и Лю напряг слух, чтобы разобрать слова.
– Я почти не знаю тебя, но с легкостью обещаю тебе свое сердце.
Он знал этот голос.
– Кайсин? – Лю резко открыл глаза и забарахтался в невесомости.
–
– Птичка? Где ты, Кайсин?
– Я без сомнений дарую тебе свою жизнь.
Лю с трудом выровнялся и начал озираться по сторонам. Но ее нигде не было видно. Всюду царил лишь мрак и черный туман.
–
– Кайсин, прошу тебя, отзовись!
Чернота небытия окрасилась в синие цвета. Яркие ленты пробороздили полотно тьмы и взвились ввысь, подобно стае птиц.
– Я не боюсь ошибиться. Моя судьба теперь связана с твоей. Примешь ли ты мой дар?
– Конечно, Кай, я сделаю все, что попросишь! Молю, скажи, где ты?
–
Огоньки взорвались фейерверками. Птицы превратились в драконов и заполонили все небо до самого горизонта. Кайсин плакала и кричала, а Лю рвал на себе волосы, но не мог найти ее. Она была совсем рядом. Он чувствовал ее тепло, ощущал магнолиевый запах ее кожи. Казалось, стоит протянуть руку, и он сможет ее коснуться. Лю тщетно пытался прорваться сквозь ослепительный свет, загребал воздух руками, рычал и злился. Однако ничего не помогало. Неведомая сила потянула его обратно во тьму, которая теперь полнилась вспышками молний и раскатами грома.
– Мы одно целое, Кай! Я найду тебя!
До слуха вновь донеслась музыка. Она больше не казалась прекрасной, а наоборот, ужасной, отвратительной. Его увлекало все глубже во тьму. Стало невыносимо душно, жарко. На миг он перестал дышать. Ударил гром, и раздался крик.
Ее крик.
– Кайсин!
Лю распахнул глаза и резко сел.
В полумраке виднелся слабый огонек от почти истаявшей свечи. Сквозь тряпицу, что отделяла дом от улицы, доносились шелест листвы и шум ветра. На востоке зачиналась заря, но полный кошмаров мрак еще цеплялся за уходящую ночь. Все это оказалось сном. Наваждением. Бредом.
Или нет?
Лю помотал головой и стер пот со лба. Он был совсем холодным. Жар наконец-то спал, и разум немного прояснился. Лю не мог вспомнить, как вернулся домой. Перед глазами мелькали вереницей спутанные образы пугающих сновидений, и вспомнить хоть одно из них Лю уже не мог. Но шепот Кайсин и ее крики казались настоящими и до сих пор звучали в ушах.
Последнее, что осталось в памяти, – это синее пламя, охватившее небо над площадью. Он видел Кайсин! Слышал ее голос!
Затем все потемнело…
– Малыш? – просипел Лю.
Говорить было больно. Он чувствовал себя опустошенным, слабым. И голодным, словно не ел тысячу лет. Лю не знал, когда притрагивался к еде в последний раз. Кажется, это были те лепешки и рисовое вино, – первая и единственная трапеза, которую он разделил с Кайсин. Сколько бы ни пытался, он не мог вспомнить свою прежнюю жизнь до встречи с ней. Но ту ночь, когда он был счастлив, не забудет никогда.
Ту ночь, когда его прежняя жизнь прервалась навсегда.
– Малыш! – изо всех сил выкрикнул Лю, отчего повалился обратно на солому.
Послышалось копошение и кряхтение, и затем внутрь дома ввалился Жу Пень.
– Братец? Братец, ты очнулся?
– Д-да. Да, Малыш.
Лю попытался встать, но друг подскочил к нему и уложил обратно.
– Прошу тебя, это, не вставай. Ты еще слаб, – Жу Пень был встревожен не на шутку. Он стукнул себя по лбу. – Вот олух! Забыл.
Малыш выскочил из дома, но быстро вернулся обратно с котелком в руках. Зачерпнув остатки отвара, он передал чашку Лю и заставил выпить все без остатка. Терпкий травяной вкус приятно охладил тело и прогнал ноющую боль в груди. Даже дышать стало легче. Лю наслаждался каждым вздохом, закрыв глаза. По голове и спине побежали мурашки, и на миг он смог расслабиться, будто и не было никакой раны.
– Спасибо, Жу Пень, – сказал он улыбаясь. – Я чувствую, как мне становится лучше. Что это такое?
Малыш с облегчением вздохнул. Он отставил котелок и пошарил в темноте возле лежанки в поисках своей гуцинь.
– Дык, этот, Ши-Фу притащил сегодня каких-то травок. Буре… тьфу, бурелистник! Он рассказал мне всякие жуткие истории про чары-мары. Он может тебе помочь, Лю! Не знаю как, но, это, может.
– Что еще он сказал? – встрепенулся Лю, но тут же поморщился. Резкие движения все еще причиняли муки.
– Он все расскажет, братец, когда вернется, – Малыш принялся мерить комнатку шагами, без конца заламывая руки и нервно поглядывая по сторонам.
– Вернется? Откуда?
– Какой же ты болван, братец! – голос Жу Пеня был полон отчаяния. – Какой же ты глупый!
– Я не понимаю…
– Зачем ты пошел туда? А? Вот, это, скажи мне, главный ты дурак из дураков! Сбежал? От меня?
– Малыш, я…
– Ши-Фу велел мне приглядывать за тобой, а я уснул. А ты просто взял и сбежал! Даже не сказал ничего! – Жу Пень был в ярости, чего с ним не происходило никогда. – Ты хоть, это, представляешь, как я перепугался? А, братец? Так-тебя-растак! Чудо, что я нашел тебя. На площади случилось что-то ужасное, была битва, всюду бегали эти, ну, стражники! А если бы нас поймали? Ты подумал об этом?
Лю какое-то время неподвижно сидел, силясь осознать услышанное. Затем сжал кулаки и попытался встать. Боль вернулась мгновенно, словно и не уходила никуда. Голова закружилась, но он упорствовал. Пришлось зарычать, чтобы не обращать внимания на растекающееся по груди пламя. Однако Жу Пень не дал ему подняться.
– Ну уж нет.
Здоровяк с легкостью уложил его обратно и накрыл плечи огромными ладонями. В силе с Малышом мало кто мог посоревноваться, а ослабленный Лю с трудом мог двигаться, не то что сопротивляться. Вскоре он перестал бороться и обмяк. Свеча давно погасла. Небо за окном стремительно светлело, но в доме до сих пор царил полумрак, из глубины которого доносились тихие всхлипы. Жу Пень нашел в темноте гуцинь и начал медленно пощипывать струны в надежде обрести спокойствие самому и утешить друга.
– Прости меня, Малыш, – сквозь слезы прошептал Лю.
Жу Пень заговорил спокойным голосом:
– Ну, будет тебе, братец. Это ты прости. Я малость того, вспылил. Но ты сам виноват. Нечего было ходить туда. Незачем тебе было смотреть на эту проклятую свадьбу.
– Что же мне теперь делать… Я больше ее не увижу.
– А что тут поделаешь, братец? Все закончилось, и мы, это, ничего уже не поделаем. Ты жив остался, и это, ну, уже немало. Скоро вот как поправишься…
– Как, Малыш? Как я поправлюсь?
– Делай как я, братец. Не переживай о том, чего не можешь изменить.
– У меня так не получится, Жу Пень. Я чувствую его, чувствую осколок. Он прямо в моем сердце. Он рвется внутрь. Как будто хочет прошить меня насквозь! Я никогда не понимал, Малыш. Не понимал, что значит быть живым. Что значит чувствовать что-то. Я словно рисовое зернышко, которое выбросили в реку. Я…
– Братец, тебе нужно просто оклематься…
– Я будто исчезаю, Жу Пень! – Лю вытер слезы и шмыгнул носом. – Таю, как масло под солнцем. А еще постоянно вижу Кайсин. Слышу, как она кричит, как она плачет…
– Тебе немало досталось, дружище. Погоди, скоро все кончится. Ши-Фу поставит тебя на ноги, вот увидишь!
– Что он может сделать. Он просто старик…
– Он, это, чокнутый, конечно, но есть в нем что-то странное. А если и нет, то давай хотя бы послушаем, что он скажет. Есть, говорит, средство какое-то. Так мне и сказал, Духами клянусь.
– Он просто пытался тебя успокоить.
– Может быть. Может, и нет. Все-таки его зелье помогло тебе. Нам, это, послушать его все равно ничего не стоит. Так что…
– Тише! Что там такое?
С улицы послышалось мычание и шарканье ног. Кто-то ворчал и тихо ругался, словно тащил мешок, набитый непослушными дзюкайскими мартышками. Малыш напрягся и подскочил, сжав гуцинь как дубинку.
Звуки затихли у самого входа в дом. Жу Пень подошел ближе. Он долго прислушивался к пыхтению и сопению снаружи и только потом решился спросить:
– Кто там, это, приперся-то? Отвечай! Я вооружен!
– Бросай свое оружие, непутевый ты здоровяк, и помоги мне, – послышался недовольный старческий голос.
– Ох, это Ши-Фу, – вздохнул Малыш и выскочил на улицу.
Лю как смог приподнялся и начал сверлить взглядом дверной проем. Первым внутрь ввалился Жу Пень, а за ним вошел и монах. Они несли что-то, действительно напоминавшее мешок, и в неясном утреннем свете Лю не сразу разглядел бездыханного мужчину. Весь грязный и окровавленный, он выглядел жалко. Наверное, еще хуже, чем сам Лю. Покрытое влажной пылью тело было бледным и беспрестанно сотрясалось от лихорадки. Сокрытое черной с проседью перепутанной бородой лицо выглядело болезненным. Можно было подумать, что это покойник, но мужчина без конца шептал одну и ту же фразу:
– Я виноват. Я виноват. Я виноват…
– Духи, – охнул Лю, не в силах поверить в происходящее. – Это же Си Фенг.
– Да. Да, мой мальчик, – отозвался Ши-Фу.
Монах забегал по дому в поисках чего-то.
– Что с ним стряслось? – спросил застывший посреди комнаты Жу Пень.
– Потом, все потом, – монах всплеснул руками. – Бурелистник! Он еще остался? Куда ты его подевал?
– Ох-ох, – засуетился Малыш. Он бросился на улицу, затем хлопнул себя по лбу, вернулся к лежанке Лю и пошарил в темноте в поисках котелка. – Вот, мастер Ши-Фу.
Старик загреб полную пятерню влажных разварившихся листьев, сунул в рот и начал усердно жевать. Затем выплюнул кашицу на ладонь и помахал Малышу.
– Подержи его голову. Скорее!
Жу Пень плюхнулся рядом и приподнял Си Фенга. Монах бесцеремонно разжал челюсть раненого воина и начал кормить его пережеванными листьями.
– Ешь. Ешь, не сопротивляйся.
Си Фенг кашлял, давился, пытался мотать головой, но Малыш не давал ему шевелиться. Прошло немало времени, прежде чем монах удовлетворенно кивнул. Он отбросил в сторону опустевший котелок и устало развалился на полу. Воин затих, будто заснул. Лихорадка отступила, когда солнце поднялось над горами. Первые лучи проникли в дом и окончательно прогнали ночную тьму. На улице резвились птицы. Щебет соек и крики чаек с моря разносились над трущобами. Город совсем скоро начнет просыпаться, и, казалось, все снова пойдет своим чередом.
Однако едва живой Си Фенг был подтверждением того, что что-то не так.
– Что произошло, Ши-Фу? – наконец осмелился задать вопрос Лю.
Он подполз ближе и сел рядом с задремавшим Жу Пенем.
Монах растолкал Малыша и велел принести воды. Они начали обмывать Си Фенга и отдирать корки с ран. Одни выглядели простыми царапинами, другие же оказались глубокими настолько, что Ши-Фу немедленно наносил на них целебную мазь тетушки Таны, накладывал припарки с травами и туго обматывал тканью. Попутно монах рассказывал о том, что произошло на Императорской площади. Лю с замиранием сердца слушал, что случилось на свадьбе Кайсин после того, как он потерял сознание. Ши-Фу поведал о пламенной речи слуги Нефритового мага перед тем, как привели Си Фенга.
– Его одурманили, – продолжил монах после долгого молчания. – Почти точно так же, как и тебя, юный Ляо. И тот же самый человек, насколько я могу судить.
– Тот же самый… – протянул Лю.
– Да. Да, – старик кивнул и провел ладонями над Си Фенгом, словно рисуя узор. – Чувствую ту же черную силу. Та же аура осталась и на тебе после чар. Я думаю, вашему другу дали зелье. Его действие сломило волю Си Фенга. Он стал игрушкой в руках невидимого кукловода.
Лю невольно потянулся к бинтам на груди.
– Значит и… со мной может произойти такое?
– Нет-нет. Я не так объяснил. Тебя прокляли. И не просто прокляли, а наложили особые запреты, чтобы разлучить с твоей подругой, но не убивать или подчинять. Этого же воина превратили в сосуд чужих помыслов. Ему дали задачу, и он ее выполнил. Но зелье было одновременно и ядом, – Ши-Фу погладил усы, рассматривая слепым взглядом тело Си Фенга. – Нефритовая
– Никогда не слыхал, – почесал затылок Жу Пень, – про эту
–
Жу Пень схватился за голову.
– Это просто немыслимо! Надо как-то остановить этого… Как там его зовут?
Лю пожал плечами и погрустнел.
– Я не знаю. Да и что мы можем сделать?
– Сделать кое-что можем, юный Ляо. Но сначала нам нужно найти надежное убежище. Мне пришлось пробираться дворами, но крупных улиц избежать не удалось. Боюсь, нас могли заметить, пока я нес Си Фенга, а кто-то даже проследить. Так или иначе, его будут искать. Да и меня тоже, ведь я монах. И нас обязательно найдут, если мы не уйдем.
– Зачем кому-то его искать? – недоумевал Лю.
– Боюсь, я рассказал не все, – Ши-Фу тяжело вздохнул и помрачнел. Наш друг – теперь преступник.
– Ч-чего? – бросил Жу Пень. – Как это?
– Си Фенг оказался на площади не просто так. Его привели на казнь. Хотели лишить жизни за предательство на глазах у всего города и вашей подруги.
– Чтоб им пусто было, так-их-растак! Он ведь, это, не предавал никого! Правильно я говорю, братец?
– Он пытался защитить Кайсин, – голос Лю дрогнул. Вернуться, пусть даже мысленно, в ту ночь оказалось непросто. – Когда я очнулся, он прогнал меня, а сам остался.
– Видимо, его схватили, чтобы повлиять на вашу подругу, – кивнул Ши-Фу. – Однако все обернулось иначе. Его привели на казнь, но кто-то вмешался и освободил Си Фенга. Кто-то в монашеских одеждах, как у меня, – с этими словами старик указал на свою желтоватую рясу. – Началось сражение, погибло много солдат и… – он замолк и задумчиво потеребил бороду.
– Что он сделал? – не вытерпел Лю.
– Он убил Первого советника Императора.
– Духи! – воскликнул Жу Пень. – Это же отец Кайсин. Он не мог сделать этого! Си Фенг ведь служил ему! Его точно одурманили, зуб вам даю.
Лю замер не в силах поверить в услышанное. Его раненое сердце покрылось льдом и замедлило ход. Теперь он понимал: полные боли и ужаса крики Кайсин ему не почудились. Она кричала и плакала, увидев смерть своего отца.
Ши-Фу подтвердил его догадки:
– Случилось и еще кое-что, – монах поднялся и прошелся по комнате с задумчивым видом. – Еще до казни, когда заканчивалась свадебная церемония, произошло то, чего произойти просто не могло.
– Что же, мастер Ши-Фу? – не выдержал Малыш.
– Ваша Кайсин применила магию.
Лю и Жу Пень изумленно переглянулись и в один голос произнесли:
– Чего?
– Она повелевала стихией. Стихией Воды. Она сплела собственную Хань с чьей-то Дзинь, и небо заиграло синими красками, которые смог увидеть даже я! Признаюсь, в этом мире мало что способно поразить меня. Но то, что сотворила Кайсин… Я не слышал о таком уже очень давно.
– Вот те на! – ошеломленный Жу Пень сидел с отвисшей челюстью. – Что же это было такое?
Ши-Фу начал что-то рассказывать Малышу, но Лю не слушал. В отличие от них, он не удивился. Перед глазами возникли образы этой ночи: россыпь птиц, огненные хвосты которых пылали синими огнями и расчерчивали небосвод яркими линиями. Он видел это. Ему не почудилось! Он видел момент, когда Кайсин коснулась чего-то в своей душе.
–
Коснулась в своей и в его.
Ее успокаивающий шепот преследовал Лю до самого восхода, пока он наконец не уснул.
Мир…
Каким же хрупким он может быть.
Еще вчера все шло своим чередом. Люди занимались обыденными делами, торговали, работали, готовили еду, коротали жаркие летние дни в тени своих домов и веселились на ярмарочных площадях, а сегодня они оказались в самой пучине, там, где не видно света солнца и не слышно такого привычного городского гула. Если и не на дне, то очень близко к нему, ибо здесь царят тьма, хаос, беззаконие. Здесь друг становится предателем, рушатся старые и крепкие союзы, а былые враги срывают свои маски и вновь угрожают твоей жизни. Здесь нет надежды на завтра. Только обещание бесконечных тягот, лишений и невзгод.
Годы идут один за другим, сменяются эпохи, правители, рождаются и умирают боги, а человеческая природа остается неизменной. На десятилетия мира и процветания приходятся столетия войн. Почему? Для какой цели Прародители создали нас столь несовершенными? Неужели коварство и фальшь – дело их рук? Все это – часть их плана? Что дает нам эта неутолимая тяга к разрушению?
Хуан Джун сжал облаченный в стальную перчатку кулак и жестом приказал сопровождавшим его воинам рассредоточиться. Он вел отряд медленно, осторожно, но не крадучись. Смысла прятаться не было: звон их доспехов был слышен издалека. Однако они зашли далеко в не самый благополучный район. В утренних тенях могли таиться не только воры и грабители, коих тяжеловооруженным солдатам бояться нечего, но и предатели, вражеские лазутчики, одни из тех, кто посмел напасть сегодня на Императора и Нефритового мага.
Военные прочесывали весь Лоян. Подняли Императорскую стражу, регулярные войска, даже тех солдат, что были расквартированы за стенами столицы, привлекли к участию личные гвардии знатных родов. В группе Хуан Джуна, помимо хорошо знакомых бойцов из его полка, находились несколько копейщиков из дома Мао, двое суровых мечников Нефритового легиона и один мрачный, закутанный в черные одежды
Ох, Си Фенг…
Что же ты наделал?
Что случилось с великим прославленным Генералом? Почему его, человека, самоотверженно служившего на благо Империи всю свою жизнь, так легко отдали на растерзание Нефритовому магу? Словно старого бесполезного пса выставили вон. Такова плата за верность?
Ох, дружище…
Хуан Джун хорошо помнил его бешеный взгляд, болезненную желтизну глаз, сузившиеся донельзя зрачки и пену у рта. Его трясло, он обливался по́том, измученный, побитый, лишенный не просто всего, но и самого себя.
Во взоре Си Фенга не было никакого Си Фенга.
Там был кто-то еще, чья-то злая воля.
Чутье разведчика еще никогда не подводило Хуан Джуна. Творилось что-то неладное, с чем ему еще не доводилось сталкиваться. По своей воле Генерал никогда не совершил бы подобного преступления. Он всегда был олицетворением слова верность. И все же Си Фенг убил собственного господина, главу дома Мао, дочь которого защищал много лет.
Однако едва ли он был настоящей целью.
Хуан Джун отлично запомнил и то, что случилось в момент несостоявшейся казни. На алтарь запрыгнули монахи в желтых рясах. Не простые старики, какими их обычно представляли, но настоящие воители, наделенные даром покорять стихии. За всю жизнь Хуан Джуну не доводилось встречать ни одного из одаренных людей, кроме Генерала. А сегодня их был целый отряд.
Началась битва.
Промелькнула молния, и Хуан Джун едва успел спастись. Его оттеснили к краю платформы, и очень скоро он увяз в рукопашном бою с одним из монахов. Нападавшие освободили Генерала. Все остальное случилось очень быстро, но Хуан Джун готов поклясться – погибнуть должен был Император. Си Фенг бежал к нему, неуклюже выставив меч перед собой. Он вел себя не как опытный воин, а как ребенок, впервые взявший в руки оружие.
Нет…
Это точно был не Си Фенг.
И глава рода Мао не должен был умирать. Он лишь бросился на защиту правителя.
Все это просто нелепая случайность.
Хуан Джун остановился у покосившихся врат небольшого дворика на границе между рыночным кварталом и старым городом. Он дал знак подчиненным занять оборону по обе стороны проулка и, нахмурившись, посмотрел на темные двери. Здесь жил тот, кто мог пролить свет на случившееся или хотя бы развеять его сомнения. Откуда взялись монахи? Почему на их рукавах были зеленые повязки?
«За князя Ма Тэна!» – кричали они.
Война закончилась! Мятежники распустили войска. Крестьяне вернулись в свои хозяйства дожидаться дождей и посевных работ. Сам Ма Тэн дал ему слово. Три недели назад Хуан Джун и князь пожали друг другу руки, и каждый из них был рад, что все кончено. В качестве жеста доброй воли Ма Тэн даже сказал, где можно найти его связного, если понадобится срочно с ним связаться.
Все должно было успокоиться.
Мир должен был вернуться в земли Империи!
Но вот Хуан Джун снова видит эти треклятые повязки и слышит призывы к бою. Чутье подсказывало, что это отголоски будущей бури. Словно кто-то не хотел, чтобы война заканчивалась.
Поправ правила и осторожность, Хуан Джун шагнул во тьму дворика. Пройдя мимо пустого навеса и миновав небольшую телегу, он остановился у приземистого амбара, двери которого были приоткрыты. Держа оружие наготове, он заглянул внутрь, но вместо ожидаемой толпы мятежников увидел лишь шкафы, забитые стеклянными изделиями и посудой. Выдохнув, Хуан Джун крепче сжал рукоять меча и направился к дому, что расположился в дальней части дворика. Ступени крутой лестницы прогнулись под тяжестью закованного в броню воина. Обыкновенная хлипкая дверь отворилась от легкого касания. В предрассветную тьму пролился тусклый свет.
Хуан Джун услышал, как скрипят от напряжения его зубы. Ему не хотелось идти дальше. Сколько раз он ступал так, в неизвестность, где его ждали одни лишь враги и угроза мучительной смерти?
Не счесть.
И все же он осторожно прошел внутрь. Единственная комната выглядела пустой и небогатой. На небольшой глиняной печи у входа догорала свеча. На потолке покачивалась короткая цепь с пустым подсвечником, на котором висела высушенная козья шкура. В темном углу, отвернувшись лицом к стене, на невысокой кровати лежал пожилой худощавый мужчина в простых поношенных одеждах.
Убедившись, что в доме больше никого нет, Хуан Джун кашлянул, да так громко, что спящий мужчина подскочил на кровати. Спросонья он вскрикнул и вжался в самый угол, завидев огромного воина с перекошенным от шрама лицом.
– К-кто вы, господин? – пропищал он.
– Князь Ма Тэн сказал, что ты его связной, – пропустив вопрос мимо ушей, заговорил Хуан Джун. – Мне нужна твоя помощь.
Мужчина хлопал глазами. Ему явно было тяжело поверить в то, что незнакомец, облаченный в цвета Императора, узнал про его секрет. Он учащенно закивал.
– В-вы… вы говорили с ним?
– Мы виделись три недели назад, когда подписывали мирный договор.
– Так это были вы!
Хуан Джун еле заметно кивнул.
– Он подписал мирный договор, обещал сложить оружие и прекратить мятеж.
– Он так и поступил, господин, – мужчина чуть успокоился, вылез из угла и сел на край кровати. – Мне пришли вести с востока о том, что зеленые повязки распущены.
– Тогда как ты объяснишь, – Хуан Джун сдвинул брови и выдвинул челюсть вперед, отчего шрам исказил его лицо, превратил в яростную ужасающую маску, – нападение отряда одаренных стихиями монахов с зелеными повязками на Императора сегодня ночью?
– Ч-что? Монахи? Отряд?
Вернув меч в ножны, Хуан Джун прорычал:
– Ты хочешь, чтобы я повторил?
– Нет-нет, господин! – сжался мужчина. – Но… этого не может быть! В городе только один монах, старейший и уважаемый глава ордена Семи ветров. Прочим монахам запрещено покидать пределы обители.
– Откуда ты знаешь?
– Он сам сказал мне, господин. Я знаком с ним. Его зовут Ши-Фу, он жил у меня несколько недель. Он никогда бы не привел сюда своих братьев, даже призови их на войну сам князь Ма Тэн. Это просто невозможно!
Хуан Джун долго смотрел в его лихорадочно бегающие глаза. Мужчина испуган. Он в смятении и не говорил всей правды, но не врал. Что не означало, что он не ошибается, отметил про себя воин.
– Ты. Ты стекольщик? – он наклонился к мужчине. Тот отчаянно продолжал кивать. – Как твое имя?
– Т-тин Т-тей… господин…
Воитель выпрямился, положил ладонь на рукоять меча и прожег испуганного собеседника взглядом.
– Итак, Тин Тей. Где мне искать этого Ши-Фу?
Хуан Джун сжал челюсти, чтобы унять дрожь.
Бывают моменты, когда необходимо сделать шаг в неизвестность. Переступить через завесу тени, отбросив все то, что довлело над тобой. Сродни прыжку в озеро или реку: ты не знаешь глубины, но прыгать нужно, ведь назад пути нет. И в этот момент тобою овладевает страх.
Хуан Джуну уже доводилось прыгать в омут.
И не раз.
Но никогда ему еще не было так страшно, как сейчас.
Жизнь, каковой ее представляют все люди, делится именно на такие моменты: до прыжка и после. Это незримая граница, рубеж, шрам, что делит все на прошлое и настоящее. Когда ты собираешься с духом, чтобы сделать этот важный и, пожалуй, самый важный шаг, все остальное становится незначительным.
Что до будущего?
Будущее сокрыто за предрассветными облаками. Никому не дано узнать, что грядет. Будущее – результат действий в настоящем. Последствия наших выборов, ошибок, несбывшихся надежд или осуществившихся мечтаний.
«Я сам творю будущее», – подумал Хуан Джун, в очередной раз потирая рубец на лице.
Он окинул взглядом своих воинов, занявших позиции в начале и конце улицы, и долго рассматривал сгусток теней за кустами акации, где притаился императорский
Или если необходимо от кого-то избавиться…
Что ждет меня там, за завесой тени? Встречу ли я смерть от рук заговорщиков и бунтарей? Или найду того, кого находить совсем не хочу?
Что мне делать?
Хуан Джун делал вид, что прислушивается к звукам, доносившимся со стороны покосившегося, полуразрушенного дома в конце глухого тупика. Мыслями же он вновь унесся на двадцать лет назад, в белоснежные горы близ Бао Дин. Туда, где закончилась его прежняя жизнь и началась новая. В то место, в котором он потерял себя, но вновь обрел верного друга и наставника.
Генерал-Буря.
Си Фенг.
Величественный, доблестный и благороднейший из всех, кого Хуан Джун знал. Этот человек спасал жизни других людей, не жалея собственной. Три лезвия его копья и штормовой стяг стали символом чести и славы Империи.
Если нельзя было положиться на него и его честность, то нельзя и ни на кого во всем мире! Хуан Джун боялся, что найдет его. Он не знал, как поступить. Чувствовал, что он там, внутри, в этом доме в конце глухого тупика. Чувствовал сердцем, как ребенок, который издалека ощущает присутствие родителей.
Глубоко вздохнув, он дал знак подчиненным оставаться на местах и пошел по проулку к дому, на который указал стекольщик Тин Тей. Хуан Джун не стал выяснять, как простой торговец оказался связан с мятежным князем Ма Тэном. В другой раз он расспросил бы его подробно. Такой информатор мог бы пригодиться, но сейчас было не до того. Время поджимало. С восходом солнца он должен будет доложить в Императорский дворец об успехах поисков.
К сожалению или нет, но пока сообщить Хуан Джуну было нечего.
Слишком увлеченный мыслями, он не заметил, как тени за кустами акации ожили и последовали за ним.
Тупик оканчивался небольшим поворотом в крошечный дворик. Прежде чем войти, Хуан Джун отогнул давно высохшую пальмовую ветвь, что служила дому вместо стены, и заглянул внутрь. Он увидел мужские фигуры. Первый, небольшой и жилистый, лежал на соломенной подстилке. Второй, огромный и крепкий, спал совсем рядом с первым. В тени, в самом углу слабо шевелился еще один мужчина. Его было почти невозможно рассмотреть, однако от его образа веяло чем-то знакомым.
Хуан Джун тихо сглотнул и крепче сжал рукоять меча.
Он прибыл в нужное место и теперь безумно не хотел идти дальше. И все же он сделал этот шаг сквозь завесу, разделявшую прошлое и настоящее. Он оказался в тихом тесном дворике. В самом центре располагался очаг с давно остывшим котелком. Из-за невысокой ограды со стороны соседнего брошенного хозяйства свисали длинные пышные ветви старого вяза. В воздухе пахло душистым табачным дымом. Со стороны моря доносились тихие и далекие всплески волн.
Тяжело было представить, что тут вообще кто-то мог жить. Узкие шаткие ступени вели к проходу в дом, где вместо дверей висело грязное полотно. Хуан Джун нерешительно потянулся, чтобы отодвинуть закрывавшую взор тряпку, но вдруг вздрогнул и отдернул руку.
Сердце стучало, вытанцовывая бешеный ритм. Горло пересохло, шрам начал пульсировать тихой стонущей болью.
–
Он снова потянулся к полотну.
– Так, может, и не стоит заходить туда, хе-хе.
Хуан Джун едва не подпрыгнул. Он резко развернулся, выставив перед собой меч, и начал озираться по сторонам в поисках противника, но так никого и не увидел.
– Кто здесь?
– Я! Хе-хе.
– Покажись!
Ветви вяза затряслись, и с дерева на землю спрыгнул старик. Босой, облаченный в желтую монашескую рясу, с седой бородой и кустистыми бровями. Его глаза были белы, как молоко. Хуан Джун потряс головой, чтобы развеять наваждение, однако это оказалось правдой.
– Ты… слеп?
– Радует, что ты нет, – усмехнулся старик. В его руках возникла дымящаяся трубка. Выпустив облако дыма, он добавил: – И, как я погляжу, ты видишь больше прочих.
Хуан Джун взял себя в руки и чуть опустил меч.
– Ты, должно быть, Ши-Фу? Глава храма Семи ветров.
– Насчет главы ты, конечно, лихо загнул, – вновь посмеялся старик. – Но это близко к истине. У братства Семи ветров нет главы, лишь настоятель, который приглядывает за младшими братьями.
– Зачем ты здесь?
– Я? Я здесь, чтобы спасать жизни. Вопрос в другом: зачем
– Ночью кое-что случилось… – начал было Хуан Джун, но Ши-Фу его перебил.
– Кое-что, хе-хе? Я был там, друг мой. Был. И видел этими самыми глазами, хе-хе, – старик приложил указательный палец к уголку глаза.
Хуан Джун начинал терять терпение. Монах, кажется, это почувствовал и вдруг заговорил тихо и жестко:
– Ты тоже там был. Ты тот, кто должен был отнять голову этому жалкому предателю.
– Прикуси язык, безумец! Он великий военачальник и мой друг.
– Тем лучше для вас обоих, хе-хе. Я-то знаю, что он не предатель. Знаю, что казнить его хотели по злому навету. Но что знаешь
– Я… Он убил Первого советника Императора. Я должен отыскать его.
– Он вон там, в этом самом доме, – старик кивнул на занавешенный вход. – Лежит, борется с ядом и проклятьем.
– С… проклятьем?
Хуан Джун совсем опустил меч и задумался. Дикий обезумевший взгляд Си Фенга въелся в память, как солнечные пятна. Это был не он. Кто-то другой дергал за ниточки, управляя Си Фенгом, как куклой. Многое вставало на свои места, но это было слишком удобное объяснение.
– И с ядом, – повторил Ши-Фу. – Кое-кто не хотел оставлять за собой следов. Твой друг должен был умереть этой ночью, но сперва выполнить кровавую задачу. И, к моему сожалению, пока планы этого человека успешны. Си Фенг убил одного и сам теперь находится одной ногой в том месте, из которого не возвращаются.
Все внутри похолодело. Хуан Джун застыл, не веря своим ушам.
– Как… как он?
– Умирает, – старик с грустью вздохнул. – Я сделал для него все, что мог. Дальше он должен справиться сам. Если переживет эту ночь, тогда все будет хорошо.
– Он сильный, – Хуан Джун сжал кулак. – Он сможет.
– Очень надеюсь на это.
Повисло недолгое молчание. Старик попыхивал трубкой, Хуан Джун по-прежнему не знал, как поступить.
– Я… могу его увидеть?
– Поверь мне, тебе не стоит этого делать, – Ши-Фу улыбнулся и подступил на шаг ближе. – Я вижу, как тебе тревожно. Твоя душа в смятении, значит, ты на верном пути к осознанию истины. Честь требует исполнить долг, но разум и сердце подсказывают – это неверный путь.
– Так и есть. Я должен узнать, откуда взялись те монахи, что покусились на жизнь Императора.
– Монахи? Хе-хе. То были не монахи. Я пока не знаю кто, но то не мои братья из ордена. И тут ты их не найдешь. О, нет. Ответы тебе стоит искать при дворе Императора, а никак не в этих серых трущобах. Здесь тебе нечего делать, мой друг.
Ши-Фу незаметно оказался совсем рядом. Старик накрыл ладонями руку Хуан Джуна. Тот посмотрел на него с опаской и вызовом, позабыв, что монах ничего не видит.
– Но я нашел тебя.
– Потому что я и не думал прятаться.
Все впустую. Он не сможет завершить то, что начал. Не выполнит приказ. Слепой старик видит его насквозь. Кто он такой, чтоб его?! Он знает, что Хуан Джун не сможет предать друга.
Воин понуро опустил плечи.
– Так что же мне делать? – тихо спросил он сам себя.
– Возвращайся обратно и доложи, что ничего не нашел, – ответил за него монах. – Так будет лучше для всех. Если Си Фенг выживет – вы еще встретитесь. Встретитесь как друзья. Если же ему не суждено очнуться… – Ши-Фу пожал плечами и странно улыбнулся. – Что ж, твоя совесть будет чиста.
Хуан Джун угрюмо кивнул. Он хотел сказать что-то еще, как вдруг почувствовал холод стали у своего горла. Длинный изогнутый меч угрожающе впился в тонкую кожу. Одно неловкое движение – и все кончится быстро. Такой же уткнулся в грудь старика.
Невидимый императорский убийца подкрался незамеченным. Он возник словно из воздуха, и вот они в его власти, застыли на острие смертоносных клинков.
– Ты поступил именно так, как мне и сказали, командующий, – от сухого низкого голоса зашевелились волосы на затылке. Именно так звучит Смерть. – Ты будешь казнен за измену. Вместе с этим пособником мятежников.
Ши-Фу лишь хмыкнул.
– Кажется, тебе не доверяют, друг мой. Значит, ты все сделал правильно.
– Заткнись, старый! – рявкнул
Монах, подобно ветру, проскользнул по кромке меча и впился в горло лазутчика тремя пальцами. Тот выронил оружие и осел на землю, словно набитый требухой мешок.
– Духи! – Хуан Джун схватился за голову. – Что ты наделал?
– Возьми себя в руки, друг мой, – строго сказал Ши-Фу. – Возвращайся обратно и забудь все, что здесь произошло. С этим я разберусь сам.
Хуан Джун замер в нерешительности.
Бывают моменты, когда необходимо переступить завесу тени, оставив позади все, что было дорого и важно. Он посвятил всю свою жизнь служению Империи, а в ответ получил лезвие, приставленное к горлу. Он оказался верным псом, которого выставили из дома.
Совсем как Си Фенга.
Значит, решено. Он сделал это. Прыгнул в омут без дна и берегов. Переступил через шрам, отделявший прошлое от настоящего.
Где же искать будущее?
– Ну же, не медли. Ты и так провел здесь слишком много времени.
– Д-да, да-да, – закивал Хуан Джун, точно так же, как совсем недавно кивал испуганный торговец стеклом. – Мне пора.
Он помедлил, бросил последний взгляд на грязное полотно, закрывавшее вход в дом, и стремительно направился к выходу, натянув на лицо яростную маску.
Никто не узнает о том, что сегодня случилось.
– Удачи, друг мой, – донесся вдогонку шепот монаха.
Хуан Джун мысленно поблагодарил его, но не остановился. Теперь он знал, что делать дальше, и удача ему еще пригодится.
Время тянулось непростительно долго.
Вид из окна экипажа сменялся медленно и тягуче. Когда огромные Врата красного Дракона остались позади и бесконечно длинная колонна повозок покинула Лоян, Кайсин оставалось только смотреть на безжизненные белые горы по обе стороны дороги. Путь из столицы на восток пролегал по извилистому горному перевалу. Тут и там виднелись зеленые пятна сосен и елей, а в вышине на скалистых склонах лежали белые, как само солнце, сугробы. Где-то далеко внизу был слышен успокаивающий шум Белой реки. Чувствуя себя пленницей, которую отправили из одной тюрьмы в другую, Кайсин не ощущала радости от предстоящего путешествия.
Всю недолгую жизнь она мечтала посмотреть на мир, выбраться из Синего дворца и направиться в далекие земли. Но сейчас, впервые оказавшись так далеко от города, от родных краев и отчего дома, девушка не испытывала ни восторга, ни благоговейного трепета. Все краски посерели, и даже отражавшие ослепительный солнечный свет заснеженные пики казались блеклыми и унылыми. Всему миру было не по силам заполнить пустоту в ее разбитом сердце.
Прощание с отцом вышло скомканным и прошло словно в тумане. Кайсин с трудом выдержала церемонию сожжения. Невидящим, застланным слезами взглядом она смотрела, как тело отца водрузили на погребальный костер. Как облаченные в траурные одежды жрецы Драконьего храма поджигают промасленный хворост. Как душа родителя уносится в небеса вместе с черным дымом и искрами.
Девушке не дали взглянуть на него последний раз. Ее даже не пустили в семейный склеп, где прах отца нашел последнее пристанище. Кайсин вообще не могла ступить и шагу без дозволения Тейтамаха. Подобно кукле он таскал ее за Нефритовым магом, а тот даже не сказал ни слова с самой свадьбы. За что Кайсин была только благодарна. Ей хватало одного присутствия его подавляющей силы. Все, что ей позволили, – это молча скрывать скорбь во время встреч с бесчисленными политиками и представителями Императорского двора.
И улыбаться.
Шень Ена со времен трагедии на свадьбе сопровождала целая армия защитников. Кайсин сомневалась, что ему была необходима хоть чья-то помощь, но прекрасно осознавала – это лишь формальность, присущая его статусу. Император также окружил себя лучшими воинами и агентами-
Это означало, что евнух вернется в Нефритовую башню вместе с хозяином и продолжит отравлять ей жизнь.
От этих мыслей Кайсин становилось дурно, но спрятаться от них было негде. Даже во время долгой дороги ей не позволили остаться одной. На восток, в далекий дом Шень Ена, забрали не только ее, но и предательницу Мэйсу. Император вместе с правами на владение родовым поместьем Мао передал Шень Ену обязанность заботиться о приемной дочери погибшего главы рода. Для Мэйсу, мечтавшей остаться вместе со своей настоящей семьей, эта новость стала настоящим ударом. Всю дорогу она ехала с посеревшим лицом и таким же пустым, как и у Кайсин, взглядом.
Обе не сказали друг другу ни слова.
Свита Шень Ена, будто подгоняемая непримиримой волей своего мрачного господина, шла без устали несколько дней, пока перевал не остался позади. Спать приходилось прямо в экипаже. Благо, что он, выполненный из черного дерева, украшенный золотом и серебром, был воистину огромным и просторным, как небольшой дом. Да и стоил, наверное, как половина Синего дворца. Семерка вороных лошадей неспешно тянула его по каменистой дороге, что змейкой извивалась между скал и ущелий. Стук подкованных копыт и беспрестанное фырканье долгое время раздражали Кайсин, но затем она привыкла и даже наловчилась засыпать под мерный такт и покачивание. Ей остро не хватало любимой книги, «Трактата о Четырех драконах», которую, к несчастью, оставила в Синем дворце. Книга стала бы для нее верным спутником и помогла бы справиться с тревожными мыслями. От холодов Кайсин спасалась, кутаясь в плащ из пушистого меха ксарангского тигра, подаренный Императором на свадьбу.
Однако по ночам приходилось хуже всего.
Стоило задремать, как пред взором вновь и вновь возникала свадьба. И лицо Си Фенга. Изможденное, грязное, со слипшимися седоватыми волосами, со старыми шрамами и свежими кровоподтеками. Его почти выкатившиеся из орбит глаза были наполнены кровью и безумием, с уголка рта стекала пена, плечи тряслись, как от лихорадки. Кайсин помнила до мельчайших подробностей, как он бросился с мечом вперед…
И пронзил ее отца.
Человека, с которым Си Фенга связывало нечто бо́льшее, чем просто служба. Человека, который доверил ему самое дорогое – охрану собственной дочери.
Кайсин не верила, что телохранитель способен на такое. Она помнила все, но не верила. Неужели это правда? Неужели… это все? Нет больше отца. Нет Синего дворца. Нет Си Фенга. Нет Лю.
Остались только безумие и боль.
Бесконечное море боли…
Первая остановка случилась к вечеру третьего дня, когда обоз спустился с гор на бескрайнюю равнину Рисового края. Зеленые луга встречали процессию легким дождиком, который, впрочем, быстро закончился. Но холодный северный ветер и низкие серые тучи обещали дождливую ночь. Имперский тракт в этом месте полумесяцем огибал предместья небольшого торгового городка Хен Шуй. Кайсин впервые смогла увидеть, как далеко растянулся караван Мага. Повозки со снаряжением, телеги с провиантом, богато украшенные экипажи и облаченные в темно-зеленые цвета всадники виднелись на многие десятки ли[3] в оба конца дороги. Еще больше солдат шли пешим маршем справа и слева от обоза, и мириады флажков и вымпелов разрезали вечерний воздух, подобно верхушкам густого леса.
Кайсин просто не представляла, как Шень Ен заполучил такую армию и зачем она ему, но думать об этом не было сил. Чувствуя, что задыхается рядом с окутанной злостью и печалью Мэйсу, только экипаж остановился, она выскочила наружу. Отвыкшие от движения ноги подкосились, и девушка едва не рухнула на влажную землю. Чьи-то руки подхватили ее, удержали от падения и мягко помогли обрести равновесие. Кайсин часто заморгала, пытаясь стряхнуть с глаз пелену усталости и угнетенности. Наконец она смогла рассмотреть лицо своего спасителя. Им оказался молодой мужчина одного с ней возраста, облаченный в кожаную форму солдата Нефритового мага. В отличие от остальных, он не носил шляпу. Вместо нее коротко стриженные темные волосы обвивала черная шелковая лента. В его карих, цвета старого дуба глазах играл юношеский озорной блеск. Улыбка, которой он одарил Кайсин, походила на спасительный огонек посреди беспросветных туманов. От незнакомца исходила теплая аура, какой она еще не встречала среди прислужников Шень Ена.
Девушка с трудом удержалась от слез. Первое за многие недели дружеское лицо растопило лед, что уже начал покрывать ее сердце. Она на миг потеряла дар речи и по привычке чуть поклонилась. Юноша ответил ей глубоким поклоном, заложив одну руку за спину, после чего вновь просиял и сказал:
– Будьте осторожны, моя госпожа. Здесь легко поскользнуться.
Небосвод осветило яркой вспышкой. Вдалеке пророкотал гром.
Кайсин вздрогнула и невольно прильнула к незнакомцу. Тот лишь тихо рассмеялся и осторожно выпустил ее из объятий.
– Спасибо, – пискнула она.
– Доброго вам вечера, госпожа.
С этими словами он отвернулся и пошел в сторону группы солдат неподалеку. Ошарашенная Кайсин, которую словно на миг вырвали из болота и теперь снова пытались утопить, отчаянно не хотела, чтобы он уходил. Ею вновь стремительно овладевали холод и уныние. Переборов страх, она сделала несколько шагов вперед и окликнула спасителя:
– Постойте!
Юноша замер и посмотрел на нее через плечо.
– Да, госпожа?
– Как… – сказать это было труднее, чем думала Кайсин. – Как ваше имя?
– Зовите меня Вей Шен.
На прощание он еще раз ослепительно улыбнулся и продолжил путь, оставив Кайсин наедине с мрачными мыслями. Небо вновь расчеркнула молния. На землю обрушились тяжелые капли. Девушка подставила лицо дождю, наслаждаясь бодрящим холодком. Она наконец-то почувствовала хоть что-то за все это время. Хотелось плакать и кричать. Гневаться на мир и радоваться непогоде. Поведение этого молодого воина можно было назвать возмутительным. Он вел себя как равный ей. Еще никто, даже чиновники из Императорского двора не позволяли себе такие вольности. Никто, кроме Лю. Но Кайсин почему-то не могла злиться на него. Вместо этого смотрела на спину удаляющегося солдата, тихо нашептывая его имя:
– Вей Шен…
Чей-то раздраженный голос вырвал ее из раздумий.
– Почему ты сидишь тут, несносная девка?
Это был Тейтамах. Отвратительный прислужник Мага стоял возле открытых дверей экипажа и гневно взирал на Мэйсу, потрясая перед собой тростью. Безволосая голова евнуха скрывалась под капюшоном длиннополого плаща из атласа, но, даже не видя лица, можно было ощутить, как из его маленьких темных глаз выплескивается яд.
– Ты что, думаешь, тебя везут на отдых в горячие источники храма Семи ветров?
– Н-нет, господин, – сестра Кайсин испуганно вжалась в угол экипажа.
– Ты – прислуга. Ты была ею всегда и останешься таковой до конца своей жалкой жизни! Твоя единственная забота – служить супруге магистра Шень Ена! Хоть это может понять твой никчемный крестьянский ум?
Мэйсу быстро закивала.
– Тогда почему ты позволяешь госпоже мокнуть под дождем? – рявкнул евнух, срываясь на визг. – Выметайся и накрой ее плащом!
Побледневшая служанка стрелой вылетела наружу и подбежала к Кайсин. Она принялась расправлять тяжелую накидку из тигра, затем водрузила ее на плечи названой сестры и укрыла голову капюшоном. Движения девушки были дергаными, лихорадочными, неуклюжими. Аура вокруг Мэйсу сжалась от ужаса, став почти невидимой. Закончив, она встала рядом, сцепив пальцы и опустив взгляд к земле.
– Так-то лучше.
Сила вокруг Тейтамаха же трепетала, как вымпел на бурном ветре. Обеспокоенная Кайсин пыталась понять, что все это значит. Она даже не пыталась скрыть удивление от того, как евнух обошелся с недавней союзницей. Довольный Тейтамах опередил ее и дал ответ на все вопросы.
– Госпожа Мао Кай, – он делано поклонился, даже не скрывая фальши и пренебрежения. – Вас хочет видеть владыка Шень Ен, – и добавил с нажимом: – Немедленно.
– Да, конечно, – кивнула Кайсин. Ей вдруг отчаянно захотелось деть куда-то руки, а еще лучше провалиться под землю. – Вы… вы меня проводите?
– Разумеется, – на лице евнуха заиграла привычная, источавшая злобу и желчь улыбка. – Но сначала разберемся с этой несносной простолюдинкой.
Евнух навис над беззащитной Мэйсу и погладил гладкий подбородок. Он долго смотрел на нее, любовался, как капли дождя стекают по грязным после долгой дороги волосам, как дрожат ее плечи и руки.
– Я не могу позволить, чтобы ты подвела моего господина и его супругу еще раз, – сказал он наконец и воздел трость к небу.
Зеленый камень в навершии загорелся тусклым светом. Воздух задрожал, и даже дождь будто перестал идти. Мэйсу вдруг посинела, схватилась за горло и закашлялась. Кайсин, до этого наблюдавшая с небольшой толикой злорадства, как Тейтамах унижает предательницу, вдруг закричала:
– Нет! Остановитесь!
На крики обернулись стоявшие неподалеку солдаты и сидевшие на козлах экипажа возницы.
– Хм-хм, – Тейтамах недовольно покосился, не опуская рук. – Что я слышу? Ты решила заступиться за эту соплячку? За ту, что предала тебя и твою семью, несмотря на все, что вы для нее сделали?
Кайсин чувствовала, как аура евнуха коснулась ее лица, впилась в решимость и начала терзать храбрость. Она призвала свои силы, дремавшие глубоко в душе, и развеяла окутавший ее чернильный мрак. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, девушка выпалила первое, что пришло на ум.
– Мэйсу находится под защитой моего супруга! Так повелел Император, – голос Кайсин на мгновение дрогнул, но она взяла себя в руки, чтобы выдержать тяжелый взгляд прислужника Мага. – И что бы она ни сделала, как бы ни поступила в прошлом, она – моя семья. Все, что от нее осталось.
– Твоя семья теперь – это магистр Шень Ен, – Тейтамах покрутил головой, посмотрел на всех невольных свидетелей и с явным неудовольствием кивнул. – Говорят, умение прощать – признак мудрости. Я же думаю, что это проявление слабости и безвольности. Посмотрим, какой окажешься ты, когда мы вернемся в Нефритовую башню, птичка. А пока… будь по-твоему.
Он опустил трость, и Мэйсу рухнула на колени. Служанка впилась пальцами в траву и сквозь слезы начала хватать ртом холодный вечерний воздух. Кайсин едва заметно вздохнула с облегчением. Она удержалась, чтобы не броситься к ней на помощь. Случись такое в Синем дворце, она бы утешила сестру, приложила все силы, чтобы ей стало лучше.
Но они больше не дома.
И никогда уже не вернутся туда.
Им обеим придется привыкнуть к тому, что новая жизнь станет одним бесконечным испытанием. И Тейтамах решил подтвердить это. Он медленно провел тростью над Мэйсу, нарисовав в воздухе незнакомый иероглиф из тусклого зеленого света.
– Что это? – встревоженно спросила Кайсин. – Что вы сделали?
– Больше она не подведет магистра, – посуровев, ответил Тейтамах. – Непослушание и предательство приведут к смерти.
– Но…
– Люди не заслуживают второго шанса, если упустили первый. На этом все! Нас ждет наш господин. Следуй за мной… птичка.
Бросив последний взгляд на рыдающую сестру, Кайсин понуро поплелась за евнухом. У нее не осталось ни одной мысли в голове. Кошмар наяву набирал обороты стремительно, и с каждым шагом она все сильнее мечтала вернуться в экипаж – единственный уголок спокойствия в этом царстве безумия.
Проходя мимо солдат, она надеялась встретиться глазами с Вей Шеном, снова увидеть его яркую улыбку. Все воины приложили кулаки к груди в знак приветствия Тейтамаха, но молодого человека в повязке вместо шляпы среди них не оказалось.
Дождь усиливался.
Ночь стремительно опускалась над долиной. Кайсин тщетно куталась в тигровый плащ, но ветер проникал под одежду, морозил кожу и остужал и без того заледеневшее сердце. Евнух провел ее сквозь стройные ряды палаточного городка, возникшего на отшибе перед городком Хен Шуй. Всюду сновали патрули и дозоры, и прислуга, возводившая последние тенты для животных и шатры для солдат. Над лагерем витали запахи еды, и Кайсин поняла, что давно ничего не ела. Кажется, этим утром, когда караван только готовился к спуску с гор, ей принесли свежих овощей и рисового вина, но, слишком утомленная размышлениями и переживаниями, она почти не притронулась к еде.
Сейчас же она была готова поесть прямо из солдатского котелка.
Тейтамах невозмутимо шагал, не отвечая на поклоны и приветствия, и его аура постепенно сжималась по мере приближения к главному, самому роскошному и огромному шатру, что стоял в центре стоянки. Сомнений не было: он принадлежал Нефритовому магу, о чем на всякий случай напоминал гигантский стяг с изображением зеленого дракона, свернувшегося в две дуги, которого обрамляли золотые надписи на восточных диалектах.
Чтобы хоть как-то занять себя, Кайсин вчиталась в смысл написанного, благо во время учебы она изучала языки всех народов Империи. На востоке писали и говорили по-особенному, не как в столице, и многие из важных слов имели двойное, а то и тройное значение. На стяге гордо красовалась надпись:
Три девиза, которые издавна связывали с бессмертным Нефритовым магом. Он жил на далеком востоке, в краю, где стояли Великая стена и замок Зунн, защищавшие границы Империи от набегов безжалостных варваров и страшных созданий, бесконечно пытавшихся вторгнуться в мирные земли, созданные Драконами-Прародителями.
Маг правил из бесконечно высокой Нефритовой башни, находившейся высоко в горах и достававшей верхушкой до самого небесного свода. Говорят, оттуда можно было увидеть весь мир, и ни птицам, ни даже облакам не получилось бы достичь самого верха.
А еще легенды гласили, что именно отсюда Прародители творили этот мир. И в бесчисленных залах башни остались летописи, книги, свитки и манускрипты с мудростью Драконов. Одни верили, что Шень Ен стал магом именно потому, что смог овладеть этими знаниями. Другие же считали, что здесь Прародители даровали ему силы и обязали хранить свое творение.
Правды не знал никто. Кроме самого Шень Ена.
Однако было у этих слов и иное значение…
Кайсин тревожило, что на стяге начертаны именно такие слова и именно в этой последовательности. Словно Нефритовый маг хотел что-то выпятить напоказ, посмеяться над теми, кто преклоняется перед его могуществом. Но еще сильнее ее тревожило, что она стала для него первой супругой за многие столетия.
Почему именно она? Почему сейчас? Есть ли у всего этого смысл?
– Мы пришли, кхм, госпожа, – язвительно объявил Тейтамах. – Заходи.
Кайсин едва не врезалась в евнуха, слишком глубоко погрузившись в размышления. Не глядя на омерзительного спутника, она сжала кулаки и прошла сквозь шелковые шторки шатра.
Обстановка внутри оказалась едва ли не богаче, чем в залах Императорского дворца. Стены шатра были увешаны алыми коврами с незнакомыми орнаментами, острыми, резкими, но прекрасными. Всюду лежали циновки и стояли низкие, обшитые мягкой тканью стульчики. Тут и там располагались шкафы с книгами и свитками, а центральное место занимала статуя дракона. Точно такого же, какого Кайсин уже доводилось видеть в кабинете отца. Казалось, все это происходило в другой жизни и с другим человеком. Это изваяние выглядело больше предыдущего. Оно поблескивало нефритом и золотом в неясном свете немногочисленных ламп и приятно пахнущих свечей. Здесь было тепло и сухо. После прогулки под дождем выходить уже не хотелось.
– Не стой столбом, птичка, – раздался над ухом шепот Тейтамаха. – Иди дальше.
Евнух подтолкнул Кайсин. Та вздрогнула и подчинилась. Она пересекла комнату, прошла мимо статуи, поежившись от странной ауры вокруг нее, и вышла к еще одним занавескам. Недоумевая, как шатер мог быть изнутри больше, чем снаружи, она нерешительно отодвинула одну из шторок. В глаза ударил теплый приятный свет. Нос щекотали сводящие с ума запахи запеченных голубей и жареных овощей, ароматы вареных бобов и легкое благоухание тофу.
Когда глаза привыкли к свету, Кайсин увидела ломившийся от яств длинный стол и стайку слуг вокруг. Во главе восседал сам Нефритовый маг, сложив перед собой кончики пальцев и положив на них подбородок. Черные глаза безучастно взирали на вошедшую девушку. Кайсин с трудом выдержала его взгляд. Ей стало дурно, закружилась голова, ноги едва не подкосились. Лишь когда Шень Ен моргнул и отвернулся, она вновь смогла дышать.
– Присаживайся, моя супруга, – он говорил тихо, едва шевеля губами, но отзвуки его ледяного голоса доносились через всю комнату.
Супруга.
Это слово резануло слух. Девушка подошла на ватных ногах к столу и медленно села на предложенный слугами стул с обитой мягкой тканью высокой спинкой. Перед ней в мгновение ока возникли тарелки из потрясающей красоты белого фарфора, украшенного тонкими нитями позолоты, и небольшая пиала с горячим чаем.
– Что вам положить, госпожа? – спросил кто-то из прислуги.
– Я… – Кайсин неуверенно обвела глазами блюда с едой и выпалила первое, что пришло в голову: – Бобы. Я буду бобы.
На тарелке тут же образовалась небольшая горка дымящихся соевых бобов, а рядом появились чашечка с черным соусом и серебряные палочки.
– Оставьте нас, – Шень Ен небрежно махнул ладонью, и слуги, низко поклонившись, быстро покинули помещение.
У входа остался только Тейтамах, на лице которого снова растянулась привычная улыбка.
– Ты, должно быть, голодна после долгого пути, – вновь заговорил Маг. – И, к сожалению, нам так и не удалось познакомиться должным образом. Наша первая встреча оказалась омрачена неприятным событием, и я хочу принести тебе искренние соболезнования. У нас с Мао Мугеном были далеко идущие планы. Его взгляды на… события внутри Империи были схожи с моими. К несчастью, его смерть перечеркнула десятки лет работы. Этого… не должно было случиться.
– Спасибо, мой господин, – Кайсин поклонилась, едва не попав волосами в тарелку.
– Ешь, дитя.
Бобы были безумно вкусными. Только воспитание и тревожная обстановка удерживали девушку от того, чтобы накинуться на еду. Она быстро перебирала палочками, а когда закончила, обильно отпила чая из пиалы. Вкус нежного жасмина дарил успокоение и прогонял печали, будто она оказалась дома. Нефритовый маг все это время наблюдал за юной супругой. Его глаза чуть прищурились, как если бы он улыбался, однако ни один мускул на каменном лице так и не дрогнул. Дождавшись, когда Кайсин закончит, он неспешно отпил вина из кубка и откинулся на спинку величественного стула.
– Наш брак знаменует начало нового мира, – сказал Шень Ен. – И это не просто пустые и громкие слова. Ты поможешь мне в моей работе, и никто, кроме тебя, не способен сделать это лучше, – он одарил Тейтамаха суровым взглядом, и, к своему удовольствию, Кайсин заметила, как испуганно сжалась аура евнуха. Совсем как у Мэйсу во время расправы в полях. – К несчастью, ты едва все не испортила.
Голос Мага наполнился сталью и ударил по Кайсин, как молот по наковальне.
– Мне донесли, в какую историю ты чуть не угодила. Безответственно. Безрассудно. Глупо. Наивно. Похотливо. Своими детскими чувствами ты поставила под угрозу судьбы тысяч людей.
– Простите меня, господин, – глаза Кайсин увлажнились.
– Молчи, – с холодом перебил Шень Ен. – Ты не одна, кто подвел меня в ту ночь. Речь идет о тебе, Тейтамах. Сотри эту ухмылку со своего лица, пока этого не сделал я.
Евнух пал на колени и взмолился:
– Молю, владыка, я лишь пытался сохранить усилия ваших трудов…
– Ты уничтожил компас и бездарно утратил его осколки. Только за это ты заслуживаешь самого сурового наказания.
– Мой господин…
– Убирайся. Сегодня я более не желаю видеть тебя.
– Да, магистр.
Кайсин проводила глазами уползающего на четвереньках прислужника. В другой раз она ликовала бы и наслаждалась этим зрелищем, но не сейчас. Ее могло ждать нечто похуже. Девушка сжалась в комочек и уткнулась глазами в пустую тарелку.
– Я чувствую твой страх. Ты правильно делаешь, что боишься, моя супруга, – Шень Ен подался вперед. – Но, к счастью, не случилось ничего непоправимого. Пока ты будешь хранить верность и помогать мне в исследованиях, тот юноша не пострадает.
– Да, господин, конечно! – Кайсин с надеждой посмотрела на Мага и в этот раз смогла выдержать его леденящий взгляд. Она осмелилась задать вопрос: – Чем я могу вам помочь? Что мне нужно сделать?
Все будет так, как Кайсин и думала. Она – всего лишь заложница, рыбка на крючке у рыбака, птица, пойманная в силки. Правда, до сих пор оставалось не ясно: чего хочет от нее Шень Ен, самый могущественный человек этого мира?
Человек ли?
– Мы поговорим об этом по возвращении в Нефритовую башню. Возможно, когда я посвящу тебя в свои планы, ты сама без принуждения захочешь поддержать меня и мои начинания. Там же нам предстоит разобраться с консумацией брака.
Съеденные бобы запросились обратно. Краски схлынули с лица Кайсин, сердце ухнуло куда-то под ноги. Все внутри похолодело, будто она снова оказалась под ливнем.
Она знала, что этой темы не избежать. Понимала, что влечет за собой заключение брака. И надеялась, что этот разговор не наступит так быстро.
– Император вошел в твое положение и дозволил отложить решение данного вопроса до нашего прибытия в мой дом. Как только ты устроишься на новом месте, из столицы прибудет делегация свидетелей. Нам предстоит скрепить брак согласно традициям, – Шень Ен поднялся из-за стола и подошел к Кайсин. Нависнув над ней, подобно дракону над птицей, он тихо спросил: – Полагаю, тебе не нужно объяснять, как это делается?
– Н-нет, мой господин, – помотала головой девушка. – Я… все знаю.
– Прекрасно, – Нефритовый маг обжег ледяным прикосновением ее плечо и направился к выходу из комнаты. Он остановился на мгновение и добавил: – Я не стану давить на тебя, но хочу быть уверен, что в нужное время ты будешь готова. А пока располагайся. Этот шатер целиком твой до самого утра. Слуги покажут спальное ложе и наполнят для тебя лохань горячей воды. С рассветом мы продолжим наш путь.
С этими словами он растворился среди шелковых занавесок.
Оставшись в долгожданном одиночестве, Кайсин не выдержала. Она отвернулась от выхода и разрыдалась.
– Ох, Лю… прости меня…
Малыш как следует отжал косынку и обмотал ею бритую голову.
– Поесть бы чего.
– Тише, Зю Фень, – шикнул Ши-Фу. – Лучше присмотрись повнимательнее. Это точно то место? Вдруг мы потеряли столько времени впустую?
– Да точно-точно. У меня ж, это, память, как у куньлиньской горной лисицы! Как чего увижу, так сразу беру и запоминаю.
Монах раздвинул мокрые листья папоротников, чтобы Жу Пень смог лучше рассмотреть его заинтересованное лицо.
– И откуда же, мой юный друг, ты так много знаешь про животных?
– Ох… – Малыш обернулся, чтобы убедиться, что никто, кроме Ши-Фу, его не услышит. – Только Лю не говори, а то он, ой-ей, смеяться будет! Мы когда помладше были и еще не встретились с ним, я приноровился таскать с хозяйства старика Джиан Чена хеншуйских желтобородых петушков. Когтистые, заразы, сварливые, да больно вкусные они были, ну вот честное слово! А Джиан Чен был, это, мастак во всяком зверье. Чего у него только не водилось! И кони, и поросята, и собаки с кошками, и даже лисицы. И однажды ночью он меня, ну, того, сцапал. Всыпал мне по самое не хочу, несколько дней сесть не мог! Но не сдал он меня страже, а к себе взял работником. Толку с меня оказалось немного, лет-то мне тогда всего шесть-семь было, не помню уж. Но разгребать кучи за поросятами да подметать курятники сгодился. Вот он-то меня всему и научил. Как со зверьем совладать, как курочек потрошить да собаку приручить. Много чего рассказал. По вечерам мы сидели у очага, и я слушал истории о том, где и кого он повидал, с каким зверьем водился да как воспитывал. Больше всего запомнилась мне байка, как он с нефритовым тигром бился в горах на востоке. Говорил, мол, надо его задобрить, помяукать ему, а как он расслабится, то хвать за ухо, и тогда тигр покорный становится. Пустобрех, точно тебе говорю. Однако ж полюбил я их, сил нет как! Ну, животинок то бишь.
Ши-Фу усмехнулся и медленно погладил длинные белоснежные усы.
– Что же стало потом? Почему ты не остался на хозяйстве у этого Джунь Чуня? Как оказался вновь на улице?
– Дык, старый был он совсем. Помер, – тихо вздохнул Жу Пень. Он поежился от закатившейся под одежду холодной капли. – Объявились наследнички, значится, и меня выгнали. Крику-то было, ух! Тогда-то я и понял, никто не желает твоей смерти больше, чем люди, которым достанется твой дом. Наверное, потому у меня до сих пор дома и нет.
– О да, мой дорогой Зю Фень! Знал бы ты, какой бедлам устроили мои братья и сестры, когда наш отец к Небесам отправился. Ну, не то чтобы он был нам отцом, скорее отчимом или даже наставником, но, ох, что было! И это они меня алчным называли? Невежды!
– У тебя есть братья и сестры, мастер Ши-Фу?
– Да, были когда-то, – монах отмахнулся, словно прогонял воспоминания, и нахмурился. – Ну ладно, у тебя уже нос посинел, а мы так до сих пор никого и не увидели.
Они сидели под дождем в окружении папоротников под сенью деревьев, точно там же, где Жу Пень и Лю прятались пару месяцев назад. В тот раз все кончилось плохо. Они пробрались в древнюю гробницу, нечаянно разрушили ее, а потом нашли то странное зеркало. Тогда им удалось подслушать разговор мерзкого ростовщика, который уже давно тиранил половину города. Ши-Фу посчитал, что это место может стать ниточкой, которая поможет ответить на многие вопросы. Потому вместе с Жу Пенем они приходили сюда вот уже почти неделю, с рассветом, и следили за входом в гробницу до наступления темноты.
Никто за все это время так здесь и не появился.
Каждая такая вылазка грозила стать последней. Весь Лоян превратился в бурлящее гнездо шершней после свадьбы Кайсин и Нефритового мага. Улицы полнились стражей. Они обыскивали дома, переворачивали вверх дном рынки и лавки торгашей, хватали без разбора людей для допросов. Все искали таинственных монахов в желтых рясах, что совершили дерзкое нападение на Императора, а еще беглеца Си Фенга, который убил главу рода Мао. Жу Пень даже представить не мог, каково сейчас было Кайсин. На нее столько всего свалилось! Из пересудов он услышал, что караван Мага и его новоиспеченная супруга отбыли куда-то далеко на восток пару недель назад. И это значило, что ни ему, ни Лю больше не суждено ее увидеть.
Малыш до сих пор не знал, как рассказать об этом другу.
– Что думаешь делать, мастер? – поинтересовался он, зябко кутаясь в поношенный дырявый плащ, который утащил с прачки. – Надумалось что-нибудь умное?
– Умное? Хе-хе, – монах широко улыбнулся и прищурил белые глаза. – Ни одно приключение не начинается с чего-то умного, Зю Фень! Поднимай свою тощую задницу и топай за мной!
– Уж если чего я и знаю, так то, что все приключения начинаются именно тогда, когда я хочу есть, – пробурчал Малыш. – Погоди, там дерево!
Он подорвался и удержал старика от столкновения с мокрым осиновым стволом. Ши-Фу прокашлялся, поправил темный плащ, который вместе с первым Жу Пень утащил с той же прачки, и придал себе невозмутимый вид:
– Да-да. А теперь поспешим!
Быстро пробравшись сквозь понурые заросли папоротника, они приблизились к старинной ветхой двери в пристройке к городской стене. В этом глухом, затерянном и забытом всеми закутке Храмового квартала, как и прежде, царила тишина. Не пели птицы, не доносились голоса, только злосчастная дверь тихо поскрипывала на ветру. Она оказалась не заперта, и Жу Пень сразу смекнул, что она осталась открытой с тех пор, как ее взломал Лю.
Так он и сказал монаху:
– Дверь открыта с тех пор, как ее взломал Лю, как пить дать.
– Думаешь, больше этим путем никто не пользовался?
– Ну дык а как же! Навалило там камней, значится, столько, что дом построить хватит.
Ши-Фу распахнул створки и вгляделся во тьму невидящим взглядом.
– И именно здесь вы нашли компас У-Синь?
– То жуткое зеркало-то? Угу, прямо тут. Под землей.
– Вперед.
Монах первым растворился в кромешном мраке подземелья. Малыш постоял еще какое-то время, переминаясь с ноги на ногу.
– Ох и не хочется же мне туда, честное слово, – промямлил он.
Из темноты высунулась старческая рука и схватила его за воротник.
– А ну-ка, поди сюда, Зю Фень!
Спустившись по длинной лестнице, Малыш охнул. Здесь больше не было воды, как тогда. Длинный коридор, увлекавший их глубоко под землю, высох, и о том, что здесь когда-то все было затоплено, говорил лишь высохший налет тины на полу и стенах. Ши-Фу без конца что-то бормотал, но шел быстро, без опаски. Жу Пень не сразу догадался, что слепому старику, наверное, все едино, что свет, что тьма. Он чувствовал себя одинаково уверенно везде. Монах словно услышал его мысли. Он остановился и повернулся к спутнику.
– Протяни ладонь, Зю Фень.
Малыш подчинился, но вдруг отшатнулся. В руках старика вспыхнуло пламя. Небольшой огонек, совсем крошечный, света которого, однако, хватало, чтобы развеять тьму под ногами.
– Нечего страшиться, – посмеиваясь, сказал Ши-Фу, – не обожжешься.
– Это… что? – Жу Пень не на шутку взволновался. – Чары?
– Давай уже руку, не бойся.
Здоровяк, крепко зажмурившись, неуверенно подставил ладонь. Старик медленно опустил на нее огонек, и сначала не произошло ничего. Малыш изумленно открыл глаза и уставился на еле живое пламя. Оно встрепенулось, кашлянуло струйкой дыма и…
– Погасло, – прошептал Жу Пень.
Тьма вновь окружила его непроницаемым кольцом, но перед глазами до сих пор танцевало желтоватое пятнышко, как если бы Малыш долго смотрел на солнце.
– Хм-хм, – даже в темноте можно было различить, как Ши-Фу сдвинул кустистые брови. – Твоя нелюбовь к силам стихий еще сильнее, чем я думал, друг мой.
– Ой, ненавижу, даже кушать не могу, как сильно!
Монах снова хмыкнул и щелкнул пальцами. В его руке вновь появился огонь, в этот раз сильнее прежнего.
– Ты точно странный, мастер Ши-Фу, – нахмурился Малыш.
– Я бы сказал необычный, – старик усмехнулся, сжал ладонь в кулак и кивком указал на черноту коридора. – Не отставай, юный Зю Фень.
Идти стало намного легче. Жу Пень получил возможность рассмотреть древнюю кладку стен тоннеля, каковой еще не видел нигде в городе. Черные камни, использованные в строительстве, отливали алым свечением и были испещрены прожилками песочного цвета. От их сияния шла кругом голова, и Малышу даже захотелось попросить Ши-Фу погасить пламя. Однако затем пол вдруг стал неровным, и тут и там начали появляться черные бездонные провалы. Местами приходилось перепрыгивать широкие пропасти, и каждый раз Жу Пень молился всем богам и духам, чтобы после приземления на другой стороне земля не ушла из-под ног. Ему жутко не хотелось вновь упасть в черную бездну. Все оказалось еще хуже, чем представлял Малыш. Их последнее с Лю посещение этого странного подземелья разрушило здесь все почти до основания.
Монах же шел, как и прежде, словно не замечая прорех на своем пути и беспрестанно что-то бормоча под нос. Оставалось загадкой, каким образом он с легкостью обходил все преграды. Наконец, когда коридор резко повернул в сторону, он остановился и долго вслушивался в звуки темноты. В свете огня, трепетавшем в руке старика, Жу Пень различил арку, за которой они с Лю прятались. Именно тогда им пришлось принять трудное решение, которое разделило их жизни на «до» и «после»: на непростое, но беззаботное прошлое и суровое настоящее, и привело к ужасным последствиям. В душе Малыш постоянно ругал себя за это. За то, что не отговорил друга от безумной затеи. Что не увел его домой.
Но теперь уже ничего не изменить.
– Нужно забыть и двигаться дальше, – прошептал одними губами Жу Пень.
– Ты прав, мой друг, – отозвался вдруг Ши-Фу. – Впереди, если меня не подводят уши, никого нет. Пойдем.
Они вошли в залу, где когда-то находилась усыпальница с рядами гробниц. Теперь их место занимали завалы, каша из каменных глыб и кирпича, и зияли темные отверстия, в одно из которых Лю и Жу Пень умудрились провалиться.
– Видимо, здесь все и случилось? – спросил монах, поглаживая усы свободной рукой.
– Угу, – Жу Пень чувствовал себя раздавленным, будто все камни подземелья свалились на него. Он шмыгнул. – Может, это? Пойдем отсюда, мастер Ши-Фу?
– Пойдем? Но ведь мы только пришли! Давай-ка посмотрим, чем здесь занимался ваш любимый ростовщик.
Пройдя между обломками колонн, Малыш неловко наступил на что-то металлическое. Раздался глухой скрежет, а за ним громкий хруст.
– Да что б тебя, это… ой, мамочки!
Приглядевшись, Жу Пень различил под ногами жуткую, проржавевшую насквозь маску. Прямо под ней находился раздавленный череп, цветом больше напоминавший дерево, чем кость.
– Фу!
– Что там у тебя, друг мой?
Малыш отпрыгнул в сторону и врезался в каменную глыбу. Потирая ушибленное плечо, он злобно посмотрел на монаха.
– Уж не знаю, чем тут занимался этот старый пройдоха, но это… Ох, духи, мало мне было прошлого раза? И зачем я вообще сюда, это, ну, поперся?!
– Будет тебе, Зю Фень, – монах присел возле Малыша и дотронулся до маски кончиками пальцев. – Бухтишь как сварливый хеншуйский желтобородый петушок. Погляди-ка лучше сюда.
Он сгреб маску и разбитый череп в пригоршню и поднял повыше. Жу Пень сморщился и надул щеки, но наклонился, чтобы лучше рассмотреть страшную находку. Металл маски почти истлел и выглядел поистине древним. Она грозила осыпаться в прах от одних лишь прикосновений. В истершейся, еле различимой резьбе на лицевой стороне можно было угадать облик какого-то животного с оскаленной пастью и грозными округлыми глазницами.
– Что это, мастер Ши-Фу? Что за зверь на ней нарисован?
– О, мой друг. То не просто зверь. Дракон.
Малыш судорожно вздохнул.
– Хотите сказать… это, что, один из Прародителей?
– Что? Ох, нет, глупыш! – старик рассмеялся и аккуратно положил маску обратно. Присыпав ее каменной крошкой, он поклонился и поднялся на ноги. – То, что вы с юным Ляо разрушили, было последним пристанищем драконьих жрецов. Одним из нескольких. Настоящим драконам подземные залы не подошли бы. Им, вольным духам, творившим миры, под землей не место. Тесновато, хе-хе. Пойдем дальше.
Они прошли вглубь разрушенной усыпальницы, старательно обходя провалы в земле. Тут и там начали попадаться разорванные в клочья ящики и куски сгоревшей ткани. Затянувшееся молчание и гнетущая тишина подземелья давили на Жу Пеня все сильнее. Наконец он не выдержал и окликнул спутника:
– Мастер! А кем были эти самые, как их там,
Монах обернулся, и на его прежде всегда улыбчивом лице вдруг появилась грусть. Понурив голову, он ответил:
– Драконьи жрецы – это давние служители Прародителей. Они помогали драконам творить наш мир. Каждого избирали за выдающиеся качества. Они вели первых людей, направляли племена и кланы, а затем получали частичку драконьей силы. Каждый из Прародителей становился покровителем для нескольких жрецов и с их помощью хранил баланс и гармонию во всех землях.
Монах медленно побрел дальше, как будто ссутулившись, словно на его плечи лег непомерный груз.
– Никогда про них не слышал, – не унимался Малыш. – Что случилось потом?
– Потом? – пламя на руке Ши-Фу померкло, и тени стремительно приблизились к пришельцам. Сам он стал говорить все тише и тише, подобно затухающему на закате солнцу. – Прародителям пришлось… уйти. На время. Благо их творение было завершено, посему они оставили заботы о мире своим помощникам и всем людям. И первое время все шло неплохо. Росли города, всходили урожаи, день сменялся ночью, а лето зимой. Жрецы лишь издали следили, чтобы никто не вмешивался в баланс. Они ткали потоки небесной Дзинь и темной Хань, хранили гармоничный союз между ветром и землей, огнем и водой, однако затем…
– Что затем? – Жу Пень замер, чтобы не пропустить ни одного слова из уст монаха, который почти перешел на шепот.
– Их не стало.
– О духи! Они что, умерли, мастер Ши-Фу?
– Именно так. Это были очень странные смерти, загадку которых до сих пор никто не решил. Жизненные силы и дары от Прародителей просто покинули их тела. Кто-то считает, что вмешались сами драконы, что, конечно же, полная чушь, заверяю тебя. Другие толкуют о демонах и прочей нечисти. Этого нам, боюсь, не узнать. Люди похоронили их в местах, подобных этому. Жрецов, что почитали черного дракона Ю Ми, владычицу всех вод, разместили здесь, на берегу Желтого моря. И храм в их честь построили, вокруг которого потом вырос Лоян.
– Ю Ми… – протянул Малыш. – Какое красивое имя.
– О да, она была красива, – усмехнулся Ши-Фу. И добавил: – Как говорят. Нрав ее был необуздан, иной раз грозен и волнителен, но обычно пуглив и спокоен. Совсем как море. Вечное, преисполненное мудрости и глубины.
– Откуда ты знаешь столько всего, мастер?
– Я ведь странствующий монах, забыл, мой дорогой Зю Фень? Я много где побывал, слушал истории, читал свитки. Так, по крупицам, я собирал знания по всему миру.
– Тебе нужно написать эту, как ее, книгу! Самую настоящую! Если писать умеешь, конечно. Мне бы очень хотелось, чтобы родители по всему миру читали ее для маленьких детишек. Чтобы все помнили. Чтобы, это, знали, что к чему.
Ши-Фу улыбнулся, и тень печали исчезла с его лица. Огонь загорелся ярче, и в подземелье вновь стало светло.
– Я слеп, друг мой, и мне не удержать пера в руках. Возможно, ты сам однажды будешь странствовать и к старости накопишь достаточно знаний, чтобы поделиться ими со всеми. Кстати, однажды я уже помогал кому-то писать книгу, представляешь? Хе-хе… Жаль, только, не помню, о чем она была… О-о, посмотри во-о-н туда. Кажется, там что-то лежит.
Жу Пень не стал выяснять, откуда старик узнал об этом, но, наклонившись к обломкам каменной плиты саркофага, он нашел неповрежденный деревянный ящик. Тот был достаточно большой, с руку длиной, и оказался довольно увесистым, когда парень поднял его.
– Тут этот, чтоб его, ящик! Целехонький.
Ши-Фу немедленно присел рядом.
– На нем есть что-нибудь? Знаки, символы?
– Кажется, да. Здесь нарисован меч, воткнутый во что-то странное. Может, это холм? Или гора?
– Нет-нет, – сказал монах. – Это кучка соли.
– Соли? Точно! – Малыш поставил ящик и хлопнул себя по лбу. – Братство Соленого берега! Злобные пираты, я вспомнил! Я уже видел этот знак. Такой же был на рукаве одного нашего отвратительного дружка, Хай Зу. Ух, чтоб ему, это, пусто было.
– Открывай, посмотрим, что внутри.
Жу Пень вонзил мясистые пальцы в щель под приколоченной крышкой и как следует потянул. Раздался скрип гнущихся гвоздей, в нос и глаза ударила пыль и щепки. Прокашлявшись, Малыш подставил ящик под свет и присвистнул.
– Ну? Что там, юный Зю Фень?
– Здесь… ох, – голос юноши казался разочарованным. – Тут всего лишь всякое тряпье. Ничего ценного.
– Тряпье?
– Ну эта, одежда то бишь. Платье синее, девчачье, – он начал по очереди вынимать содержимое ящика. – Зеленый халат. Погоди-ка! Неплохой, кстати! Ого, из шелка! Такой можно неплохо продать у старушки Шимаги…
– Не отвлекайся, что еще там есть?
– Накидка меховая. Три.
– Дальше, дальше.
– Какие-то не то тряпочки, не то повязки. Тоже зеленые, хе-хе. Ох… – Жу Пень озадаченно покосился на старика. – Тут несколько ряс.
– Ряс? – спросил Ши-Фу, в удивлении выгнув кустистые брови. – Каких ряс?
– Ну, этих, монашеских. Как у тебя. Желтых.
Старик раздвинул края плаща, под которым скрывалась его одежда. Совсем такая же, как и описал Малыш.
– М-да. Все это очень подозрительно. А ну-ка, дай-ка мне ее потрогать, – Ши-Фу долго ощупывал рясу, что-то бормотал, без конца хмурился. – Они точно сшиты в храме Семи ветров.
– Как ты узнал?
– Я сам ткал такие много лет. Точно из такой же шерсти, собранной с овец, что пасутся на сочных зеленых лугах вокруг храма. Сомнений нет. Пойдем дальше, мой друг.
Жу Пень поднял к нему вопросительный взгляд.
– Что делать с одеждой?
– Брось ее. У нас теперь есть кое-что куда более ценное.
– Что же, мастер?
Ши-Фу подмигнул ему.
– Пища для размышлений!
Малыш с сожалением покосился на зеленый халат, прикинул, что пища для размышлений наверняка стоит меньше, чем такая вещица, и быстренько засунул находку за пазуху. Нагнав ушедшего далеко вперед старика, он спросил:
– Что ты понял, мастер Ши-Фу? Я совсем запутался!
– Можешь вспомнить, – вместо ответа задал вопрос монах, перебравшись через поваленную колонну, – какая обстановка была тут, когда вы с юным Ляо пришли?
– Ну-у, – Жу Пень перекатился через препятствие, стянул с головы пропотевшую косынку и поскреб затылок. – Здесь, значится, было много этих, ну, каменных штук…
– Саркофагов?
– Точно, сафрокаков! На них стояли ящики, инструменты… и одежда! Тоже всякая разная. Да даже броня была, совсем как у воинов из охраны дома Кайсин. Синяя такая… Вот же глупый Жу Пень! И почему я сразу не понял, что это оно?!
– Ты не мог знать наверняка, не кори себя, – сказал Ши-Фу. – Все это очень странно. Запутанно, но и будто бы очевидно. Хм-хм.
Они остановились в конце зала, где имелся один выход в виде еще одной каменной арки. Оттуда потягивало прохладой. Ветер приносил запахи дождя и чего-то приятного. Вкусного. Желанного.
Это были ароматы свежей выпечки!
В животе Жу Пеня что-то отчаянно забурлило.
– Расскажи мне, мастер. Я что, зря, что ли, лазил по этим камням, как дзюкайская мартышка по соснам? Да еще и на голодный желудок!
– Давай сложим все, что нам известно. Из подслушанного вами разговора мы знаем, что ростовщик искал для кого-то компас У-Синь, и этот кто-то связан с посланником мага, евнухом Тейтамахом. Так?
– Так, – кивнул Жу Пень. – А потом этот Тейтамах сказал Лю, что и сам давно искал зеркало для Нефритового мага.
– А это значит..? – заговорщически подмигнул старик.
– Эм-м, что ростовщик работает на мага, – пожал плечами Малыш. – Это я уже давно понял.
– А понял ли ты, что здесь, в этом самом месте, у них было логово? Склад! И что здесь хранилась самая разная одежда, в которую можно переодевать своих людей, исходя из текущих нужд? Например, скажем… в монахов.
– О духи!
– Или в солдат имперской стражи. А то и в гвардию рода Мао. М-м? Что думаешь?
– Получается, что… – Жу Пень не выдержал накала размышлений и сел на осколок огромного булыжника. – Не было никаких монахов! Там, ну, на свадьбе, были переодетые люди мага!
– Верно, мой юный друг! – Ши-Фу принялся мерить подземелье шагами. – В час своего триумфа, когда весь народ ликовал и умолял его о спасении от засухи, маг пытался избавиться от Императора, чтобы остаться в глазах всех зрителей единственным человеком, способным провести их сквозь темные времена.
– Он хочет стать Императором?! О духи…
– Возможно. Это пока еще догадки. Однако тут нам поможет наш хмурый друг.
– Ты говоришь про… Лю?
– Про Си Фенга, глупыш! Про телохранителя, убившего собственного господина. Его одурманили, и нужно как-то помочь ему вспомнить, кто сделал с ним это.
– Но ведь, это очевидно, мастер! Это точно был тот мерзкий Тейтамах, чтоб его. Ну или его, эти, прихвостни.
– Надеюсь, Си Фенг подтвердит наши догадки. Но что, если мы попробуем узнать, что случилось с ним после того, как его разум поработили? Что он видел и слышал? М-м?
– Наверняка что-то интересненькое! – воскликнул Жу Пень, хлопнув в ладоши. – Но разве такое возможно?
Монах потер руки в предвкушении.
– Если знаешь нужную травку или грибочек, то возможно все!
Ветер вновь принес сводящие с ума запахи хлеба. Снова заворчал живот. На этот раз у Ши-Фу. Старик хлопнул себя по тощим бокам и потянулся.
– Засиделись мы тут с тобой. Пора бы и подкрепиться.
– Наконец-то, мастер. Первая дельная мысль за весь день!
– Тогда пойдем посмотрим, куда ведет этот путь.
Очередной длинный тоннель с вереницей пустых залов закончился извилистой лестницей и вывел их в небольшое помещение, заставленное дубовыми бочками и глубокими бадьями из темного ореха.
– Похоже на какой-то погреб. Или подвал, – заметил Ши-Фу, принюхиваясь к витавшим в воздухе запахам.
Здесь ощущались ароматы кисловатой закваски, хлеба, сырости и плесени. Жу Пень осторожно заглянул в один из чанов. Внутри обнаружилась огромная куча теста, посыпанная ячменными зернами. Долго не думая, юноша сгреб в пятерню кусок и отправил в рот.
Пережевав вязкое сырое месиво, он удовлетворенно улыбнулся:
– Вкусно-то как!
В другой бадье он увидел горку из рисовой муки, в центре которой поблескивали яичные желтки. От муки Жу Пень решил отказаться, но вот после его ухода яйца куда-то пропали. Очередная извилистая лестница вывела их к раздвижной двери, за которой скрывался узкий переулок. Шел дождь, и мелкие капли, попадая на горящую руку монаха, с шипением превращались в пар. Старик быстро потушил пламя и потряс ладонью. Та покраснела и как будто покрылась не то волдырями, не то чешуей, но быстро приобрела нормальный вид.
– Чары-мары, чтоб их, – прошептал Жу Пень, затем протер глаза и выглянул наружу.
– Ты знаешь, где мы? – тихо спросил Ши-Фу.
– Кажется, да. В глубине торгового квартала. Здесь за углом пекарня. Наверное, именно там и делали тот хлеб, что мы с Лю стащили у ростовщика.
– Вот прояснилась еще одна деталь, – монах потрепал кончик усов. – Не сомневаюсь, здесь, в Лояне, делу Нефритового мага помогает много людей самых разных профессий.
– Да только вот знают ли они об этом? То бишь, что работают на мага?
– Верное замечание, Зю Фень, – кивнул старик. – Ты мудрее, чем кажешься.
Малыш зарделся.
– Ладно, подожди меня тут, мастер, – он смело шагнул на улицу под дождь. – Пойду утащу немного еды.
– Минуточку, молодой человек! – Ши-Фу поймал его за край плаща и потянул обратно. – Никакого воровства.
– Но, мастер! Ты не даешь заниматься этой, как ее, моей профессией! Любимым делом!
– Ты способен на большее, чем простое воровство, – монах погрозил пальцем и жестом указал на края зеленого халата, что торчал из-под одежды толстяка. – К тому же у тебя есть чем расплатиться.
– О духи, – взмолился тот. – Плакали мои честно заработанные коврижки.
– Купи еды на всех. Нам еще Ляо и Си Фенга накормить нужно.
– Да-да, – Жу Пень отвернулся от старика и побрел ко входу в пекарню. Подставив лицо холодной мороси, он шмыгнул и тихо-тихо, чтобы старик не услышал, прошептал: – Это не слезы, это дождь…
Вязкий черный туман клубился повсюду.
Он застилал взор, делил мир пополам, прогонял светлые размытые пятна и заволакивал все вокруг непроглядным мраком. В какой-то момент стало казаться, что и не существовало ничего, кроме темноты. Воздух чуть искрился серыми вкраплениями, но чем дольше пленник всматривался, тем быстрее они растворялись в пустоте.
Вдруг все вокруг осветила яркая вспышка.
Оглушительно стукнули обитые сталью двери камеры, но он с трудом расслышал скрежет отворяемых створок. Приглушенный гул доносился будто из-под воды. Все звуки поблекли, потеряли вкус и цвет, перестали существовать.
Кто-то бесшумно приблизился. Бархатные тени заслонили свет и слились с окружающей чернотой. Узник силился разглядеть лица пришельцев, но сквозь слезы видел лишь смутные облики.
Что-то теплое коснулось его плеча сзади. Чей-то старческий голос прошептал:
Отчаянно хотелось выкрикнуть:
Вместо этого он с трудом выдавил из себя:
Было тяжело решиться вынырнуть из зыбкой мглы. Неведомая сила крепко держала его. Она впивалась острыми когтями в сердце и разум, стискивала душу в обжигающих льдом объятиях. Си Фенг страшился вырваться из оков, но понимал: стоит согласиться, и он обретет свободу.
Он перестанет быть пленником.
Его мягко потянуло прочь от тумана и темных фигур. Взгляд начал проясняться. Он ощутил, как застучало сердце, как заструилась по жилам кровь, почувствовал сырой запах подземелья, услышал шум ветра за узким окном камеры, чей-то кашель и хриплое дыхание.
Только теперь он смог оглядеться. Си Фенг парил в вышине под потолком узкого помещения и смотрел на самого себя, избитого, истерзанного, одетого в лохмотья, подвешенного на цепях подобно тряпичной кукле. Он не узнавал себя. Как долго он пробыл здесь? Что вообще происходит? Как оказался в этом месте?
Перед ним стоял мужчина в синих доспехах. На его груди гордо расправил крылья сжимавший в маленьких лапах стрелу буревестник, герб рода Мао. Совсем такой же, какой Си Фенг сам носил много-много лет. Воин снял с пояса связку ключей и быстро открыл замки на запястьях узника. Лязгнули цепи. Си Фенг без сил повалился на колени, больно ударившись о холодный каменный пол.
Подошел еще один стражник. Вместе с первым они подняли заключенного под руки и потащили прочь из камеры.
Мимо медленно проплывали до боли знакомые виды. Его несли через рукотворный сад, сквозь тенистую каштановую рощу, мимо зарослей кустарников и камелий, по каменным тропам через посадки низкорослых сосен. В глаза бросилась полянка с пышными магнолиями, высаженными уже очень давно Кайсин. Девушка любила возиться здесь в свободное от учебы или придворных дел время. Сердце Си Фенга судорожно затрепетало. Он так часто бывал тут, с ней, охранял ее жизнь и покой, что знал, как выглядит каждый цветок, каждый из всходов, что тянули теперь свои листья и лепестки к лучам заходящего солнца.
Все это в прошлом.
Засмотревшись на магнолии, Си Фенг и не заметил, как его тело унесли далеко вперед. Он нагнал стражников на мосту через пруд, где плавали пестрые карпы. Узника пронесли по белой площади в распахнутые двери Большого дома и подняли на второй этаж, к дверям кабинета господина Мао.
Непонятная тревога овладела Си Фенгом. Призрачные руки потяжелели, стали неподъемными, влажными. Он опустил взгляд и увидел кровавые разводы на собственных ладонях, запястьях, все выше и выше до самых локтей. В памяти промелькнули образы безумной давки, хаоса сражения, стоны боли и крики.
Крики Кайсин.
Девушка смотрела на него полными ужаса глазами.
Ужаса и ненависти.
Рык старца вырвал его из череды тревожных видений. Си Фенг жадно хватал ртом воздух, быстро моргал и тщетно пытался найти опору, но ноги просто болтались в воздухе. Он по-прежнему парил над землей над собственным телом. Странные образы исчезли. Их место заняли тяжелые двери в конце зеркального коридора. Пленника пронесли мимо колонн воителей в цветах Нефритового мага и втолкнули внутрь кабинета.
Там, заняв место за письменным столом господина Мао, подобно царю, восседал ненавистный прислужник Мага Тейтамах. На безволосом лице евнуха угадывалась удовлетворенная ухмылка. Он был облачен в праздничные одежды темно-нефритовых тонов и больше походил на упитанного павлина.
– На пол его, – распорядился евнух.
Он поднялся, медленно обошел стол и навис над безвольным телом Си Фенга. Толстые мясистые пальцы, усыпанные золотыми кольцами и перстнями, скользнули по грязным перепутанным волосам пленника. Тейтамах скривился, его взор посуровел. Он стукнул перед собой тростью, и погруженное в вечерние тени помещение осветило призрачное зеленоватое сияние.
– Так-то лучше, – произнес евнух.
Си Фенг вздрогнул, а вместе с ним встрепенулся и распластавшийся на полу узник.
– Хозяин… – просипел тот разбитыми высохшими губами.
– Ты помнишь, что я тебе велел?
– Да, хозяин.
Едва заметное шевеление возле стола привлекло внимание призрачного Си Фенга. Он не сразу заметил сидящего там облысевшего старика с длинной бородой. Незнакомец был облачен в длиннополые одежды сливовых тонов, расписанные узорами из белых нитей в виде журавлей.
– В-вы хотите д-доверить успех плана марионетке, п-посланник Тейтамах? – заикаясь, спросил он. – Р-разумно ли это?
– У тебя хватает наглости сомневаться в моих начинаниях… ростовщик? – ответил евнух, даже не посмотрев на него.
– Н-нет, что вы, посланник. Но п-по моему опыту, в-всегда нужно иметь в р-рукаве еще одну к-карту.
– Этому ты научился после того, как допустил разрушение гробницы Драконьих жрецов? – Тейтамах с удовольствием отметил, как ростовщик поник и скукожился. – К счастью, у меня есть такая карта. На площади уже ждут люди, готовые напасть на Императора и его свиту сразу после церемонии.
– Кто они? П-простите за вопрос…
– Неважно, – отмахнулся Тейтамах. Он обошел пленника по кругу, мерно постукивая тростью под каждый шаг. – Главное, кого в них увидят зрители.
Ростовщик с интересом подался вперед.
– И к-кого же?
Евнух выдержал паузу, попеременно переводя взгляд от Си Фенга к собеседнику.
– Монахов храма Семи ветров, – объявил он наконец.
– Ох! – ростовщик всплеснул руками. – Но т-тогда все сразу п-подумают, что это дело рук к-князя Ма Тэна! Ведь храм н-находится на захваченных им землях! И тогда… в-война продолжится…
– Этого и добивается магистр Шень Ен, – Тейтамах закатил глаза. – Пока идет война, пока восстание зеленых повязок досаждает Империи, он может спокойно заниматься… своими делами.
– А я с-смогу и дальше получать п-прибыль, – потер ладони ростовщик.
– У магистра на тебя другие планы, если… – евнух подошел к старику и приблизил к его лицу светящееся навершие трости.
– Е-если? – сглотнул ростовщик.
– Если Император выживет сегодня, – Тейтамах отстранился. – В случае, если покушение не удастся, ты станешь его советником от имени магистра и будешь следить за развитием событий в столице. В нужный час мы вновь нанесем удар, и ты подготовишь почву для этого.
– П-понимаю, – закивал старик. – Тогда, п-пожалуй, я п-пропущу свадьбу. Не хочу с-случайно пострадать в с-суматохе.
– Кстати, об этом, – евнух вернулся к плененному Си Фенгу и грубо стиснул пальцами его подбородок. – Ты слышишь меня, червь?
Узник затрясся, подобно покорному псу.
– Да, господин! Да!
– Дождись нападения монахов. Они освободят тебя, и затем ты убьешь Императора.
– Конечно, хозяин! – пролепетал Си Фенг. – Я сделаю все, как ты скажешь.
– Не обращай внимания ни на кого. Ты должен пробиться к Императору и избавиться от него. Но будь внимателен. Не смей даже дотронуться до невесты Нефритового мага. Ты понял меня?
– Обещаю, хозяин!
– Она должна выжить любой ценой, – Тейтамах нахмурился и отошел от пленника.
– Н-не нравится мне эта з-затея, – покачал головой ростовщик. – Это же т-телохранитель Мао! Он много лет б-был полководцем в армии И-императора. П-прославленный герой! Он нен-надежен. Если его с-схватят, он все р-расскажет про нас…
– Он исполнит свою роль. Можешь не сомневаться. Я дал ему особое снадобье из нефритовой такки. Теперь этот, кхм, «прославленный герой» сделает все, что угодно, даже отдаст жизнь, стоит мне щелкнуть пальцами. Он выполнит задачу и вскоре умрет. Нашему делу совершенно ничего не угрожает. Уведите его! – крикнул евнух солдатам и бросил последний взгляд на своего собеседника. – Пора проводить нашу дорогую невесту к алтарю. Увидимся в новом мире, ростовщик.
Едва тело Си Фенга пронесли сквозь двери кабинета, как мир на мгновение померк. Вернулся вездесущий туман, но затем огромный фейерверк взорвал темное небо. Мир сотряс гул от взрыва. Сотни огненных хвостов расчертили небосвод и окрасили ночь яркими красками. Искры просыпа́лись дождем, но так и не долетали до земли.
Си Фенг распахнул глаза и обнаружил себя посреди главной городской площади, пред стенами Императорского дворца. Бесплотным призраком он воспарил над головами тысяч и тысяч людей, пронесся между яркими бумажными фонариками, усеивавшими прохладный ночной воздух, ощутил ароматы еды, услышал звуки музыки, гомон радостных обывателей, бурление жизни.
Он наконец-то почувствовал себя свободным ото всех оков. Цепи на руках исчезли. Он летел, подобно птице с герба рода Мао, кружился меж огней, забыв про все невзгоды.
Он не хотел никуда идти. Да и с чего бы ему подчиняться? Здесь, в этом небе, в ночь летнего солнцестояния, он был готов провести вечность. Куда бы ни звал его старик, Си Фенг понимал – там, дальше, его ждут только боль и разочарование.
Толпа загудела. Раздались крики, первые, неуверенные, они быстро превратились в испуганные вопли, пронеслись среди собравшихся на площади, и вот уже целая лавина людей хлынула прочь от гигантского свадебного алтаря. Си Фенг ринулся на звуки зачинавшейся борьбы. Звенела сталь, вылетали проклятья, воздух разрывали молнии и потоки яростного ветра. На вершине алтаря схватились многочисленные солдаты в огненно-красных доспехах Императорской гвардии и люди в оранжевых рясах. Бездыханные тела падали на окровавленный деревянный пол с обеих противоборствующих сторон. Но один из сражавшихся отличался от прочих.
Это был грязный, покрытый пылью, по́том и кровью мужчина в лохмотьях. Его обезумевший взгляд выкатившихся из орбит глаз внушал ужас. С уголков рта стекала пена. Кожа лица почернела. Руки же, сжимавшие короткий меч, побелели от напряжения.
Си Фенг смотрел на одержимого безумца.
Он смотрел на самого себя.
В него как будто вселился демон. Словно первобытный дикарь, Си Фенг прыгал по алтарю, цеплялся за ветер, разил врагов одного за другим, и вот он нанес последний удар. Время остановилось. Призрачный Си Фенг подлетел ближе, чтобы узреть, как медленно оседает тело его господина, Мао Мугена, человека, который когда-то даровал ему новую жизнь. Дал ему цель и смысл.
Пронзительный крик разорвал застывший, пропитанный кровью и железом воздух. Это кричала Кайсин. Девушка, за которую он поклялся отдать жизнь.
Он вспомнил.
Вспомнил все.
Вереницей образы прошлого пронеслись перед глазами, каждый взлет, каждое падение, каждый радостный момент и долгие годы скорби…
От ее крика начал трескаться сам мир. Осколки мироздания посыпались под ноги, обнажая нутро черного тумана, что витал где-то на задворках сознания.
Си Фенг не слушал его. Рваное разбитое небо начало приобретать багровые и алые тона. Облик убитого Мао Мугена и кричащей Кайсин медленно растворялся. Исчезли солдаты. Пропали монахи. Развеялся дымом алтарь, и утекла в пустоту огромная Императорская площадь. Их место заняла охваченная огнем деревня.
В нос ударили запахи гари и сгоревшей плоти. Снова крики. Снова отовсюду доносились вопли отчаяния и боли. Муки не кончаются никогда, сколько бы времени ни прошло. Люди страдают во все времена, как бы праведно ни старались жить. Всегда найдется тот, кто захочет отнять у тебя все. Деньги, скот, честь. И жизнь.
Враг забирал все.
Си Фенг был единственным, кто встал в тот роковой весенний день на защиту деревни. Он не мог поступить иначе. Слишком многое мог потерять. Первыми покинули горный перевал наемники. Никто не хотел умирать понапрасну. За ними бросили посты солдаты из малочисленного гарнизона. Остались лишь несколько стариков, женщины и дети, и один раненый разведчик, старый воин и давний друг Генерала Хуан Джун, который едва не погиб, пытаясь доставить весть о приближении Орды. Обессиленный, с обезображенным лицом, израненный, он не смог бы помочь Си Фенгу в этом сражении. Никому из тех, кто остался в деревне, не удалось бы уйти далеко. Варвары спускались с гор, с севера. Их крики и топот уже были слышны над скалами.
Но решимость Си Фенга нельзя было сломить так просто.
Он – Генерал-Буря. Защитник Империи. Командующий войсками. Полководец, одержавший тысячи побед. Пусть в этот день ему не удалось вдохнуть в трусов надежду на спасение, сам он не побежит никогда.
Генерал крепко стиснул древко длинного копья с тремя остриями, занес оружие за спину и встал в позу шепчущего ветра, вытянув вперед руку с двумя выставленными пальцами. Десятилетия тренировок и боев, годы лишений и страданий, отточенные навыки, сила стихии воздуха и стойкий дух – вот его единственные союзники.
Иных ему и не нужно.
Солнце достигло зенита, когда по ту сторону каменного моста над ущельем показались облака пыли и черные стяги кочевников. Их были не просто сотни. Тысячи. Они били в барабаны, выкрикивали что-то на своем шипящем наречии и даже не думали прятаться. Сами горы разносили весть об их прибытии.
Си Фенг встретил их на середине моста. Рядом, воткнутое меж камней, возвышалось его Штормовое знамя: иероглиф с названием Империи Цао, обрамленный веретеном из молний на красном фоне.
Захватчики не сразу поняли, что к чему. Они долго смеялись и потешались над одиноким воином, бросались камнями, посылали стрелы, но ветер неизменно относил все снаряды в сторону. Со звонким стуком они опадали на дно ущелья. А Си Фенг так и стоял, замерев в одной позе, и не шевелился.
Из-за частокола далеко позади то и дело выглядывали испуганные женщины. Только Генерал-Буря преграждал путь орде кровожадных дикарей. Страх смерти витал над горной деревней, но любопытство брало верх даже в час грозной опасности.
Прошло немало времени, прежде чем варварам надоело бесноваться на той стороне. Узкий мост мог вместить только пятерых, идущих бок о бок, но они умудрились взойти на него вдесятером. Каждому из захватчиков не терпелось первым прикончить защитника и первым же ворваться в деревню, полную женщин и еды. Они уже предвкушали скорый пир и ночь сладостных утех с пленницами, когда на мост обрушился шквальный ветер. Порывы смели противников в скалистую пропасть. Эхо их криков еще долго разносилось среди довольных представлением горных вершин.
Си Фенг крутанул копьем и жестом поманил следующих врагов.
В этот раз они пошли меньшими и разрозненными группами, прикрывшись щитами и ощетинившись копьями. Их сопровождал град из стрел и камней. Однако и теперь почти всех смело в бездну. Тех немногих, кто выстоял пред натиском стихии и дошел до Генерала, тот без труда сталкивал вниз тупым концом копья.
Солнце медленно приближалось к закату, но наступление так и не прекращалось. Камень окрасился кровью. Красные реки стекали по неровностям и впадинам, огибали тела павших и водопадами обрушивались на дно каньона. Неизменным оставалось только одно: Си Фенг все так же стоял посреди моста.
А рядом реял его стяг.
К ночи варвары изменили тактику. Пока основные силы шли в лобовую атаку, другие пробирались по тайным тропам через скалы, чтобы зайти к защитнику за спину и вынудить его отступить. В свете голуболикой луны им удалось пересечь пропасть.
К их ужасу, Си Фенгу еще осталось чем удивить врага.
Сгустились тучи. На заснеженные горы хлынул ливень, какого еще не видывали в этих краях. Сопровождаемые оглушительными раскатами, на противников обрушились белесые молнии. Яростные зигзаги испепеляли захватчиков, дробили кости, кромсали плоть, плавили оружие и броню. К восходу солнца утренний туман окрасился в черные от дыма цвета. Дождь закончился, и над ущельем поднялся удушающий смрад. Начинало слетаться воронье.
Любой другой давно бы отступил, столкнувшись со столь грозным сопротивлением, но воинству варваров не было числа. Им было плевать на потери. Неведомая сила гнала их вперед, и они продолжали атаку, не давая Си Фенгу ни мгновения на передышку.
Генерал ступал по воздуху над обрывом, отталкивался от потоков ветра, обрушивал бурю на головы дикарей, сминал одну волну за другой. Он не собирался отступать.
Ему некуда было отступать.
На исходе второго дня ущелье оказалось доверху заполнено телами. Этим варвары и воспользовались. Они усилили натиск на мост и отправили еще больше людей по тропам через скалы. Все остальные, кто еще стоял на ногах, пошли по дну пропасти под мостом, перебираясь на ту сторону по трупам убитых товарищей.
В тот момент Генерал впервые отступил на шаг назад.
Затем еще на один.
И еще.
Его внимания не хватало, чтобы отражать наступление с трех сторон. Ему приходилось подобно молнии метаться по полю боя, сталкивать новоприбывших соперников в пропасть, возвращаться на мост, куда успевали подтягиваться свежие силы, отражать порывами ветра бесконечный поток огненных стрел и, скользя по воздуху, добираться до дальних тропинок, откуда, словно муравьи, высыпа́ли десятки варваров.
Барабаны били, сотрясая горы. Заснеженные пики больше не смеялись. Они с ужасом наблюдали за тем, как одинокий воин безуспешно бьется с целой армией. Дождь и шквальный ветер постепенно переставали быть союзниками и становились помехой.
На рассвете третьего дня, почти обессилев, Си Фенг схлестнулся с врагами перед самыми вратами деревни. Он метался над местом битвы, ступал по головам, словно невесомый, размахивал обломками копья, зажатыми в одной руке, и коротким мечом в другой. Его красный плащ стал багровым от крови. Земля стонала, и даже небеса перестали проливать ледяные слезы.
Что-то кольнуло Генерала в бок. Впервые за многие годы он ощутил боль. Боль собственного тела, вкус и ужас которой позабыл уже очень давно. Си Фенг снес голову тому, кто посмел ранить его, и вихрем прогрыз себе путь к горящим вратам. Захватчики подошли достаточно близко и теперь поливали дома и постройки пламенными стрелами. Марево от копоти, удушливого дыма и осыпающегося пепла заслонило небо. Сил, чтобы призвать ветер и прогнать огонь, уже не оставалось. Защитник с трудом защищал сам себя.
Его снова кольнуло.
На этот раз в самое сердце. И эта боль была страшнее мук тела и страданий от глубоких ран. Он ощутил страх. Настоящий. Неподдельный. Всеобъемлющий.
– Я не могу подвести их, – прошептал он, прислонившись плечом к охваченному пламенем дереву врат, окруженный сотней улюлюкающих противников. – О Прародители, дайте сил…
У него было только одно средство. Единственный способ задержать захватчиков. Генерал знал, что подкрепление в пути. Он верил, что войска Империи прибудут сюда уже сегодня, но ему не выстоять достаточно долго. Варваров нужно было отбросить.
Любой ценой.
Запереть их в каньоне. Не дать спуститься в долину.
Си Фенг посмотрел на горящую деревню. Затем перевел взгляд на толпу захватчиков.
– Я должен сделать это. Должен.
Он призвал почти иссякшие силы и воспарил над врагами. Едва касаясь воздуха, он пронесся в сторону моста. Штормовое знамя уже давно покоилось на дне ущелья вместе с трупами. Горы отвернулись прочь, не желая наблюдать за расправой над деревней.
У Си Фенга не осталось больше союзников.
Только его силы.
Генерал завис над толпой варваров и призвал Бурю. Молнии выжигали его изнутри, но он терпел. Гром сотрясал душу, переворачивал внутренности, но он терпел. Собрав столько силы, сколько смог вместить в себя, Си Фенг обрушился на врагов.
Разрывающий слух грохот сотряс заснеженные вершины. Лавины и камнепады устремились к ущелью, сминая все на своем пути. Круговорот молний выжег все вокруг на сотни шагов, и на долгое время все звуки мира вдруг пропали. Остался лишь сводящий с ума звон.
Проходили мгновения. Они превращались в часы, а все вокруг так и стояло, замерев и боясь пошевелиться. Туман из воды и каменной крошки витал над полем боя. Не летало воронье. Не били барабаны.
Была только тишина…
Генерал с трудом поднялся с колен, пошатнулся, едва не упав на обугленные трупы, но устоял.
«
Он побрел вперед, еле перебирая ногами, почти не разбирая дороги. Прошел сквозь вырванные из земли врата и частокол, мимо разорванных в клочья домов, обогнул сгоревшие, разлетевшиеся во все стороны руины постоялого двора и поднялся по каменной тропе к одиноко стоящему дому.
Когда-то
От него осталась лишь каша из обугленных досок, среди которой угадывались два силуэта. Словно две статуи, они сидели в самом центре, черные как смоль, и медленно отдавали Небесам свои души двумя тонкими струйками дыма.
Си Фенг рухнул на четвереньки перед порогом, не решаясь пройти дальше. Ему хотелось плакать, но все слезы выжгло изнутри грозой. Ему хотелось кричать, но язык не слушался его, не желал поворачиваться. С разбитых пересохших губ слетали лишь тихие хрипы.
– Моя жена… – просипел он так, чтобы мир не смог услышать этих слов. – Моя дочь…
Вдалеке вновь забили барабаны. Это еще не конец.
– Я… Я виноват…
В ответ с противоположной стороны перевала запели рожки и горны. По горной дороге двигалось огромное воинство, конец которого терялся где-то в долине. Бесчисленные синие знамена с белой птицей, гордо расправившей крылья и сжимавшей в коротких лапах стрелу, лесом возвышались над имперской армией.
Подкрепление прибыло.
Прибыло именно тогда, когда и ожидал Генерал.
– Я виноват…
Но оно опоздало…
Мягкая теплая ладонь легла на его плечо.
В следующий миг Си Фенг открыл глаза.
Северный рисовый край пестрел яркими красками, несмотря на скорое приближение осени. Сочная зелень упивалась живительным дождем, шедшим уже которую неделю. В сером небе среди низких темных облаков летали птицы, коих здесь не видели с самого начала засухи. Жизнь стремительно возвращалась в эти места. Вдаль по обе стороны от дороги по холмам и долам протянулись рисовые террасы, до самого горизонта, на сколько хватало глаз. Бескрайнее зеленое полотно разрезали тропинки и заводи, отчего поля напоминали огромное лоскутное одеяло с редкими желтоватыми пятнами.
Жители со всех окрестных деревень устремились сюда, едва пошли дожди. Они без устали трудились с утра и до ночи, возились среди вновь оживших рисовых всходов, прорывали каналы для воды, убирали сорняки и пожинали уже созревшие растения. Кайсин каждое утро видела целые колонны крестьян, растянувшиеся на многие десятки ли.
Караван Нефритового мага шел неспешно, всегда с одной и той же скоростью. Имперский тракт упрямой полосой вел на восток. Местами среди холмов можно было различить широко разлившуюся Белую реку. Над берегами возвышались бамбуковые паруса пузатых джонок, а по водной глади сновали, как водомерки, юркие ялики. Небольшие кораблики, подобно озорным птицам, радостно носились по воде, уставшие от долгого простоя во время засухи.
Девушка с удовольствием созерцала, как возрождается надежда. Эта мысль давала и ей самой веру в то, что она поступила правильно. Что все было не зря. Пускай брак с магистром Шень Еном, начавшийся с трагедии, сулил ей не самое приятное будущее, сейчас она воочию могла наблюдать, как сильно это повлияло на жизнь простых людей.
Кайсин хотелось плакать каждый раз, когда думала об этом, но неуютная компания в лице Мэйсу не давала ей этого сделать. Приходилось всегда держать себя в руках. Никто не должен видеть ее слабость. Отныне придется быть сильной, чтобы выстоять перед лицом всех невзгод.
Сестра, как и прежде, молчала, но Кайсин чувствовала, что ее гнев смягчился. После того случая во время первого привала прошло много времени, и, кажется, она наконец-то начала понимать, какую подлость совершила. Вина терзала Мэйсу. Неосязаемая аура вокруг нее была покрыта рябью, как поверхность воды во время ливня. Кайсин до сих пор не знала, как теперь относиться к сестре. Хотелось винить ее во всем, но не получалось. Мэйсу так и не смогла увидеть своих настоящих родителей перед отъездом. Тейтамах обманул ее, а затем едва не убил. Ей сейчас было так же непросто, как и Кайсин. Их жизни изменились навсегда. И, наверное, стоило поговорить с ней.
Но не сейчас. Обеим необходимо время.
А оно как назло почти замедлило свой ход.
Минула уже вторая, если не третья, неделя путешествия. Кайсин совсем запуталась в днях и окончательно отдалась в горестные объятия тоски и уныния. Очередной дневной переход подходил к концу. Мимо окон по привычке проскакали дозорные. Экипаж замедлил ход и остановился чуть поодаль от дороги у склона холма, откуда открывался вид на рисовые равнины.
Кайсин без промедлений выскочила наружу, чтобы размять затекшие от долгого сидения ноги и успеть поймать лучи заходящего солнца, прорвавшиеся сквозь прорехи в облаках. Она развернулась лицом к западу и замерла. Багрово-оранжевое небо, испещренное длинными черными полосами туч, напоминало еще горячий, прямо с огня, разрезанный пополам пирог
С грустью отметив, что гор, обрамлявших столицу, больше не видно, Кайсин тихо вздохнула. Она никогда не уезжала так далеко от дома. Да и был ли он теперь, дом? Что происходит в Синем дворце? Где сейчас Си Фенг? И как там Лю?
Она давно не вспоминала их и теперь корила себя за это.
Думать о тех, кто был с ней рядом когда-то, было слишком больно. Но еще больнее оказалось пытаться их забыть.
Высоко в небесах пролетела птица. Она то медленно поднималась, то резко пикировала, обрушивалась на землю камнем, но затем широко расправляла крылья и повисала в воздухе. Кайсин хотела бы присоединиться к ней. Воспарить над переживаниями и избавиться от тяжкого груза, что тяготил сердце.
Кайсин почувствовала что-то теплое и приятное. Словно дуновение южного ветерка, невидимая сила нежно коснулась ее холодной щеки. Обернувшись, она увидела, как вдоль вереницы экипажей и повозок, ведя под уздцы небольшого вороного коня, бодро шагал Вей Шен. Улыбчивый юноша выглядел счастливым и от этого становился намного моложе, чем показалось в прошлый раз. Кайсин не видела его с того самого вечера и даже успела позабыть об их мимолетном знакомстве.
Зато не забыл он.
– Моя госпожа! – Вей Шен вспыхнул и глубоко поклонился. – Приятно снова увидеть вас.
На нем была все та же черная броня Нефритового легиона и повязка вокруг головы, а еще странный толстый кожаный нарукавник на предплечье. Однако теперь, при свете солнца, его удалось рассмотреть лучше. Вей Шен был высок и статен. Узкий подбородок горделиво приподнят чуть вверх, в темных глубоко посаженных красивых глазах залегали таинственные тени, уголки тонких губ чуть подрагивали от нетерпения.
Конь фыркнул и ударил копытом по влажной земле.
Кайсин опомнилась и кивнула в ответ.
– Вей Шен, как же я рада тебя видеть!
Она не стала скрывать улыбку. Встреча с ним оказалась и правда очень радостной. После долгого томления в экипаже в молчании и одиночестве доброе лицо Вей Шена было сродни глотку свежего воздуха.
– Вы меня смущаете, – юноша потупил взгляд и крепче впился в поводья.
– Ох, прости, – быстро сказала Кайсин, осознав, что позволила себе слишком много.
Молодой человек округлил глаза и замялся.
– Нет-нет, это вы простите меня, госпожа. Я… не должен был…
Он неловко прокашлялся. Кайсин уставилась под ноги и принялась изучать полы собственного платья. Повисло молчание, прерываемое стрекотом конских ушей.
– Не хотите прогуляться? – вдруг спросил Вей Шен.
– Я… – девушка на миг испугалась, но вспомнив, что выбор у нее невелик: вернуться в экипаж или отправиться в шатер супруга, кивнула. – С удовольствием.
– Тогда пойдемте.
Вей Шен улыбнулся и жестом предложил путь по склону холма.
Какое-то время они шли, не проронив ни слова. Кайсин наслаждалась теплом, что дарило его присутствие, и гадала, о чем думает спутник. Девушка совсем ничего о нем не знала, но его аура… такая яркая, солнечная, внушающая покой и умиротворение, говорила лучше всяких слов. Она притягивала к себе, заставляла думать о том, что все беды мира не значат ничего, застилала все тревожные воспоминания. Рядом с Вей Шеном уже не хотелось думать о былых потерях и переживаниях.
И Кайсин отчаянно хотелось откликнуться на зов этой силы. Ведь он обещал исцеление ее истерзанной душе.
С тех пор как у нее начал проявляться этот странный дар, Кайсин научилась непостижимым образом понимать, что за человек перед ней, каков он внутри и как его слова разнятся с витавшей вокруг него силой. Это проявлялось по-разному, и раньше она не догадывалась, что ей помогала необычная, таинственная способность. Лишь теперь приходило осознание: она владеет особым даром. Эта странная сила – единственный ее союзник, и ему можно верить. Поэтому, смотря на Вей Шена, Кайсин не переживала и не ожидала подлости. Юноша был искренним, скромным, но отважным. И самое главное – добрым и вежливым.
Таким он ей показался.
Именно это она прочла в его ауре.
– Как зовут твоего коня? – девушка решилась нарушить молчание.
– Это мерин, – ответил Вей Шен и погладил животное по черному носу. – Его зовут Хэйседа. Вырастил его сам.
Поняв, что говорят о нем, животное фыркнуло и тряхнуло головой. Лоснящаяся длинная грива заблестела в лучах закатного солнца, словно в нее вплели мириады звездных бисеринок.
– Он красивый, – Кайсин не слишком разбиралась в лошадях, но попробовала сделать комплимент: – Выглядит дорогим.
– О да, редкая порода, – просиял юноша. – Это буянхонгорская горная. Такие лучше прочих умеют передвигаться по непростым горным тропам и перевалам.
– Буян… хонгорская? – недоумевала Кайсин. Она изучала провинции Империи, знала карты, помнила все названия городов, долин и рек, но о таком месте слышала впервые. – Где это находится?
– На севере, – Вей Шен махнул куда-то за плечо. – В землях варваров за Великой стеной.
– Немыслимо! Правда за Стеной?
– Да, госпожа. Много поколений назад моя семья привезла оттуда таких лошадей, и с тех пор мы стали известны как лучшие конезаводчики восточных провинций. Мой дед и отец снабжали лошадьми Нефритовый легион еще до моего рождения. Как и их деды, и отцы до них. Хэйседа – один из немногих, кто уцелел.
– Уцелел?
Вей Шен вдруг потемнел лицом и замедлил шаг.
– Да… была битва. Из-за восстания зеленых повязок сражения дошли и до моей деревни. Воинство нашей провинции ушло на запад, на помощь войскам Империи, и не осталось ни одного защитника. Выжившие мне потом рассказали… что произошло. Повязки не встретили сопротивления. Наше хозяйство сожгли. Спалили всю деревню. Не осталось совсем ничего. Мало кому из жителей удалось спастись.
Кайсин охнула и прикрыла губы пальцами.
– А твоя семья?
Юноша покачал головой.
– Прости меня, Вей Шен. Я… не хотела тебя расстроить.
– Что вы, госпожа! – вновь улыбнулся тот и потянул коня вперед. – Это было давно, в самом начале войны. Я уже успел смириться и начать жизнь заново. Теперь я служу магистру Шень Ену. И вам. Мне этого вполне достаточно.
Девушка кивнула в знак благодарности, но от тревожных мыслей ей стало дурно. Война затянулась. Мятеж все никак не прекращался, и слишком много судеб оказалось разрушено в ходе кровопролитных сражений. Кайсин с момента отбытия из столицы ничего не слышала о том, как продвигаются дела в борьбе против князя-мятежника Ма Тэна. Вей Шен напомнил ей, что мира в землях Империи давно нет, от этого на душе стало неспокойно.
– Как думаешь, Вей Шен, – сказала она после размышлений, – зеленые повязки могут напасть на нас?
– Здесь? Не бойтесь, госпожа, – усмехнулся молодой воин. – Вас охраняет Нефритовый легион. С нами даже армия Императора не стала бы искать ссоры, не то что какие-то повстанцы. К тому же не забывайте про магистра! Уж кому-кому, а господину Шень Ену они точно не страшны. Я слышал, во время вашей свадьбы напали мятежники из храма Семи ветров, и магистр применил свои умения! Говорят, молнии сверкали до самого неба!
– Да… так и было. Кажется.
– Простите. Я увлекся и забыл, что случилось.
Перед глазами снова возникли туманные облики обезумевшего Си Фенга и умирающего отца. Кайсин с трудом прогнала их и взяла себя в руки, чтобы сдержать слезы.
– Все хорошо, Вей Шен, – тихо ответила она.
Но все было совсем не хорошо. И даже не плохо.
Намного хуже.
Путь привел их к краю затопленных рисовых террас. Границу между ними и покрытыми густой осокой лугами отделяли посадки кустарников и небольших деревцев. Вей Шен остановился возле пышной камелии, бутоны которой тянулись вслед заходящему солнцу, и отпустил коня. Тот резво пробежался по кругу, а затем принялся жевать сочную зеленую траву. Юноша же долго изучал цветы, затем сорвал один из них и повернулся к Кайсин.
– Это вам, госпожа, – зардевшись, сказал он.
– Спасибо, – неуверенно ответила девушка.
Она огляделась, опасаясь, что кто-то может увидеть, но цветок так и не приняла. Сейчас не хватало только того, чтобы быть обвиненной в измене могущественному супругу. Кайсин ощутила, как все внутри похолодело, но тепло ауры Вей Шена быстро ее согрело.
– Не волнуйтесь, моя госпожа, – успокаивающе сказал он. – Это всего лишь цветок. Никто вас не осудит.
Кайсин робко взяла длинный стебель камелии и провела кончиками пальцев по бледно-розовым махровым лепесткам. Нежные, словно шелк, они приятно щекотали кожу и прогоняли тревоги. Девушка отломила часть стебля и вставила цветок себе в прическу.
– Пусть он побудет здесь, – улыбнулась Кайсин. – Благодарю тебя.
Вей Шен хотел что-то ответить, но вдруг уставился на небо.
– Смотрите, госпожа! Сейчас будет представление!
Под облаками действительно что-то происходило. Птица, что Кайсин заметила раньше, резко обрушилась с небес. Быстрым росчерком она пронеслась над полями и схватила одинокую черную точку, отчаянно пытавшуюся скрыться от преследователя. Охотник настиг свою добычу. Но по посуровевшему лицу Кайсин можно было понять: представление ей не понравилось.
– Как же это жестоко, – прошептала она.
Вей Шен, побледнев, поднял руку и громко свистнул. Хищная птица устремилась на зов. Подлетая, она уронила добычу ему под ноги и, быстро махая крыльями, опустилась на протянутую руку. Острые длинные когти, покрытые кровью, впились в кожаный нарукавник. Длинные перья бурого цвета в вечернем свете поблескивали перламутром и синевой. Изогнутый внушительный клюв нетерпеливо пощелкивал.
– Молодец, Синсю! – Вей Шен погладил животное пальцем по голове. – Это каифский сокол, госпожа. Я тоже сам его вырастил…
– Он убил эту несчастную птицу! – сокрушенно воскликнула Кайсин.
– Такова его природа, – юноша пожал плечами. – Синсю – охотник. Он был рожден для этого. Разве может он противиться той задаче, что поставили перед ним Прародители? Неважно, зверь или человек, у каждого есть цель, хочет он того или нет.
Кайсин не нашла, что возразить. Она прекрасно понимала, что спорить глупо и юноша прав. Всю жизнь ее учили тому, что свою роль в этом мире придется сыграть всем, особенно ей. Однако видеть очередную смерть собственными глазами было неприятно. Девушка тихо вздохнула и подошла к телу жертвы. Та вдруг забилась, затрепыхалась, попыталась взлететь, но лишь запищала и вновь рухнула в траву.
– Она жива!
– Будьте осторожны, госпожа! – послышался окрик Вей Шена. – Дикие птицы могут быть опасны.
Но Кайсин не слушала. Она подняла птицу на ладонях. Та испуганно сопротивлялась и пыталась вырваться. Одно крыло кровоточило, но сама бедняжка оказалась цела. Девушка спешно сняла с одежды один из поясков и привязала крылья к телу, чтобы птица не бередила рану. Лишь когда она успокоилась, Кайсин смогла наконец ее рассмотреть.
У небольшой, длиной всего с пол-локтя птички был крючковатый на кончике клюв, очень длинные крылья и крохотный хвост. Она смешно била чуть перепончатыми короткими лапами и жалобно пищала. Сквозь испачканные кровью голубоватые гладкие перья проглядывали старые шрамы. Было видно, что ее уже потрепало, и не раз.
Но самым удивительным оказалось другое.
Кайсин уже видела такую птицу.
– О духи…
Видела на родовом гербе собственного дома.
– Это буревестник! – воскликнула она.
Вей Шен подошел ближе. Он прикрыл глаза соколу, чтобы тот не рассматривал свою добычу, и с сомнением покачал головой.
– Нет. Не может быть. Они же вымерли.
– Их не видели уже сотню лет, – согласилась Кайсин. – Но, может быть, они просто улетели в другие места?
– Может, и так. Но по этой птице видно сразу, что она живет у большой воды. Зачем ей залетать так далеко от океана?
У Кайсин не было ответа. Зато нашлась новая цель, за которую она ухватилась с большой охотой и трепетом.
– Я заберу ее себе, – она с укором покосилась на сокола. – Если ты и твой Синсю не против, конечно. Вы́хожу ее и отпущу на волю.
– Разумеется, моя госпожа, – поклонился Вей Шен. – Как пожелаете.
В небе пророкотал гром. Солнце спряталось за горизонт. С востока подул холодный ветер. Ночь снова обещала быть дождливой.
– Нам стоит вернуться к лагерю, моя госпожа. Скоро совсем стемнеет.
Кайсин не хотела возвращаться. Понимала, что рано или поздно придется, но только не сейчас. Маленький глоток свободы отвлек ее от бесконечно долгого путешествия и мрачных мыслей.
– Давай погуляем еще чуть-чуть? – спросила она, будто спрашивала разрешения.
Девушка ждала, что спутник станет ее отговаривать, но Вей Шен лишь одарил ее лучезарной улыбкой и поклонился.
– Я пробуду с вами столько, сколько вы захотите, моя госпожа.
Жар его ауры отогнал вечерний холод и вселил в сердце уверенность.
Они прошли кромкой полей в сторону реки. Уже завтра караван достигнет крупной переправы, что делила Империю Цао на Западные и Восточные пределы. Западными землями правил сам Император, в то время как на востоке хранил мир Нефритовый маг. Кайсин не знала, чего ожидать. Одно дело – читать об этих далеких краях в книгах, другое – увидеть воочию. Восток всегда казался ей каким-то другим миром. Там жили суровые, но честные люди, которым часто приходилось биться не только с налетчиками из пустынь или варварами из-за Великой стены, но и с самой природой. Неплодородные почвы, обилие гор и скупость редких лесов – все это было обыденной частью жизни для местных жителей, в то время как богатые на урожай рисовые угодья, полные живности боры и джунгли и близость к морю на западе делали жизнь человека более простой и приятной. Западу и востоку было тяжело понять уклад жизни друг друга, что нередко приводило к конфликтам и даже к войнам. К таким, как восстание зеленых повязок.
Тем не менее Кайсин всегда мечтала попутешествовать по землям Империи, и теперь ей хотелось этого еще сильнее. Но мечтам было суждено остаться лишь мечтами.
Первые капли дождя вернули ее из забытья и грез. Они приятно холодили лицо, но очень скоро Кайсин покрылась гусиной кожей. Девушка прикрыла собой раненую птицу и уже собиралась попросить Вей Шеня проводить ее до лагеря, когда тот вдруг спохватился.
– Госпожа! Простите меня за забывчивость! Одно мгновение!
Он отпустил сокола в темное небо и подбежал к мерину. Конь следовал за ними на отдалении и стал почти неотличим от вечерних красок. Юноша долго копался в седельных сумках, пока не извлек длинный продолговатый предмет. В темноте было сложно разглядеть, что это, пока Вей Шен легким движением руки не раздвинул купол из плотной бархатной бумаги. Это был зонт. Его поверхность цвета звездной ночи украшал серебристый рисунок с цветами и иероглифами, а на рукояти из темного ореха угадывался вырезанный дракон.
– Прошу вас, возьмите, госпожа.
Кайсин протянула ладонь, и на миг ее пальцы коснулись теплой руки Вей Шена. Ее бросило в жар, и она благодарила ночь, что та скрывает все краски. Юноша вновь сконфуженно прокашлялся и отвел взгляд. Девушка поспешила спрятаться от дождя и быстро заговорила, чтобы не выдать смущения:
– Откуда у тебя с собой зонт? Ты что, все носишь с собой?
– Да, моя госпожа, так и есть, – его улыбка, кажется, никогда не надоест Кайсин, и даже во тьме она светилась солнечным светом. – Мой дом там, где Хэйседа и Нефритовый легион. Я – часть одной огромной семьи, потому все самое необходимое ношу с собой. Надеюсь, вы не против принять в подарок мой зонт.
– Слишком много подарков для одного вечера, Вей Шен, – Кайсин искренне рассмеялась. Это было так необычно и приятно – просто вновь посмеяться, а не лить слезы и без конца хмуриться. – Он очень красивый.
– Его сделала моя матушка, – Вей Шен подошел ближе. Он говорил тихо, отчего пришлось податься вперед, чтобы лучше слышать его. – Много лет назад.
Кайсин судорожно вздохнула и тоже перешла на шепот.
– Духи, я не могу принять такой драгоценный подарок. Это часть твоего прошлого.
– Я – солдат, и вся моя жизнь – один долгий военный поход. Мне будет спокойнее, если память о моей матери останется в надежных руках.
Шорох дождя и стук капель по зонту заглушали все звуки, и девушка сомневалась, что ее было слышно. Но Вей Шен услышал. Он стал еще на шаг ближе. Она видела в его глазах отражения лагерных огней, чувствовала тепло дыхания. От него пахло лошадью и хвоей, совсем как в дзюкайском лесу, на окраине которого стоял Синий дворец, ее родной дом, где Кайсин провела всю жизнь. Юноша казался таким родным, таким близким. Таким… настоящим.
– Прошу, возьмите его. Кайсин.
Расстояние между ними сокращалось. Это пугало. Интриговало. Будоражило. Она больше ни о чем не думала. Не могла. Сердце бешено колотилось. Оно вот-вот вырвется из груди! От жара по шее побежали капельки пота. Что происходит?
Она… не должна. Так нельзя. Это предательство. Слишком быстро.
Но ведь так хотелось!
Его губы были совсем рядом!
Он был ближе, чем ему позволено. И дальше, чем ей хотелось. Ее словно пленили, окутали чарами. Аура Вей Шена стремительно темнела, становилась обжигающей.
Еще один миг, и…
Буревестник в руках вдруг встрепенулся и забил лапками. Кайсин вздрогнула и быстро отстранилась. Мысли вновь пришли в движение, и она с ужасом осознала, что едва не совершила самый страшный из проступков. Девушка учащенно дышала, будто после подъема в гору. Ее трясло, но не от холода.
Ей было страшно.
Кайсин с трудом взяла верх над чувствами и просипела.
– Я не могу. Прости.
Вей Шен бросился на колени перед ней.
– Это вы простите, госпожа. Молю вас. Я не имел права. Ваша… ваша красота, она… покорила меня. Извините меня!
Он зарылся лицом в траву. Кайсин попыталась его успокоить, но вдруг услышала топот множества ног.
– Тише! – шикнула она и обернулась.
Невдалеке со стороны лагеря по склону спускалась группа легионеров с лампами и оружием в руках. В центре процессии виднелась фигура, над которой держали зонты несколько слуг. Этот грузный мужчина отличался ото всех, и перепутать его с кем-то было невозможно.
– Тейтамах, – процедила Кайсин.
– Советник магистра? О духи! Пригнитесь, госпожа!
Они затаилась в траве, укрывшись широкими полями зонта. На короткое время их убежище превратилось в островок тепла среди холодного моря дождя. Все это казалось дивным приключением, ребячеством. Шалостью. Кайсин одернула себя. Они далеко не дети, и окружают их совсем не добрые родители. Если их поймают, то наказание будет суровым. Девушка была уверена, что ей ничего не сделают, но вот Вей Шена могла ждать страшная кара.
Отряд евнуха проследовал мимо в сторону реки. Неровный желтый свет лишь мельком скользнул по краю зонта. К счастью, никто не заметил двух спрятавшихся молодых людей. Когда опасность миновала, Кайсин поднялась и решительно посмотрела на друга.
– Тебе нужно уйти.
– Но… я… – опешил Вей Шен. – Я вас чем-то расстроил, моя госпожа?
– Нет, – Кайсин покосилась на быстро удаляющиеся огоньки ламп. – Нет-нет. Я буду рада увидеть тебя снова, но прошу, сейчас нам пора расстаться.
– Хорошо, как скажете, – юноша поклонился и перед тем, как уйти, улыбнулся еще раз. – Я уже жду новой встречи.
Девушка рассеянно кивнула.
– Я тоже. Спасибо за зонт. Я буду беречь его.
– Доброй вам ночи.
Вей Шен взял Хэйседу под уздцы и растворился в стене дождя. Кайсин постояла еще немного, уговаривая себя не делать того, что задумала.
Не вышло.
Убедившись, что осталась одна, девушка развернулась и побежала следом за Тейтамахом. Она боялась запнуться или поскользнуться, намокшие полы платья прилипали к ногам, и даже зонт угрожающе потрескивал под тяжестью воды. Но Кайсин не останавливалась, пока не примчалась к каменистому берегу реки. Она едва не выскочила на свет, так много огней здесь было. Быстро спрятавшись среди камышей, она убрала зонт и прижала птицу к груди, чтобы та ненароком не выдала ее.
С берега доносился тягучий голос Тейтамаха. Евнух медленно прохаживался взад-вперед, чем доставлял слугам с зонтами немало хлопот. Его воины выстроились в две шеренги позади, держа высоко над головой масляные лампы. Кажется, ливень их совсем не смущал. Воды ручьями скатывалась по широкополым шляпам и черным доспехам, но солдаты были неподвижны, отчего напоминали каменные изваяния.
Кайсин высунулась чуть дальше из укрытия и разглядела группу вооруженных мужчин, спускавшихся с причаленной возле берега крупной джонки. Эти разительно отличались от воинов Нефритового легиона. Они были одеты как попало, в какие-то лохмотья, и напоминали промокших и побитых псов. Кажется, среди них виднелись раненые, обмотанные бинтами и повязками.
Тейтамах угрожающе поднимал трость и что-то кричал, но из-за дождя Кайсин не могла расслышать ни единого слова. Зато когда евнух отошел в сторону, ей удалось разглядеть вожака этой странной банды. Молодой, в многочисленных ссадинах и синяках, он пытался спорить с прислужником мага. Его лицо казалось смутно знакомым, но из-за застилавшего взор дождя было трудно что-то разобрать.
Кайсин протерла глаза от набежавшей воды и охнула.
Она узнала его.
Это был тот самый головорез, напавший на нее на рынке Лояна незадолго до свадьбы. Бывший друг Лю и Жу Пеня. Как же его звали?
– Хай Зу, – ответила она сама себе. – Что он тут делает?
Долго ждать ответа не пришлось.
Свет упал на рукава его одежды, где на левом плече красовалась небрежно завязанная зеленая повязка.
– О духи…
Тейтамах вдруг остановился и уставился на заросли камышей у воды. Он что-то сказал, и несколько солдат из его процессии направились к укрытию Кайсин. Позади вдруг послышался шум сминаемой травы.
Чья-то теплая ладонь обхватила ее руку. Кайсин узнала знакомое торопливое дыхание.
– Скорее, моя госпожа. Они не должны вас увидеть!
Это была Мэйсу.
Лю разлепил глаза и слабо пошевелился.
Он лежал на куче тряпья, брошенной поверх старых циновок, там же, где провел последние пару недель. День ото дня ему становилось лучше, но во время редких бесед с Ши-Фу тот говорил, что выздороветь не удастся никогда. Сердце Лю, терзаемое чарами и слившееся воедино с осколком зеркала, до конца дней будет мучить его, и исправить это уже не получится.
Каждый раз, просыпаясь после долгих кошмаров, Лю прокручивал в голове все, что стряслось с ним с момента знакомства с Кайсин. Он постепенно начинал забывать ее лицо. Стоило напрячь память, и все мысли заволакивало непроглядной пеленой, будто кто-то нарочно не давал ему вспомнить чистоту ее голубых глаз, черноту длинных гладких волос, магнолиевый запах кожи.
И сладкий вкус бледных губ.
Сердце в такие моменты начинало биться сильнее и волны боли прокатывались по всему телу с ног до головы. Обжигающими молниями они впивались под кожу, сжигали изнутри, вырывались наружу, но Лю терпел.
Терпел так долго, как только мог, лишь бы хоть на одно короткое мгновение вернуть в памяти образ Кайсин.
Но не сегодня.
В этот раз она снилась ему. Лю видел их последнюю встречу, когда он, раненый, пытался дотронуться до нее, но руки проходили сквозь девушку, словно та была ледяной водой в горном роднике. Испуганное лицо Кайсин все еще стояло перед глазами, а в ушах звенели крики, полные боли и отчаяния.
Лю мечтал увидеть ее вновь. Однако сейчас вокруг были лишь серые, погруженные в вечерние тени стены старого покинутого дома на краю базарной площади. Он еще был в бреду, когда Ши-Фу и Жу Пень перенесли его сюда из их уютного жилища в трущобах. Его и израненного, измученного Си Фенга. Старому воину досталось не меньше, чем Лю. Телохранитель Кайсин так и не пришел в себя. Лишь изредка открывал глаза и стонал, снедаемый лихорадкой.
С трудом поднявшись с ложа, Лю нащупал кувшин с водой и жадно допил остатки. Хотелось еще. Он размял затекшие руки и сделал первый шаг. Отвыкшие от движения ноги плохо слушались. Трудно было представить, что совсем недавно Лю прытко прыгал по крышам, ловко перемахивал через заборы и ограды и карабкался по башне близ Синего дворца. Сейчас он ощущал себя не по годам старым и разбитым. Лю прошелся по комнате, с тоской посмотрел на заколоченное досками отверстие в стене, которое однажды помогло им с Жу Пенем сбежать от стражников, и присел на край лестницы. Ни Малыша, ни Ши-Фу дома не оказалось.
Он был здесь совсем один.
Монах и Жу Пень, наверное, снова ушли за едой. Лю чувствовал, что становится обузой для друзей. Неужели им теперь так и придется каждый день выбираться на опасные, полные солдат улицы, чтобы найти для него хоть немного хлеба? А если кого-то из них поймают? Или того хуже…
Глаза намокли от подступивших слез.
Он не желал портить никому жизнь, а еще сильнее не хотел, чтобы из-за него пострадал Жу Пень. Как быть, когда близкие готовы отдать ради тебя жизнь, а ты взамен причиняешь им только боль и неудобства? Возможно, действительно стоит остаться совсем одному? Увести все проблемы прочь от дорогих людей? Для него ведь все равно нет надежды на спасение. Ему суждено до конца дней страдать от неизлечимых ран во имя девушки, любить которую запрещено.
Быть может… стоит уйти? Пока никого нет…
Только теперь Лю с ужасом осознал, что лежанка с противоположной стороны комнаты опустела. Си Фенг исчез.
Наверху послышался шум.
– Духи, что это?
Лю отвык от звука собственного голоса. Слишком редко ему приходилось разговаривать. Он больше слушал рассказы Ши-Фу, пока находился в бреду, и до сих пор не был уверен, не привиделась ли ему половина того, что удалось запомнить. Однако сейчас все точно было взаправду.
Наверху кто-то ходил.
Переборов страх, Лю начал подниматься. Ступени предательски скрипели. Вокруг не нашлось ничего, что можно было использовать как оружие. Да и будь оно, Лю все равно не смог бы защититься – он едва стоял на ногах.
Миновав заполненный старой сломанной мебелью второй этаж, он поднялся к выходу на террасу. Сверху доносился порывистый холодный ветер и быстрый стук дождя по крыше. Черное от туч небо проливалось яростными ливнями по поблекшей столице. Больше не было видно яркой позолоты пагод и храмов, не сверкали пики остроконечных крыш, не поражала красотой сочная зелень, темные пятна которой усеивали городское полотно. Даже громада Императорского дворца, обнесенная красными стенами, посерела и утратила величественный вид.
Весь мир превратился в сплошную стену дождя.
На краю террасы, облокотившись на мокрую оградку, обвитую дзюкайскими вьющимися пионами, стоял, ссутулившись, Си Фенг. Лица старого воина не было видно – он смотрел на бесцветное море, курил трубку и совсем не обращал внимания на ледяную морось.
– Си Фенг? – неуверенно окликнул юноша.
Тот не ответил, лишь повел плечом. Лю расценил это как приглашение и подошел ближе. Его окатило брызгами от разбивающихся о козырек крыши капель дождя. Обезлюдевшие улицы утопали в воде и превратились в сотни маленьких рек. Оказалось непривычно видеть Лоян таким – угнетенным, потускневшим, совсем как он сам. Лю поежился и навалился на ограду. Не было слышно цикад, что когда-то жужжали рядом с домом. Совсем недавно он был здесь, на этом самом месте, с Кайсин. Они смотрели на фейерверки, наслаждались ароматами пионов, держали друг друга за руки, а затем впервые поцеловались…
Си Фенг с шумом выпустил табачный дым.
Лю заглянул в пустые, почти скрывшиеся за темными пятнами глаза воина. Мужчина как будто постарел еще сильнее с момента их последней встречи. Разросшаяся борода стала почти полностью седой, кожа превратилась в пепел, державшую трубку руку снедала дрожь.
– Ты очнулся, – решился заговорить Лю.
Си Фенг коротко кивнул, но вновь промолчал.
– Как… как ты себя чувствуешь?
Мужчина чуть пожал плечами и вместо ответа спросил:
– Где мы?
– В заброшенном доме, рядом с базаром.
– Как я сюда попал?
Его голос был бесцветен и холоден, как сталь или дождь. Лю стало не по себе, словно он разговаривал с камнем или… с мертвецом.
– Ши-Фу и Жу Пень принесли нас сюда после…
– После? – Си Фенг повернул голову и вперил темный взгляд в Лю. – После чего?
Юноша осекся, раздумывая, стоит ли рассказывать все прямо сейчас.
– Не знаю. Что-то случилось там, – он махнул в сторону Императорского дворца. – Я сам лишь недавно пришел в себя и не понимаю, что происходит. Я даже не знаю, сколько времени прошло. Кажется, уже кончается лето. Нужно дождаться Малыша и Ши-Фу. Старик обрадуется, когда узнает, что ты пришел в себя.
– Этот Малыш, Жу Пень, я помню его. Но кто такой Ши-Фу, о котором ты говоришь? Кто он?
– Он откуда-то с севера, кажется. Монах… – начал было Лю, но вдруг замолчал, увидев, как округлились глаза Си Фенга.
В них полыхали удивление, огонь и боль.
– М… монах… – одними губами прошептал мужчина.
– Самый настоящий, хе-хе!
Си Фенг и Лю обернулись и увидели закутанного в плащ старика, что стоял совсем рядом с ними. Ши-Фу, как всегда, улыбался, слепо шаря белыми глазами по кругу.
– Ты! – гневно воскликнул Си Фенг. Он стал похож на ощетинившуюся кошку, готовую к прыжку. – Ты один из них?
– Из кого «из них»? – ухмыльнулся старик.
– Не притворяйся! Я помню, что видел. Вы напали на Императора! Ты был там. Ты… ты…
– Я спас тебя, мой друг. И могу тебя заверить, на Императора я не нападал.
– Но монахи…
Ши-Фу жестом велел ему замолчать.
– Нам нужно много обсудить. Давайте для начала уйдем подальше от этой стужи? Мы принесли еды. Как говорит юный Зю Фень, разговоры лучше всего вести с набитым ртом. Верно, мой дорогой Ляо?
Оцепеневший Лю вздрогнул и рассеянно кивнул. Старик улыбнулся и бодро зашагал по лестнице, не дожидаясь остальных. Си Фенг угрюмо похромал следом.
Трапеза закончилась, не успев начаться. Добытчикам удалось найти не так уж и много: несколько зачерствевших хлебных корок, немного старого тофу и миску риса. Жу Пень где-то стащил кувшин рисового вина, за что получил нагоняй от Ши-Фу. Монах долго ворчал и выдал целую тираду о том, что воровство – самое недостойное из всех занятий и что Малыш способен на большее. Ни Лю, ни Жу Пень так и не поняли, о чем говорит старик, и лишь с виноватым видом потягивали украденное вино.
Один лишь Си Фенг забился в самый дальний угол и не проронил ни слова. Он сел так, чтобы видеть всех собравшихся и выход из дома, долго принюхивался к еде и беспрерывно морщился.
– Ты не привык к такой пище, мой друг? – спросил вдруг Ши-Фу, словно почуяв недовольство мужчины. – В Синем дворце наверняка кормили лучше.
– Скорее, отвык, – коротко ответил Си Фенг.
После этого его лицо стало каменным, а со скудным ужином он разделался в два счета.
Когда с едой было покончено, Жу Пень проверил повязки на груди Лю, намазал чуть опухший красный рубец зловонной желтоватой мазью и с чувством выполненного долга развалился на одной из лежанок. Лю пристроился неподалеку в ожидании очередной вечерней истории от Ши-Фу. Но вдруг заговорил Си Фенг.
– Я узнал твой голос, старик. Ты копался в моей голове.
Монах с серьезным видом погладил усы.
– Я бы не стал называть это так, мой друг, – сказал он, чуть прищурив глаза. – Не копался. Просто помог вспомнить кое-что важное. То, что от тебя намеренно скрыли.
– Из-за тебя я увидел то, что пытался забыть долгие годы.
– Между прочим, я тебя отговаривал, но ты сам пошел дальше. Я всего лишь хотел выяснить, что с тобой случилось.
– И что же со мной случилось, старик?
Ши-Фу поднялся и принялся копаться в куче вещей.
– Это ищешь? – Си Фенг протянул ему трубку.
– Точно! – монах расплылся в улыбке. – Надеюсь, тебе пришелся по вкусу табачок. Сам выращивал на склонах хребта Семи ветров. Замечательный край!
Когда комнату заполнили ароматные клубы едкого дыма, старик наконец устроился поудобнее и поведал все, что им с Жу Пенем удалось узнать за последние несколько дней. О покушении на Императора и убийстве советника Мао, возможной причастности к заговору Нефритового мага и подземелье Драконьих жрецов, где нашелся склад заговорщиков. Малыш время от времени вставлял важные комментарии, а Лю кивал и поддакивал, когда речь заходила о том, что знал он сам.
Си Фенг хмурился, но выслушал все, так и не задав ни одного вопроса, даже когда старик рассказывал о том, как спас его на площади во время свадьбы и лечил от яда Тейтамаха.
Какое-то время в комнате царило безмолвие. Шум дождя успокаивал и убаюкивал. Приятная прохлада морозила кожу, навевала приятную сонливость. Вскоре Жу Пень засопел, прислонившись щекой к стене. Глаза Лю тоже слипались. Он пытался бороться со сном, боясь прослушать что-то важное.
Ши-Фу вздохнул, прошел до дверей и вытряхнул остатки табака наружу. Затем обернулся к друзьям и тихо заговорил:
– Теперь, когда мы все воссоединились в трезвом уме и более-менее здравом теле, пришла пора поговорить о серьезных вещах и подумать о том, что делать дальше.
Лю заерзал. Ему тоже хотелось что-то предпринять, но стоило подумать об этом, как снова закололо в сердце. Си Фенг, кажется, тоже не собирался сидеть без дела.
– О чем тут думать? Я возвращаюсь в Синий дворец и забираю Кайсин!
– Боюсь, ничего не получится, – развел руками монах.
– Это не твоя забота и не тебе решать, старик.
– Ты не понял меня, Си Фенг. Уже почти месяц, как Нефритовый маг вместе со всей свитой и супругой покинули столицу.
– Как покинули? – подпрыгнул Лю, схватившись за рану на груди. – Кайсин больше здесь нет?
Жу Пень вдруг всхрапнул и резко сел. Он похлопал покрасневшими глазами и с виноватым видом уставился на друга.
– Прости, – хрипнул он. – Я не знал, как тебе сказать.
– Сказать что, Малыш?
Ши-Фу снова вздохнул, на этот раз тяжело, и повернул опечаленное лицо к юноше.
– Мой дорогой друг. Кайсин увезли в Нефритовую башню, древнюю цитадель мага. Боюсь, увидеть ее мы больше не сможем.
Лю будто бросили на дно глубокой реки. Все внутри похолодело и покрылось льдом. Сердце остановилось, пропала даже нескончаемая острая боль. Он замер, пытаясь осознать услышанное, но мысли испуганно разбегались в разные стороны.
Этого не может быть!
«Ее увезли…»
Кайсин уехала? Он ее больше не увидит?
– К-как… – выдавил юноша, позабыв, как дышать. – Как она могла уехать?!
– Я понимаю твои чувства, юный Лю.
– Понимаешь? Я остался калекой, мастер Ши-Фу! Превратился в обузу для тебя и Малыша! Мне до самого конца жизни остается теперь только и делать, что ждать, когда Жу Пень принесет еды. А если из-за меня с ним случится что-то ужасное? Я не могу поступить так с моим единственным другом, не хочу обрекать его на такую жизнь.
– Я никогда не брошу тебя, Лю, – уверенно кивнул Малыш.
– Но я не могу просить тебя о таком! А теперь, когда Кайсин уехала, у меня не осталось даже надежды на то, что однажды я смогу увидеть ее вновь. Как она могла так поступить?
Весельчак Ши-Фу исчез, его место занял серьезный старец, полный сострадания и желания помочь.
– Вот, значит, как? – на его лице застыло суровое выражение. – Ты говоришь слепому о том, что превратился в калеку? А что насчет Кайсин? Думаешь, это ее вина? Ты рассудил, что она по доброй воле лишилась отца и прежней жизни? М-м?
– Я… – Лю замолк.
Он знал, что Кайсин не виновата, но негодование переполнило чашу терпения, и сейчас ему хотелось кричать и ругаться. Юноша не представлял, как быть дальше. Как
Однако Лю было хорошо известно, кто действительно виноват в несчастьях, что обрушились на его голову.
– Нет, – сказал он, потупив взгляд. – Кайсин согласилась на это, чтобы я смог жить дальше. Я помню ее слова той ночью. Буду помнить их всегда. Прости меня, Ши-Фу.
Монах пересек комнату и опустился на колени рядом с юношей.
– Не передо мной ты должен извиняться, Лю, а перед Кайсин.
– Но я никогда ее больше не увижу!
– Кайсин теперь супруга Нефритового мага. Ее брак – это цена, которую заплатила Империя ради дождей. И ты знаешь, как нелегко ей это далось. – Белые глаза старика как будто увлажнились. – Не легче, чем тебе. Но жизнь – штука непростая. Она любит водить нас странными путями, испытывать на прочность, сбивать с ног, бросать на дно бездонных ям. И только от нас зависит, сможем ли мы продолжить путь. Возможно, ты еще встретишься с ней.
– Но… как? Я даже не знаю, где она.
Ши-Фу положил горячую ладонь на плечо Лю.
– И не узнаешь, пока не начнешь путь.
– Не пудри мозги юнцу, старик, – прорычал из своего угла Си Фенг. – Если мою госпожу и правда уволокли в Нефритовую башню, он ее больше не увидит.
С этими словами мужчина быстро поднялся, распинал хлам вокруг себя и начал копаться в куче тряпья. Монах устало прикрыл глаза рукой.
– Что ты делаешь, друг мой?
– Ухожу, – не поворачиваясь, резко ответил Си Фенг. – Я достаточно засиделся без дела. Я благодарен тебе за спасение и помощь, – он накинул на плечи нечто, напоминавшее проеденный насекомыми плащ, и направился к выходу из дома, – и верну долг, если смогу. В свое время.
Ши-Фу вдруг возник за спиной Си Фенга и развернул к себе лицом.
– Вы с Лю как малые дети! Весь вечер только и делаю, что успокаиваю вас обоих! Куда ты собрался? Догнать Шень Ена, чтобы спасти Кайсин?
Ответом стала неловкая тишина.
– Будь у тебя с десяток самых быстрых лошадей, ты не успеешь за ними! – продолжил монах. – Твоя подопечная, должно быть, уже на полпути к Нефритовой башне. Что ты будешь делать, когда доберешься туда? Возьмешь ее приступом? В одиночку? Огромную цитадель, верхушка которой разрезает облака над горами и касается самих Небес, а тень ее протягивается от одного конца мира к другому? Ты это задумал?
– Да, если понадобится! Я отдам жизнь за мою госпожу.
Старик рассмеялся.
– Думаешь, Кайсин нужна твоя доблестная смерть? М-м? Ты так стремишься расстаться с жизнью, чтобы… что? Кто обрадуется, если ты падешь? – Ши-Фу мягко объял ладонью предплечье Си Фенга. – Ты прожил длинную и непростую жизнь, но неужели старость пришла к тебе без мудрости? У тебя не осталось ни толики былой силы. Шень Ен сотрет тебя, едва ты ступишь на порог Башни. Ты обессилен.
Мужчина рывком вырвался из стариковских ладоней.
– Ты ничего не знаешь обо мне!
Вечерние тени, заполонявшие дом, стали гуще и темнее. Ши-Фу раздался в размерах и, словно гигант, занял собой все пространство в комнате.
– Я знаю достаточно, – его голос стал похож на раскат грома. – Я слеп, но вижу больше, чем ты, если считаешь, что сможешь что-то изменить.
Лю и Жу Пень в ужасе отпрянули подальше от разбушевавшегося старика. Даже Си Фенг дрогнул и отступил на шаг, но стойко выдержал взгляд белых глаз.
– Кто ты такой? – тихо спросил мужчина, будто боясь потревожить спящего дракона.
– Я – монах из храма Семи ветров. Это все, что тебе нужно знать, – ответил Ши-Фу уже спокойным голосом. Наваждение исчезло, старик вновь стал просто стариком. Тени потускнели, и в доме стало немного светлее. – Прошу тебя, друг мой, выслушай меня до конца. Не принимай поспешных решений.
Си Фенг неуверенно кивнул и вернулся на свое место. Ши-Фу тем временем раскопал среди рухляди старинную лампу, на дне которой осталось масло, и зажег небольшой огонек. В комнате сразу стало светлее и уютнее, несмотря на царившую внутри разруху и напряжение.
Монах встал посреди помещения и развел руки:
– В одном ты прав, Си Фенг. Мы здесь слишком засиделись. Скоро я покину Лоян. Покину навсегда и больше сюда не вернусь.
– Как покинете? – оживился Лю. – Мастер Ши-Фу…
Тот словно не услышал и продолжил:
– Я ждал, когда юный Ляо немного окрепнет, и собирался предложить ему отправиться в путешествие вместе со мной, но, кажется, время уже пришло.
Лю с интересом подполз поближе к старику. Жу Пень же до сих пор сидел в тенях, боясь пошевелиться, и без конца бубнил под нос: «Ненавижу чары-мары».
– В путешествие? – спросил Лю. – Куда?
– Есть одно средство, которое поможет тебе излечиться. Оно не снимет тех уз, что связали тебя и Кайсин зачарованными цепями, но поможет избавиться от боли, вернет былую прыть и удаль и, возможно, подарит нечто большее. Однако… – Ши-Фу выдержал паузу, будто размышляя, стоит ли говорить дальше. – На этом пути нас всех, но особенно тебя, ждет несколько суровых испытаний.
– Каких испытаний, мастер?
– Узнаешь. Если выдержишь их, то найдешь исцеление.
– А что будет, если нет? – спросил вдруг Жу Пень. – Ну, если не выдержит испытания, значится?
– Тогда… – Ши-Фу помрачнел. – Путь завершится.
Он не уточнил, что значит «завершится», но Лю понял его без слов. По спине пробежал холодок. Выйти за порог дома и отправиться в неизвестность – от одной только мысли об этом сердце начинало болеть. Он еще никогда не покидал пределы города, с тех самых пор, как еще маленьким попал сюда. Вся его жизнь, та ее часть, что Лю помнил, прошла в Лояне. Там, за городскими стенами – другой мир. Огромный, наверняка прекрасный, но… опасный. Он всего лишь воришка из трущоб! Как может он даже думать о том, чтобы увидеть мир? Может ли он позволить себе вырваться из скорлупы безнадеги и нищеты, которой много лет окутывал себя? Сможет ли он дойти до конца, искалеченный, обманутый, преданный?
Ему стало страшно. Лю обежал комнату глазами, изучил невидящим от переживаний взглядом обшарпанные стены, сломанную мебель и слои пыли, от которых даже не было видно пола.
Остаться здесь было еще хуже, чем уйти. Если он не решится, то точно никогда не сможет жить, как прежде. Не пробежит по крышам, не утащит свежие булки с прилавка пекаря, не поможет детишкам тетушки Таны.
Но все это мальчишеские глупости.
Его страшило то, что он больше не увидит Кайсин.
Сердце разболелось так, что юноша невольно схватился за рану на груди. Из глаз брызнули слезы, и он начал задыхаться. Чья-то ладонь легла ему на плечо. Приятное тепло растеклось по телу. Острые боли отступили, но не утихли совсем. Только теперь Лю понял, что зажмурился от приливших чувств. Он открыл глаза и увидел Ши-Фу. Старик по-отечески улыбался и как будто сам был готов удариться в слезы.
– Ты боишься, – сказал он вполголоса.
Лю кивнул.
– Наверное, – просипел он, чуть успокоившись, – у каждого человека в жизни бывает такое. Когда нужно принять решение. Тяжелое решение, которое перечеркнет всю предыдущую жизнь.
– Верно. Такие решения делят нашу жизнь на прошлое и настоящее. Ты говоришь совсем как мудрецы из храма Семи ветров. Ты точно не монах? – увидев улыбку на лице Лю, Ши-Фу присел рядом. – Так что решишь ты, юный Ляо? Готов перечеркнуть предыдущую жизнь?
Юноша окинул грязную комнату более осмысленным взглядом.
– Мы с Жу Пенем и не жили вовсе, мастер. Вся наша жизнь прошла на отшибе, среди пыльных покосившихся домов, нищеты и голода. Я готов начать все заново. Но… не знаю, с чего.
– Я не смогу помочь тебе справиться с испытаниями, что ждут впереди, – подумав, заговорил Ши-Фу, – но направлю тебя по нужному пути. Главное – верь своему сердцу, пускай оно ранено и заколдовано. Тот, кто сделал это с тобой, мог лишить тебя чего угодно, но забрать твой пыл и твой разум не способен никто.
– А как же Малыш? – вдруг охнул Лю. – Его можно взять с нами? Жу Пень! Ты пойдешь?
– Если будешь кормить, – нехотя отозвался здоровяк. – И если мне не придется лезть из-за тебя во всякие чары-мары.
Ши-Фу рассмеялся и повернулся к Си Фенгу, сидевшему с мрачным видом в своем углу.
– Что насчет тебя, мой друг?
– Меня?
– Готов ли ты оставить прошлое в прошлом и пойти вперед?
Си Фенг захрипел, подобно тигру, готовому к смертельному прыжку.
– Мне знакомы такие слова о прошлом и будущем. Так говорил мой старый друг.
Ши-Фу пожал плечами.
– Это простые истины, которые каждый из живущих людей постигает самым трудным путем. Ну так что? Не хочешь осилить этот непростой путь вместе с нами? Твои умения очень пригодились бы.
– Зачем? – буркнул воин. – Как это поможет вернуть Кайсин?
– Пока не знаю как, но… это поможет вернуть тебе твои силы, Генерал-Буря.
Си Фенг моргнул и посмотрел на старика.
Во взгляде воина вспыхнула холодная ярость.
– Командующий! Командующий, вас вызывают в тронный зал.
Хуан Джун внутренне вздрогнул.
Он так долго ждал этого, что уже успел поверить, что все обойдется.
Прошло немало дней со свадьбы Нефритового мага и наследницы дома Мао. Следы неудавшегося покушения на Императора быстро остыли, и поисковым группам и следователям не удалось найти ни одной зацепки. Обыски проходили по всему городу. Солдаты врывались в дома и торговые лавки, осматривали комнаты, подвалы, переворачивали вверх дном склады и корабельные доки, проверяли каждого человека, которого встречали на улицах. Столица с той ночи была закрыта для всех. Никто не мог войти или покинуть город незамеченным. Стража охраняла врата дни напролет, а множество патрулей беспрестанно находилось в портах и на границах города. Даже обычно мирная, полная торговых кораблей гавань теперь больше напоминала заводь осажденной крепости. Всюду на рейде стояли военные корабли. Целый лес мачт возвышался почти до самого горизонта.
Но никто не понимал, где искать врага: внутри или снаружи.
Хуан Джун забыл про сон и отдых. Он безвылазно находился на службе, однако заниматься приходилось не воинскими обязанностями, а снова политикой. Его уже дважды вызывали в разные министерства, где допрашивали о том, что происходило во время встречи с мятежным князем Ма Тэном. Заверениям Хуан Джуна о том, что тот обещал ему прекратить мятеж, больше никто не верил. Воин чувствовал себя окруженным бешеными волками. Его звания, чины и былые заслуги перед Империей больше ничего не значили.
Но все это мало интересовало Хуан Джуна. Ведь он страшился иного.
Того, что, как он думал, уже никогда не произойдет.
Того, что случилось прямо сейчас.
Император пожелал его видеть.
Хуан Джун покосился на посыльного.
– Сколько у меня времени? – хрипло спросил он.
– Заседание начнется на закате, – ответил молодой солдат и скрылся за дверями.
Заседание, значит?
Плохо дело. Еще хуже, чем он думал.
Чутье разведчика заныло томной болью в скулах.
Он надеялся на беседу с самим Императором Цао Цао. Возможно, тот выслушал бы его, смог бы понять и не стал бы спешить с возмездием. Однако его ждало заседание. Там соберутся все министры, все чиновники, главы всех знатных домов Лояна.
Соберутся с одной-единственной целью.
Судить его.
Вот так все и кончится? Не на поле боя и не в старости в собственном доме. Его ждала смерть от рук палача…
Сердце Хуан Джуна забилось быстрее. Он сжал кулаки и выровнял дыхание. Любой другой на его месте уже бежал бы прочь, пытаясь спасти свою жизнь. Но только не Хуан Джун.
Он никогда не отступал.
Этому его научил Генерал. И воин следовал этим заветам всю жизнь.
Бежать некуда. Весь город в клещах Имперской армии и Нефритового легиона.
Бежать – значит признать вину. И на совести Хуан Джуна действительно была вина. Настолько тяжкая, что по законам Империи ему действительно следовало расстаться с жизнью. Но он знал, что в тот момент поступил правильно. Что, не сдав старого друга палачам, он спас не только его жизнь, но и что-то бо́льшее. Он чувствовал себя камешком, что скатился по склонам крутых гор и вызвал гигантский камнепад. Он должен начаться совсем скоро. Осталось чуть-чуть. Но увидеть этого ему не суждено. Его ждет расплата, и бежать от нее он не мог.
Бежать – значит принять поражение.
Хуан Джун разжал дрожащие руки, отодвинул от себя свитки и встал из-за стола. Свет закатного солнца пробивался в узкие окна его кабинета. Время почти пришло. Он должен торопиться, чтобы не опоздать на собственную казнь.
Воин положил пояс с мечом на стол, провел ладонью по кожаным ножнам, словно гладил стан любимой супруги, какой у него не было никогда, затем вынул из сапог ножи и оставил их рядом с клинком. Подарок Генерала сиротливо смотрел на него. Они расстались впервые за долгие годы.
Хуан Джун тяжело вздохнул и окинул свой кабинет последним взглядом. Здесь он провел много лет, трудясь на благо Империи. К несчастью, ему самому никакого блага это не принесло. Поправив форменный суконный халат красного императорского цвета, он наконец собрался с духом и вышел из помещения.
Ноги понесли его по уже привычному пути, через огромный двор, в котором с легкостью поместился бы небольшой город. Императорский дворец и был таким городом, закрытым для простых смертных, где жили и работали чиновники и послы других стран, проводились государственные встречи, ковались самые выгодные сделки и вершились судьбы. Хуан Джун чуть замедлился перед фонтаном Двенадцати императоров, едва ли не самой главной святыней во всем дворце.
Двенадцать терракотовых статуй, отображавших каждого из предыдущих правителей Империи, одна величественнее другой. Их гордые, суровые и вечно молодые лица смотрели сквозь Хуан Джуна надменными взглядами, словно тот был пустым местом.
«В их глазах я, наверное, и правда ничто».
Понурившись, воин прошел мимо фонтана, не слыша ни журчания воды, ни возмущенных криков павлинов, что путались под ногами. Он миновал извилистые лабиринты из подстриженных кустарников, перешел по длинному широкому мосту над огромным рукотворным прудом, в котором плескались карпы, и начал восхождение по бесконечно высокой необъятной лестнице, ведущей к дому Императора. По каждой из белых мраморных ступеней могли в ряд проехать несколько всадников. Стук каблуков гулко разносился по округе, привлекая к себе внимание солдат, стоявших на страже дворца на всем протяжении лестницы.
Но Хуан Джун ничего не слышал. Страх оставил его по пути к дворцу. Он тупо смотрел себе под ноги, даже когда распорядитель призвал собравшихся в тронном зале сановников к тишине, а секретарь сделал первый росчерк в свитке, обозначив начало заседания.
Они выступали один за другим: министр за министром, аристократ за аристократом, военачальник за военачальником. Они произносили страстные речи, стоя под кровавыми знаменами с хищным золотым фениксом, топтали подошвами безмерно дорогих туфель бесценный красный бархат, покрывавший полы из безумно редкого дуба и чернейшего оникса. Они размахивали руками, разбрасывали бумаги, кричали и спорили друг с другом.
Но Хуан Джун не слышал.
Он смотрел в одну точку, стоял не шевелясь, а мысли его унеслись на двадцать лет назад, к безымянной деревушке, где жил со своей семьей его старый друг, Си Фенг. Уходя в очередной военный поход, друг превращался в прославленного Генерала-Бурю, в великого полководца, способного свернуть горы ради Империи. Но здесь, в этой маленькой деревушке, вдали от интриг и суматохи столицы, он жил со своей семьей и был просто Си Фенгом.
Хуан Джун помнил его маленькую черноволосую дочку. Помнил, как она смешно бегала по двору их небольшого дома, как смеялась, как смотрела на него чистым взглядом дивных голубых глаз.
Хуан Джун помнил тот роковой весенний день, когда впервые приехал в эту деревню, не к другу и его семье, а по зову долга. Его отправили разведать северные границы, откуда доходили слухи о готовящемся вторжении. Он предупредил его, не Си Фенга, но Генерала, предупредил о том, что беда скоро будет здесь, и направился по узкому каменному мосту над ущельем дальше в горы. Он шел ночь и день, когда его застигли врасплох. Это был долгий бой и самый трудный в его жизни. Бой, в котором он одержал верх.
Но не смог пережить.
Его лучшая часть погибла тогда, вместе с безымянной деревней, вместе с семьей Си Фенга, вместе с его маленькой дочерью, той голубоглазой озорной девчонкой.
Хуан Джун не боялся смерти. Слишком много на его сердце было шрамов, что делили жизнь на прошлое и настоящее. Что же до будущего?
Его не будет.
Он уже умер однажды.
Умрет и сегодня, если такова воля Императора.
Он стоял, уставившись в одну точку перед собой, когда заговорил незнакомый ему человек. Он не видел прежде этого чиновника, старика, с морщинистым лицом в пятнах, с собранными в тугой пучок жидкими седыми волосами, облаченного в длиннополые одежды цвета спелых слив, расписанные узорами в виде белых журавлей.
– К-казнить! К-казнить его! – говорил он, заикаясь через каждое слово. – Он п-подвел Им-мператора! Он не дов-вел дело д-до конца! Он должен б-был пок-кончить с п-предаталем, и его нер-расторопность привела к-к трагедии!
– Верно! – воскликнул грузный, наверняка не видящий собственных ног из-за живота министр военных дел, подпрыгнув. – Сопровождавший именно
Что ж, значит, тело все-таки нашли. Прошло много времени, но его все же нашли. Монах сделал свое дело, но недостаточно хорошо.
Последняя надежда на благополучный исход утекла сквозь пальцы.
Теперь все точно решено.
– Вина не доказана! – крикнул главный дипломат Империи в белоснежных одеждах и с красивым лицом. – Наказать за то, что промедлил с казнью предателя Си Фенга, возможно, стоит. Но не казнить же его самого!
– К-казнь искуп-пит его грехи! – сморщенный старик пищал, как подросток. – Н-не забывайте! Это о-он встреч-чался с мятеж-жником Ма-а Тэном. Кто з-знает, о-о чем они т-там договорились?
– Точно! – потряс кулаком толстый министр. – Владыка, позвольте, я лично отведу этого предателя к палачу!
– Это верноподданный Императора, и на встречу он отправился по воле нашего господина, а не по собственной прихоти, – вновь заговорил дипломат. – Как можно винить его за то, что мятежный князь нарушил слово и продолжил войну? Вы не забываетесь, мой друг? Вы проделали удивительный путь от базарного ростовщика до посланника самого магистра Шень Ена. Однако вы находитесь здесь, чтобы представлять своего владыку, а не судить подданных Его Императорского величества.
– Все одно, нет ему веры! – толстяк гневно глянул на подсудимого. – Эй, ты, как там тебя? Почему молчишь? Стыдно за свои злодеяния? Что скажешь в свое оправдание?
Весь зал притих. Можно было расслышать, как нервно почесываются чиновники, как сглатывают слюну министры, как в нетерпении постукивают пальцами по костяшкам военачальники.
Это было не просто заседание, это война. Да, она велась не мечами и топорами, а перьями и словами, но все равно оставалась войной. Здесь были свои собственные генералы и правители. Были и свои жертвы.
Все войны, если речь шла не об освобождении родных краев, одинаковы. В этот раз вокруг не было диких кочевников, что шли грабить твой родной дом. Не было демонов, что хотели погрузить твои земли в бесконечный мрак. В Империи разгоралась иная война. Когда совершенно незнакомые люди убивали друг друга во имя и во славу тех людей, что были отлично знакомы, но друг друга убивать не собирались. И Хуан Джуну предстояло стать очередной жертвой в этой страшной бесконечной игре.
Он стоял, не шелохнувшись, и смотрел в одну точку. Туда, где за тенями и приоткрытыми занавесками на огромном витиеватом троне восседал Император Цао Цао. Он чувствовал его взгляд, тяжелый и утомленный взгляд человека, который может решить его судьбу одним мановением руки.
– Я готов принять любую уготованную моим Императором участь, – громко, но без крика сообщил Хуан Джун.
Ему было все равно.
Он – всего лишь камешек, что вызовет камнепад.
И тот должен начаться совсем скоро.
Император, не вставая с трона, подался вперед. Приглушенный свет ламп заструился по складкам пышного императорского одеяния, скользнул по короткой бороде и осветил старческое лицо. Его губы тронула тонкая улыбка.
Хуан Джун еще увидит, как начнется камнепад.
Он еще увидит это.
© Белл Т., 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
КАЙСИ́Н (МАО КАЙ) – дочь главы Первого советника Императора, наследница рода Мао, живущая в родовом поместье отца – Синем дворце.
ЛЮ (БЭЙ ЛЮ [4]) – вор, живущий в южной части старого города.
ЖУ ПЕНЬ (МАЛЫШ) – верный друг Лю, который делит с ним все тяготы и невзгоды жизни в трущобах.
ШИ-ФУ – бродячий монах из Храма семи ветров (он чокнутый, если верить Жу Пеню).
СИ ФЕНГ – бывший военачальник армии Императора в чине Генерала-Бури, ныне телохранитель Кайсин.
ХУА́Н ДЖУН – командующий Имперской гвардией, давний друг и ученик Си Фенга.
МАО МУГЕН – глава рода Мао, Первый советник Императора Цао Цао.
ШЕНЬ ЕН – Нефритовый маг, владетель восточных земель и господин Нефритовой башни.
ТЕЙТАМА́Х – евнух, слуга и посланник Нефритового мага.
ВЕЙ ШЕН – рядовой солдат из армии Нефритового Легиона.
МЭЙСУ́ – приемная дочь главы рода Мао, служанка Кайсин.
ГО ЦЗЯ – управляющий Нефритовой башни.
ХАЙ ЗУ – бывший друг Лю и Жу Пеня, примкнувший к пиратам из Братства Соленого берега.
ТАНА – старая травница, живущая в трущобах, которая воспитывает беспризорных детей.
ТИН ТЕЙ – торговец стеклянной посудой, друг Лю и Жу Пеня.
ЦАО ЦАО – Великий Император, правитель Империи Цао.
МА ТЭН – князь одной из северных провинций, предводитель восстания зеленых повязок.
ЛОЯН – столица Империи Цао.
НЕФРИТОВАЯ БАШНЯ – древняя крепость Нефритового мага.
КАО БЭЙ – город-крепость в Империи Цао, находящийся под контролем восстания зеленых повязок.
Легкий ветер увлекал песчинки по склону бархана. Струйки песка шуршали среди моря длинных теней, осыпались к подножию и замирали возле скал. Солнце почти скрылось за горизонтом, и над пустыней низко повисло сиреневое небо. Желтоватое марево заката укуталось в алую вуаль и начало медленно растворяться далеко на западе. Где-то раздался радостный птичий крик. Дневная жара наконец-то начала спадать. Казалось, что можно вздохнуть спокойно. Но у обитателей песчаной долины была всего пара часов, чтобы успеть пожить, прежде чем вновь скрыться под землей. Место смертельного солнцепека вот-вот займет обжигающий холод. Огромные дюны покроются ледяной коркой, затрещит иней, и пустыня станет безжизненной и опасной, как и днем.
Из-под гладких скал высунулась серая головка двурогой ящерицы. Малютка похлопала глазами и замерла, прислушиваясь к шуму ветра и шороху песка. В пустыне можно было погибнуть тысячью способов. Ящерица не собиралась испытывать ни один из них. Она облюбовала себе норку в этом месте уже давно. В тени тесной впадины было прохладно днем, а по ночам нагретые камни не давали замерзнуть. На скалах то и дело можно было найти застигнутых жарой или холодом мышей и насекомых, а еще неведомо откуда взявшиеся недоеденные останки животных. По утрам и вечерам на гладких булыжниках высыпала роса. Ящерица успевала вдоволь напиться и наесться, прежде чем беспощадная стихия выходила на охоту за теми, кто не успел спрятаться.
Убедившись, что опасности нет, ящерка вынырнула из укрытия и, быстро перебирая лапками, взобралась на вершину утеса. Вечернюю тишину нарушал только быстрый стук ее коготков по каменной крошке. Внезапно все затихло. Ящерка замерла перед старой, почти истлевшей оленьей тушей, облепленной червями и мухами. От некогда величественного животного остались лишь поломанные рога и ряды грязно-желтых ребер, обтянутых скудной полоской гнилой плоти. Ящерица не ведала, как туша оказалась так глубоко в пустыне. Да и не задавалась она подобными вопросами. Знала наверняка лишь одно: когда небеса начинают трястись, а над песками простирается оглушительный рык – нужно прятаться. Прятаться, чтобы на следующий день найти среди скал очередную жертву ужасающего
Однако вот сменилось уже несколько десятков лун и солнц, а пугающее создание больше не появлялось. Возможно, стоило радоваться, что привычного рева или ночного сопения, которые доносились каждый день со стороны одинокой горы, давно не было слышно. Но вместе с ними и свежая вкусная еда перестала появляться. Оленья туша совсем пропала. Ящерица не рискнула к ней притронуться и прошла дальше, в предгорья. Туда, где скалы обрывались и начинался неровный каньон. К этому месту не приближались даже птицы. С высоты их полета расщелина напоминала огромную изломанную, похожую на молнию трещину, глубокую настолько, что туда не попадал солнечный свет. Казалось, что некогда из недр земли вырвался потрясающих размеров змей, оставив после себя страшные шрамы на лице пустыни.
Ящерице было безразлично, как выглядит каньон. Не заботило ее и то, как он появился, какой был глубины и что скрывал в своих тенях. Она остановилась на краю обрыва и посмотрела на громаду одинокой горы, которая возвышалась над всей долиной и доставала верхушками до рваных облаков. Ущелье спиралью протянулось вокруг нее, образовав самый настоящий лабиринт.
Ящерица чувствовала его присутствие. Ее рожки начинали болеть, а выступы над глазами дрожали каждый раз, когда
Когда солнце исчезло совсем и пустыня выдохнула последнее тепло, ящерица оказалась перед входом в пещеру. В свете восходящей голуболикой луны тот казался огромным. Но на деле был еще больше – необъятным. Беззвучная темнота источала горячий смрад. Здесь не было жизни. Только пустота и смерть.
Но ящерка чувствовала чье-то присутствие. Ощущала чей-то зов. Поддавшись наваждению, она без раздумий переступила черту между холодным лунным светом и чернильным мраком пещеры. Тьма заключила ее в свои объятия, словно мать давно потерянную дочь, и повела вперед. Путь пролегал мимо глубоких провалов в земле, в которых ощущался жар земных недр и пламени, по запутанным узким тропам, вымощенным гладкими камнями. Если бы ящерке было хоть какое-то дело, она непременно замедлила бы шаг, чтобы восхититься чернотой этих камней, подивиться алому отблеску на их поверхности, с интересом изучить песочные прожилки.
Тишину мерно разрывал стук ниспадающих капель. Жажда на миг пересилила таинственный зов, и ящерка, поморгав, ринулась на звуки воды. Воздух стал сырее и слаще. Темнота начала рассеиваться. Скатившись по крутому влажному склону, малютка остановилась у кромки огромного озера. Водная гладь, сиявшая бирюзовыми красками, была неподвижна, будто покрыта льдом. Над ней клубились и кружились вокруг друг друга мириады огоньков. Похожие на светящихся мошек, они бурно роились у самого берега, то взмывая вверх, то резко опадая и растворяясь в бездонных водах.
Едва пришелица подошла ближе, чтобы поймать одну из мошек, зов повторился. Он вновь впился в тельце своей жертвы и повел ее к каменному мосту, который нависал над озером. Ящерка не сопротивлялась. Но даже если бы и могла, не стала бы. Страх окончательно покинул сердце и разум. Она стремилась узнать, что ждет в конце моста, там, откуда разливался по всей пещере зеленоватый свет. Она быстро перебирала лапками, скребла коготками по камню, почти не дыша, словно дышать ей и не нужно было вовсе. Свет становился все ярче, тьма отступала, жар усиливался. Присутствие
Его размеренное дыхание раздавалось под сводами пещеры. Сама гора будто и была этим загадочным созданием – непостижимым, грандиозным, смертельным…
До ящерки донесся нарастающий гул. Ему вторили волны зеленоватого света. Они пульсировали, подобно биению сердца, и стекали молочными реками с острова посреди озера. Не разбирая дороги, ослепленная, бедняжка неслась навстречу сиянию. Еще чуть-чуть – и она растворится в нем. И не будет больше никакой жаркой пустыни и холодных ночей. Даже присутствие
Внезапно она почувствовала кого-то еще. Ошеломляющая сила попыталась вытеснить таинственный зов, что взял под контроль ее волю.
Гора пришла в движение.
Гигантские тени пробежали по стенам пещеры. Черная полоса на мгновение перечеркнула яркий свет, а затем с оглушительным грохотом между ящеркой и островком обрушилась гигантская лапа. Тройка изогнутых пальцев, увенчанных острыми когтями размером с самое высокое дерево, обхватила мост, словно соломинку. Над ящеркой возникла змееподобная морда: алая чешуя переливалась цветами пламени и заката, из ноздрей вырывался серый дым, по бокам оскаленной пасти свисали длинные усы, кончики которых терялись в воде. Но если бы ящерица могла удивляться, сильнее всего ее поразили бы глаза
– Ты снова здесь.
Ящерка не понимала слов. Чужая воля, которая провела ее сквозь тьму, заметалась в голове из стороны в сторону. Она попыталась вырваться из разума своей жертвы, отчего ящерку пронзило молниями боли. Она яростно зашипела, а когда муки стали невыносимы, запищала, сжавшись в клубочек.
– Оставь ее и уходи прочь.
Голос
– Ты подобрался близко в этот раз, – продолжал он. – Но я еще здесь. Я – верный страж, и мое бремя получит лишь достойный. Тебе никогда не найти то, что ты ищешь, пока я жив.
Ящерка вдруг ощетинилась, насупила рожки и зашипела:
– Тогда ты умреш-ш-ш-ь…
– Прочь!
Оглушительный рокот сотряс основания самой земли. Со сводов посыпались камни и крошка. Вспышка зеленого света озарила стены пещеры, и вмиг все померкло. Осталось лишь слабое сияние в центре острова.
– Ну? Чего стоишь? – как можно тише проговорил тот.
Ящерка вздрогнула и побежала по каменному мосту прочь от опасности. Дождавшись, когда она исчезнет,
– Он все ближе и ближе. – Огромный коготь вынырнул из темноты и ласково коснулся купола света. – Скоро он найдет нас. Нужно спешить.
Сияние снова начало пульсировать. Если бы в этот момент в пещере
– Моя госпожа. Проснитесь.
Кайсин не открыла глаза. Вместо этого лишь плотнее укуталась в теплые одежды. Бархатистая тигриная шкура щекотала нос и ласкала щеки. Морозный горный воздух приятно холодил кожу, навевал сонливость, потому вырываться из приятной дремы совсем не хотелось.
– Вы должны это увидеть, госпожа.
Кто-то мягко коснулся плеча. Она медленно подняла веки и увидела восторженное лицо Мэйсу. Та сидела рядом, заботливо поправляя края шкур и одеял, согревавших Кайсин. Сестра уже успела облачиться в простые зимние одежды из шерсти и меха. С ее губ срывались белесые облачка пара, ресницы стали белыми от инея. Только теперь Кайсин заметила, что окна экипажа заиндевели, покрылись тончайшей паутинкой изо льда. Снаружи шумел ветер, скрипел под колесами и копытами снег.
– Что случилось? – спросила Кайсин.
Она высвободила руки из-под одеял, сладко зевнула и потянулась.
– Посмотрите же, госпожа! – Мэйсу жестом указала куда-то за окно.
Кайсин подвинулась ближе и выглянула на улицу. Утреннее солнце ярко освещало долину, раскинувшуюся под горным хребтом. Экипаж неспешно ехал по серпантину, что извивался по скалистой кромке, отважно пробирался сквозь насыпи снега, а там, далеко внизу, открывалась взору невиданная картина. На юг до самого горизонта протянулись линии зеленых лесов и полотна полей, не тронутые холодом гор. На лике сочной равнины тут и там темнели пятнышки деревень и сел, а вдалеке на лугах можно было заметить крошечные точки: табуны лошадей и овец. Кайсин все это казалось нереальным, ненастоящим, будто она смотрела на гравюру великого художника. Но самым удивительным и даже ужасающим оказалось невиданное доселе зрелище: длинная черная полоса, перечеркнувшая живописный пейзаж, двигающаяся вместе с восходом солнца. Она походила на рубец или шрам, оставленный на теле самой земли, брала свое начало где-то в горах и растворялась в туманной дали.
– Что это такое? – сдавленно вздохнула Мэйсу. Краски схлынули с ее лица, а в глазах вспыхнул неподдельный ужас.
– Это тень… – тихо ответила Кайсин. Она отскребла ногтями наледь со стекла и завороженно прильнула к окну. – Это тень!
– Духи! Не может быть!
Дорога резко повернула на север и пошла на подъем. Горные вершины расступились, и поначалу не было видно ничего, кроме тяжелой плотной взвеси из морозной дымки и снега. Но стоило экипажу подняться еще выше, как пред глазами возникло… нечто.
Кайсин читала об этом сотни раз. Слышала от преподавателей. Видела знаки и рисунки на картах Империи. С любопытством внимала слухам среди знатных гостей Синего дворца и все равно до последнего считала, что все пересуды – не более чем преувеличение.
И к такому зрелищу она оказалась не готова.
Там, впереди, в окружении венца из заснеженных пиков, округлых скал и древних бирюзовых ледников приютился дол, утопавший в зелени сосен. В его центре поблескивало едва схватившееся льдом озеро, вода в котором была настолько чиста, что даже издалека виднелось усыпанное камнями дно. Посреди него расположился небольшой остров, а на скалистых берегах озера вырос настоящий городок. Выкрашенные в изумруд домики с красными чуть присыпанными снегом покатыми крышами, словно ступени лестницы, поднимались по склонам гор к
У Кайсин перехватило дыхание.
– Нефритовая башня…
Она была воистину огромна и монументальна. Расположившись на вершинах сразу трех гор, Башня устремлялась ввысь до самых облаков. Верхушки даже не было видно! Каждый ее этаж из зеленого камня с темными прожилками служил опорой для следующего и был размером со всю долину. Этажи украшали бесчисленные красные крыши-козырьки. Чем выше становилась Башня, тем у́же и стройнее она выглядела, пока не терялась где-то в небесах. Утреннее солнце осторожно касалось немногочисленных узких окон, закрытых ставнями из багрового дерева. По всей длине Башни виднелось множество террас и балконов. На некоторых из них росли деревья и цветы.
Человек просто не мог построить нечто подобное.
Даже поражавшая воображение громада Императорского дворца в Лояне не могла сравниться с величием Нефритовой башни. Она казалась вечной, как сам мир, и бесконечно высокой. Воздух вокруг нее как будто подрагивал, серебрился мелким снегом и легонько мерцал. Облака в вышине плотно облегали холодный камень, а ветерок развевал над крышами домов мириады флагов и стягов, на которых был изображен знакомый свернувшийся в две дуги зеленый дракон.
– Значит, это и есть дом Нефритового мага? – не столько спросила, сколько удивленно сказала Мэйсу. – Немыслимо!
Кайсин задумчиво кивнула и отстранилась от окна. Это не просто дом Мага. Теперь это и ее дом. Место, где ей придется провести остаток жизни. Что ждет впереди? Станет ли Башня для нее тюрьмой? Ведь тюремщики у Кайсин уже есть. Злобный евнух Тейтамах и целый легион воинов, покорных воле Мага. От одних только мыслей об этом быстрее забилось сердце и растекся по нутру неприятный холод. Кайсин посмотрела на удивленное лицо сестры, на ее восторженную улыбку, и тревоги немного отступили. Мэйсу сильно изменилась за последние несколько недель. Она пришла на выручку в ту дождливую ночь, когда подглядывающую Кайсин чуть не застали на берегу люди Тейтамаха, помогла убежать и вернуться в шатер супруга. С того случая лед между сестрами растаял. Мэйсу без конца извинялась за все, что совершила, и молила дать ей еще один шанс. Кайсин не могла на нее злиться. Возможно, из-за той толики любви к сестре, что теплилась в ее сердце. Может, и потому, что сил на злобу и обиду просто не осталось.
Ответов у нее не было, и искать их совсем не хотелось. По утрам Кайсин чувствовала себя смертельно усталой, и только поддержка Мэйсу помогала справляться с тяжелыми мыслями. Сестра взяла на себя заботы о раненом буревестнике. Птица оказалась удивительно умной. Вела себя спокойно, давала обработать раны, а когда окрепла, начала ходить по экипажу туда-сюда, смешно перебирая короткими лапками. Кайсин хотела отпустить ее на волю, когда караван Мага остановился на ночлег у подножья гор. Буревестник описал пару кругов над лугами, взлетел до небес, а затем вернулся в руки новой хозяйки. Потому Кайсин оставила птицу себе, и прямо сейчас та, как кошка, дремала у нее за пазухой. Осталось лишь выбрать ей имя. Девушка решила спросить совета у Вей Шена, когда вновь увидит его. Юноша хорошо ладил с животными и наверняка подсказал бы что-нибудь интересное.
Кайсин не стала рассказывать о знакомстве с Вей Шеном сестре. Ей еще было тяжело до конца доверять Мэйсу. В прошлый раз, когда та узнала нечто сокровенное, все закончилось очень плохо. Пройдет еще немало времени, прежде чем Кайсин снова сможет открыть ей своей сердце, как когда-то, в этом она не сомневалась. Потому решила не спешить и просто довольствоваться тем, что есть.
Погруженная в размышления, Кайсин не заметила, как караван медленно сошел с горного пути и направился по расчищенной каменной дороге, огибающей озеро. Солнце успело подняться высоко, небо немного очистилось от облаков, и теперь поверхность воды блистала, словно состояла из кристаллов.
– Как же красиво! – воскликнула Мэйсу.
– Здесь и правда хорошо, – согласилась Кайсин.
Пусть это место и станет для нее тюрьмой, но если ей позволят спускаться сюда, то все будет не так уж и плохо. Она долго смотрела на озеро, пока от яркого света не начало резать глаза. У нее закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Кайсин накрыло волной из переживаний, ощущений и эмоций. Тысячи голосов, один грознее другого, надрывные крики и плач пронзили слух. Загремели грозы, запахло пеплом и гарью.
Кайсин начала задыхаться…
Перед глазами замаячили смутные образы. Всполохи огня, вгрызающийся в скалы ветер, откалывающий целые куски, тела мертвых солдат. Вдруг все на миг померкло, а затем из чернильной тьмы начали проступать очертания огромной воронки. Похожая на бурный водоворот, только разверзшаяся в небе, она полыхала всеми цветами радуги. Вокруг нее летали две пестрые ленты: первая белесая, почти бесцветная, вторая – темный нефрит. Первый был змеем, безлапым, скользким и юрким, покрытым блестящей чешуей. Второй же оказался драконом! Таким, каким описывали древние легенды. Кайсин смогла различить его огромные лапы, густой мех на загривке и изогнутые шипы и рога.
Гиганты сражались, впивались клыками в жесткую плоть друг друга, яростно ударялись, царапались шипами. Дожди из крови проливались на землю, и там, где падали капли, немедля прорастали и распускались темные цветки
Белесый змей вдруг раскрыл пасть и вгрызся в грудь противника. Нефритовый дракон взревел, попытался отпихнуть врага, но быстро потерял силы. Он закатил глаза, обмяк и, проливая водопады слез из широко открытых глаз, камнем обрушился с небес на дно горной долины. От грохота падения с гор сошли снежные лавины, укрывшие тело гиганта белым покрывалом. Снег быстро пропитался кровью, стал багровым, а вся долина в мгновение покрылась черными цветами.
Змей торжественно засмеялся и выплюнул из окровавленной пасти сердце. Похожее на неограненный кусок нефрита, оно повисло в воздухе, пульсируя зеленоватым свечением и исторгая из себя остатки крови, а затем медленно поплыло в сторону воронки. Гремели молнии, шумели ветра и бури, но сердце неумолимо неслось к последнему пристанищу. Белый змей с вожделением наблюдал, дрожа от возбуждения. Длинные волосы его седоватых бороды и усов расплылись в разные стороны, словно подхваченные водой. В глазах пылало предвкушение чего-то не просто важного и значительного, но великого. Небо стремительно темнело, набиралось жара и копоти. Все вокруг заискрилось, закружился пепел, но змей не обращал внимания, словно целый мир перестал для него существовать.
Оглушительный рык сотряс само мироздание. Огненный вихрь разорвал небеса пополам. Из темноты вырвался еще один дракон. Охваченный пламенем, ярче самого солнца, покрытый алой, как краски рассвета, чешуей, он стремительно промчался сквозь облака дыма, отпихнул белесого змея мощными мускулистыми лапами и обрушил из пасти поток огня на воронку. Та не выдержала ярости обжигающего пламени и с громким свистом вдруг закрылась, оросив округу радужными брызгами и острыми осколками.
Белый взвыл. В крике его были слышны боль и отчаяние, но исправить он уже ничего не мог. Преисполненный отчаяния, он бросился на красного дракона, полоснул когтями-лезвиями по морде и рассек ему глаз. Тот отмахнулся, отбросил могучим хвостом прочь от себя и пыхнул огнем. Змей пал на верхушки гор и, обессиленный, замер. Красный метнул на него полный ненависти взгляд, затем проглотил нефритовое сердце и улетел прочь от места ужасающей битвы. Вскоре все огни потухли.
Мир погрузился во тьму.
Кайсин распахнула глаза.
Она по-прежнему была в экипаже, лежала на сиденье среди разбросанных в разные стороны шкур и одеял. Испуганный буревестник метался от окна к окну и пронзительно пищал. Мэйсу сидела рядом и трясла ее за плечи.
– Госпожа! – сквозь всхлипы просипела она. – Сестра, что с вами?
– Ох, духи, – с трудом ответила Кайсин. Она не без труда села и приложила руку к горячему лбу. – Что случилось?
– Ты вдруг закричала и упала! Я… Мне было так страшно! Они обвинили бы меня, если бы с тобой что-то случилось, госпожа! И я ничего не могла поделать!
– Все хорошо. – Кайсин обняла сестру, и это были их первые объятия за очень долгое время. – Все в порядке. Я цела.
Она пыталась успокоить Мэйсу, но саму ее снедала дрожь. Онемевшее тело покалывало. Нечто огромное, выше и шире любой горы, давило на нее неподъемной тяжестью. Кайсин не сразу осознала, что это была аура, но принадлежащая не человеку, а самому месту.
Это была аура Нефритовой башни.
Она была… живой…
Караван замедлял свой ход. Повозки с фуражом и снаряжением свернули прочь уже давно, и вокруг экипажа Кайсин остался лишь вооруженный конвой. Всадники выстроились в две колонны по обе стороны, чтобы проводить торжественную процессию до въезда в городок. Играла музыка. На широкую и, наверное, единственную улицу высыпали все жители. Они кричали что-то одобрительное, хлопали в ладоши и бросали лепестки темных цветов. Кайсин понимала, что возвращение Нефритового мага, да еще и вместе с новоиспеченной супругой, – грандиозное событие для местных жителей. Однако в душе у нее совершенно не было поводов для веселья.
Каждый проворот колес экипажа, каждый стук лошадиных копыт приближал ее к Башне. Страх нарастал, держать себя в руках становилось все труднее и труднее. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей тяжести ауры Башни и собственных страхов, Кайсин украдкой выглядывала в окно, впившись ледяными пальцами в руку сестры. Городок выглядел уютным и приветливым. Всюду висели гирлянды из сосновых лап, деревянные игрушки и бумажные фонарики. Дома, более приземистые, чем в столице, стояли, плотно прижавшись друг к другу, отчего проулки казались чересчур узкими. Да и люди здесь были совсем другими. С суровыми, обветренными, но улыбчивыми лицами; в их глазах читались искренние радушие и радость. Такое нечасто встретишь в Лояне и никогда при Императорском дворе. Большинство местных носили простые, ничем не примечательные теплые одежды, в то время как жители столицы всегда старались перещеголять друг друга красочностью и необычностью наряда. Кайсин догадалась, что все жители городка, так или иначе, работают в Нефритовой башне. Вряд ли Шень Ен справился бы с такой громадиной в одиночку.
Были среди толпы зевак и солдаты Нефритового легиона, облаченные в привычную темно-зеленую, почти черную броню с меховым воротником и теплым плащом. Они преграждали путь простым жителям, но это казалось излишним. Никто не рисковал подойти слишком близко. Мрачная слава строгого повелителя этих земель делала свое дело.
Кайсин поймала себя на мысли, что с упоением наблюдает за оживленной суетой на улицах городка. Жители сновали туда-сюда, прыгали и танцевали, кричали что-то одобрительное. Кто-то просто веселился, завидев торжественный экипаж. По левую сторону от главного тракта девушка заметила пекарню, к которой примыкало длинное здание школы. Справа прижались друг к другу прилавки с овощами и прочими дарами земли. Среди магазинов с товарами и снедью Кайсин разглядела мастерские кузнеца и бронника и книжную лавку. Настоящую книжную лавку! Ей захотелось поскорее посетить ее, хотя едва ли стоило надеяться на то, что в такой глухомани найдутся редкие книги и свитки. За свою жизнь она успела прочесть почти все то немногое, что когда-либо было написано. Ведь даже в столице было не так уж и много писцов.
Экипаж проехал мимо самого большого из всех зданий – постоялого двора с конюшнями – и остановился посреди округлой площади. На миг повисла тишина, но то было лишь затишьем перед первыми шагами в новый мир. Кайсин отчаянно страшилась выходить. Она скомканно улыбнулась в ответ на ободряющий взгляд сестры и глубоко вздохнула.
– Все будет хорошо, – прошептала девушка сама себе. – Я справлюсь.
– Конечно справишься, госпожа, – тихо сказала Мэйсу, задвигая плотные шторки на окнах. – Ты всегда умела совладать с тем, что мне давалось труднее всего. Давай я помогу тебе переодеться, госпожа.
Убедившись, что никто не заглянет внутрь, сестра начала стаскивать с Кайсин дорожную одежду. Оставила лишь шелковое исподнее, с изнанки покрытое мягким лисьим пухом. Затем она показала увесистый пергаментный сверток. Дрожащими руками, словно держала драгоценность, Мэйсу протянула его и чуть склонила голову.
– Это подарок от вашего супруга, госпожа.
Кайсин осторожно коснулась черной атласной ленты, обрамлявшей сверток, и развязала узел. Внутри оказался набор из теплой зимней одежды таких же, как и лента, цветов. Сначала Кайсин облачилась в темное с зеленоватым отливом платье, сотканное из крепкой толстой нити. Широкие воротники и низы рукавов были расписаны узорами из тусклой позолоты в виде драконьих изгибов и ветвей сосен, а само платье поддерживалось широким поясом с пряжкой из золота настоящего. Затем Мэйсу занялась прической. Она разделила длинные волосы Кайсин на несколько прядей и сплела их с тесемками высокого головного убора. Он напоминал лодочку, обтянутую черной кожей, увешанную многочисленными цепочками из конского волоса с эмалированными бусинами. Плечи и спину укрыла длинная накидка с капюшоном, украшенная золотым гербом Нефритового мага и отороченная пушистым черным мехом неизвестного животного.
Закончив долгие сборы, порядком уставшая Мэйсу смахнула пот со лба и с восторгом окинула сестру взглядом.
– Как жаль, что здесь нет зеркала, госпожа. Ты прекрасна!
– Спасибо тебе, – улыбнулась Кайсин.
Внутри и правда стало жарковато, ей уже не терпелось выйти наружу. Она уже хотела подать сигнал, что готова покинуть экипаж, как сестра вдруг добавила:
– Отец бы гордился тобой.
Кайсин задержала взгляд на лице сестры. В глазах Мэйсу по-прежнему горел огонек вины, и еле видимая аура подтверждала искренность ее слов.
– Я хочу, чтобы он гордился нами обеими, дорогая.
Она дважды стукнула по стеклу. К экипажу подошли слуги и услужливо распахнули дверь. Кайсин сжала кулаки и сделала самый страшный и самый непростой шаг.
Первый шаг.
Поплотнее укутавшись в плащ, Кайсин зашагала по площади за стражниками. Ее вели под восторженные охи горожан. До слуха долетали перешептывания и хвалебные слова о красоте супруги магистра Шень Ена. Зардевшись, Кайсин надвинула на голову объемный капюшон и, как оказалось, не зря. Ее провели сквозь заснеженную сосновую рощу к массивной гранитной лестнице. Подъем знаменовала пара уже знакомых драконьих изваяний. Один из них был вырезан из цельного куска нефрита светлого и нежного оттенка с золотыми прожилками. Второй же был… белесым, цвета потускневшего мрамора. Совсем как в том странном видении. Драконы были повернуты друг к другу, их грозные взгляды казались настоящими. Кайсин замерла, увидев статуи, и лишь вежливая просьба одного из солдат вернула ее из воспоминаний о страшной битве. Стоило подняться выше по лестнице, как с севера задули леденящие ветра. Одежда едва спасала от холода. Кайсин поежилась, спрятала ладони в рукава и втянула голову в плечи как можно сильнее.
Лестница вильнула вправо, огибая скалу, затем влево, мимо глубокой расселины, и начала подниматься все выше и выше. Становилось холоднее. Ступени, поначалу широкие и просторные, медленно обретали крутизну и стремительно сужались. Притомившись, Кайсин на миг остановилась перевести дух и прислонилась к толстой каменной ограде. Она выглянула за край и обомлела. Величавые сосны остались далеко-далеко внизу, как и сам городок, а по обе стороны от лестницы протянулись утопавшие в тумане и усыпанные снегом скалистые выступы.
У Кайсин закружилась голова. Она отшатнулась и начала испуганно искать глазами Мэйсу, но сестры-служанки нигде не было. Девушка задрожала, но вдруг приятное касание уже знакомой ауры вернуло ей уверенность.
– Вам помочь, моя госпожа?
Это был Вей Шен. Молодой человек снова появился ниоткуда и предложил ей локоть. Несмотря на холод, он не изменил себе, так и оставшись облаченным в легкую кожаную броню. Он вообще ее снимал хоть когда-нибудь? Улыбнувшись собственным мыслям, Кайсин с благодарностью кивнула и приняла помощь. Опираясь на юного воина, она продолжила восхождение по нескончаемой лестнице. Дорога перемежалась небольшими террасами для отдыха, где стояли резные каменные лавки. Кайсин не рискнула останавливаться на передышку под пронизывающим ветром. Весь оставшийся путь она наслаждалась лучистым теплом нового друга и не решалась нарушить молчание. Как будто стоило сказать слово, и невзгоды последних недель снова хлынут на нее нескончаемым потоком. Рядом с ним было легко и спокойно, и Кайсин хотелось, чтобы это чувство не покидало ее подольше.
На какой-то миг сердце кольнуло нечто похожее на вину. В мыслях возникло лицо Лю. Смутное, почти стершееся из памяти. Сколько времени прошло с тех пор, как она видела его последний раз? Месяц? Два? Не меньше трех, это точно.
Но казалось, что целая жизнь!
Кайсин убеждала себя всякий раз, когда вспоминала о нем, что нужно перестать делать это. Забыть его, если хочет, чтобы он продолжал жить. Он пострадал из-за нее. Он не заслужил того, что с ним сделали! И уж тем более чтобы его забыли.
Но, может быть, все-таки стоит забыть?
Стоит оставить прошлое в прошлом, чтобы Лю больше ничего не угрожало? Сможет ли она так поступить?
Кайсин посмотрела на огромные врата Башни. Осталось всего несколько ступеней, и она окажется в своей новой тюрьме. И если она оставит за порогом воспоминания о человеке, подарившем мимолетную любовь, ей все равно напомнят. Злобный Тейтамах точно не даст забыть. Он будет издеваться, вить нитки и колоть иглами в самое больное место, продолжит угрожать расправой над Лю и отравлять ей жизнь до самого конца.
Вспомнив мерзкое лицо евнуха, девушка нахмурилась и крепче сжала предплечье спутника, буквально впившись в него ногтями.
Ну уж нет!
Она навеки сохранит в памяти все то, что пережила. Останется верна клятве, данной у алтаря. Она связала себя незримыми узами и не посмеет их разомкнуть.
Никто не заставит ее это сделать!
– Не бойтесь, моя госпожа. – Вей Шен мягко накрыл теплой ладонью ее пальцы. – Внутри не так уж и страшно.
Кайсин моргнула, прогоняя злобу прочь, и прокашлялась, чтобы взять себя в руки.
– Ты бывал внутри? – спросила она.
– Да! И не раз, – важно выпятил грудь Вей Шен. – Раз уж я теперь глава своего дома, то меня время от времени приглашают в Башню.
– На военные советы?
Юноша поморщился.
– Да… но не только. Магистр Шень Ен иногда проводит торжества и приемы для знати со всех Восточных земель, и даже из-за границы гости бывают!
– Как интересно!
Они остановились у самых врат. Огромные, выше любого человека в десятки раз, они выглядели неподъемными. Вырезанные, как и все здесь вокруг, из камня, черные и матовые, они были покрыты орнаментом из сплетенных друг с другом квадратов. Вокруг самих врат был выложен сложный узор в виде гигантской драконьей пасти; в глазах дракона сверкали изумруды и агаты. Кайсин никогда не видела столь тонкой и сложной работы. Она коснулась обжигающе холодного камня и охнула. Двери вздрогнули и с тихим скрежетом начали расходиться в разные стороны. Вей Шен мягко отстранился от девушки и отступил на шаг.
– Здесь я вас оставляю, моя госпожа, – тихо сказал он. – Мне нужно доложиться командиру.
– Мы еще увидимся? – с надеждой посмотрела на него Кайсин.
– Непременно.
Вей Шен одарил ее той самой лучезарной улыбкой, глубоко поклонился и направился вниз по лестнице. Вместе с ним ушли тепло и спокойствие. Кайсин ощутила себя совершенно нагой перед ветрами и холодом Нефритовой башни.
Тюрьма?
Ну уж нет.
Она не допустит, чтобы новый дом стал для нее темницей. Ни Тейтамах, ни даже Шень Ен не сломят ее. Та Кайсин из Синего дворца, дочь и наследница рода Мао, исчезла по пути сюда. Теперь она – супруга Нефритового мага и хозяйка Нефритовой башни.
Когда пути назад нет, остается идти только в одном направлении.
Вперед.
К счастью или нет, но все ее детство прошло в таких местах – там, где сосредотачивалась вся политическая сила, где интриги подавались на завтрак, а к ужину поспевали новые склоки. Она знала, как общаться с людьми, обитавшими в таких местах. Она была уверена, что этим Нефритовая башня ничем не отличается от Императорского двора.
Она знала, как выжить среди политиканов.
Просто никогда не пользовалась этими знаниями.
Наглость и напористость. Так учил ее отец.
«Спасибо, отец».
Собравшись с духом, Кайсин гордо приподняла подбородок, выпрямила спину и шагнула в пасть дракона. Все воспоминания она взяла с собой, оставив за порогом только холодный горный воздух и снег.
Холод каменных стен едва не растопил всю решимость, когда двери сомкнулись за спиной Кайсин. Короткое мгновение она стояла в оцепенении и хлопала ресницами, привыкая к темноте. Пару раз ей приходилось бывать в величественном тронном зале Императора, но он не мог сравниться с этим местом. Первый этаж Нефритовой башни простирался так далеко, что даже не было видно стен на противоположной стороне. Все вокруг утопало в бархатном мраке, который развеивали лишь крошечные островки света от лампадок на колоннах. Кайсин посмотрела наверх и не разглядела потолок. Ей почудилось, что вместо него в вышине витают облака и клубится ночной небосвод, по которому словно разбрызгали звездное молоко. Постояв еще немного, она убедилась, что так оно и было.
Странное небо находилось в движении, постоянно менялось: то увеличивалось в размерах, то сжималось. Время от времени с него срывались яркие черточки звездочек, которые потухали, не долетая до пола, а между колоннами то и дело проскальзывал плавающий диск голубой луны. Точно такой же, какой освещал настоящую небесную гладь каждую ночь.
Кайсин ахнула.
Нефритовая башня поразила ее с самого порога. А сколько всего еще могло скрываться на бесконечных этажах?
Звенящую тишину нарушил стук множества каблуков. Приближалась целая стайка слуг и солдат, возглавляемая до боли знакомой фигурой.
Тейтамах. Он уже был тут.
Деятельности, живости и прыткости, заключенных в дряблом обрюзгшем теле безволосого евнуха, можно было только позавидовать. На нем, как и всегда, был длинный халат цвета темной ночи, а в его руках по-прежнему сверкал зеленоватый камень трости. От стука металлического наконечника, что разносился среди стен залы, сжимались сами звезды на зачарованном небе. Он шагал неспешно, надменно, буравя супругу своего хозяина высокомерным взглядом.
Кайсин ответила ему стальным холодом и презрением.
Тейтамах улыбнулся.
Кажется, ему доставляли удовольствие попытки девушки бросить вызов. Он остановился в нескольких шагах, громко стукнул тростью, и над вратами Башни вспыхнули огни. В больших лампах в виде изогнутых драконьих тел, обрамлявших стекло из хрусталя, зажглись огни. За ними одна за другой начали загораться другие, вереницей развешанные вдоль стен и между колонн. Зачарованное небо потускнело, и вскоре вся зала утопала почти в дневном свете.
– Моя госпожа, – произнес Тейтамах с издевкой, хлестко, будто обращался к торговке с базара. – Прошу, хм-хм, прощения, что заставил вас ждать в темноте.
Кайсин сжала спрятанные в рукавах кулаки. Она вспомнила данное себе обещание. Отступать нельзя. Вся ее дальнейшая жизнь пройдет здесь, в Нефритовой башне, а значит, ей предстоит бороться. За себя и те крохи гордости, что еще не отняли у нее.
Биться, не зная жалости.
Ни к себе, ни к кому-то еще.
А омерзительного евнуха жалеть она точно не собиралась.
– Я ожидала от вас большей учтивости. – Кайсин пошла в наступление. Внутри разгорелось приятное жаркое пламя, подогреваемое неизвестным чувством, с которым она еще не сталкивалась. – Хотя, наверное, не стоило. Простите меня, прошу. Из-за своего юного возраста и неопытности я часто жду от людей больше, чем они способны дать.
Девушка с удивлением осознала, что ей понравилось наблюдать, как ехидная усмешка сползает с лица Тейтамаха и сменяется хищной гримасой. Слуги начали испуганно переглядываться. Кто-то украдкой улыбался. Кайсин поняла, что еще никто не осаживал наглого евнуха. Эта словесная перепалка напомнила споры ее отца с разными сановниками Императорского двора, свидетельницей которым она становилась много раз. Они проходили ровно по тем же правилам: уничтожь оппонента быстрее, чем он доберется до тебя.
Быстрее, остроумнее и красивее.
Кайсин еще раз мысленно поблагодарила отца за уроки, а вслух добавила:
– Долго вы собираетесь морозить меня у дверей? Мне нужно привести себя в порядок после долгой дороги и отдохнуть. Я должна предстать перед супругом в подобающем виде.
Тейтамах посерел. Его аура, до этого спокойная, обильная, застилавшая воздух вокруг тяжелым вязким дегтем, стала похожа на ручеек дождевой воды под бурным ливнем.
– Слуги проводят вас, госпожа, – ответил он твердым голосом.
Евнух развернулся и быстро зашагал прочь, сопровождаемый лишь парой солдат. Зеленый шар его трости почти погас, а движения рук стали резкими. Кайсин ликовала. Впервые за все время с момента знакомства она видела его таким раздраженным и уязвленным. Она смогла дать отпор!
Но это еще не победа. Битва только началась, и ответный ход точно не заставит себя ждать. Кайсин должна быть готова.
В сопровождении одного легионера с суровым лицом и множества слуг Кайсин прошла до центра залы. По пути ей чудились странные всполохи темного света и неосязаемые линии, которые витали вокруг нее, подобно змеям, извивались, наливались силой и тут же таяли без следа. Кайсин пыталась успеть рассмотреть их до того, как странные наваждения растворятся в воздухе. Никто, кажется, ничего не замечал. Лишь после долгих раздумий девушка поняла: она видит чью-то ауру. Немыслимую, древнюю, сила которой не могла поместиться в ее сознании. Именно она придала ей сил и уверенности во время разговора с Тейтамахом. Кайсин ощущала, как таинственная сила напитывает ее тело, пронизывает волнами тепла и холода. От новых ощущений она покрылась гусиной кожей, а грудь охватило приятное покалывание. Покраснев от неожиданности, Кайсин плотнее запахнула накидку и смущенно уставилась под ноги, опасаясь, что кто-то мог обратить внимание.
Вскоре процессия замедлила шаг и остановилась перед широкой колонной, украшенной лампами, портретами, картинами и стягами со знаменем Шень Ена. Посреди нее виднелась распахнутая раздвижная дверь, за которой скрывалось небольшое помещение с одной-единственной лампой, источавшей зеленоватый свет. Внутри их ждал юноша в белой косынке и чистой серой тунике. Первым в помещение вошел стражник. Почтительным жестом он предложил Кайсин последовать его примеру.
– Госпожа Кайсин, – мягко сказал один из слуг, пожилой мужчина, облаченный в дорогие черные одежды с гербом Мага и продолговатую шапочку с золотыми иероглифами. – Мое имя Го Цзя. Я управляющий Нефритовой башни. Магистр Шень Ен поручил мне стать проводником в вашем новом доме. Прошу, пройдемте внутрь.
Девушка помялась на пороге, не понимая, что происходит, но, собравшись с духом, сделала шаг. Дверь с тихим гулом закрылась. Каменный пол под ногами вздрогнул, раздался скрежет и скрип, стены задрожали. Кайсин не смогла сдержать испуганного вздоха.
Го Цзя поспешил ее успокоить.
– Не нужно бояться, моя госпожа. – Его голос бархатом опускался поверх всех страхов и переживаний. – Это лифт. Благодаря этому чудесному устройству мы можем быстро, не тратя силы и время на восхождение, перемещаться между этажами.
Кайсин одарила мужчину тяжелым непонимающим взглядом.
– Это что-то вроде лестницы?
– Почти, моя госпожа, – улыбнулся тот. – Лестницы, к слову, здесь тоже есть. Они расположены по бокам на каждом этаже, но пользуются ими в основном только младшие слуги. Здесь же, в лифте, к вашим услугам всегда будет находиться дежурный слуга. – Мужчина указал на молодого юношу в серой тунике. – Он поможет вам попасть на любой из открытых для посещения этажей Башни. Достаточно позвонить в специальный колокольчик, который можно найти на каждом этаже, и лифт приедет к вам.
Кайсин кивнула парнишке. Тот залился краской, сжался и уткнулся взглядом под ноги.
– Как его зовут?
– Он – просто слуга. – В неровном свете лампы лицо Го Цзя словно посерело. Кайсин не была уверена, что ей не показалось. – Его имя неважно.
Девушка еще раз украдкой посмотрела на юношу и решила сменить тему, чтобы скрасить долгий подъем.
– Вы сказали «открытых этажей». Что это значит?
Лифт со скрежетом замедлил ход, еще раз вздрогнул и остановился. Двери отъехали в сторону, и Кайсин вышла в просторный округлый коридор, огибавший колонну с лифтом. Здесь было множество дверей из дорогого темного дуба, расписанных золотым орнаментом в виде драконов и цветов. Всюду висели лампы, на стенах и полу были развернуты красные ковры, тут и там стояли столы и стулья с непривычно высокими спинками, обитые багровой тканью, а еще – множество расписных керамических горшков с цветами и карликовыми кустарниками. Пахло жасмином и травами, стояла умиротворяющая тишина, непривычная после долгих месяцев пути через всю Империю.
Несмотря на окружавшую ее красоту и роскошь, Кайсин безучастно смотрела по сторонам. Возможно, то была просто усталость, из-за чего никакому богатому убранству не удалось бы пробудить в ней и толики интереса. Все, чего хотелось ей сейчас, – просто покой. Но она понимала, что безмятежные дни ее жизни остались давно позади.
– Все верно, госпожа Кайсин. – Управитель Го Цзя встал рядом и обвел руками вокруг себя. – Весь этот этаж принадлежит вам. Здесь найдется все что нужно. – Он начал по очереди указывать на двери. – Ваши покои, столовая с кухней, зал для приема гостей, комната для отдыха, тренировочный зал, сад и терраса, бассейн и комната для омовений, несколько отхожих мест, разумеется, а также помещения для слуг и посетителей, библиотека…
– Библиотека? – оживилась Кайсин. – Моя собственная библиотека?
Даже когда жила в Синем дворце, она никогда не имела места, которое могла бы назвать
Ох, отец…
– О да, госпожа. – Приятный голос Го Цзя вырвал ее из горестных воспоминаний. – Уверен, вы найдете собранные в ней книги интересными и полезными. Если вам понадобятся какие-то особенные экземпляры, просто дайте мне знать.
– Надеюсь, что найду среди них что-то новое. Я прочла почти всю Императорскую библиотеку.
– Не сомневаюсь, вы будете приятно удивлены. – Го Цзя поклонился и вновь улыбнулся.
Он жестом подозвал к себе служанок. Те выпорхнули из лифта и, склонив головы, встали перед управителем.
– Девушки покажут вам ваши покои и помогут омыться после долгого пути.
Го Цзя, откланявшись, собирался уйти, но Кайсин вдруг окликнула его.
– У меня есть собственная служанка. Моя названная сестра Мэйсу. Где она? Я бы хотела, чтобы она была здесь, со мной.
Управитель на миг призадумался.
– Если вам будет угодно, мы поселим ее в одной из комнат на вашем этаже. Я отдам распоряжения. Что касается вашего прошлого вопроса… – Го Цзя потер двумя пальцами гладкий подбородок. – Нефритовая башня состоит из множества этажей. Даже я не знаю, сколько их на самом деле. Вам, как члену семьи магистра Шень Ена, открыты для посещения первые тринадцать этажей. Мы сейчас, к слову, находимся на девятом. Учтите, что этажи с третьего по пятый – мужские, и женщинам, даже вам, госпожа, появляться там лучше не стоит. Однако запретить вам никто не может. Второй и третий предназначены для женщин. Все прочие – общего доступа.
Кайсин с интересом подалась вперед.
– А что выше тринадцатого?
– Под страхом смертной кары там запрещено появляться всем, кроме магистра. И его доверенных лиц, например, меня или господина Тейтамаха.
Кулаки девушки сжались сами собой от одного упоминания о евнухе.
– А теперь отдыхайте и приводите себя в порядок с дороги. – Го Цзя поклонился еще раз. – Я разбужу вас поздним вечером. Магистр Шень Ен пожелал разделить с вами ужин в его покоях.
Управитель вернулся в лифт и закрыл за собой дверь. Под каменный скрежет он скрылся в недрах башни, оставив Кайсин, ее новых служанок и мрачного легионера. Воин встал по стойке смирно у дверей лифта, уставившись невидящим взглядом в стену. Кайсин поняла, что солдат останется здесь надолго, но сил в себе на расспросы не нашла. Ноги подкашивались от усталости, а от новостей о скорой встрече с Шень Еном все внутри сжималось и холодело.
«Нельзя робеть. Я должна быть храброй».
Кайсин не терпелось смыть с себя дорожную пыль вместе с усталостью и тяжелыми воспоминаниями о последних месяцах. Слуги провели ее сквозь череду комнат и коридоров к огромному рукотворному водоему с бирюзовой горячей водой. Всюду витал белый непроглядный пар, нос щекотали душистые ароматы цветов и солей, мягкий приглушенный свет от свечей и жаровен навевал долгожданное спокойствие. Руки и ноги налились приятной тяжестью. Кайсин подошла к самой кромке воды и прочувствовала, как тепло пробирается сквозь складки одежд и приятно окутывает ноги.
Служанки помогли Кайсин раздеться. На мгновение, оставшись совершенно нагой, она стыдливо прикрылась. Заметив смущенные взгляды прислуги, взяла себя в руки и вспомнила, что девичье стеснение давно пора оставить в прошлом. Теперь она – хозяйка этого места. И хотя границы дозволенного ей еще предстояло узнать, вновь становиться пленницей она не собиралась.
Гордо подняв подбородок, Кайсин вошла в горячую воду. У стен внутри водоема нашлись широкие лавки. Растянувшись на одной из них, Кайсин долго лежала, пока не начала засыпать. Лишь после этого позволила служанкам омыть себя и, облачившись в черную шелковую накидку, прошла в свои покои.
Почти всю жизнь, до самого отъезда из Синего дворца, Кайсин прожила в небольшой уютной комнате, откуда открывался вид на имение Мао. Это же место оказалось просто гигантским. Одна только кровать со сложным балдахином была больше всей ее комнаты во Дворце. Покои имели округлую форму и застекленную террасу с выходом на балкон, откуда разносился приветливый дневной свет. Все пространство было занавешено шелковыми тканями красных и золотых цветов, заставлено мебелью из темного дуба и ореха, украшено статуями из темного камня и картинами, но самым удивительным оказалось гигантское зеркало. Не из полированного нефрита и оникса, каким Кайсин пользовалась дома, а самое настоящее.
Таким владел, наверное, только сам Император!
Оно занимало целую стену и отражало всю комнату целиком, отчего и без того огромные покои казались еще больше. У Кайсин пошла кругом голова, едва она увидела себя. Ясные кобальтовые глаза потускнели и налились темными кругами. Всегда блестящие крепкие волосы стали хрупкими и блеклыми. Она выглядела так, словно шла через всю Империю пешком, а не ехала в удобном экипаже.
Кайсин хотелось заглянуть в каждый уголок, посмотреть на сад, который упоминал Го Цзя, и сильнее всего посетить библиотеку. Однако сил ее хватило, только чтобы дойти до кровати. Она рухнула на мягкую перину, закуталась в теплое одеяло и уснула прямо в одежде, впервые за долгое время не думая ни о чем.
Управитель Го Цзя, как и обещал, пришел почти к самой ночи. Когда Кайсин разбудили, за окнами царила звездная тьма и шумел холодный северный ветер. Девушка не почувствовала себя отдохнувшей, но быстро поднялась и стала собираться. Мысли об ужине в компании Нефритового мага ее больше не пугали. Да будь на его месте хоть мерзкий евнух, она все равно бы не отказалась от трапезы.
Ей ужасно хотелось есть!
Казалось, в последний раз она ела только в Лояне, еще до свадьбы. С тех пор прошла целая жизнь, которую Кайсин уже с трудом помнила. Однако некоторые моменты она не сможет забыть никогда. Наблюдая за тем, как служанки ставят ей искусную прическу и пронизывают волосы кедровыми палочками и украшениями из жемчуга, она вспоминала Лю и их недолгую прогулку по улицам родного города. Восхитительный вкус свежих лепешек, которые она сама выиграла на ярмарочном конкурсе, кисловатый запах рисового вина, яркие всполохи фейерверков и небесная легкость и сладость первого в ее жизни поцелуя…
Руки Кайсин задрожали.
Она сглотнула, строго взглянула на свое отражение, оценила взглядом вечерний наряд из плотной темно-зеленой ткани, подхваченный поясом, и кивнула.
– Я готова, – сказала она управителю, выйдя из покоев.
Го Цзя дожидался госпожу у лифта. Он низко поклонился и, улыбнувшись, радушно поприветствовал ее:
– Отрадно видеть вас бодрой и свежей.
Кайсин уловила ледяной холод его ауры. Го Цзя лгал. Хотя ложь была обычным делом для людей его чина и положения. Решив не придавать этому значения, Кайсин молча прошла в лифт.
Мальчик-слуга, в этот раз другой, опустил рычаг возле дверей, и стены вновь затряслись. Подъем продлился долго. Очень долго. Скука уже успела смениться тревогой, прежде чем лифт наконец-то остановился. Через некоторое время Кайсин настороженно шагала по длинному темному коридору в призрачном свете нескольких зеленоватых ламп. Это место разительно отличалось от ее этажа. Голые стены: ни украшений, ни мебели, только гладкий камень и морозная дымка. Девушка зябко поежилась, что не укрылось от пытливого взгляда управителя.
– Магистр Шень Ен не любит излишнее украшательство, – заговорил он тихо, но голос его громким эхом разнесся по коридору. – Нельзя сказать, чтобы он не ценил искусство, но свои покои он использует исключительно для работы и исследований. Потому вы можете найти это место… немного мрачноватым и пустым.
Кайсин вспыхнула и бросила на спутника короткий возмущенный взгляд.
– Вы меня оскорбляете, если думаете, что меня волнуют только лоск и красота.
Никакой жалости. Ни к кому.
Наглость и напористость помогут ей выжить. Неведомая аура Башни подстегнула ее уверенность.
– Прошу вас, простите, госпожа, – начал оправдываться Го Цзя. – Я вовсе не хотел…
– Где мы находимся? – перебила Кайсин, небрежно взмахнув ладонью. – Какой это этаж?
Она старалась говорить самым холодным тоном, каким только могла, но в душе кричала. Ей совсем не нравилось общаться с людьми таким образом.
Но выбора не было.
Холод и презрение лучше неприкрытого хамства или, что еще хуже, покорной податливости.
– Покои и рабочий кабинет магистра Шень Ена находятся на двадцатом этаже, – торопливо объяснил Го Цзя. – Сюда господин приглашает только важных гостей, но, как и прочие этажи выше тринадцатого, он закрыт для свободного посещения. Хотя, думаю, для вас он сделает исключение…
– Неужели? – без интереса спросила Кайсин, остановившись перед массивными латунными дверями, с которых на нее взирали две оскаленные драконьи головы.
– Все-таки вы первая супруга магистра за много столетий. – Управитель сдержанно улыбнулся.
Кайсин замерла. Она много знала о Нефритовой башне и ее хозяине из книг, но о его женах не было упоминаний ни в одной рукописи.
– Были и другие? – шепотом спросила она.
Го Цзя хмыкнул, распахивая двери.
– Были.
Взору предстала такая же, как и все прочие в Башне, округлая зала, что простиралась на сотни шагов вдаль. В небольшой прихожей при входе обнаружилось несколько закрытых дверей и высокая стойка для верхней одежды. Все остальное место занимал длинный овальный стол размером со всю комнату. Обе стороны от него стояли ряды стульев, обитых мягким бархатом.
Го Цзя провел Кайсин в конец комнаты. В огромной обеденной зале было накрыто всего два места: во главе стола и по правую руку от него. На последнее управляющий и предложил сесть девушке. Он хлопнул в ладоши, и из теней выскользнули слуги с подносами. Перед Кайсин в мгновение ока возникли блюда с запеченной уткой, ароматными горячими лепешками, свежими овощами и салатами. Для нее наполнили полный кубок вина, не рисового, но виноградного, какое даже в столице было непросто найти, а в довесок поставили громоздкую чашу.
Кайсин с вожделением смотрела на еду, но притронуться не решилась. Приступать к трапезе без супруга было бы как минимум непочтительно. Но Го Цзя вновь поспешил развеять все сомнения:
– Магистр Шень Ен повелел, чтобы вы начинали ужин без него. Он немного задержится. – Управитель указал на полные тарелки. – Прошу вас, ни в чем себе не отказывайте. Я же пока покину вас. Дайте знать слугам, если будет нужно что-то еще.
Ничего не ответив, Кайсин кивнула и потянулась к кубку. Го Цзя низко поклонился и спешно покинул залу.
Свечи на столе успели истаять наполовину, прежде чем появился Нефритовый маг. Кайсин уже отведала каждое из блюд, подивилась мягкости утки и выпила два кубка вина, когда двери вдруг распахнулись и в залу вошел супруг. Он прошествовал быстрым шагом прямиком к своему месту. Кайсин поднялась и приветствовала его поклоном.
Шень Ен покачал головой.
– В этом нет нужды. – Устраиваясь поудобнее, он громко сказал: – Оставьте нас.
Слуги цепочкой устремились к выходу, бесшумно семеня друг за другом. С их уходом в зале повисла нерушимая тишина. Шень Ен ел медленно, без аппетита, не сводя глаз с супруги. Кайсин чувствовала, как сжимается ее сердце под его тяжелым стальным взглядом. В нем, как и прежде, пылала непостижимая ярость; от силы ауры Шень Ена перехватывало дыхание. Чтобы хоть как-то вернуть самообладание, Кайсин взяла кубок и порядочно отпила вина. Терпкий кисловатый напиток пришелся ей по вкусу, и с каждым глотком щеки девушки становились все краснее.
– Как тебе на новом месте, Кайсин? – От его голоса, похожего на шелест грубого песка в пустыне, по спине побежали мурашки.
– Спасибо, господин, все хорошо. – Как бы Кайсин ни настраивалась, перед супругом сохранять выдержку и дерзкий тон не выходило. Она снова почувствовала себя беззащитной птичкой, какой была всю жизнь.
– Я рад.
Снова долгое молчание. Маг отпил вина, промокнул губы салфеткой и скрестил пальцы перед собой.
– У тебя, должно быть, много вопросов.
Кайсин и правда тревожило множество недомолвок, но спросить о чем-то она не решалась. Лишь робко моргнула.
– Прошу простить, что я так и не принес подобающих соболезнований. Скорблю о твоей утрате. Твой отец… у нас были планы. Далеко идущие планы, и его смерть стала тяжелой потерей. Невосполнимой. Это откатило мои труды на многие годы.
Кайсин чуть вздрогнула.
– Это как-то связано с нашей свадьбой, господин?
– В том числе. – Шень Ен подался вперед. – Без него наш брак почти бесполезен. Почти, но не совсем.
В голове Кайсин зароились мысли. Что же затевал отец? Как он вообще познакомился с Нефритовым магом и что у них могло быть общего? Он уготовил ей такую судьбу уже давно?
Руки проняла мелкая дрожь.
– Вы уже упоминали об этом, господин. – Губы Кайсин пересохли. Она отпила вина и продолжила: – Вы говорили, что я могу вам чем-то помочь.
– Действительно. – Маг как будто улыбнулся, или то была просто игра теней на его лице. – Ты, должно быть, заметила необычность этого места. Уверен, твой дар уже достаточно развился, чтобы ты могла подмечать то, что неведомо взору простых смертных.
Кайсин кивнула.
– Мой дар… что это? Откуда это во мне?
– В тебе заключена особая, удивительная сила, такая, какую я искал много веков. Ее природа непроста, и, прежде чем ты сможешь помочь мне, я должен научить тебя пользоваться ею. С теми способностями, что в тебе скрываются, ты станешь могущественнее многих, даже этого бездарного самоучки Тейтамаха.
В глазах Кайсин вспыхнуло пламя.
– Простите, но я не понимаю, что за силой обладаю…
– Компас У-Синь. – Шень Ен нахмурился. – Тот самый, что был разбит благодаря тебе и твоему никчемному дружку. Это реликвия из древности, созданная, если верить преданиям, теми, кто был до Прародителей. Он показывает то, чего больше всего жаждет получить его обладатель. Я кое-что ищу уже много лет. И искомое уже было бы в моих руках, если бы не ты.
– Прошу прощения, господин.
– Неважно. – Он отмахнулся от ее слов небрежным движением пальцев. – Виновата не только ты, но и бесполезный евнух. Твой дар послужит мне много лучше. Я расскажу тебе все, но сначала тебя нужно огранить, как драгоценный камень. Это может занять… много времени.
Кайсин залпом осушила кубок и со стуком опустила его на стол. Вино ударило в голову, кровь вскипела, тело преисполнилось возбуждением и предвкушением.
– Тогда зачем терять время? – выпалила она, но вдруг спохватилась. – Простите, господин. Вы, должно быть, собирались отойти ко сну. Простите.
Шень Ен вдруг рассмеялся, и его смех был больше похож на рык неведомого существа.
– Я не сплю. Никогда. – Он встал и протянул ей ладонь. – Мне нравится твой настрой, моя супруга. Пойдем. Я покажу тебе кое-что.
Лю провел ладонью по влажному песку и вздохнул. Холодные волны накатывали на берег бурно, с белой пеной, принося запах прохлады и соли. Вечернее море беспокоилось. Уже привычно серое небо медленно наливалось ночными красками. Где-то там, за плотными дождевыми облаками, заходило солнце. Вместе с ним угасал и последний день хмурого лета. Ливни шли почти каждый день. Город утопал в воде, но это ничтожная цена за возможность пережить еще один год, не опасаясь засухи. Все жители Лояна уже успели привыкнуть к постоянным ливням, подаренным Нефритовым магом.
Не мог смириться только Лю.
Для него дожди не прекращались ни на мгновение. Они постоянно шли в его мыслях. Юноша тщетно пытался удержать в памяти лицо Кайсин. Облик любимой почему-то с каждым днем размывался, забывался. Лю было приятно называть ее любимой. Словно он касался чего-то облачного, приятного, спрятанного глубоко внутри. От этого на душе становилось теплее. Когда же удавалось вспомнить ее улыбку, в сердце начинали сверкать молнии боли.
От бесконечных мук, от непрекращающихся страданий, от острого жара, когда грудь словно пронзают ножом раз за разом, Лю постоянно находился в раздраженном состоянии. Даже весельчак Жу Пень отходил в сторону от озлобленного друга во время очередных приступов.
Все было хорошо, пока Лю просто лежал и почти не шевелился. Редкие боли и бредовые сны по ночам – так он провел последние летние месяцы, скрываясь от всего мира в старом заброшенном доме. Но в первый же день, когда он вышел за порог и начал готовиться к долгому пути, на него обрушились муки, о которых Лю даже помыслить не мог. Его то и дело бросало в озноб, и виной тому был не прохладный воздух, не холодная морская морось. Само сердце начинало остывать, а осколок зеркала впивался в него все глубже. Руки наливались тяжестью и выворачивались, зрение застилали белое марево и вспышки, и слезы лились ручьями от волн боли.
Лю падал на колени, закашливался, отчаянно стонал, пытаясь позвать на помощь. Однако Ши-Фу не позволял никому к нему приближаться. Монах сказал, что таково первое испытание – перебороть тягу чар, оставленных Тейтамахом. Старик не объяснял всего, только говорил, что лишь самому Лю под силу справиться. Он должен найти лазейку, отыскать путь сквозь препоны евнуха туда, где чары его не тронут. Ведь, как бы ни был могущественен и умен Тейтамах, даже ему не под силу продумать все. Если у Лю получится – он сможет отправиться в путешествие.
Если же нет…
Море вновь всколыхнулось и накатило почти до самых босых пят юноши. Тот в ответ поднял с песка камешек и бросил в воду. Шум волн и свист ветра заглушали все прочие звуки. Лю было немного волнительно, будто он сам стал частью океана, но в то же время спокойно. Его до сих пор трясло. Он потратил на попытки сломить незримые барьеры Тейтамаха без малого почти месяц. Ему было отчаянно страшно выйти наружу. Чары приковали его к одному месту, но он все же нашел силы покинуть дом. Первый раз закончился тем, что Лю провалился в беспамятство на несколько дней, когда вышел из дома и добрел до конца переулка. Рана на груди открылась, кровь не унималась все то время, что юноша провалялся без чувств. Жу Пень денно и нощно сидел рядом, прижимая к груди друга тряпки, и без конца обвинял старика в глупости и безрассудстве.
Чуть оклемавшись, Лю попробовал еще. В этот раз он не стал спешить. Осторожно вышел из дома. Сделал шаг. Второй. Третий. Добрел до конца улицы, опираясь на стены и ограды. Сердце едва не перестало биться, когда юноша отошел слишком далеко и упал на колени, задыхаясь и кашляя кровью. Жу Пень не отставал от него ни на шаг и сразу пришел на помощь. Он отнес друга обратно, но уже следующим утром все повторилось.
Каждый день, неделя за неделей, Лю поднимался и вновь брел по переулку сквозь пелену чар Тейтамаха. Юноша не видел, но ощущал, как чужая злая воля не дает ему отойти далеко от места, которое, пусть и на короткий срок, стало ему домом. И сегодня утром после очередной неудачной попытки выйти за пределы невидимого кокона Лю сидел на крыше убежища, старательно вспоминая уже почти забытую последнюю встречу с Кайсин. Ему хотелось плакать, но слез уже не осталось. Потому Лю схватился за голову и отправился в плавание по волнам угрюмых мыслей. В памяти сам собой возник ее дивный образ. Похожая на духа, окруженная ореолом синего шелка, она стояла у алтаря и смотрела на него. Их разделяла огромная Императорская площадь и тысячи людей, но даже так он чувствовал ее боль, ту же самую, что глодала его истерзанную душу.
Лю резко открыл глаза, но увидел не стену дождя, а темные улицы, по которым шел в бреду, спеша попасть на свадьбу. Невидимые стены были уже тогда, они мешали пройти ему, но он каким-то образом нашел путь! Тогда он осознал: евнух сделал что-то именно
Все безуспешные попытки вырваться за барьер изначально обречены на неудачу, ведь Лю сам ставил себе границы!
Ошарашенный догадкой, юноша немедленно побежал к Ши-Фу, чтобы поделиться открытием. Монах лишь рассмеялся и кивнул на двери.
– Так иди же, юный Ляо. Хватит сидеть в четырех стенах!
И Лю пошел.
Осторожно переступил порог, словно делал это первый раз в жизни, неспеша прошлепал босыми ногами по влажной от дождя улице до самого конца и свернул в сторону родных трущоб. Не заметив как, он добрел до старой рыбацкой гавани, где когда-то проводил много времени. Летом над водами Желтого моря резвились огненные койры – редкие птицы с необычным оперением. В свете заходящего солнца они словно пылали диким пламенем, и Лю любил наблюдать за их играми после очередного тяжелого дня.
Однако сегодня его ждало лишь беспокойное море. Оно пенилось, волновалось и накатывало на темные берега холодными колючими волнами. Кайсин уехала из столицы, а вместе с ней покинули город и все краски. Остались только дождь и сырость. Угрюмая слякоть и боль в сердце. Не от зачарованного осколка зеркала, но иная, такая, какую ничем не унять.
Только сейчас Лю понял, что прежняя жизнь закончилась. Осознание навалилось непомерным грузом. Само небо с черными облаками опустилось на плечи и придавило к земле. Закрапал дождь, и Лю не сдержался. Слезы покатились по его щекам, смешиваясь с дождевыми каплями. Он чувствовал себя раздавленным, разбитым на тысячи осколков, один из которых заменил ему сердце.
Но путь еще не окончен.
Да, его бросили на самое дно, лишили права на надежду.
Но ведь ее не убили.
Надежда жива. Как и сам Лю.
Пока он дышит, пока может ходить и думать, есть шанс что-то исправить. Хотя бы попытаться.
Лю достал из-за пазухи маленькую брошь из белого золота. Отважный буревестник, подарок Кайсин. Единственное теплое напоминание о том, что когда-то все было хорошо. Что раньше он мог жить, а теперь…
Какая же это жизнь?
Юноша занес руку за спину и замер. Как бы хотелось выбросить эту брошку! Чтобы призраки прошлого оставили его навек! Но избавит ли это от мучительных воспоминаний? Принесет ли это долгожданный покой?
Ведь боль в сердце останется навсегда, как бы Лю ни поступил.
Юноша закрыл глаза, подышал холодным воздухом, прислушался к морю. Музыка бури и шторма навевала мысли о хаосе грядущего, о неизвестном будущем, которого стоит бояться, от которого лучше бежать и прятаться.
Или вместо этого можно крепче упереться ногами и преисполниться решимости, чтобы стойко встретить невзгоды.
Лю вернул буревестника обратно в потайной кармашек. Затем поднял веки и посмотрел на волны.
Море будто кивало в знак согласия с его мыслями.
И Лю кивнул в ответ.
Он вернулся ночью, весь продрогший и промокший до нитки. Тонкая деревянная дверь со скрипом закрылась за спиной, спрятав от взора беспощадный ливень. Но из-за нее все равно доносились отдаленные раскаты грома. Сквозь щели в стенах старого дома можно было увидеть ослепительные вспышки молний.
– Пришла осень, – прошептал юноша.
– Братец! Наконец-то, так-тебя-растак! – У дверей возник Жу Пень. Толстяк схватил Лю за мокрую руку и потащил внутрь. – Я уже, это, собирался тебя искать идти! Ух, сил моих нет. Сколько можно-то? Где тебя носило? Ты вообще, это, в курсе, что я тут переживаю?!
Усадив друга на лежанку, он набросил на него одеяла и сунул в руки горячую фарфоровую чашку с дымящимся чаем.
– А Ши-Фу, гад старый, не пущал! Не лезь, говорит. Он должен сделать все сам! Тьфу, козий сын! Ты пей чаек, пей, чего рот-то разинул?
– Ч-что? – недоуменно похлопал глазами Лю. Он повертел диковинную чашку с узором из позолоты, которая стоила, наверное, больше, чем этот дом. – Откуда?
– А, так тут вон кого ветром принесло…
– Мастер Лю! Здравствуй!
Раздались тихие шаги и скрип деревянных ступеней. По лестнице со второго этажа спустился Ши-Фу в компании пожилого худощавого мужчины.
– Духи! Тин Тей? Это ты?
Торговец сильно изменился за последние несколько месяцев. Приосанился, порозовел, сменил привычные залатанные одежды на дорогого вида халат алых цветов с золотым поясом. Вечно растрепанные волосы сложились в изящную прическу с дорогим бантом, а на старческом лице появились тонкие усики. В руках его можно было заметить самый настоящий зонт, с какими обычно ходят в дождливую или жаркую погоду купцы-богатеи или чиновники, но никак не бедные дельцы из трущоб, каким Тин Тей был всегда.
Тот, заметив удивление на лице Лю, зарделся. Затем виновато улыбнулся и поклонился.
– Я рад снова тебя видеть, мой дорогой друг.
Лю сбросил одеяла, отставил в сторону чашку и поднялся на ноги. Крепко обняв Тин Тея, он радостно потрепал его по плечу, не переставая улыбаться.
– А я-то как рад! Что с тобой случилось? С трудом узнаю тебя!
Торговец чуть погрустнел. Жестом он предложил сесть и благодарно кивнул Жу Пеню, который принес еще одну чашку чая. На удивление молчаливый, Ши-Фу сел напротив и затаился в ожидании.
– С нашей последней встречи, – заговорил Тин Тей после того, как отхлебнул ароматного жасминового напитка, – утекло много воды, мастер Лю. Изменилось… ох, изменилось почти все, хотя прошло не то чтобы много времени. Перемены пришли и в наши с тобой жизни. Я слышал, что случилось… – торопливо добавил он и замолк.
Лю, уже по привычке, погладил себя по ране на груди и тихо вздохнул.
– Да, Тин Тей. Я уже не тот, что раньше. Приди ты ко мне за помощью сейчас, я бы уже ничего не смог сделать. Не вернул бы то твое кольцо.
– Благо, что в свое время вы с Жу Пенем смогли мне помочь. – Торговец улыбнулся, а Малыш в ответ поиграл мускулами и дико оскалился. – То кольцо помогло мне справиться с долгами и заработать кругленькую сумму. Я съездил в Дамаск, добыл много необычного стекла и посуды. И, как оказалось, не зря. После отъезда Нефритового мага весь Лоян просто перевернулся вверх дном. Я смог удачно разыграть несколько старых связей, рискнул своим состоянием и занял освободившуюся нишу стекольщиков во всей столице!
– Меня не может не беспокоить, – подал голос Ши-Фу, – что прежние торговцы стеклом просто взяли и уехали.
Тин Тей пожал плечами.
– Говорят, Нефритовый маг сделал главе гильдии стекольщиков некое предложение, от которого тот просто не смог отказаться. Подробностей не знаю. Я лишь воспользовался тем, что остался едва ли не единственным купцом в городе, который мог достать стекло. И вот я здесь.
Торговец широко улыбнулся и поднял чашку в знак торжества.
– Хоть кому-то хорошо от приезда этого гнусного Мага, – с кислой миной сказал Лю. – Мне его стараниями теперь учиться жить заново.
– Да, мастер Лю. Поэтому я и пришел.
– Во-во, – обеспокоенно заерзал Жу Пень. – Сейчас он расскажет.
– Что расскажет? – нахмурился Лю. За последнее время случилось столько всего, что он боялся услышать очередные новости.
– Ши-Фу попросил меня помочь в вашем путешествии.
– Нам нужно на восток, – кивнул монах. – И чем скорее, тем лучше.
– Потому я с радостью сделаю все возможное, мастер Лю. Дам еду, одежду, все, что необходимо в долгом пути. За-гвоздка в том, что из города теперь не так-то просто выбраться. Врата красного Дракона – единственный выезд из города на восток. И сейчас они под пристальным наблюдением. Проверяют всех, кто входит или выходит, обыскивают грузы, сумки, ящики с рисом, корзины с фруктами, все, что есть у людей с собой. После свадьбы Нефритового мага и той трагедии с Мао Мугеном Императорская стража выискивает всех, кто хоть как-то может быть связан с мятежниками Ма Тэна и восстанием зеленых повязок.
– Но нам-то чего бояться? – спросил Жу Пень. – Мы-то точно не, это, не связаны со всякими смутьянами. Мы простые и честные жители…
– Они ищут Си Фенга, – догадался Лю. – Он знаменитый воин, и его лицо наверняка известно многим стражникам. Если он попробует проехать через эти Врата, его сразу поймают.
Малыш помрачнел.
– Ох, духи. Я и не подумал. И что делать? Как теперь, это, выбраться отсюда? Не по реке и каналам же нам плыть вместе с лягушками?
– Вообще-то, – тихо посмеялся Тин Тей, – именно это я и хотел предложить.
– Постойте, – вдруг опомнился Лю и окинул глазами всех собравшихся. – А где же Си Фенг?
Настал черед Ши-Фу нервно заерзать и чуть крепче сжать в руках чайную чашку.
– Должен скоро вернуться, – чуть слышно отозвался он, покосившись на входную дверь. – Надеюсь, наш друг не наделает глупостей…
Кроны сосен качались от порывистого ветра. Шум дождя заглушал все звуки. Весь мир превратился в один сплошной гул от падающих капель. В ночной темноте сквозь стену ливня с трудом различались очертания деревьев и кустарников. Лишь вспышки молний изредка освещали путь. Из-за постоянных туч Си Фенг забыл, как выглядит луна. Он соскучился по ее голубому лику, по холодному вкрадчивому свету. Ему нравилось представлять, что его жена и дочь ждали его там, высоко в небе, среди лунных гор и полей.
Порой по ночам, когда дневные заботы были решены, а его подопечная, юная наследница Кайсин, ложилась спать и ее безопасности ничего не угрожало, Си Фенг выходил во двор имения Мао, садился на любимую лавочку на краю рукотворного леса у пруда, закуривал трубку и смотрел на звездное небо. Он наблюдал, как луна выползает из-за снежного пика горы
Уже много недель он не видел их.
Ни луны, ни призрака жены.
Только тучи и бесконечный дождь.
Но сегодня он впервые был рад этому.
В кромешной тьме Си Фенг был невидимкой. Он остался незамеченным, пробираясь по деревушке Лунь Мао к Синему дворцу. Здесь всегда было много охраны, но то были хорошо знакомые солдаты из гвардии рода Мао. Многих из них Си Фенг обучал воинскому искусству лично и за долгие годы службы стал для них мудрым наставником и почти что отцом.
Однако все изменилось.
Теперь подступы к Дворцу охранялись воинами из Нефритового легиона – зловещего воинского культа, который лишь на словах назывался стражей Нефритового мага. На деле же это были фанатики, беспрекословно верные Шень Ену. И хотя Си Фенгу еще не доводилось сталкиваться с ними в бою, он почему-то верил всем россказням об их жестокости.
Благо им не хотелось мокнуть под дождем – почти все патрули попрятались под козырьками крыш и беседок. Си Фенг ощущал себя Императорским
Если заметят.
Си Фенг смахнул воду с лица, стянул промокший насквозь капюшон и начал карабкаться по стене. Он знал Синий дворец как пять пальцев, все его сильные и слабые стороны, и хорошо помнил этот участок крепостной стены, починить который просил всех, начиная от управителя имением и заканчивая самим главой рода Мао. Однако никому не было дела до нескольких выпирающих из кладки кирпичей. Карабкаясь по скользким камням, Си Фенг благодарил всех, кого он когда-то упрашивал, за нерасторопность и недальновидность.
Он спрыгнул с уступа в сад недалеко от здания для тренировок и занятий и, пригнувшись, пошел по хорошо знакомым тропинкам. Никто не попался ему на пути. Никто не ходил с фонарями, не прочесывал ночную мглу. Синий дворец словно вымер. Си Фенг поймал себя на мысли, что так оно и было. Кайсин уехала из города. Уехала навсегда. Ее отец пал, сраженный его собственными руками. Какая судьба постигла Мэйсу, ему было неизвестно. В имении Мао не осталось ни одного члена рода Мао.
Дом, в котором никто не живет, быстро приходит в упадок.
А если жить некому – умирает.
И все же здесь что-то делал Нефритовый легион. Значит, Синий дворец не пустует. Си Фенг затаился в тенях у конюшен и посмотрел на темные окна небольшого домика с собственным садом, где он прожил последние несколько лет. Мао Муген подарил его Си Фенгу после того, как принял старого воина к себе на службу. И там внутри было то, зачем он и пришел сюда этой ночью.
Он уже хотел было выйти из укрытия, когда вдруг его внимание привлек странный шум. Воин поднял глаза и увидел белого ворона, летевшего со стороны города. К его лапам был подвязан увесистый сверток, который ничуть не отягощал птицу. Ворон пронесся над двором и влетел в распахнутое окно на втором этаже. Туда, где располагался кабинет господина Мао. Из окон разносился желтый свет, как от множества масляных ламп, время от времени прерываемый тяжелыми тенями.
Там кто-то был. Тот, кого охранял Легион. Того, у кого можно получить хоть какие-то ответы.
Си Фенг заскрипел зубами и невольно сжал кулаки. Не покинь его былые силы, из глаз наверняка бы посыпались искры и молнии. Воина затрясло от прилившего возбуждения.
И гнева.
Он пришел сюда не за этим. Не за местью!
Риск слишком велик. Он дал слово. На него надеются люди, тот странный монах и два сопляка, которые тоже пострадали от рук Нефритового мага. Но упускать такой шанс просто непростительно.
Едва не застонав от мук выбора, Си Фенг все же прогнал чувства и первым делом направился в свой дом. Он проскользнул вдоль здания с жилыми комнатами, по кромке между светом нескольких фонарей и ночной тьмой, вплавь перебрался через пруд и вошел в крохотный дворик, половину которого занимали голубые ели. Пройдя по замызганной, утопавшей в лужах тропе из округлых камней мимо давно потухших фонарных столбиков, Си Фенг подошел к небольшому дому. Мелькнула триада молний, и воин увидел, как по покатой крыше ручьями стекает вода, как колышется на ветру оторванная от раздвижных дверей бумага, как раскиданная одежда, книги и свитки усеивают пространство дворика.
Си Фенг долго прислушивался к звукам дождя, затем осторожно коснулся дверей и вошел. Тьма не помешала осознать: его жилище обыскали. Тщательно. И не раз. Нельзя было сделать и шага, чтобы не наткнуться на что-нибудь под ногами. Подавив желание зажечь свет, Си Фенг принялся на ощупь собирать разбросанную по углам броню. Наплечники и нарукавники нашлись в противоположных частях жилой комнаты, панцирь – в куче тряпья у дальней стены, шлем, который явно пинали, как игрушку, где-то у дверей. Смотав все в рваную простыню, Си Фенг оставил находки возле входа и прошел в дальнюю часть дома, где когда-то находилось его ложе. Под изрубленным в клочки тростниковым матрасом он нащупал выемку в досках пола и потянул. Послышался щелчок. Си Фенг отогнул доску и опустил руку в открывшийся тайник, откуда достал увесистый тряпочный сверток.
– Все на месте. – Он с облегчением вздохнул, быстро поднялся и направился к выходу.
Подхватив мешок с доспехами, старый воин задержался на пороге и бросил последний взгляд на свой дом. Что бы ни произошло в скором будущем, сюда он уже не вернется. Это была не просто уверенность, а чувство, впечатление от чего-то уже свершившегося. Для него нет пути назад.
Прошлое затерялось среди тьмы, сгорело в пламени невзгод.
Снова.
Снова начинать все сначала.
Вся его жизнь превратилась в небольшие отрезки спокойствия между бурями из проблем и потрясений. Все, что он мог, это разгребать руины, строить все заново, чтобы и оно сгорело в новом пламени. У него никогда не было иного выбора, кроме как опустить руки или подняться в очередной раз и пойти дальше.
И он пойдет и теперь. Но сперва…
Си Фенг посмотрел на окна кабинета господина Мао, где по-прежнему можно было увидеть свет, – там все еще кто-то ходил.
Ответы были так близко. Он не сомневался. Нужно лишь сделать шаг. Вступить на площадь из белого камня, по которой ходил тысячи раз, пройти сквозь округлые двери, скрип которых узнал бы даже во сне, подняться на второй этаж по лестнице, устланной бархатными коврами, и оказаться в знаменитом на весь Императорский двор зеркальном коридоре.
Нужно сделать лишь шаг.
Сквозь шум дождя донеслись мужские голоса. Группа воинов из Нефритового легиона шла по дороге со стороны врат, освещая себе путь масляными лампами. В темноте они казались облачком света, но широкополые остроконечные шляпы придавали им грозный вид. Они шли к Большому дому, и еще было время опередить их, проскользнуть по площади, кутаясь в плащ из дождя, и ворваться в кабинет господина Мао.
Ноги Си Фенга затряслись от напряжения.
Он должен получить ответы!
Должен знать, почему все это происходит. Какую игру замыслил Шень Ен и почему в это оказалась втянута семья Мао.
Его семья.
Солдаты подходили все ближе. Си Фенг бросил мешок под ноги и дернулся. Злоба на всех, кто разрушил его жизнь, затмевала разум, как яд из такки. Он уже было сделал шаг, чтобы изо всех сил рвануть к дверям…
Но что-то удержало его.
В памяти всплыли лица Лю, толстяка Жу Пеня и старика Ши-Фу.
– Готов ли я? – прошептал Си Фенг ночной тьме.
Двери Большого дома распахнулись, и на залитую водой площадь пролился яркий свет вместе с десятками длинных теней. На пороге показался целый отряд легионеров. Они встретили подошедших воинов и пропустили их внутрь.
Си Фенг ухмыльнулся.
Окажись он сейчас там, пришлось бы несладко. Он поднял мешок, глянул еще раз на окна кабинета господина Мао и покачал головой.
– Я еще найду ответы, – прохрипел он и поднял лицо к небу. – Клянусь себе, клянусь Прародителям, Небесам и Земле. Я расквитаюсь с Магом. Я вызволю Кайсин. Я разберусь во всем. Но не сегодня.
Воин постоял так, позволяя холодным каплям стекать по щекам, теряться в зарослях бороды, заползать под одежду. Наконец он открыл глаза.
– Я готов пойти дальше.
Утро выдалось пасмурным, но без дождя. Ветер, как и вчера, гнал серые волны, однако море сегодня было спокойнее. Наверное, сами Прародители дали небольшую передышку истерзанному непогодой Лояну. На затянутом облаками небе цвета жженого сахара даже появились птицы – одинокие чайки парили тут и там вдоль берега в поисках еды. Им было совершенно невдомек, отчего этим утром на старом рыбацком пирсе было так оживленно.
Среди давно покинутых покосившихся обветшалых домов был слышен детский смех. Маленькие парнишки и девчушки носились по пристани, прыгали над бочками и брошенными лодками, ковырялись в сплетениях сетей, но усерднее всего они выискивали среди мокрого песка ракушки, принесенные холодным морем.
Ведь всем известно, что в них могут скрываться жемчужины!
– Тетушка Тана! – закричала самая маленькая из всех девочка с растрепанными косичками. – Я нашла жемчужинку!
– Это просто камень, балда, – рассмеялся стоявший рядом мальчик в рваной накидке.
Малышка надула губы.
– Не обзывайся!
К ним подошла согбенная пожилая женщина в простой ветхой, но чистой одежде. Она накрыла детские плечи морщинистыми ладонями и с улыбкой сказала:
– Не ссорьтесь, мои хорошие. Мы пришли, чтобы проводить наших ребят.
– Прости, тетушка, – виновато потупил взгляд мальчик.
– А все равно у меня жемчужинка. – Девчонка показала язык и побежала на другой конец пристани, где возвышался могучий здоровяк. – Малыш! Погляди сюда! Смотри, чего нашла.
Жу Пень обернулся и стиснул маленькую девочку в объятиях.
– Замечательная, эта самая, жемчужина, – просипел он сквозь подступивший к горлу ком. Его покрасневшие глаза были полны слез. – Пока нас не будет, ты, это, слушайся тетушку Тану.
– Конечно, Малыш! А когда вы вернетесь? Когда вас ждать?
– Мы постараемся побыстрее, – послышался голос Лю.
Юноша опустился на колени рядом с девочкой и подал ей завернутую в холщовую ткань лепешку.
– Спасибо! – восторженно запрыгала девочка. – Пойду угощу остальных!
Лю с тоской проводил ее взглядом и покосился на Жу Пеня. Тот был готов расплакаться и без конца сжимал кулаки, чтобы не дать волю чувствам.
– Мне не верится, – тихо сказал Малыш. – Я еще никогда… никогда… Ох, никуда не уезжал.
– Мне тоже страшно, дружище – Лю с пониманием кивнул и принял протянутую Жу Пенем руку, чтобы встать с колен. – Мы справимся. Мы ведь вместе, а значит, все будет хорошо.
– Угу.
Ни сам Лю, ни Жу Пень не верили в это, но ничего другого им не оставалось. За недолгую жизнь они видели не так уж много хорошего. Последние месяцы убедили их, что в мире есть вещи, над которыми их дружбе не взять верх. И как бы ни приходилось тяжело, все всегда может стать еще хуже.
Но Лю все равно не собирался опускать руки.
– Точно тебе говорю. Не нужно бояться. Нас ждет путешествие. Непростое, да, но ведь с нами Ши-Фу и Си Фенг!
Жу Пень наклонился к другу, чтобы никто его не услышал.
– Я боюсь не этого.
– А чего же?
– Мне страшно оставлять
– Время не знает жалости. – Лю нахмурился и кивнул. – Я поговорю с Тин Теем.
– Он и так, это, дал нам слишком много.
– И все же я спрошу его.
Торговец стеклом стоял возле накрытой сетями лодки, той самой, возле которой совсем недавно друзья вернули ему кольцо, и тихо говорил с Ши-Фу. Слепой монах кутался в новенький теплый плащ, отороченный мехом, выспрашивал что-то о предстоящей дороге, много кивал и хмурился. Кожа на лице старика посерела, стали темнее глаза. Это выглядело непривычно и вселяло тревогу в сердце. Лю решил, что поделится мыслями с монахом позже. Он поманил Тин Тея к себе.
– Могу я попросить тебя еще кое о чем? – собравшись с мыслями, заговорил юноша.
– Конечно, мастер Лю. – Торговец чуть поклонился. – Если это будет в моих силах, то помогу чем смогу.
– Тетушка Тана. Ты сможешь присмотреть за ней и детишками? Она вырастила нас с Жу Пенем и продолжает помогать всем сиротам, что остались здесь, в трущобах. Без нее они пропадут. Мы с Жу Пенем носили для них еду, но теперь…
– Ни слова больше, мой дорогой друг. Я помогу. Обещаю. – Тин Тей улыбнулся. – Кстати, чуть не забыл.
Он вручил юноше небольшую продолговатую шкатулку.
– Знаю, мой предыдущий подарок ты не сохранил, так что держи новый.
Лю приоткрыл крышку и увидел внутри шкатулки коротенькую латунную трубку с увеличительными стеклами. Он немедля достал ее, подставил к глазу и посмотрел на море. Мир увеличился в размерах, и юноша смог разглядеть далеких чаек, что боролись с ветром над бурными синими волнами.
– Это чудесно! – воскликнул Лю. – Спасибо, Тин Тей!
– А теперь пойдем. Пора спускать мою старую лодку на воду.
Жу Пень уже суетился вокруг суденышка: стаскивал сети, отбрасывал камни, постукивал по бортам в поисках дыр. Затем попробовал навалиться, чтобы сдвинуть лодку к морю, но, немало попыхтев, так ничего и не смог сделать.
– Чтоб тебя дзюкайские мартышки поели, – заворчал Малыш. Он покрутил головой и громко позвал: – Си Фенг! Поможешь?
Воин все это время сидел на берегу, у кромки воды, смотрел на волны и прижимал к себе тяжелую груду тряпья. Он вернулся с ней прошлой ночью, но так и не сказал, что там. Буркнул только что-то вроде: «Без этого никуда не пойду». Никто с ним не спорил, да и не стал бы.
Больно грозный взгляд у него был.
Си Фенг нехотя поднялся, подошел к лодке и вместе с Жу Пенем вытолкал ее к самой воде. Тин Тей сразу начал раздавать указания: куда вставлять весла, как ставить парус.
Пока Си Фенг загружал пожитки и коробы с провиантом, Ши-Фу отвел Лю в сторону и поинтересовался его самочувствием.
– Все хорошо, – пожал плечами юноша, потерев рану под одеждой. – Сердце болит, как всегда, но, кажется, начинаю привыкать. Главное, что я могу ходить и говорить. Так что все не так уж и плохо. Спасибо, что научил меня справляться с чарами евнуха.
– Ты все сделал сам, я тут ни при чем. Пойми, друг мой. В жизни каждого из нас возникают моменты, когда вокруг не остается ничего, кроме тьмы. Император ты или бедняк, великий воин или последний трус, однажды все равно столкнешься с непроглядным мраком. Но даже в самую темную ночь можно отыскать узкую тропинку к свету. Что ты и делаешь. Я рад твоим успехам, юный Ляо, но твой путь только начинается, – протянул монах, задумчиво сдвинув брови. – Наше путешествие вряд ли будет простым. На востоке неспокойно. Войны, мятежи, разбойники… Нас ждут препятствия, а тебя – испытания.
– Что же это за испытания такие? Почему я должен их проходить?
– Без этого спасительное средство просто не откроется для тебя. И весь путь будет пройден зря.
– Но как же я узнаю, что испытание настало? – с надеждой посмотрел на старика Лю. – Как узнаю, что поступил правильно? Что прошел его?
– Ты переживаешь не о том, мой друг, – хмыкнул в усы Ши-Фу. – Думай не о проблеме, а о том, как будешь ее решать. Это простая истина, которой люди частенько пренебрегают, когда сталкиваются с чем-то непростым. Я не могу диктовать тебе, как надо жить эту жизнь. Хотя мог бы, хе-хе. – Старик тихо посмеялся и обнял Лю за плечи. – Дам тебе только один совет.
– Какой? – Лю зашептал, боясь спугнуть важную мысль из стариковской головы.
– Жизнь – сама по себе испытание. Чем старше ты будешь становиться, тем больше будешь понимать это. Сейчас ты молод, горяч, руководствуешься чувствами, а не разумом, и это неплохо! Молодость дается нам лишь однажды, зато старости у тебя будет хоть отбавляй, хе-хе. Прошу лишь, помни, в любой ситуации оставайся верен себе и своему сердцу. Пускай раненое, но именно оно делает тебя тем, кто ты есть. Если я оказался прав, то ты пройдешь все испытания достойно.
– Прав? В чем прав?
Старик охнул и выпустил юношу из объятий.
– Неважно, хе-хе. Нам пора в путь.
Озадаченный Лю побрел следом за стариком, пытаясь уложить в мыслях его слова.
Прошло совсем немного времени, и вот все было готово к отплытию. Тетушка Тана и ее подопечные столпились на пристани. Детишки без очереди лезли обняться с Лю и Жу Пенем, Ши-Фу и Тин Тей горячо прощались, пожимая друг другу руки и без конца хохоча. Си Фенг же по обычаю угрюмился, сидя в лодке. Ему проститься было не с кем, а смотреть на беззаботных веселых детей он спокойно не мог. В памяти неизменно всплывали образы его дочери вперемешку с маленькой Кайсин, которая стала ему роднее прочих. Осознавать, что он потерял всех, кто был ему дорог, оказалось больно. Больнее любой самой глубокой раны.
Он лишь вяло махнул торговцу и занялся парусом. Ветер дул с моря, а значит, у них получится без проблем пройти на восток по Белой реке, минуя Имперские патрули, заполонившие улицы Лояна. Уходить приходилось, полагаясь лишь на слова Тин Тея, потому Си Фенг заранее подготовился к бою: спрятал пару кинжалов в рукавах новенького темно-синего плаща, подаренного торговцем. Щедрость и радушие торговца настораживали, а рассказы о том, что его друг из высокопоставленных военных будет ждать их прибытия и пропустит сквозь пост охраны за город, походили на сказку. Река – первое место, над которым Си Фенг установил бы строжайший контроль. Если уж не ради его поисков, то хотя бы потому, что в Империи шла война. Он был уверен – Тин Тей что-то недоговаривает, но остальные, кажется, верили ему безоговорочно.
Старый воин успокаивал себя мыслью, что, возможно, за долгие годы жизни среди чиновников и политиков окончательно разучился доверять людям. Он коснулся кинжалов под одеждой, ощутил холод и крепость стали и прикрыл глаза. Нет, доверять можно только оружию.
Оно не подведет.
До слуха донесся женский плач.
– Все будет хорошо, тетушка Тана, – сказал Лю.
Си Фенг покосился на пристань. Женщина обнимала обоих юношей, целовала им руки и без конца молила Прародителей о благословении. Тяжело отпускать вот так вот в неизвестность родных людей. И хорошо, что у нее была такая возможность. Си Фенгу так и не довелось попрощаться с Кайсин.
Где она сейчас? Все ли у нее в порядке?
– Берегите себя, мальчики мои. – Тана сильнее ударилась в слезы.
Жу Пень обнял ее еще раз на прощание. Он вытер влажные глаза, шмыгнул носом и первым спустился в лодку. Здоровяк сразу уселся за весла. Лю спрыгнул за ним и пристроился у руля в хвосте судна. Последним свое место в носу занял Ши-Фу. Весь груз, подаренный им Тин Теем, располагался в центре лодки, под парусом. Вместилось не слишком много: еды на несколько недель, теплая одежда, топорик для рубки дров, моток пеньковой веревки и даже походная сковорода. Не старая проржавевшая посудина, а новенькая и блестящая! Малыш сразу положил на нее глаз и теперь с нетерпением ждал возможности испробовать в деле. Но до тех пор предстояло выбраться из города.
– Пока-пока, Малыш! Береги себя, Лю! – наперебой кричала детвора отплывающей лодке.
– Доброго пути, друзья! – Тин Тей поднял руку в знак прощания.
Ши-Фу махал в ответ, смотря на море, а не на причал, отчего вдогонку ему донесся детский смех. Жу Пень усердно налегал на весла как самый сильный и выносливый, но даже ему приходилось тяжко. Идти против волн было непросто, суденышко раскачивалось, то поднимаясь ввысь, то скользя по серой воде вниз. Наконец Си Фенг расправил парус и кивнул Лю. Тот неловко отклонил рулевую балку и направил судно вдоль берега на север, к устью Белой реки. Никто из членов их маленького отряда не был моряком. Даже всеведущий Ши-Фу признался, что никогда бывал в море, лишь купался голышом в горных прудах храма Семи ветров. И все же они еще были на плаву, целые и невредимые, хоть и замерзшие. Когда лодка прошла мимо раскидистого порта Торгового квартала, она выглядела жалкой и блеклой в сравнении со стоявшими здесь судами. На волнах покачивались причудливые корабли, один краше другого, покрытые позолотой или искусной резьбой, высокие и низкие, медлительные пузатые и юркие и быстрые. По палубам торговых джонок сновали моряки с грузами, на военных галерах виднелись люди в форме имперских войск. Море вокруг столицы полнилось бесчисленными рыболовецкими лодками, чьи паруса, словно ребристые плавники, затмевали собой всю гавань.
Чем дольше Си Фенг смотрел на бурление морской жизни, тем сильнее билось его сердце. За таким обилием кораблей было невозможно уследить. Быть может, власти разрешили всем свободно проходить из Желтого моря вглубь континента по реке?
Однако стоило лодке свернуть с большой воды к городу и пройти вверх по реке, под высокими мостами, по вымощенным камнем каналам, как впереди показались высокие охранные башни. Между ними с берега на берег была натянута толстая могучая цепь. Она перекрывала дальнейший путь из Лояна, и иного выбора, кроме как сбавить ход, не осталось. Стражники на левом берегу вдруг оживились. Группа солдат с луками выстроилась за бойницами невысокой крепостной стены, откуда открывался обзор на реку. На деревянный пирс перед нею выбежала колонна вооруженных людей в цветах Императора. Один из них начал размахивать руками и зазывать к себе.
– Именем Императора Цао Цао! Причальте для проверки!
Жу Пень поежился и с ужасом посмотрел на спутников.
– Приплыли. О духи. Что будем делать-то?
– Ничего, – сурово буркнул Си Фенг. – Берись за весла и правь к берегу. И без резких движений, иначе нас нашпигуют стрелами быстрее, чем вы опомнитесь.
Си Фенг хмуро посмотрел, как беззаботно покручивает усы Ши-Фу, и почувствовал, как за спиной сжимается от волнения Лю. И если юнца можно было понять, то монах вызывал тревогу. Он изменился за последние дни. Стал блеклым, серым, как тучи, его глазницы потемнели, а кожа местами стала напоминать чешую. Старика, казалось, совсем не заботило происходящее вокруг. Постоянно отрешенный, он на удивление мало говорил, а за сегодняшний день вообще не проронил почти ни слова.
Свернув парус, Си Фенг поплотнее закутался в плащ и опустил капюшон. Проверил кинжалы, перевел взгляд на воинов на берегу. Если они его узнают…
Нет. Не должны.
Си Фенг и сам сильно изменился. Борода стала гуще и длиннее, изрядно прибавилось седых волос, на лице появились новые морщины. Сами солдаты были слишком молоды, чтобы знать его в лицо. Но если среди них окажется какой-нибудь старый командир…
Он еще раз проверил кинжалы в рукавах.
Неужели все кончится сегодня? Вот так…
Ши-Фу вдруг замигал, прокашлялся, будто очнулся от глубокой дремы, и улыбнулся встречающему лодку солдату.
– Здравствуйте, добрый господин! Хороший денек, не правда ли?
Солдат дождался, когда судно пристанет к берегу, и только после сказал:
– Сегодня хотя бы нет дождя. – Он кивнул. – По приказу градоуправителя я обязан узнать, кто вы и куда направляетесь.
Едва он закончил говорить, как с неба западали капли. Сначала одинокие и медленные, они становились все быстрее и быстрее, и вскоре река зажурчала и вспенилась. Солдат поморщился и втянул голову плечи, что не сильно помогло. Вода стекала по конусовидному шлему прямо под кожаный панцирь его брони. Он бегло глянул на спрятавшихся под капюшоны людей в лодке, почти не рассматривая Си Фенга, и вновь обратился к старику:
– Давайте закончим с этим поскорее.
– Да-да, конечно! – спохватился Ши-Фу. – Мое имя Джау Лонг. Я вместе с сыном и внуками, – он указал по очереди на Си Фенга, Лю и Жу Пеня, – возвращаюсь домой в Южный рисовый край. Надеемся поспеть к уборке урожая, господин. Везем с собой только еду.
Страж покосился на накрытую плотной тканью поклажу в центре лодки.
– Да, понимаю, – крикнул он сквозь шум дождя. – В той стороне небезопасно. Старайтесь не причаливать на северном берегу, там могут быть мятежники зеленых повязок.
– Разумеется, господин, – поклонился монах. – Мы надеемся добраться как можно скорее и без приключений.
– Тогда поспешите. – Солдат жестом указал на охранные башни. – Дождитесь, когда цепь опустится полностью, и только потом проплывайте…
– Стоять!
По лестнице к причалу спускался высокий широкоплечий мужчина в багровых доспехах. Каждый его шаг оглашал округу стальным звоном кольчуги и стуком латных сапог. Его широкое плоское лицо было искажено маской гнева, а устрашающий шрам, протянувшийся ото лба и до самого подбородка, придавал ему свирепый дикий вид. Аккуратно подстриженная седая борода острым клином венчала его грозный облик. При виде него стрелки на стенах напряглись и натянули тетивы на луках. Прочие солдаты навострили алебарды и копья.
Нутро Си Фенга похолодело.
То был не простой солдат.
Он знал его.
Хуан Джун. Старый друг. Непревзойденный разведчик. Опытный воин. Умелый командир. Верный слуга Императора. Как и зачем он оказался на такой окраине – Си Фенг не мог даже представить. Он был там. В ту ночь, когда изменилось
Он не мог забыть.
Хуан Джун провожал его до места казни.
Он занес меч.
Он был готов исполнить приказ.
Си Фенг навсегда запомнил его полные боли и ужаса глаза.
Однако сейчас его самого обуял страх. Хуан Джун узнает его, и тогда все кончится. Возможно, прямо здесь. Десятки стрел взирали на Си Фенга с крепостных стен. Одна из них совсем скоро подарит ему упокоение.
Осталось чуть-чуть.
Хуан Джун уже стоял у лодки. Его тяжелый, как скала, взгляд исподлобья был прикован к Си Фенгу. Оторопелый взор Си Фенга был направлен на него.
Они узнали друг друга.
Вдалеке пророкотал гром.
Дождь усилился. Вместе с ним пришел холод. Жу Пень принялся отчаянно выгребать котелком воду со дна лодки, Лю так и сидел у руля, боясь шелохнуться, Ши-Фу же, как и прежде, улыбался и мечтательно смотрел на укутанное тучами небо.
Си Фенг незаметно проверил кинжалы. Хуан Джун крепче сжал рукоять меча на поясе. Между ними, казалось, готовы были разразиться молнии, не хватало лишь одной искры. Воздух дрожал. Капли дождя барабанной дробью стучали по вспенившейся реке и деревянному причалу.
Но Си Фенг не слышал ничего.
Лишь стук своего сердца.
Скоро все кончится.
Он подвел всех…
Хуан Джун вдруг выдохнул, опустил плечи и снял ладонь с меча. Жестом он велел стрелкам опустить оружие и сделал шаг вперед.
– Оставь нас, – прохрипел он.
Первый стражник поклонился и быстро убежал к башне, уведя за собой взвод солдат. Хуан Джун подошел ближе и поставил сапог на борт лодки. Казалось, его не заботят ледяной дождь и непогода. Рубец на его лице распрямился, взгляд смягчился.
– Си Фенг, – заговорил он. – Думал, ты либо мертв, либо примкнул к мятежникам. Тебя до сих пор ищут.
– Моя верность всегда принадлежала Империи и дому Мао, – отозвался тот, поднявшись на ноги. – Ты знаешь это.
– Знал, – кивнул Хуан Джун. – Пока ты не убил первого Советника.
– Я… – Си Фенг не нашел, что ответить, и потупил взгляд. – Убил.
Хуан Джун навалился вперед, отчего лодка закачалась, как на бурных волнах.
– Ты как всегда, Генерал. Никогда не оправдывался. И сейчас не станешь? Нет? Ты же понимаешь, что бойцы на стенах ждут моего сигнала. Все может решиться очень быстро.
– Понимаю, – сухо ответил Си Фенг.
– Так расскажи мне,
– Это был не он! – не выдержал Лю.
Юноша подорвался с места, прикрывая одной рукой рану на груди, и подступил ближе к воину.
– Он не хотел убивать господина Мао. Его одурманил прислужник Нефритового мага!
– Заткнись, малец! – зарычал Си Фенг. Он схватил Лю за грудки и рывком опустил его дно лодки.
– Это очень серьезные обвинения, – посерьезнел Хуан Джун. – За такие слова можно лишиться головы. Ты, кстати, должен мне одну. – Он покосился на беззаботного старика и добавил: – Даже две. Так это правда? Тебя действительно одурманили?
Си Фенг нехотя кивнул, но вместо объяснений спросил:
– Как ты оказался здесь? Зачем главу Имперской гвардии отправили сторожить речной проход?
– Затем, что после трагедии на свадьбе на меня повесили всех собак. Я допустил то, что случилось, мне и пришлось отвечать. Новый чиновник при дворе Императора, поставленный Нефритовым магом, призывал казнить меня, но… В общем, теперь я здесь. Пока еще жив и здоров.
– Значит, я подвел и тебя.
– Меня подвел кто-то другой. И я пытаюсь выяснить кто. – Хуан Джун долго смотрел на Ши-Фу, и тот неожиданно кивнул ему, как старому знакомому. Затем воин обвел взглядом Лю, Жу Пеня. – А это кто такие?
– Просто мои спутники. Мы идем в одну сторону.
– И в какую же сторону ты идешь?
Си Фенг насупился и долго молчал, размышляя о том, стоит ли делиться своими мыслями.
– В Нефритовую башню.
– Да ты с ума сошел?! – воскликнул Хуан Джун. Он отпрянул от лодки и сложил руки на груди. – Ради чего?
– Ради мести. Он пытался убить Императора моими руками.
– Тише. Хорошо. Я тебя понял.
Хуан Джун поднял ладонь над головой и махнул пару раз. Раздался стальной скрежет и плеск воды. Цепи, перекрывавшие реку, пришли в движение и начали медленно опускаться на дно.
– В Империи зреет нечто… нехорошее. За те месяцы, что тебя не было, многое изменилось. Весь Лоян изменился. – Хуан Джун тяжело вздохнул и посмотрел на восток, куда убегала лента реки. – Ты подтвердил мои подозрения. Я верю тебе. Верю, но лишь в знак нашей давней дружбы. Слишком многое мы прошли, чтобы я мог вот так просто принять тебя за предателя. И все же этого мало.
Си Фенг развел руками.
– Больше мне нечего тебе предложить.
– Ошибаешься. Нам нужно поговорить. Но не здесь. Встретимся в таверне в городке близ крепости Као Бей в середине зимы. Я найду тебя там.
– Я… – Си Фенг опешил. – Спасибо тебе. Друг. Я буду там.
– Знаю. – Воин улыбнулся, отчего шрам исказился, придав лицу ужасающий облик. – Уплывайте, пока есть возможность. Не медлите! И держитесь подальше от северного берега. За городом теперь небезопасно.
С этими словами Хуан Джун оттолкнул лодку от причала, и Жу Пень немедля налег на весла. Течение подхватило суденышко и понесло меж охранных башен на восток. Си Фенг еще долго смотрел на силуэт старого и верного друга, пока река не вильнула за обрывистые скалистые берега.
Слуга медленно отодвинул двери лифта, открыв взору погруженную во мрак комнату. Нефритовый маг, поманив за собой Кайсин, уверенно шагнул во тьму. Дождавшись, когда лифт уедет, Шень Ен протянул руку. Кайсин неуверенно взяла его под локоть, и супруг повел ее вглубь темноты. В этом странном месте было очень сухо, пахло пылью, пергаментом и бумагой. Кайсин хорошо знала эти запахи и любила их больше всего.
– Где мы, господин? – спросила она.
Маг ответил не сразу. Он провел ее дальше, остановился перед едва различимым в темноте столом и только после заговорил:
– Здесь редко бывает кто-то, кроме меня. – Он отстранился от Кайсин и хлопнул в ладони.
Над головой пронесся порыв теплого ветра. Зашелестели страницы, поднялись в воздух облака пыли, а затем повсюду вспыхнули десятки подсвечников и канделябров. Мрак отступил в дальние углы, затерялся среди бесчисленных книжных шкафов и подставок для свитков, притаился под длинными столами, заставленными аккуратными стопками книг и идеально сложенными кипами бумажных рукописей.
Кайсин закружилась вокруг себя, оглядывая грандиозную библиотеку. Ничего подобного ей еще не доводилось видеть. Полные стеллажи уносились ввысь, до самого сводчатого потолка, где виднелось множество небольших этажей с ограждениями и переходами между ними. К каждому была приставлена крепкая лестница, а в центре удивительной библиотеки расположилось подвешенное на крепких стальных нитях устройство из сотен настоящих зеркал разной величины.
Кайсин тихо вздохнула.
– Что это?
– Когда восходит солнце, первые лучи попадают на главное из зеркал и отражаются на остальные. Так свет разносится по всей библиотеке и не меркнет до самого заката. В лунные безоблачные ночи здесь светло почти как днем.
– Невероятно!
Шень Ен улыбнулся, и его улыбка показалась такой же удивительной, как и эти зеркала. Кайсин не думала, что Маг умеет улыбаться, что его вечно каменное лицо способно на нечто подобное.
– Здесь начнется твое обучение, – вновь заговорил Шень Ен. – Дни ты будешь проводить в изучении теории. Я подготовлю несколько книг, которые помогут понять природу твоих способностей. Ты узнаешь, как силы Дзинь и Хань влияют на мир и людей, как самые одаренные из них могут касаться магических нитей и сплетений, из которых состоит все сущее, использовать их, изменять по своему желанию. Как небесная Дзинь порождает Воду и Воздух. Как из темной Хань возникают Огонь и Земля. Как вместе они образуют Нефрит.
– Нефрит, господин? – недоуменно посмотрела на супруга Кайсин.
Она знала достаточно много о мироустройстве. В основном из «Трактата о Четырех драконах» Цинь Пиня, автора из далекой древности. Она любила эту книгу больше прочих писаний. Из «Трактата» она почерпнула, что мир состоит из четырех стихий. Однако о пятой, нефрите, слышала впервые.
– Тебе еще рано знать об этом, – сухо ответил Шень Ен. – Ты пока не готова. Для начала прочти эту книгу.
Он прошел через залу мимо столов и ковчегов со свитками к громоздкому шкафу, в котором вместо дверей были стекла, похожие на воду, заиндевевшую от первого зимнего мороза. Осторожно, словно касался самой драгоценной вещи в мире, он открыл створки и пробежал взглядом по старинным книжным корешкам. Томики были разноцветными, выполненными из разных кож: свиных, телячьих, даже змеиных. Толстые и тонкие, высокие и совсем небольшие. Взор Мага остановился на увесистом гримуаре в черном переплете, на котором серебром сияли до боли знакомые иероглифы.
– «Трактат о Четырех драконах» Цинь Пиня, – прошептала Кайсин. – Ох, господин, но… я уже читала эту книгу. Я знаю ее наизусть!
– Неужели? – Шень Ен хмыкнул. – Думаешь, читала?
– Ну конечно же!
Кайсин прокашлялась и припомнила первые строки:
Шень Ен прищурился.
– Достаточно.
– Я прочла «Трактат» множество раз, – сказала Кайсин. – Это моя самая любимая книга!
– И где же ты взяла ее?
– У отца была рукописная копия экземпляра, что хранился в Императорской библиотеке.
Нефритовый маг потемнел лицом, будто услышал что-то оскорбительное. Кайсин внутренне сжалась под его тяжелым взглядом.
– Значит, ты не читала ее вовсе. – Он небрежно сунул книгу в руки девушки. – Перед тобой оригинал, написанный Цинь Пином, который я сам забрал из его безжизненных рук. Здесь содержатся знания, не предназначенные для глаз простых смертных. Отсюда ты узнаешь все, что поможет тебе приступить к занятиям. Будь внимательной и прилежной. Знания, заключенные в этой книге, давно утрачены и не известны никому из ныне живущих. О многих из этих тайн не знает никто, кроме меня.
– Да, господин, конечно. – Кайсин склонила голову. – Позвольте спросить, господин? – Дождавшись разрешения, она продолжила: – Цинь Пинь жил сотни лет назад! Еще во времена становления Империи! Вы были знакомы с ним?
– Да. – Маг коротко кивнул. – Так или иначе, я знал всех великих людей каждого столетия еще с тех времен, когда ваш род не умел даже писать.
«Ваш род?» – отметила про себя Кайсин, но промолчала. Шень Ен быстрым шагом направился прочь из библиотеки, оставив ошарашенную супругу у стеклянного шкафа. На выходе он остановился и посмотрел на девушку.
– Ты вольна делать здесь что хочешь, читать любые книги, но… – Его тон вновь стал привычно стальным и холодным. – Рекомендую сначала ознакомиться с «Трактатом», а еще прошу соблюдать два простых правила: возвращай книги на то же место, где взяла, и не выноси отсюда ничего, если не хочешь быть наказана.
Кайсин тихо сглотнула и глубоко поклонилась.
– Да, мой господин.
Не сказав более ни слова, Нефритовый маг исчез среди лабиринтов книжных стеллажей.
Уже светало, когда Кайсин перевернула последнюю страницу вступления и проглотила залпом несколько первых глав. «Трактат о четырех драконах», такой, каким она его уже не раз читала, представлял собой пересказ беседы между автором и духом-Прародителем Чжиханом и рассказывал легенду о сотворении мира. О том, как явились из пустоты четыре дракона: черная Ю Ми, хозяйка морей и океанов, лазурная Цзюэ, повелительница ветров и бурь, желтый Гун Си, воздвигший земную твердь и морское дно, и воинственный алый Чжихан, подаривший миру солнечный свет и вулканические недра. На этом привычный «Трактат» заканчивался, но в версии Нефритового мага эта история занимала лишь малую часть всей книги. Следом начинались описания каждой из стихий и сведения об их связи с Прародителями.
Кайсин с благоговением касалась страниц. Каждое новое слово разрывало ее представление о мире на лоскуты, комкало их, подобно ненужному пергаментному листу, и выбрасывало в окна Башни.
Так сказал Нефритовый маг.
И если поначалу Кайсин не отнеслась к его словам серьезно, то теперь понимала, о чем он говорил. Доселе невиданные главы «Трактата» рассказывали о драконьих жрецах, особой касте людей, которые получили силу от самих Прародителей. Они помогали творить мир и хранить равновесие Дзинь и Хань. Держали в узде Бурю, помогали течь Воде, изменяли облик Земли. Жрецы жили в разных уголках сотворенного драконами мира и были духовными наставниками для простых людей. Они вели народы, помогали им жить в гармонии с природой, делились знаниями и опытом.
Кайсин впервые слышала о жрецах. Ни в одной книге из тех, что ей доводилось читать, не было даже упоминания о них. Все это казалось какой-то странной сказкой.
Сон одолевал Кайсин. За окнами медленно светало. Чудесные зеркала вдруг вспыхнули, озарив библиотеку Шень Ена бледным светом холодного заснеженного утра. Голод, словно дикая кошка, скреб по животу, но девушка не могла оторваться от чтения. Когда вводная часть о жрецах осталась позади, «Трактат» начал рассказ о последователях каждого из драконов.
Сначала речь пошла о черных жрецах. Последователи черного дракона Ю Ми поселились на берегу Желтого моря и основали Лоян, будущую столицу Империи людей. Оттуда они несли слово Воды и обучали всех, в ком просыпался дар к стихиям, особым упражнениям, которые помогали укреплять тело и дух. Именно черные жрецы первыми придумали свой собственный стиль «защитная черепаха», давший начало искусству единоборств. Очень быстро мода на изучение боевых искусств захлестнула все земли и стала интересна даже не одаренным силами Прародителей людям. Но именно стиль Воды стал считаться самым основным и обязательным для каждого воина. «Трактат» гласил, что быстрые, но плавные движения, похожие на течение воды, помогают избегать атак, уклоняться или смягчать их силу и направлять потоки Дзинь, чтобы поддержать себя и своих союзников.
Стиль был не так хорош, каким мог показаться. Основанный первооткрывателями единоборств методом проб и ошибок, он использовал Дзинь-силы воина, при этом почти не касаясь Хань. Нарушение баланса двух потоков магии в душе человека могло иметь неприятные последствия, такие как ухудшение здоровья. Однако для защиты приемы стиля Воды подходили лучше прочих и потому, как писал автор, по праву заняли место обязательных для изучения всеми бойцами. Лучшие из учеников, что в совершенстве овладели стихией Воды, стали зваться
В книге даже были рисунки того, как занимать стойку «защитной черепахи» и как правильно двигаться в бою. Увлекшись, Кайсин вскочила из-за стола и начала повторять за нарисованным человечком все его движения. Девушка не понимала, получилось у нее или нет, но зато от души повеселилась, пока пыталась правильно ставить ноги и плавно водить руками вокруг себя, повторяя движения морских волн. Благо в библиотеке не было никого, кроме нее. Девушка покраснела, представив, что было бы, если ее застали в позе «черепахи».
Запыхавшись и взбодрившись, Кайсин посмотрела на окна под сводами залы библиотеки. Солнце уже набрало силу, а она сама чувствовала себя безмерно уставшей. Решив перед уходом дочитать главу до конца, она вернулась за стол и склонилась над книгой.
Драконьи жрецы, как выяснилось, были не просто наставниками для людей, но еще и наместниками Прародителей. Заботы о судьбе целого мира лежали на их плечах долгие и долгие века со времен сотворения мира, пока драконы отлучились куда-то на север, в темные и неизведанные земли.
Но они не ушли, не бросили свое творение, не исчезли.
Прародители вели войну…
И многие из жрецов, ведомые таинственным Избранником, отправились вслед за драконами.
Весь день Кайсин проспала, слишком утомленная, чтобы изучать этажи Нефритовой башни или хотя бы просто шевелиться. Ближе к вечеру в ее покои зашла Мэйсу. Сестру поселили здесь же, на этаже Кайсин, в небольшой комнате возле лифта. Почти весь предыдущий день ее продержали в городке у подножья Башни в доме для прислуги, без еды и воды. Мэйсу долго расспрашивали военные из Легиона. Они задавали вопросы о предыдущей жизни, о службе в стенах Синего дворца и о том, как так вышло, что глава рода Мао удочерил именно ее. Затем военных сменили чиновники, среди которых по описаниям Кайсин узнала Го Цзя. Сестру долго обучали порядкам, по которым строились быт и служба в Нефритовой башне. Мэйсу призналась, что была слишком напугана, чтобы что-то запомнить, но все же ее посчитали пригодной и допустили внутрь.
Кайсин крепко обняла ее и попыталась утешить. Мэйсу и правда выглядела так, будто увидела мертвеца. Она была бледна, шарахалась от каждого звука и без конца тряслась. Лишь выговорившись, она немного успокоилась.
– Все будет хорошо, – пообещала Кайсин. – Теперь мы вместе.
Аура вокруг сестры, тусклая и едва ощутимая до этого, словно воспряла и заиграла красками. Кайсин мысленно попробовала коснуться ее, нежно, словно поглаживая новорожденного. Она придала ей четкость и очертания, и на лице Мэйсу медленно расцвела улыбка.
Так сказал Нефритовый маг.
И теперь Кайсин понимала, что он имел в виду. Она могла не просто видеть мир и людей иначе, но и влиять на них. Суть ее дара до сих пор оставалась загадкой, но она ощущала, что стоит на пороге чего-то значимого. Небывалого.
Великого…
Словно стоит сделать всего один шаг, и она окажется пред ликом исполинского водопада с живительной водой, которая переродит ее во что-то новое.
Кайсин провела ладонью по щеке сестры и начала собираться к ужину.
Го Цзя пришел поздно вечером, как и накануне, и вновь пригласил ее в покои Нефритового мага. В этот раз Кайсин шла без страха. Его место заняли любопытство и восторженный трепет.
Ужин прошел в молчании, сегодня в обеденной зале больше не царило тревожное напряжение. На столах дымились тарелки с ароматной курицей с арахисом, перцем и имбирем, чашки с жареным рисом и овощами, тушеный лосось в румяных лепешках с кунжутом. Кайсин ела с большим аппетитом, что, кажется, нравилось Шень Ену, и запивала все необыкновенным белым вином. Напиток ударил в голову, но был восхитительно сладким и прохладным. В Нефритовой башне трудились лучшие повара Империи, не иначе!
Когда же с едой было покончено, супруг пригласил девушку пройти за ним. Они вышли на широкую террасу, откуда открывался необычайный вид на горную долину. Далеко внизу мигали городские огоньки, в зеркале застывшего озера отражались мириады звезд и редкие барашки облаков, подсвеченные голубым светом одинокой луны. С севера дул холодный ветер, несший мелкие крупицы снега, но на террасе было тепло. То ли от вина, то ли от силы Мага – Кайсин не ведала. Она наслаждалась ночью, на миг забыв, где находится.
Нефритовый маг напомнил.
– Что ты почерпнула из книги, Кайсин?
Та начала пересказывать все, что вычитала. Со стороны она выглядела как ребенок, который узнал что-то невообразимое. Однако Кайсин нисколько не смущалась. Новые знания даровали ей давно забытое чувство, что мир удивительный и прекрасный и в нем есть что-то еще, кроме смертей и переживаний.
Шень Ен жестом прервал ее.
– Весьма символично, – сухо сказал он.
– Простите, господин? – Кайсин захлопала ресницами и виновато сжалась.
– Стихия Воды. Первейшая из всего сущего. Вода – это жизнь. Без нее не было бы ничего другого. – Речи Мага казались загадками, но Кайсин впитывала каждое слово. – Ты связана с драконом Ю Ми и магией Воды сильнее, чем кто либо, ведь твой дар проистекает от нее. В тебе течет ее кровь… как и во мне.
Кайсин сдавленно ахнула. Ноги едва не потеряли опору, но Шень Ен вовремя поддержал ее, приобнял и не дал упасть.
– Я рад, что ты прочла главы «Трактата» о Воде так быстро. Пока оставим теорию в стороне и перейдем к практике. Я научу тебя стилю Воды, помогу постигнуть его природу. Покажу, каково быть бурной рекой, проливным дождем и тихим океаном. – Выпустив супругу из объятий, он строго посмотрел на нее. – От тебя я жду покорности и послушания, ибо просто не будет.
– Как скажете, господин, – поклонилась Кайсин. – Я не подведу вас.
– Вот и хорошо. – Шень Ен одарил ее улыбкой. Странно знакомой, казавшейся чужеродной на его суровом лице, но теплой и лучистой. – Ты умна. Умнее всех, кто бывал в этой Башне. И она откроет тебе свои секреты. Нужно лишь потрудиться.
Девушка быстро закивала.
– Я буду трудиться, владыка.
– Вот и славно. Пусть прошлое тебя не тревожит. Былое лишь опора для будущего. Ни больше, ни меньше.
Нефритовый маг проводил Кайсин до ее покоев и пожелал доброй ночи. По пути она молча держала его под локоть, но в голове ее роились мысли. Как она могла бояться его? Почему одно только упоминание о Маге вселяло в нее ужас? Шень Ен был вежлив и добр. Он не требовал ничего, что могло бы унизить ее, лишь то, что необходимо. Оберегал и учил, наставлял и просвещал. Всю дорогу сюда Кайсин переживала, что попадет в беспросветное узилище, откуда нет выхода. Но здесь для нее началась совершенно новая жизнь. Она переживала, что прошлая Кайсин, та девочка из Синего дворца, исчезла навсегда. Сейчас же только радовалась этому. Предыдущее смыло всеми выплаканными слезами, и теперь оно не казалось чем-то важным.
Вернувшись в спальню, Кайсин обнаружила вещи, которые взяла с собой из столицы. Должно быть, их принесли сюда, пока она ужинала с Магом. Слуги разложили всю одежду на столе возле зеркальной стены. Здесь же стояла клетка с ее буревестником. Она так и не успела придумать ему имя. Однако у девушки совсем не было желания ни заниматься птицей, ни разбирать вещи. Скорее наоборот, все, что напоминало о прошлом, хотелось просто выкинуть в окно. И все же она нашла в себе силы достать то, что было ценнее всего остального.
Заветный сверток отыскался в шкатулке с украшениями. Дрожащими руками Кайсин развернула его и подняла на ладонях осколок зеркала. Поблекший, местами потрескавшийся, он едва ли напоминал часть некогда великой реликвии, которой пользовались сами Прародители. Ясная его сторона отражала лицо Кайсин. Она больше не была похожа на угнетенную странницу и начинала напоминать знатную даму, каковой и являлась. Обратная же часть преисполнялась тьмой и клубами дыма.
Кайсин долго всматривалась в него, надеясь увидеть человека, с которого начался ее непростой путь до этого места.
Так сказал Нефритовый маг.
Но сколько бы Кайсин ни вглядывалась в пустоту, она так и не увидела лица Лю.
Белая река утекала вдаль от столицы по горным ущельям, огибала скалы и проносилась бурными потоками над цепью порогов. На радость Жу Пеню из-за дождей река разлилась, вышла из узких берегов и стала смирной и спокойной. Малыш лениво работал веслами, больше полагаясь на наполнявший парус ветер. Лю наловчился в обращении с рулем и старался держать судно посередине русла.
Мимо проносились белые горные пики, заснеженные верхушки высокогорных лесов и громадные глыбы, скрывавшие реку от взора со стороны дороги через ущелье. Отряд пре-одолел перевал всего за пару дней. На ночлег останавливались среди скал, в укромных закутках, куда не доставал ветер. Радости такие привалы не приносили.
Особенно Жу Пеню.
Си Фенг и Ши-Фу как самые опытные путешественники решили экономить еду с самого начала. Никто не знал, когда и где удастся пополнить запасы и получится ли вообще, а путь предстоял неблизкий. Малыш был недоволен. Его протесты
Над Лю тоже словно сгустились тучи.
Они остановились на ночь в стороне от реки, у подножья гор, на краю Южного рисового края. Здесь было намного теплее, дул слабый приятный ветерок, небо ненадолго очистилось от облаков. И все же Лю ходил сам не свой. Он стал раздражительным, ни с кем не разговаривал, почти не ел и без конца потирал рану на груди. Чем дальше он уплывал от столицы, тем сильнее разгорался очаг боли в сердце. Ледяной осколок зеркала прожигал его насквозь, и не было средства, чтобы унять эти муки.
Ши-Фу долго хмурился, наблюдая за терзаниями юноши, и наконец, когда с едой было покончено, а ночная тьма вокруг стала непроглядной, собрал всех у костра. Жу Пень, как обычно, клевал носом и бурчал что-то о том, чтобы все скорее отстали от него и дали поспать. Си Фенг, молчаливый и суровый, с задумчивым видом встал на границе между светом и тьмой, не спуская глаз с окрестностей. Старый воин по привычке ждал самого худшего и нес бессменную ночную вахту, охраняя покой спутников. Лю, озлобленный, с запавшими от бессонницы глазами, нехотя подсел к огню, но по его виду было понятно, что выслушивать очередные россказни старика он не намерен.
Кажется, Ши-Фу прекрасно понимал настроения в отряде.
– Друзья мои, – заговорил тихо и спокойно, усевшись поверх плоского камня и сложив ноги узлом. – Я разделяю ваше недовольство. Привычная жизнь разрушена, а впереди нет ни одного просвета. Кому-то, уверен, кажется, что мы зря теряем время, – он покосился на Си Фенга и получил в ответ тяжелый пренебрежительный взгляд, – кто-то хочет просто плыть по течению и отказывается брать судьбу в свои руки. – На этих словах Жу Пень вдруг насупился. – Кто-то совсем отчаялся и страдает так, как не заслуживает никто из ныне живущих.
Лю вздохнул и отвернулся от костра. Смотреть на звездное безлунное небо было приятнее, чем на снисходительное лицо монаха. Тот же продолжал:
– Так вышло, что мы остались за обочиной жизни. Си Фенг лишился подопечной, его руками убили владыку, которого он поклялся защищать. Его имя опорочено и втоптано в грязь.
– Следи за словами, старик, – буркнул воин, сжав кулаки.
– Но это правда. – Ши-Фу пожал плечами. – Судьба юного Ляо тоже изменилась навсегда. Он потерял здоровье, оказался околдован темными силами, человек, которого он полюбил, исчез из его жизни навсегда, а вера в то, что все можно исправить, стремительно тает.
Лю зарычал.
– Зачем ты говоришь об этом? – рявкнул он, не поворачиваясь. – Что изменят твои разговоры? Что вообще можно теперь исправить?!
– Не стоит гневаться, мой дорогой Ляо.
Юноша резко обернулся и, плюясь, выкрикнул:
– Мое имя Лю! Не Ляо!
– Я знаю, мальчик мой. – Голос Ши-Фу стал тихим-тихим. – Мне казалось это забавным. Прости старика.
Он с грустью посмотрел на спину Лю и обратился к Малышу:
– Наш дорогой Жу Пень тоже в растерянности и не знает, как поступить. Из-за нас он оказался втянут в непростую историю и боится, что ему не хватит сил. Не ведает, куда идти и что делать, а ведь он привык всегда решать сам за себя.
– Вовсе я не, это, не боюсь, – обиженно буркнул здоровяк.
– Все вы сокрушены. Почти сломлены и лишены надежды. Что еще хуже, ни у кого из вас нет цели. А человек, лишенный цели, оставшийся без хотя бы крошечного огонька, к которому он мог бы стремиться сквозь тьму, рискует в этой тьме заплутать навсегда.
– Ты обещал дать нам ее, дать эту самую цель, – оживился Си Фенг. – Но продолжаешь говорить загадками. Я пошел за тобой, но до сих пор не получил ни одного ответа на свои вопросы.
– Твои упреки справедливы, мой друг. И я объясню все что смогу. Спрашивай.
Си Фенг с подозрением посмотрел на Ши-Фу, удивленный его сговорчивостью. Затем подошел ближе, почти навис над стариком, и спросил:
– Куда ты ведешь нас?
Ши-Фу чуть отклонился, посмотрел на звездное небо слепым взглядом и погладил бороду. Поразмыслив, он ответил:
– Мы идем в давно забытое всеми людьми и духами место, когда-то известное, как долина Алчности.
– Долина Алчности, – протянул Си Фенг. Он посмаковал привкус этих слов на губах, ощутил сухость, жару и огонь, скрывавшиеся за названием, и помрачнел. – Где это?
– В пустынях. На востоке. По ту сторону холодных вод Великой реки. Тебе уже доводилась бывать в тех краях?
– Не совсем. – Си Фенг покачал головой. – Много лет назад, во время войны с торговым городом Дамаском, я шел во главе армии на битву, но Император остановил нас. Правители договорились. Война закончилась быстрее, чем мы собрали войско и выступили. И что нас ждет в этой долине Алчности?
– Грубый песок. Красные скалы. Бездонные пропасти… – мечтательно прикрыв веки, словно что-то вспоминая, сказал монах. – За ними – одинокая гора высотой до небес, в недрах которой скрывается, по слухам, единственное лекарство, способное исцелить раненое заколдованное сердце.
Лю насторожился и чуть повернулся, чтобы лучше слышать старика.
– Что за лекарство? – Си Фенг подступил еще ближе. – Что это?
– Увы, это все, что я могу сказать. – Ши-Фу вдруг обратил взгляд молочно-белых глаз к Лю. – Если выйдет так, что мы разделимся или со мной что-то случится – вам нужно во что бы то ни стало продолжить путь и добраться до этой горы. Там в пещере вы найдете искомое. Я уверен.
Лю поежился под взглядом монаха. Казалось, что тот пронзает его насквозь. Си Фенг же в недоумении приложил ладонь к лицу.
– Уверен? – воскликнул он. – Все, что ты можешь дать, это уверенность? То есть ты даже не знаешь, действительно ли там что-то есть?
– Что-то да есть, – улыбнулся монах. – Прости, друг мой. Пока мне нечего больше рассказать.
Си Фенг нахмурился и заскрипел зубами.
– Снова загадки. Этого мало, старик. Путь на ту сторону Великой реки опасен. Если мы не наткнемся на патрули зеленых повязок, то всегда есть риск нарваться на кочевников-каифов, что живут в пустыне. Насколько я помню, они никуда оттуда не делись и продолжают совершать набеги на восточные границы Империи.
– Духи! – всплеснул руками Жу Пень. – Только этого нам не хватало. Повязки всякие, кочевники, тайны, чары-мары… Мастер Ши-Фу, ты точно чокнутый. Как мы будем давать отпор, если на нас, ну, того самого, нападут? Мы даже не умеем сражаться!
– Не умеем, это правда. – Ши-Фу ухмыльнулся. – Не криви такое злобное лицо, Си Фенг. Я слепой, но не дурак. Ты давно не тот, каким был раньше. Великий Генерал-Буря, выдающийся воин Империи, слава о котором пронеслась по всей стране. Где же он сейчас? Где твое знаменитое умение подчинять Ветер и седлать молнии? М-м?
Старый воин вдруг поник.
– Я… потерял связь со стихиями уже очень давно. Ветер отвернулся от меня. Пускай! Но не нужно сомневаться в моей доблести или владении мечом.
– Я и не сомневаюсь. И все же меч будет бесполезен, если ты решишься выступить против главного своего врага. Да-да, мне ведомо твое самое сокровенное желание. Ты жаждешь наказать обидчиков, призвать к ответу Нефритового мага и его прислужника Тейтамаха. Но сможешь ли ты? Способен ли легендарный Генерал-Буря на такое? Мне кажется, совсем недавно тебе надавали тумаков простые ярмарочные бандиты, хе-хе.
Над лагерем повисло молчание. Потрескивал огонь, тихо шумел ветер. Лю наслаждался внезапной тишиной, смотрел на звезды и плавал по волнам воспоминаний. Это место казалось ему смутно знакомым. Он уже был здесь во сне, когда его только ранили. В том видении Ши-Фу сидел на таком же камне и бормотал что-то поучительное, как всегда. Наверное, такова стариковская доля – поучать молодых, делиться опытом, пытаться удержать их от опрометчивых поступков и ошибок.
К несчастью, никто не предостерег Лю. И теперь ему оставалось лишь пытаться справиться с последствиями своих поступков.
– Так что же нам делать, мастер? – спросил Лю.
Ши-Фу широко улыбнулся.
– Я научу вас. Быть может, у меня не выйдет даровать вам умение покорять стихии, но вот Си Фенгу моя помощь точно не повредит. Ты думаешь, что ветер отвернулся от тебя? Вовсе нет. Это ты отвернулся. Сам. Таким был твой выбор после всех несчастий, что обрушились на твою голову. Я помогу тебе найти путь к стихиям обратно. Прошу тебя, присядь. Все вы, подойдите ближе.
Си Фенг нехотя опустился на камень перед огнем. Лю тоже отвернулся от ночи и придвинулся к костру. Даже Жу Пень чуть взбодрился, готовый постигать древние стариковские секреты.
– Что вы знаете о ветре, друзья? – заговорил монах, запалив трубочку с табаком.
– Ну… ветер дует, – почесал затылок Малыш.
– Ветер – это стихия, – ответил Си Фенг, зачарованно смотря на затухающее пламя. – Быстрая, порывистая, способная дарить прохладу в жаркий день и нести смерть, если наберет силу. Ветер даровала миру богиня Цзюэ, лазурный дракон, повелительница востока, мать утра и создательница весны. Именно от ее крови проистекает сила всех людей, способных покорять ветер. Моя тоже.
– Верно, – кивнул Ши-Фу. – Последователи Цзюэ, грозовые жрецы, долгое время наставляли всех одаренных людей на путь Ветра. Овладеть им было непросто. Ветер зависит от гармонии внутренних потоков Дзинь и Хань сильнее прочих стихий. Долгое время ты, Си Фенг, хранил в душе эту гармонию. В этом тебе помогала твоя семья. Жена и дочь дополняли своей женской Хань врожденную мощь твоей Дзинь, оттого связь с Ветром в тебе была крепка, как ни у кого другого. Однако твой путь постижения стихии был прямолинеен и неказист. Я это вижу, даже не зная твоей истории. Где ты обучался мастерству?
– Нигде, – коротко ответил Си Фенг. – Я пришел к этому сам, когда еще был ребенком.
– И ты достиг впечатляющих успехов. – Ши-Фу в почтении склонил голову и приложил ладонь к груди. – Но, как и сказал, в твоем обучении упущен важный момент. Из-за которого ты и потерял связь с Ветром. Когда твоей семьи не стало, равновесие жизненных потоков в твоей душе нарушилось. В тебе осталась только Дзинь, и совсем исчезла Хань.
– С этим можно что-то сделать?
– Думаю, да. На протяжении нашего пути я стану обучать тебя. Каждого из вас. Я научу находить нужный баланс и покажу ряд техник, которые помогут защититься, если дело дойдет до боя. Мы начнем с «осторожного нападения», техники, придуманной грозовыми жрецами Цзюэ. Ветер нельзя схватить. Ветер нельзя увидеть. Воины Ветра порхают над полем боя и жалят стремительными порывами в самые уязвимые места. Ты все это умел, мой дорогой Си Фенг, но тебе не хватило знаний, чтобы стать настоящим мастером. Таких людей называют
– Ты знаешь так много об этом, – прищурившись, сказал Лю. – Откуда? Почему ты так мало рассказываешь о себе? Ты говорил, что все драконьи жрецы давно сгинули. Кто же передал тебе эти тайны?
Жу Пень вдруг хлопнул себя по лбу.
– Точно! Ты, этот, драконий жрец! Как пить дать! Вот что ты скрываешь!
Ши-Фу захохотал, постукивая себя по коленям. Из его глаз брызнули слезы, и он долго не мог успокоиться. Смех старика оказался заразительным, и вскоре Малыш тоже хохотал, осознав, сколько глупостей наговорил. Улыбнулся даже Си Фенг.
– Вот ты балда, хе-хе, – пытаясь отдышаться, воскликнул старик. – К сожалению, нет, мой друг. Я далеко не жрец. Я – простой монах. Это все, что тебе стоит знать. Ну да ладно. Ложитесь отдыхать. Утро принесет нам новый день, как завещала Цзюэ. И новые надежды. Со следующего дня мы начнем упражнения, но сегодня спите. Набирайтесь сил. Могу предупредить вас только об одном: постигать гармонию и учиться боевым искусствам – очень непросто.
Настроение в их небольшом лагере как будто стало немного лучше. Исчезло напряжение, и даже пламя костра начало греть ласковее. Первым на боковую отправился Жу Пень. Толстяк с озаренным лицом, предвкушая скорые тренировки, завалился спать прямо перед огнем и вскоре чуть слышно захрапел, закутавшись в теплое тканое одеяло. Си Фенг удалился прочь, прихватив дедовскую курительную трубку. Легкий ветерок еще долго приносил из темноты запах табака. И только Лю не мог найти себе места. Получив хоть какие-то ответы, он немного успокоился, однако ноющую боль в сердце унять им было не по силам.
Лю сел на каменистую землю в стороне от лагеря и долго смотрел на звезды. Его мысли крутились вокруг странного беспокойства. Старик спас ему жизнь, и не раз, был добр, наставлял и помогал, и все же многого не рассказывал. Он вел собственную игру, и Лю ощущал себя куклой в его руках. Оставалось утешать себя мыслью о том, что делается все это во имя Кайсин. Как она там? Что делает? Вспоминает ли о нем? Хотелось вырвать из себя осколок зеркала, чтобы хоть на мгновение увидеть в отражении ее лицо. Не было и ночи, чтобы она не снилась ему, но облик любимой медленно стирался из памяти. Остались лишь чувства и переживания, следы которых он будет ощущать вечно. Это было тем немногим, что еще придавало ему сил идти вперед.
Лю смотрел на звезды, и синева ночного неба напоминала ему необычные глаза Кайсин. Они были так же далеки. Так же холодны…
Так же желанны.
Лю невольно сжал кулаки и сдвинул брови.
Его снедали злость и тоска.
Злость на то, что Кайсин украла его сердце. На то, как сильно она изменила его жизнь, его судьбу. На то, что он ничего не мог поделать, чтобы изменить это, был способен лишь гнаться за несбыточной надеждой, за сказкой безумного старика, который обещал исцеление и силы, чтобы справиться со всеми невзгодами.
Тоска о Кайсин. О вкусе ее поцелуя и мягких прикосновениях пальцев. О магнолиевом запахе кожи и чистом блеске глаз. О лоснящихся черных волосах и дивном смехе, в котором рождалось что-то восхитительное, небесное, затаенное в улыбке, скрывающееся в уголках ее губ. Нечто такое, о чем нельзя говорить вслух, о чем даже думать было непростительно, но чего хотелось больше всего на свете.
Лю достал из-за пазухи брошку в виде буревестника. Покручивая ее в руках, он смотрел на черное небо, искал среди точек звезд луну, которая не взошла сегодня, и ощущал непостижимый холод. Не такой, что сползает с туманом с горных вершин, не тот, что покрывает осенние равнины инеем, а дождевые лужи – тонким льдом, не тот, что клубится морозной дымкой над рекой.
Но иной…
Тот, который ощущаешь, оставшись совершенно один. Ни друзья, ни спутники не способны заполнить пустоту в раненом сердце, откуда вытекает последнее тепло, уступая место холоду одиночества. Лю ощущал себя самым одиноким во всем мире. Не было более нигде места, способного согреть его. Не существовало средства, даже чудесного, приняв которое, он снова смог бы ожить.
Только теплу ее ладоней удалось бы прогнать прочь все тревоги, утолить печали, наполнить силами, чтобы жить дальше. Жить и делать мир лучше.
Делать лучше для нее. Ради нее.
Нет…
Слишком больно думать про нее. Слишком самонадеянно тешиться мыслью, что он сможет что-то изменить. Ему придется отпустить ее. Придется забыть, чтобы найти путь к спасению.
Лю закрыл глаза и отшвырнул буревестника. По щеке пробежала капелька слезы. Холод почти взял верх над ним. Тот холод, который был так знаком ему с самых ранних лет.
Холод тоски. Холод одиночества.
Холод, который приходит, когда надежда уже почти умерла…
Вскоре юноша заснул, прижавшись к скалам.
Во снах к нему снова пришла Кайсин.
Пробуждение выдалось ранним. Даже слишком.
Ши-Фу растолкал спутников еще до рассвета. Самым уставшим, конечно же, был Жу Пень. Малыш долго не хотел подниматься, отправлял старика любиться с дзюкайскими мартышками и прятался от него под одеялом. Си Фенг, казалось, совсем не спал. Он спустился со скал, дымя трубкой и потирая замерзшие руки. Лю же впервые за долгое время почувствовал себя отдохнувшим, хотя и проспал недолго. Он обнаружил себя лежащим возле костра на тонком походном матрасе под тяжелой козьей шкурой, которой накрывали сиденья в лодке. Наверное, сюда его принес Си Фенг. Тощий монах был не похож на сильного и выносливого воина, способного переносить тяжести.
Юноша быстро изменил мнение, когда Ши-Фу вдруг сорвал с себя монашескую рясу. Он встал посреди лагеря, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Кожа на его очень худом, но донельзя жилистом и мускулистом теле поблескивала от утренней росы. Он больше не был похож на дряхлого старика, несмотря на седые волосы и белую бороду. Сейчас он напоминал скорее могучего воителя из легенд о драконьих жрецах, способного покорить стихии.
Жу Пень разглядывал Ши-Фу с отвисшей челюстью, переводя жалобный взгляд между его стальным прессом, в кубиках которого залегли тени, и собственным необъятным животом, свисавшим из-за пояса. Один только Си Фенг не выглядел удивленным. Как обычно мрачный, он занял место рядом с остальными и тоже принял боевую стойку, заведя одну ногу за спину и сложив ладони на уровне груди.
– Вы готовы, дети мои? – объявил Ши-Фу.
Си Фенг кивнул. Лю, сдвинув брови, тоже. Только Жу Пень беззаботно потянулся.
– Я уже готов, – громко зевнул он, широко открыв рот. Посмотрев, как белесое облачко его дыхания растворяется в воздухе, он причмокнул губами и добавил: – К завтраку.
– Еда ждет нас позже, – сурово, но без злобы отрезал монах. – Мы начинаем тренировки. Каждое утро и каждый вечер, пока мы вместе, я буду обучать вас. Мы закалим тело утренними упражнениями, укрепим дух вечерними медитациями, отточим ум и смекалку дневными разговорами о науках и техниках боя. Мы начнем с азов стиля Воздуха, ибо пробудить силы Си Фенга для нас важнее всего. Он многое знает и умеет, однако пройдет путь от новичка, как Ляо и Зю Фень… простите, я хотел сказать Лю и Жу Пень. Вам предстоит постичь многое за очень короткий срок. Я не сделаю из вас мастеров боевых искусств, способных крушить скалы ударом ладони. Вернее, смог бы, но на это уйдет много-много лет, хе-хе. Однако вы научитесь защищать себя, а это уже немало.
Ши-Фу расслабился, попрыгал и потряс руками, велел остальным повторять за ним. Затем сложил ладони перед собой и поклонился друзьям. Си Фенг немедленно ответил тем же. Лю и Жу Пень последовали их примеру.
– Тренировка, как и бой, начинаются с приветствия, – сказал Ши-Фу. – Само искусство боя было рождено именно для этого: защиты себя, своего дома, близких, страны и всего, что дорого человеку. Обучаться приемам – это не торговать на базаре. Это особый образ жизни. Это путь самосовершенствования, поиска духовной и телесной гармонии. Он требует дисциплины, прилежания, усердия. – Ши-Фу начал разминать суставы, и остальные принялись повторять за ним. – Запомните главное: хорошая тренировка начинается с упорной разминки. Так же, как кузнец плавит сталь, прежде чем превратить ее в меч или броню, так и ваше тело любит быть разгоряченным перед тяжелыми упражнениями. Холодное тело плохо запоминает правильные движения и отлично закрепляет все ошибки. Не ленись, Жу Пень, прогни спинку, ну же. Да, вот так, не бойся выставить задницу подальше. Мы в горах, здесь никто тебя не увидит.
– У меня так штанишки, того самого, разойдутся.
– Значит, дальше пойдешь с дырой на заду, – проворчал Ши-Фу. – Итак, начинаем.
Солнце уже выглянуло из-за горизонта, когда разминка наконец-то закончилась и монах начал тренировать подопечных.
– В бою важны три вещи, – сказал он. – Не подскажешь какие, Си Фенг?
Воин недовольно покосился на старика и ответил:
– Уверенность движений, дыхание и слух.
– Верно.
Ши-Фу улыбнулся. Он долго показывал упражнения для укрепления мышц и развития ловкости, которые потребовал выполнять каждое утро и вечер, а в завершение научил всех стойке Ветра.
Эта странная поза и правда напоминала завихрения ветра, несшего клубы пыли по осенним полям. У стойки не было твердой основы, ведь воин Ветра должен был двигаться быстро, незаметно глазу, и менять направление в любой момент.
– Я так, это, быстрее танцором стану, чем воином. – Малыш пыхтел, извиваясь, как змея.
– Вы должны двигаться подобно самому Ветру! – поучал Ши-Фу. – Быстро, незаметно и легко. Если на вас нападут и врагов будет больше, у вас не будет никаких шансов, если не выучите самых важных движений. Я покажу, но сначала научитесь просто стоять на месте. Прогни спинку, ленивая ты дзюкайская мартышка!
Для Лю и Жу Пеня это оказалось настоящим испытанием. В этой позе их начинало качать, особенно Малыша, которого перевешивал живот. У Си Фенга в отличие от них получилось с первого раза. Он словно был воплощением Ветра. Спокойный, легкий, готовый в мгновение ока превратиться в Бурю.
Ши-Фу был доволен.
Он улыбался всю тренировку и долго после нее, когда отряд собрал вещи и вновь отправился по Белой реке на восток.
В зале для занятий сегодня было жарко.
Уже второй месяц Кайсин пробуждалась с восходом солнца и, не завтракая и не приводя себя в порядок, отправлялась на тренировку. На ее этаже находился небольшой зал с упругими матами из кожи и мягкими тканями на полу. Он напоминал тот, что был в Синем дворце, только здесь вдоль стен выстроились тренировочные манекены. Одни напоминали собой человеческие фигуры на тонкой стальной ножке, другие же были в виде деревянных столбов высотой с Кайсин. У таких в верхней части было две «руки» – короткие деревянные палки, обмотанные бинтами, расположенные под углом друг от друга. Чуть ниже выпирала «средняя рука», расположенная в центре туловища манекена, а в самом низу – толстая «нога», согнутая под прямым углом. Шень Ен объяснил, что на таких устройствах отрабатывают приемы мастера боевых искусств, но ей еще рано переходить к таким упражнениям.
Нефритовый маг приходил сюда каждое утро, наблюдал за Кайсин, указывал на ошибки, учил ее новым движениям. От внимания девушки не укрылось, с каким удовольствием он смотрит на нее. И немудрено. Здесь, в зале, находилось огромное зеркало, во всю стену, как в ее покоях. После занятий Кайсин любила рассматривать себя. Она одевалась в свободный халат из однослойного белого хлопка без рукавов и с открытой шеей. Первое время она не могла скрывать смущения и стыда. Носить нечто подобное было неприлично, однако здесь никто посторонний не мог увидеть ее, и Кайсин очень скоро привыкла. Такая одежда не стесняла движений, помогала двигаться быстрее, а пропитавшись потом, плотно прилегала к телу, подчеркивая плавность всех линий и изгибов. Благодаря тренировкам она начала преображаться: привычная худоба сменилась тонкими линиями мышц, в которых так красиво западали тени. Кайсин находила в своем отражении странную привлекательность, какую наверняка замечал и Шень Ен. Капли пота стекали по обнаженной шее и терялись в ложбинке между грудей. В такие моменты Кайсин овладевал жар, тело начинало чуть дрожать, живот наполнялся тяжестью, а по кончикам пальцев растекались приятные теплые искры.
Сегодняшний день не был исключением.
Под присмотром супруга Кайсин исполняла непростой
Последним жестом, замерев с широко расставленными ногами и раскинутыми руками, Кайсин закончила танец. Она обливалась потом, все ее тело горело. Грудь тяжело ходила вверх-вниз, было трудно дышать. В зале стало невыносимо душно и жарко. От пульсировавшей в ее крови силы пошла кругом голова, но Кайсин стояла, закрыв глаза, и наслаждалась потоками, проходившими сквозь нее. Не глядя, она чувствовала каждую пылинку из тех, что витали в зале, ощущала, как ходят по кухне на другом конце этажа слуги, видела среди них ауру Мэйсу, слышала, как почесывает нос стоящий у лифта стражник, ореол вокруг которого тускло сиял серостью.
Было непросто удержать в себе сразу столько новых переживаний. Дар поражал своей необъятностью, и Кайсин покачнулась, но устояла на ногах. Открыв глаза, она увидела довольное лицо Шень Ена. Нефритовый маг приосанился, натянул на себя привычную маску безразличия, но украсил ее тонкой улыбкой. Он несколько раз хлопнул в ладоши и чуть кивнул.
– Восхитительно, моя дорогая супруга, – заговорил он торжественным, преисполненным гордости голосом. – Бесподобно.
Кайсин поклонилась.
– Благодарю, мой господин.
– Приходи в себя и отдыхай. Увидимся вечером.
Он развернулся на каблуках и стремительно покинул залу. За ним протянулся шлейф его взбудораженной ауры, которая вдруг исчезла, стоило дверям закрыться.
Кайсин потрясла головой и смахнула со лба капли пота. Ее отражение выглядело еще привлекательнее, чем прежде. В расширенных зрачках переливались огоньки, точно такие, как в глазах Мага. Она словно стала еще ловчее и стройнее. Всегда бледные щеки разгорячились и порозовели.
–
Девушка взяла себя в руки и с неохотой отвернулась от отражения. Она нравилась самой себе, и от этих мыслей ей становилось дурно, как будто кто-то мог осудить ее за это.
Глубоко вздохнув, Кайсин направилась к выходу. Двери вели в общий коридор с лифтом, и стоило оказаться там, как ее окутала прохлада холодного камня. Здесь было едва ли теплее, чем за стенами Башни, и всегда горели лампы. Ни солнечному свету, ни жару из очага ее покоев, ни витавшим в обеденной зале и кухне ароматам еды было сюда не попасть. Но мягкое и нежное тепло вдруг коснулось ее кожи. Знакомое, родное, вызывавшее радость, но почти позабытое за последнее время чувство. Оно медленно растекалось по округлому коридору, огибавшему лифт, доброе, чистое, похожее на ласку лучей утреннего летнего солнца.
Окрыленная, Кайсин побежала по коридору и столкнулась с легионером в черной броне и с повязкой вокруг головы. Тот от неожиданности обнял девушку, накрыв ладонями ее влажные плечи, и расплылся в широкой яркой улыбке.
– Моя госпожа!
– Вей Шен? – воскликнула девушка. – Это ты! Откуда ты здесь взялся?
Юноша поклонился. Его взгляд упал на влажные одежды, на обнаженные шею и ключицы, на выпиравшие из-под ткани округлости, и Вей Шен вдруг зарделся. Кайсин спохватилась, оттолкнула его и тоже покраснела, но прикрываться не стала. Все то время, что провела в Башне, она старательно взращивала в себе гордость, властность и даже высокомерие. Все эти чувства были ей чужды, но в этом месте без них ей не выжить. Коль она стала супругой Нефритового мага, то это не ей нужно прятаться и стесняться. Пусть остальные отводят глаза и раболепно склоняют головы.
Кайсин было мерзко, что приходится поступать с людьми так, а Вей Шен тем более не заслужил подобного отношения. Она приподняла его подбородок двумя пальцами и тихо сказала:
– Посмотри на меня. Не бойся.
Юноша робко поднял взгляд и вновь улыбнулся. Духи, от его улыбки у Кайсин задрожали колени и побежали по спине мурашки. Его красивое мальчишеское лицо было ясным и светлым, а тонкие розовые губы находились так близко…
Лифт вдруг загудел, механизмы пришли в движение, разорвав повисшее напряжение.
Девушка резко отстранилась.
– Простите меня, госпожа. – Он вновь склонился. – Меня отправили охранять ваши покои. Я прибыл только что.
– Не за что просить прощения. – Кайсин коснулась его руки. – Твоя компания мне приятна, и я хочу, чтобы ты чувствовал себя свободно, пока мы одни.
Вей Шен ответил на касание, погладил ее ладонь, скользнул взглядом по груди.
– Вы простудитесь, моя госпожа.
Кайсин посмотрела на одежду. От холода у нее набухли соски, а вся она покрылась гусиной кожей.
– Я… – Ей хотелось признаться в том, как сильно она соскучилась. – Я рада тебе. Мне бы хотелось видеть тебя чаще.
– Моя госпожа. – Вей Шен поклонился. – Мне приятно слышать это. Вы… прекрасно выглядите.
– Спасибо.
Наступило неловкое молчание. Холод начал покусывать, и Кайсин поежилась. Лифт между тем становился все ближе, и вскоре девушка с ужасом осознала, что тот останавливается на ее этаже. Однако поняла она это намного раньше, стоило ей ощутить ауру человека, который поднимался. Это душное чувство, как будто ты погружаешь руки в вязкую густую жижу, нельзя было спутать ни с чем. Двери медленно отошли в стороны. Раздался металлический стук трости.
В коридоре возник Тейтамах.
Кайсин не видела его с самого дня приезда и даже успела успокоиться, но вот он вновь появился в ее жизни, и его мерзкая ухмылка не предвещала ничего хорошего. Тейтамах был облачен в черный халат из плотной ткани. На голове красовался смешной чепчик с завязками, отчего евнух походил на червя. Кайсин невольно улыбнулась. Он и правда был червем. Опасным, способным принести неприятности, да, но лишь червем в ногах своего хозяина.
– Мой светлейшая госпожа Мао Кай. – Тейтамах учтиво поклонился и без тени стеснения уставился на ее плечи и грудь. – Как отрадно видеть вашу улыбку.
– Зачем вы здесь, евнух? – вместо приветствия Кайсин окатила его ведром ледяной воды.
– Я явился, чтобы сообщить приятнейшее известие. – Тейтамах гневно покосился на Вей Шена. – Я вернулся из небольшой поездки, и магистр Шень Ен поручил мне ваше обучение практическим наукам. Уверен, вы будете рады узнать, что теперь мы будем проводить больше времени… – его взгляд снова устремился к девичьей груди, – вместе.
Кайсин наигранно усмехнулась, хотя в душе ей хотелось кричать.
– Поднимите свои глаза. То, куда вы смотрите, предназначено для нашего владыки.
– Тогда что здесь делает этот ничтожный? – Тейтамах посуровел, его улыбка сузилась и затрепетала. – Ему вы не запрещаете пялиться на свои прелести.
– Ваше дело – обучать меня, верно? В таком случае вас не должно касаться, чем я занимаюсь со своими друзьями, – парировала Кайсин, отчаянно ловя каждую дерзкую мысль в голове. – Да и потом, вам должно быть все равно. Насколько мне известно, евнухи – не мужчины. Да и как люди, если судить по вам, тоже не очень.
Тейтамах закипел. Он громко стукнул тростью и прошипел сквозь стиснутые зубы:
– Друзьям? Ха! Быстро ты нашла себе нового поклонника. Ты забываешься, дерзкая девчонка! Стоит мне захотеть, и твой ублюдок Лю умрет…
Зеленый камень в навершии трости ярко запылал. Кайсин почудилось, что она слышит всхлипы боли и рыдания. Лю! Он причинял ему боль! Девушка побледнела. Увидев это, Вей Шен схватился за меч и наполовину вынул его из ножен. Тейтамах взметнул свободную руку, и юноша начал задыхаться. Он схватился за горло, захрипел, его лицо стремительно посинело.
– Как смеешь ты, безродный, поднимать на меня руку?
Кайсин призвала свой дар. Она видела, как черная аура евнуха протянулась к Вей Шеню огромной бестелесной рукой и обвила непроницаемым коконом. Яростно закричав, девушка мыслью обрубила кисть призрачной руки и оттолкнула Тейтамаха прочь.
По этажу пробежали волны силы, разметавшие во все стороны ковры, украшения, свечи и лампы. Коридор погрузился в полумрак. Вей Шен стоял на коленях, отчаянно хватая ртом воздух. Кайсин же возвышалась рядом, заняв боевую стойку Воды. Она была готова обрушить все свои силы, даже мечтала о том, чтобы евнух дал повод.
Тейтамах поднялся с пола, отряхнул одежду и чуть пристукнул тростью. Камень потух, забрав с собой почти весь свет.
– Твое неповиновение не останется безнаказанным, – сказал он тихо, и каждое его слово полнилось ядом. – Расплата наступит очень скоро. Я так просто этого не оставлю.
– Тебе придется. – Кайсин плавно перебирала перед собой руками, притягивая к себе все больше потоков силы. Она жаждала выплеснуть всю злобу, весь гнев и негодование на отвратительного евнуха. – Придется оставить в покое меня, Лю и всех, кто мне дорог. Иначе твой хозяин не получит помощи, которой ждет от меня. И уж я позабочусь, чтобы он узнал, кто всему виной.
Тейтамах заскрипел зубами, но отступил. Он направился к лифту, но замер на пороге.
– Ты будешь разочарована, хм-хм. До встречи на нашем первом занятии, птичка.
Двери лифта с грохотом закрылись. Лишь когда он уехал, Вей Шен осмелился подняться с колен. Он до сих пор не мог прийти в себя, ошарашенно смотря на свою спасительницу.
– Духи! – прошептал он. – Что это было, моя госпожа?
– Мой… дар. Теперь ты знаешь обо мне кое-что новое, – ответила Кайсин с легкой улыбкой. – Ты в порядке? Не ранен?
– Со мной все хорошо. – Юноша усердно закивал. – Спасибо вам, это было удивительно! Невообразимо! Я не видел ничего подобного!
– Не смущай меня. – Кайсин отвела взгляд и поправила растрепавшиеся волосы.
– Но зря вы так, госпожа. Это была моя вина. Я только слуга. Я должен помнить свое место всегда и не могу доставлять вам проблемы. А теперь вы навлечете на себя гнев.
– Я должна была. Никто не смеет причинять боль дорогим мне людям. Больше никто этого не сделает. – Девушка поежилась. Горячка короткого боя спала, и она вконец озябла. – Мне нужно смыть с себя грязь. Прошу, передай своему командиру, что ты нужен мне завтра. Хочу, чтобы ты стал моим проводником.
Вей Шен засиял.
– Вы куда-то собрались, госпожа?
Кайсин одарила его долгим теплым взглядом.
– Я не выходила из Башни с самого приезда. Хочу, чтобы ты показал мне город.
Кайсин отодвинула «Трактат о четырех драконах» и потерла уставшие глаза. Даже ее любовь к книгам не могла вынести бесконечного чтения. Вечером, как обычно, она отправилась в библиотеку, но в этот раз Шень Ен пригласил ее к себе в покои, что в последнее время случалось все чаще и чаще. Она занималась в его кабинете, угнездившись перед очагом в удобном мягком кресле, окруженная книжными полками с ветхими фолиантами, подставками с латунными астролябиями самых разных размеров и корзинами со свернутыми картами. Маг сидел за своим роскошным столом из мореного дуба и без конца строчил что-то в свитках. Иногда он приглашал юного слугу, чтобы тот записывал письма под диктовку, но самые важные документы неизменно составлял сам. Об их содержании он рассказывал неохотно, оттого Кайсин было вдвойне любопытнее.
Какие тайны он не мог доверить никому, кроме себя? Кому он пишет?
Самым удивительным было то, что такие свитки в отличие от прочих он не отдавал посыльным, а отправлял с белым вороном, что жил в просторной клетке прямо здесь же, в углу кабинета. Старая птица была дряхлой только на первый взгляд. Благодаря дару Кайсин видела вокруг ворона особую ауру, как будто в нем была заключена частичка силы самого Мага.
Шень Ен закончил письмо, скатал его в трубочку, обмотал шпагатом и капнул на узел расплавленный сургуч. Затем приложил к нему свой перстень и долго держал, пока сургуч не схватился. Он покосился на супругу, и та, спохватившись, вновь уставилась в книгу, но, сколько бы ни пыталась вчитываться в строки, так и не смогла разобрать ни одного слова. Бросив чтение, Кайсин вновь украдкой подняла взгляд и стала наблюдать, как Шень Ен поднялся из-за стола и подошел к клетке. Ворон приветственно захлопал крыльями, выскочил наружу и запрыгнул на руку хозяина. Маг старательно привязал сверток к ноге птицы и, держа ее на весу, подошел к огромному круглому окну. Оно представляло собой сложную структуру из множества стальных спиц и переборок, которые складывались в узор в виде драконьей головы. Глаз зверя был небольшой форточкой, которую Шень Ен и открыл. Внутрь хлынул бодрящий холодный воздух и снежные вихри. Во́рона, кажется, не пугала непогода. Он каркнул на прощание и выпорхнул в окно. Шелест его крыльев быстро смешался с завываниями ветра и шумом пурги.
Закрыв окно, Нефритовый маг стряхнул с рукавов крупинки снега и вновь посмотрел на супругу.
– Как тебе живется в моем доме, Кайсин? – спросил он вдруг мягким, вкрадчивым голосом.
Та опешила и не сразу нашла, что ответить.
– Х-хорошо, господин, спасибо! – запинаясь, протараторила она. – Поначалу было очень страшно, но это место оказалось просто чудесным!
– Рад это слышать, – ответил он, улыбнувшись, но в глазах его пылал лед.
Кайсин невольно сглотнула и крепче впилась в обложку «Трактата». Надвигалось что-то неприятное, она чувствовала это.
Шень Ен подошел ближе и поднял перед собой ладонь. Тени в кабинете сгустились. Послышался шелест ветра, лицо Кайсин опахнуло свежим морским бризом. Раздался плеск воды, переросший в журчание ручья. Ледяные капли оросили щеки девушки, окатив ее волной холода. На ладони Мага появился зеленоватый сгусток, пульсировавший, подобно сердцу, и сердце напоминавший. Оно извивалось водянистыми линиями, кипело и бурлило, наливалось силой и ослабевало, содрогаясь в судорогах.
Оно было живым!
Кайсин уже видела его. В том странном видении, что посетило ее, когда она подъезжала к Башне. Именно это сердце белый змей вырвал из груди павшего нефритового дракона. И именно его потом похитил красный.
Аура Нефритовой башни словно тяжело вздохнула, подтверждая догадку Кайсин.
– Вот что я ищу, – сказал Шень Ен. – Нечто, что однажды было утрачено. То, что содержит в себе силу целых эпох и поколений. Могущество, которое сокрыто от моего взора долгие века. – Маг подступил ближе. – Ты поможешь мне это найти.
– Господин…
– Твоего согласия я могу добиться двумя путями. – Он чуть отвел руку и грозно сдвинул брови. – Сюда едут посланники Императора. Они станут свидетелями консумации брака. Хочешь того или нет, но воле Императора и моему приказу ты подчинишься. Я не стану тебя жалеть, приглашу посмотреть на нашу первую брачную ночь весь Легион, и в конце концов однажды ты родишь мне наследника или… я могу оставить их всех ни с чем и прогнать прочь. Император мне не указ. Если ты найдешь для меня это сердце.
Кайсин облизнула губы, содрогаясь от одной мысли о близости с Магом. Она забыла, как дышать. Шень Ен же провел рукой над сердцем, и то окрасилось в багряные цвета, стало меньше, слабее, а в самом его центре начал слабо переливалться металлическим светом странный предмет. Приглядевшись, девушка с ужасом узнала в нем осколок зеркала, точно такой же, какой хранился у нее.
Это было сердце Лю.
От ее собственного отхлынула вся кровь. Кайсин побледнела и выронила «Трактат». Книга с глухим стуком упала на каменный пол. Вместе с ней, кажется, рухнули и все надежды. Тень тюремной решетки вновь заслонила собой весь свет.
– Ты все правильно поняла. – Шень Ен ухмыльнулся. – Сердце твоего возлюбленного. Как я понимаю, на нашей свадьбе именно ему ты принесла клятву верности, не так ли?
– Я… – хрипнула Кайсин. Горло пересохло, будто она прошла тысячи ли по пустыне.
– Так и есть, значит. Не думай, что я забыл. Я хорошо помню, какая сила вырвалась из тебя в тот момент. Такой магии я не видел уже много лет. Ты связала свою жизнь с его и… хорошо же ты держишь свои обеты, дорогая супруга! Стоило прибыть сюда, и ты сразу позабыла этого проходимца. Что ж, понимаю. Вокруг столько нового, столько соблазнов. Быть может, – Шень Ен поднял ладонь выше и сжал сердце, отчего в стороны брызнула кровь, – стоит избавиться от этого мальчишки?
– Нет! Нет, господин! – запричитала Кайсин, бросившись на колени перед Магом. – Прошу! Я помогу вам во всем!
– Поможешь. – лицо Мага обратилось в камень. – Конечно, поможешь.
– Я только не знаю как.
– Я научу. – Шень Ен взмахнул, и сердце растаяло в воздухе. – Отныне не вздумай ставить мне условия. Не удивляйся. Мне известно о твоей стычке с Тейтамахом. Ты возомнила себя хозяйкой положения? Думаешь, сможешь решать, как и что тебе делать? Решила поиграть чужими судьбами, соплячка? Ты упустила шанс завоевать мое доброе расположение. Я пытался быть добр, но ты с чего-то возомнила себя равной мне. – Мрачная тень Мага заслонила весь кабинет. – Ты – только слуга. Это мое последнее предупреждение. Теперь поднимись и продолжай чтение. Ты исполнишь свою роль, хочешь того или нет.
Кайсин, едва сдерживая слезы, подобрала «Трактат», спешно вернулась на кресло и уткнулась в желтые страницы, но даже спустя долгие тягучие мгновения не прочла ни слова. В голове роились мысли. Ее снова унизили. Показали ее место. Вся уверенность, что она выстраивала в себе столько месяцев, оказалась растоптана в одночасье. Никакая она не хозяйка. Не властная госпожа. Лишь пленница, и ее удел служить.
В памяти всплыли строки кодекса Ляо-гай, древнего свода правил, которым ее обучали с детства.
У нее не осталось ни отца, ни рода. Ее вырвали из родного дома, и даже Император был не в силах вернуть все на круги своя. Теперь она –
Ей было обидно.
Обидно и страшно. Казалось, что хуже быть уже ничего не может.
Но этот вечер принес ей и более мрачные новости.
Шень Ен вернулся за свой стол, долго перебирал документы и свитки, раскладывал их по ящикам, затем поднялся, собрал в стопку разложенные книги и поставил их в стеклянный шкаф за своей спиной.
– Я уезжаю, – сказал он, повернувшись к девушке. – На несколько недель. В мое отсутствие ты продолжишь тренировки под присмотром Тейтамаха.
С Кайсин схлынула последняя решимость. Она уставилась на окно невидящим взглядом. Все ее мысли унеслись туда, к горным пикам, в единственное место, где можно было найти тишину и покой.
– Мне без разницы, в каких вы с ним отношениях. Я не требую любить или уважать этого жалкого евнуха. Я жду подчинения. Ты должна постичь все знания, что он тебе поднесет. К моему возвращению ты найдешь то, что я ищу. Ты поняла меня?
– Да, мой господин, – дрожащим голосом ответила Кайсин.
В горах шумел ветер, срывавший покровы с вершин. Он уносил снежный шлейф высоко к серым облакам, за которыми уже клубилась ночь. Беспросветная, беззвездная, черная, как бездна мира. Ночь, что наступила и в жизни Кайсин.
Она поняла, что больше не увидит солнца.
Лю привязал лодку к стволу осины на берегу и проверил узел. Волны тихо бились об узкую песчаную полоску перед обрывистым берегом. В зарослях камыша копошились ночные птицы. Совсем скоро, с наступлением темноты, они выберутся из гнезд и разлетятся по всей округе. Солнце приближалось к закату, окрашивая небеса в багряные цвета.
Цепляясь за корни и дерн, Лю забрался повыше на берег и присел под осиной. Он долго смотрел на небо, прислушиваясь к плеску воды, шелесту высоких трав, шуму ветра над головой. Теперь, когда тучи окончательно расползлись в разные стороны и дожди закончились, путешествовать стало намного приятнее. У Лю появилось настроение, и он начал охотнее принимать участие в разговорах и дружеских перепалках Ши-Фу и Жу Пеня. Их путешествие по Белой реке продвигалось неспешно. Каждое утро начиналось с изнурительных разминок и тренировок. Монах заставлял уделять особое внимание укреплению тела, а по вечерам, перед сном, отряд погружался в медитацию, чтобы закалять дух и мысли. Си Фенг так и не смог призвать Ветер, хотя старался прилежнее остальных. Было непросто наблюдать, как он безуспешно пытается нащупать нити стихий. И все же Лю не унывал. Тренировки шли ему на пользу, он ощущал, как улучшается его самочувствие, а изученные техники защиты придают веру в свои силы. Все шло своим чередом, и Лю начал привыкать к непростой походной жизни.
Так продолжалось несколько недель.
До сегодняшнего дня.
Они приближались к месту, где Белая река резко уходила на север, когда это случилось. На Лю обрушились пламя и жар, он выпустил из рук руль, повалился на дно лодки и забился в предсмертных муках.
Он чувствовал!
Чувствовал, как жизнь стремительно покидает тело. Как ледяной мрак окутывает раненое сердце, будто кто-то сжал его в тиски. Лю пытался кричать, но это приносило еще больше боли. Он мог только барахтаться, подобно выброшенной из воды рыбе, плеваться пеной и наблюдать, как последний воздух выходит из легких. Ши-Фу отпихнул Малыша, навис над Лю, закрыл глаза и начал что-то бормотать, положа ладонь на лицо юноши. Но ничего помогало.
Когда весь свет исчез и не стало ни солнца, ни голубого неба, он услышал крики Кайсин, ее мольбы, а затем все вдруг прекратилось. Как в тумане, Лю попытался сесть, но его уложили обратно и напоили теплой водой. Вскоре он уснул и проспал до самого вечера, пока судно не остановилось у берегов заводи, неподалеку от изгиба реки. Лю клялся, что чувствует себя хорошо и не знает, что с ним случилось, однако слабость и пустоту в сердце ощущал до сих пор.
Осколок зеркала впивался все глубже с каждым днем, и Лю был уверен – следующего такого приступа он не переживет. Если они не добудут загадочное лекарство как можно скорее, то…
Лю помотал головой и взлохматил волосы. Он снова посмотрел на красное небо. Словно предвестник большой крови, оно медленно темнело вместе с отступающим солнцем. Мрачные мысли нарушили голос Жу Пеня и ворчание старика Ши-Фу. Со стороны лагеря доносились треск разгорающегося костра, стук котелка и деревянной посуды. Их отряд остановился у устья рукотворного канала, который уходил в глубину Южного рисового края недалеко от маленькой деревеньки. Си Фенг рассудил, что приближаться к людям не стоит, потому выбрал место для остановки за холмом, там, где их не заметят. Никто не спорил. Лю успел привыкнуть к походной жизни и больше не скучал по Лояну. Поначалу было непросто, но когда они наконец спустились с гор и поплыли вдоль плодородного Рисового края, стало легче. Осень быстро настигала последние зеленые островки, покрывая равнины и холмы шершавым одеялом пожухлых трав и опавших листьев, и все же по ночам здесь было еще тепло. Лю с содроганием вспоминал морозные ночевки в горах и не сомневался, что запомнил их до конца жизни.
Знать бы только, как долго ему осталось…
Юноша просидел так, пока солнце не скрылось за линией горизонта наполовину. Ветер нежно шевелил последнюю желтую листву на ветвях осины, даря прохладу. Лю любил это время года. Осенний холод был еще мягок и не покусывал кожу, навевал приятную дрему и приносил успокоение. Он бы остался здесь до самого утра, но голод все сильнее напоминал о себе.
Среди мирного шума природы зазвучали смешки и радостный гогот Малыша. Лю повернулся, чтобы лучше видеть лагерь. Толстяк приплясывал и махал идущему со стороны полей Си Фенгу. На плече старого воина болтался увесистый кролик. Кажется, ужин выйдет на славу. Ши-Фу оживился и запорхал над котелком. В воздухе потянуло соблазнительными ароматами трав и пряностей из стариковских запасов, но Лю едва их ощущал. Он уже давно перестал чувствовать хоть что-то. Даже память о Кайсин больше не грела по ночам. От этого было еще горестнее. И пока все спутники находились в приятном предвкушении наступающей ночи, когда музыка звезд и лунного света окружит лагерь полотном тьмы, он сам медленно становился тьмой. Ему отчаянно хотелось помочь друзьям, повеселиться вместе с Жу Пенем, насладиться похлебкой из кролика, но проклятый осколок не давал даже улыбнуться.
Он был там, внутри.
И стоило о нем подумать, как сердце снова разболелось.
– Братик! – крикнул Жу Пень. – Эт самое, есть пошли!
Лю не без труда поднялся, опираясь на осиновый ствол, и побрел на голос Малыша и запахи еды. Ши-Фу сидел перед костром, поджав ноги под себя, помешивал бульон и рассказывал какую-то смешную историю, а Жу Пень слушал его и без конца хихикал.
Его смех начинал надоедать. Лю не прошел и полусотни шагов, а все обретенное умиротворение успело смениться раздражением. Он со злобой опустился перед огнем и посмотрел на монаха исподлобья.
– Почему вы оба вечно веселитесь?! – рявкнул юноша. Получилось не так грубо, как ему хотелось.
Старик заглянул в его глаза, затем перевел взгляд на Си Фенга, который сидел в тени в стороне от лагеря, и только потом ответил.
– Потому что в нашей компании ровно на два угрюмых лица больше, чем надо. – Он говорил сухо, но без вызова.
Жу Пень помрачнел и робко потормошил друга.
– Потерпи, братик. Чуть-чуть потерпи. Ши-Фу говорит, недолго осталось. Скоро мы, того, выплывем к Великой реке, а там уже и пустыня рядом. Скоро ты снова станешь прежним. Точно-точно тебе говорю.
Снисходительная болтовня Малыша не успокаивала, а только злила. Лю пришлось вспомнить все уроки старика за последние недели, чтобы сохранить самообладание. Он стиснул кулаки.
– Прежним? – прошипел он. – Я не чувствую вкуса еды, не могу радоваться и улыбаться. Меня злит моя беспомощность, хоть теперь и понимаю, что не могу этого изменить. Мне осталось только идти вперед. Но чем дальше я захожу, тем труднее становится. Да и долго ли я протяну? Дойду ли до конца? И что меня там ждет? Боль не утихает, Малыш. Пойми! Она становится только сильнее. А что, если меня снова скрутит, как сегодня? Очнусь ли я после этого? – Лю уставился на пламя и принялся заламывать пальцы. Краем глаза он заметил, как Жу Пень поник и уставился под ноги. – Ты говоришь, прежним? Я уже никогда не буду прежним, даже если Ши-Фу излечит меня.
– Нет, – согласился монах. – Не будешь. Но ты снова сможешь жить. Снова начнешь радоваться каждому дню и обретешь силы, чтобы достичь большего. Ты начнешь не прежнюю, но новую жизнь! Обещаю тебе…
– А что толку? Что мне делать с этой новой жизнью? Мне никогда не увидеть больше Кайсин!
– Так вот что тебя беспокоит, – вздохнул Ши-Фу.
Лю скривился в усмешке.
– Беспокоит. Ты обещаешь мне жизнь, а я хочу лишь покоя. Такого, который никто не сможет нарушить.
– Жизнь, Лю, какой бы она ни была, нужно ценить. Непростую и уродливую, прекрасную и беззаботную, любую. Толстосум-чиновник или бедное дитя, живущее под крышей тетушки Таны, – важен каждый из людей. Их жизни – это дар от Прародителей. И твоя, между прочим, тоже! Не спеши тратить ее понапрасну. Ведь никогда не знаешь, – монах усмехнулся, – хе-хе, когда она тебе пригодится!
Над лагерем повисла тишина, прерываемая треском огня. Жу Пень быстро переводил взгляд между котелком и стариком, потирая живот. Си Фенг слушал разговор вполуха, настороженно разглядывая вершину холма.
– Я просто… не знаю, что делать, – понурившись, сказал Лю.
– Тогда вот тебе мудрость этого дня, мой дорогой друг. Решай проблемы по мере их поступления. Ты уже прошел свое первое испытание – смирился с тем, что прошлого не изменить, но все еще страшишься грядущего.
– Так это было то самое испытание? Просто смириться? – Лю схватился за голову. – Я ожидал чего-то… другого.
В воздухе потянуло гарью и горящим деревом. Жу Пень еще пристальней уставился на бурлившую на костре похлебку, капли которой выпрыгивали из котелка и с шипением падали в огонь, но напомнить друзьям о еде не решился.
– Судьба посылает нам испытания разные, порой тяжелые, порой нет. Но даже простые преграды могут многому научить. Лю. Я вижу, что тебя гложет. Эти сомнения терзали когда-то и меня тоже. Мысли порой могут быть нашими самыми заклятыми врагами. И с ними тяжело бороться. Некоторые вещи в этой жизни нужно отпустить. Просто отпустить, чтобы они сами встали на свои места. Не торопись. И не спеши расставаться с жизнью понапрасну. Ты можешь изменить многое, повлиять на жизненные пути других людей. Спасти, погубить, сделать лучше или хуже – неведомо никому. Но как бы там ни было, для этого нужно быть живым самому.
Лю долго молчал. Озлобленное выражение медленно сползло с его лица. Он сидел и не мог найти внутри ничего. Голова опустела. Остались лишь слова старика. Верные, мудрые слова, вес и правоту которых было так тяжело признать.
Наконец юноша кивнул.
– Если уж мне и суждено погибнуть, то я бы хотел сделать это, спасая чьи-то жизни, а не губя их. – Он посмотрел на наставника и поклонился. – Спасибо тебе, Ши-Фу. Ты как всегда прав.
Запах гари стал еще сильнее.
– Непросто уступить, находясь в отчаянии, однако ты смог. Ты молодец, Лю. Просто не спеши. Нам осталось недалеко. – Монах вдруг округлил глаза и схватился голыми руками за котелок. – О духи всемогущие! О Прародители! Чуете? Наш кролик! Давайте уже есть, пока он не выкипел и не сгорел!
Небо резко потемнело, опустилась почти ночная тьма, хотя солнце еще не скрылось за линией горизонта. Задул порывистый ветер. Он принес с собой клубы серого дыма. От рези в глазах Си Фенг часто заморгал и закашлялся.
– Это не от нашего костра.
Подорвавшись с места, воин рванул вверх по холму. Вскарабкавшись на четвереньках, он припал к земле у самой верхушки и, затаив дыхание, выглянул за край косогора. На расстоянии одного
Однако эта деревня отличалась от прочих сестер, которые в изобилии можно было встретить вдоль любой реки.
Эта деревня горела.
Соломенные крыши охватило гигантское пламя, царапающее острыми языками брюхо черным от дыма облакам. Пылали дома, амбары с животными, навесы с лодками. Горела даже вода в гавани под продолговатыми пристанями. Ветер разносил тлеющие былинки и пепел по округе, укрывая желтые луга едким серым снегом. Были слышны крики: испуганные истеричные женские, старческие, молящие о помощи и пощаде, и мужские, яростные, грубые, вызывающие на бой.
Бряцало оружие.
С реки, продираясь сквозь вязкую толщу воды, к деревне приближались один за другим вооруженные мужчины. Одни были в кожаных доспехах, другие в рваных лохмотьях, на рукавах каждого зеленела узкая полоска ткани.
– Что там, друзья мои? – раздался совсем рядом голос Ши-Фу.
Спутники легли рядом с воином и уставились на место бойни.
– Зеленые повязки, – прорычал Си Фенг, не сводя глаз с пожарища.
Врагов становилось все больше, а прибывали они с огромной двухпарусной джонки. Похожее на покрытого шипами ерша судно возвышалась над гаванью, покачиваясь на не-спокойных волнах. Черные борта ощетинились рядами весел, а с палубы в сторону деревни устремились десятки горящих стрел. Как будто там осталось что еще поджечь.
– Это не просто повязки, – сообщил Лю, смотревший вдаль сквозь увеличительные стекла. – Это Братство!
Си Фенг взял у него подзорную трубу и убедился сам. Среди клубов дыма, сквозь густые облака пепла он разглядел на багровом парусе джонки белый знак Братства Соленого берега: меч, воткнутый в кучку соли.
– И правда, – с придыханием прошептал Жу Пень.
– Проклятые пираты, – процедил Си Фенг с отвращением. – Значит, князь Ма Тэн не просто поднял мятеж «Зеленых повязкок», но еще и связался с пиратским отребьем. С самыми гнусными из всех возможных союзников. Ненавистный предатель!
– Это не похоже на Ма Тэна, – сказал монах. – Нападать на мирных жителей и одновременно всем говорить, что борется за их жизни и права? Странно все это.
Си Фенг пропустил его болтовню мимо ушей.
– Нас еще не заметили, – тихо сказал он. – Жу Пень, потуши костер. Скорее!
Малыш скатился по склону и побежал к лагерю. Оставалось надеяться, что увлеченные боем пираты не обратят внимания на слабый дымок от их стоянки. Сейчас было лучше всего затаиться среди травы у воды и дождаться ухода разбойников. По своему опыту Си Фенг знал, что грабеж будет продолжаться до самого утра. Захватчики утащат всех женщин, убьют или угонят в рабство мужчин. Стариков и детей тоже не пощадят. Братство не оставляло свидетелей.
Воин прикинул шансы. Противников наберется с пару дюжин. В былые годы он ринулся бы в бой без опаски и оглядки. Но сейчас не смог бы выстоять против целой команды корабля. Тренировки под присмотром старика принесли не так уж много результатов. Си Фенг еще не восстановил связь со стихиями. Было больно смотреть, как гибнут невинные люди, но чтобы не разделить их судьбу, ему придется отступить.
«Я не готов к такому».
Си Фенг поймал на себе задумчивый взгляд белых глаз Ши-Фу. Тот словно чувствовал терзания воина, и, судя по лицу, не был доволен его решением.
Да какая разница, что думает чокнутый слепой старик? Ни он, ни остальные не умеют сражаться. А в одиночку у него нет шансов.
«Я еще не готов».
– В настоящем бою ты закрепишь все мои уроки, – прошептал Ши-Фу. – Ветер поможет тебе. Встань на защиту невинных. Как когда-то.
– Не могу… У нас другая цель, старик. Я отправился в путь не для того, чтобы спасать всех подряд. – Си Фенг не скрывал раздражения, хоть и понимал, что поступает неправильно. – Мы останемся здесь.
Дикие крики разорвали удушливый воздух. По лугу прочь от деревни бежали женщины и дети. Одна из них, самая маленькая точка на фоне затянутых в багрянец полей, быстро отставала от остальных. Девочка, совсем крохотная, быстро перебирала ножками, но не могла угнаться за взрослыми. Она пронзительно кричала, плакала навзрыд, звала маму, падала, запинаясь о перепутанные стебли высохших трав, вставала и снова бежала, но все медленнее и медленнее. Вслед ей доносилось злобное улюлюканье. Си Фенг с ужасом понял, что за беглецами гнались пираты. Их было шестеро, и, возможно, воину удалось бы с ними справиться. Но на звуки боя прибежали бы остальные. И тогда беды не миновать.
Си Фенг вцепился мокрыми ладонями в дерн и перестал слышать стук собственного сердца. Еще совсем немного – и девочку схватят. Остальным тоже не убежать.
У них не было и шанса…
Воин услышал громкое рычание рядом с собой. Это был Лю. Юношу трясло от злости, и он, не сводя остекленевшего взгляда с пиратов, не переставая повторял:
– …некому остановить безумцев. Некому остановить их…
– Лю! Что ты делаешь?!
Тот вдруг поднялся, выпрямился во весь рост и сжал кулаки.
– Вернись, глупец!
Лю посмотрел на Си Фенга полным горячего гнева взглядом.
– Я был на их месте! – воскликнул он. – Так же бежал, спасая себя! И что ждало меня? Жизнь без дома и семьи, полная тягот и лишений. Я пообещал себе, что больше не побегу. Мне все равно нечего терять. Я должен им помочь, даже если умру.
Си Фенг привстал и попытался втянуть юношу обратно в укрытие, но тот увернулся.
– Думаешь, готов к смерти, сопляк? Ради чего ты погибнешь?
– Ради других! Если мой путь вел меня именно сюда, значит, так тому и быть. А ты… сиди тут, Генерал-Буря! Брось этих людей в беде! Не зря Ветер оставил тебя! Он ушел из-за твоей трусости!
– Да как ты смеешь…
Лю уже не слушал. Он рванул вниз по склону наперерез преследователям.
– Проклятый глупец!
Позади послышалось сопение Жу Пеня. Толстяк забрался на холм и повалился на землю, бросив рядом громоздкую сковороду и походный нож для резки мяса.
– Взял, это, на всякий случай. Погодите! Где Лю? – Малыш с ужасом вздохнул, увидев друга, несущегося навстречу врагам. – О духи! Что он творит? Эт самое! Братец! Ты куда без меня собрался? Подожди!
Он сгреб нож и сковороду и побежал следом, могучими прыжками перепрыгивая камни и ухабы.
– Безмозглые! – яростно воскликнул Си Фенг. – Они погубят нас всех.
Ши-Фу же хохотал, стуча себя по ляжкам.
– Хе-хе! Посмотри! Молодые драконы рвутся в бой! Ох, что будет, что будет.
– Чокнутый старик!
Воин застонал от безнадежности, проверил кинжалы и ветром помчался к горящей деревне.
– Я еще не готов! – крикнул он сам себе и всему миру.
А тот словно ответил:
«Ты никогда не будешь готов. Но делать что должно нужно сейчас».
И почему-то мир отвечал Си Фенгу его собственным голосом.
Пот застилал глаза.
«Ну же! Быстрее!»
Бежать было тяжело.
«Шевелись, старик!»
Он отвык от подобного и теперь с трудом перебирал ногами. Си Фенг ругал себя, подгонял как мог. Уже много лет он не оказывался в центре настоящей битвы. Та летняя стычка с разбойниками на улицах Лояна не шла ни в какое сравнение со встречей с головорезами, которые пришли не просто грабить, но убивать. В тот раз он проиграл. Да, с тех пор изменилось многое. Изменился и он сам.
Но не в лучшую сторону.
Ему было страшно.
Настолько, что дрожали руки, а по ногам растекалась неприятная слабость. Сейчас он один на один со смертью. Помощи ждать неоткуда. Он в глуши, среди полей на краю Империи. Рядом нет никого! Не помогут ни бесполезные наглые юнцы, которые втянули его в это, ни безумный монах.
Никто.
Стихии оставили его давным-давно. Плевать, что говорит Ши-Фу. Плевать на изнуряющие тренировки и стариковские наставления. Даже если он сам отвернулся от собственного дара, вернуть его назад больше не мог.
У него не осталось союзников. Лишь два коротких клинка в рукавах.
Верить можно только стали. Она не предаст тебя. Не подведет. Ты только сжимай ее крепче, не выпускай из дрожащих рук, мысленно умолял Си Фенг сам себя. Не выпускай!
Но словами ничего не изменишь.
Оставалось только сражаться.
Он быстро догнал Лю и Жу Пеня. Махнув в сторону бегущих женщин и детей, Си Фенг крикнул: «Уводите их отсюда!» и бросился навстречу пиратам. Те уже давно заметили новых противников. Трое из шестерки врагов отстали от остальных. Кажется, они не ожидали, что найдется тот, кто даст им отпор.
«Это мой шанс!»
Оставшейся троице было плевать. Они угрожающе кричали и радостно улюлюкали. Их лица искажала ярость, а глаза затмевала жажда крови. С такими не получится договориться. От них не откупиться. Оставалось лишь бежать в надежде спасти свою жизнь.
Бежать либо драться.
Отступать некуда. Позади не осталось ничего. Для Си Фенга был только один путь – вперед, сквозь врагов, по руинам горящей деревни, через пустыни, в погоне за несбыточной надеждой искупить свои грехи. И он едва не начал свой путь с нового, самого тяжкого греха. Гадкое чувство кольнуло его в самое сердце. Он хотел бросить простых людей на произвол судьбы, оставить на растерзание насильникам и убийцам.
«Как же слаб я стал, раз хотел сделать это!» – промелькнуло в голове.
Прежний Си Фенг, Генерал-Буря, никогда не поступил бы так. Он не остался бы в стороне. Встал бы на защиту невинных! Он заслужил то, что получил. Стихии оставили его в наказание за малодушие. Он предал не просто тех, кого когда-то клялся защищать.
Он предал самого себя. Все то, во что верил. То, чему посвятил жизнь. Во имя чего погибла его семья.
Си Фенг зарычал.
«Поделом мне!»
Он жалел, что осознание пришло лишь пред лицом неминуемой гибели. Да, пиратов немного, но там, в деревне, среди горящих улиц, их еще больше, и совсем скоро они окажутся здесь. Нет, старый воин не сомневался: эта схватка будет последней. Как бы отважно ни сражался, ему не одолеть всех. Если его не сразит случайный удар, если он продержится дольше одного мгновения, его все равно ждет поражение.
Бой, цена которому смерть. Но он примет его. Стойко и с честью. Как когда-то давно. До первого из врагов остались считаные шаги.
Си Фенг ускорился.
Кинжалы выскользнули из рукавов в ладони. Нагретая теплом тела сталь с вожделением пронзила холодный вечерний воздух. Клинки шипели, набирались силы, взывали пролить кровь. На стороне Си Фенга нет стихии. Пускай! Он сам станет ею!
Три шага.
Он побежал еще быстрее.
Два шага.
Ветер подгонял его. Си Фенг слышал такой знакомый и родной свист в ушах, ощущал, как прохладные потоки воздуха наполняют жилы, как развевают волосы стремительные порывы.
Один.
Головорез заорал и поднял над собой выщербленный ятаган.
Пора!
Си Фенг прыгнул.
Он был подобен Ветру. Воин вспорхнул над землей. Перелетая через противника, он парировал вражеское оружие первым кинжалом и полоснул, не глядя, вторым. Когда ноги Си Фенга мягко коснулись травы, пират уже лежал позади, не шевелясь. На губах появился кисловатый привкус железа. Едва осязаемое облачко крови крошечными каплями пролилось поверх пожелтевшего осеннего луга. Краткий момент полета пробудил в душе давно забытые ощущения и, казалось, продлился невыразимо долго. Он снова почувствовал
Ветер…
Кровь забурлила.
Си Фенг играючи отразил острие копья следующего врага, пнул третьего и вдруг закружился вокруг себя. Время остановило свой ход. Сквозь него потекла сила. Стихия захлестывала со всех сторон. Все семь Ветров вгрызались в плоть, пробирались сквозь кости до самого нутра, туда, где хранилась память о былом величии. Он не просто чувствовал, он
Си Фенг приподнялся над землей, подхваченный Ветром.
Он еще не стал Бурей.
Но уже не был тем разбитым и отчаявшимся воином, потерявшим надежду.
Он обрушился на врагов, и Ветер хлынул вместе с ним.
Пиратов смело́, словно те были невесомыми, разбросало по полю на сотни шагов во все стороны. Они опадали, подобно зловещим плодам, с глухими стуками и сдавленными криками. Некоторые из них кое-как поднялись и побежали прочь, не оборачиваясь, побросав оружие. Другие так и остались лежать.
Над лугами прокатился вихрь. Он смел выцветшие былинки, сломал на своем пути пожухлые стебли, поднял облако пыли и земли. Дым над деревней на краткий миг развеялся, и небо посветлело. Последние лучи заходящего солнца с горечью коснулись горящих крыш, и тьма вновь заволокла округу.
Ветер утих. Так же стремительно, как и появился.
Си Фенг стоял посреди поля. Его грудь тяжело вздымалась. Руки и плечи тряслись, но не от страха. Он больше не боялся.
К нему приближались новые враги. Воин насчитал дюжину. Это были, наверное, все, кто высадился с корабля. Он не чувствовал стихию внутри себя – исчерпал все силы – однако ощущал ласковые касания Ветра вокруг.
Си Фенг принял боевую стойку, опустил веки и глубоко вдохнул.
Все-таки стариковские уроки прошли не зря.
Генерал-Буря открыл глаза и ринулся навстречу противникам.
Он больше не был один.
Лю снесло резким порывом. Его окатило волной пыли вперемешку с травой и листвой. Земля попала в глаза, забилась в ноздри и уши, неприятно захрустела на зубах. Рядом ругался Жу Пень. Слышались испуганные женские вздохи. Юноша не без труда поднялся. Он протер глаза и увидел белесые завихрения ветра, что разорвали столб дыма над деревней, и различил среди бушующего смерча фигуру Си Фенга.
У него получилось! Он нашел путь к Ветру!
Радость быстро сменилась ужасом: воин несся навстречу целой ватаге врагов. Их было слишком много!
– Малыш! Малыш, поднимайся, ну же!
Лю вцепился в ладонь друга и помог тому встать на ноги. Вместе они начали поднимать женщин и детей.
– Что это было, чтоб его? – спросил Жу Пень, взявшись за руку пышной молодой девушки. Здоровяк потянул ее на себя, а та испуганно прижалась к спасителю и уткнулась ему в плечо, содрогаясь от страха. – Ну будет тебе, матушка моя. Все хорошо.
– Это Си Фенг! – крикнул Лю. – Он призвал Ветер!
– Иди ты! – Малыш крутанулся вместе с испуганной девушкой и, прищурившись, уставился в сторону бегущего воина. – Духи, что он делает? Духи, а ты-то куда собрался, дуралей?
Лю уже было рванул следом за Си Фенгом, но остановился и сурово посмотрел на друга.
– Я должен ему помочь. Отведи всех в наш лагерь, к Ши-Фу.
– Нет-нет, постой! – донесся вслед голос Жу Пеня, но Лю уже не слушал.
Он бежал через поле по примятой траве, задыхался от скорости, отчаянно хватал ртом воздух и смеялся. После долгих месяцев борьбы с муками и страданиями тело истосковалось по движению, по жизни, по свободе. Сердце стучало так быстро, что было готово выпрыгнуть сквозь рану на груди, но он не чувствовал боли. Совсем наоборот. Лю переполняли силы и решимость. Проклятый осколок словно исчез, оставил его наконец-то в покое. Это странное чувство, какое юноше еще не доводилось испытывать, затмевало страх перед толпой вооруженных убийц. Он мчался туда, где его ждала смерть, однако ни мгновения не сомневался и спешил на встречу с ней.
Си Фенг уже сражался с ними. Пираты окружили его плотным кольцом и пытались навалиться на него гурьбой. Воин яростно отбивался от града ударов. Доносился звон стали, гневные крики, ругань, а над всем миром, казалось, повис странный гул горячки битвы, застилавший слух, сводящий с ума.
Лю замедлил шаг. Только теперь он начинал понимать, что не знает, как поступить. У него не было ни оружия, ни доспехов, одна лишь походная одежда и кулаки. И будь у него хоть два меча – он не убийца. Он не собирался отнимать жизни. Не умел этого. Не знал, как это делается. Сама только мысль о таком вызывала дрожь. Он хотел защитить людей, но не задумывался о том, какой ценой придется делать это.
Справится ли он?
Останется ли прежним, если у него получится?
С чего он взял, что вообще что-то получится?
Мысли замелькали так быстро, что не удавалось схватиться ни за одну.
«Зачем ввязался в это? Какой же я глупец! Это мой первый серьезный бой! Духи, что же мне делать?!»
«Попробуй не умирать, хе-хе», – раздался в самом сердце голос Ши-Фу.
Лю начал замедляться и постепенно перешел на шаг. Он был уже совсем рядом. Бежать обратно? Но как? Там Си Фенг! Совсем один против целой толпы головорезов! О духи! Дайте мне сил.
– Я не могу бросить его, – твердо сказал Лю. – Я не побегу!
Он крикнул сам себе и всему миру, но услышали его только пираты. Трое из них откололись от основной группы и направились к Лю. Их лица во тьме были едва различимы: глаза красные, как кровь, в хищных улыбках виднелись черные десны. Нет, это не простая драка с задирами на узких улочках Лояна. Те нелепые стычки остались в далеком прошлом. Впереди Лю ждал первый настоящий бой. Эти люди отнимут самое ценное, что есть.
Не просто жизнь, но и саму память о тебе. Втопчут в грязь, в рыхлую осеннюю землю, где никто и никогда ее не найдет.
Лю глубоко вздохнул и принял боевую стойку. Он припомнил все наставления Ши-Фу, полученные за долгие недели путешествия. Они казались бесполезными пред лицом настоящего врага. Но это все, что у него было. Он выставил крепко сжатые кулаки, расслабил плечи и напряг ноги.
Первое, чему монах научил их, – как двигаться. «Движение – жизнь. Особенно в бою. От ловкости, прыти и уверенности в каждом шаге зависит твоя жизнь», – говорил Ши-Фу. Мрак осветила яркая вспышка. Над крышами деревни взметнулся сноп искр, языки пламени полыхнули до самых небес. Лю вдруг отпрыгнул назад. Ловко, спокойно, не теряя равновесия и не сбивая дыхания.
Лезвие тесака со свистом рассекло воздух и резануло пустоту, где только что был Лю.
«Помни о дыхании, ведь оно важнее даже крепости твоих мышц», – учил Ши-Фу. И юноша крепко держал себя в руках, ощущая, как быстро стучит в висках кровь.
Вновь раздались звуки приближающейся смерти. Лю быстро отошел в сторону, и мимо него пронеслось острие копья. За ним последовал еще один удар. Тяжелый топор грузно разрезал вечерний полумрак, но и ему не удалось найти цели. Лю уже стоял за спинами противников. Он даже не осознавал, что делает, что руководит его действиями. Просто вспоминал изнуряющие тренировки, а тело повторяло заученные движения.
«Глаза могут тебя подвести, но слух всегда подскажет, где находится противник», – наставлял монах.
Тьма стремительно сгущалась, но Лю отчетливо слышал звуки шагов. Пираты отступили и встали полукругом, чтобы атаковать одновременно с разных сторон.
Ши-Фу не учил его драться. Он обучал покою, гармонии, примирению с самим собой и собственной природой. Каждое утро, когда солнце еще спало́ и небо только начинало светлеть где-то там, далеко на востоке, за пеленой туманной дымки горизонта, монах будил их с Жу Пенем. Старик не слушал протестов и жалоб. Уговорами, а порой и легкими пинками он заставлял друзей открыть глаза и приступить к тренировкам. Сначала они внимали наставлениям Ши-Фу. Затем начал делиться знаниями Си Фенг, самый опытный воин из всех, кого только можно представить.
Лю заметил, что когда он собран, сконцентрирован на упражнениях, а все его мысли очищены от неприятных воспоминаний и направлены на изучение новых приемов, ему становится лучше. Сердце перестает болеть, муки исчезают, пробуждается уверенность в своих силах. В то время когда он сидел в лодке и ему нечем было занять себя, вновь возвращались мрачные образы пережитых невзгод. В такие моменты перед глазами начинали мелькать вереницей лица, каждое из которых возвращало привкус пережитых страданий.
Кайсин. Любимая сидела на полу в ночной темноте, держала его за руку и не прекращала плакать.
Тот безволосый прислужник Мага. Он размахивал тростью с зеленым камнем, пронзал сердце Лю осколком разбитого зеркала и без конца смеялся.
Бывший друг Хай Зу, похожий на ядовитую змею, озлобленный, воинственный, он напал на Кайсин в переулке за рынком. И кто знает, что мог бы натворить, не появись в тот момент Лю и Малыш.
Но почему-то сейчас, несмотря на то что мысли были чисты, боли в сердце испарились, а окруженный хаосом битвы Лю чувствовал себя свободным, как никогда, он вновь видел
Юноша поморгал, пытаясь прогнать наваждение.
Но он и правда был здесь.
Хай Зу.
В нем с трудом узнавался тот мальчишка, рядом с которым вырос Лю. Это больше не тот сорванец, который грабил жадных торгашей на базаре. Некогда веселый и озорной, он не смог перебороть собственную хитрость и тягу к легкой наживе. Теперь это был настоящий разбойник, и даже больше – пират и убийца. Он был одет в какие-то лохмотья и кожаную броню. На голове бандита виднелся рваный платок, грудь украшал наполовину стершийся знак Братства Соленого берега, а на плече трепетала небрежно завязанная зеленая лента.
Черные глаза Хай Зу расширились от изумления.
– Ты?! – Его голос тоже изменился, стал похож на едкий пепел и серый дым, охрипший и бесцветный.
Лю хотелось что-то ответить. Тысячи вопросов мог бы он задать, чтобы узнать, для чего все это, почему бывший друг, ставший заклятым врагом, примкнул к Братству, какие цели он преследует, но все ответы были ему давно известны. Он не ожидал встретить его, но не был удивлен. Иную судьбу для Хай Зу было трудно представить.
– До чего же ты дошел, – тихо сказал Лю с разочарованием и горечью.
– Откуда ты взялся, демоны тебя раздери? – Хай Зу зарычал, брызгая слюной и потрясая тесаком. – Семо, Цудей! Посмотрите, кто здесь у нас.
Мужские фигуры рядом с ним зашевелились. Первый, небольшой и жилистый, с копьем в руках. Второй, огромный и неповоротливый, с топором.
– Это же наш неудачник из трущоб, – раздался низкий томный голос здоровяка, в котором Лю узнал некогда добродушного и искреннего Семо. – Что ты здесь делаешь? Пошел мамочку искать? Ха! Зеленые повязки давно станцевали на ее костях!
Лю затрясло, кулаки сжались сами собой добела.
– Вы убийцы! – зарычал юноша, ослепленный злостью.
– Вот так встреча, хе-хе-хе! – ехидно засмеялся писклявый Цудей, один из тех, с кем Лю провел непростое детство, самый умный и сдержанный из всех сорванцов старого Лояна. – Да еще и без своего толстого безмозглого дружка?
– Снова вы за свое, так-вас-растак?
Среди темноты появился гигантский облик Жу Пеня. Малыш, вооруженный сковородой и походным ножом, навис над противниками, и даже здоровяк Семо рядом с ним выглядел просто крупным ребенком. Редко когда на лице Жу Пеня можно было увидеть недовольство или злобу, но сейчас он был похож на разъяренную панду: под нахмуренными бровями пылали две щелочки глаз, губы были поджаты, челюсть выпячена.
– Я не толстый, чтоб тебя! – прогремел он. – А мозгов во мне больше чем, это, в вас троих!
– Хватит! – рявкнул Хай Зу, крутанув тесак. – Мне надоело везде натыкаться на эту гребаную парочку. Покончите с ними!
Лю и Жу Пень переглянулись. В глазах Малыша отчетливо читался страх, но он уверенно кивнул и бросил другу ножик. Лю поймал оружие и выставил перед собой в вытянутой руке. Он твердо решил, что не станет отнимать жизни. Он лишь хотел выжить. Но если потребуется…
Цудей закричал и бросился вперед, выставив перед собой копье.
«Вы должны двигаться, подобно самому Ветру», – так наставлял Ши-Фу. И Лю помнил все уроки. Он крутанулся вокруг себя, пропуская древко копья мимо, чуть присел и легонько ударил Цудея по ногам. Враг потерял равновесие, его оружие глубоко вонзилось в землю, а сам он кубарем покатился по влажной траве. Время будто замедлило ход, и Лю долго наблюдал, как бывший друг переворачивается, ударяется об ухабы и кочки, все сильнее теряясь в ночных красках. Хватило бы одного короткого удара клинком, быстрого и незаметного, и противника бы больше не стало. Он заслуживал это! Все они! Пираты! Злодеи! Они пришли сюда грабить, насиловать и убивать. Неизвестно, сколько людей пало от их рук там, в деревне, и до этого. Смерть для них была бы справедливым наказанием!
Лю разрывало от гнева. Как мог он дружить с ними? Как мог когда-то защищать их? Делить с ними крышу над головой и отдавать последние крохи? Они ведь были как семья!
Блеснула сталь клинка. Он занес руку, чтобы покарать Цудея, но… не смог.
Юноша вспомнил мудрые слова Ши-Фу и смех Жу Пеня. Вспомнил яркие улицы Лояна и шумную ораву детворы, что встречала его каждый вечер в родных трущобах столицы. Вспомнил дивные сады Синего дворца и запахи магнолий.
Вспомнил Кайсин.
Они олицетворяли собой жизнь, все то хорошее, что Лю когда-либо знал и любил. Стоит ему сделать то, что хотелось сейчас больше всего, и он очернит память о дорогих людях. Предаст самого себя.
«Я не убийца. Я не такой, как они».
Лю отбросил кинжал в сторону. Прыжком он приблизился к Цудею и сильно ударил его по голове. Пират жалобно охнул, обмяк и замер. Это было жестоко, но он остался жив.
Позади лязгала сталь. Жу Пень, подобно разъяренной панде, орудовал сковородой, отбиваясь от насевшего на него Семо. Тот, как безумец, размахивал топором, бил не глядя и кричал так, что было слышно на сотни ли вокруг. Лю хотел броситься на выручку к другу, но вдруг из клубов мрака и дыма выскочил Хай Зу.
Тесак просвистел на волосок от головы Лю.
– Да умри же ты уже!!!
Хай Зу наотмашь ударил Лю по лицу и снова напал. Его клинок мелькал так быстро, что превратился в одну едва различимую линию. От жара его дыхания в небо срывались облачка пара, которые смешивались с нависшим над полями едким дымом от пожарища. Лю, закусив разбитую губу, уклонялся от ударов, но каждая атака противника подбиралась к нему все ближе и ближе. Шаг за шагом юноша отступал во тьму, пока свет от горящих крыш совсем не померк.
– Ты не уйдешь от меня, гребаный слабак! – Хай Зу наконец выдохся и остановился, чтобы отдышаться. – Сражайся! Дерись, демоны тебя побери! Ты, безродная бродяжка! Вернись!
– Для чего ты это делаешь? – выкрикнул Лю из темноты. – Зачем ты связался с Братством?
Хай Зу метнулся на звук его голоса, обрушился с тесаком наперевес, но нашел лишь пустоту.
– Не делай вид, будто не знаешь. – Пират рассмеялся, но, вдохнув облако гари, закашлялся. – Не будь ты так туп, стоял бы сейчас рядом со мной!
– Я никогда не стал бы убийцей и грабителем. – Голос Лю раздался за спиной Хай Зу.
Пират резко обернулся и рассек клинком клубы дыма.
– Хватит прятаться! Покажись, чтобы я мог прикончить тебя!
– Я тебе не враг, Хай Зу! – Голос Лю раздавался сразу со всех сторон. –
– Я… – Хай Зу понурил плечи. – Мне уже нет пути назад.
Он долго прислушивался к повисшей тишине, шорохам травы, далекому треску огня и вдруг внезапно обернулся. Что есть силы он пнул ночную мглу.
Затаившийся в траве Лю охнул от боли и ничком рухнул на землю. Удар пришел по груди и выбил из легких весь воздух. Юноша на мгновение ослеп. Сердце резануло острой болью, сковавшей Лю по рукам и ногам. Он не мог пошевелиться, только тихо стонал, проливая слезы. Внутри, казалось, взорвались фонтаны крови. Ослепительные молнии терзали его, впивались под кожу раскаленными змеями, он извивался, а глубоко внутри вновь ожил зачарованный осколок зеркала. Его ледяное присутствие проникало в самую душу, лишало надежды, отнимало силы, стискивало сознание в узкий кокон небытия. Лю открыл глаза так широко, как только мог, пытаясь увидеть хоть что-нибудь.
И он увидел…
Тьму.
Ши-Фу сидел на огромном камне на вершине холма. Монах сложил под собой ноги, накрыл ладонями колени и смотрел в ночное безлунное небо. В его белых, как молоко, глазах, отражались гирлянды далеких и холодных звезд. Маленькие точки еле заметно мерцали, переливались синевой и пели не слышимую ни одному смертному песню. Только Ши-Фу, кажется, мог различить их шепот и тихо, одними губами, подпевать, роняя крошечные горячие слезы.
Здесь было тихо. Спокойно. Журчало пламя костра, над которым бурлил котелок с похлебкой из кролика. Белесый дымок поднимался к небесам и растворялся где-то в вышине, среди прекрасной и манящей пустоты.
– Ты снова здесь, юный Ляо.
Лю встрепенулся и подорвался, как ужаленный. Он быстро поднялся, покачнулся, едва снова не упал на мягкую влажную траву, но устоял на ногах.
– Г-где я? – просипел он беззвучно, боясь нарушить покой этого места. – Ши-Фу? Это ты?
– Ты уже бывал здесь, хм-хм. Не помнишь?
– Но… Я не понимаю, мастер. Что случилось?
Монах глубоко вздохнул и прикрыл глаза.
– Ты стоишь на пороге последнего испытания, друг мой. Ты осознал важность жизни. Не побоялся отдать свою, чтобы спасти чужие, и при этом не пожелал смерти своему врагу.
– Я не убийца! Никогда им не стану.
– Нет. Не станешь. – Ши-Фу сидел спиной к нему, не шевелился и не оборачивался. – Но ты по-прежнему юн, глуп и наивен. И это неплохо, нет! С возрастом это обычно проходит, хе-хе. Жаль, что не у всех.
Лю осмелился приблизиться. Он протянул ладонь, чтобы дотронуться до стариковского плеча, но вдруг отдернул руку, обжегшись о раскаленную ауру вокруг него.
– Что происходит, Ши-Фу? Я не понимаю! – взмолился юноша. – Я что, умер?
Он вспомнил, как над ним навис Хай Зу. Как выщербленный тесак мелькнул в воздухе и обрушился на него, обездвиженного, скованного болью. Как тьма окончательно окружила его со всех сторон, а звезды стали ближе. Так близко, что можно было рассмотреть их бурную природу и яркий свет.
– Нет, мой друг, – заговорил наконец Ши-Фу. В его руках возник небольшой нож. – Еще нет. Я позволил себе вмешаться, чем нарушил древний обет. Это стоило мне… многих сил.
Монах резанул себя по ладони. Кровь, черная и густая, медленно потекла по его предплечью.
– Порой руку судьбы нужно направить. Твою судьбу я направляю уже второй раз. Подойди ко мне.
Лю осторожно, почти крадучись, обогнул камень и предстал пред стариком. Тот не был похож на себя. Его лицо, красное, как сам огонь, было едва различимо среди дрожащего от жара воздуха.
Ши-Фу протянул руку.
– Преклони колени.
Юноша послушно исполнил волю монаха и почувствовал, как кипящая кровь орошает волосы, стекает по щекам и затылку, обжигает губы, падает на одежду и землю, оставляя после себя пузырящиеся лужицы.
– Совсем скоро ты получишь ответы на все вопросы, мой друг. – Голос монаха больше не походил на привычное стариковское бормотание, скорее то были раскаты далекого грома. – Помнишь, что я говорил? Найди путь через пустыню. Во что бы то ни стало доберись до горы. Там, в глубокой пещере, ты обретешь исцеление и силу, чтобы изменить все.
– Но, Ши-Фу!
– Дальше ты продолжишь путь без меня. Ты доказал все, что требовалось. Довольно с тебя испытаний. Пора принять судьбу. Я больше не смогу тебя направлять.
Лю посмотрел в пылающие глаза монаха и увидел в них свое отражение. Старик приложил окровавленную ладонь к его сердцу. Ослепительная вспышка боли и нестерпимый жар объяли юношу с головы до ног. Он закричал, зажмурился, и мир утонул в непроглядном мареве…
Лю резко открыл глаза. Он лежал посреди поля, недалеко от горящей деревни. Его руки были почему-то вытянуты вверх, ладони плотно сомкнуты, а меж пальцев, кажется, что-то застряло. Нечто стальное, холодное, грубое на ощупь. Юноша поморгал, не понимая, что происходит, но рук почему-то разжимать не стал. Незнакомый шепоток внутри подсказывал, что делать этого не стоит. Он ощущал странное давление. Нечто как будто навалилось на него, пыталось прорваться сквозь пальцы.
Моргнув еще раз, Лю наконец обрел зрение. Первым, что он увидел, были звезды, мигавшие сквозь прорехи серого густого дыма. Он долго смотрел на их далекое призрачное сияние, а затем перевел взгляд ниже и увидел Хай Зу.
Заклятый враг навис над ним, стоя на коленях и крепко вцепившись в рукоять тесака. Он пыхтел, рычал, плевался слюной, навалившись всем телом на оружие, но лезвие клинка было плотно зажато меж пальцев Лю. Стоит расслабить руки хоть на короткий миг, и пират добьется своей зловещей цели.
– Умри! Умри! – почти не дыша от натуги, прошипел тот, все сильнее и сильнее давя на тесак.
Однако Лю едва ощущал его потуги. Они казались незначительными, мелкими, как и сам Хай Зу. Его больше тревожил горький привкус горячей крови на губах. Юноша чувствовал обжигающее касание в груди и вспоминал последний завет старика Ши-Фу.
– Пора принять судьбу, – прошептал Лю.
Лю разломил ржавый меч, как тростинку, как назойливого клопа, стряхнул с себя Хай Зу и вмиг оказался на ногах. Впервые за долгие месяцы он расправил плечи и глубоко вздохнул, не боясь боли в сердце.
Впервые за долгие месяцы он знал, что нужно делать.
– Вы готовы, моя госпожа?
Вей Шен крепче сжал алебарду и поправил обшитый изнутри мехом шлем. Кайсин настояла, чтобы юноша утеплился. Зима пришла в эти края рано, едва закончилось лето, и смотреть без содрогания, как друг ходит под ледяными ветрами с непокрытой головой, девушка не могла.
– Да, – кивнув, соврала Кайсин.
Она не покидала Башню с момента приезда. Привыкнув, что ее постоянно окружают толстые каменные стены, девушка совсем позабыла о существовании остального мира. Ей мнилось, что стоит выйти за порог, и она перенесется в какие-то невиданные дали, туда, где живут драконы или демоны, в то место, где ждут ее старые тревоги и печали.
Кайсин расправила воротник длинной накидки из пушистой северной лисицы и нащупала ладонь сестры.
– Будь рядом, хорошо? – шепнула она, чувствуя ее тепло сквозь толщу меховой рукавицы.
– Я больше не оставлю вас, моя госпожа, – донесся ответ Мэйсу.
В этих словах было больше смысла, чем казалось. Сестра уже однажды оставила ее, бросила в самый темный час, и Кайсин отчаянно хотелось верить, что больше такого не повторится. Ей была нужна поддержка. Так сильно, как никогда прежде! Она уже в который раз стала жертвой собственной доверчивости. Слишком сильно прониклась речами Нефритового мага, поверила его напускной доброте и обожглась, едва не погубив при этом Лю. Чересчур увлеклась, много взяла на себя, и это могло кончиться плохо. Кайсин возомнила себя важной фигурой на доске страшной игры, но Шень Ен напомнил, что она всего лишь инструмент.
Правила игры суровы, беспощадны. Ее будут использовать и никогда не отпустят, пока главный игрок не достигнет своей цели. Чего же он жаждет? Неизвестно, но если Кайсин хочет выяснить, то ей стоит успокоиться и набраться терпения. Маг уехал сегодня утром, оставив ее на попечение гнусного Тейтамаха. Евнух тоже мнил себя игроком, но Кайсин не сомневалась – он такая же пешка, как и она сама. Встреча с ним пройдет этим вечером, в зале Земли на тридцатом этаже, там, где Кайсин еще не доводилось бывать. Она знала так мало о Башне и совершенно не представляла, где искать новые знания.
Странная аура этого грозного строения постоянно напоминала о своем присутствии. Но почему-то Кайсин была этому только рада.
Чтобы хоть как-то привести мысли в порядок, она решила посетить городок, что раскинулся среди предгорий, у подножья Нефритовой башни.
– Тогда пойдемте, моя госпожа.
Вей Шен улыбнулся своей неповторимой лучезарной улыбкой, от которой так тепло становилось на сердце. В высоком конусовидном шлеме с завязанными нащечниками он выглядел забавно, и Кайсин не смогла сдержать улыбки. Юноша зарделся и быстро отвернулся. Он трижды постучал древком оружия по гигантским каменным вратам. Створки со скрежетом сдвинулись с места и начали медленно расходиться в стороны. Бурный горный ветер ударил в лицо, и на мгновение Кайсин забыла, как дышать. Морозный воздух приятно холодил легкие, покусывал порозовевшее лицо, вместе с крупицами снега застревал в складках одежды. Громада целого мира со вкусом свободы распахнула свои объятия, и Кайсин с трудом подавила желание побежать без оглядки подальше от зла и интриг, совсем как в давно забытых снах, где она прыгала по крышам Лояна вместе с Лю, оборачивалась вольной птицей и улетала к далекому синему небу.
Кайсин глубоко вздохнула и прогнала воспоминания.
Держа сестру под руку, она вынырнула из драконьей пасти врат и подошла к краю платформы. Утреннее солнце ярко освещало долину. Свет отражался от белых горных вершин, и Кайсин пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы рассмотреть хоть что-то. Ветер шумел над горами, сметал снежные шапки, что снегопадом опадали поверх заиндевевшего озера, гнул сосны на противоположном берегу. Это место было прекрасным, от одного его вида захватывало дух, и было тяжело представить, что именно здесь поселились зловещий Нефритовый маг и его коварный подручный. И все же кое-что омрачало облик дивной долины. Кайсин с тревогой начала вглядываться в странные черные пятна, похожие на растекшийся среди деревьев деготь. Они виднелись на том берегу, посреди свежих сугробов. Снег словно обходил их стороной, и даже солнечный свет боялся коснуться, чтобы не быть поглощенным беспросветной бездной.
Кайсин крепче сжала ладонь Мэйсу. Та дрожала вместе с сестрой, уткнувшись носом ей в рукав.
Позади послышался чеканный строевой шаг. Девушка обернулась и увидела десяток легионеров. Солдаты выглядели грозно, хотя по внешнему виду можно было решить, что они собрались на праздник. Все, как один, в парадных военных доспехах цвета оникса и серебра, с меховыми воротниками и гербами Нефритового мага на груди, в высоких шлемах с плюмажем из темно-зеленых перьев. В руках каждого была алебарда, а на поясах звенели в ножнах широкие мечи. Во главе строя, сложив руки за спиной, неспешно шел Го Цзя. Управитель Башни, узнав о намерении супруги Шень Ена выйти наружу, собрал военный конвой и вызвался лично сопровождать девушку. Он вместе с воинами Легиона будет охранять ее во время прогулки по городу. Хотя Кайсин предпочла бы уютную компанию Мэйсу и Вей Шена, ее мнения никто не спрашивал. Она – пешка, окруженная другими пешками.
Пришлось подчиниться.
Ее положение обязывало постоянно находиться среди прислуги и защитников. Кайсин впервые задумалась, что почти никогда не бывает одна. В Синем дворце у нее было больше свободы. Но что в тюрьме родного дома, что тут, она все равно оставалась пленницей, к которой прикованы все взгляды.
Ей нужно смириться с этим.
– Моя госпожа! – Мягкий и вкрадчивый голос управителя был, как всегда, полон радушия, а отголоски его ауры – серы и унылы. – Как отрадно снова вас видеть.
Интересно, подумала Кайсин, он сам понимает, когда врет, или так давно крутится среди лжецов, что совсем не помнит правды?
– Го Цзя. – Девушка кивнула. – Мы давно не встречались.
– Много забот. Много хлопот. И слишком мало времени на все. За Башней нужно следить, а лучше меня мою работу никто не выполнит.
– В таком случае почему бы вам не вернуться к своим обязанностям? – без особой надежды спросила Кайсин. – Не сочтите за грубость, прошу. Мне бы просто не хотелось отвлекать вас.
Если ее слова и были резки, Го Цзя не подал виду, его аура осталась непоколебимо серой и невзрачной, как всегда.
– Нет, что вы, госпожа. – Он поклонился. – Ваше благополучие – важнейшая из моих обязанностей. Для меня будет честью показать вам все красоты Драконьей юдоли и поделиться знаниями об этом прекрасном месте.
Кайсин отвернулась от старика и вновь посмотрела на черные пятна вдалеке.
– Драконья юдоль, – тихо прошептала она.
Го Цзя занял место рядом с ней.
– Верно, госпожа. – Он обвел жестом озеро и окружающие горные пики. – Говорят, в древние времена, здесь нашел свою смерть один из Прародителей. Спрашивайте, и я поведаю все что знаю.
«Шан Ше. – Кайсин вспомнила имя из “Трактата”. – Нефритовый дракон из того видения. Неужели это правда?»
– В таком случае расскажите, что там такое? На берегу, у деревьев.
Управитель проследил ее взгляд до загадочных черных пятен.
– О-о, это занимательное дело. Особенность Драконьей юдоли, ее величайшая тайна и прекраснейшее из чудес. – Го Цзя погладил козлиную бородку. – В долине круглый год цветет нефритовая такка – редчайший цветок, который не найти более нигде. Но с нею нужно быть осторожным! За необычайной красотой такка скрывает столь же великую опасность. Она крайне ядовита. Одно прикосновение к лепесткам способно убить.
В памяти всплыли обрывки видений. Лишенный сердца зеленый дракон падал с Небес. Черная кровь из его ран проливалась дождем, орошая заснеженные предгорья, и на месте кровавых луж вырастали цветы. Неужели все так и было? Все случилось взаправду?
Аура Нефритовой башни коснулась мыслей Кайсин с теплотой и лаской, по-отечески. Девушке вдруг захотелось плакать и смеяться, скорбеть по невосполнимым потерям и радоваться новому дню.
Она поежилась от нахлынувших чувств.
– Давайте спустимся в город, – поспешила предложить Кайсин.
– Разумеется, госпожа, – коротко улыбнулся Го Цзя.
Первой по бесконечно долгой лестнице направилась пятерка легионеров и управитель. Вей Шен чуть заметно подмигнул Кайсин и поманил их с Мэйсу за собой. Остальные солдаты замыкали процессию, держась на почтительном расстоянии.
Спускаться было намного легче, чем подниматься, но также неприятно. Кайсин хотелось озираться по сторонам, рассматривать отвесные скалы, наблюдать, как ползет по склонам тень Башни, как блестит на солнце покрытое льдом озеро, однако пронизывающие ветра не давали насладиться видами. Они с Мэйсу надвинули на головы капюшоны, отороченные мехом, и взялись за руки. Кайсин успела пожалеть, что отважилась выйти на улицу, но снова возвращаться во мрак каменных залов, туда, где ее ждал Тейтамах, она не желала.
«Я готова вытерпеть любой мороз, лишь бы быть подальше от него!»
Взор девушки без конца метался между лестницей и спиной Вей Шена. Юношу по обыкновению окружала нежная светлая аура, такая яркая и сильная, что рядом с ним, казалось, вот-вот начнет таять снег. Он был настоящей загадкой. Неведомым лучиком света среди тьмы. Чем дольше Кайсин находилась в Башне, тем сильнее проникалась симпатией и уважением к этому странному улыбчивому юноше, всегда доброму, заботливому, отзывчивому… и красивому. Однако ради его же безопасности она старалась держать его на расстоянии. Слишком сблизилась с ним, и это может закончиться трагедией. В этой игре пострадало слишком много людей. Ей не хотелось, чтобы и Вей Шен пал жертвой на игральной доске Нефритового мага.
Ступени начали терять крутость, стали шире и длиннее, и вот Кайсин увидела знакомые изваяния драконов. Белый и зеленый, застывшие в вечной схватке. Как будто их создатель сам воочию лицезрел то, что привиделось Кайсин. Не верилось, что все это произошло на самом деле, но ее собственный дар тихо нашептывал, что наваждения реальны, что они – отголоски давно прошедших дней.
– Куда бы вы хотели направиться в первую очередь, госпожа? – поинтересовался Го Цзя, когда они вышли на округлую площадь между лестницей к Башне и постоялым двором.
Вокруг стены из легионеров начинали собираться прохожие. Им наверняка не терпелось увидеть супругу Шень Ена или просто поглазеть на пришедших сверху знатных господ. Вряд ли Маг хоть раз спускался сюда после вечернего ужина и общался с местными жителями. Кайсин улыбнулась бы своим мыслям, но народ все прибывал и прибывал, зеваки выглядывали из окон домов, выбегали на улицу, даже толком не одевшись. Они перешептывались, восторженно кричали, приветствовали ее, звали посетить свои лавки и посмотреть на товары.
Кайсин испугало такое бурное внимание. Ей стало дурно. Даже сквозь гомон толпы она слышала стук собственного сердца. У нее задрожали руки и подкосились колени. Мэйсу охнула и подхватила сестру, не дав ей упасть. Кайсин хлопала глазами, но не видела ничего. В последний раз, когда ее окружали толпы людей, случилась беда, и сейчас ей казалось, что она снова очутилась на Императорской площади в Лояне, вновь увидела гибель отца.
– Господин Вей Шен! – крикнула Мэйсу. – Нужно увести ее отсюда!
Юноша крикнул, и легионеры застучали древками алебард по заснеженной площади. Они начали медленно оттеснять толпу. Местный люд не сопротивлялся – никто не хотел связываться с воинами Нефритового легиона, как и с правителем этих земель. Вскоре все разошлись, и над городком повисла тишина. Лишь ветер свистел в вышине, принося с собой новые облака снега с горных пиков.
– Моя госпожа! – встревоженно спросил Го Цзя. – Что случилось? С вами все в порядке? Давайте вернемся обратно?
Кайсин замотала головой. Она часто дышала, приложив ладони к груди. С уходом людей стало лучше, но горечь от пережитых потерь все еще витала где-то на задворках ее души.
– Нет-нет, только не в Башню! – начала было она, но вдруг осеклась. – Ох, я имела в виду, что просто отвыкла от такого. Я еще не готова вернуться.
– Как скажете, госпожа. – Го Цзя торопливо поклонился.
Его аура трепетала и переливалась бурными красками, и Кайсин поняла, что управитель был взволнован искренне, по-настоящему.
– С вами точно все хорошо, моя госпожа? – подал голос Вей Шен.
Юноша стоял рядом, ближе, чем полагалось простому солдату. Кайсин не была против. Его присутствие успокаивало, прогоняло тревоги и вселяло надежду.
– Все хорошо. Спасибо, – улыбнувшись, кивнула девушка. Она взяла побледневшую Мэйсу под руку и, чтобы хоть как-то нарушить повисшее молчание, предложила: – Когда мы только ехали сюда, я заметила книжную лавку. Мне бы хотелось ее посетить.
– Конечно, госпожа, – распростер руки Го Цзя. – Следуйте за мной.
Он скомандовал легионерам построиться и повел процессию по узким улочкам. По пути он рассказывал историю города, названного в честь долины, и подтвердил догадки Кайсин. В основном здесь жила обслуга Нефритовой башни и несколько особенных ремесленников. Сам Го Цзя оказался не просто ответственным за Нефритовую башню, но и главой этого города. Он попросил девушку не гневаться на местных жителей. Из-за непростой дороги по горному хребту сюда редко заглядывали чужаки: лишь изредка бывали караваны с севера и приезжали посланцы из городов Империи или других стран. Потому люди проявляли особое любопытство до всего нового. А с момента прибытия Кайсин в городе почти ничего больше и не происходило.
– Разве что, – хмыкнул Го Цзя, – у нас открылся новый ремесленный цех!
– Неужели? – Кайсин истосковалась по новостям и потому жадно слушала рассказы управителя.
– О да, госпожа. Лучшие стекольщики со всей Империи поселились в нашем городе. Несколько месяцев мы строили для них огромную мастерскую, особые печи для выплавки стекла и дома́, ведь многие из них переехали сюда вместе с семьями.
– Как интересно! Это наверняка с чем-то связано?
Го Цзя, замедлив шаг, неуверенно кивнул, и его аура снова всколыхнулась, окрасившись в серые цвета. Он собирался соврать! Кайсин ухватилась за эту возможность. Отстранившись от сестры, девушка сжала кулаки. Она призвала свой дар и коснулась управителя незримой дланью. Представив, что прогоняет серость прочь, Кайсин придала ореолу вокруг старика форму, привнесла в нее новых красок. Го Цзя изменился в лице, на мгновение замер, потом долго хмурился и раздумывал, пока наконец не подступил на шаг ближе и не перешел на шепот.
– Магистр Шень Ен что-то мастерит. – Он говорил так тихо, что было едва слышно. – Хозяин призвал стеклодувов и торговцев стеклом со всех уголков Империи и даже из-за ее пределов. На моей памяти никогда еще не происходило ничего подобного! Признаюсь, меня тревожит, что город в последние месяцы похож на муравейник, столько работы с собой принесли новые мастера. Это будет грандиозное изделие!
– Интересно, что задумал мой… супруг?
– Увы, это мне неведомо.
Го Цзя вдруг округлил глаза, и его аура вмиг посерела. Кажется, он понял, что сболтнул лишнего, втянул шею в плечи и стал ошарашенно озираться по сторонам.
– Госпожа, я… не должен был этого рассказывать. Простите. Прошу вас не делиться этими знаниями ни с кем. Иначе мне несдобровать. Прошу вас, госпожа!
Кайсин улыбнулась, и эта улыбка доставила ей особое удовольствие. Это было новое, неизвестное ей чувство. Наверняка не каждая пешка на этой доске имела подобное могущество. Владеть чем-то, что может так сильно повлиять на чужую судьбу, было на удивление приятно.
И возможно, полезно. Быть может, у Кайсин получится изменить правила игры в свою пользу?
Она накрыла ладони управителя своими и тихо сказала:
– Ваш секрет останется со мной.
Девушка говорила холодным стальным тоном. Так, чтобы старик точно понял ее намек. Краски схлынули с лица Го Цзя. Управитель дернулся, скомканно сглотнул и быстро закивал.
Он все понял.
Здесь нет друзей. В этой тюрьме ее окружают только враги. И Кайсин будет бить по ним их же оружием.
– А теперь, пожалуйста, проводите меня в книжную лавку.
Драконья юдоль оказалась больше, чем думала Кайсин. Город разительно отличался от столицы. Он был испещрен узенькими извилистыми улочками, примыкавшими к единственному тракту, по которому ее провезли на экипаже. Дома здесь были низкими, сколоченными из обтесанных сосновых бревен, с узкими окнами и маленькими дверями. Над каждым неизменно поднимались белесые облачка дыма. Чем глубже они заходили, тем меньше попадалось людей, и вскоре девушка поняла, что не видит вообще никого, кроме своих конвоиров. Это не очень-то напоминало муравейник, о котором говорил Го Цзя. Как будто все горожане разом исчезли, не оставив даже следов на свежевыпавшем снеге.
Долго ломать голову над этим не пришлось.
Впереди показалась долгожданная вывеска книжной лавки с искусно выполненным рисунком в виде кипы свитков. Приземистое пузатое здание находилось на пересечении главной улицы и широкого проулка и плотно примыкало к цепочке других домов. Сразу за книжной лавкой за низкой железной оградой находилось строение, сильно отличавшееся от любых других в городе. Высокое, строгое, сложенное из камня и выкрашенное в черный цвет, с острыми черепичными крышами и башенками. Над ним реяли флажки и стяги с гербами, но ни один из них, к ее удивлению, не был знаком Кайсин. Она разглядела рисунки с молотами, мечами, луками, едой, животными и какими-то рабочими инструментами.
– Это что-то вроде торговой гильдии? – предположила девушка.
Конвой замедлил шаг вместе с ней и остановился на пересечении улиц.
– Верно, госпожа, – отозвался Го Цзя. – Официально это место называется Палатой представительств. Здесь проходят важные встречи между правителями провинций и заключаются сделки между разными ремесленниками и торговцами со всей Восточной Империи Цао. Видите ли, для таких важных дел необходимо присутствие кого-то из чиновников Империи, а ездить из этих краев в столицу очень долго и дорогостояще.
– Я знаю, для чего нужны торговые представительства, – резко взмахнула Кайсин. – Лучше расскажите, почему его охраняют лучше, чем Синий дворец, в котором я жила раньше.
Палата представительств действительно напоминала осажденный замок. У входа и вдоль ограды, несмотря ветер и снег, стояло на страже несколько дюжин вооруженных до зубов солдат Легиона, а улицу патрулировали конные всадники со стягами Нефритового мага за спинами.
– Сюда что, приехал Император? – нетерпеливо добавила Кайсин.
– Нет-нет, госпожа. – Аура Го Цзя превратилась в яростный фейерверк красок. – Там… проходит встреча.
Серые цвета начали возвращаться в его облик, и Кайсин вновь коснулась своего дара.
– Расскажите мне, – повелела она. – Расскажите мне все.
– Помощник нашего господина евнух Тейтамах встречается там с кем-то из предводителей восстания.
Управитель словно таял, подобно маслу под лучами жаркого солнца. Ему было тяжело говорить, он пытался выскользнуть, как пойманный угорь, но Кайсин крепко держала его ауру в своих руках и не давала соврать.
– Восстания? – Девушка нахмурилась. – Тогда отложим наш поход за книгами. Я хочу посмотреть на эту встречу.
– Что?! – воскликнул Го Цзя. – Нет-нет! Вмешиваться в дела хозяина не дозволено…
– Госпожа, не думаю, что это хорошая идея, – вдруг вклинился в разговор Вей Шен, низко поклонившись. – Нас туда не пустят.
Мэйсу вцепилась ей в рукав.
– Сестра, – прошептала она, – давайте вернемся домой?
– Домой? – Кайсин строго посмотрела на служанку. – Наш дом далеко отсюда, и вернуться мы не сможем. – Она перевела взгляд на Вей Шена. – Не пустят? Кто осмелится перечить супруге магистра Шень Ена? – Девушка покосилась на управителя. – Кто сказал, что мне не дозволено участвовать в делах супруга? А что, если евнух затевает что-то вместе с повстанцами против нашего владыки в его отсутствие? Тогда это касается нас всех!
С каждым словом Кайсин все сильнее вживалась в роль властной хозяйки и для храбрости использовала свой дар. Она чувствовала, как аура Нефритовой башни придает ей сил, будто за ее спиной стоят десять тысяч покорных ее воле воинов. Девушка горделиво приподняла подбородок, жестом приказала спутникам отойти с ее пути и быстро зашагала против ветра и снежных вихрей к зданию Палаты представительств.
Она ощущала странное давление, неведомую силу вокруг всех, кто пытался отговорить ее. Темные волны окутали их, но Кайсин пробилась сквозь барьеры. Ее наполняли решимость и тяга узнать правду. Тейтамах не мог ступить и шага без веления Мага. В прошлый раз она застала евнуха на тайной встрече с какими-то пиратами, среди которых был тот разбойник из Лояна. А теперь он осмелился устроить переговоры с мятежниками прямо посреди города? Это значило только одно: Шень Ен лишь на словах поддерживает Империю, а сам о чем-то договаривается с зелеными повязками. Он разыгрывает эту партию по-своему, и неизвестно, сколькими пешками готов пожертвовать, чтобы достичь своей цели.
Повстанцы убили ее отца.
Но были ли убийцы повстанцами на самом деле?
Кайсин была обязана выяснить все подробности!
Она быстро прошла мимо удивленных патрулей, гневно посмотрела на солдат в незнакомых доспехах, что выстроились вдоль дороги (наверняка то были мятежники, рассудила Кайсин), и остановилась перед величественными богато украшенными дверями из дуба. Путь преградил широкоплечий офицер Легиона в вороненой броне и с огромным мечом. Его лицо, наполовину сокрытое темной кучерявой бородой, было смуглым, грубым, как кусок глины, и выдавало в нем чужестранца. Вот только Кайсин даже представить не могла, откуда он мог быть. Подобных людей ей еще не доводилось встречать.
– Стоять, – заговорил он со странным рыкающим акцентом. – Никому нельзя проходить внутрь.
Кайсин выдержала его тяжелый взгляд, но с трудом. Воин возвышался над нею на три головы и был настоящим великаном.
– Это почему? – сказала она, пытаясь не терять нужной жесткости в голосе.
– Ты хоть знаешь куда пришла и с кем говоришь? – Офицер рассмеялся. – Здесь решаются дела Нефритового мага! Лучше проваливай подобру-поздорову.
Кайсин на мгновение растерялась. Благо к ней как раз присоединилась ее свита. Десяток легионеров вместе с Вей Шеном, Мэйсу и Го Цзя встали за ее спиной. Управитель выступил вперед и суровым тоном проговорил:
– Как смеете вы так разговаривать с супругой магистра Шень Ена?
Офицер побледнел и захлопал глазами.
– С супругой? – неуверенно протянул он.
Девушка призвала свои силы и обрушила их на смутную ауру воина. Тот затрясся и совсем поник.
– С супругой, – холодно ответила Кайсин. Она кивнула в сторону Го Цзя. – Сообщите свое имя и чин управителю Нефритовой башни. Он убедится, что наш владыка узнает о вашем бесчестии. А теперь – пропустите меня.
– Но…но, госпожа… – Офицер был готов пасть на колени. – Простите, я не хотел вас оскорбить! Молю! Но мне приказано не пропускать посторонних.
– Хотите сказать, что супруга магистра – посторонний человек?
– Нет-нет, госпожа, но ваши спутники…
– В таком случае они подождут меня здесь, – отрезала Кайсин. – А вы тем временем послушаете господина Го Цзя. Уверена, он объяснит, что ждет вас за выказанное неуважение. Прочь с дороги.
Гигант покорно отошел в сторону.
Проходя сквозь услужливо открытые офицером двери, Кайсин ликовала. Она ступала в темное гнездо змей, в грязную клоаку интриг и страстей, но сердце, подстегнутое волей Башни, радостно трепетало. Кажется, она начинала понимать, в чем заключаются настоящая сила и власть над людьми. Девушке это не нравилось, и все, что приходилось делать, причиняло ей одну только боль.
Но раз она оказалась втянута в страшную игру, придется принять ее правила и обернуть их себе на пользу. Быть может, простая пешка еще сможет стать игроком.
Здесь было холодно.
Кайсин рассматривала прихожую Палаты представительств сквозь облачка пара собственного дыхания. Тусклый свет от нескольких подсвечников на стенах слабо освещал чистый пол из блестящего темного дерева, укрытый дивными коврами. Кайсин видела такие только в Императорском дворце, красные, насыщенные, как мягкий бархат. Ковры протянулись узкой полосой вдоль длинного коридора, между пятен неясного света и густой тьмы.
Собравшись с мыслями, Кайсин сделала шаг. Мягкая ткань приятно захрустела под ногами, подобно первому снегу или сочной траве. Следуя за цепочкой из следов множества ног, она медленно двинулась навстречу неизвестности, попутно рассматривая богатое убранство. Она проходила мимо шкафов с книгами и диковинными статуэтками, подставок и витрин с оружием и доспехами, жутковатых чучел животных на стенах. На пути ей попадалось множество запертых дверей, за каждой из которых царила тишина.
Она все шла, шла, а коридор будто и не собирался кончаться. С каждым шагом Кайсин все сильнее терзали сомнения. Правильно ли она поступает? Зачем вообще решилась на что-то подобное? Еще не поздно повернуть обратно и забыть все, как страшный сон.
Девушка остановилась и глубоко вздохнула.
«Нет, – твердила она сама себе. – Тебе не дадут забыть. Отвернешься сейчас – и будешь жить в страхе, сломленная и запуганная, как пойманная в клетку птичка. Ты всю жизнь была пленницей собственного положения. И если сдашься, то навеки такой и останешься».
Кайсин по наитию коснулась дара и потянулась к ауре Нефритовой башни, что довлела над городом и долиной, как гигант над муравьем. Башня была живой. Там, глубоко внутри, среди бесчисленных этажей из камня и стали скрывалось нечто непостижимое. Что-то, что подбадривало Кайсин каждый день, вселяло в нее решимость и стойкость. Девушка боялась этой ауры. Несколько месяцев жизни в Башне научили ее тому, что доверять здесь нельзя никому. И все же таинственная сила постоянно была рядом. Не давила, не пыталась ни в чем убедить, не обещала чудесного спасения и защиты от обидчиков. Просто помогала справляться со всеми ненастьями.
Ее бессловесный шепот реял в холодном воздухе, и Кайсин прислушалась. Башня предупреждала ее, говорила, что враг совсем рядом, ближе, чем ей кажется. Она должна быть готова, иначе пострадают дорогие ей люди.
Кайсин не могла понять сути. Было ли это явью или все ей просто мерещится? Она совсем запуталась. Жизнь среди змей и лжецов сводила ее с ума. Она устала бояться. Не за свою жизнь, но за судьбы тех, что были с ней связаны. За Мэй-су. За Вей Шена.
За Лю…
Башня зашипела, вернув Кайсин в действительность. Девушка похлопала ресницами и вновь призвала свой дар. Она почувствовала чужое присутствие. Комок черной силы витал где-то неподалеку. Слишком хорошо знакомый, отвратительно склизкий, рыхлый и вязкий.
Тейтамах.
Путь привел ее к широким полукруглым дверям, украшенным цветочным узором из позолоты. Сквозь щелку приоткрытых створок доносились голоса. Кто-то ожесточенно спорил. Кайсин прильнула к просвету и увидела просторную залу, в центре которой находились продолговатый стол, накрытый красной тканью, и ряды стульев. Лишь несколько мест было занято темными, едва различимыми в полумраке фигурами, наблюдавшими за перепалкой мужчин.
Вернее, мужчины и евнуха.
Тейтамах стоял спиной ко входу, сложив ладони на трости перед собой и чуть ссутулившись. Не надо было видеть его полностью, чтобы представить, как искривились в недовольной ухмылке его тонкие губы и как он, не скрывая раздражения, постукивал пальцем по зеленому камню навершия. Кайсин, может, и плохо знала гнусного евнуха, но вот его повадки выучить успела. Разговор доставлял ему одно лишь неудовольствие, однако он, к удивлению, не перебивал собеседника, молча слушая его гневные речи.
Оппонентом оказался неизвестный Кайсин мужчина. С виду старец, однако высокий и поджарый, не утративший ловкость движений и пылкой силы в темных глазах. Он носил чуть потрепанный после долгой дороги зимний плащ с меховым воротником поверх теплых походных одежд зеленоватого цвета. У него была короткая заостренная бородка, совсем как у Го Цзя, а длинные седые волосы его ниспадали на плечи и тряслись в такт грозным словам.
– Что за игру вы ведете? – громыхнул он, взметнув над собой кулак.
– Князь Ма Тэн, я не понимаю вас.
Сердце Кайсин ухнуло куда-то вниз и едва не утянуло девушку за собой. Ма Тэн! Предводитель зеленых повязок? Здесь? Предатель! Из-за него погиб ее отец! В ту ночь, когда убийцы напали на свадебный алтарь. Она до сих пор помнила их боевой клич…
«За князя Ма Тэна!»
Слезы хлынули по щекам, и Кайсин с трудом удержалась, чтобы не осесть на пол и не разрыдаться.
– Не прикидывайся, евнух! – Рык князя вырвался в коридор и выдернул Кайсин из горестных переживаний. – Я заключил мир с Императором! Война была закончена! Но ты или твой хозяин… То, что случилось во время Сячжи, – ваших рук дело.
Тейтамах хмыкнул.
– Должно быть, вы готовы представить весомые доказательства для столь серьезных обвинений, князь?
– Мы оба знаем, что вы уже позаботились о доказательствах. О доказательствах моей вины! Вы вновь развязали войну, которая скоро погубит всю Империю.
– Мы оба… – евнух в своей манере растягивал слова, смакуя каждую букву, – знаем, что мятеж подняли вы. Много лет назад вы и ваш прославленный брат выступили против Империи. Решили поиграть в игру, в которой ничего не смыслите. Обрекли наш народ на голод и нищету. Вот и разбирайтесь теперь со своим мятежом. Наши обязательства друг перед другом давно выполнены.
– «Наш народ»? Не смешите меня! Вы – чужеземец, вам плевать на простых людей Империи. Запомните, вам с Шень Еном не уйти от ответа. Жалкий евнух!
– Если вы приехали только за тем, чтобы оскорбить меня… Что ж, вы зря проделали столь непростой путь, князь, и только отняли мое драгоценное время. А теперь убирайтесь отсюда.
Ма Тэн вдруг откинул плащ, открыв взору богато украшенные ножны, и сжал рукоять меча. Но обнажить не успел. Тейтамах уже взметнул пред собой посох. Зала окрасилась ярко-зелеными красками, люди вскочили со своих мест, однако евнух оказался быстрее всех. Он что-то крикнул. Беззвучный хлопок сотряс помещение. Зеленое пламя устремилось к Ма Тэну, окутало его с ног до головы, опалило все вокруг себя и оставило черные следы на потолке.
Все заняло одно короткое мгновение. Кайсин даже не успела опомниться! В воздухе потянуло запахами опаленной шерсти, но…
Огонь потух так же внезапно, как и возник.
Ма Тэн стоял невредимый, положив одну ладонь на рукоять меча. Пальцами второй он поглаживал ожерелье из жемчуга с каменным знаком в виде образа Баланса – соединенных вместе полусфер небесной магии Дзинь и темной Хань. Увидев подвеску, Тейтамах охнул, лихорадочно попятился не глядя, налетел задом на стол и замер.
– Ч-что? Невозможно! – прошипел он.
– Не ожидал, евнух? – хмыкнул князь. Он подступил ближе на шаг, чуть приподняв лезвие меча из ножен. – Я мог бы зарубить тебя прямо здесь, червь. Но не стану…
Полный ненависти взгляд Ма Тэна прожигал евнуха. Его рука дрогнула и выпустила меч. С лязгом клинок опустился в ножны, и князь вновь заговорил, но Кайсин не услышала его слов. Девушка побежала прочь по бесконечному коридору к выходу. Ей хотелось скорее вырваться из этого места. Убежать от Мага и интриг. От Башни и тайн.
Ей хотелось домой…
Кайсин изучала собственные ногти, смущенная долгим и неловким молчанием. Кроме нее и мальчишки-слуги, в лифте больше никого не было. Девушке хотелось поговорить с ним, узнать его имя и откуда он, но понимала, что это бессмысленно. Лифтеры менялись каждый день и никогда не повторялись. Как будто просто исчезали, а на их месте появлялся новый парнишка, которого ждала та же неизвестная судьба, что и предыдущих. Оставалось надеяться, что для них просто находилась новая работа. Так или иначе, переживать еще и об этом она не могла. Слишком много тревог терзало ее сердце, слишком много волнений занимало мысли.
Этот день добавил еще больше.
Кайсин до сих пор не могла успокоиться после увиденного в Палате представительств. Князь Ма Тэн, человек, именем которого много лет пугали жителей Лояна и которого она винила в смерти отца, был совсем рядом. Он уцелел после колдовства евнуха! А его слова… Князь обвинял Тейтамаха и Нефритового мага! Говорил ли он правду? Действительно ли он невиновен?
Прокрутив в голове в сотый раз все, что увидела и услышала, Кайсин поежилась. От мыслей разболелась голова. Она чувствовала себя замурованной в лабиринте зыбучих песков. Чем дольше бродила по темным коридорам, тем больше нового узнавала. И чем больше узнавала, тем сильнее увязала. Казалось, еще чуть-чуть, и ее утянет на самое дно.
Лифт задребезжал и начал замедляться. Послышался лязг стали и треск веревок. Дождавшись остановки, слуга спешно навалился на тяжелые двери и отодвинул их в сторону.
– Тридцатый этаж, госпожа, – пропищал он и низко поклонился.
– Спасибо. – Кайсин говорила с теплотой, но на душе у нее царил только холод.
Прогнав робость, она вышла из лифта и оказалась в темном коридоре. Стоило дверям захлопнуться, как на стенах вспыхнули зеленоватым светом лампы в виде драконьих голов. Узкая прихожая напоминала ту, что находилась перед покоями Шень Ена. Пустая, без мебели и убранств. Одна лишь простая дверь из темного камня да разводы от песка, словно развеянного порывом ветра по полу.
Кайсин решила прийти заранее, чтобы не давать Тейтамаху лишних поводов для недовольства, но, кажется, явилась слишком рано. Не зная, чем себя занять, прошлась по узкой комнате вперед-назад, покосилась на огоньки ламп, затем посмотрела на двери.
Вдруг евнух уже там? Вдруг давно ждет ее? Снова придется слушать его брюзжание и издевки? В очередной раз терпеть снисходительный тон и полные желчи речи? Он наверняка будет в ужасном расположении духа. Оставалось надеяться, что ни Тейтамах, ни кто-то другой не заметил ее присутствия во время встречи. Да, наверняка он узнает, что Кайсин была там. Не мог не узнать. Ее видела вся охрана Палаты представительств, да и Го Цзя точно остался недоволен ее коротким ответом: «Я никого не нашла, давайте вернемся в Башню». Кайсин до сих пор трясет от волнения, и Тейтамах это почувствует.
Он захочет отыграться на ней, и это последнее, чего бы сейчас хотелось Кайсин. Собравшись с духом, она подошла к дверям и, не найдя ручки или замочной скважины, попыталась их толкнуть. Створки поддались не сразу. Девушка закряхтела от натуги. Тяжелая, неповоротливая, неприятно скрипящая по песочной подстилке дверь все же распахнулась вовнутрь.
Кайсин ахнула.
Ее ослепил яркий свет предзакатного солнца, повисшего над оранжевыми дюнами. Когда глаза привыкли, девушка увидела пустыню. Настоящую! Огромную, бескрайнюю, уходящую вдаль настолько, насколько хватало глаз! Глубокие тени залегали под барханами, у линии горизонта дрожали миражи, горячий ветер гнал облака жестких песчинок. Изумленная, она обернулась и посмотрела на дверь. Та, словно дыра в пространстве, одиноко стояла среди пустынного пейзажа. Кайсин стало страшно отходить далеко. Вдруг она не сможет найти дорогу назад?
Порыв ветра ударил в лицо. Песок забился в рот и нос, попал в глаза. Девушка расчихалась, начала отплевываться и смахивать грязь с ресниц. По вискам и лбу побежали капельки пота. Она уже хотела вернуться обратно к лифту, когда ее внимание привлекло прерывистое движение.
Кайсин прищурилась, чтобы лучше разглядеть что-то странное впереди. За громадой высокого бархана на краю редких скал развевались флажки и трепыхалось сорванное суховеем белое полотно на шесте. Еще раз с опаской посмотрев на дверь – единственный выход из этого загадочного места, – Кайсин засеменила по раскаленному песку. Идти пришлось дольше, чем она думала. Ей еще не доводилось бывать в пустынях. Глаз не мог верно оценить расстояние, она то и дело оступалась на рыхлой неровной поверхности, от удушающей жары хотелось скинуть с себя всю одежду и очень скоро захотелось пить.
Благо она наконец-то добралась до скал. Ощутив под ногами твердый обжигающий камень, Кайсин пошла уверенней и быстро обогнула песчаную гору. Она вышла к раскидистому просторному шатру, окруженному несколькими засыпанными песком палатками. Вход в лагерь предваряли знамена Нефритового мага, а рядом, на вершине булыжника, возвышался алтарь в виде изогнутого дракона с зеленым шаром в пасти. Кайсин посмотрела на хищную морду змея и кивнула ему, как старому знакомому. Она уже привыкла всюду натыкаться на эти странные скульптуры. Впервые Кайсин увидела подобную в кабинете своего отца много месяцев назад и до сих пор не знала, для чего она была нужна.
Девушка прошла дальше в лагерь. Тут и там попадались увязшие в песке инструменты: кирки, лопаты, сломанные черенки, будто здесь когда-то трудились какие-то шахтеры. Кайсин заглянула под полог одной из палаток – та оказалась пуста. Тогда она направилась к самому большому шатру. Белый ласковый шелк местами оборвался от постоянных ветров, посерел от пыли и грязи, но все равно мог дать хоть какое-то укрытие от палящих лучей солнца. Внутри стояли наполовину погруженные в песок стеллажи, полные свитков и книг. Нашлось место и для множества склянок со странными отварами, и для стеклянных колб и бутылей, какие ожидаешь встретить скорее в лавке алхимика, но не в пустыне, и для пучков высушенных трав и цветов.
Кайсин приблизилась к старому выцветшему столу в самом центре шатра и обнаружила древнюю ветхую книгу. Та была раскрыта, и ее пожелтевшие пергаментные страницы прижимали ржавые железные грузики и камешки, чтобы ветер не смог их перелистнуть. Девушка провела кончиками пальцев по почти стершимся иероглифам и вчиталась в строки.
– Песнь смерти, – прошептала она с благоговением.
Язык был ей знаком: старый восточный диалект, во многом похожий на общеимперский, да только слова в нем могли иметь множество значений. Многое зависело от того, как именно были составлены предложения и в каком порядке чередовались иероглифы. Шень Ен пользовался им для важных переписок, и даже девиз на его знамени был начертан на этом наречии.
– Песнь смерти.
Кайсин вновь произнесла вслух заголовок, начертанный изящными мазками кисти вверху страницы, и вдруг побледнела. Она поняла, какое еще значение имеет это фраза…
– Ритуал засухи.
Выполненные из тонких выверенных линий иероглифы маршировали по странице стройными рядами. Они были написаны аккуратно, размеренно, с тщанием и прилежанием, какого не нашлось бы даже у лучших мастеров каллиграфии. Однако местами целые куски текста были нещадно перечеркнуты, а на их месте, между строк или на полях, небрежно и торопливо вписаны новые заметки. Перед Кайсин развернулось настоящее руководство о том, как обуздать потоки Дзинь и Хань, чтобы получить власть над стихиями, как Землей заменить Ветер, а Воду – Огнем. Девушка жадно вчитывалась в сокровенные тайные знания. Ей открылась очередность лунных дней, лучше всего подходивших для начала ритуала, циклы равноденствий, для каждого из которых необходимы определенные действия. Заметки рядом гласили, что ритуал необходимо завершить в день
– Духи! – Кайсин отпрянула от стола, прикрыв ладонью губы. – Нет. Нет-нет-нет. Не может быть!
Засуха! Она не просто так обрушилась на Империю!
Мысли вереницей понеслись перед глазами. Кайсин затошнило. Она выскочила из шатра и понеслась прочь от заброшенного лагеря, не разбирая дороги. Все было ложью! Все эти горести! Все несчастья! Все смерти! Все это оказалось лишь очередной главой безумной игры Нефритового мага!
Ноги утопали в песках, но Кайсин бежала, и слезы застилали ее глаза. Ей хотелось кричать! Проклятый Шень Ен! Это он во всем виноват! Девушке стало невыносимо жарко. На ходу она развязала тяжелый пояс и сбросила с себя теплую накидку, оставшись в одной только тонкой одежде для упражнений. Идя сюда, она ожидала, что будет заниматься, постигать новые знания о стихии Земли. Надеялась, что сможет хоть на время забыть безумие сегодняшнего дня, но все стало еще хуже. Она хотела спрятаться.
Но где? Существует ли вообще место, где она будет в безопасности? Где Маг не найдет ее? Может, лучше убежать вдаль, вдогонку за закатом? Сгинуть среди песков, чтобы больше никто не причинил ей страдания!
Она устала бороться.
Устала жить среди змей…
Ноги подкосились, и Кайсин рухнула, до крови разбив колени о скалистую землю. Ей было больно, но боль сейчас казалась лучшим лекарством. Девушка позволила сладостным волнам мук разлиться по телу и с упоением ощутила, как испаряются все тревоги.
К сожалению, ненадолго.
– Птичка! – знакомый и ненавистный голос ледяным хлыстом пронзил раскаленный воздух пустыни. – Хе-хе-хе! Пти-и-и-чк-а-а!
Кайсин подняла взгляд и тяжело посмотрела на Тейтамаха. Евнух стоял впереди, на границе между скалами и песками, облаченный в черный шелк. Солнце ярко блестело на его влажной безволосой голове, а в руках сияла злосчастная трость. Как много страданий причинил он с ее помощью! Кайсин до сих пор помнила яростные всполохи огня вокруг Ма Тэна. Князь уцелел лишь каким-то чудом, и кажется, даже евнух не ожидал такого исхода.
На лице Тейтамаха красовалась его любимая жабья ухмылка.
Как много он знал? Стало ли ему известно, что Кайсин все видела? Понял ли он, что она раскрыла секрет его хозяина? Быть может, он специально привел ее сюда, чтобы она нашла эту книгу? Чтобы она узнала все?
От безысходности Кайсин совсем отчаялась. Она поникла, уставилась на красные камни под ладонями и молча стала ждать своей участи. Евнух медленно направился к ней. Стук трости звонко разносился среди скал и барханов. Он снова обретал над ней власть и здесь, в этой проклятой пустыне, Кайсин не могла коснуться ауры Нефритовой башни.
Ей некому было помочь.
Что он сделает? Что он замыслил?
Кайсин больше не хотела думать об этом. Она была готова дать им с Шень Еном все, что они хотят, лишь бы ее оставили в покое. Хоть на один короткий миг! Почему они продолжают мучить ее! Скажите, что нужно сделать, только остановите эту пытку!
По щеке девушки скатилась слеза. Капелька беззвучно упала на камни, оставив после себя крошечное мокрое пятнышко, но и то почти мгновенно испарилось. Вместе с последней решимостью Кайсин.
– Наша птичка плачет. – Тейтамах говорил обеспокоенным тоном, не скрывая издевки. – Что тебя расстроило, моя дорогая, моя драгоценная госпожа?
– Я… – Кайсин не нашла, что ответить.
У нее не осталось никаких мыслей.
– Ну же, моя хорошая. Не плачь. – Евнух навис над ней и чуть наклонился. Его мясистая пятерня прошлась по ее спутанным волосам. – Ты должна быть сильной, птичка. Нас ждет много работы. Хе-хе.
– Где мы, господин? – просипела девушка.
– Это зал Земли, одно из самых удивительных творений нашего владыки. Не правда ли?
Кайсин кивнула.
Самое ужасающее. Ведь именно здесь была пропета песнь смерти. Здесь он сотворил ритуал. Кайсин коснулась своего дара и увидела сплетения аур и потоков Дзинь и Хань. Ими было испещрено все небо. Великие чары оставили след на этом месте.
Тейтамах улыбнулся.
– Сегодня мы будем постигать азы стихии Земли. – Он продолжал гладить ее, но вдруг впился пятерней в волосы и рывком запрокинул ей голову. – Но сначала ты ответишь, что ты делала сегодня в Палате представительств!
– Я… я…
– Думала, я не узнаю, несносная девка?
Кайсин плакала. У нее не осталось сил сопротивляться. Да и не могла. Шень Ену было плевать на нее и на то, что с ней сделает евнух. Он сам так сказал! Его интересовал только ее дар. А значит, никто защитит ее. И не было смысла бороться.
Ей придется подчиниться.
Придется стать как Го Цзя. Окутать себя серыми красками и превратить свою жизнь в одну сплошную ложь. Стать еще одной змеей в этом клубке.
– Я просто хотела поговорить с вами, г-господин! – говорить было тяжело, евнух буквально вырывал ей волосы. – Но я не нашла вас! Прошу, отпустите!
И он опустил.
Кайсин упала на четвереньки, хватая ртом горячий пыльный воздух. Тейтамах удовлетворенно хмыкнул. Кайсин почувствовала, как расслабилась его аура, словно с него сняли тяжелый груз. Кажется, это все, что он знал. Но Кайсин уже не хотела думать об этом.
Он рыдала, не сдерживая слез.
– Поднимайся, девка, – рявкнул Тейтамах. – Пора на-учить тебя Пути Земли.
Кайсин кое-как встала. С ее разбитых коленей потекли струйки крови.
– Я жду от тебя прилежания, так что утри сопли и заткнись! – Евнух погрозил тростью. – К приезду владыки ты должна быть готова найти для него сердце Нефритового дракона!
– Ты такой храбрый!
– Ой, ну, это… ну что ты!
– Такой отважный!
– Хе-хе-хе, это да, это про меня! Тут с тобой не поспоришь.
Лю одним глазом смотрел на эту странную парочку. Здоровяк Жу Пень, розовый, как молодой синьяньский поросенок, с жутко самодовольным видом и высоко задранным пятачком шел по осенним лугам под руку с пышной и такой же розовощекой девушкой из сгоревшей рыбацкой деревни. Новую подругу Малыша звали Сянсян. Родом она оказалась из портового городка Койсю́, что стоял к востоку отсюда, на берегах Великой реки. Туда их небольшой отряд теперь и держал путь.
После битвы с пиратами большинство головорезов разбежалось. Кто-то добрался до корабля и уплыл прочь от догорающих руин деревни, другие же скрылись среди полей и холмов. Осталась лишь горстка раненых, среди которых были Семо, Цудей и Хай Зу. И если первые двое напоминали побитых, жалобно скулящих собак, то вот их главарь не растерял спеси и ретивости. Лю опасался, что Си Фенг решит расправиться с ними на месте, однако тот по какой-то причине поступил иначе. При помощи мотка веревки, которую им подарил Тин Тей еще в Лояне, воин связал друг с другом по рукам и ногам всех бандитов, кого удалось поймать, и посадил их на вытоптанную траву на месте недавней битвы.
Он ничего не сказал, только жестом подозвал Лю.
Юноша долго всматривался в лица бывших друзей. Он совсем не чувствовал на них злобы или обиды. Они разрушили множество судеб, в том числе и свои собственные. За что полагалось их покарать. Си Фенг подобрал с земли тесак, которым совсем недавно орудовал Хай Зу, и протянул его Лю.
Тот отказался.
– Ты же понимаешь, что они это заслужили? – угрожающе прорычал Си Фенг.
Юноша кивнул.
– Заслужили.
Он посмотрел на окровавленный оскал Хай Зу. В глазах того пылали вызов и мрачная решимость.
– Кончай с этим, – прошипел он.
Лю угрюмо вздохнул и, не глядя, протянул руку Си Фенгу.
– Дай мне кинжал.
Воин долго размышлял. Утренний ветер, смешавшись с остатками серого дыма, небрежно развевал его волосы, вздымал над землей невесомые хлопья пепла и уносил их на запад. Туда, где осталось прошлое. В то место, где погибли все чаяния и надежды.
Трудно было угадать его мысли. О чем может думать старый солдат, прошедший сотни сражений, в момент, когда перед ним стоят на коленях те, кто не заслуживает жизни? Каждый из них осознанно встал на путь грабежа и насилия и должен получить по заслугам.
Что может беспокоить человека, вырвавшегося из оков сомнений и тревог, что долгие годы стискивали его в узких рамках? Си Фенг ощущал себя свободным, как никогда. Он давно забыл, каково это – дышать полной грудью. С его плеч словно свалился камень.
Какие мысли могут возникнуть у того, кто спустя много лет, в самый темный и отчаянный час, вновь отыскал путь к стихиям? Он еще не стал тем Генералом-Бурей, каким был когда-то, однако больше не был разбитым и угнетенным изгнанником.
Си Фенг был полон решимости. Если понадобится, его рука не дрогнет, нет… В любой миг он сможет прекратить жизненный путь этих головорезов. Но почему-то он не хотел делать этого. Кажется, он начинал понимать, почему Лю сомневается. Воин коротко кивнул, вложил в ладонь юноши один из своих кинжалов и отступил на шаг назад.
Пусть он решает сам.
Семо, на голове которого распухла огромная шишка от удара сковородой, заскулил, когда в руках Лю блеснула сталь.
– Нет! Нет-нет! Постой! Прости! Прости нас! – закричал он сквозь слезы.
– Лю, прошу, пощади! – закивал Цудей, готовый пасть ниц перед бывшим другом.
Хай Зу молчал. Ненависть по-прежнему блестела в его глазах, но взгляд смягчился. От ответа не уйти, он знал это, потому придал себе непобежденный вид. Зарычав, пират отвернулся, чтобы не видеть спокойного лица палача. Послышался треск лопающихся нитей. В следующий миг перерезанные узы спали с его рук. Хай Зу поднял перед собой освобожденные от пут запястья и недоуменно посмотрел на Лю.
Юноша по очереди освобождал бандитов. Жизнь, какой бы странной, жалкой и уродливой она ни была, должна продолжаться. Как бы низко ни пал человек, как бы тяжело ему ни приходилось, в какой бы тьме он ни оказался, для него всегда открыта дорога к свету. Может хватить даже узенькой неровной тропинки, чтобы прогнать из души мрак и вновь вернуть ее к солнцу.
Так учил Ши-Фу.
Ох, Ши-Фу…
От горечи Лю закусил губу, но нашел силы прогнать ненужные мысли. Закончив с веревками, он выпрямился и вернулся к Хай Зу. Заклятый враг до сих пор сидел, утопая коленями в грязи и высохшей траве, и ошарашено хлопал глазами. Кажется, он порывался что-то спросить, но Лю заговорил первым.
– Я не хочу видеть вас. Больше никогда в жизни. – Юноша по очереди окинул взглядом Семо и Цудея. – Вам и вашим поступкам нет прощения, но мой друг однажды сказал мне, что даже для таких, как вы, еще есть возможность что-то изменить.
– Я… – начал было Хай Зу, но Лю жестом прервал его.
– Уходите. Вернитесь в Лоян. Помогите тетушке Тане и ее детям. Помогайте всем, кто живет в трущобах. Никто из них не должен повторить вашей судьбы.
Семо и Цудей усердно закивали. Хай Зу же опустил глаза к земле, не выдержав острого взора бывшего друга.
– Уходите, – повторил Лю.
Он отвернулся и пошел прочь от места битвы. Не стал смотреть, как пираты осторожно поднялись и понуро побрели в сторону реки. Не смог. Не захотел. Словно обернись Лю хоть на мгновение, и на месте бандитов появились бы те мальчишки из старого города, с которыми он провел все детство.
– Спасибо, – слабо донесся ему в спину голос Хай Зу.
Лю не повернулся. Те мальчишки давно умерли. Теперь все это в прошлом. И надеяться, что все изменится, бессмысленно.
Юноша вернул кинжал Си Фенгу. Старый воин ничего не сказал, только кивнул. Он и сам поступил бы так же.
Поговорив с уцелевшими жителями, Си Фенг решил отправиться дальше на восток, через залитые осенним золотом угодья Рисового края, в город Койсю. Нужно было сопроводить выживших до безопасного места. Среди них оказались только дети и женщины. В самой деревне никто не уцелел. Беженцы были напуганы и измотаны, но не жаловались. Все понимали, что нужно попасть в город как можно скорее.
Жу Пень прихватил с собой все скромные пожитки их отряда. Лю с сожалением затащил лодку на берег и укрыл среди высокой травы. Совсем скоро придется придумывать, как перебраться через Великую реку, и лодка бы там очень пригодилась. К сожалению, взять ее с собой не получится.
Дорога пролегала вдоль бесчисленных рисовых террас. Где-то урожай был уже давно убран, в других местах еще дозревал, усеивая зеленым полотном желтые пейзажи пожухлых трав. По пути им никто не встретился: ни крестьяне, ни военные патрули местного правителя. Лю был только рад этому. Случайные встречи могли сулить большую беду и сильно задержать их отряд, чего они не могли себе позволить. Время поджимало. Еду приходилось беречь, чтобы хватило до конца пути. Лю нисколько не было жаль делиться припасами. И все же его не покидала тревога. Дальнейший путь поведет из Койсю прямо на восток, через Великую реку в бесплодные пустынные земли, туда, где не найти еды и воды.
Когда гнетущие мысли об этом начали беспокоить даже невозмутимого Малыша, положение спасла Сянсян. Вечно хихикающая девушка оказалась дочерью хозяина постоялого двора в Койсю. В сгоревшую деревню она прибыла, чтобы договориться с рыбаками о поставках. В тот же день напали пираты. Сянсян на удивление стойко справилась с потрясениями и быстро взяла все в свои руки. Узнав от болтуна Жу Пеня, куда отряд держит путь, она обязалась помочь им с провиантом, а еще пообещала, что отец переправит их через реку на лодке.
От таких новостей угрюмое настроение покинуло друзей. Кажется, и Си Фенг немного повеселел. Но память о недавней потере, о которой спутники предпочитали не разговаривать, быстро прогнала доброе настроение. Спустя несколько дней на последнем ночном привале Лю с трудом отлепил Жу Пеня от Сянсян и потащил его на вечернюю тренировку.
– Кто-то влюбился, – буркнул Лю, прищурившись.
– И вовсе не, это, не влюбился! – Малыш изображал обиду, но сам не сводил глаз с лагеря, где в свете костра мелькал пышный облик его подруги.
– Да-да…
– Она просто это, ну, сам знаешь, братец. Благодарная, что я спас ее, во!
Лю прыснул.
– Ты просто поднял ее с земли! Между прочим, мы оба спасли и ее, и остальных. Но благодарит-то она тебя! Значит, тоже влюбилась, хе-хе-хе.
– Да ничего ты не понимаешь, дурень. – Жу Пень за-рделся. – Замолчи, дзюкайская ты мартышка. Ты смеешься, совсем как Ши-Фу. Ой, прости…
Вечерние и утренние тренировки проходили в последние дни в гнетущем молчании. Лю и Жу Пень старательно повторяли заученные движения, работали с дыханием, медитировали, но лишь наедине друг с другом. Си Фенг совсем замкнулся и почти ни с кем не разговаривал. А Ши-Фу…
Ши-Фу больше не было.
Старый монах исчез, не оставив и следа.
«Дальше ты продолжишь путь без меня», – таковы были его последние слова.
Лю чуял его присутствие где-то в глубине своей души. Добродушный ворчливый старик, мудрый наставник и верный друг. Касание его раскаленной ладони по-прежнему ощущалось поверх раны на груди, а на губах пылал железный при-вкус кипящей стариковской крови. Юноша не был уверен, что все это ему не привиделось. Это наваждение явилось за миг до неминуемой смерти. Старик что-то сделал, и с тех пор в Лю появилась странная новая сила. Боли в сердце исчезли, его самочувствие улучшилось, но долго это не продлилось – с каждым днем дар монаха ослабевал. Ноги медленно наливались тяжестью, и ставшая привычной серость перед глазами постепенно возвращалась.
Лю чувствовал себя виноватым.
Если бы не он, Ши-Фу сейчас был бы здесь.
Если бы он только остался там, на вершине холма, не побежал сломя голову в безумном порыве защитить невинных людей!
Лю посмотрел в сторону лагеря, где женщины готовили еду, а маленькая девчушка ходила под руку с Сянсян, боязливо поглядывая на костер.
«Нет. Все было не зря», – донесся голос монаха из глубины сердца.
– Не зря, – повторил Лю.
К следующему полудню они добрались до Койсю. Бурный, хоть и небольшой портовый городок напоминал муравейник. В воздухе пахло свежей рыбой, острыми пряностями, сладким хлебным духом…
– И конским навозом! – добавил Жу Пень, узнав родные ароматы морского базара в Лояне.
Над покатыми крышами приземистых домов всюду витали привязанные на нитях бумажные фонарики и воздушные змеи. Им просто не было числа! Где-то шумели барабаны и гуцини. По улицам без конца сновали самые разные люди: местные жители в крестьянских одеждах, смуглые чужеземцы с широкими глазами, одетые в цветастые платья, украшенные диковинными узорами, бесчисленные купцы и дельцы, ловкие воришки и хмурые стражники. От последних Си Фенг предпочитал держаться подальше. Вряд ли в этих местах мог найтись хоть кто-то, кто знал его в лицо, но осторожность никогда не бывает излишней. Скрипели колесами телеги с товарами, запряженные лошадьми, медленно ползли с юга на север караваны со стеклом и песком, проезжали туда-сюда вооруженные всадники на странных двугорбых существах, покрытых густым мехом. Сянсян называла этих страшил добрыми и безобидными верблюдами, но Лю и Жу Пень все равно испуганно шарахались от них.
– Точно тебе говорю, – пробормотал Малыш, когда одно из таких чудовищ прошло совсем рядом, – ты же знаешь, братец, я в животинках мастер! А у этих на лицах написано, что они людоеды!
Сянсян засмеялась на всю улицу, чем смутила прохожих, испугала двух лошадей у здания корабельной конторы и разбудила молодого нефритового тигра, спавшего в клетке на одной из повозок. Девушка провела спутников через небольшую площадь мимо сцены для глашатая к постоялому двору – огромному двухэтажному строению с темными стенами и зелеными покатыми крышами, наполовину стоявшему на сваях в водах Великой реки.
Это было необычное место!
В рукотворной заводи вокруг здания колыхались лиловые кувшинки, квакали лягушки и трещали стрекозы. У кромки воды жевала сочную осоку небольшая серая козочка, а на ветвях раскидистого апельсинового дерева, что возвышалось над площадью, щебетали маленькие красные мухоловки. Постоялый двор находился поодаль от кипучей городской жизни. Здесь было тихо и спокойно, как раз то что нужно после тяжелых событий последних дней. Жу Пень был готов прослезиться от накатившего на него умиротворения.
Но Сянсян крепко стиснула его ладонь и потащила внутрь. Там она познакомила новых друзей с отцом. Хэпи́н, пожилой облысевший мужчина, тонкий-тонкий, как высохший прошлогодний стебель, узнав о случившемся, бросился на колени перед спасителями. Си Фенгу стало неловко от подобного приветствия, и ему пришлось поднять отца девушки, чтобы тот успокоился. Хэпин устроил беженцев на постой в своем заведении. Накормил запеченным мясом и фасолью, завернутыми в горячие рисовые лепешки, и выделил для женщин и детей отдельную комнату наверху. Лю, Жу Пеня и Си Фенга ждала комнатка за кухней, где вместо одной стены располагалась лестница к причалу. Остальные помещения были заняты гостями, за что Хэпин начал слезно извиняться, пока Малыш не обнял его с благодарностью.
– Ну будет тебе, эт самое! Мы несколько месяцев спали на камнях и в грязи!
– Вот-вот, – вклинился Лю. Он низко поклонился. – Спасибо, что приютил нас, дорогой хозяин! Лучшего места просто представить трудно!
– Точно! И я про то же самое.
– Это вам спасибо, славные воины! – Хэпин все-таки не сдержал слез. – Без вас я больше не увидел бы свою дочурку…
Лю молча улыбнулся. Все было не зря. Правда, не зря. На душе у юноши царило непривычное удовлетворение. В том бою он потерял так много и все же обрел больше, чем мог подумать. Оказалось, трудно произнести что-то вслух, потому он просто кивнул растроганному отцу.
Замолк и Жу Пень. «Да и чего тут говорить-то, а? Если это, ну, правда! Можно ведь хоть бы разик-то спасителем побыть?» – скажет Малыш позже вечером, но пока вперед выступил Си Фенг.
В его взгляде можно было заметить странную теплоту, понимание и грусть. Он хотел что-то сказать, однако вдруг осекся и посуровел. Прокашлявшись, воин обратился к Хэпину:
– Твоя дочь обещала нам помочь. Мы потратили всю еду, и нам нужно на чем-то переправиться на правый берег реки.
Мужчина рассеянно развел руки в стороны.
– Я соберу для вас вдоволь припасов, даже не беспокойтесь! И лично перевезу на ту сторону…
– Но? – Си Фенг нахмурился.
– Не стану спрашивать, зачем вам это нужно, нет-нет, – Хэпин замотал головой. – Но тот берег небезопасен. За узкой полосой степей начинаются бескрайние выжженные пустыни. Тысячи ли песков, в какую сторону ни посмотри! И чем дальше заходишь, тем жарче становится солнце. По ночам же опускается тьма, которую не пронзить даже звездному свету, а пустыню сковывает льдами. А еще бури! Песок поднимается до самых небес, и даже солнце не может пробиться сквозь желтые тучи. Нет, друзья… Вам не выжить, если не подготовитесь как следует.
– И ты поможешь нам. – Си Фенг не спрашивал.
Было в его тоне что-то такое, от чего Хэпин поежился.
– Разумеется! И мне было бы проще, если бы я знал, куда именно вы направляетесь.
Воин задумчиво хмыкнул. Лю и Жу Пень украдкой переглянулись.
– Это сильно облегчило бы задачу, – затараторил Хэпин. – Я должен знать, сколько еды собрать в дорогу и какие вещи вам дать. Не забывайте о хворосте для ночного костра. Нужно взять хотя бы чуть-чуть. Жаль, у меня нет никакого оружия для вас. По степям кочуют племена каифов, и не все они миролюбивы, знаете ли…
– Я понял тебя, – жестом прервал его Си Фенг.
– Гора, – неуверенно сказал Лю. – Мы ищем гору, что стоит в пустыне. Как же там Ши-Фу говорил…
– Долина Алчности! – выпалил Жу Пень, хлопнув себя по лбу. – Точно-точно!
– Тебе знакомо такое место? – спросил Си Фенг. – Знаешь, где это?
По побледневшему лицу Хэпина стало ясно – он знает.
Вечером, когда солнце уже почти село, но еще было достаточно светло, сытые и отдохнувшие Лю и Жу Пень отправились на вечерние тренировки. В этот раз заниматься предстояло в настолько прекраснейшем месте, какое только можно представить: на краю пристани с задней стороны постоялого двора, под ветвями апельсина, в окружении кувшинок и под журчание Великой реки. В заводи стояла небольшая каменная статуя в виде изогнутой рыбки, рядом с которой сияли масляные фонарики. Здесь было сыро и зябко, но то был такой холодок, от которого приятно покрываешься гусиной кожей. Друзья начали с дыхательных упражнений, заняв стойку «дикого огня». Это было последнее, чему успел обучить их Ши-Фу. Приходилось контролировать дыхание, стоя на одной ноге и согнув перед собой другую, а руки тем временем приподняв над головой, подобно языкам пламени.
Лю удалось не просто удержаться в таком положении без труда, но и полностью обуздать все свои чувства. Его истерзанное сердце замедлило ход, почти перестало биться. Все звуки усилились, и он услышал весь мир сразу: как скрипят колеса телег на улицах, как купцы собирают торговые лотки и закрывают лавки, как жужжат цикады на деревьях за городом и даже как шелестит песок на том берегу.
У Жу Пеня же с «огнем» не заладилось. Он никак не мог устоять на одной ноге, постоянно терял равновесие и чуть не свалился в воду после очередной попытки взять верх над дыханием, «чтоб его, эт самое».
Когда пытка закончилась, они начали повторять приемы защиты и нападения. К разгоряченным юношам начали слетаться комары и мошки. Местные букашки просто не могли пропустить такое лакомство, и вскоре над друзьями роились целые тучи паразитов. Лю не обращал внимания на насекомых и продолжал заниматься. Все его мысли вернулись к тому видению. Охваченный пламенем Ши-Фу, грозный, величественный, словно древний воитель из забытых легенд. Он сидел на камне и говорил с Небесами, а те отвечали ему, как старому знакомому.
– Хватит с тебя испытаний.
Раскатом грома его голос затмил ночное небо.
Но что толку? Какой смысл в этих испытаниях, если Лю подвел друга? Если ради того, чтобы спасти ему жизнь, старику пришлось расстаться со своей? Ши-Фу не просто погиб, он… ушел.
Образ монаха вспыхнул ярким пламенем. Бурный огненный вихрь развеял его прах, и Лю снова оказался посреди тьмы. Ну почему всегда тьма? Почему мрак бесконечен?
–
Лю вздрогнул и распахнул глаза.
– А?
– Пора, говорю, идти отсюдова, братец! – Жу Пень отчаянно бился с комарами. – Ха! Так тебе! Получи!
Особо наглый и необычайно огромный москит подлетел слишком близко к Малышу. Здоровяк крутанул сжатыми кулаками перед собой и резко выбросил правую руку вперед.
– Хо-а!
Раздался глухой стук, и сраженная букашка отлетела далеко в воду.
– Так-то! – Жу Пень сложил ладони перед собой и поклонился. – Достойный соперник. Я назову этот приемчик «Разящим комара ударом»!
Со стороны пристани донесся звонкий смех. То была Сянсян. Девушка сидела на лестнице, ведущей в их комнату, держалась за коленки и радостно хохотала. Малыш вмиг превратился в помидор и смущенно сложил руки за спиной. Наблюдая, как из грозного победителя букашек Жу Пень превращается в милого щеночка, Лю тоже не выдержал и прыснул в кулак.
– Ну! Ну чего, это, начал-то. – Малыш выпятил губу.
Сянсян призывно помахала рукой.
– Иди давай, любовничек. – Лю положил ладонь на плечо друга и с грустью добавил: – Побудь рядом с ней. Столько, сколько сможешь. Запомни каждое мгновение, Малыш. Поверь мне.
Жу Пень серьезно посмотрел ему в глаза и коротко кивнул. В следующее мгновение милая парочка уже брела по причалу, держась за руки. От их удаляющегося смеха и тихих разговоров на душе у Лю потеплело. Он долго улыбался, провожая их взглядом, пока они не растворились в вечерней мгле. Мыслями он вновь вернулся в ту ночь, когда прогнал Хай Зу и его банду и впервые увидел Кайсин. Она была хрупкой и слабой, сильной и отважной, очаровательной и милой, похожей на голубой свет далекой луны. Недосягаемой, возвышенной, прекрасной…
Духи, как же хотелось обнять ее! Прижать к себе крепко-крепко, чтобы они стали одним целым и не расставались больше никогда!
Как хотелось хотя бы на короткое мгновение прикоснуться к ее волосам, вновь увидеть эти дивные глаза.
– Духи, увижу ли я ее?
Ох, Кайсин…
Лю вспоминал каждое мгновение, проведенное с нею. Каждое, что еще осталось в его измученном чарами сердце. Вспоминал, и от этого ему становилось только хуже.
Духи не ответили ему. Лишь кваканье запоздалой лягушки вернуло Лю в действительность. Юноша поежился и наконец отправился в комнату.
Си Фенг уже спал, улегшись на циновке поверх низкой глиняной печи и обняв мешок со своими вещами. От его тихого сопения начало клонить в сон и Лю. Он с упоением улегся на подстилку из сена и гусиного пуха и широко зевнул. Когда еще придется поспать под крышей, в безопасности, сытым и довольным?
Может статься, что больше никогда…
Стоило закрыть глаза, как кто-то начал его усердно тормошить.
Лю с трудом поднял тяжелые веки. Неясные предрассветные сумерки заполняли комнату. В воздухе пахло речной сыростью, шумели трава и листья апельсинового дерева, а перед взором виднелся смутный облик Си Фенга. Лю поморгал, прогоняя сон, и сел на лежанке.
– Что случилось? – просипел он.
– Вставай, парень, – тихо сказал Си Фенг. – Хэпин уже готовит завтрак. Скоро в путь.
Когда мужчина ушел, Лю увидел Жу Пеня. Здоровяк сидел на лестнице, прислонившись к краю стены, и с легкой задумчивой улыбкой смотрел на друга. Под опухшими глазами Малыша налились темные круги, но он выглядел довольным и даже счастливым.
И вместе с тем безмерно подавленным и печальным.
Лю еще не видел его таким.
И он понимал все то, что чувствовал сейчас Жу Пень.
Осколок в раненом сердце отозвался стонущей болью.
Хэпин приладил весла в уключины и занялся парусом. Его старая лодка, борта которой покрылись зеленым налетом водорослей, покачивалась на волнах неспокойной реки. С севера дул сильный ветер, гнувший высокие стебли камыша и рогоза, срывавший листья с деревьев. Плавание обещало быть непростым, но Си Фенг был только рад этому. Он чувствовал, что сможет вновь коснуться Ветра, чтобы наполнить паруса силой. Стихия снова говорила с ним, и ее шепот приносил дурные вести. Тучи на севере сгущались. Тени ползли над землей, угрожая закрыть собой солнце. Назревало нечто, что изменит само мироздание.
Ветер никогда не лгал. Си Фенг чувствовал, что ему нужно туда, на север. Он должен был принять участие в грядущих событиях. Не зря же Хуан Джун, его верный друг и соратник, позвал его в Као Бэй, мятежную столицу зеленых повязок.
Время поджимало, но он не мог оставить мальчишек именно сейчас. Си Фенг дал слово. Воин пообещал Ши-Фу помочь им в этом непростом странствии до места, о котором он ничего не знал, в поисках того, чего могло и не существовать.
Си Фенг с досадой ухмыльнулся.
«Духи, какая же это злая шутка!»
Переменчивый и леденящий ветер оставил его без ответов. Стихия уже сказала все что могла.
На пристани тем временем возникло оживление. Первым появился Лю. Он принес последние мешки с солониной и сухарями, бросил их на дно лодки и запрыгнул в нее сам. Юноша по привычке хотел усесться у руля, но Хэпин суетливо прогнал его на нос судна и принял управление на себя.
– Лучше меня с этим корытом никто не справится, – объяснил мужчина. – Где же ваш друг? Нам пора отправляться.
Жу Пень вскоре появился, и не один. Рука об руку с ним шла зареванная Сянсян. По их виду можно было догадаться, что у обоих выдалась бессонная ночь.
«Полная разговоров о новых для них переживаниях, – подумал Си Фенг, – и обещаний, которые тяжело будет сдержать».
Подумал и промолчал. В жизни каждого наступает такой момент, когда долг берет верх над желаемым. Когда ради чего-то важного приходится жертвовать тем, что дорого тебе больше всего. А когда дело касается первых, самых трепетных и вместе с тем самых настоящих чувств, кажется, мир перестает существовать.
Си Фенг смотрел, как молодые люди обнимаются и шепчут что-то друг другу, и во взгляде его можно было заметить не просто бесконечную тоску, но и неутолимую скорбь. Он и сам был таким же, как Жу Пень или Лю. Сам полюбил однажды. Девушку, которая стала матерью его ребенка. Которая подарила смысл его собственной жизни. Ту, которую он не смог уберечь.
– Ты будешь меня, это, ну, ждать? – донесся непривычно вкрадчивый голос Жу Пеня.
– Буду, Малыш! Буду! – Сянсян уткнулась ему в плечо и крепко обняла, не желая никуда отпускать. – Ты только возвращайся скорее, ладно?
– Не успеешь и моргнуть! Хе-хе. – Жу Пень изобразил мужественно лицо, но сам был готов расплакаться.
Девушка нахмурилась и показала Малышу кулак.
– Только попробуй не вернуться!
– Не видал еще свою дочку такой… – шепнул украдкой Хэпин.
Си Фенг дал им еще пару мгновений.
Какая же странная штука эта любовь. Она может вспыхнуть внезапно и потухнуть в одночасье. Как долго будет пылать костер этих двух сердец?
Воин обругал себя за неприсущую ему мягкость и прокашлялся.
– Нам пора, Жу Пень.
Великая река протягивалась от хребта Семи ветров через всю Империю, деля ее на Западную и Восточную части. Чем дальше на юг она уходила, тем шире становилась. Берега стремительно отдалялись друг от друга, пока наконец не терялись за туманной дымкой горизонта, а сама река не становилась частью моря.
Плавание выдалось удручающе тяжелым. Лю сидел с зеленым лицом, крепко вцепившись в борта. Судно подбрасывало на высоких волнах, парус бессильно трепетал под натиском яростных порывов, и даже могучий Жу Пень, орудовавший веслами, едва справлялся с силой течения.
Хэпин то и дело выкрикивал разные команды Си Фенгу, который пытался совладать с парусом, но из-за шума ветра и плеска воды Лю не мог разобрать ни слова. Непогода была неумолима, и юноша не мог даже представить, что есть на свете люди, способные обуздать свирепость стихии. Сейчас, оказавшись посреди бури, он ощущал себя жалким клопом, чья жизнь зависела только от воли Ветра и милости Воды. Его укачивало, и утреннее просо с соевым соусом угрожающе просилось наружу.
Лю не знал, сколько сможет продержаться. Он отчаянно вглядывался в даль, надеясь увидеть противоположный берег, но не мог ничего разобрать. Ледяные брызги застилали глаза, попадали в рот и нос. Когда уже начало казаться, что этой пытке не будет конца, судно сорвалось с места и понеслось по реке, разрезая волны. Вода вспенилась и начала разлетаться в стороны белыми комьями. Лю оставалось только еще крепче схватиться за борта и с ужасом ждать своей участи. Он попытался посмотреть, что происходит, но смог разглядеть лишь раздувшийся от бешеного ветра парус.
И Си Фенга.
Старый воин стоял в боевой стойке посреди судна и властно махал руками. Он снова призвал стихии!
Лю зажмурился и упал на дно лодки.
Вскоре все утихло, и юноша осмелился открыть глаза и подняться. Впереди показался обрывистый берег, поросший непроходимыми кустарниками и желтыми травами. Хэпин велел собрать парус и жестом указал Жу Пеню, куда править. Малыш налег на весла, и спустя немного времени друзья один за другим уже карабкались вверх по уступам, цепляясь за торчавшие корни.
– Лучше места не найти, – сказал Хэпин. – Берег везде такой, на много ли в обе стороны.
– Справимся, – кивнул Си Фенг.
Воин собрал последние вещи и пожал руку мужчине.
– Берегите себя, – поклонился отец Сянсян. – О долине Алчности ходят разные слухи. Я не знаю, с чем вам придется столкнуться, друзья.
– А как же ты? – спросил Лю, поднявшись наверх. – Как ты поплывешь обратно по таким волнам?
– Вот-вот, – крякнул Жу Пень через плечо. Малыш все еще взбирался и угрожающе покачивался, держась за толстый корень. – Ты, эт самое, сам осторожнее давай.
Хэпин улыбнулся.
– Я пережду непогоду здесь. А ты скорее возвращайся! Сянсян будет ждать своего жениха.
Услышав это, Жу Пень чуть не скатился вниз.
– Д-да! К-конечно! Ой-ей…
– Встрял ты, братец, чес слово, – передразнил его Лю и протянул ладонь, чтобы помочь другу подняться.
К закату отряд подошел к краю степей и остановился на первый ночлег. Усталые и измотанные путники устроились в глубокой ложбине под полосой кустарников, где их никто бы не заметил, и на всякий случай не стали разводить костер. Во время скудного ужина Си Фенг рассказал, что эти земли принадлежат каифам – воинственному народу кочевников, последним остаткам некогда могущественного царства Аль-Каифа. Много лет назад границы этого государства протягивались от Великой реки на западе до восточных океанов. Но потом что-то случилось, и на месте царства появилась бескрайняя пустыня, а лишенные дома люди озлобились, разбрелись по выжженным степям и с тех пор кочуют от пастбища к пастбищу вдоль кромки пустыни.
– Если попадемся им на глаза, наш путь будет окончен, – сурово сказал мужчина напоследок.
Покончив с едой, Лю и Жу Пень отправились упражняться, и в этот раз к ним присоединился Си Фенг. В полутьме, под светом луны и звезд, воин показывал новые движения, слишком сложные, чтобы друзья могли запомнить их сразу. И хотя Малыш сильно изменился за время похода – его живот стал меньше, а руки и ноги гибче, – он то и дело падал, пытаясь встать в позу «быстрого скорпиона». Да и ловкий Лю после долгого дневного перехода без остановок чувствовал себя прескверно. Боли в сердце возвращались, и он боялся, что скоро снова станет обузой для спутников. Однако само участие Си Фенга подняло друзьям боевой дух.
Как оказалось, это была их последняя тренировка.
Утром, еще до рассвета, земля затряслась. Дикий гул пронесся по степям, и вскоре стало понятно, что это был топот десятков копыт. Лю подполз к краю оврага и выглянул наружу. По границе с пустыней, поднимая в воздух песчаные облака, скакали всадники. В темноте казалось, их была целая орда! Они беспощадно понукали лошадей и верблюдов и мчались куда-то на север, потрясая изогнутыми саблями и копьями и беспрестанно улюлюкая боевые кличи.
Си Фенг втянул юношу обратно на дно ложбины, жестом дал знак хранить молчание и велел собирать вещи. Лю и Жу Пень быстро свернули лагерь и накинули на плечи теплые плащи, подаренные Хэпином. Морозный воздух пробирал до костей. Казалось, дыхание, сорвавшись с губ, мгновенно застывает и превращается в лед. Такой лютой стужи не было, даже когда они плыли через заснеженные горы близ Лояна. Один Си Фенг не стал утепляться. Он неподвижно лежал на краю оврага, долго следил за окрестностями, а затем поманил спутников.
– Это боевой отряд кочевников, – тихо сказал он.
– Они ушли? – прошептал Лю.
– Нет, еще ничего не кончено. Они поскакали сражаться, а значит, где-то неподалеку их основная стоянка. Наверняка скоро появятся еще каифы, а к восходу вся округа будет кишеть ими. Нужно уходить отсюда. – Он указал на восток. – Бегите как можно быстрее и не останавливайтесь, пока не рассветет.
– А ты? – обеспокоенно заерзал Жу Пень.
Си Фенг грозно посмотрел на него.
– Буду заметать следы. Ну! Бегом!
И они побежали.
Лю и Малыш что есть мочи без оглядки рванули по степи, но вскоре начали замедляться. Твердая земля и редкие травы быстро сменились зыбкими песками. Каждый шаг давался тяжело и отнимал много сил. Пот скатывался по лбу и щекам, резал глаза солью, заливал нос и рот. Лю хотелось сбросить с себя плащ, но он не осмелился остановиться и продолжил бежать. Рядом задыхался Жу Пень. У обоих давно сбилось дыхание, горели легкие и кололо в боку. То и дело у кого-то из друзей начинали заплетаться ноги, и тогда второй подгонял его. В конце концов они взялись за руки, чтобы тянуть друг дружку.
Одним только духам известно, сколько прошло времени, прежде чем впереди показалось солнце. Оно ярко вспыхнуло над линией горизонта, отразилось от гладкого лика пустыни и окрасило безоблачное небо тяжелыми цветами сосновой смолы и янтаря. Изможденные Лю и Малыш повалились на землю и долго лежали, не шевелясь. Кругом царила непроницаемая тишина, молчал ветер, не шелестел песок. Исчез пар от дыхания. Не было слышно и Си Фенга.
Лю нехотя поднял веки, понаблюдал за темными кругами перед глазами и растолкал Жу Пеня.
– Чего? – опомнился тот. Малыш чуть повернул голову и посмотрел на друга сквозь ресницы. – Уже пора?
– Си Фенга все еще нет.
– Ой-ей, что же теперь делать? – Жу Пень резко сел и начал озираться по сторонам. – Куда идти?
Порывшись в мешке, Лю извлек заветный узелок с увеличительной трубкой. Он выставил стекла, поднялся на ноги и принялся осматривать окрестности.
– Туда. – Он ткнул куда-то на северо-восток, где виднелось темное пятно. – Вижу скалы. Укроемся там, пока не взошло солнце.
Они побрели, поддерживая друг друга и еле-еле переставляя ноги. Безумная погоня по пустыне отняла все силы, так что до скал скитальцы добирались почти ползком. После друзья долго лежали в тени под разломанной глыбой, скинув с себя почти всю одежду.
Когда солнце достигло зенита, объявился Си Фенг. Вид у него был ужасный. Весь покрытый песком, утомленный палящими лучами, он шел вслепую, отмахиваясь от наваждений и миражей. Лю и Жу Пень быстро затащили его в укрытие и достали мех с водой, к которому сами не осмелились притронуться. Мужчина жадно сделал несколько глотков и, ничего не сказав, провалился в сон.
– Идти будем по ночам.
Си Фенг завязал пояс и проверил, надежно ли прикреплен плащ. Его тошнило. Голова раскалывалась, руки дрожали, от вязкой слабости не хотелось шевелиться.
– Днем нам не выжить, – продолжил он, проглотив горький ком в горле. – Выступать будем с закатом и к рассвету подыскивать укрытие. Либо делать его самим.
– Нам бы сюда палаточку какую, – пробубнил Жу Пень с набитым ртом.
Лю вытащил из его кулака кусок вяленого телячьего языка и передал Си Фенгу. Воин кивнул и, не жуя, проглотил еду.
– Я скрыл следы, смел их с помощью стихии. Надеюсь, кочевники ничего не заметят и не отправятся в погоню.
– А они, ну, могут? – настороженно спросил Малыш.
– Лучше каифов следопытов нет, – мрачно ответил Си Фенг. – Поспешим, если не хотим, чтобы нас настигли. Пока мы здесь, опасности будут ждать нас повсюду. Выдвигаемся.
Приходилось полагаться только на описания Хэпина, который в юношестве пересекал пустыню с караванами торговцев. Он объяснил, что искомая гора находится точно на восток от города, однако как долго до нее идти, так и не вспомнил. Си Фенг сверялся со звездами, чтобы не сбиться с пути.
А звезды тут были… невероятные.
Подобного простора не сыскать нигде, кроме пустыни. Здесь почти не бывало облаков, и само небо будто становилось чуточку ближе. Холодные огоньки усеивали небосвод и мягко мерцали, безучастно поглядывая на троицу отчаянных путников, что осмелились пройти по мертвым землям.
Си Фенг хотел бы остановиться, отбросить все заботы и смотреть на звезды до самого утра. Они выстраивались в продолговатые цепочки, ветвились, образовывали скопления и рассеивались среди вечной тьмы. Воину еще не доводилось видеть ничего подобного, а ведь за свою жизнь он повидал немало. Эта красота была древней, вечной, неприкосновенной и одинокой. Не хватало только голубого лика луны. Си Фенг уже давно не любовался ночным светилом. Там его ждали жена и дочка. Он скучал по ним и мечтал однажды воссоединиться с семьей.
Однажды.
Однажды он вернется к ним.
Но не сегодня.
Мужчина прогнал ненужные горькие мысли и ускорил шаг. Совсем скоро взойдет солнце. Оно принесет с собой неминуемую гибель, а значит, пора искать новое убежище.
Си Фенг прикрикнул на спутников, чтобы те шли быстрее.
Он не собирался погибать так скоро.
Он еще не исполнил все свои клятвы.
А потом…
Потом он будет готов отправиться домой.
День шел за днем, ночь сменялась ночью. С закатом раскаленный песок превращался в корку хрустящего льда. Пейзаж вокруг почти не менялся, но пустыня не была мертва, как казалось на первый взгляд. Под вечер из нор выбирались ящерицы, бурые лисицы и странные прыгучие зверки с длинными острыми ушами. Когда же солнце набирало силу, над отрядом начинали кружить стервятники, что весьма омрачало и без того скверное настроение. Си Фенг то и дело вспоминал крепким словцом Ши-Фу, который затащил их сюда, на край мира. Лю и Жу Пень же старались вообще не разговаривать. Стоило открыть рот, и тут же нападала жажда, а воду приходилось беречь пуще еды.
Несколько недель путники пробирались по раскидистым дюнам, переваливались через барханы, скатывались по склонам, прятались от солнца под редкими скалами или зарывались в песчаные холмы, подобно зверям.
В одну из ночей отряд вышел на протяженную долину, ровную, как лист бумаги. В свете звезд она напоминала жемчужную пудру, что высыпалась из баночки какой-нибудь столичной красавицы на гладкий мраморный пол. Она простиралась до горизонта, а за нею сквозь морозную дымку проглядывало нечто огромное.
– Что это, о духи? – Жу Пень заметил это первым.
Лю быстро достал увеличительные стекла и устремил свой взгляд вдаль.
– Это… Это она!
– Кто она? Кто, братец?
Си Фенг выхватил трубку со стеклами у юноши и посмотрел сам.
– Гора. – В его голосе слышалось облегчение. – Мы пришли.
– Ура! – крикнул Малыш, и его голос эхом прокатился по равнине, усиленный стократ. Казалось, вся пустыня содрогнулась, заходила ходуном, забулькала и заскрипела. – Ой-ей.
– Замолчи, – жестко оборвал его Си Фенг. – Что это такое?
Он осторожно прошелся по белоснежной пудре. Каждый шаг отзывался оглушительным грохотом, разносившимся по твердой корке, что покрывала равнину. Звук одновременно напоминал треск гигантских пластов льда на поверхности глубокого озера и бой тысячи барабанов. Он рокотал, как гром, и затихал с кипучей неохотой, как непослушный ребенок, которого строгая мать пыталась загнать с улицы в дом.
– Проклятье, – процедил воин. – Гремучие пески.
– Что это значит? – встревожился Лю. Он ненароком сделал шаг, чем вновь пробудил всю долину. – Духи! – воскликнул он, испуганно вздрогнув.
– Я еще никогда с ними не сталкивался. – Си Фенг пожал плечами. – Только читал в военных наставлениях. В молодости.
– И чего, нам придется идти по этим самым, по гремучкам этим? – спросил Жу Пень. Здоровяк боялся двинуться с места и говорил тихо-тихо.
Все трое начали озираться. Необыкновенные пески обступали их со всех сторон, а позади пустыня стелилась плоским желтоватым ковром, где было не сыскать укрытий, чтобы переждать день.
Лю сокрушенно вздохнул.
– Не возвращаться же нам обратно, к прошлой стоянке?
– Нет, – покачал головой Си Фенг. – Мы побежим к горе. И не остановимся, пока не доберемся до нее. Даже если взойдет солнце. – Он посмотрел на каждого из ребят. – Вы поняли меня? У нас осталась половина ночи и еще немного времени до той поры, пока солнце наберет силу. Мы должны успеть.
Жу Пень плюхнулся на задницу и прошептал:
– Мы все умрем. Хе-хе. О духи…
И они бежали.
Си Фенг задавал ритм во главе отряда. Лю и Жу старались держаться сразу за ним, но в конце концов все равно выдохлись и начали отставать.
– Шевелитесь! Ну же! – подгонял их воин.
Ночь стремительно утекала за горизонт, морозный воздух понемногу теплел. Си Фенг приказал бросить теплые одежды и связку с хворостом. Нужно было беречь силы. Они не преодолели и половины пути, а гора, кажется, совсем не приблизилась. Белоснежной равнине не было видно конца и края. Отряд наверняка разбудил всю пустыню. Долина ходила ходуном, гудела, гремела, стучала. Оглушающий звук напоминал звон ударяющихся о пол монет и не стихал ни на мгновение.
«Теперь понятно, – думал про себя запыхавшийся Лю, – почему ее зовут долиной Алчности».
От беспрестанного грохота разболелась голова. Слух притупился. Мнилось, что даже светлеющий впереди небосвод танцует под эту ужасающую музыку. Нет, то была не музыка. Это гимн неминуемой смерти. Лю быстро перебирал ногами и руками, по его щекам ручьями текли слезы, оставляя размытые дорожки на запыленном лице. Он уже давно не мог ни о чем думать, а гибельная песня становилась все громче.
За миг до восхода не выдержал Жу Пень. Он повалился на четвереньки и впился пальцами в жемчужную крошку, не в силах сделать и вдоха.
– С… стой, – прохрипел Лю. – С-си… Ф-фенг!
Воин продолжал бежать, не замечая, что его спутники отстали. Докричаться до него не было сил. Во рту пересохло так, что юноша не мог говорить. Опухли губы и язык, горло саднило, как при тяжелой простуде. Лю упал рядом с другом и попытался его растормошить.
– Пи-и-ть… – выдавил из себя Малыш.
Лю начал разбирать походную сумку в поисках меха с водой. Жу Пень жадно приник к горлышку и пил, пока не опустошил бурдюк наполовину. Затем начал пить и Лю. Еще прохладная жидкость вернула жизнь в истощенное тело.
– Оставь мне, – послышался сухой голос Си Фенга.
Он взял из рук Лю бурдюк и допил остатки воды.
– Проклятье, – прошипел воин, вытирая грязное лицо. – У нас есть еще один такой, но на обратный путь не хватит.
Спутники ничего не ответили, слишком вымотанные, чтобы говорить. Си Фенг опустился перед ними на колени и спрятал лицо в ладонях. Шли мгновения, небо стремительно светлело, а троица так и сидела на белом песке.
Лю положил голову на плечо и с тоской смотрел, как первые солнечные лучи окрашивают сизоватые небеса в яркие краски. Всю жизнь он встречал рассветы с радостью. Новый день всегда нес с собой новые надежды, как бы тяжело ни складывалась жизнь. «Сегодня точно будет лучше, чем вчера», – частенько говорил он. Но в пустыне привычные и милые сердцу вещи несли зло. И даже хуже.
Они несли смерть.
«Разве смерть – это зло? Что я вообще знаю о зле и смерти?»
Лю видел откровенное неприкрытое зло в тех людях, что обрекли его самого, его друзей и Кайсин на подобную участь. Нефритовый маг и все те, кто служат ему, – вот кто зло. Но только не солнце. Оно всего лишь сменяло ночь на день. Как можно его винить в том, что происходит?
«Люди сами вершат свою судьбу. – Лю тяжело вдохнул горячий воздух. – Даже я. У меня отняли все то немногое, что было, но я все равно пытаюсь что-то изменить. Я вершу свою судьбу. Ни Ши-Фу, ни Си Фенг, ни проклятый Нефритовый маг. Я».
Лю впервые задумался над тем, что будет делать, когда доберется до Кайсин. Как он будет вызволять ее из лап злодеев? Что они будут делать дальше? Может ли он вообще надеяться на победу в битве с тем, кто стар как сам мир?
«Давай для начала доберемся до этой пещеры», – подумал юноша и вслух сказал: – Надо идти дальше. Еще ничего не кончено.
Задремавший Жу Пень вздрогнул и, вопреки ожиданиям, не стал спорить. Он поднялся первым, поправил вещи и, сделав суровым выражение лица, окинул спутников мрачным взглядом.
– Ты уверен, что готов? – спросил Си Фенг.
Малыш кивнул. Было в его глазах нечто странное: не то злость, не то решимость осилить смертельный путь до конца. Он первым шагнул навстречу рассвету.
Лю и Си Фенг переглянулись. Старый воин ободряюще кивнул юноше.
Еще ничего не кончено.
Мир плавился.
Гигантский кузнец подбрасывал в небесное горнило все больше дров и угля, чтобы жар становился сильнее, и каждый раз оставался недоволен.
– Еще! Еще! – кричали охваченные огнем облака.
Кузнец плавил сталь из света звезд и лучей солнца. Он ковал, бил молотом, вновь добавлял угля и снова бил, высекая искры и проливая над опаленным миром светящуюся окалину. Раскаленный ветер обволакивал бесконечную кузню, но жарче всего было на пустынной наковальне, там, куда приходились самые яростные удары пламенного молота.
Воздух над песками дрожал. Горячие завихрения сплетались в странные узоры. Сначала они напоминали моря, по которым медленно шли огромные корабли, потом наваждения сменялись на дворцы невиданной высоты, башни которых венчали каменные купола, покрытые золотом и свинцом. За ними появлялись спутанные видения, разобрать среди которых ничего было нельзя. Затем возникла…
Гора.
Исполинский дух, нет, длинный изогнутый
– Я жду тебя! – говорил великий Зверь, и от голоса его над миром проливался яркий слепящий свет.
Лю потряс головой, чтобы прогнать миражи. Диск солнца завис прямо над ним и не желал сдвигаться с места. Словно гонимый злобным роком, он испепелял округу и лишал троицу последних сил. Они уже не шли, но брели, волоча ноги, отмахиваясь от призрачных ведений и мечтая хотя бы о крошечной тени.
Цепочка их следов протянулась по белоснежной жемчужной крошке и вышла к желтоватым каменистым пескам. Одинокая гора возвышалась впереди, все еще далекая, но уже заслоняющая собой половину горизонта. В ее чреве виднелся огромный черный зев – пещера, в лоне которой ждало спасение.
Лю покосился на Жу Пеня. Тот держался на удивление хорошо, лучше, чем ночью, но дневной жар утомил и его. Еще утром друзья по совету Си Фенга сняли часть одежды и обмотали друг другу головы так, чтобы между тканью и волосами оставалось небольшое пространство. Сам воин поступил так же и объяснил, что это помогает голове чуть-чуть остужаться. Однако пламенный лик терзал тело, а раскаленные пески обжигали ступни даже сквозь обувь.
Они не успели добраться до заветной цели до рассвета и попали в самое пекло. Их окружали ровные пески вперемешку с камнями, и можно было даже не думать о том, чтобы соорудить убежище. Си Фенг пытался, но, выкопав небольшую ямку, обнаружил под слоем песка слегка влажные скалы.
– Там должна быть вода, – прошептал воин потрескавшимися обветренными губами и указал на гору.
Их собственные запасы стремительно испарялись. Один-единственный бурдюк к середине дня иссяк на две трети. Остатки решили беречь, пока не станет совсем туго.
Но вот как понять, что это «туго» уже наступило?
Каждый шаг давался все труднее. Миражи подступали все ближе, а суховеи становились все горячее.
Лю вдохнул пыльный воздух, вновь опаливший легкие, и продолжил путь.
«Мы справимся», – говорил он себе, хотя давно перестал в это верить.
Перед глазами возник образ Кайсин. Ей было плохо. Она думала о нем, звала его. Тонкие пальцы девушки бессильно впивались в острые края осколка зеркала, и Лю отчаянно хотелось откликнуться. Ее окружали зловещие тени. Они вились белесыми и зелеными змеями. Кайсин была уже на грани, чтобы отринуть надежду и окунуться во мрак. Голос девушки взывал к нему сквозь время и расстояние, пролетал над горами и долами, взмывал пестрой синей лентой к небесам, юркой птицей опускался к земле, но никак не мог найти его. Она заплакала, и осколок выскользнул из дрогнувших рук.
Наваждение исчезло.
Сердце забилось быстрее, и острые боли молниями потекли по груди и животу, опустились по ногам и канули в глубину песков. Лю больше не обращал внимания. Муки стали частью его, они были единственным напоминанием, что он еще жив, что еще может чувствовать.
Хотя, кроме этих терзаний, он не чувствовал больше ничего.
Погруженный в беспокойные думы, юноша не заметил, как солнце вдруг пришло в движение и медленно покатилось в сторону вечера.
На пути стали попадаться сухие ломкие травы.
Желтые истощенные веточки сиротливо прижимались к земле, согнутые ветрами и временем. На смену им пришел саксаул, поначалу слабый и хрупкий, но чем ближе к горе, тем толще становились стволы растений. В скалистых углублениях росла песчаная полынь, а на склонах травянистых холмов возникли пожухлые красные амаранты. Под чистым небом без единого облачка витал одинокий сокол. Гордый властитель этих земель, он парил над горой бурой точкой, и издалека можно было подумать, что он сияет перламутровой синевой.
Путники изумленно посмотрели друг на друга.
Си Фенг первым стянул с головы тряпки и взъерошил вспотевшие волосы. Лю и Жу Пень последовали его примеру. Еще было жарко и душно, но влажноватый воздух прогнал все сомнения прочь.
– Здесь есть жизнь! – воскликнул Малыш.
– За мной, – приказал Си Фенг. – Нужно попасть в пещеру до наступления ночи.
Воспрявшие духом друзья радостно последовали за вожаком. Однако прошли они немного.
– Ох, нет… – Жу Пень схватился за голову. – Нет-нет-нет!
Путь им преграждал глубокий каньон. Дно ущелья терялось в чернильных тенях, а само оно протянулось вокруг горы, подобно змее, – огромное, широкое, непреодолимое.
– Что нам теперь делать? – вновь воскликнул Малыш.
Си Фенг молчал, хмуро оглядывая окрестности. Лю почему-то не удивился очередному препятствию, а лишь пожал плечами.
– Пойдем вдоль обрыва, – предложил он. – Может, найдем спуск или способ перебраться на ту сторону.
– Спускаться нельзя, – сказал Си Фенг. – Поглядите.
Его указательный палец проследовал вдоль ветвистой линии каньона, нарисовав в воздухе спираль.
– Это лабиринт, – подытожил он. – Мы будем плутать в нем, пока не кончится вода.
Жу Пень пригляделся к изгибам скал и почесал мокрый затылок.
– Больше похоже, что тут из-под земли кто-то, ну, того, вылез.
– Ты прав, – Си Фенг кивнул. – Днем эти места, как и по всей пустыне, замирают, но ночью здесь все оживает. – Он указал на птицу в небе. – Сокол высматривает добычу. Едва стемнеет, из нор выползут животные. В том числе и хищники, – добавил он с мрачным лицом.
– Ох, духи…
– Тогда хватит терять время, – в нетерпении топнул Лю. – Пойдемте…
Сокол издал испуганный писк и резко спикировал.
Мир взорвался.
В одно мгновение небо окутали пески. Стало темно, как ночью. Бешеная буря обрушилась на предгорья, сминая травы и вырывая с корнем кусты саксаула. Лю зажмурился. Песчинки вгрызались в кожу, забивали ноздри и уши. Он плюхнулся на землю и попытался прикрыться одеждой, но свирепый ветер вырывал ее из рук.
Сквозь оглушительный шум донесся чей-то крик. Лю вслепую пополз вперед, надеясь найти Жу Пеня, но вихрь обрушил на юношу поток колючего гравия. Над долиной раздался громогласный, ни на что не похожий рык. Безумный, разрывающий само мироздание пополам. Лю не видел, но ощущал, как над ним проносится что-то очень огромное; по спине пробежал смертельный холод, а раненое сердце скукожилось, словно сжатое в тисках. Юноша забыл, как дышать. Он оцепенел, глаза открылись сами собой. Челюсти свело, словно их приморозило друг к другу вековым льдом.
Утробный цокающий рокот прострекотал над головой. Гигантское нечто громыхнуло вновь совсем рядом, и от его рычания у Лю пропал слух. Он чувствовал, как потекли струйки крови по щекам, как судорога сковала руки и ноги, как встали дыбом волосы. Что-то подсказывало – стоит пошевелиться, и все будет кончено. Душа вопила: «Остановись!», но Лю все равно дернулся и перевернулся на спину.
И увидел
Он был велик. Настолько, что не существовало подходящих слов, чтобы описать его размеры. Невообразимый, ужасающий, словно оживший горный хребет, алый зверь парил прямо над Лю, длинный, как сама пустыня, изогнутый, грациозный. Даже буря не могла затмить облик этого создания. Его гигантские лапы, увенчанные рядами шипов, покачивались в воздухе, царапая землю кончиками острых когтей. Под чешуей цвета осеннего восхода, что переливалась красками огня и копоти, перекатывались бугры мышц, белые кустистые брови и длинная седая борода обрамляли приоткрытую пасть змея, а меж клыков цвета слоновой кости журчали струйки жидкого пламени. Исполин медленно подлетел к земной поверхности, без труда паря безо всяких крыльев, но приземляться не стал.
Зверь долго изучал округу, вглядывался в вечернее небо, смотрел в сторону горы, а прямо под ним, боясь сделать вдох, лежал Лю. Юноша вдавил себя в камни и песок и мысленно призывал всех духов, молился всем Прародителям, лишь бы чудовище не тронуло его и его друзей.
Но никто из них не услышал.
Чудовище резко крутанулось. На землю обрушился поток яростного горячего ветра. Порывы подхватили Лю, как пушинку, и подняли высоко в воздух. Юноша пролетел над долиной, вращаясь вокруг себя, как безвольная кукла, и врезался в скалистую почву. От внезапного удара он ослеп и совсем перестал дышать.
Тьма заволокла взор, и последним, что донеслось до оглушенного Лю, был утробный рык змея, от которого сотрясалась гора и дрожала земля.
– У-угх.
Лю слабо пошевелился и задохнулся от боли. Все тело превратилось в один большой синяк. Стонали кости и нещадно пылала плоть. Юноша приоткрыл глаза и увидел…
Тьму.
Он подорвался с места и начал усердно протирать опухшие глаза.
– Фух!
Пелена спа́ла, и пред взором возникло темное вечернее небо. Буря утихла. Кругом царила тишина. В вышине зажигались звезды. Впервые за все время путешествия в пустыне появился голубой лик луны. Она взошла еще пока невысоко, едва поднялась над вершиной горы. Ее прохладный свет освещал разбитое лицо Лю, нежно гладил царапины и ссадины на руках, стыдливо касался свежих прорех на одежде.
Юноша улыбнулся и снова скорчился от прилива боли.
На нем, кажется, не осталось живого места.
– Духи, что же случилось?
Он коснулся шишки на голове там, куда пришелся удар о землю. Затем покосился на черную, погруженную в ночные тени одинокую гору и вдруг вспомнил.
Зверь, ущелье, пустыня, Жу Пень…
– Малыш? Малы-ы-ыш?! – закричал Лю.
Он озирался по сторонам в поисках друга, но видел лишь укрытые сумерками скалы.
– Си Фенг! Жу Пень! Где вы?
Ноги, налившиеся свинцом, отказывались слушаться, и приходилось их переставлять едва ли не при помощи рук. Он прошел вперед и обнаружил перед собой каньон. Тот самый, который преградил сегодня отряду путь.
Юноша находился с другой стороны ущелья.
– Малыш? Где ты, Малыш?
Лю безуспешно всматривался в темноту, в то место, где последний раз видел Жу Пеня. Но ни его, ни Си Фенга он так и не обнаружил.
– О духи…
Зверь.
Не может быть! Неужели он забрал их? Уволок в свое логово, а его по счастливой случайности не заметил?
– Какое же тут счастье? – Лю в сердцах выругался и пнул лежавший рядом камень. Тот упорхнул во тьму бездны и с глухим стуком приземлился на дне ущелья. Юноша отвернулся и вновь посмотрел на луну. – Духи, прошу вас! Пусть с ними все будет в порядке!
Его взгляд обратился к горе. Ее окутанный мраком и освещаемый голубым сиянием стан отбрасывал на долину долгую тень. В самом же центре клубилась непроглядная тьма. Мрак пещеры. Жилище змея.
Нет. Духи не помогут ему. Они никогда не откликались на его зов.
Лю один на один с этой бедой.
Идти туда было безумием. Если лекарство, ради которого они проделали такой долгий и опасный путь, действительно существовало – оно наверняка находилось под присмотром чудища. Что Лю мог сделать? Как ему спасти друзей и добыть это целебное средство? Он всего лишь израненный калека, который с трудом переставляет ноги.
– Ох, Ши-Фу. Почему ты исчез? Неужели не было иного способа?
Повернуть назад Лю тоже не мог. Он не выживет в пустыне. Ему некуда возвращаться. А самое главное – он не мог оставить друзей. Возможно, прямо сейчас им была нужна его помощь! Или их могло уже и не быть в живых, но…
– Я не брошу Малыша. Я не оставлю Си Фенга.
Лю сдвинул брови и стиснул зубы. Сами собой сжались добела кулаки. Сердце забилось быстрее, кровь хлынула по жилам, прогоняя боль и возвращая ясность ума.
Он сделал первый шаг, самый непростой, но преисполненный отважной решимостью.
К полуночи Лю добрался до входа в пещеру. Тот вблизи выглядел еще больше, чем казался издали, настолько огромный, что сквозь него могла бы пройти целая армия! Изнутри вместе с густым осязаемым мраком вырывался в морозный ночной воздух обжигающий смрад. И что-то еще. Нечто губительное, вселяющее ужас, ощущение…
Смерти.
Смерти всего сущего.
Смерти, предрекающей конец целому миру, стоит ей только вырваться на свободу. Это было не просто логово змея. Оно было узилищем для страшной тайны, разгадывать которую не нужно никогда.
Лю обнял себя за плечи. Он был жалкой букашкой, клопом, который пытается пробраться в запретную обитель бога. Это место не было предназначено для смертных. И донесшийся из глубины пещеры глухой рык Змея лишь подтвердил мысли Лю.
– О духи… Я иду.
Юноша зажмурился и переступил черту между мягким лунным светом и непроглядной пустотой. Тьма объяла его со всех сторон, приняла в свои бархатные объятия, мягко взяла за руку и потянула за собой по узкой тропе. Лю долго брел вслепую сквозь мрак. Чем дальше заходил, тем светлее становилось. Он осторожно ступал по дороге из гладких черных кирпичей, в тусклом свете сиявших алыми красками и блестевшими золотистыми прожилками. Юноша был готов поклясться, что уже видел нечто подобное. Он долго ломал голову, с опаской проходя мимо небольших расселин, на дне которых потрескивало пламя, пока не вспомнил. Из таких же камней была сложена гробница драконьих жрецов под Лояном, где они с Малышом нашли злосчастное зеркало. Значит ли это, что здесь тоже покоятся последователи Прародителей?
Впереди послышались журчание воды и громкий стук падающих капель. Лю ускорил шаг. Воздух стал прохладным и влажным. На губах появился сладковатый привкус. Юноша остановился у крутого спуска и после недолгих раздумий скатился по влажной грязи, приземлившись на берегу озера.
Гигантского подземного озера!
Вода в нем была неподвижна и напоминала лед. Чистая, свежая, она сияла бирюзовым светом, а над нею роились тучи странных крошечных огоньков. Истощенный, настрадавшийся от жажды после долгого пути по жаркой пустыне, Лю бросился к кромке озера. Он разогнал приставучие огоньки, которые пытались облепить его руки, и окунул голову в ледяную воду. Живительная прохлада растеклась по телу, раны перестали болеть и на короткий миг отступили все тревоги.
«Я жив! – радостно думал Лю, болтая головой под водной гладью. – Я еще жив!»
Своды пещеры сотрясло громоподобное рычание. Сверху посыпалась каменная крошка. Когда рядом с Лю бухнулся увесистый булыжник, юноша подорвался с места. Он попытался подняться обратно по склону, но руки и ноги разъезжались на скользких камнях и грязи. Рык становился все ближе. Гора дрожала, и даже поверхность озера вспенилась, будто закипела.
Лю отчаянно озирался по сторонам, пытаясь найти укрытие. На глаза попалась тропа, что вела вдоль воды. Не видя иного выбора, он бросился вперед по тонкой спасительной ниточке. Юноша мчался так быстро, как мог, но, ослабленный и утомленный, скоро начал замедляться. Змей был совсем рядом. Лю затылком ощущал его приближение.
– Ну же! Ну же! – подгонял он себя, но в голове крутилась лишь одна мысль.
«Все кончится быстро».
Он выбежал к длинному каменному мосту, который простирался над водой и вел к небольшому окутанному сиянием островку в самом центре озера. Шаги Лю эхом разносились по пещере и смешивались с неумолимым рокотом Змея. Воздух становился все горячее, тьма развеивалась. Все вокруг заполнил яркий зеленоватый свет. Лю задыхался от жара, запинался о выпиравшие камни и в конце концов рухнул, добравшись лишь до середины моста. Юноша не стал подниматься. Он еще не видел, но уже чувствовал, как над ним нависла исполинская тень. Лю опахнуло горячим смрадом.
Змей настиг его.
«Теперь все точно кончено».
Наступила неожиданная тишина. Сквозь повисшее безмолвие отчетливо доносилось гулкое биение сердца. Лю подумал, что так стучит его собственное, охваченное ужасом и волнением. Однако пульс был спокойным, размеренным и слишком громким.
Лю зажмурился и глубоко вздохнул. Он нашел в себе силы, чтобы встать на ноги, но стоило открыть глаза, юноша застыл.
Пред ним повис
Обомлевший Лю неотрывно смотрел в его глаза. В голове не осталось ни одной мысли. Только теперь он понял, что перед ним настоящий дракон. Один из тех, о ком рассказывали легенды, первородный дух, Прародитель всего сущего.
«…
– Верно, – дракон чуть кивнул. – Это я.
От грома его голоса вновь затряслись стены. Вскрикнув, подпрыгнул и Лю. Смотреть на него, говорить с ним – было чем-то невообразимым! Как если бы муравей говорил с солнцем. Вот только Лю не сказал еще ни слова.
– Я вижу твои мысли, букашка, – вновь громыхнул зверь. – Я – Чжихан, повелитель Пламени, покровитель Юга. Ты находишься в моем доме, первый человечишка из всех со времен сотворения мира. – Он приблизился, и от исходившего от него жара кожа Лю вмиг покраснела. – Так скажи же мне, клоп, пока я тебя не прихлопнул, зачем ты здесь?
– Я… я… – Лю с трудом проглотил ком в горле. – Я пришел за своими друзьями.
– За друзьями? – Чжихан оскалился в ухмылке.
– Д-да… – робко ответил юноша.
Ему хотелось раствориться в воздухе. От былой решимости не осталось и следа, и Лю ругал себя за это. Терять больше нечего. И робеть незачем! Зверь все равно убьет его, так чего теперь бояться?
– Ты налетел на нас сегодня! Едва не убил меня! – выкрикнул Лю. С каждым словом его голос становился все тверже. – И забрал моих друзей! Верни их!
Дракон отлетел под своды пещеры и рассмеялся. От его смеха вся гора пришла в движение и опасно затрещал мост под ногами Лю.
– Ты смеешь требовать что-то у меня? Ты? Жалкий человечишка? Безродный сирота, побиравшийся всю жизнь на улицах? Наивный и безголовый настолько, что позволил своей глупости превратить себя в калеку? Постой-ка. Ведь именно за этим ты сюда пришел? За исцелением? О да, я вижу это. Да-а-а-а. Тебя направили сюда. Найти то, что я оберегаю уже много веков. Оберегаю неспроста. То, что ищешь ты, желают заполучить силы настолько темные и могущественные, что в их власти перевернуть весь мир, ввергнуть его в хаос и поработить. И ты явился сюда, желая это забрать? Ты? Ничтожнейший из всех людей? Кто отправил тебя? Быть может, мои враги? Быть может, ты – пособник тех сил, с которыми я сражаюсь уже столько веков? Отвечай, клоп! Скажи мне, кто рассказал тебе о месте, о котором не знает ни одна живая душа?
– Нет! – Лю наполнил свои мысли всем, до чего смог дотянуться. Кайсин, Малыш, Лоян, тетушка Тана и ее детишки, битва с пиратами и изнуряющие ежедневные тренировки. Он вспоминал все подряд, лишь бы дракон не смог прочесть имени старого мудрого монаха, которому Лю был обязан жизнью. – Я ничего тебе не скажу!
Чжихан вновь приблизился. Его пылающее око теперь с интересом взирало на юношу. Белое же помутнело еще сильнее, став бледно-оранжевым.
– Удивительно, – тихо сказал дракон. И даже перейди он на шепот, от силы его голоса наверняка бы рухнули все пагоды в Лояне. – Ты пытаешься защититься, и у тебя получается. Хм-хм. Я не могу прочесть имя, но узрел того, кто поведал тебе об этом месте. Кто он? Монах? Седой безумный старец в оранжевой рясе. Это он рассказал тебе? Пожалуй, нужно сжечь их никчемный храм Семи ветров. Я пожру каждого из их бесполезного ордена, сокрушу дома, выжгу поля, испепелю скот и разберусь со всеми людишками на сотни ли вокруг их мерзкой обители!
– Остановись! Хватит! – Лю топнул ногой. – Да, я пришел сюда в поисках исцеления. Забери меня, оставь своим пленником, и я расскажу тебе все! Только отпусти моих друзей.
– Зачем мне это делать? Я уже узнал достаточно. Проще сжечь вас всех, чтобы никто больше не смог найти это место.
– Но… Ты же один из Прародителей! Тех, кто дал жизнь этому миру и создал нас, людей! Разве не должен ты оберегать свое творение?
Дракон с гневом выпустил пар из ноздрей и зарычал:
– Я и оберегаю, глупец! И если, чтобы спасти все ваше никчемное племя, придется убить тебя, я с охотой сделаю это. Один человек ничто в сравнении с жизнями целого мира. Так поступил бы любой из моих братьев и сестер. Но теперь я – последний хранитель. Нет больше Прародителей. Нас всех истребили. Остались только я и моя тайна.
У Лю задрожали губы. Ком вновь подступил к горлу, настолько горючий, что слезы были готовы хлынуть по его щекам. И это Прародитель? Ему он молился в час нужды и отчаяния? У него просят помощи люди, когда искать ее больше не у кого? Истерзанное сердце Лю екнуло. Осколок зеркала похолодел, покрывшись наледью разочарования. Если сердце и правда можно разбить, то ощущается это именно так.
– О духи, – прошептал Лю. – Я… просто не верю. Неужели остальные Прародители были такими же? – Он снова посмотрел на зверя, с тоской и скорбью. – Поделом вам. Вы заслужили свою участь. Никакие вы не защитники! И не родители.
Дракон яростно зашипел, и юноше пришлось зажать уши, чтобы окончательно не оглохнуть.
– Мы дали вам жизнь, человечишка! По-твоему, родитель должен опекать дитя до самой старости?
– По-моему, если взрастил рисовое зернышко, его нужно оберегать от сорняков и засухи! А вы просто равнодушные и бессердечные. Вы отреклись от нас, бросили на произвол судьбы!
– Ты ничего не знаешь, смертный!
Лапа дракона взметнулась ввысь и потянулась к незваному гостю. Лю среагировал быстро. Он припомнил все уроки Ши-Фу и Си Фенга и как будто сам превратился в небольшого юркого дракона. Ловко кувыркнувшись, он проскользнул меж змеиных когтей и побежал к острову. Позади что-то рухнуло, раздался оглушительный плеск воды, спину Лю окатило дождем из брызг.
– Тебе не спрятаться, клоп! – взревел дракон.
Никто и не собирался прятаться. Лю помчался вперед, собрав воедино все свои силы. С каждым шагом он преодолевал расстояния столь большие, что далекий остров начал стремительно увеличиваться. Казалось, что Лю стоит на месте, а остров движется к нему навстречу сам. В какой-то момент юноша понял, что не дышит. Совсем. Перед глазами поплыли темные круги, но он не сдавался. Дракон громыхал совсем рядом. Он вот-вот настигнет беглеца! Останавливаться нельзя! Лю яростно работал руками и ногами, а его нутро становилось все горячее и горячее.
Затем…
Вспышка боли разбила его на части.
Лю упал, кубарем покатился по мосту, ударяясь о камни, но почувствовал он только, как колючие молнии разрывают его сердце, рвут плоть, выжимают кровяные соки, испепеляют последние проблески разума.
Зверь пролетел вперед и навис над своей добычей. В его желтом глазу пылал необузданный дикий огонь. Он победил, но Лю не собирался погибать как жертва. Юноша зарычал, так крепко стиснув зубы, что затряслась голова. Он упер кулаки в камень моста, подтянул дрожащие колени под себя и, покачнувшись, поднялся.
– Давай же! – выкрикнул он из последних сил. – Сожги меня! Ты все равно больше ни на что не способен!
Чжихан разверз клыкастую пасть. С его тонкого змеиного языка ручьями потекло жидкое пламя. Лю закрыл глаза. Он был готов. Он подвел друзей, подвел Кайсин, подвел всех. Его смерть будет заслуженной и, по крайней мере, быстрой.
Шли мгновения, ничего не происходило. Лю осторожно поднял веки и встретился взглядом с Чжиханом. Грозная маска сошла с его лика, тот стал мягким и по-отечески теплым.
– Ты говоришь, – задумчиво протянул он, – что мы должны оберегать зерна от сорняков?
Лю непонимающе моргнул.
– Но что происходит, когда зернышко дает всходы? М-м, мой юный друг?
– Я… – Лю запнулся. Он держался из последних сил. Его сердце отмеряло последние удары. Он чувствовал, что эти слова могут стать его последними. – Их съедают.
– Все верно. Так почему бы мне не съесть тебя, м-м, мой дорогой Ляо?
Чжихан опустился, наполовину погрузившись в озеро, положил голову на мост и закрыл горящий глаз. Белый же вдруг вспыхнул и начал сужаться. Лю прикрылся ладонью от яркого света, а когда тот сошел на нет, услышал чьи-то легкие шаги.
– Ты прошел мое последнее, самое тяжелое испытание, хе-хе, – донесся до боли знакомый голос. – Признаюсь, я боялся, что перестарался, когда немножко тебе помог перебраться через ущелье. Шибко сильно приложился ты головой своей непутевой о камни.
Лю отнял руки от лица и снова остолбенел.
– Ши-Фу?
Старик подошел ближе, крепко обнял неподвижного юношу и потрепал за щеку.
– Мда-а, и правда перестарался. Ну ничего, вылечим, хе-хе. – Монах поманил его за собой к острову. – Ну же! Хватит стоять как истукан. Си Фенг и Жу Пень уже заждались нас внутри пещеры. Между прочим, оба прямо сейчас уплетают жареное мясо. Пора и нам подкрепиться. А затем мы достанем из тебя этот несчастный осколок зеркала.
Старик бодро зашагал по мосту, а Лю так и остался стоять, слегка покачиваясь. Он вздохнул последний раз и рухнул на холодные камни.
– Мы снова здесь?
– Да, мой дорогой друг.
Лю и Ши-Фу сидели на огромном камне на вершине холма. Оба сложили под себя ноги и смотрели в ночное небо. Среди ярких звезд медленно полз голубой диск луны.
– Какой дивный и красивый свет…
– Верно. Мы с братьями и сестрами очень гордились своими первыми творениями. То были Солнце и Луна. Солнце, хе-хе, придумал я, кстати говоря. Но Луна все равно почему-то получилась красивее. И я не против.
– Я умер, Ши-Фу? Прости, наверное, тебя стоит называть Чжихан?
– Можешь звать меня, как будет тебе привычнее. – Старик замолчал и долго смотрел на звезды. Затем повернулся к Лю и кивнул. – Да, мой друг. Ты умер. И не в первый раз, знаешь ли! Вот уже трижды я вмешивался в твою судьбу. И хотя я все же оказался прав и выбрал нужного человека, хочу попросить у тебя прощения за это.
– Но ведь ты спас меня!
– Да, но… с корыстной целью. На самом деле путь твоей судьбы сложился сам собой, я лишь, как бы это сказать, подправил его в самых ломких местах. Ты нужен мне, чтобы навеки изменить мир. К лучшему, конечно же, хе-хе. Не стану скрывать, не будь ты так глуп, все могло бы сложиться иначе! Но что уж теперь поделать. Такова роль человека – все время расстраивать своего создателя.
Его последняя фраза была произнесена с грустью и болью в голосе.
Лю долго думал, прежде чем задать еще один вопрос. Очень не хотелось нарушать спокойствие и тишину этого чудесного места между мирами.
– Что теперь будет со мной?
Ши-Фу вместо ответа вытянул руки перед собой. На его ладонях возник сгусток зеленоватого света. Не сводя с него глаз, он заговорил:
– Это сердце моего наставника, Нефритового дракона Шан Ше, величайшего из всех первородных духов, покровителя Смерти. Это все, что мне удалось спасти. Я хранил это сердце сотни лет втайне. Дожидался, пока не смогу передать его дар кому-то другому, достойному этой силы. – Старик с улыбкой обратил взор к Лю. – Теперь оно твое.
– Но… Как я могу быть достоин? Я не сделал ничего важного или великого. Я никто.
– Никто. И вместе с тем – целый мир, Лю. Во всех хороших и плохих его проявлениях. Ты видел настоящую жизнь, полную тягот и лишений, и, несмотря на это, никогда не искал легких путей. Отдавал последнее, что имел, и даже собственную жизнь не жалел, когда дело касалось защиты других людей. Ты – более чем достоин.
– Для этого были нужны все эти испытания? Ты проверял меня?
– Ну а как иначе. Не мог же я отдать столь драгоценный дар кому попало? А теперь позволь мне…
Ши-Фу коснулся груди юноши ладонью. Его горячие пальцы прошли сквозь кожу, скользнули по ребрам и сжались вокруг раненого сердца. Лю почувствовал, как все внутри испуганно затрепетало, а затем замерло в ожидании. Монах нахмурился. Он делал что-то известное лишь ему одному. Наконец он вынул руку вместе с окутанным тьмой сердцем. В самом его центре находился зачарованный осколок, окровавленный, с острыми краями, корень всех бед и несчастий, проклятая игрушка в руках злых сил.
– Удивительно, что ты продержался так долго.
В следующий миг Ши-Фу погрузил в Лю сгусток зеленого света.
Весь мир вдруг заволокло ослепительное марево. Кровь в жилах закипела, тело затряслось, и Лю беззвучно закричал, исторгая из себя волны таинственной, новой силы. Что-то поселилось в нем, нечто могущественное, необъяснимое, холодное. И древнее.
Тук-тук. Тук-Тук.
Сердце забилось вновь. Его первые удары положили начало жизни.
– Духи благоволят тебе, мой друг, – сказал Ши-Фу. – Ну уж я-то точно, хе-хе. Возьми. Это тебе пригодится.
Лю протер глаза. Пред взором все еще стояла белая пелена, но он смог разглядеть довольное лицо старика. Ши-Фу плакал. Плакал и улыбался. На его ладонях лежал осколок зеркала У-Синь. Лю взял его и заглянул в отражение.
И там он увидел отражение прекрасной, но опечаленной девушки с яркими голубыми глазами.
Он вновь увидел Кайсин.
Кайсин снесло волной песка.
Она пролетела с десяток шагов и рухнула на острые скалы. От падения из глаз брызнули слезы и перехватило дыхание. Песчинки забились под тренировочную одежду и теперь неприятно царапали кожу.
– Тебе нужно стараться лучше, птичка!
Мерзкий голос Тейтамаха жалил еще сильнее раскаленного песка. Кайсин потеряла счет дням, проведенным в этой проклятой пустыне на тридцатом этаже Башни. Каждое утро она приходила сюда, чтобы подвергаться унижениям до самого заката. Прислужник Нефритового мага должен был обучить ее Пути Земли, показать основы этой суровой стихии, но Тейтамах будто и не собирался ничего преподавать. Он не учил. Мучил! Издевался! Упивался властью над ней! Ненавистный евнух!
Раз за разом Кайсин поднималась, но обидчик снова сбивал девушку с ног. Хуже всего то, что она не могла дать отпор. В этой странной пустыне она лишалась поддержки Нефритовой башни, а ее собственного дара просто не хватало. Будь рядом хотя бы небольшой водоем, она смогла бы призвать стихию Воды, но все, на что Кайсин могла рассчитывать, – жесткий горячий ветер.
Девушка со злобой выплюнула комок песка и, тихо рыча, встала. Она озиралась по сторонам в поисках пути к отступлению или укрытия, но вокруг была одна лишь пустыня.
– Что такое, птичка? – Тейтамах засмеялся. – Задумала упорхнуть?
Он стоял далеко впереди, среди скал, одетый во все черное, и громко постукивал тростью. Камень в навершии ярко пылал зеленым пламенем. Кайсин мечтала однажды взять эту трость и разбить ее вдребезги. Желательно о голову владельца.
Будь проклят этот гнусный евнух!
– Или ждешь, что твой драгоценный оборванец Лю выйдет из-за барханов и спасет тебя? Хе-хе-хе. Ты все еще в Башне, моя дорогая, не забывай. Никто не услышит твои мольбы о помощи.
– Не смей говорить о нем! – огрызнулась переполненная гневом Кайсин.
– Вот ты как запела, птичка? Ну тогда получи!
Он взмахнул тростью. Песок под его ногами ожил, закружился вихрем, постепенно обретая форму.
– Ты позна́ешь силу Земли, птичка. По-хорошему или по-плохому. – Тейтамах простер длань. – Взять ее!
Из облачка пыли выпрыгнула змея, почти как настоящая, длиною с дюжину шагов! Да только состояла она из песка и гравия. Зачарованная бестия свилась клубком, приподнялась над землей и зашипела, расправив внушительный капюшон и обнажив клыки из камней. Песчаная погремушка на конце ее хвоста угрожающе загремела.
Стоило Кайсин чуть пошевелиться, и змея ринулась в ее сторону. Она стремительно мчалась, вздымая фонтаны песка. Свирепое шипение становилось все ближе, и девушка, не найдя иного выхода, побежала прочь. Но не успела она сделать и пары шагов, как пески под ней вдруг намокли и стали зыбкими. Ступни утопали, словно в болотной воде, и Кайсин со стонами вырывала из трясины одну ногу за другой, чтобы сделать хоть еще один шаг, но было слишком поздно.
Хлесткий удар пришелся ей в спину. Охнув от боли и удивления, она потеряла равновесие и упала лицом во влажную песчаную кашу. Что-то навалилось сверху и начало бить девушку по телу и голове.
Каждый удар высекал искры острой боли. Кайсин кричала, но слышала лишь, как рвется ее одежда.
Каждый удар вбивал ее все глубже во влажный песок, и вскоре нос и рот забились кашей из грязной горячей воды.
Вода…
Кайсин призвала дар. Ее окутали прохладные потоки силы, живительные и успокаивающие. Девушка впитала всю влагу, до какой смогла дотянуться, собрала ее в ладонях и расплескала морозными иглами вокруг себя. Змея зашипела, и удары вдруг прекратились. Кайсин почувствовала, что давление исчезло, и перевернулась на спину. Однако никто не дал ей ни мгновения на передышку. Рядом вновь послышались шевеление и шорох песка. Еще ничего не кончено.
Быстро поднявшись, она заняла боевую стойку и коснулась дара. Вокруг ее предплечий закружились струйки воды, а у ног распростерлась туманная дымка. Кайсин была готова к битве. Змея быстро неслась по кругу, пытаясь запутать жертву. Приходилось перемещаться вместе с ней, чтобы не терять из виду. И все равно новая атака оказалась неожиданной и стремительной. Бестия стрелой вырвалась из-под земли, кружась вокруг себя. Ее шипение превратилось в рык, а несущие смерть клыки нацелились точно в шею девушки.
Время как будто замедлило свой ход. Кайсин смахнула со лба грязную намокшую прядь, спокойно выдохнула и чуть отступила в сторону, давая змее пролететь мимо. Она рубанула ладонями перед собой, а сорвавшиеся с рук водяные лезвия отсекли змее голову. Та рухнула на песок, бешено задергалась в предсмертных муках, а затем осыпалась прахом, вновь став частью пустыни.
Кайсин вздрогнула, когда вдалеке послышались аплодисменты Тейтамаха.
– Хвала Небесам, ты наконец-то сделала хоть что-то, тупица!
Кайсин не выдержала и быстро пошла навстречу Тейтамаху, сжав кулаки.
– Ты должен был научить меня принципам стихии Земли! – прокричала она. Разгоряченная боем, девушка больше не хотела сдерживаться и подчиняться. – Неужели вместе с членом тебе отрезали и мозги?! Ты должен учить меня, а не пытать!!!
Евнух топнул ножкой и выбросил вперед посох.
Сокрушительная волна невидимой силы смела Кайсин и пронесла через всю пустыню. Девушка кричала, барахталась, пыталась призвать свой дар, но все было тщетно. От болезненного приземления она едва не утратила последнюю искру сознания. Словно безжизненную каменюку, Кайсин протащило сквозь пески на несколько десятков шагов, пока она не уперлась макушкой в стоящие в пустоте двери Башни. Она долго лежала, не в силах пошевелиться, снедаемая дрожью и слезами.
– Прошу, хватит. Прошу…
Ее помутневший взор заслонила длинная вечерняя тень. Возле израненного лица возникли мягкие тканые туфли Тейтамаха. Лысый евнух склонился над девушкой и тихо посмеялся.
– Искать помощи негде. Ты не пройдешь по пути Земли, пока не изваляешься в грязи. – Он наклонился как можно ниже. – Скоро мы проверим, как ты усвоила уроки. Я устрою тебе последнюю проверку и обрушу на тебя всю мощь стихии. Я буду упиваться твоими криками, хе-хе-хе. Готовься, птичка.
Он бесцеремонно перешагнул через нее и скрылся в тенях Башни. До слуха донесся скрежет дверей лифта, и наконец наступила долгожданная тишина.
Кайсин зарыдала. Жгучие слезы потекли по ее щекам, оставляя за собой расплывчатые грязные дорожки.
Она вернулась к полуночи, еле переставляя ноги. Вывалилась из лифта и упала в объятия Мэйсу. Сестра дожидалась ее прихода, сидя на стуле в округлом коридоре, заранее приготовив влажное полотенце. Служанка уже успела привыкнуть, что хозяйка возвращается после тренировок в удрученном состоянии, покрытая песком и пылью. Однако сегодня Кайсин была едва жива.
– Мэйсу.
– О духи! Моя госпожа!
Сестра подставила Кайсин свое плечо, но легче от этого все равно не стало. Шаги отдавались глухой болью в ребрах. Ноги отказывались слушаться, и от каждого движения Кайсин тихо постанывала. Идти вдруг стало легче. Кто-то подхватил ее под другую руку. Кто-то с теплой бархатистой аурой, мягкой, нежной и успокаивающей.
– Госпожа, как вы? – послышался взволнованный голос Вей Шена.
Кайсин не смогла ответить.
Мэйсу и Вей Шен отвели ее в покои и уложили на кровать. Мягкий шелк одеял казался грубым и вязким. В памяти всплыли моменты битвы со змеей. Мокрый зыбкий песок, шипение и ее собственные крики. Кайсин дернулась, начала бить руками воздух, но Вей Шен поймал ее за запястья и положил рядом с головой.
– Все хорошо, моя госпожа, – прошептал он, наклонившись к ее уху. – Все кончилось. Мы здесь. Мы с вами. Я с вами…
Сила его ауры потекла по его пальцам, коснулась кожи Кайсин, заструилась по ее телу. Девушка призвала свой дар и потянула к себе еще больше жизненных потоков юноши. С каждым мгновением ей становилось лучше. Кайсин на короткий миг захотелось испить из этого живительного сосуда все без остатка. Она боялась пропустить каждую каплю этой силы, тянула все больше и больше, выжимала ее источник досуха, словно половую тряпку. Вместе с потоком мощи к ней возвращалась жизнь и передавались новые чувства и желания. Чужие, принадлежащие кому-то еще. Кому-то, кто держал ее за руки и хотел так сильно, что и ею самой вдруг завладела неутолимая страсть. Ей стало тепло. Нет, не просто тепло…
Горячо!
По животу растеклась волнительная истома и покалывание. Кайсин начала извиваться, как та пустынная змея. Она покачивала бедрами, пыталась освободить руки, чтобы дотронуться до себя, а с ее губ срывались тихие стоны. Не в силах больше сдерживаться, она собралась открыться манящему желанию и открыла глаза.
Перед ней возникло посеревшее, почти высохшее лицо Вей Шена. Юноша дрожал от напряжения, на его лбу проступили вены, под глазами налились черные круги. Он почти не дышал! И все же не размыкал хватки, держа руки девушки крепко-крепко. В его взоре было что-то новое, чего Кайсин еще никогда не замечала в нем. Хищная ярость. Ледяное высокомерие. Опаляющая страсть.
Девушка собрала мысли в кулак и оттолкнула Вей Шена своим даром. Тот отскочил от нее, его лицо вдруг преобразилось, искаженное испугом и осознанием. Он рухнул на колени и принялся причитать:
– Простите, моя госпожа. Простите! Я лишь хотел помочь!
Он боялся, но Кайсин и сама трепетала от ужаса. Она едва не забрала все его жизненные силы! Ее раны больше не болели, опустошенность и усталость исчезли. Им на смену пришли бодрость и уверенность. Словно не было никакой битвы с евнухом. Она была готова к новому противостоянию!
И это пугало еще больше.
– Вей Шен, – тихо сказала Кайсин, садясь на край кровати и пытаясь выровнять учащенное дыхание. – Вернись на свой пост, пожалуйста.
Молодой воитель подскочил и низко поклонился.
– Да, госпожа.
Только с его уходом Кайсин вспомнила, что в ее покоях находится Мэйсу. Та стояла рядом с кроватью, похожая на каменную статую. Кажется, она увидела то, что едва не совершила сестра.
– Откуда здесь взялся Вей Шен? – спросила Кайсин, чтобы вывести служанку из оцепенения.
Мэйсу вздрогнула и поклонилась.
– Он пришел недавно, – торопливо ответила она. – Сменил вечернего стражника, сказал, что его отправили охранять ваш покой этой ночью.
– Весьма кстати, – мрачно заметила Кайсин.
Не случись того, что случилось, она сейчас бы страдала от ран и унижения. Девушке хотелось корить себя за это, но она не могла. Она понимала, что могла навредить юноше, но жаждала вернуть их близость вновь, хотя бы на мгновение! Внутри все перемешалось. Вместе с силами она впитала в себя его чувства, все желания и стремления. На короткий момент они стали одним целым, и этот миг был… прекрасен. Ей хотелось еще. Хотелось больше.
Кайсин помотала головой, чтобы прогнать неуместные мысли. С ее перепутанных испачканных волос посыпался песок. Девушка тихо вздохнула и поманила сестру к себе.
– Помоги мне смыть грязь, дорогая.
Она прошла в комнату для омовений, опираясь на служанку, но только для виду. Сейчас она ощущала себя готовой обратить реки вспять и низвергнуть горные вершины. Однако стоило окунуться в горячие воды бассейна, окружить себя белесым паром и натереться ароматными маслами, как ее одолела сонливость. Глаза слипались, совсем как в первый день, когда Кайсин только приехала в Нефритовую башню. Сидя на подводной лавке у стены бассейна, она клевала носом, а ее мысли в очередной раз устремлялись прочь от этого места. Ей безумно хотелось вырваться из плена, стать вновь свободной, найти Лю и спрятаться там, где их никто не найдет.
«Ох, Лю…»
– Что же я творю? – прошептала Кайсин. – Предательница! Наивная дура! Что со мной происходит?
«Прости меня, Лю. Прости, что делаю все это».
– Вы что-то сказали, госпожа?
Мэйсу была неподалеку: сидела у входа, дожидаясь, пока хозяйка закончит омовение. Сестра подошла, опустилась на колени перед Кайсин и вопросительно посмотрела на нее.
– Вам что-нибудь нужно, моя госпожа?
Та, опомнившись, кивнула.
– Подай полотенце.
Кайсин вышла из бассейна и встала на циновку у кромки, позволив ручьям теплой воды стекать по ее обнаженному торсу и волосам. Мягкое полотенце касалось ее кожи, впитывало влагу с волос, скользило по шее, вторило изгибам груди. Кайсин представляла, что не Мэйсу сейчас вытирала ее быстро остывающее тело, а некто другой. Тот, чьих прикосновений она сейчас так желала. Перед глазами возник образ Лю. Тот, каким она его запомнила в самую первую встречу. Неряшливый потрепанный вид, взлохмаченные волосы, искренний и чистый взгляд. Память о нем с трепетом отозвалась в ее сердце, но…
Его лицо медленно растаяло в пучине тьмы, и его место занял Вей Шен. Жесткий взгляд пожирал ее, нагую и беззащитную, и Кайсин хотелось броситься к нему, закричать, упасть в его руки и вновь ощутить холод его ладоней. Она хотела его!
Промежность вдруг намокла, и Кайсин почувствовала, как устремились вверх ее соски. Она стиснула зубы и помотала головой.
«Нет! Почему? Почему он?! Почему я вижу его?»
Она пыталась вновь узреть Лю, но все воспоминания вытесняли назойливые чувства к Вей Шеню.
«Нет! Это неправильно!»
– Все хорошо, госпожа?
Голос Мэйсу вернул ее в действительность. Кайсин похлопала ресницами, пытаясь вспомнить, где находится, потом неуверенно кивнула.
– Отправляйся к себе, дорогая. Спасибо.
Кайсин обмоталась полотенцем и вернулась в свои покои. Ее терзали мысли о Лю. Чем больше она пыталась вспомнить о нем хоть что-то, тем сильнее эти воспоминания ускользали, вырывались из хватки, просачивались сквозь пальцы и терялись среди пустоты. Девушка, потеряв последний покой, начала ходить по своей просторной комнате из угла в угол, заламывая руки и покусывая губы. Она дрожала, но не от колкого холода, что царил среди каменных стен Башни, а от волнения. Ей не хватало воздуха от переживаний. Полотенце давно слетело, но Кайсин этого даже не заметила, просто продолжила ходить обнаженной. Ее плечи и бедра покрылись гусиной кожей, а мокрые волосы вконец перепутались.
– Хватит. Нужно успокоиться, – сказала она сама себе.
Девушка подошла к огромному зеркалу во всю стену и посмотрела на отражение. Она заметила вожделение в собственном взгляде, и от этого ей стало не по себе. Она не видела, но ощущала, как незримая рука объяла ее стан и потянула к выходу из покоев, туда, где стоял Вей Шен, доблестный страж ее покоя. Добрый, отзывчивый, он всегда был рядом, когда она нуждалась в помощи. Почему бы не попросить его еще об одной услуге? Почему бы не приказать ему прогнать скорбь и тоску, что глодали ее сердце? Он там, ждет ее, нужно лишь распахнуть двери и позвать его. Аура юноши, почти выпитая досуха, была слаба, но Кайсин все равно ощущала ее мерцание в полумраке холодных коридоров.
Позови его.
Попроси его помощи.
Взмолись, чтобы он утешил твои муки!
Невидимая длань потянула Кайсин с упорством, и девушке невыносимо захотелось поддаться ее настойчивой силе. Она жаждала Вей Шена. Она хотела стать с ним одним целым, ощутить его в себе, прильнуть к нему всем телом…
Соски так набухли, что заныли от пульсирующей боли. Кайсин крепко сжала одну из грудей, пытаясь унять дрожь, но от этого ей еще сильнее захотелось чужих прикосновений. Она зажмурилась и зарычала, представляя, как Вей Шен обнимает ее. Она была готова сделать шаг в сторону дверей. Сил сопротивляться желанию больше не осталось. Кайсин открыла глаза и увидела себя: раскрасневшуюся, распаленную, с горящим недобрым огнем взглядом.
Увидела и не узнала.
В отражении на нее словно смотрел чужой человек. Она никогда не была такой. Ни разу в жизни страсть еще не овладевала ею. Это незнакомое, новое чувство, которому никогда не было места в жизни Кайсин. И чем дольше она вглядывалась в очертания своего тела, тем отчетливее видела, как вокруг нее сгущается чья-то злая воля. Она пытается извратить ее, повлиять на действия и помыслы. Кто-то тянулся к ней, и прямо сейчас он хотел, чтобы Кайсин открыла двери и отдалась Вей Шену. Он поможет тебе, стоит только попросить, и он поможет…
– Ни за что! – закричала она, исторгая свой дар.
Яркая вспышка осветила покои, отразившись и усилившись стократно. Кайсин упала на пол, схватившись за голову, она сидела так, пока все не стихло. Приоткрыв один глаз, вновь посмотрела на зеркало. По его гладкой поверхности, чуть потрескивая, ползли трещины. Они быстро распространялись, образовывая узор в виде древесных ветвей, и вот из самого центра вдруг выпал небольшой осколок. Он рухнул на полосу камня, что визуально отделяла зеркало от остальной комнаты, и разбился, разлетевшись вдребезги.
Кайсин робко протянула руку и подцепила ногтями крошечный осколок. Свет ламп и свечей переливался в нем, исторгая цвета радуги, и казалось, он отражает сразу весь мир. Были в нем и Нефритовая башня, и Лоян, и Рисовые края, и огромные пустыни и горы, пики которых терялись среди облаков. В этом крошечном мирке жила своя собственная Кайсин, такая же напуганная и изумленная. И наверняка был там и Лю.
– Лю!
Девушка замерла на мгновение. Она бросилась к гардеробу, где втайне хранила фрагмент зеркала У-Синь. Лихорадочно перебирая вещи, Кайсин обыскала шкаф вдоль и поперек. Она так давно не держала тот заветный осколок, что совсем позабыла, где его спрятала. Наконец он отыскался в самом дальнем углу, завернутый в бежевый шелковый платок.
Держа зеркало трясущимися руками, Кайсин вернулась на кровать и положила его перед собой. Она мечтала увидеть Лю. Только его лицо могло вернуть ей надежду.
– Духи! Прошу!
Лишь теперь она поняла, как соскучилась по нему.
– Лю! Лю!
Мрачные тени внутри осколка грозно клубились, угрожая затопить все вокруг. Кайсин решила призвать свой дар. Однажды она уже пыталась повлиять на зеркало, еще дома, перед самой свадьбой, но ее силы были в ту пору ничтожны. Теперь же на ее стороне были не только месяцы изнурительных упражнений, но и могучая аура Башни.
– Помоги мне, – прошептала Кайсин.
И Башня откликнулась на зов. По венам заструилось невиданное могущество. Девушка словно воспарила над одеялом. Она поспешила обуздать эту силу, направить ее на зеркало. И в этот раз оно поддалось. Тьма начала менять очертания, приобретая знакомый и ставший уже родным облик.
– Лю… – всхлипнула Кайсин.
Одинокая слеза упала на поверхность зеркала. И Лю вдруг пошевелился.
– Кай? Кайсин? Птичка? Это правда ты? Кайсин!
Они смотрели друг на друга, изумленные, не в силах больше вымолвить ни слова. Лю… Он был непохож на себя. Стал подтянутым, сухопарым и изможденным. Прошедшим половину мира странником. Юноша пожирал ее глазами, утирая слезы, но вдруг охнул и отвернулся.
– Как такое возможно? – едва не захлебываясь от восторга, воскликнула Кайсин.
– Я не знаю. – Казалось, Лю был смущен.
– Ч-что такое? Почему ты не смотришь на меня?
Юноша прокашлялся.
– Прости, птичка. Ты не одета.
Кайсин опустила взгляд и уставилась на собственную обнаженную грудь. Она повалилась на спину, держа зеркало в вытянутых руках, и засмеялась. И так радостно, так искренне и так приятно она не смеялась уже очень давно.
– Какой же ты глупый! Лю! Подожди, никуда не уходи. – Девушка сходила за ночной шелковой накидкой и вновь прильнула к зеркалу. Прямо сейчас ей было все равно, в каком виде она предстала перед Лю. Просто поверить не могла, что все это взаправду. – Что происходит? Где ты? Как мы можем слышать друг друга? У меня к тебе просто тысяча вопросов! Лю?!
Юноша посерьезнел.
– Я в пустыне, Кай. Мое сердце… В общем, мне удалось вылечиться, и тот осколок, которым меня ранили, – вот он, в моих руках.
Глаза Кайсин расширялись с каждым его словом. Она слушала, задержав дыхание, боясь перебить Лю.
– У меня мало времени, – продолжал он. – Нужно уже уходить. Мы идем к тебе, Кай! Я и Жу Пень! Духи, тут столько всего приключилось, мне так хочется рассказать тебе все. Представляешь, у Малыша появилась невеста, хе-хе. А еще нам помогает кое-кто, кого ты даже представить не можешь! Ах да, Си Фенг! Он тоже с нами.
Теперь помрачнела Кайсин. Она до сих пор не знала, как относиться к бывшему телохранителю, который некогда был для нее самым близким человеком. И который убил ее отца.
Это не укрылось от внимания Лю.
– Он не хотел делать то, что сделал, Кай. Его околдовали, тот же человек, что разлучил нас с тобой.
– Тейтамах, – одними губами произнесла девушка.
– В общем, мы хотим вызволить тебя. Ты ведь там? В Нефритовой башне? В доме Мага?
Кайсин кивнула, сверля зеркало невидящим взором.
– Нет, Лю, – вдруг сказала она. – Не нужно. У вас не получится. Вы не сможете просто заявиться сюда, пройти через врата Башни и забрать меня. Вас убьют! Прошу, не нужно. Я не могу этого допустить! Не приходи, прошу тебя.
Юноша замолк и взлохматил пыльные волосы.
– Может, есть другой путь? Ну, в Башню? Тайная тропа в горах, о которой никому неизвестно?
Кайсин покачала головой.
– Я не знаю.
Их взгляды, полные грусти, радости, затаенной тоски и надвигающейся тревоги встретились и долго не отпускали друг друга. Где-то со стороны Лю послышался громкий рык, раздались чьи-то голоса, донесся стук камней.
– Мне пора, птичка, – торопливо заговорил Лю. – Мы уходим на север, в Као Бэй. Мы что-нибудь придумаем, обещаю тебе. Я не оставлю тебя там! Ты слышишь? Если надо, я переверну эту башню вверх ногами, но заберу тебя оттуда! Обещаю. Я приду за тобой, ты слышишь, птичка? Приду.
Слезы закапали на поверхность зеркала. Кайсин закивала, но ничего не смогла ответить. Ком в горле мешал ей дышать.
– Я побежал, Кай! Я… – Лю снова посмотрел ей в глаза и погладил свой осколок кончиком пальца. – Я тебя…
Его образ вновь заволокли тени, и Кайсин осталась совсем одна.
Она проплакала полночи, пока не истлели свечи и не потускнели лампы. Просто лежала, не думая ни о чем, прогнав все тревоги и волнения. Кайсин вспоминала лицо Лю, родное и доброе. Она мечтала обнять его и услышать те слова, заветные, самые сильные и настоящие.
«Я люблю тебя. Люблю», – шептала она в полумраке.
Им не позволят быть вместе. Тейтамах, Шень Ен – неважно. Их разлучат снова. Он погибнет, если попробует прийти сюда. Он даже не дойдет до Башни, которую окружают солдаты Легиона. Он погибнет на улицах города, и тогда Кайсин навеки останется в одиночестве, в ледяной пустоте, окруженная врагами.
Не сумев совладать с чувствами, Кайсин поднялась и прошла в дальний угол комнаты возле выхода на террасу. За все время, проведенное в Башне, она ни разу не выходила туда. Девушка остановилась перед небольшим округлым столиком и стянула матовое полотно с золотистой клетки, где сидел буревестник. Спасенная ею птица стала такой же пленницей, какой была и сама Кайсин. От осознания этого на душе стало мерзко.
– Прости меня, кроха, – просипела Кайсин.
Буревестник, увидев хозяйку, радостно заметался по клетке. Девушка открыла дверцу и осторожно взяла птицу в свои ладони.
– Тебе здесь не место. О чем я только думала?
Кайсин отворила двери террасы. Холодный ветер со снегом ударил в лицо, но она все равно вышла наружу, ступая босыми ступнями по ледяному камню.
Мир был погружен во мрак. Не было видно ничего: ни горных вершин, ни очертаний долины или озера. Только далекие звезды неясно мерцали в вышине. Кайсин подняла руки над головой и посмотрела на буревестника.
– Улетай, малышка. Улетай! Проживи эту жизнь за нас обеих. Прошу тебя. Ну же!
Птица потопталась на мягких ладонях хозяйки, поморгала, глядя на ее опечаленное лицо и, чуть слышно пискнув, вспорхнула навстречу звездам.
– Лети, моя дорогая! Прости, что не смогла позаботиться о тебе. Для меня нет выхода из этого места.
Она вдруг замолкла, уставившись в темноту.
Что, если…
– Что, если есть иной путь?
– Мэйсу, дорогая, мне нужна твоя помощь.
После бессонной ночи Кайсин чувствовала себя разлетевшейся на мелкие кусочки вазой, сброшенной с высоты Башни. Сестра вошла в ее покои с восходом солнца и чуть вскрикнула, увидев, что зеркало на стене разбито. За ночь почти все оно осыпалось, и теперь пол усеивали осколки. Мэй-су немедленно позвала еще двух служанок, и они вместе начали прибираться.
Кайсин едва заметно улыбнулась. Нет, она была не вазой, а как раз таки этим самым зеркалом, некогда величественным изделием, которое превратилось в кашу из блестящей крошки и грязи. Что было не так уж и плохо, ведь скоро все станет намного хуже. Ее ждала очередная схватка с Тейтамахом. Ждать поблажек от евнуха не приходилось, а от одной только мысли о том, с чем ей придется столкнуться, девушку бросало в дрожь.
– Да, моя госпожа, – поклонилась сестра. – Что-то случилось?
– Нет, не совсем, – помолчав, покачала головой Кайсин. – Найди Вей Шена, будь добра. Надеюсь, его еще не сменили с ночного дежурства. Передай, чтобы дождался меня. У меня к нему серьезный разговор.
Служанки вскоре закончили уборку. Велев не приносить в покои завтрак, Кайсин отпустила их и пригласила Вей Шена. Юноша выглядел уставшим после долгой ночи без сна. Он наверняка мечтал о том, чтобы закончить свою смену и отправиться в казарму хорошенько выспаться. Однако на его чуть припухшем лице не было заметно недовольства. Скорее, наоборот, в глазах воина читались стеснение и неловкость. Кайсин уже успела забыть, что случилось накануне вечером, но юноша помнил, оттого и боялся поднять взгляд и посмотреть на девушку. Его аура, к счастью, почти восстановилась, и ее теплое сияние снова легонько мерцало, даря Кайсин покой и утешение.
– Вы звали меня, госпожа? – спросил юноша, изучая носки своих сапог.
– Мэйсу, будь добра, закрой дверь. Вей Шен, подойди ближе.
Тот неуверенно сделал несколько шагов и только теперь осмелился посмотреть на нее. В его глазах сверкал все тот же алчный огонек вожделения, а тонкие бледные губы снова тронула легкая улыбка. Не та лучезарная, какой он одаривал ее в первые месяцы знакомства, но иная, с какой смотрят на то, чем мечтают владеть. Кайсин поежилась. Увидь она его вчера, в момент отчаяния, то не сдержалась бы и отдалась порывам страсти. Однако за эту ночь она прожила целую жизнь, которая изменила все. В ее мыслях был теперь только Лю, и очарование Вей Шена больше не действовало.
– Мне нужна помощь, друг мой, – вполголоса сказала Кайсин. – Могу ли я доверять тебе?
Юноша поклонился.
– Я надеялся, что смог заслужить ваше доверие, госпожа. – От Кайсин не скрылось, как на его лице промелькнула досада. – Простите меня за излишнюю самонадеянность.
– То, о чем я хочу попросить, может грозить нам самой суровой карой. Я должна быть уверена, что если ты согласишься помочь, то сделаешь это по своей воле, а не по моему приказу.
Вей Шен посмотрел на нее с вызовом, его лицо посуровело и преисполнилось твердой решимости.
– Я сделаю ради вас все что угодно, моя госпожа.
Теперь Кайсин почувствовала себя неловко. Она не подала виду и жестом предложила ему и Мэйсу проследовать за ней. Девушка набросила на плечи теплую накидку и вышла на террасу. Это было лучшим местом для подобных разговоров. За шумом горного ветра никто не смог бы услышать ее слов.
– Вы, – Кайсин обвела Мэйсу и Вей Шена взглядом, – единственные, кому я могу довериться. В этом месте у меня больше нет друзей. Молю вас хранить все в тайне.
– Обещаю. – Юноша стукнул себя кулаком по груди.
– Я не подведу вас, госпожа, – склонила голову сестра.
Собравшись с силами, Кайсин начала свой рассказ.
– Меня хотят посетить мои друзья. – Она говорила так тихо, что остальным пришлось подойти к ней вплотную. – Но просто пройти через главный вход в Башню у них не получится. Мой супруг будет не очень доволен, если узнает об этом. Скорее всего, с этими гостями случится нечто нехорошее, если весть об их визите дойдет до нашего повелителя.
Брови Мэйсу взметнулись ввысь. Кажется, сестра догадалась, о ком идет речь. Вей Шен же нахмурился и поскреб подбородок.
– Как скоро ждать их прибытия, госпожа?
– Пока не знаю. – Кайсин пожала плечами и услышала, как быстро забилось ее сердце. – Супруг еще в поездке. Интересно, как скоро он вернется?
– На днях я случайно подслушал разговор Го Цзя с кем-то из городских чиновников, – сказал юноша. – Из их беседы я узнал, что магистр Шень Ен прибудет не раньше, чем через три-четыре месяца.
Еще не скоро, подумала Кайсин, но Лю и остальным тоже предстоит пройти немалое расстояние. Путь отнимет месяцы, особенно по заснеженным горным тропам, что ведут к Драконьей юдоли. Девушка подошла к краю террасы и оперлась на парапет. Она окинула взглядом чудесную затерянную среди скал и хребтов долину. Осень стремительно подходила к концу, но в этом месте уже давно хозяйничала зима. Бурные ветра наверняка замели все дороги снегами с горных пиков. Кайсин не могла вспомнить ни одного приюта, где случайный путник смог бы укрыться и согреться во время подъема. Лю придется идти по морозу, ночевать среди льдов, без возможности развести костер, чтобы не привлекать внимания. Что еще хуже, Драконью юдоль заполонили солдаты Легиона. Отсюда, с высоты своих покоев, она видела целый городок из юрт и теплых палаток, возникший у единственного входа в долину. Черно-зеленые флаги, подобно лесу, возвышались над белыми сугробами и остервенело трепетали на ветру. Крошечные точки солдат муравьями суетились вокруг лагеря: кто-то патрулировал дорогу вдоль озера, другие возились с бревнами и досками, возводя оборонительные укрепления и дозорные вышки.
– Им не пройти там.
Вей Шен встал рядом и тихо вздохнул. Кайсин ощутила исходивший от него жар и приятное покалывание от прикосновений его ауры.
– Откуда они здесь? Почему именно сейчас?
– Приказ магистра. – Юноша недоуменно развел руками. – Мера предосторожности на случай…
Заинтригованный взор Кайсин устремился к воину.
– На случай чего?
– На всякий случай. – Вей Шен виновато уставился под ноги. – Больше ничего не знаю, моя госпожа.
Зато знала Кайсин. Она до сих пор помнила ту сцену в Палате представительств. Князь Ма Тэн, предводитель зеленых повязок, расстался с Тейтамахом не самым лучшим образом. Его обманули и предали. Но осмелится ли он напасть на Нефритовую башню? Хватит ли у него сил и воли решиться на столь безумный шаг?
Кайсин зябко поежилась. Меньше всего ей хотелось оказаться посреди сражения. От тревожных мыслей закружилась голова. Она посмотрела на небо и увидела уже знакомого белого ворона, что кружил возле башни. Наверное, вернулся с очередным свитком и не застал хозяина. Было бы интересно прочесть письмо, которое Шень Ен мог доверить только этому ворону.
– Твой сокол, – вспомнила Кайсин. – Синсю, верно? Давно не видела его.
– Он сейчас у магистра, – гордо выпятил грудь Вей Шен. – Я одолжил его Нефритовому магу для какого-то важного дела, представляете?
На девушку это не произвело впечатления. Она отругала себя за то, что думает о пустяках. Сейчас важнее всего придумать, как встретиться с Лю. Кайсин, обреченно вздохнув, отпрянула от парапета. Вей Шен последовал ее примеру.
– Им не пройти, – подытожил он.
– Неужели нет иного пути? – вдруг сказала Мэйсу, опередив вопрос сестры. – Мы же в горах, верно? Должны же здесь быть какие-нибудь тайные тропы? Моя семья… Ох, простите госпожа. – Ее щеки покраснели. – Моя предыдущая семья живет в Бао Дин. Это горная деревушка к северу от столицы. Она окружена скалами и обрывами, но там полно узких тропок, по которым можно пройти мимо ущелий. Помню, в детстве вместе с другими детьми мы любили забраться куда-нибудь повыше, чтобы найти новую тайную дорогу.
– Почему мы никогда не говорили об этом, дорогая? – Кайсин стало стыдно, что за всю жизнь она не удосужилась узнать чуть подробнее о раннем детстве сестры.
– Не знаю, госпожа. Когда наш отец удочерил меня, мне было велено забыть о прошлой жизни, ведь я стала частью дома Мао.
В ее голосе до сих пор была слышна скорбь. Кайсин хотелось помочь ей, отпустить ее к родным, вернуть вечно печальным глазам сестры радостный блеск. Да только сделать ничего не могла. Она взяла ладони Мэйсу в свои и крепко сжала.
– Прости меня, если сможешь. Будь на то моя воля, я бы избавила тебя от той судьбы, что выпала нам обеим.
– Нет-нет, госпожа! О духи! – По щеке Мэйсу пробежала холодная слеза. – Это вы простите. Я наделала столько глупостей, стала причиной стольких ваших несчастий. Но вы ни в чем не были виноваты. Простите меня.
Кайсин притянула сестру и обняла ее, как не обнимала никогда.
– Я давно тебя простила, глупышка.
Они постояли так, наслаждаясь зимней прохладой и теплом друг друга, пока наконец Кайсин не отстранилась. Она смахнула капельки с собственных ресниц и посмотрела на Мэй-су. В глазах служанки поблескивал радостный огонек благодарности.
Кайсин прокашлялась и обернулась к Вей Шену. Смущенный юноша глядел куда-то в сторону гор, делая вид, что его здесь нет.
– Так что там с тропами? – напомнила девушка. – Тебе что-нибудь известно?
– Нет, госпожа. – Вей Шен покачал головой. – Не могу сказать, что хорошо знаком с окрестными землями, но если проход через горы и есть, мне о таком неизвестно.
– Значит, все напрасно. Им никогда сюда не попасть.
Кайсин задрожала, опустив плечи. Она должна отговорить Лю! Ему нельзя приходить…
– Я сказал, что нет дороги через горы. – Юноша вдруг ухмыльнулся. – Но есть тайный путь. Под горами.
– Ч-что? – Девушка охнула. – И ты все это время молчал?!
– Прошу простить меня, госпожа. – Вей Шен поклонился, но на его лице засияла та самая лучезарная улыбка, противопоставить которой Кайсин ничего не могла. – Я просто не хотел прерывать вас с сестрой.
– Не тяни! Расскажи. Расскажи мне все!
– Будет лучше, если вы увидите сами. – Он прошел к выходу с террасы, приоткрыл двери и жестом предложил следовать за собой. – Вы готовы?
Лифт с дребезгом и скрежетом остановился на первом этаже. Мальчишка-слуга услужливо распахнул двери. Кайсин вышла наружу и посмотрела на зачарованное ночное небо, витавшее под сводами парадной залы Башни. Она не спускалась сюда с того дня, как посетила город и ненароком стала свидетелем разговора Тейтамаха и Ма Тэна.
Небо сегодня выглядело необычно. На западной стороне помещения ярко блистали звезды, переливаясь всеми цветами радуги. На востоке же повисли облака. Темные, густые, живые, они бурно клубились, неся с собой яростные ветра, а под ними словно разверзлась песчаная буря. Кайсин даже мимолетом ощутила, как скрипят песчинки на зубах. Совсем скоро ее ждет нечто похожее. Ей придется вернуться в зал Земли и предстать перед евнухом, который, несомненно, приготовил для нее особо мучительное испытание.
Но то будет потом. Сейчас же ее распирало от любопытства. Она вопросительно поглядела на Вей Шена. Юноша поманил ее и Мэйсу к себе и быстрым шагом направился через залу навстречу буре. Долгое время не было слышно ничего, кроме их шагов, звонким эхом разлетавшихся по всему этажу. Когда они достигли песчаных вихрей, воитель замедлил шаг и обернулся к девушкам.
– Говорят, это небо один в один совпадает с настоящим, – сказал он и провел рукой над головой. – Если где-то идет дождь, то и здесь можно увидеть тучи и грозы. Когда магистр Шень Ен призвал ливни, чтобы победить засуху, весь запад, – юноша неопределенно махнул куда-то за спины спутниц, – заволокло черными облаками и слугам по несколько раз на дню приходилось протирать полы от влаги.
Вей Шен хихикнул. Не смогла сдержать улыбки и Кайсин. Она указала на ураган.
– Значит, где-то прямо сейчас происходит вот это?
– Да, госпожа. Кажется, это где-то в пустынях, южнее Нефритовой башни.
Услышав это, Кайсин побледнела, и ее улыбка быстро угасла. Лю был в пустыне… О духи!
– Давай поспешим, прошу тебя, – взмолилась она.
Взяв сестру под руку, Кайсин пошла за юношей. Вскоре они добрались до слабо освещенного прохода в виде арки, окутанной непроглядным мраком. Изнутри веяло зимней свежестью и бодрящим холодом. Вей Шен снял со стены лампадку, внутри которой теплился еле живой зеленоватый огонек, и первым прошел сквозь завесу тьмы. Сестры встревоженно переглянулись и устремились следом. За проходом скрывалась лестница. Бесконечно длинная, с массивными ступенями, покрытыми слоями пыли. Сверху свисали гирлянды паутины, развеваемые сквозняком и напоминающие древние потрепанные стяги.
– Что это за место? – спросила Кайсин шепотом, но среди царившего безмолвия ее голос был похож на крик.
– Здесь давно никого не было, – послышался уклончивый ответ Вей Шена. – Слугам ходить сюда незачем, а прочие гости Башни даже не знают, что здесь что-то есть. Пойдемте, скоро вы все поймете.
Спуск продолжался долго. С каждым шагом Кайсин ощущала, как тяжелее становится аура Башни, как давят на нее громады гор и скал. Она была букашкой, осмелившейся заползти в недра земли, туда, где нет места ничему живому. Кирпичная кладка стен вдруг закончилась. Им на смену пришла каменистая порода, грубая и влажная на ощупь, местами настолько гладкая, что напоминала поверхность стекла или зеркала.
– Кажется, это называлось Ониксовыми пещерами, – вновь заговорил Вей Шен. – Когда-то здесь, наверное, был вулкан, раз осталась такое глубокое подземелье. Немыслимо, да, госпожа?
Кайсин кивнула, не подумав, что друг не увидит ее полу-мраке.
– Откуда ты все это знаешь?
Юноша помедлил с ответом.
– Подслушал пару лет назад разговор управителя Го Цзя и господина Тейтамаха. А потом украдкой спустился сюда и все разведал.
– А ты большой любитель подслушивать чужие разговоры, – вдруг оживилась Мэйсу. – Интересно, за кем еще ты любишь наблюдать? А может, и подглядывать?
Даже в тусклом свете можно было понять, как покраснел Вэй Шен. Он остановился и резко повернулся к девушкам.
– Нет-нет, простите. Простите, госпожа, – начал кланяться воин. – Все произошло случайно, я просто оказался рядом, когда они говорили…
Кайсин пропустила его слова мимо ушей.
– Долго нам еще идти?
– Мы уже пришли, моя госпожа. – Юноша сделал еще несколько шагов и, подняв над собой лампу, подсветил еще один арочный проход. – Это здесь.
Давление гор и узких коридоров вдруг исчезло. Дышать стало легче, а над головой появилось чувство свободы и пространства. Во тьме не было видно сводов подземелья, но где-то высоко-высоко в крошечную щелку среди скал пробивался луч дневного света. Совсем тонкий вначале, он постепенно расширялся и ниспадал обширным ярким пятном на огромную округлую площадку. К ней вела еще одна лестница, вытесанная прямо в скалах, широкая настолько, что по ней могла бы пройти целая армия.
Троица осторожно спустилась по покрытым тонким льдом ступеням к платформе. Вблизи она оказалась еще больше. Здесь было так просторно, что Кайсин ненароком вспомнила свадебную церемонию в Лояне. Сюда вошли бы все люди, что пришли в ту ночь поглазеть на ее свадьбу! И осталось бы еще столько же места.
– Невероятно! – Кайсин закружилась, стараясь охватить взглядом все подземелье. Она вдруг остановилась и уставилась в темноту, где проступили неясные очертания протяженной пещеры. – Что это за место, Вей Шен? Что там?
Юноша вместо ответа подвел ее к краю платформы. Он указал на громоздкий каменный рычаг, точь-в-точь такой же, какой стоял в лифте в центре Башни. Составленный из ряда фигур, он напоминал изогнувшегося дракона и был покрыт толстым слоем пыли. Можно было догадаться, что до него давно никто не дотрагивался.
– Я не понимаю. – Кайсин нахмурилась.
Она смахнула пылинки с шарообразного навершия рычага, но Вей Шен вдруг схватил ее за запястье и отвел руку подальше.
– Простите, моя госпожа, но будет лучше, если вы не будете этого делать. – Он отпустил ее и простер длань в сторону темной пещеры. – Видите? Это тоннель. А это что-то вроде лифта. Стоит нажать на рычаг, и все это место, – юноша потопал по платформе, – начнет двигаться к противоположному выходу.
– И куда ведет этот тоннель?
– Ровно на ту сторону гор.
– Там что-то есть? С той стороны? – раздался позади заинтересованный голос Мэйсу. – Куда мы приедем, если нажмем на рычаг?
Вей Шен снова помолчал.
– Там что-то строится. Я не успел толком ничего разглядеть.
Кайсин сдавленно охнула.
– Ты был там?!
– Да, моя госпожа. – Юноша с виноватым видом начал заламывать руки и улыбаться. – Я подслушал тот разговор и той же ночью прибежал сюда, чтобы увидеть все самому. Нажал рычаг, случайно, почти так же, как чуть не сделали вы. И меня унесло туда, в темноту.
– О духи!
– Я ужасно перепугался, думал, что все, не сносить мне головы после такого. – Вей Шен передернул плечами. – Но все оказалось еще хуже. Лифт ехал почти до самого утра, и я не мог повернуть его назад. До самого утра я находился в кромешной тьме. Казалось, что меня проглотил гигантский зверь. Было холодно, ужасно холодно, и жутко. Каждый звук напоминал скрежет когтей. Я боялся пошевелиться, ведь даже не мог узнать, где находится край платформы. К рассвету я оказался в такой же пещере, только чуть поменьше, там была такая же лестница. Я поднялся и обнаружил строящееся здание. Не простую пагоду или какой-нибудь храм, но что-то напоминающее Нефритовую башню, только из белого блестящего камня. Стройка выглядела просто грандиозной, моя госпожа! Такого просто не описать словами! А за нею, ниже по склону гор, далеко-далеко, я увидел долину Семи ветров. Я уверен, что это была она. Где-то там находится моя родная деревня, потому я ни с чем ее не спутаю.
– Немыслимо! – Кайсин покосилась на рычаг и отступила на несколько шагов. Просто на всякий случай. – И тебя никто не заметил?
– Было утро, госпожа. Рабочих я не заметил, а вот стража была, и немало. – Вей Шен помрачнел, и его голос ожесточился. – Это были зеленые повязки. Проклятые мятежники.
– Интересно, зачем повязкам возводить нечто подобное? – тихо спросила Мэйсу.
Юноша небрежно отмахнулся.
– Эти бездари ничего не могут построить. Они умеют только разрушать. Наверняка они захватили это место. Благо никто не догадался, как пользоваться этим лифтом. Иначе они смогли бы проникнуть в Башню! – Вей Шен повел их в обратном направлении. – Год спустя наш Легион бился с кем-то в той провинции. Наверняка с повязками!
Кайсин промолчала.
Она сомневалась, что Нефритовый легион мог сражаться с мятежниками, ведь до недавних пор между Шень Еном и Ма Тэном был заключен союз. Она сама слышала! Что-то не сходилось. Зеленые повязки могли охранять то место по велению Мага, но что именно они охраняли? Что за «грандиозная стройка»? Возведение чего-то подобного не могло остаться незамеченным. Это требовало усилий множества людей. Откуда-то нужно брать камни и материалы, привозить еду, работники должны где-то жить. Все рудники и рисовые поля в Империи находились в ведении ее отца. А он, будучи Первым советником, немедля доложил бы Императору, что куда-то вдруг начали стекаться такие силы и ресурсы. Среди чиновников неизбежно разнеслись бы слухи, и даже в Синем дворце стало бы известно о чем-то подобном.
Что-то не сходилось…
Кайсин едва не запнулась на крутой ступеньке, ей пришлось схватиться за рукав Вей Шена, и тот с готовностью поддержал девушку. Он улыбнулся, но та даже не заметила. В памяти всплыли воспоминания о первом дне, когда она только приехала в Башню.
«… у нас были планы. Далеко идущие планы, – сказал ей тогда Шень Ен. – Его смерть стала тяжелой потерей. Невосполнимой».
Духи, мой отец помогал ему? Он скрывал все это от Императора? Что же там происходит? Во что же ты ввязался… папа…
Песок.
Грубый и жесткий.
Он забивался под одежду, скреб усталую от бесконечных скитаний кожу, вгрызался в лицо, ослеплял глаза, застилал взор непроглядной стеной. Ветер выл высоко в потемневшем небе, заслонял полуденное солнце непроглядными слоями пыли, окутывал землю почти ночными тенями. Сквозь оглушительный шум можно было различить проклятья и насмешки. Чей-то громогласный голос, чья-то враждебная воля не давали сделать и шага, требовали остановиться, сулили муки и страдания.
Лю упорно шел вперед, заслонив лицо руками, но этого было недостаточно. Песок все равно пробивался сквозь повязку, закрывавшую голову, проникал в узкую щелочку для глаз, назойливо лез в нос и рот. Юноша зажмурился от очередного порыва ветра и побрел не глядя. Его путь лежал сквозь песчаную бурю, по крутым барханам и покатым дюнам, на север, в место, о котором он слышал лишь из рассказов, туда, где ему предстояла встреча с врагом всего сущего…
И с Кайсин.
Она ждала его. И он придет. Готов к этому или нет, но он достигнет стен Нефритовой башни и спасет возлюбленную.
Сквозь рев стихии послышалось рычание Чжихана:
– Это не простая буря! Держитесь. Я чую злое вмешательство. Это он! Он узнал, что сердце покинуло мою обитель. Охота началась.
Даже если бы и мог, Лю не стал бы спрашивать, о ком толкует дракон. Все и так было ясно.
Нефритовый маг.
Только ему под силу наслать столь бурный ветер, разъярить пустыню так, что она была готова поглотить незваных гостей и завалить их песками. Лю слышал сквозь завывания вихря его шепот. Коварный и пронзительный, он был частью ветра, шумел вместе с ним, распалял его не на шутку. Тяжело приходилось даже Си Фенгу. Старый воин какое-то время пытался обуздать непогоду. Он использовал свой дар, чтобы защитить спутников, но быстро утратил все силы. Окончательно сдавшись, он возглавил отряд, прокладывая путь остальным. За ним шел Жу Пень, едва различимый в темноте. Замыкал цепочку Лю. Юноша до сих пор привыкал к новому сердцу, ощущая себя гостем в чужом теле. Чжихан, вернее, Ши-Фу, объяснил, что в норму все придет нескоро. Его тело, душа, даже мысли будут изменяться. Постепенно, неспеша. На это могут уйти месяцы, годы, десятилетия…
Ждать так долго они не могли, потому решили отправиться в дорогу немедля. Си Фенг повел их в Као Бэй, в мятежный город, где его ждал разговор с тем стражником с речных врат Лояна. Лю не возражал. Воодушевленный разговором с Кайсин, он был готов отправиться куда угодно, если это приблизит его к возлюбленной хотя бы на одно ли. К тому же Си Фенг сдержал свое слово и довел друзей до цели. Теперь помощь была нужна ему самому. А Као Бэй как раз лежал на пути к Нефритовой башне.
Отряд не стал дожидаться наступления ночи и покинул лоно драконьей пещеры с рассветом. Идти под разгорающимся солнцем и так было непросто, однако стоило зайти вглубь пустыни, как все началось. Налетела свирепая буря. Она принесла с собой пески, наверное, со всей округи и заслонила небосвод. Ши-Фу обратился змеем и взмыл ввысь, чтобы попытаться обуздать стихию.
Всполохи драконьего огня разрывали песчаное полотно. Яркие, обжигающие и пугающие, они выглядели единственной поддержкой и надеждой в этом неприветливом крае. Пламя выжигало в песке узкую дорогу, но буря усиливалась. Дракон сверкал налитым яростным заревом взглядом, рычал, бил хвостом по воздуху, но даже ему было не под силу справиться с натиском зачарованного смерча.
«Не сдавайся, друг мой. – Его голос раздался прямо в голове Лю. – Последнее испытание только началось».
«Одно испытание за другим. Им нет конца! Ши-Фу, наступит ли день, когда все кончится?»
«Наступит, друг мой. Наступит. А пока ступай смело и не сдавайся».
Лю не собирался сдаваться.
Слишком высока цена проигрыша.
«Я выдержу».
Лю поморгал, чтобы стряхнуть песок с ресниц, сжал губы под повязкой и ускорил шаг. Все это словно уже происходило с ним. Он будто вернулся туда, где уже бывал, хотя впервые в жизни наблюдал такую неудержимую бурю. А еще впервые за долгое время он снова чувствовал себя живым. Боли ушли. Они наконец-то исчезли! Новое сердце мерно стучало, источая неведомую силу по всему телу, и где-то в глубине души Лю теплилась надежда, что у него все получится. Что он справится.
Что Кайсин совсем скоро станет свободной.
Буря бушевала до самого заката. Когда все стихло и пески улеглись, Чжихан взмыл над пустыней. Он долго крутился где-то под звездами и луной, пока отряд устраивался среди дюн на ночлег. У них осталось не очень много еды, зато водой запаслись вдоволь. Си Фенг сказал, что без съестного человек может прожить довольно долго, но вот без воды не протянет и пары дней. Потому Жу Пень набрал из озера полные бурдюки, и этого должно было хватить до конца путешествия. Водица из драконьей пещеры оказалась без запаха и вкуса, но пилась приятно и освежала, как ничто другое. От одного глотка становилось лучше, притуплялся голод, пропадала усталость. Лю сразу узнал в ней ту самую жидкость «от винной болезни», которую Ши-Фу предложил во время первой встречи.
К несчастью, они мало что могли поделать с ночным холодом. Округа покрылась ледяной коркой и заблестела. Путники сели, прижавшись спинами друг к другу, но даже так не смогли согреться. У них не было хвороста. Все пожитки были разбросаны где-то среди гремучих песков.
– Мы так долго не протянем, – стуча зубами, выдавил из себя Жу Пень. – Я уже ног не, это, не чувствую. Ой-ей.
– Так нельзя, – твердо сказал Лю. – Нельзя останавливаться. Надо идти, пока не рассветет.
Си Фенг угрюмо кивнул.
– Ты прав. Нужно двигаться дальше, иначе замерзнем.
С небес донесся громкий рык. Взметнув столб пыли и песка, в сотне шагов от отряда приземлился Чжихан. Огромный красный дракон светился пламенем, отгоняя прочь тени. Ужасающий, величественный, могучий и древний – Лю не мог подобрать нужных слов, чтобы описать его. Ему до сих пор не верилось, что все это происходит взаправду. Может, он все-таки умер где-то на пути к долине Алчности и все, что видит сейчас, лишь мимолетный проблеск погибающего сознания?
– Ты еще жив, мой друг, – громоподобный голос дракона сотряс округу. – Извините. Давно не разговаривал.
Чжихан сделал несколько шагов, остановился перед лагерем и лег на брюхо. Он опустил голову, прикрыл глаза и в следующий миг засветился белым светом. Веко раненой зеницы приподнялось, и оттуда выскочил Ши-Фу. Как и прежде, одетый в монашескую рясу, он довольно улыбался, пока шел к друзьям. Змей тем временем вновь взмыл в воздух и стремительно улетел на юг, в сторону своего логова.
– Хотелось бы отнести вас прямо до города, друзья. Но я не могу рисковать, – заговорил Ши-Фу. – Мое тело останется там, где ему место, вдали от опасности и взглядов простых людей. Я же отправлюсь с вами дальше в этом облике, если вы не против.
Троица одновременно помотала головами. Трудно было спорить со столь могущественным созданием. Лю лишь на мгновение задумался о том, что за опасность могла угрожать самому Прародителю, но спрашивать не стал.
– Нам повезло. Непогода не сильно сбила нас с пути. Завтра мы возьмем чуть западнее и быстро доберемся до реки. Кстати, что же вы не отдыхаете? М-м? Почему не разбили лагерь, как полагается?
– С-с-слишком-м х-холод-дно, – просипел Жу Пень, танцуя на одном месте.
– Мы хотим отправиться дальше, чтобы не замерзнуть… – начал было Си Фенг, но Ши-Фу жестом прервал его.
– Глупости. – Он щелкнул пальцами, и на его ладони возгорелось яркое пламя. Монах бросил сгусток огня под ноги и тот весело затрещал прямо на песке. – Садитесь ближе, друзья, грейтесь, засыпайте. Я буду хранить ваш сон. Только будьте осторожны: нет ничего опаснее драконьего пламени!
– Чары-мары, – злобно прошептал Малыш. – Я лучше тут постою.
– Нет, мой дорогой Зю Фень! Я что, похож на бродячего колдуна в серой шляпе? Это не чары, а самый настоящий огонь, такой, каким его создала природа. Ну то есть я, хе-хе.
– О, тогда ладно.
Жу Пень первым плюхнулся перед необычным костром и быстро уснул. Лю тоже не стал засиживаться и лег рядом с другом. Он чувствовал себя смертельно уставшим, но вместе с тем живым. Таким живым, каким не был никогда. Согревшись, он вскоре заснул, слушая тихий стук своего нового сердца.
Почти неделю путники пробирались по пескам на север, к водам Великой реки. Днем прятались от солнца, но едва жара спадала – отправлялись в путь. Вместе с Ши-Фу к отряду вернулось и добродушное настроение. Старик постоянно о чем-то судачил с Жу Пенем, расспрашивал его о той истории с нефритовым тигром, о которой Лю впервые слышал. Даже Си Фенг стал меньше угрюмиться, но все равно оставался сосредоточенным и молчаливым.
Вскоре впереди замаячили степи, а за ними показалась и долгожданная река. Обрадованные скитальцы позволили себе задержаться на денек на отдых на прохладных берегах. Ши-Фу и Малыш отправились на рыбалку. Си Фенг пытался вразумить их, говорил, что оставаться в землях каифов небезопасно, но те лишь отмахнулись. Раздосадованный их беспечностью, старый воин ушел куда-то в сторону холмов нести дозор, а Лю не без удовольствия окунулся в холодную речную воду. Вместе с грязью и песком с него схлынули почти все старые тревоги. Осталось одно только неприятное досаждающее чувство. Пускай сердце излечилось, но проклятье до сих пор терзало его душу. И что-то подсказывало, что помочь с этим не сможет даже великий Чжихан.
Вернулись и ежедневные тренировки. Тем же вечером, отведав поджаренного до хрустящей корочки на драконьем костре карпа, отряд выстроился у обрывистого берега. Ши-Фу, как и прежде, начал занятия с разминки, затем попросил друзей показать все, что они запомнили. Старик не переставал ругаться и легкими пинками раздавал указания, как правильно держать руки и как широко должны быть расставлены ноги. Лю и Жу Пень измотались так, словно прошли пустыню вдоль и поперек, но были счастливы. Им обоим не хватало стариковских наставлений. Они быстро свыклись с мыслью, что под личиной монаха скрывается первородный дух, и даже начали ворчать на него за слишком тяжелые упражнения.
За что получили порцию оплеух и отправились спать.
– Мы почти пришли.
Си Фенг обернулся и посмотрел на спутников, смерил каждого из них долгим хмурым взглядом. Уставшие, оголодавшие, покрытые пылью, песком и запекшейся кровью, они выглядели жалко. Как и он сам. Один лишь старик был чист, свеж и весел, и стоял, чуть пританцовывая. Для него все это человеческое мельтешение, наверное, всего лишь очередное занимательное приключение, попытка развлечь себя от многовековой скуки. Хотя глупо было жаловаться. Дракон помог им, пусть и своим, изощренным способом.
Довольно жестоким способом.
Воин тяжко вздохнул.
Чтобы этот Чжихан-Ши-Фу ни задумал, хорошо, что он на их стороне.
Си Фенг вновь повернулся к городу, что возвышался впереди. Столица восстания, город зеленых повязок, вотчина князя Ма Тэна и его семьи, самое крупное селение в Империи после Лояна. Као Бей стоял на пути важнейших торговых и речных пересечений. С каждым годом он рос и ширился, получал влияние на окрестные земли, а вместе с ним и новых сторонников. Здесь совсем не ощущалось, что где-то, буквально по ту сторону Белой реки, гремит гражданская война. Под ясным полуденным солнцем блестели позолотой шпили высоких па́год и верхушки храмов. Покатые крыши домов возвышались над крепостными стенами, и все небо над городом усеивали воздушные змеи и фонарики. Однако впечатление спокойствия было обманчивым. Внутри кипели страсти не меньшие, чем в Императорском дворце.
Там же Си Фенгу тоже придется выбрать сторону.
Но был ли у него выбор? Или за него уже давно все решили те силы, против которых он сражался?
– Скоро мы все узнаем, – пробубнил воин и покосился на спутников. – Ни с кем не разговаривайте и не вступайте в споры. Не привлекайте внимание. Если кто спросит – мы просто беженцы из Као Дяоюй, бедные и обездоленные, оставшиеся без крова и еды.
Жу Пень хихикнул.
– То есть, ну, это, даже врать не придется?
Си Фенг смерил его уничижающим взглядом, и Малыш притих.
– Выдвигаемся.
Они пристроились в хвосте длинного каравана с юга. Запряженные быки тихо сопели на каждом шагу, подгоняемые хозяйскими плетками. Телеги тряслись. Из одних на каждой кочке доносился звонкий стеклянный дребезг, из других на ухабинах просыпались на дорогу крупинки белого жемчужного песка.
Си Фенг вел отряд, настороженно поглядывая по сторонам, а в мыслях прокручивал события одного из недавних вечеров. Лю и Кайсин снова разговаривали. Трудно было представить, как при помощи осколка зеркала они могли видеть и слышать друг друга, находясь за сотни и тысячи ли друг от друга. Она…
Она хотела увидеть и его.
Ее голос, такой родной… Он не видел ее с той самой ночи, когда от его рук погиб ее отец. Си Фенг так и не смог простить себя, хотя и знал, что вина была не на нем. Но именно его руки обагрила кровь господина. Как он мог после такого смотреть в глаза той, что заменила ему дочь?
Он отказался.
Он не смог. Вместо этого Си Фенг ушел из лагеря и полночи сидел на берегу реки, слушая журчание воды и смотря на голубой лик луны. Там его уже заждались. Однажды он воссоединится со своей семьей.
Кайсин расстроилась, но поделилась ценными сведениями. Она нашла записи ритуала призыва засухи и считала Нефритового мага виновным во всем случившемся за последнее время. Еще поведала о тайном пути под горами, что вел в самое сердце Нефритовой башни. Его спутники обрадовались таким новостям. Даже Ши-Фу немало удивился. Еще бы! Это решало столько проблем! Теперь можно было просто забрать Кайсин из лап врага и укрыться где угодно, оставшись незамеченными!
Радовались все, кроме Си Фенга.
Воинское чутье подсказывало, что что-то не так. Слишком удобно все получалось. Слишком… вовремя. Либо он настолько разучился доверять, что теперь искал подвох повсюду, даже в словах самого родного для него человека.
– Что же со мной стало, – бормотал он, невидящим взглядом смотря на повозку впереди. – Что же стало…
Погруженный в тяжелые думы, он не заметил, как караван достиг стен города. Двое стражников у врат не стали проверять содержимое повозок и пропустили их внутрь, но вот увидев пред собой группу грязных бродяг, немедленно преградили им дорогу.
– Кто такие? – пренебрежительно буркнул самый высокий из солдат, облаченный в темные кожаные доспехи и с зеленой лентой на плече.
Си Фенг хотел было сказать что-то, как вдруг вперед выступил Ши-Фу.
– Что же вы, господа? Не узнаете старых друзей?
Едва узрев его, стражники вдруг низко поклонились.
– Настоятель Ши-Фу! – пролепетал высокий. – От вас давно не было вестей! Мы уже стали переживать.
– Я в порядке, можете не беспокоиться. – Старик расплылся в улыбке. – Мне и моим спутникам нужно отдохнуть после тяжелого пути. Вы не пропустите нас?
– К-конечно!
Солдаты спешно расступились и вновь поклонились. Озадаченный Си Фенг зашагал следом за монахом. Он нагнал его, когда врата остались позади, и вполголоса спросил:
– Что это было? Откуда они тебя знают?
– Разве ты забыл? Много лет я являюсь настоятелем храма Семи ветров. Почти все солдаты зеленых повязок еще до войны учились у меня азам боевых искусств.
Си Фенг недоверчиво хмыкнул.
– Что ты затеял? Зачем тебе все это?
Старик улыбнулся.
– Я ведь один из Прародителей, не так ли? Мой долг – присматривать за своими детьми. Сотни лет я обучаю людей, и совсем скоро мы поговорим об этом. А пока поспешим, мне не терпится подкрепиться.
Монах провел их по центральной улице, вымощенной темным камнем, мимо оружейной и конюшен. Пришлось обогнуть протяженные бараки, во дворах которых тренировались с деревянными мечами новобранцы зеленых повязок, и прорваться сквозь плотную толпу перед игорным домом. Взгляд Си Фенга метался от человека к человеку, всюду искал опасность, но находил лишь умиротворенные лица горожан. Если бы не обилие военных патрулей на улицах и множество боевых знамен князя Ма Тэна в виде черного журавля на зеленом фоне, можно было подумать, что это мирный город. Однако эхо войны повисло над крышами, и Си Фенг не мог не слышать его. Лучше всегда быть начеку, особенно здесь, в месте, где долгие годы он был для всех врагом.
Ши-Фу наконец вывел друзей из тесных коридоров улиц к просторной круглой площади. По бокам за невысоким парапетом и рядами лавочек росли высокие вишни. Деревья давно сбросили листья, но все равно придавали площади уединенный вид. В самом же центре на массивном каменном постаменте возвышалась мужская статуя из бронзы. Не то могучий воин, не то величественный правитель, он стоял лицом к северу, заложив одну руку за спину, вторую же, с зажатым мечом, вытянул вперед. Его просторные одежды, украшенные витиеватым узором в виде дракона, развевались на ветру, и казалось, что мужчина готов спрыгнуть со своего места и устремиться в бой. Изваяние источало стойкость, уверенность и торжественную решимость.
– Кто это? – спросил Си Фенг, остановившись перед статуей. – Какой-нибудь местный князь?
– О-о да, князь, но не простой! – ответил Ши-Фу, взметнув к небу указательный палец. – Это великий полководец Восточных провинций, некогда командующий армиями Империи, первый в истории Генерал-Феникс Бей Сунь Цзянь.
– Подожди, что? – Си Фенг застыл как вкопанный.
Он слышал это имя раньше, когда был еще совсем молодым воином. Про Сунь Цзяня когда-то ходили легенды, однако потом его быстро забыли и больше никогда не упоминали ни в анналах Императорской армии, ни в разговорах чиновников Императорского двора. Именно с его подачи когда-то начался мятеж зеленых повязок, однако затем он просто исчез, а выпавшее знамя борьбы с Императором поднял…
– Его младший брат – нынешний князь Ма Тэн, между прочим, – добавил старик. – Сунь Цзянь был великим потомком своего величайшего предка, первейшего из людей, коего мы, Прародители, на свою голову наделили своими силами.
– Немыслимо!
Ши-Фу подтолкнул Лю и Жу Пеня и позвал Си Фенга.
– Пойдемте же, друзья. Нужно успеть отдохнуть. Вечером нас ждет много дел.
Старик указал на многоэтажное здание по ту сторону площади. Над входом в виде круглой двери красовалась большущая надпись: «Таверна “Нефритовый тигр”». На мгновение Малыш сам стал тигром, когда в его животе вдруг громко заурчало. Они с монахом поспешили вперед, а Лю и Си Фенг чуть отстали.
– Кто такой Генерал-Феникс? – спросил юноша. – Это кто-то, как ты, Си Фенг?
– Почти, – тихо ответил тот. – Моя стихия – Ветер. Феникс же повелевает Пламенем. Это самая яростная и необузданная из стихий, и далеко не каждый, кто наделен таким даром, может с ней справиться. Мне известно только об одном таком. – Он кивнул в сторону памятника.
– Что случается с теми, кто не справляется?
Си Фенг пожал плечами. Он остановился перед дверями таверны и посмотрел на Лю.
– Они погибают от собственного огня.
Лохань с горячей водой и сытный обед из запеченных перепелок с соусом из фасоли и пряных трав на рисовой лепешке! Жу Пень о таком и не мечтал. Он смел сразу две порции, осушил с дюжину чашек вина, а затем долго отмокал в живительной дымящейся воде. Теперь же он храпел, развалившись на мягком матрасе в комнате на втором этаже, где их поселили вместе с Лю.
Ши-Фу, как оказалось, был местной знаменитостью. Его лицо было знакомо не только солдатам из гарнизона, но даже хозяину таверны. Тот узнал монаха еще на пороге и без лишних расспросов предложил ему и его спутникам остаться на ночь. Никто не спорил. Весь отряд изнывал от усталости. Си Фенг в том числе. Пока все ели в отдельной столовой на первом этаже, он поднялся в их с Ши-Фу комнату, сбросил грязные дорожные лохмотья и отправился мыться. Вода ненадолго прогнала печали, притупила нараставшие волнение и тревогу. Он беспокоился перед предстоящей встречей. Хуан Джун должен был ждать его здесь, в городе, и наверняка старый опытный разведчик уже давно знал, где его искать.
Си Фенгу удалось немного поспать. Разбитый и по-прежнему уставший, он проснулся перед закатом, надел свежий льняной халат и спустился в столовую. Хозяин таверны принялся накрывать для него ужин, но Си Фенг вежливо попросил лишь кувшин вина и глубокую чашку. Он сел за столом в углу, где проходила линия между светом ламп и вечерними тенями, и начал пить. И пил он так, как не пил никогда.
Воин поглощал одну чашку за другой почти без остановки, и вскоре ему потребовался новый кувшин. И омлет. Си Фенг попросил принести ему омлет. Он соскучился по нормальной еде. Ждать пришлось долго. Мужчина постукивал ногтями по столешнице в нетерпении, но ни еды, ни вина он так и не увидел.
Поднявшись, Си Фенг покачнулся. Выпитое дало о себе знать. Перед глазами поплыли темные пятна, закружилась голова. На ватных ногах он добрел до кухни, где нашел хозяина. Тот корпел над печью со сковородой, полной зажаристых перепелиных яиц.
– Скоро-скоро, господин! Почти готово! – послышался его торопливый говор.
– Вина, – с трудом сказал Си Фенг, глядя на него исподлобья.
Получив новый кувшин, воин медленно побрел обратно, но вдруг замер посреди таверны. Пришлось прищуриться, чтобы убедиться: за его столом кто-то сидел, спиной ко входу. Облаченный в темный плащ с капюшоном, широкоплечий мужчина, высокий и грузный, покручивал в руках пустую чашку, а из-под краев его одежды выглядывал богато украшенный эфес меча.
Хорошо знакомого меча.
Си Фенг икнул и плюхнулся напротив пришельца.
– Наконец-то ты появился, – буркнул он.
– Вижу, ты времени зря не теряешь. – Мужчина откинул капюшон, открыв взору широкое плоское лицо, перечеркнутое длинным рубцом. – Рад тебя видеть, Генерал.
– Я… – Си Фенг осекся, помолчал, затем обильно отпил прямо из кувшина. – Я давно никакой не Генерал.
– Это правда. Былой ты не прикасался к вину, хотя у тебя хватало для этого более весомых поводов. И более грозных времен.
– Такими грозными они еще не были никогда.
– Тогда налей и мне.
Они выпили. Наступило долгое молчание. Из кухни доносился приглушенный стук и тянуло ароматами еды. Сквозь открытые двери в таверну просачивались вечерняя прохлада и отдаленные голоса. После стольких дней скитаний и преодоления трудностей наступило внезапное, но такое долгожданное затишье. Оно продлится совсем недолго. Промелькнет упавшей звездой над ночным небом, и все закрутится с новой силой.
Ведь подобное затишье – всегда предвестник бури.
Жестокой и беспощадной, которая сметет все на своем пути и изменит судьбы многих людей. Даже его собственную, искалеченную, окровавленную и надломленную. Она не пощадит никого.
– Я – Генерал-Буря, – одними губами произнес Си Фенг. – Что мне эта буря? М-м? Что мне до нее? – Он сжал кулак перед собой. – Я сотру ее. Обуздаю. Ветер – часть меня!
– Ты пьян, мой друг.
Собеседник потянулся, чтобы коснуться его плеча, но Си Фенг отмахнулся.
– Да, Хуан Джун! Пьян! И не хочу трезветь! – Он вновь прильнул к кувшину и начал пить, запрокинув голову, пока желтоватое вино не потекло по усам и бороде. – Я… я…
Воин не без труда поднялся, вытер лицо тыльной стороной ладони и побрел к выходу из таверны. Он встал на пороге и посмотрел на голубой диск луны, взошедшей над городскими крышами.
Он снова слышал шепот супруги. Она ждала его. Ждала вместе с их маленькой дочкой.
– Брат. – Хуан Джун потормошил друга. – Расскажи мне. Поведай все, что пережил. Не держи в себе.
Си Фенг повернулся к нему. По его щекам стекали едва заметные горошины слез.
– Я хочу к ним. Хочу туда. – Он ткнул пальцем в потемневшее небо. – К своей семье! Я устал. Я так устал, друг мой. Я так устал…
Он покачнулся. Хуан Джун заключил его в крепкие объятия и положил его голову к себе на плечо.
– Твоя семья сейчас в Нефритовой башне. Ты знаешь это.
– Я просто хочу уйти.
– Она там совсем одна, брат мой. Ты нужен ей. Ты нужен мне, Генерал. Нужен всем нам.
Си Фенг не ответил. Он уткнулся в плечо друга, и горький-горький ком, что долгие годы копился внутри, вдруг растаял. Он заплакал.
Генерал-Буря плакал так, как не плакал никогда.
– Подвинься, Малыш.
– Пытаюсь, ну!
Жу Пень вжался в стену как мог. За месяцы скитаний он превратился из упитанного крепыша в крепыша подтянутого и даже стройного, но все равно оставался громадиной на фоне собравшихся в зале. Ему пришлось втянуть бока, чтобы Лю и Ши-Фу поместились на лавке. Было глубоко за полночь, когда монах пригласил их на первый этаж. Все столы были свободны, за исключением двух, сдвинутых друг с другом в самом углу таверны. Лю заметил Си Фенга и того стражника из Лояна в компании с незнакомыми мужчинами.
Юноши уселись за стол, и перед ними вдруг возникли чашки и тарелки с рыбной закуской и тофу. Хозяин таверны суетился вокруг ночных гостей, разносил еду и кувшины с рисовым вином, пока Ши-Фу мягко не намекнул ему, что пора удалиться.
Дождавшись его ухода, монах положил перед собой небольшой сверток, который странно трепыхался, и с улыбкой объявил:
– Рад, что все соратники собрались вместе!
– Соратники? – буркнул Си Фенг. Он выглядел мрачнее обычного, с опухшими потемневшими глазами. Воин покосился на одного из незнакомцев. – Не могу припомнить, чтобы вызывался биться под одними знаменами с мятежниками.
Ши-Фу хмыкнул и погладил сверток. Тот перестал шевелиться и успокоился.
– Нас всех собрали одна нужда и один враг. Нет ближе друга, чем враг твоего врага, разве не так?
– Это не делает нас соратниками. Мы и сами долгое время были врагами.
С дальнего конца стола донесся приятный, но поблекший от возраста голос, принадлежавший пожилому мужчине с густыми поседевшими бровями и короткой бородкой:
– Я был противником твоему правителю, не тебе. Восстание сражалось против гнета Императора. За достойную жизнь для простого люда.
– Да-да, – отмахнулся Си Фенг. – И сколько этого простого люда погибло по твоей прихоти? О чем нам вообще разговаривать? В былое время я давно бы скрутил тебя и отдал на милость Императору!
Лю и Жу Пень переглянулись и вжались в лавку. Обстановка начинала накаляться.
– Генерал. Брат мой, – поднял ладонь воин со шрамом на лице. – Сейчас не время пререкаться. Былые времена прошли. Настала пора новых союзов. Прошу тебя, выслушай князя Ма Тэна.
Си Фенг после недолгих раздумий нехотя кивнул.
– Я здесь только по твоей просьбе, Хуан Джун. – Его взгляд смягчился. – Слушаю вас, князь.
– Спасибо, Генерал-Буря. – Пожилой мужчина слабо улыбнулся. – Нам нужна ваша помощь, чтобы положить конец этой войне. Да будет вам известно, еще в начале лета, незадолго до
– И? – Си Фенг заерзал от нетерпения.
– И он закончился. Я распустил войска. Велел крестьянам возвращаться в поля к привычной жизни. Однако в день Сячжи не кто иной, как Нефритовый маг, организовал покушение на Императора. Убийцы выкрикивали мое имя, и всячески пытались подчеркнуть, что являются частью восстания. Нас оклеветали, и все с готовностью поверили в это представление. Что случилось после, вы знаете лучше меня.
– Да. – По лицу Си Фенга пробежали тени, и он потянулся к чашке с вином.
Лю не мог смотреть на него без содрогания. Си Фенг давно стал ему кем-то вроде старшего товарища, наставника и друга, и видеть, как он корит себя за то, что совершили другие люди его руками, было больно. Но как бы ни хотел, юноша не мог придумать слов, чтобы утешить его или поддержать.
– Ну и? – спросил Си Фенг, утирая бороду от вина. – Пока вы не сообщили мне ничего нового. Зачем вам именно я? У меня нет ни должности, ни власти. Зачем вам брошенный и преданный солдат? Отчего такая великая честь общения с самим главой мятежников выпала именно мне? У вас что, кончаются солдаты?
– На нашей стороне не так уж много людей с даром стихий. А если быть откровенным, после смерти моего брата десять лет назад не осталось никого толкового. – Ма Тэн надолго замолчал, собираясь с мыслями. Он осушил свою чашку и попросил Хуан Джуна наполнить ее вновь. – Мой брат – Генерал-Феникс, величайший воин, которого никому не было дано одолеть в бою. Он долго служил Императору Цао верой и правдой, пока не осознал, что сражаться нужно не за него, а за простой народ. Он восстал, и люди, обыкновенные крестьяне и многие воины Империи, пошли за ним. Но его предали. Погубили семью, надругались над супругой и жестоко убили юного сына. И теперь я понимаю, кто мог это сделать. Тот же, чьими руками была вновь развязана война. Тот человек, если можно назвать его человеком, который все эти годы обманывал и нас, и Императора. Он говорил обеим сторонам, что поддерживает их, а сам заставлял сражаться друг с другом, пока плел интриги и раскидывал сети, чтобы потом дергать за ниточки и получать то, что нужно ему.
– Нефритовый маг, – сказал Си Фенг, насупившись.
– Именно, – кивнул князь. – Мне нужна твоя сила, твой дар стихий. Нам предстоит выступить против могучего соперника, сильнейшего из ныне живущих, и без тебя в этом противостоянии не обойтись.
– Но… Как же Ши-Фу?
Монах покачал головой.
– Они не знают, друг мой. – Старик вздохнул. – Никто никогда не знал.
– Не знаем о чем? – насторожился Хуан Джун.
– Расслабься, юный воин. – Ши-Фу подмигнул Лю и Жу Пеню, поднял ладонь над головой и щелкнул пальцами. На кончиках его пальцев заиграло багровое пламя, отчего сверток на столе затрепыхался еще сильнее. – Нет причин для беспокойства, хе-хе.
– Духи! Ты один из
Монах покачал головой.
– Мой дорогой князь. Жаль, что не удалось поговорить с вами об этом раньше. Рад, что вы еще носите мой подарок. – Монах кивком указал на ожерелье с символом Дзинь и Хань.
– Он пригодился мне совсем недавно, за что я безмерно вам благодарен, мастер. Так что насчет стихий?
– Я не огнеборец. Я тот, кто создал огнеборцев. – Ши-Фу выждал паузу, прежде чем продолжить. Он заговорил уже знакомым низким драконьим голосом, рычащим, похожим на раскаты грома. – Имя мне – Чжихан. Я – один из Прародителей, дух Огня, которому приносят молитвы люди всего мира, повелитель Юга, покровитель лета и отец полудня.
Хуан Джун и Ма Тэн оцепенели, не в силах ни пошевелиться, ни произнести что-либо. Оба вдруг захотели броситься на колени в поклоне, но Ши-Фу спешно принялся их переубеждать. Одному лишь Си Фенгу словно было наплевать. Он вновь опустошил чашку и с грохотом опустил ее на стол. Жу Пень подпер щеку кулаком и начал клевать носом. Только Лю хватался за каждую фразу дракона. В его новом сердце зрело нехорошее предчувствие.
Ши-Фу погасил пламя и вновь заговорил привычным голосом:
– Моя битва за судьбу этого мира древнее всего, что вы знаете. Однако запрещено мне вмешиваться в жизни людей напрямую. Ну почти, хе-хе. Я связан обетами, данными мною моим павшим братьям и сестрам.
– Павшим? – Ма Тэн первым пришел в себя. – Владыка Чжихан, вы хотите сказать, что других Прародителей больше нет?
– Это так. Я последний хранитель этого мира. И прошу, зовите меня просто Ши-Фу.
– Невероятно, – процедил Хуан Джун. – Что же случилось?
– Мы проиграли, – сурово отрезал Ши-Фу. – Моя вой-на длится дольше, чем вы можете представить. Но сейчас я не могу сражаться за вас. И все же, как я и сказал, помочь мне есть чем. – Он повернулся к Лю и положил ладонь ему на плечо. – Да, мой юный друг?
Старик подмигнул, и все внутри Лю похолодело. Юноша ждал, что дух его затрепещет, что ноги задрожат и от волнения он потеряет дар речи. Однако сердце продолжало спокойно биться.
– О чем ты? – соизволив отвратиться от вина, спросил Си Фенг.
Монах посмотрел на него в упор.
– Я прошу тебя присоединиться к князю и его войскам и вместе с ними штурмовать Нефритовую башню, – сказал Ши-Фу. – Ты должен помочь Лю добраться туда во что бы то ни стало. Только ему по силам сразиться с Шень Еном. У тебя будет время, чтобы найти и вызволить Кайсин, пока войска зеленых повязок берут под контроль Башню.
– Подожди-подожди. – Си Фенг подался вперед. – Причем тут Лю? Посмотри на него. Он сам не понимает, что происходит. Как мальчишка может сражаться с Магом?
– Мне тоже интересно, – послышался голос Ма Тэна. Князь подался вперед, чтобы рассмотреть юношу. – Кто такой этот ваш Лю? Почему успех всей битвы зависит от него?
Очнулся от дремы даже Жу Пень. Малыш попытался заслонить собой друга от недоверчивых взглядов, но Ши-Фу мягко отодвинул его. Монах с улыбкой кивнул каждому из собеседников и прокашлялся.
– Друзья, представляю вам господина Лю, урожденного под фамилией Бей. Он – мой избранник, доказавший не раз, что заслуживает такого звания.
– И что же такого особенного в этом мальчишке? – на-хмурился Хуан Джун, отчего шрам на его лице превратился в зигзаг.
Лю захотелось сжаться под его суровым взором, но сердце шепнуло, что на вызов стоит отвечать стойкостью, и юноша гордо поднял подбородок и спокойно посмотрел в глаза изувеченному воителю.
– Он не просто мальчишка, – продолжал Ши-Фу. – Он уже даже не совсем человек. Магия Нефритового мага поразила его сердце, обрекла на вечные муки. Обратить вспять проклятие я не мог, потому заменил ему сердце. Теперь внутри Лю бьется первозданная сила одного из создателей мира, нефритового дракона Шан Ше. Маг искал это сердце сотни и сотни лет, он жаждал получить его в свои руки.
– И ты решил преподнести искомое на блюде, раз отправляешь Лю туда? – пробурчал Си Фенг. – Зачем оно ему вообще?
– Шан Ше погиб, но то была просто смертная оболочка. Его дух ныне заключен в стенах Нефритовой башни. Маг жаждет заполучить эту силу, возможность обуздать саму Смерть, но без сердца Дракона он не сможет ничего сделать. Шень Ен веками искал меня и мою обитель. Потому он так отчаянно жаждал получить зеркало У-Синь, которое Лю по провидению судьбы нашел первым. Однако, когда сердце забилось вновь в груди нашего друга, Маг сразу обнаружил место, где я хранил и оберегал то, что он желал заполучить. – Ши-Фу отобрал у Си Фенга чашку с вином и осушил ее до дна. – Ох, мда-а-а, хорошая штука. Так или иначе, теперь, чтобы Лю мог спастись, ему необходимо попасть в Башню. Едва он окажется внутри, душа и сердце Шан Ше соединятся, и на свет появится новый Хранитель.
– Н-но… Ши-Фу, ты, эт самое, ну, не балуй! – воскликнул побледневший Жу Пень. – Ты обещал исцелить Лю! А тут попахивает, причем скверно так попахивает! Лю что, исчезнет, а его место займет Шан Ше?
– Что будет со мной? – охнул Лю. – Я ведь… Ши-Фу? Что случится, если я попаду туда? Что будет со мной?
Старик приобнял его за плечи.
– Ты станешь тем, у кого хватит сил защитить людей. Ты ведь всегда мечтал именно об этом? Ты сам говорил, что нет на свете того, кто мог бы остановить безумцев. Того, кто мог бы положить конец кровопролитию.
– Но я… Я не хотел терять себя.
– Ты и не потеряешь, мой дорогой друг. Ты вознесешься и станешь чем-то бо́льшим. Ты станешь тем, кто принесет мир. Ты хочешь этого?
Лю не ответил. Он молча смотрел на грубые узоры деревянной столешницы, на въевшиеся пятна от кружек и тарелок и представлял, что каждое из них – отдельный мир, где есть свои беды и несчастья. Его мир был всего лишь одним из таких пятнышек на лике огромного стола, и сейчас ему предлагали стать тем, кто сможет очистить свое пятнышко от грязи.
По силам ли ему нечто подобное?
Какая судьба ждет его, если он согласится?
Если он сдастся сейчас, то все было зря. И Кайсин так и останется в плену у того, кто погубил стольких людей. Имеет ли он теперь право отказаться? Что будет, если он струсит и отдаст свое пятнышко на столе на растерзание Магу? Что будет с Жу Пенем? С Си Фенгом и всеми этими людьми, которых не может защитить даже сам Чжихан?
Духи, почему вы послали это испытание мне?
Лю закрыл глаза и увидел уже знакомое место между мирами.
Ши-Фу, как обычно, сидел на плоском камне посреди залитого ночной темнотой луга и смотрел на звезды. В руках монаха виднелся тот небольшой сверток, который как будто шевелился.
Юноша взобрался к нему и тихо опустился рядом. Он сложил ноги на манер старика, накрыл колени ладонями и поднял взгляд к небу.
И не увидел звезд.
Вместо них на небосводе он узрел самого себя, сидящего на краю крыши где-то над Торговым кварталом Лояна. Призрачный облик Лю также смотрел на небо. На его лице блестели слезы, взгляд был полон боли и отчаяния.
– Что это, Ши-Фу?
– Разве ты не узнаешь сам себя, хе-хе? Или я все-таки перестарался тогда, в пустыне, и случайно отшиб тебе память?
– Нет… Просто это было так давно.
– Всего лишь в начале лета.
Призрак Лю смотрел в небо, надеясь получить ответ, но слышал лишь тишину.
– Он ждет знака, друг мой, – мягко сказал Ши-Фу и вручил ему сверток.
Лю бережно открыл его и увидел буревестника. Потрепанного, израненного, окровавленного. Птица встрепыхнулась, расправила крылья и потопталась на коленях юноши.
– На него напал сокол, что следовал за нами от самой пустыни, – пояснил старик. – Бедная птица искала нас, пыталась предупредить о том, что Нефритовый маг близко. Грядет последняя буря, и тебе уготована в ней важнейшая роль. Но ты должен решить, готов ли принять свою судьбу.
– Я не знаю, – признался Лю.
Он снова посмотрел на себя. Тот Лю достал увеличительную трубу и начал смотреть по сторонам.
– Видишь его? – Монах простер длань к призраку в небе. – Ты помнишь, что случится дальше?
Лю помнил. Он увидит буревестника и задержится на крыше, чтобы покормить его, и совсем скоро из темных рыночных закоулков донесутся крики Кайсин. Но птица все не прилетала, и юноша начал волноваться.
«Только не уходи!» – мысленно он крикнул сам себе.
Он поднял на ладонях буревестника и поцеловал его в маленькую головку.
– Я хочу спасти Кайсин, – твердо заявил Лю. – Пока она в Башне, мне не будет покоя. И если мне придется сделать то, что ты предлагаешь, – я сделаю. Я не могу бросить ее.
С этими словами он выпустил юркую птицу навстречу небесам. Буревестник белой линией расчертил ночные краски, прорвался сквозь тонкую завесу, отделявшую настоящее от прошлого, и растворился в темноте. Вместе с ним растаяли облики минувших дней.
Лю еще долго смотрел вдаль. Он сделал то, что должно. Выбрал свою судьбу, отправил самого себя по пути, полному тягот и лишений. И сейчас, в этот самый миг, он понял, что поступил правильно.
– Я горжусь тобой, мой друг, – сказал Ши-Фу голосом дракона и крепко обнял его.
Юноша открыл глаза и огляделся. Он стоял на краю лагеря зеленых повязок на границе между редким лесом и лугами. Желтая высокая трава прильнула к земле под тяжестью ледяной корки. Ночное небо плакало пушистыми белыми хлопьями, укрывало поля бархатным одеялом, приносило миру зимнее забвение и покой. Последние теплые дни давно прошли, и вернутся они в эти края еще очень нескоро. Было в этом что-то таинственное. Неумолимость, с какой весна сменяется зимой, чтобы потом вновь воспылать над миром зелеными красками, была сродни природе человека. Люди точно так же рождаются, чтобы потом в один день встретить свою зиму и накрыться саваном из поблекших воспоминаний и несбывшихся надежд.
Но что происходит потом? Наступает ли новая весна?
Или человек так и остается навеки в морозном мраке пустоты?
Лю с горечью пожал плечами, не найдя ответа. В нем билось сердце Прародителя Смерти, но и ему не дано было познать эту загадку. Юноша задрал голову, чтобы получше рассмотреть темное, покрытое облаками небо. Сквозь рваные прорехи виднелся облик луны. Ее голубой свет по-матерински ласкал медленно опадавшие снежинки, провожал их до самой земли, наблюдал, как они становятся частью впавшего в спячку мира. Лю давно не видел снега. Наверное, с раннего детства, с тех пор когда он жил с родителями где-то недалеко от этих мест. Это было странно, но он почти не помнил, как лишился той беззаботной жизни. С трудом мог воскресить в памяти тот день, когда детство закончилось навсегда. Он остался брошенным сиротой, которому пришлось выживать на улицах неприветливого и чуждого Лояна.
Да, жизнь свела его с другими такими же мальчишками. С дорогим сердцу Жу Пенем, с Хай Зу и остальными. Они помогали друг другу, пытались менять мир вокруг себя, хотя их сил едва хватало на то, чтобы найти немного еды. Как же круто изменились их жизни спустя несколько лет. Мог ли юный Лю подумать, как все обернется, когда одним зимним вечером, сидя у мамы на коленях, смотрел на небо и пытался поймать крошечными ладошками хоть одну снежинку?
Нет. Конечно же нет.
Он только начинал свой путь, и мама с папой наверняка хотели для него иной жизни. Кем бы он мог стать, если бы беда не пришла в их дом? Впрочем, какая разница? Сейчас Лю не мог вспомнить даже лица матери. Все это словно было с кем-то другим, не с ним.
Как много значения мы придаем незначительному, и как сильно все может изменить один роковой случай. Человек беспокоится о всякой мелочи, переживает, что будет дальше, и не замечает, как утекает отведенное ему время. Лю иногда казалось, что жизнь это всего лишь крошечные островки спокойствия на долгом пути потрепанного штормами корабля. Каждое ненастье, каждое препятствие откалывает от суденышка очередную доску, оставляет еще одну прореху на парусе. Люди могут плыть вместе, в одну сторону, как это делали те мальчишки из трущоб Лояна, но в один день ненастье разбросало их по бескрайним водам океана. Лю и Жу Пень продолжили плыть дальше. Их бывшие друзья направились иной, темной и мрачной дорогой.
Путь Лю привел его сюда, на край покрытых снегом лугов, где остановилось на ночлег войско зеленых повязок.
«Подумать только! Я всего-навсего бродяга из столицы! Но вот я иду навстречу неизвестности, и меня ждет бой с человеком, сильнее которого нет в этом мире. Духи! Это какая-то шутка? Я сплю? Как я оказался здесь?»
Сердце громко стукнуло, призывая юношу взять себя в руки.
Лю кивнул в темноту и глубоко вздохнул.
Он сделает что должно.
Юноша пошевелился, и с плеч и головы посыпался снег. Он пробыл на одном месте так долго, что совсем потерял счет времени. Вся округа успела побелеть и теперь искрилась в лунном свете, пока он стоял, погруженный в раздумья. Лю сбросил с себя оцепенение и зашел глубже в лес. Найдя укромную полянку между сосен, он достал из-за пазухи заветный осколок зеркала. Гладкая поверхность полнилась клубами темного тумана, и долгое время не было видно ничего.
Но вот дымка покрылась рябью и исчезла совсем, и на ее месте возникло лицо Кайсин. Девушка выглядела встревоженной, ее прическа растрепалась, а в покрасневших глазах можно было заметить искорки страха.
– Лю! Наконец-то! Это ты!
– Кай! Что с тобой, что у тебя происходит?
– Я не знаю, Лю. Не знаю. Башня. Она словно ожила. Я чувствую ее ауру. Она бьется, извивается, как змея, сводит меня с ума.
Лю не совсем понимал, о чем она говорит. У них было не так уж и много времени обсудить все, что произошло с момента последней их встречи. Очень часто Лю просто не мог дождаться Кайсин. Она появлялась только тогда, когда брала зеркало в руки, а случалось это редко. Долгими вечерами и ночами на привалах Лю всматривался в осколок, надеясь вновь увидеть ее, пока не засыпал.
– Скоро все кончится, птичка! Совсем скоро!
– Ты не понимаешь. Ох, Лю. Завтра меня ждет последнее испытание. Я должна пройти проверку. Если я не справлюсь, случится что-то ужасное. Я чувствую. Тейтамах. Он что-то замыслил! Целую неделю в Башню стекались люди. Их были сотни! Они несли зеркала, Лю! Зеркала! Самые разные, я таких еще не видела! Они поднимались куда-то наверх, на этажи, которые закрыты для всех, кроме Мага. А затем Тейтамах вдруг отослал прочь почти всех слуг. Остались только моя сестра Мэйсу и мой страж. Башня просто опустела…
– А Маг? Что с Магом? Он вернулся?
– Нет. Кажется, нет. Я не знаю. Он наверняка вызвал бы меня к себе.
– Кай. Кай! Посмотри на меня. Ну? Все, не волнуйся. Мы увидимся уже завтра. Понимаешь? Уже завтра!
– Г-где… Где ты сейчас?
– Мы в предгорьях, совсем рядом с тем местом, о котором ты рассказала! Мы выступаем рано утром. Со мной Жу Пень, Си Фенг и, не поверишь, армия зеленых повязок! К нам присоединился князь Ма Тэн. Кажется, он тут самый главный. Ну, в этих землях, как я понял.
Кайсин не ответила, застыв в изумлении.
– Птичка? Что-то не так?
– Я… Просто не ожидала такого услышать. Князь Ма Тэн… Не может быть! Армия Нефритового легиона ждет его в долине.
– А мы проберемся изнутри, птичка! Ма Тэн захватит Башню. А я уведу тебя оттуда. Ты не останешься там, я обещаю тебе.
– Ох, Лю…
– Если все пройдет так, как ты и говорила, то к вечеру мы будем под Башней. Я хочу, чтобы ты держала зеркало при себе. Когда я позову, тебе нужно будет незаметно спуститься вниз, чтобы встретить меня. Ты сможешь?
– Да. Да-да. Думаю, что смогу. Я не могу дождаться, Лю! О духи, знал бы ты только, как сильно я жду этого!
– Все скоро кончится, обещаю тебе. Я… я тебя…
Со стороны Кайсин послышался скрип дверей и чей-то голос. Лицо девушки исказилось от испуга.
– Мне пора!
В следующий миг ее не стало, и поверхность зеркала вновь заволокло непроглядной дымкой. Вместе с ее уходом словно потускнели ночные краски, и все вокруг стало пепельно-серым.
– … люблю, птичка, – прошептал Лю.
Он был рад, что она не услышала последних слов.
Мимолетный разговор ранил его сильнее, чем осколок, пронзивший сердце. Лю мечтал обнять ее, прижать к себе, почувствовать тепло и магнолиевый запах кожи, закрыть своей спиной от всех невзгод и проблем. Он хотел хотя бы дотронуться до нее…
Ох, духи…
Нет. Духи не помогут. Единственный уцелевший из них сделал для Лю и так слишком много. Что будет дальше – зависит от него самого.
Впрочем, как и всегда.
– Прошу прощения, моя госпожа.
Вей Шен бесшумно прикрыл за собой двери и поклонился. Кайсин едва успела спрятать зеркало под одеяло. Она расправила одежды и жестом пригласила воина подойти ближе.
– Еще раз прошу простить меня. Мэйсу сказала, что вы не спите.
Кайсин шумно вздохнула, но не от недовольства, а от тяжести ауры Башни. Та уже несколько дней довлела над ней, как гора над тростинкой, и девушке было тяжело держать себя в руках.
– У тебя что-то срочное? – спросила Кайсин.
– Хотел убедиться, что все в порядке, госпожа. Завтрашний день будет для вас… непростым.
– Он будет еще тяжелее, чем ты думаешь.
Брови Вей Шена изогнулись от удивления. Кайсин ответила не сразу. Ее страж уже доказал свою верность и успел завоевать не только доверие, но и дружбу. Однако ей все равно было трудно решиться рассказать ему все.
Наконец она заговорила:
– Завтра прибудут мои друзья. Я должна буду встретить их под Башней.
– Так скоро?
– Да. Я сама удивлена, но жду этой встречи, как ничего другого! – Кайсин почувствовала, как быстрее забилось ее сердце. – Ты не знаешь, что там с моим супругом? Не вернулся ли он еще?
– Нет, госпожа. Каждое его возвращение из долгих поездок отмечается в городе чуть ли ни целым праздником. Мы бы точно узнали.
Кайсин нахмурилась.
– А что насчет этих странных посетителей? Ничего не удалось выяснить?
Вей Шен пожал плечами.
– Управитель Го Цзя поделился, что все они – те самые стекольщики, которых магистр пригласил к себе на службу. Несколько месяцев они делали какие-то стеклянные изделия и зеркала и теперь несут их на самый последний этаж.
– На самый последний? – Руки Кайсин задрожали. – Духи, что же там происходит? Что Шень Ен задумал?
Она не сомневалась, это как-то связано с поисками сердца Нефритового дракона. Это не просто совпадение, что именно завтра ее ждет встреча с Тейтамахом. Он решил устроить для нее последнее испытание. Проверку перед чем-то важным и значимым. Кайсин хотелось бросить все и сбежать в подземелье, чтобы дождаться Лю. Но если она придет слишком рано, евнух будет ее искать. И найдет. Этот гнусный изувер не остановится ни перед чем.
Придется встретиться с ним и выдержать все его нападки.
«Духи, пусть все это кончится скорее, молю вас!»
– Что бы это ни было, магистр явно готовился к этому очень и очень давно, – послышался голос Вей Шена.
Кайсин посмотрела на него с надеждой.
– Могу ли я просить тебя еще об одной услуге, мой дорогой друг?
Аура юноши вспыхнула яркими красками, а сам он за-рделся.
– Конечно, моя госпожа. Все что угодно!
Девушка подступила на шаг и заговорила в полголоса:
– Когда… Когда мы с Тейтамахом закончим… Я не знаю, в каком состоянии буду. Ты поможешь мне спуститься туда, в это подземелье?
– Разумеется. Я всегда рядом! – Вей Шен вновь поклонился.
Кайсин проводила его слабой улыбкой и повалилась в кровать.
Уснуть в ту ночь она так и не смогла.
Долгая тряска в каменном коробе лифта – и вот Кайсин стоит перед дверями зала Земли. Она потопталась с ноги на ногу, собираясь с мыслями и призывая каждую частичку своего дара. Тот отозвался робко, с трепетом, словно ощущая страх своей хозяйки. Девушка и правда боялась. От ее когда-то боевого настроя уже давно не осталось и следа. Сейчас она была готова бросить все и бежать прочь. Пронестись все тридцать этажей округлых лестниц, а затем еще ниже, туда, где ее будет ждать Лю.
Но она осталась.
Вместо этого Кайсин потянулась к вездесущей ауре Башни. Та была сегодня еще неспокойнее. Можно было ощутить ее волнение. Она будто ждала чего-то, находилась в предвкушении, как верный пес ждет своего хозяина из затянувшейся отлучки.
– Помоги мне, – прошептала Кайсин. – Прошу. Мне нужна твоя помощь.
В ответ – безмолвие.
– Ну же!
Она потянула ауру к себе, попыталась закутаться в нее, словно в одеяло, но ничего не вышло. Башня осталась равнодушна и безучастна. В самый отчаянный момент девушка ощутила себя покинутой, одинокой, беззащитной. Она могла рассчитывать только на себя.
– Так тому и быть.
Сжав кулаки, Кайсин толкнула двери зала и охнула от ударившего в лицо раскаленного ветра. Пустыня была сегодня горячее обычного, и ее облик изменился до неузнаваемости. Вместо бескрайнего пейзажа из дюн и барханов ее взору предстала огромная яма, стенами которой служили ряды ступеней. Это место напоминало театральную сцену.
Или арену.
Да только здесь не было зрителей. Враг уже ждал ее в самом центре. Тейтамах поигрывал тростью, и эхо его смеха звонко разносилось над местом предстоящей битвы. Кайсин приблизилась к первой ступени и сосредоточенно посмотрела на евнуха.
– Пришла пора, птичка! – объявил тот. – Нет времени на игры. Начинаем!
Дар кольнул Кайсин в левую стопу. Она отпрыгнула вправо, и рядом с ней из-под земли выскочил острый каменный шип. Времени на передышку не было, пришлось уклоняться от еще одного шипа, что прорвался сквозь глину и пески.
Кайсин сдула со лба прядь и понеслась вперед, перепрыгивая через несколько ступеней сразу. Она мчалась напрямик к Тейтамаху. Сегодня она пришла не с пустыми руками. К поясу ее тренировочного костюма была привязана сумка, в которой хранились заветный осколок зеркала и пара меховых фляжек. Девушка на ходу нащупала пробки и, оказавшись в самом низу арены, с криком выдернула их. В воздух взметнулись две белесые линии воды, которые змеями овили руки Кайсин. Она заняла боевую стойку и пронзила евнуха ледяным взглядом.
– Что это? – наигранно вздохнул тот. – О нет! Девка начала учиться. Вот это новости! Как такое возможно?
Тейтамах расставил ноги на ширине плеч, крепко уперся в землю и вытянул перед собой трость.
– Ты готова, птичка?
– Объясните мне, – спросила запыхавшаяся Кайсин, – для чего все это? Мне не дано постичь стихию Земли. Шень Ен сказал, что в моей крови только силы Воды. Зачем, господин Тейтамах? Чего вы хотите добиться?
Она надеялась, что сможет избежать битвы, если разговорит его. Кажется, сработало. Плечи евнуха чуть опустились, смягчился взгляд.
– Хозяин хотел, чтобы ты познала цвет и мощь всех стихий на собственной шкуре. Чтобы ощутила всю боль, что они могут причинить. Ты должна была найти сердце Нефритового дракона Шан Ше. Ты же читала трактат, птичка?
– Да, конечно.
– Хорошо. – Тейтамах удовлетворенно кивнул. – Значит, ты знаешь, что Шан Ше повелевал Смертью. Хозяин с помощью твоего дара намеревался найти его сердце, ведь среди знакомых красок, среди сотен тысяч аур этого мира ты сразу опознала бы что-то новое, ты увидела бы цвет Смерти. К счастью или нет, этого больше не требуется.
– Ч-что? – Кайсин едва не утратила контроль и не разлила воду. – Почему?
– Магистр больше не ищет сердце. Скоро оно само попадет к нему в руки.
Девушка опешила. Если евнух говорит правду, значит, она больше не нужна Магу и…
Что он сделает дальше? Сможет ли отпустить ее по доброй воле? Или…
– Для чего я здесь? – строго спросила она. – Если все кончено, зачем устраивать мне проверки?
Прислужник Мага широко улыбнулся, чуть прикрыв глаза.
– Давным-давно далеко на севере, за Великой стеной, на моей потерянной родине, я был зажиточным и честным человеком. Военным чиновником, между прочим! Хе-хе. И была у меня жена, дорогая моему доброму нежному сердцу. Она была шестой дочерью нашего владыки. Ненужная собственной семье знатная заносчивая тварь! Вот кем она была. Совсем как ты.
– Я… Господин Тейтамах, я не знала об этом…
– Конечно, не знала, тупица. Никто не знал! Как и я не знал, что однажды ночью она оскопит меня! – Евнух сжал добела кулак. – Вам, знатным тварям, нет веры. Вы хотите только власти и денег и не умеете ценить доброту и щедрость мужского сердца! Благо мой новый господин, магистр Шень Ен, дал мне возможность начать все заново.
Кайсин содрогнулась. На мгновение она забыла, сколько боли и унижения доставил ей этот человек.
– Мне очень жаль, господин. Мне правда очень жаль, что между нами сложились такие… Непростые отношения.
– Неужели? – Тейтамах ухмыльнулся. – Я смотрю на тебя и вижу свою бывшую супругу. Вы с ней как две капли.
– Это неправда! Не нужно винить меня в том, что сотворила ваша…
Евнух жестом велел ей замолкнуть.
– Все это неважно. – Он облегченно вздохнул, словно сбросил с души камень, и пристально посмотрел на девушку. – Спрашиваешь, зачем ты здесь? Ты здесь – для моего удовольствия, соплячка.
Он взмахнул тростью, и на Кайсин обрушились глыбы земли.
Когда морозная дымка чуть расступилась, войско зеленых повязок выстроилось на краю скалистого предгорья. Узкая заснеженная дорога серпантином огибала ущелья и овраги, спускалась к заиндевевшему дну каньона и поднималась по дальней стороне к бесконечно длинному частоколу. Даже отсюда можно было разглядеть распахнутые настежь деревянные врата, увенчанные потрепанными стягами Нефритового мага и тряпками с символами восстания.
Си Фенг внимательно осмотрел укрепления. Место выглядело покинутым и заброшенным, что никак не вязалось с грандиозным строительством за стенами. Сквозь туман и утреннюю мглу проступали очертания невиданного сооружения. Даже ему, опытному воину, побывавшему во всех уголках Империи, не доводилось сталкиваться с чем-то подобным. Огромная белокаменная башня, выше окружавших ее гор, возвышалась над всей округой и безучастно отбрасывала тень на долину Семи ветров. Она была недостроенной. Трудно было даже представить, насколько высокой ее задумали, но уже сейчас строительные леса на вершине башни рассекали облака. Ее возводили уже несколько десятков лет, если не целые века. Она напоминала собой привычную для взгляда пагоду, какую можно встретить возле храмов в Лояне. Такая же массивная у основания, она постепенно сужалась к венцу, и каждый ее этаж обрамляли покатые крыши из позолоченной черепицы.
– Точная копия Нефритовой башни, – послышался голос Ма Тэна.
Князь встал рядом и протянул фляжку с водой. Си Фенг кивнул с благодарностью, чуть отпил прохладной жидкости и нахмурился.
– Зачем он строит ее?
– Я так и не смог выяснить, – вздохнул Ма Тэн. – Много лет, с тех пор как мой брат начал мятеж, зеленые повязки охраняли это место. Мы следили, чтобы никто из Имперской армии не попал на стройку, отлавливали лазутчиков и соглядатаев из числа работников, проверяли все поставляемые грузы, а взамен Маг помогал нашему делу деньгами, снабжал едой, снаряжением и позволял квартировать нашим основным силам на первых, уже законченных, этажах этой башни. Потому со временем мой интерес угас. А когда я вскрыл обман, увел всех воинов обратно в Као Бэй, и с тех пор не знаю, что там происходит.
К ним подошел Хуан Джун, невыспавшийся и мрачный, как туча над бушующим морем. Разведчик облачился в привычную броню красно-золотых имперских цветов, чем приковывал к себе настороженные взгляды солдат из мятежной армии.
– И за все время вы не нашли тайного прохода на ту сторону гор? – удивился он.
– Нашли, конечно. – Мятежный князь взмахнул руками. – Но то была просто пещера, которая кончалась бездонной пропастью. Я был там, если хочешь знать, внутри, лично осмотрел все, но не нашел ни одного механизма. Ничего, что могло бы говорить о том, что за этой бездной что-то есть.
– Тогда нам остается уповать на помощь Кайсин, – тихо сказал Си Фенг. – Иначе вся наша затея ничего не стоит.
– Это полбеды. – Ма Тэн жестом обвел линию частокола. – Вернулись разведчики. К сожалению, не все.
Си Фенг и Хуан Джун переглянулись. Оба знали, что это значит. Стройка не заброшена. За стенами их ждет бой.
– Легион? – сухо спросил Си Фенг.
Князь коротко кивнул. Он подозвал к себе одного из своих бойцов.
– Держи, Генерал-Буря. Как ты и просил.
Обернувшись, Си Фенг увидел совсем юного воителя, в руках которого виднелись два свежих ясеневых древка. Он забрал оба и покосился на Ма Тэна.
– Мне нужно отойти ненадолго.
– Поторопись, – сказал князь. – Скоро наступаем.
Си Фенг вернулся в свою палатку, бросил древки поверх лежанки и склонился над мешком с пожитками. Он давно ждал этого момента, хотя и не верил, что он наступит. Долгие годы он берег эти вещи. Сначала хранил в тайнике в своем доме в Синем дворце, затем пронес их с собой через всю Империю, чтобы наконец подарить им вторую жизнь здесь, на краю мира, накануне главной битвы своей жизни. Первым он достал наконечник своего былого копья: собранные во-едино три лезвия, которые напоминали растопыренные пальцы. Опасные и смертоносные пальцы. Си Фенг пристроил наконечник к древку, соединил их вместе при помощи гвоздей, обогнул лентой из мягкого железа и туго обмотал место крепления черной бечевкой. С трепетом он поднял оружие и ощутил, как оно призывает его в бой. Совсем как много лет назад.
– Скоро, мой старый друг. Скоро.
Ко второму древку Си Фенг приладил Штормовое знамя: потертое, местами рваное, пропитанное застарелой кровью полотно с иероглифом Империи Цао, обрамленным веретеном из молний на красном фоне.
Последней он достал из мешка старую боевую броню. Красные, с узором из золотых зигзагов доспехи оказались чуть великоваты, но по-прежнему ощущались частью его тела. Второй кожей, легкой и прочной, дарующей уверенность в своих силах. Си Фенг не надевал их с той самой роковой поры, когда его жизнь изменилась навсегда.
Сегодня вновь настал такой день.
Он покинул палатку и прошел сквозь войско мятежников, возвышаясь над всеми. Каждый его шаг сопровождался тяжелым лязгом стали, напоминавшим раскаты грома. Генерал-Буря вернулся из небытия, и испуганный ропот пробежал меж рядов зеленых повязок. Для простой солдатни он был сродни ожившей легенде. Кем-то близким к Фениксу, что много лет назад поднял мятеж. Сегодня былой враг поведет их в бой.
Никто не мог поверить, что все происходит взаправду.
Особенно Си Фенг.
Он больше не был сломленным скитальцем. Не был преданным всеми изгнанником. Он вновь стал Генералом-Бурей, и горе всем, кто встанет у него на пути.
Си Фенг занял место рядом с Ма Тэном и повернулся к Хуан Джуну.
– Мой старый друг, – заговорил он, положив руку ему на плечо. – Хочу, чтобы ты нес в бой мое знамя и был рядом, чтобы ни случилось.
Он протянул ему Штормовой стяг. Хуан Джун не колебался ни мгновения.
– Почту за честь, Генерал! – Он крепко сжал древко знамени и ударил себя кулаком в грудь.
Незадолго до начала атаки Си Фенг обратился к Лю и Жу Пеню, этой странной бестолковой парочке, которая за время путешествия стала для него почти родной. Воин никогда бы не признался им в этом, но ощущал, что те ждут хоть каких-нибудь слов от своего боевого товарища. Он нашел ребят за первыми шеренгами солдат. Оба были бледны и испуганы скорым сражением.
– Друзья мои, – Си Фенг присел на колено и тихо заговорил: – Со дня нашего знакомства, кажется, минула целая жизнь. Вы успели удивить меня своей стойкостью и отвагой. Вы были лучше меня в те моменты, когда я был готов поджать хвост и спрятаться. Вы не проходили мимо тех, кто нуждался в помощи, в то время как меня терзали сомнения. Вы бесстрашные, добрые и благородные. Я горд, что мне довелось пройти этот путь вместе с вами. И возможно, сегодня он подойдет к концу.
– Не говори так! – топнул Жу Пень. – Нас ждет еще много всего, этого самого!
– Скоро узнаем. – Си Фенг тяжко вздохнул. – Так или иначе, еще ничего не кончилось, самое трудное еще впереди. Помните, что наказал Ши-Фу: будьте рядом со мной, не отходите ни на шаг, пока… Пока Лю не соприкоснется с духом Башни, а затем мы отправимся искать Кайсин. – Воин немного помолчал. – Как вы вообще? Готовы?
– Есть охота. – Малыш погладил исхудавший живот.
Лю ничего не ответил. Он молча кивнул, глядя Си Фенгу в глаза.
– Тогда в бой, друзья мои. Если потеряете меня, оставайтесь рядом с Хуан Джуном или Ма Тэном. Мы пойдем вместе с передовым отрядом, но вы не рискуйте почем зря, не лезьте вперед. Дайте солдатам делать свое дело.
Над войском пронесся сигнальный рожок. Его звонкий рев подхватил низкий тяжелый горн. Ударили барабаны. Над предгорьями поднялся гвалт стали и лязг оружия.
Наступление началось.
Гарнизон, охранявший белую башню, оказался малочисленным: не больше трех дюжин легионеров и втрое больше простых рабочих, которые при первых звуках битвы разбежались кто куда. Зеленые повязки быстро продвигались по узким улицам городка, выросшего перед стройкой. Здесь были десятки домов для рабочих и солдат, свои магазины и даже таверна. Чем сильнее мятежники углублялись в город, тем тревожнее становилось Си Фенгу. В воздухе витало чувство, что здесь буквального совсем недавно находились сотни, если не тысячи людей, даже под свежим снегом временами можно было заметить многочисленные следы.
Когда войска повязок сломили последнее сопротивление защитников, Си Фенг встал на краю поселения, где брала начало вытесанная в скалах неровная лестница. Отсюда уже можно было увидеть заветную пещеру. Но идти туда воин не спешил.
– Куда все подевались? – спросил он сам себя, настороженно осматривая округу.
– Ты тоже заметил? – сказал запыхавшийся после подъема Хуан Джун. – Тут что-то не так.
– Что там? Наверху! – разнесся крик князя Ма Тэна.
Среди солдатской толпы Си Фенг взглядом нашел предводителя и проследил за его жестом. На далекой вершине недостроенной башни и правда что-то происходило. С трудом, но можно было заметить оживленное шевеление. Крошечные человечки махали руками, что-то кричали, а на самом верху, под облаками, блестел исполинских размеров диск. Си Фенг едва не принял его за солнце. Он висел в воздухе вдоль линии горизонта и напоминал зеркало. Нет, это и было зеркало! Оно медленно вращалось вокруг своей оси, оставляя продолговатый шлейф из рваных облаков и тумана, и начинало приобретать вид гигантской воронки. Прищурившись, Си Фенг заметил в нем странное размытое отражение: серые пустоши, охваченные огнем и дождем из пепла.
Воздух над ущельем взорвался звуками сотен горнов. Со стороны предгорий донесся яростный ор тысяч воинов, а с неба обрушился дождь из стрел. Несколько снарядов со стуком воткнулись рядом с Си Фенгом.
– В укрытие! – взревел кто-то из разрозненного строя зеленых повязок.
Генерал схватил Хуан Джуна за рукав и потащил в укрытие под козырек ближайшего дома. Вскоре к ним присоединился Ма Тэн с передовым отрядом.
– Они ждали нас внутри башни! – крикнул князь.
– Хуже! – Си Фенг указал в сторону, где находился их лагерь. – Противник идет с тыла. Нам некуда отступать.
Предгорья и холмы вокруг городка строителей позеленели от стягов и знамен Шень Ена и Нефритового легиона. Вновь запели вражеские рожки. Земля задрожала от ударов боевых барабанов. Из-за высоты частокола нельзя было увидеть ее, но по одному только гулу и топоту Си Фенг понял: к ним приближается огромное войско.
Легкая и неожиданная победа в одночасье превратилась в неминуемое поражение.
– Это конец, – подытожил Ма Тэн. – Мы в ловушке.
– Но как они узнали? – ударил кулаком по стене Хуан Джун. – Как они укрыли от нас такую армию? Наши дозорные обошли всю округу!
– Сейчас нужно переживать о другом. – Генерал-Буря перехватил копье. – Мы потеряем всех воинов, если остаемся здесь.
Снег между зданиями был утыкан стрелами и обагрен кровью. Тут и там лежали тела мятежников. Кто-то еще шевелился или пытался уползти в укрытие, другие же замерли навеки. Нутро Си Фенга вдруг похолодело.
– Мальчишки! Где они? Кто-нибудь видел их?
Воин лихорадочно закрутил головой, осматривая поле боя, но нигде не находил своих друзей.
–
Лю и Жу Пень, прикрываясь крышками от бочек, мчались по соседней улице в сторону лестницы. Стрелы вонзались в угрожающей близости от ребят и начали отскакивать от скал и каменных ступеней, когда те стали подниматься.
– Глупцы! Что они делают? – Си Фенг зарычал. Он высунулся из укрытия и увидел, как первые легионеры уже приближаются к вратам городка. – Проклятье. Выбора нет, нам нужно попасть в эту пещеру.
– Нам может не хватить людей, чтобы занять Нефритовую башню! – сказал Ма Тэн.
– Если останемся, нас сметут, – грозно ответил Генерал-Буря. Он посмотрел на взволнованное лицо друга и кивнул. – Хуан Джун, расправь мое знамя. Князь, пусть горны трубят сбор.
Си Фенг выскочил из-под козырька и прокричал во весь голос:
– За мной! Отступаем к горе!
Трижды пропел рог зеленых повязок. Под дождем из стрел, ведо́мые отважными командирами и преследуемые криками врагов, уцелевшие мятежники побежали по узкой лестнице к пещере.
Туда, где скрывалась последняя надежда на спасение.
– Шевелись, Малыш!
– Да иду я. Иду!
Лю ворвался в пещеру первым.
Она оказалась похожа на логово Чжихана. Такой же огромный вход, будто из-под земли в этом месте вырвался дракон. Из таких же черно-алых кирпичей были выложены внутренние стены и ступени лестницы. Такой же вековой мрак окутывал все подземелье.
Вот только здесь царил обжигающий холод, колючий, почти зимний мороз. Он покусывал разгоряченные лица друзей, срывал с губ облачка пара, покрывал инеем влажные брови и волосы.
– О духи, – прохрипел запыхавшийся Жу Пень. – Я ничего не вижу.
Лю потянул его за рукав.
– Давай спускаться, – сказал он. – Только осторожно.
– Но там ведь остался Си Фенг.
– Он догонит. Пойдем, ну же!
Медленно, проверяя каждую ступень, они начали спуск к вечному безмолвию этого места. Казалось, стоит обронить хоть слово, и сами горы обрушатся на незваных гостей. От ощущения бескрайности пространства над головой захватывало дух и пробегали по коже мурашки. Тьма затягивала пришельцев все глубже и глубже, и вскоре яркий свет, разносившийся со стороны входа, исчез совсем.
Но Лю по-прежнему мог видеть. Не глазами, но иначе. Сердцем. Он ощущал, как нечто тянется к нему издалека, взывает, просит скорее прийти и найти его. То была душа Нефритового дракона. Все, что осталось от могущественного Шан Ше, – всего лишь эхо его былой силы, неосязаемая аура, ставшая пленницей в руках чужой воли. От нее веяло ярким призрачным сиянием, которого хватало, чтобы осветить для Лю дорогу сквозь темноту. Юноша сжал ладонь друга. Теперь он шел уверенней, без опаски. Свет больше был не нужен ему.
Наверху началась суета, послышались крики и судорожные переговоры.
– Лю? Жу Пень? – голос Си Фенга разбил молчание подземелья. – Ну же! Где вы?
– Спускайтесь сюда! – крикнул в ответ Малыш. – Тут только, эт самое, не видно ничегошеньки.
Лю потянул друга дальше, и вскоре они вышли к просторной каменной платформе. Она была размером с Императорскую площадь Лояна! Здесь поместилось бы все войско мятежников и еще осталось бы столько же места. Рядом со стыком между платформой и лестницей обнаружился каменный рычаг.
– Добрались, Малыш! – возликовал Лю. – Совсем скоро мы будем там, и… Я вновь увижу Кайсин!
– Рано радуешься, – буркнул нагнавший их Си Фенг.
В его руках виднелся маленький походный фонарь, желтого света которого едва хватало, чтобы развеять тьму. Воин выглядел потрясенным.
– Духи, что случилось? – охнул Жу Пень.
– Засада. – Генерал-Буря остановился перед ними и чуть склонился, пытаясь отдышаться. – Армия Легиона поджидала нас среди предгорий. Нам отрезали путь к отступлению. Они почти догнали нас. Назад пути теперь нет.
Лю затрясся и взлохматил волосы.
– Нет. Нет-нет-нет. Нужно спешить! – Он поглядел на мятежных воителей, спускавшихся по лестнице. – Скорее! Все сюда!
Повязки спешили как могли. Кто-то нес фонари, чтобы прокладывать путь по лестнице для остальных товарищей, другие волочили за собой раненых. Своды подземелья оглашали звуки приближающихся врагов. От топота и бряцанья доспехов тряслись стены и осыпа́лась сверху каменная крошка. Яростные вопли легионеров прокатились по лестнице, подгоняя измотанных беглецов. Остались считанные мгновения, прежде чем они ворвутся в пещеру.
– Мы не успеем! – воскликнул Ма Тэн, едва ступил на платформу. – У нас слишком много раненых.
Рядом возник Хуан Джун. Разведчик был хмур и суров. В его глазах застыли скорбь и мрачная решимость.
– Нужно выиграть время для отступления, – заговорил он. – Я возьму с собой передовой отряд и задержу легионеров.
– Что? – изумился Си Фенг. – Этому не бывать. Я тебе не позволю.
– Прошу простить меня, Генерал-Буря. – Изувеченные губы Хуан Джуна тронула легкая улыбка. – Но я давно тебе не подчиняюсь.
– Не глупи, брат. Давай лучше поможем раненым дойти.
Си Фенг бросился было вверх по лестнице, но Хуан Джун крепко сжал его плечо и вернул обратно.
– Нет, дружище. Веди наших солдат дальше. Мой последний бой состоится здесь.
Они пристально посмотрели друг другу в глаза, словно от этого зависел исход их спора. Высокий и худощавый Си Фенг и приземистый мускулистый Хуан Джун. Генерал и разведчик. Наставник и ученик. Два старых друга, которых связывало слишком многое. Первый боялся отпускать, второй не хотел уходить. Но оба без слов понимали, что так нужно. Что иного пути нет. Что ради победы придется принять самое непростое решение.
Они вдруг заключили друг друга в крепкие объятия.
– Мы еще увидимся, брат. Увидимся!
– Я буду ждать тебя в конце пути, Генерал. Я буду ждать тебя, когда все закончится.
Хуан Джун отстранился, поднял над головой Штормовое знамя и отдал приказ передовому отряду собраться. Дюжина лучших воителей зеленых повязок выстроилась рядом с ним. Свет померк. Наверху появились первые легионеры. Засвистели стрелы, дикий ор сотряс мрак подземной бездны.
– В бой! – свирепо проревел Хуан Джун и первым бросился вверх по лестнице.
Его отряд устремился следом, и вскоре две волны, черная и зеленая, схлестнулись в смертельном клинче. Горстка храбрецов долго сдерживала натиск самой опасной армии мира, пока последние раненые мятежники спускались к спасительному островку.
Когда Си Фенг сдвинул рычаг и платформа с остатками войска повязок вздрогнула и начала скользить по тьме вглубь пещеры, звуки яростной битвы уже затихли. Не гремели больше мечи и копья, не стрекотали тетивы, не скрипели доспехи.
Одно лишь древко с рваным знаменем возвышалось над местом битвы, сомкнутое в руках павшего воина.
Кайсин выплюнула ком песка и быстро поднялась на ноги. Ее мутило. В ушах стоял громкий звон. Бок стонал после удара булыжником, а тренировочная одежда превратилась в рваные лоскуты. С ног до головы ее покрывали ссадины и кровоподтеки, и с уголка губ тянулась красная засохшая полоска.
Она поднялась на последнюю ступень и вышла за пределы арены. Вслед ей устремились мелкие камни и потоки глины. Сил сопротивляться уже не осталось. Ее ноги подкосились, и она вновь рухнула, наполовину выпав из зала Земли сквозь распахнутые двери. Раздался глухой стеклянный треск. Грязь и песок пророкотали над ее головой и выплеснулись на холодный пол Башни перед лифтом. Из последних сил Кайсин поползла вперед, но Тейтамах не собирался ее отпускать.
Евнух издевался над ней уже несколько часов, и не было видно конца этой пытке. Он смеялся, осыпал ее проклятиями, бил камнями, насылал песчаных змей, бросал Кайсин на дно арены и выбивал из нее дух каменными глыбами. Всю заготовленную воду девушка давно растеряла. Единственным ее оружием против мощи Тейтамаха были только слезы. Она отчаянно искала спасение, но ее сил, ее дара оказалось недостаточно, чтобы защититься.
– П-помоги мне… – прошептала Кайсин, бессильно протянув ладонь к лифту. – Прошу.
Аура Нефритовой башни из призрачного духа превратилась в настоящий ураган красок, каких Кайсин еще не доводилось видеть. За месяцы обучения она познала черный цвет стихии Воды, воздушную лазурь, желтую Землю и из «Трактата о четырех драконах» узнала об алом цвете Огня. Но тот фонтан из ослепительно ярких вспышек, что окутал Башню, был для нее незнаком.
Должно быть, то была Смерть. Такая, какой ее видел сам Шан Ше.
– Помоги мне, пожалуйста!
Тейтамах уже был рядом. Мрачная аура евнуха раздалась в размерах, олицетворяя всю его сокрытую силу. У Кайсин просто не было шанса. Ей не справиться. Она перевернулась на спину и поползла на локтях, но враг быстро наступал, довольно щурясь и оголяя в улыбке ряды белых как снег зубов.
– Долеталась, птичка? – Его трость запылала зеленым огнем.
Кайсин заслонилась ладонями и зажмурилась. Ее пальцы дрогнули. Кожу начало покалывать от прилившей силы, и на затылке встали дыбом волосы. Девушка распахнула глаза, и те засверкали, как огни маяка в темную безлунную ночь. Аура Башни впилась в нее острыми когтями, сделала проводником для своей силы, и в следующий миг пустыню сотряс беззвучный гром. Сгусток света сорвался с рук Кайсин, промчался над песками и смел черноту ауры Тейтамаха. Самого евнуха подбросило в вечерний воздух. Он взмыл над землей, подобно безвольной тряпичной кукле, пролетел над ступенями арены и с глухим стуком рухнул на самое дно. Мрак его дара развеялся, и Кайсин вспомнила, как дышать.
Она спешно подползла на четвереньках к лифту, дернула за шнур колокольчика, чтобы вызвать слугу, и снова распласталась на холодном каменном полу.
– Спасибо тебе, – сказала Кайсин, мысленно представляя облик Башни. – Спасибо.
Послышался уже привычный скрежет камня о камень. С гулким дребезгом и треском натянутых веревок лифт остановился, и двери его вдруг распахнулись сами собой.
– Скорее, госпожа!
Чьи-то руки подхватили Кайсин и втянули ее внутрь. Скрипнул рычаг, лифт начал стремительный спуск.
– Как вы?
Кайсин смахнула с век пелену измождения и увидела лицо Вей Шена. Верный страж пришел за ней! Он явился. Он поможет! Он отведет ее к Лю!
– О духи, – едва не рыдая, просипела Кайсин. – Ты здесь!
– Я же обещал, моя госпожа. Я не покину вас никогда.
Его теплая солнечная аура вернула девушке веру в собственные силы. Она поднялась, опираясь на руку друга, и уткнулась ему в плечо.
– Скоро все кончится, – шептал Вей Шен, поглаживая ее по растрепанным волосам. – Скоро. Все. Кончится.
Голос воина казался таким уверенным. Таким сильным. Кайсин просто не могла не верить его словам. Он был прав. Осталось совсем немного!
– Мэйсу уже ждет нас внизу, – сказал юноша и дотронулся до рычага.
Лифт дернулся, замедлил ход и вскоре остановился. Двери предательски медленно отъехали в стороны, и взору предстало подернутое ночным саваном звездное небо первого этажа. Оно мирно искрилось и переливалось холодным тусклым светом, не подозревая о грядущей буре. Кайсин поторопила своего хранителя. Время поджимало. Если у Лю все получилось, то оставались считанные мгновения до его прибытия. Она ждала весточки от него с самого утра, но, если он и звал ее, ответить девушка все равно не смогла бы. Тейтамах издевался над ней без остановки до самого заката, и Кайсин чувствовала, что он еще не закончил. Давление его темной ауры ощущалось даже здесь, у подножия Башни. Евнух погонится за ней. Нельзя, чтобы он поймал ее.
Нельзя, чтобы он узнал про Лю!
Кайсин потянулась к сумке на поясе и с трудом нащупала онемевшими пальцами тесемку. Покрытый засохшим песком узел, как назло, долго не поддавался. Наконец девушка запустила руку внутрь и вдруг замерла.
Вместо зеркала она нащупала лишь мелкие острые осколки и въедливую крошку. Кайсин с ужасом отпрянула от Вей Шена, рывком отогнула края сумки и высыпала содержимое на пол.
Раздался шорох стеклянных крупиц и дребезг.
Зеркало разбилось.
– Его больше нет…
Девушка упала на колени перед бесцветной кучкой разбитых надежд.
– Госпожа, нам нужно идти. – Воин потянул ее дальше.
Кайсин отпихнула его и сквозь слезы прошептала:
– Ты не понимаешь! Зеркала больше нет! Я больше не смогу поговорить с Лю!
Вей Шен опустился рядом с ней и мягко приобнял ее за талию.
– Я не знаю, о чем вы, моя госпожа, но совсем скоро вы увидите своего друга. Нам нельзя здесь задерживаться. Нужно спешить.
Он осторожно стер с ее щек влагу и улыбнулся. Той самой улыбкой, какой одарил ее в первую встречу. Девушка бросилась к нему на шею и заключила юношу в объятия.
– Спасибо тебе, Вей Шен. Не знаю, чем заслужила твою преданность. Но я безмерно благодарна тебе!
Воин поправил испачканные локоны Кайсин и заглянул в ее красные глаза.
– Нет, моя госпожа, – едва слышно сказал он. – Вы знаете.
Вей Шен поднялся, прежде чем Кайсин смогла что-то ответить, и помог ей встать. Они быстро пересекли залу, прячась в тенях массивных колонн, и вскоре достигли заветной арки. Мэйсу и правда уже была тут. Она бросилась к хозяйке счищать грязь с ее одежды, но воин поторопил их.
– Здесь небезопасно. Скорее, идемте, госпожа!
Они спускались так быстро, как могли. Вей Шен шел первым, крепко сжимая ладонь Кайсин, а та цеплялась за рукав сестры. Идти приходилось в кромешной темноте, оскальзываясь на влажных ступенях и ударяясь о каменные стены узкого коридора. Становилось все холоднее, но Кайсин не отпускало смутное чувство, что ее окружают сотни людей. Она ощущала обжигающее тепло их тел и осязала едва приметные, будто нарочно сокрытые от взгляда, ауры. Ей хотелось остановиться, отдышаться, прислушаться к чувствам и воззвать к Нефритовой башне. Однако Вей Шен все быстрее увлекал их с Мэйсу вниз, в подземелье, и у Кайсин не нашлось сил сопротивляться.
Лица коснулся ледяной сквозняк, впереди забрезжил слабый свет.
– Мы на месте! – вздохнул Вей Шен.
Он остановился перед проходом в подземелье и наконец-то решился зажечь маленькую лампадку. В слабом свете крошечного огонька Кайсин с трудом различила лица друзей, но вдруг зажмурилась. В боку бешено кололо, и ей никак не удавалось унять дыхание. Она с опаской прошла вперед, выглянула сквозь арку, но ничего не увидела. Солнце давно зашло, и свет больше не освещал гигантскую залу сквозь отверстие в сводах. Мрак был преисполнен нерушимой тишиной.
Лю до сих пор не пришел.
– О нет, – прошептала Кайсин. – Неужели у него не получилось?
Мэйсу ласково коснулась ее плеча.
– Уверена, он скоро прибудет. Я просто уверена! – воскликнула она. – За последнее время с вами случилось столько плохого, моя госпожа, что пора бы уже произойти чему-нибудь хорошему.
Кайсин притянула сестру ближе и крепко стиснула объятия.
– Спасибо тебе. Спасибо, что ты сейчас здесь, со мной.
По щеке Мэйсу скатилась слезинка.
– Извини меня за все, моя дорогая, – всхлипнула она.
– Снова ты за свое, глупышка. – Кайсин улыбнулась. – Я давно тебя простила.
– Нет. Нет, Кайсин. Это я не могу простить себя за то, что натворила. Если бы не я, ничего этого не случилось бы…
– Нет смысла переживать о былом. Скоро все кончится. Скоро все кончится, моя дорогая сестра.
Кайсин смахнула слезы с ее ресниц и нащупала ладонь Вей Шена.
– И тебе, мой друг, спасибо. Без твоей помощи у меня ничего не получилось бы.
– Я ваш верный слуга, госпожа, – ответил тот.
Даже в темноте можно было ощутить его улыбку, хотя голос юноши стал похож на сталь. Сам воздух в пещере словно загустел. Стало еще холоднее. Кайсин почувствовала, как задрожали ее руки и бешено застучало сердце. Она не могла понять, что ее тревожит: долгое отсутствие Лю или приближение Тейтамаха?
Девушка коснулась дара, но нет, увидеть ауру евнуха так и не смогла. Зато дух Башни превратился в россыпь фейерверков и взрывающихся звезд. Та просто сходила с ума, рвалась, закованная невидимыми цепями, тянулась в глубину подземных тоннелей, туда, откуда должен был прибыть Лю. Башня кричала. Слов нельзя было расслышать, но среди едва различимых фраз Кайсин уловила нечто до боли знакомое.
«Лю! Лю! Лю!»
Вдалеке послышался едва различимый каменный скрежет и мерный стук. Где-то там вспыхнули слабые огоньки. Вся пещера задрожала, наполнилась звуками и шевелениями. По непроглядной тьме заструились неясные тени.
«Лю! Лю! Лю!» – продолжала радостно взывать Башня.
Сердце Кайсин замерло.
– Это они! – Девушка взяла друзей под руки и потащила вниз по лестнице. – Скорее!
Она оступалась на крутых ступенях, но выросшие за спиной крылья не давали упасть. Она летела, подобно птице, забыв, как дышать. Источник света приближался, сначала стремительно, но затем начал замедляться. До остановки оставалось всего несколько мгновений. Кайсин уже могла различить, как на огромной округлой платформе выстроились ряды солдат в зеленых одеждах и доспехах, во главе немногочисленного войска возвышалось несколько мужских фигур.
Первый – закованный в красную броню высокий мужчина, державший над головой фонарь. Си Фенг! Кайсин узнала бы его среди тысячи. Ее телохранитель. Наставник. Друг.
И человек, на руках которого кровь ее отца.
По обе стороны от него стояли молодые люди. Первый – здоровенный, как бык, с крепкими руками и обветренным лицом. Жу Пень! Малыш возмужал, но его радостная улыбка осталась неизменной. Он махал ей огромными ручищами и чуть ли не подпригивал от восторга.
Вторым же спутником Си Фенга был…
Им был Лю.
Кайсин узнала его по его взлохмаченным волосам. По движениям плеч при судорожных спешных вздохах. Это был не тот Лю, с которым она познакомилась на улочках города. Он будто стал старше, мускулистее и худощавее. Но все равно был тем самым, кто когда-то подарил ей первые настоящие чувства. Который стал частью ее сердца. Которому она поклялась в любви пред ликом Небес и Земли, стоя у свадебного алтаря.
Казалось, прошла целая жизнь с тех пор!
О духи…
Наверное, так оно и было.
Кайсин уже начала перепрыгивать сразу через несколько ступеней, лишь бы скорее оказаться рядом с ним. Она выпустила ладони своих спутников и устремилась вниз. Ее спутанные волосы развевались на ветру. Пустая сумка била по бедрам, вернулась боль от синяков и ран, но все это было неважно. Считанные шаги отделяли ее от платформы, и оставшееся до прибытия время словно замедлило свой ход.
– Кай! Кай, это ты? – воскликнул Лю. – Птичка!
От звуков его голоса Кайсин бросило в дрожь.
– Лю… Лю! Я здесь!
Она остановилась на краю пропасти, там, где заканчивался огромный каменный желоб, по которому скользила платформа. До нее уже можно было дотянуться руками. И Кайсин потянулась. Лю рванулся вперед и протянул в ответ свои ладони.
Расстояние между их пальцами стремительно сокращалось.
Стремительно и невыносимо долго.
Она уже слышала его возбужденное дыхание.
Осязала его новую, необычайную яркую ауру, затмевавшую собой весь мрак подземелья.
Видела его изумленное лицо и слезы на ресницах.
Она и сама плакала. Кайсин была готова прыгнуть к нему навстречу.
Они почти дотянулись друг до друга!
Почти!
Ну же!
Кончики их пальцев были так близко!
– Лю…
– Кай…
Земля ушла из-под ног Кайсин. Яростным рывком ее утянули прочь от края. Девушка пролетела с десяток шагов, упала на холодные камни рядом с лестницей и ударилась лицом о выпирающие скалы. По губам заструилась горькая горячая кровь. Кайсин зажмурилась от боли, закашлялась, начала задыхаться и отчаянно ловить ртом ледяной воздух.
В подземелье вдруг стало светло, как днем. Сотни факелов и ламп вспыхнули со всех сторон. Среди скал вокруг платформы появились фигуры солдат. Оглушительное эхо от бряцанья оружия и лязга брони прокатилось до самых сводов пещеры. Загудели натянутые тетивы луков. Вверх взметнулся целый лес стягов Нефритового мага.
Легион был здесь все это время.
Они ждали.
Они знали…
Кайсин сидела, не шевелясь, и изумленно взирала на то, как краткий миг радости превращается в пылающее море разбитых надежд. Она хлопала глазами, впивалась ногтями в шершавый каменный пол и не могла ухватиться ни за одну мысль.
Целый мир рухнул, а ее саму, кажется, столкнули в пропасть. Вместо Кайсин осталась лишь пустая оболочка, которой до конца существования осталась всего пара вздохов.
– Ч-что… Что происходит… – беззвучно произнесла она.
Плотная тень заслонила ее от света. Девушка подняла глаза и увидела Вей Шена. Аура юноши больше не была теплой и лучистой, наоборот, стала ледяной, необъятной, спирающей дыхание от непостижимого могущества и силы.
– Глупая девчонка! – Его некогда ребяческий голос тоже потерял все краски.
– Я не понимаю…
Лицо Вей Шена начало меняться. Стало худым, кожа побледнела, появилась ухоженная бородка, сам он вытянулся и сузился. Даже его легкие доспехи неведомым образом сменились на изысканное черное платье. Кайсин ошарашено смотрела, как на месте верного стража и единственного друга, который столько месяцев поддерживал ее день за днем, появлялся…
– Магистр Шень Ен! Все прошло в точности так, как вы и говорили.
Рядом возник Тейтамах. Евнух низко поклонился и занял место позади хозяина. Нефритовый маг склонился над поверженной Кайсин и взял ее за подбородок двумя пальцами.
– Спасибо тебе, дорогая супруга, – сказал он, чуть прищурившись. – Ты привела сердце Шан Ше прямо в мои руки. Без тебя поиски отняли бы долгие годы.
Кайсин беспомощно сжалась в комочек, не понимая, что происходит.
– Г-где В-вей Шен? – выдавила она из себя.
– Ты так и не поняла? – рассмеялся Тейтамах. – Не было никакого Вей Шена, глупая девчонка! Его никогда не существовало, ха-ха! Это была моя идея, кстати. Неплохо получилось, да? Господин столько времени дурил тебя, а ты так и не догадалась.
– Довольно, – сухо бросил Маг. – Уведите обеих наверх.
– Да, господин!
Евнух хотел схватить Кайсин за волосы, но перед ним вдруг возникла Мэйсу. Сестра была похожа на фурию с ощетинившимися стальными иглами. Она закрыла собой хозяйку и прокричала:
– Оставьте ее! Довольно вы издевались над моей сестрой!
Тейтамах изумленно посмотрел на нее, а затем покачал головой.
– Какая глупая и бесполезная смерть.
Перед Мэйсу ярко вспыхнул незнакомый иероглиф. Такой же, какой евнух начертал над ней тогда, в полях. Глаза служанки вспыхнули зеленым светом. Она попыталась закричать, но свет заструился и из ее приоткрытого рта. В следующий миг ее ноги подкосились, и она рухнула наземь, бледная и безжизненная.
– Не-е-т! Мэйсу! – навзрыд завопила Кайсин. – Нет!
Евнух лишь пожал плечами. Он отдал приказ, и двое легионеров сжали Кайсин запястья. Девушка повисла в их хватке, как игрушка, слишком ошарашенная и измотанная, чтобы сопротивляться.
Да и толку! Все кончено.
Кайсин успела в последний раз взглянуть на Лю. Он наблюдал за тем, как ее тащат вверх по лестнице обратно в Башню, и взгляд его был преисполнен боли и ярости. Она смотрела на него так долго, как могла, отчаянно пытаясь запомнить лицо возлюбленного. Его и все войско мятежников окружили, взяли в тиски, и краткий миг их последней встречи окончательно утонул в мареве слез.
– Нет… – всхлипнула она. – Нет…
Даже дух Нефритовой башни болезненно сжался и затих.
Кайсин осталась одна.
Ее вновь окружила тьма.
Солдаты с обеих сторон обменивались яростными взглядами. Легионеры взирали как хищники, предвкушая вкус скорой добычи. В глазах же некоторых мятежников сверкали отчаяние и испуг. Охотник загнал их в угол, да вот только брать свою жертву живой он не собирался.
Нет, это не охота.
Это бойня.
– Ой-ей, – прошептал Жу Пень, сжимая в руках древко найденной короткой пики. – Что будем делать?
Лю покачал головой и покосился на Си Фенга. Тот хмуро оглядел друзей и остановил взгляд на Ма Тэне.
– Князь, – процедил он тихо. – Самое важное – доставить Лю внутрь Башни, как велел Ши-Фу. Во что бы то ни стало.
– Я сделаю это. – Ма Тэн кивнул и ударил себя кулаком по груди. – Мы с небольшим отрядом пробьемся к лестнице, пока вы отвлекаете основные силы.
– Так и поступим, – коротко сказал Генерал.
– А как же ты? – взволнованно спросил Лю. – Что ты задумал?
– Обо мне не думай. – Си Фенг положил ладонь ему на плечо. – Просто будь рядом с Ма Тэном и не дай себя убить. Ты понял?
– Я…
– Лю! Ты понял меня?
– Да! Да, Си Фенг! – Юноша крепко сжал его предплечье. – Просто… Береги себя, хорошо?
– Делай, как велел Ши-Фу. – Воин вздохнул и добавил: – Друг мой. Ты справишься. В тебя верит сам красный дракон, а значит, и мои мысли с тобой. Что бы ни случилось, верь себе и своему сердцу.
– И про меня, эт самое, не забывай! – вставил свою медную монетку в разговор Жу Пень.
Лю улыбнулся и невольно коснулся места на груди, где совсем недавно была рана. Он больше не чувствовал шрама сквозь складки одежды. Его дух был спокоен и собран, несмотря на то, что их окружили. Однако новое сердце трепетало и волновалось. Оно неистово взывало к Лю, молило скорее отправиться в путь, ведь там, впереди, их ждала душа Шан Ше, Нефритового дракона. Разделенные сотни и сотни лет, они были готовы воссоединиться, чтобы положить начало чему-то доселе невиданному.
Юноша не знал, чем обернется для него эта встреча. Что случится с ним, когда душа и сердце дракона станут одним целым? Останется ли он сам прежним? Наблюдая за тем, как Нефритовый маг, раздав указания своим воинам, быстро поднимается по извилистой крутой лестнице и как развеваются полы его черных одежд, Лю осознал – прежним ему не быть никогда.
Тот сорванец из трущоб погиб от осколка разбитого зеркала.
Теперь он тот, кому поручили нечто важное. Что-то, от чего зависят судьбы его друзей и любимой девушки. Он должен найти Кайсин! Должен вырвать ее из плена! Но прежде предстояло сбежать из засады и прорваться в Башню.
Таков был план.
Лю сжал кулаки и приготовился к бою.
Когда крики Кайсин затихли где-то вдали и суматоха, вызванная появлением Нефритового мага, прекратилась, в подземелье повисло напряженное безмолвие.
Си Фенг вышел вперед, встал перед войском повязок и навострил трезубое копье. В дюжине шагов перед ним возвышался Тейтамах. Огни ламп и факелов отражались от гладкой головы евнуха, и казалось, что весь он светится зловещим светом. Он сложил руки на трости, улыбнулся и покачал головой.
– Вижу, прославленный Генерал-Буря почтил нас своим визитом. Да еще и в компании с предателем предателей, князем Ма Тэном. – Тейтамах цокнул. – Сожалею, но мой господин не принимает гостей. Особенно незваных.
– Ты! – рявкнул Си Фенг. – Ты ответишь за то, что случилось на Императорской площади.
– Отвечу? Ха-ха, перед кем? Перед тобой? Смотрите-ка… – Евнух начал загибать пальцы. – Генерал. Телохранитель. Преступник. Ты теперь у нас еще и судья? Жалкий, лишенный сил, опозоренный беглый убийца. – С каждым словом его голос становился все громче, а Си Фенг все сильнее сжимал челюсти и рычал. – Стоит мне взмахнуть тростью – и от тебя ничего не останется! Ты даже не сможешь защититься, никчемный старик. Сложи оружие, иначе пожалеешь, что не погиб в ту ночь! Сдавайся, и я подарю тебе и твоим людям быструю смерть, какую никто из вас не заслуживает.
Си Фенг призвал дар. Воздух вокруг него уплотнился, стал твердым, как камень, задрожал и затрещал от напряжения. Генерал-Буря с шумом вздохнул и прокричал:
– Не бывать этому!
С этими словами он выбросил пред собой кулак. Стены пещеры сотряс оглушительный гром. Ослепительные вспышки взорвались в вышине, и свирепый порыв ветра устремился вперед, ломая скалы и снося с ног вражеских солдат. Легионеры посыпались, как переспевшие плоды с яблони. Подземелье наполнилось криками, лязгом падающего оружия и хрустом ломающихся костей. На головы противника со сводов пещеры обрушилась каменная крошка.
Не устоял даже Тейтамах.
Его отшвырнуло, как невесомый лист. Прокрутившись вокруг себя несколько раз, он врезался спиной в острые скалы. Си Фенг немедля ринулся в бой. Воздух стал его опорой. Генерал промчался над полем битвы, обгоняя звук и свет, отталкиваясь от потоков ветра, кружась в вышине, подобно хищной птице с тремя клювами. Ему вторили крики войска повязок. Потрепанная армия мятежников устремилась вслед за предводителем. Уцелевшие легионеры еще не пришли в себя, и этот шанс повязки не собирались упускать. Си Фенг тем временем взмыл ввысь на сотню шагов, провернул копье, нацелив острия на Тейтамаха, и коршуном ринулся с небес.
Казалось, евнух еще не пришел в себя после падения, но в его руках вдруг вспыхнул зеленый огонь. Все произошло слишком быстро. Си Фенг не успел увернуться. Его объял пламенный кокон, и он рухнул, подобно падающей звезде. Незримая сила потянулась к Генералу. Что-то ужалило его в ногу, и от резкой боли он распахнул глаза. Не глядя, он начал отбрыкиваться, но хватка только усилилась. Взревев, подобно тигру, он призвал дар и высвободил вокруг себя потоки яростного вихря. Огонь потух. Раздалось змеиное шипение. Черная пестрая линия соскользнула с ноги Си Фенга и стремительно поползла к Тейтамаху. Мгновение спустя змея оказалась в его руках и приняла облик трости.
Евнух угрожающе улыбнулся и взмахнул оружием. Камень в навершии запылал зеленым светом, и Си Фенга вдруг пронзила хорошо знакомая боль.
Та, что терзала его в ночь, когда был убит отец Кайсин.
Убит его руками.
– Это конец, хм-хм, Генерал, – слова едкими каплями яда сорвались с губ Тейтамаха.
Воин подтянул копье и, пошатываясь, поднялся. Его почерневшие доспехи дымились, кожаные и веревочные стяжки сочленений брони сгорели дотла, и та посыпалась наземь целыми кусками. Но Си Фенгу было плевать, ведь случилось нечто хуже.
Место укуса пылало.
Боль медленно просачивалась под кожу и расползалась все дальше по телу тысячью крошечных юрких молний. Си Фенга охватила дрожь, и где-то на задворках разума вновь, как и тогда, возник сводящий с ума шепот Тейтамаха.
– Подчинись хозяину! – прокричал евнух.
Генерал-Буря дернулся, едва не выронив копье, запрокинул голову и закатил глаза. Отравляющая чужая воля заструилась по венам, и даже могущества Ветра не хватило бы, чтобы совладать с этой силой.
Тейтамах начал приближаться к Си Фенгу. Вокруг свистели стрелы. Свирепые крики сражавшихся солдат оглушительным эхом дребезжали среди стен подземелья, но в целом мире будто снова остались только они вдвоем: хозяин и его раб.
– Подчинись, червь!
Си Фенг прорвался сквозь раздирающие муки к стихиям и воззвал к Ветру.
– Никогда! – взревел он и обрушил шквал на врага.
Евнух снова оказался в воздухе. Безвольной букашкой, дергая короткими ручками и ножками, он пронесся над платформой и скалами и исчез где-то во тьме. Его влияние исчезло, и Генерал снова стал сам собой.
Осталась лишь боль от змеиного укуса.
Си Фенг наклонился и поднял с пола злосчастную черную трость, виновницу стольких бед. Та вдруг зашевелилась и попыталась обернуться змеей, но воин вцепился в нее двумя руками и, резко замахнувшись, ударил зеленым камнем о скалы. Все звуки мира затмил чистейший дребезг, похожий на плеск воды в горном ручье, на треск векового льда в высокогорных ледниках, на звон опадающей весенней капели.
Зеленый дымок сорвался с осколков зачарованного навершия и исчез навеки.
Никуда не делась только боль.
Она с ним теперь до самого конца.
Едва закипела битва и Генерал-Буря обрушил свою мощь на воинство Легиона, Ма Тэн схватил Лю под локоть.
– Это наш шанс! – крикнул он.
Князь повел юношу к лестнице мимо поваленных и бездыханных легионеров. Лю было тяжело оставлять Си Фенга. Мысль о том, что их пути вот так внезапно разошлись, едва не пошатнула его решимость.
– Нельзя бросать его одного, – сказал Лю, когда они с князем оказались у первых ступеней.
– Он не один, – отрезал Ма Тэн. – С ним мои воины. У нас другая задача, так что поспеши!
Лю нехотя признал его правоту и бросил через плечо:
– Не мешкай, Малыш!
– Да иду я, – крякнул Жу Пень, вскарабкиваясь по сыпким булыжникам к лестнице. – Иду.
Втроем они начали долгое восхождение, постепенно удаляясь от звуков сражения. Время от времени Лю оборачивался, пытаясь найти глазами Си Фенга, но хаос битвы превратился в одно неспокойное пятно, где зеленое слилось с черным, а цвета проливаемой крови смешались с серостью подземелья. Пришлось смириться с тем, что сейчас он не сможет помочь другу. Его и правда ждало более важное дело.
– Скорее, Лю! – окликнул его Ма Тэн.
Факелы и лампы гасли один за одним, и пещера стремительно погружалась в привычный мрак. Не разбирая дороги, они почти добрались до самого выхода, когда выше по лестнице что-то упало. Лю отчетливо различил хруст костей и судорожный вскрик, а в следующий миг перед ними возник Тейтамах.
Прислужник Мага выпрямился, но с трудом устоял на ногах. Он выглядел едва живым. Его лицо превратилось в салат из красного репчатого лука и красной же капусты. Левая рука болталась вдоль тела мертвым грузом. На кончиках пальцев правой вдруг вспыхнуло зеленое пламя. Он долго рассматривал Лю хищным взглядом, и его губы медленно растянулись в ядовитой ухмылке.
– Вижу, ты еще жив, бродяжка, – сказал он с трудом. – Скоро мы это исправим, хе-хе-хе.
– Ты ничего ему не сделаешь! – заслонив собой Лю, сказал Ма Тэн.
Вперед вышел Жу Пень. Малыш расправил могучие плечи, закрыв друзей своей спиной, принял боевую стойку и выставил перед собой пику.
– Вот-вот, эт самое, – грозно прорычал он. – Получишь сейчас. Как следует получишь.
Тейтамах рассмеялся, но его смех быстро превратился в кашель, отчего пламя в его ладони бурно затрепетало.
– Жалкие паразиты. – Он вытер кровь с губ. – Мальчишка предназначен для моего господина! Магистр ждет его на самом верху. Но про вас мне ничего не говорили, хе-хе. Получи, ничтожество!
С этими словами он метнул сгусток огня прямо в Жу Пеня. Здоровяк пронзительно взвыл, но его крик утонул в ослепительном зареве и яростном реве пламени. Полыхнул нестерпимый жар, расплавивший каменные ступени и раскрошивший древние скалы.
– Не-е-е-т! Нет! – Лю хотел было рвануть на помощь Малышу, но Ма Тэн схватил его за руки. – Малыш! Нет! Нет!!!
– Стой! Стой! – С трудом удерживая Лю, князь попытался оттащить его прочь от огня. – Ты погибнешь!
Жидкое зеленоватое пламя растеклось по лестнице и побежало ручьем по ступеням. Яркий свет быстро потускнел и сошел на нет, словно мимолетный росчерк фейерверка. Треск огня вскоре затих. Евнух исчез, а на том месте, где только что стоял Жу Пень, осталось лишь огромное плотное облако дыма.
Лю высвободился из стариковской хватки и упал на колени.
– Малыш… – просипел он, сотрясаясь в рыданиях. – Нет… Только не ты…
Среди едких клубов проступили неясные очертания. Кто-то, кашляя и чертыхаясь, разгонял дым мясистой ладонью.
– Чары-мары, – прохрипел Жу Пень. – Ненавижу, чтоб их. Вся жизнь перед глазами пронеслась.
Здоровяк отбросил бесполезные остатки оружия, и на его лице появилась кривоватая улыбка.
– Духи! – Лю подорвался и бросился на шею к другу. – Ты жив!
– Конечно, жив, эт самое, – пробурчал тот. – Да тише-тише, задушишь ведь!
Покрытый копотью Малыш пах гарью, а от его одежды остались лишь обугленные лоскуты. Однако сам он был цел и невредим.
– Чтоб я ел одну дзюкайскую мартышку, если чары смогут меня одолеть, – подмигнул Жу Пень. – Или даже двух мартышек!
Лю смеялся сквозь слезы и обнимал друга, и тот крепко сжимал его в ответ, но голос Ма Тэна вернул их обоих в действительность.
– Вы оба – просто удивительная парочка, – сказал ошарашенный князь. Кажется, ему тоже не верилось, что Жу Пень смог пережить нечто подобное. – Нам нужно спешить.
Он первым прошел сквозь арку и начал восхождение к Башне. Лю и Малыш поспешили за ним. После очередного изматывающего подъема они с опаской вышли в огромную залу без конца и края, где вместо сводов клубилось настоящее ночное небо. На мгновение Лю опешил, решив, что оказался снаружи Башни. Тусклые холодные звезды мирно сияли среди крошечных темных облаков, и где-то между массивных колонн неспешно полз широкий диск луны.
Даже Жу Пень невольно вздохнул от изумления.
Надо всем этим странным зачарованным небосводом довлело нечто огромное, нечто непостижимое. Лю ощущал, как сквозь ночную черноту пробивается необыкновенный, ни на что не похожий свет. Что-то взывало к юноше, таинственная сила влекла его за собой, умоляла найти ее во что бы то ни стало. Настойчивый шепот доносился отовсюду, со всех сторон сразу, и Лю протянул руки к небу, тихо спросив:
– Шан Ше? Ты здесь?
Башня вдруг затрепетала, зашевелилась, заходила ходуном, как верный пес, давно ожидавший хозяина, но, кажется, спутники Лю ничего не заметили.
– Что такое? – подал голос Ма Тэн. – Ты что-то почувствовал?
– Нам нужно подняться выше! – Ответив, Лю вдруг сорвался с места и побежал в глубину залы.
– Стой, дубина! – крикнул ему вслед Жу Пень. – Куда ты?!
– За мной! Скорее!
Лю несся следом за путеводной нитью из призрачного сияния. Шан Ше вел его, направлял, и юноша чувствовал, что идет по верному пути. Он остановился перед самой массивной из всех колонн, поддерживавших своды Башни, в которой обнаружилась раздвижная дверь. За нею, в маленькой округлой комнатке, не было ничего, кроме зеленоватого фонаря и рычага на стене.
– Что это? – с опаской заглянул внутрь Жу Пень. – Знатно попахивает этой, ну, ловушкой.
Ма Тэн бесстрашно переступил порог и поманил спутников за собой.
– Это лифт, – пояснил он. – С его помощью мы быстро попадем наверх.
Князь закрыл двери и решительно опустил рычаг. Раздались скрип и скрежет. Комната вздрогнула и пришла в движение. Лю покачнулся и едва устоял на ногах, а вот Жу Пень упал на задницу и испуганно схватился за ногу друга.
– Что это за чары?! – воскликнул он.
– Никаких чар, – покачал головой Ма Тэн. – Все это механизмы, устройство которых мне, конечно, не совсем ясно. Кажется, они работают, как та платформа, на которой мы прибыли сюда.
– Здесь точно не хватает лавки, – сказал Лю, озираясь по сторонам. Он сел рядом с другом и уставился на князя. – Откуда ты знаешь, как ими пользоваться?
Тот помедлил с ответом.
– Я уже бывал в Башне. Когда мы с Шень Еном договаривались о тайном союзе против Императора. Кто мог знать, чем в итоге это обернется…
– Меня больше, это, интересует, что будет, когда мы поднимемся, – сказал Жу Пень. – Там, значится, этот мерзкий лысый свин, а еще сам Нефритовый маг нас поджидают. Мне что-то не хочется снова попадать под этот самый, под огонь. Это было больно.
– Ты прав, – кивнул князь. – Наверху нас ждет ловушка.
– И у нас нет никакого плана, – скукожился Лю.
– Это правда. Но мы должны следовать наставлениям Ши-Фу.
– Ох, Ши-Фу. Почему он не пошел с нами?
– Ему нельзя вмешиваться. Но он здесь и не нужен. Ши-Фу верит, что ты справишься и сам, а значит, верю и я. Мы с ним знакомы долгие десятки лет, и еще никогда его слово не подводило меня. Не подведет и сейчас.
– Мне бы вашу уверенность, – пробурчал Жу Пень. – Старику не мешало бы рассказывать больше, чем он знает. Хотя когда-то он сказал мне, что моя нелюбовь к чарам спасет меня. Получается, прав он был, чтоб его, зараза.
Ма Тэн усмехнулся.
– Ши-Фу точно знает больше, чем рассказывает. – Он заглянул в глаза Лю. – Например, о тебе. Почему он не рассказал мне сразу? Почему, Ши-Фу?
Юноша заерзал и недоуменно спросил:
– О чем вы, князь?
– Когда мой брат Сунь Цзянь начал мятеж, Император нес одно поражение за другим. Никто не мог одолеть его в бою, и тогда враг нашел его слабое место, – голос Ма Тэна дрогнул. – Его семья… Они жили в деревушке близ Као Бэй, у берегов Великой реки. Однажды ночью неизвестные напали на деревню. Мы так и не узнали, кто это сделал. Лишь теперь я понимаю, что это был Легион. Тот, кого мы считали союзником, изначально был врагом.
– Что случилось потом? – робко поинтересовался Жу Пень.
– Деревню сожгли. Спастись удалось немногим, но большинство из них бежали в столицу. Семья моего брата… Мы думали, что никто не выжил. Его жену, ох… Дорогую и милую Лю Сяоли подвесили над деревенскими вратами, а их маленького сына так и не смогли найти…
Лю невольно сглотнул, услышав женское имя.
– Вы… вы сказали Лю Сяоли?
– Именно так. – В покрасневших от слез глазах Ма Тэна проскользнула улыбка. – Их сын был назван в честь ее отца, а фамилия ему досталась от моего брата. Так появился…
– Бей Лю! – вскрикнул Жу Пень. – Не может быть! Это же ты, братец!
– Я… не понимаю. – Все внутри сжалось и похолодело, и Лю отчаянно захотелось согреться.
– Прости, что вывалил это на тебя вот так. – Ма Тэн опустился рядом с юношей. – Но даже духам неизвестно, что случится, когда лифт остановится. Я хотел, чтобы ты узнал прежде, чем все кончится. Ты – мой племянник. Моя единственная семья, которую я обрел так внезапно и на столь короткий миг. И я сделаю все, чтобы защитить сына моего брата.
Пред взором пронеслись воспоминания, которые Лю много лет пытался забыть. Горящие дома. Злобные крики захватчиков. Крики их жертв. Пепел укрывал землю, словно снегом. Мама. Где ты, мама? Мама! Охваченная пламенем деревня. Блеск стали. Кто-то потащил его за руку прочь от огня, от догорающих руин его детства, туда, где Лю ждали лишь бесконечное отчаяние и тьма неизвестности.
– Лю Сяоли и Сунь Цзянь, – зажмурившись, одними губами прошептал юноша. – Мои мама и папа. О духи… За что вы так?
– Это Нефритовый маг погубил нашу с тобой семью, – сказал мятежный князь.
– Он сделал больше. – Лю резко открыл глаза. – Погубил семью Кайсин. Разрушил жизнь Си Фенга. Принес смерть и страдание многим другим. Его нужно остановить!
Он поднялся и встал посередине лифта. Лю мысленно представил то место между мирами, где всегда царила звездная ночь. Там его уже ждали. На огромном плоском камне реял облик Шан Ше. Нефритовый дракон, Прародитель Смерти, взирал на пришельца с радушием и почтением. Он не произнес ни слова, но сами звезды заговорили его устами:
– И что будет потом? Что случится, когда я найду тебя?
– Ты хочешь отнять жизнь у Мага?
– Я не убийца. Я не стану убивать. Даже такого, как Нефритовый маг. Если его ждет самый страшный конец, то падет он не от моих рук.
Лю не ответил. Он не знал ответов на эти вопросы. Как не знал и того, что будет делать, когда встретится с Магом воочию.
Дракон растаял среди ночных красок.
Лю открыл глаза.
Лифт остановился.
Двери медленно отошли в стороны, и взору предстала тьма.
Тяжелая, зябкая и промозглая тьма витала в этом странном месте. Громкое эхо шагов разлеталось по огромной и необъятной зале и уносилось куда-то ввысь, в чернильную темноту, сквозь которую не смогло бы пробиться даже солнце. Здесь словно не было жизни. Вернее, тут обитала смерть.
Сама Смерть.
Пустота и безмолвие напоминали изнанку огромного древнего склепа. И лишь дуновения сквозняка говорили о том, что время еще не остановило свой неумолимый ход. Что Лю еще жив, что может дышать и шевелиться.
Новое сердце, до этого всегда спокойное, впервые бешено заколотилось. Кровь хлынула по жилам, и Лю узрел Его.
Не сразу.
Постепенно.
Его облик начал проступать среди мрака. Он был велик и необъятен, огромен, как сам мир, непостижим и бесконечен. Тусклый зеленоватый свет замерцал вместе с тьмой, вторя очертаниям бесчисленных костей и шипов, изгибам давно истлевших сухожилий и мышц, узорам перламутровой чешуи. Невидимый ветер подхватил седые волосы, растрепал белесую шерсть на загривке, всколыхнул длинные усы и бороду.
Нефритовый дракон.
Все, что от него осталось.
Он лежал прямо здесь, на последнем этаже Башни, призрачный пленник в руках своего убийцы, вечный узник, забытый всем миром. Свечение его души начало пульсировать, становиться все отчетливее, пока наконец не приняло змеиный облик. Не живой, но и не мертвый, дракон будто дышал. Его грудь тяжело вздымалась, но глаза оставались закрытыми. В окружающем мраке он походил на повисший в воздухе мираж.
Вдалеке вспыхнул сгусток зеленого огня. Краем уха Лю услышал, как нервно сглотнул Жу Пень. Пламя было таким же, каким его пытался убить Тейтамах. Но все же оно отличалось.
Свет разгорался все ярче, пока не осветил всю залу, прогнав мрак в укромные закутки за величественными колоннами. Сам огонек трепетал, заключенный в стеклянный шар, зажатый меж змеиных зубов внушительной статуи дракона. Нефритовое змееподобное изваяние с золотыми прожилками мягко мерцало и переливалось темными цветами.
Лю и Малыш переглянулись. Им уже встречалось нечто подобное, и в тот раз все кончилось плохо.
– Давай не будем ничего разбивать? – издав нервный смешок, сказал Жу Пень.
Его слова утонули в грозном безмолвии. Лю сделал еще шаг и услышал уже знакомый шепот Шан Ше:
Юноша повиновался. Он медленно направился к статуе, настороженно озираясь по сторонам. Думы о душе дракона занимали все его мысли, но он не забыл, что где-то совсем рядом были Маг и его прислужник. Он находился на их территории, и все, что сейчас происходило, неизбежно было частью их ловушки. Лю замедлился и обернулся к спутникам:
– Останьтесь у лифта, – попросил он.
– Но… – начал было Жу Пень.
– Прошу вас, – сказал Лю настойчивее и продолжил путь.
Оказавшись пред статуей, юноша долго не решался что-то предпринять. Пламя в шаре завораживало своими всполохами. В нем мелькали образы далеких земель, лица незнакомых людей, необычные красивые здания, пагоды и пирамиды, горы и моря, непроходимые джунгли и до боли знакомые пустынные просторы. За пару коротких мгновений он словно пронесся над всем миром.
Наконец Лю нашел в себе силы и протянул руки к шару. Кончики пальцев коснулись разгоряченной стеклянной поверхности, и пламя вдруг перекинулось к нему в ладони и впиталось под кожу. Зала загудела. Древние кости зашевелились, с глухим каменным стуком ударяясь друг о друга, зашумел ветер, взметнувший вековую пыль, послышался жалобный утробный рык.
Сквозь тьму Лю узрел Шан Ше. Его дух сорвался со скелета, взмыл ввысь, к самым сводам, и быстро закружился. Он напоминал радостного пса, который гонялся за собственным хвостом. Лю был готов поклясться, что слышит его смех.
– Что я должен сделать? – с трепетом спросил Лю.
Лю вздрогнул и кивнул в пустоту. По наитию он потянулся к дракону, беззвучно взывая к нему, и тот откликнулся. Призрак завис на месте, присмотрелся к юноше и медленно поплыл ему навстречу. Лю был готов начать прыгать, лишь бы скорее коснуться его. Сердце стучало так, словно он быстро пробежал через всю Императорскую площадь, гудело от нетерпения, трепетало от предвкушения.
И когда они были совсем рядом, земля вдруг ушла из-под ног.
Неведомая сила рванула Лю и отшвырнула в дальнюю часть залы. Он упал на отполированную до гладкости площадку и ударился головой о каменный алтарь. Из глаз брызнули слезы, и на миг Лю забыл, как дышать. Своды треснули, и сверху посыпались обломки потолка. С оглушительным скрежетом одна из стен начала расползаться в стороны, открывая взору затянутое плотными тучами предрассветное небо.
Нет, не простое небо, каким Лю привык видеть его каждый день, далекое и недостижимое. Сейчас он
Лю попытался подняться, но его слово пригвоздило к алтарю. Он не мог пошевелиться, как бы ни старался, и, что было хуже всего, он больше не видел духа Шан Ше.
И не чувствовал его…
– Шевелись, девка.
Тейтамах больно ткнул ее в спину, и Кайсин едва не выпала из потаенной комнаты. Обняв себя за плечи, чтобы хоть как-то спастись от ледяного ветра, она побрела следом за фигурой Нефритового мага.
Шень Ен был сам не свой. Кайсин видела, как его аура, обычно ледяная и спокойная, теперь переливается всеми красками от ликования и предвкушения скорой победы. Он долго шел к этому, и Кайсин сама, собственными руками, помогла ему достичь заветной цели. Ей больше никто не поможет. Никого не осталось.
Все было кончено.
Ее привели в огромную залу, где вместо одной стены протянулась длинная терраса с низким каменным парапетом по краям, уходящая вдаль, до облаков. Она просто повисла над пустотой, над горами, над бушующими ветрами, а в самом ее конце повис гигантский не то стеклянный, не то зеркальный диск. В нем отражалась половина Башни, и Кайсин даже смогла разглядеть себя, крошечную и незначительную, на фоне столь грозных времен. Зеркало медленно вращалось по кругу, собирая вокруг себя белые полосы облаков. Зрелище напоминало воронку или водоворот, и чем дольше Кайсин всматривалась, тем сильнее ей начинало казаться, что она видит в отражении что-то еще. Далекие и неизвестные предгорья, покрытые пеплом и грязным снегом, разрушенные и выжженные бесконечной войной, среди которых шевелились страшные бесформенные создания.
Не выдержав, Кайсин отвела взгляд. Она задрожала, но не от холода или испуга. Пред ней на каменном алтаре лежал Лю, удерживаемый черной силой Шень Ена. Аура Мага была повсюду. Чары сковывали юношу по рукам и ногам, пробирались в мысли, просачивались под кожу, опутывали его яркое чистое сердце. Лю пытался вырваться, и чем сильнее сопротивлялся, тем глубже проникала в него чужая воля.
– Лю… – дрожащими губами прошептала Кайсин.
– Глупый мальчишка, – сухо проговорил Нефритовый маг и обернулся к Тейтамаху. – Подготовь девчонку.
– Да, господин, – низко поклонился евнух.
Он впился здоровой рукой в запястье Кайсин и потянул ее дальше по террасе. Девушка даже не пыталась высвободиться. Все, что ей оставалось, это лишь смотреть через плечо за тем, как Шень Ен навис над поверженным Лю.
– Время пришло! – прогремел Нефритовый маг нечеловеческим рычащим голосом. – Много сотен лет я ждал этого. Пришло время вернуть то, что было отнято у меня. И скоро я приобрету еще больше.
Лю почти не мог дышать. Он чувствовал, как бурлит внутри злая сила, как клубы черного тумана заполняют его легкие, как кипит кровь в жилах, как угасает его сознание. Юноша больше не шевелился. Все вокруг превратилось в одно сплошное черное пятно.
– Чего… ты хочешь? – выдавил он из себя.
– Сердце своего отца, конечно, – ответил Шень Ен. Увидев удивление на лице Лю, он усмехнулся. – О да, Нефритовый дракон был моим отцом. Благодаря ему я получил силы всех Прародителей и навсегда избавился от страха смерти. Но власть над самой Смертью он так и не передал мне. Он сокрыл этот секрет в своем сердце. И ты отдашь мне его.
– Так вырви его из моей груди! – плюясь слюной, выкрикнул Лю. – Чего же ты ждешь?
– Не все так просто. К сожалению. – Шень Ен не просто шел, он парил вокруг алтаря. – Дух отца все еще здесь, в моей Башне. Обитает тут невидимый для меня, досаждает уже много веков, но он всего лишь пленник, пусть и непокорный. Ты позволишь ему занять место в своем сердце. И тогда я смогу забрать его.
Лю хотел рассмеяться, но лишь закашлялся, захлебнувшись черным туманом.
– С чего ты взял, что я стану помогать тебе?
Шень Ен вдруг остановился и воспарил над землей.
– Сейчас увидишь, – посуровев, проговорил он и взмахнул ладонью.
Туман оторвал Лю от алтаря, поднял на один уровень с Магом и развернул лицом к гигантской воронке. Та вращалась все быстрее и быстрее, втягивая в себя потоки воздуха, пыль и каменную крошку, что усеивали террасу. В сотне шагов от нее Лю увидел Кайсин. Девушка сидела на коленях, опустив голову. Ее одежда была разорвана, волосы растрепаны, руки и лицо покрыты ссадинами и ранами, а над ней, словно хозяин над покорным животным, возвышался Тейтамах. Евнух поглаживал Кайсин по плечу и ядовито улыбался.
– По ту сторону, – Маг простер длань к воронке, – лежат земли дзинь юй, древних демонов, явившихся в этот мир, когда Прародители не смогли уследить за Балансом. На протяжении тысячи людских жизней они боролись против них в бессмысленной войне, не понимая, что эта битва и есть олицетворение Баланса. – Помолчав, он добавил: – Я разорвал эту порочную петлю, перевесив чашу весов на сторону дзинь юй. Я стал Первым врагом Прародителей, тем, кто изменил саму суть Баланса.
Лю, как мог, покосился на Шень Ена.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Затем, что если ты не согласишься, твоя девка отправится туда, на растерзание к демонам. – Маг подплыл к самому лицу юноши. – Так что ты ответишь мне теперь, мальчишка?
Желваки заиграли на лице Лю. Он сжимал кулаки, но был бессилен против воли Шень Ена.
– Я согласен.
Иного выбора просто не было.
Аура Мага раскинулась далеко за пределы Башни и за-тмила собой всю округу. Кайсин на мгновение ослепла от черноты его могущества. Она часто моргала, пытаясь разглядеть, как Шень Ен взмыл к Небесам, срывая с себя одежду. Он остался совершенно нагим, но ненадолго. Его тело вдруг побледнело, руки и ноги скрючились, изломались и исчезли совсем. Спина покрылась шипами и белесой бесцветной чешуей. Маг увеличился в размерах, закружился вокруг себя, приобретая уже знакомый Кайсин облик.
Он уже являлся ей. В том наваждении, ниспосланном аурой Башни. Это был Шень Ен! Он – тот белый змей, что убил Нефритового дракона. Он – виновник стольких бед. Все, что происходит сейчас, – результат его чудовищных трудов.
Он победил.
Предрассветные краски неба потемнели от силы Шень Ена. Опустилась почти ночная чернота, но Кайсин словно прозрела. Она снова видела, но не глазами, а даром, что теплился в ее душе. Первым, что девушка заметила среди тьмы, была необыкновенная аура Лю, преисполненная красками Смерти, непознанной и загадочной стихии. Юношу окутали завихрения неведомой силы. Они собирались воедино по ниточке зеленого света, по лоскутку, пока не воплотились в виде еще одного змея.
Нефритовый дракон!
Шан Ше.
Один из Прародителей.
Дух Смерти.
Он был здесь все это время!
У Кайсин закружилась голова. Девушка хотела пошевелиться, но Тейтамах рванул ее за волосы и не позволил сдвинуться с места. Кажется, он не замечал того, что происходит. Он не мог узреть дракона. Не мог видеть его силу.
«Прошу! Сделай хоть что-нибудь!» – мысленно взмолилась Кайсин.
Дракон посмотрел прямо на нее и грозно сдвинул брови.
Он рванул вперед и пронзил собой сердце девушки. Кайсин закричала и высвободила свой дар. Черную пелену смыло, как морской волной, и утро вновь расцвело на затянутом тучами небе. Витавший в воздухе Лю безжизненно упал на алтарь. Кто-то яростно закричал.
Небосвод расчертили яркие всполохи молний.
Пророкотал гром.
Си Фенг оттолкнул Жу Пеня и рявкнул на ходу:
– Живее, забери Лю!
Он первым выскочил из лифта и устремился к алтарю, перепрыгивая каменные насыпи и обломки. Генерал призвал Ветер, и тот откликнулся, как никогда раньше. Казалось, сам мир пришел ему на помощь в час величайшего отчаяния.
С неба обрушились молнии. Раскаленными змеями они вгрызались в Башню, дробили камень, и Си Фенг мчался сквозь них, впитывая в себя непостижимую Небесную мощь. Он сам стал молнией, ослепительной вспышкой, грохочущим шаром, готовым взорваться в любой момент.
Генерал-Буря оттолкнулся от воздуха и взмыл над террасой. Он выставил пред собой копье, и вся заключенная в воине сила вырвалась наружу. Мир сотряс оглушительный гром. Сама Нефритовая башня покачнулась от яростной молнии, пронзившей облака. Ветвистая, стрекочущая стрела сорвалась с кончика трезубого копья и поразила белого Змея.
Шень Ен затрясся, снедаемый мощью Неба и раздираемый стихией Ветра. Он дрогнул и рухнул в бездну, оставив после себя рваный след среди облаков. Его полный боли крик всколыхнул горы. Стены Башни вновь затрещали и рухнули окончательно, взметнув ввысь облака пыли и осколков.
Си Фенг, лишившись почти всех сил, рухнул с небес и упал посреди террасы. Его трясло от яда, что струился по венам. Кожа по всему телу обуглилась, пред взором повисло мутное пятно, а внутри словно полыхал огонь. Он закашлялся, выплюнул багровый сгусток запекшейся крови и попытался подняться. Израненные руки разъехались в стороны, и воин снова распластался на гладкой поверхности террасы.
– Си Фенг, – донесся до него испуганный шепот.
Генерал-Буря, морщась от боли, поднял почти ослепший взгляд и разглядел лицо Кайсин. Она сидела в десятке шагов перед ним, а за ней, намотав волосы девушки на кулак, возвышался Тейтамах. Лицо евнуха было искажено гневом.
– Ты! – взревел он. – Что ты наделал?!
– Остановил… вас… – выдохнул из последних сил Си Фенг. – Отпусти… ее.
Тейтамах засмеялся.
– Еще ничего не кончено!
– От… пусти…
Сознание начало покидать Си Фенга. Он услышал давно забытый голос супруги. Она звала его. Она ждала его в их новом доме на лике голубой луны.
– Я еще… не готов.
– Что ты там бормочешь, старик? – рявкнул евнух.
– Отпусти… ее. – Си Фенг уперся руками, подтянул колени и через боль поднялся. – Отпусти ее!
Тейтамах попятился, волоча Кайсин за собой. Девушка схватила его за кулак и закричала.
– Отпусти! – повторил Си Фенг.
Он сделал первый шаг, и его тело едва не рассыпалось на части.
– Вы все подохнете! – изрыгал яд прислужник Мага.
Евнух остановился на краю террасы и рывком перевесил Кайсин через парапет.
– Не приближайся, грязный червь!
Си Фенг и не думал сбавлять шаг. Он призвал весь свой дар, без остатка. Собрал все что было, не жалея даже сил собственной души.
– Отпусти ее!
Тейтамах улыбнулся.
– Как скажешь.
Он разжал кулак, и Кайсин ухнула вниз с высоты Нефритовой башни. Она не успела даже вскрикнуть.
Раздался гром.
В следующий миг Си Фенг уже был рядом с Тейтамахом. Он схватил его за грудки и прыгнул вместе с ним в пропасть. Евнух кричал и визжал, но Генерал уже не слышал ничего. Он выпустил ненавистного прислужника Мага и быстро догнал Кайсин. Воин поймал ее и замедлил падение. Ошарашенная девушка впилась в его обожженную шею, не понимая, что происходит. Под ними был целый мир, укутанный облаками и туманами, и они медленно опускались сквозь морозную дымку.
– Си Фенг… – зарыдала она.
– Прости меня, Кай. Прости, доченька, – только и успел сказать воин.
Он крепко прижал ее к себе и призвал дар.
В последний раз.
Внезапный шквал подхватил Кайсин и подбросил ввысь. Ветер унес девушку обратно на террасу. Си Фенг улыбнулся ей вслед и закрыл глаза. Он увидел прекрасные лунные сады, где среди величественных деревьев в чудесной беседке из лозы сидели его жена и дочь.
– Я иду к вам.
Си Фенг отпустил дар и стал един с Ветром.
Кто-то яростно тормошил его.
Лю пошевелился и открыл глаза. Голова гудела от удара об алтарь. Щеки покрылись коркой засохшей крови, на губах был горький железный привкус. Словно из-под толщи воды он услышал чей-то голос.
– Ну же, братец! Вставай!
Пред взором возникло чумазое лицо Жу Пеня.
– О духи, неужели ты очнулся! Скорее, нужно уходить!
Хрипя и опираясь на руку Малыша, Лю сумел встать на ноги. Перед глазами все поплыло, но он устоял. Отовсюду доносились яростные завывания ветра. Трещали молнии, скрежетали камни, а еще что-то пронзительно свистело и гудело. Юноша выглянул из-за плеча друга и увидел, откуда доносится этот странный звук.
Гигантская воронка, повисшая над террасой, яростно вращалась и все сильнее втягивала в себя воздух. Даже отсюда Лю ощущал, как она пытается затянуть и его. Пыль и гранитная крошка, булыжники и целые осколки сводов залы – все медленно пришло в движение и змейками заструилось в сторону воронки.
– Ну же, братец. Нам пора.
– Что случилось?
– Си Фенг случился. Он напал на Мага и, кажется, победил.
– Где он? – поморгал Лю и начал искать старого воина глазами.
– Я не знаю! – всплеснул руквами Жу Пень. – Он велел мне увести тебя отсюда.
– Нет! Нет-нет, я должен найти Кайсин!
К ним подошел Ма Тэн.
– Мы найдем ее, племянник, – сказал он. – Обещаю тебе. Но сначала нужно спастись самим.
– Я… – Лю хотел воспротивиться, но вдруг услышал рев бури.
Террасу закутало туманом, и откуда-то снизу, прямо из облаков, возникла Кайсин. Принесенная потоками ветра, она рухнула невдалеке от воронки, и ее немедля начало затягивать внутрь. Девушка закричала.
– Нет! Нет-нет-нет!
Лю с яростью вырвался из охапки Малыша и помчался навстречу девушке, наплевав на раны и боль. Та пыталась ползти к нему, впивалась ногтями в гладкий каменный пол, но ее затягивало все сильнее. Юноша бежал, почти не дыша. Острые камни впивались в ступни, подхваченные бурным шквалом осколки вонзались в руки и плечи, но Лю не останавливался. Это был его последний шанс!
– Держись! – закричал он.
Лю прыгнул, вытянув руки вперед.
Он летел невыносимо долго. Казалось, свет раннего утра успел смениться ночными красками и возникнуть вновь, а он все еще был в воздухе, все еще видел испуганное лицо Кайсин и обжигающее сияние ее синих глаз. Она кричала. Кричал и он.
Но все звуки мира просто исчезли. Осталась лишь густая, звенящая пустотой тишина.
Стук драконьего сердца отмерял каждый миг, что разделял Лю и Кайсин. Время медленно продолжало свой ход, но нехотя, словно желая остановиться навеки и исчезнуть в небытии вместе со всем творившимся вокруг безумием.
Они почти дотянулись друг до друга!
Почти!
Ну же!
Кончики их пальцев были так близко!
Лю уже был готов ощутить тепло и мягкость ее кожи.
Он был готов вырвать ее из смертельной хватки вихря, теперь их разделяли лишь незаметные мгновения.
Их ладони соприкоснулись…
И прошли сквозь друг друга. Касание опалило юношу и девушку обжигающим льдом. Ногти Лю царапнули каменный пол под руками Кайсин, оставив длинные белые следы. Кайсин продолжало увлекать все дальше по террасе, навстречу неизбежной смерти.
– Лю…
– Кай…
Зарычав что есть силы, юноша снова прыгнул вперед, надеясь поймать девушку, и вновь его ждало лишь ледяное разочарование.
– Не-е-ет! – закричал Лю. – Нет! Нет-нет-нет!
– Лю! – всхлипнула Кайсин сквозь жгучие слезы. – Лю!
Юноша сел и позволил вихрю подхватить себя. В голове не осталось мыслей. Он не знал, что может сделать, чтобы спасти ее. Кайсин стремительно отдалялась, между ней и воронкой оставались считаные шаги. Если уж ей суждено погибнуть, то какой теперь смысл бороться?
Все было зря.
Он услышал торопливые шаги и обернулся. К нему несся Ма Тэн. Побледневший старик округлил глаза и что-то закричал, но Лю не мог разобрать ни слова из-за раздирающего слух грохота, что внезапно сотряс небеса.
– Спаси ее! – попытался перекричать шум Лю.
Но князь плюхнулся на колени рядом с ним и быстрым движением надел ему на шею свой медальон с символом Дзинь и Хань.
– Ты сам спасешь ее, – сказал он и обнял племянника. – Ты спасешь всех нас!
В следующий миг весь мир заволокло ярко-белым с примесью чернильных теней пламенем. Лю не сразу понял, что случилось. Лишь осознал, что объятия Ма Тэна вдруг исчезли, а когда все стихло, пропал и сам князь. Юноша сидел на том же месте, окруженный лужами жидкого белого огня, Кайсин все так же утягивало в воронку, а над нею завис гигантский белый Змей.
Шень Ен взревел.
– Не может быть!
Лю опустил взгляд и коснулся медальона. Тот треснул ровно по середине, на месте изгиба между белым знаком Дзинь и черным Хань, и упал ему на колени.
Но то было лишь началом.
Змей крутанулся вокруг себя и ударил Лю кончиком хвоста. Юношу отшвырнуло прочь. Он пролетел через всю залу и врезался в древние драконьи кости. Лю услышал, как что-то хрустнуло в его спине, а затем взор заволокло мраком.
Непроглядной тьмой, среди которой вдруг начали расцветать звезды…
Кайсин стремительно утягивало к обезумевшему вихрю. Она отчаянно пыталась ухватиться хоть за что-то, содрала все ногти и кожу на ладонях, но ничего не помогало. Мимо нее стремительно проносились осколки и булыжники. Она поймала один из них, и с размаху всадила его острой частью в стык между камней. На краткий миг девушка остановилась, но буря становилась все свирепее, и силы начали быстро покидать ее.
Над ней пронесся ужасающий белый Змей. Шень Ен, Нефритовый маг, Первый враг, кем бы он ни был, завис над девушкой и засмеялся. Кайсин едва не разжала руки, не в силах слышать его смех, похожий на скрежет ржавой стали.
– Что же мне с тобой делать, птичка? – с наигранной озабоченностью сказал он. – Оставить тебя себе или бросить на растерзание дзинь юй?
Кайсин лишь всхлипнула. Даже если бы и хотела, то не смогла бы ничего ответить. Она могла сорваться в любой момент.
– Мы так и не подтвердили наш брак, – в голосе Змея проскользнула печаль. – Признаться, с такой ничтожной тварью, как ты, даже не особо хотелось делать это.
Девушка одарила его гневным взглядом и обомлела. За спиной Мага возникло зеленое сияние. Застучали кости, задребезжали камни, и округу в который раз сотряс безудержный рык. Небо до самой вышины озарило ярким светом, и в следующий миг над Башней воспарил
Нефритовый дракон.
Во плоти.
Он ринулся в атаку, выставив пред собой бритвы-когти, и насквозь пронзил белого Змея. Первый враг попытался огрызнуться, его челюсти захлопнулись на волосок от шеи дракона. Тот зарычал, отпихнул Мага далеко от себя и не-уловимо быстро вновь преодолел разделявшее их расстояние, врезавшись в раненое змеиное брюхо.
Шень Ена отбросило прямо в воронку. Раздался хлюпающий звук дробящейся плоти и трескающихся костей, и вихрь вдруг прекратился. Кайсин выпустила спасительный камень из дрожащих рук и свернулась калачиком. Ее колотило, и она никак не могла начать дышать. Слезы заледенели на щеках и ресницах, и казалось, что последнее тепло покинуло этот жестокий мир.
Мимо пронеслась огромная тень. Часто заморгав, Кайсин стряхнула льдинки и увидела, как перед ней приземлился Нефритовый дракон. Огромный и непостижимый, он опустился на передние лапы и незаметно для глаза принял облик Лю.
Юноша был таким же, как всегда, с взлохмаченными волосами, потрепанный и грязный, да только взгляд его изменился. Слишком потрясенная, Кайсин просто не могла думать об этом. Пошатываясь, она поднялась и застыла в нерешительности.
Лю подошел ближе.
От него исходило чарующее и умиротворяющее тепло, и больше всего на свете ей хотелось броситься к нему на шею, обнять, сжать крепко-крепко, стать к нему так близко, чтобы холод больше никогда не смог подобраться к ее душе. Но она не выдержала его взгляда и, вновь зарыдав, опустила голову. Кайсин смотрела, как капли падают ей под ноги и быстро застывают, превращаясь в маленькие ледяные лужицы.
Юноша подошел еще ближе.
В следующий миг его руки сомкнулись вокруг ее плеч.
И Кайсин ощутила тепло.
Будто впервые в жизни.
На одно короткое мгновение.
Она подняла глаза и потянулась губами к Лю…
Но юноша вдруг с силой оттолкнул ее.
Вокруг него сомкнулась огромная белая пасть. Наполовину утонувший в воронке Змей заглотил Лю, прежде чем его без остатка утянуло внутрь. В следующее мгновение вихрь схлопнулся и исчез. Скрывавшееся за ним зеркало перестало вращаться, покрылось трещинами и разлетелось на мириады крошечных осколков.
Последнее тепло исчезло, и над истерзанным миром наконец-то повисла тишина.
Из окна вместе с белым густым паром и ароматами свежих овощей и вареной чечевицы с бараньим мясом доносился оживленный разговор:
– Послушай, женщина! Если в этой жизни я в чем-то и разбираюсь, так это в готовке бульонов!
– Ты? Нет уж, миленок мой! Я говорю тебе, что ты – знатный повар, только когда мне самой лень готовить.
– А вот и неправда!
– Еще какая правда! Ты часом не забыл, что я с раннего детства была хозяйкой в отцовской таверне? Мое мастерство непревзойденно! Я могу отличить мясо молоденькой синьяньской поросюшки от старого ордоского свина с закрытыми глазами!
– Я тоже смогу!
– А я смогу, находясь в другой комнате!
– А я… Я… Эх.
– То-то же! А теперь подвинь свою торбу и не мешай. Я не могу доверить приготовление праздничного новогоднего барашка мужчине.
– Ох, это самое, что же делать мне, Сянсян?
– Мой дорогой Жу Пенечка. – На мгновение разговоры притихли, а затем повисшую тишину нарушил звонкий звук поцелуя. – Есть вещь, в которой тебе точно нет равных.
– Это какая такая вещь, котечка моя?
Сянсян замурлыкала.
– Люблю, когда ты так называешь меня!
– Да-да, женщина, так какая вещь-то?
– Ты незаменим, когда нужно съесть все, что я наготовила.
Жу Пень захихикал.
– Ты, как всегда, права, хе-хе-хе.
– А теперь топай за дровами, пока огонь в печи не потух.
– Да иду я, эт самое, иду.
Скрипнула дверь, и Малыш вышел из дома. Он завязал вокруг подбородка болтающиеся уши старенькой меховой шапки, потоптался на свежевыпавшем снеге и потянулся.
– Ой, Кайсин! – Он подпрыгнул, увидев сидевшую на лавке под кухонным окном девушку. – А ты почему здесь?
Та чуть пожала плечами и уставилась под ноги. От ненароком подслушанного разговора ей стало теплее на сердце. Однако этого было мало, чтобы растопить лед, сковавший ее душу.
Она тихо вздохнула и ответила:
– Пытаюсь привести мысли в порядок, Малыш.
– А-а. – Жу Пень помрачнел. – Ты, должно быть, собираешься в рощу.
Кайсин кивнула и вдруг с надеждой посмотрела на здоровяка.
– Сходишь со мной?
– Да-да, конечно. Мы как раз успеем до возвращения из храма тетушки Таны и детишек.
Малыш помог ей подняться и предложил локоть. Девушка с благодарностью приняла помощь, и они вместе направилась по заметенной тропе вдоль каменных фонарей под сенью высоких раскидистых сосен.
– Сегодня
– И вспомнить всех, кого нет с нами, – прошептала Кайсин. – Сегодня ровно год…
– Да, – крякнул Малыш и снова погрустнел. – Ровно год.
Дальше шли молча. Они брели по зимнему подлеску, наслаждаясь тишиной и спокойствием этого таинственного места. С ветвей медленно опадали хлопья снега, в вышине шелестел легкий ветерок, а где-то вдали шумел бурный водопад. Меж деревьев пролетела синеголовая пичужка. Стремительная и прекрасная, но одинокая, брошенная всеми в этом холодном снежном краю.
Кайсин бы хотела поменяться с нею местами.
Хотя бы на денек.
Взмыть до небес, вырваться из пут, что связали ее по рукам и ногам, чтобы наконец вздохнуть полной грудью и забыть про все печали. Окунуться в облака, полюбоваться на солнце и, быть может, увидеть, как далеко-далеко, за линией горизонта, промелькнет зеленый драконий хвост.
– У меня кое-что есть, – вдруг оживился Жу Пень, вырвав подругу из грез. – Я уже давно ношу ее с собой, да все забывал отдать тебе.
Он протянул брошку из белого золота в виде буревестника. Кайсин изумленно охнула и взяла украшение. Грязное, покрытое разводами, словно побывало в луже.
– Кажется, это твое.
Девушка радостно кивнула.
– Я подарила его Лю. В день нашего знакомства.
– Угу, помню.
– Откуда она у тебя?
– Э-э… – Жу Пень замялся. – Лю когда-то обронил ее, а я нашел и забыл вернуть. И теперь это все, что от него осталось.
Кайсин невольно впилась ногтями в рукав его шубы.
Прошел целый год, но до сих пор от одного упоминания о том, чего она лишилась, все внутри нее сжималось. Она не хотела верить, что все кончено. Что больше никого нет. Что…
– Я осталась совсем одна, – произнесла она едва слышно.
– Ну уж нет! – замотал головой Малыш. – У тебя есть я. Сянсян опять же вот. Да и Ши-Фу тут как тут!
Они вышли из подлеска на небольшой холмик, где их уже поджидал старый монах. Он широко улыбнулся, распростер ладони и по очереди обнял молодых людей.
– Я здесь вас уже заждался, между прочим! – Он говорил быстро, нарочито веселым голосом. – И успел замерзнуть.
– Ну-ну, – поморщился Жу Пень. – И это нам говорит родитель Огня. Или как там тебя, эт самое?
Старик заразительно засмеялся и хлопнул Малыша по плечу.
– Ай да балда же ты! Прародитель! Ну да ладно, идемте же, друзья мои.
Ши-Фу повел их по вымощенной камнем тропе вдоль обрыва. Далеко внизу, под предгорьями, раскинулась, насколько хватало взгляда, чудесная долина. Каждый раз, когда Кайсин смотрела на нее, невольно подмечала, как же это место похоже на тот уединенный островок жизни вокруг Нефритовой башни. Такой же венец из белоснежных гор окружал дол со всех сторон, а в самом его центре возвышался храм Семи ветров: гигантский, наполовину сокрытый туманами, утыканный высокими остроконечными па́годами и окруженный незамерзающими зелеными лесами. От одного его вида перехватывало дыхание и замирало сердце.
Это место стало новым домом для ее друзей.
Но не для нее.
Кайсин была одинокой, брошенной всеми птицей, обреченной до конца жизни петлять меж жизненных преград. Она ударялась, падала на землю, снова взлетала, но так и не смогла найти места, где ее душа смогла бы обрести покой.
Ши-Фу и Жу Пень о чем-то болтали и смеялись, рассказывали что-то из своих приключений и пытались развеселить Кайсин, но в конце концов сдались и замолчали. Опечаленное лицо девушки забыло, что такое улыбка.
Наверное, навсегда.
Тропа вывела к пологому берегу небольшого пруда. Это укромное местечко поражало Кайсин больше всего. Чистый и зеленоватый, он никогда не застывал, и под водной гладью здесь всегда можно было увидеть двух карпов. Белый и черный, они бесконечно кружились, будто пытались поймать хвосты друг друга. Берега водоема усеивали небольшие кустики с благоухающими розами, словно вырезанными из настоящего нефрита. Цветы росли прямо из снега, овеянные мерцающей дымкой тумана. Ярко-зеленые, с золотыми прожилками, они были холодными, но нежными на ощупь. От одного их вида на сердце появлялись тоска и грусть, но вместе с тем возникало чувство надежды и вера в то, что все будет хорошо.
Что однажды тревоги уйдут.
Что даже за самой темной ночью непременно наступит рассвет.
– Пруд Печали, – объявил Ши-Фу. – Здесь мы поминаем всех, кто покинул наши жизни навсегда. Друзей и родных. Близких и любимых. Тех, без кого мы не представляем самих себя и кого давно пора отпустить.
Монах аккуратно сорвал одну розу, отщипнул три лепестка и бросил их в пруд.
– Спите спокойно, мои братья и сестры. – Он передал цветок Жу Пеню и хитро подмигнул Кайсин. – Не задерживайтесь тут, девочка моя. Когда закончите, сразу ступайте домой. Нам еще встречать наступление нового года!
Напевая песенку, монах неспешно направился вниз по тропе. Малыш проводил его взглядом и подошел к кромке воды.
– Знаешь, – заговорил он после долгих раздумий, покручивая розу. – Когда-то Лю рассказал мне об одной своей мечте.
– О какой? – отозвалась Кайсин.
– Он представлял, что вы будете жить с ним прямо здесь, в долине Семи ветров. Что у вас будет свой домик под водопадом. И что сами духи будут охранять ваш покой. Ох, Лю… Ты был таким… Таким… – голос Жу Пеня дрогнул. Он сорвал два лепестка и по очереди бросил их в воду. – Первый за тебя, мой дорогой братец. Где бы ты ни был, пусть твоя душа найдет путь сюда, в эту долину, к нашему домику под водопадом. А второй… Второй за Си Фенга. Ты тоже стал мне самым настоящим братом. Старым и колючим! Но таким родным. Прощайте друзья.
Плечи Малыша затряслись от рыданий. Он спрятал лицо в ладони и отвернулся от пруда.
– Прости, – хрипнул он, передав розу подруге, и быстро пошагал по тропе.
Кайсин сама с трудом сдерживала слезы и, оставшись наедине со своими мыслями, дала волю чувствам. Слезы холодными бусинами скатывались по ее щекам и ниспадали прямо в безмятежные воды. Девушка очарованно смотрела на танцующих карпов и не могла выдавить ни слова.
Сказать что-то значило и правда отпустить всех, кого она потеряла.
Отпустить по-настоящему.
Отца.
Мэйсу.
Си Фенга.
Лю…
Она потеряла так много, что от нее самой почти ничего не осталось. Она была опустошена, как разбитый сосуд. Она стала зияющей пустотой, которую невозможно заполнить.
Трясущимися руками Кайсин бросила цветок в воду и достала брошку. Белый буревестник буквально прожигал ладони горечью тяжелых воспоминаний. Она больше не могла смотреть на него. Ей захотелось избавиться от украшения, не видеть его больше никогда!
Не выдержав, Кайсин швырнула птицу в зеркало пруда. Карпы вдруг встрепенулись и закружились быстрее. Вода пошла рябью, и волны мягко подхватили розу и ее лепестки. Завороженная зрелищем, Кайсин не сразу поняла, что произошло. Она вспомнила слова Ши-Фу. Он бросил всего три лепестка.
Но драконов было пять…
Водоворот становился все быстрее. Совсем скоро он превратился в настоящую воронку. Вода вспенилась, закипела, брызги полетели во все стороны, оросив кусты и окатив девушку с головы до ног.
От изумления Кайсин не могла пошевелиться. Пред взором вспыхнуло сияние чьей-то ауры. Такой знакомой и родной, что спутать ее с чем-то еще было невозможно. Она словно вновь перенеслась в Нефритовую башню, ощутила касание драконьей души.
В следующий миг из воронки начал медленно подниматься сгусток света. Нить за нитью, он сплетался, приобретая человеческие очертания. Появилась голова. Потом тело. За ними руки и ноги.
Светящийся человек возвысился над водоворотом и сделал первый шаг. Затем еще один. И еще. Кайсин вдруг поняла, что он стоит прямо перед ней. Свечение начало постепенно затухать. Проступили черты лица, а обнаженный торс окрасился в смуглые цвета.
Пришелец взлохматил темные волосы и, широко улыбнувшись, произнес:
– Здравствуй, птичка.
– Лю…
1
Дик остановился перед дверью кабинета и на секунду застыл с поднятой рукой. Никогда раньше он не обращал внимания на резьбу, покрывавшую черное дерево: изящные завитки закручивались, словно вихри, создавая рельефный водоворот. Черная воронка затянула в себя его взгляд, и юноше на мгновение показалось, что он падает в бездонную пропасть. Вздрогнув, он стряхнул наваждение, прогоняя головокружение и легкую дурноту. Он должен войти и исполнить то, что решил. Но, Создатель, какой плохой знак!
Думать было уже некогда, да и что еще он мог придумать? Ричард негромко постучал, настороженно прислушиваясь к тягучей тишине за массивной дверью. Тяжелое дерево гасило все звуки, идущие изнутри. Он постучал громче, чувствуя, как обрывается сердце: видно, хозяин отсутствовал. Отчаявшись, Дик опустил руку, и в этот момент заскрипел ключ, поворачиваясь в замке. Ворон был у себя.
— Герцог? — удивился Рокэ Алва, слегка приоткрывая дверь. — Что случилось?
Ричард стоял перед ним молча: все слова разом улетучились из памяти.
— Вы проигрались? Нашли у себя в комнате след от слепой подковы? Решились уйти в эсператистский монастырь? Леворукий и его кошки! Вы смотрите на меня так, словно перед вами Изначальная тварь.
Ричард с трудом сглотнул комок в горле.
— Я… Я хотел бы поговорить с вами, монсеньор.
Алва слегка усмехнулся и в его глазах мелькнул странный блеск. Он посторонился, открывая дверь во всю ширину:
— Проходите.
В кабинете горел камин; перед огнем в беспорядке валялись какие-то бумаги. Вероятно, Алва заперся, чтобы разобрать старые письма… Впрочем, нет: для писем это было слишком коротко. Может быть, приказы?.. Заметив его взгляд, Алва смел бумаги в кучу и бросил в ящик стола.
— Раз уж вы здесь, налейте вина.
Бутылки стояли в корзине у маленького столика. Хуан обыкновенно приносил их сюда после обеда… Ричард бездумно смахнул уже заботливо стертую управляющим пыль, снял сургучные печати и принялся почти не глядя переливать вино в кувшин. Алва сел в кресло у него за спиной.
— Так что случилось, герцог? О чем вы хотели поговорить со мной?
— Я… — нерешительно начал Ричард. — Я только сегодня узнал… Его преосвященство епископа Оноре убили. Недалеко по ту сторону границы.
— Вот как? — рассеянно произнес Алва.
— Разве вам уже не доложили об этом, монсеньор?
— Побойтесь Создателя, герцог. Разве я похож на пламенного эсператиста? С чего бы мне интересоваться агарисскими епископами?..
— Епископ Оноре был святой!
— Не спорю. И не сомневаюсь, что в Рассветных садах его появление встретили с восторгом. В тамошнем святом воинстве давненько не случалось пополнения.
Ричард перенес кувшин на поднос с бокалами и заглянул Алве в лицо.
— И вы не знаете, кто бы мог убить его, монсеньор?
— Желающие явно нашлись, — неприятно усмехнувшись, ответил Рокэ. — Не все в Агарисе одобряли его миссию в Талиг. Да и вообще Святой Престол – редкостный гадюшник. Впрочем, вы ведь эсператист и никогда этого не признаете…
Чудовищная надуманность этого обвинения потрясла Ричарда.
— То есть вы утверждаете, ваша светлость, — дрожа от негодования спросил он, — что в Агарисе есть люди, готовые поднять руку на своего собрата, хотя его святость очевидна даже для еретиков вроде вас?
— Я ничего не утверждаю, юноша, — саркастично отчеканил Рокэ. — Я только советую вам не слишком доверять другим, а в особенности… своим собратьям.
Дик поднес холодные пальцы ко лбу. Его негодование, внезапно вспыхнув, так же внезапно погасло.
— Кому же тогда можно верить? — тихо спросил он.
— Я не верю никому, юноша. Налейте мне вина.
Ричард машинально наклонил кувшин. Он вдруг почувствовал себя словно посередине вязкой трясины, где каждый шаг в сторону означает предательство и смерть. Должно быть, его отец так же чувствовал себя среди болот Ренквахи… Но нет, отец надеялся, что топи защитят его и его людей. Тщетно. Трясина слишком вероломна.
Алва посмотрел вино на свет и отставил бокал в сторону. Удивительно: он не предложил оруженосцу налить бокал и для себя. Ричард стоял перед эром, тупо глядя в камин и лихорадочно соображая, как продолжить разговор. Ворон рассеянно смотрел прямо в пространство, должно быть, целиком уйдя в свои размышления.
— С какого времени ты себя помнишь? — вдруг спросил он, внезапно переходя на «ты».
— Должно быть, с трех лет… — медленно ответил Ричард, стараясь удержать разбегающиеся мысли. — Это был день, когда меня представляли роду… Я отчаянно плакал, потому что служанки тормошили меня и втискивали в новое платье. Крахмальный воротник ужасно царапал шею… Потом пришел отец, чтобы вынести меня в гербовый зал. Позже мне говорили, что тогда у нас в Окделле собралось не меньше пятисот человек: все двери были распахнуты, коридоры и двор забиты людьми. Я, наверно, ревел бы, как теленок, если б не отец. Он взял меня на руки, и с ним я никого не боялся. Когда мы вышли, все, как водится, принялись кричать военный клич и салютовать шпагами, но я уже не плакал. Я знал, что отец не даст меня в обиду.
Ричард умолк. Алва посмотрел на него с едва заметной тенью сочувствия в глазах.
— Память – странная вещь, — заметил он. — Она как будто принадлежит нам, но не зависит от нашей воли. Мы хотим запомнить – и забываем, хотим забыть – и не можем.
Он резко замолчал, отчего последнее слово прозвучало как-то глухо, и взялся за бокал.
— Как умер мой отец? — спросил Ричард ровным голосом, как будто продолжая прерванный рассказ.
Если Алва и удивился вопросу, то виду не подал.
— Почти мгновенно.
— Так же, как и Эстебан Колиньяр?
— Нет. — Алва нахмурился, вспоминая. — Эстебана Колиньяра я поразил в горло. Что до герцога Эгмонта Окделла… Шпага вошла ему в сердце.
— Монсеньор показывал мне этот удар на уроках? — осведомился Ричард почти светским тоном.
— Нет. Покажу, если хотите. Но прежде нам придется стать на линию.
Что? Линия?!
— Это невозможно! — ужаснулся Ричард. — Мой отец был эсператистом. Вы не могли драться с ним на линии!
— Дуэль происходила при свидетелях, герцог. Моим секундантом был Диего Салина, а секундантом вашего отца – Мишель Эпинэ. Разве вы не знаете подробностей?
Ричард в панике уставился на своего эра. Он помнил имена секундантов, но подробностей поединка и впрямь почти не знал: ему было только одиннадцать, когда семья осиротела. Матушка старалась всячески щадить его. Достаточно было и того, что герцог Эгмонт погиб не в бою – всякий знает, что воин, убитый в сражении, сразу попадает в Рассветные сады, а на осуждаемой церковью дуэли. Но поединок на линии… Это было уже слишком. «Ставший на линию проклят», — говорилось в булле Эсперадора почти пятидесятилетней давности, изданной, когда Агарис захлестнула эпидемия дуэлей. — «Душа его погибла, ибо в нее вселился Враг». Отец был добрым эсператистом… Почему же он согласился на такой поединок?
— Вижу, ваши близкие не сочли нужным рассказать вам об этой детали… — протянул Алва, пристально наблюдая за выражением его лица. — Но вы, Ричард, вряд ли осудите своего отца. Он руководствовался требованиями чести. — Алва усмехнулся. — Ваш отец хромал. Если бы я убил его, могли сказать, что я воспользовался своим преимуществом. Ваш отец ни за что не допустил бы подобной несправедливости. Линия уравнивала наши шансы.
Это Ричард понимал очень ясно. И, Создатель!.. его матери было невыносимо принять это. Она чтила отца почти как святого Алана, но ее совесть, видно, так и не сумела примирить веру в слово Эсперадора с истовой верой в покойного мужа.
— Как вы только что сказали, Ричард, я еретик, — насмешливо продолжал Рокэ, — но если ваш отец и совершил грех, то не тот, которого стыдится ваша матушка. Ваш отец дрался смело и умер хорошо. Во всяком случае, — презрительно прибавил он, скривив губы, — его не прикончили ударом из-за угла свои же… как вашего святого епископа Оноре.
Верно, отстраненно подумал Ричард. Отец дрался с Алвой, а Алва не нападают исподтишка. Кстати вспомнились и давние слова эра Августа: Рокэ Алва в спину не бьет. Рокэ Алва – нет, но Дорак?
— А почему, монсеньор, — медленно спросил Ричард, — вы подозреваете в убийстве Агарис? Разве в числе тех, кто желал смерти Оноре, нет вашего друга Канте́наДора́ка [1]?
Алва поднял голову, словно внезапно заинтересовавшись словами оруженосца.
— С чего это вы вдруг вспомнили его высокопреосвященство кардинала Сильвестра? — лениво осведомился он, выгибая бровь.
— Трудно забыть Октавианскую ночь, монсеньор. Разве она не была настоящим ударом из-за угла?
— Гм. И что вы знаете о таких ударах, юноша?
Алва наконец забрал бокал с подноса и не спеша сделал несколько глотков, словно смакуя каждую каплю драгоценной «Черной крови». Ричард воспринял этот жест как приглашение высказаться.
— Вы же не станете отрицать, монсеньор, что резня в столице покрыла позором и кровью и без того заляпанную мантию вашего друга. Епископ Оноре приехал, доверив свою жизнь кардиналу Талига. Тот предал это доверие. И разве не логично будет предположить, что Кантен Дорак изначально замышлял убийство и теперь всего лишь довел дело до конца?
Рокэ Алва продолжал задумчиво прихлебывать вино, словно потеряв весь интерес к разговору так же внезапно, как обнаружил его. Ричарду показалось даже, что эр не услышал ни слова из его маленькой обвинительной речи, когда Алва бросил вскользь и словно бы невпопад:
— Вы же спасли епископа.
— Укрыв его в вашем доме! В вашем доме, монсеньор, Кантен Дорак не станет убивать даже меня.
Алва поднял глаза и улыбнулся. Похоже, реплика Ричарда его развеселила.
— То есть вы утверждаете, Ричард, что мой, как вы говорите, друг, кардинал Сильвестр, злобно замыслил убить агарисского посла прямо во время переговоров о примирении церквей и покусился бы и на вас, если бы не мое покровительство?
— Я ничего не утверждаю, монсеньор, — едко возразил Ричард. — Я только прошу вас прислушаться к собственным советам и не слишком доверять другим… а в особенности – своим собратьям.
Алва звонко расхохотался.
— А вы забавный собеседник, Ричард, — продолжая смеяться сказал он. — Но вы ошибаетесь: кардинал Сильвестр мне не брат ни в каком смысле слова. Вспомните: ведь я не только еретик, но и протеже Леворукого!
— Я помню, монсеньор. Брата Дорака звали Авниром, — ответил Ричард с горечью. — До того, как вы отправили его в Закатное пламя, я слышал, что он много проповедовал в столице и даже собрал под своим началом Лигу, которую вы, монсеньор, вероятно, еще не забы…
— Вот что, Ричард, — серьезным тоном оборвал его Рокэ, — не спешите доверять видимости. Суть событий не всегда лежит на поверхности. А фанатики есть везде.
— Я говорю не о фанатиках, монсеньор, — живо ответил уязвленный Ричард, — а о тех, кто благословляет их на чтение проповедей.
Алва слегка нахмурился, но рассерженным не выглядел. Похоже, разговор с оруженосцем и впрямь забавлял его. Он потянулся в кресле, словно стряхивая накопившуюся за день усталость, и слегка махнул рукой, приглашая Ричарда занять свое обычное место в кресле напротив. Тот с облегчением повиновался.
— Что же, юноша, я вижу, что его высокопреосвященство кардинал Сильвестр не сумел завоевать вашего расположения, — проговорил Ворон легким тоном. — Как истый эсператист, вы готовы приписать ему все мыслимые и немыслимые грехи. Ведь вы пришли сюда поговорить о нем? — быстро спросил он, бросая на Ричарда пронзительный синий взгляд. — Не отнекивайтесь. Вы все равно не умеете лгать… Поскольку убийство епископа Оноре уже произошло, вы явились сюда не из-за этого… Ну конечно. Я, впрочем, рад… Итак, поведайте же мне: какое новое преступление – несомненно, совершенно чудовищное – замыслил, по вашему мнению,
[1] Имя Квентина Дорака приводится на французский манер: Канте́н.
2
Почва дрогнула. Дику показалось, что роскошный морисский ковер под его ногами превращается в топкую трясину. Он остро почувствовал, что в это мгновение перед ним невидимо простерлась его собственная маленькая Ренкваха. Сумеет ли он перейти ее? Вдохнув побольше воздуха в легкие, юноша мысленно вознес короткую молитву к святому Алану.
— Я, монсеньор, — произнес он, стараясь говорить спокойно, хотя его голос так и дрожал от напряжения, — не могу поведать вам ничего, кроме того, о чем уже сказал. Епископ Оноре положился на Дорака и теперь убит. Вы доверяете тому, кого зовете кардиналом Сильвестром, хоть и заявляете обратное. Как вы можете утверждать, что он не всадит нож и вам в спину?
— А с какой целью кардиналу всаживать нож в мою спину? — абсолютно серьезно спросил Алва.
Ричард с готовностью открыл рот для ответа… и через секунду закрыл его, совершенно смешавшись. Алва засмеялся и, неожиданно вытянув вперед руку, легко взлохматил ему волосы.
— То-то, юноша! — сказал он. — Я признаю, что мой оруженосец имеет право проявлять горячую заинтересованность в сохранности моей спины. Но в этом деле, так же, как и в делах церковных, не следует доходить до фанатизма. Рассуждайте разумно. Даже если
— Верно, — угрюмо пробормотал Ричард. — Разумнее посадить ее в золотую клетку – как того ворона, которого вы, монсеньор, выпустили из особняка Ариго.
Лицо Алвы окаменело. Он так резко подался вперед, что Ричард невольно вжался в спинку своего кресла.
— Вы весь вечер пытаетесь говорить намеками, герцог. Не стоит: дипломатия не ваш конек. Если уж вы пришли сюда сегодня – говорите прямо. Чего мне следует бояться
Ричард с предельной ясностью вдруг осознал смысл выражения «поставить все на один бросок костей».
— Может быть… — осторожно произнес он, словно пробуя воду, прежде чем броситься с головой в омут, — может быть, вам следует бояться за кого-то… важного для вас? Что, если Дорак замышляет заговор против, например… королевской семьи? Вы сочли бы это предательством, монсеньор?
Алва посмотрел на него как на сумасшедшего.
— Что за чушь вы мелете, юноша? Зачем кардиналу устраивать заговор против королевской семьи?
— А зачем кардиналу делать из меня врага? — живо парировал Ричард. — Зачем он позволил мне приехать в Лаик, а потом запретил всем брать меня на службу? Зачем ему понадобилось унижать меня перед лицом моих родичей и вассалов?
— Напомнить вам, Ричард, что теперь вы мой оруженосец?
— Что же вы сразу не сказали, монсеньор, — не удержался Дик от желания укусить, — что взяли меня к себе по приказу кардинала?
Алва хмыкнул. Ричард вдруг подумал, что если бы щенку любимой борзой его эра вздумалось почесать зубы о хозяйский ботфорт, Ворон и то не взирал бы на него снисходительнее.
— Что касается вас, герцог, — заметил Рокэ официальным тоном, сохраняя внешнюю серьезность, — то я должен признать: вы с кардиналом Сильвестром одинаково предубеждены друг против друга.
— Одинаково? — возмутился Дик, едва не опешив от такого преуменьшения. — Неужели убийство вы называете предубеждением? Нет, монсеньор, послушайте! — перебил он Алву, который собирался что-то возразить. — Вы, конечно, вольны считать меня глупцом, но я еще не ослеп и прекрасно видел, куда именно прихвостень Дорака вел свой черноленточный сброд! Целью этой своры был не только епископ Оноре. Всякому ясно, что Дорак собирался уничтожить дворян, живущих в квартале у площади Леопарда!
Смешинки в глазах Алвы погасли.
— Я уже сказал вам, Ричард: на площади Леопарда орудовали фанатики, а не люди кардинала. — Он отхлебнул вина и заметил назидательным тоном: — Фанатики всегда убивают тех, кого считают еретиками.
— Но эти еретики – мои единоверцы и родичи! — воскликнул Дик.
— С каких это пор графы Ариго стали вашими родичами? — искренне удивился Алва.
— Я… Я говорю не только о них, — смутился Ричард. — В том квартале живут… многие мои вассалы.
— Вот что, герцог, — оборвал его Рокэ, — если вы пришли сюда, чтобы предъявить мне счет от имени вашей родни, то ошиблись адресом. С жалобами на убытки обращайтесь к кансильеру.
— При чем здесь эр Август! — запальчиво возразил Ричард. — Мой опекун вы, а не он! И недавно вы сами признали родство между нами. Вы исполняете обязанности главы моего дома до тех пор, пока я не войду в возраст, и должны думать о тех, кто носит имена моего рода! Вам ли не знать, что Повелитель Скал служит защитой и охраной тем, кто находится под его рукой!
— Ну уж нет, герцог! — насмешливо отозвался Алва. — Я и без того оскорбил вашу матушку, взяв, как вы выражаетесь, «под свою руку» вашу персону. Я не намерен оскорблять герцогиню вторично, забирая «под свою руку» еще и ее вассалов. Тем более, что у вас, — прибавил Алва усмехнувшись, будто вспомнил что-то забавное, — весьма своеобразно относятся к родственникам со стороны. Помнится, лет пятнадцать назад, – тогда вы были еще ребенком, Ричард, – некий Приддхен-ур-Зиттен выдал дочь за какого-то Адге́йлаилиАрдейлаиличто-то в этом роде. Год спустя он отправился навестить зятя и, разумеется, сбился с пути в ваших кошкиных горах. Ему пришлось просить гостеприимства у семейства Ки́ллохью. На егонесчастье, утехкакразслучиласькровнаявраждасАдгейлами. Нескажуточно, с чего она началась: то ли Адгейлы украли у Киллохью отару овец, то ли Киллохью угнали у Адгейлов стадо коров. Так или иначе, но гостя встретили со всем знаменитым надорским гостеприимством, и не успел тот сесть за стол, как ему поднесли на блюде голову его зятя. Бедняга чуть не рехнулся. Кстати, напомните мне, юноша: Адгейлы и Киллохью – это же всё имена вашего рода?
Ричард вскочил с кресла. Это подло! Подло бросать ему в лицо единственный позорный случай, случившийся в надорских горах – к тому же тот, который его отец давно рассудил со всей справедливостью! Дик открыл было рот для язвительного ответа, но не смог выдавить из себя ни звука: его буквально трясло от злости.
— Не смотрите на меня так, юноша, — предупредил его Алва, с трудом сдерживая смех. — Я прекрасно понимаю: сейчас вы готовы отдать все, что угодно, лишь бы на том блюде оказалась моя голова. Что делать! Вам не повезло. У меня нет ни малейшего желания влезать в ваши родовые интриги и горские дрязги. Судитесь со своим виноградником сами, герцог! В отношении ваших вассалов я решительно умываю руки.
— А королева?! — крикнул Ричард вне себя.
Веселость Ворона словно ветром сдуло. Он тоже встал, словно для того, чтобы лучше видеть лицо оруженосца.
— Королева? При чем тут она?
— Она – Ариго!
— Представьте себе, я знаю это.
— Знаете? А вы знаете, что ее братьев бросили в Багерлее по подозрению в подстрекательстве, хотя один особняк Ариго, сгоревший на площади, стоит дороже всей улицы Ювелиров?!
— Знаю, разумеется, — холодно ответил Алва. — А также знаю, что их освободили еще третьего дня за недостатком доказательств, — он усмехнулся, бросив молниеносный взгляд в сторону стола, и властно потребовал: — К чему все это?
— К тому, монсеньор, что только ленивый не болтает, будто королева на самом деле не мать наследника, раз ее сын не от короля – и вам лучше всех известно, так ли это! Слепому видно, что Кантен Дорак собирается уничтожить семью Ариго и обесчестить ту, кого вы любите! А вы… Вы умываете руки?!
— А-а!.. — протянул Алва, окинув его нечитаемым взглядом. — Так вот в чем дело! Можно было догадаться сразу… Вы пришли сюда не ради невинно убиенного епископа Оноре и, разумеется, не из-за меня или ваших драгоценных вассалов. Вы пришли во имя святой мученицы всех Людей Чести, прекрасной страдалицы-королевы. Вот в чем состоит то чудовищное преступление, о котором вы хотели мне поведать – вы решили, что кардинал Сильвестр собирается съесть несчастную Катарину Ариго. Ну же, успокойтесь, юноша, — презрительно усмехнулся он. — Даже если бы кардинал был людоедом, Катарине Ариго нечего бояться. На свое счастье ее величество недостаточно аппетитна.
Мерзавец!
— Вот именно, — подтвердил Рокэ, глядя на Ричарда блестящими сузившимися глазами. — А также потомок предателя и отродье Леворукого. Хотите добавить что-нибудь еще, герцог?
— Ее величество, — прошипел, а точнее, прохрипел Ричард, поскольку его душило негодование, —все-таки мать ваших детей!
Алва едва не расхохотался.
— Если вы будете так положительно утверждать это, — язвительно заметил он, — то кардиналу Сильвестру не придется бесчестить королеву – вы прекрасно справитесь с этим сами.
Двуликая закатная тварь! Ричард едва не застонал от разочарования. Почему, почему он был так уверен в порядочности своего эра, что даже убеждал в ней эра Августа? Почему он пошел на этот разговор, зная, чем грозит провал?.. Видит Создатель, только потому, что Катари любит Алву! Конечно, она отрицает это, но Ричард увидел правду в ее глазах, в ее жестах, в самом ее отчаянии. И он не мог поверить, что Катари… что можно не любить Катари в ответ. Нет, невозможно!.. Алва всего лишь по обыкновению издевается над оруженосцем. Ричард поднял глаза, поймал хищный взгляд своего эра и вздрогнул.
Ворон уже отошел к огню и теперь стоял, опираясь на камин, рассматривая Ричарда с таким вниманием, словно перед ним был не человек, а занятная книга.
— Вы когда-нибудь видели принца Карла или его сестер? — неожиданно спросил он.
— Н-нет.
— Понятно… Что ж, герцог, тогда запомните: если вы действительно такой верный рыцарь ее величества, какого разыгрываете, — Дик дернулся, и Алва, заметив это, усмехнулся, — вы должны всегда и везде утверждать одно, тем более, что это чистая правда: отцом детей королевы является король Фердинанд и никто другой.
Ричард вскинул голову:
— Прекрасно, монсеньор. Однако… Вы все-таки не допустите, чтобы Дорак начал бракоразводный процесс против королевы?
— Я могу вас утешить, юноша, — спокойно ответил Алва. — Королева относится к тем женщинам, которые вполне способны сами постоять за себя. Поверьте, она совершенно не нуждается в защитниках… и меньше всего – в вас.
3
«Подлец!..» — горько подумал Ричард.
Ренкваха повторилась, как в навязчивом кошмаре. Алва опять выиграл, а Окделл опять проиграл. Но, святые угодники, что же такое произошло с
— Вы странный поклонник, герцог, — произнес Алва, глядя на Ричарда прежним цепким взглядом. — Любовь – вещь эгоистическая, и мужчина, не задумываясь, отобьет любовницу даже у законного мужа. А вы целомудренно тревожитесь о крепости брачных уз.
Ричард не отвечал: при мысли о том, что он выдал Катари, он готов был взвыть в голос.
Алва отвернулся к камину и, словно потеряв к Дику всякий интерес, принялся рассеянно ворошить угли концом сапога. Казалось, он о чем-то задумался.
— Вы очень напоминаете мне героя одного нелепого романа, юноша, — негромко произнес он и тут же добавил, криво усмехнувшись: — Истинного Человека Чести, разумеется… Так вот, этот достойный дворянин как-то решил, что должен посвятить свою жизнь восстановлению справедливости, помощи обиженным, защите угнетенных – в их числе, конечно же, и прекрасных дам. Он напялил на себя латы предков, за четыреста лет основательно проржавевшие, и отправился сражаться со злом во славу некой благородной девицы… которая ею не была.
Ричард сжал зубы, сунул руки в карманы и медленно выпустил из легких воздух, пытаясь сохранить остатки самообладания. Хватит! Он больше не даст себя спровоцировать. Кончики его пальцев ударились обо что-то твердое, и он вздрогнул как от удара молнией.
Алва поднял голову и внимательно посмотрел на него. Красные сполохи на лице Ворона придавали ему вид Закатной твари.
— К несчастью, — продолжала тварь скучным голосом, — безумец видел вокруг себя только химеры. Овцы представлялись ему войском, мельницы – великанами, нищенствующие монахи – язычниками… Впрочем, последнее, может быть, не так уж и неверно. Разумеется, его попытки восстановить справедливость ни к чему не приводили, если не считать телесного ущерба лично для него. Однако во всех своих бедах рыцарь упорно винил злых волшебников. Представьте себе, юноша: он видел их повсюду, хотя они жили только у него в голове.
— Я читал этот роман, монсеньор, — тускло сказал Ричард, едва шевеля губами. — И всегда считал, что рыцарь – хороший человек.
…Зачем он взял кольцо эра Августа, если был так уверен в благородстве Ворона?..
— Как и вы, — иронически подытожил Алва.
— Нет. Нет… я не он. — Ричарду казалось, будто в груди у него застрял камень; он с усилием вздохнул и договорил уже много тверже: — Я только ваш оруженосец, монсеньор. А вот вы… Ведь вы и есть тот герой Амадео, из-за подвигов которого бедный рыцарь сошел с ума?
Рокэ так стремительно обернулся к Ричарду, что тот едва не попятился. Похоже, оруженосцу удалось-таки удивить своего эра.
— Вот как!.. Я чрезвычайно польщен вашим сравнением, юноша. Я не ожидал… Какие, однако, любопытные мысли вам внушает ваш любезный эр Август!..
Ричард не стал возражать на «эра Августа»: его занимало другое. Подушечкой большого пальца он ощупывал гравировку на камне перстня.
— Весьма обязан вам за комплимент, Ричард, — тон Алвы был полон сарказма. — Однако, как ваш эр, я дам вам один совет: не верьте. В жизни таких Амадео не бывает. Они рождаются в той же больной голове, которая творит все прочие химеры… вроде злых волшебников.
Или вроде Октавианской ночи, зло подумал Ричард, нажимая на камень.
— Вы наслушались досужих сплетен, а ваши личные обиды и пристрастия сделали вас легковерным, — продолжал Алва жестким тоном. — Я понимаю, что в вашем… впечатлительном возрасте очень хочется видеть себя героем Дидериха. Только в реальной жизни все эти Дидерихи и Амадео, юноша, – ярмарочные шуты на ходулях. Оставьте возвышенные страсти и напыщенное благородство тем, кому они больше пристали – старым лицемерам и подлецам.
Дик прерывисто вздохнул: по его ладони нежно и невесомо скользнули две невидимые крупинки. Он бережно зажал их мизинцем.
— Если вы не Амадео, — спросил он, поднимая голову, — то кто же тогда, монсеньор?
Алва, не отвечая, уселся в кресло и провел руками по глазам. Теперь, когда он отошел от камина, его лицо больше не напоминало Закатную тварь. Его черты, казалось, смягчились, и сейчас в них сквозила легкая усталость. Ричард редко видел у своего эра столь простое и естественное выражение.
— Вы удивитесь, юноша. Я такой же человек, как и вы.
— Хорошая шутка, монсеньор, — Дик скривил губы почти так же, как Алва.
— Я не шучу. Впрочем, раз уж сегодня у нас вечер откровений… Хотите, я расскажу вам, каким я был в ваши годы? — Ричард машинально кивнул, почти не поняв вопроса, и Алва распорядился обычным властным тоном: — Тогда налейте нам обоим вина и садитесь сюда.
Ричард шагнул к столу и взялся за кувшин. Внутри у него все окаменело. Дарамское поле, Вараста и Ворон, его люди и его эр – вот что околдовало его! Он, последний герцог Окделл, как безумец, поверил химерам. Как убитый Оноре…
Крупинки упали в вино и растворились, даже не достигнув дна бокалов. Ричард протянул один из них эру и сел. Ему казалось, что яд уже струится по его венам, и все предстоящее – формальность, вроде скучной светской болтовни. Сейчас он с холодной ясностью понимал, что было на душе у его отца, когда тот стоял на линии. Пустота. Линия не имела никакого значения. На самом деле герцог Эгмонт Окделл умер гораздо раньше. Он умер тогда, когда согласился выйти на проклятый поединок, чтобы спасти своих людей.
— За что бы нам выпить? — задумчиво спросил Алва.
Дику было абсолютно все равно, но недавние слова эра еще звучали в его ушах.
— За бедного рыцаря, монсеньор. Он служил справедливости, как мог.
— Вы верны себе, Ричард! — насмешливо отозвался Рокэ. — Впрочем, пейте за своего рыцаря, если вам угодно. А я выпью… — он задумался, — не за прекрасную даму, разумеется, и не за любовь, поскольку ее не существует. И не за друга: дружбы нет тем более. Я выпью… Я выпью за жизнь!
— За жизнь без справедливости, дружбы и любви? — недоуменно повторил Ричард. — Что же в ней хорошего?
— Но это же очевидно, герцог, — ответил Рокэ, поднимая брови, словно поражаясь его недогадливости: — Война!
Война!
Тяжелая апатия навалилась на Дика. Он приподнял свой бокал, приветствуя эра, и медленно отпил вино. В хваленой «Черной крови» не ощущалось никакого вкуса.
Алва, видимо, был другого мнения.
— Интересный букет, — заметил он, перекатывая очередной глоток на языке. — Вам нравится?
— Не знаю, — тупо ответил Ричард. — Я не разбираюсь в кэналлийском вине.
— Жаль. Да, ведь я, кажется, собирался рассказать вам о себе… Так вот: в вашем нежном щенячьем возрасте я был похож на вас до смешного. Гордый, глупый и злой юнец. Хотя вы, конечно, злее… Мне было лет пятнадцать, когда я ввязался в свою первую дуэль. В отличие от вас, я ограничился одним противником. Правда, он был старше и опытней меня. Всю ночь накануне схватки я бесился от мысли, что могу умереть побежденным. Это не давало мне покоя. Щенку вроде вас страшна не смерть, а то, что ему кажется бесчестьем. И какую только дрянь не принимаешь за честь в вашем возрасте! Я так терзался, что даже принялся изливать свою душу бумаге… А вы, юноша, помните ночь накануне своей первой дуэли?
Дик равнодушно кивнул. Он почти не слушал.
— Что вы писали, если не секрет?
— Письмо матушке, — ответил Ричард совершенно откровенно.
— Какая проза, — поморщился Алва. — Похоже, в нас меньше общего, чем я думал.
— Монсеньор написал пятиактную трагедию? — спросил Ричард без тени иронии.
— Нет, — усмехнулся Алва. — Всего лишь несколько сонетов. Один я даже помню до сих пор. Хотите послушать?
Он не стал ждать ответа и продекламировал:
Создатель, сколько себялюбия! В такой душе больше никому не найдется места.
— Хорошие стихи, монсеньор, — пробурчал Дик в свой бокал.
— Вы чрезвычайно любезны, герцог. Вы пишете стихи?
— Нет, монсеньор.
— Вы унылы, как старогальтарский стоик… Знаете, я уверен: если бы какой-нибудь древний анакс заподозрил бы вас в измене и послал бы к вам гонца с приказом выпить отравленный кубок, вы глотали бы яд с таким же равнодушным видом, как это вино.
Ричард застыл. Он догадался?..
— Поставьте бокал на стол, герцог, — приказал Алва, криво улыбаясь. — Ваша трагедия не удалась.
Дик в панике плеснул себе в рот остатки вина, но не успел сделать ни глотка: «Черная кровь» вдруг бросилась ему в лицо, а бокал вылетел из руки, больно ударив по губам. Инстинктивно Ричард схватился за кинжал, но стальная рука эра выкрутила ему запястье до хруста. Кинжал упал на ковер. От боли перед глазами у Ричарда поплыл серый туман. Правой рукой Алва сгреб его за ворот рубашки и вытряхнул из кресла. Дику показалось, что он повис над полом, как рыба, вытащенная за жабры.
— Хуан! Лопе! Хосе! — рявкнул у него над ухом Ворон, словно командуя на поле боя.
В коридоре послышался шум, потом – топот бегущих ног. Ричард слабо потряс головой, пытаясь избавиться от капелек вина, попавших в глаза и на ресницы. Хлопнула дверь, и Дик, повинуясь броску эра, перелетел через весь кабинет, как снаряд, выпущенный из катапульты. Слуги едва успели подхватить его.
— Соберано?..
— Разоружить и обыскать!
Если кэналлийцы и растерялись, то только на долю секунды. В следующий миг Ричард почувствовал, как грубые руки вытряхивают его из камзола и перевязи и без всякой деликатности роются в карманах штанов. Он принялся инстинктивно отбиваться, даже не задумываясь о бесполезности этого.
— Где Ке́ннет Кохра́ни?
Вопрос прозвучал в затуманенном сознании Дика так, словно прошел сквозь толщу воды.
— Я не знаю, соберано, — негромко ответил встревоженный голос Хуана. — Его милость сегодня вернулся домой один.
— Где ваш паж, герцог?
До Ричарда, наконец, дошло, что вопрос обращен к нему. Он прекратил бессмысленно извиваться и просипел в перерывах между вдохом и выдохом:
— Я… отпустил его… до вечера.
— Куда?
— Я отпустил его, — упрямо твердил Ричард, облизывая распухшие губы.
Алва повернулся к Хуану:
— Когда вернется, проводить ко мне. Хосе, сюда!
На стол с остатками вина посыпалось содержимое карманов герцога Окделла: кошелек с двадцатью таллами, разнокалиберная мелочь, перочинный нож, носовой платок с монограммой, вышитой матушкой собственноручно, томик баллад ин-октаво, печатка на цепочке, письмо от управляющего Гориком, несколько зубочисток, записная книжка… и кольцо от эра Августа со свернутой оправой. Алва брезгливо поднял его двумя пальцами.
— Вы бездарный отравитель, герцог.
— Что произошло, соберано? — тревожно спросил Хуан, бросая на Ричарда недобрый взгляд.
— Ничего особенного, — отмахнулся Алва с презрительной гримасой. — Просто герцог Окделл возомнил себя героем трагедии Дидериха и напился отравы. С тем, кто снабдил вас ядом, юноша, я разберусь позже, — бросил он Ричарду. — Что же до вас самого… Не думайте, что вам удастся так легко отделаться.
Почуяв недоброе, Ричард рванулся из рук кэналлийцев так, что рубашка затрещала по швам. Лопе и Хосе перехватили его в последний момент.
— Карьярра! — выругался Алва. — Держите его крепче! Хуан, мне нужны рвотный камень и два кувшина воды.
___________________
[1] Стихотворение принадлежит В. Камше.
1
Ранним утром 8 дня Весенних Молний на заднем дворе дома барона Феншо, ворота которого выходили на Старую Часовенную улицу, разворачивались две повозки. Первая благоухала свежеиспеченным хлебом, ароматными булочками и вафлями, только что доставленными прямо из пекарен; этот запах смешивался с более тяжелым мясным духом, шедшим от колбас и окороков, а также битой домашней птицы, сложенной в большие плетеные корзины в глубине подводы. Вторая повозка всего полчаса назад въехала в столицу через заставу Трех сержантов: она прибыла из фермы в Нейи́, где управляющий барона закупал свежие яйца, густые сливки в горшочках и превосходное масло. Сам управляющий, старик Одило́н Вуазе́ль, лично спустился во двор, чтобы осмотреть груз – несколько дней тому назад у барона поселились знатные гости, и Вуазелю не хотелось ударить в грязь лицом.
Пока слуги разгружали телеги, Вуазель бегло осмотрел двор. Неприметный парень, спрыгнувший с первой повозки, перехватил его взгляд и поднес руку к шляпе, словно намереваясь снять ее в знак приветствия. Что-то в этом жесте вежливости привлекло внимание управляющего. Возможно, он просто узнал парня; во всяком случае, он тут же подошел к нему. Тот окончательно сорвал шляпу с головы и низко поклонился.
— Якоб? Вы?..
— Доброе утро, господин Вуазель! — отозвался Якоб елейным тоном. — Рад видеть вас в добром здравии. Тут дело вот в чем: папаша Огюстен попросил меня передать вам записочку. Это по поводу текущего счета. Не извольте беспокоиться: папаша Огюстен знает, что господин барон всегда платит аккуратно.
И парень сунул в руки управляющему сложенный втрое листок довольно грязной бумаги.
Трудно сказать почему, но письмо обеспокоило управляющего: едва кивнув Якобу на прощание, он заторопился обратно в дом и даже не остановился выбранить слугу, когда тот уронил корзинку с первой в этом году клубникой.
Записка, переданная таким образом, мало напоминала обещанный счет; все ее содержание сводилось к трем строчкам:
Получив записку, хозяин дома – а он, несмотря на ранний час, уже поднялся, заторопился к самому знатному из своих гостей. Барон Феншо всего месяц назад вернулся из провинции, где был полностью поглощен похоронами единственного сына: болезненный, хрупкий Этьен Феншо, чье здоровье стало предметом особой заботы отца с самого его рождения, умер в тридцать восемь лет в доме, специально построенном для него в приморской Эпинэ, оставив безутешную вдову и несовершеннолетнего наследника. Семейное горе избавило барона от лицезрения Октавианской резни и ее последствий; однако по возвращении старый вельможа немедленно предоставил свой дом в распоряжение графа Ариго, только что вышедшего из Багерлее.
— Дурные новости, — хмуро сказал Ариго, пробежав записку глазами. — Прошу вас, барон, немедленно пошлите за Килеаном и графом Гирке. А я разбужу брата и капитана: нам нельзя терять времени.
Солнце взошло не больше часа тому назад, но граф Ариго, так же, как и его хозяин, был уже на ногах, словно ожидал чего-то.
Через полчаса в малой гостиной собралось избранное общество, состоявшее из семи Людей Чести. Барон приветствовал своих гостей, стоя на пороге, одетый в тяжелый не по погоде бархат: после возвращения из Эпинэ семидесятилетний старик все время мерз. Первым спустился капитан Феншо-Тримейн: он гостил у барона уже неделю и, несмотря на то, что находился в отпуске, так и не расстался с формой своего полка. Граф Килеан-ур-Ломбах, поднявшийся с постели раньше, чем рассчитывал, выглядел сильно невыспавшимся, отчего его постная физиономия казалась еще постнее. В отличие от него граф Штефан Гирке был, как обычно, строг и подтянут; только набрякшие веки придавали ему несколько нездоровый вид. Но самым нездоровым казался, разумеется, граф Энтраг: едва войдя в гостиную, он упал в кресло, словно ноги его не держали. После Багерлее бедняга сильно сдал; казалось, что из его спины вынули хребет, и он только чудовищным усилием воли ухитряется держаться прямо. Последним в комнату вступил его старший брат, по пятам за которым следовал оруженосец. Юный Эдуард Феншо был, как и полагается, облачен в глубокий траур по отцу, однако его алая перевязь, ярко выделявшаяся на сером фоне камзола, наглядно свидетельствовала о вассальной верности семейства Феншо опальным братьям королевы.
Едва раскланявшись с Гирке и Килеаном – последний небрежно уселся в кресло перед холодным камином, а первый отошел к окну, словно его не касалось то, что должно было произойти – граф Ариго бросил загадочную записку на стол.
— Прочтите это вслух, Тримейн, — попросил он.
Артур Феншо-Тримейн с военной четкостью шагнул к столу, развернул скомканную бумажку и прочитал ее слегка охрипшим от волнения голосом. Смысл записки не сразу дошел до собравшихся. Однако капитан, весьма похожий на старшего брата, отличался сообразительностью и схватывал все так же быстро, как покойный Оскар.
— Насколько я понимаю, — уточнил он напряженным голосом, – это означает, что граф Штанцлер бежал?
— Вы очень проницательны, — ответил Ги Ариго, скривив рот, что, по-видимому, должно было означать ироническую усмешку.
Килеан-ур-Ломбах грохнул кулаком по подлокотнику кресла и прошипел грязное проклятие: только уважение к приличиям не позволило ему выругаться в полный голос. Но Энтрагу хватило и этого: он вздрогнул, как слабонервная девица, и издал какой-то невнятный звук, средний между испуганным писком и мучительным стоном.
Гирке даже не повернул головы от окна. Похоже, он один не лишился присущего Приддам самообладания.
— Как бежал? — удивился барон Феншо, поеживаясь словно от холода. — Это же чудовищная глупость!
— Позвольте мне объяснить вам, барон, — спокойно проговорил Спрут, переводя взгляд с окна на старика. — Вы же помните список, с которым господин кансильер ознакомил нас неделю тому назад? Граф Штанцлер счел себя способным противодействовать планам Дорака и принял… особые меры. Он рискнул и не преуспел.
— Какие особые меры? — Феншо, нахмурясь, смотрел то на одного, то на другого: было очевидно, что ничего не знал только он сам да еще его юный внук, застывший у закрытой двери в гостиную как часовой на карауле.
— Если сказать в двух словах, любезный барон, — ядовито проговорил Килеан-ур-Ломбах сквозь зубы, — то все зло на свете проистекает от женщин. Они навязывают мужчинам странные идеи, и, к своему несчастью, мужчины слушают их. Ее величество королева почему-то решила, что Ворон готов стать нашим верным союзником против Дорака.
Старик Феншо вытаращил глаза:
— Это шутка, граф?
— Вы правы, дорогой барон, — нехотя вмешался Ариго, все это время меривший шагами комнату. — Это была чудовищная глупость. Но я не посоветовался с вами, поскольку дело касалось моей сестры. Вы же знаете, что Штанцлер пляшет под ее дудку, и я, к сожалению, тоже. Катарина убедила нас, — продолжал он, запуская руку в свои густые пепельные волосы, — что проклятый Ворон пойдет против Дорака, если узнает о планах развести ее с королем.
— И ваша сестра, — холодно спросил Артур Феншо-Тримейн, — успела переговорить об этом с… кэналлийцем?
— О да, — зло усмехнулся Ариго. — И он даже пообещал ей свое вмешательство и защиту. С одной оговоркой. Если – если, господа! Вдумайтесь только в это многозначительное словечко! – Дорак и впрямь начнет угрожать ей.
— Но позвольте, — произнес барон Феншо растерянно, — мы все знаем, что Алва скоро отбудет в Фельп.
— Вот именно! — сплюнул Килеан. — Поэтому у кардинала будут развязаны руки, а ваша сестра, любезный Ариго, не успеет и рта раскрыть, чтобы позвать своего любовника, как окажется во власти мерзавца Дорака!
Пораженный старик Феншо повернулся к Спруту, который, бросив свою реплику, продолжал изучать пейзаж за окном.
— И это вы называете «особыми мерами», граф? — спросил он. — Я еще могу понять, почему граф Ариго согласился на такой шаг, но вас-то не связывают родственные чувства!..
— Нет, любезный барон, — ответил Гирке, наконец отрываясь от своего занятия и оборачиваясь лицом к присутствующим. — У кансильера была запасная карта в рукаве, да только эта карта бита!
Феншо-Тримейн вздрогнул, Килеан очередной раз выругался, а граф Энтраг снова издал неопределенный стонущий звук. Граф Ариго кивнул с подавленным видом.
— Штанцлер собирался подослать к Алве мальчишку, — негромко пояснил он, брезгливо морщась. — Кансильер полагал, что Алва привязался к щенку. Я тоже так полагал. Вы же помните эти странности: орден Талигойской Розы, епископ Оноре в особняке у Ворона во время резни, и, наконец, только его имя и отсутствует в списке! Штанцлер решил, что Алва верит мальчишке, тем более, что тот честен и прям, как его отец. Ворон вообще питает слабость к прекраснодушным идиотам… Он мог посмеяться над страхами моей сестры, но к повторному предостережению вряд ли остался бы глух. Во всяком случае, так считала Катарина. Она была уверена, что Алва насторожится. Однако, если бы расчет не оправдался… Если бы Алва не поверил своему ручному зверенышу, тот должен был отравить вино. Сопляк достаточно влюблен, чтобы пойти на это. Конечно, это не вполне в горских традициях, но кровная вражда, в конце концов, все стерпит. Мальчишка вышел бы из игры, а нам ни о чем не пришлось бы беспокоиться. Подобного удара Дораку не пережить. Но этот щенок, прости, Создатель!.. Этот щенок оказался не способен даже на то, чтобы подсыпать яд Ворону в бокал.
— Сопляк погубил нас всех, — зло бросил Килеан хозяину дома. — Штанцлер предупредил, что в случае провала остается только попробовать взбунтовать Эпинэ.
Старик Феншо зябко натянул на себя полу накидки.
— Поэтому мы и не ставили вас в известность обо всем, дорогой барон, — спокойно заключил Штефан Гирке. — Хотя я предупреждал Штанцлера, что глупо надеяться на привязанности Алвы. У этого человека мыльный пузырь вместо сердца.
— Мы знаем, что у вас есть веская причина так думать, Штефан, — заметил Ариго (они вместе учились в Лаик и поэтому называли друг друга по имени), — и я даже охотно соглашусь с вами, но все же ваш племянник не был оруженосцем Ворона.
— Юстин считал его своим другом, — спокойно согласился Гирке. — Но дело же не в словах. Алва охотно принимает и службу и дружбу, однако когда приходится расплачиваться за них полновесной монетой, он выбирает то, что обойдется ему дешевле. Между кардиналом и оруженосцем выбор явно будет не в пользу оруженосца. Герцогу Окделлу очень бы повезло, если бы он успел вовремя понять это… Но вот в чем вопрос: кто еще, кроме самого Окделла, разумеется, ответит за то, что этот славный юноша ошибочно посчитал Алву благородным человеком?
— Мы все, — криво усмехнулся Килеан, — по списку.
Молодой Эдуард Феншо, до сих пор стоявший у дверей с отсутствующим выражением лица, как и подобает часовому, теперь таращил глаза на своего эра и беззвучно открывал рот от изумления.
— Да-да, кузен Эдуард, — подтвердил Феншо-Тримейн, заметив это. — Речь идет о вашем однокорытнике.
Ги Ариго повернулся к своему оруженосцу.
— У вас есть что сказать, милый Эдуард? —спросил он нетерпеливо.
— Если эр позволит мне вставить слово… — почтительно проговорил молодой человек, бросая извиняющийся взгляд на деда.
— Разрешаю!
— Я сказал бы, монсеньор, что Ричард Окделл и яд несовместимы.
— И вы оказались правы, мой милый Эдуард, — грустно подтвердил Ариго. — Поэтому сейчас ваш однокорытник, скорее всего, уже в сидит Багерлее, и кто знает, что он наговорит, когда познакомится с арсеналом тамошних дознавателей.
— Создатель! — только и охнул младший Феншо.
— Скажите лучше: Леворукий, — поправил его Килеан. — Без него тут не обошлось. Молодой Окделл в Багерлее, а Штанцлер бежал в Эпинэ. Что скажете вы, Ариго? Что делать нам?
— Бежать! — выдохнул вдруг граф Энтраг, о котором грешным делом все забыли. — Мы должны бежать в Гайярэ немедля! Пусть Штанцлер поднимает Эпинэ, мы вооружим замок!
— О-о, братец, так вы тоже
— Энтраг прав, — неожиданно вступился за беднягу граф Гирке. — В столице вам делать нечего. Едва Ворон окажется в Фельпе, как Дорак примется за вас.
— Странно слышать такой совет от вас, Штефан, — возразил ему Ариго. — От моего брата я и не жду иного, но вы-то умный человек! Неужели вы не понимаете, что я даже не успею добраться до Эпинэ, как Дорак объявит меня мятежником, изменником престола и государственным преступником!
— Это он сделает в любом случае, — хладнокровно заметил Гирке. — Но в Гайярэ у вас больше шансов дожить хотя бы до осени.
Феншо-Тримейн презрительно фыркнул:
— Неужели несколько лишних месяцев кажутся вам такими важными? — спросил он.
Гирке не ответил и даже не повернул головы к капитану. Он внимательно смотрел на графа Ариго, который в раздумье ерошил волосы.
— Дело не во мне, — сказал Ариго, как бы отвечая на немой вопрос однокорытника. — Со мной уже покончено. Если я побегу в Гайярэ, зимой меня обезглавят в Занхе. А хуже всего то, что тогда я, как камень, потащу за собой сестру и племянников. Дораку только того и нужно. Нет, разрази меня гром, если я позволю мерзавцу расправиться с ними! Это коронованное ничтожество, мой зять, безропотно отдаст их кардиналу. Вы же понимаете, Штефан: обвинив меня, Дорак состряпает королю развод, а Карла и девочек объявит ублюдками! Ворон бросил их, и, верите ли, друг мой, я даже допускаю, что у него были на то основания. Видит Создатель, я не слепой, и братская любовь не делает меня идиотом. Но, какой бы шлюхой ни была Катарина, она моя сестра, и Карл останется наследником трона, даже если мне ради этого придется сдохнуть в зловонной яме! И вам тоже! — бросил он брату.
— Что такое вы говорите, Ги? — проблеял Энтраг. — Вы же маршал Юга! Всё Эпинэ…
— Ваши сведения несколько устарели, братец, — издевательски перебил его Ариго. — Я отказался от командования, когда Штанцлера осенила блестящая идея похоронить Ворона в Варасте! Что тут скажешь! Идея столь же замечательная, как и мысль взбунтовать Эпинэ.
— Постойте, господа! Что может сказать в Багерлее герцог Окделл? — вернул присутствующих к настоящему озабоченный барон Феншо. — Что он знает?
— Ничего, — коротко отозвался Гирке. — Он был слишком близок к Алве, и Штанцлер держал его в неведении.
— Пытки освежат ему память, — иронически возразил Ариго. — Поверьте, Штефан, он скажет все, чего захочет Дорак.
— Что такое вы говорите, Ги! — снова возопил Энтраг. Ужас от недавних слов брата придал ему сил, и он даже выпрямился в кресле, где до этого бессильно полулежал. — Он же герцог Окделл! К нему не посмеют применить пытки! К нам их не применяли!
— Похоже, вы не вполне понимаете ситуацию, братец, — вкрадчиво произнес Ариго, слегка наклоняясь к Энтрагу, отчего тот обратно распластался на сиденье. — Одно дело сомнительные подозрения против братьев королевы и совсем другое – доказанное покушение на особу Первого маршала со стороны его оруженосца! К тому же Дорак – человек церкви и не станет прибегать к дыбе. Окделлу за глаза хватит пытки бессонницей. И за это все, — Ариго в упор посмотрел на угрюмого Килеана, который молча грыз себе ногти, — мы должны поблагодарить вас, любезный бывший комендант Олларии!
Килеан едва не подпрыгнул от неожиданности.
— Не делайте меня ответственным за пороки вашего семейства! — злобно огрызнулся он. — Если вы стали заложником распутства вашей сестры, я тут не при чем!
В светлых глазах Ариго зажегся недобрый огонек. Тонкие черты его породистого лица, слегка осунувшегося после Багерлее, внезапно приобрели фамильную хищную тяжеловесность. Медленным и плавным движением граф повернулся к Килеану. Глаза последнего даже расширились от невольного страха: видно, он только сейчас сообразил, почему на гербе Ариго изображен леопард.
— На вашем месте я бы поостерегся так говорить, дорогой Килеан, — мягко сказал Ариго, неторопливо приближаясь к камину. — Сначала вы бежите к прекрасной Марианне с предостережениями, потом отпускаете Авнира с открытым листом Дорака на все четыре стороны, а затем сдаете на милость Ворону свой собственный гарнизон. Может быть, я уже покойник, мой милый, но вас я переживу!
— Открытый лист вам ничем бы не помог! — воскликнул Килеан, живо вскакивая с кресла и пятясь назад.
— Я другого мнения, — спокойно возразил Ариго, продолжая медленно наступать. — Во всяком случае о моей семье вы больше не скажете ни слова!
— Довольно, господа! — скомандовал капитан Феншо-Тримейн, становясь между Ариго и Килеаном. — Вы подаете дурной пример. Не хватало нам еще перегрызться между собою!
— Успокойтесь, господа, успокойтесь! — поддержал родича старик Феншо. — К тому же вы так и не сказали, что собираетесь предпринять, дорогой Ариго.
Ариго остановился на месте как вкопанный и внимательно посмотрел на своего хозяина.
— Я теперь опасный гость, дорогой барон, — сказал он задумчиво. — Возможно, мне следует отказаться от вашего гостеприимства.
— Что за чушь! — рассердился барон. — Что бы вы ни сделали, я поддержу вас.
— Так что вы решили, Ариго? — жадно спросил Феншо-Тримейн, подавшись всем телом вперед.
— Я могу сказать, чего я
— Вы отказываетесь от единственного шанса выжить, дорогой Ги, — заметил Гирке рассудительным тоном.
— Нет, Штефан. Только выиграть пару-тройку месяцев. Поверьте мне: Эпинэ нам не поднять. Ворон выиграл войну в Сагранне, он теперь кумир армии, а без армии мы обречены, — ответил Ариго.
— Не говорите обо всей армии, — желчно бросил Феншо-Тримейн. — В ней достаточно недовольных.
— Вы судите по себе, дорогой Тримейн, — возразил Ариго. — Если бы Ворон относился ко всем своим офицерам так же, как к вашему покойному брату, я согласился бы с вами. Но сейчас я вынужден сказать вам, что вы пристрастны.
— Умоляю вас, любезный Гирке, — пролепетал Энтраг, глядя на Спрута влажными глазами, — убедите моего брата бежать! Штанцлер найдет способ убить Дорака, а потом сестрица поможет нам вернуться!
— О! — с иронией отозвался глава семьи. — Сестрица, без сомнения, поможет вам, братец, только сейчас это
— Что же вы можете сделать, находясь в столице? — пожал плечами граф Гирке. — Убить Дорака? Это невозможно.
— Но мы все еще можем убить Алву, — резко возразил Феншо-Тримейн. — Нас здесь пятеро мужчин, господа, и все мы умеем держать в руках шпагу!
— Надеюсь, дорогой Артур, — испуганно вмешался старый барон, — вы не предлагаете устроить засаду на Алву?
— Вы знаете мои намерения, кузен, — высокомерно посмотрел на него Феншо-Тримейн. — Я приехал сюда, чтобы вызвать кэналлийца на дуэль, и буду драться до тех пор, пока один из нас не умрет. Всем вам известно, господа, что мерзавец не просто расстрелял моего брата и опозорил его имя, он обесчестил всю армию, отдав чин Оскара какому-то смерду! Я олларианец, Ариго, — продолжал он, обращаясь к брату королевы, — и не страдаю вашими эсператистскими фанабериями. Я буду драться на линии. Но ведь вам тоже терять нечего, и вы оскорблены не менее меня. Пять поединков друг за другом, господа, пусть среди них будет всего одна линия, не выдержит даже Алва. Кто-нибудь из нас обязательно его достанет.
— Это ваше предложение, капитан? — задумчиво спросил граф Гирке. — Что ж, оно не из самых худших…
— И я принимаю его, — гордо заявил Ариго. — Я думаю, что дуэль послужит нам лучше, чем яд кансильера.
— Я еду в Гайярэ! — взвизгнул Энтраг, о котором все опять позабыли. Но на сей раз старший брат даже ухом не повел.
— А что скажете вы, Килеан? — холодно спросил он.
— Я не говорю «нет», — осторожно ответил бывший комендант, на лице которого образовалась сложносочиненная мина. — Однако как мы можем быть уверены, что поединки действительно произойдут сразу друг за другом?
— Как оскорбленная сторона, я имею право назначить время и место, — презрительно пояснил Феншо-Тримейн очевидное. — Граф Ариго и вы находитесь в таком же положении.
— В самом деле, — насмешливо вставил Ариго. — Ведь вы, кажется, когда-то взяли себе в оруженосцы щенка Колиньяров? Несчастный юноша! Он пал от руки Алвы, а вы молча проглотили это оскорбление. До Алвы его отцу, конечно, не дотянуться, Окделл стал падалью для Дорака, но на вас, любезный Килеан, налетит вся колиньяровская свора. Ату, ату его! Эти псы, любезный граф, вцепятся вам в горло мертвой хваткой.
— Я буду драться, если будут драться все, — угрюмо заявил Килеан.
— Я еду в Гайярэ! — взвизгнул Энтраг еще громче и даже нашел в себе силы встать на ноги.
— Вы останетесь в Олларии, — бросил ему брат, даже не оглянувшись. — Впрочем, я предоставлю вам выбор. Если вы не хотите драться с Вороном, братец, вы будете драться со мной!
При последних словах Ги Ариго бросил яростный взгляд на Энтрага, и тот, слабо заскулив, снова мешком осел в кресле.
— Нам нужно составить вызов, — деловито произнес граф Гирке. — И нам нужны секунданты, милый Ги. Делу необходимо придать самую широкую огласку, чтобы Дорак не мог вмешаться и добиться у короля запрета на дуэль.
Старик Феншо, по-прежнему зябко кутаясь в накидку, посмотрел в окно на часы Старой часовни.
— До малого выхода короля осталось чуть больше часа, господа, — заметил он. — Предлагаю вам позавтракать и отправиться во дворец, чтобы найти секундантов и обговорить с ними все условия. Я охотно предложил бы вам свои услуги, но, боюсь, что кажусь вам слишком старым для такого дела. Однако вы можете рассчитывать на меня абсолютно во всем.
2
Большие часы Нового дворца едва отзвонили девять утра, когда главный камердинер короля, распахнув двери Парадной спальни, подал знак дежурным капитанам и церемониймейстеру, и последний, подавив неуместный зевок, возгласил голосом таким же хриплым и натужным, как у едва умолкшего часового механизма:
— Король проснулся!
Церемониймейстер ударил жезлом в пол и тут же посторонился: из-за огромных позолоченных дверей, как потревоженные мыши, выскочили слуги, в обязанности которых входила подготовка спальни к выходу короля. В широком камине уже весело трещал огонь, шторы были подняты, а оконные створки приотворены, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха.
Самого короля в Парадной спальне не было. Несколько лет назад его величество проявил характер и наотрез отказался спать в огромном холодном помещении, в котором он не мог согреться даже в жаркие летние ночи. К тому же парадная кровать под затканным золотом пологом так и кишела клопами, помнящими еще, должно быть, Карла III. Дряблая кожа короля чесалась и воспалялась, и монарх взбунтовался. Кардиналу Сильвестру пришлось одобрить изменение церемониала и позволить Фердинанду ночевать в соседнем Ореховом кабинете – он все равно был королю без надобности. Вот и сейчас придворные, допущенные к участию в малом выходе, пересекли Парадную спальню из конца в конец и скрылись в противоположных дверях.
Ги Ариго даже не посмотрел в их сторону, хотя всего месяц назад высокая честь подавать королю свежую сорочку принадлежала именно ему. Граф Энтраг, напротив, проводил исчезающие за дверями королевские штаны тоскливым взглядом и тихонько вздохнул. Если бы не интриги сестры и кардинала Сильвестра, он был бы Фердинанду самым преданным братом. Что ему было нужно? Ласковый монарший взгляд, брошенное вскользь слово, местечко у трона, право поднести августейшему зятю салфетку за обедом.
Едва войдя в Зеркальную галерею – преддверие Парадной спальни – капитан Феншо-Тримейн поспешил к дежурным офицерам. Граф Гирке, в свою очередь, слегка прикоснувшись к плечу Ги Ариго, незаметно указал на Джеймса Рокслея, который вместе со своим оруженосцем Робертом Лоу стоял в амбразуре одного из окон и озабоченно высматривал кого-то в толпе. Увидев Людей Чести, он оживился и шагнул им навстречу.
Впрочем, толпы в Зеркальной галерее не наблюдалось. В эпоху королевы Алисы здесь действительно было не протолкнуться: всюду теснились дворяне из лучших семейств королевства и среди них выделялись красавцы Эпинэ, представительный Окделл, благообразные Придды, импозантные Алва. Кардинал Диомид поспешал в Парадную спальню с чашей святой воды, а сам всесильный герцог Алваро не гнушался шикнуть на иного сиятельного нахала, которому пришло бы в голову оспорить право кэналлийца вручить юному королю носовой платок. В соседнем Зале для подачи прошений рябило в глазах от мантий видных судейских, депутатов Палаты сословий в черно-белых шапочках и одежд богатых откупщиков, охотно выдававших своих дочерей за младших сыновей аристократии; передняя же была полна блестящими офицерами. Теперь в ней толпились только дежурные, в соседней Зале переминалась с ноги на ногу горстка просителей, а набитая прежде до отказа Зеркальная галерея казалась пустой на две трети.
Первые лица государства и двора блистали своим отсутствием. Кардинал Сильвестр, вероятно, сейчас вкушал первую чашечку шадди; главный тессорий наносил утренний визит своей возлюбленной казне; его сын, главный церемониймейстер, после назначения младшего брата на пост капитана королевской охраны, по-видимому, счел свое дальнейшее присутствие при дворе излишним. Бедным Фердинандом пренебрегли все, и на этом фоне отсутствие кансильера никому не бросалось глаза. Граф Штанцлер мог смело рассчитывать на два-три дня форы.
Вместо вельмож в Зеркальной галерее толпились заезжие провинциалы, явившиеся в столицу поглазеть на дворцовый церемониал и завести полезные связи. Одетые по последней моде прошлого круга, они производили впечатление огородных пугал. Один из них неожиданно низко поклонился графу Килеану, которого придворные последнее время предпочитали не замечать. От удивления бывший комендант Олларии даже остановился и, поколебавшись с минуту, соблаговолил признать знакомство.
Граф Ариго и Джеймс Рокслей с оруженосцами, граф Гирке и тащившийся у них в арьергарде граф Энтраг уединились в амбразуре окна, прихватив с собой и графа Тристрама. Вельможи тихо обсуждали картель, который намеревались отправить сегодня же герцогу Алва; их энергичный, хотя и сдержанный разговор возбудил невероятное любопытство у главного сплетника двора, маркиза Фарнэби. К несчастью, он находился при исполнении своих обязанностей мажордома, и никак не мог улучить момент, чтобы подобраться поближе к Людям Чести.
Через четверть часа его невыносимых страданий дежурный камергер распорядился вновь открыть двери Парадной спальни. Это означало, что малый прием закончен и скоро начнется большой выход. Придворные тоненьким ручейком потянулись внутрь.
Граф Энтраг, опасливо покосившись на старшего брата, осторожно отделился от него и стал бочком передвигаться к дверям. Завидев в нескольких шагах от себя виконта Мевена, он с восторгом окликнул однокорытника, видимо, радуясь случаю замаскировать свое отступление.
В этот момент по галерее, как ветер, пронесся шепот. «Алва, герцог Алва!» — забормотали приезжие дворянчики, пытаясь переместиться обратно от Парадной спальни к Залу для подачи прошений. Король был забыт: они вытягивали шеи и старательно таращили глаза, надеясь высмотреть знаменитого Ворона.
— Тише, господа! — взывал к порядку сеньор Филиберто Фукиани, супрем двора, в обязанности которого входило не допускать ссор и беспорядков во дворце. В образовавшейся толчее один провинциал, зазевавшись, наступил на ногу другому, и сеньор супрем, скользя по паркету в бесшумных туфлях, полетел успокаивать их.
Граф Ариго, отвернувшись от Тристрама и Рокслея, тоже вытянул шею, а Феншо-Тримейн, подхватив под руку теньента полка королевских стрелков, стал быстро проталкиваться в соседний зал. Внезапно придворные расступились, и прямо на середину галереи выкатился, блистая, как новенький талл, кругленький, завитой, надушенный и сияющий улыбками виконт Валме.
— Марсель! — охнул Энтраг, признав однокорытника. — Ты здесь!
— Сбежали из родного дома? — шутливо подхватил виконт Мевен. — Давно ли в столице?
Трое мужчин обменялись поклонами и рукопожатиями.
— Я приехал только сегодня, — оживленно ответил Валме Мевену. — И представьте себе: первый, кого я встретил, был герцог Алва!
Шепот в галерее усилился до легкого гула: герцог Алва действительно шел между рядами придворных вслед за Валме. Феншо-Тримейн едва не бросился ему наперерез, расталкивая неуклюжих деревенщин, но опытный капитан королевских телохранителей предотвратил скандал, встав на у него на пути. Он успел очень вовремя: церемониймейстер уже важно шествовал к дверям Малой опочивальни. Остановившись на положенном расстоянии, он опять ударил жезлом и провозгласил:
— Его величество король!
Двери бывшего Орехового кабинета с шумом распахнулись, и на пороге появился свежевыбритый и свежеумытый Фердинанд в затканном золотом халате и бархатных шлепанцах. Щурясь, он близоруко оглядывался по сторонам, а за его плечом виднелась унылая физиономия его духовника, отца Урбана, с сосудом святой воды. Придворные склонились в низком поклоне. Шаркая ногами по паркету, его величество король Талига прошествовал к камину и уселся на специально приготовленное для него кресло. За ним выступал дежурный гардеробмейстер барон Карлион с лакеями.
Большой выход начался.
Избранные придворные приступили к облачению короля. Остальные, повинуясь указаниям церемониймейстера, поочередно выступали вперед и сообщали свои имена капитану Манрику. Тот докладывал их дежурному камергеру, виконту Сэц-Гонту, а виконт, почтительно склонившись, нашептывал их в ухо короля. Поименованный таким образом дворянин отвешивал монарху предписанные этикетом поклоны и удалялся со сцены, если государь не изволил заговорить с ним. Но в это утро, как и во все предыдущие, Фердинанд II явно спал с открытыми глазами. Обычно он оживлялся только при появлении камердинера королевы, посланного справиться о его здоровье.
Легко было заметить, что почтение королю выражалось крайне непочтительно. Герцог Алва, небрежно откланявшись, отошел обратно к капитану Манрику и отвлек того разговором. Капитан был так заинтригован, что тут же освободил себя от выполнения обязанностей, перепоручив их теньенту Лабонну. Граф Ги Ариго и Джеймс Рокслей вообще не пожелали войти и так и остались в Зеркальной галерее, о чем-то договариваясь с капитаном Феншо-Тримейном. И только граф Энтраг ел короля глазами, пытаясь протиснуться как можно ближе к королевскому креслу.
Герцог Алва выглядел странно. Одетый и причесанный с обычным изяществом, он, однако, производил впечатление человека, еще не отошедшего от ночной попойки. На его обычно бледном лице ярко горел румянец, глаза лихорадочно блестели, а под ними явственно наметились темные круги. Держался он, впрочем, как всегда, непринужденно и слегка насмешливо.
Граф Гирке подошел к нему.
— Доброе утро, господа, — поздоровался он. — Герцог, ваш сегодняшний приход удивил всех. Я никак не ожидал увидеть вас на утреннем приеме. А где же ваш юный оруженосец?
— Ему немного нездоровится, — небрежно ответил Алва, едва взглянув на говорившего.
— Надеюсь, ничего серьезного? — проявил любезность капитан Манрик.
— Сначала я так и подумал, — отозвался Алва. — Однако вчера он обедал у графа Штанцлера, а господин кансильер, как я вижу, сегодня тоже отсутствует. Это наводит на неутешительные размышления. Боюсь, как бы болезнь не оказалась коварнее, чем я предполагал.
— Надеюсь, что нет, — спокойно ответил Гирке. — Иначе это было бы весьма печально. Взгляните: его высокопреосвященство кардинал Сильвестр тоже не отправляет сегодня службы, да и прочих государственных мужей не видно. Но так теперь принято. Кто же обсуждает дела королевства в доме у короля? Нынче это дурной тон. Вероятно, господин кансильер и господин кардинал нашли себе другое место для совещаний и сейчас наслаждаются обществом друг друга.
— В таком случае, — насмешливо отозвался Алва, блеснув глазами, — я должен как можно скорее нанести визит его высокопреосвященству, чтобы зараза не проникла глубже.
— А я посоветовал бы вам вернуться к оруженосцу, — возразил Гирке. — Как-никак, он последний из Окделлов. Подумайте, как будет неловко, если с сыном убитого вами герцога Эгмонта случится какая-нибудь неприятность, пока он находится у вас на службе.
Синие глаза Алвы мгновенно превратились в два колючих кусочка льда.
— В самом деле, — произнес он, в упор рассматривая графа Гирке. — Как жаль, что герцог Окделл происходит не из достойнейшего семейства Приддов. У наших милых Спрутов, — любезно пояснил он капитану Манрику, — так много щупальцев, что они легко могут пожертвовать одним из них и даже не почувствуют боли.
— Вы так думаете, сударь? — невозмутимо спросил Гирке. — Хотя я не удивлен. Такова ваша собственная стратегия: легко жертвовать чужими головами.
Алва не успел ответить: сеньор Фукиани уже учуял, что прямо у него под носом происходит нечто, подпадающее под его юрисдикцию.
— Не забывайте, господа, — вмешался он, — что вы находитесь в присутствии его величества!
Граф Гирке почтительно поклонился.
— Прошу вас, монсеньор, давайте выйдем в галерею, — предложил Алве обеспокоенный Манрик. — Теньент Лабонн заменит меня у короля.
— Господин родич Приддов, — произнес Алва, не трогаясь с места, — меня так увлек разговор с вами, что я намерен непременно продолжить его. Однако, как справедливо заметил сеньор Фукиани, мы находимся в спальне короля. Не хотите ли выйти вместе со мною?
— Располагайте мной, как вам будет угодно, герцог, — отозвался граф Гирке самым любезным тоном.
Его учтивость, однако, еще больше встревожила капитана Манрика, который счел необходимым ввинтиться между двумя вельможами. Ему на помощь неожиданно пришел виконт Валме, бабочкой порхнувший им навстречу под руку с виконтом Мевеном.
— Сегодня прекрасная погода, не правда ли, господа? — жизнерадостно вступил он в беседу с самой банальной темы. — Вы примете участие в сегодняшней прогулке короля, герцог?
— Милый виконт, сегодня у меня намечается другая прогулка, — насмешливо ответил Алва. — Но, если пожелаете, вы можете присоединиться ко мне.
Умильная мина на лице Валме сменилась легким недоумением. Между тем бедный маркиз Фарнэби, вынужденный торчать за креслом короля, готов был грызть локти с досады, наблюдая весь этот спектакль.
Церемониал большого выхода шел обычной чередой: дворяне королевской опочивальни уже подносили его величеству хлеб и вино. То была высокая привилегия, которую даровали только достойнейшим. Но что увидели глаза графа Энтрага, жадно следящие за королем? Серебряный поднос держал прыщавый Анатоль Мей, которого герцог Колиньяр пристроил в камер-пажи, когда никто из Лучших Людей не пожелал взять юнца в оруженосцы! Потрясенный таким неуважением к августейшей особе, Энтраг побурел и решительно шагнул вперед, словно намереваясь отшвырнуть мальчишку и самолично обслужить зятя. В это мгновение рассеянный взгляд короля, ищущий поднос, упал на опального родича. Сначала его лицо выразило недоумение: что делает на его утреннем приеме узник Багерлее? Однако, очевидно, припомнив недавно подписанный приказ, король успокоился и равнодушно отвернулся от брата королевы, протянув руку к угодливо изогнувшемуся Мею.
Энтраг в одно мгновение из бурого стал серым. Он склонился, словно придавленный упавшей на него плитой монаршей немилости, и, пятясь, стал удаляться от королевского кресла. Вероятно, он так бы и пятился до самого выхода из дворца, если бы, по счастью, на его пути не встал Эдуард Феншо, посланный своим эром.
Зеркальная галерея, куда вышла группа дворян, окружавшая герцога Алву, была сейчас почти пуста. Только в дальнем ее конце жались просители, перешедшие сюда из соседнего зала. Однако чуть ли не у самого порога герцога встретил Феншо-Тримейн в компании графа Ариго, графа Тристрама и Джеймса Рокслея.
— А вот и вы, капитан! — преувеличенно громко сказал Алва, чопорно кланяясь обществу. — Как поживают офицеры Кремо́нского полка?
— Офицеры Кремонского полка поживают неважно, сударь, — ответил Феншо-Тримейн в том же язвительном стиле, возвращая поклон.
— Это печально. Но в чем же дело?
— Дело в том, что они недоумевают: зачем Первый маршал Талига, посланный сражаться против бириссцев, вместо этого устроил западню своему собственному генералу?
— Вы можете передать офицерам Кремонского полка, сударь, — сухо произнес Алва, — что генерал Феншо-Тримейн четырежды получал предупреждение не лезть в эту западню.
— Я слышал другое, — возразил брат Оскара. — Я слышал, что генералы Савиньяк и Вейзель упрекали вас за то, что вы подталкивали своего командующего в ловушку, на что вы якобы ответили: «Пусть не подталкивается».
— И я готов повторить вам то же самое, — холодно проговорил Алва.
Феншо-Тримейн дернулся от гнева, но сумел сохранить самообладание.
— А еще, герцог, меня и других офицеров удивляет, как вы могли назначить на должность командующего авангардом невежественного адуана только потому, что вам приглянулась его собака.
— Я охотно объясню вам это, — хладнокровно ответил маршал. — Дело в том, что для командования авангардом необходимо иметь хоть какие-нибудь мозги, а даже у приглянувшейся мне собаки их было гораздо больше, чем у упомянутого вами генерала.
— Очевидно, что собачье общество, — зло произнес Феншо-Тримейн, — подходит вам гораздо больше, чем общество людей. Вы подло заманили в западню и убили моего брата, монсеньор! Я знаю, что вы пользуетесь милостью кардинала и покровительством самого Леворукого, но я найду на вас управу. Я требую удовлетворения! — И он сильно толкнул Алву в грудь рукой, затянутой в грубую замшевую перчатку. — Я требую, чтобы вы дрались со мной на линии до смерти одного из нас или нас обоих!
Алва даже не покачнулся и не утратил насмешливо-учтивого выражения лица.
— Кажется, господа Феншо-Тримейны пребывают во вражде с вами, капитан? — спросил он у Манрика, слегка поворачивая к нему голову.
— Совершенно верно, монсеньор, — подтвердил тот.
— Тогда вы не откажетесь стать моим секундантом в этом маленьком деле?
Манрик ухмыльнулся, сверкнув зубами.
— Мой секундант – теньент Ми́квиц, — заявил Феншо-Тримейн, полуобернувшись к своему спутнику, но тут его перебили.
— Постойте, дорогой Тримейн, — вмешался в разговор граф Ариго. — Я признаю, что герцог Алва глубоко оскорбил вашу семью и вы сейчас в своем праве, но дело в том, что мы с господином Первым маршалом, можно сказать, отчасти родственники.
Рот Марселя Валме, до того слегка приоткрытый от веселого удивления, теперь окончательно округлился. Виконт Мевен, стоящий с ним под руку, оторопел, а граф Тристрам, напротив, смутился.
— Простите? — со злой иронией переспросил герцог Алва.
— О, это так понятно, — любезно пояснил Ги. — Разве не вы, ваша светлость, рискуя жизнью, залезли в мой объятый пламенем особняк, и попытались героически спасти мои ковры и сервизы? И разве это не свидетельствует о дружеских чувствах, настолько глубоких, что их можно считать почти родственными?
— Несомненно, — иронически хмыкнул Джеймс Рокслей.
— Довольно, Ариго! — гневно воскликнул Феншо-Тримейн. — Сейчас не время для шутовства!
— Спокойно, дружище, — ответил ему Ариго, однако, не спуская глаз с Алвы. — Вы деретесь на линии, а линия – это случайность. Я буду в совершеннейшем отчаянии, если лишусь такого почти родственника, если вы убьете его раньше, чем мы уладим наши маленькие семейные дела. Вы же все равно не пострадаете из-за этого. Разве вам не известно, что герцог Алва прекрасный фехтовальщик? Позвольте ему сначала убить меня и моего брата. Если же удача или Леворукий отвернутся от него, то вы, дорогой Тримейн, будете всего лишь обязаны мне спасением души.
— А! — сказал Алва. — Так вот в чем дело. Вы тоже хотите драться со мною?
— Зачем же изъясняться так грубо? — вкрадчивым тоном спросил Ариго. — Я хочу всего лишь уладить небольшое недоразумение. Видите ли, когда мы с братом сидели в Багерлее, нам показали те бумаги, которые вы так мужественно спасли из моего дома. И знаете, что я обнаружил? Они действительно были написаны вами.
— В самом деле? — В голосе Алвы послышался неподдельный интерес. Виконт Валме посмотрел на него с восхищением.
— В самом деле. И я спросил себя: зачем бросаться в огонь, чтобы писать приказы коменданту, которого вы сами к тому времени уже отстранили от командования гарнизоном?
— Могу уверить вас, любезный Ариго, — ответил Алва с обычной насмешкой в голосе, — что в вашем горящем особняке было решительно невозможно писать.
— Я подумал то же самое! Следовательно, все представленные вами на Совете бумаги были написаны уже
— Разве это не очевидно, любезный граф? — ответил Алва, поигрывая герцогской цепью. — Разумеется, такой мерзавец, как я, искал только удобного случая, чтобы отправить в Багерлее воплощенную невинность и добродетель в вашем лице.
— Это вовсе не очевидно, любезный герцог, — возразил Ариго. — Такой человек, как вы, не станет звать себе на помощь судью и палача. Покойный генерал Феншо-Тримейн тому свидетель. Почему бы нам не решить это дело тихо, по-родственному?
Тем временем Зеркальная галерея мало-помалу снова заполнялась народом. Уход герцога Алвы с графом Гирке не остался незамеченным. Откланявшись королю, придворные поспешили вернуться назад, чтобы стать свидетелями разворачивающегося действа. Капитан Манрик с неудовольствием обратил на это внимание.
— Господа, — вклинился он в разговор, — мне кажется, нам следует удалиться. Король скоро выйдет, чтобы отправиться в придворную церковь. Нам будет удобнее продолжить беседу у меня в комнате.
Алва словно бы не услышал его.
— Любезный граф, — задумчиво сказал он, — признаться, я не люблю, когда Люди Чести вроде вас набиваются ко мне в родственники. Вы и ваше очаровательное семейство способны опозорить любую родословную. Однако в этом деле я готов пойти вам навстречу, чтобы раз и навсегда избавиться от всех притязаний подобного рода. Насколько я понял, вы тоже желаете линии?
— Нет-нет, — возразил Ариго. — Я хочу убить вас, это правда, но спасение своей души я ценю больше.
— Это в высшей степени добродетельно. Дорогой Манрик, — Алва снова повернул голову к гвардейскому капитану, — мне помнится, что вы ненавидите этого господина. Не согласитесь ли вы поприсутствовать и на моем объяснении с ним?
— Охотно, — ответил тот и добавил с тревогой, — но нам пора покинуть галерею.
Действительно: камердинер королевы в сопровождении нескольких придворных уже входил в Парадную спальню короля. Это означало, что утренний прием близился к концу.
— Вы забыли про меня, — неожиданно выступил вперед граф Килеан-ур-Ломбах, таща за собой на буксире давешнего провинциала в модном костюме огородного пугала.
— О нет! — с комическим отчаянием воскликнул Алва, отшатываясь от этого явления. — Только не говорите, что и вы набиваетесь мне в родственники, Килеан! Я убью вас и за меньшее. Заведите себе, наконец, жену, или, по крайней мере, купите любовницу. От вынужденного целомудрия у мужчин портится характер. Или вы тоже хотите отомстить мне за брата, которому наследовали шесть лет тому назад? Что же, вы, как видно, очень основательно обдумывали свое решение!
— Я считал, что вы не вполне утратили крохи порядочности! — прорычал взбешенный Килеан к явному удовольствию виконта Валме. — Я подчинился вашему приказу в Олларианскую ночь и стерпел многое, чего терпеть не стоило. Больше я не намерен мириться с оскорблениями! Вы оболгали меня перед Советом, вы опозорили меня перед моими солдатами, вы убили моего оруженосца, прикидываясь, что защищали от обиды своего! Но теперь я не верю ни одному вашему слову. Я требую удовлетворения!
Провинциальные зеваки с восторгом вертели головами и с шумным одобрением встретили рев графа: каждое его слово было слышно во всех уголках галереи. Спутник же Килеана явно поздравлял себя с удачей: он прибыл в столицу прямехонько к дуэли века!
Алва, пожав плечами, в третий раз повернулся к капитану Манрику.
— Похоже, дорогой друг, мне все же потребуется еще двое секундантов, — сказал он.
— Трое, — выдохнул граф Энтраг, доставленный в Зеркальную галерею заботами юного Эдуарда Феншо. Вид у младшего брата Ги Ариго был совершенно убитый.
— О нет, зачем же! — живо возразил старший. — Всех нас вполне устроит господин Манрик в качестве арбитра. Ручаюсь, что у наших секундантов не будет к нему никаких претензий.
Из Парадной спальни донесся приближающийся гул. Большой выход был закончен: король со своей свитой медленно двигался к дверям. Гвардейцы взяли на караул, а дежурные телохранители поспешили занять свои места вокруг его величества.
— Герцог, вы пьяны? — осторожно спросил Алву виконт Мевен, воспользовавшись моментом, когда все были вынуждены отойти по сторонам галереи. — Их же уже четверо!
— Пятеро, — живо поправил его тот. — Господин родич Приддов, а что скажете вы?
Граф Гирке, стоявший в двух шагах от Алвы, рассеяно смотрел куда-то поверх его плеча.
— Скажите, герцог, — спросил он таким тоном, словно разглядел на стене какую-то любопытную картину и намеревался поинтересоваться мнением Алвы на этот счет, — почему вы называете меня «господин родич Приддов»?
Алва на секунду замер, а потом неожиданно засмеялся.
— У вас слишком длинное и сложное имя, сударь, — откровенно признался он, разводя руками.
— Граф Штефан-Фердинанд Гирке-ур-Приддхен-ур-Габенхавт, — учтиво представился Спрут.
— Вы сами видите: это слишком запутанно, — ответил Алва. — Такое способен запомнить разве что придворный церемониймейстер.
— А если я убью вас, сударь, — все так же рассеянно осведомился граф Гирке, — его, надо думать, запомнит не только придворный церемониймейстер?
Глаза Алвы зло сверкнули.
— Этого я не могу вам сказать, — ответил он с сарказмом, — но могу обещать наверное: если
— О! Не все, — улыбнулся Спрут, переводя взгляд на лицо своего собеседника. — Я позабочусь, чтобы вы не забыли его никогда. Может быть, вы и убьете меня, но я оставлю вам памятку.
Свита короля пересекла Зеркальную галерею и повернула в направлении придворной церкви. Однако бо́льшая часть придворных задержалась, видимо, рассчитывая досмотреть конец представления. Виконт Валме, очарованный происшествием, снова подкатился к герцогу Алва.
— Разрубленный Змей! — воскликнул он. — Вы премило проводите время в столице, монсеньор!
— Вы находите, милый виконт? — повернулся к нему Алва. — А что решили вы сами? Последуете ли вы за его величеством или согласны присоединиться ко мне на назначенной этими господами прогулке?
Марсель Валме, словно сообразив что-то, открыл было рот, но тут же захлопнул его с громким стуком. Этот звук как нельзя лучше соответствовал сработавшей ловушке, подстроенной герцогу Алва Людьми Чести.
3
В половине одиннадцатого утра следующего дня пустырь перед заброшенным Нохским аббатством превратился в популярное место для гуляний. Еще на подходе к монастырю капитан Манрик раскланялся с десятком знакомых, которые делали вид, будто непринужденно прохаживаются в зарослях крапивы. Маяком, к которому устремлялись зеваки, служили два экипажа: черная старомодная колымага, украшенная гербом баронов Феншо, и элегантная карета супрема Талига герцога Придда.
С тех пор, как Фердинанд II отменил эдикты против частных поединков, драться можно было хоть на Королевской площади, прямо под окнами Большого Совета. Однако дуэлянты по старинке предпочитали Ноху, где в прошлом укрывались от докучливых королевских гвардейцев. Место это никогда не пользовалось любовью ни у горожан, ни у придворных, так что благородные господа, приходившие сюда выяснять отношения, могли не опасаться огласки. Но все течет, все меняется, как сказал однажды древний мудрец. Нынешним утром Ноха могла посоперничать в популярности со Старым королевским парком или Заречьем с его театрами и медвежьими загонами.
Все участники поединка уже собрались во внутреннем дворе аббатства. Граф Ариго, после Багерлее предпочитавший одеваться в темное, сегодня облачился в фамильные цвета. Его яркий алый камзол, золотое кружево и драгоценности производили бы внушительное впечатление, если бы граф Энтраг, одетый с той же роскошью, не казался карикатурной тенью своего брата. Бледный до прозелени, неуклюжий и мешковатый, бедный Жорам-Жоашен невольно служил злой пародией на высокого и изящного Ги. Килеан-ур-Ломбах был хмур и не вполне владел собой: на его лице так и ходили желваки. Граф Гирке, напротив, сохранял обычную для Приддов флегму. Только его оруженосец, виконт Шуленвальд, нервно переминался с ноги на ногу и бросал встревоженные взгляды на своего эра. Один Феншо-Тримейн, дорвавшийся до поединка, казался довольным.
Дуэлянтов сопровождали их секунданты, барон Феншо прислал своего врача, а герцог Придд – слуг, чтобы держать лошадей и выносить с площадки убитых и раненых. Теньент Мартин Миквиц прихватил с собой солдата, который нес ларец со всеми принадлежностями для схватки на линии.
Завидев капитана Манрика, Люди Чести и их секунданты обменялись с ним поклонами.
— Однако мы полагали, что герцог Алва будет вместе с вами, господин капитан, — заявил от имени всех кавалер Анн-Эмон Дарави, одетый, паче чаяния, в скромное современное платье и державший под мышкой пару длинных шпаг. — Разве не вы должны привести его к месту дуэли?
Манрик ругнулся про себя. Закатные кошки подери провинциальное нахальство! Он неспешно извлек из кармана часы.
— Сейчас только без четверти одиннадцать, кавалер. Живи вы в столице, вы знали бы: герцог Алва не нуждается в сопровождающих, чтобы дойти до места дуэли.
Обиженный Дарави поджал губы.
— Тогда сравним наше оружие, господин капитан. Граф Килеан-ур-Ломбах предлагает вниманию его светлости вот эти клинки, — и он продемонстрировал Манрику два тяжелых, широких райтшверта, предназначенных больше для рубки, чем для дуэли. С первого же взгляда становилось ясно, что Килеан собирается сделать ставку на силу, а не на ловкость.
Манрик вторично ругнулся про себя. Закатные кошки его подери! Алва вчера уполномочил его согласиться на любые условия своих противников, но душа капитана не могла вынести такого нарушения дуэльного кодекса. Если пославшие вызов могли выбирать место и время, то принимающему принадлежало право выбора оружия. Манрик не собирался уступать это право без боя.
— Вчера мы договорились, что поединок состоится на шпагах, а сегодня вы предлагаете вертелы, кавалер, — насмешливо произнес он. — Герцог Алва прислал мне вечером пару клинков, которые стоят того, чтобы на них взглянуть.
Он повернулся к лакею и приказал ему развернуть принесенное оружие. Это были кэналлийские эспады – чудесные трехгранные шпаги, тонкие и в меру упругие, с прекрасным эфесом и гардой в виде небольшой плетеной корзинки, защищающей кисть.
Во взгляде Дарави мелькнуло восхищение, однако он постарался скрыть его.
— Позвольте, господин капитан, но это не шпаги, а зубочистки, — заявил он.
— Да будет вам известно, кавалер, — снисходительно бросил Манрик, — что герцог Алва готов сразиться с графом Килеаном на чем угодно – хоть на вертелах, хоть на зубочистках. Но вы секундант, и должны заботиться о том, что будет полезнее для вашего доверителя. Взгляните, — и он взял одну из шпаг у лакея, — этот клинок почти такой же длины, как ваш, но значительно легче, что немаловажно во время дуэли. Он прекрасно сбалансирован, и им можно как рубить, так и колоть. Рукоять чрезвычайно удобна, а о том, что чаша великолепно закрывает кисть, можно даже не говорить: это очевидно.
Во время этой демонстрации к ним подтянулись остальные секунданты. Джеймс Рокслей даже взял второй клинок, согнул его, проверяя упругость и прочность, попробовал на носке сапога и, резко рубанув воздух, сделал пару выпадов.
Дарави повернулся к Килеану-ур-Ломбаху. Тот отрицательно мотнул головой.
— Все, что вы говорите, правда, господин капитан, — учтиво согласился провинциал, — но эти клинки – кэналлийские. Они хорошо знакомы герцогу Алва, что создает преимущество для его светлости. Как секундант, я не могу с этим согласиться. Боевое оружие, разумеется, тяжелее, зато оно должно одинаково прийтись по руке и господину Первому маршалу и господину коменданту Олларии.
Кавалер Дарави любезно опустил слово «бывшему».
Что ж, если осел уперся, добром его с места не сдвинуть. Манрик уступил:
— Будь по-вашему.
И он отдал эспаду, которую все еще держал в руке, барону Карлиону, секунданту графа Ариго: тот жестом попросил показать ему оружие. Старший брат королевы явно оценил его по достоинству.
— Кэналлийцы, конечно, мерзкий народец, — сказал Ги вполголоса Штефану Гирке, осматривая лезвие, — но оружие они делать мастера. Я не отказался бы от пары таких клинков.
— Дело за малым, дорогой Ги, — спокойно ответил Спрут. — Убейте Ворона – и они ваши.
Граф Ариго криво усмехнулся.
— Какой соблазн, — пробормотал он.
В этот момент часы на далекой колокольне церкви святого Андрея отзвонили одиннадцать.
Манрик оглянулся на кареты Людей Чести, которые перегораживали вход во внутренний двор Нохи, пытаясь высмотреть между ними черно-синие ливреи. Ливрей не было, однако из пролома в ближайшей стене прямо на него внезапно вынырнул Марсель Валме.
— Здравствуйте, господа! — оживленно поздоровался он со всеми. — Надеюсь, я не опоздал?
— Я полагал, что герцог Алва с вами, виконт, — сказал Манрик, обмениваясь с ним рукопожатием.
— Я уехал к Капуль-Гизайлям, — признался виконт. — Хотел затащить туда и Алву, но он сослался на какие-то неотложные дела.
Вид у Валме был ослепительный – еще ослепительнее, чем у Ги Ариго. Его округлое брюшко обтягивал лиловый атласный камзол, украшенный кружевами и обильно усыпанный зелеными бантами, тонкий гипюр пенными волнами спускался с отворотов его сапог, а на заботливо завитых локонах лихо сидела новомодная шляпа с длинным нефритовым пером. Вокруг виконта, словно вокруг свежераспустившегося куста сирени, витало облако ароматов, в которых разборчивый нюх легко опознал бы запах гайифской пудры и лавандовой туалетной воды.
Джеймс Рокслей, секундант графа Гирке, шагнул к Валме и тут же поморщился, словно у него засвербело в носу.
— Прошу вас осмотреть со мною шпаги, виконт, — произнес он, слегка отворачиваясь в сторону. — Надеюсь, вы захватили с собою ваш комплект?
Было совершенно очевидно: если виконт и захватил с собою что-нибудь, это была исключительно пара надушенных носовых платков.
— О! — воскликнул неунывающий Валме. — Я совершенно полагаюсь на вас, сударь! Ведь вы – Человек Чести. Признаться, сам я вчера допоздна засиделся за тонто и забыл о кое-каких мелочах.
Рокслей скривился еще сильнее, но промолчал: то ли не нашелся с ответом, то ли побоялся чихнуть не вовремя. Взамен он сделал шаг назад и жестом подозвал своего оруженосца Роберта Лоу, стоявшего чуть поодаль с двумя шпагами, завернутыми в плащ.
— Било одиннадцать, господин капитан, — опять завел свою шарманку кавалер Дарави, — однако герцога Алвы все еще нет.
— Не тревожьтесь об этом, кавалер, — сухо бросил ему Манрик. — К тому же эти господа, — он широким жестом указал на остальных секундантов, — пока не определились с оружием.
Граф Ариго кивнул на эспады: видимо, у него и впрямь возникла бредовая идея завладеть кэналлийскими клинками.
— Мы выбираем оружие герцога Алвы, — чопорно произнес Карлион, повинуясь этому жесту. Граф Тристрам присоединился к нему, уловив что-то вроде подтверждения со стороны Энтрага, хотя, возможно, тот всего лишь порывисто вздохнул.
— Поединок на линии проводится на колишемардах, если они имеются, — возразил теньент Миквиц. — Я уведомил вас вчера, капитан, что у нас есть это оружие.
Манрик не успел ответить: его опередил Рокэ Алва. Никем не замеченный, он стоял у бреши в стене заднего двора Нохи, и, вероятно, уже некоторое время прислушивался к разговору. Вид у него был странный: без шляпы и без плаща, бледнее обычного и с отсутствующим взглядом.
— Прошу извинить за опоздание, господа. Я пришел слишком рано и решил прогуляться по аббатству. К несчастью, внутренний переход разрушился, и мне пришлось поискать брешь.
Его сапоги и впрямь были в пыли. Ни лакея, ни врача с ним не было.
— Где ваши слуги, монсеньор? — вполголоса спросил его встревожившийся Манрик: по правилам все явившиеся на место дуэли должны были находиться на виду.
— Со мной только Пако. Я велел ему держаться поодаль, чтобы Моро не напугал лошадей этих господ.
Люди Чести переглянулись, а кавалер Дарави даже не поленился прогуляться до бреши, чтобы проверить, нет ли на заднем дворе хитрой кэналлийской засады. Видимо, зрелище запустения успокоило его.
— Итак, господа, — продолжал Алва, все с тем же отсутствующим видом обращаясь к своим секундантам, — с кем я дерусь первым?
— Мы ждали только вас, чтобы начать жеребьевку, — с поклоном ответил Карлион. — Согласно предварительным условиям, капитан Феншо-Тримейн дерется последним, поскольку настаивает на линии. Остальные готовы сражаться с вами в произвольном порядке.
— Не будете ли вы так любезны, виконт, — обратился Рокслей к Валме, приятно улыбнувшись, — одолжить нам на минуту вашу шляпу?
Валме с куртуазным полупоклоном вручил Рокслею требуемый предмет. Тот перевернул его тульей вверх и поднес к графу Гирке, подметя роскошным пером всю пыль с каменных плит площадки. Спрут ленивым движением стянул с пальца аквамариновый перстень и кинул его внутрь шляпы. За аквамарином последовали алая ройя графа Ариго, шерла Энтрага и изумруд Килеана. Рокслей встряхнул их и передал шляпу Карлиону. Барон церемонно понес это украшение головы виконта обратно к герцогу Алве. Тот, не глядя, небрежно опустил руку, и, вынув первое кольцо, бросил его Манрику.
Это был изумруд. Граф Килеан слегка посерел, но принял его назад твердой рукой. За изумрудом показались аквамарин, ройя и шерла: порядок схваток был определен.
Граф Килеан и герцог Алва сразу же сбросили камзолы: по условиям поединка драться предстояло в рубашках. Манрик обернулся к своему визави, ожидая, когда тот вручит оружие дуэлянтам, чтобы дать сигнал к началу схватки.
Но кавалер еще не исчерпал таящихся в нем сюрпризов.
— Мы должны проверить, — важно изрек он, — нет ли на ком-нибудь из противников кольчуги или доспеха.
Закатные кошки дери этого наглеца! Манрик едва не вспылил, но Алва внезапно и безрадостно рассмеялся.
— Как это похоже на Людей Чести! Такая похвальная щепетильность! Готов признать: когда имеешь дело с подобными господами, никакая скрупулезность не будет лишней.
Он распахнул рубашку: под ней не было ничего, кроме родового медальона Повелителей Ветра (на Килеане обнаружилась серебряная эспера).
Дарави выпучил глаза.
— Это нарушение правил! — воскликнул он потрясенно, тыча пальцем в медальон. — Капитан Манрик, противники не должны иметь при себе магических амулетов!
Манрик все-таки не выдержал:
— Не говорите ерунды, кавалер! Это не амулет, а знак Дома Ветра. Мы же не требуем от графа Килеана снять эсперу. Или вы хотите заявить, что знак Создателя слабее какого-то фамильного старья?
Дарави собирался запротестовать, но Килеан досадливо махнул рукой:
— Бросьте, Дарави. Герцог Алва может оставить при себе свой знак или что это там еще. Пусть все видят, кто сильнее: Создатель или Леворукий!
На сей раз Дарави уступил.
— Я буду удовлетворен, — сказал он, косо посматривая на медальон, — если господин капитан даст мне слово, что эта вещь не содержит в себе магии.
— Даю вам слово, кавалер, — сказал обозленный нелепой сценой Манрик. — Магия – вздорная выдумка для невежд. Я клянусь вам, что этот медальон совершенно безобиден.
Дарави отступил, побежденный, но не убежденный. Он принял у лакея райтшверты и протянул Алве оба клинка эфесами вперед. Тот взял первый попавшийся; второй достался Килеану. Граф мгновенно принял боевую стойку, подняв свой клинок на уровень глаз. Алва, напротив, остался стоять, как стоял, почти опустив острие вниз, словно тяжесть оружия оказалась непомерной для его руки.
Они застыли всего на пару секунд, но Валме показалось, что прошли минуты. Виконт едва успел отряхнуть перо на своей шляпе, но замер, так и не донеся ее до головы. Килеан первым сдвинулся с места, медленно замахиваясь райтшвертом. Ворон даже не поднял своего оружия, чтобы парировать удар. Он легко уклонился назад и в сторону и ушел с линии атаки. Килеан повторил маневр – Ворон повторил свой. Капитан Манрик злорадно усмехнулся: Килеан явно перехитрил самого себя, выбрав тяжелый клинок. Замах, требовавшийся для удара, заранее предупреждал Алву о его направлении. Ворон двигался почти лениво, словно показывая своему противнику: времени для отхода у него достаточно.
Граф Килеан-ур-Ломбах дураком не был. Он быстро сообразил невыгоды своего положения и попробовал пойти на обман. Нацелив райтшверт Алве в голову, он нанес сильный удар, одновременно поменяв его направление.
Клинок рассек воздух. Килеан, не ожидавший этого, едва удержал равновесие. Алва, уклонившись, неожиданно оказался совсем близко от своего раскрывшегося противника, но, даже не попытавшись атаковать, снова отступил. Он двигался легко, словно танцевал какой-то смертельно опасный танец.
Вспотевшему от волнения Валме почему-то вспомнились (вероятно, из-за болтовни Дарави об амулетах) странные небылицы, шепотом передававшиеся когда-то в Лаик. Говорили, будто с полсотни лет тому назад в Кэналлоа жил непревзойденный учитель фехтования. Он якобы утверждал, что владение шпагой – это особая разновидность магии, и он постиг ее законы. Рассказывали, будто безумный учитель чертил на полу своего класса магический круг, показывая избранным ученикам, как правильно передвигаться по его секторам. Шептались о том, что прошедшие тайное обучение могли справиться с любым противником, уклониться от любого удара и атаковать из выгодной позиции без всякой опасности для себя. Весь фокус якобы заключался в правильном движении по магическим хордам. Дикость. Нелепый бред. Детские сказки. Но сейчас Валме воочию видел, как Алва переходил с места на место, почти не поднимая своего оружия, словно очерчивая его острием тот самый несуществующий магический круг.
Килеан быстро понял, что с ним играют, как кошка с мышкой. Он стал удерживать руку при ударе, чтобы ненароком не подставиться. Лоб его заливал пот, на губах выступила пена. Он уже начал задыхаться, но сдаваться не собирался. С неожиданным для него проворством он подобрался к Алве на короткую дистанцию и почти без замаха нанес удар снизу вверх, придержав, однако, согнутую в локте руку на тот случай, если хитрость не удастся. Ворон разгадал его тактику. На сей раз он чуть приподнял свой райтшверт и сильно ударил им по клинку противника. Килеана, судорожно вцепившегося в рукоять, повело влево. Это словно прорвало плотину его бешенства.
— Если вы будете уклоняться от боя, герцог, — прорычал он, — я ударю вас шпагой плашмя!
В расширившихся глазах Алвы полыхнула такая ненависть, что Валме невольно поежился. Ворон вдруг поднял свое оружие на вытянутой руке, принимая какую-то необычную боевую стойку. Пораженный то ли яростью, разбившей прежнюю маску невозмутимости, то ли тем, что его требование было услышано, Килеан попятился на два шага назад, изготовив свой райтшверт для защиты или нападения.
То, что произошло дальше, Валме – фехтовальщик довольно посредственный – почти не понял. В первое мгновение Килеан подобрался и, подняв шпагу почти горизонтально, бросился на противника, как змея. Валме с перепугу показалось, что клинок пронзил Алву насквозь и тот упал, но в следующее мгновение Ворон опять стоял в боевой стойке, а Килеан пучил глаза, и на губах у него пузырилась пена, но уже не белая, а красная. Райтшверт графа со звоном вывалился из его руки. С опозданием Валме сообразил, что под подбородком у того торчит клинок Алвы, конец которого сидит прямо в горле.
Алва шагнул назад и выдернул оружие. Килеан согнулся пополам, словно собираясь отхаркнуть кровь, но, так и не разогнувшись, стал заваливаться набок. Кавалер Дарави кинулся подхватить его, однако то, что он поймал у самой земли, графом Килеаном-ур-Ломбахом уже не было. Валме с содроганием отметил скрюченные пальцы и изогнутое под неестественным углом тело бывшего коменданта Олларии.
Врач барона Феншо констатировал очевидное: смерть. Герцог Алва, опять обретя невозмутимость, вытер клинок пучком травы и вложил его в ножны. Капитан Манрик, недобро усмехаясь, подобрал райтшверт Килеана: трофей, конечно, не из лучших, но уж что есть, то есть.
Эмоции Людей Чести можно было читать, как по открытой книге. Граф Ариго заметно побледнел, граф Энтраг – почернел, а капитан Феншо-Тримейн, очевидно, поздравлял себя с тем, что дерется на линии. К нему Алва не мог применить подобной тактики. И только следующий по очереди граф Гирке смотрел на лужицу крови, натекшую на плиты двора, с таким видом, словно боялся испачкать в ней свои сапоги.
Фридрих Шуленвальд перехватил этот взгляд. Он быстро вытащил из кармана свой носовой платок и осушил им кровь. Вероятно, ему стало не по себе при мысли, что эр может поскользнуться на влажном камне.
— Виконт. — Джеймс Рокслей с поклоном повернулся к Валме, и тот вздрогнул, вспомнив, что в следующем поединке секундантом является он.
Штефан Гирке, не торопясь, расстегнул камзол. Валме подошел проверить, что граф чист, исключительно из чувства справедливости – он был уверен, что на Спруте нет ничего, даже эсперы.
Рокслей протянул Алве принесенное оружие. Придд выбрал новейшие талигские шпаги, прозванные «дворянками»: простые и элегантные, они имели шестигранное лезвие и небольшую блюдцеобразную гарду.
Граф Гирке встал в позицию, однако Алва, как и в прошлый раз, остался стоять, опустив острие клинка вниз. Спрут также замер, не двигаясь с места и не нападая. Секунды шли, но ничего не происходило. Все присутствующие затаили дыхание.
— Мы подождем, когда вы будете готовы, любезный герцог, — флегматично произнес, наконец, Спрут, не меняя позы. — Времени у нас достаточно.
Ворон усмехнулся и сделал шаг вперед, поднимая шпагу, и в то же мгновение оружие противников скрестилось. Гирке немедля атаковал, Ворон, не парируя, уклонился. Однако теперь этот эффектный маневр ему не удался. Спрут неожиданно сделал длинный выпад, и кончик его шпаги чуть-чуть распорол широкую рубаху Алвы. Тот опять усмехнулся, будто ловкость противника его позабавила, и в свою очередь бросился в атаку, одновременно увеличивая скорость движений.
Спрут взял защиту, без видимых усилий переходя на новый темп. Он действовал так спокойно и методично, словно бы дрался в фехтовальной зале, давая урок своим племянникам. Движения его шпаги стали мельче и точнее; лезвие кружило и скользило вдоль клинка Ворона, словно хотело змеей обвиться вокруг него. Алва слегка оживился: его глаза посветлели, в уголках губ появилась еле заметная улыбка: похоже, он был не прочь поиграть с сильным противником. Обеспокоенный Валме невольно прищелкнул языком, досадуя на его легкомыслие: нашел время развлекаться! Признаться, самого виконта тревожило спокойствие Придда. Можно было подумать, что в жилах у Спрута течет не кровь, а колышется то же самое студенистое желе, что и у его гербового животного. К тому же капитан Феншо-Тримейн смотрел на схватку слишком жадно: он явно собирался воспользоваться случаем изучить технику Ворона. Ох, не напрасно Люди Чести поставили его последним!
Атакуя, парируя и контратакуя, дуэлянты немного поменяли исходное положение, и граф Гирке неожиданно оказался недалеко от Валме. Тому бросилась в глаза гибкая кисть, изящно державшая эфес «дворянки». Гирке чуть-чуть нажал на рукоять пальцами, словно музыкант, касающийся струн драгоценного инструмента, и кончик его шпаги как будто запел, с тихим сладострастным всхлипом впиваясь в запястье противника. Валме и Манрик вскрикнули одновременно. Клинок Спрута вошел в правую руку Алвы и, пройдя ее насквозь, как нож масло, выскочил немного пониже локтя.
Марсель Валме едва не вцепился пятерней в заботливо завитые волосы. Дурак, безмозглое ничтожество! Он был так беспечен, что не обговорил заранее условия на этот случай! Честно признаться, он просто был уверен, что с Алвой подобного не произойдет. Теперь же Спрут получил полное право прирезать противника, не дав тому времени переложить оружие.
Каким чудом Алва удержал шпагу в раненой руке? Лицо Ворона стало мертвенно-бледным, а губы слились в одну линию. Почти без паузы он атаковал слегка замешкавшегося Спрута и опередил его. Лезвие его клинка выписало в воздухе какой-то замысловатый танец, Гирке с трудом отбил выпад и попытался отступить, но не успел: Алва нанес ему удар квартой снизу вверх. Шпага Ворона проникла Спруту в живот и выскочила из правого плеча. Теперь вскрикнул Фридрих Шуленвальд.
Граф Гирке, очевидно, не понял, что произошло. Он запоздало попробовал парировать, но изо рта у него хлынула кровь. Оруженосец кинулся к своему эру, наплевав на законы дуэли; Джеймс Рокслей отстал от него всего на полшага. Следом за ними подбежал и врач барона Феншо. Но Валме и не думал возражать: он во все глаза смотрел на совершившего чудо Ворона. Алва, тщетно пытаясь побороть невольную дрожь, отступил на два шага, и шпага со стуком выпала из его руки. Ее эфес, как и рукав рубашки Ворона, был совершенно красным.
— Платок! — прошипел Алва сквозь зубы лакею Манрика.
Валме, путаясь в бантах, торопливо вывернул свои карманы, благословляя Создателя за то, что платков-то у него вдосталь. Вместе с подбежавшим Манриком они туго перетянули Алве руку, пытаясь остановить кровотечение. Рана была неопасная, но болезненная. Роскошные манжеты виконта в один миг намокли и порыжели.
Врач барона Феншо поднялся навстречу подошедшему графу Ариго. До Алвы и его секундантов отчетливо донеслось:
— Легкое пробито насквозь… Ничего нельзя сделать… Не доживет до завтра…
— Граф Гирке не может продолжать бой, — заявил Рокслей, с вызовом глядя в лицо Алве. Виконт Шуленвальд, стоящий на коленях подле своего эра, посмотрел на Ворона с ненавистью, и та же ненависть читалась на лицах у Приддовых слуг, столпившихся рядом. Было яснее ясного: вся эта свора кинется на кэналлийца, если Ворон воспользуется своим правом добить противника.
Алва приблизился к Гирке, который захлебывался собственной кровью.
— Мы условились сражаться до смерти, граф, — сказал он угрюмо, — но в настоящее время это невозможно. Предлагаю перенести нашу встречу на более поздний срок. Мы продолжим, когда вы поправитесь и будете здоровы.
Гирке слабо двинул рукой, что, вероятно, выражало согласие. Выражение глаз Фридриха Шуленвальда переменилось: он посмотрел на Алву с признательностью.
Слуги тут же засуетились, готовясь переносить своего хозяина в карету супрема. Ги Ариго, знаком подозвав к себе врача, распорядился ровным тоном:
— Вы поедете вместе с графом Гирке.
— Но, ваше сиятельство, — возразил тот, — мои услуги еще могут понадобиться здесь!
— Вы поедете вместе с графом, — мертвым голосом повторил Ариго, словно не слыша возражений.
Врач беспомощно оглянулся на молодого Эдуарда Феншо: тот растерянно кивнул, словно признавая невозможность спорить с эром. Врач поспешил следом за раненым.
Немного спустя карета супрема тронулась в путь, и место у ворот Нохи освободилось. Зеваки, до сих пор смотревшие в просветы между экипажами, теперь, не таясь, обступили внутренний двор аббатства.
Ги Ариго размеренным движением снял свой роскошный алый камзол и отдал его оруженосцу. Манрик, рассчитывая позлить врага, осмотрел графа с оскорбительным тщанием, но ничего не добился. Ариго оставался безучастным.
Ворон принял эспаду левой рукой.
Схватка вышла короткой. На сей раз Алва решил не медлить и сразу же атаковал противника. Тот оказался умелым фехтовальщиком, но левая рука Ворона явно стесняла его. Он медленно отступал, хотя и не позволял пробить свою защиту и, очевидно, выжидал удобного момента для нападения. Через пару минут он остановился, упершись каблуками в землю, и перешел в наступление.
Сделав ложный выпад, он поймал парирующую эспаду Алвы своим клинком и попробовал вытолкнуть ее с линии боя. Это ему почти удалось. Шпага Ворона отклонилась влево, и Ариго тут же воспользовался этим. Он шагнул вперед, одновременно нанося режущим краем эспады сильный удар под колено.
Это был подлый прием – прием, которым слабый способен победить сильного. Если бы Ариго перерезал Алве сухожилия, тот беспомощно рухнул бы на плиты двора. Тем не менее, удар не считался запрещенным. Манрик рванулся вперед, чтобы остановить поединок на свой страх и риск, но неожиданно споткнулся о Дарави: кавалер давно оставил тело Килеана в карете Феншо и теперь маячил за спинами дуэлянтов, путаясь под ногами у барона Карлиона.
К счастью, Алва обошелся без вмешательства секунданта. Уклонившись в сторону, он вывел свою эспаду из захвата и выполнил фруассе. Его клинок скользнул вдоль клинка противника и сильно толкнул тот острием в гарду. Рука графа на секунду опустилась, и Алва, не мешкая, нанес удар в голову. Лезвие вошло Ариго в левый глаз и на добрую треть утонуло в глазнице.
Ги Ариго осел на плиты двора, даже не вскрикнув. Граф Энтраг, по-бабьи взмахнув руками, подался вперед, безумным взглядом уставившись на стекленеющий правый глаз брата. Эдуард Феншо судорожно вцепился зубами в свои замшевые перчатки. Валме, заметивший этот жест, внезапно вспомнил, что юноша недавно потерял отца. Вероятно, гибель эра оказалась для него последней каплей.
Похоже, барон Карлион подумал о том же самом. Он сочувственно похлопал молодого Феншо по плечу и подал знак слугам помочь ему поднять тело. Серый, как эсператистская ряса, Джон-Люк Тристрам повернулся к Энтрагу, делая приглашающий знак рукой. Тот не сразу понял это движение, но уяснив, что имеется в виду, попятился так, что едва не уперся спиной в стену заднего двора Нохи.
— Нет… Я не могу… Нет… — забормотал он.
Манрик не смог удержаться от злорадства. Энтраг был жалким человеком, не стоящим ненависти, но Манрик на дух не выносил всю эту семейку.
— Что это значит, граф? — поинтересовался он, смакуя каждое слово. — Значит ли это, что вы готовы принести герцогу Алве свои полные и исчерпывающие извинения?
Энтраг затравленно посмотрел на него.
— Я… Да… Нет…
— Деритесь, ваше сиятельство, — грубовато посоветовал ему Дарави. — Деритесь не сомневаясь. Вы же видите: его светлость уже полутруп.
Манрик бросил обеспокоенный взгляд на своего доверителя: Дарави, конечно, щедро преувеличил, но кое-какие основания для подобного заявления у него имелись. Повязка на правой руке Ворона, наспех сооруженная из платков Валме, уже покраснела и набухла; черные волосы Алвы влажно блестели от пота. Он стоял вполне спокойно, но по тому, как поднималась и опускалась его грудь, можно было понять, что дышит он тяжело. Сказывались три схватки и немалая потеря крови. Конечно, Энтраг слабак и трус, но загнанная в угол крыса может стать опасной…
Прикинув все это, Манрик взглянул на Энтрага с оптимизмом голодной цапли при виде лягушки, и улыбнулся во все тридцать два зуба, порядком напугав этим виконта Валме:
— Итак, мы ждем ваших извинений… граф Ариго.
Титул, обладателем которого он стал минуту назад, окончательно добил Энтрага. Он тоненько взвизгнул и кинулся к ближайшему пролому во внешней стене, путаясь в собственной портупее. Дарави едва не плюнул с досады. Алва, стоявший до сих пор совершенно неподвижно, внезапно прыгнул, как тигр, наперерез врагу. Энтраг попытался руками поймать летящее ему в лицо лезвие, но Алва сделал финт и вспорол графу живот. Тот с воплем повалился на землю, корчась в предсмертных судорогах. На лицах всех свидетелей – и секундантов, и зрителей – появилось отвращение, но Манрик не смог бы сказать, к чему оно относилось: к бегству Энтрага или к поведению Алвы.
Впрочем, было одно исключение. Капитан Феншо-Тримейн воспринял произошедшее совершенно равнодушно. Он даже не пожелал тратить время на ожидание, пока граф Энтраг перестанет биться в последних корчах.
— Прошу вас обозначить линию, господа, — обратился он к секундантам, словно не слыша стонов своего предшественника.
Теньент Миквиц, не торопясь, выступил вперед. Он церемонно обнажил оба своих колишемарда и продемонстрировал их Манрику. Тот небрежно кивнул. Миквиц приложил острие одной шпаги к эфесу другой и опустил клинки на землю недалеко от внутренней стены Нохи, подальше от луж крови. Солдат, пришедший вместе с ним, подал открытый ларец. Оба секунданта, взяв специальные деревянные молоточки, вбили между полуразрушенными плитами двора длинные колья, каждый со своей стороны шпаг, отметив тем самым необходимое для поединка расстояние.
Противники одновременно шагнули вперед, ставя ведущую ногу на линию. Глаза Алвы рассеянно блуждали по стенам аббатства, тогда как Феншо-Тримейн в упор смотрел на него с такой ненавистью, что этот взгляд был равносилен смертному приговору. Манрик и Миквиц тем временем опутали ноги противников ремнями, накрепко зафиксировав каждого на своем месте.
— Его светлости конец, — вполголоса сказал Дарави на ухо Валме. Кавалер был доволен: еще бы, он вытащил из колоды своей судьбы козырной туз! Нынешним же вечером все столичные гостиные откроют свои двери для безвестного провинциального дворянчика. Дарави явно предвкушал сенсационный рассказ о гибели храбрых Людей Чести и не менее храброго Первого маршала Талига.
Марсель помрачнел. Феншо-Тримейн был свеж и полон сил, тогда как силы Алвы уходили вместе с кровью. Валме вообще считал линию извращенной формой самоубийства, но ему было ясно: Тримейн явно готов к нему, при условии, что оно будет взаимным. Даже если Алва ударит первым, Ворон все равно останется пришпиленным к земле, как бабочка к обоям, и Феншо-Тримейн, даже умирая, успеет утащить его за собою в Закат.
Секунданты отступили. Дуэлянты, нагнувшись, подняли колишемарды с земли. Манрик, лицо которого заметно посуровело, подал знак начинать.
Феншо-Тримейн не стал «ощупывать» своего противника, как говорят фехтовальщики: сегодня он видел достаточно. Он бросился в атаку с такой яростью, что, не будь Алва привязан, ему пришлось бы отступить. Ненависть удесятерила чутье капитана Кремонского полка, и его защита была такой же безупречной, как нападение. Он сделал ложный выпад, целя Ворону в бедро, сделал финт и со всей силы ударил Алву в грудь тонким, как игла, клинком колишемарда.
Раздался глухой стук, звон и пронзительный человеческий вопль.
— А-а! — вопил кавалер Дарави в ужасе, подняв руку.
Свидетели, подавшиеся было вперед, теперь шарахнулись назад. Манрик едва не разинул рот от изумления. Дарави показывал прямо на медальон Повелителей Ветра, болтавшийся в проделанной шпагой прорехе рубахи.
Фамильный знак только что спас жизнь своему хозяину.
Феншо-Тримейн, покачиваясь, будто он стоял не на земле, а на палубе корабля, в полном недоумении смотрел на обломок колишемарда в своей руке. Валме удивился, почему Алва не атакует, и только тут заметил, что из спины капитана торчит острие клинка. Ворон так и не выпустил эфес, словно не мог держаться на ногах без этой опоры.
В этот момент Феншо-Тримейна качнуло вперед, и он начал падать прямо на своего убийцу. Алва попытался отступить назад, забыв про опутывающие его ноги ремни. Оступившись, он тяжело рухнул на землю, успев при этом только инстинктивно подхватить труп своего противника.
4
Покидая опустевший Новый дворец, кардинал Сильвестр буквально кипел от противоречивых чувств. Надо же было так глупо попасться! Насмешники наверняка назовут сегодняшний день Днем Одураченного кардинала. О, он никогда не был пугливым человеком, напротив: ощущение опасности всегда подстегивало его. Однако сейчас он с трудом удерживался от того, чтобы не пуститься бегом по обезлюдевшим дворцовым коридорам, подхватив полы сутаны. В голове билась единственная мысль: Алву следует отправить в Фельп, как только он протрезвеет!
Двор напоминал разгромленный птичник, в котором похозяйничал матерый волк. Хищник затаился где-то недалеко: кардинал даже спиной чувствовал на себе его пристальный взгляд. Но куда сильнее страха была злость на себя. О чем он думал вчера, Леворукий и его кошки?! Должно быть это шадди ударил ему в голову, что он так благодушно отмахнулся от известий о дуэли! Велика важность, говорил он себе, если Рокэ прикончит пару-тройку Людей Чести. Их поголовье давно пора сократить. Слепец, ротозей, простофиля!.. Не иначе как он заразился наивностью от Агния.
По счастью, в пустом дворце Сильвестру встретился Маркус Фарнэби. Благослови Создатель сплетников! Маркиз всегда отличался исключительным чувством самосохранения, поэтому и не ринулся на Старую Часовенную улицу вместе со всем двором. Он скромно дождался кардинала. Приятно видеть, что дальновидные люди еще не списывают тебя со счетов, как поторопились сделать ослепленные враги…
Фарнэби в подробностях описал Сильвестру сцену, произошедшую сегодня в Старом парке во время прогулки короля.
В час дня, в полном соответствии с этикетом, его величество под руку с ее величеством в сопровождении придворных дам и кавалеров степенно шел по главной аллее, когда на ее противоположном конце показался барон Жан-Филипп Феншо в глубоком трауре и с еще более траурной гримасой на морщинистом лице.
Старик не появлялся во дворце со времени своего отъезда в Эпинэ по случаю смерти сына, поэтому король приветствовал осиротевшего отца милостивым жестом.
— Мы соболезнуем вашей утрате, барон, — сказал он, жалуя Феншо руку для поцелуя.
— Благодарю вас, ваше величество, — ответил старик гулким голосом, словно у него был заложен нос. — Видит Создатель: никто не оплакивал своего сына так, как я! И все же я был бы готов потерять его снова, если бы это избавило меня от горя принести страшную весть вашим величествам.
Удивленный король одернул руку.
— О чем вы?
— Весть эта не столько для вас, государь, сколько для ее величества, — ответил Феншо, горестно опуская голову, словно не осмеливаясь взглянуть королеве в лицо.
— Говорите же, дорогой барон! — порывисто воскликнула Катарина, подавшись вперед и судорожно сжимая руку мужа словно в поисках опоры…
Лицемерная кошка! Сильвестр готов был прозакладывать душу Леворукому, что она уже знала новость: дуэль закончилась больше получаса назад, и королеву наверняка успели известить. У нее было время ко всему приготовиться. Сильвестр поклялся бы, что это она сама и надоумила Феншо отправиться в парк, чтобы разыграть перед королем слезливую сцену…
— Государыня! — произнес Феншо, и его выцветшие глаза влажно заблестели. — Простите меня, что я прихожу к вам вестником несчастья! Но я верный вассал вашего брата, который был так добр, что называл меня своим другом, и великодушно согласился считать мой дом своим. Я не мог не выполнить обещания, ставшего для меня священным. Крепитесь, ваше величество. Ваши братья, граф Энтраг и его сиятельство граф Ариго дрались сегодня на дуэли с господином Первым маршалом. Они отстаивали свою честь и честь всей вашей фамилии… И погибли.
Катарина вскрикнула и без чувств повалилась на землю к ногам короля. Бедный Фердинанд весь затрясся от ужаса и неловко нагнулся, чтобы поднять жену.
Свита загудела как встревоженный улей. Фрейлины кинулись на помощь ее величеству, придворные дамы поднесли носовые платки к глазам. Вызов произошел вчера в присутствии множества свидетелей, о нем знали все, но новости о том, чем закончился поединок, еще не успели распространиться при дворе. Возбужденные мужчины столпились вокруг барона Феншо, совершенно позабыв о приличиях.
Минут через пять Катарина Ариго соблаговолила, наконец, открыть глаза. Опираясь на руки своих приближенных, она поднялась с земли, но только для того, чтобы снова рухнуть к ногам короля – на сей раз на колени.
— Ваше величество, мой возлюбленный государь! — воскликнула она, плача в голос. — Клянусь вам: мои братья не были виноваты в том, в чем их обвинили! Вы видите сами! Они предпочли кровью смыть подозрение в измене вашему величеству! Эта мерзкая клевета… Она довела их до отчаяния!
И Катарина, рыдая, принялась ломать себе руки.
— Государь, граф Ариго прожил у меня в доме свои последние дни, — вставил барон Феншо. — Я знаю: только извращенный ум мог заподозрить его в намерении подстроить резню своим единоверцам!
— Но господин Первый маршал обнаружил в его доме компрометирующие бумаги… — робко забормотал король, испуганный истерикой жены.
— Полно, ваше величество! — возразил барон. — Неужели вы всерьез верите, что, вывезя ковры и мебель, граф мог бы оставить в доме такие бумаги?.. О нет, государь! Мой добрый сеньор говорил вам правду и повторил ее судьям в Багерлее: он получил анонимное предупреждение, что люди его высокопреосвященства планируют нападение на его дом. Опасаясь ложного навета, граф всего лишь принял необходимые меры предосторожности.
Королева с мольбой протянула руки к мужу. Ее лицо было залито слезами.
— Государь! — воскликнула она. — Вы видите: Октавианская ночь продолжает убивать! Мои бедные братья не смогли жить с клеймом предателей. Они бросили вызов тому, кого считали виновником своих бед. Но их убила не шпага Первого маршала, а происки тайных врагов! Клеветники держатся в тени, как подлые убийцы, но их злобные наветы отравляют воздух вокруг вас! Они лишают вас самых лучших слуг, самых близких друзей!.. Ни один Человек Чести, государь, не станет терпеть обвинения во лжи и предательстве! Ни один Ариго не снесет подозрения в неверности своему королю!.. О, мой возлюбленный супруг! Если бы меня заподозрили в измене вашему величеству и ваше величество усомнились бы во мне… я предпочла бы умереть, как мои братья!
Бедный муж-рогоносец! Если б все было так, Катарина умерла бы уже тысячу раз. Впрочем, может быть, король понимал супружескую верность исключительно в высокодуховном смысле?..
Фердинанд, едва не плача сам при виде горя жены, протянул к ней руки, желая помочь ей подняться. Королева, так и не встав с колен, обняла венценосного супруга, словно надеясь обрести утешение у него на груди. Придворные дамы рыдали навзрыд, причем Дженнифер Рокслей трубила носом, словно загонщик в охотничий рог. Вся главная аллея наполнилась вздохами и судорожными всхлипами. Барон Феншо лил слезы, не скрываясь. Мужчины делали вид, что растроганы, кое-кто из них даже извлек из карманов носовые платки. Если бы эту мизансцену видели актеры Золотого театра, они удавились бы от зависти.
Немедленно вернувшись во дворец, король вызвал к себе секундантов сегодняшнего поединка. Но явились не все: виконта Валме Манрик успел отправить с докладом к кардиналу, а Джеймс Рокслей остался в доме герцога Придда у одра графа Гирке, который был еще жив. Супрем прислал во дворец посыльного с обещанием сообщать его величеству о состоянии здоровья раненого брата.
Те, кого королевские гвардейцы доставили в Большой зал на допрос, были немногословны, кроме некого кавалера Дурави. Провинциальный эпинский дворянчик оказался чрезвычайно красноречивым субъектом. Из его слов прямо вытекало, что герцог Алва заключил договор с Леворуким и расправился с пятью благородными вельможами (двое из которых к тому же были родственниками короля) при помощи нечестивой магии своего мерзопакостного покровителя. Клинок Артура Феншо-Тримейна, разлетевшийся как стекло от удара о медальон Повелителя Ветра, произвел на собравшихся неизгладимое впечатление. Даже Манрик не нашелся что возразить.
Словом, дело принимало скверный оборот. Ее величество, заламывая руки и периодически пытаясь упасть в обморок (придворные дамы тут же хлопотливо подносили ей соли и обмахивали веерами), твердила, что дуэль была отчаянной попыткой Людей Чести спасти свое доброе имя от интриг коварных недругов. Недругов по имени пока не называли, но чувствовалось, что до этого недалеко. Вся оппозиционная партия пела с ней в унисон. Король беспомощно крутил головой, пытаясь найти и не находя кардинала, за которым он тоже послал. Но все было предусмотрено. Гонца задержали королевские стрелки.
Сильвестр был вынужден признать, что сильно недооценил покойного Ги Ариго. Тот, разумеется, был мерзавцем, но отнюдь не был ни трусом, ни дураком. Алва выдержал пять дуэлей сряду, но победив противников, проиграл. Граф Ариго оставил на руках у королевы такие козыри, что с ними можно было завершить всю партию в пользу Людей Чести. Искусная сестрица, вполне достойная своего брата, разыграла комбинацию наилучшим образом.
Виконт Валме не успел ни о чем предупредить Сильвестра. Его высокопреосвященство задержали два Луи: старый граф Феншо-Тримейн и его третий сын, епископ Риссанский.
Это стало для кардинала неприятным сюрпризом. Он полагал, что преосвященный Луи-Поль пребывает в своем наследственном Ла-Риссане, ради которого он согласился принять священнический сан. Однако оказалось, что капитан Феншо-Тримейн прибыл в столицу не один: отец и брат последовали за ним спустя несколько дней. Его кровь еще не успела высохнуть на плитах Нохского аббатства, как молодой епископ в сопровождении отца и целого выводка святых отцов с ходу взял дом кардинала.
— Я помчался следом за Артуром как только узнал от отца о его намерениях, — утверждал Луи-Поль не краснея. — Я был готов остановить дуэль даже ценой собственной жизни! Я думал о примирении и покаянии… Но что я услышал здесь, монсеньор! — патетично восклицал юнец. — Вы, вы, глава нашей святой церкви, знали о вызове и не сделали ничего, чтобы остановить смертоубийство! Вы, имеющий влияние на герцога Алву больше, чем кто-либо другой, даже не попытались отговорить его! Я потрясен, ваше высокопреосвященство! Кровь моего брата и других несчастных на ваших руках!
Потрясение двадцатидвухлетнего епископа Риссанского нисколько не тронуло бы кардинала, если бы оно не означало потрясения всех церковных кафедр Эпинэ: эта семья имела большое влияние.
— Ваше поведение наводит на мысль, ваше высокопреосвященство, — ядовито прошипел граф Феншо-Тримейн, — что герцог Алва действовал по вашей указке!
— Как я могу убедить мою паству, — продолжал молодой епископ со слезами на глазах («а он далеко пойдет…»), — как я сам могу теперь поверить, что Октавианская резня состоялась не по вашему благословению, ваше высокопреосвященство?..
Отец и сын выматывали кардиналу душу больше двух часов. К тому моменту, как они покинули его, королева уже успела уговорить супруга отправиться вместе с ней в особняк барона Феншо, чтобы проститься с ее погибшими братьями.
Фердинанд поехал. Счастье еще, что у него хватило ума сделать это неофициально. Тем не менее, почти весь двор кинулся следом за ним.
Тела Килеана и капитана Феншо-Тримейна также доставили в дом к барону Феншо. Сильвестр не сомневался: молодой епископ Риссанский вместе со своим отцом прямо от него помчались науськивать короля перед красноречиво молчащими трупами.
Алву пока не трогали. Сильвестр заехал в особняк на улице Мимоз прежде чем отправиться во дворец. Господин Первый маршал был пьян до беспамятства: то ли праздновал победу, то ли поминал души убитых противников. Он накачивался кэналлийской «кровью», словно намеревался восполнить ею свою собственную. Поговорить с Рокэ толком не удалось; тем не менее, из его слов выяснилось нечто такое, что внушило Сильвестру твердую надежду отыграть сегодняшнее поражение… Но Алву следовало отправить в Фельп завтра же! Его рука заживет по дороге.
— Ваше высокопреосвященство!
Сильвестр, который уже вышел из дворца на площадь и садился в карету, оглянулся. К нему со всех ног поспешал герцог Жоан-Эразм Колиньяр.
— Ваше высокопреосвященство! Я слышал о дуэли, о вызове… Правда ли то, о чем мне поведал мой зять, супрем Фукиано?
— Если вы имеете в виду дуэль герцога Алвы с пятью Людьми Чести, то правда.
— Какое несчастье для ее величества королевы! Какое несчастье!.. Однако же Фукиано сказал мне, что при вызове упоминалось имя моего дорогого погибшего сына?
Сильвестр внимательно посмотрел на собеседника сверху вниз. Чего хочет Колиньяр? Урвать свой кусочек от Рокэ, раз уж представилась возможность? Или.. что у него на уме?..
— Садитесь, герцог, — любезно пригласил Сильвестр, похлопав по сиденью рядом с собой. — Мы поговорим по дороге.
Колиньяр дал знак своим людям и легко запрыгнул в кардинальскую карету. Кучер тронул лошадей, и они неспешным шагом двинулись в путь.
— Печальные события, дорогой герцог, — вздохнул Сильвестр, внимательно оглядывая вице-канцлера Талига.
— Вы правы, ваше высокопреосвященство, — согласился тот, сокрушенно кивая головой.
— Боюсь, эта злосчастная дуэль окончательно рассорит старую и новую знать нашей бедной страны, — продолжал кардинал. — Здравомыслящие люди, такие, как мы с вами, герцог, должны сделать все от нас зависящее, чтобы воспрепятствовать этому.
— Увы, ваше высокопреосвященство. Не скрою от вас: со стороны герцога Алвы это было уже слишком. Убить двух братьев королевы, одного из которых, как я слышал, он просто зарезал как теленка… И это не говоря о Приддах и Феншо-Тримейнах!
— Я полагаю, что герцога Алву спровоцировали, — доверительным тоном сообщил кардинал. — Вы знаете, он привык решать все дела с помощью шпаги, как и положено Первому маршалу… Признаюсь вам откровенно: я боюсь, что это дело связано с его оруженосцем.
Колиньяр заметно насторожился.
— С его оруженосцем?
— Да. Но вы хотели о чем-то спросить меня, герцог?
— О да. Мой зять Фукиано утверждает, что ныне покойный граф Килеан упоминал в качестве причины для вызова моего несчастного сына Эстебана?
— Это правда, — подтвердил Сильвестр. — Во всяком случае, насколько мне известно. Покойник, разумеется, безнадежно опоздал, но все же он попытался отомстить за юного маркиза Сабве. Не его вина, что он не преуспел. Полагаю, что вы и ваша семья более не таите зла на беднягу.
— О, ваше высокопреосвященство, я ни на кого не таил зла из-за той злополучной дуэли! Мой сын был виноват не менее других, а если погиб только он, значит, на то была воля Создателя. Я понимаю, что герцог Алва вступился за слабейшего. Лучшим доказательством моих слов служит то, что я никогда не пытался мстить ни его светлости, ни герцогу Окделлу…
Ну, до Алвы тебе было не добраться, а насчет Окделла… Уж не Колиньяры ли стоят за теми покушениями, о которых Рокэ как-то рассказывал кардиналу?..
— Вы снимаете огромную тяжесть с моей души, — признался Сильвестр, вздыхая с видимым облегчением. — Я глубоко привязан к этому юноше, хотя сам он ошибочно считает меня своим врагом.
— Но вы сказали, ваше высокопреосвященство, что герцог Окделл как-то связан с сегодняшней дуэлью?
— К несчастью, да. Как раз накануне того вызова, о котором мы с вами говорим, юноша рассорился со своим эром… и герцог Алва отказался от его услуг.
Колиньяр остолбенел.
— То есть как – отказался от его услуг? — осторожно спросил он.
— Если называть вещи своими именами, то герцог Алва выгнал бедного молодого человека, — пояснил Сильвестр. — Первый маршал пришел к выводу, что он больше не нуждается в оруженосце.
Колиньяр весь подобрался на сиденье, словно охотничья собака, унюхавшая дичь.
— Алва отправил Окделла обратно в Надор? — деловито уточнил он.
— О нет. Я сказал: выгнал. Бедный юноша оказался предоставлен самому себе, а Надор, как я понял, его не прельщает. Честно сказать, герцог, я очень боюсь, как бы, оказавшись на свободе, молодой человек не сделал неправильный выбор.
— Что вы имеете в виду, ваше высокопреосвященство? — спросил сбитый с толку Колиньяр. — Разве герцог Окделл сейчас находится в особняке у старика Феншо?
— Нет-нет. Я же вам говорю: ссора произошла раньше вызова. А вчера утром – хотя точнее сказать, ночью, так как дело было еще до восхода – герцог Окделл покинул столицу.
Колиньяр смотрел на кардинала со все возрастающим недоумением.
— В каком направлении?
— Видите ли… — протянул Сильвестр, с трудом сохраняя на физиономии сокрушенную мину и удерживаясь от желания потереть руки, — сначала это было неясно… Мне не сразу доложили о произошедшем, иначе бы я, конечно же, воспрепятствовал такому легкомыслию… Но сейчас можно сказать с полной уверенностью: молодой Окделл отправился в сторону нашей юго-западной границы.
Колиньяр едва не присвистнул.
— Похоже, сын собирается повторить ошибку отца, — произнес он.
— Именно. Вы понимаете, герцог, как я встревожен. Ведь вам, как вице-кансильеру Талига, известно, что так называемый принц Альдо недавно был выдворен из Агариса в Алат. Но если герцог Окделл, следуя советам ложных друзей, тоже приедет в Алат, он погубит себя и весь свой род! Оставить Талиг без разрешения его величества и присоединиться к Ракану значит стать государственным преступником. Его лишат титулов и состояния, у него отнимут дворянство, которому больше тысячи лет, а его мать и сестер ждет незавидная участь семьи изменника.
— Однако он сам не может не понимать этого, — рассудительно заметил Колиньяр.
Хм… Вряд ли волчонку сообщили маршрут. Во всяком случае, кэналлицы высадят Окделла именно на алатской границе. Интересно, что это было со стороны Рокэ? Обида? Недомыслие? Изощренная месть?
— Он еще слишком юн… Я без промедления послал бы за ним, чтобы удержать от такого необдуманного поступка, но события сегодняшнего дня не позволяют мне остаться без кого-либо из моих людей.
— Кстати, об этих событиях, — встрепенулся Колиньяр. — Не кажется ли вам, ваше высокопреосвященство, что партия королевы может потребовать от его величества созыва обеих Палат?
Сильвестр поморщился. Какого труда ему стоило разогнать эти Палаты восемь лет тому назад! Впрочем, Колиньяр произнес «партия королевы»… Отлично. Может быть, ему и хотелось бы куснуть Рокэ, но навозник здраво оценивает свои шансы. Алва ему не по зубам, а Люди Чести никогда не примут его в свой круг. К тому же у него перед носом замаячила возможность разделаться с Окделлом…
— Полагаю, что мне удастся переубедить его величество, — сказал кардинал таким уверенным тоном, словно двор еще находился в Новом дворце, а его величество, как и положено в этот час, вкушал обед, а не обвинительные речи врагов его высокопреосвященства. — В конце концов, у нас есть Генеральный прокурор.
— Маркиз Орилья́н кэналлиец, — словно мимоходом заметил Колиньяр.
— Прежде всего маркиз Орильян слуга закона, — тонко улыбнулся кардинал. — А закон един для всех. Поединки дозволены королем, и сегодняшняя дуэль прошла честно.
С глупыми слухами о магии разберемся позже…
— Но если герцог Окделл имеет отношение к произошедшему, — настойчиво продолжал Колиньяр, — он должен дать показания перед Генеральным прокурором и Большим Советом.
— Таков его долг, герцог. И это еще одна причина, которая заставляет меня жалеть, что я не могу поспешить следом за этим юношей… Его свидетельство могло бы оказаться неоценимым.
— Я готов услужить вам в этом, ваше высокопреосвященство, — предложил Колиньяр. — Я сам сегодня же отправлюсь к границе и обещаю вам гнать лошадей не жалея.
— О, дорогой герцог, вы истинный друг! Вы чрезвычайно меня обяжете. Догоните этого славного молодого человека и ради Создателя объясните ему, на какую долю он обрекает себя и свое семейство!.. Впрочем, в том маловероятном случае, если меня ввели в заблуждение и герцог не движется к Алату, все равно постарайтесь нагнать его и убедить вернуться.
— Я сделаю все, о чем вы говорите, — заверил Сильвестра Колиньяр. — Однако не исключено, что он отнесется к моим словам с недоверием. Кроме того, невзирая на все мои старания, он может пересечь границу раньше, чем я нагоню его. В этом случае, ваше высокопреосвященство, я отказываюсь его покрывать. Должен предупредить заранее: если Окделл поедет в Алат к предателю-Ракану, я не стану молчать и сообщу его величеству об измене, как и велит мне мой долг верноподданного.
— Упаси меня Создатель, герцог, уговаривать вас покрывать изменника! — ужаснулся кардинал. — Нет, никогда! Вы поступите так, как должно. Если герцог Окделл выберет ложный путь, пусть последствия падут на его голову. Но я надеюсь, что до этого не дойдет. В противном случае… Признаюсь вам откровенно, герцог, я питаю к этому юноше такую отеческую привязанность, что предпочел бы видеть его скорее мертвым, чем опозоренным!
Герцог Колиньяр и кардинал обменялись многозначительными взглядами. В конце концов, эпинэц всегда поймет эпинца.
— Я понимаю вас, как никто, ваше высокопреосвященство, — сочувственным тоном проговорил Колиньяр. — Если бы нечто подобное могло произойти с моим собственным сыном, я сказал бы то же самое!
Ну, с Окделлом покончено. Сильвестр почувствовал себя таким взбодрившимся, словно он только что выпил чашечку шадди. Об этом, кстати, стоило подумать… Если заменить одну чашку на одного врага… положительные последствия для здоровья очевидны.
Однако Колиньяра не грех и подстегнуть. Месть, конечно, прекрасное чувство, но у таких людей, как любезный герцог, она может основательно подостыть, прежде чем он выберет удобный момент для решительных действий. Охотничья собака должна знать, что после удачной травли она получит сытную, сладкую косточку.
— Я надеюсь, вы внушите герцогу Окделлу, что вернуться в Олларию не только в его интересах, но и в интересах его сестер, — продолжал Сильвестр. — Старшей из них уже пятнадцать, пора подумать о ее замужестве. Юная леди Айрис могла бы составить прекрасную партию какому-нибудь молодому человеку, своему ровеснику. Разумеется, он не может происходить из Людей Чести. Поймите меня правильно, дорогой герцог: все эти внутриклановые браки только разделяют Талиг. Мы должны объединять государство посредством счастливых союзов. Но, с другой стороны, справедливость требует, чтобы столь знатная девушка не теряла при замужестве своего высокого титула. А поскольку ее будущий супруг будет так же молод, как она сама, за ним должна стоять преданная королю влиятельная семья, способная принести процветание в многострадальный Надор… Простите, герцог, что болтливый старик обременяет вас своими заветными думами… Но вы способны понять меня как никто другой. Ведь ваш брат Фернан, нынешний маркиз Сабве, так прекрасно справляется с обязанностями губернатора Эпинэ… Кстати, прошу вас поздравить его от моего имени с успехами вашего старшего племянника. Отрадно видеть, что сыновья столь верной королю семьи заканчивают Лаик лучшими из лучших.
Герцог Колиньяр, жадно следивший, куда клонит кардинал, едва не облизнулся.
— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство. Фелипе-Луиш еще при поступлении обещал мне не посрамить памяти моего дорогого сына, своего кузена. Вам ведь известно, что виконт Эммануилсберг, главный церемониймейстер двора, пожелал взять его себе в оруженосцы?
— Прекрасное начало карьеры, — любезно кивнул кардинал.
— Конечно, он еще мальчик, ему всего семнадцать, — продолжал любящий дядя, — но он предан королю и Талигу так же, как я и мой брат. Со временем, если будет на то воля Создателя, именно он станет следующим герцогом Колиньяром.
— Создатель не допустит, чтобы прервался род, четыреста лет безупречно служивший династии Олларов, — горячо уверил его Сильвестр.
Сколько же сорняков еще придется корчевать!
— Вы не останетесь выпить со мною чашечку шадди? — спросил кардинал, когда карета остановилась и лакей открыл дверцу.
— Благодарю за честь, ваше высокопреосвященство. Но важная миссия, возложенная вами на меня, не терпит промедления. С вашего позволения я сегодня же оставлю столицу.
Сильвестр вышел из кареты, опираясь на заботливо подставленную руку Колиньяра, оттеснившего слуг. Едва ступив на землю, кардинал торжественно возложил ладонь на голову своего собеседника.
— Благословляю вас, сын мой. Да пребудет с вами милость Создателя нашего.
Колиньяр, низко поклонившись, поцеловал кардинальский перстень. Затем, подозвав своих людей, он вскочил на коня и покинул двор.
Сильвестр поднялся в кабинет, чувствуя себя таким бодрым, словно только что от души напился шадди. Если ему удастся завтра же отправить Рокэ в Фельп… Превосходно! Большой Совет соберется, и Генеральный прокурор безупречно выполнит свои обязанности. Только рассматривать он будет не жалобы Людей Чести, а государственную измену герцога Окделла.
1
Дик проснулся около семи часов утра: его разбудил стук лошадиных копыт по твердой, как камень, земле. Со сна ему показалось, что это Сона: ему почудилось, будто он узнает ее аллюр, как влюбленный догадывается о приближении возлюбленной по ее походке. Ричард приподнял голову с подушки. Невидимый всадник, звеня шпорами, спешился у ворот их постоялого двора. Кеннет Кохрани, настороженный, как кошка, уже стоял возле запертых ставен и пытался рассмотреть что-нибудь сквозь узенькую щелочку между ними.
— Это гонец из Олларии, милорд, — сказал он Ричарду, побледнев. — На нем цвета герцога Алвы. Держу пари, что рей Суавес ждал именно его.
Со двора донеслась негромкая кэналлийская речь, почти сразу же стихшая: собеседники, по-видимому, вошли в гостиницу.
Сон как рукой сняло. Дик торопливо вскочил с постели.
— Помоги мне одеться.
Шел пятый день с момента их отъезда из Олларии. В тот вечер, когда Ричард позорно проиграл свое маленькое сражение, Алва от души накачал своего оруженосца рвотным. Дика едва не вывернуло наизнанку. Он вконец изгадил эру его роскошный морисский ковер – тогда он ощущал неловкость и стыд, но теперь вспоминал об этом не без тайного злорадства. Когда ему стало казаться, что сейчас он начнет харкать кровью, Алва остановился и отпустил его. Измученный Дик почти не стоял на ногах: он был слаб, как недотопленный котенок. Слуги, подхватив его под руки, оттащили наверх, в его комнату. Его швырнули на постель, и он без сил повалился прямо как был, в мокрой и воняющей рвотой рубашке. Слуги, между тем, не ушли, а встали на караул у его кровати, словно он еще мог натворить что-нибудь. Спустя несколько минут перепуганная горничная принесла Дику стакан яичного белка, взбитого с молоком – противоядие. Сначала он решил ничего не пить, однако, вспомнив, с помощью какого приема Алва вливал в него воду, передумал и выпил все до капли.
Странно, но он сразу же уснул, несмотря на толпящихся в комнате хмурых кэналлийцев. Вероятно, разговор этого вечера, неудавшееся покушение и экзекуция, устроенная ему эром, слишком сильно измотали его.
Проснулся он в предрассветных сумерках из-за того, что в распахнувшуюся дверь его комнаты влетел его паж Кеннет Кохрани.
— Милорд! — воскликнул мальчишка, всплескивая руками: видимо, непрезентабельный вид хозяина потряс его. — Что с вами, милорд?.. Что с вами сделали эти кэналлийские собаки?..
Одетый по-дорожному Хуан Суавес вошел следом за ним.
— У вас пятнадцать минут, чтобы собраться, — процедил он сквозь зубы, удостоив Ричарда мимолетным недобрым взглядом.
Дик понял, что это означает. Иного он и не ждал.
— Эй! А кто вы такой, чтобы приказывать… — начал было распетушившийся Кеннет.
— Помоги мне встать! — резко оборвал его Ричард, бросая на пажа фамильный карлионовский взгляд.
(Дик позаимствовал его у матушки. Он с детства замечал: те, кто его удостаивался, невольно втягивали голову в плечи.)
Кеннет умолк на полуслове и занялся делом. Ричард, впрочем, подозревал, что на пажа гораздо больше подействовало бледно-зеленое лицо господина.
Ровно через пятнадцать минут он был полностью готов предстать перед дознавателями Багерлее. Правда, его шатало, но, в конце концов, его ждали не танцы, а допрос и тюремная камера. Шестеро охранников-кэналлийцев затолкали его в большую черную карету. Улучив минутку, паж, которому, как собачонке, позволили юркнуть следом за хозяином, шепнул ему на ухо:
— Ни о чем не тревожьтесь, милорд. Я ничего не сказал его светлости, и «там» ничего не скажу.
Ричарду оставалось лишь надеяться, что «там» Кеннет не задержится. Все, о чем мог рассказать двенадцатилетний мальчишка, сводилось к переписке между Ричардом и офицерами Надорского полка.
Карета помчалась по пустым улицам столицы с такой скоростью, что Дика снова замутило. Обеспокоенный Кеннет зашипел на сидевших напротив кэналлийцев, как рассерженный кот, но память о фамильном карлионовском взгляде была еще свежа, поэтому обошлось без возмущенных воплей.
Только через четверть часа до Ричарда стало доходить, что карета едет вовсе не в Багерлее. Хотя шторки были опущены, звуки слышались явственно: Суавес сухо потребовал, чтобы отряд пропустили «по приказу Первого маршала». Было очевидно, что они проезжают городскую заставу. Из уважения к герцогу Алве карету не стали досматривать, а у Кеннета хватило сообразительности подчиниться молчаливому приказу держать язык за зубами.
Все это заставляло призадуматься, но в голове звенело, шумело и кружилось. От слабости Ричарду стало мерещиться, что оскорбленный эр решил расправиться с ним согласно древнему обычаю, и теперь последнего герцога Окделла тащат в Кэналлоа, чтобы бросить в самую мрачную темницу Алвасете. Или его везут на Марикьяру? Эр Август рассказывал, что Суавес когда-то был работорговцем, а на Марикьяре издавна существовал огромный рынок рабов. За сильного молодого мужчину дадут не мало… Таллов пятнадцать, если верить Берто. Впрочем, нет, за него столько не предложат: он не приспособлен к тяжелому физическому труду. Берто говорит, что шады покупают рабов главным образом для рытья каналов и для работы на каменоломнях… Ну, и еще чтобы возделывать поля. Климат в Багряных Землях чудовищный… Вот родись он женщиной, за него сразу бы заплатили таллов тридцать, не торгуясь… А будь он юной девственницей, так вообще… Всеблагой Создатель, да он бредит!
Карета, выбравшись из города, помчалась по предместью с прежней стремительностью. Ричард молчал, сцепив зубы: ему было плохо от немилосердной тряски, и сознание постепенно уплывало. Часов через пять Суавес, заглянувший в окошко проведать герцога Окделла, скрипнул зубами и велел сделать остановку в придорожном трактире. Из этого Дик заключил, что в планы Алвы все-таки не входит вытрясти из него душу.
После завтрака в голове стало проясняться, и Ричард сообразил: соберано Кэналлоа не пойдет на такую подлую месть, как продажа в рабство собственного оруженосца. К тому же герцога Надорского проще убить, чем продать. Если уж Алва не прикончил Дика на месте, стало быть, не потащит за этим на другой конец Талига. Дик попробовал рассудить здраво. У эра Рокэ было три способа наказать его: открыто обвинить в покушении и отдать на растерзание судебным властям, заявить о нарушении клятвы оруженосца и выбросить обратно в Надор и, наконец, проучить тихо, по-домашнему, оправив куда-нибудь в надежное место. От обвинения Алва, по-видимому, решил отказаться, а дорогу на Надор Ричард знал так хорошо, что задернутые шторки кареты не ввели бы его в заблуждение. Оставалась домашняя епитимья. В рабство Алва его, конечно, не продаст, но кары не избежать. Что же, Ворон имел на это право. Ричард надеялся только, что гнев эра обрушится лишь на него одного. Не мог же тот всерьез предполагать, что Ката… что королева причастна к покушению!..
«К тому же», – внезапно осенило Ричарда, когда его обратно заталкивали в карету, – «монсеньор не отдал меня на потеху Дораку. Может быть, он совсем не так доверяет этому мерзавцу, как хотел бы показать?». На этой утешительной мысли Ричард остановился и решил подождать развязки. Тем более, что в таком жалком состоянии он все равно был ни на что не годен.
Вечером четвертого дня отряд, сопровождающий карету с герцогом Окделлом, достиг какого-то старомодного провинциального городка. Дик никогда не бывал в юго-западных областях Талига, но узнал местность, знакомую ему по описаниям. Суавес вел их по Старой Эпинэ, почти по границе с Гальтарской областью. Какое наказание могло быть уготовано оруженосцу здесь, в этом старом очаге недовольства, где имя Первого маршала вызывало больше раздражения, чем почтения?
Остановку сделали неожиданно рано. Впервые за все время пути пажу разрешили остаться на ночь со своим господином. Стало ясно, что они почти достигли места назначения. Это внушало надежду: Суавес, видимо, ждал последних распоряжений. Будет ли это письмо или приказ, но ситуация должна проясниться.
Встав, Ричард оделся и терпеливо прождал около часа, чутко прислушиваясь к голосам на улице и в доме. Однако прибывший кэналлийский гонец явно не торопился подниматься в каморку герцога Окделла. По-видимому, Алва считал излишним сообщать оруженосцу о его будущей судьбе. Нервы Ричарда, наконец, не выдержали, и он яростно забарабанил в дверь: в смежной комнатушке располагалось трое его охранников. Грохот, поднятый герцогскими кулаками, заставил их отодвинуть засов.
— Я желаю видеть рея Суавеса! Немедленно! — объявил Ричард появившейся в проеме смуглой физиономии.
Кэналлиец безучастно посмотрел на беснующегося аристократа и снова запер дверь. Дик глухо зарычал. Семейная история гласила, что эр Гордон Окделл, рассердясь, имел привычку швырять свои сапоги в голову нерадивым слугам. Ричарда так и подмывало продолжить семейную традицию, хотя матушка приводила ему этот пример исключительно как образчик недостойной Окделла несдержанности.
Пока Ричард со злостью оглядывал свой скудно обставленный номер в поисках достаточно тяжелого предмета, которым можно было бы шарахнуть в дверь, последняя снова открылась. Дик остолбенел от удивления: рей Суавес выполнил его приказ и явился.
Во время путешествия Ричард пару раз пытался заговорить с домоправителем, но тот только молча сверлил оруженосца ледяным взглядом надсмотрщика над рабами. И этот мошенник еще называет себя дворянином! Впрочем, говорят же, что все кэналлийские реи родятся из грязи.
— Вы желали видеть меня? — с явной неохотой процедил Суавес и после крошечной паузы неожиданно добавил: — Ваша милость.
Дик с трудом удержал рот закрытым. Кеннет, который в предыдущие десять минут забился в угол комнаты, опасаясь подвернуться под горячую руку, теперь высунул оттуда заинтригованный любопытный нос.
— Я… да… Я хотел бы знать, где мы. И каковы дальнейшие намерения монсеньора… относительно меня, — промямлил Дик, стараясь собрать разбежавшиеся мысли.
Где они находились, он приблизительно представлял, но хотелось бы знать наверняка…
— Мы в Брё, в Старой Эпинэ, — с прежней неохотой проговорил Суавес («Я не ошибся!»). — Отсюда до алатской границы не больше шести часов.
— Что мы здесь делаем?
— Нам приказано проводить вас до пограничной заставы. Вы едете в Алат.
В Алат?! Алат?.. Что ему делать в Алате?..
— Вы забываете, сударь, — произнес Дик, стараясь цедить слова сквозь зубы так же, как и Суавес, — что человек моего происхождения не может ехать «в Алат» или куда бы то ни было за пределы Талига без разрешения короля или своего эра.
— Таково распоряжение соберано, — выдавил из себя Суавес деревянным голосом. Сунув руку за пазуху, он извлек официального вида бумагу, которую подал Ричарду. — Ваш пропуск.
Ричард не удержался от мелочной мести: вместо того, чтобы протянуть руку, он кивнул Кеннету. Мальчишка ужом скользнул к Суавесу, выхватил у него пропуск и почтительно поднес своему господину, хотя тот стоял всего в шаге от кэналлийца. Суавес снес это унижение с невозмутимостью деревянного чурбана.
Бумага, врученная Ричарду, действительно оказалась пропуском. Юноша сразу узнал уверенный почерк и подпись своего эра. Господин Первый маршал приказывал пропустить герцога Окделла и его слугу в Алат, которые направляются туда по делу исключительной важности.
— И что же это за дело? — машинально спросил Ричард, пробегая глазами последние строчки.
Суавес повернулся к дверям. Один из охранников поспешно подал ему довольно объемистый пакет, зашитый в черную кожу.
— Здесь ваши инструкции, ваша милость. Вы вскроете их по прибытии в Граши́.
Кеннет с прежней ловкостью выхватил сверток из рук Суавеса и с поклоном повернулся к своему господину. Ричард нерешительно взял пакет: на ощупь он определил, что это запакованная в кожаный мешок небольшая шкатулка вроде тех, в которых доставляют дипломатическую почту.
Эр Рокэ, как всегда, непредсказуемый, выбрал самый неожиданный вид наказания: дипломатическую миссию в Алат! До такого бы Дик не додумался…
…Впрочем, а наказание ли это? Может быть, Ворон ведет какую-то свою игру? Может быть, он намеренно отсылает Дика для каких-то своих целей, оруженосцу неведомых?..
А как же королева?
— А если я… — медленно проговорил Дик, словно пробуя пальцами воду, — а если я откажусь от этого поручения и не поеду в Алат?
— Я не советовал бы вам этого делать, ваша милость, — тут же откликнулся Суавес, и на сей раз в его голосе прозвучала открытая злоба. — Если вы попробуете вернуться, вас схватят за попытку покушения на особу Первого маршала и доставят в Багерлее.
Дику неожиданно стало весело. Пять дней галопом до алатской границы, еще столько же обратно! Властям Багерлее Суавес, надо думать, объяснит, что они поехали немного проветриться?
— А кто именно должен доставить меня в Багерлее? — поинтересовался Ричард, окидывая Хуана насмешливым взглядом. — Вы?
— Нет. Мои полномочия закончатся, как только я провожу вас до заставы. Если потом вам будет угодно делать глупости, это ваше личное дело.
Улыбка Ричарда медленно погасла. Так вот оно что! Алва все же обвинил его в покушении. Но, спаси и помилуй Создатель, если Ричард хоть что-нибудь в этом понимал! Зачем нужно было везти его на границу, чтобы сразу же обвинить в преступлении? Алва хочет сделать из него беглеца? При чем тут тогда миссия в Алат? Воистину, эр Август говорил правду: Ворон безумен и сам не знает, что происходит у него в голове.
— Почему я должен верить вам, сударь? — зло спросил Ричард. — Монсеньор ничего не сказал мне, а его подпись и почерк могли подделать. Я не обвиняю вас во лжи, но вы вывезли меня из Олларии, даже не дав мне оповестить моих слуг. Это больше похоже на похищение, сударь.
Суавес равнодушно пожал плечами. Ему было безразлично, верят ему или нет.
— Вам разрешено оставить своего пажа. Все инструкции в пакете. Что же касается денег, то в этом мешке, — Суавес достал сразу два кошеля, — пятьсот золотых таллов, а в этом – алатское серебро. Сейчас вам вернут ваше оружие. Кроме того, соберано распорядился передать вам обратно Сону. Она ждет вас на конюшне.
Сона здесь! Так, значит, он не обознался!
Отбросив сомнения, Ричард порывисто кинулся к дверям. Суавес остановил его, поморщившись, словно близость к Окделлу была ему неприятна.
— Мы выедем сразу после завтрака. И должен вас предупредить, ваша милость: пока вы находитесь под моей ответственностью, никаких глупостей!.. Около пяти пополудни мы будем на заставе Саттэк.
2
Алатская деревушка Од – маленькое селение, расположенное сильно к северу от главной дороги на Граши. Ричард свернул сюда, повинуясь внезапному порыву: ветер донес до него звон колоколов, зовущих к вечерне. С детства знакомый призыв благовеста словно что-то перевернул в его душе. В древней Окделльской часовне звонили редко, но эта мелодичная музыка всегда означала радость для обитателей замка. Она возвещала, что приближается праздник и что хищные королевские чиновники убрались, наконец, восвояси. Дик никогда не слышал более прекрасных звуков. Олларианские церкви так не звонят… Но Алат оставался под властью Эсперадора Агарисского, и в этой чужой стране юноша внезапно почувствовал себя как дома. Только здесь, в отличие от Надора, колокола пели свободно и открыто.
Дик повернул Сону прямо в поле и понесся на звук. Ехать пришлось долго: ветер доносил
Отыскав корчму, Ричард попробовал объяснить на чудовищной смеси эпинского и талигского, что он нуждается в комнате на ночь. К счастью, здешние жители понимали язык пограничной полосы, иначе герцог Окделл оказался бы в незавидном положении: по-алатски он не знал ни слова.
Ему требовалось время, чтобы обдумать произошедшее. Какой-то суеверный страх мешал ему покинуть окрестности талигской границы. Ему чудилось, что вот-вот что-то случится или попутный ветер принесет важные новости.
Но ничего не происходило. Смеркалось; добродушные алатцы расходились со службы; корчмарь, изумленный появлением неожиданного постояльца, но чрезвычайно довольный перепавшими ему серебряными монетами, весело хлопотал, готовя гостям отменную постель и сытный ужин. Из окошка своей комнаты Ричард смотрел на ветхую церквушку, на колокола, чьи медные языки привели его сюда, на живые изгороди и узенькие живописные улочки. Странно было оказаться в гуще мирной и неспешной жизни тому, кого только что силой и угрозами выбросили из Талига.
Он не знал, на что решиться. Может быть, Алва все-таки принял к сведению его предостережение, и миссия в Алат – это часть плана, чтобы помешать интригам Дорака против королевы? Но почему тогда эр не намекнул ему на это, почему не сказал ни слова, не написал?.. Впрочем, есть инструкции, которые надо вскрыть в Граши… Дик покосился на зашитый в кожу пакет, обдумывая: а не распечатать ли его прямо сейчас?.. Нет. Ворон ничего не делает просто так, стало быть и Граши названо не случайно. С другой стороны, эр Август предупреждал: всем Людям Чести в Талиге угрожает расправа. Разумеется, никто из них не будет сидеть сложа руки, но он тоже не может оставаться в стороне! А как вернуться, если Алва и впрямь обвинил его в покушении? Суавес, положим, мог и соврать, но мог и сказать правду. Разве что рискнуть?.. Взгляд Ричарда упал на пажа, который, весело щебеча, помогал радушному хозяину накрывать на стол, и он скептически хмыкнул. С ним Кеннет, надорский мальчишка с резким северным выговором, и еще с ним Сона – мориска, которая не может не привлекать внимания. Не станет же он продавать лучшего друга! А с таким багажом легче нанять трубачей, чтобы они громко известили Талиг о возвращении герцога Окделла. И потом… Его и без Соны быстро опознают. Это способен сделать всякий, кто хоть раз видел икону святого Алана.
В довершение всего Дика беспокоила судьба его людей. Перед разговором с эром он отправил распоряжение офицерам своего полка немедленно возвращаться из лагерей на север. Ему не хотелось делать их заложниками в случае своей неудачи. Он всегда старался держать надорских дворян подальше от столицы, а Октавианская ночь только убедила его в правильности такой политики. После резни Дик оставил при себе лишь Кеннета, отправив вымученное письмо матушке, в котором главным образом напирал на великодушие монсеньора, укрывшего епископа Оноре. Герцогиня Мирабелла не ответила: ее трудно было провести. Что она скажет теперь, когда Ричард вывезен из Талига, а в столице ему предъявлено обвинение? Хуже того: что она сделает, имея под началом его людей, прошедших вместе с ним Варасту? Что, если обескровленный Надор взбунтуется опять?
Оставшись наедине с Кеннетом, Ричард устроил пажу маленький допрос, которого не мог учинить раньше, при кэналлийцах.
— Его светлость герцог Алва разговаривал с тобой до нашего отъезда?
— Не беспокойтесь, милорд, — ухмыляясь, ответил Кеннет. — Я ни о чем не проболтался.
— О чем именно тебя спрашивал монсеньор?
— Ну, о том, где вы были в тот день и накануне и почему отпустили меня до вечера… Я сказал, что вы позволили мне пойти на ярмарку. Будто бы я хотел посмотреть на фокусников. Он поверил. Я ведь умею врать.
И Кеннет воззрился на Ричарда такими честными глазами, что самый доверчивый человек сразу бы догадался: врет.
— Ты отправил письма? — спросил Ричард, тяжело вздыхая.
— А как же, милорд! Не извольте беспокоиться: весь наш полк, поди, уже на марше.
Да уж, какое облегчение! Ричард потер пальцами лоб. Нужно было послать надежного гонца в Окделл, нужно было получить последние новости из Олларии. Нужно было много, и все это было недостижимо. До сих пор герцога Надорского окружало множество людей: наставники, дворяне его свиты, охрана, слуги. Кэналлийцы его эра, в конце концов! Теперь же у него под ногами крутился один двенадцатилетний мальчишка, за которого он нес ответственность, и Дик чувствовал себя… голым. Нужно было что-то предпринять, на что-то решиться, но он медлил, внутренне ежась от неприятного ощущения.
Ричард провел в деревне весь следующий день. Он оправдывался перед собой тем, что настоящий эсператист не может проехать мимо храма истинной веры после полутора лет, проведенных под властью еретического учения.
Он разрывался между двумя возможностями. Отложить тревоги о Надоре и ехать в Граши, надеясь помочь королеве? Или попробовать тайком перебраться назад через границу и подыскать подходящего гонца? Не мог же он, в самом деле, предложить местному патеру стать его посыльным!
Он ждал, сам не зная чего. Случайного приезжего с новостями, счастливой мысли, которая осенила бы его самого.
Однако день начался и завершился без происшествий. Ричард в сопровождении пажа исправно посетил утреню, обедню и вечерню. Отец Маттео, несомненно, остался бы доволен своим воспитанником. Местный священник также пришел в восторг от набожности приезжих, а здешние кумушки даже принялись ставить юного дворянина в пример своим беспутным сыновьям. Лестно казаться образчиком добродетели, но Дик понимал: на самом деле им руководят нерешительность и малодушие.
Вечером, рассеянно ковыряясь в тарелке с ужином, он уныло пытался наметить план будущих действий. До утра они останутся здесь, а потом все-таки отправятся в путь по поручению Алвы… Да, и надо бы спросить хозяина, как будет по-алатски «пожалуйста, покажите мне дорогу на Граши» и «мне нужна гостиница»: едва они двинутся вглубь страны, как встанет проблема с языком… Впрочем, есть еще священники… На старогальтарском-то он сможет объясниться.
Было жарко; окна комнаты стояли распахнутыми настежь. Из них тянуло сладким ароматом сирени и терпким запахом молодой травы; в темнеющем воздухе слышались оживленные голоса завсегдатаев корчмы, которые пили пиво в зале первого этажа. Ричард внимал им как рассеянный человек внимает журчанию ручья, когда весь этот вечерний шум внезапно перекрыл звучный голос, показавшийся Дику странно знакомым:
— Хазига́зда о́тхон?[2]
— Игэ́н![3] — отозвался корчмарь, появляясь во дворе в фартуке и со сковородкой в руке.
Кеннет, навострив уши, оторвался от сочного куска мяса, который сосредоточенно уплетал (вчера он было вознамерился встать за стулом у хозяина, но Ричард отмахнулся от его услуг).
— Эгь ре́ги бара́томат ке́решем,[4] — бойко выпалил новоприбывший.
— И кто этот ваш старый друг? — прозревая истину, осведомился проницательный корчмарь на талиг.
— Земляк, — лаконично пояснил приезжий. — Горец, ровно как я сам, клянусь Литом!
Ричард, отшвырнув салфетку, кинулся к окну и по пояс высунулся на улицу.
— Гилла́лун! — поразился он, не веря собственным глазам. — Ты! Как ты здесь оказался?
Отцовский телохранитель, расцветя улыбкой от уха до уха, соскочил со своего жеребца и сунул поводья в свободную руку хозяина.
— Вашмилость! — с чувством сказал он. — Ну и рад же я вас видеть!
— Добро пожаловать! — воскликнул корчмарь, радостно салютуя им сковородкой. Сердце его ликовало: Создатель по неизреченной своей доброте пролил на его заведение благословенный дождь из состоятельных приезжих.
Гиллалун вихрем взлетел по лестнице и отвесил Ричарду низкий поклон. Но обрадованный юноша схватил его в объятия.
— Гиллалун! — повторял он, не в силах поверить в такое чудо. — Старина Гилл! Как ты меня нашел?
— Эка невидаль, вашмилость! Неужто старик Гилл не найдет хозяина? Велика ли важность выследить свору южных соб… то бишь ваш отряд? Я еду за вами почитай от самой Олларии!
Озадаченный Дик отстранился, немного нахмурившись.
— Кто же тебя послал? Я ведь строго-настрого приказал тебе оставаться в Окделле!
— Их милость велели мне ворочаться к вам… И то сказать: я прибыл в самое время!
— Ну-ка, ну-ка, — проговорил Ричард, знаком разрешая слуге садиться и наливая ему стакан местного пива. — Расскажи-ка мне обо всем поподробнее.
Гиллалун уселся на табурет, спешно поданный Кеннетом, и с благодарностью принял пиво из рук своего господина.
— А нечего и рассказывать, вашмилость. Я, как в Олларию воротился, так сразу и сунулся в дом убив… э-э… господина Первого маршала. А привратник-то меня и на порог пущать не захотел. Нету, говорит, тут твоего хозяина, уехал, мол, по важному делу, а когда воротится – неведомо. Слуг-то всех, говорит, велено обратно в Надор отослать. К счастью, Тони тогда во дворе околачивался, лошадку вашу, Сону, обихаживал. Он малый толковый, сразу смекнул, что к чему, и подал мне тайком знак на улице подождать… Вот он-то мне и поведал, что вашмилость еще до рассвета в карету посадили и увезли, по всему видать, что к заставе Роз. Я сунулся сюда – сунулся туда, порасспрошал кой-кого, и вот… Нагнал вас, вашмилость!
— Понятно… — протянул Ричард задумчиво. — А что монсеньор? — спросил он наугад, надеясь услышать какие-нибудь новости.
— О том не знаю! — отозвался Гиллалун, разом посуровев. — До него ли мне было!
— Так ты его не видел?
— Нет… Но кой-что о нем сказать могу, — Гиллалун с вызовом посмотрел на Ричарда. — Подлый убивец он, ваш монсеньор!
Ричард досадливо отмахнулся: от отцовского телохранителя трудно было ждать иного. Гиллалун и вообще-то за людей почитал только горцев, а к остальным относился со снисходительной жалостью. Но после Ренквахи он сделал одно исключение. Если бы мыслью можно было убивать, то полуостров Кэналлоа уже давно лежал бы на дне моря. Поэтому Дик при первой же возможности отослал телохранителя обратно в Надор: трудно постоянно держать цепного пса на привязи.
— Ты ничего не знаешь, — сказал он, подразумевая обстоятельства своего отъезда.
— А вот и знаю! — уперся Гиллалун с истинно горским упрямством. — Я-то знаю, а вот вы, вашмилость, слепой, точно новорожденный кутенок! Вот вы, вы знаете, что у вас на хвосте погоня?
— Кто послал? — сразу же подобрался Ричард, вспомнив предостережение Суавеса. — Дорак?
— Кто ж его знает… Может, и так. Всё какие-то южные собаки.
Гиллалун, надо сказать, любил всех псов безразлично какого рода и племени, но тех людей, которых считал врагами, почему-то всегда ругал собаками.
— Я потому и задержался, что за ними следил… Худое у них на уме, — озабоченно сообщил Гиллалун и внезапно добавил, пристально взглянув на хозяина: — Ведь вашмилость едет в Граши?
— Откуда ты узнал? — опешил Ричард.
— Так кэналлийские собаки орали об этом на заставе во всю глотку… Счастье еще, что вашмилость свернули с дороги. Не иначе, сам Создатель уберег. Но это не надолго… Нападут мерзавцы на ваш след. Послушайте совета старого Гилла, вашмилость, — взмолился телохранитель, который, к слову, был вовсе не стар, — не езжайте вы в Граши! Там, Литом клянусь, уже западня для вас приготовлена!
Ричард задумался. В то, что Алва может подстроить ему западню, не слишком верилось. Ну а если монсеньор все-таки выдал его Дораку?.. Если Гиллалун говорит о погоне, значит, она есть.
Телохранитель достался Ричарду по наследству от отца вместе с разоренным замком, непосильными штрафами и разогнанными Надорскими штатами. Он был сыном простого крестьянина, которому как-то посчастливилось оказать услугу герцогине Эдит: крепкий мужик сумел уберечь ее милость от нападения дикого кабана. Узнав, что спасителя в его родной деревне кличут Гиллалуном – то есть служителем Алана – прабабка Ричарда усмотрела в этом промысел Создателя. Она не только щедро вознаградила мужика, но и взяла в замок его старшего сына на воспитание. Тот оказался ровесником герцога Эгмонта и с малолетства стал охранять его. Дув Гиллалун был смел, изворотлив, изобретателен и жесток и по-собачьи предан своим господам. Герцоги Окделл были для него богами на земле, а он со всем крестьянским простодушием соединял эсператистские догмы с языческим почитанием Лита, в которого верил так же свято, как в Создателя.
— Я еще не услышал твоих объяснений, Гилл, почему ты явился в Олларию вопреки моему приказу, — медленно проговорил Ричард, пытаясь оттянуть окончательное решение о поездке в Граши. — Я ведь ясно сказал тебе: в доме монсеньора тебе не место.
Гиллалун опустил голову, как виноватый.
— Выгнали меня миледи герцогиня… взашей выгнали, — уныло признался он.
— За что? — удивился Ричард: матушка всегда ценила преданного слугу по справедливости.
— Уж не знаю, сказывать ли…
— Ну-ну, говори!
— Не угодил я миледи. А уж как старался-то, души не жалея!.. Ан нет. Гневаются оне на меня.
— Гилл! — строго приказал Ричард. — Рассказывай, не тяни!
Телохранитель тяжело вздохнул.
— Все через баронессу Карлион приключилось, — признался он. — Прислала она в подарок их милости икону святой Октавии, не иначе сдуру. Миледи страсть как осерчали, кузину крепким словцом обозвали, а на икону едва не плюнули. Зачем бы мне, говорят, эдакая мерзость богохульная, блудница олларианская? Отец Маттео пробовал их образумить, мол, это не блудница Октавия, а честная эсператистская святая, да куда там. Оне и отца Маттео едва еретиком не выбранили. И давай ко мне подступаться: сожги да сожги богомерзкую доску. А как сожжешь? Это все ж-таки икона, пусть и негодящая.
Гиллалун с простодушным видом почесал в голове. Ричарду стало ясно, что дело нечисто.
— И что? Матушка из-за этого тебя выгнала? — осведомился он.
— Да нет, вашмилость… Сжег я все-таки эту доску.
— Что же тогда ты здесь делаешь? — удивился сбитый с толку Дик.
— Не угодил я миледи, вашмилость, как уже имел честь вам докладывать… Оне, как уголья-то увидели, так просто из себя вышли. Что ж ты, говорят, такое учудил, рожа ты богохульная! Как ты смел на святую икону посягать! — Гиллалун широко развел руками. — Я ли их милости не поноравливал! Заикнулся было, что им та икона самой неугодна была, а оне как ножкой на меня затопали и бесстыжим вруном назвать изволили.
Кеннет беззвучно захихикал.
— И пришлось тебе уезжать? — уточнил Ричард, с трудом докапываясь до смысла всей этой истории.
— И пришлось уезжать, — покаянно признался Гиллалун. — Миледи велели им больше и на глаза не попадаться. Ворочайся, говорят, к своему хозяину, из него, мол, и делай дурака, а оне-де над собой шутки шутить не позволят…
Кеннет перешел на сдавленный кашель. Ричард тоже посмеялся бы, но его беспокоила мысль, зачем матушка разыграла эту комедию.
— Так значит ты, бедняга мой Гилл, — заключил он, — невинно пострадал через святую Октавию?
— Все, как я имел честь доложить вам, вашмилость. — В простодушном взгляде Гилла мелькнула озорная искра и он прибавил: — Только Октавия-то та, вашмилость, честно сказать, совсем дрянь икона была, а нешто бы я ее сжег!
Кеннет закашлялся уже по-настоящему. Ричард внимательно взглянул на телохранителя. Тот казался таким довольным, что сразу становилось ясно: матушкин замысел не был для него тайной с самого начала. Герцогиня Надорская желала, чтобы верный слуга непременно был рядом с ее сыном, и разыграла целый спектакль, чтобы создать предлог. Но почему именно сейчас? Матушка получила какие-то известия, которые заставили ее забеспокоиться? Ричард едва не хлопнул себя по лбу. Святая Октавия! Баронесса Карлион! Октавианская ночь! Конечно. Сам он не хотел тревожить матушку и писал коротко, но у герцогини Окделл были и другие осведомители. Вероятно, тетушка Карлион отправила свое донесение уже после того, как братьев королевы посадили в Багерлее… Спрятала бумаги в иконе, посланной якобы в подарок… Двенадцать дней понадобилось гонцу, чтобы добраться до Надора, пара-тройка дней ушла на разыгрывание фамильного самодурства, и вот Гиллалун уже в Олларии, разминувшись с каретой своего господина всего на несколько часов! При его появлении Ричард поразился чуду. Какая наивность. У этого чуда было имя: Мирабелла Надорская.
— Я сам попрошу у миледи прощения за тебя, — пообещал Ричард Гиллалуну, благодарно улыбаясь.
— Уж заступитесь, вашмилость! — радостно подхватил тот. — Не со зла я, а сдуру проштрафился!.. Что теперь прикажете старому Гиллу, вашмилость?
— По-хорошему, мне стоило бы отослать тебя обратно в Надор… — начал было Ричард, возвращаясь к своим старым мыслям.
— Ну уж нет, вашмилость, — твердо заявил Гиллалун. — Коли я вас нашел, так больше не оставлю, хоть гоните меня, хоть убивайте.
— Но я этого не сделаю, — договорил юноша как если бы его не перебивали. — Если Дорак намерен схватить меня, ты тоже можешь угодить в ловушку. Чтобы добраться до Надора, нужно проехать все Эпинэ, а губернатором в ней не кто иной, как брат герцога Колиньяра.
— Верно говорите, вашмилость, — удовлетворенно подтвердил Гиллалун. — Эти навозники все против вас, а Колиньяры особенно.
— Поэтому… — вдохновенно продолжал Ричард: ему казалось, что матушкина хитрость воодушевила его, и вся его прежняя нерешительность развеялась как утренний туман под порывом ветра, — Поэтому мы поступим так… Ты очень устал, Гилл?
— Готов хоть сейчас служить вашмилости! — бодро воскликнул тот, вскакивая с табурета.
Ричард порылся в своих вещах и бросил телохранителю кошелек с алатскими деньгами. Тот ловко поймал его в воздухе.
— Тогда спустись вниз и потолкуй с нашим добрым корчмарем. Скажи, что я ревностный эсператист и приехал из Талига с целью совершить паломничество, чтобы осмотреть знаменитый алатский храм… Ну, не знаю! Должен же быть в Алате какой-нибудь знаменитый храм!
— Не беспокойтесь, вашмилость, — понимающе усмехнулся Гиллалун, — он сам назовет.
— Скажи ему, что твой хозяин хочет переменить свое платье на местное, — продолжал наставлять телохранителя Ричард, — и вас переодеть для удобства путешествия. Плати щедро. Еще попроси обменять лошадку мастера Кохрани на какого-нибудь здешнего мула покрепче: объясни корчмарю, что лошадка оказалась не слишком выносливая… (Кеннет обиженно засопел). Да оброни между делом, что хозяин завтра сделает пожертвование на ремонт колокольни. Это подтвердит сказку о ревностном эсператисте.
— Все устрою в лучшем виде, — заверил Гиллалун, заговорщически подмигивая. — А куда мы поедем на самом деле, вашмилость?
— В Агарис, — без тени сомнения сказал Ричард. — Мне нужны последние сведения из Талига и гонец в Надор, которого никто не заподозрит. Все это можно найти только в одном месте: в курии. Святые отцы не откажутся помочь… если суметь с ними столковаться.
Гиллалун понятливо кивнул и скрылся на лестнице. Ричард обернулся к пажу.
— Я видел, что сегодня днем ты разговаривал с сыном корчмаря, Кеннет? — полуутвердительным тоном спросил он.
— Разговаривал, милорд, — вскочил на ноги паж. — Расспрашивал его, что у них за деревня.
— И что тут за деревня?
— Да захолустье, милорд. Большая дорога обходит их стороной, даже проезжие бывают редко, хоть отсюда до границы рукой подать.
— Отлично. Но мальчик наверняка любопытствовал, кто мы такие. Что ты ему рассказал?
— Ничего, милорд! Прикинулся, что не понимаю вопросов, — заявил Кеннет, делая честные глаза.
Ричард невесело усмехнулся.
— Тогда иди поболтать с ним перед отъездом и расскажи сказку про паломничество. Да попроси его научить тебя, как сказать по-алатски «да», «нет», «я хочу пить» и «мой господин богатый дворянин из Придды». Запомни это хорошенько, Кеннет. Как только мы покинем эту деревню, я не позволю тебе открывать рот и говорить при посторонних на талиг.
— А как же Гилл? — удивленно спросил Кеннет.
— Это не твоя забота. — Честно говоря, Ричард был уверен: нет такого наречия, на котором Гиллалун не сумеет объясниться. Чужие слова и выражения вечно цеплялись к нему, как репьи к шкуре бродячей собаки, и господин невольно завидовал своему слуге. — Да, вот еще что. Как зовут сына нашего корчмаря?
— У него какое-то диковинное имя: Ишван или Иштван.
— Узнай поточнее, — велел Ричард и добавил: — Как только мы тронемся в путь, так будут звать тебя.
Уже направившийся было к дверям паж обернулся и обалдело уставился на своего господина. Тот невозмутимо выдержал этот взгляд. Через минуту башмаки Кеннета застучали по лестнице.
Ричард усмехнулся, очень довольный собой. Он оставит мерзавца Дорака с носом. Погоня ищет двоих юношей, причем один носит цвета Дома Ветра, а другой, совсем еще мальчик, цвета Дома Скал. Но из деревушки Од выедут не двое, а трое, причем все будут одеты в алатское платье. Сону, конечно, не скроешь, но мул Кеннета и лошадь Гилла собьют с толку прознатчиков. К тому же поедут они не в Граши, куда устремились Дораковы клевреты, а в Агарис. С помощью Создателя и святого Алана все обойдется благополучно!
Оставалось только поручение монсеньора. Граши. Но ведь Алва не назначил конкретного срока для приезда; город был указан Дику как пункт конечного назначения – и только. Возможно, если он ознакомится с инструкциями, причина станет ясна, и ему удастся что-нибудь придумать.
Юноша без колебания взял со стола нож для мяса и разрезал завязки на кожаном мешке. Внутри, как он и думал, находилась плоская и длинная шкатулка, запертая на изящный замочек. Ключ был подвешен рядышком на тонкой цепочке. Ричард внимательно осмотрел его.
Он хорошо помнил слова эра Августа о том, что Дорак любит прибегать к разного рода мелким механизмам, чтобы расправляться со своими врагами. Однажды он якобы подсунул некому епископу шкатулку с важными бумагами. Замок оказался слишком тугим, и епископу пришлось повозиться с минуту, прежде чем он смог открыть крышку. Бедняга, разумеется, не знал, что на ключе намеренно были сделаны занозы, которые Дорак щедро покрыл ядом. Епископ умер через день.
Ключ, висевший перед Ричардом, казался абсолютно гладким, но, если Алва выдал своего оруженосца, быть слишком доверчивым не стоило. Ричард тщательно обернул пальцы салфеткой и, осторожно вставив ключ, повернул его в замке. Тот открылся легко, словно был смазан маслом.
Ричард откинул крышку шкатулки, ожидая увидеть сверток бумаг. Но внутри было пусто. На дне обнаружились только две вещи: фамильный кинжал, который Алва вывернул из его руки в ночь покушения, и кольцо с гравировкой, полученное Ричардом от эра Августа. Юноша недоуменно потряс шкатулку, простучал ее, поискал двойное дно, скрытые отделения…
Никаких инструкций в шкатулке не было.
___________________
[1] Придите, восславим [Создателя] (старогальтарскому языку соответствует латынь).
[2] Хозяин дома? (В роли алатского языка выступает венгерский).
[3] Да!
[4] Я ищу старого друга.
3
— Благословите, ваше высокопреосвященство.
— Да пребудет с вами милость Создателя нашего, сын мой. — Кардинал, невысокий и полноватый, возложил руку на низко склоненную голову Дика и почти сразу же прибавил светским тоном, окидывая внимательным взглядом лицо и простую одежду своего посетителя: — Я бесконечно рад приветствовать у себя такого верного сына нашей церкви, как вы, герцог Окделл.
Повинуясь приглашающему жесту, Ричард сел в резное деревянное кресло. Рабочий кабинет магнуса Ордена Милосердия и кардинала-аудитора Святейшего Трибунала был просторным и светлым: в высокие окна лилось солнце, на стенах блестела белая краска, изящная мебель казалась одновременно прочной и воздушной. Картины на религиозные сюжеты дышали спокойствием и умиротворенностью, а святые на них смотрели холодно и мудро. В этой обстановке Дик казался самому себе нелепым темным пятном. Едва сняв с себя чужие пестрые тряпки (до чего же алатцы любят яркое!), Ричард не стал возвращаться к костюму оруженосца. К счастью, у Дома Ветра и Дома Скал был один общий цвет, поэтому он заказал себе черное платье, которое лишь слегка оживляло кружево рубашки.
— Что привело вас в Святой город, ваша светлость? — непринужденно начал разговор кардинал, усаживаясь назад в кресло, с которого поднялся, чтобы встретить гостя.
Дик вздохнул. Он осознавал, что его слова прозвучат странно, но все-таки ответил с предельной искренностью:
— Епископ Оноре, ваше высокопреосвященство.
До сих пор Агарис существовал в сознании Ричарда лишь картинками со старых гравюр, виденными им в детстве, но два дня назад, когда он миновал Северные ворота, расположенные на отрогах Танкредова холма, ему показалось, что Святой город смотрит ему в лицо знакомым взглядом покойного епископа. Дик знал, что в любом случае приехал бы сюда. Ни один эсператист не может проехать мимо Собора Ожидания, чей величественный купол возносился над всеми здешними дворцами и строениями, мимо знаменитой на весь свет капеллы «Ожерелье миров» и Базилики Блаженных. И все-таки дело было не только в них. Дик затруднялся выразить свои чувства, но кардинал смотрел на него выжидающе, и юноша заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я был в Олларии, когда епископ Оноре приехал в столицу… и присутствовал на диспуте в церкви святой Октавии. Позже его преосвященство принял мою исповедь и очистил меня от грехов – впервые с тех пор, как я покинул дом. Когда я узнал о его смерти… Я не мог поверить, что его преосвященство избежал Октавианской резни только для того, чтобы стать жертвой подлого убийства!
Кардинал взглянул на Дика с ласковым участием. У него было приятное умное лицо, обрамленное седыми волосами, крупный, твердый подбородок, проницательный взгляд и подвижные, немного лукавые губы, которым удивительно шла благожелательная улыбка.
— Я знаю от брата Пьетро, — мягко сказал он, — что вы и ваш господин приютили у себя епископа во время погромов в Олларии. Вероятно, герцог Алва прислал вас узнать об обстоятельствах трагической гибели моего достойного брата?
— Боюсь, что нет, ваше высокопреосвященство, — ответил Ричард с небольшим замешательством. — Герцог Алва сказал мне, что он не интересуется агарисскими епископами.
Улыбка исчезла с губ кардинала. Он еще раз внимательно взглянул на Дика.
— Но вы приехали по его поручению?
— Монсеньор разрешил мне покинуть Талиг, — твердо сказал Ричард. — Но с какой целью он выдал мне это разрешение мне неизвестно.
Взгляд кардинала стал испытующим. Он откинулся на спинку кресла и потребовал:
— Объяснитесь, ваша светлость.
— Я воспитан в истинной вере, ваше высокопреосвященство, — начал Ричард, с трудом контролируя голос, чтобы он не дрожал от волнения. — Мой духовник, отец Маттео, всегда призывал меня твердо полагаться на матерь-церковь. Я впервые в Святом городе. Я оказался здесь без совета и помощи и нуждаюсь в руководстве. Я приехал просить всего этого у епископа Оноре. Его преосвященство убит, это правда, но я надеюсь, что его дух продолжает жить в Ордене Милосердия.
Ричард устремил взгляд на орденский знак на груди кардинала, и преемник Юнния непроизвольно коснулся рукой небольшого серебряного голубя, едва выделявшегося на фоне светло-серой сутаны. Лицо кардинала слегка изменилось, приняв строгий вид Верховного аудитора.
— Продолжайте, — велел он.
— В прошлом месяце герцог Алва распорядился выслать меня в Алат, — просто признался Дик.
— В Алат? — спросил кардинал, по-видимому пораженный.
— Да, — подтвердил Дик. — У меня есть пропуск, подписанный монсеньором, но нет никаких других инструкций. Правда, на словах мне было велено ехать в Граши.
— В Граши! — воскликнул кардинал многозначительно. Определенно, он лучше Дика понимал распоряжения Алвы. Юноша открыл было рот, чтобы спросить о смысле предписания, но в это мгновение кардинал встал из-за стола и принялся расхаживать по кабинету.
— И что же? — спросил он, что-то обдумывая. — Вы были в Граши?
— Нет, ваше высокопреосвященство. На границе меня догнал мой слуга. Он сообщил мне, что за мной послана погоня, и что в Граши мне готовится западня. Поэтому я решил сначала отправиться в Агарис, чтобы просить совета у вас. Я подумал, что если Кантен Дорак не постеснялся убить святого, то со мной он тем более не станет церемониться.
Кардинал остановился.
— А почему вы подозреваете Дорака? — полюбопытствовал он.
— Я видел Октавианскую ночь, ваше высокопреосвященство. И… — неуверенно продолжал Ричард, вспоминая список, показанный ему эром Августом, — у меня есть другие основания считать, что Дорак намерен разделаться со мной.
Эр Август говорил, что Алва настоял на вычеркивании имени Окделлов. Но теперь, когда эр отрекся от своего оруженосца, у Дорака были развязаны руки.
Кардинал продолжал расхаживать по кабинету, машинально поглаживая своего голубя.
— Вы уже виделись с его высочеством принцем Раканом? — неожиданно спросил он.
— Нет, — ответил Дик с удивлением. — Я счел это слишком опасным.
— Почему? — повернулся к нему кардинал. — Разве ваш покойный отец не был его горячим сторонником?
— Ваше высокопреосвященство, — ответил Дик, немного сбитый с толку направлением, которое принимал разговор, — мой отец стал бы горячим сторонником всякого, кто помог бы ему остановить разорение Надора. Когда Надорские штаты не вотировали налога, которым обложил нас Дорак, их разогнали силой. Что оставалось делать моему отцу? Только взяться за оружие. Неужели мы должны называть своим королем того, чьи министры грабят старейшую провинцию страны, как варвары?
— Как же с такими мыслями вы могли стать оруженосцем герцога Алвы? — поинтересовался кардинал, останавливаясь прямо напротив Дика и пристально глядя юноше в лицо пронзительными голубыми глазами.
Ричард пожал плечами. Странный вопрос. Впрочем, кардинал, очевидно, не осведомлен обо всех обстоятельствах.
— Разве у меня был выбор? — сказал он. — После Лаик Дорак запретил брать меня в оруженосцы, и об отправке меня в армию никто не ходатайствовал. Дорак просто хотел унизить меня и выбросить обратно в Надор. Думаю, он надеялся, что я совершу какую-нибудь глупость, которая позволит ему окончательно разделаться с Окделлами. Что я мог сделать в ответ? Своими руками осуществить планы этого мерзавца? Если бы отказался, я сам загнал бы себя в ловушку, и все выглядело бы так, словно это моя вина.
Кардинал задумался.
— А что же герцог Алва? — спросил он. — Почему он сделал вам подобное предложение? Разве он тоже участвует в интригах Дорака?
— Я не знаю, ваше высокопреосвященство, — честно признался Дик. — Я много думал об этом, но так ничего и не понял… Иногда мне кажется, — прибавил юноша с горечью, — что тогда он просто хотел поиздеваться над графами Ариго и Килеаном-ур-Ломбахом.
Кардинал слегка вздрогнул.
— Почему именно над ними? — осведомился он.
— Они были готовы взять меня к себе, — пояснил Дик. — Но угрозы Дорака заставили их отступить. Думаю, монсеньор даже в мыслях не держал, что я могу принять его предложение. Он, должно быть, полагал, что я с возмущением откажусь, и поэтому планам Дорака ничто не помешает. Помнится, потом он даже сказал мне, что в этом деле я сделал больше него.
Кардинал недовольно покачал головой и снова прошелся по кабинету.
— А мне казалось, что у вас с герцогом Алвой возникло взаимопонимание, — медленно проговорил он. — Вы вместе прошли военную кампанию, и я даже знаю, что вас удостоили ордена по его личному представлению.
Ричард опустил голову: ему вспомнился последний мучительный разговор с эром.
— Я совершил непростительную ошибку, ваше высокопреосвященство. Я самонадеянно решил, что монсеньор начал прислушиваться ко мне, и подумал, что мы можем понять друг друга… Лучше бы я этого не делал!.. — вырвалось у него против воли. — Монсеньор полностью доверяет Кантену Дораку. А для Дорака хороший Окделл – мертвый Окделл.
Повисла короткая пауза.
— Итак, — резко сказал кардинал, внезапно возвращаясь к прежней теме, — если я правильно вас понял, у вас нет намерения видеться с принцем Раканом?
Ричард заколебался. Он решал этот вопрос всю дорогу, и в конце концов, пришел к выводу, что должен попытаться встретиться с маркизом Эр-При. Сразу же по приезде в Агарис он отправил Гиллалуна на поиски Робера Эпинэ. Но даже такие опытные люди, как отцовский телохранитель, порой совершают ошибки. Вместо того, чтобы нанять за пару медяков какого-нибудь местного мальчишку, тот пустился наводить справки сам. В итоге он успел узнать только, что маркиз Эр-При уехал, но куда, установить не удалось. Северная физиономия Гилла привлекла к себе слишком много внимания, и слуга счел за благо вовремя убраться.
— Я боюсь, — сказал Дик откровенно, — что если Дорак все-таки выследит меня, встреча с принцем может оказаться гибельной для моей семьи и вассалов.
Кардинал опять остановился.
— Чего же вы хотите от меня? — требовательно спросил он.
Ричард глубоко вздохнул, выдохнул и произнес решительным тоном:
— Меня увезли из Олларии в прошлом месяце, и с тех пор я не имел никаких известий оттуда. Я очень надеюсь, ваше высокопреосвященство, что новости о последних событиях прояснят намерения герцога Алвы относительно меня. У вас, конечно, есть свои осведомители. Не будете ли вы так добры рассказать мне, что происходит с монсеньором Первым маршалом Талига?
Кардинал постоял еще немного, а потом грузно опустился обратно в кресло.
— Когда вы покинули столицу? — сухо осведомился он.
— Меня увезли из Олларии в ночь на восьмое число прошлого месяца.
— И с тех пор вы не получали никаких известий?
— Никаких, ваше высокопреосвященство.
— Ну что же… — Кардинал принялся копаться в бумагах на своем письменном столе. — Я расскажу вам последние новости из Олларии, но при одном условии, ваша светлость. Вы, в свою очередь, должны будете поведать мне – совершенно искренне и без утайки, как сказали бы своему духовнику, какое отношение вы имеете ко всему этому.
Ричард гордо вскинул голову.
— Я никогда не лгу, ваше высокопреосвященство, — заявил он. — Все, что касается меня самого, я готов рассказать совершенно откровенно. Но есть некоторые тайны, которые принадлежат не мне.
Кардинал оторвал взгляд от бумаг и задумчиво посмотрел на Дика, словно оценивая его.
— Хорошо… К этому мы еще вернемся, герцог. Только прошу вас помнить, что новости из Талига доходят до Агариса с опозданием. Наши гонцы добираются от Олларии до Святого престола девять дней, так что о событиях последней недели я не в силах вам рассказать.
Всего девять дней! Однако! Оказывается, у Агариса налажена отличная эстафета в Талиге, а он даже не подозревал об этом.
Кардинал извлек из вороха бумаг какое-то письмо и выжидательно взглянул на Ричарда. В его ясных голубых глазах зажегся непонятный огонек.
— Итак, ваша светлость, вот вам ваши новости. Восьмого дня Весенних Молний, прямо в день вашего отъезда, в Новом королевском дворце в Олларии произошла крупная ссора между пятью Людьми Чести и герцогом Алвой. Состоялся вызов, дуэль была назначена на следующий день в ныне заброшенном Нохском аббатстве. Герцог Алва согласился драться со всеми своими противниками по очереди; самой последней должна была состояться дуэль на линии.
Ричард почувствовал, что холодеет.
— Кто… эти Люди Чести? — спросил он вмиг пересохшими губами.
— Оба брата королевы, брат герцога Придда, граф Килеан-ур-Ломбах и капитан Феншо-Тримейн. Линии требовал последний.
Ричард чуть-чуть потряс головой: у него перед глазами закружились какие-то странные серые мошки.
— А монсеньор… Герцог Алва… Он жив? — спросил он надтреснутым голосом.
Кардинал созерцал юношу с явным любопытством – настолько сильным, что ответил не сразу.
— Герцог жив, — наконец подтвердил он после короткой паузы (Дик, невольно затаивший дыхание, облегченно выдохнул). — Чего нельзя сказать о его противниках.
— Что?! — испуганно воскликнул Ричард.
— Все противники герцога Алвы мертвы, — жестко повторил кардинал. — Граф Килеан-ур-Ломбах и граф Ариго погибли на месте. Брат герцога Придда умер вечером того же дня. Капитан Феншо-Тримейн успел нанести своему противнику удар, который стал бы смертельным, но Алву спас медальон Повелителей Ветра, висевший у него на груди… Поэтому сейчас в Олларии сильно оживились слухи о том, что герцог – ставленник самого Леворукого… Что же касается графа Энтрага, то ваш господин просто зарезал его безоружного. Тот попытался бежать… Хотите сами прочитать донесение, ваша светлость?
Ричард не услышал последнего вопроса. Обхватив руками голову и зажмурив глаза, он тихонько раскачивался в кресле, стараясь удержать рвущийся из груди вопль. Кардинал смотрел на него взглядом сьентифика-естествоиспытателя. Столь сильное выражение чувств говорило о многом. Его высокопреосвященство решил выждать еще несколько секунд, прежде чем продолжать.
— Осталось только выяснить, ваша светлость, какое отношение вы имеете ко всему этому, — наконец, проговорил он, наблюдая, как Дик зарывается пальцами себе в волосы.
— Это я… Это я во всем виноват… — пробормотал Ричард, уставившись прямо перед собой диким обезумевшим взглядом. — Я хотел спасти их… И выдал… Выдал всех… Это я их убил! Создатель!..
И Дик в отчаянии рванул себя за волосы.
Во взгляде кардинала что-то промелькнуло. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что это сочувствие. Он снова поднялся с кресла.
— Довольно, — сказал он, мягко отводя руки Ричарда и утешающе похлопывая его по спине. — Я вижу, что вы действительно нуждаетесь в совете и помощи. Вы не ошиблись, принеся сюда тяжкое бремя своих тревог и невзгод… Я приму вашу исповедь прямо сейчас, сын мой.
4
Это была странная исповедь. Если бы в тот момент Ричард мог рассуждать хладнокровно, он заподозрил бы, что магнус Ордена Милосердия одержим грехом любопытства. Кардинал выпытывал подробности отношений Дика с его эром и задал множество вопросов об Августе Штанцлере. Казалось, что это не исповедник выслушивает признания грешника, а глава Тайной службы принимает доклад своего агента – и агента довольно бестолкового. Ричард послушно пересказал свой последний разговор с Алвой, однако, когда он дошел до попытки отравления, кардинал вскипел:
— Вы совершили тяжкий грех, сын мой! Вы посягнули на жизнь ближнего своего, которому, сверх того, клялись в верности. Разве присяга оруженосца не предполагает, что жизнь вашего господина должна быть для вас так же свята, как ваша собственная?
Ричард низко опустил голову.
— Поэтому я посягнул и на свою, отче, — пробормотал он, терзаясь угрызениями совести.
— Это вас не оправдывает! — живо воскликнул кардинал. — Совсем напротив! Подобное намерение только отягощает ваш грех. Вы хотели усугубить клятвопреступление и убийство еще и самоубийством. Разве не сказано в Эсператии, что поднявший руку на себя самого оскорбляет Создателя? Жизнь – это бесценный дар Его, а вы хотели распорядиться судьбою сразу двух людей как отпетый игрок, бросающий на кон очередную мелкую монету!
Возмущение исповедника заставило Дика окончательно пасть духом.
— Но что еще я мог сделать? — все же возразил он, обращаясь к подушечке для коленопреклонений, на которую опустился в начале исповеди. — Я пытался убедить эра Рокэ, пробовал поговорить с ним откровенно… И вы сами видите, к чему это привело!..
На сей раз Дик не стал рвать на себе волосы. Теперь осознание случившегося камнем свалилось ему на сердце. Пятеро человек погибли на дуэли из-за его ошибки!.. Плечи его поникли.
Кардинал не ответил. Размышляя, он прикрыл глаза и принялся бессознательным движением гладить свой наперсный знак.
— Можете ли вы сказать мне совершенно чистосердечно, сын мой, — заговорил он через минуту, — что думали только о спасении других?
— Клянусь вам в этом как перед лицом Создателя! — ответил Дик с полной искренностью.
— И никакие соображения личной мести не влияли на вас?
Ричард немного помедлил, добросовестно прислушиваясь к себе, как всегда советовал ему делать отец Маттео, а потом сказал, не обинуясь:
— Нет. Я уже давно не думаю о мести.
— Вот как? — удивился кардинал.
— Герцог Алва был добр ко мне, — честно признался Ричард. — К тому же, не случись той дуэли, мой отец умер бы на эшафоте.
Кардинал положил руку на голову юноши и легким движением вынудил его слегка приподнять лицо, чтобы вглядеться в него внимательнее.
— Правда ли, — спросил он, — что вашей целью было воспрепятствовать замыслу развести короля с королевой?
— Да, отче.
— И вы собственными глазами видели список Дорака, о котором сейчас мне рассказали?
— Да. Граф Штанцлер показал его мне.
Кардинал кивнул головой, словно соглашаясь с какой-то своей мыслью. Ричард подумал было, нет ли у магнуса Ордена Милосердия своих источников, которые подтверждали бы коварные замыслы Дорака, когда кардинал внезапно спросил:
— И вы, конечно, не усомнились в том, что список подлинный?
От удивления Дик даже невольно приподнялся с колен.
— Нет. Зачем бы эру Августу обманывать меня?
Кардинал слегка усмехнулся краешком губ.
— Граф Штанцлер политик, в отличие от вас, дитя мое. Он давно враждует с Дораком, а в политической вражде в ход идут самые грязные средства. Поразмыслите хотя бы над тем, что он предложил вам. Разве сами вы считаете, сын мой, что вероломное убийство – это лучший способ победить врага?
Дик припомнил свою беседу с эром Августом и, внезапно устыдившись собственной сговорчивости, отрицательно помотал головой, пряча глаза от кардинала.
— Вот видите. Я догадываюсь, что кансильеру стоило некоторого труда уговорить вас, и он даже не вполне преуспел в этом, поскольку сначала вы все-таки попытались переубедить своего господина… У вас нет опыта в политических интригах, дитя мое, но граф Штанцлер – старый царедворец, и если он считал нужным обмануть вас, он сделал бы это.
Ричард медленно покачал головой в знак несогласия.
— Эр Август был другом моего отца, — возразил он, — и я верю ему. Да и Гиллалун говорит, что за мной послана погоня, а он мой старый слуга, и его верность вне подозрений. Значит, Дорак действительно хочет разделаться с Людьми Чести, со мною в том числе.
— А я и не говорю, сын мой, — тонко улыбнулся кардинал, — будто Кантен Дорак не желает вам смерти. Он такой же старый интриган, как Август Штанцлер, и очень возможно, что кансильер правильно разгадал его намерения. Если бы я не боялся вас запутать, я сказал бы иначе: даже если кансильер и обманул вас, он, возможно, все равно не солгал. Но речь идет не о нем. Речь идет о вас. Вы не политик, не интриган и не царедворец. Зачем же вам вести себя так же, как те, кем вы не являетесь?
Ричард нахмурился. Кардинал выразился довольно прихотливо, но общий смысл его слов был ясен. Правда, отец Маттео часто говорил Дику, что Леворукий таится в частностях. В теории нет ничего легче, чем следовать добродетели, но вот как правильно действовать в конкретном случае? Если Дорак и впрямь планировал убийства (а он их планировал!) и замышлял развод королевы (а он его замышлял!), то что мог сделать Дик, чтобы предотвратить катастрофу? Он поговорил со своим эром… Он даже применил яд! Да был ли он вообще способен хоть как-то повлиять на Алву?
— Как же я должен был поступить? — спросил Ричард вслух, не адресуя своего вопроса конкретно кардиналу. Однако тот ответил, глядя на юношу серьезно и ласково:
— Это можете решить только вы сами, сын мой. Вы сами должны определить, что для вас приемлемо, а что нет. Вы не граф Штанцлер, не герцог Алва и даже не ваш батюшка. Вспомните: он в свое время посчитал возможным признать королем Талига принца Ракана. А вы, если я правильно вас понял, к этому не готовы.
Дик нахмурился, обдумывая эти слова.
— У моего отца были другие обстоятельства, — произнес он. — Он защищал весь Надор. За ним стояли все сословия, на привилегии которых посягнул Дорак. А семья… К счастью, я тогда был слишком мал, чтобы меня стали преследовать.
— Вас лишили бы титула и состояния, если бы Эсперадор Адриан не выхлопотал прощение для сына изменника, — строго поправил его кардинал.
— И я бесконечно признателен Святому Отцу, — подхватил Ричард. — Я также знаю, что ее величество королева и господин кансильер просили за меня, ссылаясь на мое малолетство… Но сейчас мне не окажут снисхождения. Если Дорак сумеет доказать, что я виделся с его высочеством Раканом, он обвинит меня в государственной измене. Башни Окделла будут срыты, его гербы сброшены и разрушены, мою матушку и сестер лишат последнего… Если же я попробую вернуться в Талиг, меня ждет Багерлее и Занха. Я говорю вам все это, отец мой, — рискнул добавить Ричард, — потому что вы, как мне показалось, осуждаете меня за это решение.
— Отнюдь нет, сын мой! — живо возразил кардинал. — Вы не сможете принести никакой пользы принцу, и только понапрасну подставите под удар и себя и всех, кто от вас зависит. Напротив, я рад, что вы думаете об этом… И потом, вы, в отличие от вашего отца, являетесь оруженосцем герцога Алвы.
Ричард снова сник. Он был кругом виноват: никого не спас, и лишь греховно покусился на жизнь собственного эра!
— Это ваша ноша, сын мой, — серьезно, но не строго сказал кардинал. — Вы признались, что сами и добровольно приняли ее на себя. Вам не следует забывать о ней.
Дик немного поколебался, прежде чем задать терзавший его вопрос.
— Разве то, что я сделал, не является нарушением моей присяги? — спросил он, заливаясь мучительной краской стыда.
— А что думаете об этом вы сами, сын мой? — поинтересовался кардинал в ответ.
— Я не знаю, что и думать, отче, — признался Дик сокрушенно. — Я обещал считать честь своего эра своей честью, и, мне кажется, что эту часть клятвы я сдержал. Я был уверен – и уверен до сих пор, что эр Рокэ недопустимо позорит себя, идя на поводу у такого негодяя, как Дорак! Тот впутывает его в свои интриги и заставляет вести себя бесчестно по отношению к Кат… тем, о ком ему следует заботиться.
Во взгляде кардинала снова мелькнуло любопытство, но он удержался от вопроса и заметил только:
— Но ведь вы едва не отравили своего эра.
— Я обещал считать его жизнь своей жизнью… и поэтому решил, что его смерть должна стать и моей смертью.
— Вы подменили понятия, сын мой, — наставительно произнес кардинал. — Вы обязались спасать, а не губить. Убийство противно Создателю, а самоубийство – тем более.
— Это моя вина… — признал Дик, снова низко опуская голову. — Но, отец мой, я и сейчас не знаю, как должен был поступить. Эра Рокэ так трудно понять! — воскликнул он, не сдержавшись. — Я служил ему больше года, я воевал вместе с ним, но до сих пор не знаю, зачем он делает то, что делает. Зачем он, например, послал меня в Алат? Может быть, это наказание, своего рода испытание? Или же он просто выгнал меня окончательно и бесповоротно? — Дик с надеждой взглянул на кардинала. — Мне показалось, ваше высокопреосвященство, что вы поняли распоряжения герцога Алвы лучше меня. Не угодно ли вам сказать мне, зачем монсеньор отправил меня в Граши?
Кардинал ответил, медленно проговаривая каждое слово:
— Граши – это город недалеко от Сакаци.
— Сакаци? — Второе название тоже ничего не говорило Ричарду. — А что такое Сакаци?
— Это вдовий дворец, — небрежно вымолвил кардинал. — Замок, в котором доживают свои дни овдовевшие представительницы рода Мекчеи. Впрочем, туда ссылают и старых дев, принадлежащих к той же фамилии.
На лице у Ричарда отразилась гамма чувств: сначала недоумение, которое постепенно сменило понимание и все возрастающий ужас. В опекунские обязанности эра входило, в частности, устройство выгодного брака для своего воспитанника. Что, если Алва в отместку за любовь Дика к Катари сосватал оруженосца за какую-нибудь перезрелую красотку из герцогской семьи Алата? Мекчеи – царствующий дом, к тому же богатый. Они могут считаться завидной партией! Монсеньор наверняка заявит небрежным тоном, что думал лишь о практической стороне дела: Окделлы разорены, и не жениться же герцогу на дочери какого-нибудь откупщика! Ричард похолодел, представив себе эту картину. Может быть, его уже поджидает в Граши завидное приданое, длинная родословная и какая-нибудь кривая карга не первой молодости с гнилыми зубами? Живое воображение мгновенно нарисовало ему образ суховатой прелестницы лет пятидесяти, морщинистой, желтоватой и вертлявой, которая почему-то смутно напоминала тетушку Аурелию в ее любимом палевом платье – оно отлично подходило к цвету ее лица… Бр-р! Создатель милосердный, неужто Алва решил наказать его
Кардинал наблюдал за красочными метаморфозами, происходившими с лицом Дика, совершенно невозмутимо, однако глаза его смеялись.
— Великий герцог Альберт, — чинно проговорил он наконец, — предоставил дворец вдовствующей принцессе Матильде Ракан по сугубой просьбе нашего Святого Отца.
Ричард выдохнул с таким облегчением, словно у него с плеч свалился весь замок Сакаци вместе с воображаемым роскошным приданым и знатной старухой-невестой вкупе со всеми ее благородными предками вплоть до абвениева колена. На радостях он даже не сразу понял полный смысл сказанного. Однако минуту спустя имя «Ракан» все же заставило его сосредоточиться.
— А его высочество принц? — спросил он озабоченно, пытаясь взять себя в руки. — Он тоже уехал в Сакаци?
— Да. Поэтому, если бы сразу по приезде в Агарис вы захотели с ним встретиться, вы уже знали бы о его отъезде.
Дик с трудом удержался от желания потереть лоб. Он чувствовал, что его мозг пухнет от вопросов. Принц Альдо уехал в Алат? Для чего? Неужели Святой престол отказался от поддержки Раканов?..
— Но почему? — спросил Ричард вслух.
— Почему Святой Отец просил об этом? — догадливо договорил кардинал. — О, это было одним из условий примирения нашей матери-церкви с олларианской ересью.
— Но оно же не состоялось! — воскликнул Дик, ощущая, что опять беспомощно тонет в болоте политических интриг.
— Нет, но великий герцог Альберт сделал свое предложение раньше, чем сорвались переговоры, — объяснил кардинал не слишком, впрочем, вразумительно, и тут же вернулся к прежней теме: — Итак, по вашему мнению вы по-прежнему оруженосец герцога Алвы?
Ричарду вдруг вспомнилась Вараста, вечер после суда Бакры, палатка Первого маршала, и он невольно похолодел. Он едва успел прийти в себя, когда Алва задал ему вопрос, не желает ли он уехать вместе с маркизом Эр-При… Ловушка для доверчивого юнца, способного по собственной глупости стать изменником! Тогда он подумал, что Алва по обыкновению насмехается над ним, желая спровоцировать на какую-нибудь выходку… Неужели Ворон уже прошлой осенью намеревался избавиться от него, сделав отщепенцем и изгоем?!
Но кардинал ждал ответа, и Дик машинально повторил следом за ним, как эхо:
— Я по-прежнему оруженосец герцога Алвы… — и, помедлив, юноша мрачно прибавил: — но герцог Алва может считать иначе.
— Если он считает, что связывающая вас клятва разорвана, — наставительно произнес кардинал, — ему следует сообщить вам об этом. Ведь если я правильно вас понял, вы въехали в Алат в уверенности, что исполняете поручение, вверенное вам вашим господином?
— Да, отец мой, — сказал Дик, хватаясь за эту возможность как утопающий за соломинку.
— Что же… — Кардинал задумчиво погладил голубя у себя на груди. — Сейчас ваш господин находится в Фельпе.
— Вы советуете мне ехать туда? — быстро спросил Дик, едва не вскочив с колен.
— Нет, — обронил кардинал. — Если герцог Алва действительно выгнал вас, вы только поставите себя в ложное положение.
— Вы правы, отче, — признал Дик, — но этой неопределенности нужно положить конец! Я предполагаю как можно скорее вернуться в Надор, и оттуда…
— Бесполезно, сын мой, — оборвал его кардинал. — Если Дорак действительно намерен уничтожить вас, вы просто не доедете до дома. Сколько у вас с собой людей?
— Двое, — хмуро признался Ричард.
— Вот видите. У вас есть деньги?
— Да, монсеньор снабдил меня деньгами на дорогу.
— Это очень кстати. Я надеюсь, что вы понимаете, сын мой, — непринужденно продолжал кардинал, — что наша святая матерь-церковь не может взять на себя ваше содержание. Принц Ракан и так обошелся нам слишком дорого. К тому же, если против вас в Олларии будет выдвинуто обвинение в государственной измене, поддержка с нашей стороны будет выглядеть весьма двусмысленно.
Дик сжал зубы. Как давно оруженосец Первого маршала не слышал вежливых отказов, которыми всю жизнь кормили последнего герцога Окделла! Впрочем, его единственное преимущество состояло в том, что он так и не отвык от встреч с глумливой рожей разочарования.
— Я понял вас, ваше высокопреосвященство, — напрямик ответил он. — Я должен рассчитывать только на себя.
— Верно, сын мой, — безмятежно подтвердил кардинал. — К тому же, вам не стоит оставаться в Агарисе. Вы встретите здесь… не лучшее общество.
— В таком случае, — упрямо сказал Ричард, — я должен ехать туда, куда направил меня монсеньор. Раз уж я по-прежнему остаюсь его оруженосцем, я обязан выполнять его волю.
— Если вы поедете в Граши, — предостерег его кардинал, — вы сами предоставите Дораку случай обвинить вас в государственной измене. Разве вы не говорили, что не хотите, чтобы Окделл был срыт, а ваша семья подверглась гонениям?
— Думаю, что Дорак попытается разделаться со мной в любом случае, ваше высокопреосвященство, — твердо ответил Ричард. — Однако у меня есть пропуск, собственноручно подписанный герцогом Алвой. Полагаю, что и офицеры заставы Саттэк не откажутся подтвердить, что меня сопровождали люди монсеньора и что мне было назначено ехать в Граши.
— А! Вас сопровождали люди Алвы?
— Домоправитель монсеньора рей Суавес собственной персоной.
— И он сам сказал офицерам, что вы едете в Граши?
— Да, и прибавил, что таково поручение Первого маршала.
Кардинал задумался.
— Тогда у вас есть шанс оправдаться в Большом Совете, если бы вы сами могли присутствовать там и если бы герцог Алва подтвердил ваши слова.
Ричард гордо поднял голову.
— Не думаю, что эр Рокэ станет лгать.
— Тем более, — продолжал кардинал словно бы про себя, — что в этом деле вы действовали скорее как сторонник династии Олларов. Я слышал, что его величество Фердинанд очень привязан к своей супруге и детям, а бракоразводный процесс и объявление наследника незаконнорожденным могло бы стать роковым ударом для этого несчастного государя… Смерть короля, утрата наследника… Очень изящный государственный переворот, вполне в стиле олларианского паука…
Дик уставился на кардинала широко открытыми глазами. И правда! Как же он не сообразил этого сразу?..
— А знаете, сын мой, — внезапно сказал кардинал, оживившись, как будто очнувшись от размышлений, — я полагаю, что смогу быть вам полезным. Я напишу герцогу Алве в Фельп и объясню ему, что, как ваш исповедник и посредник, я готов способствовать примирению и взаимопониманию между вами.
Дик даже открыл рот от изумления. Он уже не ожидал помощи, но кардинал предложил даже больше, чем он рассчитывал!
— А ее величество? — рискнул он закинуть удочку в воды внезапно пролившейся благодати. — Ведь вы поможете королеве, ваше высокопреосвященство?
Кардинал снова машинально погладил своего голубя.
— Мое влияние не безгранично, сын мой. Я готов использовать его ради вас, поскольку вижу, что вы искренне желали лучшего. Кроме того, я принял вашу исповедь и тем самым согласился взять ответственность за вас перед Создателем. Ее величество мне не известна.
— Она не заслуживает той судьбы, которую уготовил ей Дорак! — горячо сказал Ричард.
— Разумеется. Но в этом, как и во всем остальном, мы должны положиться на милость Создателя.
Твердый тон, которым это было сказано, убедил Дика, что другого ответа он не получит.
— Но, отец мой, — спросил он, осененный внезапной мыслью, — что вы скажете, если монсеньор обвинит меня в нарушении его воли? Ведь я поехал в Агарис, а не в Граши. Герцог может заявить, что у меня было тайное намерение встретиться с принцем Раканом: я же не знал, что его здесь нет. Дорак обвинит меня в дурном умысле и выдвинет обвинение. Разве в этом случае ваша помощь не будет выглядеть двусмысленной, как вы только что сказали?
Кардинал улыбнулся:
— Обвинять – не значит доказать, сын мой. Я могу, не кривя душой, поручиться, что вы не имели намерения встречаться с его высочеством. К тому же, хотя примирение церквей не состоялось, мы всегда готовы способствовать взаимопониманию между эсператистами и олларианцами. Все мы веруем в одного Создателя и должны бы жить друг с другом как любящие братья.
Глаза Ричарда медленно расширились: до него стало доходить, что у церкви в этом деле есть свой интерес.
— Вы сказали, ваше высокопреосвященство, — сказал он, ведомый этой новой мыслью, — что моя поездка в Граши погубит меня, хотя Граши – это еще не Сакаци. А когда речь идет об Агарисе, вы тут же уверяете, что обвинение еще не равно доказательству. Вероятно, я кажусь вам очень наивным, но я полагаю, что вы не хотите отпускать меня в Граши не только ради меня самого, но и из-за каких-то своих соображений.
Кардинал негромко засмеялся.
— При всей своей наивности, сын мой, вы иной раз бываете весьма проницательны… — проговорил он. — Что ж, сознаюсь, что отчасти вы правы. Впрочем, вы можете узнать обо всем стороной, так что лучше я расскажу вам сам… Простите меня за колебания, но мне не хотелось посвящать вас в политические заговоры больше необходимого – ради вашей же пользы… Дело в том, что принц Ракан, живя в Агарисе, вступил – втайне и за спиной нашего Святого Отца – в непонятные отношения с гоганами, и нас это сильно тревожит.
— С гоганами? — оторопел Дик.
— Именно. Они снабдили принца деньгами – очень большими деньгами. Вы сами понимаете, сын мой: война в Сагранне стоила дорого.
— А при чем здесь Сагранна? — спросил Дик, окончательно перестав что-либо понимать.
— Разве вам не приходило в голову, что бириссцы начали свои набеги на Варасту очень вовремя? И разве граф Штанцлер не говорил вам, что их действия чрезвычайно полезны делу Раканов?
Дик так и замер с раскрытым ртом: он отлично помнил аргументы эра Августа!
— В войну были вложены большие деньги… А гоганы никогда ничего не дают просто так.
— Но какой интерес может быть у гоганов в Раканах? — медленно спросил Дик, переваривая информацию.
— Этого нам не удалось выяснить. Но все это пахло так плохо, что Святой престол решил отказать его высочеству в убежище.
Так вот оно что, сообразил Дик. Нынешний Ракан оказался отчаянным игроком и решил-таки выиграть престол с помощью ростовщических денег! Неудивительно, что церкви это не нравится, а добрейший кардинал, как видно, хочет избавить своего нечаянного духовного сына от скверны. С другой стороны, природа непонятной гоганской интриги весьма и весьма занимает магнуса Ордена Милосердия. Его высокопреосвященство любопы… любознателен. Его тревожит союз Раканов с неверными. Еще бы, всякого удивит сочетание несочетаемого. Хотя, возможно, маркиз Эр-При, окажись он в Агарисе, был бы способен приоткрыть завесу над этой тайной. Ричард мгновенно ухватился за эту нечаянную мысль.
— Полагаю, отец мой, — сказал он, обдумывая мелькнувшую у него идею, — что тут я, в свою очередь, мог бы оказаться вам полезным.
— Каким образом? — удивился кардинал.
— Направляясь сюда, в Агарис, я намеревался встретиться с маркизом Эр-При, — честно признался Дик. — Я познакомился с ним как раз во время войны в Сагранне. Он участвовал в военных действиях и наверняка знает их подоплеку. И он честный человек. Я думаю, он будет откровенен со мной, если я расспрошу его о кое-каких подробностях кампании. К тому же, — прибавил Дик, — мне нужно вернуть ему перстень, который я получил от эра Августа.
Кардинал задумался.
— А принц Ракан?
Ричард пожал плечами:
— Я объясню маркизу, в каком положении нахожусь, и отговорюсь от встречи с принцем.
В глазах кардинала засветилось нескрываемое предвкушение.
— Вы опытный соблазнитель, сын мой, — шутливо сказал он. — Все это можно устроить, если вы согласитесь принять на себя обязанности сержанта Святого престола.
— Если это необходимо, ваше высокопреосвященство.
— В окрестностях Граши есть монастырь нашего ордена, — продолжал кардинал деловым тоном. — Я давно собирался послать туда кое-какую богослужебную утварь по просьбе тамошнего настоятеля. Я дам вам письмо к нему, и он устроит вас в странноприимном домике. Оттуда удобно выходить незамеченным. Если вы будете осмотрительны, Дорак вряд ли догадается искать вас там.
— Я буду очень осторожен! — пообещал Дик.
— Как только вы узнаете что-нибудь о гоганах, немедленно напишите мне. Письмо отдадите настоятелю: он сумеет передать его мне быстро и надежно. Надеюсь, что к тому времени и у меня будут кое-какие известия для вас от вашего господина.
— Я не подведу, ваше высокопреосвященство. Но у меня есть еще одна просьба.
— Какая же?
— Мне нужно отправить гонца в Надор. Я боюсь, что, получив известие о моем отъезде из Талига, матушка может понять его неправильно… или слишком правильно. Я должен предупредить ее, чтобы предотвратить возможные печальные последствия. Отправить кого-то из своих людей я не могу: их только двое и оба надорцы, так что Дораку не составит труда выследить их. Но тайный гонец вашего высокопреосвященства – это другое дело. Я готов щедро оплатить его услуги.
— Это излишне, сын мой, — отмахнулся кардинал. — Пишите ваше письмо. Я тоже прибавлю к нему несколько слов.
— И еще, ваше высокопреосвященство… Один из моих людей – паж, мальчик двенадцати лет. Я беспокоюсь, как бы пребывание со мной не повредило ему. Я хотел бы отправить его домой вместе с гонцом. К тому же на словах он сумеет лучше убедить матушку, чем письмо.
— Хвалю вас, сын мой, за такую заботу, — благосклонно кивнул кардинал. — Рад встретить в вас такое благоразумие. Вы можете не беспокоиться. Я пошлю опытного человека, и с ним вашему пажу ничто не угрожает.
— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство! — искренне сказал Дик, намереваясь подняться с колен.
— Постойте, сын мой! — остановил его кардинал, улыбаясь. — Разве вы не хотите получить отпущение грехов?
Дик зарделся: он совершенно забыл, что находится на исповеди. И то сказать: такой странной исповеди у него не было никогда!
— Я подумал, что не заслужил отпущения, — смущенно пробормотал он.
— Дитя мое, для Создателя не существует непростительных грехов, кроме одного: сомнения в его бесконечной любви и прощении, — серьезно ответил кардинал. — К тому же, хотя вы и питали самые нечестивые намерения, они, хвала Создателю, не осуществились. Я отпущу вам грехи, но назначу вам епитимью. Конечно, вы знаете, сын мой, что епитимья налагается до отпущения. Однако я поступлю иначе, ибо ваш случай особый. Снимая бремя с вашей души, я налагаю его на ваш разум. Научитесь понимать, что за люди перед вами, чего они хотят на самом деле, чем руководствуются, что ненавидят, к чему стремятся. Вы открыты и доверчивы, и это добродетели, но они же способны толкнуть вас в бездну. Помните, дитя мое: вы ответственны не только за себя. От вас зависят слишком многие, поскольку Создатель поставил вас гораздо выше других. В урочный час Он спросит с вас строже!
Кардинал снял с алтаря покров и возложил его на голову Дика. Ричард принял отпущение, приложив левую руку к губам. Он чувствовал себя грешником, удостоенным незаслуженного прощения, и сердце его преисполнилось благодарности к Создателю за Его доброту.
1
Кардинал придумал целую историю для Дика. Инструкции, обещанные, но не переданные людьми Алвы, сочинил магнус Ордена Милосердия. Ричард не успел опомниться, как оказался в Зале заседаний Священной Канцелярии перед членами курии. Из огромных здешних окон виднелась многолюдная Соборная площадь и Дворец Эсперадора, украшенный синим штандартом с серебряным голубем. Снаружи все переливалось светом и красками, но от обилия тени и серых ряс внутри Дику казалось, что он попал на изнанку мира.
Кардинал Левий красноречиво убеждал своих собратьев, что герцог Окделл направлялся в Граши для того, чтобы склонить маркиза Эр-При к примирению с короной Талига. Но, вдохновленный личными беседами с покойным Оноре, надорский властитель пожелал заодно продолжить миссию, прерванную смертью епископа.
Курия сразу же зашумела, как потревоженный улей, и быстро вытрясла из Дика все подробности Октавианской ночи и суда Бакры. Юноша отнесся к этому с покорностью пескаря, угодившего на крючок. Он не без злорадства подумал, что с полгода тому назад кардиналы, должно быть, точно так же трясли Робера Эпинэ после возвращения того из Сагранны. Как видно, их рассказы совпали. Кардиналы были удовлетворены.
— Сделайте все возможное, чтобы маркиз Эр-При написал прошение о помиловании, — принялся внушать Дику магнус Ордена Славы кардинал Леонид. — Мы получаем известия, что герцог Анри-Гийом совсем плох и долго не протянет. Святой Престол заинтересован в том, чтобы новым хозяином Эпинэ стал добрый эсператист. Эта провинция – старый оплот веры. Нам не нужен там выводок прожорливых Колиньяров.
Будучи главой Святейшей Инквизиции, кардинал Леонид выражался прямо и без обиняков.
— Я понимаю, — механически отозвался Дик. — Но ваше высокопреосвященство отдает себе отчет, — все же рискнул добавить он, — что согласие Дорака рассмотреть такое прошение может стать ловушкой со стороны тех же Колиньяров?
Верховный инквизитор усмехнулся.
— Именно поэтому, — ответил он, — вы посоветуете маркизу Эр-При отправить прошение не кардиналу или королю, а непосредственно герцогу Алве в Фельп. Даже глупцу ясно, что никакой так называемый суд Бакры не помешал бы Проэмперадору арестовать маркиза в Сагранне. Если король Бакна и помиловал мятежника, то король Фердинанд не делал ничего подобного. Проэмперадор обязан был выполнить волю своего монарха, однако он отпустил маркиза. Совершенно очевидно, что у герцога Алвы есть свои виды на Эпинэ. Данное вам поручение только подтверждает это, ваша светлость.
Ричард вздохнул. Леонид выговорил титул «ваша светлость» почти с тем же выражением, с каким Ворон, бывало, произносил свое извечное: «юноша». Может быть, Алва и впрямь хотел заручиться на будущее лояльностью наследника Анри-Гийома? То-то эр Рокэ удивится, увидев послание от Робера Эр-При как результат якобы порученных Дику переговоров! Впрочем, маркиза еще предстояло уломать, но Ричард почему-то не сомневался: отнюдь не это будет самым сложным в их беседе.
Задуматься о встрече с маркизом Дику не удалось: к его полному изумлению, герцог Надорский внезапно развернул в Зале заседаний бурную деятельность. Он клялся курии, что корона Талига в лице ее Первого маршала сделала все, чтобы остановить резню в столице в ночь святой Октавии. Герцог Надорский уверял высокое собрание своей честью и словом, что сам Первый маршал прятал епископа Оноре у себя в доме и предоставил бы ему эскорт, если бы покойный попросил о нем. Возвращаясь к миссии епископа, герцог Надорский не допускал и тени сомнения в том, что примирение эсператистов и олларианцев составляет заветную мечту каждого в Талиге, кто истинно верует в Создателя – а Талиг верует в Создателя, ваши высокопреосвященства, начиная с главы церкви, короля Фердинанда II, да хранят его все святые, и кончая последним из его подданных! К счастью, этот прыткий герцог Надорский не стал клясться и уверять – какое облегчение! – что Дорак… то есть кардинал Сильвестр непричастен к убийствам, однако торжественно заявил, что Первый маршал в личном разговоре полностью отрицал такую причастность. Впрочем, сам герцог готов был признать, что бойня в Олларии стала результатом ужасной ошибки кардинала. Ужасной ошибки! Тот, ко всеобщему прискорбию, доверился фанатикам и, в частности, этому изуверу, епископу Авниру. Это его вина, его огромная вина, maxima culpa. Но кто из живущих на этом свете может поручиться, что он не станет жертвой предательства?
Когда Левий дошел до этого риторического вопроса и сделал паузу, Ричард уже успел запутаться во всех клятвах и уверениях, которые словообильный герцог Надорский так щедро рассыпал перед курией. Ясно было одно: Святой Престол в лице нескольких Орденов и, вероятно, Эсперадора, желал продолжить переговоры по примирению церквей. Но на каком же шатком основании кардиналы строили свои расчеты! Втайне Дик боялся, что, едва увидев его имя, Алва просто выбросит письма Левия и Эпинэ в огонь, как выбросил самого носителя имени в Алат. Если магнус Ордена Милосердия рассчитывал использовать его как предлог для завязывания связей с Вороном, его высокопреосвященству стоило приготовиться к тяжкому разочарованию.
— Его светлость герцог Надорский весьма красноречив, — вкрадчиво вклинился в паузу маленький серый человечек. Ричарду его представили как магнуса Ордена Истины Климента – единственного, кто не имел кардинальского сана. — Но не станут ли его слова западней, в которой сгинут наши братья, как сгинули эсператисты Олларии, преданные истинной вере?
Ричард с инстинктивной неприязнью вгляделся в щуплую фигурку магнуса. На груди у того висела серебряная мышь, вытянувшаяся вверх, как удавленник на веревке, однако сам магнус до омерзения напомнил Дику лаикскую крысу, которой так и не удалось перебить хребет.
— Мои слова не западня, — ответил он излишне резко. — Я гораздо меньше вашего доверяю Кантену Дораку. Я подозреваю его в самых худших намерениях, хотя герцог Алва и не согласен со мной. Но все же я не хотел бы исповедовать свою веру исподтишка, будто я совершаю какое-то грязное преступление, в котором мне стыдно признаться! И все вы знаете, — запальчиво продолжал Дик, повысив голос: — если эсператизм будет признан в Талиге наравне с олларианством, жертва епископа Оноре не останется напрасной. Будь он здесь, рядом со мной, он сам убеждал бы вас в этом!
Последняя реплика прозвучала почти как выкрик. Курия снова загудела словно улей, в который воткнули палку. Левий краешком губ улыбнулся Ричарду и заметил вполголоса:
— Ваше чистосердечие и прямота могут совершать чудеса, сын мой.
— А мне показалось, — насупившись, возразил Ричард полушепотом, — что для вас было бы лучше, умей я лгать.
— Создатель меня сохрани! — засмеялся кардинал. — Какой бы я был слуга Милосердия, если бы склонял брата своего ко лжи! Нет, сын мой. Всякая ложь от лукавого, даже если произносится с добрыми намерениями. Будьте правдивы, только не доверяйтесь другим так безрассудно, как вам это, к несчастью, свойственно. А уж если доверились – проверяйте.
— Но, ваше высокопреосвященство, — решился Ричард на запоздалое предостережение, — вам не кажется, что все это слишком опасно? Может быть, я невольно ввел вас в заблуждение, но поверьте мне: для монсеньора я ничего не значу. Вы сами видите, как он обошелся со мной. Он легко заявит, что не поручал мне никаких переговоров – и это будет правдой. А в деле примирения церквей – какая в нем польза от меня?
Левий взглянул на юношу с легкой улыбкой, в которой читалась едва заметная ирония.
— Вы играете в шахматы, ваша светлость? — внезапно спросил он.
— Нет, ваше высокопреосвященство.
— Напрасно. Эта игра развивает воображение и ум. К тому же тогда вы знали бы, что при умелой игре пешка вполне способна превратиться в короля.
Ричард поклонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку с пастырским перстнем, и разом помрачнел. Пешка!.. По крайней мере, это откровенно. Да и правда! Кардинал втравил его в свои игры, от которых в случае неудачи курия легко отвертится. Вся сегодняшняя ложь Левия ляжет на плечи одного лишь герцога Окделла.
Тем временем кардиналы, засуетившись, изъявили Ричарду благодарность и дружно указали ему на дверь. Курия получила, что хотела, и теперь не желала обсуждать свои дела в присутствии постороннего.
Дик вышел на Соборную площадь в окружении охраны, выделенной ему Левием.
Служители магнуса Климента перехватили его через час, когда он остановился на площади святого Антония посмотреть народный театр. Такие забавы были ему внове. В Олларии бродячим актерам выступать запрещалось – спектакли могли давать только труппы, имеющие свои помещения, а до Надорских гор комедианты не добирались вообще. Здесь же наравне с мужчинами выступали и женщины – немыслимая вещь! Лица шутов и шутих были закрыты забавными масками, а свои реплики, как объяснил Дику начальник охраны, они сочиняли на ходу, порой заставляя публику рыдать от смеха. Дик с каким-то неприятным чувством уже начал было узнавать себя в несчастном любовнике, облаченном в просторный белый плащ и гигантский белый воротник, когда унылые серые монахи, просочившись, как крысы, под ногами у зрителей, скромно дернули его за рукав.
— Высокопреосвященный Климент желает видеть у себя сиятельного князя Надорского, — тихонько доложил Ричарду один из неприметных монашков.
У Дика хватило ума не отвечать прямым отказом.
— Непременно, — безмятежно отозвался он. — Завтра же я буду к услугам святого отца.
— Время его высокопреосвященства драгоценно, — возразил монашек. — Он может уделить его вам только сегодня. Прямо сейчас.
Ха, отчаянно подумал Ричард. Как будто мне оно нужно, его время. И, вспомнив повадки самого упрямого бакранского козла, Дик потверже уперся ногами в землю и непокорно замотал головой, жалея, что не в состоянии хорошенько боднуть назойливого крысеныша рогами.
— Нет, — рыкнул он коротко. — Сейчас меня ждут в таверне. Я хочу есть!
Монашек тактично отступил.
— Мы подождем, пока сиятельный князь отобедает.
Дик обменялся взглядом с начальником охраны, который мгновенно насторожился: Левий предупредил его, что встреч гостя с Климентом допускать нельзя. Стражник понял все правильно и повел Дика в огромную, переполненную людьми таверну. У этого примечательного здания оказалось множество выходов, а истому горцу большего и не требовалось: всякого надорца учили уходить от нежеланных встреч, едва он утверждался на собственных ногах. Однако, благополучно вернувшись в коллегию Ордена Милосердия, юноша не стал медлить. Кеннета следовало отослать из Агариса как можно скорее: неугомонный паж мог по легкомыслию попасться в руки неприметных «истинников».
Весь вечер Ричард сочинял письмо на образцовом старогальтарском. Сколько же усилий пришлось приложить матушке, чтобы вбить ему в голову этот мертвый язык дипломатии! В изысканных выражениях, затверженных по книгам древних ораторов, Ричард поведал «достопочтенной госпоже» всю сочиненную Левием историю с Алатом и Агарисом, стараясь нигде не врать напрямую. К письму он приложил пропуск, выписанный Вороном. Опус и документ предназначались Большому Совету на случай, если Дорак выдвинет против герцога Окделла обвинение.
Не менее важным, чем письмо, были устные распоряжения. Ричард строго-настрого велел Кеннету передать дословно: если Дорак обвинит Окделла в государственной измене, матушка должна будет обратиться за помощью к Ворону. И никаких возражений! Второе: если Дик к тому времени не вернется в Талиг, ей придется самой ехать в Олларию.
— Передай твоему отцу, Адгейлу и Сеттону, — наставлял Ричард пажа, — что в этом случае я поручаю им сопровождать миледи. Они должны будут выехать тайно и как можно быстрее добраться до столицы. Много людей не брать, но пусть Адгейл держит своих в резерве. Что до графа Ларака, то он, если пожелает, может поехать, но отдельно и позже всех остальных. Он славный человек, но слишком стар и будет скорее помехой. Я нижайше прошу герцогиню остановиться в столичном доме наших вассалов Рокслеев. На дядю Карлиона надежды мало… Но я знаю, что матушка с ним справится.
Кеннет понятливо кивал, энергично взмахивая отросшим чубом волос.
— Полковник Каллофен пусть держит оборону. Он знает, что делать, и без меня. Но все же передай: он не должен забывать, что приказы ему отдаю только я и король, а не губернатор и уж тем паче не Дорак. Если кто-нибудь явится в Окделл с оружием до созыва Совета Меча, сопротивляйтесь. И еще. — Ричард задумался, прикидывая время. — Вели полковнику, чтобы капитан Рут с десятком наиболее верных людей ждал меня месяца через два, ну, скажем… — Ричард нахмурился, вспоминая карту алатского приграничья, — в окрестностях Бредона.
— Через два месяца? — озабоченно повторил Кеннет.
— Да, к началу месяца Летних Молний. Если меня не будет, я постараюсь передать весточку… Скажи капитану, что он и его люди должны держаться как можно незаметнее. Пусть ждут меня или моего посланца весь месяц Летних Молний. Если же никого не будет… Значит, случилось самое худшее.
Бедняга Кеннет с испугом уставился на него.
— Я должен предусмотреть всё, даже крайний случай, — строго сказал ему Ричард, сам внутренне замирая от собственных слов. — Но об этом ты не должен говорить миледи!
— Как же, милорд, я понимаю, — обиделся мальчишка. — Но ведь такой крайний случай невозможен?
— Я надеюсь, Кеннет, — отозвался Ричард со вздохом. — Я надеюсь.
2
Заглянув с утра на конюшню проведать Дракко, Робер Эпинэ едва не налетел на незнакомца в платье стражника Святого престола со знаком голубя, вышитым на плече. У маркиза нехорошо засосало под ложечкой: чего хочет от него Агарис? Разве Святой престол не оставил их в покое, сплавив Матильду и Альдо в Алат? Впрочем, ему еще повезло, что на одеянии чужака красовалась не мышь.
Незнакомец, стоявший в глубокой тени неподвижно, как столб, подпирающий стропила навеса, вдруг подался к нему и проговорил почти в самое ухо, причем в его речи послышался явственный надорский акцент:
— Ох, ваше лордство, да вы одно лицо с вашим покойным братом! Мне уж подумалось – призрак.
— Кто вы? — резко спросил Робер, отшатываясь. — Вы из Агариса?
— Не глядите на куртку, — отмахнулся незнакомец. — Я не стражник. Я слуга его милости герцога Окделла.
— Дикона?! — громко воскликнул Робер, едва не испугав своим возгласом Дракко.
— Тише, ваше лордство!.. Его милость тут, в паре хорн отсюда, в монастыре святого Гермия. Ему никак нельзя быть самому, но ему неймется поскорее свидеться с вами. Он послал меня, чтобы я проводил вас к нему. Но умоляю: никому ни слова! Его милость здесь инкогнито.
Робер с удивлением заглянул в лицо мнимому стражнику. Теперь оно показалось ему странно знакомым. Впрочем, это было и не удивительно: если посланец говорил правду, Робер, должно быть, не раз видел его прежде. Но Дикон… Инкогнито!
— Литом клянусь, я не обманываю ваше лордство, — произнес надорец так убедительно, что Робер, вопреки своему скептицизму, поверил.
Дикон действительно обнаружился в монастыре: он стоял у ворот странноприимного дома, держа в поводу великолепную гнедую мориску. Будь лошадь белой, юношу можно было бы принять за самого Гермия, икона которого украшала арку над входом. Робер запоздало вспомнил, что святой, кажется, и впрямь происходил из рода Надорэа и почему-то считался гонителем всякой нечисти. На каноничном изображении красовалась еще черная дейта, сопровождавшая Гермия в охоте на Закатных тварей, но у ног Ричарда лежала только его собственная размытая тень. Увидев маркиза Эр-При, Окделл шагнул вперед, протягивая руку. На его лице застыло какое-то вымученное выражение.
— Дикон! Ты и в самом деле здесь! — воскликнул Робер, спрыгивая с Дракко, чтобы обнять юношу. Однако слуга, проводивший Эпинэ к монастырю, предпочел не спешиваться – и правильно сделал.
Неловко ответив на объятия, Дикон снова схватился за поводья своей мориски.
— Нам нужно серьезно поговорить подальше от чужих ушей, — торопливо сказал он вместо приветствия. — Есть ли здесь место, где не бывает посторонних?
Робер, слегка сбитый с толку таким приемом и несколько встревоженный, кивнул в ответ:
— Найдется.
Вскочив на коня, Окделл пропустил Эпинэ вперед, знаком попросив указывать дорогу. Оглянувшись на него через плечо, Робер заметил, что давешний посланец, как тень, последовал за ними. Движения слуги, зеркально отражающие движения юного господина, заставили Робера, наконец, вспомнить, где он видел надорца раньше. Телохранитель покойного Эгмонта! Всегда держался у того за плечом, у него еще было какое-то забавное имя… то ли Сэц-Алан, то ли Макхалун…
— Гиллалун, — сказал Ричард, перехватив его взгляд – словно мысли прочитал. — Слуга моего отца, теперь мой. При нем мы можем говорить совершенно свободно.
Робер еще раз кивнул, теперь уже в знак приветствия. Лошади Окделла и Эпинэ порысили почти рядом; всадники отъехали от монастыря в полном молчании. Возможно, оно продлилось бы всю дорогу до Белой Ели – места, куда вел гостя Робер, но на полпути Дикон очнулся, словно внезапно вспомнив о правилах вежливости.
— Благодарю, что вы сразу откликнулись на мою просьбу, маркиз, — учтиво поблагодарил он Иноходца.
— Полно, Дикон, какой я тебе маркиз, — засмеялся Робер. — Зови меня по имени. У нас, изгнанников, не бывает титулов.
Дикон, и до того державшийся натянуто, теперь окончательно окаменел.
— Почему вы так решили? — тяжело выговорил он будто через силу.
Робер мысленно выругал себя. У мальчишки был такой понурый вид, что он ляпнул ласковое детское имя, не подумав. Но не стоило забывать, что перед ним уже не десятилетний ребенок – славный малыш, которого он оставил где-то далеко в своем прошлом, а юный герцог Окделл, правитель Надора и Повелитель Скал.
— Простите мою фамильярность, герцог… — начал было извиняться Иноходец, но Ричард тут же энергично замотал головой.
— Я не о том, Робер. Мне приятно, что вы зовете меня так. Я спросил о другом. Почему вы решили, что я изгнанник?
Робер вторично выругал себя. В самом деле, почему? С чего он решил, что Дикон находится здесь по собственной воле? Ведь он оруженосец Ворона! Да и стал бы Ричард разводить всю эту таинственность без приказа своего эра! Но при всем старании Робер не мог себе представить, чтобы Алва додумался послать Окделла в Сакаци с поручением. Не может же Первый маршал Талига вести какие-то дела с изгнанником и признанным предателем через наивного мальчишку-оруженосца!
Робер с неприятным удивлением ощутил, что на сердце у него тихонько заскреблись закатные кошки.
— Что произошло, Дикон? — осторожно спросил он, уже догадываясь, что ответ будет не банальным. Но то, что он услышал, далеко превосходило самые дурные его предположения. Дикон отвел глаза, вздохнул и, собравшись с силами, неожиданно выпалил:
— Я отравил своего эра!
Робер оторопел. Чего-чего, а этого он никак не ожидал.
— Ворон мертв? — потрясенно спросил он, едва соображая, что из этого следует.
— Его светлость герцог Алва жив и совершенно здоров, — сообщил Дикон так, словно отвечал на вежливый светский вопрос о самочувствии своего монсеньора. — Он настолько здоров, что уже успел вызвать на дуэль и убить пятерых человек!
— Что ты несешь, Дикон?.. — попытался было Робер остановить поток шокирующих откровений, но Ричард не дал ему продолжать. Юноша перевел дыхание и быстро проговорил, как ребенок, решившийся признаться во всех своих провинностях сразу:
— И я должен просить у вас прощения, эр Робер, что не смогу засвидетельствовать свое почтение его высочеству Альдо Ракану. Я знаю, что вас это расстроит, ведь вы преданный друг принца. Я бесконечно сожалею, но мое положение сейчас таково, что я не могу рисковать благополучием моих людей и семьи.
Поняв, что нужно принимать решительные меры, Робер схватил лошадь Дика за повод и ловко дернул, заставляя мориску остановиться.
— Стой! А ну-ка, Дикон, объясни мне всё по-человечески. Что именно ты сделал?
Его милость герцог Надорский и Повелитель Скал внезапно всхлипнул совсем по-мальчишески.
— Я отравил своего эра, — покорно повторил он, пряча глаза.
— Но Ворон все-таки жив? — на всякий случай уточнил Робер.
— Жив и здоров, — тоскливо подтвердил Дикон. — Как и я.
— Ты думал, что Алва убьет тебя? — рассеянно поинтересовался Робер, соображая, как бы вытянуть из Дикона всю эту историю в связном виде.
— Я тоже выпил яд, — признался юноша. — Но эр Рокэ заставил меня принять противоядие.
— Я ничего не понимаю, Дикон, — чувствуя, что не поспевает за новостями, сказал Робер. — Ведь вы с Алвой, вроде бы, недурно ладили друг с другом. С чего это тебе вздумалось травить его? И откуда ты взял яд?
Дикон наконец поднял глаза и посмотрел на Иноходца прямым взглядом, сильно сжав губы, отчего его лицо, еще минуту назад казавшееся совсем детским и ребячески-несчастным, стало неожиданно взрослым и строгим.
— Где мы можем спокойно поговорить? — снова спросил он, словно прежде об этом не было речи.
Робер оглянулся, осматривая пустынную местность.
— Через четверть часа мы доедем до Белой Ели, —ответил он. — Обещаю тебе: там нас никто не потревожит.
— Белая Ель? А что это? — растерянно спросил Ричард, тоже заозиравшись по сторонам.
— Место, которое здешние жители избегают, — пояснил Робер, думая о другом. — С ним, вероятно, связана какая-то старая история, но к нам она отношения не имеет. Поехали!
За оставшийся путь Дик успел взять себя в руки. Чувствовалось, что он изменился после Сагранны: видимо, пережитые испытания отразились на нем. Едва увидев мертвый остов Белой ели, юноша слегка вздрогнул, однако не дал новым впечатлениям сбить себя с мысли.
Спешившись, они сели на серые валуны, отдав поводья лошадей Гиллалуну, который почтительно отошел в сторону. Дикон принялся бездумно гладить ровную поверхность камня. Робер терпеливо ждал, решив не торопить события: времени у них было навалом.
— Что вы знаете об Октавианской ночи, Робер? — наконец спросил юноша безучастно, не отрывая взгляд от облюбованного валуна.
— Да почти ничего. А разве есть, что знать? — удивился Иноходец. — Барон Хогберд особо не вдавался в подробности.
Пораженный Дик вскинул глаза на Робера.
— Как же так? Ведь тогда вы еще жили в Агарисе!
Иноходец пожал плечами:
— Ну, меня мало интересуют агарисские дела. Почему ты спрашиваешь?
Ричард неожиданно поежился, будто ему стало холодно от такого равнодушия.
— Потому что с этого всё началось. Эсперадор хотел помириться с олларианцами. Он прислал для переговоров епископа Оноре из Ордена Милосердия. Это… Это был святой, Робер. Я сам говорил с ним, и могу вас уверить: его преосвященство не такой человек, как все. Он особенный. Но мерзавец Дорак решил воспользоваться его святой доверчивостью и устроил в столице настоящую охоту на эсператистов. Это было ужасно. Резня продолжалась три дня.
— Резня? — поразился Робер. — Как? В Олларии?
— Да, в столице. Я вернулся из Надора за пару дней до этого и видел все собственными глазами. Епископа Оноре должны были обвинить в том, что он якобы отравил святую воду, и что дети, пившие ее, погибли. Бредни бесноватого! Даже не будь Оноре святым, будь он самым обычным священником, он не стал бы травить эту воду. Ведь он приехал договариваться о мире! Детей убил Дорак, Робер. А олларианский епископ Авнир с благословения этого мерзавца собрал целую лигу головорезов. Они отмечали дома эсператистов, которых собирались уничтожить. Наль… Мой кузен де Лар привел преосвященного Оноре в особняк Ворона, а я приютил его там на свой страх и риск.
Робер потер пальцами виски, чувствуя, что голова начинает тошнотворно ныть. Вот так новости!
— А ты абсолютно уверен, что за беспорядками стоял Дорак? — спросил он.
— Абсолютно, — бесцветным голосом подтвердил Дикон. — Монсеньор приехал на второй день погромов, когда его особняк осаждали лигисты. Они требовали выдать им святого для расправы. Монсеньор, надо отдать ему должное, не стал этого делать, но в остальном пальцем о палец не ударил. Преосвященный Оноре на коленях умолял его остановить резню. А знаете, что сделал Алва? Он прогнал сброд у себя со двора, принял ванну, поужинал и лег спать.
В голосе Ричарда явственно послышалась горечь.
— А что было потом? — поинтересовался Робер, не зная, что сказать.
— Потом? Потом Алве, должно быть, показалось, что это уже слишком. К тому времени в столице выгорело несколько кварталов, мародеры разграбили портовые склады и всю улицу Ювелиров. На третий день монсеньор вывел войска из казарм, перевешал грабителей и насильников и собственноручно сжег зачинщика резни Авнира.
— Как сжег? — оторопел Робер от такого варварства.
— Вместе с особняком графа Ариго, — пояснил Дик без всяких эмоций. — Фанатики подожгли все дома знати на площади Леопарда. Монсеньор завел Авнира в особняк за несколько минут до того, как он рухнул.
— Но разве это не означает, что за погромами стоял не Дорак? — спросил Робер, потирая виски.
— А разве то, что монсеньор ничего не делал полдня, не означает, что виной всему был именно Дорак? — ответил Ричард с неожиданной злостью. — Да, монсеньор вмешался, но из-за чего? Только из-за того, что подлец перегнул палку.
Робер промолчал, не зная, что отвечать. Да уж, интересные дела творятся в богохранимом Талиге! Дикон явно испытал большое потрясение, но поведение Алвы действительно наводило на неприятные мысли.
— И чем же все это кончилось? — спросил Робер, предчувствуя, что после такой присказки сказка окажется совсем омерзительной. — Не могло же всё это сойти Дораку с рук?
Ричард поднял голову: в его потухших, серых, словно присыпанных пеплом глазах, внезапно зажглись зловещие искорки, словно огоньки, предвещающие извержение вулкана.
— Дораку? — вкрадчиво спросил он тоном, неожиданно напомнившим интонации Ворона. — А при чем здесь Дорак? Разве имеет значение, что Авнир получил благословение на подстрекательство от своего кардинала? И разве важно, что он несколько недель открыто подбивал весь сброд столицы на возмущение? Что с вами, Робер, да это же пустяки! Дорак даже не думал оправдываться. Оправдывался граф Ариго.
— При чем здесь Ариго? — искренне удивился Иноходец. — Ведь ты сказал, что его дом сгорел? Разве он не пострадавший?
— Разумеется нет, — зло выплюнул Дик. — Его особняк сгорел дотла, это верно. Но, сжигая там Авнира, монсеньор обнаружил, что граф вывез из дома все вещи и мебель. Вот этот факт показался Совету куда более зловещим, чем какие-то там фанатичные проповеди! Братьев Ариго обвинили в измене и бросили в Багерлее. Граф, правда, клялся, что незадолго до Октавианской ночи он получил анонимное предупреждение и принял те меры предосторожности, какие мог, но кто стал бы ему верить! Уж точно не Дорак и не Алва.
Дикон снова уткнулся взглядом в серый валун. Робер вздохнул, понимая, что самое тяжелое ему еще предстоит выслушать.
— И из-за этого ты решил отравить Ворона? — осторожно спросил он.
Дик медленно поднял голову. Движение это вышло таким тягучим и тяжелым, словно голова его налилась весом камня, на который он только что смотрел.
— Нет, — с трудом выговорил он. — Тогда я еще надеялся… Я думал, что Алва хоть и покрывает Дорака, он все же не заодно с ним. Но через месяц… Через месяц эр Авг… то есть граф Штанцлер рассказал мне еще кое-что.
— Что именно? — выдохнул Робер: вот она, начинается самая мерзость!
— Он сказал, что епископ Оноре убит… Его преосвященство сумел выбраться из Талига, но почти сразу на границе на него напали. Дорак добрался-таки до него.
— Подожди, Дикон, — остановил юношу Робер. — Я понимаю твои чувства, но нужно быть справедливыми. Какая выгода Дораку от этого убийства да и от всей олларианской резни, если уж на то пошло?
— Я спросил у эра Августа то же самое, — ответил Дик прямо. — И эр Август показал мне список. Помните, Лига обвинила епископа Оноре в отравлении святой воды? И как графа Ариго и графа Энтрага посадили в Багерлее за то, что это они якобы устроили резню своим собственным единоверцам?.. Намерения Дорака очевидны. Он хочет запретить эсператизм в Талиге и насмерть затравить тех, кто предан Эсперадору и Агарису. Мой Надор, Робер, и ваша Старая Эпинэ! Вы знаете не хуже моего, что все Люди Чести и их вассалы исповедуют истинную веру. Так вот, Дорак уже составил список тех, кого он уничтожит этой осенью. Там названы ваш дед и ваша матушка… все Ариго, все Придды… мои вассалы Рокслеи, и Тристрамы, и Лоу… Но самой первой идет королева.
— Королева? — машинально повторил Робер, поражаясь масштабу лжи.
— Дорак хочет обвинить ее в супружеской неверности, — скривившись, словно надкусил лимон, пояснил Дикон. — Он готовит ее развод с королем. И… принц Карл, вероятно, будет объявлен ублюдком.
— Что за бред, Дикон? — с досадой воскликнул Иноходец. — Неужели ты сам в это веришь?
— Я не поверил бы, если бы не видел Октавианской ночи, — хмуро отозвался мальчишка. — Дорак готовит для Оллара другой брак, с наследницей Ургота.
— Это тебе тоже Штанцлер сказал? — поинтересовался Робер с прежней досадой. — Или это сам Дорак поделился с тобой своими тайными планами?
Ричард с вызовом вскинул глаза, словно хотел что-то сказать, но промолчал.
— Выбрось все это из головы, Дикон, — решительно произнес Робер, встряхиваясь всем телом, словно сбрасывая с себя груз чужих мерзостей. — Ты говоришь: Штанцлер показал тебе список? А откуда у него могла взяться подобная бумага? Разве Дорак имеет привычку разбрасывать такие вещи где ни попадя? А если Штанцлер тычет тебе ею в нос, значит, всё это бесстыжая брехня прожженного интригана!.. Чего он от тебя хотел?
— Чтобы я спас королеву, — мертвым голосом ответил Дикон. — Чтобы я спас всех. Он хотел, чтобы я отравил монсеньора.
— Мерзавец! — с чувством выругался Робер.
Ричард словно бы не услышал. Медленно, будто нехотя, он сунул руку в карман и извлек оттуда старинный золотой перстень с крупным красным камнем.
— Я должен вернуть вам вашу фамильную драгоценность, эр Робер. Я… не сумел ею воспользоваться.
Робер недоуменно взял протянутое ему кольцо. Оно было весьма своеобразным: тусклое старое золото подчеркивало густой, насыщенный цвет шерлы, украшающей печатку, и россыпи мелких камней – они обрамляли золотую молнию, змеившуюся в правом нижнем углу. Судя по всему, кольцо переделывали несколько десятилетий назад: по виду оно было древним, но гравированную молнию добавили сравнительно недавно. Робер никогда прежде не видел этой вещи.
— Что это? — спросил он, ничего не понимая. — Почему ты отдаешь это мне?
— Разве это не ваша фамильная драгоценность? — удивился Ричард, хотя пытливый взгляд, который он устремил Роберу в лицо, делал его удивление немного наигранным. — На нем ваш родовой знак.
— Ну, знаешь ли, не всякая вещь, на которой намалевана молния, принадлежит Эпинэ, — возразил Робер. — Тем более это кольцо. Посмотри сам: оно довольно старое – такие массивные кольца делали еще в начале круга – а гравировка совсем новая. В прежние времена в золото добавляли серебро, отчего оно слегка отдавало в зелень. Теперь не так. Видишь? Разница между старым и новым металлом просто бросается в глаза.
Дик, затаив дыхание, разглядывал перстень, который Робер повернул под наиболее удобным для осмотра углом: жирный желтый блеск гравировки был теперь хорошо заметен. Роберу почему-то показалось, что волосы на голове у Дикона зашевелились; но, разумеется, это был просто случайный порыв несильного ветра.
— Т-так эт-то… Т-так это… не перстень Эпинэ? — спросил мальчишка, почему-то заикаясь.
— Нет, конечно. Откуда это у тебя?
Ричард вздохнул и вдруг, решительно протянув руку вперед, нажал ногтем на золотую молнию. Повинуясь толчку его пальцев, оправа отошла в сторону, обнаружив прямо под главной шерлой крохотный тайничок. Теперь Роберу стало ясно, зачем понадобилось переделывать кольцо!
— Здесь был яд, — лаконично объяснил Дик.
Робер брезгливо сунул кольцо обратно Дикону. Он уже догадывался, что услышит дальше.
— Его дал мне эр Авг… граф Штанцлер, — упавшим голосом проговорил Окделл. — Он сказал, что получил его от вашего отца. Вместе с ядом.
— Он солгал, — спокойно ответил Робер. — Штанцлер хочет власти и готов любыми способами выгрызть ее у Дорака. Алва видит его насквозь, поэтому Штанцлер и одурачил тебя, чтобы устранить опасного врага твоими руками. Я же говорю тебе, Дикон: твой эр Август лжец и мерзавец! Ты мог бы сообразить и сам: мы, Эпинэ, иноходцы, а не гадюки. В нашем роду никогда не было отравителей.
Ричард побелел как мертвец, и Робер мысленно пнул себя за бестактность. Можно подумать, что маркиз Эр-При вел себя лучше юного герцога Окделла!
— Не мне тебя судить, Дикон, — продолжал Робер, стремясь как можно быстрее переменить тему. — Я тоже попался на удочку лжи, и куда это меня привело? Я пошел против Талига, против собственной страны – там, в Варасте. Я убивал тех, с кем рядом должен был сражаться!.. Что поделаешь, Дикон, — резюмировал он с философской покорностью. — Наши семьи оказались не на той стороне, а мы с тобой просто стали заложниками наших фамилий.
Ричард посмотрел на Иноходца потемневшими глазами.
— Не на той стороне? А какую сторону мы должны были выбрать, Робер? Может быть, мне стоило встать на сторону лигистов Авнира и пойти громить дома моих единоверцев? Или вы предпочитаете себе господ Колиньяров, которые грабят и насилуют Старую Эпинэ – между прочим, вашу родную провинцию?
Маркиз Эр-При отрицательно покачал головой, чтобы умерить закипающий гнев юноши, но ответил прежним рассудительным тоном:
— Мерзавцы есть на любой стороне, Дикон, но Алва хотя бы защищает Талиг.
Окделл с силой выдохнул, внезапно успокаиваясь. Он озабоченно нахмурил лоб, словно ему пришла в голову новая идея, но он не знал, как лучше выразить ее словами.
— Если вы так думаете, Робер, — начал он неуверенно, — если вы и правда думаете так, как говорите, то, может быть, вам стоит написать герцогу Алве и попросить его покровительства?
Робер изумленно уставился на Дика. Похоже, от всех потрясений мальчик сошел с ума.
Дик быстро смекнул, что означает встревоженный взгляд Иноходца.
— Дело в том, что я был в Агарисе, — торопливо объяснил он. — И встречался с кардиналом Левием – он магнус Ордена Милосердия, к которому принадлежал епископ Оноре. Так вот, его высокопреосвященство полагает, что монсеньор очень расположен к вам. Ведь как Проэмперадор Варасты он мог арестовать вас, несмотря на суд Бакры. Однако он вас отпустил и даже подарил вам коня Оскара. Кардинал Левий уверен, что монсеньор готов идти вам навстречу, если только вы выразите желание вернуться в Талиг. Его высокопреосвященство даже написал вам об этом.
И, к величайшему изумлению Робера, Дик извлек из внутреннего кармана своего колета немного помятую депешу угрожающе официального вида, украшенную сургучной печатью с летящим голубем.
— И еще, Робер… — колеблясь, продолжал Дик. — Курия полагает… То есть они получают известия из Эпинэ, что герцог Анри-Гийом, ваш дед… Он очень плох, Робер. Говорят, что его кончина неизбежна. Это только вопрос нескольких месяцев, может быть, даже недель. Курия желает, чтобы вы стали следующим герцогом, но без помощи Алвы это невозможно. Пожалуйста, — неожиданно взмолился Дик, — подумайте об этом серьёзно! Ведь там остались ваша матушка и ваши люди. Вы представляете, что будет с ними, если всю власть в Эпинэ приберут к рукам Колиньяры?
Робер рассеянно вертел в руках письмо магнуса Ордена Милосердия. Опять агарисские святоши суют нос в его дела! Оказывается, они пристально следят за здоровьем деда. Видно, старик совсем сдал… Стоило бы, однако, узнать, что за голубок этот Левий? От магнуса Климента Иноходца до сих пор временами пробирала нервная дрожь.
— С чего это курии вздумалось тянуть меня в Эпинэ? — спросил Робер самого себя, на мгновение забыв о Диконе – да и откуда мальчишке знать подоплеку агарисских дел! — Еще и двух месяцев не прошло, как они выгнали нас в Алат и лишили своей поддержки.
— Это из-за гоганов, — неожиданно растолковал Дикон, снова привлекая к себе внимание. — Ведь это гоганы оплатили нападение бириссцев на Варасту, не правда ли?
Эпинэ изумленно уставился на Окделла.
— Скажите мне правду, Робер, — спокойно попросил Ричард. — Как гоганы оказались замешаны в деле Раканов?
Робер перевел взгляд с лица Дика на письмо магнуса Ордена Милосердия, а потом с «голубиной» сургучной печати — обратно на взволнованное мальчишеское лицо.
— Это Левий надоумил тебя спросить об этом? — спросил он не без иронии.
— Нет, — прямо ответил Дик. — Он рассказал мне о гоганах, это правда, но я сам предложил ему расспросить о них у вас.
— Не стоит тебе лезть во все это, — пробормотал Робер.
— Поздно, эр Робер, вы не находите? Вы сами говорите, что мне довольно много лгали, а я не хочу больше быть одураченным. Не нужно заботиться обо мне как о несмышленом ребенке. Я герцог Окделл, Повелитель Скал. Я видел войну. Я видел резню. Я отравил своего эра, которому клялся в верности. Скажите мне правду, маркиз Эр-При. Какую роль во всем этом деле играют гоганы?
Лицо Дикона, как и давеча, вновь показалось Роберу постаревшим и возмужавшим. Иноходец вынужден был признать, что требование юноши хотя бы отчасти справедливо. Он нехотя ответил:
— Гоганы хотят первородства. У них есть легенда… Они верят, что их прародителем был брат-близнец старшего сына Лита.
— То есть как Лита? — поразился Ричард.
— Я так понял. Гоганы, правда, зовут Лита Рохом. Старший сын этого Роха стал Повелителем Скал, а его брат-близнец был лишен наследства. Поэтому его потомкам взбрело в голову выкупить первородство у Ракана. Если Альдо вернет себе трон Талига, гоганы должны будут получить Гальтару.
Растерянность, отразившаяся во всем облике Дикона, превратила его повзрослевшее лицо обратно в недоуменную детскую мордашку. Это было настолько неожиданное и забавное преображение, что Робер невольно хихикнул про себя.
— Гальтару? — переспросил Дикон, совершенно ошеломленный. — Но ведь это же развалины!
— Я там не бывал, — дипломатично ответил Робер. — Но говорят, что так.
Дик задумчиво потер лоб, явно не в силах разгадать эту шараду. Иноходец вполне ему сочувствовал: в свое время он так же недоумевал над смыслом сделки с достославным Енниолем.
— Робер, — медленно сказал Дик, — я тоже никогда не бывал в Гальтаре, но я знаю, что гоганы – ростовщики. Они никогда не станут платить золотом за химеры. Кампания в Варасте обошлась дорого. Не думаю, что вы или принц подписали договор с людьми этого племени, не зная, что на самом деле за ним стоит.
Робер засмеялся.
— Положительно, ты лучшего мнения о нас, чем мы того стоим, — пошутил он. — Все, что я могу тебе сказать: гоганы верят в магию. Они хотят Гальтару и сохранившиеся реликвии, чтобы вернуть себе власть, якобы завещанную Абвениями нам. Они называют нас первородными: Альдо, меня, тебя, поскольку ты потомок Лита… Рокэ Алву как Повелителя Ветра, Придда как Повелителя Волн. Принц принял их условия. Вот и вся сделка.
Робер не стал говорить, что Альдо уже решился на обман.
— Так магия существует? — неожиданно спросил Ричард.
— Я не знаю, Дикон, — честно ответил Робер. — Гоганы владеют… чем-то вроде магии крови. У них сохранились кое-какие тайные знания и реликвии, которые они ревностно оберегают… Не спрашивай меня больше! Я все равно не смогу тебе этого объяснить. Но я точно знаю, Дикон, что никакая магия не поможет нам выпутаться из лжи и подлости, в которой мы барахтаемся.
Дик явно пропустил последние слова мимо ушей.
— Вы не можете этого объяснить… — задумчиво протянул он, вероятно, придя к какому-то выводу. — Стало быть, вы сами видели гоганскую магию.
Робер досадливо выругался про себя.
— Так и знал, что мне не стоило говорить тебе об этом, — пробормотал он с сожалением, — Ты, как и Альдо, думаешь, что магия способна избавить тебя от всех трудностей!
Ричард поднял голову, насторожившись, словно дейта, почуявшая неосторожного зайца:
— Принц Альдо тоже верит в магию? — пытливо спросил он. — Он видел, как колдуют гоганы?.. Ну конечно! Ведь ростовщики покупали первородство напрямую у него самого!
Догадливость Дика не понравилась Роберу.
— Разумеется, он видел то же, что и я, — подтвердил Иноходец с видимым неудовольствием. — Только это не колдовство, Дикон. Это… сложнее. И гораздо опаснее! Мы растеряли свои старые знания, а без них я не советую тебе лезть в подобные дела.
— А что намерен предпринять его высочество? — жадно спросил Дик, снова пропуская мудрую реплику Робера мимо ушей.
— Спроси у него сам! — огрызнулся Иноходец. — Я начинаю думать, что вы два сапога пара! Уверен: вы славно поболтаете и о гоганах и о Гальтаре!
Дик смущенно улыбнулся – растерянно и немного неловко.
— Я не могу видеться с принцем, — произнес он тихо. — И очень прошу вас, Робер, не сообщать ему о моем приезде. Если Дорак получит возможность обвинить меня во встрече с его высочеством, мне не отвертеться от обвинения в государственной измене.
— Брось, Дикон! — отмахнулся Робер. — Зачем ты нужен Дораку, чтобы он стал следить за тобой? Я думаю, что он уже давно забыл о твоем существовании – так же, как и о моем.
В серых глазах Дика снова сверкнули искры, словно огненные сполохи над пеплом вулкана. Его лицо исказила неприятная усмешка.
— Ты так полагаешь? — вполголоса спросил он, неожиданно переходя на «ты».
— Да. Иное дело, если бы Алва обвинил тебя в попытке отравить его. Но, насколько я понял, твой эр выгородил тебя и скрыл твою глупость.
— Он распорядился, чтобы я ехал сюда, в Граши, — по-прежнему неприятно усмехаясь, сообщил Дик. — И позаботился о том, чтобы я обязательно пересек границу с Алатом.
— Вот видишь! — подхватил Иноходец. — Ведь это он вернул тебе это проклятое кошкино кольцо?.. Все очевидно: он тебя спасал. Нет тебя – нет улики.
Дик уставился на Робера с видом человека, неожиданно осознавшего: он уже час разговаривает с сумасшедшим.
— О каких уликах вы говорите, Робер? — осторожно спросил он. — Мы с монсеньором были наедине. Все происходило только между нами. Дораку неоткуда было бы узнать о кольце или о яде, если бы монсеньор сам не рассказал бы ему об этом.
— А слуги? — резонно спросил Робер.
— Слуг не было. Да и какой слуга пошел бы против воли своего соберано, если бы тот запретил говорить об этом?
— То есть ты хочешь сказать, что Ворон, — промолвил Робер, холодея от неприятного предчувствия, — все-таки обвинил тебя в покушении?
— Официально – нет, — признался Дикон, — насколько мне известно, во всяком случае. Но он наверняка дал понять Дораку, что отступается от меня. Иначе зачем вся эта поездка в Алат? Знаете, по дороге я много думал. У монсеньора было множество способов наказать меня: сослать в Надор, заточить в каком-нибудь замке в Кэналлоа, даже взять с собой в Фельп и отправить прямо под пули. Но он выбрал Граши. При нашей встрече, Робер, вы сказали, что я изгнанник, как и вы, — продолжал Ричард с горечью, не дав Роберу вставить ни слова. — Но если бы вы знали, как я завидую вам! Вы изгнанник, потому что вас считают врагом – и опасным врагом! А я… Я изгой. Я не враг и не друг – я надоевшая игрушка, прикормленный щенок, который обделался на дорогом ковре и которого вышвырнули на улицу!
— Хватит, Дикон, — сказал Робер успокаивающим тоном, кладя руку юноше на плечо. — Уверен, твой эр так не думал. Может быть, Дорак хотел допросить тебя по другому делу, а если бы при этом всплыла история с покушением…
— Оставьте, Робер, — прервал его Ричард, поморщившись, как от головной боли. — Без согласия моего эра Дорак не мог бы допросить меня ни по какому делу. Ну разве что он обвинил бы меня в покушении на самого короля. Только, получается, что я спасал Оллара.
— Как так: ты спасал Оллара? — удивился Робер. — Какое отношение король имеет ко всему этому?
— Если бы покушение удалось, это помешало бы планам Дорака развести Катари… ну Ариго с королем, — смущенно объяснил Дик, почему-то запнувшись на имени королевы. — Робер, вы представляете себе, что будет, если Дорак добьется этого?
Робер внимательно посмотрел в лицо юноше, который под его взглядом покраснел до самых ушей. Что ж, теперь все стало ясно, ясно до самого конца! Страдалица-королева выбрала себе верного защитника. Только вот вместо ристалища, на котором юный рыцарь мог бы совершить подвиг во славу своей дамы, влюбленного глупца вытолкали на позорище – вероломное убийство и клятвопреступление. Леворукий бы побрал Катарину Ариго: ни сердца, ни души, так, разукрашенная марионетка в руках подлеца-кансильера!
— Успокойся, Дикон, — сказал Робер, подавляя в себе желание немедленно отыскать Штанцлера и свернуть ему шею. — Я сказал тебе и повторяю: мнимый список Дорака такая же ложь, как и вранье про кольцо, которое тебе вручил этот старый мерзавец. С королевой ничего не случится. В конце концов, у нее есть братья. Их голыми руками не возьмешь. Вся эта семейка до того пронырлива, что пролезет в игольное ушко без мыла. В отличие от нас с тобой.
Ричард Окделл неожиданно встал с валуна, на котором сидел, выпрямившись перед Иноходцем во весь рост. Робер с удивлением посмотрел на него: мальчишески-мягкое лицо Дикона сейчас искажала с трудом сдерживаемая ярость.
— Простите меня, любезный маркиз, — не слишком внятно выговорил Окделл сквозь сжатые зубы. — Я так торопился рассказать о себе, что забыл выразить вам свои соболезнования. Ведь, если я не ошибаюсь, Ариго приходятся вам кузенами? С материнской стороны? Впрочем, так как вы отзываетесь о них не самым лестным образом, надеюсь, сильной боли я вам не причиню. Ваши… м-м… пронырливые родичи… в прошлом месяце… пролезли в лучший мир.
— Что ты говоришь? — воскликнул Робер, тоже поднимаясь на ноги.
— Я говорю, — ответил Дикон с откровенной злостью, — что граф Ариго и граф Энтраг были заколоты Вороном на дуэли!
— Ты знаешь это наверное? — спросил Робер, потрясенный.
— Да. Я узнал в Агарисе. Кардинал Левий позволил мне взять с собой донесение, где об этом рассказывается. Его высокопреосвященство согласился с тем, что его следует показать вам.
И Дикон извлек из кармана мятое письмо: вероятно, его неоднократно читали и перечитывали. Робер жадно схватил его и быстро пробежал глазами.
— Ужасно. Ужасно! — повторял он. — Килеан… Гирке… Ариго… и бедняга Энтраг. Артур Феншо-Тримейн!
Дикон, чей приступ гнева миновал, без сил опустился обратно на валун и обхватил руками голову. Казалось, он забыл о том, где и с кем находится.
Дочитав агарисское донесение, Робер перевел взгляд на юношу. В позе Дикона было столько отчаянной безнадежности, что Иноходцу стало жаль бедного оруженосца Ворона едва ли не больше, чем его жертв. Он сел обратно на тот же валун и ласково обнял Дикона за плечи.
— Ты не виноват, — сказал он негромко. — В донесении сказано, что Люди Чести сами вызвали Ворона. Чудо, что Алва вообще остался в живых. Ни один человек, даже он, не выдержит четырех поединков сряду, которые завершаются линией. Конечно, он великолепный фехтовальщик, никто не спорит, но и Ариго, и Гирке, и Феншо-Тримейн тоже не вчера взяли в руки шпагу. Они хотели убить твоего эра, и не их вина, что им этого не удалось. Может быть, Алву защищает сам Леворукий. Но, если так, это значит, что Леворукий на стороне Талига. Если бы Ворона убили, ни у Надора, ни у Эпинэ этой зимой не было бы хлеба. Алва в Фельпе воюет за разоренную Варасту, и это главное, о чем нам следует думать.
— Я уже не знаю, что и думать, Робер, — тихо отозвался Дик. — Мне, как и вам, очень хотелось бы верить монсеньору. Но верить Дораку я не могу, а Алва на его стороне.
— Да почему ты решил, что Дораку есть до тебя дело? — воскликнул Робер в досадливом недоумении. — Мне кажется, Дикон, что Штанцлер просто сделал из него какое-то огородное пугало для тебя!
— Спросите Гиллалуна, — холодно ответил Дик, высвобождаясь из объятий Эпинэ, и делая знак телохранителю подойти.
— При чем здесь он?
Ричард не ответил. Дождавшись, когда надорец подойдет вплотную и поклонится господам, юноша повернулся обратно к Роберу.
— Моя мать, герцогиня, отправила его ко мне после того, как узнала все подробности об Октавианской ночи. Гилл смог догнать меня только по ту сторону талигской границы. Пока он шел по моим следам, он заметил погоню – только не за кэналлийцами Алвы, которые везли меня к границе, а за мною.
— Это правда? — спросил Робер у невозмутимого телохранителя Эгмонта.
— Сущая правда, ваше лордство. За каретой их милости тайно следили, и на уме у этих людей было дурное. Они как-то вызнали, что их милость везут в Граши.
— Что это были за люди?
— Южане, ваше лордство. Я так смекаю, их мог нанять навозник-Колиньяр. Небось, они и посейчас сидят где-нибудь в Граши, затаясь по тайным норам. Поджидают их милость милорда герцога и уж, поверьте мне, не с добрыми намерениями!
Взмахом руки Ричард отпустил слугу. Телохранитель опять поклонился и отошел к оставленным на его попечение лошадям.
— Колиньяры – это еще не Дорак, — негромко проговорил Робер после паузы. Впрочем, защищать эту семейку у него не было никакой охоты.
— Его цепные псы, — ответил Дик, презрительно скривив губы. — Я еще хорошо помню Эстебана. Он был любимчиком Свина… Надеюсь, теперь вы понимаете, Робер, в каком положении я нахожусь. Я один, а за мною все, кого оставил мне отец. Должен ли я продолжать считать себя оруженосцем герцога Алвы? Могу ли я верить, что это не он отдал меня на растерзание прислужникам Дорака? Как мне понимать поручение ехать в Граши: как наказание за покушение на моего эра или как простую расправу Ворона и Дорака надо мною?
Робер вздохнул. Вряд ли он смог бы прямо сейчас найти ответы на эти вопросы.
— А почему ты не хочешь присоединиться к Альдо Ракану и ко мне? — спросил он.
— Робер, у меня в Надоре семья, — страдальческим голосом ответил Дик. — Там мои люди! Останься я с вами, Дорак тут же объявит меня изменником, и все они пострадают. Пока монсеньор не выдвинул против меня официального обвинения. Глупо самому губить себя, попавшись в явную ловушку!
Робер сокрушенно опустил голову. Дик говорил так, как следовало когда-то говорить ему самому… им всем, если уж на то пошло!
— А как же твоя встреча со мной? — тихо спросил он. — Ведь она тоже может стать поводом…
— Нет, не то же, — решительно оборвал Иноходца Окделл. — Я доставил вам официальное послание, в котором магнус Ордена Милосердия и вся курия просит вас примириться с короной Талига. Я… я могу сделать вид, что понял указание монсеньора ехать в Граши как поручение провести переговоры с вами. Ведь в Сагранне он пощадил вас. Вообще-то это план кардинала Левия, — продолжал Дик, вздыхая. — Его высокопреосвященство обещал заступиться за меня перед монсеньором, если мне удастся повлиять на вас. Я понимаю, Робер, да и сам Левий сказал мне откровенно: для курии я просто пешка в их руках. Если их надежды на вас и Ворона не оправдаются, они бросят меня Дораку так же, как бросил монсеньор. Я прошу вас, Робер, я прошу тебя, — Дикон снова перешел на «ты», — написать герцогу Алве. Это важно и для твоих людей, и для твоей матушки! Но я прошу не только за них. Я прошу за себя. Если монсеньор действительно заинтересован в вас, как думают в Агарисе, если он не посмеется… Если не заявит, что не давал мне инструкций встречаться с вами, если ответит вам… Тогда у меня появится надежда.
Бедный Дикон! Ему, гордому, как все Окделлы, приходилось умолять, и он делал это так открыто и искренне! Робер был тронут, но сердце его сжималось от множества этих «если». Когда-то герцог Эгмонт признался ему, что чувствует себя как муха, угодившая в паутину: чем больше она трепыхается, тем сильнее запутывается и тем быстрее дает знать голодному пауку, где увязла его добыча. Теперь и Дикон оказался в том же положении.
— Я все понимаю, — мягко сказал Иноходец. — И я обещаю тебе, что напишу твоему эру. Но… просить его о покровительстве я не могу. Он и так слишком много сделал для меня, Дикон. Он избавил меня от Адгемара, он отпустил меня на свободу, он подарил мне Дракко. Я должен ему так много, что просто неприлично просить еще. Да и кроме того… Как я могу оставить Альдо? Он мой друг. Если я и впрямь примирюсь с Олларами, это будет предательством по отношению к моему сюзерену. Прости, Дикон, но я не могу обещать тебе сделать то, о чем ты меня просишь.
Ричард молча кивнул в знак того, что все слышит и понимает, и, словно подавленный неудачей, низко опустил темно-русую голову.
3
Разговор с Робером произвел на Ричарда тягостное впечатление. Возвращаясь в странноприимный дом при монастыре – Робер сразу поехал в Сакаци, он и так отсутствовал там слишком долго, – юноша чувствовал, что душа его ноет от странной гулкой пустоты. Его мысли ворочались тяжело, как камни, и Дик был благодарен им за это. Он, наверно, рехнулся бы, если б стал сейчас обдумывать слова Робера об эре Августе или монсеньоре.
Гиллалун с озабоченным видом трусил позади на алатском муле, которого они выменяли на лошадку Кеннета. Оглянувшись на телохранителя, Ричард внезапно ощутил прилив признательности за то, что рядом с ним есть верный человек.
— Я еще не поблагодарил тебя, Гилл, — сказал он сердечно, — за то, что ты так быстро привел ко мне маркиза Эр-При.
Гиллалун, нахмурившись, поднял глаза на молодого господина и вдруг произнес с неожиданной горячностью:
— Не верьте ему, вашмилость! Он подменыш!
Сердце Ричарда пропустило удар и глухо ухнуло куда-то вниз. В Надоре подменышами называли тех, у кого болотные духи якобы украли душу. Внешне человек оставался прежним, но терял смысл жизни: ведь без души нельзя стремиться ни к спасению, ни к погибели. Конечно, изгнание и Сагранна не могли не сказаться на Робере. Ричард понял это еще в Варасте, где маркиз Эр-При принял свою судьбу с покорностью жертвенного животного. А теперь и Гиллалун увидел, что несчастья сломили последнего наследника Эпинэ, и осудил его со свойственной ему жестокостью.
— Я слышал весь ваш разговор, вашмилость, — настойчиво продолжал телохранитель, почувствовав, что его слова попали в цель. — Я ведь не туг на ухо. Его лордство, конечно, одно лицо с графом Мишелем, но разве покойный стал бы такое говорить о своей фамилии? Ишь, заложник семьи выискался! — в сердцах плюнул Гиллалун. — Неужто графу Мишелю могло подобное даже на ум взбрести? И неужто стал бы он осуждать дело своего сеньора и сюзерена у него за спиной? Кинулся бы оправдывать врага? Да ни в жизнь!
— Хватит! — рявкнул Дик, разом обозлившись. — Маркиз храбро сражался в Сагранне за дело Раканов! Он воевал плечо к плечу с моим отцом и только чудом вышел живым из болот Ренквахи!
— А он и не вышел, — угрюмо пробормотал суеверный Гиллалун себе под нос. — Не верьте ему, вашмилость. Литом клянусь, это не шевалье Робер. Проклятый подменыш!
— Замолчи, наглец! — крикнул Дик, чувствуя, что у него темнеет в глазах: муторное ощущение, оставшееся от разговора с Робером, снова подкатило к горлу, как тошнота. — Вижу, миледи не напрасно выгнала тебя из Окделла. Еще слово, и я последую ее примеру! Придется тебе поискать себе другого господина!
Гиллалун, потрясенный этой небывалой угрозой, побелел, как полотно.
— Убирайся, — сказал Ричард твердо, хотя на сердце у него скреблась целая стая закатных кошек. — До завтра я не желаю тебя видеть. Похоже, я слишком многое тебе позволял. Смерд. Совсем забыл свое место.
Гиллалун поклонился и почтительно отстал. Дику стало совсем нехорошо. Он сорвался на единственном близком у него человеке. Нет, юноша не сомневался: что бы не случилось, это ни на йоту не уменьшит любви и преданности старого слуги. От понимания этого становилось тошно вдвойне.
Выполняя волю молодого господина, Гиллалун не показывался в монастыре до самого следующего дня. Ричард, совсем затосковав, успел обдумать несколько вариантов примирения. Но когда телохранитель объявился утром, неся поднос с завтраком, на его лице не было и следа вчерашнего потрясения. Напротив, вид у него был оживленный и деловитый.
— Как хорошо, что вчера вы отослали меня в город, вашмилость, — проговорил он так, словно Ричард не прогнал его, а дал важное поручение. — Я не терял времени даром, и сам Создатель мне пособил. Представьте, вашмилость: я выяснил, где скрываются наши преследователи!
— Что? — воскликнул Ричард, очень довольный, что Гилл не держит на него сердца. — Ты нашел шпионов Дорака?
— Нашел, вашмилость, Литом клянусь! — подтвердил Гилл, сияя от удовольствия. — Теперь-то им не застать нас врасплох.
— А ну-ка, расскажи, как тебе это удалось, — попросил Ричард, улыбаясь.
— Да нечего и рассказывать, — с деланной небрежностью отозвался донельзя довольный Гиллалун. — Только вот спасибо надо сказать начальнику кардиналовой стражи, которая за вами в Агарисе ходила. Дал он мне адресок в Граши… Да ведь я сказывал вашмилости!
Действительно, прежде чем отправиться в Алати, Гиллалун расспросил всех людей кардинала Левия на предмет того, нет ли в окрестностях Граши постоялого двора, который содержал бы надежный человек. Дик тогда не мог взять в толк, зачем телохранителю это понадобилось: ведь им обеспечивал гостеприимство монастырь святого Гермия.
— Так вот, вашмилость, отыскал я корчму, «Красный петух» называется, — продолжал Гиллалун, посерьезнев. — Содержит ее Гёза Пиро́ш – рыжий, что твой гоган, да только вовсе не куница! Хитрый лис и умный, держится одной стороны и осторожен, как стреляный воробей. Я немного поболтал с ним. Малый водит с Агарисом большую дружбу. Ну, я и сказал ему: мол, тут за месяц до меня в Граши наведались мои добрые знакомцы, так как бы мне их найти, только чтобы они раньше времени не обрадовались? Он тут же смекнул, что к чему, и племянника своего ко мне подзывает. «Как выглядят ваши приятели?» – «Пятеро южан, все носатые и смуглые, болтают между собой на талиг. За главного у них коротышка, у него еще такие противные колючие глаза, а сам елейный до приторности». – «Ла́сло, ты слышал? — спрашивает Гёза. — «Найдешь пятерых чужаков, говорящих на талиг?» – «Плёвое дело, дядя! Ежели господин стражник (я ведь был в куртке Милосердца, вашмилость) даст мне две деньги, так еще до вечера узнает о своих знакомых все, что пожелает». «Две деньги! — говорю я, а сам головой качаю. — Губа у тебя не дура, Ласло Пирош». – «Так дело-то того стоит, добрый господин, — важно отвечает мне этот пострелец. — Я задаром не работаю, но слово даю, что вы останетесь довольны». – «Верно, — подтверждает его дядя, — Если Ласло берется за дело, то вызнает всё, что хотите и даже мышь его не заметит». – «Ну, раз вы за него ручаетесь, — говорю я, — тогда ладно. Не стал бы я, конечно, денег тратить, но уж больно мне хочется приятелей порадовать». И вот…
Однако то, что произошло дальше, так и осталось неизвестным, потому что рассказ Гиллалуна прервал стук копыт, раздавшийся прямо под окнами.
У дверей странноприимного дома остановились двое всадников. Вытянув шею, Ричард мгновенно узнал во втором Робера Эпинэ – кто еще мог бы приехать сюда на Дракко? Появление Робера не оставляло ни малейших сомнений в том, кого он сопровождал. Молодой человек с белым пером на шляпе, спешившийся первым, несомненно, должен был оказаться самим принцем Альдо Раканом.
Гиллалун тоже опознал маркиза Эр-При. Лицо его мгновенно вытянулось, но он тут же взял себя в руки и шагнул к двери, чтобы с поклоном распахнуть ее перед знатными господами.
— Ну, где мой верный эорий? — весело воскликнул Альдо Ракан, вступая в комнату и протягивая руки к Ричарду, который резво вскочил и склонился в поклоне. — Герцог Окделл!.. Кончай расшаркиваться и обними своего анакса. И не вздумай назвать меня «высочеством»! Казню.
Оглушенный звонким голосом принца, юноша сам не понял, как оказался в его объятиях. Робер вошел в комнату вторым и посмотрел на Дика виноватым взглядом.
— Прости, Дикон, — проговорил он. — Альдо встретил меня вчера на полдороге. Пришлось признаваться.
Принц выпустил Дика и тут же вступился за Иноходца.
— Не вини его. Клянусь, он до самого вечера честно врал, что любовался местными красотами! Но у Белой Ели, знаешь ли, скверная репутация. Пришлось мне пригрозить ему, что я сам отправлюсь на поиски этих местных красот, или вернее сказать, красотки, и не успокоюсь, пока ее не найду. Не могу же я допустить, чтобы моего Первого маршала сожрала какая-нибудь обольстительная нечисть! — И принц, смеясь, хлопнул Робера по плечу.
Ричард почувствовал, что теряется.
— Ваше высочество… — начал он, соображая, как бы правильнее выразиться.
— Убью, — ласково пообещал принц.
— Милорд, — продолжал Дик, окончательно сбиваясь, — я уже говорил маркизу Эр-При, что не могу видеться с вашим высочеством. Я оруженосец герцога Алвы. А вы… А вы, ваше высочество… Вы вне закона…
Поняв, что объяснение вышло отнюдь не вежливое, Ричард смешался и замолчал. Робер пришел к нему на помощь.
— Я же говорил тебе, Альдо, — произнес он, — Дикон приехал сюда по делам Ворона.
— Говорил, — подтвердил принц, — но я тебе не поверил. Я хочу услышать это от него самого. Скажи-ка, Надорэа: Ворон действительно послал тебя в Сакаци?
— Не в Сакаци. В Граши, — пробормотал Дик, не зная, куда деваться от пристального взгляда Ракана.
— А что ты должен делать в Граши? — весело поинтересовался принц. — Уж не поручил ли тебе Ворон убить меня?
Гиллалун, который замер у выхода из комнаты, почти слившись с дверным косяком, едва слышно кашлянул. Может быть, это вышло случайно, но Ричарда внезапно осенило. Вот он, ответ! Лгать он никогда не умел, однако у вранья, вероятно, иная природа, поскольку сейчас он соврал почти вдохновенно:
— Я должен выследить шпионов Дорака!
Альдо Ракан так и покатился со смеху. От взрыва его хохота в окнах задребезжали переплеты. Он веселился настолько открыто и заразительно, что даже нахмурившийся было Робер невольно заулыбался. Дик с досадой понял, что ляпнул глупость.
— Ты не умеешь врать, Надорэа, — проговорил принц, утирая выступившие на глазах слезы. — Чудеса, да и только! Ворону стало интересно, не отлынивают ли шпионы Дорака от слежки за мной? И он послал тебя встряхнуть этих бездельников?
Ричард почувствовал, что где-то внутри него закипает нелепая детская обида. Принц Ракан так же, как и эр Рокэ, просто не принимал его всерьёз!
— Вы напрасно смеетесь, ваше высочество, — сдержанно ответил он. — Я надорец и, как всякий горец, хороший следопыт. К тому же со мной мой слуга Гиллалун. Когда вы вошли, он как раз докладывал мне о том, где скрываются Дораковы шпионы!
Принц Ракан повернулся к Гиллу. Тот немедленно склонился в нижайшем поклоне.
— Так ты горский следопыт? — спросил принц, с любопытством разглядывая надорца.
— Точно так, ежели вашему королевскому высочеству угодно знать, — ответил Гилл, не поднимая почтительно склоненной головы.
— И ты действительно нашел логово, где прячутся шпионы Дорака?
— Точно так, ваше королевское высочество.
— Однако!.. Говори!
— Ежели вашему королевскому высочеству угодно знать, — ответил старый слуга, которому принц не стал угрожать казнью за пышное титулование, — я обнаружил их нору вчера. Ваше королевское высочество можете быть уверены: эти мошенники скрываются в «Соловье и водокачке».
— А почему ты так уверен в этом, дружище?
— Мы с их милостью милордом герцогом выслеживали их от самой Старой Эпинэ, — ответил Гилл без запинки, и Дик невольно позавидовал своему телохранителю: надо же, врет и не краснеет! — Я, ежели вашему королевскому высочеству угодно знать, накрепко запомнил их гнусные рожи. Им поручено следить за их милостью маркизом Эр-При.
Принц Ракан неожиданно посерьезнел. Он снова повернулся к Ричарду.
— Так это правда? — удивленно спросил он.
Дик смутился так, что у него заполыхали уши.
— Их выследил Гилл, — выдавил он из себя единственную во всей этой истории правду, мысленно проклиная свое неумение лгать.
Но Альдо Ракан, очевидно, превратно истолковал его смущение. Принц с озабоченным видом посмотрел на Иноходца.
— Что Дораку нужно от тебя? — нахмурившись, спросил он.
Робер пожал плечами.
— Ходят слухи, что мой дед скоро умрет, — пояснил он. — Сильвестру не нужен лишний претендент на Эпинэ в моем лице.
Принц снова перевел взгляд на Дика.
— Герцог Анри-Гийом действительно так плох? — хмуро поинтересовался он.
— Я так слышал, — неохотно отозвался Ричард. В его голове медленно, но неуклонно начинало светлеть.
— Где слышал? В Эпинэ? — уточнил принц.
— Нет, в Агарисе. Я не могу говорить об этом, ваше высочество, — твердо пресек Ричард дальнейшие поползновения вытащить из него дополнительную информацию.
Принц пожал плечами и обратился к Роберу с небрежным вопросом:
— Ты-то хоть понимаешь, что тут вообще происходит?
— Откуда? — равнодушно отозвался Робер. — Знаю только, что в Агарисе не рады возможности увидеть правителями Эпинэ Колиньяров.
Альдо Ракан пытливо посмотрел в лицо своему Первому маршалу, потом внимательно оглядел Дика и спросил с невинным видом:
— Значит, вчера вы секретничали у Белой Ели об Эпинэ и Агарисе, мои верные вассалы? И что у вас за тайны от вашего анакса?
Ричард мысленно пнул себя: весь разговор с самого начала нужно было вести иначе!
— Простите, ваше высочество, — проговорил он с достоинством, — если Робер захочет рассказать вам о нашей беседе, это его дело. Но я не могу. К сожалению, я принадлежу не вам, ваше высочество. Я принес присягу монсеньору герцогу Алве.
Принц отмахнулся от его слов как от назойливой мошкары.
— Велика важность! — воскликнул он. — Я Ракан! Хочешь, я прямо сейчас освобожу тебя от этой дурацкой присяги?
Дик внутренне запаниковал. Принц словно бы даже не задумывался о том, чем грозит Надору измена последнего герцога Окделла. Его мать, его сестры, его родичи и его вассалы, весь его бедный, обобранный край – отрекаясь от Алвы ради Ракана, он отречется от всего! Разве принц не понимает этого? Или понимает, но считает, что одной его благосклонности достаточно, чтобы утешить Дика в любом несчастье?.. Вот она, самонадеянность королей!
Ричард почтительно поклонился.
— Безусловно, вы можете освободить меня, ваше высочество. Но как потом вы будете доверять человеку, который так легко отказывается от своего слова?
Альдо Ракан замер, нахмурившись. Он, очевидно, не ожидал возражений со стороны герцога Окделла, и Дик всем своим существом внезапно ощутил, что за внешностью прекрасного рыцаря из сказки таится достаточно злопамятства, чтобы принц никогда не забыл ему сегодняшнего отказа. Сердце юноши упало: он только что отрекся от того, чье имя написал на своем знамени его погибший отец. «И ради кого?» – уныло спросил себя Дик. Ради Алвы, которого непоследовательный оруженосец едва не отравил чуть больше месяца тому назад? Какая ирония! Ворон, вероятно, уже и думать забыл о выкинутом им в Граши неблагодарном щенке. Но Надор… Надор стоил любых жертв.
Добрейший маркиз Эр-При, почувствовав неловкость повисшего в комнате молчания, счел необходимым прийти Ричарду на выручку и вмешался в разговор со свойственной ему деликатностью.
— Дикон прав, Альдо, — примирительным тоном заметил он. — Позволь ему хотя бы выполнить то, что ему поручено. Если потом герцог Надорский решит взбунтоваться против своего эра, он сделает это открыто, как покойный Эгмонт. Ты ведь сам знаешь: таковы все Окделлы.
Ричард немедленно ухватился за подсказанную ему мысль:
— Робер говорит словно я сам, ваше высочество. Если вы пожелаете, то сразу же по возвращении я обращусь к монсеньору с просьбой освободить меня от присяги, чтобы я с чистой душой мог служить вам. Но сначала я должен выполнить свое поручение, чтобы потом никто не смел утверждать, будто бы я трусливо сбежал от монсеньора.
Альдо Ракан как будто не услышал этих слов. Он продолжал смотреть на Дика, нахмурившись, с прежним неприязненным удивлением. Но длилось это не долго. Секунду спустя принц тряхнул головой, и на его красивом лице снова расцвела широкая благодушная улыбка, с которой он вступил в эту комнату. Принц дружески хлопнул Дика по плечу:
— Ну разумеется! Я понимаю и ценю вашу честность, герцог Окделл. Ваш монсеньор, как я вижу, настоящий везунчик, раз уж такой преданный человек, как вы, согласился служить ему!
Уши Дика полыхнули второй раз за разговор, и он виновато опустил голову, стыдясь столь незаслуженной похвалы. Но Ракан, по-видимому, опять превратно истолковал его смущение.
— Конечно же, нам угодно видеть вас в числе наших приверженцев, — радушным тоном объявил он, глядя на Дика с насмешливой благосклонностью. — Мы с нетерпением будем ждать вашего возвращения в Сакаци, любезнейший герцог Окделл. Если, разумеется, ваш господин соблаговолит отпустить вас. Мы на его месте, во всяком случае, не совершили бы подобной глупости! Думаем, что даже такой мерзавец, как Ворон, понимает: на свете нет ничего ценнее верности.
«Вот и все, что я выгадал, — уныло подумал Дик: — его высочество не казнит меня, если я не стану обращаться к нему по имени, как это делает Робер».
Последний явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он с упреком покосился на Альдо и поспешил сменить тему беседы, добровольно выполняя возложенную им на себя миссию миротворца.
— Кстати, Дикон, ты не против расспросить твоего слугу о тех людях Дорака, которых он выследил в городе?
Альдо Ракан мгновенно преобразился. Дик перехватил обеспокоенный взгляд, брошенный им на Иноходца.
— Я как раз хотел приказать это Гиллалуну. Он едва начал докладывать мне об этом, когда появились вы, так что ваше высочество услышит обо всем самым первым.
Повинуясь кивку Ричарда, Гиллалун выступил вперед. Дик заметил, что его телохранитель весь подобрался, видимо, опасаясь ляпнуть чего-нибудь лишнего.
— Тебя зовут Гиллалун? — небрежно спросил принц, усаживаясь в кресло Ричарда. — Любопытное имя.
— Да, ваше королевское высочество, — не стал спорить телохранитель и сразу же перешел к делу: — По приказу их милости милорда герцога вчера я обследовал окраины Граши, так как их милость изволили заметить, что подобные холопы, как шпионы Дорака, не посмеют сунуться на центральные улицы. Особливо ежели не все они способны изъясняться на алатском.
«Когда это я говорил подобное?» — удивился Ричард, но остался стоять с каменным лицом.
Гиллалун перевел дух.
— Я осторожно расспросил трактирщиков, — продолжал он увереннее, — нет ли где тут на окраинах постоялого двора, где обслуга хорошо понимает на талиг. Их милость изволили посоветовать мне так: говори-де всем, Гиллалун, будто ты ищешь старых знакомых, но боишься ошибиться. Ты, мол, хотел бы сделать им приятный сюрприз, но не хочешь потревожить случайных людей, ежели они окажутся не теми, кто тебе нужен. Всяк поймет это по-своему, — добавил Гиллалун, удовлетворенно улыбаясь, — но никто не станет лезть в чужие дела: и своих хлопот хватает. Люди скорее предпочтут, чтобы чужестранцы побыстрее убрались отсюда, а уж каким образом – Создатель им судья.
— Да вы, герцог, настоящий философ, — бросил Альдо Ракан Ричарду, который замер у кресла принца твердо и незыблемо, поскольку боялся утратить невозмутимое выражение лица.
Гиллалун снова подобрался.
— Долго ли, коротко ли, но в конце концов мне указали на постоялый двор «Соловей и водокачка». Это мерзкая корчма с самой скверной репутацией, ежели вашему королевскому высочеству угодно знать. Она стоит у реки, рядом с банями и водокачкой, отчего, верно, и называется по ее имени. Там легко затеряться среди приезжих самого гнусного вида. Я затаился там на всю прошлую ночь – с согласия их милости, конечно, — тут же оговорился телохранитель, поклонившись Дику, — и видел всех пятерых. Днем они делают вид, будто бы не все они знакомы друг с другом, и парами шныряют по окрестностям, а по ночам совещаются в укромном местечке у реки.
— Так их пятеро? — задумчиво спросил Ракан.
— Да, ваше королевское высочество. Главный сносно говорит по-алатски, остальные знают разве что по паре слов. Их легко распознать по их эпинским рожам.
Принц усмехнулся.
— Слышишь, Робер? — насмешливо осведомился он. — Твою эпинскую рожу, видимо, тоже ни с чем не спутаешь.
Гиллалун начал было извиняться, но Робер отмахнулся от его оправданий.
— А для чего, по-твоему, они засели в Граши? — спросил Иноходец, явно припомнив вчерашний разговор.
— Кто ж их знает, ваше лордство, — развел руками Гиллалун. — Злоумышляют худое. Да только я на месте вашего лордства не стал бы ждать, чего они там надумают! Поджег бы этот гнусный трактир – и дело с концом.
— Ты слишком кровожаден, Гилл, — пробормотал Ричард, не слишком, впрочем, надеясь, что слуга к нему прислушается.
— Но здравое зерно в его предложении есть, — отозвался принц, потягиваясь. Затем он хлопнул в ладоши, словно придя к какому-то решению, и встал.
— Итак, — проговорил Альдо Ракан, снова принимая приветливый вид, — пожалуй, мы узнали все, что можно, и благодарим вас, герцог, что вы предупредили нас об опасности, грозящей нашему Первому маршалу. Мы обдумаем, что можно сделать в этой ситуации… И еще. Мы бы просили вас одолжить нам вашего слугу, когда нам понадобится опознать шпионов Дорака. Скажем… послезавтра.
— Гиллалун будет в вашим услугам, ваше высочество, — поклонился Дик, — если только завтра монсеньор не отзовет меня обратно к себе. Должен признаться, что я жду его письма с минуты на минуту.
Ричард не стал уточнять, что известий от Ворона он ждет при посредстве кардинала Левия из Агариса. Как не стал уточнять и того, что чаемое письмо может не прийти и вовсе.
— Что же, мы будем надеяться, что нам повезет, — с наигранным добродушием отозвался принц. — Нам хотелось бы иметь удовольствие проститься с вами.
— Довольно, Альдо, хватит! Поехали домой, — поморщился Робер, которого, как видно, стали уже утомлять насмешки обиженного принца. — Мы и без того отняли у Дикона много времени, а ведь он приехал сюда вовсе не ради нас.
— Насколько я понял, то ради тебя, — живо возразил Ракан.
— Ваше высочество все поняли правильно, — поспешил подтвердить Дик. — Но у меня назначена встреча с отцом-настоятелем этого монастыря, поэтому сейчас я буду вынужден вас покинуть.
— Не стоит! Мы уже уезжаем, — засмеялся принц. — Ты все-таки забавное существо, Надорэа!
И Альдо Ракан дружески обнял Ричарда, как будто между ними только что не пробежала закатная кошка. Робер с извиняющимся видом потряс Ричарду руку и тоже откланялся. Через минуту ошарашенный Дик остался в комнате один, если, конечно, не считать верного телохранителя.
— Ну, что ты мне скажешь, мой добрый Гилл? — печально спросил его Ричард, бессознательно использовав то обращение, к которому часто прибегал покойный отец. — Если ты хочешь обвинить меня в том, что я малодушно предал дело Раканов, то я готов выслушать тебя со всем смирением, подобающим доброму эсператисту.
Гиллалун вздрогнул: в этом «мой добрый Гилл» ему послышались интонации погибшего герцога Эгмонта… Он отрицательно покачал головой.
— Я не осужу вас, вашмилость. Вы поступили правильно. Принц Ракан всем приносит несчастье: вашему досточтимому батюшке и даже нынешним бириссцам и кагетам. И немудрено. Я ведь всё слышал, вашмилость, о чем вы говорили вчера с эром Робером (вероятно, после сегодняшней встречи с маркизом Эр-При Гиллалун решил сменить гнев на милость). А он тогда честно признался: принц Ракан добровольно продал свое первородство гоганам. Как потомок Лита может служить тому, кто торгует своею кровью?
Ричард с удивлением посмотрел на телохранителя. Об этом он не подумал.
— Это так важно? — спросил он. — То есть не продажа первородства, а гоганы. Они что, действительно колдуны?
— Кто ж этого не знает, вашмилость? — усмехнулся Гиллалун. — Это всем известно. Они, конечно, прячут свои амулеты от посторонних глаз, да только шила в мешке не утаишь. Народ в Агарисе только о том и судачит, будто у гоганов в задних комнатах творились страшные дела.
И Гиллалун, содрогнувшись, приложил левую руку к губам.
Ричард машинально последовал его примеру.
— Гоганы хотят Гальтару, — задумчиво проговорил он минуту спустя. — Зачем она им?
— Говорят, это источник древней магии, — ответил Гиллалун. — Только простой человек вроде меня не может им воспользоваться. Для этого и нужно первородство. Нужны вы, вашмилость. Вы же сами слышали, что сказал эр Робер: первородных всего-то пятеро, вернее, четверо, раз уж принц продал свое место гоганам. А те всегда ищут своей выгоды. Они хотят власти. Им и золото нужно только для того, чтобы властвовать над другими.
Ричард вздохнул. Гиллалун был явно предубежден.
— Если я поеду в Гальтару, ты поедешь со мной? — спросил он рассеянно.
— Хоть на край света, вашмилость! — горячо ответил телохранитель. — Нам, пожалуй, и впрямь стоит уехать из монастыря. Я чую, что принц не оставит вас в покое.
Дик «чуял» то же самое. Он вообще не собирался встречаться с Альдо Раканом, а теперь его решение только окрепло. Нужно было во что бы то ни стало избежать повторения сегодняшнего разговора.
— Поговорю с настоятелем, — решил он. — Его высокопреосвященство поручил здешнему аббату всячески способствовать мне, я знаю. Кстати, Гилл, а мы можем перебраться в тот трактир, о котором ты давеча рассказывал… «Красный петух», кажется?
— Да хоть сейчас же! — оживился Гиллалун. — Уж там-то нас никто не найдет! Гёза Пирош не подведет, Литом клянусь, вашмилость!
— Тогда собирайся, — приказал Дик. — К моему возвращению все должно быть готово. А я пойду побеседую с нашим преподобным хозяином.
4
Рекомендательное письмо кардинала Левия было адресовано «высокопреподобнейшему Олецию», но монахи монастыря св. Гермия называли своего настоятеля просто: отец Ка́нио. При встрече с ним, едва услышав его протяжную, певучую речь, Дик понял, что добродушного вида толстенький аббат родился в каком-то живописном уголке Ро́молы, на мелодичном диалекте которой великий ди Паренцо когда-то воспел свою возлюбленную Лауру. Отец Маттео тоже был уроженцем этой области и, несмотря на все свое эсператистское смирение, чрезвычайно гордился знаменитыми земляками, сделавшими ромоланский диалект литературным языком всей Агарии. Дик с детства влюбился в звучание песен и стихов, от греховной привязанности к которым его духовник так и не смог избавиться. Когда гордый северянин из далекого Надора, воодушевясь, поприветствовал отца Канио ди Рамакуль да Олетто на превосходном ромоланском, сердце достойного настоятеля было покорено сразу и навсегда.
Дик отправился на поиски аббата сначала в трапезную и на кухню – близилось время обеда, потом в церковь, потом в монастырский сад, однако тот обнаружился в самом неожиданном месте – на псарне. Опустившись на низенькую скамеечку и высоко закатав полы повседневной рясы, священнослужитель с величайшим усердием умащивал дорогим благовонным маслом шелковистую шерсть породистой гончей, которая любовно положила изящную длинную морду ему на плечо. Дик остолбенел от удивления. Нет, разумеется, он знал, что в местах, посвященных святому Гермию, всегда держат охотничьих собак, но он никак не предполагал, что уход за ними входит в послушание самого настоятеля.
Услышав шаги герцога Окделла, отец Канио полуобернулся и поприветствовал Дика ласковой улыбкой. Белки его больших, немного навыкате, карих глаз лукаво блеснули при виде удивления надорского аристократа.
— Присаживайтесь, ваша светлость, — пригласил он, указав лоснящейся от масла рукой на соседнюю скамеечку, с которой живо вскочил какой-то монах, помогавший высокопреподобному в его святом деле. Настоятель говорил на талиг, которым, как и все образованные клирики, он прекрасно владел, и Ричард решил не переходить на ромоланский.
Юноша опасливо опустился на предложенное ему седалище: на мгновение у него мелькнула абсурдная мысль, что благочестивый аббат сейчас предложит ему смирить гордыню и пособить в стрижке когтей или чистке зубов монастырской псины.
Но отец Канио только усмехнулся уголками губ и вернулся к прерванному занятию.
— Полагаю, вашей светлости было необходимо переговорить со мной, — промолвил он, продолжая умащивать бока своего питомца. — Но я вижу, что вы удивлены, застав меня за подобным делом.
— Не буду отрицать, ваше высокопреподобие, — пробормотал Дик.
— И это только говорит о том, как справедливо и мудро сказано в Эсператии, — назидательно произнес отец Канио и процитировал по памяти: — «нет святого в своем семействе; для отца своего и для матери своей даже величайший угодник Создателев навсегда останется лишь неразумным чадом». Так и святой Гермий, — продолжал он. — Поскольку Геремерий Надорэа приходится предком вашей светлости, обряды его почитания известны всюду, кроме Надора.
— Вы не вполне справедливы, ваше высокопреподобие, — возразил Дик. — Может быть, святой Гермий и забыт в Надоре, но моя семья глубоко чтит святого Алана.
— Несомненно, несомненно, — согласился аббат, медленно кивая. — Но признайтесь, ваша светлость: вы почитаете Алана скорее как мученика, чем как чудотворца.
Ричард промолчал, подтверждая тем самым справедливость сказанного.
— Вот видите, ваша светлость, — легко проговорил аббат, — вы не верите в чудеса. Святой Гермий так и остался для вашей семьи безрассудным юнцом, изгнанным из дома, позором рода, а не Победителем. И вы удивляетесь, видя, как я, недостойный его служитель, умащиваю маслом гончую, подобную той, что сопровождает нашего Защитника в охоте на Закатных тварей. Кстати, ее зовут Бенедикта, — спохватился он, представляя свою питомицу (гончая, дружелюбная, как все представители ее породы, благосклонно обнюхала руку Дика). — Она будет возглавлять процессию нашего монастыря в ночь святого Гермия Победителя. Вы ведь, должно быть, знаете, ваша светлость, что его самого людям видеть не дано.
Ричард порылся в памяти, пытаясь извлечь из нее читанное им когда-то житие святого. Геремерий был младшим сыном эория Гиппия Надорэа, Повелителя Скал. Юноша рос буйным и строптивым; все свое время он посвящал развлечениям, особенно же страстно любил охоту. Целыми днями он носился по полям на своем белом жеребце в сопровождении верной гончей. Однажды на возвратном пути домой юный эорий едва не сбил с ног нищего старика. Геремерий хотел ударить беднягу, но тот одним жестом остановил наглеца. Старец оказался посланцем самого Создателя. От беседы с ним на юного строптивца снизошла благодать. Геремерий принял эсператизм, в те времена запрещенный в Золотых Землях, а в знак своего полного преображения изменил свое патрицианское имя на рабское – Гермий. Отец, мать и братья, узнав об этом, прокляли Геремерия. Тогда святой снял с себя все свои роскошные одежды и, облачившись в рубище, поклонился родителям в ноги. «Все, что вы дали мне, я возвращаю вам обратно, — сказал он. — Но сам я принадлежу не вам, а лишь тому, кто создал меня». Гермий ушел, и в ту же ночь его белый жеребец и гончая вырвались со двора и умчались вслед за хозяином. С тех пор святой Гермий якобы охотится на всякую скверну и нечисть и гонит ее отовсюду. Он почитается как самый надежный защитник от сил зла, бич для недобрых людей и Победитель Закатных тварей. Но люди не способны увидеть его. О его появлении их возвещает только стук лошадиных копыт и собака – огромная гончая, которая предшествует святому.
Красивая, но наивная сказка. Не то, что житие святого Алана, жертвенно сложившего свою голову на плахе.
— Скажите, ваше высокопреподобие, — неожиданно спросил Дик, — а вам приходилось когда-нибудь видеть настоящую гончую Гермия?
Отец Канио вытер руки платком и взялся за прекрасный роговой гребень, которым он начал осторожно расчесывать шерсть Бенедикты.
— Да, — обронил он. — И только благодаря этой встрече я сегодня беседую с вами, а не гнию на илистом дне Элеты.
— Неужели? — удивился Ричард.
— Я не делаю из этого тайны, ваша светлость, — с улыбкой ответил отец Канио. — Пусть моя откровенность выставляет не в лучшем свете меня самого, но она славит моего небесного покровителя. Видите ли, в молодости я был почти таким же разнузданным юношей, как и святой Гермий. Видимо, поэтому он и решил наставить меня на путь истинный… Мой отец, Рамакуль да Олетто, богатый купец, хотел, чтобы я стал лиценциатом права. Наше семейное дело должно было перейти к моему старшему брату, и отец рассудил, что я буду им весьма полезен, если изучу законы и юриспруденцию. Но я искренне презирал всякое крючкотворство и думал только о собственных удовольствиях. Отец послал меня в университет в Сорго. Оказавшись на свободе, я тут же принялся проматывать деньги, кутить с самыми негодными товарищами и посещать всякие злачные места. И вот однажды, когда из дома мне прислали содержание на полгода, один из моих мнимых друзей решил воспользоваться случаем. Он задумал обокрасть меня, а чтобы это не вышло наружу, утопить меня в Элете. Все подумают, что пьяный дурень сам свалился в воду. Берег в том месте вязкий и илистый, в воде торчат остатки старых гнилых мостков, к тому же течением туда прибивает всякий мусор… Выбраться оттуда и трезвому вряд ли по силам. Я, разумеется, и не подозревал о злодейском умысле. Поздно ночью, когда мы возвращались из таверны, приятель привел меня на Новый мост, чтобы оглушить и обобрать. Я едва соображал, что происходит, и стал бы легкой добычей. И в этот момент прямо на нас выскочила большая охотничья собака. Она оттолкнула меня и бросилась на моего несостоявшегося убийцу. Он попробовал отмахнуться от нее ножом, но она была словно заговоренная. Я же от толчка не удержался на ногах и мешком свалился на землю. И тогда я услышал лошадиный топот. Какой-то одинокий всадник приближался к нам. С каждой секундой стук копыт становился все отчетливее, но ни всадника, ни самой лошади так и не было видно. Я разом протрезвел. Моего неверного товарища тоже, видимо, охватил ужас. Забыв обо мне, он бросился бежать. Собака кинулась за ним следом, а сразу за ней, оставаясь невидимым, промчался всадник. Он проехал в каком-нибудь шаге от меня, но я не смог заметить даже тени. Я лежал на мосту и, обмирая от страха, слушал, как лошадиные копыта, процокав буквально у самой моей головы, удаляются вслед за гончей, преследующей моего приятеля.
Аббат замолчал, поглаживая Бенедикту, видимо, снова переживая ту давнюю ночь. Ричард подождал с минуту, а затем спросил с детским любопытством:
— А что сталось с вашим приятелем? Вы видели его потом?
Отец Канио вновь вернулся к расчесыванию собачьей шерсти.
— Нет. Пару недель спустя ниже по течению Элеты вынесло чей-то обезображенный труп. Одежда на мертвом была вся изорвана, а тело вздулось от воды, но, я думаю, что это и был мой неверный товарищ.
Ричард задумался.
— Вероятно, после этого ваше высокопреподобие изменили свой образ жизни? — спросил он. — Однако лиценциатом права вы так и не стали.
— Верно, ваша светлость, — согласился аббат с легкой улыбкой. — Я много думал об этом происшествии, и решил отныне посвятить себя святому Гермию. Я написал домой, что хочу изучать теологию. Мой отец был не в восторге от этого решения – все купцы люди практические – но все-таки отнесся к моему выбору с уважением. Так я стал магистром богословия.
Красавица-Бенедикта широко зевнула, высунув розовый язык.
— А разве вы, ваша светлость, — поинтересовался в свою очередь настоятель, принимаясь массировать собачьи лапы, — никогда не видели гончей святого Гермия?
— Никогда, — честно ответил Ричард. Он не стал добавлять, что, судя по всему, ее вообще не видел ни один из его предков.
Отец Канио, однако, сделал из его слов другой вывод.
— Должно быть, ваша жизнь была лишена скверны, — ласково промолвил он. — Но я верю: если вам будет грозить опасность, святой Гермий не замедлит прийти к вам на помощь. Думаю, вы даже сподобитесь увидеть его самого. Ведь вы с ним одной крови.
Крови Лита, Повелителя Скал. Отец Канио, как и Гиллалун, каждый на свой лад, сказали сегодня Дику о том, что он не вполне обычный человек. Это наводило на некоторые размышления…
Настоятель любезно прервал их.
— Однако вы, ваша светлость, пришли ко мне сегодня не для разговора о святом Гермии, — проговорил он. — Что вам угодно? Я готов помочь вам по мере моих слабых сил. Тем более, что его высокопреосвященство просил меня оказать вам всяческое содействие.
Ричард замялся, подбирая правильные слова. Бенедикта лукаво покосилась на него карим глазом, и Дику показалось, что собака подмигивает ему.
— Дело в том, ваше высокопреподобие, что сегодня в монастыре меня посетил его высочество Альдо Ракан… — настоятель сделал невольное движение, красноречиво сказавшее Дику, что Левий просветил аббата относительно нежелательности встреч с принцем. Он продолжал уже вполне уверенно: — Я хотел бы избежать этого и поэтому вынужден сегодня же отказаться от вашего гостеприимства.
— Понимаю, — пробормотал отец Канио, потирая лоб тыльной стороной руки.
— Как только придет ответ на письмо, которое я отдал вам вчера вечером, я покину Граши, — продолжал Ричард, — а до тех пор я буду жить в корчме «Красный петух» и, с позволения вашего высокопреподобия, время от времени посылать слугу, чтобы узнавать новости. Но… Если в письме его высокопреосвященства Левия не окажется того, что я жду… Я думаю, что мне придется вернуться в Талиг.
— Разве это не опасно для вас, ваша светлость? — удивился настоятель.
— Опасно, — подтвердил Дик, — но бездействовать еще опаснее. Поэтому я и решил обратиться к вашему высокопреподобию за помощью.
— Говорите, — произнес отец Канио, не отрываясь от собачьих лап.
— Я не смогу вернуться в Талиг под своим именем, — признал Ричард. — Но ваше высокопреподобие, несомненно, можете снабдить меня пропуском, позволяющим мне въехать в Талиг под видом паломника.
— Я не совсем понимаю вас, ваша светлость, — проговорил настоятель недоуменно. — Талиг – еретическая страна, а мы эсператисты.
— Вы правы, — согласился Дик, — но ведь вам не составило бы труда выхлопотать пропуск за подписью великого герцога Альберта для послушника вашего монастыря, если бы у него возникла необходимость поехать в Талиг?
Отец Канио, не отвечая, с удовольствием разогнулся, похлопал собаку по спине и принялся отряхивать свою рясу от собачьей шерсти.
— А что будет написано в этом пропуске? — поинтересовался он.
— Ну… Когда я был ребенком, моя мать-герцогиня рассказывала мне одну историю, случившуюся в те времена в Северной Придде, — начал Ричард издалека. — Некий крестьянин-олларианец настолько проникся проповедью эсператизма, которую тайно прочитал приезжий священник, что не пожелал более оставаться в еретическом государстве, взял свою жену и сына и пешком двинулся в Агарию, уповая только на милость Создателя. Я не знаю, что произошло с ним дальше, но ведь вполне могло быть такое, что он добрел до вашего монастыря, принял здесь послушание и умер в благодати. И если бы его выросший сын, то есть я, пожелал бы перед постригом посетить родину, а заодно и поклониться святым местам, вы, конечно же, не отказали бы бедному парню?
— Нет, — ответил отец Канио, тонко улыбаясь. — И как же звали этого благочестивого человека?
Ричард немного помедлил с ответом. Ребенком он запомнил всю эту историю только благодаря имени неведомого крестьянина.
— Его звали Заяц, ваше высокопреподобие, — признался он наконец. — Готлиб Заяц.
— А его сына, то есть вас?
— Не знаю, ваше высокопреподобие. Тогда меня это не интересовало.
Отец Канио задумался. Уголки его губ слабо дрогнули.
— Думаю, что вы согласитесь, ваша светлость: вашего настоящего имени нам никак не следует упоминать, — произнес он благодушно. — Но и ваше новое имя должно быть значимым для вас, иначе вы сразу выдадите себя тем, кого могут послать на ваши поиски. Я узнал из письма его высокопреосвященства, что ваша светлость глубоко почитает покойного епископа Оноре. Что вы скажете на то, чтобы назваться его именем?
Дик слегка удивился. Оноре Заяц?
— Если вы находите это уместным, ваше высокопреподобие… — промямлил он.
— Тогда решено, — произнес настоятель, весело поблескивая умными живыми глазами. — Через неделю, ваша светлость, я предоставлю вам пропуск, которым вы можете воспользоваться так, как считаете нужным. Останетесь ли вы в Граши, поедете ли в Талиг или куда-нибудь еще, этой бумагой вы распорядитесь по собственному разумению.
— Благодарю вас, отец мой, — поклонился Ричард. — Но я прошу вас еще указать в ней моего слугу Гиллалуна… скажем, как брата Гильельмо. И я также буду вам весьма признателен, если вы напишете Великому герцогу, что паломники намерены посетить Гальтару, чтобы поклониться местам гонения первых эсператистов.
— Вы намерены посетить Гальтару? — искренне удивился настоятель. — Для чего?
— Это касается одного дела, прояснить которое я обещал его высокопреосвященству, — уклончиво проговорил Ричард, решив не упоминать гоганов. — К тому же через Гальтарскую область легче всего въехать в Талиг. Места там заброшенные.
— Будьте осторожны, ваша светлость, — серьезно предупредил Дика отец Канио. — В тех местах вечно ошивается всякий сброд. Вы легко можете стать добычей гальтарских разбойников.
— Все ценности я оставлю на хранение вам, ваше высокопреподобие, — заверил его Дик. — К тому же разве не вы сами говорили совсем недавно, что святой Гермий не оставит меня?..
5
Гонорий Заяц раздраженно дернул плечом и бросил рассеянный взгляд на заброшенную дорогу. Вдоль обочин слева и справа возникали то погребальные барельефы, то кирпичные колумбарии: больше всего Старогальтарский тракт напоминал растянувшееся на множество хорн обветшалое кладбище, которым, впрочем, и являлся. Жители деревушки, где путники провели прошлую ночь, очень советовали не сходить с дороги, чтобы не провалиться невзначай в вентиляционную шахту древнего склепа, чей полуразвалившийся вход торчал где-нибудь в паре хорн отсюда как стершийся гнилой зуб. Шептались, что здешние катакомбы уходят в глубь земли на три-четыре яруса. В древнегальтарские времена в них прятались первые эсператисты, а после Эрнани IX – абвениаты, пытавшиеся спасти культ Четверых и прорывшие, как крысы, ходы во всех направлениях.
Среди мелькавших перед глазами многочисленных надписей с привычными H·S·E[1], V·V·V[2] и почтительными F·P·D·M·P[3] взгляд Ричарда неожиданно выхватил
Письмо от кардинала Левия пришло 5 дня Летних Ветров. Вместе с ним магнус Ордена Милосердия прислал последние донесения своего прознатчика в Олларии. Партия королевы, которую после дуэли в Нохе возглавил брат Оскара, еще держалась. Первые две-три недели Катари и епископу Риссанскому удавалось не допускать Кантена Дорака до особы короля. Одно время даже казалось, что мерзавец вот-вот падет. Но Дорак сумел вывернуться. Через верных людей чуть ли не из прислуги он сумел устроить тайную встречу с Фердинандом, и коронованная марионетка вновь заплясала в его руках на старый лад. Катари заперли в ее покоях, но справиться с молодым епископом оказалось сложнее. Он произвел огромное впечатление на Оллара и пытался выжать из этого все, что мог. Двор застыл в шатком равновесии: партия королевы проиграла последнюю схватку, но исход всей битвы был еще неясен.
Мысли об этом не давали Ричарду покоя всю неделю, пока он вместе с Гиллалуном тащился по давно забытому тракту. Солнце палило немилосердно. Над дорогой висела мельчайшая невидимая пыль, забивающая легкие, словно здешний воздух впитал в себя прах древних останков и мертвых камней. Из-за чудовищной жары Ричарду казалось, что они едут прямиком в Закат, а тянувшиеся по обочинам надгробия только усиливали это впечатление.
Дик понимал, что его долг – быть сейчас в Олларии рядом с Катари. Но преосвященный Луи Риссанский!.. Положа руку на сердце, Дик понимал: он никогда не посмеет встретиться взглядом с епископом. Ричард Окделл предал Феншо-Тримейнов: и генерала, которого расстреляли у него на глазах, и капитана, убитого по его вине на дуэли. Молодой и энергичный брат Оскара – всего на каких-нибудь пять лет старше самого Ричарда! – имел все основания с презрением отвернуться от последнего герцога Надорского.
Хотя были предатели и пострашнее Дика. Всю последнюю неделю юноша ломал себе голову над смыслом поступков графа Штанцлера. Зачем беглый кансильер солгал ему? Зачем дал перстень с ядом, который никогда не принадлежал роду Эпинэ? Зачем толкнул сына своего друга на бесчестье? Право же, с горечью думал Дик, не герцогу Надорскому бросать камень в Фердинанда Оллара, когда он сам послужил лишь послушным орудием в руках опытного лжеца! Теперь Штанцлер прятался в какой-то эпинской норе и будоражил оттуда всю провинцию, давая Дораку отличные козыри в игре против партии королевы. Какой превосходный шанс для колиньяров всех мастей лишить беднягу Робера его законного наследия! Кардинал будет полным дураком, если не приплетет ничего не подозревающего маркиза Эр-При к чужим интригам. Вместе с герцогом Надорским заодно. В самом деле: что он делал в Агарисе и Алате, когда его господин находится в Фельпе?
Нет у него больше господина. Он принял вызов Ворона – и проиграл. И как бездарно проиграл, святой Алан и все святые предки вместе взятые! Теперь обвинение в государственной измене – только вопрос времени. Дорак поспешит расправиться с Окделлами, если уж Алва отрекается от своего оруженосца. Ричард нисколько не сомневался, что колиньяровы шпионы успели донести в Олларию о его встрече с Альдо Раканом в монастыре святого Гермия. Правда, корчма «Соловей и водокачка» сгорела как раз накануне прибытия гонца от Левия…
— Так ты считаешь, что погибли не все? — спросил Дик у Гиллалуна через плечо. — Из тех, кто следил за нами?
— Я опознал только троих, — немедленно откликнулся телохранитель, и быстрота этого ответа доказывала, что слуга ни на секунду не переставал думать об их преследователях. — Попомните мои слова, вашмилость: мошенники еще дадут о себе знать. Я буду не я, ежели эта горелая корчма нам еще не аукнется.
Ричард отмахнулся: шпионов осталось только двое, стало быть, их будет двое на́ двое. Справедливый расклад. Ричарда волновало не то, что осталось позади, а то, что ждало впереди.
Да и кто узнает герцога Окделла в обличии Гонория Зайца, послушника монастыря святого Гермия? Ричард поглубже натянул на глаза капюшон простой рясы из небеленого холста – прощального подарка отца Канио. Шпагу Гиллалуну удалось искусно припрятать в тюке с припасами, который вез его алатский мул. Опасения вызывала только Сона. Дик был не в силах расстаться со своей мориской, и хозяин корчмы «Красный петух» замаскировал ее. С мастерством прирожденного конокрада Гёза Пирош намалевал на вороной лошади рыжие подпалины и спрятал ее изящные сильные ноги под приклеенной шерстью. Сона вынесла все эти издевательства с грустной покорностью, и только смотрела на Дика с немым упреком. Юноше было нестерпимо стыдно, но ведь мориска и сама не захотела бы расстаться со своим хозяином, не правда ли?
Впрочем, к тому моменту, когда мнимые паломники пересекли пограничную заставу Талига у Гальтарской области, умница-Сона сообразила, в чем дело, и вошла в актерский раж. Она прошла мимо таможенников так понуро, так низко опустив голову и так душераздирающе вздыхая, что, когда Гиллалун гордо возгласил: «А кобылка-то монастырская, вишь, как хороша! ходила в жеребцах у самого Гермия, и пяти годков еще не минуло!» – солдаты захрюкали от смеха. Дик сосредоточенно перебирал четки, панически боясь выдать себя. Уже за воротами заставы юноша перехватил удивленный взгляд Гиллалуна и с ужасом поймал себя на том, что вместо
Дик как наяву видел Ворона, произносящего эти слова. Небрежный жест: «Герцог Окделл может располагать собой, как ему заблагорассудится». Проще говоря – пусть идет хоть к Леворукому. А еще точнее – к Кантену Дораку, что одно и то же. Не вина этого мерзавца, что Большой Совет по делу измены герцога Окделла еще не созван. И за это нужно благодарить пятерых Людей Чести, павших во дворе Нохского аббатства!
Однако кардинал Левий писал, что не намерен отступаться от своего. Алва ответил ему – небрежно и нехотя, но ответил, – и его высокопреосвященство укрепился в надежде, что сумеет построить на этом фундамент будущих отношений. Магнус Ордена Милосердия уверял герцога Надорского, что не оставит попыток примирить эра с оруженосцем. Воистину он был посланцем милости, как и покойный епископ Оноре.
Ричард не смог бы объяснить толком, зачем он все-таки поехал в Талиг через Гальтару. Разве что ради того, чтобы оказать ответную услугу Левию. Дик обещал разобраться, чего хотят гоганы, и чувствовал, что должен выполнить обещанное. Пусть попытка кардинала оправдать его перед Вороном оказалась неудачной, но свои долги нужно платить.
Старогальтарская дорога вела его в столицу древней Анаксии как в загробный мир. Она была заброшена и забыта еще в начале нынешнего Круга. Правда, за шесть-семь хорн отсюда, возле вчерашней деревеньки, она еще как-то использовалась, поскольку местный пастух гонял по ней скот на луга, лежавшие немного на юго-запад; однако здесь, всего в получасе езды от ворот Гальтары, некогда великолепная Ви́а Анти́ка была погребена под слоем песка. Древние базальтовые плиты, об которые изредка ударялись копыта Соны, казались столь же мертвыми, как кости и пепел, похороненные в мраморных урнах по обочинам.
Они еще не успели достичь пределов древней столицы, а уже все, что попадалось на пути, казалось руинами. На таможне балагур-адуан уверял мнимых паломников, что в Гальтарской области все стареет не по дням, а по часам. «Стоит поставить забор – ан глядь, он уже весь и повалился!» — подмигивая Дику, вещал таможенник. — «Древняя нечисть не любит новья!».
И впрямь. Древность царствовала здесь повсюду и повсюду встречала почитание, замешанное на страхе. Не далее, как сегодня утром за околицей деревни взгляд Дика случайно зацепился за плошку с медом и молоком, выставленную возле руин какого-то языческого жертвенника. Послушник Гонорий Заяц едва не плюнул с досады. Здешние жители, все как на подбор, исподволь носили еду старым богам, которых молчаливо признавали властителями этих мест. Но даже у отца Канио язык не повернулся бы выбранить их за это. Дик и сам чувствовал, что в мертвых камнях и сухом воздухе Гальтары осталось что-то древнее, исконное, неведомое, глубоко чуждое людям и могущественное.
Ворота Гальтары появились внезапно. Впрочем, не ворота – от них уже ничего не осталось, а два полуразрушенных столба со стертыми надписями. Дик проехал мимо, искренне надеясь, что они не обрушатся ему на голову. Виа Антика между тем бежала вперед – по тому, что когда-то было улицей оживленного города. Замелькали руины древних домов: кое-где упавшие балки и разрушенные стены перегораживали путь, и тогда Дик придерживал Сону, позволяя мориске осторожно найти проход. Минут через пятнадцать окрестности изменились: руины отступили, открывая вид на обширную площадь, вымощенную такими же крепкими базальтовыми плитами, что и дорога. По четырем ее сторонам возвышались четыре круглые башни, окруженные широкими площадками.
Ричард тут же с замиранием сердца узнал ту, которая год назад явилась ему в Варастийской степи – северная, прекрасно сохранившаяся и стоявшая так же незыблемо, как надорские скалы.
Каким-то наитием Ричард сразу понял, что это не военное и не дозорное сооружение. Мощная, выбеленная временем, великолепная, несмотря на возраст, ротонда на самом деле была могилой. Гальтара и ее окрестности – это одно огромное кладбище! В детстве Дику приходилось читать, что во времена Золотой Анаксии хоронить покойников в столице запрещалось всем, кроме эориев Высоких домов. Северная башня с ее невидимым потайным входом многие века, должно быть, служила для его предков входом в загробный Лабиринт, и Ричард с содроганием спросил себя: уж не блуждала ли она по Варасте в поисках добычи – последнего из рода Надорэа? Вздрогнув, он отвел взгляд.
И тут же заметил, что Гиллалун указывает ему пальцем на что-то, расположенное прямо у него за спиной. Ричард порывисто обернулся и увидел огромную пологую лестницу, на которую, ежась, неотрывно пялился его телохранитель. Ричард повернул Сону к центру площади, внимательно рассматривая еще одно удивительное сооружение. Странно, что не оно первым бросилось ему в глаза. Прямо из базальтовых плит мостовой вырастало нечто вроде высокой ступенчатой пирамиды со срезанной верхушкой, увенчанной четырьмя заостренными стелами.
Видимо, это и был холм Абвениев, о котором повествовали старые книги. Надо сказать, что он мало походил на виденные Ричардом гравюры: вероятно, художники рисовали, руководствуясь не натурой, которой интересовались мало, а своим воображением.
Повинуясь неожиданному порыву, Ричард спешился и отдал поводья Соны Гиллалуну.
— Хочу осмотреться, — коротко бросил он, вертя головой по сторонам.
Гилл, кряхтя, тоже слез с мула и осторожно отошел подальше от лестницы. Ступенчатая пирамида явно вызывала у него содрогание. Дик с удивлением оглянулся на своего всегда бесстрашного слугу: Гилл никогда не страдал беспричинной пугливостью.
— Что с тобой? — спросил он, занося ногу на первую ступеньку. — Привяжи куда-нибудь животных и иди сюда.
— С вашего позволения, вашмилость, я лучше подожду здесь, — почтительно отозвался Гилл, по-прежнему ежась, словно на летней гальтарской жаре его внезапно прохватил озноб. — Не дело смерду лезть в дела Литида, — добавил он себе под нос.
Дик уже не слышал его: он взбегал по лестнице все выше и выше, на площадку, окруженную обелисками, похожими на каменные мечи.
Ветер трепал его волосы. Дика на миг охватило странное чувство: ему казалось, что все его предки словно ожили в нем и поднимаются с ним вместе, как поднимались во время о́но, чтобы призвать ушедших богов. Даже серая послушническая ряса, бьющая его по ногам, на миг почудилась ему древней церемониальной хламидой Повелителей Скал.
Верхняя площадка холма оказалась совершенно пустой и покрытой песком от рассыпавшихся в пыль камней. Над головой звенело пронизанное солнечным светом небо, а вокруг царила мертвенная тишина – признак того, что люди покинули Гальтару много веков назад. Ричард огляделся. На одной из стел был выбит знак Скал – его знак. Повинуясь внезапному импульсу, Дик подошел ближе и дотронулся до него. Сухая каменная крошка заструилась у него под пальцами. Знак проступил четче, и Ричард вдруг ощутил, что похож на осиротевшего сына, смахивающего пыль с имени отца, выбитого на надгробии. Но отца больше нет. Он ушел через потайную дверь Северной башни в Лабиринт, куда уходят все эории. Ричард отпрянул от стелы, невольно сжав пальцы в кулак. Давнее детское горе словно воскресло здесь, среди мертвых камней мертвого города.
Нет, он не даст прошлому взять верх над собой. Ричард отошел к краю площадки и посмотрел вниз, отыскивая взглядом Гиллалуна: верный телохранитель кутался в серую рясу, словно и впрямь продрог до костей. Нужно было возвращаться. Здесь не было ничего ценного и даже интересного. И что только надеялись обрести в Гальтаре ростовщики-гоганы? Не иначе, суеверные хитрецы обманули сами себя. Ричард почувствовал усталость и разочарование. Стоило тащится сюда целую неделю!
Вдруг на границе его зрения мелькнуло что-то темное. Ричард было подумал, что это крыса, но тут же одернул себя: разве крысу заметишь с такой высоты? Незваный гость подбирался к ним со стороны одной из разрушенных улиц и, судя по его вороватым движениям, намерения у него отнюдь не были добрыми. Ричард издал короткий пронзительный свист – так в надорских горах предупреждают от опасности – стремясь привлечь внимание Гилла к новоприбывшему. Этот звук, вспоровший мертвенную тишину Гальтары, как будто послужил сигналом к общему нападению.
Два десятка бандитов разом вынырнули из потаенных нор, где они скрывались до этого. Их была целая стая – стая самых опасных на свете двуногих крыс, приготовивших засаду неосторожным путникам. Гальтарские разбойники! Воры, славящиеся на всю здешнюю область! Чем могли их привлечь нищие паломники, путешествующие без охраны?..
На сей раз звериное чутье подвело Гиллалуна, но реакция у телохранителя по-прежнему была молниеносной. Он рывком сдернул с ветки чахлой пинии, едва пробивающейся между камней, поводья Соны и своего мула, одновременно выхватывая из-под рясы нож. Ричард привычным движением стряхнул в ладонь кинжал, который по горскому обычаю носил под мышкой, и кинулся вниз по лестнице на помощь своему верному слуге. Ему припомнились Вараста и бириссцы, удар, которому учил его Алва, позволяющий одним движением перерезать горло здоровенному седуну, и Надор, и зимняя охота на волков, и суровое лицо эра Дэвида Сеттона, показывающего, как на лету вспороть брюхо бросившемуся на тебя хищнику. Все это промелькнуло у него перед глазами, пока юноша торопливо прыгал по ступенькам, готовясь к схватке.
Гиллалун выпустил Сону, и мориска галопом понеслась навстречу своему хозяину, однако у самого подножия лестницы почему-то шарахнулась в сторону. Этим попробовал воспользоваться один из бандитов, который выскочил прямо перед мордой кобылы, норовя схватить ее под уздцы. В этом и состояла его ошибка. Сона взвилась на дыбы и ударила разбойника копытами в голову и грудь. Тот свалился наземь, как подкошенный, а Сона понеслась вокруг площадки и скоро скрылась из глаз за пирамидой холма Абвениев.
Дик сбежал с последней ступеньки, все еще пряча кинжал в рукаве. Ближайший бандит, опередивший остальных на пару бье, с глумливой ухмылкой на плоском лице шагнул навстречу сирому монашку. Он был шире Дика раза в два и на голову выше. Такому детине ничего не стоило расправиться с Гонорием Зайцем голыми руками. Тело Дика среагировало машинально, словно он все еще бился в передовом отряде, штурмующем Барсовы врата. Юноша ужом проскользнул под ножом разбойника и, выпрямившись, как пружина, глубоко полоснул кинжалом по толстой шее. И тут же, вывернувшись, отскочил назад, чиркнув монашеской сандалией по ступеньке, с которой только что спрыгнул.
Бандит осел в гальтарскую пыль со странным булькающим хрипом. Его изумленные товарищи ненадолго замешкались, и Ричард успел окинуть взглядом арену схватки, ища Гиллалуна.
Его телохранитель уже успел вскочить на мула, но один из разбойников, с ловкостью акробата перекатившись прямо под ногами животного, перерезал испуганной скотине сухожилия. Мул жалобно завопил, и Дик успел тупо удивиться: зачем бандиты портят свою предполагаемую добычу? Пятеро или шестеро разбойников с радостным улюлюканьем кинулись на Гиллалуна, норовя стащить его на каменные плиты площади, и Дик ринулся вперед, чтобы защитить его.
На него накинулись сразу трое. Время замедлилось, а чувств в душе не осталось вовсе: и гнев и страх испарились, как пот с кожи. С целеустремленностью брошенного камня Дик прорывался к Гиллалуну, орудуя кинжалом и парируя ответные удары обнаженной левой рукой. Как жаль, что у него нет огнестрельного оружия! И какое счастье, что у бандитов его тоже нет! Один из его противников отступил, держась за живот, другой взвыл, получив локтем в глаз, третьему Ричард ловко поставил подножку. На смену раненым тут же пришли другие. Их было слишком много, но Дик уже не думал об этом. Он бешено ломился к цели, даже не задаваясь вопросом, удастся ли им выбраться отсюда живыми. И тут из-за угла ступенчатой пирамиды прямо на него выскочил Моро!
«Откуда здесь Моро?» — машинально подумал Ричард, однако наваждение исчезло, не успев сформироваться. В глаза юноше бросились размазанные рыжие подпалины, нарисованные Гёзой Пирошем. Сона обежала холм Абвениев и вернулась к своему хозяину. Дик рванулся к ней, и в это мгновение ему на плечи тяжело плюхнулся аркан, ловко брошенный кем-то из бандитов. Дик инстинктивно схватился левой рукой за петлю, спасаясь от удушения, и рухнул в пыль, проехавшись всем телом по базальтовым плитам площади до самого основания лестничной пирамиды.
Сона проскакала мимо. Ей вдогонку раздалось несколько выстрелов: как видно, у бандитов все же были пистолеты, хотя они не торопились пускать их в ход. Кто-то грубо дернул Ричарда за ноги, и, решив не дожидаться дальнейшего, он вслепую ударил кинжалом, который, падая, ухитрился не выпустить из судорожно сжатых пальцев. Это было ошибкой. Кинжал намертво застрял в петле кожаного ремня подошедшего бандита, и хотя тот, скверно выругавшись, сразу отпрыгнул, ему на помощь немедля пришли его товарищи. Ричарда резко вздернули на ноги, одновременно заломив ему руки за спину и приставив для верности нож к горлу. Последнее, впрочем, нисколько не озаботило Дика: петля аркана окончательно ослабла, и юноша зашелся кашлем, пытаясь отхаркать забившийся в рот и ноздри песок. Чьи-то ноги вальяжно прогулялись мимо него.
— Симоне! Эй, Симоне! — окликнул насмешливый глумливый голос. — Чего это ты разлегся в пыли, как свинья? Умаялся что ли?
— Дохлый он, наш Симоне, как распоследняя падаль, — ответствовал другой голос, хриплый и грубый, и прибавил короткое эпинское ругательство. — Ишь, раззявил горло, как, бывало, свою поганую пасть!
Дик наконец-то поднял глаза, нашарил среди двух десятков бандитских рож лицо Гиллалуна и вздохнул с облегчением. Правая скула телохранителя была разбита в кровь, но сам он твердо стоял на ногах и смотрел на скрутивших его разбойников с презрительным пренебрежением. Личина доброго брата Гильельмо окончательно сползла с него.
Один из разбойников, тощий и жилистый, одетый побогаче остальных, подошел ближе к подножию пирамиды и небрежно потыкал носком сапога тело давешнего здоровенного бандита.
— Бедняга! — проговорил он с фальшивым состраданием. — Помер как окаянец! Видите, что ожидает не боящихся Создателя нечестивцев, дети мои? Их отправит в Закат рука безусого монашка!
И вожак от души пнул труп Симоне сапогом под ребра.
— А что делать с этим? Пустить в расход? — лениво поинтересовался бандит, державший нож у горла Ричарда.
— Эсперы на тебе нет! — деланно возмутился вожак. — Пустить в расход божьего человека! К тому же этот монашек такой же бешеный, как его конек. Разве он не станет тебе славным товарищем, куда получше покойника Симоне? Подумай сам: вдруг резать глотки ему понравится больше, чем петь молитвы, а?
Бандиты загоготали. Похоже, погибший товарищ не пользовался у них большой симпатией. Впрочем, кто ею пользовался? Разбойник, раненный Соной, глухо стонал, лежа всего в паре шагов от главаря, но тот даже не повернул головы в его сторону.
— А что делать со вторым? — спросил один из бандитов, окружавших Гиллалуна.
Вожак не успел ответить.
— Не трогайте моего слугу, — сквозь зубы зло процедил Ричард, глядя исподлобья на главаря разбойников.
— Слугу? — удивился тот. — А разве у монахов бывают слуги? — И, пристально вглядевшись в лицо пленника, он распорядился неожиданно жестким тоном, резко оставив прежнее паясничанье: — Отведите-ка их обоих в пещеры. Да поймайте мне бешеного конька этого доброго… монаха.
Ричарда грубо толкнули в спину и потащили по направлению к воротам города, как жертвенного теленка на заклание. Гиллалун, окруженный бандитами, прихрамывая, двинулся следом за ним: видимо, при падении с мула он все же повредил ногу. Дик не осмеливался повернуть голову, боясь встретиться взглядом с верным телохранителем. Он предал его. Он притащил их обоих в засаду, поддавшись глупому, гибельному капризу.
Холм Абвениев и Северная башня остались за спиной. Ричард даже не оглянулся на них, покидая мертвую столицу мертвой империи. Древняя Гальтара, святилище его предков, так же, как и Рокэ Алва, отреклась от него.
___________________
[1] Hic situs est – здесь покоится
[2] Vale, vale, vale – прощай, прощай, прощай
[3] Filius patri dulcissimo, matri piissimae – сын отцу дражайшему и матери благочестивейшей
[4] Тверд и незыблем в вере [верности]
[5] Благословен ожидающий
[6] «Благословен день, лето, месяц, час», начальные строки 61 сонета Петрарки на жизнь мадонны Лауры (пер. Вяч. Иванова).
1
Кардинал Сильвестр был неукротимо зол. Он знал, что выиграет эту битву, но какими средствами, помилуй Леворукий! До сих пор при взгляде на короля у него сводило зубы. Ему пришлось добрых полчаса простоять на коленях перед этим коронованным ничтожеством. Благо Талига требует жертв, но это слишком! Фердинанд заплатит ему за пережитое унижение. Счастье еще, что Люди Чести не знают всех подробностей той весенней ночи, при воспоминании о которой кардинала до сих пор мутило от гнева.
Закатная кошка Катарина и эта молодая эпинская гадюка, епископ Риссанский, успешно держали короля в изоляции почти полторы недели после Нохской дуэли. Однако двор не мог все время находиться в старом особняке баронов Феншо; в середине месяца король вернулся в Новый дворец. В ночь на двадцать первое Весенних Молний маркиз Фарнэби через задние двери, предназначенные для истопников, горничных, прачек и прочей челяди, провел кардинала прямо в Малую опочивальню. У господина мажордома были свои связи среди дворцовой прислуги. Один из его протеже выносил ночной горшок его величества и поэтому имел ключи от ретирадной комнаты короля, примыкающей к спальне. Сильвестр до конца жизни запомнит узкие, крутые лестницы, темные, холодные коридоры и испуг Фердинанда, поднятого с постели появлением неожиданных гостей.
Сильвестр тут же рухнул на колени перед кроватью, закрыв руками лицо, не позволяя первоначальному королевскому страху превратиться в ярость. За прошедшие дни Фердинанда изрядно настроили против него. Маркиз Фарнэби с ловкостью опытного придворного быстро направил события в нужное русло. Рухнув на колени рядом с Сильвестром, он воззвал:
— Государь, вашему величеству известна моя преданность! Умоляю ваше величество выслушать его высокопреосвященство. Речь о деле государственной важности!
Растерянный Фердинанд трясся мелкой дрожью в расшитой золотом ночной сорочке и явно не знал, на что решиться. Его камердинер хотел было юркнуть в двери за стражей, но маркиз задержал ушлого слугу, ловко ухватив того за полу.
Сильвестр с трудом оторвал руки от лица – он боялся, что не сумеет скрыть гримасы гадливости при виде его величества. К счастью, мимические мышцы не подвели. Нужно было воспользоваться случаем и вбить клин между партией кансильера и Феншо-Тримейнами.
— Ваше величество, дело не терпит отлагательств… Господин Куанси́, родственник вашего постельничего, только что сообщил мне, что капитан гарнизона, стоящего в Эр-Эпинэ, получил приказ, требующий от него немедленно сложить с себя командование и перебазироваться в Сэ… На приказе был оттиск вашей Большой королевской печати.
Потрясенный король подпрыгнул на постели и уставился на кардинала расширившимися от ужаса глазами. Новость отчетливо пахла мятежом.
— Разве Большая печать не в сокровищнице? — дрожащим голосом спросил он.
Разумеется нет. Ее там и быть не могло, его величество это прекрасно знает. Хранение Большой королевской печати с незапамятных времен – прерогатива и обязанность кансильеров Талига!
Что делать? О, обвинить кансильера почти не в чем. Его величеству хорошо известно, что передача Большой королевской печати осуществляется по письменному распоряжению короля и непременно в присутствии господина геренция… А поскольку кансильер покинул Олларию слишком поспешно и не поставив в известность его величество, у него не было времени на соблюдение протокола. Он сохранил печать при себе, а государю Талига лучше всех известно, как ловко в случае надобности граф Штанцлер подделывает королевскую подпись…
— Это измена, государь! — расставил точки над «и» маркиз Фарнэби, — Бегство Штанцлера – свидетельство о заговоре и нечистой совести.
— Граф боялся покушения со стороны господина кардинала, — нервно залепетал Фердинанд. — Октавианская ночь… — король повернулся к Сильвестру, — граф полагает ее делом ваших рук…
— Я готов хоть завтра предстать перед судом вашего величества, — твердо заявил Сильвестр. — Я слишком долго и слишком преданно служил вам и вашему августейшему родителю, чтобы бояться ложных наветов. Я не сбегу, как граф Штанцлер.
— Вы убедили меня отменить эдикты против дуэлей… — мямлил король.
— И всем сердцем скорблю об этом, — заверил Сильвестр. — Я молю ваше величество наказать меня по всей строгости. Но господин Куанси сообщает, что кансильер, по слухам, прячется у господина Депре́, одного из арендаторов покойного графа Ариго. Полагаю, что герцог Алва, чья преданность вам известна, почуял заговор и попытался обезглавить его, как умел.
— Государь, — решительно вставил Маркус Фарнэби, — изменник не мог бы поселиться у Депре без ведома Ариго… а после его смерти – без ведома ее величества королевы.
Король снова задрожал и непроизвольно начал нащупывать руками халат, лежавший в изножье кровати.
— Это еще не все, государь, — безжалостно добил его кардинал. — Мне доложили, что герцог Окделл покинул своего эра и выехал из Талига в Агарис. Таможенники вашего величества сообщают, что герцог пересек границу у заставы Саттэк.
Король затрясся так, что халат вывалился у него из рук. Маркус Фарнэби услужливо подскочил и помог его величеству облачиться.
— А это правда? — наконец сообразил спросить Фердинанд.
Сильвестр почтительно передал королю донесения. Бумаги запрыгали перед королевским носом: бедняга попробовал читать их и почти тут же отбросил от себя. Неловко выкарабкавшись из постели, он наконец-то подал знак кардиналу подняться с колен. Тот выпрямился, подавляя невольный вздох облегчения.
— Государь, ее величество стала заложницей любви к братьям, — мягко проговорил он, — а также к графу Штанцлеру, к которому питает поистине дочерние чувства. Увы, кансильер воспользовался ими так же беззастенчиво, как и вашим доверием… Королеву следует оградить от всего этого. Тем более, что герцог Алва сейчас не в Талиге, чем ваши враги явно торопятся воспользоваться.
За несколько минут Сильвестру удалось основательно запугать Фердинанда призраком мятежа в Эпинэ. Король все еще отлично помнил Надор и Ренкваху. Катарину заперли в ее покоях, а кардинал отправился к себе, надеясь урвать хотя бы два часа передышки. Какова же была его ярость, когда выяснилось, что еще до рассвета Фердинанд послал за епископом Риссанским!
К счастью, исчезновение Большой государственной печати испугало Луи-Поля, хотя он сумел-таки убедить короля подождать официальных подтверждений. Разве господина Куанси не могли ввести в заблуждение?
В Эпинэ полетели приказы, но партия кардинала уже начала оттеснять партию королевы. В десятый день Летних Скал Тайный Совет получил подложное распоряжение, выгнавшее королевский гарнизон из Эр-Эпинэ. Это была победа. Король немедленно издал указ об отстранении кансильера от должности. Его обязанности были временно возложены на герцога Колиньяра, однако сам Штанцлер опять как в воду канул. Дом господина Депре перевернули снизу доверху, но ничего не добились ни от слуг, ни от хозяина.
Было очевидно, что Эпинэ бурлит, но бурлит под сурдинку. Мараны громко блеяли о неблагонадежности старого герцога Анри-Гийома. Главный секретарь Талига граф фок Ве́йсдорн, ведавший тайной полицией, изловил кое-каких слуг покойного графа Ариго, и в его руках они начали выводить любопытные трели. Однако преосвященный Луи-Поль тоже не сидел без дела. Молодой епископ наладил переписку с Агарисом, а двадцатого числа Летних Скал сам Сильвестр удостоился очередного послания от Эсперадора Юнния. Новости были такие, что кардинал едва не решил сказаться больным, но было поздно: король назначил заседание Тайного Совета на первое Летних Ветров. Епископ Риссанский настойчиво требовал рассмотрения обвинений против герцога Надорского.
Сидя в Овальном кабинете, кардинал ярился на всех по очереди: на идиота-Фердинанда, которому давно было не место на троне, на пройдоху Луи-Поля, гадюкой проползшего в политику, на самого себя, благодушно позволившего когда-то третьему сыну графа Феншо-Тримейна занять епископскую кафедру, и на отсутствующего Рокэ Алву. Особенно на Алву! В конечном счете, весь сегодняшний балаган творился именно по его милости.
Злость, однако, не мешала Сильвестру прикидывать свои шансы. Тессорий Леопольд Манрик и экстерриор Гектор Рафиано будут на его стороне, равно как и первый секретарь Франц фок Вейсдорн и маркиз Руй де Аленго́р, министр флота. Можно также уверено положиться на вице-кансильера Колиньяра, жмурившегося сейчас на свечи, как довольный кот, и на сурово поджимающего губы Генерального прокурора маркиза Алеха́ндро Орилья́на. Но вот Генеральный атторней… Жосле́н Флермо́н, который с деловым видом листал бумаги, будто показывая, что заинтересован только в самом деле, повернется в ту сторону, которую примет король. Это не человек – флюгер, готовый угодить и вашим, и нашим… но отменный законник, этого не отнять. Итого: шестеро. Что же касается сенескаля[1], то на его поддержку можно даже не рассчитывать: граф Гислен-Грегуар де Миосса́н сам не прочь приобрести на короля то же влияние, что и Сильвестр.
Верховный судья – супрем Вальтер Придд – сидел неподвижно, как ледяная статуя, и сверлил противников холодным ненавидящим взглядом: он не забыл и не простил Сильвестру и Алве смерти брата. Его зять, геренций Гогенлоэ-цур-Адлерберг, пойдет за ним, тем более, что в отсутствие Большой королевской печати он хранит Малую. Но это не все. Преосвященный Луи-Поль притащил на заседание Блюстителя королевской опеки, графа Эктора-Марию-Максимиллиана Ауэрберга, под тем предлогом, что Алвы нет в Талиге. О, какой шанс для обиженного графа! Должность Блюстителя может дать куда больше того, что дает сейчас, если Ауэрберг сумеет воспользоваться ситуацией.
Итого: четверо, не считая самого епископа. А ведь есть еще военный министр барон Но́ртвин Йо́неберге, возвышавшийся возле де Миоссана как дикий валун. Он, конечно, ставленник Ноймаринена, но прям и честен, как покойный Эгмонт Окделл. Они, кажется, когда-то даже служили вместе в Торке… Леворукий побери этих простодушных рубак! Их место на поле боя, а не в зале Совета. Кто же еще? Ах да, двое святых отцов… Молодой епископ под видом секретарей протащил в Овальный кабинет парочку аббатов: права голоса они не имеют, но повлиять на Фердинанда могут. Одна из благостных физиономий даже показалась Сильвестру смутно знакомой.
В час дня двери Овального кабинета распахнулись, и король предстал перед своим Тайным Советом. Государственные мужи поднялись и тут же низко склонили головы. Его величество рухнул в свое кресло под балдахином и махнул рукой, приглашая сановников садиться. Его жест вышел каким-то отчаянно-безнадежным.
Золотой песок струйкой побежал из верхней чаши часов в нижнюю. Фердинанд сосредоточенно смотрел на него, будто собираясь с мужеством.
— Господа, — начал он, когда упала последняя крупинка, — мы собрали вас здесь, чтобы выслушать ваше мнение и принять важное решение… оно касается герцога Окделла… А также переговоров с Эсперадором Агарисским. Его преосвященство епископ Риссанский сообщит вам последние новости.
Луи-Поль поднялся – он сидел справа от короля. Один из его секретарей сунул ему в руку какую-то бумагу.
— Ваше величество… господа, — поклонился молодой епископ, — я уполномочен ознакомить вас с содержанием письма, присланного мне курией. Да будет вам известно, что почти месяц тому назад герцог Ричард Надорский посетил Агарис и был принят кардиналами. Он уверил их, что его величество король Талига не имеет ни малейшего отношения к прискорбным событиям Октавианской ночи.
Будь это известие действительно новостью, оно вызвало бы удивление у всех присутствующих, но письма пришли четыре дня назад, и обе партии уже вовсю шептались об этом.
Экстерриор граф Рафиано деликатно кашлянул.
— Простите, что перебиваю, ваше преосвященство, — негромко произнес он, — но мне хотелось бы уточнить: его светлость был уполномочен сделать подобное заявление?
Епископ оглянулся на короля. Тот, словно целиком уйдя в свои мысли, внимательно разглядывал мозаику наборного стола.
— Полагаю, его светлость руководствовался личными побуждениями, — ответил епископ. — Вероятно также, что он выражал точку зрения своего эра. Как вы помните, герцог Алва спас епископа Оноре и пресек беспорядки в столице.
— И Первый маршал послал своего оруженосца в Агарис? — недоверчиво спросил барон Йонеберге, покачивая головой. — Если так, то вы, ваше высокопреосвященство, наверняка знаете об этом: ведь вы были у маршала перед его отъездом в Фельп.
Король внезапно поднял голову и ответил раньше Сильвестра, причем с явным неудовольствием:
— Господин кардинал уверил нас, что герцог Окделл покинул своего эра и оставил Талиг, хотя мы не давали ему своего соизволения на это.
— Вероятно, он получил разрешение от Алвы, государь, — негромко бросил Придд. — Для оруженосца этого достаточно.
— Господин кардинал? — тем же сварливым тоном осведомился Фердинанд у Сильвестра.
— Насколько мне известно, ваше величество, — осторожно проговорил тот, кинув взгляд на Вейсдорна, — Первый маршал действительно выдал своему оруженосцу пропуск… и повеление ехать в Граши.
— Вы умолчали об этом! — в сердцах бросил король.
— В Граши! — со значением повторил епископ Риссанский. — Уж не в окрестности ли этого города Эсперадор Агарисский отослал так называемого принца Ракана?
Сенескаль де Миоссан посчитал нужным издать изумленное восклицание. Пожилой геренций пошел еще дальше: он почти подпрыгнул на месте от деланного негодования.
— В Граши! — визгливо повторил он тоном человека, не верящего собственным ушам. — Государь, если это правда, то герцогу Алве следует разъяснить Тайному Совету свои намерения!
— Герцог Алва в Фельпе, — любезно пояснил кардинал так, словно присутствующие не знали об этом. — И он, несомненно, даст исчерпывающие объяснения, если его величеству будет угодно их получить… Но речь не о нем, а о его оруженосце.
— Одно неотделимо от другого, достопочтенный брат, — возразил Луи-Поль, намеренно опуская кардинальский титул. — Из ваших слов ясно, что герцог Окделл оставил Талиг не по своей воле и поехал выполнять довольно странное поручение.
— О нет, позвольте, ваше преосвященство, — деликатно вмешался первый секретарь фок Вейсдорн. — Герцог Окделл, напротив, не выполнил распоряжений своего эра, ибо отправился отнюдь не в Граши, а в Агарис… И даже осмелился выступить перед курией, на что его никто не уполномочивал.
Луи-Поль проигнорировал это замечание, словно не услышал его.
— Ваше величество, — обратился он к королю, — я не отрицаю, что герцог Окделл молод и порывист. К тому же он эсператист, а значит более всех заинтересован в мире между нашими церквями. Думаю, он отправился в Агарис с одной целью: не допустить, чтобы доброе имя его эра и слава его короля были запятнаны позором Октавианской ночи, которую так неосторожно допустил господин кардинал… Молодой герцог, возможно, вел себя неосмотрительно, но его намерения были самыми благими. Мы могли бы воспользоваться шансом…
— Его намерения? — грубо перебил епископа тессорий Манрик. — Откуда вы знаете, что его намерением не было встретиться в Агарисе с изгнанным Раканом? Не забывайте: именно курия покрыла измену его отца, когда тот присягнул узурпатору! Государь, — заявил тессорий, тоже оборачиваясь к королю, — за этой непрошеной любезностью может скрываться эсператистский заговор. Герцога Окделла следует немедленно отозвать в Талиг и допросить.
— Какой вздор, граф! — пискнул сенескаль: у него был старчески-тонкий надтреснутый голос, из-за чего он казался старше своих пятидесяти четырех лет. — Порою мне кажется, что вы готовы усмотреть измену даже в самой добродетели!
— Ваше величество, я согласен с тессорием, — заглушил писк Миоссана бас Генерального прокурора. — Поступки герцога Надорского необъяснимы и вполне могут свидетельствовать о государственной измене!
— Шестнадцать дохлых кошек! — с досадой выругался военный министр. — Может, мальчишка и горяч, но он встретился с курией открыто и говорил по делу. Я даже слышал, что днями его высокопреосвященство получил послание от Эсперадора с предложением возобновить переговоры о примирении церквей. Если это измена, то я не знаю, что вы называете верностью!
Однако, как хорошо нынче военные осведомлены о церковных делах!
— Мы также получили послание Эсперадора, — вскользь подтвердил Фердинанд и добавил сквозь зубы: — В отличие от многих, Агарис еще не забыл, что главой олларианской церкви является король… и только король.
Сильвестр прикинулся глухим.
— Вы видите, маркиз, — обратился барон Йонеберге к Генеральному прокурору, — только завзятый интриган способен заподозрить в этом измену.
Король исподтишка покосился на кардинала.
— Позвольте, господин барон, не согласиться с вами, — елейным тоном произнес первый секретарь фок Вейсдорн. — Вы военный и вам свойственна прямота; вы и вообразить не можете, что из доброй сотни заговорщиков девяносто девять имеют вид честных людей.
Военный министр с усмешкой оглядел графа Вейсдорна и не думая скрывать иронию: очевидно, последний никогда не казался барону Йонеберге честным человеком, несмотря ни на какую военную прямоту.
— В любом случае, — поспешил вмешаться вице-кансильер Колиньяр, — молодого герцога следует вернуть домой как можно скорее. Его показания, несомненно, прояснят дело.
Граф Рафиано слегка заерзал на сиденье: очевидно, ему стало неудобно от такой грубой прямолинейности.
Генеральный атторней Жослен Флермон, до сих пор почти не отрывавший головы от бумаг, поднял глаза и с интересом воззрился на Колиньяра.
— Вы намерены отозвать из Фельпа герцога Алву? — любезно осведомился он. Супрем Придд усмехнулся уголком рта, словно предвкушая знатное развлечение.
— Да кто здесь говорит об Алве? — раздраженно поинтересовался морской министр де Аленгор, явно не понимая, почему Генеральный прокурор замер, будто с размаху налетел на стену.
— О, герцога Алву неизбежно придется вызвать, — все так же любезно пояснил Флермон. — Герцогу Надорскому семнадцать лет и, следовательно, он является несовершеннолетним. Стало быть, пока он пребывает под властью своего отца, а в отсутствие такового – опекуна, то есть в данном случае эра. Если бы его светлость Окделл в своем нынешнем положении изменил королю и Талигу, вина за это ложится на монсеньора Первого маршала, который в день святого Фабиана взял на себя ответственность за лояльность своего оруженосца перед короной.
— Законы Талига таковы, — сухо обронил супрем Придд, явно наслаждаясь вытянувшимися физиономиями противников.
— Тем более в данных обстоятельствах, — подхватил Флермон. — Поелику установлено, что герцог Окделл покинул Талиг по разрешению своего монсеньора, и поелику все, им сделанное, не противоречит интересам названного монсеньора, то, — Флермон еле заметно пожал плечами, — обвинить его светлость в измене крайне затруднительно. Но даже если у господина первого секретаря, — и Генеральный атторней слегка поклонился в сторону графа фок Вейсдорна, — найдутся для этого основания, подозрения против герцога Окделла неизбежно повлекут за собой подозрения против господина Первого маршала… что чревато последствиями для всего Талига.
Король испытующим взглядом уставился на Генерального прокурора, но тот молчал, переваривая сказанное. Сильвестр слегка покусывал губу, обдумывая ответ. Маркиз Орильян, разумеется, был не в курсе, но кардинал прекрасно помнил предпоследний разговор с Алвой. Что, если Рокэ опять встанет на защиту своего оруженосца? Сбрасывать это со счетов нельзя… Мальчишка ни в коем случае не должен стать камнем преткновения!
Блюститель опеки граф Ауэрберг, видимо, почувствовал, что настал его час, и проворно воспользовался паузой.
— Государь, герцог Окделл уже много лет должен был находиться на попечении короны, — громко заявил он, — раз его отец умер, когда наследник еще не достиг совершеннолетия. Я предлагал вашему величеству вызвать его светлость в Олларию, где он получил бы достойное воспитание в моем доме. Почему господин кардинал воспрепятствовал этому? Но теперь, государь, я настаиваю: если герцог Алва не способен справиться с собственным оруженосцем, опека должна быть перепоручена мне! Правда, я не вижу в действиях герцога никакого преступления…
— Зато вы видите выгоду в управлении его поместьями! — брезгливо выкрикнул Манрик. — Неужели нищий Надор так для вас привлекателен?
— Он нищий только покуда вы его обираете, любезный тессорий! — взвился Ауэрберг. — Не сомневайтесь: едва я верну свои законные права, я положу конец вашему безудержному грабежу!
Манрик побагровел, подыскивая ответ похлестче. Сильвестр поспешил вмешаться, пока спор между сановниками не перешел в грызню двух псов из-за аппетитной кости:
— Любезный граф Ауэрберг, в вас говорит горячая преданность вашему делу… Но вынужден напомнить вам, что Надор обложен налогами по решению короля.
— Герцог Алва мог быть обманут, — задумчиво проговорил граф фок Вейсдорн, словно прикидывая возможности. — Не следует забывать, что они с герцогом Окделлом кровные враги. Первый маршал дал своему оруженосцу поручение. Оруженосец не выполнил его…
— Почему же не выполнил? — возразил епископ Риссанский. — Ваши шпионы, несомненно, доложили вам, сударь, что из Агариса герцог Окделл немедленно отправился в Граши. Но меня беспокоит поручение, с которым Первый маршал послал его туда. Не может быть, чтобы ваши доносчики не сообщили вам о нем.
— О, это связано с волнениями в Эпинэ, — вмешался кардинал, стремясь не дать обсуждению свернуть в другую сторону. — Герцог Алва рассчитывал выведать намерения изгнанников через молодого герцога Надорского, к которому они отнеслись бы с доверием… Разумеется, есть риск, что Окделл изменил присяге, так же, как и его отец. Но если предательство возможно, лучше узнать о нем раньше, чем позже. Бегство графа Штанцлера для всех нас служит серьезным уроком, — многозначительно добавил Сильвестр, глядя на герцога Придда.
— Здесь нет людей, которые оправдывали бы графа Штанцлера! — холодно отрезал супрем.
— А я слыхал, что вы поддерживаете с ним отношения через ваших людей в Эр-Эпинэ, — возразил граф фок Вейсдорн самым нежным голосом. — Разве не вы в прошлом году писали герцогу Анри-Гийому, прося у него место смотрителя Пти-Буа для одного из ваших слуг?
— Писал, — коротко признал Спрут. — Но в этом нет ничего противоправного. Мой секретарь ходатайствовал об этом месте.
— О, — оживился Сильвестр, усмехаясь про себя, — ваш секретарь? Это не тот, у которого такая забавная фамилия… Кунштю́к, кажется?
— Кунште́ль, — сухо поправил Придд. — Он просил за кузена вашего постельничего, государь, за господина Куанси.
Фердинанд поднял голову, будто услышал звон, но не понял, откуда он, и недоуменно покрутил ею, переводя вопросительный взгляд с кардинала на супрема и обратно.
— Господин Куанси – верный слуга вашего величества, — спокойно подтвердил кардинал и, снова обратившись к Придду, поинтересовался: — он, разумеется, вознаградил вас за хлопоты перед герцогом Анри-Гийомом, ваша светлость?
— Как водится, — по-прежнему сухо отозвался Придд. — Став смотрителем Пти-Буа, он изредка посылает к моему столу форель и оленину. Что до господина Кунштеля, то, насколько я знаю, он получил в качестве вознаграждения сто таллов.
— Но мы отклонились от дела! — произнес военный министр, решительно прерывая разговор.
— Отнюдь! — ласково возразил фок Вейсдорн. — Мы говорим о заговоре графа Штанцлера, в котором замешаны эсператисты, и герцог Окделл в их числе… Государь, — первый секретарь в свою очередь повернулся к королю и в первый раз за Совет заговорил в полную силу, — речь идет о жизни вашего величества! Господа Куанси и Кунштель – мои агенты, которые верой и правдой служат вашему величеству. В преданности первого вы удостоверились сами. А две недели тому назад господин Ре́нке Кунште́ль, который, как только что подтвердил господин супрем, является его доверенным секретарем, прислал мне копию одного из писем его светлости. Оно адресовано некому Лудже́ру Си́льве, ювелиру. Я прочту его вам.
И, вытащив письмо прямо перед носом у побелевшего герцога Придда, фок Вейсдорн прочитал:
— Не вижу в этом ничего особенного, — после небольшой паузы осторожно произнес епископ Риссанский. — Его светлость герцог Придд, вероятно, намеревался сделать подарок своей герцогине.
— Увы, ваше преосвященство. Ваше предположение могло быть истинным, если бы не одно обстоятельство: никакого ювелира Луджеру Сильва не существует. Под этим именем в Эпинэ прячется известный алхимик и отравитель Эузе́био Э́кзили. Он весьма преуспел в изготовлении «эликсиров наследства», как их называют. Драгоценные камни после пребывания в его руках становятся опасными, как укус змеи.
Луи-Поль вздрогнул: он слышал имя Экзили, и кто его не слышал? Первый секретарь фок Вейсдорн продолжал, снова обернувшись к королю:
— Государь, несколько дней тому назад маркиза Фукиано, преданность которой известна вашему величеству, сообщила, что статс-дама королевы, герцогиня Придд, передала через баронессу Дрюс-Карлион записку, предлагающую ее величеству встретиться с неким гайифским купцом. Тот хотел предложить ее величеству превосходные гранаты, в том числе и снизанные в четки. Маркиза выразила удивление: королева находится в трауре по братьям, и ей не до камней. Однако ее величество изволили пояснить, что намерены сделать подарок августейшему супругу на день его именин, и упомянутые четки, вероятно, придутся королю по вкусу …
Фердинанд издал сдавленный стон и вскочил на ноги, тяжело дыша. Члены Тайного Совета поднялись следом за ним. Дрожа всем крупным телом, король уже поднял руку, намереваясь ткнуть пальцем в сторону герцога Придда.
Епископ Риссанский остановил его.
— Сын мой! — произнес он своим глубоким голосом проповедника. Король замер, словно услышал дудочку крысолова, и медленно перевел взгляд на Феншо-Тримейна.
Кардинал Сильвестр едва не заскрежетал зубами от досады. Двадцатидвухлетний юнец сказал сорокалетнему мужчине «сын мой» и тот послушался безропотно, как ребенок!
— Сын мой! — повторил епископ. — Вспомните, что наихудший грех – осудить безвинного! Разве выбор королевы не может быть простым совпадением? И разве герцог Окделл встречался с этим алхимиком в Эпинэ, а не с курией кардиналов в Агарисе? Обвинение графа фок Вейсдорна серьезно, но оно строится на показаниях только одного человека, который уже предал своего господина. Предавший однажды может предать и вторично. В царствование вашего блаженной памяти отца был издан указ, по которому для обвинения в государственной измене требуются показания как минимум двух свидетелей. Вспомните об этом, ваше величество, и судите по справедливости!
Фердинанд затоптался на месте, не зная, что предпринять. Сильвестр бросил взгляд на супрема: тот стоял навытяжку с таким выражением лица, словно ему явился призрак. Герцог Колиньяр, заметив это, весь подобрался как для удара. Он начал говорить одновременно с Генеральным атторнеем Флермоном:
— Ваше величество, такой указ есть… — Флермон.
— Ваше величество, если герцог невиновен, пусть объяснится! — Колиньяр.
— Действительно, объяснитесь, герцог! — поддержал вице-кансильера военный министр. — Если ваша совесть чиста, вам нечего скрывать.
Спрут выдохнул так, будто воздух сам покинул его легкие. Он мазнул ненавидящим взглядом по Сильвестру и… промолчал. Не требовалось много ума, чтобы понять: пресловутые гранатовые четки действительно существовали, но предназначались не королю, а кардиналу. Интересно, каким образом неудачливый заговорщик намеревался всучить их Сильвестру?
К счастью, Фердинанд умом не отличался. Он не понял смысла тяжелого молчания, повисшего в Овальном кабинете. Для него интрига, раскрытая первым секретарем, так и осталась покушением на его драгоценную особу.
— В Багерлее, — слабо выговорил он, указав безвольным пальцем на Придда, и рухнул обратно в кресло.
Едва арестованный в сопровождении гвардии покинул кабинет, Сильвестр опустился на свое место с удовлетворенным вздохом. Сокрушенная мина на его лице скрывала внутреннее ликование. Отлично, просто превосходно! Луи-Поль так готовился к удару против Окделла, что просмотрел нападение на Придда. Теперь его святые отцы остались не у дел. Что же до надорского волчонка… Его уже можно сбрасывать со счетов.
— Государь, — дрожащим голосом выговорил епископ Риссанский, — я глубоко сожалею… Я не мог даже помыслить… Герцог сошел с ума.
Спрут действительно сошел бы с ума, если бы планировал убить короля. Но Фердинанда теперь не переубедить, что покушение готовилось на другого.
— Я посоветовал бы вашему величеству, — пробасил Генеральный прокурор, — арестовать заодно статс-даму герцогиню Придд и баронессу Дрюс-Карлион. Ее величество, возможно, не знала о ловушке, которую ей готовили…
— Да-да-да, — зачастил король, перебивая маркиза, — арестуйте этих интриганок как можно быстрее. Выясните, чего они хотели от королевы, — добавил Фердинанд, обращаясь к графу фок Вейсдорну.
— Я сам проведу расследование, государь, — уверил его первый секретарь. — Что же касается герцога Окделла…
— Вызовите его в Талиг! Вызовите его в Талиг! — истерично выкрикнул король. — Он изменник! Он, как и его отец, желает нам только зла!
— Я немедленно пошлю за ним, ваше величество, — ласково пообещал Сильвестр, переглянувшись с вице-кансильером Колиньяром. Военный министр недовольно закряхтел, но не стал противоречить. Голос неожиданно подал экстерриор Рафиано, сконфуженно промолчавший почти весь Совет.
— Ваше величество, если мне будет позволено сказать слово…
Фердинанд равнодушно махнул рукой, позволяя графу говорить.
— Мне хотелось бы рассказать всем присутствующим притчу, которая, как мне кажется, удивительно подходит к сегодняшнему дню… Некогда в Золотых Землях жил один молодой, но очень одаренный адвокат. Не было ни одного дела, которое он проиграл бы. Он был способен обелить вора, пойманного с поличным, и оправдать убийцу, застигнутого в момент преступления. Совесть не тревожила его: ведь он считал, что только исполняет свой долг. Что с того, что это было для него выгодно? И вот однажды к нему обратился сам Леворукий и попросил выиграть один небольшой процесс. Молодой адвокат с радостью согласился: ведь Леворукий такой завидный клиент! Он не знал только одного: Леворукий судился с Создателем за его душу… Он выиграл дело, но выиграв, проиграл всё. И ему некого было винить в своей погибели: ведь это он сам горячо защищал корыстные интересы и совершенно не думал об интересах истинных.
Сильвестр задумчиво посмотрел на экстерриора: уж не его ли граф Рафиано укусил только что?
— Истинные интересы требуют справедливости, — тяжело проговорил епископ Риссанский.
— Ваше преосвященство верно вывели мораль, — подтвердил граф Рафиано. — И я умоляю ваше величество не судить сгоряча. Пусть проведут дознание… Что касается герцога Окделла, то за него отвечает Первый маршал, как сказал господин Генеральный атторней. Значит, следует написать Первому маршалу. Пока его оруженосец не сделал ничего, за что его стоило бы осудить. Возможно, он слишком много клялся, но хотя бы делал это от своего имени.
— Я нисколько не возражаю, любезный граф, — непринужденно солгал Сильвестр, — и готов прямо сегодня написать герцогу Алве. Однако я полагаю, что будет разумнее вернуть юного герцога в Талиг.
— Он вернется, — тяжело проговорил король, — это решено. И герцог Алва должен будет дать нам свои объяснения.
Сановники встали и склонили головы, провожая короля. Партия королевы была разбита. Но нужно было поторопиться и принять одну важную меру предосторожности. Сильвестр задумчиво перебирал четки, покидая Новый дворец. Алве ни в коем случае не следовало знать о том, что происходило сегодня на Совете. Все донесения требовалось перехватить.
___________________
[1] В данном тексте – министр двора.
2
Окрестности Гальтары изобиловали заброшенными каменоломнями, оставшимися в наследство от Золотой Анаксии. В давно прошедшие времена империя вела непрерывные строительные работы: великолепные дороги, мощеные на века, военные сооружения и храмы, роскошные дворцы эориев требовали несметного количества камня. Уже в паре хорн от столицы начинались древние выработки: усердные руки давно умерших рабов вскрывали здесь лоно земли, чтобы добыть из ее недр известняк и базальт, песчаник и бутовый камень, туф и пуццолану. Некогда широкие, а теперь полузасыпанные ходы глубоко вгрызались в склоны Мон-Нуара, создавая искусственные пещеры.
Разбойники устроили себе логово в одной из них. Большой аренарий, вероятно, когда-то был выработкой пуццоланы: стены пещеры дугообразно уходили в породу, из-за чего казалось, что люди забрались внутрь огромного приплюснутого горшка. В стене, противоположной выходу, имелся довольно широкий закуток, который разбойники выделили пленникам. Костер разложили недалеко от выхода, чтобы дым мог выветриваться наружу. Бандиты расположились вокруг огня, рассматривая свою добычу: полотняный мешок Гиллалуна выпотрошили под шумные крики одобрения. Дик от души позлорадствовал бы над нищенским уловом гальтарских воров, не будь среди их поживы отцовского кинжала и фамильного перстня Повелителей Скал. Золотые таллы, заботливо вшитые Гиллом в складки дорожного плаща, вызвали у бандитов настоящее ликование, когда вожаку удалось нащупать их своими тощими длинными пальцами.
Главарь разбойников, которого товарищи величали капитаном, сначала не удостаивал пленников вниманием. Пересчитав добычу, он распорядился выставить дозоры и заняться приготовлением ужина. Бандиты, оставшиеся не у дел, разбрелись по пещере, устраиваясь на ночлег. Один из них, навесив на себя знахарскую суму, пытался кое-как облегчить страдания своего раненного Соной товарища, которого вожак все же распорядился забрать с места схватки. Тот глухо стонал, не приходя в себя, в одном из углов пещеры. Ричард и Гиллалун сидели, связанные веревкой спина к спине, тщетно пытаясь ослабить узы. Преданный телохранитель порою бросал Дику несколько ободряющих слов, хотя обоим было ясно: они влипли в очень скверную историю.
Наконец самозваный капитан, прихватив что-то из распотрошенного мешка Гиллалуна, подошел к пленникам, сопровождаемый парой разбойников. Дик поднял глаза: в руках у бандита был его шейный платок, подаренный отцом Канио для защиты от солнца. Разбойник встряхнул тряпку, и на землю с металлическим лязгом и звоном свалилось несколько обломков. Юноша вздрогнул: от недоверия и ужаса он не сразу узнал остатки собственной шпаги вместе с ножнами.
— Мы нашли ее уже такой, — пояснил «капитан», легонько переворачивая обломки носком сапога. — Должно быть, сломалась при падении вашего мула.
Дик не слышал его: остановившимся взглядом он смотрел на разбитый клинок. В голове юноши, механически повторяясь, закружились слова, произносимые его собственным голосом: «Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору, если я предам своего господина»… «Да будет моя шпага сломана, а имя предано позору»…
— Довольно странное оружие для монаха, — продолжал разбойник, неприятно осклабившись. — Такое по руке только дворянину, мой добрый… э-э… сеньор.
Дик не отреагировал. Гиллалун почувствовал, что пора прийти на выручку хозяину.
— Видать, каналья, ты уже смекаешь, в какие неприятности влез, — прошипел он, глядя прямо в глаза разбойнику. — У моего господина найдутся влиятельные друзья, и тебе с твоими негодяями несдобровать, попомни мое слово!
Тощее лицо вожака расплылось в насмешливой улыбке: ему явно было не впервой слышать подобные угрозы.
— Бросьте, сударь, я человек мирный, — отозвался он как нельзя более любезно. — Всякий скажет, что на свете нет никого сговорчивей добряка Пагана́ччо! (Сопровождавшие его разбойники тут же заржали во всю глотку). Эти дуралеи, — ткнул главарь в них пальцем, — все равно что малые дети! Бедняги зарабатывают себе на хлеб, как умеют, и разве жизнь вашего сеньора не стоит больше какой-то жалкой сотни таллов? Уверен, что влиятельные друзья его милости, о которых вы говорите, согласятся со мной. Убедите вашего господина черкнуть им пару строк об этом, и вот увидите: мы разойдемся через пару недель как самые лучшие друзья.
Гиллалун дернулся, словно намереваясь боднуть разбойника головой в зубы, и Дика, привязанного к нему спина-к-спине, основательно тряхнуло. Юноша рывком пришел в себя, словно очнувшись от кошмара. Нужно было вмешаться в разговор и отвлечь внимание бандита, иначе разъяренный Гилл ухудшит их и без того бедственное положение.
— Я всего лишь бедный монах, — бросил Дик главарю, с трудом разжимая сведенные челюсти, — брат-послушник монастыря святого Гермия. Деньги и ценности принадлежат не мне, а нашему аббату.
— Эта шпага тоже принадлежала ему? — весело осведомился разбойник, очередной раз пнув ногой обломки.
Дик вздрогнул всем телом, словно удар пришелся по нему самому, и прорычал, поднимая злобный взгляд на «капитана»:
— Я подавал прошение в Миссионерскую палату! Хочу нести слово Создателево язычникам и дикарям Багряных земель.
— Достойное дело! — одобрил разбойник, согласно кивая. — Из вашей милости выйдет лихой проповедник!
Бандиты снова заржали, но Дику было все равно: врать правдоподобно он никогда не умел, а теперь-то точно не считал нужным учиться.
— Позвольте мне, добрый сеньор, называть вас «милостью», — продолжал главарь еще любезнее, чем прежде. — Мне это ничего не стоит, а вам будет приятно осознавать, что вы попали в плен к человеку, не чуждому учтивости.
У Ричарда зачесались кулаки. Сейчас он отлично понимал Гиллалуна: нет ничего хуже беспомощности, которая вынуждает сносить издевательства безродного мерзавца. Дик всей спиной ощущал, что его телохранитель напряжен, как туго натянутая тетива на луке. Если Гилл сорвется… этого нельзя допустить!
Ричард выдохнул и попытался успокоиться. Сейчас и он сам, и его верный слуга были в полной власти у бандитов, однако те не убили пленников, а пришли договариваться. Это давало слабую надежду. «Капитану»-самозванцу что-то нужно от него, и он обязан воспользоваться шансом, пусть самым ничтожным, чтобы выручить и себя, и Гилла из беды, в которую они угодили по его милости.
— Чего вы хотите? — хмуро бросил Дик, отводя взгляд от гнусной физиономии главаря, чтобы опять не обозлиться.
— Пустяка, ваша милость, сущего пустяка! — оживился тот, многозначительно переглянувшись со своими товарищами. — Я хочу выкупа. Ведь это справедливо. Поскольку вы, ваша милость, честь по чести попали ко мне в плен, вам следует выкупить себя, не так ли?
— Вы забрали мою лошадь и мое имущество! — яростно выкрикнул Дик, которому кровь снова ударила в голову. — Разве этого мало?
— О, ваша милость, это же совсем другое дело, — масляным голосом проговорил вожак. — Прежде всего, вашу лошадь мы так и не поймали. Что же касается всего остального, то это, сами понимаете, законная добыча победителя.
Значит, Сона ушла! На Дика внезапно навалилась бесконечная усталость. Он равнодушно отвернулся от бандитов, чувствуя, что его душу затопляют безразличие и покой.
— Больше у меня ничего нет, — произнес он.
— Ошибаетесь, ваша милость, — убежденным тоном проговорил вожак, — у вас есть друзья. Капитан Паганаччо добряк, капитан Паганаччо готов принять на веру все, что вы сказали о монастыре святого Гермия. Но разве достойный отец-настоятель позволит, чтобы его юный послушник сгинул в плену у проклятых безбожников? Напишите вашему аббату, добрый сеньор, и клянусь вам, что мои люди доставят ваше письмо по назначению. Конечно, — продолжал бандит, явно наслаждаясь своими словами, — я понимаю, что славный аббат может оказаться лихим проповедником вроде вас, но я беру этот риск на себя. Капитан Паганаччо доверчив и сговорчив. И он настолько не желает зла вашей милости, что в знак добрых намерений даже готов отказаться от выкупа за вашего слугу. Разве это не свидетельствует о желании быть полезным?
Ричард с удивлением воззрился на бандита. Впрочем, эта маленькая речь удивила не только его, но и Гиллалуна, который снова замер, как видно, пытаясь понять, в чем тут подвох.
— Чего же ты хочешь? — снова спросил Ричард у главаря.
— Безделицы, мой добрый сеньор. Попросите вашего аббата уплатить за ваше освобождение, скажем, пятьсот золотых таллов… Это такая скромная сумма за вашу драгоценную жизнь, что я боюсь, как бы ваша милость не оскорбились! Но дело в том, что я вовсе не стяжатель. Капитан Паганаччо услужлив, и он не любит злоупотреблять своей властью над людьми, попавшими в беду.
На сей раз бандиты, стоявшие справа и слева от «капитана», сделали над собой усилие и не заржали. Ричард, не мигая, рассматривал гнусную физиономию разбойника: вытянутое костистое лицо, тонкий нос, глаза неопределенного цвета, горящие алчностью. Всего-то пятьсот таллов! Не сумма для богатого монастыря, к тому же герцог Окделл оставил отцу Канио на хранение все свои ценности, в том числе и пресловутое кольцо графа Штанцлера…
— Так тебя зовут Паганаччо? — рассеянно спросил Дик, пытаясь поймать какую-то ускользающую от него мысль.
— Пага́но-Паганаччо к услугам дорогих гостей, — раболепно поклонился разбойник. — О, мы еще найдем общий язык с вашей милостью: ведь я, как и сиятельный сеньор, тоже в некотором смысле военный.
Гиллалун смачно сплюнул на землю.
— Ты получишь деньги, — презрительно бросил Дик. — Я напишу отцу-настоятелю. Но помни, что монастырь находится в Алати.
— Это совершенно неважно, ваша милость, — заверил его бандит. — Мы такие люди, для которых нет границ.
— Это твое дело. Но пеняй на себя, Паганаччо, если все это закончится для тебя веревкой на ближайшей осине, — пригрозил Дик.
Алчные глаза разбойника недобро блеснули.
— Сиятельный сеньор, конечно, понимает, что его жизнь и жизнь его слуги зависит от нашей сделки, — вкрадчиво произнес он. — В интересах его милости предупредить об этом своего друга, чтобы никому не пришлось потом сожалеть. Вас отпустят только после того, как я получу свой выкуп… и уберусь отсюда на безопасное расстояние.
Дик пожал плечами:
— Ты вор и трус, Паганаччо, раз готов бегать даже от монахов. Но будь по-твоему. Ты получишь свой выкуп и уберешься отсюда. Однако, раз мы с тобой обо всем договорились, я хочу, чтобы нас развязали и обращались со мною и моим слугой достойным образом.
— Я заранее предчувствовал, что мы столкуемся с вашей милостью! — воскликнул довольный Паганаччо. — Заверяю вас, добрый сеньор, что у вас не будет причин жаловаться. Сейчас вас развяжут, но я хотел бы почтительнейше просить вас держать в узде вашего слугу. Я не настолько глуп, чтобы брать с вас слово, что вы не попытаетесь сбежать, — ухмыльнулся он, — но прошу вас помнить: мои люди грубы, а их пистолеты заряжены. Если вы или ваш слуга попробуете напасть на моих парней или подойти к выходу, церемониться никто не будет. Так что послушайте моего совета: поужинайте с нами, выпейте вина, а после вашей милости подадут перо, чернила и бумагу и все, что вашей милости будет угодно!
Двое бандитов, повинуясь кивку главаря, перерезали веревки на ногах и руках пленников. Ричард тут же принялся разминать запястья, разглядывая порезы на левой руке, которую использовал в схватке как щит. Гиллалун, исподлобья косясь на отошедших разбойников, стал осторожно ощупывать ногу, пострадавшую при падении.
Капитан Паганаччо, цепко следивший за ними, решил снова проявить любезность.
— Эй, Жан-коновал! — позвал он бандита с сумкой знахаря. — Подойди-ка сюда и помоги нашим гостям… Брось Микеле, он свое получил и уже вряд ли прочухается. Сеньору нужно забинтовать руку, а этому малому – подлечить колено. Да возьми воды и полотенца получше! Конечности этих господ намного чище твоего грязного рыла.
Разбойник, исполняющий в банде обязанности лекаря, нехотя поднялся с корточек у лежанки несчастного Микеле и, кряхтя, пошел за водой и чистыми тряпками. Когда он вернулся, гремя сумой, набитой глиняными баночками со снадобьями, Ричард и Гиллалун уже успели расположиться поудобнее на охапке соломы.
Бандит поставил суму на землю, пристроил на выступ стены одну из масляных плошек, заменявших разбойникам лампы, и зажег огонь. Затем он принялся старательно полоскать в воде тряпицу сомнительной чистоты. Встав спиной к пещере и лицом к пленникам, он монотонно пробормотал, не поднимая глаз:
— Сделайте вид, что не слышите меня, сударь.
Дик с трудом понял, что глухой голос исходит именно от знахаря: его заросшая бородой физиономия ничего не выражала, а губы почти не шевелились. Гиллалун слегка вздрогнул и напрягся. Бандит между тем продолжал так же глухо и монотонно:
— Я должен сказать вам кое-что по секрету от капитана. — И тут же прибавил гораздо громче. — Подайте мне вашу руку, сударь. Я обмою раны.
Дик протянул руку, плохо понимая, что происходит. Жан-коновал принялся смывать полузасохшую кровь с такой трепетной осторожностью, что юноша внезапно понял: бандит боится его до дрожи в коленях. Густая поросль скрывала нижнюю часть его лица, а глаза были опущены, но мелко трясущиеся пальцы выдавали коновала с головой.
Ричард равнодушно отвернулся, сгорая от любопытства. Слева от него Гиллалун принялся деловито чистить полы своей потрепанной в схватке рясы, тихонько посвистывая себе под нос, однако Дик не сомневался, что рысий слух телохранителя прикован к бандиту, пусть вид у слуги был самый рассеянный.
Жан-коновал, продолжая елозить тряпкой по руке Дика, пробубнил, едва шевеля губами:
— Я помогу вам сбежать отсюда, сударь. Капитан хочет убить вас сегодня же ночью.
От этого заявления Дик непроизвольно дернулся. Гиллалун немедленно пришел ему на помощь:
— Гляди, что творишь, каналья! — рявкнул он на знахаря. — Чай не скотину пользуешь!
Тот остановился на минуту, окончательно оробев. Воспользовавшись тем, что эхо от Гиллова рыка надежно перекрывало любой голос, Дик быстро спросил:
— С чего бы тебе о нас тревожиться?
Бандит немного отстранился, чтобы взять бинт и наложить на него какую-то не внушающую доверия мазь, а затем, снова склонившись над рукой, произнес нечто совершенно немыслимое:
— Я узнал вас, сударь.
Дик задохнулся от неожиданности. Невозможно, невероятно, но объяснение было только одно!
— Так ты сторонник герцога Эпинэ? — выдохнул потрясенный юноша. — Ты скрываешься здесь в интересах принца Ракана?
Жан-коновал впервые поднял на Дика глаза, в которых отразились испуг, недоумение и искреннее замешательство.
— Герцог Эпинэ? — переспросил он. — Он вздернет меня, если поймает. Я говорю о вас. — И он продолжал, понизив голос: — Я родом из этих мест. Капитан не здешний, он из Агарии. Но я – другое дело. Я сразу понял, что вы из этих… которые древней крови. — Знахарь поежился. — Я-то знаю, что никто не может подняться на холм Абвениев – ни человек, ни зверь. Ни одна птица не садится там на камни. Как-то по молодости я хотел залезть по ступенькам… Думал, там и сдохну. А вы стояли на самом верху, а потом дрались, как взбесившийся вепрь… Я великий грешник, сударь, — робко проговорил коновал, — но я чту богов. Я не знаю, кто вы: может, и вправду монах, а, может, и большой человек. Но вы один из них, из этих… из Ушедших.
Ричард, не веря собственным ушам, слушал бормотание бандита. Не думал он, что гальтарские суеверия могут так близко коснуться его самого! Должно быть, бедняга Жан был родом из местных крестьян, которые до сих пор ставят крынки с молоком и медом у древних развалин. Дик бросил взгляд на Гиллалуна: тот слушал с живейшим, хотя и затаенным интересом, словно принимал весь бред невежественного разбойника за здравые суждения.
— Так ты говоришь, никто не подымется на Холм? — спросил он. — То есть, ежели б мой господин остался наверху…
— Капитан бы до него не добрался, — убежденным тоном прошептал бандит. — Разве что сбил пулей… Да и то: пуля пролетела бы мимо.
На лице у Гилла отразилось сожаление: он явно сокрушался про себя, что позволил хозяину броситься ему на помощь. Дик решил, что нужно поскорее отвлечь телохранителя от этих мыслей: он все равно поступил бы так, как поступил, даже будь сказки невежественного знахаря правдой.
— Зачем Паганаччо нас убивать, приятель? Мы же договорились о выкупе!
Жан-коновал украдкой оглянулся на главаря банды, который, стоя недалеко от костра, отдавал какие-то приказы, глядя попеременно то на пленников, то на выход из пещеры.
— Это у него в заводе. Он всегда кормится с двух столов. Если повезет, берет выкуп. А деньги за ваше убийство уже уплачены.
— Кем? — резко спросил Гиллалун.
Дик чувствительно ткнул телохранителя кулаком в бок, чтобы тот не забывал об осторожности.
— К капитану приходили какие-то два господина из Приморской Эпинэ. То есть мне показалось, что они родом оттуда. Покажите-ка ваше колено, — громко добавил знахарь, закончив перевязку и со вздохом облегчения отодвигаясь от Ричарда.
Гиллалун с высокомерным видом принялся закатывать полы рясы. Когда бандит склонился над его ногой, чтобы ощупать повреждения, телохранитель незаметно шепнул ему в самое ухо:
— Один из заказчиков был маленький, кругленький и елейный до приторности?
— Так вы их знаете? — Жан-коновал на мгновение вскинул глаза на Гиллалуна, но тут же вернулся к своему делу. Гилл с мрачным видом посмотрел на Ричарда, словно желая сказать: говорил же я вам!
— Как нас убьют? — спросил Дик, едва шевеля языком.
— При попытке к бегству, — чуть слышно отозвался знахарь. — Капитан же не взял с вас слова? Нет?.. Он всегда так делает и всегда заранее предупреждает, что в случае чего…
— Какой честный человек! — усмехнулся Гиллалун.
— Ночью, когда вы напишете письмо и ляжете спать, случится тревога. Капитан выйдет наружу и многие выбегут следом за ним… Это ловушка. Вы захотите воспользоваться случаем, и вас пристрелят из засады.
Ричард перевел взгляд на Паганаччо. Тот выглядел таким довольным, словно уже подсчитывал пятьсот таллов выкупа. В самом деле, отстраненно сказал себе Дик, как я не подумал, что две недели кормить и сторожить пленников очень накладно? К тому же Паганаччо выторговал себе время, чтобы уйти с деньгами. А люди отца Канио найдут в пещере два трупа.
— Как же нам бежать? — бесстрастно спросил Дик, следя за суетящимися у костра разбойниками: оттуда уже вовсю пахло жареным кроликом. Аппетитный дым стлался по полу пещеры, и в животе у герцога Окделла, всю прошедшую неделю питавшегося с истинно монашеской умеренностью, предательски заурчало.
Жан-коновал снова загремел своими баночками, отыскивая нужный бальзам.
— Отсюда есть только один безопасный выход, — ответил он и еле заметно кивнул головой вправо. — В пяти шагах от вас есть колодец, ведущий в старые катакомбы. Он закрыт камнем, но ваш слуга без труда отвалит его. Когда поднимется суматоха и все бросятся к выходу, прыгайте вниз. У вас будет добрых полчаса, прежде чем капитан догадается, куда вы делись.
Гиллалун поморщился, словно мазь знахаря щипала ему кожу.
— Ты, должно быть, рехнулся, малый! Лезть под землю, не ведая, есть ли там выход наружу!
— Выход есть, — ответил знахарь, нисколько не смутившись. — Когда я был мальчишкой, сказывали, что один гробокопатель как-то забрался туда за сокровищами… Там ведь одни могилы, — пояснил бандит, выразительно глянув в пол, — и эсператистские, и абвениатские. Болтали, если зайти подальше, можно найти ценные вещи… Тот человек пропал на три недели. Все уж думали: помер. А он вылез у моста в Мо́лло, весь седой и сильно не в себе, но живой.
Гиллалун едва не зарычал от негодования:
— То есть ты хочешь, чтоб мы свихнулись?
Жан-коновал бросил скользящий взгляд на Ричарда и ответил твердо:
— Вы не свихнетесь. С вами ваш господин. Молло в девяти хорнах отсюда по прямой на север. Это все, чем я могу помочь.
И, словно приноровившись к чему-то, бандит сильно дернул Гиллалуна за лодыжку.
Тот взвыл благим матом. Все разбойники разом повернулись к пленникам и разразились громким хохотом. Капитан Паганаччо счел нужным осведомиться о самочувствии своих гостей и неспешно приблизился к ним.
— Как вам мой лекарь, ваша милость? — глумливо осведомился он.
— Не советую подпускать его к скотине, — пренебрежительно отозвался Дик, успокаивающе хлопая Гилла по плечу, — а так рука у него легкая.
Паганаччо ухмыльнулся, блеснув зубами.
— Вижу, что ваша милость умеет шутить, — одобрительно заметил он. — Люблю веселых людей. Если ваш слуга немного подправит Жану рыло, я не буду в претензии.
Дик не ответил, демонстративно повернувшись к Гиллу, который пытался отдышаться. Паганаччо, впрочем, не обиделся.
— Заканчивай, живодер, — насмешливо бросил он своему знахарю. — Наши гости наверняка проголодались, а ужин почти готов.
Жан-коновал кивнул в знак того, что понял приказ, и принялся обматывать колено Гилла таким длинным бинтом, словно намеревался свить вокруг ноги кокон. Гилл молчал, видно, боясь поддаться порыву и действительно заехать спасителю кулаком в глаз.
Дик, провожая взглядом уходящего Паганаччо, быстро прикидывал в уме их с Гиллом шансы на успех.
— Нам понадобится оружие, — сказал он тихо. — А еще лампа, трут, компас и веревка.
Жан-коновал многозначительно поднял глаза к своду пещеры.
— Лампа прямо над вами, сударь, а полотна я намотал на вашего слугу достаточно. За веревку сойдет. Трут и компас я достану после ужина, но на оружие даже не рассчитывайте. Капитан сразу же заметит пропажу.
3
Они доиграли комедию до конца. После ужина Дик взялся за письмо к настоятелю, мучительно соображая, как бы половчее предупредить того о подлинных намерениях Паганаччо. «Капитан» не дал пленнику ни сургуча, ни воска, любезно заявив, что сам запечатает записку. Решение пришло само, когда Дик в задумчивости принялся выводить дату. «Канун ночи св. Гермия» – поставил он в правом углу листа, и в ушах у него как наяву зазвучал голос отца Канио, словно они все еще сидели вместе возле холеной гончей, которую достойный аббат готовил к празднику. «Я думаю, достопочтенный отче, – писал Ричард, кратко изложив суть дела, – что на Паганаччо можно положиться: он весьма напомнил мне того приятеля вашего высокопреподобия, о котором вы рассказали мне, когда я навестил вас на псарне».
Обещанная Жаном-коновалом суматоха началась в самый глухой предрассветный час. Впрочем, наверху, возможно, уже светало – летом в Гальтаре солнце встает в два часа, однако в пещере еще царила глубокая темнота. Большая часть ламп была потушена, костер почти догорел; охранники, поставленные стеречь пленников, откровенно спали на посту, хотя дозоры у выхода наверняка бодрствовали.
Шумиха началась с той стороны. Знахарь не соврал: услышав тревогу, Паганаччо поднялся и выбежал вон, а следом за ним, хватаясь за оружие, бросилось с десяток разбойников. Продравшие глаза охранники наблюдали за пленниками еще с четверть часа, но потом покинули свой пост и отошли поближе к выходу. Снаружи слышались приглушенные голоса и беготня: момент был удобный. Гиллалун, который за это время сумел незаметно размотать свою ногу и скрутить тонкое полотнище в некое подобие жгута, сунул в руку Дика конец импровизированной веревки.
Они быстро отвалили камень, закрывающий вход к катакомбы. Гиллалун, обмотавшись вокруг пояса, первым протиснулся в колодец, и Ричард, налегая всем телом, принялся осторожно спускать его вниз. Ему самому пришлось прыгать наудачу, но его-то ноги были целы, да и длина веревки показывала, что нижний ярус лежит не слишком глубоко. Дик сожалел только о том, что не может вернуть камень на прежнее место: это еще на полчаса сбило бы преследователей с толку.
Он спрыгнул благополучно. Гиллалун молниеносно смотал веревку и тут же на ощупь захромал вперед. Ширина коридора позволяла идти лишь поодиночке, и Ричард двинулся следом за ним, время от времени спотыкаясь о какой-то мелкий мусор под ногами.
Минут через десять Гилл остановился, наткнувшись на первое ответвление коридора, и принялся рыться в складках рясы в поисках светильника и трута. Вспыхнул слабый огонек. Ричард, забрав у Гилла плошку, поднял ее повыше над головой: отсюда свет уже не мог достичь колодца, через который они спустились. Покуда телохранитель пытался сориентироваться по компасу, Ричард осмотрелся.
Они находились в узком прямом коридоре, вырубленном в какой то вулканической породе – вероятнее всего, в туфе. Камень был достаточно мягким, чтобы легко поддаваться молотку, но и достаточно прочным, чтобы надежно держать своды. Туннель, в котором едва разошлись бы два человека, нигде, однако, не менял ширины – во всяком случае, так казалось в неверном свете фитиля. Здешний воздух, хотя и не свежий, тем не менее, был неожиданно чистым. Дик провел по стене рукой, и ему вдруг почудилось, что шершавый камень дышит, как живой, пропуская утреннюю прохладу с поверхности сквозь невидимые взгляду поры. Неожиданно ладонь юноши нащупала выступ, и он поднес тусклый светильник поближе к стене, чтобы осмотреть неровность. На уровне его плеча тянулась широкая доска правильной геометрической формы. Ее испещряли какие-то цветные пятна, и Дик повернулся к ним лицом, чтобы получше определить природу своей находки. В мигающем свете тени слегка расступились, и юноша едва не вскрикнул от неожиданности: прямо на него со старинного изображения глянули его же собственные серые глаза.
— Прародитель Лит, — благоговейным шепотом произнес Гиллалун, заглянув Дику через плечо. — Видать, абвениатское захоронение. Как пить дать, тут намалевана Божья охота, вашмилость! Глядите: Прародитель как раз скликает своих собак.
— Или святой Гермий зовет свою гончую, — усмехнулся Дик, вздыхая от облегчения и щурясь на безыскусно нарисованного двойника. К добру или к худу, подумалось ему, им встретилась древняя икона Победителя в день его церковного праздника?
Гиллалун на мгновение задумался.
— Это Лит, вашмилость, — всё так же шепотом вынес он вердикт. — Вон тут, в правом углу, виднеется знак Скал, а не символ Создателя. Абвениаты всегда так делают. Они ж поганые язычники и не веруют во всеблагого Творца.
Да уж, вера самого Гиллалуна была куда как шире!
Дик едва не уткнулся носом в стену, рассматривая выцветшее пятно, которое телохранитель определил как знак Скал.
— А все-таки эспера тут была, — пробормотал он задумчиво. — Позже ее закрасили, но очертания все равно проступают, видишь? — и Дик обвел пальцем контуры полустертой семилучевой звезды. — Похоже, когда-то это была эсператистская могила.
— Похоже на то, — признал и Гиллалун, придирчиво изучая рисунок. — Вы глазастее меня, вашмилость. Сталбыть, абвениатский покойник нашел хорошее местечко и выжил-таки из могилки доброго эсператиста! — В тоне телохранителя почудилось даже что-то вроде одобрения.
Ричарда передернуло от отвращения.
— Нам туда, вашмилость, — определил Гилл, сверившись по компасу. — И нам бы надобно поторапливаться.
Они пошли на север так быстро, как только позволяла больная нога Гиллалуна, «вылеченная» Жаном-коновалом. Туннели повсюду оставались одинаковыми: нигде не расширяясь, но нигде не сужаясь, они пересекали друг друга всегда под прямыми углами. В одних коридорах уходящие в стену могилы были вскрыты гробокопателями, в других остались нетронутыми. В этом последнем случае слабый огонек светильника выхватывал мраморные или алебастровые доски с надписями на старогальтарском и разнообразными эмблемами: то с изображением эсперы, то со знаками ушедших богов. Кое-где на отштукатуренной поверхности кирпичной кладки, закрывающей большие захоронения, появлялись росписи – может быть, эсператистские, может быть, абвениатские. Из-за недостатка света судить было трудно, но однажды Дику бросилось в глаза лицо Анэма, чьи длинные черные волосы развевались на нарисованном ветру. Бог подносил к губам охотничий рог. А может, это была икона святого Адриана?
Шум погони они услышали скоро: как видно, бандиты Паганаччо не долго искали заброшенный колодец. К сожалению, у преследователей было все, чего не хватало им самим: факелы, ножи и здоровые ноги. Мусор, устилавший каменный пол катакомб, предательски сохранял следы беглецов. Они ускорили темп, но минут через десять стало ясно: хромому Гиллалуну быстро идти не удастся. Ричард на ходу спешно изобретал план. Его верный телохранитель делал то же самое, поскольку они заговорили почти одновременно:
— Бегите, вашмилость, а я попробую увести…
— Бери наши пожитки, Гилл, и уходи, а я собью их со следа!
Гиллалун чуть-чуть растерялся: он не ожидал, что Ричард предугадает его мысль. Воспользовавшись его секундной заминкой, Дик ринулся в атаку.
— Со мной ничего не случится, — резко сказал он, — а ты нужен мне живым! Найди себе укрытие, погаси свет и выжди время, а потом иди на север в Молло и жди меня там.
Возмущенный Гилл открыл было рот, чтобы запротестовать, но Ричард не дал ему сказать ни слова.
— Я приказываю! — рявкнул он в полный голос. — Ты мой слуга! Или ты уже забыл, кто я такой, несчастный?
«Забыл, кто я такой?» – громыхнуло под сводами катакомб: должно быть, голос Дика случайно вошел в резонанс с горной породой и отразился от стен усиленным эхом. Обомлевший Гилл так и остался стоять с открытым ртом.
Его суеверие сослужило его господину хорошую службу: воспользовавшись смятением телохранителя, Дик повесил веревку тому на плечи, и, повернувшись к Гиллу спиной, нырнул в темноту коридора навстречу преследователям.
Юноша двинулся назад по туннелям, слепо доверившись собственному обостренному до предела чутью. «Никогда не старайтесь умничать в горах, ваша милость», – учил его некогда капитан Рут. – «Положитесь на инстинкты: они мудрее вашего разума». Славный капитан дал добрый совет. Отроги Мон-Нуара, в недрах которого змеились гальтарские катакомбы, хоть и не были похожи на Надорские ущелья, все же оставались подножием горы. Врожденный инстинкт вел Дика лучше бесполезного в темноте зрения. Он несся во мраке коридоров подобно летучей мыши, лишь каким-то чудом ухитряясь не размозжить себе голову при очередном повороте и производя при этом изрядный шум.
Бандиты услышали его. К счастью, они побоялись разбредаться по катакомбам и старались держаться все скопом. Ширина коридоров замедляла их движение, однако, обнаружив Дика, они немедля бросились следом за ним, крича и топоча и подбадривая друг друга гиканьем. Юноше казалось, что он превратился в лань, преследуемую сворой жадных голодных псов.
Его испугал азарт погони. В здравом уме бандиты не рискнули бы долго гоняться за беглецами по запутанному лабиринту. С их стороны умнее всего было бы вернуться наверх и как следует завалить вход в колодец, предоставив пленникам умирать от голода и жажды, плутая по подземелью. Но сколько времени пройдет, прежде чем эта простая мысль придет бандитам в голову? Насколько за этот срок сам Дик успеет отдалиться от Гиллалуна? Юношу тревожили эти мысли, пока он бежал по туннелям, поворачивая все вправо и вправо и вправо, следуя «правилу руки», которому его также учил капитан Рут – держать постоянно одно направление, если хочешь вернуться обратно.
Наконец шум погони начал стихать. Похоже, разбойники все-таки сообразили, что забрались слишком далеко.
Дик перевел дух, немного сбавляя темп и прислушиваясь. В нескольких коридорах от него разбойники спорили друг с другом, стоит ли рисковать заблудиться в этих кошкиных лабиринтах и не пора возвращаться обратно. Правая рука юноши нащупала очередной поворот, и внезапно в кромешной темноте туннеля забрезжил слабый и ровный золотистый свет. Выход! Слава Литу и Создателю, выход! Он уже недалеко от поверхности! Дик рванулся к лучу, отчаянно надеясь увидеть брешь в крепких старых стенах.
Коридор неожиданно расступился, превратившись в довольно широкое квадратное помещение с низким сводчатым потолком. Тонкий, как игла, солнечный луч пронизывал его из конца в конец, начинаясь где-то из верхнего угла одной стены и рассеиваясь у противоположной легким, как предутренний туман, облачком света. Краем глаза Дик заметил на этой стене какую-то роспись: фрагмент каменистой дороги и чью-то бесформенную тень, лежащую на ней.
Он отчаянно рванулся к углу, над которым сиял свет. Подспудно он уже понял, что отверстие, даже если он сумеет добраться до него, слишком мало для человека. Вероятно, луч низко стоящего рассветного солнца заблудился в какой-нибудь старой вентиляционной шахте, и казался ярким только из-за окружающего его мрака. Но Дик не в силах был отказаться от этого шанса. Ломая ногти, он полез наверх, цепляясь за выступы кирпичей, надгробные доски и фрагменты какой-то лепнины. Ему повезло: все четыре стены были украшены высокими арками. Ухватившись за верхний край, Дик подтянулся и ловко вскарабкался на одну из них. Низкий свод аркосолия нависал прямо над его головой. Дик потянулся к лучу и с трудом нащупал брешь: в него не пролезла бы даже мышь. От отчаяния из глаз юноши брызнули слезы. Отсюда до поверхности явно было не больше пары-тройки бье, и будь у него лом, он наверняка сумел бы пробить отверстие, достаточное, чтобы выбраться наружу. Но у него не было ничего, кроме собственных ногтей и зубов, ничего, даже кинжала! В приступе слепой ярости Дик со всей силы саданул по потолку кулаком. Тело его непроизвольно дернулось, ноги скользнули по арке, и, не удержавшись на краю, юноша с грохотом сорвался вниз.
Он рухнул плашмя, сопровождаемый градом падающих вместе с ним обломков, и крепко приложился головой о какой-то выступ. В глазах тут же потемнело и, боясь потерять сознание, Дик попытался перевернуться набок, хватаясь руками за нижний край ближайшей к нему арки. Прямо перед его носом снова возникла нарисованная каменистая дорога, по-прежнему освещенная бесстрастным предательским лучом.
— Они там! Они там! — завопили разбойники в нескольких коридорах от него. Их голоса прозвучали в ушах Ричарда неотчетливо, словно сквозь толщу воды, и так растянуто и неспешно, словно время внезапно замедлило свой ход и стало тягучим, как патока.
Двигаясь, как сонная муха, Дик тщетно попробовал подтянуться ближе к стене, чтобы попытаться встать. Бесформенная тень, лежавшая на нарисованной дороге, вдруг медленно зашевелилась в такт ему. Ричард помотал головой, желая стряхнуть кровь, текущую со лба на ресницы, и прогнать обморочный морок. Лучше не стало. Тень изменила очертания и выросла прямо у него на глазах, словно пробуждаясь от долгого сна. Вцепившись побелевшими пальцами в нижний край арки, Дик, затаив дыхание, наблюдал, как с нарисованной дороги поднимается в полный рост огромная черная дейта.
Он бредит. Вероятно, он уже умер, убитый бандитами, которые сделали свое дело и ушли, бросив его тело в древнем могильнике. Но нет: голоса разбойников все еще приближались, по-прежнему неспешно и тягуче, словно они плыли по волнам могучей неторопливой реки.
Дейта потянулась всем телом, зевнула во всю узкую длинную пасть, и на Ричарда в упор взглянули большие глаза – пронзительно-синие, как летнее небо над Гальтарой, как южное море в Агарисском заливе, как драгоценные звезды Кэналлоа… Как глаза его эра, Рокэ Алвы.
Гончая святого Гермия наконец-то добралась до него.
Каждого ждет расплата за свершенные им грехи. Гончая Лита, гончая Гермия пришла, чтобы покарать его за скверну, которую он взрастил в своей душе. Он не оправдал ничьих надежд. Он поклялся в верности убийце своего отца и предательски нарушил свое же слово. Он привел к гибели Людей Чести, ради спасения которых пошел на подлость и преступление. Он проклят, как был проклят Ринальди Ракан, как проклят отрекшийся от него бывший эр. А может, синеглазая дейта – воплощение души какого-то Алвы, сгинувшего в отрогах Мон-Нуара? Может быть, она мститель за монсеньора и его заколотого в начале Круга предателя-предка? Собака приведет к нему бандитов и будет спокойно смотреть, как зарежут последнего потомка Алана Окделла. Круг завершится. И это только справедливо. На каждого предателя-Окделла в конце концов должен найтись свой предатель-Алва.
— Я назову тебя Рамиро, — заплетающимся языком сказал Дик дейте. — Рамиро-предатель.
Гончая снова зевнула и сошла со стены, равнодушно пройдя мимо барахтающегося у края арки Ричарда. Странное дело: в аркосолии внезапно посветлело, словно вокруг разлились прозрачные серые сумерки, и Дик мог ясно видеть черный силуэт собаки, выделяющийся на фоне выхода. Время мигнуло, как масляный светильник, и снова обрело нормальный ход. Топот разбойников доносился уже из ближайшего коридора.
— Сюда! — орал один из бандитов. — Там что-то есть!
Гончая глухо зарычала, будто желая подтвердить его слова. Двое бандитов возникли у входа – Дик отчетливо видел их перекошенные лица; за их спинами виднелась еще одна голова, повязанная пестрым платком.
Все трое заорали одновременно.
— Тут обвал! Их завалило! — кричали бандиты, резво отступая. — Нужно уходить немедленно, пока целы коридоры!
Дейта пару раз рыкнула им вслед, но бандиты, казалось, не заметили огромной собаки. Они рьяно уносили ноги, судя по дробному топоту, эхом отдававшемуся у Дика в ушах. Ослабевшие пальцы юноши скользнули по камню, и, не удержавшись за арочный выступ, он окончательно свалился на пол, распластавшись в вековой пыли. Каменный свод над ним возвышался всё так же незыблемо, как и раньше.
Это обморочная иллюзия, смертный морок, подумал Дик почти равнодушно. Должно быть, в аркосолии и впрямь случился обвал и его раздавило камнями. Он умер, а смерть подобна сну. Так говорят все священники, так писал сам великий Дидерих. Он спит и видит сны…
Длинная морда дейты нависла над ним. Гончая внимательно разглядывала его своими пронзительно-синими глазами, и Дик понял: морок или нет, но она никому не уступит свою месть. Скоро острые зубы вопьются в его горло, и собака напьется горячей крови предателя. Дик ждал: сил на сопротивление у него не было. Ему хотелось зажмуриться, как испуганному ребенку, но это было бы недостойно Окделла. Не отрываясь, он смотрел в глаза своему призрачному врагу.
Гончая склонила голову набок и внезапно прошлась шершавым языком по лбу Дика, с удовольствием слизывая кровь. Потом юноша ощутил влажное прикосновение на лице, в волосах… Он не успел сообразить, что происходит, как вся его голова стала влажной от собачьей слюны. Покончив с принудительным умыванием, дейта подтолкнула Дика под бок и слегка подлезла под него, словно желая устроиться поудобнее. Ткнувшись носом в теплую мягкую шерсть, юноша вдруг понял: собака вовсе не желает ему зла! Вечный спутник Лита узнал своего повелителя. А может, это святой Гермий послал-таки непутевому потомку проводника и помощника. Дик даже всхлипнул от облегчения, зарываясь лицом в пушистый собачий бок.
— Я назову тебя Рамиро, — пробормотал он прямо в мохнатое длинное ухо мистической гончей, уже не задумываясь, является она его предсмертным бредом или нет. — Рамиро Верный.
И, раздавленный чувством глубочайшего покоя, охватившим все его существо, он наконец позволил себе потерять сознание.
4
Когда Ричард очнулся, в аркосолии было темно, как в могиле. Солнечный луч, завлекший его сюда, погас, а прозрачные сумерки, сопровождавшие приход мистической собаки, вероятно, являлись лишь плодом его воображения. Рамиро исчез. Дик лежал на полу совсем один и уже успел изрядно закоченеть.
Сколько же времени он провалялся здесь без сознания? В темноте подземелья нельзя было судить наверняка: мог миновать и час, и несколько часов. Дик неловко поднялся на ноги, разминая онемевшие от холода конечности. Голова не болела. Осторожно потрогав ее, юноша не обнаружил ничего, кроме шишки средних размеров. Неужели ему все померещилось: и рана, кровь из которой заливала ему лицо, и сошедшая со стены синеглазая гончая?
Дик невольно пожалел о пропавшей иллюзорной дейте. Он не отказался бы от теплого мохнатого товарища, даже если б тот был всего лишь призрачным фантомом. Но в кромешной тьме, царившей в аркосолии, пальцы Ричарда нащупывали только каменное крошево на полу и холодную горную породу стен.
Кое-как выпрямившись, Дик привалился боком к ближайшей арке. Нужно было сосредоточиться и попытаться определить стороны света. Давешний луч проник из щели в противоположной стене: стало быть, восток именно там. Это означало, что фреска, из которой в его полубреду неторопливо вышел Рамиро, находилась на западной стороне. Север остался за спиной. Как видно, уводя погоню за собой, Дик сильно отклонился к югу, то есть двигался в направлении, противоположном пути в Молло.
Нужно было возвращаться. Теперь следовало сменить руку и поворачивать все время влево, влево и влево в надежде, что это поможет выйти к исходной точке. К тому же, если «правая рука» привела его на юг, то левая должна вести на север… Во всяком случае, Дик очень хотел бы на это надеяться.
Жан-коновал утверждал, что до Молло девять хорн по прямой. Но в лабиринтах невозможно двигаться напрямик: подземные галереи, прорытые некогда десятками поколений раскольников, свивались в запутанный клубок. Заблудившийся гробокопатель, по словам того же коновала, скитался в поисках выхода три недели! Дик почувствовал, как его прошиб внезапный холодный пот, и тут же яростно обуздал себя. Он не один, в конце концов! Гиллалун наверняка нарушил его приказ и сейчас дожидается хозяина где-нибудь недалеко отсюда со светильником и компасом в руках.
— Будто бы ты не знаешь своих людей, — негромко сказал юноша самому себе для острастки. — Горцы никогда не бросают друг друга. Да и недостойно Окделла трястись за себя, словно ты не Человек Чести, а какой-нибудь подлый навозник.
Взяв себя в руки, Дик прикинул время. По его расчетам выходило, что до предполагаемого убежища Гиллалуна его отделяет никак не меньше полутора часов. Если бандиты, уходя, не оставили какой-нибудь ловушки, то уже через час или час с четвертью они с Гиллом смогут услышать друг друга. Вполне вероятно, что верный телохранитель в тревоге и волнении окликает своего господина по имени, надеясь, что заблудившийся Ричард доберется до него по голосу. Дело за малым: нужно трогаться в путь, чутко прислушиваясь к эху каменного лабиринта.
Ловушек в коридорах не было: похоже, бандитов так напугал мнимый обвал, что они поспешили унести отсюда ноги. Однако теперь сами катакомбы представлялись Ричарду хитрой ловушкой. Видит святой Алан, он никогда не боялся гор и подземных пещер, еще мальчишкой излазив все скалы и ущелья в радиусе десяти хорн от Окделла. Но в здешнем лабиринте как будто затаилось что-то зловещее, недоброе, выжидающее. Камень, почудившийся ему сначала живым и дышащим, стал холодным и непроницаемым, а от вязкой тьмы вокруг болели ничего не видящие глаза. Древней обители мертвых явно не нравилось присутствие живого существа. И юноша жалел, что пригрезившийся ему Рамиро исчез, когда прошло обморочное наваждение. Вдвоем им было бы веселее.
Времени в катакомбах не ощущалось совершенно, и Ричард стал отсчитывать секунды по шагам. Способ был неудачный: он много раз сбивался, забывая, какую именно минуту отмеряет. Дойдя с грехом пополам до часа, юноша принялся звать Гиллалуна: сначала осторожно, затем громко, во весь голос. По каменным туннелям загуляло эхо: то протяжное и горестное, как стон, то истерично-надрывное, как смех сумасшедшего.
— Гилл! — кричал Ричард. — Это я! Ты слышишь меня?.. Отзовись!..
— И-и-и!.. Я-а-а!.. Я-а-а!.. И-и-и!.. — завывало эхо.
Один раз в этих бесплотных воплях Дику почудился слабый ответ Гиллалуна, и он бросился вперед с возгласами радости. Его надежда прожила недолго: догадавшись остановиться и помолчать с минуту, Дик понял, что по-прежнему слышит лишь искаженное отражение собственных криков. Лабиринт обманывал его: разные горные породы передразнивали его голос каждая на свой лад. Дик обмер от ужаса, осознав, что это означает. Если теперь эхо звучит иначе, то сейчас он находится совсем не в тех коридорах, по которым уводил погоню от своего верного слуги! Вероятно, в темноте он сворачивал не в те туннели и сильно отклонился от места, где оставил телохранителя. А может быть, тот исполнил его приказ и отправился в Молло, надеясь найти там все необходимое, чтобы вытащить своего герцога из каменных трущоб?
Ричард остановился, не зная, на что решиться: или продолжать движение, или попробовать вернуться и начать все заново. Чернильная тьма, обтекавшая его при ходьбе, теперь словно сгустилась вокруг и обступила его со всех сторон, как плотная холодная вода. Едва открыв рот, чтобы в очередной раз позвать Гиллалуна, юноша мгновенно захлебнулся потоком мглы, хлынувшей прямо в легкие. Он зашелся кашлем, привалясь спиной к невидимой стене коридора. Проклятье! Слишком богатое воображение – вечное его наказание – сыграло с ним злую шутку.
Нужно было идти. Оставаясь на месте, он обрекает себя на холод и панику. И Дик снова двинулся вперед, таращась во тьму больными от напряжения глазами. Туннели все тянулись и тянулись, однако комнат вроде аркосолия больше не попадалось. Юноша продолжал упорно поворачивать влево, хотя все больше сомневался в правильности принятого решения. Теперь ему начало казаться, что проходы сделались у́же и стало заметно холоднее. Проклятое воображение опять готовило ему ловушку. На самом деле, все оставалось по-прежнему, ведь он, как и раньше, лишь едва касался плечом противоположной стены, а озноб был следствием долгого лежания на полу без сознания. Дик принялся энергично растирать тело руками и топать ногами в монашеских сандалиях, продолжая время от времени звать Гилла.
Эх, как, должно быть, сейчас хорошо наверху!.. Какая чудовищная жара наверняка стоит над Старогальтарской дорогой! Неподвижный зной висит в воздухе, а от беспощадного солнца просто темно в глазах – совсем как сейчас. Даже привычные местные жители стремятся после обеда укрыться под шаткими навесами своих ветхих домишек. Что уж говорить о них, северянах! Не будь на голове у Дика монашеской шапочки, его бы точно хватил солнечный удар. Ну и пекло!
Ричард поймал себя на том, что, пытаясь сосредоточиться, закрыл глаза. Это было недопустимо: так он мог пропустить какой-нибудь случайно мелькнувший отблеск, слабый намек на спасение. Тем более, что попытка использовать силу воображения не во вред, а во благо не помогла: оно успешно пугало, но совершенно не грело.
Сколько же времени прошло с тех пор, как он вышел из аркосолия? Сколько еще ему придется блуждать в одиночестве в кромешном мраке, стуча зубами от холода? Девять хорн по прямой – это много менее дня пути. Но сколько остается до Молло, если ходить кругами по этому проклятому лабиринту? Сутки? Двое? Может быть, он вообще ходит кругами? Нет, ведь ему больше ни разу не встретилось комнаты. Прежнюю он наверняка узнает на ощупь: ведь падая, он отбил куски лепнины, и они так и остались валяться на полу между арками. Нет, он, безусловно, движется вперед, только не способен оценить, какая часть пути пройдена. Опасность в этом двоякая: он может отклониться от Молло, а может и пройти мимо…
«Хорошо, что есть пока не хочется», – рассеянно подумал Ричард. Случайная эта мысль тут же как будто встряхнула и разбудила весь его организм, и он с ужасом почувствовал, как пересохло у него во рту. Создатель с ним, с голодом, но жажда! Ему и сейчас-то хочется пить, а что же будет дальше?
— Гилл! — требовательно крикнул Ричард, должно быть, уже в сотый раз. — Гилл, ты меня слышишь? Ты здесь? Отзовись!
На сей раз не ответило даже эхо. Казалось, что под сводами лабиринта затаилась давящая глухота. Дик вздрогнул как от дурного предчувствия.
Нет, он должен надеяться, что Гиллалун и впрямь ушел. Истинно добрый господин не захочет, чтобы верный слуга блуждал в этом преддверии Заката в поисках заплутавшего хозяина. К тому же Дик сам велел ему идти в Молло.
Как сказал когда-то кардинал Левий? «Вы должны рассчитывать только на себя».
Юноша почувствовал, как в его сердце потихоньку закрадывается страх, а следом за страхом – злость. Неужели же ему суждено погибнуть здесь, сдохнув от жажды и холода в древнем заброшенном могильнике?! А как же матушка? Как же маленькие сестры, оставшиеся без главы семьи? А его люди – соратники отца, дворяне его рода, офицеры, арендаторы и вассалы? Что станется со всем Надором, если он не выйдет отсюда наружу? Быть того не может, чтобы святой Алан не помог ему! Разве станет мученик равнодушно смотреть, как нелепо умирает последний из его потомков? А святой Гермий? Разве он не послал Дику свою гончую на выручку, как и предвещал добрый аббат Канио?
— Рамиро! — крикнул Дик наугад в темноту.
Голос его тут же замер, словно прихлопнутый надгробной плитой.
«Рамиро остался в твоем бреду», — насмешливо ответил Ричарду Чужой из глубины сознания. — «Не обольщайся: ты и сам превосходно знаешь, что никакой собаки не было».
— А кто же тогда отогнал бандитов? — спросил Ричард вслух. — Рамиро и только он! Значит, собака была.
«Бандиты сбежали, испугавшись обвала», — возразил Чужой лениво. — «Они не видели собаки, и ты это прекрасно помнишь».
— Это обвала не было, а не Рамиро, — не отступался Дик, все еще хорохорясь. — Если б аркосолий завалило, мы бы с тобой сейчас не разговаривали!
Чужой так и зашелся в приступе безудержного хохота.
«Напротив!» — любезно пояснил он, давясь от смеха. — «Ты ведь уже подозреваешь истину, не правда ли? Ты умер, Ричард. Ты умер под тем обвалом. Все, что с тобой происходит сейчас – посмертие».
Ричард зябко поежился, но это неприятное физическое ощущение внезапно придало ему уверенности. Скривившись от головной боли (от хохота Чужого у него разнылось в висках), он презрительно пробурчал сквозь зубы, словно говоря с наглым холопом:
— Стало быть, я мертвец? Почему же тогда я чувствую себя так погано, словно я живой?
Чужой сгинул, ничего не ответив. Ричард обозлился: последнее развлечение – говорить с голосами в собственной голове – и то отобрали! С досады он с силой стукнул кулаком по стене. И тут же зашипел от боли: ребро ладони пришлось на острый угол очередной памятной доски. Ругаясь вполголоса, Дик принялся растирать ушибленное место. Хоть одно хорошо: знать, что жив на самом деле. Но все же почему, почему, с горечью спросил себя юноша, такие, как Ворон, никогда даже не преткнутся о камень ногою своею, а герцогу Окделлу вечно везет, как утопленнику? Почему каждое решение, которое он принимает, каждый поворот, который он выбирает в этом кошкином лабиринте, неизбежно ведет его к погибели? Разве Создатель не справедлив и благ, как учил его отец Маттео? Разве не любит он всех людей, как родитель равным образом дорожит каждым своим ребенком?.. Внезапно Дику вспомнилась старуха Ма́йрет, мать его конюхов Тони и Дейва, которая со всем крестьянским простодушием делила свое многочисленное потомство на «фавуритов» и «окаянных». Бедняга Тони относился к последним, и поэтому Дик взял его с собой в Олларию подальше от фурии-матери. Что, если вопреки словам отца Маттео, и сам Создатель недалеко ушел от глупой надорской бабы?.. Ричарда даже замутило от кощунственности такого предположения.
…Он не может взывать к Создателю с такими еретическими мыслями в голове. Он грешен, ему недостает добродетели истинного смирения. Он никогда не мог забыть, кто он такой, и какая ответственность на него возложена. Так учил его отец: долг прежде всего. Он и следовал долгу, но в итоге не совершил ничего, кроме преступных ошибок. Должно быть, поэтому Создатель отрекся него и прогнал свое создание, как дурную овцу из стада.
Если бы Чужой вернулся, он наверняка одобрил бы эту мысль.
Кого же тогда просить о помощи? Может, праотца Лита? Его изображения покрывают здесь многие памятные доски, и, будь Дик способен видеть в темноте, он не раз встретился бы взглядом со своим рисованным двойником. Праотец… Но был ли он богом? Дик не верил в абвениатские сказки. Он знал лишь, что Лит – его предок, да и невозможно это отрицать, видя собственное лицо в зеркале.
Дик механически вспоминал, продолжая идти по лабиринту и таращась в пустоту до рези в глазах.
В Окделле хранилось несколько родовых реликвий: бронзовая, позеленевшая от времени, голова Лита древнегальтарской эпохи, чудом избежавшая переплавки после принятия его предками эсператизма; драгоценная инталия с изображением Ушедшего и его избранницы, вырезанная в редчайшем огненном карасе (после восстания Эгмонта Дорак, знающий толк в древних геммах, забрал ее в королевскую сокровищницу) и даже копия со знаменитой фрески Диамни Коро, рисованная в начале Круга Скал. Недавно в Агарисе Дик видел сам оригинал. Лит был похож на помолодевшего отца, еще сильного и несломленного, хотя и подавленного скрытой печалью. Когда-нибудь Дик станет точно таким же. Что думал, глядя на него, кардинал Левий, который изо дня в день проходил в Собор Ожидания через капеллу «Ожерелье миров», где находилась знаменитая фреска? «С вас спросится строже, чем с других». Гиллалун считал, что древняя кровь настоящего Литида откроет Дику тайну Гальтары, за которой охотились гоганы, и даже Жан-коновал верил, что на Холм Абвениев может взойти только потомок Ушедшего… Верно ли это? Что́ сделал он? Чего он добился?
Дик словно наяву увидел две гранулы яда, которые быстро растворились с бокалах с «Черной кровью». Он сделал свой выбор. Он не хотел убивать и не хотел умирать сам, он надеялся лишь спасти Катари и множество других людей, на жизнь которых покусился проклятый Дорак. И что же?.. Он только нарушил свое слово и замарал свою честь, но не спас никого.
Кто возложил на него бремя подобного выбора?! Чьей волей его пригнуло к земле под грузом никем не разделенной вины? И найдется ли в этом мире добрая душа, которая подскажет ему верный путь к избавлению и возрождению?..
— Так вы просите об исповеди, сын мой?
Дик поднял глаза и узнал епископа Оноре. Тот благословил детей и теперь выжидающе стоял прямо перед ним. Юноша благоговейно преклонил колени.
— Да, отче, я грешен, — признался он искренне. — Я отравил своего эра.
Святой не ужаснулся. Подняв причастную чашу, он улыбнулся Дику ласковой улыбкой бесконечно мудрого человека.
— Не бойтесь, сын мой. Я вижу: в вашем сердце нет ни зла, ни ненависти. Вы умеете любить, а любовь и есть единственный верный путь. Слушайте свое сердце, будьте стойким в милосердии, и камень, давящий на ваши плечи, упадет.
…И камни падали, яростно грохоча и поднимая мириады брызг, а Ричард, судорожно вцепившись скрюченными пальцами в собственное тело, тщетно пытался удержать их на своих плечах. Они не хотели, нет, не хотели! Им было хорошо веками смотреться в Барсовы Очи, и спокойно думать – медленно, как думают камни – о суетливом и ярком мире, основой которому служат они. Им одним ведома истина. Скала, незыблемая скала – вот что держит в границах эти подвижные волны, этот изменчивый ветер, этот непостоянный огонь! Но ее обманули, ей подстроили бесчестную ловушку, ее грубо подтолкнули! И Ричард корчился вместе с нею от боли, от ужаса скатывания в бездну…
— А пусть не подталкивается, — отрезал Алва. — Вы прекрасно знаете, что мне плевать на все эти ваши условности и сантименты. Я пришел сюда воевать, и я выиграю войну, чего бы мне это не стоило. Никто не может нарушать мои приказы безнаказанно!..
Уж он-то не намеревался ничего нарушать, напротив. Они выполнят приказ – в своих людях Ричард был уверен абсолютно. Юноша ощутил, как его охватывает пьянящее чувство радости – удивительное предвкушение сопричастности общему делу.
— Отвечайте откровенно, полковник, — велел он Каллофену, с трудом удерживая так и выползающую на лицо улыбку. — Господин Первый маршал хотел бы знать: правда ли, что вы и ваши солдаты способны угнать стадо коров из-под самого носа пастухов, да так, что самый чуткий из них ничего не заметит?
Эр Дункан сохранил полную невозмутимость, однако один уголок его рта слабо дрогнул в усмешке.
— Совершенная правда, ваша светлость, — спокойно отозвался он.
Дик с победным видом повернулся к своему монсеньору. Сумерки уже сгущались, но света пока было достаточно, чтобы увидеть на лице Ворона то выражение, которое Дик особенно любил: сдержанно-веселое, чуть-чуть насмешливое и мальчишески-задорное.
— Тогда вы в деле, полковник, — легко проговорил Алва. — Я забираю вас и ваших людей с собой. Сегодня ночью мы устроим небольшую засаду на наших друзей-бириссцев. Приманка уже готова.
Каллофен поднял голову, как гончая, учуявшая дичь.
— Генерал Феншо? — полувопросительным тоном произнес он.
— Именно.
— Он ушел по вашему распоряжению, господин маршал? — рискнул спросить полковник.
— Нет, — по-прежнему легко отозвался Ворон (разом встревожившийся Каллофен скользнул по Ричарду озабоченным взглядом). — Рассматривайте это как состязание в ловкости с моими кэналлийцами. Мне хотелось бы знать, вправду ли вы так хороши, как утверждает мой оруженосец.
Дик решил, что пора и ему вставить словечко.
— Возьмите с собой ваших лучших людей, эр Дункан, — ободряющим тоном велел он. — Двух сотен вполне хватит. Я тоже пойду вместе с вами.
— Вы должны быть готовы через полчаса, — добавил Ворон, легким движением руки подтверждая приказ Ричарда. — Жду вас и ваших людей в овраге за лагерем.
И, кивнув в ответ на поклон полковника, он исчез в темноте.
— Вы уверены, милорд? — тихо спросил Каллофен у Дика, провожая Первого маршала взглядом. — Разве генерал Феншо не ваш друг?
Ричард слегка поежился.
— Генерал Феншо забылся, — ответил он ледяным тоном.
Оскар и впрямь забылся. Он разглагольствовал, сверкая глазами и раздувая щеки, совершенно не помня,
— Олларов надо гнать в три шеи, я согласен, но, Леворукий побери, это же не значит, что мы должны взамен сажать себе на шею Раканов! — кипятился генерал. — Нет, Дикон! Раканы живут на подачки Агариса уже четыре столетия, это падальщики, а не властители. Трон должен достаться истинному талигойцу, настоящему воину, одному из нас. И не старику, конечно же, а человеку молодому и опытному, способному повести за собой армию и страну!
Он бы еще пальцем на себя показал, подумал Ричард, досадливо поморщившись. Какой-то там Тримейн, спаси Создатель, метит на трон Раканов! куда катится мир? – и не удержался от насмешки:
— То есть Алве?
Оскар даже не понял иронии.
— Алва утратил прежнюю хватку, — серьезно возразил он. — Раньше он был велик, не спорю, но теперь он только пьет, развратничает и тянет время, которое работает против него. Нет, Алва потерял свой шанс, и ему придется уступить дорогу другим.
Святой Алан! – подумал Дик. Оскар положительно сдурел. Что этот дворянчик из рода Феншо возомнил о себе? Он хотя бы понимает, к кому обращается? С какой стати Ричард Окделл, Ришерт ди Надорэа, должен выслушивать бред выскочки, забывшего свое место? Неужели Феншо и впрямь думает, что Повелитель Скал побежит вслед за зарвавшимся вассалом, чья родословная не идет дальше эсператистских времен?.. Или это вызов?
— Я вас не понимаю, — холодно проговорил Ричард.
«Или это вызов?» – думал Дик, глядя на высокую галерею, с которой раздался ленивый баритон. – «Неужели он хочет поиздеваться? Над кем же: над этими трусами или надо мною? Или над всеми нами?».
Рокэ, герцог Алва, смотрел на него сверху вниз как на забавное животное – во всяком случае так казалось Дику с площади святого Фабиана. Словно ожидая: взбрыкнет жеребенок или не взбрыкнет? Убийца отца! Отродье предателя! Чего он добивается? Зачем он сделал это немыслимое предложение сыну того, кого они затравили и уничтожили? Хочет поглумиться напоследок? Жаждет увидеть, как глупый юнец малодушно отступится, изрыгая проклятия?
Наследник убитого Эгмонта гордо вскинул голову. Что ж! Если это вызов, то он никогда не откажется принять его. Их дуэль начнется раньше времени и не так, как ему хотелось, но он, Ричард Окделл, тоже умеет удивлять. Он не позволит планам Дорака осуществиться!
И Дик решительно взбежал вверх по лестнице.
Пролет кончился, и дверь распахнулась. Его мать даже не подняла головы: она стояла на коленях подле гроба и тихо пела эсператистские молитвы. Часовня святого Алана была полна народу; дядя Эйвон стоял, закрыв руками лицо. От тепла оплывших свечей у Дика тут же разболелась голова.
— Мои добрые эры… — произнес он, едва отдышавшись.
Никто не услышал: голос мальчика потонул в шепоте молитв, подавленных вздохах и рыданиях, в монотонном бормотании отца Маттео, читающего Эсператию. Дик сделал глубокий глоток воздуха, насквозь пропитанного горечью ладана и запахом воска, и произнес снова, напрягая голосовые связки:
— Мои добрые эры!
На сей раз его услышали все, хотя мать по-прежнему не подняла головы. Дворяне его отца –
— Мои добрые эры, — повторил он в третий раз. — Душа моего отца грустит в Рассветных садах, видя ваши слезы… и видя ваше поведение. А я плачу вместе с ней.
На лицах всех присутствующих отразилось недоумение.
— Дикон… — начал дядя Эйвон слабым голосом.
— Матушка не помнит себя от горя, — перебил его Дик, стараясь не вслушиваться в унылое пение, которое герцогиня Мирабелла возобновила после первых же слов сына. — Оттого и распорядилась перенести гроб сюда. А вы послушали ее, хотя все вы знаете: мой отец, пусть и эсператист, всегда прилежно исполнял олларианские обряды. Будь он в силах говорить, он приказал бы вам положить его в церкви святого Андрея, которого всегда чтил. Но мой отец умолк навек, поэтому теперь я приказываю вам, — и Дик прямо посмотрел на каждого, кого называл: — вы, эр Дэвид Сеттон, вы, эр Роберт Кохрани, вы, полковник Дункан Каллофен и вы, эр Александр Тейт, поднимите гроб и перенесите моего отца туда, где он должен бы находиться. Отец Барнаби уже готов начать заупокойную службу.
Его дворяне переглянулись между собой. Для них не составляло секрета: если Дорак проведает, что убитого Эгмонта Окделла похоронили по эсператистскому обряду, герцогиню Мирабеллу ждут крупные неприятности. Мерзавец не замедлит разлучить ее с осиротевшими детьми. Потому-то отец Барнаби Линдхилл, к которому покойный герцог всегда относился дружески и с уважением, потихоньку посоветовал Дику отменить приказ матери.
Мирабелла Надорская наконец-то подняла голову.
— Продолжайте молиться, эры, — проговорила она безжизненным голосом, крепко вцепившись обеими руками в угол простого деревянного гроба.
— Я приказываю, — повторил Дик, чувствуя, как внутри него нарастает детская беспомощность.
Герцогиня Мирабелла снова запела, и отец Маттео, повинуясь ее кивку, вновь засунул голову в огромную Эсператию.
— Подымайте гроб, мои добрые эры! — звонко выкрикнул Дик. — Ваш герцог ждет вас!
— Дикон, так нельзя! — простонал дядюшка Эйвон, но, к счастью, он остался в меньшинстве. Полковник Каллофен бросил взгляд на Роберта Кохрани и тот, неслышно ступая, подошел к Мирабелле Окделл. Мягким движением он отнял ее руки от гроба мужа. Герцогиня взвыла. Айлис Макдугал и Лорна Камерон кинулись к своей госпоже. Тетушка Аурелия закудахтала. Ричард, закусив губы, смотрел, как его мать, пытаясь вырваться, пойманной птицей бьется в объятиях своих дам. Так нужно, повторял он про себя, так нужно…
— Вы мне не сын! — прокричала Мирабелла, найдя мальчика страшным почерневшим взглядом. — Слышите, Ричард? Вы мне больше не сын!
— Мирабелла! — ахнул Эйвон, дрожа всем телом.
— Вы не в себе, матушка, — твердо ответил Дик, хотя в горле у него встал комок. — Когда вам станет лучше, я сумею переубедить вас. А сейчас я просто приказываю.
Джеймс Лохран заменил Кохрани у гроба: повинуясь знаку Ричарда, эр Роберт остался рядом с герцогиней. Мужчины вынесли тело из часовни и начали осторожно спускать Эгмонта Окделла по винтовой лестнице. Ричард вышел последним, сопровождаемый глухими рыданиями женщин и дрожащими увещаниями отца Маттео. Его мать не пострадает. Дораку будет не к чему придраться.
— Видишь ли, Дикон, — пояснил ему отец, — наш мир создан для мужчин. Твоей матушке тяжело в нем, потому что у нее сильный характер – сильнее, чем, скажем, у твоего дяди Эйвона. Герцогиня Надорская способна склониться только перед волей Создателя. А вот здесь, — и отец повел рукой вокруг, — лучшее место, чтобы научиться смирению.
Они находились в фамильном склепе, таком же древнем, как и сам Окделл. Цветные витражи в высоких узких окнах раскрашивали каменные гробницы во все цвета радуги.
— Когда думаешь: «здесь со временем найду последний приют и я», забываешь гордыню, — продолжал отец. — Всякая жизнь, Дикон, и великая, и ничтожная, когда-нибудь кончается последней тишиной.
Юный граф Горик медленно брел вдоль ряда высоких саркофагов с останками своих предков. Отец давал ему урок генеалогии: этот предмет он никогда не доверял учителям. Дик помнил свою родословную назубок.
Ближе всех к выходу располагалась гробница его деда, Эдварда V Молодого. Затем шли в порядке обратной хронологии Джон IX, эр Гордон Окделл, эр Джордж и их отец Джон VIII. Кларенс I Окделл соседствовал с Джаредом I. Возле имени Эдварда IV стояло прозвище «Красивый». Дика всегда удивляло: почему? Судя по портретам в фамильной галерее, Эдвард IV был таким же, как все Окделлы, во всяком случае, на взгляд Дика.
— Не все объясняется одной внешностью, Дикон, — усмехнулся отец. — Есть еще такие качества, как галантность и обаяние. Не забывайте о них, сын мой. Наш предок свято чтил прекрасных дам, и они отблагодарили его, увековечив этим эпитетом. Впрочем, — спохватившись, прибавил Эгмонт, — женившись, Эдвард IV стал заботливым мужем и отцом.
Дик продолжал монотонно бубнить имена своих предков.
Джон V Справедливый… Крошечная гробница – Ричард II Дитя… Умер в полтора года, ему наследовал его дядя, брат отца... Льюис I Воитель… Джеральд III Кансильер…
Дика всегда занимало, какое прозвище напишут на его надгробии и напишут ли вообще. Иногда он представлял себе это, выбирая эпитеты покудрявее: «Львиное сердце», «Преданный рыцарь» или вот «Верный слову» – тоже подойдет.
Часть гробниц в Окделле отсутствовала – второй склеп находился в Горике, где были похоронены предки Дика, начиная от Ричарда I Лишенного наследства до Артура V. Здесь же, в Окделле, в самой древней, северной, части усыпальницы, располагались захоронения баснословно далеких эпох. Самым новым являлся всегда украшенный свежими цветами саркофаг Алана VII Святого. Странно, но после него это имя никогда больше не использовалось в роду. Святому предшествовали Генрихи, Джоны, три Альфреда, четверо Артуров, пять Эдвинов, Этелберт, Ательстан и Эдгар Длинноногий – герой юного графа Горика, великий воин и справедливый правитель. Ричард порою жалел, что его не назвали Эдгаром.
Чем дальше они с отцом углублялись в древность, тем темнее становилось вокруг: склеп уходил в подножие горы, у которой был построен.
Внезапно Ричард ощутил, что бредет по щиколотку в воде. Должно быть, он спустился на самый нижний ярус катакомб, откуда никогда не уходит вода. Что за бред! – поразился он самому себе. Какие катакомбы! Он идет по коридору в их семейном склепе, и отец освещает ему путь чадящим факелом.
— Смотри внимательнее, Дикон, — произнес Эгмонт, поднося пляшущий огонь поближе к стенкам очередного саркофага. — Вот древнейшее изображение знака Скал. Это могила Ликандра II, современника Эрнани IX. Он должен был принять эсператизм вместе со своим анаксом, но… Наши фамильные твердость и незыблемость в нем перешли в ослиное упрямство. Надеюсь, сын мой, с вами подобного не случится?.. Ликандр не пожелал отречься от веры в Лита, нашего общего предка. А сейчас, Дикон, мы посмотрим, как ты помнишь, чему тебя учит мастер Гото. Можешь ли ты прочесть эту надпись?
Граф Горик мог. Он узнал ее. На гробнице Ликандра II была высечена та же молитва на старогальтарском, которую он часто видел на родовом камне – Вепре, как его называли. Дик помнил ее наизусть, хотя, правду сказать, не понимал в ней ни слова. Он прочитал выбитые строки вслух, периодически запинаясь, но ни разу не сбившись:
Непонятные слова внезапно сложились в связный текст, и Ричард повторил его на память, вслушиваясь в молитву всем сердцем. Узкий коридор перед ним внезапно развернулся в равнину, залитую ярким солнцем. Он щелкнул пальцами, и, повинуясь этому жесту, прямо из тени на земле поднялся, лениво зевая, черный, как ночь, литтэн.
— Рамиро! — позвал собаку Ричард.
Пес радостно осклабился. Словно разделяя его чувства, откуда-то сзади расхохотался А́нэм. Друг уже подносил охотничий рог к губам, а прекрасная Астрапэ́ вскидывала на плечо лук и колчан со стрелами. О́йдма, его любимая сестра Ойдма, подняла жезл, чтобы подать сигнал к началу охоты. Он привычно поискал короткий меч на поясе, и, не найдя его, с удивлением осмотрелся.
Равнина свернулась в причудливый узор на желтом камне. Он находился в огромном помещении с гладко отполированными стенами и таким же полом – круглом зале, служившим, как ему тут же припомнилось, для церемонии выбора абвениарха. Рамиро, припавший к своему зеркальному отражению на полу, глухо зарычал. Ричард повернул голову. Вечно юная женщина ждала его в центре, и ее маленькие босые ступни белели на холодном камне как полупрозрачный алебастр. Ее синие глаза казались звездами, а черные волосы – сгустком тьмы. Первородная дочь Анэма улыбнулась ему одними губами – выразительно и незначаще, как умела улыбаться только она.
— Лит, — проговорила она протяжно, почти не размыкая бледных губ.
Ричард склонил голову в приветствии, признавая ту, которой он отдал сына, но которую так и не смог полюбить:
— Каталлейме́на.
5
— Не думал, что доведется еще раз увидеть тебя, Каталлеймена, — проговорил Ушедший губами Дика.
Молодая женщина с силой стиснула свои хрупкие руки. Ее прекрасное лицо – лицо Анэма – исказилось гримасой.
— Не из-за тебя ли я стала Оставленной, Лит? — горько спросила она. — Не тебе бы произносить это имя!.. Ты совсем забыл, как звали меня мой отец… и твой сын?
— Зачем вспоминать об этом, Каталлеймена? — отозвался Лит равнодушно. — Та смертная девушка умерла в тот день, когда ты приняла дар Ойдмы.
Ушедший окинул внимательным взглядом стройную тоненькую фигурку, полупрозрачную, как тень. Как она была похожа на Анэма – и как непохожа! Те же черные волосы, те же синие глаза, но у отца в них смеялось сотворенное им же небо, а у дочери – пряталась бездонная человеческая пустота.
— Отравленный дар, — сказала молодая женщина, кривя изящные бледные губы.
— Тогда ты считала иначе, — возразил Лит. — Ты взяла его с радостью. Разве не ты сочла его лучшим свадебным подарком?
— Тогда я не знала того, что знаю сейчас, — холодно проговорила Каталлеймена. — Твоя бездетная сестра ненавидела дочь Анэма от смертной.
— То есть как? — вырвалось у Дика. — Что все это значит?
Его никто не услышал. Лит смотрел на избранницу сына с легким удивлением.
— Это неправда, Каталлеймена. Ойдма любила тебя не меньше, чем твоя родная мать. Мать подарила тебе жизнь. Ойдма – отдала свое бессмертие. Разве не этого ты хотела?
— Нет! Я хотела другого! — воскликнула вечно юная женщина. — Я хотела навсегда остаться рядом с моим мужем – твоим сыном! Неужели ты думаешь, что мне нужно было бессмертие без него?!.. Нет!
Боль, прозвучавшая в этом крике, заставила Ричарда содрогнуться. Почти так же кричала «нет!» его мать, когда в Надор привезли тело Эгмонта Окделла.
Лит на мгновение прикрыл глаза. Память отозвалась в нем глухой тоской. Ант, его Анте́мион, прекрасный цветок этого мира, дитя Скал и Молний, наследник земли, огня, воды и ветра! Он ушел в Этерну вместе с отцом и, так же, как Лит, никогда не вернулся обратно.
— Ты… — сказала Каталлеймена, и в ее глубоких синих глазах внезапно плеснула темная ярость. — Ты и Ойдма, вы оба… Вы отняли у меня того, кого я любила!
Лит смотрел на нее, тщетно пытаясь уразуметь смысл ее слов. Рамиро, было спокойно улегшийся у его ног, поднял голову и глухо заворчал.
— О чем ты говоришь, Каталлеймена? — недоуменно спросил Ушедший. — Моя сестра умерла ради того, чтобы ты жила вечно. Родная мать не сделала бы для тебя большего.
— Она оставила в наследство Анту свой жезл, — сказала, как выплюнула, женщина. — Она назначила твоего сына своим преемником!
— Иначе и быть не могло. Волнам необходим свой Повелитель. Разве ты не знала этого с самого начала? И разве ты не радовалась этому свадебному подарку тоже?
Каталлеймена в упор посмотрела на него потемневшим, как море в бурю, взглядом.
— Ты чудовище, Лит, — сказала она. — Все вы были чудовищами. Вы манили людей своей любовью, а сами были не способны на нее. Ты уходил от Астрапэ к земным женщинам, чтобы зачать с ними детей, а Астрапэ уходила от тебя, чтобы рождать от земных мужчин. Никто из вас – никто, даже мой отец! – не ведал настоящей любви, и чему удивляться, если люди в конце концов изменили вам со своим вымышленным Создателем?
Лит вздохнул.
— Ты опять об этом, Каталлеймена? Человеческая ревность все еще гложет тебя спустя столько времени?
Нежные губы женщины задрожали словно от сдерживаемого плача, но она не отвела глаз и продолжала стоять перед Литом, гордо выпрямившись. Дик почувствовал к ней невольное уважение: у дочери Анэма был сильный характер.
Лит, словно уловив его мысли, вздохнул вторично.
— Антемион был обязан оставить потомство, — произнес он устало. — Как ты сама сказала, моя сестра не могла родить детей. Это нельзя называть изменой, Каталлеймена. Мир, которому ты принадлежишь, – наше творение, и на каждом из нас лежала ответственность за него. Антемион выполнил свой долг.
— До-о-олг? — протянула Каталлеймена со странным выражением в голосе. — Ты снова собираешься говорить со мной о долге, убийца своего сына?
И она отступила на шаг, чтобы окинуть Ушедшего презрительным взглядом.
— Я не убийца, — строго возразил ей Лит. — Я его отец, и я любил его.
— Ты дурной отец! — бросила ему в лицо Каталлеймена. — Посмотри на созданное тобой! Твоя земля не расхищена только потому, что ее храню я – я, женщина! Твои глупые правнуки ненавидят и убивают твоих же праправнуков. А твой лучший сын, твой первенец… Ты заморочил ему голову словами о долге и увел за собою на смерть. Ты, может быть, и нес ответственность за Этерну, но он – он был ни при чем! Он родился здесь и родился свободным. Он был плотью от плоти этого мира, его огнем, его живым сердцем! Но ты велел ему покинуть Кэртиану, уйти на защиту чужих рубежей и теперь эта земля остывает без него. И что же – ты спас этим Этерну?.. Сохранил Ожерелье миров? Нет! Ты не спас никого и ничего. Ты только погиб сам – бесцельно и бессмысленно – и погубил сына, которого не стоил. Ант пошел за тобой и умер, и я больше никогда не увижу его!..
Крупные слезы катились по лицу женщины. Ричарду болезненно захотелось утешить ее, но он знал: это бесполезно. Он тоже, подобно праотцу, стремился выполнить свой долг, но только причинил горе всем, кого любил. Рамиро у его ног тихонько завыл. Ушедший молчал.
— Я… Я не звал сына с собой, — наконец выговорил он голосом слабым, как шелест листвы. — Антемион захотел пойти сам. Он… знал, в чем состоит его долг.
—
— Нет, — возразил Лит уже увереннее. — Хоть Антемион родился здесь, он все же не был человеком, как ты, Каталлеймена. Он принадлежал Этерне, как и все мы.
— Нет! Неправда! — воскликнула плачущая женщина. — Астрапэ не хотела, чтобы он уходил! Она хотела, чтобы Ант остался. О, она любила сына, не то, что ты! Тебе всегда были дороги только твои измышления. Ты всегда был глуп, отец Лит. Как можно сохранить Ожерелье миров, если его Жемчужины погибнут?
— Но Кэртиана жива, — возразил Лит. — У вас остался ребенок, твой сын, Каталлеймена. Разве он не сердце этого мира? Разве не сохраняет он в своих руках ту власть, которую мы четверо передали ему?.. Перестань сводить со мною счеты, дочь друга. Кэртиана жива, пока жива наша кровь. Мой сын от смертной стоит сейчас перед тобою, значит, и мой внук, рожденный тобой, тоже цел и невредим.
Взгляд Каталлеймены померк. Ее бледные губы стали совершенно белыми.
— Твой внук? — переспросила она тихим срывающимся голосом. — А знаешь ли ты, каким он вырос, Лит? О, Ант гордился бы им!.. У него были огненные глаза Астрапэ, и струящиеся волосы Ойдмы, и звонкий голос моего отца, и сила… — она остановилась.
— Моя сила, Каталлеймена, — договорил Лит. — Где же он?
Женщина поднесла дрожащие пальцы к губам.
— Он был лучшим на свете ребенком и вырос чудесным юношей, — продолжала она почти шепотом, — потом стал прекрасным мужчиной, могучим, как дуб, и светлым, как солнце, он женился и подарил мне внуков… А потом медленно состарился у меня на глазах и однажды умер – он умер, Лит!
Лит посмотрел на нее с явным недоумением:
— Таков закон этого мира, Каталлеймена. У моей сестры была только одна жизнь, и она не могла наделить бессмертием еще и твоего сына. Ему был сужден обычный человеческий удел. Но у тебя остались внуки.
— И я любила их, — подхватила Каталлеймена. — Но все они вырастали и умирали, бесконечно умирали у меня на глазах, а я… Я оставалась бессмертной!
Ричард внутренне содрогнулся. Ему было до слез жаль эту женщину, попавшую в безвыходную ловушку вечной жизни.
— Разве не этого ты хотела? — снова спросил Лит.
— Нет. — Теперь женщина не кричала, а говорила со спокойной безнадежностью. — Я хотела вечной любви, а не вечного умирания. Но я жила так долго и так безрадостно, что сама стала Сестрой смерти.
— Без смерти нет жизни, Каталлеймена, — наставительно произнес Лит, словно поучая малое капризное дитя. — Разве ты предпочла бы, чтобы твой сын вовсе не родился? Или не хотела бы видеть, как рождаются его дети и дети его детей? И разве ты не знаешь, что душа носителя божественной крови не уничтожается и в свой срок снова вернется в этот мир?
Каталлеймена покачала головой.
— Я любила не только душу, Лит, но и облик моего сына. Тебе этого не понять. Я потеряла его так же, как потеряла мужа. Может быть, он возвращался в Кэртиану уже много раз, но для меня в этом нет утешения. Ни он, ни я больше никогда не узнаем друг друга.
— Мне жаль… — порывисто начал охваченный раскаянием Дик, но Лит остановил его.
— Разве не ты сама недавно назвала бессмертие отравленным даром? А теперь ты жалеешь, что твой сын не получил его? — спросил он и добавил, пожимая плечами: — Вы, люди, удивительно непоследовательные создания.
— Мы таковы, какими вы сотворили нас, — ровно ответила Каталлеймена. — Не тебе жаловаться на нас, создатель земли и скал.
Лит негромко рассмеялся: в этих словах ему почудилось нечто знакомое. Первородная дочь друга все-таки унаследовала долю ироничной веселости своего отца.
— Что ж, признаю, что Анэм всегда был немного непостоянным, — сказал он с улыбкой. — Видимо, когда он вдыхал в вас душу, он щедро наделил вас своей переменчивостью.
— А чем наделил своих детей ты, отец Лит? — спросила Каталлеймена и ответила сама: — Смертью. Знаешь ли ты, сколько кругов прошло с тех пор, как ты ушел из Кэртианы? А помнишь ли ты, что божественная кровь не передается от женщины ее потомкам? Души простых людей так же непрочны, как их тела, созданные тобою из праха. Сыновья твоих дочерей бесконечно рождались и умирали, а ведь некоторые из них были хорошими людьми. Но каждого из них ты обрек на окончательный уход из твоего мира – и телесный, и духовный.
— Но они прожили достойную жизнь, — возразил Лит. — Разве этого мало?
— О, это гораздо больше того, что получили от тебя сыновья твоих сыновей! — насмешливо подхватила Каталлеймена. — Ты убиваешь их один раз в четыреста лет – всех, кроме одного, больше других похожего на тебя. Почему так, скажи мне, Лит?
— Ты сама знаешь ответ, Каталлеймена, — спокойно отозвался Ушедший, — хотя раньше тебя это не волновало. Человеческая кровь разбавляет нашу, а Кэртиана не выживет, если наше наследие будет растрачено. Остаться должен только тот, в ком кровь ближе всего к изначальной.
— Даже если он слаб и глуп? — спросила Каталлеймена, мазнув глазами по Ричарду – юноша почему-то сразу понял, что этот пренебрежительный взгляд предназначается именно ему, а не Литу, и вспыхнул до корней волос.
— Он человек, — равнодушно ответил Лит. — Всякий человек слаб, даже ты, Каталлеймена.
— Ты чудовище, Лит, — повторила женщина, словно невольно поражаясь этому обстоятельству. — Ты подобен людоеду, который раз в четыреста лет пожирает свое собственное потомство, оставив лишь одного, чьих детей он тоже пожрет в свой черед. И ты называешь себя создателем Кэртианы! Неужели ты сам не видишь, насколько ты чужд этому миру, насколько ты противоестественен и омерзителен, Адве́най?
— Ты ошибаешься, Каталлеймена. Я не пришелец, — спокойно ответил Лит. — Я отец Кэртианы, отец этой земли. Разве она не пожирает то, что произрастает на ней, чтобы родить новое и опять поглотить его, когда настанет срок? И разве не эту самую землю ты так любишь и хранишь, Каталлеймена?
Женщина на мгновение потеряла самообладание:
— Я храню ее, потому что здесь мой дом! — воскликнула она. — Но если бы я могла, я создала бы ее иначе!
Лит пожал плечами.
— Никто не способен сотворить мир из ничего, — произнес он. — Созданное из пустоты стремится в нее вернуться. Прах возвращается к праху. Я не могу исправить этого.
Лицо Каталлеймены неуловимо изменилось. Теперь она смотрела на Лита, слегка прищурившись, и вся жалость, которую Дик до этой минуты испытывал к Оставленной, мгновенно испарилась. Обострившиеся инстинкты юноши буквально взвыли об опасности.
— Вот как, отец Лит? — с легкой усмешкой произнесла Сестра смерти. — Значит, создателям Кэртианы подвластно далеко не всё?
Лит не ответил, задумчиво рассматривая жену сына. Оставленная негромко засмеялась, откинув голову; казалось, что в ее тонких черных волосах играет ласковый ветер.
— Ты жалок, Лит, — сказала она со снисходительным презрением. — Ты только тень, случайно пробужденная в слабом потомке. Не тебе тягаться со мною. Уходи. Ты больше никогда не сможешь вернуться назад. Я сама исправлю твой мир к лучшему.
— Оглянись вокруг, Каталлеймена, — ровно отозвался Лит. — Я ведь вижу Кэртиану глазами и памятью моего наследника. Она нисколько не изменилась к лучшему.
— Ей мешает твоя кровь, — резко ответила женщина. — Но осталось недолго. Этот глупый бессильный мальчишка – последний из твоего семени. Когда его заменит мой сын, все переменится.
— Ты ошибаешься, Каталлеймена, — спокойно возразил Лит. — Потомки Антемиона тоже моего семени. Однако никто из них не способен заменить Повелителя Скал.
— Ты опускаешься до прямой лжи, Ушедший? — презрительно протянула Каталлеймена. — Или ты забыл, что вы поставили моего сына выше любого из Повелителей? Он сердце этого мира! Когда истинный Ракан берет в свои руки твой меч, в небе зажигаются четыре новых солнца! Четыре, Лит, вспомни об этом! И каждое из них повинуется Ракану!
Дик невольно поднес руку ко лбу. Эти слова что-то ему напомнили…
— Четыре солнца зажгутся и тогда, когда твой сын возьмет в руки лук Астрапэ, рог Анэма или жезл Ойдмы. Только ты разбила лук и потеряла рог своего отца, — негромко заметил Лит словно между прочим.
Четыре новых солнца! Ричард однажды видел это – он видел их в небе Олларии, когда они с эром Рокэ торжественно вступили в столицу после победы в Варасте. Фердинанд преподнес тогда древний меч в дар своему Первому маршалу. Но… Праотец Лит! Неужели тюфяк-Оллар и есть подлинный король?.. Невозможно! Нелепо! Оллар – потомок узурпатора Франциска. В нем нет ни капли крови Раканов. Или…
— Я дам моему сыну другие вещи, — ответила Сестра смерти, смерив Лита недобрым взглядом.
— Например, мой меч? — мягко спросил Ушедший.
— Да! — с вызовом сказала Каталлеймена. — Он пристал Рокэ Алве куда больше, чем твоему последышу!
Перед глазами у Дика поплыли радужные пятна. Рокэ Алва! Оставленная говорит о его бывшем эре? Как такое может быть? И знает ли сам Алва об этом?.. Впрочем, что он спрашивает? Разве Ворон не пел ему когда-то песни Четверых полностью? Дик едва не ударил себя кулаком по лбу. Ворон знает всё! Юноша даже скрипнул зубами от злости. И эта Закатная тварь позволяла мерзавцу-Дораку творить в Олларии всякие непотребства! Жаль, что он сунул ему яд в бокал, а не вцепился зубами в горло, как Рамиро! Пес был солидарен со своим Повелителем: он приподнялся, вздыбив шерсть, и угрожающе оскалился.
Лит стальной хваткой удержал их обоих.
— А кто же будет держать щит Антемиона? — осведомился он, не давая Дику окончательно впасть в бешенство.
— У моего наследника две руки, — презрительно отозвалась женщина. — Он удержит и щит, и меч!
— Ты снова ошибаешься, Каталлеймена, — произнес Лит настойчиво, словно пытался докричаться до глухой. — Четверо потому и четверо, что никто не способен заменить их!
Женщина решительно отмахнулась от его слов.
— Ты бесстыдно лжешь, Ушедший, и лжешь напрасно! Я знаю созданный вами мир лучше, чем вы. Ты полагаешь, что женщина совершенно бессильна в Кэртиане? Ты просто глупец, творец земли и скал! Моя дочь уже давно сделала то, что, как ты утверждаешь, невозможно. Мои потомки уже заменили… потомков моего отца.
Каталлеймена начала говорить в гневе, но в конце словно запнулась и закончила таким тоном, будто жалела о сказанном. Ричард уставился на нее на все глаза.
— Повелителей Ветра больше нет? — спросил он, не веря своим ушам.
Каталлеймена неприятно усмехнулась.
— Твой бывший эр стал Повелителем Ветра, мальчик. Ракан способен заменить любого из…
— Я вижу, что ты не скучала в своем бессмертии, — небрежно перебил ее Лит, явно понявший куда больше, чем Дик. — Ты удивляешь меня, жена сына. Вы, люди, вообще странные существа. Вы неистово требуете верности
Бледные щеки Каталлеймены окрасились легким румянцем, горячим, как рассвет.
— Я заботилась о Раканах, — огрызнулась она, — и о Кэртиане, которую вы бросили! Моя дочь помогла восполнить погибшую кровь Анэма. А мой муж… Тебе ли не знать, как давно я потеряла его!
— Ну и что же? — не выдержав, снова влез в разговор Дик, охваченный праведным негодованием. — Моя мать тоже потеряла своего мужа! Но матушка…
— У меня нет претензий к твоей матушке, мальчик, — холодно оборвала его Оставленная.
— Только ты хочешь отнять у нее меня! — звонко выкрикнул Дик. — Герцогиня Надорская никогда не мстит детям своих врагов!
Дочь Анэма поморщилась, словно от Дикова вопля у нее загудело в ушах.
— Мальчик прав, Каталлеймена, — мягко произнес Лит. — Неужели ты ненавидишь мою кровь больше, чем любишь своих собственных детей? Тогда Кэртиана обречена. Там, где ненависть больше любви, остается только пустота, Сестра смерти. Ты слишком властолюбива, как и все люди. Но не всё должно достаться твоему наследнику: этот мир достаточно велик, чтобы его богатств хватило на всех. Повелители – опора твоим потомкам, Каталлеймена, и каждый из них незаменим. Без них твой сын ослабеет и погибнет.
— Мои потомки уже заменили Повелителей Ветра, — упрямо повторила Сестра смерти.
— Только потому, что ты – дитя Анэма, — возразил Лит. — Ты ведь и сама понимаешь это. Твоя дочь могла передать Раканам наследие твоего отца, но не могла передать повелительство. Божественная кровь досталась им от Антемиона, но ее силы не хватит, чтобы удержать все стихии этого мира. Если ты стронешь с места еще и скалу, мир Кэртианы покатится в бездну.
— Не все ли тебе равно, Лит? — отпарировала Каталлеймена. — Ты давно ушел из этого мира. Ты думал об Этерне, а не о сохранении того, что создал. Теперь ты только тень, Ушедший. Если этот мальчик – обещанная тобой скала, — она презрительным жестом указала на Дика, — то мне не удастся ему навредить, и твой наследник не пострадает. Если же он погибнет, то чего стоит такая немощная опора?
— Остановись! — попытался образумить ее Лит, но женщина, по-видимому, сочла разговор исчерпанным. Она отвернулась и направилась прочь. Ее тонкий силуэт быстро потонул в сумерках огромного зала.
Растерянный резким окончанием беседы, Ричард поднял голову. Где-то высоко, там, где терялся его взгляд, находились, очевидно, световые шахты, поскольку в огромное помещение слабо проникал рассеянный дневной свет. Однако добраться до них было невозможно: каменные стены казались столь гладко отполированными, что отражали фигуру Дика, как зеркало. Должно быть, где-то в них прятались потайные выходы, но они были так умело замаскированы, что на их поиски ушли бы недели.
Дик прислушался: Лит в его сознании умолк. Однако Рамиро все еще был рядом: пес стоял, напряженно выпрямившись, словно гончая, учуявшая зайца, и чуткие уши его мелко подрагивали.
— Вашмилость! Наконец-то я вас нашел! — вдруг раздалось у Дика за спиной, и юноша почувствовал, что с души у него свалился целый горный массив размером с Надоры. Гиллалун все-таки вернулся за ним, он нашел лазейку в каменных стенах! — Какая удача! Гляньте-ка: я подобрал в подземелье веревку, как пить дать, наши разбойники обронили. Нагнали же вы на них страху, вашмилость! Но теперь-то мы живо выберемся отсюда!
Ричард не ответил: оборачиваясь к телохранителю, он зацепился взглядом за тень на зеркально-гладком каменном полу. Вместо фигуры Гиллалуна в нем отражалась огромная рыхлая тварь, неловко раскачивающаяся на неуклюжих лапах. Чувство самосохранения не дало юноше поднять глаза выше. Взбеленившийся Рамиро не промедлил ни секунды: пес кинулся на самозванца, и Дик увидел, как стремительный собачий силуэт лязгнул зубами перед самой мордой твари. Неповоротливая глыба неожиданно проворно отступила. Ричард привычно пошарил рукой на поясе, ища свой меч… то есть шпагу, и едва не застонал от разочарования, ощупав лишь полы рясы.
Лит, наблюдая его попытки, только усмехнулся.
— Ты властолюбива, Каталлеймена, — произнес он в пустоту, — но ты забыла, что не ты хозяйка этих существ. Недра моей земли – мое создание, и мне принадлежит Лабиринт и все твари в нем!
Последние слова Дик выкрикнул в полный голос. Чудовища, чьи тени начали было шевелиться по углам, покорно замерли и отступили. Рамиро, недоверчиво понюхав воздух, покружился вокруг Дика, но спустя пару минут спокойно улегся у его ног.
— Как скажешь, Лит, — спокойно ответила Каталлеймена: она шла по стене, словно ожившая фреска, двигаясь внутри камня словно рыба в спокойной глубокой воде. — Я охотно покажу тебе свои создания.
Дик завертел головой, ожидая очередного нашествия. Но все было тихо, и только Каталлеймена вновь удалялась от него, обходя круглый зал.
Вероятно, Дик пропустил бы момент, но Рамиро был настороже. Он внезапно поднялся, оскалившись куда-то за спину уходящей Каталлеймене. Ричард опасливо вгляделся: в камне постепенно проступали очертания нового существа. Лошади – и маленькой лошади, словно она находилась еще очень далеко… Нет, конечно же, это был просто пони!
Чем четче проступали контуры, тем явственнее Дик узнавал породу. Перед ним был не́йдорский пони, крепенький и коренастый, грязно-белого, почти пепельного цвета с неровными коричневыми пятнами. Морда у него была весьма довольная, лукаво-добродушная, какая бывает у очень глупых и веселых животных. Пони мотал головой и игриво скалил зубы, словно приглашая человека разделить его радость.
Цоканье копыт становилось громче, и Дик уловил в нем явную неправильность. Похоже, животное где-то потеряло одну подкову. Оно и неудивительно: глупыш, должно быть, сбежал от своего хозяина и теперь бродит где ни попадя, наслаждаясь полученной свободой.
Лошадь приближалась, а Дик все еще стоял на месте, как зачарованный. Да и чем мог его напугать простой пони?
— Дурак-дурак-дурак! — противным тоненьким голоском заверещала какая-то девчонка, и Дик, с трудом оторвав взгляд от стены, из которой уже высовывалась лошадиная морда, мгновенно узнал маленькую ювелиршу, которую встретил в Октавианскую ночь. — Лягушонок рот разинул! Прыг-скок! Прыг-скок!
Пегий пони, окончательно вывалясь из стены, весело замотал короткой густой гривой в такт песенке. Дик тоже невольно затряс головой: ему показалось, что он перенесся в бедлам.
— Уродец, уродец, лягушачий принц! — радовалась девчонка, скача вокруг Дика как стрекозел. — Папаша купил мне уродца! Папаша добрый, а мамелюка злая! Пусть сдохнет!.. Лягушонок топ-топ! Прыг в болото — и утоп!
Оглядывая чокнутую девицу, Дик с ужасом заметил, что она одета в ту же длинную ночную сорочку, в которой он увидел ее в первый раз. «Она не человек!» — внезапно догадался он. Да и как могла бы обычная девочка оказаться здесь, в Лабиринтах Гальтары? Облачко пара сорвалась с губ юноши, и Ричард сообразил, что от пони и ребенка исходит смертный холод.
Выходец! Пегая кобыла!
Девчонка, видимо, почувствовала мысли Дика или прочитала их отражение у него на лице. Она внезапно остановилась и надула пухлые губы.
— Скачи! — велела она, топнув босой пяткой по каменному полу. — Мой подарок! Папаша велит!
То, что слова «уродец», «лягушонок» и «подарок» относятся именно к нему, Ричард догадался. Но ушедшая в глубину зала Каталлеймена на «папашу» никак не тянула. Может быть, в сумраке прячутся еще выходцы?
Дик настороженно посмотрел на Рамиро. Дейта стояла, недружелюбно скалясь на безумную девчонку, словно выжидая удобный момент для нападения. На пегую кобылу литтэн даже не глядел.
— Скачи! — неожиданно взвизгнула девчонка, которую, вероятно, обозлило то, что на нее не обращают достаточного внимания. — Лягушачий принц! Прыг-скок, скок-поскок! Хочу-хочу-хочу! Папаша придет – уши надерет!
Дик демонстративно повернулся к девчонке спиной, положившись на реакцию Рамиро.
Капризный выходец яростно затопал ногами. Пегий пони, решивший из солидарности присоединиться к протесту, бодро зацокал копытами вокруг Повелителя Скал и его собаки.
Ричард тщательно и широко зевнул.
— Если эрэа намерена испугать меня таким образом, — сообщил он пустоте, в которой скрывалась Оставленная, — то я сожалею о ее неудаче.
За спиной внезапно все стихло. Встревоженный Ричард краем глаза покосился на девчонку. Сумасшедшая, видимо, решилась на что-то и, хитро прищурившись, полезла рукой за пазуху. С минуту повозившись там, она извлекла нечто и, кривляясь, протянула Ричарду крепко зажатый кулачок.
Дика охватило странное волнение. Он полуобернулся к девчонке, вглядываясь в стиснутые детские пальцы. Камень! Его карас! Словно подтверждая его догадку, девочка на миг разжала ладошку, и крупная драгоценность сверкнула неярким матовым блеском. Дик рванулся к ней. Довольная девчонка разом отскочила и высунула язык, дразня дрожащего от потрясения Ричарда.
— Скачи-скачи-скачи! — заверещала она. — Лягушонок топ-топ, прыг в болото – и утоп! Мой подарок! Не отдам!.. Скок-поскок!
И девчонка снова вытянула руку, дразня Ричарда карасом, как осла морковкой.
Дик остановился, чтобы перевести дыхание. Его била крупная дрожь от волнения и понимания – теперь-то он был уверен, что понял все!
— Так вот оно что, эрэа, — произнес он, обращаясь к невидимой Оставленной. — Отдаю должное вашей ловкости рук. Приобрести то, что вам не принадлежит, вы не можете, и вы решились украсть! Только будет ли краденная сила по силам вам, эрэа?.. Что же вы молчите? Вижу, что я напрасно сравнивал вас со своей матерью, — горько усмехнулся он. — Вы не достойны сравнения даже с ее тенью. Моя мать не ворует ни власть, ни чужих детей!
Похоже, он все-таки задел Оставленную. Каталлеймена снова показалась в круге света.
— Ты сам потерял этот карас, мальчик, — надменно произнесла она.
— О нет, — насмешливо улыбаясь ответил Дик, который теперь вспомнил все, словно это было вчера. — Его потерял Рокэ Алва, а я, напротив, нашел его. И кстати, не вы ли научили вашего потомка раздавать направо и налево то, что ему не принадлежит, любезная кузина?
Дика опять охватило бешенство. Ворон отдал ему карас, словно какую-то стекляшку – Ворон, который не имел права распоряжаться ничем, что касалось меча, поскольку не был его владельцем! Даже Фердинанд, эта жалкая пародия на монарха, и тот не осмелился подарить своему Первому маршалу иных прав, кроме права хранения!
— Ты забываешься, мальчик, — сказала Каталлеймена, отворачивая холодное лицо от юноши. Ее чеканный профиль в стене на миг показался Ричарду изысканной инталией.
Дик внезапно подумал о том, что камень, в глубине которого двигалась Оставленная, очень мягкий. Да и как могло быть иначе? Янтарь когда-то был текучей смолой, а туф и базальт – огненной лавой. Каждый камень рождается горячим, как солнце, и остывает только потому, что отрывается от породившего его сердца. Разве он не всегда знал об этом? Как он мог об этом забыть? Глядя на Каталлеймену, Дик представил себе, как густой гранит застывает прямо под его взглядом – так застывает смола, вытекающая из сердцевины ствола.
Движения Каталлеймены плавно замедлились. Или это только показалось? Дик напрягся, представляя себе мошку, увязнувшую в камеди. Каталлеймена гневно дернулась, но Дик вызвал перед своим внутренним взором образ быстро схватывающегося цемента. Лоб его покрылся по́том, стиснутые руки задрожали, но Оставленная забилась в стене, как муха, попавшая в патоку.
От воплей маленькой ювелирши заложило в ушах. Пегая кобыла процокала поближе к Ричарду, дурашливо тыча мордой в его направлении. Юноша положился на Рамиро, краем сознания, однако, заметив, что ни девчонка, ни пони словно не могли пересечь некую невидимую черту, отгораживавшую их от человека.
Сосредоточившись, Ричард досмотрел до конца, как намертво схватывается недавно жидкий раствор. Каталлеймена замерла в стене с искаженным от ярости лицом. Дик понимал, что его победа временная, и поторопился воспользоваться преимуществом. Щелкнув пальцами, он указал Рамиро на сумасшедшую, которая бешено грозила Повелителю Скал пресловутым папашей.
Рамиро прекрасно понял и прыгнул прямо на выходца. Девчонка бросилась к пони, пытаясь укрыться от литтэна за пегим крупом. Пони резво потрусил вдоль стены, но Ричард отрезал ему путь с другой стороны от гончей. Он рассудил правильно: выходец не мог приблизиться к человеку по своей воле. Ему был подвластен только его убийца или тот, кто назвал бы его по имени! К счастью, Ричард не был ни тем, ни другим.
Оказавшись лицом к лицу с двумя врагами, пегая кобыла предпочла отступить. С замечательным проворством бывший пони вскочил в стену, махнув товарке на прощание коротким хвостом. Преданная им маленькая ювелирша взвыла от злобы и принялась царапать камень, словно намереваясь проделать в нем лаз.
Дик прикрыл глаза и представил себе, как нейдорский пони тонет в ренквахском болоте. Это было нетрудно: картины гибнущих людей и лошадей так и стояли у него перед глазами со времен отцовского восстания. Испуганная пегая кобыла вытянула шею, должно быть оглашая камень протяжным криком, и так и застыла в граните с выпученными глазами и напрягшимися в тщетном усилии ногами.
Маленькая ювелирша не видела этого. Она продолжала биться головой и царапать стены ногтями.
— Хочу-хочу-хочу! — визгливо вопила она. — Папаша придет – уши надерет! Мамелюка!
Ричард, дрожа и отдуваясь, присел перед ней на корточки. Рамиро, злорадно оскалившись, встал с другой стороны.
— Верно говоришь: мамелюка, — едва выговорил Дик: в голове у него звенело от напряжения. — Ты же видишь: она обманула тебя. Она зазвала тебя к себе, но она умеет ходить внутри стен, а ты – нет. Она не хочет делиться своим искусством. Но я могу научить тебя.
Девчонка замолчала. Через бесконечно долгую минуту она слегка повернула голову, чтобы посмотреть на Дика хитрым глазом.
— Дурак-дурак-дурак, — сказала она, но уже без прежнего запала. — Лягушачий принц. Покажи.
— Сначала отдай мне то, что ты украла, — возразил Дик, протягивая руку за камнем.
Девчонка взвизгнула:
— Мой подарок! Мамелюка! Скачи-скачи-скачи! — и попробовала прошмыгнуть в щель между Диком и Рамиро.
Литтэн быстро преградил ей путь. Дик обессиленно подумал, что время уходит. Ему нельзя прикасаться к выходцу, а девчонка явно не расположена отдавать украденное.
— Я покажу тебе, как ходить по стенам! — отчаянно выкрикнул он, снова протягивая руку.
Девчонка отрицательно замотала головой, вжимаясь в камень, и тут произошло немыслимое. Рамиро внезапно рванулся вперед и со всей силы укусил Ричарда за запястье. Литтэн сошел с ума? Пораженный юноша выдернул руку: несколько капель крови веером разлетелось во все стороны.
Маленькая ювелирша снова закричала, но на сей раз это был вой смертельно раненного существа. Капли крови попали на ее лицо, и оно пошло рябью, как неверное отражение в тающем льду. На миг в ее выпученных остекленевших глазах Ричарду почудилось что-то странно знакомое.
Кровь Лита! Так вот что сделал Рамиро!
Дик с трудом поднялся и занес кровоточащее запястье над головой выходца:
— Я никогда не причинял тебе зла, — дрожащим голосом проговорил он. — Уходи и упокойся с миром!
Тело маленькой ювелирши задергалось, словно растворяясь в тумане; две-три минуты, и на месте, где находился выходец, не осталось ничего, кроме упавшего, легко ударившегося о гранит караса.
Ричард выдохнул с облегчением и почти упал следом за ним. Глаза его заливал пот, а колени дрожали от напряжения.
Он не заметил, как Каталлеймена неторопливо вышла из стены, однако услышал, как предостерегающе зарычал Рамиро. Дик машинально попробовал подняться ей навстречу, но ноги надломились, и он неловко рухнул ничком на гладкий пол, обливаясь холодным потом. Должно быть, Каталлеймене он представлялся жалким раздавленным червем, да и самому себе казался сломанной куклой. Из идеально отполированного камня на Дика взглянуло перекошенное и сморщенное от напряжения лицо – его собственное.
Каталлеймена осторожно обошла обессилевшего Повелителя Скал. Заметив, как скользит по кругу ее тень, Дик, не доверяя непослушным пальцам, подтянул себе под живот карас и навалился на него всем телом.
Каталлеймена остановилась в паре шагов от его головы.
— Не могу поверить, но я почти жалею о Литтионе, — негромко произнесла она, будто говоря сама с собой. — Ты не сумел продержать меня в граните и получаса, мальчик!.. Это полезный урок, — продолжала она задумчиво, — Литу не мешает увидеть, во что выродилась его кровь, если уж я, дочь Ветра, способна приказывать камням так, как не может Повелитель Скал!
Дик ничего не возразил на эту тираду: он продолжал лежать, уткнувшись носом в пол, чувствуя, как стылый камень приятно холодит его тело. Какое наслаждение отказаться от права понимать, и помнить, и возмущаться, и негодовать!
Каталлеймена помедлила, словно ждала, не отзовется ли сам Лит, но, не получив ответа, снова обратилась к Дику.
— Разве ты не видишь сам, как ты слаб, мальчик? — ровно спросила она. — Подумай, как ты можешь быть опорой Кэртиане, если всего одно небольшое усилие совершенно истощило тебя? Разве ты еще не понял, что меч Ушедшего слишком тяжел для твоей неумелой руки?
Меч! – мечтательно подумал Дик. Если бы у него был меч… или хотя бы отцовский кинжал! Он не привык чувствовать себя таким безоружным. Если Каталлеймена вновь призовет себе на помощь закатных тварей, ему нечем будет защититься от них.
Оставленная словно прочитала его мысли.
— Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не выйти из Лабиринта, — насмешливо предупредила она. — Это мой дом и мои правила. А ты не Лит и даже не Литтион, мальчик.
Ричард слабо закопошился у ног Оставленной, тщетно пытаясь сесть: рыцарская учтивость требовала говорить с дамой, повернувшись к ней лицом, а не затылком.
— Чего же ты хочешь, кузина? — спросил он одними губами, с трудом поднявшись на карачки и запрокинув голову, чтобы видеть собеседницу. Карас он припрятал между колен.
Каталлеймена брезгливо наблюдала его неуклюжие усилия подняться.
— Мне нужен твой карас и твое повелительство, — прямо ответила она. — Я вовсе не хочу сиротить твою матушку, мальчик. Мне достаточно будет твоего отречения. Ты же понимаешь, что это великодушное предложение, — тут же прибавила она. — Я прошу тебя добровольно отдать то, что я в любую минуту могу у тебя отобрать… вместе с жизнью. Подумай, стоит ли оно того.
Дик едва не захихикал, как деревенский дурачок, и уронил голову, которую больше не мог держать на весу. Добровольно!
— Лучше, если ты продолжишь воровать, кузина, — прохрипел он, адресуясь к тени Оставленной на полу и едва сдерживая неуместный истерический смешок, — это гораздо честнее.
Каталлеймена отступила. Ричард снова задрожал – то ли он неприятного предвидения, то ли от холода, идущего от каменного пола. Он внезапно почувствовал, что совсем закоченел, как давеча в катакомбах.
— Как пожелаете… кузен, — надменно произнес голос Оставленной откуда-то с высоты ее роста. — Это ваш выбор. Глупец, который взялся катить в гору неподъёмный камень, пусть будет готов к тому, что тот сорвется и раздавит его.
Дик упрямо помотал головой: он не глупец! Да и Оставленная – не гоган, чтобы торговаться за кровь, текущую в его жилах. Разве он может выпустить ее из своих вен?.. Но какая чудовищная насмешка богов – заставлять человека делать то, к чему он не предназначен! Разве он, смертный, способен подарить кому-то бессмертие, как Ойдма? Разве он, проклятый нечеловеческой кровью Ушедшего, способен сотворить небо и землю, как Анэм и Лит? Взгляни же, праотец, на то, каков я: навеки неотделим от праха, из которого ты вызвал меня!.. И все же, подумал Дик, ежась от озноба, это мое наследие. Мой Надор. Моя земля. Я не могу оставить ее, хотя не способен сделать ее цветущей. Она не всегда была добра ко мне, причиняла мне боль и горе, но она – это я.
— Это моя отчина, — сказал Дик хрипло, почти одними губами: на голос у него не хватало сил. — Мои скалы и мои недра. Мой Лабиринт и все твари, живущие в нем.
И Дик съехал вниз, опять распластавшись ничком на камне, стремясь войти в его горячее нутро, способное согреть его. Всякий камень когда-то был пламенеющей звездой, текучим жаром. А в глубине этой земли, за слоями и напластованиями горных пород бьется огненное Сердце Скал – его сердце. Оно похоже на солнце, огромное, багрово-красное, окруженное оранжевым заревом. Ричард протянул к нему руки сквозь гранит пола и осторожно взял в ладони чудесный живой огонь. Сердце билось ровно и сильно, однако, узнав своего Повелителя, вспыхнуло нестерпимо ярким блеском. В глазах у Дика потемнело, и он ослеп от золотистого сияния, однако это нисколько не испугало его. Участившееся биение отдавалось в его висках сильным приветственным гулом. Он всей кожей ощутил, как в радостном предчувствии сильнее дрожит земля, наконец-то нашедшая своего Повелителя после стольких лет разлуки, и как все быстрее бежит по ее жилам закипающая, раскаленная кровь.
Предгорья Мон-Нуара трясло. Скалы, давно незыблемые и сонные, заросшие лесами и мхом, шатались, как пьяные великаны, пустившиеся в пляс; древние пещеры и выработки с грохотом рушились, давя неосторожных путников, стремившихся найти в них приют для ночлега. Встревоженные животные неслись, не разбирая дороги, подальше от обезумевшей земли, трескавшейся у них под ногами; перепуганные люди, побросав дома́ и скарб, поспешали за скотиной, слепо доверясь звериному чутью и подгоняя ее криками ужаса.
Жан-коновал, при первых же толчках выбравшийся из аренария, со всех ног улепетывал по пастушеской тропе на Ренну, не особо интересуясь судьбой своих товарищей. Только однажды, оглянувшись, он заметил столб пыли, поднимающийся над местом их ночного лагеря. У него не было сомнений относительно участи, постигшей капитана Паганаччо и его банду. Суеверный гальтарец уже пару дней подспудно ждал чего-то в этом роде и твердо решил не искушать Лита, прося дополнительных милостей. Ушедший простил его разбой взамен на полученную помощь и позволил уйти из центра землетрясения живым. Но бог обязательно прогневается, если Жан-коновал попробует спасти хоть одного из разбойников, покусившихся на древнюю кровь. И неумелый эскулап торопливо бежал прочь, шепотом обещая владыке самые щедрые приношения, начиная с собственного раскаяния в грешном разбойничьем житье.
Дув Гиллалун, при первых же толчках благополучно вылезший из катакомб в Молло, между тем не находил себе места от беспокойства.
— Гляди-кось, мил человек, как Лит-то пробудился, — многозначительно сказала ему старая Динучча, в хижине которой он нашел временный приют. — Давненько земля так не расхаживалась, почитай что уж несколько кругов.
Старуха торопливо отвязала собаку, сходившую с ума на привязи, и жестом указала Гиллу на поле, уже выгоревшее на солнце, несмотря на то, что шло только начало лета.
— Надобно улечься там, — деловито пояснила она. — Сподобит владыка Лит – пронесет.
И старуха набожно потянулась рукой к эспере, но не устояла на ногах: очередной мощный толчок едва не сбил ее с ног. Гилл, уцепившись за забор, подхватил добрую Динуччу за локоть и выволок ее из калитки.
— Осерчал на нас батюшка Лит, — запричитала старуха плаксивым тоном, торопливо семеня за Гиллалуном. — Сирые мы, вишь ли, и дары у нас сирые.
— Кончай нести околесицу, мать, — грубовато оборвал ее надорец. — Лучше позволь-ка мне забрать у тебя все веревки, что найдутся в доме, и лампады, и твою собаку тоже. Мне нужно срочно отыскать моего господина.
— Куда! — безнадежно махнула рукой старуха. — Ты рехнулся, мил человек! Где нынче сыскать хоть кого в этаком содоме? Гляди, как Лит-то разгулялся!
— Вижу, — резко ответил Гиллалун. — Он и есть мой господин.
1
Робер Эпинэ – герцогу Рокэ Алва
Ваша светлость!
Трагические известия о герцоге Окделле, которые недавно получил аббат Олеций, заставили меня вспомнить об обещании, данном моему несчастному другу, когда он гостил в монастыре св. Гермия. Тогда Ричард настоятельно просил меня написать вам. Его тревожила не столько своя, сколько моя судьба, но вышло так, что теперь я должен обелить его имя. Ваше чувство справедливости, герцог (о котором я знаю не понаслышке), не позволит вам судить превратно о вашем оруженосце, какие бы страшные ошибки не разделяли вас и ваши фамилии.
Я виделся с Ричардом 18 дня Летних Скал в окрестностях Граши. Наш разговор напрямую касался вас, поскольку мы говорили главным образом о его службе… Прошу простить мне некоторую бессвязность: я слишком сильно потрясен, что Дикон, такой юный и добрый – в чем бы он ни был виноват перед вами – навсегда оставил этот мир. Самое меньшее, что я могу сделать в память о нем – честно рассказать вам о нашей последней встрече.
Прежде всего, я знаю о причинах, заставляющих вас плохо думать о герцоге Окделле – он сам откровенно поведал мне о них. Я не намерен оправдывать его, да и сам он не искал себе оправданий. Но я прошу вас помнить, как он был молод и доверчив, а также о его великодушии, хотя в этом вы, конечно, вольны не согласиться со мной. К несчастью, его уверили, что в столице готовится заговор против королевы и Людей Чести и что за этим заговором якобы стоят ваши близкие друзья. Боюсь, что недавние беспорядки в Олларии произвели на него слишком тягостное впечатление. Увы! Последние события показывают, что он был не так уж и не прав.
Я постарался, как мог, убедить его не верить козням известной вам особы, которую он считал другом семьи. В этом я преуспел. Дикон так искренне тревожился за вас, герцог! Возможно, это покажется вам смешным и нелепым, но это правда. Подумайте, в каком трудном положении он находился. Ведь ему приходилось выбирать между вами и всеми, кого он считал близкими людьми. Он признался мне, что пытался откровенно поговорить с вами – ему и самому не верилось, что вы можете быть причастны к чьим-то интригам – но убедился, что вы относитесь к нему безо всякого доверия.
Дикон приехал в Граши, следуя вашему приказу. Он настойчиво уговаривал меня написать вам просьбу о прощении и помиловании. Он даже советовался об этом с магнусом Ордена Милосердия кардиналом Левием, не понимая истинных ваших намерений. В отличие от него я догадываюсь, что вашей целью было отправить в изгнание юношу, в котором вы разочаровались. Но Ричард – настоящий Окделл. Он не мог допустить, чтобы Надор попал в руки Колиньяров или Манриков – или кому там предназначает эти владения господин кардинал Талига.
Дикон наивно надеялся, что я примирюсь с короной Олларов при вашем посредничестве. Я не стал разочаровывать его, хотя понимаю, что это невозможно. Во-первых, я связан дружбой с Альдо Раканом, а во-вторых, я отнюдь не уверен в вашем расположении ко мне, на которое Дикон рассчитывал.
Я так подробно рассказываю вам об этом, герцог, чтобы стало ясно: Ричард Окделл не имел намерения встречаться в Сакаци с принцем Раканом, и, если эта встреча и состоялась, то только из-за моей неосмотрительности. Дикон горячо просил меня не сообщать принцу о его приезде, но я, к несчастью, невольно выдал тайну. Мой государь немедленно настоял на визите в монастырь св. Гермия.
Эта встреча прошла вовсе не так, как он надеялся: герцог Окделл отказался служить ему, ссылаясь на клятву оруженосца, данную вам. Вы вольны сказать, герцог, что слово изменника и предателя ничего не стоит, но я клянусь вам: все произошло именно так.
Теперь я должен взять на себя тяжелую обязанность и сообщить вам об обстоятельствах гибели вашего оруженосца. Это отчасти и моя вина. В Агарисе Дикон получил сведения о причинах ссоры между Раканами и Святым Престолом, а я неосторожно подтвердил их. Речь шла о гальтарской магии. Дикон решил выяснить все досконально и, пользуясь предоставленной вами свободой, отправился в Гальтары в сопровождении только одного телохранителя. Признаюсь, тогда я не счел эту поездку особо опасной и не стал отговаривать его. Сейчас я горько жалею об этом – так же, как и о многом другом!
Дикон уехал в начале месяца Летних Ветров. Неделю назад пришло известие, что в Гальтаре его захватила шайка бандитов. Мерзавцы не постеснялись потребовать выкуп у аббата Олеция. Однако днем позже до монастыря добрался еще один разбойник по прозвищу Жан-коновал.
Он принес ужасающие новости. По его словам – которым у меня, к сожалению, нет основания не доверять, поскольку этот несчастный немыслимо напуган и кается во всех прошлых грехах – бандитов подкупили «важные господа» из Приморской Эпинэ с целью убить Ричарда, переодетого паломником. Не сомневаюсь, что за этим подлым делом стоит кто-то из Колиньяров.
Разбойник, о котором я говорю, признался нам, что опознал в Диконе эория и, убоявшись гнева Ушедших богов, помог ему бежать через катакомбы. Однако его товарищи быстро поняли, куда пропали пленники, и бросились в погоню. Спасаясь, Ричард и его телохранитель попали под обвал. Мне больно думать о том, что причиной их смерти стала стихия, которую языческие легенды приписывают Повелителю Скал. Все произошло ранним утром двенадцатого дня Летних Ветров. Говорят, они умерли сразу. Бандиты оставили их тела, раздавленные камнями, в одном из подземных коридоров.
Гибель Дикона стала предвестником другой беды. В ночь на тринадцатое в Гальтарах произошло чудовищное землетрясение. Жан-коновал утверждает, ничего подобного не было уже несколько кругов. Все бандиты, кроме этого Жана, погибли, а катакомбы, в которых похоронено тело бедного Ричарда, вероятно, обрушились навсегда.
Добрый аббат Олеций сообщил мне, что намерен послать нескольких братьев оказать поддержку верующим и заодно навести справки. Не сомневаюсь: их миссия окажется очень печальной.
Прощайте, герцог. Надеюсь, вы забудете прежние вины вашего оруженосца и защитите его доброе имя и осиротевшую семью перед кардиналом Сильвестром и королем. Мне остается только заверить вас словом дворянина: Ричард Окделл всегда был честен с вами и верен Талигу до последнего вздоха.
Ваш покорный слуга,
2
Марсель Валме вернулся в палаццо Сирен только в седьмом часу утра. Пантеркам взбрело на ум обучить его тонкостям морского дела. Виконт был трехмачтовым галеасом – под роскошными атласными парусами, сплошь усыпанными бантиками.
Корабль от берега плывет по вольному простору вод![1]
— Я старше всех по званию! — объявила Латона, взгромоздясь на стол и стоя на нем как на шканцах. — Слушай мою команду! Грядет буря. Мы должны лечь в дрейф. Убрать брамсели!
София, весело хихикая, мгновенно сорвала с Марселя шейный платок и пышное кружевное жабо. Виконт проводил их жалостным взглядом.
— Фалы режь! — воинственно взвизгнула Ариадна, успевшая забраться на стол к Латоне. — Грот-марсель долой!
Исполнительная корнет Кратидес сноровисто содрала шнурки, соединявшие штаны любовника с баской, и живо стащила с него прелестный персиковый камзол с разрезными рукавами.
Какое все-таки варварство это морское дело!
— Дура! — бросила Ариадне толстушка Клелия и стукнула каблучком о пол за неимением боцманской дудки. — Кто же убирает грот-марсель в дрейфе? Только такие неумехи, как вы! Ох, и задала бы вам Зоя трепку!
— Я боевой офицер, а не шкипер! — презрительно огрызнулась Латона, обидевшись за подругу. — Мое дело солдаты и сражения, а своим кораблем Зоя пусть подавится!
— Посмотрели бы вы, виконт, какие у нее руки! Как у последней матросни, — нежным голоском наябедничала Ариадна, обняв Латону за плечи.
— Дамы, я видел ее лицо, мне оказалось достаточно, — категорически отказался от щедрого предложения виконт. — Я предпочитаю быть с вами…
— Грот на гитовы! — стуча каблучком, завопила Клелия: ей надоела праздная болтовня, и Марсель подавился комплиментом, который уже дрожал у него на языке. Галантный кавалер беспомощно забарахтался в горловине рубашки – София внезапно и резко дернула ее вверх.
Возбужденные пантерки вошли в раж.
— Убрать фок! — кричала Ариадна, обняв Латону. — Кренговать корабль!
София, окончательно развеселясь, повалила Марселя на ковер и принялась стаскивать с него щегольские штаны фасона «паонские чулки» – последнего писка моды в этом сезоне.
В пятом часу утра верный союзник Фельпа в лице виконта Валме выкинул белый флаг. Его отпустили, предварительно обложив контрибуцией в виде обещания сегодня же вечером доставить герцога Алву на виллу Бьетероццо.
Валме, не задумываясь, дал Софии слово. Последний месяц он чувствовал себя в Фельпе, как птицерыбодура в воде. Даже его животик, почти убитый первыми неделями жизни с Алвой, теперь ожил, воспрял и немного округлился.
Теперь Марсель с искренним сожалением думал о неизбежно скором отъезде. Алва, из дипломатических соображений согласившийся погостить в Фельпе до праздника Андий, отчаянно скучал, и даже вылазки Капраса не развлекали его. Марсель понимал, что завтра же утром Рокэ отдаст приказ собираться. О, разумеется, Марсель не имел ничего против возвращения в Талиг! Оллария очаровательная столица, к тому же в ней проживает прекрасная Марианна, но он не сомневался: Алва помчится назад прежним бешеным аллюром, и эта мысль приводила бедного виконта в уныние. Почему, о почему, не держим мы в руке своей ни прошлых, ни грядущих дней? Зачем земное счастье так неверно?[2] На этот вопрос не мог ответить даже тот любвеобильный эпинец, который воспевал сначала Кассандру, потом Марию, потом Елену и под конец – собственную служаночку. Что уж тут говорить о скромном офицере по особым поручениям!
Под карнавальную песню наступающих Андий, раздававшуюся под окнами палаццо, Марсель заснул.
Проснулся он всего за час до обеда и безнадежно опоздал на него, потеряв счет времени с приходом куафера. Впрочем, в Фельпе жили просто, и Валме решил не заморачиваться этикетом. Стол по случаю летней жары был накрыт на террасе, продуваемой свежим морским ветерком, и когда Валме добрался до нее, там толпилось обычное общество. Гости уже отобедали. Марсель направился к своему месту, осторожно лавируя между ними: после вчерашней «бури» его еще ощутимо пошатывало.
— Виконт! — окликнул его Дерра-Пьяве, вероятно, заинтригованный его маневрами. — Где вы были? Мы не видели вас с самого вечера. Идите-ка сюда!
Марсель вильнул вправо, уклонился влево, затем его снова повело вправо.
— Полный бейдевинд! — воскликнул он, по макушку нагруженный морскими терминами.
Алва, сидевший на балюстраде террасы, посмотрел на него, выразительно подняв бровь. Капитан Дерра-Пьяве жизнерадостно захохотал.
— Вижу, вы не теряли времени даром, — одобрительно сказал он и, крепко ухватив Марселя за локоть, осторожно направил к столу. — Не сомневаюсь, что Андий оценит вашу преданность.
— Благодарю, — с чувством отозвался Марсель. — Кстати, капитан, не окажете ли мне любезность? Что такое полный бейдевинд?
— Как раз то самое, что происходит с вами, — снова захохотал Дерра-Пьяве и великодушно налил Валме бокал вина.
— И кто такой этот Андий, которого вы так чествуете? — спросил Алва, не сходя с балюстрады, словно продолжая прерванный разговор.
— О! Вам он не понравится, монсеньор, — отозвался адмирал Джильди. — Добрый святой, основавший Фельп и спасший его жителей от происков Чужого. Вряд ли вы это оцените: ведь вы, как говорят, протеже Леворукого.
— В самом деле? И чем же Фельп не угодил Леворукому?
— Отец имел ввиду Гальбрэ, — вмешался капитан Джильди. — На самом деле это легенда о гибели Гальбрэ и его жителей. Они, напротив, угождали Леворукому.
— Расскажите, капитан, — лениво попросил Алва. — Должен же я знать, не оскорблю ли своего покровителя, участвуя в вашем празднестве.
— Это просто страшная сказка, монсеньор, — ответил Луиджи, пожав плечами. — В ней говорится, что жители города Гальбрэ признали своим господином Леворукого и стали поклоняться ему. Но некий добродетельный торговец однажды увидел ночью деву с крыльями птицы и рыбьим хвостом, которая предупредила его о гневе Создателя. Торговец долго не верил сну, хотя он повторялся трижды, но на четвертый раз обратился за помощью к отшельнику Андию. Святой призвал всех верных отказаться от ереси и покинуть город. Когда добродетельные ушли, на Гальбрэ обрушилась кара Создателя, и от него остались только озера.
— Не те ли это озера, которые мы проезжали по дороге в Фельп? — поинтересовался Алва, слушавший с полузакрытыми глазами.
— Именно они, монсеньор, — подтвердил Луиджи. — Я думаю, что с их появлением связана какая-то катастрофа, а легенда появилась уже после.
— Вполне вероятно, — согласился Алва равнодушно.
— Только я не понял, при чем тут Фельп, — вмешался генерал Вейзель.
— Фельп основали спасенные, — пояснил Фоккио Джильди. — Считается, что возвышенность, на которой стоит город, возникла в результате землетрясения. Гальбрэ провалился, а Фельп построили на новом холме.
— Должен сказать, монсеньор, — вскользь заметил Марсель, инспектируя блюда на столе, — что в данном случае ваш покровитель повел себя не как добрый суверен.
— Именно поэтому возможно, что он тут вообще не при чем, — подтвердил Алва его догадку. — Но вы не закончили, капитан. Что положено делать добрым горожанам в этот ваш праздник Андий? Поститься и четырежды отрекаться от Леворукого?
Дерра-Пьяве снова захохотал.
— Не угадали, монсеньор! Праздник вам понравится. Вечер положено проводить в веселье и пляске, а ночь – с прекрасными женщинами, если вы, конечно, не женаты.
Алва, до сих прислонявшийся к колонне балюстрады, слегка выпрямился.
— Неужели? Ваш Андий был странный святой. Но мы, безусловно, присоединимся к его чествованию.
— Только не я, — прогудел Курт Вейзель. — Веселитесь, как хотите, Рокэ, а я останусь дома.
— Вы очень скучный человек, генерал, — с чувством произнес Марсель, нарезая гусиный паштет тоненькими ломтиками.
— Мы ждем вас на площади в семь часов, — сказал адмирал Джильди Алве, прощаясь. — Дуксия желает выразить благодарность своему новому спасителю.
Фельпские капитаны один за другим откланялись. С уходом гостей на террасе стало просторнее, и Марсель заметил в уголке сияющую физиономию своего утреннего мучителя.
— Герард! Подайте мне форель, — попросил он, вооружась салфеткой.
Мальчишка живо подскочил. За его спиной замаячила новая фигура: это был кто-то из слуг, выделенных Первому маршалу Дуксией славного города Фельпа. В руках лакей держал поднос для писем. Любопытный виконт вытянул шею и с удивлением уставился на печать, украшенную двумя вздыбленными лошадьми и молнией. Эпинэ!
Алва легко поднялся с балюстрады, взял письмо и знаком отпустил слугу.
— Знаете, Рокэ, — глубокомысленно изрек Марсель, смакуя кусочек форели, запеченной в чудесном сливочном соусе, — если бы вы были не вы, я заподозрил бы вас в измене. Месяц тому назад вы получили письмо от агарисского кардинала, а сегодня – от этого мятежника Эпинэ, неважно, старого или молодого. Это же бунт!
— И чем же я могу купить ваше молчание, виконт? — серьезным тоном поинтересовался Алва, поигрывая письмом.
— Пойдете сегодня со мною к нашим очаровательным пленницам на виллу Бьетероццо? — оживился Марсель. — Я обещал, что приведу вас к ужину. Соглашайтесь, Рокэ! Вы же видите: я недорого беру.
— Вы самый покладистый шантажист из всех, мне известных, — признал Алва; глаза его смеялись.
— Вы бы прочитали письмо, Рокэ, — генерал Вейзель неловко пересел поближе. — Вдруг там что-то серьезное. Старик Эпинэ, я слышал, совсем на ладан дышит.
Алва небрежно вскрыл письмо. Марсель перешел на салат: все-таки настоящие салаты умеют готовить только в Фельпе, в этом надо отдать им должное.
— Я бы предпочел, чтобы писал молодой Эпинэ, — высказался он с набитым ртом, ни к кому конкретно не обращаясь. — Тогда там могло бы быть сообщение, к примеру, о безвременной кончине последнего Ракана. В конце концов, его отец утонул примерно в том же возрасте. И не нужно подозревать меня в кровожадности! — возмутился он, заметив, что Алва вздрогнул. — Я лишь забочусь о его высокопреосвященстве кардинале Сильвестре. Это изрядно облегчило бы ему жизнь.
Алва, не отвечая, вернулся к балюстраде.
— В чем дело, Рокэ? — встревожился Вейзель. — Что-то действительно серьезное?
Алва сделал жест, означающий, чтобы ему не мешали читать. Герард так разволновался, что чуть было не налил вино мимо бокала Валме. За столом повисла пауза, которой виконт воспользовался, чтобы заесть салат парой ломтиков восхитительной ветчины.
— Да не томите же, Рокэ, — не выдержал наконец Вейзель. — В Эпинэ беспорядки? Вам пишет старик Анри-Гийом?
— Нет, — негромко ответил Алва, не отрываясь от письма. — Маркиз Эр-При.
— Либо это измена со стороны Эпинэ, — философски рассудил Валме, переходя к десерту, — либо Ракан и впрямь утонул.
— А что нужно от вас маркизу? — поинтересовался Вейзель, пропустив мимо ушей замечание Марселя. — Его дед умер и он хлопочет о наследстве?
— Нет, — снова ответил Алва. — Погиб мой оруженосец.
Потрясенный Герард едва слышно охнул.
— Помилуй Создатель! — взволнованно воскликнул артиллерист. — Когда это произошло?
Алва прикрыл глаза и произнес очень медленно:
— Двенадцатого Летних Ветров.
— Двенадцатого Летних Ветров! — повторил Вейзель, словно не веря своим ушам. — В тот самый день, когда вы одержали победу над бордонским флотом, Рокэ!
— Да, — подтвердил Алва. — Читайте сами, Курт.
И он бросил письмо генералу.
Вейзель поспешно развернул бумагу. Марсель было подумал, не пристроиться ли боком к артиллеристу, чтобы ознакомиться с новостями, но чары фельпского сыра оказались сильнее. Виконт продолжал жевать, сокрушаясь, что маркиз Эр-При написал свое кошкино письмо так не вовремя. Вот тебе и начало праздника!
Алва снова сел на балюстраду, повернувшись лицом к заливу. Разглядывая его спину, Валме гадал, сильно ли он расстроен. Впрочем, виконт и сам был слегка огорчен, но дела это не меняло. Молодой Окделл умер так некстати!
— И все же я не понимаю, — высказался он, — откуда маркизу Эр-При известно о смерти вашего оруженосца, Рокэ. Он же бунтовщик. Неужели Окделл изменил вам и Талигу?
— Спаси Создатель! — перебил его артиллерийский генерал, быстро пробегая глазами письмо. — Неужели то, о чем пишет здесь Эр-При, правда?
— Что вы хотите знать, Курт? — равнодушно спросил Первый маршал, наблюдая за птицами, реющими над водой. — О встрече моего оруженосца с Альдо Раканом или… о последующих событиях? Я не могу подтвердить их. Я, как вам известно, находился здесь.
— Час от часу не легче, — пробурчал Марсель. — Молодой Окделл встречался с Раканом? Это же государственная измена.
— Окделл встречался с Раканом по моему приказанию, — внятно проговорил Алва.
Валме вытаращил на него глаза.
— Никогда бы не подумал, что ваш юноша искусный дипломат. И что же произошло? Он недостаточно низко поклонился самозванцу и тот казнил его?
— Эр-При пишет, что Окделл поехал в Гальтары и попался в руки разбойников, — ответил Вейзель вместо Алвы, продолжая читать.
— О, в самом деле? Я почти завидую ему. Это так романтично! — вздохнул Валме, который в душе всегда был поэтом. — Стать героем настоящей драмы! Я думаю, Рокэ, вашему оруженосцу это понравилось.
— Может быть, — пробормотал Первый маршал. — Юноша всегда любил Дидериха.
— Однако по законам драмы, — продолжал Марсель, принимаясь за бисквиты, — ваш оруженосец не имел права погибать. Он обязан был объединить вокруг себя разбойников и стать их благородным вожаком. Все остальное – просто преступление против литературного вкуса.
— Эр-При считает, что за убийством могли стоять Колиньяры, — произнес Вейзель, отрываясь от чтения. — Неужели это возможно, Рокэ?
— Вполне, — рассеянно отозвался Первый маршал. — Пока юноша служил у меня, на него было совершено несколько покушений.
— И вы отпустили его! — с упреком произнес артиллерист.
— Путешествия полезны молодым, — по-прежнему рассеянно отозвался Алва.
— Если вы хотите знать мое мнение, — снова встрял в разговор Марсель, — то я ни за что не стал бы покушаться на вашего оруженосца, Рокэ. Себе дороже. Вы не Килеан, чтобы кротко снести подобное оскорбление, и не тот человек, которого удобно иметь своим врагом. Если бы я пошел на подобную глупость, то только уверясь, что за мной стоят могущественные покровители. Хотя… Кто могущественнее вас в нашем благословенном Талиге? Разве что его высокопреосвященство.
Алва повернулся к Марселю так резко, что тот слегка опешил.
— А что пишет вам ваш батюшка, виконт? — осведомился безумный Первый маршал совершенно неожиданно.
— Э-э… то же, что и раньше, — промямлил Марсель, не слишком хорошо понимая, чего от него хотят. — Я же показывал вам его письмо.
— Месяц назад? Разве вы не писали ему после этого?
— О, конечно! — радостно воскликнул Валме, салютуя Алве бисквитом. — Сообщил славную весть о нашей победе, правда, не так подробно, как Герард.
— И граф Валмон ответил?
— Увы. Должно быть, дражайший батюшка еще не перебрал весь список своих отеческих наставлений.
— А ваши братья? Если не ошибаюсь, Серж Валмон состоит при особе короля? Разве он не делится с вами новостями из столицы?
Валме широко развел руками.
— Все меня покинули, — произнес он комически-скорбным тоном.
— И прекрасная Марианна тоже?
— Ах, Рокэ! Вы насквозь пронзаете мое сердце!
— А ваша матушка, Герард? — повернулся Алва к порученцу. — Как ей понравился двор?
Растерявшийся утренний кошмар хлопал на Первого маршала совершенно ничего не понимающими глазами.
— Ну же! — подстегнул его Алва. — Что вам пишет ваша матушка? она довольна вашими подвигами, о которых вы сообщили ей?
— Я… монсеньор… Я еще не получил ответа…
— Как же так? Ведь вы писали ей месяц тому назад?
— Да, но… Я думал, почта идет долго. Разве это не так, монсеньор?
— Полноте, Рокэ, — вмешался Марсель. — Не пугайте Герарда. Ведь вам регулярно пишет его высокопреосвященство. Вы тоже отправили ему реляцию о победе над бордонским флотом. Разве он не прислал вам поздравлений?
— Его высокопреосвященство, — ровным голосом ответил Алва, — прислал мне в ответ прелестное письмо о цветущих в Дораке вишнях.
— О! — воскликнул Марсель, выпучив глаза. — Будь кардинал Сильвестр дамой, я сказал бы, что это намек.
— Однако Сильвестр не дама, — ответил Алва, — хотя, возможно, это все же намек. — Он устало провел руками по глазам и неожиданно добавил: — Надеюсь, вы помните, виконт, что являетесь моим офицером по особым поручениям?
— Разумеется, — ответствовал Валме, с достоинством выпрямившись.
— Прекрасно. В таком случае вы сегодня же отправляетесь в Талиг. — Разочарованный Марсель не сдержал стона отчаяния, но безжалостный Ворон продолжал как ни в чем не бывало: — Собирайтесь немедленно. Мне нужны донесения о том, что происходит в Олларии. Цветущие вишни – это, конечно, прекрасно, но меня интересует проза иного рода.
— Собираться сейчас? — возмутился Валме, потрясенный таким неожиданным поворотом дела. — А как же праздник? А пантерки?.. Неужели Оллария не простоит без меня хотя бы ближайшие несколько часов? Не провалится же она сквозь землю, в конце концов!
— Вы так уверены в этом? — вкрадчиво спросил Рокэ. — Разве вы не слышали, о чем сегодня рассказывал капитан Джильди?
— Эти озера в Гальбрэ?.. Я помню, вы говорили мне о Звере, но ни за что не поверю, что вы всерьез относитесь к этим детским страшилкам!
— А знаете, о чем еще пишет Эр-При? Он пишет, что месяц назад в Гальтаре случилось сильнейшее землетрясение. Согласитесь, виконт, у всех у нас будет очень бледный вид, если, вернувшись в Олларию, мы обнаружим воронку на месте столицы.
Ошарашенный Марсель даже рот открыл.
— Это правда?.. Землетрясение? — И он перевел взгляд на генерала Вейзеля, ожидая подтверждения.
— Да, — кивнул бергер. — Маркиз пишет, что подобного не случалось уже несколько кругов. Все это не к добру, Рокэ, — добавил генерал, возвращая Алве проклятущее письмо. — Несчастье с юным Окделлом и Гальтара как-то связаны между собой – не знаю как, но связаны.
— Возможно, вы правы, Курт, — согласился Алва, хмурясь. — Об этом стоит подумать.
Он небрежно сунул злосчастную бумажку в карман. Марсель проводил ее тоскливым взглядом: он надеялся, что Алва позволит и ему ознакомиться с содержанием, однако Ворон, похоже, не собирался оказывать ему такого доверия.
— Но Гальтара еще не Оллария, — возразил виконт упрямо. — Может быть, всё это простое совпадение, и ничего больше.
— Не исключено, — не стал спорить Алва. — Однако не думаю, что все ваши родные и друзья разом забыли о вас, виконт.
— Так вы действительно считаете, что в Талиге не все благополучно? — забеспокоился Вейзель.
— Считаю? — переспросил Алва, взглянув на артиллериста со странным выражением. — Я не считаю, Курт.
Вейзель, видимо, растерялся.
— Я не понимаю вас, Рокэ, — признался он.
Алва неприятно усмехнулся уголками губ:
— Как сказал виконт Валме, с некоторых пор я состою в предосудительной связи с Агарисом. Кардинал Левий из курии любезно держит меня в курсе дел.
— А вы говорили, — удивленно заметил Валме, едва не подавившись косточкой от абрикоса, — что он всего лишь поблагодарил вас за помощь тому епископу, как бишь его… который приезжал с договором об объединении церквей.
— Я получил еще одно письмо, — вскользь бросил Алва и резко повернулся к молодому Арамоне: — Герард! Найдите мне Тапо де Монтойю и пригласите его сюда. Сами оставайтесь внизу и ждите прихода генерала Вейзеля. На сегодняшнюю ночь вы поступаете в его распоряжение.
Мальчишку как ветром сдуло.
— И что же важного имеет сообщить вам курия? — недоуменно поинтересовался Вейзель, дождавшись ухода молодого Арамоны.
Алва пожал плечами.
— В самом деле, что? Разве только то, что прошлом месяце в столице была арестована герцогская чета Приддов, — ровным голосом ответил он. — По обвинению в покушении на жизнь короля.
Вейзель негромко ахнул.
— Разрубленный змей! — выругался Валме. — Вот так чудеса! Вы, должно быть, шутите, монсеньор. Последний раз, когда я видел господина супрема, он не производил впечатления сумасшедшего.
— На меня тоже, — согласился Алва. — Так же, как и ее величество.
— А при чем здесь ее величество? — оторопел Валме.
— Обвинения касаются и ее. Во всяком случае, как утверждает кардинал Левий.
Ого! Марсель даже присвистнул и щедрой рукой налил себе еще вина. Такие новости следовало запить. Пока они воевали в Фельпе, в Олларии явно не скучали!
Встревоженный Вейзель от волнения даже поднялся с места.
— Немыслимо! — произнес он. — Немыслимо! Когда вы получили эти известия?
— Две недели назад.
— И вы молчали, Рокэ! — с упреком воскликнул артиллерист.
— У меня нет оснований считать курию непогрешимой, — холодно возразил Алва. — Я не эсператист, чтобы верить Святому Престолу на слово. Агарис преследует свои интересы. Я ждал писем из Талига.
— Отлично понимаю вас, монсеньор, — энергично закивал головой Марсель, допивая бокал. — Вы правы: такие новости Серж непременно сообщил бы мне. Он знает, что у меня есть слабость к драматическим сценам. Леворукий побери, какая захватывающая интрига! Даже жаль, что пришлось ее пропустить. Не понимаю только, за какими кошками его высокопреосвященству могло понадобиться держать вас в неведении.
Вейзель вдруг вздрогнул всем своим крупным телом.
— Создатель милосердный! — выдохнул он, обращаясь к Алве. — Но ведь, судя по вашим словам, Рокэ, это и есть тот самый заговор… Тот самый заговор, о котором предупреждали вашего оруженосца?..
Алва молча посмотрел на генерала с непроницаемым выражением на застывшем лице. Сгорающий от любопытства Марсель готов был с досады проглотить свою салфетку. Что же, кошки раздери, было в этом треклятом письме молодого Эпинэ? Как он сглупил, упустив случай заглянуть в него!
В тишине, повисшей на террасе, гулко прозвучали удары колокола с церкви святого Марка. Часы отзванивали три четверти. Генерал Вейзель очнулся первым:
— Седьмой час! — воскликнул он. — А в семь дуксы ждут вас на площади Сирен.
Словно в подтверждение его слов в воздухе грохнуло, и над заливом взвился ослепительный язык пламени: начинался праздничный фейерверк. В отдалении слышались крики шутов и шутих: гулянью предшествовало театрализованное шествие.
— Соберано, вы приказывали явиться? — вместе с порывом ветра, донесшим до террасы карнавальную песню Андий, в дверях появился Тапо де Монтойя. Он уже приоделся к вечеру: на нем была широкая белая рубашка и нарядный дублет в цветах Ворона, а волосы на морской манер лихо повязаны косынкой. Валме втихомолку даже пожалел кэналлийца: вопреки всем этим приготовлениям, беднягу ожидали вовсе не танцы.
— Да. Какие письма доставили сегодня из Талига, Тапо?
— Никаких, соберано, — удивился офицер.
— В таком случае возьмите полдюжины ваших людей и отправляйтесь на фельпский тракт. Вы займете позицию в пяти хорнах от города и будете останавливать всех курьеров, следующих из Талига. Я хочу, чтобы любые депеши, неважно, кому адресованные, были перехвачены и немедленно переданы мне. Вам ясен приказ?
— Все депеши, соберано? — переспросил донельзя удивленный де Монтойя. — Даже те, которые предназначаются дуксам?
— Все.
— Это может быть превратно истолковано, Рокэ, — вмешался генерал Вейзель. — Дуксия наверняка захочет знать причину ваших действий.
Алва небрежно отмахнулся от предостережения.
— У меня есть, что им ответить. Тапо, отправляйтесь!
Глядя на исчезающую спину кэналлийца, Валме с досадой вспомнил аналогичный приказ, недавно отданный ему самому. Нет, что ни говори, а Окделлы – это зло! Покойный Эгмонт перебаламутил весь Надор, а его сынок пошел еще дальше: взбаламутил всех одной только своей смертью.
— Позвольте, монсеньор, — с достоинством сказал Марсель, вставая из-за стола, — остаться сегодня при вас. Разумеется, как ваш офицер я выполню любой ваш приказ. Но если его высокопреосвященство действительно перехватывает почту из Талига, мои донесения постигнет та же судьба. Кроме того, мое отсутствие на сегодняшнем празднике может изрядно удивить наших фельпских друзей.
Алва замер и внимательно осмотрел Марселя с ног до головы. Виконта охватило дурное предчувствие, что он попал из огня да в полымя.
— В ваших словах есть доля истины, — задумчиво проронил Рокэ, словно что-то прикидывая. — Вы действительно понадобитесь мне в другом месте. Но об этом позже. Сейчас нас ждут дуксы.
Валме понуро поплелся следом за господином Первым маршалом, гадая, какая еще напасть свалится ему на голову по милости синеглазого монстра.
Во дворе шум праздника слышался гораздо явственнее, чем на террасе: площадь Сирен располагалась прямо под окнами палаццо. Тапо де Монтойя, перекрикивая грохот барабанов, хотя те били еще вполсилы, спешно собирал маленький отряд из немногочисленной кэналлийской охраны. Генерал Вейзель собирался было попрощаться с Марселем и Алвой на нижней ступеньке лестницы, однако Ворон неожиданно остановил его.
— Постойте, Курт. Я был бы вам благодарен, если бы сегодня ночью вы поболтали с господами Канцио и Гракка и мастерами с верфи. Люди они женатые и не потащат вас в бордель… Возможно, до них дошли вести о землетрясении. Среди их подчиненных много всякого народу, а слухи распространяются быстро.
— Как скажете, Рокэ, — согласился артиллерист. — А что вы намерены предпринять относительно молодого Окделла? Сообщите об этом в Талиг?
— Нет, — отрезал Алва. — Пока молчите об этом. И, кстати, прихватите с собой Герарда. С вами он будет в большей безопасности.
Слуги распахнули настежь ворота палаццо, и Алва, сопровождаемый своими офицерами, вышел на площадь. Марсель едва не зажмурил глаза: повсюду горели факелы, а над морем вертелось огненное колесо, с треском рассыпающее по водной глади крупные, как падающие звезды, искры. Другое море билось о стены дворца и гудело сотнями голосов, почти заглушающих барабаны и литавры. В центре площади на возвышении, поставленном на колеса, сидела озаренная багровым пламенем неизменная птицерыбодура в окружении целого выводка юных найери.
— Добро пожаловать, монсеньор! — радостно приветствовал Алву адмирал Муцио Скварца. Его тесть, почтенный гранд-дукс, хотел по обыкновению произнести речь, но его голос безнадежно утонул в общем гуле. Слегка растерявшись, Ливио Грампана обреченно махнул рукой, и музыканты, сидевшие на балконе соседнего здания, приняли это за знак начинать.
Грянула настоящая какофония. Застигнутые врасплох оркестранты заиграли вразнобой: скрипки галопом догоняли тромбоны, а флейты вскачь неслись за ними следом. Марселю нестерпимо захотелось заткнуть уши. Однако приходилось терпеть. Генерал Варчеза, сияя, гаркнул под самым ухом у Валме:
— Представление дается в честь монсеньора!
Действительно, главное испытание было еще впереди. Едва музыка стихла, в дело вступила птицерыбодура: она торжественно поднялась на своем возвышении и разразилась длиннейшей трелью чего-то стихотворного. Марсель уловил, что речь шла об ызаргах (перед повозкой тут же заскакали фигляры, довольно похоже изображающие отвратительных волосатых тварей), которые внезапно переселились из талигских степей в морские глубины и пожрали заносчивых дельфинов (здесь фигляры накинулись на несчастное чучело, сооруженное из папье-маше, и яростно разодрали его на части). Даже акулы (при этих словах над головами людского моря проплыли маленькие копии фельпских галер) признают превосходство прежде сухопутных гостей. Отныне, что есть мочи возопила птицерыбодура, тыча пальцем прямо в невозмутимого Алву, она берет талигских ызаргов под свое покровительство.
Валме хмыкнул.
— Ваш местный пиита превзошел самого себя, — сообщил он адмиралу Джильди.
Тот только улыбнулся.
Тем временем найери повыскакивали из повозки и пустились в пляс, что, видимо, обозначало полный восторг, а девственная покровительница Фельпа величественно спустилась на землю и поднесла Алве огромный кубок вина. Первый маршал не посрамил чести Талига и выпил все до капли. Марселю тоже поднесли чашу, больше похожую на чан, но виконт рассудил, что слава – дым и суета и вылил большую часть подношения себе под ноги.
Найери продолжали скакать, хватая моряков за руки и побуждая их танцевать. Одна из дев подскочила к Марселю, и он уже учтиво осклабился, намереваясь встретить красотку, когда внезапно понял, что дева-то поддельная. От неожиданности Валме невольно шарахнулся в сторону, и мальчишка, щедро вымазанный белилами и румянами, подхватил под руку капитана Дерра-Пьяве, унося его в хоровод танцующих.
— Что с вами, виконт? — насмешливо поинтересовался Алва, блестя глазами, должно быть, от выпитого вина. — Чем вас напугал бедный актер?
— Ничем, монсеньор, — храбро ответил Марсель, шумно переводя дух. — Но неужели же здесь совсем нет женщин?
— Нет. Ундии предназначены только для мужчин.
— Ундии? — удивился адмирал Джильди. — Вы хотели сказать Андии? Праздник называется в честь святого.
— Думаю, что в старину он был посвящен Унду и назывался в его честь, — ответил Ворон. — В древности моряки так задабривали создателя океана. Эсператисты пытались придать вашему празднику свое истолкование, но, как сами видите, его сути переменить не смогли.
— И мне она не по вкусу, — откровенно высказался Марсель. — Какое варварство обходиться без женщин!
— Почему же без женщин? — удивился Джильди. — Они ждут моряков ночью.
— Кстати, монсеньор, — встрепенулся Валме, — вы ведь помните, что обещали пойти сегодня со мною к нашим пленницам? С вашей стороны просто неучтиво так долго томить их ожиданием. Прекрасные дамы прямо горят желанием видеть своего победителя.
— Вот как? — спросил Алва. — Что же, я не отказываюсь от своих слов. Тем более, что это почти наш долг, — усмехнулся он. — Если уж нам не посчастливилось рассердить Лита, то не в наших интересах гневить еще и Унда.
— Я не понимаю вас, — категорическим тоном заявил Марсель. — Если вы и его высокопреосвященству внушаете еретические мысли об ушедших божках, то я не удивляюсь, что он предпочитает говорить с вами о цветущих вишнях.
— Пойдете танцевать со мною, виконт? — насмешливо перебил его Алва.
— Увольте! Я не умею скакать, как языческий козел.
— Не слушайте его, монсеньор, — добродушно заметил Фоккио Джильди. — Какая разница, Андии или Ундии, если праздник все равно праздник? Пойду-ка и я тряхну стариной…
— Я подожду вас здесь, — поспешил объявить Марсель.
— Отлично, — отозвался Алва, сбрасывая камзол ему на руки. — Через час я буду в вашем распоряжении. Должен же я как-то вознаградить вас за то, что завтра вы распрощаетесь со своей дамой.
— Вы хотя бы намекнули, чего ради…
— Вы поедете Алат, — коротко ответил Алва. — И, вероятно, в Гальтару.
— В Гальтару? — переспросил пораженный Марсель. — Зачем? Послушайте, Рокэ, я действительно огорчен известиями о вашем оруженосце – он был премилый юноша и к тому же надорский герцог, но я же не могу оживить его!
— Не думаю, что он умер, — равнодушно обронил Рокэ.
— То есть как? А письмо?
— Оно ничего не доказывает. Эр-При излишне доверчив и впечатлителен. Я предпочел бы черпать свои сведения из менее сентиментального источника.
— Польщен вашим мнением обо мне, — пробормотал Марсель. — Но что я могу поделать? Кстати, что там произошло? Герцога Окделла убили разбойники? Они что же, прирезали его?
— Эр-При пишет, что юноша погиб под обвалом, — по-прежнему равнодушно пояснил Алва. — Он сбежал от шайки вместе со своим телохранителем.
— Так с ним был телохранитель?
— Угу.
— А если он действительно погиб?
— Вы узнаете подробности и сообщите их мне. Но юноша жив.
— Откуда вы знаете?
— Я видел его.
Марсель уставился на стоящего в одной рубашке Алву круглыми от изумления глазами. Похоже, давешний кубок вина все-таки изрядно пошатнул душевное равновесие господина Первого маршала, если ему начали наяву мерещиться покойные оруженосцы. Тот, похоже, понял ход мыслей своего офицера и усмехнулся.
— Чему вы удивляетесь, виконт? Вы верно сказали: я язычник, — проговорил он с иронией. — Вдобавок еще и Повелитель Ветра. Почему бы мне не видеть Повелителя Скал? Не далее, как несколько дней тому назад юноша являлся мне во сне и выглядел вполне живым, хотя и не вполне здоровым.
— Э-э… Вы видели его во сне? — спросил Валме, не понимая хорошенько, что на это отвечать.
— В
Валме тяжело вздохнул. Что бы там не привиделось господину Первому маршалу, отдуваться придется офицеру по особым поручениям. Это было ясно. Дело обещало стать хлопотным и неблагодарным: Алва явно вбил себе в голову, что его оруженосец жив, и Марселю придется очень несладко, если надорский герцог со свойственным Окделлам упрямством все-таки отбыл в мир иной. Но, с другой стороны, если выяснится участие Колиньяров в убийстве, труды Валме не пропадут зря: эта семейка порядком досаждала Валмонам. Марсель вздохнул еще раз и поднял на Алву глаза, полные подобающего его званию рвения.
— Монсеньор, я выполню ваше распоряжение. Если завтра утром вам будет благоугодно послать меня в Алат, чтобы допросить маркиза Эр-При, я последую вашему приказу.
— Прежде всего вы допросите и привезете в Талиг того разбойника, который снабдил маркиза сведениями, — произнес Алва. — Его зовут Жан-коновал, если я ничего не путаю. Но сейчас – наслаждайтесь праздником, виконт. Я пойду славить Унда.
Валме вздохнул в третий раз, провожая взглядом маршала, быстро влившегося в хоровод фельпских моряков. Что ж, рассудил он мысленно, в ближайшем будущем романтика мне обеспечена. Но хотя бы сегодняшний вечер у меня никто не отнимет. И Марсель принялся мурлыкать себе под нос карнавальную песню Андий, которая словно бы подтверждала правильность его решения:
[1] Себастиан Бранд. Корабль дураков
[2] Пьер Ронсар. «Не держим мы в руке своей...»
[3] Лоренцо Медичи. Триумф Вакха и Ариадны
3
— …Как это могло произойти? Не вы ли уверяли меня только вчера, что они пошли на попятный?
— Клянусь вам, не знаю, монсеньор! Вчера они оба казались совершенно спокойными. Этого никак нельзя было предвидеть.
— Да что вы говорите, герцог? Люди, находящиеся под вашей ответственностью, сводят счеты с жизнью, а вы не можете этого предвидеть? Только вчера вы выступали тут петухом, бахвалясь, что ваша тактика увенчалась успехом!
— Наша тактика, ваше высокопреосвященство! Позвольте напомнить, что идея припугнуть их судьбой семьи принадлежала именно вам!
— Верно, вы и на это оказались неспособны… Но разве это я вел допросы в Багерлее? Разве это я утверждал, что принял все меры предосторожности? Где были ваши глаза? Вы должны были следить за каждым их взглядом, каждым вздохом!
Кардинал Сильвестр раздраженно отвернулся от Колиньяра и покосился на тонкостенную чашечку, над которой поднимался приторно-горьковатый дымок. Будь у него хотя бы глоток шадди… Какой осел-лекарь придумал, будто настой из корней придорожного сорняка способен заменить благородный морисский напиток?
Подавленный Колиньяр все же предпринял попытку отыграться:
— Все еще может обернуться нам на пользу, монсеньор. Если представить самоубийство как признание вины…
— Кому? Королю? — презрительно оборвал его Сильвестр. — Даже его величество не так легковерен, а уж ваши враги немедленно начнут кричать на всех перекрестках, что вы злодейски умертвили невиновных.
— Но ведь правда в том…
— Кому она нужна, ваша правда? Уж не думаете ли вы, герцог, что я доверил вам ведение этого дела ради поисков истины? В таком случае вам стоит принять постриг и тихо ожидать откровений Создателя в каком-нибудь эсператистском монастыре. Мне нужна не истина, а то, что способно казаться ею… Ни на кого нельзя положиться. Где их тела?
— Я… Я велел не трогать их.
— Так возвращайтесь обратно и прикажите перенести их в подземный каземат. Там ведь есть лед? Придется прятать их до тех пор, пока я не придумаю, как уладить вашу… оплошность.
— Какие очаровательные разговоры ведутся в вашем кабинете, ваше высокопреосвященство! — протянул у дверей хорошо знакомый насмешливый голос, и Сильвестр невольно вздрогнул. — Я и не предполагал, что кардинал и вице-кансильер Талига воркуют друг с другом наедине, как пара наемных убийц над трупом жертвы. Позвольте полюбопытствовать, господа: а чьи именно тела вы намерены прятать сегодня?
При виде герцога Алвы лицо вице-кансильера окончательно вытянулось, и он поспешил улизнуть, отвесив всем смазанный прощальный поклон. Алва не стал его останавливать, хотя не и подумал посторониться. Колиньяр ловко юркнул ему за спину и исчез в приемной, как спугнутая ящерица среди камней.
Сильвестр со вздохом опустился в свое кресло. Если не везет, то не везет! Какая нелегкая принесла Алву в Олларию в самое неподходящее время? Сладковатый запах проклятого цикория тут же ударил ему в ноздри, и кардинал невольно поморщился.
— Рокэ! — проговорил он кривясь, словно прожевал дольку лимона. — Какая удивительная неожиданность! Если я правильно помню, вы сейчас должны находиться в Фельпе, а вовсе не у меня в кабинете, не так ли?
Алва не ответил. Он стоял, небрежно привалясь к косяку двери, которую этот глупец-Колиньяр забыл притворить, когда ворвался со своей злополучной новостью.
— Я жду ответа, ваше высокопреосвященство. Каким же бедолагам не посчастливилось перейти вам дорогу?
Сильвестр задумчиво обозревал дымящуюся на столе чашечку, быстро соображая, что именно может знать так некстати объявившийся Алва.
— Думайте все, что угодно, Рокэ, — ответил он спокойно, — но речь шла всего лишь о несчастном случае. Герцог Придд неверно понял мои намерения и поспешил принять яд, к величайшему моему сожалению и огорчению. Ему не стоило этого делать. Я отнюдь не желал ему зла.
— Вот как? Стало быть, вы обвинили его в покушении на жизнь короля, намереваясь сделать ему приятное? О, в таком случае господин супрем проявил по отношению к вам просто черную неблагодарность!
Кардинал вздохнул, взял чашечку и принялся прихлебывать цикорную воду с видом эсператистского мученика в пещи огненной. Интересно, кто снабдил Алву сведениями, которых ему совершенно не следовало знать? Неужели эта молодая гадюка из Ла-Риссана сумела-таки переступить через трупы двух своих братьев ради политических интриг? Нет, невозможно! Алва не стал бы читать писем ни от кого из Феншо-Тримейнов.
— Довольно, ваше высокопреосвященство. Вы не хуже меня знаете, что покушение на жизнь короля – такое обвинение, по которому не оправдают даже святого. Герцогу Придду явно не улыбалась смерть под топором палача. Чем вы его припугнули? Судьбой герцогини Ангелики?
Сильвестр с достоинством отставил пустую чашку в сторону.
— Рокэ, я не спрашиваю у вас, кто рассказал вам о Приддах – я понимаю, что вы мне этого не скажете. Но и вы тоже могли бы понять: я не действовал бы так без важной причины. И кстати, раз уж вы здесь, объясните мне, зачем вы вообще явились в Олларию? Его величество ведь ясно приказал вам следовать из Фельпа в Ургот к герцогу Фоме.
— Разве?.. Какая жалость. Должно быть, мне не повезло разминуться с гонцом.
Алва легким шагом пересек кабинет и небрежно уселся в кресле напротив кардинала. Его сапоги, очутившиеся в поле зрения Сильвестра, были покрыты слоем дорожной пыли, а от платья отчетливо пахло лошадиным потом. Похоже, он только что сошел с коня, которого гнал всю дорогу до столицы. Разминулся он с гонцом, как же!
— Я прибыл в Олларию, ваше высокопреосвященство, узнав, что Тайный Совет требует от меня объяснений в связи с поездкой моего оруженосца в Алат. Поскольку туда его послал я, я поспешил явиться, чтобы смиренно ответить на вопросы советников его величества.
— О, все это уже в прошлом! — отмахнулся Сильвестр с наигранным добродушием. — Его величество вполне удовлетворился моими объяснениями.
— Тем лучше. Вернемся к герцогу Придду, монсеньор. Кому принадлежит другое тело, которое господин Колиньяр так резво побежал прятать в казематах Багерлее? Юному графу Васспарду?
— Честное слово, Рокэ! — в сердцах воскликнул кардинал, не сдержавшись. — Не будь вы мне так нужны, я бы с удовольствием отправил вас в тот же каземат составить компанию покойному супрему!
— Судя по словам вице-кансильера, у бедняги-Придда уже есть компания. Кто же это, ваше высокопреосвященство? Говорите. Вы же прекрасно понимаете: я все равно узнаю.
Кардинал снова вздохнул.
— Герцогиня Ангелика. Я действительно сожалею, Рокэ.
Ворон воспринял новость, по-видимому, совершенно равнодушно. Он сидел, вальяжно развалившись в кресле, слегка покачивая носком сапога. Судя по выражению лица, его куда больше интересовала грязь на его ботфортах, чем судьба всех Спрутов разом.
— Герцогиня Ангелика… — повторил он, словно что-то припоминая. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, ваше высокопреосвященство. Вы арестовали ее, чтобы состряпать обвинение против королевы?
— Состряпать! — поморщился Дорак. — Вы несправедливы, Рокэ. Репутация ее величества как супруги такова, что ваши дорожные сапоги – и те гораздо чище.
— Возможно, — не стал спорить Ворон. — Но едва ли вы будете отрицать, что главное пятно на ее репутации – я.
— Не обольщайтесь, друг мой. Найдется немало претендентов на оскорбление чести Фердинанда II и помимо вас. Но именно поэтому вас не должно быть сейчас в столице.
— И что же ждет бедняжку? — по-прежнему равнодушно спросил Рокэ.
— Что может ждать супругу короля, уличенную в неверности? — Сильвестр даже пожал плечами: ответ был очевиден. — Вы и сами знаете: развод. Будь она иностранной принцессой, мы с позором отослали бы ее домой, но Ариго – подданные его величества Фердинанда. Он вправе отрубить изменнице голову. Однако, во уважение к вашим рыцарским чувствам, — любезно добавил Дорак, надеясь выторговать уступку за уступку, — я могу ограничиться заточением в монастырь. Вы хотите этого?
Алва задумчиво покачал головой:
— Дело не в моих чувствах, ваше высокопреосвященство. Вряд ли вы забыли, что у августейшей четы есть дети. Вы намерены объявить их ублюдками? Впрочем, может быть, принц Карл скоропостижно скончался, неудачно упав с лестницы или заболев потницей?
На последней фразе Алва вскинул голову и прожег кардинала пронзительным синим взглядом. По спине Дорака пробежала легкая дрожь, однако глаз он не отвел.
— Нет. Но это же не ваш сын? — вкрадчиво спросил он.
— Это наследник трона. Или вы рассчитываете сделать Талиг сильнее, лишив монарха законного преемника? Его величество уже не так молод, чтобы разбрасываться его сыновьями.
Сильвестр задумчиво пожевал губами: разговор шел не так, как надо. Застигнутый врасплох, он избрал неверную тактику, и Алва, разумеется, немедля бросился в нападение. Первый маршал всегда умел определять слабые места противника и бить по ним, однако Сильвестр не считал себя слабым. О, на поле битвы он давно проиграл бы кэналлийскому Ворону, но в области интриг сильнее был он. Следовало принять очевидное: Рокэ здесь, он знает то, что теперь глупо от него скрывать. С этим нужно смириться… Смириться, но не уступить.
Кардинал осторожно потянулся к серебряному колокольчику, стоявшему на столе, и позвонил.
— Еще шадди, — распорядился он, едва голова Агния высунулась из-за портьеры. — То есть, разумеется, этой вашей… цикорной воды.
Хорошо бы, если б лекарь не лгал, и проклятая обманка и в самом деле успокаивала нервы. В скользких разговорах выигрывает тот, кто сохраняет самообладание. Но кто же все-таки просветил Рокэ? Неужели Лионель Савиньяк?..
Агний сноровисто забрал поднос с чашкой. Алва раздул ноздри, очевидно, принюхиваясь к запаху.
— Вижу, что ваше высокопреосвященство наконец-то вняли просьбам врача и стали похвально заботиться о своем здоровье.
Сильвестр уловил в этих словах легкий налет сарказма и, едва выждав, пока Агний скроется в недрах соседней комнатушки, перешел в атаку. Слегка разведя руками словно бы в знак своей совершеннейшей искренности, он произнес простым и будничным тоном – так отец говорит с сыном о мелких домашних новостях:
— Я скоро умру, Рокэ.
Зрачки Ворона расширились как у кошки в темноте – но и только. Сильвестр выждал с минуту и первый нарушил повисшую в кабинете паузу.
— Я не хотел говорить вам об этом, но вы вынудили меня к откровенности. Мне осталось год-полтора – при самом лучшем раскладе. Однако за это время я должен провести Талиг через грядущий Излом… А если смерть настигнет меня раньше – позаботиться о том, чтобы это сделали вы.
Алва замер, словно окаменев в своем кресле. Сильвестр почувствовал неожиданную легкость в душе, словно с нее свалился приличных размеров валун. Слова сказаны. Теперь он стоит перед Рокэ с открытым забралом, и тот больше не сможет упрекнуть его в скрытничестве или лицемерии.
— Вы полагаете, что скоро умрете, — медленно проговорил Алва, пытливо глядя на Дорака, — и поэтому решили прихватить с собою в Закат как можно больше Людей Чести?
— Пусть вас это не тревожит, — отмахнулся кардинал. — Это дело я успею уладить сам. Считайте это моим прощальным подарком.
— Вот как? Октавианская ночь тоже, вероятно, была подарком?
— Вы прекрасно знаете, зачем была нужна Октавианская ночь, — возразил Дорак с легким нетерпением. — Государству мешали господа Ариго и иже с ними.
— Тристрамы, Карлионы и прочие Рокслеи, — пробормотал Ворон, согласно кивая. — И вы решили их участь, предварительно попросив меня держаться подальше от столицы.
— Однако вы явились, как герой, и по своему обыкновению спасли отечество, — улыбнулся кардинал. — Увы, в конечном итоге именно вам пришлось потрудится, выкорчевывая сорняки, — договорил он со вздохом, вспомнив знаменитую дуэль в Нохе.
— Выкорчевывая сорняки, ваше высокопреосвященство, я никогда не трогал Повелителей стихий, — резко возразил Алва. — Тогда как вы с господами Колиньярами и Манриками успешно их убиваете.
— Разве это так важно? — искренне удивился Сильвестр.
— Кто знает, ваше высокопреосвященство? Я не стал бы шутить с такими почтенными вещами, как древние суеверия. Вы же слышали о недавнем землетрясении в Гальтаре?.. Будет в высшей степени неловко, если от ваших неусыпных трудов весь Талиг провалится под землю.
— Ну, не все так печально, — благодушно засмеялся Сильвестр. — Валентин Васспард вполне жив и здоров, и, если вы просите за него, его выпустят из Багерлее. Если хотите, я даже посоветую королю разрешить ему наследовать герцогский титул… как не осведомленному о заговоре его отца.
— А! — протянул Алва, словно сообразив что-то. — Так вот чем вы припугнули покойного супрема – графом Васспардом! Господин вице-кансильер, надеюсь, подошел к делу с должной фантазией? Покойному успели посулить пыточные щипцы, если он не оговорит своего сына и наследника?
— Не только Первому маршалу приходится отдавать жестокие приказы, — сурово осадил его Сильвестр. — Но вы опять несправедливы, Рокэ. Я бы не тронул юного Васспарда, если бы герцог Придд и герцогиня Ангелика пошли мне навстречу. Мне и сейчас совершенно не на руку их смерть. Придется иметь дело с графом Рокслеем, а он уже поднял истошный крик из-за ареста своего оруженосца!
— Что вам нужно от мальчишки?
— Уже ничего, — признался кардинал, вздыхая. — Вряд ли он и впрямь что-то знает. Разумеется, теперь не приходится рассчитывать на его преданность Фердинанду II, однако… Когда он услышит о вашей роли в перемене его судьбы, он, конечно, будет весьма признателен вам. И это к лучшему. Новый король должен привлекать к себе сердца милосердием.
Алва, до сих пор сидевший в кресле нога на ногу, при этих словах выпрямился как пружина. Но, если он и хотел что-нибудь сказать, то не успел: портьера опять откинулась, и Агний бесшумно появился на пороге новой чашкой. Сильвестр вздохнул, взглянув на нее. Подумать только: Рокэ сейчас удивительно походил на жалкую подделку под шадди. Только настой подлого сорняка бездарно имитировал благороднейший напиток, а Алва, истинный король по крови и духу, готов был прикинуться хоть морским огурцом, только бы не садиться на трон. Но хочет он того или нет, Сильвестр все равно расчистит упрямцу дорогу.
Агний удалился. Дорак принялся тянуть цикорную воду, разглядывая Алву из-за края чашки. Тот пару секунд напряженно размышлял.
— Я вижу, что ваше высокопреосвященство сказали мне правду, — наконец проговорил он холодно, вставая с кресла. — Вы действительно серьезно больны и бредите.
— Нет, я просто не хитрю больше с вами, — спокойно возразил Сильвестр. — Я пытался, это верно, но, раз уж вы знаете так много… Король в последние месяцы сильно сдал. Боюсь, что правда о происхождении малютки Карла и развод окажутся слишком сильным ударом для него. К счастью, у него есть настоящий наследник. Вам известно, что по кодексу Франциска преемником рода Олларов в случае его пресечения является старший представитель дома Алва. То есть вы, Рокэ.
Узкие губы Алвы растянулись в подобие улыбки, острой, как лезвие его шпаги.
— Надеюсь, вы понимаете, монсеньор, что все, сейчас вами сказанное, является государственным преступлением?
— Если это преступление, то вы мой пособник, — сухо отпарировал Дорак, — и сегодня не меньше, чем в Октавианскую ночь. Четверть часа назад вы заподозрили меня в покушении на маленького Карла. Позвольте напомнить вам, как именно вы победили Адгемара Кагетского. Вы велели утопить долину Биры, где жили беззащитные женщины и дети. Много детей. Вы пожертвовали ими ради Талига. Чем жизнь одного ребенка важнее их? Другое дело, если бы речь шла о вашем собственном сыне – тогда я полностью согласился бы с вами. Но какую ценность представляет плод прелюбодеяния какой-то Ариго с каким-нибудь юным Приддом или Феншо?
Алва с окаменевшим лицом смотрел на него в упор немигающим синим взглядом.
— А если принц все же является сыном Фердинанда? — спросил он.
Сильвестр только плечами пожал: одним Олларом больше – одним Олларом меньше, не все ли равно!
— Это не имеет значения, — ответил он откровенно. — Он сын Катарины Ариго, и это главное. Она больше не может считаться матерью наследника, и вы сами знаете это.
— Нет, — отрезал Алва холодно.
— Оставьте, Рокэ. Я понимаю, вы хотите защитить свою любовницу, но мужское самолюбие не должно мешать сознанию долга. Не вы ли сами убили ее братьев? Будьте же последовательны! Катарина Ариго никогда не простит вам дуэли в Нохе, но и без этого она предала бы вас при первой возможности. Разве история с герцогом Окделлом вас ничему не научила?
Алва слегка вздрогнул и даже как будто отступил на полшага:
— Какая история с Окделлом?.. Кстати, раз уж вы заговорили о нем: помнится, я просил вас не трогать этого юношу, пока он находится у меня на службе?
Кардинал досадливо поморщился, ставя опустевшую чашку на стол:
— Не хитрите со мной. Ведь он пытался отравить вас, не так ли?
— С чего вы взяли? — Тон Алвы был резок, почти груб. — Я отправил его в Граши на переговоры. Юноша, конечно, не гений дипломатии, но с милейшим Эр-При этого и не требуется. Я заметил, что в Сагранне они неплохо поладили друг с другом. Разве я не говорил вам с самого начала, что меня не устраивает выводок Колиньяров в качестве герцогов Эпинэ?
Действительно, Рокэ ясно давал это понять, и его настойчивостью стоило воспользоваться. Сильвестр с неторопливой деловитостью извлек из кармана четки и принялся перебирать их бусины совсем так же, как господин тессорий – кости больших казначейских счетов.
— Хорошо, друг мой, — произнес он, отделяя первую бусину, — давайте договоримся. Честно сказать, я и не собирался навязывать вам Колиньяров, но, если вы настаиваете на Робере Эпинэ, будь по-вашему. Вы можете помиловать его и даже возвратить ему герцогство, я не возражаю… Когда взойдете на престол.
Алва внезапно изогнулся по-змеиному, так что его лицо оказалось всего в каком-нибудь полубье от носа кардинала.
— А если я сегодня же донесу на вас королю, ваше высокопреосвященство? — негромко поинтересовался он. — Что тогда?
Сильвестр едва не расхохотался от нелепости подобного предположения.
— Вы не доносчик, Рокэ, — ответил он миролюбиво. — Но, даже будь вы заядлым наушником… Король еще не забыл, как якобы по вашему приказу юный Окделл перебаламутил весь Агарис, а потом кинулся в Алат к Ракану. Кого из нас двоих король сочтет предателем: вас или меня? Или вы вмените мне в вину самоубийство Вальтера Придда, обвиненного Тайным Советом в злодейском умысле? Возможно, конечно, что супрем метил не в короля, но Фердинанду вы никогда этого не докажете: он слишком напуган. Или вы хотите уверить его величество, что королева чиста, как хрусталь, и станете клясться, что во время ваших встреч в ее будуаре вы читали жития святых?.. Полноте, Рокэ, что за глупость! Давайте договоримся, как подобает союзникам. Я выполню условия, которые вы мне поставите, но и вы, в свою очередь, выполните мои.
— Я не позволю вам убить короля, — ответил Алва, обжигая Сильвестра ледяным взглядом.
— Помилуй Создатель, Рокэ! — Пораженный кардинал даже поднес руку к губам, чего не делал по собственному почину уже порядком давно. — Да кто говорит об убийстве? Душевные силы его величества истощены переживаниями, вот и все. Я только предупреждаю вас. Вам лучше всех известно, что из Катарины Ариго вышла дурная жена, а грехи матери падают на ее детей. Неужели это я виноват в этом? Разве это я превратил аббатство святой Октавии в веселый дом, который посещала вся молодежь Талига? Следствие выяснило скандальные подробности. К примеру, известно ли вам, что за десять месяцев до рождения сына королева еженедельно встречалась в аббатстве с покойным Оскаром Феншо? —добавил Сильвестр, с удовольствием подумав, какой неприятный сюрприз в самом скором времени ожидает епископа Риссанского.
Алва выпрямился так же внезапно, как пригнулся, и устало провел руками по глазам.
— Поразительно, — пробормотал он вполголоса, словно говоря с самим собой. — Просто поразительно. А ведь я не поверил ему.
— Кому? — переспросил сбитый с толку кардинал.
— Окделлу, — выговорил Алва после секундной паузы. — Он предупреждал меня о ваших планах тогда, ког… Накануне своего отъезда.
— Окделл? Предупреждал о моих планах? — от души удивился кардинал. — Надо же. Вот уж никак не думал, что ваш юноша был так догадлив.
— Вы снимете с него обвинение в государственной измене, — сухо произнес Алва, словно не высказывая просьбу, а отдавая приказ.
Сильвестр, не колеблясь, отделил вторую бусину на своих четках.
— Обвинение снимут в течение месяца. Если вас это утешит, Рокэ, — щедро прибавил кардинал, — я даже лично отслужу заупокойную службу по вашему оруженосцу.
— После того, как вы послали наемных убийц по его следу?
— Они не достигли цели. Ваш юноша погиб в результате землетрясения, я тут ни при чем.
— Да, так же, как и в деле с Приддами, — саркастически согласился Алва, скривив губы.
— Рокэ, — устало сказал Сильвестр, — я умираю, и у меня нет времени на досужие споры с вами. Будь у меня преемник, клянусь вам, я действовал бы иначе и оставил бы вас в покое. Вы же знаете, что я вам друг.
Алва смерил его взглядом с каким-то отстраненным удивлением.
— Мой друг, — повторил он, — мой друг, союзник моего отца, предал меня, а мальчик, считавший меня врагом, рискнул жизнью, чтобы предупредить меня об этом.
— Хотите, я обращусь в Агарис с просьбой причислить его к лику святых? — ехидно предложил кардинал, насмешливо поблескивая глазами.
Алва проигнорировал вызов.
— Откуда вы знаете о судьбе Окделла? — отрывисто спросил он.
Честный ответ был бы «от Колиньяра», но Дорак решил, что откровенности на сегодня более, чем достаточно.
— Магнус Ордена Милосердия написал королю, — пояснил он. — Похоже, ваш юноша произвел большое впечатление на курию.
— Магнус Ордена Милосердия? Кто это? — равнодушно спросил Алва.
— Некий кардинал Левий. Его письмо торжественно зачитали на Большом Совете, и должен признаться, оно произвело огромное впечатление на короля.
— Где письмо? — резко спросил Алва.
— У меня. Я сохранил его для вас. — Сильвестр покопался в одном из ящичков своего бюро и, найдя послание, протянул его Алве. — С ним кардинал Левий прислал кое-какие вещи для возвращения семье или короне, но его величество был так поражен историей с разбойниками и землетрясением, что отказался брать их. Я полагаю, их следует вернуть Мирабелле Окделл. Будет лучше всего, если это сделаете вы, эр ее сына.
— Какие вещи? — рассеянно спросил Алва: он уже развернул письмо и быстро пробегал его глазами.
— Они в шкатулке. Я велю Агнию принести.
Алва продолжал читать с непроницаемым видом. Однако несмотря на все его попытки выглядеть невозмутимым, было заметно, как сильно он устал от разговора. Было и еще кое-что. Неужели он так огорчен участью Окделла, которого сам же и выгнал, мимоходом удивился Сильвестр.
— Что Большой Совет решил сделать с Надором? — внезапно спросил Алва совершенно ясным, твердым голосом, в котором не было ни грана усталости.
— Пока ничего. По закону титул и земли отходят короне. У Лараков, разумеется, есть права, но король еще не подтвердил их. Я полагаю, герцогство следует пожаловать тому, кто примет руку юной Айрис Окделл.
Рокэ едва заметно поморщился.
— Оно никому не будет пожаловано, — возразил он. — Как эр герцога Окделла я являюсь его опекуном. Из письма магнуса Левия следует, что никто не видел мертвого тела моего оруженосца. По законам Талига, если смерть не подтверждена свидетельством очевидцев, она не доказана. Права герцога Окделла будут сохраняться в течение трех лет.
— Не понимаю, какие еще доказательства вам нужны, Рокэ, — пробормотал Сильвестр, но тут же махнул рукой, соглашаясь: — делайте, как хотите. Если таковы ваши условия, я принимаю их. С герцога Окделла снимут все обвинения, и Надор, будь по-вашему, станет ждать его еще три года. — Он встал и поднял четки, показывая Алве отделенные бусины: — Кроме того, Катарине Ариго сохранят жизнь, а Робер Эпинэ будет помилован и введен в права наследства. Сами видите, Рокэ: я не торгуюсь с вами. Я обещаю вам выполнить все, о чем вы просите. В обмен мне нужно только одно: не мешайте мне. Езжайте в Ургот к Фоме: там необходимо ваше присутствие. Когда настанет срок, я пришлю вам своего личного гонца. Впрочем, граф Савиньяк, видимо, тоже не оставит вас в неведении, — ядовито прибавил он.
Алва сжал губы и нахмурился, видимо, недовольный догадливостью Сильвестра. Тот язвительно улыбнулся и изящным жестом указал вглубь кабинета: Агний снова появился на пороге с продолговатым ящичком в руках.
— Вот и вещи, присланные кардиналом Левием.
Алва словно нехотя повернулся и слегка вздрогнул, увидев длинный плоский ящик вроде тех, в которых возят дипломатическую почту. Изначально он был зашит в черную кожу, но на Большом Совете завязки срезали, и поэтому сейчас Агний просто стянул кожаный чехол, ставя шкатулку на стол. Она была заперта на изящный замочек; рядом на цепочке висел ключ.
Алва подошел и медленно вставил его в скважину. Механизм с тихим всхлипом сработал и крышка распахнулась, открывая свое нутро. Там было почти пусто, но на самом дне, выстеленном светлым бархатом, лежали две вещи: фамильный кинжал герцога Окделла и родовой перстень Повелителей Скал.
— Передайте их Мирабелле Окделл, — произнес кардинал.
4
Алва, с час назад приехавший на улицу Мимоз от кардинала, как тигр расхаживал по кабинету, когда огромная неповоротливая колымага тяжело прогромыхала по камням двора и остановилась у дверей его особняка. Бросался в глаза крупный герб, намалеванный на дверцах: щит, стропилообразно рассеченный на червлень и чернь с золотым вепрем в нижнем поле – простой, почти грубый, как все древние гербы, хорошо различимый с любого расстояния. Колымагу, вероятно, соорудили лет пятьдесят назад: сколоченная на совесть, предназначенная для дальних поездок, она могла вместить в себя не меньше четырех человек, а к задку легко было приторочить столько же сундуков. Сейчас поклажа отсутствовала, а просторное, обитое кожей нутро экипажа казалось слишком огромным для изможденной женщины, с трудом вышедшей из него. Она спускалась медленно, прижимая руку к груди после каждого шага, но не приняла ничьей помощи – ни Хуана, ни своего слуги.
Алва не видел Мирабеллу Окделл больше десяти лет. В его памяти сохранилась высокая темноволосая женщина, сухая, немногословная и высокомерная. Теперь это была почти старуха, худая и угловатая, но держалась она по-прежнему очень прямо – так, что становилось тяжело смотреть.
Судя по слою свежей грязи, облепившей стенки кареты, Мирабелла пересекла городскую заставу только сегодня утром – тогда же, когда и он сам, только со стороны Надорского тракта. Зачем же она приехала в Олларию? Ведь Сильвестр так и не удосужился послать ей гонца со скорбным известием. Да тот и не успел бы добраться: дорога до замка Окделлов занимает добрых две недели. Однако той пары часов, которую он сам провел у кардинала, хватило, чтобы Карлионы, Рокслеи или кто там еще ознакомили герцогиню с новостями о ее сыне.
«Она уже знает».
Алва встретил Мирабеллу Окделл внизу у парадной лестницы. Герцогиня была в своем обычном трауре, который не снимала со дня смерти мужа, однако воротник ее шелкового одеяния усыпа́л крупный жемчуг и украшало чудесное кружево, делавшее платье если не нарядным, то хотя бы не аскетичным. Было очевидно, что Мирабелла собиралась ко двору. Тогда почему вместо дворца она отправилась в особняк Ворона сразу после приезда в столицу?
— Миледи, — произнес Алва, вглядываясь в ее почерневшее от горя лицо, так не соответствующее придворному платью, — я вижу, вам уже сообщили об известиях из Гальтары, и я могу избавить себя от неприятной обязанности повторять их. Скажу только, что несмотря на печальные обстоятельства, я рад приветствовать вашу светлость в своем доме. Прошу вас садиться, миледи, — добавил он церемонно, вводя ее в гостиную и указывая на кресло.
Герцогиня проигнорировала это приглашение, тем самым вынудив стоять и хозяина.
— Сударь, — ответила она таким отрывистым и каркающим голосом, словно каждое слово царапало ей горло, — я приехала в Олларию упасть в ноги королеве, но мне сказали, что неделю тому назад ее величество поместили под домашний арест. Поэтому, едва узнав, что утром вы вернулись в столицу, я поехала к вам.
— Зачем, миледи? — сдержанно поинтересовался Алва.
— Чтобы выполнить последнее желание моего сына. Ричард просил, чтобы я встретилась с вами… — Мирабелла помедлила и продолжала с явным трудом: — в том случае, если его обвинят в государственной измене. Не стоит и говорить, что я не собиралась следовать этому совету! — яростно выплюнула она, не дав Алве даже секунды для ответа. — Ричард заблуждался на ваш счет, я всегда знала это. Но его ошибки проистекали из благородства и великодушия его сердца. Создатель, ведающий и явное и сокровенное, простит их, как прощаю их я…
— Зачем же вы приехали, миледи, — прервал ее Алва, — если не хотите просить о помощи?
Мирабелла вздрогнула и порывисто шагнула почти вплотную к нему.
— Что вы собираетесь предпринять теперь, когда мой сын больше не стоит у вас на дороге? — спросила она, судорожно прижимая руки к груди. — Каким подлым прихлебателям вы намерены раздарить его состояние? Какую участь вы уготовили его сестрам? Говорите, герцог: я готова принять свою судьбу так же мужественно, как и мой сын!
Алва невесело усмехнулся: ну разумеется, как он мог забыть, что является левым крылом зла!
— Вам незачем тревожиться, миледи, — ответил он, стараясь говорить со всей доступной ему мягкостью. — Как эр и опекун вашего сына я обещаю, что никто не причинит Окделлам вреда.
Бледные, плотно сжатые губы герцогини искривились в тщетной попытке усмехнуться.
— Я так и думала, — негромко произнесла она. — Замужество ведь нельзя считать вредом, не так ли, герцог? Я вижу ваши подлые замыслы насквозь! Вы только что были у Кантена Дорака, которого богохульно зовете кардиналом. Говорите прямо: каким навозникам вы предназначаете в жертву моих дочерей? Не стесняйтесь: сейчас нас слышит разве что Создатель да ваш покровитель-Леворукий!
— Успокойтесь, миледи, — настойчиво повторил Алва, — я обещаю, что ни вас, ни ваших дочерей никто не тронет.
— А я могу верить вам, герцог? — с тяжелой иронией спросила герцогиня. — Стало быть, душа Рамиро-предателя теперь наконец-то успокоилась? Вы полностью удовлетворены своей местью нашему дому, ваша светлость? Вы именно этого и добивались, когда брали моего сына к себе в оруженосцы?
Продолжать диалог в таком духе не имело смысла. Алва отошел к окну и с силой провел пальцами от переносицы к вискам: дорожная усталость последних недель давала о себе знать.
— Зачем вы требуете, чтобы я отвечал вам, миледи, — спросил он безо всякого выражения, — если заранее не верите ни одному моему слову?
— А я могу верить вам?! — яростно повторила Мирабелла, шагнув к нему. — Вы взяли к себе моего сына, вы лживыми уловками добились его великодушной преданности – вы, убийца его отца! – а потом выгнали и опозорили его!
— Ричард сам согласился стать моим оруженосцем, — сухо возразил Алва.
Мирабелла негромко засмеялась: во всяком случае те каркающие звуки, которые вырывались у нее из груди, вероятнее всего, означали издевательский смех.
— И это Первый маршал Талига! — проговорила она, указывая пальцем в сторону Алвы. — Изворачивается, как вор, пойманный за руку! Может быть, вы думаете, что глупая женщина не знает, как выпускаются из Лаик? Считаете, что я послала туда сына вслепую? Нет! Я понимала, чем рискую, но согласилась на все ради его будущего… По уставу Ричард обязан был предложить свою службу всем. Он не мог выбирать. И разве это не вы ответили ему: «Я принимаю»?
Алва секунду помолчал. В свое время он был уверен, что возмущенный юноша нарушит все традиции Лаик и уедет в Надор, но сообщать об этом герцогине не стоило.
— Я действительно принял службу вашего сына, — ответил он после едва заметной паузы, — и, надеюсь, стал ему хорошим эром. Я не ограничивал его свободы, не навязывал ему друзей и заботился о его состоянии, как надлежит опекуну. Теперь я склонен сожалеть, что был так щепетилен. Если бы Ричард меньше общался с теми, кого вы, миледи, определили ему в друзья, он, возможно, не сделал бы того, что сделал. Но в позорном поступке вашего сына нет моей вины.
— Вы лжете, герцог! — крикнула Мирабелла. — Вы с самого начала снюхались с Дораком, чтобы очернить и уничтожить последнего Окделла! Я знаю всё! Вы приказали своим слугам схватить Дикона и тащить его силком до самой границы, не допуская к нему даже пажа – его, герцога Окделла, который ни на йоту не ниже вас по происхождению! И вы велели тайно вывезти его в Алат, чтобы ваш мерзкий пособник обвинил его в измене ублюдкам Олларам!
— Замолчите, миледи! — жестко приказал Алва. — Вы забываете, что находитесь в Талиге, а не в вашей мифической Талигойе. Ричарда обвиняют в измене королю. Неужели вы думаете, что такие оскорбления пойдут ему на пользу?
Мирабелла остановилась, тяжело дыша. Она смотрела на Ворона темными, почти черными глазами, в которых все сильнее разгорался сухой блеск.
— Можете не верить мне, но я не желаю зла ни вам, ни Ричарду, — продолжал Алва твердо. — Если, отослав его в Алат, я допустил ошибку, она будет исправлена. Я приму меры, чтобы Надор…
— О, мне известны ваши меры, герцог! Я не так наивна, как мой бедный преданный мальчик. В Октавианскую ночь вы с Дораком не постеснялись преследовать праведника и выжечь полстолицы! И я догадываюсь, какими лживыми способами вы очернили братьев ее величества, прежде чем зарезать их на так называемой дуэли! Теперь пришел черед самой королевы, не так ли? Но знайте: я еще способна сопротивляться. У меня хранится ваш собственноручный приказ Ричарду следовать в Алат, который мой бедный сын предусмотрительно прислал мне… И я пущу его в ход!
— Вы предъявите его на ближайшем Совете, миледи, где я потребую снять обвинение с герцога Окделла, — спокойно подтвердил Алва. — Я намерен дать понять всем сомневающимся, что Ричард ездил в Граши по моему поручению.
Пораженная Мирабелла буквально впилась в его лицо недоверчивым взглядом.
— Что это значит, герцог? Какую новую ловушку вы готовите? Неужели вам мало той участи, на которую вы уже обрекли моего сына?.. За что вы так ненавидите его? За то, что он Окделл? За то, что он сын Эгмонта?
— Сударыня, вы бредите, — остановил ее Алва: извращенное толкование герцогиней каждого его слова уже начинало порядком утомлять. — Я никогда не питал ненависти к вашему сыну, а теперь и подавно.
— Тогда зачем вы предали его?!
— Предал? Что за чушь! — с досадой произнес Алва, окончательно теряя терпение. — Я выгнал его, это правда, но не за измену королю, а за измену мне. Это ваш сын предал меня, миледи.
— Мой сын верно служил вам! — гневно воскликнула Мирабелла, вскипев от возмущения. — Служил куда более верно, чем вы того стоите!
— Вы мать моего оруженосца и, конечно, не станете распространяться о позорящих его делах, — холодно отозвался Алва. — Я могу рассказать вам откровенно, почему я отослал вашего сына в Алат. Я сделал это потому, что он пытался отравить меня. Он подсыпал мне яд в вино – только и всего.
Мирабелла рвано выдохнула, отступив от него на шаг.
— Так вот оно что! — сказала она, всплеснув руками. — Вы намерены оклеветать моего сына? Моего
Алва, невольно задетый этими словами, круто повернулся к ней.
— Мне незачем лгать. Ваш сын пытался отравить меня, и я выгнал его, потому что ненавижу вероломство. Теперь вы единственный человек, который знает об этом кроме меня самого и Ричарда. Я отослал его в Алат, поскольку полагал, что там ему будет лучше, чем со мной. Вот и вся правда, миледи, и, если позволите, мы больше не будем возвращаться к этому.
Герцогиня Окделл, прямая, как палка, с лицом белее снега, смотрела на него расширенными глазами и недоверчиво качала головой.
— Нет, невозможно, — бормотала она. — Ричард не мог сделать ничего подобного. Он… Он слишком верил вам.
— Вероятно, был человек, которому он верил больше? — иронически предположил Алва, приподнимая уголки губ.
Мирабелла повторяла, механически качая головой как заведенная:
— Это невозможно. Мой сын настоящий Окделл, а Окделлы никогда не пойдут на низость.
— Ваш муж тоже был настоящий Окделл, сударыня, — заметил Алва с прежней иронией, — однако он согласился подстроить мне западню и убить меня с помощью бесчестной женщины.
Услышав эти слова, герцогиня слегка попятилась назад, едва не споткнувшись на ходу о край ковра. Алва шагнул вперед, чтобы поддержать ее, но она неловко уклонилась, пошатнулась и тяжело ухватилась за спинку кресла, в которое побрезговала сесть в начале разговора.
— Так вот за что вы его ненавидели! — прошептала она, не сводя с Алвы бездонных, дышащих безумием зрачков. — Вот за что вы его убили! За грех моего мужа!..
— Опомнитесь, миледи! — рявкнул Алва, которому на миг показалось, что он имеет дело с сумасшедшей. — Вы сами не понимаете, что говорите!
— Вы… вы… — бормотала Мирабелла, опуская голову словно под бременем вины, — вы правы… Эгмонт согласился убить вас… Он говорил: такова воля Создателя. Он говорил: вы во власти Леворукого, и Святой Отец отрекся от вас… Но Дикон… Нет. Дикон – нет. Он считал иначе. Он верил вам. Вы не стоили его веры. Вы не стоите и волоска на его голове! — Она подняла голову и, слегка прищурившись, с внезапным интересом спросила: — Что вы сделали ему, герцог? Почему он так разочаровался в вас?
Алва перевел дыхание: похоже, к Мирабелле снова вернулись зачатки разума. Шагнув к столику с фруктами, он наполнил бокал тончайшего роанского стекла.
— Выпейте воды, миледи, — предложил он. — И прошу вас, сядьте: вы едва держитесь на ногах.
Мирабелла только раздраженно затрясла головой.
— Что вы сделали моему сыну? — властно повторила она.
— Не знаю, миледи. Может быть, он приревновал меня к какой-нибудь даме? — любезно выдвинул гипотезу Алва, слегка приподнимая бровь.
— Нет… — протянула Мирабелла, сверля его темным яростным взглядом. — У моего сына не было любовниц!.. Но даже будь это не так, из-за женщины Дикон вызвал бы вас на дуэль. Окделлы не бросают своим соперникам яд в вино!.. А, только что вы заявили, будто сказали мне всю правду? Нет… Это не вся правда! Что же вы утаили? Что произошло между вами на самом деле? Может, мой бедный мальчик наконец-то понял, какова ваша подлинная суть? Может, он наконец-то догадался, что вы не герой Октавианской ночи, а соучастник Дорака, не так ли, герцог?
— Я не соучастник кардинала, миледи! — холодно бросил Алва, невольно сжимая кулаки при воспоминании о сегодняшнем разговоре с Сильвестром.
— Тогда почему Дикон пошел против вас?
— Спросите об этом вашего друга Штанцлера! — не без сарказма посоветовал Алва. — Если, конечно, сумеете его найти.
— Что скажет он, чего не состоянии сказать вы сами? — яростно выдохнула Мирабелла прямо ему в лицо. — Об интриге, которую вы с Дораком замыслили против всех Людей Чести? Об убийстве достойных дворян, братьев епископа Риссанского и королевы Катарины? О лжи, возведенной на моего сына и семью герцога Придда? О вашем намерении опорочить и погубить саму ее величество, которое теперь ясно, как день?..
— Довольно, миледи! — гневно оборвал ее Алва.
— Да вы просто трусите, герцог! — пронзительно расхохоталась Мирабелла. — Вы трусите говорить о собственных мерзостях! И перед кем! Перед беззащитной женщиной, у которой убили и мужа, и сына!.. Скажите: Ричард видел вас таким? Он видел это гнусное выражение Закатной твари на вашем лице?.. Слава Создателю! Тогда я сожалею только об одном: что ему не удалось отравить вас на самом деле!
Рокэ глубоко вздохнул, усилием воли гася порыв неразумного гнева. Мирабелла Надорская ударила по больному месту. Он должен был разгадать интригу Сильвестра еще многие месяцы назад, и тогда ему без труда удалось бы найти общий язык со своим оруженосцем.
— Миледи, Ричард не одобрил бы ваших слов, — сдержанно произнес он, возвращаясь к своему обычному самообладанию. — И вы сами возьмете их обратно, когда успокоитесь. Окделлы не отравители, а ваш сын настоящий Окделл. Решив убить меня, он принял яд одновременно со мной. Неужели вы находите, что моя смерть стоит его жизни?
— Дикон принял яд вместе с вами? — Мирабелла подалась к нему гибко, как змея. — Что же, теперь я верю вам, герцог. Вот она, вся правда! Мой сын узнал о ваших замыслах и попытался предотвратить их. Но он гораздо благороднее вас и судил по справедливости и других, и себя самого. Вас нужно было остановить во что бы то ни стало, но цена за подлость – смерть, даже если эта подлость вынужденная!
— Вряд ли ваша церковь согласится с вами, — возразил Алва. — Я знаю, что Ричард раскаялся в своем поступке.
— Откуда вы можете это знать? — напряглась герцогиня, подозрительно уставившись на него.
— Мне написал кардинал Левий из Агариса. Ричард обратился к нему за помощью. Он признался кардиналу, что действительно хотел предотвратить… некоторые нынешние события, но больше не считает, что выбрал правильный способ. И я рад этому.
Герцогиня Мирабелла окинула его ледяным взглядом.
— Вы опять собирались заморочить голову бедному ребенку?
— Тогда я не смог простить ему предательства. Меня слишком часто предавали, чтобы я умел легко прощать. Но теперь… Теперь я сожалею об этом. Думаю, что после всего случившегося мы с Ричардом сможем понять друг друга.
— Ложь! — выкрикнула Мирабелла. — Обычное лицемерие рода Алва! Вы убили моего сына, а теперь делаете вид, что сожалеете об этом!
— Миледи, — решительно произнес Алва, акцентируя каждое слово, — я не верю в смерть вашего сына.
— Что?.. Что?..
— Я не верю, что Ричард мертв, сударыня, — повторил Алва так же твердо. — И не стану хоронить его раньше времени. Ни вы, ни я не видели его труп. Пока я не получу неопровержимых доказательств, Надор останется за ним и за вами. Это даст отсрочку по крайней мере на три года, и я сделаю все возможное, чтобы отыскать моего оруженосца. Вы вольны считать это решение обманом или хитростью, если угодно. Однако мне приятно сознавать, что Ричард все же знал меня лучше, чем вы. Вы ведь сказали, что это он посоветовал обратиться ко мне за помощью? Так вот, миледи: я услышал его просьбу.
Герцогиня Окделл, внезапно ослабев, с трудом опустилась в кресло, за спинку которого держалась все это время. Алва подал ей воды, добавив немного вина. Мирабелла машинально приняла бокал, вряд ли сознавая это. Алва сел напротив нее: сейчас, когда пароксизм гнева миновал, забрезжила слабая надежда на взаимопонимание.
— Три года… — медленно проговорила герцогиня словно в глубоком раздумье. — Три года… А что потом, когда они истекут?
— Мы найдем вашего сына раньше, — ответил Алва спокойным и уверенным тоном.
— Разве вы не знаете подробностей его гибели?
— Знаю, но их сообщили не очевидцы. Я уже послал своего офицера по особым поручениям выяснить все обстоятельства на месте, но на это потребуется время. Однако я почти убежден: ваш сын так же жив, как вы и я.
Герцогиня Окделл всмотрелась в его лицо напряженным взглядом:
— А на каком основании вы так уверены в этом, герцог?
Алва со вздохом провел рукой по лицу:
— Боюсь, что на еретическом, миледи, — признался он, невесело улыбаясь. — Ведь я Повелитель Ветра, эорий, потомок Ушедших богов. Со мной иногда происходят странные вещи… Впрочем, вы же считаете абвениатство ересью? Тогда я не стану оскорблять ваш слух. Скажу только, что у меня бывают странные видения и что в них присутствовал ваш сын.
— Видения? — слабым эхом отозвалась Мирабелла: ее губы мелко задрожали.
— Очень реальные, миледи. Вы, наверно, не верите гальтарским легендам?
— Я… я верю, — глухо ответила Мирабелла, пряча глаза.
— Вот как? — удивился Алва и, помедлив, продолжал: — Иногда я вижу других Повелителей Стихий во сне. И это при том, что наяву я мало думаю о господах Эпинэ или Приддах. Впрочем, Придды меня не беспокоят… вероятно потому, что их слишком много. Но я видел Эпинэ – и вашего сына тоже.
— Когда? — одними губами спросила Мирабелла.
— Эпинэ – когда я последний раз был у себя в Кэналлоа. В том сне меня тревожила мысль, что я должен созвать своих вассалов. Почему вместо вассалов мне явился маркиз Эр-При, этого я не могу вам объяснить. Он блуждал в каких-то развалинах, удивительно похожих на Нохское аббатство… Я зачем-то пытался вытащить его оттуда, причем главная мерзость состояла в том, что на самом деле никакого аббатства не было! Звучит, как бред, не так ли? — усмехнулся он. — Видение оказалось на редкость назойливым: оно бесконечно повторялось, стоило мне закрыть глаза. Стены, переходы – все это было похоже на реальность до скрежета зубовного. В конце концов, я решил вернуться в Олларию. Любопытно, что я приехал в столицу в самый разгар резни, — задумчиво договорил он.
— А что маркиз Эр-При? Разве он умер? — тускло спросила Мирабелла.
— Он жив. В том-то и дело, миледи.
— То есть он выбрался… оттуда?
— Да. Смешно сказать, — задумчиво проговорил Алва, — но мне так и не пришло в голову выяснить, что же с ним происходило на самом деле.
— А Ричард? — спросила Мирабелла настойчиво.
— Он встретил меня прямо здесь, у дверей этого особняка. Может быть, его тоже привел в столицу подобный сон?
— Когда?.. — не поняла Мирабелла: — Ведь Ричард являлся вам? До или после… своей смерти?
— После, миледи.
Герцогиня Надорская словно задохнулась от волнения.
— Маркиз Эр-При написал мне в Фельп, что Ричард погиб утром двенадцатого Летних Ветров. Но я хорошо помню, что он снился мне в ночь на четырнадцатое, то есть почти два дня спустя. Это было… очень яркое видение.
— Расскажите… — хриплым шепотом выдавила Мирабелла, — расскажите…
Алва ненадолго задумался, вспоминая.
— Оно было похоже на видение с Эр-При, — наконец произнес он. — Мне зачем-то понадобился мой оруженосец, и я отправился на его розыски. В то время я еще полагал, что он находится в Алате – Граши или Сакаци, но во сне я искал его именно в Гальтаре. Был очень яркий день. Солнце било мне прямо в лицо и я плохо видел дорогу. Но мне удалось уловить краем глаза, что у меня за спиной открытая дверь. Она вела в помещение вроде огромного капитульного зала. Ричард находился внутри: он медленно бродил в самой глубине, куда не достигало солнце, словно потеряв направление. Меня сильно удивило, что он вырядился в монашескую рясу. Потом из письма Эр-При я узнал, что он въехал в Гальтару под видом паломника… Я окликнул его с порога. Он поднял голову, и тут я заметил, что за ним по пятам движется большая черная собака, которую я сначала принял за тень. Ричард услышал меня – в этом я уверен. На вид он казался не особенно здоровым, как и Эр-При в свое время, но вполне живым. — Алва нахмурился. — Что же это было за место? Как будто что-то знакомое, однако…
— Вы видели его подробно, милорд? — перебила Мирабелла, не заметив, что обратилась к Алве по надорскому обычаю.
— Так же подробно, как вижу вас.
— Высокие, очень высокие своды, так что потолок теряется в темноте?
— Откуда вы это знаете? — насторожился Алва.
— Зал круглый и такой огромный, что противоположной стороны как будто и нет вовсе? Нигде ни окон, ни бойниц и ни одного факела по стенам или хотя бы кольца для него? — возбужденно продолжала Мирабелла с горящими глазами.
— Да. Но откуда…
— А камень стен? Темно-серый камень, не правда ли? И стены и пол сложены из квадратных блоков, пригнанных так плотно, что между ними ни единой щели? И никаких ниш, никаких колонн – вообще ничего, только абсолютная пустота кругом?
— Откуда вам это известно? — взволнованно спросил Алва, невольно наклоняясь к ней навстречу. — Вам тоже снилось это место?
— Нет, — кривя бескровные губы, ответила Мирабелла. — Мне – нет. Никогда. Оно снилось первому графу Горику после казни Алана Святого. И Ричарду… тоже… давно, когда он был еще ребенком… После того, как вы убили его отца.
Алва вздрогнул всем телом и выпрямился.
— Вы знаете, что это за место? — медленно спросил он.
— Да. Это башня, — сказала Мирабелла, горько кривя губы. — Усыпальница рода Надорэа в Гальтаре. Вход в Лабиринт для Повелителей Скал.
Пальцы Алвы сжались на подлокотниках его кресла. Такого ответа он не ожидал.
Несколько минут они оба молчали.
— Почему вы так уверены в этом, миледи? — в конце концов спросил Ворон.
Мирабелла сжала губы, как будто размышляя, стоит ли отвечать. Потом все же решилась.
— Когда оно приснилось Дикону, я стала искать… — сказала она полушепотом. — В Окделле есть вещи, связанные с Ушедшими: родовой медальон, изображения, пергаменты… Мне казалось, если я узнаю правду, я пойму что-то важное для моего сына. В конце концов я нашла, только не в Окделле – в Горике. Бумаги первого графа. Рисунок. Горик отыскал описание Северной башни и понял, что видел, как его отец уходит в Лабиринт. Я… Я уничтожила эти бумаги. Я не хотела, чтобы это повторилось.
Алва нахмурился, размышляя над ее рассказом.
— Как это возможно? — проговорил он, словно разговаривая сам с собою. — Это противоречит древней легенде. Повелитель Скал должен остаться на Изломе – один, но живой.
— Однако Алан Святой и Рамиро-предатель погибли именно на Изломе, — напомнила ему Мирабелла.
— У каждого было по сыну.
— Два сына, — машинально поправила Мирабелла. — У графа Горика имелся брат. Легенды не всегда точны, герцог. Или мы разучились их понимать. А может быть, Излом вовсе не то, что мы за него принимаем? Когда люди замышляют зло, они всегда рады спихнуть свою вину на происки демонов. Ваш предок предал анакса, которому не хотел служить. Первый Оллар рвался к власти и вырвал ее из рук слабого калеки. Разве вы с Дораком не делаете то же самое? И разве это вина Ушедших? Приближая конец мира своими преступлениями, так легко отговориться тем, что это не ваш замысел!
— Вы хотите сказать, что, готовясь к катастрофе, мы делаем ее неизбежной? — учтиво осведомился Алва, поднимая брови. — Парадоксальная мысль, миледи.
— Оставьте казуистику для вашего друга Дорака! — с горечью отмахнулась Мирабелла. — Мой сын умер по вашей вине! Вы можете ждать его сколько угодно лет, но он не вернется обратно! Кровь Повелителей Скал иссякла. Вы говорите, что Ричард предал вас? Он хотел остановить вас. Я знаю, он выбрал дурной способ, который претил его религии и чести, но другого вы ему не оставили, не правда ли?
Алва не ответил. Он сидел, погрузившись в себя, опустив подбородок на переплетенные пальцы. Мирабелла взглянула на него с брезгливой жалостью, и тяжело поднялась, собираясь уйти.
— Постойте, — остановил ее Алва, заметив это движение. — Я должен вернуть вам вещи Ричарда.
— Отправьте их в особняк Рокслеев, — равнодушно бросила Мирабелла не оборачиваясь.
— Я говорю о вещах, доставленных из Агариса. Их прислал кардинал Левий, друг вашего сына.
Мирабелла замерла, а потом медленно повернулась лицом к Ворону. Он тоже поднялся и позвонил.
— Хуан, — распорядился он, едва домоправитель появился в дверях, — принеси из моего кабинета шкатулку, которую я привез от… привез сегодня. Она на столе, в черной коже.
Хуан удалился.
— О каких вещах вы говорите? — спросила Мирабелла с плохо скрытой тревогой.
— О тех, которые были при Ричарде, когда на него напали в Гальтаре. Во время землетрясения один из разбойников сбежал и прихватил мешок со всей добычей шайки. Воровские инстинкты оказались сильнее страха смерти. Но поскольку бедняга раскаивается в своем прошлом, он отнес мешок настоятелю монастыря святого Гермия – того, где Ричард гостил, пока жил в Граши. Аббат узнал вещи Ричарда и переправил их кардиналу Левию, а тот – сюда, в Олларию. Я хочу возвратить их вам.
Мирабелла, тяжело дыша, сосредоточенно обдумывала услышанное. Хуан появился через минуту и, вручив шкатулку соберано, удалился. Алва хотел учтиво передать ее Мирабелле, но та отступила и решительно замотала головой в знак отрицания.
— Откройте, — велела она сдавленным голосом. Несколько последующих секунд она безмолвно разглядывала фамильный перстень Повелителей Скал и родовой кинжал, а потом осторожно выдохнула и легким жестом показала, что можно закрывать крышку.
— Я прикажу отнести ее в вашу карету, — произнес Алва, запирая шкатулку на ключ.
— Нет. Не трудитесь. Не нужно. — Мирабелла говорила коротко и с усилием, как будто она начала слегка задыхаться. — Оставьте себе. Это ваш трофей.
— Простите? — переспросил донельзя удивленный Алва.
— Это ваш трофей, — произнесла Мирабелла более внятно. — Он принадлежит победителю. Род Окделлов прервался, герцог, как того хотели вы и Дорак. Мне больше некому передать эти вещи. Вы убили и Эгмонта, и Ричарда – и отца, и сына. Или вы боитесь, что на их вещах лежит проклятие мертвецов? Думаете, из-за него вас предают те, кому вы доверились? Пустое! Знаете, что на самом деле хуже предательства?.. Самому стать предателем! Вам, Алва, этого не понять, к вашему великому счастью, — презрительно бросила она, горько усмехаясь. — Вы считаетесь только с самим собою, как и весь ваш род. Другие для вас лишь средство. Это вовсе не Ричард предал вас, нет! Это вы предали его, так же, как королеву Катарину и всех остальных, кого вы с Дораком сочли препятствием на своем пути. Вы победили, господин Первый маршал! Окделлов больше не существует. Эти реликвии утратили своих прежних хозяев навсегда. Теперь они ваши по праву.
Выгоревшие желто-коричневые листья там и сям устилали парковую аллею: шел последний месяц лета, но зелень уже выцветала, и пышные кроны деревьев начинали осыпаться. Робер вздохнул: показалось ли ему или действительно в этом году осень наступала раньше положенного? Впрочем, в Агарисе в любое время пейзаж был одинаков: бесконечные церкви вперемешку с тавернами для приезжих, роскошные кварталы знати и тесные дворы бедноты, пышные палаццо и обмазанные глиной шаткие лачуги; куда ни глянь – море разномастных крыш, то чванливых, то жалких. Даже весной в этом городе чахлая зелень едва пробивалась по обочинам мощеных дорог. Провинциальный Сакаци был совсем другим: старый, но уютный дворец в центре такого же старого, но уютного парка – и охотничьи угодья на много хорн кругом.
Не Рассветные сады, конечно, но нормальный человек был бы здесь счастлив. Вон Матильда словно помолодела, вернувшись в Сакаци как в свою юность. Робер опять вздохнул. Та тяжесть, которая лежала у него на сердце, не желала пропадать при виде идиллических картин. После долгих странствий он так и не вернулся домой. Вернулась одна лишь Матильда. Может быть, оттого он никак не может найти себе места и блуждает по окрестностям как неспокойный дух? Здесь, в Сакаци, он особенно остро почувствовал, как Эпинэ зовет его – тихо, но настойчиво. Он бродил по парковым аллеям и рассеянно думал о том, как в одиночестве угасает его дед, старик Анри-Гийом, и о том, как холодно, должно быть, в старом замке бедной Жозине. Проклятый Агарис послал ему вдогонку отравленную стрелу. Письмо кардинала Левия с невыполнимыми предложениями – Робер отлично знал, насколько они пусты! – словно оставило ожог в его душе.
Тоску, возможно, развеял бы сюзерен, вечно полный надежд и планов, но последний месяц Альдо как подменили. Сначала, сразу по приезде в Сакаци, он чуть ли не ежедневно гонял по полям косуль и затевал лисьи травли, хотя для них был еще не сезон, однако, едва пришло злосчастное известие о гибели Ричарда, как он с головой закопался в пыльные пергаменты Раканов. В случившемся он усмотрел перст судьбы.
— Все очевидно: мой путь на трон лежит через Гальтару, — уверенно заявил он Роберу. — Гоганы не дураки, чтобы требовать себе в уплату пустые развалины. Эти ростовщики знают, чего хотят. И ведь им едва не удалось облапошить нас, дружище! — прибавил он, с обычным прямодушием признавая ловкость достославного Енниоля. — Но больше я не попадусь на их приманку. Теперь-то мы точно знаем, что древняя магия не вымысел.
— Тем хуже, — хмуро ответил Робер, у которого при одной мысли о Гальтаре сводило зубы, — значит, нам не стоит туда соваться.
— Не стоило бы, не будь я Раканом, а ты Повелителем, — поправил его сюзерен. — Но мы те, кто мы есть, и эта сила подвластна нам обоим.
— Не больно-то это помогло Ричарду, — пробормотал Робер, качая головой.
— Ты ничего не понимаешь! — досадливо поморщившись, воскликнул Альдо. — Все, что произошло с твоим Окделлом, только подтверждает мою мысль! Он отказался служить мне. Поэтому Гальтара и покарала его, стоило ему там появиться.
— Ну знаешь ли! — в сердцах ответил Робер, потрясенный этим наивным цинизмом. — Дикон умер, а ты радуешься его смерти, потому что это как-то подтверждает твою мысль!
Альдо, примирительно улыбнувшись, дружески похлопал его по плечу.
— Не злись, — сказал он добродушно. — Мне тоже жаль мальчишку, но ты же не станешь отрицать, что он сам виноват!
Робер отвернулся, чтобы Альдо не видел его расстроенного лица.
— Дикон, как и ты, поверил в древнюю магию, — ответил он печально, — и вот к чему это привело. А теперь ты хочешь залезть туда же! Пойми: Гальтара опасна! Франциск Оллар в свое время завоевал Талиг без всякой магии. Мы должны действовать так же.
Альдо легкомысленно отмахнулся.
— Оллар завоевал Талиг только потому, что Раканы отказались от древней магии, — заявил он. — Если я стану слушать тебя, то всю жизнь просижу в Сакаци за спиной у Матильды. Не трусь, Робер! К тому же я ведь не Окделл, чтобы соваться в Гальтару неподготовленным. Не беспокойся: прежде чем мы отправимся туда, я перетрясу все старье, какое только найду в наследстве моих любезных предков.
Всего удивительнее было то, что непоседливый Альдо действительно сдержал обещание, и весь последний месяц Робер с Матильдой оказались предоставлены сами себе. Принцесса отнеслась к внезапной блажи внука с обычной снисходительностью, но Эпинэ грызли тоска и дурные предчувствия, и он с трудом удерживался от того, чтобы не сбежать из Сакаци. Но куда он мог бежать?
Парковая аллея закончилась, и перед Робером возникла дворцовая лужайка с подъездной дорогой. С нее немедленно донесся радостный визг: едва заметив его, служанка Матильды со всех ног бросилась ему навстречу.
— Гици! Гици! — кричала Вицушка, размахивая руками как ветряная мельница. — К вам брат Ансельмо с письмом от отца-настоятеля!
Следом за Вицушкой семенил, скромно потупив глаза, коренастый крепыш в светло-серой рясе. Робер направился прямо к нему: за недолгое знакомство с аббатом Олецием он успел высоко оценить святого отца.
Письмо, однако, оказалось вовсе не от аббата. Над сургучным голубем летел четкий, уверенный почерк кардинала Левия. Робер, охваченный тревожным беспокойством, быстро сломал печать и развернул послание. Оно было кратким.
Робер читал и перечитывал это письмо с каким-то тупым удивлением. Так вот к чему, оказывается, была его давешняя тоска и беспокойство! Его дед умер. Может быть, душа старого Повелителя не находила себе покоя, пытаясь докричаться до души нового? Нет, что за бред!
— Что произошло? — спросил прямо под ухом голос друга. — На тебе лица нет! Неужели к аббату Олецию пожаловал еще один разбойник с рассказом о Гальтаре?
Робер, не думая, сунул письмо в руки сюзерена.
— Читай сам!
Альдо быстро пробежал записку глазами.
— Этого и следовало ожидать, — произнес он, поднимая голову и внимательно рассматривая лицо Робера. — Левий, кажется, предупреждал тебя об этом еще пару месяцев назад? Не думаю, что это такая уж трагедия. А для твоего деда смерть точно стала освобождением, могу поклясться чем угодно.
— Дело не в этом, — безнадежно махнул рукой Эпинэ. — Курия теперь не даст мне покоя. Они хотят, чтобы я потребовал наследства, и будут трепать нервы тебе и Матильде. А Мараны тем временем сожрут мою мать живьем. Дед хоть как-то защищал ее. Бедная Жозина!
Альдо сложил письмо и в задумчивости покусал губы.
— Езжай к ней, Робер, — спокойным тоном посоветовал он. — Здесь от тебя все равно нет толку, а я не смогу смотреть, как ты мучаешься.
Робер вытаращил на него глаза.
— Что значит: «езжай»? — недоуменно переспросил он. — Я бунтовщик и мятежник, меня арестуют на первой же заставе!
Альдо усмехнулся, весело блеснув зубами.
— Не арестуют! — уверенно ответил он. — Брось, Робер: я давно разгадал ваши интриги. И позволь сказать тебе, что все эти ваши с Окделлом тайны – секрет попугая.
— Какие интриги? — не понял Робер, сбитый с толку веселостью сюзерена.
— Те же самые, которые теперь плетет новая сладкоголосая птичка из гнезда Ворона! — пояснил Альдо, от души смеясь. — Брось пялиться, за кого ты меня принимаешь? За идиота? Стал бы оруженосец Алвы болтаться в Граши, если бы у его эра не было планов на тебя! А теперь, когда Окделла нет, пожаловал этот виконт Валме! Я же советовал тебе третьего дня: продайся ему подороже.
— Альдо, ты все не так понял… Ворон не собирается покупать меня, — ответил Робер с легкой досадой. — Я рассказал тебе правду: Ричард приехал по собственному почину, и я ответил ему отказом.
— И поэтому потом написал Алве в Фельп?
— Я сообщил ему о судьбе Ричарда, вот и все.
— Тогда что здесь делает Валме?
Робер устало провел рукой по глазам, невольно скопировав жест Ворона.
— Не знаю. Мне он сказал, что собирает справки о гибели Дикона.
Приезд офицера по особым поручениям и просьба о встрече три дня назад стали для Робера сюрпризом. У Валме оказалось улыбчивое лицо, сдобное, как марципан, пухлые щечки и неопределенного цвета глаза с поволокой, сквозь которую иногда сверкал насмешливый, неожиданно цепкий взгляд. Однако улыбался он с такой сладкой приятностью, что Робер пару раз поймал себя на рвотных позывах.
Альдо посерьезнел.
— Если ты готов вести дела с Вороном ради Окделла, то тем более должен сделать это для Жозины. Езжай к матери, Робер. Ты ее единственная защита. И я не могу позволить тебе потерять Эпинэ. Сам посуди: какой бы я был тогда анакс? Да и друг не лучше. Не вечно же тебе торчать в изгнании! Признайся откровенно: на моем месте ты посоветовал бы мне то же самое.
— Перестань городить ерунду, Альдо, — нетерпеливо прервал его Робер. — Ты прекрасно знаешь: я никогда не оставлю Матильду и тебя. Мне некуда ехать, а если б и было куда, я бы отказался. Принять дедово наследство – значит поклясться в верности Оллару!
— Да не потребуют же от тебя клясться на крови, в самом деле! — расхохотался Альдо. — Поймаешь им Штанцлера, и, даю тебе слово, для Ворона и Дорака это будет дороже любой присяги! К тому же старый гусь и мне пригодится своими сведениями и связями… Послушай, Робер, я говорю вполне серьезно: уезжай, — продолжал сюзерен уже совсем другим тоном. — Я знаю, что ты мой друг и всегда останешься верен мне. Но и я хочу быть верен тебе. А во-вторых, ты будешь мне гораздо полезнее в Эпинэ, чем в Сакаци.
— Чем же это? — недоверчиво спросил Робер.
— Ты же знаешь, что я весь этот месяц корпел над пергаментами! Олларам отпущен всего один круг. Их время на исходе. Помяни мое слово: не пройдет и года, как я буду в Талиге вместе с тобой, и Кэртиана призовет на трон своего истинного короля! Ты должен быть на своем месте, когда это произойдет.
Робер с сомнением пожал плечами.
— Ты славный человек, Иноходец, но истинно неверующий, — шутливо заметил Альдо, легонько стукнув его кулаком между лопаток. — Впрочем, я знаю, чем тебя пронять. Вспомни, что в твоей поддержке нуждается не только твоя мать, но и семья Ричарда. И я приказываю тебе ехать хотя бы ради них. Со своей стороны я торжественно обещаю тебе не лезть в Гальтару в одиночестве. Так что, как видишь, выбора у тебя нет.
— Хорошо, — сдался Робер. — Если мой король приказывает, я поеду. Но как я доберусь до Эр-Эпинэ?
— А на что тебе Валме?
— Чтобы он доставил меня прямиком в Багерлее? — не без иронии спросил Робер.
— Дурного же ты мнения о Вороне! — засмеялся Альдо. — Впрочем, для человека столь ценимого святыми отцами, — и он ткнул пальцем в голубя на послании Левия, — нет ничего невозможного.
— Ты прав, — задумчиво сказал Робер.
Он поедет в Эпинэ, подумал он. В самом деле, ничто не держит его в Сакаци, и Альдо, надо надеяться, без него натворит меньше глупостей. Семья Ричарда и Жозина стоят любой опасности, какая бы его не ожидала. Конечно же, он не станет обращаться за разрешением к Ворону через Валме: надушенный виконт не вызывал в нем доверия, да и сам Алва находился не то в Фельпе, не то еще где-то. Аббат Олеций, вероятно, мог бы помочь, но Робер недостаточно хорошо знал его, чтобы просить об этом. Но вот разбойник, принесший весть о гибели Ричарда… Он легко и неоднократно пересекал границы Талига и Алата. Бандитам и контрабандистам известны тайные тропы, по которым не пройдет больше никто. Они могут уйти вдвоем, незаметно. Решено: он уговорит Жана-коновала возвратиться в Эпинэ вместе с ним.
1
…Это где-то далеко в поле горит костёр, только и всего. Хотя… Какое поле? Чушь. Окно выходит на задний двор трактира, больше некуда. Факел во дворе?.. Ерунда! Нет, почему же? Может, это конюх снуёт туда-сюда у конюшен с факелом в руке? Ага, факел размером с огонёк лампадки! И чадил бы он немилосердно в такую сырую ночь. Нет, это вообще не на улице. Это прямо здесь, в зале…
— А подай-ка мне, красотка, кружку пива!
— …В Сормю́ре-то, говорят, совсем неспокойно…
— Тьфу! Всего четыре очка! А божился выкинуть не меньше десятки!
— И выкинул бы, хвост тебе в гриву, непременно бы выкинул! Видал, как кость на ребро встала? Да кабы не щербатый стол, шоб ему провалиться…
— Рассказывай! Шлюха-удача повернулась к тебе задом, а?
— А в Гайярэ-то, мол, чуть ли не бунт…
— Ш-ш!
Лампа?.. Разве бывают такие крохотные лампы?..
— Тут барин мне и прикажи: а свози-ка ты его, Гийом, в Ла-Гранж, в Домианову церковь. Там будто бы полумёртвые — и те с одра поднимаются. Глядишь, и сын мой несчастный оклемается. Эх, какое там! Он, болезный, как Гальтару-то трясти начало, вконец в меланхолию ударился.
— Видать, почуял чего ваш молодой господин… Жаль бедняжку, мальчишка ведь совсем.
Опять старина Гилл несёт невесть что? Да, он был болен, это правда, но теперь-то совсем здоров! Хотя… В таком тряпье у любого будет жалкий вид. А, неважно. Вот снова эта искра!
— Эй, папаша Бугро́! Или ты, хозяюшка! «Крови» на этот стол!
— А Маранов-то, говорят, уже совсем ни во что не ставят…
— Тише ты, идиот!
Что же это? Маленькая свеча?.. Но почему такая красная?
— Чуял я, сударь, что сердце у вас доброе! Сразу видно, что и сами вы благородных кровей будете. Можно ли обыкновенному трактирщику дворянские хвори понять? Тут порода нужна, порода, без нее никак! У меня, сударь, глаз намётанный. Чуть я вас увидел, сразу смекнул: не простой вы человек!
— Ну, раз вы сами говорите… Может, оно и так. Может, и не простой…
Не свеча: вокруг нее был бы тёплый ореол. А это словно выпавший из золы уголёк — одинокий и рдеющий багрянцем… Разрубленный змей! — за спинами у этих мужланов ничего не разберёшь!
— …не обидьте болезного, сбросьте цену за постой. Всё, как есть, на святых отцов ушло. Э! Да вы и сами, я гляжу, хотели это предложить! Дворянин-то дворянину завсегда поможет, будь он хоть простой трактирщик! Благородная кровь! Настоящие-то господа друг дружку в беде не бросают, верно ведь говорю, хозяин? Ну, по рукам!
— Есть!.. Видали, как бросил?!
— Десятка!
— Мастер! Эх, плакали твои денежки, приятель!
Денег у них и правда в обрез. Всё, что есть, Гилл выручил продажей коз и овец, потерявших своих пастухов. И похоже, что вместе с Динуччей он славно-таки пошарил в развалинах Мо́лло… Нет, Человеку Чести об этом и знать не пристало. Покойникам, конечно, всё равно, однако это занятие имеет вполне определённое название — и притом отвратительное.
— Тьфу, гадость! Поганое винцо, сто лет, как скисло. Эй, папаша Бугро!
— А я тебе говорю, что выгорит дело! Бывший кансилльер-то тут недалеко прячется…
— Да ты, дурак, никак на виселицу хочешь?
Кансилльер? Какой кансилльер?.. Или это просто отблеск от лампы?.. Ха! Он что, повис прямо в воздухе?
— Слышь, папаша Бугро, сколько тебя звать прикажешь? У тебя в бутылках не вино, а один уксус и винный камень! И за это я должен платить тебе целый полновесный суан?
Камень! Ричард едва не подпрыгнул на месте, осенённый внезапной догадкой. Как он сразу этого не понял? Конечно же! Камень. Вот что мерцает на фоне чёрного окна как раскалённый уголь! Крупный рубин? Или алая ройя?.. Но, святой Алан, как? Откуда в заурядном трактире могло появиться такое сокровище?
— Вашмилость, — шепнул Гиллалун Дику на ухо, деликатно перегнувшись через трактирный стол, — вам лучше бы не смотреть так пристально на этих бездельников. Им это может не понравиться, а нам сейчас не след встревать в ссоры.
— Что?.. — встрепенулся Дик. — Каких бездельников?..
— Да тех, игроков в кости. Уж больно вы их взглядом сверлите.
Ричард удивлённо оглядел компанию игроков, на которую указывал телохранитель, впервые обратив на них внимание.
— А!.. Успокойся, — ответил он небрежно. — Меня интересуют не они. Я смотрю на тот кам… м-м-м… — Дик запнулся, запоздало удивившись: если он видит драгоценный камень, то почему никто больше не смотрит на такое чудо? — Да взгляни сам: за спиной у того детины, в проёме окна, мерцает алая искра будто от фитиля, но не огонь. Видишь? Что это, как думаешь?
Гиллалун внимательно посмотрел в указанном направлении.
— Там ничего нет.
Ричард недоверчиво уставился на своего телохранителя.
— Что значит «ничего»?
Гиллалун еще раз терпеливо обозрел сумрачный угол с окном, за которым царила пасмурная летняя ночь, и повторил мягко, словно и впрямь обращался к больному:
— Ничего, вашмилость.
Ричард поджал губы, размышляя. Гиллалун не стал бы подшучивать над своим господином. Тогда почему же он не видит того, что явственно видит Дик?
Телохранитель посмотрел на него встревоженным и озабоченным взглядом, нахмурив лоб.
— Вам лучше бы подняться наверх в комнаты, вашмилость, — мягко предложил он. — Я прикажу, чтоб ужин вам подали туда.
— Нет, — заупрямился Дик. — Я хочу ужинать здесь! И к тому же, — пустил он в ход разумный аргумент, — я велел капитану Руту искать нас в Бредо́не. Как он и его люди смогут найти меня здесь, если я не буду на виду?
— Я могу остаться внизу один, вашмилость, — попытался урезонить его Гилл.
— Благодарю покорно! — жёстко отрезал Ричард. — Я ценю твою заботу, но я не ребёнок и не помешанный, каким ты пытаешься меня выставить перед хозяином. Я буду сидеть здесь, сколько захочу, и поднимусь наверх, когда сочту нужным!
Гиллалун тихонько вздохнул. После Гальтарского землетрясения и долгой болезни Ричарда он и впрямь стал слегка побаиваться за рассудок своего господина. Но перечить не посмел и, оставив уговоры, пошёл вслед за трактирщиком, намереваясь выманить у того лестью еще пару-другую поблажек.
За соседним столом дробно застучали кости, и Дик досадливо поморщился: игроки опять почти полностью загородили спинами угол с окном. Он немного передвинулся и вновь поймал никому не видимый блеск: похоже, это всё-таки был рубин цвета молодого кэналлийского вина. Чем больше Дик вглядывался, тем отчётливее проступали очертания драгоценности. Теперь он легко мог бы описать то, что сначала принял за огонёк: крупный камень чистейшей воды и прекрасной огранки, однако не без дефекта: в его глубине таилось чёрное пятно, словно там была заключена сама изначальная тьма. Пятно подчёркивало яркий блеск прозрачных граней, добавляя в их игру багряные всполохи. Всё это почему-то казалось странно знакомым… Дик читал об этом, определённо читал. Все Окделлы испокон веков разбирались в камнях, а крупнейшие из них знали по именам. Не похоже, конечно, чтобы этот рубин относился к коронным драгоценностям Раканов — эти-то Дик помнил все наперечёт, но подобная вещь могла быть доступна только эориям. Рубин… Или всё же алая ройя? У этого камня явно есть имя, но если бы его не было, то за чёрное пятно и кроваво-алый цвет его следовало бы назвать Сердцем Зверя…
Пульс Ричарда на секунду перестал биться, и он вздрогнул так сильно, что едва не потерял равновесие. Сердце Зверя! Конечно! Легендарный камень, найденный на исходе существования Золотой Анаксии! Необычная алая ройя, подаренная анаксом Анэсти своему младшему брату Ринальди и сгинувшая вместе с ним в Лабиринте! Не удивительно, что он не признал её сразу… Она стала почти мифом.
Тёмно-алый камень, от которого Дик так и не смог оторвать взгляд, словно полыхнул огнём прямо в лицо юноше. Теперь стало совершенно ясно, что он заключен в массивную золотую оправу кольца, надетого на изящный длинный палец. Бледную кисть руки почти полностью скрывали широкие рукава. Боковым зрением Ричард заметил, что тающий в тени незнакомец, внезапно нарисовавшийся в тёмной амбразуре окна, с ног до головы закутан в широкий плащ цвета летней ночи. Контуры его фигуры расплывались в полумраке и скорее угадывались, чем ощущались. Однако все попытки посмотреть на него прямым взглядом провалились: незнакомец всё время выпадал из фокуса, словно глаз был не способен сосредоточиться на нём.
— А вот и наш заказ! С пылу, с жару, прямёхонько с огня, а пахнет так, что и мёртвый поднимется! Славный у нас будет ужин, вашмилость! Чего изволите скушать: баранье жаркое или кусок каплуна?
Гилл, появившийся как нельзя более некстати, полностью загородил и окно и незнакомца. Ричард чуть не взвыл от злости.
— Вина! — рявкнул он: в руках у телохранителя не было ни одной бутылки. Гилл слегка опешил, но тут же понятливо кивнул и, сгрузив на стол тяжёлый поднос, нырнул обратно к хозяйской конторке.
Действовать приходилось быстро: Гиллалун не любил, когда Дик вызывал Рамиро. Хотя месяц назад именно литтэн привёл телохранителя к молодому господину, умиравшему на пороге Северной башни, огромная гончая всё равно вызывала у слуги нервную дрожь.
Дик осторожно свесил руку: густая тень, падающая от угла массивного дубового стола, лежала прямо у ножек его табурета. Юноша слегка прищёлкнул пальцами, и тень чуть заметно ожила, вопросительно приподняв длинное ухо. Рамиро желал знать, зачем его побеспокоили. Воровато оглянувшись, Ричард ткнул пальцем в сторону таинственного оконного проёма. Понятливый литтэн, даже не потрудившись перейти в трёхмерную форму, скользнул под ноги шумной компании игроков и на несколько долгих минут слился с другими тенями.
— Давай-давай-бросай! Покажи-ка, на чьей стороне удача!
— Эх, ставлю на кон всё!..
Ричард до рези в глазах всматривался в сумрачный угол у окна: его по-прежнему освещал только крупный камень, вспыхивающий тревожным тёмно-красным огнём. От навернувшихся слёз картина поплыла, и Дику почудилось, что сумрачный незнакомец глядит прямо на него с лёгким любопытством, но закутанная в плащ фигура расплывалась тем больше, чем жаднее хотелось её рассмотреть.
— А в здешнем погребе, оказывается, водится белое вино, вашмилость! «Сиротская слеза», каково? И что за дуралей измышляет все эти названия? Но хозяин божится, что винцо недурное.
Гилл принялся сноровисто откупоривать принесённые бутылки. Ричард уставился в свою тарелку, до боли прикусив язык, чтобы не послать верного телохранителя прямиком в Закат.
— Вина и каплунью ножку, вашмилость?
— Нет, жаркого и хлеба. Хотя постой. Пожалуй, сначала мне стоит пойти немного проветриться. Я выйду, а ты приступай.
Ричард лениво поднялся из-за стола, выпрямляя спину, но, бросив взгляд в сторону заветного окна, едва не вскрикнул. Рамиро, уже в своей трёхмерной форме, стоял у самого локтя незнакомца, и Ричард впервые увидел того совершенно отчётливо — так, будто с глаз спала пелена. Одетый в поношенный дорожный плащ с капюшоном, тот сидел у маленького столика и неспешно тянул что-то из кружки — воду? Вино? Кровь невинноубиенных младенцев?
Рамиро повёл себя странно: пристально посмотрев человеку в глаза, он доверчиво улёгся длинной мордой ему на колени. Вот ведь предатель! Незнакомец, спокойно выпростав из широкого рукава кисть левой руки, принялся поглаживать голову гончей лёгкими касаниями пальцев.
Сжав кулаки, Ричард ужом проскользнул к окну мимо игроков в кости. Не будь он Окделл, если не выяснит, что за всем этим кроется! При его приближении незнакомец поднял голову. На красивом, известном всякому эсператисту лице играла тонкая улыбка, а зелёные глаза взглянули на Дика пронзительно и насмешливо. Отставив кружку в сторону, он коротким движением снял капюшон, высвобождая длинные золотистые локоны. Сердце Зверя горело на его безымянном пальце, как отблеск самого Закатного пламени.
Лишившись дара речи, замерев как кролик перед удавом, Дик только и смог, что поднести пальцы левой руки к губам, но слова спасительной молитвы вылетели у него из памяти. Несколько минут он и Леворукий молча созерцали друг друга. Наконец, Враг рода человеческого слегка склонил голову, словно в знак приветствия, и спросил, причём в его ленивом голосе прозвучали удивительно знакомые и почти родные для Ричарда интонации:
— Вы хотите послать мне воздушный поцелуй, юноша?
2
— Вы… — слабо выговорил Ричард севшим голосом, так и не отведя пальцы от губ, — вы… — Его взгляд заметался между красивым лицом в обрамлении золотых кудрей и горящим, как раскалённый уголь, Сердцем Зверя. Как такое возможно? Как могло это кольцо оказаться на пальце у Леворукого? Оно же сгинуло в Лабиринте четыре круга назад!
Леворукий спокойно ждал продолжения, рассматривая своего визави яркими кошачьими глазами. Рамиро, блаженно щурившийся у него на коленях, внезапно приоткрыл веки и пронзил своего Повелителя острым синим взглядом. В голове у Дика что-то дрогнуло и сдвинулось, как некогда дрогнули и сдвинулись скалы, взорванные эром Рокэ у Барсового Ока.
— Вы Ринальди Ракан, — тупо закончил Дик с чувством невесть откуда взявшейся уверенности в собственной правоте.
Незнакомец до боли знакомым движением приподнял брови.
— Кто такой Ринальди Ракан? — осведомился он с искренним любопытством.
— Ринальди Ракан… это вы, — беспомощно объяснил Дик, сам понимая, как нелепо это звучит.
— Гм. Похоже, что вы, юноша, любитель ходить кругами, — резюмировал незнакомец, слегка пожав плечами. — Что ж, будем считать, что вам известно, кто я. А как насчёт вас?
— Я Ричард. Ричард Окделл, — пробормотал Дик, внутренне ужасаясь самому себе.
— Ричард? — снова приподнял брови незнакомец. — Занятное совпадение. Вы любите кошек, Ричард?
— Я люблю собак. Этот перстень у вас на руке… Откуда он у вас?
— Как и следовало ожидать, — вполголоса произнёс незнакомец, обращаясь к самому себе, — Окделл сразу же обратил внимание на камень. Он всегда был у меня, Ричард, но, правду сказать, я и сам не знаю, откуда он взялся. Может быть, когда-то я был человеком, как вы, и приобрёл его в те времена, однако я уже не помню об этом.
Дик осторожно опустился на лавку напротив незнакомца: у него ощутимо дрожали колени.
— Я… Я недавно был в Агарисе, — зачем-то объяснил он.
— Поздравляю вас.
— Я… видел капеллу «Ожерелье миров». Там есть картина… Её писал Диамни Коро. «Суд над Ринальди Раканом». У вас его лицо. Вы Леворукий?
— Я правша, юноша, — усмехнулся Псевдолеворукий, словно бы Ричард спрашивал именно об этом, и будто в доказательство своих слов снова взялся правой рукой за кружку. — Я – Одинокий, одинокий путешественник, вот и всё.
— Тогда почему же вас никто не видит? — настойчиво спросил Ричард.
— Ну, вы же меня видите, — возразил незнакомец, слегка усмехнувшись. — Другие тоже видят, просто… не замечают. Я стараюсь не привлекать к себе внимания. У меня, как вы только что сами намекнули, довольно неудачная внешность – неудачная, разумеется, для ваших мест. Боюсь, что если бы меня замечали, одним вашим поцелуем дело бы не обошлось.
Ричард медленно отвёл пальцы ото рта, удивлённо воззрился на них и проворно спрятал руку под стол. Впрочем, про себя он не преминул пробормотать «Создателю всего сущего», но от этого ничего не изменилось: незнакомец с лицом Ринальди Ракана всё также продолжал сидеть напротив, а Рамиро снова приоткрыл веки и насмешливо покосился на молодого Повелителя.
— Так вы Ринальди Ракан? — полуутвердительным тоном повторил сбитый с толку Ричард.
— Вы так и не рассказали мне, кто это такой, — напомнил незнакомец, прихлёбывая из кружки.
— Ну… вообще-то это был преступник, — признался Дик, чувствуя себя крайне неловко. — Он жил четыре круга тому назад. Он, э-э… надругался над женщиной, которая его не любила, а потом насмеялся над ней. Его судили и приговорили к вечному заключению в Лабиринте. В отместку он проклял своего старшего брата – анакса Эридани.
— Мда. Неприятная история. Он был левшой?
— Нет… Это уже потом Леворукого стали изображать с лицом Ринальди.
Дик осёкся, подумав, что настоящий Леворукий тоже, вероятно, сумел бы принять облик своего сгинувшего в Лабиринте адепта.
— Так вы опасаетесь злобных козней с моей стороны? Не стоит, Ричард. Ведь вам, наверно, не в чем себя упрекнуть? Ваша совесть чиста и не запятнана, и никто не посмеет обвинить вас в каком-нибудь преступлении, не так ли?
Дик до крови закусил губы.
— Я тоже преступник, — негромко признался он после небольшой паузы. — Если вы и впрямь Леворукий и пришли за моей душой…
— Ваша душа мне ни к чему, — отмахнулся тот, как показалось Дику, с лёгким презрением. — Я не ада, да и ады уже давно не вербуют воинов… Огонь Этерны погас! Моё дело – только охранять от неё оставшееся.
— Этерна? — встрепенулся Дик, уловив знакомое слово. — Я недавно слышал о ней. В Лабиринте, от Каталлеймены. Мой предок, Лит, ушёл защищать Этерну в незапамятные времена и погиб. Вы тоже защищаете Этерну?
— Огонь Этерны погас, — тяжело повторил Одинокий. — Пламя жизни, способное порождать новые миры, умерло. Ваш мир, юноша, одно из созданий Этерны, и всё, что могу сделать я – не позволить таким, как вы, разрушить Кэртиану… не так быстро.
— Этерна – это сам Создатель? — догадался Дик, пытаясь совместить слова незнакомца с откровениями Эсператии.
— В вашем понимании, — подтвердил Ринальди Ракан. — Ожерелье миров, о котором вы знаете, родилось в её пламени. В те времена, когда Этерна ещё была жива.
— Но это же нелепо! — воскликнул Дик с внезапно проснувшимся пылом теолога-неофита. — Создатель не может умереть: он вечен по определению. Если существует творение, это означает, что творец существует в нём и вместе с ним.
— Свет от погасших звёзд идёт долго, Ричард, — покачал головой Ракан. — Разве ваш учитель не говорил вам этого?
— Мой учитель говорил иное! — горячо возразил Дик. — Он говорил, что тёмное небо не обязательно означает отсутствие звёзд. Может быть, то, что кажется нам чёрной бездной, на самом деле залито светом, только мы не знаем об этом.
— Я вижу, ваш учитель был романтиком, — усмехнулся Одинокий с лёгкой иронией.
— Но его слова такая же правда, как и ваши, — насупился Дик, обидевшись за мэтра Шабли.
— Верно. Всё зависит от того, с какой стороны смотреть.
— Стало быть, вы предпочитаете смотреть в конец, а не в начало? — задиристо спросил Ричард. — Тогда не удивительно, что вы видите вокруг себя только смерть.
— Хорошо быть молодым! — вполголоса пробормотал Ринальди, возводя глаза к трактирному потолку.
— А разве вы сами не молоды? Ринальди Ракану было всего двадцать шесть, когда его заперли в Лабиринте. Правда, это было четыре круга назад. Вы старик или нет?
Золотоволосый красавец нахмурился, на секунду задумавшись.
— Вряд ли я могу вразумительно ответить на этот вопрос, — медленно проговорил он. — В моём мире нет понятий «молодость» и «старость». Вечность существует вне времени.
— Но вы-то существуете во времени! — возмущённо воскликнул Ричард. — Мы разговариваем с вами сегодня, а не завтра или вчера! Вы только что сказали, что Этерна уже умерла. Но разве у вечности есть прошлое? Разве вечное может умереть?
Ринальди Ракан внимательнее вгляделся Дику в лицо:
— Вы истинный потомок Лита, Ричард, я вижу. Все Литиды были склонны к философии… Что ж, пожалуй, я действительно ошибся. Я не вечен. Меня можно убить, хотя, конечно, не средствами вашего мира.
— Значит, вы тот же человек, только с новыми возможностями, — с удовлетворением заключил Дик. — И, вероятно, такой же сумасшедший, как Каталлеймена. Простите! — извинился он, сообразив, что ляпнул грубость. — Просто я знаю, что люди плохо переносят бессмертие.
Ринальди Ракан состроил недоуменную мину и негромко засмеялся.
— Надо же, какая осведомлённость! — сказал он. — Вам-то откуда это знать, Ричард? И кто такая эта Каталлеймена, которую вы всё время поминаете?
— Она хранительница Лабиринта, — хмуро объяснил Дик. — Мать первого Ракана.
— А, Оставленная! На мой вкус, не самая приятная женщина.
— Но она ваша прабабка, если вы Ракан, — возразил Дик. — А то, что она сумасшедшая… Честно признаться, её можно понять. Если жить вечно и постоянно видеть, как один за другим умирают все твои близкие… Всякий в конце концов сойдёт с ума. Если вы сами, эр Ринальди, ещё и кажетесь нормальным, так это от того, что человеком вы никого не любили. Каталлеймена – другое дело. Она любила свою семью.
Рамиро приподнял морду с колен Ракана и предупреждающе рыкнул. Сам Ринальди, слегка сощурившись, внимательно изучал Дикона своими кошачьими глазами.
— Неужели устами младенца глаголет истина? — негромко спросил он пространство перед собой. Дик до ушей залился краской, осознав, какую бестактность он сболтнул.
— Я имел в виду: у вас, возможно, не было причин любить кого-то, — вяло промямлил он. — Вас вообще считали повесой…
— Понятно. Не стоит оправдываться. Может быть вы и правы, хотя я не помню себя человеком. Кем бы я ни был прежде, моя память сгорела в пламени Этерны.
— Почему? — удивился Дик.
— Такова плата за право защищать созданные миры, — объяснил Одинокий. — Всякий Одинокий воин рубежа должен пройти сквозь огонь вечности, уничтожающий человеческую природу и наделяющий… почти бессмертием. А теперь я обязан сохранить хотя бы то, что осталось от Этерны. Вы, Ричард Окделл…
— Но это значит, что Этерна живёт в вас! — радостно перебил его Дик, озарённым внезапным откровением. — Если вы прошли сквозь её огонь, он остался в вас, и именно он делает вас тем, что вы есть! Как же вы можете говорить, что Этерна умерла?
Ринальди Ракан как будто слегка поперхнулся.
— Неужели, о юный Литид, вы советуете мне извлечь огонь Этерны из самого себя? — поинтересовался он не без сарказма. — Разве мы не выяснили пару минут назад, что я смертен? Меня трудно убить, это верно, но возможно.
— Ну и что, что вы смертны! — запальчиво воскликнул Ричард. — Каталлеймена тоже была смертной женщиной, но Ойдма подарила ей вечную жизнь! Если Повелительница Волн смогла передать своё бессмертие другой, то почему вы не способны вернуть Этерне её дары? Это наверняка возможно! Мои предки четыре круга считали, что Сердце Скал мертво, а мне потребовалось только раз прикоснуться к нему, чтобы оно забилось вновь!
— И сколько жертв было у землетрясения в Гальтаре? — небрежно, словно мимоходом спросил Ракан. — Они стоили того, чтобы Повелитель Скал мог удовлетворить своё тщеславие?
Дик резко опустил голову: Ринальди Ракан, как истый Леворукий, ударил по самому больному.
— Зачем вы сделали это, Ричард? — негромко поинтересовался Одинокий, выждав несколько минут. — Зачем вам понадобилась эта демонстрация силы?
— Я… Я… не хотел, — с трудом ответил Ричард, буквально выдавливая из себя по слову. — Я… не знал… что будет.
— Вы не знали, — повторил Ракан. — Тогда зачем же вы прикасались к Сердцу Скал?
Ричард молчал – у него не было ответа.
— Вот почему иногда нужно смотреть в конец, а не в начало, юноша, — устало проговорил Ринальди Ракан. — Повелитель Скал, сам не ведающий, что творит, способен легко довести весь мир до гибели. Утрата знаний – вот ваша беда. Это признак гибели Этерны.
— А вы-то сами знали, что делаете, когда проклинали кровь Раканов вплоть до четвёртого круга? — с медленно закипающей яростью спросил Ричард, поднимая злой взгляд на собеседника. — Разве в том, что случилось в Гальтаре тогда, нет вашей вины? Разве это не вы выпустили Изначальных тварей из Лабиринта и убили своего собственного брата?
— Если я и сделал всё это, — спокойно ответил Ринальди, — теперь я уже не могу отвечать за случившееся. Я же сказал вам, Ричард: моя человеческая память сгорела.
— И после этого вы смеете упрекать меня! — выкрикнул Дик, от негодования даже привстав со скамейки. — Вы, у кого не хватает мужества отвечать за самого себя! Я знаю всё, что сделал, я помню все свои грехи – от отравления эра Рокэ до Лабиринта! А вы… вы малодушно постыдились помнить о своих преступлениях? И кто теперь должен отвечать за них? Может быть, я? Эр Рокэ? Вся Кэртиана?.. Если Этерна и мертва, то только потому, что это вы – вы не желаете знать о том, что когда-то натворили!
Левая рука Ракана, до сих пор лениво ласкавшая Рамиро, застыла в воздухе. Дик поспешно сел назад на скамейку и прикусил язык, чтобы не выкрикнуть в запале ещё чего-нибудь обидного.
— Неужто истина снова глаголет устами младенца? — медленно проговорил Одинокий. — Что ж, Ричард Окделл… Я обдумаю ваши слова. Но и вы, в свою очередь, не забывайте о моих. Вы смогли приручить литтэна, вы вышли живым из Лабиринта. У вас есть сила, но вам нужны знания, чтобы управлять ею. Повелитель Скал обязан спасать, а не губить. Как и его подчинённые, кстати. Скажите: это не ваши люди творят сейчас весь этот кавардак?
Ринальди ткнул пальцем в сторону трактирного зала, и Ричард, обернувшись, обомлел. Компания игроков, прежде весело резавшаяся в кости, теперь робко жалась в стене под прицелами сразу четырёх пистолетов; остальные посетители, разогнанные по углам, слёзно молили о пощаде. Хозяин трактира, представительный папаша Бугро, болтался в воздухе, пришпиленный сильной рукой к собственной конторке, и блеял полузадушенным голосом:
— Клянусь, я ничего не знаю!.. Всеми святыми!..
— Говори, разбойничья морда: кому ты продал моего господина? — спрашивал его Гиллалун, сдавливая толстую шею в могучем кулаке. Папаша Бугро посинел и замолк, судорожно забив пятками в конторку. Капитан Рут, оказавшийся тут же, быстро вытянул руку, удерживая Гилла.
— Осторожнее. Он ещё не сказал нам, где милорд.
Дик медленно поднялся со скамейки, расширившимися глазами оглядывая своих людей: Бьерн, Гейхол, Стейт, Камден, Фортивелл, Страуди и Дейл – двое последних держали под прицелом игроков. Вдобавок со двора доносились шум и крики: видимо, остальные члены отряда находились там. Капитан Рут с хлыстом в руке стоял над причитающей трактирщицей, со страха позабывшей, что нужно громко рыдать.
Раздвинув ногой скамейки и табуреты, Ричард вышел на свет.
— Что здесь происходит? — громко спросил он.
Гилл потрясённо разжал кулак, и несчастный трактирщик с грохотом свалился на пол. Его дородная жена взвыла и бросилась мужу на помощь. Капитан Рут выронил хлыст, Дейл опустил пистолет, а Гейхол и Камден – шпаги, которыми грозили незадачливым посетителям. Почувствовав перелом в ситуации, один из них немедленно завопил:
— Спасите! Это бунт! Заговор против короля! Это мятежники с севе…
Ивен Стейт, не поворачивая головы, уложил смутьяна коротким ударом кулака.
— Вы здесь, милорд? — воскликнул капитан Рут, быстро шагнув к Ричарду. — Мы потеряли вас!
— Я вижу… — прошипел Ричард сквозь зубы. — Вижу, как вы выполняете мой приказ не привлекать к себе внимания. Что за дикость!
Капитан сориентировался мгновенно. Он бросил выразительный взгляд через плечо, и шпаги, кинжалы и пистолеты исчезли как по волшебству. Стейт бережно поднял свою оглушённую жертву и усадил на лавку у стены. Дейл с достоинством пригласил игроков снова занять места за столом и предложил выпивку. Гейхол нырнул во двор предупредить остальных ребят. Гиллалун, тяжело дыша и потирая кулаки, подошёл к Ричарду.
— Вашмилость… Я было подумал: вас похитили.
— Всё хорошо, старина, — отмахнулся Ричард и повернулся к так неожиданно объявившемуся капитану Руту. — Капитан, у вас есть деньги?
— Да, милорд! — по-военному быстро отозвался тот.
— Отдайте Гиллу: пусть он заплатит хозяину за телесный ущерб, и мы уйдём отсюда. Не стоит дожидаться неприятностей, на которые вы едва не нарвались.
— Как прикажете, милорд. Куда мы направимся?
Ричард украдкой оглянулся на Ринальди Ракана: тот всё ещё сидел в своём углу, не видимый никому, кроме Повелителя Скал.
— В Надор, — вздохнул юный герцог. — Мне нужно узнать… кое-что.
— Я должен сообщить вам, милорд, что, если вы поедете в Надор, то уже не застанете вашей матушки, — предупредил его капитан Рут. — Миледи герцогиня последовала вашим указаниям и отбыла в Олларию две недели тому назад.
— Хорошо… Я поеду за ней, но позже. Сначала мне нужно подготовить замок и людей.
Если какие-нибудь старые знания о магии и сохранились, искать их нужно в Окделле и Горике, подумал Ричард. К тому же неизвестно, что ждёт преступного оруженосца в Олларии. Необходимо укрепить Надор против всяких провокаций со стороны Дорака. В одном Ринальди Ракан прав: нужно узнать всё, что можно, о силе Повелителей Скал.
1
Робер Эпинэ нашёл Жана-коновала у стен монастыря, где кипела оживлённая торговля свечами, освящёнными на сегодняшней утренней службе, – дешёвыми, по полгроша каждая, и подороже, по две деньги связка. Тут же покупали медные семисвечники, до блеска натёртые воском, и всевозможные кропила: жители Граши́ готовились встречать Огненную ночь.
— Семь свечей – две деньги! Семь свечей – две деньги! — кричали монахи, ловко принимая монеты и отсчитывая сдачу. Возле столов для милостыни суетились окрестные жители, щедро заваливая их корзинками со снедью и кувшинами с молодым вином. Гомон вокруг царил такой, что Робер почти не слышал собственного голоса.
Жан-коновал (ныне смиренный брат Янош) стоял напротив Иноходца, переминаясь с ноги на ногу, и с плохо скрытым нетерпением ожидал, когда господину наскучат бесполезные уговоры и он, наконец, отпустит своего собеседника восвояси. Через плечо раскаявшегося разбойника свисала вместительная холщовая сумка, набитая разнообразными свечами, а с пояса – монастырский кошель для сбора пожертвований.
Робер вздохнул. Он второй день убеждал Жана-коновала бежать вместе с ним в Эпинэ и почти изверился в согласии разбойника.
— Я дам тебе за помощь всё, что ты попросишь, — безнадёжно повторил он.
— Ничего мне не нужно, ваша светлость, — отвечал бывший бандит, не поднимая глаз, но твёрдым голосом. — Проклятые деньги едва не довели меня до погибели. Я дал обет отречься от них. Его преподобие принял меня в послушники и снабдил всем, чем нужно. Поэтому прошу вас: позвольте мне вернуться к моим обязанностям.
— Но я же не уговариваю тебя снова стать грабителем! — продолжал убеждать Робер. — Просто проведи меня через алатскую границу, вот и всё. Ты знаешь там каждую тропинку. А как только мы окажемся в Талиге, я отпущу тебя обратно и не стану чинить никаких препятствий.
Жан-коновал, по-прежнему не поднимая глаз, покачал головой.
— Ваша светлость вернётся домой и без меня, — ответил он. — Его преподобие поможет вашей светлости, если ваша светлость попросит о помощи. А я обещал богу повести остаток моей жизни здесь.
«Какой же я дурак!» – мысленно хлопнул себя по лбу Иноходец. Конечно же, всё дело в том, что бывший разбойник попросту не хочет попасться в руки эпинских властей: те наверняка не окажут никакого снисхождения гальтарскому грабителю, пусть и раскаявшемуся.
— Слушай, — сказал он, — я понимаю: ты боишься, что, если нас схватят по дороге, тебя повесят за старое. Но не тревожься: я обещаю, что в этом случае я сам поручусь за тебя, а как только мы доберёмся до Эр-Эпинэ, я дам тебе полное помилование. Ты ведь родом из гальтарских крестьян, не так ли? Значит, ты должен знать, что герцоги Эпинэ могут миловать своих подданных по собственному усмотрению.
Жан-коновал впервые поднял глаза на Робера. В них не было ничего, кроме покорности и смирения.
— Я знаю, монсеньор, — просто сказал он, — и благодарю вашу светлость за доброту. Но, не в упрёк будет сказано вашей светлости, вы больше не хозяин в своём доме. Если люди губернатора поймают нас, несдобровать нам обоим. Только вашу светлость, вероятно, просто арестуют, тогда как меня вздёрнут на первом попавшемся дереве.
Это была правда, и Иноходец промолчал, не найдя убедительного ответа.
— Ваша светлость сами изволите видеть, — продолжал Жан-коновал тихим рассудительным тоном, — вам нечем прельстить меня, а мне нужно только покаяние. Все деньги и ценности капитана Паганаччо я пожертвовал монастырю, а милости жду только от Создателя. Желаю вам здравствовать, ваша светлость.
Разбойник низко поклонился, собираясь удалиться.
— Постой, — удержал его Робер, — но ведь у тебя в Гальтаре наверняка осталась какая-нибудь родня или хотя бы… женщина? Разве ты не хотел бы помочь ей? Я обещаю тебе…
— У меня никого нет, ваша светлость, — перебил его Жан-коновал, не разгибая спины, и бочком тронулся в сторону монастыря.
— Нет, подожди, — опять удержал его Робер, — если ты переведёшь меня через границу, я не стану совать тебе деньги и помилование. Я дам тебе… Я подарю тебе корову. Это ведь не деньги, так? А ты сможешь отдать её кому захочешь перед тем, как вернёшься сюда, в монастырь.
Жан-коновал медленно выпрямился, неверящим взглядом уставившись на Робера. Корова! Мечта всякого бедного эпинского крестьянина, предел его благополучия! Бывший гальтарский разбойник, подавшийся на большую дорогу от нищеты, на секунду даже перестал дышать. Робер понял, что попал в цель, и тут же почувствовал себя последним мерзавцем.
— Ты выберешь её сам, — торопливо проговорил он, ощущая себя по меньшей мере Леворуким и мысленно обещая отдать корову семье Жана, даже если тот бросит его на полпути, — возьмёшь любую с моей фермы, хоть самую лучшую. А если ты боишься, что её сочтут краденой, я дам тебе дарственную за моей личной подписью и печатью.
Руки и губы Жана вдруг мелко задрожали, и он отшатнулся от Робера как от зачумленного.
— Грех вам так говорить, ваша светлость! — воскликнул он с неожиданной горячностью. — Когда вы были господином в Эпинэ, то, небось, и кувшина молока никому не подали! А теперь, когда вам пришла нужда в разбойнике… Эх!.. Корову сулите!
— Слушай, братец… — смутился Робер: он и в самом деле никогда не интересовался эпинскими крестьянами.
— Нет у меня родни! — выкрикнул Жан-коновал едва ли не с яростью. — Отец с матерью давно померли! А других и не было никого! Оставьте меня, прекратите, перестаньте мучить!
И новообращённый послушник чуть ли не бегом кинулся прочь за спасительную ограду монастыря. Иноходец тоскливо посмотрел ему вслед: на душе у него было мерзко.
Где-то в толпе промелькнуло знакомое сдобно-сладкое лицо, и Робер обернулся, вглядываясь: не почудилось ли ему, что виконт Валме здесь и наблюдает за ним? Однако обзор перекрыла телега, выезжающая с монастырского двора: Вицушка гордо восседала на корзинах, наполненных бурдюками с освящённым вином и белыми свечами. Поселившись в Сакаци, Матильда решила встретить Огненную ночь как полагается.
Молниеносно пригнувшись, Марсель сделал вид, будто ищет на земле оброненную монетку, спрятавшись за спиной у дородной горожанки.
— Вино святого Фю́лёпа! Вино святого Фюлёпа! — надрывались служки, наполняя кропильницы, которые наперебой подставляли им десятки рук одновременно. Осторожно выпрямившись, Валме стал подбираться поближе к той стене, за которой скрылся Жан-коновал. Откровенно говоря, Марсель не испытывал ни малейшего желания идти в монастырь – тем более в мужской! – однако Рокэ ясно потребовал, чтобы бывший разбойник был доставлен к нему для дачи показаний. Сам Марсель считал эту меру совершенно излишней. Увы! Мнение офицера по особым поручениям не интересовало господина Первого маршала.
Доставка разбойника в Олларию могла стать проблемой – аббат Олеций отнюдь не собирался выдавать в Талиг спасённую от погибели овечку. К счастью, молодой Эпинэ настойчиво искал встречи с бывшим гальтарским бандитом. Из-за стоявшего вокруг гвалта Марселю не удалось разобрать тему их беседы, однако было ясно, что Жан-коновал отнюдь ей не обрадовался и сбежал, едва представилась возможность.
Неужели Алва угадал, и со смертью юного Окделла действительно не всё так гладко, как казалось поначалу? Марсель приподнялся на цыпочки и, украдкой выглянув из-за плеча какого-то дылды, нашёл глазами молодого Эпинэ. Тот с похоронной миной принимал благословения настоятеля, вышедшего за ворота, чтобы лично почтить людей принцессы Ракан. Телега с вином и свечами тем временем уже поворачивала на проезжую дорогу: стало быть, что бы не связывало его с бывшим бандитом, Эпинэ собирался ехать обратно в Сакаци.
Путь был открыт. Марсель ловко протиснулся к свечным лавкам, поставленным прямо у монастырских стен, и, купив полгрошовую свечу – нет, он не скупердяй, но святой Фюлёп обойдётся, – уверенно направился к церкви святого Гермия. Набожные алатцы шли туда поклониться праздничной иконе. Было вполне возможно, что кающийся разбойник забился внутрь и замаливает прошлые грехи в одном из приделов.
Но, хотя в церкви толпилась тьма народу, серой послушнической рясы нигде не было видно. Поразмыслив, Марсель поставил свою свечку святому Фюлёпу, прося пособить в поисках. Чудотворец оказался своекорыстен и мстителен: не только не помог, но ещё и подгадил. Когда Марсель, прикинувшись погружённым в благочестивые размышления, попытался выйти через боковую дверь на закрытую территорию, какой-то монашек вежливо, но непреклонно, преградил ему путь. Марсель принялся путано объяснять на талиг, что хотел бы исповедаться местному аббату (благо тот был совсем в другом месте), но алатский варвар не понял ни слова. Он выпроводил Марселя обратно за ворота, что-то любезно и многословно объясняя – то ли правила монастыря, то ли местонахождение аббата. Вторично Марсель решил не рисковать.
Впрочем, дело шло к трём часам пополудни. Церковный ход начинался в шесть, и Жан-коновал должен был присоединится к нему вместе со всей братией. Тут-то и можно было бы улучить удобный момент и выхватить зазевавшуюся овечку из стада. Правда, лавры этого подвига придётся делить с кэналлийцами, выделенными Алвой под начало виконта Валме. До вечера они сидели затаясь: их характерная внешность слишком бросалась в глаза.
Тем временем расстроенный Эпинэ велел кучеру ехать прямиком во дворец. Прощаясь с аббатом, он едва не попросил отдать Жана-коновала себе во временное услужение, но тут же устыдился своей мысли: это была бы уже последняя подлость.
В Сакаци, куда телега прибыла через три четверти часа, царила предпраздничная суета. Матильда отдавала приказы, сойдя прямо во двор. В бытность её в Агарисе Огненную ночь отмечали скромно: обходили с освящёнными свечами дом, и только. Однако Сакаци всегда был провинциальным дворцом, жившим в ладу с окрестными земледельцами. Матильда, женщина просвещённая, знала, что некогда Огненная ночь являлась праздником первой жатвы. Поэтому сегодня нужно было позаботиться о вечерней процессии, об освящённом вине и свечах, об угощении, где главную роль играли плоды нового урожая. Знакомые с юности хлопоты вливали в Матильду новые силы.
Следом за принцессой робко выступала Мэллит, одетая в лёгкое платье алатского покроя. Её солнечные волосы были уложены в высокую причёску, искусно маскирующую их небольшую длину; тоненькую шейку обвивало жемчужное колье.
«Госпожа Мелитта Та́кози. Теперь её зовут Мелитта Такози», — напомнил себе Робер историю, сочинённую при активной помощи Матильды.
Юная госпожа Мелитта, очаровательно краснея, опиралась на руку Альдо, который вёл её по двору. Сюзерен крутил туда-сюда головой и строил забавные гримасы: местные обычаи были для него в новинку.
— Робер, хоть ты скажи мне, — шутливо взмолился он, когда Иноходец спешился, — неужели и у тебя в Эпинэ творилось то же самое?
— Конечно, творилось, — подтвердил Робер, чуть улыбнувшись недоумению друга. — Ведь мой дед был Повелителем Молний. Кто же, кроме него, мог возглавить процессию Истинного огня?
— Что?! Я должен буду возглавить сегодняшнее шествие?! — наигранно ужаснулся Альдо.
— Шествие поведу я, — добродушно вмешалась Матильда. — Тебе такое дело доверять нельзя: ещё затащишь нас всех в болото или в непроглядные дебри.
— А разве не в этом цель?! — легкомысленно воскликнул её внук и тут же схлопотал от бабки шутливый тычок.
— Гици принц притворяется, — проницательно заметила Вицушка, вылезая из телеги с корзинами, — гици принц всё понимает.
— Даю слово, что нет, — развёл руками «гици принц». — Зачем нам вечером обходить весь парк с зажжёнными свечами?
— Как будто ваше высочество не знаете!
— Расскажи, и я буду знать!
Вицушка вопросительно взглянула на Матильду, которая слушала эти пререкания со смеющимися глазами. Мэллит с застенчивым любопытством смотрела на служанку, но не посмела присоединиться к просьбе Альдо.
— Расскажи, — велела Матильда. — Мой внук вырос в Агарисе, а там другие обычаи.
— Ну, случилось как-то раз в одной местности в Золотой Анаксии, — несмело начала Вицушка, искоса поглядывая то на Альдо, то на Матильду, — что облюбовали её огненные демоны. За главного у них был колдун, служитель Астрапа, который раз в год, в самую жаркую ночь, созывал их резвиться на окрестные поля. А видом те демоны походили на огненных коней с пламенными гривами и хвостами, и там, где проходил их табун, начинался страшный пожар. В огне гибли и посевы, и люди, и целые деревни… И никакая вода не могла загасить колдовской огонь.
— Пирофоры, — неожиданно для самого себя брякнул Робер, заглядевшись на Мэллит.
Все с удивлением уставились на него. Он развёл руками и улыбнулся с извиняющимся видом.
— Кажется, так их звали. Простите, ваше высочество. Как-то само вырвалось.
Сюзерен с подозрением покосился на друга, но промолчал. Матильда только недоуменно приподняла брови.
— А дальше? — спросила Мэллит у Вицушки с детским любопытством.
— Да-да, рассказывай, милая, — оживился Альдо, не спуская глаз с Робера.
— Э-э… — несмело протянула сбитая с толку Вицушка. — Так вестимо, что дальше. Когда стало совсем невмоготу, жители пошли к одному отшельнику, верившему в нашего Создателя. Звали его Фюлёп. (Как и все алатцы, Вицушка выговорила имя святого на местный манер). И попросили его: избавь нас, Фюлёп, от губителей-демонов! Ведаем мы, что ты чтишь неизвестного нам бога, и обещаем: если твой бог окажется сильнее Астрапа, все мы перейдём в твою веру! И тогда Фюлёп, — продолжала Вицушка, указывая на свёртки со свечами, — велел каждому взять по семь свечей и освятил их перед алтарём. А в самую жаркую ночь приказал зажечь их и пошёл со всеми жителями туда, где как раз скакали демоны. А те, едва увидали шествие, сразу стали беситься, вставать на дыбы и бить копытами, но ничто им не помогло! Колдовской пожар сам по себе погас там, где проносили освящённый огонь. И погибли демоны, а все жители перешли в истинную веру. Так святой Фюлёп истинным пламенем одолел нечистое пламя, — закончила Вицушка, довольная тем, что ей дали закончить, не перебивая.
— То есть, зажигая эти свечи, мы спасаемся от огненных лошадей? — простодушно уточнил Альдо, переводя с Матильды на Робера невинный взгляд, лучившийся скрытым лукавством.
— Конечно, ты же сам только что слышал, — подтвердила Матильда.
— Тогда что же здесь делает целый Иноходец из Астрапова колена? — делано удивился принц, чувствительно пихая друга локтем под бок.
Робер неловко улыбнулся, Мэллит смутилась, а Матильда звонко расхохоталась.
— Дурень! — сказала она внуку. — Это оберег от летних пожаров. Так крестьяне просят святого защитить их урожай.
— Но это же глупо, Матильда! — запротестовал Альдо. — Ходить толпой с зажжёнными свечами, чтобы защититься от пожаров – это нелепо!
— Вот поэтому ты никуда и не пойдёшь! — объявила ему бабка решительным тоном. — Кому другому, а тебе и впрямь недолго спалить весь парк моего дражайшего братца!
— На твоём месте я бы тоже не ходил, — заговорщически сказал Альдо на ухо Роберу. — Повелителю Молний просто неприлично выступать против Астрапа заодно с Матильдой. Да она одна разгонит любой табун, хоть огненный, хоть обычный. Лучше помоги мне выбрать герб для Мелитты, — продолжал он уже обычным тоном. — Это подарок, и я хочу, чтобы он был красивым. Мне тут пришло на ум, что её герб должен соответствовать её имени. Меллит ведь означает «пчела»?
— Как будто бы, — подтвердил Робер, немного растерявшись от быстрой перемены темы.
— Отлично. Может получиться славная эмблема. Пчела на синем фоне – как тебе, а? Скромная, трудолюбивая и медоносная – точный портрет моей новоявленной родственницы.
Мэллит покраснела и пролепетала еле слышным голосом:
— Пусть решит царственная… Царственная знает…
— Пусть решит царственная бабушка, — строго перебил её сюзерен. — Запомни: если ты никак не можешь отучиться от своих гоганских штучек, то хотя бы прибавляй к ним правильные слова. Царственная бабушка. Первородный кузен. А что, неплохо! — оживился он. — Первородный кузен – звучит великолепно. Я, пожалуй, не откажусь так именоваться.
— А разве это не опасно? — с сомнением произнёс Робер. — Разве мы не решили, что Мэллит считается незаконнорожденной дочерью покойного барона Та́кози?
— Разумеется, решили. Но, раз уж Матильда взяла её под своё покровительство, слухи всё равно пойдут, — легкомысленно отмахнулся принц. — Досужие языки с радостью наболтают, что Мелитта – внучка Матильды от какой-нибудь юношеской интрижки с другом детства. Не расстраивайся, — ласково подбодрил Альдо окончательно смутившуюся гоганни, — для Матильды это пустяки, а для тебя так гораздо лучше: никто не догадается, кто ты есть на самом деле. Так что насчёт герба? — снова обратился Альдо к Роберу. — Я собираюсь подарить его Мелитте в честь сегодняшнего праздника.
— Пчела на синем фоне? — задумчиво протянул Робер, мысленно представляя себе геральдический щит и фигуру. — Чёрное с золотом?
— Только золото! — решительно возразил Альдо. — Чёрное не мой цвет.
— А не слишком просто?
— Благородное и должно быть простым, — заявил сюзерен решительно. — Впрочем, пойдём, я набросаю эскиз, и тогда решим, подходит ли он для Мелитты. А ты останься с Матильдой, — распорядился Альдо, высвобождая руку, которой до сих пор поддерживал гоганни: — тебе полезно поучиться, как госпожа ведёт хозяйство. Ведь теперь ты почти член нашей семьи.
Добив бедную гоганни этим заявлением, Альдо взял под руку Робера и потащил его в сторону дворца. Однако к обсуждению герба он так не вернулся: эскиз оказался всего лишь предлогом.
— Что-нибудь решилось с твоим отъездом? — спросил он, когда они отошли на приличное расстояние, испытующе заглядывая в лицо Роберу. — Тебе удалось договориться с аббатом Олецием?
— Мне было неловко его просить, — пробормотал Робер, застигнутый врасплох этим прямым вопросом. — Я думал воспользоваться помощью того разбойника… ну, помнишь, который сообщил нам о гибели Дикона.
— И что? — Альдо внимательно смотрел на Иноходца.
— Похоже, он уже принёс монашеские обеты. Боюсь, мне всё же придётся написать в Агарис кардиналу Левию, — признался Робер.
Сюзерен задумался.
— Может, это и к лучшему, — медленно проговорил он. — Я не рассказывал тебе об этом, но… У меня есть план нашего возвращения в Талиг.
— Совместного возвращения? — уточнил удивлённый Робер.
— Да, — после небольшой паузы подтвердил сюзерен. — Конечно, ты очень пригодился бы мне в Эпинэ, — почти сразу же признался он с извиняющейся улыбкой, — но провинция в любом случае подчинится тебе. А если ты будешь рядом со мной, — договорил он, пожимая Роберу руку, — я ни на секунду не усомнюсь в успехе.
— И что за план? — вяло поинтересовался Робер.
— Ты узнаешь о нём сегодня вечером, — пообещал Альдо. — Когда начнётся церковный ход, скажи Матильде, что останешься у себя, а как только все вернутся, спускайся в перголу на южной стороне дворца. Я буду ждать тебя там. То есть мы оба: я буду вместе с Мэллит.
— Мэллит? При чём здесь Мэллит? — воскликнул Робер, поражённый до глубины души.
— Увидишь. И предоставь вести переговоры мне. Кстати, всё-таки напиши сегодня кардиналу Левию, — задумчиво добавил сюзерен. — Поблагодари его за сообщение о смерти деда и за участие в твоей судьбе. Займись этим прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Агарисский голубок может нам ещё очень пригодиться.
И Альдо, дружески кивнув Роберу на прощанье, отравился догонять Матильду с Мэллит.
Робер уныло поплёлся к себе, но над письмом корпел недолго: условные вежливые фразы сами ложились на бумагу, хотя мысли витали очень далеко. Похоже было на то, что сюзерен действительно серьёзно озаботился возвращением в Талиг и задумал для этого целую операцию. Опять политические интриги, опять война с собственной родиной! Робер вспоминал Сагранну, Варасту, бириссцев и кагетов, и сердце его тревожно ныло. Эгмонт и дед уже мертвы, а поднятое ими восстание всё ещё продолжается, втягивая в порочный круг новые и новые жертвы. Вот теперь Альдо зачем-то решил использовать Мэллит. Неужели недостаточно мужчин, погибших понапрасну? Неужели мало того, что умер бедный Дик? Ну нет! Возможно, что в конечном счёте сюзерену и улыбнётся удача, но что, если их снова ждёт поражение? Что тогда произойдёт с Мэллит? Решено: он останется и попробует убедить Альдо отказаться от неведомой интриги, если она способна навредить девушке.
Придя к такому выводу, Робер запер незаконченное письмо в столе и спустился вниз. Во дворце суетились слуги, однако Матильда с Альдо ещё не вернулись с прогулки. На парковых дорожках толпился народ, собирающийся на праздничное шествие, и Робер замер на крыльце, пытаясь высмотреть высокое белое перо на шляпе сюзерена.
— Ваша светлость уже собрались в дорогу? — вдруг выдохнул прямо Роберу в ухо смутно знакомый хмурый голос.
Робер вздрогнул и обернулся: Жан-коновал в серой послушнической рясе как привидение стоял у него за спиной. Вместительная холщовая сумка, три часа назад набитая свечами, теперь была аккуратно завязана: судя по очертаниям, в ней лежал каравай хлеба и походная фляга с водой.
— Ваша светлость уже готовы идти? — по-прежнему хмуро поинтересовался разбойник, избегая встречаться с Робером глазами. — У нас есть ещё около часа на сборы.
— Я… э-э… передумал, — в замешательстве проговорил Робер, невольно отступая на шаг от послушника: его фигура почему-то показалась ему странно зловещей. — Не бойся: я больше не стану тревожить тебя напрасными уговорами. Ты можешь спокойно вернуться в монастырь.
Жан-коновал исподлобья взглянул на Робера пасмурными глазами.
— Ваша светлость пообещали мне корову, — напомнил он, — и дарственную за своей подписью и печатью, если я переведу вас через алатскую границу. Я согласен. Я ушёл из монастыря и мне больше некуда возвращаться.
— Я обязательно подарю тебе корову, — произнёс Робер, проклиная так некстати вырвавшееся у него обещание, — но… Не сегодня. Мы отправимся в Талиг завтра. Сегодня вечером я должен быть здесь…
— Мы отправимся сегодня или никогда, — угрюмо проговорил Жан-коновал, снова опуская глаза, — нынче церковный ход, и можно ускользнуть из монастыря незамеченным. Завтра я уже не смогу уйти с вами.
— Я попрошу аббата Олеция… — начал было Робер.
— Он не согласится, — перебил его бывший разбойник без всякой почтительности. — Завтра я должен принести монашеские обеты и провести ближайшие годы в строгом покаянии. Если вы взаправду нуждаетесь в моей помощи, я подожду ещё час, пока вы не соберётесь. А если вы просто посмеялись надо мной и посулили корову в шутку… Тогда пусть моя погибшая душа будет на вашей совести!
— Я готов идти, — признался Робер, сдаваясь. — Я собрался ещё два дня тому назад, когда говорил с тобой в первый раз.
Неудавшийся монах кивнул, словно это подтверждало его мысли.
— Тогда, ваша светлость… Проститесь с вашими близкими и седлайте коня, — произнёс он со спокойной решимостью. — Я взял в монастырской конюшне мула. Он привязан у северных ворот парка. Будет лучше, если мы выедем до начала церковного хода, чтобы не попасться на пути шествия.
— Хорошо, — согласился Робер. В конце концов он сам заварил эту кашу, так что нужно быть последовательным и радоваться: всё получилось так, как он хотел. — Жди меня с мулом у северного выхода. Я буду через полчаса.
Как неожиданно и не вовремя реализовалось его желание покинуть Сакаци и отправиться в Эпинэ! Найдя взглядом Матильду и Альдо на парковых дорожках, Робер сошёл с крыльца, мысленно намечая план дальнейших действий. Сначала он догонит Альдо и предупредит его о своём отъезде. А потом потихоньку попросит Матильду приглядеть за Мэллит. Принцесса взяла гоганни под своё покровительство и не позволит причинить девушке вред. К тому же, он почти наверняка неправильно истолковал слова сюзерена. Тот, скорее всего, не имел ввиду ничего серьёзного. Чем может помочь в восстановлении Раканов юная и неопытная гоганни?
2
Отыскивая Клемента (крыс гулял по дворцу в поисках угощения), Робер немного припозднился с выездом. До начала шествия оставалось не больше четверти часа, когда они с Жаном-коновалом вывели Дракко и монастырского мула за ворота парка. Бывший разбойник каким-то чудом успел хорошо изучить окрестности Граши; впрочем, вероятно, он бывал здесь прежде. Он уверенно повёл Робера окольной тропой, желая разминуться с праздничной процессией. Дракко, пофыркивая, ступал следом за мулом, однако его крысейшество, явно недовольный предстоящим путешествием, шумно возился в своей котомке и возмущённо верещал.
Дорога шла вверх, карабкаясь на один из пологих холмов, окружавших Сакаци. Взобравшись достаточно высоко, Робер как на ладони увидел людную процессию из дворни и окрестных арендаторов, которая толпилась у дворца, готовясь выступить на главную аллею со свечами и кропильницами. Короткий взмах рукой кого-то из монастырской братии – и снизу грянуло мощное пение сотни здоровых глоток.
Оглядываясь, Робер наблюдал, как церковный ход неуклюже тронулся вперёд, голося молитву на старогальтарском с забавным алатским акцентом. Такое же нестройное пение доносилось со стороны города и предместий, когда ветер менял направление.
Робер взглянул на Жана-коновала: тот угрюмо молчал, совершенно не интересуясь происходящим, и упорно направлял мула на запад. Заходящее солнце висело перед ними, как огромное блюдо, выставив огненный бок из-за холма, на который они поднимались. До сумерек оставалось никак не более часа.
— Послушай-ка, братец, — запоздало сообразил Робер, прикинув, что до полной темноты не так уж и далеко, — а может быть, нам стоило дождаться рассвета? Через три часа вокруг ничего не будет видно.
Жан-коновал не ответил. Роберу показалось, что бывший разбойник не расслышал его слов, целиком уйдя в свои мысли.
— Эй! — позвал он уже гораздо громче. — Где ты намерен остановиться на ночлег, братец?
Жан-коновал резко обернулся. Теперь он смотрел прямо в глаза, и Роберу вдруг померещилось, что под насупленными бровями и мохнатыми ресницами беглого послушника вспыхивает зеленоватое пламя. Но, конечно, это была лишь причудливая игра света и тени.
— Не извольте беспокоиться, ваша светлость, — глухо отвечал гальтарец странным ломанным голосом. — Ночи нынче ясные, и дотемна мы успеем ещё немало пройти. Там впереди, — и бывший разбойник указал куда-то на волнистую линию горизонта, — будет место, где нас примут как желанных гостей.
— Что за место? — спросил Робер чтобы поддержать разговор.
— Так, убежище, — после небольшой паузы отозвался Жан-коновал словно бы с трудом. — Мне приходилось хорониться там в былые времена. Не извольте беспокоиться, ваша светлость, — снова повторил он, силясь улыбнуться, отчего его как будто слегка перекосило, — я позабочусь о ваших нуждах как до́лжно. Вас ждёт сносный ужин и мягкая постель.
Глядя на метаморфозы, происходящие с лицом и голосом Жана, Робер запоздало усомнился в благонадёжности проводника. Что, если бывший разбойник решил взяться за старое и намерен заманить доверчивую жертву в ловушку? Однако Робер почти сразу отбросил эту мысль. Вероятно, беднягу просто терзали душевные муки, невольной причиной которых стал он, герцог Эпинэ. Богатый аристократ вынудил нищего послушника нарушить свои обеты и покинуть единственное место, где тот мог спокойно скоротать свой век, не боясь властей и прося милости у бога. Недостойно подозревать в преступных намерениях несчастного, у которого не было даже палки взамен оружия, тогда как у Робера имелись при себе и шпага, и кинжал, и пистолеты.
— Когда мы доберёмся до алатской границы? — поинтересовался он беззаботно.
— Скоро… — по-прежнему глухо отозвался Жан. — Очень скоро.
— Дней через пять или шесть, не так ли?
— Да-да… Я хорошо знаю дорогу и скоро доведу господина куда нужно.
— Ты собираешься провожать меня до самого Эр-Эпинэ? — спросил удивлённый Робер. — Разве ты не боялся того, что местные власти поймают тебя и повесят?
— Я… я передумал, — ответил бывший разбойник как давеча сам Робер, заметно ссутулясь под серой рясой.
— А! — сообразил Иноходец, припомнив их дневной разговор у монастыря. — Понимаю. Ты, должно быть, сам хочешь выбрать подарок, который я тебе пообещал, так?
— Т-так, — ответил Жан-коновал с запинкой. — С-сам.
— И кому же ты намерен отдать корову? — нарочито бодрым тоном спросил Робер, чтобы хоть немного развеять мрачное настроение проводника. — Должно быть, той женщине, которая ждёт тебя в Гальтаре? Жене?
Последовала небольшая пауза.
— Не жене, — наконец отозвался разбойник словно нехотя. — Сестре.
— У тебя есть сестра? — слегка удивился Робер. — А говорил, что не имеешь никакой родни, кроме покойных родителей.
— Можно сказать, что не имею, — равнодушно отвечал бывший бандит, отворачиваясь. — Были, верно, всякие родичи, но отец помер, и никого не осталось. — Он помолчал и пояснил: — Мы ведь бедные крестьяне, голытьба. Если некому землю пахать – значит, нет и семьи. Отец помер, а мать пошла замуж во второй раз. Вот и всё. Не знаю, что с ней сталось после.
— А как же её дети от первого брака? — спросил Робер, поражённый спокойной обречённостью, звучавшей в словах Жана.
— Кому нужны лишние рты? — безразлично спросил тот, слегка пожав плечами. — Небось раздали по рукам: сестёр в услужение, а братьев – в батраки.
— А ты?
— Меня отдали нищим – побираться на большой дороге.
— Тогда откуда же у тебя сестра?
— Она узнала меня, когда я просил милостыню в одной деревушке. Вспомнила – верно, потому, что сама вынянчила, — рассеянно объяснил бывший разбойник. — Глядите-ка, господин, — оборвал он сам себя, показывая рукой вперёд: — вон на склоне того холма виднеется дорога, которая нам нужна. Там ещё берёзовая рощица. Раньше здесь кругом стоял лес, да его давно повырубили. Часа через два мы доедем до ручья в низине. Нам бы только успеть перебраться через него, а там будет и убежище, о котором я говорил.
Робер, щурясь, посмотрел в указанном направлении: действительно, в лучах заходящего солнца виднелась белая полоса дороги, уходящая вверх, к берёзовой роще. За ней, вероятно, начинался новый спуск: вся Чёрная Алати состоит из таких низких пологих гор, кое-где покрытых лесом.
— Едем! — решил Робер. — И расскажи мне про сестру. Как её зовут?
— Анна… — ответил Жан-коновал, как показалось Роберу, с неудовольствием. — Анна Перье́.
— Она, конечно, старше тебя?
— Угу.
— Сестра забрала тебя к себе, когда узнала? — допытывался Робер, сам не зная зачем – может, на случай, если ему придётся отыскивать родню Жана.
— Хотела, — отозвался бывший разбойник угрюмо. — Она послала меня к местному кюрэ, чтобы я выучился грамоте. Думала, что со временем я тоже смогу стать кюрэ, а то и костоправом: отец Корнель знал толк в лекарском искусстве… Но нищие приучили меня воровать.
— И поэтому сестра выгнала тебя? — предположил Робер.
— Сам ушёл, — равнодушно ответил разбойник. — Она считала, что лучше дохнуть с голоду, чем брать чужое.
Бедная, но честная крестьянка! Робер в душе пожал ей руку. Но, внезапно подумал он, как же тогда гальтарский бандит сможет подарить ей корову?
— Разве твоя сестра примет подарок от тебя? — спросил он резко.
Жан-коновал безразлично кивнул:
— Ничего бы не взяла, но с вашей дарственной – возьмёт.
Солнце зашло. Теперь над волнистой линией горизонта проступала лишь алая кайма догорающего заката. Трава под ногами налилась густыми малахитовыми оттенками, воздух стал темнеть.
— …моли-и-ись за нас! — вдруг дружно грянуло снизу, и Робер невольно обернулся. Далеко внизу церковный ход двигался вокруг Сакаци, похожий с такого расстояния на тонкую ленту, всю унизанную блёстками. Ветер, усилившийся к ночи, дохнул на путников молитвой и умчался прочь.
Жан-коновал поморщился.
— Уже зажигают свечи, — пробормотал он, указывая узловатым пальцем на блёстки. — Сейчас обойдут парк, и всё будет кончено. Пора, мой господин.
Робер машинально кивнул. Бросив случайный взгляд на небо, он заметил, что на востоке собираются тучи. Подсвеченные снизу последними лучами, они казались лиловыми скакунами с огненными гривами – как у тех демонов, о которых недавно рассказывала Вицушка.
— Собирается гроза, — бездумно бросил он. — Если пойдёт дождь, это не к добру.
Дождь в Огненную ночь означал, что святой Филипп не доволен людьми – так говорил ещё дед. Гневаясь, Филипп насылает ливень и гасит свечи грешников. Однако ещё хуже, если в Огненную ночь случается пожар: это означает, что святой отвернулся от чад своих.
— Грозы не будет, — поспешно возразил Жан-коновал. — А коли и случится, нам нужно постараться её опередить.
И он решительно пустил своего мула напрямик к дороге, на которую показывал с холма. Робер двинулся следом за ним. Клемент, было затихший в своей котомке, снова громко вознегодовал.
Сумерки надвигались стремительно: небо темнело, заполняясь тучами с востока, однако ни грома, ни молний не было. Только ветер швырял туда и обратно обрывки молитв и гимнов, которые пели в Сакаци и на юге, в предместьях. Теперь Робер отчётливо видел, как разгораются свечи, показавшиеся ему сначала блёстками, как тоненькие золотые ручейки текут по склонам холмов по правую руку от него. Когда-то он и сам шёл в голове подобной колонны, обходя свой замок и парк, а впереди, с толстою свечою в руке выступал одетый в алое с золотом дед…
Как давно это было! Теперь старик Анри-Гийом умер, и вымерла вся его семья. Остался только он, Робер, последний в роду Эпинэ.
Блеснула молния.
Она ударила в самую вершину холма, на котором они только что стояли – так, во всяком случае, показалось Роберу. Огромная и ослепительная, она сверкнула внезапно и бесшумно, озарив всё вокруг почти на хорну.
Грома не последовало. Зато из долины, где находился Сакаци, и с юга, где тянулись предместья, послышались испуганные вскрики. Золотые ручейки на мгновение замерли, а потом побежали опять, но уже гораздо быстрее.
Странное дело, но близкий удар молнии не встревожил Робера. Наоборот: его сердце забилось чаще и уверенней, а все сомнения разом исчезли. Он словно поменялся ролями с Жаном-коновалом: тот, напротив, боязливо втянул голову в плечи, внезапно став похожим на десятикратно увеличенного Клемента.
— Быстрее, мой господин! — лепетал он, едва шевеля губами от страха. — Нам нужно успеть до грозы!
Робер мимолётно подивился его трусости: бывший разбойник – и боится ненастья! Однако он пришпорил Дракко и, выехав на нужную дорогу, поравнялся с Жаном-коновалом.
Вторая молния ударила позади них. В её свете Робер неожиданно узнал места, по которым вёл его проводник. Это были горные тропы, пользующиеся у здешних жителей дурной славой. Немного левее и впереди должна была обнаружиться поляна с Белой елью. Судя по всему, Жан-коновал собирался обогнуть её и выйти к низине, отстоящей хорны на четыре к западу. Ручей, о котором он говорил, местные называли Лисьим.
— Разве за Лисьим ручьём есть жильё? — спросил Робер вслух, вспоминая рассказы Альдо, который гонял там лисиц пару месяцев тому назад, в самый несезон. — Я слышал, что в тех местах не останавливаются даже охотники. Ты говоришь, там есть дом?
Бывший разбойник повернул к Роберу совершенно белое, перекошенное от ужаса лицо, на котором лопатой стояла вздыбленная борода.
— Убежище... — отвечал он, едва не клацая зубами. — Только бы успеть, господин!
При виде его перепуганной физиономии Робер едва не расхохотался, но жалость удержала его.
— Ты так боишься молний? — удивлённо спросил он, подавляя неуместное веселье.
— Они накажут… Они хотят наказать меня! — невнятно забормотал Жан, трясясь как в лихорадке.
— Молнии? За что? — изумился Робер.
— Я должен… Я обязан вернуться! — в отчаянии выкрикнул несчастный гальтарец, однако не сделал ни единой попытки повернуть мула вспять, а наоборот, сильнее ударил его пятками.
— Ты боишься, что святой покарает тебя за нарушенный обет? — догадался Робер. — Успокойся, братец: это всего лишь гроза и больше ничего. Говорят, конечно, что дождь в такую ночь – недобрый знак, но ты же не настолько суеверен, чтобы бояться примет?
Утешение вышло так себе. Робер, мысленно выругав себя за недогадливость – конечно же, всякий эпинский крестьянин чрезвычайно суеверен! – предложил:
— Хочешь, я помолюсь за тебя? Ведь это по моей просьбе ты покинул монастырь. Будет только справедливо, если я возьму этот грех на себя. Serve Domini Philippe… — громко начал он.
Жан-коновал взвыл так, словно Робер ткнул в него раскалённым железом.
— Не зовите его! — неожиданно завопил он во весь голос. — Не надо! Не зовите его!..
Снова сверкнула молния. На сей раз её сопровождал гром: видимо, гроза приближалась вплотную к Сакаци.
— Да что с тобой? — поразился Робер: Жан-коновал вёл себя так, словно внезапно помешался. — Чего ты боишься?
— Это он! — простонал гальтарец, раскачиваясь туда-сюда на муле, которого, несмотря ни на что, продолжал усердно колотить пятками. — Это он развязывает их!.. Они скоро будут здесь!
— Кто? — непонимающе спросил Робер.
— Лесной пожар! — неожиданно выкрикнул бывший разбойник без всякой связи с предыдущим. — Мы должны спешить, иначе погибнем в огне!
Робер обернулся, чтобы переубедить Жана-коновала, и невольно вздрогнул: сзади разгоралось слабое зарево. Пока ещё неяркое, оно медленно ползло по склону, словно небесные тучи-скакуны слетели на землю и теперь бежали в высокой траве, стелющейся под ветром, как их ало-золотые гривы.
Робер пришпорил Дракко. Животные тоже почуяли неладное и выражали это каждое по-своему: Дракко хрипел и рвался, а смирный монастырский мул, которого погонял Жан-коновал, словно взбесился: он брыкался и бросался из стороны в сторону, пытаясь избавиться от своего всадника. Клемент безостановочно верещал и метался в кожаной котомке.
— Скорее, — бормотал Жан-коновал как в бреду, погоняя мула, — скорее! Мы должны успеть!
Они галопом пролетели через редкую берёзовую рощицу. Дорога опять незаметно пошла под уклон, облегчая животным бег.
Слабые сполохи легли на тёмную траву впереди, и Роберу почудилось, что за ними гонится какое-то живое существо. Он опять обернулся. Сзади, с пологого холма, на который они взбирались час тому назад, пламенеющим языком стекался тонкий золотой ручей. Неужели церковный ход ещё продолжается? – невпопад подумал Робер и тут же понял: это не церковный ход. Это действительно пожар, вспыхнувший от молний.
Нет!
Теперь Робер ясно увидел, словно внезапно прозрев: со склона холма вслед за ними спускался табун огненных лошадей – великолепных иноходцев, будто сотканных из света и пламени. Их длинные шелковистые гривы развевались на ветру, как огромные огненные языки.
— Пирофоры! — воскликнул Робер вслух, любуясь открывшимся зрелищем. Не осознавая, что делает, он остановил Дракко и как зачарованный повернулся лицом к огненным созданиям. Отсюда они казались крохотными, но Робер видел каждого из них совершенно отчётливо. Изящные и горделивые, они бежали, постепенно набирая скорость.
Но, праматерь Астрапэ, как же их мало, как мало! Один, два, три… Неужели их осталось всего чуть больше десятка?
За его спиной снова взвыл Жан-коновал.
— Не смотрите, господин! — заклинал он. — Не смотрите! Мы должны бежать!
Робер с трудом перевёл взгляд на своего проводника и поразился: в отсвете от далёких пирофоров грубые черты Жана как будто потекли – так текут от огня фигурки, сделанные из воска. Должно быть, на лице Робера отразилось замешательство и удивление, поскольку проводник торопливо закрылся ладонями. Монастырский мул выбрал именно этот момент, чтобы в очередной раз дёрнуться. Он со всей силы мотнул всадника, и существо, бывшее Жаном-коновалом, не удержавшись, полетело на землю. Густая копна рыжих, как львиная грива, волос, рассыпалась из-под свалившегося монашеского капюшона. Освободившийся мул, почти по-человечески вздохнув от облегчения, торопливо скрылся в темноте. Дракко всхрапнул и попятился.
Мнимый разбойник легко поднялся, став заметно тоньше и гибче. Это был не Жан-коновал, а девушка, высокая, стройная и рыжеволосая.
— Кто вы? — выдохнул поражённый Робер.
Девушка закрывалась ладонями, но сквозь разведённые пальцы на Робера глянули огромные зелёные глаза, светящиеся, как у кошки в темноте. «Лауренсия?..» – невольно подумал Робер. Он осторожно потянулся к ней и отвёл её руки в сторону.
На тонкой и гибкой девичьей шее сидела кошачья голова, обрамлённая львиной гривой.
Робер невольно отшатнулся назад. Клемент в котомке замер, словно и в самом деле почуяв льва, а потом принялся молча и остервенело грызть кожаные стенки своей тюрьмы.
Над Сакаци снова раскатился глухой гром. Нет, это не гром, а лошадиное ржание! Это пирофоры окликали Иноходца Эпинэ, призывая скакать им навстречу. Как он не понял этого раньше!
Робер оглянулся на приближающийся табун: пирофоры бежали, как бежит по земле пламя, текуче и стремительно, озаряя всё вокруг ало-золотым сиянием.
Кошачьеголовая девушка, едва не плача, с мольбой схватила Робера за руку.
— Прости, мой господин! — торопливо воскликнула она. Её собственный голос оказался мелодичным и немного грустным, как у Мэллит. — Я пришла к тебе тайно, но я хочу помочь тебе! Я должна отвести тебя в убежище!
Кто она? Роберу вдруг вспомнились агарисские храмовые росписи: Астрапа, демона молний, сопровождали человекоподобные существа с кошачьими головами. Фульги, вот как их звали! Только их глаза рисовали красными, как уголья, а глаза девушки светились зелёным, как болотные гнилушки.
— Послушай меня, господин! — повторяла девушка настойчиво. — Иначе погибнут все, кто тебе дорог!
— Погибнут? Почему? — Робер ничего не понимал.
— Ты не знаешь, но этот огонь, — она указала на пирофоров, — смертелен для всех – и для тебя и для меня! Ох, они вырвались на волю! Слуга отвязал их… Старый Повелитель умер, а у тебя ещё нет сил, чтобы с ними справиться. Если мы не убежим, сгорит всё, что ты любишь! Но я пришла, чтобы помочь тебе, мой Повелитель.
И девушка с голосом Мэллит и глазами Лауренсии порывисто поднесла руку Робера к губам и начала лихорадочно покрывать её быстрыми невесомыми поцелуями.
Это было похоже на сон, который так часто повторялся в Сакаци. В нём робкая и трепещущая от любви гоганни приходила к нему с неожиданным и сладким признанием, но внезапно оборачивалась смелой и равнодушной к всему агарийкой.
Воздух огласило громовое ржание.
— Не слушай их, господин! — молила девушка встревоженным голосом Мэллит. — Скачи! Мой мул убежал… О, если бы я могла добраться до убежища!.. Но ты успеешь, у тебя ещё есть время!
Робер машинально нагнулся с седла и подхватил кошачьеголовую девушку за талию.
— Дракко может нести нас обоих, — сказал он, помогая ей взобраться на стремя. — Я не позволю тебе погибнуть.
Девушка облегчённо вздохнула и прижалась к Роберу, обвившись вокруг него, как гибкий вьюнок. Робер почувствовал, что она дрожит всем телом.
Но Дракко как обезумел: он захрипел и заартачился, будто на него и впрямь посадили льва. Клемент, за считанные секунды разорвавший кожу котомки, воспользовался минутой и выскочил наружу. Не оглядываясь, крыс беззвучно шмыгнул в тёмную траву. Робер было дёрнулся, чтобы поймать ополоумевшего друга, но тщетно. Искать Клемента было уже бесполезно, да и некогда.
— Скачи! — попросила девушка голосом Мэллит, нежно обнимая Робера гибкими руками. — Спаси нас обоих, мой господин!
Решительно усмирив Дракко, Робер дал коню шпоры. Тот, прижав уши к голове, стрелой бросился вперёд. Всё происходило как во сне: ветер засвистывал в ушах, заглушая ржание пирофоров, в котором теперь почему-то слышалась жалоба. Дракко нёсся, не разбирая дороги, и Робер не удивился бы, если бы бешеная скачка окончилась тем, что они рухнули на землю бездыханными в десятке хорн от приснопамятного Лисьего ручья. Но каким-то чудом прямо перед ними сверкнула вода. Полузагнанный Дракко, весь в хлопьях пены, резко встал и попятился при виде спокойного зеленоватого потока, в котором отражался полумесяц. Роберу бросилась в глаза какая-то неправильность, но неуловимая мысль, едва коснувшись его сознания, тут же пропала.
— Быстрее, мой господин! — шёпотом взмолилась Мэллит у него под ухом. — Нужно переплыть этот ручей и тогда мы будем в безопасности!
«В Огненную ночь нельзя соваться в воду! — сурово сказал дед. — В это время в неё приходит зима. Всё в мире стареет, умирает и возрождается вновь. В Огненную ночь стареет и умирает вода. Тот, кто входит в неё в это время, теряет силы и становится добычей болезни и смерти. Ты же не хочешь заболеть и умереть, внук?».
— Ну же, любимый! — негромко воскликнула Мэллит почти со слезами в голосе. — Всего один последний шаг!
Робер, не задумываясь, дал шпоры Дракко. Конь вошёл в воду и, тяжело поводя боками, потащил свою ношу к противоположному берегу. Правда, Лисий ручей был мелким и к тому же изрядно пересох за лето: Робер даже не намочил сапог.
Ветер стих. Спокойный полумесяц сиял на небе, лишённом туч. Ночь была светлая и ясная, тёплая и недвижная, как стоячая вода. Дракко рухнул на подломившиеся колени, и Робер сполз с него, чувствуя себя совершенно обессиленным. Чьи-то нежные руки подхватили его, не давая упасть. Юная гоганни осторожно усадила Робера на траву и прикорнула с ним рядом, ласково обнимая. Её рыжие волосы почему-то пахли ландышами – головокружительно и одуряюще-сладко.
Робер прижал лицо к её прохладным рукам. Мэллит осторожно высвободилась, и разочарованный Робер закрыл глаза, не возражая. Нежные пальчики осторожно пробежались по его груди, ослабили шнуровку колета, сняли плащ и шляпу. Потом его губ коснулся край фляги, и Робер благодарно прильнул к нему: только сейчас он понял, какая страшная жажда его терзает.
Опустевшая фляга исчезла. Её тут же сменили мягкие, нежные губы: они благодарно мазнули Робера по влажному от воды подбородку, а потом осторожно скользнули по щекам, по вискам… Робер хотел потянуться им навстречу, но всё его тело налилось свинцовой тяжестью, и он рухнул навзничь в густую траву. Неподвижный тёплый воздух, одуряюще пахнущий ландышами, сгустился над ним. Он скользнул Роберу под рубашку, удобно улёгся на грудь, нежно перебрал разметавшиеся волосы. Робер хотел приоткрыть глаза, но не смог. Бесплотный тягучий воздух потёрся об него, как кошка, лизнул шею сухим горячим языком и прильнул к губам долгим мучительным поцелуем. Задыхаясь, Робер захлебнулся коротким стоном и приподнял руки, чтобы обнять юную гоганни. Её тяжёлые рыжие волосы легли в его ладони и показались ему лёгкими, как паутинка. Он попытался чуть сдвинуться, но они оплели его пальцы и спеленали его всего как тоненькие змейки, лишив воли и собственных желаний. И Робер отдался на милость жадным прикосновениям, лёгким, как крылышки ночных бабочек.
Горячие губы зашарили тут и там по его телу, как будто Мэллит вдруг оказалась не одна, а вместе с целым хороводом своих двойников. И каждая из них хотела урвать свою долю его ласки. С трудом приподнимая ресницы, Робер видел тени, метавшиеся вокруг него: обнажённые, густоволосые, они осыпали его поцелуями и безудержно льнули к нему со всех сторон. Их ласки становились всё бесстыднее. Они оплетали его гибкими руками и ногами, тёрлись об него, проникая повсюду своими юркими сухими язычками. Они наперебой пили его силу, словно не отдавались ему, а наоборот, брали его целиком. Он видел сквозь завесу тяжёлых ресниц, как они наливаются жизнью и плотью, он слышал, как они смеются – тихо, но заливисто: так звенят маленькие серебряные колокольчики. «Убежище, убежище!» — пели они. — «Наш господин с нами в убежище!».
Лёжа и полном изнеможении, Робер то и дело проваливался в жаркое забытье, где сотня Мэллит, разом став развратнее Лауренсии, попеременно извивались на нём, присосавшись к его беспомощному телу, выпивая его дыхание. Ему казалось, что он проваливается в безвременье, и, закрыв глаза, видел под свинцовыми веками, как высоко над головой, в по-прежнему безмятежном, как стоячая вода, небе, сияет холодный полумесяц, которому никогда не суждено смениться солнечным огнём.
3
Эрвин Ба́лажи, торговец тканями с улицы Суконщиков (двухэтажный дом под жёлтой вывеской с искусно нарисованными штуками цветного атласа и бархата) прибыл в Сакаци незадолго до заката. Никем не замеченный в царившей перед началом церковного хода суете, он обогнул дворец и скрылся из виду раньше, чем на него обратили внимание. Человек скромный и учтивый, он не желал мешать чужому празднику: ведь сам он не был эсператистом.
— Мы прибыли вовремя, — сказал он своим слугам, таким же незаметным и бесшумным, как и он. — Вы будете ждать меня в людской, а если спросят, за какой вы надобностью, отвечайте: так, мол, и так, принесли отрезы на платья для госпожи Такози по приказу его высочества.
Торговец тканями вошёл в перголу на южной стороне Сакаци как раз тогда, когда праздничное шествие тронулось от парадного подъезда. Сюда пение молитв почти не проникало. Двое слуг быстро поставили принесённые ими расписные ларцы на круглый стол и сразу же удалились.
Господин Балажи осмотрелся. Он бывал здесь и прежде. Пергола, в сущности, представляла собой лишь длинную деревянную террасу, тянувшуюся вдоль южной стороны дворца прямо под балконами второго этажа. Плоский решётчатый навес, служивший крышей, был весь оплетён хмелем, чьи светло-зелёные шишечки, только что созревшие, наполняли воздух горьковатым смолянистым ароматом. Густые побеги спускались и вдоль деревянных колонн, поддерживающих навес, выкрашенных в белый цвет, чтобы имитировать камень. Здесь хмель заботливо прореживали, благодаря чему между колоннами тянулись широкие просветы, открывавшие доступ солнечным лучам и тёплому ветерку. Когда-то давно тётка нынешней принцессы Ракан любила греть здесь свои старые кости, сидя в резном кресле у стола. И именно сюда ещё молодой Эрвин Балажи принёс образцы чёрного сукна и камлота для катафалка старухи, когда она умерла.
Здесь почти ничего не изменилось, только обветшало со временем. Великий герцог Альберт немного обновил дворец перед приездом сестры, но старая пергола осталась нетронутой: её облагораживали только ножницы садовника.
Со стороны южных дверей дворца донёсся лёгкий шум. Под навес хмеля неторопливо вступил высокий молодой человек, ведя под руку юную даму, с ног до головы закутанную в накидку. Лицо её было скрыто вуалью, словно она хотела остаться не узнанной. Увидев господина Балажи, дама слегка запнулась на пороге, и почтенный торговец (человек скромный и учтивый, как уже сказано), отошёл в сторону, низко поклонившись. Должно быть, это была незаконная кузина принца Ракана, госпожа Такози, гардероб которой послужил предлогом для встречи.
Сам принц оказался вполне светским молодым человеком лет двадцати пяти с воистину царственной осанкой. Усадив свою дрожащую спутницу в кресло возле стола, он приветствовал гостя с радушной улыбкой на родном для себя талиг:
— Добрый вечер! Вы достославный Тариоль, если я не ошибаюсь? Я рад принимать достославного в своём доме.
— О, ваше высочество, я уже давно стал алатцем! — ответил гоган на том же языке, низко склоняясь перед принцем. — Теперь я всего лишь торговец тканями Эрвин Балажи и покорный слуга вашего высочества!
— Достославный Енниоль рекомендовал мне вас как главу здешней общины, — мягко заметил Альдо Ракан. — Хотя вы нисколько не похожи на ваших собратьев из Агариса, — продолжал он, внимательно оглядывая торговца. — Признаться, я удивлён. Встреть я вас на улице, я ни за что бы не догадался, что вы гоган.
— Я и гоган, и алатец, ваше высочество, — почтительно отозвался Эрвин Балажи. — Мы так давно живём в этих краях, что Алати уже стала нам второй родиной. И, хотя мы чтим наши обычаи, мы не менее уважаем и традиции этой благословенной земли.
— Поэтому на вас коричневые штаны и зелёный камзол вместо чёрно-жёлтого балахона? — тонко улыбнулся принц, устремив на гогана проницательный, хотя и ласковый взгляд, в котором словно отразились косые лучи заходящего солнца.
— Именно так, ваше высочество! — подтвердил торговец, улыбаясь: молодой Ракан понравился ему. Принц казался человеком открытым, честным и разумным. — Я буду счастлив, если ваше высочество будет называть меня просто мэтром Балажи.
Принц негромко засмеялся.
— Что ж, мне это по душе! — признался он. — Я ведь и сам на четверть алатец, по моей бабке, урождённой Мекчеи. Стало быть, мы с вами, мэтр Балажи, можем болтать друг с другом совсем запросто, как добрые земляки.
— Ваше высочество окажет мне этим большую честь, — снова поклонился торговец и, немного поколебавшись, шепнул, нагнувшись поближе: — однако разумно ли говорить о важных вещах в присутствии госпожи Такози? (Молодая дама сидела за столом, низко наклонив голову, и внимательно разглядывала стоящие на нём расписные ларцы). Мы, гоганы, считаем, что женщины созданы для удовольствий и праздности, но не для дел.
— Мы, алатцы, считаем иначе, — живо возразил Ракан, но тут же добавил намного мягче: — пусть достославный не волнуется. Мы говорим на талиг, а моя кузина знает только алатский. Она, разумеется, способна разобрать пару-тройку слов, но не больше. Для неё это будет нечто вроде урока талигойского языка. К тому же, вы пришли сюда ради того, чтобы предложить ей ткани на платья. Пока кузина будет выбирать, мы потолкуем о деле.
И Альдо Ракан обернулся к девушке, знаком предложив ей открыть принесённые ларцы.
— Ваше высочество, там внутри не ткани, а золото, — вполголоса предупредил принца Эрвин Балажи. — Достославный из достославных распорядился передать вам двадцать тысяч на текущие нужды. Достаточно убрать верхний слой шелка и бархата, чтобы увидеть деньги.
— В какой монете? — негромко поинтересовался принц, не поворачивая головы. — В алатской или агарисской?
— Законными талигскими таллами чеканки Королевского монетного двора, — твёрдо ответил господин Балажи. — Это те средства, которые ваше высочество желали получить на устройство своей осенней охоты.
Принц коротко кивнул с задумчивым видом. Заходящее солнце сверкнуло в его волосах едва ли не ярче, чем привезённое талигское золото.
— Благодарю, — отрывисто сказал он. — Не волнуйтесь: моей кузине можно доверять. Она моя родственница и не проговорится о деньгах. Но, мэтр Балажи, признаться, ваши коричневые штаны немного сбивают меня с толку. Вы полностью посвящены в условия нашего договора с достославным Енниолем?
— Да, ваше высочество, полностью, — почтительно подтвердил торговец.
— Вам известно про ару? — живо спросил принц, искоса кинув на торговца пронзительный голубой взгляд.
— Известно, ваше высочество, — сдержанно ответил мэтр Балажи.
— Совсем недавно, — продолжал принц небрежным тоном, — я узнал, что ара, на которой я клялся в Агарисе, была разрушена при таинственных и трагических обстоятельствах (господин Балажи невольно вздрогнул). Но достославный Енниоль не сказал мне об этом ни слова, когда я покидал Святой город. Как мне понимать это, мэтр Балажи? Скажите откровенно, как земляк земляку: значит ли это, что моя клятва уничтожена вместе с арой? — При этих словах принц повернулся лицом к гогану и уставился на него с выражением любезного недоумения.
Эрвин Балажи слегка отступил. Голубые глаза Альдо Ракана лучились доброжелательностью, но под ней пряталось что-то тревожное, пытливое и лукавое.
«Этот человек очень хитёр», — быстро пронеслось в голове у торговца.
— Разве ваше высочество уже сожалеет, что принесли эту клятву? — медленно спросил он, соображая, куда клонит Ракан.
— О нет! Поймите меня правильно, мэтр Балажи: я просто хотел бы знать правду. Вы сами видите: я вполне откровенен с вами. Вы принесли деньги, — и Альдо Ракан махнул рукой в сторону ларцов, содержимое которых сейчас изучала его кузина, — а я согласен принять их и действовать согласно нашему уговору, что бы там ни произошло в Агарисе. Но я хочу открытости в наших отношениях. Надеюсь, что вы и сами скоро сможете убедиться: я всегда честен с теми, кто честен со мной, — договорил он многозначительным тоном.
— Если ваше высочество так откровенны, как утверждаете, — неторопливо произнёс гоган, мысленно взвешивая вопрос, который ему поручил задать достославный из достославных, — то, может быть, ваше высочество соблаговолите пояснить, зачем два месяца тому назад вы отправили в Гальтару герцога Окделла? Ведь Гальтара обещана нам.
Принц удивлённо отстранился, потряс головой в явном недоумении, а потом расхохотался в полный голос.
— Я вижу, что у гоганов в Алати есть свои прознатчики! А вы не теряете время даром, достославный мэтр! Но вам известно гораздо больше, чем мне. Я и не знал, что это именно я отправил беднягу Окделла в Гальтару. Мне казалось, что он поехал туда по приказу своего эра, герцога Алвы, а я тут совершенно не при чём.
— Разве молодой Окделл не ваш сторонник? — удивился Эрвин Балажи.
— Отнюдь. Вы и сами могли это понять, дорогой мэтр. Разве он погиб бы в Гальтаре так нелепо, если бы он служил мне, Ракану?
Эрвин Балажи опустил голову, задумавшись.
— Позвольте мне сказать вам, дорогой мэтр, — продолжал принц, дружески взяв торговца под руку, — что я не посылаю своих сторонников на смерть из праздного любопытства. Я знаю, кто я и чего хочу. Я обещал вашей общине многое, и я не отказываюсь от обещаний, но именно поэтому я не хотел бы, чтобы между нами возникали недоразумения. Я говорю вам искренне: я предложил герцогу Окделлу перейти на мою сторону, но он не пожелал отказаться от присяги оруженосца, которую принёс в Олларии. Он отправился в Гальтару без моего ведома – иначе я предостерёг бы его. Ведь он Повелитель Скал. Раканы не разбрасываются своими вассалами. Я ценю людей куда больше тех старых реликвий, которые просил у меня достославный Енниоль.
— Я передам ему ваши слова, ваше высочество, — почтительно заверил принца гоган.
— Вы можете навести дополнительные справки, — заметил принц. — Они подтвердят, что я говорю правду. Так что насчёт ары, мэтр Балажи?
— Она разрушена, это верно, — медленно подтвердил гоган. — Но, если ваше высочество спрашивает, была ли разрушена при этом ваша клятва, я отвечу, что нет. Обязательства, принятые перед лицом Четверых и Одного, могут быть уничтожены, только если Они сами аннулируют их.
В перголе заметно потемнело: солнце зашло, и на Сакаци стремительно надвигались сумерки.
— Тогда в чём же смысл ары? — настойчиво допытывался принц. — Разве нельзя принести клятву кровью без неё?
— Э-э… — замялся гоган, не ожидавший подобного допроса. — Насколько я знаю, ара была нужна, чтобы обеспечить ваше высочество защитой, своего рода магическим щитом…
— То есть разрушение ары повлияло только на защиту, а не на клятву? — мгновенно догадался принц. — Клятва кровью может быть принесена и просто словами, не так ли, мэтр?
— Э-э… Как бы сказать… Другой разъяснил бы вам это лучше меня…
— А вы попытайтесь!
— Не могу, ваше высочество. Я стою слишком низко в нашей иерархии, чтобы разбираться в подобных материях, — уклонился от ответа осторожный гоган. — Мне поручено передать вам золото и получить ваши указания, вот и всё.
— Разве в Алати нет другой ары, на которой я мог бы повторить свою клятву? — вкрадчиво спросил принц. Сейчас, когда погасли последние солнечные лучи, его лицо тонуло в тени, и казалось, что каждая его черточка лукаво подмигивает и усмехается.
— В повторной клятве нет надобности.
— Вот как? Кстати: а что случилось с той девочкой, которая стала моей защитой? — внезапно спросил принц, резко меняя тему.
Мэтр Балажи сокрушённо развёл руками.
— Она пропала, так же, как и вся её семья, — признался он.
— Пропала? Как? Разве её не искали?
— Искали, но безрезультатно, ваше высочество.
— Жаль, мэтр Балажи, очень жаль. Помнится, это была славная девчушка. Она помогла вылечить моего друга, маркиза Эр-При, нынешнего герцога Эпинэ. Так вы говорите, что я остался без защиты?
— Увы, да, ваше высочество. Но, если вас это беспокоит…
— Знаете, я даже рад этому, — перебил его Альдо Ракан беспечно. — Смешно мужчине прятаться под защитой девушки, да ещё такого ребёнка. Это всё равно как если бы я забился под юбку моей доброй кузины, пытаясь спастись от врагов. Но почему мы говорим в потёмках? Эй, огня! — крикнул он, повернувшись к выходу, а потом любезно предложил гостю: — Давайте немного прогуляемся, мэтр Балажи, пока слуги зажигают свечи. Мне нужно расспросить вас кое о чём.
Ливрейные лакеи – древние, как и всё в этом доме – засуетились, зажигая светильники. Альдо Ракан тем временем, дружески взяв господина Балажи под локоть, повёл его вдоль деревянных колонн.
— Что планирует делать дальше достославный Енниоль? — спросил он доверительным тоном. — Поскольку наш договор остаётся в силе, я хотел бы знать, какие меры предпринимает ваша община.
— Это как раз то, ради чего я пришёл сегодня, — заторопился гоган, внутренне вздыхая от облегчения, что неприятный разговор об аре завершён. — Достославный из достославных просил передать вам: в армии Талига есть много недовольных офицеров. Кого-то обошли назначением, кого-то орденом, кого-то деньгами… Некоему полковнику Люра, например, не позволили купить патент на доходную должность. Все эти люди готовы поддержать притязания законного короля из династии Раканов – разумеется, если их помощь будет щедро оплачена. За этим дело не станет. Достославный из достославных уверен, что к осени, когда значительные силы Талига будут переброшены в Ургот, он сумеет навербовать вашему высочеству войско, достаточное, чтобы захватить престол.
— И вы в это верите, почтенный мэтр? — насмешливо спросил принц Ракан. Гоган остановился, едва не споткнувшись от неожиданности: он не предполагал такой реакции.
— Я… я не политик, ваше высочество, — произнёс он осторожно. — Я простой торговец тканями. Но в слове достославного из достославных никогда не приходилось сомневаться.
— О, я нисколько не сомневаюсь в его слове! — легко воскликнул принц, взмахнув рукой, словно отметая подобное толкование его вопроса. — В прошлом году он обещал мне подкупить бириссцев и кагетов и сдержал обещание. Только что это дало? Алва одержал победу в Варасте, а казар Адгемар, ваш корыстолюбивый союзник, нашёл свой конец от слепой пули Ворона.
— В прошлом году герцог Алва действительно смешал все карты, — осторожно согласился гоган. — Но на этот раз его не должно быть в Талиге. Герцог Алва…
— А при чём здесь герцог Алва, дорогой мэтр? — перебил его принц самым любезным тоном. — Разве короля Талига зовут Рокэ Алва? Мне помнится, что его зовут Фердинанд Оллар.
Поражённый гоган снова остановился и даже приоткрыл рот от изумления. Ветер, усилившийся к вечеру, пронёсся по перголе, пригнул пламя в только что зажжённых светильниках и зашелестел побегами хмеля над головами у собеседников.
— Вы и правда не политик, а всего лишь торговец тканями, дорогой мэтр! Вам кажется, что достаточно нанять несколько сотен наёмников, и они – паф-паф! – быстро расчистят мне путь к трону. Но позвольте вам напомнить, что трон – это всего лишь кресло, и в настоящее время на нём сидят. Чтобы захватить трон Талига, нужно сначала убрать того, кто незаконно занял его.
— Убрать Фердинанда Оллара? — воскликнул гоган, едва поспевая мыслью за Раканом. Кузина принца, заслышав этот возглас, заметно вздрогнула, и гоган быстро понизил тон: — Но как это сделать, ваше высочество? Короля хорошо охраняют.
— Полно, мой дорогой мэтр Балажи, — невозмутимо улыбнулся принц: его правильное лицо в свете свечей стало ещё скульптурнее. — Вы же только что сами передали мне двадцать тысяч таллов законной монетой славного государства Талиг. А между тем считается, что гоганов в нём нет.
Господин Балажи поёжился на ветру, и покачал головой, показывая, что не понимает связи между талигским золотом и устранением Фердинанда Оллара. Принц пожал плечами.
— Всё очевидно, — проговорил он. — Не станете же вы отрицать, мэтр, что ваши общины процветают в Талиге, хотя официально они запрещены? И разве не от них достославный Енниоль получил те золотые таллы, которые вы любезно доставили мне?
— В-ваше в-высочество в какой-то степени п-правы…
— Разумеется. А теперь скажите мне, сколько ваших собратьев пострадало в результате Октавианской ночи весной этого года? Ведь среди талигских ювелиров, торговцев и судовладельцев немало гоганов, не так ли? Разве не их имущество жгли и грабили черноленточники господина Дорака, а?
— Ваше высочество прекрасно осведомлены, — наконец-то сориентировался Эрвин Балажи.
— Именно. Герцог Окделл, сам того не желая, оказал мне большую услугу, — согласно кивнул принц. — Он сообщил герцогу Эпинэ все подробности резни. Так неужели вы станете уверять меня, дорогой мэтр, что во всей столице не найдётся храбреца, готового отомстить Оллару за его вероломство? Неужели славные ремесленники и торговцы Талига намерены простить и забыть всё: грабежи, насилия и убийства? Неужели никто из обиженных не лелеет в душе планы мести?
— Насколько мне известно, — отозвался господин Балажи задумчиво, — среди гоганов таких настроений нет. Наша община не слишком пострадала…
— Но эсператисты пострадали серьёзно, — прервал его принц. — Судите сами! Преосвященный епископ Оноре по повелению самого Эсперадора приезжает в Талиг, чтобы примирить эсператизм с олларианством, а коварный король с еретиком-кардиналом устраивают в столице погром, резню и пожары! Кто способен смириться с таким злодеянием? Только последний трус. А я гораздо лучшего мнения о своих единоверцах, дорогой мэтр Балажи. Они не трусы.
Бесшумная вспышка молнии озарила парк. Принц и его собеседник невольно подняли головы. Сквозь пышный навес дрожащего на ветру хмеля ничего не было видно, но далёкие испуганные вскрики свидетельствовали о приближении грозы.
— Но, ваше высочество, но… — заговорил Эрвин Балажи, старательно подбирая слова. — Даже если какой-нибудь фанатик и убьёт Фердинанда Оллара, это ничего не изменит. У короля есть сын.
— Сын? — делано удивился Альдо Ракан. — Вы плохо осведомлены, мой дорогой мэтр. У королевы Катарины и правда есть сын – ублюдок Ворона или кого-то другого. Но у Фердинанда Оллара есть только развесистые рога, которыми он вскоре и похвастает перед всеми Золотыми землями.
Целомудренный торговец невольно смутился и замялся.
— Ваше высочество, — дипломатично отозвался он, — мне действительно приходилось слышать, что принц Карл не сын Фердинанда Оллара. Однако это нужно ещё доказать. В противном случае…
— Доказательствами, — спокойно ответил принц, — сейчас занимается кардинал Сильвестр, то есть Кантен Дорак, да укрепит его в этих намерениях сам Создатель! Разве достославному Енниолю не известно, что против королевы Талига готовится бракоразводный процесс?
— Ваше высочество знаете это наверное? — мгновенно оживился гоган.
— Да. Как я уже сказал вам, покойный герцог Окделл сообщил моему другу Эпинэ много ценной информации, — подтвердил Альдо. — Я проверил её по своим источникам… Всё сходится. Вы видите сами, любезный мэтр: кардинал Сильвестр играет нам на руку. Если какой-нибудь добрый эсператист зарежет Фердинанда Оллара во время суда над королевой, трон Талигойи освободится. Мы должны воспользоваться сложившимися обстоятельствами. Упустить их – большая ошибка. Передайте это от меня достопочтенному Енниолю.
Ударила вторая молния. Её сияние на мгновение залило собеседников мертвенным голубоватым светом. Ветер гудел и тряс колонны старой перголы, но принц и гоган уже не обращали на это внимания. Эрвин Балажи, получив желаемые распоряжения, поклонился:
— Я немедленно отправлю гонца к достославному из достославных, ваше высочество. Но как же быть с герцогом Алвой? Ведь по кодексу короля Франциска именно он должен стать наследником династии Олларов.
— Об этом предоставьте думать мне, — нахмурился принц. — Он Повелитель Ветра, то есть один из моих вассалов. Я сумею напомнить ему об этом. К тому же, — продолжал Ракан, ободряюще улыбнувшись, — всё, о чём я вам говорил, отнюдь не означает, что я считаю план достославного Енниоля излишним. Напротив: армия, которую он хочет сформировать, весьма пригодится мне при моём возвращении в Талигойю после убийства Оллара. Так что продолжайте вербовать сторонников. Поиск фанатика особых затрат от вас не потребует.
— А что будет делать ваше высочество до тех пор? — почтительно осведомился гоган.
Принц беспечно засмеялся в тон гуляющему по перголе ветру.
— Готовить осеннюю охоту, разумеется! — весело воскликнул он. — Я соберу в Сакаци всех своих друзей, — добавил он тише и уже серьёзным тоном. — Кроме того, вероятно, я съезжу в Агарис. Ведь я изрядно поумнел с тех пор, как встретился с достославным Енниолем в первый раз, — чуть заметно усмехнулся он. — Я понял, о каких старых вещах он вёл разговор. Ведь вы, гоганы, хотите, чтобы я отдал вам древнюю корону Гальтары, а также меч и жезл анакса, не так ли? Вот видите: я совершенно честен с вами, мэтр Балажи… Что ж, корона и меч находятся в Олларии, и вам остаётся только посадить меня на трон, предварительно освободив его от Оллара. Я закажу себе новые вместо этого старого хлама… Но жезл хранится в Агарисе у Эсперадора. Так вот: я обещаю достать его для вас, если, конечно, достославный из достославных исполнит свою часть нашего договора.
— Ваше высочество вполне может положиться на его слово, — заверил мэтр Балажи с загоревшимися глазами.
— В таком случае, не будем терять времени, — решительно произнёс принц. — Близится гроза, а вам ещё нужно вернуться в город. Я охотно предложил бы вам остаться на ночь в Сакаци, — прибавил он ласково, — но, боюсь, что это может показаться неу…
Раскаты грома заглушили конец фразы.
— Не извольте беспокоиться, ваше высочество: дождя нет, — ответил мэтр Балажи, вглядываясь в темноту парка. — Должно быть, это сухая гроза: они не редкость в наших местах в это время года. В них нет ничего опасного.
Старые колонны перголы недовольно задрожали, словно возмущённо опровергая это смелое заявление.
Почтенный торговец и сам, вероятно, не был согласен с собой: он заторопился и спешно откланялся принцу и его кузине, которая просидела весь разговор, не поднимая головы от ларцов. Его высочество соблаговолил оказать достославному высокую честь лично проводить его до самого выхода. Дождя действительно не было, а вот церковное шествие уже тянулось обратно во дворец, спугнутое признаками близкого ненастья.
Вернувшись назад, принц присел на край стола и устало потянулся.
— Ну, что ты скажешь о нашем разговоре, милая кузина пчёлка? — ласково спросил он. — Надеюсь, ты слышала всё?
— Ничтож… слышала, — тихо подтвердила девушка, по-прежнему не поднимая головы.
— Достославный Тариоль не сказал всей правды, не так ли?
— Нет. Достославный не был искренен с первородным… кузеном, — быстро добавила девушка, словно что-то припомнив.
— В чём именно? — деловито осведомился Альдо Ракан, настораживаясь.
— Кузен не утратил своей защиты, — медленно произнесла Мэллит и наконец-то подняла голову. — Уничтожение ары означает лишь то, что связь между ничтожной и блистательным стала нерасторжимой. Дочь моего отца уже говорила об этом, и слова её правдивы.
— То есть ты по-прежнему мой магический щит? — нахмурился Альдо. — Тогда в чём же смысл ары?
— Пока она оставалась цела, заклятие можно было разрушить, — печально ответила Мэллит. — Но сейчас клятва, данная перво… кузеном достославному Енниолю необратима.
— Мда… Это невесело, — хмуро пробормотал Альдо. — Я не могу отдать твоим сородичам гальтарские реликвии: кто знает, как они их используют! А мне они необходимы для того, чтобы обуздать Ворона, с которым не справиться без магии.
Колонны перголы снова недовольно заскрипели, а навес слегка затрясся, словно порывы ветра ожесточённо рвали с него хмель. Впрочем, уже через несколько минут всё успокоилось.
Мэллит снова низко опустила голову.
— Блистательный… кузен действительно намерен убить Фердинанда Оллара? — чуть слышно спросила она.
Расстроенный, Альдо соскочил со стола.
— Да! — откровенно ответил он и безнадёжно махнул рукой. — Не думай, что мне это нравится: у меня просто нет иного выхода. В прошлом году в Сагранне погибли тысячи людей, взявшие в руки оружие, чтобы отстоять мои права. Проклятый Ворон не постеснялся залить потопом долину Биры, где были только женщины и дети!.. Лучше убить одного человека, чем рисковать жизнью стольких невинных. А я обязан вернуться в Талигойю, иначе на Изломе может случиться непоправимое несчастье!
Мэллит склонила голову ещё ниже.
— Ничтож… я понимаю. А как же сын короля? — тихо спросила она.
— Ему ничто не угрожает, — горячо заверил её Альдо. — Я ведь не Ворон, чтобы воевать с детьми. Я обеспечу ему охрану и достойное будущее. Честно говоря, я предпочёл бы, чтобы он воспитывался в вере своей матери и избрал церковную карьеру, — продолжал Альдо, расхаживая туда-сюда. — Ему это позволило бы искупить грех прелюбодеяния Катарины Оллар. А я, как монарх эсператистского государства и первый защитник веры, способствовал бы его быстрому продвижению в церковной иерархии. Может быть, Эсперадором ему и не стать, но положение кардинала Талига я точно смогу ему обеспечить, — закончил Альдо, останавливаясь.
Мэллит подняла на него золотистые, чуть увлажнившиеся глаза.
— Перво… кузен очень добр, — произнесла она дрогнувшим голосом.
— Я знаю свой долг перед своими подданными, — просто ответил Альдо. — И перед тобой тоже, кузина пчёлка. Мне не нравится, что ты подвергаешь опасности свою жизнь из-за той дурацкой клятвы, которую я так неосмотрительно дал. Скажи: разве клятва, произнесённая в неведении, может считаться настоящей?
— Ни… я не сочла бы её такой, — искренне ответила Мэллит, — но все магические обряды были соблюдены. Кубьерта говорит: отданная кровь отдана.
Побеги хмеля над их головами громко зашумели: навес снова затрясся так, словно сам Повелитель Ветра решил прогуляться по трельяжу. Но раскатившийся гром перекрыл скрип решётки.
Альдо машинально посмотрел наверх и озабоченно взъерошил волосы.
— Итак, клятву на аре можно было разрушить, — пробормотал он вполголоса. — Стало быть, твои родичи имели намерение отказаться от своего слова втайне от меня… Но разве у них была всего одна ара? Разве нельзя найти другую и принести на ней новый обет, который изменит условия предыдущего?
— Доч… мне было известно только об одной, — ответила Мэллит. — Эту реликвию хранили веками в домах отцов моих отцов.
— Я помню: на ней был знак молнии, — проговорил Альдо задумчиво.
— Она была посвящена огнеглазому Флоху, — согласилась Мэллит.
— И она была сделана из золота, — добавил Альдо, — потому что золото – это цвет молний. Но ведь Молнии – только один из домов! А всего их четыр…
Навес угрожающе хрустнул. Альдо, замерев на месте, предостерегающе поднял руку, призывая Мэллит к тишине, и громко закончил:
— Впрочем, это суеверия. Древние легенды красивы, но толку с них никакого. Поговорим серьёзно, кузина, — прибавил он тише, хотя и вполне отчётливо. — Я позвал тебя сюда для разговора о том, что действительно важно. Я знаю, ты умеешь молчать. И, исключая Матильду, ты единственный человек, который близок мне… по крови, — нисколько не покривил он душою. — Я намерен поговорить с тобою о… М-м… Да! О Робере Эпинэ.
— О Робере? — непонимающе переспросила Мэллит.
Хмель, обвивающий трельяж, нетерпеливо задрожал, весь обратившись в слух.
— Именно. Ты знаешь, что он мой преданный союзник и, кроме того, близкий друг, — продолжал Альдо, обращаясь, по-видимому, к Мэллит, но глядя мимо неё и медленно продвигаясь в сторону. — А самое главное – он хозяин одной из важнейших провинций Талига. Я ещё не говорил тебе об этом, но его дед умер, и он стал наследным герцогом Эпинэ. Конечно, сейчас он изгнанник, — Альдо постепенно понижал голос, как будто приближался к самой сердцевине тайны, которую собирался поведать, — но природных прав не отнять никакой силой. Так вот. У меня есть план. Он касается Эпинэ, понимаешь ли ты меня, кузина? Эпинэ и всех нас – то есть тебя, меня, нашей бабушки Матильды. От его успеха зависит наше будущее, и я намерен осуществить его во что бы то ни стало. Я хочу… — Альдо перешёл на едва слышный шёпот, — я хочу…
Решётка навеса не выдержала интриги и оглушительно треснула. Сверху послышалось полузадушенное проклятие и прямо к ногам Альдо свалился щеголеватый молодой человек в тёмно-зелёном камзоле, с приятным лицом, пухлыми щеками и едва заметным округлым брюшком. Он сильно приложился копчиком о землю и самозабвенно взвыл, хватаясь рукой за пострадавшее место. Подмышками, под коленями и за ухом у кавалера торчали шишечки хмеля, живописно дополняя и без того любопытный облик.
Поражённая Мэллит непроизвольно встала из-за стола.
— Мой дорогой виконт Валме! — воскликнул Альдо, отступая на шаг и удивлённо расширяя глаза. — Вот уж не ожидал столь позднего визита! Вы не ушиблись, нет? Вставайте же, вставайте скорее, иначе вы застудите свою… э-э… спину. Я искренне рад, что это вы, а не наёмный убийца. Но позвольте всё же узнать: почему офицер Первого маршала Талига как вор лазает по навесу на четвереньках и является к непризнанному королю Талигойи… весь во хмелю?
4
Дела Марселя Валме шли вкривь и вкось с самого начала праздника.
Без четверти шесть он уже стоял у городской ратуши, вооружась кропильницей с вином и стараясь не попасться на глаза аббату Олецию, которого могло насторожить присутствие посланца герцога Алвы. Спрятаться было не трудно: на площади толпилось несколько сотен людей, которые суетливо выстраивались по ранжиру: впереди городская стража, потом монахи обители – сначала послушники, а за ними остальная братия, сам аббат в окружении местного духовенства, мэр города, члены совета и представители дворянства, а далее ремесленные цеха в порядке старшинства, призираемые городом сироты и бедняки и в самом хвосте – крестьяне из предместья. Жана-коновала следовало искать ближе к голове процессии, но на всякий случай Марсель распорядился, чтобы рей Ромеро затесался в середину, а рей Хенаро Гомес – в растянувшийся хвост. Оба кэналлийца, загораживая смуглые носатые физиономии увесистыми семисвечниками, нырнули в толпу, выполняя его распоряжения. Едва часы на ратуше пробили шесть, процессия тронулась с площади в сторону городских ворот, распевая гимны во славу святого Фюлёпа.
Жана-коновала не было нигде. Прикинувшись пьяным зевакой, Марсель врезался в ряды послушников монастыря, но, вопреки его ожиданиям, бывший гальтарский разбойник не прятался в их глубине. Поиски реев Ромеро и Гомеса также не увенчались успехом. Процессия уже вышла за городские стены, кропя поля освящённым вином и голося молитвы на старогальтарском, а офицер по особым поручениям терпел позорное фиаско.
Где мог скрываться бывший разбойник? В монастыре святого Гермия? Но ведь вся братия находилась на празднике, и новообращённый монах не имел уважительных причин отлынивать от исполнения своих обязанностей. А что, если неуловимый послушник отправился в Сакаци следом за Робером Эпинэ? Правда, утром Марселю показалось, что эти двое не нашли общий язык: скорбная мина Эпинэ как будто подтверждала это. Но… Разрубленный змей! У Эпинэ вечно был такой вид, словно он только что явился с собственных похорон. А вдруг они столковались? Что вообще было нужно приятелю Ракана от гальтарского разбойника? Он, офицер Первого маршала Талига, так и не сумел выяснить этого!
Марсель дёрнул себя за волосы, вдумчиво приложился к кропильнице, которую так и не использовал по назначению (вот ещё! впустую лить вино на землю!) и решился. Он оставит обоих кэналлийцев искать Жана-коновала среди участников городской процессии, а сам немедленно отправится в Сакаци, где наверняка идёт свой церковный ход, и порыщет там, не привлекая ничьего внимания.
Солнце уже садилось, когда Марсель вернулся в гостиницу, оседлал коня и пустил его галопом по направлению к Сакаци. От города до дворца было не больше сорока минут езды, но оскорблённый в лучших чувствах виконт добрался до парковой ограды уже через полчаса.
Коня он оставил у стены, через которую ловко перелез, не зацепившись ни за одну веточку. Сочтя это хорошим знаком, Марсель двинулся по парку наугад, пытаясь определить местонахождение здешней церковной процессии по пению гимнов. С заходом солнца поднялся сильный ветер: его порывы относили звуки в сторону на приличное расстояние. Быстро темнело; похоже, собиралась гроза. Пошатавшись по парку ещё минут десять, Марсель, наконец, набрёл на процессию и начал осторожно пробираться в её начало, надеясь заметить рядом с Эпинэ пропавшего разбойника.
Молния, сверкнувшая из набежавших туч и озарившая всё вокруг, пришла Валме на помощь. Он увидел так отчётливо, словно смотрел на сцену Золотого театра с самой дорогой (суан за вход) центральной галереи: во главе процессии величественно плыла принцесса Ракан – высокая колоритная дама, окружённая слугами и арендаторами. Однако ни её внука, ни его скорбного друга поблизости не наблюдалось.
Огромная бесшумная молния напугала эсператистов: послышались встревоженные вскрики и пронзительные взвизги. Мужчины и женщины задирали головы, опасливо поглядывая в нахмуренное небо; свечи заметно дрожали у них в руках. Принцесса Ракан прибавила ходу, очевидно, намереваясь поскорее вернуться во дворец. Марсель отстал от процессии, задумавшись.
Если Ракан и Эпинэ не участвовали в шествии, это означало, что они занимаются тайными делами, не терпящими лишних глаз и ушей. А для этих целей – что удобнее праздника, когда все ненужные свидетели шатаются за пределами дворца!
Офицер по особым поручениям всей кожей ощутил зуд охотничьего азарта. Скучные поиски Жана-коновала внезапно превращались в захватывающую интригу. Марсель потёр руки, предвкушая приключение. Нужно только проникнуть в опустевший дворец и найти там двух – точнее трёх, считая бывшего разбойника – заговорщиков. Конечно, Алва не поручал своему офицеру лазить в окна к Альдо Ракану, но, в конце концов, разве особые поручения заключаются не в этом?
Марсель крадучись приблизился к дворцу. В парадные двери соваться, разумеется, не стоило, а у входа для прислуги так и сновали поварята, готовившие праздничное угощение. Будь Марсель одет иначе, он попытался бы прикинуться посыльным или поставщиком… Но, кошки подери, дворянин он или нет?! Он, конечно, выбрал на сегодня самый неприметный костюм, но Валмону неприлично выглядеть как какой-нибудь торговец или ремесленник. Сапоги из дорогой кожи, шёлковый (по жаркой погоде) камзол – разумеется, тёмный и без вышивки, но отлично подогнанный по фигуре, тонкая рубашка, фетровая шляпа со страусиным пером и, главное, длинная шпага – даже последний дурак сообразит, что перед ним не слуга и не фермер. Придётся поискать другие двери. Сакаци – небольшой дворец, но у бокового фасада наверняка есть второй подъезд.
Марсель нырнул в подстриженные кусты и быстро перебрался на южную сторону. Молния снова помогла ему. В мертвенном свете змеевидного зигзага Валме заметил длинную, увитую зеленью террасу, тянувшуюся вдоль бокового фасада прямо под балконами второго этажа. Превосходно! То, что надо. Стоит добраться до одного из этих балконов, и он, считай, уже во дворце! Но когда молния погасла, вокруг сгустилась такая тьма, что Марсель на минуту перестал понимать, где находится.
К счастью, едва он осторожно выбрался из кустов, блеснул свет. Свет сочился между колонн, поддерживающих навес террасы. Похоже, там кто-то был, и не один: Валме рассмотрел фигуры двух мужчин, которые не спеша прогуливались вперёд и назад. Подобравшись чуть поближе, Марсель замер и даже протёр глаза от изумления: одним из собеседников оказался сам Ракан собственной персоной. Второй, заметно ниже ростом и старше, с виду представлялся богатым дельцом или торговцем. Эпинэ и пропавшего послушника поблизости не было, но Марсель решил, что их поиски он отложит на потом.
Увы! С того расстояния, на котором находился Валме, разговор Ракана с неизвестным совершенно невозможно было подслушать. Широкие просветы между колоннами и огонь на треногах, расставленных по всей террасе, не позволяли Марселю подобраться ближе. Единственный способ проследить за Раканом состоял в том, чтобы взобраться наверх по побегам хмеля и осторожно подползти к собеседникам по решётчатому навесу.
Отступив за самую дальнюю колонну, Марсель аккуратно закинул наверх шпагу, шляпу и плащ и храбро взял террасу на абордаж. Вражеский борт возмущённо заскрипел, но покорился. Вскарабкавшись по хмелю, как по абордажному канату, Марсель с облегчением рухнул на пышную зелёную подстилку, которая тут же мстительно засунула ему в нос свои одуряюще пахнущие шишки. Отфыркиваясь, Валме встал на четвереньки и осторожно пополз вперёд. Кошкин трельяж отчаянно трещал и шатался, над головой гремел гром и завывал ветер, а предательские побеги так и норовили вцепиться в волосы и ухватить за пояс.
Когда Марсель решил, что прополз уже достаточно, звуки голосов внизу смолкли. Неужели разговор закончен, и собеседники ушли с террасы?!.. Ну нет! С Валмонами не случается такого невезения! Марсель прополз ещё пару бье и к большому своему облегчению уловил интонации, которые могли принадлежать только Ракану – безапелляционные и самоуверенные. Более того, ему показалось, что Ракан произнёс: «Ворон»!
Валме дёрнулся и распластался по навесу, пытаясь прижать ухо поближе к решётке. Ракан говорил громко, но, к несчастью, порывы ветра постоянно относили его слова в сторону – или сам говорящий ходил туда-сюда по террасе. До Марселя долетали только отдельные слова:
— …В Сагранне… проклятый Ворон… долину Биры… несчастье!
Ответ его собеседника Валме не уловил.
— Ему ничто не угрожает! — вдруг энергично воскликнул Ракан, однако тут же понизил голос. Далее удалось разобрать только обрывки фраз: — …Избрать церковную карьеру… Я, как монарх-эсператист… Эсперадором не стать, но кардиналом Талига точно…
Кардиналом Талига? Это кого же Ракан прочит на место высокопреосвященного Сильвестра? Марсель выпростал ухо из хмеля и попробовал снова встать на четвереньки, но тут же понял, что проклятые побеги оплели его по рукам и ногам. Он энергично рванулся – трельяж протестующе затрещал. Разрубленный змей! Эта кошкина решётка и подгнила и рассохлась одновременно.
Виконт стиснул зубы и начал продираться вперёд, прокладывая лаз в зарослях хмеля, как гусеница – в сердцевине твёрдого яблока. Навес шатался, словно палуба корабля в бурю, ветер издевательски свистел прямо в уши, а трельяж ходил ходуном и стонал, как умелая шлюха под напористым клиентом. К счастью, раскаты грома перекрыли эту какофонию.
Марсель остановился отдышаться. Снизу раздалось бормотание Ракана – теперь он стоял очень близко, но говорил словно бы сам с собой, задумчиво и слишком тихо.
— Разве была только одна арка? — вдруг отчётливо спросил он. — Разве нельзя найти другую и принести новый обет?..
Арка?.. При чём здесь какая-то арка?
Снизу раздался женский голос, тихий и мелодичный. Марсель не разобрал ничего, кроме слова «реликвия».
Арка-реликвия? Что за бред?.. Любопытный виконт всем телом навалился на решётку.
— На ней был знак молнии, — произнёс Ракан.
Женский голос, по-видимому, выразил согласие.
— И она была сделана из золота, — продолжал Ракан. — Золото – цвет молний. Но Молнии – только один из домов! А всего их четы…
Проклятый навес хрустнул, и Ракан осёкся на полуслове. Марсель замер, стараясь не дышать, чтобы ничем не выдать своего присутствия. Похоже, ему это удалось, поскольку Ракан продолжал со вздохом:
— Впрочем, это суеверия. Древние легенды красивы, но толку с них никакого. Поговорим серьёзно, кузина. Я позвал тебя сюда для разговора о том, что действительно важно. Я знаю, ты умеешь молчать. И, исключая Матильду, ты единственный человек, который близок мне по крови. Я намерен поговорить с тобою о… О Робере Эпинэ.
Ага! Вот оно! Вот то дело, ради которого Марсель ползает по навесу, как кошка Леворукого. Виконт весь подобрался, дрожа от любопытства и вполне понятного нетерпения.
— Он мой преданный союзник и, кроме того, близкий друг, — продолжал Ракан тем временем. — А главное – он хозяин одной из важнейших провинций Талига… Его дед умер, теперь он наследный герцог Эпинэ. Сейчас он изгнанник, — Ракан постепенно понижал голос, и Марсель всё сильнее прижимался к перекладине, стараясь не проронить ни слова, — но прав не отнять силой… У меня есть план. Он касается Эпинэ и всех нас – тебя, меня, Матильды… От успеха зависит наше будущее… Я хочу… — прошелестел Ракан почти шёпотом, — я хочу…
Перекладина, к которой со всей страстью прижимался Марсель, не выдержала и треском надломилась. Виконт попробовал извернуться, но не тут-то было: побеги хмеля услужливо разошлись у него за спиной, и он полетел вниз, дёргаясь в безуспешных попытках за них уцепиться. К счастью, навес был невысок. Тем не менее Марсель весьма чувствительно приложился к земле задницей и непроизвольно взвыл благим матом.
— Мой дорогой виконт Валме! — воскликнул Ракан у него над головой. — Не ожидал столь позднего визита! Вы не ушиблись, нет?
В ответ бедный Марсель только замычал от боли, хватаясь за пострадавшее место. Ракан продолжал издевательским тоном:
— Я рад, что это вы, а не наёмный убийца, но позвольте всё же узнать: почему вы лазаете по навесу, как вор, и являетесь к непризнанному королю Талигойи весь во хмелю?
Ха! Да Марсель и не думал являться перед кем бы то ни было. Он с огромным удовольствием остался бы никому не ведомым на навесе. Но судьба обернулась против него.
Виконт попробовал сесть, но увы! Это оказалось положительно невозможно. Тогда он снова встал на четвереньки и неуклюже поднялся на обе ноги, оказавшись лицом к лицу с прелестной юной эрэа, смотревшей на него с плохо скрытым испугом.
Ракан стоял слева от неё. Он сиял радушной улыбкой, то есть, попросту говоря, ехидно скалился. Нужно было собраться с духом: принимать поражение следует с миной благородного достоинства.
Марсель попробовал изящно отставить ногу и отвесил принцу самый элегантный поклон, который только позволял отбитый зад.
— Ваше высочество, — галантно проговорил он, — мадам, — второй поклон достался перепуганной эрэа, — поверьте: я счастлив засвидетельствовать вам своё глубочайшее почтение.
Алатская дикарка продолжала таращить на Валме свои огромные газельи глаза – следует признать, очаровательные: золотые, как звёзды.
— Мы принимаем ваши уверения, виконт, — любезно ответствовал Ракан, улыбаясь во все зубы, — тем более, что вы рискнули жизнью, чтобы принести их нам. Даю вам слово: если бы вы просто вошли в наш дворец, вместо того, чтобы падать к нашим ногам, это нисколько не уменьшило бы нашей к вам благосклонности.
Несмотря на боль и потрясение от падения, Марсель тут же сообразил: с Раканом нужно играть в открытую. Его поймали на горячем: сам и виноват. Обезоруживающая откровенность и совсем чуть-чуть блефа в придачу – вот в чём его спасение. Быть может, он ещё сумеет выбраться из унизительной ситуации без особых потерь.
— Пусть благосклонность вашего высочества склонит вас к снисходительности, — учтиво произнёс Валме, через боль отвешивая Ракану второй поклон: каши маслом не испортишь. — Я должен признать с глубоким раскаянием, что имел намерение тайно подслушать беседу вашего высочества. Это дурной поступок, однако у меня есть оправдание, которое столь мудрый принц, несомненно, найдёт достаточным.
— Какое же? — поинтересовался Ракан, усмехаясь.
— Я услышал, как ваше высочество произнесли имя моего господина, — откровенно признался Валме покаянным тоном. — Не сомневаюсь, что друзья вашего высочества в такой ситуации поступили бы точно так же.
— Вашего господина? — повторил Ракан, мгновенно помрачнев и нахмурившись, и Валме испугался: не совершил ли он ложный шаг? — А я слышал, что все Валмоны сами себе господа. Однако не припоминаю, чтобы я говорил о вас или о ком-либо из вашего семейства.
— Я имел в виду герцога Алву, ваше высочество, — пояснил Марсель виноватым тоном. — Я имел честь поступить к нему на службу весной этого года.
— Ах да! — воскликнул Ракан. — Припоминаю! Вы же теперь офицер Первого маршала.
— Я хотел укрыться здесь от грозы, ваше высочество, — продолжал Марсель, слегка лукавя, — но, по несчастью, услышал, как вы произносите слово «Ворон». Я вообразил, что речь идёт о герцоге Алва, моём командире, и, как дурак, полез на этот гнилой навес, чтоб его Закатные твари разбили и сожрали вместе с этим треклятым кошкиным хмелем! — в сердцах добавил Марсель и принялся обдирать с себя настырные вездесущие шишечки.
Ракан снова развеселился.
— Вы так искренне извиняетесь, виконт, что на вас невозможно сердиться, — произнёс он самым сердечным тоном. — Я понимаю ваши мотивы, но Создателя ради, что вы себе вообразили? Чем я, простой изгнанник, способен навредить Первому маршалу Талига? Бросьте!.. Я всего лишь рассказывал кузине о подвигах герцога Алвы в Сагранне, когда вы так эффектно свалились нам на головы. Мелисса, это виконт Валме, — обратился Ракан к девушке, которая до сих пор не произнесла ни слова. — Тебе не стоит его бояться: он славный человек.
— Мадам, рухнуть к вашим ногам – это величайшее счастье для смертного! — галантно заверил даму Марсель, прижимая руки к сердцу.
Алатская дикарка не ответила, а только перевела свои огромные золотые глазищи на кузена.
— Ступай домой, Мелисса, — ласково отпустил её Ракан. — Мне нужно поговорить с виконтом Валме с глазу на глаз.
Юная эрэа ушла, так и не вернув Валме его поклона. Нет, положительно: все Раканы – самодовольные самовлюблённые невежи! Марсель осторожно потёр ноющий зад – его воспитание не позволяло делать это при даме, пусть даже такой неучтивой. Какая жалость, что сегодня на нём тонкий камзол, а не тот костюм, который он заказал к позапрошлогодним именинам короля! Марсель с нежностью вспомнил огромный бархатный бант, украшавший стратегические тылы и своей пышностью оттеняющий талию, тогда гораздо более объёмистую, чем сейчас. И за какими кошками его понесло на военную службу, а?..
— Вы слышали только имя герцога Алвы, виконт? — любезным тоном осведомился Ракан, возвращаясь к прежнему разговору после ухода своей кузины. — Неужели вы не уловили ничего другого?
Марсель быстро прикинул, стоит ли соврать, и так же быстро решил, что не стоит.
— Нет, ваше высочество, — почтительно признался он. — Я слышал кое-что ещё, но, признаться, ничего не понял.
— Расскажите, виконт, — благожелательно предложил Ракан. — Я хочу, чтобы вы знали: у меня нет никаких тайн от вас… и от вашего господина.
Марсель слегка замялся.
— Ваше высочество изволили говорить о какой-то арке… — произнёс он.
— Арке? — изумился Ракан.
— Реликвии, — пояснил Марсель. — Той, на которой высечен знак молнии.
Ракан посмотрел на него и расхохотался от всей души. Пока он веселился, Марсель уныло разглядывал обтрёпанные штаны и полы своего камзола: действительно, шпионский улов не стоил таких потерь.
— Простите, любезный виконт, — проговорил Ракан, успокаиваясь, — как я понял, наверху отвратительная слышимость. Мы с кузиной говорили не об арках. Мы говорили об алтарях.
Марсель, насторожившись, поднял голову.
— Об алтарях, ваше высочество?
— Да. В гальтарские времена верили в Ушедших богов и посвящали им алтари, на которых высекали символы стихий. Видите ли, кузина выросла в Алати, а здесь очень серьёзно относятся к древним преданиям. И это понятно: тут чуть ли не с каждым местом связана своя легенда. От иных просто кровь стынет в жилах… Моя кузина считает, что абвениатская магия и впрямь существует и что она подчинена мне, Ракану, как прямому потомку древних анаксов.
— И ваше высочество верит в это?
— Я?.. А что ещё остаётся делать моему высочеству, как не верить в абвениатские сказки, виконт? Я же не сумасшедший и прекрасно понимаю: вернуться в Талиг я смогу разве что только при помощи магии.
Валме внимательно всмотрелся в лицо Ракана, сейчас спокойное и даже немного печальное. Похоже, тот был вполне искренен.
— Но ваше высочество говорили ещё о Робере Эпинэ, — осмелился заметить он.
— Верно, — спокойно подтвердил Ракан и вдруг резко повернулся к Валме, словно сообразив что-то. — Проклятье! Да вы, никак, вообразили, что я намерен втянуть в политические дрязги мою бедную кузину, виконт? За кого вы меня принимаете?
— А разве речь шла не о политике, ваше высочество? — наивно поинтересовался Марсель.
— Нет, разумеется! — отрезал Ракан. — Я хотел поговорить о её будущем, точнее, о её браке. Робер Эпинэ наследный герцог, и он мой друг. Надеюсь, я ясно дал понять кузине, что мы с Матильдой держим его руку. (Марселя как обухом по лбу ударили). Кузина, конечно, ещё очень юна, но мне было бы спокойней, если бы она вышла замуж за человека, которому я полностью доверяю. Кстати, простите бедняжке её грубость, — неожиданно извинился Ракан с милой улыбкой, поразившей Марселя в самое сердце. — Она выросла в очень суровых условиях: отец держал её взаперти, и она не привыкла к обществу. Но она добрейшее существо и, если бы вы сегодня серьёзно пострадали, она не ушла бы, не оказав всей помощи, которая только была бы в её силах.
— Охотно верю, — пробормотал Марсель, потирая зад. — Так ваше высочество намерены женить Робера Эпинэ на своей кузине?
— Именно, — подтвердил Ракан. — Тогда со временем она смогла бы стать настоящей герцогиней Эпинэ.
— Как? — мгновенно насторожился Марсель.
— Бросьте, виконт! Разве герцог Алва послал вас сюда не за тем, чтобы предложить Роберу примириться с династией Олларов? Конечно, я мог бы сделать вид, что мне об этом не известно, но я предпочитаю подать вам пример откровенности.
— Меня? Рокэ? — поразился Марсель, выпучив на принца глаза.
— А кого же? Не бойтесь выдать его планы, виконт: я вполне их одобряю. Больше того: я всячески убеждал Робера не упускать этот шанс ещё тогда, когда покойный Окделл привёз предложение Алвы в первый раз.
Валме обалдел настолько, что и думать забыл о своём ушибе.
— Ув-веряю ваше в-высочество, что я никогда… — забормотал он, но тут их тет-а-тет грубо прервали.
На террасе послышался топот множества бегущих ног и задыхающиеся крики:
— Ваше высочество!.. Ваше высочество! Беда!..
Принц Ракан обернулся. В перголе появился растрёпанный управляющий, окружённый испуганными слугами.
— Беда, ваше высочество, беда! — воскликнул он. — Дурной знак! Извольте пожаловать во дворец к вашей бабушке!
Воспользовавшись суматохой, Марсель увязался следом за Раканом. В парадной столовой, где были накрыты столы, царил заметный беспорядок. Только величественная принцесса Ракан сохранила самообладание и пыталась успокоить гостей.
— В нескольких хорнах от нас случился сильный пожар, — пояснила она своему внуку в ответ на его расспросы. — В ночь святого Фюлёпа это очень дурной знак, а мы, алатцы спокон веков верим в знамения.
— Есть жертвы? — с тревогой спросил Альдо.
— Никаких, да там нет жилья. Всё случилось неподалёку от Белой Ели, — объяснила Матильда. — Пострадали только выгоны да какой-то пьяница, который перепугался до полусмерти и переполошил своими воплями всех, кого мог. Он уверяет, что видел огненных демонов, — добавила Матильда насмешливо.
— Это место нужно освятить, гици принц! — воскликнула Вицушка и старик-управляющий тут же энергично закивал в знак согласия. — Нужно послать за преподобным аббатом!
— Верно! Верно! — зашумели гости.
— А пожар? Он потушен? — спросил Альдо.
— Спроси, что полегче! — отозвалась принцесса. — Нас там не было. Но думаю, что вряд ли: дождь ведь сегодня так и не пошёл.
— Барон Таубер только что отправился туда со своими людьми, — оповестил принца один из присутствующих.
Принц Ракан кивнул и быстро взбежал на возвышение, на котором стоял хозяйский стол. Шум в столовой постепенно утих.
— Достойные господа! — громко произнёс принц, обращаясь к своим гостям. — Я думаю, нам нужно точно выяснить, что же произошло. Прошу мужчин пойти за мной. Если и впрямь случился пожар, мы погасим его, пока огонь не принёс беды. А если пожара нет, мы вернёмся сюда и продолжим пировать. Тем временем пусть кто-нибудь из слуг скачет в монастырь, да вот хоть ты, Имре. Освятить поганое место никогда не лишнее.
— Верно, верно говорите, ваше высочество! — нестройно зашумели гости, отодвигая стулья от столов: пара десятков крепких мужчин тут же окружила принца Ракана.
— Лошадей! Лошадей! — кричали они.
Валме смело затесался в их толпу, шёпотом попросив управляющего найти у парковой ограды его коня. Пожар и неведомые огненные демоны совершенно не пугали виконта. Но его насторожило то, что среди пирующих не было ни Жана-коновала, ни Робера Эпинэ.
Переполошивший всех пожар не пригрезился пьянице: в нескольких хорнах от Сакаци действительно полыхала трава, вероятно, загоревшаяся от молний. Огненный след длинным языком спускался с холма, постепенно суживаясь. В низине он образовывал нечто вроде петли, словно пламя, дойдя до определённой точки, отступило и развернулось обратно кружным путём.
К счастью, в воде недостатка не было, а выгоревшая трава уже не давала новой пищи огню. Ветер, недавно такой сильный, теперь полностью стих, сухая гроза прошла. Альдо Ракан толково и споро организовал тушение. Похоже, он удался в свою алатскую бабку, а не в безликих предков, четыреста лет сиднем сидевших в Агарисе. Он проявил смекалку и большое мужество: везде поспевал и первым лез в пламя. Марсель старался не отставать от него. Через час пожар залили и затоптали, а из монастыря святого Гермия примчалась целая миссия с аббатом во главе. Опять, как в начале вечера, зажгли освящённые свечи; аббат и монахи кропили выгоревшую траву вином и водой, распевая охрипшими голосами. Слуги сновали туда и сюда, поднося усталым господам питьё.
Марсель обнаружил, что стоит в самой низине, в центре потушенной огненной петли. Его костюм пришёл в окончательную негодность: сапоги были черны от копоти, штаны разодраны, а рукава камзола подпалены. Альдо Ракан нашёл его за унылым подсчётом убытков и дружески вручил свою серебряную флягу с вином. «А он, право же, славный малый», – благодарно решил Марсель и было опустился на ближайшую кочку, чтобы слегка передохнуть, но тут же со стоном поднялся обратно. Разрубленный змей, ну что за ночка!!! Святой Фюлёп явно решил сегодня припомнить ему все прегрешения разом. Что-то зацепилось за порванную штанину, и Валме машинально нагнулся, чтобы отодрать колючку от себя.
Цап! Острые зубы впились в палец едва ли не кости. Марсель коротко взвыл. Крыса, закатные кошки её сожри, огромная обезумевшая крыса! Марсель, корчась от боли и отвращения, пытался стряхнуть с себя злобного врага. Отважный принц Ракан тут же пришёл ему на помощь.
— Проклятие! — воскликнул он, снимая с Валме отчаянно вырывающегося крысёныша. — Да это же Клемент!
Оказавшись в руках у Ракана, крысёныш как будто признал знакомца и перестал кусаться. Помрачневший принц рассматривал его в свете освящённых свечей, плотно сжав губы.
— Ваш добрый приятель, ваше высочество? — осведомился Валме, морщась и со страдальческим видом зажимая раненый палец.
— Не мой, а Робера, — машинально поправил принц. — Как он здесь оказался? Это невозможно!
Откуда-то из темноты донёсся пронзительный нечеловеческий крик. Марсель вздрогнул, но тут же сообразил, что кричала скотина. Монахи, только что прекратившие водить в низине свой хоровод, что-то радостно залопотали по-алатски. Спустя минуту они вытащили на свет перепуганного мула: животное было измучено и скорбно болтало туда-сюда длинными ушами, чем-то напомнив Марселю повадки Робера Эпинэ.
Отец Канио, утирая пот, подошёл осмотреть скотину.
— Ваше преподобие, — внезапно обратился к нему Ракан, нахмурясь. — Вероятно, это тот самый мул, которого украл у вас беглый разбойник. Я должен покаяться перед вами: мой друг Робер Эпинэ убедил вашего нового послушника вернуться вместе с ним в Эпинэ.
Вернуться в Эпинэ! Так вот оно что! Вот почему ни разбойника, ни Эпинэ не было сегодня нигде! Марсель вытянул шею, чтобы не упустить никаких подробностей.
— Нового послушника? — недоуменно переспросил аббат на талиг. — Вы имеете в виду брата Яноша? Вы ошибаетесь, ваше высочество. Брат Янош не покидал сегодня обители.
— Как? А этот мул?
— Мул сегодня сбежал из конюшни, это верно. Но брат Янош здесь не при чём. К несчастью, ему стало плохо. С ним случился удар незадолго до начала праздника – должно быть, от чрезмерной жары и волнения.
Альдо Ракан потрясённо уставился на аббата Олеция, словно не веря своим ушам.
— Он умер? — спросил Ракан.
— К счастью, нет. Наш брат-лекарь – искусный врачеватель, ему удалось совершить чудо. Брат Янош лежит в лазарете монастыря, и ваше высочество можете сами убедиться в этом.
— Но кто же… Но кто же тогда… — пробормотал принц и вдруг решительно поднял голову. — Ваше преподобие, я намерен воспользоваться вашим предложением, — отчеканил он.
— Вашему высочеству достаточно всего лишь последовать за мной, — спокойно ответил отец Канио, но, взглянув на Марселя, который незаметно пристроился за правым плечом Ракана точь-в-точь как покойный Окделл за плечом своего монсеньора, добавил: — однако моё приглашение касается только вашего высочества.
Ракан обернулся и увидел Марселя в стойке верного оруженосца с прокушенным пальцем наперевес. Валме приготовился услышать вежливое предложение идти восвояси, однако Альдо Ракан снова удивил его.
— Прошу ваше преподобие, — почтительно произнёс принц, — из уважения ко мне сделать исключение для виконта Валме. Тем более, что виконт и сам нуждается в помощи вашего чудо-лекаря.
Отец Канио слегка поморщился, но, видимо, решил не возражать по столь незначительному поводу. Он сухо кивнул, приглашая Марселя идти за ними следом.
Было уже далеко за полночь, когда они вошли в лазарет монастыря святого Гермия. Помощники лекаря сразу же занялись укусом и ссадинами Валме; о более пострадавшем месте Марсель решил не распространяться. Жан-коновал трупом лежал на одной из коек – неподвижный и безгласный, но всё-таки живой. Марсель с первого взгляда понял, что это он: хотя борода разбойника вздыбилась, а лицо сильно осунулось, эти грубые черты невозможно было спутать ни с чем.
По-видимому, Ракан подумал то же самое.
— Он приходил в себя? — вполголоса спросил он у брата-лекаря. Аббат, любезно взявший на себя обязанности толмача, перевёл вопрос.
— Нет, но он говорил в беспамятстве, — озвучил отец Канио ответ. — Всё время повторял что-то о своей сестре и о корове.
— Странно… Он заболел ещё днём?
— Часа за два до захода солнца, ваше высочество.
— Он поправится?
— Надежда есть. К счастью, ему почти сразу же оказали помощь. Иначе бедный брат Янош уже сейчас был бы мёртв.
Ракан застыл у постели больного, с каменным лицом рассматривая его. Валме рискнул задать вопрос вместо принца:
— А этот бедняга говорил что-нибудь об Эпинэ или Талиге?
Отец Канио перевёл вопрос и ответ:
— Нет, он называл только сестру. Боюсь, господа, что брат-лекарь не может поведать вам ничего, кроме этого.
Принц Ракан учтиво изъявил аббату выражения своей признательности и почтительно испросил благословения. Марсель, как истый язычник, только хлопал глазами. Спустившись во двор аббатства он устало подумал, что пора бы вернуться к себе в гостиницу и успокоить кэналлийцев, которые, наверно, ума приложить не могут, куда это он запропастился.
Альдо Ракан был хмур и мрачен. Укусивший Марселя крысёныш, нахохлившийся так же, как его августейший знакомец, сидел в ракановском кармане.
— Вы поедете со мной, виконт? — спросил принц у Валме, едва они вышли из ворот монастыря.
— В Сакаци?
— Сначала туда. Едва рассветёт, я велю обыскать окрестности. Робер уговорил этого Жана-коновала служить ему проводником. Они уехали сегодня незадолго до праздника. А сейчас я узнаю́, что проклятый разбойник ещё днём слёг от удара! С кем же уехал Робер?.. Проклятье! Я не успокоюсь, пока не узнаю, что с ним!
Альдо Ракан сжал кулаки. Марсель искренне посочувствовал ему: похоже, этот принц был хорошим другом.
— Может быть, герцог Эпинэ поехал с другим проводником?
— Нет. Я точно помню: Робер сказал, что едет с Жаном-коновалом.
— В таком случае возможно… — задумчиво протянул Марсель, — возможно, что герцог стал жертвой нападения бывших приятелей этого недомонаха.
— Что было бы большой удачей, — хмуро бросил Альдо. — Разбойники Роберу не страшны: он способен постоять сам за себя.
— Тогда чего же опасается ваше высочество?
— Вы не знаете здешних мест, виконт, — мрачно ответил Ракан. — Вы здравомыслящий олларианец и не верите в существование нечисти.
— Ну почему же? — тонко улыбнулся Марсель. — Я же видел Вальтазара у нас в Олларии. Нечисть существует, это несомненно. Но я уверен, что она не способна причинить вред человеку из плоти и крови. Нечисть – это ведь только тень.
Ракан заметно оживился:
— Вы уверены в этом, виконт?
— Совершенно уверен, ваше высочество. Вполне вероятно, что на господина Эпинэ напали какие-нибудь проходимцы и вынудили его защищаться; но, если вы не ошибаетесь в ловкости вашего друга, он должен был успешно отбиться от них.
Ракан обдумал сказанное. Потом махнул рукой, призывая слуг, ждавших их чуть поодаль.
— Вы немного успокоили меня, виконт. К тому же, — продолжал он задумчиво, — если бы с Робером и впрямь случилась беда, я обязательно почувствовал бы это. Однажды он тяжело заболел, едва не умер. Если бы я не вызволил его с того света, плохо бы ему пришлось. Вероятно, это оттого, что я Ракан, как говорит Мелитта. Кстати, — оживился он, — замолвите перед Вороном словечко за Робера, виконт, когда будете писать вашему господину. Я хотел бы, чтобы мой друг мог вернуться к себе домой, пусть даже ценой примирения с Олларами.
— Ваше высочество говорит искренне? — удивился Марсель.
— От всего сердца, — подтвердил принц. — Так же искренне, как и то, что я ничего не замышляю против Алвы. Пусть я изгнанник, но всё-таки я Ракан. Я уже говорил вам, что верю в абвениатские легенды. Если я потеряю одного из Повелителей, я потеряю часть себя. Герцог Алва – Повелитель Ветра. Как я могу желать ему зла? Напротив, я прошу вас всячески беречь его, виконт. Я уже потерял бедного Окделла и до сих пор скорблю об этом. Я не могу позволить себе потерять ещё хоть кого-то.
Марсель исподтишка покосился на Ракана. Древние алтари, алатская нечисть, раканская магия… Неужели этот славный молодой человек и впрямь так суеверен, как хочет показать?
Альдо Ракан взялся на поводья подведённого к нему коня:
— Так вы едете со мной, виконт? Я всё-таки намерен обыскать окрестности.
— Я счёл бы за честь помочь вашему высочеству, — заверил Марсель, тронутый его дружеской тревогой, — но я должен как можно скорей вернуться к монсеньору. Утром я уезжаю.
— Что ж, в добрый путь. Впрочем… Вы ведь поедете в Талиг через Эпинэ?
— Разумеется. Это единственная дорога.
— В таком случае, не окажете ли вы мне любезность заглянуть к Роберу и посмотреть, благополучно ли он добрался до дома? Я понимаю, что не имею права просить вас, но всё-таки надеюсь, что вы не откажете мне в этом.
— Ва…
— Я не могу предложить вам в награду ни поместий, ни чинов, — с живостью перебил его Альдо. — Правду сказать, вам этого и не нужно: ведь вы много богаче меня, виконт! Единственное, чем я располагаю, – это моя благодарность. Если вы согласны принять её, то знайте: у вас всегда будет искренний друг там, где бы я ни находился – в Агарисе, в Сакаци или где-нибудь ещё.
И Альдо Ракан протянул Валме открытую руку. Марсель, немного подумав, принял её: симпатия этого славного принца польстила ему. Какая жалость, что Фердинанду II Оллару далеко до алатского изгнанника!
— Ваше высочество, я заеду в Эр-Эпинэ, — щедро пообещал он. — И даже передам герцогу письмо, если вы его напишите.
— О, в самом деле? Вы незаменимый друг, виконт! Я напишу небольшую записку и вручу её вам завтра утром – разумеется, открытой, чтобы вы знали её содержание. У меня нет тайн от вас, как вы уже могли убедиться. А пока… Позвольте моим слугам проводить вас до вашей гостиницы.
Марсель с благодарностью принял это предложение и вернулся к себе, когда уже начинало светать. Его костюм был разодран в клочья, шляпа, плащ и шпага так и остались на верху террасы в Сакаци, пострадавшие зад и палец болезненно ныли, но в глубине души он чувствовал глубокое удовлетворение собой.
1
Ненастным утром в самом начале осени весь двор и город собрались у столичного особняка Рокслеев, чтобы принести свои соболезнования Высокому Дому Скал.
Осиротевшая герцогиня Надорская, чей единственный сын недавно сгинул в Гальтаре, скончалась в Олларии в ночь с десятого на одиннадцатое число.
Король, поднятый с постели этим трагическим известием, поторопился прислать Рокслею своего личного хирурга. Совет подал кардинал Сильвестр: в естественных причинах смерти герцогини Окделл не должно было возникнуть никаких сомнений. Сердце несчастной матери не выдержало бремени горя, вот и всё. Она успела защитить имя сына, но нервное напряжение истощило её силы.
Королевский хирург и личный врач Рокслеев сошлись во мнениях: её светлость скончалась от сердечной слабости.
Дело шло к тому уже несколько недель. Герцогиня Мирабелла мужественно держалась вплоть до дня Большого Совета, состоявшегося двадцатого Летних Молний. Она явилась в Овальный кабинет, прямая, как палка, но страшно высохшая и почти совсем седая – за несколько дней она состарилась на двадцать лет.
— Мой сын отправился в Алат по приказу герцога Алвы! — громко заявила она королю, торжествующе предъявляя собственноручный приказ Первого маршала. — Паж моего сына может засвидетельствовать это!
Двенадцатилетний мальчишка, допущенный на Совет по распоряжению Первого маршала, шагнул вперёд.
— Я тоже свидетельствую это, — заявил сам Алва, неспешно поднимаясь и отвешивая поклон Фердинанду II. — Мой оруженосец выполнял дипломатическое поручение, которое я возложил на него ради пользы и блага моего короля.
Рокэ врал совершенно непринуждённо. Мирабелла сверлила его глазами, но молчала: ей хватало ума понимать, что Ворон льёт воду на её мельницу.
Сильвестр не спорил. Рокэ желает, чтобы его юноша ушёл в Закат в сияющих доспехах безупречного рыцаря? И пусть его. Герцог Окделл встретился с курией, чтобы очистить корону Талига от тяжких обвинений? Чу́дно, чу́дно. Вступил в переговоры с Робером Эпинэ, чтобы склонить его принять сторону Олларов? Превосходно!
— От Эпинэ мой оруженосец узнал важные сведения, касающиеся Гальтары. К несчастью, он решил лично поехать туда, чтобы выяснить всё на месте. Это, конечно, не входило в его задачу, но юного герцога легко понять, ваше величество. Он только что отличился на поле сражения. Он желал отличиться перед своим королём и на дипломатическом поприще.
Король кивал, как механический болванчик, не сводя глаз с яростной, как фурия мести, Мирабеллы. Опальная герцогиня произвела на него огромное, почти болезненное впечатление. Как и все слабые люди, он мгновенно ощутил исходящую от неё подавляющую силу и проникся каким-то школярским почтением к умирающей, но так и не сломленной старухе.
— Если мой сын не вернётся в течение трёх лет, — заявила она королю напоследок (лицо её при этом дрогнуло, но голос остался твёрдым и властным), — я
Она не сказала: «Я прошу». Она сказала: «Я желаю» и величественно опустилась в кресло, даже не прикоснувшись к руке капитана своей охраны, протянутой, чтобы помочь ей сесть.
Кардинал Сильвестр мысленно возблагодарил Создателя, что в течение всех предыдущих лет герцогиня Мирабелла сиднем сидела в своём Надоре. Эта фурия смогла бы возглавить и повести за собой целую партию. От зоркого взгляда кардинала не укрылось также, что новый герцог Валентин Придд, оправданный и введённый в права наследства на том же Совете, ни на шаг не отходил от старухи. После освобождения он вернулся к своему эру в особняк Рокслеев, где общался с надоркой каждый день. Кардиналу доносили, что по совету графа Рокслея он даже посватался к одной из её дочерей.
Новая оппозиция формировалась прямо на глазах. Ещё при входе во дворец кардинал заметил, как лиловые смешались с красно-чёрными, и от мужчин, составлявших свиту Скал и Волн, исходила явная угроза.
К счастью, расчёт кардинала на чувства Придда оправдался. После освобождения первый благодарственный визит он нанёс именно Алве, а не королю. Фердинанд, разумеется, заметил это, но ему было не до молодого Спрута.
Следствие над Катариной Ариго вошло в свою завершающую стадию.
— Устройте ей очную ставку с матерью Моникой! — потребовал король от вице-кансильера, трясясь, как в истерике, после чтения протокола допросов. — Устройте ей очную ставку в моём присутствии! Я хочу, чтобы она сама мне сказала, зачем оскорбляла своего супруга и государя!
— Ваше величество, — уговаривал его Колиньяр, — если вы сами придёте к королеве, она сочтёт это признаком слабости! Ведь ваше величество так привязаны к ней. Обвиняемая воспользуется этим, чтобы обмануть нас.
Сильвестр сильно опасался, что несгибаемая герцогиня Надорская сочтёт своим долгом выступить на защиту Катарины Ариго. Ему повезло: горе и нервное напряжение свели старуху в могилу. После Совета она продержалась на ногах только один день – и то из чистого упрямства. Двадцать второго она слегла, чтобы больше уже не подняться.
Прощание с забальзамированными останками началось тринадцатого числа. Тристрамы, Хаварды, Лоу, Ардены, Невиллы, Дрюс-Карлионы, Ловлейсы, – все вассалы Дома Скал, находившиеся в столице, прислали в особняк Рокслеев щиты со своими гербами и облачились в серое. Даже посол Гаунау отправил к гробу герцогини эмблемы своего повелителя: видимо, Хайнрих решил показать, что помнит, кто его сюзерен. Столичные эсператисты тоже гуськом потянулись на поклон к почившей герцогине. После Октавинской ночи в Олларии сложилась целая община обиженных, тайно подзуживаемая послами из Гайифы.
При дворе было объявлено, что бдение над телом состоится в ночь на восемнадцатое. Всенощную назначили в часовне святого Дени, древнего покровителя Кабителы, признанного и олларианской церковью. Ещё до заката гроб предполагалось торжественно вынести из Зала Чести и доставить к главному алтарю. Поэтому с утра семнадцатого числа Осенних Скал те, кто ещё не участвовал в прощании, и те, кто уже посетил Рокслеев хотя бы раз, сочли необходимым явиться на последние домашние службы.
Карета Фердинанда II въехала во двор особняка в половине второго. Короля сопровождали первые лица государства: сенескаль, вице-кансильер, тессорий, главный церемониймейстер, шталмейстер, государственный секретарь, три министра, кардинал Талига и, конечно же, Первый маршал. Появление Алвы, как всегда, произвело фурор. Граф Манрик даже высунулся из окна своей кареты, не поверив глазам: окна всех кэналлийских экипажей были задрапированы серым.
— Так делается только в случае смерти члена семьи, — шепнул он королю, едва сойдя со ступенек кареты.
— Мы помним этикет, господин тессорий, — сквозь зубы ответил Фердинанд и громко спросил у Алвы:
— Вы состоите в родстве с Окделлами, господин Первый маршал?
— Я состою в родстве с Карлионами, государь, — хладнокровно ответил Рокэ, кланяясь. — Через мою прабабку Раймонду.
— О. В самом деле. Мы забыли об этом.
— Что-то не припоминаю, чтобы он носил траур по убитому им Грегори Карлиону, — пробурчал сенескаль Миоссан на другое ухо короля, предусмотрительно понизив голос: сказать это громко в лицо Алве ему не хватало духу.
Джеймс Рокслей, как раз в это время пробившийся к королю через толпу придворных, преклонил колени на мокрую брусчатку двора: шёл мелкий осенний дождь.
— Ваше величество! Ваш милостивый приезд утешает нас в нашей скорби, — произнёс он.
— Мы скорбим вместе с вами, виконт, — печально проговорил король, подавая ему руку. — Её светлость была истинной эрэа! Увы! Таких больше нет.
— Ваше величество говорит истинную правду, — непринуждённо прибавил Алва, кланяясь Рокслею. — Герцогиня Окделл была образцом всех жён и матерей. В прежние времена, когда мужчины уходили в долгие походы, на неё можно было смело оставить дом: она соблюла бы и честь мужа, и его интересы.
Фердинанд II задрожал как от удара бичом. Королева Катарина ещё находилась во дворце, но до Багерлее ей оставалось недалеко. Перепуганная фрейлина Дрюс-Карлион после небольшого намёка Сильвестра принялась обвинять её величество во всех смертных грехах. Мать Моника была сдержаннее, но после того, как её пару раз растянули на «кобыле», благоразумно сочла, что своя жизнь дороже чужой репутации. По её наводке Колиньяру удалось схватить доверенных служанок, сопровождавших королеву на тайных встречах, а главное – прачек, стиравших запачканное бельё после блуда с покойными графом Васспардом и генералом Феншо-Тримейном. Даты встреч ставили под сомнение законность рождения кронпринца и младшей принцессы. Сильвестр счёл нужным заблаговременно осведомить об этом Рокэ.
— Будьте последовательны, друг мой. Неужели вы велели пристрелить Оскара Феншо-Тримейна лишь для того, чтобы посадить его ублюдка на трон Талига?
— Ваше высокопреосвященство говорит на основании слов нескольких перепуганных женщин?
— Подумайте сами, Рокэ! Если бы принц и впрямь был сыном короля, зачем бы тогда его мать стала прилюдно грешить с вами?
— У её величества, — неприятно усмехнулся Ворон, — превосходный аппетит.
— Вот именно, сын мой, вот именно! — подхватил кардинал. — Только блюдо под названием «власть» она предпочитает всем остальным. Будь она действительно матерью наследника, она не стала бы компрометировать себя с вами на глазах у всего двора, включая меня, грешного, и даже вашего прекраснодушного оруженосца. И признайтесь, Рокэ: вы бы сейчас и пальцем о палец не ударили ради спасения Катарины Ариго, не купи она вашу поддержку единственным имевшимся у неё способом.
— А разве король не может покарать и меня как прелюбодея? — приподнял бровь Алва.
— Вы прекрасно знаете, что нет. С вами Фердинанд связываться не станет. Тем более, что из кронпринца такой же Воронёнок, как из самого короля. Он просто не верит этой сплетне, распущенной вашей же Катариной.
Алва пожал плечами.
— А какая
— А это уже ваша проблема, Рокэ.
Алва, видимо, отступил, но смирение было не в его характере. Он любил оставлять последнее слово за собой. Сильвестр настороженно впился взглядом в спокойное и немного насмешливое лицо, пытаясь разгадать, что задумал Рокэ.
Тем временем общество размеренным шагом, который приличествовал печальным обстоятельствам, двинулось в Зал Чести. Его соорудили в парадной зале особняка. Стены, сплошь затянутые серым сукном, терялись за множеством щитов с гербами вассалов Великого Дома. В дверях стоял капитан личной охраны Мирабеллы, Дональд Адгейл, одетый в цвета Дома Скал. Платье его было старомодным, но желание ухмыльнуться пропадало при первом же взгляде: Адгейл возвышался, как скала, от которой веяло первозданной мощью. Его солдаты охраняли зал. Всюду горели свечи. Забальзамированные останки герцогини Мирабеллы покоились поверх крытого серым бархатом катафалка, прямо под капеллой – так назывался роскошный балдахин, свисавший с потолка. В ногах катафалка стоял Ангерран Карлион, периодически прижимающий носовой платок к глазам. Неподалеку сидела его жена, графиня Алиса, со своей старшей дочерью, восьмилетней Мирабеллой. Из-за отсутствия в столице дочерей герцогини Окделл они оказались ближайшими родственницами семьи.
Увидев короля со свитой, графиня вскочила, присела в глубоком реверансе и, сунув в руки дочери кропило, подтолкнула её навстречу Фердинанду.
Тот приложил правую руку к губам, мимоходом ласково погладив ребёнка по голове.
— Моя кузина, моя бесценная кузина! — прорыдал граф Карлион в платок, низко кланяясь королю. Фердинанд неловко похлопал его по плечу и рассеянно взглянул на кропило в своей руке.
Графиня Алиса, поминутно приседая, поднесла его величеству чашу.
Медленно подойдя к катафалку, король четырежды окропил тело Мирабеллы Окделл святой водой, шепча при этом молитву Создателю. Затем он снова приложил пальцы к губам и, благоговейно пятясь, отступил к столу, поставленному, по обычаю, в центре Зала Чести. Хозяин дома ловко выдвинул кресло, и король сел во главе, знаком предложив Рокслею и Карлиону занять соседние места.
Это означало, что герцогиня Окделл, пусть и мёртвая, принимает его величество у себя как хозяйка, словно она ещё не покинула этот мир.
Король вполголоса завёл милостивый разговор с графами.
Малолетняя Мирабелла Карлион, растерявшаяся из-за наплыва придворных, вслепую ткнула отданное Фердинандом кропило свите. Колиньяр было ринулся вперёд, чтобы стать вторым после короля, но Алва движением плеча оттеснил его в сторону, и вице-кансильер отступил.
Рокэ внимательно осмотрелся. Свежеиспечённый герцог Придд с постной миной стоял за стулом своего эра. Он был полностью одет в серое.
Каков хитрец! Носить траур по герцогу Вальтеру и герцогине Ангелике было нельзя: они умерли, обвинённые в умысле на жизнь короля. Изменников не оплакивают. Но смерть Мирабеллы предоставила Спруту удобный случай облачиться в серое.
— Я вижу, что уход её светлости стал для вас большим горем, — заметил Алва, рассматривая Придда с головы до ног.
— В самом деле, — недовольно заметил король. — Разве вы в родстве с герцогиней Окделл?
— Я принадлежу Дому Скал, пока служу моему эру, ваше величество, — с поклоном отозвался Спрут. — Кроме того, я надеялся вскорости назвать герцогиню своей матерью.
— О, я слышал об этом! — заметил Алва. — После Совета её светлость говорила мне, что вы просили руки одной из её дочерей, не так ли?
Придд снова поклонился:
— Я надеялся обрести семью в лице герцогини. Её смерть – невосполнимая потеря для меня.
Холодная физиономия Спрута не выражала и следа эмоций. Впрочем, за своё освобождение из Багерлее он благодарил точно с такой же постной миной.
— Мы догадались об этом по вашему лицу, герцог, — буркнул король, морщась. — Прошу садиться, господа.
Присутствующие заняли места за столом: начиналась трапеза.
Прежде всего слуги подали воду для омовения рук. Как требовал древний ритуал, золотая миса была сначала предложена королю, а затем покойной герцогине – так, словно она всё ещё была жива.
Статс-дама герцогини протянула покойнице салфетку.
Затем внесли первую перемену блюд, и епископ Риссанский, служивший по покойной герцогине всё время прощания, встал, чтобы благословить пищу. Поскольку Мирабелла Окделл была весьма умерена в еде, ей поднесли её обычную чашку некрепкого бульона.
Фердинанд II любил хорошо покушать, но сегодня он явно утратил аппетит. Он ел, словно выполняя свой долг, оказывая покойнице последнюю честь, которую мог воздать угасающему Великому Дому.
— Государь, — негромко прошелестел граф Манрик, почтительно наклоняясь к королю над столом, — я бы посоветовал вашему величеству пока не торопиться решать судьбу осиротевших дочерей её светлости. Дела их дома запутаны, провинция разорена…
— Как опекун Ричарда Окделла, — громко перебил его Алва, — я одобряю союз герцога Придда с одной из этих леди. Герцог в том возрасте, когда пора позаботиться о наследниках. Помнится, его старший брат, покойный граф Васспард, серьёзно думал о браке. Но он был немножко паладин, если вы понимаете, о чём я, ваше величество. Он мечтал найти девушку, воспитанную в строгих правилах, чтобы принести ей в дар невинность, которую хранил до свадьбы («Что за чушь? — удивился Сильвестр). К несчастью, при дворе не найти подобной девицы. Но дочери герцогини Окделл, несомненно, воспитаны как истинные эрэа. Я верю, что герцог Придд целомудрен так же, как и его брат, поэтому вполне достоин руки невинной девушки.
— Шестнадцать дохлых кошек! — непроизвольно ругнулся военный министр, от удивления даже позабыв, где находится. — Странно слышать, как вы рассуждаете о целомудрии и невинности, Рокэ! По-моему, они волнуют вас постольку, поскольку вы можете их лишить.
— Вы правы, барон! — отозвался Алва. — Я известный распутник, для меня нет ничего святого. Но граф Васспард таким не был. Он ценил целомудрие превыше всего на свете. Граф Рокслей, — обратился он к хозяину дома, — вы имеете что-нибудь против союза вашего оруженосца с одной из девиц Окделл?
— Отнюдь! — живо отозвался тот. — И я пользуюсь случаем просить у его величества разрешения на этот брак.
— Нужно подумать, — недовольно буркнул король: разговор о Спрутах явно был ему неприятен.
— Ваше величество, — продолжал настаивать Алва, — я покорнейше ходатайствую об этом от имени моего оруженосца.
— С каких это пор, кузен Алва, — желчно поинтересовался король, комкая салфетку, — вы стали таким сторонником брачных уз? И почему бы тогда вам не жениться самому?
— Мне жаль мою будущую супругу, государь, — искренне ответил Алва, разводя руками. — Я развращён с пятнадцати лет. Но я жестоко наказан за это.
— Наказаны? Чем же? — спросил Фердинанд II не без какого-то робкого ехидства.
— Это общеизвестно, государь. Ваша собственная супружеская добродетель неоспорима, и вы достойно вознаграждены за неё. Ведь ваше величество отец троих прекрасных детей. Я же не щадил ни своей, ни чужой невинности. И вам известно лучше, чем кому бы то ни было: я не способен ни одну женщину сделать матерью.
Фердинанд II замер, слегка позеленев. Придворные за столом украдкой переглянулись: по всему Талигу гуляли сплетни, что настоящий отец кронпринца и принцесс – Алва.
— Перед лицом смерти особенно чувствуешь, как ты одинок, — продолжал Алва среди полной тишины, бросая взгляд на катафалк. — Когда умираешь, ищешь опору в своём наследнике. Государь, по кодексу короля Франциска Алва тоже ваши наследники, но они покинут вас вместе со мной. Я последний представитель моего рода. Но у вашего величества есть сын. Он – будущее Талига. А я, хоть и являюсь властителем Кэналлоа, – засыхающая лоза, на которой сам Создатель не отыщет плодов.
Сильвестр так удивился аллюзии на Книгу Ожидания, что упустил момент. Епископ Риссанский мягко вмешался вместо него:
— Странно слышать слова Священного писания из ваших уст, герцог Алва. Но почему вы так уверены в своём бесплодии?
— Кэналлийскую породу не скроешь, ваше преосвященство, — усмехнувшись, ответил Алва. — Я столько грешил, что должен был населить бастардами целый квартал. Но проклятие Леворукого лишило меня даже незаконного сына.
— И потому вы спешите обеспечить потомством герцога Придда, устраивая его брак? — ласково ввернул кардинал Сильвестр.
— Его и его будущую супругу, ваше высокопреосвященство. Иначе граф Манрик силой вынудит девиц Окделл выйти замуж за его сыновей. Господин тессорий так любит путаться в делах Надора, — произнёс Ворон, повернувшись к графу и чеканя слова, — что не погнушался даже нанять разбойников, чтобы посягнуть на жизнь моего оруженосца!
Вино из бокала Манрика выплеснулось ему грудь.
— Это ложь, государь! — воскликнул он, багровея.
— Я говорю не голословно, государь! — возразил Алва, повышая голос. — Господину кардиналу известно: на моего оруженосца было совершено несколько покушений в Олларии. Кому это было выгодно, как не господину казначею, которому в день совершеннолетия Окделла пришлось бы дать отчёт об украденных у Надора доходах?
— Это ложь, государь! — завопили Манрики уже в два голоса: к тессорию присоединился его сын, главный церемониймейстер.
— Ваше высокопреосвященство? — Алва вполоборота повернулся к Сильвестру.
— Герцог Алва действительно говорил мне о покушениях, — признал Сильвестр. — Но кто стоит за ними неизвестно…
— Государь, Дом Скал требует расследования! — воскликнул граф Рокслей, быстро сориентировавшись. — Наш сеньор исчез при странных обстоятельствах. Душа нашей госпожи, чьё тело покоится в этом Зале, взывает к вам о справедливости!
— Судьба моего дорогого брата должна быть прояснена, — обронил Спрут: он говорил так, словно уже являлся членом семьи Окделл.
Вассалы Скал дружно зашумели. Король, не ожидавший скандала, вертел головой по сторонам, не раскрывая рта: он явно опасался, что его слова утонут в общем гаме. Водворить порядок вызвался вице-кансильер.
— Тише, господа! Тише! — зашикал он. — Вспомните, где вы находитесь! — и, повернувшись к Алве, поинтересовался: — У вас есть доказательства вашего обвинения, ваша светлость?
В его словах проскользнула какая-то неуловимая издёвка.
— О, доказательства — это уже по вашей части, господин вице-кансильер, — с тяжёлой иронией сказал Алва и добавил, чётко проговаривая каждое слово: — Королю известно, что вы большой мастер пытать служанок и доводить беспомощных женщин до самоубийства. Любой шулер позавидует вашему умению подтасовывать факты, а любой базарный фокусник – доставать из пустоты чужое грязное бельё!
Теперь побагровел и Колиньяр.
— Это оскорбление, герцог! — воскликнул он.
— Я дам вам удовлетворение! — презрительно бросил Алва.
— Кузен Алва! Кузен! — воззвал к нему король. — Вы забыли, что мы уже запретили дуэли.
— Герцог Окделл – мой воспитанник, государь, — заявил Алва. — У меня нет никого, кроме него, а у него, — он снова бросил взгляд на катафалк, — теперь нет никого, кроме меня. Тот, кто причинил зло ему, причинил зло и мне; тот, кто желает иметь дело с ним, будет иметь дело со мной! Ведь ваше величество понимает это лучше, чем кто бы то ни было. — Алва впился властным взглядом в короля. — Ведь вы отец, в чьём сыне заключено будущее всего государства. Если кронпринцу Карлу будут угрожать, это значит, что угрожают вам и Талигу; если кто-нибудь замыслит занести руку над его головой, значит, эта рука в первую очередь поднялась против вашей короны! И кто же встанет на его защиту, если не вы, его отец? Ведь жизнь и благополучие принца Карла – это ваша жизнь и благополучие. Так и я, государь, защищаю моего подопечного и говорю всем: если вы хотите причинить ему вред, берегитесь меня!
Фердинанд, побледневший и осунувшийся, медленно поднялся из-за стола. До него наконец дошло, что речь идёт не только о герцоге Окделле. Принц Карл! Алва сказал так ясно, как возможно: если Фердинанд откажется от сына, он и сам погиб. Сильвестр кусал губы: Алва сделал выпад, которого он не ожидал.
Ворон, как всегда, нанёс противнику максимальный урон. Было очевидно, что теперь партия тессория и вице-кансильера отложится от Сильвестра, поскольку он друг Алвы. Кэналлийцы казались слегка пришибленными: демарш их соберано стал для них неожиданностью. Всегда благоразумные эпинцы – Рафиано, Креденьи, Маллэ – смущённо переглядывались: их явно удивила солидарность Алвы со Скалами и Волнами.
Один епископ Риссанский не растерялся. Ещё полчаса назад Сильвестр не поверил бы, что будет благодарен этой эпинской гадюке за самообладание. Как опытный полководец, Луи-Поль поднялся вслед за королём и громовым голосом начал читать благодарственную молитву. Закончив, он подал знак другим отцам, сослужащим ему в этот день, и они дружно грянули:
Началась панихида. Кое-какие придворные, решив, что скандал закончен, принялись потихоньку отступать из Зала Чести на лестницу, чтобы побыстрей раззвонить о произошедшем по городу. Бедный Фердинанд II, хрипло дыша, стоял перед катафалком со свечой в руке, явно не слыша поминальной службы и что-то тяжело соображая.
— Позвольте благословить вас, ваше величество, — скромно обратился к нему епископ Риссанский, дочитав молитвы. Король машинально склонил голову. Когда он поднял её, герцог Алва, уже натянувший перчатки, мягко подошёл к вице-кансильеру.
— Кстати, о доказательствах, любезный герцог. Мой офицер по особым поручениям скоро доставит сюда одного из гальтарских разбойников, которых вы наняли для убийства герцога Окделла. Так что ваша душа крючкотвора будет полностью удовлетворена представленными свидетельствами. Но прежде я хочу лично отблагодарить вас за вашу верную службу его величеству. Как родич короля, я не могу остаться равнодушным к вашим заслугам перед августейшим семейством. Так что примите первый знак моей признательности!
И Алва с кошачьей грацией влепил вице-кансильеру крепкую пощёчину перед самым носом у остолбеневшего короля.
2
Толпа придворных всколыхнулась. Стоявшие рядом с Колиньяром государственный секретарь Вейсдорн и экстерриор Рафиано невольно отступили назад; стоявшие позади Маркус Фарнэби и Теодор Килеан, напротив, шагнули вперёд, любопытствуя узнать, что творится. Эр Дональд Адгейл сорвался с места, чтобы насладиться видом мертвенной физиономии Колиньяра, на одной щеке которого, как у паяца, краснело неровное уродливое пятно.
Возмущённый супрем двора издал негодующий вопль:
— Ваша светлость! Герцог! Вы в своём уме?.. Это же оскорбление величества! Вы забыли, в чьём присутствии вы находитесь?
Онемевший Фердинанд II уставился на своего Первого маршала потрясённым немигающим взглядом.
— Бросьте, сеньор Фукиано! — небрежно отозвался Алва, отмахиваясь от супрема как от назойливой мухи. — Разве я оскорблю его величество тем, что отпихну с его дороги вывалявшуюся в навозе дворнягу? Это мой долг верноподданного.
— Вы… вы… вы… — забормотал Колиньяр вне себя от ярости, тщетно ища дрожащими от негодования пальцами перчатки, которые предусмотрительный Рафиано с ловкостью карманного вора вытащил из-за пояса их законного владельца.
— Собираетесь вызвать меня на дуэль? — полюбопытствовал Алва, наблюдая за страданиями вице-кансильера насмешливо сверкающими синими глазами.
— Оставьте его, мой друг! — громко воскликнул граф Манрик, гневно раздувая ноздри. — Вы же видите: он издевается над вами! Государь, ваше величество можете убедиться сами: герцог Алва потерял всякое представление о приличиях. Разве трезвомыслящий человек способен так забыться в присутствии своего короля? Герцог сошёл с ума!
Алва довольно оскалился, оглядываясь по сторонам и демонстрируя окружающим совершенно безумную ухмылку.
— Государь, герцог явно не в себе, — негромко заметил осторожный граф Рафиано. — Потрясение от последних прискорбных событий…
— Это следствие вынужденного бездействия, ваше величество, — вмешался кардинал Сильвестр, ощутивший укол дурного предчувствия от того, что вся кэналлийская свита Рокэ потихоньку стушевалась. — Господина Первого маршала оторвали от войны, которую он вёл в Фельпе, и поэтому он устраивает военные действия там, где в них нет нужды. Но как только ваше величество прикажет герцогу отправляться в Ургот…
— Что вы говорите, ваше высокопреосвященство?! — загремел разгневанный Манрик, прерывая кардинала. — Вы хотите поставить безумца во главе армии?!
Алва ухмыльнулся Сильвестру прямо в лицо и вновь обратился к своей жертве.
— А ваш сын был посмелее вас, — произнёс он, смерив вице-кансильера презрительным взглядом. — Он хотя бы взялся за шпагу.
Колиньяр дёрнулся всем телом, с усилием освобождаясь от медвежьих объятий барона Штаффена, повисшего сзади у него на плечах.
— Я… Я не стану драться с сумасшедшим! — ответил он свистящим шёпотом, дрожа от переполнявшей его злобы.
— Кузен Алва! Опомнитесь! — воззвал Фердинанд несчастным голосом.
— Государь, я не нарушу ваших эдиктов, — успокоил короля Алва. — Вам известен мой обычай. Я стреляю в трусливых тварей, когда они мешаются у меня на пути, вот и всё.
Сенескаль Миоссан неодобрительно застонал из-за спины короля, вероятно, опять припомнив Грегори Карлиона. Барон Йонеберге осуждающе покачал головой. Граф Рокслей незаметно подал знак Дональду Адгейлу, и тот, хотя и неохотно, распорядился пропустить вперёд отряд королевских телохранителей, которые уже пробивались к безумному Первому маршалу.
— Государь! — заявил сеньор Фукиано, едва дыша от негодования. — Подобное неуважение к священной особе вашего величества не может оставаться безнаказанным! Герцог Алва должен быть немедленно арестован и сопровождён в Багерлее!
— Ваше величество, конечно, помнит, — возразил Сильвестр, сохраняя самообладание, — что по условиям договора с Урготом нашими войсками должен командовать именно герцог Алва. Талиг нуждается в нём, в каком бы состоянии он ни был. Герцог Фома…
— Немного подождёт, — непринуждённо перебил его Алва, усмехаясь. — Право же, всё это не стоит выеденного яйца. Минуту терпения, ваше высокопреосвященство! Не тревожьтесь, ваше величество: я бью цаплю влёт. Юноша, пистолеты!
И Алва повелительным движением вытянул руку вправо. Сильвестр даже вздрогнул: на миг ему показалось, что справа от Рокэ стоит, усмехаясь во весь рот, бесследно сгинувший в Гальтаре Ричард Окделл.
К счастью, это был просто обман чувств. Справа от Алвы стоял только молодой Придд, холодный и невозмутимый, как всегда.
— Ваша светлость, я оруженосец графа Рокслея, — ответил он неторопливо, чуть склонив безупречную каштановую голову.
— И что? — недоуменно приподнял левую бровь Рокэ. — У вас нет пистолетов?
— Нет, ваша светлость.
Алва посмотрел на Придда с глубоким сожалением.
— Герцог, из вас никогда не выйдет хорошего военного, — заметил он. — У вас всегда должно быть то, что требуется, за пять минут до приказа!
— Я намерен идти в законники, ваша светлость, — ответил Спрут с тонкой улыбкой. — Но благодарю за совет.
Королевские телохранители, успевшие уже окружить Алву, ждали слова короля.
— Кузен Алва, — произнёс Фердинанд глубоко несчастным тоном, — мы вынуждены покарать вас за неподобающее поведение в нашем присутствии… и перед лицом смерти достойнейшей из эрэа. Ближайшие две недели вы проведёте во Флотской башне в Багерлее. Ступайте за капитаном Синьоретти.
Король махнул рукой, и Алва, равнодушно пожав плечами, вручил свою шпагу начальнику королевских телохранителей. Его вывели на улицу в окружении сразу восьмерых солдат: похоже, капитан Синьоретти всё-таки побаивался реакции кэналлийцев. Те стояли с надутыми чопорными физиономиями, словно это не Алва оскорбил присутствующих, а присутствующие оскорбили его.
Фердинанд II, скомкано попрощавшись с графом Рокслеем и вассалами Дома Скал, уселся обратно в карету под непрекращающимся нудным дождём. Униженный и опозоренный Колиньяр – его заботливо поддерживали под руки тессорий и главный церемониймейстер – потащился следом за свитой. Кардинал Сильвестр замыкал шествие, машинально ощупывая письмо, которое спрятал сегодня утром под сутаной на груди. В его голове теснились встревоженные мысли. Рокэ, как было понятно даже младенцу, не собирался выполнять условия их договора, которому сам Сильвестр неукоснительно следовал. Алва разыграл сцену мнимого безумия с явной целью оттянуть, а то и вовсе отменить свой отъезд в Ургот. Сильвестр представил себе, как пишет герцогу Фоме, что Первый маршал не может прибыть к войскам, поскольку неожиданно рехнулся, и поморщился, как от зубной боли.
— Ваше высокопреосвященство! Вы так и не благословили её светлость герцогиню Надорскую.
Сильвестр повернулся, остановленный на самом пороге Зала Чести. Прямо перед ним возвышался епископ Риссанский, держа в одной руке кропило, а в другой – сосуд со святой водой.
— Насколько я знаю, герцогиня исповедовала эсператизм, — сухо бросил Сильвестр, собираясь перешагнуть порог.
— Её светлость была сторонницей церковного союза, достойный брат мой, — с лёгкой укоризной ответил Луи-Поль. — Перед смертью она исповедалась мне, служителю нашей праведной церкви, и будет погребена по олларианским обрядам, как и её супруг. Но, если вы разделяете непримиримость и нетерпимость фанатиков Лиги, ваше высокопреосвященство…
Сильвестр медленно повернулся обратно, нехотя забирая из рук молодой эпинской гадюки кропило. Хорошо, окажем уважение Скалам. Если Рокэ собирается играть в свою игру, сыграем и мы в свою. Катарину Ариго придётся уничтожить. А её любовник пусть посидит недельки две во Флотской башне, хуже не будет. Только режим окажется чуть построже, чем ожидает за свою выходку синеокий красавец!
Сделав несколько широких шагов, кардинал оказался в паре бье от возвышения, на котором стоял катафалк. Сейчас возле гроба жалась только потерянная Алиса Карлион с дочерью: сам граф Ангерран, давно уже переставший рыдать в носовой платок, перешёл в маленькую комнатку за Залом Чести. Дверь была приотворена, и Сильвестр отлично видел как Карлион перешёптывается о чём-то с братьями Рокслеями и Дональдом Адгейлом. За их спинами возвышался небольшой алтарь с тяжёлым серебряным ящиком. Там, несомненно, находились сосуды с внутренностями умершей: по обычаю знати их хоронили отдельно от тела.
— Сердце её светлости будет погребено завтра в часовне святого Дени, — сказал епископ Риссанский на ухо Сильвестру, проследив его взгляд через плечо.
Да уж, для Олларии нет подарка лучше! Сильвестр готов был прозакладывать свои чётки и молитвенник, что с завтрашнего дня к часовне святого Дени потянутся все недовольные эсператисты столицы. Ещё один возможный очаг бунта…
Епископ Риссанский ловко подставил сосуд со святой водой, и Сильвестр, не глядя, обмакнул в него кропило. Сделав ещё шаг, он поднялся на ступеньку возвышения и вздрогнул. Лицо герцогини Окделл находилось прямо перед ним. Бледное и худое, оно, однако, не выражало и тени того горя, которое свело старуху в могилу. Напротив: оно сияло улыбкой радостного торжества и казалось неожиданно помолодевшим и посвежевшим.
Это был дурной знак. Сильвестр не считал себя суеверным человеком, но триумфальное выражение на лице противницы заставило его невольно поёжиться. Какой скверный сюрприз готовит ему мёртвая ведьма с того света?
Королевский поезд догнать не удалось. Сначала Сильвестра задержал епископ Риссанский, потом – граф Рокслей, изъявивший желание лицезреть его высокопреосвященство на завтрашней панихиде в часовне святого Дени. Сильвестр отговорился состоянием здоровья. Уже на возвратном пути дорогу кардинальской карете перегородила колымага, тяжело гружённая винными бочонками. Когда Сильвестр наконец-то ворвался в королевскую прихожую, Фердинанд II уже отпускал двор.
— Господин вице-кансильер, — напоследок обратился он к Колиньяру, лицо которого из мертвенно-бледного успело стать чудовищно багровым, — мы позволяем вам с завтрашнего дня покинуть нас и освобождаем от обязанностей службы. Отдых в ваших имениях пойдёт вам на пользу.
Несчастный Колиньяр вздрогнул всем телом.
— Ваше величество, — проблеял он, — нет нужды…
— Мы освобождаем вас, — повторил король неприязненным тоном и, повернувшись ко всем спиной, удалился в Каминный зал, где обычно отдыхал до вечера.
Двор раскололся на две неравные половины. Часть придворных осторожно обошла Колиньяра по дуге: прилюдное оскорбление само по себе было бесчестьем, но вдобавок оно достигло цели, раз уж за ним последовала временная отставка. Возле герцога сгрудилась только партия Манриков, не слишком большая, но внушительная: в их руках сосредоточилось много власти. Вокруг важных сановников увивался маркиз Фарнэби – слепень, жадный до чужих крови и слёз.
Кардинал не стал задерживаться возле них и вошёл в Каминный зал следом за королём.
Фердинанд II в полном расстройстве чувств метался по комнате.
— А, вот и вы, ваше высокопреосвященство! — встретил он Сильвестра. — Вы, конечно, хотите показать ещё какие-нибудь протоколы, которые не успел предъявить нам господин вице-кансильер?
Сильвестр развёл руками.
— Нет, ваше величество. У меня нет никаких протоколов.
— Тем лучше! Тем лучше! — слегка задыхаясь забормотал король. — Я уже устал от этих бесконечных наветов… Известно ли вам, что я просил господина Колиньяра устроить моей жене очную ставку с матерью Моникой в моём присутствии? А? И известно ли вам, что господин Колиньяр отказал мне в этом?
— Вероятно, вице-кансильер посчитал это несвоевременным? — мягко предположил Сильвестр.
Фердинанд II топнул ногой.
— Речь идёт о моей жене! А также о моём сыне, ваше высокопреосвященство! Разве вы не слышали того, что сказал кузен Алва? Если моя жена виновна, она должна отвечать передо мной, а не перед господином Колиньяром, методы которого вам хорошо известны!
— Ваше величество желает говорить с королевой? — невозмутимо спросил Сильвестр.
— Да! — упрямо воскликнул король. — Я пойду к ней прямо сейчас, и вам не удастся отговорить меня от этого!
— У меня нет такого намерения, ваше величество, — спокойно ответил Сильвестр. — Более того: я сам пришёл просить вас об этом.
Поражённый король остановился: он ожидал уговоров и противодействия. Сильвестр быстро пробежал в уме то, что должен сказать Фердинанду. Рокэ нарушил договор, и тактика в отношении Катарины Ариго должна была измениться.
Фердинанд II остановился напротив кардинала, чуть склонив голову, как бык перед нападением.
— Почему это вы вдруг захотели, чтобы я сегодня пошёл к жене? — требовательно спросил он.
— Государь, — ответил Сильвестр не торопясь, — вам известно, что бумаги покойных герцога и герцогини Придд были изъяты и доставлены ко мне. Недавно я обнаружил среди них письмо весьма любопытного характера. Её величество написала его графу Джастину Васспарду всего за пару месяцев до… его трагической гибели на охоте.
— И что же? — спросил король подозрительно.
— Это письмо у меня с собой. Не желаете ли взглянуть, ваше величество?
Фердинанд в недоумении развернул листок, поданный ему Сильвестром. Он был из плотной розовой бумаги, украшенной личным вензелем королевы – такие изготовлялись на заказ исключительно для её величества. Весь листок сверху донизу заполняли спотыкающиеся каракули Катарины, превосходно передающие рыдающий характер письма. Некоторые слова были смазаны, словно на них потоком пролились горячие слёзы.
— Я не понимаю… — пробормотал несчастный король, пытаясь вникнуть в бессвязный текст, почти непристойный в своей скандальности.
— В этом письме, ваше величество, — любезно пояснил кардинал, указывая длинным пальцем на строки, — королева упрекает господина Джастина Придда, что во время их последнего свидания в аббатстве святой Октавии – одного из тех, о которых нам поведала мать Моника, – он не смог сдержать страсти и овладел её величеством прямо на скамейке в саду. Звать на помощь её величество не стала. Она мужественно перенесла насилие, не издав ни единой жалобы, но по прошествии двух месяцев послала любовнику это письмо, поскольку у неё появились причины полагать, что у приключения будут последствия. Соблаговолите сопоставить даты, государь. Письмо датировано 12 Весенних Молний 396 года из Тарники, а тайное свидание имело место ещё до отъезда двора, то есть в месяц Весенних Ветров. Мне не нужно напоминать вашему величеству, что принцесса Анжелика родилась на следующий год ровно через одиннадцать с половиной месяцев.
Безвольные губы бедного Фердинанда посерели.
— Что, что, что это?.. — забормотал он бессвязно, тыча письмом в сутану Сильвестра.
— Именно этот вопрос вашему величеству и следует задать королеве.
Несчастный король, дрожа как в лихорадке, попытался прочитать письмо, спотыкаясь на каждой фразе. Когда ему это удалось, он тяжело опустился в кресло и закрыл лицо руками. Кардинал стоял над ним молча: в эту минуту он, пожалуй, даже сочувствовал августейшему рогоносцу.
— Кто ещё знает об этом письме? — наконец глухо спросил король.
— Никто, ваше величество. Я сразу изъял его, чтобы герцог Колиньяр его не увидел.
Фердинанд II отнял трясущиеся руки от лица.
— Благодарю, ваше высокопреосвященство. Вы истинный друг. Сожгите… Пожалуйста, сожгите
— Я бы так и поступил, если бы речь шла о простой супружеской измене, — возразил Сильвестр. — Но ваше величество – глава государства. Как пастырь Талига я не могу допустить, чтобы трон ваших отцов наследовали ублюдки Приддов или Феншо-Тримейнов.
— Но ведь в этом письме, — отозвался король, с усилием хватаясь за последнюю соломинку надежды, — в этом письме речь идёт о моей младшей… То есть о принцессе Анжелике. Мой сын и моя старшая дочь…
— Государь, я ничего не могу сказать о принцессе Октавии, — ответил кардинал откровенно. — Но принц Карл… Увы, государь. Мне доставили детские портреты братьев Феншо-Тримейнов. Вы сами сможете сопоставить их с внешностью престолонаследника. Он уже сейчас куда больше похож на своего дядю, епископа Риссанского, чем на ваше величество.
Король с трудом встал, хватаясь за ручки кресла.
— Что же вы советуете мне делать, ваше высокопреосвященство? — спросил он, пытаясь сохранить хотя бы видимость достоинства.
— Супружеская измена карается смертью, ваше величество, — твёрдо ответил Сильвестр. — И нам нужно поспешить. Вашему величеству нужен
Король кивнул с несчастным видом и спросил:
— А как же… Как же эти несчастные дети?
— Они невинные жертвы, ваше величество. Но грех матери падает на головы её потомства до третьего и четвёртого колена. Так говорится в Книге Ожидания, государь. Однако наша церковь милосердна и примет их в своё лоно на воспитание.
— Что ж… Тогда пойдёмте к королеве, — вздохнул король.
Катарина Ариго уже второй месяц содержалась в угловых апартаментах левого крыла дворца. Их охраняли отряды королевских стрелков: дворец стал королеве настоящей домашней тюрьмой.
В распоряжении подследственной оставили только три комнаты: столовую, спальню и молельню. Столовая, шедшая самой первой, была сейчас пуста; в спальне возилась кастелянша королевы – немолодая женщина с некрасивым лицом, которое ещё больше портило неприятное выражение цепкого любопытства. Кардинал вспомнил, что дама была вдовой лаикского капитана Арамоны, таинственно пропавшего год тому назад. Кастелянше помогала её дочь – молоденькая девушка, хорошенькая, как картинка. Впрочем, кардинал не питал иллюзий: не пройдёт и десяти лет, как очаровательную мордашку обезобразит то же холодное, липкое выражение, которое оставило отчётливые следы на лице матери.
Катарина Ариго находилась в молельне. Она сидела за маленьким столиком, полностью погружённая в Книгу Ожидания. Оставленная ей фрейлина, сеньора Фарни (всецело преданная Сильвестру), старательно вышивала алтарный покров, ловко орудуя иголкой. При виде короля она вскочила и присела в глубоком реверансе.
Катарина заметила визитёров не сразу, словно святая книга полностью поглотила её внимание. Шелест платья приседающей сеньоры заставил её очнуться. Королева вздрогнула и вскочила, едва не уронив с плеч тяжёлую шаль. На ней было простое белое платье без всяких украшений: подлинная эсператистская мученица, обречённая врагами на заклание. Узнав короля, она присела так низко, словно хотела встать перед мужем на колени.
Кардинал движением руки выставил фрейлину вон.
— Сударыня! — отрывисто сказал король, у которого при виде жены, должно быть, случилась мигрень: во всяком случае, рот его перекосился, а лицо сморщилось как печёное яблоко. — Известно ли вам, в чём вас обвиняют?
Катарина выпрямилась с кротким достоинством.
— Да, государь. Господин вице-кансильер допрашивал меня несколько раз. Я отвечала ему, поскольку полагала, что такова воля вашего величества. Но мне хотелось бы услышать обвинение из ваших собственных уст.
— Вас обвиняют в тайных встречах в аббатстве святой Октавии! — с трудом выговорил король. — С разными… молодыми людьми из числа наших подданных.
— Не буду отпираться, государь, — ответила Катарина, опуская глаза и теребя переплёт Книги Ожидания, за которую она схватилась как за якорь спасения. — Некоторые из встреч, о которых спрашивал меня господин вице-кансильер, действительно имели место…
— С какою целью? — спросил король запальчиво.
— Граф Штанцлер и мои братья… Они просили меня оказать покровительство, государь…
— Кому?
— Некоторым юношам, находившимся у вас в опале. Новому герцогу Придду… Несчастному Ричарду Окделлу… Ещё… некоторым другим.
— В их числе покойному графу Васспарду и покойному генералу Феншо-Тримейну, — вставил Сильвестр. — Вас не удивляет, дочь моя, что приходится так часто говорить «покойный», упоминая ваших бывших протеже?
— Ваше высокопреосвященство ошибается, — возразила королева, взглянув на Сильвестра ясными голубыми глазами. — Я никогда не встречалась с графом Васспардом или генералом Феншо-Тримейном наедине.
Щёки Фердинанда II дёрнулись.
— Не стоит лгать, дочь моя, — мягко ответил Сильвестр, ласково улыбаясь. — Его величество располагает вашим собственноручным письмом, которое полностью изобличает вас.
Катарина взглянула на кардинала с таким недоумением, что, не знай он её так хорошо, поверил бы.
— Письмом? Каким письмом? — спросила она.
— Вашим письмом покойному графу Васспарду, дочь моя. Его нашли среди бумаг покойной герцогини Придд.
И кардинал вручил королеве розовый листок, который только что показывал королю.
Катарина благоговейно положила Книгу Ожидания на столик. Пока она пробегала глазами собственные каракули, на лице у неё отчётливо проступало недоумение и брезгливость.
— Государь!.. Что это? — проговорила она совсем так же, как её муж недавно, протягивая письмо ему.
Фердинанд II отстранился, поджав губы.
— Это ваше письмо, ваше величество, — ласково ответил кардинал. — Разве вы не узнаёте свою руку?
— Но это не моё письмо, ваше высокопреосвященство… Почерк – да, почерк очень похож, но он не мой. Я не писала этого… Этого… Клянусь Создателем!
— И это всё, что вы можете сказать в своё оправдание?
— Что же ещё я могу сказать, как не правду, ваше высокопреосвященство? Какое другое оружие есть у меня? Граф Васспард мёртв, он не может изобличить подделку… Постойте, когда это написано? — спохватилась Катарина.
— Вы написали его три года назад, ваше величество. Тогда граф Васспард был ещё жив.
— Постойте! — лихорадочно воскликнула королева, жадно пробегая глазами бумагу. — Я, кажется, помню… Вот здесь говорится о переезде двора в Тарнику… Серьга с аметистом… Я потеряла её по дороге… Двенадцатый день Весенних Молний! Это правда, ваше величество!
Последние слова она произнесла с такой радостью, что кардинал едва не подпрыгнул. Король помрачнел.
— То есть вы вспомнили, как писали это? — ехидно поинтересовался кардинал.
— Ваше величество, умоляю вас, — с лихорадочным волнением обратилась Катарина к мужу, не обратив внимания на вопрос Сильвестра, — умоляю вас, напрягите вашу память! Это письмо, которое, кажется, так ловко состряпано вашими врагами, на самом деле способно спасти нас! Вспомните: три года тому назад, весной, мы собирались в Тарнику, как обычно… В день накануне отъезда мы с вами завтракали вместе – из-за строгостей этикета это случается так редко!.. Вы пожелали лично налить мне отвар из лепестков йернских роз, который, как вам известно, я люблю. Струя случайно плеснула мимо чашки и попала мне на руку… Вы помните это, государь?
Теперь и Фердинанд II проявил все признаки сильного волнения.
— Да… — забормотал он, — да-да, я вспоминаю! У вас на руке был сильный ожог…
— И капитан Савиньяк помог нам скрыть эту маленькую неприятность! — радостно воскликнула Катарина. — Никто ничего не знал, только на другой день в дороге я потеряла аметистовую серьгу и долго искала её. Здесь, — она показала пальцем на письмо, — здесь упоминается об этом! Должно быть, тот, кто написал письмо, услышал от камеристок о потере и решил упомянуть ради убедительности. Но он не знал, государь, того, о чём хорошо знаем только вы и я: из-за ожога я ещё неделю не могла держать перо в руках. Взгляните же: здесь есть дата!
Фердинанд II порывисто выхватил письмо из рук жены и, сияя, перечитал его, топчась на месте от восторга. Сильвестр почувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя одураченная цапля, когда уже почти схватив лягушку, убеждается, что та всё-таки успела нырнуть назад в болото.
Мёртвая мегера не зря сегодня смеялась над ним!
— Это правда, ваше высокопреосвященство! — воскликнул Фердинанд, ликующе тряся письмом. — Королева не могла написать этого! Клянусь вам!
Хитрая лживая кошка! Сильвестр нутром чувствовал, что во всём этом скрывается какой-то подвох, но не мог определить, где он.
— Но кто же тогда мог так хорошо подделать почерк её величества? — спросил он с плохо скрытой иронией.
— Я не знаю, ваше высокопреосвященство, — ответила Катарина с обезоруживающей простотой. — Ещё час назад я не поверила бы, что у короля есть враги, способные на такую подлость!.. Впрочем, — добавила она задумчиво, — есть человек, который умеет хорошо подделывать руку его величества. Я не обвиняю его…
— Штанцлер! — воскликнул король яростно.
— Возможно, он ни в чём не повинен, ваше величество, — тут же вступилась Катарина за беглого кансильера. — Я даже уверена, что он здесь ни при чём.
— Я охотно верю вашему величеству! — ядовито согласился Сильвестр. — Ведь граф Штанцлер всегда был самым горячим вашим сторонником. Зачем бы ему губить вас?
— Тот, кто предал короля, не может быть моим сторонником! — с достоинством осадила его Катарина, гордо выпрямившись. — Вы, кажется, сказали, что эта гнусность была найдена в бумагах герцогини Придд?
— Да.
— Подумайте, ваше величество, — обернулась Катарина к мужу, — зачем бы герцогине понадобилось хранить такое письмо? Ведь оно позорит её собственного сына! Не говоря уже о том, что вся эта интрига была явно нацелена против наших детей!
Фердинанд едва не хлопнул себя по лбу.
— Вы правы, дорогая моя, вы правы! — торопливо забормотал он. — Кузен Алва предупредил меня…
— Герцогиня Ангелика могла сохранить письмо, чтобы объяснить семье причины трагической гибели графа Васспарда, — сухо вмешался Сильвестр. — Но я готов согласиться с её величеством, государь. Все сторонники её величества, которых она так неосмотрительно поддерживала много лет, предавали её на каждом шагу – и всё это, заметьте, без какой-либо выгоды для себя. Но какой вес может иметь их слово против слова королевы? Государь, я решительно утверждаю: лгут все, и только её величество – она единственная – говорит святую правду.
Фердинанд II, уловивший тяжеловесную иронию, замялся на месте.
— Сударыня, с какой целью вы тайно ездили в аббатство святой Октавии? — спросил он снова, но уже гораздо мягче.
Катарина низко опустила голову и принялась нервно теребить концы своей шали:
— Это была моя ошибка, ваше величество. Я… Я слишком близко принимала к сердцу просьбы моих братьев… и графа Штанцлера.
— А они хотели, — ехидно вставил кардинал, — чтобы её величество оказывала покровительство только красивым юношам не старше двадцати лет.
— Это не совсем так, — почти шёпотом возразила Катарина, нервически дёргая шаль, — но я не хочу искать себе оправданий… Я виновата перед супругом, и готова принять любую кару, какую ваше величество соблаговолит назначить мне… Но ради наших детей, государь, ради наших детей молю вас верить: я скорее бы умерла, чем нанесла ущерб вашему величеству! Никогда я не позволяла себе забыть о долге, который накладывает звание супруги государя!
— Даже с герцогом Алвой? — не выдержал кардинал.
Говорить этого не следовало, но невероятное лицемерие эпинской кошки подействовало Сильвестру на нервы.
Король снова помрачнел.
— Да, сударыня, — произнёс он тяжеловесно. — До нас доходили слухи, что вы были непозволительно близки с нашим кузеном.
Катарина Ариго побледнела так, словно вот-вот лишится чувств. Из её глаз покатились крупные слёзы.
— Государь… Признаюсь перед вашим величеством как на исповеди перед самим Создателем… Я не раз испытывала искушение… в присутствии герцога Алвы. Увы! Это не могло укрыться от моего супруга. Женская слабость не пощадила меня… Но я королева, государь. Сознание моего долга всегда было для меня важнее всего. Клянусь вам спасением моей души, ваше величество: хотя соблазн и коснулся меня, я не поддалась ему.
Тьфу! Сильвестр поморщился с досады, вспоминая представление, некогда устроенное ему Рокэ и его августейшей шлюхой. Лживая похотливая кошка! Эта святая невинность, победившая соблазны, была весьма… впечатляюща.
— Вы не поддались или герцог Алва не соблазнился? — не удержался он.
Раздираемый противоположными чувствами король нечленораздельно замычал: шокирующие откровения матери Моники и девицы Дрюс-Карлион всё же не прошли бесследно.
— Я поверю вам только в одном случае, сударыня, — выдавил он из себя, уставившись на жену бесцветными рыбьими глазами. — Я поверю вам, если вы поклянётесь мне жизнью сына, которого ваше легкомысленное поведение поставило под удар.
Леворукий и его кошки! Какой простофиля! Бесхарактерный тюфяк! Сильвестр едва не скрипнул зубами с досады. Конечно, сейчас Катарина поклянётся в чём угодно!
— Клянитесь мне, — продолжал взволнованный король, — клянитесь мне его жизнью, что вы никогда – никогда! – не нарушали своего супружеского обета!
Катарина благоговейно опустилась перед мужем на колени и подняла сложенные как в молитве руки. Сильвестру показалось, что он стал участником какого-то дешёвого балагана.
— Клянусь вашему величеству, — произнесла Катарина прерывающимся от слёз голосом, — клянусь вами самим, кого я люблю больше всего на свете, и жизнью нашего дорогого сына, что я всегда была верна вашему величеству!
Теперь прослезился и Фердинанд. Он умилённо посмотрел на жену и протянул к ней руки, желая помочь ей подняться.
Сильвестра обожгло как кипятком.
— Позвольте, ваше величество, — с лёгкой улыбкой обратился он к королю (Фердинанд повернулся к нему, недоуменно моргая, вследствие чего Катарина так и осталась стоять на коленях с воздетыми руками), — я сыграю здесь роль Генерального атторнея. Господин Флермон иногда слишком придирчив, но он в совершенстве знает закон… Он указал бы вам, государь, что клятва её величества не имеет силы. Ведь королева поклялась
— Это одно и то же, ваше высокопреосвященство, — возразила Катарина, не вставая с колен. — Я уже поклялась. Неужели… неужели дошло до того, что ваше величество готовы отказаться от собственных детей?! – воскликнула она с ужасом, поворачиваясь к королю.
Король замялся.
— Ваше величество, — настойчиво повторил Сильвестр, — суд не примет подобной клятвы.
Фердинанд сморгнул застывшие в глазах слёзы и неловко обратился к жене.
— Сударыня?
— О! — воскликнула Катарина, поднимаясь в приступе праведного негодования. — Теперь я вижу, кто мой враг, ваше высокопреосвященство! Вы готовите мне и королю низкую ловушку! Вы, вы, служитель церкви, задумали совершить преступление перед лицом Создателя! Увы! Мой супруг, естественный защитник жены, поддался на ваши уловки. Но не рассчитывайте, что ваши интриги легко осуществятся! Я – мать, и я до последнего вздоха буду защищать своих детей!
— Почему её величество угрожает мне, государь, когда она так легко принесла свою первую клятву? — вкрадчиво спросил Сильвестр короля, не теряя присутствия духа.
— Прошу вас, мадам… — залопотал совершенно удручённый Фердинанд. — Умоляю вас! Я полностью вам поверю…
— Какие интриги, дочь моя, вы усматриваете в том, чтобы повторить вашу клятву с заменой одного местоимения? — спросил Сильвестр, пожимая плечами. — Это же в ваших интересах.
Катарина смерила его презрительным взглядом:
— Я не знаю, как вы хотите использовать мою клятву. Может быть, как признание вины?.. О, если бы речь шла только о моей жизни, я не стала бы противиться вам. Я приняла бы любую несправедливость, ибо Создатель посылает нам испытания, чтобы проверить нашу стойкость. Но ради детей… Государь, возлюбленный супруг мой! Ради спасения наших бедных детей, я не стану делать того, к чему меня понуждают враги! — И Катарина поникла, словно лишившись сил от избытка переживаний.
Испуганный Фердинанд кинулся к ней на помощь. Однако Сильвестр, совершенно уверенный, что бедная страдалица быстро придёт в себя, едва они выйдут за порог, кликнул фрейлину и служанок. Поручив бледный гиацинт их заботам, кардинал увёл короля назад в Каминный зал.
— Не стоит сегодня больше тревожить вашу супругу, — сказал он Фердинанду. — Ей нужно как следует отдохнуть… в преддверие процесса. И помните, ваше величество, — добавил он, многозначительно помолчав, — что королева так и не поклялась жизнью
Нанеся этот удар, Сильвестр счёл необходимым откланяться. Однако король окликнул его, прежде чем кардинал успел открыть дверь.
— Постойте, — сказал он словно через силу. — Пришлите мне протоколы допросов матери Моники и этой… девицы Дрюс-Карлион. Я хочу… Да, я хочу сам разобраться в этом.
— Все протоколы, ваше величество? — уточнил Сильвестр деловито.
— Да! Все.
Сильвестр поклонился согбенной королевской спине. Что ж… Это было неплохо. Возвращаясь домой, он подумывал о том, что, пожалуй, заслужил сегодня одну чашечку шадди.
— Ваше высокопреосвященство! Ваше высокопреосвященство! — задыхаясь, окликнул его один из его прознатчиков, когда Сильвестр вышел из кареты у своего особняка. — Важные новости! Мне удалось узнать, — вполголоса продолжал отец Игнасий, подбежав к кардиналу почти вплотную, — что сегодня днём в особняке Рокслеев…
— Случился скандал, и герцог Алва дал пощёчину герцогу Колиньяру! — воскликнул кардинал, не совладав с собой. — Благодарю покорно, но мне об этом прекрасно известно. Я сам при этом присутствовал.
— Но, ваше высокопреосвященство, — с удивлением глядя на патрона ответил отец Игнасий. — Я собирался сообщить не об этом… Я хотел сказать, что молодой герцог Окделл, который якобы пропал в Гальтаре… Он жив!
Сильвестр круто остановился и уставился на своего прознатчика – серого и неприметного, как ему и полагалось.
— Откуда это известно?.. Это слух? Сплетня?..
— Нет, ваше высокопреосвященство, я ручаюсь. Я сам слышал, как об этом говорили в прихожей у Рокслеев после отъезда короля. Граф послал надорцев на северный тракт, чтобы те встретили герцога у заставы. Говорят, его ждали ещё вчера вечером, поэтому и назначили прощание на сегодня. Неделю назад он прислал в столицу своего гонца.
— Гонца? — переспросил Сильвестр, не веря собственным ушам. — Почему об этом никто не знал?
— Всё держалось в строжайшей тайне, ваше высокопреосвященство. Как я понял, об этом знали только капитан надорской стражи, граф Рокслей да сама герцогиня Мирабелла, которая тогда была жива. Говорят, она не выдержала радости, узнав, что её сын невредим… Она велела отправить людей навстречу герцогу. Но, когда вчера он не приехал, граф Рокслей переполошился, и тайна просочилась наружу.
Сильвестр ожесточённо закусил губу. Неужели оруженосец Рокэ жив?.. Какое неуместное чудо!
— Эти сведения чрезвычайно важны, — сказал он, нахмурясь. — Вы ручаетесь за их достоверность?
— Ваше высокопреосвященство, я собственными ушами слышал, как надорский капитан велел удвоить дозоры у заставы, — доверительным шёпотом ответил отец Игнасий. — Говорят, что гонец на прошлой неделе привёз собственноручное письмо герцога и получал приказы лично от него.
Леворукий и все его кошки! Так вот почему покойница на катафалке улыбалась так, как не приличествует убитой горем матери! Она знала. А Колиньяр оказался не таким уж надёжным инструментом… Но что делать с надменным неубиваемым юнцом, если он и впрямь окажется в столице? За прошлый месяц его обелили до состояния невинного агнца, а он воскрес так некстати! Колиньяр и Манрики, конечно, поспешат отделаться от него… Но нет! Кардинал злорадно усмехнулся. Нет! В умелых руках этот мальчишка – сильный козырь. Пока господин Первый маршал сидит во Флотской башне, его оруженосец сам идёт к Сильвестру в руки. Юнца нужно обработать, как следует, и пользоваться им как манком для Ворона. Очень удачно, однако, что Рокэ отправился в Багерлее именно сегодня.
— Благодарю, отец Игнасий, — любезно произнёс Сильвестр. — Сегодня вы оказали Талигу огромную услугу. Но вы можете оказать ещё одну – лично мне.
— Слушаю вас, ваше высокопреосвященство! — с готовностью отозвался прознатчик.
— Я хочу, чтобы вы отправились на ту заставу, где ждут герцога Окделла… Вы ведь знаете его в лицо, не так ли?
— Да, ваше высокопреосвященство. Я видел герцога вместе с Первым маршалом на торжественной встрече после Варасты.
— Чудесно. Тогда отправляйтесь на ту заставу, и, если герцог проедет её… то есть
Мальчишка, конечно, пропустит это приглашение мимо ушей и первым делом поедет к Рокслеям. Там он узнает о Большом Совете прошлого месяца и о сегодняшнем аресте Алвы. Дальнейшее предсказать не трудно: Окделлы всегда отличались глупейшим прекраснодушием. Узнав о роли Рокэ в решении его судьбы и о его заточении в Багерлее, Окделл тут же примчится к ненавистному Дораку.
Забавная штука жизнь! Мальчишка станет хлопотать за убийцу своего отца! Однако он поступит именно так, это несомненно.
— Возвращайтесь сюда, когда поговорите с Окделлом, — добавил Сильвестр уже собравшемуся бежать на заставу отцу Игнасию. — Когда бы это не произошло, понимаете? Не бойтесь меня разбудить, если это случится поздно.
3
Как и предвидел Сильвестр, граф Манрик опередил герцога Окделла. Тессорий Талига явился к кардиналу на следующий же день после скандала: выразить протест поведению Первого маршала. Оскорблённый Колиньяр отсиживался в своём особняке, лелея поруганную гордость.
Правду сказать, Сильвестр вовсе не сердился на Рокэ из-за пощёчины: от Колиньяров в любом случае нужно было избавляться. Рокэ начал травлю раньше времени, но что случилось, того не воротишь. Гораздо больше кардинала волновало то, что Рокэ отвратил от себя умеренных эпинцев. Они охотно возвели бы на трон непревзойдённого полководца, но объявить королём столь неуравновешенного человека? На такое они не пойдут. К тому же Алва не напрасно настаивал на собственном бесплодии. Кому нужна новая династия без потомков? Следовательно, когда принца Карла объявят ублюдком, эпинцы предпочтут следующего за Алвой наследника – герцога Ноймаринена, а ещё точнее, его старшего сына, маркиза Ноймара. Он ближайший родич Олларов, ведь его мать – сестра Фердинанда II. По её линии он родной внук Франциска II, каким полагалось бы быть кронпринцу. Он молод, женат и уже имеет двоих собственных сыновей, в законности которых никто не сомневается. Если не Карл, то Людовик – намёк Рокэ был понятен. Только в отличие от Рокэ из Людвига Ноймаринена получился бы никакой король.
— Я ни в коем случае не оправдываю герцога Алву, дорогой граф, — заверил Сильвестр возмущённого Манрика, соображая, сколько ещё времени придётся считаться с тессорием: два месяца? Три? Дольше? — Вы же не считаете меня причастным к случившемуся! В Алве, к несчастью, взыграло его фамильное безумие. Увы! Военный гений в его семье часто соседствует с неуравновешенностью. Лучшее, что можно сейчас сделать – это удалить его из Талига. Умственное расстройство не мешает ему побеждать, и, возможно, оно найдёт себе выход на поле боя.
— А вы уверены, ваше высокопреосвященство, — спросил тессорий недовольным тоном, — что герцог не воспользуется военной силой против вас?
— Полно, граф! Алва безумен, но не настолько, — возразил Сильвестр.
— Кто знает, ваше высокопреосвященство! — ответил Манрик, хмуря брови. — На вашем месте я не стал бы ручаться за сумасшедшего. Он обвинил меня Создатель знает в чём!.. Я полагаю, что после Багерлее герцога следует отправить в изгнание в Кэналлоа, пока не пройдёт его… фамильная болезнь.
— И я бы последовал вашему совету, граф, но условия герцога Урготского не оставляют нам выбора. Вы сами знаете, что сейчас творится в Эпинэ. Если мы оставим без хлеба королевский домен, волнения могут перекинуться и на Олларию.
— Тем не менее, я настаиваю на своём, — поджал губы тессорий.
Ещё бы! Ведь Алва заявил ему в лицо, что он обворовывает Надор!
— Хорошо. Мы вернёмся к этому после освобождения герцога из Багерлее, — уклончиво согласился кардинал. — Но сейчас нам нужно договориться о назначении нового супрема. Герцог Придд скончался, граф Штанцлер сбежал, а вице-кансильер получил отпуск по повелению его величества. Судебная власть в Талиге фактически обезглавлена. При таких условиях расследование против королевы не может продолжаться.
— У вас есть кто-то на примете? — насторожился Манрик, разом встав в стойку.
— Я полагаю, что новый супрем не должен быть дворянином, граф. Нам нужен простой исполнитель, хорошо знающий процедуру и законы… Не отдать ли нам эту должность ректору Колледжа Короля Франциска, что в Юридической корпорации? Что вы скажете?
— Ректору колледжа? — удивился Манрик: он никак не ожидал такого предложения.
— Да. Помните: он произносил приветственную речь во время прошлого визита двора в Корпорацию? Позже я имел случай и удовольствие обсудить с ним кое-какие интересные кодексы позапрошлого царствования… Он произвёл на меня превосходное впечатление. Доктор Голдштейн замечательный знаток законов, он благоразумен и лоялен и при этом весьма далёк от политики.
Тессорий задумался. Должность супрема во многом была чисто декоративной; значение она приобретала лишь временно, в связи с отсутствием канцлера и вице-канцлера.
— Я сегодня же нанесу визит в Колледж Короля Франциска, — проговорил Манрик степенно. —Если дело обстоит так, как говорит ваше высокопреосвященство, с моей стороны возражений не будет. На этом месте требуются главным образом знания.
Сильвестр удовлетворённо кивнул. Голдштейн был нейтрален ко всем; будучи родом из Придды, он не поддерживал тесных связей с родиной. Кабинетный учёный и книжный червяк пользовался всеобщим уважением и казался идеальной кандидатурой.
Сильвестр, разумеется, не стал распространяться о том, что лет десять тому назад выхлопотал для почтенного доктора (без всякого шума) превосходный бенефиций в Шапель-ан-Ли, и Питер Голдшейн не забыл оказанной ему милости. Теперь его благодарность найдёт себе применение, а когда Лионель Савиньяк станет кансильером, Сильвестр позволит своему ставленнику вернуться обратно в alma mater с наградой в кармане и обещанием отказать кардинальскую библиотеку Колледжу Короля Франциска в качестве завещательного дара.
— Я посоветовал бы герцогу Колиньяру, — многозначительно заметил кардинал, провожая Манрика во двор до его кареты (сейчас казначея следовало задабривать всеми способами), — на время уехать в Эпинэ. В его отсутствие вчерашняя история забудется гораздо скорее. Не говоря уже о том, что его брат, губернатор Сабве, нуждается в его помощи. Если герцогу удастся отличиться при подавлении мятежа, он вернётся в Олларию героем.
Если только его не убьют мятежники, прибавил Сильвестр про себя, на что, сказать правду, он очень рассчитывал. Семейку Колиньяров в Эпинэ ненавидели все, а учитывая, что в провинции сейчас мутил беглый Штанцлер, приоритеты бунтарей были очевидны.
Манрик принял совет к сведению и откланялся. Сильвестр торжественно благословил его у самой подножки экипажа. В руках у тессория находился самый надёжный козырь – деньги. К счастью, нет финансиста без упрёка, и Манрика в конечном счёте придётся поймать на злоупотреблениях в Надоре. Но подобную операцию следует проводить с крайней осторожностью, чтобы тессорий узнал об официальных обвинениях уже после того, как окажется в Багерлее за казнокрадство.
Честно говоря, кардинал предпочёл бы Занху.
Едва карета Манрика выехала за ворота кардинальского особняка, как внутрь галопом влетел целый отряд, сопровождающий герцога Надорского. Пятеро горцев в полном вооружении, оба брата Рокслея и эр Джон Арден – внушительная свита! Сильвестр, всё ещё стоявший во дворе, не успел отступить обратно в дом. Всадники спешились и, заметив хозяина, четверо из них – сам Окделл, Рокслеи и капитан горской охраны, сняв шляпы, подошли к его высокопреосвященству.
Сильвестр отметил, что воскресший оруженосец Рокэ выглядел весьма неважно. Похудевший и осунувшийся, словно после тяжёлой болезни, он казался потрясённым свалившимся на него горем. Глаза его покраснели, лицо опухло, губы были искусаны в кровь. Видимо, ему ещё не успели сшить траур: он носил фамильные цвета, которые только подчёркивали его нездоровую бледность.
Сильвестр изобразил на лице мину самого глубокого сочувствия.
— Примите мои соболезнования, сын мой! — сказал он вместо приветствия. — Нет ничего горестнее в этой жизни, чем утрата матери!
Юнец хмуро поклонился, стараясь не слишком гнуть шею, и тут же, как вепрь, ринулся в атаку.
— Мне передали, что вы просили меня о встрече, господин кардинал, — резко перешёл он к делу, выпрямляясь. — Что вы хотите сообщить мне о судьбе моего эра?
Сильвестр, не отвечая, благословил братьев Рокслеев и неведомого ему горца (те восприняли оказанную им милость весьма кисло).
— Я рад приветствовать вас, дети мои, — благодушно изрёк кардинал, — и вас, граф, и вас, виконт, и вас, сударь! Благоволите подождать конца нашей беседы в моём доме. А мы с герцогом покамест прогуляемся по яблоневому саду, подышим воздухом и потолкуем.
— Но, ваше высокопреосвященство, — надменно возразил граф Рокслей, — герцог Окделл предложил нам быть свидетелями вашего с ним разговора. Монсеньор, к несчастью, ещё не достиг совершеннолетия. Вы ведь понимаете: в отсутствие опекуна его светлость нуждается в советах тех, кому он полностью доверяет.
— Вы правы, граф, — безмятежно отозвался Сильвестр, не дав уже раскрывшему рот Окделлу вставить словечко, — но
— Монсеньор! — воскликнул молодой Джеймс Рокслей с преувеличенным возмущением. — Нам следует удалиться немедленно! Это оскорбление!
Но Окделл, упрямо сжав рот, покачал головой.
— Прошу вас подождать меня, господа, — сказал он негромко, повернувшись к своей свите.
— Это неосмотрительно, монсеньор! — предупредил старший Рокслей, недобро посматривая на кардинала.
Окделл нетерпеливо возразил, сердито блестя покрасневшими глазами:
— Я приехал сюда, чтобы поговорить о моём эре. Я не уеду отсюда ни с чем!
Рокслеи сдались и, бросая на Сильвестра злые взгляды, ретировались к своим лошадям в сопровождении молчаливого надорца, так и не сказавшего ни слова. Расторопный Агний выбежал к визитёрам, настойчиво приглашая их от имени его высокопреосвященства войти в дом и отведать свежесваренный шадди.
Сильвестр, не теряя благодушия, повернулся к юному Окделлу.
— Спустимся в сад, герцог, — предложил он.
Оруженосец Рокэ нахмурился, но последовал по пятам за кардиналом.
Сад был разбит позади особняка. Несмотря на пасмурную погоду дождя сегодня не было, но после надоедливой вчерашней мороси дорожки ещё не успели обсохнуть, а созревшие яблоки глянцевито блестели боками. Их свежий аромат остро ощущался под влажными ветками, и Дик невольно поднял голову, принюхиваясь к знакомому запаху. Скоро крестьяне в окрестностях Окделла начнут делать сидр, и матушка тоже распорядится готовить бочки… На глаза навернулись слёзы, и Дик сердито закусил нижнюю губу. Сильвестр ласково посмотрел на него.
— Я знаю, что вы истовый эсператист, сын мой, — сказал он тем же ласковым отеческим тоном, — но позвольте мне всё же благословить вас.
Он протянул руку, но Окделл шарахнулся назад так, словно кардинал попытался вероломно ударить его кинжалом.
— Вы намерены благословить того, кого собирались убить, господин кардинал?! — с вызовом спросил он, саркастически кривя губы.
— О чём вы, сын мой? — изобразил удивление Сильвестр, не опуская благословляющей руки.
— Разве это не по вашему наущению по моим следам всё время шли убийцы – и в Агарисе, и в Алате, и в Гальтаре?
Сильвестр вздохнул и не спеша сложил руки на груди.
— А разве вы сами, сын мой, не пытались убить своего эра, за которого сегодня приехали просить?
Дик подозрительно уставился на кардинала, Сильвестр так же неторопливо и внимательно изучал юного надорца. В душе он чувствовал неприятное удивление. Покойный Эгмонт почему-то всегда напоминал кардиналу дремотный замшелый камень, но его сын походил на свежий слом скальной породы, только что вышедший из-под земли и ощерившийся острыми гранями. Юнец так изменился или был таким всегда?..
— О чём вы говорите, сударь? — поинтересовался Дик сдержанно, испытующе глядя на собеседника. — Я вызвал герцога Алву на дуэль, и он обещал дать мне удовлетворение по окончании срока моей службы.
— Да, но вы решили упредить события, не так ли? — мягко отозвался кардинал. — Я знаю, что до отъезда из Талига вы пытались отравить вашего эра.
Дик опустил глаза.
— Это эр Рокэ сказал вам об этом? — спросил он негромко.
— Нет! Ваш эр не выдал вас.
— Тогда на каком основании вы обвиняете меня, сударь? — не без вызова поинтересовался Ричард, снова упираясь тяжёлым взглядом в кардинала.
— А на каком основании вы, сын мой, обвиняете меня в том, что я якобы направил убийц по вашему следу? Разве у вас есть доказательства этому? — осведомился Сильвестр по-прежнему ласково.
— Я знаю ваши методы, сударь! — вскинул Дик подбородок.
— А я знаю прямоту вашей натуры, — усмехаясь, парировал Сильвестр. — Дадите ли вы слово чести, что никогда не бросали яд в вино вашего эра? (Юнец засопел). Позвольте же мне предложить вам мирный договор: я буду молчать о своих догадках, а вы, в свой черёд, не станете распространяться о своих. Поверьте мне, герцог, так будет лучше для вас самого. Вам выгоднее иметь во мне союзника. Да ведь я и вовсе не враг вам.
— Вот так новость, господин кардинал! — отозвался Ричард с отчётливым сарказмом. — А я полагал, что только враги обкладывают побеждённых контрибуцией. Те налоги, которые по вашему приказанию дерут с Надора, иначе, как контрибуцией, не назовёшь.
— Ваш отец поднял восстание против короля, — напомнил Сильвестр поучительным тоном терпеливого наставника. — Вы должны понимать: мятежникам нельзя оставлять средств, чтобы они не устроили новый бунт.
— Я понимаю, сударь, что из ограбленных и голодных людей получаются дурные подданные, — холодно отрезал Окделл. — Вы разогнали Надорские штаты, вы попрали права и привилегии всех сословий Надора! Чего вы ждали взамен? А Государственные Палаты, которые вы распустили?.. Месяц назад я проезжал Эпинэ, парламенты которого вы тоже разогнали. Знаете ли вы, что эта область негодует против вашей тирании?
— Вы были в Эпинэ? — переспросил Сильвестр задумчиво. — Припоминаю, что с месяц назад там как будто видели бунтовщиков-северян. Кажется, они разгромили какой-то трактир, после чего бесследно исчезли.
— Мои люди просто беспокоились обо мне. Мне пришлось отлучиться… э-э… на задний двор, — покраснев, объяснил Дик. — К несчастью, мой телохранитель решил, что меня похитили.
Сильвестр добродушно засмеялся.
— А вы опасный человек, герцог! — заметил он, всё ещё смеясь. — Как-нибудь у вас случится несварение желудка, а в стране из-за этого произойдёт революция.
— Не преувеличивайте, господин кардинал, — сухо возразил Окделл. — Обычные трактирные беспорядки. Я приказал моим людям возместить убытки. А вот вы даже не думаете об ущербе, который наносите.
— Надорские штаты, парламенты Эпинэ, обе Государственные Палаты… — улыбаясь, перечислил кардинал. — Вы ставите мне в вину то, что я отстранил их от дел, не так ли? Когда вы станете старше, юноша, вы поймёте, что таким государством, как Талиг, должны управлять не палаты и ассамблеи.
— Вы можете говорить мне «ваша светлость», господин кардинал! — надменно вскинув голову произнёс Окделл. — Кто же, по-вашему, должен управлять Талигом? Вы?
«А у нас есть зубки!» — едва не умилился Сильвестр.
— О, я простой смертный, ваша светлость, и я уже стар! Талигу нужен мудрый правитель, преданный интересам государства, — тоном снисходительной ласки отозвался он.
— Почему-то мне кажется, что этот мудрый правитель в вашем понимании отнюдь не король, — заметил Ричард, с досадой отбрасывая носком сапога камешек, попавшийся ему на дороге.
— Вы ошибаетесь, ваша светлость, — ответил Сильвестр, усмехаясь про себя: Рокэ пока не король, но обязательно им станет.
— А не путаете ли вы интересы Талига со своими собственными, господин кардинал?
— У меня нет своих интересов, ваша светлость, — развёл руками кардинал. — Я не женат и бездетен, и даже вы вряд ли сможете упрекнуть меня в покровительстве родственникам. Я хлопочу только о тех, кого считаю важным для блага государства. Например, о вас. Если вы обещаете мне, что Надор никогда не станет лезть в сепаратные договоры с Гаунау, Дриксен или кем-нибудь ещё, а вы сами сохраните верность герцогу Алве при любых условиях, я предложу вам союз, которым вы наверняка останетесь довольны.
Окделл остановился и посмотрел на кардинала неожиданно холодным и спокойным взглядом. Впрочем, может быть, так просто казалось из-за льдисто-серого цвета его глаз.
— Союз, господин кардинал? Мне?
— На определённых условиях. Вы же понимаете, что смерть вашей матери оставила беззащитными ваших сестёр (Окделл заметно подобрался). Вы ещё несовершеннолетний, как только что справедливо заметил граф Рокслей, и не можете стать их опекуном, а ваш эр, который мог бы помочь вам, сидит в Багерлее. На кого вы думаете опереться?
— Мой родич Ларак… — начал было Дик.
— Слишком стар и к тому же слишком далеко, — перебил его кардинал. — При дворе найдутся люди более влиятельные и близкие королю, которые позаботятся о том, чтобы удержать опекунство за собой. К тому же две ваши сестры уже достигли брачного возраста, не так ли?
— На что вы намекаете? — спросил Дик напряжённым голосом, останавливаясь.
— Я не намекаю, я говорю прямо. Что вы предпримете, если граф Манрик – а он финансист, то есть человек весьма влиятельный – попросит для своего сына руки леди Айрис, а губернатор Сабве – руки леди Дейдре для своего наследника?
Ричард в ярости отступил на полшага и, сжав кулаки, прошипел сквозь тесно сжатые зубы:
— Это угроза? Как вы смеете!..
— Я? — искренне удивился кардинал. — А при чём здесь я, ваша светлость? Неужели вы думаете, что граф Манрик или губернатор Сабве станут советоваться со мною там, где они и без меня прекрасно понимают свою выгоду?.. Нет! Но я могу
Окделл со свистом выдохнул и невидящим взглядом скользнул по яблокам, висящим прямо перед ним. Стать союзником Дорака!.. Он встряхнул головой и ответил с горечью:
— Эр Рокэ
— О, Рокэ попал в Багерлее за придворную провинность и выйдет оттуда через две недели! — небрежно отмахнулся Сильвестр. — Впрочем, — продолжал кардинал, не удержавшись от желания вставить шпильку, — если бы он знал о вашем скором приезде в Олларию, он вёл бы себя гораздо осмотрительнее. Видите, юно… ваша светлость: вы и здесь подвели своего эра.
— Я попрошу аудиенции у короля, — негромко заметил Дик, словно говоря сам с собой.
— И о ком же вы собираетесь говорить с его величеством: о себе или о своём монсеньоре?
Ричард поджал губы, но через минуту всё же ответил с вызовом:
— Я скажу королю, что как оруженосец герцога Алвы я обязан разделить его наказание!
Кардинал громко расхохотался. Воистину: устами младенцев глаголет истина! Наивный юнец, сам того не подозревая, нашёл самое правильное решение. Получив назад своего оруженосца, Рокэ, без сомнения, выйдет из Багерлее на следующий же день, а сам Сильвестр утратит удобный инструмент, чтобы вертеть Вороном. Нет, Окделлу нечего делать в Багерлее!
— Я вижу, что вы действительно преданы своему монсеньору, ваша светлость, — заявил Сильвестр, отсмеявшись. — Это всё, что мне требуется. Храните верность герцогу Алве, не лезьте в политику, и я обещаю защиту интересов и вашей семьи, и вашей провинции… Впрочем, вы, может быть, считаете, что заключать со мной сделку так же опасно, как с Леворуким? — добавил он с иронической вкрадчивостью.
Юнец окинул кардинала таким серьёзным взглядом, словно ему уже приходилось договариваться с Леворуким и теперь он пытался определить, сто́ит ли Сильвестр врага рода человеческого.
— А что будет мне гарантией вашего слова, сударь? — спросил он.
— А вы не верите в мою честность? — насмешливо удивился Сильвестр. — Ну что же… Я готов подписать соответствующее обязательство в присутствии тех свидетелей, которых вы сочтёте заслуживающими доверия.
— Я ещё не совершеннолетний, сударь, — напомнил Окделл, — и не могу подписывать никаких обязательств.
— Вам и не требуется, — отозвался Сильвестр спокойно. —
Ричард задумался, опустив голову.
— Я должен посоветоваться с моими друзьями, — произнёс он.
— Ну да, с господами Рокслеями, Карлионами и с кем там ещё! — воскликнул кардинал с намеренно подчёркнутой досадой. — Они спят и видят, как бы влезть в политические интриги, причём за ваш же счёт, ваша светлость! Неужели пример вашего отца ничему не научил вас?.. Хорошо-хорошо, советуйтесь с кем хотите, я не могу запретить вам делать это. Но помните: я хочу получить именно ваш ответ, а не мнения ваших честолюбивых вассалов. К тому же у вас нет времени на долгие раздумья. Три дня – это максимум, который я могу вам дать.
— Вы получите
Сильвестр мысленно потёр руки. Прежде всего, юнца следовало выставить назад в Окделл.
— Вы их уже знаете, — ответил он неторопливо. — Вы не станете искать себе союзников на стороне, вне Талига, и вы останетесь преданы вашему эру в любых обстоятельствах. Далее: вы не станете протестовать против того опекуна для ваших сестёр, которого я посоветую, и примете в Надоре нескольких моих людей. О судьбе сестёр не беспокойтесь: граф Маллэ, которого я вам рекомендую, благоразумный человек и не станет ничего решать относительно их брака без вашего одобрения. Это я вам гарантирую. Что до моих людей, они должны прибыть в Надор незаметно и собрать все свидетельства о злоупотреблениях властью, какие совершались со стороны казначейства. В обмен на вашу лояльность в этих вопросах я добьюсь для вас разрешения проводить гроб с телом вашей матушки в Окделл и похоронить её, как должно, в вашей фамильной усыпальнице. Вы сможете лично утешить и поддержать ваших сестёр. Вы проведёте с ними, скажем… э-э… два месяца. Я понимаю, что это важно для вас (Окделл порывисто вздохнул). По истечение этого срока вы вернётесь к своему эру, вероятно, в Ургот, и продолжите свою военную карьеру.
Двух месяцев вполне хватит, чтобы уничтожить Катарину Ариго и объявить ублюдком её сына. Потом будет видно, что делать с Окделлом. В принципе, его можно и оставить в покое, если Рокэ так настаивает на том, чтобы сохранить Повелителей Стихий. Юнец норовист, но, похоже, по-своему предан Алве на некий ворчливо-надорский манер. Связанный словом, он несколько присмиреет. А Рокэ поневоле начнёт вести себя благоразумно, когда узнает, что его доверчивый оруженосец дал обязательства сидеть смирно в своих замках в отдалении от эра. А вот за его жизнь кардинал отнюдь не ручался!
— Я хочу, чтобы с Надора были сняты налоги, — напомнил Окделл.
— Как только мой управляющий закончит расследование, весь ущерб, нанесённый господином Манриком, будет возмещён, — заверил кардинал. — У вас есть ещё какие-нибудь пожелания, ваша светлость?
Ричард передёрнул плечами, словно поёжившись, и усмехнулся.
— Боюсь, что главное моё условие вы не в силах выполнить, ваше высокопреосвященство, — сказал он, впервые произнося титул Сильвестра и выделяя его голосом. — Я потребовал бы от вас честности, но, по-видимому, это единственное во всём свете, чем вы не располагаете. Судите сами: вы пригласили меня к себе, чтобы поговорить о моём эре. Вы даже повторили это графу Рокслею, когда мои друзья пожелали присутствовать при нашей беседе! Однако вы торгуетесь со мною уже битый час и за всё это время не сказали о монсеньоре ни слова!
Сильвестр криво улыбнулся, поняв, что его подловили. Юнец не так глуп, как казалось!
— Вы правы, — признал он сухо. — Однако я сделал то, что уже давным-давно следовало сделать вашему эру. Я поговорил с вами о вас самих.
Окделл, как истинный вепрь, нерешительно потоптался на месте, роя каблуками землю и полной грудью вдыхая яблоневый аромат. Наконец он произнёс:
— Сударь, прежде чем я дам вам ответ, я хочу получить знак открытости ваших намерений. Устройте мне встречу с королём. Я должен дать ему отчёт о моей поездке в Алат и встрече с принцем Раканом. А ещё я обязан попросить его величество за своего эра, так как вы сами, по-видимому, вовсе не собираетесь этого делать!
Сильвестр немного подумал. Мальчишка прост, хотя и не дурак; однако он не интриган, не политик и не дипломат. Его встреча с королём вряд ли возымеет серьёзные последствия. Немного досадно, что Фердинанд способен усмотреть в нём не только наследника бунтовщика-Эгмонта, но и сына Мирабеллы Окделл, этой «достойнейшей эрэа». Но не беда, пускай. Тем более, что, получив отказ, Окделл наверняка надуется и ускользнёт от Сильвестра.
— Хорошо, ваша светлость. Я исхлопочу для вас аудиенцию у короля. Будьте завтра во дворце к половине одиннадцатого: его величество примет вас до своей утренней прогулки.
4
Король принял герцога Окделла в своём рабочем кабинете, который обычно редко использовал по назначению. Но сегодня личный секретарь Брезе́ усердно скрипел пером, а сам Фердинанд II, заметно кривясь, листал какие-то бумаги, кипой громоздившиеся на его столе.
Дик не в первый раз видел Оллара вблизи и сейчас поразился произошедшим в нём переменам: толстое, рыхлое тело короля обрюзгло, лицо осунулось, щёки обвисли, а водянистые рыбьи глаза смотрели раздражённо и загнанно.
— Государь… — начал Ричард, поклонившись.
— А, герцог Окделл! — перебил его король отрывистым и визгливым тоном, поднимаясь из-за стола и не отвечая на поклон Ричарда, — хорошо, что вы пришли сами. Выйдите, Брезе.
Секретарь мышью выскользнул из кабинета в приёмную.
— Государь! Я приехал просить ваше величество…
Король оборвал речь Ричарда досадливым взмахом руки. Затем он побарабанил пальцами по кипе бумаг, которую только что читал, и неожиданно спросил неприязненным тоном:
— Известно ли вам, герцог, что мать Моника из монастыря святой Октавии обвиняет вас в тайных встречах с королевой?
Дик так удивился этому вопросу, что совершенно растерялся.
— Отвечайте! — взвизгнул нелепый король, топнув ногой. — Известно ли вам это?
— Я… я ничего не знаю, — пробормотал Дик, недоумевая, что могло так обозлить короля.
— То есть вы никогда не бывали в аббатстве? — поинтересовался тот, нехорошо прищурясь.
— Я… я бывал там, если ваше величество спрашивает, — ответил Ричард, не понимая толком, как ему следует себя вести.
— Зачем?
— Граф Штанцлер… То есть её величество приглашала меня туда, чтобы переговорить со мной, — честно признался Дик.
Встречи с королевой, конечно, следовало держать в тайне, но раз уж король всё знает…
— Зачем? — повторил Фердинанд. — Что именно хотела сообщить вам королева, чего она не могла сказать во дворце при всех?
— Э-э… Её величество… Сначала, то есть в первый раз… пожелала дать мне совет, как держаться…. с моим новым опекуном и эром, — сбиваясь, ответил Дик, стараясь не слишком углубляться в опасные воспоминания. — А во второй… Её величество сказала… э-э… Она оказала мне честь лично объяснить, почему не может принять мою сестру Айрис в штат своих фрейлин… по моей просьбе.
— Это всё? — тяжело спросил король.
— Государь, её величество дала мне только две аудиенции.
— Вы лжёте, герцог Окделл! — заявил Фердинанд гневно. — Ради того, о чём вы рассказали, королеве незачем было уединяться с вами в монастырском саду! Говорите правду, или мои палачи вытащат её из вас раскалёнными щипцами! Что вы делали в аббатстве вместе с подследственной Катариной Ариго?
Подследственной?.. Создатель! Вот до чего дошло! Проклятый Дорак добился-таки своего! Значит, это не аудиенция, а высочайший допрос? Дик почувствовал, что начинает закипать. Аббатство? На что намекает эта злобная дряблая туша? Неужели Оллар желает превратить его, Ричарда Окделла, в орудие гибели несчастной, ни в чём не повинной королевы?
— Я Человек Чести и никогда не лгу! — запальчиво ответил он, гордо вскинув голову. — Если её величество предпочла увидеться со мной тайно, это только потому, что она не хотела вызвать ваше неудовольствие своим участием к сыну Эгмонта Окделла!
— Ну разумеется! — воскликнул Фердинанд, перекосив рот словно бы в усмешке. — Что от меня скрывают, то меня не расстроит! Но только до тех пор, герцог, — прибавил он, багровея, — только до тех пор, пока я обо всём не узна́ю! Довольно отпираться! Мать Моника рассказала всё – можете прочитать сами!
И король, схватив со стола несколько листов, швырнул их прямо в лицо Дику. Поражённый юноша машинально удержал один, видимо, самый первый, поскольку наверху страницы было выведено чётким каллиграфическим почерком профессионального писца:
Ужаснувшись, Дик выпустил листок из рук, и он упал на пол следом за остальными.
— Видите? — задыхаясь, спросил король. — Видите? Лгать бесполезно!
Святой Алан, какая гнусность! Невиданная подлость! Этот тюфяк-король, эта снулая рыбина, этот явный выродок и позор династии Олларов пошёл на поводу у Дорака и намерен погубить женщину, даже волоска на голове которой он не стоит? Обвинить её в измене? И каким же образом? Поставив ей в вину великодушное и невиннейшее участие к судьбе последнего герцога Окделла?!
Ричард, содрогаясь от негодования, отступил на шаг.
— Я не стану мараться об эту грязь! — проговорил он срывающимся голосом, гневно сверкая глазами. — Пусть в ней пачкаются те, кто её создаёт! У вашего величества есть палачи – так прикажите, чтобы они пытали меня, вздёрнули на дыбу, жгли калёным железом! Но и тогда, — воскликнул он с глубоким воодушевлением, — но и тогда я объявлю всему миру: её величество чиста как сама святая Октавия!
Фердинанд II помялся на месте, как медведь, соображающий, с какой стороны лучше напасть.
— Мать Моника уверяет, что вы по уши влюбились в королеву, — бросил он нарочито презрительным тоном.
— Любой благородный дворянин полюбит её величество, едва увидев! — открыто признал Дик, вызывающе задрав подбородок. — Я Человек Чести и чту Создателя. Всякий, у кого есть душа и сердце, признает её величество живым воплощением Его доброты и чистоты!..
— Она принимала вас наедине…
— Только низкие душонки усмотрят в этом дурное! — яростно возразил Дик. — Её величеству и в голову не приходят те мерзости, которые измышляют её подлые враги! Все её поступки исполнены благородства и великодушия. Я верю, что Создатель послал её на землю как пример истинного достоинства. Да будь я последним подлецом, способным забыть об уважении к моей государыне, я даже мысленно не мог бы оскорбить её. В её присутствии законченный мерзавец – и тот отречётся от своей низости и смиренно опустится перед ней на колени!
Лицо короля дрогнуло и его дряблые щёки мелко затряслись. В волнении он приоткрыл рот, словно намереваясь что-то сказать, но Ричард не заметил этого. Его словно подхватило порывом вдохновения, и он с глубоким чувством процитировал свои любимые строки из трагедии Дидериха:
На последних словах его дрожащий голос оборвался от избытка чувств.
— «Хоть, право, и скромной похвалы она не ждёт»[1], — неожиданно подхватил король глубоко растроганным тоном. — Как это точно сказано! Как верно!.. Вы любите Дидериха, герцог?
— Да! — подтвердил Дик, вздыхая во всю силу своих лёгких. — Особенно эти его стихи: они словно были написаны о её величестве.
— Вы правы, герцог, клянусь честью, вы правы! — воскликнул король, суетливо взмахнув руками и забегав туда-сюда по кабинету. — Я думал то же самое!.. Я вижу, что вы способны глубоко понимать поэзию! У вас есть сердце! Жаль, что я не знал этого раньше… Разумеется, — продолжал король, успокаиваясь, — юноша ваших лет не может не любить Дидериха, если только он от природы прям и честен. Только негодяй останется глух к прекрасному… О, эти проклятые Придды! Скользкие интриганы и предатели, — пробормотал король сквозь зубы.
— Ваше величество! Молодой герцог немного странный, это правда, но он не так уж и плох. К тому же он только что потерял родителей, — рискнул заметить Дик.
— Оставим это, — сказал король, останавливаясь. — Оставим это… Я помню, что шесть лет тому назад королева просила за вас после злосчастного восстания вашего отца.
— Я никогда не забуду об этой милости! — заверил короля Дик.
— Снисходя к её просьбе, я позволил вам наследовать владения и титул вашего отца. Однако же недавно вы согласились поехать в Алат для встречи с Альдо Раканом, — строго промолвил король.
— Государь, вы напрасно подозреваете меня в измене, — ответил Дик с обычной своей прямотой. — У меня не было намерения отречься от династии Олларов. Я хотел только склонить моего друга Робера Эпинэ к примирению с короной Талига, вот и всё.
Фердинанд II пытливо вгляделся в лицо Дика.
— Вы говорите правду, герцог? — спросил он.
— Я уже имел честь сказать вашему величеству, что никогда не лгу, — повторил Дик с гордым достоинством настоящего Окделла.
Король постоял минуту, не отводя взгляда от его лица, а потом удовлетворённо закивал головой.
— Вижу-вижу, герцог: вы честный человек, — сказал он. — Тогда объясните мне со всей откровенностью: почему шесть лет назад ваш отец восстал против меня?
— Вы сами виноваты в этом, государь! — заявил Дик не обинуясь. — Наш дом преданно служил Олларам четыреста лет. Мой предок Джаред III был кансильером у вашего пращура. Герцог Льюис Окделл стал героем Двадцатилетней войны. А мой отец Эгмонт I честно проливал за вас кровь как генерал вашей армии. Но служить Олларам не значит служить господину Дораку, ваше величество! Зачем кардинал разогнал Надорские штаты? Зачем обложил провинцию грабительскими налогами? Наши крестьяне мрут с голоду, а арендаторы не вылезают из долгов! Зачем вы позволили подлому интригану распоряжаться всем от вашего имени? И что теперь? Вы сами видите: он дерзко поднял руку на саму вашу супругу!
— Клянусь честью, вы правы, герцог, вы снова правы, — пробормотал король, морщась, как от зубной воли. — Я слишком многое ему позволял.
— Так остановите его, ваше величество! — воскликнул Ричард с горячностью. — Возьмите власть в свои руки! Пусть кардинал читает свои молитвы и не лезет больше в государственные дела!
— А вы-то сами, герцог? Разве вы не лезли в государственные дела, когда выступали перед агарисской курией без нашего соизволения? — ввернул король.
— Государь, — ответил Дик с достоинством, — я счёл возможным уверить кардиналов, что это не король Талига отдал приказ уничтожить в Олларии всех эсператистов. Я сам эсператист. И я не понаслышке знаю, как кардинал преследует моих единоверцев. Если в этом ваше величество заодно с Дораком, отдайте меня в руки ваших палачей прямо сейчас.
— Нет-нет, герцог! — мягко возразил его король. — Я сторонник церковного мира. Эсператисты такие же мои подданные, как и олларианцы. Знаете: епископ Риссанский советовал мне заключить союз с Эсперадором.
— Я не могу что-либо советовать вашему величеству, — отозвался Дик с поклоном, — но полагаю, что его преосвященство мудрый человек, хотя он лишь немногим старше меня.
— А граф Штанцлер, бывший нашим кансильером? — ласково спросил Фердинанд. — Что вы скажете о нём? Ведь вы, кажется, были очень близки?
Дик опустил голову, закусив губу от стыда, который неизменно вызывало в нём имя кансильера.
— Прошу простить меня, ваше величество, — негромко выговорил он через силу. — Эр Ав… Граф не был вполне правдив со мною. Прежде я сказал бы вам, что он достойнейший человек. Но теперь мне нечего ответить вашему величеству.
— О, вы действительно честный человек, герцог, — заметил король с чувством глубокого удовлетворения, легонько погладив Ричарда по плечу. — Жаль, что мы не поговорили так откровенно раньше. Но я исправлю свою оплошность. Теперь вы постоянно будете при мне: пусть вы ещё молоды, но вы – глава одного из Высоких Домов Талига. Я желаю знать ваше мнение обо всём, что происходит. Кстати: что вы думаете о семействе Феншо-Тримейнов?
Ричард с удивлением уставился на Фердинанда. Король собирается продолжать разговор о епископе Луи-Поле? Неужели ему понадобилась рекомендация от герцога Окделла?.. Что за нелепость!
— Я не могу сказать вашему величеству ничего определённого, — ответил Дик, не понимая, чего от него хотят. — Я знал близко только генерала Феншо-Тримейна… которого герцог Алва распорядился расстрелять.
— Он был вашим другом? — живо спросил король.
— Он
— Вот как?
— Да. Человеку его происхождения пристало держаться скромнее, — произнёс Дик, с неудовольствием припоминая самоуверенные разглагольствования Оскара.
Король заметно помрачнел.
— Генерал был дерзок?.. Видите ли, герцог, я спрашиваю об этом не из праздного любопытства. На допросе мать Моника показала, что покойный Феншо-Тримейн часто встречался с нашей супругой в аббатстве святой Октавии. И что эти встречи пятнали… доброе имя королевы.
— Это ложь, государь! — с горячностью воскликнул Дик. — Я хорошо знал Оскара. Он никогда не упоминал даже имени её величества, а если разговор касался королевы, выражал лишь чувство глубочайшего почтения!
— Вы можете поклясться в этом, герцог? — быстро спросил Фердинанд, словно торопясь поймать Ричарда на слове.
— Да, государь, клянусь честью!
Фердинанд II посмотрел на Дика влажными бесцветными глазами, и юноше показалось, что он читает в них самую искреннюю признательность.
— А памятью вашей матушки… Вы могли бы поклясться в этом памятью вашей прекрасной достойной матушки? — пытливо спросил король.
Дика охватило глубокое волнение.
— Клянусь вашему величеству, — ответил он дрожащим низким голосом, — памятью моей дорогой матери, которая научила меня любить правду превыше всего на свете, что генерал Феншо-Тримейн ни разу не сказал ни слова о её величестве, которое позволило бы заподозрить простое знакомство между ними!.. Оскар любил бахвалиться, государь, но я уверен, что он вообще никогда не видел королеву иначе как на официальных приёмах.
— Слава Создателю! — проговорил король с видимым облегчением. — Вы и представить себе не можете, как я рад вашему свидетельству, герцог! Мне так не хватает честных людей! Открытых, правдивых людей!.. Господин кардинал окружил меня одними трусами и подлыми доносчиками. Ваши слова, герцог, могут спасти мою супругу!
— Я с радостью отдам жизнь за её величество! — воскликнул Ричард с глубокой искренностью. — Но неужели всё настолько далеко зашло?
— Увы! — ответил король печально. — Прочтите протоколы допросов, — и Фердинанд указал пальцем на валяющиеся на полу бумаги.
— И не просите, государь! — с омерзением отшатнулся Дик. — Я знаю правду и не нуждаюсь в гнусной клевете слабодушной женщины, из страха предавшей свою госпожу!
— На вас мать Моника вовсе не клеветала, — вяло возразил король. — Она показала, что ваши встречи с королевой носили вполне… невинный характер. Но что касается этого Феншо-Тримейна…
— Государь, — твёрдо произнёс Ричард. — Что бы ни говорили вам другие, я прошу вас верить только своему сердцу. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: у её величества возвышенная душа.
— С сегодняшнего дня мы будем часто видеться, герцог, — решительно постановил король. — Я желаю, чтобы вы знали всё, о чём рассказали на допросах мать Моника и эта проклятая девица Дрюс-Карлион. Только представьте себе: со слов каких-то двух мерзких баб кардинал Сильвестр совершенно уверился, что мои дети вовсе не мои! Мои – и не мои, как вам это понравится?!
«Наглая ложь!» — хотел было воскликнуть Дик в запале, но внезапно замер с открытым ртом, как громом поражённый. Ведь королева говорила ему… Сама королева говорила ему, что Фердинанд II не мужчина! Вторая встреча в аббатстве святой Октавии, о которой давеча расспрашивал король, встала перед мысленным взором Ричарда как живая. Катари – такая хрупкая и такая сильная духом! – жаловалась ему на мучительные ночи с мужем… На лекарей, не то двух, не то четырёх, которые пытались помочь бессильному Фердинанду зачать наследника… Но тщетно, всё тщетно! Фердинанд Оллар не способен иметь детей. Он не мужчина! И тогда Дорак предложил королю герцога Алву – чистокровного жеребца, способного успешно покрыть эту кобылу, Катарину Ариго…
— Герцог? Почему вы молчите, герцог? — испуганно спросил король, просительно заглядывая в глаза Ричарду.
— Но, государь… Разве вы… Разве вы не…
«Не импотент?» — хотел договорить Ричард, но вовремя прикусил язык.
— Я… Что? — спросил король, побледнев до синевы и разом став похож на большую дохлую рыбину.
Создатель и святые угодники! Да ведь он полагает себя вполне способным произвести потомство! Он думает, что это он отец всех детей, рождённых королевой! Как такое возможно? Разве это может быть?.. Нет! Чушь!.. А если да?.. Но тогда почему королева… Почему тогда Катари…
— Но, государь, её величество сама призналась мне… Что вы не имеете ничего против, чтобы герцог Алва… То есть вы сами настаивали, что бы эр Рокэ…
Как же это сказать, Создатель? Наставил вам рога? Обрюхатил вашу жену? Святой Алан, что за нелепость! А ведь Катари поведала об этом так, что это казалось святым подвигом!
Ричард взял в себя в руки и договорил твёрдо:
— Простите, государь, но всему Талигу известно, что принц и обе принцессы – бастарды герцога Алвы.
Король побледнел ещё больше, хотя, казалось, это невозможно.
— Как? — полузадушенным голосом спросил он. — Королева говорила вам это?.. Она говорила, что я… Что я… А! — воскликнул он, словно внезапно сообразив что-то. — Так вот о чём вы беседовали в аббатстве святой Октавии! Вот чего она не могла сказать вам при всех во дворце!
И король, круто повернувшись на каблуках, снова нервно зашагал по кабинету.
Ричард опомнился.
— Простите, государь! — воскликнул он в приступе жалости и раскаяния. — Я, должно быть, не так понял её величество!
— А Алва? — сипло спросил король, не обратив внимания на последние слова Ричарда. — Он хвастал вам? Он хвастал, что он с моей женой… Да?.. А! Нет! Такой не станет!.. Но вы видели его вдвоём с королевой, когда они?.. Да? Конечно! Иначе зачем эти откровения?.. О, вы знаете, герцог, вы всё знаете! Я вижу это по вашим глазам! Вы застали их вдвоём наедине? Вы ведь видели их, не так ли? Говорите! — спрашивал король, наступая на пятившегося в полной растерянности Ричарда. — Вы своими глазами видели, как моя жена и герцог Алва… позорят своего короля?..
Ричард хотел отрицательно замотать головой, но у него не хватило сил. Сцена в будуаре невольно воскресла в его памяти во всех подробностях: Катари, как последняя шлюха оседлавшая колени Алвы, с расшнурованным корсетом и задранной юбкой… сам Алва – без камзола, с бесстыдно расстёгнутыми штанами. «Не лучшие яблоки Талига!» – «Он снова намерен набить мне брюхо!». Ричарду казалось, что король видит эту сцену в его глазах так же ясно, как видел когда-то он сам.
Король резко остановился и замер на месте как вкопанный. Несколько минут он тяжело дышал, видимо, пытаясь взять себя в руки. В конце концов ему это удалось.
— Вы действительно никогда не лжёте, герцог, — отрывисто сказал он сиплым голосом. — Мы благодарим вас за правду… какой бы она ни была. А теперь… — и король сделал неопределённый жест рукой, — мы отпускаем вас. Аудиенция закончена. Вы можете покинуть наш кабинет.
— Ваше величество, — пролепетал Ричард, чувствуя себя совершенно раздавленным и жалким, словно это он сам подло и исподтишка унизил короля. — Ваше величество… Мой эр…
— Вы можете покинуть наш кабинет, — механически повторил король и, сделав несколько шагов к двери, громко крикнул: — Брезе!
В кабинет тут же протиснулся личный секретарь Фердинанда II.
— Пишите приказ, Брезе, — бесчувственным тоном сказал Оллар, указывая секретарю на его место у стола. — Его следует отправить в Багерлее немедленно. Мы повелеваем сегодня же перевести герцога Алву из Флотской башни в каземат для государственных преступников.
— Государь! — в ужасе воскликнул Ричард, потрясённый до глубины души. — Это моя вина! Мой эр…
— Он вам больше не эр! — выкрикнул король во весь голос, багровея от злости. — Мы снимаем с вас присягу верности этому негодяю! С сегодняшнего дня вы поступите под надзор Блюстителя нашей опеки. Идите, герцог! Вы получите наши указания позже.
— Государь, это моя вина! Я просто… Я просто наслушался сплетен! Клянусь, когда однажды я повторил их при эре Рокэ, он отругал меня и заявил, что отцом являетесь вы – и только вы!
Король засмеялся странным скрежещущим смехом.
— И правда! — воскликнул он. — Кому же лучше знать об этом, как не ему!
— Прошу вас, государь!.. — безнадёжно воззвал Ричард, осознавая, что всё испортил.
— Вон! — взвизгнул король. — Сыну вашей матери не пристало просить за этого прелюбодея!.. Мы отпускаем вас с миром, герцог. Уходите, иначе мы вызовем стражу, чтобы она выпроводила вас из кабинета.
___________________
[1] Ф. Шиллер. Дон Карлос, инфант Испанский. Действие 2, явление 15
1
Тайный Совет собрался в Олларии в первый день Осенних Ветров.
Из девятнадцати человек, входящих в его состав, не было двоих: кансильера (каковая должность оставалась вакантной со времён бегства в Эпинэ опального графа Штанцлера) и Первого маршала Талига, чьего выразительного отсутствия все старались не замечать. Последняя беседа короля с герцогом Окделлом ни для кого не была секретом: Фердинанд II вопил так, что его слышали в обеих приёмных. Слухи гуляли при дворе и быстро выплеснулись на улицы столицы. Однако все также знали, что хлопотами кардинала Сильвестра Алву перевели из казематов Багерлее во Вторую Бастиду – сторожевую башню, расположенную прямо над карцерами.
Король был хмур, зол и молчалив.
Августейшее раздражение особенно пугало отца и сына Гогенлоэ-ур-Адлербергов – геренция и первого камергера. Родичи осуждённого Вальтера Придда, они боялись подвергнуться нависшей над ними опале и вели себя как два затравленных зайца. Вообще, более или менее непринуждённо себя чувствовали только Сильвестр, оба Манрика, государственный секретарь Вейсдорн и представители судебной власти: Генеральный прокурор, Генеральный атторней и свежеиспечённый супрем.
Перед Тайным Советом стояла сложная задача: определить порядок суда над супругой короля. В истории Талига то был первый прецедент: никогда ещё против венценосной особы не устраивался публичный процесс. Посему король пожелал, чтобы высшие сановники государства, рассмотрев обвинения в супружеской измене, назначили меру вины и наказания для августейшей прелюбодейки.
Чтобы открыть Фердинанду дорогу ко второму браку, а главное, чтобы восстановить испорченную репутацию короля-рогоносца, королеву требовалось приговорить к смерти. Но это противоречило кодексам короля Франциска I, сообразуясь с которыми женщин в Талиге не казнили в течение всего царствования династии Олларов.
В этой-то ситуации новый супрем Талига, достопочтенный доктор Питер Гольдштейн, стал козырной картой Сильвестра.
— Господа, мы призваны сегодня его величеством разобрать crimen exceptum, иначе говоря, исключительное преступление, — сказал этот учёный муж, обращаясь к членам Совета. — К таковым относятся ересь, колдовство и государственная измена. Согласно Secundo Phillippi Tertii[1] под государственной изменой разумеются шесть деяний, verbatim et letteratim[2], — и супрем процитировал на память: — «если кто-нибудь замышлял или осуществил убийство короля, или его супруги, или их сына и наследника; item, если кто-либо отрицал, или каким либо образом не признавал, или уклонялся от исполнения Акта о Верховенстве, провозглашающего короля главою церкви; item, если кто-нибудь совершил прелюбодеяние с королевой, или с дочерью короля, или с женой его сына и наследника; item, если кто-нибудь поднял войну против короля в его королевстве, или был сторонником врагов короля внутри страны, оказывая им помощь и поддержку в королевстве или вне его; item, если человек подделал Большую или Малую королевскую печать, или королевскую монету, или же привез в королевство фальшивую монету из-за рубежа; item, если человек убил кансильера, тессория, супрема или же любого судью, назначенного для разбора дел, при исполнении их обязанностей».
— Дело королевы Катарины содержит в себе признаки трёх из вышесказанных преступлений, — продолжал законник. — Primo, она виновна в злоумышлении на жизнь короля совместно с покойной герцогиней Ангеликой Придд и её мужем, герцогом Вальтером, кои были изобличены, осуждены и покончили с собой в тюрьме от страха перед заслуженным наказанием (геренций поёжился). Secundo, королева виновна в том, что оказывала поддержку врагам внутри государства, а именно предателю графу Штанцлеру, которому она покровительствовала и бегство которого, весьма возможно, она же и устроила. Tertio, королева виновна в прелюбодеянии, причём неоднократном, ибо расследование показало, что её любовниками были как минимум трое мужчин: покойный граф Джастин Васспард, покойный генерал Феншо-Тримейн и ныне живущий придворный музыкант Оливье Бовэ́н, давший признательные показания в Багерлее.
Имя Рокэ Алвы так и не прозвучало, хотя шёпотом и про себя его называли все.
— Наказанием за государственную измену является poena ultima, то есть смертная казнь, — продолжал супрем, — однако, согласно Trigesimo Tertio Francisci Primi[3] женщин, уличённых в преступлении, нельзя отправлять на виселицу или подвергать удушению каким-либо иным способом, а также обезглавливать мечом или топором, забивать камнями или дубиной, сжигать на костре, бросать в кипящую воду, колесовать, четвертовать с помощью лошадей или быков, а также иного тяглового скота или разрывать, привязывая к деревьям; хоронить заживо, сажать на кол, сбрасывать со стен, а также убивать с помощью стрел и копий. Однако, как прекрасно известно любому сведущему человеку, смертная казнь в случае государственной измены заключается не в чём-либо из вышеперечисленного, а в трёх совершенно иных действиях. Id est
— Не предлагаете же вы, — не выдержал Генеральный атторней Флермон (Фердинанд II заметно позеленел), — применить эти давно забытые варварские меры к женщине, к тому же бывшей супругой короля?
— Сей случай, — невозмутимо ответил доктор Гольдштейн, — когда наказание кажется чрезмерно суровым, предусмотрен в первом томе законов Людовика I, capite primo, versu quinto[4], о чём, разумеется, известно моему высокоучёному собрату Флермону. Вышеназванный пятый параграф гласит: «Если король усматривает, что некий закон является слишком строгим, он может исправить его или смягчить. Ввиду этого любые законы по известным королю соображениям, в силу его власти, могут быть смягчены по причинам только ему известным». А в Ружских хартиях, много более древних, чем законы Людовика I, говорится ещё определённее: «Первая прерогатива короля – милость».
— То есть вы предлагаете его величеству помиловать супругу? — спросил обрадованный отец Урбан, духовник короля и настоятель Собора Святой Октавии.
— Мне кажется, святой отец, — мягко вклинился тессорий, — что господин супрем желает сказать другое…
— Ваше сиятельство правы, — подтвердил доктор Гольдштейн. — Я хочу напомнить господам советникам прецедент из позапрошлого царствования, памятный господину тессорию, очевидно, потому, что он касался его предка… В 299 году Круга Скал тогдашний кансильер Фридрих Манрик был уличён в государственной измене, состоявшей в уклонении от исполнения Акта о Верховенстве (ибо, прожив долгое время послом в Агарисе, он был обманом совращён кардиналами с пути истинного); приговорённый к
Атторней Жослен Флермон жестом выразил полное согласие со сказанным.
— Но всё это, — заметил Генеральный прокурор Орильян, — не решает вопроса о престолонаследии. Пока у его величества есть признанные дети, они имеют законное право на наследие отца. А поелику нельзя утверждать однозначно, что принц и принцессы не являются детьми его величества…
— Позвольте, ваше высокопревосходительство, — почтительно перебил прокурора супрем. — Расследование однозначно установило, что принц Карл и принцесса Анжелика родились в то время, когда супруга короля состояла в прелюбодейной связи с разными мужчинами. Eo ipso[5] они лишаются своих наследственных прав, так как законность их рождения сомнительна. Возражения могут возникнуть разве только в отношении принцессы Октавии, но, будучи девочкой, она ни в каком случае не наследует престол.
— Однако, — упрямо возразил маркиз Орильян, вероятно, следуя указаниям Алвы, — несмотря на адюльтер королевы, её дети всё же могли быть зачаты от его величества: такая возможность не исключена. А вам известен принцип: in dubio pro reo[6].
— Сказанные дети не являются обвиняемыми по делу, — учтиво возразил супрем, — а кроме того принципы, действительные для criminum ordinariorum[7], не действительны и не могут быть действительны для criminum exceptorum[8]. Я полагаю, что судить о законнорождённости своих детей способен только сам его величество.
Фердинанд II встрепенулся.
— Кроме того, — продолжал супрем, — подобный прецедент уже имел место в царствование Фердинанда I.
— Ему тоже изменила жена? — некстати брякнул маркиз де Аленгор, министр флота.
— Случай касался семейства Антраг, — невозмутимо отозвался Гольдштейн. — Было установлено, что графиня Антраг более шести лет имела прелюбодейную с связь неким местным кавалером, причём все её дети родились в течение названных шести лет. Когда факт измены стал известен, граф, её супруг, не пожелал признавать их своими наследниками, и Фердинанд I, этот справедливейший государь, счёл сие желание оправданным. Он издал указ, согласно которому все дети, родившиеся у графини якобы в браке с мужем, объявлялись незаконнорождёнными. Ибо по законам Талига «король может любого, родившегося вне брака, объявить законным, и любого, родившегося в браке, объявить незаконным» согласно Duodecimo…
— Благодарю вас, господин супрем, — оборвал Гольдштейна Фердинанд II. — Господа, что вы посоветуете нам относительно суда?
— Я полагаю, — деликатно произнёс экстерриор Рафиано, — что из соображений приличия суд не стоит проводить в Олларии.
— Здесь не может быть двух мнений, ваше величество, — поддержал его Сильвестр. — Я посоветовал бы перевезти королеву с детьми в Атрэ-Соро́рес, чтобы передать под их опеку вашей досточтимой сестры аббатисы Карлы. Во время процесса ваше величество и судьи вполне могут разместиться в Валансе́нском замке.
В действительности Сильвестр настоял, чтобы королеву с дочерьми перевезли в Атрэ-Сорорес ещё два дня назад.
Аббатство располагалось в пяти хорнах от замка – охотничьего дома короля, полученного им в наследство от родителей. Во времена Эрнани XI здесь находилась эсператистская община Тёмных сестёр – Atrae sorores, по имени которых местность и получила своё название. То был монастырь с суровым уставом, требовавшим отречения, покаяния и участия в делах милосердия. Свергнув Раканов, Франциск I разогнал насельниц, а здание обители с прилегающими обширными угодьями подарил одному из своих рыцарей, Югу Валансену.
Его потомки перестроили монастырь, превратив его в замок, которому дали своё имя. Но сотню лет назад мужская линия Валансенов пресеклась, и поместье отошло обратно короне. Людовик I, любивший мужественные развлечения, оставил Валансен себе: местный лес являлся превосходным охотничьим заповедником.
Сын Людовика, Карл III Толстый, охотился разве что лишь на жареных пулярок и каплунов за обеденным столом. Поэтому Валансенский замок оставался в небрежении, пока король не подарил его своему младшему сыну, принцу Франциску, по случаю его свадьбы с Алисой Дриксенской.
Алиса, воспитанная в лоне эсператизма, была немало шокирована тем, что предки её супруга устроили охотничьи угодья на месте монастыря. Ей взбрело на ум восстановить прежнюю обитель. Франциск II, обожавший жену, посмотрел на эту еретическую затею сквозь пальцы, но кардинал Диомид, несомненно пресёк бы Алисины поползновения, если бы не проблема с наследником. Королева была плодовита, она исправно исполняла династический долг, но увы! У августейшей четы рождались только девочки. Единственный сын умер через две недели после появления на свет, за ним снова родилась девочка, потом начались выкидыши. Алиса была уверена: Создатель не посылает ей кронпринца из-за её вынужденного перехода в олларианство. Ей удалось заразить своей уверенностью и мужа и даже отчасти кардинала Диомида: во всяком случае, он перестал препятствовать богоугодным делам её величества.
Именно в то время Алиса Дриксенская заложила в пяти хорнах от Валансена новое аббатство, которое, как и встарь, стало именоваться Атрэ-Сорорес. Более того: королева дала обет пожертвовать одну из своих дочерей Создателю, сделав её пожизненной аббатисой.
Выбор пал на вторую дочь, принцессу Карлу, толстенькую флегматичную девочку. Она была увезена в Валансен, где и воспитывалась, наблюдая за постройкой аббатства и всех подчинённых ему богоугодных заведений. В двенадцать лет она принесла обеты целомудрия, послушания и служения – от чего, разумеется, за целую хорну разило эсператизмом. Однако всего через несколько месяцев родился её единственный брат – Фердинанд II. Все сочли это знаком, что жертва была угодна Создателю.
К тому моменту кардинал Диомид сообразил все выгоды от Алисиного нововведения. Отныне женщины, обвинявшиеся в тяжких преступлениях – мужеубийстве или детоубийстве – ссылались церковью в Приют Раскаявшихся грешниц, построенный в Атрэ-Сорорес и ставший своего рода монастырём с обширным хозяйством и собственными мастерскими. Девушки, вынужденные нищетой к разврату, также отрабатывали епитимью в аббатстве, причём принцесса покровительствовала их исправлению и браку с мелкими арендаторами, жившими на её землях. Разорившиеся – и не очень – семьи стремились под крыло Карлы, ибо там с них взимался лишь один налог – в пользу аббатства – вместо обычных трёх: церкви, землевладельцу и королю.
Повзрослев, аббатиса обнаружила в себе чисто дедовские энергию и хватку. Тучная и внешне малоподвижная, она быстро забрала в руки всё обширное хозяйство и извлекала немалую выгоду из бегущих к ней за заступничеством бедняков и грешников. Разумеется, ходили глухие сплетни, что в вынужденном целомудрии её утешает казначей, отец Бернар, но сплетни существуют везде и всегда. Богоугодные дела и немалый административный талант создали аббатисе Карле безупречную репутацию.
Вдохновлённая примером предшественницы, королева Катарина также учредила аббатство, посвящённое святой Октавии, но это учреждение теперь казалось чем-то сродни личному её величества борделю.
Не углубляясь в детали, Тайный Совет единогласно постановил: королева Катарина должна быть перевезена в Атрэ-Сорорес как можно скорее. Суд был назначен на 20 Осенних Ветров.
Оставалось самое незначительное: определить наказание для любовников королевы. Поскольку двое из трёх обвиняемых были уже мертвы и никак не могли быть подвергнуты смертной казни, Тайный Совет рекомендовал королю ограничиться знаками немилости в отношении семей. Графу Рокслею приказали ехать в Торку вместе со своим оруженосцем герцогом Приддом, а старому графу Луи Феншо-Тримейну – вернуться в свои имения. Последняя мера превращала взаложники самого младшего, пятого сына графа, Виктора, который должен был через месяц поступить в Лаик. По этому случаю епископу Риссанскому разрешили сопровождать брата, чтобы сразу после отправиться в свою епархию Ла Риссан.
— Кроме того, ваше величество, — пропищал сенескаль Миоссан своим тонким голосом, — умоляю вас как можно скорее собрать Большой Совет, дабы определить опекунов для благородных герцога Окделла, его сестёр, юного графа Васспарда и его братьев.
— Мы соберём Большой Совет ещё до нашего отъезда в Атрэ-Сорорес, — постановил король, вставая.
Сильвестр исподволь добился от короля позволения навестить герцога Алву: «дабы принести его светлости духовное утешение». Пропустив день – второго числа решение Тайного Совета о суде в Атрэ-Сорорес было объявлено в столице – кардинал в скромном экипаже прибыл в Багерлее.
Он застал Алву крепко спящим: герцогу недавно доставили тонкое постельное бельё, и после краткого знакомства с казематом он, вероятно, решил в полной мере насладиться комфортом.
— Не думал, что вы способны спать в середине дня, — заметил кардинал, пока тюремщики с грохотом придвигали к столу тяжёлое тюремное кресло.
— Что поделать! — ответил бесцеремонно разбуженный Ворон. — Прогулок меня лишили, а обед закончился час тому назад. В тюрьме я предпочитаю вести правильный образ жизни. Каковы последние новости, ваше высокопреосвященство?
— А вам не говорят? — спросил Сильвестр, усаживаясь.
Вопрос был риторическим: кардинал отлично знал, что Алву держат в неведении по его приказу.
— Нет. Недавно меня весьма невежливо отправили в каземат, прервав любопытнейшую партию в шахматы, которую я имел с господином Шарнье́. А утром следующего дня без всяких объяснений перевели сюда. Вот и всё, что я знаю. Я, конечно, потребовал к себе коменданта, но то был глас вопиющего в пустыне, ваше высокопреосвященство… Так что происходит в столице? Господин вице-кансильер убедил короля, что оскорбление его особы равно преступлению?
Кардинал хмыкнул.
— Нет. Но вас едва не обвинили в государственной измене из-за ваших шашней с королевой, сын мой.
— Вот как? — небрежно отозвался Алва и потянулся за халатом. — Что же, судя по тому, что в каземате я не задержался, положение дел изменилось к лучшему.
— О да. Я напомнил его величеству, что вы полноправный суверен Кэналлоа и связаны с Талигом только союзным договором. А нам не нужен сейчас раскол в государстве и война на южных границах из-за похождений одного ветреного соберано, — колко вставил Сильвестр. — Кроме того, Генеральный прокурор Орильян не станет поддерживать обвинения против вас.
— Как хорошо иметь своего Генерального прокурора! — сказал Рокэ, со вкусом потягиваясь. — Когда выйду из Багерлее, непременно пошлю ему трюфелей в подарок.
— А меня вы не хотите поблагодарить? — с ехидцей поинтересовался Сильвестр.
— Нет. Моё положение – это ваша вина, ваше высокопреосвященство.
— Моя? Моя вина? — поразился Сильвестр.
— Разумеется. Разве это не вы затеяли бракоразводные интриги против бедняги Фердинанда? Сами виноваты.
— Если бы вы выполнили наш уговор, то сейчас сидели бы в Урготе! — в сердцах бросил кардинал.
— Но я сижу не в Урготе, а в Багерлее, ваше высокопреосвященство, — возразил Алва, вставая с постели.
— Скажите за это спасибо вашему оруженосцу!
Алва на секунду застрял в рукаве халата.
— Моему оруженосцу? При чём здесь он?
— О, спешу вам сообщить: он приехал в Олларию на следующий же день после вашего заключения, — с удовольствием произнёс кардинал, внимательно наблюдая за реакцией Рокэ. — И, должен признаться, сразу бросился вам на выручку, едва узнал, что его монсеньор в тюрьме. Он упросил меня выхлопотать для него аудиенцию у его величества, чтобы просить короля позволить ему разделить ваше заточение. Какая трогательная и великодушная преданность, не правда ли?
— Юноша всегда был излишне впечатлителен, — пробормотал Алва, придвигая второе кресло, чтобы сесть напротив кардинала.
— Чрезвычайно, — согласился Сильвестр, — поскольку во время аудиенции он донёс до сведения короля, что святая мученица Катарина совершенно определённо является вашей любовницей, а заодно и матерью ваших детей, которых король по недоразумению считал своими. Воистину чувствительный юноша! Сцена с вашим участием, которую он лицезрел в будуаре её величества, произвела на него неизгладимое впечатление.
— Надеюсь, её величество довольна, — произнёс Алва, широко зевая. — Именно такого эффекта она и добивалась. А чего вы хотите от меня?
— Помилуйте, Рокэ, чего я могу от вас хотеть? Вы ясно дали мне понять, что не намерены соблюдать моих условий и даже не желаете поблагодарить меня за быстрое избавление от каземата, который вам обеспечил ваш бесценный Окделл. Он, конечно, теперь в отчаянии и готов заключить сделку даже со мной ради спасения вас из узилища. Но проклятые кэналлийцы злы на него как стая закатных кошек. Впрочем, их трудно за это осуждать: слышали бы вы, какая молва ходит по городу! Надеюсь, они не раздерут вашего бывшего оруженосца на части.
Алва лениво приподнял левую бровь:
— Бывшего?
— Да, король освободил его от присяги верности… Как вы понимаете, это означает, что герцогу Окделлу следует назначить нового опекуна. А после его рассказа о ваших похождениях король не склонен доверять вашим обвинениям в адрес нашего уважаемого тессория.
— Не думаю, ваше высокопреосвященство, — заметил Алва, иронически кривя уголки губ, — что вы склонны подарить Манрикам Надор.
— Разумеется нет, — спокойно отозвался Сильвестр, — но вот сам герцог Окделл – другое дело. Я согласен подарить его кому угодно. Не знаю, что такого важного вы в нём усматриваете, но по мне этот Повелитель Глупости сделает всем большое одолжение, если оступится на своих скалах и свернёт себе шею. Конечно, после его чудесного воскресения это будет весьма обидно: нельзя же так пренебрегать милостью Создателя. Только боюсь, что её некому оценить! А как вы думаете, сын мой: жизнь вашего оруженосца чего-нибудь да сто́ит?
— Вы предлагаете мне, — спросил Алва, в упор глядя на кардинала, — выбирать между его жизнью и жизнью королевы?
— Нет, — Сильвестр покачал головой. — Я не предлагаю вам выбрать. Третьего дня королева была осуждена Тайным Советом на казнь за государственную измену.
— Женщин в Талиге не казнят, — возразил Алва.
— Я тоже так полагал, — подхватил кардинал, — но наш новый супрем – очень образованный человек. Поэтому я готов пойти вам навстречу и защитить вашего бывшего оруженосца, если он вам дорог. Но речь идёт о нём и только о нём.
— Я хочу его видеть, — вдруг резко сказал Алва.
— Зачем?
— Чтобы убедиться, что вы не лжёте, ваше высокопреосвященство, — любезно ответил Ворон. — К тому же мне нужно вернуть ему кое-какие… вещи.
— Вы сможете сделать это позднее, — возразил кардинал. — Разумеется, если вы останетесь нейтральны. Раньше я поверил бы вашему слову, — слегка улыбнулся он, — но теперь вы сами вынудили меня к осторожности. Ваш воскресший Окделл будет моим заложником.
— А если маркиз Орильян откажется выдвигать обвинения против королевы? — сощурясь, спросил Алва.
Кардинал возвёл очи горе́.
— Вы меня удивляете, сын мой, — ответил он со вздохом. — Ваш юноша, эта святая простота, полностью убедил короля в факте супружеской измены. Отомстить вам Фердинанд не может, но к жене он больше не вернётся. Её величество скончается в любом случае – или по приговору суда, или не вынеся угрызений совести – уверен, наш супрем прибегнет именно к такой формулировке. Для Талига было бы предпочтительнее, чтобы всё шло по закону. Но, если вы науськаете на короля своих кэналлийцев, скандал примет колоссальные масштабы. И тогда какой-нибудь из ваших же усердных вассалов непременно пристрелит герцога Святая Простота из-за угла или зарежет его ненароком – исключительно из любви к вам. Вам это нравится?
Алва откинул голову на подголовник кресла и прикрыл глаза, словно что-то прикидывая.
— Я никогда не думал, — задумчиво проронил он, — что вы настолько кровожадны.
— Кровожаден? — удивился Сильвестр. — Помилуй Создатель, Рокэ, да лично я и пальцем не трону вашего юношу.
— Я говорю о короле, — бросил Алва. — Вы лишили его и жены и наследника.
— Вряд ли бы вы пожелали себе такой жены, — возразил Сильвестр. — А что касается наследника… Увы, единственный наследник Фердинанда II сидит сейчас передо мной, и даю вам слово, Рокэ, я искренне жалею, что это так. Вы способны вывести из себя кого угодно. Чего вы добиваетесь, пытаясь утвердить на престоле распутницу и ублюдка Феншо-Тримейна?
— Я защищаю своего короля, — холодно отрезал Алва. — Я принёс ему присягу, а последствия её нарушения могут быть гораздо серьёзнее, чем вы можете себе представить.
— Короля? — поднял брови Сильвестр. — Не хитрите, Рокэ. Вы защищаете не короля, а свою попавшуюся любовницу, причём делаете это из чисто мужского самолюбия, а не из соображений верности.
— Пусть так, — усмехнулся Алва, приоткрыв глаза. — А почему это задевает вас?
— Потому что я верен Талигу, а вы – только своим постельным обещаниям, — ответил кардинал с горечью. — Вы малодушничаете, чудовищно малодушничаете! Я никогда бы этому не поверил, если б не видел собственными глазами. Вы не хотите брать на себя ответственность, которую я нёс в течение многих десятков лет, и готовы постыдно спихнуть её на слабого, безвольного короля или даже на младенца, которого сделал блуднице самовлюблённый распутник. На что вы рассчитываете? Что после моей смерти всё образуется само собой?
— Законный король Талига Фердинанд, а не я, — холодно отрезал Алва.
— И он им останется, — согласно кивнул Сильвестр. — Но что дальше? Вы думаете, что для вашего удобства всегда найдётся второй Сильвестр? Нет, сын мой. Зато найдутся ызарги, которые будут кишеть у трона и в конце концов устроят здесь междоусобицу и гражданскую войну. Фердинанду нужен поводырь, а Талигу – сильный монарх, который способен провести государство через грядущий Излом. И к моему глубочайшему сожалению, это вы, Рокэ! Я знаю, что вы способны править, но предпочитаете только пить, распутничать и бренчать на гитаре.
— Так ваше высокопреосвященство пришли, чтобы прочитать мне душеспасительную проповедь? — спросил Алва рассеянно.
— Леворукий вас побери, Рокэ!.. — вспылил кардинал. — Если бы в Талиге нашёлся хоть кто-нибудь, способный сравниться с вами, я попросту удавил бы вас сейчас подушкой!..
Алва расхохотался:
— Вы и впрямь неуёмно кровожадны, ваше высокопреосвященство!.. Ну что ж, считайте, что вы устыдили меня. Я готов поторговаться с вами. Если вы оставите в покое Фердинанда и Катарину – какой бы она ни была – а также вернёте мне моего оруженосца я любезно соглашусь отказаться от должности Первого маршала и стать самым усердным из всех кансильеров Талига. Вы довольны?
Сильвестр тяжело поднялся с кресла.
— Смейтесь, сын мой, — сказал он сурово, — смейтесь надо мною. Я вижу, что прискорбно ошибся в вас. Я полагал, что на этом свете вам дорого хоть одно живое существо, помимо вашего чудовищного коня. Но вам безразличны и я, и ваш оруженосец, и даже ваша любовница – безразлично всё, кроме ваших собственных желаний. Прощайте. Я постараюсь устроить новый брак короля и буду молиться, чтобы несчастный государь не оказался бесплоден – на что, увы, определённо указывает распутство Катарины Ариго!
___________________
*Потому и вы будьте готовы, ибо в который час не думаете, приидет Сын Человеческий (Мф. 24:44).
[1] Второму статуту Филиппа III
[2] Дословно и буквально
[3] Тридцать третьему статуту Франциска I
[4] В главе первой параграфе пятом
[5] Тем самым
[6] В случае сомнения — в пользу обвиняемого
[7] Обычных преступлений
[8] Исключительных преступлений
2
Фердинанд II готовился к отъезду из столицы. Репутация рогоносца, подтверждённая теперь официально, гнала его из взбудораженной пикантным скандалом Олларии. Слухи, гуляющие при дворе, выплёскивались на городские улицы и возвращались оттуда гротескно преувеличенными. До самого королевского дворца долетали куплеты, приобретшие бешеную популярность в последние дни:
Старинную балладу о том, как королева Бланш по ошибке исповедалась своим переодетым мужу и любовнику, извлекли из пыли веков сразу после Тайного Совета. Сначала её декламировали шёпотом за закрытыми дверями и ставнями, потом напевали вполголоса в харчевнях и трактирах, но скоро уже горланили во всю глотку на рынках и площадях. Городская стража разгоняла самодеятельных певцов, но это ничему не помогало. После объявления о судилище в Атрэ-Сорорес, назначенном на этот месяц, вся столица наполнилась сплетнями.
Болтали, будто бы король самолично застал Первого маршала едва ли не на королеве и в гневе пообещал содрать кожу с обоих. Утверждали, что любовников выдал молодой герцог Окделл, обуреваемый жаждой мести, который якобы чуть ли не за руку привёл короля на место преступления. Говорили, будто кронпринц на самом деле вовсе не сын Алвы, а законный наследник Фердинанда, на которого-де похож как две капли воды, но король, ослеплённый яростью, задумал лишить его трона в наказание за грехи матери.
По углам с удовольствием шушукались, что в прошлом году в Варасте Первый маршал велел расстрелять генерала Феншо-Тримейна не за самоуправство, а ревнуя к постельным утехам с королевой. О Джастине Придде сообщали нечто уж совсем невероятное: якобы покойный граф состоял любовником и при венценосной даме и при её кэналлийском кавалере одновременно.
— Это называется любовь втроём, — поясняли знающие люди непросвещённым обывателям.
Набожные олларианцы ужасались тому, куда катится этот мир. Эсператисты злорадствовали, утверждая, что король получил по заслугам за резню в Октавианскую ночь.
Хотя суд в Атрэ-Сорорес обещал быть закрытым, любопытствующие гуськом потянулись в окрестности аббатства, надеясь хотя бы одним глазком увидеть намечающееся действо. Простой люд разделился на два лагеря: кто-то жалел королеву – такая знатная и молодая, а придётся умереть за общий человеческий грех! – кто-то полагал, что августейшей прелюбодейке так и надо: «Видишь, шельма, что с блудодеями-то случается? То-то!». Но почти все сходились в одном мнении: молодой Окделл скверно поступил по отношению к своему эру: ведь он клялся Алве в верности! А какая же это верность, когда господин сидит в Багерлее, а оруженосец пользуется всеми милостями короля?
Фердинанд II и впрямь проявил к Окделлу исключительное расположение. Он велел юному герцогу переехать в дом Блюстителя королевской опеки, графа Ауэрберга, разрешил ему оставить при себе надорских слуг и даже личную охрану в восемь человек. Более того: король распорядился увеличить его пенсион за счёт выплаты доходов с графства Горик, с которого по этому случаю было велено снять налоги, введённые после восстания Эгмонта Окделла. В ознаменование услуг, оказанных короне сыном, на него больше не распространялось наказание за грехи отца.
Ричард едва не рвал на себе волосы. Святой Алан, да он просто опозорил своё имя! Будь жива матушка, она убила бы его собственноручно. В смятении чувств он отправил королю благодарственное письмо, умоляя о повторной встрече, но ответа не последовало. Новый же опекун, хотя и был Первым камергером Фердинанда, малодушно уклонился от посредничества. Единственный сын геренция, граф Ауэрберг с минуты на минуту ждал, что его с отцом отстранят от должностей из-за родства с попавшими в опалу Приддами, и подлещивался к своим свойственникам Манрикам.
Ричарду пришло в голову попробовать связаться с Алвой через его людей. Он отправился в особняк на улице Мимоз, но здесь злые, как закатные твари, кэналлийцы дали ему такой отпор, что возглавлявший его охрану эр Роберт Кохрани предпочёл протрубить отступление. К счастью, постыдное бегство удалось замаскировать под неожиданную встречу. Новый герцог Придд опередил Ричарда в особняке Ворона и, заслышав шум у ворот, прервал свою беседу с реем Суавесом.
Бок о бок молодые люди поехали по шумным улицам Олларии. Как и в Лаик, Дик чувствовал себя немного не в своей тарелке: холодное удлинённое лицо Валентина всегда казалось ему похожим на маску. Сразу после приезда Дика в столицу однокорытники столкнулись в особняке Рокслеев и обменялись соболезнованиями, но с тех пор не имели случая увидеться вторично.
— Я слышал, что вас отправляют в Торку, герцог? — выдавил из себя Ричард, искоса рассматривая ледяную физиономию слева от себя. Интересно, что чувствует человек, у которого такое лицо?
— Мой эр получил предписание Тайного совета, — чопорно отозвался однокорытник. — Однако до отъезда мне хотелось бы обсудить с вами планы, о которых мы беседовали с вашей матушкой. Я имею в виду моё сватовство к леди Айрис Окделл, милорд.
— У Айрис не такой характер, чтобы вы пришлись ей по вку… — начал было Дик, но вовремя поправился: — То есть я хочу сказать, что вы с ней вряд ли подходите друг другу.
Валентин гордо выпрямился в седле. Теперь у него стал такой вид, словно он проглотил своё склизкое гербовое животное.
— Впрочем, — поторопился добавить Ричард, — я предоставил сестре полную свободу в этом вопросе. Если она остановила свой выбор на вас…
— Мы незнакомы, — едва проронил Спрут.
— М-м… — протянул Дик глубокомысленно.
Разговор, похоже, зашёл в тупик. Чего, собственно, хочет от него Валентин? Да, матушка предложила ему руку Айрис и даже весь Надор в обмен на союз против Дорака, но ведь она полагала, что Дик умер! А что касается борьбы с кардиналом, то, что бы там ни думала матушка, сам Ричард не доверял Валентину ещё со времён Лаик. У честного человека не может быть такого лица. И вообще: герцог Окделл жив, так что Надор больше не нуждается в Спрутах.
— Давайте отложим вопрос о сватовстве до вашего личного знакомства с Айрис, — предложил он как можно любезнее. — К тому же, в отличие от моей матери, я не опекун сестёр и не могу предложить вам руку какой-нибудь из них.
Придд сухо кивнул и холодно распрощался. Ричарду пришлось откланяться, так и не задав вертевшегося на языке вопроса: что делал Спрут в особняке у Ворона?
Судьба Алвы беспокоила Дика больше всего. Он подумывал, не взять ли приступом дом кардинала – после злосчастной аудиенции Дорак не желал продолжать переговоры с герцогом Окделлом – когда в особняк Блюстителя опеки прибыли граф и графиня Маллэ. Ричарду доложил о них Кеннет Кохрани, его паж: мальчишка искренне наслаждался важностью, приобретённой его господином, несмотря на её сомнительный характер.
Маллэ входили в условия договора с Дораком. Хотя это заранее вызывало в юноше предубеждение, супруги неожиданно понравились ему. Граф Тьерри́-Иво́н оказался спокойным и рассудительным человеком, а графиня Э́лена, урождённая Камерари, чем-то неуловимо напоминала Марианну Капуль-Гизайль. Разумеется, графиня была старше и строже, да и не так красива, как Звезда Олларии, но типаж был похожий: темноглазая и темноволосая, она обладала приятной полнотой, глубоким грудным голосом, прекрасным бюстом и округлыми белыми руками. Дику даже невольно подумалось, что девочкам будет хорошо у неё.
— Мы имеем своих дочерей, ваша светлость, но они уже вышли замуж и живут своими семьями, — ласково улыбаясь сказала графиня. — А что касается нашего сына, то он принял приглашение своего дяди, экстерриора, и уехал из Талига с двухлетней миссией. Если вы примете решение короля, ваши сёстры скрасят наше с мужем одиночество. Даю вам слово, ваша светлость, что вам не придётся беспокоиться за их благополучие.
Формально согласия Ричарда и не требовалось, однако Маллэ всё же попросили его, и Дику это понравилось.
— Король уже принял решение? — поинтересовался он.
— Его величество говорил со мною, — отозвался граф. — Я ответил, что почту за честь стать опекуном ваших сестёр, если только вы не будете иметь ничего против. Не сомневайтесь, ваша светлость: я откажусь от опекунства, если вы решите иначе.
— Мне нечего возразить, — учтиво признался Дик, пытаясь сообразить, какие выгоды он может извлечь из своего согласия, — особенно против вашей прекрасной супруги… Но, если король назначит вас, я просил бы, чтобы граф Ларак, наш родич, погостил у вас хотя бы первые полгода. Моим сёстрам будет слишком трудно на новом месте без родных.
— О, мы будем счастливы, если граф Ларак окажет нам эту честь! — тут же добродушно ответила графиня Элена.
— И я не хотел бы, чтобы моих сестёр принуждали к браку, — твёрдо произнёс Ричард.
— Вы достигнете совершеннолетия через три года, — мягко отозвался Маллэ, — и сможете сами решать, в какие семьи войдут ваши родственницы. До тех пор, полагаю, дело терпит: ведь все три леди ещё очень юны.
— Благодарю вас! Это было бы лучше всего. И ещё… Я хотел бы поговорить с его величеством. Вы ведь его главный мажордом, граф. Вы не могли бы передать королю мою просьбу?
Маллэ бросил на Дика проницательный взгляд. У него были тёмные, как чёрный кэналлийский виноград, глаза и густые брови, придававшие ему добродушный вид.
— Вы хотите просить за герцога Алву? — прямо спросил он.
Дик залился румянцем стыда.
— Я должен… должен это сделать, — проговорил он.
Граф задумчиво кивнул большой круглой головой:
— Понимаю вас… Поверьте мне: его величество тоже не в восторге от того, что случилось. Если бы всего этого можно было избежать… Хорошо, я передам королю вашу просьбу. Но прошу вас запастись терпением. Король добрый человек, но он весьма… э-э… упрям, — граф явно собирался произнести какое-то другое слово, — и не любит, когда на него слишком давят. Дайте его природной доброте проявиться, и тогда ваша просьба падёт на плодородную почву. В этом весь секрет дипломатии, ваша светлость (Маллэ состояли в близком родстве с экстерриором Рафиано).
Супруги откланялись, оставив Ричарду робкую надежду.
Кардинал Сильвестр тем временем был занят последними приготовлениями к судебному процессу. Ради обеспечения безопасности в Атрэ-Сорорес перевели несколько полков Резервной армии. Командование ими доверили Арнольду Манрику; его брат Леонард получил чин генерала от инфантерии и отвечал за спокойствие в столице. Столичный гарнизон с полковником Анселом во главе подчинялся ему напрямую.
Алва по-прежнему сидел во Второй Бастиде: Фердинанд продлил ему заключение до завершения суда над королевой. Однако теперь узнику разрешили переписку, и Алва воспользовался этим в полную меру, прекрасно понимая, что вся его эпистолярия сразу же окажется на столе у кардинала.
Подойдя к делу со свойственной ему изобретательностью, Рокэ писал всему Талигу: своей гитаре, королю Фердинанду, несравненному Моро (так значилось на конверте), епископу Бонифацию, Леворукому, племяннице губернатора в Тронко и собственному офицеру по особым поручениям (с адресом: «Туда, где его кошки носят!»). Из любопытства Сильвестр ознакомился с двумя образцами этого потока красноречия: официальным посланием герцогу Урготскому и изящной эпистолой, адресованной герцогу Окделлу. В первом Алва учтиво оповещал Фому, что прибудет в Ургот сразу же после своего освобождения; впрочем, если король и не освободит его, он всё равно прибудет, так как выяснил, что Вторая Бастида – не что иное, как Блуждающая башня, издревле известная всем Золотым Землям, и, как таковая, способна перенести его по воздуху туда и когда ему будет угодно. В конверте, адресованном Окделлу, обнаружился небольшой листок, затейливо разрисованный завитушками и содержащий в себе старательно переписанный сонет Веннена:
Сильвестр испытал сильнейшее искушение передать сие творение адресату – только ради удовольствия лицезреть, с каким видом Окделл прочтёт его. Но опыт подсказывал ему не вести себя опрометчиво с герцогом Надорским.
Удержавшись от одного искушения, кардинал, однако, дал ознакомиться экстерриору с многостраничным политическим сочинением Рокэ, по видимости содержавшим важные сведения о фельпской Дуксии. Тот вернул его кардиналу на следующий же день, крайне смущённый. Оказалось, что Алва ввернул в середину подробнейшее описание своих непотребств на вилле Бьетероццо, тщательно рассчитанное на то, чтобы выбесить Сильвестра.
Только спустя три дня кардинал сообразил, что эпистолярная лавина, вероятно, скрывала под собой парочку писем совсем другого содержания, отправленных иным способом. С запозданием он велел коменданту не выдавать Алве больше десяти листов в сутки и тщательно пересчитывать исписанное. На следующий же день ему вручили весь десяток, изрисованный богохульными карикатурами на него самого.
Комендант, похоже, решил, что Ворон и впрямь рехнулся, но Сильвестр не обольщался на этот счёт. Алва продолжал сидеть в Багерлее – значит понимал, что любая попытка неповиновения приведёт Фердинанда в ярость и ухудшит положение дел.
Итак, внешне всё оставалось по-старому: кэналлийцы злились на Окделла и, казалось, не имели никаких тайных известий от своего соберано. Но кардинал готов был прозакладывать свои чётки: Рокэ готовил какой-то обходной маневр, и Сильвестр пока не мог угадать, в чём именно он заключается.
Первый удар пришёл из Эпинэ. Одиннадцатого Осенних Ветров в Олларию влетел взмыленный гонец с сообщением: четыре графства из одиннадцати открыто взбунтовались против короля и пожелали отложиться от Талига. В замке покойного герцога Анри-Гийома повесили чету Маранов; графиня Савиньяк поспешно бежала из захваченного и разорённого Сэ. Но хуже всего было то, что остававшиеся в Старой Эпинэ части Резервной армии под командованием полковника Люра перешли на сторону восставших.
Как и всегда в подобных случаях, бунтари-эсператисты воззвали к помощи Святого престола.
Сильвестр надеялся услышать имена маркиза Эр-При и графа Штанцлера, но, к его удивлению, среди главарей гонец назвал только графов Пуэна и Агиррэ, барона Сэц-Арижа и какого-то безвестного дворянчика по имени Никола Карваль. Это было странно. Тем более, что по сведениям кардинала, принц Альдо Ракан спокойно сидел в алатском Сакаци, гонял косуль в компании братьев Борнов и крутил роман с собственной незаконнорождённой кузиной.
Вывод напрашивался один: беглый Штанцлер, наверняка скрывающийся за фигурой кого-то из главарей, поднял знамя мятежа раньше, чем рассчитывал, из-за известий о скором суде над королевой.
Сильвестр убедил Фердинанда принять меры предосторожности. Принца Карла отобрали у матери и передали под надзор полковника Арнольда Манрика. Однако король всё ещё тянул с изданием манифеста, объявляющего детей Катарины Ариго незаконнорождёнными.
— Мы подпишем его после суда! — категорически заявил он.
Кардинал решил пока не настаивать и переключил внимание короля на другое.
— Нам следует освободить герцога Алву, ваше величество, — посоветовал он. — Он быстро перевешает всех эпинских мятежников на столбах. Право, это большая удача, что Первый маршал сейчас в Талиге, а не в Урготе.
Но король, как и все слабые люди, заупрямился.
— У губернатора Сабве достаточно своих сил, — возразил он. — Пусть его брат, господин вице-кансильер, представляет в Эпинэ нашу особу. А о судьбе герцога Алвы мы поговорим попозже.
На следующий день собрался Большой Совет, и после него Блюститель королевской опеки едва не облёкся в траур. Он рассчитывал взять на себя заботу о младших Приддах, на что имел право по должности и на основании родства: он приходился мальчикам родным дядей. Но король решил, что тринадцатилетний граф Васспард и десятилетний Питер Иммануил поступят на попечение главному церемониймейстеру, Фридриху Манрику, женатому на сестре Ауэрберга, Марии Гогенлоэ-ур-Адлерберг.
Узнав об этом решении, Ричард пришёл в ужас. Пусть Валентин Придд и был холодным спрутом, но его младшие братья не заслуживали такой участи! Герцог Окделл лучше кого-либо другого понимал, каково это – стать заложником алчных Манриков.
— Я немедленно еду к Рокслеям! — заявил он Ауэрбергу.
— Не забывайте, герцог, — охладил его опекун, — что теперь вы мой воспитанник и должны подчиняться мне.
— Король не просил меня принести вам присягу оруженосца! — запальчиво возразил Ричард.
— А мне и не нужен оруженосец, — меланхолично отозвался Ауэрберг. — Я Первый камергер, а не Первый маршал. Поэтому сегодня вы поедете со мною во дворец, где вам отведены личные апартаменты. И должен сообщить вашей светлости, что по желанию короля вы включены в число приглашённых на суд в Атрэ-Сорорес. Будьте готовы сопровождать короля в Валансенский замок. Вам разрешено взять с собой двух слуг, пажа и четверых дворян по вашему выбору. Отъезд назначен на послезавтра.
Послезавтра приходилось на пятнадцатое число Осенних Ветров.
В этот день Фердинанд II наконец двинулся в путь, сопровождаемый целой толпой столичных зевак. С раннего утра капитан Синьоретти расставил конвойных по всей Олларии: насмешливые горожане провожали своего монарха солёными шуточками, а из гущи народа время от времени доносилось пение:
Хотя Валансен находился не более, чем в пятидесяти хорнах от столицы, поездка туда должна была занять добрых полдня. Король сел в одну карету вместе с Первым камергером, Главным шталмейстером, сенескалем, тессорием и геренцием. Молодые вельможи – в их числе и герцог Окделл в окружении своих дворян – ехали верхами.
По дороге планировалась одна, но продолжительная остановка: перед тем, как покинуть столицу, король пожелал посетить службу в Соборе Святой Октавии. Поэтому в девять часов королевский поезд остановился у ворот храма, и кардинал Сильвестр собственной персоной занял место у главного алтаря.
Служба шла полтора часа, и Ричард изнывал от нетерпения всё это время. Фердинанд II сидел всего в двух шагах от него, но поговорить с ним не представлялось никакой возможности. Дик клял про себя графа Маллэ, который наверняка попросту забыл о своём обещании.
Однако едва прозвучало финальное «идите, служба окончена!» (в олларинской церкви служили на талигском языке), Фердинанд неожиданно сам окликнул юношу:
— Герцог Окделл! Подойдите сюда и подайте нам руку.
Жестом приказав остальным придворным держаться поодаль, король медленно направился к выходу, опираясь на руку Дика.
— Господин мажордом передал нам вашу просьбу, — негромко произнёс он. — О чём вы хотели поговорить с нами, герцог?
Ричард даже слегка растерялся от внезапного исполнения своего желания:
— Государь… Я хотел просить вас о милости к моему бывшему эру, герцогу Алве.
Дик был уверен, что Фердинанд тут же рассердится, но тот только кивнул головой.
— Так я и полагал… Он написал мне.
— Кто? Герцог Алва?
— Да. По его словам, это не первое его письмо, но остальные я вряд ли увижу, поскольку их перехватывает его высокопреосвященство. — Король криво усмехнулся. — Это послание вручил нам господин Генеральный прокурор. В нём герцог Алва утверждает, что королева, наша супруга, вступила с ним в связь вынужденно, из страха за свою жизнь.
— Я слышал от её величества, — осторожно вклинился Ричард, — что она опасалась господина Дорака.
— Алва предлагает нам воспользоваться своим правом помилования в обмен на отмену завещания, — продолжал король, не слушая.
— Государь? — не понял Ричард.
— Завещание, завещание Франциска, моего предка, — нетерпеливо пояснил Фердинанд. — Оно определяет порядок наследования престола с начала этого Круга. Алва предлагает мне изменить его по моему желанию. А учитывая, что он сам первый наследник Олларов, это отнюдь не шутка, — грустно усмехнулся король.
— И вы готовы на это согласиться? — спросил Ричард, сам не зная, радоваться ли ему или удивляться подобной сделке.
— А вы, герцог? Вы согласились бы на помилование?
— Умоляю ваше величество… — горячо начал Дик, но король остановил его.
— Нет, я хочу, чтобы вы подумали. Скажите мне честно: вот вы, открытый и правдивый юноша, к тому же так искренне преданный королеве… Что сделали бы
Дик остановился, невольно тронутый горечью, прозвучавшей в словах короля. Катари… Нет, не Катари: королева! – совершенно точно лгала, заявляя, что её муж сам приводит к ней любовников для зачатия. Она лгала – но зачем? Для чего эта чудовищная, недостойная выдумка? Алва в письме королю заявил, будто королева боялась за свою жизнь. Но Ворон никогда не стал бы грозить женщине, это Дик знал твёрдо. Алва защищает её, защищает даже сейчас… А что, если всё, сказанное королевой, и впрямь было ложью? Дика охватил настоящий ужас. Что, если каждое нежное слово об отце, каждый знак ласкового внимания к нему самому – всё было обманом? Что, если Катари хотела всего лишь воспользоваться им, как послушным орудием, как щенком, которого приманивают куском сахара, чтобы потом натравить на кого-нибудь другого?.. Но для чего?
«Для того, чтобы ты отравил своего эра, разумеется!» — сухо ответил ему внутренний голос, словно сообщая очевидное.
Дик содрогнулся и сжал кулаки. Да, тогда он поверил, тогда он отравил вино эра Рокэ… А теперь яд поднесут самой королеве! Дик снова увидел мысленным взглядом две крупинки, быстро растворяющиеся в бокалах с «Чёрной кровью». Тогда он сам был марионеткой в чужих руках и едва не стал убийцей.
— Не делайте этого, ваше величество, — глухо произнёс он сдавленным голосом. — В чём бы она ни была виновата, не делайте этого. Если королева обманула вас, пусть раскаивается. А если вы ошиблись, если всё не так, как кажется… Тогда вы сами не будете виноваты перед ней!
Король неожиданно и резко оттолкнул от себя руку Ричарда. Поражённый этим жестом недовольства или волнения Ричард оторопело смотрел, как Фердинанд в полном одиночестве неровным шагом направляется к высоким дверям, ведущим из собора. Через секунду за ним бросилась стража, а потом Дика начали задевать торопящиеся вслед за королём придворные. Подошедший Ауэрберг легонько стукнул его по плечу, понуждая сойти с места.
Они уже выходили во двор к лошадям и каретам, когда из дверей собора ужом выскочил священник в серой рясе, со сбившейся эсперой на груди и, размахивая какой-то бумагой, бросился вдогонку королю. Обежав Фердинанда по широкой дуге, он с размаху бухнулся перед ним на колени.
— Ваше величество, правда! Правда! Я должен сообщить вам правду! — надрывался он.
Капитан Синьоретти выставил обнажённую шпагу, не позволяя святому отцу прикоснуться к его величеству. Король кивнул, и капитан, выдрав бумагу из рук священника, передал её Фердинаду.
Король быстро пробежал её глазами, заметно изменившись в лице. Взмах руки – и телохранители отступили, а король, шагнув к священнику, коротко спросил отрывистым голосом:
— Кто вы?
— Я исповедник матери Моники, государь, — ответил тот. — Был её исповедником полтора года назад… У меня есть и другие её письма, не только это! Они здесь! — и священник принялся рыться за пазухой, с трудом извлекая свёрток бумаг, туго перехваченный красной лентой.
Король с силой выхватил пухлый свёрток и отошёл к пустой карете, пытаясь развернуть его. Ричард видел, как неуклюжие толстые пальцы короля рвут алый шёлк, завязанный на несколько узлов. Священник всё ещё копался за пазухой, с трудом поднимаясь с колен. Наконец он словно нашёл искомое и шагнул к королю. Фердинанд издал сдавленный вздох, хватая ртом воздух, и глаза его словно бы полезли из орбит. Ричард ничего не понимал. Священник внезапно нырнул под экипаж и исчез из виду, как исчезает нечистый дух на сцене, когда проваливается в люк. Капитан Синьоретти снова схватился за шпагу, и в это мгновение Фердинанд закричал.
Он кричал и медленно сползал под колёса экипажа, а освобождённые, наконец, бумаги веером разлетались из его рук. Дик, оторопев, смотрел на белые плиты двора, на которых оседали белые листы – было видно, что большинство из них совершенно пусты.
— Король убит! Король убит! — закричали одновременно в толпе придворных и в толпе зевак.
Взгляд Дика скользнул дальше – и он увидел тонкую струйку крови, которая бежала почти из-под колёс: Фердинанд II мешком свалился у подножки кареты и больше не кричал, а из приоткрытого рта его стекала густая розовая пена.
Кардинал Сильвестр, растолкав придворных, бросился к королю и, приподняв его голову, осторожно положил себе на колени. Граф Ауэрберг, граф Манрик и престарелый геренций сгрудились вокруг него, стараясь оказать какую-нибудь помощь. Капитан королевских стрелков Георг Мейер бросился к конвойным, сдерживавшим толпу: убийца, выскочив с другой стороны экипажа, должен был попасться им в руки. Он и в самом деле попался: какой-то конвойный ухватил «святого отца» за капюшон. Однако тот извернулся и выскользнул из рясы, как гадюка выскальзывает из старой кожи. Солдат остался с пустой тряпкой в руках, а убийца, ловко вспоровший её своим кинжалом, нырнул в гущу толпы, проворно работая локтями.
— Стреляй! — крикнул Мейер в запале.
Это была ошибка. Испуганные зеваки шарахнулись от солдат, толпа заволновалась; раздались крики ужаса, плач и мольбы о милосердии. Кто-то всё же выстрелил, и в воздухе повисла струя порохового дыма. Женщины завизжали, кто-то в панике побежал. К несчастью для королевских телохранителей, бросившихся на поимку убийцы, Собор Святой Октавии окружал обширный парк со старыми деревьями и разросшимися кустарниками. Похоже, отступление было хорошо спланировано.
— Король жив! — кричал в это время кардинал Сильвестр, напрягая голос: Ричарда поразило его потемневшее лицо и вздувшиеся на лбу вены. — Король жив! Помогите же мне, Бога ради! Внесите его в карету! Немедленно во дворец! Вызвать лекарей! Скорей!
Дик наконец-то опомнился и бросился на помощь. Суетливо толкаясь у кареты, придворные подняли Фердинанда II и бережно уложили его на скамью внутри экипажа. Лицо короля было запрокинуто: кардинал Сильвестр мягкой, но сильной хваткой держал его голову. Ричарду показалось, что несчастный Оллар уже мёртв, но кровь толчками ещё выходила из глубокой раны на животе. Граф Манрик и граф Ланже (шталмейстер) проворно забрались в карету и сели так, чтобы не позволить королю скатиться во время скачки.
Королевский кучер и форейторы вскочили на лошадей. Карета круто развернулась на плитах двора, отчаянно скрипя колёсами, и резко взяла с места. Небольшой отряд конвойных понёсся за ней галопом. Зеваки врассыпную бросились с дороги: карета летела во весь опор, опасно подскакивая и кренясь на поворотах как корабль в бурю. Через минуту она исчезла в направлении дворца.
Государственный секретарь Вейсдорн, единственный, кто не потерял голову, приказал своим людям собрать улики: пук разлетевшихся бумаг, послуживших приманкой для короля.
Ричард торопливо вскочил на Баловника. Он не знал, на что решиться: то ли следовать за королевской каретой, то ли присоединиться к поискам убийцы. Решение принял его телохранитель. Довольно невежливо Гиллалун затолкал своего господина в центр их маленького отряда.
— Разве вы не видели, вашмилость? — хмуро спросил он. — Нам нужно что есть мочи воротиться в особняк вашего нового эра. Эх, кабы у нас в Олларии был свой дом!
— Вы тоже заметили, друг? — хмурясь, спросил у телохранителя Роберт Кохрани.
— Заметил, как тут не заметить! — И Гиллалун повернулся к Дику: — Вы же видели, вашмилость, что у этого парня болталось на рясе?
— На рясе? — удивился Ричард. — Обычная эспера!
— Кабы эспера! Мышь со свечой, — угрюмо ответил Гиллалун и эр Роберт согласно кивнул. — Как пить дать, в этом убийстве обвинят кого-нибудь из наших же, из эсператистов.
— Гиллалун прав, — подтвердил Кохрани. — Нам нужно как можно скорее вернуться назад. Король ещё жив, но, судя по всему, это не надолго.
___________________
[1]Текст баллады «Королева Элинор» изменён в соответствии с «талигойскими» реальностями. Настоящий текст таков:
— Я неверной женою была королю.
Это первый и тягостный грех.
Десять лет я любила и нынче люблю
Лорда-маршала больше, чем всех!
Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах,
Ты пред смертью меня не покинь!..
— Кайся, кайся! — сурово ответил монах.
А другой отозвался: — Аминь!
Баллада «Королева Элинор»
[2] 35 сонет Шекспира в переводе М. И. Чайковского.
3
«Только бы он не умер! Не сегодня, Создатель, только не сегодня!» — горячо молился Сильвестр, когда тяжёлая тряская карета, раскачиваясь на удерживающих её ремнях, летела по направлению к Ружскому дворцу. Голова Фердинанда болталась у кардинала на коленях: несчастный король пребывал в полубеспамятном состоянии, но грудь его вздымалась, а на губах то и дело вскипала тонкая пузырящаяся пена. Тессорий, всегда отличавшийся крепкими нервами, старательно зажимал края раны: удар пришёлся в правое подреберье и разворотил жировую прослойку под кожей короля.
Обратный путь занял не больше пятнадцати минут: кучера гнали лошадей не жалея. Они с грохотом и лязгом влетели во двор Ружского дворца, переполошив охрану и дежурных офицеров, до которых ещё не дошла ужасная новость. Графы Ланже и Ауэрберг осторожно вытащили короля наружу, где его тотчас подхватили на руки с десяток гвардейцев. Сильвестр с трудом выбрался следом: только теперь он почувствовал, что его бьёт нервная дрожь. Но расслабляться было некогда: требовалось спасать короля.
— Хирурга! Лекарей! Немедленно пошлите за мэтром Мароном! — распоряжался Сильвестр.
Фердинанда на руках перенесли в Большую опочивальню и уложили на парадное ложе. Камердинер с нюхательной солью в руках пытался привести раненого в чувство. Граф Ауэрберг тем временем распорядился прикрыть двери: придворные всё прибывали и прибывали, и караульные дворца, приёмные, Зал для подачи прошений и Зеркальная галерея с каждой минутой наполнялись людьми.
Фердинанд, наконец, очнулся и заозирался по сторонам. Поняв, куда его перенесли, он, видимо, испытал некоторое облегчение. Из глаз его потекли крупные слёзы: король плакал, как плачут испуганные дети – почти беззвучно, едва всхлипывая; дряблые щёки его намокли, виски влажно заблестели.
— Всё будет хорошо, государь! — утешал его геренций дрожащим голосом. — Вот увидите: всё обойдётся!
Слуги принялись осторожно разоблачать короля, чтобы открыть доступ к ране. Крови вышло не так много: наросты сала на королевском теле препятствовали её истечению.
Спустя десять минут в Большую опочивальню вихрем ворвался мэтр Марон, первый медик, в сопровождении других врачей и их учеников.
Все отступили, освобождая новоприбывшим место. Граф Манрик шёпотом предложил членам Тайного Совета перебраться в соседнюю Малую опочивальню, чтобы обсудить положение дел, но его проигнорировали. Нервное напряжение не способствовало беседам. Геренций с убитым видом упал в кресло; военный министр и министр флота, только что прибывшие, мрачно встали по сторонам холодного камина. Сенескаль, Первый камергер и мажордом хлопотали, пытаясь водворить хоть какое-то подобие порядка в жужжащем, как потревоженный улей, дворце.
Франсуа Марон, склонившись над августейшим пациентом, внимательно исследовал рану с помощью зонда. Несчастный Фердинанд II тонко стонал, продолжая безостановочно плакать. Тем временем камердинер и слуги подтащили поближе стол, на котором ученики лекарей принялись раскладывать инструменты, тазы, ступки, склянки, корпию и бинты.
— Он будет жить? — отрывисто спросил кардинал у Марона.
— Пока трудно сказать, — ответил осторожный врач. — Его величество, по счастью, тучен, и это смягчило удар убийцы. Однако кинжал задел печень и нижний край правого лёгкого. Боюсь, если началось внутреннее кровотечение, его величество обречён.
— Сколько ему осталось? — по-прежнему резко осведомился Сильвестр.
Хирург подумал.
— Если его величество переживёт ближайшие сутки, появится надежда.
— Сутки? — сдвинул брови Сильвестр.
— Но при внутреннем кровотечении король умрёт ещё до заката.
Сильвестр бросил глаза на дворцовые часы: недавно пробило полдень. Его сердце болезненно сжалось. Какое чудовищное несчастье!
К собеседникам неслышно подошёл тессорий Манрик.
— Если положение серьёзно, королю следует немедля отдать завещательные распоряжения, — заметил он.
— Сначала пусть мэтр сделает всё возможное для спасения его величества, — сухо ответил Сильвестр. — Что вы намерены предпринять?
— Всё, что предписывает наука, — спокойно отозвался Марон. — Почистить и зашить рану и надеяться на милость Создателя.
— Приступайте!
Врачи принялись готовить операцию, обмениваясь фразами на древнегальтарском языке. Сильвестр отвёл полог и склонился над королём, внимательно вглядываясь в измученное и словно бы измятое лицо.
— Мужайтесь, ваше величество! — сказал он. — Не падайте духом! Помните, что милость Создателя бесконечна.
— Вы убили меня… — плача прошелестел Фердинанд, едва шевеля бледными безвольными губами. —
Этот упрёк поразил кардинала в самое сердце.
— Что вы говорите, государь! — возразил он с горячностью. — Я всей душой молюсь о вашем выздоровлении!
— Вы меня убили! — повторял Фердинанд настойчиво. — Все вы!
— Он бредит? — вполголоса спросил Сильвестр у Марона, больно задетый.
— Это шок, ваше высокопреосвященство, — дипломатично отозвался тот.
В эту минуту двери приотворились, и в Большую опочивальню просочился государственный секретарь Вейсдорн с холщовым мешком в руках. Следом за ним в комнату хлынул тревожный гул из Зеркальной галереи, где уже собрался весь двор; слуги поспешно захлопнули створки. Вейсдорн подал знак Сильвестру. Члены Тайного Совета тут же встрепенулись: на сей раз графу Манрику не пришлось дважды повторять приглашение пройти в Малую опочивальню. Тем более, что врачи уже занялись раной, и им не следовало мешать.
— Взгляните, господа! — заявил Вейсдорн, едва все перешли в бывший Ореховый кабинет. — Вот что нашли мои люди вместе с рясой этого молодчика!
И государственный секретарь извлёк из своего мешка мышь со свечой – наперсный знак из ярко начищенного олова на тонкой серебряной цепочке.
— Эсператистский Орден Истины! — воскликнул военный министр, взяв цепочку в руки, чтобы получше разглядеть знак. — Значит, это агарисский заговор?
— Сомневаюсь, барон, — тонко улыбнулся Вейсдорн, — но улика говорит именно об этом.
Граф Маллэ недоверчиво покачал головой:
— Вряд ли убийца стал бы намеренно компрометировать свой Орден. Вероятнее всего, этот знак предназначался просто для отвода глаз.
Экстерриор Рафиано протянул с задумчивым видом:
— Негодяй, кажется, кричал, что был исповедником матери Моники? Помнится, она тайная эсператистка, граф?
— Именно так, — подтвердил Вейсдорн. — Первое письмо, которое убийца передал королю, было подлинным. Остальное – подделки, переложенные пустыми листами.
И государственный секретарь выложил кипу бумаг: весь верхний листок покрывали пятна крови. Сильвестр осторожно поднял его двумя пальцами. Судя по обращению, мать Моника действительно писала какому-то эсператистскому священнику. Речь шла о потайном выходе в саду аббатства святой Октавии – том самом, где Катарина Ариго устраивала свои свидания.
— Так что вы думаете, граф: это дело рук фанатика или нет? — спросил он, пробегая глазами письмо.
— Увы, нет, — отозвался Вейсдорн и пояснил, заметив удивлённые лица членов Совета. — Фанатик не думает о бегстве заранее. Он сосредоточен на совершении преступления, поскольку мнит его миссией самого Создателя. Однако наш убийца сбежал, и это не случайность. Взгляните: его ряса сшита так, что её можно легко распороть и скрыться. Маршрут короля был известен, и все знали, что его величество прослушает службу в Соборе Святой Октавии. Господа, покушение было тщательно спланировано, и преступники заранее продумали отступление.
— То есть, это не религиозный, а политический заговор, — резюмировал Сильвестр. — Но чей?
— Чей угодно, ваше высокопреосвященство, — отозвался Вейсдорн. — В нынешних обстоятельствах смерть его величества выгодна очень многим.
Сильвестр забарабанил пальцами по груди. Это его недосмотр. Его вина! До казни королевы Фердинанда следовало охранять как зеницу ока… Но кто же всё-таки бросил Талигу вызов? Гайифа? Дриксен? Агарисские истинники? А может, эпинские мятежники в союзе со Святым престолом?..
В отличие от Сильвестра Генерального прокурора интересовала не политика, а судебное расследование.
— Что вы намерены предпринять? — спросил он у Вейсдорна.
— Объявить, что за покушением стоят эсператисты, разумеется, — отозвался Государственный секретарь. — После Октавианской ночи в их среде постоянно зреет недовольство. Нужно воспользоваться предлогом и уничтожить очаг смуты.
— Но если убийца вовсе не эсператист?
— Тем лучше: он будет думать, что сбил нас со следа, — ответил Вейсдорн. — Вы сами знаете, маркиз: пока не доказано обратное, следует опираться на существующие улики.
— Тем более, — вставил супрем, — что народ уже назвал виновников. Когда мы возвращались во дворец, из толпы кричали: «Смерть подлым эсператистам!». А вы знаете, господа: Vox populi vox Dei[1].
Экстерриор Рафиано мрачно хмурился.
— Только религиозной смуты нам сейчас и не хватало! — в сердцах сказал он. — Вы уверены в том, что говорите, господин Гольдштейн?
— Совершенно! — твёрдо ответил супрем. — Криков, правда, было немного, но их не услышал бы только глухой.
— Я тоже их слышал, — подтвердил Государственный секретарь.
Рафиано подошёл к окну и отворил его. Сюда шум со двора долетал как глухой прибой: грозный, но невнятный. Граф внимательно вслушивался в течение нескольких минут, но разобрать, что кричат, из Малой опочивальни было невозможно.
— Я пошлю прознатчиков в город, — шепнул Вейсдорн Сильвестру. — Вполне вероятно, что Лига покойного Авнира опять собирается поднять голову. Фанатикам нужен только повод.
Сильвестр в раздражении и тревоге кусал губы: покушение произошло на глазах у сотен свидетелей, и слухи – как водится, преувеличенные – распространятся по городу, как пожар. Кардинал ощущал, как от дурного предчувствия у него ноет сердце.
— Хорошо, — коротко согласился он. — И ещё… Отправьте своего человека ко мне в особняк. Мне нужен Агний.
Дверь в Малую опочивальню приоткрылась.
— Ваши милости, — пролепетал камердинер короля, — Господин первый медик зовёт вас…
Врачи потерпели неудачу. Мэтр Марон сделал всё, что мог, но остановить внутреннее кровотечение было не в его силах. Судороги боли пробегали по телу короля, и несчастный Фердинанд понимал, что это означает. Бледный, весь покрытый холодным потом, он слабо стонал и просил позвать к себе исповедника, отца Урбана, в миру Джанка́рло Лати́ни.
Франсуа Марон подошёл к кардиналу, желая дать отчёт в своих действиях, но Сильвестр почти не слушал его. Роковое происшествие перевернуло все его планы. Смерть Фердинанда II, такая несвоевременная, поставила судьбу Талига на грань катастрофы. Нужно было принимать срочные меры, и кардинал понял: сейчас или никогда!
Однако тессорий опередил его.
— Какие распоряжения вашему величеству угодно отдать на случай смерти? — почтительно осведомился он, преклонив колени перед ложем умирающего короля.
— Позовите духовника! Позовите моего духовника! — шептал король одними губами.
— Но прежде всего, — напомнил кардинал громко, — вы должны подписать манифест о признании детей Катарины Ариго незаконными!
Это требование оказало на короля удивительное действие: только что бессильно распростёртый на постели, он внезапно приподнялся на локтях и воскликнул голосом, почти обретшим прежнюю силу:
— Что?! Вы хотите, чтобы я карал и казнил тогда, когда сам молю Создателя о милости? Нет! Этого не будет! Я прощаю всех – и мою жену, и детей!
Поражённые члены Тайного Совета переглянулись. А как же суд в Атрэ-Сорорес? А его последствия для престолонаследия?..
— Тогда ваше величество должны назначить регента, — произнёс тессорий, быстро сориентировавшись.
— По закону регентом может стать только герцог Алва, — мгновенно ответил Сильвестр.
— Нет, — прошептал король, падая обратно на подушки. — Нет. Кузен Алва отрёкся.
— Что?! — переспросил Сильвестр, решив, что он ослышался. — Что?!
Подобное сочетание слов было просто немыслимым!
— Духовника, духовника! — бормотал король, беспокойно мечась по постели. — Неужели вы хотите, чтобы я умер без покаяния?
Кардиналу и впрямь было не церковных таинств: будь Фердинанд чуть покрепче, а главное, не будь в опочивальне свидетелей, Сильвестр силой вытряс бы из него объяснение фразы об отречении. Но, должно быть, несчастного услышал сам Создатель. Во всяком случае отец Урбан, духовник его величества, вбежал в комнату именно в эту минуту. Увидев пепельно-серое, мокрое от слёз и пота лицо короля, он со всех ног кинулся к ложу и упал перед ним на колени. Король шумно выдохнул от облегчения:
— Отец мой!.. Слава Создателю! Это вы!
— Я здесь, ваше величество, я с вами!.. — бормотал священник, сам едва не плача от потрясения.
— Исповедуйте меня, отец Урбан, — проникновенно попросил Фердинанд, силясь поднести правую руку к губам в набожном жесте.
Духовник закивал, утирая слёзы, и, поднявшись на ноги, обвёл взглядом присутствующих:
— Господа, я прошу вас покинуть комнату.
Члены Тайного Совета, переглянувшись, вновь осторожно попятились в Малую опочивальню. Мэтр Марон с поклоном отошёл к холодному камину: как врач, он обязан был выполнять свой долг до конца. Сильвестр знаком поманил его к себе.
— Сколько ещё ему осталось? — вполголоса спросил он.
— Час, в лучшем случае два, — тихо ответил первый медик.
— Хорошо.
Кардинал внимательно осмотрелся: сейчас парадная спальня была почти пуста, только пара слуг и врачей сбилась в кучку у огромного камина. Умирающий Фердинанд сиплым шёпотом бормотал молитвы, словно уже отрешившись от всего земного.
— Ваше высокопреосвященство, — сказал удивлённый его промедлением отец Урбан. — Вас я тоже прошу удалиться. Вам лучше, чем кому-нибудь другому известно, что беседа кающегося и исповедника не терпит присутствия третьих лиц.
Прежде чем ответить, Сильвестр убедился, что двери Малой опочивальни плотно затворены.
— Отец Урбан, — властно приказал он духовнику, — примите глухую исповедь и отпустите королю его грехи. Их у его величества немного! Даю вам на всё десять минут.
Священник отшатнулся в ужасе.
— Как можно! — возмущённо воскликнул он. — Король в сознании!
— Его сознание нужно государству! — ответил Сильвестр с гневным жестом.
— У государства есть вы! — возразил отец Урбан, выпрямляясь в полный рост и не думая отступать. — Есть Тайный Совет! Есть герцог Алва, наконец! А у души его величества нет иного заступника, кроме меня, ваше высокопреосвященство!
Сильвестр едва не заскрежетал зубами от злости. Вот ведь услужливый дурак! В молодости Сильвестр просто отшвырнул бы упрямца в сторону, но теперь он не мог рассчитывать на крепость своих мышц. Тем не менее, он всерьёз подумывал, не помериться ли ему с отцом Урбаном силой, когда Фердинанд II, словно очнувшись, внезапно проговорил, стараясь произносить слова как можно внятнее:
— Брезе, господин кардинал… Найдите Брезе… Пусть он покажет вам тайник. Письмо кузена Алвы…
Сильвестр, бросив разгневанный взгляд на отца Урбана, метнулся прочь из Большой опочивальни.
Снаружи, за позолоченными дверями жался совершенно потерянный камердинер короля.
— Отыщите мне личного секретаря его величества, — бросил ему кардинал.
Перепуганный Брезе появился через несколько минут с переносной чернильницей и папкой под мышкой: вероятно, он решил, что его зовут записывать последние распоряжения короля. Сильвестр схватил его за локоть и оттащил в какой-то угол.
— Где королевский тайник? — спросил он.
— Что?.. Тайник?.. — испуганно залопотал Брезе, совершенно сбитый с толку.
— Да! — нетерпеливо подтвердил Сильвестр. — Король велел показать мне тайник! Тот, о котором вы знаете!
Брезе мялся и, похоже, хотел уже начать отнекиваться – второй услужливый дурак на пару с отцом Урбаном.
— Довольно! — в гневе прикрикнул на него Сильвестр. — Там должно находиться письмо герцога Алвы его величеству. Сами видите, что я говорю со слов короля!
Наполовину убеждённый, наполовину принуждённый Брезе повёл Сильвестра в рабочий кабинет Фердинанда II и достал с полки роскошный том Дидериха in-folio – подарок королевы, поднесённый в первый год её брака с Олларом. Оказалось, что король прятал в толстый кожаный переплёт особо секретные бумаги. Не много же тайн было у Фердинанда II! Сейчас там находился только один документ – письмо от Алвы, отправленное из Багерлее.
Кардинал выхватил его и прочитал со всё возрастающим бешенством, торопливо перескакивая со строчки на строчку.
Так вот оно что! — думал Сильвестр, чувствуя, как болит его сердце. — Так вот на что он решился: торговать порядком престолонаследования! Кому же он написал ещё?
Кардинал в бешенстве разорвал письмо на мелкие клочки и, отыскав на каминной полке огниво, сжёг все кусочки до последнего. Секретарь Брезе наблюдал за действиями его высокопреосвященства, обомлев от удивления и испуга.
Сильвестр лихорадочно соображал: мэтр Марон пообещал Фердинанду час, в лучшем случае два. Сколько времени прошло с тех пор? Двадцать минут? Полчаса? Да, около того. Ничего, он успеет. Им всем ещё хватит времени, чтобы выполнить свой долг. Теперь-то Рокэ не о чем торговаться: судьба всё решила за него.
Сильвестр круто повернулся к Брезе:
— Я вижу, ваши письменные принадлежности при вас, сударь. Садитесь за стол и пишите.
Брезе торопливо сел, раскрыл папку с чистыми пергаментами и открутил крышку у чернильцы.
— Пишите… — продолжал кардинал, медленно расхаживая по кабинету и собираясь с мыслями. — Пишите. «Манифест его величества короля Фердинанда II»…
Чернила на манифесте ещё не успели просохнуть, когда Сильвестр вихрем ворвался в Большую опочивальню и бесцеремонно вмешался в тихую беседу короля и его духовника.
— Подпишите, ваше величество! — потребовал он, подавая Фердинанду II манифест и перо, конфискованное у господина Брезе.
— Ваше высокопреосвященство! — прошипел отец Урбан в полном негодовании. — Как вы посмели прерывать таинство исповеди!
— Подпишите, государь! — властно повторил Сильвестр, не обращая внимания на разозлённого духовника. — И я больше не побеспокою вас до самого конца!
— Что это? — с трудом выговорил Фердинанд, пытаясь ухватить край пергамента непослушными пальцами.
— Это ваш манифест.
Фердинанд II минут пять тщетно пытался разобрать написанное: руки его дрожали и не слушались, а глаза, и раньше немного близорукие, теперь слепо шарили по документу. Сильвестр, почти физически ощущая, как утекает драгоценное время, не вытерпел и выхватил манифест обратно из-под носа умирающего короля.
— Я сам прочту его вам!
Пока Сильвестр ясным и внятным голосом зачитывал тест, Фердинанд беспокойно шевелил пальцами и отрицательно мотал головой.
— Подпишите! — рявкнул кардинал, снова подсовывая королю перо и пергамент. Тот беспокойно замычал, видимо, в знак несогласия.
— Да это насилие, ваше высокопреосвященство! — возмутился отец Урбан, пытаясь встать между кардиналом и своим духовным сыном.
Дверь в Малую опочивальню приотворилась: члены Тайного Совета, привлечённые шумом, высунули головы, пытаясь понять, что происходит.
— Таков ваш долг, государь! — едва сдерживаясь, настаивал Сильвестр. — Подумайте, на кого вы оставляете государство! Вы думаете, что Создатель помилует вас, если вы отдадите страну в руки прелюбодейки и её ублюдков? Скольких несчастий, скольких жертв вы станете тогда виновником! Отец Урбан может отпустить вам грехи, но Создатель, государь, сам Создатель, ко встрече с которым вы сейчас готовитесь, спросит с вас по всей строгости за эту преступную снисходительность!
И Сильвестр снова сунул перо в непослушные пальцы Фердинанда.
— Подпишите! — потребовал он. — Да подписывайте же, и я оставлю вас в покое!
Умирающий дрожащей рукой вывел на пергаменте какую-то закорючку, совсем не похожую на его обычную подпись, и, выронив перо, захрипел. Мэтр Марон, по-прежнему подпиравший камин, тут же как коршун метнулся к королевскому ложу. Отец Урбан, мгновенно забыв о Сильвестре, начал торопливо читать формулу, отпускающую грехи. Но кардинала уже не интересовала вся эта суета. Торжествующе взмахнув подписанным манифестом, он направился в Малую опочивальню, чтобы предъявить шокированным членам Тайного Совета последнюю волю короля.
— Нам необходимо сейчас же освободить герцога Алву, — произнёс он и распорядился: — Господин супрем, немедленно отправляйтесь к коменданту в Багерлее!
— Позвольте, ваше высокопреосвященство, — заявил недовольный тессорий резким тоном, — доктор Гольдштейн никак не может освободить герцога. Пока король жив, освободить заключённого может только сам его величество!
— Не говоря уж о том, что господин супрем человек слишком низкого происхождения, чтобы отменять приказ короля, — ядовито вставил Главный церемониймейстер.
Сильвестр воззрился на отца и сына Манриков так, словно увидел их впервые в жизни. Что... что они вознамерились себе позволить?!
— Езжайте, супрем, — властно повторил он Гольдштейну. — И пусть вас сопровождает Генеральный прокурор. Надеюсь, — добавил он с сарказмом, — что для коменданта Багерлее маркиз Орильян достаточно знатен.
Теперь не выдержал Жослен Флермон.
— Маркиз Орильян, бесспорно, весьма знатен, но не имеет права подписывать приказы об освобождении, — заявил он. — Если комендант потребует подпись короля, он будет в своём праве. Законная процедура предполагает…
— Король при смерти! — оборвал Генерального атторнея Сильвестр. — Или вы хотите дождаться, чтобы герцог Алва сам подписал приказ о своём освобождении?
— Король ещё жив, — возразил Флермон.
— Но сейчас мы должны дать ему покой! — воскликнул кардинал с раздражением. — Король исповедуется духовнику.
— Пять минут назад вас это не остановило! — не остался в долгу Генеральный атторней.
— Постойте, господа! — вновь заговорил тессорий, поднимая руку, чтобы привлечь к себе внимание. — Перед нами стоит важная задача. Не будем лицемерить: все мы знаем, за какое преступление герцог Алва сидит в Багерлее. И хотя стараниями господина кардинала его имя так не прозвучало вместе с именем королевы, всем известно, что его величество обвинил его в государственной измене.
— Соберано Кэналлоа и измена несовместимы! — осадил Манрика Генеральный прокурор, побагровев.
— Как вам угодно, — равнодушно бросил тессорий. — Но суть дела в том, что герцог Алва утратил доверие короля, а Талигу нужен регент на время несовершеннолетия принца Карла.
Если бы Сильвестр лицом к лицу столкнулся со Зверем Раканов, он и то не оторопел бы больше.
— Вы сошли с ума, граф? — негромко осведомился он, не веря своим ушам. — Король только что подписал манифест о престолонаследии!
— Все мы видели, что король сделал это не по доброй воле! — дерзко возразил Манрик. — С вашей стороны это было настоящее насилие! Согласие, данное под принуждением, не является согласием. Поэтому преемником Фердинанда II остаётся кронпринц Карл Оллар.
— Это измена, господин граф, — предупредил Сильвестр, поднося манифест к самому носу старшего Манрика. — Читайте: всякий, кто станет именовать Шарля Сэц-Ариго престолонаследником, будет повинен в государственной измене!
— Это вы повинны в измене, ваше высокопреосвященство! — не сдавался Манрик. — Взгляните, господа: разве это королевская подпись?
— Король подписал манифест при свидетелях! — яростно возразил кардинал.
— И я свидетельствую, — выкрикнул из-за дверей Малой опочивальни отец Урбан, на время отошедший от Фердинанда, чтобы дать место врачу, — что король сделал это вынужденно!
Сильвестр огляделся: члены Тайного Совета стояли понурясь, как люди, оказавшиеся в безвыходном тупике. Леворукий и его кошки! Кардинал почувствовал, как тупая игла безжалостно пронзает в его сердце, причиняя ноющую боль. Эти симптомы были известны ему слишком хорошо. Неужели у него не хватит сил и времени, чтобы обуздать зарвавшихся Манриков?
Он всмотрелся внимательнее: эпинцы – Рафиано, Маллэ и Ланже – были явно подавлены, военный министр барон Йонеберге тоже, кажется, не одобрял напористость Сильвестра. Кэналлийцы – маркиз Орильян и Руй де Аленгор молчали: вероятно, Алва из Багерлее успел настроить их в угодном себе ключе. Престарелый геренций вертел головой, словно взвешивая, к какой партии лучше присоединиться. В своё время он ошибся, сблизившись со своим тестем Приддом и теперь боялся прогадать. Его сын, Первый камергер, вопросительно посматривал в сторону Главного церемониймейстера, своего зятя. Твёрдо поддержать кардинала были готовы лишь Государственный секретарь Вейсдорн и новый супрем, только что оскорблённый Манриками.
Сильвестр наудачу обратился к смущённому экстерриору.
— Послушайте, граф, — проговорил он как можно убедительнее, — неужели в таком опасном положении вы готовы передать власть в руки бессовестных интриганов и предателей? Вы же понимаете, что означает признание прав сына Катарины Ариго!
Экстерриор вздрогнул и поднял на кардинала мрачный взгляд.
— Господа, — неторопливо произнёс он, словно взвешивая каждое слово, — я хотел бы рассказать вам… М-м… — Сильвестр в ужасе уже ожидал очередной притчи, но Рафиано со вздохом продолжил совсем просто: — Я хотел сказать вам, что в нынешних обстоятельствах мы должны признать этот манифест. В такой критический момент нужно думать только о благе государства. Герцог Алва – наследник короля по завещанию Франциска I. Наш долг – немедленно освободить его.
— Никто не имеет на это права! — выкрикнул тессорий. — Король ещё жив!
— Значит, мы все должны попросить короля о его освобождении, — спокойно ответил Рафиано.
— Его величество кончается! — торжественно объявил мэтр Марон из глубины Большой опочивальни.
Сановники поспешно бросились из бывшего Орехового кабинета к одру Фердинанда II. Здесь уже собрались все придворные; святые отцы, прибывшие из Собора Святой Октавии со свечами, елеем и святой водой, помогали отцу Урбану. Взбудораженный двор, несмотря на трагичность минуты, гудел как туго натянутая струна. Один только Фердинанд, укрытый до подбородка роскошно вышитым покрывалом, тяжело дышал и уже ни на что не обращал внимания.
Сильвестр занял своё место рядом с королевским ложем и присоединился к хору молитв. Граф Манрик, пристроившись у него за плечом, не преминул ядовито шепнуть ему в самое ухо, вероятно, припомнив недавние слова короля:
— Это вы его убили, ваше высокопреосвященство!
«Ничего, — думал Сильвестр, ощущая ноющую боль то ли в сердце, то ли в душе: — Ничего: хотя бы на сегодняшний день я ещё переживу его».
Мэтр Марон согнулся над постелью и положил свои пальцы на запястье короля; его помощник встал рядом, держа наготове маленькое зеркальце. Натужный сип, вырывавшийся из горла несчастного Фердинанда, становился всё реже и тише. Придворные наконец замолчали, проникнувшись близостью смерти. Кардиналу бросилось в глаза расстроенное и растерянное лицо юного герцога Окделла, стоявшего в первых рядах. Отец Урбан вполголоса начал читать отходные молитвы. Сильвестр хотел было присоединиться к нему, но у него не повернулся язык, почему-то налившийся каменной тяжестью.
Тяжёлое дыхание Фердинанда стихло окончательно. Мэтр Марон на секунду распрямился и, взяв у своего помощника зеркальце, поднёс его к губам короля. Он держал его, как показалось кардиналу, очень долго, никак не меньше полминуты. Затем первый медик выпрямился и произнёс самые страшные слова, которые слышал Сильвестр в своей жизни:
— Король скончался.
___________________
[1] Глас народа – голос Божий
4
Фердинанд II скончался 15 дня Осенних Ветров 399 Круга Скал, в два часа и сорок семь минут пополудни. С ним угасла целая династия. Пророчество исполнилось: Олларам был отпущен всего один круг. Четыреста лет назад, в каком-то отупении чувств подумал Дик, глядя в измученное лицо мёртвого короля, Алан Святой умер, воспротивившись пришлому завоевателю, а сегодня последний Окделл искренне сожалеет о последнем Олларе, одиноком и несчастном человеке.
— …Но королевская власть не умирает, — врезался в его размышления голос кардинала: оказывается, Дорак воспользовался моментом и уже начал что-то говорить. — Человек или династия угасают, но принцип продолжает существовать. Не печальтесь, дети мои: король Талига жив и здравствует! Согласно закону и последней воле усопшего государя его преемником является Рокэ, герцог Алва. Позвольте зачитать вам манифест.
Дик с тупым удивлением слушал, как умирающий Фердинанд II признал детей Катарины Ариго бастардами, а своим наследником – правителя Кэналлоа Рокэ Алву.
Неужели теперь монсеньор взойдёт на трон? Если правда то, что виделось Дику в Лабиринте, то власть вернулась к тому, кто имеет на неё полное право…
— Да здравствует король Рокэ Первый! — возгласил Дорак, закончив чтение.
Дик не успел стряхнуть с себя задумчивость. В этом он оказался отнюдь не одинок: большая часть присутствующих явно не поспевала за новостями. Поэтому в ответ на здравницу последовала короткая пауза, сменившаяся жидким разноголосым хором, больше похожим на смутное лесное эхо:
— …авствует… ервый…
— Я протестую, ваше высокопреосвященство! — тут же выскочил Главный церемониймейстер, как закатная кошка из-за угла. — Даже если отвлечься от того, каким путём вы добыли этот манифест, все мы слышали слова покойного короля: герцог Алва отрёкся от права на престолонаследие! Да, господа, — обернулся он к придворным: — герцог Алва отрёкся – отрёкся, слышите!
— Да-да, так сказал сам король! — наперебой заговорили тессорий и геренций. — Алва отрёкся!
«А ведь и в самом деле!» — едва не хлопнул себя по лбу Ричард. — «Король говорил, что эр Рокэ предложил ему сделку в обмен на жизнь королевы…».
Но если не Алва, то кто же?
— Неужели это правда? — шепнул удивлённый Роберт Кохрани, капитан его личной охраны, протиснувшийся в опочивальню следом за своим герцогом и вставший у него за плечом.
Дорак, недобро прищурившись, вполоборота повернулся к Фридриху Манрику.
— Вот как? Герцог Алва отрёкся? Может быть, вы соблаговолите предоставить какое-нибудь подтверждение ваших слов, господин Главный церемониймейстер? Может быть, вы располагаете официальным документом? А если так, то где же он?
— Вы уничтожили его! — завопил престарелый геренций в сильном возбуждении, изо всех сил выталкивая у себя из-за спины какого-то человека в скромном тёмном платье, упирающегося, как мул под кнутом погонщика (упрямец показался Дику смутно знакомым). — Господин Брезе собственными глазами видел, как вы разорвали письмо герцога Алвы и сожгли его в камине!
Господин Брезе, выброшенный на авансцену чужими руками, тут же мышью нырнул обратно за спины сановников, не издав ни звука. Дорак холодно усмехнулся.
— Ваш свидетель слишком ретив, господин геренций, — презрительно заметил он. — Но если Рокэ Алва и впрямь отрёкся, как вы говорите, он не замедлит подтвердить это лично. Я сейчас же пошлю за его величеством!
— Герцог Алва государственный преступник и узник Багерлее! — громко провозгласил тессорий, возмущённо выдвигаясь вперёд всем своим внушительным телом. — Наш новый король – Карл Четвёртый Оллар, да хранит его Создатель! Да здравствует его величество!
— …а-авствуе-е… — ещё невнятнее повторило растерянное эхо: придворные, военные и слуги вертели головами от кардинала к Манрикам и обратно.
Дорак вытянул шею по направлению к тессорию, как старая любопытная черепаха, и вкрадчиво спросил, поблёскивая умными колючими глазами:
— Как понимать то, что вы сейчас произнесли, дорогой граф? Нашего возлюбленного государя Фердинанда II убили – убили заговорщики-эсператисты! Но ради чего? Кто стремился любой ценой избежать суровой, но справедливой кары? Ответ известен – Катарина Ариго, изменница, прелюбодейка и тайная эсператистка, вдохновительница всех эсператистских заговоров против чести и жизни его величества! И вы осмеливаетесь говорить о её ублюдке как о Карле Четвёртом, граф? Уж не причастны ли вы к преступлению, чудовищность которого потрясла сегодня всех, и не собираетесь ли теперь воспользоваться его гнусными плодами?
Манрик побагровел и выпучил глаза, не находя нужных слов для отрицания столь страшного обвинения. Его сын задыхался от негодования. Глядя на них, Дик готов был поклясться, что намёк Дорака – гнусная ложь, но слово – страшное оружие: выпущенное в нужное время, оно способно бить навылет, как пуля.
Дорак немедля воспользовался достигнутым преимуществом.
— Новый король найдёт и покарает виновных в сегодняшнем преступлении! — заявил он, высокомерно отворачиваясь. — Его мудрость и таланты известны всему Талигу. Да здравствует Рокэ Первый!
— Да здравствует Рокэ Первый! — уже гораздо бодрее грохнуло по Парадной опочивальне и дальше по Зеркальной галерее.
У Ричарда пошла кругом голова. Он украдкой осмотрелся: искренне кричали в основном военные, для которых Алва был кумиром. Придворные же довольно вяло разевали рты, явно соображая свою выгоду в этом деле. Иные, вроде его вассала графа Тристрама, вообще молчали.
— Да здравствует король Карл Четвёртый! — неожиданно завопил отец Урбан, срываясь с места: глаза его были заплаканы, лицо покраснело. — Его величество, мой горячо оплакиваемый сын, простил свою супругу и благословил своих царственных детей! Упрекните же и меня, ваше высокопреосвященство, скажите и мне, что мои руки обагрены кровью моего государя! Пусть все видят, что глава нашей церкви не останавливается перед прямой ложью!
— Браво! — шёпотом воскликнул эр Роберт Кохрани на ухо Дику. — А святой отец – смелый человек!
Дорак проигнорировал эту выходку. Стоя в центре опочивальни, у ложа с телом убитого Фердинанда II, высокий, внушительный, в праздничной сутане, надетой по случаю утреннего богослужения в Соборе Святой Октавии, он напомнил Ричарду Мишеля Баррона – премьера Золотого театра, произносящего со сцены финальный монолог.
— Господа члены Тайного Совета! — возвестил он ясным, отчётливым голосом. — Прошу присоединиться ко мне, чтобы отправиться в Багерлее и сообщить его величеству королю Рокэ Первому о смерти его предшественника.
Граф Рафиано, граф Маллэ, маркиз Орильян и новый супрем Гольдштейн, не торопясь, окружили кардинала справа и слева. К ним присоединились Государственный секретарь Вейсдорн, военный министр Йонеберге и Главный шталмейстер Ланже. Однако оба Манрика, Генеральный атторней Флермон, отец Урбан, геренций с сыном, а также сенескаль Миоссан и супрем двора Фукиано отошли в сторону прямо противоположную. Потрясённый Ричард пересчитал, не веря собственным глазам.
Тайный Совет раскололся точно пополам.
Герцог Окделл – лицо значительное, которому не пристало вести себя, как уличному мальчишке. Но Дик едва удержался от того, чтобы не присвистнуть совсем по-плебейски заодно с капитаном своей охраны – тот не стал сдерживаться. Двор, сообразив ситуацию, тревожно загудел.
— Герцог Алва государственный преступник, — веско процедил тессорий, стоя прямо напротив Дорака. — Он такой же прелюбодей, как и осуждённая Катарина Ариго. Необходимо выяснить, насколько он причастен к её интригам, включая и сегодняшнее трагическое событие. Поэтому он останется в Багерлее до тех пор, пока его величество Карл Четвёртый не определит его судьбу.
— Четырёхлетний ребёнок? — иронически пробасил Генеральный прокурор своим глубоким гулким голосом. — А кто же регент, любезный граф? Уж не намерены ли вы назначить им самого себя?
— Регента изберёт Тайный Совет, — бросил Манрик, жестом предлагая своим сторонникам следовать за ним.
— Ваш огрызок, а не Тайный Совет! — презрительно внёс поправку маркиз Орильян.
— Как бы то ни было, — спокойно возразил Жослен Флермон, — у нашего «огрызка» больше прав, чем у вашего, ваша милость. Хотя Большая печать королевства и была украдена предателем Августом Штанцлером, напоминаю вам, что Малая находится в руках у господина геренция. А без неё вы вряд ли сможете освободить кого бы то ни было.
— Я прикажу коменданту Багерлее… — вскинулся супрем, но тессорий, на минуту задержавшись, перебил его с надменной гримасой:
— Вы ничего никому не прикажете, любезный доктор, так же, как и вы, ваше высокопреосвященство. Комендант Багерлее подчиняется только королю, а в случае чрезвычайных ситуаций – военным властям. Главнокомандующим в Олларии в настоящий момент является мой сын, генерал от инфантерии Леонард Манрик. Попробуйте показать ему ваш манифест, ваше высокопреосвященство, и послушайте, что он вам скажет. Но лично я не думаю, что генерал бросится освобождать герцога Алву и приводить свои войска к присяге вашему… м-м… претенденту.
Это была прямая угроза.
«Смотрите внимательнее, сын мой, — едко произнёс в голове у Дика голос матушки, — как эти навозники рвут государство на части, пытаясь выцарапать себе кусок власти!».
— Да здравствует Карл Четвёртый! — крикнул опекун Дика граф Ауэрберг.
Теперь на этот призыв откликнулись гораздо дружнее. Озираясь, Дикон заметил, что даже граф Рокслей, застывший почти в самых дверях Большой опочивальни, внёс свою лепту: вероятно, он нашёл выгодным подбросить в разгорающийся костёр междоусобицы своё полено. Валентин Придд за спиной эра молчал со слегка перекошенным, как от зубной боли, лицом.
А он сам? Чью сторону должен принять Повелитель Скал на Изломе?..
— Советую вам одуматься, господа! — властно произнёс Дорак в спину ослушникам. — Иначе станет слишком поздно. Сегодня же манифест его величества Фердинанда II будет провозглашён с амвонов всех церквей. Я, как пастырь, принимаю временную власть над осиротевшей паствой Талига. Всякий, нарушивший последнюю волю почившего государя, будет отлучён!
— А вот это объявление войны по всем правилам, — шёпотом резюмировал эр Роберт.
Граф Манрик пренебрежительно пожал плечами и удалился в сопровождении своего «огрызка». Двор заволновался, как море, когда тессорий проходил сквозь него. Сильвестр со своими сторонниками остались в опочивальне у ложа умершего короля.
Дик, пользуясь наступившей суматохой, решительно шагнул к кардиналу. Он должен стать на сторону того, кто единственный способен провести Талиг через Излом! Эра Рокэ нужно освободить во что бы то ни стало. Однако в это же время экстерриор заговорщически наклонился к самому уху Сильвестра.
— Мы проиграли, ваше высокопреосвященство, — мрачно произнёс он вполголоса. — Граф Манрик сказал правду: в его руках сосредоточены все военные силы столицы.
Дик замер у кардинала за спиной.
— Полковник Ансел предан мне, любезный граф, — возразил Дорак, — а он командует гарнизоном Олларии.
— И он, возможно, подчинился бы вашему приказу, — кивнул Рафиано, — если бы не Октавианская ночь. Вспомните, ваше высокопреосвященство: тогда Алва отстранил Килеана от командования и опозорил перед его же офицерами за повиновение вашим приказам. Вряд ли полковник Ансел забыл об этом.
— Но Рокэ – Первый маршал Талига, — возразил Дорак. — Если маркиз Орильян с доктором Гольдштейном сумеют убедить коменданта Сарте́на освободить его, кризис разрешится сам собой.
— Мы едем в Багерлее сейчас же! — пробасил Генеральный прокурор, подхватывая супрема под локоть.
— Есть куда бо́льшая опасность, монсеньор, — вмешался в разговор граф Маллэ. — И вы знаете о ней. Разве полторы недели назад вы не приказали передать сына королевы под охрану полковника Арнольда Манрика? Увы! Этот ребёнок с рождения считался кронпринцем. Что вы сделаете, если граф пошлёт приказ за Малой печатью, чтобы мальчика доставили из Атрэ-Сорорес в столицу?
— А об этом позаботитесь вы, граф, вместе с вашим зятем, — живо отозвался кардинал. — Я прошу вас обоих немедленно отправляться в Атрэ-Сорорес. Если её высочество аббатиса согласится нам помочь, Шарль Сэц-Ариго не покинет её владений. Ваше искусство, господин экстерриор, — Дорак повернулся к Рафиано, — способно творить чудеса!
Оба эпинца поклонились с озабоченным видом.
— Но, господа! — воскликнул военный министр барон Йонеберге. — Вы забыли, что в пятидесяти хорнах отсюда стоит Резервная армия! И командует ею не кто иной, как всё тот же Арнольд Манрик. Я уверен, что тессорий прямо сейчас отправляет к нему гонца с приказом двинуться на столицу. Не далее, как завтра утром они будут здесь. Что мы можем противопоставить таким силам?
— Кэналлийцев! — тут же ответил Генеральный прокурор с великолепным апломбом.
— И сколько их, ваших кэналлийцев, в Олларии? — скептически поинтересовался Йонеберге.
— Военных – человек тридцать, — Орильян нахмурил лоб, подсчитывая в уме, — но можно вооружить слуг.
— И всё? Маркиз, да это капля в море!
— И ещё мои люди! — громко сказал Ричард из-за спины кардинала.
Все обернулись к нему. Генеральный прокурор недоуменно моргнул, барон Йонеберге смерил Дика оценивающим взглядом, граф Рафиано нахмурился, а Дорак насмешливо улыбнулся.
— Ваши люди, ваша светлость? — переспросил он. — Те восемь дворян, которые покойный государь позволил вам оставить при себе?
Дик гордо вскинул подбородок:
— Мои люди сто́ят не меньше кэналлийцев маркиза Орильяна! И они готовы сделать всё, — тут Дик тоже многозначительно понизил голос, — чтобы вызволить герцога Алву из тюрьмы.
Дорак едва слышно фыркнул, сделал знак своим собеседникам подождать и взял Дика под руку.
— Послушайте, герцог, — произнёс он благожелательным тоном, — я, конечно, рад видеть в вас такую преданность, но поверьте мне: в ближайшие дни ваши люди сильно понадобятся вам самому!
— То есть, господин кардинал? — спросил Дик с подозрением.
— Вы эсператист, а с нынешнего дня эсператистам в столице придётся очень не сладко. Так что велите своим людям позаботится о себе, и дай Создатель, чтобы их оказалось достаточно!
И Дорак, бросив Дика, вернулся к своим сторонникам.
Юноша со злой досадой посмотрел ему вслед.
— Хотя я и в грош не ставлю советов Дорака, — негромко проговорил эр Роберт Кохрани за его плечом, — сейчас я, пожалуй, готов согласится с ним, милорд.
«На что они решатся?» — мучительно соображал Ричард, следя глазами за Сильвестром с его спутниками: те покинули опочивальню и вышли в Зеркальную галерею, намереваясь, как видно, отправиться для совещания в кардинальский дворец. Дорак доверительно наклонился к своим союзникам, но нахлынувшая толпа заслонила их: Дик только впустую таращился на отделанную мрамором стену, у которой потерял их из виду. И вдруг в его голове прозвучало так отчётливо, словно Дорак шепнул это прямо ему в ухо:
— А ещё у нас есть Священная Лига, господа.
Что? Священная Лига? Черноленточники?..
Сброд проклятого епископа Авнира!
Ричард похолодел. Так вот на что намекал ему Дорак!.. Разрубленный змей! Неужели он снова готов спустить на столицу свору фанатиков? Но зачем? Из мести за короля? Разве это может помочь освобождению или воцарению Алвы?
— Я полагаю, милорд, — задумчиво протянул тем временем эр Роберт, — что нам опасно возвращаться в дом господина Первого камергера. Вы сами видели: он взял сторону Манриков, а Манрики сожрут вас живьём и не подавятся. Думаю, нам нужно просить убежища у графа Рокслея.
Священная Лига!..
— Нет, — машинально ответил Ричард. — У Рокслея меня станут искать прежде всего. К тому же в его доме живёт герцог Придд, а я не доверяю ему.
Роберт Кохрани отнёсся к этому заявлению с полным пониманием: он хорошо помнил, как вёл себя покойный Вальтер Придд при Ренквахе.
— А вон, кстати, и граф: лёгок на помине! — вскользь заметил он.
Действительно: граф Рокслей, пробившись к Ричарду в придворной толчее, бросился ему навстречу.
— Ваша светлость!.. Вы слышали? Немыслимое дело!..
— Я слышал, граф, как эсператистов огульно обвинили в убийстве короля! — перебил его Ричард.
— Вы правы, — отозвался Рокслей, мгновенно собираясь. — Это серьёзное обвинение, и за ним, конечно же, последуют аресты… Надеюсь, ваша светлость окажет мне честь это тревожное время переждать у меня?
— Благодарю вас, дорогой граф, но нет. — Ричард бросил взгляд на Спрута, молча следовавшего за своим эром и учтиво поклонился в его сторону. — Младшие братья его светлости остались на попечении Главного церемониймейстера. Ради них вам придётся сохранить хотя бы внешнюю лояльность… «огрызку» господина тессория. Я не могу допустить, чтобы они стали заложниками Манриков из-за меня.
Валентин Придд слегка вздрогнул и уставился на Ричарда во все глаза.
— И ещё… — продолжал Ричард, напряжённо думая. — Я посоветовал бы вам самому, дорогой граф, на время покинуть Олларию. Ведь вы успели получить распоряжения об отъезде в Торку? Так поезжайте прямо сейчас. Олларианцы ни перед чем не остановятся. Второй Октавианской ночи мы можем и не пережить.
Граф Рокслей яростно кусал кожицу на губе, соображая.
— Понимаю вас, милорд… Вы правы, хотя это и жаль! А как вы сами?
— Я, вероятно, тоже покину Олларию, — ответил Ричард, почти не покривив душой: такого исхода событий нельзя было исключать. — Но прежде всего мне нужно известить моего дядюшку Карлиона. Я поеду прямо к нему.
Сеньор и его вассал раскланялись уже у выхода из дворца. Однако не успел Ричард спуститься по лестнице, как его окликнул чей-то задыхающийся голос:
— Милорд, милорд!
Валентин Придд, растерявший всю свою сдержанность, стремглав мчался за ним следом.
— Ваша светлость? — Ричард остановился, поджидая однокорытника. Тот резко затормозил в шаге от него, непривычно взволнованный и встрёпанный.
— Я хотел бы поблагодарить вас, милорд… — с трудом выговорил Спрут, задыхаясь от бега, — за то, что вы сказали графу Рокслею… О безопасности моих братьев.
Ричард так удивился, словно его поблагодарила вынырнувшая из моря медуза.
— Не стоит говорить об этом, — ответил он первой подвернувшейся банальностью и слегка поклонился, собираясь идти.
— Ещё минуту, милорд, — остановил его Спрут и испытующе глянул прямо в лицо однокорытнику. — Я должен спросить у вас… На чьей вы стороне?
От такой дерзкой прямоты Дик даже на секунду растерялся.
— А вы? — неожиданно для самого себя ответил он вопросом на вопрос.
Настал черёд удивится Придду. Ещё бы! В лаикские времена, сообразил Дик не без тайного злорадства, ему бы и в голову не пришло вернуть приглашение к опасной откровенности тому, кто с ним суётся. Нет! Тогда он принялся бы добросовестно отвечать, открыто и правдиво, как и подобает Человеку Чести.
— Я… — наконец произнёс Придд после небольшой паузы, с заметным усилием подбирая слова, — я должен признать… что у меня нет причин любить Олларов… Скорее напротив… Всем известно, что я обязан герцогу Алве своим освобождением из Багерлее…
Дик выслушал это признание, сохраняя невозмутимый вид.
— В таком случае, — ответил он с ледяной учтивостью, — вам нечего опасаться сторонников кэналлийской партии.
Валентин, видимо, растерялся. Холодная гримаса, которую Ричард попытался воспроизвести на своём лице, наверняка больше напоминала пародию, чем безупречный оригинал, но Дик очень старался уподобиться настоящему Придду.
Какая удачная мысль ответить Спруту по-спрутьему! Пусть посмотрит на себя со стороны, ему полезно. Что, лиловая медуза, не нравится?
Щёки Валентина неожиданно покрылись лёгкой краской, и он медленно отступил на шаг. Ричард внутренне ликовал: наконец-то ему удалось поставить лицемера на место! Правда, его младшие братья и впрямь ни в чём не виноваты, а Манрики – известные мерзавцы.
— Я не предатель, герцог, — небрежно бросил Ричард, отворачиваясь. — И я вам не враг.
Во дворе его уже ожидала охрана и Гилл; слуги держали лошадей. Хотя положение было крайне шаткое, Ричард почувствовал в душе нарастающее возбуждение: сегодня всё зависело только от него. Его собственная жизнь и жизни его людей оказались в опасности, и только его решение было способно спасти их всех или всех погубить. Убийство короля сделало его полководцем маленькой армии, состоявшей из восьми дворян и дюжины слуг.
— Гилл, — уверенно распорядился он, — отправляйся в квартал святого Андрея, где ты жил, когда я велел тебе покинуть особняк монсе… то есть герцога Алвы. Разыщи там хозяина «Пулярки и каплуна», сними у него комнаты и жди нас. Даркхэм! Вас я посылаю за теми, кто остался в доме графа Ауэрберга. Пусть они бросают всё, и уходят как можно быстрей и незаметнее. Не медлите! А вы, капитан… Берите Камдена и Страуди и отправляйтесь в лавки оружейников. Скажете, что вас наняли охранять знатных дам, которые завтра уезжают из Олларии… Купите оружие, кинжалы для слуг, нагрудники, а ещё пули и порох. Нам нужно вооружить всех. Только не гремите железом на улицах, а при малейшей враждебности сразу же отступайте.
— А вы, милорд? — спросил понятливый эр Роберт.
— Со мной остаётся ваш сын, — Дик кивнул на Кеннета. — Я направляюсь к дяде Карлиону, а от него поеду сразу в нашу гостиницу. Мы встретимся уже там!
5
Оллария гудела, как развороченный муравейник. С колоколен множества церквей доносился похоронный звон: он возвещал о смерти Фердинанда II. С некоторых папертей уже звучали призывы; горожане сновали между ними, чтобы разузнать последние новости. Добираясь до особняка дядюшки Карлиона, Ричард проехался по набережной: у лодок суетился разношёрстный люд, возились грузчики с тюками, кричали женщины, окружённые ребятишками.
Дядюшку не пришлось долго уговаривать. Весь дрожа, граф Ангерран бросился торопить прислугу с отъездом. Наблюдая беготню в доме, Ричард ощущал, как вокруг него нарастает волна паники.
Он задержался в особняке Карлионов почти до заката. В глубине души он страстно надеялся, что за это время станет известно об освобождении эра Рокэ из Багерлее. Он ждал приветственных кликов, воплей «Да здравствует Рокэ Первый!». Это одним махом решило бы все проблемы. Дику не хотелось даже думать, что комендант Сартен может не подчиниться ещё вчера всесильному кардиналу. Однако когда он спустился во двор, ему показалось, что вся Оллария сошла с ума.
Посеревшие в наступающих сумерках люди суетливо бегали взад и вперёд, как испуганные крысы по палубе тонущего корабля. Перед многими домами, как и перед особняком дядюшки Карлиона, стояли телеги, на которые спешно грузилось самое ценное домашнее имущество. Какая-то женщина в ярко-зелёном платке, свалившемся ей на плечи, визгливо кричала на весь проулок, понукая растерянного мужа:
— Что ты стоишь, как осёл недоенный! Беги скорей за лошадью! Кум Фредегар вчерась сдавал мерина. Да беги скорей, пока тебя не опередили!
На улице Менял спешно запирали ворота и навешивали амбарные замки. Колокола звонили не переставая. Ричард, хоть и был эсператистом, решил заглянуть в олларианский храм: сдержит ли Дорак своё обещание провозгласить манифест со всех амвонов? У церкви святого Михаила, ближайшей к карлионовскому особняку, собралась целая толпа; священник размахивал свежеотпечатанным листом.
— Манифест! — вопил он что есть мочи, пытаясь перекричать гомон народа. — Манифест нашего почившего государя Фердинанда II!
Толпа галдела, а камни мостовых гудели как набат. Взбудораженные люди топтали ногами спины булыжников, передавая им возбуждение и страх. В ушах у Ричарда заболтало разом множество голосов, как множество языков гулких медных колоколов.
— А Рокэ-то Первый в Багерлее сидит, ха-ха-ха! Старый король посадил!
— Небось выпустят…
— Как бы не так! Слыхал, что королевский глашатай перед Ружским мостом кричал? Что настоящий король-де – Карл Четвёртый!
— Теперь куда ни кинь – всюду клин! Тут Манрик – там кардинал!
— Братец, братец, а с нами-то что теперь станется?
— А что станется?.. Вестимо: Излом!..
Когда Ричард с Кеннетом добрались до Ружского моста, на нём уже стояли солдаты столичного гарнизона. Вид они имели довольно ошарашенный, а их ружья, судя по всему, не были заряжены. Кое-кто украдкой читал свежеотпечатанный манифест, который охапками тащили из подворья Собора Святой Октавии: там располагалась епископская типография. Но богатые лавки (здесь торговали дорогим товаром), которые тянулись вдоль моста справа и слева, совершенно перегораживая вид на реку, торопливо закрывались: купцы захлопывали ставни прямо перед носом у потенциальных покупателей. Королевский глашатай, окружённый солдатами, истошно вопил:
— Успокойтесь, славные жители Олларии! Всякому доброму подданному, который признаёт его величество Карла Четвёртого, ничего не угрожает! Приказ господина тессория Манрика! Торгуйте себе с миром!
Его никто не слушал.
У Нового моста – он находился восточнее Ружского – тоже стояли солдаты и царила неразбериха. В узкой горловине въезда (как и Ружский, Новый мост был полностью застроен) уже начиналась толчея: несколько телег, уперевшись дышлами в задки друг друга, создавали порядочный затор. Ричард на Баловнике и Кеннет на своём муле едва преодолели мешанину из людей, лошадей, оглоблей, мешков и сундуков, в беспорядке наваленных на повозки.
— Дорогу! С-свободи дорогу! Живей! — кричали хозяева всего этого добра.
— Никто вас не тронет, дурачьё! — надрывался сержант столичного гарнизона, бесцеремонно прижатый телегами к стене какой-то лавки.
— Эх, поднажми!..
— …Троюродный брат жены… За городом, в Нейи… При-имет, куда он денется!..
— Говорят, кум Паскаль, что Манрики у всех ворот поставили охрану, чтоб никто, значит, не вошёл и не вышел без разрешения…
«Это крысы, — машинально думал Ричард. — Крысы всегда бегут, едва почуют беду. Как трусы. Как дядюшка Карлион».
Впрочем, юноша тут же устыдился своих мыслей: будь у него на руках сёстры, он сам, скорее всего, сейчас рвался бы сломя голову через Данар. На южном берегу столица юридически кончалась, поэтому в Заречье не было ни городской стены, ни ворот, ни вооружённых дозоров возле них.
На площади перед городской ратушей бурлило настоящее людское море: со ступенек церкви святого Адриана тоже зачитывали манифест Фердинанда II. Ричард с тревогой заметил, что за спинами людей растянулась цепь конной гвардии, очевидно, присланной сюда, чтобы взять под охрану совет купеческих старейшин и ремесленных цехов. Толпа глухо роптала на солдат, скалясь, как многололовый пёс.
Ричард машинально взглянул на тень у своих ног. Рамиро находился рядом и, казалось, тоже скалился на гвардейцев. Присутствие литтэна немного успокоило юношу: он поможет им выбраться, если вдруг случится какая-нибудь заварушка.
— Его высокопреосвященство! — кричал тем временем священник. — Его высокопреосвященство! Обратится сегодня к народу из своего дворца!
— Смерть эсператистам! — истошно отвечала толпа.
— Ступайте ко дворцу кардинала! Воззвание к народу! Воззвание его высокопреосвященства к народу!..
Толпа согласно качнулась и понесла с собою Ричарда и Кеннета в обратном направлении: кардинальский дворец находился как раз посередине между двумя мостами. Сюда уже стекались потоки людей: с набережной, с перекрёстка Лоскутной и Ломбардной и с улицы Правосудия. Дику удалось остановить Баловника под аркой здания Королевского суда. Из окон соседних домов свешивались целые гирлянды голов, мужских и женских; солдат, однако, здесь не было. Вероятно, Манрики пока не решались бросить перчатку в открытую в лицо Дораку.
— Смерть убийцам! — неслось с разных сторон.
— Братья, отомстим подлым эсператистам за нашего доброго короля!..
— А ворота-то, ворота ещё открыты?
— Говорю вам, мэтр Бушьер: целая армия! Идёт из Атрэ-Сорорес на столицу! Я собственными слышал: генерал Манрик отдал приказ!
— Говорят, они и пушки везут…
— Смерть!..
— Пусть она сдохнет, коронованная шлюха, пусть сдохнет! Она блудила, а нам теперь страдать?..
— Все вы, бабы…
Кардинал вышел на балкон своего особняка в той же нарядной сутане, в какой был утром. Его сопровождали епископ Олларии Агний и настоятели почти всех крупных столичных храмов. Однако тот, кого так мучительно в глубине души ждал Дик, так и не появился. Напрасно юноша искал взглядом знакомую фигуру в чёрном. По сердцу полоснуло острое разочарование сродни отчаянию. Почему? Почему комендант Багерлее упёрся? Неужели он не боится гнева Ворона?
Дорак поднял руку, призывая народ к тишине. В эту минуту он показался Дику похожим не на проповедника, обращающегося к пастве, а на полководца, посылающего войско в бой.
Гомонящая толпа мало-помалу умолкла.
— Сегодня, — заговорил Сильвестр, и его голос тихим эхом пронёсся над людским морем, — случилось страшное несчастье. Все вы знаете, дети мои: утром, на паперти Собора Святой Октавии свершилось гнусное злодейство. Был подло убит наш добрый государь – наш король Фердинанд Мученик!
Толпа издала протяжный гневный рык. «Смерть эсператистам!» — кричали тут и там. «Мученик, наш добрый король-мученик!» — голосили женщины. — «Убит, убит!». Кардинал позволил выплеснуться этому первому порыву горя и ярости и снова поднял руку, призывая народ к тишине. Рыдания и вопли заглохли.
— Я слышал ваш плач, дети мои, — продолжал Дорак звучным уверенным голосом, — я слышал ваше негодование и призывы к мести. Сердце моё, как и ваши, обливается кровью! Но знаете ли вы, кто ваш враг? Знаете ли вы, кто приспешник убийцы? Вы думаете, это ваш сосед, который прячет Эсператию под подушкой? Нет! — выкрикнул кардинал во всю мощь своих лёгких. — Ваш истинный враг притворяется вашим единоверцем! Он – лицемер, который молится с вами, а сам приводит солдат под двери ваших домов! Он вор, укравший власть! Он ведёт под стены Олларии армию, чтобы взять её как неприятельский город! Он хочет посадить вам на шею малолетнего ублюдка эсператистской шлюхи! Вот кто ваш враг, дети мои! Хотите ли вы покориться приспешнику подлой еретички?
— Нет! Смерть Манрику! — грохнуло по площади с редким единодушием ненависти к финансистам. — Смерть предателю вору!
— Я отлучаю изменника от церкви! — откликнулся кардинал. — Сегодня мы наденем серые ленты в знак траура по Фердинанду-мученику! Я зову вас вступать в войско Лиги, дети мои! Я поведу вас за собой!
Раззадоренная толпа вопила и потрясала кулаками. Ричард счёл, что самое время уходить. Им с Кеннетом удалось проскользнуть под аркой Королевского суда в Молитвенный переулок и вдоль Книжной галереи выбраться на улицу Двух Суанов. Уже темнело. По дороге им то и дело попадались люди с факелами, и Дик с тревогой заметил, что у некоторых на плече повязаны чёрные банты.
Они выбрались на набережную недалеко от Рыбного рынка и доехали до квартала святого Андрея кратчайшей дорогой. В этом районе жили главным образом «соглашатели» – так называли эсператистов, признающих олларианские обряды, и «умеренные» – сторонники церковного мира. В Октавианскую ночь здешние обитатели почти не пострадали благодаря удачному месторасположению: с юга квартал почти упирался в Данар, а на востоке тянулся обширный пустырь, окружавший заброшенное Нохское аббатство. Открытыми оставались только западная и северная стороны, однако их легко можно было перегородить цепями. Когда Ричард с Кеннетом подъехали, местные жители занимались как раз этим. Кругом только и слышались что разговоры о Резервной армии: кто-то даже божился во всеуслышание, что полки войдут в Олларию ещё до наступления утра.
Гиллалун, как выяснилось, снял в гостинице целый этаж, и надорцы, не покладая рук, превращали нижний зал в укреплённый бастион. Однако Дику было очевидно: когда Дорак спустит свою Лигу с цепи, все эти укрепления не продержатся и двух суток. Нужно было на что-то решаться. Озабоченный юноша собрал всех своих людей у огромного очага: дворяне уселись за столом, а слуги разместились позади них на лавках.
— Господа! — объявил Ричард, тщетно пытаясь сдержать лихорадочное сердцебиение. — Я должен предупредить вас, что после сегодняшних событий мы встаём на сторону монсень… то есть герцога Рокэ Алвы.
Надорцы с удивлением переглянулись между собой. Гиллалун нахмурился и помрачнел, как осенняя туча.
— Клянусь моей перчаткой! — воскликнул поражённый Роберт Кохрани. — А я-то думал, что мы держим нейтралитет.
— Я заключил союзнический договор с Дораком, — бросил Дик словно бы мимоходом.
— Я чай, что вы не продешевили, вашмилость, — ядовито заметил Гилл, скривясь как от кислятины. — Ведь этот кэналлиец убил вашего отца.
— Я не мой отец! — вспылил Дик, остро почувствовав всю справедливость упрёка. — Если кто из вас намерен служить не мне, а моему отцу, пусть убирается в Надор прямо сейчас! Я в нём не нуждаюсь! Оставаться со мной в Олларии теперь небезопасно!
После этой вспышки все затихли. Эр Роберт миролюбиво поднял руки ладонями вверх.
— Мы исполним любое ваше распоряжение, милорд. Но что именно мы должны сделать?
Расстроенный собственной несдержанностью Дик потёр лоб и принялся ходить взад-вперёд перед очагом, где едва тлел огонь. Если бы он знал, что делать!
— Я думаю… — с усилием произнёс он, понижая голос, — нет, я уверен, что сегодня ночью кэналлийцы попробуют освободить своего соберано. Мы должны помочь им в этом.
Эр Роберт уставился на него как на помешанного.
— И как вы представляете себе эту помощь, милорд? Между нами и улицей Мимоз лежит почти полстолицы. К тому же город полон фанатиков, а завтра утром здесь будет целая армия под командованием Арнольда Манрика.
— Зато отсюда до Багерлее не больше четверти часа пешком, — возразил Дик. — Мы все вооружимся и пройдём по Портовой улице до Больничного двора…
— Ваша светлость хорошо представляет себе укрепления Багерлее? — осторожно перебил его Кохрани. — Я слышал, что там на башнях стоит никак не меньше десятка пушек. Все подходы отлично простреливаются: с какой стороны ни сунься, везде будешь мишенью. А нам, чтобы дойти до главных ворот, придётся миновать не только Больничный двор – нужно пересечь всю Столбовую площадь. И уж будьте покойны: тюремный гарнизон не станет с нами церемониться! Он состоит из наёмников, которым всё равно, кто нынче в Олларии король, зато не всё равно, кто им платит. Не сомневаюсь, что господин тессорий не поскупился на охрану Ворона!
Эр Роберт говорил так уверенно, что Дик заколебался.
— Первому маршалу это бы удалось, — ответил он, вспоминая Варасту. — Никто не верил, что монсеньор победит бириссцев. А что вышло на деле? То же самое и сейчас! Если только мы по-настоящему захотим…
Боковым зрением Дик заметил, как у Ньюбитта и Уэллеса – самых молодых его дворян – зажглись глаза.
— Вот пусть Первый маршал и берёт Багерлее, — решительно возразил капитан Кохрани. — В конце концов, он сам больше всех в этом заинтересован. Нет, милорд, клянусь моей перчаткой! Это безумие. Если только ваши кэналлийцы не кроты, им в Багерлее не прорваться, нечего и думать.
— Но я не могу оставаться в стороне! — выкрикнул Дик запальчиво. — Когда меня объявили покойником, монсеньор стал на защиту моих интересов!
— Ежели он назвался вашим эром, вашмилость, — снова вступил в разговор Гиллалун, — так это была его прямая обязанность! Но вы-то нонче уже не его оруженосец!
Ричарду отчаянно захотелось хватить кулаком по каминной полке, но он сдержался.
— Хорошо… — процедил он сквозь тесно сжатые зубы, оглядывая упрямые лица горцев. — Хорошо! Я покажу вам.
Расстегнув колет, Дик осторожно вытащил наружу ярко начищенную цепь, которую последнее время носил под одеждой не снимая. Сейчас, однако, он стянул её через голову и выложил на стол перед своими дворянами. Надорцы, заинтригованные его действиями, склонились, рассматривая необычное украшение.
Это была старинная, ещё гальтарских времён, герцогская цепь из самородного орихалка – металла, который одно время ценился выше золота, хотя с тех пор изрядно подешевел. На цепи болталась трапециевидная бляха, выложенная по краям карасами и полевым шпатом. Центр бляхи украшало эмалевое изображение геральдического щита Окделлов: червлень и чернь, а на черни – оскалившийся золотой вепрь. Во всём этом не было ничего необычного, однако в навершии щита находилась ещё одна эмблема: багряное сердце, пронзённое четырьмя золотыми клинками, причём один из них выходил прямо из герба, а три других – из золотых солнц по трём сторонам света.
Ричард ткнул пальцем в верхнее изображение.
— Когда я вернулся из Гальтары, — сказал он негромко, — я стал искать в Окделле реликвии моих предков – Повелителей Скал. И вот то, что я нашёл. Это герцогская цепь Ликандра II Надорэа. Он жил в эпоху анакса Эридани, и не принял эсператизм, когда на трон взошёл его брат Эрнани. Кто-нибудь из вас видел раньше эту эмблему с пронзённым сердцем?
— Я. Я видал, вашмилость, — медленно, словно нехотя отозвался Гиллалун, пока остальные отрицательно качали головами. — Она выбита на Вепре – том самом камне, что стоит на холме Посвящения.
— А знаешь ли ты, что она означает? — недобро щурясь, поинтересовался Ричард.
Гилл развёл руками:
— Этого мне, вашмилость, ведать не положено.
Ричард повернулся к своим дворянам.
— Когда герцог Алва вернулся после победы в Варасте, — продолжал он тихо, — король Фердинанд отдал ему меч Раканов на вечное хранение. И эта эмблема – сердце, пронзённое четырьмя клинками – появилась на небе в ту минуту, как эр Рокэ взял меч в руки. Кеннет! — резко окликнул Дик пажа. — Ты был со мной тогда во дворце. Вспомни, что ты видел!
Кеннет Кохрани вскочил, растерянно моргая вмиг округлившимися глазами.
— Я… — забормотал он. — Я увидел… э-э…
Но Ричард не стал дожидаться ответа.
— Даркхэм! — воскликнул он. — Вы находились в отряде полковника Каллофена. Вспомните, как поразило вас тогда это небесное явление!.. Нед! — Дик повернулся к своему конюху. — Я разрешил тебе сопровождать нас, и ты стоял во дворе дворца, когда всё произошло! Расскажи всем – своим товарищам и господам, что ты увидел тогда!
Нед с достоинством поднялся с лавки.
— Я видал, как возникло четыре новых солнца, ваша милость, — уверенно ответил он, — а потом из них вышли мечи и пронзили солнце настоящее. Такое разве забудешь!
— Слышите? — яростно спросил Дик своих людей. — Спросите кого хотите: это видел весь город! Позовите любого человека с улицы – если он был тогда в Олларии, он расскажет вам об этом то же самое!.. Но когда я взял меч Раканов – эр Рокэ позволил мне это – не произошло ничего. Слышите, господа? Ничего. Я – Надорэа, Повелитель Скал. Я был в Гальтаре, я стоял на Холме Ушедших. Я знаю, что всё это означает. Эр Рокэ имеет право на власть – и по кодексу Олларов и по иным… по иным законам.
Ричард не сразу понял, что после его слов воцарилось полное молчание.
— Так кто же он, милорд? — спросил наконец Роберт Кохрани, поднимая глаза на своего герцога. — Кто такой герцог Алва?
— Тот, кто может провести Талиг через Излом, — ответил Ричард твёрдо. — И мы должны помочь ему.
В эту минуту в дверь гостиницы отчаянно забарабанили.
— Солдаты, солдаты! — кричали десятки голосов на улице. — Хозяин, сюда! Тащи пустые бочонки и что ещё у тебя есть! Нужно перегородить улицу!
Надорцы схватились за оружие, но оно не понадобилось: ни черноленточников, солдат Манриков на улице не наблюдалось. Вместо них по кварталу носился всадник с серыми лентами на рукаве, обезумевший, как Изначальная тварь.
— На Площади Цветов стреляют! — вопил он, размахивая факелом. — Манрики бросили гарнизон в атаку на дом Первого маршала! Вооружайтесь! Стройте баррикады! Все на защиту города!
Капитан Кохрани мгновенно принял на себя руководство обороной. Жители поволокли на северную и западную стороны квартала выломанные отовсюду балки, набитые землёй мешки, пустые бочонки и ящики. Все, у кого было огнестрельное оружие, заняли подходящие позиции на крышах домов. Ремесленники и мастеровые, опоясавшись старинными мечами и заткнув за пояс ножи, засели под прикрытием быстро растущих баррикад. Местный священник метался между своими прихожанами, раздавая им серые ленты, наспех нарванные из какого-то тряпья. «За короля-мученика!» — вопил он. Ричард также повязал себе на руку этот опознавательный знак. Сказал бы ему кто ещё месяц тому назад, что он напялит на себя ленту сторонника Дорака!
Однако нужно было отправить лазутчика на Площадь Цветов. Эта мысль пришла в голову Дику раньше всех. Разумеется, Роберт Кохрани не пришёл в восторг от его идеи, но на сей раз юный герцог не посчитался с его возражениями. Прихватив с собой Гилла, он решил пробраться по набережной до Рыбного рынка, а оттуда закоулками выйти к улице Мимоз.
Его план удался лишь отчасти: Ричарда остановили ещё на подходе к рынку. Здесь стало ясно: вся Оллария бодрствовала и вся Оллария торопливо перегораживалась цепями. Там, где проживали эсператисты и умеренные, подготовка к обороне шла полным ходом: шагая с верным Гиллом за спиной, юноша то и дело спотыкался о брёвна, пустые ящики, плетёные корзины и обитые кованным железом сундуки. У каждого укрепления был свой старшина; каждый квартал выдвинул своего капитана добровольцев. Периодически на улицах появлялись посланцы – святые отцы, разносящие манифест Фердинанда II и печатные листки с воззванием кардинала Сильвестра. Время от времени мимо Ричарда проносились всадники, выкрикивающие новости и зовущие к сопротивлению. Ничтоже сумняшеся, Ричард выдал себя за дальнего родича графа Маллэ. Он рассудил, что, как брат своих сестёр, имеет на это право: разрешил же он графу стать их опекуном! Прикрываясь мнимым родством, юноша сумел добраться вплоть до улицы Каштанов, шедшей параллельно улице Мимоз. Тут-то ему и удалось выяснить, что происходит.
Граф Манрик, видимо, всерьёз опасавшийся кэналлийцев, совершил огромную глупость: под покровом темноты он решил обложить особняк Ворона отрядами городской стражи. Солдаты, до того проявлявшие миролюбие, внезапно полезли на рожон и попытались силой прорваться на улицу Мимоз. Здесь они наскочили с одной стороны – на людей Хавьера Марено, капитана личной охраны герцога Алвы, и на рея Хуана Суавеса с вооружёнными слугами – с другой. Завязалась перестрелка. Трудно сказать, чем бы она окончилась, если бы кэналлийцы не сообразили перегородить выходы на улицу с Площади Цветов всевозможным хламом, подав тем самым пример остальным жителям столицы. Защищённые баррикадами, они поливали солдат гарнизона таким плотным огнём, что те были вынуждены отступить и прижаться к домам на противоположной стороне. Оттуда на их головы незамедлительно посыпались цветочные горшки, глиняные кувшины и ночная посуда во всем содержимым. Мужчины повыскакивали из-за ворот и набросились на солдат с дубинами и ножами. Полковника Мевена огрели оглоблей; лейтенанта Дюара́на полоснули клинком по правому плечу, прорубив его до кости. Не слыша команд, солдаты гарнизона начали бросать оружие и разбегаться, крича противникам: «Кэналлоа – друг! Кэналлоа – друг!». Капитан Марено, заметив перелом в настроении противника, решил отправить гонца кардиналу, но к этому времени стрельба уже переполошила полстолицы.
— Пора строить баррикады! Манрики хотят убить нас! — вопили со всех сторон. Студенческая молодёжь, как раз подтянувшаяся с южного берега Данара, с удовольствием полезла в драку: школяры принялись забрасывать солдат камнями, вывернутыми из мостовой, воя по-кошачьи, как это было у них в обычае.
Подобраться к особняку Ворона Ричарду так и не удалось: к моменту его появления доступ к улице Мимоз перекрыли целых три баррикады. Дик попытался дозваться до рея Суавеса, но безуспешно: тот предпочёл не узнавать его голос. Пришлось возвращаться назад несолоно хлебавши. Но юноша хотя бы уверился: штурм Багерлее, если и состоится, то никак не сегодняшней ночью.
В квартале святого Андрея было по-прежнему тихо: лигисты-черноленточники, очевидно, были несколько сбиты с толку демаршем гарнизона и проповедью кардинала, призвавшего их направить свои усилия в другую сторону. Зато бо́льшая часть столицы ликовала, опьянённая собственным мятежом. Повсюду сплетничали, что полковник Ансел, потрясённый-де народным сопротивлением, якобы потребовал от тессория отдать приказ увести солдат в казармы.
На рассвете, однако, ликование сменилось тревогой.
— Резервная армия! Резервная армия! — кричали на улицах. — Кавалерия входит в Ворота Роз!
Это была правда. Передовые конные части Резервной армии вступили в город с севера и почти беспрепятственно дошли до самого Ружского дворца, благо улица Святого Стефана уже лет триста являлась самой широкой в городе. Оттуда один эскадрон отправился на площадь святого Адриана – ту, что располагалась перед зданием ратуши, второй – к Собору Святой Октавии, а третий – к Королевскому Суду. Четвёртый остался у дворца, где, по слухам, засел сам тессорий и его огрызок Тайного Совета. Таким образом весь центр столицы был взят ими под контроль.
Ричарда терзали нехорошие предчувствия. Не в силах справиться с собой, он вызвал Рамиро: если литтэн ощущает опасность, его поведение подскажет, откуда её ждать. Рамиро не подвёл: вцепившись зубами в полу Диковой одежды, он потащил хозяина за собой к набережной.
Но они не успели пройти и пары шагов: из центра Олларии, с Собора Святой Октавии оглушительно ударил набат.
— К оружию! — закричал капитан Кохрани, наслышанный об Октавианской ночи. — Все на баррикады!
Люди вокруг засуетились, но Дик каким-то шестым чувством понимал: происходит нечто новое. Не раздумывая, он он бросился в конюшню за Баловником. Бедный надорский конь, не привыкший к столичным волнениям, храпел и бил копытами, но Ричарду удалось оседлать его и подчинить узде. Усмирив коня, юноша свистнул Рамиро. Литтэн сорвался вперёд со скоростью выпущенного ядра. Пуская Баловника за ним следом, Дик инстинктивно оглянулся: Гиллалун тоже бросился к конюшне. Его примеру последовали Камден и Уэллес, заметившие маневры своего герцога. Уже через минуту Ричард летел вдоль набережной к Новому мосту в окружении небольшого отряда из трёх человек.
Они поспели как раз вовремя. На площади перед кардинальским дворцом собирался – поразительное дело! – церковный ход. Сам Дорак под балдахином, с иконой святого Фердинанда в руках, в окружении почти всего клира и причта, созывал верных олларианцев идти в Собор Святой Октавии, чтобы отслужить поминальную службу по королю-мученику. Тысячи людей стиснули Ричарда и его горцев в страшной давке. Оглядываясь по сторонам, Дик видел повсюду серые ленты, повязанные на рукава, на шляпы и на иконы; иконы были в руках у многих, но юноша нутром чувствовал: у большинства за пазухой припрятана дюжина камней.
— Пойдёмте, дети мои! — сильным голосом восклицал Дорак. — Идёмте исполнить последнюю волю нашего короля!
Клир грянул знаменитый гимн: «Явись, Господь, и дрогнет враг!». Масса народа всколыхнулась и потекла, всё время набирая ход, по набережной Данара, как разбухшая от дождей горная река, которая чем дальше, тем больше приближается к пропасти, бурля и пенясь в ставшем вдруг узком русле. Нестройное пение разносилось над толпой, как грозовые раскаты. Расстояние отсюда до Собора было небольшим: уже через пять минут балдахин Дорака, реявший в голове процессии, вывернул на паперть перед храмом – ту самую, где вчера зарезали Фердинанда II.
Здесь во всеоружии стоял один из эскадронов Резервной армии. В первых рядах виднелось бледное осунувшееся лицо генерала Леонарда Манрика: под его глазами набухли синеватые мешки. Его младший брат Арнольд находился рядом. Полковник Ансел, злой и небритый, стоял со своими людьми у подворья, где располагалась епископская типография: очевидно, тессорий отдал приказ закрыть этот источник скверны и рассадник мятежа.
— Ваше высокопреосвященство! — крикнул генерал, когда Дорак величественной поступью стал подниматься по невысокой лестнице храма. — Прошу вас прекратить этот балаган! Велите народу разойтись и не оказывать сопротивления законной власти!
Дорак проигнорировал этот отчаянный призыв – то ли приказ, то ли просьбу. Он поднялся на верхнюю плащадку лестницы и повернулся лицом к толпе, опираясь на епископа Агния.
— Взгляните, дети мои! — зычно воскликнул он, протягивая правую руку куда-то в центр двора. — Взгляните туда! — Толпа шарахнулась в стороны, освобождая пятачок свободного пространства в месте, куда указывал кардинал. — На эти плиты вчера упал наш добрый государь Фердинанд Мученик, зарезанный подлым убийцей! Кровь нашего короля ещё вопиёт об отмщении! Камни этого двора готовы подняться, чтобы обрушить свою мощь на голову низкого предателя!
Камни действительно содрогались, Ричард чувствовал это, но кровь бедного Оллара была здесь не при чём. Вчера, когда она текла, камни оставались совершенно равнодушными. Проснулись они только сегодня, разбуженные неистовством людей, и глухо роптали, словно предвидя в скором будущем нечто недоброе.
— Ваше высокопреосвященство! — почти взмолился генерал Манрик.
— Воля нашего короля нарушена! — выкрикнул кардинал с силой и убеждением фанатика: вены на его лице вспухли, губы посинели от напряжения. — Подлый вор узурпировал власть государя, едва он испустил дух! Голос мученика, взывающего из могилы, заставляют умолкнуть, как вчера заставили умолкнуть его сердце! Да не будет этого! Завещание нашего государя священно. Мы не позволим торжествовать эсператистской шлюхе и её прихвостням на могиле невинноубиенного монарха! Отмщение злодейке за Фердинанда Второго! Отмщение её низким пособникам!
— Отмщение! — единодушно отозвалась толпа, волнуясь, как предштормовое море.
— Я предупреждаю! — крикнул Леонард Манрик: его черты некрасиво перекосились. — Кто сейчас же не уйдёт с площади, пусть пеняет на себя! Разойтись! Разойтись немедленно!..
— Слышите, дети мои? — спросил кардинал, вытягивая руку. — Слышите этого нечестивца? Манрики грозят вам карой за то, что вы пришли оплакать своего короля!
— Смерть Манрикам! — дружно взвыла толпа. — Смерть предателям!
— Ваше высокопреосвященство! — закричал генерал. — Вы бунтарь! Если вы сию же секунду не заткнётесь, я прикажу своим солдатам стрелять в вас!
Впервые за время этой сцены Дорак повернулся прямо к генералу.
— Опомнитесь, сын мой! — сказал он презрительно и властно. — Вы говорите с главою вашей церкви! Я пастырь этого осиротевшего стада, на которое покушается хищник, зарезавший его законного повелителя! Я освобожу свой народ и от злодейств эсператистской блудодейки, и от интриг вашего отца, потомка проклятых гоганов! Сложите оружие и покайтесь! Помяните вместе с нами нашего доброго государя и пойдите со мной выполнить его последнюю волю – покориться его настоящему наследнику!
Арнольд Манрик за плечом брата сделал движение, похожее на безмолвный приказ. Но генерал Манрик не повторил его. Он повернулся к толпе.
— Расходитесь! — снова крикнул он. — Расходитесь с миром! Не слушайте этого смутьяна. Он призывает вас к беззаконию! Я обещаю вам, что все, кто станет вести себя как добрый подданный Карла IV, не пострадают.
— Слышите, дети: убить короля для Манриков не беззаконие! — воскликнул кардинал, взмахнув руками. — Для них беззаконие – не кланяться им, потомкам жадных гоганов, и их эсператистской кукле!
Толпа зарычала и застонала, изрыгая проклятия и потрясая сотнями кулаков. Ричард невольно подивился смелости и мужеству Дорака: он управлял беснующимися людьми, как опытный пастух – обезумевшим стадом.
— Товьсь! — в бешенстве скомандовал оскорблённый Манрик. Его всадники вскинули аркебузы. — Ещё одно слово, ваше высокопреосвященство, и в вас будут стрелять.
— Стреляйте, сын мой! — насмешливо отозвался Дорак, широко разводя руки. — Пусть все видят, что убив короля Талига, вы, Манрики, не остановитесь и перед убийством кардинала!
Генерал бессильно сжал кулаки и опустил голову. Следующего приказа не последовало. Арнольд Манрик, чей цвет лица сравнялся с его огненно-рыжими волосами, яростно сверкал глазами на поникшего брата, кусая губы до крови.
Дорак выжидал, неподвижно стоя на верхней ступеньке лестницы, – молча выжидал полную минуту. Поняв, что ответа не будет, он снова повернулся к облегчённо выдохнувшему народу.
— Дети мои! — произнёс он, улыбаясь и протягивая ладонь вперёд в благословляющем жесте. И начал медленно оседать на ступеньки лестницы.
Его движение было настолько плавным, что казалось совершенно естественным до тех пор, пока голова кардинала со стуком не ударилась о парапет. Ричарду почудилось, что он отчётливо услышал этот звук удара мёртвого о мёртвое, хотя, казалось, в человеческом гомоне, ещё минуту назад царившем перед церковью, невозможно было ничего разобрать. Епископ Агний, нелепо всплеснув руками, рухнул на колени вслед за своим господином. По толпе прошла рябь недоверия, страха, смятения. Тысячи голосов зашептались, заговорили, не понимая, что происходит…
— Они убили его! — вдруг истошно выкрикнул кто-то, захлёбываясь истерическим ужасом. — Манрики застрелили кардинала! Они застрелили кардинала!..
— Убили, убили!.. — повторила толпа, зашевелившись, как огромная медуза с неисчислимым множеством щупальцев, каждое из которых вдруг пришло в движение. — Манрики застрелили кардинала Сильвестра!
— Смерть Манрикам! — взвыли в центре, по бокам, по переднему и заднему краю площади. — Смерть убийцам!
Ближайшие к всадникам ряды народа дрогнули и свирепо двинулись на солдат эскадрона, грозя смять их первым же наскоком. Но потрясённый генерал Манрик, не отводящий глаз с тела, распростёртого на лестинице Собора Святой Октавии, похоже, утратил связь с реальностью.
— Стреляйте! — выкрикнул его брат, указывая на толпу. — Чего вы ждёте, болваны?!
Аркебузиры дали нестройный залп. Люди закричали, завижжали, завыли – кто от боли, кто от ужаса, кто от бешенства. Началась давка: одни, потеряв голову, что есть силы пробивались назад к набережной, другие, обезумев от ярости, бросались на солдат с голыми руками. В воздух взвилась стая камней. Аркебузиры продолжали стрелять – сначала вразнобой, потом более слаженно. Арнольд Манрик рявкнул ещё один приказ, и всадники, обнажив шпаги, направили лошадей на толпу.
Дик почувствовал, как в нём поднимается волна отчаянной ярости, злобы и негодования: мерзавцы, они пошли против безоружных людей! Взгляд его метнулся по тому, что ещё пять минут назад было церковным ходом: растерянные священники хватали поводья лошадей, умоляя солдат о милосердии. Под кардинальским балдахином царил хаос: кто-то громко молился, кто-то призывал Создателя, воздевая руки к небу. Один епископ Агний, не замечая ни выстрелов, блеска клинков, трясся от беззвучных рыданий над телом своего господина. Всё это мелькнуло перед Ричардом как в каком-то тумане. Нащупав эфес, он пришпорил Баловника и бросил его вперёд. Его тело, словно вспомнив Варасту и кавалерийскую атаку при Дараме, само повело его за собой. Поравнявшись с цепью всадников, Дик рубанул шпагой по ближайшему из них. Искромётное злое бешенство кипело у него в крови. Нервный Баловник всхрапывал и крутился, испуганный выстрелами и криками раненых, но юноша почти не замечал этого. Он то уворачивался, то бил наотмашь, или распластываясь на шее коня или выпрямляясь, как пружина, и каким-то звериным инстинктом угадывая, с какой стороны находится противник. Иногда в поле его зрения попадался Гиллалун, ожесточённо рубившийся справа, или Камден и Уэллес, сражавшиеся слева и сзади. Вся ненависть к Манрикам, всё горе вчерашнего дня, вся боль сегодняшнего словно выплёскивалась из Ричарда при каждом ударе. «Святой Алан и Надор!» — кричал он, пронзая шпагой мягкое человеческое тело. «Надор и святой Алан!» — отзывались его люди.
Внезапно перед глазами Ричарда выросло неестественно огромное, раздувшееся как от водянки и красное от напряжения лицо Арнольда Манрика. Перед полковником бесновался Рамиро, но Манрик, похоже, не видел литтэна.
— Это Окделл! — кричал он. — Стреляй в него!
Реальность мгновенно преобразилась и приобрела свои настоящие очертания. Рамиро отпрыгнул в тень. Ричард увидел, что Арнольд Манрик находится в десятках бье от него, а рядом с ним – солдат, вероятно, недавно перезарядивший аркебуз. Зажжённый фитиль напомнил Дику тёплый осенний вечер, возвращение из дворца после чествования победителей, особняк маркизы Фукиано и странный поступок эра Рокэ, неожиданно поднявшего Моро на дыбы. Он машинально дёрнул поводья вверх, и Баловник, задирая голову, с недовольным ржанием забил передними копытами перед собой. Грохнул выстрел, ржание перешло в хрип, и Дик, выдернув ноги из стремян, отпрыгнул вправо. Почти сразу же Гиллалун метнул нож. Неудачливый стрелок захрипел, как и Баловник, и начал заваливаться. Арнольд Манрик, весь перекосясь, хлестнул свою лошадь и унёсся куда-то на задворки, вероятно, к Свечной улице. Его люди отступилили следом за ним, сопровождаемые рычанием Рамиро.
— Нам нужно уходить отсюда! — крикнул Гиллалун Дику. — Мы здесь как на ладони!
Дик оглянулся: площадь перед Собором Святой Октавии была почти очищена от народа; тут и там лежали изувеченные копытами тела и стонали раненые. Со стороны набережной неслось:
— Все на баррикады! Смерть Манрикам!
Уэллес, зажимая колотую рану на плече, развернул своего Пегого к Дику:
— Милорд, берите мою лошадь!
Но юноша отрицательно мотнул головой и вскочил в седло позади молодого надорца:
— В квартал святого Андрея! Быстрее!
Рамиро понёсся вперёд. Набережную зачищали солдаты полковника Ансела, но эти не слишком усердствовали. Дик со своими людьми беспрепятственно проехал на восток к самому Данару, в который упирался их квартал.
Здесь их с облегчением встретили капитан Кохрани с остальными людьми. На окраине Олларии до настоящего дела ещё не дошло, но было понятно: скоро в столице начнётся настоящая бойня. Хмурые, словно отрезвевшие люди готовились дать решительный отпор войску тессория. Начав стрелять по толпе, Манрики словно перешагнули через какую-то невидимую черту, пересекать которую не стоило.
— Мы займём оборону на баррикадах, а если придётся туго, отступим в наш трактир, — быстро изложил Дику диспозицию эр Роберт Кохрани. — В нём мы сможем продержаться ещё около суток.
Рамиро сердито рыкнул на капитана и мотнул головой. Обычно спокойный, литтэн сейчас лихорадочно вертелся у ног Дика и дёргал его зубами за полы, словно начатый сегодня путь ещё не подошёл к концу.
Ричард, запрокинув голову, смотрел на гостиницу: да уж, «Пулярка и каплун» никак не походила на бастион! Рамиро рыкнул ещё разок и снова дёрнул своего Повелителя. Не удержавшись, Дик сделал широкий шаг и перевёл взгляд в том направлении, куда тащил его литтэн. Прямо перед ним, не далее, как десяти минутах ходьбы, возвышались семь башен древнего семиугольного строения.
— Нет, — сказал Ричард капитану. Его голос, охрипший после криков на паперти у Собора Святой Октавии, ему самому показался незнакомым и каменно-тяжёлым. — Мы не вернёмся в трактир. Это крысиная ловушка, а не убежище. Мы будем сражаться на баррикадах, сколько сможем продержаться, а если придётся отступать, то отступим туда, куда поведёт нас Рамиро. В Ноху.
6
В три часа того же дня, в который умер кардинал Сильвестр, пять тяжело нагруженных подвод выехали со двора Арсенала по направлению к Багерлее. Расстояние, к счастью, было небольшим: от Арсенала тюрьму отделяла всего лишь одна улица. Преодолев защитный ров по короткому каменному мосту, процессия остановилась перед главными воротами.
— Я полковник Ансел, командир гарнизона Олларии! — громко крикнул офицер. — Доставил вам порох из Арсенала! Откройте ворота и вызовите сюда коменданта Ронибурга!
Наёмники-гаунау, охранявшие Багерлее, узнали Ансела и засуетились. Медленно пошла вверх решётка главного входа, открывая проезд во внешний двор.
Герцог Валентин Придд, одетый в форму сержанта гарнизона, поглубже натянул форменную шляпу на лоб и исподтишка оглядел своих людей: кэналлийцев из-за их характерной внешности в отряде было совсем немного. Новоявленные солдаты держались настороженно, но спокойно. Невозмутимый полковник Ансел подал им знак, и подводы черепашьим шагом поползли вперёд – прямо под жерла двух пушек, обращённых к Колодезной улице, и прицелы пяти десятков мушкетов.
За два часа перед этим Валентин встретил Ансела у въезда на набережную. Небольшой отряд полковника застрял на полдороге к улице Правосудия.
Командир гарнизона был зол и весь взмылен, как его измученная лошадь.
— Ваше преосвященство! Ваше преосвященство! — тщетно надрывался он, пытаясь докричаться до епископа Агния. — Обратитесь к народу, иначе, клянусь Леворуким, мы вовек не доберёмся до особняка его высокопреосвященства!.. Да придите же в себя, кошки драные!
Епископ не отвечал. Он понуро сидел на соломе в той же телеге, куда солдаты положили тело кардинала Сильвестра, и ни на что не реагировал. Бедняга впал в полную прострацию после того, как четверть часа тому назад набросился на Леонарда Манрика в приступе бешенства.
Едва кавалерийский эскадрон разогнал толпу у Собора Святой Октавии, рыжий генерал сунулся к Агнию с извинениями и вопросом о доставке тела в кардинальский дворец. Тут-то заплаканный епископ, который, казалось, глубоко погрузился в безысходное горе, пришёл в дикую ярость.
— Убийца! — зарычал он с пеной у рта, потрясая судорожно сжатыми кулаками перед самым носом у рыжего генерала. — Убийца!.. Проклинаю! Отлучаю тебя от церкви!..
Леонард Манрик, побледнев до синевы, отступил и скрылся за спинами своих людей. Окружающие встретили этот маневр презрительными взглядами, в которых не читалось ни малейшей жалости.
— Отыщите какую-нибудь карету… или телегу, — сказал Манрик Анселу совершенно белыми губами. — И доставьте… То есть отвезите его высокопреосвященство домой.
После этого генерал сбежал в Ружский дворец, вероятно, чтобы отчитаться перед отцом-тессорием.
Ансел сумел раздобыть телегу, но солдат не хватало. Увидев, как переносят тело её архипастыря, толпа заволновалась и снова начала медленно выплёскиваться на едва очищенную набережную. Призыв епископа Олларии мог бы успокоить горячие головы, но рассчитывать на его помощь не приходилось.
В таком-то положении Валентин Придд и застал полковника.
— Рад видеть вас живым и невредимым, сударь, — сказал молодой герцог, церемонно склоняя голову. — Я приехал, чтобы предоставить себя и своих людей в ваше распоряжение.
— Генерал Рокслей следует за вами, ваша светлость? — сдержанно осведомился Ансел, бросая на него быстрый испытующий взгляд.
— Нет. Эр Генри вчера отбыл в Торку, — сообщил Валентин с постным выражением лица. — Вы знаете, что он получил соответствующее предписание Тайного Совета ещё при жизни его величества. Однако он разрешил мне задержаться на несколько дней в Олларии, чтобы обсудить с господином Главным церемониймейстером его опекунство над моими братьями.
— А, вот оно что! — понимающим тоном воскликнул Ансел.
— Как видите, полковник, вы можете полностью доверять мне, — продолжал Придд ещё постнее. — Я собирался предложить свои услуги генералу Манрику. Однако, поскольку его здесь нет, а вы нуждаетесь в помощи, я прошу вас распоряжаться мною и моими людьми по вашему усмотрению.
— Кошки драные! — в сердцах выругался Ансел. — Что скрывать: вы прибыли очень кстати! Но имейте в виду: сейчас в нас полетят булыжники.
— Надеюсь, что нет, — и Придд слегка кивнул головой на распростёртое в телеге тело. — По дороге сюда я встретил господина Генерального прокурора. Он попросил меня доставить его высокопреосвященство домой и уверил: тем, кто это сделает, народ не причинит ущерба.
Спрут оказался прав. Окружённые лиловыми всадниками, солдаты гарнизона беспрепятственно добрались до кардинальского дворца. И хотя их постоянно сопровождал недовольный ропот, ни один камень так и не полетел в их сторону.
Маркиз Орильян встретил Ансела во дворе.
— Какой ужасный день, какой ужасный день! — прогудел он, хватая полковника под локоть мёртвой хваткой. — Бедный Талиг! Мы утратили сразу обе наши опоры: и короля, и кардинала!
Анселу было не до ритуальных плачей, но он подавленно кивнул, глядя, как слуги вынимают из телеги мёртвое тело. Дворяне и хмурые солдаты обнажили головы. Дрожащий Агний, почти такой же бесчувственный, как его господин, попробовал подняться самостоятельно и упал на руки святых отцов. Его унесли, как и Сильвестра.
Ансел в расстроенных чувствах нахлобучил шляпу обратно на голову.
— Нет-нет-нет! — протестующе воскликнул маркиз Орильян, крепче сжимая пятерню на его локте. — До ухода вам необходимо что-нибудь выпить. И вашим людям тоже. Я распоряжусь, пойдёмте.
И он решительно потащил полковника внутрь особняка. Герцог Придд, которого никто не приглашал, тем не менее, отправился следом за ними.
— Что вы думаете о том, что происходит в столице? Скажите честно, полковник, — попросил Генеральный прокурор, наливая вино в бокалы. — Неужели вам всё это по душе?
Ансел невесело усмехнулся:
— Нет, ваше высокопревосходительство. Но что я могу сделать? Мой командующий – генерал Манрик, а он ни при каких обстоятельствах не пойдёт против отца.
— Своим сегодняшним поведением генерал вряд ли снискал к себе уважение, — негромко заметил Придд со своего места.
Ансел промолчал: глупо отрицать очевидное. Слабость и растерянность Леонарда Манрика видели все, кто был сегодня на площади у Собора. «Уж лучше бы он стрелял не разговаривая, — недовольно подумал Ансел, — чем разговаривал, потому что боялся стрелять!».
— Полагаю, что генерал не уверен в правах своего отца, — ровным тоном продолжал Придд, — и поэтому боится применять насилие.
— Отчего и без того дрянное дело становится ещё дряннее! — рубанул маркиз Орильян с южной откровенностью. — Не мне говорить вам, полковник, что такое командир, который не уверен в себе! И это он, по-вашему, должен водворить спокойствие и мир в Олларии?
Ансел вдумчиво смаковал глоток вина, совершенно не ощущая его вкуса. Честно говоря, он охотнее предпочёл бы сейчас ломоть хлеба с куском мяса: со вчерашнего вечера ему не удавалось поесть. Но тяжёлые думы угнетали хуже голода. Полковник ясно понимал: Леонард Манрик и его младший брат, настолько же опрометчивый, насколько старший был нерешительным, способны натворить бед в столице.
— Неужели вам мало того, что уже происходит? — продолжал гнуть своё Генеральный прокурор. — Вы же сами видите: народ доведён до крайности, а бедный король Фердинанд безвременно покинул нас! Если завтра тессорий прикажет ввести в город пушки, у нас начнётся настоящая гражданская война. Эпинэ уже горит! Не хотите же вы поджечь ещё и столицу?
— Первый маршал будет весьма недоволен этим, полковник, — ввернул юный Спрут. — Он заявит вам, что вы встали не на ту сторону.
— Я и сам не знаю, на чьей я стороне, ваша светлость! — огрызнулся Ансел раздражённо. — Если Первый маршал примет на себя командование, я подчинюсь ему без всяких споров. Почему бы вам, господин Генеральный прокурор,не поговорить обо всём об этом с комендантом Сартеном, а не со мной?
— Потому что комендант Сартен ещё вчера сбежал из города, — усмехнулся Орильян с неприязненным видом. — Господин тессорий выкупил у него должность через час после смерти короля. Сартен провернул выгодное дельце и унёс ноги до того, как в Олларии началась вся эта бесовщина… И как вы думаете, полковник, на кого наш любезный тессорий повесит ответственность за беспорядки и жертвы в столице?
Ансел яростно закусил губу: этот вопрос ему в голову не приходил.
— Если завтра в город подвезут пушки, — сказал молодой Придд, серьёзно глядя на него, — жертв станет слишком много. Графу Манрику придётся найти виноватых, а вряд ли он пожертвует своими сыновьями.
Полковник Ансел вскинул голову.
— Что вы мне предлагаете? — спросил он с военной прямотой.
— Помочь нам освободить соберано, — столь же прямо ответил Генеральный прокурор. — Чем скорее настоящий наследник возьмёт власть в свои руки, тем быстрее вы водворите порядок в столице. И это не говоря о карьерных перспективах лично для вас, полковник. Я знаю: вы благородный человек и обещанием награды вас не купишь. Но со стороны Манриков вас ожидает только неправый суд и расстрел.
Ансел потряс головой, как лошадь, которую тревожит слепень:
— Что я должен сделать?
— Провести наших людей в Багерлее и вывести их вместе с соберано, — быстро ответил Генеральный прокурор.
— Ввести и вывести? И только? — Полковник нахмурился. — Багерлее охраняют наёмники-гаунау. Почему вы уверены, что они безропотно подчинятся вам и освободят герцога Алву без приказа тессория?
— Но ведь они простые наёмники, полковник, — возразил молодой Придд, — следовательно, их можно купить. Если мы предложим им больше…
— Простите, ваша светлость, — прервал его Ансел, — но, поскольку они уже куплены тессорием, у вас нет шансов.
— Кэналлоа готова дать много больше, я уверен… — начал Придд.
— Вы не знаете наёмников, ваша светлость, — возразил Ансел, качая головой. — У них есть своё понятие о чести. Если их договор с тессорием истекает завтра в полдень, то ровно в двенадцать часов и одну минуту они сложат перед вами оружие. Однако до этой минуты они будут сопротивляться вам так отчаянно, словно от этого зависит спасение их душ. Таков их кодекс чести. Они продают свою верность, это правда, но они не торгуют ею.
— На этот случай, — задумчиво проговорил Генеральный прокурор, согласно кивая, — у нас есть другой план. И если вы поможете нам, любезный полковник… Вы ведь поможете нам?
Ансел одним глотком допил оставшееся вино, поставил бокал на стол и решился.
— Говорите, — просто согласился он.
Генеральный прокурор немного помедлил, а затем произнёс, заметно понизив голос:
— У меня есть свой человек в Багерлее. О нём никто не знает; не знал даже его высокопреосвященство. Если вы проведёте наших людей внутрь крепости, герцог Придд возьмётся разыскать его. Этот человек знает местонахождение соберано и может выпустить его из камеры. У него есть ключ. Соберано переоденется в форму вашего полка, скроет волосы под платком, а вы выведете отряд обратно из крепости без шума и боя.
— Подмена? — понимающе спросил Ансел. — А вашему человеку можно доверять?
— Вполне. Должен признать, что он несколько трусоват, но, как вы только что выразились, своей верностью он не торгует.
Ансел кивнул головой.
— Изложите мне ваш план подробно, — деловито предложил он, усаживаясь поудобнее.
— Он очень прост. Вы командир гарнизона Олларии, и, следовательно, можете беспрепятственно пройти в Багерлее. В свой отряд вы возьмёте герцога Придда с его людьми и пару-тройку моих кэналлийцев. Новым комендантом тессорий назначил племянника своей жены, Иоганна Ронибурга. Я это знаю наверное: ездил к нему с нашим новым супремом. Ну, вам Ронибург тоже известен. Допустим, что тессорий приказал вам доставить ему что-нибудь важное: скажем, подкрепление или какие-нибудь распоряжения… Ваша задача – добиться, чтобы герцога Придда с его людьми пропустили во внутренний двор Багерлее. Там он сам найдёт, как проникнуть во Вторую Бастиду. Мой человек поможет ему в этом. А там любой из моих кэналлийцев будет счастлив поменяться с соберано местами в камере. Вы же тем временем должны ожидать их возвращения во внешнем дворе, чтобы в случае необходимости помешать закрыть главные ворота. Едва герцог Придд и соберано появятся, вы уведёте отряд.
— Сколько времени понадобится герцогу Придду, чтобы найти в Багерлее вашего человека? — спросил Ансел, поворачиваясь к собранному и сосредоточенному Спруту.
Тот бросил вопросительный взгляд на маркиза Орильяна.
— Немного, — ответил за него Генеральный прокурор. — Раскрою перед вами все карты. Это помощник коменданта, который ведает снабжением тюрьмы. Его зовут Перт.
Ансел подумал и уверенно кивнул:
— Тогда вы можете рассчитывать на меня. Его светлость и ваши люди попадут в Багерлее.
— Главное, — вставил Спрут озабоченным тоном, — чтобы у меня был благовидный предлог, чтобы проникнуть во внутренний двор. Вы можете обеспечить меня таким предлогом, полковник?
Ансел поднял на него глаза и усмехнулся.
И вот теперь их маленький отряд стоял во внешнем дворе Багерлее, окружая пять подвод с порохом, который Ансел забрал из Арсенала.
Новый комендант вышел к ним минут через десять.
— А, Ронибург! Рад видеть вас! — зычно поприветствовал его Ансел. — Наслышан о вашем новом назначении. Примите мои поздравления!.. Надеюсь, что Сартен не слишком продешевил?
— Чем обязан, Ансел? — хмуро поинтересовался свежеиспечённый комендант, окидывая солдат в форме столичного гарнизона быстрым подозрительным взглядом. — Что это вы сюда притащили? Вас послал мой дядя? И что нового в городе?
— В городе мятеж, Ронибург, — небрежно ответил Ансел, слегка пожимая плечами. — А вы ждали чего-то другого? Впрочем, пожалуйста, вот вам и свежие новости: на всех улицах только и кричат, что ваш кузен Манрик приказал расстрелять его высокопреосвященство прямо в Соборе Святой Октавии!
У Ронибурга в ужасе отвисла нижняя челюсть.
— Петушился ваш кузен знатно, только дело, доложу я вам, вышло препоганое, — невозмутимо продолжал Ансел. — В общем, кардинал мёртв, а ваши родичи прокляты и отлучены от церкви. Последнее я слышал собственными ушами от епископа Агния лично. Теперь слово за кэналлийцами, а они шутить не любят. Проломленный череп моего заместителя Мевена тому подтверждение. Кстати, я слышал, что к генералу Савиньяку уже отправили срочного гонца…
— Хватит! — грубо прервал полковника комендант, у которого, видимо, не выдержали нервы. В отличие от Манриков, он не был рыжим, но его это не красило. — Скажите лучше, что это у вас тут?
— Привёз вам порох из Арсенала, — сухо ответил Ансел. — За стенами Багерлее он будет куда сохраннее. Не думаю, дружище, что вам понравится, если эти бочонки захватят мятежники и подложат их под ваши главные ворота.
Ронибург прошёлся вдоль подвод, рассматривая запечатанные бочонки. Валентин Придд опустил голову и попытался полностью слиться с окружающим пейзажем.
— Ну где там ваш, как его… начальник снабжения?! — нетерпеливо рявкнул Ансел, устав следить за передвижениями коменданта.
— Мой помощник, хотите вы сказать, — поправил его Ронибург и, обернувшись ко входу во внутренний двор, позвал: — Эй, Перт! Перт!.. Перт, чтоб тебя! Тащись сюда с ключами!
Невысокий, невзрачный человечек, плотный и коренастый, в кожаной куртке и весь обвешанный ключами, уже поспешал навстречу начальнику. По его приказу охрана зашевелилась: снова заскрипели решётки и залязгали засовы ворот.
Узкий проезд во внутренний двор приоткрылся. Возница первой подводы – это был кэналлиец из числа людей маркиза Орильяна, но лысый и бледный, уже десятки лет безвыездно живущий в Олларии, – слегка шевельнул поводьями, и его лошадь медленно тронулась вперёд, осторожно ступая копытами по вымощенному камнем двору.
— Мои ребята помогут перенести порох в ваши погреба, — небрежно бросил Ансел и тут же приказал Валентину: — Сержант, возьмите два десятка и поступайте в распоряжение господина… да как же его, кошки драные… а, Перта!
Придд повелительно взмахнул рукой, и его люди, отделившись от основного отряда, двинулись следом за подводами.
— За мной! — коротко скомандовал Придд.
— А я подожду вас здесь, — пробурчал Ансел им вслед, заворачиваясь в плащ и нахохлившись на коне, как недовольный петух на шестке.
— Бросьте, Ансел! — заметил комендант, потирая озябшие руки: он вышел во двор без плаща. — Охота вам торчать тут на ветру! Пойдём, выпьем со мною и расскажи́те толком, что происходит в этом взбесившемся городе!
— Увольте, Ронибург, — отклонил его предложение Ансел. — У меня от вашего Багерлее все зубы разнылись. Хотите узнать, что происходит – спрашивайте здесь.
Дальнейший их диалог ускользнул от ушей Валентина Придда: всё внимание юного герцога теперь было устремлено на движение подвод. Одна за другой пять лошадей вошли во внутренний двор. Он был похож на длинный и узкий колодец, огороженный со всех сторон высокими стенами со знаменитыми башнями. Где-то наверху по дозорной галерее расхаживала вооружённая стража. Вторая Бастида, как помнил Валентин из планов крепости, располагалась по правую руку от него и была, как и следовало из её названия, второй от входа.
— Господин Перт! — негромко окликнул Валентин их коренастого провожатого. — Куда будем грузить бочонки?
Одновременно молодой человек сорвал с пальца кольцо с печаткой Генерального прокурора и сунул его прямо под нос помощника коменданта Багерлее.
— Ведите нас во Вторую Бастиду, — тихонько добавил он.
Несчастный Перт на секунду застыл на месте, словно воочию увидел Зверя Раканов, а потом весь мелко затрясся, как трясётся водянистый студень в руках у голодного воришки.
— Ведите нас во Вторую Бастиду! — чуть громче повторил Валентин, чувствуя в душе нарастающую панику: он не ожидал, что «их человек» окажется таким трусом, хотя маркиз Орильян, кажется, недавно обмолвился об этом.
— Во Вторую Бастиду!.. — неожиданно возопил господин Перт высоким тонким голосом, дав изрядного петуха, и тут же закашлялся. — Кхе-ха-ха! Кха-хе-хе!
Это был вопль ужаса или указание? Валентин так и не понял этого, однако немедленно повторил приказ:
— Грузить порох во Вторую Бастиду, ребята!
Господин Перт, всё ещё кашляя, суетливо побежал вперёд, гремя ключами, которые так и прыгали в его трясущихся руках:
—Кхе-хе-хе! Сюда!
Наёмники-гаунау не обратили на эту мизансцену никакого внимания: по верху крепостных стен продолжал расхаживать караул, охрана внутреннего двора не повела и ухом и только стража, выставленная у Второй Бастиды, расступилась, чтобы дать проход мнимым гарнизонным солдатам.
Валентин быстро сосчитал: наверху никак не меньше пятидесяти человек, во внешнем дворе ещё тридцать, во внутреннем столько же плюс вооружённая охрана внутри башен: если придётся пробиваться к воротам, живыми не уйти. Сердце его сильно забилось: что бы то ни было, нельзя поднимать шума!
Уставший гарнизонный сержант вразвалку вошёл во Вторую Бастиду. Здесь царила полутьма: в маленькие оконца едва пробивался пасмурный свет угасающего осеннего дня. От стылых камней шёл промозглый холод. Заметив справа массивную винтовую лестницу, Валентин Придд машинально шагнул к ней.
— Нет-нет, не туда! Погреб – здесь.
Помощник коменданта, ухватив Валентина за рукав, потащил молодого человека за собой к тяжёлой двери, очевидно, ведущей в подвалы. Придд ловко перехватил руку тюремщика.
— Я герцог Придд, сударь, — шёпотом сказал он. — И пришёл сюда по указанию маркиза Орильяна за герцогом Алвой. Вы должны провести меня и моих людей прямо к его камере. У вас ведь есть ключ?
Помощник коменданта снова мелко затрясся.
— Камера его светлости во втором этаже, — пробормотал он, кашляя и звякая всеми своими железками. — Но сегодня его переводят в карцер. Приказ коменданта, да…
— Когда? — тихо перебил его Валентин.
— Сейчас, — ответил Перт, глядя на Спрута круглыми несчастными глазами.
— Охрана?
— Десять человек… И два надзирателя.
— Отлично, — заключил Валентин. — Ведите нас туда немедленно. Эй, парни! — окликнул он своих людей. — В цепочку стройсь! Четверо у подвод, остальные сюда! Ну, поживей же, почтеннейший, открывайте нам эту дверь!
Господин Перт закивал, толкаясь в тяжёлую дверь погреба всем телом:
— Сейчас, сейчас!..
Шестнадцать человек бесформенной толпой все вместе ввалились в башню. Счастливое число, мельком подумал Придд.
— Где карцеры? — тихо спросил он у Перта.
— Внизу, — так же тихо отозвался тот, кивая на винтовую лестницу.
— Кого там содержат?
— Никого.
— Пусть три человека останутся здесь, чтобы сбрасывать бочонки в погреб и следить за наружной охраной, — распорядился Валентин. — Остальные за мной! Вы, сударь, скажете надзирателям, что комендант прислал с вами подкрепление. Пошли!
Перт, по-прежнему мелко трясясь и звякая ключами, безропотно двинулся вперёд во главе отряда. «А ведь он вовсе не трус», – с удивлением подумал Валентин про себя. Бедняга просто не привык в таким делам. Да и когда бы ему привыкнуть? Конечно, ему было страшно (как втайне было страшно и самому Валентину), однако Перт исполнял то, что считал своим долгом – перед маркизом Орильяном или перед герцогом Алвой. Как-никак, а Ворон теперь стал его новым королём.
Винтовая лестница вывела маленький отряд во второй этаж башни. Перт говорил правду: узкий коридор был полон рослыми гаунау со шпагами наголо; тусклый свет из узких бойниц отражался на их лезвиях. Двери одной из камер были открыты настежь: оттуда доносилась какая-то возня. Валентин не успел задуматься над её причиной, как два дюжих надзирателя осторожно вывели в коридор узника с туго перетянутыми за спиной руками. По гибкой кошачьей фигуре Валентин сразу узнал Алву, хотя движения герцога были скованны: похоже, его ноги тоже опутывали верёвки.
— По приказу коменданта! — тоненьким голоском воскликнул господин Перт, чья голова только что показалась над пролётом лестницы. — Нужно сменить охрану!
Командир наёмников, недоуменно нахмурившись, шагнул к Перту, вероятно, желая получить разъяснения. Кэналлиец, поднимавшийся сразу вслед за Валентином, не стал ждать: сильный кулак обрушился на голову несчастного гаунау. Тот мешком рухнул на пол, не успев издать даже крика. Остальные наёмники тут же схватились за оружие, но внезапность нападения сыграла на руку атакующим. Переодетые дворяне Придда налетели на солдат как соколы на диких уток. Двое-трое охранников гортанно закричали, видимо, пытаясь привлечь внимание караула снаружи, но быстро умолкли.
Растерявшийся Валентин едва успевал уворачиваться от ударов, сыплющихся вокруг него справа и слева. Узкий коридор стеснял движения, а неопытность в такого рода свалках не позволяла юноше быстро сориентироваться. Он хотел пробиться к Алве, чтобы освободить его, но какой-то кэналлиец успел раньше: змеёй проскользнул к своему соберано и кинжалом рассёк опутывающие его верёвки. Минута – и в руках Ворона блеснула шпага. Один из надзирателей рухнул вниз лицом, а второй, испуганно лопоча, быстро отступил назад в камеру, где господин Перт тут же ловко запер его.
Бах! Едкий дым от одинокого выстрела наполнил коридор. Какой-то из наёмников всё же сумел схватиться за пистолет. Только через секунду до Валентина дошло, что гаунау выстрелил вовсе не по атакующим, а в ближайшую открытую бойницу. Он невольно похолодел. Солдат подал знак тревоги! Сейчас вся стража Багерлее поднимется против них. Нужно уходить немедленно!
Ворон одним прыжком оказался возле самоотверженного наёмника и уложил его одним ударом эфеса по голове.
— Где Сартен? — жёстко спросил он, повернувшись к Придду.
— Продал должность и бежал, — весь подобравшись, ответил Валентин с военной чёткостью.
— Кардинал?
— Мёртв.
Алва на мгновение прикрыл глаза, словно переваривая услышанное.
— А вы, герцог? Что здесь делаете
Чёрные из-за расширившихся зрачков глаза посмотрели так холодно и пронзительно, что у Валентина невольно прошёл озноб по спине.
— Манрики забрали к себе моих братьев, — откровенно признался он. — Только вы можете вызволить их.
Лицо Ворона немного смягчилось. Он кивнул.
— Что вы намеревались делать дальше?
— Нам нужно пробиться во внешний двор, — торопливо стал объяснять Придд. — Там нас ждёт полковник Ансел с остатком отряда. Он согласился помочь. Он присмотрит, чтобы новый комендант не запер главные ворота крепости.
Алва шагнул назад к бойнице и окинул взглядом внутренний двор. Оттуда уже доносились крики тревоги: гортанный гаунасский выговор звучал как крики чаек перед штормом.
— Полковник Ансел правильно сделает, если немедленно покинет Багерлее, — заметил Ворон спокойно. — Нам не удастся дойти до внешнего двора: дозорные расстреляют нас сверху. Ступайте за мной, герцог! Всем вниз!
— Вниз? — поразился Валентин, бросаясь следом за Алвой. — Разве мы сможем продержаться внизу против всей охраны Багерлее?
Ворон на секунду приостановился.
— Внизу есть выход, — бросил он через плечо. — Он известен только королю, коменданту и мне. Посмотрим, продал ли его Сартен вместе со своей должностью!
Валентин последовал за Алвой, заметив краем глаза, что кто-то из его людей так и остался лежать в коридоре. Ленард? Шток? В спешке он не смог разобрать.
Снизу уже слышались одиночные выстрелы, и Валентин со сжавшимся сердцем подумал о людях, которых оставил у погреба и у подвод. Однако расхрабрившийся господин Перт внезапно оттолкнул молодого герцога локтем и едва ли не кубарем покатился вниз:
— Прекратите! В погребе порох! Там порох! — завопил он отчаянно. — Вы хотите взлететь на воздух, болваны? Прекратите стрелять!
Надо признать: это был голос разума. Ружейный треск стих, и охрана полезла наверх, обнажив холодное оружие. К счастью, Багерлее строили круг тому назад, и винтовая лестница как и положено, закручивалась по часовой стрелке, отчего удары нападающих сыпались главным образом на правую стену. Какой-то умник попробовал сменить руку, и почти тут же полетел вниз, раненный Вороном. Валентин видел, как Алва наступает во главе их маленького отряда, отчаянно рубясь с наёмниками. Самому юному Спруту почти не приходилось прибегать к оружию из-за узости пролёта. На глазах у него рухнуло двое его дворян; кто-то из кэналлийцев тоже был ранен.
— Стоять! — рявкнул Ворон, оказавшись прямо напротив подвала. В руке у него тускло блеснул пистолет, вероятно, отобранный у кого-то из гаунау ещё наверху. — Стоять или я выстрелю в пороховой погреб!
Угроза возымела действие. Наёмники отступили, видимо, соображая, как бы половчее выбить оружие у Ворона из рук. Алва не замедлил воспользоваться этим.
— Вниз, в карцер, — вполголоса приказал он, и Валентин, не успев даже осознать до конца распоряжение, выполнил его. Он перепрыгнул на нижнюю ступеньку и бросился к тяжёлой, обитой металлом двери, намереваясь открыть её.
Дойти он не успел. Дверь отворилась сама, подталкиваемая изнутри чьим-то сильным телом, и навстречу юному герцогу вывалился очередной наёмник-гаунау с мушкетом в руке. Очевидно, он был отправлен своим командиром вниз, в карцер, чтобы ожидать там узника, и теперь, привлечённый странным шумом, вышел посмотреть, что за бесовщина творится у него над головой. При виде Валентина глаза и рот у него удивлённо округлились, а дуло ружья опустилось вниз. Валентин взмахнул шпагой, чтобы смести врага с дороги, и в это мгновение наёмник выстрелил.
Вспышка боли оказалась настолько внезапной и острой, что время и пространство разом провалились в какую-то бездонную чёрную яму. Сотню лет Валентин блуждал по ней вслепую, почему-то осознавая при этом, что всё ещё находится в подземельях Багерлее. Потом он услышал тишину – вокруг воцарилось полное безмолвие. Лицо наёмника плавало перед ним в каком-то топком мареве, таращась с прежним изумлённым видом, а потом стало заваливаться куда-то вбок, залившись алой краской от лба до подбородка.
Валентин облегчённо закрыл глаза. Как же он устал! Уже наступил вечер, и няньки скоро придут укладывать его. Но не время спать. Он должен дождаться матушку. Она придёт, когда он будет лежать в кроватке, и, неслышно шурша тяжёлым шёлковым платьем, уронит ему на лоб прохладный, почти невесомый поцелуй. Тогда и можно будет заснуть, но не сейчас. Когда он снова распахнул глаза, над ним, смешно разевая рты, как рыбы на суше, сгрудились головы его дворян, странно вытянувшиеся вверх, к тяжёлому каменному потолку.
Алва одним прыжком оказался рядом.
— Внесите его в карцер! — рявкнул он, и сразу восемь рук, подхватив раненого герцога Придда, перенесли его на холодный пол скудно освещённого карцера. Остальные, навалившись на массивную дверь, дали Алве возможность задвинуть засовы – достаточно крепкие, чтобы продержаться против целой армии гаунау.
Потемневшее лицо Ворона – злое, страшное, с заострившимися чертами и сжатым в одну линию ртом – склонилось над Валентином. На живот раненого Алва старался не смотреть: все внутренности были разворочены выстрелом. Но глаза Придда на искажённом, мокром от предсмертной испарины лице казались спокойными и осмысленными.
— Вы выйдете отсюда? — беззвучно спросил Валентин одними губами.
Алва кивнул и ответил с трудом, словно что-то застряло у него в горле:
— Да. Что я могу сделать для вас?
Губы Валентина дрогнули.
— Спасите мою семью, — сказал он без голоса. — Обещайте.
— Даю вам слово, герцог, — твёрдо ответил Алва.
Валентин прочёл в его лице подтверждение сказанному и с облегчением закрыл глаза. День был закончен, и Вальхен увидел, как солнце садится за горизонт. Он всегда любил закаты, хотя священник и говорил ему, что смотреть на них нельзя. Почему нельзя? Закат – это так красиво. Почти так же красиво, как рассвет. Хотя Вальхен и был очень мал, он знал столько, сколько себя помнил: солнце не умирает. Какая глупость! Оно просто ложится спать, как и он сам, чтобы потом проснуться в новом чудесном мире – по имени «завтра».
— Соберано, — обратился к Ворону один из кэналлийцев, когда по телу герцога Придда прошла последняя судорога. — Эта дверь очень крепкая, и засовы тоже, но если охранники подожгут её, мы задохнёмся тут раньше, чем они нас перестреляют.
Алва поднялся с колен и бросил сухо:
— Все за мной.
Уверенным шагом он направился к противоположной стороне карцера и, взобравшись почти под самый низкий потолок, всем телом повис на каком-то уступе неровной стены. Внутри что-то лязгнуло и натужно заскрипело, а потом стена начала медленно поворачиваться. Алва отпрыгнул в сторону, отряхивая руки. Стена отошла, открыв глубокий чёрный зев.
— Потайной ход. Его вырыли монахи-эсператисты, — отрывисто сказал Ворон остатку отряда. — Видимо, так они показывали чудеса, спасая своих фанатиков-собратьев. Будем надеяться, что у Сартена не было времени проговориться о нём.
— А куда он ведёт, монсеньор? — с опаской спросил один из дворян Придда.
— В Ноху. Он проходит под прудами для нужды, проще говоря – под клоакой. Но выбора у нас нет. Возьмите тело герцога Придда и внесите его внутрь. Я выйду последним и приведу в движение запирающий механизм. И снимите со стен факелы: там темно как в Лабиринте!
Все кинулись поспешно исполнять приказы Ворона. Кто-то быстро сорвал оба тускло чадящих факела; другие сбросили форменные плащи и мундиры, чтобы соорудить из них нечто вроде переноски. Через пять минут печальная процессия с факельщиком во главе протиснулась в подземный ход. Алва вышел последним. Затем стена с лязгом и грохотом встала на прежнее место.
1
Низкое хмурое небо заглядывало в коридор сквозь полусгнившую решётку на потолке. Подул ветер, и редкие пожелтевшие листья каштана медленно посыпались в прореху. Сухо. Похоже, дождя не было не меньше недели. На полу лежал толстый слой мха, наросший поверх потрескавшихся каменных плит. Хотя вокруг царили безлунные осенние сумерки, Робер отчётливо видел и пожухлые листья у себя под ногами, и каменные сколы, выступавшие там, где плиты сошли со своих мест и встали на ребро. Выцветший мир отличался удивительной чёткостью.
Сколько времени он бредёт, как лунатик, по этому серому коридору? Да и как он тут очутился? Робер вздрогнул от этой неожиданно ясной мысли и рывком пришёл в себя.
Место казалось смутно знакомым. Перед Эпинэ и позади него тянулся узкий, как щель, проход, ограниченный массивными стенами, испещрёнными дождевыми потёками и пятнами подсохшей плесени. При виде них Робер почувствовал, как его лоб покрывается холодным потом. Он уже бывал здесь!.. Бывал, но когда? Он готов был поклясться, что никогда в жизни не видел этого места, но в то же время с ужасом узнавал его. Этот бесконечный коридор, причудливые белёсые разводы на стенах, похожие на стёртые старинные фрески… Каменный мешок, который вот-вот схлопнется, прижав свою жертву к нелепой, нарисованной плесенью вездесущей кобыле!
Робер заозирался по сторонам едва ли не в панике, но стены продолжали оставаться неподвижными, а причудливые пятна на них не спешили складываться ни в какие фрески. Робер выдохнул с облегчением и отёр пот со лба. Придёт же такое в голову! Кобыла, нарисованная плесенью! Бред. Всё равно что испугаться дурного кошмара. Успокоив дыхание, Робер внимательно осмотрелся, пытаясь мыслить рационально.
Теперь, когда его сознание воспринимало действительность ясно, он неожиданно сообразил, где находится. Коридор был похож на потайной ход, спрятанный в стене. Такие ещё в прошлом Круге любили строить монахи-истинники. Робер видел нечто подобное в Агарисе – узкие проходы походили на крысиные лазы, прогрызенные внутри толстого камня. Правда, в нынешние времена почти все они разрушились и обвалились. Этот, однако, оставался в полной сохранности, хотя и казался давно заброшенным. Толстый слой мха на занесённой через потолочные отверстия грязи доказывал, что им уже давно не пользовались.
Старинный монастырь истинников? Но где? В Алате? Или в Агарисе? И каким образом он, Робер Эпинэ, здесь очутился?
Его кто-то позвал сюда? Кто? А может быть, он просто спит?
Вокруг царила тишина. Робер вгляделся в сгущающийся впереди сумрак: похоже, там коридор упирался в тупик. Желая проверить это, он сделал несколько шагов и вдруг отчётливо увидел впереди серые, чуть светлее окружающего их сумрака ступени. Потайной ход выводил к грубо сработанной винтовой лестнице. Она вонзалась в нижний этаж, как каменный штопор.
Свесив голову, Робер осмотрел неровные ступени разной высоты, уводящие в колодец тьмы. Там, внизу, не было ни единого проблеска света, но по странной прихоти нелепого сна он продолжал отчётливо различать контуры лестницы и стен. Нет, даже больше: он мог бы пересчитать каждую трещинку в камне, каждую ворсинку лишайника, ползущего по старой кладке. Робер пожал плечами. Если это действительно сон, почему бы не досмотреть его до конца? А если его позвали сюда, ему нужно найти того, кто назначил ему встречу. Он шагнул на первую ступеньку и принялся осторожно спускаться.
Лестница вывела его в точно такой же потайной ход, что и наверху, однако здесь не было никаких источников света, а серые плиты пола казались почти чистыми: их только слегка припорошило пылью и песком, изредка осыпавшимся со стен. Робер шагал, осторожно оглядываясь по сторонам. Слева мелькнул дверной проём. Саму дверь, возможно, не отпирали уже целый Круг: она казалась вросшей в стену. Робер изо всех сил налёг плечом, и дверь неожиданно легко отошла, как-то косо и вбок, не издав при этом ни малейшего шума. «Это определённо сон», — подумал Робер и едва не свалился с высокого порога на мощёную булыжником дорожку заросшего кустарником двора. Низкое безлунное небо клубилось над его головой, а прямо перед ним, в каких-нибудь десяти шагах, стоял, слегка нахмурясь и сосредоточенно сжав губы, единственный сын Эгмонта.
— Дикон? Ты? — негромко удивился Робер.
Юноша был в точности таким, каким Эпинэ запомнил его во время их последней встречи в Алате: настороженный и подобравшийся, с тревожными пасмурными глазами. Он по-прежнему носил простое чёрное платье и дорожные сапоги, покрытые пылью. Только сейчас шпага, прежде спокойно висевшая на перевязи, подрагивала у него в руке, а у ног вместо тени лежал огромный чёрный пёс с узкой мордой.
«Это не сон. Я умер, как и Дикон», — внезапно сообразил Робер. — «Его ведь раздавило обвалом».
Неужели Закат похож на монастырь истинников?
— Дикон, ты знаешь, где мы? — спросил Эпинэ, и собственный голос показался ему бесконечно слабым, как далёкий отзвук угасающего эха.
Дикон не удостоил его даже взглядом: его глаза блуждали вниз и вверх по стене, из которой только что вывалился Робер, как будто юноша пытался навскидку определить её высоту и размеры. Эпинэ решил было, что тот не услышал вопроса, но тут Дикон ответил.
— Это Дворик Тайн, — сказал он негромко, но вполне отчётливо (Роберу показалось, что его голос звучит на полтона ниже, чем он запомнил). — Это один из шестнадцати внутренних дворов Нохского монастыря. Сзади, — и Дикон указал остриём шпаги на противоположную стену, — алтарь Милосердия, через который мы пришли. А за этой стеной, — и Дикон ткнул шпагой в сторону Робера, — место, которое называется Садом монахов. Он упирается в Башню Монахов, а слева от неё – Двор аббата.
— Откуда ты знаешь? — спросил Робер, поражённый столь подробной топографией.
— Я и не знаю, — равнодушно ответил Дик, по-прежнему не глядя на Робера. — Камни знают.
Эпинэ не успел удивиться этому ответу: дверь, через которую он проник во Дворик Тайн, неожиданно надсадно заскрипела. Робер обернулся: оставленная им открытой, теперь она почему-то была заперта. Кто-то с глухими проклятиями ломился в неё изнутри потайного хода, натужно пытаясь сдвинуть её с места.
— К бою! — коротко и зло скомандовал Дик, и внезапно вокруг него справа, слева и сзади затрепетали языки призрачного пламени. «Словно свита теней», — подумал Робер и машинально схватился за левое бедро. Там ничего не оказалось – ни шпаги, ни кинжала. Он растерянно поискал пояс, которого тоже почему-то не было на месте. Только сейчас Робер обнаружил, что из одежды на нём только рубашка и штаны, а с походных сапог сняты шпоры. Он задумался было над тайной исчезновения своего оружия, плаща и камзола, но вовремя опомнился: следовало отойти в сторону, чтобы не мешать атаке Дикона. В этот момент дверь с душераздирающими визгом и лязгом отошла вбок, и в образовавшемся проёме показалось осунувшееся и бледное лицо Алвы.
Алва? Что
Возглас Робера слился с потрясённым возгласом Дикона:
— Рокэ?!
— Эр Рокэ?!
Алва даже не повернул головы в сторону Эпинэ. В левой руке он сжимал пылающий факел, заливавший его лицо невыносимо ярким светом, и Робер в мельчайших деталях рассмотрел тонкие черты, закушенную от напряжения губу и горящие синим огнём глаза. Секунду Алва стоял на пороге, глядя прямо и неотрывно на своего оруженосца, а потом, сунув факел в сторону, сделал несколько быстрых шагов, рывком сгрёб Дикона в объятия и крепко прижал его к себе.
«Неужели Рокэ тоже умер?» — потрясённо спросил самого себя Робер.
Алва медленно отстранился от Ричарда, не снимая, однако, рук с его плеч. Дикон судорожно глотал воздух: похоже, Алва стиснул его так сильно, что на мгновение вышиб дух.
— Я рад видеть вас живым, юноша, — сказал Алва спокойным, хотя и немного хриплым голосом. — Очень рад.
— И я, м-монсеньор… — осторожно просипел Дикон. — Я тоже… Рад, что вы на свободе. Я хотел… Я надеялся, что смогу придумать, как освободить вас…
— Как видите, этого не понадобилось, — прервал его Алва. — Хвала Леворукому. Мне не хотелось бы платить на своё освобождение из Багерлее жизнью последнего Повелителя Скал.
— Багерлее? — непонимающе повторил Робер. — При чём здесь Багерлее? Разве мы вообще живы?
Ему никто не ответил. Ричард только длинно вздохнул и уткнулся лбом в плечо своего эра.
— Но вы же мой король, монсеньор… — пробормотал он невнятно. — Вы же король, вы сами знаете… Ведь вам известно, кто вы такой!
— Значит, вы меня слышали? — тихо спросил Алва у него на ухо.
Ричард медленно выпрямился и отступил назад на два шага.
— Я… я слышал вас, — сказал он, судорожно сглотнув. — Так вы всё знаете! Ведь вы… Вы…
Он оглянулся, словно обдумывая, сказать ли, а потом, приняв решение, стремительным жестом сорвал с головы шляпу.
— Государь! — произнёс он, опускаясь на одно колено перед своим эром. — Согласно манифесту покойного короля Фердинанда, теперь вы – законный монарх Талига. Я и мои люди готовы служить вам и предоставляем себя в ваше полное распоряжение.
Эпинэ вдруг осознал, что весь Дворик Тайн полон народу. Призрачные сполохи, окружавшие Дикона, несомненно, были просто отсветами факелов, которые держали в руках невидимые люди! Тени одна за другой приобретали очертания человеческих фигур, хотя Робер, как ни старался, по-прежнему не мог разглядеть их лиц. После слов Дикона по всей этой толпе словно прошла крупная рябь. Тени всколыхнулись и пригнулись к земле, как верные вассалы, а огненные языки факелов вспыхнули ещё ярче. Однако растерявшийся Робер мог бы поклясться, что Алва так же, как и он сам, был захвачен этой сценой врасплох.
Но постойте, что сказал Дикон? Какое нелепое словосочетание он произнёс?
Робер почувствовал, что голова у него пошла кругом.
— Вы слишком торопитесь, господа, — холодно обронил Ворон, по обыкновению быстро взяв в себя в руки. — До тщательного рассмотрения прав кронпринца Карла я прошу не обращаться ко мне, как к королю. Поднимитесь!
Дикон встал и засопел, словно смертельно на что-то обидевшись.
— Как же тогда ваше величество прикажет к вам обращаться? — спросил он зло.
— Называйте меня… Называйте меня Правителем королевства. Впрочем, вы, Ричард, должны говорить мне по-прежнему «монсеньор».
Окделл сердито закусил губу и низко наклонил голову, чтобы скрыть выражение досады. Однако Алва снова дружески положил руку ему на плечо.
— У меня есть к вам ещё одна просьба, Ричард. Я хотел бы, чтобы вы позаботились… о вашем однокорытнике.
И, не снимая руки, Алва слегка развернул юношу в сторону, позволяя увидеть то, что находилось за его спиной. Дик опустил глаза, и Робер услышал, как он сдавленно охнул. На мгновение и самому Эпинэ показалось, что на земле, среди пожухлых листьев и пожелтелой травы сверкнули золотом волнистые волосы его сюзерена, и он рванулся вперёд, но сразу понял свою ошибку. Возле потайного хода, спокойный и умиротворённый, лежал юный Валентин Придд, удивительно похожий на молодого герцога Вальтера.
«Так это – смерть?» — удивлённо спросил себя Робер. — «Значит, мы все живы?».
Дикон потрясённо опустился на землю возле тела своего однокорытника.
— Он погиб при вашем освобождении, монсеньор? — тихо спросил он.
— Да, — коротко подтвердил тот. — И теперь я прошу вас позаботиться о его теле.
— Можно перенести его в алтарь церкви, — медленно предложил Ричард. — В эсператистские времена здесь было семь алтарей… Главный из них указывал на юг, на Агарис. А вход в юго-восточный находится прямо у нас за спиной.
— Так вы знаете Нохское аббатство? — удивился Алва, пытливо глядя на него.
— Нет, монсеньор. Я бывал в церкви, но в аббатстве впервые.
— Каким же образом вы попали внутрь монастыря? — поинтересовался Ворон, поднимая голову Дика и внимательно глядя ему в глаза. Тот слегка смутился.
— Нас привёл сюда Рамиро, мой лит… Мой пёс.
Из-за спины Ричарда тут же высунулась довольная морда огромной дейты. Собака воодушевлённо завиляла хвостом, явно радуясь Алве и восторженно приветствуя его. Тот потрепал пса по холке, внимательно рассматривая его цепким взглядом.
— Как, вы сказали, его зовут? Рамиро?
Уши Дикона, хотя и полускрытые густыми тёмными волосами, заполыхали жарким огнём. Он кивнул, низко опустив голову.
— Мне приятно видеть, герцог, — медленно и холодно проговорил Алва, хотя глаза его откровенно хохотали, — что вас нельзя упрекнуть в отсутствии чувства юмора.
— Юмор тут ни при чём! — тут же вскинулся Дикон, но, столкнувшись с шальным взглядом своего эра, снова смутился и закончил: — Просто у него глаза, как у вас… то есть у вашего предка, — поправился он совершенно упавшим голосом.
— В таком случае очень удачно, что вы не назвали его «Эр Рокэ», — флегматично резюмировал Алва прежним тоном и по-прежнему веселясь. — Это могло бы вызвать путаницу при обращении к кому-нибудь из нас.
Дикон сглотнул и насупился, но на этот раз у него хватило ума промолчать.
— Итак, ваш пёс хорошо ориентируется в Нохе? — продолжал Алва. — В таком случае я прошу вас одолжить мне его на время. Я намерен устроить в монастыре свой штаб – до тех пор, по крайней мере, пока в столице не будет водворён порядок.
— Послушайте, Рокэ, — решил наконец-то вмешаться Робер, пытаясь громким голосом привлечь к себе внимание Ворона. — Может быть, вы объясните мне, что здесь творится? Я совершенно не понимаю…
Он остановился, внезапно осознав с глубоким ужасом: он говорил всё это время, не открывая рта! А Дикон и Алва, судя по всему, его даже не видят!
— Я тоже, монсеньор, — негромко сказал Ричард. — Я тоже могу ориентироваться в Нохе, хотя и не так хорошо. Думаю, что это из-за камней. Они знают этот монастырь. Они… видят его.
— И вы видите весь монастырь? — резко спросил Алва.
— Кажется… Кажется да. Правда, очень смутно. Но когда я сосредоточиваюсь на чём-то одном, я начинаю видеть лучше.
— Потайные ходы? Подземелья? Скрытые комнаты?
— Здесь почти во всех стенах потайные ходы, монсеньор. Одни ведут в тупик, другие… Думаю, через них можно проникнуть куда угодно.
— А именно?
— В любую келью. Можно даже наблюдать, не входя. Есть скрытые проходы за алтарями. Из Домашнего очага можно пройти в мощехранилище. Из Двора аббата – в склеп. Он почти у нас под ногами. Только там крысы… Крыс немеряно.
— Крысы – это основная достопримечательность Нохи, — неприятно усмехнулся Алва, согласно кивнув. — Аббатство издревле ими славится.
Клемент! – внезапно подумал Робер. Он где-то потерял Клемента, так же, как плащ, камзол, шпоры и оружие. Он принялся лихорадочно шарить по карманам, однако в них было вопиюще пусто. Робер едва не застонал от досады. Праматерь Астрапэ, да что же такое с ним происходит?!
Если подумать, то это что-то немыслимое. Неужели он, последний герцог Эпинэ, оказался не в состоянии даже умереть как порядочный человек? Неужели даже Закатное пламя побрезговало принять такого малодушного предателя, как он? Вероятно, что так. И вот он застрял где-то между небом и землёй, между ожившими мёртвыми и безликими живыми и ходит среди них как безгласный призрак или привидение-невидимка. Проклятье! И поделом ему, идиоту. Он не смог защитить единственное существо, которое приручил, своего верного крохотного друга! Робер в ярости стукнул себя по лбу, и этот удар, как удар молота по наковальне, отозвался во всём его теле какой-то одеревенелой дрожью.
Похоже, он попросту весь закоченел. Разгуливать в одной рубашке в осеннюю погоду бывает накладно. Однако холода, как ни странно, он не чувствовал. Собственное тело казалось ему одновременно лёгким, как ветер, и тяжёлым, как камень. И хотя язык, налившись свинцом, не желал шевелиться у него во рту, руки и ноги повиновались ему со скоростью мысли. Во всём этом была какая-то неправильность, но Робер, как не старался, никак не мог понять, какая именно.
А впрочем, не важно! Он должен найти выход. Робер оглянулся. Позади него гостеприимно зиял открытой пастью потайной коридор, который привёл его в Ноху. Должно быть, выход находился там же, где вход. Придётся проделать весь путь в обратном направлении, если он хочет узнать, каким было его начало. И Робер решительно шагнул в стену.
Она с готовностью проглотила Повелителя Молний, но на сей раз Эпинэ показалось, что проход неуловимо изменился: он как будто стал много короче и шире. Робер не успел сообразить толком, что произошло, как стена уже выплюнула его обратно. Он снова оказался в каком-то внутреннем дворе, на сей раз совершенно пустом. Вокруг возвышались полуразрушенные каменные столбы, когда-то подпиравшие давно рухнувшую крышу. Оглядевшись, Робер с удивлением понял, что угодил прямиком в конюшню: узкие кирпичные перегородки в прошлом могли служить только стойлами.
Дракко! Разрубленный Змей! Он где-то потерял ещё и Дракко! Но ему просто необходима лошадь, чтобы выбраться отсюда. А может быть, он оставил Дракко в каком-нибудь из древних стойл и просто забыл об этом? Да, так оно и есть. Ведь он точно был на лошади! Он поклялся бы в этом даже жизнью матери. Робер машинально свистнул, и на периферии его зрения мелькнуло что-то рыжее. Хвала Астрапэ! Конь действительно ждёт его тут.
Робер шагнул вперёд и увидел в отдалении рыжеватый силуэт. Похоже, Дракко надоело дожидаться хозяина, и он отправился поискать себе травки на дальней лужайке. Робер снова засвистел, и конь словно бы нехотя поднял голову. Его движения показались Роберу плавными и завораживающими, как пляска огня, неуловимо перетекающего из одной формы в другую. Ну разумеется, это был Дракко: даже с такого расстояния легко было увидеть рыжеватые отблески на его густой гриве и шелковистых боках.
«Я приехал сюда на нём», — подумал Робер, смутно вспоминая какую-то бешеную скачку, словно он спешил на пожар. Или это пожар спешил за ним? Голова, по которой он недавно ударил кулаком, взорвалась запоздалой болью.
Робер шагнул по направлению к Дракко, но теперь приключилась новая напасть. Своенравное тело, до этой минуты исправно служившее ему, вдруг передумало повиноваться. Ноги неожиданно начали деревенеть, а туловище словно утратило гибкость. Робер засвистел в третий раз, отчаянно надеясь, что Дракко поймёт его и сам пойдёт навстречу. Однако конь продолжал смотреть издали, переступая ногами у самой кромки зеленоватой воды. «Лисий ручей», — внезапно вспомнил Робер название. Но что за притча? Разве может Лисий ручей оказаться в Нохском аббатстве? Каким образом он переместился из Алата в Олларию?
Робер напрягся было, чтобы получше рассмотреть эту диковину, но рухнул обратно в пожелтевшую траву, одуряюще пахнущую ландышами, и с трудом перевёл дыхание. Разрубленный Змей! Как некстати было бы умереть окончательно именно сейчас, когда Дракко так близко! Робер сжал зубы и закопошился на месте, пытаясь извернуться и перекатиться на живот. Когда это ему удалось, он с огромным усилием принялся подтягивать к животу колени, вцепившись в землю и упираясь в неё локтями. Медленно, чудовищно медленно к суставам возвращалась забытая гибкость, однако они всё же пришли в движение.
Дракко ободряюще заржал. Весь дрожа, Робер сел на коленях, чувствуя страшную дурноту и слабость. Праматерь Астрапэ, да он словно бы выпит весь до дна! Куда ушла его сила? Его голова кружилась, словно его мотало в каком-то воздушном круговороте, и только огромным усилием воли он удержался от того, чтобы не повалиться назад на землю.
Зато теперь он осознал, что с ним происходит. Он очнулся потому, что кто-то позвал его. Его сюзерен, Альдо Ракан. Его сюзерену нужна была помощь, и он очнулся. Но он ошибся, он пошёл не туда и не нашёл Альдо! Альдо нет в Нохе, там умер всего лишь молодой Валентин Придд. Но если Робер не выберется отсюда, он больше никогда не найдёт Альдо и не сможет помочь ему. Поэтому он обязан добраться до своего иноходца во что бы то ни стало.
Робер протянул к коню руки, и тот словно понял его молчаливую мольбу. Он медленно попятился от воды, а затем взвился в воздух, как бесшумная летняя молния. «Нет!» — хотел было вскрикнуть Робер: он внезапно испугался за Дракко, хотя Лисий ручей был узок и неглубок. Однако мгновением позже огненный иноходец уже стоял подле Робера, шумно переводя дыхание. Его янтарные глаза сверкали нетерпеливым огнём, а сияющая алым золотом грива сама легла Роберу в ладони.
Эпинэ приподнялся, вцепившись в неё обеими руками. Странно, но его даже не удивило отсутствие упряжи. Дракко нетерпеливо потянул хозяина за собой, с опаской кося глазом по сторонам.
Робер с трудом приподнялся и кое-как перебросил занемевшее тело через круп коня. Ему едва удалось распластаться на его шее, как Дракко уже тронулся с места. И вовремя: сзади послышался нарастающий шум. Сотня высоких женских голосов закричала в унисон, в высокой траве зашелестели сотни бегущих ног. Робер свесил голову, крепко вцепившись в бока своего спасителя. За ними бежала сотня кошкоголовых Мэллит, протягивая к нему руки, жалобно и утробно вопя. Но огненный иноходец всхрапнул и взвился в воздух, успешно преодолевая Лисий ручей во второй раз. Робер почувствовал, как к ним обоим прикоснулся липкий мёртвый холод, но уже через мгновение это прошло. Их окружил жар десятка огненных коней.
Пирофоры! Они ждали его здесь в надежде, что он очнётся!
Робер слегка приподнял голову, с наслаждением вдыхая напоённый живым пламенем воздух. Он отогреется, он ещё оживёт. Нужно только держаться за огненного иноходца как можно крепче. Он сам Иноходец. А если он и соскользнёт, то пусть это случится уже в самом конце их пути.
2
Леонард Манрик явился в Ноху только на рассвете восемнадцатого Осенних Ветров.
С первого же взгляда на его упрямое лицо с заострившимися скулами становилось ясно: он пришёл сюда торговаться. Но столь же ясно было и другое: торговаться рыжий генерал не умел совершенно.
Алва принял его в покоях бывшего Нохского аббата, которые превратил в свой кабинет. Со вчерашнего дня сюда потоком шли люди: офицеры столичного гарнизона во главе с полковником Анселом (тому всё же удалось вырваться из Багерлее после объявления тревоги), судейские чины вместе с новым супремом и маркизом Орильяном (последний так и сиял от счастья видеть своего соберано невредимым и на свободе), гражданские власти – мэр столицы, господин Оливье́ Фресто́н, и купеческие старейшины с представителями всех ремесленных цехов. Последними в Ноху явились офицеры Резервной армии: бо́льшая их часть сочла разумным присягнуть новой власти.
Верность тессорию сохранил только полк его младшего сына, навербованный на деньги семьи Манриков.
Пушки, на которые так рассчитывал «огрызок» Тайного Совета, оказались в руках у Алвы сразу же после того, как их привезли в Олларию утром семнадцатого числа. Артиллеристы передали их Первому маршалу под ликующие клики высыпавшего на улицы народа. Окружённый офицерами и высшими сановниками, Алва проехался по всей столице, мгновенно освободившейся от баррикад. Ричарда он прихватил с собой и таскал повсюду: в особняк покойного кардинала Сильвестра, в Собор Святой Октавии, в городскую ратушу, в Арсенал и ещё в добрую сотню мест.
Верховный Правитель королевства не скупился на обещания. Ричард собственными ушами слышал, как Алва посулил купцам и депутации мелкого дворянства скорый созыв обеих Высших Палат Талига, разогнанных покойным кардиналом почти десять лет тому назад по случаю бракосочетания Фердинанда II с Катариной Ариго. Теперь-то Ричард понимал, что за тогдашним разгромом Людей Чести стояла крупная политическая сделка между Сильвестром и Штанцлером.
У Манриков оставались только Ружский дворец да их собственный особняк, находившийся в том же квартале на берегу Данара. Тессорий здраво рассудил, что Алва вряд ли пойдёт на штурм королевской резиденции, но удержать целый квартал силами одного полка не представлялось возможным. Поэтому, по мнению Ричарда, он отсиживался дома, выставив караулы и используя малолетнего Карла и Приддов как живой щит. Однако точно выяснить местонахождение детей не удалось: их могли как разделить, так и держать всех вместе.
— Господин Первый маршал, — начал Леонард Манрик неприязненным тоном, отвесив Верховному Правителю Талига самый небрежный поклон.
Алва тут же оборвал его.
— Говорите мне «монсеньор», — бросил он сухо.
Как и во время вчерашней поездки по столице Алва был при полном параде: герцогская цепь, родовые цвета, серебряная пряжка в виде распростёршего крылья ворона на шляпе. На каждой сине-чёрной драпировке, на каждом предмете мебели, спешно доставленном в Ноху из особняка на улице Мимоз, едва ли не на каждой вещи в кабинете красовался фамильный герб их владельца. Ричард не удивился бы, обнаружив стилизованного ворона даже на облупившихся настенных фресках четырёхсотлетней давности.
Ничего чёрно-белого! Словно династия Олларов и впрямь пресеклась.
Надо думать, на Манрика это произвело впечатление.
— Ваша светлость, — поджав губы, начал он заново, — я приехал сюда по поручению тех офицеров Резервной армии, которые остались верны Тайному совету короля Фердинанда II.
— Не лукавьте, — усмехнулся Алва, — вы приехали сюда по поручению вашего отца-тессория.
— Предположим, — согласился Манрик, на лице которого так и заходили желваки. — Мой отец защищает интересы наследника престола Карла Оллара. А вам хорошо известно, ваша светлость, что, невзирая на интриги кардинала Сильвестра, большого вашего друга, его высочество является законным сыном покойного короля!
Ричард, которого Алва так и не попросил выйти из кабинета (он вызвал его к себе через рея Суавеса), невольно проникся к генералу сочувствием: он сам не любил Сильвестра и его интриги.
Алва присел на угол письменного стола и небрежно закинул ногу на ногу.
— Отчего же вы так считаете, генерал? — мягко возразил он. — Её величество Катарина, сколько мне известно, придерживается другого мнения.
Дик дёрнулся: Ворон проехался по больному месту. Леонард Манрик дёрнулся совершенно так же.
— Я не осведомлён о резонах её величества, — желчно отозвался он. — Но если принц Карл
— То ваша обязанность – немедленно доставить его ко мне! — резко перебил Алва, и не подумав отрицать своё отцовство. — Граф Манрик совершает преступление, удерживая его у себя. Если вы хотите, чтобы я закрыл глаза на действия вашего семейства, сложите оружие, сдайте Ружский дворец и передайте Карла Оллара под мою опеку. Вот мои условия.
— Но я не могу их принять! — с горячностью воскликнул Манрик, отшатнувшись в сторону.
— Это почему? — равнодушно спросил Алва, покачивая ногой.
— Потому что отец… — брякнул генерал, но тут же исправился: — Вы понимаете это лучше меня, монсеньор! Вы требуете, чтобы мы просто повязали себя по рукам и ногам и сдались на вашу милость!
Алва поднял голову и внимательно посмотрел на своего собеседника – точно так же он посмотрел бы на таракана, прежде чем его раздавить.
— Генерал, — сказал он после минутной паузы, — когда-то вы оказали мне услугу, став моим секундантом в одной небезызвестной вам дуэли. Только поэтому я сейчас теряю с вами время. В память о прошлом я даю вам шанс спасти семью. Если до заката вы привезёте ко мне в Ноху принца Карла Оллара и обоих юных Приддов, опекуном которых назначен ваш старший брат, я позволю вашему отцу беспрепятственно уехать из Олларии. С должностью тессория ему, конечно, придётся попрощаться, так же, как вашему брату – с должностью Главного церемониймейстера. Но на их жизнь и свободу я не посягну. Они смогут заниматься делами своих поместий… если в дальнейшем остерегутся соваться в политику.
Леонард Манрик скривился так, словно его заставили разгрызть горькую пилюлю.
— Это щедрое предложение, — закончил Алва, вставая со стола. — После заката я силой возьму то, что принадлежит мне по праву.
Манрик не нашёлся с ответом и нехотя попятился к выходу. «А ведь он мог бы шантажировать нас жизнью маленьких Приддов, – внезапно сообразил Ричард. – Почему же он этого не сделал?..».
Едва за рыжим генералом закрылась дверь, как Алва дал волю раздражению.
— Леворукий задери этих почтительных сыновей! — пробормотал он сквозь зубы. — Этот дурак ещё наделает глупостей.
— Вы считаете, что генерал не послушается вас? — с любопытством спросил Ричард, глядя, как Алва с силой трёт виски: он почти не спал уже третьи сутки.
— В этом Леонард Манрик слишком похож на вас, юноша, — невесело хмыкнул Алва. — Он никогда не пойдёт против отца, даже если считает, что тот не прав. Разве вы поступили бы иначе?
Дик поморщился: разумеется, он не предал бы отца, но пример показался ему до крайности неприятным. Словно вера в Эгмонта Окделла была глупой или слепой.
— Так вы полагаете, монсеньор, — поторопился перевести он разговор на другую тему, — что Манрики держат принца Карла у себя в особняке? А если он спрятан во дворце?
— Это не имеет значения, — медленно проговорил Алва, прикрывая глаза. — Новый герцог Придд и его брат для меня важны не менее Карла Оллара. Но я позвал вас не за тем, чтобы это обсуждать.
Он повернулся к письменному столу и извлёк из-под груды бумаг длинную шкатулку, показавшуюся Ричарду смутно знакомой. Но только когда Алва стянул кожаный чехол, Ричард сообразил, где в последний раз видел её – в Агарисе, когда сам же передал её в руки кардинала Левия. Вместе со злополучным перстнем, который вручил ему эр Август. Отравленным перстнем. Алва прислал его неверному оруженосцу вместо дипломатических инструкций, которые Ричард так надеялся найти в этой самой шкатулке.
Ключ по-прежнему болтался на коротенькой цепочке. Алва сделал знак подойти ближе и отпереть замок. Едва Ричард откинул крышку, как с волнением увидел на выстланном бархатом дне отцовский кинжал и фамильный перстень – две вещи, которые считал безвозвратно утраченными.
— Создатель… Но как? — спросил он одними губами.
Однако Алва понял его.
— Их прислал ваш знакомец, кардинал Левий, — спокойно ответил он. — Ему их доставил тот разбойник, который помог вам скрыться в гальтарских катакомбах. Помните его?.. Он выжил в землетрясении, сбежал в Агарис замаливать грехи, а добычу всей банды пожертвовал Ордену Милосердия. Кардинал Левий узнал ваши вещи и вернул их мне.
Дик с невольной дрожью достал из шкатулки кинжал и медленно, с чувством благоговения перед чудом Создателя, вернувшего бесценные реликвии, прикрепил его к своему поясу. Затем надел кольцо.
— Благодарю вас, монсеньор, — тихо сказал он, закрывая шкатулку.
— Благодарите кардинала, — отмахнулся Алва и сразу же заговорил о другом: — Я заметил, что вы носите свои фамильные цвета. Вчера, когда вы сопровождали меня по Олларии, это было уместно. Все должны видеть, что герцог Надора верен законной власти. Но вечером вам доставили костюм, соответствующий вашему положению моего оруженосца. Почему вы не надели его?
— Вы сами знаете это, монсеньор, — прямо ответил Ричард, твёрдо глядя Алве в глаза. — Я больше не ваш оруженосец. Вы сообщили через кардинала Левия, что освобождаете меня от клятвы. В Гальтаре моя шпага была сломана, а на Большом Совете в Олларии моё имя было предано позору. Что бы ни происходило после этого, вы больше не являетесь моим эром.
Алва помолчал с минуту.
— Пусть так, — сказал он наконец. — А что относительно той клятвы, которую вы принесли мне третьего дня в Нохе?
— Вы отказались принимать её! — с вызовом бросил Дик. — Я поклялся вам как моему королю, как своему анаксу, а вы… А вы… Да вы просто струсили признать перед всеми, что вы Ракан!
Выплюнув это обвинение, Дик тут же сжался: обвинить Алву в трусости было верхом непредусмотрительности. Несомненно, что монсеньор не потерпит подобного оскорбления в свой адрес и покарает наглеца. Но как иначе назвать то малодушие, с которой он увиливал от ответственности, накладываемой на него рождением?
Вместо того, чтобы разозлиться, Алва расхохотался – неожиданно яростно и безудержно.
— Какая прелесть! — сказал он, отсмеявшись. — Похоже, вы намерены осчастливить меня той преданностью, от которой отказался господин Альдо из Агариса? Но зачем же при этом лишать его ещё и фамилии?
— Он не отказывался от моей преданности, — буркнул обиженный Ричард, нахохлившись, как мокрый воробей. — Я сам не захотел служить ему. И никакой он не Ракан!
— Вот так? — язвительно спросил Алва.
— Да! — злобно огрызнулся Ричард. — Я был в Лабиринте и знаю всё! И вы тоже знаете! Ведь это вы вывели меня оттуда! Не вздумайте отпираться: я вас видел и слышал!
Алва застыл, напряжённый, как гитарная струна:
— То есть я привиделся вам, когда вы блуждали в гальтарских катакомбах? — осторожно спросил он.
«Сейчас он заявит, что я бредил!» — в панике подумал Дик и поспешно рванул с себя герцогскую цепь, висевшую на груди под рубашкой.
— Посмотрите, монсеньор, — торопливо заговорил он, протягивая Алве бляху из орихалка, украшенную по бокам карасами и полевым шпатом. — Это герцогская цепь моего предка, Ликандра II. Внизу герб, а наверху эмблема: сердце пронзённое четырьмя мечами. Эта же эмблема появилась в небе, когда вы впервые взяли в руки меч Раканов. Я не бредил в Гальтаре, монсеньор, клянусь! Я едва не погиб там, а вы вывели меня из Лабиринта. Вы стояли в круге света на пороге Северной башни. Рамиро тоже видел и узнал вас. А потом в Надоре я нашёл это, — и Ричард едва ли не силком впихнул Алве в руку древнюю бляху.
Тот безотчётно принял её и стал рассматривать, медленно поворачивая под разными углами.
— Самородная медь… — пробормотал он про себя. — Вот, должно быть, почему она сохранилась…
— Да, — признался Ричард, слегка покраснев. — Большинство старинных драгоценностей переплавили, многое отец продал, а оставшееся забрал Дорак. Но этого он не тронул. Орихалк теперь почти ничего не стоит.
— Так вы говорите, что нашли это в Надоре?
— Да, в сокровищнице, — подтвердил Ричард. — Я понял, кто вы, ещё в Лабиринте, и был уверен, что найду в Надоре доказательства. Но я и без них знаю правду. Только Ракан мог бы спасти Повелителя Скал от Оставленной.
— Оставленная? — Алва перевёл внимательный взгляд с бляхи на его лицо. — О чём вы говорите, Ричард?
Дик замялся, чувствуя, что для трезвомыслящего человека его слова и впрямь отдают предсмертным бредом.
— Это хранительница Лабиринта, — промямлил он. — Дочь Анэма, вашего предка. Её зовут Каталлеймена.
Алва опустил цепь Ликандра II, словно разом потеряв к ней интерес.
— Так вы видели в Лабиринте Оставленную?
— Да… Я не бредил, монсеньор, клянусь, — пробормотал Дик несчастным голосом, опустив голову.
— Может быть и не бредили, — спокойно согласился Алва. — Но в таком случае у меня для вас очень плохие новости, юноша.
— Плохие… Почему? — удивился Дик.
— Если я и вправду последний Ракан, как вы уверяете, то все мы станем покойниками ещё до наступления нового Круга, — спокойно пояснил Алва. — Если я Ракан, то Кэртиана обречена погибнуть именно на этом Изломе.
Ричард уставился на него в полной растерянности. Алва невесело усмехнулся и принялся медленно расхаживать по кабинету.
— Проклятие Ринальди, — бросил он через плечо. — Оно касается последнего потомка его крови. То есть меня, если верить вашим словам. Я бесплоден, юноша.
Дик потряс головой, пытаясь увязать разбежавшиеся в разные стороны мысли. Какая связь между гибелью на Изломе и проклятием Ринальди?
— Вы эсператист, Ричард, — спокойно продолжал Алва, видимо, сжалившись над его потугами. — Однако вы видели Оставленную. Вы нашли литтэна. Если они существуют, то и сказки об Ушедших – не вымысел, а реальность. Абвениаты верили, что Кэртиана живёт лишь благодаря крови древних богов, пока она сохраняется в людях. Пока существует Сердце мира, — и Алва снова взглянул на эмблему Ликандра II. — Но если я Ракан, то с моей смертью древняя кровь иссякнет.
— А разве принц Карл… — начал было Дик, вспомнив полупризнание, почти сделанное недавно Леонарду Манрику.
— Не мой сын, — возразил Алва. — Вы скоро увидите его и сами убедитесь в этом. Ведь у вас в Надоре есть галерея с фамильными портретами? Все Повелители похожи на своих предков так, что ошибиться невозможно. Сын Ракана будет Раканом с ног до головы.
— Значит, принц – законный наследник короля Фердинанда? — удивился Ричард.
— Вряд ли, — рассеянно отозвался Алва, продолжая расхаживать из угла в угол. — Иначе Катарине незачем было бы распространять слухи обо мне. Вполне возможно, что он сын покойного Феншо-Тримейна… или Джастина Придда. Принцесса Анжелика уж наверняка Придд, — добавил он вполголоса.
Дик почувствовал, что от этих откровений у него голова идёт кругом. Странно: сейчас, когда Алва отвечал ему почти не думая, он верил своему бывшему эру целиком и полностью.
Но… Катари и Оскар? Немыслимо!.. Однако это могло быть правдой. Если Феншо-Тримейн знал или хотя бы подозревал, что Карл Оллар на самом деле его сын, этим объясняется его удивительная, доходящая до нахальства самоуверенность. А Катари и Джастин Васспард, про которого Штанцлер говорил, будто он любовник Алвы? Не прятал ли эр Август за этим скандальным слухом куда более скандальную правду?
Ричард потряс головой, чтобы вытрясти из неё пугающе еретические мысли. Неужели его королева – такая чистая и прекрасная! – была настолько распутна?..
— Так вы последний? — с усилием возвращаясь к прежней теме спросил он Алву. — Как я… и как Робер?
Алва остановился и окинул Дика задумчивым взглядом.
— Да, — подтвердил он медленно. — Но вы и Эпинэ не бесплодны. По крайней мере я надеюсь на это. Что же касается меня, то я вряд ли переживу этот Излом. Проклятие Ринальди не оставляет мне выбора. Два предательства уже случились. И даже три: ведь вы, Ричард, тоже предали меня. Четвёртое станет последним.
— Я… Я всего лишь хотел спасти Катари… то есть её величество, — забормотал Ричард сбивчиво и весь вспыхнул, подумав, что королеву, возможно, не стоило спасать. — Я не собирался предавать вас, монсеньор. Если бы вы тогда поверили мне, я не стал бы прибегать к яду. И я раскаиваюсь… я действительно раскаиваюсь в том, что пытался сделать.
— Я тоже, — неожиданно сказал Алва. — Если бы я поверил вам тогда, одним предательством в моей жизни было бы меньше. Может быть. Хотя кто знает. Всё-таки Сильвестр был невероятно упрям.
Ричард с ужасом понял, что одним из предателей Алва считает Дорака. И хотя это было заслужено, сердце юноши сжалось от жалости к покойному кардиналу. Ах, как бы он обрадовался, если бы что-то подобное случилось всего полгода тому назад! Но сейчас его взгляды на многое изменились: ни король Фердинанд, ни кардинал Сильвестр больше не казались ему чудовищами. Он сожалел о чрезмерной слабости одного и о чрезмерной силе другого. Оба они были по-своему несчастны, и оба они уже умерли.
— А что же теперь делать нам? —спросил он вслух.
— Действовать, — ответил Алва. Оказывается, последнюю минуту он стоял напротив Ричарда, внимательно наблюдая за ним. — В этой жизни нужно действовать до последнего, юноша. А вдруг всё, что вы видели в Гальтаре, и впрямь было только бредом? Тогда господин Альдо из Агариса является настоящим Раканом, а предательства, случившиеся со мной – случайное совпадение с проклятием и только.
Ричард недоверчиво покачал головой.
— Вы – Ракан, монсеньор, — упрямо повторил он. — Это я знаю точно.
— В таком случае мне пора замирить столицу, — язвительно отозвался Алва. — И вырвать юных Приддов из цепких рук господ Манриков. В конце концов, они последние Повелители, в чьём семействе ещё насчитывается больше одного человека.
— А если поэтому они не Повелители? — неожиданно вырвалось у Ричарда. Едва эта мысль сорвалась у него с языка, как он готов был откусить его с досады, но сказанного не воротишь.
Алва выразительно поднял левую бровь:
— Потому что скоро Излом, а их до неприличия много? — ироническим тоном осведомился он. — Что ж… Вполне возможно. Однако это не повод ими разбрасываться.
— Разумеется, монсеньор, — торопливо согласился Ричард.
— Вам не обязательно принимать в этом участие, — медленно произнёс Алва. — Вы можете оставаться в Нохе. Кстати составите для меня подробный план аббатства. И заберите с собой вашего литтэна: сегодня он мне не понадобится.
— Вы хотите захватить дворец, монсеньор? — встрепенулся Ричард, почуяв повисший в воздухе неуловимый запах пороха.
— В первую очередь я собираюсь взять особняк Манриков, — ответил Алва. — Если бедняга Леонард не переубедит своего отца, в чём я очень сомневаюсь, придётся приказать поставить у дома пушки.
— Пушки? — воскликнул Ричард в волнении. — А если Манрики прячут там братьев Валентина? Неужели вы прикажете стрелять по ним из пушек, монсеньор?
Алва бросил на Дика суровый взгляд, и тот понял в ужасе: конечно будет! Разве уговоры Вейзеля и Савиньяка смогли остановить его, когда он задумал взорвать Барсовы Очи? А ведь в долине находились сотни женщин и детей!
— Монсеньор… — пролепетал он, не зная, что, в сущности хочет сказать.
— Нет, — ровным голосом ответил Алва. — Я не прикажу стрелять по братьям покойного герцога Придда. Но господам Манрикам не обязательно знать об этом.
3
Как и Нохское аббатство, особняк Манриков был похож на военный лагерь, только осаждённый со всех сторон. Вдоль всей набережной отсюда и до Ружского дворца стояли вооружённые караулы; злые лица солдат и угрюмые – офицеров бросались в глаза на каждом шагу. Вокруг правительственного квартала билось людское море: почувствовав за своей спиной Первого маршала с городским гарнизоном и частью Резервной армии, жители Олларии не стеснялись в выражении ненависти. Кровь на улицах столицы, пролитая Манриками, была ещё слишком свежа.
Хотя Леонард Манрик плохо разбирался в военном деле – карьеру в армии ему навязало честолюбие отца – он ясно понимал: эта партия проиграна. Будь его воля, он предпочёл бы сдаться. Но, зайдя так далеко, его отец, похоже, не собирался останавливаться.
Главные ворота семейного особняка по распоряжению тессория были накрепко заперты; открытой оставалась только небольшая калитка, в которую с трудом мог протиснуться один человек. В нижнем зале собралась бо́льшая часть «огрызка» Тайного Совета: все с нетерпением ожидали исхода переговоров с Алвой.
Но Леонард Манрик не мог сообщить ничего обнадёживающего.
— И это всё, чего вы смогли добиться? — презрительно осведомился тессорий, когда генерал закончил свой рассказ. — Вы совсем лишились рассудка, сын мой? Эти условия означают нашу полную капитуляцию!
— Герцог обещал сохранить вам жизнь и свободу! — настойчиво повторил Леонард. — Подумайте, сударь: неужели ваша жизнь в моих глазах не должна быть дороже всего?
Тессорий пожал плечами и брезгливо отвернулся.
— А как же мы, генерал?! — возмущённо пропищал сенескаль Миоссан от имени всего «огрызка». — Я вижу, что в вашем договоре вы совершенно забыли о нас!
— Вам следовало бы послать к Алве меня, отец, — спокойно произнёс Главный церемониймейстер. Он стоял возле взволнованного полковника Арнольда Манрика, небрежно засунув руки в карманы.
— О нет, Фридрих, — живо возразил граф Манрик. — С Алвы сталось бы сделать вас заложником с помощью своих головорезов. Я не мог этого допустить!
«Стало быть, моя участь никого не волновала», — желчно подумал Леонард, бросая на отца быстрый взгляд.
— Что же делать? — жалобно мяукнул престарелый геренций. Он сидел, сгорбившись, в огромном кресле подле своего сына, Главного камергера Адлерберга, сжимая в руках футляр с Малой печатью. — Мы не можем отдать Алве принца Карла. К тому же он у Колиньяра…
— Проклятый Колиньяр! — взвизгнул Миоссан. — Он бросит нас, вот увидите!
— Не беспокойтесь, друг мой: отец Урбан и Главный атторней не позволят герцогу захватить наследника, — успокоительным тоном сказал тессорий. — Но нам нужно как можно быстрее покинуть столицу. Я думал, сын мой, что вы хоть на что-то годитесь, — продолжал он, снова повернувшись к генералу. — А вы даже не смогли выторговать у Алвы условий для безопасного отъезда вашей семьи и друзей!
— Вы не справедливы ко мне, сударь! — с горячностью возразил Леонард. — Если вы отдадите Алве принца и юных Приддов, он отпустит вас целыми и невредимыми!
— Юные Придды – мои воспитанники, брат мой, — возразил Главный церемониймейстер. — По распоряжению покойного короля я их официальный опекун. На каком основании герцог Алва требует их себе?
— Ваши воспитанники теперь – новый герцог Придд и граф Васспард! — запальчиво ответил Леонард. — Их старший брат умер.
— О! — поражённо воскликнул тессорий. — Вы уверены в этом?
— Совершенно. Я сам видел его тело в алтаре Нохской церкви. Мне сказали, что он погиб, освобождая Алву из Багерлее.
Граф Манрик многозначительно переглянулся со старшим сыном и остальными членами своего «огрызка».
— Вот это действительно важное известие, — произнёс он. — Я рад, сын мой, что вы оказались в состоянии узнать хоть что-нибудь действительно стоящее. Жаль только, что вы не смогли воспользоваться этим как до́лжно. Неужели вы не осознаёте, как глупо себя вели, имея такой козырь на руках?
— Я не понимаю вас, сударь. — Поражённый неприятной мыслью Леонард даже отступил на два шага от отца. — Не хотите же вы сказать, что мне нужно было шантажировать Алву жизнью и свободой двоих детей?.. Это немыслимо!
Граф Миоссан презрительно крякнул, а тессорий только досадливо махнул рукой.
— В любом случае сейчас уже поздно, — негромко заметил Главный церемониймейстер. — Нам вряд ли удастся вывезти их из Олларии. Алва начеку, и если он отпустит нас самих, то не отпустит нас с Приддами. Нужно удержать в своих руках хотя бы принца.
— Хвала Создателю, что он не в Олларии! — воскликнул геренций. — Господин Флермон был трижды прав, советуя держать его за городом!
— Вы правы, — сухо согласился тессорий. — Итак, — он снова повернулся к Леонарду, — у нас есть время до заката? — Генерал кивнул. — Отлично! Мы не принимаем условий герцога Алвы, который беззаконно именует себя Верховным Правителем Талига!
— Одумайтесь, отец! Вы упускаете выгодные условия, — настаивал Леонард. — Вы ведь знаете, на что способен Ворон, Леворукий подери! Скажите ему, что принц у Колиньяра и отдайте юных Приддов. Через несколько часов будет поздно, и…
Тессорий отвернулся от сына, не дослушав.
— Граф, — произнёс он, обращаясь к Адлербергу, — вам, как Главному камергеру, известны все входы и выходы из Ружского дворца. Сможете ли вы добыть для нас ключ от Ворот предателей?
Тессорий произнёс это название без всяких задних мыслей, но все невольно вздрогнули. Слово было сказано.
— Безусловно, ваше сиятельство, — отозвался Адлерберг, чуть помедлив: ему потребовалось несколько секунд, чтобы избавиться от впечатления, вызванного неприятной аналогией. — Но на реке наверняка устроены заставы.
Воротами предателей назывался выход из Ружского дворца, который вёл прямо на реку. Покинуть дворец этим путём можно было только на лодках. Им пользовались обычно при отправке или доставке государственных преступников.
— Однако это всё же самый безопасный выход, — вздохнул сенескаль Миоссан. — Если мы минуем городские ворота по Данару, то сможем благополучно улизнуть.
— Нам придётся разделиться и взять охрану, — заявил тессорий и озабоченно повернулся к полковнику Арнольду Манрику. — На кого из ваших людей мы можем положиться, сын мой?
Тот встрепенулся и по-военному чётко шагнул вперёд.
— Я уже отобрал самых надёжных, — отрапортовал он. — Они ждут нас в передней.
— Превосходно! — одобрил тессорий. — Слава Создателю: вы не такой мямля, как Леонард. Отправьте небольшой передовой отряд с нашего причала. Реку пересекать не нужно. Пусть плывут на восток и ждут нас за заставой короля Франциска.
— Отец… — начал генерал Манрик.
— Когда мы выберемся из Олларии, то отправимся на север, — перебил сына тессорий. — Герцог Ноймаринен – родной дядя кронпринца Карла, ему и надлежит стать регентом при короле, права которого пытается присвоить герцог Алва! А что касается лично вас, — и граф Манрик смерил Леонарда пренебрежительным взглядом, — то вы останетесь здесь с полком вашего брата и попробуете доказать, что вы действительно мой сын, а не позор на репутации вашей матери!
Генерал дёрнулся как от пощёчины.
— Захватывая наследника, вы совершаете большую ошибку, отец, — проговорил он сквозь зубы. — Но, если такова ваша воля, я выполню её, даже если это будет стоить мне жизни!
— Вашей жизни ничто не угрожает! — насмешливо ответил тессорий. — Мы оставляем вам обоих Приддов. По ним Алва стрелять не станет. Но я требую за отказ от опекунства сохранить за мной и вашим братом наши должности, слышите, сударь? Посмотрим, сумеете ли вы разыграть эти козыри удачнее, чем сегодня утром!.. А если вы окажетесь достойным фамилии, которую носите, то сумеете позаботиться и о себе. Пойдёмте, господа!
Весь особняк тут же пришёл в движение. Небольшая группа солдат и офицеров, сгрудившись позади дома, принялась спускать лодки на воду: как и у всей знати, жившей вдоль Данара, у Манриков был свой собственный причал. После двадцатиминутных переговоров вполголоса сенескаль Миоссан сел вместе с уезжающими. Все эти действия сопровождал глухой недовольный ропот: караулы, стоявшие у особняка, взирали на приготовления к бегству с подозрением и всё возрастающей тревогой. Леонард кожей чувствовал, что если бы его отец или брат тоже сели в лодку, вокруг вспыхнул бы бунт.
Верность людей, навербованных в полк Арнольда Манрика, была покупной, и теперь многие из них спрашивали себя: а стоит ли их жалование того, чтобы идти против непобедимого Ворона? Вздумай главари мятежа удрать, то последний полк изменил бы тессорию. Но граф вместе с сыновьями, геренцием и Главным камергером вернулся с причала и потребовал карету, чтобы ехать во дворец.
Волнение вокруг слегка улеглось, чему немало поспособствовало то, что Леонард Манрик остался на месте. Он чувствовал себя глупцом, брошенным за ненадобностью на алтарь отцовских интриг.
Его мучили тяжёлые предчувствия. Бессолнечный осенний день казался ему концом безрадостной и неудачной жизни. Он знал лучше несчастных обманутых солдат: через час или два его отец и братья сбегут через Ворота предателей, бросив его и всех на произвол судьбы. А ему – отнюдь не военному и совсем не интригану – придётся торговаться с Алвой за должности тессория и Главного церемониймейстера, прикрываясь малолетними Приддами… Какая мерзость!
Леонард поморщился как от зубной боли. Следовало подняться в библиотеку – комнату, в которой Фридрих спрятал детей, так как она была расположена в глубине особняка. Но, уже открывая дверь, он понял, что ему не хватит духу сообщить мальчикам о смерти их старшего брата. И так было слишком тяжело смотреть на их бледные, испуганные лица.
Новый герцог Клаус молчал, старательно отводя глаза – ему уже исполнилось двенадцать и он многое понимал. Девятилетний граф Питер, напротив, настойчиво засматривал в лицо, ища ободряющую улыбку сильного и умного взрослого. Он так искренне обрадовался Леонарду, что у того сжалось сердце.
— Сударь! — порывисто воскликнул он, хватая генерала за руку. — Мы скоро поедем? Опекун сказал, что здесь опасно и что нас скоро увезут!
— Это ещё не решено окончательно, — соврал Леонард. — Сегодня мы ещё побудем дома.
Почуяв ложь, Питер задрожал и сник. Клаус кинул на Леонарда быстрый недобрый взгляд исподлобья и ничего не сказал. Леонард почувствовал, что в этот миг юный герцог Придд увидел в нём врага. Вероятно, так оно и было на самом деле. Войди в библиотеку друг, он немедленно увёл бы детей и отдал тому, с кем они находились бы в безопасности – герцогу Алве.
Но Леонард никогда не мог идти против воли отца.
Поняв, что он не может выносить враждебное молчание одного и испуганный лепет второго, он поспешил уйти из библиотеки, хотя первоначально собирался пробыть с детьми подольше.
Спустившись во двор, он поискал взглядом среди солдатни кого-нибудь с лицом подобрее, чем у остальных. Он плохо знал своих подчинённых. Он вообще тяжело сходился с людьми, а уж солдаты всегда казались ему одинаковыми, как дрова в поленнице. Сейчас он как никогда сильно сожалел об этой своей несчастной особенности. Вот Алва видел людей и умел находить с ними общий язык! Верный человек необходим сейчас как воздух, но способен ли генерал Манрик выбрать верно?
Один из солдат поднял голову. Его простое лицо показалось Леонарду открытым и честным.
— Как ваше имя, сержант? — спросил он, стараясь говорить как можно твёрже.
— Йозеф Шеллер, господин генерал! — отозвался тот, вытянувшись в струнку.
— Отлично, сержант Шеллер. У меня есть для вас поручение.
Леонард отвёл сержанта на второй этаж.
— Я поручаю вам охрану наших маленьких гостей, Шеллер. Это дети покойного герцога Вальтера Придда. Они здесь, в библиотеке. Об этом не знает никто, кроме меня, пары слуг и теперь вас. Запомните: с этой минуты никто, кроме меня, не имеет права заходить к ним. Вам это ясно, сержант?
— Так точно, господин генерал! — отрапортовал тот и деловито уточнил: — Этот приказ касается и графа Манрика и виконта Эммануилсберга?
— Я имел в виду: меня и членов моей семьи, — сухо поправился Леонард, досадуя, что так глупо проговорился.
Сержант взглянул ему прямо в лицо умными проницательными глазами.
— Будет исполнено, господин генерал! — отчеканил он.
«Он понял, — подумал Леонард, сцепив зубы, — он понял, что отец больше сюда не вернётся…».
— Вы головой отвечаете мне за их жизнь, сержант, — выговорил он с усилием. — Что бы сегодня ни случилось, юный герцог Придд и граф Васспард должны остаться в живых. Вам это ясно?
— Так точно! — повторил сержант Шеллер, вытягиваясь по стойке «смирно». Славное лицо его разом одеревенело, и в эту секунду он и впрямь казался бесчувственным поленом – старательным служакой, ничем не лучше тех дуболомов, которыми был полон двор особняка.
«Нужно только продержаться до заката, — повторял Леонард про себя как заклинание. — Нужно продержаться до заката… Когда придёт Алва, я отдам ему мальчиков, и будь что будет».
Верховный Правитель Талига пришёл ещё до заката. Короткий осенний день только пошёл под уклон, как особняк начали окружать правительственные войска. Вчерашние союзники подвезли к дому пушки. Из витражного окна отцовского кабинета Леонард увидел жерла орудий, направленные, казалось, прямо на него. Цветные мутноватые стёкла окрашивали людей и пушки в какие-то нереальные тона.
Во дворе между тем поднялась суматоха и шум.
— Измена! Измена! — кричали взволнованные голоса. — Манрики сбежали! Манрики предали всех нас!
Леонард не успел выскочить на улицу: внутрь кабинета ввалилась целая толпа, едва не снеся по дороге тяжёлые дубовые двери.
— Как это понимать, генерал? — выкрикнул один из офицеров, кажется, какой-то капитан. — Вы бросаете нас на пушки Первого маршала, а сами улепётываете, как трусливые крысы?
— Где вы видите, чтобы я улепётывал? — холодно поинтересовался Леонард, с достоинством выпрямляясь перед разъярённой толпой. Только бы не дать им почувствовать, как он слаб, как бесконечно слаб и одинок! — Разве я сейчас не перед вами?
— Ваш отец говорил то же самое! — выплюнул ему в лицо капитан. — А сам сбежал, едва улучил минутку!
— С чего вы взяли, что мой отец сбежал? — решился возразить Леонард, пытаясь выиграть время.
— Ружский дворец сдан! Слышите: Ружский дворец сдан без боя! — наперебой закричали все вокруг. — А мы заперты здесь как в ловушке!
— А ваша проклятая семейка удрала вместе с кронпринцем! — крикнул капитан, угрожающе наступая на Леонарда и тыча его пальцем в грудь. — Через какие-нибудь полчаса нас всех перестреляют, как крыс в мышеловке!
Взбудораженные офицеры загалдели.
— Послушайте, господа!.. — попытался перекричать их Леонард.
— Но вам не удастся сбежать от нас, генерал, даже не надейтесь! — потрясая кулаками, продолжал капитан. — Если всем нам суждено быть расстрелянными за измену, то и вы сдохнете вместе с нами!
Всеобщий вопль согласия и одобрения встретил эти слова. Десятки рук протянулись к Леонарду, чтобы схватить его, и он невольно отступил на полшага, вздрогнув от омерзения. Однако мысль о маленьких Приддах заставила его быстро взять себя в руки.
— Вы хотите привязать меня к жерлу пушки, господа? — спросил он с таким презрением, что возбуждённая толпа на минуту примолкла. — Извольте. Я готов умереть и первым показать вам, как должны умирать мужчины. Но если вы трусите, — прибавил он, скривив губы, — если вы боитесь обвинения в измене и хотите сделки с властями, то я могу спасти вас. Я готов вступить в переговоры и выпросить у герцога Алвы прощения для вас. Выбирайте, что вам больше по вкусу.
Офицеры отступили. Все они, несомненно, были храбрыми людьми, способными доказать это на поле боя, но умирать за сбежавших Манриков не хотел никто. В глубине души Леонард хорошо понимал их. Он и сам не пошёл бы против Первого маршала, не будь он, к несчастью, сыном своего отца.
— Что вы предлагаете сделать? — с подозрением спросил у Леонарда один из офицеров.
— Сдаться герцогу Алве при условии, что он помилует вас, — спокойно отозвался он.
Офицеры переглянулись. Они были удивлены, но недавние известия о сдаче Ружского дворца заставляли их повсюду искать подвох.
— Не верьте ему, господа! — обратился к ним капитан, по-видимому, зачинщик бунта. — Он из семьи предателей! Он вступит в тайные переговоры и выторгует себе прощение ценою наших жизней!
— Вы ошибаетесь, сударь! — холодно одёрнул его Леонард. — Переговоры не будут тайными. Я поднимусь на крышу особняка и стану разговаривать с Алвой оттуда. Вы все сможете слышать нас!
Капитан нехотя уступил: он явно понимал, что это единственный шанс избежать обстрела дома. Но слова Леонарда ни на йоту не уменьшили его подозрений.
— Хорошо, пусть будет так, — угрюмо согласился он. — Но я поднимусь на крышу вместе с вами и берегитесь, если вздумаете надуть меня!
Леонард пожал плечами: ему было всё равно. Всё отступало на задний план перед тем, что он обязан был сделать.
Хмурое осеннее небо висело так низко, что с крыши, казалось, было легко дотянуться до облаков. Капитан растянул в руках белую скатерть, сдёрнутую с какого-то сервировочного столика в столовой: белый цвет означал, что осаждённые желают вступить в переговоры.
— Я хочу обсудить условия капитуляции с герцогом Алвой! — крикнул Леонард, забравшись на широкий парапет. Отсюда он как на ладони видел собственный двор, полный солдат, запертые ворота, а за ними — пушки, артиллеристов и орудийную прислугу, офицеров гарнизона во главе с полковником Анселом и самого Алву в окружении небольшого отряда кэналлийцев.
Алва, не спешиваясь, приблизился к воротам.
— Я слушаю вас, генерал, — ответил он сильным звучным голосом.
Хотя ему приходилось задирать голову, у Леонарда возникло ощущение, что сам он стоит ниже Первого маршала.
— Мы готовы сдаться без сопротивления, ваша светлость! — крикнул он громко. — Но у нас есть одно условие! Оно касается моих людей.
— Какое же?
— Полк моего брата выполнял приказы своего командира, — ответил Леонард как можно отчётливее. — Они служили тому, кого считали своим государем Карлом IV. Если они совершили ошибку, то ответственность за неё несу только я, а не мои подчинённые. Сам я готов предстать перед судом вашей светлости, но прошу помилования всем моим людям!
Алва немного подумал.
— Если ваши люди служили своему государю, — ответил он, — это не может считаться изменой. Тот, кто не совершил преступлений, может ничего не бояться.
— Это ваше слово, монсеньор? — громко спросил Леонард.
— Моё слово.
Капитан, размахивающий белой скатертью за спиной у Леонарда, рвано выдохнул. Очевидно, после дня баррикад и разгона церковного хода кардинала Сильвестра ему было чего бояться.
Но генералу Манрику было не до него.
— Пусть ваши люди откроют ворота и сложат оружие, — властно распорядился Алва.
Леонард глубоко вздохнул и наконец произнёс главное, ради чего он полез на крышу.
— Помимо солдат в этом доме есть дети, ваша светлость. Прежде всего я хотел бы, чтобы им было позволено покинуть особняк.
— Постойте! — крикнул капитан, мгновенно насторожившись. — Какие дети? О них не было разговора между нами!
— Это наши воспитанники, дети покойного герцога Придда, — сухо ответил Леонард через плечо и добавил брезгливо: — И я не считал нужным обсуждать с вами мои семейные дела, сударь.
Это были лишние, опасные слова.
— Нет! — выкрикнул капитан с отвращением. — Я не согласен с этим!
— А кто вы такой, чтобы выражать своё несогласие? — лениво поинтересовался Алва снизу.
— Я капитан Со́ден! — заявил капитан таким тоном, словно его имя должен был знать весь свет. — И я не позволю генералу Манрику выводить отсюда кого бы то ни было без нашего разрешения!
— Прекрасно, капитан Соден, — спокойно отозвался Алва. — Но если я согласен не воевать с вами, то я тем более не воюю с детьми. Если в доме находятся женщины и дети, они могут беспрепятственно выйти прямо сейчас. И мне безразлично, кто их выведет. Если желаете, капитан, выводите их сами!
Пока Соден пытался возразить Алве, Леонард торопливо бросился к слуховой лестнице и в одну минуту сбежал вниз на второй этаж.
— Быстрее, сержант! — крикнул он, едва завидев Шеллера у дверей в библиотеку. — Ведите Приддов во двор!
Однако Соден опередил их.
— Это ловушка! — доказывал он офицерам. — Манрик просто спасает свою шею, отдавая Алве Приддёнышей. Они же заложники, понимаете? Нельзя выпускать заложников, пока мы не получим письменные гарантии!
— Вы с ума сошли, сударь! — воскликнул раздражённый Леонард. — Разве вам мало слова герцога?
— А что он сказал? — злобно возразил Соден. — Что помилование получат те, кто не замешан в преступлениях? А разве смерть кардинала Сильвестра – не преступление? А стрельба у Собора Святой Октавии – не преступление? А как насчёт штурма дома Ворона в ночь баррикад, а? Кто будет отвечать за всё это?
— То есть вы трусите и готовы прятаться за спины двух детей? — с отвращением спросил Леонард. — Вы, офицеры?
В толпе воцарилось замешательство. Кто-то был готов довериться слову Алвы, другие склонялись на сторону подозрительного Содена. Как видно, им и впрямь было чего опасаться.
Нужно было ловить момент.
— Откройте калитку, — вполголоса приказал Леонард караульным.
Солдаты неохотно принялись выполнять его распоряжение. Едва засовы были сняты, как сержант Шеллер подхватил Питера-Иммануила под мышки и кинулся в образовавшуюся щель, закрывая ребёнка своим телом.
От неожиданности мальчик закричал. Этот истошный детский крик словно выбил последние подпорки из-под самообладания взрослых людей.
— Бей Манриков! — завопил капитан Соден, выхватывая из-за пояса пистолет. — Смерть проклятым предателям!
— Бей! — завопило ещё десятка два голосов.
Леонард толкнул в спину двенадцатилетнего Клауса-Максимиллиана, пытаясь подбросить его к калитке, но мальчик в ужасе шарахнулся в сторону. В эту минуту Соден выстрелил. Он целил в Леонарда и попал. Генерал почувствовал, как в груди разливается боль как от ожога и непроизвольно перевёл глаза туда, откуда толчками вырывалась кровь. Следующую пулю он пропустил: во дворе началась беспорядочная стрельба. Палили и справа, и слева, и сверху; кто-то кричал, тщетно пытаясь навести порядок, но обезумевшие люди не слышали приказов. Маленький Клаус с испуганными глазами метался из стороны в сторону, а Леонард пытался прикрыть его собой, но почему-то безуспешно. Руки и ноги отказались ему служить и разъезжались на утоптанной земле, как на льду. К счастью, честное лицо сержанта Шеллера вновь мелькнуло в калитке. Он кинулся к юному герцогу Придду.
— Держи мальчишку! — истошно закричал кто-то, по-видимому капитан Соден. — Не отпускай! Он наш залож…
Пуля срезала Клауса, как срезает стебелёк травы. Сержант Шеллер подхватил ребёнка и прикрыл собой, но было уже поздно. Леонард, чувствуя, как задыхается то ли от собственной крови, то ли от бессилия, упал в пыль. Сверху на него обрушилось с десяток ударов, но он почти не заметил этого.
Он подвёл своего отца и не спас маленького Клауса. Неудачник. Вечный неудачник! Было что-то мучительно стыдное в том, чтобы умирать вот так, в грязи у собственного дома, от ударов убийц, бывших твоими же офицерами.
Кто-то продолжал кричать, но Леонард уже не разбирал ни слов, ни голосов. Калитка захлопнулась, отрезая двор от внешнего мира. С полсотни сапог выбивали пыль прямо перед носом у Леонарда, и в конце концов поднявшаяся в воздух земля ослепила его.
Он уже не слышал, как по запертым воротам ударила первая пушка, как тяжёлые ядра пробили кирпичную кладку и как сгрудившиеся во дворе люди побежали в панике, кашляя и задыхаясь от каменного крошева.
4
Тусклый свет пасмурного осеннего дня заливал Капитулярный зал Нохского аббатства. Только что закончился приём иноземных послов, всё время мятежа просидевших тихо в ожидании чья возьмёт. Но сегодня Гайифа и Дриксен подняли головы, учуяв появившуюся возможность для политического торга. Они явились в Ноху – точь-в-точь стайка осанистых гусаков, предшествуемая вожаком, послом Гамбрином.
Ричард понял сразу: Алва не намерен торговаться. Ворон держался как настоящий анакс и, судя по иронической усмешке, временами кривившей его губы, готовил послам какой-то неприятный сюрприз. Гамбрин тоже почувствовал это: он быстро отступил и, выразив свои соболезнования по случаю смерти короля и кардинала, удалился, увлекая за собой всю гусиную стаю.
Ричард отстоял приём за правым плечом Верховного правителя, как и положено Повелителю Скал. По левую руку от себя Алва расположил какого-то вассала Волн, долженствующего представлять особу юного герцога Питера-Иммануила. Ричард узнал этого дворянина – кажется, он был одним из тех, кто перенёс в Ноху тело Валентина Придда, но так и не смог вспомнить его имени. Здесь же присутствовали церковные власти: бывший епископ Олларии Агний, назначенный новым кардиналом Талига, и настоятели крупнейших соборов столицы.
После ухода послов Алва обратился к ним.
— Похороны короля Фердинанда и вашего предшественника Сильвестра должны состояться в следующем месяце, — произнёс он ровным безэмоциональным голосом, обернувшись к новому кардиналу. — Позаботьтесь о том, чтобы тела были выставлены в Ружском дворце как можно скорее. Прощание должно начаться на этой неделе. Нашей резиденцией на этот месяц останется Ноха.
Кардинал Агний склонился в низком поклоне.
— Что же касается тел герцога Валентина Придда и его брата Клауса… — продолжал Алва, но прервался, видимо, непроизвольно.
— Церковь готова принять их в Соборе Святой Октавии, ваша светлость, — негромко прошелестел Агний и добавил не без желчи: — Пусть добрые жители Олларии видят, что Манрики не остановились перед убийством ребёнка после того, как подняли руку на его высокопреосвященство! Злодеи и святотатцы! — Он даже скрипнул зубами от негодования.
Алва ограничился кивком в знак согласия и продолжал, повернувшись к Главному прокурору Орильяну:
— Опеку над новым герцогом Питером-Иммануилом я беру на себя. Пусть его сегодня же увезут в Кэналлоа… Оповестите его родных, маркиз, и передайте капитану Марено, что мои инструкции находятся в этом пакете.
Маркиз Орильян молча забрал пакет и, не говоря ни слова, откланялся.
— Но, ваша светлость… — неуверенным тоном снова начал Агний. — Как же быть с этим бедным мальчиком, Шарлем Сэц-Ариго, сыном королевы? Его нужно вырвать из рук преступников и негодяев, насильственно захвативших его!
— Уверен, что Манрики побегут вместе с ним в Ноймар, — вставил граф Вейсдорн.
— Если так, то мои люди задержат их, — заметил полковник Ансел. — Я отправил погоню на Северный тракт, как только стало известно, что заговорщики удрали.
— Это хорошо, но недостаточно, — холодно бросил ему Алва. — Оповестите все заставы на дорогах, отправьте эстафеты. Ночью я написал герцогу Ноймаринену, чтобы он забрал наследника, если Манрики привезут его в Ноймар, и под охраной доставил в Олларию. Я надеюсь, ваше высокопреосвященство, что политику вы предоставите нам, — продолжал он, поворачиваясь к Агнию. — Сосредоточьте своё внимание на церковных службах и панихидах по погибшим.
Это прозвучало как отповедь. Агний смиренно склонил голову и поспешил удалиться. Святые отцы кинулись за ним следом.
Шарль Сэц-Ариго, сын королевы! Неужелималенькому Карлу Оллару отныне предстоит называться этим именем? Ричард поёжился от внезапного сквозняка. Капитулярный зал Нохи был холоден, как камни, из которых его когда-то сложили. Сквозь огромные окна с частыми переплётами виднелся Двор Магнуса с полуразрушенными службами, а слева – заброшенный сад, при истинниках именовавшийся Садом Секретов. Тоскливая картина запустения открывалась отовсюду, откуда ни глянь.
Кажется, на мгновение она приковала к себе внимание Алвы. Ворон застыл, созерцая унылый пейзаж за окном. Возможно, он просто ненадолго уснул стоя, вперившись в пустое пространство широко раскрытыми глазами.
— Вы свободны, господа, — произнёс он наконец, не отворачивая головы от окна. — Вейсдорн! Мы обсудим назначения на вакантные должности завтра. А пока прикажите перенести тело генерала Манрика в Нохскую церковь. Я не хочу, чтобы оно стало объектом надругательств. Семейная верность, пусть и неоправданная, требует уважения. Герцог Окделл! — окликнул он Дика, когда тот уже собирался последовать примеру остальных и выйти. — Останьтесь.
Ричард остановился. Караульные захлопнули двери, отрезая Капитулярный зал от коридора, и, оглянувшись, юноша увидел, что маска отрешённого спокойствия сползла у Алвы с лица. Теперь, когда они остались наедине, на нём ясно читалась усталость и хмурая сосредоточенность.
— Вы составили план Нохского аббатства, как я просил вас, Ричард? — спросил Ворон, с силой проводя руками по глазам.
Они почти не виделись накануне: пока Алва брал Ружский дворец и особняк Манриков – два последних оплота мятежа – Ричард исследовал аббатство в сопровождении своих людей и вездесущего Рамиро. Ночью же Ворон был занят несчастным Питером-Иммануилом и приватными переговорами с Домом Волн.
Сняв футляр с картами с шеи Рамиро (Гиллалун сплёл литтэну ошейник ещё в Гальтаре по просьбе своего господина), Ричард разложил бумаги на столе. Чертёж получился удачный: рука у Дика была твёрдая и глазомер безошибочный. Чёткие линии, словно выведеннные опытным инженером или архитектором, складывались в ясную, легко читаемую картину.
— Вижу, у вас был прекрасный учитель, — бросил Алва словно невзначай, мельком скользнув взглядом по лицу своего бывшего оруженосца, и Дику вдруг почудилась теплота в синих глазах.
«Это что, похвала?» — спросил он про себя, искоса посмотрев на Ворона. Однако тот уже полностью погрузился в изучение бумаг.
В плане Ноха представляла собой семиугольник, в центре которого располагалась величественная церковь, построенная в форме семилучёвой звезды. В прошлом в каждом луче находился алтарь, посвящённый одному из семи атрибутов Создателя. Главный алтарь – Истины – указывал прямо на одноимённую Башню, самую мощную из семи, возвышавшихся над стенами аббатства. Алтарь и Башня были ориентированы на юг, на Агарис.
Слева от Башни Истины во внутреннем дворе располагалась Палата аббата (где Алва устроил свои временные покои), а справа – Палата Магнуса, в Капитулярном зале которой они сейчас находились. Между Палатами и прямо перед Башней когда-то был разбит Сад Секретов. Теперь он весь зарос бурьяном, так что от его прежнего великолепия не осталось и следа.
— В целом это совпадает со старыми планами из Королевской библиотеки, — задумчиво протянул Алва, скользя пальцем по линиям плана. — За исключением вот этих полостей в стенах и под садом. Это потайные ходы?
— И скрытые комнаты, монсеньор, — подтвердил Дик. — Вот здесь, — и он ткнул в стену между Башней Истины и Палатой Магнуса, — находилась лаборатория, должно быть, для алхимических опытов. Я приказал моим людям выбить дверь, и они обнаружили внутри печь и целый стеллаж с колбами и порошками. А вот тут, напротив, было что-то вроде зверинца: все стены от пола до потолка уставлены клетями. Кажется, истинники держали в них крыс, — добавил он, вздрогнув от отвращения. — Металлические решётки все прогрызены изнутри.
— Истинники всегда питали слабость к крысам, — усмехнулся Алва. — И, похоже, взаимную.
— Здесь, под Двором аббата, устроен склеп… — продолжал было Дик, но Алва перебил его.
— А сама Башня? — спросил он. — Я не вижу в ней комнат. Вы не успели исследовать её? Вам не хватило времени?
Ричард слегка замялся.
— Отчасти, — признался он. — Но главное в том, что здесь как будто какое-то слепое пятно, монсеньор. Мне стоит только закрыть глаза, как я вижу всё, что нас окружает: стены, переходы, комнаты, какими бы тайными они ни были… Но не эту Башню. Она словно запечатана. Я не вижу входа. Я не могу проникнуть в неё даже мысленно, как ни пытаюсь.
Алва поднял на него внимательный взгляд.
— Вы уже говорили мне, что видите аббатство мысленно, — сказал он. — Но почему? Благодаря вашему литтэну? Это он ведёт вас?
Словно почувствовав, что речь идёт о нём, Рамиро, до этого вертевшийся у Дика под ногами, пролез длинной мордой прямо под левую руку Алвы, и тот машинально погладил пса, отчего Рамиро блаженно зажмурился.
— Нет, — ответил Дик, немного обидевшись: разве сам по себе он не обладает способностями, положенными истинному Окделлу? — Рамиро здесь не при чём. То есть он тоже может ориентироваться в аббатстве. Но меня ведёт не он, а здешние камни. Когда я касаюсь стен, они словно бы говорят со мною. Не знаю, как правильнее описать вам это, монсеньор. Вероятно, это потому, что они чуют во мне своего Повелителя. А Рамиро, он… Он просто меня охраняет.
— Вы слышите камни? — переспросил Алва. — С каких это пор?
— После Лабиринта, монсеньор.
Алва отвлёкся от плана и левой ладонью приподнял голову Рамиро. Низкое осеннее солнце, внезапно выглянув из-за туч, осветило довольную морду дейты и рассыпало вокруг на полу круглые блики, похожие на золотые монеты.
— А ваш литтэн? Где вы его нашли?
— В катакомбах под Гальтарой, — пояснил Дик. — Он, кажется, спал, а я разбудил его.
— Разбудили? Как? Назвав его Рамиро? — насмешливо спросил Алва. — Имя моего предка обладает магическим действием?
Дик насупился: неужели Ворон издевается?
— Нет, — буркнул он. — Я думаю, его разбудила моя кровь. Я… Я упал в катакомбах и расшиб голову, а брызги крови попали на фреску, в которой он спал. Он ведь может становится тенью, — похвастал Ричард, с гордостью любуясь Рамиро.
Алва чуть заметно вздрогнул.
— Литтэны питаются кровью? — быстро спросил он. Его ласкающая ладонь замерла и соскользнула с собачьей морды. — Вы кормите этого пса кровью? Своей или чужой?
Ричард удивлённо замер: вопрос показался ему до того диким, что он с минуту промедлил с ответом, соображая, не померещилось ли ему.
— Ну же! — властно поторопил его Алва. — Вы даёте ему свою кровь? Или кровь ваших вассалов? Как часто? И каким образом?
— Никак, эр Рокэ, — оторопело отозвался Ричард. — Рамиро же… э-э… не клоп. По крови он просто узнал меня. Вот и всё.
Алва уселся на край крепкого дубового стола, стоявшего в центре Капитулярного зала, небрежным жестом отодвинув план аббатства, который только что рассматривал.
— А знаете, юноша, — произнёс он лёгким светским тоном, — что вкус человеческой крови особенно ценят крысы? Один любопытный сьентифик провёл такой опыт: давал им кровь, которую лекари выпускали из вен своих больных. Так его питомцы ели её в четыре раза чаще, чем что-либо иное. Не удивлюсь, если здешние истинники тоже проделывали что-то подобное. Скажите: ваш литтэн случайно не похож в этом отношении на любимцев здешних уважаемых монахов? Ему не случалось кусать вас или ваших людей, чтобы попробовать вашу кровь на вкус?
Дик вытаращился на Алву, полностью утратив дар речи. Что за дикий, бессмысленный бред? Зачем Алва рассказывает ему про несуразные опыты какого-то полоумного сьентифика? Неужели он всерьёз считает Рамиро… кем? Крысой?
Литтэн, тоже обиженный внезапным пренебрежением Ворона, потряс головой и разочаровано чихнул.
— М-м… монсеньор… — промычал Ричард, сам не зная толком, что хочет сказать. — Но Рамиро… не совсем пёс. Он – гончая Лита. Он не нуждается в обычной пище.
— А в чём он нуждается? — поинтересовался Ворон небрежно. — Если ему нужна не кровь, то что? Может быть… А скажите-ка мне, юноша, — продолжал он, внезапно нахмурившись, — не случалось ли за последнее время в вашем окружении каких-нибудь странных, необъяснимых смертей?
Час от часу не легче! Дик почувствовал себя так, словно увяз в каком-то мутном, заколдованном сне, лишённом смысла и связи.
— Все мои вассалы живы и здоровы, — ответил он с недоумением. — Да и что им сделается? Ведь Рамиро спас нас всех, приведя в Ноху! Он защитник, монсеньор, а не убийца. Он не какой-нибудь там кровосос.
— Вот как? — спросил Алва. — И он может становиться тенью?
Ричард кивнул и прищёлкнул пальцами. Рамиро, уже улёгшийся у его ног, недовольно фыркнул, но всё же подчинился и поднялся гибким движением. Шаг – и литтэн плавно перетёк в двухмерную форму, превратившись в плоский силуэт на полу. Алва с минуту наблюдал, как собачья тень скользит среди солнечных пятен, словно гоняясь за ними, и перевёл потемневший напряжённый взгляд на Ричарда.
— Какой он в человеческом облике?
— У него нет человеческого облика, эр Рокэ! — в отчаянии воскликнул Ричард. Что это за странные мысли приходят сегодня монсеньору на ум?
— Да вы настоящий еретик, Ричард! — живо отозвался Алва с иронией, за которой, однако, чувствовалась затаённая тревога. — Разве вы не видели фресок в соборах Агариса или росписей на стенах прямо здесь, в Нохе? Спутники демонов и сами демоны. За Литом следуют огромные мужланы с бычьими мордами вместо человеческих лиц, за Астрапом – худосочные девицы с кошачьими головами и львиными гривами, за моим предком Анэмом – крылатые ведьмы с птичьими клювами вместо носов, а за Ундом – птицерыбодевы со змеиными хвостами. Разве вы не верите в это, как положено сыну истинной церкви?
— Эсператистская ложь! — выпалил возмущённый Ричард и тут же прикусил себе язык. — То есть я хочу сказать… Ведь Ушедших богов стали считать врагами Создателя, так ведь? — несчастным голосом произнёс он. — Вот и их спутников представили какими-то страшными чудищами. Но это неправда, эр Рокэ! Наши предки не были детьми Чужого. И я никогда в жизни не видел минотавров, кроме как на церковных росписях. Старинные легенды нашего рода ни словом не упоминают о них. Да и святого Гермия, моего предка, сопровождал пёс, а не человекобык. А Рамиро… Он даже в Лабиринте, рядом с Изначальными тварями оставался просто охотничьим псом – такой он и есть на деле!
— Неужели?.. Чем же он тогда питается?
— Магией земли, — ответил Ричард не задумываясь. — Так же, как и все создания Лита, даже Изначальные твари. У земли хватит стихийной силы, чтобы прокормить хоть сотню таких литтэнов.
Алва задумчиво посмотрел на Рамиро, который, вернув себе трёхмерную форму, снова улёгся у ног Ричарда.
— И, однако, он всего один, — пробормотал Алва.
— Я не знаю, сколько их осталось на самом деле, монсеньор, — ответил Ричард не без грусти. — Может быть, есть и другие, но они пока спят, как спал и Рамиро. Я хочу позвать их, но мне не хватает умения увидеть, где они находятся.
— Но вы нашли хотя бы одного… — проговорил Алва словно бы про себя. — Это уже много. А вот я никогда не видел… белых ласточек.
— А крылатых ведьм с птичьими клювами? — против собственной воли поинтересовался Ричард.
Его потянуло за язык какое-то болезненное любопытство; правду говоря, он совсем не хотел слышать ответ. Но Алва ответил, саркастически усмехнувшись:
— Крылатых ведьм – да. Видел. — Его синие глаза внезапно потемнели. — В Хексберге есть целая гора, где они живут. Рот… Один мой родич утверждает, что это астэры. Но не все, кто поднимался к ним на ночь, утром спускались вниз.
— Почему? — спросил Ричард. Голос его почему-то сел, и вопрос прозвучал почти шёпотом.
Алва пожал плечами.
— Астэры забирают души у тех, кто особенно им понравился, — пояснил он небрежно. — Во всяком случае, так говорят, когда находят трупы этих… счастливчиков.
Ричард содрогнулся.
— Это не настоящие астэры, монсеньор, — пробормотал он.
— Возможно, — согласился Алва. — Будь я Литом, мне и в голову бы не пришло кормить своих псов собственной печенью, не говоря уж о печени моего наследника. И, каким бы мерзавцем я ни был, бросать им своих подданных я бы тоже не стал. Но кто знает этих Ушедших богов? Люди – их создания, а люди готовы платить за власть чем угодно. За примером не далеко ходить: взять хотя бы нашу любезную королеву. Хотя нужно отдать ей должное: она исключительно ловко торговала собственным сыном.
Снова «сын королевы»! В предсмертном манифесте Фердинанд II отрёкся от него, а ведь ребёнок был единственной естественной защитой Катари. Ричарда опять пробрал лёгкий озноб. Что же будет с ней теперь, когда сама она под судом, её муж умер, а сын похищен? Сердце юноши сжалось от горькой жалости.
— Вы прикажете возобновить суд над её величеством, монсеньор? — внутренне замирая спросил он, не смея поднять глаз на Алву.
— Подданные не должны судить свою королеву, — холодно и сухо ответил тот. — Это было делом Фердинанда, который, что ни говори, умер очень кстати. Выставлять себя рогоносцем перед всеми не самая приятная вещь.
Дик невольно испытал приступ глухого раздражения. Покойного короля, конечно, нельзя было назвать хорошим правителем, но он был добрый человек. Алве не стоило говорить об убитом в таком пренебрежительном тоне.
— Что вы сделаете с королевой? — спросил он, по-прежнему не поднимая глаз.
— Предоставлю ей самой выбрать свою судьбу, — ответил Алва спокойно. — Не сомневаюсь, что она примет лучшее решение из возможных.
Ричард наконец поднял голову и вопросительно взглянул на Ворона, ожидая, что он разъяснит свои слова.
— Но это же очевидно, юноша, — произнёс тот с раздражением. — Неужели вы до сих пор не поняли, что королеву интересует прежде всего она сама? Жизнь раскаивающейся вдовы вряд ли её устроит. Следовательно, она продаст отцовство своих детей по самой выгодной цене. И вам она известна. Вспомните, что вы сами говорили покойному Фердинанду и что повторили сегодня послу Гамбрину. Кого королева назвала отцом своих детей в приватных разговорах с вами в саду Святой Октавии?
— Вас! — буркнул Ричард, в эту минуту ненавидя Алву всей душой.
Ворон усмехнулся и слегка развёл руками.
— Но вы тоже вели со мной приватные разговоры, монсеньор, — яростно бросил ему Ричард, — и вы уверяли меня в том, что всё это неправда! Вы сказали, что будь принц вашим бастардом, он был бы вашей копией, а уж внешнее сходство всякий способен увидеть своими глазами!
— Верно, — холодно согласился Алва. — Но вы окажете скверную услугу вашей обожаемой королеве, если начнёте распространяться об этом. Признание Карла моим бастардом вернёт его в порядок престолонаследования, а Катарина Ариго сохранит корону на своей голове. Или вы так ревнивы, что не переживёте её брака со мной?
— Что?! Её брак с вами? — переспросил потрясённый Ричард, не веря своим ушам.
Ошеломлённый, он отступил на несколько шагов и остановился только когда почувствовал, что рискует оступиться. Слова Ворона поразили его как удар молнии.
В Капитулярном зале резко стемнело: вероятно, солнце зашло за тучи. Лицо Алвы утонуло в тени и стало похоже на древнюю театральную маску.
— А вы намеревались сами предложить ей руку и сердце? — Насмешливый голос Алвы из полутьмы хлестнул Дика как плетью. — Увы, юноша, для королевы это не такое привлекательное предложение, как вам кажется. Власть в вашем разорённом Надоре, где из каждого угла свищет ветер? Помилуйте! Можно ли придумать что-нибудь более жалкое после короны Талига? А сын-бастард, взятый из милости в замок Окделлов! Нет, нежное сердце нашего святого гиацинта не вынесет подобной жертвы с вашей стороны. Регентшей ей не стать, даже окажись Карл сыном Фердинанда: женщины в Талиге не правят. Но моей королевой она может быть и знает это. Катарине прекрасно известно, что я не допущу династического кризиса в стране.
Ричард уставился на Алву расширившимися от ужаса глазами.
— И в-вы… в-вы пойдёте на это? — спросил он, запинаясь.
— А почему нет? — искренне удивился Алва. — Я уже говорил вам, что я бесплоден. Катарина получит то, чего хочет она, а Талиг выберется из всей этой истории без потерь.
— Но вы же знаете, что Карл не ваш сын! — воскликнул Дик, не будучи в состоянии уразуметь равнодушие своего монсеньора.
— Ну и что? — снова спросил Алва. — Скорее всего, он бастард какого-нибудь Оскара Феншо-Тримейна. Будет весьма добродетельно, если я возведу на трон сына того, кого приказал расстрелять, не находите? Разве вы не рады за своего покойного друга? Или вы сами метите на трон? — Алва смерил Ричарда иронически-оценивающим взглядом. — Вы знаете, что по законам древней Анаксии наследником правителя в отсутствие у него сыновей являлся первый из Повелителей? То есть вы?
Оглушённый всеми этими новостями Ричард невольно затряс головой. Встревоженный Рамиро, задрав голову, посмотрел на него снизу вверх немигающими глазами – такими же синими, как у Алвы.
— Я… Я не хочу трона, монсеньор, — с трудом выговорил Ричард, собираясь с силами. — Но только это… Это будет неправильно! Если принц – не Оллар и не Алва, он не имеет права на верховную власть в Талиге. Это… Это просто бесчестный обман. Нельзя начинать новый круг с подобной лжи. Она принесёт всем несчастье.
— Да вы какой-то фанатик истины, Ричард, — удивился Алва, хотя в уголках его губ задрожала слабая улыбка.
— Я говорю как чувствую, монсеньор, — просто ответил Ричард. — Даже если ложь кажется спасением, она не приносит ничего, кроме вреда. Так меня учила моя матушка.
— А много ли пользы вам принесла ваша искренность с Фердинандом? — спросил Алва. — Или вы можете предложить лучшее решение династического кризиса? Поймите же, юноша, — продолжал он резким тоном, — если не сделать этого, все интриганы королевства, начиная с вашего друга Штанцлера, который сейчас мутит воду в Эпинэ, начнут междоусобицу, крича на всех углах о попранных правах Карла IV.
— Я… Я ничего не могу предложить взамен, монсеньор, — честно признался Дик. — Но ваше решение всё равно не выход. И я уверен, что её величество… Её величество не согласится на подобный брак. Это недостойно женщины из семьи Людей Чести.
Правду говоря, Ричард не был так уверен в этом, как хотел показать. Катари уже обманула несчастного Фердинанда, а выгоды от брака с Алвой не увидел бы только слепой. И всё же в сердце юноши жила глубокая вера – та хрупкая молодая женщина, с которой он говорил в саду аббатства Святой Октавии, не могла утратить присущего ей от рождения благородства души. Выданная замуж по воле семьи, запертая в ловушку придворных интриг, загнанная в угол страхом перед Дораком, она могла оступиться, могла унизиться, могла пасть, но в её сердце наверняка сохранилось достаточно мужества, чтобы искренне раскаяться, и достаточно великодушия, чтобы поступить правильно, когда это потребуется. Солгав один раз по необходимости, она не станет лгать ради власти и выгоды, что бы там ни утверждал Ворон!
Ричард поднял взгляд и увидел, что Алва наблюдает за ним с иронической полуулыбкой, но юноше почудилась в ней тень сочувственного понимания.
— У вас были женщины, кроме баронессы Капуль-Гизайль, к которой я как-то послал вас, Ричард? — внезапно спросил Алва.
Ричард вздрогнул.
— Нет! Да! — выпалил он, не зная, что отвечать: солгать было так же стыдно, как и сказать правду. — А вам какое дело?
— Понятно. — Алва смотрел на него без всякой насмешки. — Дело в том, юноша, что женщины редко ищут любви в постели мужчины. Конечно, иногда подобное случается, но куда чаще им нужна защита, деньги, власть, наслаждение. Звучит неприятно, но такова истина. Вы же её фанатик, Ричард, так что принимайте какую есть. Хотя я знаю, — задумчиво добавил он, — почему вам так трудно смириться: вы уважаете женщин и к тому же целомудрены от природы.
Опешивший Дик не знал, как реагировать на подобные откровения.
— Это так плохо? — с вызовом спросил он.
— С точки зрения эсператистской морали – это прекрасно, — саркастически отозвался Алва. — Но жизненный опыт – грязная вещь, юноша. Знаете, кого чаще всего обманывают низкие женщины? Честного человека. Честному человеку и в голову не придёт, что кто-то способен лгать ради презренной выгоды. Ведь сам он всегда говорит правду.
— И вы предлагаете, монсеньор, научить меня лжи? — поинтересовался Ричард со злым раздражением, на понимая, куда клонит Алва.
Ворон расхохотался – весело и и от души.
— Сохрани Создатель! — сказал он, отсмеявшись. — Где ещё я найду такого блаженного оруженосца! Но если уж вы всех меряете по себе, то будьте хотя бы последовательны. Вы можете представить себе, к примеру, вашу матушку на месте вашей святой Катарины? Неверной женой? Матерью бастарда? Любовницей человека, которого она называла вам убийцей и насильником?
— Не смейте трогать мою мать! — выкрикнул Ричард, инстинктивно сжимая кулаки.
— И я не могу, — развёл руками Алва. — Ваша матушка не стала бы жертвовать честью даже ради короны. Но королева Катарина пошла на эту сделку. Так почему же вы теперь ждёте от неё того, на что она не способна?
— Её… Её вынудили! — забормотал Ричард, весь дрожа, — Она всего лишь защищала свою семью… Боялась за свою жизнь!
— Политика – жестокая вещь, согласен, — кивнул Алва. — Политика и война не спрашивают, каковы наши принципы. Самая достойная женщина может стать разменной монетой или жертвой насилия со стороны негодяя. Но она не согласилась бы на это по доброй воле, в отличие от Катарины.
— Не смейте так говорить о королеве! — крикнул Ричард в ярости. — Вы, который обесчестил её!
Алва резко соскочил со стола и подошёл к Ричарду почти вплотную.
— Я, может быть, и не должен, — сказал он негромко и серьёзно. — Но вы – иное дело! Вы как-то застали нас в будуаре, не так ли? Так ответьте мне: стала бы ваша мать вести себя подобным образом с насильником?
Ричард шарахнулся в сторону, дрожа от ужаса. Совесть говорила ему: Алва прав. Но мысль о превращении Катари, несчастной, пусть и падшей, но не утратившей благородства, едва ли не в уличную девку, потрясла Ричарда до глубины души. Неужели всё, во что он верил, что он испытывал прежде, было одной бесстыдной и гнусной ложью? Но для чего, святые угодники? Во имя чего?
— Я… Я должен подумать, монсеньор, — пробормотал Дик, слепо озираясь вокруг в поисках выхода. — Я… Я не хочу сейчас находиться рядом с вами. Разрешите мне уйти.
5
Дик выскочил из Капитулярного зала и, не помня себя, кинулся в южное крыло Палаты Магнуса, где после вчерашнего осмотра не было ни души. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями, а точнее сказать – забыть обо всём. После слов Алвы его трясло как в лихорадке. Как мог Ворон так говорить о королеве! Да, ей пришлось обмануть несчастного Фердинанда, но ведь она сделала это вынужденно! А сейчас, когда она знает, что Алва не станет угрожать ей, неужели она согласится посадить на трон безвестного бастарда, незаконного сына какого-то случайного любовника, с которым она сошлась из страха, от безысходности? Нет! Дочь семьи Ариго никогда не поступит подобным образом! Да и как после этого ей смотреть в глаза Алве, в глаза Ричарду, зная, что им известна вся правда?
Юноша остановился, едва не споткнувшись о Рамиро: в пустом коридоре второго этажа, по которому он шёл в расстройстве чувств, царила полутьма. Небольшие, как бойницы, окна, прорубленные прямо под потолком и забранные решётками, почти не давали света, а впереди виднелся глухой тупик: здесь Палата Магнуса упиралась в стену Башни Истины. Ричард повернулся, намереваясь возвратиться: ему вспомнилось, что в нескольких бье отсюда на стене мелькнула зажжённая лампа. Но он не успел сделать ни шага, как вдруг
В стене Башни Истины зиял открытый проход.
Почему он не замечал его раньше? Почему ещё вчера он не смог обнаружить ни единой трещины в каменной кладке, свидетельствующей о скрытой в ней двери? Ричард медленно повернулся лицом к тупику и прикрыл глаза, мысленно всматриваясь в окружающий сумрак.
Проход закрывала низкая каменная дверь – часть стены, приводимая в движение спрятанным в полу механизмом. При одновременном нажатии на две плиты – Ричард отчётливо увидел их: выщербленный камень справа и четвёртый от него влево – стена уходила вглубь, открывая проход, в который мог протиснуться один человек.
Сегодня Башня Истины готова была принять его!
Ричард на мгновение задумался: у него мелькнула мысль вернуться в свои покои и прихватить пару-тройку своих людей, а заодно и шпагу: он оставил её у пажа, так как по правилам этикета все, за исключением короля, должны были являться на приём иноземных послов без шпаг. Но он тут же сообразил – так ясно, словно кто-то шепнул ему на ухо, что, вернись он со свитой, проход закроется: механизм двери просто заблокируется изнутри.
Кто или что контролирует путь к тайнам давно умерших монахов? Дик не знал, но ясно понимал: эта сила звала и ждала только его одного.
Юноша взглянул на Рамиро: литтэн тоже почувствовал зов. Тело его напряглось, шерсть чуть приподнялась, чуткие уши зашевелились. Он только насторожён или ощущает опасность? А, была не была, решил Ричард. Вместе они прошли весь Лабиринт. Вряд ли Башня Истины окажется опаснее.
Ричард ощупал свой пояс: Алва великодушно разрешил ему оставить отцовский кинжал, когда он уже было собирался отстегнуть его и передать Кеннету. Проверив, легко ли он выходит из ножен, Ричард вернулся за лампой, повесил её на локоть и бесстрашно двинулся прямо к стене тупика.
Древний механизм натужно заскрипел, но сработал: потайная дверь медленно отошла, приоткрыв щель. Подняв лампу повыше, Ричард протиснулся внутрь и оказался на небольшой каменной площадке, совершенно круглой и пустой. Рамиро вылез следом за своим Повелителем, недовольно отряхиваясь от пыли и песка, посыпавшихся в проём.
Вокруг был только камень: низкий потолок, гулкий пол, мощные стены. Ричард привалился к ним спиной и опять прикрыл глаза, но внутреннее ви́дение ничего не прибавило к внешнему.
Он находился в небольшой комнате, по форме похожей на колодец. Над его головой всей своей громадиной возвышалась Башня, но он не мог проникнуть в её коридоры и комнаты. Единственное, что было ему доступно, это лестница, расположенная прямо напротив двери и спускающаяся куда-то в темноту. Открыв глаза, Ричард увидел на границе светового круга, отбрасываемого лампой, широкую ступень.
Ему придётся сойти вниз: что бы ни хотела открыть ему Башня, оно находилось на первом этаже или под землёй.
Ричард ещё раз проверил кинжал и шагнул к лестнице. Рамиро недовольно замотал головой и попытался ухватить хозяина за плащ, чтобы утянуть назад к двери, но Ричард вывернулся с истинно надорским упрямством. Он не трус и обязательно выяснит, что за всем этим кроется!
Ступенек оказалось ровно шестьдесят четыре – четырежды по шестнадцать. Лестница выводила на нижнюю площадку, тоже похожую на колодец, выложенный кирпичом. Вероятно, сейчас Ричард находился в самом основании Башни, никак не меньше, чем в двух десятках бье от поверхности.
Здесь тоже было пусто; только прямо напротив лестницы зиял зёв широкого коридора. Вытянув лампу впереди себя, Ричард осторожно заглянул в него.
Ничего.
Немного поразмыслив, Дик двинулся вперёд: глупо возвращаться, не выяснив ничего существенного. На сей раз Рамиро опередил его и бросился в темноту, недовольно фыркая.
Коридор упирался в другой проход, только гораздо более низкий и древний. Каменная кладка местами осыпалась, земляной потолок нависал прямо над головой, и кое-где Дик с трудом выпрямился бы в полный рост. Здесь отчётливо ощущался запах сырости: вероятно, сообразил Ричард, он всё время шёл на юг, по направлению к Данару. Не исключено, что проход, в котором он сейчас находился, раньше был руслом какого-нибудь подземного притока реки, который осушили и углубили древние инженеры.
Зачем Башня привела его сюда? Он вдохнул полной грудью затхлый воздух, прикрыл глаза и вдруг снова
Он стоял в длиннейшем туннеле, ведущем из Олларии куда-то в предместье. Исток туннеля находился на востоке.
Теперь мысли Ричарда были необыкновенно ясны. Он как наяву увидел длинную извилистую линию, прочерченную грифелем по движущейся карте столицы отсюда и на восток. Линия бежала под улицами квартала святого Андрея, полными суетливых горожан, под строгими особняками Людей Чести, под многолюдными рядами Рыбного рынка, через широкую площадь Ратуши и величественную улицу Правосудия к Ружскому дворцу – огромной коробке в форме неправильного четырёхугольника. Туннель начинался оттуда.
Ричард легко взлетел по потайной лестнице – стремительный, как мысль, которой он сейчас и являлся, и положил правую руку на стену, поворачивая отпирающий механизм. Откуда он знал о его существовании? Он не успел удивиться этому: потайная дверца, скрытая за огромным камином, отворилась. Несмотря на полутьму (ставни были прикрыты) Ричард мгновенно узнал комнату, в которой очутился, хотя до этого бывал в ней только однажды.
Будуар королевы.
Башня Истины вывела его на Дорогу Королев!
Ричард потрясённо открыл глаза. Так вот каким путём шёл его предок, Алан Святой, помогая бежать королеве Бланш и её сыну! Вот каким путём он вернулся назад, чтобы убить предателя Рамиро! Сколько раз мальчиком он воображал себе всё это!
Ричард повернулся на закат, чтобы увидеть, куда ведёт Дорога. Перед его мысленным взором замелькали пустырь, окружающий Ноху, городская стена, пыльные улочки предместья и, наконец, холмистая равнина, на которой крестьяне выпасали скот. Здесь дорога круто забирала к северу, вероятно, следуя руслу бывшего подземного притока. Она шла и шла, разматываясь, как бесконечная нить, а Ричард всё никак не мог нащупать её конец.
Мальчиком он полагал, что Дорога Королев кончается под каким-нибудь холмом в чистом поле. Но теперь он сообразил, что это было бы нелепо: нет такого поля, на котором нельзя нечаянно натолкнуться на пастуха со сторожевой собакой, охраняющей стадо коров; на стайку детей, посланных родителями искать заплутавшую овцу; на парочку влюблённых, ищущих местечко поукромнее; наконец, на отбившегося от войска солдата, решившего справить нужду с подветренной стороны заветного холма. Тем более, что Круг назад все подступы к столице были заняты войсками Франциска Оллара: всюду носились вестовые, двигались подводы, шли солдаты и беженцы. Никем не охраняемый выход из подземного туннеля не долго оставался бы тайной. Значит, Дорога Королев вела в строго определённое место, где бежавшим были обеспечены секретность и защита.
Дик сосредоточился, и окрестные луга замелькали перед его мысленным взглядом как картинки в калейдоскопе. Вдруг навстречу понёсся лес: настоящая стена вековых дубов, перемешанных с клёнами, ясенями и мохнатыми елями. А здесь можно славно поохотиться! – мимоходом подумал Дик, и тут за верхушками деревьев показались шпили старого замка.
Ричард сразу узнал его. Охотничий замок Валансен, бывший при Эрнани XI обителью Тёмных сестёр!
Вот куда вела Дорога Королев – в эсператистский монастырь, старый Атрэ-Сорорес, превращённый родом Валансенов в собственный дом. Разумеется, иначе и быть не могло. Где ещё затеряться женщине, как не среди других женщин?
Выход из туннеля таился в стене, украшенной облупившейся фреской с изображением святой Гертруды – покровительницы нуждающихся путешественников. Раньше здесь находилась личная молельня матери-настоятельницы, которую Валансены не тронули из какого-то смутного религиозного почтения. Много столетий комнатушка простояла закрытой и заброшенной, нерушимо храня свою тайну.
Круг тому назад, спасаясь от захватчика Франциска, королева Бланш вышла именно в этой молельне. Её сопровождал Алан Окделл. Подземный ход растягивался почти на десять хорн, и маленький сын королевы не смог бы сам пройти такое расстояние. Беглецы спустились под землю ещё до восхода, а вышли на поверхность через много часов после заката. Дик словно воочию увидел их: высокую величественную даму, идущую впереди с факелом, и Алана Святого с ребёнком на руках позади.
Нынешнее аббатство Атрэ-Сорорес располагалось в пяти хорнах севернее замка, а Валансен был оставлен на попечение смотрителя и немногих слуг. Но все они, несомненно, были безгранично преданы своим повелительницам. Благоразумие требовало тщательно следить за этим: кто знает, когда и для чего потребуется августейшей особе Дорога Королев? Ведь всего несколько месяцев назад граф Штанцлер наверняка бежал этим путём!
Ричард открыл глаза. Королева Катарина сейчас содержалась в новом аббатстве, но она отлично знала, что всего пять хорн отделяют её от надежды на спасение. Сможет ли она преодолеть их? Обмануть своих тюремщиков и, никем не пойманная, добраться до Олларии? Ведь Дорога Королев вела не только из столицы, но и в столицу! И не должен ли он тайно поспешить ей на выручку? Не затем ли Башня Истины привела его сюда?..
Ричард не успел додумать эту мысль: Рамиро неожиданно глухо зарычал. Дик повернулся в ту сторону, куда смотрел литтэн, но ничего не увидел. Огня в лампе едва хватало, чтобы осветить небольшой пятачок пространства; к тому же где-то на границе темноты туннель делал плавный поворот, скрывая всё, что находилось за ним.
Однако слух Дика уловил какие-то странные звуки: словно сотня крысиных лапок мягко застучала по земле в десятках бье отсюда, рождая в низком, широком туннеле тихий, скрежещущий шорох. Рамиро заворчал громче; шерсть на его загривке поднялась дыбом.
Дик снова подёргал отцовский кинжал за рукоятку, хотя он вряд ли смог помочь против полчища крыс. Странные шумы усиливались, но теперь они казались слабым эхом от чьего-то сбившегося дыхания. Так и есть! Кто-то бежал по подземному ходу, оскальзываясь на камнях и дробно стуча по ним каблуками. Шорох платьев и хриплые вздохи становились всё различимее. Но кто мог бы воспользоваться Дорогой Королев?
«Неужели и впрямь Катари?» — подумал Дик, замирая. — «Создатель, неужели это возможно? Неужели ей удалось подговорить аббатису Клару и тайно пробраться в Валансен?».
Поставив лампу на уступ стены, Дик осторожно шагнул поближе к повороту туннеля, желая рассмотреть новоприбывших. Рамиро снова вцепился зубами в его плащ, но охваченный волнением юноша даже не заметил этого.
Из-за поворота мелькнули отблески фонаря, и Дик тут же почувствовал запах горелого масла. Отблески заскользили по стенам, и вдруг всего в паре шагов от Ричарда возникло тусклое желтоватое пятно, неверное, как болотный огонёк. Одновременно с ним на свет вынырнули две бесформенные тени, скрытые плащами с капюшонами. Низкий рост и нервные, рваные движения выдавали в них женщин.
При их появлении Рамиро выпустил полу хозяйского плаща и припал к земле, словно готовясь к атаке.
Заметив силуэт Дика, женщины остановились как вкопанные и подняли к нему испуганные бледные лица. Растрёпанный пепельный локон выбился из причёски одной из них, а большие голубые глаза почти в упор взглянули на Окделла.
— Ваше величество… — пробормотал он, ошеломлённый неожиданной встречей.
— Дикон! Ты!.. — воскликнула Катари, вздрогнув всем телом. — Не может быть! Розалина! Розалина, у меня, должно быть, помутилось в голове!..
— Г-государыня, тут ч-человек… — проблеяла фрейлина, ставя на пол фонарь, который едва не уронила.
Рамиро издал какой-то утробно-низкий рык.
Королева нервным движением стряхнула капюшон на плечи.
— Вы действительно здесь, герцог Окделл? Мне не кажется? Я не сошла с ума? Отвечайте!
— Это действительно я, ваше величество, — поторопился успокоить её Ричард. — Умоляю вас, не бойтесь!
— Невозможно! Невозможно! — повторяла Катарина в каком-то судорожном возбуждении. — Каким образом вы могли оказаться здесь? Это Дорога Королев. О ней не знает никто, кроме меня!
— Да-да, — заторопился признать Дик. — Я сам догадался, что́ это…
— Вы идёте из дворца? — продолжала лихорадочно допытываться королева. — Вы обыскали мои покои? Да что я говорю! Вы не смогли бы найти дорогу сюда. Никто не находил на протяжении столетий! Это ваш предок успел выдать тайну королев перед своей смертью?
— Что вы говорите, ваше величество! — ужаснулся Дик: душевное состояние Катари испугало его. — Успокойтесь, Создателя ради! Я не был в Ружском дворце, клянусь. Я попал сюда случайно через Башню Истины.
— Что? Через какую Башню? — переспросила королева. Она остановилась, сматриваясь в лицо Дика беспомощными, широко распахнутыми глазами.
— Ту, которая в Нохе, — пояснил Дик. — Нохское аббатство находится прямо над нами.
Он ткнул пальцем в низкий потолок. Этот резкий жест словно спровоцировал литтэна: тот рявкнул так, что у Дика на минуту заложило уши.
Катарина даже не вздрогнула.
— Послушайте, сударь! — воскликнула фрейлина – тощая и белобрысая, показавшаяся Ричарду отменно противной. Ей наконец-то удалось в достаточной мере прийти в себя. — Если вы действительно герцог Окделл, то уймите вашего пса! Он, должно быть, болен бешенством!
— Простите, он просто чем-то испуган, — извинился Дик, сам невольно удивляясь литтэну. Всегда смелый и дружелюбный, сейчас он прижался к ногам своего Повелителя, и утробно рычал, как рычит на прохожих испуганная уличная шавка.
— Вы не обманываете меня, Дикон? — спросила Катарина. — Вы не были во дворце?
— Разве я когда-нибудь лгал вам, ваше величество?
При этом мягком завуалированном упрёке глаза королевы наполнились слезами.
— Простите меня, Дикон, я совсем сошла с ума! Всему виной моё нынешнее положение… Но почему вы не называете меня Катари?
Она дружески протянула юноше руку. Дик не успел коснуться её: Рамиро всем телом оттолкнул его в сторону, оскалившись на хрупкую молодую женщину как на какую-то отвратительную тварь. Дик едва успел перехватить литтэна за ошейник.
Фрейлина заверещала – тоненько и истерично.
Дик быстро оттащил рычащего Рамиро назад, к стене, и загородил его собою.
— Я был бы рад помочь вашему величеству, — произнёс он, задыхаясь. — Но скажите мне, куда вы направляетесь?
Губы королевы задрожали, и она сжала руки, словно пытаясь справиться с приступом плача.
— Я не осмелюсь сказать вам это, Дикон! Не осмелюсь – особенно вам!.. О, если б вы знали, что я пережила за последние месяцы, — продолжала она с лихорадочной торопливостью, перебирая дрожащими пальцами завязки своего плаща, — если б вы знали, что я испытала, когда думала, что вы умерли!.. Но вы не поймёте, вы слишком юны и чисты для этого! Вы не захотите проводить меня туда, где я должна быть!
Рык Рамиро перешёл в какой-то сдавленный хрип: с его морды клочьями капала пена и он бесновался за спиной своего Повелителя, яростно скалясь на обеих женщин и в то же время не рискуя приближаться к ним. Ричард чувствовал крупную дрожь, которая била тело литтэна. Неужели Рамиро и впрямь обезумел? Опасаясь, что слова глупой фрейлины окажутся правдой, Дик не стал отходить от него, хотя сердце его так и рвалось утешить плачущую Катарину.
Но она, мужественная, как и все Люди Чести, быстро взяла себя в руки.
— Простите… — сказала она тихо, вытирая глаза. — Я не должна быть слабой перед вами.
— Позвольте мне стать вашим защитником! — пылко воскликнул Ричард, невольно подавшись ей навстречу. — Скажите только, куда мне проводить вас?
Королева опустила голову, нервно дёргая за завязки плаща.
— К вашему… к вашему эру, — ответила она еле слышно. — Ведь вы проводите меня к герцогу Алве, Дикон?
Весь недавний разговор с монсеньором вихрем пронёсся у Дика в голове, и сомнения, посеянные им душе юноши, неожиданно воскресли во всей своей силе.
— Зачем вам понадобился герцог Алва, ваше величество? — осведомился он уже гораздо сдержаннее.
— Дикон! Дикон! — воскликнула Катарина, снова заплакав и заломив руки над головой. — Сжальтесь надо мною! Разве вы не видите, что мне больше не к кому идти! У меня отняли сына, слышите: у меня отняли моего сына! Они отобрали моего Карла, они увезли его от меня!.. Скорее, герцог Окделл, помогите вашей королеве! Отведите меня к герцогу Алве и я скажу ему, что враги украли нашего ребёнка! А я не смогла, я не сумела защитить его!
Катарина разрыдалась, ломая себе руки. Её слова как лавина булыжников посыпались на голову Ричарда и оглушили его, будто он оказался под надорским камнепадом.
— Катари, — забормотал он, едва удерживая беснующегося Рамиро, — но это же неправда! Карл не сын герцога Алвы. Монсеньор сам сказал мне об этом.
— И вы верите ему, Ричард? — горько спросила Катарина сквозь слёзы. — Впрочем, да! Ведь он спас вас от обвинения в измене.
— Я верю монсеньору! — вскинулся Ричард, задетый за живое. — И я знаю: от своего сына он никогда бы не отрёкся! А вы? Вы, Катари? Зачем вы лгали мне про вашего мужа? Зачем вы говорили мне, что король Фердинанд не мужчина, когда это было совсем не так?
— Опомнитесь, сударь! — возмутилась фрейлина негодующим тоном, делая шаг из-за спины своей госпожи. — Вы, кажется, имеете наглость обвинять во лжи свою королеву?.. И уберите же, в конце концов, отсюда вашего бешеного пса!
— Нет, Розалина, — возразила ей королева. — Герцог Окделл может… обязан говорить мне правду. Да, — сказала она, посмотрев на Ричарда открытым прямым взглядом, — я солгала вам в саду Святой Октавии! Но при этом я не обманула вас, Дикон.
— Катари!
— Нет, не обманула, — настаивала она. — Вы прекрасно знаете, что Алва действительно был моим любовником! А мои дети… Неужели вы упрекнёте меня за то, что я пыталась спасти их, выдав за детей самого могущественного человека в королевстве? Ведь мой бедный муж не был мужчиной! Быть мужчиной – значит не только спать с женщиной. Это значит защищать от врагов ту, которую сделал своей женой. Но он был всего лишь куклой в руках Сильвестра, слабой и безвольной марионеткой. Вы сами свидетель тому, герцог Окделл, мог ли Фердинанд называться мужчиной и королём!
Ричард подавленно промолчал. Покойный Оллар и впрямь оставил жену и детей на растерзание Дораку.
Рамиро всхрапнул, и Дик инстинктивно сжал руку на его ошейнике.
— Но зачем вы солгали мне? — спросил он. — Разве такая ложь могла принести хоть какую-то пользу?
Королева залилась румянцем стыда и, отвернувшись вполоборота, спрятала пылающее лицо в ладонях.
— Я не хотела лгать вам, Дикон, клянусь, не хотела! — сдавленно проговорила она. — Но я не могла поступить иначе.
— Почему? — спросил поражённый Дик.
— Не спрашивайте меня, не надо! Я не смогу рассказать вам правду. Я не хочу, чтобы вы стали презирать меня.
Внезапная догадка молнией осветила ум Дика.
— Это из-за графа Штанцлера? — подозрительно спросил он, непроизвольно ослабляя хватку на ошейнике. — Это он заставлял вас лгать? Он угрожал вам, Катари?
Королева подняла голову и посмотрела на Ричарда через плечо больным блуждающим взглядом.
— Да… Нет… Не угрожал. Не спрашивайте меня о нём! — простонала она.
Ричард поднёс к груди непроизвольно сжавшиеся кулаки.
— Он хотел, чтобы я отравил своего эра! — со злостью выплюнул он. — Вот почему он заставлял вас лгать! Мерзавец!
— Нет! — воскликнула Катарина, поворачиваясь и пытаясь схватить его за руку. — Не говорите о нём плохо при мне! О, если б вы только знали!..
Её пальцы уже почти прикоснулись к руке Ричарда, когда Рамиро коротко взвыл и прыгнул с явным намерением вцепиться королеве в шею. Катарина невольно шарахнулась в сторону. Фрейлина опять высоко и тоненько пискнула, а Ричард обхватил литтэна поперёк туловища, пытаясь удержать его на месте.
— Это уже переходит всякие границы! — негодующе проверещала белобрысая Розалина, вытаращив глаза в ужасе и возмущении. — Убейте эту полоумную тварь, сударь!
Дикость сделанного предложения потрясла Дика. Он выпрямился, уставившись на девицу, храбро загородившую королеву своим тощим телом.
— Нет-нет, Розалина, всё хорошо! — дрожащим голосом успокоила её Катарина, легонько погладив по плечу, укутанному длинным шёлковым шарфом, который от этого движения съехал вниз. — Герцог сейчас всё исправит… — Она глубоко вздохнула, проводя ладонью по глазам, и переменила тему, хотя всё ещё трепетала от пережитого испуга: — Но где же ваш эр, Дикон? Отведите меня к нему. Я знаю, он ненавидит меня, но только он способен спасти моего сына. Алва всегда были преданы короне Талига. У династии Олларов нет более преданного защитника.
Ричард с изумлением посмотрел на неё.
— Но ведь ваш сын не Оллар, Катари, — осмелился напомнить он. — Он не имеет права на трон. Вы же не допустите, чтобы бастард…
— Вы сошли с ума, сударь? — возмутилась фрейлина, стягивая с тощего плеча шарф и комкая его в ладонях. — Что вы несёте? Это слова предателя и изменника!
— Но это так! — продолжал Дик, не обратив на дурёху внимания. — Я понимаю, что Карл необходим был вам как защита от Дорака. Иначе кардинал развёл бы вас с королём. Но ведь их больше нет, Катари! И вы можете сказать правду во всеуслышание. Конечно, это больно, но разве это больнее, чем лгать Ворону и всему дворянству Талига? Ваше мужество и благородство не позволят вам поступить иначе. Я знаю: вы сами откажетесь от того, что вам не принадлежит.
Всё время этой маленькой речи королева смотрела на Ричарда пристальным немигающим взглядом, а когда он закончил, ответила не сразу.
— Герцог Окделл, — произнесла она негромко, — вы должны знать… Мой сын Карл рождён от Фердинанда Оллара.
— Катари… — беспомощно пролепетал Дик.
— Он сын Фердинанда Оллара! — спокойно и настойчиво повторила королева. — Я прощаю вам ваши слова о бастарде, Дикон, поскольку сама однажды обманула вас. Но я надеюсь, что вы больше не произнесёте их никогда.
«Она лжёт!» — с ужасом понял Дик, вглядываясь в ясные голубые глаза, смотревшие на него честно и прямо. — «Лжёт так уверенно, словно это истина!».
Рамиро поднял к нему морду и заскулил. Дик с трудом собрал воедино разбегающиеся мысли.
— Что ж, раз так… — проговорил он хрипло, — раз ваш сын Оллар, ваше величество, то вы, разумеется, не примете предложения герцога Алвы.
— Какого предложения? — оживилась королева, подавшись к нему всем телом.
Рамиро снова оскалился и ужом выбрался из-под ног Ричарда.
— Жениться на вас! — буркнул юноша, окончательно разозлившись. — И узаконить вашего бастар… сына.
— Алва сам так сказал? — спросила Катарина, пытливо всматриваясь в Ричарда. Видимо, увидев написанный на его лице ответ, она помедлила, словно что-то тщательно взвешивая. Наконец, подняв голову, она сказала очень мягко:
— Я понимаю, Дикон, что вы осуждаете меня. Но когда-нибудь вы поврослеете и поймёте, что мир не состоит из ваших детских представлений о чести и справедливости. Когда вы сами столкнётесь с его жестокостью, вы оправдаете меня. Не сейчас, но позже. А сейчас… Сейчас вы можете передать вашему монсеньору, что я принимаю его предложение.
Ричард уставился на неё, потеряв дар речи.
— Да, — ответила она на его взгляд. — Я призна́ю Карла Оллара сыном Алвы.
— Катари! — воскликнул Дик в полном смятении. — Но это бесчестно! Вы торгуете происхождением своего сына как… как блудная девка! Дочь графа Ариго не должна вести себя так!
— Дочь графа Ариго, может быть, и не должна, — холодно ответила королева. — Но не я. Проводите меня к вашему монсеньору, герцог.
И она с царственным величием протянула ему свою руку.
Ричард попятился. В это мгновение Рамиро захрипел.
Дик поражённо повернулся и увидел, что на шее литтэна затягивается шёлковая удавка. Фрейлина Розалина, отступив на шаг в тень, успела за несколько минут скрутить из своего шарфа настоящий жгут, сделала на нём петлю и с неженской ловкостью набросила её на голову Рамиро.
Дик поспешно перехватил удавку, но белобрысая дурёха не сдалась: она кинулась разжимать его пальцы, выставив вперёд острые, как у крысёнка, зубы. Прикосновение её сухой холодной кожи показалось Дику настолько омерзительным, что он одёрнул руку и выхватил из-за пояса кинжал. Миг – и лезвие полоснуло по удавке, заставив тонкий, но прочный шёлк разъехаться.
— А-а! — заверещала Розалина высоким, тонким голосом, вонзившимся Ричарду в уши как игла. Отступив, она затрясла в воздухе случайно пораненной рукой с таким видом, как будто её ткнули раскалённым железом, а не нанесли пустяковую царапину.
— Прекратите! — крикнул Дик, тряхнув головой, чтобы избавиться от наваждения: ему показалось, что целая сотня крыс одновременно стала на задние лапы и зашлась истошном визге.
— А-а!
У Ричарда зашумело в ушах. Он отшвырнул обрезанный конец шёлковой удавки и шагнул к Розалине вплотную, приставив острие кинжала к её горлу.
— Замолчите немедленно, или…
Глаза фрейлины расширились, сделавшись круглыми, как у какой-то диковинной птицы, и Ричард впервые по-настоящему увидел их: лишённые век и ресниц, они светились гнилостным зелёным светом, словно поганые грибы на болоте. Худощавое молодое лицо удлинилось, а нос вытянулся в острый клюв, из которого, вопреки всякому вероятию, вырывался крысиный визг, высокий и тонкий.
Содрогнувшись, Ричард ударил кинжалом по тощей шее. Птицеголовое существо захлебнулось криком и как подкошенное свалилось на землю. Ричард сделал шаг назад. Его трясло от омерзения, и где-то на краю сознания билась тень мысли-воспоминания:
«Крылатые ведьмы! Я видел их».
Рамиро снова всхрапнул. Дик оглянулся и замер, потрясённый: королева, о которой он забыл на мгновение, ловила обрезанный конец удавки, чтобы туже затянуть её на шее литтэна.
Дик бросился вперёд и сорвал петлю с головы Рамиро. Потом он, задыхаясь, повернулся к королеве, не находя слов, чтобы выразить своё изумление. Что за помутнение на неё нашло?
Катарина гордо выпрямилась перед ним, сверкая глазами.
— Так, значит, вы стали убийцей невинных женщин, герцог? — спросила она с язвительной усмешкой, гневно наступая на него как дух отмщения. — О, я вижу, из вас выйдет славный рыцарь! Что перед вами сказочные победители драконов, когда вы один смогли одолеть безоружную фрейлину вашей королевы! Не хотите ли умножить свои подвиги? Смотрите, я тоже безоружна! Какая честь для вас зарезать ту, кому вы клялись в преданности! Ну же, — прибавила она властно, протягивая руку, — перестаньте делать глупости и отдайте мне ваш кинжал!
Совершенно растерявшись, Дик пятился перед Катариной, опуская руку с кинжалом. Однако когда она попыталась схватить его за запястье, спасительный инстинкт выручил его. Он встрепенулся и ударил – неуверенно, почти наугад, не вкладывая в это движение почти никакой силы.
Катарина завизжала в точности так же, как и её фрейлина: высоким тонким голосом, похожим на писк сотен крыс. Корчась, она рухнула к ногам Дика и забилась в конвульсиях, скребя ногтями по камням.
Рамиро шумно выдохнул. Дик оглянулся на него, не понимая: что вызвало такое облегчение у литтэна? Создатель и все святые угодники! Неужели они оба сошли с ума? Ведь он только что ранил королеву – ранил свою Катари! Пусть она лгала ему, пусть предавала, но разве не он сам сказал когда-то Фердинанду: «Простите её!»?
А что сделал он сам?!
Полный униженного раскаяния, Дик наклонился над визжащей от боли королевой, желая помочь, и отшатнулся. На него глянули такие же, как у мёртвой Розалины, глаза – круглые, без век и ресниц, светящиеся в темноте, словно гнилушки. Чудесные пепельные локоны исчезли: голову существа покрывало нечто, больше похожее на длинный птичий пух. Острый клюв раскрывался и закрывался, хватая воздух, а скрюченные пальцы, скребущие по земле, показались Ричарду похожими на птичьи когти.
Хвала Создателю! Это не Катари! Дик едва не закричал от облегчения.
— Ри-ри-ричард… — прохрипело существо высоким голосом, силясь поднять голову.
Дик коротко размахнулся и добил его одним ударом. Кинжал святого Алана без труда пробил хрупкие птичьи кости. Существо застыло на полу, обретая свою истинную форму: тонкое тело и удлинённое птичье лицо.
Дик тяжело поднялся и привалился к стене: после всего случившегося ноги его почти не держали.
Что всё это значит, Создатель всемогущий? Неужели он спит и видит кошмар?
Рамиро снова зарычал и стукнул по земле передними лапами. Ричард с усилием разлепил глаза и осмотрелся, пытаясь сообразить, что на сей раз вызвало тревогу литтэна. Поняв, в чём дело, он невольно выпрямился, едва не раскрыв рот от ужаса.
Весь туннель, насколько можно было видеть при свете лампы и фонаря, заполонили крысы.
Серые, как рясы давно умерших истинников, крупные, непуганые, они постепенно сжимали кольцо вокруг Повелителя Скал. В их медленном, осторожном наступлении чувствовалась такая неотвратимость, что лоб Ричарда мгновенно покрылся холодным по́том. Конечно, они с Рамиро могут убить множество мелких тварей, но те возьмут их количеством. В один безобразный момент острые зубы вопьются ему в руку, и он выпустит кинжал, не в силах больше удержать его.
Что же делать? Обрушить своды подземного туннеля? Но тогда завалит и их самих!
Огонь! Ричард стремительно метнулся к масляному фонарю, всё ещё стоявшему там, где его оставило существо, притворявшееся фрейлиной королевы. Как жаль, что масла так мало! Но огонь заставит крыс отступить хоть ненадолго. Ричард с лихорадочной быстротой открутил крышку фонаря, собираясь выплеснуть живой жар, как только крысы попробуют приблизиться. Рамиро встал у него за спиной.
Твари отступили. Ричард заметил, что дальние ряды немного смешались: так случается, когда пехота замечает опасность с тыла. Дик ещё раздумывал, что бы это могло значить, когда Рамиро, напряжённый, как струна, внезапно расслабился и широко ухмыльнулся. По рядам крыс пробежала рябь. Ричард увидел, как иные твари, видимо, самые трусливые, побежали прочь, повернув к Дику гладкие хвосты. Ещё немного – и побежали другие.
Вдруг Дик услышал то, что уже уловили чуткие крысиные уши: цокот копыт, неровный, словно хромающий, как если бы лошадь потеряла где-то одну из своих подков. Лошадь? – удивился Дик про себя. Какая же лошадь пройдёт в этом низком туннеле? Разве что пони, да и то небольшой, вроде тех, которые водятся у них в Надорских горах…
Узнавание полоснуло по нему как ножом. Нейдорский пони! Конечно! Создание Оставленной!
Ричард круто обернулся. Со стороны Башни Истины, меланхолично помахивая хвостом и низко опустив морду к земле, к Дороге Королев приближалась Пегая кобыла.
Она, казалось, просто брела, едва перебирая ногами, но стены коридора почему-то вихрем проносились мимо неё. Крысы, ещё остававшиеся на местах, бросились врассыпную с такой скоростью, что у Ричарда замельтешило в глазах. Он почувствовал, как холодеет воздух вокруг: теперь каждый выдох вырывался у него из груди лёгким паром.
Рамиро устало опустился на пол, привалившись к хозяйским ногам, и зевнул во всю пасть. Ричард уставился на него, не веря собственным глазам.
Услышав зевок, Пегая кобыла подняла голову. При виде Ричарда она застыла на месте, и на её крупной морде – задумчиво-злорадной, какая бывает у некоторых надорских мальчишек, охочих воровать яблоки в чужих садах и стрелять по птицам из рогатки, проступило такое обескураженное выражение, что, не будь Дик слишком измучен, он непременно расхохотался бы в голос. Пегая кобыла опасливо отступила, косясь на него бедовым глазом, и вдруг без разбега запрыгнула в стену туннеля, полностью растворившись в ней.
Ричард не успел сориентироваться: пятно плесени промчалось мимо него, а через мгновение Пегая кобыла вывалилась на пол, едва не перекувырнувшись при этом, и скрылась за поворотом, как исчезает выпущенная из пистолета пуля.
Ричард в изумлении обернулся к Рамиро. Пегая кобыла, одним своим приближением разогнавшая целое полчище крыс, боится его? Кладбищенская лошадь только что улепетнула от него, как пугливый прохожий от привидения?
Но Рамиро не интересовала эта странность. Энергично вскочив на ноги, он в третий раз ухватил своего Повелителя за плащ и потащил его наверх, к выходу из Башни. На сей раз Ричард не стал сопротивляться: литтэн был явно умней и проницательней его самого.
6
Едва за Ричардом захлопнулись тяжёлые двери Капитулярного зала, Алва устало опустился в массивное дубовое кресло, оставшееся здесь от покойных хозяев Нохи.
— В прежнее время вы вызвали бы меня на дуэль, юноша, — усмехнулся он.
Тот шестнадцатилетний мальчишка, которого в день святого Фабиана он взял в оруженосцы, забавный и строптивый юнец, веривший в святость Катарины твёрдо и незыблемо, как предписывалось его девизом, сейчас бы ярился и хорохорился, требуя к ответу своего подлеца-эра. Но прошёл год, и Ричард стал иным: нависшее над ним обвинение в государственной измене, новый болезненный опыт и смерть матери научили его многому. Впрочем, добавил Рокэ про себя, за этот год его эр тоже изменился. Оба они – и Окделл и Алва – одновременно пережили предательство друга и крах веры. Общая участь сближает.
Откинувшись на жёсткую спинку кресла, Рокэ праздно размышлял, что у предательства есть и хорошая сторона. В недавно прочитанной им книжке некий гоганский философ (с шумом изгнанный из своей общины за ересь) утверждал, что зла вообще не существует: одно и то же в разных обстоятельствах кажется нам то хорошим, то дурным. Сейчас Рокэ был готов с этим согласиться, хотя раньше не без ехидства представлял, как потрепал бы гоганского отщепенца один древнегальтарский босяк, учивший добру знатных юношей.
К счастью, Ричард выжил, несмотря на предательство друга и отступничество эра. Теперь Повелитель Ветра не отвернётся от Повелителя Скал. Рокэ невольно задумался: если Ричард прав, и последний Алва является последним Раканом, не значит ли это, что род Ветра пресёкся? Или наследник всё же существует?
А вдруг это бывший агарисский изгнанник, сюзерен и приятель Робера Эпинэ?
Алва недовольно поморщился. В любом случае с алатскими сидельцами предстоит иметь дело. Та ложь, которой кардинал Левий пытался спасти герцога Окделла, должна стать правдой. Едва он выберется из столицы в Эпинэ гасить очаг смуты, Ричард поедет в Алат на переговоры со своим приятелем Робером. Юноша не дипломат, но с этим поручением он справится лучше самого ловкого из Рафиано.
Рокэ сделал зарубку в памяти: если они преодолеют Излом, серьёзно заняться образованием оруженосца. Из Ричарда вряд ли выйдет умелый кавалерийский генерал, но, похоже, его таланты лежат в другой области. План Нохи, который Рокэ только что рассматривал, мог бы начертить толковый инженер.
«У него твёрдая рука, — думал Рокэ, и мысли его становились тягучими, как густая патока, — и верный глазомер. Нужно будет нанять учителя математики… Лучшего учителя… Из Кэналлоа. И на досуге сто́ит заняться с ним фортификацией… Да… И математикой тоже…».
Глаза Рокэ закрылись сами собой, хотя жёсткое кресло не располагало ко сну. Тело требовало своего. Нужно было вздремнуть хотя бы пару часов, дать себе отдых от всех дел. В Палате Аббата Хуан ухитрился обустроить приличную спальню, но мышцы налились такой свинцовой усталостью, что Рокэ было лень даже открыть глаза. Когда же он наконец сумел разлепить веки, взгляд его упёрся в простенок между двумя окнами, покрытый древними, облупившимися фресками.
Странное дело! Рокэ готов был поклясться, что ещё десять минут назад там не было ничего, кроме заплесневелых разводов и пятен, оставшихся от какой-то религиозной живописи, но сейчас он ясно различал на фреске женское лицо – прекрасное и юное, с нежной, как лепесток, кожей и огромными синими глазами, устремлёнными прямо на него. Чем внимательнее он смотрел, тем отчётливее проступали на стене контуры фигуры и черты лица, словно женщина шла из глубины каменной стены всё ближе и ближе к её поверхности. Её чёрные волосы, такие же тонкие и густые, как у него самого, свободно ниспадали на плечи; простое лёгкое платье окутывало её почти до ступней; ноги были босы. Она казалась поселянкой, бредущей по росистому лугу в ясное летнее утро: не хватало только букета полевых цветов в руках.
Рокэ попытался вновь разлепить веки, полагая, что задремал и видит сон. Попытка не удалась: то ли его глаза и впрямь уже были открыты, то ли он так и не смог вырваться из липкой паутины подкравшейся дремоты.
Между тем юная женщина стала видна совершенно ясно: Рокэ даже казалось, что он замечает, как развеваются её волосы и колышется подол тонкого платья. Рокэ рассматривал её совершенно спокойно, как глядят на красивую картину; она, в свою очередь, тоже, по-видимому, рассматривала его, слегка склонив голову к левому плечу. Минуту спустя она улыбнулась (так почудилось Рокэ), легко встряхнула волосами и кивком поманила его в глубину Капитулярного зала.
Боясь вспугнуть занятный сон, Рокэ даже не шелохнулся, но продолжал следить за прекрасным видением. Женщина плавно заскользила по стене, исчезая из виду там, где появлялись окна, и снова возникая в простенках между ними. Стёршаяся религиозная мазня при её появлении отступала, словно она заслоняла её собой. Видимо, дело всё же было во фресках, медленно размышлял Рокэ. Наверняка где-то здесь на стенах сохранился выцветший образ святой Октавии. Не узнанный, он бросился ему в глаза, а теперь почему-то вспомнился в этой причудливой полудрёме. Но нет! Рокэ резко опомнился. Это невозможно. Если истинники и почитали святую Октавию, то никак не ту, которая приходилась ему прабабкой. А он несомненно видел сейчас свою прабабку: фамильное сходство было слишком разительным.
«Октавия» тем временем остановилась в конце Капитулярного зала. На сей раз она не ограничилась приглашающим кивком: она подняла руку и поманила Рокэ пальцем, указывая ему на вход в следующую комнату – аудиенц-залу, как было обозначено на плане Ричарда. Не дожидаясь потомка, она проскользнула в дверную щель. На сей раз Рокэ тяжело привстал, опираясь на дубовые подлокотники. Судя по телесным ощущениям, он вовсе не спал. Встряхнувшись, он в несколько шагов пересёк капитул и, открыв дверь комнаты для аудиенций, вошёл внутрь.
Монастырскую аудиенц-залу он осмотрел ещё в первую ночь после освобождения из Багерлее, когда одолжил у Ричарда его литтэна. Тогда это помещение показалось ему на редкость мрачным. Все четыре стены здесь украшали горельефы – такие, какие высекают разве что в камерах усыпальниц. Из-за этого аудиенц-зала сильно смахивала на склеп. Отовсюду на Рокэ таращились каменные фигуры магнусов Ордена Истины, словно выходящие из стен. То на свет выступала рука, поднятая в благословляющем жесте, то нога в древнегальтарском штиблете, занесённая над ставленником Чужого; тут виднелась эспера, перед которой молился монах, там – пюпитр с фолиантом, над которым склонился учёный. В иное время Рокэ высмеял бы эти аллегории, но сейчас ему было не до того. Рисованное лицо его прабабки смотрело на него прямо с противоположной стены аудиенц-залы.
Прежде здесь не было фресок.
Рокэ подошёл. Вытянутая рука женщины указывала на скульптуру, занимающую нишу в углу напротив.
«Святой Тарквиний» – вились над нишей древнегальтарские буквы. С некоторым усилием Рокэ припомнил, что так звался основатель Ордена Истины.
Святой оказался благообразным старцем с несколько лукавым выражением лица. Левая рука его была приложена к губам то ли в молитвенном жесте, то ли в призыве к молчанию. На его правом плече сидела каменная мышь, ставшая эмблемой Ордена.
Рокэ протянул к ней руку. Теперь ему ясно вспомнился план Ричарда, где за аудиенц-залой была обозначена ещё одна комната: потайной кабинет-молельня. На чертеже даже имелось забавное указание, сделанное мелким почерком его оруженосца: «Следует тянуть мышь на себя». Усмехнувшись, Рокэ крепко ухватился за каменное тельце и со всей силы дёрнул его. В стене что-то щёлкнуло, и в то же мгновение мышь словно выпрыгнула вперёд прямо под нос ошеломлённому Рокэ. Сразу же вслед за этим скульптура святого Тарквиния со скрипом вышла из поддельного горельефа и медленно отъехала вправо.
Проход в потайной кабинет был открыт.
Рокэ оглянулся на изображение святой Октавии. Но фрески на прежнем месте уже не было: белый камень вновь стал девственно чист.
Всё это до того походило на сон, что Рокэ невольно ущипнул себя за руку. Но и тело и мозг сказали ему с полной уверенностью: несмотря на чудовищную усталость последних дней он бодрствует, и всё происходящее совершается наяву.
Пригнувшись, Рокэ сунул голову в открывшийся проём, на редкость узкий и низкий.
— Кошки закатные, — процедил он сквозь зубы. — Похоже, эти треклятые магнусы действительно постились денно и нощно. Сюда пролезет только мышь.
В потайном кабинете было темно как в погребе.
Не раздумывая, Рокэ вернулся в Капитулярный зал, нашёл на каминной полке огниво, зажёг свечи, загодя вставленные Хуаном в канделябры, и вернулся в аудиенц-залу. С тихой руганью протиснувшись в потайной кабинет, он огляделся, подняв канделябр повыше.
Всё здесь выглядело так, как он и ожидал. В центре комнаты стоял дубовый стол – массивный и тяжёлый, как и мебель в Капитулярном зале; у противоположной стены виднелось нечто вроде небольшого алтаря и аналоя для приватной молитвы и богослужения. Сзади, по обеим сторонам от входа, высилось два книжных шкапа: когда-то они, видимо, были битком забиты фолиантами, но бо́льшую их часть истинники унесли с собой, когда убегали от Франциска. Стены по левую и правую руку от Рокэ испещряли какие-то странные символы и обозначения, которые он первоначально принял за магические круги и формулы.
Однако вглядевшись, он понял, что ошибся. Круги и таблицы справа больше походили на календари того типа, по которым можно вычислить, на какой день недели приходится какая-нибудь произвольно выбранная дата. Слева, вероятно, тоже находился календарь, но не лунный и не солнечный. Алва подошёл ближе, чтобы лучше его рассмотреть.
Рисунок представлял собою четыре эсперы, поставленные в один ряд. Первая эспера была золотого цвета, но три правых её луча почему-то наливались густой чернотой. Вторая и третья были уже полностью чёрными. Четвёртая, как и первая, чёрной являлась лишь частично: дальние её лучи вновь обретали первоначальное золотое сияние.
Над первой эсперой не было никаких надписей, но над второй красовалась цифра «три», над третьей – «ноль» и над четвёртой – семёрка.
— Отсчёт по семилетиям, сначала в обратном порядке, а затем в прямом, — сказал самому себе Алва, всматриваясь в рисунок. Ноль, нарисованный крупнее, чем остальные цифры, привлёк его особое внимание. — Нулевой год?
— Верно, — ответил негромкий женский голос, и Алва резко обернулся.
«Октавия», до того двигавшаяся как фреска по стенам, теперь стояла прямо рядом с ним во плоти!
Алва был смелым человеком, но даже он невольно отшатнулся.
«Неужели это настоящая женщина?» — спросил он про себя.
Во всяком случае, она казалась таковой: тонкая, почти бесплотная, теперь она, однако, была вполне осязаемой. Рокэ ощутил её дыхание на своей шее, а её босые ноги оставляли следы на грязном и пыльном полу.
— Это календарь Изломов, — сказала женщина, не обращая внимание на его потрясение. — Истинники составили его благодаря сотням лет наблюдений. Они были воистину учёными мужами, Рокэ.
— Кто вы? — резко спросил Алва.
— Ты знаешь, — лаконично ответила женщина.
— Пусть так, — сказал Рокэ, осторожно переводя дыхание, — но это неучтивый ответ, эрэа.
Женщина проигнорировала его замечание. Она внимательно созерцала плод изысканий давно почивших истинников.
— Четыре эсперы – двадцать восемь лет, — заметила она вполголоса. — Но на самом деле истинники ошиблись. Так случается со всеми мудрецами. Они вечно пребывают во власти своих предрассудков. Эти учёные мужи свято верили в седьмицу своего Создателя, и поэтому подчиняли ей свои выводы, вопреки всякой очевидности. На самом деле в основе Кэртианы лежит не семёрка, а четвёрка. Пять четвёрок, — уточнила она, переводя взгляд на Алву. — Четверо Создателей и один Ракан, который стоит четверых. Ты.
— Вы – Октавия? — спросил Рокэ напряжённо. Это предположение казалось ему самому нелепым, но лучшего он не осмелился высказать.
— Ты знаешь, — уклончиво повторила женщина.
— Нет, но я хотел бы знать, — твёрдо возразил Рокэ. — Как вы можете быть той, которая давно умерла и похоронена?
— Я никогда не умирала, — ровным тоном ответила женщина.
— Тогда кто же вы?
Женщина подумала, видимо, выбирая подходящий ответ.
— Я твоё прошлое, — произнесла она. — Разве это не то же самое, что быть твоей прабабкой Октавией?
— Нет, эрэа, — усмехнулся Алва. — Вы похожи на мою прабабку, это правда; но не менее вы похожи и на Синеглазую Сестру смерти, если правда то, что о ней болтают.
Женщина слегка вздрогнула, словно озябнув стоять босыми ступнями на каменном полу.
— Я не желаю твоей смерти, — просто сказала она. — Напротив. Я хочу спасти тебя.
Алва небрежно указал на стену с календарём Изломов.
— Рассказав мне об этом? Почему именно мне?
— Потому что ты последний, — печально сказала женщина. — Я не могу допустить, чтобы Сердце этого мира остановилось.
Рокэ всем существом почувствовал, что женщина говорит правду; кем бы она ни являлась, она определённо не была лгуньей.
— Эрэа, я видел Леворукого, — усмехнулся он уголками губ. — Не испугаюсь и вас. Я готов вас выслушать.
И он поставил канделябр на стол.
— Взгляни сюда, Рокэ.
Тонкий пальчик, который прежде манил его за собой, медленно указал на чёрные лучи первой эсперы, а потом двинулся по кругу, словно пересчитывая остальные. Золотые лучи он пропускал.
— Всего двадцать чёрных, — сказал Рокэ, проследив на движениями взглядом.
— Да, — подтвердила женщина. — Не четыре седьмицы, но пять раз по четыре. Понимаешь? Двадцать лет.
— Двадцать лет? Излом длится двадцать лет? — спросил Рокэ, нахмурясь.
— Да, — улыбнулась женщина. — Излом – это не день и не год: это время.
— Чьё время, эрэа? — поинтересовался Рокэ с любезностью светского кавалера.
— Время Повелителей, — грустно отозвалась женщина. — В эти двадцать лет все силы Кэртианы сосредоточиваются только на одном члене рода – том, который единственный достоин продолжить линию Повелителей в следующей Круге. Другие погибают, потому что остаются беззащитными.
— Но это не так, эрэа, — тут же возразил Рокэ. — Известны случаи, когда Излом переживали и два и три члена одной семьи. Впрочем, я не скажу за двадцать лет…
— Даже если и скажешь, это не важно, — равнодушно ответила женщина. — Дело не в жизни того или иного человека. Дело в роде. Изредка случалось, что на Изломе в семье Повелителей выживало и двое. Но потомство давал только один из них.
— Потомство? — спросил Алва, насторожившись.
— Да, потомство, — подтвердила женщина. — Неужели ты думаешь, что Излом – это какое-то сотрясение основ в буквальном смысле слова? Возмущение земли, мировой пожар, всеобщее безумие, охватившее человечество?.. Нет. Даже такие творцы, какими были Ушедшие, не назначили бы подобной судьбы всему, что они создали. Излом – это время обновления. Это возвращение мира к своему истоку, Рокэ. Это возрождение, обретение изначальной чистоты божественной крови. Не будь Изломов, ей грозило бы полностью раствориться в человеческой крови, а это привело бы Кэртиану к погибели. Но это и опасное время. На Изломе цепь божественной преемственности истончается до тоненькой нити жизни одного человека – того, кто продолжит род. Кэртиана слабеет, и именно поэтому становится уязвимой для вторжения изве.
— Уверен, что вы говорите не о нашей нынешней междоусобице, эрэа, — заметил Рокэ, слушавший её со всё возрастающим вниманием.
— Междоусобицы? — Женщина иронически приподняла тонкие чёрные брови. — Они есть всегда: похоже, вы, люди, просто не способны без них обходиться. Я имею в виду чужеродное вторжение, иноприродное всему Ожерелью. Есть существа… Ушедшие назвали их врагами, трокте́сами, а люди – раттонами. Они чужие. Они питаются жизнью Бусин Ожерелья, высасывают из них силы, как слепни сосут кровь у несчастных быков и лошадей, когда тучами вьются над ними.
— Чужие имеют человеческий облик? — быстро спросил Рокэ, тут же вспомнив крылатых ведьм Хексберга.
— Сами по себе – нет, но они способны его принимать, когда высасывают жизнь из человека. Хотя люди интересуют их в последнюю очередь. Смертные слабы. Сила Кэртианы сосредоточена в Повелителях и астэрах – спутниках, оставленных Ушедшими.
Охваченный дурным предчувствием, Рокэ нагнулся ближе к своей собеседнице:
— Астэры? Разве они уязвимы?
— Конечно. Как и всё в Кэртиане. Они просто сгустки стихийной силы, которым Ушедшие придали облик животных, только и всего. Они обладают хорошим чутьём, но их разум без связи с Повелителем ограничен. Поэтому они становятся первыми жертвами. Раттоны внедряются в них и выедают их изнутри.
Рокэ внутренне содрогнулся, хотя не показал виду, что слова женщины его встревожили.
— Астэры могут погибнуть?
— Да. От них остаётся один остов: полуживотное-получеловек, в зависимости от того, какой стихии принадлежала астэра, и сколько людей успел высосать съевший её раттон.
— Женщины с птичьими клювами, кошкоголовые демоны, русалы и русалки, человекобыки… — перечислил Рокэ, испытующе глядя в лицо собеседницы.
— Бывшие астэры, выеденные изнутри паразитами, — подтвердила она. — Остерегайся их, Рокэ. Они способны обмануть и увести даже Ракана.
— Можно ли их убить? — резко спросил Алва.
— Ушедшие оставили Кэртиане своё оружие, — кивнула женщина. — Королевский меч, например.
— И фамильный кинжал Окделлов? — быстро предположил Рокэ. — Жезл Повелителей Волн? Они тоже способны убивать?
— Да. И лук Астрапэ тоже. Хотя Лит создал ещё кое-что … Изначальных тварей.
— Изначальные твари предназначены пожирать раттонов? — поразился Рокэ.
Женщина пренебрежительно повела плечами.
— О да. Изначальные твари способны пожрать кого и что угодно. Это воплощённая ненасытная алчность земли. Но это слишком сильное средство, Рокэ. Иногда лекарство оказывается опаснее самой болезни. Меня охраняют от раттонов мои слуги. Вы, люди, называете их выходцами. Не бойся! — сказала она, заметив, что Рокэ чуть-чуть отстранился от неё. — Для тебя они совершенно безвредны. Они отпугнут раттонов и от тебя. Но помни: на Изломе важен только тот, кто способен заново свой начать род. Остальные, если и выживают, бесплодны.
— Я бесплоден, — коротко ответил Рокэ без всякого выражения.
— Нет.
Вздрогнув, Рокэ внимательнее всмотрелся в лицо странной женщины. Она спокойно улыбнулась.
— Помнишь ли ты то проклятие, которое обрушил на голову твоего предка-Ракана его обиженный брат по имени Ринальди? — спросила она.
Рокэ помедлил мгновение прежде чем ответить:
— Я читал несколько разных записей. Боюсь, точных слов Ринальди Ракана не знает никто, кроме, может быть, вас, эрэа.
Женщина негромко рассмеялась.
— Ты льстишь мне. Главное ты знаешь и сам: проклятие касается последнего потомка Эридани. Только последнего! На Изломе, когда остаётся лишь один Ракан, проклятие поражает его кровь. Твой род должен был оборваться на младенце Альбине, твоём предке, рождённом Беатрисой Борраска от Эридани. Но проклятие не коснулось его. Ты знаешь почему?
Алва задумчиво рассматривал женщину, словно отыскивал правильный ответ в её чертах. Затем он проговорил медленно, но уверенно:
— Возможно потому, что Беатриса Борраска родила не одного ребёнка, а двойню. Ведь у Альбина была сестра-близнец.
— Верно! — воскликнула его собеседница, одушевляясь. — Слабая женщина, которой Ушедшие не отвели никакой роли в мироздании! Но она спасла своего брата одним своим существованием. Ты видишь, Рокэ? Женщина способна избавить Кэртиану и род Раканов от опасности только потому, что она есть!
Рокэ отвесил ей глубокий поклон.
— Я всегда высоко ценил женщин, эрэа, — любезно проговорил он.
— Не смейся! — сурово одёрнула она его. — Другого твоего предка на Изломе тоже спасла сестра. Я спрятала её у себя в Лабиринте, чтобы какая-нибудь нелепая случайность не оборвала её жизнь. Благодаря мне твой род продолжился.
«В Лабиринте!» — быстро подумал Рокэ, слегка вздрогнув, когда его увлёкшаяся собеседница невзначай проговорилась. — «Отлично! Теперь я уверен».
— Бедняжка была счастлива в Лабиринте? — равнодушно осведомился он.
— Неважно… — сухо ответила женщина. — Впрочем… Почему бы и не рассказать. Она слишком боялась его, чтобы остаться душевно здоровой. Но телом она была крепка.
— Проще говоря, — резюмировал Рокэ с философским спокойствием, — бедняжка сошла с ума.
— Но род Раканов продолжился! — настойчиво повторила женщина. — Разве дело этого не стоило?.. Хотя можешь не тревожиться: впредь я так не поступала. К тому же у твоего предка Рамиро не было сестёр.
— К величайшему для них счастью. И как же вы ухитрились спасти Рамиро, эрэа?
Женщина испытующе взглянула на Рокэ, видимо подозревая, что про себя он иронизирует над ней. Однако она ответила, сухо и холодно:
— Я отдала ему в жёны свою дочь.
Пальцы Рокэ непроизвольно сжались в кулаки.
— Октавию? Она ваша дочь? — глухо спросил он.
— Да.
— И чем же ваша дочь могла спасти Рамиро от проклятия?
— Оно падает на последнего Ракана, — объяснила женщина. — Последний остаётся на Изломе. Это значит, Рокэ, что последний Ракан оказывается бесплодным, но не потому, что лишён мужской силы, а потому что проклятие поразило его кровь. Обычная женщина не смогла бы понести от про́клятого. Но моя дочь могла.
— Я остался последним задолго до Излома, — медленно проговорил Рокэ, — но я всегда был бесплоден.
— Проклятие действует постоянно, хотя Излом длится всего двадцать лет. Ты стал бесплоден в день смерти твоей последней сестры.
— И вы допустили это, эрэа? — сухо осведомился Рокэ.
— И я допустила это, — спокойно кивнула женщина. — Ты ведь не хотел бы видеть свою сестру безумной узницей Лабиринта? К тому же у меня был почти готов другой план – похожий на тот, что спас твоего предка Рамиро.
Поражённый неприятной мыслью, Рокэ неожиданно встрепенулся:
— Вы говорите об Октавии? Значит, она была не вполне человеком?
Женщина от души рассмеялась, откинув голову. Её пышные чёрные волосы разметались по плечам.
— Неужели это способно напугать тебя, Рокэ? Тебя, который не боится самого Леворукого? Что за предрассудок! Неужели я такое страшное чудовище, что тебе неприятно даже прикоснуться ко мне?
Она протянула тонкую, изящную руку и слегка дотронулась ею до Алвы. Рокэ не отстранился, но проследил за её движением таким холодным взглядом, что женщина, словно обжёгшись, одёрнула пальчики.
— Успокойся, — весело сказала она. — Моя дочь была человеком почти в той же мере, как ты сам. Я – не вполне человек, это правда. Разве ты боишься меня?
Рокэ не счёл нужным ответить. Он уже узнал свою собеседницу.
— Вы не объяснили, эрэа, почему только ваша дочь могла понести от Рамиро Алва?
— Потому что я хранительница Кэртианы, — гордо сказала женщина. — Ушедшие благословили мою кровь на рождение Раканов. Благословение творцов сильнее проклятия сотворённого. Даже Ринальди Ракан не властен был изменить волю богов. Моя дочь родила твоему предку сына.
— Прекрасно! — сказал Рокэ. — Теперь ваш план по спасению мира стал мне полностью ясен. Мне не понятно только одно. Почему вас всё-таки прозвали Оставленной, эрэа?
Разоблачённая Каталлеймена выпрямилась, как пружина, охваченная внезапной яростью.
— Не произноси этого имени! — крикнула она. — У тебя нет права называть меня Оставленной! Я та, что осталась, слышишь, Рокэ: осталась сама – осталась ради тебя! Я здесь ради всех моих детей – и тех, что были, и тех, что я подарю тебе, чтобы продолжить род Повелителей Кэртианы!
В голове у Рокэ словно вспыхнул яркий свет.
—
— У меня нет дочери для тебя, — холодно подтвердила Оставленная, усилием воли взяв себя в руки. — Обстоятельства изменились. Тебе понадобится никак не меньше трёх сыновей. Обычной женщине это может оказаться не под силу. Я сама выношу их для тебя.
— Трёх сыновей? — Рокэ выразительно поднял левую бровь.
— Да. Род Повелителей Ветра пресёкся. Последним его потомком была моя дочь, Октавия. Но женщина не способна наследовать повелительство.
— Род Ветра действительно пресёкся? — Рокэ мгновенно подобрался. — Почему? Разве Кэртиана не хранит своих Повелителей?
— Хранит, но человеческое безумие иногда оказывается сильнее. Последний Повелитель… — Каталлеймена помедлила, — хотел сравняться со мною во власти и обрести бессмертие. Он полагал, что раз Ушедших больше нет, мы должны заменить их. Он был отцом Октавии.
— И что же стряслось с вашим… любовником, эрэа?
Каталлеймена поджала губы.
— Я не могла подарить ему бессмертия подобного моему. Он не захотел с этим смириться и приманил к себе выходца. Выходцы, они… Они замораживают часть души в теле, которое из-за этого становится нетленным. Но остывший уже не является живым.
— Так последний Повелитель Ветра стал выходцем? — спросил Рокэ, старательно сохраняя выражение полного равнодушия на лице.
— Да. Поэтому он не мог больше родить сына.
— Он до сих пор с вами?
— Нет. Я упокоила его. Выходец не способен повелевать стихиями.
— Вы чрезвычайно обязали меня, эрэа, — поклонился Рокэ. — Мне с моим оруженосцем было бы неприятно оказаться в компании выходца, приди мне в голову мысль созвать своих вассалов.
— Рада, что смогла тебе угодить, — холодно ответила Оставленная. — Сейчас Повелителем Ветра являешься ты. Но ты способен заменить только одного Повелителя. Увы, даже это ослабляет твои силы… Но твой второй сын, когда я выношу его, сможет начать новый род после того, как пройдёт созданный мною обряд.
— Подобное уже случалось прежде? — словно невзначай поинтересовался Рокэ.
— Никогда! — страстно ответила Каталлеймена. — Ушедшие не предусмотрели этого, как не предусмотрели и важности женщины в Кэртиане. Но, раз уж так случилось, я позаботилась исправить их оплошность. Мне пришлось постараться, но теперь обряд посвящения младшего Ракана в Повелители почти готов.
— Отрадно слышать, — Рокэ изобразил на лице самую любезную улыбку. — А на что вам понадобился мой третий сын?
Каталлеймена помедлила и затем произнесла, чопорно поджав губы:
— Он заменит нынешнего Повелителя Скал.
— Что?! — воскликнул Рокэ, распрямляясь.
— Род Лита прервался, — настойчиво продолжала Каталлеймена. — И я рада, что это наконец произошло.
— Разве Ричард не потомок Лита?! — воскликнул Рокэ. — Быть такого не может!
— Он Литтион, — неохотно признала Каталлеймена. — Воплощение старшего сына Лита в новом перерождении. Именно поэтому он обладает всеми недостатками своего отца.
— Простите, эрэа, — сказал Рокэ, встревоженный, но стараясь не показывать этого, — если Ричард – Литид, как он может не быть Повелителем Скал?
— Он Повелитель, — сухо кивнула Каталлеймена, — но это не надолго. Новым Повелителем Скал должен стать твой сын. Со временем младшие Раканы заменят всех четырёх глав Высоких Домов. В новом Круге Кэртиана будет принадлежать только моим детям.
«Она сумасшедшая?» — поразился Рокэ про себя.
— Так вы одержимы жаждой власти, эрэа? — учтивым тоном осведомился он. — Я вижу, что в этом отношении бессмертные женщины не слишком отличаются от смертных.
Оставленная задрожала всем телом, как будто её ударили.
— Мне не нужна власть! — воскликнула она. — Её у меня и так довольно. Я должна спасти Кэртиану от дурного наследия Лита и Ойдмы и даже самой Астрапэ! Ты не в силах уразуметь это, Рокэ. Разве ты не знаешь, что Создатели ушли, бросив своё создание на милость судьбы – бросив меня одну, обречённую на вечность! Это я хранила Кэртиану, как могла, хранила все эти бесконечные повторяющиеся Круги! Она моя! Отныне ею будут владеть только мои потомки. Ты был избран мною для этой цели. Неужели ты предпочтёшь погубить целый мир, позволив проклятью обиженного гордеца пасть на твою голову?
Рокэ расхохотался с горькой иронией.
— Оно уже падает на мою голову, эрэа! — ответил он. — Юный дурак, я всюду искал свою Октавию, а этот неземной идеал легко предал меня ради какого-то трусливого недоумка. Я верил своему другу как второму отцу, а он видел во мне ставку в своих собственных интригах. Говорите, что вы моё прошлое, эрэа?
— Я мать первого Ракана, — с достоинством ответила Каталлеймена. — Но я и твоё будущее тоже.
— У меня нет будущего, — криво усмехнувшись, возразил Рокэ. — Моё прошлое предало меня ради собственной жалкой мести богам. Когда прошлое предаёт, будущее не наступает, эрэа.
Каталлеймена с удивлением всмотрелась в его помрачневшее лицо.
— Почему ты считаешь мой выбор предательством?
Рокэ прищурился, глядя на неё пристальным проницательным взглядом.
— А разве род Ветра прервался не по вашему желанию? — спросил он (Каталлеймена вздрогнула). — Разве Кэртиана не хранила его до тех пор, пока вы не нашли способ сделать его беззащитным? И разве сейчас вы не злоумышляете против Ричарда, намереваясь лишить его силы, будто вы раттон? И разве сам я для вас не более, чем пешка, которую вы хотите использовать, совсем как покойный Сильвестр?.. Нет, эрэа! Вы думаете только о своём прошлом, а не о будущем Кэртианы. Но я не согласен играть навязанную мне роль. И я не позволю вам лишить Ричарда его законного наследия.
— Разве Окделлы не враги роду Алва? — холодно спросила Каталлеймена.
—
— Ты больше никогда не увидишь Окделла! — презрительно бросила ему Каталлеймена.
Ей не стоило так говорить: показное спокойствие мигом слетело с Рокэ. Он прыгнул вперёд как тигр и железной хваткой вцепился Оставленной в плечи.
— Что ты с ним сделала, полоумная ведьма? Где он?!
— Не тряси меня! Оставь меня, оставь! — закричала она, пытаясь высвободиться. — Я здесь ни при чём! Я предупреждала его, что он должен рассчитывать только на себя. Я предложила ему честную сделку. Он сам виноват. Он сам сунулся к раттонам в их логово!
Рокэ отпустил её так резко, что она по инерции отлетела от него на пару шагов.
— К раттонам? — повторил он с ледяным спокойствием, за которым чувствовалась кипящая ярость. — И где же их логово?
— Не всё ли равно? Ты под моей защитой, — ответила было Каталлеймена, но тут же поправилась: — Он пошёл в Башню Истины. Раттоны приманили его. Они наверняка уже затащили его к себе в угодья. Я тут не при чём. Ты и сам скоро увидишь…
Рокэ не дослушал. Он одним прыжком вырвался из потайного кабинета, промчался через аудиенц-залу и Капитулярный зал и, распахнув двери мощным ударом, внезапно возник перед растерявшимися караульными.
— Куда пошёл герцог Окделл? — отрывисто спросил он.
— Туда, к Башне Истины, — доложил один из солдат, быстрее прочих опомнившихся от удивления.
Рокэ со всех ног бросился по коридору. Но он ещё не успел добежать до тупика, образованного стеной Башни, как услышал собачий лай и увидел самого Ричарда, вылезающего из стены.
Хвала Леворукому!
Рокэ налетел на своего оруженосца, как ворон на добычу, и принялся бесцеремонно ощупывать его и осматривать. Обрадованный его появлением Рамиро возбуждённо прыгал рядом.
— Где вы были, Ричард? Вы не ранены? Вы целы?
Немного ошеломлённый таким наскоком юноша осторожно попятился к стене:
— Эр Рокэ, да… Я… Я был там, — он неловко указал левой рукой на стенной проём. — Я только что видел на Дороге Королев… Я видел…
— Раттонов, — нетерпеливо закончил Рокэ, убедившись, что юноша цел и невредим.
— Крылатых ведьм… А? Что вы сказали?
— Их называют раттонами, юноша, — пояснил Рокэ. — Впрочем, Ушедшие называли их врагами и ещё какой-то абракадаброй. Они напали на вас?
— Д-да… Я их убил.
Только тут Рокэ сообразил: Ричард пятится от него потому, что старается не задеть лезвием обнажённого кинжала, который он судорожно сжимал в правой руке.
Рокэ осторожно разжал его пальцы, вынул оружие и внимательно осмотрел запёкшуюся на нём кровь, казавшуюся почти чёрной.
— Ведьмы приняли облик королевы и её фрейлины, — тихо пояснил Ричард. — Сам не знаю, как я смог… Она завизжала, как сотня крыс разом!
— Кто? Мнимая королева?
Ричард подавленно кивнул.
— И она тоже. Но сначала фрейлина. Она пыталась удавить Рамиро. Рамиро хотел предупредить меня.
Литтэн, явно довольный признанием его заслуг, тут же подластился к Алве. Рокэ потрепал пса за уши, а затем извлёк из кармана платок и аккуратно вытер окровавленное лезвие.
— Эту тряпку нужно будет сжечь, — сказал он, возвращая кинжал Ричарду, и вздохнул полной грудью, чувствуя, как отступает напряжение, державшее его в как силках в течение последнего часа. — Клянусь Леворуким, юноша! С вами я скоро уверую в Создателя.
— Эр Рокэ? — вздрогнул Ричард.
— Не пугайтесь! — засмеялся Рокэ, глядя на обескураженное лицо своего оруженосца. — Нужно же мне кого-то возблагодарить за ваше чудесное спасение!
— Монсеньор! — вскинулся Ричард, но тут же сник и проговорил очень тихо, опустив голову: — Не могли бы вы послать гонца в Атрэ-Сорорес, чтобы разузнать о здоровье королевы?
Рокэ мгновенно посерьёзнел.
— Мы сделаем это немедленно, юноша, — ответил он. — Но боюсь, что нападение раттонов обошлось ей дороже, чем вам.
— Вы полагаете, она… — несчастным тоном начал Ричард, но голос его задрожал и прервался.
— Незачем гадать, Ричард. Лучше закройте вход в эту кошкину Башню, если знаете как.
Юноша дёрнулся, убрал кинжал в ножны, и подошёл к проёму в стене. Древний механизм лязгнул, чавкнул, а затем кусок кладки со скрипом встал на прежнее место так плотно, что догадаться о наличии двери стало решительно невозможно.
— Отлично, — сказал Рокэ, через плечо Ричарда заметив камни, которые тот нажимал, чтобы привести стену в движение. — А теперь запомните, юноша: с этой минуты вы должны находиться рядом со мною безотлучно.
Ричард недоуменно поморгал глазами, но, вероятно, сообразил, что поведение его эра последние пять минут было не вполне обычным.
— Что-нибудь случилось, монсеньор? — спросил он, настораживаясь.
— Сущие мелочи. Я только что выяснил, что меня с самыми лучшими намерениями предавала моя собственная пра-прабабка. Приятное открытие, ничего не скажешь.
Глаза Ричарда широко раскрылись.
— Монсеньор? — удивлённо переспросил он.
— Кажется, вы знакомы с Оставленной? Помните: такая полоумная бессмертная ведьма из Лабиринта?
Ричард насупился и ответил медленно, словно взвешивая каждое слово:
— Она не ведьма, монсеньор. Она потеряла всю свою семью…
— Зато уже готова создать новую, — с саркастической усмешкой перебил его Алва. — Я только что имел счастье с ней беседовать. Я, разумеется, тоже безумец, но не до такой степени, — продолжал он, цедя слова сквозь зубы, — чтобы меня привлекал инцест с фамильной окаменелостью, которая к тому же окончательно выжила из ума. Я лазаю к дамам в окна, но не в гробы.
Рот Ричарда сам собой открылся от изумления.
— Что вы говорите, эр Рокэ?.. — неуверенно осведомился он.
— Ерунду, юноша. Скажите, если бы вас поставили перед выбором: спасти мир, но пожертвовать одним человеком, хотя бы мною, что бы вы предпочли? — Рокэ тут же спохватился и добавил, изображая привычную насмешливость: — Впрочем, кого я спрашиваю. Вы, разумеется, ринулись бы спасать мир.
Ричард покачал головой и возразил тихо, но твёрдо:
— Нет, монсеньор.
— Нет?
— Вы знаете, что меня уже ставили перед таким выбором, — спокойно ответил Ричард. — Этой весной граф Штанцлер предложил мне спасти многих, отравив одного. Вас.
— И что же? — спросил Рокэ, с любопытством ожидая продолжения. — Разве вы не довольны сделанным вами выбором? Ах да. Я же не умер.
— Это неважно. То есть важно, — тут же поправился Ричард, слегка покраснев из-за своей оговорки, — я рад, что вы живы, а у меня ничего не вышло, монсеньор. Но я хотел сказать другое. Тогда я думал, что одна жертва – меньшее зло, чем десятки, а то и сотни жертв. Но это оказалось неправдой. Я стал убийцей и клятвоотступником, только спасти мне никого не удалось.
— К счастью, вы никого и не отравили, — усмехнулся Рокэ и задумался. — Возможно, в вашем случае правильного решения не было. Но я приму к сведению ваш опыт, Дикон. Кто знает? Вдруг вы и правы. Может быть, для того чтобы спасти всех, нужно спасти хотя бы одного.
1
— Его святейшество ещё почивает… Никак нельзя пустить, ваше высочество! Обратитесь к тайному секретарю, и я уверен, что не далее, чем завтра…
Упитанный кубикулярий всей тушей загораживал дверь в спальню Эсперадора. Шёл пятый час утра, и предрассветные сумерки заливали галерею дворца тусклым серым светом. Альдо с трудом сдержал проклятие: курьер с великолепными новостями из Талига прибыл только что. Гоганы сдержали слово: Фердинанд Оллар был убит! Теперь каждая минута стоила дорого, и, махнув рукой на этикет и приличия, Альдо явился к Святому Отцу в самое неурочное время. Солнце ещё не взошло, и визитёров никак не ждали, но следовало ковать железо пока горячо.
— Полно, дружище! Вы хотите убедить меня, что его святейшество спит за полчаса до утрени? Да вы, должно быть, еретик, любезный!
Юнний, эта ветхая развалина, наверняка бодрствовал: Эсперадора терзала старческая бессонница. Порою он задрёмывал днём часа на два, на три, но всё остальное время словно грезил наяву, вероятно, сам не понимая, на каком свете находится – в нашем грешном мире или уже в Рассветных садах.
— Говорю вам, приятель: у меня срочные новости из Талига, и Святой Отец очень рассердится, если из-за вашего упрямства не узнает их первым!
— Его святейшеству вчера нездоровилось, он поздно лёг…
«Ах ты мерзкая туша!» – подумал Альдо, ослепительно улыбаясь и излучая добродушие. Наверняка выполняет приказ кардинала Левия, этого лиса-хитреца. Летом Альдо вступил с ним в переписку, сделав собственный постскриптум на благодарственном послании Робера: перед отъездом друг забыл недописанную бумажку в ящике стола, где Альдо её и обнаружил. Это показалось ему великолепным предлогом для налаживания новых связей с Агарисом: пусть святые отцы знают, что их интриги вокруг наследования Эпинэ не остались незамеченными. Левий сдался не без борьбы, но в итоге согласился на осенний приезд принца с тайным визитом. Однако за прошедшие две недели он ни разу не допустил беседы Ракана со стариком Эсперадором наедине.
«Ах, если б я сумел поговорить с этим замшелым грибом с глазу на глаз, то жезл Повелителя Волн уже был бы моим! Но сегодня, Леворукий подери, я добьюсь успеха!».
Альдо незаметно сдёрнул с мизинца перстень с хризолитом, купленный на гоганские деньги.
— Вам ни о чём не придётся жалеть, — шепнул он, интимно склонившись к самому уху кубикулярия, и сунул кольцо в его жирную ладонь: — А если вы боитесь недовольства его святейшества, то вот вам на обедню во искупление грехов.
Служитель украдкой взглянул на камень, вздохнул, а затем подал знак идти за ним. Дворцовая стража отвела скрещённые церемониальные протазаны, и кубикулярий, осторожно приотворив дверь, скользнул в щель. Альдо нырнул следом за ним.
В спальне Эсперадора было полутемно: ставни оставались закрытыми, а свечи горели тускло, как лампады. Глаза Альдо не сразу привыкли к царившему здесь ночному полумраку. Однако спустя две-три минуты он разглядел аскетическое убранство, больше напоминавшее монашескую келью: нетронутое узкое ложе в глубоком алькове и большую эсперу на стене, перед которой почему-то валялась куча тряпья.
Кубикулярий преклонил колена прямо перед тряпичной кучей.
— Его высочество принц Ракан, Святой Отец… Уверяет, что получены важные известия из Талига… Настаивает на приватной беседе…
Срочный курьер прибыл не из Талига, а из Алати: его прислала к внуку бабка Матильда. Но новости касались последних событий в Олларии и не терпели промедления.
Куча тряпья вздохнула и пошевелилась. Кубикулярий угодливо подставил руку, и дряхлый Юнний, тощий и ломкий, как высохший лист, покряхтывая, неловко выпрямился.
Альдо подождал, покуда Святой Отец не сядет в кресло возле прикроватного столика. Рассеянно нашарив чётки, старик Эсперадор пошамкал сухонькими губами, слегка прикоснулся пальцами к макушке согнувшегося перед ним кубикулярия (вероятно, это означало благословение) и отпустил его взмахом узкой сморщенной ладони. Слуга вышел. Эсперадор продолжал шамкать ртом, словно дожёвывал свою утреннюю молитву. Выцветшие слезящиеся глаза его бессмысленно и невидяще блуждали перед собой.
«Он вообще понял, кто здесь?» — в нетерпеливом раздражении спросил себя Альдо. Что за наказание возиться с этой ходячей древностью! Юннию давно пора было бы переселиться в лучший мир вместо того, чтобы изображать из себя пастыря церкви. С другой стороны, лучше иметь дело с выжившим из ума стариком, чем с кардиналом Левием: того не обведёшь вокруг пальца.
Все две недели Альдо тщетно пытался выторговать у Магнуса Ордена Милосердия жезл Повелителей Волн. Левий не отвечал ни «да», ни «нет», но искусно вытягивал у собеседника сведения, которыми Альдо ни с кем не желал делиться.
Однако сейчас кардинала нет, а в его отсутствие Юнний быстро сдастся.
Альдо решительно шагнул вперёд и произнёс как можно более внятным голосом:
— Благословите, Святой отче!
— Благословляю, чадо! — слабым надтреснутым голосом отозвался Юнний и поднял рассеянный взгляд на посетителя. — Кто ты?
— Я принц Ракан, ваше святейшество. Помните ли, принц Ракан…
— А! Как же, как же… Давно ли ты в Агарисе, чадо?..
— Уже две недели, ваше святейшество, — усмехаясь, просветил его Альдо. — И со времени моего приезда вы уже соблаговолили осчастливить меня двумя святыми беседами. Они навеки запечатлелись в моём сердце, Святой Отец!
— Да, милое чадо, да…
— Я рискнул прервать покой вашего святейшества, — продолжал Альдо, — чтобы сообщить срочную новость. Полагаю, ваши гонцы доставят её сегодня-завтра… Это известие чрезвычайно важно для судеб нашей святой матери-церкви, — добавил он многозначительно. — Оно несёт надежду на возвращение к вере лучшего государства Золотых Земель. Слышите, Святой отче? — спросил он, повышая голос. — Король Талига Фердинанд II, помните такого? Так вот: он убит! Зарезан кинжалом неизвестного убийцы. Это точные сведения: я только что сам говорил с курьером.
— Да… Да… — забормотал Юнний, прикрыв глаза. — Кирие елейсон, кирие елейсон, кирие елейсон…[1]
— Вы слышите меня, ваше святейшество?! — едва не крикнул на него Альдо. — Фердинанд Оллар убит! Умер девять дней назад!
Леворукий подери! Как прикажете разговаривать с этим замшелым пнём?
Юнний открыл почти бесцветные глаза и посмотрел на Альдо неожиданно осмысленным взглядом.
— Я знаю, чадо, — спокойно ответил он. — Он скончался пятнадцатого числа прошлого месяца. Твой нынешний приход прервал мою молитву об упокоении души невинноубиенного… Хоть династия Олларов отвергла истинную церковь, они всё-таки веровали в Создателя.
И, снова прикрыв глаза, Юнний зашамкал беззубым ртом, дочитывая заупокойную молитву.
Удивлённый Альдо посмотрел на него неверящим взглядом:
— Вы знаете?
— Гонец Святого престола прибыл вчера днём, — очнувшись, со вздохом ответил Юнний. — Ох, какой грех, чадо, какой великий грех!
И Эсперадор осуждающе покачал головой, словно сокрушаясь о несовершенстве этого мира.
— Вы узнали ещё вчера и не сообщили мне? — спросил Альдо с нескрываемым неудовольствием.
— А зачем? — вопросил Эсперадор, уставившись на принца строгим водянистым взглядом. — Разве твои сообщники не поторопились бы известить тебя сами, чадо?
Альдо растерялся. Неожиданный переход Эсперадора от старческой расслабленности к поразительной проницательности выбил его из колеи.
— Я не по… О чём вы, Святой Отец?
— А? О чём я?.. Ибо сказано в Писании: «Горе тем, которые думают скрыться в глубину, чтобы замысел свой утаить от Господа, — забормотал Юнний, перебирая чётки, — которые делают дела свои во мраке и говорят: “кто увидит нас? и кто узнает нас?”»[2]. «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы»[3]. «Пред очами Господа пути человека, и Он измеряет все стези его»[4].
— Святой Отец, — произнёс Альдо, решив проигнорировать бормотание Эсперадора и сразу перейти к сути. — После того, что произошло с Олларом, нам нужно срочно обсудить дела Талига.
— А?..
— Ваше святейшество знаете: династии Олларов был отпущен только один круг, — заявил Альдо и, вознамерившись взять быка за рога, тут же произнёс приготовленную впопыхах по дороге маленькую речь: — Сегодняшние известия – доказательство, что пророк не ошибся! Фердинанд Оллар убит, а его сын объявлен незаконнорожденным. Настала пора для решительный действий, Святой отче. Под вашим мудрым руководством я верну Талиг в лоно нашей пресвятой матери-церкви. Отдайте мне сейчас же жезл железный, коим упасу я овец моего заблудшего стада! (Альдо смутно помнилось, что в Эсператии имелась какая-то фраза вроде этой). Подвиг, совершённый вашим святейшеством, восславит весь мир и потомки наши! Жезлом моих предков обратим мы Талиг на стезю верных!
— А?.. Что?.. Здоров ли ты, чадо?
Юнний уставился на Альдо подслеповатыми глазами, беспомощно моргая сморщенными сухими веками.
Тьфу! Вот ведь трухлявый пень!
— Я намерен как можно быстрее вернуться в Талиг, ваше святейшество, — пояснил Альдо, решив говорить попроще. — Я не прошу у вас помощи деньгами или людьми. Я полагаюсь только на свои силы. Но я верю во всемогущество Создателя. Говорю вам, отче: достаточно мне вернуться в Талиг с жезлом Адриана, который вы мне отдадите, как моё право и благодать эсператистской веры…
Юнний перебил Альдо неожиданным вопросом:
— А как моя дочь? Здорова ли она, чадо?
— А? — отозвался Альдо, непроизвольно повторив недавние интонации Эсперадора. — Какая дочь, ваше святейшество?
Положительно, старик рехнулся!
— Ты же приехал с кузиной, милое чадо? — пояснил Эсперадор. — Как же её имя… Мелитта?
— Она чувствует себя вполне хорошо, ваше святейшество, — поклонился Альдо, недоумевая и досадуя: с чего это Юннию вспомнилась Мэллит?
Мэллит и впрямь чувствовала себя настолько хорошо, насколько это возможно для женщины, ожидающей первого ребёнка. Их связь началась случайно и некстати во время Большой охоты в Алати. Альдо выпил лишнего, удачно загнав косулю, но больше вина его взбудоражили новости об алатских наёмниках, которых Рихард Борн навербовал на гоганские деньги. И нужно же было Мэллит попасться ему на глаза именно в этот момент! Но влюблённая гоганни вечно крутилась у него перед носом, и нечто подобное было неизбежно. К несчастью, Мэллит почти сразу забеременела. Втайне проклиная всё на свете, Альдо привёз её в Агарис: по дороге и в самом городе Мэллит мучила непрекращающаяся тошнота. Но гоганни всерьёз надеялась найти здесь другие ары взамен той, что погибла в доме её отца.
— Женщина… Женщина… — забормотал Эсперадор, снова прикрывая глаза. — Жена, облаченная в солнце… Жена, сидящая на звере багряном… Женщина сотворена нам во спасение и на погибель, чадо. Запомни это…
— Да-да, ваше святейшество, — нетерпеливо согласился Альдо («А замшелый-то гриб наверняка сожалеет, что в своё время нагрешил недостаточно!»). — Но я пришёл сюда за жезлом моих предков, который вы зовёте Адриановым. Вы же понимаете, отче, что убийство Фердинанда Оллара открывает возможность для возвращения в Талиг истинной династии. И истинной веры, разумеется, — прибавил он быстро. — Но для этого нужен жезл!
— Жезл, чадо?
— Жезл, отче, — подтвердил Альдо, радуясь, что это слово наконец-то дошло до сознания Эсперадора. — Я не прошу у матери-церкви ничего другого.
Юнний кинул на него быстрый взгляд искоса, в котором Альдо почудилась хитринка.
— Знаю-знаю, чадо: ты богат и золотом и друзьями… Не они ли недавно выехали из Алати в Эпинэ?
Братья Борны действительно отправились к границе с Талигом, как только пришло известие о начале мятежа в Эпинэ. Они вели отряды наёмников. Альдо намеревался присоединиться к ним, едва вырвет из рук Эсперадора жезл Адриана. Впрочем, если бы Мэллит удалось найти другую ару, Альдо планировал задержаться, чтобы разорвать кровную связь между ними. Несмотря на слабость, гоганни в эти две недели обошла почти все церкви Агариса в поисках древнего алтаря. Она уверяла, что во владении её соплеменников имелась только одна ара – та, которую уничтожили.
— Мои друзья поехали к Роберу, новому герцогу Эпинэ, — пояснил Альдо.
На деле, от Робера не было ни слуху ни духу вот уже несколько месяцев. Это сильно тревожило Альдо.
— А где твои друзья взяли денег, чтобы заплатить наймитам, чадо? — неожиданно поинтересовался Юнний вполне разумно. — Мне ведь доложили об отрядах алатцев, которые навербовали твои друзья!
— Я наскрёб последнее, чтобы помочь другу, — не моргнув глазом соврал Альдо.
— Последнее? Разве не ради денег водил ты знакомство с гоганами в Агарисе?
— Я надеялся всего лишь выведать у них что-нибудь полезное, Святой Отец, — ответил Альдо со всем возможным простодушием. — К тому же святая церковь тоже берёт деньги у гоганов… На богоугодные дела, разумеется.
— И ты узнал что-то полезное, чадо?
— Увы, отче! — вздохнул Альдо с напускным сожалением. — Я надеялся хоть одним глазком заглянуть в их Кубьерту. Говорят, там написаны удивительные вещи! Я знаю, отче: я грешен, я соблазнился. Но, к счастью, моё любопытство не было удовлетворено.
— Ох, чадо! — сокрушённо вздохнул Эсперадор, качая головой. — Лучше бы ты почаще заглядывал в Эсператию.
Альдо с притворным раскаянием потупил глаза.
— Но раз грех не совершился, его и не было, — благодушно сказал он. — Я не осквернился ложной мудростью, так что по-прежнему достоин жезла моих предков. Этот жезл, ваше святейшество…
— Ты лукав и лжив, сын мой! — сурово перебил его Юнний. — Разве не знаешь ты, что первые книги Эсператии – это и есть Кубьерта?
Альдо растерялся. Честно говоря, он никогда не интересовался Священным писанием и если и заглядывал в Эсператию, то исключительно по рассеянности. Она казалась ему огромным и совершенно невразумительным скопищем унылых книг.
Неужели Юнний говорит правду? Неужели гоганский обряд связывания на крови, который Мэллит с таким трудом восстанавливала по памяти, лежал у них прямо под носом?
— Да! Да! — подтвердил Эсперадор, размеренно кивая головою. — Учение гоганов и истинное учение имеют один общий исток.
— Но как же так, Святой Отец? Ведь гоганы не верят в то же, что и мы? — спросил поражённый Альдо.
— Не верят, — печально подтвердил Юнний. — Они закрыли глаза на правду. Но она была им дарована так же, как и всем. И тебе, чадо, и тебе тоже… Но ты не открыл Книги и не прочитал предостережения. Ох, грех, великий грех!
— Не прочитал – что, Святой Отец? — учтиво поинтересовался Альдо, подумав, что старика следует немножко ублажить, выслушав его бред.
— Твою историю, чадо, твою собственную историю… Помнишь ли ты, что говорится в Книге о Едоме?
Альдо отрицательно покачал головой, но тут же, спохватившись, быстро кивнул, изобразив на лице процесс воспоминания.
Едом? Кто такой Едом? И какое отношение он имеет к потомку Раканов?
Юнний расслабленно откинулся на спинку кресла и снова закрыл глаза.
— Два сына было у прародителя гоганов, — медленно, словно в трансе, заговорил он, не обратив внимания на лживый кивок или правильно истолковав его. — Возлюбленный первенец Едом и младший брат его именем Хитрец. И ходил Едом на ловитву, и потерял и сети, и меч свой, и устал, и ослабел. И пришёл Едом к порогу брата своего. «Стражду», — сказал он, — «дай мне, брат, кушанья твоего». «Продай мне теперь же твоё первородство»[5]. И ответил Едом: «Вот, я умираю; что мне в этом первородстве?»[6]. И пренебрег первородством своим Едом. И дал ему младший брат и хлеба, и снеди, и вина, и денег, чтобы ходить в гоганские харчевни…
— Уверен, что насчёт харчевен в Эсператии нет ничего, — ввернул Альдо.
— И вот как потерял Едом благословение отца своего! — воскликнул Юнний с неожиданной силой. — Умалил себя самого и презрел; «как обобрано всё у Едома и обысканы тайники его!»[7] И сказал Создатель устами пророка своего: «обманут тебя все союзники твои, одолеют тебя живущие с тобою в мире, ядущие хлеб твой нанесут тебе удар!»[8].
— Мда, как неприятно… — пробормотал Альдо. — Неужели Едом ничего не мог изменить? — скептически добавил он.
Юнний горестно воздел к потолку высохшие тощие руки:
— Нет! Поздно, слишком поздно! Уже съедена снедь, уже принесена кровавая жертва! Пролитая кровь не потечёт вспять, и мёртвый не воскреснет! Ибо «как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою!»[9].
Альдо невольно вздрогнул: так торжественно и убедительно прозвучали эти слова.
— И что бы вы посоветовали тому, кто продал своё первородство? — осторожно спросил он.
— Нет у тебя надежды, нет… — простонал Юнний. — Но если бы подле тебя была избранная женщина-гоганни…
Альдо мгновенно насторожился, как гончий пёс, учуявший дичь:
— И что тогда?
— Пусть избранная женщина-гоганни, — торжественно объявил Юнний, воздев перст, — понесёт в чреве своём от тебя. Возьми её в жёны, чадо, приведи её в храм, чтобы законный брак связал вас пред очами Создателя. И тогда твой старший сын от неё унаследует твоё первородство – то, которое ты продал гоганам. Ты не спасёшься, но он – он будет спасён!
— А жезл? — упрямо спросил Альдо.
— Не твой это жезл, — строго объявил Юнний, устремив на принца суровый взгляд, — а сына твоего от народа бесправного, хитростью купившего то, что ты не должен был продавать. Ему принадлежит этот жезл, как следует по договору твоему: гоган твой наследник.
— Отче, но это же глупость! — не выдержал Альдо.
Что за бред, право слово! Жениться на Мэллит, признать бастарда от гоганни законным принцем Раканом! Чепуха! Если он хочет вернуться трон Талига, он должен оставаться свободным. Восстановленную династию придётся укреплять выгодным брачным союзом с одним из царствующих домов. А взять взамен в сородичи гоганов – бр-р!.. Что до Мэллит, то, в конце концов, она не дурочка; Альдо I достаточно обеспечит её и своего бастарда. Может, в своё время он даже подарит им герцогский титул… Мэллит поймёт, в чём её благо.
Эсперадор, широко распахнув глаза, даже приподнялся на кресле, что при его дряхлости казалось едва ли не чудом.
— Глупость? — воскликнул он. — Глупость и грех продавать своё первородство, чадо! Самый грех твой вопиет против тебя!
Альдо решил, что самое время идти на попятный. Он почтительно поклонился.
— Ваше святейшество, — произнёс он легкомысленным тоном, — уверяю вас: если бы я был Едомом, я непременно последовал бы вашим советам и не сомневаюсь, что спасся бы. Но, к счастью, я не Едом, а Альдо Ракан. У меня нет знакомых гоганни: да вы и сами знаете, как ревностно этот народ прячет своих женщин. Со мною, правда, есть моя кузина, но она алатка…
— Не лицемерь со мной, чадо! — суровым тоном оборвал его Эсперадор. — Ты думаешь: раз Юнний телом слаб, следовательно, разумом он тоже ослабел? Нет: ведаю хитрости твои и тайные пути. Ведаю и много больше. — Тут старик подался к нему всем телом: — Не нарушить договор тебе предстоит, а исполнить. Слушай, чадо. Падут на тебя последствия беззакония твоего, но и спасение грядёт через тебя же. Ты пришёл требовать жезл Адрианов? Я отдам его тебе. Но прежде приведи ко мне свою избранную женщину из народа гоганов. Я сам сочетаю вас браком.
— Но, Святой Отец, если бы она и была, она же не эсператистка, — запротестовал Альдо, надеясь, что это полупризнание собьёт старика. Но он просчитался.
— Пусть сегодня же примет эсператизм, — сухо отозвался Эсперадор. — Кардинал Левий подготовит её к обряду.
«Только этого лиса здесь и не хватало!» — с досадой подумал Альдо.
— Вы же знаете, отче: ни одна гоганни ни за что не согласится, — произнёс он, разводя руками. — Гоганы вообще упрямы. Они никогда…
— Так значит, никогда, — отрезал Эсперадор, наскучив возражениями. — Когда не будет законного наследника, не будет и жезла. И больше не приходи! — неожиданно взвизгнул он, притопнув ногой по полу. — Не ты возьмёшь жезл, не ты, но избранная гоганни за сына своего! Горе, горе тебе, Едом! — неожиданно простонал он, хватаясь за голову. — Горе!
Он положительно рехнулся!
Альдо хотелось уйти, хлопнув дверью, но он решил подождать, пока Юнний придёт в себя. Однако вместо того, чтобы успокоиться, Эсперадор соскользнул на пол и опять простёрся ниц перед эсперой на стене, стучась лбом в пол и лопоча страстные молитвы.
«Леворукий побери этих проклятых святош!» — пробормотал Альдо сквозь зубы. Он, принц Ракан, уже с час выслушивает безумный старческий бред, а дело не ни йоту не сдвинулось с мёртвой точки! Вот ведь невезение! Альдо мысленно сыпал ругательствами, тщетно пытаясь заглушить ими тревогу, вызванную словами Эсперадора.
Юнний постепенно затих. Альдо выждал несколько минут, а потом осторожно шагнул в простёртому на полу Эсперадору и негромко попросил:
— Святой Отец? Могу ли я ещё раз обратиться к вашему святейшеству?
Юнний поднял голову, растерянно и подслеповато щурясь на Альдо.
— А?.. Что?.. Кто ты, милое чадо?
Альдо скрипнул зубами. Только что Юнний прекрасно помнил, с кем разговаривает! Он действительно выжил из ума или только притворяется?
Тем временем дверь спальни приоткрылась, и давешний кубикулярий тихонько проскользнул внутрь.
— Святой Отец утомлён, ваше высочество, — почтительно пробормотал он. — Я вынужден просить вас удалиться. Вдобавок сюда идёт его высокопреосвященство кардинал Левий. Мне думается, вы предпочли бы избежать встречи с ним.
___________________
[1] Господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй
[2] Ис. 29:15.
[3] Лк. 8:17.
[4] Притч. 5:21.
[5] Быт. 25:31.
[6] Быт. 25:32.
[7] Авд. 1:6.
[8] Авд. 1:7.
[9] Авд. 1:15.
2
— Осторожней, ваша милость, ступеньки крутые! Если бы вы соблаговолили опереться на меня… — и хранитель Священной крипты с угодливой улыбкой протянул Мэллит крепкую волосатую руку.
Гоганни невольно подалась назад, боязливо съёжившись под богатым платьем и сильнее натягивая капюшон накидки на лицо.
— Нет-нет, не нужно!.. Мне хочется помолиться в одиночестве.
Служка помедлил, но всё-таки с поклоном ретировался. В его присутствии Мэллит было сильно не по себе. Если бы хранитель только знал, с кем имеет дело, он не стал бы так увиваться вокруг неё и лебезить. Нечистую гоганни прогнали бы отсюда палками. Но кузина принца Ракана, хоть и незаконнорождённая, имела большие преимущества. Её пустили сюда – в святая святых агарисского эсператизма, и даже позволили остаться без сопровождения.
Осторожно спустившись по лестнице, Мэллит двинулась по узкому коридору, тянувшемуся под Базиликой «Ожерелье миров». Слева и справа шли неглубокие камеры – раки, устроенные для самых почитаемых эсператистских святых. Бо́льшая часть Эсперадоров, магнусов и кардиналов обретала свой последний приют на кладбище Семи Свечей, которое Мэллит уже осмотрела. Но здесь, под полом Базилики, сохранялись мощи избранных – тех, чьи имена почитались в миру едва ли не наравне с Создателевым. Здесь находились гробницы основателей всех эсператистских орденов и самого святого Адриана – первого магнуса Ордена Славы и Эсперадора. Ходили, правда, слухи, что это кенотаф и рака пуста. Она располагалась в самом сердце крипты.
Альдо хотел проверить, не осталось ли в Агарисе какой-нибудь ещё древней ары. За две недели Мэллит обошла почти весь Святой город. Она искала ару, как ищут иголку в стоге сена. Эсператистские алтари – жертвенники, поэтому делаются в форме стола, но абвениатские имели другую форму. Уничтоженный алтарь огнеглазого Флоха был золотой пирамидой на треугольном основании. Последнее время Мэллит часто задумывалась, почему. Может быть, оттого, что золото – символ молний, а треугольник – древний знак огня? Но тогда какими же были ары других богов?..
Мэллит осмотрела всё: и древнюю квадратную плиту из чёрного камня во дворце Эсперадора, поставленную, по преданию, в первый год основания Церкви, и большую звездчатую эсперу в Базилике «Ожерелье миров», отлитую из переплавленного гальтарского серебра, и прямоугольный эсператистский алтарь в церкви Ордена Милосердия, сработанный давно умершими мастерами из зеленоватого, как морская вода, оникса. Напрасный труд! Почти зажившая ранка, оставленная в её груди кинжалом Енниоля во время обряда клятвы на крови, ни разу даже не заныла.
Здравый смысл твердил, что пора остановиться и признать очевидное: другой ары в Агарисе нет. Но Мэллит отчаянно гнал вперёд какой-то звериный инстинкт. Так в прежнее время новая луна призвала её тайно выбираться из дома, нарушая все священный обычаи, назначенные для правнучек Кабиоховых. Неведомая ара словно шептала в её крови.
«Ради сына. Так нужно ради сына».
Мэллит не знала, отчего она так уверена, что носит сына. Однако сомнений не было ни у неё, ни даже у Альдо.
«Так нужно», — обречённо повторяла Мэллит вслед за шёпотом в крови. — Я могу служить щитом только кому-то одному. Если отцу, то не сыну. Если сыну, то не отцу».
Так же полагал и Альдо. Он утверждал, что клятву на крови необходимо разрушить, чтобы кто-нибудь не причинил вреда Мэллит и ребёнку, пытаясь навредить ему. Ещё пару месяцев назад Мэллит приняла бы его слова за любовь и заботу. Ещё пару месяцев назад её сердце заныло бы сладкой истомой нестерпимого счастья. Но не сейчас.
Она брела между камерами, огороженными от коридора узорными решётками, потупив голову, как набожная богомолка, но мысли её блуждали далеко отсюда. Прижимая руку к затянувшейся ранке на груди, Мэллит упрямо повторяла себе: она заслужила всё, что с ней случилось. Самозваная кузина, обманщица поневоле, она воистину оказалась ничтожной и недостойной. Она справедливо наказана.
Она потеряла свою любовь.
Как это случилось? Как из самой счастливой девушки на свете она стала собою нынешней?
Всё началось с Большой охоты в Сакаци. Ах, каким чудесным было её открытие, каким красивым казался тогда Альдо! Любимый сиял, как солнце. Мэллит помнила его смех, звонкий и мелодичный, его звучный, радостный голос: он приветствовал своих друзей, братьев Борнов. Он любил их, а Мэллит любила его.
Первые дни осени были полны золота. Славные алатцы, гостеприимные и хлебосольные, приготовили настоящий пир. Царственная Матильда села за главный стол вместе с Мэллит, и сердце девушки затрепетало от радости: сирота из чужого отверженного племени, она нашла здесь свою новую семью.
В этом-то и состояла её вина. Она приняла положение, которого не заслуживала; она пыталась стать той, кем не является.
На седьмой день Большой охоты Альдо загнал косулю. Под одобрительные гортанные крики алатцев её отрубленную голову водрузили в центр пиршественного стола. Альдо был счастлив. Хмельной от вина и радости он возгласил тост: «Посвящаю этот трофей моей прекрасной кузине Мелитте!». Гости захлопали, вся столовая наполнилась одобрительным гулом. Мужчины встали и подняли бокалы в её честь.
Мэллит не осмелилась поблагодарить – она не осмелилась даже поднять глаза, чувствуя, как вспыхнуло её лицо. Её сердце пело и плакало от радости. Любимый сделал её королевой праздника! Царственная Матильда, посмеиваясь, поглядывала то на неё, то на своего внука всё понимающим ласковым взглядом.
После пира Мэллит отважилась подойти к любимому. Он проводил её к себе, хмельной, беззаботный, смеющийся, азартный. От него пахло выпитым вином и свежим потом – так сильно и так необычно, что у Мэллит закружилась голова. Она не сумела толком пролепетать слов признательности: любимый шагнул ей навстречу и обнял – крепко, так крепко! – зарывшись лицом в её волосы и вдыхая их аромат полной грудью.
Остального она почти не запомнила. В её ушах звучал его ласковый бессвязный шёпот, похожий на тихий ропот струй; его руки нежно увлекали её, укачивая, словно волны. Она даже не заметила, что её платье раскрылось, подобно створкам раковины, обнажив грудь. Любимый ласкал её лицо и плечи пальцами, а она только потерянно всхлипывала – не от слёз, а от счастья.
Но вот застёжки лифа стали раздражать его. Он нетерпеливо рванул крючки, пробормотав под нос сдавленное проклятие. Почти в беспамятстве она отвела его руки и расстегнулась сама. В благодарность он осыпал всё её тело поцелуями, сладкими и тягучими, как мёд. Она подавалась им навстречу, вскрикивала и не слышала себя. Когда сползли нижние юбки, она, прежде столь стыдливая, даже не заметила этого.
Любимый был везде. Он был как ласковое море, в которое она погрузилась с головой. Если бы в эту минуту она способна была думать, то удивилась бы тому, что на свете возможно такое счастье.
Внезапно что-то большое и горячее ткнулось туда, где прежде не бывало ничего. Мэллит вскрикнула, инстинктивно пытаясь отстраниться. И тут ласковое море обернулось щупальцами спрута, бесчисленными, упругими, вездесущими, неумолимыми. Они опутывали её, как гибкие водоросли, затягивали на дно, давили на грудь и присасывались к телу, словно собирались выпить всю без остатка. Мэллит закричала, пробуя отбиться, и немного пришла в себя.
Тогда она поняла, что лежит на постели Альдо, полностью обнажённая, а он, полураздетый и полупьяный, с силой вбивается между её ног. Мэллит попыталась вырваться, но он даже не заметил её слабых попыток: его глаза остекленели, локоны взмокли от пота, и он постанывал сквозь зубы, крепко прижимая её к постели сильным мускулистым телом.
Его лицо показалось Мэллит чужим и страшным. Но, кажется, ему было хорошо.
Она решила перетерпеть. Заглушая боль, она прижалась к нему так крепко, как только могла, и её слёзы смешались с солоноватым по́том на его коже.
А после… После что-то-то случилось с нею самой. Где-то в глубине её тела что-то отозвалось, что-то дрогнуло: так на гладкой поверхности моря иной раз ощущается всплеск глубоководной рыбы. И она замерла, прислушиваясь к себе: чувство оказалось настолько новым и сильным, что она забыла обо всём – и об Альдо, и об его превращении в жадное морское чудовище. Она оставалась прежней, какой была до сих пор, но в то же время осознавала, что изменилась навсегда. В ней происходило что-то неведомое, тайное, необыкновенное; что-то стронулось внутри неё и зажило своей собственной новой и удивительной жизнью.
Альдо, длинно выдохнув, откатился на бок. На его красивом лице расцвела довольная улыбка; он закрыл глаза, с наслаждением вдыхая воздух.
— А ты сладкая как мёд, пчёлка, — пробормотал он. — И горяча, как пчелиное жало! Вот уж не ожидал от тебя такой прыти!
Мэллит взглянула на него, а потом на свои ноги, по которым что-то текло, и едва не вскрикнула от ужаса.
На простыне расползалась лужица крови.
— Недостойная… Недостойная скоро умрёт? — спросила Мэллит дрожащим голосом.
Альдо недоуменно распахнул глаза и едва не расхохотался, проследив направление её испуганного взгляда.
— Не бойся, кузина, — сказал он весело и нагнулся с кровати, нащупывая в ворохе белья какую-то тряпку (она оказалась сорочкой Мэллит). — Так всегда бывает в первый раз. Это не страшней ваших месячных недомоганий.
Вскоре он уснул, а Мэллит продолжала лежать в его постели, прислушиваясь к себе. Когда повеяло утренней свежестью, она тихонько встала и, крадучись, вернулась в свою комнату.
Весь тот день она провела у себя, ссылаясь на недомогание. Ей было стыдно обманывать царственную бабушку, но не хватало духу признаться в случившемся.
Вечером Альдо пришёл проведать её. Он был свеж и пах зеленью – последней зеленью этой осени. Он принёс в руках целую охапку поздних цветов. На глаза Мэллит навернулись слёзы радости: значит, он всё-таки заботится о ней!
— Не грусти, милая пчёлка, — беспечно сказал он, целуя её похолодевшую ладонь. — Вот увидишь: всё сложится просто отлично. Пойдём к гостям. Без тебя моя Большая охота потеряла половину прелести!
Через несколько дней должны были настать месячные крови. Они не настали. Сначала она даже не заметила задержки, но вскоре пропал аппетит, появилось беспокойство; её начало мутить, а вместе с тошнотой пришли головные боли и слабость. Она со страхом опознала симптомы: прежде точно такие же она видела у замужних сестёр.
Услышав о случившемся, любимый помрачнел и нахмурился.
— Леворукий раздери, Мелитта, — произнёс он недовольным тоном. — Разве ты не пила настройку ветропляски? Ах да!... — воскликнул он, словно сообразив что-то. — Ты же вряд ли знаешь, что это такое! — И он принялся озабоченно теребить свои волосы. — Ну ладно! Влип так влип, — добавил он будто бы самому себе. — Плохо, что мы не в Агарисе: там бы я мигом нашёл подходящую старуху. Хотя и здесь наверняка есть свои искусницы. Знаешь что? Пока забудь об этом. Я поболтаю с местными слугами и найду какую-нибудь… ловкую ведьму. Не далее, как через месяц всё будет так, словно ничего и не было! — И Альдо жизнерадостно хохотнул.
Мэллит не поняла ни слова из его утешений-обещаний. Что он хотел этим сказать?
— Наверное, нужно признаться царственной? — несмело предложила она.
— Что? — вздрогнул Альдо. — Нет! Зачем? Матильда мне голову оторвёт, если узнает!
— Но ведь ребёнок… — жалобно начала девушка.
— Его не будет, — твёрдо произнёс Альдо. — Ты что, правда не понимаешь? Разве твои сёстры никогда не советовались с агарисскими старухами?.. Мда, вот так положеньице! Понимаешь, — принялся объяснять он, — есть старухи-лекарки, которые сумеют избавить тебя от твоего… м-м… бремени. И никто ничего не узнает. Нужно только заткнуть им рты золотом. Золота я дам.
Его слова отскочили от сознания Мэллит как теннисные мячики, но по позвоночнику почему-то пополз внезапный озноб.
— То есть как: ребёнка не будет? — полушёпотом спросила она.
— Его вытравят, — спокойно и деловито ответил Альдо. — Не тревожься: а позабочусь, чтобы тебе не было больно.
Вытравят? Не больно? Мэллит с невольным удивлением посмотрела на стоящего перед ней холёного мужчину, и он вдруг показался ей абсолютным незнакомцем – красивым, жизнерадостным и равнодушным. Словно прохожий, который мимоходом бросил на неё оценивающий взгляд в толпе.
Почему любимый стал чужим? Почему она не способна коснуться его души и сознания? Разве он не понимает, что говорит о чуде, которое она уже чувствует в себе, о чуде новой жизни –
— Слушай, пчёлка, — продолжал тем временем Альдо, расхаживая взад и вперёд, — он же не нужен ни мне, ни тебе. Я стану королём и женюсь на какой-нибудь принцессе; ты тоже выйдешь замуж. А кто тебя возьмёт с ублюдком Ракана, подумай сама?
Мэллит поднесла руки к ушам, не уверенная, что не ослышалась.
— Ну так что? — спросил Альдо, останавливаясь перед ней. — Согласна?
— Нет, — машинально ответила она, не узнавая свой собственный голос: так холодно и твёрдо он прозвучал. — Я рожу сына. Я скажу об этом царственной сегодня же.
— Мелитта… — начал Альдо, решив, как видно, проявить не свойственное ему терпение.
— Я рожу сына! — уверенно произнесла Мэллит, словно внезапно пробудившись от какого-то зачарованного сна. В этот момент все привычные уничижительные слова для обозначения себя самой даже не пришли ей на ум, хотя раньше ей постоянно приходилось себя одёргивать. — Я никому не позволю дотронуться до меня, чтобы навредить ему!
— А ты думаешь, я сам хочу навредить? — неожиданно зло огрызнулся Альдо. (Кажется, он был немного растерян). — Да Матильда меня убьёт, если узнает, что я тебе предложил! Все вы, женщины, одинаковы: сходите с ума по младенцам! Попробуй-ка тронь ваши материнские чувства, крику не оберёшься! А, да и кошки с вами! — с сердцем произнёс он, махнув рукой. — Думаешь, мне приятно искать нужную старуху по всему Сакаци? Тьфу, ещё Матильда пронюхает. Нет, насильно я тебя тянуть не стану. Делай, что хочешь, мне-то что. Пусть рождается. Станет свидетельством моей мужской силы. Тоже неплохо, если подумать. Я ведь не какой-нибудь там Ворон и не бесплоден, — процедил он сквозь зубы.
И он ушёл, ругаясь вполголоса, оставив Мэллит в каком-то оцепенении. Она не понимала, что произошло, но всем существом ощущала: её любовь, такая огромная, что заполнила всю её прежнюю жизнь, вдруг угасла без вздоха, без плача, как потушенная свеча, всего за один разговор.
«Так ему всё равно? — спросила себя Мэллит безучастно. — Ему не нужен наш сын?».
И её любовь умерла.
Коридор Священной крипты, которым она брела, погружённая в воспоминания, описал плавный угол, и ранка в её груди взорвалась резкой ноющей болью. Мэллит остановилась, медленно поворачивая голову. Она находилась в самом центре святилища: проход здесь немного расширялся, а камеры стали выше и глубже. Слева от неё находилась большая серебряная рака, украшенная драгоценными статуэтками голубей – вероятно, гробница основателя Ордена Милосердия. Она почти миновала её. Справа виднелась запертая решётка следующего захоронения, и при виде её кровь застучала о края ранки, будто просясь наружу.
Мэллит осторожно приблизилась и заглянула в погребальную камеру сквозь узорное чугунное литьё.
Ара была здесь.
Ранка запульсировала сильнее, набухла кровью под платьем, но Мэллит перестала ощущать её. Она во все глаза смотрела на реликвию, поблёскивающую в полутьме.
Она имела форму колонны из аквамарина – огромного, почти не обработанного камня шириной в целое бье и высотою в полтора. Мэллит никогда не была корыстной, но ум дочери гоганов сам собою прикинул возможную стоимость драгоценности и замолк, потрясённый. Такому камню не было цены. Не вполне чистый в первой трети, он, однако, становился сверкающе прозрачным со второй и до самой вершины. Он напоминал столп морской воды, взметнувшейся в воздух и застывший навеки в момент взлёта.
Ара Оллиоха, поняла Мэллит внезапным наитием. Алтарь Повелителя Волн.
Ранка на её груди болела нестерпимо.
Аквамариновая колонна стояла на мраморной гробнице, украшенной статуей льва. Гривастый зверь обнимал её мощными лапами, склонив тяжёлую морду, и загадочная потаённая улыбка слабо угадывалась в его каменных чертах.
Внутри Мэллит, в самой её утробе, всколыхнулась какая-то слабая волна. Всплеск рябью прошёл по всему телу, и, испуганная, она поднесла руки к животу, а затем крепко зажала себе рот, боясь закричать. Младенец в её лоне – младенец, которого ещё почти не было – шевельнулся навстречу драгоценному алтарю, словно гигантский аквамарин был магнитом, притянувшим его к себе.
Мэллит шарахнулась прочь от решётки, продолжая в панике зажимать рот. Имя погребённого святого бросилось ей в глаза: именно его выплетали затейливые узоры литья.
«Hic jacet Adrianus Esperadorus»[1].
Мэллит повернулась и бросилась бежать, не чуя под собой ног. Её душа пребывала в смятении, но в самом центре её существа уже проснулось нечто – совершенно новое, такое, что уже не было ею, – и оно радостно потянулось навстречу обретённой аре.
Неужели это значит стать матерью потомка Ушедшего?
— Так и должно быть! — уверенно заявил Альдо, когда перепуганная Мэллит, задыхаясь от усталости и потрясения, сбивчиво поведала ему о находке. — Ты же носишь сына Раканов! Все эти ары принадлежат ему – после меня и моих законных наследников, разумеется. Но, твари закатные подери, как я не догадался об этом сразу? Где же ещё агарисским святошам прятать моё наследство, как не в проклятой крипте?
Взволнованный, в лихорадочном возбуждении он шагал из стороны в сторону.
— Помню, дед часто пытался затащить меня туда, но Матильда была категорически против. Я и сам не рвался смотреть на ящики со старыми костями, признаю́. А, если б я знал раньше! Дед был слишком глуп, чтоб догадываться, но отец… Отец наверняка бы понял. Если бы он не погиб, когда я был младенцем! Сколько времени упущено!.. Ты уверена, что можешь провести обряд? — круто повернулся он к Мэллит.
— Я знаю, как разорвать связь, — пролепетала Мэллит, растерянно следя на мечущимся Альдо. — Но я не хочу туда… Не хочу возвращаться. И разве нам отопрут решётку?
— Разумеется отопрут, — заверил бывший любимый. — В этой крипте похоронена моя прабабка Бланш. Её удостоили столь высокой чести, когда Агарис не смог вернуть ей талигойский трон. Я сообщу Юннию, что намерен помолиться на её могиле, а заодно попрошу открыть нам раку Адриана для поклонения. Никто ничего не заподозрит.
— Но как ара оказалась на могиле Адриана? — беспомощно спросила гоганни.
— Наверняка её отдал Эрнани Святой, — презрительно бросил Альдо. — Этот трус отрёкся от силы Раканов и подарил Адриану свой жезл. Наверняка он отдал и ару, чтобы она не напоминала ему о его ничтожестве.
Право на всенощное бдение в крипте Альдо удалось получить довольно быстро, буквально через пару дней. Он взял с собой только двух алатских телохранителей с алебардами; Мэллит в складках юбки припрятала кинжал и небольшую серебряную чашу. Альдо нёс Эсператию. В предшествующие дни он заставил Мэллит внимательно изучить священную книгу, и гоганни с удивлением обнаружила в ней «Первозаконие» из гоганской «Кубьерты», практически дословно переведённое на древнегальтарский. Не веря собственным глазам, она прочитала слова клятвы на крови Альдо. Тот слушал её, покачивая головой.
— Наши эсператистские святоши – редкие хитрецы, — признал он с каким-то странным удовлетворением. — Тащили знания отовсюду, где только их находили. И не только знания, — добавил он хмуро, видимо вспомнив жезл и ару.
Они спустились в крипту незадолго до полуночи. Предупреждённый хранитель провёл их в северный край коридора: немногочисленные могилы мирян, которым Церковь оказала великую честь, предоставив последний приют в святом месте, располагались именно здесь. Надгробие королевы Бланш – старое, из простого серого мрамора, находилось между гробницей её сына, первого изгнанника-Ракана, и какого-то сиятельного князя древней Агарии. Здесь они провели целый час; затем Альдо со вздохом поднялся и окликнул алатцев, дожидавшихся их на почтительном отдалении.
— Позовите хранителя, — кротко приказал он. — Пусть откроет нам раку святого Адриана. И уходите вместе с ним: мы с кузиной хотим остаться вдвоём.
Его приказания были исполнены: едва они перешли в центр крипты, как запертую решётку открыли, а телохранители удалились.
Покуда шаги служки, замыкавшего шествие с ключами в руках, слышались в коридоре, Альдо стоял на коленях, словно полностью погружённый в благочестивую молитву; но, убедившись, что за ними никто не наблюдает, он живо вскочил на ноги и метнулся к раке. В его движениях чувствовалось что-то алчное, хищное: так коршун бросается на замеченную добычу. Величина аквамарина, возвышавшегося на надгробии, поразила его настолько, что, забывшись, он даже присвистнул.
Мэллит наблюдала за ним, опасливо прижав руки к животу. По счастью, младенец, так неожиданно шевельнувшийся при первой встрече с арой, теперь не подавал никаких признаков своего существования.
— Подумать только, — произнёс Альдо вполголоса, нежно оглаживая драгоценный камень своими длинными пальцами, — и это всё принадлежало нам! Это сокровище моей семьи, а я не могу даже претендовать на него!.. Закатные твари раздери моего предка Эрнани! Если бы не его трусость, Раканы до сих пор были бы правителями всех Золотых Земель!
Прошлое нельзя изменить, подумала Мэллит, но не осмелилась возразить.
— Ничего, — продолжал бормотать Альдо сквозь зубы, — так будет не долго. Я верну себе всё, что должно принадлежать мне по праву!.. Но не будем терять время. Достань кинжал и чашу, — бросил он Мэллит, не поворачивая головы. — Чем быстрее мы разорвём связь с твоими родичами, тем лучше.
«Он не хочет платить», — поняла Мэллит с внезапной полной ясностью.
Она встала с колен, достала кинжал и чашу из вместительного кармана, спрятанного под нижней юбкой. Затем осторожно пристроила их на крышке раки, возле самых львиных лап, и принялась не спеша расшнуровывать лиф платья. Обнажилась налитая кровью ранка, зудящая нетерпеливой болью. Альдо взглянул на неё, чуть-чуть вздрогнул, и тоже принялся торопливо расстёгивать камзол и рубашку. Царапина на его груди была заметно бледнее.
Они встали друг напротив друга, в шаге от аквамариновой колонны. Младенец в чреве Мэллит молчал, словно на сей раз близость к священной реликвии Оллиоха ничего для него не значила.
«Так нужно, — сказала себе гоганни. — Я должна стать щитом не Альдо, а сыну».
Её пальцы почти не дрожали, когда она взялась за рукоятку кинжала. Острое лезвие легко вспороло кожу, и кровь, словно давно дожидавшаяся этого, тонкой струйкой полилась в подставленную чашу.
Мэллит тщательно омыла в ней лезвие.
— Душа, яже согрешит перед Создателем не хотящи, — медленно прочитала она на память, произнося слова так, чтобы заранее наученный ею Альдо мог хотя бы отчасти понимать её, — от повелений Создателевых, ихже не лет есть творити, да возмет меч остр паче бритвы стригущего и да омочит в крови, яже о гресе.
Она передала Альдо кинжал рукоятью вперёд, и он, внимательно прислушивавшийся к полупонятным фразам, послушно полоснул по почти затянувшейся ранке на груди. Его кровь в свою очередь заструилась в чашу. Он омочил ею лезвие.
— И да покропит от крове мечем пред Создателем у святыни, — продолжала Мэллит, глядя, как Альдо в соответствии с её словами взмахивает кинжалом так, чтобы капли попали на колонну. — И да возложит от крови, яже о гресе, мечем на олтарь!
Повинуясь этому указанию, Альдо с силой вонзил кинжал в центр колонны. Окровавленное лезвие вошло в камень вопреки всем естественным законам – так нож входит в воду. Аквамарин внезапно замутился и потемнел, словно человеческая кровь изменила его свойства.
Мэллит коротко и полузадушенно вскрикнула, а затем рухнула на пол как подкошенная.
Альдо даже не заметил этого: его взгляд был прикован к аре. Прозрачный драгоценный камень налился глубоким сумраком, как штормовое море, и в нём отразилось лицо, которое Альдо сначала принял за своё собственное. Беспечные синие глаза смотрели изучающе, крупный улыбчивый рот дрогнул и исказился недовольной гримасой. Человек в камне нахмурился, сразу став иным, непохожим. Но тут же изображение пошло рябью, а из замутнённой ары словно шагнул вперёд разгневанный бог. «Ракан!» — почему-то сразу понял Альдо с ужасом. Его лицо было смутно похоже на первое, но огненные глаза казались чёрными, как ночь, а каштановые волосы струились по плечам водопадом. Тяжёлый каменный подбородок выражал непреклонную волю; упрямый рот открывался, произнося слова, похожие на свист ветра. Он был не доволен Альдо, крайне не доволен. Хмурый разгневанный лоб его заволокло тучами, сверкнули молнии; потоки воды поднялись из глубины океана и с огромной высоты обрушились на землю. Реки вспухли и вышли из берегов, море хлынуло на сушу; гигантская волна взметнулась до самых звёзд и понеслась на Альдо, разевая ненасытную влажную пасть. Он отступил в ужасе, ударился спиной о решётку и сполз на пол, невольно заслоняясь ладонью от видений.
Так умер его отец.
«А вдруг это моя смерть?» — подумалось Альдо в помрачении ума.
Бесчувственная Мэллит лежала рядом на полу. Альдо упёрся в неё бессмысленным взглядом, почти не осознавая, на что именно смотрит.
Однако постепенно он пришёл в себя. Обряд ещё не был завершён: они принесли жертву, но не узнали, принята ли она богами. Склонившись к девушке, Альдо попытался привести её в чувство. К счастью, это оказалось нетрудно. После нескольких хлопков по щекам Мэллит глубоко вздохнула и открыла глаза, а потом попробовала сесть, поддерживаемая Альдо.
Её руки инстинктивно огладили живот и поднялись к груди. Почувствовав кровь, всё ещё сочившуюся из ранки, она принялась торопливо осушать её носовым платком.
Альдо перевёл взгляд на ару, не поднимаясь с пола. Кинжал торчал в камне по самую рукоятку.
— Мелитта, — напряжённым голосом позвал он гоганни. — Мы должны вынуть его.
Оба они с трудом поднялись, хватаясь друг за друга. Втайне никому не хотелось продолжать, но выбора не оставалось. Мэллит решилась первая: взявшись за рукоятку, она боязливо потянула её на себя. Тщетно: её сил не хватало для того, чтобы высвободить лезвие. Тогда Альдо, отводя глаза от налитой грозовой синью поверхности, положил свою руку поверх. Медленно, сжав зубы, он попытался выдернуть кинжал из ары.
Если бы лезвие вышло, это означало бы, что жертва кровью принесена; что Ушедшие приняли покаяние и разрешили его от обета.
Что-то хрустнуло, зазвенело, и рукоятка осталась в руке у Альдо. Он медленно опустил её и осмотрел кинжал: отчего-то казалось, что он стал короче, чем прежде. Мэллит смотрела на рукоять потемневшими, расширившимися от ужаса глазами.
Лишь через долгую минуту до Альдо дошло то, что случилось.
Лезвие кинжала было сломано. Первый Ракан не пожелал освободить его от клятвы.
___________________
[1] Здесь покоится Эсперадор Адриан
3
Башня приближалась стремительно. На вершине мощной ротонды, древней, как мир, лежал край огромного, истекающего алой кровью солнца. В его свете грива Дракко вспыхивала огненными молниями, бившими прямо во всадника.
Робер лежал на спине у коня, обхватив его за шею почти удушающим объятием. Но Дракко не возражал. Он нёсся вперёд со скоростью грозового ветра, не обращая никакого внимания на вцепившегося в него человека. Он казался стрелой, спущенной с лука Астрапэ. Он сам был как молния.
В душе Робер знал, что это не Дракко. Подаренный Вороном конь, наследие Оскара Феншо, наверняка давно уже лежал мёртвый где-нибудь на берегу Лисьего ручья. Но даже мысленно Робер не отваживался назвать пирофора иным именем, словно тем самым подтвердил бы существование неведомого.
Горизонт полыхнул, и глаза на мгновение ослепли. Робер отважился приподнять голову. Скорее наитием, чем зрением он понял: это рассвет. Алое солнце поднялось над вершиной башни, зажглось дневным золотом, и всё, что казалось кровью, стало брызгами чистого света.
Дракко сделал последний рывок. Мощные стены метнулись навстречу, заслоняя собою весь горизонт. Ротонда выросла, как стройный гигант, прямо перед ними. Робера тряхнуло, он непроизвольно разжал руки и съехал вниз на базальтовые плиты у самого подножия, подняв в воздух облако песка и многовековой пыли.
Он всё-таки добрался до башни!
Падение вышло на удивление мягким, словно замедленным во времени. Барахтаясь на земле, Робер почти с наслаждением почувствовал прикосновения старой каменной кладки и живое тепло рассветного солнца, пронизавшего пространство своими золотыми стрелами.
Дракко привёз его в самый центр Гальтары.
Древняя мёртвая столица – неужели она лишь пригрезилась ему? Робер не мог понять: только вчера он очнулся в Олларии, где видел Ворона и Дикона, который умер – или не умер? Робер помнил, как искал Дракко во дворе полуночной Нохи и как нашёл пирофора на берегу Лисьего ручья – всё это казалось картинами бессвязного сна, где Талиг и Алат прихотливо менялись местами. Но ночь прошла, и вот день застал его там, где по законам естества его просто не могло быть: в Гальтаре, пустынной и заброшенной столице его предков.
строки эпинского поэта, посвящённые развалинам древнего города, всплыли в памяти Робера сами собой.
Кто-то призвал его сюда – или в Олларию? Почему его душа беспокойно мечется, словно кто-то знакомый назначил ей несостоявшуюся встречу? Отсюда ли начинался его путь в ночную Ноху, или в Гальтаре он должен был закончиться?
Он провёл здесь время до полудня, гадая, жив он или всё происходящее и есть смерть. Полулёжа на каменном пороге башни, он рассматривал Холм Абвениев, высившийся перед ним: прежде Робер никогда не видел его, но тут узнал мгновенно, как узнаёт родные места изгнанник, родившийся на чужбине. Дракко –
Оглядевшись, он понял, что башен в Гальтаре на самом деле четыре: ещё три ограничивали горизонт с востока, севера и юга. Дракко сбросил Робера у западной: лучи поднимающегося солнца заливали светом её всю, словно купая в золоте. Робер ясно видел рельеф древней кладки и пробитую в камне низкую дверь, ведущую в круглую тёмную залу. На её пороге он и лежал. В двух шагах от входа валялись какие-то обломки, и Робер, вяло заинтересовавшись, протянул руку, чтобы подгрести их к себе.
Это оказались обломки старинного лука. Медленно перебирая их, Робер опознал каждую деталь: гладкую твёрдую рукоять, словно отполированную многими прикосновениями; два гибких, упругих плеча, до сих пор не потерявшие формы; прочные концы с зацепами и прорезями для тетивы.
Самой тетивы не было, как не было и стрел. Робер с некоторым недоумением покрутил в руках деревянные обломки: они казались какими-то незаконченными и в то же время – совершенными. Словно древний мастер пошёл иным, неведомым путём, создавая особый лук – и в гневе разбил его, забросив обломки во тьму.
Робер зачем-то взял их себе. Он завернул их в полу рубашки и, с трудом вскарабкавшись обратно на спину Дракко, отправился искать человеческое жильё. В нём внезапно проснулся зверский аппетит.
Гальтарская область лежала в руинах. Робер с трудом вспомнил, что несколько месяцев назад здесь произошло сильное землетрясение. Редкие крестьяне – местность эта никогда не отличались плодородностью – в страхе покинули свои жалкие лачуги, угнав скот и забрав всё сколько-нибудь ценное. Но в нескольких хорнах от Гальтары Роберу повезло: одинокая старуха, оставшаяся на окраине брошенной деревни, приютила его.
Покинутое село называлось Молло.
Доброй Динучче – так звали старуху – землетрясение скорее оказало услугу: скарб погибших соседей и пара заплутавших коз, лишившихся своих хозяев, стали для неё целым состоянием. Женщина она была сердобольная: уложила Робера в лучшем углу (её хижина каким-то чудом не пострадала при землетрясении), накормила здешним кислым сыром и вяленым мясом, напоила молоком с мёдом. Пища была простой, земной, будничной; Роберу как-то не верилось, что в посмертии можно ощутить подобный неприхотливый, сдобренный здешней пылью вкус.
Он ел за четверых. За неделю, которую он провёл у Динуччи, он полностью уничтожил её месячный запас.
Силы понемногу возвращались, а вместе с ними и ясность сознания. Целыми днями лёжа во дворе на солнышке, Робер ел, пил и размышлял. Странный зов, вырвавший его из многомесячного забытья, не давал ему покоя. Ему казалось, что звал сюзерен.
Спал ли он прежде? Или спит сейчас?
— Какое нынче число? — спросил он как-то у доброй хозяйки.
— Уже серёдка осени, голубчик, — ласково отозвалась она, произнося слова с мягким эпинским выговором, столь любезным сердцу Робера. — Осенние Ветра почитай что закончились.
Дни, проведённые у Динуччи, показывали, что путешествие в Гальтару сном не было. Но Робер совершенно не понимал, как он добрался сюда: он помнил только скачку пирофоров, сопровождавших его и Дракко на пути то ли из Олларии, то ли из Сакаци.
Когда же успела наступить осень? Ведь Робер ясно помнил: он выехал с Жаном-коновалом пятого числа Летних Молний; Динучча же уверяла, что он свалился у её хижины в семнадцатый день Осенних Ветров. Динучча не врала: немногие гальтарские крестьяне, которые рискнули вернуться в свои лачуги после землетрясения, как раз успели собрать урожай – точнее, то, что от него осталось.
Где он находился два с половиной месяца? Он помнил только Мэллит – целую стаю кошкоголовых Мэллит, и больше ничего!
— Эх, бедный ты мой, — кряхтела Динучча, подавая гостю бульон: ради него добрая женщина не пожалела свернуть голову одной из трёх имевшихся у неё куриц. — Видать, натерпелся-то, сытно не евши. Кушай, голубчик.
Динучча именовала его «голубчиком», потому что Робер постеснялся назвать себя. Ему было неловко признаваться бедной женщине, что он является её господином – последним герцогом Эпинэ. К тому же ему всё равно нечем было отблагодарить её за доброту.
Козы Динуччи блеяли, собака лаяла, осеннее солнце сияло мягким теплом. Это было так похоже на реальность, что Робер наконец уверовал, что жив.
Лёжа на охапке соломы, он – от нечего делать – принялся собирать найденные на пороге башни обломки. Рассуждая трезво, занятие это следовало бы счесть глупым: древний лук не мог служить дворянину таким же надёжным оружием, как шпага или пистолеты. Но ни шпаги, ни пистолетов у Робера всё равно не имелось. Впрочем, и найденные обломки не годились для защиты: чтобы собрать лук по-настоящему подходящих материалов не было.
В детстве и ранней юности Робер часто видел, как работают лучные мастера: старый герцог Анри-Гийом любил древнее оружие и высоко ценил искусство оружейников. Каждый год по весне в Эр-Эпинэ проводились состязания стрелков, и самый меткий получал десять золотых таллов из рук самого герцога. Робер тоже принимал участие в стрельбе по мишени и даже удостаивался дедова одобрения. Но чтобы достойно состязаться с братьями и другими мальчишками нужен был лук – самый лучший из возможных.
Дед содержал собственную мастерскую, где работали именитые мастера. Робер отлично помнил мерзкий запах клея, который вываривали из воловьих жил, а то и из рыбьих костей – этой отвратительной вонью, казалось, пропитались все стены помещения. Подмастерья с рассвета и до заката дробно стучали молотками, разбивая конские сухожилия, а затем рвали их руками и долго расчёсывали металлическими гребёнками. Гибкий тис распаривали на водяной бане; резали и плющили коровий рог. Дед настаивал, чтобы внуки знали процесс изготовления хорошего лука, и по приказу герцога мастер даже допускал юных Эпинэ к некоторым простым работам. Робер полагал, что до сих пор сумеет сплести приличную тетиву из конского волоса.
Дракко!
Конский волос был сейчас единственным материалом, который оказался у него под рукой. Робер срезал у коня часть роскошного хвоста позаимствованным у Динуччи ножом. Пирофор отнёсся к такому надругательству совершенно равнодушно, только задумчиво скосил на хозяина огромный янтарный глаз.
По внимательном осмотре все найденные обломки лука показались Роберу первозданно-чистыми, как будто их только что выстругали из дерева. Крепкая удобная рукоять не имела никаких следов обмотки или лака. На дугах плеч Робер не обнаружил ни приклеенных сухожилий, которые придавали бы им гибкость, ни роговых пластин, которые обеспечивали бы упругость. Прочные концы не имели костяных накладок. Тем не менее все части казались совершенными – словно они и не нуждались в ухищрениях умелых мастеров.
Судя по размеру плеч, лук был небольшой. Вероятно, он должен был служить всаднику для стрельбы верхом.
В пазах, предназначенных для соединения, не обнаружилось никаких следов клея, который скреплял бы их прежде. Робер соединил их просто так, на живую руку. Деревянные части легко сошлись и встали на место с едва слышным щелчком, неожиданно крепко сцепившись друг с другом. Лук принял окончательную форму и стал казаться единым целым. Но он, конечно, разлетится, подумал Робер, если только посильнее согнуть его. Нужно было как-то закрепить места соединения.
Робер решил ограничиться обмоткой. Варить клей не было ни возможностей, ни сил.
Несколько дней он провёл, занимаясь плетением волос, похищенных из хвоста Дракко. Рыжевато-золотистый материал, гладкий как шёлк, оказался таким прочным и тонким, что постоянно резал Роберу пальцы. Мелкие царапины вскоре усеяли обе его ладони. Получив очередную царапину, Робер вздрагивал и морщился, как от ожога. Едва заметные капельки крови впитывались в сплетённые нити, и Роберу казалось, что от этого они приобретают цвет червонного золота.
«Если бы я мог продать это, — меланхолично думалось ему иной раз, — я, пожалуй, выручил бы одну-две серебряные монеты Динучче в подарок».
Невозможность отблагодарить хозяйку мучила его.
Нитей он сплёл две: одну для тетивы и другую для обмотки. Он и сам не смог бы объяснить толком, зачем так долго занимался бесполезным, не способным принести никакой выгоды делом; разве что другого у него всё равно не было. Но найденные в Гальтаре обломки разбудили в нём какое-то болезненное любопытство. Ему непременно хотелось сложить найденный лук и почувствовать, как он упруго выгибается под его руками.
Месяц Осенних Ветров почти подошёл к концу, когда Робер приступил к обмотке. Закрепив нить, он принялся плотно укладывать её ряд за рядом, создавая сплошное покрытие. Туго сплетённый конский волос поблёскивал на солнце, и Роберу казалось, будто он покрывает лук слоем тонкой, как лист, позолоты.
Скоро с этим было покончено. Связав концы, Робер поднял получившееся оружие. Теперь оно казалось не деревянным, составленным из нескольких аккуратно обструганных частей, а металлическим – словно изначально было отлито целиком из чистого золота.
«Праматерь Астрапэ, — подумал Робер, взвешивая лук на ладони и проверяя его сбалансированность, оказавшуюся идеальной. — Да он пришёлся бы по руке даже тебе, женщине!».
Почему Астрап в его представлении постоянно оказывался женщиной, он даже не задумывался.
Оставалось натянуть тетиву. Робер сделал петлю в одном конце нити, и, перекинув лук через бедро, осторожно согнул его. Тот упруго спружинил под его нажимом и, казалось, нежно зазвенел где-то на пределе слышимости, словно запел от радости. Он так давно лежал без дела! Тихий этот звон отозвался сочувственной дрожью в душе Робера. Он затянул на другом конце вторую петлю, и выпрямился, не совсем понимая, что теперь делать.
Стрел у него не было. Разумеется, можно было обтесать какую-нибудь подходящую ветку, но Робер почему-то не озаботился этим заранее. Ему хотелось попробовать, не распадётся ли лук при первом же использовании: ведь хотя сейчас он казался цельным, его части удерживал вместе только один тонкий конский волос.
Волос пирофора.
Робер поднял лук и медленно, с крайней осторожностью потянул на себя тетиву полусогнутым большим пальцем. Плечи лука упруго напряглись, а удобная, ухватистая рукоять даже не дрогнула. Робер потянул сильнее: лук оставался целым, словно литым. Даже самый придирчивый взгляд не смог бы обнаружить места крепления, словно их и не было.
Робер, наконец, решился, и вскинул лук на уровень глаз. В сердце его вдруг вскипела бурная ребяческая радость, как в детстве, когда удавалось удивить деда или отца метким выстрелом. Размеренным плавным движением он натянул тетиву до предела.
Что-то блеснуло у самых его глаз. Вероятно, это просто солнце отразилось от сияющей дуги. Роберу показалось, что яркий луч лёг на тетиву подобно тонкой стреле. Эта мысль позабавила его. Он ослабил натяжение, и луч пропал. Улыбаясь про себя, Робер снова натянул лук до предела. В глазах опять блеснуло тонкое лезвие света: должно быть, этот эффект возникал из-за взаимного отражения тетивы и обмотки.
Всё-таки Дракко не обычный конь, подумал Робер. Он пирофор, огненосец.
Натянув лук, Робер выпустил воображаемую солнечную стрелу прямиком в небо. Она сорвалась, как вспышка света, и растворилась в синеве безоблачного безмятежного пространства. Робер попытался проследить за ней взглядом, но она была слишком стремительна.
Вдруг в хорне от него в рощице чахлых пиний ударила короткая молния.
Она вошла в землю прямо, беззвучно и совершенно неожиданно. Вокруг стоял ясный солнечный день, безветренный и безоблачный, по-осеннему спокойный и тёплый. Грозовая молния среди этой безмятежности производила впечатление чего-то нереального, почти страшного. Робер постоял, недоуменно щурясь в ожидании раскатов грома.
Вероятно, приближается гроза?
Грома так и не последовало.
А может быть, ему просто почудилось? Робер оглянулся, но увидел лишь Дракко, который, стоя во дворе неподалёку от хозяина, внимательно следил за всеми его действиями. Динуччи не было видно: она пасла своих коз где-то на окраине деревни. До Робера доносился только лай её верной помощницы.
День оставался по-прежнему ясным и тёплым; на небе не виднелось ни облачка. Смутно подозревая, что произошедшее имеет некоторое отношение к луку, Робер поднёс его к самым глазам и тщательно осмотрел.
И впрямь это казалось удивительным! Сейчас Робер уже не смог бы определить, из какого материала сделан лук, как не нашёл бы и места его сочленений, хотя недавно сам соединял их. Оружие казалось выкованным из драгоценного металла или вырезанным из какого-то чудесного янтаря, гибкого и упругого. Золотая тетива напоминала струну лютни.
Робер снова вскинул лук и на сей раз прицелился в высохшую пинию, росшую особняком на краю рощицы. Едва тетива натянулась до предела, в ней снова сверкнула солнечная стрела – тонкий слепящий луч. Робер выпустил его, и в то же мгновение молния поразила бедное дерево, расщепив и опалив её ствол. В воздухе постепенно начал расти столб дыма.
— Праматерь Астрапэ! — пробормотал ошеломлённый Робер.
Невидимая Динучча громко заголосила за околицей деревни, видимо решив, что начался пожар.
Будь Робер правоверным эсператистом, он, вероятно, приложил бы пальцы к губам и прочитал бы молитву. Но он только стоял, потрясённо глядя на лук в собственной руке и почти не замечая, как Динучча, вынырнув на тропинке, ведущей к дому, громко кричит, суетливо несясь ему навстречу и размахивая руками как ветряная мельница:
— Сухая гроза, голубчик, сухая гроза! Ох беда-то, беда! Скорее в дом!
Паника бедной женщины прекратилась так же быстро, как и началась. Добежав до Робера, Динучча увидела сверкающий лук в его руках и внезапно притихла, резко остановившись и даже чуть-чуть присев на месте. Робер быстрым вороватым движением завёл руку с луком за спину.
— Это пустяки, Динучча, право же, пустяки, — бодрым голосом уверил он. — Нечего бояться. Дерево засохло, вот и вспыхнуло. Это, должно быть, от солнца.
Ласковое осеннее солнце явно не заслуживало подобной напраслины.
Динучча опасливо покосилась на Робера, а затем – на горящую пинию и промолчала.
— Не бойся, — повторил Робер уже гораздо искреннее. — Пожара не будет. Сухостой далеко на отшибе, и ветра нет. Скоро огонь сам погаснет.
— Если так говорит добрый господин… — промямлила Динучча, краем глаза следя за концами лука, высовывающимися из-за Роберовой спины.
На сей раз она сказала «господин», а не «голубчик».
— Полно, какой я тебе господин, — покривил душою Робер, желая в этот миг, чтобы сказанное им и впрямь было правдой. — Я простой человек, да и беспамятный к тому же.
— Так-то оно так… — замялась Динучча. — А только видала я господ… э-э… одного, вишь, господина, да со слугою. С лица-то был вылитый Лит, и норовом ему под стать, сохрани Создатель. — Старуха поднесла руку к эспере, висевшей у неё на груди. — Как осердиться на что, так земля-то вся ходуном ходить начинает! Страсть! Так мож и вы, добрый господин, ему малость сродни?
— Что? Вылитый Лит? — спросил поражённый Робер.
Как будто гальтарская старуха могла в точности знать, как выглядели Ушедшие!
— Писанная икона, — подтвердила Динучча, снова хватаясь за эсперу. — Глазищи-то серые, как батюшка-скала, а волосья тёмные, как матушка-земля.
Дикон! Робер ни на мгновение не усомнился: Дикон был здесь. Но когда?
— Ты прежде не говорила, — сказал он медленно. — А этот господин что – ночевал у тебя?
— А он, сударь мой, болеть у меня изволил, — объяснила Динучча. — Совсем как вы. С месяц промаялся – тут-ить, на вашей же лежанке. Слуга ихний так за ним ходил, что за дитём малым.
— И это случилось до землетрясения? — поинтересовался Робер, соображая сроки.
— Сразу опосля, — отозвалась Динучча и неожиданно пригорюнилась. — Осерчал он на нас тогда, молодой-то Лит, вишь ты!
Старуха плаксиво скривила рот, а за её спиной красноречиво дымилась злополучная пиния.
— Полно, — виновато сказал Робер, — кто может на тебя рассердиться? Ты добрая женщина!.. А я, возможно, знаком с тем молодым дворянином, — добавил он. — Ты не знаешь, куда он потом направился?
— Слуга ихний мне сказывал, что-де в Алат, — ответила Динучча охотно. — Молодой-де господин – монах из тамошней обители.
Алат! Мысли Робера что-то словно царапнуло. В Алате он разговаривал с Диконом, в алатской обители они с Альдо навещали его…
Альдо! Теперь Робер не сомневался: его действительно звал Альдо. Его сюзерен, Ракан, звал Повелителя Молний. И разве всё, случившееся здесь и сейчас, не доказывает, что Эпинэ и впрямь наследовали право на небесный огонь? И хотя Робер почти забыл самого себя, он откликнулся на зов, он услышал сюзерена и пошёл ему навстречу… Вот только очнулся он почему-то в Олларии, в полуночной Нохе, полной живых теней!
Что за странность? Какая дикая ошибка могла завести его туда?
— А я, мой добрый сударь, — продолжала Динучча тем временем, — вот ещё что скажу: коли ваша милость приятель господина Лита, то вам мне и надобно животину-то отдать.
— А? Что? — спросил погружённый в свои размышления Робер.
— Животину, — терпеливо повторила Динучча. — Тут-ить, как уехали они, новое чудо приключилось. Полмесяца не прошло, как пришла она, болезная и отощалая, совсем как ваша милость третьего дни, прости Создатель.
— Кто пришёл? — не понял Робер.
Динучча потопталась с минуту на месте, а потом поманила Робера рукой следом за собою. Дорога вывела их к сараю на другом конце деревни. Должно быть, прежде какой-то крестьянин держал здесь свою лошадёнку.
Во дворе, печальная и одинокая, вяло пощипывая осеннюю невкусную траву, стояла Сона – мориска Ричарда, подаренная ему Вороном. Увидев Робера, она радостно встрепенулась и приветственно заржала.
Не веря собственным глазам, Робер протянул руку и потрепал кобылу по угольно-чёрной гриве.
— Вишь, узнала! — обрадовалась Динучча. — Забирайте, добрый господин! Мне, глупой, невдомёк, как с нею и быть-то!
— Вот что, — сказал Робер, лаская обрадованную Сону и соображая, — ты говоришь, что Ричард… хозяин этой лошади… поехал в Алат?
— Ихний слуга сказывал, — подтвердила Динучча.
Гилалун, вспомнил Робер имя слуги. Вполне вероятно, что телохранитель солгал: если Дикон жив, то видение, в котором он оказался в Олларии вместе с Вороном, могло быть и правдой. Но для Робера это ничего не меняло.
Альдо Ракан позвал своего друга и вассала и тем самым, очевидно, спас его. Спас во второй раз. Когда-то гоганы говорили, что только кровь и голос сюзерена вернули больного Робера с того света.
— Я поеду в Алат, как только смогу, — пообещал сам себе Эпинэ и спросил старуху: — Какой завтра день?
— Первое Осенних Волн, — ответила Динучча, посчитав на пальцах.
— Так поеду завтра, — решил Робер: в его отсутствие времени прошло слишком много. — Сону возьму с собой. Если молодой дворянин – Лит, как ты его называешь, – в Алате, я отдам ему лошадь. Если же нет… Тогда я сохраню Сону до встречи с ним.
Динучча удовлетворённо кивнула.
— Вам видней, добрый господин, — сказала она. — Только, пожалуй, не мечите больше молний.
У Робера хватило совести промолчать, сделав вид, что он недослышал.
Теперь его занимали другие мысли. Если Альдо и впрямь звал его, значит, сюзерен нуждался в его помощи. Возможно, Альдо ещё в Сакаци, но даже если Робер не застанет его там, то Матильда или Мэллит – настоящая, а не кошкоголовая тварь! – укажут ему нужный путь. Он обязан вернуться к своему анаксу, когда тот требует его к себе. Место Повелителя Молний подле Ракана.
И он возьмёт с собою найденный лук, решил Робер. Чем бы ни было это оружие, кому бы оно не служило раньше, теперь оно в руках своего истинного хозяина – это Робер знал точно.
___________________
[1] Жоашен дю Белле. «Руины, с ними каждый год...»
4
Венчание принца Ракана с его незаконнорождённой кузиной состоялось в домашней церкви Эсперадора. Испуганный тем, что случилось в крипте, Альдо дал официальное согласие, и с этой минуты упустил нить событий из рук. В тот же день Мэллит забрали в женский монастырь Ордена Милосердия: кардинал Левий лично прибыл за юной гоганни. Вкрадчиво-ласковый, он быстро завоевал её доверие и увёз с собой для обращения в истинную веру.
Втайне Альдо полагал, что у него будет не меньше двух недель, пока наречённая пройдёт все положенные обряды. Но дряхлый Эсперадор развил необыкновенную прыть: уже спустя двое суток Мэллит вернулась домой эсператисткой. Настоящее диво! Успела ли она хотя бы выучить символ веры? Альдо испытывал сильное искушение проверить это, но – увы! – сам не помнил твёрдо ни одного из догматов.
Домашняя церковь, расположенная во дворце Эсперадора, приняла их на третий день. Небольшая, но высокая, расписанная сюжетами из жизни основателей эсператизма, она была ярко освещена у алтаря, но углы и своды тонули в темноте. На хорах ютились певчие, почти невидимые во мгле. Мэллит, которая не обнаружила никакой радости при известии о венчании, стояла подле Альдо тихая и бледная, в зелёном платье, необыкновенно шедшем её рыжим волосам, и казалась каким-то неземным созданием.
Кардинал Левий пристроился рядом: он вызвался играть роль посаженного отца. Как духовник, он оказался единственной родной душой у новообращённой гоганни: другой семьи у неё всё равно не осталось.
— Дети мои! Мы собрались здесь сегодня, чтобы сочетать браком Альдо Ракана и Меллитту Такози…
Венчание совершал сам Юнний. Сухонький и сгорбленный, как сморчок, перед алтарём он распрямился и будто бы даже вырос; его старчески-тонкий голос звучал твёрдо и уверенно: должно быть, уходящие в темноту высокие своды усиливали его. Алатские слуги – единственные свидетели бракосочетания – жались на скамье, подавленные присутствием сразу двух иерархов церкви.
— Брак есть святое таинство, — воодушевлённо вещал Юнний, — образ и подобие чудесного союза Создателя с Церковью. Женщина, вступающая в брак, подобна вере человеческой, сочетающейся с самим Творцом. Плод брака сего есть спасение мира, обретение надежды на будущее. Не последствия слепого сладострастия привели тебя сюда, женщина, но источник истинной любви, Творец Ожерелья миров…
Юнний произносил проповедь о природе и благодати брака. Она полагалась в начале церемонии и обычно имела вид наставления будущим супругам. Но дряхлого Эсперадора явно занесло в далёкие дебри. Он нёс какую-то чушь об особой роли жены, об ответственности матери за будущее мира и при этом обращался только к Мэллит, словно весь обряд совершался исключительно для неё одной. Гоганни внимала ему, широко распахнув золотистые глаза и почти не дыша.
Бред полумёртвого старика наверняка казался наивной девчонке откровением!
Альдо перестал прислушиваться и отвлёкся. Он рассеянно скользил взглядом по настенным росписям, размышляя и прикидывая план своих будущих действий. Подумать было о чём.
Спешка с венчанием с самого начала казалась ему неприличной. Но возражать не приходилось. Во-первых, он уже дал согласие, а во-вторых, церковь не спрашивает мнения мирян, когда дело касается её прерогатив. С другой стороны, Альдо быстро смекнул, в чём тут его выгода. Когда в будущем (скажем, года через два) ему понадобится расторгнуть брак, основания легко найдутся: обращение гоганни было проведено с нарушениями, а сам брак не получил одобрения принцессы Матильды. Разумеется, к ней отправили гонца, и разумеется, бабка всё одобрит, в этом нечего и сомневаться, но это произойдёт задним числом, а это главное.
«Трудность в том, — размышлял Альдо, пока Юнний нёс какой-то вздор о воспитании наследника Раканов, — что венчает сам Эсперадор. Поди докажи потом, что он не имел на это прав! Подобное пахнет ересью… Да и Левий, эта лиса, объявит себя свидетелем. Нет, положительно необходимо заручиться в курии своим человеком! И даже парочкой для верности. Почему я ни разу не подумал об этом, покуда сиднем сидел в Агарисе?».
Странная проповедь завершилась. Кардинал Левий, исполняя роль посаженного отца, вручил Альдо похолодевшую руку Мэллит, чтобы жених подвёл невесту к алтарю. Альдо занял своё место и вдруг замер, осенённый. Он же может обвинить Мэллит в том, что её обращение было мнимым! Она просто обманула святых отцов. Желая стать принцессой Ракан, она ввела Эсперадора и кардинала в заблуждение, а сама тем временем …
— Желаешь ли ты взять эту женщину себе в жёны? — перебил его мысли вопрос Юнния.
— Да, — механически ответил Альдо.
…А сама тем временем продолжала тайно исполнять еретические гоганские обряды!
Юнний повернулся к Мэллит.
Альдо от души поздравил себя с удачной и своевременной мыслью.
В самом деле: против впадения в ересь церкви нечего будет возразить. Правда, он пока ещё не знал, какие гоганские обряды он припишет Мэллит. Но это и неважно. Нужно всего лишь купить несколько кардинальских голосов в свою поддержку, и беспокоиться не о чем – святые отцы всё сделают за него.
— Протяните друг другу левые руки, — снова вторгся в его сознание высокий голос Юнния. Эсперадор поднял с алтаря вышитый золотом священный покров, сделанный из белого атласа.
Эсператисты венчались, соединяя левые руки; олларианцы – правые.
Альдо, пришедший в превосходное настроение от собственной сообразительности, на радостях улыбнулся Мэллит и тепло сжал её холодные пальчики в своих.
Но гоганни даже не взглянула на него. Её широко распахнутые глаза были устремлены на священный покров, которым Юнний в этот момент обёртывал их соединённые ладони. Если бы Альдо мог поверить в подобное, он сказал бы, что на лице гоганни отражался священный ужас.
«Неужели старый гриб так застращал её своими бреднями?».
Левий, передав Мэллит жениху, присоединился к отправлению службы. Открыв требник, он принялся шёпотом подсказывать слова брачного обета прямо Альдо на ухо.
Тот повторил с наигранной покорностью:
— Я, Альдо… Беру тебя, Мелитта… В законные жёны. Чтобы почитать и беречь тебя с этой минуты и до скончания дней моих, как велит наша святая церковь: в счастье и в несчастии, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии, покуда смерть не разлучит нас… И в этом я даю тебе клятву.
Альдо полагал, что уж теперь-то Мэллит поднимет на него свои хорошенькие влюблённые глазки, и готов был ободряюще улыбнуться в ответ, но этого не произошло. Не отрывая взгляда от их соединённых рук, гоганни повторила брачную клятву слабым, еле слышным голосом.
Юнний простёр между ними свою сухонькую сморщенную длань и торжественно произнёс на древнегальтарском:
— Ego conjungo vos in matrimonium[1].
И снял священный покров с их рук.
Брак был совершён; оставалось только скрепить его последним символом.
Кардинал Левий поднял брачный браслет, до того лежавший на его требнике между открытых страниц. Он представлял собой тоненький золотой ободок, совсем простой, спешно купленный вчера в лавке у собственного ювелира Эсперадора.
Юнний обмакнул кропило в чашу и щедро оросил ободок святой водой.
— Благослови, Создатель, браслет сей, — произнёс он, очерчивая в воздухе знак эсперы, — который мы благословляем во имя твоё, дабы носящая его хранила супружескую верность, блюла твою волю и вечно жила в мире и взаимной любви. Именем Создателя!
— Мератон, — эхом отозвался кардинал Левий.
Юнний вручил браслет Альдо, который осторожно надел его на запястье Мэллит, холодное и словно безжизненное.
— Этим браслетом я с тобой обручаюсь, — послушно повторил он вслед за суфлирующим Левием, — его приношу тебе в дар; телом своим я тебе вверяюсь и всем, что имею в этом мире, я тебя наделяю.
Мэллит наконец-то подняла на него глаза. Но в них не было ни влюблённой радости, ни восторженной благодарности, на которую Альдо, честно говоря, мог бы по праву рассчитывать. Она смотрела серьёзно и строго, словно узнала что-то, чего не дано было узнать ему.
«Леворукий и его кошки! — мысленно выругался Альдо. — Могла бы и поблагодарить, в конце концов. Да и кому тут печалиться – ей или мне?!».
Дочь Жаймиоля, гоганского трактирщика, прославившегося на весь Агарис своими жареными курами, только что стала его, принца Ракана, законной женой!
Леворукий побери!
«По крайней мере, — зло подумал Альдо, стоя под целым водопадом святой воды, которой окатил его Эсперадор, — за это я вытребую у старого гриба жезл моих предков».
По знаку Левия присутствующие принялись хором читать «Создателю всего сущего». Альдо с неудовольствием заметил, что его молодая жена помнит слова гораздо твёрже, чем он. Затем последовал целый каскад молитв и благословений, которыми церковь считала нужным сопровождать таинство венчания.
— Останься в церкви, чадо, — обронил Юнний, когда служба была завершена, и алатские слуги робко подошли к господам с поздравлениями. — У Святого престола есть новости для тебя.
«Отлично! Жезл мой, — удовлетворённо решил Альдо. Он спешно отпустил алатцев, велев им сопровождать Мэллит. Певчие, уходя, погасили огни, оставив только семисвечник на алтаре. Все разошлись, кроме престарелого Эсперадора и кардинала Левия, который, убрав требник и богослужебные чаши, остался стоять у входа в ризницу.
Эсперадор знаком поманил Альдо подойти туда же. Втроём, в сумерках опустевшей церкви, они напоминали заговорщиков, задумавших совершить преступление.
Разговор начал Эсперадор.
— Мой досточтимый брат Левий получил известия из Олларии, — прошелестел он негромко: куда только девался его звучный голос, которым он совершал венчание! — Сведения эти частного характера. Да, частного… Но в знак нашей благосклонности я попросил его высокопреосвященство поделиться ими с тобою, чадо.
«А каков интерес в этом Левия?» — мысленно спросил себя Альдо. Такая хитрая лиса, как магнус Ордена Милосердия уж конечно не стал бы делать этого по доброте душевной!
— Письмо касается ваших интересов в Талиге, ваше высочество, — немедленно вступил в разговор кардинал. — Вам ведь уже известно, что герцог Алва освободился из заключения и принял Олларию под свою руку?
Альдо кивнул: он получал известия от гоганов. Последнее, что ему передали, заключалось в том, что беспорядки в столице подавлены, мятежные Манрики бежали вместе с кронпринцем, а проклятый Ворон собирает войска для похода на провинцию Эпинэ, где усиленно мутил воду Штанцлер.
— Речь идёт о дитяти, оставленном убиенным родителем, — сокрушённо проговорил Юнний. — Я говорю о принце Карле Олларе, который, более не принц и не Оллар.
— Неужели Манриков поймали? — живо спросил Альдо. — Вы получили известия об их аресте, ваше высокопреосвященство? Или кэналлийцы Ворона убили их?.. Так было бы проще.
— Увы, ваше высочество, — развёл руками Левий. — Все говорят, что люди Алвы напали на след беглецов, но и только. Мой корреспондент пишет, что ни самих Манриков, ни похищенного сына королевы никто не видел после их бегства из Олларии.
— А вашему корреспонденту можно доверять? — осведомился Альдо.
— Вполне, — кивнул головой Левий. — Он весьма осведомлённая особа.
— Дело в том, чадо, — снова вмешался в разговор Юнний, — что, хотя поимка беглецов желательна, она не обязательна. Мальчика либо найдут живым, либо объявят мёртвым; а поелику он уже провозглашён незаконным, его особу в любом случае будет представлять герцог Алва – как регент или как законный наследник.
Следует признать, старый гриб мыслил вполне ясно. Время от времени.
— Однако же вы сказали, что дело именно в ребёнке? — Альдо пристально посмотрел на старика.
— Да, в ребёнке, — с тяжёлым вздохом отозвался Юнний. — Ибо, ежели он мёртв, партия графа Штанцлера проиграна, и эсператисты в Эпинэ обречены.
— А если мальчишка жив?
— А ежели жив, герцог Алва вряд ли выпустит его из рук. И в том, и в другом случае нам надобно договариваться с Рокэ I или с господином регентом, дабы наша святая мечта об объединении церквей в Талиге сбылась.
Ах да! Все агарисские церковники спят и видят возвращение эсператизма в Талиг.
— Я полностью солидарен с вами, Святой отец, — деликатно вставил Левий. — Переговоры с герцогом Алвой сейчас единственный путь к церковному миру.
«А зачем им тогда я?», — мысленно задал вопрос Альдо.
— Не думаю, ваше святейшество, — проговорил он с показной беспечностью, желая выяснить намерения старика, — что восстание графа Штанцлера так уж безнадёжно. Он имеет огромное влияние на королеву, а она не та женщина, которая смирится с отстранением от власти. И тем более не со стороны Ворона: ведь её детей считают его ублюдками. Штанцлер поможет ей держать любовника в узде, а взамен она поможет Штанцлеру и эсператистам Эпинэ в их богоугодном деле. Мальчишка, живой или мёртвый, тут ни при чём.
Кардинал и Эсперадор переглянулись.
— Так могло бы быть, — осторожно протянул кардинал Левий. — Королева Катарина, безусловно, главный козырь графа Штанцлера. Но, видите ли, ваше высочество… Этого козыря больше нет.
— Как нет? — насторожился Альдо. — Разве Катарина не в монастыре Атрэ-Сорорес, куда её поместил покойный муж?
— В том-то и состоит то известие, которое я намерен сообщить вам, ваше высочество, — пояснил Левий. — Королева исчезла.
Альдо даже остолбенел от неожиданности.
— Исчезла? В каком смысле? — спросил он.
— О, в самом прямом. Просто исчезла, — спокойно отозвался кардинал. — Вы ведь знаете, что монастырь, в котором её содержали после обвинения в прелюбодеянии, находится недалеко от Валансена? Едва туда дошло известие об убийстве Фердинанда II, как королева стала умолять принцессу-аббатису позволить ей тайно посетить замок, чтобы оплакать супруга и помолиться за упокой его души там, где они когда-то были счастливы вместе. В конце концов аббатиса Карла сжалилась и отпустила её. Разумеется, королеву сопровождала охрана, в том числе и мой корреспондент, так что я говорю со слов очевидца.
«Какой-то священник, — мгновенно сообразил Альдо. — Можно было сразу догадаться».
— Не скрою, — продолжал Левий, немного помолчав, — что некоторые из спутников её величества были готовы предоставить ей удобный случай бежать. Поэтому когда королева попросила оставить её без охраны в комнате, прежде бывшей молельней, её просьба была удовлетворена. Вместе с её величеством находилась только одна фрейлина. Разумеется, помещение осмотрели: окна были закрыты, под ними стояли солдаты. Мой корреспондент убедил своих спутников не тревожить бедную женщину, дав ей достаточно времени, чтобы выплакать своё горе… Но спустя два часа сопровождающим почудилось, что её величество громко зовёт кого-то по имени. Сначала они решили, что это имя её погибшего мужа, но скоро поняли, что ошиблись. Если верить письму, королева звала герцога Окделла – Ричарда.
— Разве он был в Валансене? — недоуменно поинтересовался Альдо.
— Нет. Доподлинно известно, что в это время герцог находился в Олларии, в Нохском аббатстве, где вместе со своим эром присутствовал на приёме иностранных послов.
— И что же дальше? — задумчиво спросил Альдо.
— Сопровождающие сочли необходимым прервать молитву её величества и вломились в комнату. Фрейлина, которая осталась со своей госпожой, лежала на полу уже мёртвая. А королевы не было нигде. Она исчезла.
— Кирие елейсон, — забормотал старик Юнний, сокрушённо поднося пальцы левой руки к губам.
— Как убили фрейлину? — быстро спросил Альдо. — Пуля? Кинжал?
— Никак, ваше высочество. Её никто не убивал. Она просто лежала мёртвой на полу, вот и всё.
— Боюсь, чадо, — невнятно прошамкал Эсперадор, поднимая выцветшие глаза на большую эсперу, висевшую над алтарём, — что тут замешаны силы выше нашего понимания.
Альдо упрямо мотнул головой. Со дня происшествия в крипте его пугала и раздражала зловредность сверхъестественного.
— Стоило поискать более очевидных причин, Святой отец, — возразил он. — Разве люди Ворона не могли похитить Катарину?
Кардинал Левий посмотрел на него взглядом философа.
— Всё возможно, — согласился он рассудительно. — Однако люди герцога Алвы были в Олларии, где накануне подавили бунт Манриков. Кроме того, приходится думать, что у них очень скверное чувство юмора. В бывшей молельне, откуда исчезла королева, не обнаружили никаких следов: окна оставались закрытыми, солдаты и охрана никого не видели. Но в комнате стоял промозглый холод, а в пыли на полу виднелся след слепой подковы.
— Кирие елейсон! — тоненьким голосом взвизгнул Эсперадор, и Альдо невольно вздрогнул.
— В это дело замешаны силы выше нашего понимания, чадо, — снова залепетал Юнний так опасливо, будто сверхъестественное затаилось в двух шагах от него, прямо под алтарём, и в любую минуту готово было выскочить оттуда и начать безобразничать. — Боюсь… Ох, боюсь, что граф Штанцлер потерял свою союзницу… И обрёл врага, с коим ему не совладать.
И он принялся беззвучно лопотать молитвы, то и дело мелко кланяясь эспере на стене и поднося сухонькие пальцы к губам.
Альдо с раздражением подумал, что на старого гриба накатил очередной приступ мистического провидения и молитвенного безумия.
— И что же вы намерены делать, ваше святейшество? — дерзко поинтересовался он, прерывая безмолвную литанию старика.
— А это зависит от того, что намерен делать ты! — неожиданно резво отозвался Эсперадор, выпрямляясь и странно блеснув в полутьме выцветшими глазами.
— Святому отцу доподлинно известно, — выступил со своей репликой Левий, — что ваши друзья ведут в Эпинэ навербованных вами наёмников.
Альдо почувствовал, что самое время пойти в наступление.
— Я и не скрываю этого! — воскликнул он, бравируя искренностью. — Разве это вероломство с моей стороны? Целый круг Агарису известно, что главная цель Раканов – вернуть отнятый у нас престол! И разве курия не поддерживала всё это время наших притязаний? И разве восстановление Раканов не самый быстрый и естественный путь для возвращения эсператизма в Талиг?
— Да, это так, — медленно закивал головой Юнний. — Всё так, чадо. Тайновидец поведал имеющим уши, что Олларам отпущен всего один круг. Я верю в пророчества. Если сын королевы мёртв, значит пришло время сбыться предсказанному. Ты победишь!
— И я того же мнения, Святой отец! — поспешил согласиться Альдо со стариковскими суевериями. — Даже если мальчишка жив, он незаконнорождённый. Проклятому роду Олларов пришёл конец, и истинный Ракан вернётся!
Кардинал Левий нащупал свой наперсный знак и принялся поглаживать его.
— Даже если пророчество верно, — медленно произнёс он, — я не вижу путей, которые ведут к его осуществлению, Святой отец.
— Мои войска одержат верх над Алвой! — уверенно заявил Альдо. — Вы сами слышали, ваше высокопреосвященство: Святой отец предрёк мне победу!
— Вряд ли герцог Алва добровольно сдастся вам, ваше высочество. Конечно, есть ещё граф Штанцлер и его люди…
Эсперадор вздрогнул всем телом и словно очнулся.
— Если вы примкнёте к Штанцлеру, — неожиданно твёрдо заявил он, повернувшись к Альдо, — святая церковь не благословит этого. Мы не можем сейчас ссориться с герцогом Алвой.
— Я поступлю так, как сочту нужным, — уклончиво ответил Альдо с неудовольствием. Полоумный интриган! — Но ваше святейшество обещали возвратить мне жезл, переданный на хранение Эсперадору Адриану. Вы поставили мне одно условие: жениться на женщине из племени гоганов. Сегодня я сделал это! Верните мой жезл, а большего я не прошу.
Эсперадор снова переглянулся с кардиналом Левием. Тот пожал плечами:
— Не думаю, что жезл в руках его высочества остановит герцога Алву.
Юнний обратил глаза на Альдо, подслеповато щурясь.
— Вы так уверены, что с помощью жезла сумеете победить герцога?
— Я, как и вы, верю в пророчество, Святой отец, — ответил Альдо отчасти наигранно, отчасти искренне, — и я верю в силу Раканов! Я чувствую её. Будь это не так, я мог бы клянчить у вас людей и денег. Я же прошу только мой жезл. Это ли не доказательство?
Юнний оборотился к Левию и спросил вполголоса:
— А на что рассчитываете вы, брат мой?
Кардинал снова принялся поглаживать своего серебряного голубя.
— Я служитель Милосердия, — негромко откликнулся он. — Моё дело – способствовать заключению мира между враждующими сторонами. Чем меньше жертв будет среди эсператистов и олларианцев, тем угоднее это Создателю. И тем ближе будет мир между двумя нашими церквями, — многозначительно добавил он.
— А если Алва откажется слушать вас?
— Не думаю, ваше святейшество, — живо возразил Левий. — Его светлость суров с виду, но думает о благе Талига. Вспомните: ведь именно он спас нашего преподобного брата Оноре во время Октавианской ночи. К тому же подле него сейчас находится заступник за истинную веру, мой духовный сын, слухи о смерти которого, к счастью, оказались ошибочными.
— Это вы о ком? — спросил Альдо недовольно.
Эсперадор задумался. Его седая голова, сильно склонившаяся долу, тряслась от дряхлости.
— Ваше дело свято, досточтимый брат, — наконец проговорил он, обращаясь к Левию. — И я не могу отказать вам в богоугодной миссии. Вы сегодня же отправитесь в Талиг, имея при себе все полномочия для ведения переговоров. Постарайтесь остепенить графа Штанцлера и наших верных эсператистов, дабы их пыл не помешал делу истинной веры.
— Что мне сказать герцогу?
— Скажите, что Святой престол намерен действовать миром и увещанием, — твёрдо и ясно произнёс Эсперадор. — Если принц Карл обнаружится живым и суд признает его законным, быть по сему. Агарис примет его, ежели герцог Алва согласится на воссоединение церквей. То же касается и самого герцога, ежели он предъявит права на трон согласно завещанию Франциска.
— А как же я?! — вырвалось из груди у Альдо против воли.
— Церковь не отвергает ни одного пути к воссоединению! — торжественно возгласил Юнний, воздевая к тёмным сводам тощий сухой перст. — Ты обрящешь жезл, коего взыскуешь, чадо. Если с его помощью ты способен склонить соперника на свою сторону, благословение Агариса почиет на тебе и я увенчаю тебя короной анаксов. Если же не преуспеешь, твоё поражение не должно стать поражением веры. Как верный сын, ты обязан это понимать.
— Должен предупредить ваше высочество, — кротким тоном вставил Левий, — что если действия ваших наёмников помешают моим переговорам, я отрекусь от вас от имени церкви.
— Кровопролитие противно Создателю, — согласно подтвердил Юнний. — Делай, что можешь, с помощью силы, какую, по твоим словам, ты ощущаешь в себе. Ежели она есть, тебе не понадобятся ни наёмники, ни эпинские мятежники.
«Ого, как ловко!» — невольно восхитился возмущённый Альдо. — А Святой отец не дурак сыграть на два фронта. Это называется и рыбку съесть и в пруд не лезть! Если я проиграю, Агарис стакнется с Алвой и отречётся от меня. Если выиграю, Агарис напомнит мне о реликвиях, которые он мне одолжил. Однако у старого гриба есть чему поучиться».
— Я могу поехать в Талиг вместе с вашим высокопреосвященством? — невинным тоном осведомился он у Левия.
— Нет. — Дряхлый Эсперадор воззрился на него осуждающим взором. — Твоя супруга в тягости, чадо. Прежде всего ты должен позаботиться о ней. Отвези её в Алат, к своей достойнейшей бабушке Матильде.
— Но я не могу ехать в Алат, не получив обещанного, — упрямо упёрся Альдо. — Когда я получу свой жезл, ваше святейшество?
Юнний снова уткнулся взглядом в большую эсперу, висящую над алтарём и беззвучно зашлёпал губами, то и дело прикладывая к ним пальцы левой руки. Спустя несколько минут он ответил:
— Сегодня вечером.
___________________
[1] Соединяю вас в браке
5
Жезл был сделан из электрума – древнегальтарского белого золота.
Светло-серебристый, инкрустированный перламутром, в предрассветных сумерках он казался почти молочным – как морская пена, возникающая на гребнях волн, чеканные изображения которых покрывали его снизу доверху. Единственным тёмным пятном являлся крупный камень в набалдашнике – прозрачный продолговатый аметист. На солнце он, конечно, налился бы глубоким лиловым цветом, но сейчас, в рассеянной полутьме наступающего утра, казался тёмно-серым, даже чёрным.
Монахи хранили реликвию в кипарисовом ларце, похожем на раку, расписанном львиными мордами вперемешку с семилучёвыми эсперами – первый эсперадор Адриан был основателем Ордена Славы. Не потерял ли жезл своей силы от того, что многие века провалялся в этом эсператистском гробу? Альдо осторожно провёл пальцами, ощупывая чеканный рельеф – символы волн. Он не имел представления о том, как должна ощущаться магия, но сейчас это не имело значения: жезл молчал. Белое золото холодило кожу, отчего немного зябли пальцы, только и всего.
«Разумеется, Раканы использовали его в Гальтаре, на Холме Ушедших, — думал Альдо, вертя жезл и так и сяк. — Здесь, в Агарисе, нет такого места силы. Но всё равно: действовать он должен повсюду. Анакс везде анакс. Хорош бы я был, проявляйся сила Раканов только в одном определённом месте! Нет, моё право должно быть моим где угодно на Золотых Землях».
Альдо встал с валуна, на котором сидел, рассматривая возвращённую Юннием реликвию, и повернулся на северо-восток – туда, где по его представлениям находилась Гальтара. До восхода оставались считанные минуты. Несмотря на то, что осень уже перевалила за вторую половину, день обещал быть ясным: на небе кучевались редкие облака, больше похожие на клочья пены, оторвавшиеся от волн. Море синим глазом поглядывало на анакса снизу, из небольшой бухточки, на отвесный берег которой Альдо взобрался, чтобы опробовать жезл.
На этой окраине Агариса жила портовая беднота, но сюда навряд ли забрёл бы даже самый нищий рыбак: бухта была совершенно непригодна для лодок.
Альдо повернулся спиной к морю и поднял жезл, ловя первые лучи солнца, которое как раз показалось из-за шпилей агарисских соборов.
Аметист в набалдашнике вспыхнул алыми искрами, как морская гладь, отражающая рассвет, и засиял мягким лиловым светом. Холодные предутренние сумерки съёжились, исчезая; в осеннем воздухе пахну́ло теплом. Альдо почувствовал, что кровь веселее побежала по его жилам: от мерно гудящего сердца к озябшим пальцам, которыми он сжимал жезл, и обратно. Так волны ритмично перекатываются от одного берега к другому и возвращаются назад. «Но что движет ими? — лениво подумал Альдо, наслаждаясь горячим током крови в собственном теле (от сидения на валуне он немного продрог). — Почему они вечно мечутся туда-сюда? Под действием ветра или звёзд? Или у волн, как и у меня, есть собственное сердце?».
Ответ пришёл из ниоткуда:
«У них твоё сердце».
Альдо замер, внезапно осознав: никакая волна не рождается сама по себе. Взбаламуть сонную запруду – и по её поверхности побежит тяжёлая рябь. Брось в воду камень – и она пойдёт кругами, всколыхнувшись. Сердце океана рождает движение в его глубине, но это сердце бьётся в груди Повелителя. Пока океан не слышит его, он живёт по прихоти ветра или звёзд – по воле случайностей, так же произвольно, как волны играют кораблём, утратившим руль и паруса. Но дай ему почувствовать свой пульс, дай ему зажить в одном ритме с тобою, и он отзовётся тебе. Морская вода – это солёная кровь в твоих жилах, извилистые реки – твои вены, ливень и дождь – твои слёзы. Лишь одно биение твоего сердца способно породить океанскую волну.
Альдо широко распахнул глаза. Разве он не всегда знал это?
Инстинктивно он повернулся спиной к Агарису и лицом к бухте, наставил сияющий аметист на линию горизонта – туда, где небо смыкалось со сверкающей синей гладью, и позвал нежно и тихо, как зовут едва проснувшегося ребёнка:
— Иди ко мне! Я здесь!..
Море наливалось кровью в свете восходящего солнца и широко раскинулось в утренней дрёме – безмятежное и равнодушное. День обещал быть тихим; царил полный штиль.
У Альдо заслезились глаза от серебристой ряби. Он сморгнул влагу и внезапно понял, как нелепо он выглядит, застыв, как истукан, с занесённым над морем жезлом. Воровато оглянувшись, он быстро удостоверился, что алатские слуги-телохранители, оставленные внизу под берегом, не посмели тайком подняться, чтобы подсматривать за ним.
К счастью, он был один.
Наверно, это символы волн на жезле навели его на нелепые фантазии. Впрочем, почему нелепые? Разве море не должно повиноваться Ракану?
Согласно древним легендам, анаксы и Повелители умели приказывать стихиям. Истинный Ракан мог с помощью жезла творить то, что абвениаты называли чудом, а эсператисты – колдовством, наваждением Чужого. Анакс взывал к Ушедшим и владел ключом от входа в Лабиринт.
Правда, последний Ракан обобран как последний нищий. Он лишён законного наследства: его корона у Олларов, меч у Ворона, а ключ от Лабиринта Леворукий знает где. Но этот жезл! Этот жезл теперь в его руках, и он должен повиноваться своему анаксу!
Альдо резко ткнул набалдашником в пожухлую осеннюю траву, покрывавшую склон, и коротко приказал:
— Вспыхни!
Яркие искры сверкнули в аметисте, но они были холодными. В лучах рассвета драгоценный камень переливался всеми оттенками алого, лилового и фиолетового; ювелир пришёл бы в восторг от такой богатой игры. Но пожухлая трава оставалась сухой; огонь не торопился заниматься от аметистового блеска.
Альдо раздражённо вскинул жезл и, сосредоточившись, попробовал поменять направление ветра. В такой тихий день его дуновение было слабым, едва заметным. Прикрыв глаза, Альдо попытался мысленно завладеть им и перенаправить с моря – к себе, на берег.
Нет, опять нет! Бессильный ветерок нахально не желал слушаться.
Вытерев рукавом взмокший от напряжения лоб, Альдо повернулся к валуну, на котором недавно сидел. Камень стоял твёрдо и незыблемо: за многие десятилетия он буквально врос в почву. Направив на него жезл, Альдо процедил сквозь зубы:
— Сойди с места!
Валун остался глух.
Леворукий побери! Вода, огонь, ветер и камень – всё это продолжало существовать само по себе, совершенно не обращая внимания на потуги последнего Ракана вывести их из природной спячки!
Альдо со злостью бросил жезл на траву и снова уселся на валун, чувствуя себя смешным и одураченным. Но ведь гоганы хотели эти реликвии! Они просили о них, они готовы были заплатить за них золотом и кровью…
Нет! Они
Неужели гоганы ошиблись? Ушлые ростовщики одурачили самих себя? Оборотистые торгаши разорились, гоняясь за химерой?
Альдо передёрнул плечами. Кто угодно, но только не гоганы! А эсператистские святоши? Зачем они веками хранили языческую реликвию, заперев её в свою ханжескую раку? Разве не проще было переплавить её в эсперу или во что-нибудь там ещё?..
Нет, это неспроста! Монахи хранили жезл, потому что знали о власти, которую он дарует. По той же причине и гоганы стремились завладеть им.
Но тогда почему Альдо Ракан, законный анакс, не в состоянии выжать из него ни капли магии? Или за столько веков пребывания у проклятых святош жезл и впрямь лишился силы? А может быть, предки осуществляли какой-то тайный обряд, прежде чем взять его в руки? Или гальтарские анаксы знали секретное слово, магическую формулу, которую повторяли про себя?..
А если… Альдо вскочил с валуна в сильном возбуждении. А если этот старый трухлявый пень Юнний попросту обманул его, подсунув вместо настоящей реликвии фальшивку? Пустую погремушку?! Подделку?!
Леворукий и его кошки! Это ему даром не пройдёт!
Альдо рывком схватился за жезл и тут же едва не выронил его. Металл гудел, словно морская раковина. Так гудит море, когда в его глубине зарождается буря.
— Невероятно… — пробормотал Альдо.
А ему часом не чудится? Ведь совсем недавно он вслушивался, как гудит кровь в его теле, и возможно, это ощущение ещё не оставило его.
Альдо прислонил жезл к валуну и осторожно отнял руку. Ощущение гула пропало. Выждав пару минут, он снова осторожно поднёс ладонь. Ему показалось, что слабая вибрация прошла между его пальцами и металлом.
Так вот как ощущается магия!.. Но как использовать её?
Альдо опять попытался поджечь набалдашником траву, но безрезультатно. Валун тоже оставался глух, а ветер – нахален, прихотлив и капризен. Но жезл гудел в его ладони, и Альдо даже казалось, что внутренняя вибрация нарастает.
«Старые легенды наверняка неполны, — лихорадочно соображал он. — Из них пропало самое важное: то, что необходимо знать для управления стихиями. Или не пропало. Просто я не вижу очевидного, а ведь оно может лежать прямо у меня перед носом! Как с кровной клятвой, которая на самом деле была в Эсператии».
— Я должен посоветоваться с Мэллит! — воскликнул он вслух, слишком взбудораженный мыслями и ощущениями. — Она наверняка знает что-нибудь из этой своей Кубьерты и подскажет мне.
Кликнув слуг, он отправился назад в гостиницу – ту самую, в которой поселился сразу же по приезде.
Занималось безветренное и солнечное утро. Навстречу Альдо спешил рабочий люд, для которого с рассветом начинался трудовой день. Бо́льшая часть направлялась в порт: Агарис жил рыболовным промыслом и морской торговлей. Последняя приносила Святому престолу колоссальные барыши.
Часы на церкви святого Доминика били шесть.
День был прекрасен.
Первая волна ударила по агарисскому побережью в семь часов утра.
Альдо как раз заканчивал завтракать с Мэллит, когда крики со двора привлекли его внимание.
— Беда! Беда! — кричали снизу. — Большая волна! Потоп!
Альдо отправил слугу к хозяину гостиницы узнать причину переполоха. Тот вернулся бледный и растерянный.
— Несчастье в порту, гици принц, — доложил он. — Говорят, что по нему ударил седьмой вал. Вода идёт на город.
Альдо бросился вон из гостиницы в чём был, без плаща и без шляпы. Здесь, в центре Агариса, ещё не ощущалось суматохи, но тревожные новости передавались из уст в уста. Множество людей устремлялись по направлению к агарисскому порту, причём некоторые мчались полуодетыми, как и Альдо. Отсюда до доков было не больше четверти часа бегом вниз с холма.
Но дойти Альдо так и не смог: на крутом спуске к причалам возник затор. Здесь в толпу врезался встречный поток: раненые, обезумевшие свидетели седьмого вала отчаянно карабкались наверх, всё выше и выше. Они кричали что-то неразборчивое, а внизу под ними бесновалась вода – мутная, яростная, словно пьяная.
Она прибывала на глазах, как во время наводнения. Набухшие волны выплёскивались на улицы, гигантским языком слизывая всё, что попадалось на пути. Всюду стоял треск ломаемых строений и отчаянный крик бегущих в панике людей.
Только то, что Агарис стоял на семи холмах, спасало его от полного затопления.
Альдо, остолбенев, смотрел вниз на бурлящий водоворот, который всего четверть часа тому назад был богатейшим в Агарии портом. Теперь там бесновались волны, остервенело пытавшиеся взобраться как можно выше. В них, как в кипящем котле, крутились стволы вывернутых деревьев, куски разбитого вдребезги мола и пирсов, сорванные крыши и части стен развороченных портовых складов, раздавленные рыбацкие лодки и шлюпки. Между обломками то и дело мелькали какие-то вещи, разбитые ящики, бесформенные тюки, которые вполне могли быть телами несчастных жертв. Корабли, утром горделиво стоявшие на рейде, теперь были размётаны и смяты, как яичная скорлупа; снасти обломаны, как спички, а тяжело гружёные баржи злобно выплюнуты на берег.
«Неужели всё это сделал я?» — потрясённо спросил себя Альдо.
Разве на восходе он не велел морю прийти к нему? И вот море здесь!
Альдо инстинктивно оглянулся, ища глазами на берегах разгорающийся пожар, но пожара не было. Камни, не затронутые водой, тоже стояли на своих местах.
Но море – море пришло!
Порт внизу превратился в огромный кипящий чан, в который неумелая хозяйка швырнула разом всё, что нашлось у неё под рукой.
— Помогите! Ради Создателя помогите! — исступлённо вопили несчастные, остервенело цепляющиеся за всё, что подворачивалось под руку. Некоторых смывало потоком, и бешено мотало в водовороте вместе с кусками древесины, вывернутыми из мостовой булыжниками и множеством товаров с разбитых судов.
Над сложившимися как карточный домик доками поднимался какой-то нечеловеческий вой. Должно быть тех, кто там работал, раздавило и расплющило корпусами кораблей.
Обезумевшие люди сновали вокруг Альдо, толкая и задевая его.
— Мой «Найер»! — хрипло рычал какой-то мужчина, должно быть, судовладелец. Он рвался вперёд, а две растрёпанные, но хорошо одетые женщины цеплялись за него и висли на плечах, удерживая. — Мой корабль! Мы потеряли всё, всё!..
— Повезло мне, вот уж повезло! — дрожащим голосом бормотал оборванный рыбак, сноровисто карабкаясь вверх по улице. — Чуток задержался, и пронесло. А Тито сразу к лодке пошёл. Нету больше Тито…
— Ренцо! Ренцо! — пронзительно кричала какая-то девушка, протягивая руки к какому-то несчастному, который метался внизу в болтанке волн. А рядом ещё с полсотни голосов выкликало с полсотни других имён.
Люди суетились, кричали, бегали туда и сюда. В голосящей толпе то и дело мелькали лица, которых обычно не увидишь при свете дня.
— Склады-то все разбило водой… — шептались они между собой. — Ежели бы туда пробраться, то добыча выйдет жирная…
Под ногами прохожих шмыгали серые крысы, бегущие из затопленного порта вместе с людьми. Это было похоже на конец света.
Наконец с ближайшей колокольни ударили в набат; скоро ему отозвались с других церквей. Били вразнобой, торопливо, почти истерично: казалось, что сам Святой город издал нестройный испуганный вопль.
«Неужели всё это сделал я?» — безостановочно повторял про себя потрясённый Альдо.
На подгибающихся от восторга и ужаса ногах он вернулся в гостиницу. Испуганная Мэллит ждала его, стоя на верхних ступеньках лестницы, ведущей в их номер.
В нижней зале царила суета, почти неприличная для столь солидного заведения: постояльцы метались, не находя себе места, а некоторые собирались спешно уезжать из Агариса.
— Альдо… — пролепетала Мэллит, увидев его. — Альдо… Ведь мы могли бы… Мы могли бы как-то помочь пострадавшим?
Альдо схватил её за руки и поспешно затолкал обратно в номер.
— Я должен поговорить с тобой! — лихорадочно прошептал он прямо ей в лицо и обернулся к телохранителям и слугам: — Выйдите все! — Едва дверь затворилась, он снова повернулся к жене. — Я должен рассказать тебе нечто совершенно невероятное! Совершенно невероятное! — Он задыхался и говорил сумбурно. — Со мной никогда не случалось ничего настолько чудесного!.. Я понял, я только сегодня понял это как следует. Ощутил всей кожей… Понимаешь ли, понимаешь ли ты меня? Я – Ракан!
Последние слова он проговорил так торжественно, словно читал молитву. Мэллит смотрела на него с недоумением, переходящим в страх: вероятно, она решила, что он сошёл с ума.
Перехватив её взгляд, Альдо громко расхохотался.
— Думаешь, что я рехнулся? Я – Ракан, говорю тебе! Всё, что происходит сейчас в порту, весь этот потоп, этот седьмой вал, всё это сделал я! Понимаешь – я!!!
От избытка чувств он подхватил Мэллит и закружил по комнате. Бедная гоганни, съёжившись, молчала, напуганная его истерическим весельем. Наконец, пароксизм восторга прошёл, и Альдо рухнул в кресло, так и не выпустив жену из рук.
Прошло несколько минут. Осмелевшая Мэллит тихонько высвободилась и отошла в сторону. Утомлённый бурными переживаниями Альдо не препятствовал ей.
— Это всё сделал я, — повторил он устало.
— Как? — почти неслышно спросила Мэллит, сжавшись в комочек.
— Я взял жезл, — ответил Альдо бездумно, — и позвал море. Море пришло ко мне.
Мэллит задышала часто, как человек, подавляющий слёзы.
— Но ведь первородный не знал о последствиях… — несчастным голосом пробормотала она. — Ты же не знал?..
— Не знал, — хрипло подтвердил он.
— Значит, всё произошло случайно. Ты не винова…
— Но теперь знаю, — перебил он, не слушая. — Я убедился в силе Раканов. В своей силе! Никакой Алва мне больше не страшен. Пусть попробует противостоять мне хоть со всей талигской армией. Ха-ха-ха! Я утоплю их в море, вот и всё.
Мэллит ощутимо вздрогнула и с ужасом воззрилась на него.
— В Талиге нет моря, — произнесла она медленно.
Альдо не слушал.
— Собирайся! — велел он коротко, отбрасывая золотистые волосы с лица. — Завтра, в крайнем случае послезавтра, мы отправимся в Алат. Я оставлю тебя у Матильды, а сам присоединюсь к Борнам. Корона Талига почти что у меня на голове. Я – анакс нового Круга!.. А дорого бы я дал, — внезапно усмехнулся он со злорадством, — чтобы посмотреть на ту мину, которую сейчас делает этот старый пень Юнний! Он такого не ожидал, даю слово, ха-ха-ха!
Мэллит смотрела на него немигающими огромными глазами.
— Альдо, — наконец произнесла она неожиданно решительным тоном. — А если ты ошибаешься? Вдруг всё случилось… само по себе, и ты не виноват?
Альдо прекратил смеяться и нахмурился. В глубине души его и самого точил червячок сомнения.
— А зачем тогда твои родичи просили у меня старые реликвии? — возразил он. — Гоганы владеют магией, и они знали, какую власть дают вещи Раканов! Я сказал тебе: час назад я поднял жезл и приказал морю идти ко мне. Однако… — он задумался, покусывая губу, — отчасти ты права: всё это следует хорошенько проверить. Нельзя ехать в Талиг до тех пор, пока я не буду полностью убеждён…
Он сорвался с кресла и рывком открыл кипарисовый ларец, стоявший на столе. Мэллит метнулась за ним, как растревоженная оса.
— Нет!
Она повисла на нём всем телом, но Альдо, не глядя, стряхнул её на пол и поднял жезл, который продолжал ровно гудеть в его ладони. Аметист в набалдашнике горел нестерпимо-ярким лиловым огнём. Альдо замер на секунду, заворожённый его блеском.
Ясно теперь, почему гоганы хотели эти вещи! И не только гоганы. Проклятые монахи, эти серые «крысы» из Ордена Истины, тоже тянули к реликвиям Раканов свои мерзкие лапы. Но сегодня всем крысам, и портовым, и монастырским, досталось на славу. Альдо захихикал про себя. Истинники тоже хотели купить его кровь, его первородство. Но они опоздали: тогда он уже заключил сделку с гоганами. Не потому ли исчезла семья Мэллит, а гоганская ара была разрушена? «Крысы» замыслили аннулировать первую сделку, чтобы действительной стала вторая! Но они просчитались. Сегодня с Орденом Истины будет покончено.
Альдо ещё крепче сжал жезл и поднял его над головой.
— Нет! — отчаянно кричала Мэллит, вцепившись в его колени. — Дело первородного – милосердие! Ты же Ракан!
Альдо невольно удержал руку.
— Ты не ведал, что творишь, — торопливо зашептала гоганни, запрокинув к нему белое, как бумага, лицо, — но кровь тех, кого ты погубишь сейчас, восстанет против тебя! Истинный правитель не должен быть жесток. Пусть первородный будет милостив!
— Что ты несёшь? — раздражённо спросил Альдо. — Неужели тебе жаль магнуса Клемента и его «крыс»? Да они всегда ненавидели и преследовали людей твоего племени! Дай им волю – и они бы поджарили всех гоганов не хуже, чем твой отец – своих знаменитых куриц! Готов побиться об заклад, что твоя семья исчезла именно по их вине!
— Я прощаю их, — бесстрашно отвечала Мэллит. — Пусть Кабиох будет им судьёй!
— Не Кабиох, а Создатель, пчёлка, — наставительно поправил её Альдо. — Кардинал Левий был бы очень разочарован услышать, как плохо ты усвоила его уроки.
— Может быть, недостойная сказала неверно, — не отступилась Мэллит, — но её чувства правильны, и отец Левий одобрил бы их. Творец Ожерелья миров един, и он учит нас милосердию.
— А Ракан учит справедливости! — отрезал Альдо. — Не забывай: теперь ты моя жена, а значит гоганы – часть моего семейства. Я не прощаю насильников и убийц. Ты говоришь, что кровь погибших восстанет против меня? А как насчёт крови твоих родных? Или она в твоих глазах ничего не стоит? Так?
Мэллит, задрожав, опустив голову.
— Пусть Создатель будет им судьёй, — повторила она, запинаясь.
— А земным судьёй буду я! — ответил Альдо и вскинул жезл. — Моё дело творить закон.
Вторая волна обрушилась на агарисское побережье, но на сей раз она пришла с юго-востока. За ней последовала третья, четвёртая и пятая. Альдо, выбежав из гостиницы, наблюдал за гигантскими валами с колокольни святого Фомы, откуда «крысиное» подворье было видно как на ладони.
Звонарь, которому Альдо сунул в руку целую велу, бил в набат, периодически останавливаясь и утирая пот с лица. От непрерывного звона гудело в ушах, а внизу мельтешили люди, казавшиеся отсюда бегающими цветными пятнами. В Агарисе началась паника. Море неумолимо надвигалось на аббатство святого Торквиния, резиденцию Ордена Истины.
Оно располагалось на одноимённом холме, самом низком в городе (семь холмов носили имена семи основателей эсператизма). Это было массивное приземистое здание с узкими входами и извилистыми, как крысиные лазы, коридорами – о, Альдо хорошо помнил их! Теперь туда с рёвом врывалась вода, круша на своём пути тяжёлый камень стен. Альдо представлял себе, как она бурлит внутри низких сводчатых залов, тщетно ища выход, как быстро поднимается до самого потолка, заливая глотки верещащим от ужаса монахам. И вот – огромная масса воды фонтаном вырвалась наверх! Казавшееся незыблемым здание треснуло и стало разваливаться на глазах, словно в его подвале взорвали целый пороховой склад. Волны, взвыв от облегчения, понесли каменные обломки на город. Казалось, что по меньшей мере пятая часть Агариса разом ушла под воду.
Колокола в восточной части города замолчали. Все, кто мог, спасался бегством. Но тысячи людей за минуты были поглощены жадной морской стихией.
«Крысиному» ордену настал конец.
Альдо, внутренне содрогаясь, жадно смотрел туда, где недавно стояло аббатство. Теперь там не было ничего, кроме бурлящей воды, швыряющей туда-сюда тяжёлые обломки. В голове его не оставалось ни единой мысли, и он лишь бессмысленно повторял вслух, как твердят вызубренные наизусть стихи:
— Истинникам конец! Истинникам конец!
— Упокой, Создатель, их души! — отозвался звонарь, остановившийся передохнуть. — Там был кто-то из ваших близких, сударь?
— Н-нет… — произнёс Альдо, не в силах отвести взгляд от зрелища наводнения. Оно гипнотически завораживало своей разрушительной мощью и своеволием.
Стихия волн была всемогуща и прекрасна!
— Ну да всё одно: все человеки, — вздохнул звонарь.
— Такое случалось когда-нибудь прежде? — спросил Альдо, не поворачивая головы.
— Никогда! — убеждённо ответил тот. — Никогда не бывало подобного. Даже мы, «совы», не могли и помыслить о таком. Жестокие Осенние волны! Горестный месяц!
Альдо обернулся и увидел на рясе звонаря знак совы: колокольня принадлежала церкви Ордена Знания.
— Мне кажется, вода спадает, — наугад произнёс он.
— Дай-то бог, сударь! —ответил звонарь. — И так сколько человечьих душ уже погублено!
И он вернулся к своему делу.
Через час вода действительно начала отступать: по крайней мере, валов больше не было. На колокольню, тяжело дыша, взобрался какой-то священник, вероятно, настоятель.
— Звоните
— Тело магнуса нашли? — живо спросил Альдо.
— Его унесло в море, — ответил настоятель. — Созывайте всех уцелевших! Преосвященнейший Леонид распорядился открыть монастыри для приёма погибших и раненых. Он с выжившими кардиналами отправился служить молебен в Храм Семи свечей.
— Подождите, отче, — сказал звонарь и протянул настоятелю золотую велу, данную ему Альдо. — Возьмите от меня пожертвование на пострадавших.
— А что Его святейшество? — снова вмешался Альдо. При этом вопросе настоятель заметно помрачнел и нахмурился. — Не бойтесь рассказать мне всё! — приободрил его Альдо. — Я никому не передам ваших слов. Просто я лично знаю Святого отца и беспокоюсь о нём.
Священник вздохнул и горестно поднёс пальцы левой руки к губам.
— Говорят, Его святейшество скончался, — признался он. — Умер сегодня утром, едва ему сообщили о затоплении порта.
— Ох, беда, беда! — охнул звонарь.
— Но пока это нужно держать в тайне. Сейчас такое известие посеет среди народа ещё большую панику, — заметил священник.
«Уж куда больше!» — не без иронии подумал Альдо.
— Вы можете положиться на меня, — уверил он настоятеля. — Я приезжий и завтра же покидаю город.
Спустившись с колокольни, он принялся бездумно блуждать по Агарису. Адрианов холм, самый высокий, остался совершенно не затронут стихийным бедствием – так же, как соседние с ним Танкредов и Иоаннов; Андрониев, лежавший на западе, пострадал очень мало. Однако остальные были так или иначе разорены потопом, а порт и холм святого Торквиния ушли под воду полностью.
Люди метались по Агарису в поисках своих родных и друзей; многие спешно собирались бежать подальше от побережья. Набаты постепенно смолкали; их тяжёлый гул повсюду заменялся жалобным колокольным
«Это меня они молят о милости, — думал Альдо. — Меня!».
Ощущение собственного могущества пьянило его.
Этот город – проклятый ханжеский город, который столетиями кормил Раканов жидкой похлёбкой своего милосердия, а под конец выгнал, как гонят со двора назойливого попрошайку, – этот город теперь молил его о пощаде сотнями своих медных языков. Альдо упивался сладостью справедливого возмездия. О, он, конечно, пощадит этих жалких испуганных людей, которые шлёпали вокруг него по щиколотку в воде и грязи и отчаянно выкликали имена своих близких. Он пощадит их. Виновные уже наказаны.
Над Агарисом полил дождь.
Он шёл весь день и всю ночь и не прекратился утром. Вода, казалось, истощившая свою ярость накануне, снова начала подниматься. Все дороги, ведущие от агарисского побережья на север к полудню оказались забиты людьми и телегами; в гостинице, где жил Альдо, творился настоящий кавардак.
Сам он тоже велел слугам собираться, но подготовке к отъезду сильно мешала Мэллит. Она двигалась и говорила как сомнамбула, всё валилось у неё из рук. Ставшая его женой гоганская простушка была явно напугана его силой.
Альдо решил, что терпение и доброта – лучшее средство для приведения бедняжки в чувство.
— Мы уезжаем в Сакаци, пчёлка, — ласково сказал он, остановив шатающуюся по комнатам Мэллит и взяв её за подбородок, чтобы она подняла к нему лицо. — К Матильде, к царственной бабушке Матильде. Разве ты не хочешь вернуться к ней?
— Недостойная не может… Недостойная не имеет права… — забормотала Мэллит как в бреду. Глаза её блуждали.
— Запомни, пчёлка, — наставительно сказал Альдо, удерживая её за подбородок, — моя жена не должна называть себя недостойной. Так чего же ты не можешь? Расскажи мне!
— Первородный не захочет остаться в Сакаци… — бормотала Мэллит.
— Конечно нет, — подтвердил Альдо, решив не заострять внимания на «первородном». Пускай. — Я же ясно сказал тебе вчера: я поеду вслед за Борнами. Мои люди ждут меня в Талиге.
— Я должна быть рядом с тобой, — неожиданно заявила Мэллит совершенно осмысленно. То есть, разумеется, так только казалось: смысл её слов оставался бредовым.
— Не говори ерунды, пчёлка! — отмахнулся Альдо. — Твоё дело – родить мне здорового сына. Неужели ты хочешь подвергнуть младенца всем опасностям военного похода?
— А зачем ты хочешь подвергнуть этой опасности себя? — спросила Мэллит. — Зачем тебе… Всё это?..
Альдо засмеялся. Так малышка просто беспокоится за него! Это совершенно естественно.
— Не волнуйся, пчёлка, мне не угрожает никакая опасность, — благодушно уверил он её. — Фердинанд Оллар мёртв, а его наследник – отвергнутый рогоносцем ублюдок. Не то, что наш с тобой сын! — Он игриво подмигнул гоганни. — Обещаю тебе: к тому дню, как он родится, ты станешь законной королевой Талигойи! Неплохо, а? Хороший подарок от мужа, не так ли, пчёлка?
— У Талига уже есть королева, — бесцветно пробормотала Мэллит.
— Ты имеешь в виду Катарину? О, она может оставаться в монастыре, замаливать грехи перед тенью покойного мужа. А знаешь, какие стишки пели про неё в Олларии, когда муженёк-рогоносец сослал её в Атрэ-Сорорес? Мэтр Балажи, сиречь достославный Тариоль, прислал мне список.
И Альдо игриво запел:
Мэллит слушала его с расширившимися от ужаса почерневшими глазами.
— Что с тобой? — недовольно спросил Альдо. — Ты-то чего боишься? Ты же не такая, как наша милейшая святая Катарина! Впрочем, её недавно похитили, — продолжал он, пытаясь отвлечь Мэллит от её непонятных переживаний. — Мне сообщил об этом кардинал Левий, твой посаженный отец. Они с Юннием полагали, что это лишит меня поддержки Штанцлера. Глупцы! — добавил он презрительно. — Я всегда видел двуличие Штанцлера, его игра не способна меня обмануть. Ему мешал не Фердинанд, а Дорак и Ворон. Он пыжился устранить их руками Людей Чести под знаменем верности Раканам. Удайся ему задуманное, он обезглавил бы оппозицию и стал бы править сам через свою куклу-Катарину. Но её слабость к мужским статям подвела его. Теперь вся его игра пошла насмарку. Он должен либо погибнуть, либо стать моим верным сторонником, так как Ворон вздёрнет его на первом попавшемся дереве, как это у него в обычае. И даже если Катарина отыщется, это не изменит ничего. Даю слово, что эта милая песенка прилипла к ней до конца её дней!
И Альдо снова запел:
Да что ты так смотришь?
— Альдо… — проговорила Мэллит едва слышным шёпотом. — Но ведь эта песня… Разве её сочинили не о твоей прабабушке Бланш?
Альдо осёкся.
— Это сплетни, — резко сказал он.
— Но если ты поедешь в Талиг, — пролепетала Мэллит, — и если ты запоёшь там эту песенку… Тебе скажут, что ты тоже незаконнорождённый.
Её слова хватили Альдо будто обухом по голове. Это была позорная часть семейной истории: королеву Бланш почти открыто обвиняли в связи с тогдашним Первым маршалом Эктором Приддом. Если бы мямля Эрнани XI дал ход расследованию в отношении жены, как это сделал Фердинанд, никто не знает, чем бы кончилось дело.
— Я еду в Талиг чтобы воевать, а не петь, — жёстким тоном проговорил Альдо. — А что касается моей прабабки Бланш… Тот, кто усомнится в моём происхождении, быстро об этом пожалеет. Он захлебнётся так же, как захлебнулась эта крыса Клемент.
— В Талиге нет моря, — вздрогнув, напомнила Мэллит.
— Оно придёт туда, куда я скажу. Хотя… Ты права. На его пути окажется Эпинэ, а я не хочу наказывать Робера, несмотря на то, что он так и не написал мне после отъезда. Но в Талиге есть реки и озёра. На худой конец я вызову ливень. Армия Ворона утонет в грязи, ха-ха-ха!
— Вчерашний дождь тоже вызвал ты? — бесцветно спросила Мэллит, указывая на потёки воды на оконном стекле.
— Нет, пчёлка, успокойся, — усмехнулся Альдо. — Этот дождь – самый обычный дождь.
— Нет, — по-прежнему бесцветно возразила Мэллит. — Ты воззвал к морю, и море идёт к тебе. Оно последует за тобой, куда бы ты не направился.
Назавтра уехать не удалось. Дождь продолжал лить, и стоящий на семи холмах Агарис стал походить на флотилию из семи терпящих бедствие кораблей. Население бежало: возле всех городских ворот, кроме затопленных Восточных, волновалось человеческое море. Всюду царили хаос и неразбериха. Улицы, превратившиеся в водостоки, были запружены людьми, лошадьми, мулами, повозками, телегами и подводами. У колёс то и дело ломались оси, животные нервничали, люди толкали друг друга и ругались. Временами возникали настоящие потасовки и драки, а молитвы мешались со сквернословием. С монастырских дворов несло смрадом разложения: не хватало рук, чтобы хоронить погибших, хотя большую часть тел унесло в море. А проклятый дождь всё лил и лил, словно само небо оплакивало агонизирующий город.
У Танкредова холма их смяла толпа, и Альдо решил вернуться в гостиницу. У него было мелькнула мысль обратиться за помощью к курии, но о его приезде были осведомлены только Эсперадор и кардинал Левий. Второй покинул Агарис ещё до начала бедствия, а старик Юнний наконец-то отправился к праотцам в Рассветные сады. К тому же у курии сейчас имелись дела куда важнее принца Ракана.
По возвращении в гостиницу его осенила другая мысль: чтобы уменьшить панику нужно было прекратить дождь. Такое наверняка было ему по силам. Едва слуги втащили сундуки обратно в номер (взволнованный хозяин визгливо протестовал: он как раз собирался закрывать своё заведение), как Альдо достал кипарисовый ларец с жезлом. Однако он не успел ничего сделать: Мэллит, как и давеча, бросилась к нему как бешеная кошка:
— Альдо, нет! — отчаянно закричала она. — Оставь, пожалей!..
— Ты всё неправильно поняла, пчёлка! — отбивался он. — Я же хочу помочь!..
Но Мэллит, не слушая, изо всех сил уцепилась за верхушку жезла. Альдо дёрнул его на себя, молясь при этом, чтобы он оказался достаточно крепким и выдержал эту нелепую борьбу. Жезл перевернулся, нацелившись аметистовым набалдашником на глупую гоганскую упрямицу, и из него внезапно вырвался луч света. Сине-зелёный, цвета морской воды, он ударил в Мэллит и тут же мягко растёкся, обволакивая всю её фигуру мерцающим изумрудным ореолом, придавая ей какую-то неземную красоту.
Альдо, растерявшись, выпустил жезл. Мэллит проявила больше присутствия духа: она осталась стоять, держа жезл неподвижно, а прозрачный изумрудный свет струился вокруг неё, укутывая с головы до ног.
Сине-зелёный луч! Но ведь это же… Ведь это же цвет Волн?..
Альдо твёрдо знал, что женщина не может быть носительницей силы, но если она носит ребёнка Повелителя или Ракана, исходящий из жезла свет укажет на это. Именно так было разоблачено преступление Ринальди Ракана, когда беременная Беатриса Борраска потребовала испытания. Кто же не знал этой древней гальтарской легенды? Её читали даже детям. Сколько раз дед и бабка пересказывали её ему!
Но цвет Раканов – огненно-белый! В нём сочетаются цвета всех Повелителей: багровый – Скал, синий – Ветра, золотой – Молний и изумрудный – Волн. Почему же вокруг Мэллит не возник, как рассказывает легенда, огненный венец Раканов?..
Или его будущий ребёнок не от него? Может быть, Мэллит забеременела от какого-то неведомого Повелителя Волн?.. Нет, какая глупость! Он лучше всех знает, как и от кого понесла гоганни. О, он отлично помнит и ту ночь, и всё, что произошло после. Но почему, почему тогда Мэллит окружает сине-зелёный ореол Дома Волн, когда отец её ребёнка он?..
Альдо растерянно отступил, и в его памяти вдруг всплыл его собственный голос, издевательски напевающий:
Эрнани XI был слабым калекой, а Первый маршал Эктор Придд – красавцем и Повелителем Волн! Неудивительно, что королева Бланш предпочитала мужу любовника.
— Шлюха… — пробормотал Альдо одними губами. — Мерзкая кошкина шлюха…
Мэллит угадала его слова по движению губ и попятилась, опуская жезл. Изумрудное сияние погасло. Бледная испуганная гоганни снова стала сама собой: тоненькой девочкой с золотыми глазами и рыжими, как осенняя листва, волосами. Но Альдо больше не думал о ней.
Его охватила ярость, бессильная, бессмысленная, беспомощная ярость. Ему хотелось разбить блеклое серое надгробие над могилой прабабки, пинками вытолкать на свет её истлевшие кости и топтать их до тех пор, пока они не превратятся в пыль.
— Шлюха! — рычал он, сам не сознавая этого. — Подлая, бесстыжая сука!
— Я всегда была верна тебе! — отчаянно крикнула Мэллит, вытягивая вперёд руки в защитном жесте.
Животный страх, прозвучавший в этом крике, немного привёл Альдо в себя. Он схватился за голову.
— Этого не может быть!.. — забормотал он лихорадочно. — Я же Ракан! Я видел первого Ракана в аре, когда мы ходили разорвать кровную связь!
— Я ничего об этом не знаю! — залопотала Мэллит, дрожа и инстинктивно забиваясь в угол комнаты.
Альдо метнулся к ней и схватил за плечи.
— Нет, знаешь! Вы, гоганы, присвоили себе знания, которые по праву должны принадлежать мне! Говори! Разве то, что я видел первого Ракана, не означает, что я сам Ракан?
И он затряс Мэллит так, что её голова замоталась из стороны в сторону.
— Я не знаю! — воскликнула она отчаянно. — Клятва заключается перед Создателем. А если первый Ракан и есть бог?!
Альдо резко выпустил её, и она шарахнулась прочь от него, прикрывая рукою живот.
— А в первый раз? — медленно проговорил Альдо, соображая. — Гоганы не стали бы покупать у меня первородство, не убедившись в том, что я Ракан. И они убедились в этом! Енниоль говорил, что память крови не лжёт. Ара показала прошлое моего рода. Все это видели! Все! Смерть моего предка, Ракана. Я видел, как убили…
Горло его свело судорогой, и он вынуждено остановился, задыхаясь и хватая ртом воздух.
Прошла минута. Потом другая.
— Альдо?.. — шёпотом позвала его Мэллит из своего угла, когда пауза затянулась.
Альдо повернулся к ней всем телом. Застывшее лицо его было неподвижно, но яркие голубые глаза смотрели беззащитно и беспомощно, как у обиженного ребёнка.
— Я видел смерть маршала Эктора Придда, — ровно ответил он. — Придда, не Ракана. Ты носишь под сердцем сына Повелителя Волн.
___________________
[1] Помилуй
[2] Создатель неба и земли, помилуй нас!
6
Повелитель Волн! Это объясняло всё.
Вот почему жезл ожил от его прикосновения; вот почему на его призыв откликнулось только море, а огонь, ветер и камень остались глухи. Вот почему два года назад в святилище гоганов он увидел смерть Придда, а не Ракана; оттого и на прошлой неделе в аквамариновой аре мелькнуло лицо, похожее на его собственное. Это хмурился его настоящий прародитель!.. И не потому ли в начале этого Круга Франциску Оллару удалось сесть на престол Талигойи, что наследник Эрнани XI Раканом не был?..
«Не Ракан, — повторял про себя Альдо, не в силах поверить до конца, — я не Ракан!».
Он не сюзерен Роберу, с Иноходцем они равны. И он ничем не выше ни Окделла, ни Алвы. Он – Придд, Придд-бастард! Ублюдок, как и Франциск Завоеватель. Однако ему никогда не одолеть Ворона: если вода и ветер схлестнутся между собой, победителей не будет.
Альдо с трудом сдерживался, чтобы не взвыть. Ему хотелось разбить вдребезги собственное отражение, так похожее на Унда со старинных фресок Диамни Коро.
Но если он не Ракан, то где же настоящий? Кому принадлежат права, которые он мнил своими? «Да закатная тварь его знает!» — подумал Альдо, корчась от боли. — «Может быть, Раканов не осталось вовсе».
И пропади они все пропадом!
Альдо метался по опустевшей гостинице как полоумный. Ему хотелось мчаться в базилику «Ожерелье миров» и долго, неистово, исступлённо трясти решётку, закрывающую вход в Священную крипту. Он с упоением представлял себе, как будет пинать её ногами и вопить что есть мочи оскорбления прабабке и её ублюдку, своему пращуру.
Поступи он так, добрые агариссцы не сочли бы его умалишённым. Со времени бедствия подобные сцены стали в порядке вещей.
Дождь продолжал лить – безостановочно, однообразно, неумолимо. Вода в полузатопленном городе поднималась всё выше – понемногу, но постоянно. Хозяин гостиницы и лакеи сбежали, захватив всё, что могли увезти; постояльцы выехали; оставались лишь он с Мэллит и полудюжиной алатских слуг.
Улицы вокруг становились более безлюдными. Вечером следующего дня, распахнув окно, Альдо испытал странное ощущение: ему показалось, что он находится в каюте тонущего корабля один в целом свете.
Его судно разбито, а шторм приближается.
— Альдо, — робко позвала его Мэллит из-за спины.
Он оглянулся. С той минуты, как гоганни узнала, что он не Ракан, она стала странно задумчивой.
— Альдо… — повторила она. Её золотистые глаза влажно блестели. — Это вина недостойной… Я оказалась недостойной, — поторопилась она исправиться. — Прости! Если бы тогда в Сакаци я не пришла к тебе, всё было бы по-другому.
— О чём ты? — рассеянно спросил Альдо, отворачиваясь и подставляя разгорячённое лицо холодному осеннему дождю. Он не хотел слушать её жалоб.
— О нашем сыне, — просто ответила она. — Он ведь гоган. Гоган, как и я.
Альдо медленно повернул голову обратно: ему показалось, что он улавливает в её словах что-то смутно-важное.
— Ты отдал нам своё первородство, — пояснила она тихим, несчастным голосом. — Нам, гоганам. А море, оно… Я думаю, оно сердится на тебя за это. Когда родится наш сын, новым Повелителем станет он. Слава Кабиоху, что не Раканом!
— Повелителем? — недоуменно спросил Альдо. — Он? Да его же ещё на свете нет!
— Поэтому всё и случилось, — ответила Мэллит, и слёзы потекли по её щекам. — Недостойная много думала, и, кажется, поняла. Ты позвал море. Оно пришло не к тебе, а за тобой. Наш сын мог бы прогнать его, но он ещё не родился.
— Ты бредишь, — ответил Альдо, дёрнувшись. — Иди спать!
Мэллит вышла, оставив дверь за собой приоткрытой. «Шпионит! — со злостью подумал Альдо. — Боится за меня… Или меня?».
Он отошёл от окна и принялся вышагивать по пустому общему залу. Ему хотелось отмахнуться от слов Мэллит как от ерунды, но что-то в них словно задело невидимую занозу в его душе. Невольно вспоминался разговор с покойным Эсперадором. Старик говорил что-то о Едоме… Так, кажется, звали этого древнего прожорливого гогана? Едом продал своё первородство за похлёбку и оказался отвержен. Отвержен! Потому что кровь не прощает предательства… Юнний сказал тогда: жезл принадлежит гогану. Твоему сыну от женщины из гонимого народа. А ты, ради короны Раканов продавший свою кровь, ты погиб.
И мёртвый Эсперадор торжественно повторил из глубины его памяти:
— Ибо как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою!
Альдо внезапно почувствовал, что весь продрог. Влажный холодный воздух врывался в приотворённое окно, и общая зала быстро выстыла.
А что, если старик не бредил? Что, если за предательство крови стихия воздаст ему своим предательством? Море придёт за ним, а гоган, которому он продал свои права, ещё не родился?
Неужели он скоро погибнет? – молнией пронеслось у него в голове.
Бред! Чушь. Эсператистские басни. Этого не может быть. Пусть он не Ракан, но он всё же Повелитель. И он докажет это. Сегодня же он заставит море отступить, а дождь – прекратиться. Только надо дождаться, пока заснёт Мэллит: иначе, завидев жезл в его руках, глупая девчонка опять помешает ему.
«А как же отец? — внезапно подумал Альдо.
Он словно споткнулся об эту нечаянную мысль и встал как вкопанный.
Отец утонул, когда они с матерью катались на лодке. А если их смерть не была случайностью? Если отец, как и он сам, погрешил против крови, считая себя Раканом?
И разве может Повелитель Волн утонуть
Нет! Волны покарали его, как отверженного Едома.
Альдо рванулся к сундуку, в который слуги упаковали книги, и достал Эсператию, чтобы прочитать предание, о котором говорил покойный Юнний. Но он не помнил ни названия части, ни номера главы; книга же была огромной. Судорожно пролистав сотню страниц, Альдо со злобой швырнул её обратно.
— Тут сам Леворукий ногу сломит!
Ара из огромного аквамарина пришла ему на ум – ара Повелителя Волн. Он видел в ней шторм, вызванный разгневанным Раканом, и гигантскую волну, которая неслась на него, разинув влажную пасть.
Что это было: гибель отца в прошлом или его собственная гибель в будущем?
Альдо застонал от бессильного страха. Погибнуть… Умереть захлебнувшись, как жалкие крысёныши из Ордена Истины! Ужасно!... Но это невозможно! Нет. Он молод, он едва начал жить! Этой весной ему минуло всего двадцать шесть лет.
А разве отец был старше?
Альдо сжал руками голову, пытаясь вернуть себе самообладание. Нет! Он не погибнет. Он просто напугал себя страшными сказками, как маленький ребёнок. Он Повелитель Волн. Разве море не выполнило его приказ уничтожить Орден истинников? Мерзкая нора в одночасье лопнула под напором воды. И это всё сделал он – он, Повелитель! А другого нет и не будет.
«Сегодня, — решил Альдо, — море отступит. Я велю ему оставить этот город. Агарис уже достаточно наказан за свои грехи. Я пощажу тех, кто выжил».
Нужно только дождаться, когда заснёт Мэллит.
В пятом часу утра, когда усталая гоганни, наконец, задремала, Альдо украдкой выскользнул из гостиницы. На сей раз он не взял с собой никаких провожатых. Кипарисовый ларец тоже остался ждать на столе: жезл, потихоньку вынутый из раки, был тщательно завёрнут в полу плаща.
Город казался брошенным на произвол судьбы. Внутри опустевших домов ощущалось странное копошение, одновременно осторожное и небрежное: так крысы роются в куче отбросов в поисках куска полакомее. Альдо сообразил, что это мародёры. Они орудовали на каждой улице. К счастью, на него они не обратили никакого внимания: им и без того было довольно дела.
Мародёры, монахи-могильщики да беднота, которой некуда было бежать – только они и оставались в Агарисе.
В предрассветной мгле Альдо нашёл отвесный берег, откуда в первый раз призвал море. Бухта под ним была почти затоплена: вода поднялась так высоко, что всего на несколько бье не доставала до откоса. Однако Альдо скорее ощущал её присутствие, чем видел: небо покрывали свинцовые тучи, и сумрак вокруг казался плотным, как густой туман. Солнце, даже если оно взошло, вряд ли пробилось бы сквозь серую завесу влаги. Дождь лил как из ведра.
Шляпа и плащ Альдо промокли насквозь. Он бережно развернул жезл – тот гудел теперь низко и глухо. Альдо наставил аметист набалдашника на приблизившееся вплотную море и попробовал сосредоточиться на своих ощущениях.
— Остановись! — вполголоса приказал он. — Оставь этот город. Уходи!
Свинцово-серая волна плеснула ему под ноги. Альдо вдруг показалось, что это огромный спрут пытается добраться до него, протягивая к его ногам жадные скользкие щупальца. Эта дикая мысль вызвала в нём какой-то метафизический ужас.
— Убирайся! — крикнул он, инстинктивно отмахиваясь жезлом. — Я Ракан!
Последнее сорвалось у него с языка само собой, по привычке. Море зашумело, заволновалось, загоготало, словно добрая сотня прозрачных спрутов под водой одновременно затряслась от хохота. Мелкие волны пошли по затопленной бухте, превращая водную гладь в складки огромной алчной утробы.
— Я ваш Повелитель! — крикнул Альдо, до боли сжимая жезл. — Вы должны повиноваться!
Волны нехотя отступили, но Альдо отчётливо слышал их возмущённый ропот. Так ропщет толпа перед тираном: она ещё признаёт его, но уже готова взбунтоваться и снести всё на своём пути.
Мэллит была права, мелькнуло у него в голове. Море пришло за ним. Волны хотят покарать предателя.
Альдо понял это с полной ясностью. Кровь, текущая в его жилах, больше не принадлежит ему.
— Я ваш Повелитель! — крикнул Альдо отчаянно и почти безнадёжно.
Ближайшая волна разбежалась и, высоко взлетев над берегом, плюнула пеной прямо ему в лицо. Альдо отступил, оскальзываясь на вязкой набухшей земле, а потом повернулся и побежал прочь.
В гостиницу он вернулся только после полудня.
Обеспокоенные слуги искали его, но Мэллит почему-то не выбежала навстречу в беспокойстве и тревоге. Вместо того, чтобы метаться как потерянная (чего Альдо, признаться, ожидал) она неподвижно стояла у окна в своей комнате и погасшим взглядом смотрела сквозь залитое потоками дождя стекло. Её внимание было настолько поглощено чем-то во внутреннем дворе, что она даже не заметила возвращения мужа.
Альдо с облегчением спрятал жезл обратно в ларец. Он был рад, что им не придётся объясняться по поводу реликвии.
— Собирайся, — велел он коротко. — Дороги в Агарисе уже свободны, я проверил. Мы уезжаем сегодня.
Мэллит даже не повернула головы. Она смотрела на что-то так пристально, что не слышала его слов.
Альдо подошёл к окну. Сквозь залитое водой и запотевшее стекло в свинцовом переплёте ничего не было видно, но ему всё же почудилось, что во дворе мелькнуло что-то жёлтое.
— Что ты там высматриваешь? — спросил он грубо.
На сей раз Мэллит услышала. Она вздрогнула и медленно перевела на него застывший взгляд. В нём плескался беспредельный ужас.
— Там мой отец, — беззвучно пробормотала она.
Альдо снова бросил быстрый взгляд во двор. Внизу было пусто.
— Ты сошла с ума, — сказал он презрительно. — Твой отец давно мёртв. Да и как ты могла рассмотреть хоть что-то сквозь этот треклятый ливень?
Но Мэллит продолжала бормотать как сомнамбула:
— Там мой отец!
— Будь это так, он поднялся бы наверх, — возразил Альдо. — Никто не станет торчать под окнами в такую погоду. У тебя просто помутилось в голове!
Его охватили раздражение и досада: вот, возись теперь с полоумной, которой мерещится Леворукий знает что! Должно быть, так на неё действует беременность. Он слыхал, что в таких случаях мужьям спасу нет от нелепых капризов и слезливых страхов, и едва не заскрежетал зубами, подумав, что теперь ему придётся нянчиться со свихнувшейся бабёнкой. Скорее бы уж она разродилась! Это единственное, на что годится дурочка: дать ему наследника.
Наследника-гогана.
Альдо замер, как мародёр, застигнутый на месте преступления. Мысли в его голове завертелись, как волны в водовороте. Гоган! Едома одурачил младший брат, а его, Альдо, обобрал гоган. Младенец, который ещё не родился. Мэллит сказала, что именно он станет новым Повелителем, когда появится на свет.
А если он не появится? Тогда у волн не останется иного Повелителя, кроме него, Альдо!
Альдо посмотрел на Мэллит через плечо. Она опять замерла у окна, как зачарованный кролик перед удавом. Невысокая и худенькая, она была хрупкой, как тонкое стекло.
Такой легко умереть. Её способна убить любая мелочь. Если она простынет, если заболеет, если упадёт, не удержавшись на лестнице или скользком полу…
И младенец-гоган не родится.
Набалдашник у жезла Повелителя Волн должен быть достаточно тяжёлым.
Альдо украдкой прикоснулся к крышке кипарисового ларца. Если сейчас он снова достанет жезл, Мэллит ничего не заметит: она целиком поглощена своими химерами. Ему хватит всего одного точного удара в висок. Бедная девочка умрёт легко и безболезненно, даже не успев понять, что произошло. А слугам он скажет, что она оступилась во время сборов и ударилась головой о край сундука. Кто подвергнет сомнению его слова? Свидетелей нет, как, впрочем, нет и судей.
И младенец-гоган умрёт вместе с ней.
Его сын. Его неродившийся сын.
Единственный сын.
Альдо обожгло как раскалённым железом. С пронзительностью, с которой иногда ощущается будущее, он понял, что у него больше никогда не будет другого.
Неужели он готов убить собственного сына?..
Альдо сжал пальцами пылающий лоб, потрясённый своими мыслями. Неужели он так боится смерти, что готов уничтожить младенца в утробе матери?
Твари закатные!
Разве он не дворянин?! Разве не привык он с малых лет к опасности? Разве не умеет смотреть прямо в лицо смерти, как положено мужчине? Неужели он всего лишь трус, жалкий трус, малодушный мерзавец, готовый жертвовать чем угодно ради собственной безопасности?
Какая дрянная мыслишка!
Матильда сказала бы, что он рехнулся.
Робер отшатнулся бы от него с отвращением.
А отец – разве перекладывал он свои грехи на других? А ведь в день смерти он был молод, и ещё моложе была мать. Но они сами ответили за свои ошибки.
Он должен платить по своим счетам сам.
Нет, положительно: он слишком долго просидел изгнанником в этом подлом городе! Обожаемый внук, сюзерен для кучки трусливых ничтожеств! Последний Ракан в роду. Но теперь всё изменилось. Пора стать не последним, а первым, и не Раканом, а родоначальником новых Повелителей Волн!
Альдо снял руку с ларца. Он не сбежит от судьбы, как перепуганная крыса, огрызаясь на ходу. Он поступит как мужчина и Повелитель. О его слабости не узнает никто. Он пожал плечами: у всех бывают плохие минуты.
Волны не простят его, если он дополнит продажу первородства убийством. Пусть Мэллит родит нового Повелителя.
Тем временем гоганни отошла от окна и, двигаясь как во сне, направилась к двери. Альдо успел перехватить её на полпути.
— Мэллит? Ты куда собралась?
— Там мой отец, — ответила она без всякого выражения. — Он зовёт меня.
Её взгляд был таким застывшим, а голос звучал так безжизненно, что Альдо охватило дурное предчувствие. Он схватил жену за плечи и, развернув лицом к себе, ощутимо встряхнул.
— Посмотри на меня! — велел он. — Я говорю тебе, что во дворе никого нет!
— Там мой отец, — повторяла Мэллит монотонно. — Недостойная должна выйти. Недостойная нужна ему.
— Ты нужна нашему сыну! — резко возразил Альдо, встряхивая её снова. — Нашему живому сыну, а не своему мёртвому отцу! А не должна ты быть недостойной матерью!
Взяв ладонь Мэллит, он крепко приложил её к животу гоганни.
— Вот наш сын! — сказал он. — Слышишь? Не смей забывать о нём!
Во взгляде Мэллит мелькнуло что-то осмысленное. Она ласково провела ладонью по животу, и лицо её слегка прояснилось. Она походила на человека, пробуждающегося от какого-то липкого сна. Альдо решил воспользоваться этим.
— Я запрещаю тебе выходить во двор, — приказал он. — Всё, что ты делаешь, отныне ты должна делать только ради нашего сына. Слышишь? И я тоже, — добавил он секунду спустя.
— Да, — ответила Мэллит.
Она глубоко вздохнула, словно освобождаясь от морока.
— Не гляди больше в окно, — предупредил её Альдо. — И помни: твоей семьи давно нет в живых. Всё, что у тебя есть, сейчас в тебе самой. Если ты хоть на мгновение забудешь об этом, ты погубишь нашего сына. А ты должна произвести его на свет, иначе некому будет повелевать волнами!
— Альдо… Я запомню, — прошептала Мэллит. — Я сделаю всё, как ты говоришь.
Альдо с облегчением выдохнул: ему удалось достучаться до её сознания.
— Начинай собираться, — произнёс он. — Ты уезжаешь завтра.
Мэллит испуганно посмотрела на него.
— Я хочу сказать: вы уезжаете, — поправился Альдо. — Ты и наш сын. Я распоряжусь, чтобы слуги немедленно начали сборы. Завтра с рассветом вы отправитесь в Сакаци. Это лучшее место для родов. Матильда сумеет позаботиться и о малыше, когда придёт срок ему родиться, и о тебе.
— А ты? — потрясённо спросила Мэллит одними губами.
— А я останусь здесь, — просто ответил Альдо. — Ты ведь знаешь сама и сказала мне вчера: другого выхода нет.
Мэллит поняла его мгновенно. Глаза её расширились, став неправдоподобно огромными на нежном личике, а нижняя губа едва заметно задрожала.
«Она же останется совсем одна! — подумал Альдо. — Мне придётся покинуть её».
И острая жалость полоснула его по сердцу.
— Бедная моя пчёлка, — проговорил он ласково, погладив её по руке, — бедная моя пчёлка!
Мэллит кинулась ему на шею. Он зарылся лицом в её волосы, такие солнечные в этот беспросветно-серый день, и несколько минут простоял так. Затем разжал руки и отстранился.
— Послушай внимательно, пчёлка, — сказал он мягко. — Когда я был совсем ребёнком, мой отец утонул – здесь, в агарисском заливе. Я не знаю, почему это случилось. Наверно, мать могла бы рассказать мне об этом, но она погибла вместе с ним. Если б она выжила, она предупредила бы меня. Тогда я не совершил бы стольких ошибок, сколько наделал. Но я не хочу, чтобы наш сын повторил мою судьбу. Для этого ты должна выжить, Мелитта. Когда наш сын вырастет, расскажи ему обо всём.
Мэллит судорожно кивнула. По её щекам катились крупные слёзы.
— А сейчас я помогу тебе собраться, — продолжал Альдо с деланной беспечностью. — Слугам я скажу, что поеду вперёд разведать дорогу – налегке, ещё с вечера. Потом говори им всё, что захочешь. Но Матильде, как доберётесь до Сакаци, сразу расскажи правду. Ей будет тяжело принять это, но она сильная женщина. Она вынесет. А этот жезл, — Альдо указал на кипарисовый ларец, — я доверяю тебе. Я велю слугам приторочить его к твоему седлу. Когда придёт время, отдай его нашему сыну. Это всё, что я могу оставить ему в наследство, но зато оно полностью его.
Мэллит склонила голову, соглашаясь.
— Какое имя ему дать? — тихо спросила она.
Альдо задумался. Почему-то этот вопрос ни разу не возникал в его мозгу за все эти месяцы. Вероятно, он просто не осознавал до конца, что дал жизнь новому человеку.
— Назови его Альдо, — весело попросил он.
Сборы продолжались до позднего вечера. Альдо тянул время, как мог. Ему до дрожи не хотелось окунаться в сырую промозглую темень, обволакивающую агонизирующий Агарис как траур. Дождь всё лил и лил, барабаня в запертые ставни, как припозднившийся гость.
Наконец, Альдо решился. Было уже около полуночи, когда он покинул гостиницу, ещё раз повторив свои распоряжения на завтра. Выехав за ворота, он ещё с час блуждал, отыскивая в ночном мраке монастырь Ордена Славы: здешние монахи ещё продолжали хоть как-то обходить город и помогать нуждающимся.
Найдя нужную дверь, он дёрнул за верёвку колокола и долго трезвонил в него.
— Я хочу пожертвовать Ордену этого коня для вывоза больных и раненых! — сообщил он появившемуся привратнику.
Заодно с конём Альдо пожертвовал Славе дорожный плащ и шляпу, а также всё, что завалялось у него в карманах – монеты, драгоценности, безделушки. Всё это было ему уже без надобности. Он действовал словно под влиянием вдохновения, легко и свободно. Монах смотрел на него не без удивления, но подарки принял: знатный господин был обходителен, добродушен и трезв. Кто знает, какие грехи перед Создателем он замаливает, отдавая одежду в такой ливень?
Из монастыря Альдо пешком отправился к берегу, с которого призывал море. Хорошие истории должны заканчиваться там, где начинались. Периодически сбиваясь в темноте с дороги, Альдо развлекался тем, что высчитывал в уме день рождения сына. По всему выходило, что тот появится на свет в самом начале лета – когда старый парк вокруг Сакаци расцветёт, а беседки оплетут вьющиеся мелкие розы.
Альдо попробовал представить себе, как будет выглядеть Альдо младший, когда вырастет. Перед его мысленным взором возникло собственное отражение: весёлые голубые глаза, беззаботная белозубая улыбка всеобщего любимца и баловня. Только волосы сына отливали не чистым золотом, как у него самого, а солнечной рыжиной.
Гоган! Его сын – гоган! Альдо едва не расхохотался в голос: вот уж кто из всей их семьи сумеет сколотить себе состояньице!
Пожалуй, он будет поумней отца.
Лицо Альдо было совершенно мокрым – из-за дождя.
Наконец, он отыскал бухту, над которой в первый раз опробовал жезл. Теперь её не было: море затопило её полностью. Откос, прежде горделиво возвышавшийся над нею, был полностью залит водой: Альдо брёл в луже, доходившей ему до середины сапог.
Волны ждали его с нетерпением. Море алчно шевелилось, как тысяченогий спрут, пришедший за своей жертвой.
Альдо почувствовал, что основательно продрог. Как тяжело, что он совсем один! Как бы любим он ни был, как бы ни был дорог своим друзьям и родным, умереть приходится в одиночку. Вокруг не было никого, кроме волн, но они – его подданные, его стихия! – стали его злейшими врагами.
Волны – холодные, скользкие спруты. Как могло оказаться, что эти мерзкие слизни оказались на гербе Повелителя Волн – у него, с его любовью к жизни, с его горячей кровью?! Пусть Придды забирают спрутов в свои владения. Его сын выберет себе другой герб.
Альдо вдруг показалось, что в волнах плеснуло гибкое чёрное тело. Он прищурился, всматриваясь. Быть не может: дельфин! Альдо часто видел их изображения на старинных фресках: сильных, весёлых, радостно резвящихся в воде. Морскую колесницу Унда влекла за собой целая их стая, а сам Ушедший, удивительно похожий на юную золотоволосую женщину, правил ими белым, как пена, жезлом.
Вот что будет на его новом гербе.
В затопленной бухте плеснуло снова. Дельфин кружился совсем близко, всего в нескольких шагах от Альдо, наслаждаясь дождём и набегающими волнами. Да и чего ему было бояться, когда вода – его родная стихия?
Правду говоря, Альдо не был уверен, что не находится в плену у собственного воображения. Но он и не хотел разувериться. В глубине души он знал, что в конце море обернётся холодным спрутом, который обовьёт его щупальцами и утащит к себе на глубину. Но по крайней мере в минуту смерти вместе с ним будет настоящий друг.
Альдо тихонько засмеялся и широко распахнул руки, словно собирался обнять своего спутника.
— Волны! — крикнул он в полный голос, — встречайте своего Повелителя!
И он бросился в затопленную бухту.
Дождь прекратился за три часа до рассвета. Тучи разошлись, и впервые за несколько последних дней на измученный Агарис взглянуло ясное осеннее солнце.
Рассвет застал Мэллит верхом на лошади. Она не плакала: нельзя было позволять себе даже думать об случившемся до приезда в Сакаци. Все её силы принадлежали сыну.
— Гица принцесса, мы готовы, — оповестил её старший из слуг, последний раз проверив обоз, — Прикажете отправляться?
Мэллит молча кивнула. Их маленький отряд – тележка с сундуками, которую тащили два алатских мула, да шестеро верховых – тронулся с места. Альдо накануне велел ехать к Северным воротам – тем самым, к которым они не смогли пробиться ещё несколько дней назад.
Теперь дороги были почти пусты. Хотя наводнение не добралось до Адрианова холма, он тоже сильно пострадал – из-за паники, мародёров и бесконечного проливного дождя. Многие дома стояли закрытыми и брошенными, сточные канавы были переполнены, и вода на мостовой доходила до щиколоток. Колёса чавкали и время от времени проваливались в вязкую жижу. Но лошади и мулы шагали бодро: проглянувшее солнышко благотворно подействовало на животных и на людей. То здесь, то там открывались ставни и мелькали лица: оставшиеся жители со вздохом облегчения встречали рассвет. Постепенно на улицах стал появляться народ: беднота, старики, верующие, уповавшие на милость Создателя. Они выходили наружу оценить ущерб, нанесённый разгулом стихии.
Кто-то из прохожих, видимо, напугал лошадь Мэллит. Животное заметалось по улице, шарахаясь от рук алатцев, которые пытались успокоить его. Секунда – и лошадь понесла. Мэллит, не успев даже толком испугаться, уцепилась обеими руками за её шею.
Крики всполошившихся слуг замерли вдали очень быстро. Лошадь мчалась, взбрыкивая крупом, и Мэллит поняла, что не сможет удерживаться долго. Её охватил парализующий страх – не за себя, а за ребёнка, которого она носила в себе.
Альдо велел им выжить!
«Пожалуйста!» — взмолилась Мэллит неведомо кому. Лошадь словно услышала её и на полном скаку вскинула задом, пытаясь избавиться от всадницы. Мэллит мысленно завизжала и в ту же секунду обозлилась на саму себя.
Это она – она, которая в ночь огнеглазого Флоха выпрыгивала из окна и спускалась вниз по дереву – кудахчет как глупая курица, когда опасность грозит её сыну? У неё хватало мужества бродить в одиночку по ночному городу, так неужели ей не хватит мужества сейчас?
Эти мысли молнией проносились у неё в голове, когда краем глаза она заметила толстый сук, на который несла её взбесившаяся лошадь. Извернувшись, как кошка, Мэллит отпустила шею животного и что есть силы вцепилась в толстую ветку. Её вырвало из седла, но удержаться на суку ей всё же не удалось: поболтавшись секунду в воздухе, она рухнула навзничь прямо на мокрую солому, рассыпанную по земле. Рядом валялось какое-то тряпьё и разорванные тюки. Должно быть, кто-то из жителей выкинул лишней хлам, сбегая из тонущего Агариса.
Знакомая фигура в чёрно-жёлтом балахоне загородила переулок. Лошадь Мэллит заржала, поднялась на дыбы, а затем шарахнулась к стене какого-то дома, проехавшись по нему всем боком. Кипарисовый ларец, притороченный к седлу с той стороны, раскололся как орех. Жезл вывалился из него и покатился назад к Мэллит, а освободившаяся лошадь ликующее заржала и помчалась вперёд, мгновенно скрывшись из виду.
«Наследство моего сына!» — стукнуло в мозгу у Мэллит. Резво вскочив на ноги, она рванулась к реликвии, оставленной Альдо на её попечение и инстинктивно прижала её к себе.
— Дочь моя! — произнёс старик в чёрно-жёлтом балахоне.
Мэллит задрожала от этого голоса. Вчерашний кошмар, который сумел прогнать Альдо, вернулся к ней, но теперь он был ближе, намного ближе! Её отец вновь стоял под дождём, протягивая вперёд руки с требовательной мольбой.
Под дождём?.. Но ведь дождь уже окончился!
Вокруг неярко светило солнце, но Мэллит казалось, что она видит отцовское лицо словно сквозь мутное стекло, залитое потоками воды. Он как будто он плакал всей кожей.
— Помоги нам, — шептал он, и его голос так же тёк и расползался шорохами и звоном дождя. — Твоя мать, твои сёстры и братья, все они зовут тебя!
— Ты же умер! — крикнула Мэллит отчаянно – то ли вслух, то ли мысленно.
— Мэллит! — отвечала ей мать. Она стояла на том же месте, где секунду назад был отец, и лицо её тоже текло и подёргивалось влажной рябью.
Мэллит бессознательно подняла жезл, дрожа от ужаса и какого-то липкого омерзения.
Мать отступила на шаг, осуждающе качая головой.
— Недостойная дочь! — произнёс отец. Теперь он стоял на месте матери. — Позор чресл моих!
Мэллит неловко замахнулась, но ударить не смогла. Хотя образы родителей искажались, как отражение в бегущей воде, у неё не хватало духу поднять на них руку.
— Помоги нам! — жалобно звала её мать.
— Пойдём! — повторял отец, и его балахон развевался на ветру, словно поднимались и опускались пёстрые змеиные кольца.
Мэллит невольно отступила, продолжая крепко прижимать к себе жезл. Ещё несколько шагов – и она оступилась, споткнувшись об разбросанное на дороге тряпьё.
— Идём! — властно сказал отец, протягивая к ней руку, чтобы поднять. Его сплошь заливали потоки невидимого дождя, который лил только над его головой.
Молния сверкнула прямо над ним.
Ослепительная и бесшумная, она ударила в шаге от упавшей Мэллит. Отец завизжал неестественно высоким голосом – так завизжала бы огромная крыса, которую сжигают заживо. Чёрно-жёлтый балахон вспыхнул и задымился, а по земле забил в агонии змеевидный хвост, увенчанный на конце рыбьим плавником.
Что это?!.. Это тварь?..
— Мэллит!
Высокий всадник на огненно-рыжем коне несся ей навстречу по переулку. В его руках сиял золотой лук, стрела из которого только что поразила существо, пытавшееся увести её.
Блистательный Робер!..
Но как мог блистательный Робер оказаться здесь?
Мэллит резво вскочила на ноги и, едва всадник поравнялся с ней, со всей силы огрела его жезлом по спине.
Робер успел увернуться. Удар пришёлся главным образом по крупу коня. Тот оскорблённо всхрапнул и показательно лязгнул зубами прямо перед носом у храброй воительницы.
— Мэллит! — воскликнул блистательный Робер поражённо. — За что?..
Он выглядел совсем обычно, только сильно осунулся и похудел, а его глаза и щёки казались сильно запавшими. Он производил впечатление человека, только недавно оправившегося от тяжёлой болезни.
— Я… Я… Что это было?.. — пробормотала Мэллит, прижимая к себе жезл.
Робер быстро спешился.
— Эта тварь хотела сожрать тебя, — объяснил он негромко и мягко. — Чем бы она тебе не представлялась, это всего лишь иллюзия. Они способны наводить их, как закатные твари. Может быть, это и есть закатная тварь. Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Взгляни сама: разве это то, что ты видела минуту назад?
Мэллит отрицательно замотала головой. В двух шагах от неё лежало нечто, похожее одновременно на рыбу и на змею.
Только сейчас она поняла: тварь охотилась не столько за ней, сколько за её сыном!
Блистательный Робер спас её.
— Мэллит? — обеспокоенно позвал он. — С тобой всё хорошо?
— Д-да, — с трудом ответила она. — Но откуда здесь блистательный?
— Я поехал в Эпинэ, — отозвался Робер, — но… гм… заболел по дороге. Выздоровев, я вернулся в Сакаци. Там Матильда сообщила мне, что вы с Альдо отправились обратно в Агарис. Я немедленно поехал следом и уже в пути узнал о здешнем бедствии. Все дороги из города заполнены беглецами. Что здесь стряслось? Потоп?
Мэллит покачала головой: она не в силах была рассказывать о случившемся.
Со свойственной ему деликатностью Робер понял её нежелание говорить.
— Матильда ожидает всех нас в Сакаци с нетерпением, — сказал он бодро, меняя тему.
— Мы сегодня возвращаемся туда, — ответила Мэллит. — Но моя лошадь сбежала.
— У меня есть запасная, — успокоил её Робер. — Лошадь моего друга, Ричарда Окделла. Я захватил её с собой на случай, если он ещё в Агарисе. Но, похоже, что он давно вернулся в Олларию. Так что пока ты можешь воспользоваться ею. Её зовут Сона, и у неё отличный характер.
Мэллит улыбнулась – несмело, но с глубокой признательностью.
— Блистательный очень добр, — сказала она, — и я благодарю его за помощь.
— Но… — Робер растерянно оглянулся, хмуря тёмные брови, — я не понимаю. Где Альдо, Мэллит? Разве он не с тобой?
Мэллит отступила на шаг и, положив руку на живот, ответила спокойно и с достоинством:
— Альдо здесь.
1
Марсель Валме плохо переносил своё заточение.
Его арестовали сразу же после прибытия в Эр-Эпинэ, в последний месяц лета. Слуги, одетые в траур по герцогу Анри-Гийому, встретили его сухо и с подозрением, смотрели недоверчиво и вызвали замкового коменданта. Малосимпатичный офицер по имени Николя Карваль, насупившись, выслушал просьбу доложить о приезде виконта новому герцогу Эпинэ, взял незапечатанную записку принца Ракана, повертел её в руках и удалился, не сказав ни слова. Пять минут спустя Марселя и обоих его кэналлийцев обезоружили солдаты этого самого Карваля, такие же угрюмые и неразговорчивые, как их командир.
Зато Август Штанцлер, обнаружившийся здесь же в замке, оказался куда как многоречив!
Бывший кансильер до тошноты напомнил Марселю дорогого папеньку: грузный, отёчный, ласково-снисходительный, он исключительно мягко стелил жёсткое ложе. Он был старомодно учтив и назойливо-любопытен, и у него явно имелись свои планы на наследника Бертрама Валмона, очень кстати ставшего офицером герцога Алвы.
— Только не говорите мне «мой мальчик», граф! — взмолился Марсель после первого же медоточивого разговора. — Иначе я вспомню, что обязан отбывать сыновнюю повинность только три месяца в году. Предупреждаю вас: я сбегу, чего бы мне это не стоило, если вы продолжите настаивать на своём.
— Я готов рискнуть, мой мальчик, — заверил его Штанцлер, изображая истинно отеческую улыбку.
Робера Эпинэ в замке не было. Как выяснилось, дома никто и слыхом не слыхивал о его возвращении.
Не приехал он и позже. Лето сменилось осенью, а осень в свою очередь пошла на убыль. Марселя поселили в небольшой комнатке подвального этажа, а обоих его кэналлийцев увезли в другое место – Марселю так и не удалось узнать, в какое именно.
Он оказался в настоящем кипящем котле – в самом центре готовящейся смуты.
Вот куда его завело желание оказать услугу принцу Ракану!
Но разве это его вина?.. Увы! Он всегда был слишком чувствителен к чужому очарованию. Синие глаза и острый язык Алвы побудили Марселя очертя голову кинуться на военную службу; золотые локоны и обходительные манеры изгнанника-принца завели его в очаг мятежа. Он был просто не в состоянии противиться собственной натуре! Его поэтическая душа слепо подчинилась врождённому чувству прекрасного и в результате бесславно сгинула во мраке эпинского подвала.
— Ну нет, — бормотал Марсель, греясь у камина (осень уже вступала в свою последнюю четверть). — Больше я не попадусь в эту ловушку. Благодарю покорно! Отныне при виде всяких обаятельных проходимцев я буду представлять их стариками, скрюченными подагрой… И страдающими трясучкой вдобавок! Больше я не стану бегать по их поручениям и угождать их прихотям, что бы они не сулили мне взамен – даже если с королевской щедростью они не сулят ничего!
В конце концов, проза жизни действительно такова: и красавец Алва и сказочный принц-изгнанник со временем поседеют и одряхлеют, обзаведутся сонмом болезней и старческих немощей. Нужно только вообразить себе сегодняшних искусителей в их будущем обличье – и дело, фигурально выражаясь, будет в шляпе.
— С годами я узрю за муки воздаянье…[1] — бубнил Марсель себе под нос, рассеянно скользя по строчкам меланхоличного Филиппа Лепорта[2].
Томик оказался у него благодаря доброте вдовствующей маркизы Эр-При. Эта милая женщина, робкая и казавшаяся вечно испуганной, как загнанная ретивыми охотниками лань, понравилась Марселю. Её тихий голос, скромные манеры и истинное милосердие были как бальзам для его раненого сердца. Она единственная искренне беспокоилась об узнике, хотя только ей одной он и причинил огорчение своим приездом.
— Вы говорите, что мой сын уехал в Эпинэ? — дрожащим голосом спросила она Валме. — Разве он не с его высочеством?
— Я уверен, эрэа, что с ним всё в порядке, — поспешил Марсель утешить несчастную мать. — Должно быть, проводник просто обманул его в надежде на поживу. Но вашего сына не так-то легко захватить. К тому же принц говорил мне, что намеревается обыскать окрестности Сакаци.
В душе он испытывал глубокую жалость. Ему припомнилась странная история с проводником из монастыря святого Гермия и исчезновение Робера Эпинэ в Огненную ночь. Милейший принц Ракан говорил что-то о местных суевериях… Хотя Марселю больше верилось в причины более материального толка. Может быть, новый герцог и сумел выпутаться из неприятностей, но вполне могло случиться, что бедняга давно погиб.
Колокол замковой церкви Эр-Эпинэ внезапно загудел – настойчиво и заунывно.
Валме захлопнул томик Лепорта и поправил огонь каминными щипцами, присланными всё той же маркизой Жозиной вместе с тонким постельным бельём, скатертями и туалетными принадлежностями. Несмотря на то, что заступничеством славной женщины у него было в достатке и дров и торфа, от скорбного гула пробирал озноб.
Звонили как по покойнику.
— Может быть, это Штанцлер преставился? — обнадёжил самого себя Марсель.
На разъяснения караульных рассчитывать не приходилось. Его стерегли солдаты Карваля, а этот господин, как за несколько месяцев вполне убедился Марсель, был сильно предубеждён против дорогого папеньки и всего семейства Валмонов.
В первые дни заключения Марсель злился на себя и рвался на подвиги. Глупец! Простофиля! Как он мог угодить в такую очевидную засаду! Алва саркастически посмеётся над его нелепой авантюрой, как только узнает о ней, говорил он себе. Однако вид несчастной четы Маранов, повешенных в начале осени во дворе замка, изрядно поумерил его пыл. К тому же через месяц стали поступать известия из Олларии: Алва и сам оказался в Багерлее с клеймом государственного преступника. А покуда блистательный Первый маршал прохлаждался в тюремной камере, короля Фердинанда убили фанатики. Так что Марсель сподобился философского озарения и успокоился.
Но философия, вопреки ожиданиям, не утешала.
Колокола продолжали гудеть.
Под окном неторопливо прошлась невидимая отсюда лошадь: оконный проём представлял собою довольно широкое, но не слишком высокое зарешеченное отверстие, пробитое в стене подвала вровень с землёй. Из него вдруг потянуло холодным воздухом с отчётливым душком затхлости и плесени. Марсель поёжился. Какой-то солдат прогуливает коня? Или окно его камеры решили завалить взопревшим сеном в качестве небольшой пытки вонью? Он прислушался внимательнее: кажется, одинокая лошадь потеряла где-то подкову. Её неровный цокот наводил какую-то парализующую оторопь.
Стылая болотная сырость поползла сквозь решётку как гнилой туман. Это сочетание холода и тления было таким неестественным, что мороз пробежал у Марселя по коже.
Ещё немного, и он вообразит под своим окном саму Кладбищенскую лошадь!
Ну уж нет! Он встряхнулся и поднялся. Что бы он ни думал о суевериях, но примеру знатных господ не зазорно последовать. Если принц Ракан верит во всякую нечисть, способную сожрать его ближайшего друга и соратника, то что прикажете взять с виконта Валме? К тому же в этом подвале слишком темно! Он сейчас же зажжёт четыре свечи и расставит их по углам. И пускай колокол Эр-Эпинэ гудит как на похоронах: к виконту Валме не войдёт никакой кладбищенский дух. Кстати: прочесть четверной заговор тоже не помешает. По крайней мере, яркий свет и собственный голос разгонят тоскливый морок. Да, это пустое суеверие, ну и что? Кто его здесь увидит? К счастью, в этом треклятом подвале некому зубоскалить над слабонервным офицером по особым поручениям.
Успокоив свою совесть этими рассуждениями, Марсель запалил свечи, с грехом пополам прочитал четверной заговор (как выяснилось, он почти забыл его) и снова уселся у камина с твёрдым намерением опять погрузиться в меланхоличные злопыхания Лепорта.
На душе у Марселя явственно полегчало. Даже настроение чуть-чуть приподнялось. Отложив Лепорта, он ещё раз прислушался.
Одинокая лошадь удалилась, но замковый колокол продолжал гудеть. Такой долгий звон на памяти Марселя случался впервые.
Что же всё-таки произошло? В Эр-Эпинэ скончалась какая-то важная особа? Уж не Штанцлер ли, чем Леворукий не шутит?
А вдруг это маркиза Жозина?
Марсель вздрогнул при этой мысли. Бедная женщина, сохранившая в зрелом возрасте застенчивое очарование девушки, имела слабое сердце. А если оно не выдержало неопределённости и остановилось от тревоги за единственного оставшегося сына?
Взбудораженный дурным предчувствием, Марсель снова встал. Создатель, если ты существуешь, ты не допустишь подобной несправедливости!
«Спрошу у караульных, — подумал он. — Не убьют же они меня, в конце концов, если я осведомлюсь о здоровье вдовствующей маркизы? Ведь если я не сижу на хлебе и воде в каком-нибудь карцере, этим я обязан именно ей».
Он решительно двинулся к двери, собираясь постучать в неё, чтобы привлечь внимание стражи. Однако не успел сделать и четырёх шагов.
Дверь распахнулась сама, стремительно и резко, словно её изнутри толкнул разъярённый носорог. Тяжёлая дубовая створка загрохотала, ударившись о стену и лязгнув наружным засовом. В проёме показался граф Штанцлер – потный, побагровевший, набычившийся как взбесившийся буйвол. Он ввалился внутрь, рывком захлопнул дверь, поискал засов, которого с этой стороны не было, метнулся к камину и, пыхтя, подтащил ящик для дров, а затем, дико осмотревшись по углам, освещённым четырьмя свечами, тяжело рухнул на один из двух стульев, имевшихся у Марселя в распоряжении.
При этом он беспрестанно бормотал что-то себе под нос, яростно и неразборчиво, захлёбываясь словами.
Подобная бесцеремонность переходила всякие границы. Всё-таки это была камера виконта Валме, а не проходной двор!
Марсель с достоинством встал перед бывшим кансильером:
— Любезный граф, чему обязан таким неожиданным визитом? Для допроса уже немного поздновато, вы не находите?
Штанцлер не обратил на его слова ни малейшего внимания: он слепо шарил руками по груди, словно пытаясь найти под камзолом оружие или защитный амулет.
— Он был прав… Он был прав! — вырывалось у него изо рта безостановочно.
— Кто был прав? — осведомился Марсель, приподнимая левую бровь совсем по-алвовски.
— Ла Риссан, — отозвался Штанцлер, задыхаясь. — Она умерла, умерла!
Сердце Марселя ёкнуло.
— Надеюсь, вы говорите не о маркизе Эр-При, граф? — спросил он, почти не надеясь услышать обнадёживающий ответ.
— Я здесь не при чём! — вдруг тоненько взвизгнул Штанцлер. — Ни при чём, слышите! Я добивался власти только для неё! Для неё!.. — истерически выкрикнул он, нелепо жестикулируя. — А если и для себя, — добавил он тут же, дрожа как в лихорадке, — то не ей меня упрекать! Она сама… Она сама убивала!
Марсель поднял вторую бровь. Не похоже, чтобы речь шла о маркизе Эр-При.
— Вы кого-то убили, дорогой граф? — поинтересовался он прокурорским тоном.
— Я не убивал! — завопил Штанцлер срывающимся фальцетом. — Я её не убивал! Она сама виновата! Она хотела этого. Я действовал в её интересах – всегда, слышите, всегда! Моей вины тут нет. Оставь меня в покое! — взвизгнул он, нашарив, наконец, эсперу на шее и выставляя её перед собой. — Уходи! Не хочу тебя видеть!
Марсель остолбенел от удивления. Только сейчас он сообразил: то, что он первоначально принял за ярость, было ужасом – почти животной паникой.
— О ком вы говорите? — спросил он, начиная понимать, что не понимает вообще ничего.
Штанцлер неожиданно разрыдался – в голос, как истеричная баба, трясясь в крупном ознобе. Он заслонил руками лицо, и по его коротким толстым пальцам, украшенным перстнями, потоком полились крупные слёзы.
— Я не хочу… — лопотал он неразборчиво, — не хочу, не хочу, не хочу!..
Марсель пожал плечами и сел на стул. Его любопытство было возбуждено, но приходилось выжидать.
Постепенно Штанцлер затих, обессилев от сильных переживаний. Его всхлипывания и бормотание становились всё реже. Марсель придвинул к себе бутылку вина (её принесли вместе с ужином), налил бокал и подтолкнул его поближе к бывшему кансильеру. Тот не сразу понял смысл немого приглашения, но потом до него всё же дошло. Он принял бокал трясущейся рукой и выпил его, щедро залив вином подбородок и воротник. Почти сразу же на него напала икота. Он задыхался и сипел, судорожно силясь ухватить посиневшими губами глоток воздуха. Вид у него был жалкий и отвратительный.
Марсель бестрепетно налил второй бокал и помог Штанцлеру донести его до рта не расплескав.
Это помогло.
— Я не виноват! — снова забормотал Штанцлер, видимо, не в силах перестать оправдываться. — Я думал только о ней! Клянусь. Ведь я любил её. Я любил только её!
— Кого? — спросил Марсель. — О ком вы говорите?
— О моей дочери, — неожиданно ответил Штанцлер. — О моей несчастной дочери!
И снова разрыдался. Его судорожные всхлипы до отвращения походили на рвотные позывы.
Мысли Марселя разбежались как мыши, потревоженные веником.
— А я полагал… — медленно проговорил он, — а я-то полагал, любезный граф, что вы старый холостяк!
— Д-да… Х-холостяк… — с трудом выговорил Штанцлер: его горло свело пароксизмом.
— О! — произнёс Марсель легкомысленным тоном. — Так у вас есть ублюдок! Но это же самое обычное дело, дорогой граф! У меня у самого есть двое или трое ублюдков. Не помню точно сколько именно.
Штанцлер даже на секунду перестал давиться слезами: его, похоже, потрясло легкомыслие виконта.
— Но я абсолютно убеждён, что вы заботились о вашей дочери как любящий отец, — тут же добавил Марсель сочувственным тоном.
Штанцлер трясущейся рукой потянулся к опустевшей на две трети бутылке. Предупредительный Марсель догадливо подсуетился и налил бывшему кансильеру третий бокал.
Тот выпил, чуть-чуть успокаиваясь. Его взгляд начинал потихоньку стекленеть: любитель травяных отваров явно отвык от крепких напитков.
— Вы не знаете, каково это… — нечленораздельно забормотал он, невидящим взглядом уставившись перед собой. — Вам не понять… Вы слишком ветрены! А я был одинок – всегда. Мне шёл четвёртый десяток… Каролина тоже была не молода, и они с Ариго окончательно осточертели друг другу. Если Каролине захотелось меня, то почему бы и нет? Она была ловкая женщина и могла бы стать полезной. Но потом… Потом родилась Кат…
Штанцлер схватился рукой за горло и сжал его, словно пытаясь удержать это имя у себя в глотке.
Однако Марсель сразу сообразил: королева! От любопытства даже уши у него под волосами поднялись и насторожились как у собаки.
— А потом родилась ваша дочь, — услужливо подсказал он, подливая вина в бокал. — Разумеется, это было прелестное дитя!
— Прелестное, — заплетающимся языком подтвердил Штанцлер. — Чудесное, необыкновенное! Моя дочь. Вылитая мать лицом, но ум, характер, воля – о, всё это досталось от меня, то была плоть от моей плоти! Знаете ли вы, каково это: понимать, что больше не одинок? Тогда я почувствовал, что для меня больше нет ничего невозможного. Она станет всем, и я стану всем вместе с ней!
— И ваша дочь стала королевой? Катарина? — неосторожно спросил Марсель: этот вопрос просто жёг ему язык.
В помутившемся взгляде Штанцлера блеснул животный ужас.
— Нет! — выкрикнул он, хватая Марселя за руку. — Не называйте её по имени! Она войдёт! А если она войдёт, то нам обоим несдобровать – и вам тоже, мой мальчик! И вам тоже!..
Марсель кинул быстрый взгляд на дверь, припёртую ящиком для дров. Всё было ясно. Штанцлер свихнулся.
— Вряд ли, ведь снаружи охрана, — ответил он.
— Охрана, — бессмысленно повторил за ним Штанцлер и, снова схватившись за эсперу, принялся её целовать. — Пусть Четверо охранят нас от всякого зла!
— А почему звонят в колокола? В замке что-то произошло? — осведомился Марсель небрежно, желая отвлечь собеседника от приступа дикого фанатизма.
— В замке? — машинально переспросил Штанцлер: похоже, вопрос едва дошёл до его сознания. — Нет. Звонят из-за Левия.
— Левий? — встрепенулся Марсель. — Магнус Ордена Милосердия? Разве он умер?
— Почему умер? — удивился Штанцлер. — Он привёз новости из Агариса. Они вывели всех из равновесия… Ох, простите меня, мой мальчик! — вдруг осклабился он, словно спохватившись и впервые сообразив, где именно он находится. — Я не в себе!.. Потерял самообладание… Я пришёл к вам, ища покоя и отдохновения. Д-да, п-покоя и от-тдохновения… Доживите до моих лет, и вы поймёте: это самые драгоценные вещи в мире. Я невольно нарушил ваше уединение, — продолжал он, с трудом оглядываясь. — Н-надеюсь, вы не в обиде, мальчик мой, что я навязал вам своё общество?..
«Отдохновение! — подумал виконт презрительно. — То-то он влетел сюда как взбесившийся носорог!».
— Знаете, граф, — произнёс он вслух, — я, похоже, заблуждался на ваш счёт. Представьте себе: я всегда считал вас сторонником Раканов. А выясняется, что втайне вы держите руку Олларов. Ведь ваша дочь королева. Вот так приятный сюрприз!
В осоловевших от слёз и вина глазах Штанцлера загорелся недобрый огонёк – слабый, едва тлеющий.
— Раканы… — промычал он. — Раканы… Их дело правое, но им никогда не вернуться.
— Зачем же тогда вам понадобился весь этот мятеж?
Штанцлер понурился: казалось, он весь как-то внезапно обмяк.
— У меня свои интересы, мой мальчик… — пробормотал он словно в пьяном бреду. — Ракан – удобная вывеска… И для фанатиков, вроде Карваля, и для людей похитрее… Политика – это карточная игра. Ведь вы картёжник?
— О да! — кивнул Марсель. — И каковы ваши ставки?
— Я старый больной человек… Я никогда не был врагом покойному королю. Напротив: я всеми силами стремился к тому, чтобы августейшая чета правила спокойно – без Дорака и Алвы. Теперь королём должен стать Карл. Но она потеряла его! — воскликнул он, опять выпрямляясь и устремляя на дверь возмущённый и испуганный взгляд. — Потеряла собственного сына! Мать! Дурная мать. Разве это я виноват, что она дурная мать? — патетически вопросил он, обращаясь к Валме. — Разве я виноват, что она спустила все мои труды в постелях с любовниками?
— Дети часто бывают неблагодарны, — сочувственно сказал Марсель, усердно подливая в бокал.
— Да! Неблагодарная! — горячо согласился Штанцлер, жадно глотая вино. — Смеет попрекать меня!.. — Он поперхнулся и вдруг скорчился на стуле. — Не хочу её больше знать, не хочу! — застонал он, хватаясь за волосы. — Я дал ей жизнь. Я дал ей корону. Я защищал её от Дорака. Разве это я виноват, что она умерла? — Он испуганно замер и повторил каким-то диким шёпотом: — Разве
Марселя как камнем ударило.
— Что? — воскликнул он. — Королева умерла?
Штанцлер горестно обхватил руками голову и тихонько завыл – тоскливо, как пёс на луну.
— Так это по ней звонят весь вечер? — спросил Валме, прислушиваясь к колокольному гулу, который то затихал, то вновь набирал силу.
Кансильер не услышал вопроса. Марсель протянул руку и энергично потряс его за плечо:
— Это звонят по королеве?
— Что? — тупо переспросил Штанцлер, подняв перекошенное горем лицо. — Нет. Звонят по приказу Левия. В Агарисе умер Эсперадор.
Марсель отступил, удивлённый. Эсперадор Юнний умер! Вот это новости! Похоже, за то время, которое он провёл в своём подвале, в мире произошло много интересного.
Но если Святой престол остался без наместника, то Агарис не сможет помочь эсператистам в их мятеже. Кардиналам придётся собраться на конклав. Им будет не до Штанцлера с его интригами.
Эта мысль так поразила Марселя, что он произнёс её вслух.
— Так ваша эсператистская ставка бита, не так ли, граф? — спросил он.
Штанцлер медленно повернул к нему голову. Глаза его были ещё мокры от слёз, но Марсель заметил, что тлеющий в глубине расширенных зрачков недобрый огонёк разгорается сильнее.
— Моя ставка – это вы, — проговорил кансильер медленно, словно через силу, жуя губами воздух. — Разве Алва не пожелает выкупить вашу свободу в обмен на принца Карла?
— Так принц у Алвы? — спросил Марсель. — Но разве я сто́ю целого кронпринца?
Штанцлер помолчал, размеренно покачивая головой, как гадюка перед нападением.
— Если Алва найдёт Карла, — продолжал он как человек, одержимый одной идеей, — почему бы ему не отдать его в обмен на вас?.. Я знаю: он может бросить вас, как Катарину… Он дурной человек, мой мальчик, вам не следовало бы доверять ему… Но есть ещё ваш отец. Вряд ли Алве захочется ссорится с Валмонами. Ваш отец способен поднять против него всю оставшуюся часть Эпинэ.
Так вот какую сделку имел в виду Штанцлер, когда сажал его в эпинский подвал! Он рассчитывал сыграть на отеческих чувствах папеньки, торгуясь за Карла Оллара.
— Что такое вы говорите, граф! — произнёс Марсель как можно более легкомысленным тоном. — Я не настолько ценен, как вы воображаете. У моего отца есть ещё три сына. Боюсь, что папенька только подивится моей глупости и посчитает, что я вполне заслуживаю наказание за свою дурь.
Штанцлер медленно закивал головой.
— Возможно, возможно… — пробормотал он заплетающимся языком. — Не исключено, что вы куда ближе к истине, чем думаете… (Марселя невольно пробил холодный пот). Но в таком случае вы совершенно бесполезны… Совершенно бесполезны.
— Вот именно, — с готовностью подхватил Марсель, делая хорошую мину. — И вы вполне могли бы отпустить меня на все четыре стороны.
Штанцлер пьяно захихикал, заколыхавшись на своём стуле.
— О нет-нет, вы не так меня поняли, милый виконт! — пояснил он. — Вы бесполезны
Марсель на мгновение онемел от этого чудовищного заявления.
— Мёртвый я опасен! — возразил он. — Пусть я не сто́ю кронпринца, но всё-таки сто́ю достаточно, чтобы отец и Алва отомстили за меня. Предупреждаю вас: моя семья и близкие будут очень расстроены, если со мной что-нибудь случится у вас в плену.
— Вот именно, мой мальчик! — одобрительно закивал Штанцлер, как довольный учитель смышлёному ученику. — Ведь вашему батюшке и Ворону будет неприятно видеть вас убитым? Они впадут в бешенство, так?
— Вам-то какая выгода с их бешенства? — поинтересовался Марсель, незаметно поёжившись. — Разве в вашем положении разумно дразнить чёрного льва? А живой я мог бы примирить вас с герцогом Алвой.
Плечи Штанцлера мелко затряслись. Марсель было подумал, что кансильер вновь решил разрыдаться, но оказалось, что тот заливисто смеётся – безудержно и безостановочно.
— Что вы находите смешного в моих словах? — с неудовольствием спросил Марсель.
— Бедный мальчик! — проговорил Штанцлер, сотрясаясь всем телом. — Я и не думал, что вы так наивны. Примирить меня с Алвой! Ха-ха-ха! Он скажет, что я не стою той верёвки, на которой он меня повесит.
Марсель содрогнулся. В этом смехе было что-то чудовищное, почти безумное.
— Я не понимаю вас, граф, — сказал он. — Неужели вы надеетесь выменять кронпринца на мою голову? Вы действительно думаете, что я буду полезнее вам мёртвый?
Штанцлер всем телом потянулся к нему через стол.
— А если кронпринц мёртв? — поинтересовался он, приближая к Марселю искажённое смехом лицо. — Одно мёртвое тело сто́ит другого, не так ли, мой мальчик? Смерть за смерть, боль за боль? Разве это не равноценный обмен?
Марсель отшатнулся. Штанцлер снова захихикал, а потом принялся утирать слезящиеся глаза носовым платком, извлечённым из-под обшлага рукава.
— Ну-ну-ну! — говорил он заплетающимся языком, изображая отеческую улыбку, которая на его мокром и искривлённом лице казалась почти непристойной. — Это всего лишь шутка, глупая шутка! Я пьян, вот и шучу как паяц. Скоро всё наладится! Разумеется, вы помирите меня с Алвой. Ведь я, как вы сказали, скорее сторонник Олларов, чем Раканов. Мы оба заботимся о благе Талига. Мы скоро найдём общий язык, мой мальчик! Мы станем лучшими друзьями.
«Он убьёт меня сегодня», — оторопело понял Марсель. — «Прикажет расстрелять. Повесить. Или отравит».
Штанцлер тем временем развязно болтал с напускным добродушием:
— Это всё ваше вино, мой мальчик! Я совершенно отвык от него. Как вы можете пить такую гадость! Посудите сами: я сделался сам не свой, стоило вам шутки ради подпоить меня. Эх, молодость, молодость! Вы, юные бездельники, не щадите нас, стариков. Но это пустяки, мой мальчик, пустяки. Я вовсе не в обиде на вас. Я понимаю: у вас просто нет иных развлечений.
«Он ненавидит меня», — думал Марсель с ужасом. — «Он выболтал мне свою тайну!».
Он беспомощно оглянулся, и взгляд его случайно упал на каминные щипцы.
Штанцлер вцепился обеими руками в стол, очевидно желая вернуть себе чувство равновесия и хотя бы часть прежнего самообладания.
— Я очень надеюсь, что вы станете посредником в наших переговорах с герцогом Алвой, — выговорил он, силясь стряхнуть с себя опьянение. — Вы ведь имеете на него влияние, как вы только что намекнули!.. Я с радостью прибегну к вашим услугам. Правда, остаётся Карваль. Он фанатик, мой мальчик, поэтому с ним трудно иметь дело… Но уверяю вас, я найду способ убедить его. Мы обсудим ваши полномочия прямо сейчас. Завтра кардинал Левий отправится в ставку герцога Алвы, и вы поедете вместе с ним – под охраной, разумеется. Не думайте, чтобы я не доверял вашему слову. Упаси Создатель! Нет, я вполне полагаюсь на вашу честь и отпустил бы вас одного… Но Карваль не согласится. Вы сообщите Алве наши с вами условия.
—
— Мы обсудим их прямо сейчас, — с готовностью отозвался Штанцлер. — Прямо сейчас, мой мальчик!
— Мы? Но ведь я не мятежник.
— О, я приму любой ваш совет! Ведь я сторонник мира, и я с радостью пожму руку герцогу Алве, если вам удастся свести нас… Вы ведь приложите все свои силы, не так ли? У нас впереди целая ночь, чтобы обсудить это! Вся ночь. Давайте выпьем ещё – хоть вина, хоть воды. У вас ведь найдётся второй стакан, мой мальчик?
О да, чтобы бросить туда отраву! Марсель незаметно протянул руку к щипцам и уцепился за их рукоять.
— Как целая ночь? Разве вы сегодня не ляжете? — спросил он машинально.
— Нет! — воскликнул Штанцлер, задрожав всем телом. — Я побуду с вами… Бессонница, знаете ли! К тому же в замке идёт панихида, и мне не хотелось бы оставаться там. Вы не стесняйтесь старика, ложитесь, если вам угодно. У нас будет достаточно времени, чтобы обсудить вашу миссию. Это не к спеху, это не к спеху… Спите. Ведь до утра ещё так далеко!..
И Штанцлер, снова задрожав, прикрыл лицо ладонью. Марсель, выждав полминуты, резко дёрнул щипцы на себя. Они ударились о каминную решётку, но кансильер не успел поднять голову: Валме с силой опустил своё импровизированное оружие на его затылок.
Звук удара вышел глухим, точно Марсель разбил трухлявый пень. Лоб Штанцлера стукнулся о столешницу, и всё его тучное тело обмякло, распластавшись на ней.
«Вот и конец эпинскому мятежу», — подумал Марсель в ступоре. — «Право, Алва должен быть мне благодарен за это».
Вытянув шею, он опасливо присмотрелся к бывшему кансильеру. На седых волосах расползалось багровое пятно, и крупные капли крови уже скатывались из-под каминных щипцов на высоко задравшийся воротник камзола.
Штанцлер оставался неподвижен и производил впечатление трупа.
«Он и есть труп, кошки закатные!».
«Что же мне делать?» — лихорадочно думал Марсель. —«Если его найдут здесь, мне не избежать расстрела или того хуже – виселицы! А его непременно будут искать, и хорошо, если кто-нибудь не ввалится сюда прямо сейчас».
Однако у него на душе немного полегчало: Штанцлер был гораздо опаснее Карваля со всеми его солдатами. Особенно после того, как выдал свою главную тайну.
Королева – его дочь!
Карл Оллар, где бы он ни был, теперь окончательно потерял права на престол. Внуку Штанцлера нечего делать на троне Талига.
Алва должен узнать об этом.
Марсель сунулся к окну, но увидел лишь то, что знал и прежде: решётка была очень крепкой. Он оглянулся на дверь, всё ещё припёртую ящиком для дров. Такой малостью солдат не удержишь.
Впрочем, Штанцлер, кажется, сказал, что собирается пробыть до утра? Значит, время ещё есть.
Но что делать? Уложить тело на кровать? Тьфу, что за глупость! Довольно странно притащиться к узнику и завалиться спать в его постель! Лучше будет просто посадить его в алькове. Так, словно они беседуют. Обсуждают подробности мифической переговорной миссии, о которой Штанцлер так оживлённо распространялся всего пару минут назад.
Марсель шагнул было к телу, но ужас сковал его движения. При мысли о том, что он находится наедине с человеком, которого только что прикончил, Валме сильно замутило.
Что за напасть! Что с ним такое? Разве он не убивал в бою? Разве он не ходил по палубе, усеянной трупами от носа до кормы, и не распевал при этом во всё горло? Почему же сейчас от трясётся при виде одного трупа, как истеричная девица?
К тому же кто говорит о трупе? Штанцлер может быть просто ранен. Возможно, он всего лишь потерял сознание! Марсель ведь не проверял его пульс. А офицер Первого маршала по особым поручениям способен оказать помощь бедолаге, которому размозжили череп каминными щипцами.
Марсель решительно сорвал с себя колет и закатал рукава сорочки. Вытряхнув из сундука салфетки и полотенца, любезно предоставленные ему маркизой Жозиной, Марсель соорудил нечто вроде повязки на голове бывшего консильера. Кровь упрямо просачивалась сквозь слои материи, но он не сдавался. Поверх он намотал пёстрый платок, подаренный друзьями-кэналлийцами. Его манипуляции придали Штанцлеру поразительный вид – одновременно жалкий и залихватский.
Зато теперь раны не было видно.
Перенеся свой стул в альков постели, Марсель ухватил Штанцлера за пояс и с трудом перетащил туда его грузное тело. Здесь возникли новые сложности: «раненый» никак не хотел садиться, постоянно норовя соскользнуть на пол. Марсель едва ли не зубами дотянулся до простыней и, разодрав их, принялся привязывать упрямого кансильера к спинке и сиденью. В конце концов ему это удалось, хотя и не вполне удачно: Штанцлер сидел, горестно скособочившись, неловко свисая на одну сторону.
Марсель отёр пот со лба и, подумав, накинул на него свой плащ.
Теперь сцена убийства стала выглядеть безобидно, даже отчасти по-домашнему. Штанцлер походил на доброго дядюшку, пришедшего вразумить племянника на сон грядущий, и задремавшего на стуле у его ложа. Чем не идиллия? Марсель перевёл взгляд на себя.
Его рубашка была вся измазана кровью.
— Кошки закатные!
Марсель схватил свой халат, лежавший в изножье кровати, и закутался в него. Теперь он походил на человека, собирающегося лечь или только что вставшего с постели – за стаканом воды, например.
Его колотила мелкая нервная дрожь.
«И что теперь? — лихорадочно соображал он. — Было ли у него оружие?».
Оружие у Штанцлера было: короткий и широкий кинжал, подвешенный к поясу. Марсель снял его и спрятал в рукаве собственного халата.
Дальше предстояло самое сложное: постучать в дверь, чтобы привлечь внимание охраны, и сообщить, что граф Штанцлер просит одного из караульных войти внутрь за его распоряжениями. А после этого положиться на удачу и на Леворукого.
К тому же, если в замке идёт панихида по Эсперадору, солдат могли позвать на неё. Если повезёт, то охранников будет вполовину меньше, чем обычно: всего двое.
Марсель глубоко вздохнул, как перед броском в воду, отодвинул ящик для дров в сторону и несколько раз стукнул кулаком в крепкую дубовую доску. Караульные откликаться не торопились. Возможно, проклятые эсператисты молились, а возможно, тянули тинту за упокой души Юнния. Нервное напряжение Марселя достигло своего предела: он нетерпеливо выругался, ещё раз саданул кулаком по двери и с силой дёрнул её на себя.
___________________
[1] Филипп Депорт. «С годами я узрю за муки воздаянье»
[2] В роли Филиппа Лепорта выступает Филипп Депорт.
[3] Поспешай медленно
2
Дверь поддалась, словно стояла незапертой. Это было так чудовищно неправильно, что Марсель весь сжался, как заведённая до предела пружина. Он судорожно вцепился в кинжал Штанцлера, спрятанный в широком рукаве халата, и настороженно просунул голову в щель между косяком и тяжёлой створкой.
В караульной царила темень. Факелы не горели; огонь в очаге погас. Вокруг стоял пронизывающий холод и вдобавок сильно воняло плесенью: всё-таки подвал, что ни говори, всегда держит влагу.
Неужели Штанцлер отпустил солдат Карваля прежде чем явиться к узнику? Или известие о смерти Эсперадора привело эпинских мятежников в такое смятение, что в замке начался хаос?.. Размышлять об этом было некогда.
Марсель бесшумно проскользнул в дверную щель, торопливо пересёк караулку и выскочил в тёмный коридор, сырой и стылый, как подземный лабиринт.
Солдат не было и здесь.
Темнота казалась настолько плотной, что давила почти физически. Марсель осторожно нащупал стену и вздрогнул, случайно попав в холодное пятно плесени. Брезгливо скривившись, он крадучись двинулся вперёд.
Коридор заканчивался лестницей. Споткнувшись в темноте о нижнюю ступеньку, Марсель остановился и прислушался.
Подвал словно вымер. Вокруг царила гулкая тишина.
Взбудораженный неожиданным везением, Марсель начал подниматься, поминутно замирая и озираясь. Ни шороха, ни звука. Только его собственные туфли шаркали по камню – так испуганные мыши шуршат в поисках норы.
Входная дверь стояла приотворённой. Свежий воздух, проникавший со двора, был заметно теплее подвального, и казалось, что снаружи светлее, чем внутри, хотя уже царила глубокая ночь.
Марсель просочился на крыльцо как привидение. Сам знаменитый Вальтазар позеленел бы от зависти, увидев его маневр. Но любоваться было некому: двор был полностью загромождён штабелями бочонков, ящиками и тяжело гружёнными телегами, из-за которых в свете звёзд то тут, то там поблёскивали длинные дула кулеврин и фальконетов. Слева доносилась отрывистая речь и слышалось движение. Марсель припомнил, что несколько дней назад мятежники начали устанавливать артиллерию на верхние площадки Эр-Эпинэ. Вероятно, рабочие готовили деревянные платформы для подъёма орудий на Герцога и Герцогиню – башни, возвышавшиеся по обеим сторонам от замковой церкви.
Следовало убраться отсюда как можно скорее.
Марсель немного помнил здешнюю топографию: в плане замок представлял собою треугольник с тремя мощными башнями по вершинам. В прежние времена его окружал глубокий ров с водой и земляная насыпь, но после приснопамятного восстания Эгмонта Окделла кардинал Сильвестр приказал сровнять насыпь и завалить ров, а главную замковую башню – двойную, находившуюся на въезде и заключавшую в себе подъёмные ворота – снести до основания. В результате внутренний двор стоял теперь нараспашку, беззащитный перед любым вторжением и открытый всем ветрам. Когда Марсель прибыл сюда летом, въезд напомнил ему щербатый оскал человека, которому выбили передние зубы.
Сейчас с той стороны тянуло резким запахом навоза: похоже, мятежники спешно пытались восстановить защитную насыпь. Марсель пригнулся и, прячась за телегами, бесшумно двинулся к выходу. Прямо под его ногами блеснула узенькая полоска изморози – словно тропа, едва намеченная крупинками сухого снега и мелкого слюдянистого льда. Казалось, кто-то набросал хлебные крошки, указывая верный путь, как мальчик-с-пальчик из старинной эпинской сказки. Марсель решил слепо довериться этому знаку.
Он не прогадал: ему удалось выйти никем не замеченным. Он слышал голоса солдат, стоявших на страже возле насыпи и у частокола, который возводили рядом. Он прошёл буквально в нескольких шагах от дозорных и повернул за угол стены, чудом разминувшись с караулом.
Ему удалось сбежать! Леворукий явно покровительствовал грешнику.
Оставалось добраться до редкого леска, окаймляющего берег речки, которая протекала к востоку от Эр-Эпинэ, и отыскать способ переправиться на другую сторону – там, в нескольких хорнах к северу, по слухам, располагался лагерь Алвы. Марсель надеялся, что правильно истолковал все слышанные им намёки и обрывки солдатской болтовни.
Но добраться до леса было не так-то просто: между ним и замковой стеной лежало поле, лысое, как тонзура монаха. И хотя луна скрывалась за облаками, света звёзд могло оказаться достаточно для какого-нибудь зоркого стрелка, не ко времени глянувшего в эту сторону.
Марсель нёсся во весь дух и уже достиг первых кустов орешника, когда уловил у себя за спиной цокот лошадиных копыт. Лошадь шла неторопливо и, похоже, прихрамывала.
Вероятно, это загулявший крестьянин возвращается домой с поздней попойки. Но, увидев среди ночи незнакомца, он вполне мог завопить благим матом, и поэтому Марсель поспешно юркнул в ближайший куст.
Он не успел даже затаить дыхание: цокот копыт затих. Марсель таращился сквозь ветки до рези в глазах, но перед ним лежало только голое поле, которое он только что пересёк. Припозднившийся крестьянин исчез, словно растворился в воздухе.
Пот, выступивший у Марселя во время бега, быстро остывал на ночном морозе, отчего тонкая рубашка становилась почти ледяной. Виконт чувствовал, что быстро и неотвратимо коченеет. Наступающая зима давала о себе знать немилосердным холодом.
Если он продолжит прятаться в лесу, то околеет ещё задолго до наступления утра. Нужно найти укрытие, хоть в барсучьей норе, хоть в дупле, а лучше – украсть какую-нибудь крестьянскую одежонку и лодку, чтобы переплыть реку. Тогда у него появится надежда добраться до Ворона. Конечно, выше по течению был мост, но он проходил прямо посередине деревни, соседствующей с Эр-Эпинэ, и на нём наверняка стояли заставы.
Придя к этому решению и окончательно замёрзнув – ещё бы, ведь он был лишь в одном халате и домашних туфлях! – Марсель полез обратно из кустов. Но, едва лишь он высунул голову, как почти столкнулся с лошадиной мордой, злорадно оскалившейся ему навстречу. Треклятая кляча стояла затаясь у другого конца орешника, поджидая его.
Марсель, обмерев, поднял глаза: на кляче возвышалась фигура наездника, прямая и тонкая, принадлежащая явно не подвыпившему крестьянину. Однако мельком Марсель заметил, что сидит она в седле как-то боком, по-женски, свесив в одну сторону обе ноги, укрытые пышной юбкой.
Хвала Леворукому! Это не дозорный!
— Уф, сударыня! — воскликнул Марсель, от облегчения едва не сев на острые сучья орешника. — Как вы меня напугали!
— Выходите, сударь, — ответил ему спокойный мелодичный голос, показавшийся Марселю чрезвычайно знакомым.
Он размышлял недолго: едва опознав эти отрешённо-неземные интонации, он выкатился из куста с резвостью теннисного мячика.
— Эрэа! Государыня! — восклицал он в ажитации, шаря рукой по шевелюре в попытке сорвать несуществующую шляпу и раскланяться с приличным дворянину изяществом. — Тысяча дохлых кошек!.. Тысяча извинений, сударыня! Виконт Валме к услугам вашего величества!
Кляча злорадно всхрапнула и кивнула ему в ответ пегой мордой.
Марсель невольно вздрогнул. В свете звёзд королева показалась ему тёмным безликим силуэтом, холодным, как сама зима.
«Она умерла!» — горестно взвыл в его памяти мёртвый Штанцлер.
Как королева могла оказаться здесь – одна, на хромой кляче, без всякого сопровождения? Разве её не содержали в Атрэ-Сорорес под арестом?
Может быть, она тоже сбежала?
«Она умерла!» — истерически повторил голос покойного Штанцлера.
Марсель инстинктивно сделал шаг назад, чувствуя, что волосы на его голове сами собой зашевелились. Хромая кляча тут же шагнула ему навстречу, сократив дистанцию.
— Что вы делаете в кустах, виконт Валме? — ровно спросила королева из темноты.
— Я… э-э… Я… — бормотал Марсель, продолжая пятиться задом, как и положено настоящему придворному. — Искал встречи… С герцогом Алвой, государыня.
— В кустах? — холодно поинтересовался силуэт королевы.
— Я… Э-э… Размышлял, как к нему переправиться… Через реку.
— Для этого вам нужна лошадь, виконт, — рассудительным тоном сказала королева, продолжая наступать на беднягу Валме. — Возьмите мою.
— Нет! — в ужасе выкрикнул Марсель, шарахнувшись от пегой кобылы, но тут же взял себя в руки. — Чтобы я лишил лошади ваше величество? Нет, никогда!
Кляча оскорблённо оскалилась. Её крупные синеватые зубы и почти человеческая ухмылка пугали Марселя так, что он побежал – задом, чудом ухитряясь не споткнуться.
— Почему вы отступаете, виконт? — спросила королева с холодным неудовольствием, нагоняя его. — Вы не рады мне?
— Счастлив, ваше величество! — отозвался Валме так горячо, как только позволяли громко лязгающие зубы. — Но ваше величество наверняка ждут в Эр-Эпинэ. Там все будут в восторге узнать, что ваше величество живы!
Пегая кобыла неожиданно остановилась.
— Кто вам сказал, что я умерла? — спросила мёртвая королева ровным отстранённым тоном.
— Мне… Мне… Граф Штанцлер! — вырвалось у Марселя против воли. Имя выскочило у него из горла так, словно кто-то вытянул его, как пробку из бутылки.
— Вы убили его, — холодно прозвучало в ответ. — Вы заслуживаете отмщения, сударь. Я вижу у вас на груди кровь моего отца.
Тонкая рука вытянулась вперёд, указывая на пятна, которые Марсель прятал под халатом. Виконту почудилось, что тонкая холодная игла ткнула его в грудь. Позабыв про этикет, он повернулся к королеве спиной и со всех ног бросился к деревне. Он мчался молча, сцепив зубы, но, оглянувшись на ходу через плечо, чуть не упал: Кладбищенская лошадь – теперь-то Марсель не сомневался, что она существует! – не отставала от него ни на шаг, хотя, казалось, едва брела, неторопливо перебирая копытами. Одну подкову она где-то потеряла, и её цокот, неровный, прихрамывающий, производил жутковатое гипнотическое впечатление.
— Вам не скрыться, виконт, — спокойно и холодно произнёс выходец за спиной. — Убийца моего отца принадлежит мне.
Вместо ответа Марсель прибавил ходу. Он мчался так, как никогда в жизни; сердце колотилось у него в горле, прямо под кадыком.
Вторично оглядываться не было нужды: пегая морда кобылы внезапно выглянула из-за его левого плеча и дурашливо оскалилась. Марсель шарахнулся вправо и выскочил на тропинку, ведущую к окраинам деревни. Первые домишки уже показались в нескольких сотнях бье впереди. Там были люди! Существа из плоти и крови, как и он сам. Только бы добраться до них! Он закричит, что есть мочи, он станет звать на помощь. Пусть его снова поймают и посадят в подвал – это будет намного лучше жуткого ночного бега с выходцем за спиной. Только бы хватило дыхания!
Марсель вылетел на деревенскую улочку, нелепо размахивая руками и хрипя: он задыхался, а грудь его разрывалась от напряжения. Со стороны, вероятно, он производил впечатление огородного пугала, каким-то чудом ожившего и слезшего с шеста. Но улочка была пуста – время давно перевалило за полночь, крестьяне спали в своих лачугах.
Марсель всем телом ударил в дверь первой же попавшейся хижины. Хлипкий засов соскочил, дверь распахнулась, и оттуда пахнуло смесью конского пота и крепкой сивухи. Марсель ввалился внутрь, разевая рот, как рыба на суше, в попытках издать вопль о помощи.
Хижина оказалась конюшней с сеновалом. Где-то в стойле дремала невидимая лошадь, перебирая во сне ногами. Из закутка с соломой доносился звучный храп – там, вероятно, заночевал конюх.
— На помощь! — прохрипел Марсель. — На помощь!
Его сдавленное сипение было не громче шёпота.
Нужно было дозваться до конюха. На подгибающихся ногах Марсель рванулся к сеновалу и, нащупав плечи мужика, затряс того что было силы.
В нос ему тут же ударил запах дешёвого самогона. Конюх пошевелился, недовольно бормоча, но так не проснулся. Марсель в отчаянии отвесил ему пару звучных оплеух. Это не возымело никакого действия: пьяница продолжал дрыхнуть как ни в чём не бывало.
— Он не проснётся, — сказал выходец от двери. — Люди и звери засыпают в моём присутствии.
— А я?! — крикнул Марсель, трясясь от ужаса и возмущения одновременно. — Ложь, всё ложь! Ведь я не сплю!
— Ты убийца, — последовал холодный ответ.
Марсель затравленно посмотрел туда, где Кладбищенская лошадь перекрывала ему единственный выход на свободу. Он с ужасом понял, что, ворвавшись в конюшню, загнал самого себя в ловушку.
Бросив пьяного в стельку конюха, он сполз с сеновала. От дверного проёма несло холодом и плесенью. Там стояла сама тьма.
— Ты убил моего отца, — ровным тоном повторила королева. — Теперь ты будешь служить мне.
— Где ваш сын? — выкрикнул Марсель в беспамятстве, почти в истерике.
Он сам не понял, почему у него вырвался этот вопрос. Возможно, ему инстинктивно припомнился разговор с покойным Штанцлером, и он уцепился за эти воспоминания, как утопающий за соломинку.
Кладбищенская лошадь отступила. Показалось или нет, но королева замялась на несколько секунд, словно вопрос Валме ударил по больному.
— Где ваш сын? — повторил Марсель уже спокойнее, с трудом переводя дух.
— Я искала его на дорогах живых, — нехотя ответила королева. — Я не нашла.
— На дорогах живых? — переспросил Марсель, сам не понимая толком, что за ересь он несёт. — Так идите искать его на дорогах мёртвых!
— Она запретила, — ровно сказала королева.
— Она?.. Кто она?
— Сестра смерти, — последовал жутковатый ответ.
Проклятье!
— Вы дурная мать! — заявил Марсель, внутренне содрогаясь от собственной дерзости. — Никто не в силах запретить матери искать своего ребёнка!
— Убийца! — холодно оборвала его королева. — Не вам укорять меня!
— Я и не укоряю, — возразил Марсель, отступая. — Дурной матерью вас назвал ваш отец.
Кладбищенская лошадь раздражённо стукнула копытом. Ей явно надоели пререкания.
— Неважно, — холодно произнёс выходец. — Сейчас речь идёт о вас, а не обо мне.
Марсель затравленно оглянулся. Выйти через дверь было невозможно: покойница на закатной кляче перегораживала её. Однако в задней стене сеновала Марсель заметил небольшое оконце, сделанное под самым потолком хижины, очевидно, для вентиляции.
Марсель сделал великолепный прыжок: он взлетел на солому не хуже петуха или даже самого Ворона и бросился в окно головой вперёд, выбив плечами прогнившую деревянную раму. Халат и рубашка затрещали, лопаясь по швам, локти взорвались болью: вероятно, он разодрал их до крови. Вывалившись с обратной стороны конюшни на сено, Марсель вскочил как можно резвее и запетлял между крестьянскими лачугами, как заяц, сдваивающий след, чтобы сбить с толку гончих. Только Валмоновская удача позволила ему не сломать шею при падении.
Но обмануть Кладбищенскую лошадь не удалось. Не прошло и минуты, как её злорадная морда высунулась справа от Марселя: клячу явно забавляли тщетные попытки человека уйти от неё.
Виконт заголосил. Где-то далеко, непостижимо далеко, может быть, через целые две улицы, слышались звуки жизни. До Марселя доносились ночные деревенские шумы: вздыхали коровы, брехали собаки, слышался стук подков. Вероятно, солдаты из Эр-Эпинэ совершали обычный ночной обход. Но там, где появлялся выходец, все звуки замирали, словно смертный холод вымораживал жизнь отовсюду.
Истошные вопли виконта не будили никого; лошади спали стоя, собаки лёжа; ни один человек не появился на дороге. Только несчастная жертва бодрствовала и металась в ужасе, тщетно пытаясь спастись.
Марсель бежал на звуки, которые замирали при его приближении. Он давно уже утратил понятие о направлении, в котором движется. Он чувствовал себя зайцем во время травли, даже хуже: инстинкт ведёт животное обратно к лежке, а человеческий инстинкт только кричал об опасности, не предоставляя никаких преимуществ. Морда Кладбищенской лошади вылезала то слева, то справа, намеренно заставляя Марселя шарахаться в нужную сторону. Выходец неумолимо загонял его в ловушку.
В конце концов он оказался в тупике. Наскочив на глухую стену, Марсель едва не рухнул возле неё, полностью обессиленный. Его колени тряслись, а кинжал Штанцлера от потерял где-то по дороге. Да и чем могло ему помочь обычное оружие?
— Зачем я вам? — простонал он, цепляясь руками за стену, чтобы не свалиться кулём на землю.
Мёртвая королева смотрела на него без всякой жалости.
— Вы станете служить мне, — повторила она так же безучастно, как прежде. — Возьмите мою лошадь.
— Зачем? — простонал Марсель, чувствуя, что ещё немного, и он умрёт просто так, без всякой мистики, только от одного заходящегося в неистовом стуке собственного сердца.
— Вы хотели ехать к герцогу Алве, — напомнила ему королева. — Вы поедете к нему.
— Почему… почему вы не едете сами?.. — с трудом выговорил Марсель, задыхаясь и хватая ртом воздух.
Выходец помедлил.
— Она не велит, — обронил он наконец, будто нехотя.
— Она? Сестра смерти? — наудачу спросил Марсель.
— Берите лошадь, — холодно оборвала его королева коротким приказом.
Она тронула поводья и подъехала ближе, словно собираясь спешиться. Марсель воспользовался этой заминкой и опять рванулся вперёд – отчаянно, как полузадушенная мышь рвётся из кошачьих когтей. Едва не падая, он тяжело потрусил вдоль стены, задевая её обнажённым плечом (халат и рубашка были разодраны в клочья), слепо шаря руками в поисках последней лазейки и сипя из последних сил:
— На помощь! На помощь!
Чёрный силуэт молнией метнулся ему под ноги, и Марсель тяжело рухнул, растянувшись во весь рост в осенней деревенской грязи.
Собака! Проклятая, предательская собака! Марсель едва не разрыдался от огорчения и ужаса.
Кладбищенская лошадь отступила, недовольно всхрапнув. Она замотала мордой, зацокала копытами, словно пыталась отогнать собаку, но не смогла. Марсель приподнял с земли залитое потом и саднящее после прыжка в сено лицо.
Бодрствующая собака?..
Живая бодрствующая собака!..
— Рамиро! — крикнул чей-то звонкий молодой голос. — Рамиро, ты где?
Кладбищенская лошадь в один миг повернулась к Марселю хвостом, коротким и стоящим торчком над округлым пегим крупом. Выходцу, похоже, не понравился этот маневр, и какую-то секунду королева пыталась подчинить клячу себе и развернуть обратно. Однако все усилия пропали втуне: кобыла фыркнула, резко подмахнула задом и в ту же минуту задала такого стрекача, словно за нею самой гналась Кладбищенская лошадь.
Марсель, не веря своим глазам, осторожно приподнялся на четвереньки.
Теперь он отчётливо услышал топот множества копыт. Где-то недалеко отсюда проезжал целый конный отряд человек в десять, а то и в дюжину. Похоже, один-два всадника повернули сюда следом за собакой.
— Рамиро! — повторил молодой голос, показавшийся Марселю смутно знакомым.
Какой-то из офицеров Карваля? Вероятно. Марсель сел на землю, тяжело привалясь к стене. Пусть его схватят эпинские мятежники – пусть его судят и расстреляют за убийство Штанцлера и за побег. Они хотя бы люди. Его вернут обратно в камеру, где ему жилось так тихо и спокойно! Подвал, милый эпинский подвал.
В тупик ворвался одинокий наездник.
Собака, спасшая Марселя от выходца, радостно кинулась навстречу хозяину. Тот резко осадил коня, который загарцевал в шаге у стены с Марселем.
— Кто вы? — спросил он.
— Виконт Валме, — ответил Марсель с облегчением, чувствуя конец своего страшного приключения.
— Виконт Валме? — повторил молодой голос удивлённо. — А почему вы сидите на земле, виконт? Вставайте. Я герцог Окделл.
Марсель вздрогнул, но почти сразу же вспомнил, что герцог Окделл не погиб под завалами Гальтары, как писал весною Робер Эпинэ. А кроме того, молодому Повелителю Скал только что удалось отогнать кладбищенскую нечисть одним своим голосом! Из двух видов выходцев Марсель однозначно предпочитал тех, кто не вымораживал его одним своим присутствием.
В тупик въехало ещё двое всадников – очевидно, герцогская свита. В руках у них были факелы.
— Что случилось, милорд? — тревожно спросил один из новоприбывших.
Окделл повернулся к своему слуге.
— Этот человек говорит, что он виконт Валме. Посвети-ка мне, Гиллалун.
Марсель с наслаждением почувствовал, как горячая волна воздуха коснулась его кожи. Прямо перед ним возникло лицо юного оруженосца Алвы: серые северные глаза посмотрели на него с тем бессознательным отчуждением, которое всегда отличало Окделлов. Марсель ясно увидел в тёмных зрачках собственное отражение: настоящее пугало в разодранном, заляпанном грязью халате, окровавленной рубашке и единственной домашней туфле, которая каким-то чудом ещё держалась у него на ноге.
— А почему вы в таком виде, сударь? — поинтересовался Окделл секунду спустя.
— Я бежал из плена, — пояснил Марсель. — Меня держали в Эр-Эпинэ. Как узника.
— Я не осведомлён об этом, — ответил Окделл сдержанно и выпрямился в седле. — Гиллалун, дай этому человеку свой плащ. Валме он или не Валме, его следует доставить к герцогу Алве для допроса. Поручаю его тебе.
И он повернул коня, намереваясь покинуть тупик.
— Ваша светлость! — завопил Марсель что было мочи и обеими руками ухватился за окделловский сапог. Ужас при мысли, что Кладбищенская лошадь может возвратиться, как только оруженосец Алвы скроется из виду, придала ему такие силы, что он готов был бежать за своим спасителем хоть босиком.
Телохранитель герцога схватился за кинжал, но Марсель не обратил на оружие никакого внимания.
— Не покидайте меня, ваша светлость! — проникновенно умолял он, простирая к Окделлу израненные о треклятую раму руки. — Делайте со мной всё, что вам угодно: хоть свяжите, хоть замотайте в мешок, хоть перебросьте через круп вашего коня как язычника. Я согласен на всё! Только позвольте мне больше никогда, никогда не расставаться с вашей светлостью!
Окделл оторопел. Вероятно он подумал, что странное чучело, именующее себя виконтом Валме, сбежало прямиком из бедлама.
— Позвольте мне оставаться в вашем присутствии! — не унимался Марсель, страстно прижимая к себе захваченный сапог. — Только поблизости от вас, прошу вас, ради всего святого!
Телохранитель герцога спрыгнул со своего коня и, ухватив Марселя за плечи, дёрнул его прочь от своего господина.
— Вы же меня знаете! — завопил Марсель в отчаянии. — Вы видели меня при дворе и у Марианны Капуль-Гизайль!
Окделл сделал жест, приказывающий слуге остановиться. Похоже, ему стало жаль несчастного сумасшедшего. Но ответить он не успел: тупик стал наполняться народом. Отряд, шум которого слышал Валме, повернул вслед за Окделлом в полном составе. Пятачок земли, куда выходец загнал Марселя, весь осветился заревом факелов.
— Что здесь происходит, сын мой? — спросил у Окделла пожилой человек в роскошной светло-серой сутане и мягкой широкополой шляпе. — Что вас задержало?
«Кардинал из Агариса!» — сообразил Марсель. — «Штанцлер говорил о нём сегодня! Как бишь его зовут?..».
— Ваше преосвященство! — воззвал он громко. — Я виконт Валме. Герцог Алва посылал меня с миссией в монастырь Святого Гермия, который в Граши. Вы наверняка наслышаны обо мне! Меня захватили эпинские мятежники.
— Этот человек уверяет, что он сбежал из Эр-Эпинэ, отче, — подтвердил Окделл. — Называет имя виконта Валме. Он странно выглядит, но мне кажется, что я узнаю его.
— Да-да, — отчаянно закивал Марсель. — Дело в том, что сегодня я убил графа Штанцлера.
По толпе пронёсся удивлённый гул. Окделл, нахмурившись, переглянулся с кардиналом. Марселю почудилось, что он без труда читает в их взглядах: «Сумасшедший!».
— Я кардинал Левий, сын мой, — мягко произнёс священник. — Мы вели переговоры с мятежниками и задержались здесь, чтобы отслужить в церкви всенощную по Святому отцу Юннию. Сейчас мы возвращаемся в ставку герцога Алвы и готовы забрать вас с собой.
— Я горячо этого желаю! — страстно согласился Марсель. — Но я хотел бы остаться в присутствии его светлости герцога Окделла, хотя бы даже закованный в кандалы!
— Вам не стоит так волноваться, сын мой, — попробовал урезонить его Левий ласковым тоном.
— Хорошо вам так говорить, святой отец, — возразил Марсель. — А за мной только что гнался выходец на Кладбищенской кобыле! Если бы не появление его светлости, я сам уже стал бы покойником и ехал к Алве с потусторонним визитом!
— Дитя моё… — начал кардинал, но Окделл мгновенно ухватил суть дела. В его серых глазах блеснул огонь понимания.
— Вы видели Пегую кобылу? — быстро спросил он, пытливо всматриваясь в Валме.
— Даю слово! — горячо подтвердил Марсель. — Ваша собака отогнала её, а ваш голос спугнул окончательно. Позвольте же мне, ваша светлость, больше не разлучаться с вами! Мне не хочется являться к Первому маршалу в обличье покойника.
Окделл кинул на Левия многозначительный взгляд. Теперь и кардинал посмотрел на Марселя серьёзно.
— Вы вполне уверены, что видели выходца? — уточнил он.
— Ещё бы! — отозвался Марсель. — Ведь это была королева Катар-р-р…
И он в испуге зажал себе горло рукой, просипев через силу:
— Не нужно называть её по имени!
Левий вздрогнул и бессознательно нащупал свой наперсный знак. Повернув голову, он вполголоса сказал Окделлу:
— Это возможно. Её величество пропала в Валансене при странных обстоятельствах. Наш горячо оплакиваемый Святой отец считал, что её конец был дурным.
Окделл, сильно побледнев, кивнул головой. Казалось, его замутило.
— И чего хотела от вас её величество? — обратился Левий к Марселю.
— Отправить меня к герцогу Алве, — ответил тот. — Она почему-то не могла ехать сама, хотя хотела. Кажется, ей запретили это. Сестра смерти.
Окделл мазнул по лицу Марселя расширившимися потемневшими глазами.
— Я понял вас, виконт, — сказал он отрывисто. — Понял лучше, чем вы думаете.
Марсель почему-то сразу обмяк и даже отпустил сапог, к которому прижимался до сих пор. Телохранитель Окделла подхватил его сзади, иначе он бы не устоял: от всего пережитого сегодняшней ночью ноги его больше не держали.
— Гиллалун, — приказал Окделл сдержанным тоном, — укутай виконта в свой плащ и посади на своего коня. Держись постоянно рядом со мною. Ты слышал: виконт боится оставаться в отдалении. Мы возвращаемся в ставку Первого маршала. Герцог Алва ждёт нас.
3
— Довольно, господин кардинал! Никаких переговоров с преступником! Ваш Алва подослал к нам подлого шпиона и убийцу…
— Помилуйте, сын мой, вы же сами посадили виконта Валме в подвал!
— Из которого он вряд ли вышел бы без пособников, не так ли, отче? Как удачно сложилось, что в ту ночь вы тоже находились в замке!
— Все караульные провалялись в беспамятстве до утра! Не вашими ли молитвами, господин кардинал? Может быть, это вы подсыпали им снотворное в святую воду?
— Капитан, думайте о том, что говорите! Я весь вечер был у вас на виду. Разве я приехал бы к вам сегодня, будь я виновен в том, в чём вы меня обвиняете?
— Это уловка! Подлая хитрость! Бритый лис!
— Ворон провёл нас, как кагетов у Барсовых Врат, господа! — громко пояснил граф Дени Агиррэ, криво ухмыльнувшись, и его сторонники немедленно разразились хриплыми воплями:
— Смерть Ворону! Смерть подлому убийце!
Кардинал Левий поднял руки вверх, пережидая бурю. Алва предупреждал его, что из затеи с переговорами не выйдет толку: смерть Штанцлера окончательно обозлила мятежников, и они впали в воинственный раж. С десяток вожаков восстания, столпившись вокруг магнуса Ордена Милосердия, возмущались, выкрикивали угрозы и изрыгали проклятия. Главным заводилой выступал Никола Карваль, капитан местного гарнизона; ему на два голоса вторили его теньенты, Дюварри и Левфож. Номинальный глава мятежа, граф Дени Агиррэ, тоже окружил себя небольшой свитой: в ней состояли его юный оруженосец Жюльен со своим отцом, бароном Александром Горуа, и оруженосец последнего Жорж Гайар, однокорытник Жюльена. Друзья принца Ракана, недавно прибывшие из Сакаци с алатскими наёмниками – братья Борны, Дуглас Темплтон и Анатоль Саво – держались немного особняком, но нелепая смерть Штанцлера потрясла и их.
Однако шестеро участников Военного Совета сохраняли относительное спокойствие, и Левий краем глаза отметил их. Трое были полковниками Резервной армии, пару месяцев назад перешедшими на сторону восставших – Люра, Пикмаль и Рёдер. Не исключено, что сейчас они раскаивались в своём предательстве и искали случая заслужить прощение. Ещё двое являлись давними союзниками герцога Анри-Гийома – бароны Гаржиак и Шуэз. Неоднократно битые, помнящие несчастливое восстание Эгмонта Окделла и ренквахскую битву, они, похоже, трезво оценивали свои шансы и не рвались в заведомо обречённую авантюру. Шестым выступал Луи-Поль Феншо-Тримейн, епископ Риссанский, тайный конфидент Левия при талигском дворе. Именно он вмешался сейчас в разговор, призвав возмущённых эпинцев к порядку.
— Господа! — Его голос гулко прозвучал под сводами нижнего зала, перекрыв гомон, и кардинал Левий ощутил прилив глубокой симпатии к олларианцу. — Я уверен, что мой достойный собрат не замешан в гнусном убийстве графа Штанцлера. Он всего лишь слепое орудие в руках подлого человека. Разве герцог Алва послал бы его сегодня сюда одного, без всякой охраны, если бы господин кардинал участвовал в его замыслах?.. Вы же сами видите, брат мой, — прибавил он, обращаясь к Левию, — Ворон нисколько не дорожит вами.
— Я повинуюсь только Создателю, достойный брат, — тут же отозвался кардинал. — Мне не нужна охрана герцога. Я не могу бросить своих единоверцев на ложном пути. Я приехал, потому что я не враг, а друг.
— Друг? — звонко переспросил юный Жюльен Горуа, копируя ехидную ухмылку своего эра. — Разве друг стал бы тайком прятать этого убийцу Валме у Ворона?
Военный Совет опять зашумел. Барон Александр Горуа, с самого утра напяливший на себя старомодные тяжёлые латы, одобрил слова сына, громко хлопнув металлической рукавицей по каминной доске.
— Это законная претензия, ваше высокопреосвященство! — воскликнул он.
— Вы не можете отрицать, что увезли и скрыли преступника в ставке герцога Алвы, — поддержал его Рихард Борн.
— В тот момент я счёл его несчастным сумасшедшим, сын мой. Милосердие, адептом коего я являюсь…
— Не о милосердии вы думали, когда помогали убийце сбежать! — взвился Карваль. Он был невысок и коренаст; от гнева его лицо налилось кровью, а усы гневно встопорщились и поминутно шевелились, как у потревоженного жука. — Привезите Валме обратно для следствия и суда, и тогда мы, может быть, и подумаем о переговорах!
— Суд! Суд! — подхватили слова Карваля остальные офицеры. — Убийство графа Штанцлера не должно остаться не отомщённым!
Кардинал Левий снова примирительно поднял руки, пережидая очередной шквал негодования. В сводчатом нижнем зале было полутемно, и из-за красных отблесков пылающего камина казалось, что здесь бушует и плюётся огнём обозлившийся многоголовый дракон. Бессолнечный осенний день хмуро смотрелся в старые, почти монастырские окна, прорубленные в толще стен; он озарял тяжёлый стол с военными картами, несколько дубовых кресел и огромный портрет на противоположной стене. Недавно умерший герцог Анри-Гийом в полный рост присутствовал на совете – в рыцарских доспехах, с мечом в руке и выражением сурового недовольства на ещё молодом, но по-старчески насупленном челе.
— Я понимаю вашу скорбь, дети мои…
— Ваше высокопреосвященство, — вальяжно перебил кардинала полковник Симон Люра, расположившийся у самого выхода из зала, небрежно опершись на балюстраду лестницы. — Здесь собрались люди, которые не нуждаются в ваших проповедях. Они нуждаются в том, чтобы дружбу доказывали не словами, а делами. Убедите герцога Алву выдать нам своего офицера по особым поручениям для разбирательства и суда, и мы воспримем это как жест доброй воли.
— Прекрасно сказано, полковник! — одобрил Дуглас Темплтон. — Справедливость прежде всего!
Надежду на благоразумие Люра следовало оставить. Левий повернулся к Карвалю и графу Агиррэ:
— Как ваш единоверец и друг, я первым воспрепятствую возвращению виконта Валме в этот замок. Разве вы не осматривали помещение, в котором он содержался? Неужели вас не насторожило, что вся охрана лежала без памяти, огонь погас, а стены покрылись ледяной плесенью? Или вы желаете страшной смерти всем защитникам Эр-Эпинэ?
— О чём вы говорите, ваше высокопреосвященство? — искренне удивился теньент Левфож, стоявший за плечом у Карваля.
— Его высокопреосвященство просто шутит! — насмешливо воскликнул юный барон Жорж Гайар, переглянувшись с Жюльеном Горуа. — Он хочет сказать, что этот Валме – сказочное чудище, способное поразить всех нас одним своим взглядом, ха-ха!
— Я отнюдь не шучу, — строго ответил Левий. — Сам виконт не опасен, пока остаётся живым. Казнить его легко, и вы, разумеется, так и поступите. Но к чему это приведёт? По своей неосмотрительности господин Валме навлёк на себя угрозу, которая может стать угрозой для всего замка. Когда мы с герцогом Окделлом подобрали его в деревне, он сказал, что за ним гнался выходец.
— Что? Выходец?! — хором воскликнули Жюльен Горуа и Жорж Гайар то ли с недоверием, то ли с восторгом.
Барон Гаржиак скептически покачал головой:
— Чего не скажешь, чтобы сбежать из темницы!
— Выходец? — удивлённо повторил Удо Борн. — Вот так история! Можно подумать, Дуглас, что мы с вами и не выезжали из Алата. Там обожают подобные сказки.
— Видимо, там он их и набрался! — Капитан Карваль презрительно фыркнул, гневно пошевелив усами. — Выходец! У вашего Валме извращённое воображение. Вся эта семейка – лжецы, пустомели и мерзавцы.
— А я думаю, господа, — объявил полковник Люра, широко осклабившись, — что под выходцем господин Валме имел в виду свою совесть, давно скончавшуюся в страшных муках. Неудивительно, что увидев покойницу, виконт до смерти перепугался.
Граф Дени Агиррэ тоненько захихикал, и барон Горуа тут же последовал его примеру, разразившись громким лающим хохотом.
Епископ Риссанский пропустил их веселье мимо ушей.
— Вы говорите серьёзно, брат мой? — обеспокоенно спросил он у Левия. — Вы уверены, что виконт Валме не вводит вас в заблуждение?
— Спросите у теньента Дюварри, — ответил Левий. — Кажется, это вы, сударь, обнаружили позавчера тело графа Штанцлера и всех караульных, лежавших без сознания? Расскажите об этом епископу во всех деталях. Ведь вы, брат мой, как никто другой можете узнать признаки, свидетельствующие о выходце.
— Что? Неужели это действительно так серьёзно? — Барон Гаржиак удивлённо повернулся к Луи-Полю Риссанскому. — В этой болтовне есть хоть какой-нибудь смысл, ваше преосвященство?
Епископ не ответил, пребывая в сильном волнении.
— А виконт… — проговорил он, обращаясь к Левию, — Виконт знал этого выходца… живым?
Левий многозначительно кивнул.
— Да. И вы тоже, — негромко произнёс он. — То, о чём вы написали мне из Атрэ-Сорорес… Ваше предположение оказалось истинным.
Епископ Риссанский ахнул и отступил, прикрыв рот рукой. Все военные с удивлением уставились на него.
— Виконт Валме полагает, что выходец приходил за графом Штанцлером, — продолжал Левий, обращаясь к ним. — Спасая себя, виконт убил графа, но в результате оказался в ещё большей опасности. Если герцог Алва вернёт его вам, в замке возникнет угроза, против которой ваше оружие бессильно.
Уверенность, с которой говорил Левий, и видимый ужас епископа Риссанского произвели на присутствующих некоторое впечатление. Однако Карваль, презрительно оттопырив нижнюю губу, заявил с явным подозрением:
— Мы не так легковерны, как вы, господин кардинал. Если за Валме гоняется выходец, почему тогда Ворон принял его в своей ставке? Разве ему не выгоднее было бы выдать его нам и тем самым погубить? Нет, нас не проведёшь подобными баснями!
— Герцог Алва Повелитель Ветра, — возразил Левий. — В его жилах течёт кровь Ушедших. Для него и герцога Окделла выходец не представляет никакой опасности.
— Полноте, преподобный отче, вы говорите не серьёзно! — воскликнул граф Агиррэ обычным своим снисходительным и чуть саркастическим тоном. — Не могу поверить, что вы, кардинал и магнус нашей пресвятой церкви, произносите подобную ересь! Кровь Ушедших, прости меня Создатель! Да вы кощунствуете против нашей истинной веры!
— Господин кардинал готов оправдывать преступление Ворона любыми способами, — ядовито заметил Карваль. — Даже если приходится жертвовать догматами церкви.
— А разве вы сами, капитан, — немедленно возразил Левий, — разве вы сами не верите, что в жилах Повелителей и Раканов течёт могущественная кровь, дающая особые права? Разве не поэтому вы стали сторонником старой династии и прочите принца Альдо на престол?
Карваль слегка смешался. Старая династия интересовала его меньше, чем прошлогодний снег, но не признаваться же в этом перед лицом союзников из Алата!
Рихард Борн с живостью уцепился за слова кардинала:
— То есть вы поддерживаете притязания его высочества? Принц скоро прибудет из Агариса, и тогда ваше влияние как князя церкви…
— Я желаю его высочеству только добра, — перебил Борна Левий, — но в нынешней ситуации я бессилен. Мне пишут, что Святой город наполовину разрушен наводнением; возможно, и сам принц стал его жертвой. Но даже если он жив, это ничего не меняет. Прежде чем соберётся конклав, прежде чем новый Эсперадор примет полноту власти пройдёт много времени. Мы должны смотреть на вещи трезво. Сейчас герцог Алва согласен пойти на уступки мятежникам Эпинэ. Я предлагаю своё посредничество и обещаю сделать всё возможное, чтобы предотвратить это гибельное междоусобие. Неужели, дети мои, вы желаете проливать кровь, свою и чужую, когда душа каждого эсператиста скорбит по Агарису и отцу нашему Юннию? Во дни траура вы желаете бряцать оружием? Я не в силах спокойно смотреть, как ввергаете свой край в ужасы братоубийственной войны! Истинная вера призывает вас к миру.
Барон Флоримон Шуэз, до сих пор молча стоявший позади Гаржиака, встрепенулся.
— Если герцог Алва и впрямь готов пойти на уступки, — проговорил он, — его стоит хотя бы выслушать. Не будет большого вреда в том, чтобы выяснить условия мира через его высокопреосвященство.
— Да вы рехнулись, Шуэз! — воскликнул возмущённый Карваль. — Вести переговоры с подлецом, который не постеснялся подослать своего шпиона для убийства несчастного графа Штанцлера? Для него солгать не сложнее, чем разрядить пистолет в ваш медный лоб!
— И не забывайте, что в царствование покойного Оллара Алва поддерживал все притеснения, которые мы тут терпели, — добавил граф Агиррэ. — Не по наущению ли его друга Дорака были распущены наши парламенты? А наша знать? Нет ни одной фамилии, которая не пострадала бы от гонений покойного кардинала!
— Кардинал Сильвестр сам был эпинцем, — напомнил Левий. — Его семейство соперничало с вашими, преследуя свои интересы. Но герцог Алва здесь ни при чём. Он кэналлиец и не занимался делами Эпинэ.
— А Октавианская ночь? — гаркнул барон Горуа тоном обвинителя, вторично грохнув латной рукавицей по многострадальному камину, да так, что старинные доспехи, украшавшие углы зала, вздрогнули. — Я был тогда в столице, ваше высокопреосвященство, и едва остался в живых! Ваш Алва позволил Дораку резать эсператистов как баранов! Как застигнутых врасплох беспомощных баранов, слышите ли? А потом собственноручно зарезал на дуэли капитана Феншо-Тримейна, графа Гирке, Килеана и обоих братьев Ариго, предварительно свалив на них вину за происки проклятого Сильвестра!
При упоминании о старшем брате епископ Риссанский помрачнел как туча.
— Герцог Окделл… — начал было Левий.
— Герцог Окделл безумный мальчишка! — завопил барон Горуа в неистовстве. — Он забыл о смерти своего отца и дал присягу служить его убийце!
— Герцог Окделл заверил конгрегацию кардиналов, что герцог Алва не причастен к Октавианской ночи, — договорил Левий, пытаясь перекрыть рёв барона.
— А в чём ещё он вас заверил? — насмешливо поинтересовался полковник Люра со своего места у балюстрады. — Может быть, в том, что генерала Феншо-Тримейна и впрямь следовало расстрелять в Варасте, раз уж он не понравился его эру?
К счастью, опасную издёвку заглушил лошадиный топот, донёсшийся со двора: должно быть, кавалерийский отряд возвращался с обхода. Тут же послышались вскрики и невнятная речь: это конюхи бросились к лошадям, чтобы отвести их в стойла. Левий сделал вид, что не расслышал насмешки, и ответил как можно твёрже:
— Герцоги Окделл и Алва спасли епископа Оноре во время беспорядков в столице. Кроме того, именно Первый маршал пресёк резню в Олларии. Его действия изучены, а невиновность признана Святым престолом. Что касается дуэли, то, хотя церковь и осуждает её, со светской точки зрения в ней не было ничего вероломного. Поэтому я не вижу оснований не доверять его слову.
— Не было ничего вероломного? — возмутился Карваль. — А как же магический амулет, который спас его на линии?..
— Расскажите о честности Алвы генералу Манрику, ваше высокопреосвященство, — насмешливо бросил Люра. — И его людям, которые не далее как в прошлом месяце пытались договориться с Вороном в Олларии. Я слышал, что дело закончилось пушечной пальбой по особняку тессория. Может быть, у вас иные сведения? Может быть, вас заверили, что Ворон облобызал господ Манриков, наградил верных им офицеров и возвёл на престол малыша Оллара? Или от снисходящей от Ворона благодати все его враги воскресли? Если такое чудо свершилось, я не возражаю против переговоров с ним.
Полковники Пикмаль и Рёдер переглянулись: если они и колебались окончательно принять сторону мятежников, напоминание о недавних событиях в Олларии подействовало на них как ушат холодной воды.
Левий почувствовал, что ломится в закрытые двери. Сердце его сжалось от мысли о том, сколько крови прольётся в самом скором времени из-за его неудачи. Голоса солдат, доносившиеся со двора, звучали в его ушах горьким упрёком: сегодня эти люди ещё живы, а завтра большинство из них будут мертвы.
— Дети мои! — воззвал он в последний раз. — Подумайте хотя бы о последствиях вашего мятежа. Герцог Алва – законный регент Талига, а возможно и король. Покойный Фердинанд II признал своего наследника Карла незаконнорождённым, к тому же нынешнее местонахождение ребёнка неизвестно. Если он и Манрики погибли во время бегства, то герцог Алва – ваш государь, которому вы обязаны повиновением!
Епископ Риссанский побелел так, что губы на его лице почти слились с цветом кожи, и ответил ледяным тоном:
— Вы должны понять, достопочтенный брат: никто из нас не признает герцога Алву ни королём, ни регентом. Если Карл Оллар жив, мы потребуем назначения опекуна, который устраивает знатные дома королевства. Если Карл Оллар мёртв, Эпинэ присягнёт принцу Альдо Ракану.
Барон Горуа звучно хлопнул руками в латных рукавицах друг о друга.
— Отлично сказано! — одобрил он.
— Его преосвященство изрёк истину, как сама Эсператия, — тут же поддержал этот ультиматум граф Агиррэ, а Борны, Темплтон и Саво заявили с энтузиазмом:
— Наш король Альдо Ракан!
— А если принц погиб от наводнения в Агарисе, — воскликнул Карваль восторженно, — то мы отложимся от Талига и сами изберём себе короля – собственного, из дворян Эпинэ!
— Верно! Верно! — наперебой заговорили его офицеры. — Нам не нужен кэналлиец или Оллары, нам нужен свой король! Смерть Ворону! Да здравствует Великая Эпинэ!
Последнее прозвучало до того единодушно, что Левий понял: в запале Карваль высказал задушевную мечту восставших. Даже снаружи, во дворе замка, казалось, вняли этому призыву: там нарастало возбуждение, будто солдаты и впрямь готовились приветствовали своего короля.
Капитан Карваль не слышал этого. Вдохновлённый мыслью о Великой Эпинэ, он повернулся к портрету покойного герцога Анри-Гийома:
— Пусть монсеньор ведёт нас за собой! — провозгласил он.
— Герцог скончался несколько месяцев назад, — напомнил Левий с досадой.
Карваль упрямо выпятил подбородок:
— Неважно! Его наследник вернётся и возглавит нашу борьбу!
— Его наследник пропал по дороге из Сакаци в Талиг, — возразил Левий. — Разве вы не выяснили этого, когда захватили в плен виконта Валме? В Агарисе я говорил с принцем Раканом, и тот был уверен, что герцог Робер давно добрался до Эр-Эпинэ. Но здесь его никто не видел. Я не хочу предполагать худшее, но всё свидетельствует о том, что он погиб. Возможно, он разбился в горах, когда перебирался с проводником через отроги Мон-Нуара, или просто доверился не тому человеку…
— Иноходцы не погибают так легко, — напыщенно изрёк граф Агиррэ. — Члены этого рода крепки как столетние дубы.
— Эти дубы, сколько помнится, давно повержены, — начал Левий не без язвительности, но, к счастью, его слова (способные вызвать бурю гнева у эпинцев), потонули в шуме со двора: несколько десятков человек громко рявкнули что-то нестройным хором.
— Да что за кавардак там творится, Леворукий побери? — досадливо воскликнул Леон Дюварри, шагнув к лестнице с намерением подняться в переднюю.
Симон Люра, стоявший ближе всех к выходу, вытянул шею, лениво оглядываясь через плечо, но вдруг резко развернулся и схватился за шпагу.
— Это похоже на бунт, господа!
Действительно: в замке громко захлопали двери, и по коридору внезапно загрохотало множество сапог. В передней раздавались взволнованные крики, смысл которых отсюда было невозможно разобрать.
Офицеры бросились к балюстраде, сжимая оружие в руках. Дюварри вытащил из-за пояса пистолет. Шум быстро нарастал, становясь всё отчётливее.
— Ура! Да здравствует герцог! — наконец-то явственно донеслось из передней.
— Немедленно доложите маркизе! — отчаянно завопила какая-то женщина под окнами. — Беги же быстрее, чучело!.. Ах, Создатель!
Шум нарастал как прибой, и мгновением спустя с лестницы в нижний зал хлынула целая толпа народу. Во главе её шагал высокий худой мужчина лет тридцати, осунувшийся, но мускулистый, с усталыми тёмными глазами и широкой седой прядью в волосах, зачёсанных надо лбом. Казалось, что сам покойный герцог Анри-Гийом вышел из рамы своего портрета, сбросив старомодные парадные доспехи: нарисованное лицо отражало лицо вошедшего как зеркало. Новоприбывший был в простом дорожном костюме, покрытом слоем пыли; из оружия при нём имелась только шпага, да за плечами зачем-то болтался небольшой золочёный лук без колчана и стрел. Правой рукой он крепко прижимал к себе молодую женщину с огромными янтарными глазами, закутанную в дорожный плащ с капюшоном, такой же пыльный, как у него самого.
— Робер! — потрясённо выдохнул Рихард Борн, мгновенно узнав вошедшего. — Ты здесь!
Капитан Карваль смотрел на мужчину во все глаза.
— Монсеньор герцог… — поражённо выдохнул он. — Одно лицо!..
— Монсеньору виват! — вопили слуги и солдаты, сгрудившись вокруг Иноходца в полном восторге.
Робер высоко поднял левую руку, жестом призывая их к тишине.
— Я рад видеть всех вас, — отрывисто сказал он. — Но сейчас прошу всех удалиться. Мне необходимо посовещаться с друзьями, которые собрались на военный совет.
Солдаты, толкаясь и восторженно гомоня, попятились назад в переднюю.
— Ваша светлость… — пробормотал граф Агиррэ, забыв поклониться и глядя на Робера как на привидение.
— Герцог Эпинэ! — громко провозгласил барон Горуя не хуже иного церемониймейстера, приходя в себя. — Вы как нельзя более вовремя!
— Где Альдо? — обратился к Роберу Рихард Борн в радостном возбуждении. — Ведь вы, конечно же, приехали вместе? Мы должны его встретить, господа!
— Да здравствует принц! — с энтузиазмом воскликнули его брат, Дуглас Темплтон и Анатоль Саво.
— Нет! — остановил их Робер. — Альдо здесь нет. И он больше не появится. Никогда. И нигде.
Рихард Борн застыл, недоуменно уставившись на Робера.
— Что ты имеешь в виду?
— Господа! — громко произнёс Робер, окинув взглядом присутствующих. — Я должен сообщить вам кое-что важное. То, что может в корне переменить ваши планы. — Он осторожно вывел вперёд усталую и испуганную Мэллит, которая продолжала бессознательно цепляться за его руку, и бережно усадил на одно из жёстких дубовых кресел, стоявших в зале. — Позвольте представить вам её высочество младшую принцессу Ракан.
— Я свидетельствую брак её высочества с принцем Альдо, — вмешался Левий, тоже выступая вперёд. — Обряд имел место 10 дня Осенних Волн в Агарисе, и его совершил сам Святой отец. Я сослужил ему.
Услышав голос своего посаженного отца Мэллит робко протянула к нему дрожащие руки. Удивлённый отчаянным выражением её лица, Левий осторожно наклонился к ней:
— Дитя моё, что с вами?
— Это младшая принцесса Ракан, — повторил Робер, и кадык на его горле судорожно дёрнулся. — Младшая
После этих слов в зале наступила полная тишина.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Рихард Борн, явно отказываясь верить собственным ушам.
— Альдо погиб в Агарисе во время наводнения, — негромко ответил Робер. — Увы! Его больше нет среди нас.
Рихард Борн отшатнулся. Удо Борн и Дуглас Темплтон, поражённые ужасом, заговорили одновременно:
— Нет! Быть такого не может!
Анатоль Саво стоял безмолвный, словно его ударило молнией.
— Альдо мёртв, — твёрдо повторил Робер. — Принца Ракана и его дела больше не существует, господа.
Алатские гости замерли в растерянности. Барон Горуа в знак скорби поднёс левую руку к губам; его сын и оруженосец, поколебавшись, сделали то же самое. Епископ Риссанский, сложив руки на груди, беззвучно зашептал молитву. Граф Дени Агиррэ вопросительно переглянулся с капитаном Карвалем, и тот решительно выступил вперёд.
— Ну и что же? — воскликнул он. — Что это меняет? Пусть принц Ракан погиб. Но Великая Эпинэ жива!
Робер оглянулся на него с недоумением.
— Кто вы, сударь? — поинтересовался он.
— Капитан гарнизона замка Никола Карваль, — по-военному чётко отозвался тот. — А это мои теньенты Дюварри и Левфож.
— Вас назначил мой дед? Не вы ли летом отправили ко мне гонца в Сакаци с письмом моей матери?
— Таково было пожелание покойного герцога, ваша светлость, — с готовностью отозвался Карваль. — Он надеялся увидеть вас перед смертью.
Робер кивнул:
— Я понимаю. Вы верный офицер моего деда.
— Я служил ему как самому Создателю, ваша светлость, — ответил Карваль, смело глядя прямо в лицо Роберу. — И хотел бы вновь обрести его в вас. Но я виноват перед вами, я не выполнил своего долга так, как надлежало. Мне не удалось уберечь графа Штанцлера, чьи советы поддерживали герцога Анри-Гийома, а сейчас существенно помогли бы вам.
— Что?! — воскликнул Робер, подумав, что ослышался. — Штанцлер умер?
— О, ваша светлость, имело место ужасное злодейство! — воскликнул граф Агиррэ, вмешиваясь в разговор. — Герцог Алва подослал в ваш замок своего офицера по особым поручениям. Мы арестовали его и заточили в тюрьму, но мерзавец всё-таки смог сбежать и злодейски умертвить господина кансилльера!
— Всё случилось не совсем так… — попробовал вставить слово кардинал Левий.
— Преступление произошло не далее, как третьего дня, ваша светлость! Тело несчастного всё ещё лежит в замковой церкви. Мерзавец размозжил господину кансилльеру голову каминными щипцами.
— Я знаю у Алвы лишь одного офицера по особым поручениям, — произнёс Робер, силясь вникнуть в суть дела. — Его звали виконт Валме.
— Это он! Он приехал сюда якобы с письмом от принца Ракана к вашей светлости. Граф Штанцлер догадался о ловушке и приказал заточить его в подвале. Однако этот подлый Валме…
— При чём здесь Алва, любезный граф? Виконт Валме приезжал ко мне в Сакаци с поручением… личного характера. То письмо от принца Ракана, которое, как вы говорите, он привёз, всё ещё у вас?
— Граф Штанцлер приказал сжечь его, монсеньор, — ответил Карваль. — Он полагал, что это фальшивка, призванная нас одурачить.
— Что за чушь! — воскликнул Робер с досадой. — Валме приезжал летом в Сакаци. Может быть, он и впрямь виделся с Альдо после моего отъезда и взялся выполнить его поручение. За какими кошками вы его арестовали?
— Но граф Штанцлер…
— Был лжец и мерзавец! — резко закончил Робер за него. — Вы не знали этого человека, если доверяли ему. Это старый интриган, который бесчестно пользовался людьми в своих интересах. Говорите, что Валме прикончил его? И правильно сделал.
Карваль изумлённо отступил, уставившись на Робера во все глаза:
— Монсеньор! Монсеньор!..
— Ро! — внезапно окликнул Робера негромкий женский голос со стороны передней.
Тот обернулся: его мать стояла на нижней ступеньке лестницы, ведущей в прихожую, протягивая к нему руки.
— Жозина!
Робер бросился к ней и осторожно обнял. Бедная женщина уткнулась лицом в покрытый пылью и грязью плащ сына и замерла, едва заметно подрагивая в его объятиях. Иноходец осторожно поднял руку и принялся тихо гладить её по волосам, успокаивая.
— Однако, господа, — проговорил Рихард Борн, отвлекая внимание присутствующих от этой трогательной сцены, — даже если принц Ракан действительно погиб, теперь это не играет роли. Мы уже предприняли слишком многое, чтобы остановиться на пол-пути. Пусть Альдо мёртв, но мы должны встать за права её высочества Матильды. Если уж мы ввязались в это дело, нам придётся позаботиться о её интересах и об интересах младшей принцессы, присутствующей здесь.
Рихард Борн поклонился в сторону Мэллит.
— Нет! — воскликнула гоганни, поднимаясь со стула в сильном волнении. — Мне ничего не нужно, ничего! И царственная… царственная бабушка согласна в этом со мной!
— Вы не можете говорить от её имени, принцесса, — возразил Рихард Борн. — Она старшая в роду.
— Нет! — повторила Мэллит. — Я могу… Я могу говорить. Я отказываюсь от всего, что вы хотите нам предложить, от имени бабушки и моего будущего сына!
— Как? — воскликнули братья Борны в унисон. — Сына?
Робер, мягко отстранившись от матери, повернулся лицом к Мэллит и произнёс, указывая на неё маркизе:
— Жозина, это супруга принца Альдо Ракана, моего друга… Его вдова. Она ожидает ребёнка и нуждается в вашем попечении. Прошу вас присмотреть за ней.
Маркиза Эр-При за одну минуту собралась с духом. При всей её нежной впечатлительности, в ней жило истинное мужество.
— Ваше высочество… — почтительно обратилась она к Мэллит.
— Не называйте меня высочеством! — взмолилась бедная гоганни чуть не плача. — Я всего лишь недостойная изгнанница, одинокая и ничтожная!
— Не говорите так о себе, принцесса! — воскликнул шокированный Удо Борн.
— Принцесса не в себе! — сказал Дуглас Темплтон с горячностью. — Она слишком поражена смертью супруга, которого так любила. На что она обрекает себя и своего ребёнка, если отрекается от законных прав Раканов?
— Принцесса и её сын ни в чём не будет знать нужды, покуда я жив! — решительно отрезал Робер. — Мой дом отныне – их дом.
Маркиза Эр-При, мгновенно оценив ситуацию, шагнула навстречу плачущей Мэллит.
— Если позволите, я буду называть вас дочерью, — ласково сказала она.
Мэллит не сдержалась и тихонько заплакала, спрятав лицо на груди у маркизы.
Робер повернулся к Борнам, Темплтону и Саво.
— Друзья, её высочество сказала своё слово, — проговорил он. — Она не желает, чтобы за дело Раканов лилась кровь. Сложите оружие, распустите наёмников и оставьте гибельную идею возродить Талигойю.
— Всей душой солидарен с герцогом! — воскликнул кардинал Левий, чьи надежды склонить мятежников к миру сразу воскресли. — Необходимо сейчас же начать мирные переговоры!
— Ваша светлость! — произнёс епископ Риссанский, возмущённый до глубины души. — Неужели вы призываете ваших друзей сдаться Алве?
— Сдаться? — проговорил Удо Борн тоном человека, не верящего своим ушам. — Накануне сражения? Да все скажут, что мы просто струсили!
— Сдаться? — эхом повторил капитан Карваль. — Монсеньор, о чём вы? При чём здесь Раканы и Талигойя?! Разве ради них мы поднялись на борьбу с Олларами?
— Так у вас были другие цели? — удивлённо спросил Робер.
Никола Карваль с глубоким изумлением взмахнул руками:
— Мы сражаемся за вас, монсеньор, и за Эпинэ! — И его теньенты наперебой подхватили: — Мы за вас, за вас, монсеньор!
Робер остолбенел, недоверчиво переводя взгляд с одного лица на другое.
— За меня? — произнёс он, когда смог, наконец, выговорить хоть слово. — Кто внушил вам эту нелепую идею? Штанцлер?
— Ваш дед, монсеньор, должен был стать суверенным государем Великой Эпинэ! — заявил Карваль с горячностью. — Нам не нужны ни Оллары, ни Раканы! Мы призываем вас на трон и готовы сражаться за вас до последнего вздоха!
— Чем мы хуже Ноймара или Кэналлоа? — тут же подхватил граф Агиррэ. — Почему бы нам не иметь своего герцога или соберано? Разве мы обязаны терпеть над собою потомков марагонского бастарда? Нет!
— Все Оллары ублюдки и потомки шлюх! — звонко выкрикнул его оруженосец.
— Офицеры Резервной армии тоже присягнули на верность вашему дому! — заявил Роберу полковник Люра. — Если пожелаете, у вас под рукой сегодня же соберётся целая армия.
— Да здравствует герцог Робер, государь Великой Эпинэ! — зычно возгласил барон Горуа, и его оруженосец, барон Гайар, подхватил мальчишеским фальцетом:
— Виват!
— Вы с ума сошли, господа? — спросил потрясённый Иноходец, ошеломлённо поворачиваясь то к одному, то к другому.
Ну и дела творятся в родной провинции! Хорошенькую же кашу заварил его покойный дед в компании с покойным Штанцлером. Жаль, что Валме не прибил старого интригана раньше.
— Я полагаю, господа, — осторожно проговорил барон Гаржиак, вклинившись между Карвалем и Агиррэ, — что мы должны выслушать самого герцога, прежде чем навязывать ему наши идеалы.
— Да-да, выслушаем его светлость! — поддержал друга барон Шуэз.
— Великая Эпинэ?.. Но это же бред и химера, господа, — развёл руками Робер. — Если мой дед и верил в неё, то это простительно лишь потому, что он был стар и не здоров рассудком. Что же касается графа Штанцлера, то я убеждён: он ни на мгновение не разделял ваших заблуждений. Кансилльер умел пользоваться людьми, поддерживая в них иллюзии ради своих делишек, и весьма грязных к тому же. Что хорошего вы получили в результате? Разве вы способны сопротивляться силам Алвы? Он разобьёт вас, как всех и всегда.
Барон Горуа разочарованно лязгнул латами.
— Немыслимо! — произнёс он про себя. — Герцог Эпинэ – и трусит!
— Значит, вы готовы просто сдаться на милость Ворона? — презрительно поинтересовался у Робера епископ Риссанский.
— Однажды в Варасте я уже был в руках герцога Алвы, — ответил Робер. — И не имею причин жаловаться.
— Повторяю: герцогу Алве можно доверять, — снова настойчиво заговорил кардинал Левий. — Герцог Окделл свидетельствует это так же, как и его светлость!
Никола Карваль недоверчиво смотрел на Робера, словно надеясь, что тот шутит.
— Ваш дед посвятил последние годы жизни делу создания Великой Эпинэ, — проговорил он. — А вы, едва явившись, уже готовы предать его? Как это возможно?
— Великой Эпинэ не существует, капитан, и никогда не было, — повторил Робер терпеливо. — Я не стану подталкивать вас к гибели, соглашаясь потворствовать вашим несбыточным мечтам.
— Если так, — выкрикнул граф Агиррэ, — то нам не нужен предатель в наших рядах! Я сам стану герцогом и поведу войска в битву!
— О-о! — протянул барон Шуэз, оглянувшись на Агиррэ и пристально глядя на него. — Так вот что на самом деле у вас на уме, граф! Маленькая собственная корона, не так ли?
Граф Агиррэ спохватился, что ненароком выболтал свою заветную мысль.
— Я сказал это просто в качестве примера, — возразил он, быстро осадив назад. — Великая Эпинэ сама выберет себе короля, когда придёт срок.
Робер пожал плечами: тайные замыслы Агиррэ не вызывали у него ничего, кроме брезгливости.
— То есть вы намерены съесть зайца, которого ещё не поймали, сударь? Неужели вы полагаете, что способны справиться с армией Алвы, которая стоит в двух шагах отсюда?
— Это невозможно, дети мои, — произнёс Левий убедительным тоном. — Я был в ставке герцога и видел всё собственными глазами. У него есть артиллерия, которой нет у вас; у него есть обученная закалённая пехота, тогда как у вас – необстрелянное ополчение.
— В том, что говорит его высокопреосвященство, есть доля истины, — сдержанно заметил Гаржиак. — У нас в замке всего одна пушка да пара фальконетов. А набранные вами солдаты, Агиррэ, держат ружья как лопаты. Нам не стоит обольщаться насчёт своих сил.
— Могу подтвердить: пехотное ополчение крайне скверное, — подал голос полковник Рёдер впервые за всё время.
— Но у нас есть ваш полк и полк господина Пикмаля, — тут же возразил теньент Дюварри.
Рёдер и Пикмаль промолчали. Люра встревоженно покосился на них.
— Не нужно недооценивать моё ополчение, Гаржиак! — протестующе воскликнул граф Агиррэ. — Да, его составляет мужичьё, но против Алвы и Колиньяров они готовы драться как звери! Их преданность вне всяких сомнений. Они вцепятся в эту землю зубами, но не дадут врагу пройти.
А теньент Левфож добавил:
— Я сомневаюсь, что силы Ворона так велики, как пытается представить его высокопреосвященство. Алве пришлось оставить часть армии в Олларии для предотвращения бунтов.
— И подкреплений он не дождётся! — желчно добавил Карваль. — Губернатор Сабве со своими полками надолго застрял на юге. Готов поклясться, что граф Пуэн и Сэц-Ариж повыдёргивают перья из его хвоста. А с моря нас прикроет барон Феншо: он, хотя и не молод, но один стоит десятка. Старая сталь не ржавеет! Так что с юга и запада мы прикрыты. А если Алва выбьет нас из Эр-Эпинэ, мы отступим за стены Нежюра.
— В Нежюре нельзя держать оборону, — тут же возразил Гаржиак. — У нас будет больше шансов, если мы отойдём к Мон-Нуару, не дожидаясь боя здесь.
— Поддерживаю, — высказался Шуэз. — Город капитулирует, как только возникнет угроза осады.
— Никогда не думал, что вы настолько малодушны, господа! — возмущённо заявил граф Агиррэ. — Вы готовы бежать, едва заслышав имя Алвы!
— Если проблема только в этом, то она легко решаема, — вмешался Люра. — И не такие армии отступали, если теряли своего полководца. Один меткий выстрел и дело сделано! Чего будут стоить солдаты Ворона, оставшись без него? Я не дам за них ни суана.
И Люра пренебрежительно щёлкнул пальцами в воздухе.
— Берегитесь, сударь! — осадил его Робер. — Многие до вас мечтали о таком метком выстреле. Однако же Алва жив до сих пор, а его несостоявшиеся убийцы мертвы.
Люра было открыл рот, но мелодичный женский голос опередил его.
— Что вы решили, сын мой? — спросила маркиза Эр-При, о которой все немного позабыли. Она стояла позади группы мужчин, прижимая к себе Мэллит, немного успокоившуюся в её руках.
— Я предпочитаю мир, — произнёс Робер спокойным твёрдым тоном. — Я не желаю заливать кровью землю моих предков. Капитан Карваль! Приказываю вашему гарнизону сложить оружие. Эр-Эпинэ отказывается бунтовать против законной власти в лице Первого маршала герцога Алвы.
Карваль, поражённый в самое сердце, отступил от Робера с чувством близким к гадливости.
— Нет, — проговорил он. — Нет, монсеньор. Вы не сделаете этого. Ваш великий дед перевернулся в гробу от ваших слов!
— Капитан! — перебила его маркиза. — Вы можете думать, что угодно, но мой сын владелец этого замка. Вы обязаны исполнять его приказы.
— Ваш сын просто трус, эрэа маркиза, — презрительно бросил Симон Люра. — А я не стану подчиняться предателю и трусу!
— На вашем месте не стоит кидаться такими словами, полковник, — возразил ему барон Шуэз, усмехнувшись. — Разве вас самого не ославили предателем, когда вы изменили губернатору Сабве?
— Вы ответите мне за оскорбление, господин барон! — угрожающе зарычал Люра.
— Довольно, господа! — прикрикнул на них Гаржиак. — Только ваших ссор нам и не хватало!.. Её светлость маркиза права. Герцог Эпинэ здесь хозяин, и только он может распоряжаться и замком и силами, собранными его именем под знамёнами Эпинэ. Герцог Анри-Гийом решил бы иначе, но его больше нет среди нас. Мы обязаны подчиниться его светлости.
— Ваша правда, барон! — воскликнул Карваль, отскакивая к Леону Дюварри (тот всё ещё держал в руках пистолет). — Но в словах полковника Люра тоже есть правда!..
Барон Шуэз, стоявший справа от Робера, внезапно кинулся прямо перед ним, отталкивая Иноходца назад, к выходу. Грохнул выстрел. Шуэз, не издав ни звука, медленно сполз на пол. Робер с удивлением поднял взгляд: пистолет Дюварри дымился в руках у Карваля, а на лице капитана проступало выражение досады и полного замешательства.
— Ро! — воскликнула маркиза Эр-При, в испуге бросившись к сыну. Мэллит кинулась к нему с другой стороны, загораживая собой. Робер почувствовал тяжесть тела Шуэза, привалившегося к его ногам, и с недоумением переводил взгляд с него на Карваля и обратно.
— Вы хотели убить меня, капитан? — спросил он.
— Вы обезумели? — потрясённо воскликнул кардинал Левий.
— Убийца! — сказала маркиза Жозина, повернув к Карвалю бледное разгневанное лицо. — Так вот какова ваша верность нашему дому? Но вам не добраться до моего сына. Сначала вам придётся застрелить меня.
Карваль хмуро опустил разряженный пистолет.
Барон Гаржиак присел на корточки рядом с телом своего друга. Его лицо, когда он поднял его, искажала судорога.
— Барон мёртв, господа, — сказал он сухо и холодно. — Итак, кто из вас согласен с мнением его светлости и готов заключить перемирие с герцогом Алвой?
Эпинцы молчали. Рихард Борн кинул на друга взгляд, в котором читалось извинение, и произнёс:
— Если мы сложим оружие накануне сражения, нас сочтут трусами. Если мы взялись за это дело, то должны идти до конца.
— Никто из нас не капитулирует перед Алвой, — едко добавил епископ Риссанский, мстительно сверкнув глазами. — Он сам объявил нам войну и пусть пеняет на себя!
Барон Гаржиак выпрямился и посмотрел на Робера со спокойным достоинством.
— В таком случае я один пойду за вами, монсеньор. Я слишком долго жил на этом свете, чтобы бояться за свою репутацию. Я считаю, что вы правы, а там будь что будет!
Иноходец крепко стиснул протянутую ему руку.
— Это честь для меня, барон, — искренне сказал он.
Гаржиак повернулся к Карвалю.
— Не рассчитывайте больше на меня и моих людей, капитан, — сказал он жёстко. — Они уйдут со мной вместе с людьми барона Шуэза. Наши полки, монсеньор, — добавил он, обращаясь к Роберу, — составят конвой для принцессы Ракан и вашей матушки.
— Как угодно, — ответил Карваль угрюмо. — Я не возражаю. Герцог волен уйти и увести с собой своих женщин. Но вот господин кардинал, — бросил он насупленный взгляд на Левия, — останется здесь. Вы ведь желали мира, не так ли, ваше высокопреосвященство? Отлично: вы и останетесь заложником мира. Мы не причиним вам вреда, если Алва не станет вредить нам. Передайте герцогу, монсеньор, что если он ценит своего посла, ему стоит быть осмотрительнее в своих действиях! И уходите, пока солдаты не знают о вашем низком предательстве, иначе никто не поручится за вашу жизнь.
4
Круг тому назад в обязанности оруженосца входило блюсти меч и кольчугу, а в преддверие битвы втискивать своего эра в боевой доспех, больше смахивающий на отполированную бочку. С тех пор многое изменилось: латы заметно полегчали, меч уступил место шпаге, а должность оруженосца стала приятной и необременительной – налить вечерний бокал вина и составить компанию своему эру за бутылкой-другой кэналлийского. Короче, герцогу Окделлу достались одни преимущества, а обязанность таскать замшелые регалии за господином регентом, разумеется, свалилась на виконта Валме!
Не то чтобы Марсель забыл о благодарности – нет, он испытывал глубокую признательность к надорскому герцогу за своевременное появление в ночь смерти Штанцлера. Но когда Рокэ предложил им поменяться местами при его особе, Марсель в глубине души рассчитывал на окделльские привилегии. Он не сомневался, что в присутствии Алвы ему не угрожает никакая опасность, даже потусторонняя, и с радостью ухватился за возможность вести задушевные разговоры, особенно после трёхмесячных квартир у капитана Карваля. Кроме того, ему и впрямь было нужно многое рассказать Рокэ и ещё больше выслушать – после сидения в подвале он оказался совершенно не в курсе текущих дел. И что же? Вместо дружеской болтовни он уже третий день безмолвно таскался за монсеньором регентом то в штаб, то в обоз, то к артиллеристам, то к спешно возводимой переправе, нагруженный потёртым кожаным кофром, который для верности ещё и пристегнули к его поясу цепью. Навьюченный таким образом, Марсель до отвращения напоминал самому себе бродячего хирурга-зубодёра, который в надежде на заработок тащится вслед за армией, ни на секунду не расставаясь с инструментами своего злодейского ремесла.
Рокэ обращал на него внимания не больше, чем на собственную тень. Единственный разговор между ними состоялся в тот же вечер, когда кардинал Левий и герцог Окделл доставили свою находку в ставку регента. Марсель, не обинуясь, рассказал всё: и как не преуспел в Сакаци, и как взялся за поручение принца Ракана, и как попался в плен графу Штанцлеру и едва не угодил в лапы выходцу после убийства бывшего кансилльера. Он был многоречив и откровенен и призывал благословение небес на герцога Окделла и его пса.
— Если бы не собака, ваша светлость, покойная королева наверняка схватила бы меня! А заслышав ваш голос, Кладбищенская лошадь тут же обратилась в бегство.
— Вот как? — спокойно проговорил Алва, разглядывая своего насупившегося оруженосца. — И какую же пакость вы успели сделать Кладбищенской лошади, юноша?
— Никакой, — хмуро бросил Окделл, но когда Алва с наигранным удивлением приподнял левую бровь, нехотя признался: — Кажется, в Лабиринте я попытался утопить её в камне.
Алва удостоил Окделла долгим взглядом, который тот встретил недовольным сопением.
Вообще говоря, Марсель понимал Рокэ. Он сам недооценил надорского герцога. Внешне тот казался тихоней и скромником: Марсель помнил, как неприметно юноша вёл себя у Марианны в тот памятный вечер, когда Алва играл с Килеаном. Сам Марсель предпочитал людей ярких, обаятельных, бесшабашных, блистательных. Юный Ричард первоначально показался ему скучным и неуклюжим, как слепой щенок надорского волкодава. И вот пожалуйста — он гоняет выходцев и топит Кладбищенскую лошадь в камне! Положительно, к нему стоит присмотреться. Благородная патина тоже выглядит тускло, но именно она придаёт ценность металлу.
Сейчас упомянутая «благородная патина» находилась на посту недалеко от деревни Алейе́, которая соседствовала с замком Эр-Эпинэ. Утром Алва позволил своему оруженосцу проводить кардинала Левия вплоть до последней заставы, и Окделл остался там ожидать конца переговоров. Четверть часа назад он прислал одного из своих надорцев с докладом, что в деревне за рекой началось подозрительное движение, словно мятежники перебрасывали туда дополнительные силы. Но едва Алва с сопровождающим его денно и нощно Марселем подъехали, как офицеры дружно закричали им навстречу:
— Белый флаг, монсеньор! Белый флаг!
И точно: мятежники приближались к мосту через реку Жолле открыто и без оружия. Впереди них реяло белое полотнище, свидетельствующее о мирных намерениях.
— Неужели его высокопреосвященство совершил чудо? — пробормотал Алва про себя, привстав на стременах. Улочки деревни на том берегу заполняло эпинское ополчение – солдаты с красными тряпичными маками, пришитыми к правому плечу (отличительный знак восставших – его выбрал ныне покойный граф Штанцлер). Во главе солдатской толпы Марсель рассмотрел большую карету с гербами, окружённую несколькими всадниками.
— Похоже на герцогский экипаж, — сообщил он Алве. — Но кто бы мог им воспользоваться? Ведь Анри-Гийом умер несколько месяцев назад.
Герцог Окделл, завидев своего эра, бросился к Алве едва ли не бегом.
— Эпинэ готово сложить оружие! — воскликнул он в крайнем возбуждении. — Видите, эр Рокэ? А вы ещё не верили во влияние Святого престола!
— Вы восторженный эсператист, юноша, — проронил Алва, продолжая разглядывать улочки Алейе. — Но я не вижу самого кардинала.
Ричард, взобравшись на укрепления, принялся выглядывать серую рясу Левия. Тем временем солдаты, дойдя до переправы, принялись срывать с себя красные маки – вероятно, это означало разрыв с восставшими. Огромная масса пехотинцев ступила на мост; мушкеты и холодное оружие везли на телегах. Впереди всех ехал всадник, фигура которого показалась Валме настолько знакомой, что он даже протёр глаза.
— Герцог Робер Эпинэ! — зычно возгласил сопровождавший всадника почтенный дворянин в видавших виды латах. — Его светлость признаёт власть регента герцога Алвы и отдаёт себя и своих людей в его распоряжение!
— Герцог Робер Эпинэ! — повторил Марсель поражённо. — Надо же! Жив-здоровехонек. А я-то думал, что он уже давно покинул наш бренный мир и переселился в угодья Леворукого. Чудеса!
Как вскоре выяснилось, воскресшего герцога сопровождали только его мать, маркиза Эр-При, и два полка, готовых сложить оружие перед законным регентом Талига – Гаржиака и Шуэза. Барон Шуэз, впрочем, прибыл в виде бездыханного тела, что наглядно доказывало: не все мятежники согласились со своим новым сеньором.
Сдавшиеся солдаты держались угрюмо и подавленно. Они безмолвно оставили своё оружие на заставе по требованию Первого маршала; очевидно было, что никто из них не знает, чего ожидать в дальнейшем. Однако когда мост переехал герцогский экипаж, поднялась суматоха: маркизе Эр-При, сидевшей в нём с другими женщинами, стало нехорошо. Слуги засуетились – бестолково, как обычно и бывает в таких случаях. Робер Эпинэ не знал, чем помочь матери: то ли вынести её из кареты на обочину дороги, где барон Гаржиак и подскочивший к ним Окделл поспешно расстелили свои плащи, то ли, напротив, гнать экипаж до первого подходящего деревенского дома.
Маркиза всю жизнь страдала от слабого сердца, а события последних часов сильно потрясли её хрупкий организм. Мужество позволило ей переждать переправу через Жолле, но как только мост остался позади, силы её покинули. Испуганные горничные и Мэллит пытались помочь бедной женщине, но от них было мало проку.
К счастью, Алва сразу же понял, в чём дело. Благодаря его быстрым распоряжениям переполох улёгся. Маркизу вынесли из кареты и переложили на носилки, которые Алва распорядился подать. Военный лекарь-кэналлиец появился возле них как по волшебству.
Но больше врача с его снадобьями на улучшение самочувствия маркизы повлиял сам регент.
— Эрэа, — сказал он спокойным уверенным голосом, — вам не о чем беспокоиться. Даю вам слово: в моей ставке вашему сыну ничто не угрожает.
Его твёрдый тон унял тревогу матери, и вскоре лекарь смог объявить утешительные известия.
— Её светлости стало легче, — доложил он. — Но она нуждается в полном покое. Комнаты соберано – лучшие из всех, какими мы тут располагаем. Дозволено ли нам освободить их для маркизы?
— Безусловно, мэтр. Делайте всё, что нужно, — коротко ответил Алва, делая знак пропустить носилки с больной вперёд.
Робер Эпинэ в порыве горячей признательности бросился к регенту с протянутой рукой:
— Благодарю вас! — растроганно произнёс он. — Я бесконечно обязан вам за доброту к моей матери.
Эпинэ явно не подумал о том, что делает, но Алва мгновенно оценил обстановку и не колеблясь ответил на рукопожатие. На глазах у всей армии он дружески поприветствовал того, кого полагали номинальным главарём мятежа. Валме едва не присвистнул от удивления.
Однако именно этот жест словно прорвал плотину всеобщего недоверия. Он показался всем залогом будущего мира. Насупленные, настороженные люди выдохнули с облегчением, словно восприняв его как знак прощения за прошлые грехи. Все заулыбались, а солдаты Алвы принялись по-приятельски похлопывать по плечам разоружённых пехотинцев Шуэза и Гаржиака. Те в ответ несмело приветствовали своих новых товарищей.
Герцог Окделл, до этой минуты бестолково топтавшийся возле носилок маркизы, наконец-то пришёл в себя и оглянулся по сторонам.
— Робер! — воскликнул он, протягивая обе руки к Иноходцу. Тот радостно встрепенулся, широко шагнул навстречу юноше, и оба несостоявшихся мятежника крепко обнялись.
— Как же я рад видеть тебя, Дикон! — с чувством произнёс Робер, немного отстраняясь, чтобы хорошенько рассмотреть юношу. — Я-то уж думал, что потерял тебя. А ты вон каков: живой и вырос на полголовы с нашей последней встречи!.. Кстати: тогда ты дал мне добрый совет – может быть, самый добрый из всех, что я получал на своём веку. Тогда я не понял этого, но теперь я собираюсь ему последовать!
— О чём ты говоришь, Робер? — удивлённо спросил Дик: за множеством произошедших событий их последняя встреча в Граши́ выветрилась у него из памяти.
— О примирении с Алвой, — просто ответил Робер. — Я приехал сюда именно для этого. Я готов присягнуть на верность Олларам или их преемнику. Моего сюзерена Альдо Ракана больше нет в живых.
— Как?!! — воскликнул поражённый Валме, весь обращаясь в слух.
Дик потрясённо отстранился, глядя на Робера расширившимися глазами.
— Как?.. — повторил он следом за виконтом. — Что ты говоришь?!!
— Может быть, вы расскажете об этом и мне? — мягко вклинился в разговор Алва, который не таясь наблюдал за ними (Марсель, сгорая от любопытства, подглядывал из-за его плеча). — Но должен сказать, что такие вещи не обсуждаются во всеуслышание. Предлагаю вам своё гостеприимство, Эпинэ. Дом местного старосты отнюдь не дворец, но там найдётся угол и для вас.
Робер склонил голову в знак согласия.
— Надеюсь, вы примете как гостя и барона Гаржиака, — ответил он, представляя своего единственного сторонника. — Я не смог убедить других сложить оружие, но барон встал мою сторону и предпочёл мир войне.
— Барон разумный и отважный человек, — учтиво сказал Алва, отвечая на поклон Гаржиака. — В Ренквахе я имел честь сражаться с ним и не понаслышке знаю о его мужестве. Однако я нигде не вижу кардинала Левия. Мои худшие предположения сбылись, и мятежники оставили его у себя в качестве заложника?
— Какая низость! — возмущённо воскликнул Ричард, покраснев от негодования.
— Увы, — сокрушённо признался Робер, разводя руками. — Я не мог ничего сделать. Они полагают, что вы не решитесь на штурм, пока кардинал у них в руках. Не знаю, чего они надеются достичь. Я говорил им, что их намерения безумны…
— Их намерения прежде всего преступны, — холодно оборвал его Алва. — Но мы обсудим это позже. Пока же прошу вас ехать за мной.
— Одну минуту, — остановил его Робер. — У меня есть небольшой… э-э… подарок для тебя, Дикон. Эй, сержант! — крикнул он одному из всадников, которые замыкали колонну пехотинцев Гаржиака. — Езжайте-ка сюда!
Следуя полученному приказу, неведомый сержант выбрался из хвоста колонны. Ричард уставился на него как зачарованный – точнее, не на него самого, а на его лошадь. То была великолепная мориска вороной масти, отлично выезженная и явно дорогая, нисколько не соответствовавшая сидевшему на ней коренастому, крепко сбитому парню.
— Сона! — пробормотал Ричард как во сне и тут же крикнул во всю силу своих лёгких: — Сона!
Услышав его, лошадь заволновалась, заржала и бросилась навстречу прежнему хозяину, не слушая теперешнего. Застигнутый врасплох сержант едва успел соскочить, когда лошадь поравнялась с Окделлом. Юный герцог повёл себя как сумасшедший или страстный влюблённый: он опрометью кинулся на шею мориске, крепко обхватил её обеими руками и зарылся лицом в её гриву так, словно обрёл утраченное сокровище. Марсель вряд ли смог бы проявить подобный пыл, даже если бы перед ним внезапно явилась сама великолепная Марианна, Звезда Олларии.
«Разрубленный Змей! — подумал Валме, чувствуя себя слегка задетым. — Да это просто неприлично: так обниматься с лошадью!».
Сона с тихим ржанием склонила голову к Ричарду, касаясь его волос своими мягкими губами. Робер созерцал эту картину с довольным и растроганным видом и даже барон Гаржиак, этот старый вояка, казался тронутым.
Марсель почувствовал, что для восстановления душевного равновесия нужно отпустить какую-нибудь шутку и наклонился к уху Ворона.
— Герцог Окделл предпочитает кобыл? — вполголоса осведомился он, иронически скривив губы.
Ворон повернулся к нему вполоборота. Хотя он держался спокойно и сдержанно, человек, плохо его знающий, мог бы решить, что он тронут не меньше Эпинэ и Гаржиака.
— Герцог Окделл любит своих друзей, — обронил он через плечо. — Девиз его предка, Ричарда I, был «Верен!». Ричард III Окделл тоже следует ему, и меня это радует.
Марсель больно прикусил язык: полное имя оруженосца вызвало в нём желание сказать что-нибудь саркастическое. Но Алва явно не был расположен слушать его замечания.
— Кстати, где вы разыскали Сону, Эпинэ? — небрежно поинтересовался регент.
— В Гальтаре, — лаконично отозвался тот. — Её приютила одна крестьянка.
К счастью, в это время Ричард III Окделл наконец соблаговолил оторваться от своей лошади и протянул руку Эпинэ.
— Благодарю, Робер, — тихо произнёс он. — Я никогда не забуду этой услуги!
— Брось!.. — начал было Иноходец, но Алва прервал его.
— Что ж, юноша, — заметил он небрежно, — если вы закончили здороваться с вашими друзьями, то я прошу всех следовать за мной.
В домике старосты виконту Валме, офицеру Первого маршала и носителю регентских регалий, выпала высокая честь оказаться в одном обществе с самыми родовитыми людьми королевства: герцогом Алвой, герцогом Окделлом и герцогом Эпинэ. Чувствовал он себя при этом как лакей, несущий поноску за хозяином: треклятая цепь с кофром, что ни говори, унижала его. Однако Марсель изрядно утешился, заметив, что новый герцог Эпинэ тоже ходит с наплечным мешком, из которого торчит нечто вроде золотого коромысла. Последние неприятные ощущения улетучились из его души, когда к мужчинам присоединилась новая и совершенно очаровательная особа. Эпинэ разыскал её в покоях, отведённых его матери, и привёл в гостиную, где была устроена комната для совещаний.
Особой являлась молодая женщина в простом и пыльном дорожном платье. Но её золотистые газельи глаза были такими трогательными и показались Марселю настолько знакомыми, что он сразу же сказал себе мысленно: «Да ведь я знаю эту прелестную эрэа!».
— Позвольте мне представить вашей светлости, — заявил Эпинэ официально, обращаясь к Алве, — вдову моего друга Альдо Ракана. Однако она просит вас как о милости не называть её ни принцессой, ни высочеством.
Едва прозвучали эти слова, как в памяти Марселя что-то вспыхнуло. Ну конечно! Юная дикарка из дворца Сакаци! Алатская кузина обаятельного принца Ракана, который, если верить словам Эпинэ, умер таким молодым и так безвременно. Они действительно знакомы, закатные кошки побери!
Марсель сам не заметил, как выпрыгнул вперёд, оказавшись на полшага впереди Алвы, и раскланялся с принцессой со всей галантностью настоящего придворного.
— Ваше высочество! — с энтузиазмом провозгласил он, размахивая шляпой перед юной дамой. — Уверен, что вы помните меня. Я имел неловкость свалиться перед вами с крыши террасы в Сакаци, когда ваши соотечественники отмечали Огненную ночь. Проклятые гнилые решётки! Они коварно подвели меня. А этот кошкин хмель, чтоб его морозом побило!.. Никогда не забуду его запах.
Молодая женщина попятилась от него в замешательстве:
— С-сударь…
— Разве ваше высочество не припоминает? — с настойчивой любезностью продолжал Марсель. — Моё имя виконт Валме. Ваш кузен представил меня вашему высочеству, хотя я был смешон и неуклюж, как медведь на ярмарке!
Он весело и ободряюще улыбнулся, но золотоглазая дикарка бросила на него взгляд затравленного зверька, и, не отвечая на поклон, проговорила испуганно:
— Не называйте меня высочеством!
— Эрэа, — вмешался Алва, отодвигая Валме в сторону, — может быть, вы соблаговолите сесть и объяснить нам, почему вы отказываетесь от титула вашего мужа?
Робер мягко помог Мэллит опуститься на стул, и мужчины заняли свои места следом за ней и регентом. Один Марсель остался стоять, слегка обидевшись на проявленную неучтивость. Тонкие пальчики молодой женщины сжимались и разжимались, свидетельствуя о сильном душевном волнении, пока она искала нужные слова для ответа.
Её смятение оказалось вполне оправданным.
— Мой супруг… Мой супруг Альдо не был принцем, — наконец выговорила она с явным трудом. — А ещё он не был Раканом.
Эти слова ударили Марселя словно обухом по голове, и он невольно сел на стул.
— Что? — произнёс он оторопело. — Как это понимать? Что любезный принц вовсе не был принцем?
— Ваш муж не был Раканом? — переспросил Алва. Его голос, в отличие от голоса Валме, звучал вполне спокойно и уравновешенно. — Он знал об этом?
— Он… узнал, — проговорила Мэллит через силу. — Недавно. Прежде – нет.
— Как он умер? — резко спросил Алва и тут же извинился, увидев, как передёрнулось лицо Мэллит. — Простите, эрэа, я не хотел причинить вам боль. Я собирался спросить, был ли кто-нибудь свидетелем его смерти?
Мэллит отрицательно замотала головой.
— Нет. Недостой… Я тоже не была. Он умер один.
— Несчастный случай во время агарисского наводнения? — уточнил Алва безэмоционально.
— Нет. — Мэллит сглотнула и произнесла отчётливо и внятно, хотя пальцы её мелко дрожали: — Альдо умер потому что так решил он сам.
Ричард Окделл, сидевший весь напрягшись, прерывисто выдохнул и сжал кулаки, словно он заподозрил худшее. Робер подавленно молчал: он уже знал в общих чертах о судьбе своего друга. Алва задумчиво рассматривал молодую женщину: похоже, он решил позволить ей высказаться самой, без его помощи.
Мэллит, кажется, поняла это и собралась с духом.
— Когда Альдо уходил, — произнесла она тихим голосом, но твёрдо, — он знал, что трон этой страны не его наследство. Он не хотел брать чужого. И я тоже не хочу. Я не хочу, чтобы над моим сыном довлело прошлое чужого рода!
— Вы ждёте ребёнка, эрэа? — с живостью спросил Алва, разом обратив внимание на последние слова.
Мэллит кивнула, подняв на него огромные испуганные глаза.
— Но раз наследство Раканов не ваше, — продолжал Алва, — то что тогда достанется ему и вам?
— Пока я жив, они ни в чём не будут знать недостатка! — решительно вмешался в разговор Робер. — Я позабочусь о семье моего друга как должно.
— Робер… — несмело прошептала Мэллит с тревогой и признательностью.
— Это законное желание, эрэа, — произнёс Алва, внимательно посмотрев на них обоих и, видимо, что-то решив для себя. — Я вполне его одобряю. Герцог Эпинэ достаточно богат, и у него найдутся земли и титул для вашего сына или приданое для вашей дочери. Но под каким именем вы станете жить в Талиге, эрэа? Вы уже думали об этом?
Приведённая в замешательство быстротой, с которой регент принимал решения, Мэллит отрицательно покачала головой.
— Царственная… Царственная бабушка подарила мне имя баронессы Такози, — призналась она. — Но я не имею на него прав.
— Если принцесса Матильда сделала вам такой подарок, то имя ваше, — твёрдо возразил Алва. — Однако я предпочёл бы, чтобы вы были талигойкой, а не алаткой. Если бы вы вторично вышли замуж здесь, в Талиге, то стали бы мне соотечественницей и дали вашему ребёнку законного опекуна. Я говорю об этом не для того, чтобы умалить вашу скорбь по супругу, — добавил он серьёзно, — а в интересах вашего сына. Тем более, что здесь у вас есть преданный друг. Герцог Эпинэ пожелал принять на себя заботу о вас и вашем ребёнке. По истечении срока траура вы могли бы отблагодарить его равной заботой о нём самом.
Робер бросил на Алву быстрый взгляд, в котором блеснула невольная признательность. Мэллит склонила голову, слегка покраснев.
«Неужто у этой парочки когда-то был роман?» — подумал заинтригованный Марсель. Рокэ явно что-то заметил, иначе он не заговорил бы о брачных планах!
— Альдо… Альдо оставил мне кое-что, — несмело произнесла гоганни, снова взглянув на регента. — Я хочу показать эту вещь вам.
Мэллит обернулась к Роберу и тот, поднявшись, направился к двери. Приотворив её, он обменялся несколькими словами со слугой-алатцем, ожидавшим госпожу в соседней комнате, и тут же вернулся, неся нечто, завёрнутое в шарф. Остановившись перед Мэллит, Робер осторожно положил свёрток ей на колени.
Гоганни поколебалась с минуту, но затем потянула за конец шарфа и медленно размотала его. Когда ткань сползла, в её руках остался небольшой изящный жезл из светлого металла с набалдашником, украшенным большим лиловым камнем.
Алва, наблюдавший на её действиями с неослабным вниманием, поднялся со своего стула, сделав шаг по направлению к молодой женщине.
— Вот наследство моего сына, — прошептала Мэллит, не поднимая глаз от жезла. — Альдо сказал: только эта вещь несомненно принадлежит ему.
— Это жезл Эсперадора Адриана, — произнёс Ворон, внимательно рассматривая реликвию, но не прикасаясь к ней. — Считается, что это один из даров Ушедших своим потомкам. Он знаком вам, Ричард?
Юноша тоже встал и подошёл к Мэллит.
— Кажется, я видел его изображения на старинных картинах, — ответил он. — Но что касается его самого… Он напоминает мне тот посох, который я однажды заметил в руках у Ойдмы… в Лабиринте, в видениях, которые у меня там были, — быстро пояснил он. — В воспоминаниях моего предка Лита.
Марсель вытаращился на юного герцога: тот говорил вполне серьёзно, а между тем всё, что он говорил, смахивало на бред сумасшедшего. Осмотревшись, виконт, однако, заметил, что никто не разделяет его мнения. Рокэ слушал своего оруженосца с напряжённым вниманием.
— У вас были видения? Вам являлся ваш предок, Ричард?
— Да. Я сам был им, монсеньор.
Рокэ круто повернулся в Мэллит.
— А что скажете вы, эрэа?
— Это жезл Повелителя Волн, — ответила вдова непринца Неракана. — С его помощью Альдо вызвал потоп в Эсперадоровом городе.
— Что? — оторопело повторил Марсель. — Он вызвал потоп? В самом деле? Вот так история!
Положительно: все вокруг посходили с ума!
— Вы уверены, что за это ответственен ваш муж? — переспросил Алва: теперь и в его голосе проскользнуло удивление. — Это точно не было стихийным бедствием?
Мэллит низко опустила голову, как виноватая. Ричард Окделл в волнении сделал ещё один шаг по направлению к ней.
— Я слышал, что наводнение было страшным… Ведь он сделал это нечаянно, не правда ли? Он просто не осознавал, что делает?.. Скажите же, сударыня!
Он выглядел таким взволнованным и расстроенным, словно это он разрушил Агарис.
— Сначала не осознавал, — ответила Мэллит едва слышно. — А потом… Потом стало не так.
Встревоженный Робер наклонился над ней.
— Что ты говоришь, Меллитта? Что Альдо намеренно вызвал потоп? Но зачем, Создателя ради?!
— Он думал, что он Ракан. Считал, что он вправе. А когда всё понял, остановить море уже не мог.
— Вода схлынула через несколько дней, эрэа, — возразил Алва спокойно. — Я читал донесения из Агариса, которые доставляли кардиналу Левию. Он держал меня в курсе всех дел. Почему потоп прекратился, если ваш муж, как вы говорите, не мог остановить его?
Мэллит подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо без обычной для неё застенчивости.
— Море остановила смерть Альдо. Он искупил свои вины, сколько бы их не было.
Ричард, хотя он и стоял на одном месте, словно бы споткнулся. Со стороны можно было подумать, что на него снизошло какое-то откровение. Только вряд ли в нём было хоть что-нибудь весёлое, подумал Марсель про себя.
— Цена зову Зверя смерть, — пробормотал Алва себе под нос, ни к кому не обращаясь. — Знать бы ещё, что натворил этот юнец.
— Но если принц Альдо… — пробормотал Ричард, обращаясь к Мэллит, — то есть если ваш муж, — тут же поправился он, — вызвал наводнение в Агарисе, то кто же тогда он был?..
— Это очевидно, — мгновенно ответил Алва вместо гоганни. — Альдо, именовавший себя Раканом, на самом деле был Альдо Сэц-Приддом. Припоминаю, что его прабабка Бланш дала пищу для множества слухов о её любовной связи с тогдашним герцогом Эктором. Вероятно, агарисские Раканы являлись плодом этой связи. Ваш муж убедился в этом, эрэа? Каким образом?
— Благодаря ему, — кратко ответила Мэллит, указывая на жезл. — Он проявляет кровь богов. Кровь излучает свет. Жезл делает свет явным. Недостой… Я сама видела это.
«Разрубленный Змей!» — мысленно простонал Марсель в отчаянии, не зная, что и думать.
— Я должен был догадаться, — пробормотал Рокэ словно про себя. — Это же так просто!..
Ричард и Робер Эпинэ одновременно повернули к нему головы.
— Разве вы не помните, юноша? — спокойно произнёс Алва, обращаясь к своему оруженосцу. — Вы же сами разыскивали в моей библиотеке старые легенды. С помощью этого жезла Эридани Справедливый установил, что Беатриса Борраска действительно беременна от Ракана. Вы все читали об этом, господа. Когда в Золотой Анаксии возникала необходимость проверить происхождение эория, на него направляли камень, вставленный в набалдашник этого жезла. Дом Ветра светился синим, Дом Молний – золотым, Дом Волн – изумрудным, а Дом Скал – багряным. На неэориев камень не реагировал. Весьма удобная вещица для мужей, — пробормотал он в задумчивости. — Или неудобная, как посмотреть.
— А Раканы? — Марсель не удержался и задал мучивший его вопрос: — Каким цветом светятся Раканы?
Адва проигнорировал своего офицера по особым поручениям, словно его тут и не было.
— Так это правда, эрэа? — продолжал он, пытливо глядя на юную вдову. — Этот жезл действительно способен обнаруживать кровь Ушедших?
— Вам достаточно направить его на ребёнка в моём чреве, — ответила Мэллит. — Или на блистательного Робера. Или на первородного Ричарда. Или на себя.
Алва выпрямился так резко, словно внезапно захотел сделать шаг назад, но в последнюю минуту удержался. Ричард бросил на него быстрый взгляд и заметил вскользь с таким выражением, как будто ему случайно припомнилось что-то:
— Когда Ракан берёт в руки реликвии Ушедших, в небе зажигаются четыре солнца.
Валме невольно потёр пальцами лоб. Ему показалось, что он тоже слышал о чём-то подобном.
Регент не стал прикасаться к жезлу. Напротив: он вернулся к своему стулу и снова сел, жестом приглашая остальных последовать его примеру.
— Надобности в проверке нет, — проговорил он равнодушно. — Все Окделлы – это Окделлы, а все Эпинэ – это Эпинэ. Кстати, герцог, — произнёс он, повернувшись к Роберу, — я заметил, что вы тоже, подобно эрэа, привезли с собой необычную и старинную вещь. Я имею ввиду лук, который сейчас с вами. Откуда он у вас?
Только в эту минуту Марсель сообразил, что золотое коромысло, которое он заприметил у Эпинэ, есть ни что иное, как лук, с которого спустили тетиву.
— Я нашёл его в Гальтаре, — ответил смущённый Робер, вынимая реликвию из чехла.
— Похоже, все что-то находят в Гальтаре, — вскользь бросил Рокэ с нечитаемым выражением лица. — Кроме меня, разумеется. Я в свою бытность в Гальтаре не обнаружил ничего.
— Может быть, вы просто не захотели увидеть? — тактично осведомился Робер.
Алва пожал плечами.
— Всё может быть. Где именно вы подобрали свой лук?
— Он лежал прямо у входа Западной башни, но почему-то не целый.
— Каталлеймена разбила его, — внезапно произнёс Ричард и слегка покраснел, когда все взгляды обратились к нему. — Так сказал мой предок Лит… в моём видении.
Хотя он сказал это на талигском, Марсель понял так же мало, как если бы он говорил на своём дикарском горском наречии.
Но Алва явно понял больше.
— В ваших видениях был и этот лук? — осведомился он серьёзно.
Тот наморщил лоб, вспоминая.
— Мне кажется, — проговорил он медленно, — что я видел его в руках у Астрапэ, когда смотрел в прошлое глазами Лита… Теперь её называют Астрапом.
— Праматерь Астрапэ! — воскликнул Эпинэ, заметно оживившись. — Дикон прав. Этот лук стреляет молниями, как и положено оружию Повелителя Молний. Клянусь вам, Рокэ: я едва не поджёг лачугу бедной старухи, приютившей меня в Гальтаре, когда опробовал его!
— Где его тетива? — поинтересовался Алва.
Эпинэ сунул руку во внутренний карман и достал крепкую золотую нить, словно бы сплетённую из золота. Ворон внимательно рассмотрел её, не касаясь.
— Конский волос, — заметил он. Эпинэ кивнул, подтверждая догадку. Алва слегка поджал губы в размышлении и продолжал довольно сухо: — Я слышал сегодня, что вы зовёте вашу лошадь Дракко. Но это не тот Дракко, которого я подарил вам, верно? Это другой конь. Если вообще конь. Это его волос?
Под испытующим взглядом Алвы Робер слегка смешался.
— Дракко погиб, — признался он. — По моей вине, должен признаться. А нынешний Дракко – это пирофор. Огненосец. Кажется, именно их изображают на нашем гербе. По легенде, это спутники Повелителя Молний, иноходцы. Да, тетива из его волоса.
— Его вы тоже нашли в Гальтаре?
— Нет, — покачал головой Робер. — Я увидел их ещё в Сакаци – небольшой табун, голов десять-двенадцать. Это случилось после смерти моего деда.
Ричард, сидевший на своём стуле как на иголках, едва не подпрыгнул от удивления:
— Десять-двенадцать! Так много?
— Ну да, — подтвердил ничего не понимающий Робер. — Правда, потом они пропали, точнее говоря, пропал я.
— Целых десять или двенадцать! — повторил Дик, поворачиваясь к своему эру. — А у меня только один Рамиро. А у Альдо?.. Был ли какой-нибудь спутник у вашего мужа, сударыня? Кажется, это должен быть спрут…
— Нет, — отрицательно помотала головой Мэллит. — Хвала Кабиоху, я никогда не видела спрутов.
— Возможно, их ещё увидит ваш сын, — обнадёжил её Алва не без лёгкой иронии. — Хотя будем надеяться, что ему явится что-нибудь более приятное. Морские коньки, например. Рассуждая логически, их должно быть шестнадцать, — задумчиво прибавил он.
Серые глаза Ричарда вспыхнули:
— Шестнадцать! — воскликнул он вполголоса. — Разумеется шестнадцать! Как я сам не догадался!..
— И куда же вы пропали, Эпинэ, после того, как вам явились пирофоры? — осведомился Алва у Робера.
— Меня похитили, — коротко ответил тот. — Но Дракко нашёл меня и помог.
— Похитили? Кто? Люди?
— Нет. Твари.
— Как они выглядели? — быстро спросил Алва, весь подобравшись.
— Как женщины, только с кошачьими головами, — отозвался Робер и невольно содрогнулся от отвращения. — Кажется, они пили из меня жизненную силу.
Марсель почувствовал, что если продолжит молчать, он взорвётся.
— Нет, господа! Стойте! — воскликнул он, вскочив на ноги. — Это уже слишком! Я готов согласиться, что
— А как же птицерыбодуры? — лениво осведомился Алва, вопросительно приподняв одну бровь. — Надеюсь, к птицерыбодурам вы относитесь благосклоннее?
Валме с чувством выдохнул и сел, гремя треклятой цепью, прикованной к его поясу.
— И птицерыбодур вон. К Леворукому.
Юная вдова Неракана посмотрела на него и приоткрыла рот, словно собиралась что-то сказать. Ричард, который почернел как туча при упоминании о тварях, повернулся к Эпинэ.
— У этих женщин… То есть у тварей были птичьи клювы и крылья?
Иноходец отрицательно покачал головой:
— Нет. Они были совсем как женщины, кроме кошачьей головы.
— Что за гадость, — пробормотал Марсель тоскливо. — Женщинам идёт только одна голова – их собственная.
— У них были змеиные хвосты, — вдруг сказала Мэллит, — но с плавником на конце, как у рыбы.
Все тут же повернулись к ней.
— Я видела одну, — с трудом проговорила гоганни. — Она принимала образы моих отца и матери. Попеременно. Только я видела их смутно, как сквозь дождь. Блистательный Робер убил их… её.
— Ваши родители, должно быть, уже умерли? — мягко поинтересовался Алва.
— Да. Много месяцев назад.
— Вероятно поэтому вы и видели их неясно, — предположил Алва. — Не хочу вас огорчать, эрэа, но, по-видимому, именно эта тварь и уничтожила их. Этих существ называют раттонами. Вероятно, те из них, которые погубили моих ласточек, обладают птичьими крыльями, а те, что захватили спутников Волн – хвостами. Кошкоголовые твари, вероятно – останки ваших пирофоров, Эпинэ, хотя я не понимаю, почему в них не осталось ничего лошадиного.
— Но разве все они не выходцы? — спросил Марсель с тайной надеждой. — Выходцы бывают разные!
— Увы, дорогой Марсель, — отозвался Алва с лёгкой насмешкой в голосе. — Это люди бывают разными. Покойница, которая так вас впечатлила, порождение этого мира, но раттоны – нет. Выходцы созданы Оставленной. Моя любезная прабабка, юноша, — прибавил он, обращаясь к Ричарду, — озаботилась приставить ко мне охрану из своих слуг. Но среди слуг встречаются строптивицы. Бедный виконт едва не пострадал из-за этого. Через него королева пыталась добраться до меня, так как ей самой это запретила Оставленная. Но выходцы способны прогнать раттонов. Ходячая смерть страшна даже иномирным паразитам.
— А разве мы сами, Рокэ, — осведомился Робер, — не в состоянии сопротивляться раттонам? Я смог убить одного из моего лука одним выстрелом.
— А я кинжалом, — добавил Дик.
Алва согласно кивнул головой:
— Можем. Ушедшие оставили нам эти реликвии как средство защиты нашего мира. Но вы видели ещё не все вещи. Изначально их было больше, и некоторые из них давно пора соединить. Полагаю, они предназначались одному человеку. Виконт, — внезапно повернулся он к Валме, — при вас есть ключ от вашей цепи. Отстегните кофр и подайте его мне.
Марсель нащупал хитроумно спрятанный под подкладкой ключ и с облегчением избавился от цепи, приковывавшей его к осточертевшим регалиям.
Ключ от самого кофра Алва держал у себя. Марселя, однако, не мучило любопытство: он прекрасно знал, что находится внутри. Рокэ показал ему содержимое прежде чем препоручить его заботам своего офицера.
Открыв кофр, Алва продемонстрировал всем присутствующим меч и корону Раканов, которые он вывез из Олларии и постоянно держал при себе: последние дни благодаря Марселю, а прежде – рею Суавесу. Затем Алва жестом велел своему оруженосцу достать меч.
Ричард, сразу посуровев, повиновался. Он видел этот меч лишь однажды, но теперь он глядел на него не глазами восторженного мальчишки. Он понял, какая мысль осенила его эра. Взяв меч в правую руку, левой он вынул из-за пояса старинный фамильный кинжал Окделлов и, вытянув вперёд оба клинка, показал их всем.
Теперь, когда обе вещи оказались вместе, Марсель вдруг сообразил, что они представляют собой парное оружие. У них был одинаковый эфес, отличались только камни и украшения. Меч когда-то блистал богатством отделки, хотя сейчас значительная часть драгоценностей выпала. Кинжал выглядел строже и аскетичнее, словно поколения воинов намерено отняли у него наружный блеск. Но и меч и кинжал казались выкованными из одного куска металла, словно предназначались одному человеку. Или Ушедшему.
— Что же, — сказал Алва, рассмотрев оба клинка, — я думаю, что сегодня трое из четверых Повелителей обрели своё наследство. Вы, Ричард, получили холодное оружие, потому что ваш предок Лит отлично владел им. Вам, Робер, достался лук, потому что Астрапэ была великая охотница. Вашему сыну, эрэа, предназначен жезл, потому что с его помощью управляют морем. А эта корона, — он кивнул на открытый кофр у его ног, — принадлежит Ракану. Повелителя Ветра представляю я. Но у меня нет ничего, что осталось бы от Анэма.
— Если бы мы знали, что это должно быть… — начал было Робер.
— Рог, — коротко отозвался Ричард не задумываясь. — Охотничий рог. Но Каталлеймена потеряла его.
Алва задумчиво кивнул.
— Его можно восстановить? — спросил он.
— Не думаю, — ответил Дик. — Нам это не под силу.
— Что же теперь мы должны делать? — спросил Робер у Алвы. — Как Повелители?
— Если вы говорите о раттонах, то вряд ли я могу ответить на этот вопрос, — ответил тот, слегка пожав плечами. — Я даже не знаю, сколько их, и не таятся ли они рядом с нами под видом наших людей – слуг или солдат, чью личину они приняли. А если вы спрашиваете об Изломе, то я не скажу ничего утешительного. Он длится двадцать лет и каждый из нас в течение этого срока должен оставить потомка. Ваш друг Альдо уже сделал это. Очередь за вами и за Ричардом. Что касается меня… Древние легенды утверждают, что когда мир слабеет, просыпается Зверь. Мир слабеет, Эпинэ. У Повелителя Ветра не осталось ничего своего, а нынешний Ракан бесплоден.
— Кто он, нынешний Ракан? Это вы? — напрямик спросил Робер, осенённый внезапной догадкой.
— Герцог Окделл считает, что да, — насмешливо отозвался Ворон. — И у меня нет достаточных причин возражать ему.
Марсель обалдело уставился на Рокэ. Вот это новость! Рокэ Ракан! Покойный Штанцлер удавился бы за такое известие.
— Так вот оно что, — проговорил Иноходец спокойно и словно про себя. — Вот почему я очнулся в Нохском аббатстве, куда вы явились после бегства из Багерлее. Я-то думал, что меня позвал Альдо. А это были вы.
— Я действительно мысленно сзывал своих вассалов, — подтвердил Рокэ, с интересом глядя на него. — Но вас в Нохе я не видел.
— Никто не видел, — подтвердил Робер. — Кажется, я умирал.
— Я тоже слышал вас в Нохе, монсеньор, — негромко сказал Ричард. — Тогда я уже знал, кто вы. Но я не понимаю… Что такое Зверь?
— Древние гравюры представляют его как четырёхголовое чудовище с конскими копытами, щупальцами спрута и Леворукий знает с чем ещё, — ответил Алва небрежно. — Но не думаю, что он выглядит именно так. Вы в состоянии проникнуть в смысл старых аллегорий, Эпинэ? Я – нет. Однако если у кого-то из вас, господа, случится озарение, пожалуйста, поделитесь им с нами.
— Но если принц Альдо… Если он вызвал наводнение, разрушившее город, — медленно проговорил Дик, — то Зверь может оказаться землетрясением, ураганом, пожаром, потопом… всем этим, вместе взятым. Разве не так, монсеньор?
Синие глаза Алвы странно блеснули.
— Вероятно, — подтвердил он. — И что же из этого?
— Нет! — горячо возразила Мэллит. — Только не потопом. Я чувствую, что море больше не придёт.
— Но как же всё остальное, сударыня?
— А как вы намерены бороться с этим, Ричард? — живо спросил Алва. — По свидетельству эрэа её муж остановил наводнение, пожертвовав собой. Но у него есть сын — родится через несколько месяцев. А если погибнете вы или ваш друг Эпинэ, никакой Зверь Кэртиане уже не будет страшен. Разве вы не знаете: старые легенды говорят, что наш мир стоит на крови Повелителей?
Ричард поднёс обе руки к голове и крепко сжал их, словно пытаясь удержать какую-то мысль.
— Иначе говоря мы в ловушке? — подал голос Робер, словно подводя итог их коротенькому невнятному разговору. — Мы боремся сами не знаем с чем сами не знаем чем?
Алва круто повернулся к нему.
— У нас ещё есть время. И есть дело, которое нужно закончить здесь и сейчас. Этот мятеж ваших вассалов должен быть подавлен. Ради этого я и пришёл в Эпинэ. Вы спрашиваете меня, что мы должны предпринять? Сражаться. Сражаться до тех пор, пока в Талиге не наступит хотя бы относительное затишье.
5
Ночью подошло подкрепление от Кольца Эрнани: Алва вышел из Олларии со сравнительно небольшими силами. Герцог Эпинэ, барон Гаржиак и виконт Валме как раз пили у него, когда в комнате появился офицер с докладом. Вид у вошедшего был сухой и чопорный; Марселю он напомнил сушёную макрель, которой так бойко торгуют на рынках Нижней Придды. Алва опустил бокал и недобро сощурился.
— Полковник Дартевельде, — холодно констатировал он. — Вот и вы наконец.
— Полковник Гирке, — сухо поправил его офицер, склоняя голову в знак приветствия.
— Гирке-ур-Приддхен-ур-Габенхавт? — медленно проговорил Алва, в упор рассматривая офицера.
В невыразительных глазах новоприбывшего мелькнуло удивление. Ещё бы! Проняло бы даже бесчувственное бревно: Рокэ произнёс это трёхэтажное имя без единой запинки. Однако офицер никак не выразил своих эмоций, ограничившись безмолвным поклоном.
— И каким же образом вы можете претендовать на титул брата герцога Придда, полковник? — лениво поинтересовался Алва, откидываясь на спинку стула.
— Согласно брачному контракту, — сухо пояснил новый граф. — В случае бездетной смерти всех братьев герцога этот титул наследует муж старшей из его сестёр. Графиня Борн вдова, виконтесса Дартевельде – нет.
— А, припоминаю! — протянул Алва. — Вы, кажется, женились на второй дочери герцога Вальтера?
Офицер снова поклонился.
Марсель совершенно не помнил вторую дочь Вальтера Придда (эта дама практически не появлялась при дворе), но искренне посочувствовал бедной женщине: досталось же ей в мужья полено!
— Так вы отлучились из армии за наследством, граф? — поинтересовался Алва, небрежно играя бокалом и пристально глядя в лицо полковнику. — Я вызывал вас, ещё находясь в Олларии. Или я неверно помню расстояние от Кольца Эрнани до столицы?
— Я не отлучался из армии, ваша светлость, — невозмутимо ответил тот. — Я ожидал распоряжений своего сеньора. Герцог Валентин не успел поставить меня в известность, чью сторону его… наш дом занимает в случившемся конфликте.
Виконт Валме скривился как от лимона.
— Послушайте, полковник, — заметил он, — да ведь вы практически прямо заявляете, что готовы были нарушить свой долг повиновения регенту!
— Мой долг – служить королю, — чопорно произнёс граф Гирке. — А в отсутствие короля – моему сеньору и родичу.
— Который отдал жизнь за Верховного правителя королевства.
— Я узнал об этом недавно. А также о том, что новый герцог Питер-Иммануил находится под вашей опекой, ваша светлость, — Гирке снова обратил взгляд на Ворона. — Я привёл свой пехотный полк в ваше распоряжение.
— Отлично, граф, — непринуждённо ответил Алва. Он встряхнулся и отвернулся плеснуть себе ещё вина, словно потерял интерес к разговору. — Расквартируйте своих людей и отдыхайте. Жду вас завтра на военном совете.
Полковник вышел. Марсель проводил его скептическим взором.
— А у вас бездна скрытых талантов, Рокэ, — заметил Эпинэ (они с Алвой уже успели выпить на брудершафт). — Признаться, я и под страхом смерти не смог бы выговорить имени этого господина!
— И я тоже, — поддержал своего сеньора барон Гаржиак.
— О, у меня был отличный учитель, — небрежно отозвался Ворон, указывая на запястье правой руки, где виднелся шрам от удара шпагой. — Он обещал улучшить мою память и сдержал слово.
— Разрубленный Змей! На вашем месте, Рокэ, я не доверял бы этому новому Гирке, — высказался Марсель, с неприятным чувством вспомнив знаменитую дуэль. — Он сам вам сказал, что собирался стать предателем.
— Удивительно, виконт, как вы дожили до своих лет, так скверно разбираясь в людях, — ответил Алва, пожимая плечами.
— Монсеньор! — воскликнул Гаржиак, словно осенённый внезапной мыслью. — Теперь, когда у вас достаточно своей пехоты, вы могли бы отпустить моих людей. Больно вести их в атаку против их же вчерашних товарищей.
— Я прошу о том же, Рокэ! — горячо поддержал просьбу Робер.
— Пейте, господа, — отмахнулся Алва. — Военные дела обсудим на совете.
Утром свежеиспечённый граф Гирке появился вместе с остальными офицерами. Эпинцы и надорцы смотрели на него косо, за исключением Ричарда Окделла. Юный герцог не глядел ни на кого: он пылал праведным негодованием и бурно протестовал.
— Мы не можем сражаться, пока кардинал Левий в руках у мятежников! Эр Рокэ! Это будет чёрной неблагодарностью! Мы не должны рисковать жизнью его высокопреосвященства. Он столько сде…
— Юноша! — резко оборвал его Алва. — Напоминаю вам, что вы не имеете права голоса на совете. Вы мой оруженосец, а не командующий.
— Но, монсеньор…
— Помолчите, или я отправлю вас в обоз под присмотром прислуги.
Ричард побелел от ярости, закусил губу и насупился. Алва чуть слышно вздохнул и снизошёл до объяснения.
— Кардинал знал, на что шёл, — бросил он. — Если среди мятежников есть богобоязненные эсператисты, его не тронут. К тому же у них будут куда более неотложные дела. Виконт Валме, карту.
— Не тревожься, Дикон, — шепнул Робер на ухо Ричарду. — Левий сможет спрятаться в замковой церкви. Среди челяди есть преданные люди, а ризница надёжно запирается.
Офицеры окружили стол, на котором Марсель расстелил карту.
— Центром обороны мятежников является Эр-Эпинэ, — произнёс Алва, указав на треугольник, обозначающий замок. — С востока он защищён рекой, ближайший мост – выше по течению, в деревушке Алейе, перед которой мы с вами находимся. К западу от замка лежат крестьянские поля и пастбище, сзади – дорога на Нежюр, где имеется второй мост. Если я правильно понял, в Нежюре стоит резерв? — уточнил он у барона Гаржиака.
— Да, солдаты полковника Рёдера, — подтвердил тот. — Но они не слишком рвутся в бой. Горожане недовольны и не хотят осады. Они легко откроют ворота законному правителю.
— В таком случае, барон, — Алва поднял голову и внимательно взглянул на Гаржиака, — почему бы вам не взять на себя переговоры с Рёдером?
— Охотно, ваша светлость. Что я могу ему сказать? — деловито осведомился тот.
— Что у него есть шанс искупить измену, — холодно ответил Алва. — Он нарушил свой долг, но может заслужить помилование, если сложит оружие.
— Я отправлюсь в Нежюр сразу же после совета.
— Отлично. В том случае, если вы преуспеете, участие ваших людей в сражении мне не понадобится.
Гаржиак заметно воодушевился.
— Вы можете полностью положиться на меня, монсеньор! — воскликнул он.
— Я так и поступлю, барон. Мы подождём результата ваших переговоров. Далее, господа, между замком и Нежюром, как видите, лежит лес, именуемый лесом святой Мартины. Река делает в этом месте изгиб, тогда как проезжая дорога идёт прямиком через чащу.
— Превосходное место для засады, — обронил полковник Гирке словно бы про себя.
— Вы полагаете, что граф Агиррэ прячет здесь своих людей? — спросил Робер недоверчиво. — Для чего?
— Я имел ввиду другое, — уклончиво ответил Гирке.
— Я понял вас, полковник, — произнёс Алва. — Однако герцог Эпинэ тоже прав. Граф Агиррэ слишком глуп, но капитан Карваль – фанатик, а не сумасшедший. Он наверняка предусмотрел план отступления. Если мятежники доберутся до моста в Нежюре, они сбегут в Гальтару, где много старых выработок. Выкурить их из этих нор будет не так-то легко.
— И вы хотите поставить западню на западню?
— Именно. Капитан Кохрани! — Алва окликнул главу личной охраны герцога Окделла. Удивлённый, что его вообще допустили на военный совет, тот даже вздрогнул от неожиданности. Алва между тем спокойно продолжал: — В Варасте полковник Каллофен продемонстрировал мне, как надорцы выслеживают врага, оставаясь никем не замеченными. Вы, я полагаю, тоже способны угнать стадо коров из-под самого носа у пастуха?
— Как всякий горец, — коротко ответил Кохрани.
— В таком случае, капитан, вы возьмёте всех своих надорцев и моих людей – я имею ввиду отряд капитана Энрикеса – и проведёте их этим берегом Жолле, скрываясь в виноградниках. Здесь, — Алва указал пальцем на изгиб реки, — вы тайно переберётесь на другую сторону и затаитесь в лесу. Ваша задача – перерезать мятежникам путь к Нежюрскому мосту и вынудить их отступить обратно в Эр-Эпинэ. Неплохо будет также, если они вообразят, будто вас гораздо больше, чем есть на самом деле. Справитесь?
Кохрани в нерешительности посмотрел на своего герцога, который всё ещё хмурился и кусал губы, прячась за плечом у Робера. Алва проследил направление взгляда, и губы его дрогнули, будто сдерживая улыбку.
— Если герцог Окделл изменит своё первоначальное мнение и согласится сражаться, — проговорил он равнодушно, — то я доверю командование этой операцией ему.
Дик вскинул голову, вздрогнув от неожиданности, и залился краской стыда и удовольствия одновременно.
— Я готов сражаться! — воскликнул он запальчиво и прибавил тише, сквозь зубы: — Я не трус!
— Не вы ли говорили только что, что битву нужно отложить?
— Я беспокоился о безопасности его высокопреосвященства, только и всего! — возразил Ричард с горячностью. — Он сделал для нас так много!..
— Так вы не пойдёте вместе с капитаном Кохрани и моими людьми?
— Я… Я пойду! — с вызовом заявил Дик, вскинув подбородок. — И если я смогу сделать что-нибудь для спасения его высокопреосвященства, меня ничто не остановит!
«Вот упрямец!», — восхитился Валме.
— Послушайте, Рокэ, — вмешался Робер, — если Левий укроется в церкви – а это очень возможно, то в ризнице есть потайная дверь, выходящая прямо на дорогу в Нежюр.
Алва вздохнул и развёл руками.
— Хорошо. Если кардинал выберется через эту дверь, юноша, я разрешаю вам прийти ему на помощь. Но запомните: лезть в замок вам самому или кому-либо из вашего отряда я запрещаю. Вы не должны выдавать своё присутствие. Это ясно?
Ричард бросил на Робера признательный взгляд.
— Да, монсеньор!
— Барон! — Алва снова повернулся к Гаржиаку. — Вы знаете укрепления и планы мятежников. Сколькими орудиями они располагают?
— Двумя фальконетами и одной кулевриной. Вся артиллерия установлена на башнях замка, Герцоге и Герцогине. Ею командует теньент Левфож.
Алва указал линии на карте: небольшая батарея могла вести огонь только с юго-запада и юго-востока. Главную башню – Арсенальную, когда-то возвышавшуюся с северной стороны и закрывавшую внутренний двор, велел снести ещё кардинал Дорак.
— Входные ворота разрушены шесть лет назад, — сказал Алва (он не стал упоминать, что это произошло после восстания Эгмонта Окделла). — Тогда внутренний двор был полностью открыт. Здесь, — он ткнул пальцем в проплешину перед замком, — находится пустырь, на котором маркиза Эр-При пыталась разбить парк. По словам виконта Валме, мятежники возвели здесь новые укрепления.
— Да, равелин, чтобы защитить Эр-Эпинэ с севера, — подтвердил Марсель, вспомнив ночь своего бегства.
— Демилюну, — пояснил Гаржиак (он использовал эпинское слово). — Её обороной командует сам капитан Карваль и барон Горуа. Пехотный полк Агиррэ стоит перед ними в деревне.
Алва повернулся к новому графу Гирке.
— Это ваше направление, полковник. Что вы думаете предпринять?
— У меня будет поддержка кавалерии? — невозмутимо осведомился тот, склоняясь над картой.
— Два эскадрона. Грасси, — обратился Алва к кавалерийскому капитану, — вы должны отбить мост в Алейе у Люра и проложить дорогу пехоте графа Гирке.
— Я вижу в деревне три главные улицы, — произнёс Гирке, указывая направления на карте. — Они сходятся у пустыря с равелином или демилюной, если вам угодно. Солдаты рассредоточены по домам и палисадникам, я полагаю?
— Да, — подтвердил Алва. — Вояки из них так себе, но окопаться они успели хорошо. На улицах возведены баррикады. Ваша задача – выбить их из деревни и отбросить на укрепления Карваля.
— И заставить кавалерию полковника Люра пройтись по собственной пехоте? — спросил Гирке, взглянув на Алву понимающим взглядом.
— Вы угадали мою мысль, полковник.
Гирке задумчиво кивнул.
— Лефлёр, вы на левом фланге, — продолжал маршал. — В вашем распоряжении будут тяжёлая артиллерия и пять мушкетёрских рот. Прижмите мятежников к Эр-Эпинэ, не позволяйте им форсировать Жолле и рассыпаться в виноградниках.
— Фальконеты Левфожа достанут до нас через реку, — заметил офицер, прикинув дальность огня. — Нужно послать разведчиков, чтобы оценить местность.
— Отлично. Займитесь этим, пока барон Гаржиак договаривается с Рёдером. Господа! Мы атакуем завтра на рассвете независимо от исхода переговоров. Эпинэ! — Алва повернулся к Роберу. — Вы идёте со мной.
Командование правым флангом Алва взял на себя. Это было сложное направление: здесь правительственным войскам противостояла алатская конница и пехота полковника Пикмаля – самые боеспособные части мятежников. Наблюдая за переброской солдат по спешно возведённой переправе (регент распорядился построить её двумя хорнами выше Алейе), Робер мучился угрызениями совести. Он не сумел уговорить своих друзей не ввязываться в эпинскую смуту. Зачем Борны, Темплтон и Саво настаивают на драке? Ведь Альдо уже не вернёшь! А для Мэллит и оставшейся в Сакаци Матильды было бы гораздо лучше, если бы Рихард и Удо послушались здравого смысла.
Алва читал по его лицу как по открытой книге. Сопровождаемый неизменным виконтом Валме, который с унылым видом тащил неизменный кофр, регент подъехал к Иноходцу.
— Хотите быть со мною завтра в передовом отряде, Эпинэ? — предложил он. — Возможно, ваше присутствие заставит задуматься ваших агарисских друзей.
— Вы позволите мне ещё раз поговорить с ними перед боем? — спросил Робер наудачу.
— Почему нет? Чем меньше крови будет на Изломе, тем лучше.
— Жаль, что Карваля мне не вразумить, даже если каким-то чудом удастся переубедить Рихарда и остальных, — грустно сказал Робер. — Праматерь Астрапэ! Мой дед положительно сошёл с ума с этой идеей о Великой Эпинэ, а его сторонники рехнулись следом с ним.
— Не буду вам возражать, — меланхолически откликнулся виконт Валме. — За три месяца тюрьмы я сам пришёл к такому же выводу.
— Как вы думаете, Рокэ, сколько они сумеют продержаться? — спросил Робер.
Регент пожал плечами.
— Два дня самое большее. К вечеру мы загоним их в ваш замок, а к утру он капитулирует. Меня беспокоит не завтрашнее сражение. Дело не в Карвале и не в ваших мятежных вассалах. Дело в том, что произойдёт после.
— И какая же дрянь случится после? — осведомился Валме, слегка поёжившись. — Суд над мятежниками? Но это вещь обычная. Или вы опять о выходцах?
Алва нахмурился, словно подыскивал слова, и слова эти ему не нравились. Робер с беспокойством посмотрел на него: он в первый раз видел, чтобы Ворон испытывал затруднения в разговоре.
— Вас беспокоит, что нас атакуют раттоны? — спросил он.
— Это возможно, — кивнул Алва, — но у нас есть оружие против них. Трудность в том, что у нас нет оружия против Зверя.
— Вы же сами говорили вчера, что не знаете, что это такое! — возразил Робер.
— Я кое-что вспомнил, — ответил Ворон и неприятно усмехнулся. — Как-то в Варасте одна прелестница-бакранка научила меня местной песенке. В ней говорилось о рождении Зверя и о том, что бег его – это бег смерти. Во всяком случае, так перевёл мне Шеманталь. Бакраны называют зверем горный сель. Их можно понять: когда я использовал это средство, с кагетами было покончено раз и навсегда.
Робер невольно помрачнел.
— Я помню об этом. Я был в затопленных вами деревнях, — сказал он. — Но это война, а не Зверь.
— А потом мой оруженосец пропал в Гальтаре, и там случилось землетрясение, — продолжал Алва равнодушным тоном. — В своём роде не хуже селя, не так ли? А ваш покойный друг, если верить его вдове, в прошлом месяце устроил наводнение в Агарисе. Это война, против которой у нас нет средства. Мы можем вызвать возмущение земли и моря. Но способны ли мы остановить его?
— Говорите прямо, Рокэ! — не выдержал Робер. — То есть вы согласны с Диконом и думаете, что под Зверем подразумевается какая-то природная катастрофа?
— Да. Мой оруженосец в кои-то веки оказался прав. Старые легенды говорят, что Кэртиана будет существовать только пока живы Раканы. Я последний из них, но я смертен.
— Уж вы-то, Рокэ, переживёте всех нас! — вмешался Марсель недовольным тоном: ему не нравилось направление разговора. — А как же ваш договор с Леворуким?
— Да, договор! — подхватил Алва. — Вы помните легенду о Ринальди Ракане, Робер?
— В общих чертах… Но, праматерь Астрапэ, неужели вы относитесь к ней серьёзно, Рокэ?
— Хотел бы посмеяться, но глупо закрывать глаза на истину. Проклятие сбывается: мне известно об этом лучше всех. Ринальди утверждал, что стал жертвой предательства своего брата Эридани. Трудно сказать, был ли он действительно невиновен или считал, что брат должен был защищать его в любом случае. Но правда в том, что Ринальди обрёк последнего потомка своего брата на четырёхкратное предательство близких. — Алва помолчал и добавил. — Три из них уже произошли.
Марсель обеспокоенно посмотрел на него.
— Бросьте, Рокэ! Всех нас предают с десяток раз на дню, — сказал он как можно более небрежно. — Не хотите же вы сказать, что все мы прокляты?
— Вы уверены, что не ошибаетесь, Рокэ? — с тревогой спросил Робер.
— Судите сами, — ответил Алва. — Первое предательство случилось, когда моя предполагаемая невеста заманила меня в западню, где я едва не отдал душу Леворукому. После такого урока я решил проявить осторожность и больше не сближаться ни с кем. Однако у меня ещё оставались старые друзья – точнее, один друг, друг моего отца. Нынешний кризис, за который в итоге мне придётся расплачиваться – результат предательства Сильвестра. Правду говоря, я бы предпочёл, чтобы он нанял банду наёмных убийц, — усмехнулся Рокэ. — Так, по крайней мере, было бы честнее. Близких я потерял, но чего я совершенно не ожидал, так это удара из прошлого. Знаете ли вы, каково это, когда тебя предаёт твоё собственное прошлое? Когда высокая легенда вылезает из склепа и требует от тебя отмщения за все обиды, причинённые ей с самого сотворения мира? Весьма тошнотворное зрелище. А ведь казалось бы, прошлого нельзя изменить. У меня не осталось больше ничего: ни надежды, ни даже глупейшей мальчишеской мечты, которую не опошлили бы самым банальным образом – предательством.
Робер молчал: его потрясла скрытая горечь, сквозившая в словах Ворона.
— Я не знаю, каким будет четвёртое, — продолжал Алва: в его голосе теперь чувствовалась усталость. — И не знаю, кто его совершит. Может быть… — Он замер на мгновение и быстро перебил сам себя: — Впрочем, неважно. Но это определённо будете не вы, так как нас с вами ничто не связывает. Поэтому я должен сказать вам то, чего не стал говорить при Диконе. — Алва остановился и произнёс медленно и раздельно: — Он жив. Не знаю, как и почему, но он жив. Я видел его собственными глазами.
Робер слегка оторопел: ему показалось, что Ворон бредит.
— Кого? — спросил он с недоумением.
— Ринальди Ракана. Леворукого.
Робер потрясённо смотрел на Алву, совершенно не зная, как понимать его слова. Ринальди Ракана казнили четыре круга тому назад!
— Я кое-что слышал о вашей встрече с Леворуким, — дипломатично вмешался Марсель. — Но я всегда считал, что тогда вы просто бредили из-за кровопотери.
Алва приподнял левую бровь.
— Вы полагаете, виконт, что больше мне не о чем бредить, кроме как о Леворуком? — осведомился он иронически. — Очень лестно для моей репутации безбожника. Но, если верить легенде, Ринальди Ракан обещал вернуться и посмотреть на страдания последнего потомка Эридани. Что возвращает нас к предмету разговора. К Зверю. Я рассчитываю, что вы воспользуетесь этим знанием, Эпинэ.
Робер с отчаянием схватился за виски.
— Рокэ, я ничего не понимаю! — воскликнул он. — Какое отношение всё это имеет к Зверю?
— Самое прямое, — произнёс Алва спокойно. — Четвёртое предательство должно стать последним. Но если умру я, погибнет вся Кэртиана. Ринальди Ракан придёт взглянуть на мою смерть. Вы должны убедить его остаться здесь и стать новым Сердцем мира. Он тоже Ракан. И я полагаю, что он способен остановить Зверя. Какова бы ни была его обида, сбывшееся проклятие должно удовлетворить его. Он отомстит потомкам своего брата. Убедите его не мстить всей Кэртиане.
— Почему вы просите об этом именно меня? — спросил Робер поражённо.
— Кого же ещё? Вы Повелитель Молний, один из четырёх. Ваш приятель Альдо мёртв, а род Повелителей Ветра пресёкся. Что же касается Дикона… — Уголок губ Алвы слегка дёрнулся. — Вчера я намеренно не стал говорить всего этого при нём. Держите его в неведении как можно дольше. Окделлов часто осеняют странные идеи насчёт спасения их ближних, после чего ближним приходится расхлёбывать последствия. Мне гораздо легче умереть от проклятия, чем от попыток моего оруженосца облегчить мою участь. К тому же, хотя Кэртиана хранит его, не стоит лишний раз искушать судьбу. Повелитель Скал не должен погибнуть на Изломе.
— Слушайте, Рокэ, но это же нечестно по отношению к вашему оруженосцу! — запротестовал Валме, вспомнив своё собственное избавление от Кладбищенской лошади. — Он имеет право знать!
— С каких это пор, виконт, вы стали таким приверженцем честности? — осведомился Алва с холодным сарказмом.
— Я понимаю, Рокэ, — печально проговорил Робер. — Вы можете положиться на меня: я не скажу Дикону ни слова. Но не кажется ли вам, что слишком опасно отправлять его завтра в тыл врага? Ему всего лишь семнадцать!
— Он должен научиться командовать, — возразил Ворон. — Не беспокойтесь: капитан Энрикес опытный человек, а Кохрани и надорцы не допустят, чтобы с их сеньором что-нибудь случилось.
— В отличие от вас, господа! — заявил Марсель возмущённо. — Сейчас вы составили настоящий заговор против герцога Окделла. Напоминаю вам, однако, что я обязан его светлости жизнью.
— Мне вы тоже обязаны жизнью, — холодно ответил Рокэ. — Пока вы со мной, покойная королева не смеет приблизиться к вам, и я надеюсь, что вы это цените. Кроме того, вы мой офицер по особым поручениям. Если я приказываю вам молчать, вы будете молчать. Я понятно выразился, виконт?
— Куда понятнее, — буркнул Марсель себе под нос. — Я повинуюсь, монсеньор, но официально ставлю вас в известность, что внутренне я протестую!
— Смотрите! — вдруг воскликнул Иноходец. — Уж не Гаржиак ли это скачет сюда? Неужели его переговоры завершены?
Робер не ошибся: барон Гаржиак возвратился, причём с хорошими новостями. Редёр не стал торговаться: настроения горожан и собственная убеждённость в военной удаче Ворона заставили его быстро согласиться на капитуляцию. Он предложил даже больше: послать тайного гонца к полковнику Пикмалю, чтобы убедить его сложить оружие. Оба недавних изменника успели сильно пожалеть о своей скоропалительной жадности, которая привела их на сторону мятежников. Мэр Нежюра и старейшины радостно приветствовали переход герцога Эпинэ на сторону Верховного правителя королевства и обещали закрыть ворота для восставших.
— Всё это прекрасно, — резюмировал Алва итоги переговоров, — но Рёдеру и добрым нежюрцам стоит умерить свой пыл. Господа Карваль и компания не должны узнать о нашем договоре до завтрашнего утра.
— Если позволите, я вернусь к Рёдеру, чтобы предупредить его и дождаться ответа Пикмаля, — отозвался Гаржиак.
— Отправляйтесь, — разрешил Алва. — И возьмите с собой слугу посмышлённее. Когда вернётся переговорщик от Пикмаля, пошлите его ко мне с докладом, а сами оставайтесь на месте.
Ночью лагерь регента превратился в осторожно копошащийся муравейник. Под прикрытием темноты войска занимали позиции: на правом фланге тяжёлая конница преодолела переправу и вышла за холмами, окаймлявшими крестьянские поля и пастбище; пехота затаилась тут же. На левом фланге мушкетёры Лефлёра рассыпались цепью вдоль реки, на противоположном берегу которой стоял противник. Тяжёлые орудия, которым предназначалось бить по замку, протащили под прикрытием леса и виноградников, замаскировав их ветками. Ричард и его отряд шли в арьегарде артиллеристов: им предстояло тайно перебраться в тыл врага сразу после атаки полковника Гирке, командовавшего центром. Сам Гирке сохранял почти полную неподвижность: солдаты Агиррэ находились у него прямо перед носом, отделённые только течением Жолле и крепким деревянным мостом.
Сражение должно было начаться перед самым рассветом, но несмотря на все предосторожности, предпринятые Гаржиаком по совету Алвы, тревожные новости о предательстве всё же дошли до мятежников раньше, чем следовало. Незадолго до атаки Эр-Эпинэ пришёл в движение: у спешно возведённого равелина замелькали факелы, заметались люди; пара верховых галопом помчалась в Алейе, крича во всю глотку:
— Измена! Измена!
Полковник Гирке не стал ждать. Один из эскадронов капитана Грасси ринулся на мост, сметая заграждения и обороняющих их людей. Яростная пальба в один миг заглушила тревожные крики посыльных. Полковник Люра, однако, не дремал: его всадники бросились наперерез кавалеристам Грасси. Завязалась отчаянная драка, больше похожая на свалку. Трудно сказать, каким бы был исход, если бы Алва не оставил Гирке пару лёгких пушек. Через несколько минут на мятежников посыпались ядра. Они свистели над головами лошадей, которые шарахались в разные стороны; несколько сброшенных вояк упало с моста в воду. Пули и палаши дробили кости и рвали тела: повсюду слышались крики раненых. Всадники Люра отступили было за ворота, которыми мятежники пытались перекрыть въезд в деревню, но Грасси не дал им на это времени. С криками «Ворон и Талиг!» атакующие прорвались вперёд, рубя сплеча и конных и пеших. У сьезда с моста случилась давка: несколько десятков людей столкнулись буквально лоб в лоб. Стоны умирающих смешались с воплями ярости и лающими приказами.
Сам Люра в ярко начищенной двусторонней кирасе, в чёрном плаще с огромным красным маком на плече, врубился в мешанину человеческих тел, орудуя тяжёлым мечом. Его появление придало восставшим бодрости, но новая порция ядер заставила их отступить. Люра рявкнул приказ: «К баррикадам!», и его всадники повернули коней к укреплениям, которыми жители деревни перегородили улицы. Второй эскадрон Грасси с победными криками взлетел на мост и, промчавшись по нему вихрем, начал преследование. Следом на мост ступила пехота, разворачиваясь на ходу, чтобы тремя колоннами атаковать три главные улицы Алейе.
Но на сходе с моста и кавалерия и пехота оказались под убийственным огнём со стороны баррикад. Люди вынуждены были отступить. Однако это было лишь временное замешательство: Гирке знал слабую сторону противника. Связав Люра боем с Грасси, он бросил пехоту в обход, через задние дворы. Оставив улицы, солдаты бросились к огородам и палисадникам, ломая заборы, продираясь через живые изгороди, взбираясь на деревья и крыши. На добровольцев графа Агиррэ, вчерашних крестьян, привыкших больше к мотыге, чем к ружью, находила оторопь при виде пехотинцев, угрюмо и упорно лезущих изо всех щелей. Как зрелые осенние яблоки они сыпались через окна и двери, чёрные ходы, отдушины и чердаки. Вдобавок граф Агиррэ, человек нерасторопный, не успел раздать всем добровольцам порох и пули. Расстреляв имеющийся запас почти без толку, мятежники с правого края деревни побросали свои позиции и в испуге побежали в поле, надеясь там спастись от волны наступающих. Напрасно: они попали под копыта тяжёлой конницы Алвы, которая как раз выступила из-за холмов.
Панические вопли повлияли на боевой дух оставшихся добровольцев самым плачевным образом. За какие-нибудь четверть часа солдатам Гирке удалось вытеснить вчерашних крестьян графа Агиррэ практически из всех домов вдоль главных улиц деревни. Красные тряпичные маки усеяли осеннюю грязь: добровольцы срывали их, боясь стать удобными мишенями. Поняв, что происходит что-то неладное, барон Горуа отправил на подмогу отряд верховых дворян под предводительством своего сына, но было уже поздно. Пехотинцы Гирке заняли позиции у окон и на крышах и обстреливали ставшие теперь бессмысленными баррикады с тыла.
— Где граф Агиррэ? Где мой эр? — кричал юный Жюльен Горуа срывающимся мальчишеским голосом, гоняя коня между укреплениями под перекрёстным огнём.
— Назад! — рявкнул на него Люра, которому бесполезная подмога перегородила путь. — Уступи дорогу!
Граф Гирке, чей отряд занял дом, выходящий на улицу как раз в этом месте, хладнокровно выглянул из оконной щели, оценил вид на зады противника – отсюда были прекрасно видны спины незадачливых защитников баррикады, и скомандовал:
— Аркебуз!
Выстрел прозвучал почти неслышно в топоте копыт, криках людей и непрестанной пальбе из соседних зданий. Под правым глазом у Люра расцвёл красный мак, и полковник начал заваливаться с коня.
— Перезаряжай и стреляй! — спокойно приказал Гирке своим солдатам.
Растерянный Жюльен Горуа гарцевал на коне в центре баррикады, инстинктивно поддерживая падающего Люра.
— Полковник убит! — кричал он в ужасе. — Люра убит!
Этот крик подхватило сразу несколько голосов. Несколько дворян постарше окружили юношу и вынудили его повернуть к Эр-Эпинэ. Всадники Люра начали отступать следом за ними, неся существенные потери: им поливали перекрёстным огнём отовсюду. Замысел Алвы осуществился: выброшенные из домов деморализованные добровольцы Агиррэ оказались под копытами у собственной кавалерии. Оставшихся в живых бедолаг додавили эскадроны Грасси, порядком потрёпанные, но ещё боеспособные. А те несчастные, кто в поисках спасения пытался добраться до реки, попадали под обстрел мушкетёров Лефлёра.
Робер, хотя и находился в отдалении от деревни, с невольным ужасом наблюдал за тем, что творилось в той стороне и с горечью ощущал собственную беспомощность. Эти люди были его крестьянами, поскольку регент признал его в качестве герцога Эпинэ! Только некоторым везунчикам, бежавшим в поля, удалось разминуться с конницей Алвы и его мушкетёрами. Робер заметил, что на окраине Алейе задымилось два-три дома; очевидно, граф Агиррэ велел своим добровольцам поджигать здания при отступлении. Приказ был правильным, но какой дурак мог надеяться на его исполнение! Ни у одного крестьянина не поднимется рука на крестьянское жилище.
— Похоже, граф Гирке взял деревню. — Алва повернулся к Роберу (Иноходец ехал по правую руку от него). — Но взгляните вперёд! Разве это не ваши агарисские друзья?
Действительно: несмотря на внезапность нападения, Рихард, Удо, Дуглас и Анатоль успели построить алатскую конницу в боевой порядок. Но ни впереди, ни позади, ни по бокам её не стояло пехоты. Последние новости от Гаржиака ещё не пришли, однако теперь в них не было нужды. Полковник Пикмаль изменил мятежникам.
— Кажется, что они настроены серьёзно, — сказал виконт Валме, ехавший по левую руку от Ворона.
— Ведь вы не станете стрелять первым? — вполголоса спросил Робер у Алвы.
— Почему нет? — удивился тот. — У меня есть в запасе не меньше двух залпов.
— Тогда позвольте мне сначала поговорить с ними, — попросил Робер, натягивая поводья.
Алва ограничился кивком, и Робер бросил своего пирофора вперёд, навстречу алатской коннице. Он не озаботился тем, чтобы вынуть платок и повязать его на поднятую шпагу в знак переговоров. Он был бы даже не против, если бы какой-нибудь нервный алатец выстрелил в его сторону, неверно истолковав его намерения.
Но этого не произошло. У наёмников оказались крепкие нервы; к тому же Рихард, обладавший орлиным зрением, узнал его издалека.
— Стой! — крикнул он, когда Робер оказался в сотне бье от первой линии. — Если ты с предложениями от Алвы, то говори оттуда, где ты есть!
Робер остановился: второй Дракко слушался его по мановению пальца. В мыслях у Робера внезапно стало пусто. Что он мог сказать четырём упрямцам, вцепившимся в прошлое и словно поклявшимся не внимать голосу разума?
— Друзья! — крикнул он хрипло, подавшись вперёд. — Альдо мёртв. Что бы вы не делали сейчас или потом, его уже не воскресить. Ничто уже не будет как прежде. Но вы можете вернуться в Талиг и получить обратно свои имения и титулы. Я предлагаю вам мир. Разве есть что-нибудь, ради чего сегодня стоит проливать кровь наших людей?
— Это Ворон пообещал тебе вернуть наши права? — насмешливо осведомился Анатоль Саво.
— Алва не лжец, — твёрдо ответил Робер. — И вам это известно. Герцог Окделл и я на его стороне.
Дуглас Темплтон, приходившийся вассалом Окделлам, кинул вопросительный взгляд на Рихарда Борна. Тот яростно покусывал нижнюю губу.
— Пусть ваши люди разойдутся, оставив плату себе, — продолжал Робер. — А вы идите за мной. Я ручаюсь за вашу свободу и безопасность.
— Нет! — резко выкрикнул Рихард отрывистым голосом. — Никто не скажет, что граф Борн струсил в бою перед Вороном! Я не позволю равнять меня с этим предателем Пикмалем!
— Рихард!.. — попытался образумить его Робер, но Борн перебил его:
— Возвращайся обратно к своему новому сюзерену! — крикнул он презрительно. — И скажи ему, что истинные Люди Чести всегда и во всём идут до конца!
Робер невольно дёрнулся как от пощёчины. Даже если бы Борн прямо назвал его предателем, это не потрясло бы его сильнее. Рихард сказал правду: он, Иноходец Эпинэ, действительно нашёл себе нового сюзерена!
Обратный путь прошёл как в тумане.
Ворон ждал его, слушая доклад адьютанта, только что присланного полковником Гирке.
— Граф сообщает, что Люра застрелен, — бросил он, когда Робер приблизился. — Агиррэ ранен. Мятежники отступают к вашему замку. А ваши агарисские друзья, как я вижу, предпочитают драку?
Робер кивнул, чувствуя странный спазм в горле.
— Я не смог убедить их, — с трудом выговорил он.
— Вы сделали всё, что было в ваших силах. — Алва серьёзно посмотрел на него. — Остальное не в вашей власти.
Он обернулся к войскам: каждый кавалерист имел при себе два пистолета, палаш и кинжал. Был отдан приказ: в первый раз стрелять по команде, во второй – по собственному разумению. Тускло поблёскивающие металлические дула опустились, образуя одну линию. Только сейчас по отсветам на оружии Робер сообразил, что солнце уже вышло из-за горизонта. Он думал об этом возможно потому, что не хотел гадать, куда целит Алва.
— Пли!
Шеренгу стреляющих заволокло дымом, но по крикам и гортанным алатским проклятиям стало ясно, что первый залп принёс свои плоды. На той стороне уже были потери – убитые и раненые, хотя сейчас было трудно разобрать, что именно там происходит. Втайне Робер боялся, что не найдёт взглядом своих друзей, когда снова посмотрит вперёд.
Земля вздрогнула: это кавалерия Алвы перешла на кентер. Пирофор сменил аллюр без всякого указания со стороны хозяина. Пороховая завеса окончательно развеялась, и Робер увидел перед собой изрядно поредевший конный строй, ощетинившийся оружием. Дуглас Темплтон, стоя на стременах, без шляпы, с красным лицом, выкрикивал какой-то приказ; Анатоль Саво мчался на левый край фронта. Рихарда и Удо Борнов Роберу рассмотреть не удалось; времени было слишком мало.
Кавалеристы Ворона на ходу открыли беглый огонь, но без особого успеха. Со стороны противника грянул залп. Он показался Роберу очень громким – гораздо громче, чем первый (впоследствии выяснилось, что одновременно с алатцами выстрелили мушкетёры, оставленные Алвой за холмами). Некоторые лошади взвились на дыбы, кто-то со всего размаха рухнул в грязь. Боковым зрением Робер видел, как вокруг него падают люди. Но потери алатцев были значительнее: почти весь центр строя выкосило огнём мушкетёрских рот Ворона. Левая и правая шеренги – там Робер наконец заметил Удо Борна – начали спешно перестраиваться на скаку. Беглый огонь ещё продолжался, но уже через пару минут первые ряды всадников сшиблись друг с другом.
Робер не стрелял. Он врубился в гущу боя с одним палашом наперевес. Убивать он не хотел и старался лишь отражать удары, сыпавшиеся на него отовсюду. Пирофор Дракко гарцевал под ним так изящно, словно был придворным кавалером, танцующим гальярду.
Внезапно с левой стороны фронта до Робера донёсся истошный рёв: это виконт Валме во всю силу своих лёгких загорланил какую-то дикую песню.
Остального было уже не разобрать: виконт так увлёкся, нанося и парируя удары, что проглатывал большую часть песни, и лишь изредка выкрикивал в азарте, когда сшибался с очередным противником, разрозненные слова:
— Сталь!.. Бег!.. По трупам!..
Кавалерия Алвы, следуя за своим командующим, разрезала алатскую конницу посередине, как нож масло, и принялась окружать её, как удав, двумя неумолимо сжимающимися кольцами. Наёмники отступали – медленно и тяжело, но всё же отступали под прикрытие башен Эр-Эпинэ.
Справа отряд кавалеристов, руководимый капитаном Тапо де Монтойя, начал постепенно смыкаться вокруг левого крыла алатской конницы. Люди и лошади сшибались друг с другом; тяжёлые мечи с хрустом пробивали доспехи и с жутковатым чавканьем впивались в тела под ними. Робер сшиб одного из наёмников на землю и едва успел увернуться от второго. Но третий не замедлил встать на место товарищей, и Эпинэ инстинктивно схватился за кинжал, ударив им снизу вверх, пока выпрямлялся в седле. Наёмник отшатнулся на полкорпуса, и Робер не медля добил его палашом. Бой есть бой, а он не хотел умирать.
Впереди мелькнуло красное лицо Темплтона и его широкие плечи: Дуглас бился в первых рядах, отчаянно, бесстрашно и безнадёжно. Робер сжал бока Дракко коленями, и пирофор вынес его прямо на линию схватки. Отбивая сыплющиеся на него удары, Робер крикнул капитану де Монтойя:
— Отдайте его мне!
Дуглас даже в горячке боя узнал голос Робера и повернул к нему искажённое, залитое потом лицо:
— Рихард убит! Слышишь: Рихард убит! Ты доволен?..
Робер сжал зубы: он боялся, что старший из Борнов не пережил первого залпа. Но страдать было некогда. Дракко выскочил прямо перед Темплтоном; Тапо де Монтойя посторонился, уступая место герцогу Эпинэ.
Дуглас ринулся на старого друга как рассерженный медведь, орудуя палашом как палицей. Останься у Робера в этот миг способность удивляться, он поразился бы тому, что сумел выстоять под таким шквалом ударов. Однако горе, боль и злость – плохие помощники в схватке. Едва пароксизм ярости отступил, рука Темплтона чуть заметно ослабла, и Робер, чутьём угадавший этот момент, едва ли не единственный в поединке, тут же воспользовался этим. Палаш Дугласа отлетел в сторону. Поражённый, тот схватился было за длинный горский кинжал, но Робер левой рукой, одетой в латную рукавицу, перехватил друга за запястье и изо всей силы дёрнул на себя. Темплтон завалился набок, съехав с седла. Робер выкрутил ему руку за спину.
— Это мой пленник! — крикнул он во всю мочь своих лёгких. — Это пленник регента!
Кавалеристы Тапо де Монтойи заслонили их от алатцев, пытавшихся пробиться к своему командиру. Бой кипел, но теперь передовая линия сдвинулась на несколько шагов вперёд.
Робер наклонился к другу, который ещё каким-то чудом не свалился с седла, испытывая неодолимое желание встряхнуть его и трясти до тех пор, пока из его башки не выйдет вся накопившаяся там за годы изгнания дурь.
— Я пытался спасти вас! — крикнул он Темплтону в самое ухо. — А ты хочешь, чтобы все погибли? Чтобы все мы полегли здесь во славу мёртвого Альдо, как Рихард?
Темплтон хрипло дышал, придавленный к луке седла, и цеплялся за гриву лошади.
— Хватит с нас бессмысленной вражды! — сказал Робер с сердцем, чуть-чуть ослабляя хватку. — Прекрати сопротивляться и вели сдаваться своим, если хочешь уберечь Анатоля и Удо от участи Рихарда.
Темплтон с трудом сглотнул воздух:
— Командует Удо, а не я. А со мной делай что хочешь.
— Я хочу спасти тебя, дурак, — выговорил Робер сквозь зубы. — Помоги мне спасти остальных, если наши друзья хоть что-то для тебя значат.
Темплтон глубоко выдохнул и приподнял голову, облизывая ободранные губы: похоже, Робер заехал ему по лицу латной рукавицей.
— Где герцог Окделл? — спросил он, озираясь. — Он мой сеньор. Я сдамся ему.
— В другом месте, — кратко ответил Робер. — Командует личным отрядом регента.
Дуглас Темплтон, по-видимому, смирился.
— Ладно, — сказал он. — Делай как знаешь. Но наёмникам платил не я. Мне их не остановить
Робер отпустил вывернутую руку друга и толкнул его назад.
— Я доставлю тебя в лагерь.
В нескольких шагах перед ними рванулась земля: это замковая батарея плюнула ядром в сторону конницы регента.
Марсель Валме сам не заметил, как атакующие оказались вблизи стен Эр-Эпинэ: во время боя он старался только не потерять из виду Ворона, рубившегося справа от него. Однако ядро, рухнувшее всего в десяти шагах впереди, ясно дало понять, что они вошли в зону обстрела. На равелине тоже уже кипел бой: капитан Карваль и барон Горуа отбивались от наседающих на них Гирке и Грасси. Пустырь перед замком, так и не превратившийся в парк, был полон дымом и суетой; разбитая кавалерия Люра беспорядочно металась перед равелином, мешая и обороняющимся, и наступающим.
Из-за реки глухо била батарея Лефлёра, пытаясь подавить артиллерию мятежников на башнях, но фальконеты Левфожа покуда удачно огрызались. Марсель с тревогой оглянулся на Алву: несмотря на свои недавние слова про договор с Леворуким, он всё же беспокоился за Рокэ. Верховного правителя королевства следовало увести из зоны обстрела. Марсель успел повернуть коня и даже приблизиться к Ворону, когда над полем боя раздался высокий пронзительный вопль.
Его можно было бы назвать даже визгом, если бы его не издавал высокий всадник в чёрном плаще с огромным красным маком на плече. Размахивая палашом, он нёсся со стороны равелина прямо на кавалерию Алвы. Правый глаз его почти выскочил из орбиты, а под ним красовалось кровавое месиво из лицевых костей и кровоточащих жил.
— Люра! — крикнул кто-то с характерным алатским акцентом. — Он поклялся убить Ворона!
«Что за чушь?» — подсознательно подумал Марсель. Разве новый Гирке не доложил, что Люра застрелен? Или этот несостоявшийся предатель солгал?
Артиллерия Левфожа плюнула очередным ядром, и взметнувшаяся у самых ног земля швырнула Валме в лицо изувеченную окровавленную крысу. Брезгливо отмахнувшись, Марсель усмирил отпрянувшего в сторону коня, и тут заметил, что земля под ногами буквально кишит грызунами. Вопреки инстинкту самосохранения, они лезли изо всех нор под копыта конницы, норовя вцепиться в лошадям в ноги и пытаясь запрыгнуть всадникам на луки седла.
— Вот ведь дрянь!
Это было что-то чудовищное: отбиваться от очумевших крыс в разгар атаки!
Марсель направил коня прямо на мерзких тварей, норовя перешибить им хребты. Копыта лошадей давили бешеную стаю, но крыс не убавлялось. Наоборот, они всё прибывали и прибывали, словно намеренно сбегаясь сюда из замковых погребов, крестьянских подполов, полевых нор и Леворукий знает откуда ещё.
Всадник с красным маком на плече как будто вёл их перед собой.
— И-и-и! — вопил он на какой-то неестественной, звеняще-высокой ноте. Суеверные алатцы расступались, давая ему дорогу.
Марсель вовремя успел сбить кулаком крысу, которая взобралась на его сапог и уже вознамерилась вцепиться в ногу. Краем глаза он заметил, как один из кавалеристов из их передового отряда вдруг резко обернулся и стал пробиваться назад. Лицо его было искажено; на губах выступила пена, крупная бурая тварь болталась у его бедра. В мгновение ока он подскочил к Ворону и занёс над его головой свой палаш.
Алва среагировал мгновенно: пуля срезала солдата в момент замаха. Но следом за убитым стали поворачивать второй, третий, четвёртый; ещё двое прямо на глазах у Марселя неожиданно сцепились друг с другом. Передовой отряд словно споткнулся о невидимое препятствие и затоптался на месте. Люди расстерянно задевали друг друга и тут же начинали абсурдные, немыслимые ссоры. В ушах у Марселя зашумело: ему показалось, что самый воздух задрожал от писка сотен крыс.
Конница регента прекратила атаку. Многими солдатами овладела паника: они разворачивали лошадей, чтобы бежать сквозь строй своих же товарищей. Другие накинулись друг на друга: теперь они напоминали не солдат, а пьяниц, сцепившихся в трактире. Раздались проклятия и угрозы, послышался скрежет металла и треск костей. Линия фронта сломалась, люди смешались, лошади шарахались от тварей, которые кидались на них со всех сторон.
Алатцы, не меньше Валме поражённые нашествием крыс, воспользовались внезапным безумием, которое овладело войсками регента, чтобы спешно отступить к равелину.
Алва, казалось, остался неуязвим для всеобщего сумасшествия: он успешно отбился от взбесившихся солдат и бросил Моро вперёд.
— Ланге! Валме! Эпинэ! Монтойя! — кричал он, созывая своих офицеров.
Рык регента перекрыл визг. Всадник с красным маком на плече, промчавшись сквозь расступившийся строй алатцев, вырос прямо перед Вороном.
Моро, поднявшись на дыбы, зло ударил по воздуху копытами. Алва одним движением усмирил его.
— Люра!
Марсель, двигаясь как во сне, попытался пробиться к Рокэ, чтобы защитить его от нападения. Он не успел: Алва сшибся со своим противником всего в каком-то десятке бье от него.
На мгновение Марселю показалось, что палаш Люра прошил Алву насквозь. Но это была лишь иллюзия, рождённая страхом! Оружие сверкнуло в воздухе, пройдя мимо уклонившегося Ворона на расстоянии не больше толщины пальца. Ответный удар последовал почти в ту же секунду. Алва рубанул наотмашь, почти без замаха, но с такой силой, что конь под Люра рухнул на передние колени. Тело полковника покачнулось, и его красноглазая голова с половиной правого плеча, на котором красовался огромный мак, медленно отошла от туловища. Марсель, приоткрыв рот от потрясения, наблюдал, как она валится на землю, точнее, на крысиные спины. А после этого произошло немыслимое.
Обезглавленное тело полковника схватилось за уздечку уцелевшей левой рукой, рывком подняло коня с колен и намотало поводья на луку седла. Затем безголовый всадник бросил коня вбок, к обезумевшим кавалеристам Алвы, которые, щеря зубы, самозабвенно рубились друг с другом, и выдрал палаш из руки одного из драчунов, причём никто из них, включая и подвергшегося нападению, никак не отреагировал на появление живого обрубка.
Марсель увидел, как Алва на долю секунды повернул к нему голову. Расширившиеся глаза Ворона горели нестерпимо ярким синим огнём, а зрачки показались Марселю бездной.
— Это раттон! — крикнул Алва в полный голос. — Где Эпинэ? Где его лук?
То, что некогда было полковником Люра, поудобнее перехватило меч и повернулось обратно к регенту. Марсель сжал кулаки, не зная, что делать. Искать на поле боя Эпинэ? На это уже не оставалось времени. А что мог сделать он сам? Что может противопоставить обычный человек мерзостной, неведомой, нездешней нежити?
Только другую нежить!
«Даже раттоны боятся ходячей смерти», — припомнились Марселю недавние слова Рокэ, и он завопил во всю глотку, словно истеричная девица, увидавшая мышь:
— Катарина! Катарина! Катарина!
Люра поднял палаш над обрубком шеи, вслепую, но безошибочно нацеливаясь на Алву.
— Найдите Эпинэ! — не глядя крикнул тот Марселю. — Немедленно!
— Леворукий побери! — простонал Марсель в отчаянии. — Катарина! Катарина, кошка драная! Почему тебя нет именно тогда, когда ты нужна! Катарина!
Трясущимися пальцами он схватился бесполезный пистолет. Не мог же он в самом деле оставить Рокэ одного с этим ходячим обрубком! Кошки закатные! А если он лишил Рокэ единственно возможной помощи? Ведь Эпинэ говорил, что способен убить раттона из своего оружия! От волнения Марселя даже бросило в дрожь.
Как выяснилось, не его одного. Безголовый Люра внезапно тоже содрогнулся и мелко затрясся, разбрызгивая из шеи и уполовиненного плеча струйки крови. Палаш вывалился из его руки, тело осело и поползло вниз, а ошалевший конь под ним начал пятиться, чутко поводя ушами. Марсель, стуча зубами от напавшего невесть от чего озноба, обернулся.
Из-за его спины торжественно выступала Кладбищенская лошадь, довольно скалясь во всю морду.
— Виконт Валме, — милостиво кивнула Марселю мёртвая королева, восседающая на кляче.
Конь Люра взвился в воздух почти свечой, из-за чего обрубок, свисавший с одного его бока, окончательно свалился в грязь. Только чудом не опрокинувшись на спину, бедное животное приземлилось обратно на копыта и понеслось. Тело Люра, запутавшееся в одном стремени, поволочилось следом, бодро подпрыгивая на ходу, и исчезло в направлении пастбища.
Алва медленно опустил оружие. Марсель с облегчением вытер лоб: он весь покрылся холодной испариной.
— Виконт Валме, — повторила королева так церемонно, словно приветствовала придворного во время приёма. — Возьмите мою лошадь под уздцы.
— Нет! — хриплый голос Алвы прозвучал у Марселя над ухом как выстрел из пистолета. — Убирайся. Ты сделала своё дело. Больше ты не нужна.
— Он позвал меня, — монотонно ответила Катарина, протягивая к Марселю тонкую руку. — Он мой!
— Он не твой. Убирайся!
— Нет!
Королева тянула к Марселю руки, маня его жестами и взглядом. Почему-то теперь это не испугало его, как напугало всего лишь несколько дней назад. Как загипнотизированный, он всем телом подался навстречу Катарине.
Алва больно перехватил его за плечо.
— Марсель, опомнись!
Ворон затряс его, но на виконта это не оказало никакого действия. Теперь он видел ясно: настоящий Рокэ находится вовсе не рядом, а прямо перед ним! Он был точно таким же как Фельпе. Они и были в Фельпе! И сегодня же отпразднуют блестящую победу над бордонцами. Марсель припомнил, что обещал привести Рокэ на виллу Бьетероццо. Победитель не должен ждать! Им предстоит отличный вечер и горячая ночка.
Марсель рванулся вперёд, желая схватить смеющегося Первого маршала за руку, но сильный удар кулаком заставил его согнуться так, что он едва не ткнулся лицом в сбрую. Королева Катарина с досадой скрипнула зубами: она не дотянулась до жертвы всего на какой-то волос! Горячая жизнь, по праву принадлежащая ей, находилась так близко. Нет, она не собиралась отступать! Это её и погубило.
Алва достал кинжал и полоснул им по ладони быстрее, чем мёртвая королева успела сообразить, что он делает. Только в последний миг она подалась назад, но время для отступления было упущено: Алва разжал кулак и внезапно метнул пригоршню крови прямо в лицо выходцу. Королева закричала – отчаянно, мучительно, как кричат от сильной боли. Лицо её пошло рябью, словно тающая восковая маска.
Пегая кобыла, издав испуганное и горестное ржание, попятилась в сторону.
— Уходи! — приказал Алва сухим отрывистым голосом. — Упокойся с миром, королева!
Когда Марсель окончательно пришёл в себя, ни Катарины на Кладбищенской лошади, ни блистательного Первого маршала – героя, ожидающего праздника в Фельпе, – перед ним уже не было. В нескольких десятках бье спешно строились пришедшие в себя кавалеристы, офицеры торопливо наводили порядок. Крысы исчезли. Мушкетёрские роты Ворона обстреливали алатцев из-за холмов, поддерживая кавалерию, остановленную атакой раттона.
Перепачканный кровью и грязью Алва крепко держал Марселя сбоку за плечо, помогая усидеть на лошади.
— Очнулись, виконт? Взгляните на меня.
— Кошки закатные! — выдохнул Марсель, с трудом переводя дух. Под рёбрами сильно болело: Алва заехал ему в живот от всей души. — Что это было, Рокэ?
— Всякая дрянь, — ответил регент мрачно. Убедившись, что с офицером по особым поручениям всё в порядке, он отпустил Марселя и отрывисто приказал: — Если вы пришли в себя, отыщите Эпинэ. Куда он вообще провалился, — процедил он сквозь зубы. — Предупредите его, что он должен стрелять из своего лука по мятежникам и замку. Неизвестно, сколько раттонов там скрывается. Пусть целит в фашины, которыми обложен равелин. Магический огонь послужит нам защитой.
— Хорошо, — отозвался выбитый из колеи Марсель. — А потом я должен остаться с ним или вернуться к вам?
— Ни то, ни другое. Отправляйтесь в лес святой Мартины и постарайтесь не попасться на глаза никому, кроме наших людей. Предупредите Дикона… то есть моего оруженосца о том, что вы видели. Он должен быть настороже и держать свой кинжал под рукой. Отправляйтесь прямо сейчас. Выходцы вам теперь не страшны. Но остерегайтесь крыс!
___________________
[1] Бертран де Борн. Сирвента «Мила мне радость вешних дней»
6
Небольшой отряд герцога Окделла пересёк Жолле двумя хорнами выше Нежюрского моста за час до рассвета. Огни, зажжённые смотрителем на каменных парапетах, отсюда казались далёкими неверными звёздами; за мостом тёмной громадой возвышались стены города. Кони осторожно, без единого всплеска, переплыли с берега на берег; умница Сона даже ни разу не фыркнула. Дик, как и все остальные, облачился в кожаные штаны и ботфорты, доходящие до середины бёдер. Благодаря этой предосторожности им удалось не вымокнуть, хотя холод от реки пробирал до костей.
Шёл последний месяц осени, но леса Эпинэ ещё не окончательно лишились своего покрова. Поредевшая и побуревшая листва, казавшаяся сейчас почти чёрной, послужила отряду дополнительной маскировкой. Люди, осторожно скользившие в переплетениях ветвей, казались тенями, рождёнными лунным светом.
Капитаны Энрикес и Кохрани, неожиданно быстро нашедшие общий язык, посоветовали Дику не слишком удаляться от течения реки. В лес отрядили разведчиков – надорца и кэналлийца, которые почти сразу же растворились в направлении проезжей дороги.
Ричард жестом поманил к себе Гиллалуна.
— Ты взял с собой крестьянскую одежду, как я велел? — вполголоса спросил он.
Гиллалун ткнул большим пальцем себе за спину: на его плечах красовался крепко увязанный тюк из местной дерюги.
— Всё, как вы изволили приказать, вашмилость, — доложил он. — И накидка, и колпак.
Так Гилл именовал плащ и шляпу местных крестьян.
— Отлично, — кивнул Дик, вполне удовлетворённый. — Тогда оставь свою лошадь капитану Кохрани, а сам смени одежду и подберись поближе к замку. Иди вдоль реки, но смотри, не попадись под обстрел наших мушкетёров.
Гиллалун спрыгнул на землю и принялся сноровисто переодеваться: его горскую шапку и плащ быстро сменили грубая накидка и потрёпанная шляпа с обвислыми полями, которую носили местные бедняки.
— Прошу прощения, ваша светлость, — вмешался встревоженный капитан Энрикес, — но соберано запретил нам проникать в замок.
— Я и не приказываю Гиллалуну проникать в замок, — ответил Дик высокомерно. — Я приказал ему подобраться поближе. Монсеньор разрешил оказать помощь кардиналу Левию, если его высокопреосвященство сумеет выйти на дорогу в Нежюр. Однако как мы узнаем об этом, сидя в лесу в полухорне от замка?
Капитан Энрикес вынужден был признать правоту герцога Окделла. Вместо возражений он склонил голову и предложил:
— Тогда позвольте мне дать вашему слуге помощника из числа моих людей.
— Гилл знает его высокопреосвященство в лицо, — возразил Дик. — В отличие от ваших солдат. К тому же, чем меньше посторонних окажется у замка, тем лучше. Пусть мой телохранитель делает своё дело. Он подготовлен к этому лучше других.
Кэналлиец кинул беглый вопросительный взгляд на Роберта Кохрани.
— Дуву Гиллалуну вполне можно доверять, — подтвердил тот. — Считайте, что он ваш разведчик, Энрикес.
Спор закончился; последнее слово осталось за Ричардом. Склонившись к самому уху Гилла, он шёпотом дал последние наставления, после чего телохранитель скрылся в зарослях орешника.
Тем временем вернулись дозорные с докладом.
— В засаде не больше сотни всадников, — сообщили они. — Ими командует молодой господин, ровесник его светлости герцога Окделла.
— Жюльен Горуа или Жорж Гайар, — назвал Дик имена своих однокорытников.
— Где прячется отряд? — осведомился капитан Кохрани.
— Засели в ельнике недалеко от дороги.
Эр Роберт повернулся к Ричарду.
— Милорд, я советовал бы вам занять позицию ближе к южной окраине леса, чтобы перекрыть мятежникам дорогу к мосту.
Ричард повернул голову в указанном направлении, но увидел только частые стволы деревьев, сквозь которые ничего нельзя было рассмотреть.
— Хорошо. Ведите нас, — распорядился он с подавленным вздохом. — Капитан Энрикес, вы будете в арьергарде.
Однако они не успели даже приступить к манёвру, как с северной стороны донеслось слабое эхо взрывов и сухое, словно бы деревянное щёлканье. Ричард подумал было, что это бурелом стучит на ветру, но тут же яростно одёрнул себя: он с ума сошёл, что ли? Какой бурелом? На севере стреляли, и пули рикошетили от каменных стен.
— Похоже, наступление началось, — бросил капитан Энрикес, блестя в темноте белками глаз. — Нам не стоит медлить.
Они расположились окрай леса, недалеко от дороги, взяв её в кольцо. Дозорных отправили наблюдать за отрядом мятежников и за рекой, из-за которой уже раздавалась канонада батареи генерала Лефлёра. Дик, как и остальные офицеры, затаился верхом на Соне, низко пригнувшись к луке седла. Ждать предстояло долго.
Самое тяжёлое на войне, подумал Дик, вдруг ощутив болезненный укол тоски, это сидеть в засаде и бездействовать, пока другие сражаются за тебя.
И так было всегда, с горечью вспоминал он, невидяще всматриваясь в неумолимо наступающий рассвет, мерцающий сквозь частый ряд деревьев. Его всегда прятали за чужими спинами. В Окделле – матушка, не позволившая Дораку добраться до её сына. Хотя кардинал и сам не слишком к этому стремился: он располагал и временем и возможностями избавиться от наследника Эгмонта в будущем. В Агарисе Ричарда прикрыл Левий – после глупейшего покушения во имя королевы, которую и не нужно было спасать, Магнус Ордена милосердия великодушно пришёл к нему на помощь, и поэтому сегодня он просто обязан спасти его высокопреосвященство в свою очередь. В Алате и Гальтаре его сопровождал Гиллалун – верный Гилл, который скорей бы умер, чем позволил причинить вред своему господину. И даже в Лабиринте он не оставался в одиночестве – в разговоре с Каталлейменой его заслонил собой Ушедший предок Лит.
Угрюмо хмурясь, Дик вспоминал, случалось ли ему вообще хоть раз выйти из-под навязчивой опеки? Получалось, что нет. Даже Первый маршал Талига, который когда-то взял его в оруженосцы из причудливой и недоброй прихоти – даже тот никогда не позволял ему остаться со своими врагами лицом к лицу. Чего стоило хотя бы одно его появление на дуэли с Эстебаном Колиньяром! Вспомнив об этом, Дик опять вспыхнул от унижения и бессильного гнева.
А теперь эр Рокэ делает вид, что изменил своё мнение о Ричарде. Он доверил ему командование отрядом, но на самом деле просто спрятал его вдали от настоящего дела за спинами своих людей. Битва проходит в полутора хорнах отсюда, а они тут вынуждены ждать неизвестно чего. Если Карваля и графа Агиррэ разобьют в замке, бежать к Нежюрскому мосту будет некому. Ричард сжал зубы, прислушиваясь к шуму сражения, эхо которого долетало до них с порывами ветра. Лучше бы ему позволили остаться вместе с Робером! Тогда он по крайней мере не чувствовал бы себя мальчишкой, которого монсеньор отправил подальше, чтобы этот недотёпа не путался под ногами.
С горечью Дик признал про себя: на деле эр Рокэ не доверял ему так же, как и прежде. Обречённый на гибель последний Ракан относился к Повелителю Скал не лучше, чем блистательный Первый маршал к своему блаженному оруженосцу. Перелить в кувшин пару бутылок вина или бездействовать в засаде, сидя в глухом тылу, – одно вполне стоило другого.
А ведь оба они знали, что проклятие Ринальди не вымысел!
Фальконеты Эр-Эпинэ яростно огрызались в ответ на залпы батареи Лефлёра, со стороны реки безостановочно неслась мушкетная пальба и эхо криков. Дик хмуро прислушивался к этим звукам. Из его головы никак не шла мысль, гвоздём засевшая в его сознании со вчерашнего вечера.
Цена зову Зверя – смерть.
Принц Альдо вызвал Зверя и расплатился жизнью за возможность загнать его обратно. Но когда погибнет последний Ракан, Зверь придёт. Все стихии Кэртианы восстанут против них, и остановить их будет некому. А эр Рокэ погибнет, погибнет несомненно: проклятие Ринальди, брошенное четыре круга тому назад, найдёт свою жертву на этом Изломе.
Может быть, даже сегодня.
Озноб, не имеющий ничего общего с предзимним холодом, пробрал Дика до костей.
Но Рокэ ничего не скажет ему. Он явно убедил себя в том, что сумеет справиться с Изломом в одиночку.
«Не слишком ли много вы берёте на себя, монсеньор? — раздражённо спросил Дик у отсутствующего Ворона. — От вас зависит жизнь всех и каждого, и из-за вас она сейчас повисла на волоске! А вы – что делаете вы? Дурачите судьбу? Глупо. Я знаю, что грозит нам на этом Изломе. Я Повелитель Скал. Поздно прятать меня под юбку, как делала матушка».
Отсутствующий Ворон ничего не ответил, и Дик досадливо вздохнул. Какая несправедливость! Понимать всё – и сидеть на задах сражения сложа руки! Здесь он даже ничего не узнает, если возникнет какая-нибудь непредвиденная опасность!
Ворону ничего невозможно втолковать. Он только отмахнётся, как отмахнулся вчера от догадки о Звере.
А между тем кто из них двоих разговаривал с самим Ринальди Раканом? Кто напомнил Одинокому о его прошлом? Он, Ричард Окделл! И замыслы Каталлеймены тоже первым выяснил именно он. И кому, как не последнему Окделлу, знать: горькая обида и жажда мести – это чувства, которые питает раненое человеческое сердце.
Но у Ринальди Ракана больше нет сердца. Его заменил огонь Этерны, подаривший ему бессмертие – так же, как и Каталлеймене, которой Ойдма отдала в дар частицу пламени, делавшее Ушедших богами. Разве одинокий путешественник, которого Ричард встретил в убогой гостинице в Бредоне, жаждет мести? Разве не сказал он сам, что его человеческая память сгорела много кругов тому назад? Разве не стал он теперь хранителем миров Ожерелья?
«Я не могу вам позволить разрушить Кэртиану, — заявил он тогда. — Не так быстро».
Одинокий способен снять проклятие, которое четыре круга назад наложил Ринальди Ракан. И разве пристало ему, почти богу, сводить старые человеческие счёты? Если Ричард Окделл простил Рокэ Алве смерть родного отца, разве не может простить предок ни в чём неповинного потомка своего давно погибшего брата?
А если нет?.. Ведь древние боги мстительны. Вечная жизнь и великодушие – разные вещи. Достаточно вспомнить Каталлеймену, Оставленную Сестру смерти, которая не забыла и не простила ничего. Вдруг Одинокий, выяснив свою человеческую судьбу – а это не сложно, ведь история Ринальди Ракана описана множество раз! – ощутит прежнюю ярость и обиду? В бытность свою человеком он не отличался кротким нравом. Огонь Этерны погас, сказал он тогда. Значит, Кэртиане в любом случае суждено погибнуть. Так не всё ли равно когда – с точки зрения почти бессмертного существа? Если Одинокий вторично проклянёт мир, когда-то проклявший его самого, то Кэртиана и эр Рокэ будут обречены.
А ведь это он сам, Ричард Окделл, герцог Надорский и Повелитель Скал, посоветовал Одинокому узнать своё человеческое прошлое!..
— Милорд! — ворвался в омрачённое сознание юноши голос капитана Кохрани. — Разведчики докладывают, что конница регента атаковала мятежников.
— А эр Рокэ? Он жив? — воскликнул Ричард, весь во власти своих переживаний.
Роберт Кохрани посмотрел на своего господина с удивлением, близким к замешательству.
— Трудно судить на таком расстоянии, милорд, — ответил он осторожно, — но, по-видимому, с герцогом Алвой всё в порядке. Алатская кавалерия отступает к Эр-Эпинэ.
Дик кивнул, переводя дух.
— А что наши друзья в ельнике? — спросил он.
— По-прежнему сидят там: ещё не обнаружили нашего присутствия. Слепые, как кроты, клянусь моей перчаткой! Но мы с капитаном Энрикесом полагаем, что пока не время их трогать.
— Хорошо, — рассеянно согласился Дик. — Я принимаю ваш совет.
…Только Одинокий способен снять проклятие с эра Рокэ. Нужно убедить его отказаться от мести за прошлое – любой ценой. Должно же существовать нечто, ради чего даже Одинокий готов забыть старые обиды! Он, Ричард Окделл, надоумил Ринальди Ракана узнать свою историю. Стало быть, ему и предстоит найти то, ради чего Ринальди Ракан готов будет забыть её снова.
Но где его искать? Ричард так много размышлял об этом – с самого Надора, когда не знал ещё о смерти матушки! – так долго всматривался в темноту и камни вокруг! Он пробовал вызвать перед своим мысленным взором Сердце Зверя – алую ройю, которая помогла ему в Бредоне увидеть и узнать Одинокого. Тщетно. Золотоволосый человек с кошачьими глазами не появлялся больше – или не позволял Ричарду больше себя увидеть. Он пропал.
Оскорблённый своим человеческим прошлым, Одинокий наверняка покинул Кэртиану.
Ричард испортил своим советом всё! Почему, почему, он вечно делает всё не так?!..
Сорочье стрекотание ворвалось в горячку его мыслей. Ричард машинально схватился за кинжал: этот тревожный крик был условным сигналом, о котором они договорились с Гиллалуном. Его телохранитель возвращался, выполнив данное ему поручение – насколько успешно ещё предстояло узнать.
На небольшую поляну, где сгрудились надорцы, выскочил пожилой крестьянин в серой дерюге. Его шляпа съехала набекрень, обнажив встрёпанные седые волосы; старик судорожно хватался за сердце и ловил ртом воздух. Несмотря на совершенно непотребный вид, Ричард мгновенно узнал кардинала Левия – замученного, как загнанная лошадь, и едва держащегося на ногах после тайного бегства из Эр-Эпинэ.
— Святой Алан! — воскликнул потрясённый юноша, быстро слезая с Соны. — Это вы, отец мой! Пожалуйста, обопритесь на меня.
Левий, с трудом переводя дух, всем телом привалился к Ричарду, дрожа с ног до головы.
В это мгновение на поляне появился его спаситель: Дув Гиллалун собственной персоной, без плаща и без шляпы, зато с кулем под мышкой – туго увязанным, размером со взрослого человека. Куль брыкался, причём довольно энергично. Надорцы и высунувшиеся из кустов кэналлийцы смотрели на него во все глаза.
Натужно покряхтывая, Гиллалун сгрузил свою ношу на землю, причём из-под его подмышки высунулась чья-то голова, недовольно мычащая. Говорить связно ей мешал платок, засунутый в рот.
Больше всего Дика потрясло поведение Левия. Оторвавшись от своего духовного сына, кардинал сделал пару неверных шагов к кулю-головастику и произнёс тоном глубокого раскаяния:
— Достойнейший брат мой… Frater meus…
Куль возмущённо замычал, судорожно дёргаясь из стороны в сторону.
— Да развяжите же вы его! — не выдержал Левий, обращаясь к Гиллалуну. — Теперь он уже никуда не сбежит.
Ричард, ничего не понимая, кивнул Гиллу. Тот послушно принялся разматывать дерюгу, из-под которой показалась богатая чёрная сутана из плотного шёлка и сияющая ройями серебряная эспера. Последним Гиллалун выдернул платок, игравший роль кляпа. Священник брезгливо сплюнул его, весь перекосившись.
— Оскар! — невольно воскликнул Ричард, вытаращив глаза.
Пленник повернулся к нему, и Ричард сразу увидел, что сходства было не так уж много, разве что в нижней части лица. Рот и подбородок выражали то же самоуверенное упрямство, что и у генерала Феншо-Тримейна, но высокий лоб, узкие губы и острые скулы выдавали ум, хитрость и осторожность, присущую прирождённым интриганам и некоторым служителям церкви.
— Достойнейший брат мой… — повторил кардинал Левий расстроенно и виновато. — Умоляю вас простить меня. Но ваша жизнь драгоценна для будущего примирения наших церквей, и посему я…
— Я уже сказал и повторяю: ни один Феншо или Тримейн не признают герцога Алву королём или регентом! — отрезал епископ Риссанский, с трудом поднимаясь на ноги.
Гиллалун, стоя за спиной своей жертвы, приподнял кулак, безмолвно вопрошая своего господина: не стоит ли оглушить говорливого епископа от греха подальше? Ричард в ужасе замотал головой.
— Признание не означает согласия с политикой, брат мой, — продолжал увещевать Левий, не замечая происходящей рядом пантомимы. — Вспомните хотя бы Дорака! Он всегда поступал по собственному усмотрению, не считаясь ни с герцогом Алвой, ни даже с желаниями монарха. А вы, говоря без ложной скромности, способны стать вторым Сильвестром и даже больше…
— Не пытайтесь искушать меня! — яростно взвился Луи-Поль. — Я не приму подачек из рук Ворона! Пусть лучше меня расстреляют из пушек генерала Лефлёра, чем я соглашусь…
— Я видел, как расстреляли Оскара! — вырвалось у Дика. Епископ инстинктивно повернулся к нему, судорожно кривя губы. Ричард сделал шаг вперёд. — Я не мог спасти вашего брата в Варасте, ваше преосвященство. Не смог бы, даже если бы захотел. Простите меня, если можете. Но позвольте мне сегодня спасти хотя бы вас – в память о нём!
Луи-Поль Риссанский молчал. Кадык на его горле судорожно дёргался: видимо, он не находил слов для ответа.
— Это герцог Окделл, брат мой, — тактично представил Ричарда Левий.
Епископ длинно выдохнул, нервным движением протёр ладонью левой руки тыльную сторону правой и сунул Дику под нос свой пастырский перстень. Ричард, хотя и был эсператистом, почтительно прикоснулся к нему губами.
— Прошу извинить манеры моего слуги, ваше преосвященство, — сказал он, выпрямляясь и бросая смущённый взгляд на дерюгу, в которую Гиллалун кутал пленника. — У него не было намерения оскорбить вас.
— Пустяки, — отрывисто ответил Луи-Поль. — Я понимаю.
Его воинственный пыл угас.
— Но мы не можем оставаться тут в лесу, сын мой, — быстро заметил Левий, очевидно радуясь, что спор об уместности похищения епископа Риссанского завершён. — Не могли бы вы выделить нам охрану, чтобы добраться до города?
— Разумеется, отец мой! — поспешно ответил Ричард. — Эр Роберт! Поручаю вам доставить их преосвященства в Нежюр к барону Гаржиаку. Возьмите с собой столько людей, сколько необходимо.
— Хватит и двоих, — вмешался Левий. — Только пожалуйста, — прибавил он Ричарду на ухо, — пусть это будет не ваш телохранитель.
— Не беспокойтесь, — ответил Ричард, краснея. — Страуди! Отдайте вашего коня монсеньору Риссанскому, а сами возьмите лошадь Гилла. Отец мой, если вы согласитесь принять от меня Сону…
— В этом нет необходимости, — прервал его кардинал, отмахиваясь от мориски обеими руками, за что Ричард втайне был ему глубоко благодарен. — Я вполне удовлетворюсь лошадкой вашего слуги. Кажется, она вполне смирная.
Страуди, дважды лишённый лошади, помог обоим пастырям усесться верхом. Но священники ещё не успели утвердиться в сёдлах, как капитан Кохрани воскликнул:
— Что это творится на севере, милорд?
Он смотрел в небо, задрав голову. Со стороны Эр-Эпинэ поднимался густой столб дыма, стелясь над верхушками деревьев.
Епископ Риссанский повернул искажённое лицо к замку, словно о чём-то раздумывая.
— Поезжайте! — крикнул Ричард поспешно, опасаясь, как бы брат Оскара не отказался бежать в Нежюр. — Эр Роберт, доставьте их преосвященства к барону Гаржиаку как можно скорее!
Капитан Кохрани пришпорил коня; молодой Уэллес, выбранный им в качестве второго сопровождающего, поторопил обоих священников. Пара секунд – и маленький отряд исчез за деревьями в направлении города.
Капитан Энрикес склонился к самому уху Ричарда.
— Кажется, Эр-Эпинэ горит, ваша светлость, — негромко доложил он. — Что прикажете предпринять? Наши мятежники уже наверняка заметили пожар: они ближе к дороге.
— Я хочу взглянуть сам, — ответил Ричард с сильно бьющимся сердцем, снова садясь на Сону. — Давайте спустимся к реке. Оттуда легче рассмотреть замок.
Эр-Эпинэ действительно горел. Столб дыма поднимался с пустыря перед снесённой Арсенальной башней – с того самого места, где располагался равелин мятежников, или демилюна, как называл его барон Гаржиак. Ричарду показалось, что он слышит ржание обезумевших лошадей. Перед мысленным взором юноши мелькнули рыжие, как огонь, кони, которые метались перед пылающими укреплениями – то ли в ужасе, то ли в ликовании.
— Если граф Агиррэ побежит к Нежюрскому мосту, то именно сейчас, — бросил Дик капитану Энрикесу. — Велите людям быть наготове.
— А вам не кажется, ваша светлость, что пожар как-то слишком быстро распространяется? — вполголоса спросил кэналлиец: его лоб перерезала глубокая вертикальная складка.
Он был прав. Ветер раздувал огонь и нёс его дальше на своих крыльях. Дик прикинул, что если вспыхнет орешник, окаймляющий реку подле замка, пламя быстро доберётся до леса святой Мартины.
— Если огонь пойдёт на нас, мы отступим в Нежюр, — сказал он. — Если туда же побегут мятежники, хватайте их и разоружайте.
Капитан Энрикес кивнул в знак того, что понял приказ. Он развернул было коня, чтобы отдать распоряжения, и тут двое его солдат выскочили из зарослей, таща за собой кого-то третьего.
— Лазутчик, капитан! Ваша милость, вражий лазутчик! Он прятался у реки!
Пойманный шпион, которого грубо стащили с лошади и энергично подтолкнули в спину, не удержал равновесия и рухнул на колени прямо перед копытами Соны.
— Осторожней! — возмутился он голосом виконта Валме. — Ваша светлость, я выражаю протест! Эти дурни хватают своих же, не разбираясь!
Дик почувствовал, что у него голова идёт кругом.
— Виконт Валме! — воскликнул он негромко. — Откуда вы взялись? С эром Рокэ всё хорошо?
— С ним – прекрасно, — отозвался Валме, вставая и отряхиваясь. — Он послал меня к вам с поручением.
— Это офицер соберано, идиоты, — растолковал капитан Энрикес сконфуженным солдатам.
— Разве вам не опасно разъезжать одному? — спросил Ричард, с подозрением рассматривая Валме. — Разве вы не говорили, что за вами охотится выходец?
— Выходца больше нет! — отмахнулся Валме возбуждённо. — Рокэ её упокоил, хвала Леворукому. Раттоны, ваша светлость! Раттоны и сбесившиеся крысы! Они атаковали нас у Эр-Эпинэ. Это было чудовищно.
— Что? — поразился Дик. — Рокэ упокоил Катари… то есть королеву? Вы уверены?
— Ну ещё бы! — ответил Марсель. — Это произошло прямо на моих глазах. Но это уже неважно! Раттоны, ваша светлость! Они существуют. Один из них принял форму Люра. Рокэ снёс ему голову, но без толку. Видели бы вы этот безголовый обрубок, — добавил он, содрогнувшись. — Герцог Алва велел вам держать ваш кинжал наготове.
Капитан Энрикес и его солдаты, ничего не понимая, вертели головами, таращась то на виконта Валме, то на герцога Окделла.
— Раттон напал на Рокэ? — переспросил Дик. Его охватил такой ужас, что он даже пропустил слово «эр». — Рокэ… был его целью?
— Безголовый Люра бросился прямо на него, — подтвердил Марсель. — И ещё крысы. Кажется, раттоны способны управлять ими. Они делаются как бешеные! Когда им удаётся укусить человека, тот превращается в бесноватого. Наши люди едва не передрались друг с другом, когда крысы напали на нас.
— А что соберано? Соберано цел? — воскликнул Энрикес, наконец хоть что-то уразумев.
Ричард круто повернулся к нему.
— Герцог Алва предупреждает нас, — сказал он. — Вы слышали, капитан? Передайте всем нашим людям: при виде крыс убивать их немедленно. Немедленно! Отправляйтесь. Нет, постойте, — прибавил он, немного поколебавшись. — Скоро вас нагонит чёрная дейта. Это моя гончая. Она натаскана на заражённых и поможет вам избежать существ… которые больше не являются людьми.
Энрикес обалдело поклонился.
— А как же соберано? — спросил он обеспокоенным голосом.
— Я позабочусь об этом. Отправляйтесь!
Энрикес повернул коня от реки, дав знак дозорным следовать за ним. Дик проводил его коротким взглядом через плечо, а затем прищёлкнул пальцами. Прямо из сумрачного пятна на земле, которое Марсель до сих пор принимал за тень от кустарника, поднялся, встряхнувшись всем телом, большой чёрный пёс. Виконт сразу же опознал в нём своего недавнего спасителя – собаку, которая отогнала от него Кладбищенскую лошадь в ночь бегства.
Герцог Окделл ткнул пальцем в ту сторону, куда удалились кэналлийцы, отдавая безмолвный приказ. Рамиро, довольно улыбаясь, сделал длинный прыжок и исчез из виду. Небось предвкушает, как вытянется физиономия капитана Энрикеса при его появлении, промелькнуло в голове у Марселя.
— Вот ведь кот закатный! — выругался он, чтобы облегчить душу.
— Он не закатный! — тут же взъелся Окделл. — И не кот.
— Прошу прощения, ваша светлость, — повинился Марсель. — У меня сегодня был плохой день. Выходцы, крысы, магические собаки и вдобавок ко всему Ринальди Ракан — да ото всего от этого даже Валмон способен рехнуться!
— Ринальди Ракан? — резко повторил Ричард, поражённый совпадением слов Валме со своими недавними мыслями. — При чём здесь он?
— Рокэ собирается завещать ему своё раканство, — саркастически отозвался Марсель, но тут же опомнился. — Простите, ваша светлость! Вы ничего не должны об этом знать. Считайте, что я ничего не говорил.
Ричард молниеносно перегнулся через шею Соны и крепко ухватил виконта за плечо.
— Ну уж нет, — проговорил он сквозь зубы, всматриваясь в лицо Валме, которое изменялось на глазах по мере того, как до виконта доходило, во что он вляпался. — Выкладывайте всё. Или вы хотите смерти Верховному правителю королевства?
— Да нет же, кошки драные! — воскликнул Марсель, тщетно пытаясь высвободиться из каменной хватки Повелителя Скал. — Но что я могу поделать? Рокэ упрям, как бакранский козёл.
— Говорите всё, — процедил Ричард, до синяков сжимая плечо виконта. — Иначе я скормлю вас Рамиро.
— Я всего лишь случайно услышал разговор регента с герцогом Эпинэ, — признался Марсель, сдаваясь. — Учтите: это не моя тайна; мне вообще-то велено молчать. Рокэ говорил Эпинэ, что тот должен дождаться явления Леворукого… то есть прихода Ринальди Ракана, и уговорить его стать хранителем Кэртианы.
— Дождаться прихода Ринальди Ракана? — повторил Ричард, не веря собственным ушам. — Зачем ему приходить?
— Чтобы посмотреть на исполнение своего проклятия, как я понял, — честно ответил Марсель и миролюбиво предложил: — Может быть, теперь вы отпустите меня, ваша светлость?
Ричард, недоуменно посмотрел на свою руку, намертво вцепившуюся в плечо Валме, и с трудом разжал пальцы. Тот сразу же начал растирать пострадавшее место.
— Ну и хватка у вас, монсеньор, — пробурчал он себе под нос. — Вам бы подковы гнуть.
Разноголосый вопль прервал их разговор. Со стороны проезжей дороги неслись панические выкрики; молодой голос с явным эпинским акцентом надрывался, иногда перекрывая шум:
— В замок, вернёмся в замок, друзья! Спасём моего эра!
Оглянувшись на Эр-Эпинэ, Марсель увидел, что оттуда поднимается настоящее зарево. Пожар охватил уже обе башни: и Герцога, и Герцогиню. Батарея теньента Левфожа уже умолкла, хотя Лефлёр ещё бил по горящим стенам из тяжёлых орудий. Люди, крича от ужаса, бежали от пламени, пытаясь найти спасение в водах Жолле, но мушкетёры, растянутые цепью за рекой, встречали их дружными залпами.
Герцог Окделл поднял голову и посмотрел на эту картину остановившимися глазами, словно не видя. Его мориска фыркала и переступала с ноги на ногу, явно встревоженная, но её владелец не замечал ничего вокруг.
— Он не придёт, — бормотал он деревянным голосом. — А если придёт, то не останется.
— Кто? — спросил Марсель: из-за открывшегося зрелища он на мгновение утратил нить разговора.
— Леворукий, — механически ответил Окделл. — Я говорил с ним.
«Разрубленный Змей!» — простонал Марсель про себя.
Зачем, ну зачем бедный наследник трезвомыслящих Валмонов родился в мире, где нормальные с виду люди якшаются со всякой дрянью? Рокэ, Окделл, Эпинэ – эти безумные потомки Ушедших богов говорят такое, что даже Марсель с его живым воображением не в состоянии себе представить!
— Лично я полагаю, что не особенно благочестиво звать Леворукого в хранители мира, — заметил он. — И без того мир сходит с ума. Правда, Рокэ считает, что его смерть станет достаточным отмщением для этого зловредного господина. Но если ваша светлость думает иначе, нам действительно конец.
— Он не придёт, — деревянным голосом повторил Ричард, отвечая скорее своим мыслям, чем виконту Валме. — Он больше не Ракан.
— Вот как? — спросил Марсель, обеспокоенно косясь на зарево пожара. — Тогда кто же он?
— Одинокий, — отозвался Ричард. — Хранитель миров Ожерелья. Он не останется здесь навсегда ради одной-единственной Кэртианы. Однажды она предала его, а Ринальди Ракан никогда не был склонен к всепрощению.
— Вам нужно сказать это Рокэ, ваша светлость, — серьёзно заметил Марсель.
— Нет! — ответил Ричард решительно. —Это бесполезно. Он не послушает. Он считает, что справится с Изломом сам. Вероятно, он обратится к Каталлеймене…
Ричард замер, словно споткнувшись на этом имени. Его потемневшие глаза расширились, сделавшись размером с пол-лица.
— Катали… Кто? — переспросил Марсель. — Кто эта дама?
Ричард не ответил. Его глаза лихорадочно заблестели, словно юношу осенила какая-то совершенно новая мысль.
— Это я должен обратиться к ней… — пробормотал он про себя. — Я, не эр Рокэ. Ему нечем купить её. А у меня… у меня…
Канонада со стороны замка прекратилась. Марсель встревоженно обернулся: там, где раньше возвышался Эр-Эпинэ, теперь стояла стена огня и дыма. Берега Жолле тоже горели: кустарники и сама земля словно пропитались огнём. Хотя отсюда до пожарища было не менее хорны, Марсель почувствовал, что волосы на его голове становятся дыбом. Это походило на конец света.
Мушкетёрские роты Лефлёра прекратили палить по воде. Тёмные на фоне огня силуэты людей метались туда и сюда – к реке и к пастбищу в поисках спасения. Со стороны проезжей дороги продолжали кричать, хотя уже тише; однако теперь оттуда доносились разрозненные выстрелы.
«Это похоже на Огненную ночь! Пора убираться отсюда!» — подумал Марсель с беспокойством.
— Ваша светлость! — из зарослей высунулась голова какого-то надорца. — Наши мятежники удирают из ельника! Барон Гайар зовёт их вернуться в замок, но они разбегаются! Что прикажете делать?
Герцог Окделл посмотрел вокруг себя каким-то диким взглядом, задержавшись на зрелище пламенеющего замка.
— Это пирофоры, — сказал он каким-то чужим низким голосом. — Разве ты не видишь, Камден? Табун огненных лошадей несётся прямо на нас. Робер выпустил их на волю.
Надорец в недоумении раскрыл рот: по-видимому, он впервые видел своего господина в таком состоянии.
— Ваша светлость! — настойчиво окликнул Окделла Марсель и потряс юношу за стремя. — Если пожар идёт на нас, то не пора ли нам убраться отсюда? Ещё немного – и огонь доберётся и до леса.
— Да, пора, — повторил Окделл машинально, но почти сразу очнулся. — Виконт Валме! Правильно ли я понял, что монсеньор отправил вас в моё распоряжение?
— Точно так, — подтвердил Марсель, энергично кивая.
— В таком случае, — решительно распорядился молодой герцог, — я поручаю вам командование моим отрядом. Отведите его в Нежюр и позаботьтесь о людях.
— А вы? — удивился Марсель, уже взявшись за уздечку.
— А я уезжаю, — ответил Ричард мрачно. — Но герцогу Алве вы ничего не скажете. Ни слова, виконт, понимаете? Эр Рокэ должен быть убеждён, что я по-прежнему нахожусь вместе с вами. Не проговоритесь ему, как проговорились мне! А когда вернётесь к монсеньору, доложите, что я остался со своим отрядом в городе.
— Ну уж нет, ваша светлость! — возмутился Марсель, глубоко задетый. — Вы и Рокэ оба хотите, чтобы я лгал вам друг о друге! Благодарю покорно за такую роль. Может быть, я и не образец всех добродетелей, но это уже слишком!
Юный Окделл вспыхнул до корней волос, и Марсель предусмотрительно отступил на полшага, памятуя о пострадавшем плече. Только через минуту до него дошло, что герцог покраснел от стыда, а не от гнева.
— Я не прошу вас лгать, виконт, — проговорил он изменившимся от раскаяния голосом. — Я прошу лишь дать мне немного времени. Вы же не хотите гибели монсеньора, ведь правда?
Марсель молчал, раздираемый противоречивыми чувствами.
— Послушайте: вы же видите, что творится вокруг! — взмолился Ричард. Сухой и жаркий воздух дохнул на них через лес, подтверждая его слова. — Мне нужно всего лишь доехать до Гальтары, чтобы эр Рокэ не успел остановить меня. Ему нечего предложить бессмертному существу. Что он или Робер могут дать Леворукому в обмен на его помощь? Он Одинокий, ему больше ничего не нужно ни от людей, ни от Кэртианы! Разве вы знаете, чем соблазнить того, кто живёт вечно? А я могу это сделать. Я знаю, чего он хочет. И я способен заплатить за это.
Валме кусал губы, не зная, что предпринять.
— Ваши люди съедят меня живьём, ваша светлость, — проговорил он, колеблясь.
— Нет, потому что я дам вам записку к капитану Кохрани, — твёрдо возразил Ричард. — А Камден подтвердит, что вы выполняете мой приказ.
— А Рокэ? Рокэ… Он останется жив? — спросил Марсель с запинкой.
— Да, — ответил Ричард с глубокой убеждённостью.
Марсель глубоко вздохнул и решился.
— Хорошо, ваша светлость, — сказал он. — Вы спасли меня от Кладбищенской лошади, и я верю вам. Конечно, Рокэ меня убьёт, когда всё узнает, но вам я обязан больше, чем ему. Езжайте куда хотите. Обещаю вам, что я дам вам столько времени, сколько нужно.
— Мне понадобится около двух суток, — предупредил его Дик.
Марсель кивнул, подавляя тяжёлый вздох.
— Хорошо, ваша светлость. Я обещаю.
1
До Старогальтарской дороги Ричард добирался три дня. В провинции царил хаос: часть городов и сёл держала руку мятежников. Правда, бо́льшая часть населения осталась верна Олларам, но убийство Фердинанда II и объявление кронпринца незаконнорождённым выбило у людей почву из-под ног. Власть губернатора Сабве почти повсюду пала; на местах управляли мэрии и советы старейшин. Многие с надеждой ждали прихода Ворона, но смутьяны из сторонников независимой Эпинэ вели себя куда горластее. На дорогах, в небольших деревнях, даже в маленьких городах можно было нарваться на мародёров; когда их ловили, то вешали прямо на городских воротах или на деревьях вдоль главных улиц.
Дик, наученный прежним опытом, ехал, присоединяясь к торговым обозам, которые сновали из деревень в города и обратно. Разумеется, это облегчало его выслеживание, однако Дик почему-то доверял слову Валме, хотя, здраво рассуждая, виконт вряд ли этого заслуживал. Решение, тем не менее, оказалось правильным: захваченный осенившей его мыслью, Дик совершенно забыл о еде. Он вспомнил о ней только к вечеру, когда его случайные товарищи-торговцы уселись за ужин. Соблазнительный запах пищи красноречиво поведал о его глупости: он отправился в Гальтару, не захватив ни крошки съестного.
Он обменял у купца, сильно смахивающего на гогана, свой дорогой тёплый плащ на связку сухарей, вяленое мясо и простую накидку из некрашеной шерсти. Одинокому путешественнику, отправившемуся в опасный путь, не стоило привлекать к себе лишнего внимания.
Его постоянно задерживали разные происшествия – иногда обыденные, иногда зловещие. Несколько раз у небольших деревушек дорогу ему преграждали мужики. Они высыпа́ли на главную улицу с дымящейся вонючей паклей, вооружённые чем попало: кольями, вертелами, лопатами, мотыгами, длинными ножами. Обычно небольшую группу сопровождала свора обозлённых псов. Увидев это зрелище в первый раз, Ричард встревожился, вспомнив гальтарских разбойников. Он даже схватился за шпагу, но мужики не проявляли к нему никакого интереса.
То была облава на крыс. Крестьяне выкуривали их из подвалов и нор, травили собаками, пугали огнём и били всем, что попадалось под руку.
— Эти твари совсем взбеленились, сударь, — объяснил Дику деревенский староста, когда Дик пожелал узнать, что происходит. — И так-то жрут всё, что ни попадя: прошлой зимой годовалому внуку тётушки Готон обе руки обгрызли. А теперь совсем житья не дают: кого не цапнут – человек как ума лишается. Видать, конец света близко, раз крысы так зверствуют!
— А много ли людей у вас заболело? — спросил Дик, с отвращением вспоминая лаикскую крысу.
— Да почитай с полдюжины, сударь. Заперли мы, кого смогли, в погребе; теперь сидят и щерятся друг на дружку, ровно сами они крысы. Когда бы мы их не связали, глотки бы нам перегрызли. Беда, сударь! В прежние-то времена, старики сказывали, ходил по земле некий дудочник, и как заиграет, бывало, на своей дудке, так все крысы сами к нему сбегаются. А он их в Гальтару уводил, в подземный лабиринт, откудова нет выхода. Там бы они все и сгинули. Эх, кабы знать, где этот дудочник и кто он!
— Анэм, — машинально ответил Дик. — Это не дудка, а охотничий рог.
Охота Ушедших промелькнула перед его мысленным взором: Анэм с рогом, способным зачаровывать раттонов; Лит с мечом, способным их убивать; Астрапэ с луком, чьи молнии не позволяли паразитам сбежать, и Ойдма с жезлом – чтобы вызвать дождь, когда с раттонами будет покончено. Дику как в озарении открылась истина: охота Ушедших не являлась пустой забавой.
— Это был рог Анэма, — повторил он, машинально нащупывая рукоятку фамильного кинжала.
Староста взглянул на него с удвоенным вниманием.
— Вы говорите о старом демоне, сударь? — переспросил он и тяжело вздохнул, качая головой: — Тогда нам совсем беда. Старые-то демоны все повымерли.
У Дика словно что-то сдвинулось в сознании.
— У меня была свора гончих, — сказал он напряжённым чужим голосом. — Натасканных на этих крыс. Если я вовремя доберусь до дома, я пришлю их вам.
— А далеко ли ваш дом? — деловито осведомился староста, оживившись.
— В Гальтаре, — ляпнул Ричард, но тут же поправился: — я хочу сказать: рядом с Гальтарой. В Мо́лло, — произнёс он первое припомнившееся название.
Крестьянин в изумлении вытаращил на Ричарда глаза.
— Да разве вы не слыхали, сударь? Летом-то вся Гальтара ходуном ходила! Там всё разрушено. После землетрясения никого не осталось: кто сразу помер, а кто бежал оттудова без оглядки.
— Динучча наверняка ещё в Молло, — пробормотал Ричард, пряча покрасневшее лицо: всякий раз, когда упоминали землетрясение, он чувствовал себя преступником. Ласково погладив Сону, он добавил: — Я получил от неё известия.
В местном трактире Ричард запасся бурдюками с водой и объёмистой флягой с местным грушевым сидром – пуарэ́, как его называли эпинцы. В прежнее время юноша непременно пожелал бы сравнить его с надорским напитком, изготовлявшемся из яблок, – разумеется, в пользу матушкиной кухни и искусства. Однако теперь он всего лишь с рассеянным удивлением отметил душистую сладость знакомого вкуса. Будь жив Эгмонт, он сказал бы, что сын просто повзрослел. Но Эгмонта Окделла давно не было на свете.
Старогальтарский тракт, когда Ричард выбрался на него, показался юноше ещё более заброшенным, чем он помнил, и трудно узнаваемым. Землетрясение преобразовало окружающий пейзаж. Часть старых каменоломен обрушилась; одни выработки засыпало землёй, зато другие обнажились, зияя глубокими провалами, уводящими в никуда. Ричарду так и не удалось найти пещеру, в которой его держали бандиты, и люк в катакомбы, через который они с Гиллалуном сбежали от капитана Паганаччо. Вероятно, пещера обвалилась, похоронив в себе всех разбойников, за исключением Жана-коновала. Лезть в новые провалы Ричард не рискнул: кто знает, найдёт ли он внутри вход в Лабиринт? К тому же, Сона не могла спуститься в опасные дыры, а Дику не хотелось расставаться с мориской до последнего.
У него была на уме другая мысль. Легенды, читанные им некогда в библиотеке на улице Мимоз, повествовали о храме абвениатов – средоточии древнего язычества. Тайный ход вёл оттуда в подземное святилище, в котором анакс Золотых Земель и четыре Повелителя избирали нового абвениарха. Ричард был уверен: именно в этом подземном зале Лит, воскресший в его памяти, разговаривал с Каталлейменой. Там и следовало искать Оставленную сестру смерти.
Дик не сомневался, что найдёт Каталлеймену в том же месте, в котором оставил её в прошлый раз.
Правда, в прежний свой приезд он не заметил никакого древнего храма. Но это ни о чём не говорило: тогда он провёл в городе слишком мало времени, чтобы увидеть всё.
Ричард въехал в Гальтару на исходе четвёртого дня.
Спешившись, юноша осторожно пошёл по развалинам, внимательно осматриваясь по сторонам и ведя Сону в поводу.
Странное дело! Землетрясение как будто бы совсем не затронуло город. Он разрушался сам по себе, постепенно превращаясь в каменную пыль. Причины его агонии казались не физическими, а метафизическими. Ещё на подъезде к столице Ричард видел множество развалившихся крестьянских лачуг, а вдоль старогальтарского тракта – куски разбитых вдребезги обелисков, однако в самом городе, казалось, не рухнула ни одна развалина, ни одна ветхая колонна, утыкавшаяся в небо как поднятый перст. Камни, лежавшие на земле и преграждавшие ему путь в прошлый раз, казалось, не сдвинулись с места даже на сотую долю бье. Ричард бродил по мёртвым улицам, полным песка и пыли, и думал, озарённый неожиданной и диковинной мыслью:
«Этот город умирает оттого, что его покинули мы».
Он поднялся на Холм Ушедших, надеясь высмотреть с высоты древний языческий храм, способный привести его к Каталлеймене.
Вечер был ясным, но он ничего не увидел.
Сойдя вниз, он обошёл четыре башни, стоявшие по краям площади. Они возвышались как воины, закованные в непроницаемую броню и опустившие забрало. Любой бы пришёл к выводу, что у них никогда не было ни входа, ни выхода. Ричард смутно помнил, как он блуждал внутри Северной – Надорэа, почти потеряв самого себя; помнил, как услышал голос эра Рокэ и увидел монсеньора на пороге, с головы до ног залитого золотым солнечным светом. Однако сейчас он никак не мог отыскать этот порог. Дик долго простукивал камень чуткими пальцами, мысленно прося его отозваться; он всматривался в толщу кладки, закрыв глаза и прижавшись к ней лбом. Тщетно. Северная башня открывалась только мёртвым, он же был беззастенчиво и бесстыдно жив.
Оставив тщетные попытки, Ричард снова взял Сону за поводья и побрёл вдоль улиц, прикрыв глаза. Всего несколько месяцев назад он блуждал внизу по катакомбам, в земляном чреве этого города, и первозданная тьма пожирала его снаружи и изнутри. Был ли он жив тогда? Или он всё-таки умер там, в Лабиринте? Он не знал этого даже сейчас.
Слова молитвы, которую он произносил в своём бреду, пришли ему на память и теперь:
Ему почудилось, что камни глухо зашептались под его ногами. Сосредоточившись на своих ощущениях, он совершенно забыл об осторожности, но тем не менее, ни разу не споткнулся о лежащие на земле обломки. Может быть, этим он был обязан внимательности Соны?..
Ричард не успел додумать эту мысль: он едва не впечатался всем телом в какое-то препятствие.
Отступив и открыв глаза, Дик увидел перед собой кусок обвалившейся стены, сложенной из больших каменных блоков и некогда богато украшенной. Прежде она явно являлась частью какого-то здания, но теперь стояла совершенно обособленно: слева, справа и позади неё валялось только каменное крошево и крупные обломки.
Может быть, это и был остаток древнего храма? Ричард внимательно осмотрел огрызок кладки: он был высотой в человеческий рост и длиной всего в пару десятков бье. Площадка, над которой он возвышался, казалась сравнительно ровной: под слоем песка Ричард чувствовал старинные каменные плиты. Однако нигде – ни вдоль стены, ни за ней, ни рядом не виднелось ни единого лаза, даже мышиного. Земля здесь затвердела настолько, словно сама обратилась к камень на столетия заброшенности.
Скорее всего, перед ним были руины какого-то богатого дома – только и всего.
Ричард со вздохом обогнул препятствие. Вместе с Соной они возобновили молчаливое шествие по мёртвым улицам Гальтары – размеренное, как похоронная процессия.
Темнело. Дик понуро брёл с закрытыми глазами, доверившись чутью мориски. Мысленно он повторял молитву Литу, всем сердцем взывая к камням о помощи. То, что шёл он совершенно свободно, хотя в древних развалинах это казалось почти чудом, подтверждало его догадку: камни всё-таки слышали своего Повелителя. Ричард всем сердцем надеялся, что они выведут его на верный путь.
Однако когда через полчаса он упёрся носом в новое препятствие, оно на поверку оказалось старым. Та же стена, которая преградила ему дорогу в первый раз, преградила её и во второй.
Да он просто ходит по Гальтаре кругами!
— Святой Алан! — процедил Дик сквозь зубы, впервые использовав имя почитаемого предка как ругательство.
Но раздражение ничем ему не помогло: усталость и быстро наступающая темнота делали дальнейшие поиски бессмысленными.
Приходилось подумать о ночлеге. Ричард с Соной отыскали наименее шаткую постройку – по-видимому, остатки какого-то древнего особняка, и забились в неё. К счастью, погода стояла ясная: случись дождь, Ричард и мориска вымокли бы до костей в своём ненадёжном убежище.
На рассвете Дик возобновил обход. Солнце только поднималось над Восточной башней – самой плохо сохранившейся из всех, — когда Ричард в третий раз упёрся носом в давешнюю стену. Упрямая развалина оказалась на редкость назойливой: в какую бы сторону ни шёл Повелитель Скал, она неизменно торчала у него на пути.
Это уже не могло быть простым совпадением. Ричард замер в глубокой задумчивости, а потом отступил на несколько шагов от стены, чтобы как следует рассмотреть её. По форме она до странности напоминала большое зеркало с ломанными каменными краями. Ему показалось, что трещины и остатки украшений на ней складываются в неясный, но знакомый узор. Как загипнотизированный, юноша вглядывался в него, мысленно вытаскивая полустёртые линии из глубины каменной кладки. Камень поддавался – неохотно, словно что-то внутри него отчаянно сопротивлялось.
Дик проявил упорство, свойственное всем Окделлам. Мельком ему подумалось, что сейчас он похож на ребёнка, который упрямо тянет увязшего в густой смоле мотылька за тонкие полупрозрачные крылышки.
Узор на стене проступил отчётливее – или так казалось уставшим глазам. Ричард с удовлетворением опознал тонкую фигурку, хрупкие плечи и босые ступни молодой женщины, виденной им лишь однажды. Лицо её, выступившее из камня, было искажено яростью. Ричард дёрнул женщину на себя, и камень с облегчением выплюнул её: так болото со звучным вздохом выбрасывает из своей топкой глубины затянутую по недосмотру корягу.
Вот оно что! Каталлеймена тайно наблюдала за ним со стены древнего храма! Но теперь её сил было недостаточно, чтобы сопротивляться Ричарду.
Вытолкнутая на неровную площадку, Оставленная Сестра смерти пошатнулась, с трудом удерживая равновесие, но устояла. Она гордо выпрямилась перед Диком, сложив тонкие руки на груди, глядя на юношу холодно и надменно.
— Что вам нужно от меня, кузен?
Ричард снял шляпу и учтиво поклонился. Потом выпрямился, стоя с обнажённой головой, и осенний ветер сразу же принялся перебирать и ерошить его отросшие пряди.
— Что вам нужно? — повторила Каталлеймена уже не так сухо, внимательно всматриваясь в его лицо.
Ричард ответил ей с полным чистосердечием и простотой:
— Я пришёл, чтобы торговаться с вами, эрэа.
Слово «карас» на мгновение промелькнуло в мыслях у обоих, но не прозвучало. В холодном взгляде Каталлеймены блеснул жадный интерес, однако она не спешила его обнаруживать.
— Торговаться? О чём?
— На эра Рокэ напали раттоны, — ответил Дик прямо, как всегда. — Несколько дней тому назад, возле Эр-Эпинэ. Вы знаете об этом?
Каталлеймена чуть заметно кивнула.
— Мои слуги защитили его, — сухо проговорила она.
— Выходцы, — подтвердил Дик, довольный, что разговор сразу принял нужное направление. — Но один из выходцев хотел отомстить эру Рокэ. Разве они не менее опасны, чем раттоны, эрэа? У ваших слуг сохраняется остаток собственной воли, не так ли? Почему? Почему Катари не утратила прежней памяти и хотела мести? Разве мёртвое не мертво?
— Какое отношение это имеет к вашему приезду сюда? — саркастически поинтересовалась Каталлеймена. — Вы хотите поторговаться со мною за вашу бывшую королеву? Помнится, вы были её верным рыцарем!
Дик жарко покраснел и не смог выговорить ни слова. Он действительно любил Катари и жаждал совершить во имя неё подвиги. Пусть она оказалась не той, за кого себя выдавала, но сейчас он словно бы предал её – или память о её лживом идеальном образе.
— Мне жаль, — произнесла Каталлеймена, потешаясь его смущением, — но в таком случае вы напрасно проехались до Гальтары. Я не могу воскресить эту лживую кошку, о которой вы так трогательно беспокоитесь. Упокоенный выходец погибает сразу и навсегда.
— Как вы смеете!.. — по привычке вырвалось у Дика, но он тут же прикусил язык и проговорил – глухо от подавленного раздражения: — А как же Пегая кобыла, эрэа?
— Что Пегая кобыла? — нахмурилась Каталлеймена.
— Ведь она не человек! — начал развивать свою мысль Дик с нарастающей горячностью. — Почему? Почему она единственный нечеловек среди выходцев? И почему она сильнее других?
Каталлеймена усмехнулась. Разжав скрещённые на груди руки, она прошлась по площадке перед стеной, погружая босые ступни в каменное крошево. На её тонкой коже не оставалось ни малейших следов. По-видимому, она размышляла.
— Забавно, — сказала она словно бы про себя. — Забавно, что этот вопрос задают мне впервые – и задаёт именно тот, кто мог бы и сам догадаться об ответе! Вы так слепы, кузен, что не способны узнать собственного вассала?
«Что это значит?» – поражённо подумал Дик и гордо вскинул голову.
— Я прекрасно знаю, что Пегая кобыла была когда-то нейдорским пони, — ответил он высокомерно. — Но пони не мои вассалы, даже если принадлежат мне.
Каталлеймена расхохоталась от всей души.
— Пони! — воскликнула она, смеясь. — Пони! Так вы приехали, чтобы выторговать у меня пони? Мечтаете сами завладеть Пегой кобылой, кузен? Отличная лошадь для такого лихого наездника, как вы! Ха-ха-ха!
Ричард молчал, сжав зубы. Видит Создатель: насмешки, которые он некогда слышал от Ворона, научили его терпению. Если потребуется, он сумеет вынести дурной характер прабабки эра Рокэ и не скажет ни словечка в ответ!
Каталлеймена, кажется, догадалась о его решении. Она перестала смеяться и небрежно пожала плечами.
— У животных нет души, мой маленький кузен, — снисходительно объяснила она. — Поэтому они и не могут стать выходцами. Только осколок души, сохраняющийся в теле, не позволяет мертвецу умереть окончательно. Вы спрашиваете, почему у выходцев остаётся собственная воля? Потому что такова человеческая душа. Память о собственном драгоценном «я» и бесконечные дурные желания – такова её природа. Вот вам и ответ.
— А Пегая кобыла? — упрямо повторил Ричард, не давая сбить себя с толку.
— Не животное, — отозвалась Каталлеймена и впилась в него долгим испытующим взглядом. — Вовсе нет. Хотите, я расскажу вам об этом?
В синих глазах бессмертной женщины блеснуло странное торжество, и Ричард весь внутренне подобрался от дурного предчувствия. Каталлеймена явно готовила ему какой-то скверный сюрприз.
— Кто же она? — спросил юноша внезапно севшим голосом.
— Он, — поправила Каталлеймена. — Мальчик. Пегая кобыла – это маленький эорий Дома Скал. Ваш вассал, кузен. Однажды, много кругов тому назад, этот дурной сорванец стащил пони и удрал на нём верхом от нянек и служанок. Он носился по лесу и в конце концов угодил в надорское болото – их много в тех местах, которые вы называете своей вотчиной. Я пожалела дурачка и попыталась спасти его, но он захлебнулся раньше, чем я успела ему помочь. Однако его расковавшийся пони ещё агонизировал, и мне удалось сохранить в скотине осколок души её глупого хозяина. Этого не следовало бы делать, учитывая, что животные мне не подвластны… Ваш дурной вассал постоянно отбивается от рук и бродит, где пожелает. Кажется, один из ваших друзей, некий унар Паоло, очень некстати сел на него. Помните ли вы Паоло Кальявэру, кузен? Милый, добрый юноша. Ему очень не повезло оказаться в вашей компании! И любознательному отцу Герману тоже… Ну что? Теперь ваше любопытство удовлетворено?
У Ричарда занялось дыхание. Так вот что произошло в Лаик с отцом Германом и бедным Паоло! Вот почему никто и никогда так и не нашёл их тела!.. Но разве он, Ричард Окделл, хоть как-то виноват в этом? Мог ли он предотвратить подобное несчастье? Он не знал.
Ричард судорожно сглотнул и с трудом произнёс прерывающимся голосом:
— Так Пегая кобыла… мой вассал?
— Был им когда-то, — подтвердила Каталлеймена. Её, похоже, радовало, что своим рассказом она ударила Ричарда по больному месту. — Теперь вы, конечно, не имеете над ним власти. Но его детская память ещё хранит страх перед своим сеньором. Когда вы, мой добрый кузен, принялись топить его в камне, он узнал вас. Он ведь всё посмертие боялся, что ему достанется от главы Дома за своевольный побег! Что поделать! Мальчишке едва сровнялось девять, когда он сделался выходцем. Смерть не прибавила ему ума.
— И когда я стал топить его, он вспомнил, как захлебнулся в болоте… — пробормотал потрясённый Дик, чувствуя, что на лбу у него выступает холодный пот.
— Именно так, — подтвердила Каталлеймена, сверкая синими глазами. — Мальчишка узнал вас и теперь боится всей памятью своей мизерной прошлой жизни. Зато Повелитель Скал оказался слеп и не узнал собственного вассала. Вы удивительно не наблюдательны, кузен.
Каталлеймена усмехнулась совсем как эр Рокэ, и Ричард почувствовал себя последним глупцом. Но как, как он мог даже предположить подобное?!
К счастью, умница Сона дёрнула за повод, и Дик опомнился. Он приехал в Гальтару со вполне определённой целью. Что бы не говорила Оставленная, он не позволит ей обыграть себя. Слишком многое стоит на кону.
— Так что же вам нужно? — вкрадчиво спросила Каталлеймена. За несколько прошедших минут, пока Ричард предавался раскаянию, она успела подойти слишком близко, и теперь смотрела прямо в глаза юноше. — Вы приехали, чтобы выторговать у меня Пегую кобылу, так?
— Нет! — в ужасе воскликнул Дик, отшатываясь. — Но как можно, — продолжал он торопливо, — как можно сохранить осколок души в мёртвом теле? Разве живое не умирает от этого?
Каталлеймена медленно закивала головой, как кивает змея перед нападением.
— Умирает, — подтвердила она. — Поэтому выходцы всегда ищут живых. Они существуют, поглощая чужие души – их тепло. Жизнь – это тоже магия. Она служит выходцам пищей, так же, как и раттонам.
— Но как можно удержать душу? — настаивал Дик, с трудом удерживая нить собственных мыслей. — Мой вассал был мёртв, когда вы поместили в пони кусочек его души. Вы сами это сказали. Каким образом можно сделать что-то подобное?
— Вы забываете, кто я, кузен, — презрительно ответила Каталлеймена, гордо выпрямляясь. — Я эорий, так же, как вы. И даже больше, чем вы. Во мне горит огонь Ушедших. Мне отдала своё бессмертие Ойдма. Я была участницей этого обряда, и я знаю, как передаётся пламя вечности.
Ричард, пошатываясь, отступил от Оставленной. Так значит то, о чём он догадался уже давно, действительно правда! Сила, способная творить бытие, пламя, которое являлось природой Ушедших – вот что подарило Каталлеймене вечную жизнь.
Огонь Этерны.
Ричард действительно нашёл то, что искал.
— А как же твой сын? — спросил он тихо, устремив на Оставленную потрясённый влажный взгляд. — Разве ты не хотела отдать ему частицу своего бессмертия? Разве не его ты оплакиваешь до сих пор?
Каталлеймена вздрогнула всем телом и резко отвернулась. Похоже, теперь Ричард своим непредумышленным вопросом ударил её по больному месту.
— Мой сын не захотел бессмертия, — глухо ответила она. — Он прожил долгую жизнь и пожелал умереть так же, как все люди. И сын моего сына тоже.
Дик уставился на неё неверящим взглядом.
— Неужели никто из Раканов не захотел вечной жизни? — воскликнул он. — Это невозможно! Так не бывает!
— Мой правнук, — согласилась Каталлеймена. — Он был совсем юношей, когда умирал. Я отдала ему часть своего бессмертия, но из-за этого я изменила обряд, и он стал холодным – слишком холодным даже для вечности!
— Почему ты не отдала всё как Ойдма? — спросил Дик удивлённо.
— Я не могла оставить его одного, он был слишком юн! — огрызнулась Каталлеймена с яростью. — Нельзя было бросить на него всю Кэртиану!
— Так твой правнук стал первым выходцем? — догадался Дик. От мистического ужаса у него волосы зашевелились на голове.
— Ему просто не хватало магической силы, — забормотала Каталлеймена горестно. — Он пытался забрать её у родных, у других членов семьи. У друзей. У тех, кто знал его человеком. Он уводил близких одного за другим, превращая в себе подобных, но не насыщался сам. Я не могла этого больше вынести. Я упокоила его.
— Так выходцы питаются магией? — осенило Ричарда.
— Жизнью. Жизнь – это тоже магия, кузен, единственная магия, которой обладают простые смертные. Поэтому даже раттоны не брезгуют людьми.
— Раттоны… Раттоны пожирают людей? — ужаснулся Ричард.
— Магию. Для них это пища, как для тебя хлеб и вода. Но у простых людей много не возьмёшь: они легко умирают. Повелители сильнее, но их кровь слишком опасна: она способна уничтожить выходца. А раттонам приходится пускаться на хитрость: заманивать Повелителей в ловушку обманом. Они играют на ваших жалких желаниях и глупых слабостях.
— Они смогли одурачить Робера в Сакаци, — пробормотал Дик про себя.
— А тебя самого – в Нохе, — подтвердила Каталлеймена презрительно.
— А как же астэры? — встрепенулся Дик. — Наши спутники?
— Они не люди, — равнодушно ответила Каталлеймена. — Даже не животные. Это сгустки магии, только и всего. Их воля и разум зависят от воли и разума Повелителя. Если Повелитель не знает о них, они засыпают. Разве ты не помнишь, как твой литтэн спал в Гальтаре? Если связь между вами нарушена, ваши спутники становятся лёгкой добычей. Раттонам ничего не стоит выесть их изнутри.
Ричард внезапно вспомнил о Повелителе Ветра. Им считался эр Рокэ, но на самом деле эр Рокэ родился Раканом.
— А если Повелитель… пропал? — спросил юноша севшим голосом.
— Тогда его спутники обречены, — холодно ответила Каталлеймена.
— То есть, это значит, — воскликнул Дик взволнованно, — что белые ласточки погибли?!
— Все.
Ответ Оставленной прозвучал, как выстрел из пистолета.
— Святой Алан!— пробормотал Дик, мысленно подсчитывая потери. — Вместо них остались крылатые ведьмы. Раттоны, сожравшие эвротов. Сколько же их? Шестнадцать?
— Двоих ты убил, — любезно напомнила Каталлеймена.
— Но если их так много, они наверняка уничтожат эра Рокэ! — воскликнул Дик в тревоге.
— Мои слуги защитят его! — повторила Каталлеймена надменно.
— Выходцы! Которые по твоим собственным словам ничуть не лучше раттонов!
— Они гораздо лучше твоих Изначальных тварей, кузен! — взвилась Каталлеймена. — Твои твари способны сожрать весь мир!
Изначальные твари! В голове Дика словно вспыхнул яркий свет. Так вот куда Ушедшие заманивали раттонов во время охоты!
— Они нужны для защиты Кэртианы, не так ли, кузина? — торжествующе спросил он. — Рог твоего отца очаровывал раттонов, и они бежали на звук – сюда, в Лабиринт, где Изначальные твари пожирали их?
Каталлеймена скривила губы в недовольной гримасе.
— Зачем ты спрашиваешь о том, что и так знаешь?
— Где этот рог?
— Разве ты не слышал в прошлый раз? Он потерян. Когда погиб последний Повелитель Ветра, рог пропал. Если ты хочешь купить именно его, кузен, мне нечего тебе продать. Проси чего-нибудь другого. Что тебе нужно?
— Я хочу спасти эра Рокэ, — ответил Дик спокойно и решительно. — Не только от твоих выходцев или раттонов. Я хочу избавить его от проклятия. До конца нынешнего круга осталась всего неделя. Если эр Рокэ погибнет без наследника, весь наш мир сгинет в никуда, и ты ничего не сможешь с этим сделать. Кэртиана не выживет без своего анакса!
— У него будет наследник! — громко выкрикнула Каталлеймена. — Я одна могу родить его и я сделаю это!
Дик с удивлением посмотрел на Сестру смерти, и в его памяти внезапно всплыли слова Ворона, сказанные в Нохе, у Башни Истины.
— Меня не привлекает инцест с фамильной окаменелостью. Я лазаю к дамам в окна, а не в гробы!
До Дика вдруг дошёл смысл этого высказывания, казавшегося раньше полным бредом, и неожиданно для самого себя он громко и безудержно расхохотался.
Каталлеймена дёрнулась как от удара. Её бледное лицо окрасилось румянцем гнева. Не говоря ни слова, она повернулась и шагнула к стене, из которой Ричард недавно вытащил её. Юноша понял, что ещё мгновение – и Оставленная исчезнет. Он напряг все силы, запрещая камню принимать женщину. Каталлеймена толкнулась в стену рукой и остановилась, ошеломлённая: путь, ставший для неё привычным за многие столетия, впервые оказался закрыт.
— Прошу простить меня, эрэа, — проговорил Ричард, с трудом пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. — Но разве эр Рокэ согласился с вашим любезным предложением?
Каталлеймена даже не повернула к нему головы.
— Неважно! — ответила она сквозь зубы. — Когда он поймёт, что иного выхода нет…
— Он уже нашёл выход! — перебил её Дик. — Он хочет, чтобы его место в Кэртиане занял Ринальди Ракан. Так же, как и ваш сын, кузина, эр Рокэ готов умереть!
На сей раз Каталлеймена обернулась к Дику всем телом. Глаза её расширились.
— Но это… Это не выход! — выдохнула она. — Ринальди никогда не согласится. Он больше не Ракан. Он Одинокий. Он не может остаться здесь навсегда!
— Но он может снять проклятие, которое наложил, когда был человеком! — воскликнул Дик звонко. — И тогда эр Рокэ выживет!
Каталлеймена в сильном волнении отошла от стены. Похоже, эта простая мысль никогда не приходила ей в голову. Она была слишком сосредоточена на собственных обидах и мечтах о мщении.
— Если Леворукий простит потомка своего брата, — горячо заговорил Ричард, пытаясь развить свой успех, — то Излом будет эру Рокэ не страшен. Проклятие спадёт, он выживет, а потом выберет себе такую жену, какую пожелает, и станет отцом — так же, как его отец и все его предки до него. И тогда Кэртиана будет спасена! Если эр Ринальди простит, всё изменится.
— Он никогда не простит! — резко бросила Каталлеймена прямо в лицо Дику. — С ним поступили несправедливо. Беатриса Борраска была такой же лживой, похотливой кошкой, как твоя бесценная королева, кузен. Они с Эридани попросту оболгали Ринальди. Он имеет право на воздаяние.
Ричард обомлел. Такого он даже не предполагал.
— Но разве месть – это самое главное, кузина? — спросил он встревоженно. — Разве для Одинокого нет ничего важнее прошлой человеческой жизни?.. Нет! Это не так! Ему важнее настоящее. Огонь Этерны – вот что для него дороже всего на свете! — выкрикнул он во весь голос догадку, которая осенила его в Эр-Эпинэ. — Отдайте ему этот огонь – и он простит всё, раз и навсегда забудет любые обиды, которые пережил человеком! Вы можете помочь ему возродить Этерну. Ойдма подарила свой огонь вам, а вы знаете, как передать его неповреждённым. Да вы только что сами признались в этом!
Каталлеймена молчала и только смотрела на Ричарда огромными остановившимися глазами.
— Если вы отдадите свой огонь Ринальди Ракану, он простит эра Рокэ, — договорил Дик, чувствуя, что внутренне весь дрожит от напряжения. — Он снимет проклятие, и всякая опасность для Кэртианы пропадёт. Я пришёл сюда для того, чтобы выкупить у вас пламя Этерны, кузина. Вот что мне нужно на самом деле.
— А!.. — медленно протянула Каталлеймена. Застывшее лицо её казалось какой-то деревянной маской. — Вот что вам понадобилось, кузен Литтион!.. А что я получу взамен?
Дик бросил взгляд на бледную, почти не различимую тень у своих ног. Уезжая в Гальтару, он оставил Рамиро своему эру в качестве дополнительной защиты от раттонов. Но теперь литтэн был нужен ему самому.
Он мысленно позвал гончую. Бледная крошечная тень начала постепенно наливаться чернотой и расползаться у его ног как чернильная клякса. Спустя несколько минут она приняла форму собаки, а ещё спустя мгновение сам Рамиро поднялся из неё, высунув язык на манер запыхавшегося от быстрого бега пса.
Ричард опустился на одно колено и снял с литтэна ошейник, сплетённый Гиллалуном, когда они ещё находились в Молло после спасения из Лабиринта. В потайном кармашке Дик спрятал карас, выпавший некогда из меча Раканов – лучший тайник трудно было придумать. Зажав камень между пальцами, Ричард поднялся и показал его Каталлеймене, которая следила за его действиями глазами, горевшими синим огнём.
— Ты получишь то, что хотела, — негромко сказал он, поднимая карас, крепко сжатый в руке.
— Твоё повелительство? — произнесла она хрипло.
— Да. И моя жизнь, — просто ответил Дик.
Каталлеймена медленно покачала головой, не отводя, однако, глаз от караса.
— Короткая человеческая жизнь в обмен на моё бессмертие? — спросила она. — Этого слишком мало.
Но Ричард не дал себя обмануть.
— Нет, — ответил он спокойно. — Не человеческая жизнь. Род Лита должен был длиться в Кэртиане вечно. Его семени назначалось рождать Повелителей Скал круг за кругом, пока жива Кэртиана. Но у меня нет наследника. С моей смертью кровь Лита иссякнет, как ты и хотела. Я предлагаю честный обмен, Каталлеймена. Бессмертие моего рода на твоё личное бессмертие. Это справедливо.
Каталлеймена промолчала, пристально глядя на него. Ричард стоял прямо перед ней – неподвижный, как утёс, твёрдый и незыблемый, как скалы. Осенний ветер ласково играл его волосами.
— До конца этого круга осталась всего неделя, — продолжал Дик решительно. — Найди Одинокого и проведи обряд, который Ойдма проводила с тобой, не меняя в нём ничего. Отдай всё. В обмен на пламя Этерны проси у Ринальди прощения для эра Рокэ и его рода. Ринальди ты легко сумеешь отыскать: он твоей крови, и вдобавок, в нём, как и в тебе, горит огонь бессмертия. Я знаю: после обряда ты умрёшь, но твои потомки станут править Кэртианой и унаследуют власть Повелителей Скал. Разве это не то, чего ты всегда хотела? Я отдаю это тебе.
Каталлеймена продолжала молчать – то ли в нерешительности, то ли в слишком сильном изумлении. Ричард, поражённый её бесчувственностью, начал горячиться.
— И ты ещё назвала Катари лживой кошкой! — воскликнул он, глубоко задетый. — А разве ты сама не клялась, что предпочла бы умереть со своим мужем, чем жить вечно? Значит, ты столетиями лгала – всем, и самой себе тоже! Антемион погиб, защищая Этерну. Он потерпел поражение, как мой отец в Ренквахе от эра Рокэ. Но ты – ведь ты можешь победить там, где он проиграл. Ты можешь выиграть эту битву после него и ради его детей. Разве это не стоит всего, что у тебя есть?.. Моя матушка не стала бы раздумывать ни секунды. Она спасла бы дело моего отца, будь у неё такая возможность, даже если бы сама в него не верила!
Каталлеймена как зачарованная сделала шаг по направлению к Ричарду.
— Если меня не станет… — произнесла она прерывающимся голосом, — если меня не станет, Рокэ лишится моей защиты. Все мои создания исчезнут вместе со мной.
— Тогда нам нельзя терять времени, — решительно ответил Дик. — Пусть они прямо сейчас сгонят всех раттонов в Гальтару.
— Им это не под силу, — призналась Каталлеймена просто. — Иначе я давно сделала бы это. Это под силу только тебе, кузен Литтион.
Ричард посмотрел на неё вопросительно. Каталлеймена пояснила:
— Я уже сказала тебе: раттоны питаются магией. Средоточие магии Кэртианы – Сердце Скал. Только ты и Рокэ можете взять его в руки. Ты и сам знаешь это. Ты уже касался его. Когда ты покажешь его раттонам, все они сбегутся к тебе.
— И тогда… Тогда родится Зверь, не так ли? — спросил Дик. — Что такое Зверь?
— Преддверие конца, — ровным голосом ответила Каталлеймена. — Все магические силы Кэртианы находятся в подвижном равновесии. Если ты нарушишь его, все стихии выйдут из-под контроля. Ты можешь вызвать Зверя по своему желанию, но остановить его способна только твоя смерть. Но разве не ею ты сейчас торгуешь?
Ричард кивнул и на минуту задумался.
— Раттоны увидят Сердце Скал? — спросил он.
— Да, если ты поднимешь его на Блуждающую башню.
— Как мне позвать её?
— Тебе не нужно звать, — ответила Каталлеймена с лёгкой улыбкой. — Она придёт к тебе сама.
Ричард оглянулся вокруг: четыре башни Гальтары стояли на своих местах, и над Холмом Ушедших возносилась Терраса Мечей, чьи каменные лезвия блестели сейчас как стальные. Пора было заканчивать торг.
— Тогда решено, — отрывисто произнёс он. — Жизнь за жизнь, кузина, бессмертие за бессмертие.
Он разжал пальцы и протянул Каталлеймене карас, лежащий на открытой ладони.
— Бессмертие за бессмертие, — эхом повторила она и взяла камень.
Договор был заключён. Ричард поклонился и надел шляпу. Затем он повернулся лицом к низкому осеннему солнцу, чтобы насладиться его последним ласковым теплом. Каталлеймена больше не интересовала его.
— Кузен Литтион.
Она окликнула его уже стоя у стены. Ричард давно отпер камень, но Оставленная почему-то не торопилась исчезнуть в его глубине.
— Я хочу спросить тебя, кузен, — произнесла она так просто, словно была его сестрой – Айрис, Дейдри или Эдит. — Помнишь ли ты то имя, которым называли меня мой отец и Ант?
Откуда же Дик мог узнать его? Как он мог помнить вещи, случившиеся на заре мира? Разве последний Окделл был свидетелем творения? Однако, глядя в лицо, такое юное и прекрасное, он произнёс не задумываясь – так уверенно, словно называл имя сестры:
— Ага́пэ.
Каталлеймена улыбнулась и кивнула ему на прощанье.
— Постарайся не умереть до того, как загонишь Изначальных тварей назад в Лабиринт, кузен.
2
Ночь горела. Чёрное небо лизали гигантские языки пламени; багровое зарево стояло над правым берегом Жолле от леса святой Мартины до деревушки Алейе. Река отражала пожар и казалось, что тем самым она удваивала его.
Это было похоже на конец света.
Гарь и дым разносились на множество хорн, и чудом спасшиеся люди, отведённые Алвой на левый берег, задыхались и надсадно кашляли. Вода преграждала дорогу пожару, но не отравленному им воздуху. Эр-Эпинэ, охваченный пламенем, чадил, как гигантский факел: крыши и перекрытия его давно обвалились, колокольня сломалась, как спичка, из провалов окон и дверей тёк расплавленный жар. Время от времени гулко бухали взрывы: это взлетали на воздух бочки с порохом, припрятанные мятежниками в погребах.
Восстания больше не существовало. Никола Карваль погиб на равелине, пытаясь потушить вспыхнувшие фашины. Теньент Левфож нашёл свой конец под обрушившимися крышами замка, когда пытался спастись вместе со своими артиллеристами с занявшейся огнём батареи. Раненный граф Агиррэ задохнулся в дыму; теньент Дюварри и Жорж Гайар сгинули без вести в кромешном аду начавшегося пожара. Несчастный барон Горуа истлел прямо в своих старомодных доспехах: его вопли долго звучали в ушах у слуг, так и не сумевших вытащить старика из тяжёлых раскалённых лат. Его сыну повезло больше: к счастью, граф Гирке успел захватить юнца в плен и переправить в ставку Алвы.
Сам Гирке не уцелел. Прикрывая отход своих людей, он, как и многие, стал жертвой удушья.
Солдаты противоборствующих сторон забыли о противостоянии: смешавшись в одну кучу, побросав оружие, они торопились перебраться на противоположный берег, кидаясь прямо в ледяную воду. Обезумевшие лошади носились среди таких же обезумевших людей, топча неосторожных и раненых; казалось, они тоже разносят огонь, как разносили панику. Вопль ужаса и боли поднимался над местом недавней битвы. Огонь расплывался на земле кровью, а кровь – огнём.
— Это Закат! Это Закат! — кричали те, кто ещё был в состоянии издавать членораздельные звуки.
В этом чудовищном столпотворении только один Алва сумел сохранить хладнокровие. Он организовал отход своих людей и сдавшихся алатцев через возведённую на севере переправу. Агарисским изгнанникам несказанно повезло: герцог Эпинэ успел вытащить из сражения не только Дугласа Темплтона, но и Анатоля Саво, а раненого Удо Борна подобрали на поле боя, переправили за реку на носилках и поручили заботам лекарей. Генерал Лефлёр получил от Ворона приказ вылавливать из воды всех, кто сумел добраться до берега. Из нескольких тысяч защитников Эр-Эпинэ уцелела едва половина; оставшиеся в живых полностью утратили боевой дух.
Всех спасшихся Алва отвёл подальше на север, чтобы уберечь от удушающей гари. Теперь между ним и Нежюром стояла стена огня, едва сдерживаемая рекой. Оба моста – ближний, у Алейе, и дальний, Нежюрский, были охвачены пламенем; сообщение с городом прервалось.
Виконт Валме успел прислать лишь одно донесение через генерала Лефлёра: по его словам, отряд герцога Окделла своевременно отступил из леса святой Мартины под защиту городских стен.
«Герцог отправил своих людей рыть траншеи, чтобы остановить пожар на подступах к городу, — гласила беглая записка, небрежно набросанная карандашом. — Барон Гаржиак с полковником Рёдером заняты тем же. Мы же с мэром и горожанами занимаемся подвозом воды. Кардинал Левий и епископ Риссанский (герцог Окделл спас их обоих из замка) укрепляют наш дух молитвами. Они взяли на себя заботы о женщинах и детях».
Робер Эпинэ, завершивший размещение алатских пленных, застал Ворона за чтением этого донесения. Вокруг регента так и сновали адъютанты и офицеры, ожидающие приказов.
— Что это? Это от Дикона?.. — тревожно спросил Робер. — Надеюсь, он уцелел?..
— Да, хвала Абвениям, успел отойти в Нежюр, — ответил Алва, передавая ему послание Валме. — И он всё-таки спас милого его сердцу Левия вместе с Феншо-Тримейном! Этот юноша упрям, как истинный надорец: непременно поставит на своём… Ваши агарисские друзья устроены?
— Да, — отозвался Робер, пробегая листок глазами. — Слава Создателю!.. Судя по тому, что пишет Валме, у Нежюра есть шанс удержаться.
— Надеюсь. Ваш барон Гаржиак – толковый человек, — согласился Алва. — Если бы остальные ваши вассалы были подобны ему, вы не потеряли бы сегодня свой фамильный замок. Как ваш раненый друг? Ещё не умер?
— Удо Борн? Жив, — отозвался Робер. — Лекарь говорит, что пока остаётся надежда.
— Тем хуже для графа Борна, — холодно бросил Алва.
— Праматерь Астрапэ! — воскликнул Робер. — Неужели вы до сих пор думаете о судах и казнях, Рокэ?..
— Если Борн выживет, суда не избежать, — ответил Алва. — И вы это знаете не хуже меня. Вы ведь сами предлагали ему сложить оружие.
— А как же Дуглас и Анатоль?..
— Они сдались вначале боя. Для них ещё возможно прощение, если они захотят просить о нём. Но Удо Борн сражался до конца. Для него же будет лучше, если он последует за своим братом в Рассветные сады, предназначенные для таких храбрецов.
— Монсеньор! — окликнул Алву какой-то запыхавшийся офицер. — Что прикажете делать с мостом возле деревни? Огонь идёт на нас!
— Сломайте опоры и сбросьте в воду! — распорядился регент. — Капитан Монтойя! Возьмите людей и сделайте за мостом земляную насыпь. И снесите все лачуги, все строения, которые стоят у воды! Быстро!
Люди забегали, таща к мосту тележки с землёй и топоры. Скоро раздались удары железа по дереву, кашель задыхающихся в дыму рабочих и резкие выкрики офицеров. Сваи моста, горящие, как огромные свечи, с шипением начали падать в воду.
Робер перевёл взгляд дальше на юго-запад: там в бушующем море огня возвышался чёрный силуэт каменных стен Эр-Эпинэ, а перед ним полыхала деревня, где сейчас можно было рассмотреть только остовы отдельных зданий. Дым клубами поднимался в небо и валил через реку; к счастью, они с Алвой стояли на достаточном отдалении.
— Это похоже на преддверие Заката! — вырвалось у Робера невольно. — Ужасное зрелище! Что мы с вами натворили, Рокэ? Вы велели мне стрелять из лука Астрапэ, чтобы защитить нас. И к чему это привело? Неужели вам не кажется, что сегодняшний пожар – это предвестие конца мира?
Алва не слушал. Он пристально вглядывался в языки пламени и вдруг резко выбросил руку вперёд, указывая на багровое зарево в небе.
— Смотрите! — отрывисто произнёс он. — Видите этих тварей – там, над башнями? Они всё-таки нашли выход из ловушки!
Удивлённый Робер вгляделся внимательней: над пожарищем кружили создания, похожие с такого расстояния на уродливых насекомых. У них были узкие длинные крылья и тощие туловища, как у оголодавшей саранчи.
— Раттоны?! — вырвалось у него.
— Раттоны, — мрачно подтвердил Алва. — Крылатые ведьмы. Они пытаются спастись из огня.
Робер мгновенно вытащил свой лук из сумки за спиной, прицелился и пустил стрелу в одну из тварей. Глаз у него был верный: саранча издала пронзительный визг и рухнула обратно в огонь. Но другая рванулась вверх и в сторону, уходя в темноту. Робер не успел натянуть лук вторично, как она исчезла.
— Сколько же их? — с ужасом спросил Робер, поворачиваясь к Ворону. — И скольких из них мы прикончили в этом пожаре?
— Этого никто не может сказать, — ответил Ворон, мрачно усмехнувшись. — По крайней мере сейчас. Но двух паразитов мы с вами сегодня уничтожили.
Робер опустил лук и с горечью покачал головой.
— Стоило ли это таких жертв? — проговорил он. — Сколько людей погибло! Посмотрите! — Он взмахом руки очертил противоположный берег. — Там же не осталось ничего живого. Закат уже начался, Рокэ, и виноваты в этом мы с вами.
— В этом виноват покойный граф Штанцлер и погибшие мятежники, — холодно возразил Ворон. — Не я приманил раттонов в ваш замок, да и не вы тоже. Это сделали те, кто мечтал о Великой Эпинэ. Меня не радует то, что происходит – не больше, чем вас, но некоторые язвы нужно выжигать, чтобы не началась гангрена.
— И сколько же ещё вы предполагаете сжечь? — спросил неприятно поражённый Робер.
Алва развернулся к нему всем телом:
— Больше ничего. Сейчас я охотно потушил бы пожар. Но это опасно: я никогда не управлял стихиями.
Эпинэ посмотрел на Алву с недоумением. Тот усмехнулся.
— Разве вы не помните? Я заменяю Повелителя Ветра, — пояснил он. — Если бы мне удалось вызвать ветер и направить его в нужную сторону, огонь, возможно, получилось бы сбить. Но как это сделать?
— Рог! — осенило Робера. — Охотничий рог! Дикон говорил, что Анэм оставил его своим потомкам – наверняка для того, чтобы можно было вызвать ветер!
Это так очевидно! Как он не догадался сразу!
— Рог потерян, — бросил Алва. — Вы слышали, как Ричард упоминал об этом.
— Тогда что вы можете сделать? — растерялся Робер.
Алва пожал плечами.
— Не знаю. Может быть, мне удалось бы высвистеть ветер… Но одному Леворукому известно, что из этого выйдет.
— Свистите! — проговорил Робер решительно. — Хуже нынешнего всё равно не будет.
Алва последовал его совету и засвистел, подражая сигналам охотничьего рога. Робер внимательно следил за направлением ветра, но порывы оставались по-прежнему хаотичными и неуправляемыми. Всё было тщетно. Алва остановился и махнул рукой.
— Вернёмся в лагерь, — сказал он. — Либо это бесполезно, либо охотничьи сигналы тут ни при чём. А всего вероятнее, что верно и то и другое.
В лагере их ждала Мэллит в сопровождении одного из своих алатских слуг. Мгновенно узнав её тоненькую фигурку под огромным меховым плащом, Робер бросился к ней, охваченный дурным предчувствием.
— Жозина?.. — воскликнул он в тревоге. — Неужели ей стало хуже?
— Нет-нет! — поторопилась успокоить его гоганни. —Благороднейшая… Благороднейшая маркиза Эр-При здорова. С ней всё хорошо. Но я… я оставила её ради этого.
Мэллит порылась в складках своего бесформенного плаща и неловко извлекла из-под меховой полы изящную тросточку белого металла, который даже в багряных сполохах близкого пожарища казался светлым и прохладным, как морская пена.
— Жезл Повелителя Волн! — воскликнул Робер, ударив себя кулаком по лбу. — Какие же мы болваны, Рокэ! Ты просто чудо, Мэллит!
Гоганни робко протянула реликвию Алве.
— Я подумала, — застенчиво сказала она, — что вам может понадобиться это. С его помощью мой перворо… то есть мой супруг, — она явно проглотила слово «первородный», — вызвал наводнение и дождь в Агарисе. Недостой… то есть я попыталась сегодня сделать то же самое. Но я не смогла. И я подумала: пусть светлейший… светлейший регент возьмёт этот жезл себе. Я уверена, что он сумеет справиться с ним гораздо лучше меня.
— В самом деле, Рокэ! — обрадованно воскликнул Робер. — Вот способ, который мы с вами только что искали! Берите же его и попробуем снова!
Однако Алва покачал головой и осторожно отстранил руку Мэллит, не касаясь жезла.
— Нет, — мягко сказал он. — Я уже думал об этом. Но я не имею права им пользоваться. У этого жезла есть законный владелец, хоть он ещё и не родился на свет. Это ваш будущий сын, сударыня. Ни вы, ни я не можем заменить его. Мои усилия будут так же тщетны, как и ваши, если не хуже.
Поражённая его словами Мэллит застыла, держа жезл в протянутых дрожащих руках.
— Почему? — спросил удивлённый Робер. — Если вы Ракан, как считает Дикон, вам по силам использовать любую реликвию, разве не так?
— Нет, — возразил Алва. — Один Ракан может заменить только одного Повелителя. Я заменяю наследников Анэма. Этого не изменить: их род прервался. Но род Повелителей Волн существует! Этим жезлом может управлять только его хозяин. Если я возьму его в руки, произойдёт только одно: в небе появится знак Раканов – четыре ложных солнца. Так уже случалось, когда я взял меч, которым всё равно не мог бы воспользоваться без Ричарда.
— Неужели это всё? — разочарованно спросил Робер.
Алва невесело усмехнулся:
— А разве этого мало? Наши люди и так думают, что настал конец света. Вы и сами только что это говорили! И как, по-вашему, они воспримут появление четырёх ложных солнц? Начнётся паника, с которой нам с вами не совладать. К тому же я не уверен, что дополнительные солнца – лучшее средство для тушения пожара, — язвительно добавил он.
Робер почувствовал, что малодушное уныние охватывает его.
— Так что же нам предпринять? — спросил он.
— Последовать примеру Ричарда, — по лицу Алвы скользнула лёгкая улыбка. — Боюсь, что в данном случае мой оруженосец повёл себя умнее своего эра.
— Что вы имеете в виду? — удивился Робер.
— Нам нужно положиться на наши человеческие силы. Разве Дикон не сообщил нам через Валме, что намерен рыть траншеи? Заметьте: он не собирается сдвигать с места горы, хотя он истинный Повелитель Скал. Думаю, нам стоит поступить так же.
— А этот жезл?.. — пролепетала Мэллит.
— Спрячьте его, сударыня, до совершеннолетия вашего сына, — ласково посоветовал Алва. — Боюсь, что до тех пор никто не сможет воспользоваться им как до́лжно.
В течение следующих двух дней две ранее противоборствующие армии боролись с огнём и пытались возобновить сообщение с другим берегом. На второй день пожар пошёл на спад, и к заходу солнца Алве с Робером и небольшой свитой офицеров удалось добраться до Нежюра, оставив командование лагерем на генерала Лефлёра.
Благодаря совместным усилиям властей и жителей город пострадал не так сильно, как они боялись увидеть. Предместья, правда, выгорели дотла, городские стены были покрыты слоем копоти, и множество домов на окраинах носили на себе разрушительные следы верхового пожара. Но спешно вырытые и заполненные водой траншеи остановили волну огня, шедшую на город, а центральные улицы и площади всё-таки удалось отстоять.
Алва принял отчёт полковника Рёдера почти без нареканий: то, что сделал он и его люди в Нежюре, служило искуплением за совершённую ранее измену. Однако Робер заметил, что Ворон обеспокоенно хмурится, да и сам Иноходец не находил себе места от тревожного нетерпения: среди военных и городских старейшин, высыпавших навстречу регенту из здания ратуши, не было ни Дикона, ни его людей. Сладкоречивый виконт Валме также отсутствовал. Из-за спины Алвы Робер попробовал подать знак барону Гаржиаку, усталому и заросшему трёхдневной щетиной, но тот никак не мог протиснуться к своему сеньору через собравшуюся толпу.
— Довольно, — сухо проронил Ворон, прерывая перечень мер, которые Рёдер и местный городской голова собирались осуществить в ближайшие сутки. — Я одобряю ваши действия и намерения. Но я хотел бы выслушать доклад моего офицера по особым поручениям, а также увидеть моих людей, которых я отдал под командование герцогу Окделлу. Кроме того, мне известно, что агарисский кардинал Левий и епископ Риссанский также находятся в Нежюре, но почему-то не вижу их здесь. Где они?
— Их преосвященства сейчас в госпитале, — наконец подал голос барон Гаржиак. — Я уже послал предупредить их о вашем приезде. Если вам будет угодно, они тотчас же явятся.
— Не нужно, — небрежно возразил Алва. — Я сам навещу их в госпитале. Однако мои люди и оруженосец, надеюсь, не нуждаются в помощи врачей?
— Отряд господина Валме сейчас в казармах, — незамедлительно ответил полковник Рёдер. — Что до герцога Окделла, то мы его не видели, ваша светлость.
— Что значит «не видели»? — влез в разговор обеспокоенный Робер. — Вы хотите сказать: не видели сегодня?
— Вообще не видели, — отозвался Рёдер с лёгким недоумением. — Кэналлийцами его светлости и надорским отрядом командует господин виконт Валме. Мы полагали, что герцог Окделл находится с вами.
Несмотря на то, что лицо Алвы от природы было очень бледным, Роберу показалось, что оно стало ещё белее.
— Где Валме? — бросил Алва отрывистый вопрос.
— Спит у себя в комнате, монсеньор, — отрапортовал Гаржиак. — Он несколько часов назад сменился с дежурства в опасном квартале.
Алва небрежно мотнул головой, словно предлагая барону вести его в помещение своего офицера по особым поручениям. Гаржиак понял и тут же двинулся вперёд; Робер поспешно кинулся следом за Алвой. Ему почудилось, что Ворон ограничился жестом, потому что не доверял своему голосу.
Офицеры свиты пошли за ними.
Валме действительно спал как убитый. Он даже не сумел толком раздеться: на полу комнаты валялся плащ, камзол свисал со спинки стула, перевязь со шпагой громоздились на столе, а шляпа болталась на подсвечнике. Расстёгнутый пояс лежал на кровати, где почивал сам Валме – в несвежей рубахе, грязных штанах и сползших до пяток чулках, изначальный цвет которых уже невозможно было разобрать. Хотя Робер не помнил себя от беспокойства за Дикона, он не мог не удивиться затрапезному виду, который являл собой прежде изысканный щёголь.
Алва не позволил доложить о себе, просто оттолкнув слугу с порога, поэтому виконта бесцеремонно разбудил барон Гаржиак. Тот вскочил как солдат, заснувший на карауле: всклокоченный, с давно немытым, помятым лицом, явно не понимающий, в какой реальности он находится – сна или яви.
— Что случилось? Пожар? Я мигом, барон!.. Вот кошки драные! — воскликнул он, протирая глаза грязными кулаками при виде регента. — Рокэ!.. Уж лучше бы пожар.
Барон Гаржиак любезно подобрал с пола плащ и подал его виконту, который безуспешно попытался в него задрапироваться. Выглядеть от этого пристойнее он, однако, не стал.
Регент не стал тратить время на приветствия.
— Я узнал, виконт, — процедил он сквозь тесно сжатые зубы, отчего казалось, что он говорит не раскрывая рта, — что теперь вы командуете отрядом моего оруженосца. С чего бы так? Вы убили герцога Окделла?
— Мать честная! — воскликнул Марсель, всплёскивая руками и роняя злополучный плащ. — Рокэ! Это не смешно!..
— Где герцог Окделл? — спросил Алва таким тоном, что Робера продрал мороз по коже.
Валме, похоже, окончательно проснулся.
— Его здесь нет, — неловко сообщил он очевидное. — Я хочу сказать: вообще в Нежюре. Он уехал. Давно, ещё три дня тому назад. Ещё до пожара.
— Что? — воскликнул ошеломлённый Робер, которого от этих слов как дубиной по голове огрели.
— Будьте осторожны в выражениях, виконт! — прошипел Алва. — Думайте, что говорите! Вы только что обвинили моего оруженосца в дезертирстве.
— Леворукий вас побери, Рокэ! — воскликнул Марсель в полном отчаянии. — Да я не обвиняю его в дезертирстве! Напротив: я обязан ему жизнью, если помните! Он поручил мне передать вам, что он уехал. Вот я вам это и передаю!
— Но позвольте, виконт, — вмешался Робер, чувствуя нарастающее возмущение, — третьего дня вы сами писали регенту, что Дикон в Нежюре роет траншеи!
— А что ещё мне оставалось! — огрызнулся Валме, с облегчением переходя на более лёгкого противника. — Герцог не оставил мне выбора. Я обещал ему два дня. Я дал слово, что не скажу о его отъезде раньше. Вот мне и пришлось солгать!..
Сжатая в кулак рука Алвы дёрнулась вверх, словно он собирался убить своего офицера по особым поручениям одним ударом. Однако он сдержался.
— Что вам сказал мой оруженосец? — медленно и тяжело спросил он, словно произносил не слова, а ворочал камни.
Виконт Валме вопреки всем требованиям этикета обессиленно плюхнулся на стул.
— Я не могу продолжать этот разговор стоя, — заявил он регенту с вымученной дерзостью.
Алва коротко кивнул, и один из его офицеров с военной чёткостью придвинул к нему другой стул. Алва сел, не говоря ни слова. Робер остался стоять: стульев в комнате было всего два.
— Его светлость сообщил мне, что знает, как всех нас спасти, — промямлил Марсель, бегая глазами по комнате. — Он сказал, что от Излома не откупиться просто так, и что он знает верное средство. Он заявил, что я должен дать ему время всё как следует устроить.
— Праматерь Астрапэ! — вскипел Робер. — Что за чушь вы несёте! Я допускаю, что мальчик вообразил себе невесть что и решился на что-то героическое, но вы-то, виконт, вы-то могли понять, что во всём этом нет ни капли здравого смысла!
— С тех пор, как я видел выходца, — язвительно вскинулся Марсель, — я значительно пересмотрел свои взгляды на здравый смысл, ваша светлость! Я убеждён: герцог Окделл знает, что делает. Он одним своим появлением спас меня от Кладбищенской лошади!
— И напрасно, — процедил Алва сквозь зубы.
— И поэтому вы его отпустили! — продолжал кипеть Иноходец. — Немыслимая глупость!.. С кем он уехал? Надеюсь, он хотя бы взял с собой телохранителя?
— Нет. Он уехал один.
Алва слегка подался вперёд, и Марсель невольно отпрянул. Лицо Ворона было страшно; его взгляд пришпилил беднягу виконта к спинке стула как бабочку к обоям.
— Что вам сказал мой оруженосец? — повторил Ворон размеренным голосом, которому впору было принадлежать какому-нибудь механизму, а не живому человеку. — Дословно!
— Как я могу дословно повторить то, чего сам не понимаю? — воззвал Марсель в полном отчаянии. — Я же говорю: герцог заявил, что может вас спасти!
— От чего?
— От вашего проклятия, Леворукий побери! Да разве может хоть кто-нибудь выжить на этом Изломе, если Ракан, это кошкино Сердце мира, проклят?
Что было дальше Робер не понял. В первую минуту он хотел было спросить, каким же образом Дикон собирался избавить Рокэ от проклятья, но в следующую минуту увидел, как Валме, сипя и задыхаясь, болтается на руке у Ворона, который сгрёб его за ворот и приподнял над стулом. Хотя виконт был почти одного роста с регентом, сейчас от казался маленьким и тщедушным, как карлик, и беспомощно сучил ногами в воздухе как удавленник в петле.
— Монсеньор! Монсеньор! — восклицали Гаржиак и офицеры свиты, бросаясь к регенту и его жертве. Робер пришёл им на помощь и с трудом вызволил шею виконта из лап Ворона. Освобождённый, тот рухнул на пол, опрокинув стул, но тут же с ловкостью недобитой кошки ползком метнулся под стол, откуда уставился на Алву глазами, полными животного ужаса.
Робер крепко ухватил Рокэ за плечи.
— Клянусь вам, мы отыщем Дикона! — твёрдо сказал он. — Я обещаю: мы вернём его назад. Куда он отправился? — спросил он у Валме через плечо.
— В Гальтару, — ответил тот, вцепившись побелевшими пальцами в ножку стола и глядя на Алву неверящим взглядом.
Ворон посмотрел на Робера так, словно не узнавал его, и вышел из комнаты.
Ошеломлённая свита догнала регента уже в коридоре. В полном молчании они вышли на улицу, и только тут Алва заговорил.
— Капитан де Монтойя, — механическим голосом произнёс он, едва повернув голову в сторону своего офицера, — вы немедленно поедете к генералу Лефлёру. Пусть принимает командование на себя. Его задача потушить пожар и водворить спокойствие в Эр-Эпинэ. Вы поняли? Отправляйтесь. Барон Гаржиак… Где барон?
Гаржиак задержался в комнате у Валме, по-видимому для того, чтобы оказать несчастному виконту кое-какую помощь. Через несколько минут он протолкался к регенту. За недолгое время ожидания Алва, по-видимому, успел взять себя в руки.
— Вы эпинец, барон, — сказал он уже более нормальным голосом. — Вы способны найти общий язык с местным дворянством. Оставляю вас в Нежюре как своего представителя. Герцог Эпинэ также полагается на вашу опытность. Изучите здешние умонастроения и соберите жалобы на злоупотребления. Корона Талига в моём лице желает восстановить мир и благоденствие в вашей провинции.
Гаржиак поклонился. Он не был польщён – он напряжённо думал, как лучше взяться за данное ему поручение.
Алва круто повернулся к Роберу.
— Возьмите самого верного из ваших слуг, — негромко приказал он, — и соберите всё необходимое для поездки в Гальтару. У вас есть час. Жду вас у ратуши.
— У меня нет здесь слуг, — мгновенно отозвался Робер: его мысли были сосредоточены на том же, что и мысли Ворона. — Я готов бы ехать хоть сейчас, но должен прежде навестить Жозину и поручить их с Мэллит друг другу.
Алва кивнул в знак согласия и отпустил его со словами:
— И не забудьте взять ваш лук.
Через час Робер снова встретился с Алвой: тот отдавал последние распоряжения. С собой Ворон взял только одного человека – своего домоправителя Суавеса. Робер заметил, что к лошади молчаливого и исполнительного кэналлийца был приторочен тот самый кофр, который недавно с проклятиями таскал за собою виконт Валме.
Значит, реликвии Ушедших – меч и корону – Алва посчитал нужным прихватить в дорогу.
Они выехали из города ночью и помчались галопом, останавливаясь только для того, чтобы навести справки, напоить лошадей и спешно перекусить, не сходя с сёдел. На следы Дикона они напали очень быстро: он действительно проезжал здесь и совсем недавно. Виконт Валме не солгал. У тех купцов он выменял хлеб и мясо за свой тёплый плащ, в той деревушке купил дешёвый местный сидр. Всё указывало на то, что он и впрямь держал путь в Гальтару.
Они не спали больше суток.
На рассвете второго дня погони они наконец выбрались на старогальтарский тракт. Дорога казалась заброшенной и пустынной. Но в этом была и её опасность: здесь обычные кони (конечно, не Дракко, но Моро и конь рея Суавеса) легко могли попасть копытом в какие-нибудь пустоты или дыры – заброшенные шахты, ведущие в катакомбы, или трещины, оставшиеся после летнего землетрясения.
Однако бесполезно было бы говорить об этом Алве: он гнал Моро без продыха.
Внезапно слух встревоженного Робера уловил какой-то шум на спиной. Обернувшись на полном скаку, он увидел, что гальтарский тракт вовсе не так пустынен, как прежде казался. Следом за их маленьким отрядом ехал какой-то всадник на неказистой и невысокой лошадёнке. Она, казалось, едва перебирала копытами, низко склонив голову между колен. Возможно, это был местный крестьянин, но Робера в самое сердце поразило какое-то смутное и мерзкое воспоминание. Обернувшись вторично, он заметил, что лошадёнка не только не отставала от несущихся галопом Дракко и Моро, но и явно догоняла их!
Потрясённый внезапным открытием, Робер резко дёрнул за повод и повернул своего пирофора лицом к преследователям. Он знал их. Он несомненно их знал! Однажды он уже видел их – в Агарисе, глухой ночью, в окне комнаты Матильды Ракан. Только тогда вместе с ними была ещё уродливая капризная девчонка.
Рей Суавес, заметив движение Робера, тоже остановился, свистнув на особый манер. Алва, летевший впереди их маленького отряда, резко замедлил ход и обернулся.
— Ну, что случилось? — крикнул он нетерпеливо.
Робер молча указал рукой на приближающихся всадника и лошадь. Волосы у него встали дыбом. Теперь он узнал в лошадёнке кобылу из его кошмаров – ту самую, которая являлась ему на стене, похожую на стены Нохи.
Лошадь, соткавшуюся из плесени.
— Ого! — произнёс Алва прямо у него под ухом: оказывается, он успел незаметно приблизиться. — Какая прелесть. Да ведь это капитан Свин!
Теперь и Робер наконец-то с удивлением признал всадника.
Во всём своём великолепии – в мундире, перевязи и ботфортах – к ним приближался сам Арнольд Арамона, сгинувший невесть где бывший начальник школы Лаик. Щёки его лоснились, маленькие глазки смотрели мутно, а на лице блуждала ухмылка – одновременно наглая и подобострастная.
— Выходец! — выдохнул Робер, сам того не замечая.
Рей Суавес бросил тревожный взгляд на Алву.
— Соберано, — окликнул он негромко, — я слышал, от них помогает рябина, да ещё четверной заговор и четыре свечи. Рябины здесь не сыскать, но свечи я добуду.
— Не нужно, — ответил Ворон, не сводя глаз с приближающегося капитана Арамоны. — Дай мне твой кинжал.
— Он явился за мной, — тихо сказал Робер Рокэ. — Однажды он уже приходил.
— Сейчас мы и выясним, зачем он явился, — также тихо ответил Алва. — Встаньте за мной и ни в коем случае не называйте его по имени.
Пегая кобыла наконец-то заметила, что люди, следом за которыми она шла, остановились и повернулись к ней лицом. Это ей не понравилось. Она задрала морду, замедлила шаг и всхрапнула, оскалив зубы. Живые явно не вызывали у неё восторга. В конце концов она тоже остановилась, недовольно тряся ушами, но капитан Арамона пнул её каблуками в бока и заставил сойти с места. Его маленькие свинячьи глазки перебегали с лица Алвы на лицо Робера – сначала опасливо, затем смелее, и наконец в них зажёгся тот алчный огонёк, который загорается во взгляде чревоугодника при виде обильной пищи.
— Ты идёшь за нами, — сказал Алва Арамоне, когда тот приблизился. — Что тебе нужно?
Выходец ещё раз пнул в бока заартачившуюся кобылу и подъехал на расстояние вытянутой руки.
— Королеве нужен король, — забормотал он подобострастно, втягивая голову в плечи. — Королева послала меня за королём.
— Какой же король тебе нужен? — равнодушно поинтересовался Ворон.
Глазки Свина снова забегали с лица Ворона на лицо Робера и обратно. Рея Суавеса выходец проигнорировал.
— Цилла выбрала, — пробормотал он. — Моя доченька выбрала себе жениха… Я возьму только для неё. Не для себя, нет!
— Она и есть королева? — осведомился Алва безразличным тоном.
Глазки Арамоны виновато забегали.
— Королева выбрала дурного короля, — залопотал он. — Дурной унар! — взревел он внезапно. — Хитрый, хитрый, дурной! Моя доченька, моя кровиночка! Умерла, умерла!..
И выходец разразился визгливым плачем, похожим на кликушеские причитания. Это было чудовищно противоестественное зрелище: в живом свете утреннего солнца мертвенные щёки выходца влажно лоснились, а глазки мутно блестели, словно по его лицу текли настоящие человеческие слёзы.
— Рокэ, он плачет? — поражённо спросил Робер на ухо у Алвы.
— Нет. Это багряноземельский крокодил плачет, когда пожирает свою жертву, — сухо бросил Алва и снова обратился к Арамоне: — Раз твоя дочь умерла, она не королева. Так какой король тебе нужен?
Выходец разом перестал кликушествовать.
— Хочу жениха, которого выбрала доченька, — ответил он угодливо, останавливая алчный взгляд на Робере.
— Так забирай его, — равнодушно позволил Алва, украдкой высвобождая кинжал рея Суавеса из ножен.
Капитан Арамона стал бочком подбираться к Роберу, бросая на него опасливые и трусоватые взгляды.
— Унар Робер, конечно, помнит своего старого капитана, — залебезил он как бывалый попрошайка. — Он же не откажется протянуть руку доброму старому Арнольду Арамоне!..
Робер не успел ответить, что не стал бы марать руки даже об живого Арамону: Дракко ударил копытом, и Пегая кобыла тут же испуганно отскочила назад на приличное расстояние.
Выходец разразился возмущённым рёвом.
— Дурной унар! — выл он, обвиняюще тыча пальцем в сторону Рокэ. — Обманул Арнольда Арамону! Я всегда тебя насквозь видел. Сам дурной и дурного взял! Плохой оруженосец – плохой эр! Хитрый, хитрый, дурной! Убил, убил мою родную доченьку!..
— Соберано! — деликатно окликнул Ворона рей Суавес. В руках у него были четыре четвертушки свечи, которую он нарезал из одной, Создатель знает откуда взятой. — Может, его того – заговором?..
— Подожди, — остановил его Алва и опять обратился к Арамоне. — Так как же ты вернёшься к королеве без короля?
Выходец, как и прежде, разом умолк и его глазки опять воровато забегали. Так, должно быть, он вёл себя, когда покойный Дорак уличал капитана Лаик во взяточничестве.
— Арнольд Арамона верно служит королеве, — забубнил он, словно оправдываясь. — На Арнольда Арамону всегда можно положиться. Он будет охранять короля для королевы. Он не возьмёт никого даже ради доченьки. Арнольд Арамона помнит свой долг!
— Так королева послала тебя охранять? — уточнил Алва, в упор рассматривая расхваставшегося Свина.
— Капитан Арамона отличный воин, — напыщенно подтвердил выходец. — С ним лучше дела не иметь. Враги скоро узнают это!
— Разве враги скоро будут здесь? — спросил Алва.
— Все, — подтвердил Арамона. — Король позовёт – и они придут. Так сказала королева. Плохой унар! — вдруг снова взвыл он. — Хитрый, хитрый, дурной! Убил мою доченьку!
— Рокэ, зачем вы говорите с ним? — не выдержал Робер. Причитания выходца о доченьке (Робер подозревал, что это та уродливая девчонка, которую он видел в Агарисе) нестерпимо действовали ему на нервы. — Неужели вы хоть что-нибудь понимаете в этой ахинее?
— Представьте себе, да, — кивнул Алва. — Полагаю, он говорит, что здесь скоро будут раттоны.
— Раттоны? — поразился Робер.
— Именно. Я думаю, что Оставленная – помните легенду о хранительнице Лабиринта? — послала нам выходца в качестве охраны. Раттоны боятся их. Мы уже имели случай в этом убедиться.
— А мне кажется, — возразил Робер с чувством, — что этот охранник готов съесть нас живьём.
— Несомненно, у него есть свои планы насчёт вас. Но Дракко не позволит ему к вам приблизиться, если вы будете осторожны и не станете называть его по имени.
— Я охотнее бы пустил бы в него стрелу из лука, — возразил Робер.
— Нет. — Алва посмотрел на него потемневшими встревоженными глазами. — Пусть едет за нами. Он может нам пригодиться. Разве вы не слышали, что он говорил? Он заявил, что раттоны придут, когда король позовёт их.
— И что это значит?
— Не знаю. Надеюсь только, что речь идёт не о Диконе.
Робер подумал, что ослышался.
— Дикон? — воскликнул он. — При чём здесь он?
Алва покачал головой.
— А кого ещё кроме меня Свин может звать «плохим унаром»? — ответил он. — Вы сами слышали: дурной эр – дурной оруженосец! Едем! Пока я не разберусь во всём этом, повремените пускать в ход свой лук.
— Соберано! — вдруг воскликнул рей Суавес.
Они обернулись. Впереди них – там, где недавно не было ничего, кроме линии горизонта – возносилась в небо серая башня, похожая на мощные ротонды, стоящие в центре Гальтары. Казалось, что она парит в воздухе совсем недалеко, стройная и грозная, сложенная из грубо отёсанных камней. А на её вершине неуклонно и неумолимо разгорался огонь, будто пожар, дотла уничтоживший недавно Эр-Эпине.
Нет, это был не пожар! Там поднималось огромное, багрово-золотое солнце, похожее на кровоточащее сердце, вырванное из тела самой земли.
Настоящее солнце померкло в его сиянии.
— Блуждающая башня! — пробормотал Робер.
На время все они застыли, не в силах оторвать взгляд от удивительного зрелища.
— Вперёд! — наконец коротко скомандовал Алва, и голос его звенел от напряжения.
Они помчались галопом прямо на видение, и время, казалось, остановило свой ход.
Пылающее сердце озаряло им путь ало-багровыми сполохами, словно кровь земли толчками изливалась в небо, меняя его цвет. Башня парила перед всадниками, не приближаясь ни на бье, но и не исчезая из виду. Мир вокруг превратился в зыбкое марево. Он утратил знакомые очертания и привычный облик, сделавшись чем-то нереальным. Даже выходец на Пегой кобыле, который продолжал понуро плестись следом, теперь не казался странным или пугающим.
Рядом с Блуждающей башней выросли руины Гальтары. Алва, возглавлявший отряд, резко остановился и задрал голову к алеющему небу. Эпинэ последовал его примеру и увидел на фоне багровых облаков летящие чёрные тени, похожие на огромных уродливых насекомых. Они неслись в Гальтару, издавая высокий крысиный визг.
— Враги, — пробубнил сзади Арнольд Арамона.
Алва обратился к Суавесу.
— Хуан, оставайся здесь, — велел он. — Ты присмотришь за лошадьми. И вы тоже, Робер, должны ждать меня тут. Натяните ваш лук и будьте наготове. Если раттоны начнут разбегаться, стреляйте.
— А вы? — хором спросили Иноходец и Суавес.
— Я поеду дальше и попробую найти Дика. Вероятно, он на Башне. Я выведу его обратно. Но ему нужно оружие. Хуан, распакуй кофр и подай мне меч и корону.
— Но как же мы встретимся? — запротестовал Робер. — Не лучше ли мне пойти с вами? Два человека вернее отыщут одного!
— Главная опасность сейчас – раттоны, — возразил Ворон: лицо выражало непреклонную решимость. — В крайнем случае вы способны окружить Гальтару стеной огня и не дать им вырваться. А Ричарда я найду сам. Не забывайте: я Ракан. Мне довольно позвать своего вассала, чтобы отыскать его.
— Что это с выходцем? — вдруг спросил Хуан.
Все трое обернулись, ища глазами капитана Арамону. Но там, где минуту назад стояла Пегая кобыла, больше не было ничего. Только тёмное пятно расплывалось на пыльно-серой земле – сырое и плесневое.
3
Каталлеймена сказала правду: Блуждающая башня сама нашла Ричарда.
Она выросла перед ним внезапно, без зова. Ослепший от неистового сияния, которое билось в его руках, Дик не смог бы миновать её, даже если бы не утратил способности зрения. Она стояла у него на пути, куда бы он не повернул.
Он не видел её, но всей кожей чувствовал её холодное дыхание. Ноги сами ступили на каменную лестницу, и он стал подниматься на ощупь, неуверенно, натыкаясь на стены. Багровый жар плыл у него перед глазами – жар, переплавивший все цвета и формы в одно ревущее пламя. Ричард шёл вслепую в самом центре светового смерча, который неистово бушевал в его ладонях.
Ему казалось, что он поднимается целую жизнь.
Наконец, каменные стены отступили, и свежий воздух коснулся его лица. Зрение постепенно возвращалось – медленно, словно нехотя. Мир проступил вокруг Ричарда сумрачными контурами, как рисунок углём на багровой бумаге. Сердце Скал в его руках содрогалось, и с каждым биением выбрасывало в небо сноп тёмно-алого света.
Это кровоточила сама Кэртиана.
Ричард знал: он совершил непрощаемое преступление.
Он поднял Сердце Скал над головой и положил его в каменную чашу, свисавшую на тяжёлых цепях в центре смотровой площадки. На миг ему показалось, что он когда-то видел это во сне. Потом осторожно отступил и отвернулся, пытаясь рассмотреть окружающее. Глаза видели всё лучше, и Ричард заметил, что солнце, недавно поднявшееся над горизонтом, померкло в багровом свечении, словно его золотой диск заволокло кровью.
Утро превратилось в Закат.
Ричард подошёл к парапету и, ухватившись за один из каменных выступов, перегнулся вниз. Земля под ним лежала огромной живой картой: ему казалось, что он видит все Золотые Земли одновременно. Достаточно было лишь сосредоточить взгляд, чтобы рассмотреть детали. Блуждающая башня, молниеносная как мысль, мгновенно переносила его в нужную точку.
Он мог проститься со всем, что любил.
Прежде всего Ричард сконцентрировал взгляд на северо-востоке: там лежал Окделл. Вскоре перед ним вырос старый замок в скалах: суровый и древний, как сама земля. Здесь уже всюду лежал снег, а утреннее небо казалось почти белым, словно выцветшим от холода. Во дворе деловито сновали слуги; в комнатах правого крыла затапливали камины. Но хозяев не стоило и искать: матушка умерла, а сестёр ещё осенью увезли к новому опекуну. Жизнь надолго ушла отсюда, разве что дядюшка Ларак иной раз наведается в замок проверить, не заленился ли управляющий, и втихомолку поплачет о тех, кто больше не вернётся сюда никогда.
Ричард хотел махнуть рукой на прощанье, но не смог.
Направить Блуждающую башню в Маллэ, чтобы увидеть сестёр, он не осмелился: ему нужно было сохранить всё своё мужество.
Вместо этого он взглянул на запад. Там ещё стояло зарево пожара – слабеющее, но порой вспыхивающее багровыми сполохами, в которых время от времени проскакивали рыжие искры. Ричард разглядел Эр-Эпинэ: выгоревшие башни, сожжённые мосты, едва выстоявший под напором огня город. Ещё дымились пашни и леса, а крестьянские лачуги обратились в золу. Но всё-таки люди сдержали удар стихии: это был ещё не конец.
Эр Рокэ победил как везде и всегда: и мятежников, и магический огонь, вызванный луком Робера.
Рыжие искры, мелькающие по пожарищу, загипнотизировали взгляд Ричарда. Всмотревшись, он догадался, что это пирофоры – огненные кони, прекрасные почти как его Сона, которую он вывел ночью за пределы Гальтары. Они резвились на пепелище словно язычки пламени, которое разносили повсюду. Дик непроизвольно принялся считать их, постоянно сбиваясь из-за их быстрого мельтешения. В конце концов у него вышло, что их ровно одиннадцать. Двенадцатым, очевидно, был Дракко, новый конь Робера.
Значит, Повелители Молний потеряли четырёх спутников-астэр! Раттоны сожрали их, превратив в кошкоголовых тварей.
«А мои литтэны?» — подумал Дик с беспокойством. Сколько спутников осталось у него самого?
Блуждающая башня словно подслушала его мысли. Она вновь повернулась на север, и перед Ричардом в один миг предстали зимние Надоры – величественный горный хребет, давший имя его вотчине, и болота в низинах, покрытые льдом и снегом. Тяжёлые гранитные валуны дремали там – вросшие в землю настолько, что казались тёмными тенями на снежной белизне. Прежде Ричард не обратил бы на них внимания, но теперь он явственно ощутил, что они выделяются среди других камней подобно золотоносной породе. На каждом из них словно стояло особое тавро.
Ричард насчитал семь таких глыб.
Он ещё не успел закончить, как башня переместилась. Теперь перед Диком предстал богатый пригород, похожий на окрестности столицы; ему понадобилась целая минута, чтобы опознать дорогу, ведущую в Лаик.
Здесь тоже были валуны – всего три, застывшие один за другим, словно окаменевшие в прыжке литтэны. Громоздкие, неуклюжие, они казались настолько чуждыми окружающему пейзажу, что никто из жителей даже не подумал использовать их для обустройства моста, дороги или дома. Ни одному каменотёсу не пришло на ум попытаться разбить их.
Башня переместилась в третий раз, и теперь Дик увидел заброшенные гальтарские выработки, памятные ему по приключению с разбойниками. Здесь, в давно забытых каменоломнях, прятались ещё четыре глыбы.
«Значит, всего четырнадцать!» — радостно подумал Дик, почувствовав глубокое облегчение. Рамиро, вожак его найденной своры, прежде тенью лежавший у его ног, теперь поднялся и приветственно рыкнул.
Удивительная удача! Повелители Скал потеряли только одного спутника.
Ричард мысленно потянулся к найденным валунам и позвал их, как обычно звал Рамиро. Они откликнулись, медленно и тягуче, пробуждаясь после долгого сна. Огромные глыбы зашевелились, задвигались; гранит их тел словно потёк, принимая форму изящных поджарых гончих. Дик видел, как из камней медленно выступают лапы и длинные узконосые морды; чёрные дейты вставали в Надоре и в Лаик, отряхиваясь от снега; они гибко выпрыгивали из гальтарских пещер, потянувшись всем телом.
Ричард позвал их снова, и литтэны побежали – сначала тяжело, как двинувшиеся с места камни, потом легче и быстрее и в конце концов понеслись к своему Повелителю как четырнадцать чёрных молний.
«Благодарю тебя, отче Лит!» — произнёс Дик мысленно, чувствуя, как отступает сковывающее его страшное напряжение.
Он будет не один. Перед смертью он не останется без друзей.
А как же спруты?.. Остались ли спутники у Повелителей Волн?
Бр-р! Холодные скользкие твари.
Дик подумал о морских астэрах неохотно – он питал инстинктивное отвращение к медузообразным существам, похожим на студенистое желе. Однако когда башня повернула к морю, открывшийся вид поразил юношу. Он никак не ожидал увидеть такого.
Он оказался посреди безбрежного океана. Водная гладь простиралась во всю ширь; нигде не виднелось ни островка земли. Однако прямо перед ним, поднимая в воздух мириады серебряных брызг, резвилась стайка чёрно-лиловых, сверкающих влажными боками дельфинов.
Ричард даже протёр глаза. Дельфины! Не может быть!
Однако разве не их запрягала в свою морскую повозку Ойдма?..
Ричард смотрел как зачарованный: гибкие и сильные, морские астэры были не менее прекрасны в своей стихии, чем пирофоры Робера или его собственные дейты.
«Так вот кого видел принц Альдо перед самой смертью!..» — догадался Дик.
Он торопливо посчитал: в стайке оказалось одиннадцать дельфинов. Это означало, что Повелители Волн потеряли сразу пятерых своих спутников.
Пятеро морских красавцев превратились в безобразных змеехвостых русалов! Раттоны погубили их.
Оставался только Дом Ветра. Ричард задрал голову в постепенно багровеющее из-за кровоточащего Сердца небо. Он надеялся найти белых ласточек – вопреки словам Каталлеймены ему не хотелось верить, что все они погибли, когда прервался род Анэма. Однако небо осталось пустым на всём пространстве от горизонта до горизонта. Спутники Повелителя Ветра сгинули следом за вымершим Домом.
Эр Рокэ остался один. Все шестнадцать ласточек превратились в крылатых ведьм.
— Я подарю вам своих дейт, монсеньор! — поклялся Дик про себя. — Они перейдут к вам по наследству вместе с моим повелительством.
Пора было пересчитать врагов.
Башня вновь повернула на север. На сей раз Дик увидел перед собой не дорогу, а сам Лаик: здание школы, пруд и парк. Однако башня понесла его ещё дальше, в бывший монастырский сад. В его глубины унар Ричард никогда прежде не заглядывал. Там, у самой дальней ограды, в конце аллеи из старых дубов, наверняка ещё помнивших абвениатских жрецов Лита, лежал у родника каменный человекобык. Тело его, высеченное из мягкого песчаника, почти развалилось, но огромная голова, увенчанная тяжёлыми рогами, казалась целой и живой. Подняв морду к небу, минотавр раздувал ноздри, словно учуяв запах крови. Столкнувшись с его мутным каменным взглядом, Дик невольно попятился от края смотровой площадки, но тут же сообразил, что раттон смотрит не на него, а на истекающее багровым сиянием Сердце Скал у него за спиной.
Магия Кэртианы, её кровь, в изобилии разливалась по небу.
Человекобык поднялся. Видимое разрушение его тела оказалось лишь иллюзией, мороком, который наводил раттон! Он выпрямился во весь рост, крепко упираясь копытами в землю; глаза его вспыхнули тускло-зелёным светом, как болотные гнилушки. Он почуял пищу – самую лучшую пищу в этом мире.
Камни, которыми была вымощена аллея, содрогнулись под шагами минотавра. Он двинулся за добычей, и Ричард почувствовал, что он не отступится, пока не получит своё.
Серые слуги Лаик выбежали навстречу, но на их лицах не отразилось ни удивления, ни испуга. Их угодливые, вытянутые, как у мышей, мордочки были одинаковыми словно горошины в стручке. Ещё во время обучения Ричард замечал эту странную похожесть, но не придавал ей значения. Теперь же он по-настоящему поразился выражению их пустых, блестящих, как оловянные пуговицы, глаз. Их съёжившиеся тела, их невыразительные черты теперь показались ему нечеловеческими – неживыми. Только теперь Ричард понял, что в них осталось ровно столько существования, сколько было нужно для служения раттону.
Слуги Лаик были давно мертвы.
Человекобык неожиданно издал высокий, вонзающийся в уши визг. Прошла минута, другая, – и к его ногам начали стекаться жирные лаикские крысы. Ричард уже видел похожую картину в Нохе, на Дороге Королев, где ему удалось уничтожить двух раттонов. Как и тогда, он вздрогнул от омерзения. Полчища тварей спешили за своей долей добычи.
Во главе тёмно-серого воинства Ричард разглядел нескольких вожаков – слишком крупных и гибких, чтобы быть обычными крысами. Дику показалось, что в одном он узнаёт своего лаикского врага – того, кто укусил его перед Фабиановым днём. На хребте серой твари виднелся глубокий шрам: тогда он перебил ей позвоночник каблуком сапога. Но это существо нельзя было убить так просто.
«Неужели так выглядят раттоны в собственном обличье?» — спросил себя Дик.
Но почему они прятались именно в Лаик?
Башня отреагировала мгновенно: перед глазами Ричарда развернулась Старая галерея – та самая, в которой капитан Арамона некогда запер шестерых Суза-Муз. Здесь им, полузамёрзшим голодным унарам, явилась процессия давно умерших монахов; здесь Дик увидел тень отца и едва не ушёл в неизвестность за нею следом.
Башня остановилась над чёрной квадратной плитой, спрятанной в холодном камине. На ней все они ужинали в ту памятную ночь, обратив её в подобие стола. Здесь бедный Паоло Кальявэра открыл бутылку вина, присланную таинственным доброжелателем, и случайно поранился скрытым в пробке осколком. Плита блестела как полированная, и Ричард испытал странное чувство узнавания. В своей короткой человеческой жизни он видел её только раз, но теперь ему чудилось, словно он всегда знал этот тяжёлый квадратный куб.
Это был алтарь Лита.
Некогда Лаик служил храмом Ушедшего предка. Значит, монахи сберегли алтарь; они спрятали его в камине, желая выдать за обычную плиту. Несомненно, что если бы её удалось повернуть – а для этого требовалась значительные усилия, на ней обнаружился бы знак Скал.
Алтарь по-прежнему хранил в себе магию. Забытый и заброшенный ревнителями абвениатства, он стал пристанищем для враждебных существ. Алтарь кормил их, но алтарь их и сдерживал; поэтому все литтэны, кроме одного, остались целы.
Ричард был уверен: он угадал правильно.
И в самом деле: призрачная процессия монахов и тень отца – какая сила могла вызвать всё это, если не магия алтаря? Вероятно, его пробудила кровь Паоло: Ричард припомнил, что его бедный товарищ состоял в отдалённом родстве с прежними Повелителями Ветра. Паоло был эорием. Это всё объясняло.
«Итак, алтарь Лита здесь! — прошептал Дик одними губами. — Но тогда где же все другие?».
Миг – и Блуждающая башня повернула на юг. Перед взором Ричарда появился разорённый наводнением, почти обезлюдевший Агарис. Здесь хранились целых два алтаря: один в виде роскошной аквамариновой колонны возвышался на гробнице Эсперадора Адриана под базиликой «Ожерелье миров», второй, имевший форму золотой пирамиды, таился в глубине дома какого-то гоганского купца. Первый, несомненно, был посвящён Ойдме, Повелительнице Волн, второй – Астрапэ, Повелительнице Молний. Правда, пирамида казалась несколько пострадавшей: на её поверхности виднелись отпечатки, похожие на следы кошачьих лап. К счастью, они постепенно исчезали, словно алтарь исцелял сам себя.
Агарис пропал, и вместо него выросла Кагета. Алтарь Повелителей Ветра оказался треснувшим шаром из горного хрусталя, сваленным в кучу вместе с другими предметами ремесла какой-то бирисской гадалки.
Но помимо этих четырёх, имелся ещё один, пятый. Каменный, как и алтарь Лита, он был похоронен высоко в Саграннских горах. Именно его нашла некогда Премудрая Гарра и именно на нём она предсказала судьбу самому Дику и Алве. Прямоугольный, как надгробная плита, и чёрный, как зёв Лабиринта, он, вероятно, был создан в честь погибшего Антемиона, прародителя Раканов.
Пять алтарей и пять реликвий! Вот что оставили Ушедшие своим потомкам. Меч с кинжалом, огненный лук, морской жезл, охотничий рог и корона Раканов соответствовали гранитному кубу Лита, золотой пирамиде Астрапэ, аквамариновой колонне Ойдмы, хрустальному шару Анэма и прямоугольной плите Антемиона. Ричард словно воочию увидел мысленным взором далёкое прошлое: плиту спрятали в Саграннах последние жрецы абвениатов; пирамидой тайно завладели гоганы; жезл нашли и схоронили эсператисты; шар хранился у Каталлеймены, но она потеряла его, как и охотничий рог. И только алтарём Лита завладели раттоны, выев изнутри человеческих служителей Ушедшего бога.
«Я должен сообщить об этом монсеньору!» — подумал Дик, встрепенувшись, но тут же опомнился и похолодел.
Ему больше никогда не доведётся разговаривать с эром Рокэ. Они расстались навсегда. Возможно, ему удалось бы передать Ворону записку в ошейнике Рамиро, но писать было не на чём да и некогда.
Минуту Ричард напряжённо размышлял об этом. Потом ответ пришёл сам.
«Блуждающая башня! — сообразил он, ласково проведя рукой по камням кладки. — Она наверняка найдёт монсеньора в нужный момент и позволит подняться. Тогда он узнает обо всё сам».
Следовало торопиться. Время шло, а он ещё не видел всех своих врагов.
Сколько их? Если он считал правильно, то их должно было быть двадцать шесть.
Башня повернулась на юго-запад, к морю. Теперь Ричард видел не океан, а извилистую линию побережья. Тощие русалы со змеевидным хвостом и узкими стрекозиными крыльями словно бы плыли оттуда по воздуху, устремляясь к Гальтаре. «Птицерыбодевы!» — вспомнил Дик словечко, которое употреблял виконт Валме. Их бледные лица искажала алчность.
Однако Ричард насчитал только трёх тварей, хотя среди дельфинов недоставало пятерых. Но сколько он не убеждал башню показать ему двух оставшихся, картина никак не менялась.
Значит, двоих русалов уже уничтожили: или Робер со своим луком, или выходцы!
Обнадёженный этим открытием, Ричард велел башне двигаться дальше. Она повернула на юг. Бросив быстрый взгляд, Ричард узнал Алат. Две кошкоголовые твари с львиными гривами бежали оттуда, делая огромные прыжки, и их глаза светились зеленью. Стая крыс неслась за ними следом, постоянно нарастая, как снежный ком.
Но ведь недоставало четверых пирофоров!
Ричард едва сдержал радостный вскрик: с этой стороны тоже погибли два раттона. Но мысль о крылатых ведьмах остудила его: они составляли самый большой отряд врагов.
Их действительно сохранилась целая стая. Они летели к кровоточащему Сердцу Скал со всех сторон света: из Эр-Эпинэ, из Хексберга и из Нохи, где Ричард сам убил двоих. Как и остальные раттоны, они издавали на лету пронзительный визг, созывая своё серое воинство.
Однако их было не шестнадцать, а только десять!
В войне против Кэртианы раттоны тоже понесли потери. С десяток чужаков нашли свой конец ещё до последней битвы.
Ричард сжал рукоятку отцовского кинжала. Сегодня ему, как и Ушедшим предкам, придётся заняться травлей хищников. Но ему не впервой травить волков в зимний сезон. Он будет не один: вокруг него уже собралась его свора, а Изначальные твари только и ждут, чтобы их выпустили из Лабиринта.
— Славная забава, отче Лит, клянусь святым Гермием! Такая, какая и подобает Повелителю.
Один человек против шестнадцати врагов, не считая миллиарда крыс.
Дик едва успел подумать об этом, как внезапно заметил в Гальтаре, в двух шагах от Восточной башни две крайне неуместные здесь фигуры. На одной красовалась чёрно-белая форма унара Лаик, а на другой – тёмная ряса олларианского священника. Обе фигуры показались Дику до странности знакомыми и одновременно полузабытыми – такими иногда бывают люди, явившиеся нам во сне.
— Святой Алан! — невольно воскликнул он.
Новоприбывшие разом обернулись, и Дик, озарённый ослепительной догадкой, едва не позвал в полный голос:
— Паоло! Отец Герман!
Но Паоло быстро поднял руку и так повелительно приложил палец к губам, что Дикон подавился своим восклицанием, удержав за зубами рвущиеся наружу имена.
Разве Каталлеймена не предупреждала его, что Паоло и лаикский священник стали выходцами?..
Отец Герман скупо улыбнулся Дику и сдержанно кивнул головой. Так перед боем один солдат кивает другому. Может быть, мелькнуло в голове у Дика, то, что раттонов в итоге оказалось не двадцать шесть, а всего шестнадцать – заслуга в том числе и этих двух людей?
Несомненно!
«Только осколок человеческой души не позволяет выходцам умереть окончательно, — всплыл в памяти Ричарда голос Каталлеймены. — Память о собственном “я” и бесконечные дурные желания – такова её природа».
Но если желания не были дурными, а душа сохранила память о человеческом достоинстве? Тот, кто являлся честным при жизни, останется таким и после смерти. Паоло и отец Герман сохранили себя и смогли стать истинными воинами Кэртианы.
Но знают ли они, пронеслось в голове у Дика, что они скоро умрут, если Каталлеймена сдержит своё слово, исполняя их договор?
Ричард вгляделся в молодое лицо однокорытника и усталое – священника. «Знают», — понял он.
Однако мысль о смерти после смерти явно не печалила их – они ждали её как избавления. Сегодня их путь подойдёт к концу, и им ничего стыдиться. И живыми, и мёртвыми они всегда оставались людьми.
Их спокойное мужество воодушевило Дика.
Он взмахнул рукой, приветствуя их, и его бывший однокорытник расплылся в широкой улыбке, радостно махая ему в ответ. Затем он указал на запад, словно желая к чему-то привлечь внимание Дика.
Ричард взглянул в указанном направлении и едва не ахнул.
Со стороны Эр-Эпинэ, по той же дороге, по которой приехал он сам, к Гальтаре на полном скаку приближалась целая процессия. Впереди на полузагнанном Моро летел Рокэ Алва. Он смахивал на яростный ураган – неумолимый и пугающий. При виде взбешённого эра Дик испытал смешанные чувства: внезапное облегчение и такой же внезапный страх, словно он всё ещё был тем глупым мальчишкой, который вмешался в семерную дуэль, а после невольно обрадовался появлению Ворона на месте драки.
Алва всё-таки выследил своевольного оруженосца и помчался ему на выручку! Виконт Валме сдержал слово, дав Дику два дня, но большего он сделать не смог.
«К счастью, — подумал Ричард, прикидывая расстояние, — до Гальтары ещё неблизко».
Рокэ, разумеется, откажется принимать жертву своего оруженосца. Но договор с Каталлейменой уже заключён, и смерть Ричарда уже продана. Герцог Окделл принял своё решение, и этого не в силах изменить даже герцог Алва.
Рокэ должен жить. От него зависит судьба всей Кэртианы. К тому же только Ракан способен заменить собой погибшего Повелителя Скал. Пусть будущий сын Ворона займёт место Окделла, когда наступит срок.
Следом за Алвой скакал Робер, удивительно похожий на Астрапэ, оседлавшую живой огонь. За его плечами болтался лук, сверкающий солнечным золотом даже в багровом сиянии Сердца Скал. Лицо герцога Эпинэ казалось встревоженным и напряжённым.
Увидев Иноходца, Дик успокоился: Робер заступится за него, даже за мёртвого.
Следом за обоими герцогами поспешал рей Суавес, чей несчастный конь едва дышал, догоняя Моро и Дракко.
«Хорошо, что Хуан здесь, — сказал Дик самому себе. — Он сможет позаботиться о монсеньоре».
Однако арьергард небольшого отряда привёл Ричарда в полное изумление.
В самом хвосте процессии уныло и неохотно плелась Пегая кобыла, хмуро свесив крупную морду до самой земли. А верхом на ней, постоянно понукая её каблуками, гордо сидел капитан Арнольд Арамона.
Капитан Свин! Вот так история!
Ричард так удивился, что не знал, что и думать. Он, конечно, слышал об исчезновении начальника Лаик, но никогда толком не задумывался об этом. Особа Арамоны не занимала его мыслей. А между тем Свин, оказывается, угодил в выходцы! Но зачем Каталлеймена приставила этого мёртвого дурака к Ворону и Роберу?
— Мои создания защищают Рокэ от раттонов! — произнесла Оставленная в его памяти.
Арнольд Арамона – защитник?.. Что за извращённая ирония, кузина!
«А ведь верно! — чуть не хлопнул Дик себя по лбу. — Я и сам только что едва не назвал Паоло и отца Германа по имени. Эр Рокэ, Робер или даже рей Суавес могли совершить такую ошибку, тем более, что Паоло родич Ворону. Каталлеймена не могла так рисковать. А Арамона никому не интересен. Иначе как Свином его никто не называет».
Но это означало, что других выходцев у Каталлеймены не осталось.
Пронзительный визг прервал мысли Ричарда. Раттоны уже добрались до Гальтары. Ричард увидел, как стая ведьм несётся навстречу Блуждающей башне, как саранча, а к северным воротам приближается каменный человекобык. С юга наступали русалы, а за ними следом львиными скачками неслись кошкоголовые раттоны. Крысы лезли отовсюду.
Пора было выпускать Изначальных тварей.
Ричард велел Блуждающей башне найти ближайший вход в Лабиринт. Он оказался совсем рядом – не в забытых каменоломнях или заброшенных выработках, а недалеко от Холма Ушедших, возле Северной башни. Каменная плита, серая, как окружающий её песок, закрывала зёв подземного колодца.
Ричард внимательно осмотрел запирающий камень: внутри у него скрывался магический замок, скреплённый кровью Ракана. Дик чувствовал это так явственно, словно сам делал его. Отпереть его было невозможно. Любая отмычка освободила бы защитную магию, которая превратила бы самонадеянного глупца в живую статую, навеки заперев взломщика в каменном саркофаге.
Но Повелителю Скал незачем было отпирать замок: ему было достаточно разрушить его.
Ричард напрягся и отдал камню мысленный приказ. Медленно, как сквозь загустевшую льдом воду, пришёл ответ: его услышали, но подчиняться не торопились. Старый камень был упрям – дремотный, суровый, он почти забыл о потомках Ушедших. Рассердившись, Дик мысленно ухватил строптивца за все четыре угла и затряс что было силы. Камень пробудился окончательно, упираясь и артачась. Он хотел, чтобы его оставили в покое!
Их возня привлекла внимание обитателей Лабиринта. Дик почувствовал, как глубоко под землёй зарождается осторожное копошение, мягкий тяжёлый топот – это Изначальные твари, неуклюже переваливаясь, спешили к месту их схватки. Ричард поднатужился и мысленно нащупал замок. Удар! Под его бесцеремонным натиском широкий каменный язык хрустнул и рассыпался; казавшаяся до этого цельной плита неожиданно разъехалась надвое, обнажив под собой зияющую дыру.
Это был вход в Лабиринт.
Ещё немного, подумал Ричард, утирая пот, и из этого глубокого колодца выберутся на поверхность самые страшные хищники Кэртианы – само воплощение голода.
Создания его предка Лита.
На мгновение его охватило ужасное сомнение: сумеет ли он справиться с ними? Однако первое посещение Лабиринта пришло ему на ум, и он повторил следом за Литом, воскресшим тогда в его памяти:
— Мой Лабиринт и мои все твари, живущие в нём!
Хищники словно только и ждали этих его слов. Они стали высовываться из дыры, блестя опасными лиловыми глазами.
Скоро раттоны станут им пищей.
Он тоже скоро станет пищей, подумал Дик отстранёно. Его смерть искупит преступление, которое он совершил, вырвав Сердце Кэртианы из тела земли и выставив его как приманку. Его собственная кровь напоит и успокоит Зверя.
Теперь, подумав о Звере, Ричард осознал то, что уже давно тревожно билось на краю его сознания. Земля под Блуждающей башней качалась словно палуба корабля. Первые её толчки были слабыми и едва заметными, но теперь пески пошли волнами, а камни вздрогнули и сдвинулись с места. Земля застонала как раненный зверь. У неё отняли сердце, и она потянулась за ним вверх, к небесам. Зарево над Эр-Эпинэ полыхнуло свежим огнём, словно почва там треснула и из глубины вырвалось подземное пламя. Со смотровой площадки Ричард увидел, как на северо-востоке, в Саграннских горах рождается чудовищный сель, а на юго-западе по поверхности моря пробежала первая гигантская дрожь.
Зверь выходил из недр, чтобы покарать преступного Повелителя.
Ричард отступил и бросил взгляд вокруг себя. Вся его свора уже собралась наверху Блуждающей башни: гончие Лита взбегали сюда прямо по стенам, скользя по ним тенями. Они ждали только приказа. Повинуясь жесту Ричарда, они окружили каменную чашу, где истекало багровым светом Сердце Скал. Их было ровно пятнадцать – пятнадцать чёрных литтэнов, огромных, как медведи, и яростных, как вепри.
Ричард расстегнул портупею и сбросил бесполезную шпагу вниз. В грядущей схватке единственным действенным оружием оставался только его кинжал. Рукоять привычно легла ему в руку, и он встал среди своей своры шестнадцатым, закрывая брешь, созданную когда-то раттоном.
Стая крылатых ведьм, визжа и скалясь, неслась из облаков прямо на него.
В последний раз Дик бросил беглый взгляд на далёкую дорогу из Эр-Эпинэ. Алва, Робер и рей Суавес продолжали мчаться к городу, но капитана Арамоны больше не было с ними. Он пропал, как пропадает предутренний морок, вместе с Пегой кобылой, которую так рьяно понукал совсем недавно. Вместо них на дороге виднелось лишь большое тёмное пятно, покрытое налётом плесени.
Ричард перевёл взгляд на Восточную башню, возле которой ему недавно привиделись Паоло и отец Герман. Сердце его сжалось: его друзья исчезли. Только кладка в том месте, где они стояли, сделалась сырой, будто сами камни плакали по ушедшим людям.
Все выходцы сгинули в небытие, как и обещала Каталлеймена. Огонь Этерны, дарованный им Оставленной Сестрой смерти, погас для них.
Агапэ сдержала своё слово.
4
Земля ходила ходуном и осыпалась у Рокэ под ногами. Она стонала и ревела как зверь, поднимающийся на дыбы.
Блуждающая башня стояла обманчиво близко – только руку протяни, но нельзя было определить, где именно она находится. Казалось, что до неё оставалось совсем чуть-чуть – и она могла парить бесконечно далеко отсюда.
Корона Раканов в руке у Рокэ горела нестерпимо ярко.
Это был простой золотой обруч, усыпанный драгоценными камнями. В центре выделялась огромная алая ройя – символ Сердца мира. Справа от неё располагались крупный прозрачно-коричневый карас и васильковый сапфир, а слева – аквамарин цвета морской воды и яркий, как кровь, рубин. По всему кругу обруч был усеян бесцветными ройями.
В багровом зареве, стоявшем над Гальтарой, корона сверкала ослепительно-белым огнём.
У Рокэ заслезились глаза, и он нахлобучил её себе на голову, чтобы высвободить левую руку. Корона села так плотно, словно была специально заказана по мерке последнего Ракана.
Развалины древней столицы впереди плясали какой-то безумный предсмертный танец. Город шатало, как пьяницу, и раскачивало, как корабль в штормовом море. Рокэ удерживал равновесие только благодаря инстинкту бывалого моряка. Вокруг него стояла вакханалия звуков: рёв земли, грохот камней и высокий, на грани слышимости, протяжный крысиный визг.
Казалось, что из недр самой Кэртианы поднимается на поверхность что-то неведомое, стихийное, первозданное.
Рокэ решил ориентироваться на Холм Ушедших, мечеобразные стелы которого сейчас горели как Закатные факелы. Но его взгляд, пока он карабкался по содрогающимся руинам, был прикован к Блуждающей башне. У её вершины, как стервятники, вились остроклювые крылатые ведьмы, виденные им когда-то в Хексберге. Они падали из багровых облаков и атаковали сверху и сбоку истекающее магией Сердце Кэртианы. Окружённое оранжево-золотым ореолом, отсюда оно казалось похожим на волшебный фонарь, в огромном глазу которого мелькали угольно-чёрные, увеличенные в разы тени. То в нём отражались алчно разинутые клювы и заострённые крысиные когти, то на смену им выступали тяжёлые, как камни, силуэты охотничьих псов. Но взгляд Рокэ выискивал тень человека, и она появлялась: высокий широкоплечий юноша успевал повсюду, а кинжал в его правой руке казался лучом пронзительно-белого света.
Дикон бился там, на башне!
Рокэ не стал окликать его: воина нельзя отвлекать от боя. Но ему требовалась помощь. Стиснув в правой руке меч Раканов, левой Рокэ высвободил из ножен собственную шпагу. В предстоящем бою она вряд ли стала бы подспорьем, но Рокэ не привык пренебрегать своим оружием.
Едва он пересёк границу Гальтары, как его атаковала стая крыс. Шевелящееся серое море, по которому пробегали омерзительные живые волны, преградило ему путь. Он уже видел подобное – совсем недавно, у Эр-Эпинэ. Крысы визжали и прыгали, норовя вцепиться в него зубами; их острые резцы угрожающе высовывались из пастей. Меч Раканов, старый и плохо сбалансированный, почти не помогал против них. Возможно, что он просто предназначался для другой руки.
Рокэ бил крыс, орудуя тяжёлой рукоятью меча как дубиной. Шпага в левой руке приносила почти столько же пользы; большой удачей было то, что, спешиваясь, он не стал снимать с себя шпор. Теперь он перепрыгивал с места на место, давя крысам хребты тяжёлыми кавалерийскими каблуками и вспарывая им брюхо острыми стальными звёздочками. Перед глазами у него время от времени вспыхивал белый огонь; земля вокруг трескалась и проваливалась. Ослеплённые крысы промахивались, лязгнув зубами в доле бье от него, и падали в ямы, отчаянно визжа и размахивая длинными лысыми хвостами. Казалось, что они заполонили всё вокруг, и сами руины превратились в толстый копошащийся грязно-серый ковёр.
Эта картина – почти ирреальная на фоне багрового неба – могла бы примерещиться в бреду разве что сумасшедшему тайновидцу Заката.
Имей Рокэ время задуматься о происходящем, он, вероятно, расхохотался бы от абсурдности собственного поведения. Первый маршал Талига – он сражался в одиночестве против полчища обезумевших крыс, наступающих на него отовсюду!
Этого сражения он мог и не выиграть.
Визг, переходящий в оглушительный свист, раздался сзади. Рокэ обернулся: прямо на него надвигался предводитель стаи – змеехвостая тварь с трепещущими за спиной узкими полупрозрачными крыльями.
«Птицерыбодура!» — мелькнуло у Рокэ в голове.
Так вот как на самом деле выглядит почтенная покровительница Фельпа!
Рокэ бросил быстрый взгляд вокруг себя, перехватывая неудобный меч. Нигде поблизости не виднелось стены достаточно высокой, чтобы прикрыть спину во время боя с раттоном. Это было плохо. Примерившись, Рокэ прыгнул туда, где серый копошащийся ковёр казался тоньше. Он удержался на ногах каким-то чудом: раздавленные им крысиные тела были слишком скользкими, а почва под ними сотрясалась, будто дрожала в ознобе. Повернувшись лицом к раттону, Рокэ поднял меч, но ударить не успел: снова полыхнул белый огонь. Горящие зеленью глаза русала внезапно выцвели и затянулись бельмами. Раттон истошно завизжал и заметался, пытаясь отступить под защиту своего воинства. Рокэ не позволил ему этого. Он снова прыгнул, занося меч, и раскроил ослепшую тварь напополам.
Крысы пришли в неистовое возбуждение. Забыв про живого человека, они с остервенением напали на труп своего предводителя, и принялись безжалостно рвать его зубами.
Расшвыривая их шпагой, Рокэ побежал по направлению к Холму Ушедших, то и дело оскальзываясь. Он видел: Дикон всё ещё бьётся на вершине Блуждающей башни. Его рука со светящимся кинжалом взлетала и опускалась, а литтэны прыгали, норовя вцепиться ведьмам в горло.
Но всё равно врагов было много, слишком много!
Сам того не замечая, Рокэ застонал от нетерпения. Но тут огненная стрела вспорола небо золотистой дугой. Молния клюнула в спину одну из ведьм, кружившихся над башней. Вспыхнувший раттон с пронзительным воплем рухнул вниз. Его тело горело и лопалось с сухим треском, словно туловище саранчи.
За первой молнией последовала вторая, ударившая с той же меткостью. Это Робер вступил в бой откуда-то из-под стен Гальтары! Ведьмы заметались, оказавшись в ловушке между двумя Повелителями, но алчность не позволяла им отступить.
Клац!
Стрельба Робера отвлекла Рокэ лишь на миг, но этим смогла воспользоваться огромная крыса. Она попыталась запрыгнуть человеку на спину и почти преуспела: она повисла на воротнике, вцепившись в край полотна зубами. Рокэ с силой ударился спиной о какую-то развалину, и оглушённая тварь, жалобно пискнув, свалилась. Но она была не одна. Новая волна наступала на Рокэ, возглавляемая кошкоголовой девицей с густой львиной гривой.
Она бросила на Рокэ всю четырёхлапую пехоту. Серые грызуны, мелкие, но проворные, способные уничтожить всё, что попадалось им на пути, вставали на задние лапы и взвивались в воздух, словно самонаводящиеся зубастые ядра. Они искали себе поживу в отчаянно отбивающемся человеке, чтобы превратить его плоть в жалкие кровоточащие лохмотья.
Рокэ дрался как никогда в жизни. Даже на Винной улице ему не приходилось так туго. Тогда ему противостояли только люди, и их было всего лишь около двух десятков. Здесь же на него наступала целая армия остервеневших маленьких хищников, потерявших инстинкт самосохранения.
Нет противника хуже, чем осатаневшая крыса!
Кошкоголовая девица, воспользовавшись тяжёлым положением Рокэ, подкрадывалась к нему осторожно, исподтишка.
«Дикон! — билась у Рокэ в голове навязчивая мысль. — Я должен подняться на башню!».
Но крысиная стая всё теснее сжималась вокруг него.
Вдруг в грязно-сером море, захлёстывающем Рокэ со всех сторон, выросли лиловые валуны. На улицы Гальтары выкатились, блестя лоснящимися боками, несколько неуклюжих бесформенных шаров. Казалось, они целиком состоят из одной смрадной, безостановочно чавкающей пасти. Крысы исчезали в ней сотнями.
Изначальные твари!..
На всякого мелкого хищника найдётся хищник покрупнее.
Рокэ отпрыгнул с их дороги и успел повернуться лицом к подбирающейся исподволь кошкоголовой девице. Вновь полыхнуло белым огнём.
«Корона! — догадался Рокэ. — Её камни ослепляют раттонов и заражённых крыс».
Закрывшиеся бельмами глаза твари подтверждали его мысль.
Ослепшая кошкоголовая девица панически заметалась и случайно оказалась на пути Изначальной твари. Миг – и раттон исчез в лиловой пасти, не успев даже взвизгнуть напоследок.
Взгляд Рокэ столкнулся с огромными, слезящимися, фиалкового цвета глазами.
Агонизирующая Гальтара натужно хрипела вокруг него, но сквозь её предсмертные вопли Рокэ услышал мелодичный смех Эмильены.
Он звенел как маленький серебряный колокольчик. Эмильена стояла у окна в лёгком светлом платье. Она радовалась весне – небу, умытому свежим дождём, запаху проснувшейся земли, зеленеющим садам и аромату распустившейся сирени, который кружил голову. Она была так счастлива, словно сама впервые расцвела вместе с этой весной.
Он слышал её смех только однажды.
Тогда она ещё не знала его.
Почему, почему он никогда не удивлялся этому?..
Той весной она приговорила его к смерти.
Однако сейчас она смотрела прямо на него открытым доверчивым взглядом, и на лице её сияли радость и восторг.
Рокэ невольно сделал шаг ей навстречу – и тут же отвернулся.
«Я не должен смотреть ей в глаза! — захлестнула его пронзительная догадка. — Нет! Она меня никогда не любила».
Юная девушка в рамке увитого плющом окна пропала. Рокэ с трудом перевёл дух. Однако едва он поднял голову, как столкнулся взглядом с кардиналом Сильвестром.
— Вы думаете, сын мой, что я тоже предатель? — осведомился тот вежливо. — Такой же, как ваша девица Карси? Нет! Всё обстоит совсем наоборот, Рокэ. Это вы предали все мои надежды и чаяния – так же, как и чаяния вашего отца. Много ли проку в преданности вам? Я жил и трудился ради вашего будущего! И чем вы отблагодарили меня за это? Тем, что бросили моё дело на поругание.
— Замолчите, ваше высокопреосвященство! — яростно приказал Рокэ. — Я не позволю вам снова втянуть меня в ваши игры!
Он хотел уйти и столкнулся с Каталлейменой.
— Я могла бы стать твоей Октавией, — произнесла она глубоким и мягким голосом, полным сожаления. — Я хотела спасти тебя. Но для тебя оказались важнее твои обиды и желания. И чего ты достиг? Мир рушится, а ты упрекаешь в предательстве всех, кроме себя!
— Полноте, эрэа! — криво усмехнулся Рокэ. — Вы всего лишь хотите использовать меня ради своей жалкой мести Ушедшим.
Звенящий смех Эмильены стал ответом на эти слова. Рокэ невольно шагнул вперёд, но какой-то спасительный инстинкт удержал его. Вместо этого он порывисто заслонил лицо рукой: образы прошлого терзали его хуже взбесившихся крыс.
Эмильена, Сильвестр и Оставленная пропали. Слушая гул собственной крови, Рокэ постепенно приходил в себя.
Где он? Что он здесь делает?
Он вспомнил, как поехал вслед за своим оруженосцем. Он сражался в Гальтаре с раттонами и заражёнными крысами. По всей вероятности, он всё ещё находится в городе.
У него была цель.
Ему уже давно пора подняться на Блуждающую башню!
Рокэ встрепенулся. Теперь он ясно понял, что произошло: взгляд Изначальной твари околдовал его.
Продолжая заслонять глаза рукой, Рокэ поднял голову, внимательно прислушиваясь к какофонии окружающих звуков. Ему показалось, что шум вокруг него неуловимо изменился.
И в самом деле: он не слышал больше истошного визга, доносившегося прежде из-под облаков. Крики крылатых ведьм, атаковавших Блуждающую башню, умолкли.
Встревоженный, Рокэ вслепую повернул лицо туда, где пылало вырванное из земли Сердце Кэртианы. Закрытые веки опалило жаром, и он медленно приоткрыл глаза. На вершине Блуждающей башни, как и прежде, покоилось огромное оранжево-багровое око; но никакие тени больше не мелькали в нём.
Ричард и его литтэны пропали.
Рокэ рванулся вперёд как багряноземельский чёрный леопард. Обиженная Изначальная тварь, обманутая в своих ожиданиях, захныкала ему вдогонку, но преследовать не стала: вероятно, она учуяла в нём божественную кровь.
Рокэ нёсся вперёд, но не мог сказать, в каком направлении он движется. Вскоре его снова атаковали крысы, и он отбивался от них на ходу как в затянувшемся кошмаре. Заметив краем глаза стену какой-то ротонды, он рванулся к ней, чтобы прикрыть спину от не знающих устали врагов. Но едва он коснулся камней, как стена расступилась. Сзади возник коридор.
Рокэ сбил с себя крыс и расшвырял их по земле. Избавившись от паразитов, он бросился наверх по винтовой лестнице, проложенной в каменном чреве ротонды. Его никто не преследовал.
Он выскочил на высокую смотровую площадку, парившую над землёй.
Он всё-таки поднялся на Блуждающую башню!
Здесь было пусто: ни одной живой души. Лишь в самом центре, на каменной чаше, свисающей на тяжёлых цепях, покоилось пылающее золотым багрянцем Сердце. Оно горело так ярко, что Рокэ инстинктивно отвернулся, заслонив глаза.
Дав зрению немного восстановиться, он внимательно осмотрелся по сторонам. Пол площадки, выложенный плотно пригнанными друг к другу плитами, был усеян останками ведьм. Всюду Рокэ натыкался на обугленные птичьи кости и клочки тонких кожистых крыльев; в воздухе кружил пух, похожий на перья. Камни были залиты чёрной дымящейся кровью. Но, к огромному его облегчению, следов человеческой крови или трупов дейт не было.
Ричард и его литтэны выиграли сражение. Они покинули Блуждающую башню по своей воле, вероятно, чтобы продолжить бой на земле.
Придя к такому заключению, Рокэ вложил шпагу в ножны и заткнул меч Раканов за пояс. Затем он шагнул к краю парапета, чтобы взглянуть вниз.
Вся Гальтара развернулась перед ним как на ладони. А вокруг неё, вдоль разрушенных стен, мчался табун пирофоров, окружая древнюю столицу стеной огня. Робер верхом на Дракко возглавлял этот магический хоровод.
Больше ни раттоны, ни крысы, ни Изначальные твари не могли вырваться за пределы Гальтары!
Рокэ одобрительно кивнул: Робер принял верное решение.
Однако раттоны и Изначальные твари больше не представляли главную опасность. Рокэ увидел, как волны гальтарского землетрясения распространяются повсюду концентрическими кругами, захватывая всё более широкие области. Земля трескалась, и из её глубин вырывался огонь, словно под слоем почвы прятались проснувшиеся вулканы. Воздушные смерчи закручивались то здесь, то там в гигантские чёрные воронки, а с гор спускались вспухшие водой грязевые сели.
Зверь выходил из недр Кэртианы.
«Нужно вернуть Сердце обратно земле, — тревожно подумал Рокэ. — Может быть, это хоть отчасти замедлит катастрофу».
Он повернулся лицом к каменной чаше – и ослеп. Багровое марево поплыло у него перед глазами, стирая очертания предметов.
Он шагнул наугад, протягивая руки вперёд. Их тут же опалило нестерпимым жаром. Но Рокэ упрямо двинулся в пламя, словно хотел с головой погрузиться в огненную лавину. Он почти перестал чувствовать своё тело, когда его ладони, наконец, коснулись средоточия огня – живого, бьющегося Сердца.
Он поднял его с чаши и вслепую шагнул туда, где по его расчётам находилась винтовая лестница. Одна нога его натолкнулась на ступеньку, и он стал медленно спускаться вниз. Он не видел, куда шёл, но путь оказался длинным, немыслимо длинным, будто каменное чрево башни превратилось в бесконечный туннель, уходящий под землю.
Его, потомка Раканов, приговорили сойти в Лабиринт.
Он шёл долго – настолько, что успел забыть, спускается он или поднимается.
Когда же он вышел на свет, его глаза не сразу привыкли к белизне дня после багровой ночи. Он оглядывался и осматривался, как посторонний, впервые очутившийся в незнакомом месте. В небе стояло солнце, и его лучи золотили выложенные мрамором мозаичные скамьи и стены.
Он находился в полукруглом амфитеатре, полном народу; люди вокруг перешёптывались и перемигивались, глядя на него. Однако главная странность заключалась не в том, что он почему-то стал предметом всеобщего внимания. Нет! Странным было то, что он никак не мог определить, где же именно пребывает: то ему казалось, что он – высокий представительный мужчина, восседающий на кресле, похожем на трон; то – что он стройный молодой человек внизу, охраняемый воинами в коротких кольчужных хитонах.
По-видимому, в амфитеатре вершился суд, однако он почему-то являлся и судьёй, и преступником.
Говорили свидетели и обвинители: бледная молодая женщина с лицом лисицы и благообразный старик в одеждах священнослужителя, но их слова отскакивали от его сознания, не оставляя на нём следов.
Наконец, он-судья поднялся, чтобы произнести приговор.
Он был анаксом Золотых Земель.
Он знал, что пришёл к трону через братоубийство и любил власть до самозабвения. Он упивался ею, как хищник кровью. И он нашёл сообщницу себе под стать: Катарину… Нет, её звали Беатриса. Он почему-то путал эти имена.
Он-судья внутренне ликовал, видя захлопнувшуюся ловушку, но он-преступник был подавлен и растерян. Он смотрел на совершающийся фарс, но не понимал его закулисного механизма. Эта часть его сердца не жаждала ни власти, ни богатства: он-преступник, хотя и скованный цепью, был свободен, и признавал только долг перед своей кровью.
Два его «я» отличались друг от друга как день и ночь, и они разрывали его существо пополам.
— Брат! — сказал он-судья себе-преступнику (победные трубы пели в потайном закоулке его души, но лицо выражало только приличествующую случаю скорбь). — Твоя вина неоспоримо доказана. Главы Высоких Домов вынесли тебе приговор, но я отдаю тебя на суд высших сил. Ты спустишься в Лабиринт, чтобы там принять уготованную тебе судьбу.
Ярость, пронзительная, как молния, вспыхнула в нём-преступнике. В одну минуту он прозрел, словно чья-то рука сорвала маску торжественной справедливости с него-судьи. Две половины его души столкнулись лицом к лицу и заглянули друг в друга, как в бездну.
Невинная обличила виновную.
Его кровь взбунтовалась и вынесла смертный приговор.
— Ты! — яростно крикнул он-преступник себе-судье. — Ты, который предал свою собственную кровь ради венца анакса! Так пусть же эта кровь падёт на твою голову и на весь твой преступный род вплоть до последнего колена! И пусть твоё последнее отродье терзается одиночеством, как и я, и четырежды пройдёт через предательство, через которое я прохожу по твоей милости! А я вернусь и посмотрю, как он проклинает того, кому обязан своей участью!
Сердце Кэртианы вспыхнуло, отзываясь на эти слова: оно озарило багровым светом весь амфитеатр. Он-Ринальди выпустил его из рук, с хохотом глядя, как оно плывёт к его-Эридани искажённому лицу.
Мир вспыхнул багровым пламенем и сгорел за доли секунды. Вокруг воцарилась темнота.
Рокэ пришёл в себя в Лабиринте.
Про́клятая кровь шумела у него в ушах. Он снова стал единым целым – последним Раканом, в котором соединилось прошлое и настоящее.
А будущего у него не было.
Он бездумно повернулся и направился к выходу. Меч Раканов легко ударялся о его правое бедро.
Далеко впереди замаячил лоскуток тускло-серого неба. Сколько времени прошло с той минуты, как за ним закрылась решётка Лабиринта? Он не помнил, да и не хотел вспоминать. Может быть, прошли столетия, а может быть – часы.
Выцветший лоскут неба вблизи оказался тучами песка и пыли. Воздух был полон ими; старинные каменные плиты сотрясались, подбрасывая сухую землю вверх, словно под ними ворочался проснувшийся гигант. Ветер ревел с ураганной силой, разнося повсюду клочки рыжего огня.
Удивлённый картиной стихийного бедствия, он замер, осматриваясь. За его спиной сквозь пыльную бурю неясно виднелся Холм Ушедших – каменные мечи на его вершине горели Закатным пламенем. А в паре десятков бье впереди неизвестный воин с обликом Повелителя Скал сражался с огромным песчаным минотавром.
Чудовище наступало, едва сдерживаемое сворой чёрных псов, вцепившихся в каменные бока и ноги. Воин был уже утомлён: его одежда вся пропиталась по́том, а сапоги висели лохмотьями, словно их долго рвали когтями остервеневшие крысы. Храбрец отбивался одним кинжалом; его левая рука была пуста.
— Ричард!
Почему выкрикнул именно это имя, он даже не задумывался. Неизвестный воин обернулся: у него оказалось лицо семнадцатилетнего юноши.
— Эр Рокэ! Вы?!!
Быстрый, как мысль, Рокэ выдернул меч Раканов из-за пояса, перехватил за лезвие и кинул рукоятью вперёд. В усталых серых глазах вспыхнул радостный блеск, и юноша поймал меч на лету. Он быстро перебросил кинжал в левую руку, и теперь его облик обрёл знакомую законченность.
Повелитель Скал твёрдо и незыблемо стоял на раскачивающейся земле. Секунда – и он пошёл в атаку на минотавра.
Чудовище склонило голову, норовя пропороть человека острым рогом. Но Ричард поймал рог на широкое лезвие кинжала и с усилием повернул морду врага в сторону. В тот же миг большая чёрная дейта с синими, как драгоценные сапфиры глазами, прыгнула и вцепилась минотавру в локоть, повиснув на нём всей тяжестью. Ричард отступил на четверть шага, продолжая удерживать морду раттона, и вогнал меч Раканов в каменную грудь до середины клинка.
Человекобык зашёлся неожиданно высоким крысиным визгом и начал осыпаться, как осыпается песчаник под резцом и молотком каменотёса.
Водоворот сухого крошева, в который в одночасье превратился раттон, закружился между Ричардом и Рокэ. Пыльная буря ослепила глаза, забила рот песком; Рокэ попытался окликнуть Дика, но горло ему свело судорогой. Над Гальтарой повисла плотная серо-жёлтая мгла, и если бы не пламя пожаров, занимающихся то здесь, то там, всё потонуло бы в её густом мареве.
Рокэ двинулся вперёд на ощупь, но тут случайный порыв ветра слегка приподнял завесу пыли, и он увидел, как свора литтэнов удаляется вслед за своим господином.
Он свистнул, чтобы привлечь внимание дейт, надеясь, что их чуткий слух уловит призыв. Звук вышел таким пронзительным и резким, что показался ему самому воем ветра. Литтэны исчезли, но Рокэ почудилось, что висящая вокруг него пыль стала вращаться и соединяться в плотные тёмные сгустки.
Он свистнул ещё раз, властно и пронзительно: так свистит зарождающийся ураган. Летающий в воздухе песок закрутился в маленькие воронки, соединяясь в комки. Однако они были не жёлто-серыми, как следовало бы ожидать, а синими – яркими, как кэналлийские сапфиры.
Рокэ смотрел, почти не веря собственным глазам. Перед ним прямо из воздуха соткались крупные насекомые. Это были не осы, не пчёлы, а большие синие шмели с бархатистыми брюшками, упругими крыльями и угольно-чёрными жалами.
Они повисли вокруг него, не нападая, но и не разлетаясь, словно подданные, ожидающие распоряжений своего Повелителя.
Рокэ пересчитал: их было ровно шестнадцать.
Неужели он нашёл своих спутников?
Он мысленно потянулся к самому крупному шмелю – вожаку. Весь рой тут же встрепенулся и ровно загудел. Шмели взяли его в кольцо, как опытные телохранители, и ветер внутри их круга сделался слабее.
Ушедшие предусмотрели гибель всех астэр, вдруг понял Рокэ. Поэтому вслед погибшему поколению рождается новое. Он только что стал свидетелем этого.
Впрочем, если подумать, в этом была и некая ирония. Рокэ усмехнулся: ему, последнему Ракану, взамен погибших белых ласточек достались не величественные альбатросы или мудрые во́роны, а эти юркие, небольшие, скромные существа.
Его предок Эридани был бы оскорблён.
«Теперь я знаю всю правду об истории с Леворуким, — думал Рокэ озабоченно. — Мне нужно найти Ринальди раньше Дикона».
Свистнув своим новым спутникам, он двинулся вдоль Холма Ушедших, отыскивая Блуждающую башню. Но она, сыграв свою роль, бесследно исчезла.
Кругом темнело – то ли наступала ночь, то ли в небе сгущалась буря.
Сердце Кэртианы вернулось обратно в лоно земли, но стихии всё равно не успокаивались. Камни под ногами Рокэ шатались, норовя сбить его с ног, ветер пригоршнями швырял горячий песок в лицо, забивая глаза и лёгкие. Солнце, казалось, погасло, и руины вокруг освещались только заревом пожарища, зажжённого Робером.
Рокэ шёл, призывая Ринальди всей своей про́клятой кровью, которая билась в его теле как набат. Но Ринальди не отзывался.
Рокэ повернул к окраинам города: следовало выяснить, сколько раттонов осталось в его пределах. Здесь так и сновали Изначальные твари, пожирая разбегающихся повсюду крыс. И те, и другие пытались выбраться за границы Гальтары, но не могли преодолеть огненный круг, опоясывающий разрушенные стены.
Раттонов нигде больше не было.
Однако не они, а сама Кэртиана теперь объявила людям войну. Рокэ казалось, что он движется сквозь первозданный хаос, каким-то чудом ещё не до конца утративший гальтарские приметы.
Но он обязан был загнать Изначальных тварей в Лабиринт и найти Ринальди и Дикона!
Мысленно сосредоточившись на своих спутниках, Рокэ бросил их на лиловых хищников. Шмели зажужжали вокруг подвижных бесформенных туш, время от времени угрожая им длинными чёрными жалами. На астэр не действовал парализующий фиалковый взгляд. Связь с ними защищала и Рокэ от гипнотического воздействия, но упрямством и своеволием Изначальные твари могли бы поспорить с бакранскими козлами.
Теперь Рокэ больше ничем не напоминал того безумного Первого маршала, который в одиночку бился с армией остервеневших крыс. Он смахивал на полоумного пастуха, который суетливо собирал отвратительное стадо, сгоняя его с помощью роя шмелей.
Он высматривал Дикона в каждом закоулке умирающего города, но видел только лик Зверя.
Он потерял счёт времени.
— Ринальди! — кричал он в голос, но тот вырывался из его горла как натужное хриплое карканье. — Ты обещал вернуться в Гальтару, чтобы увидеть, как я проклинаю собственную кровь! Слышишь, Леворукий: я сам зову тебя!
Лишь рёв урагана был ему ответом.
Собрав, наконец, стадо Изначальных тварей, Рокэ наугад повернул к Холму Ушедших – и нос к носу столкнулся с Ричардом.
Повелитель Скал тоже больше ничем не напоминал того храброго воина, который бился с крылатыми ведьмами на Блуждающей башне и одолел минотавра. Он стоял, сгорбившись как старик, и опираясь на меч Раканов как на посох. У него был вид человека, сражавшегося без продыху несколько суток. Возможно, так оно и было. Его литтэны, как самые искусные пастушеские собаки, загоняли в Лабиринт лиловых хищников, время от времени кусая их за лоснящиеся бока.
Эр и оруженосец мыслили одинаково!
— Рад видеть вас, юноша! — каркнул Рокэ сипло.
Ричард поднял глаза. Он был измучен до крайности, но казался невредимым.
— Я уже боялся, что вы мне только привиделись, — проговорил он шёпотом, который едва доносился сквозь рёв ветра.
Пыльная буря гудела между ними.
Оба они были настолько измотаны, что даже не могли выразить всю свою радость.
— Для привидения я слишком осязаем, — ответил Рокэ, указывая на меч Раканов. — А что это за камень у входа Лабиринт? Капкан Судьбы?
— Да. Запирающий камень, — ответил Ричард, задыхаясь от горячей золы и песка. — Я разбил его, когда выпускал тварей.
— Вы можете его восстановить?
— Для этого нужна кровь Ракана.
— Дайте мне ваш кинжал.
Ричард с трудом вытащил из-за пояса своё фамильное оружие. Клинок полностью почернел от крови раттонов.
Рокэ поискал взглядом, чем бы почистить его, и шагнул к двум базальтовым плитам, между которыми можно было вогнать лезвие. Он присел и несколько раз с силой вонзил и вытащил клинок. Ричард, опершись на лезвие меча, сосредоточил горящий взгляд на двух половинках камня, готовясь свести их воедино.
Всё произошло в одно мгновение.
Рокэ уже поднимался на ноги, когда последняя Изначальная тварь, замешкавшаяся у входа в Лабиринт, уставилась прямо на Повелителя Скал своими огромными слезящимися глазами.
Взгляд Ричарда остекленел. Он замер всего на секунду, прежде чем стряхнуть с себя морок, но этой секунды твари хватило с избытком. Она мгновенно выпростала из бесформенного тела тяжёлую когтистую лапу и ударила ею Ричарда прямо в грудь.
Рокэ услышал хруст рёбер.
Ричард повис на рукояти меча, чудом сохранив равновесие. Тварь проворно юркнула в темноту Лабиринта, не дожидаясь нападения литтэнов.
Рокэ бросился к Дику как коршун, но тот прохрипел так отчаянно, что Рокэ замер:
— Нет! Замо́к!
Жилы на его висках вздулись, пот градом полил с лица. Запирающий камень, неохотно повинуясь воле своего Повелителя, медленно сомкнулся, закрывая зёв подземного Лабиринта.
Рокэ не глядя полоснул себя по ладони и приложил к камню окровавленную руку. Он почувствовал, как глубоко в недрах камня восстанавливается магический механизм: разбитый язык замка срастался заново, как срастаются горные породы.
Капкан Судьбы захлопнулся.
Ричард обмяк, и взгляд его помутнел. Он не успел упасть: Рокэ подхватил своего оруженосца на руки, торопливо ощупывая рану.
С первого взгляда он понял, что она смертельна. Он готов был проклясть свои познания в медицине, потому что они не оставляли ему надежды.
— Держитесь, юноша, — проговорил он сквозь зубы, вопреки всякому вероятию пытаясь обмануть самого себя. — Только не теряйте сознания!
Ричард молчал: из его груди фонтаном била яркая алая кровь.
Рокэ бережно опустил его на камень и стал торопливо стягивать с себя рубашку, чтобы разорвать её на лоскуты.
Взошло солнце. Это произошло так неожиданно, что Рокэ даже на мгновение остановился. Ураган горячей пыли и песка, только что бушевавший над Гальтарой, стих так внезапно, словно его никогда и не было.
— Отойди в сторону, анакс, — произнёс чей-то ясный спокойный голос. — Ты уже ничем не поможешь.
Ринальди Ракан в дорожном плаще с откинутым капюшоном стоял в двух шагах от них. Его светлые волосы отливали золотом в свете начинающегося дня.
Рокэ невольно протянул к нему руки.
— Помоги, — сказал он хрипло, чувствуя, как горят от недостатка воздуха его лёгкие. — Я знаю: ты можешь! Однажды ты спас меня от смерти.
Ринальди Ракан посмотрел на него с прохладным интересом.
— Кто ты? — спросил он спокойно.
— Я Рокэ Ракан, последний потомок Эридани. Я тот, кого ты проклял.
— И какое право есть у тебя просить у меня услуги? — осведомился Ринальди, пожимая плечами. — Я ничем не обязан тебе, потомок Эридани. Но я кое-чем обязан этому юноше, а я не люблю оставаться в долгу.
Он присел на корточки рядом с Ричардом, который силился поднять голову и что-то сказать.
— Вот мы и встретились снова, Ричард Окделл. Наша первая встреча оказалась для меня весьма полезной, и я хочу, чтобы вторая стала полезной для вас. Оставленная передала мне вашу просьбу, но я хотел бы услышать её от вас самого.
— Проклятие… — прохрипел Ричард почти без голоса. — Прости!..
— Нет! Ты пришёл, чтобы насладиться своей местью! — крикнул Рокэ в ярости. — Так уничтожь же меня, я готов, я жду! Но ради этого мира спаси Дикона. Он Повелитель Скал. Без него Кэртиана не выживет.
Ринальди повернул к нему безмятежно-спокойное лицо.
— Сегодня я вернулся в Осень, — просто ответил он. — А Оставленная ушла из Осени. Кэртиана не погибнет вместе с Повелителем Скал. Если этот юноша желает прощения Рокэ Ракану, так тому и быть.
Он легко выпрямился, поднимая руку. У его ладони вспыхнуло золотым багрянцем отражённое пламя Сердца Скал.
— Нет! — крикнул Рокэ, тщетно пытаясь предотвратить неизбежное.
Но он не в силах был помешать Одинокому.
— Благословляю тебя, потомок Эридани, — произнёс Ринальди Ракан сильным и звучным голосом. — Благословляю твою кровь в детях твоих и во всём роде твоём, чтобы длился он, пока живёт Кэртиана. Благословляю тебя на земле, которую ты называешь своею, в городе и на поле, при входе твоём и при выходе. Благословляю друзей твоих и всех ближних твоих, благословляю все труды и все дела твои. И пусть благословение моё останется с тобой навсегда.
Багровый шар сорвался с его руки и, коснувшись лица Рокэ, рассыпался ослепительным искристым сиянием.
Когда оно померкло, Ринальди уже не было.
Мёртвое тело Ричарда сломанной куклой лежало на камнях. Рана его блестела свежей алой влагой, но кровь больше не шла из неё.
Рокэ был один.
Его последнее проклятие оказалось благословением.
5
Начинался день.
В воздухе висела густая пелена пыли, поднятая недавним ураганом, но она уже медленно оседала, открывая неяркое зимнее солнце.
Синие шмели растворились в свете нового дня.
Рокэ был один.
Тело Ричарда лежало в двух шагах от него – залитое кровью и сведённое посмертным оцепенением. Правая рука Повелителя Скал загораживала Капкан Судьбы, словно и после смерти он старался удержать Изначальных тварей в туннеле Лабиринта. У самых кончиков его пальцев тускло мерцала рукоятка меча Раканов, выпавшая из ослабевшей ладони.
Чёрные литтэны пропали из виду, словно они обратились в густые тени, застывшие на базальтовых плитах Гальтары.
Рокэ померещилось, что на ладони Дика блеснуло что-то тёмное. Он шагнул вперёд, едва удерживаясь на ногах. Земля под ним уже перестала биться в конвульсиях, но ему почему-то чудилось, что она по-прежнему шатается как пьяная.
Он наклонился, с трудом сохраняя равновесие. Глаза не обманули его: в раскрытой ладони лежал, переливаясь всеми оттенками коричневого, крупный, чистый карас.
Камень Повелителя Скал.
Он показался Рокэ смутно знакомым. Рукоятка меча Раканов, поблёскивающая рядом, послужила напоминанием: в ней зияло пустое углубление, по размерам в точности соответствующее камню. Сомневаться не приходилось: это был тот самый карас, который однажды выпал из меча Раканов после покушения на улице Мимоз. В тот вечер Рокэ разрешил своему оруженосцу забрать его себе, и с тех пор не интересовался его судьбой.
Теперь мёртвый Ричард возвращал камень обратно.
Рокэ смотрел на драгоценность напряжённым упорным взглядом: ему почему-то взбрело на ум, что вся жизнь Ричарда сосредоточилась в этом камне. Это походило на навязчивую идею, на бред наяву.
Он нагнулся ниже и попробовал сомкнуть пальцы Дика вокруг караса. Но окоченевшая ладонь утратила гибкость и отказывалась сжиматься, словно Дик не хотел принимать камень назад.
Рокэ выпрямился, раскачиваясь как тяжелораненый или мертвецки пьяный.
Он размышлял.
Нельзя было оставлять Ричарда здесь, на голой земле. Крысы, которым удалось избежать зубов Изначальных тварей, скоро выползут из своих укрытий. Запах крови и разлагающейся плоти обязательно привлечёт их. Мысль о том, что эти мелкие омерзительные грызуны могут прикоснуться к Дикону, казалась Рокэ невыносимой.
Он вспомнил, как много лет назад, когда он юнцом приехал в Гальтару из любопытства, местные жители уверяли его, что ни одно существо, будь то человек или зверь, не способно подняться на Холм Ушедших.
Тогда он убедился в этом. Ни перелётные птицы, ни юркие ящерицы не могли даже кончиком хвоста коснуться ступенек лестницы Холма.
Священная пирамида открывалась только Ракану и Повелителям.
Рокэ кивнул самому себе в знак согласия. Он отнесёт Ричарда наверх, на Террасу мечей. Пусть последний потомок Лита навсегда останется там, откуда его предок смотрел на этот мир, покидая его навеки.
Рокэ снова нагнулся, покрепче упершись ногами в землю. Подобрав меч Раканов, он положил его Ричарду на грудь, как кладут оружие погибшему в бою воину, и осторожно заткнул фамильный кинжал Окделлов ему за пояс. Ещё некоторое время он медлил, размышляя, как удержать карас в безвольной руке, и в конце концов привязал его к ладони лоскутом, оторванным от собственной рубахи.
Он не хотел прикасаться к камню.
Наконец, всё было готово. Сцепив зубы, Рокэ поднял на руки непослушное, налившееся гранитной тяжестью тело – и застыл на месте, качаясь из стороны в сторону, не решаясь сделать ни шага вперёд, чтобы не рухнуть вниз, в серую пыль Гальтары.
Он не простил бы себе, если бы выронил свою драгоценную ношу.
Он стоял долго, бесчувственный, как сомнамбула, и терпеливо ждал, покуда относительное равновесие не вернётся к нему.
У него ещё достанет сил отнести тело Ричарда на Холм Ушедших.
Каменная пирамида серой громадой возвышалась прямо перед ним.
Рокэ не знал, когда он двинулся вперёд: он утратил представление о времени. Он ступал медленно, осторожно, не чувствуя земли под собою. Ему чудилось, что единственная его опора в этом неверном, шатающемся мире – гранитно-тяжёлое тело, которое он нёс на руках. Рокэ вцепился в него той судорожной хваткой, какой утопающий цепляется за холодный камень, выступающий над поверхностью болота.
Если бы он не держал Ричарда, он упал бы.
Он шёл, сам не ведая как, и думал – без мыслей, одними образами, словно он всё ещё стоял на вершине Блуждающей башни и смотрел на расстилающиеся под ним земли.
Их обезобразило землетрясение. Подземные толчки дошли до Агарии на юге, Приморской Эпинэ на западе, Варасты на востоке и Кольца Эрнани на севере. Саграннские горы содрогались как в ознобе и извергали из себя камнепады и грязевые сели. Огонь, вырвавшийся из-под треснувшей земли, распространился по юго-западу; на северо-востоке реки вспухли от талого снега. Ледяная вода доходила людям до пояса; поля, деревни и города были подтоплены. В окрестностях Олларии ураганный ветер, последовавший за землетрясением, заставил людей и животных сходить с ума от страха и искать укрытия.
Часть Талига лежала в развалинах. Но ярость стихий уже исчерпала свою силу, хотя люди ещё не верили этому и ожидали новых напастей.
Природное бедствие прошло. Оно было пагубным, но вместе с человеческими жизнями унесло с собой все прошлые распри. Люди объединятся, чтобы преодолеть разруху и смерть; мятеж в Эпинэ погаснет; дворянство, горожане и народ сплотятся вокруг короны. Кризис власти, вызванный убийством Фердинанда II, будет преодолён.
Время, отпущенное Олларам, миновало.
Рокэ брёл вперёд неверным, нетвёрдым шагом, но видел перед собой не Холм Ушедших, а горные перевалы в Ноймаринен. Кареты, украшенные гербами Манриков и Колиньяров, неуклюжие и неуместные, медленно ползли по потаённым тропам. Рокэ видел, как скользнув колёсами на обледеневшей и узкой дороге, они заваливаются набок, опрокидываются и летят, будто нелепые брюхастые туши, в разверзшуюся под ними пропасть. Рокэ слышал крик испуганного ребёнка, спрятанного в чреве одной из карет, и видел, как четырёхлетний мальчик, выпавший из распахнувшихся дверец, зацепился за уступ скалы, случайно оказавшийся у него на пути. Малыш долго барахтался на снегу и плакал, зовя на помощь, но оказать её было некому – люди, похитившие его, погибли.
Но мальчик выжил. Наделённый от природы живостью и энергией, он трепыхался до тех пор, пока не выбрался обратно на дорогу. Передохнув, он побрёл вперёд, сам не ведая куда, голодный и замерзающий. На этом пути он забыл, кто он, забыл своё имя, забыл лицо своей матери и доброту человека, которого его учили называть государем и отцом. Он шёл, и шёл, и шёл, ведомый инстинктом самосохранения, который так силён в детях. Он почти умирал, когда какой-то пастух, блуждающий в горах в поисках сбежавшей овцы, заметил и подобрал его.
Рокэ знал: однажды, много лет спустя, он поедет в Ноймаринен через эти перевалы. Проводником по опасным тропам вызовется стать молодой пастух, сильный и ловкий, с лицом Оскара Феншо-Тримейна и густой гривой знакомых пепельных волос. Рокэ бросит ему золотой за услуги, и пастух с восторгом поймает его, благодаря за монету как за настоящее сокровище.
Больше они никогда не встретятся.
Тот, кто некогда звался Карлом Олларом, навсегда останется безвестным ноймарским плебеем. Рокэ надеялся: молодой пастух проживёт долгую и по-своему счастливую жизнь. Грехи родителей не лягут на сына бременем позора незаконного рождения и тайных дворцовых заговоров – этих плодов чужого честолюбия.
Мёртвое лицо Ричарда выразило полное согласие с этими мыслями.
Рокэ не расскажет о своей встрече высокопреосвященному Луи-Полю, кардиналу Талига. Род Феншо-Тримейнов продолжит юный Викто́р, пятый и самый младший брат главы новой оппозиционной партии. Вивиан, четвёртый, бесславно сгинет на дуэли, подстрекаемый фамильным вздорным нравом. Хвала Ушедшим, к этой смерти Рокэ не будет иметь никакого отношения.
Кардинал Луи-Поль никогда не простит гибели Оскара и Артура, но смерть Вивиана сломит его дух. В конце концов он займёт место министра при новом короле и много сделает для религиозного мира в Талиге. Несмотря на личную неприязнь к человеку, кардинал будет испытывать уважение к правителю.
Если бы прошлое можно было повернуть вспять! Рокэ не сделал бы многого из того, что совершил. Как это сказал Ричард однажды?.. Не бывает меньшего и большего зла. Чтобы спасти мир, нужно спасти человека.
Рокэ не смог. Вокруг него была пустота.
— Знаете ли вы, что страшнее любого предательства? — бросила ему в лицо покойная Мирабелла Окделл, встав у него на пути. — Хуже всего самому стать предателем! Вы оказались не способны сохранить хоть что-нибудь, кроме собственной жалкой жизни.
Рокэ не ответил ей. Его нога как раз наткнулась на первую ступеньку лестницы Холма Ушедших. Он пошатнулся, но удержал равновесие, ухватившись за надёжного, как скала, холодного, мёртвого Ричарда. Цепляясь за неподвижное каменное тело, Рокэ начал подниматься, пристально всматриваясь туда, куда людям не дано заглянуть при жизни.
Он видел: сестёр сгинувшего без вести принца приютят их настоящие семьи. Октавию воспитают Ноймаринены; ей единственной оставят титул высочества. Но Рокэ знал – теперь он знал совершенно точно, что Фердинанд II не являлся её отцом. Она родилась от первого любовника своей матери, графа Литенкетте: Катарина выбрала его потому, что он приходился родным племянником её мужу. Но об этом никогда не объявят во всеуслышание.
С возрастом Октавия сменит принцессу-аббатису Карлу на месте настоятельницы Атрэ-Сорорес. Её добрые дела и милосердие заставят позабыть о грехах её матери. Единственная из всех, кто последними носил фамилию Олларов, Октавия сохранит добрую память о названном отце.
Ричард одобрил бы это.
Анжелику Придд Рокэ сам воспитает в Кэналлоа вместе с её юным дядей, герцогом Питером-Иммануилом. Повзрослев, она выйдет замуж на одного из вассалов Волн, и много раз станет матерью. Питер-Иммануил тоже женится, и даже дважды, но останется бездетным до конца своих дней.
— Не упрекайте себя, ваша светлость, — мягко сказал Валентин Придд: он стоял ступенькой выше Рокэ. Его живот был разворочен выстрелом в упор, но, казалось, он не замечал этого. Он кивнул головой, отступая, словно прощая и прощаясь.
Последний Ракан не мог сдержать данного им слова. Молодые Юстин, Валентин и Клаус, совсем ещё мальчик – все они были вынуждены уйти, не оставив после себя иного следа, кроме памяти. Лишь Питеру доведётся прожить полный человеческий век, но в том нет ни малейшей заслуги Рокэ. Родившийся в первое десятилетие Излома, он появился на свет уже бесплодным. Только это в итоге и спасло ему жизнь.
Теперь Рокэ понимал это ясно, как никогда.
Он кивнул молодым Приддам в ответ, и они удалились туда, куда уходят все эории. Он тоже пошёл дальше по бескрайней долине небытия: среди тех, кто уже покинул этот мир, и тех, кто ещё не появился в нём.
Титул герцогов Приддов перейдёт к настоящему Повелителю Волн.
Он родится уже очень скоро, летом следующего года. Рокэ знал его имя: Альдо, сын молодой герцогини Эпинэ и любимый пасынок Робера. Мальчишка вырастет первоклассным моряком. Рокэ видел его подростком, резвящимся на эпинском побережье: быстрый и ловкий пловец, ныряющий, как глубоководная рыба, Альдо-младший казался порождением самих волн. Рокэ смотрел, как мальчик растёт, как учится ставить паруса и управлять рулём, как носится, безоблачно счастливый, по подаренной ему шхуне, резвой, как ласточка. Ему исполнится лишь шестнадцать, когда он ступит на палубу военного корабля, сделавшись младшим офицером. Храбрый и искусный, он словно чувствовал море, а оно любовно выбалтывало ему все свои сокровенные тайны. Рокэ видел молодого Альдо капитаном «Дельфина», флагманского корабля талигского флота, за бортом которого так часто следовала стая дельфиноподобных астэр. Молодой командующий рано станет адмиралом – удачливым, блестящим, прославленным на все Золотые Земли. Он будет отличаться весёлым, общительным нравом и почти бесшабашной смелостью – но сквозь его видимое легкомыслие внимательный взгляд заметит ясный, холодный ум и истинно гоганскую расчётливость.
У нового герцога Придда будут братья – много единоутробных братьев, на удивление похожих друг на друга. Рокэ не смог правильно посчитать их: четверо или пятеро? Морис, Ришар, Мишель, Шарль… Иноходцы, связанные родственной дружбой с Дельфином. Забавная картина. Рокэ спросил у Дикона: не кажется ли ему странной эта компания сухопутных и морских животных? Но Ричард не ответил – он ушёл уже слишком далеко.
Рокэ был один.
Случалось ли ему, про́клятому, когда-нибудь так глубоко и безнадёжно чувствовать одиночество, как благословенному?..
На миг он испытал что-то вроде острой зависти к Роберу и Мэллит, окружённым многочисленным потомством. Однако новая картина тут же предстала перед ним.
Он увидел молодую девушку, свою будущую жену – тоненькую и гибкую, похожую на легкокрылого лесного мотылька. У неё будут густые русые волосы и прозрачные зелёные глаза, как у их общей прабабки Раймонды. Бледные щёки её со временем окрасит нежный, ровный румянец – южное солнце Кэналлоа подарит ей избавление от детской хвори. Приступы удушья больше никогда не потревожат Эдит. Однако сердце её, хотя и щедрое на любовь к новой родине, всегда будет принадлежать холодным, неласковым северным горам. Её любовь к ним, хотя и на самую чуточку, окажется больше, чем даже любовь к мужу.
На мгновение эта мысль огорчила Рокэ, но он тут же опомнился. Его сердце тоже будет принадлежать жене не полностью; главное место в нём займёт другая.
Красивая русоволосая девочка с синими, как у него, глазами, по которой станет сходить с ума всё Кэналлоа!
Его настоящая девочка в окошке.
Он назовёт её Долорес: Лола, Лаура, Лора. Ричард будет решительно предпочитать последний вариант.
Рокэ шёл и смотрел, как чёрное солнце встаёт над Гальтарой.
У него родятся и сыновья. Трое, как обещала ему Оставленная. Он мог назвать каждого из них по имени. Лицо Повелителя Ветра – его собственное лицо – будет у второго из них.
Рейнальдо, первый герцог Варасты, возобновит род, прервавшийся из-за козней Каталлеймены. Когда-нибудь он тоже вызовет рой синих шмелей, как и его отец, но не ради того, чтобы загнать Изначальных тварей в Лабиринт. Нет: ему всего лишь захочется позабавить сестру, его любимицу и баловня всей семьи.
Рокэ видел их – беззаботных, счастливых.
Их старший брат унаследует престол Талига. В нём вновь воплотится истинный Ракан. Каталлеймена узнала бы в нём огненный взгляд Астрапэ, струящиеся волосы Ойдмы, звучный голос Анэма и твёрдую незыблемость Лита.
Твёрдую незыблемость Ричарда.
Рокэ отвернулся, не желая видеть лица своего младшего сына. Он не хотел знать нового Повелителя Скал.
Вместо этого он поднял глаза на Террасу мечей: она была уже совсем близко. Каменные лезвия впереди искрились языками ослепительного, бело-лилового огня.
Огонь Этерны зажёгся снова.
Он возродился в самом центре Ожерелья миров. Сначала он был всего лишь крохотной искрой в руке Одинокого, но уже в следующую секунду вспыхнул, как огромный факел. Он расширялся – быстро, неостановимо, и вскоре уже горел как тысячи солнц. Он переливался цветами, названия для которых нет в человеческом языке, и питал всё Ожерелье энергией и жизнью. Тускло-зелёные твари бежали от него прочь, устрашённые силой, с которой они надеялись никогда не столкнуться снова.
Воинство Одиноких приветствовало возрождение Этерны ликующими криками.
Рокэ сделал последний шаг.
Лестница закончилась. Он стоял на вершине Холма Ушедших, освещённой холодным зимним солнцем. Каменные мечи, ещё секунду назад казавшиеся столбами светящегося огня, теперь возносились в небо как надгробные обелиски, серые и пыльные.
Он прошёл дорогой смерти до конца.
Рокэ осторожно опустил тело Ричарда вниз на каменные плиты площадки. Посмертное окоченение отошло, и теперь Дикон казался мирно спящим: его лицо, ещё хранящее следы пота, вызванного агонией, разгладилось, и все члены стали мягкими, расслабившимися и послушными.
Рокэ заботливо устроил юношу поудобнее, сунув ему под голову собственный камзол, скатанный в подобие валика. Затем обессиленно рухнул рядом. Он казался самому себе искалеченным трупом, тогда как Ричард – почти здоровым и живым.
Он лёг рядом с мертвецом, как с братом.
Его мгновенно охватило глубокое беспамятство, настолько похожее на смерть, что сами Ушедшие, вернись они назад в Кэртиану, посчитали бы последнего Ракана бездыханным телом, которое невозможно вернуть к жизни.
Когда Рокэ открыл глаза, над Гальтарой собирался дождь.
Воздух почти очистился от песка; в бесцветно-сером зимнем небе клубились низкие облака, скрывшие солнце за густой пеленой. Кое-где на окраинах города ещё догорал огонь: его языки иной раз взметались высоко в небо, но быстро опадали в гальтарские пепел и пыль.
Рокэ повернул голову, чтобы взглянуть на Ричарда.
Юноша лежал рядом, у самого плеча, и его закрытые прежде глаза были широко распахнуты. Рокэ почудилось, что он видит в них осмысленное выражение.
Он приподнялся на локте, настороженный, как хищник, внимательно изучая знакомые черты.
Губы Ричарда шевельнулись, будто он попытался произнести какое-то слово, но не сумел. Это движение, впрочем, казалось таким слабым и мимолётным, что Рокэ мог приписать его собственному разыгравшемуся воображению.
Ричард моргнул.
Потрясённый, Рокэ рывком сел рядом и торопливо отбросил лоскуты одежды, закрывающие смертельную рану. Запёкшаяся кровь мешала видеть, но чуткие пальцы ученика морисских лекарей не нуждались в помощи зрения.
Повреждённые рёбра срослись, а рваная рана затянулась и даже слегка зарубцевалась. Конечно, она была ещё слишком свежа, и из-за большой кровопотери Ричард казался слабым, как новорождённый щенок, но при должном уходе его жизни ничто не угрожало.
— Эр-р-р… Р-р-рокэ… — просипел Дик почти без голоса. Его губы потрескались от сухости.
Рокэ стремительно наклонился к нему и обнял – крепко и осторожно, уткнувшись лбом в холодный мальчишеский висок. Волосы Ричарда терпко пахли песком и пылью, остро – потом и запёкшейся кровью, и тонко, едва ощутимо – свежестью северной хвои и можжевельника.
Леворукий сжалился над потомком Эридани! Он вернул Дикона к жизни, как вернул к ней когда-то самого Рокэ после дуэли на Винной улице.
— Эр-р-р… Р-р-рокэ… — прохрипел Ричард с усилием.
Рокэ разжал объятия и отстранился от Дика, жадно рассматривая его с головы до ног. Без всякого сомнения, Повелитель Скал был окончательно и бесповоротно жив.
— Прощение?.. — одними губами спросил Ричард.
— Я прощён, юноша, — ответил Рокэ, мгновенно поняв вопрос. Голос его прозвучал столь же хрипло: ему показалось, что в горло ему в единый миг набился весь песок Гальтары. — И даже гораздо больше. Вы добились чего желали. Вы вообще тверды и незыблемы. Упрямый надорский вепрь!.. Сегодня я окончательно убедился: вы – моё персональное… благословение.
Он хотел засмеяться, но вместо этого коротко закашлялся.
Ричард слегка приподнял голову, с удивлением осматривая себя. Рокэ пришёл ему на помощь и поддержал за плечи. Увидев замотанную лоскутом правую ладонь, Дик с вопросительным видом протянул её Алве.
— Это ваш камень, юноша, — пояснил Рокэ, разворачивая тряпку, которой привязал камень к руке. — Я подумал, вы не захотите его лишиться.
Ричард уставился на карас с таким ошеломлённым видом, словно меньше всего на свете ожидал его увидеть.
— Это же ваш камень, помните? — повторил Рокэ, желая освежить его память. — Тот самый, который выпал из меча Раканов и который я разрешил вам оставить себе.
— Я… — едва слышно пролепетал Ричард, — я продал… Продал его. Катал… леймене. За огонь. Этерны.
Рокэ подумал, что Дикон бредит.
— Не понимаю, о чём вы говорите, Ричард, — сказал он, покачав головой. — Этот камень был у вас в руке, когда я подошёл помочь вам.
Ричард попытался задрать руку повыше, чтобы лучше рассмотреть карас. Рокэ помог ему в этом. Одновременно он подобрал меч Раканов и поднёс его рукоятку к самым глазам юноши.
— Смотрите: вот отверстие, откуда выпал камень, — пояснил он, указывая на дыру в оправе. — Помните?
Дик переводил потрясённый взгляд с караса на меч.
— Значит… он не взял его!.. — выдохнул он ошеломлённо. — Он… отказался!
— Кто? — спросил Рокэ, удивлённый.
— Эр Ринальди, — ответил Дик одними губами. — Одинокий. Страж Этерны.
Рокэ задумался, пытаясь связать воедино камень, Оставленную и Леворукого.
— Вы продали свой карас моей прабабке? — негромко осведомился он. — За прощение Ринальди? А он вернул его вам?
Ричард кивнул.
— Она хотела повелительство, — шепнул он. — Взамен на огонь Этерны. Но эр Ринальди… Он вернул карас мне.
Рокэ поднял голову вверх – туда, где за завесой дождевых облаков скрывалось звёздное небо. Ему вспомнился виденный им ослепительный лиловый огонь, горевший как тысячи солнц, и рать одиноких воинов, которые приветствовали пламя ликующими криками. Золотоволосый зеленоглазый человек был среди них.
— Ринальди Ракан поступил правильно, юноша, — мягко сказал Рокэ, чувствуя, как оглушившее его благословение наполняется жизнью и спокойной радостью. — Повелителем Скал можете быть только вы и никто другой. А у Ринальди, Страж он, Одинокий или Леворукий, наверняка есть множество своих дел в Ожерелье. Каждый из нас должен заниматься тем, для чего предназначен. Ваше место здесь.
Ричард задумался, кивнул и сделал усилие, чтобы приподняться, хватаясь за рукоятку меча. Рокэ не позволил ему этого: он сам подхватил юношу за плечи и посадил, крепко прижимая к себе.
— Меч! — выдохнул Ричард.
Рокэ подал Дику оружие рукояткой вперёд. Неловкими, слабыми пальцами тот попытался вставить камень обратно в отверстие, из которого он выпал когда-то. Рокэ осторожно положил свою руку поверх руки юноши и аккуратно направил его движения. Он так крепко сжал ослабевшую оправу, что она сошлась вокруг караса надёжно, как никогда.
Едва камень встал на прежнее место, как в его холодной коричневой глубине зажглись тёплые солнечные блики, хотя солнце было плотно скрыто за завесой туч.
Карас ожил.
От вида его золотого блеска Ричард словно бы взбодрился и окреп.
— Эр Рокэ… — шепнул он Алве. — Вы написали Левию… что я больше не ваш оруженосец. Но если… Если я снова попрошусь на службу… Вы примете меня?..
Рокэ не стал говорить, что давнее письмо к Левию было отправлено им в порыве раздражения. Теперь это уже не имело значения. Вместо объяснений, похожих на оправдания, он ответил просто:
— Да.
Ричард улыбнулся, но уже через минуту нахмурился и бросил на Рокэ жалобный взгляд.
— Я не помню клятвы, — признался он еле слышным покаянным шёпотом. — Помню только про честь и про бой.
— Клятв не нужно, — ответил Рокэ искренне. — Я принимаю вашу службу, герцог Окделл.
Пошёл дождь.
Зимний ливень, холодный и чистый, зашумел над Гальтарой, гася последние очаги магического пожара и наполняя воздух влажной свежестью. Казалось, он смывает с усталого мира пот и грязь, даруя обновление и возрождение.
Ричард, запрокинув голову на плечо Рокэ, ловил потрескавшимися губами прозрачную воду. Рокэ тоже ощутил чудовищную жажду. Он подставил под ливень ладони и набирал пригоршню за пригоршней, давая напиться попеременно то Ричарду, то себе. Затем закутал юношу во все тряпки, какие только нашлись под рукой, и крепко обнял, чтобы уберечь от холода.
— А Робер?.. — шёпотом спросил Дик — С ним всё в порядке?
С Эпинэ, несомненно, всё было в порядке: смерть Повелителя Молний Рокэ почувствовал бы сразу. Он мысленно потянулся к своему вассалу и уже в следующую минуту получил ответ: Робер хлопотал о Суавесе и лошадях, которые едва не погибли во время урагана, пожара и землетрясения.
— Он скоро найдёт нас, — сообщил Рокэ. — Я позвал его на Холм.
Ричард удовлетворённо кивнул и что-то невнятно пробурчал. Тут же выяснилось, однако, что бурчал не он, а его желудок. Рокэ вопросительно приподнял одну бровь, внутренне забавляясь, и Повелитель Скал мгновенно сконфузился.
— Мне хочется есть, — объяснил он смущённо, но тут же добавил, слабо улыбнувшись: — А в клятве не говорится: «обед моего эра – мой обед»?
— Да вы наглец, юноша! — делано возмутился Рокэ. — Нет у меня никакого обеда. Впрочем, когда кончится дождь, я поищу для вас какие-нибудь птичьи яйца. Давненько я не разорял гнёзд!
Ричард уткнулся носом ему в плечо.
— Внизу, под камнями, — доверчиво сообщил он, — есть черепаха. Я её чувствую: она прячется там, где сухо.
Рокэ негромко засмеялся, теснее прижимая к себе своего новообретённого оруженосца.
— Будет вам черепаха, — пообещал он. — Хотя я верю в таланты моего домоправителя. Подождите рея Суавеса, юноша, и может быть, нам перепадёт что-нибудь поприличнее, чем ваша неосторожная тортилла.
Рокэ не знал, цел ли Хуан и в состоянии он позаботиться хотя бы о самом себе. Но он чувствовал всем существом: всё прежнее прошло. Они миновали самый страшный рубеж, и смерть ещё долго не коснётся их.
Этот Излом будет длиться ещё десять лет, но они справятся со всеми его тяготами. Впереди их ждала целая жизнь – новый Круг, который начинался сегодня.
Солнце катилось по выбеленному небу огненным шаром, брызгало жаром, от которого не спасали даже вековые сосны, выпаривало из задубевшей кожи остатки влаги, сжигало. И внутри у Федора тоже было солнце, такое же беспощадное, как и то, что на небе. Иногда ему казалось, что он сам и есть солнце, но остатки сознания, те крохи, которые еще позволяли ему не рассыпаться прахом, шептали – это не солнце, это жар. А еще голод и жажда…
Сколько дней он блуждает по лесу? Федор не знал. Сначала пытался вести счет, но очень скоро сбился, и теперь ему казалось, что прошла целая вечность. Его кожа пошла трещинами и сочилась сукровицей, на которую слетался гнус. Он облеплял Федора черной мантией, забивался в глаза, ел поедом. Все мысли были о воде. Холодной. Нет, ледяной! Чтобы нырнуть в нее с головой и пить, пить…
Воды не было. Ни реки, ни ручья, ни дождя. А напиться вдосталь росой не получалось, как не получалось наесться незнакомыми, кислыми до оскомины ягодами, которые иногда попадались на пути. О мясе Федор даже не мечтал. В этом враждебном мире он был чужаком, не охотником, но жертвой. То, что он до сих пор жив, казалось чудом. Вот только верить в чудеса уже не получалось.
А ведь когда-то он верил!
Дурак, безнадежный идеалист… И куда привела его эта вера? На каторгу?..
Он не желал дурного ни своему народу, ни своему отечеству. Наоборот, он думал, что все можно изменить мирным путем, без крови. Он, потомственный дворянин, верил, что миру пришла пора меняться. Нужна лишь самая малость. Нужно лишь дать народу то, что его по праву, проникнуться его страданиями, прислушаться к его стонам.
Так говорила Сашенька Эпштейн, черноглазая, коротко стриженная, стремительная. Сашенька курила сигареты, смотрела на Федора с насмешливо-снисходительным прищуром и неизменно называла графом Шумилиным. А ему хотелось, чтобы Феденькой. Но эти мечты были глупыми и никоим образом не касались отчизны и народа, поэтому Федор злился на себя, а Сашеньке дерзил. Мало было чести в такой дерзости, и он тут же краснел и терялся, вел себя как безусый юнец. В свои-то почти двадцать два года.
И когда он уже почти отчаялся обрести душевный покой, Сашенька сказала:
– Федя, а приходите на собрание! Обещаю, будет очень интересно. – И посмотрела не так, как раньше, насмешливо, а очень серьезно. Глазищами своими черными прожгла дыру в его бедном сердце.
Федор пришел, на крыльях прилетел в глухой, неприметный переулок. Когда он подавал сигнал условным стуком, сердце его билось в унисон, грозилось выскочить из груди. Сашенька встретила его лично, протянула руку для рукопожатия, а он, дурак, поцеловал тонкие пальчики с коротко обрезанными ноготками. Поцеловал и тут же смутился, потому что всякие реверансы и этикеты – это буржуазность и пережиток. Сашенька не раз об этом говорила. А она рассмеялась, потрепала по щеке, поманила за собой в просторную, скудно освещенную комнату, полную незнакомых людей. Эти люди не были похожи ни на самого Федора, ни на Сашеньку. И даже с народом, о котором они все радели, у них не замечалось ничего общего. Они напоминали бандитов с большой дороги – матерые, с волчьими взглядами. Некоторые из них были вооружены, и Федор вдруг испугался.
Всеобщее благоденствие и путь, который непременно к благоденствию приведет, виделись ему иначе – светлее и радостнее. Они не смердели табаком и прокисшим потом, не прятались в комнатах с плотно занавешенными окнами. Наверное, Федор ушел бы, если бы Сашенька не взяла его за руку и не улыбнулась бы ободряюще. Сашенька нисколько не боялась этих мрачных людей, и он не станет бояться!
Его приняли как равного, налили стопку, предложили сигарету. И Федор впервые в жизни закурил. Он опрокинул в себя стопку, а потом курил, вдыхал вонючий дым и думал лишь о том, чтобы не закашляться, не показаться неопытным щенком перед этими матерыми волчищами. Ему думалось, что все в комнате смотрят только на него, что он вот прямо сейчас сдает какой-то очень важный экзамен, проходит посвящение, о котором его не предупредили заранее.
Наверное, он справился, потому что, когда сигарета наконец догорела, на него уже никто не смотрел, а смотрели все на разложенную на круглом столе карту и о чем-то яростно, но вполголоса спорили. Федор подался было к столу, но то ли от выпитой стопки, то ли от выкуренной сигареты голова вдруг закружилась, а к горлу подкатила тошнота. От двери его отделяло всего два шага, и он не вышел, а практически вывалился в ее черный проем, прижался взмокшей спиной к стене, задышал часто-часто, по-собачьи.
Воздух в коридоре пах плесенью, гнилой картошкой и еще какой-то неведомой дрянью. Захотелось на улицу или хотя бы к окну. И Федор побрел по темному коридору, выставив перед собой руки, ощупывая шершавую стену, чтобы не расшибиться. Стена закончилась еще одной дверью, не запертой, а лишь чуть прикрытой.
В этой комнате окно не было занавешено, и сквозь мутное стекло просачивался лунный свет. В самом центре, прямо на полу, стоял деревянный ящик. Можно было уйти, не трогать занозистую крышку, не совать нос в чужие опасные тайны, но Федор не смог уйти.
В ящике лежал динамит…
В том мире, где жил Федор, добро должно побеждать без насилия и уж точно без оружия. В его мире людей не должно было разрывать на кровавые ошметки. Не такой он видел справедливость.
– …Ах, вот вы где, Федя! – Сашенька, словно призрак, вступила в столп лунного света. – А я уже начала волноваться.
– Здесь динамит. – Ему хотелось предупредить ее, защитить от происходящего, спасти, если потребуется.
– Я знаю. – Сашенька прошла по лунной дорожке к ящику, замерла, сказала с придыханием: – Какая мощь! Чувствуете, Федя? С такой мощью весь мир будет у наших ног, все враги окажутся повержены!
– Какие враги? – Он не понимал, о чем она говорит. Не хотел понимать. – Это опасно, Александра!
– Да, это опасно! – Она приблизилась с какой-то нечеловеческой стремительностью, впилась в губы жадным поцелуем. – Это смертельно опасно и смертельно прекрасно! Неужели вы не чувствуете?!
Федор чувствовал. В тот же миг почувствовал всю мощь ее безумия и испугался, что через ее отравленный поцелуй тоже может заразиться этой страшной одержимостью. А Сашенька цеплялась за него, оплетала руками, опаляла дыханием – заражала. И он ее оттолкнул. Инстинктивно, не желая дурного, отлепил от себя и вытер об штаны взмокшие ладони.
– Я уйду, – сказал твердо, – мне не нужна такая мощь.
Она не поверила, привстала на цыпочки, заглянула в глаза, а потом захохотала хриплым, прокуренным смехом.
– А некуда вам идти, граф Шумилин, – сказала, отсмеявшись. – Я за вас поручилась.
В тот самый момент Федор понял, что игры в идею, справедливость и равенство кончились, что живым его не отпустят. Возможно, сама же Сашенька и убьет. Ради высшей справедливости. Стало вдруг не страшно, а обидно, что он попался вот так по-глупому, что ходил на ощупь там, где нужно было смотреть в оба. А еще захотелось Сашеньку ударить, но ведь женщин бить нельзя.
Может быть, он бы решился, если бы хриплый Сашенькин смех не потонул в заливистой трели полицейского свистка, если бы в неприметный дом в неприметном переулке не нагрянула облава…
Взяли всех – кого живым, кого мертвым. Сашеньку застрелили прямо у Федора на глазах. Она упала к его ногам и поползла, оставляя за собой кровавый след, а он стоял, онемевший, парализованный, не пытающийся ни бежать, ни объясняться. И даже боль от выкручиваемых за спину рук не привела его в чувство, не выдернула из странного оцепенения.
Так он и жил, в оцепенении, до суда и вынесения приговора. Боролся за всеобщее благоденствие, а сделался бомбистом, государственным преступником. Его, графа Федора Алексеевича Шумилина, приговорили к бессрочной каторге. Не помогли ни отцовские связи, ни матушкины прошения, ни титул. А сам он ни о чем не просил, только у родителей, бабушки и сестры Настасьи прощения и благословения, только перед ними он чувствовал себя виноватым.
Федор считал себя сильным и смелым, думал, что сможет снести любые тяготы. Но оказалось, что и сила его, и смелость – всего лишь иллюзия. Он держался. Когда прощался с родными, даже шутил, уговаривал маму, бабушку и Настю не волноваться, говорил, что в Сибири тоже живут люди, может, даже не хуже, чем в столице. Вот только и мама, и бабушка, и Настя, и уж тем более отец знали, что этапируют его не в ссылку, а на каторгу, что после недавнего убийства государя[5] такие, как он, стали считаться особо опасными преступниками, недостойными снисхождения. Поэтому и плакали по нем, как по покойнику, и сам он с этим уже почти смирился, но глубоко в душе все еще верил, что сдюжит, справится со всеми бедами и этапирования, и каторги.
Не сдюжил… Кандалы стерли кожу в кровь уже в первый день пути. А сколько еще таких дней?! Знающие говорили, что и полгода не предел. А и пускай бы даже подольше! Потому что тюрьма в Каре, по словам все тех же знающих, страшнее ада, перемелет, переварит, выплюнет обглоданные кости, чтобы другим неповадно было царей убивать. Федор и верил, и не верил этим разговорам. Ему-то казалось, что хуже, чем есть, уже и быть не может. А потом перед Пермью от непонятной болезни скончались сразу четыре арестанта, и оставшиеся на собственных горбах по очереди тащили разлагающиеся, смердящие тела, чтобы на этапе сдать их под список. Вот тогда-то Федор понял, что может быть хуже, намного хуже. А в Перми, где их отряду полагалась недельная передышка, решил, что сбежит.
Сбегать пробовали два раза. Троих поймали, еще двоих пристрелили при попытке к бегству. Это был урок, который остальным следовало усвоить. И Федор усвоил. Бежать нужно было не по велению сердца, а с холодным расчетом, лучше бы не в одиночку, а с товарищем. Вот только он никому больше не доверял, боялся, что в отряде есть доносчик. Основания к тому имелись, об этом шептались заключенные на привалах. Люди боялись, страх делал их покорными, а охрану небрежной.
Этой небрежностью, а еще небывалой удачей Федор и воспользовался глухой июльской ночью после одного особо тяжелого перехода, который свалил с ног и заключенных, и охрану. Большую ее часть. В середине ночи началась гроза невиданной силы, когда оглушительный гром и дождь сплошной стеной. Грому Федор радовался так же, как и дождю. Его раскаты заглушили звон кандалов, когда он, дождавшись темного промежутка между почти беспрестанно бьющими молниями, кубарем скатился в глубокий овраг. Жив остался чудом, но сильно расшибся и потерял бесценное время, приходя в чувство после падения. Там, наверху, его, наверное, уже хватились, нужно было бежать.
Бежать не получалось, получалось ползти на четвереньках, в темноте натыкаясь на кусты и деревья, захлебываясь льющейся со склона оврага водой. Где-то поблизости протекала река, Федор слышал шум воды до того, как началась гроза. В реке было его спасение, нужно только избавиться от кандалов.
Камень, удобный для хвата, с острым краем, он подобрал еще во время дневной стоянки, спрятал за пазуху. Только бы выдержал! Камень выдержал, кандалы не сразу, но поддались. Их нужно сбивать правильно, недостаточно просто разбить цепь, потому что немалая тяжесть железа утащит его на дно в тот самый момент, как он окажется в воде. И Федор долбил непослушный металл, сдирал с лодыжек кожу, терял драгоценное время, а когда оковы упали, не сразу поверил своей удаче и едва не совершил непростительную ошибку, едва не оставил кандалы тут же, на земле. Одумался в последний момент, вернулся, сунул в нору между корнями старой лиственницы, прикрыл иглицей и только потом побежал.
Оказалось, он разучился бегать, то и дело сбивался на ставший уже привычным семенящий шаг. Федор бежал и боялся, что направляется не в ту сторону. Гроза из помощницы превратилась во врага. Он не слышал и не видел реки, полагался теперь только на удачу, на то, что дуракам везет. Он ведь самый настоящий дурак и есть, если собственными руками сгубил свое будущее.
Лес оборвался внезапно, когда гроза уже почти стихла. Вековые сосны замерли на краю обрыва, цепляясь корнями за гранитные валуны. И Федор замер, увидел, как далеко внизу шумит и беснуется река, и понял, что не сможет, не найдет в себе смелости прыгнуть.
Так бы он и стоял, борясь с собой и со своим страхом, если бы за спиной не послышались выстрелы. Конвой не стал дожидаться, когда закончится гроза… Одна пуля ударилась в гранитный валун, высекая из него искры, вторая опалила левое плечо. И в этот самый момент вместе со жгучей болью пришла лихая, отчаянная удаль. Она вытеснила страх и толкнула Федора с обрыва.
Вода оказалась твердой, как камень. Федору сначала и показалось, что он упал на камни, а потом его, почти потерявшего сознание, подхватило, закружило, потянуло куда-то. И сопротивляться этому не было никаких сил, а хотелось сдаться и умереть. Вот только тело не желало умирать. Тело цеплялось за жизнь и за несущиеся навстречу камни, обламывало ногти и сдирало остатки шкуры.
Река, протащив его, казалось, несколько верст, выплюнула на колкий каменистый берег и оставила умирать. Наверное, Федор потерял сознание, потому что, когда он открыл глаза, начался рассвет. Он брезжил еще где-то далеко, за лесом, но над притихшей рекой уже стелился густой утренний туман, а в ветвях деревьев звонко чирикали какие-то птахи. Федор лежал неподвижно до самого восхода солнца, не находил в себе сил даже отползти подальше от воды. Лежал и не верил, что выжил, победил в этой почти безнадежной битве с людьми и со стихией. Тело, битое об речные камни, ныло, а кожа горела так, словно его освежевали заживо. Из распоротой щеки текла кровь, окрашивая красным серую гальку. Но рана на руке казалась неопасной.
Он встал, когда понял, что может умереть прямо здесь, на берегу, если не начнет двигаться. Поднялся сначала на четвереньки, потом, придерживаясь за большой валун, на ноги, постоял, прислушиваясь к шуму в голове.
Нужно было уходить. Он и так потерял непростительно много времени. Вряд ли его станут искать живым, но кто знает?..
Федор ушел от реки, и это была его самая большая ошибка. Нельзя было удаляться от воды, добровольно обрекая себя на жажду. Вот только когда он это понял, было уже поздно, попытка вернуться ничего не дала. Лес не отпускал. Густой, первозданный, он обступал со всех сторон, заметал следы, сращивал надломленные Федором ветки, шумел убаюкивающе. Этот вековой лес, как и река, хотел оставить его себе, измотать, извести, а потом попировать на его костях. Лес следил за ним сотнями глаз, дышал в затылок, хватал за ноги корнями, уговаривал прилечь, отдохнуть. Но Федор упрямо брел вперед, спал вполглаза, забравшись на дерево. Ему казалось, что на дереве безопасно. До тех пор, пока он не увидел рысь, крупную, пятнистую, совсем не похожую на безобидную домашнюю кошку. Та рысь оказалась сытой. Повезло. Но в лесу было еще очень много голодного зверья. Федор слышал хруст веток, вздрагивал от мощного рыка, припадал к земле, вжимался в стволы деревьев в попытке слиться с лесом, стать незаметным.
Он перестал бояться и прятаться, когда пришел жар и привел с собой невыносимую жажду. Многочисленные раны загноились. Сначала Федор пытался прикладывать к ним мох, но становилось только хуже. Тело зудело, и от этого зуда не было никакого спасения. А потом он потерял счет дням. Теперь он больше лежал, зарывшись с головой в прошлогоднюю листву, и продвигался вперед только ночью, когда спадала жара, а тело хоть немного слушалось.
Все чаще ему хотелось сдаться на милость леса, но упрямство, единственное, что у него осталось от прежних человеческих чувств, гнало вперед, и лес отступал перед этой одержимостью.
Водой запахло на закате. Федор учуял ее, как кони чуют водопой. И так же, совершенно по-лошадиному, вскинул голову, шумно втянул в себя воздух. Жажда и голод обострили чувства, превратили его из дичи в оголодавшего, потерявшего страх зверя.
К озеру Федор вышел уже ночью, когда вместо беспощадного солнца на небо выкатилась полная луна, залила все холодным светом. В этом свете озеро казалось серебряным. Оно было большое. Нет, оно было огромное! Противоположный берег тонул в темноте, а то, что Федор сначала принял за берег, оказалось островом. Он возвышался над водой громадной каменной глыбой, щетинился уступами, тянулся к ночному небу высокими деревьями. От острова к берегу бежала лунная дорожка, и Федору, ошалевшему от жажды и радости, показалось, что по этой дорожке можно дойти куда угодно, хоть до острова, хоть до звезд. Она была яркой и незыблемой, она манила…
Силы оставили Федора на берегу. В отливающую серебром воду он не вошел, а вполз на животе, отталкиваясь стертыми в кровь ногами, помогая себе распухшими руками. Преодолеть эти несколько метров каменистого пляжа оказались едва ли не самым тяжелым. В какой-то момент Федор испугался, что умрет, так и не напившись. Такая смерть казалась ему жуткой и ужасно несправедливой, и он сцепил зубы и полз, а когда прохладная вода ласково лизнула кончики пальцев, заплакал от облегчения и последним невероятным усилием швырнул непослушное тело в озеро.
Это была самая чистая, самая вкусная вода в его жизни! Это было самое прекрасное из когда-либо виденных им озер! Федор пил, захлебывался, фыркал, снова пил, погружался под воду с головой, наслаждаясь появившейся в теле невесомостью, чувствуя, как уходит вековая усталость и возвращается желание жить. Чудесное лунное озеро возвращало ему то, что казалось навсегда потерянным, и Федор, до этого едва державшийся на ногах, поплыл широкими, страстными гребками.
Озеро пело, вибрировало и звало. Казалось невероятным, что он только сейчас услышал этот зов. Разве можно было не услышать такое чудо?! От острова, теперь Федор видел его отчетливо, как днем, по ровной водной глади расходились круги, словно от брошенного камня. А сам остров вдруг сделался похож на огромную голову всплывающего со дна чудовища. Чудовище зорко следило за пловцом черными провалами глазниц, недовольно ворочалось, и круги на воде все усиливались. Теперь они были похожи на волны, с которыми Федору приходилось бороться, но возвращаться не хотелось, хотелось плыть вперед, к ощетинившемуся каменными шипами проснувшемуся чудовищу. Ведь не просто так оно зовет. Не просто так он столько дней блуждал по тайге и остался жив. Вот ради этого!
Озеро вибрировало все сильнее, вздыбливалось то тут, то там, искрило серебряной змеиной чешуей, дразнило. А остров все никак не приближался, и силы, которых еще мгновение назад было с избытком, вдруг закончились. Руки и ноги налились свинцом, точно на них снова повисли кандалы. Повисли и потянули вниз, под воду. Или не кандалы, а упругие, отливающие серебром кольца обвились вокруг тела, сжали так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Стало страшно. Страхов за свою жизнь Федор пережил немало и со смертью в последнее время ходил рука об руку, но этот страх, сковавший тело и душу серебряной чешуей, был особый, из тех, что не забыть, не вытравить из сердца. Наверное, так себя и чувствует кролик в стальных объятиях удава. Федор и есть глупый доверчивый кролик, и объятия смертельные он ощущает всем телом, а вот удава не видит. Вода вокруг, беспокойная озерная вода – никакого чудовища, а тело криком кричит от ужаса, бьется в невидимых тисках, не хочет умирать. И тишина вокруг как на погосте. Даже плеска волн не слышно. Звезды просыпались с неба в воду, зажгли ее белым огнем, закружились в беззвучном хороводе. Красиво, только умирать все равно придется, хоть со светом, хоть без. И если перестать бороться, а вдохнуть воду полной грудью, все закончится очень быстро. Возможно, одной звездой в хороводе станет больше, и одной неприкаянной душой тоже.
Федор почти сдался, почти смирился, но вместо того, чтобы позволить неведомой силе утащить себя на дно, закричал из последних сил, забился. Тишина отозвалась странным тягучим звуком, завибрировала, как натянутая струна, и невидимые кольца разжались, отпустили, вытолкнули Федора на поверхность, как ненужную соринку. Звезды вернулись на небо, все до единой, и теперь равнодушно наблюдали за Федором сверху. А от острова, прямо по лунной дорожке, кралось еще одно чудовище. Слишком много чудовищ на него одного…
Федор раскинул в стороны руки, закрыл глаза и понял – все, пришел его край. Не так, так этак умирать придется, вернуться обратно на берег не получится. И измученное тело согласилось – не получится, ни до берега, ни до острова ему не доплыть. Жил граф Шумилин романтичным дураком, дураком и умрет, ляжет на озерное дно. Мысль эта больше не пугала, наоборот, подбадривала – ну брось ты уже трепыхаться, человечек, уймись! Федор согласился. И в тот самый момент, когда согласился, ушел под воду…
Не нужно было открывать глаза, нужно было уходить, не оглядываясь, не прощаясь, а он открыл и увидел прямо над собой черную тень. Затухающее сознание встрепенулось, дернулось вверх, волоча Федора за собой. Там, на поверхности, было не чудовище, а лодка. Кто-то на острове услышал его крик и приплыл на помощь. Вот только, наверное, опоздал…
Он умер в тот самый момент, когда в озеро прыгнула гибкая тень, заскользила серебряной змейкой вниз, протянула Федору руки. Так обидно…
После смерти Федор попал в преисподнюю. Нестерпимый жар выпарил воду в озере, всю, до последней капли. И обнажившееся дно раскалилось едва ли не докрасна. Оно было похоже на кладбище – это мертвое дно мертвого озера. Федор видел остовы затонувших в незапамятные времена кораблей и лодок, видел изъеденные рыбами и временем человеческие останки. Их было особенно много, этими мертвыми людьми можно было заселить целую деревню. Они следили за Федором через черные провалы глазниц, недобро скалились щербатыми ртами. Радовались новому товарищу?
А остров, тот, что раньше возвышался над водой лишь малой своею частью, теперь весь был как на ладони – от массивного основания до узкой, похожей на хребет реликтового змея, надводной части. Остров тоже был мертвый. Некогда крепкие вековые сосны высохли и причудливо изогнулись, напоминая гигантские ребра. У основания острова, который теперь казался горой, зияла черная дыра – идеально круглая, идеально ровная, с отполированными краями, похожая на вход в огромную нору. Тот, кто прятался в этой норе, был стар, как мир. А может, он и вовсе не принадлежал этому миру. Может, черная дыра вела не в нору, а в такие дали, о которых и подумать страшно. Федору не хотелось этого знать. Даже мертвый, он продолжал панически бояться того, кто может выйти – или выползти? – из преисподней. А он выползет. Непременно выползет, чтобы выяснить, что же такое случилось с его царством. И увидит Федора…
Дно под ногами вздрогнуло и завибрировало, пошло глубокими трещинами, из которых повалил не то дым, не то пар. И в этом зыбком мареве казалось, что мертвые обитатели озера возвращаются к страшной, неправильной жизни, поднимаются на ноги, собираются вокруг Федора в хоровод. Хоровод из звезд нравился ему куда больше, вот только небо и звезды от него отвернулись, а озеро распахнуло ему свои страшные объятия и преподнесло дары щедрые, но такие бесполезные по ту сторону жизни. Почерневший от времени, но еще крепкий сундук манил Федора диковинными украшениями, сыпал к ногам червонцы. Он поднял один, сунул в карман, стер со лба испарину.
Земля под ногами снова вздрогнула, на сей раз гораздо сильнее, а потом от самых недр, из черной, круглой дыры послышался звук, от которого захотелось умереть во второй раз. Федор вжался спиной в валун, зажмурился. Валун дрожал, и дрожь эта передавалась костям, заставляла зубы отбивать дробь. Гул усиливался, он был похож одновременно на свист и на скрежет, словно железные чешуи терлись о камень, высекали искры, полировали до зеркального блеска. Слышать этот звук не было никаких сил, вместе с дрожью он проникал в тело через кости, и было бесполезно затыкать уши. А от мысли, что источник этого жуткого гула уже близко, волосы на голове шевелились и сухо, по-костяному, пощелкивали. Федор не выдержал и закричал. Оказывается, мертвые тоже могут кричать.
– …Да тише ты, окаянный, не ори! – На лоб легло что-то твердое, шершавое, как сосновая ветка, надавило, не давая подняться, впечатало в валун. Мертвый мир заговорил с ним скрипучим стариковским голосом. – Видишь, Айви. Он его крутит, косточки перемалывает. Не жилец он, зря не дала утонуть.
Шершавое и твердое со лба исчезло, а его место заняло мягкое и прохладное, и в опаленное горло полилось что-то горькое. Федор застонал, только на сей раз не от боли и жара, а от облегчения, от осознания, что он не умер. Может, болтается где-то между жизнью и смертью, но не умер.
– А еще и чужак, – продолжал брюзжать невидимый старик. – Посмотри, на ногах следы от кандалов. Что нам с ним таким делать, а? Лучше бы помер. И озеро бы свое получило, и он бы отмучился. Ну что ты смотришь на меня так? Что головой качаешь? Вот характер! Что делать-то с ним теперь?
Старик, казалось, разговаривал сам с собой. Никто ему не отвечал, не отзывался. Но по волосам Федора гладила рука по-девичьи мягкая и ласковая. Айви… Имя какое необычное! Увидеть бы, хоть одним глазком глянуть.
Вот только открыть глаза не получилось, в беспомощное тело снова прокралась дрожь, скрутила судорогой, выгнула дугой, а потом опять швырнула на дно мертвого озера, прямо на сундук с золотом. И кто-то невидимый, очень старый и очень страшный, следил за Федором из черной норы, а мертвецы в истлевших одеждах водили хороводы и перебирали сгнившие снасти.
– …Плохая затея, Айви. – Все тот же стариковский голос, только злости в нем прибавилось. – Отдай его мне, если сама не можешь. Да ты не маши руками, не маши! Он не будет мучиться, обещаю. Выпьет отвар из чертова корня и уснет. Да ты посмотри на него, неужели сама не видишь, что он не жилец?
Голос старик дребезжал, набирался силы, проникал на дно мертвого озера, распугивал мертвецов, тянул Федора на поверхность к оранжевому свету. И кто-то еще тянул, только ласково и бережно, пробегал тонкими пальцами по лицу, успокаивал жар. Айви… Имя какое красивое.
– …Не смей! Я запрещаю! – А старик злился все сильнее. – Не трать себя на всяких… чужаков. Силу свою почем зря не раздаривай. Ну и что, что время подходящее, и луна скоро на сход пойдет? Скоро – это не сейчас. Ты мала еще, у тебя силы нет даже той, что у матери твоей была. А станешь разбрасываться, ничего не останется. Как ты будешь без силы? Как ты его усмиришь? Его лаской не остановишь, он силу чует, только силу понимает.
Тонкие пальчики гладили по голове, разбирали спутанные волосы на пряди, примиряли со словами старика.
– А я не вечный. Придет время, озеро и меня позовет. Ты одна останешься. И что ты одна сможешь? Ни его удержать не сможешь, ни людей. А люди жестокие, Айви! Все жестокие: и свои, и чужие. Свои порой еще больнее, чем чужие, сделать могут. И не плачь, всех не нажалеешься. А этот каторжанин не жилец, озеро его не отпустит…
Не соврал злой старик – озеро не отпускало. Хоть Федор и пытался, карабкался по склону, но неизменно срывался вниз, расшибался об острые камни, слышал, как хрустят его и чужие кости, чувствовал дрожь земли и знал уже наверняка, что у того, кто следит за ним из темноты, скоро закончится терпение, и он выйдет – или выползет? – из своей пещеры. Ждать осталось недолго. Если озеро не смилостивится, не отпустит, настанет конец. Теперь уже навсегда.
– …Ты видишь? Видишь? Не получается у тебя ничего, не отпускает он его. И луна какая, ты посмотри! Лучше отдай, не гневи духов. Его не гневи! Ну что тебе в этом чужаке? Он мертвец уже. Тело здесь, а душа в Нижнем мире. Кому нужно тело без души? Послушай меня, Айви, не упрямься. Все равно он мертвец.
Федор и сам понимал, что мертвец, ощущал, как ниточка, связывающая его с миром живых, истончается с каждым вдохом. И когда она оборвется, тот, кто прячется в темноте, выйдет на охоту. Уже скоро, вдох – выдох… И луна над мертвым озером встает большая, полная. Пришло время…
Застывший воздух вздрогнул от пронзительного звука, не то скрежета, не то свиста. И земля тоже вздрогнула, а вместе с нею Федор и остальные мертвецы. А в кромешной темноте пещеры зажглись два желтых огня. Федор мог бы бороться со страхом, но он не мог противиться зову. Тому самому, который уже слышал однажды. Зов делал его счастливым и покорным, тянул к норе, словно на аркане. И мертвецы, все до единого, встали, уставились невидящими взглядами на желтые огни. Они были похожи на мертвую армию, послушную и равнодушную одновременно. Очень скоро и Федор станет частью этой армии, надо лишь войти в пещеру.
И он шел. Брел, медленно переставляя ноги, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, до тех пор, пока не услышал свирель. Ее слабый голос приглушил зов, ослабил невидимый аркан, а свет желтых огней, кажется, стал чуть слабее.
Если бы в Нижнем мире нашлось место надежде, она звучала бы как свирель, она была бы похожа на быстрокрылую ласточку. Вот на ту, что кружится в черном небе и медленно, по спирали, спускается на дно мертвого озера. Птицам нет места на озере, но это совершенно особенная птица…
Она упала на землю между пещерой и Федором, ударилась о черный камень с такой силой, что Федор вздрогнул. Острокрылые ласточки не должны умирать, разбиваясь о камни, они должны парить в небе и дарить надежду. Он бросился вперед, разрывая невидимый аркан, стирая морок, бросился спасать ласточку, а увидел девушку.
Она лежала на черном камне, как крылья, раскинув в стороны руки. Глаза ее были закрыты, и Федор не знал, живая она или мертвая. Знал только, что красивая. Красивая какой-то непривычной, дикой красотой. Высокая, тонкая, с четко очерченными скулами, с вздернутыми к вискам уголками глаз, с волосами цвета ласточкина крыла и белоснежной седой прядью, вплетенной в толстую косу. Он хотел дотронуться до фарфоровой щеки, а коснулся кончика косы, и ему показалось, что под рукой не девичьи волосы, а птичье перо – мягкое и шелковистое.
А она открыла глаза. Как в сказке спящая красавица. Вот только целовать не пришлось. У нее были удивительные глаза. Не голубые и не серые, а цвета расплавленного серебра. И ресницы длинные-длинные, с серебринкой, словно инеем припорошенные. Она смотрела на Федора своими серебряными глазами и улыбалась так, будто давно знала, будто одного его и хотела видеть.
– Я тебя нашла, – сказала и соскользнула с камня, одернула расшитое белое платье, притопнула босыми ногами и рассмеялась. – У меня получилось! А дед говорил, что я слабая, что мне нельзя в Нижний мир.
От нее шел свет, ровный серебряный свет, как от луны. Только в отличие от луны в ее лучах можно было греться. Федор кожей чувствовал это тепло. И мертвецы тоже почувствовали, зашатались, как тростник на ветру, потянулись к ней, нарушая строгие армейские ряды. Федор испугался, что они ее обидят, погасят этот спасительный свет. Он встал между нею и мертвецами, заслонил собой, приготовился защищать.
– Не надо. – Она положила узкую ладошку на его плечо, на запястье звякнули серебряные браслеты. – Они для меня неопасны. – А потом, словно вспомнив что-то, добавила: – Я Айви.
Вот она, значит, какая! Девушка, нырнувшая за ним в озеро, а потом и в Нижний мир. Смелая и очень красивая.
– А ты? – Она смотрела ему прямо в глаза, смело, не отводя взгляда. – Ты кто?
– Я Федор. – Собственное имя показалось ему грубым и некрасивым, а Айви улыбнулась. Наверное, ей понравилось.
– Это хорошо, – сказала она. – Когда знаешь имя, легче найти нить.
– Какую нить?
– Которая приведет к человеку. Без имени очень тяжело. Я долго тебя искала, Федор. Чуть не опоздала.
И словно в подтверждение ее слов камни под ногами вздрогнули, Айви швырнуло на Федора, и он поймал, удержал ее от падения. А мертвецы не удержались, просыпались грудой костей, покатились под ноги скалящимися черепами.
– Тебе нужно уходить. – Айви не спешила высвободиться из его объятий, и Федор чувствовал себя самым счастливым человеком в преисподней. До тех пор, пока снова не услышал зов…
Айви его тоже услышала, вздрогнула, вытянулась в струну, а потом решительно оттолкнула руки Федора. Лицо ее сделалось сосредоточенным, заострилось, теряя девичьи округлости.
– Он зовет, – сказала она шепотом. – Хорошо, что я уже здесь.
Нет, это было плохо. Ужасно плохо! Хрупкой ласточке не выстоять против того, кто прячется в темноте.
– Уходи! – Федор сжал ее запястья. – Улетай отсюда, пока не поздно!
Она посмотрела удивленно и, кажется, с жалостью, а потом улыбнулась, сказала успокаивающе:
– Он меня не обидит. Он меня чувствует, знает, что в моих жилах течет серебро. Видишь? – Она взмахнула рукой, и с кончиков ее пальцев сорвались серебряные искры. – Красиво, правда? Только в Нижнем мире они видны. Наверху очень редко. Наверху все гораздо сложнее.
– Кто он? – Зов усиливался, противиться ему стало почти невозможно.
– Он был здесь всегда. Или не здесь. – Айви пожала плечами. – Он очень старый и очень усталый. А еще голодный. И если злится, становится очень опасным. Мой род с ним договаривается уже много-много лет назад. И я договорюсь! – Она вздернула подбородок с совершенно детской решимостью. – А потом заберу тебя в Верхний мир. Душа не должна долго оставаться без тела, она может заблудиться.
– Не ходи! – Получилось жалобно. Федор не знал, как можно удержать быстрокрылую ласточку.
– Я не боюсь. – А ведь боялась. И серебро ее глаз потемнело, сделалось почти черненым. – И ты не бойся, Федор. Я тебя не брошу.
Быстрым движением Айви распустила косу, дернула себя сначала за черную, потом за белую прядь, и на смуглую ладошку легло два пера – белое и черное. Черным она обвела круг вокруг Федора, и зов тут же ослаб, стал едва слышным. А белое вложила в руку, сказала торопливо:
– Оно тебя выведет, если что… – И не договорила.
– Если что? – Федор дернулся за ней, но очерченный черным пером круг не пустил. – Айви! – Его отчаянный крик отразился от невидимой преграды, умер, едва родившись.
– Если я не вернусь, просто подбрось перо в воздух. – Айви улыбнулась беспечно, но кого может обмануть такая беспечность?..
Она шла к норе медленными шагами, старательно обходя разбросанные повсюду кости. Ее черные волосы трепал призрачный ветер, превращая в ласточкины крылья. А Федор в бессилии бился о невидимую стену. Огни в пещере разгорались все сильнее и сильнее, словно в ее черном нутре кто-то разложил два огромных костра. Вот только Федор знал, что это не костры, а глаза – огромные, нездешние. Они погасли, как только Айви шагнула в пещеру. Нижний мир и мертвое озеро погрузились в темноту и тишину, затаились, отсчитывая мгновения. Или часы. А может, и вовсе века. Время здесь не имело значения. Впрочем, как и все остальное.
Федор ждал, потому что ничего другого ему не оставалось, потому что Айви велела ему ждать, но все равно упустил тот миг, когда огни в пещере снова зажглись. Теперь это был не голодный желтый огонь, он светился ровным серебряным светом, а зов, едва пробивающийся через очерченный круг, превратился в сытое урчание. Вот только Айви все не выходила.
Она появилась, когда Федор потерял надежду. Не вышла, а выползла из норы. Лицо ее занавешивали волосы, совершенно седые… Она замерла на черном камне не шустрой ласточкой, а уснувшей ящеркой. Или мертвой…
Федор проломил невидимую стену. Сам не понял, как у него это вышло, просто буром попер вперед и почувствовал, что его больше ничто не держит. К норе он бежал целую вечность, как в дурном сне. А добежав до неподвижного тела, упал, не находя в себе сил убрать с ее лица седые волосы.
Айви сделала это сама, улыбнулась беспомощной старушечьей улыбкой, прошептала:
– Ну вот, я же говорила, у меня получится.
У нее получилось, вот только какую цену она заплатила? Выгорела до дна? Или позволила неведомой желтоглазой твари выпить себя?
– Я попробую. – Айви взмахнула рукой, но с кончиков ее пальцев вместо серебряных искр сорвался серый пепел. – Не получается. – По ввалившимся щекам покатились слезы. Они с шипением падали на черный камень и испарялись. – Дед был прав, я слабая и глупая.
– Ты умная и сильная! – Федор уже ненавидел ее деда. И себя он тоже ненавидел. – И мы уйдем отсюда. Где твой Верхний мир?
– Наверху. – Она улыбнулась и закрыла глаза, черные, как прогоревшие угли.
– Раз наверху, значит, пойдем наверх!
Тело Айви было невесомым, словно он нес на руках не женщину, а ласточку. Федор уходил от норы, не оборачиваясь, не чувствуя ничего, кроме лютой ненависти к Желтоглазому и решимости любой ценой вытащить себя и Айви из этого гиблого мира.
И мир отзывался на его решимость, оживал и приходил в движение. Между камнями вдруг забили ключи, вода хлынула из трещин, стремительно заполняя все пустоты. Сначала она доходила Федору до щиколоток, потом до коленей, а когда дошла до пояса, вымочила длинные волосы Айви, он понял, что утонет сам и погубит ее. Он карабкался вверх по крутому склону, пытаясь не сорваться и не уронить Айви, когда ладонь кольнуло. Белое ласточкино перо, проводник в Верхний мир. Как же он забыл?..
Айви сказала, подбрось перышко. Федор подбросил.
Перышко вспорхнуло, подхваченное невесть откуда взявшимся ветром, но далеко не улетело, покружило в воздухе и опустилось на воду белой лодкой. Федор переложил в лодку Айви, забрался сам. Он уже ничему не удивлялся, устал удивляться. Он лишь молился, чтобы Айви дотянула до Верхнего мира, не умерла у него на руках.
А вода прибывала, поднимала лодку все выше, все дальше от усеянного костями дна. Вода бурлила и злилась, закручивалась в водовороты вокруг остовов мертвых кораблей, разбивалась о каменную броню острова, наполняла чашу озера до тех пор, пока в мире – Верхнем ли, Нижнем ли – не наступила кромешная темнота. И в темноте этой лодку закружило волчком. Федор изо всех сил вцепился в ее борта, но все равно упал и падал долго-долго, пока верчение не прекратилось, пока с неба не сдернули черный полог.
Они с Айви лежали на дне лодки, не белоснежной, а самой обычной, почерневшей от времени и воды. Айви спала, свернувшись калачиком. Федору хотелось верить, что это сон. Полная луна серебрила ее длинные волосы, и он никак не мог понять, черные они сейчас или седые. И платье ее из белого сделалось серым, подпоясанным тонким кожаным ремешком. А ноги были босые, как и в Нижнем мире, там, где она могла превращаться в ласточку.
Федор, помогая себе руками, сел. Тело тут же отозвалось болью. Болело все, что может болеть, раны на задубевшей, почерневшей коже выглядели так, словно он получил их только вчера. Но о себе он не думал, он думал об Айви.
Ее волосы и в самом деле были седыми – белыми как лунь. Но жилка на тонкой шее билась ровно и размеренно, и длинные ресницы вздрагивали, словно она видела сон. Какие сны снятся ласточкам?
Федор не стал ее будить, взял со дна лодки весло, опустил в воду. До острова было далеко. Во всяком случае, так ему казалось. В том, что плыть нужно не к берегу, а к острову, он почему-то был совершенно уверен. Он даже знал, с какой стороны лучше причалить, помнил рельеф дна, помнил все его впадины и возвышенности и то место, где черная дыра открывала дверь в другие миры.
Все это следовало забыть, так разумнее и безопаснее. Вот только Федор знал – забыть не получится. Нижний мир выпустил свою жертву, но не отпустил ее далеко, приковал ко дну озера невидимой цепью.
А в Верхнем мире царили тишина и безветрие. Водная гладь казалась похожа на гигантское зеркало. Счастливчик тот, кто не знает, что скрывается под ним. Федор сделал гребок, мышцы отозвались болью, кожа на ладонях закровоточила. Айви оказалась права: телу без души плохо, оно болеет и дряхлеет, теряет жизненные силы. Но деваться некуда, нужно грести, нужно отвезти Айви на остров к деду. Это такая мелочь по сравнению с тем, что она сделала для него. И Федор греб, сцепив зубы, смахивая с лица соленые капли не то пота, не то слез, сражаясь с водой, которая вдруг сделалась вязкой, как патока, следя за тем, чтобы не сбиться с курса, потому что лодку все время сносило в сторону от острова. Его упрямство и решимость были вознаграждены. Лодка наконец ткнулась острым носом в каменистый берег.
На берегу стоял старик, высокий, худой, узколицый, седовласый. Федор узнал его, хотя до этого ни разу не видел, а старик молчал. Ноги подкосились уже на берегу. Федор упал коленями на мелкую гальку, замотал головой, борясь с нахлынувшей дурнотой. Он, когда-то молодой и крепкий, сейчас был слабее младенца. И если бы тот мрачный, неприветливый старик решил столкнуть его в воду, утонул бы, как беспомощный кутенок. А старику хотелось, Федор видел это жгучее желание в блеске его черных глаз, в нервных подергиваниях пальцев. Старик ненавидел незваного гостя и желал ему смерти. Но не убил, прошел мимо Федора к лодке, подхватил Айви на руки и по извилистой тропе пошагал в глубь острова. Он ступал упруго, совершенно не сутулясь под тяжестью своей ноши, и со спины был больше похож на молодого человека, чем на старика. Когда он скрылся из виду, Федор лег на землю и закрыл глаза. Старик поможет Айви, а больше пока ничего не нужно. Только бы с ней все было хорошо. Он так и уснул на берегу, кажется, в тот самый момент, как закрыл глаза.
Сон был темный, как безлунная ночь. В темноте этой хищно светились желтым два огромных глаза, смотрели, не мигая, следили. И от этого немигающего взгляда по хребту полз холодок, и пальцы на ногах поджимались от страха.
Из сна Федора выдернули грубо – тычком под ребра, но даже такому пробуждению он был рад. Старик стоял в двух шагах от него, и в наползающем с озера утреннем тумане походил на призрака.
– Вставай, – не сказал, а прокаркал.
Федор попытался встать. Получилось не сразу, но старик даже не подумал ему помочь. Он стоял, скрестив руки на груди, а когда Федор все-таки поднялся на ноги, коротко бросил:
– Пойдем.
И пошел, не оглядываясь, но дожидаясь, широким, стремительным шагом.
Федор двинулся следом. Получалось медленно, от слабости его шатало из стороны в сторону, тропинка перед глазами двоилась и иногда и вовсе уходила из-под ног. Тогда Федор падал, на коленях пережидал дурноту и снова поднимался. Старика он больше не видел, но тропинка все равно вывела его к большому и приземистому деревянному дому. Перед домом сушились сети, на поленнице дров дремал рыжий кот, в пыли копошились куры, откуда-то издалека доносилось блеяние. Картинка была бы идилличной, если бы не грызущая Федора тревога. Он не видел Айви.
На этом острове Федор был чужаком, незваным гостем, потому в дом заходить не стал, присел на старый колун, уперся дрожащими руками в колени, закрыл глаза. Он сидел недвижимо и, кажется, задремал, когда скрипнули дверные петли. Из дома вышел старик с глубокой глиняной миской в руках. От миски шел горячий пар и мясной дух, такой упоительно вкусный, что закружилась голова. Федор был голоден. Чертовски голоден! Желудок завыл, пошел голодной судорогой.
– Ешь! – Старик сунул ему в руки миску и большую краюху хлеба. И в ту же секунду Федор забыл обо всем на свете. Сейчас он мог думать только о еде. Он ел жадно, не дожидаясь, когда похлебка остынет, обжигаясь и фыркая от удовольствия. Он вымакал остатки похлебки хлебом, облизал пальцы. Как дикарь, а не цивилизованный человек. Но сейчас ему не было дела до цивилизации, сейчас его вели примитивные звериные инстинкты. И он по-прежнему был голоден.
– Хватит. – Старик словно прочел его мысли. Впрочем, все мысли были сейчас написаны на лице Федора. – Нельзя тебе много.
– Можно. – Он вцепился в миску, не в силах с ней расстаться. – Еще немного. Пожалуйста…
– Нет. – В голосе старика не было сочувствия, в нем вообще не было никаких эмоций.
– Где Айви?
– Вспомнил?
– Я и не забывал.
Федор врал, в тот момент, как управление телом перехватил зверь, он забыл обо всем, даже об Айви.
– Лучше бы она тебя забыла. – Все-таки старик умел читать мысли. – С чужаками приходит беда.
Тут он был прав, с Федором в самом деле пришла беда. Беда выбелила волосы Айви, выпила из нее все силы.
– Я не знал, что она сделает.
– А я знал. – Старик чуть заметно качнул головой. – И все равно позволил.
– Она поправится?
– Не знаю. Слишком мало серебра в ней осталось, слишком мало света. Ей нельзя было спускаться. Молодая еще, неопытная. Если бы не ты… – Старик зыркнул на гостя и тут же отвел взгляд, сказал едва слышно: – Лучше бы тебе было умереть.
Федор и сам уже начинал так думать. Но ведь не умер же! Сколько раз смерть брала его за руку, он уже и со счета сбился. А старик вдруг шагнул в его сторону, с силой сжал Федорово запястье, острием ножа чиркнул по ладони и подставил под густую кровь ту самую миску, из которой ел гость.
– Не дергайся и молчи. – Он сжимал руку стальной хваткой, а острие ножа теперь прижимал к горлу. Тут и захочешь, а не дернешься.
И Федор не шевелился, завороженно наблюдал, как кровь рисует на дне миски странные узоры. Старик тоже наблюдал, и лицо его делалось все темнее, а острие ножа все глубже впивалось в кожу. Что он там видел, на дне миски? Ведь точно что-то видел.
Наконец старик убрал нож, Федору показалось, что с большой неохотой, кровь из миски выплеснул прямо на пыльную землю и, не говоря больше ни слова, направился к дому.
Его не было долго, кровь в ране уже успела свернуться, а сама рана – затянуться. Хотя, конечно, быть такого не могло. Все это мерещилось из-за слабости.
Старик вышел во двор все с той же миской в руках, теперь в ней плескалась какая-то мутная, дурно пахнущая жижа.
– Пей! – велел он и сунул миску Федору. И тот послушно выпил, все, до последней капли.
Зелье подействовало почти мгновенно. Федора будто накрыло легким пуховым одеялом, ноющее тело онемело.
– Иди спать, – сказал старик и махнул рукой не в сторону дома, а в сторону сарая.
Федор уснул бы прямо во дворе, так ему хотелось лечь. Но сарай с душистым сеном показался ему царским ложем, и силы воли все-таки хватило, чтобы спросить:
– С Айви ведь все будет хорошо?
Прежде чем ответить, старик окинул гостя долгим взглядом, а потом сказал:
– Она выживет, если ты спрашиваешь об этом.
В его голосе больше не было ненависти – одна лишь непонятная горечь. Но из сказанного Федор понял главное – с Айви все будет в порядке, встреча с Желтоглазым не стала для нее фатальной. Да и был ли Желтоглазый на самом деле? Существует ли Нижний мир? Или все это лишь плод воспаленного воображения?
Додумать до конца эту мысль Федор не успел, провалился в сон, как в темную, бездонную яму, полную желтых огней. Это был тяжелый, засасывающий кошмар. Он не хотел отпускать Федора из своих сетей, а если и удавалось вырваться, то ненадолго, только чтобы поесть, выпить горькую жижу, спросить старика об Айви и снова захлебнуться не то сновидениями, не то воспоминаниями.
Этот сон был особенный, хотя начинался, как обычно, – с обнаженного, усеянного костьми озерного дна. Во сне Федор сидел на плоском камне и глядел в темное небо, когда почувствовал легкое, едва ощутимое прикосновение. За его спиной стояла Айви. Стояла и улыбалась. Ее волосы были заплетены в толстую косу, а глаза снова светились живым серебром.
– Видишь, я же говорила, все будет хорошо. – Она погладила Федора по щеке, и он не удержался, поцеловал узкую ладошку.
Любая другая смутилась бы, отдернула руку, а Айви лишь засмеялась звонким колокольчиком, и от ее смеха неподвижный воздух Нижнего мира дрогнул и пошел рябью. Федор вдруг испугался, что Желтоглазый вернется.
– Он теперь долго не вернется. – У Айви был тот же дар, что и у ее деда, она умела читать мысли. – Ему пока достаточно.
– Чего?
– Всего. – Она пожала плечиками, словно они сейчас говорили о чем-то совсем незначительном. – Мы с ним договорились.
Федор хотел спросить, как Айви договорилась с Желтоглазым, но не смог, побоялся узнать правду.
– Он… уполз? Ушел насовсем? – спросил он вместо этого.
– Нет. Ему нельзя уходить насовсем.
– Почему?
– Потому что он страж. – Айви раскрыла ладошку, и Федор увидел маленькую серебряную змейку с красными рубинами глаз. – Он на своем месте.
– И что он сторожит? – Федор оглянулся на нору.
– Я не знаю. – Айви полюбовалась змейкой и сжала руку в кулак. – Я только знаю, что так должно быть, что это правильно.
– А они? – Федор кивнул на мертвецов, которые медленно собирались из костей и, казалось, жадно прислушивались к их разговору. Он уже почти перестал их бояться, привык.
– А они плата. За все нужно платить. Стражу нужны жертвы. Так было испокон веков. Дед говорит – малая кровь, чтобы не допустить большого кровопролития. Дед понимает кровь. – Айви задумчиво нахмурилась. – Видит по крови будущее человека.
– Мое увидел. – Федор вспомнил миску, наполненную его кровью.
– Что он увидел? – Айви смотрела очень внимательно: – Что он тебе сказал?
– Ничего. Просто вылил кровь на землю и ушел.
– Кровь нужно выливать в озеро. – Айви казалась удивленной. – Кровь – это тоже жертва. – Она уселась на камень рядом с Федором, подтянула к подбородку коленки, а потом сказала едва слышно: – Вы теперь связаны.
– Кто?
– Ты и Нижний мир. Дедушка был прав. У меня хватило сил, чтобы не отдать тебя ему, но не хватило опыта, чтобы разорвать связь.
– Ему – это Желтоглазому?
Айви не ответила. Ответ и так был очевиден.
– Но когда-нибудь я пойму, что нужно сделать. Серебро подскажет. – Она снова полюбовалась змейкой, искоса посмотрела на Федора. – А пока тебе придется вот так…
– Как – так?
– Во сне возвращаться сюда. – Она погладила камень, на котором сидела. – Это связь, то, с чем я ничего не могу поделать.
– Я переживу. – Мертвое озеро больше не казалось Федору таким уж страшным. – Человек ко всему привыкает, Айви. – Ему нравилось, как звучит ее имя. И сама она ему очень нравилась. Вот такая, босая, с заплетенными в косу волосами, с серебряными глазами. – Как ты себя чувствуешь?
Она взмахнула рукой, словно этот вопрос не имел никакого значения, словно его судьба волновала ее куда сильнее, чем собственная.
– Здесь не так уж и плохо. – Федору захотелось ее утешить.
– Здесь может быть по-разному. И это, – она снова похлопала ладошкой по камню, а мертвецы согласно закивали, – это тоже жизнь, только другая.
– Я справлюсь. – Он не удержался, потрогал ее за кончик белой косы, а Айви вдруг смутилась, залилась краской.
– Некрасивая, да?
– Очень красивая! У тебя волосы теперь серебряные. Как глаза.
– И глаза тоже некрасивые. Ни у кого нет таких глаз. Это как… – Айви задумалась, – как клеймо. Чтобы все знали, из какого я рода. Чтобы боялись.
– Я не боюсь. – Федор выпустил косу, но лишь затем, чтобы взять Айви за руку. – И мне кажется, что ты очень красивая.
– Потому что ты чужак. Чужаки не боятся. – А руку она не забрала, и сейчас, в этот миг, Федору казалось, что он может сидеть вот так вечно. – Только чужаки и не боятся. – Она вздохнула, а потом спрыгнула с камня и сказала нарочито весело: – А теперь пойдем! Хватит тут сидеть!
Взмаха ресниц хватило, чтобы девушка превратилась в ласточку и взвилась вверх, в небо. И Федор тоже взвился, словно его связывала с Айви невидимая нить…
Федор очнулся в сарае, в ворохе душистого сена и не сразу понял, где он. Сквозь щели в стенах просачивались яркие лучи, рассыпались по земляному полу солнечными зайчиками. Айви сидела рядом. Так же, как во сне, подтянув коленки к подбородку. Во взгляде ее была настороженность.
– Айви. – Федор сел, и впервые за долгое время его тело не отозвалось болью. – С тобой все хорошо?
Она ничего не ответила, только улыбнулась как-то неуверенно и вскочила на ноги, словно боялась, что Федору захочется до нее дотронуться.
Ему и хотелось! А еще хотелось рассказать о своих снах, узнать, что же из увиденного правда. А девушка пятилась от него, до тех пор, пока не уперлась спиной в дверь.
– Айви, это же я, Федор. – Из Нижнего мира он вынес не только страшные воспоминания, но и знание, что имя – это очень важно. Может, она забыла? – Мы разговаривали с тобой только что. Помнишь?
Она кивнула, соглашаясь. От сердца отлегло. Федор сделал шаг, но Айви вытянула перед собой руки, словно защищаясь, очерчивая вокруг себя невидимую границу. Такую же границу, которую она очертила вокруг Федора в Нижнем мире. Это было странно и неправильно. Это не совпадало с тем, что он знал и видел раньше.
– Не бойся, я тебя не обижу, – сказал он на всякий случай, хотя и без слов ясно, что Айви он не обидит никогда в жизни, даже в мыслях.
Она хотела что-то сказать, подалась вперед и руки опустила, убирая возведенную стену, но в этот момент дверь сарая распахнулась. В столпе яркого солнечного света старик казался выше и крепче. В руке его был посох, и Федор как-то сразу понял, что это не опора, а оружие. Очень опасное оружие. Айви посмотрела на деда с облегчением, как на спасителя, и выскочила из сарая. Федор и старик остались наедине в гробовой тишине. В этой тишине не было ничего хорошего, в ней слышались грозовые раскаты.
– Обидишь Айви – убью. – Старик заговорил первым, и Федор ему поверил – убьет, перешибет хребет вот этим самым посохом.
– Я никогда не обижу Айви. – Он старался говорить медленно и твердо, чтобы старик раз и навсегда понял, что такое невозможно. Ни в этом мире, ни в Нижнем. Ни в одном из существующих миров!
В черных глазах промелькнули серебряные молнии, густые брови сошлись на переносице, а грозовые раскаты сделались явственнее.
– Я не знаю, что вы там такое увидели в моей крови, но я скорее умру, чем обижу вашу внучку. И другим не позволю. – Федор говорил и знал, что так оно и будет, в его пустой и никчемной жизни появился наконец смысл. – И она это знает. Не верите, спросите – она скажет.
– Она не скажет. – Старик оперся на посох жестом очень уставшего человека. – Она с детства немая. Слишком рано увидела Стража. Он позвал ее, а я не углядел.
– Но я разговаривал с ней только что! – Федор протестующе мотнул головой.
– Где? – Старик буравил его взглядом. – В каком из миров? В том, из которого она тебя вытащила?
– Да.
– Там она болтушка. – Федору показалось, что на каменном лице старика промелькнула улыбка. – Там у нее даже есть крылья.
– Ласточка. – Федор тоже улыбнулся.
– Ласточка, – согласился старик. – Там она сильная, а здесь, – он ткнул посохом в земляной пол сарая, – наивная и беспомощная, как дитя. Ты меня понял, чужак?
– Федор. – Кулаки зачесались. Несмотря на грозный вид посоха. – Меня зовут Федор, и я никогда не причиню вреда Айви.
– Причинишь, – сказал старик после долгого молчания, и в скрипучем голосе его послышалась горечь. – Так всегда бывает. Любой из нас становится проклятьем для любой из них. Серебряная жила жестока к своим дочерям. Особенно к тем, в которых проснулось серебро.
Он ничего не понимал, но старик никогда не говорил так много и так долго, поэтому Федор молчал, слушал.
– Аким Петрович, – сказал вдруг старик.
– Простите…
– Имя мое Аким Петрович. Хватит уже меня стариком называть.
– Я не… – Федор осекся.
– Даже в мыслях. – Старик… Аким Петрович огладил косматую бороду, и Федору снова почудилась усмешка. Скорее всего, почудилась, потому что седые брови собеседника снова сошлись на переносице.
– Она очень стесняется своей немоты и цвета глаз. Ты первый чужак, с которым она заговорила, пусть даже и в Нижнем мире. Пожалела она тебя. Жалостливая больно. И если ты только посмеешь, – посох многозначительно качнулся, – если только подашь вид, что тебе противно…
– Мне не противно! – Старших нельзя перебивать, но Федор все равно перебил, не выдержал. – Мне все нравится… – сказал и смущенно замолчал, испугался, что сказал слишком много.
– Это хорошо. – Аким Петрович кивнул. – Но руки распускать не смей. – Из рукава его рубахи выглянул и тут же исчез уже знакомый Федору нож. – Ты на Стражевом Камне случайный гость, а я здесь всему хозяин и голова. Моя воля – и отправишься в Нижний мир навсегда. Озеро примет, не сомневайся. Понял ты меня, Федор?
– Понял. Стражевой Камень – это остров так называется?
Старик молча кивнул.
– А озеро?
– А озеро, стало быть, Стражевое. Объяснить почему или сам догадаешься?
Федору хотелось получить объяснения по многим вопросам, но не весть откуда взявшимся чутьем он знал: Аким Петрович больше ничего не расскажет. Не сейчас.
– Не нужно. – Он мотнул головой.
– Тогда пойдем есть. – Старик пошире распахнул дверь. – Хватит тебе на сене боровом валяться. – Он отступил, пропуская Федора вперед, а потом сказал уже в спину: – Айви о нашем разговоре не рассказывай.
– Так ведь и не было никакого разговора. – Федор пожал плечами. – Не о чем рассказывать.
– И не пялься, не смущай девочку.
– Не буду. Куда идти?
– К дому. Куда же еще?
Дом только снаружи казался деревенской избой. Внутри же он был совсем не похож на обычный крестьянский дом. С первого взгляда становилось ясно, что люди в нем живут не только зажиточные, но и образованные. Особенно Федора удивил книжный шкаф. Книги здесь находились разные, в основном по медицине и горному делу, но он успел заметить несколько томов на французском языке. Кто же это все читает? Представить Акима Петровича с томиком Вольтера никак не получалось. Впрочем, как и с анатомическим атласом.
Не меньше, чем книги, Федора поразил камин. Огромный по меркам дома, сложенный из черного озерного камня с изящными золочеными часами на каминной полке. Перед камином стояло кресло, по виду очень старое и удобное. В том, кому принадлежало кресло, сомнений не возникало. Как и в том, кто хозяйка элегантного резного секретера. На секретере лежал лист бумаги с нарисованным углем пейзажем. В небрежных, но удивительно точных штрихах угадывались очертания Стражевого Камня.
– Айви развлекается. – Аким Петрович проследил за взглядом Федора. – Нравится ей.
– Очень красиво. – Федор осторожно коснулся рисунка.
– Пустая забава. – Аким Петрович пожал плечами, внимательно осмотрел служившую гостиной комнату, словно видел ее впервые, а потом добавил: – Ладно, нечего тут… Айви не любит, когда трогают ее вещи. Пойдем уже, стол накрыт.
В кухне у печи хлопотала одетая во все черное женщина в низко надвинутом на лоб черном же платке. Федора она встретила неласковым взглядом, коротко кивнула в ответ на его вежливое приветствие и тут же отвернулась.
– Это Евдокия, – представил женщину Аким Петрович. – Приплывает к нам, помогает Айви с хозяйством.
Поскольку Федора он Евдокии не представил, стало ясно, что о его существовании она знала задолго до этой встречи.
– А где Айви? – В голосе Акима Петровича послышалась тень тревоги, и Федор тоже напрягся.
Вместо ответа Евдокия равнодушно пожала плечами и принялась выставлять на стол нехитрые деревенские разносолы, от одного вида которых у Федора снова заурчало в животе. Когда стол уже был накрыт, тихо скрипнула дверь. Айви, смущенная и расстроенная, замерла на пороге.
– Чего стоишь? – спросил Аким Петрович, не глядя на внучку. – Семеро одного не ждут.
Сам он уже сидел во главе стола и при этом умудрялся смотреть на присутствующих сверху вниз. Айви бросила быстрый взгляд на Федора, уселась по правую руку от деда.
– И ты не стой истуканом, – велел он Федору и кивнул на табурет по левую руку.
Евдокия окинула стол внимательным взглядом и, не говоря ни слова, вышла во двор.
Ели в полном молчании. От этого молчания Федору кусок не лез в горло. Айви тоже почти не притронулась к еде. И только Аким Петрович ел много, с удовольствием.
– Решили голодом себя извести? – спросил он вдруг, и от неожиданности Айви вздрогнула, посмотрела на деда с укором.
– И не смотри на меня так. Мне и Евдокии хватает. Тоже вечно чем-то недовольна. – Аким Петрович нисколько не смутился. – Один с того света, считай, выбрался. Вторая тоже начудила столько, что не расхлебать. А силы вы где возьмете? – Он перевел мрачный взгляд с Айви на Федора. – Или ты, гость дорогой, думаешь, что и дальше будешь на перинах бока отлеживать?
Айви вздохнула, вцепилась пальчиками в край столешницы, но ни на Федора, ни на деда глаз не подняла.
– Не думаю. И за гостеприимство ваше, Аким Петрович, постараюсь расплатиться как можно скорее. – Федор церемонно поклонился. Наверное, слишком церемонно, потому как старик посмотрел на него насмешливо.
– И как же ты собираешься расплачиваться, позволь спросить, если тебя ветром шатает?
Крыть было нечем. Если боль из тела почти ушла, то сил пока еще точно не прибавилось.
– Вот потому и не веди себя как кисейная барышня, не вороти нос, а ешь все, что дают. Если Евдокия не увидит пустую тарелку, обида будет смертная. Стряпуха она отменная, но вот характер имеет прескверный. Или не вкусно? – Старик зыркнул на него из-под густых бровей. – На каторге, чай, тоже не разносолами кормили.
После этих слов за столом повисла тягостная тишина, в которой было отчетливо слышно, как бьется о стекло жирная муха.
– Что вы собираетесь предпринять, Аким Петрович? – Федор трусом себя никогда не считал и сейчас пасовать не собирался. Правде нужно смотреть прямо в глаза. К этому он себя давно уже приучил.
– Ишь как заговорил. – Старик отложил ложку, подался к Федору. – Вижу, каторжанин ты не из простых. – Это был не вопрос, а утверждение. – Политический?
Что этот мужик, всю жизнь свою проживший на диком острове в диком краю, мог знать о политике?! Федор вскинулся было, но тут же сам себя осадил, вспомнил совсем не крестьянское обустройство дома и содержимое книжного шкафа. Пора бы уже привыкнуть, что жизнь часто совсем не такая, какой видится на первый взгляд.
– Политический, – сказал он коротко.
– Кого убил? – спросил Аким Петрович совершенно будничным тоном, но взгляд его оставался цепким.
– Никого, – сказал Федор. – Я дурак, а не убийца.
– Дурак, – старик согласно кивнул. – Дурак, коль позволил себя поймать. Но дурак везучий, коль сумел сбежать. Долго по лесу бегал? – спросил он тут же, без перехода.
– Не знаю. Сбился дни считать.
– Немудрено. Когда Айви тебя из озера выловила, на человека ты был похож мало.
Айви снова бросила на деда укоризненный взгляд, а на Федора посмотрела виновато. Он улыбнулся ей ободряюще и сказал:
– Спасибо, Айви. Я перед вами в неоплатном долгу.
В Нижнем мире они были на «ты», но сейчас Федор испытывал неловкость, словно присутствовал на светском рауте, а не на обеде в обычной деревенской избе. Ну, пусть не совсем обычной…
Она кивнула в ответ, принимая его неуклюжую благодарность, в серебряных глазах застыла растерянность.
– Так и есть, – сказал Аким Петрович очень серьезно. – Если бы не она, лежать бы тебе сейчас на озерном дне. Там много таких, как ты. Видел небось?
Этому человеку не было смысла врать, он, кажется, все видел и знал наперед.
– Видел, – подтвердил Федор, и от его слов Айви вздрогнула. – И ласточку видел. – Он поймал ее взгляд, добавил: – Чудесную ласточку.
Ей понравились его слова, она даже улыбнулась в ответ. И невидимая граница, которую она между ними провела, стала чуть менее незыблемой, а у Федора появилась надежда.
– Лирика! – Аким Петрович хлопнул ладонью по столу. – А мы сейчас говорим о деле, о том, как нам с тобой поступить. Представься по всей форме, коль уж такие дела.
Не хотелось по форме, имя свое он опорочил и замарал, но Аким Петрович ждал, и по всему было видно, особым терпением его бог не одарил.
– Граф Федор Алексеевич Шумилин. – Слова приходилось вырывать из горла силой, напрягать память, чтобы вспомнить, кем же он был раньше, в прошлой жизни.
– Граф, значит. – Аким Петрович, казалось, нисколько не удивился. И Айви тоже не удивилась, словно озеро каждый день выбрасывало на их берег титулованных особ, пусть даже и беглых каторжников. А может, и выбрасывало? От этого озера можно ожидать чего угодно. – А теперь запомни, Федор Алексеевич, отныне ты не граф Шумилин, а Федька Леднев, племянник Евдокии.
Точно услыхав свое имя, в комнату вошла женщина, скрестила жилистые руки на груди, уставилась в пустоту перед собой.
– Принимай племянничка, Евдокия Тихоновна, – сказал старик.
Стряпуха – или кем она была в этом странном доме? – молча кивнула. Вот такая ему досталась неразговорчивая тетушка.
– Образование имеется? – Аким Петрович смотрел на гостя со снисходительной усмешкой. – Или с титулом это без надобности?
– Петербургский институт гражданских инженеров, – сообщил Федор с гордостью. Ему вдруг стало важно, чтобы этот зловредный старик увидел в нем не просто сбежавшего каторжника, а образованного человека.
– Это хорошо, инженеры всегда нужны, особенно в наших краях. Евдокия, сможешь пристроить его на завод к Кутасову?
Евдокия снова кивнула.
– Документы, – решился напомнить Федор.
– Документы – это самое простое, это мы выправим. Ты вот мне скажи, раньше ты бороду носил?
– Носил. – Борода Федору была нужна для солидности, с бородой он сам себе казался старше и интереснее для барышень. Как же давно это было! Каким же глупым он был!
– Значит, теперь будешь бриться. И еще, следы от кандалов должны пройти полностью. Народец у нас бывалый, беглого враз разгадает. Найдется и тот, кто донесет. Ну-ка, руки покажи, Федор Леднев!
Федор вытянул перед собой руки – незнакомые, исхудавшие, со следами от браслетов.
Аким Петрович покачал головой, не то задумчиво, не то неодобрительно, а потом сказал:
– Две недели, а то и больше. Шкура новая нарастет – это дело наживное. Откормить тебя надо, больно ты тощий для парня из городских. Одежду мы тебе подходящую справим.
– У меня есть, – заговорила вдруг молчавшая все это время Евдокия. – От Степочки осталась.
На Федора она смотрела по-прежнему отчужденно, но, когда упомянула неведомого Степочку, голос ее смягчился.
– Хорошо. – Аким Петрович кивнул. – Значит, одной заботой меньше. Ты, Евдокия, пока в городе слушок пусти, что племянник из Перми собирается приехать, чтобы людишки потом не шибко удивлялись.
– Сделаю. – Женщина еще ниже надвинула платок и снова вышла из комнаты.
– Значит, вот так. – Аким Петрович отодвинул от себя пустую тарелку. – Поживешь пока на острове, наберешься сил, а там Евдокия тебя у себя в городе поселит.
– Здесь город поблизости? – спросил Федор.
– Не город, а так… городишко по столичным меркам. Вся жизнь крутится вокруг Кутасовского металлургического завода. Есть еще старатели – людишки темные, себе на уме. Эти большей частью на приисках, в городе появляются, только чтобы золотишко сдать да напиться. Остальные попроще – промышляют охотой, ведут хозяйство, по сравнению со старателями почти безобидные.
– Почти?
– Видел, какие тут места? Рохле здесь не выжить. Вот и приспосабливаются люди кто как может. Давай, Федор Леднев, лучше о тебе поговорим. Разлеживаться я тебе больше не позволю, за постой будешь платить работой. Помощник мне лишним не будет, а то с бабами всех дел не переделаешь.
Он выражался очень странно, этот необычный старик – то как образованный человек, то как дикий мужик. И первое, и второе у него получалось очень хорошо. Вот и думай, кто же он на самом деле.
– Жить будешь на сеновале. Ночи пока стоят теплые, не замерзнешь. А замерзнешь, так Айви тебе принесет одеяло.
Айви едва заметно кивнула.
– Есть станешь с нами. За столом всем места хватит. Только следующий раз, уж будь так любезен, приведи себя в должный вид.
От чувства собственной ущербности, от ужасной неловкости кровь прилила к лицу и ушам. Федор почти физически почувствовал, как они наливаются багрянцем. Действительно, к столу он вышел не во фраке, а в той одежде, что нашлась у хозяев. Но это было полбеды. Когда он мылся-то в последний раз? И мылся ли вообще? Собственные руки с шершавой кожей и черной каймой под ногтями казались ему безобразными. А как выглядит лицо, он и подумать боялся. Видимо, каторга и побег вытравили из него остатки человеческого достоинства, если он позволил себе такое чудовищное небрежение.
– Прошу прощения. – Он встал из-за стола, наверное, излишне порывисто, потому что табурет едва не упал. – Мне нужно выйти…
За дверь он не вышел, а выскочил, едва не сбив с ног Евдокию, и побежал куда глаза глядят. Хотелось на край света, но добежать получилось только до края острова. Вода в озере была того удивительного серебряного оттенка, которого Федор раньше никогда не видел в естественной природе. И от этого сходство с зеркалом усиливалось многократно.
К кромке воды Федор подошел без опаски, даже всплывающие в памяти картинки не пугали. А стыд жег огнем, и от этого жара нужно было избавиться как можно скорее. Как и от въевшейся в кожу застарелой грязи.
Федор сбросил одежду, вошел в озеро. Вода в нем была прохладной, Федор вспомнил ее ночные ласки, и по позвоночнику пробежала дрожь. Нет, он не был трусом, но тело запомнило, как умирало, запомнило, что послужило тому причиной. Тело задыхалось и рвалось обратно на берег, но Федор себя заставил. Если не вытравить страх сейчас, как грязь, потом уже точно не получится. И он, набрав полные легкие воздуха, с головой ушел под воду. Удивительно чистую, кристально-прозрачную, до самого дна прошитую солнечными лучами. Достигнув каменистого дна, он вдруг успокоился, страх исчез, уступая место усталости. Захотелось лечь прямо здесь, на дне, и закрыть глаза. И Федор почти послушался, почти поддался, лишь в самый последний момент, когда воздуха уже не осталось, оттолкнулся ногами, взмыл вверх к небу и солнцу. И в этот момент ему показалось, что кто-то невидимый схватил его за ноги. Наверное, показалось. Но больше Федор не нырял, здравый смысл взял верх над едва слышимым зовом, вытолкнул его на берег. Уже на берегу он долго тер кожу мелким озерным песком, стирая с себя и грязь, и остатки болезни. За этим занятием его и застал Аким Петрович. Хорошо еще, что он, а не Айви.
– Сегодня истопим баню, – сказал он, опускаясь на камень и вгоняя посох глубоко в землю.
Федор ничего не ответил, прямо на мокрое тело натянул штаны и рубаху.
– У воды тебе нужно быть особенно осторожным. Сейчас зов слабый, почти не различимый, но в полнолуние он усиливается.
– Вы тоже его слышите? – Любопытство пересилило неловкость.
– Его все слышат. И люди, и даже звери. В полную луну местные к озеру близко не подходят. Звери тоже обходят стороной. На озере даже птицы не гнездятся. Но сейчас зов ослаб. Я думаю, надолго. Если нам повезет, то на несколько лет.
– После того, что сделала Айви? – Федор сел рядом со стариком.
– Да, – тот кивнул. – Ее серебро еще слишком слабое. Если бы года через два, было бы лучше. И ей, и ему.
– О чем вы?
– О серебре. – Старик глядел на ровную озерную гладь. – В этих краях много золота. Серебро тоже есть, но его меньше, и найти его труднее. Жилы уходят глубоко. Говорят, самая большая жила под озером, поэтому и вода в нем такая необычная. Раны ею хорошо лечить. Девки местные на молодую луну в озере любят купаться.
– Зачем?
– Говорят, полезно для красоты. – Аким Петрович усмехнулся в усы.
– Ночью купаются? Не боятся?
– Днем. И только на молодую луну. На молодике зова вообще не слышно, да и женщины к нему не так чувствительны. Но все равно бывает, что тонут. Не из-за Стража, а по глупости. Каждый год почти.
– Кто он такой? – спросил Федор, не особо рассчитывая на ответ.
Аким Петрович не ответил, словно и не услышал вопрос.
– А серебро? Какая связь Айви с серебряной жилой? И есть ли вообще связь?
– Много вопросов задаешь. – Старик встал, выдернул из земли посох. – Тебе сейчас об одном молиться нужно, чтобы жила тебя не пометила. Захочешь уйти, уходи сейчас и больше никогда не возвращайся. Может, еще и получится.
Куда он уйдет? Где его ждут?..
– А останешься, прикипишь. Стражевой Камень станет твоим домом. Не скажу, что будет он ласковым, но уж какой есть. Не выбираем мы себе судьбу, Федор. Она нас выбирает. Кандалы у тебя будут серебряные, хоть и невидимые.
Сказал и пошел прочь от озера, как водится, не оборачиваясь. А Федор подумал, что так и не спросил, зачем Желтоглазому Айви. Наверное, хорошо, что не спросил. Старик бы все равно не ответил. Может, придет время, Федор и сам поймет.
Несмотря на твердую решимость отплатить за гостеприимство, после купания в озере Федор снова почувствовал слабость. Сил едва хватило, чтобы добрести до сарая и упасть в колкое, сладко пахнущее сено.
Этот сон был самым обыкновенным, человеческим, только, наверное, глубже. Когда Федор открыл глаза, солнце уже садилось, свет сквозь щели пробивался не желтый, а розовый. В воздухе вкусно пахло дымом. Федор вышел во двор и ощутил запоздалые угрызения совести. Никудышный из него получился помощник, Аким Петрович все сделал сам: и воды наносил, и баню растопил. Из дома вышла Евдокия, в руках она держала стопку чистой одежды. Успела съездить в город, пока он спал?
– Держи, – она сунула одежду Федору, – на первое время хватит, а там еще привезу.
– Спасибо. – Он не знал, как обращаться к этой строгой, с виду неприступной женщине. Просто по имени было как-то неловко.
Евдокия не ответила, никак не отреагировала на его благодарность, лишь кивнула в сторону приземистой избушки, из трубы которой валил дым:
– Ты последний остался. Иди мойся.
Какое же это счастье – горячая вода и пышущий жаром дубовый веник. Все эти радости остались в прошлой жизни, а теперь вот вернулись. Аким Петрович вошел без стука, забрал веник, кивнул на полок, велел:
– Ложись.
Оказалось, Федор ровным счетом ничего не знал об удовольствии. Его измученное тело оживало под хлесткими ударами веника, пропитывалось смолистым духом, замирало от восторга, когда от воды шипели докрасна раскаленные камни, окутывали все густым, почти невыносимо горячим паром.
А в предбаннике его ждали глиняный кувшин, полный холодного квасу, чистая одежда, зеркало и опасная бритва. Федор пил жадно, за один присест осушил кувшин почти наполовину, и, только утолив жажду, осмелился заглянуть в зеркало.
Из зеркала на него смотрел чужак – постаревший, заматеревший, с незнакомым стальным блеском серых глаз. Сколько месяцев он не видел собственное отражение? Много. И русые волосы успели отрасти, а борода так и вовсе начала завиваться кольцами, как у деревенского мужика.
Он брился долго и старательно, с удивлением наблюдая за тем, как снова меняется отражение в зеркале, как косматый мужик превращается в молодого парня с тонким, похожим на ласточкин хвост шрамом на правой щеке. Федор улыбнулся. Старик ошибся, не серебряная жила его пометила, а Айви черкнула по щеке острым ласточкиным крылом.
Аким Петрович вошел в предбанник, когда Федор уже закончил бриться, оглядел гостя критическим взглядом, кивнул:
– На Евдокию ты, конечно, нисколько не похож, но кто вообще видел ее племянника?
– А кто такой Степочка? – спросил Федор, заправляя чуть великоватую рубаху в штаны.
– Сын.
– Одежда почти новая, почему он сам ее не носит? Растолстел?
– Умер, – ответил Аким Петрович таким тоном, что задавать вопросы вмиг расхотелось. – И Евдокию о сыне не расспрашивай. Захочет – сама расскажет. Пойдем ужинать, стол уже накрыт.
Стол накрыли в главной комнате, которую Федор про себя назвал каминной. Наверное, это был добрый знак, подтверждение тому, что гостя пусть и не признали своим, но приняли.
Айви стояла у окна, теребила кончик косы. Платье на ней было не то, что днем. Федору показалось, что гораздо наряднее, с затейливой вышивкой на рукавах и по подолу. На Федора она смотрела удивленно, словно видела впервые. А впрочем, вот такого, похожего на нормального человека, так и точно в первый раз. Интересно, ей понравилось то, что она увидела? По серебряным глазам было не понять, а потом Айви и вовсе отвернулась к окну, лишь едва заметно кивнула в знак приветствия.
– Евдокия ушла? – Аким Петрович привычно занял место во главе стола.
Айви снова кивнула.
– Вот ведь упрямая баба! Говорил же, незачем мотаться по лесу на ночь глядя, предлагал остаться. А вы чего стоите? Снова не голодны? Садитесь, ужин стынет.
Айви шагнула к столу, и Федор запоздало вспомнил о правилах хорошего тона, придвинул ей стул.
– Ишь, какие церемонии, – хмыкнул Аким Петрович, берясь за вилку. – Ты смотри не переборщи с церемониями. Тут народ простой, вот такие выкрутасы не любит.
– А что любит? – спросил Федор, пытаясь скрыть смущение.
– А что любит, про то в обществе порядочных барышень не говорят.
Теперь уже хмыкнула Айви, посмотрела на деда с вызовом, а потом, едва улыбнувшись, придвинула к Федору блюдо с запеченной курицей.
– Попробуй. Айви хорошо готовит. Не хуже Евдокии, если по острову не бегает и не занимается всякой ерундой.
На «ерунду» Айви, кажется, нисколько не обиделась и на Федора она теперь смотрела смело, взгляда не отводила, только вот в разговоре не участвовала. Да и не было особого разговора, все самое важное Аким Петрович сказал днем.
Федору было хорошо. Так хорошо в последний раз ему было в родительском доме. Вот только злоупотреблять гостеприимством не стоит. Поэтому из-за стола он вставал хоть и с неохотой, но решительно, и когда во взгляде Айви заметил разочарование, почувствовал себя самым счастливым человеком на земле. А потом подумал, что, возможно, они еще встретятся во сне, и сердце забилось быстро-быстро.
О чем подумал Аким Петрович, Федор не знал, но выражение лица его из расслабленного, почти благостного, сделалось настороженным, и на внучку он посмотрел с тревогой. Хорошо хоть ничего не сказал.
Снаружи уже сгустились сумерки, но луна еще не взошла, потому до сеновала идти приходилось осторожно, доверяя скорее памяти, чем зрению. На сено он упал с разбегу, застонал от боли в боку, перекатился на спину и закрыл глаза.
Вот только сон все никак не шел. Зато потянуло к озеру. Нет, зов был едва различим, как назойливый писк комара, просто захотелось пройтись. Небо к этому времени расцвело звездами. Света от них хватало, чтобы различать путь и не расшибиться о камни.
Озеро было тихим, вода привычно отливала серебром, а остров казался черной громадиной. С берега он выглядел не таким большим, каким был на самом деле. Теперь Федор знал это наверняка. Знание это вселилось в него с озерной водой, просочилось из Нижнего мира. На память пришел сундук, полный золота. Федор запомнил то место, как запомнил и рельеф дна. Интересно, существует ли сундук на самом деле?
Вода тихо плескалась о прибрежные камни, шептала что-то непонятное. Зов усилился, но душу наизнанку не выворачивал, зудел себе и зудел. Поэтому в озеро Федор вошел без страха, как был, в одежде. И пошел вперед, вглядываясь в отражение убывающей луны. На рогах луны ему теперь виделись желтые огни, и это было красиво, как золотые монетки. Если достать их со дна, получатся сережки для Айви. Носит ли Айви сережки? Конечно, ей бы больше подошло серебро, но золото тоже красиво. Вот они – огоньки, совсем близко, только руку протянуть. Или нырнуть.
Федор бы и нырнул, да вот только мешал поднявшийся вдруг ветер. Ветер тянул за рубаху, хватал за руки, не пускал. Федор отмахнулся, не оборачиваясь. Что ему ветер, когда впереди такая красота! И ветер стих, угомонился. А потом в затылке вдруг стало очень больно, и золотые огни померкли…
Федор пришел в себя на берегу. Он лежал на земле в насквозь мокрой одежде, и голова раскалывалась от боли. Федор застонал, потрогал затылок, поднес к глазам окрашенную кровью руку. В свете луны кровь казалась черной. Он попытался сесть и услышал тихий всхлип.
Айви стояла перед ним на коленях, в мокром, прилипшем к телу платье, с мокрым от слез лицом.
– Айви! – От радости он и думать забыл о боли. Или боль и в самом деле прошла? – Айви, что ты здесь делаешь? – Без грозного Акима Петровича он и думать забыл об этикете и правилах хорошего тона. – С тобой все в порядке? – Ведь тот, кто напал на него, мог напасть и на Айви тоже.
Она замотала головой, стерла со щек слезы, осторожно пощупала его затылок и вздохнула с облегчением.
– Все хорошо. – Федор поймал ее руку, поцеловал в раскрытую ладонь. – Но нам лучше вернуться в дом. Здесь кто-то был, на меня напали. Пойдем, Айви!
Он попытался поставить ее на ноги, но она протестующе замотала головой, взяла с земли камень, а потом ткнула себя пальцем в грудь. В обтянутую мокрой тканью грудь… И Федор враз позабыл обо всем на свете: и о нападении, и о правилах приличия. Стоял, смотрел и ровным счетом ничего не понимал из того, что она пыталась ему объяснить. Айви злило его непонимание, серебряные глаза ее теперь светились не от слез, а от досады. Она снова взяла в руку камень, замахнулась им на Федора, отшвырнула в сторону, опять указала пальцем на себя, а потом сложила ладошки в молитвенном жесте, словно просила у него прощения.
– Айви, это ты меня ударила? – Он не верил своим глазам, не хотел верить.
Она кивнула и по-детски шмыгнула носом.
– А… зачем? – Федор все еще ничего не понимал, не верил, что Айви могла намеренно причинить ему боль. – Ты нечаянно, да?
Это было глупо, но лучше глупость, чем то, что она пыталась ему сказать.
Айви мотнула головой, сердито притопнула ногой, а потом вдруг вытянула перед собой руки, закатила глаза и дерганой сомнамбулической походкой направилась к озеру. У самой кромки воды она обернулась и указала пальцем уже на Федора. В этот момент он все понял и все вспомнил. Зов оказался куда коварнее, чем он думал. И куда сильнее. Если бы не Айви, еще одним мертвецом на озерном дне стало бы больше.
– Ты пыталась меня остановить?
Она кивнула, улыбнулась виновато.
– Ты была ветром.
Ответом ему стало растерянное пожатие плечами, Айви стремительно шагнула к Федору, вложила в ладонь круглый серебряный слиток. В этот же миг тонкий комариный писк исчез совсем, а в голове окончательно прояснилось. Серебро заставило Нижний мир замолчать. Надолго ли?
– Спасибо.
Что еще можно сказать человеку, который снова спас твою шкуру? Нет, сказать можно многое, вот только слов нет. А рука так и тянется, чтобы погладить Айви по голове, потрогать белую косу. Обнять бы… Но это уже непозволительная вольность. Главное, взгляд не опускать, смотреть только в серебряные глаза и никуда больше. От греха подальше…
Айви улыбнулась, прижалась щекой к Федоровой груди и тут же отпрянула. Все равно она оказалась смелее и решительнее его. Маленькая бесстрашная ласточка.
– А тебе не нужно? – Федор вдруг испугался, что без серебряного слитка теперь уже Айви будет слышать зов.
Она покачала головой, постучала пальчиком по его лбу.
– Только мне?
Ответом ему стал кивок.
– А твоему деду? Он тоже слышит?
Она снова кивнула.
– Но он умеет защищаться?
Айви улыбнулась.
– И я теперь смогу с этим? – Федор разжал ладонь, посмотрел на слиток. На мгновение ему показалось, что он держит маленькую серебряную змейку. Или не показалось? Захотелось спросить, где Айви ее взяла, но Федор не стал, понял, что объяснить у нее не получится. Если только во сне. А еще он понял, что замерз, и Айви тоже наверняка замерзла. Нужно возвращаться.
Федор довел Айви до крыльца, шепотом пожелал спокойной ночи и, дождавшись кивка в ответ, направился к сараю. Он успел снять мокрую одежду и упасть в сено, когда в дверь тихонько постучались.
– Войдите! – В сено пришлось зарываться по самую шею, но что же делать, если нет сменной одежды?
В сарай прошмынула Айви, положила рядом с Федором стеганое одеяло, прихватила мокрые штаны и рубашку и исчезла, словно ее и не было. Одеяло пришлось как нельзя кстати, несмотря на то, что ночь выдалась теплая, после купания в озере Федор продрог до костей. Он думал, что не заснет до самого утра, но, завернувшись в одеяло с головой, уснул почти мгновенно.
Айви уже ждала его в Нижнем мире, сидела в привычной позе на облюбованном еще в прошлый раз камне. Мертвецы возились с истлевшими сетями, некоторые особо прыткие пытались взять на абордаж лежащий на боку небольшой корабль. Федор не мог вспомнить, видел ли корабль раньше. Да и зачем вспоминать, когда рядом Айви?
– Ты пришла. – Он тоже присел на камень.
– Пришла. – Айви глянула на него искоса. – Мне здесь проще все объяснить. Здесь я нормальная. – Она горько улыбнулась.
– Ты везде нормальная. – Федор взял ее руку в свою. – Ты нормальнее всех нормальных. И красивая…
– Спасибо. Дед говорит, что нужно слушать не слова, а свое сердце. – Ее пальчики подрагивали в его ладони. – Слова – это всего лишь пена на воде. Но мне так хочется тебе верить.
– Мне можно верить. И мои слова не пена. Ты очень необычная и очень красивая.
– Тебе есть с кем сравнивать? – В голосе Айви ему послышалась ревность, и от этого удивительного открытия захотелось обнять весь мир. Или саму Айви.
– Да, мне есть с кем сравнивать. И ты самая лучшая из всех.
Вероятно, он нашел правильные слова, потому что Айви улыбнулась, обвела взглядом озерное дно и сказала:
– Здесь очень мрачно. Я знаю, где лучше. Показать?
– Покажи.
Она не двинулась с места, лишь покрепче сжала руку Федора, и на долю секунды у него закружилась голова. Когда же дурнота прошла, они оказались то ли в гроте, то ли в подземной пещере, в центре которой находилась наполненная водой каменная чаша. В гроте царил мягкий полумрак, лишь откуда-то сверху лился слабый лунный свет.
– Красиво? – спросила Айви, опуская руку в воду.
– Красиво, – согласился Федор. – Озеро на дне озера.
– И оно очень глубокое.
– Это место существует на самом деле?
– Не знаю, я его просто увидела, и все. Скажи, ты ведь больше его не слышишь? – спросила она без всякого перехода.
– С твоим подарком нет, а ты?
– Для меня это не так опасно. Я попрошу дедушку, он сделает тебе браслет. Дедушка умеет обращаться с донным серебром. Только носить его придется не снимая, до тех пор… – Айви замолчала. – До тех пор, пока ты не захочешь уехать.
– Я не захочу, – сказал Федор решительно, и она, кажется, вздохнула с облегчением. Ему хотелось думать, что с облегчением. – А у твоего деда тоже есть такое? – Он разжал ладонь. В Нижнем мире серебряный слиток снова превратился в свернувшуюся кольцом змейку.
– Есть. Ему подарила бабушка. Очень давно. Со временем противиться зову становится легче, но все равно серебро очень помогает. Особенно на первых порах. Мне следовало дать тебе его раньше, тогда не пришлось бы…
Федор потрогал затылок, следов от удара не осталось.
– Я пыталась тебя удержать, но ты очень сильный. А когда он зовет, человек ничего не слышит, его сложно остановить. Тебе не очень больно?
– Мне вообще не больно.
– Это пока ты здесь. Наверху чувства вернутся. Иногда мне кажется, что здесь лучше, чем там.
Она сказала это с такой обреченностью, что Федор испугался.
– Здесь не может быть лучше, чем там, Айви. Это ненастоящая жизнь.
– Для меня настоящая. – Она вдруг подалась вперед и поцеловала Федора в губы. Поцелуй был скорее целомудренный, чем страстный, но в этот самый момент он понял – здесь тоже все по-настоящему.
А она уже отпрянула, перебежала на другой берег пещерного озера и наблюдала за Федором уже оттуда, с безопасного расстояния. Для кого из них безопасного?
– Это просто чтобы ты понял. – В ее голосе слышалась злость.
– Я понял, Айви. Ты настоящая и тут, и там.
– А какая я нравлюсь тебе больше?
– Обе, – сказал он, не задумываясь, и она улыбнулась.
– Мне нужно уходить, – сказала, помолчав. – Мне нельзя оставаться здесь слишком долго.
– Почему?
– Потому что я настоящая и тут, и там. Когда ты здесь, на самом деле ты спишь, а я не отдыхаю. Без сна тяжело. И дедушка начинает ругаться. Он не любит, когда я ухожу в Нижний мир, говорит, что мне еще слишком рано.
– Айви, сколько тебе лет? – спросил Федор.
– Восемнадцать. Я уже взрослая! – Она с вызовом вздернула подбородок. Наверное, ей часто говорили, что она еще маленькая. – Я просто слишком рано его услышала. Он позвал, и я спустилась сюда.
– Как это было? Ты боялась?
Ведь наверняка боялась, если даже ему, взрослому мужчине, здесь не по себе, а она была еще ребенком.
– Я не помню. Я видела его два раза, но совсем ничего не помню. Так обидно.
Ей было обидно, что она не помнит встречи с чудовищем, а ему хотелось все забыть.
– В последний раз он дал мне подарок.
– Этот? – Федор посмотрел на змейку на своей ладони.
– Она красивая, правда? Жалко, что в Верхнем мире она выглядит иначе. Хочешь, я попрошу дедушку, чтобы он выгравировал змейку на твоем браслете? С внутренней стороны, чтобы никто не видел.
Федор не хотел, но все равно кивнул. Из рук Айви он был готов принять любой подарок, даже булыжник, которым она огрела его по голове. А она обрадовалась, вся засветилась ровным серебряным светом.
– Я пойду, – сказала с легким сожалением в голосе и исчезла, взмыв вверх ласточкой.
Федора разбудили странные ухающие звуки. Он сел и поморщился от боли в голове. Могло быть и хуже. Если бы Айви не рассчитала силу удара или и вовсе не пошла за гостем к озеру.
Его одежда, высушенная и аккуратно сложенная, находилась рядом. Сколько же этой ночью Айви спала? И спала ли вообще?
Одевался Федор быстро, в кармане штанов нащупал серебряный слиток. Никакого сходства с уже виденной змейкой. Даже отдаленного. Вот такие чудеса.
Снаружи было по-утреннему свежо. Рассветный туман уже уполз обратно к озеру, и воздух казался кристально-прозрачным. В этой прозрачности звуки разносились очень далеко, даже тихие. Во дворе Аким Петрович, голый по пояс, колол дрова. Колол легко, казалось, не прикладывая никаких усилий. Под загорелой, выдубленной солнцем кожей перекатывались совсем не стариковские мышцы. В сравнении с ним Федор выглядел настоящим дохляком. И это было обидно. Захотелось продемонстрировать молодецкую удаль, вот так же, играючи, переколоть все дрова. Но здравый смысл нашептывал, что сейчас он и есть дохляк, что с Акимом Петровичем ему не тягаться.
– Горазд ты спать. – Старик с силой вогнал топор в колоду и обернулся.
– Доброе утро, – поздоровался Федор.
– По тебе не особо видно, что доброе. – Аким Петрович оглядел его с подозрением, а потом сказал: – Ладно, иди умывайся, Айви уже на стол накрыла. Только сначала отдай мне слиток, тот, что она тебе подарила. – Он протянул руку, и на жилистом запястье старика Федор увидел браслет, состоящий из двух потемневших от времени серебряных пластин.
Как от кандалов, мелькнула в голове мысль, и кожа на руках зачесалась.
– Что смотришь? Не шибко красиво? – спросил старик.
– Нет, просто воспоминания не слишком приятные. Как он снимается? – Федор кивнул на браслет.
– Никак. Замка нет. Если только расклепать, а потом по новой склепать. Но снимать я тебе его, парень, не советую. Пока ты здесь, так безопаснее, а без замка есть надежда, что не потеряешь. Потянуло тебя вчера в озеро, да?
– От Айви узнали?
– Да. Это мой недосмотр. Подумал, что он сдоволился, не учел, что ты в нынешнем своем состоянии для него легкая добыча. Что ж не воспользоваться… Голова сильно болит? У Айви рука крепкая. – Старик хитро усмехнулся.
– Все хорошо. – Федор не удержался, потрогал затылок. – Жить буду.
– Жить будешь, в этом я не сомневаюсь. Ты, по всему видать, живучий. Ну так что, отдашь мне слиток?
Федор кивнул, достал из кармана подарок Айви.
– В Нижнем мире он на что похож?
– На змейку.
– На змейку, значит. Он не оригинален, за столько лет мог бы что-нибудь поинтереснее придумать.
Старик говорил, но Федор его почти не слышал. Зато он снова услышал зов, отдаленный, но явственно ощутимый.
– Зовет? – Аким Петрович нахмурился.
– Зовет. – Он кивнул.
– Постараюсь сделать все быстро, но мыться иди к колодцу. К озеру не суйся.
Вода в колодце была такой холодной, что сводило скулы, но Федор не просто умылся, но еще и окатил себя этой невыносимо ледяной водой. Холод вышиб из тела дух и на время заглушил зов. Федор подставил лицо робкому утреннему солнцу, улыбнулся. Он стоял, закинув лицо к небу, когда его руки́ коснулись.
Айви стояла у колодца с льняным полотенцем в руках.
– Доброе утро, Айви.
Она кивнула в ответ, протянула полотенце.
– Спасибо. Ты хоть немного поспала?
К еще одному кивку добавилась улыбка.
– И за одежду спасибо.
Айви, не переставая улыбаться, потянула его за собой, к дому.
На сей раз завтракали вдвоем. Евдокия еще не приплыла на остров, а Аким Петрович занимался какими-то неотложными делами. На столе рядом с собой Айви положила листок бумаги и карандаш. Федор расценил это как приглашение к беседе. И они поговорили. У Айви был очень красивый почерк. Каждую букву она выводила старательно, прежде чем протянуть Федору листок, внимательно перечитывала написанное. Пока он читал, подкладывала ему на тарелку добавки, а на все протесты отвечала решительным взмахом руки. Приходилось есть. Из-за стола Федор выбрался в состоянии сытой расслабленности. Снова хотелось спать, но он помог Айви прибрать и вымыть посуду, сходил к колодцу за водой, попробовал было поколоть дрова, но быстро понял, что надолго его не хватит. Сил все еще было слишком мало.
А озеро тянуло. Каждое мгновение в голове Федора слышался его шепот. И чем дальше он был от Айви, тем громче становился этот шепот. И колодезная вода больше не помогала, мысли крутились только о том, что на озере хорошо и безопасно. Это уже был не комариный писк, это был рев потревоженного медведя. Никто не устоял бы перед таким напором. Федор тоже не устоял…
Старик заступил ему дорогу в тот самый момент, когда Федор вступил на ведущую к озеру тропу, разговаривать не стал, лишь глянул мрачно и врезал так, что из глаз посыпались искры. Федор пробовал сопротивляться, но силы оказались неравны. Обратно к дому его тащили едва ли не волоком, как барана на заклание и, дотащив, посадили на цепь, самую настоящую собачью цепь! При виде ржавых, но еще очень крепких звеньев в душе поднялась черная волна бешенства. Федор вспомнил кандалы. Он больше не позволит!
Сил, которых раньше не хватало, чтобы просто удержать топор, вдруг стало очень много. Их бы, наверное, хватило даже на то, чтобы разорвать цепь. Да что там цепь! Он хотел разорвать на мелкие куски старика. Разорвать, а потом сбросить в озеро, утолить вечный голод Желтоглазого. Возможно, Федор так и поступил бы, если бы не Айви. К нему, беснующемуся, ничего вокруг себя не видящему, она шагнула без страха, обняла, прижалась всем своим гибким телом, заглянула в глаза. И ярость улеглась, отползла прочь, в озеро. Серебра, которое было в Айви, хватило, чтобы усмирить проснувшегося в нем зверя и приглушить зов. Федор осторожно погладил ее по волосам, а потом обнял, обхватил руками так, словно только в ней одной заключалось его спасение. А может, так оно и было…
Они стояли, обнявшись, глядя друг другу в глаза, кажется, целую вечность. Федору казалось, что ничего лучшего в его жизни не было и не будет.
– Отпусти ее. – Хриплый требовательный голос заставил его отвести взгляд от Айви. Старик стоял совсем рядом, и взгляд его был темен. – Отпусти Айви и протяни мне руку.
Отпусти… Как же можно отпустить, когда в ней и жизнь его, и разум! Айви ободряюще улыбнулась, разжала объятия, но за руку держала очень крепко. За него боялась или за деда?
А старик тем временем защелкнул на левом запястье гостя браслет: две серебряные дуги без затей.
– Пойдем в мастерскую, склепаю. – На висках его выступили капельки пота, а глаза из черных сделались цвета расплавленного свинца. Айви тем временем расстегнула цепь, легонько подтолкнула Федора к бревенчатой постройке с навесом. Федор шел послушно, браслет дарил такой же покой, как и объятия Айви. Он чувствовал бы себя счастливым, если бы не угрызения совести.
Остальная часть работы заняла не много времени. Браслет сидел на запястье плотно, он был таким же простым, как у Акима Петровича. Серебряная лента без затей и узоров. Но какая же в нем ощущалась сила! Ее хватало, чтобы держать в узде неспокойную Федорову суть.
– Вот теперь все, – сказал Аким Петрович, выпуская из цепких пальцев его руку. – Надо было раньше, но кто ж думал, что ты такой… – Он не договорил, махнул рукой. – Теперь станет легче. В полную луну зов ты все равно будешь слышать, но губительных желаний у тебя больше не возникнет. До тех пор, пока на тебе этот браслет. Если вдруг надоест цацка, уезжай от Стражевого Камня как можно дальше и только потом снимай. Помнишь себя? Помнишь, каким был? Как с цепи рвался, точно волкодав?
Федор кивнул. Сердце в груди билось с бешеной силой, и, казалось, только в нем сила и осталась. Руки дрожали, ноги подкашивались. Чтобы не упасть, Федор опустился на землю, прижался спиной к столбу, поддерживающему навес. Айви тут же присела перед ним на корточки, с тревогой заглянула в глаза.
– Со мной все хорошо, – соврал он, прислушиваясь к тому, как ухает в висках кровь.
– Что – дурно? – спросил Аким Петрович. – Не бойся, Айви, сейчас немного посидит и оклемается. Теперь силы к нему быстро вернутся. Слышишь меня, парень? Я думал, тебя все это обойдет стороной. Зов слышат многие, но не многие становятся такими.
– Какими? – Федору было интересно, каким он стал, во что превратился.
– Меченым. Ты теперь меченый.
– Как вы?
– Как я. В утешение могу сказать, что здоровье отныне у тебя будет бычье, сил хватит на троих, а все остальное… – он немного помолчал, – это уже как богу угодно.
– Богу или Желтоглазому?
– А это, Федор, зависит от того, в кого ты станешь верить. Я лишь от одного хочу тебя предостеречь. Не вини себя и не позволяй злобе взять верх. Ты не сам себе такую судьбу выбрал, она тебя выбрала.
Он не злился. Как можно злиться на то, чего не понимаешь! А силы и в самом деле возвращались очень быстро. Давно Федор не чувствовал себя таким живым. И голодным.
– Есть хочешь? – спросил Аким Петрович.
– Есть хоть что-нибудь, чего бы вы про меня не знали?
– Многого не знаю, но времени у нас с тобой теперь достаточно. Еще познакомимся. Айви, там с завтрака еще что-нибудь осталось?
Айви бросила быстрый взгляд на Федора, кивнула и побежала к дому.
Федор разом съел все, что на стол было выставлено. Косился виновато на Айви, но остановиться никак не мог. Даже когда он блуждал по лесу, кажется, не испытывал такого звериного голода. Любопытно, это навсегда?
– Несколько дней будешь только о брюхе своем ненасытном думать, – усмехнулся Аким Петрович, – а потом все утрясется, станешь почти нормальным.
– Почти? – Федор перестал жевать, поглядел с опаской.
– Рога и хвост у тебя не вырастут, на этот счет можешь не волноваться. Но что-то в тебе точно изменится, может, сразу, а может, спустя годы. Слишком много времени ты провел на дне, с ним.
– С Желтоглазым?
– Да. Даром такое не проходит, след все равно остается. И не спрашивай какой. Это уже время покажет. Пока ешь, а потом, если сил хватит, пойдешь со мной, остров тебе покажу. Что ж без толку бока отлеживать?
Федор кивнул, сунул в рот последний кусок хлеба, смел на ладонь рассыпанные на столе крошки, тоже проглотил.
– Я готов, – сказал решительно.
– Ну, раз готов, тогда пойдем. – Аким Петрович встал из-за стола, велел Айви: – А ты дождись Евдокию, ей твоя помощь понадобится, еды теперь придется готовить на десятерых.
– Я все отработаю. – Федору вдруг стало очень неловко.
– Отработаешь, можешь не сомневаться. Без платы он никого не отпускает. – Аким Петрович хотел еще что-то сказать, но в последний момент передумал.
Снаружи уже пекло солнце, раскаляло и землю, и воздух. Захотелось пить. Наесться про запас не получилось, может, хоть напиться удастся.
Старик ждал его у колодца, как знал, куда гость направится. А ведь мог и знать. Чему ж тут удивляться?
– Пей. – Он кивнул на стоящее на лавке полное ведро. – Температура тела у тебя теперь другая, выше, чем у обычных людей. Привыкнешь, просто первое время придется много пить. Вот этой колодезной воды.
– Колодец на этом острове тоже особенный?
– На этом острове все особенное: и колодцы, и люди. Пей!
Федор и выпил. Кажется, сразу четверть ведра, а остальное вылил себе на голову. Про жар старик не обманул, был жар.
– Теперь пойдем. Остров большой, а нам с тобой нужно до обеда управиться.
– Почему?
– Чтобы ты меня не загрыз с голодухи.
– Зря вы так, Аким Петрович, – Федору вдруг стало обидно. – Я ведь все-таки человек, а не волколак, с голодом как-нибудь справлюсь.
– А ты, парень, про себя все знаешь? В душу свою заглянул? До самого донца нырнул?
До самого донца он точно нырнул. Вот только то ли это было донце? Поэтому Федор отвечать не стал, лишь молча пожал плечами. А старику и не нужны были ответы, он уже шагал прочь от колодца, и Федору не осталось ничего другого, как пойти следом.
Большая часть острова оказалась покрыта лесом. Высокие сосны выглядели такими же древними, как и черные валуны, которых на острове было великое множество. Аким Петрович не обманул: чтобы обойти остров, им понадобилось много времени. Он оказался еще больше, чем виделся с берега и со дна Нижнего мира. На нем с легкостью разместилась бы большая деревня, и еще хватило бы места на пашню и пастбище. Если, конечно, кому-нибудь вздумалось бы распахивать эти неприветливые каменистые склоны. Берега у острова были обрывистые и неприступные. Причалить, не опасаясь разбиться о камни, получалось лишь с той стороны, там, где стоял дом. В одном месте гигантский плоский валун нависал прямо над водой, и от открывающегося с него вида захватывало дух. Впрочем, к восторгу примешивалась изрядная доля страха. Слишком много ветра, слишком много неба над головой, слишком много темной воды под ногами.
Аким Петрович стоял на валуне без страха, опершись обеими руками на посох. Ветер трепал его седые волосы, а взгляд сделался задумчиво-мечтательным, и Федору на мгновение почудилось, что перед ним не старик, а молодой парень, такой, как он сам. Наваждение прошло, как только Аким Петрович обернулся. Теперь во взгляде черных глаз поблескивала насмешка.
– Боишься?
Он боялся, но из мальчишеского упрямства мотнул головой и даже сделал шаг к краю.
– Вот и правильно. Тот, кому суждено быть повешенным, не утонет.
– Умеете вы ободрить. – Налетевший порыв ветра едва не сбил Федора с ног, и он отступил, не рискнув бросить вызов озеру.
– Я не сказал, что тебя повесят, парень. – Старик усмехнулся. – Я говорю, что тонуть тебе больше не доведется. Даже если мертвецки пьяным упадешь в воду, озеро тебя не примет, вынесет на берег. Живым.
– Откуда вам знать?
Прежде чем ответить, старик смерил гостя внимательным, с прищуром, взглядом.
– Я падал, – сказал он наконец. – И трезвый, и пьяный, и в шторм. Таким, как мы, все едино.
– Зачем? – Была в словах старика какая-то особенная горечь, веяло от них обреченностью. – Зачем падать?
– Для последнего шага у каждого своя причина. Не нужно тебе знать. Да и давно это было. Глупость и мальчишество. Айви очень любит сюда приходить.
Вот сейчас Федору стало страшно по-настоящему, до январской поземки по позвоночнику. Стоило только представить Айви на валуне, и сердце трусливо замирало.
– Она была еще очень маленькой, когда он позвал. – Аким Петрович на Федора не смотрел, думал о чем-то своем. – Десять лет, совсем ребенок. А он позвал… – На смуглой руке вздулись вены, и браслет впился в кожу. – Вот на этот самый валун. Я не успел. Искал на острове, не подумал, что она может быть здесь. А когда прибежал, оказалось уже поздно. Она прямо на моих глазах прыгнула в воду. – Он замолчал, в бессилии разжал кулак. – Я тоже прыгнул. Нырял, искал. Не нашел… А через день волны вынесли ее на берег. Живую, но онемевшую. Она ничего не помнит из того, что с ней случилось, где она была, и я хочу верить, что так оно и есть. Потому что не может у маленькой девочки ни с того ни с сего появиться седина.
Аким Петрович говорил, а Федор слушал и понимал его боль. То же самое он чувствовал, когда увидел Айви, не выходящую, а выползающую из норы Желтоглазого. Это были боль и бессилие, помноженное на ощущение собственного ничтожества. У маленькой ласточки хватило сил войти в пещеру, а у него – нет.
– Она одна у меня осталась. – Теперь старик смотрел Федору прямо в глаза. – И за нее я загрызу любого, в клочья порву, если узнаю… – Он замолчал и отвернулся.
– Я тоже, – сказал Федор ему в спину, и спина эта дрогнула, прямые плечи ссутулились, словно от неподъемной ноши.
– Не стоит давать невыполнимых обещаний, – сказал Аким Петрович, не оборачиваясь. – Молодость многое прощает, но коль дал слово…
– Я своему слову хозяин. И слово «честь» для меня не пустой звук.
– Кровь дворянская заговорила? – Аким Петрович медленно спускался вниз по каменистому склону. Федор шагал следом. Что было ответить на этот похожий на оскорбление вопрос? – Забудь, парень! Здесь, – он вогнал посох глубоко в землю, – ценится кровь красная, а не голубая. Отныне ты и не дворянин, и не каторжник. Ты Федор Леднев. Нет у тебя отныне прошлого.
– А будущее? – спросил он.
– А до будущего еще попробуй доживи. Все, возвращаемся! Остров я тебе показал, самое важное рассказал. Остальное потерпит.
Запах готовящейся еды Федор учуял, кажется, за целую версту. И как только учуял, думать мог только об одном. Аким Петрович и тут оказался прав. Пока они осматривали остров, явилась Евдокия. Она стояла на крыльце, скрестив на груди тощие руки, и настороженно наблюдала за их приближением. Из дома вышла Айви с кувшином в руках, заулыбалась радостно, протянула кувшин сначала деду, потом Федору. Сделав первый глоток, он понял, как сильно хочет пить. Почти так же сильно, как есть.
Он осушил кувшин до дна, вернул Айви, стер со лба пот. Снова захотелось опрокинуть на себя ведро воды, но каково будет мокрым садиться за стол? Евдокия и без того косится неодобрительно.
– Вчера заходила Лещиниха, – сказала она Акиму Петровичу. – Я все сделала, как вы велели, рассказала про племянника. У Лещинихи язык без костей, сегодня весь город будет знать.
– Хорошо, – похвалил Аким Петрович. – Зайди к Прохору, скажи, что я его звал. Пусть приплывет завтра вечером.
– Забоится. – Евдокия с сомнением покачала головой. – В городе говорят, озеро снова неспокойное.
– Не забоится. Скажи, я хорошо заплачу. За монету Прохор и в Нижний мир спустится.
Аким Петрович отставил посох, протянул к Евдокии сложенные ковшиком руки, и она плеснула в них воды из стоящего тут же ведра.
– Еще какие новости? – спросил он, не переставая умываться.
– Артельщики вернулись. Молчат и не пьют.
– Раз молчат и не пьют, значит, нашли золото. Злотников их вот здесь держит. – Аким Петрович сжал кулак. – А про него, – он кивнул на Федора, – ничего не слыхать?
– Не ищут. – Евдокия на Федора даже не смотрела.
– Это хорошо, что не ищут. – Аким Петрович принял из рук Евдокии полотенце, отошел в сторону, уступая место Федору. Вот только помогать ему Евдокия не собиралась. Да и бог с ней! Он, чай, не безрукий, как-нибудь и сам справится.
Федор уже потянулся за ковшиком, но его опередила Айви, зачерпнула из ведра, посмотрела с усмешкой, а потом плеснула воды прямо в лицо. От неожиданности Федор вздрогнул, оступился и едва не свалился на землю. А она звонко рассмеялась, не обращая внимания на неодобрительно поджатые губы Евдокии. И Федор тоже засмеялся, стер с лица холодные брызги, стряхнул воду с рубахи.
– Как дети малые, – сказал Аким Петрович ворчливо. – Айви, мы так и до вечера за стол не сядем. И ты не лыбься, – он ткнул Федора пальцем в грудь, – мойся быстрее и ступай в дом.
Обедали вчетвером. Даже Евдокия, накрыв на стол, уселась напротив хозяина. Ела она мало, даже меньше Айви. Неудивительно, что такая худая. А вот Федор на еду накинулся, как оголодавший зверь. Сам себе был противен, но и поделать с собой ничего не мог. Голод заставил забыть о правилах хорошего тона. Евдокия поглядывала на него неодобрительно, как на дикаря, но стоило только его тарелке опустеть, споро накладывала новую порцию. До тех пор, пока он не съел все, что было на столе.
– Может, блинов испечь? – спросила Евдокия, глядя не на Федора, а на Акима Петровича.
– Хватит, а то еще чего доброго окочурится от заворота кишок.
Они говорили о нем, как о неразумном щенке, но Федору не было обидно. А вот есть все равно хотелось. Лучше бы и за стол не садился, право слово! Айви смотрела на него с жалостью и пониманием, но деду не перечила. Тоже боялась, что у Федора случится заворот кишок?
После обеда женщины принялись убирать со стола, старик ушел в главную комнату, но гостя с собой не пригласил, а навязывать свое общество Федор не собирался, поэтому вышел во двор, где и было его место. Вот только валяться на сене не хотелось, душа и тело требовали действий, и Федор выдернул торчащий из колоды топор. Выдернул легко, одной рукой, и сам удивился бродившей в жилах силе.
Он рубил дрова с удовольствием, прислушивался к давно забытым ощущениям в теле, ни о чем не думал, ни на кого не оглядывался. А когда наконец остановился, увидел Айви. Она сидела прямо на земле в своей излюбленной позе, подтянув коленки к подбородку, и на Федора смотрела не отрываясь. Любовалась? Хорошо бы. Вот только нечем любоваться. От былой удали остались только кожа да кости.
Поймав его взгляд, Айви вдруг сорвалась с места, и Федор окончательно уверился в своей неказистости. Эх, не нужно было снимать рубаху! Перетерпел бы жару как-нибудь.
Но терзался Федор недолго. Айви вернулась с ведром воды. Он так ошалел от радости, что даже не сразу сообразил, что ей нужно помочь. А когда наконец сообразил, было уже поздно – Айви поставила ведро на землю, протянула Федору ковшик, полный воды. Как же своевременно!
Он пил жадно, так же жадно, как до этого ел и работал. А она стояла и смотрела, и во взгляде ее было что-то такое, от чего сердце сладко замирало. Остатки воды он вылил себе на голову, зарычал от удовольствия. Брызги долетели до Айви, и она засмеялась.
Как же Федору нравился ее смех! Ему нравилось почти все, что сейчас происходило в его жизни. И даже Нижний мир больше не пугал. Серебряный браслет сиял так же ярко, как взгляд Айви, обещал защиту от всех невзгод и напастей.
Оказалось, не ото всех. Евдокия стояла на крыльце и следила за ними настороженным взглядом, а потом велела:
– Айви, иди в дом, мне нужна твоя помощь. Быстро!
Хорошо понукать тем, кто не может тебе ответить. Федор уже хотел было вступиться, но Айви успокаивающе положила ладошку ему на руку, а потом подхватила пустое ведро и побежала к дому. Федор смотрел, как мелькают ее босые пятки, и улыбался. Определенно, его новая жизнь складывалась как нельзя лучше.
Он полностью восстановился за неделю. Теперь заживало на нем все очень быстро. Как на собаке, сказала однажды Евдокия, и было непонятно, похвалила она или отругала. По ее каменному лицу вообще немногое можно было понять. Даже с Акимом Петровичем общаться оказалось не в пример проще. За своего старик его не принял и в дом по-прежнему не приглашал, но хотя бы разговаривал и от помощи не отказывался. Работы на острове было много: и в мастерской, и на небольшом лугу, где Федору в первый раз в жизни довелось взять в руки косу, чтобы накосить сена для бодливой козы. Козу Федор не любил и даже немного побаивался. Уж больно непредсказуемой она была. Совсем как Евдокия.
Один раз Аким Петрович взял гостя на рыбалку. Сидя в лодке, Федор старался не думать, что там, на дне. Кто там… Зова он больше не слышал и даже уже начал сомневаться, что причиной тому браслет. Да и к самому браслету он долго присматривался, никак не мог привыкнуть. Медальон казался ему куда как предпочтительнее и незаметнее. Он бы не так бросался в глаза, не выглядел бы недостойной настоящего мужчины побрякушкой. Когда Федор высказал свои сомнения, старик посмотрел на него с жалостью, а потом сказал:
– Побрякушка, говоришь? Дамское украшение?
Его собственный браслет, черный, совсем не похожий на серебряный, с царапинами и вмятинами, никак не походил на украшение, скорее уж на свидетельство боевых заслуг. Федор только сейчас об этом подумал.
– Можно, конечно, не на руку, а на шею. Вот только не медальон, а ошейник.
– Почему ошейник? – удивился Федор. Не нравилось ему сравнение с псом.
– Потому как ошейник с шеи можно сорвать разве что с головой. А медальон? Потеряешь и не заметишь, а когда заметишь, будет уже поздно.
– Это не закончится никогда? – Федор не стал уточнять, что «это», старик и так прекрасно его понимал.
– Пока ты со Стражевым Камнем, нет. И не снимай браслет, Федор, не проверяй правоту моих слов. Следующий раз Айви может не оказаться рядом, или ее серебра не хватит, и тогда всем, кто повстречается на твоем пути, будет плохо. Но хуже всех будет тебе самому. А что блестит, – Аким Петрович посмотрел на его браслет, – так это временное. Если не станешь специально полировать, быстро потемнеет, станет похожим на железный. Да и заметит браслет далеко не каждый, даже когда станет смотреть прямо на него. Есть у него такая особенность.
– Это любое серебро так на нас действует?
– Не любое, только то, что он дал. Прадед Айви рассказывал, что это серебро – его кровь.
– Желтоглазого?
– Они называют его Стражем. И в Айви тоже течет его кровь. В каждой женщине ее рода. Почти в каждой…
– А в мужчинах? – спросил Федор.
– Мужчины в этом роду не рождаются.
– У нее такое необычное имя – Айви.
– Марийское.
– Значит, Айви марийка?
– Нет, у них свой род, особенный. Мужчины всегда пришлые, чужаки и чужестранцы. Кровь с серебром смешивается из века в век, но серебро все равно сильнее. Мать Айви полюбила марийца, вот и назвала так дочку…
Федору хотелось расспросить про эту женщину, но по глазам старика было видно – рассказывать он ничего не станет.
В тот раз они наловили много рыбы, большой, жирной, с незнакомым Федору названием. Евдокия ворчала, что недосуг ей заниматься всякой мелочью, но сварила такую знатную уху, что Федор чуть язык не проглотил от удовольствия. И пускай тот голод, что прежде, его больше не мучил, он все равно попросил добавки. Все неуклюжие комплименты Евдокия выслушала с каменным лицом, но ухи подлила не жалеючи и куски выбирала пожирнее, почти такие же красивые, как Акиму Петровичу.
Может, в тот вечер звезды сошлись как-то по-особенному, потому что после ужина Аким Петрович пригласил гостя на рюмку коньяку. Коньяк был самый настоящий, французский, и от почти забытого вкуса у Федора закружилась голова. Или закружилась она от оказанного ему доверия? Наверное, от выпитого Федор осмелел, подошел к книжному шкафу.
– Это все ваше, Аким Петрович?
– Книги по горному делу и медицине мои, французская ерунда – Айви.
Это было так удивительно и так неожиданно – узнать, что деревенская девушка читает книги на французском, что Федор едва не позволил себе усомниться. Остановился в последний момент, когда напоролся на испытующий взгляд старика и вместо сомнений выразил восхищение. Аким Петрович лишь кивнул и разлил коньяк по рюмкам.
– Ей скучно здесь, – сказал он, когда бутылка темного стекла опустела на четверть. – Вот и развлекается чтением и рисованием.
– Так, может, вам лучше уехать? Зачем же вы остаетесь в этой… дыре? – Коньяк сделал его безрассудным.
По лицу Акима Петровича промелькнула тень, враз состарившая его на несколько десятков лет. Ответа Федор так и не дождался. От возникшей вдруг неловкости он сбежал к не зажженному по случаю жары камину, взял в руки позолоченные часы. Часы были прекрасны, но мертвы. Крошечные фигурки рыцаря, прекрасной дамы и дракона замерли в вечном танце.
– Давно они сломаны? – спросил Федор, отворачиваясь от каминной полки.
– Давно. Айви была еще маленькой, засыпала под их мелодию.
– Можно я попробую их починить?
Эта просьба была настоящей дерзостью, даже сломанные, часы были произведением искусства и нуждались в особенном отношении. Вот только найдется ли хороший часовщик на расстоянии меньше, чем тысяча верст. Федор в этом сомневался. А вот в собственных силах не сомневался ни секунды. Механизмы, от примитивных до сложных, привлекали его с раннего детства, он чувствовал их душу, как иные чувствуют животных или растения.
– Справишься? – Аким Петрович не разозлился, наоборот, посмотрел с интересом.
– Думаю, справлюсь. Мне бы только инструмент…
– Сегодня уже поздно, не нужно тебе глаза при свечах слепить, завтра напомни, я дам тебе инструмент.
Тот вечер прошел хорошо, почти по-семейному, а ночью Федору снова приснилась Айви.
Часы он починил за два дня. Долго думал, долго разбирался, что к чему, а потом решился и сделал! Фигурки ожили, закружились под музыку. Дракон нападал, рыцарь защищал прекрасную даму, и это противостояние длилось долгие и долгие годы.
– Молодец, Федор! – Аким Петрович впервые его похвалил, и похвала та дорогого стоила. – Айви обрадуется, она небось уже и забыла, как они работают.
Айви не забыла. Когда заиграла музыка и закружились фигурки, девушка замерла в изумлении, а потом порывисто обняла Федора за шею, поцеловала в щеку, и от этой нечаянной ласки тело полыхнуло огнем. Сказать по правде, Федор испугался, что Аким Петрович увидит такую вот вольность и тогда точно выгонит гостя не только из дома, но и с острова.
Аким Петрович не увидел, зато увидела Евдокия. Лицо ее оставалось каменным, не понять, что задумала, но и сказать она ничего не сказала, надвинула черный платок на самые глаза, отвернулась. А вечером за ужином Аким Петрович заговорил о том, чего Федор в душе и ожидал, и боялся.
– Пришло время, Федор. Ты уже выздоровел, отъелся на харчах Евдокии, пора и честь знать.
Гонит… Значит, рассказала Евдокия. Или не рассказала?
Женщина стояла у окна, скрестив на груди руки, на Федора поглядывала неласково. Могла ведь и рассказать. Вот только Аким Петрович уж больно спокоен. Остался бы он спокойным, узнав об утреннем происшествии? По всему выходило, что вряд ли.
– Документы готовы. С этого момента ты Федор Тимофеевич Леднев. Инженером тебе представляться опасно, еще копнут. Пока пойдешь на Кутасовский завод в ремонтную мастерскую. Голова у тебя на плечах есть, руки тоже имеются, глядишь, и дослужишься до управляющего. Понимаю, что для графа Шумилина перспективы вырисовываются не шибко хорошие, но для беглого каторжника… – Он многозначительно замолчал.
– Я все понимаю, Аким Петрович. Спасибо за помощь и заботу.
– Не меня благодари, а Евдокию. У нее на заводе много знакомцев, супруг ее был очень уважаемым человеком.
– Спасибо. – Федор перевел взгляд на Евдокию.
– Звать меня будешь тетушкой, – сказала она и зыркнула так, что Федор чуть не поперхнулся. – Привыкай уже сейчас, племянничек.
– Спасибо… тетушка.
Айви хихикнула, Евдокия зыркнула и на нее, вот только в отличие от Федора Айви не испугалась. Наверное, уже привыкла.
– С острова уплывете ночью, чтобы не мозолить глаза особо досужим и любопытным. В контору завтра же и идите, нечего тянуть.
– Я сказала, что он рукастый и башковитый. – На Федора Евдокия больше не смотрела, обращалась только к Акиму Петровичу. – Может, со временем получится и в контору пристроить.
– В конторе такой молодец захиреет. – Аким Петрович с сомнением покачал головой. – Ладно, пусть с ремонтной мастерской начнет, а там видно будет. – Он посмотрел на Федора и спросил: – Ясно тебе?
– Ясно.
Федор хотел узнать лишь одно, можно ли ему будет приплывать на остров, видеться с Айви хоть изредка. И старик услышал его невысказанный вопрос, покачал головой:
– Пару недель, пока будешь осваиваться в городе, на остров не суйся. Мы с Айви тебя знать не знали, видеть не видели. А потом приплывай. Только не слишком часто и не в полнолуние.
Федор покосился на свой браслет.
– Не потому что для тебя это опасно, а потому что здесь так не принято. Боятся люди озера в полную луну. Если кто-нибудь тебя здесь заприметит, пойдут разговоры, а разговоры нам ни к чему. Уяснил?
Федор снова кивнул.
– Ну, а раз уяснил, так и разговор окончен. Уплывете с Евдокией в полночь. Небо сегодня темное, а темнота, как известно, очень подходит для тайных планов.
Про тайные планы Аким Петрович сказал с явной насмешкой, и Евдокия – о, чудо! – улыбнулась. А Айви, наоборот, загрустила. Ее грусть Федор чувствовал как свою собственную и утешал себя тем, что уж ночи у них точно никто не отнимет.
Из дому вышли, когда ночь сделалась непроглядной. Но в этой почти кромешной темноте Евдокия замечательно ориентировалась. Она шла к берегу спорым шагом, и Федор едва за ней поспевал, беспрестанно опасаясь наткнуться на что-нибудь неразличимое во мраке. Но к воде вышли без происшествий. Отмахнувшись от помощи Федора, Евдокия сама столкнула в воду лодку, взялась за весла.
– Тетушка, – сказал он и решительно забрал весла, – это не женская работа.
– Много ты знаешь о женской работе, – буркнула она, но пересела, уступая Федору место.
Плыли в полном молчании, в тишине, их окружающей, были отчетливо слышны скрип уключин, плеск воды и отдаленное уханье какой-то птицы. Когда нос лодки уткнулся в берег, Евдокия спрыгнула первой, но вперед не пошла, дождалась, пока Федор вытащит лодку из воды.
– Не боитесь, что украдут? – спросил он, аккуратно укладывая весла на дно.
– Не украдут. – В темноте Федору показалось, что Евдокия пожала плечами. – Побоятся.
Кого побоятся, Федор не стал спрашивать, похоже, боялись в этих краях только одного – Желтоглазого.
– Теперь держись меня, не отставай, – велела Евдокия. – Не хватало мне еще тебя ночью по лесу искать.
Даже в темноте лес выделялся черной стеной, шумел ветками, поскрипывал стволами, порыкивал ночным зверьем. Евдокия смело шагнула под его своды. Шли по едва различимой тропе, женщина впереди, Федор следом. Двигались довольно долго, ему показалось, что минут двадцать. За все это время Евдокия не произнесла ни слова, будто шла одна. Наконец лес начал редеть, а потом и вовсе уперся в пашню. Здесь, на открытом месте, было светлее. Федору даже показалось, что впереди он видит редкие огни.
– Город уже близко? – спросил он.
– Близко, – ответила Евдокия, не сбавляя шага, и он только сейчас понял, что не знает названия города, не удосужился поинтересоваться.
– А как он называется?
Евдокия остановилась, посмотрела на него с удивлением.
– Чернокаменск, – сказала после недолгих раздумий, а потом добавила: – Все время забываю, что ты чужак. Про Пермь ты тоже ничего не знаешь?
– Меня этапировали через Пермь.
– В таком знании мало проку. Значит, слушай, расскажу, что тебе нужно знать на первое время про Тимофея, брата моего, твоего… отца. Про Пермь тоже расскажу, что помню. Была я там только однажды, да и то очень давно. Не подумали мы об этом с Акимом Петровичем, так что лучше бы тебе отмалчиваться, не болтать лишнего.
– Да я вроде бы не из болтливых, – буркнул Федор.
– Вот и хорошо, а теперь замолчи и слушай…
Евдокия закончила говорить, только когда они подошли к добротному деревянному дому с резными наличниками. За забором залаяла собака, но услышала голос хозяйки и притихла. Евдокия отворила калитку, первой шагнула во двор, Федор двинулся следом. Под ноги ему тут же выкатилась лохматая рыжая псина, запрыгала вокруг, замела кудлатым хвостом.
– Отойди, Рыжик, не мешай. – Евдокия оттолкнула псину, но не грубо, а ласково, бросила Федору: – Не бойся, без надобности он не кусается, только вот брехливый очень.
В подтверждение ее слов Рыжик тявкнул, но приглушенно, деликатно.
Через широкий двор женщина прошла к крыльцу, загремела замком, распахнула дверь, сказала совсем неласково:
– Ну, заходи, племянничек.
Он зашел в сени, подождал, пока тетушка зажжет свечу, огляделся. Разглядывать особо было нечего – сени как сени. И передняя комната была самой обычной, добрую половину ее занимала большая печь, у занавешенного расшитыми занавесками окна стояли стол и широкая лавка. В красном углу перед иконой горела лампада. Евдокия зажгла стоящую на столе керосиновую лампу, и света в комнате сразу прибавилось.
– Пойдем. – Она поманила Федора за собой, взяла со стола керосинку, толкнула еще одну дверь.
Вторая комната была не в пример просторнее первой. Света от керосинки не хватало, чтобы осветить ее полностью. Федор успел разглядеть диван с высокой спинкой, круглый стол и стоящий в простенке между двумя окнами шифоньер. Евдокия тем временем отдернула занавеску, делившую помещение на две части. За занавеской оказались две кровати с горкой лежащих одна на другой подушек.
– Эта твоя. – Евдокия кивнула на одну из кроватей и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты. Керосинку прихватила с собой, поэтому раздеваться и укладываться пришлось в темноте.
Вот только сон не шел, как Федор ни пытался уснуть. Он лежал, уставившись в потолок, наблюдая, как неспешно рассасывается ночная тьма, уступая место рассветным сумеркам. Кровать была слишком мягкой, подушка слишком высокой. За долгие месяцы мытарств он отвык от того, что раньше считал совершенно обыденным. Будь на то его воля, он бы улегся спать прямо на полу. Вот только одобрит ли такое самоуправство тетушка?
Федор встал, когда запели первые петухи, а за закрытой дверью послышались шаги Евдокии. Он, как умел аккуратно, заправил кровать и даже попытался соорудить башню из подушек. Башня получилась кривоватая и неказистая.
Появление гостя хозяйка встретила хмурым взглядом, на вежливое приветствие ответила коротким кивком. Она хлопотала у печи, и весь вид ее говорил о том, что Федор ей мешает. Чтобы не мешать, он вышел во двор. Бдительный Рыжик тихо рыкнул, наверное, напоминая, что он сторожевой пес и службу свою несет исправно, а потом завилял хвостом, ткнулся мокрым носом в протянутую ладонь и дальше уже не отставал ни на шаг, присматривал и за гостем, и за хозяйством. А хозяйство у Евдокии было немалое. По двору прохаживались куры, из-за закрытых дверей сарая слышалось недовольное мычание и тихое всхрапывание. Под навесом для разной хозяйственной утвари на старом верстаке сидел полосатый кот. Вид у него был боевой и залихватский. Его единственный желтый глаз не выпускал из виду ни Федора, ни Рыжика, ни затесавшуюся в куриную стаю вороватую галку. Галка интересовала его чуть больше, и интерес носил явно гастрономический характер. Федор кота понимал, ему и самому хотелось есть.
Из дома с подойником в руке вышла Евдокия, с той же бдительностью, что и кот, обвела взглядом двор и скрылась в сарае. Через мгновение мычание из недовольного сделалось радостно-нетерпеливым, и кот сменил дислокацию, переместился поближе к сараю. А Федор занялся утренним туалетом. Остывшая за ночь вода приятно бодрила, возвращала ясность мыслям. Когда Евдокия вышла из сарая, он был чист, готов к будущему и по-прежнему голоден.
Евдокия поставила доверху наполненный подойник на крыльцо, железной кружкой зачерпнула из него молока, плеснула в стоящую здесь же плошку, пополнила кружку снова и протянула Федору:
– Пей, племянничек.
Он и забыл, когда в последний раз пил такое сладкое, такое вкусное молоко. А может, и не пил никогда. Кружка опустела за пару глотков, и Евдокия наполнила ее снова, проворчала:
– Следующий раз возьму кувшин, а то кое у кого пузо, что ненасытная прорва.
Получилось не особо ласково, но даже в этой неласковости Федору почудилось обещание. И это было так прекрасно, что он улыбнулся. Одноглазый кот тоже улыбался и урчал громко, как паровой двигатель. Рыжик махал хвостом и пританцовывал перед хозяйкой на задних лапах, и, кажется, даже бестолковые куры смотрели на нее с обожанием. В своем маленьком царстве Евдокия была царицей и силу своей власти ощущала в полной мере.
– Все голодные. Эх вы, черти, – сказала она в своей любимой манере и даже махнула на кур рукой, а потом велела Федору: – Ступай в дом, некогда мне тут с тобой возиться. Будем завтракать.
На стол она накрыла быстро, от помощи отмахнулась, сказала что-то, что Федор не расслышал, шикнула на прокравшегося в дом кота. Кот нисколько не испугался, наоборот, запрыгнул к Федору на колени, снова заурчал.
Завтракали перловой кашей, такой вкусной, что Федор не удержался, попросил добавки. И молока выпил еще две кружки, и большой кусок хлеба съел, а наевшись, понял, что Евдокия не поставила для себя даже тарелки.
– А как же вы? – спросил он с запоздалым чувством вины.
– Я уже поела. Так поздно, дорогой мой, завтракают только баре.
Это был камень в его огород. Сколько их там уже валялось, этих камней! Одним больше, одним меньше.
– В контору пойдем сегодня. – Евдокия принялась убирать со стола. – Ты мне теперь хоть и племянник, но за постой все равно будешь платить. Мне еще один захребетник не нужен.
Одноглазый кот согласно мяукнул. Уж себя-то он захребетником точно не считал. Да и относилась к нему хозяйка не в пример лучше, чем к новообретенному племяннику.
– Утром заходила Лещиниха, – сказала Евдокия.
– Кто такая Лещиниха?
– Та еще змеюка. – В голосе Евдокии ему почудилось злорадство. – Я сказала ей, что ты контуженный. Получил по башке в драке.
– Зачем? – удивился Федор.
– Затем, что ты ничего не знаешь о нашей жизни, ты чужак! – Она отвернулась от печи, уперла кулаки в бока. – Если станут расспрашивать, что ты расскажешь?
Она была права, и крыть Федору было нечем, он даже отвечать не стал.
– А с контуженного какой спрос? Ты многого не помнишь, и вообще немного того.
– Чего – того? – Хорошее настроение враз испортилось. Начинать новую жизнь под личиной деревенского дурачка Федору ох как не хотелось. Да и что это будет за жизнь!
– Чего скис? – усмехнулась Евдокия. – Я ведь не сказала Лещинихе, что ты идиот, так… слегка припадочный.
– Припадочный?..
– Если начинаешь очень волноваться, у тебя приключаются корчи, но нечасто, а то сильно припадочного кто ж на работу возьмет?
– Вот спасибо вам, тетушка, за заботу! – Федор поклонился до земли, борясь с желанием под землю же и провалиться. – Идиот с корчами! Я ведь о таком счастье и мечтать не смел! Как же мне подфартило-то!
– А тебе и подфартило, племянничек! – Евдокия вперила в него тяжелый взгляд. – Если бы не Айви, никто с тобой не стал бы возиться, спихнули бы обратно в озеро – и концы в воду.
– Спасибо, что не спихнули. – Он столкнул недовольно мяукнувшего кота на пол, выбежал из дому.
День выдался пасмурный и хмурый, под стать настроению. Кипящая в Федоре злость требовала незамедлительного выхода. Это было чистой воды ребячество, когда он завязывал узлом лежавший на верстаке ржавый железный прут, но поделать с собой он ничего не мог. Не управлял он собою в этот момент, даже вышедшую следом Евдокию не сразу заметил.
– Полегчало? – спросила Евдокия, косясь на закрученный кренделем прут.
А Федору ведь и в самом деле полегчало, злость схлынула, оставляя после себя растерянное недоумение и дрожь в руках.
– Простите, – только и сумел он сказать.
– Ничего, – усмехнулась Евдокия. – Зато теперь ты понимаешь, что я пыталась тебе сказать. Все твои нынешние странности, вот эту силушку твою, – она кивнула на прут, – нужно людям как-то объяснить, чтобы лишних вопросов задавать не стали. Да ты не переживай так, племянничек. Как научишься со всем этим управляться, так про контузию твою быстро забудут. Народ у нас незлобивый.
– Простите. – Федор сел на чурбан, сжал виски руками.
Евдокия ничего не ответила, положила прут обратно на верстак.
– Я исправлю. – Он потянулся было за прутом, но она хлопнула его по руке.
– Потом, – сказала резко, но тут же добавила уже спокойнее: – Я на остров, а ты здесь пока сиди, за ворота не суйся. В контору после обеда пойдем. После обеда Гришка Епифанцев сердцем добрее.
Кто такой этот Гришка Епифанцев, Евдокия уточнять не стала. Федор и сам понял, что это человек, от которого зависит, возьмут ли его, контуженного и бесноватого Федьку Леднева, в ремонтную мастерскую.
Евдокия, как и обещала, вернулась к обеду, накрыла на стол, но сама есть не стала, вышла. К ее немногословности и неприветливости Федор привык, поэтому смущаться не стал, принялся за еду. Но хозяйка неожиданно быстро вернулась.
– Это тебе. – Она положила на лавку рядом с Федором стопку чистой одежды. – Переоденься после обеда.
Он не стал спрашивать, чья это одежда, догадался, что Степушки, просто молча кивнул.
Пока Евдокия прибиралась в кухне, он успел побриться и переодеться. Рубаха немного жала в плечах, то ли была меньшего размера, то ли за время, проведенное на острове, Федор изрядно возмужал. А вот сапоги, наоборот, оказались великоваты и грозились натереть мозоли. Картину завершал картуз. Федору казалось, что именно картуз делал его по-настоящему похожим на заводского рабочего.
Евдокия окинула племянничка внимательным взглядом, удовлетворенно кивнула.
– Много не болтай, – сказала строго. – Говори по делу, только если спросят. Аким Петрович считает тебя рукастым и головастым. Не знаю, с чего он это взял, но надеюсь, так оно и есть. У Гришки самого язык без костей, но болтунов он не жалует. – Просто расскажи ему, что ты можешь.
– Я многое могу, – сказал Федор не без гордости, а сам подумал, что может и умеет куда как больше какого-то там Гришки.
– Вот как раз много сразу не надо, – осадила его Евдокия. – Я сказала, что ты учился в техническом училище. Не в академии, племянничек, а в училище. Запомни это. Человек ты отныне грамотный, но не шибко. К шибко грамотным всегда имеются вопросы, а тебе лишние вопросы ни к чему. Поработаешь в мастерской, пооботрешься, а уже потом можешь потихонечку свои умения показывать. Брат мой, царствие ему небесное, толковый был мужик и руки имел золотые. Пусть думают, что ты такой разумный в него пошел. Его на заводе еще помнят, да и мое слово какой-никакой вес имеет. Ты понял меня, Федор?
– Понял, тетушка.
– Вот и хорошо, что понял. И помни, чем ты нам обязан. Вот как надумаешь мебель крушить или еще какую пакость сделать, так наперед и подумай, чем я рискую, помогая беглому каторжнику. Чем Айви рискует, – добавила веско.
Федор кивнул. Что тут скажешь? Все они, и Айви, и Аким Петрович, и Евдокия, рисковали из-за него. Очень сильно рисковали.
– Ну, раз уяснил, тогда пойдем! – бросила хозяйка и первой вышла из дома.
Небо по-прежнему хмурилось, но зарядивший было с утра дождик прекратился. После многодневной изнуряющей жары дышалось легко, полной грудью. Выйдя за ворота, Евдокия посмотрела на небо, покачала головой, заметила, не глядя на Федора:
– Плохо. Погорело уже все, а хорошего дождя как не было, так и нет.
– Не думал, что лето в этих краях такое жаркое, – Федор попытался поддержать беседу.
– Не такое, – буркнула Евдокия. – В других местах всегда прохладнее, а на Стражевом Камне и в десяти верстах вокруг всегда заметно теплее.
– Это как-то связано с Желтоглазым?
– Не знаю, может, и связано. – Евдокия шагала решительным, по-мужски широким шагом. Даже подстраиваться под нее не приходилось.
По дороге к заводу Федору хотелось изучить окрестности, составить о городе хоть какое-то впечатление, но довольно быстро выяснилось, что изучать особо нечего. Чернокаменск скорее напоминал очень большую деревню, чем настоящий промышленный город. На улице, на которой жила Евдокия, дома стояли большие и добротные, чувствовалось, что люди в них живут зажиточные и основательные, но улица эта явно не была центральной. Откуда-то слева донесся колокольный звон.
– Церковь? – спросил Федор.
– Мужской монастырь.
Женщина свернула на узкую боковую улочку, и Федор понял, что они удаляются от центра. В этом не было ничего удивительного, наверняка завод располагался или на окраине города, или вовсе за его пределами. Эта догадка подтвердилась. С каждой минутой улочка становилась все уже, а дома на ней все плоше и беднее. Дорога из города вывела к реке, за все время пути Федор не заметил ни одной каменной постройки и несказанно удивился, когда перед ними выросла водонапорная башня, сложенная из красного кирпича. То, что это именно инженерное сооружение, он понял не сразу, так невероятно хороша была башня, так сильно отличалась от всего виденного раньше.
– В городе есть водопровод?
– В городе нет. – Евдокия посмотрела на башню с уже знакомым Федору неодобрением. – Это Кутасовская блажь. Построил в прошлом году для завода. Построить-то построил, но на том все и закончилось. Теперь вот стоит, как бельмо на глазу.
– Почему как бельмо?
Федору башня понравилась, было в ней что-то монументальное, от средневековых фортификационных сооружений. И выглядела она не просто как башня, а как настоящее произведение архитектурного искусства. Похоже, в Чернокаменске живет талантливый архитектор.
– Так бельмо и есть. – Евдокия презрительно пожала плечами.
– А кто автор? – спросил он, любуясь башней.
– Автор чего? – Евдокия глянула на него с недоумением. – Вот этого?
Он кивнул.
– Да есть тут один… блаженный. Что ни дом, то с вывертом. – Она сплюнула себе под ноги. – Блаженный, но не из простых, говорят, из столицы, говорят, он даже настоящий архитектор.
– Ссыльный? – догадался Федор. Что еще делать настоящему столичному архитектору в этой дыре?
– Сообразительный, – хмыкнула Евдокия. – Из бывших ссыльных и есть. Только я вот в толк не возьму, за что его. Блаженный он и есть блаженный, его бы на лечение какое определить, а не в ссылку отправлять.
– Мне кажется, он очень талантливый. – Федору сделалось обидно за незнакомого ему столичного архитектора.
– Это ты по башенке о таланте судишь? – спросила Евдокия.
Федор ничего не ответил. Да и что говорить? Женщину все равно не переупрямишь. Но узнать побольше про ссыльного архитектора все равно хотелось.
– Как его зовут?
– А какой сам чудной, такое и имя. Представляется всем Августом Бергом, но требует, чтобы величали его мастером Бергом. Но он везучий, даром что блаженный.
– В чем же его везучесть проявляется?
Похожая на средневековый донжон водонапорная башня осталась позади, речушка, вдоль которой они шли, ускорила свой бег.
– Приглянулся он Кутасову, вот в чем. Кутасов в здешних краях и царь, и бог, и отец родной.
– И хозяин завода.
– Завода, шахт, золотых приисков. Да много еще чего. Весь Чернокаменск под Кутасовым. Градоначальник ему как собачонка в глаза заглядывает, жандармерия вся у него в кармане.
– Значит, и в самом деле и царь, и бог, – согласился Федор.
– А еще меценат и тонкий ценитель прекрасного.
Из уст Евдокии эти слова звучали дико и непривычно. Что простой деревенской бабе знать про меценатство? Она, может, и не понимает, о чем говорит.
– Однажды съездил в Европу, – продолжала Евдокия. – Уезжал Саввой Сидоровичем Кутасовым, а вернулся меценатом и ценителем прекрасного. Вот что всякие Европы делают с нормальным человеком. – Она немного помолчала, а потом продолжила: – Вот он Августа и приютил, считай, спас от верной погибели. Потому как если бы к себе под крыло не взял, тот бы и месяца в Чернокаменске не протянул. Или с голодухи бы помер, или мужики бы по пьяной лавочке забили. Не приспособленный он к жизни, блаженный.
С Августом Бергом все теперь было более или менее ясно, но у Федора оставались еще вопросы.
– Он только эту башню проектировал?
– Что? – В отличие от гостя хозяйка уже и думать забыла об архитекторе. – Ты про Берга? Дом еще сделал Кутасову. Три года по его чертежам хоромы строили. Строили хоромы, а получилось какое-то недоразумение.
Евдокия говорила с такой непоколебимой уверенностью, что Федору захотелось непременно посмотреть на Кутасовский дом. Но вместо дома он увидел большое водяное колесо, заводские стены, две трубы с рвущимся из них серым дымом. Завод показался ему огромным. Возможно, в сравнении с городом. Он гудел, дымил, жил своей собственной, ни на что не похожей жизнью. И людей вокруг было столько, сколько Федор давным-давно уже не видел. Люди сновали туда-сюда, как муравьи, перекрикивались, переругивались, уворачивались от запряженных лошадьми телег.
– Завод, – сказала Евдокия, и в голосе ее послышалась гордость. Стало ясно, что с этими кирпичными стенами у нее связано многое, что они для нее в разы дороже города.
И ее узнавали, несмотря на бестолковую на первый взгляд суету, многие рабочие останавливались, вежливо здоровались, справлялись о здоровье.
– Мой муж, Егор Иванович всю жизнь проработал на заводе. Был уважаемым человеком, поумнее некоторых инженеров. Как поломка какая или авария, все бежали к нему. Спаси, Иванович, помоги! – О муже Евдокия говорила с той же гордостью, что и о заводе. Даже лицо ее каменное смягчилось.
Здание, которое новоявленная тетушка называла конторой, находилось чуть в стороне, подальше от заводской суеты и шума. Было оно приземистое, одноэтажное, сложенное из того же красного кирпича, что и водонапорная башня, но в отличие от башни никакими архитектурными изысками не отличалось. Неведомый, но по всему видать весьма влиятельный Григорий Епифанцев занимал самый дальний от входа кабинет. Прежде чем войти, Евдокия деликатно постучала. И это было непривычно, так как особой деликатности Федор в ней раньше не замечал.
– Кого там еще черти принесли? – раздался из-за двери густой бас. – Ну, входите уже! Хватит там скрестись!
На лице Евдокии промелькнула ироничная усмешка. Или, может, Федору это просто почудилось. В любом случае дверь она толкнула уже решительнее, ухватила Федора за рукав, потянула за собой.
– Доброго дня, Григорий Евсеевич, – сказала женщина таким медовым голосом, что Федор на мгновение усомнился, она ли это говорит.
– Евдокия Тихоновна, голубушка! Да что же вы со стуком-то?! Со стуком ко мне только всякая мелкая шушера заходит.
Крупный, невероятно грузный мужчина в измятой сорочке и расходящейся на необъятном пузе жилетке все никак не мог выбраться из-за заваленного бумагами стола. Собственная неуклюжесть его злила, щеки его покрывались нездоровым багрянцем. Федор даже испугался, что из-за излишнего усердия с мужчиной вот прямо сейчас может приключиться удар. Но обошлось. Григорий Евсеевич все-таки справился, выбрался из-за стола, одернул жилетку, отчего та стала топорщиться еще сильнее, шагнул к Евдокии, раскинув руки, как для объятий, но обниматься не стал, нерешительно переступал с ноги на ногу, потел и смущался.
– Так не хотела отвлекать серьезного человека от важных дел. – Впервые за время знакомства Федор увидел, как Евдокия улыбается. Улыбка изменила ее некрасивое костлявое лицо до неузнаваемости, из почти старухи превратила в молодую еще женщину.
По стоящей на подоконнике тарелке со шматом соленого сала и витающему в кабинете луковому духу было ясно, что отвлекли они Григория Евсеевича отнюдь не от важных дел, но слова Евдокии явно пришлись ему по сердцу, и круглое, с тремя подбородками лицо расплылось в довольной улыбке.
– Да что же вы стоите, Евдокия Тихоновна! Присаживайтесь! – Федора он не замечал, все его внимание было поглощено гостьей.
Она села на предложенный стул как-то удивительно грациозно, указала на оставшегося стоять Федора:
– Вот о нем я вам рассказывала, Григорий Евсеевич. Племянник мой.
Наконец взгляд Епифанцева переместился на Федора, ощупал, оценил, кажется, даже взвесил. Взгляд этот был цепкий, от недавнего радушия в нем не осталось и следа.
– Племянник, говорите. – Мужчина поскреб лоснящийся подбородок, вернулся за стол и нарочито долго устраивал за ним свое необъятное тело, а потом положил ладони на стол и картинно вздохнул. Вздох этот был слишком уж многозначительный. Ни Федору, ни Евдокии он не понравился.
– Со свободными местами у нас беда. А ремонтная мастерская – местечко теплое, это вам не в забое киркой махать. Работа чистая, интеллигентная. Желающих на нее у меня выше головы. – Хозяин кабинета похлопал себя по намечающейся лысине. – Если пристрою племянника вашего, Евдокия Тихоновна, так сразу разговоры пойдут, жалобы.
Это было похоже на плохо завуалированный отказ. По крайней мере, Федору так показалось. А о чем подумала Евдокия, он даже представить не мог. На лице ее не дрогнул ни один мускул, наоборот, его расцветила еще одна улыбка.
– Ну что ж, спасибо за заботу, Григорий Евсеевич. – С тем же невиданным раньше изяществом она встала со стула. – Доброту вашу я запомню.
– Евдокия Тихоновна! Да что же вы?! Да вы ведь меня даже не выслушали! – На сей раз Епифанцев поднимался резво, так, что едва не опрокинул стул. – Я ведь не сказал, что не помогу. Я просто чтобы вы знали, чтобы понимали, что ради вас я горы… горы готов своротить! Хоть и нелегко! Ох, как нелегко!
– Не надо горы, Григорий Евсеевич. – Улыбка Евдокии сделалась победной. – Пускай себе стоят. А вот Феденьке помогите, один он у меня остался. Злотниковочки мы с ним.
Она говорила так ласково и так проникновенно, что Федор не сразу понял, что речь сейчас идет о нем, что это он Злотниковочка Феденька.
– Как это непростительно… – Взгляд Епифанцева сделался таким же сальным, как и его подбородки. – Непростительно, что такая женщина, – он закатил глаза к потолку, – вынуждена в одиночку сражаться с жизненными невзгодами.
Он говорил, а Евдокия согласно кивала, и Федор вдруг ясно осознал, что она совсем не такая, какой кажется. Или такая, но может стать совершенно другой, по собственной прихоти может менять маски.
– Так вы поможете мне? – спросила она с надеждой.
Григорий Евсеевич прижал широкую ладонь к сердцу:
– Не имею сил отказать вам, Евдокия Тихоновна. Вьете вы из меня веревки.
– Так уж и вью! Вы, Григорий Евсеевич, не мужчина, а скала. Какие уж тут веревки?
Сравнение со скалой ему явно понравилось, как нравилась ему и сама Евдокия. Федор только сейчас понял, отчего хозяин кабинета так мягок и уступчив. Ну не может человек с таким цепким взглядом и таким решительным подбородком оказаться размазней и рохлей. Если только в дело не вмешается амур. Мысль, что Евдокия может вызывать у мужчин интерес, казалась Федору невероятной, но увиденное говорило само за себя. Епифанцев был влюблен, хоть и пытался противиться этому пагубному чувству.
– Ну-с, что умеем? – С превеликим трудом он перевел взгляд с Евдокии на Федора.
– Многое умею. А чего не умею, тому быстро научусь.
– Самоуверенный.
– Весь в отца, – согласилась Евдокия – Порода у них, Ледневых, такая. Но парень и в самом деле не дурак. Часы мои с кукушкой, которые десять лет уже как сломались, разобрал и наново собрал. Теперь вот как новые.
– В механике, выходит, разбирается. Только у нас тут не часы с кукушкой, а завод! Масштабы не те! – Он махнул рукой. – Ну да ладно! Раз обещал, значит, сделаю, пристрою к Семену Еремину. Сначала в учениках походит, а там будет видно, что с ним делать. Водочку уважаешь? – Он вперил взгляд в Федора.
– Только по праздникам, – ответила за него Евдокия.
– Это хорошо, что только по праздникам, на заводе с этим строго. Эх, духотища-то какая! – Епифанцев взял со стола первую попавшую под руку папку, принялся ею обмахиваться, а потом подался вперед, едва не улегшись животом на стол, сказал вкрадчиво: – А теперь пойди-ка, парень, прогуляйся. Нам с твоей тетушкой нужно поговорить. Наедине, – добавил многозначительно.
На Евдокию Федор посмотрел с тревогой, но та легкомысленно махнула рукой, мол, иди, без тебя разберусь.
Снаружи накрапывал мелкий дождик, и Федор подставил лицо под прохладные капли. Вот и первый шаг к новой жизни. Только бы не ошибиться с направлением…
Евдокия вышла из конторы минут через десять, вид у нее был привычно недовольный, точно и не случалось с ней недавних метаморфоз.
– Начнешь работать завтра, – ответила она на невысказанный вопрос. – Еремин мастер хороший. Скажешь, Евдокия Смирнова велела кланяться. – Она поправила платок, надвинула его низко на глаза и снова превратилась в старуху. Сколько же ей на самом деле лет?
Ночью Федору снились сны – сначала самые обычные, больше похожие на воспоминания: высокие стены завода и напоминающая средневековый донжон водонапорная башня. А потом Федор рухнул на дно Нижнего мира. Падение его было таким реалистичным, что от удара о черный камень у него заболел бок.
Айви появилась почти тут же, присела рядом, прижалась плечом к плечу.
– Я вчера тебя ждала, а ты не пришел, – сказала вместо приветствия. В ее голосе не было обиды, только тихая грусть.
– Прости, я не смог уснуть. – Федору хотелось ее обнять, но не хватило решимости.
– Так бывает. – Она кивнула, принимая его оправдания. – Расскажи, как прошел твой день.
И Федор рассказал все, что случилось в его жизни за время их разлуки. А водонапорную башню даже нарисовал на припорошенной черной пылью земле. И Айви согласилась, что башня очень красивая, хотя художник из Федора был никудышный, и рисунок получился кривобокий.
Они проговорили почти до самого Федорова пробуждения, а на прощание Айви поцеловала его в щеку и упорхнула, чиркнув по щеке острым ласточкиным крылом. Проснулся Федор полный сил и совершенно счастливый.
Семен Еремин, под начало которого поступил Федор, оказался мужиком коренастым, с непропорционально длинными руками и толстыми, с виду неуклюжими пальцами. На появление Федора он отреагировал лишь сонным взглядом да равнодушным кивком, давая понять, что до нового ученика ему нет никакого дела. Забот у него было невпроворот. Работа в мастерской кипела с раннего утра до позднего вечера. Механизмы здесь чинились от простеньких, которые и механизмами-то назвать нельзя было, до довольно сложных. В дальнем углу Федор заметил прикрытый куском холстины паровой двигатель. Судя по клейму, двигатель был английского производства. Сколько таких двигателей на заводе, Федор не знал, но был уверен, что немного. Водяная турбина, которую он считал непростительным анахронизмом, работала исправно, и менять ее на что-то более передовое, похоже, никто не спешил. Сломанный паровой двигатель уже две недели оставался без внимания. Подходил к нему только Семен, стоял пару минут в задумчивости, вздыхал и уходил. А Федора в этот дальний угол с каждым днем тянуло все сильнее. Разбираться со всякой ерундой ему наскучило уже в первую неделю. Ничего серьезного ему не доверяли и вообще сторонились, не признавали за своего. Наверное, прознали, чей он протеже, и поэтому недолюбливали. Епифанцев среди мастеровых был не в почете, его считали рвачом и выжигой. Если бы не привет от Евдокии, Федору с такой протекцией пришлось бы очень несладко. А так его всего лишь сторонились. Это не было большой бедой, одиночество его не утомляло. Скорее уж его угнетало безделье. Голова, да и руки тоже просили занятия чуть более сложного, чем зачистка деталей от ржавчины. А лучше бы намного более сложного.
Именно эта накапливающаяся изо дня в день неудовлетворенность и толкнула его однажды вечером к сколоченному из досок столу, который служил Семену рабочим местом. В отсутствие мастера подходить к столу разрешалось только избранным. Федор в число избранных не входил, но все равно решился.
Семен склонился над чертежом. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что это чертеж того самого парового двигателя. Мастер водил пальцем по четким линиям и бормотал что-то себе под нос, Федору показалось, что ругательства.
– Чего уставился? – спросил Семен, не оборачиваясь. – Все уже давно по домам разбежались, а ты что?
– А мне некуда спешить. – Федор подошел поближе. – Это паровой двигатель. Тот, что стоит в углу. – Он не спрашивал, он утверждал.
И Семен обернулся, впервые со дня знакомства посмотрел с интересом.
– Не работает? – спросил Федор.
– Стоял бы он тут, если бы работал. – Семен сплюнул себе под ноги. – Евдокия говорила, ты в инженерном деле малька разбираешься.
– Немного разбираюсь.
Разбирался Федор всяко больше этого неприветливого мужика, но Евдокия велела вести себя тихо. Он старался изо всех сил, вот только получалось не слишком хорошо. Работа в ремонтной мастерской была организована из рук вон плохо. Хватило несколько дней, чтобы в этом убедиться. Работников набирали не по мастерству и умению, а по принципу «кум, брат, сват». Ну, или племянник, как в его случае.
– Ну, коли немного разбираешься, так иди сюда. Вместе будем кумекать, – сказал Семен и посторонился, давая Федору место за столом. – Савва Сидорович выписал эту монстру из Англии, сказал, что в Европах на заводах уже давно работают паровые двигатели, что мы супротив англичан – дети неразумные. – В его голосе послышалась обида и за отечественную металлургию, и за себя лично.
С Кутасовым Федор был полностью согласен. Даже беглого взгляда на завод хватало, чтобы понять – производство устарело, от прогрессивной Европы отстало на несколько десятилетий.
– А он, – Семен ткнул пальцем в чертеж, – с месяц проработал да и сдох. А ты мне говоришь – англичане!
Федор про англичан ничего не говорил, но все равно согласно кивнул.
– Не понимаю я в этом ничего! Не мое это! – Семен сжал кулаки. – А хозяин злится, говорит: «Вы, сучье племя, технику угробили дорогую! Сами угробили, сами и чините!» А кто угробил-то? Семка Еремин разве угробил?! В шахте монстру английскую уладили, а мне отвечать.
– Почему в шахте? – не понял Федор.
– Воду с ее помощью решили из шахты откачивать. Дооткачивались! – В голосе мастера было столько злости и отчаяния, что Федору даже стало его жалко. – А времени Савва Сидорович дал мне только месяц. Да хоть бы и год! Не понимаю я, как эта адская машина устроена. Хоть бей, хоть убей – не понимаю!
– А можно мне глянуть? Я видел такие двигатели раньше.
Федор и видел, и устройство изучал, но то была теория, а здесь жизнь, как она есть.
Прежде чем ответить, Семен долго разглядывал навязанного сверху ученика, словно пытался узнать о нем что-то очень важное, а потом сказал:
– Семейство твое славное. С отцом твоим мне поработать не довелось, а вот дядька, Евдокии муж, знатный был мастер, считай, единственный на весь завод самородок. Только глянет на железку какую и уже знает все про ее внутреннее устройство. Кутасов его за это очень ценил и деньжат не жалел. Когда со Степкой ихним та беда приключилась, по старой памяти Евдокии деньгами помог.
Федор чуть было не спросил, какая беда, но вовремя прикусил язык. Кому как не ему, родному племяннику, знать о всех семейных бедах.
– А я уже которую ночь без сна. Жена ругается, грозится, что на порог не пустит, думает, у меня полюбовница завелась, раз я по ночам домой не являюсь. А она вот моя полюбовница! – Семен с ненавистью посмотрел на паровой двигатель. – Так ее разэтак!
– А у меня нет жены, – усмехнулся Федор. – И тетушка вопросов не задает. Я бы остался здесь на ночь, посмотрел, что к чему.
– А ты, парень, точно понимаешь, о чем говоришь? – Семен подозрительно сощурился, но в голосе его послышалась надежда.
– Понимаю, – он кивнул. – Да ведь, Семен Устинович, хуже, чем есть, уже не станет.
– А хуже и некуда. Авторитету моему, – Семен постучал себя кулаком в грудь, – урон какой нанесен! Людишки вон уже косятся, думают, измельчал Еремин, не по зубам ему английская задачка. А самое страшное что?
– Что?
– Самое страшное, что так оно и есть. Не по зубам. Смотрю на все эти чертежи и понимаю, что ничего не понимаю… И жена грозится из дому выгнать… Сказала, если сегодня на ночь не приду, все. А когда мне со всем этим разбираться, если не ночью?
– Идите, Семен Устинович, – сказал Федор. – Нельзя из-за бездушного механизма семью рушить. А я посижу подумаю.
Еремин еще колебался, но было очевидно, что ночные бдения в мастерской надоели ему пуще неволи.
– На заре вернусь, – решился он наконец. – А ты тут смотри мне, – он погрозил пальцем. – Если сломаешь что, Кутасов с меня голову снимет, но наперед я твою сниму.
Он еще немного постоял у стола, повздыхал, погрозил пальцем и ушел, оставив Федора одного.
Ночью в мастерской было хорошо. После дневного шума и гомона тишина казалась праздником для ушей и души. Федор взял со стола керосинку, подошел к двигателю, сдернул укрывавшую его холстину. Задача перед ним стояла серьезная, а главное – интересная. Захотелось доказать самому себе, что он многое может, что еще не заржавели в его голове шестеренки. Одно плохо – мало света.
За чертежами Федор провел первую половину ночи, а вторую разбирался с двигателем. И ведь разобрался! По большому счету, проблема оказалась совсем пустяковой, но пустяка этого хватило, чтобы чуть не порушить всю жизнь Семена Еремина. Вот так иногда и случается – пустяки правят миром.
Федор уснул, когда край неба на востоке уже начал светлеть, прилег на лавку у стола и тут же уснул сном младенца. Мечтал повидаться с Айви, но не вышло. До дна Нижнего мира он так и не долетел, чья-то крепкая рука поймала его за шиворот, потянула вверх.
– Спишь? – Семен смотрел на него сверху вниз и хмурился. Вид у мастера был усталый, наверное, разговор с женой получился непростой.
– Сплю. – Федор сел.
– Вот и я вижу, что спишь, работничек. – Во взгляде Семена больше не было надежды – только злость и обреченность. – Эх, зря я тебе… – Он недоговорил, отвернулся.
– Может, и не зря. – Федор потянулся до хруста в спине, встал с лавки. – Давайте проведем испытания.
– Починил, что ли? – Семен обернулся. – Или это шуточки у тебя такие? Ты смотри, парень, за шуточки можно и без рук остаться. – Он посмотрел на свои большущие, похожие на кувалды кулаки.
– Думаю, починил, но проверить все равно нужно.
– Так мы и проверим! Вот прямо сейчас! Чего стал? Пойдем монстру английскую запускать!
Английская монстра запустилась сразу, без капризов, загромыхала, пыхнула дымом. Семен смотрел на нее с недоверием, все никак не мог взять в толк, как такое вообще возможно, а потом хлопнул Федора по плечу с такой силой, что тот едва на ногах устоял, сказал прочувствованно:
– Ай, молодец, Федя! Починил-таки монстру!
– Это не я ее, Семен Устинович, починил.
– А кто же тогда? – Семен огляделся, словно пытаясь найти в мастерской кого-то еще.
– Вы. Зря вы, что ли, здесь дневали и ночевали? Вы мастер, а я так… подмастерье.
Еремин моргнул, взъерошил волосы, на Федора посмотрел с недоверием:
– Мне, парень, чужая слава без надобности.
– Так и мне она без надобности. – Федор пожал плечами. – Да и за ремонт Кутасов бы не с меня, а с вас спросил. С меня-то какой спрос?
Еремин долго молчал, смотрел на Федора хмуро.
– Что хочешь взамен? – спросил наконец.
– Работу, – ответил он, не задумываясь. – Чтобы настоящую, где нужно думать, а не это. – Он пнул ногой груду железного хлама.
– А зачем тебе такая работа?
– Для интереса. Я люблю, чтобы было интересно. Люблю решать задачки.
– Задачки… Значит, точно в дядьку пошел. Тому тоже все задачки подавай. Расскажешь, что с монстрой было не так?
Федор и рассказал, и показал. Семен был неглупым мужиком, все ловил на лету и вопросы задавал дельные. Было видно, ему бы чуть больше времени, и с монстрой он бы сам разобрался. Когда мастер поглядывал на Федора, во взгляде его проскальзывало удивление и одобрение и еще немного недоверия. Наверное, боялся, что Федор передумает, не захочет отдавать славу. А потом уже днем, когда Кутасов собственной персоной пришел удостовериться, что паровой двигатель работает, даже проявил благородство, представил Федора как своего помощника, назвал очень толковым пареньком.
– Толковый, говоришь?
Кутасов разглядывал Федора неспешно, с ног до головы. Промышленник оказался невысокого роста, но не тщедушный. В его жилистых загорелых руках чувствовалась сила, а во взгляде серых глаз – ум и хватка. В нем не было ничего от сытости и вальяжности конторского служащего Гришки Епифанцева, даже одежда на нем была самой обыкновенной. Доведись Федору встретить его на заводе, никогда бы не признал единовластного хозяина здешних земель.
– А чей такой будет? Откуда взялся? Что-то я его не припоминаю.
– Это Федор Леднев, Евдокии Смирновой племянник, – по-военному четко отрапортовал Семен. – Из Перми к нам.
– А что ж тебе в городе не сиделось? – Взгляд Кутасова сделался еще более цепким. Федору вдруг показалось, что невидимая рука взяла его за горло и сжала.
– Скучно, Савва Сидорович.
– Врешь, – Кутасов покачал головой. – Это у нас тут в глуши скучно, а у них там в городе самое веселье. Признавайся, что натворил?
Вот и пришел конец его новой жизни. Невидимая рука сжала шею чуть сильнее. Ответить Федор ничего не успел, вместо него заговорил Семен.
– Так оболдуй он, Савва Сидорович. – Семен бросил на подмастерье строгий взгляд. – Евдокия сказала, подрался. Вступился за какую-то барышню, начистил морды двум охайникам. А охайники оказались со связями, сынки заводского начальства.
Федор слушал Семена, затаив дыхание. Это же надо, какая бурная, оказывается, у него была жизнь! Куда там каторге.
– И что начальство? – усмехнулся Кутасов.
– Так там начальство-то не наше, – Семен заискивающе улыбнулся. – Шушера мелкая. Сначала с завода выжили парня, а потом вечером в темной подворотне огрели трубой по башке и уже беспамятного отделали так, что мать родная не сразу узнала.
– Значит, ты у нас сеньор Дон Кихот, – усмехнулся Кутасов. – За честь прекрасной дамы вступился, злодеев не убоялся.
Федор растерянно пожал плечами. Не положено простому рабочему знать, кто такой Дон Кихот.
– А прекрасная дама хоть хороша была? Стоило за нее жизнью и физией рисковать?
– Не помню, Савва Сидорович. – Федор наконец вспомнил напутствия Евдокии. – У меня после той подворотни память немного того… Не все помню из того, что было.
– Обидно. Пострадать за честь прекрасной дамы и даже не иметь возможности в утешение вспомнить ее светлый лик. – Кутасов говорил очень серьезно, но каким-то особым чувством Федор понимал – он иронизирует. И невидимая рука исчезла, отпустила на волю.
– А маменька его, знамо дело, за сынка испугалась. Вот и отправила к тетке в Чернокаменск от греха подальше, – закончил Семен. – Но парень он башковитый. Это я вам, Савва Сидорович, точно говорю. Разве ж допустил бы я до техники, – он указал на английскую монстру, – какого-то неумеху?
– Где учился? – спросил Кутасов.
– В техническом училище.
– Значит, образование какое-никакое имеется. Что ж ты, Семен, его в подмастерьях держишь? Нехорошо это, друг мой ситный.
– Исправлюсь, Савва Сидорович! Теперь вот вижу, что можно его к серьезному делу допускать.
– А у меня и дело подходящее есть. – Ни на Федора, ни на Семена Кутасов больше не смотрел, обращался к управляющему, с которым пришел в мастерскую. – Август снова коленцы мне выкидывает. Для часовой башни, что он соорудил, выписал я из Германии механизм. И что ты думаешь, Егор Иванович? Механизм прибыл поломанный. Вот тебе и хваленое немецкое качество! С немчурой я, ясное дело, разберусь, душу из них вытрясу, если потребуется. Но у него, видите ли, все продумано и просчитано, и еще полгода ждать он не намерен, потому как натура у него тонкая и ранимая. Через полгода ему часовая башня станет неинтересна. Неинтересна! Ты слыхал такое, Егор Иванович?! Можно подумать, я башню для него строю, для его дурацких капризов!
– Правда ваша, Савва Сидорович, распустился Август. – Управляющий согласно покивал головой. – Забыл, где его место. А если взять да и напомнить?
– Обидится шельмец. – Кутасов усмехнулся, и стало очевидно, что ситуация со строптивым архитектором его не злит, а забавляет. – Еще чего доброго чертежи, наброски свои гениальные пожгет, как в прошлом году. А потом еще и в запой уйдет с горя. Так что, Егор Иванович, надо с ним как-то по-другому. – Он перевел взгляд на Семена, спросил: – А что, если нам немецкий механизм попробовать своими русскими силами починить? С паровым двигателем ты вон как ловко справился.
– Попробовать-то оно, конечно, можно, – сказал Семен. Вот только в голосе его не слышалось ни особой радости, ни особого служебного рвения. – Но часы… Это, знамо дело, тоже механизм, вот только механизм особенный.
– А ты попробуй. За спрос ведь не бьют. – Кутасов многозначительно помолчал и добавил: – А если и бьют, то не до смерти.
И на сей раз Федор не понял, шутит хозяин или говорит серьезно.
– Ученика с собой возьми. Григорий говорит, Евдокия хвалилась, что племянник ее в часах разбирается. Ну так разбираешься?
Эта фраза лишний раз подтвердила догадки Федора о том, что Кутасов не привык пускать на самотек ни жизнь своего завода, ни жизни своих работников, даже таких малозначимых, как он – Федор Леднев.
– Немного.
– Ну, от малого до великого один шаг. Нужно лишь отважиться и сделать его.
– Мы постараемся, Савва Сидорович, – закивал Семен, – все силы приложим.
– Да ты не трясись. Может, там поломка какая-нибудь пустячная. Может, шестерня какая соскочила, – успокоил его Кутасов. – Значит, Августу я скажу, что завтра пришлю мастеров. Вы уж меня не подведите. А справитесь – награжу. Помнится, ты, Семен, заикался про покос, тот, что за рекой. Почините часы, считай, покос твой.
Наверное, покос этот был какой-то очень ценный, потому что Семен воспрял духом, принялся кланяться и благодарить Кутасова. Тот отмахнулся от благодарности, развернулся на каблуках, вышел из мастерской. Вокруг сразу зашумели, загалдели, прятавшиеся от высокого начальства по углам мастерской полезли с разговорами и расспросами. Всего за пару часов Федор стал для них своим.
– Пойдем-ка потолкуем. – Семен направился к своему столу, потянул Федора за собой.
– Спасибо, – поблагодарил Федор.
– За что?
– За все.
– Это ты про дамочку, которую защищал в городе? – Семен хитро сощурился. – Хозяин у нас хоть и строгий, но добрый. Ему всякие слезливые истории страсть как нравятся.
Кутасов на сентиментального человека не походил нисколько, но Федор решил не спорить.
– Он сам в молодые годы любил гульнуть. Были и цыгане с медведями, и дамочки всякие. Дамочек он особенно любил. Даже когда супруга его была жива, не брезговал, а нынче так и подавно. И подраться тоже любил. Ты не смотри, что с виду он хлипкий, порода у них крепкая, сталь вместо костей. – Семен говорил приглушенным шепотом, поглядывал по сторонам, не подслушивает ли кто. – А то, что он тебя заприметил, это хорошо. Станешь служить ему не за страх, а за совесть, не обидит, а под настроение так и отблагодарит.
– Покос пожалует? – Федор очень старался, чтобы в голосе не было слышно иронии.
– А хоть бы и покос! Ты видал, какие за рекой покосы? Их обычно Гришка Епифанцев распределяет, поэтому самые хорошие наделы все больше его родне достаются. А вот если не повезло тебе родиться его родственником, тогда плати. Сначала Гришке в карман, а потом уже в заводскую кассу. Золотой покос выйдет. – Он помолчал, а потом спросил: – Скажи-ка мне, Федя, ты в самом деле в часах разбираешься?
– Может, и разбираюсь, – сказал Федор осторожно. – Это смотря какие часы.
– Большие часы, Федя. Большие! Август на маленькие и замахиваться не стал бы. Так что лучше бы нам с тобой не сплоховать, не ударить мордами в грязь. Сегодня иди домой, отсыпайся, а завтра в шесть утра я за тобой заеду.
Евдокии в доме не оказалось. За главного остался кот. Федор уже давно разобрался в здешней иерархии. Сначала Евдокия, потом кот, следом Рыжик, за Рыжиком куры и прочая живность, и уже в самом конце он – приемный племянник.
Рыжик встретил пришедшего радостным лаем, кот неодобрительным взглядом, куры вообще не обратили никакого внимания. Федор нашарил под крыльцом ключ, вошел в дом. Всю дорогу от завода до города ему казалось, что он хочет спать, и только заприметив в остывающей печи чугун со щами, он понял, что есть хочет куда сильнее.
Первое время Федор стеснялся садиться за стол в отсутствие Евдокии, чувствовал себя нахлебником. Наверное, чувствовал бы себя так и дальше, если бы однажды Евдокия не сказала:
– Ты, я смотрю, на заводе не шибко устаешь.
– Не шибко. – Сказать по правде, куда сильнее он уставал от безделья, а не от работы.
– А у меня тут дел невпроворот. Мужских дел. Одной тяжковато. – Впервые Евдокия призналась, что ей тяжковато. Это признание ознаменовало наметившееся в их отношениях потепление. Во всяком случае, Федору хотелось так думать.
– Я могу помочь, если не возражаете. С мужской работой. – Предложил и тут же испугался, что не справится, разочарует тетушку.
– Помоги. – Евдокия кивнула. – Забор покосился. Тот, что между нами и Лещинихой. Можно мужиков нанять, но тогда придется им платить. Или поить. А зачем мне чужих поить-кормить, когда у меня племянник имеется? Починишь забор, племянничек?
С забором Федор управился за пару дней. Не велика оказалась наука. А управившись, взялся за прохудившуюся крышу сарая. Эта задачка оказалась посложнее, но лишь оттого, что он боялся свалиться с крыши. После того памятного прыжка в реку высоты Федор стал побаиваться, хотя Евдокии в этом не признался бы даже под пытками.
После работы есть всегда хотелось особенно сильно. И добавки тоже хотелось. Вот тогда-то Евдокия ему и сказала:
– Да не смотри ты такими волчьими глазами. Все, что на столе видишь, твое. А чего на столе нет, то в печи и в погребе поищи. Ты уже давно не граф, племянничек, ты рабочий человек. А рабочий человек есть должен вдосталь, потому как пашет он порой за троих.
Вот с тех самых пор Федор и перестал стесняться. И в иерархии, кажется, поднялся даже выше Рыжика. Кота ему, конечно, не потеснить, но и так весьма неплохо.
После плотного завтрака Федора разморило окончательно. Сказалась бессонная ночь. Сил хватило лишь на то, чтобы сунуть изрядно полегчавший чугун обратно в печь да раздеться. Была мыслишка лечь спать прямо в одежде, но здравый смысл победил лень. К порядку Евдокия относилась очень строго и за такое безобразие запросто могла отругать.
Его сон был крепкий и глубокий. Черная яма, а не сон. Как раз то, что нужно, чтобы отдохнуть. Проснулся Федор снова от голода, а еще от запаха готовящейся еды. Вернулась с острова Евдокия. Давно ли? Федор выглянул в окно и понял – давно. Солнце перевалило через зенит и уже неспешно катилось к закату. Выходило, что проспал он целый день.
– Где ночью шлялся, не спрашиваю. – Евдокия встретила его появление хмурым взглядом. – Надеюсь только, что не по девкам.
– Какие девки, тетушка? – Федор стянул с блюда свежеиспеченный коржик. – В мастерской ночевал.
– И что там такого интересного в мастерской? – Евдокия забрала со стола блюдо с коржиками. – Не кусочничай, сейчас ужинать сядем.
– Чинил паровой двигатель. У Семена Устиновича все никак не получалось.
– А у тебя? – Евдокия уселась напротив, посмотрела внимательно.
– А у меня получилось. Ночь провозился, но разобрался.
По тому, как Евдокия нахмурилась, стало ясно, что услышанное ее совершенно не радует.
– Не рано ли ты, племянничек, выдвинулся? – спросила она. – Вопросы начнут задавать.
– Уже, – усмехнулся Федор. – Утром приходил Кутасов, лично принимал работу. Да вы не волнуйтесь, тетушка, двигатель починил Семен, а я так… в помощниках. И ему хорошо, и мне.
– Ему понятно, чем хорошо. Он дурачка нашел, который за него работу делает. А вот тебе с того какая выгода?
– А я работу нашел, от которой волком выть не хочется. Понимаете?
– Понимаю, – неожиданно сказала Евдокия. – И муж, и брат мой такими вот в точности были, неугомонными.
– Значит, я в них пошел, – Федор улыбнулся. – Семен Кутасову так и сказал.
– А Кутасов что же?
– А Кутасов поинтересовался моей прошлой жизнью.
– Лишнего ничего не сболтнул?
– Вообще ничего не сболтнул. За меня Семен говорил. Историю придумал такую душещипательную, сказал, Кутасов такое любит.
– Кутасов много чего любит. Хуже, если вдруг невзлюбит. Человек он жесткий и в жизни заводской разбирается получше иных управляющих. Как думаешь, приглянулся ты ему?
Федор пожал плечами.
– Умения мои приглянулись точно. Епифанцев рассказал ему про часы с кукушкой. – Он искоса глянул на Евдокию, но та даже бровью не повела. – А Август Берг построил часовую башню. Механизм из Германии пришел сломанный.
– Вот идолище, – проворчала Евдокия, и Федор так и не понял, кого она назвала идолищем: его, Берга или Кутасова. – Мало ему башен! Понатыкал по всему городу!
– Завтра утром мы с Семеном поедем в усадьбу разбираться с механизмом.
– Разберетесь?
– Не знаю, но попробовать можно.
– Эк, у тебя просто все выходит – попробовать можно. Кутасов ошибок не прощает.
– Это я уже понял.
– Лучше бы ты, Федя, сидел себе тихонько в мастерской и не высовывался. Мало тебе Кутасова, теперь еще и Берг тобой понукать будет.
– Так сразу и понукать? – усомнился Федор.
– С ним никто не может сработаться, скверного характера человек. Если бы не покровительство Кутасова, давно бы уже пришибли и сбросили в озеро. А так мужикам приходится терпеть его выкрутасы. Ты, Федя, вытерпишь? – Кажется, впервые за все время знакомства Евдокия посмотрела на него с тревогой. – Не взбрыкнешь? Не покажешь норов?
– Я постараюсь, – сказал он и решился задать давно уже наболевший вопрос: – Я до утра свободен, отоспался на два дня вперед, и полнолуние уже закончилось. Можно мне сплавать на остров?
– Ты-то отоспался, – проворчала Евдокия, – а про Айви с Акимом Петровичем ты подумал? Нужен им такой гость посреди ночи?
– Да я только на пару часов, туда и обратно.
Он уже решил, что Евдокия откажет, и готовился ослушаться, но она вдруг сказала:
– Вместе поплывем. Одному тебе на остров нельзя. С какой такой дури тебя на остров понесет? А мне помощь нужна, корзину понесешь.
На радостях Федор был готов нести и корзину, и тетушку в придачу. И есть расхотелось. Что же терять драгоценное время на всякую ерунду! Но отказаться от ужина он не посмел, побоялся, что Евдокия, чего доброго, разобидится и передумает.
До острова добирались еще по свету. Всю дорогу Евдокия ворчала, что он несется как оглашенный, замолчала только, когда Федор взялся за весла, смотрела большей частью не на него, а на воду, думала о чем-то своем.
На берегу их ждала Айви. И как только узнала! Федору показалось, вот сейчас она бросится к нему на шею, обнимет, прижмется щекой к щеке. Не бросилась. Постеснялась? Или, может, побоялась Евдокии? Подошла медленно, протянула Федору руку, и он руку поцеловал. Даже многозначительное хмыканье Евдокии не остановило.
Как же он соскучился! Вроде бы и виделись они почти каждую ночь, а кажется, вечность прошла с последней встречи. Айви тоже соскучилась. Не нужно было слов, чтобы это понять. Она крепко сжала Федорову ладонь, потянула за собой в глубь острова.
Аким Петрович их тоже ждал, сидел на колоде, опершись подбородком о посох, разглядывая Федора тем по-особенному внимательным взглядом, от которого молодой человек уже успел отвыкнуть. В ответ на приветствие хозяин встал с колоды, крепко пожал протянутую руку, сказал насмешливо:
– Ну что, Евдокия, не удержала сокола?
– Такого удержишь! – Евдокия посмотрела на Федора с уже привычным неодобрением.
– Да и ладно. Ты сюда каждый день плаваешь. Нет ничего необычного в том, что племянник тебе помогает.
– То есть и мне теперь можно каждый день? – спросил Федор, не веря своему счастью.
Счастье было недолгим.
– Нет, – сказал Аким Петрович, – что тебе тут делать каждый день? Раз в неделю приплывай, коли охота, а чаще не смей. Ну, в дом пойдемте, расскажешь, какая она – новая жизнь.
Федор не хотел рассказывать о своей новой жизни. Ему хотелось остаться с Айви наедине, помолчать в тишине, посмотреть на звезды, но перечить Акиму Петровичу он не решился. Пришлось рассказывать и про двигатель, и про часы с кукушкой, и про Кутасова, и про Августа Берга с его придурью. Так, в пустых разговорах, и прошел вечер. Луна еще не выкатилась на небо, а Евдокия уже засобиралась обратно.
– Это ты у нас спишь до полудня, а у меня еще прорва дел. Некогда мне тут прохлаждаться.
Федор с надеждой посмотрел на Акима Петровича, но старик молчал, лишь ухмылялся в усы. Айви пошла их провожать, а потом еще долго стояла на берегу, смотрела им вслед. Но рукой не махала.
Домой вернулись уже в темноте, и Евдокия сразу же занялась хозяйством, Федор подумал, что ни разу не видел ее сидящей без дела. Спать она ложилась позже него, вставала раньше. Да и спала ли она вообще?
Сам Федор сумел уснуть только под утро. Не успел он закрыть глаза, как кто-то бесцеремонно потряс его за плечо.
– Вставай, – послышался в рассветных сумерках голос Евдокии. – Хватит бока отлеживать.
Он встал, помотал головой, прогоняя сон, и, так окончательно и не проснувшись, вышел во двор. Уже чувствовалось скорое приближение осени, воздух был свеж и кристально-прозрачен, а вылитое на голову ведро ледяной воды не взбодрило, а едва не вышибло из тела дух.
Завтракал он в одиночестве. Евдокия ушла кормить скотину, но перед уходом поставила на стол узелок:
– Обед. Этот блаженный тебя точно не покормит.
Семен явился, как и обещал, в шесть утра, приехал на телеге, запряженной каурой лошадкой.
– Садись, – велел он и, едва Федор забрался в телегу, легонько хлестнул лошадку вожжами.
Лошадь всхрапнула и двинулась вперед резвой рысью.
На сей раз ехали не в сторону завода, и Федор только сейчас подумал, что города он так и не видел. Все как-то недосуг было. Чернокаменск уже проснулся, его жители спешили по своим делам, взрослые на работу, детишки гнали скотину на выпас. Открывались лавки и мастерские. Поднимая в воздух клубы пыли, катились по дороге повозки и телеги, заливались лаем собаки, кричали петухи. Своим укладом Чернокаменск не отличался от большой деревни, и лишь ближе к центру стало ясно, что это все-таки город. Сначала появились каменные дома, кое-где даже двухэтажные. Магазины и лавки сделались наряднее, а рабочий люд встречался заметно реже. Центр в отличие от рабочих окраин еще спал, а если и не спал, то только-только просыпался.
Улица, по которой они ехали, расширилась и выплеснулась на мощенную брусчаткой площадь. На площади стояли небольшая, но нарядная церковь, двухэтажное здание городской администрации, жандармерия и еще несколько домов, назначение которых Федору определить не удалось. Но, судя по унылым фасадам, ни один из них не принадлежал Кутасову.
– Чего башкой вертишь? – спросил Семен. – Нравится?
Федору не нравилось, но он на всякий случай кивнул, а Семен презрительно сплюнул:
– Ерунда! Как можно жить в этих каменных мешках? Тут же даже пахнет по-другому.
Они пересекли городскую площадь, свернули на одну из неприметных улиц. Семен снова стегнул лошадку. Та покосилась на него с почти человеческой обидой и потрусила чуть быстрее. А город через пару дворов снова начал превращаться в деревню со всеми присущими ей отличительными чертами. Очень скоро деревянные дома с подворьями уперлись в реку, а укатанная до каменной твердости дорога вильнула и зазмеилась, повторяя речное русло. Семен отпустил вожжи, заложил руки за голову, сказал с совершенно несвойственной ему сентиментальностью:
– Вот это я люблю! Вот где дышится полной грудью!
Федор был согласен с мастером, дышалось и в самом деле легко, наверное, из-за подступающего к самой реке соснового леса.
– Кутасов для своего дома выбрал правильное место. – Семен сунул в рот соломинку. – Что ему с его деньжищами в городе тесниться! Его усадьба у реки, вроде бы на отшибе, а на самом деле все близко. До города рукой подать, и до завода, если по прямой, вдоль реки, совсем недалеко. Умный мужик, что тут скажешь. – В голосе Семена послышалось уважение.
А дорога тем временем свернула на липовую аллею. Федор и не заметил, когда это девственный лес уступил место творению рук человеческих. Аллея вывела их к двухэтажному дому с ротондой. На мгновение у Федора возникло ощущение, что волей неведомых сил дом перенесся в эту глушь из Санкт-Петербурга или Москвы, так он был хорош. Белоснежные стены золотило утреннее солнце, и оно же отражалось во множестве окон.
– Красота! – вздохнул Семен и прижал широкую ладонь к сердцу. – Ведь может Август не только башенки свои бесполезные строить, но и настоящие дворцы.
А Федору хотелось увидеть именно башню. Вот только ничто не указывало на то, что на территории усадьбы есть башня. Семен поймал его недоуменный взгляд, остановил лошадку, спрыгнул на землю:
– Пойдем, Федя, покажу кое-что.
Он направился не к парадному входу, а по прогулочной дорожке, идущей параллельно фасаду, к углу дома. Когда дорожка завернула, Федор увидел часовую башню. Она стояла особняком, словно создавший ее гений понимал, что такой красоте не место рядом с обыденными, примитивными вещами. Башня была сложена из белого камня, но все равно казалась воздушно-кружевной. Она тянулась к небу острым шпилем и была выше самых высоких деревьев. Казалось, стоит облакам опуститься чуть ниже, и они зацепятся за шпиль. Только подойдя ближе, Федор понял, что и высота, и ажурность – это всего лишь иллюзия. Гениальная иллюзия.
– Колокол уже привезли, – сказал Семен. – Говорят, Кутасов за него выложил столько деньжищ, сколько нам с тобой вовек в руках не держать. И часы, – он запрокинул голову, посмотрел на циферблат с ажурными стрелками, – тоже дорогие. Но дороже всего стоят фигуры.
– Какие фигуры? – спросил Федор.
Сразу под циферблатом располагалась площадка с большими смотровыми окнами, назначение площадки было не до конца понятно Федору. Он не удержался, обошел башню по кругу, погладил теплую на ощупь стену, коснулся бронзовой ручки на дубовой двери. Ему не терпелось войти внутрь. Наверное, он бы так и поступил, не окажись дверь заперта.
– Фигуры еще никто не видел. – Семен неотступно следовал за подмастерьем, на башню косился с неодобрением. – Ну и зачем она? Бесполезная в хозяйстве штука. И ладно бы стояла в городе на площади, а то здесь…
– Вы не правы, Семен Устинович. – Федор еще раз дотронулся до нагретого солнцем камня. – Нельзя такое чудо на городскую площадь. Здесь ей самое место, подальше от людей.
– …И что привело вас к таким занимательным выводам? – послышался за их спинами высокий, до дребезга, голос.
Они обернулись, Федор стремительно, а Семен неспешно, с выражением странной брезгливости на лице. Сначала Федору показалось, что вопрос задала женщина, но он тут же понял, что ошибался.
Перед ними стоял мужчина лет пятидесяти. Невысокий, длинноволосый, он, казалось, состоял из одних только округлостей. Круглое лицо, по-совиному круглые, болотного цвета глаза, круглые щеки с прожилками лопнувших сосудов, нос картошкой нездорового лилового оттенка. Круглый живот туго обтягивала несвежая, со следами давних и недавних трапез сорочка. Пухлые ладошки с короткими пальцами были сложены поверх живота, как это часто принято у женщин на сносях. И даже его редкие волосы завивались кольцами вокруг похожей на тонзуру лысины. Мужчина был неопрятен, некрасив и неприятен до такой степени, что Семен не удержался, отступил от него на шаг и только потом почтительно сдернул с головы картуз.
– Доброго здоровьица, Август Адамович, – сказал мастер заискивающим тоном. И тон этот никак не вязался с его недавней брезгливой гримасой.
– Мастер Берг, – поправил его Август. Смотрел он при этом исключительно на Федора, и во взгляде его было что-то от Кутасова. Разве что невидимые пальцы, сомкнувшиеся на горле Федора, казались чуть мягче. Вот только кого могла обмануть эта мягкость?
– Так отчего же моей башне нет места среди людей? – спросил он.
Федор мог соврать, что башня слишком хороша, чтобы услаждать взоры плебса. Гении любят лесть. Но вместо этого сказал:
– Не все поймут.
– Как же можно понять башню? – Август сощурился.
– Не башню, – поправил его Федор, – а создателя.
В этот момент что-то изменилось в окружающем мире, воздух словно сделался звонче и прозрачнее, а башня, казалось, оторвалась от земли, воспарила в небо, доказывая, что у нее тоже есть душа – легкая и ажурная, как лебяжий пух. Наваждение длилось всего мгновение, а потом все стало на свои места: и мир, и башня.
– Скажи два слова, – попросил Август вкрадчиво, почти шепотом. – Два слова, чтобы понять ее душу.
– Кружево и пух, – произнес Федор, не задумываясь ни на секунду ни над странным вопросом, ни над своим еще более странным ответом.
Семен покосился на него с испугом, как на чумного, а Август радостно хлопнул в ладоши и тут же снова спросил:
– Водонапорную башню видел?
– Видел. – Федор кивнул.
– Одно слово!
– Донжон. – Сказал и только потом подумал, откуда обычному работяге знать, что такое донжон? Вот и Семен не понял. Но слово – не воробей… Может, еще обойдется.
– Донжон! – радостно закивал Август, приблизился к Федору вплотную, так, что едва не задел своим животом, и прошептал: – Я люблю башни, только у башен есть душа.
От него несло перегаром, луком и легким сумасшествием, но Федор слушал архитектора очень внимательно, не морщился и не отворачивался.
– А вы кто такие будете? – вдруг спросил Август и отстранился, взгляд его совиных глаз сделался подозрительным.
– А мы, мастер Берг, из ремонтной мастерской, в помощь вам. – Семен наконец вспомнил, кто в их тандеме старший, оттеснил Федора в сторонку. – Нас Савва Сидорович прислал часы чинить.
– Не часы! – отчего-то разозлился Август. – Механизм пришел поломанный!
Семен беспомощно глянул на Федора, словно ища у него поддержки.
– Можно нам взглянуть? – спросил Федор. – На механизм.
– Там! – Август ткнул пальцем в небо, и Семен окончательно растерялся.
– В небе? – уточнил робко.
– Болван! – Берг смерил его презрительным взглядом. – В башне!
Больше не говоря ни слова, он подошел к двери, повозился с замком, открыл и нырнул в темное нутро башни. Федор с Семеном переглянулись.
– Скаженный! – прошептал Семен и направился следом за Августом.
В башне царил полумрак, пахло штукатуркой. Август, тяжело сопя и бормоча что-то себе под нос, взбирался вверх по деревянной лестнице. Вслед за Бергом они поднялись на залитую солнцем площадку. Пожалуй, ее можно было считать просторной, если бы не странная конструкция, похожая на ярмарочную карусель. Конструкция была укрыта полотнищами, под которыми угадывались очертания человеческих фигур. Зрелище это казалось немного жутким, наверное, поэтому Семен украдкой перекрестился.
– С часовым механизмом все в порядке. Проблема вот с этим!
Полным драматизма, театральным движением Август сдернул полотнище, и Федор увидел рыцаря, почти такого же, как в любимых часах Айви. Второй фигурой оказалась прекрасная дама. Она протягивала руки, словно собиралась кого-то обнять. Вот только кого: рыцаря или дракона? Дракон дремал тут же. Август нежно погладил его по острым клыкам, потрепал по чешуйчатой холке.
– Видишь? – Он обращался только к Федору, Семена будто бы и не замечал.
– Они очень красивые. – Федор едва справился с желанием тоже потрогать дракона. А еще ему очень хотелось знать, где Август мог видеть эту троицу.
– Вы придумали их сами? – осторожно поинтересовался он.
– Нет. – Август мотнул головой. – Я гениальный архитектор, но весьма посредственный скульптор. Я лишь нарисовал наброски. Я видел такие фигуры когда-то очень давно, еще в детстве.
– На башне?
– На каминной полке, – усмехнулся Август. – То были обыкновенные часы. Ну, или не совсем обыкновенные, если они так запали в мою детскую душу, что спустя годы мне захотелось воспроизвести увиденное. Вот и случай представился. – Он улыбнулся и тут же нахмурился. – Фигуры должны двигаться по кругу, в строго определенное время появляться в окошках. И колокол должен звонить. А вот нет ничего: ни движения, ни звона!
Август схватился за голову, и Федору показалось, что сейчас он начнет рвать на себе волосы. Но обошлось. Вместо этого архитектор вперил немигающий взгляд в Федора и пробормотал:
– Отчего у меня такое чувство, что я тебя знаю? Лицо мне твое знакомо.
– Может, видели меня на заводе? – По хребту пополз холодок тревоги. Никогда раньше они не встречались с Августом Бергом, Федор бы запомнил такую необычную личность, но на душе все равно стало неспокойно.
– Что мне делать на заводе?! – изумился Август.
– Значит, в городе. Вы же бываете в городе, мастер Берг?
– В городе бываю, но по сторонам не смотрю и всякие бандитские рожи не запоминаю.
Наверное, это была всего лишь фигура речи, но холод усилился, дотянулся до кончиков пальцев, которые тут же онемели.
– Савва Сидорович у себя на службе бандитские рожи не держит. – Семен принял высказывание Берга и на свой счет тоже и, похоже, оскорбился.
Август посмотрел не него снисходительно, как на малое дитя, сказал:
– Много ты знаешь про кутасовских подручных!
Вышло грубо и опрометчиво смело. Если бы Семену или Федору вздумалось донести, зарвавшемуся гению пришлось бы несладко. Или Кутасов так ценит его талант, что готов спускать с рук такие вот оскорбительные вольности?
– А ступай-ка ты, человек. – Август устало махнул рукой.
– Куда? – не понял Семен.
– А куда хочешь, туда и ступай. Хочешь – домой, хочешь – на завод, а хочешь – так и в кабак. Мне все равно.
По выражению лица Семена было ясно, в нем борются сразу два чувства – обида и облегчение. Облегчения, пожалуй, оказалось чуть больше.
– А ты останься! – Указательный палец с обгрызенным ногтем уткнулся Федору в грудь. – Будешь мне помогать. С Саввой Сидоровичем я все решу, на заводе и без тебя молодцов хватает, а я давно ищу толкового помощника.
Федор хотел спросить, откуда Августу знать, что он толковый, но не стал, понял, что вразумительного ответа, скорее всего, не дождется.
– Надолго я к вам?
Август пожал пухлыми плечами, сказал уклончиво:
– Время покажет. А ты, человек, ступай уже! – Он замахал руками на застывшего в нерешительности Семена. – Не мозоль глаза.
Прежде чем уйти, Семен бросил на Федора полный сочувствия взгляд. Август Берг виделся ему чудовищем, пострашнее дракона.
– Как звать? – спросил Август, когда стихли тяжелые шаги Семена.
– Федор Леднев.
– Да ты не бойся, Федор Леднев! Если сработаемся, не обижу.
Слышать такое от этого смешного, неуклюжего человечка было странно. Федор не выдержал, улыбнулся.
– А ты ведь и не боишься. – Август разглядывал молодого человека с удивлением. – Неужто еще не наслышан? – В его тонком голосе послышалась надежда.
– Наслышан.
– Тогда вдвойне странно, для некоторых я пострашнее каторги буду.
От этой невинной фразы Федор вздрогнул, а Август расплылся в улыбке.
– Но ты, как я погляжу, не из робкого десятка. И не из местных, – добавил он как-то особенно многозначительно. Или Федору это просто показалось?
А Берг уже отвернулся, словно потерял к новому помощнику всякий интерес, подошел к одному из больших арочных окон, в которых должны были появляться бронзовые фигуры, раскинул руки, будто для полета, сказал:
– Эх, хорошо! Сколько здесь живу, а все никак не привыкну к этаким просторам. Красота!
Тут Федор был полностью согласен. Вид с башни открывался завораживающий – на городок, на лес с рекой, на завод с водонапорной башней и на озеро с островом. Красота!
– Я бы ее еще дальше от дома построил, – сказал Август задумчиво. – Но Кутасов не разрешил. Да и как оставить без охраны такую красоту! Растащат! Вот поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. – Он вздохнул, а потом добавил совершенно другим, деловым тоном: – Ну-с, приступим! Савва Сидорович говорил, ты в механизмах разбираешься. Вот и разбирайся! Понадобятся люди, скажешь мне. Я пришлю. К обеду спускайся в людскую, Анфиса тебя покормит. Это глупости все, что художник должен быть голодным. – Берг похлопал себя по животу, и на сорочке стало одним пятном больше.
Про обед Федор забыл, так увлекся работой. Хотел интересную задачку, вот и получил. Огромные куранты – это тебе не маленькие каминные часы. Масштаб не тот, да и механизмы устроены иначе, если верить прилагающимся чертежам. Он как раз и разбирался с чертежами, когда на площадку взобрался вихрастый мальчонка.
– Анфиса вас есть кличет, – произнес парень скороговоркой и добавил: – Она не любит, когда опаздывают.
Спускаться с небес на землю не хотелось, можно было перекусить тем, что дала с собой Евдокия, но здравый смысл подсказывал, что обижать неизвестную Анфису не стоит.
В людскую Федор прошел вслед за мальчонкой, по пути ополоснув лицо и руки. Не успел сесть за стол, как появилась та самая Анфиса с подносом еды. Кухарка была пышнотела, румяна, и, хоть старалась выглядеть строгой, получалось у нее это не очень хорошо, на пухлых щеках то и дело появлялись ямочки от старательно сдерживаемой улыбки.
– Август Адамович велел покормить. – Она принялась сгружать с подноса тарелки, от которых шел упоительно вкусный дух. В животе у Федора тут же заурчало, и Анфиса не сдержалась, улыбнулась. – С барского стола еда, – сказала с гордостью. – Ты теперь Августа Адамовича помощник, он сказал еды не жалеть.
Будь Федор чуть менее голоден, он бы непременно поддержал беседу, но сейчас все его мысли сосредоточились на еде и на оставленных в башне чертежах. Поэтому ел он молча и быстро, а на любопытные взгляды Анфисы старался не обращать внимания. Возможно, именно поэтому его благодарность она приняла очень сдержанно. Надо было похвалить еду с барского стола. И он похвалил:
– Очень вкусно. Сто лет такого не ел, – сказал Федор как можно более прочувствованно, а Анфиса вдруг расхохоталась.
– Да ты в жизни такого не ел, – произнесла она, вытирая выступившие от смеха слезы. – И не попробовал бы, кабы не Август Адамович.
О Берге она говорила с придыханием и вздыхала мечтательно. Это наводило на размышления. Оказывается, кое-кому невыносимый гений может даже нравиться.
После обеда Федор вернулся в башню к своей головоломке. Разгадка ее стала для него делом первоочередной важности. Его бы воля, он бы и ночевать остался в башне, чтобы не тратить на дорогу драгоценное время. Но вечером явился Август. Подкрался мягко, на кошачьих лапах, так, что Федор даже не сразу заметил его присутствие. А раньше, помнится, ступал как слон.
– Ну-с, как идет работа? – спросил Август, усаживаясь на один из многочисленных ящиков. – Есть подвижки?
– Будут, – пообещал Федор, аккуратно складывая чертежи.
– А ты самоуверенный. Это хорошо. Спускайся, Митяй тебя домой отвезет.
– Можно я это с собой возьму? – Федор кивнул на чертежи. – Ночью попытаюсь разобраться.
– Ночью надобно спать. Или предаваться телесным утехам с какой-нибудь хорошенькой барышней. – Берг усмехнулся и тут же добавил уже серьезным тоном: – Но если у тебя вот тут, – он постучал себя пальцем по виску, – зудит, тогда бери. Только смотри, верни все в целости и сохранности.
Сказал и принялся спускаться по лестнице шумно и с медвежьим сопением. Федор двинулся следом. Внизу уже ждал Митяй, тот самый вихрастый мальчонка. Он нетерпеливо ерзал на козлах небольшой брички и вид при этом имел очень важный.
До дома домчались быстро. Куда быстрее, чем на Семеновой телеге.
– Завтрева я за вами заеду, – сказал Митяй на прощание и, по-разбойничьи свистнув, легонько стегнул вожжами и без того резвого жеребчика. Бричка скрылась в клубах пыли, Федор еще немного постоял на улице, а потом тихонько отворил калитку.
Той ночью Федор спал мало. Сначала разбирался с чертежами, а когда уснул, пришла Айви, и он долго и очень обстоятельно рассказывал ей о часовой башне, о механизмах, фигурах и Августе Берге. Айви нравилось его слушать, и от этого сердце наполнялось радостью. Наверное, из-за радости он проснулся бодрым и полным сил, хоть и проспал всего несколько часов.
О работе и Августе его расспрашивала не только Айви, но и Евдокия. Сначала вечером, а потом и утром за завтраком. Евдокии не нравился Август и не нравилась увлеченность Федора новой работой.
– Лучше бы тебе отказаться, – сказала она, убирая со стола. – Что тебе делать под началом этого блаженного?
Федор знал, что ему делать, но знал он и то, что Евдокию не переубедить, поэтому спросил:
– Разве Кутасову можно отказать?
Он уже давно понял, что Кутасов в здешних краях всему хозяин, что спорить с ним решится разве что Август Берг. Евдокия это тоже понимала, поэтому ничего не сказала, лишь раздраженно махнула рукой, а потом торопливо перекрестила, то ли защищая от чего-то неведомого, то ли благословляя.
Зря она волновалась, под началом Августа Берга Федору работалось легко, а когда он наконец разобрался с механизмом, стало и вовсе замечательно. Нет, Август не признал в нем равного, но относился не в пример лучше, чем к остальным. Иногда Федору казалось, что даже лучше, чем к Кутасову.
Кутасова с Бергом связывали странные отношения. Иногда Федору казалось, что Берг ходит по самому краю, что рано или поздно чаша кутасовского терпения переполнится, дерзость и заносчивость столкнут Августа в пропасть. Но надо отдать архитектору должное, балансировал он очень умело и никогда не переступал невидимую черту, отделяющую милую творческую придурь от настоящего самодурства. Несмотря ни на что, Август был не только талантлив, но и весьма неглуп, благодетеля своего он понимал как никто другой, знал, где дозволена дерзость, а где лучше промолчать и смириться.
Имелось и еще одно обстоятельство, еще одна козырная карта в рукаве Августа Берга. Он пришелся по сердцу Марии Саввишне, единственной дочери Кутасова. А отказать любимой кровиночке Кутасов не мог ни в чем. За все то время, что Федор провел в усадьбе, Мари, так называл дочь Савва Сидорович, он видел лишь несколько раз. Однажды она сама поднялась на смотровую площадку часовой башни, чтобы поболтать с Августом. Присутствие Федора девушка, кажется, даже не заметила. Была у нее такая удивительная способность – видеть только то, что было ей интересно. Федор, по всей вероятности, ее не заинтересовал, зато получил возможность как следует разглядеть единственную наследницу кутасовских миллионов.
Мари сочетала в себе все те черты, которые юную девицу совсем не красят. Она, безусловно, была умна, но ум этот оказался по-мужски жесткий, а скверностью характера она могла заткнуть за пояс самого Берга. От Анфисы Федор знал, что ужиться с Мари не может ни одна гувернантка, не говоря уже о горничных. Еще она была некрасива. Есть девушки некрасивые, но миловидные или же компенсирующие внешнюю непривлекательность мягкостью и добротой. Некрасивость Мари являлась абсолютной, и дурной характер лишь подчеркивал это. Или из-за некрасивости испортился и характер? Федор не знал и знать не желал. Его вполне устраивало, что Мари не обращает на него внимания. Инстинкт подсказывал ему, что попасть в немилость к кутасовской дочери проще простого. А немилость у дочери означала немилость у отца. И тогда прощай, интересная работа, здравствуй, ремонтная мастерская.
Мари посмотрела на него лишь однажды, когда Август сказал, что Федор помог ему разобраться с механизмом.
– Часовщик? – спросила, сощурившись, и ее и без того маленькие глаза сделались едва различимыми, а длинный нос еще больше удлинился.
– Нет, Мария Саввишна, – Федор покачал головой, – просто разбираюсь в механизмах.
– Разбирается, – подтвердил Август и украдкой, за спиной Мари, подмигнул Федору. – Толковый помощник, ловит все на лету. Жалко такого назад на завод отдавать.
– Так и не отдавайте. – Мари пожала острыми плечиками. – На заводе бездельников и без него хватает. А когда думаете запускать? – В глазах ее зажегся детский интерес. – Ведь если все налажено, значит, можно запускать.
– Скоро, – пообещал Август. – Вот сегодня установим фигуры, все смажем, отладим, а там уж с божьей помощью.
– Меня не забудьте позвать, – велела Мари, подходя к бронзовой даме. – Папенька сказал, она на меня похожа. – Девушка пробежалась длинными пальцами по бронзовому лицу, усмехнулась: – Папенька тот еще лжец, а вот он, – она шагнула к рыцарю, – похож на тебя.
Федор не сразу понял, что Мари обращается к нему, а когда понял, очень удивился. Не было между ним и рыцарем ничего общего.
– У вас одинаковые взгляды. Волчьи. – Ее слова походили одновременно и на оскорбление, и на комплимент, но интерес из ее глаз уже ушел, оставляя после себя унылую серость.
– А я тогда дракон! – Август хлопнул себя по животу. – Чудище я огнедышащее!
– В иной день так оно и бывает, Август Адамович. – Мари посмотрела на него с укором. – От такого количества водки и стражевое чудище издохнет. Губите вы свой талант.
Она произнесла ту самую неприглядную правду, сказать которую не решался даже Кутасов. Август, несмотря на свою гениальность или благодаря ей, был запойным пьяницей и если уж напивался, то до полусмерти, а на следующий день по похмельной смрадности дыхания запросто мог сравниться и с драконом, и с тем, кого Мари назвала стражевым чудищем. Но таланту его это пока никак не мешало, а возможно, даже и способствовало. Август любил повторять, что все свои гениальные идеи он повстречал, блуждая между мирами в пьяном угаре. Но на укор Мари он ничего не ответил, лишь развел руками. И было непонятно, признает за собой вину или нет. Мари дожидаться ответа не стала, в последний раз взглянула на прекрасную даму и ушла даже не попрощавшись.
Работали до поздней ночи, закрепляли фигуры на специальной движущейся площадке, поджимали, смазывали, доводили до ума. Управились, когда на небе появились звезды и заметно похолодало.
– Иди, – сказал Август, обнимая за осиную талию прекрасную даму. – Переночуешь в усадьбе. Механизм будем испытывать утром. Всколыхнем этот жалкий мирок боем курантов. Утром звуки чище и громче. Скажи Анфисе, чтобы поднялась ко мне. – Он ухмыльнулся недвусмысленно. – И пускай прихватит вина и еды. Я голодный как дракон.
Ему нравилось сравнивать себя с драконом, а вот Федору совсем не нравились планы Берга. В этих планах он оставил бы плотный ужин да ласки Анфисы, но исключил вино.
– И не перечь! – Август посмотрел на помощника с вызовом, словно прочел его мысли. – От бутылки вина со мной ничего дурного не случится. А ты молод еще, чтобы вот так на меня смотреть! Или хочешь обратно на завод?
– Не хочу.
– Смотри, Федор, одно мое слово – и ты не на завод, ты в забой пойдешь. В этом медвежьем углу слово мое еще имеет вес.
Август говорил, и с каждой секундой его голос делался все тише, все слабее. Наконец он устало махнул рукой и закончил:
– Не бери в голову, Федя. Это не я сейчас говорю, это тоска моя говорит. Тяжело, потеряв целое королевство, довольствоваться крохами, жизнь свою наново перекраивать. Не каждый это может понять.
Федор мог, но предпочел промолчать.
– Вино! Три бутылки! – крикнул Август, когда он уже спустился на один лестничный пролет. – И еды побольше!
Это была бессонная ночь. Одна из многих. Федор давно уже начал подмечать, что спится ему все хуже и хуже. Это обстоятельство никак не сказывалось на его здоровье. Даже поспав всего несколько часов, он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, но бессонница мешала его ночным встречам с Айви. Вот что волновало его по-настоящему.
Впрочем, этой ночью он думал еще о Берге и готовом к запуску механизме. Спать мешала не усталость, а нетерпение. Очень хотелось лично поприсутствовать при рождении чуда. Август запросто мог не дождаться помощника, запустить механизм в одиночку. Федор боялся проспать и поэтому предпочел вовсе не ложиться. Его тянуло к башне, но здравый смысл и деликатность удерживали на месте. В башне Август был не один, и третий, очевидно, оказался бы лишним.
Как Федор ни крепился, сон подкрался на мягких лапах, упал сверху, погасив луну и звезды. И Федор тоже упал, но не камнем, а невесомым ласточкиным пером спланировал на дно Нижнего мира. Здесь было темно и тихо. Тишина нарушалась лишь пощелкиванием костей да шелестом истлевшей одежды, а темноту подсвечивали два желтых огня. В этом желтом свете было что-то издевательское и опасное, заставляющее кровь выстывать и превращаться в холодную озерную воду. В Нижнем мире по-настоящему спокойно было только в гроте с подземным озером, но дорогу в грот знала только Айви, а Федор всякий раз забывал, стоило только проснуться.
Айви не было очень долго, и Федор уже решил, что она не придет, когда с неба черной стрелой упала ласточка, ударила его в грудь, сказала требовательно:
– Просыпайся! Просыпайся, Федя!
И вверху, в черном небе, громыхнуло, зазвенело металлически.
– Проснись! – Ласточка, так и не превратившаяся в Айви, взмыла вверх, а Федор проснулся.
Он сел, замотал головой, прогоняя из нее звон. Вот только звон не желал исчезать. Наоборот, кажется, стал еще громче. И тогда молодой человек понял, выбежал во двор, со всех ног бросился к башне.
Подтвердились его опасения – Август запустил механизм без него, и сейчас куранты отбивали первые секунды своей механической жизни. Звон летел над верхушками деревьев, отражался от стен усадьбы и почти полностью заглушал человеческий крик.
Федор запрокинул голову и на фоне серого предрассветного неба увидел барахтающуюся в воздухе фигуру. Хватило одного взгляда, чтобы понять – жить Августу осталось недолго. Очень скоро уцепившиеся за край смотрового окна пальцы ослабнут и разожмутся…
За спиной послышался испуганный женский визг, но Федор больше ничего не слышал и не видел, он распахнул дверь, бросился вверх по лестнице. Лестница казалась бесконечной. Он бежал, сбивая ноги, и никак не мог достигнуть смотровой площадки. Только лишь крик Августа, становящийся все громче, служил доказательством, что цель близка, остался последний рывок. И Федор сделал этот рывок, одной рукой обхватил драконью шею, а второй вцепился в запястье Берга в то самое мгновение, когда его пальцы разжались, и весь его огромный, просто чудовищный вес пришелся на Федорово плечо.
– Держитесь, – прохрипел он, безуспешно пытаясь вытащить архитектора на площадку. – Хватайтесь свободной рукой!
– Не могу! – Август тоже хрипел. От него пахло вином и страхом. Страх застыл уродливой гримасой на лице, поселился в расширившихся зрачках. Берг знал, что умрет, и уже почти смирился с этим знанием. Обычному человеку не удержать такой вес. Долго не удержать. Федор чувствовал, как натягиваются до предела мышцы и сухожилия, как в почти выбитой из сустава руке рождается невыносимая боль. Но несмотря ни на что, силы еще были. Надо лишь удержать Августа до прихода помощи.
– Это он… – Взгляд Августа сместился куда-то за плечо Федора. – Это он меня…
Не нужно было оборачиваться, тратить драгоценные силы, но Федор не удержался, оглянулся…
Дракон смотрел на него совершенно человеческим взглядом, и его мертвые глаза отсвечивали желтым, а бронзовая чешуя тихо пощелкивала.
– Столкнул… меня. – Свободной рукой Август пытался схватиться за край окна, и у него, наверное, получилось бы, если бы механизм вдруг не пришел в движение. Сам по себе. Площадка с закрепленными на ней бронзовыми фигурами начала медленное вращение, вокруг собственной оси, и Федор узнал, что такое дыба, всем своим телом почувствовал. Захрустели связки, затрещали мышцы, вспыхнула болью и онемела рука, которой он все еще держал Берга, а дракон, за которого цеплялся Федор, издевательски скалился и уползал все дальше от смотрового окна, все дальше от Августа.
Федор зарычал одновременно от боли и от злости. Глаза заволокло кровавым туманом, холодная драконья шея скользила под пальцами, чешуя сдирала с ладоней кожу, но он держал. Уперся пятками в уходящую из-под ног платформу и держал. Вот только надолго ли его хватит?
Он потерялся в кровавом тумане, не понимая, где верх, где низ, где дракон, а где Август. Он держал их обоих и больше не чувствовал боли – только злость, дикую, нечеловеческую. Когда кто-то попытался разжать его сведенные судорогой пальцы, Федор снова зарычал, забился, стряхивая с себя со всех сторон наваливающихся невидимых врагов. А потом что-то легонько коснулось его макушки, стало сначала очень больно и почти сразу же хорошо…
Федор пришел в себя от яркого света и сильной боли. Болело все, что только могло болеть, но правое плечо особенно. Он понял это, как только попытался пошевелиться. Боль хлынула по руке горячей волной, захлестнула горло, приглушив рвущийся из него крик. А потом в глотку полилось что-то прохладное, безвкусное. И на лоб тоже легло прохладное, погладило, мягко надавило, не позволяя поднять голову.
– Лежи, непутевый, – услышал Федор голос Евдокии. – И глаз пока не открывай.
Он ослушался. На то, чтобы встать, сил не было, но их хватило, чтобы приподнять веки. Кровавый туман не исчез окончательно, но стал реже, и в его прорехах Федор попеременно видел то Евдокию, то Августа. Оба они были бледны и мрачны, но в отличие от тетушки Август пытался улыбаться. Его толстогубый рот кривился в уродливой гримасе, обнажая неровные зубы, и Федор подумал, что лучше бы он не улыбался, а потом решил, что раз улыбается, значит, живой.
– Очнулся. – Евдокия погладила его по лбу. Прохладное оказалось ее ладонью. Никогда раньше она его не гладила вот так, как маленького.
– Очнулся, – согласился Федор и даже попытался кивнуть, но Евдокия не позволила.
– Лежи, горемыка, – произнесла она строго. – Как ты себя чувствуешь?
Хотелось соврать, что все прекрасно, но Федор знал, тетушка не поверит, и поэтому сказал правду:
– Все болит, особенно плечо.
– И немудрено, плечо ты выбил. Саввы Сидоровича доктор руку тебе уже вправил, но болеть будет долго.
– Дайте же мне! – послышался нетерпеливый голос и в прорехе тумана вместо Евдокии снова появился Август.
Теперь Федор мог видеть его почти целиком. Гладко выбритый, в чистой сорочке, с мешками под совиными глазами, Август всматривался в лицо помощника, и нижнее веко его подергивалось, а правую руку, обернутую белой тряпицей, он баюкал свободной левой рукой. От него шел тонкий винный дух, не так давно архитектор пил, но у Федора не было ни сил, ни желания его осуждать.
– Спасибо, Федя, – сказал Берг прочувствованно и всхлипнул. Евдокия тут же многозначительно хмыкнула и отвернулась к окну.
– На здоровье.
Здоровым Август не выглядел, но был жив. И сам Федор тоже остался жив, только плохо помнил, что произошло, когда его накрыло кровавым туманом. Что-то же произошло…
– А что случилось? – Он посмотрел на Евдокию, тетушка казалась ему более информированной.
– Приступ у тебя случился, – сказала она и посмотрела многозначительно. – Давненько не бывало, а тут такая напасть. Доктор сказал, это от сильных переживаний.
Да, переживания его были сильными, это Федор помнил, как помнил он и то, что не мог отпустить Августа. Ни за что! Берг это тоже помнил, в глазах его до сих пор стоял ужас, да и веко подрагивало неспроста. Что же случилось?
Наверное, Федор задал этот вопрос вслух, потому что Евдокия дернула плечом, а Август заговорил очень тихо, почти шепотом, то и дело поглядывая на запертую дверь.
– Ночка у меня выдалась бессонная, даже вино не помогло уснуть. – Это прозвучало как оправдание, вот только Федор никак не мог понять, за что тот оправдывается: за бессонницу или за выпитое вино.
– Анфиса на заре ушла. – Берг бросил быстрый взгляд на Евдокию, но та сидела с каменным лицом и походила на статую. – А я решил подняться на площадку, просто посмотреть, как оно там. Просто посмотреть. – Август глянул на свои подрагивающие руки.
– Меня разбудил бой курантов. – Говорить было больно, голова гудела, что церковный колокол. – Это вы завели часы?
– Нет! – крикнул Август и тут же испуганно втянул голову в плечи. – Я не запускал механизм. Темно еще было что-нибудь запускать. Я просто пошел к смотровому окну, хотел полюбоваться. Я люблю высоту. – Он побледнел. – Любил. Я стоял у окна, когда механизм пришел в движение. Сам. Слышишь меня, Федя? Эта чертова штука словно ожила, он повернулся и столкнул меня с площадки.
– Кто? – спросила Евдокия. Впервые она проявила интерес к их разговору.
– Дракон, – ответил вместо Августа Федор, и Берг посмотрел на помощника со смесью облегчения и благодарности. – Вас столкнул с площадки дракон.
– Пить нужно меньше. Обоим, – заметила Евдокия строго, но в голосе ее не было присущей ей непоколебимой уверенности в собственной правоте.
– Я не пьяница и не сумасшедший. – Август приосанился. – А племянник ваш так и вовсе праведник. Повторяю: я не включал механизм. Он сам, как живой… Гадина желтоглазая.
– Почему желтоглазая? – Федор даже привстал на здоровой руке, не удержала Евдокия.
– Пока я там между небом и землей болтался, – Август поморщился, – он на меня смотрел.
– Дракон?
– Дракон. А может, свет так падал, что глаза у него казались желтыми. Или это все от страха? Испугался я, Федя. Так испугался. А механизм сам заработал.
– Это хорошо, что заработал. Я бы не проснулся, если бы не заработал, не услышал бы.
– Спасибо, – повторил Берг. – Если бы не ты… – Он посмотрел на Федора очень внимательно, а потом спросил: – Откуда в тебе это?
– Что – это? – Голова с каждым сказанным словом болела все сильнее. Едва ли не больше выбитого плеча.
– Сила. – Август помолчал. – Просто сила и сила духа. Тебе же больно было, я видел. Ты же из-за меня, чужого человека, жилы рвал. Другой бы бросил, а ты клещами вцепился, глаза белые, оскал звериный… И держишь. Откуда в тебе все это?
– Не знаю.
– Отец его такой же был, – заговорила Евдокия, – и сильный, и жалостливый. Дурак, одним словом.
– А вы, окажись на его месте, бросили бы, – поморщился Август.
– Если бы понимала, что не удержу, бросила бы, – заявила женщина без тени сомнения. – У меня сил таких нет.
– Вот и у меня нет. – Август вздохнул, перевел взгляд на Федора. – А механизм снова в движение пришел. Заметил?
Федор кивнул.
– Вот как ты меня за руку схватил, так дракон снова и двинулся. И тебя за собой потянул, как живой…
– Как живой, – повторил Федор.
Он помнил только тихий скрежет шестеренок, крик Августа и боль во всем теле, а потом память превратилась в черную дыру.
– Я думал, ты меня отпустишь. – Сейчас Август разговаривал больше сам с собой, чем с Федором. – У тебя глаза такие были… И хватка железная. Удивительно, что кости мои целы, так ты крепко держал. А потом мужики прибежали, которых позвала Анфиса. Меня кое-как на площадку вытащили, а вот твои пальцы разжать все никак не могли. Ты меня не отпускал. И дракона, тварь эту железную, тоже не отпускал. И дрался… Четверых завалил, пока кто-то тебя бутылкой из-под вина по голове не огрел.
Вот, значит, отчего так болит голова, из-за бутылки. Здоровой рукой Федор ощупал затылок. Под пальцами обнаружилась большая шишка, огрели его знатно.
– Ты угомонился только после этого, но руку мою все равно не отпустил, пришлось силой разжимать. А что это у тебя за браслет такой? – Впервые за все время разговора Август стал похож на себя прежнего. – Что за металл, не пойму.
Федор посмотрел на браслет. Тот потемнел и вид имел неказистый, прав оказался Аким Петрович.
– Это память, – сказал он после недолгих раздумий, и Евдокия согласно кивнула. – Об одной встрече.
– Память, говоришь? А хочешь, я тебе настоящий подарю? Тоже будет память.
– Зачем же мне два браслета? – Федор улыбнулся. – Мне и одного хватит.
– Хотите отблагодарить, так дайте денег, – посоветовала Евдокия.
– Тетушка!
– Что – тетушка? Мне тебя теперь нужно на ноги ставить, выхаживать, с рукой твоей выбитой возиться. За какие шиши?
– Она правильно все говорит, – неожиданно согласился с Евдокией Август. – Деньги тебе теперь понадобятся, я позабочусь. Да и Савва Сидорович, думаю, твое геройство без внимания не оставит.
– А что там с механизмом? – Федор не хотел говорить про деньги, ему хотелось поговорить про башню. В голове занозой засела мысль, что несчастье, едва не приключившееся с Августом, произошло по его, Федора, вине.
– Я не смотрел, – вздохнул Август. – Стыдно признаваться в таком при даме. – При этих словах Евдокия хмыкнула, но он не обратил на нее никакого внимания, кажется, даже не услышал. – Я боюсь туда подниматься один.
Федор не успел ничего сказать, Евдокия его опередила:
– Не сегодня. И не завтра. С больной рукой я тебя не пущу. Да и толку от тебя сейчас никакого. – Она обернулась к Августу: – Вот как поправится, так и посмотрите. Я вам одно скажу: если механизм вы не запускали, значит, его запустил кто-то другой. Такое ведь возможно?
Они с Августом переглянулись.
– А ведь правда! – Берг посмотрел на женщину с уважением. – Я пьян был, что уж тут. Кто-то мог пройти на верхний этаж и включить механизм, а потом в темноте уйти незамеченным. Меня хотели убить, – сказал он после полной драматизма паузы. – Завистники…
– Завистники или не завистники, а башню вы от греха подальше заприте, пока не разберетесь, – посоветовала Евдокия, и, удивительное дело, Берг не стал спорить, лишь кивнул понуро.
– А тебя я забираю, племянничек! Кутасовский врач – это хорошо, но пусть твою руку Аким Петрович посмотрит. Да и отлежишься немного на острове. – Евдокия едва заметно улыбнулась. Или ошалевшему от радости Федору это только показалось.
– Вы сейчас про какой остров говорите? – Август подался вперед, даже веко его перестало дергаться.
– А много у нас здесь островов? – Евдокия посмотрела на него как на блаженного. – Знамо дело, про Стражевой Камень.
Берг хотел было еще что-то спросить, но женщина от него отмахнулась совершенно бесцеремонно, посмотрела на Федора:
– Идти сможешь?
На Стражевой Камень, к Айви, он бы и побежал, но поймал предупреждающий взгляд Евдокии и молча кивнул.
– Савва Сидорович даст лошадь, пешком идти не придется. Но поторопись, хотелось бы по свету управиться.
– А луна? – вдруг спросил Август.
– Что с луной? – посмотрела на архитектора Евдокия. Умела она смотреть вот так – снисходительно и одновременно насмешливо.
– Так ведь полная луна. Не ходят к озеру в полную луну.
– Уже не полная, на сход пошла. А вы, Август Адамович, разве верите во все эти глупости?
– Говорят, те, которые не верили, сейчас на озерном дне лежат.
– Про тех, что на дне лежат, ничего не знаю. – Евдокия повернулась к Августу спиной. – Недосуг мне всякой ерундой интересоваться.
– Камни там красивые, – сказал вдруг Берг.
– Что? – Она обернулась, посмотрела удивленно.
– Камни на острове необычные. – Август мечтательно улыбнулся. – Построить бы из такого камня что-нибудь.
– Кто про что, а вшивый про баню, – буркнула Евдокия едва слышно, а в голос сказала: – Вставай, Федя! Хватит бока отлеживать!
Им и в самом деле дали телегу. Правил давешний Федоров знакомец Митяй. На Федора он поглядывал со смесью любопытства и восхищения, но с разговорами не приставал, боялся Евдокии. Она всю дорогу молчала, думала о чем-то своем, а когда заговорила, Федор даже вздрогнул от неожиданности.
– Здесь останови, – велела она Митяю. – К воде не суйся.
Мальчонка обиженно засопел.
– Я сказала, не суйся, – повторила Евдокия. – Барину расскажу – выпорет. Понял?
Митяй кивнул, натянул поводья, останавливая телегу, побоялся ослушаться.
До лодки шли не спеша. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, и Федор никак не мог взять в толк, отчего так. По его разумению, болеть должны были только руки и голова. За весла Евдокия села сама. Гребла она широкими мужскими гребками, и по озерной глади лодка двигалась споро.
– Ты тоже это видел? – спросила она, не глядя на Федора.
– Что? – не понял он.
– Что у дракона, того, что из башни, глаза горели желтым.
– У бронзового дракона?
– Ты меня понял. Август это видел, а что видел ты?
– Мне показалось. Может, какой-то отсвет, солнечный блик.
– Солнце тогда еще не встало, а фигуры двигались, как живые.
– Но вы ведь сами сказали, что механизм мог включить кто-то другой.
– Другой и включил. Я просто не хотела пугать блаженного. Он и без того напуган.
– Желтоглазый? – Федор не верил своим ушам. – Но ведь он в озере.
– Может, в озере, а может, в другом каком месте, но сила его вокруг. Давненько он так не шутил. Должен бы угомониться, ан нет. Это из-за тебя. – Евдокия вперила в Федора немигающий взгляд. – Думаешь, я не знаю, что ночами Айви к тебе приходит?
На самом деле Федор надеялся, что эти встречи – их с Айви тайна. Выходит, зря надеялся.
– Она тратит свои сны и свою силу на тебя, а должна делиться с ним. Так заведено.
– Кем заведено? Кто вообще решил, что она должна тратить себя на какого-то желтоглазого гада?! – Федор не сдержался, сорвался на крик.
– Не ори, – шикнула на него Евдокия. – Не знаю, кем заведено. Уж точно не мной и не тобой. Знаю только, если он позвал, а серебро отозвалось, значит, все.
– Что – все?
Вода перед лодкой, до этого гладкая, вдруг начала вспучиваться гигантским пузырем. Это было одновременно страшное и завораживающее зрелище. Евдокия сидела к нему спиной, поэтому ничего не видела.
– Это значит, что они теперь связаны. – Она говорила быстрой и злой скороговоркой. – И кто эту связь решится разорвать, тому придется худо.
– Тетушка…
– Молчи! – прикрикнула она на него. – По ночам связь крепнет, они встречаются в снах. Должны встречаться. Тогда сохранится равновесие и в Верхнем мире, и в Нижнем…
Пузырь уже возвышался над водой в три человеческих роста. Он истончался и грозился вот-вот лопнуть.
– Да обернитесь вы! – крикнул Федор, и Евдокия послушалась, стремительно обернулась.
Мгновение она разглядывала пузырь, а потом велела:
– На дно лодки! Быстро!
Пузырь лопнул, обдав их дождем из брызг в тот самый момент, когда они упали на дно, а потом лодка закружилась по спирали, засасываемая в открывшуюся воронку.
– Перестань! – закричала Евдокия, цепляясь руками за борта лодки. – Прекрати! Они еще дети! Они не понимают! Позволь мне объяснить! – Она кричала, обратив лицо к стремительно темнеющему небу и с каждым сказанным ею словом лодка замедляла свое движение до тех пор, пока и вовсе не остановилась. Воронка исчезла, словно ее и не было, и поверхность озера снова сделалась гладкой. Евдокия вздохнула, уголком платка вытерла мокрое лицо.
– Не зли его, – сказала шепотом. – Здесь он всему хозяин. Не зли.
– Вы говорили про сны. – Помогая себе здоровой рукой, Федор снова сел. – Про мои с Айви общие сны.
– У нее есть и другие сны. Должны быть. Общие с ним. И тех снов должно быть больше. Или хотя бы не меньше. А она почти каждую ночь с тобой. Так нельзя, Федор, это плохо.
– И что в тех снах? – Федор задал вопрос, получить ответ на который боялся.
– Она не помнит. Ни одна из них не помнит. В своих снах они просто входят в пещеру.
– И… все?
– Я не знаю, все или не все. – Евдокия снова взялась за весла. – И они тоже не знают. Или не хотят говорить.
– Они – это кто?
– Женщины ее рода.
– Мать Айви?
– Нет. – Евдокия мотнула головой. – Бабушка, жена Акима Петровича. Она его слышала.
– А мать?
– А в матери Айви серебро не отозвалось на его зов. Она, конечно, кое-что чувствовала, кое-что умела, но до своей матери и до собственной дочери ей было далеко.
– А серебро может не отозваться?
– Может. – Евдокия гребла широкими уверенными гребками. – Когда его мало или оно слабое. Никто точно не знает, отзовется оно на зов или нет.
– Что с ними стало? – спросил Федор.
– С кем?
– С бабушкой и мамой Айви.
Евдокия долго молчала. Он думал, уже и не ответит, когда она снова заговорила:
– Анна, жена Акима Петровича, была очень сильной. Такой, как Айви. У нее хорошо получалось усмирять Стража. Я помню те годы, на озере было мало смертей, спокойно все, тихо. До тех пор, пока она не повстречала Акима Петровича.
– Он тоже был пришлый? – Федор уже знал ответ на свой вопрос, но не спросить не мог.
– Пришлый. – Евдокия кивнула. – Такой, как ты. Не спрашивай, из каких он краев. Это не наше с тобой дело. Захочет, сам расскажет. Это неважно. Важно, что они встретились, и Анна влюбилась.
– И сны ее изменились.
– Изменились.
– А Желтоглазому это не понравилось.
– Не понравилось. Озеро снова сделалось неспокойным, скотина пропадала, люди тонули. Много. – Евдокия вздохнула. – Пошли разговоры, что все это из-за Анны, что она ведьма, что это она Стража тревожит и зовет. Глупцы, они так и не поняли, что сотворили.
– Что они сотворили? – Тело заломило от дурного предчувствия. Все, от макушки до пяток.
– Летом в городе часто устраиваются ярмарки. И сейчас, и раньше. Аким Петрович отлучился по делам, а Анна с Сонечкой, их маленькой дочкой, пришли на ярмарку. – Евдокия снова замолчала, лицо ее сделалось каменным.
Федор тоже молчал, не торопил.
– Они ее убили, – сказала Евдокия наконец. – Задушили прямо на глазах у Сони. Шестеро их было гадов. И с ними одна баба. Баба и надоумила. Аким Петрович в молодости был видным мужчиной, и деньжата у него всегда водились. Видный мужчина, но при жене… Вот от жены и избавились… А тело сбросили в озеро. Отдали Стражу. Ее так и не нашли, озеро свою добычу никогда не возвращает.
– Озеро ли? – спросил Федор с нехорошей усмешкой.
– Не знаю.
– Что он с ними сделал?
– Кто?
– Аким Петрович. Что он сделал с людьми, убившими его жену?
– Ты и правда хочешь это знать? – Евдокия глянула на него исподлобья.
– Не хотел, не спрашивал бы.
– Аким Петрович добрался только до одного, того, кто Анну душил. Око за око. Вот что он сделал. Руки у него крепкие, как у тебя. И удавка не понадобилась, шею свернул, как куренку, голыми руками.
– А остальные? – Что-то сделали с ним здешние места, раз уж рассказ про самосуд не вызвал в душе ничего, кроме одобрения да глухой ярости.
– А остальных Страж позвал. Тем же летом. Трое вышли на лодке порыбачить. Ни лодки, ни их никто больше не видел. Четвертый напился водки и на берегу, прямо на мелководье, упал и захлебнулся.
– А женщина?
– Повесилась. Вон на том дереве.
Федор обернулся, посмотрел на старое, нависающее над самой водой дерево.
– Ее он даже забирать не захотел, просто заставил руки на себя наложить.
– Желтоглазый?
– Страж. Показал людям, кто в этих местах всему хозяин, и что случается, когда его злят. Сонечка тогда еще совсем крошкой была, пользы ему от нее никакой. Да она его и не слышала. Мало серебра. Аким Петрович сначала радовался, что материнское проклятье дочке не передалось, вот только зря. Когда серебра мало, сил тоже мало. Сонечкиных сил хватило только на то, чтобы Айви выносить. Умерла она вскоре после родов.
– А отец Айви?
– Чужак. – Евдокия поморщилась. – Хоть и мариец, но не из местных. Пришел и ушел, как ветер. Его никто и не держал. Аким Петрович Айви сам растил, был ей и вместо отца, и вместо матери.
– А она услышала зов…
– Рано услышала. – Евдокия кивнула. – Да ты эту историю и без меня знаешь. В Айви серебро сильное и чистое, он такое любит. И на озере сразу спокойнее стало. Страшно только в полную луну, а раньше-то по-всякому бывало. Луна его не держит. Это не чугунная цепь, а так… тонкая уздечка. Просто люди дурное быстро забыли, людская память короткая. А Аким Петрович ничего не забыл, до сих пор помнит, что они с Анной сделали. Поэтому Айви с острова дороги и нет, боится он за нее, жалеет. – Евдокия вздохнула. – И ты, Федя, тоже пожалей. Нельзя ей всю ночь с тобой быть. Страж свое все равно возьмет, так пусть уж лучше во сне.
– Что он с ней делает? – От злости и страха за Айви скулы свело судорогой, а зубы заскрежетали.
– Не знаю. Но раз жива-здорова да еще и на тебя время находит, значит, ничего плохого.
– Так почему она все забывает, если ничего плохого?
– Значит, так нужно, – отрезала Евдокия строго.
Федор хотел спросить, кому нужно, но не стал. Евдокия больше на него не смотрела, гребла молча, и было ясно, что слова теперь из нее не вытянешь. Наверное, она и так уже жалела о сказанном. Лишь когда лодка уткнулась носом в берег, велела:
– Не рассказывай ей ни о чем, не делай больнее, чем есть.
Это была, пожалуй, самая прекрасная неделя в его жизни. Даже боль в выбитой руке не омрачала его счастья. Впрочем, рука заживала очень быстро. Может, благодаря мазям Акима Петровича, а может, благодаря недавно обретенным способностям.
Дни на острове пролетали стремительно, как ласточки. Днем Федор помогал Акиму Петровичу по хозяйству, вечера проходили за неспешными разговорами перед зажженным камином. К ночи теперь уже заметно холодало, и спал Федор не на сеновале, а в бане.
По ночам приходила Айви. Только во сне, хотя Федору хотелось, чтобы на самом деле. Это были неловкие, запретные мечты, но поделать с ними он ничего не мог. А о чем думала Айви, спросить не решался. Как не решался расспрашивать про пещеру.
О Желтоглазом они заговорили лишь однажды. Во сне. Они сидели в гроте, любовались отражением луны в подземном озерце. Луна заглядывала в расщелину где-то высоко над их головами, освещала грот серебряным светом.
– Красиво, – сказал Федор. Голова его лежала у Айви на коленях, и она перебирала пальцами его изрядно отросшие волосы. – Жалко, что этой пещеры нет на самом деле.
– Она есть. – Айви смотрела на него сверху вниз, и от этого лицо ее казалось перевернутым, как луна в подземном озерце. – Я тебе покажу. Хочешь?
Он хотел. Он делал бы что угодно, искал бы подземные пещеры, только бы вместе с Айви.
– Здесь много всего интересного. Есть подземные ходы. Некоторые прямо в острове, а некоторые под озером.
– Откуда ты знаешь? – Он поймал губами выбившуюся из косы серебряную прядку.
Если бы Айви наклонилась чуть ниже…
Она и наклонилась, и сама же коснулась губами его губ. Федор зажмурился, сжимая волю в кулак. Даже во сне ему приходилось себя контролировать. Во сне, возможно, даже жестче, чем в обычной жизни, потому что в обычной жизни Айви находилась не так близко. А во сне она была и смелее, и решительнее, чем он. Это радовало и одновременно пугало. Вот только боялся он не за себя, а за нее.
Эта ласка была мимолетной и призрачной, легкое касание – не более того, но Федор еще долго не мог перевести дух, а когда смог, снова спросил:
– Откуда, Айви?
– Не знаю. – Она не умела врать, ее этому никто не учил.
– Айви, это он? – От озерца повеяло холодом, и луна спряталась за тучи. – Это он тебе рассказал?
– Я не знаю. Не помню, Федя.
– Но ты заходишь к нему в пещеру?
Это была ревность, банальная и пошлая ревность. Он ревновал свою Айви к желтоглазому чудовищу и ничего не мог с этим поделать.
– Захожу. – Она отстранилась и руки от его волос убрала, сказала очень серьезно и очень печально: – Ты ведь сам слышал его зов. Ты знаешь, как тяжело ему противиться.
Он знал, все понимал, но все равно ревновал, а еще боялся за Айви.
– Что там… в пещере? – Он поймал ее ладошку, прижался к ней губами. Ее кожа была такой же холодной, как вода в озерце.
Прежде чем ответить, девушка посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Серебро ее глаз потемнело, пошло черными трещинками. И он испугался не на шутку, что на сердце у нее те же трещинки.
– Я ничего не помню. Захожу, выхожу, и все. Ничего не помню, ничего не чувствую. Единственное, что остается, – сильная усталость. Летать не могу. – Она грустно улыбнулась, а Федор вспомнил, как она, беспомощная, изломанная, выползала из пещеры Желтоглазого.
– Это не так, как в тот раз. – Она погладила его по щеке. – Совсем не так, намного легче. Может быть, я привыкла, а может, становлюсь сильнее. Усталость быстро проходит. Ты не волнуйся за меня, Федя.
В этот момент ему стало так стыдно, что захотелось провалиться под землю. Маленькая ласточка снова оказалась сильнее и благороднее него. Его душила ревность в тот самый момент, когда Айви бесстрашно встречалась с Желтоглазым лицом к лицу. Или не к лицу… Больше про пещеру они не разговаривали. Федор хотел спросить про тот сон, в котором она его разбудила, помогла спасти Августа, но не смог. Теперь, когда Айви говорила, что ей пора идти, он не спрашивал куда и не порывался пойти следом. А в один из дней она показала ему вход в грот. Это была узкая щель в нагромождении черных камней, наткнуться на которую случайно было почти невозможно. Ориентиром могла служить лишь старая искореженная сосна с похожими на паучьи лапы корнями. Федор заглянул в расщелину, но ничего не увидел.
– Эй! Э-ге-гей! – позвал он, и ответом ему стало лишь гулкое эхо, доказательство того, что там, внизу, есть полость. А если Айви права, то, возможно, и озеро тоже есть.
Толку с этих знаний было немного, но свое любопытство он утолил. И Айви улыбалась. Ей нравилось делиться с ним секретами. Федор очень надеялся, что секреты эти принадлежали только им двоим, что Желтоглазый не имел к ним никакого отношения.
Неделя на острове пролетела как один день. Рука зажила и беспокоила Федора только при неловком движении, да и то все реже и реже.
– Пора, – сказал Аким Петрович однажды за ужином, и Федор вспомнил другой ужин, когда его вот точно так же выпроваживали с острова. Нет, не так. Тогда он был чужаком, а сейчас стал своим, и его не выгоняли навсегда, он мог вернуться.
– Приезжал этот блаженный. – Евдокия упрямо отказывалась назвать Августа по имени. – Справлялся о твоем здоровье, порывался плыть на остров. Я сказала, что со здоровьем твоим ничего не станется, а на остров не пустила. Не хватало нам здесь всяких. – Она многозначительно поджала губы.
– Это ты про кутасовского архитектора? – полюбопытствовал Аким Петрович. – Занятная личность, надо полагать.
– Самодур и пьянчуга. – Евдокия посмотрела на него с осуждением. – Понатыкал своих башен по всему Чернокаменску. А какой с них толк?
– Они красивые, – попытался возразить Федор, уже заранее понимая тщетность этой затеи.
– И что с той красоты? Кашу из нее не сваришь и печку не протопишь. А вот свалиться с любой из них раз плюнуть. Особенно если напиваться до поросячьего визга. Еще и механизмов этих наделал бесовских.
– Нет в прогрессе ничего бесовского, – заступился Федор и за Августа, и за прогресс.
– Да вот только и пользы никакой нет. – Евдокия не собиралась отступать. – Я так понимаю, прогресс – это польза. Нет там пользы! Только железо зря перевели на глупые забавы.
– На какие забавы? – спросил Аким Петрович и посмотрел на Федора с сочувствием.
– На фигуры, – сказал Федор. – По проекту Августа построили часовую башню. Вверху, почти под самой крышей, куранты, а под ними площадка с движущимися фигурами. – Он подошел к камину, снял с полки часы. – Вот почти такими же. Рыцарь, прекрасная дама и дракон. Только, разумеется, масштабы иные.
– Точно такие же? – Аким Петрович казался заинтригованным.
Федор всмотрелся в кружащиеся под стеклянным колпаком крошечные фигурки. Они были похожи на творения Августа, но все же отличались множеством мелких деталей.
– Очень похожи. Август сказал, что рисовал эскизы по памяти, видел такие же часы когда-то в детстве. У него отменная память.
– Может, и видел. – Аким Петрович согласно кивнул и тут же спросил: – А что там с механизмом? Очень сложный?
– Я бы сказал, очень большой, а сложности, если разобраться, там особой нет.
– Ну, если разобраться, сложности ни в чем нет, – усмехнулся Аким Петрович. – Вот только разбираться не многие хотят. Не многим интересно разбираться-то.
– Мне интересно.
– Интересно ему! – тут же вскинулась Евдокия. – И куда, скажи на милость, твой интерес тебя привел? Блаженный сам едва не помер, и тебя за собой на тот свет чуть не утянул. Интересно тебе было, когда жилы твои рвались?
– Как такое случилось, Федор? – поинтересовался Аким Петрович. Всю неделю вопросов не задавал, не спрашивал, что с Федоровой рукой приключилось, а теперь вот спросил.
– А что по пьяной лавочке не случится? – снова вмешалась в разговор Евдокия, бросив на Федора предупреждающий взгляд. – Пьянчуга он и есть пьянчуга, хоть и талантливый. – Впервые она признала за Августом талант, и это было удивительно. – Напился до чертиков, сам же часы завел, сам же чуть с башни не свалился. Повезло еще, что Федя от часового боя проснулся да вовремя поспел.
При этих словах Федор глянул на Айви. Раньше она слушала разговор про башню с неусыпным вниманием, а сейчас вдруг отвернулась к окну, словно ей стало скучно. Не от того ли, что Айви знала, кто на самом деле разбудил Федора? Вот только откуда она это знала? От Желтоглазого? Сердце снова кольнула ревность, и Федору снова стало стыдно.
– И на остров все рвется и рвется, скаженный, – продолжала возмущаться Евдокия. – Как медом ему тут намазано! Интересно ему, понимаете ли, камни тут красивые!
– А и пригласи, – неожиданно предложил Аким Петрович. – Этот Август Берг, надо думать, человек занятный.
– Пригласить? На остров?! – Евдокия, кажется, не поверила своим ушам, а Айви радостно закивала. – Он же чужак!
– А чужаки порой лучше своих оказываются, тебе ли не знать, Евдокия.
– Он Кутасова прихвостень. – Евдокия не желала сдаваться, как не желала она пускать на остров Августа.
– Не прихвостень. – Аким Петрович мотнул головой. – Не ты ли говорила, что он сам по себе?
– Я говорила, что он себе на уме! Блаженный да к тому же еще и пьяница, зачем он нам здесь нужен?!
– Тебе, может, и не нужен, а вот нам с Айви может оказаться полезен. Ты, Федя, говорил, что он рисует недурственно?
Ничего такого Федор не говорил, но предположение о художественных талантах Берга можно было сделать уже из того, что он архитектор.
– Вот пусть даст Айви несколько уроков рисования.
– Уроков рисования?! – Евдокия даже не пыталась скрыть свое негодование. – Он самодур, каких поискать! С ним не может сладить даже Кутасов. С чего бы это ему давать уроки рисования какой-то деревенской девчонке?!
– Не простой деревенской девчонке, а моей внучке, – мягко поправил Аким Петрович. – С архитектором я как-нибудь договорюсь, ты об этом не переживай.
– Не понимаю я вас, Аким Петрович. – Евдокия еще не сдалась, но капитуляция ее была уже близка. – Зачем на острове чужие глаза?
– Ничего он не увидит, я об этом позабочусь. – Аким Петрович обернулся к Айви, сказал: – Что-то пить захотелось. Сходи-ка в погреб за кваском.
Айви обиженно фыркнула, давая понять, что разгадала дедов ход, но перечить не стала, прихватив кувшин, вышла из комнаты.
– Скучно ей здесь со мной, – сказал Аким Петрович, как только за внучкой закрылась дверь. – А скука к хорошему не приведет. Ей общаться нужно не только со мной и с тобой, Евдокия, а и с другими людьми.
– Вон с ним пусть общается, как раз ровесники. – Евдокия кивнула на Федора, и он не удержался от благодарной улыбки.
– Ровесники – это хорошо, – Аким Петрович задумчиво огладил бороду, – только я сейчас о другом. Я же вижу, как она на берегу днями просиживает, как смотрит. Если мир не придет к ней, она сама пойдет к миру. А какой там мир, ты и сама знаешь.
– Он блаженный! – Евдокия встала из-за стола, уперла в бока кулаки. – Он ее ничему хорошему не научит.
– А мы присмотрим, чтобы научил. Вот ты и присмотришь, если мне не доверяешь.
– Некогда мне за всякими присматривать. Вы глупость такую придумали, вы и присматривайте. Только, скажу я вам, ничего хорошего из этого не выйдет. Ненадежный Август Берг человек, странный. Мне Федора рядом с ним оставлять страшно, не то что Айви.
– А ты что скажешь? – Аким Петрович посмотрел на Федора. – Какой он человек?
– Увлекающийся, – сказал Федор, не задумываясь. – Ничего вокруг себя не видит, живет своими идеями.
– Это хорошо, что ничего не видит. Да мы ему лишнего и не покажем. А Айви будет интересно.
– Он грубиян, каких поискать! – прибегла к последнему аргументу Евдокия. – Что на уме, то и на языке. Чему он нашу девочку научит?
– А чему он научил Марию Кутасову? – спросил Аким Петрович, и Федор посмотрел на него с интересом. Старик не переставал его удивлять своей поразительной для отшельника информированностью. – Или Кутасов, по твоему разумению, такой болван, что дозволил единственной дочери общаться с недостойным человеком?
С кувшином в руках вернулась Айви, и спор за столом сам собой прекратился. Она обвела присутствующих внимательным взглядом, вопросительно посмотрела на Федора.
– Что вы там перемигиваетесь? – усмехнулся Аким Петрович. – Вопрос решен. – Он хлопнул широкими ладонями по столу. – Федор, от моего имени пригласи Берга на остров. Посмотрим, что он за человек такой, а уж там подумаем, что делать дальше. А ты, Евдокия, не злись. Все будет хорошо.
Евдокия ничего не ответила, только молча пожала плечами.
Август Берг приглашение на остров принял с тщательно скрываемой радостью, но в его невыразительных глазах зажегся тот особенный огонь, который Федор видел, когда Августу доводилось решать сложные задачки. А Федор еще раз подумал, не станет ли этот визит ошибкой.
Нет, он не боялся, что Айви предпочтет ему Августа, даже мысли такой не допускал. Чего он боялся, так это того, что Берг может оказаться более интересным собеседником, чем он сам. Быть интересным собеседником Август умел, а под настроение делался еще и галантным. Не зря половина дворовых девок лютой завистью завидовала Анфисе и мечтательно вздыхала за его спиной, не зря Мари Кутасова не чуралась его общества.
За то время что Федор отсутствовал в поместье, Берг изменился. От него больше не несло винным духом, а одежда стала опрятнее. Федору даже показалось, что он похудел.
– Я ведь до сих пор так и не поднялся на башню, – сказал он трагическим шепотом сразу, как только увидел Федора. Даже о здоровье не справился. Собственные беды всегда волновали его больше бед людских. Федор не обиделся, он уже привык к несносному и малость странноватому характеру Августа. – Ждал тебя.
– Вот он я.
В отличие от Августа Федор не боялся ни башни, ни бронзовых фигур, особенно теперь, когда знал правду.
– Тогда пойдем. Нечего время терять! – сказал Август, но так и остался в нерешительности на месте, а на его мясистом носу выступила капелька пота.
– Хотите, я сам посмотрю?
По глазам было видно, что хочет, но гордость победила страх.
– За кого ты меня принимаешь?! – Берг приосанился, выпятил грудь и попытался втянуть живот. – Это мое детище! – Он посмотрел на часовую башню со странной смесью любви и ненависти. – Я должен, – добавил с мрачной решимостью.
По лестнице он поднимался первым, давая Федору понять, кто здесь главный. Федор не возражал, но на всякий случай держался настороже, боялся, что из-за тонкой душевной организации Август может выкинуть что-нибудь этакое или просто по неосторожности свалиться с лестницы. Но обошлось, до смотровой площадки они добрались без приключений.
Бронзовые фигуры были на своих местах и казались спящими. Но именно в этой их сонной неподвижности и таилось нечто неправильное, жуткое. Август шагнул было к дракону, но остановился на середине пути, сжал руками виски.
– Не могу, – сказал так тихо, что Федор едва его расслышал. Лицо его при этом залила нездоровая бледность. – Понимаю, что был пьян, что в том происшествии наверняка нет ничьей вины, кроме моей собственной, но не могу… Он меня не отпускает. Вот стоит только глаза закрыть, и я вижу.
– Дракона?
– Не знаю. – Август утер мокрое от пота лицо. – Глаза одни только вижу. Желтые глаза… Вот тетка твоя сказала, что на башне той ночью мог быть кто-то еще, и я обрадовался, подумал – мало ли, может, мальчишка какой пробрался, включил механизм по незнанию. Ведь могло такое быть? – Он посмотрел на Федора требовательно и просительно одновременно.
– Могло.
– Вот и я думаю, что могло, а сердце, – Август ткнул себя пальцем в грудь, – другое нашептывает. Не было на башне никого, кроме нас с тобой. Это, Федя, я сейчас про людей говорю, про обычных человечков.
– Я понимаю. – Федор подошел к смотровому окну, и Август испуганно вздрогнул, обеими руками вцепился в прекрасную даму, прохрипел: – Отойди, видеть не могу…
Федор послушно отошел.
– А теперь я вижу сны, – сказал Август задумчиво. – Удивительные сны. Мне снится остров. И замок на нем. Из черного камня. И башня… – Он мотнул головой, – нет, не башня – маяк! А еще шипение навроде змеиного. Пробовал напиться, пробовал вообще не пить, ничего не помогает. Что со мной, Федя?
– Я не знаю.
Он и в самом деле не знал. Возможно, догадывался, но не знал наверняка.
– А замок красивый! Такой красивый, ты и представить себе не можешь. И башня, которая не башня, а маяк. Зачем на озере маяк? А, Федя?
Федор ничего не ответил, не было у него ответа на этот странный вопрос.
– И руки зудят. – Август оторвался от прекрасной дамы, посмотрел на свои пухлые ладошки. – Рисовать хочется, творить… Три башни, Федя! Три чудесные башни! Красная, белая и черная… Чем не память о смутьяне и гуляке Августе Берге? Чем не памятник? – Он немного помолчал, а потом сказал совершенно будничным тоном: – С механизмом, я думаю, ты тут сам разберешься, а я пойду выпью чего-нибудь. Мари интересовалась, когда куранты заработают, я сказал, что скоро, так что ты меня не подведи. А за приглашение спасибо. Приглашение твое очень кстати. Тянет меня на остров. С той самой ночи и тянет. Может, правду людишки о нем говорят? Может, есть там, – он ткнул пальцем куда-то себе под ноги, – кто-то?
Вместо ответа Федор пожал плечами. Не станешь же рассказывать Августу про Нижний мир. И не потому, что не поверит. Скорее уж потому, что поверит…
Плыть на остров вместе с Федором и Августом Евдокия отказалась наотрез.
– Без меня обойдетесь, – сказала с мрачным злорадством. – Когда придумали этакую глупость, небось, меня не спрашивали. Вот теперь сами все… без меня!
Евдокия злилась, и злость ее была Федору непонятна. В том, что Август познакомится с обитателями острова, ему не виделось ничего дурного. Наоборот, в этом была очевидная польза, если не для Августа, так для Айви.
– А хорошо тут! Привольно! – Август обеими руками держался за борта лодки, подставлял румяное лицо по-осеннему скупому солнцу. – Вот сколько лет живу в Чернокаменске, а на острове не был ни разу. Не жалует здешний люд остров-то. – Он сощурился, посмотрел на Федора. – А ты, как я погляжу, россказней не боишься и на острове не в первый раз.
– Не в первый, – согласился Федор. – Тетушка Акиму Петровичу помогает, ну и я иногда.
– А презабавная личность – этот ваш островной отшельник. Давно хотел с ним познакомиться. Вроде есть он, а вроде и нет. Один на таком большом острове…
– С внучкой.
– Да, с внучкой. Айви, если не ошибаюсь? Девица хоть привлекательная? Есть на что посмотреть?
Наверное, Федор слишком громко скрипнул зубами, потому что Август глянул на него с интересом, усмехнулся.
– Значит, привлекательная, – сказал весело. – Да ты не бойся, Федя, мне чужие девицы без надобности. Душой и сердцем я предан одной-единственной даме. Она капризна и своенравна, она то уходит от меня, то возвращается, терзает мое бедное сердце.
Анфиса не была ни капризна, ни своенравна. Да и приходила к Августу по первому зову.
– Муза – жестокосердное создание, куда более жестокосердное, чем земная женщина. И непостижимое. Бывали дни, когда мне казалось, что она больше не вернется, но после той ночи, – Август зачерпнул озерной воды, плеснул себе в лицо, – после той ночи она меня не покидает, она пообещала, что останется со мной до гробовой доски.
Признание получилось одновременно торжественное и мрачное. Август знал толк в такого рода вещах. Больше он не сказал ни слова, не отрываясь смотрел на приближающийся остров, и во взгляде его Федору попеременно чудился то восторг, то ужас.
– Какая красота! Какое величие! – Он заговорил, лишь оказавшись на острове, с нежностью погладил черный валун, которых на берегу было бессчетное множество. – Веди меня, Федор, я готов!
Их уже ждали. Айви сидела на крыльце и, лишь завидев гостей, сорвалась с места, подбежала к Федору. Он сжал ее ладошку и едва сдержался, чтобы не поцеловать. Может, и поцеловал бы, если бы не деликатное покашливание. Август смотрел на Айви с восхищением, но это восхищение было особого свойства. Так истинные ценители смотрят на прекрасную статую или картину. Во взгляде этом не было ничего плотского и ничего пошлого – один лишь чистейший восторг.
– Невероятно, – прошептал он, склоняясь перед Айви в таком глубоком поклоне, который только мог позволить ему необъятный живот. – Великолепно!
От такой неожиданной порывистости Айви смутилась, сжала руку Федора, словно ища у него защиты, но очень быстро пришла в себя, сдержанно и с достоинством кивнула в ответ.
– Айви, это мастер Берг, – представил гостя Федор.
– Для вас, прекрасная нимфа, просто Август.
Она едва заметно улыбнулась, и Федор понял, что Берг ее не пугает, а скорее забавляет.
– Мастер Берг, это Айви.
– Какое дивное имя! Я специально интересовался, на марийском языке оно означает «женственная», а на английском, – Август сделал многозначительную паузу, – Айви – это «плющ».
Федор не заметил, когда на его пухлой ладони появился искусно вытесанный из камня листок плюща.
– Это вам. В знак моего искреннего восхищения. Я сделал эту безделицу сам. – Август протянул каменный листок Айви, и она приняла его с радостной улыбкой, а Федор с тоской подумал, что никогда не дарил ей подарков, даже простой ленты не подарил.
Аким Петрович вышел на крыльцо, когда они уже подходили к дому. Даже в простой сельской одежде ему каким-то поразительным образом удавалось выглядеть если не элегантно, то уж точно благородно. И Август это сразу почуял, отбросил свой обычный дурашливый тон, сделался серьезным и уважительным. Когда он представлялся и пожимал протянутую руку, Федор сделал еще одно удивительное открытие. Август прекрасно разбирается не только в произведениях искусства, но и в людях, одним только взглядом умеет вычленять самую суть. Это тоже был своего рода талант, едва ли не такой же значимый, как зодческий.
Они быстро нашли общий язык с Акимом Петровичем. Не случилось того, чего так опасался Федор. Август отбросил привычную насмешливость и снисходительность и вел себя в гостях весьма сдержанно. Настолько сдержанно, что даже отказался от предложенной рюмки коньяку. Но не отказал себе в удовольствии изучить содержимое книжного шкафа и полюбоваться набросками Айви. Наброски его заинтересовали особенно. И заинтересованность эта была искренняя, такая искренняя, что Айви, державшаяся все это время настороженно, оттаяла, заулыбалась широко и открыто, а когда Август согласился дать ей несколько уроков рисования, так и вовсе захлопала в ладоши от радости.
Это был по-семейному спокойный и размеренный вечер, из тех вечеров, когда удовлетворенными остаются и гости, и хозяева. Аким Петрович с Айви проводили их до лодки, а Август на прощание продекламировал стихи собственного сочинения. Стихи были по-детски неуклюжие, и Айви рассмеялась. А Август сказал, что человеку не дано быть гениальным во всем, что Эвтерпа никогда не была к нему особенно милостива, и в его голосе не было даже тени обиды. Наоборот, Август Берг казался счастливым и, как никогда, довольным жизнью.
– Непростительно, – сказал он, когда их лодка была уже на середине озера. – Непростительно, что я был лишен возможности общаться с такими славными людьми. Ты видел его библиотеку, Федор? Ведь очевидно же, что книги эти не для красоты. Да и не поймет простой деревенский мужик в них ничего. Ох, удивил меня этот островной затворник! Так удивил. А место поистине волшебное! – Август обернулся, чтобы еще раз посмотреть на медленно удаляющийся остров. – Эх, будь моя воля, я бы тоже там поселился. И построил бы что-нибудь доселе невиданное.
– Маяк? – спросил Федор.
– А хоть бы и маяк! Иногда, друг мой, темнота не вокруг человека, а прямо у него в душе. Я бы построил такой маяк, который эту темноту смог бы разогнать.
– Тогда светить ему пришлось бы и днем и ночью, – сказал Федор едва слышно.
Но Август все равно расслышал, посмотрел пристально:
– Ты тоже это чувствуешь? Эту черноту непроглядную?
Он ничего не ответил, лишь пожал плечами.
– Чувствуешь, – сказал Август уверенно. – А я вот еще чувствую, что ты не так прост, каким кажешься, что есть и в тебе двойное дно, точь-в-точь как в этом озере. Но ты не бойся! – Несмотря на то что в лодке никого, кроме них двоих, не было, он перешел на доверительный шепот: – Я никому не скажу.
– Не о чем говорить, мастер Берг. – Федор глянул на него исподлобья.
– А не о чем, так и не станем. Но ты все равно не бойся, чужие тайны мне без надобности. Мне бы со своими разобраться. – Его круглое лицо расплылось в широкой улыбке. – А барышня хороша! Сколько на земле живу, а такой красоты не встречал.
Федору в самую пору было бы насторожиться, но об Айви Берг говорил, как о произведении искусства, а не как о женщине из плоти и крови. И в совиных глазах его светилась та же мечтательность, с которой он рассуждал о маяке. – Но не всякий эту красоту оценит, а если и оценит, то все равно не поймет. Я вот понимаю, ты понимаешь. Нравится она тебе? – спросил он неожиданно.
И так же неожиданно для самого себя Федор ответил:
– Я ее люблю.
– Любовь! – Август театрально прижал ладони к сердцу. – Удивительное чувство! Такое же сильное, как страх смерти, а в некоторых случаях даже сильнее. Ты береги его, Федя. Охотники на чужое счастье всегда найдутся.
Сначала все было хорошо, если не сказать прекрасно. Каждые два дня они с Августом плавали на остров. Исключением были лишь дни полной луны. На очередную блажь своего протеже Кутасов поглядывал сквозь пальцы. Механизм на часовой башне работал исправно, куранты звонили, бронзовые фигуры кружились в медленном танце, поочередно являя себя восторженным зрителям. Новое строительство Кутасов пока затевать не собирался и, как человек разумный, прекрасно понимал, какой вред себе и окружающим может причинить скучающий гений. А гений непременно заскучал бы и ушел в запой, не случись у него новое увлечение. Август влюбился, но не в женщину, а в идею. В своих мечтах он строил еще одну башню – черную, как ночь, с неугасающим огнем, рвущимся в небо, освещающим самые темные закоулки человеческой души. Его идея была настолько же прекрасна, насколько утопична и бесполезна, но она нравилась Айви. Вместе с Августом они часами просиживали над чертежами и набросками. Теперь в блокноте для рисования у Айви были одни только башни: разные, но одинаково нереальные. Иногда Федору казалось, что эти странные фантазии она приносила из своих снов, тех, в которые нет хода никому, даже ему, из снов, где царствует Желтоглазый. Несколько раз он порывался спросить, но в последнее мгновение останавливался. Может, боялся услышать правду? А может, не хотел тратить драгоценные минуты счастья на бесполезные расспросы?
Как бы то ни было, дни Айви принадлежали Августу, а ночи она делила с ним и Желтоглазым. Их общению с Бергом нисколько не мешала ее немота, общий язык им удалось найти с самого первого дня. Август любил поговорить, да и рассказчиком был замечательным, а Айви умела слушать, и он таял под ее внимательно-восхищенным взглядом, вся его заносчивость куда-то исчезала в такие минуты. Он любил Айви, но любовь эта была сродни любви мастера к ученику. И Федор теперь ревновал не к Августу, а к тем удивительно-утопическим идеям, которыми тот делился с Айви. Это была не ревность даже, а так… тень ревности. Федор знал, что стоит только попросить, и Август поделится своими мыслями и с ним тоже, но он не хотел мешать, не хотел нарушать те дружеские узы, которые из невидимых сделались почти осязаемыми.
В трепетном отношении Берга к Айви был и еще один плюс. Оно примирило с архитектором Евдокию. Теперь она все реже называла его блаженным, а однажды, когда Август похвалил ее стряпню, даже позволила себе мимолетную улыбку.
Как относится к Августу Аким Петрович, Федор долгое время не мог понять. Эмоции свои старик умел скрывать не хуже названной тетушки, но из того, что Бергу было дозволено приплывать на Стражевой Камень, становилось очевидно, что угрозы в архитекторе он не видит. Федора смущало лишь одно: всякий раз незадолго до визита Августа с каминной полки исчезали часы. И даже, когда разговор заходил о часовой башне, Аким Петрович ни словом не обмолвился, что у него есть похожий механизм. Наверное, если бы Федор спросил, то получил бы исчерпывающий ответ на свой вопрос, но месяцы жизни в Чернокаменске научили его с уважением относиться к чужим тайнам.
Так, в приятных хлопотах, началась зима. Федору, никогда не видавшему ничего подобного, она сначала показалась очень снежной и лютой. Снег выпал в середине ноября, улегся на Чернокаменск и окрестности белоснежной периной и больше не таял. Зима привела с собой морозы и метели, из-за которых невыносимо долгие две недели Федор с Августом не могли попасть на остров. Сначала ждали, когда замерзнет озеро, потом пережидали затянувшееся ненастье, а когда наконец решились, наступило полнолуние. Но полнолуние зимой, когда озеро спит под ледяным панцирем, кому оно может повредить?
Выехали из усадьбы поутру, солнце еще только-только взобралось на низкое, серое небо и светило вполсилы. Но денек обещал быть погожим, улеглась метель, стих ветер. По твердому укатанному снегу сани скользили легко, крепкий вороной жеребец тащил их играючи. Да и холода особого седоки не чувствовали.
Правил сам Федор. Митяя Анфиса с ними не пустила. Как только узнала, что они собираются ехать на Стражевой Камень, тут же потемнела лицом, даже ямочки на пухлых щеках куда-то исчезли.
– Плохое время вы выбрали, Август Адамович. Луна полная. И метель долго мела.
– Так ведь уже закончилась, мон шер! – Август попробовал было ее обнять, но она мягко отстранилась.
– После метели да еще в полнолуние на озеро лучше не соваться, так батя нам с Митяем говорил. Нас не пускал и сам не ходил. Нечего там делать, на озере.
– Тебе, мон шер, может, и нечего, а у нас с Федей дела найдутся. И что еще за дикие суеверия?! Зимой на озере лед, что страшного там может приключиться?
– Всякое, – сказала Анфиса уклончиво. – Со льдом иногда еще хуже, особенно после метели. – Она перекрестилась, а потом шепотом добавила: – Андрон Федоров, старатель из злотниковской артели, третьего дня из дому ушел и до сих пор не вернулся.
– Так пьяный небось где-нибудь лежит твой Андрон. Или с девицей какой амурничает.
– Злотниковские не пьют, – мотнула головой Анфиса. – У них с этим строго. За пьянство из артели гонят взашей.
– Значит, амурничает. – Август ущипнул Анфису пониже спины. Она ойкнула, сердито перекинула через плечо толстую косу.
– Не слушаете вы меня, Август Адамович, а я правду говорю. Обождите еще три дня, а там уж езжайте, коль невтерпеж.
– За три дня этакого безделья я и сам, чего доброго, запью, – усмехнулся Август, – как тот артельщик злотниковский.
– Злотниковские не пьют, – упрямо повторила Анфиса. – Сергей Злотников такого не допускает.
– Так уж и не допускает? – спросил Август. – Что же, даже ни чарочки в рот не берут?
– По чарочке могут, и даже по три, но пьяными никогда не напиваются.
– А что так? – Федору стало интересно, что это за артель такая удивительная. В Чернокаменск золотодобытчики наведывались частенько. Были это ребята лихие и хлопотные, но любимые трактирщиками и лавочниками за свою хмельную щедрость. Щедрость обычно заканчивалась вместе с похмельем и золотом. И те, кто еще вчера мнил себя богачами, кутил и жил на широкую душу, снова уходили в лес на промысел. Перед этим они успевали сломать несколько стульев и несколько носов, разбить парочку девичьих сердец и наделать долгов. Вот такой веселой и увлекательной была жизнь золотодобытчиков, но оказалось, что исключения случаются даже среди них.
– Мой батя говорил, пьяный артельщик – болтливый артельщик, а болтливый артельщик – нищий артельщик. Он сам еще с Демидом Васильевичем, Сергея Злотникова отцом, золото мыл. Дружили они. – В голосе Анфисы послышалась непонятная гордость, словно ее папенька был дружен не с предводителем золотодобытчиков, а с самим Кутасовым. – Золото многих уже сгубило, из-за него столько людей полегло. – Она вздохнула, но было видно, что истории про золото ей нравятся как слушать, так и пересказывать.
– Очень занимательно, мон шер! – Август тоже любил истории. Он сел за стол, подпер кулаком щеку, приготовился слушать. – Продолжай, только для начала угости-ка нас с Федором своими мясными пирогами. Уж больно они у тебя вкусные выходят.
Если что-то и могло смягчить Анфисино сердце, так это признание ее кулинарных талантов. Она зарделась от удовольствия, на щеках ее снова появились ямочки. На стол она накрывала ловко и споро, успевая одновременно говорить и управляться с ухватом.
– Это темная история и давняя. – На Августа она глянула кокетливо, словно дожидаясь поощрения.
– Ну же, мон шер, не томи! – Август страдальчески поморщился и тут же впился зубами в румяный бок пирога. – Что еще за история? Почему я до сих пор ее не знаю?
– Потому что вспоминать ее не любят. Да и не знает никто толком, что там приключилось на самом деле. – Анфиса придвинула тарелку с пирогами Федору. – А вот я знаю, – сказала с гордостью. – Мне батя рассказывал. Злотниковы всегда были удачливы, что отец, что сын. Демид Васильевич золото находил даже там, где другие и искать бы не стали. Чутье у него было, а чутье в этом деле самое главное. Вот и прибивались к нему людишки в надежде, что и им от чужой удачи что-нибудь да достанется. И доставалось! Вот только из года в год все меньше. Старики говорили, уходит золото, прячется.
– Разве так бывает? – удивился Август.
– Бывает, Август Адамович, и для золотодобытчиков такие годы – беда, даже для самых удачливых, таких, как Демид Злотников. Люди из его артели начали разбегаться. Кто на земле осел, хозяйством обзавелся, кто на завод устроился, кому не повезло, тот на рудник. Осталось их немного: Злотников, батя мой да еще два человека. И в тот же год прибился к ним мариец. Имя его батя называл, вот только я забыла. Ловкий был человек и везучий, даже везучее самого Злотникова. Золото его будто самого искало, так батя говорил. И Злотникова он очень уважал, вроде как тот его однажды спас, но врать не стану, не знаю, как на самом деле было. Знаю только, что, когда у других старателей в кармане дыра, у Злотникова – всегда золотишко. Сдавал он в то время много, но кое-что, видно, и для себя придерживал, на черный день. Когда с марийцем к нему удача вернулась, старатели, те, что от него ушли, назад запросились. Да только он их не взял, сказал, что без нахлебников обойдется. Даже батю моего, друга своего верного, прогнал, оставил при себе только марийца.
– Откуда взялся мариец? – спросил Федор. Не из праздного любопытства спросил, забрезжило в памяти что-то такое смутное.
– Никто не знает. – Анфиса пожала полными плечами. – Пришел, и все. Ветром принесло, – она презрительно фыркнула, – прямо на Стражевой Камень, к Софье, Акима Чернова дочке, под подол.
Вот что ему не давало покоя, вот о каком марийце речь. Об отце Айви.
– Он красивый был, – сказала Анфиса, бросив быстрый взгляд на Августа, тот слушал с большим вниманием, но жевать не забывал. – Городские девки по нем с ума сходили, а он выбрал себе эту… ведьму.
– Почему ведьму? – спросил Август.
– А они там, на острове, все такие, – сказала Анфиса с неожиданной злобой. – И мать ее, и дочка. Мать так и вовсе за ворожбу удавили.
В этот момент Федору и самому захотелось удавить Анфису. Не ожидал он, что за аппетитными формами и милыми ямочками скрывается столько злобы и обычной бабьей зависти. Август, кажется, тоже не ожидал, он даже жевать перестал, посмотрел на Анфису сквозь внимательный прищур, но она ничего не заметила, начав говорить, уже не могла остановиться.
– Вот вы все на остров наведываетесь, Август Адамович, а того не знаете, с кем связались. – В голосе кухарки послышалось густо замешанная на ревности обида.
– А ты мне расскажи, – попросил Август. Вкрадчивость его голоса могла насторожить любого более или менее благоразумного человека, но Анфису не насторожила.
– Все они там змеевы дочки, – сказала она с непоколебимой уверенностью, но сразу стало ясно, что пересказывает она чужие мысли. – Воду в озере мутят, мужиков чужих приваживают. – Анфиса снова посмотрела на Августа. – Вот только не трогают их сейчас, боятся Чернова.
– А что же его бояться? – Август приподнял брови. – Обычный старик.
– Не знаю, может, тоже ворожит, а может, из-за денег. Деньги у него всегда водились, так батя говорил. И руки у него длинные. Сидит себе сиднем на острове, а дотянуться может аж до Чернокаменска, а то и дальше. Савва Сидорович и тот ему не указ, а Савва Сидорович всему в городе хозяин.
– Про марийца расскажи, – попросил Август, и Федор заметил, что Берг больше не называет Анфису мон шер.
– Мариец хоть и промышлял со Злотниковым, но всегда возвращался на Стражевой Камень. Говорят, ему Софья помогала, с помощью своего чародейства показывала, где золото искать. Злотников богател с каждым днем, только вот всем ведомо, что колдовство до добра не доводит, и золото то зачарованное.
– Кем зачарованное? – спросил Федор.
– Им, – Анфиса сделала непонятный жест рукой. – У нас каждый знает, что и озеро, и земля, и все, что в земле, в его власти. Золото, руда, самоцветы.
– Ну, про самоцветы ты нам, Анфиса, не рассказывай, – усмехнулся Август. – Самоцветов у нас тут нет.
– У нас тут, – она постучала пальцем по столу, – может, и нет, а вот в горах есть. Злотников с марийцем в горы ходили и камни приносили. Один изумруд батя видел своими собственными глазами. Вот такой! – Она сжала свой кулак, показывая, какого размера был изумруд.
Размер казался слишком уж нереальным, даже если предположить, что изумруд существовал на самом деле, а не был выдумкой Анфисиного папеньки.
– Но не приносят счастья бесовские штучки. Вот и Демиду Злотникову не принесли, стал он злым и подозрительным, наверное, боялся, что богатство его кто-нибудь отнимет. А то, что богатство есть, весь Чернокаменск знал. Сам же Злотников и рассказал.
– Прямо так и рассказал? – не поверил Август.
– Пить он стал, вот что. – Анфиса поморщилась. – Много пить! А пьяный артельщик – болтливый артельщик. – Она посмотрела на них многозначительно.
– Болтливый артельщик – нищий артельщик, – повторил Федор задумчиво.
– Мертвый! – сказала Анфиса неожиданно резко. – Пьяный, болтливый, мертвый. Злотников богатством своим бахвалился, говорил, что скоро станет богаче самого Кутасова, а золото сдавать перестал, вот злые люди и смекнули, что и золото, и самоцветы он где-то спрятал. А то, что спрятано, завсегда можно найти. Искали долго, золота должно было набраться много, целый сундук. Сначала в дом к нему влезли, хотели по-тихому, пока хозяева спят, но ребенок заплакал.
– Ребенок? – переспросил Август.
– Сергей, сын его. Ему тогда было годков пять или семь. От его плача отец проснулся, схватился за топор. Спал он с топором под кроватью, вот до чего себя довел! Но спьяну никого не поймал, убежали злыдни. – Анфиса снова помолчала. – Вот только бегали недолго, вернулись через несколько дней и напали на Злотникова, когда тот был на прииске. Его долго пытали, видно, хотели выведать, где он золото спрятал. Но он мужик был очень крепкий и злой, мог и не сказать. Батя мой считает, что не сказал, потому как не всплыло нигде ни золото, ни самоцветы.
– Ну, оно могло всплыть в другом месте, – сказал Август. – Урал большой.
– Урал-то большой, – покачала головой Анфиса, – да вот только людишки у нас маленькие. Не хватило бы им ума на такое. Это же разбойники!
И здесь Федор был вынужден с ней согласиться. Мало того, он даже начал догадываться, где следует искать сундук с золотом и кто его охраняет.
– А что же мариец? – спросил Август. – Что с ним стало?
– Никто не знает. Видно, убежал шельмец. А может, с разбойниками заодно был.
Это была полная чушь! Зачем же такому везучему и удалому воровать чужое золото, если своего собственного он мог намыть столько, сколько пожелал бы?
– Разбойников тех нашли? – спросил Федор.
– Да никто их и не искал.
– А не пропадал ли кто-нибудь из старателей в тот год? – Родилась у него мысль, которую стоило проверить прямо сейчас.
– Так двое пропали, Гришка Косой и Ванька Холмогоров, они как раз из злотниковской артели были. Видно, пошли сами золото мыть, и что-то там с ними в лесу приключилось.
– Так они тоже погибли? – спросил Август.
– Пропали. – Анфиса кивнула. – Ушли и не вернулись. Обычное дело. А нашли осенью то, что зверье не догрызло. Летом-то боялись в лес ходить. Никому не хотелось на разбойников наткнуться.
На разбойников наткнуться… Федор переглянулся с Августом. Им обоим была ясна картина случившейся много лет назад трагедии. Скорее всего, Косой и Холмогоров и были теми самыми разбойниками, пытавшими, а затем и убившими Демида Злотникова. Убить-то убили, да только золото так и не нашли. И их собственная бесславная кончина, вероятнее всего, стала делом рук того самого удачливого марийца. Он так же, как и Злотников, знал, где спрятано золото, и, вполне вероятно, после гибели товарища сундук перепрятал. Это Август думал, что перепрятал, а Федор знал почти наверняка, что сундук по сей день лежит на дне Стражевого озера. Он даже смог бы указать место, то самое, которое видел в Нижнем мире.
– И что же, не прекратились разбои после того случая? – спросил Август.
– Разбои-то прекратились, но злотниковской жене еще досталось. Два раза ее дом грабили, все золото искали, а потом и вовсе спалили. Еле успела с сыном во двор выбежать.
– И как же она без дома да с малым дитем на руках? – Август сочувственно покивал головой.
– Хорошо, – бросила Анфиса с неожиданным раздражением. – Она красивая была. После смерти Злотникова к ней стал Савва Сидорович захаживать. Он к тому времени как раз овдовел. Приглянулась вдова ему так, что он ей и дом новый построил, и хозяйством одарил. Про подарки и украшения я лучше помолчу. – Анфиса завистливо вздохнула. – Долго она у него в полюбовницах числилась. Лет десять точно, пока красоту ее время не съело. Бабий век, он ведь короток. – Она снова вздохнула, но на сей раз тоскливо, подумала, наверное, о собственной неминуемой старости. – Но ушел он красиво, ничего из подаренного забирать не стал, все ей оставил. Да только недолго она тому богатству радовалась, через год слегла от какой-то неведомой хвори, а там и померла. И остался Сергей Злотников, сын ее единственный, круглым сиротой в неполных шестнадцать годков. А на нем все: и дом, и немалое хозяйство.
– А что же Савва Сидорович его к себе на завод не взял? – спросил Август. – Не помог по старой памяти?
– Не знаю. – Было очевидно, что это незнание Анфису злит. – Может, и предлагал Савва Сидорович ему помощь. А может, и не вспомнил даже. Только Сергей Злотников на заводе ни дня не работал, а пошел по проторенной дороге в старатели.
– И надо думать, преуспел? – предположил Федор.
– И очень быстро, – согласилась Анфиса. – Видно, отцовская удача к нему перешла.
– Не назвал бы я мученическую смерть большой удачей, – пробормотал Август.
– А Сергей Злотников хорошо запомнил, через что его отец пострадал. Сам он почти не пьет и артель свою держит железно. Попасть к нему – большая удача, но и служить ему нужно верой и правдой, слушаться его нужно беспрекословно.
– И что же случается с ослушниками? – спросил Август заинтересованно.
– Пропадают, – сказала Анфиса шепотом. – Один, помнится, напился пьяным и к Злотникову драться полез. Утром-то, знамо дело, протрезвел и каяться пришел. Злотников его простил, вот только из следующей экспедиции парень тот не вернулся. Артельщики сказали – утонул. А сам утонул или помог кто, о том неизвестно.
– Любопытно-то как! – Август потер ладонь об ладонь. – А были еще отступники?
– Были. Один припрятывал намытое золото, думал, никто не узнает. Вот только узнали.
– Тоже в реке утонул?
– Нет, оступился и свернул себе шею. И все артельщики подтвердили, что оступился. – Анфиса сказала это с непонятной радостью, словно не было в убийстве и круговой поруке ничего постыдного и преступного. – А еще один что-то с Сергеем не поделил, так его камнепадом зашибло. Насмерть.
– А этот ваш Андрон тоже мог нечаянно себе шею свернуть. Оступился на льду – и все дела. – Август многозначительно пошевелил бровями.
– Не мог, – сказала Анфиса уверенно.
– Почему же?
– Вот сразу видно, Август Адамович, что вы не из здешних мест. Без лишней надобности у нас на озеро никто не ходит, особенно в полную луну, да еще и после метели.
– Так летом-то понятно, летом в озере можно утонуть, а зимой-то вода замерзает.
– Замерзает, – кивнула Анфиса. – Да только он свое и зимой возьмет. Особенно когда метель.
– До чего же мудрено у вас тут все в глубинке! – Август отодвинул давно уже опустевшую тарелку. Анфиса так увлеклась разговором, что не подумала предложить ему добавки.
– Мудрено – не мудрено, а Митяя я с вами на озеро не пущу, так и знайте! – Она уперлась кулаками в крутые бока. – Брат у меня один, даром что оглоед. И вам ехать не советую. Что вы забыли на том острове? – В голосе ее снова послышались ревнивые нотки.
– Ну, коли не пустишь Митяя, так мы сами, без него. – Август встал из-за стола. – Чай, не маленькие…
И вот они подъехали к озеру, которое – удивительно дело! – даже зимой было похоже на серебряное зеркало. Наверное, невидимый и неощутимый на берегу ветер сметал с его замерзшей поверхности снег, превращая в гигантский каток.
На лед жеребец ступил осторожно, цокнул подкованным копытом, высекая белые искры, испуганно всхрапнул, попятился, но, подчиняясь удару кнута, медленно двинулся вперед. И уже через несколько минут седоки увидели, в какую дивную красоту превратилась замерзшая озерная вода. Чем дальше от берега, тем прозрачнее становился лед, и в глубине его все чаще встречались удивительные узоры. Мороз превратил воду где в звезды, где в диковинные цветы, а где и вовсе в гигантские колонны, поднимающиеся, кажется, с самого озерного дна.
– Невероятно! Восхитительно! Никогда, слышишь, Федя, никогда простому смертному не превзойти мать-природу, каким бы гением он себя ни мнил!
С каждым сказанным словом голос Августа становился все громче, и не из-за присущей ему склонности к экзальтации, а из-за усилившегося, не пойми откуда налетевшего ветра. Это был странный ветер, он дул не прямо, а словно бы по спирали, сбивая жеребца с дороги, задавая их пути немыслимую траекторию. Ветер вел их по большой дуге, и путники, враз окоченевшие, не сразу поняли, что это тоже спираль, невидимая, закручивающаяся вокруг заснеженного острова. И свернуть с этого заданного невидимыми силами пути не было никакой возможности. Стоило только Федору направить сани прямо к острову, как ветер едва не сбивал жеребца с ног. Чтобы он окончательно не обессилел и, чего доброго, не переломал на льду ноги, пришлось подчиниться. Теперь дело пошло веселее. Мешал только холод. От холода зуб не попадал на зуб, руки коченели даже в рукавицах. А ледяной рисунок под копытами коня начал меняться. Они заметили это, когда обогнули остров по большой дуге и перешли на другой, чуть более узкий виток. Здесь лед выглядел как враз замерзшая огромная водяная воронка с черной громадиной острова в центре, и теперь сани скользили по этой ледяной спирали, как по рельсам. Чем ближе был остров, тем сложнее было с них свернуть. Федору начало казаться, что и вовсе не возможно. А еще он стал сомневаться, что это их вынужденное кружение когда-нибудь вообще закончится. Надо было слушать Анфису…
Холод и тяжелый путь утомили Августа, и он, счастливчик, отхлебнув из припасенной фляжки коньяку, задремал, а Федору не осталось ничего другого, как молить Господа, чтобы невидимое течение не швырнуло их сани на черные скалы. Он и сам уже начал придремывать от все усиливающегося, до самых костей пробирающего холода, когда услышал волчий вой. В поднявшейся вьюжной круговерти позади саней Федору чудились серые тени. Жеребец их тоже чуял. Он взвился на дыбы, закричал испуганно, почти по-человечьи, и рванул вперед с удвоенной силой. Не нужен был даже кнут. Вот только остров не становился ближе…
А потом Федор услышал новый звук. Звук этот был тих и мелодичен, но удивительным образом заглушал и свист ветра, и волчий вой. Мало того, он, кажется, усмирял ветер, и почти выбившийся из сил жеребец вдруг вскинул голову к серому небу, заржал и помчался вперед размеренной рысью. Не по дуге, а по прямой. Прямо к острову, на котором Федор сумел разглядеть тонкую фигурку Айви. В руках девушка держала что-то длинное, похожее на палку, и только приблизившись на достаточное расстояние, Федор понял, что это не палка, а свирель. Это ее звуки усмиряли бурю. Он перегнулся через борт саней и без всякого удивления увидел, что ледяной воронки больше нет. Под полозьями сверкал самый обычный лед, только очень чистый.
Когда жеребец вытащил сани на берег острова и замер в бессилии, Айви перестала играть на свирели. Надо думать, это была какая-то необычная свирель. Впрочем, было ли хоть что-нибудь обычное на Стражевом Камне? Не успев додумать эту мысль до конца, Федор спрыгнул с саней в пушистый снег, сгреб разрумянившуюся Айви в охапку и не удержался, поцеловал. От этого поцелуя, долгого и страстного, им обоим сделалось жарко. Айви сдернула с головы пуховый платок, а Федор распахнул тулуп, прижал к себе девушку с такой силой, что мог слышать, как бьется ее сердце. Оно билось радостно. Он точно знал, что радостно. Когда воздуха в легких совсем не осталось, он вздохнул полной грудью, а потом сказал:
– Как же я по тебе скучал!
Девушка улыбнулась, и стало ясно, что она тоже скучала, и что его решение ехать на остров было правильным, потому что каждый день без Айви превращался в год.
Наверное, они так и целовались бы до самой темноты, если бы не деликатное покашливание. Август очнулся от дремы и теперь смотрел на них страдальческим взором.
– Здравствуйте, Айви! – Его голос сделался по-стариковски сиплым. – Несказанно рад встрече. И так же рад, что неспокойные волны вынесли наш утлый челн к вашим благодатным берегам.
Айви хихикнула, но тут же перестала улыбаться, прислушалась к далекому, но очень реальному волчьему вою, а потом подошла к Августу, сдернула рукавички, ощупала его побелевшее лицо и жестом велела следовать за ней. Берг подчинился без лишних слов. Выглядел он и в самом деле неважно. Он побрел следом за Айви, кутаясь в лисью шубу, то и дело испуганно оглядываясь. Федор остался распрягать жеребца. Из-за каменных валунов подъехать на санях к дому не было никакой возможности, да и конь изрядно устал.
Перед домом их уже ждал Аким Петрович.
– Покружило вас? – спросил он вместо приветствия и, взяв всхрапывающего жеребца под уздцы, повел в хлев.
– Покружило. – Федор поднял лицо к хмурому небу. Солнце пряталось за низкими тучами, но и без того было ясно, что день уже давно перевалил за середину. Сколько же их носило?
– А Евдокия что же не отговорила? – Аким Петрович потрепал жеребца по холке и тот благодарно ткнулся мордой ему в ладонь. – Разве не говорила она вам, что и зимой в полную луну на озере опасно?
– Мы не спрашивали. – Отрицать очевидное было бесполезно. – Кто же мог подумать, что даже зимой ничего не изменится?
– Зимой все иначе. И дольше. – Аким Петрович бросил на гостя хмурый взгляд. – Сам убедился, каково это. Если бы Айви не почуяла недоброе, кружили бы до тех пор, пока не замерзли до смерти или до тех пор, пока волки не загрызли.
– А как она почуяла? – спросил Федор, закрывая за собой дверь в сарай и отсекая рвущийся следом ветер.
– Не знаю, у нее самой спроси.
– Она играла на какой-то дудочке…
– На свирели, – поправил его Аким Петрович и протянул жеребцу охапку сена. – Сама научилась, никто не показывал. Когда она играет на свирели, он успокаивается.
– Когда я тонул, тоже слышал музыку, – вспомнил Федор.
– Это все она, Айви. Кажется, какая может быть сила в куске дерева, а поди ж ты! Он успокаивается почти сразу, но ненадолго. А она обессиливает. Спит потом несколько дней подряд почти беспробудно. Так что следующий раз, если надумаешь соваться на Стражевой Камень без спросу, не о себе подумай, а о ней. Ради тебя, Федя, она на многое пойдет, границу не увидит, за которую нельзя заступать.
– И я пойду, Аким Петрович, – произнес Федор очень серьезно, так, чтобы этот старик раз и навсегда понял, что его намерения по отношению к Айви чисты. – Костьми лягу…
– Ты смотри, чтобы она из-за тебя костьми не легла. – Аким Петрович в его сторону даже не смотрел, и это было особенно обидно. – Останетесь на острове, пока не закончится метель. Больше Айви дорогу не удержит. А если бы и попыталась, я бы не позволил. Да и Август, как я погляжу, уже не боец, выстыл, малахольный.
Старик закончил возиться с жеребцом, обернулся к Федору и сказал:
– Пошли в дом. Голодные небось.
Дом встретил их теплом и запахом готовящейся еды. Айви суетилась у печи. Август сидел тут же, прижавшись спиной к горячему печному боку. Он не снял ни шубу, ни шапку, ни обувь, и под ним натекла изрядная лужа из растаявшего снега. В красных, распухших руках Берг держал дымящуюся кружку, из которой пил маленькими глоточками и страдальчески морщил такое же красное, как и руки, лицо.
– Упреешь в шубе-то, – с порога сказал Аким Петрович.
– Холодно. – Август сделал еще один осторожный глоток. – Никак не могу согреться. Думал, все – засосет нас эта адова воронка.
– Вас бы не засосала, а вот жизни ваши бестолковые высосала бы. Особенно твою.
– Почему мою? – удивился Август.
– Потому что Федор покрепче тебя будет, да и счеты к нему у озера другие.
– Надо было слушаться Анфису. – Архитектор прикрыл глаза. – Иногда и женщины могут дать дельный совет.
Айви у печи выразительно фыркнула, и он встрепенулся, сказал виновато:
– Не об вас речь, душа моя. Ваши советы неизменно дельные.
Айви улыбнулась, а Федор задумался над тем, какие советы давала она Августу и каким образом. Ведь общаться во сне они не могут. Но это был вопрос далеко не первостепенной важности.
– Раздевайтесь и садитесь к столу, – велел Аким Петрович, сбрасывая с плеч тулуп. – Айви, обед готов?
Девушка кивнула, принялась накрывать на стол. Получалось это у нее так же ловко, как и у Евдокии. И еда была вкусная, пальчики оближешь. Вот только Август, известный своим чревоугодием, ел мало, больше пил приготовленное Акимом Петровичем зелье. На щеках его пылал нездоровый румянец, а глаза лихорадочно блестели.
– Приболел ты малость, Август Адамович, – сказал Аким Петрович, вглядываясь в его лицо.
– Кажется, приболел, – согласился он и тут же зашелся кашлем, от которого содрогнулось все его немалое тело.
– Вылечим, – пообещал старик. – И не таких молодцов на ноги ставили. Айви постелет тебе на печи.
– Спать хочу. – Август зевнул.
– Так иди спать, – велел Аким Петрович.
Айви тоже клевала носом, и было очевидно, что со сном она борется из последних сил. Прав был Аким Петрович: если озеро что-то и давало, то и забирало сторицей. Или не озеро…
– И ты тоже иди спать, – велел старик. – Со стола Федор уберет.
– Уберу, – пообещал он, и Айви благодарно улыбнулась, встала, чуть пошатнулась и ушла в большую комнату.
– Приберешься тут и иди топить баню, – распорядился Аким Петрович, расстилая на печи сначала овчинный тулуп, а сверху льняную простыню. – Дров не жалей, тебе там спать.
Снаружи уже стемнело, завывал ветер, но волков не было слышно. Баню Федор протопил быстро, сухие поленья занялись легко и дружно, на бревенчатых стенах заплясали отсветы пламени. Было еще совсем не поздно, несмотря на окутавшую остров темноту, но Федор все равно решил лечь спать. Там, во сне, его ждала Айви, и он не хотел терять ни одной драгоценной минуты…
…И сон пришел, а вместе с ним почти сразу же пришла Айви. Деревянная лавка с наброшенным на нее тулупом превратилась в мягкую землю подземного грота, а огненные сполохи – в лунные отсветы. Федор лежал, закинув руки за голову, а Айви смотрела на него сверху вниз, и мягкий лунный свет серебрил ее кожу.
– Я соскучилась, – вздохнула она и легла рядом, обвила руками, прижалась, уткнулась горячим лицом в шею. – Я очень соскучилась, Федя.
Федор поцеловал ее сначала в макушку, потом в кончик носа и губы, а потом он уже не мог остановиться. Во сне, особенно в таком восхитительно реальном сне, все было проще и правильнее, чем в обычной жизни. Оба они знали, что делают, знали, куда приведет их этот удивительный сон, и смотрели в будущее без страха. Нет, они смотрели не в будущее, не было им никакого дела до того, что еще не исполнилось, они смотрели друг на друга, и в серебряных глазах Айви Федор видел отражение полной луны…
Они спали, обнявшись, переплетясь руками, ногами и волосами в единое целое, – оказывается, во сне тоже можно спать! – когда стены грота содрогнулись, а воздух вокруг загудел и завибрировал. Гул превратился в вой, не то звериный, не то человеческий, полный отчаяния и ярости. Вода в озере вскипела, забурлила, выплескиваясь на черные камни, обжигая босые ноги, подбираясь все выше и выше, грозясь утопить.
– Уходи, – сказала Айви, сжимая лицо Федора в горячих ладонях. – Тебе нужно уходить.
– Ты пойдешь со мной? – Он обхватил ее за плечи, боясь отпустить даже на мгновение.
– Нет. – Айви мотнула головой, и серебряная прядка занавесила ее лицо, спрятала от Федора – Он идет…
– Ты пойдешь к нему?
Это была и злость, и ревность, и отчаяние, и страх. Обычный животный страх смерти, потому что ледяная подземная вода доходила им с Айви уже до пояса и прибывала с пугающей стремительностью.
– Ты пойдешь к нему! – закричал он, не в силах удержать в себе все это.
– Федя, он тебя убьет, – шепнула Айви ему на ухо. И губы ее, коснувшиеся его кожи, были такими же ледяными, как озерная вода.
– Это всего лишь сон! – Он сам не знал, кого хочет убедить, себя или ее.
– Во сне тоже можно умереть. В таком сне! А у меня не осталось сил, чтобы его удержать. Уходи! Просыпайся!
Она выскользнула из его объятий, зачерпнула горсть воды, плеснула Федору в лицо. И он закричал, словно на него попали брызги лавы и выжгли дыры и на коже, и в душе. А потом упал в темноту, и в короткие мгновения этого падения успел увидеть, как вползает в грот желтоглазая тень, как взмывает к полной луне острокрылая ласточка.
Федор проснулся от собственного крика и от боли. Огонь в печи, тихий и сытый, прикормленный смолистыми поленьями, вдруг вспыхнул с невероятной силой, сыпнул красные искры на руки и тулуп. Не проснись Федор, не вытолкни Айви его из сна, быть пожару. Овечья шкура уже занялась, запахло паленой шерстью. Обжигаясь, Федор сбил пламя, погасил занимающийся пожар, прикрыл створку печи, отсекая рвущиеся наружу языки огня. Когда вечером он ложился спать, створка была закрыта и открыться сама могла едва ли, но он уже давно перестал удивляться творящимся вокруг недобрым чудесам. Если Желтоглазый со дна смог дотянуться до часовой башни, то что ему стоило нарушить мирное течение жизни в самом центре озера?
Когда с занявшимся пожаром было наконец покончено, Федор вышел во двор, как был, в одной только рубахе. Лютый северный ветер тут же обнял его холодными лапами, швырнул в лицо горсть снега. Луны, такой близкой и яркой во сне, сейчас не было видно, все вокруг словно провалилось в черную бездну и сейчас завывало и содрогалось от ужаса. Земля под ногами тоже едва ощутимо подрагивала, а завывание ветра было похоже на человеческое, но Федор знал – до Верхнего мира дотянулось эхо чужой лютой ненависти, такой сильной она была.
Ему хотелось бежать к дому, разбудить Айви, выдернуть из страшного сна, но что-то куда более глубинное, чем страх, шептало, что так делать нельзя, что станет только хуже, и метель соглашалась:
– Не буди. Ложись спать сам. Прямо здесь. Я тебя укрою, замету снегом так, что никто тебя не найдет. До самой весны… Засыпай, человечек…
Он оттолкнул от себя ветер, словно тот был живым существом, погрозил темноте кулаком и, перекрикивая бурю, закричал:
– Я тебе ее не отдам! Слышишь ты меня?
Ответом ему стал смех. Или это ветер сменил направление. А может, вьюга разозлилась на упрямого человечка, решившего бросить вызов тому, кто был и всегда останется сильнее.
Дверь в баню Федор нашел едва-едва, хоть и стоял от нее в двух шагах, а потом еще несколько бесконечно долгих минут голыми руками отгребал заваливший ее снег. Когда он наконец ввалился в пышущее жаром нутро помещения, то не чувствовал от холода своего тела. Подсмоленный в нескольких местах тулуп вонял жженой шерстью, но сейчас это не имело никакого значения. Федор стащил с себя насквозь промокшую одежду, накинул тулуп и прижался спиной к теплому печному боку. Наверное, сейчас он напоминал Августа, но знал наверняка – болезнь обойдет его стороной. Желтоглазый не станет размениваться на такие мелочи, как простуда.
Так Федор и просидел у печи до самого рассвета, до того момента, когда в клубах метели забрезжил слабый огонек, извещающий, что Аким Петрович уже на ногах. Выйти наружу получилось не сразу, снега за ночь намело изрядно, завалило дверь так, что пришлось налечь плечом, а потом, орудуя найденной в предбаннике лопатой, прорубать себе путь к дому в полной темноте, как на свет маяка, ориентируясь на слабые блики керосиновой лампы.
К утру метель не прекратилась, ветер дул все с той же неистовостью, выл с мучительным надрывом, временами срываясь на пронзительный визг. Пожалуй, этот вой и был самым жутким, самым пугающим. Он словно бы говорил – оставь надежду, глупый человечек, отсюда не уйти даже мне.
Когда Федор поднялся на крыльцо, дверь открылась сама. Открылась легко, точно и не была завалена метровой высоты сугробом.
– Входи, – послышался из темноты мрачный голос Акима Петровича, и Федор, кое-как стряхнув с тулупа снег, шагнул в сени, а потом и в комнату.
Старик уже сидел за столом, и в зыбком свете керосиновой лампы читал какую-то книгу. На Федора он даже не глянул, точно того и не было, и не проронил ни слова. В тяжелой тишине дома было что-то недоброе, решительно и бескомпромиссно выталкивающее Федора из «своих» обратно в «чужаки». Минувшей ночью случилось лишь одно событие, объясняющее такие разительные перемены, но произошло оно во сне. Да и произошло ли?..
Вопрос был лишним, потому что Федор знал на него ответ. Во сне ли, наяву ли, но Айви теперь его навсегда. И никто, ни Желтоглазый, ни дед, не смогут помешать их счастью. Он не позволит.
– На дворе настоящий ад, – сказал Федор, усаживаясь напротив и стараясь смотреть старику прямо в глаза.
– Так всегда бывает, когда он свирепеет, а свирепеет он только в одном случае. – Аким Петрович замолчал, и тишина в комнате сделалась совсем уж невыносимой, как и его налившийся свинцом взгляд.
Федор тоже молчал. Не считал он себя виноватым, чтобы оправдываться!
– Айви спит, – снова заговорил Аким Петрович. – Не нужно ее будить, что бы ты там себе ни нафантазировал. Она сама со всем управится, а ты… – Твердый, узловатый палец уперся в грудь Федору, – если только посмеешь ее обидеть, если только с дурными помыслами…
– С чистыми… Я люблю вашу внучку. И она меня тоже любит.
– Она любит… – Аким Петрович уронил голову на раскрытую ладонь, словно внезапно обессилел, и голос его зазвучал глухо: – Ты не виноват. Они сами нас выбирают, и выбор этот один на всю жизнь. Хотел бы я, чтобы у вас с Айви все было легко, как у обычных людей, но так не получится. Многим чужое счастье глаза застит. А вам не с людьми, вам с ним бороться придется. Хотя, – старик поднял на Федора совершенно измученный, пропитанный вековой усталостью взгляд, – иногда я не знаю, кто страшнее: он или люди. Места здесь особые, темные места, и не каждая душа с этой темнотой в состоянии совладать.
– Я смогу, – пообещал Федор твердо.
– Не зарекайся, просто сделай ее счастливой. Ей немного надо для счастья.
– Я женюсь на ней. – Не так нужно было, а чтобы чинно все, по правилам. Да только мало что в его жизни подчинялось правилам.
– Женишься. Куда ты денешься, – Аким Петрович кивнул. – Только не сейчас, а летом. Незачем спешить. А благословение свое я вам дам, на этот счет не волнуйся.
В темноте со стороны печи послышался не то стон, не то бормотание.
– Август, – сказал Аким Петрович, вставая из-за стола. – Жар у него. Всю ночь мечется. Жалко будет, если помрет. Светлого ума человек, хоть и с изрядной придурью.
– Он может умереть? – Федор испугался не на шутку.
– Все мы под Богом ходим: и простые смертные, и гении. – Из глиняного кувшина старик плеснул в чашку какой-то терпко пахнущий отвар, прихватил со стола лампу, направился к печи.
– Вот выпей, Август Адамович, – послышался его приглушенный голос. – Да пей ты! А то силой залью.
Ответом ему стало протестующее мычание, быстро сменившееся кашлем и странными булькающими звуками. То ли Август пил, то ли Аким Петрович исполнил свою угрозу. А потом все стихло.
– Уснул. – Старик вернулся к столу, спросил: – Чаю хочешь?
– Хочу. – Федору и в самом деле захотелось чаю. И непременно горячего, с душистыми травами. – Я все спросить хотел…
– Спрашивай, до рассвета еще далеко. Делать нам с тобой пока все равно нечего.
– Вы часы прячете, когда Август на остров приплывает. Это ведь неспроста, Аким Петрович?
– В этой жизни, Федя, все неспроста. – Хозяин разлил чай по чашкам, поставил перед Федором вазочку с медом. – И людские судьбы она порой сплетает самым невероятным образом. Это матушки моей часы. Сделаны специально для нее немецким мастером в единственном экземпляре.
– Раз в единственном экземпляре, значит, Август их видеть никогда раньше не мог.
– Мог. – Аким Петрович усмехнулся. – Мастера, который сделал часы, звали Адам Берг.
– То есть он был нашему Августу…
– Отцом. И моим приятелем. Это по моей просьбе и по моим наброскам он сделал те фигуры. Я нарисовал, он сделал. Кто же из нас знал, что жизнь вот так повернется, что сначала разметает, а потом снова соберет.
Федор никогда не был тугодумом, а сейчас, в этот темный предрассветный час, соображал и вовсе быстро. Часы, книги на французском, необычный для простого мужика уклад, фамилия…
– Вы из Петербурга, – сказал он не вопросительно, а утвердительно. – Граф Чернов…
– Давненько меня графом не величали, – усмехнулся старик и сделал глоток чаю. – Я уже и забыл. А ты сметливый, весь в бабушку, надо полагать. Как там Зоя Николаевна? Надеюсь, в полном здравии? Она ведь моложе меня лет на десять.
– В здравии. – Федор улыбнулся. Это было так удивительно: сидеть на краю земли в доме, по самую крышу заваленном снегом, и вспоминать мир, который существует только в памяти. – Я надеюсь, – добавил он. – Надеюсь, что мой арест и ссылка ее не сломали.
– Не сломали. Насколько я помню, Зоя Николаевна и в юные годы отличалась крепостью духа. А дед твой как же? Мы оба были влюблены в твою бабушку, но Дмитрий меня обскакал. – Улыбка у Акима Петровича сделалась грустная, очевидно, воспоминания эти, хоть и светлые, причиняли ему душевную боль. – Они с Зоей обвенчались в мае, а в сентябре меня уже арестовали. Потом была ссылка…
Значит, ссылка… А иначе зачем дворянину, потомку знатного рода добровольно хоронить себя в такой глуши?
– Что, думал ты один такой? – Аким Петрович посмотрел на гостя с усмешкой. – Не один. Вот только ссылка – это не каторга, и вернуться обратно я со временем мог.
– Но вы не вернулись.
– Не вернулся. Повстречал тут свою судьбу, а от судьбы не убежишь. Да ты пей чай, Федор. Пей, пока горячий.
Федор послушно сделал глоток, но вкуса не почувствовал. Только что услышанное еще нужно было осмыслить, не укладывалось у него в голове.
– То есть вас в Чернокаменске не держат силой? – спросил он. – Вы вольны уехать отсюда в любой момент, вернуться домой?
– Не волен. – Аким Петрович покачал головой. – На Стражевом Камне моя воля заканчивается. Это сложно объяснить, это словно бы въелось в твою кровь и теперь разъедает душу.
– Совсем нельзя уехать?
– Можно, но жить в полную силу и дышать полной грудью можно только здесь. Я пробовал уехать. Через год после того, как моя Аннушка… – Он помолчал. – Через год забрал Соню и уехал в Пермь. Вот тогда-то я это и ощутил в полной мере.
– Что?
– Тоску. Когда Аннушку убили, я решил, накажу убийц, найду Сонечке достойного опекуна, оформлю наследство, чтобы моя девочка ни в чем не нуждалась, и все… уйду. Любовь, Федя, это очень эгоистичное чувство. Мне тогда казалось, что без Аннушки мне и жить незачем. И когда я о Сонечкином будущем пекся, мною не отеческая любовь двигала, а исключительно чувство долга. Не думал я в то время, как моя дочь будет с чужими людьми расти. Только о собственной боли думал. В Перми мы с дочкой ждали поверенного из Санкт-Петербурга. Долго ждали, месяца два, кажется. И вот начала моя девочка болеть. За жизнь свою ничем не болела, а тут стала прямо на глазах угасать и проситься обратно на озеро. И во мне словно бы надломилось что-то. Думал, и ломаться больше нечему, думал, искрошилась душа в труху. Ан нет! Хватило меня только на то, чтобы дождаться поверенного да уладить финансовые дела. Нелегко управлять капиталом за тысячи верст через поверенных. Пока были живы родители, меня эти вопросы не особо интересовали, но после их кончины пришлось вникать, учиться. Научился и даже преуспел. Продал родовое поместье и городской дом, перевел капитал поближе к Уралу, часть весьма удачно вложил в горное дело. Для Аннушки, для семьи старался. А оно вот как получилось. И Сонечка занемогла… Как же я мог родную дочь в болезни бросить! Не хватило на то моего эгоизма.
– Вы вернулись на остров.
– Вернулись. И девочка моя сразу повеселела, на поправку пошла.
– А вы?
– А я? – Аким Петрович посмотрел на него пустым, совершенно ничего не выражающим взглядом. – Татьяна, Евдокии нашей мать, мне тогда помогла. Считай, переселились они с Евдокией на остров. Евдокия с Сонечкой были ровесницами, дружили. А Татьяна женщина была умная и добрая, доверял я ей, как самому себе, и в один особо темный час подумал, зачем же Сонечке чужие люди, когда Татьяна ее любит, как родную, и, случись со мной что, никогда не бросит. Денег бы им хватило, я об этом позаботился.
Аким Петрович рассказывал о делах давно минувших так, словно и не прошло с тех пор больше сорока лет. Было очевидно, что свою прежнюю жизнь он помнит в малейших подробностях, даже то, что хотел бы забыть.
– Я напился, выпил столько, что лыка не вязал, и пошел на Змеиную Голову.
Федор и без объяснений понял, что Змеиной Головой старик называет тот самый треугольный валун, что нависал над самой водой.
– В бездну шагнул сразу, без колебаний. Испугался, что, если дам себе время, передумаю. Вот только браслет снять забыл. – Он задрал рукав рубахи, почти с ненавистью посмотрел на браслет. – А может, даже если бы и снял, не получил бы милости. Помечены мы с тобой, Федор, этим серебром. Да и серебро ли это?..
– Вы не утонули. – Федор вспомнил, как Аким Петрович когда-то говорил, что озеро его теперь не примет. Очевидно же, что не приняло.
– Утонул. Камнем ушел на дно. Вот только не этого мира, а Нижнего. Думал, его там увижу, а увидел Аннушку свою. – На глазах хозяина выступили слезы, а взгляд смягчился. – Какое это было счастье, Федя! Оно же все там настоящее, в Нижнем мире. И Аннушка моя настоящая, как живая. Нет, живая, только какой-то иной, нам неведомой жизнью. Я хотел остаться, умолял, но она не позволила. Зачем, говорит, ты, Акимушка, нашу дочку сиротой оставил? Как же так можно? А сама меня по щеке гладит так ласково. Нельзя, говорит, тебе здесь надолго оставаться, плохо это для живых. Уходи. А я не могу! Как же мне уйти, когда вот она – моя Анна!
– Она бы не позволила вам надолго остаться. Айви мне тоже не позволила.
– Она и не позволила, прогнала. Но обещала иногда приходить во снах. А ты ведь знаешь, какие это сны. Знаешь, что они реальнее яви.
– И она приходит?
– Иногда. – Аким Петрович улыбнулся. – Не так часто, как мне бы хотелось. Каждый такой сон для меня настоящий подарок. Только одно это меня держит на острове – возможность видеться с женой. И еще обещание.
– Какое обещание?
– Она меня ждет. Когда придет мой час, мы уйдем с ней вместе, – сказал Аким Петрович и одним махом допил свой уже давно остывший чай. – Проснулся я утром на берегу, – продолжил он, вглядываясь в серую мглу за окном. – Выбросило меня озеро, не приняло. И тебя не примет, если удумаешь что дурное, если сам решишь умереть. Имей в виду. Вот теперь я тебе все рассказал, ничего не утаил.
– Про марийца расскажите, – попросил Федор. – Про отца Айви.
– А что про него рассказывать? На острове он оставался, пока Соня не умерла, только ее одну он любил. А как умерла, так сразу и ушел. Что смотришь? Знакомая история получается?
– Знакомая.
– Вот поэтому я его и не держал, потому что сам в его шкуре побывал и знал, что он чувствует. А Айви, сам видишь, мне не в тягость, а в радость.
– В городе говорят о небывалой удаче ее отца.
– Правду говорят. Или ты о том, что Соня моя ему помогала?
– И про это тоже.
– Нет, – Аким Петрович покачал головой. – Соне в Нижний мир ходу не было. Не мог он с ней разговаривать, а потому не знала она про золотые жилы ничего. Это и в самом деле только везение, Федя. И Демид Злотников этим везением воспользовался, задурил парню голову старательской романтикой. – Он устало потер глаза, и Федор запоздало подумал, что этой ночью Аким Петрович, скорее всего, даже не прилег. – Демид ему вместо брата был, и за смерть его он жестоко отомстил.
– Я так и подумал.
– И золото злотниковское он себе забрал. – Старик словно бы и не слышал слов Федора. – Не все, сколько унести смог. Часть мне принес, расплатился за заботу о дочери, но большую часть клада спрятал.
– Я знаю, – сказал Федор, глядя старику прямо в глаза.
– И знаешь где? – Аким Петрович едва заметно улыбнулся.
– Знаю. – Он кивнул.
– Вот и хорошо. Может, когда-нибудь и пригодится знание-то. Ты только помалкивай, не рассказывай никому. Да ты парень сметливый, не мне тебя учить.
Эта тема была исчерпана, и Федор вернулся к тому, с чего они начинали:
– А почему вы часы от Августа прячете?
– Потому что отцовскую работу он сразу же узнает, станет задавать вопросы. Станет! Не спорь со мной.
Федор и не думал спорить, характер Августа он уже успел изучить, понимал, что, почуяв тайну, тот не остановится.
– О том, кто я на самом деле, в Чернокаменске знают считаные люди: ты, Евдокия, мой поверенный и Савва Кутасов.
– Кутасов?! – Федор не верил своим ушам.
– С отцом его у нас были общие дела, часть моих средств вложена в его рудники.
Зато теперь стало ясно, почему Савва Кутасов, у которого везде был свой интерес, не трогает Стражевой Камень, позволяя здешним обитателям жить по своему усмотрению.
– А Берг, хоть человек и хороший, талантливый, но сам знаешь его слабость. Выпивка и не такому болтуну язык развяжет.
– Как думаете, он поправится?
– Если бы кое-кому хватило ума не соваться на остров в полную луну, так и не заболел бы никто. А так на все воля Божья.
– И ваша.
– Все, что от меня зависит, я делаю. По этой части можешь быть спокоен. Я одного понять не могу, что его так тянет на остров? И Айви к нему привязалась, башни эти свои рисует с утра до ночи.
– Маяки, – поправил его Федор.
– Почему маяки? – Кажется, впервые Федор увидел удивление на лице Акима Петровича.
– Август считает, что озеру и Стражевому Камню нужен собственный маяк. Идеи у него какие-то… – Он замолчал, подбирая правильное слово, но, так и не подобрав, спросил: – Скажите, а Желтоглазого могут слышать простые люди? Не тот зов, после которого хочется утопиться, а по-другому, как обычного человека. Ну, почти обычного.
– А кто его слышит?
– Август. После того случая с ожившим механизмом то ли слышит, то ли чувствует что-то. И на остров его как раз после этого и потянуло. Идеи стали приходить в голову странные.
– Значит, позвал. Некоторые особо тонкие натуры его чувствуют. Чаще, конечно, юродивые да душевнобольные, но, видно, не зря Евдокия Августа блаженным называет. От гениальности до помешательства один шаг. И никто тебе не скажет, где проходит граница. Если Августа тянет на Стражевой Камень, его уже никакие запреты не остановят, упало, значит, какое-то зерно в его душу, а вот что прорастет… – Аким Петрович замолчал, и в ту же секунду с печи послышался надсадный кашель, а следом приглушенный хрип.
Аким Петрович взял со стола кружку с отваром, сказал шепотом:
– Теперь можешь быть спокоен, Август не умрет. Его позвали, а тех, кто нужен, не убивают. По крайней мере, не сразу.
Эти слова были одновременно успокаивающими и пугающими. Федор знал: от Желтоглазого добра ждать не приходится, а если и случится что-то, что на первый взгляд покажется добром, то и плату за него потребует немалую. Ему вдруг невыносимо сильно захотелось к Айви, чтобы самому убедиться, что с ней все в порядке, что ее сон – это всего лишь сон. Но как попросить о таком Акима Петровича, он не знал. Старик все понял сам.
– Не трогай ее, не буди. Все равно не добудишься. Придет время, она сама вернется.
Он так и сказал, не «проснется», а «вернется», и это было правильно. Они оба это понимали. Вот только на душе от такого знания становилось все горше.
А за окном бушевала метель. Ветер выл в трубе, изо всех сил налегал на стекла, пытаясь выдавить и впустить в дом снег и стужу. Но дом был сложен на совесть и удары стихии выдерживал стойко. Утром, когда солнце уже должно было вскарабкаться на небосвод, в комнате все еще оставалось темно из-за снега, завалившего окна. К тому времени Август перестал хрипеть и кашлять и провалился в беспокойный сон. О том, что сон тревожный, говорили его стоны и всхлипывания. И Федору вдруг подумалось, то Желтоглазому ничего не стоит утянуть Берга на дно Нижнего мира.
Айви спала спокойно. Все-таки Федор не выдержал, заглянул в ее комнату. В полумраке не спешащей уходить ночи он не видел ее лица, но слышал ровное дыхание. Нельзя сказать, что он совсем успокоился, но сжимающие душу тиски слегка разжались, позволяя дышать без боли. Когда он вышел из комнаты, Аким Петрович уже натягивал тулуп.
– Пойду разгребать снег, – сказал он, надевая волчью шапку. – И скотину надо покормить.
– Можно мне с вами?
– Идем, вдвоем веселее.
Они работали несколько часов: отгребали от окон снег, прорывали в сугробах узкие тоннели. Никогда раньше Федор не видел столько снега. Он и подумать не мог, что такое вообще возможно. А когда спросил у Акима Петровича, часто ли в здешних краях приключаются такие сильные снегопады, тот лишь пожал плечами, голодная скотина интересовала его сейчас гораздо сильнее, чем Федор с его вопросами.
Когда по проделанному тоннелю они возвращались к дому, оказалось, что окна уже снова заметены почти до половины, и Аким Петрович лишь раздраженно махнул рукой и, стряхнув снег с шапки и тулупа, шагнул в сени. А Федор остался расчищать снег. Этим ненастным, больше похожим на ночь днем ему особенно сильно хотелось света. Когда работа была закончена, послышался вой, полный тоски и голодной злости.
– Волки, – сказал Аким Петрович, и, словно в подтверждение его слов, испуганно заржал в хлеву жеребец. – Приходят по льду из леса. За коня не волнуйся, до него им не добраться, запоры в хлеву крепкие. Но во двор теперь без лишней нужды не выходи. Раньше они близко к дому никогда не подходили, но кто знает… Я и бури такой не припомню.
Короткий зимний день пролетел в хлопотах и заботах. Управившись с хозяйством и приготовив еду на следующий день, они уселись за стол у керосиновой лампы, Аким Петрович с книгой, а Федор с набросками Айви и чертежами Августа.
Как и обещал Аким Петрович, Август пошел на поправку. Жар, державшийся весь день, к ночи спал, но дыхание все еще оставалось тяжелым. Берг спал, просыпался лишь, когда Аким Петрович пытался напоить его отваром, да и то ненадолго. Айви тоже спала, не выходила даже к столу, но Аким Петрович из-за этого, казалось, не тревожился. К ночи вернулись волки, завыли где-то совсем близко.
– Спи здесь, – предложил Аким Петрович.
Но Федор отказался. Ему думалось, Айви придет в его сон быстрее, если он будет ночевать не в доме, а в бане.
– Присмотрю за скотиной, – сказал он, сам до конца не понимая, как станет присматривать.
Старик ничего не ответил, покачал головой, а потом спросил:
– С ружьем управляться умеешь?
Федор не умел, и отчего-то признаваться в этом было неловко.
– Плохо, – заметил старик. – Придется научиться. В наших краях такая наука не помешает.
Аким Петрович сунул ноги в валенки, накинул тулуп, снял со стены ружье:
– Пойдем, провожу. Заодно посмотрю, как там животинка. Держись рядом.
За сутки буря не утихла, наоборот, кажется, стала еще злее. Прорытые утром тоннели почти полностью занесло снегом, и короткий путь до хлева и бани занял долгих десять минут. В вой метели вплетались далекие волчьи голоса.
– Стая ушла, – прокричал Аким Петрович, пытаясь перекричать ветер. – Волки не любят долго оставаться на острове. Боятся.
Федор не стал уточнять, чего боятся волки, вслед за стариком ввалился в хлев, перевел дыхание, стер с лица снег. Жеребец вел себя смирно, и это было лишним подтверждением того, что волки уже далеко.
– Дров хватит? – спросил Аким Петрович перед тем, как уйти, и вместо ответа Федор кивнул. Он обошелся бы и без огня, только бы Айви пришла.
Айви не пришла. Всю ночь он бродил по мертвому дну мертвого озера, пытаясь самостоятельно найти дорогу в грот, но так и не нашел. Мертвецы волновались, словно чувствовали отголоски терзающей Верхний мир бури. Желтые огни в пещере горели ровным холодным светом, и Федор уже почти было решился войти туда, как проснулся.
Дрова в печи почти прогорели, сквозь заваленное снегом окошко не проникало ни лучика, но снаружи было тихо. Метель прекратилась. За ночь снега намело столько, что для того, чтобы добраться до дома, пришлось изрядно попотеть, а потом еще долго разгребать сугробы, расчищая дорожки.
Август уже пришел в себя и вяло переругивался с Акимом Петровичем, отказываясь от отвара и требуя коньяку. Айви все еще спала. Как такое вообще могло быть! Но Аким Петрович в происходящем не видел ничего особенного, и Федор заставил себя успокоиться, чтобы не думать о дурном, с головой ушел в работу. После бури работы хватило и ему, и Акиму Петровичу. А ближе к обеду на остров прибыла Евдокия. Она приехала на санях, в которые была запряжена крепкая невысокая лошадка. И каким-то совершенно непостижимым способом сумела пробиться к дому сквозь снежные завалы. Была она зла, но за злостью пряталась тревога.
– Тетушка, каким ветром?! – Федор раскрыл ей свои объятия и тут же получил мокрой и колючей рукавицей по лицу.
– Паразит! – Рука у Евдокии оказалась тяжелой, и, если бы не корзина, женщина бы, наверное, набросилась на него с кулаками. – В полную луну, Федька!.. – С каждым сказанным словом она охаживала его рукавицей. – Да я за эти дни поседела вся! С ума чуть не сошла, негодяй ты этакий!
Евдокия в последний раз огрела его рукавицей, а потом вцепилась в воротник тулупа, притянула к себе, всмотрелась в лицо и спросила:
– Блаженный жив?
– Жив. Что с ним станется? – На крик из дома вышел Аким Петрович, увидел измочаленную рукавицей Федорову морду и злорадно усмехнулся. – А сама-то ты как по такому снегу добралась?
– С Божьей помощью, – буркнула Евдокия и разжала пальцы, отпуская Федора на волю. – Вас похоронили уже. – Она ткнула его кулаком в грудь. – Сам Кутасов ко мне пожаловал, спрашивал, есть ли надежда на то, что вы живы. Я сказала, что дуракам везет. А где Айви? – Она вдруг забеспокоилась.
– Спит, – сказал Аким Петрович коротко, и Евдокия молча кивнула, не стала задавать никаких вопросов, лишь посмотрела на Федора слишком уж внимательно, а потому сунула в руки корзинку и велела:
– В дом неси. Пирогов вам напекла.
Обратно в Чернокаменск Евдокия уехала через несколько часов, еще по свету. За это время она успела прибрать в доме, приготовить еды едва ли не на неделю вперед и поругаться с больным, но не растерявшим кураж Августом. На Августа она злилась, кажется, даже сильнее, чем на Федора, именно его считала виновником случившегося. И даже плачевное состояние архитектора не смогло смягчить ее сердце. А когда Август вознамерился проводить ее до саней, и вовсе обозвала болваном. Но он не обиделся. Принимая во внимание скверность его характера, это было удивительно. Провожать Евдокию пошел Федор. Всю дорогу до берега они молчали, и, лишь садясь в сани, женщина вдруг сказала:
– Сегодня утром нашли одного из злотниковских головорезов, того, что пропал перед бурей.
– Я знаю.
– Знаешь? – Евдокия посмотрела на него не то удивленно, не то жалостливо. – А знаешь, каким его нашли? Вмерзшим в лед у самого берега. Не примерзшим, Федя, а вмерзшим. Чтобы его достать, пришлось лед вырубать. И лицо у него было… Не дай тебе бог увидеть то, что он видел перед своей смертью. Да и смерти такой я никому не пожелаю, даже лютому врагу. – Она вдруг снова схватила его за ворот тулупа, заставила склониться над санями, сказала срывающимся от злости шепотом: – Лед под ним словно вмиг истаял, а потом тут же замерз. Ты понимаешь, какая для этого нужна сила?
Федор молча кивнул.
– А вы в полнолуние, в самую его силу на озеро ступили! Считай, повезло, что вас вот так, как его, не пришлось изо льда вырубать.
В темных глазах женщины больше не было злости, только лишь безмерная печаль и усталость.
– Простите меня, – попросил Федор и ладонью накрыл ее сжатую в кулак руку. – Простите дурака.
Она улыбнулась, коснулась его щеки, сказала:
– Колючий ты. Сегодня побрейся, – и хлестнула лошадку по крупу. – Ну, что стала?! Вперед!
Федор оставался на берегу до тех пор, пока сани не превратились в черную точку на белоснежном холсте, а потом побрел обратно к дому.
Спать легли рано, как только стемнело. Памятуя наказ Евдокии, Федор не только протопил баню, но и нагрел воды, чтобы помыться и побриться. Пусть даже и во сне, но будет лучше, если Айви увидит его вот таким, свежим и гладко выбритым. Закрывая глаза, Федор не переставал надеяться, что Айви придет.
И она пришла.
Тихо скрипнула дверь, впуская внутрь стужу, голодные завывания ветра и юркую тень. Тень присела перед лавкой, погладила Федора по щеке.
– Я соскучилась, Федя, – не услышал, а скорее почувствовал он и потерял непростительно долгие мгновения на то, чтобы понять, что все это не во сне, а взаправду, что девушка, стоящая перед ним на коленях, распутывающая тонкими пальчиками его волосы, настоящая, из плоти и крови. Она очнулась от своего долгого сна и пришла к нему. И теперь им не нужен сон один на двоих, потому что все взаправду и в распоряжении у них есть целая ночь…
С острова Федор и Август уехали на пятый день. Будь на то воля ошалевшего от свалившегося на него счастья Федора, он бы вообще никуда не уезжал, но Кутасов, обеспокоенный долгим отсутствием Берга, прислал на Стражевой Камень лихого молодца с письмом. Что было в том письме, Август не сказал, но сразу же после отъезда гонца засобирался в обратный путь, и Федору ничего не оставалось, как последовать за ним. Он едва успел проститься с Айви и перекинуться парой фраз с Акимом Петровичем.
Дорога в город показалась неожиданно короткой. Застоявшийся жеребец летел стрелой. И стрела эта не кружила по невидимой спирали, а неслась прямо, от берега до берега.
Кутасова в усадьбе не оказалось – уехал по неотложным делам на завод. Но стоило только саням остановиться, как едва ли не под копыта жеребца с громкими причитаниями бросилась Анфиса. Она кружила вокруг саней, не решаясь в них забраться, а Август, за время болезни исхудавший и побледневший, не спешил в жаркие объятия кухарки. Он сидел, нахохлившись, закутавшись в шубу, и во взгляде его был уже знакомый Федору туман. Берг раздумывал над очередным проектом, а в такие моменты он не замечал происходящего. Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы на крыльцо в легчайшей собольей шубке не вышла Мари Кутасова. Завидев хозяйку, Анфиса перестала причитать и поспешила ретироваться, а Август стряхнул с себя творческий морок и даже попытался улыбнуться. Улыбка получилась мученическая, намекавшая на жуткие испытания, которые ему довелось пережить.
– Август Адамович, голубчик! Как же вы нас напугали! – Мари сбежала по ступенькам, протянула к нему руки. Федора она привычно не замечала. – Папенька даже собирался снарядить спасательную экспедицию.
– Ну, не того я полета птица, – Берг тяжело выбрался из саней, пошатнулся, поморщился, но мужественно продолжил свой путь к Мари, – чтобы за мной снаряжать экспедицию. Да и что со мной станется? Подумаешь, буря!
Федор усмехнулся. Буря и в самом деле не могла причинить Августу никаких неприятностей. Ведь пока свирепствовала метель, он лежал в тепле и безопасности на печи.
– Да вы настоящий смельчак! – Мари улыбнулась ему ободряюще и взяла под локоть, помогая подняться по лестнице. – А у папеньки к вам есть дело. Он хочет…
Какое дело, Федор не услышал, потому что за ней и Августом захлопнулась дверь.
Дело Саввы Сидоровича оказалось нехлопотным, даже в чем-то приятным, но все равно очень расстроило Федора. Кутасов вместе с дочерью решил отправиться на зиму в Пермь. О причине этого решения не говорилось вслух, но все в усадьбе знали: пришло время подыскать для Мари подходящего жениха. Как сказала Анфиса, найти купца на лежалый товар. Федор подозревал, что охотники непременно найдутся, если не на саму Мари Кутасову, то на ее немалое приданое уж точно. В его памяти еще хранились воспоминания о столичных балах, о юных дебютантках под бдительным присмотром матерей и компаньонок. Помнил изящные карне[6], прикрепленные цепочками к веерам дам. Карне его сестры Насти было заполнено едва ли не в первые минуты бала. Да, его младшая сестричка выросла красавицей! Но Мари не отличалась ни красотой, ни кротостью характера, ни самокритичностью. Избалованная любящим родителем, она рассчитывала на чудесную зимнюю сказку, в которой она будет играть главную роль. И Кутасов твердо вознамерился выполнить это ее желание. Дом в Перми уже был готов к встрече хозяев, а друзья и деловые партнеры заблаговременно оповещены о визите. Ни одно дело Савва Сидорович не пускал на самотек, а уж если это дело касалось любимой дочери, и подавно. Для чего ему понадобился в Перми Август Берг, Федор так и не понял. Вероятно, Кутасов просто привык к его обществу и не хотел отказываться от удовольствия иметь при себе пусть взбалмошного, но все же гения. А возможно, готовился к очередной стройке, но на сей раз в Перми. Как бы то ни было, в форме мягкой и одновременно настойчивой Августу было велено собираться в дорогу. И Федору тоже…
Вот это и стало настоящим горем. Отъезд разлучал его с Айви. А расставаться сейчас, когда у них все было так хорошо наяву, а не во сне, не находилось никаких сил. Федор уже хотел воспротивиться, даже рискуя впасть в немилость к Кутасову, но Айви сказала:
– Федя, это ведь всего лишь до весны.
И в улыбке ее он не заметил даже тени затаенной боли или обиды. Она отдавала чужому неведомому городу их дни, но оставляла себе ночи. Они тогда так думали, но реальность оказалась куда более беспощадной. Вдали от Стражевого озера к Федору приходили сны, но к этим снам у Айви не было доступа…
Выехали двадцатого декабря погожим солнечным деньком. По хрусткому снегу полозья экипажа скользили с веселым скрипом. Свой экипаж Мари делила с горничной. Кутасов с Августом ехали на санях. Памятуя о недавней болезни, Берг до самого носа закутался в полог из медвежьей шкуры, чем изрядно веселил Савву Сидоровича. Сани с Федором и прочим дворовым людом, довольно многочисленным и шумным, держались на почтительном расстоянии от хозяйских экипажей, не мешали наслаждаться беседой и чудесной погодой. Убаюканный равномерным скрипом полозьев, Федор задремал, а очнулся от лошадиного ржания и испуганного женского крика. Ему понадобилось мгновение, чтобы прийти в себя и понять, что происходит. Лошади, запряженные в экипаж Мари, чудесная белоснежная двойка, понесли. Они мчались вперед с диким ржанием, вздымая клубы снега, закладывая крутые виражи, от которых экипаж едва не ложился на бок. Кучер, пытавшийся усмирить лошадей, почти сразу же оказался на земле, завопил, хватаясь за поломанную руку, а двойка продолжала свой безумный полет, и поделать с этим никто ничего не мог. Дико закричал Кутасов, выхватывая из рук своего кучера вожжи и изо всех сил стегая ими по крупам лошадей в бесполезной попытке догнать экипаж.
Кто знает, чем бы все закончилось, какой страшной трагедией, если бы не вылетевший на дорогу всадник на вороном жеребце. Никогда раньше Федор не видел такой бесшабашной удали, такого бесстрашия. Жеребец летел вперед черной стрелой, и расстояние между ним и экипажем неуклонно сокращалось. А потом всадник совершил нечто невероятное: на ходу запрыгнул на козлы, натянул вожжи, и обезумевшие лошади послушались железной руки, вздыбились, загарцевали на месте, выбивая копытами ледяные искры. А всадник уже спрыгнул на землю и распахнул золоченую дверцу. Мари Кутасова, живая, но смертельно испуганная, не вышла, а упала в объятия неожиданного спасителя. Федору даже показалось, что она лишилась чувств. Всего лишь показалось, потому что, когда спрыгнувший на ходу с саней Кутасов подбежал к экипажу, девушка уже благодарила своего спасителя, и щеки ее пылали румянцем отнюдь не из-за страха.
Спаситель Мари был хорош какой-то особенной удалой красотой. Черноглазый, чернобровый, с аккуратными усиками и взъерошенными ветром волосами, он напоминал спустившегося с Олимпа бога. Красотой он не уступал Аполлону, но всякому имеющему глаза становилось очевидно – гораздо больше в незнакомце от Марса. Он придерживал Мари за талию совершенно собственническим жестом и улыбался, глядя прямо ей в глаза. А она все говорила-говорила и не делала ни малейшей попытки высвободиться из объятий.
– Маша! Доченька! – Подоспевший наконец Кутасов оттолкнул плечом незнакомца, с приглушенным всхлипом прижал Мари к груди.
– Папа! – Она высвободилась и раздраженно вздернула острый подбородок. – Что вы со мной как с маленькой, право слово! Проявите уважение, познакомьтесь с моим спасителем, Сергеем Демидовичем Злотниковым.
– Доброго здоровья, Савва Сидорович! – В черных глазах спасителя, оказавшегося тем самым знаменитым предводителем золотодобытчиков, вспыхнул веселый огонь. На Кутасова он смотрел дерзко, без заискивания. – Что же у вас за конюхи такие? По их вине едва не погибло такое прелестное создание! – Он поклонился Мари, и румянец на ее щеках заиграл еще ярче. – Да я бы их за такое своими собственными руками… – Он посмотрел на свои широкие, мозолистые ладони и улыбнулся. Это была улыбка, от которой кровь замедляет свой бег по жилам даже у очень смелых людей. Подошедший к Федору Август разглядывал Злотникова с немалым интересом. Федор так и не понял, чего в его взгляде больше: осуждения или восхищения.
– Разберусь, ты о том не тревожься. – Кутасов стремительно темнел лицом, на виске его лихорадочно билась синяя жилка, а руки то сжимались в кулаки, то разжимались. – А за то, что дочку мою спас, спасибо. – Он вытащил из кармана бумажник, не глядя и не считая, достал несколько банкнот. – Бери! – Он сунул деньги Злотникову, но тот отступил на шаг, поморщился презрительно.
– И это ваша благодарность, Савва Сидорович? Спасибо, но вынужден отказаться. Улыбка Марии Саввичны для меня куда более ценный подарок.
И не успел Кутасов прийти в себя, как молодой человек поцеловал Мари прямо в раскрытую ладонь.
– Рад был оказаться полезен! – В седло он не сел, а взлетел. – Надеюсь на скорую встречу, Мария Саввична!
Тем погожим декабрьским деньком Федору стали ясны сразу две вещи. Во-первых, Кутасов за что-то недолюбливает Сергея Злотникова, а во-вторых, из поездки в Пермь за женихами не выйдет ничего хорошего. Мари Кутасова уже нашла своего рыцаря.
Так оно и получилось. Зима в Перми превратилась в мучение одновременно и для Мари, и для Кутасова, и для вынужденно оторванного от своей Айви Федора. Только Август, кажется, наслаждался неожиданными каникулами. Истосковавшись по обществу и признанию, в Перми он быстро обзавелся знакомствами в богемных кругах, можно сказать, стал гвоздем сезона. Озабоченный бесконечными капризами и проделками Мари, Кутасов почти не обращал на него внимания и великодушно позволял жить как заблагорассудится. К чести Августа, добрым отношением благодетеля он не злоупотреблял, пил умеренно, деньгами не сорил, за прекрасным полом почти не волочился. Несколько раз Берг пытался взять с собой в «общество» и Федора, но тот неизменно отказывался. Нет, он не боялся показаться необразованным мужланом. Наоборот, была опасность увлечься и показаться слишком уж образованным для простого рабочего, а постоянное балансирование на тонкой границе, отделяющей благоразумие от самоуважения, слишком утомительно. Поэтому Федор предпочитал оставаться в доме в компании с тайком взятой из хозяйской библиотеки книгой. Или прогуливаться по городу, который с каждым днем нравился все больше и больше. Вот так неспешно и закончилась бы зима, если бы однажды вечером в комнату Федора не заглянул Август. Заглянул без стука, так, что Федор едва успел спрятать книгу под подушку.
– Собирайся, Федя! – Архитектор был весел и загадочен.
– Куда? – Ему не хотелось в «общество», ему хотелось остаться дома.
– Не бойся, в салон к мадам Синициной я больше ни ногой. – Берг уселся на единственный имеющийся в комнате стул. – Надоели мне эти провинциальные снобы хуже пареной репы. У нас с тобой, мой дорогой друг, нынче совершенно особенная программа. Ну, собирайся же! Чего ты ждешь?!
Когда Август был так многоречив и возбужден, отказать ему не имелось никакой возможности, и Федор скрепя сердце согласился. Вопреки опасениям, Берг привел помощника не в очередное пристанище муз и неприкаянных гениев, а в питейное заведение не из самых дорогих, но вполне респектабельное. Там их уже ждали. Хорошо одетый мужчина сидел к ним спиной, но в хищной посадке головы и развороте плеч Федору почудилось что-то знакомое. И он не ошибся. Словно почуяв их приближение, а может, и почуяв, мужчина обернулся, неспешно встал из-за стола и шагнул им навстречу. В этом городском щеголе Федор с трудом, но все же узнал Сергея Злотникова. В интерьере ресторации, в паре, сшитой по последней моде, с набриолиненными волосами молодой человек смотрелся так же естественно, как и на вороном жеребце посреди заснеженной дороги. Определенно, кроме иных талантов у него был талант подстраиваться и под обстоятельства, и под окружение.
– Август Адамович! Мое почтение! – Злотников энергично пожал Бергу руку. – Рад видеть!
– Добрый вечер, Сергей Демидович! – Август широко улыбнулся. – Позволь познакомить тебя с моим помощником и хорошим приятелем Федором Ледневым.
– Рад знакомству. – Федор протянул руку для приветствия.
Рукопожатие у Сергея Злотникова оказалось по-медвежьи крепкое, жесткие мозоли царапнули кожу.
– Друг Августа – мой друг. – Проверив кости Федора на крепость, Злотников улыбнулся, и Федор понял, что случилось с Мари Кутасовой, отчего она бунтует и не желает знакомиться с юношами, представляющими свет местного общества. В улыбке Сергея была магия. Даже обаянием это нельзя назвать. Все слухи, ходившие вокруг его артели, сразу же начинали казаться досужими сплетнями завистников, а в памяти оставались лишь та лихая удаль, с которой он остановил обезумевших лошадей, спасая Мари. Было очевидно, что Август уже попал под действие этой магии, да и сам Федор не видел ничего плохого в знакомстве со столь неординарным человеком. Было даже интересно узнать о тонкостях и секретах золотодобычи из первых уст. Вот только Сергей Злотников не желал разговаривать о таких скучных вещах. Его интересовала исключительно Мари Кутасова. И интерес этот был искренний, во взгляде его черных глаз Федор не видел даже намека на фальшь.
– Вы верите в любовь с первого взгляда? – спросил Злотников у Августа после третьей рюмки коньяку. – Когда видишь сердцем, а не глазами. Верите?
Федор знал, что любовь для Берга понятие эфемерное, никак не связанное с земными женщинами из плоти и крови, но Август его удивил.
– Верю, – сказал тот и прижал руку к груди. – Верю, Серж, что бывают счастливчики или, наоборот, несчастные, которые познали любовь. – Он многозначительно посмотрел на Федора, намекая на то, что он и есть один из таких счастливчиков.
Сергей Злотников тоже поглядел, на сей раз куда пристальнее, чем при первом знакомстве.
– И каково это? – спросил очень серьезно.
– Бывает по-всякому. – Федор пожал плечами.
– А больно? Больно бывает?
Федор подумал об Айви, о том, что расстояние лишило их возможности видеться даже во сне, и понял, что знает ответ на этот непростой вопрос.
– Иногда бывает больно.
– Даже если любовь взаимна?
– Да.
– А если дама не догадывается о твоих чувствах?
– Дама догадывается, – усмехнулся Август. – Разумеется, если мы говорим об одной и той же юной особе.
– О ней. – Злотников кивнул. – Я за ней сюда и приехал. Никогда со мной такого не было, чтобы вот такое сумасшествие из-за женщины.
– Похвальная настойчивость. – Август плеснул себе еще коньяку. – И особа, доложу я вам, до сих пор находится в сильнейшем потрясении после некоего происшествия. Потрясение это так велико, что особа отказывается от балов и других милых девичьему сердцу забав. С папенькой пикируется каждый день.
– С папенькой… – Черные брови Злотникова сошлись на переносице. – Вы его знаете лучше моего. Думаете, он допустит?
Не нужно быть провидцем, чтобы ответить на этот вопрос. Неприязнь Кутасова к Сергею Злотникову казалась очевидна, хотя и необъяснима. К человеку, спасшему от верной гибели твоего единственного ребенка, должно относиться если не с симпатией, то хотя бы с благодарностью. В глазах Саввы Кутасова Федор не увидел ни того, ни другого.
– Я сам виноват. – Злотников покачал головой. – Это все из-за меня, из-за той истории.
– Какой истории? – Август всегда был жаден до историй. Почти так же, как до прекрасного.
– Ее все знают. – Голос Злотникова звучал глухо, а во взгляде, которым он уставился в пустоту перед собой, плясали молнии. – Я бы хотел забыть, да не могу.
– Это ты сейчас, Сергей Демидович, о своей покойной матушке и Савве Сидоровиче? – деликатно поинтересовался Август. – Так что же в этом дурного в наш прогрессивный век? Они оба были взрослые люди, свободные от обязательств.
– Свободные от обстоятельств? – Злотников поднял взгляд на Берга, и архитектор поежился. – Дети были их обязательствами. Дети и покойные супруги. Я помню. – Он тряхнул головой, словно пытаясь прогнать эти самые воспоминания. – Мама не хотела, но он настойчивый. Вам и не представить, до чего он настойчивый. – Злотников рубанул кулаком по столу, и проходивший мимо половой испуганно шарахнулся в сторону. – И она в конце концов сдалась. А что ей оставалось – без поддержки, без средств, с маленьким ребенком на руках?
Федору вдруг подумалось, что решись сейчас кто-нибудь ему возразить, драки избежать не удалось бы, но, к счастью, возражать никто не стал, а Сергей Злотников одним махом опрокинул в себя рюмку коньяку и отодвинул подальше штоф. Жест этот мог означать только одно: больше этой ночью он пить не намерен. Пьяный старатель – болтливый старатель… Злотников не был пьян, но выговориться ему хотелось. И они, случайные знакомцы, подходили для этого как нельзя лучше.
– Она не хотела сначала… – Голос его звучал совсем тихо. – А потом полюбила. И он тоже говорил, что любит. Она верила. Женщины верят красивым словам. – Молодой человек горько усмехнулся. – А он ее бросил. Нашел себе помоложе и покрасивее. Понимаете?
Они понимали, слышали раньше эту историю от Анфисы. И весь Чернокаменск знал о том, что Савва Кутасов бросил надоевшую любовницу. Каково было Злотникову, Федор мог только догадываться.
– Они думали, что это чахотка, но я знал правду. – Усмешка его сделалась недоброй. – Она просто не захотела жить. Она жила только для него. Даже я, единственный сын, не смог удержать ее на этом свете.
За столом повисла неловкая пауза. Август сочувственно вздохнул, взял в руки штоф, собираясь разлить коньяк, но Сергей накрыл свою рюмку ладонью, покачал головой.
– Как думаете, должен я его уважать? – Он обвел собеседников тяжелым взглядом. – После всего вот этого должен я проявлять почтение к человеку, погубившему мою мать?
Они молчали. Даже Август не нашел что ответить. Но Сергей Злотников, похоже, не нуждался в собеседниках, он нуждался в слушателях, и они стали для него этими слушателями.
– За тридевять земель обходил его, видеть не хотел. Все, чего добился, было ему назло. И жил бы себе хорошо, припеваючи жил бы, если бы не она…
– Мари? – деликатно поинтересовался Август.
– Она. – Сергей кивнул. – Любая в Чернокаменске моей бы стала, только бы поманил. И горя бы я никакого не знал, но угораздило вот так… его дочь полюбить. Скажите мне, Август Адамович, разве это справедливо?
– На все воля Божья, – ушел от ответа Берг.
– Воля, – усмехнулся Сергей, – а если поперек воли? Поперек отцовской воли. Что будет? Я ведь богат. Водятся у меня деньжата. Может, и не столько, сколько у него, но достаточно, чтобы она ни в чем не нуждалась. Вот чего у меня нету, так это того, что иным по рождению положено. Кто я в их обществе? Мужик неотесанный, вот кто. Разве же такой им нужен? – Он посмотрел на Августа с надеждой, словно хотел, чтобы тот опроверг его слова.
Август опроверг:
– Женщины – такие удивительные существа, с которыми никогда до конца не поймешь, чего им нужно. А Мари особа несколько… эксцентричная. И если уж она чего-то пожелает, то своего непременно добьется. Из Саввы Сидоровича она веревки вьет.
– Что мне нужно сделать, чтобы она захотела? – Сергей подался вперед, уперся ладонями в стол. – Как мне обратить на себя ее внимание?
– Да ты, Сергей Демидович, уже обратил. Твой рыцарский поступок запал ей в душу. Да и какой бы девице не запал? А внимание, спрашиваешь, как привлечь… – Август задумался. – Подарком, любезный друг. Дамское сердце очень до подарков охоче. Особенно если с умом и со вкусом.
– Подарок! – В глазах Злотникова вспыхнул тот самый удалой огонь, который Федор помнил с их самого первого знакомства. Он сунул руку в нагрудный карман пиджака, а когда разжал стиснутые в кулак пальцы, на мозолистой ладони лежал изумруд, необработанный, но все равно прекрасный. – У Марии Саввичны зеленые глаза, – сказал Сергей мечтательно, а изумруд он небрежно сунул обратно в карман и спросил: – Сгодится такое на подарок, Август Адамович?
– Нет, мой друг. – Август покачал головой и снова плеснул коньяку себе и Федору. – Это всего лишь камешек, пусть и очень дорогой, а дарить нужно произведение искусства. Да ты не спеши убиваться. Не спеши! Знаю я в Перми одного хорошего ювелира, сделает он из твоего камешка перстенек. Что скажешь, Сергей Демидович? Как тебе такая мысль?
Мысль Злотникову понравилась, огонь в глазах разгорелся с новой силой.
– А если еще и серьги? – спросил он нетерпеливо. – Серьги к перстеньку?
– Царский подарок получится, – улыбнулся Август. – Не встречал еще ни одной девицы, которая отказалась бы от драгоценностей.
А Федор подумал об Айви, о том, что подарки ей дарил только Август да Желтоглазый. А сам Федор так ничего и не подарил. Оставайся он графом Шумилиным, бросил бы к ее ногам все свое состояние, но не было больше ни графа Шумилина, ни состояния. А денег, что платил ему Кутасов, хватит лишь на малую безделицу, увлечь которой можно разве что деревенскую девчонку. Айви достойна самого лучшего. Вот только где это самое лучшее взять?
К ювелиру отправились на следующий же день. Август был возбужден и весел. Федору показалось, что к бутылке он приложился уже с самого утра. Из-за вынужденного безделья архитектор начал больше пить. А вот про Черную башню, которой бредил почти всю осень, больше не вспоминал. Наверное, так далеко чары Желтоглазого не дотягивались. Если, конечно, это вообще были чары, а не один из массы так и не нашедших реализации прожектов Берга.
Злотников, наоборот, был молчалив и в своей мрачной сосредоточенности никак не похож на влюбленного. А Федор в мыслях, в который уже раз, пересчитывал имеющуюся у него наличность и гадал, хватит ли денег на подарок Айви.
Ювелирная мастерская пряталась в неприметном двухэтажном доме. Федору показалось, что она именно прячется, потому как никакой вывески они не увидели. Вслед за Августом оба поднялись на второй этаж, постучались в массивную деревянную дверь. Им долго не отвечали, и Федор уже решил, что никого нет дома, когда скрипнули плохо смазанные дверные петли, и в узкой щели появился круглый черный глаз.
– Что вам угодно? – спросил вкрадчивый мужской голос.
Накинутая на дверной замок железная цепочка сильно ограничивала обзор, и кроме глаза Федор видел лишь длинный мясистый нос.
– Соломон Яковлевич, это я, Август Адамович Берг. – Август встал так, чтобы на него попадал скудный зимний свет. – Нас познакомил Семен Исаакович в салоне у мадам Ветитниковой.
Какое-то время их молча и внимательно рассматривали, а потом тихо звякнули звенья цепочки, и дверь приоткрылась чуть пошире.
– Мы по делу, – добавил Август. – Желаем сделать у вас заказ.
Видимо, слово «заказ» послужило тем волшебным «сим-сим», которое наконец открыло дверь на ширину, достаточную, чтобы Берг, а следом и Федор со Злотниковым смогли протиснуться внутрь.
Однажды Федору довелось побывать в ювелирной мастерской. Это случилось, когда отец вознамерился сделать маме подарок на годовщину свадьбы. Та столичная мастерская не имела ничего общего с этой. В этой пахло чем-то кислым и кошками. Судя по раздраженному мяуканью, кошек было много, гораздо больше, чем позволял здравый смысл. В полумраке Федор увидел невысокого человечка, почти карлика, в засаленном стеганом халате неопределимого цвета. Представить его в салоне мадам Ветитниковой никак не получалось, таким невзрачным он был.
– Проходите в гостиную. Я сейчас. – Человечек махнул рукой куда-то в глубь квартиры и исчез.
Раздевались в недоуменном молчании. По лицу Злотникова было видно, что он уже не рад, что вообще послушался Августа.
– Не спешите судить, – шепнул Берг, кое-как пристраивая шубу на вешалку.
По лабиринтам темной, сильно запущенной квартиры он шел первым и каким-то немыслимым образом вывел приятелей именно к гостиной. Если эту пыльную, уставленную старой мебелью комнату вообще можно было назвать гостиной. Здесь не было ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. От большой безвкусной картины, украшавшей одну из стен, хотелось поскорее отвернуться, поэтому Федор отошел к окну, на широком подоконнике которого дремал толстый полосатый кот. На появление чужаков кот никак не отреагировал, из чего Федор сделал вывод, что к посетителям в этом негостеприимном доме привычны.
Им не пришлось долго грустить в одиночестве, хозяин появился через пару минут, проскользнул в комнату бесшумной тенью. На сей раз на нем были видавший виды сюртук и лоснящиеся на коленях брюки, а на массивный нос он водрузил очки, но смотрел на посетителей все равно поверх стекол.
– Ну-с, чем могу быть вам полезен, господа?
– Можете, Соломон Яковлевич! Только вы один и можете! – оживился Август. – Вот этому молодому человеку нужна ваша помощь в делах амурного свойства. – Он легонько толкнул в бок приунывшего Злотникова, велел: – Сергей Демидович, покажи.
На припорошенный пылью круглый стол Злотников, поколебавшись, выложил три изумруда.
Не говоря ни слова, ювелир сгреб изумруды в ладошку и вышел из комнаты.
– Спокойно, друг мой! – Август удержал за рукав готового броситься следом Злотникова. – Соломон Яковлевич, конечно, человек со странностями, но в своем деле он не имеет равных. Я видел некоторые из его работ. Будем надеяться, что он сочтет твои изумруды достойными внимания.
Время тянулось слишком долго. В гостиную зашли еще две кошки, одна из которых тут же бесцеремонно запрыгнула Федору на колени, а вторая расположилась на свободном стуле. Ювелир появился, когда Злотников уже начал заметно нервничать, а Август скучать.
– Берусь, – сказал он коротко и бросил полный удивления взгляд на мурлычущую у Федора на коленях кошку. Или не на кошку, а на выглядывающий из-под манжета рубашки браслет? Нет, уж скорее на кошку, потому что почти неотличимый от железного браслет не мог представлять для ювелира совершенно никакого интереса.
Пока Август договаривался с Соломоном Яковлевичем о цене и сроках, а Злотников мерил гостиную нервными шагами, Федор думал о том, как же подступиться к чудаковатому ювелиру. Денег было совсем немного, даже принимая во внимание ту сумму, которую дал в долг Август. Станет ли мастер браться за такую незначительную работу?
Сомнения разрешил сам Соломон Яковлевич.
– Клеопатра очень разборчивая кошка, – сказал он. – Не припомню случая, чтобы она пошла на руки к чужаку.
Который раз его называли чужаком. Пора бы уже и привыкнуть. Федор улыбнулся, погладил кошку по спине, та благосклонно мурлыкнула.
– Наверное, мне просто повезло.
– Наверное, – согласился ювелир, а потом неожиданно для Федора добавил: – Могу я попросить вас задержаться на пару слов? – И посмотрел не на Федора, а на браслет. – У меня есть для вас очень интересное предложение.
– Спасибо, с радостью. – А манжет Федор инстинктивно одернул, резким движением разбудив задремавшую кошку.
– Я сейчас. – Соломон Яковлевич вышел следом за Злотниковым и Августом. Несколько минут откуда-то издалека доносились их приглушенные голоса, а потом хлопнула входная дверь и все затихло.
Как и в первый раз, ювелир появился в гостиной совершенно бесшумно, сел напротив, спросил:
– Сколько вы хотите? Назовите вашу цену.
– За что?
Федор в самом деле не понимал, чем может быть полезен этому странному человечку.
– За эту милую безделицу. – Соломон Яковлевич кивнул на браслет.
– Он не продается.
– Даже если я предложу вам хорошую цену? Очень хорошую.
– Сколько бы вы мне ни предложили, Соломон Яковлевич, я откажусь. Это подарок.
– Значит, подарок. И о ценности этого подарка вы, надо думать, имеете представление. – В голосе ювелира послышалась тоска. – Очень жаль. Я был полон глупых надежд, что смогу приобрести Кровь полоза за бесценок. Ну, мало ли? Ведь случаются в жизни чудеса!
– Кровь полоза? – не понял Федор.
– Металл, из которого сделано ваше, вы уж извините за прямоту, примитивное украшение. Кровь полоза – так называл ее мой отец, редчайший металл, о существовании которого не догадывается даже сам господин Менделеев. Вижу, вам знакомо имя сего ученого мужа. – Соломон Яковлевич хитро сощурился. – Как так вышло, что про Менделеева вы слышали, а про Кровь полоза нет?
– Не слышал ни о том, ни о другом. – Федор покачал головой, но было ясно, ювелир ему не поверил. – Это просто подарок.
– Если бы это был просто подарок, вы бы от него и отказались с легкостью. Аким Петрович, если память мне не изменяет, больше сорока лет назад тоже говорил о подарке. Вы, часом, незнакомы? Уж больно подарки у вас похожи.
– Что еще за Кровь полоза? – Федору не хотелось отвечать на вопросы, ему требовались ответы.
– Меняемся? – Соломон Яковлевич хлопнул себя по тощим ляжкам. – Я вам расскажу, что знаю о металле, из которого сделан ваш браслет, а взамен вы пообещаете подумать над моим предложением. Если не желаете расставаться с подарком, продайте мне его малую толику. Уверяю, с вас не убудет. Помнится, граф Чернов сначала тоже отказывался, до тех пор, пока не увидел мои работы. А вот я вам сейчас покажу!
Ювелир вышел, почти выбежал, из комнаты, чтобы уже через несколько минут вернуться с внушительным ящиком из полированного дерева.
– Вот, любуйтесь! – Ловким движением он открыл ящик. – Видите, какая красота?
И ювелир нисколько не бахвалился. На черном бархате лежали и в самом деле удивительной красоты украшения. В той столичной мастерской, где отец заказывал колье для мамы, и близко не было ничего подобного.
– Выбирайте любое украшение! Любое в обмен на малую часть вашего браслета.
Это было по-царски щедрое предложение, и Федор решился.
– Спасибо, Соломон Яковлевич, вы настоящий волшебник и гениальный мастер, но мне нужна конкретная вещь. Серебряный медальон в виде ласточки, только не обычный – что-нибудь особенное. Вы сможете?
– Смогу ли я? – Ювелир воздел очи к потолку. – Смогу ли я из банальной вещицы сделать произведение искусства? Смогу, не сомневайтесь! А вы совершенно уверены, – он подался вперед, – что дама вашего сердца не пожелает украшение из золота? Вы подумайте. Я, конечно, не склонен к излишней расточительности, но и обманывать такого приятного юношу мне не хочется.
– Она любит серебро и ласточек. – Федор невольно улыбнулся, вспоминая об Айви.
– Серебро и ласточек, – повторил ювелир. – Он тоже так сказал, отказался от золота. Я даже пытался настаивать, потому что, несмотря ни на что, у меня есть совесть и я прекрасно знаю, что все в этом мире имеет свою цену, но он был настойчив. Хорошо! – Соломон Яковлевич захлопнул свой ящик, бережно поставил на стол. – Я выполню ваш заказ, и уверяю вас, это будет самая прекрасная ласточка на свете.
– Вы обещали рассказать про металл, – напомнил Федор.
– Ах да! – Ювелир мелко затряс головой. – И расскажу. Если бы я верил в существование философского камня, я бы сказал, что это он и есть. Малая толика его, добавленная в серебро ли, золото ли, многократно улучшает свойства этого металла. Я не знаю, как это объяснить, чтобы вы поняли и не сочли меня умалишенным.
– Не сочту, – пообещал Федор, – расскажите.
– Я способный ремесленник, – сказал Соломон Яковлевич с непонятной тоской в голосе. – И отец мой был ремесленником, но, когда я работаю с металлом, которого коснулась – хотя бы коснулась! – Кровь полоза, получаются не симпатичные поделки, а настоящие шедевры. Я не знаю, как такое возможно, но так оно и есть. Даже камни в этом обрамлении играют совершенно по-другому, становятся чище, прозрачнее. Немногие ювелиры знают о таком чуде. Мой отец знал. И я знаю. Пожалуй, это единственное, что я знаю наверняка. Аким Петрович не рассказал мне, откуда у него оказался этот браслет. И вы, надо полагать, тоже не поделитесь этим? – Он посмотрел на Федора с надеждой, но тот лишь виновато пожал плечами. – Так я и думал. А теперь позвольте мне…
Соломон Яковлевич действовал быстро и ловко, но, когда он снял браслет, Федору на мгновение показалось, что он лишился руки. Или и вовсе частички души. Кожа под браслетом была светлее и отсвечивала серебром, словно в нее въелся металл. А может, и въелся? Что он вообще знал о подарке Айви? Лишь то, что металл усмиряет ярость и сумасшествие. То, что Кровь полоза – название-то какое говорящее – улучшает свойства благородных металлов, Федора интересовало мало.
– И ведь что удивительно, – бормотал себе под нос Соломон Яковлевич, – сам по себе он совершенно неинтересный. Взглянешь и тут же забудешь, что видел. Мой отец говорил, что и видеть-то его могут далеко не все.
С этим Федор, пожалуй, был согласен. Из всех его знакомцев на браслет обратил внимание только Август, да и то лишь в тот страшный момент, когда жизнь его висела на волоске, а сам он висел над пропастью. Остальным же до браслета не было никакого дела. Может, и в самом деле не видели? Бывает же так, что в солнечный день взгляд скользит по поверхности озера и вместо воды видит лишь солнечные блики.
– Я возьму немного. Если позволите, вот столько. – Соломон Яковлевич показал, сколько, и Федор согласно кивнул. – А еще знаете, что я вам скажу? – Ювелир глянул на гостя поверх очков. – Те, кто с ним работает, часто берет в руки, почти не болеют. Вот мне, к примеру, восемьдесят пять лет, а разве скажешь?
Конечно, он не выглядел цветущим юношей, но и на дряхлого старика тоже не был похож. Впрочем, как и Аким Петрович.
– А отец мой умер в сто пять лет. Да и то не своей смертью, а сосулькой зимой зашибло. Крепкий был человек. Вот и я надеюсь хотя бы до ста годков дожить. Знаете ли, молодой человек, интересно жить! А в преклонные годы интереснее вдвойне. Особенно если здоровье позволяет. А хотите, – спросил он после небольшой паузы, – я сделаю вам на браслете гравировку? Ласточку! Пойдемте же со мной в мастерскую!
В отличие от остального дома, довольно запущенного, в мастерской царил идеальный порядок: на рабочем столе ни единой пылинки, каждая вещь на своем месте.
– И еще знаете что, без спросу Кровь полоза не возьмешь, – говорил Соломон Яковлевич, продолжая колдовать над браслетом. – Все свойства свои чудесные потеряет враз, станет самой обычной железкой. И силой не возьмешь, а то, вы только представьте, юноша, какие бы войны разгорелись за право обладать этаким-то чудом.
Федор представил. Представить такое несложно. Люди развязывали войны и по куда менее значимым поводам.
– Ну вот, принимайте работу!
Ласточка на внутренней стороне браслета оказалась прекрасна, она была именно такой, какой Федор видел Айви в Нижнем мире – изящной и стремительной одновременно.
– Вы уверены, что браслет нужно заклепать? – спросил Соломон Яковлевич. – Если пожелаете, сделаю замок.
– Нет, спасибо. – Федор мотнул головой.
– Тогда еще минуту терпения. Дайте мне свою руку. Вот так! Видите, ничего с ним не случилось, а благодаря вашей милости одним счастливым евреем на земле стало больше.
Он спрятал кусочки металла в шелковый мешочек, сунул за пазуху, а потом добавил:
– За медальоном приходите вместе со своими товарищами недельки этак через три. Мне еще нужно подумать над эскизом…
Три недели тянулись невыносимо долго. Днем Федор выполнял работу по дому, если в его услугах была необходимость, вечерами читал или вместе с Августом шел на встречу с Сергеем Злотниковым. А ночью он мечтал, что ему приснится Айви, но Айви не приходила, не могла пробиться со Стражевого Камня в его сны. Им оставались только письма. Айви писала короткие, больше похожие на записки, Федор – длинные, на несколько листов. В них он рассказывал обо всем, что случилось с ним за день, описывал красоты Перми, подшучивал над чудачествами Августа. Умолчал лишь о медальоне, который вот-вот должен был родиться в пыльной квартире Соломона Яковлевича. Хотел сделать сюрприз. Все бы хорошо, если бы не глухая тоска, накатывающая на Федора все чаще и чаще, набрасывающаяся на душу, как голодный пес на кость. Ему хотелось обратно в Чернокаменск, обратно на Стражевой Камень. Это было странно, это было точь-в-точь, как рассказывал Аким Петрович.
За гарнитуром для Мари пошли втроем, снова долго стучались в массивную дверь, долго ждали, пока хозяин рассмотрит покупателей через узкую дверную щель и впустит в квартиру, которая стала, кажется, еще более пыльной и захламленной.
Изумрудный гарнитур ожидал на столе в гостиной. Был он искусен и весьма изящен, но каким-то особым чутьем Федор знал – на него Соломон Яковлевич Крови полоза пожалел. Талантливая поделка – так бы он выразился сам, если бы не боялся отпугнуть богатого клиента. Всего лишь бездушная талантливая поделка. Но Злотникову гарнитур понравился. Привыкший иметь дело с необработанными самоцветами, он, кажется, был поражен тем, во что они могут превратиться в умелых руках. И Мари Кутасовой изумруды непременно понравятся. Федор и это знал наверняка. А вот в том, что эта рафинированная красота понравилась бы Айви, он сомневался.
Соломон Яковлевич поманил гостя за собой в то время, когда Злотников с Августом рассматривали гарнитур. В мастерской, помимо скудного зимнего солнца освещенной еще и настольной лампой, ювелир протянул Федору черный бархатный футляр. Федору стоило только взглянуть на медальон, чтобы понять, что это именно то украшение, которое подойдет Айви больше всего. Подойдет и придется по сердцу.
– Он прекрасен, Соломон Яковлевич, – сказал Федор, осторожно перекладывая медальон себе на ладонь. – И вы не пожалели на него полозовой крови.
– Потому он и прекрасен, что не пожалел, – усмехнулся ювелир. – Вы не поверите, но с этой милой безделицей я возился дольше, чем с изумрудным гарнитуром. Совершенство требует к себе особенного отношения, но оно того стоит.
– Спасибо! – поблагодарил Федор с душой.
– Надеюсь, теперь мы в расчете, но если вы, юноша, вдруг решитесь расстаться со своим браслетом, вы знаете, где меня найти.
Удачное завершение ювелирной авантюры отмечали в уже полюбившейся им ресторации. Угощал Злотников, впрочем, как и всегда. Федор пытался заплатить, но старатель не позволил.
– Не обижай меня, Федя, – сказал он очень серьезно, и в черных глазах его на мгновение выкристаллизовался лед, как на Стражевом озере. Он и сам был как то озеро, человек с двойным дном. Его душа обнажалась лишь в редкие часы отлива, да и то далеко не полностью. По большей части все скрывали темные воды слов. Говорить Сергей был мастер. И если раньше Августу, взявшему на себя роль добровольного ментора, довольно часто приходилось его поправлять, то с каждым днем Злотников делал все меньше и меньше ошибок, освоил основные правила этикета и приступил к изучению тонкостей. Его старание и прилежание восхищали Берга. Никогда еще у него не было такого примерного и способного ученика.
– Как думаете, ей понравится, Август Адамович? – Сергей, в который уже раз, открыл футляр с гарнитуром.
– Покажите мне такую женщину, которой не понравились бы изумруды. – Август с упоением хрустел соленым огурчиком, которым закусывал только что выпитую рюмку водки. – Упакуй как полагается, приложи цветы и записку. Впрочем, где ты найдешь цветы посреди зимы?
– Найду, – сказал Злотников уверенно, и у Федора не возникло сомнений – найдет. – А что написать в записке?
– Напиши какую-нибудь милую девичьему сердцу чепуху, что ваша встреча разбередила твою душу, что с того памятного дня ты совершенно потерял покой, что если она откажется принять твой подарок, то сделает тебя самым несчастным человеком на земле. Да ты не переживай, Сергей Демидович, она не откажется. Надо лишь подгадать время, когда Саввы Сидоровича не будет дома. Не нужно ему пока знать… – Август задумчиво почесал кончик носа. – Твоя задача – покорять сердце Мари, а с папенькой своим она и сама разберется. Характер у этой барышни, доложу я вам… – Он искоса глянул на Злотникова и прикусил язык. – Решительный характер, – закончил дипломатично.
Но Злотников его уже не слушал, он смотрел на Федора.
– Теперь покажи ты, – сказал с усмешкой.
– Что показать?
– То, что ты купил у этого еврея. И не говори, что ничего не покупал, по твоему лицу все видно.
– Купил? – Август перестал жевать, посмотрел на Федора с интересом и тут же потребовал: – Показывай!
Ласточка дремала на ложе из черного бархата. Простая серебряная ласточка. Но в простоте этой была магия, не позволяющая отвести взгляд от острых крыльев и филигранно сделанных перышек. Любому, даже не искушенному в ювелирном деле человеку, сразу становилось понятно, что это не просто ласточка, а настоящее произведение искусства. Одно неловкое движение – и она выпорхнет из футляра, улетит, только ее и видели. И Сергей Злотников тоже это понял, почувствовал настоящее чудо за внешней простотой.
– Продай мне, – сказал коротко. Не попросил, а почти приказал.
– Нет. – Федор закрыл футляр. – Не могу.
– Тогда давай меняться. Изумруды в обмен на эту твою побрякушку.
– Нет. Это подарок. Особенный подарок для особенной женщины.
– Она должна быть очень особенной, если ради нее ты готов отказаться от такого предложения. – В голосе Злотникова слышалась досада. – Кто она?
Федор не ответил. Ему не нравился этот разговор, превратившийся вдруг в допрос. И где-то глубоко в душе медленно закипала непонятная злость. Во что бы она выплеснулась, если бы не браслет?
– Зачем такая красота деревенской девке? Подари ей обычные бусы и тащи на сеновал…
Федор понял, во что бы все вылилось, в тот самый момент, когда без малейшего усилия свернул баранкой железную ложку. Точно так же, баранкой, он мог свернуть сейчас Сергея Злотникова, если бы тот не замолчал. Но старатель замолчал, вероятно, увидел тень ярости на дне Федоровых зрачков или почуял своим по-звериному острым чутьем просыпающуюся внутри Федора силу.
– Спокойно. Я пошутил, – сказал и в жесте примирения вскинул вверх руки. – Не ярись, Федя. Забирай свою побрякушку. Не нужна она мне.
Федор знал, что нужна, сила внутри него тоже обладала чутьем. И чутье это подсказывало: от Сергея Злотникова, такого веселого, такого хлебосольного и славного, лучше держаться как можно дальше.
Так он и поступил, до самой весны, до возвращения в Чернокаменск избегал встреч со Злотниковым. Даже поводов для отказа не искал, просто сказал Августу, что с него довольно. И Август не стал настаивать. Наверное, тоже почувствовал то темное облако, которое накрыло их тем памятным вечером. Сам Август дружбу со Злотниковым не прекратил. Теперь Федор видел причину и корни этой дружбы. Бесплатная выпивка, деньги в долг… Савва Сидорович совершил страшную ошибку, когда забрал Берга с собой в Пермь. Если вдали от Чернокаменска Федор тосковал, то Август и вовсе загнивал. Все чаще его видели пьяным, все реже за чертежами и набросками. Не будь Кутасов так озабочен произошедшими с Мари переменами, он бы почуял неладное раньше и отослал бы Августа обратно в усадьбу, но проблемы дочери занимали его куда сильнее проблем протеже. А у Мари и в самом деле были проблемы, она влюбилась не в того человека…
Сводничество Августа достигло цели, Мари Кутасова получила и приняла в дар изумрудный гарнитур. И имя дарителя не осталось для нее тайной, если судить по тому, как изменилось ее настроение, какой интерес она стала проявлять к нарядам и выходам в свет. Несчастный Савва Сидорович даже радовался, что его дочь образумилась и заинтересовалась светской жизнью и самостоятельными выездами в город. Приставленная к Мари матрона была ленива и глуховата, за подопечной своей присматривала вполглаза, а иногда и вовсе не присматривала. Именно в такие моменты на сцене и появлялся Сергей Злотников, неизменно мужественный, элегантный и щедрый. Наверняка помимо этих тайных встреч была еще и переписка, такая же тайная и запретная. Видя, как светится от счастья некрасивое лицо Мари, Федору хотелось верить, что они с Августом поступили правильно, что Злотниковым движет исключительно любовь. Вот только веры этой с каждым днем становилось все меньше. Самому себе Федор казался таким же наивным несмышленышем, как и неискушенная Мари. В Сергее Злотникове, безусловно, имелась магия, вот только слишком поздно Федор осознал темную природу этой магии…
Обратно в Чернокаменск вернулись не в феврале, как планировали, а в марте. У Кутасова вдруг появились в Перми непредвиденные дела. А может, он все еще не терял надежды, что его строптивая дочь проявит-таки интерес к одному из многочисленных претендентов на ее руку и сердце. Не знал он, несчастный, что сердце свое Мари уже давно отдала Злотникову. А может, и душу тоже… Но холодными мартовскими днями, ничего общего не имеющими с весной, Федор не думал ни о Мари, ни о Злотникове. Он думал лишь о предстоящей встрече с Айви, и от мыслей этих на душе становилось тепло и радостно. А Берга перспектива возвращения в провинциальную глушь, наоборот, ввергала в пучину уныния. Если раньше он пил осторожно, с оглядкой на Кутасова и светское общество, то ближе к отъезду запил по-черному. Федору понадобилось три дня, чтобы привести архитектора в более или менее божеский вид. Для этого пришлось запереть его в комнате, выслушать множество проклятий и угроз и уже почти потерять надежду. Проклятья стихли к концу первого дня, к концу второго их сменили мольбы и уговоры, а к вечеру третьего Август вышел из своей комнаты небритый, злой, помятый, но абсолютно трезвый. Всю обратную дорогу он дулся и не желал разговаривать не только с Федором, которого считал бессердечным предателем, но и с Кутасовым. Смягчился Берг лишь на подступах к Чернокаменску, разрумянился, повеселел и почти забыл недавнюю смертельную обиду. Настроение его окончательно улучшилось, когда в половине версты от усадьбы они услышали перезвон курантов. Белая башня приветствовала своего создателя.
В тот же день, бросив вещи неразобранными, Федор отправился на Стражевой Камень. Ему не терпелось увидеть Айви, подарить ей ласточку. Визит на остров должен был стать сюрпризом, Федор специально не сообщил Айви точную дату своего приезда. Но сюрприз не удался. Айви ждала его, стоя на плоском, похожем на задремавшую черепаху валуне. И Федору вдруг подумалось, что стоит она вот так не первый день. А может, она знала, что он вернулся? Почувствовала его близость растворенным в крови серебром?
Как бы то ни было, Айви не стала дожидаться его на берегу, спрыгнула с валуна и, утопая в снегу, побежала навстречу. Федор тоже на ходу спрыгнул с саней, едва не упал, но радостно рассмеялся, замахал руками. Разделявшее их расстояние они преодолели, кажется, за несколько мгновений. Айви теперь не бежала по снегу, она летела ласточкой, и развевающиеся концы ее шали были похожи на птичьи крылья. И Федор на лету поймал свою ласточку, прижал к груди, закружил и вместе с ней, смеющейся и счастливой, рухнул в снег.
Так они и лежали на перине из снега, смеялись, целовались и смотрели в утратившую тяжелую серость, наливающееся светом и бирюзой небо до тех пор, пока ошалевший от счастья Федор не испугался, что Айви простудится и, не дай бог, заболеет. К дому они шли не спеша, взявшись за руки. Вороной жеребец трусил следом, тыкался теплыми губами в Федорову шею, выпрашивая угощение.
Про медальон Федор вспомнил уже перед домом, остановился, притянул Айви к себе, поцеловал в кончик холодного носа, сказал:
– Закрой глаза.
Она послушно закрыла. Длинные ресницы смахнули с разрумянившихся щек снежинки.
– Дай свою руку. – На раскрытую ладонь он положил медальон, мгновение полюбовался ласточкой и велел: – Открывай!
Айви понравился подарок. Не смотрела бы она на него так восторженно и удивленно, если бы не понравился. И ласточка приветственно взмахнула крыльями, признавая хозяйку. Вместо слов благодарности Айви поцеловала Федора. И не нужны никакие слова, когда счастье в каждом взгляде, в каждом вздохе.
– Айви, – Федор посмотрел ей в глаза, – ты выйдешь за меня замуж?
Самому ему предложение руки и сердца казалось ненужной формальностью, он знал, что по-другому и быть не может, и долгая разлука лишь укрепила в этом решении. А Айви растерялась, прижала ласточку к щеке, словно спрашивая у нее совета, и Федор вдруг испугался, что девушка ему откажет. Вот он выстроил воздушные замки, все решил за них двоих, а у нее, может быть, есть свое собственное мнение.
– Айви, – позвал он шепотом, – если ты не…
В ответ она отчаянно замотала головой, а потом так же отчаянно закивала.
– Это «да»? – уточнил Федор, не веря своему счастью. – Айви, ты согласна?
Она снова кивнула и дотронулась до его щеки. Федору показалось, что от этой ласки, от той бури, что она вызвала внутри, сейчас начнет плавиться снег. Сначала снег, потом камни, а там и сам он вспыхнет и превратится в облако. Вот что делали ее прикосновения.
Так бы они и стояли, обнявшись, не имея сил оторваться друг от друга, если бы их не окликнули.
– Не боитесь замерзнуть? – спросил Аким Петрович вместо приветствия, и они улыбнулись друг другу как заговорщики, потому что только они одни знали, что даже среди снегов может быть жарко.
Свадьбу решили играть летом. Будь на то воля Федора, они с Айви обвенчались бы сразу, немедля, но Евдокия, которая, услышав об этом решении, вдруг расплакалась, а отплакав и утерев лицо платочком, заявила, что ей нужно время, чтобы устроить все наилучшим образом. Федор попытался было возразить, что у них с Айви и так все прекрасно, но названная тетушка его даже не дослушала.
– Ты не невеста, – сказала она строго. – У тебя-то, знамо дело, забот никаких. А Айви нужно сшить подвенечное платье, не лишь бы какое, а такое, чтобы она в нем была самой красивой невестой в Чернокаменске. Слышали меня, Аким Петрович? – Она обернулась к деду Айви: – Замуж один раз выходят. Тут ни спешить, ни скупиться нельзя.
– Не будем ни спешить, ни скупиться, Евдокия. – Аким Петрович улыбался, но Федора все равно не оставляло чувство, что старика что-то тревожит. Желтоглазый? Или то, что он, Федор, гол как сокол, что от титула и состояния не осталось даже воспоминания. Но есть еще сундук, который спрятал отец Айви. И Федор знал, где этот сундук следует искать. Значит, не в деньгах дело?
Недобрые мысли Федор гнал от себя прочь. Когда ты молод, влюблен и счастлив, легко не думать о плохом. И с Августом они помирились. Оказавшись в Чернокаменске, вдали от высокосветской суеты, Берг остепенился, если и пил, то весьма умеренно. Снова занялся своими прожектами, засел за чертежи. Новость о грядущей свадьбе он воспринял с невероятным энтузиазмом и с тем же энтузиазмом принялся уверять Акима Петровича, что на острове непременно нужно построить павильон в греческом стиле, чтобы в его сени, вдыхая ароматы роз, гости могли любоваться озером. Но идея с павильоном потерпела фиаско, так и не успев сформироваться в проект. На острове для него не нашлось подходящего строительного материла, розы в их краях не росли, а гостей, приглашенных на свадьбу, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Тогда Август решил ограничиться малым – свадебной ладьей. Он даже нарисовал ее. На бумаге ладья выглядела красиво, но Аким Петрович тут же поинтересовался, насколько глубоки у Берга познания в судостроении, на что тот ответил, что познаний у него нет, но на примете есть отличный мастер.
Свадебная ладья была в равной мере красива и бесполезна. Федор уже собрался было об этом сказать, но Августа неожиданно поддержала Евдокия.
– Пусть его, – сказала, поправляя платок. – Не в рыбацкой же лодке молодым до острова добираться. А ладью потом можно на дрова пустить.
От возмущения архитектор потерял дар речи. Никто еще не обращался с его идеями так пренебрежительно. Ладью на дрова!
Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Аким Петрович.
– Ладья так ладья, – сказал он примирительно. – Только, Август Адамович, ты уж сильно не усердствуй. Народ у нас простой, изящным наукам не обучен.
– Так прививать нужно народу чувство прекрасного! – проворчал Берг и бросил полный негодования взгляд на Евдокию. – А то некоторые у нас тут…
Они так и не узнали, что Берг хотел сказать. Евдокия посмотрела на Августа тем своим особенным взглядом, от которого он сначала замолчал, а потом зашелся кашлем и посинел.
– Некоторые башен понастроили где ни попадя без всякого толку, а рассуждают о прекрасном, – сказала она веско и отвернулась.
А Август потом еще долго кашлял и задыхался, и даже шепнул Федору на ухо, что Евдокия, по всей видимости, ведьма. Но в голосе его не было настоящей, глубокой обиды – только лишь веселая злость. И Федор понял, что пикировка не причиняет вреда ни одной из противостоящих сторон. Мало того, он вдруг задумался, а есть ли противостояние на самом деле?
Весна, которая все медлила и обходила Чернокаменск стороной, очнулась в начале мая. И вместе с ней очнулась, кажется, сама земля – зацвела, задышала. Стражевой Камень сбросил остатки снежного покрова, устремился верхушками сосен к синему небу. А Айви вдруг затосковала. Это была особая, почти прозрачная тоска, едва заметная за улыбками и влюбленными взглядами, но она существовала, и Федор никак не мог понять ее причину, а спросить прямо стеснялся. Быть может, девушкам свойственно грустить перед свадьбой. Быть может, это часть какого-то особенного девичьего ритуала и после венчания все пройдет.
Желтоглазый вел себя тихо, лишь зрачки его в глубине пещеры горели злым огнем. Но в своих снах Федор научился не обращать на него внимания, думать и видеть только Айви. И озеро, казалось, уснуло. С тех пор как сошел лед, в темных водах не сгинул ни один человек. Наверное, это был хороший знак. Федору хотелось так думать.
В середине мая в Чернокаменск вернулся Злотников, и загрустившая было Мари враз ожила и повеселела, и полюбила конные прогулки в одиночестве. После визита в Пермь Кутасов решил вплотную заняться модернизацией завода. На заводе он теперь и пропадал днями и ночами, в то время как Мари была предоставлена сама себе и, надо полагать, Злотникову.
В Чернокаменске Злотников попытался возобновить оборвавшееся после отъезда из Перми знакомство, но Федору удавалось находить предлоги, чтобы с ним не встречаться. Он и в самом деле был очень занят. Дни проводил в ремонтной мастерской. В связи с затеянной Кутасовым модернизацией на заводе заметно прибавилось работы, и Семен принял его обратно с распростертыми объятиями, как родного. Федор работал много и старательно, но каждую свободную минуту проводил с Айви на острове. Со Злотниковым время от времени виделся Август, но и его дружеские чувства заметно поостыли. Федор начал замечать, что Берг захаживает к Евдокии. И это было вдвойне удивительно, потому что на людях эти двое вели себя как кошка с собакой. Представить, о чем они могут беседовать наедине, Федор даже не пытался, но уже не единожды замечал, как Август после визита к Евдокии преображается до такой степени, что от избытка чувств начинает что-то тихо напевать себе под нос. А Евдокия сменила платок с черного на бордовый в цветочек и не надвигала его теперь так низко, как раньше. Она даже двигаться стала иначе, все так же споро, но с какой-то кошачьей грацией. В который уже раз Федор подумал, что внешность обманчива и что на самом деле Евдокия еще довольно молода и весьма привлекательна.
Перемены, случившиеся с Августом, заметил не только Федор, но и Анфиса. И однажды он стал свидетелем очень некрасивой сцены. Анфиса плакала и кричала, то умоляла Августа одуматься, то бралась угрожать, а он молчал, слушал, не пытался оправдываться и лишь, когда Анфиса дурно отозвалась о Евдокии, неожиданно рявкнул:
– Довольно! Замолчи и убирайся! – В этот момент его высокий, почти женский голос сделался мужественным и сиплым от гнева. – А если ты про Евдокию Тихоновну скажешь еще хоть одно дурное слово, отправишься обратно в деревню. Я об этом позабочусь.
– Пожалеете. – Голос Анфисы упал до змеиного шепота. – Ох, пожалеете, Август Адамович. Да только поздно будет.
В этот момент Федор искренне посочувствовал Бергу. Хуже ревнивой женщины может оказаться только обиженная ревнивая женщина. А Анфиса была обижена. От аппетитной пышки не осталось и следа, ее место заняла разгневанная фурия. Видно, те отношения, которые легкомысленный Август считал всего лишь необременительным дополнением к скучной провинциальной жизни, Анфисе виделись куда как серьезнее. Она надеялась и строила планы, которые в одночасье рухнули из-за Евдокии. Вот только чем кухарка могла навредить Августу с его и без того изрядно подмоченной репутацией? Ничем!
Тогда Федор еще не знал, как опасно недооценивать обиженную женщину. Да и не до того ему было.
В по-провинциальному скучном Чернокаменске развлечений для горожан находилось немного. Пожалуй, самым знаковым событием общественной жизни считались ярмарки. Весной и осенью на центральной площади раскидывались торговые ряды, в город стекались крестьяне и мастера со всех окрестных деревень, приезжали купцы, на берегу реки табором становились цыгане, и город стряхивал с себя привычную дрему, оживал, наполнялся людьми и громкими голосами.
Первым речь о ярмарке завел Август. Они сидели на завалинке перед домом Акима Петровича, ожидая, когда Айви и Евдокия накроют на стол.
– А ярмарка в этом году обещает быть занимательной. – Берг подставил румяное лицо солнечным лучам и зажмурился. – Купцы ожидаются и из Кунгура, и из Перми, и даже вятковские.
– Так уж и вятковские? – усмехнулся сидящий здесь же, на завалинке, Аким Петрович. – Что им делать в нашей-то глуши?
– Планы у Саввы Сидоровича грандиозные. – Август приоткрыл один глаз. – Про модернизацию завода небось слыхали?
– Слыхали. Федор нам про эту модернизацию уже все уши прожужжал.
– Вот и хочется ему наш Чернокаменск из захолустья превратить в промышленный, а если получится, то и в культурный центр. А что, архитектурные достопримечательности у нас уже имеются. – Он открыл второй глаз, многозначительно посмотрел на вышедшую на крыльцо Евдокию и добавил: – И не нужно так улыбаться, Евдокия Тихоновна.
– А как я улыбаюсь? – Она уперла кулаки в бока, глянула с вызовом.
– Знаю я, что вы думаете обо мне и моих башнях. – В голосе Августа послышалась обида. – Знаю, какого невысокого вы мнения о моих скромных талантах.
– Ничего вы не знаете, Август Адамович, – ответила Евдокия неожиданно зло. – И дальше своих башен вообще ничего не видите!
– А что я должен видеть? – Август сощурился.
– Ничего! – Она вернулась в дом, сердито хлопнув за собой дверью.
– Ах, эти женщины! – простонал Берг. – Никогда мне их не понять.
– А что тут понимать? – усмехнулся Аким Петрович. – Пригласи Евдокию на ярмарку, вот и все дела.
– Не согласится. – Август с сомнением покачал головой.
– А ты попробуй. Вот прямо сейчас пойди и пригласи.
Федор думал, что Берг откажется, а он вдруг поднялся на ноги, сказал растерянно:
– Думаете, стоит попытаться? А ну как откажет? Это же Евдокия!
– Не попытаешься – не узнаешь. Женщины любят развлечения.
– Даже Евдокия?
– Что же, Евдокия, по-твоему, не женщина?
– Евдокия у нас амазонка. – Август махнул рукой и направился к дому. Движения его были неспешными и неуверенными. Федору показалось, что архитектор уже жалеет о принятом решении. А потом он подумал о том, о чем должен был подумать давным-давно. Айви обязательно понравится ярмарка, а он ее до сих пор не пригласил.
– Не надо, Федя. – Аким Петрович, казалось, прочел его мысли. – Не надо ей на ярмарку, в эту толпу.
Федор понимал старика, помнил, что случилось с его женой после ярмарки. Но тогда Анна оказалась одна, а Айви будет с ним. И он не оставит ее одну ни на минуточку, никому не позволит на нее даже взглянуть косо, не то что обидеть.
– Аким Петрович, – сказал Федор как можно решительнее, – она уже взрослая. Вы не сможете вечно прятать ее на острове. Да и для нее самой хороша ли такая изоляция?
Тихо скрипнула дверь, по ступенькам спустилась Айви, села рядом, взяла за руку, посмотрела сначала на Федора, потом на деда. Во взгляде ее Федору почудилась смесь тоски и надежды. В этот момент он понял причину ее меланхолии. Стражевой Камень был для Айви одновременно и убежищем, и тюрьмой. Можно ли считать жизнь полноценной, если она лишена общения с другими людьми, если ограничена клочком суши? Понимает ли это Аким Петрович?
Дед понимал. На его суровом лице отразилась внутренняя борьба. На внучку он старался не смотреть. И в том, что Айви не может попросить его на словах, не может поспорить и возразить, была особенная тяжесть, словно они сейчас лишали единственной радости маленького ребенка и не находили правильных слов, чтобы объяснить ему, что это делается ради его же блага.
– Вы не сможете всю жизнь прятать Айви от людей. Так не получится, – сказал Федор, и Айви с благодарностью сжала его ладонь. – Давайте начнем с малого, на ярмарке с ней буду я и Август с Евдокией. С вашей внучкой не случится ничего плохого, обещаю.
Старик не верил. Хотел верить, но не мог себя заставить. Это неверие читалось в его хмуром взгляде и углубившихся вдруг морщинах. Но он знал, что Федор прав, что изоляция Айви не решит проблемы, и знание это причиняло ему боль.
– Смотри, Федор, ты за нее в ответе, – сказал он после долгих раздумий. – Ни на шаг ее не отпускай от себя. И ты, – он посмотрел на притихшую Айви, – тоже соблюдай осторожность. На ярмарке будут люди. – Он сказал это так, словно на ярмарке будут не люди, а дикие звери. – Ты для них чужая и всегда чужой останешься. Даже Федор для них больше свой, чем ты.
Айви внимательно слушала и кивала, серебряные глаза ее лучились счастьем.
– И к ночи чтобы вернулись! – добавил Аким Петрович строго и улыбнулся скупой улыбкой.
Ярмарочный день выдался теплый и солнечный, самой природой предназначенный для веселья. Федор приплыл на озеро с самого утра, предварительно договорившись с Августом встретиться на городской площади в полдень. Айви уже ждала на берегу. Федор давно перестал удивляться этой ее способности предчувствовать его появление. Была она сегодня удивительно хороша. Возможно, оттого, что выглядела не как крестьянская девушка, а как настоящая горожанка. Федор и не знал, что у нее есть такая одежда. И надо сказать, одежда эта очень шла девушке, добавляла аристократизма тонким чертам, подчеркивала королевскую осанку и изящество движений. И даже длинные, ниже талии, серебряные косы не диссонировали с ее городским нарядом, а лишь добавляли очарования. В тот самый момент, как Федор увидел ее во всей красе, он на мгновение даже пожалел, что уговорил Акима Петровича отпустить Айви в город, потому что понял, какими глазами станут смотреть на нее другие мужчины. В том, что они будут смотреть и восхищаться, он не сомневался.
Айви словно почувствовала его терзания, улыбнулась, обвила шею руками, заглянула в глаза, и во взгляде ее Федор увидел радость и детский восторг от предстоящего. А еще обещание, что делить эту радость она будет только с ним одним. И доказательством тому была серебряная ласточка, которую Айви признавала единственным своим украшением.
– Ты очень красивая, Айви. – Федору хотелось сказать что-то особенно изысканное, чтобы она поняла, как сильно он ее любит, а получилась вот такая банальщина. Но Айви все равно обрадовалась его неуклюжему комплименту, поцеловала в щеку, потянула за собой к дому.
Аким Петрович ждал их во дворе, и было видно, как сильно его тревожит предстоящее.
– Все будет хорошо, – пообещал Федор тихо, чтобы Айви его не услышала.
– Я бы поехал с вами. – Аким Петрович криво усмехнулся, – если бы не боялся испортить своим кислым видом вам все веселье. Береги ее, Федя, пуще жизни своей береги.
– Сберегу, – сказал он, думая не о только что данном обещании, а о том, как удивится и обрадуется Айви, когда увидит ярмарку во всей красе. Он специально скопил денег, чтобы не отказывать ей ни в чем, чтобы показать представление с медведем, накормить медовыми пряниками или что там продают обычно на ярмарках и прокатить на установленной посреди площади карусели. А еще он собирался купить ей какой-нибудь подарок, все, что она попросит, на чем остановится ее взгляд. Ведь ярмарка на то и существует, чтобы сорить на ней деньгами и баловать любимую девушку.
На мгновение Федор задумался, как бы стал развлекать Айви, окажись они сейчас в столице. Театры, опера, кафе на набережной, платья по последней французской моде, открытый экипаж, колье из драгоценных камней. Он мог бы дать Айви многое, не соверши той роковой ошибки. Но с другой стороны, не случись события, поставившего с ног на голову всю жизнь графа Шумилина, он никогда не повстречал бы Айви. Поэтому нужно радоваться всем подаркам, которые преподносит судьба. Провинциальная ярмарка – чем не подарок? А счастливым можно быть не только в столице, но и на краю земли. Лишь бы было с кем разделить это счастье.
До берега плыли в молчании, но Федору все равно казалось, что Айви болтает без умолку. Он научился не только чувствовать ее, но и понимать без слов. Айви не терпелось поскорее все увидеть собственными глазами, а ему не терпелось все ей показать.
Ярмарку они сначала услышали и только спустя некоторое время увидели. В прозрачном майском воздухе гул голосов и звуки музыки разносились далеко, они взмывали в синее небо, расползались по узким улочкам, приглашая горожан присоединиться к уже начинающемуся веселью.
Первым делом Федор с Айви прошлись между торговых рядов. Здесь было шумно, азартно и суетно. Люди торговали, торговались, обменивались товарами и новостями. Между нарядно одетыми праздными горожанами и деловыми крестьянами с громкими криками носились мальчишки. Временами то тут, то там раздавались свистки городовых, призванных следить за порядком. Откуда-то доносилось лошадиное ржание, мычание и приглушенный поросячий визг. Там торговали живностью, и, судя по всему, торговля шла бойко.
Федор с Айви остановились у лотка со сладостями, там же купили по леденцу на палочке. Украшения и безделушки Айви не заинтересовали, от нарядной цветастой шали она отказалась сразу, как только услыхала цену, и Федору пришлось украдкой вернуться к продавцу, чтобы все-таки эту шаль купить. Айви на него рассердилась, погрозила пальчиком, но это была несерьезная злость, она просто переживала за его кошелек.
В условленное время они встретились с Евдокией и Августом. То есть сначала прошли мимо, а обернулись, только когда те их окликнули. В который уже раз Федор убедился в том, что женщины владеют какой-то удивительной тайной преображения. Однажды он видел невероятные метаморфозы, произошедшие с Евдокией, сегодня же увидел повторно. Черное платье она сменила на синюю юбку и белоснежную блузку. Черные, без следов седины волосы уложила в высокую прическу и снова из старухи превратилась в молодую и весьма привлекательную женщину. Даже болезненная худоба удивительным образом ей шла, добавляла облику что-то царственное. Рядом с ней Август, по случаю вырядившийся в новую шерстяную пару, выглядел неуклюже и нелепо, но это обстоятельство нисколько его не беспокоило. Август не сводил взгляда с Евдокии, и во взгляде этом попеременно появлялось то обожание, то восхищение, а еще гордость, что такая роскошная женщина досталась ему одному. Он говорил без умолку, шутил, жестикулировал, надувал щеки и выпячивал грудь, а Евдокия ему улыбалась, не насмешливо, как это было у них заведено, а ласково и ободряюще. Глядя на эту странную пару, Федор подумал, что они с Айви присутствуют при рождении чего-то необычного и удивительного.
Чудесный день с балаганными представлениями, цыганами и сонным медведем, с катаниями на каруселях как-то совершенно незаметно перетек в не менее чудесный вечер. Из центра города гулянье плавно переместилось к реке, на берегу которой уже были разложены совершенно невероятных размеров костры, торговцы снедью развернули походные лавки, трактирщики выставили сбитые из сосновых досок длинные столы и лавки, которые тут же заняли веселые, уже изрядно захмелевшие горожане. Здесь, у реки, все меньше встречалось степенных пожилых пар, все больше громкоголосой радостной молодежи. Здесь царил дух веселья, и всякий, вдохнувший свежего речного воздуха, заражался этим восхитительным чувством.
Поодаль стояли столики для более солидной публики, не наспех сколоченные из досок, а настоящие, накрытые крахмальными скатертями. К одному из таких столиков и увлек спутников Август. В Чернокаменске о дружеских отношениях Берга с Кутасовым знал каждый, и отношения эти открывали перед архитектором все двери. Стараясь произвести на Евдокию впечатление, Август сорил деньгами, заказал самого лучшего шампанского и пирожных для прекрасных дам. Евдокия попыталась было отговорить его от ненужных трат, а он в ответ с невесть откуда взявшейся галантностью поцеловал ей руку, и кажется, впервые в жизни Евдокия растерялась, выдернула руку, зарумянилась, а потом совершенно по-гусарски, одним махом, осушила бокал с шампанским. Этим своим отчаянным поступком она вызвала в Августе очередной приступ восторга. Он даже зааплодировал этакой лихости.
Айви же пила шампанское осторожно, маленькими глотками, и было очевидно, что этот напиток для нее в диковинку. А Федор подумал, что за такое Аким Петрович его по головке не погладит, в понимании деда Айви все еще оставалась несмышленым ребенком. Федор уже размышлял над тем, как бы, не обидев Августа, убрать со стола бутылку шампанского, когда Айви вдруг побледнела и, едва не опрокинув полупустой бокал, вскочила на ноги. Ничего не понимающий Федор вскочил было следом, но Евдокия остановила его властным жестом и, обняв Айви за плечи, увлекла в темноту, прочь от стола.
– Это с непривычки все, – сказал Август и, воровато озираясь по сторонам, сделал глоток шампанского из бокала Евдокии. – Необыкновенная женщина, – добавил он мечтательно.
– Айви?
– Евдокия! А Айви просто никогда раньше не пила шампанского, вот и прихмелела. Да ты не переживай так, с ней же Евдокия. Давай-ка лучше выпьем за наших прекрасных дам, Федя! – Он сделал знак половому, и уже через минуту на их столике стоял штоф водки.
– Уверены, Август Адамович? – спросил Федор, косясь на штоф. Самому ему пить совершенно не хотелось.
– Это для смелости, Федя. Видал, какая женщина? С такой смелость нужна. Ах, как нужна!
– Вы только не усердствуйте особо, а то смелость ваша может закончиться богатырским сном под столом. – Случались в Перми с Августом и такие казусы.
– Не говори под руку! – буркнул Берг, опрокинул в себя содержимое стопки и, поколебавшись, отодвинул штоф подальше, проявил силу воли.
– …Какая встреча! – послышался вдруг над их головами знакомый голос. – Где еще увидеться со старыми друзьями!
Возле их столика, скрестив на груди руки, стоял Сергей Злотников. Вид у него был лихой и немного разбойничий, возможно, оттого, что одет он был в заправленные в высокие сапоги штаны и распахнутую на смуглой груди белоснежную рубаху. Черноглазый, с развевающимися на ветру волосами, он сошел бы за корсара. За ним на почтительном расстоянии маячили и члены команды: семеро молодцов разного возраста, роста и комплекции, но с одинаковым волчьим блеском в глазах. Пожалуй, их нужно было называть не командой, а стаей, и к настроению своего вожака они прислушивались очень чутко.
– Я присяду? Не возражаете? – Не дожидаясь ответа, Злотников уселся на место Айви, сделал знак половому, велел: – Две бутылки шампанского! Быстро! Только смотри, самого лучшего, я дорогих друзей встретил.
Если Августа в Чернокаменске знали, то Сергея Злотникова не просто знали, но и боялись. Федор сделал такой вывод по той суетливой расторопности, с которой бросились исполнять его заказ. А старатель тем временем едва заметно кивнул головой, и, повинуясь приказу, стая растворилась в темноте.
– Только вчера вернулись с приисков, – сказал он доверительным шепотом.
– Надеюсь, с удачей вернулись, – улыбнулся Август. В отличие от Федора он не чуял темной сути этого человек.
– С удачей. Куда ж без нее! – Злотников кивнул. – Вот теперь думаю, надо бы Мари еще какой подарочек сделать.
О Мари Кутасовой он говорил так запросто, по-свойски, что не оставалось никакого сомнения в том, что в Чернокаменске их отношения получили развитие.
– Не составишь протекцию? Уж больно занятные поделки у того еврея. – Вопреки ожиданиям, он посмотрел не на Августа, который был коротко знаком с Соломоном Яковлевичем, а на Федора.
– Я? – Федор удивленно приподнял брови.
– Ты. – Злотников кивнул. – Я в красоте толк знаю и понимаю, что мой изумрудный гарнитур по сравнению с тем медальоном, что он сделал для тебя, дешевая поделка. Я вот только одного постичь не могу, как у него так вышло. Ведь обычное серебро…
Серебро было необычное, но сообщать об этом Злотникову Федор не собирался.
– Ну-с, выпьем за продолжение знакомства? – Злотников потянулся за бутылкой с шампанским и только сейчас заметил два бокала. – А вы здесь, как я посмотрю, не одни. – Он огладил свои и без того безукоризненные усики и подмигнул Федору. – Познакомишь меня со своей зазнобой?
Ответить Федор не успел, к столику вернулись Айви и Евдокия. Айви выглядела вполне здоровой, лишь немного рассеянной. Наверное, из-за того, что увидела на своем месте незнакомого мужчину.
– Позвольте познакомить! – Август с неожиданным для его грузной комплекции проворством выбрался из-за стола. – Евдокия Тихоновна, Айви! Это мой добрый друг Сергей Демидович Злотников!
Злотников, сидевший спиной, неторопливо обернулся. Взгляд его скользнул по Евдокии и остановился на Айви. И Федорово сердце тоже остановилось, потому что в этом изучающем взгляде Федор увидел то, за что впору бить морду или вызывать на дуэль. Злотников долго молчал, а когда молчание это сделалось уже неприличным, встал из-за стола, шагнул к Айви, склонил голову в галантном поклоне.
– Теперь я понимаю, Федя, почему твой подарок такой особенный. Столь прекрасной женщине нельзя дарить пошлые изумруды. Только серебро. Серебро к серебру. – Он всматривался в чуть раскосые глаза Айви, цвет которых из серебряного сделался стальным. – К вашим услугам! – Он хотел поцеловать ей руку, но девушка отступила на шаг, спряталась за спину Федора, а он в этот самый момент почувствовал, как поднимается в душе горячая волна злости. Стоящий напротив человек не сделал ему ничего плохого, а он его уже ненавидел.
– Федя. – На его запястье сомкнулись крепкие пальцы Евдокии, в кожу вонзились ногти, больно и одновременно отрезвляюще. – Успокойся, – сказала она и перевела взгляд с Федора на Злотникова. – Давненько не видела тебя в городе, – сказала так, что стало ясно: они знакомы. – Зиму где пропадал?
– По делам. – Злотников сжал и тут же разжал кулаки, обернулся к ничего не понимающему Августу, проговорил с усмешкой: – Вот, значит, кого ты, Август Адамович, в музы себе выбрал. Берегись, Евдокия Тихоновна из тех женщин, которые нашего брата ни в грош не ставят. Многие в городе по ней сохнут, а она лишь дразнится, все обещания раздает. А ты, Федя, Евдокии Тихоновны, получается, племянник? Надо же, как чудно устроен мир! А вы? – Он снова вперил немигающий взгляд в Айви.
– Акима Чернова внучка, – сказала Евдокия как-то по-особенному веско. – Понял, Сергей Демидович?
– Вот теперь я начинаю верить в чудеса. – Злотников улыбнулся. – Сколько лет в Чернокаменске живу, а не знал, что на острове от меня прячут этакую красоту.
Он так и сказал «от меня», словно все в этом мире принадлежало только ему одному, и прятать от него никто ничего не смел.
Тут уже и Август почуял неладное и, наверное, чтобы смягчить ситуацию, спросил:
– Давно ли вы виделись с известной дамой? – Бедный Берг все еще верил в романтику и благородство.
– Не понимаю, о ком вы. – Злотников не сводил взгляда с Айви.
Он оскорбил сразу двух женщин, одну взглядом, вторую словом, и Федор дернулся было к Злотникову. Он набил бы этому наглецу морду, если бы не Айви. Айви повисла на его правой руке, вторую продолжала крепко держать Евдокия.
– Уймись, – прошипела она. – Не время.
А Айви просто прижалась щекой к плечу Федора, и сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал исходящий от нее жар.
– Ты, Федя, как я погляжу, тот еще подкаблучник. – Злотников говорил очень вежливо, даже доброжелательно, но в голосе его отчетливо слышалась издевка. – Бабы не для того предназначены, чтобы их слушаться…
…Они его не удержали. Ни Евдокия, ни Айви, ни Август. А Злотников, уверенный в себе и оттого потерявший чувство опасности, не успел увернуться. Из его разбитого и, вероятно, сломанного носа хлынула кровь, прямо на белоснежную рубашку. Но растерянность Злотникова длилась недолго, уже через мгновение он с яростным рыком бросился на Федора, сшиб с ног.
Они катались по земле как два диких зверя. В эти минуты Федор и ощущал себя зверем. Словно кто-то внутри него нашептывал – убей, порви в клочья. Наверное, он мог бы убить этого ничтожного человека, если бы их не разняли, не растащили по разным сторонам. Из рассеченной брови сочилась кровь, и весь окружающий мир виделся Федору в багровых тонах. А может, причиной тому была ярость, все еще беснующаяся внутри. В себя его привела оплеуха. Перед ним, уперев кулаки в бока, стояла Евдокия, из-за ее плеча выглядывал испуганный Август. Но Федору нужна была только Айви, и успокоился он лишь тогда, когда ее пальчики сжали его руку.
– Угомонился? – спросила Евдокия. В голосе ее больше не было злости, одна лишь усталость.
– Он ничтожество… – Дыхание все еще вырывалось из груди с натужным свистом.
– Он ничтожество, но при этом очень опасен, а ты, Федя, дурак. Со Злотниковым в Чернокаменске никто не связывается. Вот, утрись. – Она протянула ему носовой платок.
– А казался таким приличным молодым человеком, – вздохнул за ее спиной Август.
– То-то и оно, что казался. Сергей Злотников кого хочешь заморочит. – Евдокия обернулась, но посмотрела не на Августа, а в темноту, из которой доносились возбужденные голоса подоспевшей на выручку вожаку стаи. – Надо уходить, – добавила она тоном, не терпящим возражений. – Прямо сейчас! – И, дернув Айви за руку, потянула вниз, к реке.
Такой поспешно-трусливый уход казался Федору бегством, но оставить Айви без защиты он не мог и понуро поплелся следом. Уже через несколько шагов гул голосов стал стихать, а сполохи костров потускнели. Впереди, где-то совсем близко, послышался плеск воды, тонко и пронзительно запели комары. Женщины молча шли впереди, и ни Федор, ни Август не решались нарушить это молчание. Лишь отойдя на приличное расстояние, Евдокия остановилась и сказала:
– Я тебя не сужу. Ты поступил как мужчина. Я себя сужу, что не досмотрела, подпустила к вам этого нелюдя. Поберечься тебе теперь нужно, Федя. Ты его при всех оскорбил, харю его наглую разукрасил. Злотников и за меньшие обиды на тот свет отправлял.
В темноте тихо ахнула Айви, нашарила Федорову руку, сжала.
– Не бойся, – обратилась к ней Евдокия. – Нападать открыто он побоится. Что ни говори, а дед твой и Савва Кутасов в Чернокаменске люди уважаемые, с влиянием. За ними и власть, и сила, а против силы Злотников не попрет, поостережется. Я не зря сказала, что ты Акима Петровича внучка, пусть знает.
– А про какую это вы даму говорили? – спросила она молчавшего все это время Августа. – Уж не про Машку ли Кутасову?
– Долгая это история, я вам потом расскажу.
– Сейчас говорите. Потом уже может быть поздно.
И Август рассказал все об их пермских приключениях и о знакомстве со Злотниковым. Умолчал он лишь о своей разгульной жизни, но Федор Берга за это не винил.
– Значит, на кутасовские миллионы зарится, – заключила Евдокия.
– Отчего же сразу на миллионы! – возмутился Август. – Откуда в вас, Евдокия Тихоновна, такая циничность?
– Оттуда! Я Машку Кутасову знаю и глаза имею. Не нужна она такая Злотникову без приданого. Мало того что лицом дурна, так еще и характер имеет такой, за который только родной отец любить может.
– Злотников ведь и сам далеко не беден, – возразил Август. – Видели мы с Федором, как он деньгами сорил, какие драгоценности Мари дарил.
– Дарил, потому что рассчитывал вернуть все сторицей. Да только Кутасов его к своей дочери и близко не подпустит.
– Уже подпустил, – виновато вздохнул Август. – Я его с Мари познакомил.
– Ну вы, Август Адамович, и болван! – воскликнула Евдокия в сердцах.
– А что я должен был заподозрить, любезная Евдокия Тихоновна?! – сорвался он на крик, но тут же перешел на злой шепот: – Вы же не видели, как он Мари спас от верной гибели. Жизнью своей рисковал, между прочим, когда останавливал лошадей, которые ни с того ни с сего понесли. Да если бы не он, не было бы сейчас у Саввы Сидоровича дочки. Не появись Сергей, словно из-под земли.
– Словно из-под земли, говорите? – переспросила Евдокия. – В тот самый момент, когда кони ни с того ни с сего понесли? Очень уж все вовремя приключилось. Не находите? До чего же вы наивный, Август Адамович!
– Почему наивный? – спросил он растерянно.
– Потому что подстроено все от начала и до конца. Я бы на вашем месте поинтересовалась, кто тех коней запрягал. И как, – добавила она многозначительно. – Может так статься, что удивительные вещи узнаете. Ладно. – Она вздохнула. – Нечего тут стоять. Пойдемте, проводим мы вас до озера, а по дороге поговорим, решим, что дальше делать. Сергей Злотников подлец осторожный, если и решится на преступление, то сделает все так, что комар носа не подточит, – заговорила Евдокия уже на ходу. – Сколько о его злодеяниях по городу слухов ходит, а доказательств нет. Когда Степочку моего на прииске с проломленной головой нашли, свидетелей не обнаружилось…
– Соболезную вашему горю, – проговорил Август виновато и одновременно растерянно.
– Не нужно мне соболезновать. Соболезнования мне сына не вернут и его убийц не накажут.
– Вы думаете, это Злотников его? – спросил Федор. Вот теперь он знал, как погиб неведомый ему Степочка, не знал только из-за чего.
– Ругались они накануне, – вздохнула Евдокия. – До этого часа дружили, а потом разругались. А из-за чего, я не слышала. Знаю только, что Степочка собирался из артели уходить, а отпускает от себя Злотников только на тот свет… – Она немного помолчала, а потом продолжила: – В полиции сказали, несчастный случай. Камнепад. И артельщики все как один подтвердили, так и есть – камнепад, попало моему Степочке камнем по затылку. А Злотников даже имел наглость с соболезнованиями ко мне прийти, денег принес, чтобы сына похоронила по-человечески. Только материнское сердце не обманешь, знаю я, что это по его вине мой Степочка погиб. Если не сам убил, то чужими руками. У него не артель, а банда. И все их боятся. А ты, Федя, решил против него пойти, морду разбил.
Айви, все это время державшая Федора за руку, вцепилась в него еще крепче и тихо всхлипнула. Он притянул девушку к себе, поцеловал в висок, шепнул ласково:
– Не бойся, моя ласточка, все будет хорошо.
К озеру вышли неожиданно быстро.
– Ладно, – сказала Евдокия и, коснувшись Федоровой щеки, тут же отдернула руку. – Пришло время с этим нелюдем что-то решать. И без того он слишком долго землю топтал. Хватит! Но ты, Федя, не лезь, не вмешивайся. Тут все по уму сделать нужно. И поостерегись один по лесу гулять. Не хочу я, чтобы и тебя… камнепадом. Плывите уже! – Она махнула рукой. – Акиму Петровичу все как есть расскажи. Скажи, я утром на острове буду. А ты, девочка, не бойся. – Она погладила Айви по серебряным волосам. – Мы вас в обиду не дадим.
Айви улыбнулась в ответ, запрыгнула в лодку, и Федор, взмахнув на прощание рукой, оттолкнул ее от берега.
Разговор с Акимом Петровичем получился не из легких. Как и следовало ожидать, старик пришел в неистовство. И Федор никак не мог понять, чего в этом неистовстве больше, злости на него или страха за Айви. Они просидели до самого утра, так и не сомкнув глаз, и Айви, которую дед отправил спать, тоже не спала. Федор кожей чувствовал ее тревогу.
На рассвете, как и обещала, приплыла Евдокия. Была она в привычном черном платье и в надвинутом на самые глаза платке. Говорили они с Акимом Петровичем на берегу, Федора и Айви с собой не взяли. После этого разговора старик вроде бы смягчился, к тревоге его добавилась решительность. Не говоря ни слова, он вошел в дом, а когда снова вышел, Федор его не узнал. От островного затворника не осталось и следа, перед ним стоял не молодой, но еще крепкий, хорошо одетый горожанин.
– С острова ни ногой! – велел он, не глядя на Федора.
– А вы куда? – Федор чувствовал себя провинившимся мальчишкой, проблемы которого вынуждены решать взрослые люди, но не спросить не мог.
– К Кутасову, – коротко ответил Аким Петрович и, вместо посоха опираясь на изящную трость, пошагал по тропе, ведущей к берегу.
Его не было долго, до самого вечера. Федор с Евдокией и Айви уже не на шутку разволновались, когда на серебряном зеркале озера наконец увидели лодку. Аким Петрович вернулся не один, а с Августом. Берг был бледен и взъерошен, словно пережил небольшую бурю. А может, так оно и было на самом деле. Он обнял бросившуюся к нему Айви, пожал Федору руку, а на Евдокию даже не посмотрел.
– Проголодались мы, – сказал Аким Петрович устало. – Накрывайте на стол, за ужином поговорим.
За ужином разговор долго не клеился, пока Евдокия наконец не выдержала и не сказала сердито:
– Ну что там?
– Все. – Аким Петрович пожал плечами, отложил вилку. – Поговорили мы с Саввой Сидоровичем.
– О чем поговорили?
– О том, о чем Августу Адамовичу давно с ним следовало поговорить. – Старик бросил чуть укоризненный взгляд на Берга, и тот виновато втянул голову в плечи. – О связи Мари со Злотниковым.
– Поверил? – спросила Евдокия, подкладывая сначала ему, а потом несчастному Августу запеченного мяса.
– Не сразу. – Старик благодарно кивнул, а архитектор сделал вид, будто не заметил заботы. – И версию твою сначала даже отказался проверять, но я умею быть настойчивым. Сходили мы с ним на конюшню, расспросили мальчонку, который при лошадях, не помнит ли он, кто в тот злополучный день запрягал экипаж Мари. Оказалось, что мальчонка все прекрасно помнит, потому что запрягал сам.
– Сам? Митяй? – Федор вопросительно посмотрел на Августа, тот в ответ поморщился, как от зубной боли и даже челюсть потер.
– И уже запряг, – продолжил Аким Петрович, – когда на конюшню заглянул Захар Степанишин, один из конюхов, мальчишку прогнал да еще и отругал ни за что ни про что. Мальчишка, этот ваш Митяй, на Степанишина обиделся и далеко не ушел, затаился в соседнем стойле и видел, что конюх лошадей перепрягать не стал, но отчего-то долго возился с подпругой.
– Степанишина этого допросили, – подал голос молчавший все это время Август. – Долго, шельмец, молчал, но Савва Сидорович и не с такими строптивцами умеет управляться. Ему заплатили. Шип в упряжи. Пока лошади идут легким ходом, испытывают лишь определенные неудобства, но, когда скорость увеличивается, шип впивается в кожу.
– А там участок дороги был как раз в гору. Кучер поддал, лошадям стало больно, и, как результат, они понесли в нужное время и в нужном месте, – закончил Аким Петрович и тут же добавил: – Думаю, вам не нужно объяснять, кто заплатил конюху за такое злодеяние. Вот вам и чудесное спасение, которое, пойди что-то не так, запросто могло оказаться убийством.
– Кутасов вам поверил? – спросил Федор.
– После таких доказательств ничего другого ему не оставалось, – усмехнулся Аким Петрович. – А вот Мари не поверила ни единому слову. Задурил голову девчонке негодяй.
– Она сказала, что все это оговор, – снова заговорил Август. – Назвала меня лицемером и предателем, а уж какими словами наградила родного отца, в приличном обществе и не выговоришь. – Он вздохнул, а потом виновато взглянул на безмолвствующую Евдокию: – Я во всем виноват, своими собственными руками вымостил негодяю дорогу к сердцу бедной девочки.
– Это не ты виноват, Август Адамович, – утешил его Аким Петрович, – это Злотников виноват. И за свои прегрешения он теперь ответит. Пришло время.
Евдокия согласно кивнула, во взгляде ее было мрачное удовлетворение.
– Его арестуют, – закончил Август. – Против Саввы Сидоровича он никто, пришел конец его вольнице. – Берг снова посмотрел на Евдокию, на сей раз вопросительно, и она в ответ едва заметно кивнула, наверное, простила какие-то только им двоим ведомые прегрешения. И это было хорошо, Федору не нравилось, когда его близкие ссорились, а люди, собравшиеся за столом, давно уже стали для него родными.
– Переночуете на острове, – сказал Аким Петрович после ужина, – а утром решим, как жить дальше.
Утро началось с дурных вестей. На рассвете на Стражевой Камень приплыл человек с письмом от Кутасова. Аким Петрович прочел послание и нахмурился. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять – случилось что-то недоброе.
– Скажи Савве Сидоровичу, что я приеду после полудня. – Старик отпустил посыльного и только потом пояснил: – Злотников сбежал.
За их спинами что-то громыхнуло: впервые в жизни Евдокия не управилась с посудой, разбила глиняный горшок. Лицо ее окаменело, а губы побелели. Август шагнул было к ней, но напоролся на невидящий взгляд и остановился.
– Не нашли ни его, ни его банду, – продолжил Аким Петрович. – Видно, что уходили в спешке.
– Его кто-то предупредил, – произнесла Евдокия осипшим голосом. – Раз уходили в спешке, значит, предупредили.
– Мари? – предположил Федор, обнимая Айви за плечи.
– Исключено, – покачал головой Аким Петрович. – Кутасов ее вчера запер и охрану приставил от греха подальше, чтобы она в своей любовной горячке не наделала глупостей. Это не Мари.
– Может, конюх? – спросил Август.
– Конюха сразу же под замок посадили. Август Адамович, ты же Кутасова не хуже меня знаешь, он такие дела на самотек не пускает. Особенно когда речь идет о Мари. Ладно, не то сейчас важно. Злотников сбежал, его сейчас в лесу ищи-свищи.
– Значит, в город соваться побоится, – сказала Евдокия, сметая черепки. – Летом они могут и в лесу отсидеться, а зимой что?
– В Чернокаменск он теперь не сунется ни летом, ни зимой, – покачал головой Аким Петрович. – Здесь у Кутасова везде свои люди, сразу донесут. Я тоже кое с кем поговорю, пусть ищут его по старым приискам. Хотя, думаю, Злотников не дурак, если решил схорониться, то схоронится так, что никто не найдет. Сюда он больше не вернется. Урал большой, деньги у него есть. А богатую невесту и в другом городе сыскать можно.
– Жаль, – покачала головой Евдокия и жестко добавила: – Я надеялась его повешенным увидеть. Где же справедливость, Аким Петрович? Почему мой Степочка в сырой земле, а этому гаду все с рук сходит?
– Все будет, Евдокия. – Аким Петрович устало потер глаза. – Судьба его и на дне озера найдет.
– Вопрос только когда, – бросила она и вышла из дома, сердито хлопнув дверью.
– Тяжело ей, – заметил Аким Петрович. Смотрел он при этом исключительно на Августа. – Столько эту боль в сердце носить.
Август кивнул, вышел вслед за Евдокией. В комнате остались только они втроем.
– Повенчаетесь раньше, чем планировали, – снова заговорил Аким Петрович. – Вот Пасху отпразднуем и сразу же поженим вас. С батюшкой я уже поговорил.
– Это из-за Злотникова? – спросил Федор. – Думаете, он решится в город сунуться?
– Не решится, но мне будет спокойнее, когда у Айви вместо одного заступника появятся сразу два. Да и пришло уже время особо черные рты заткнуть. Не хочу я, чтобы о моей внучке говорили, что она с тобой в грехе живет.
Федор и не подумал, что своей любовью, своими ночевками на острове ставит под удар репутацию Айви. А вот Аким Петрович подумал и даже озаботился переносом дня свадьбы.
– Ладью мы построить уже не успеем, – усмехнулся старик, – но, думаю, вы и обычной лодкой не побрезгуете.
Федор с Айви переглянулись и одновременно кивнули.
– А подвенечное платье к тому времени Евдокия справить обещала. И не думай о плохом, девочка, – он погладил Айви по голове, как маленькую, – все будет хорошо.
Две недели до свадьбы пролетели как один миг – в хлопотах и заботах. Евдокия переселилась на остров и часами колдовала над подвенечным платьем. Федора в ее комнату не пускали, запретили строго-настрого. Август тоже больше времени проводил на Стражевом Камне, чем в усадьбе. Федор подозревал, что из-за Мари, которая винила именно Берга во всех своих бедах. После исчезновения Злотникова и без того скверный характер Мари Кутасовой испортился окончательно. Она то заливалась слезами, запершись в своей комнате, то ругалась с отцом, то распекала ни в чем не повинную прислугу. Август сказал, что однажды Мари грозилась Кутасову, что бросится с часовой башни. Наверное, такой поступок казался ей очень романтичным, но Федор знал наверняка – на самоубийство Мари никогда не решится, не в ее это характере. Для нее больше радости в том, чтобы загнать в могилу кого-нибудь другого, хоть бы даже и родного отца. Но Кутасов ни на шутку испугался, запер башню на замок и ключи всегда хранил при себе. А Берг переживал, что без постоянного подзавода часовой механизм остановился и башня словно бы умерла. Он пытался объяснить Кутасову, что если Мари, не приведи господь, удумает уйти из жизни, то найдет для этого десятки возможностей, но напуганный отец даже не стал его слушать.
Этой весной Савва Кутасов был занят только двумя вещами: поисками Злотникова и модернизацией завода. И даже бесконечные капризы Мари не могли надолго выбить его из седла. А вот интерес к искусству в целом и к Августу, в частности, у него поугас, и тонкая душа Берга сразу же это почувствовала. Наверное, большей частью именно из-за этого архитектор и съехал из усадьбы. Но была и еще одна причина – Анфиса с ее неистребимым желанием пригреть, утешить, а если получится, то и женить на себе опального страдальца. Вот только Берг больше не желал ни утешений, ни даже фирменных пирогов с зайчатиной. Его желания никоим образом не были связаны с Анфисой. Жаль только, что она не хотела этого понять и продолжала досаждать ему своей ласковостью. Вот поэтому Август и сбежал на остров. А еще потому, что здесь он мог видеться с Евдокией. И не только видеться. Несколько раз Федор замечал их прогуливающимися по берегу. Они о чем-то беседовали, и женщина держала Августа под руку. Иногда он говорил что-то особенно остроумное, и она улыбалась. Один раз Федору даже довелось услышать ее смех.
Они с Айви тоже сбегали, только не на берег, а в глубь острова. Бродили по лугу и лесу, подходили к валуну, который Айви называла Змеиной Головой. Айви нравилось сидеть на камне, подтянув колени к подбородку, подставив лицо солнечным лучам. А Федор за нее боялся. Страх этот был так велик, что гнал его вслед за Айви на валун. И когда Федор стоял над черной бездной, ему казалось, что со дна за ними с Айви кто-то пристально наблюдает.
Желтоглазый словно бы затаился, и в этом кажущемся спокойствии Федору чудился подвох. Слишком уж мирной, слишком благостной была его новая жизнь. А может, он просто отвык от нормальной жизни и теперь обычное кажется ему невероятным?
Айви тоже что-то тревожило, она побледнела и похудела, но на все вопросы Федора отвечала всегда одинаково:
– Все хорошо, Федя. Ты не представляешь, как я счастлива.
Он верил, потому что хотел верить, потому что в словах Айви не слышал фальши. Да и Август не уставал повторять, что женщины – совершенно непостижимые существа, и их натуре свойственна некоторая меланхолия. А Август считал себя знатоком женских душ. Вероятно, так оно и было, коль уж ему удалось подобрать ключик к сердцу Евдокии.
Здесь, на Стражевом Камне, к Бергу вернулась его уже почти было забытая одержимость. Он снова принялся рисовать башни и маяки. Мало того, он исходил остров вдоль и поперек, выбирая подходящие для строительства валуны. Федору уже начало казаться, что каждый камень Август изучил и нашел ему место в своей утопической конструкции. Но это легкое помешательство делало архитектора счастливым, и Федор не вмешивался.
Меньше остальных на острове бывал Аким Петрович. На целую неделю он уезжал в Пермь, где встречался со своим поверенным. Федор не спрашивал, что было причиной этой встречи. Когда же старик вернулся, на остров несколько дней подряд наведывались какие-то подозрительного вида личности. И здесь Федор уже не выдержал, спросил, кто они такие.
– Они мои глаза и уши, – ответил Аким Петрович. – Мне неспокойно, пока Злотников на свободе. Чем быстрее его найдут, тем лучше для всех.
На том разговор и закончился, до самой свадьбы они не возвращались к этой неприятной теме.
День, на который было назначено венчание, с самого утра выдался погожим и солнечным. Федору хотелось думать, что это хороший знак. Нет, он был уверен, что это хороший знак. Костюм, привезенный Акимом Петровичем из Перми, сидел как влитой. Федор с удивлением осознал, что за этот наполненный событиями год совершенно разучился носить костюмы. Бабушка, наверное, оказалась бы шокирована этим обстоятельством.
Он забыл о собственном незначительном неудобстве в тот самый момент, когда на крыльцо вышла Айви. В кипенно-белом подвенечном платье, с вплетенными в волосы цветами, она показалась Федору совершенно неземным созданием. От ее красоты делалось больно глазам, и он испугался собственного счастья. Это длилось до тех пор, пока неземное создание не улыбнулось ему совершенно земной и такой родной улыбкой, что на сердце сразу же стало легко.
Август и Евдокия тоже принарядились. Вместе они казались пусть и необычной, но вполне гармоничной парой. И Аким Петрович больше не был похож на одичавшего отшельника. Теперь никому бы не вздумалось назвать этого статного, полного внутреннего благородства человека деревенским мужиком.
Отплывали с острова двумя лодками, и всю дорогу Федор слушал сетования Августа на то, что ему так и не довелось прокатить молодых на ладье. А на берегу их уже ждали два экипажа, запряженные белоснежными лошадьми. Аким Петрович позаботился обо всем, и Федор был ему за это бесконечно признателен.
В церкви тоже уже все оказалось готово. Их ждал не только степенного вида седовласый батюшка, вокруг толпилось множество зевак. Старушки в ситцевых платках о чем-то тихо перешептывались и то и дело крестились, молодицы придирчиво и не без зависти разглядывали наряд невесты. Парни стояли чуть поодаль и старательно делали вид, что предстоящее венчание их совершенно не интересует.
Почти одновременно со свадебным кортежем к церкви подъехал Савва Кутасов, торжественный и нарядный, с цветком в петлице дорогого, но не слишком ладного пиджака. Его появление стало для Федора полной неожиданностью, но Аким Петрович нисколько не удивился. Они обменялись с Кутасовым рукопожатиями и приветствиями, затем Кутасов по-отечески тепло обнял сначала Айви, потом Федора, поклонился Евдокии, похлопал по плечу Августа, и все вместе они вошли в пахнущий свечным воском и ладаном сумрак церкви. То, что сам Савва Кутасов почтил эту свадьбу своим вниманием, и то, как просто, по-свойски держался с ним Аким Петрович, сказало горожанам о многом. Это было своего рода предупреждение – молодые под моим покровительством, даже не вздумайте…
Никто и не вздумал. Даже те отчаянные смельчаки, которые собирались войти вслед за ними в церковь, замерли на пороге. Так они и стояли, пока церковный служка не притворил двери.
Все, что происходило потом, было для Федора словно окутано туманом. В тумане этом слышался хорошо поставленный голос батюшки и тихий треск венчальных свечей, а робкая улыбка Айви казалась призрачной. Обручальные кольца отсвечивали серебром, их прохладный блеск не мог смягчить даже рыжий огонь свечей. Кольца упали одновременно, покатились, затанцевали на темных досках пола. Сбился батюшка, тихо ахнула Евдокия, Август бросился поднимать оброненные кольца, а Федор и Айви смотрели только друг на друга и не видели ничего вокруг. Уже совсем скоро он сможет назвать ее своей женой, и не будет в мире слова волшебнее.
Двери церкви распахнулись в тот самый момент, когда Август поднял кольца. Длинные тени упали на пол, как живые потянулись к подолу подвенечного платья. Айви вздрогнула, обернулась. И все, кто был в церкви, тоже обернулись.
На пороге стояли четверо вооруженных солдат и совсем молоденький с редкой юношеской бородкой офицер. Было очевидно, что настроены они решительно, но стены храма сдерживают их рвение. Солдаты в нерешительности переминались с ноги на ногу, а щеки офицера заливал бордовый румянец.
– Господа, что происходит? – Первым в себя пришел Савва Кутасов, его голос был полон негодования. – Офицер, я требую объяснений!
А Федор уже знал, что происходит, понимал, что его счастливая семейная жизнь закончилась, так и не начавшись, что эти люди по его душу, и стены церкви его не спасут. Айви тоже все поняла, обеими руками вцепилась в рукав пиджака жениха, и даже сквозь толстую шерстяную ткань он чувствовал ледяной холод ее пальцев. А в окна церкви уже заглядывали любопытные, и на миг Федору показалось, что стекла залеплены жадной и беспощадной саранчой. Офицер тем временем что-то тихо говорил Кутасову, лицо которого становилось все мрачнее и мрачнее. Наконец промышленник сделал нетерпеливый жест, отошел от офицера.
– Граф Федор Алексеевич Шумилин? – спросил он Федора одновременно удивленно и растерянно. – Государственный преступник, приговоренный к бессрочной каторге?.. Скажи… Скажите, что все это чушь, бюрократическая ошибка!
– Не могу, Савва Сидорович, – Федор покачал головой. Сейчас, в эту минуту, им владела одна-единственная мысль. Венчание не окончено. Они не успели…
– И вы знали? Вы все! – Кутасов обвел долгим взглядом Евдокию, Августа и Акима Петровича.
– Я был в его шкуре. – Аким Петрович смотрел прямо, в его голосе слышалась непоколебимая решительность. – Савва Сидорович, сколько мы с тобой знакомы? – спросил он вдруг.
– Да сколько я себя помню. Я только никак не могу взять в толк…
– И за эти годы у тебя был хоть один повод усомниться во мне? – Аким Петрович не дал ему договорить.
– Нет. – Кутасов потер высокий лоб.
– Вот и у меня нет сомнений в чистоте намерений и порядочности этого человека. – Старик ободряюще посмотрел на Федора. – Ошибки бывают не только бюрократические, но и совершенные по молодости и горячности. Граф Шумилин никого не предавал и никого не убил, он благородный и порядочный человек. Поэтому у меня к тебе будет одна-единственная просьба…
– Аким Петрович… – Кутасов перешел на злой шепот, – вы видите, сколько тут солдат? И еще столько же снаружи. Этот щенок сказал – анонимный донос, показал мне твою… вашу фотографию, граф. – На Федора он старался не смотреть. – Вам не удастся бежать, – закончил он едва различимо.
– Я не о том хотел тебя просить, – Аким Петрович покачал головой. – Я хочу, чтобы их обвенчали.
– Он же преступник. Беглый каторжник!
– В первую очередь он благородный человек! – Аким Петрович стукнул тростью по полу. – И я хочу, чтобы моя внучка стала его женой перед Богом и перед людьми. Савва, – его голос смягчился, – поговори с ними, пусть они обождут.
Во взгляде Кутасова читалось сомнение, но довольно скоро оно сменилось решимостью. Не говоря ни слова, направился к офицеру. Их разговор был короткий, офицер колебался, но Кутасов умел убеждать. Он сделал знак батюшке, и тот, растерянно огладив бороду, неуверенно кивнул. Кутасов вернулся обратно, спросил у Айви:
– Ты тоже этого хочешь? Девочка, тебя сейчас обвенчают с покойником. Не будет ему больше с каторги дороги. И жизни у вас с ним никакой не будет. Никакой!
В ответ Айви часто-часто закивала, сложила ладони в молитвенном жесте, и Кутасов вздохнул:
– Эх, молодость – глупость. Батюшка, продолжайте!
Аким Петрович подошел к ним до того, как Федор с Айви ступили на белый рушник.
– Нужно снять браслет, – сказал чуть виновато. – Там он тебе не поможет, пусть побудет у меня, пока мы что-нибудь не придумаем.
Его слова обещали надежду, но Федор больше не верил в чудеса. Самый прекрасный день в его жизни обещал стать и самым ужасным. Молодой человек молча протянул руку. Аким Петрович просунул пальцы под браслет, потянул в разные стороны, размыкая его серебряные объятия. Вены на его висках вздулись, и Федор подумал, что без специального инструмента ничего не получится, браслет распался на две одинаковые половинки, которые Аким Петрович тут же спрятал в карман.
– Ты сейчас почувствуешь силу, – шепнул он. – Но не пытайся бежать. Всех тебе не одолеть. Дай срок, Федя. Только дай срок.
Их обвенчали быстро, в какой-то суетливой спешке. Больше времени заняло прощание. Аким Петрович обнял Федора по-родственному, ободряюще похлопал по плечу. Савва Кутасов молча кивнул, во взгляде его Федор видел все ту же смущенную растерянность. Август обнял бывшего помощника со злой порывистостью, оттолкнул на расстояние вытянутой руки, заглянул в глаза.
– Я присмотрю за ней, Федор Алексеевич, – пообещал он с неожиданной церемонностью. – Я сделаю для нее все, что будет в моих силах. – Сказал и, понурившись, отступил на шаг.
А Евдокия, невозмутимая Евдокия, разрыдалась на груди у Федора.
– Береги себя, Феденька, – сказала она, вытирая слезы. – Ты только себя сбереги, а мы тут уж как-нибудь…
Он не хотел, чтобы из-за него они жили как-нибудь, и в свалившемся на них горе винил только себя одного.
– И вы себя берегите, тетушка. – Он поцеловал Евдокию в мокрую от слез щеку. – И спасибо… за все.
В тот момент Федор еще не думал, какие проблемы могут быть у Евдокии, укрывавшей беглого преступника, давшей ему приют и свою фамилию. Он подумал об этом многим позже и, подумав, ужаснулся.
Прощание с Айви было самым мучительным. Они стояли, прижавшись друг к другу, и ее боль он чувствовал как свою. Эта боль была безмерной, она погасила свечи и прогнала зевак от окон церкви, она заставила смягчиться даже черствые сердца солдат, ни один из которых не решился помешать, оборвать их прощание.
– Ты мне приснишься? – спросил Федор, покрывая поцелуями бледное лицо Айви.
Она кивнула, сжала в кулачке медальон с ласточкой, единственную память, которая останется у нее, когда Федора уведут. В это мгновение Федор горько пожалел, что отдал браслет. Ему тоже нужна была память, что-нибудь вещественное, то, что можно подержать в руках, но ему оставили только сны. Если повезет. Если у Айви получится…
Из церкви он вышел уже не женихом, а каторжником, со скованными руками и ногами, зажмурился от яркого солнечного света, обернулся, взглядом прощаясь одновременно со всеми и со своим так и не случившимся счастьем. Конвой вел его вперед, сквозь притихшую, напуганную толпу, и он молча считал шаги, уводящие его все дальше и дальше от жены…
Айви пришла к нему той же ночью, упала в раскрытые ладони чернокрылой ласточкой, обвила руками, прижалась всем телом. Своей безумной страстью, той жадностью, с которой они отдавались друг другу, они, кажется, что-то нарушили в Нижнем мире. Он вдруг сделался каким-то зыбким и ненадежным, а луна, которая заглядывала в грот, и вовсе показалась им незнакомкой.
– Это потому, что ты от меня далеко, – шепнула Айви, ложась головой ему на плечо. – Мне очень тяжело, но я что-нибудь придумаю. Слышишь, Федя? Я обязательно что-нибудь придумаю.
Он знал, как это тяжело, но продолжал надеяться, что все еще можно исправить, что жизнь реальную им под силу заменить жизнью призрачной. Он почти забыл про Евдокию, вспомнил в самый последний момент.
– Айви, что будет с Евдокией?
– Она с нами на острове. Полиция за ней не приходила. Дедушка придумал, что сказать. Она ждала племянника, видела его в последний раз, когда он был еще ребенком, а пришел ты. Понимаешь? Когда ты постучался в ее дверь, она подумала, что ты – это он. Ошиблась, доверилась, а ты воспользовался… Феденька, прости, но по-другому никак. Дедушка сказал, что иначе Евдокию арестуют.
– Я все понимаю. – Он погладил Айви по серебряным волосам. – Я сделаю все, чтобы вас защитить.
– Спасибо. – Она поймала его ладонь, поднесла к губам. – Дедушка просил тебе передать, фальшивые документы тебе сделал Иван Гарист. Его уже нет в живых, убили ранней весной. Так что слов твоих он не опровергнет. Запомни, Федя. А станут спрашивать, где взял деньги на документы, скажи, что нашел золотой самородок у реки, когда по лесу скитался. Феденька… – Она всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, будто боялась напугать его своими слезами. – Федя, как же оно так все вышло? За что?
Он не знал, что ей ответить. Этот же вопрос он задавал себе много раз. О том, кто он есть на самом деле, знали только свои, самые родные, самые близкие. Так откуда же взялось то подметное письмо? Кто его написал?
Но зачем говорить об этом Айви? С Айви нужно говорить только о любви, о том, как становится теплее на душе от одной только мысли о ней, о том, что ее любовь дает ему силы бороться и надеяться, но отведенное им время вышло, Нижний мир вздрогнул и поблек…
– Я приду, Феденька. – Розовый ноготок Айви превратился в острый птичий коготь, и волосы стали похожи на перья. Они теряли серебро, наливались чернотой, делались жесткими и колкими. – А теперь уходи! – Она вскочила на ноги, взмахнула руками, превратившимися в крылья. – Не хочу, чтобы ты меня видел такой.
И он ушел, вынырнул из сна в явь и вытер скованными руками мокрое от слез лицо, чтобы встретить новый день с достоинством.
День превратился в череду одинаковых серых дней. Допросы, тюремная камера, снова допросы, этапирование. Он сделал все возможное, чтобы даже тень его вины не упала на тех, кто остался на Стражевом Камне, сказал все, как велел Аким Петрович. С мерзкой усмешкой он называл Евдокию недалекой провинциалкой, доверчивой дурой, впустившей в свой дом чужака, и в красках рассказывал о своих явных и вымышленных злодеяниях. Ему поверили. Не было у тюремщиков повода усомниться в его словах, злу у людей всегда больше доверия, чем добру.
Айви приходила в его сны еще три раза. Это были невыносимо короткие встречи в зябком, почти утратившем очертания Нижнем мире. Она сказала, что Евдокию допрашивали, но вскоре оставили в покое. Пожалуй, это единственное, что она сказала. Слишком много сил требовал от нее исчезающий Нижний мир. И сил этих едва хватало лишь на то, чтобы они просто соприкоснулись кончиками пальцев, почувствовали тепло друг друга.
В последний раз Айви пришла в ночь перед тем, как Федора отправили на каторгу в Сибирь. Ласточкой села на протянутую ладонь, посмотрела так, что стало больно не то что дышать, но и жить дальше. Вот такое у них получилось последнее прощание. Оно словно разделило жизнь Федора на то, что было до, и то, что стало после. «До» он бережно хранил в памяти, а «после» существовало само по себе. Его совершенно не волновали тяготы каторжной жизни, на голод и побои он смотрел равнодушно. Впрочем, бить Федора зареклись в тот день, когда он сломал своему обидчику, здоровенному тупому детине, руку. Сломал легко и даже не сразу понял, что сделал. Сила, которую больше не сдерживал браслет, выплескивалась волнами ярости. Его старались обходить стороной и преступники, и тюремщики. Любые наказания он переносил с непонятной и пугающей окружающих стойкостью.
Федор сам не понял, когда перестал чувствовать боль. Не в тот ли момент, когда, спустившись в Нижний мир, вместо Айви увидел два желтых огня. Утопленники и Желтоглазый стали теперь его ночными спутниками. И теперь Федор не знал, что страшнее: дни или ночи. Пожалуй, все-таки дни. С желтыми огнями и хороводом мертвецов он научился мириться довольно быстро и даже иногда пытался заговорить с Желтоглазым, выкрикивал ругательства и проклятия в черную пустоту пещеры. Мертвецы испуганно вздрагивали, замирали, пялясь на Федора пустыми глазницами, а его главный враг и единственный собеседник молчал. Это длилось бесконечно долго, из ночи в ночь – цепочка одинаковых, бессмысленно-мучительных снов, – и пришло время, когда Федор усомнился в своем душевном здоровье. Мысль о возможном сумасшествии его не напугала, а даже порадовала. Появилась надежда, что наступит такая ночь, когда он уснет и не увидит ничего, кроме самого заурядного кошмара.
Надежда оказалась пустой, ее унесло холодными сибирскими ветрами почти сразу же после рождения. А время, единственный по-настоящему значимый враг, утекало. Мгновения складывались в минуты, месяцы в годы. Федор ждал писем от Айви, но письма не приходили, и он всегда находил этому оправдание, гнал от себя дурные мысли.
Кажется, на втором году своего пребывания на каторге он едва не погиб. На валке леса попал под упавшую сосну, и косматая ветка, хлестнув его по лицу, застряла в глазнице.
Никто не верил, что Федор выживет, а он, проведя еще одну вечность в Нижнем мире, вынырнул обратно ослепшим на левый глаз, обезображенным, но все еще живым…
Это случилось на шестой год его каторжной жизни. Он уже потерял веру и надежду, оставив себе только воспоминания. Та весна выдалась холодной, затяжной, присвоившей себе множество людских жизней, которые на каторге давно уже никто не считал. Вместе с остальными каторжанами Федор брел на лесоповал по узкой, хлюпающей грязью не то широкой тропе, не то узкой дороге, когда рядом пристроился незнакомец. Незнакомец был высок и сутул, из-за низко надвинутой на глаза шапки лица его практически не было видно. Он семенил рядом мелкими шажками, но удивительным образом поспевал за Федором.
– Граф Шумилин? – Когда на запястье Федора сомкнулись сухие, но крепкие пальцы, первым порывом было ударить, размозжить покрытую косматой шапкой голову. Федор удержался в последний момент, ничего не ответил, посмотрел на назойливого незнакомца тяжелым взглядом. Обычно одного такого взгляда хватало, чтобы нелюдимого каторжника оставили в покое, но незнакомец оказался не из пугливых. Впервые за долгие месяцы в душе Федора шевельнулось что-то похожее на интерес. Он уже успел почти забыть, что когда-то был графом Шумилиным.
– Что вам угодно?
И говорил он в последний раз так давно, что не помнил, как звучит собственный голос.
– Мне угодно? – Незнакомец хмыкнул. – Хотелось бы сказать, что ничего, но однажды я дал слово, а в моем роду слово принято держать. – Он говорил очень тихо, но Федор все прекрасно слышал. – Так что можешь считать, что мне угодно вытащить тебя отсюда.
– Кто вы?
– Никто. – Незнакомец пожал плечами. – Я ветер. Но ты можешь называть меня Кайсы.
Ветер… Когда-то давным-давно кого-то тоже называли ветром… человека, обладавшего удивительной удачей.
– Вы отец Айви? – От осенившей его догадки Федор даже замедлил шаг.
– Не останавливайся, – прошипел Кайсы. – Иди и слушай. И башкой не верти. Я получил послание от человека, которому не могу отказать. Получил совсем недавно, но вижу – послание сильно запоздало. Хорошо, что вообще успел. Или не успел? – Из-под косматой волчьей шапки на Федора глянули черные глаза.
– Не знаю, – ответил он честно. – Это зависит от того, зачем вы меня искали.
– Я уже сказал зачем. – Кайсы раздраженно мотнул головой, и шапка снова сползла едва ли не до самого подбородка. – Аким Петрович пообещал тебе, а я пообещал ему, что приду на помощь, если понадобится. Я только не думал, что помогать придется чужаку. Но если моя дочь тебя выбрала… – Он пожал плечами.
– Что с Айви? – Сердце, которое, казалось, умерло давным-давно вместе с надеждой, очнулось, погнало кровь по венам. – Вы ее видели?
– Нет. – Кайсы покачал головой. – Послание от ее деда я получил лишь минувшей осенью. Очень давнее послание, если верить дате. И сразу взялся за дело. Мне понадобилось время, чтобы найти тебя и все подготовить.
– Что подготовить?
– Твой побег. Сегодня ночью ты сбежишь. Если будешь делать все так, как я велю, останешься жив и увидишь свою Айви. А если хочешь умереть, скажи мне прямо сейчас, чтобы я не тратил на тебя время. – Из рукава Кайсы выглянуло острое жало ножа. – Я убью тебя быстро, ты ничего не почувствуешь.
– Я хочу вернуться к своей жене.
– Раз хочешь, значит, вернешься. – В голосе Кайсы послышалось разочарование. Похоже, идея подарить Федору легкую смерть нравилась ему куда больше. – Этой ночью спать не ложись. Я приду за тобой, – сказал он и, замедлив шаг, растворился в лесной чаще.
Как удался побег и куда в это время смотрели охранники, так и осталось для Федора загадкой, но слово свое Кайсы сдержал. Как и обещал, он появился ночью, прямо перед нарами выткался из полуночной темноты, приложил палец к губам, поманил за собой. Они шли мимо спящих мертвецким сном каторжан и распластавшихся перед приоткрытой дверью охранников. Охранники лежали ничком у стола, и в слабом свете свечи было непонятно, живы они или нет.
– Спят, – сказал Кайсы шепотом. – Я стараюсь обходиться без лишней крови. Сонное зелье подмешал в самогон. И надежно, и вреда никакого, кроме головной боли поутру. Да ты не стой столбом, времени у нас мало. Хорошо, если тебя только утром хватятся. А рожа у тебя приметная, с такой далеко не уйдешь.
Они и не ушли далеко. Кайсы привел Федора в глухую таежную деревеньку.
– Староверы, – сказал он коротко, словно это все объясняло. – Отсидишься пока здесь, а там видно будет.
Их встретила немногословная старуха, которая строгостью характера и одежды напомнила Федору Евдокию. Кайсы называл ее бабой Груней и относился с подчеркнутым уважением. Сразу было видно, что этих двоих связывает не один день знакомства.
В стоящую на отшибе крепкую избу они постучались на рассвете.
– Оставляю его на тебя, – сказал Кайсы после короткого приветствия и растворился в серой мгле, ушел по каким-то своим неведомым делам.
Старуха смерила Федора долгим взглядом, сказала скрипучим голосом:
– Иди сразу в баню. Только вшей мне не хватало.
Федор молча побрел в направлении, которое она указала. Баня уже была протоплена.
– Одежу свою сними, но не жги, – велела старуха. – Я тебе там свежее положила. И отвар приготовила, ополоснешься, как помоешься. Лучше бы тебе, конечно, и бороду, и волосы сбрить, от вшей так-то оно надежнее, но Кайсы велел не трогать. Эй, ты меня хоть слышишь, сынок?
Это ее «сынок» прозвучало неожиданно ласково.
– Спасибо, баба Груня.
– Не меня благодари. Кайсы спасибо говори. Если уж он за что-то берется, то непременно своего добивается. Тебя как звать-то?
– Федором.
– Федя, значит. Ну, иди, Федя, мойся. Только не шибко долго, а то еще угоришь с непривычки. Давно небось не мылся по-людски.
– Давно. – Так давно, что уже и забыл, какое это наслаждение – горячая вода и настоящее мыло. Он долго сидел, вдыхая полной грудью жаркий, смолистый воздух, не веря до конца, что все это происходит на самом деле. А потом рука сама потянулась за замоченным в горячей воде дубовым веником. Он намыливал кожу, скреб ее обломанными ногтями, пытаясь стереть въевшуюся в нее грязь и вонь. И веником он себя хлестал до изнеможения, до красных рубцов на плечах и бедрах. А когда Федор вышел наконец из влажного жара в прохладу предбанника, его уже ждали чистая одежда и кувшин березового кваса. Кувшин Федор осушил одним махом. Сил на то, чтобы одеться, почти не осталось, накатила дрема. Пришлось себя заставлять.
Одежда оказалась ему велика, но это ровным счетом ничего не значило. Главное, что она была чистой, грубая льняная рубаха даже пахла чистотой. Одевшись, Федор вышел из бани. Снаружи уже окончательно рассвело, солнце заливало рыжим светом чистый двор и избу. В этот момент Федору показалось, что жизнь его пошла по второму витку, и вот прямо сейчас с радостным лаем ему под ноги бросится Рыжик, а одноглазый кот посмотрит на него со свойственным всем кошкам снисходительным презрением, а потом откроется дверь и на крыльцо выйдет Евдокия с пустым подойником.
Дверь открылась, только вышла не Евдокия, а баба Груня.
– Чего стоишь на ветру? В дом иди. Не хватало тебе еще простудиться.
Федор знал, что не простудится, что Нижний мир бережет его от хворей и, кажется, даже от смерти, но спорить не стал, послушно вошел вслед за хозяйкой в дом.
– Голодный небось? – спросила она, вытаскивая из печи чугунок.
А Федор не знал, что ей ответить. Вместе с болью он разучился чувствовать голод и вкуса еды тоже не ощущал. Баба Груня тем временем поставила чугунок на стол, налила в глубокую миску щей, и Федор почувствовал…
Сначала запах – упоительный, одуряющий мясной дух, а потом лютый голод, словно дремавший в нем все это время зверь неожиданно проснулся, почуяв запах добычи. Федор съел сначала одну миску, потом вторую, а когда в третий раз посмотрел на чугунок, баба Груня строго сказала:
– Хватит с тебя пока, Федя. Если съешь больше, потом будешь животом маяться.
– Не буду.
Она не слушала, она уже засовывала чугунок обратно в печь.
– В другой раз, сынок, мне же не жалко.
Он подумал, что до другого раза может и не дожить, умрет с голоду. А потом снова накатила дрема, та самая, что уже пыталась одолеть его в бане. Федор зевнул.
– Иди спать, – сказал баба Груня, убирая со стола. – Вон на печь полезай. Кайсы хорошо если к ночи вернется, еще успеешь выспаться.
Федор хотел спросить, куда ушел Кайсы, но не смог, сил хватило лишь на то, чтобы кое-как забраться на печь. Там он и уснул почти в ту же минуту, как голова коснулась свернутого валиком овчинного тулупа, и проспал без сновидений почти до вечера.
Кайсы пришел ближе к ночи, как и говорила баба Груня, сбросил на лавку старое пальто, сдернул с головы волчью шапку и устало вытянул перед собой длинные ноги.
– Умаялся, – пожаловался он старухе. – И есть хочу.
– Будет тебе еда. – Она уже хлопотала у печи. – Что слышно, Кайсы?
– Что слышно? – Он посмотрел на Федора. – Да вот каторжник один сбежал. Говорят, опасный преступник. Говорят, ищут его повсюду.
– А и пускай себе ищут, – махнула рукой баба Груня.
– Одежду его, как я и просил, не выбросили?
– В бане лежит. Я к ней и прикасаться-то не хочу. – Она накрывала на стол, и Федор снова почувствовал голод.
– И ты тоже садись, тебе отъедаться надо. Кожа да кости, а не мужик.
Федор сел за стол напротив Кайсы, который разглядывал гостя очень внимательно, не таясь. Сам он оказался совсем не таким, каким виделся. Исчезли сутулость и по-стариковски суетливые движения. Был он силен, еще довольно молод и, пожалуй, красив. Это от отца Айви достались высокие скулы и какая-то особая грация. Вот, пожалуй, и все, что было общего у отца и дочери.
– Что смотришь, граф? – усмехнулся Кайсы. – Сходство ищешь?
Федор молча кивнул.
– Не ищи. Айви в Соню пошла. В пеленках еще лежала, а уже было ясно, что красавицей вырастет. Ведь красавица она? – спросил он, и голос мужчины дрогнул.
– Красавица. – Федор улыбнулся. Оказывается, он не разучился улыбаться.
– А ты ее любишь больше жизни. – Кайсы не спрашивал, он утверждал. – И жизнь твоя без нее потеряла всякий смысл.
– Так и есть.
– Всегда так. Это у нас такое проклятье. – Кайсы помолчал, а потом сказал: – Или у них. – И, не давая Федору возможности возразить, продолжил: – Я тебя вытащу отсюда, но увидишь ты ее еще не скоро. Нужно время, чтобы все вышло по уму, а не как в прошлый раз. А чтобы по уму, тебе, Федя, придется умереть.
Он встал, сунул руку в карман, и Федор решил, что его спаситель выбрал-таки самый легкий путь. Мертвеца нет нужды сопровождать за Урал. Зверь, дремавший в Федоре, вдруг вскинулся и оскалился. И сам он, кажется, тоже оскалился, потому что Кайсы криво усмехнулся:
– Успокойся, парень. Вижу, готов уже мне в горло вцепиться. Понимаю, за что она тебя полюбила. Сам таким был.
Из кармана он достал не нож, а портняжный метр, с неожиданной ловкостью снял с Федора мерки, а потом долго изучал лицо, ощупывал заросшие щетиной щеки и наконец сказал:
– Хорошо, что с бородой. Под бородой не разобрать, какой шрам. Баба Груня, так где, говоришь, его одежа?
– В предбаннике, – отозвалась старуха.
– Одежу я заберу, пригодится. А для тебя, Федор, сейчас терпение – самое главное. Здесь тебя искать не станут, а если и станут, то баба Груня так тебя спрячет, что никто не найдет.
– Спрячу, – подтвердила старуха. – Да они сюда по топи не пойдут, побоятся.
– По топи? – переспросил Федор.
– А ты не понял? – усмехнулся Кайсы. – Не почувствовал, как по трясине шли, как земля под ногами хлюпала?
Что-то было такое ночью. Кажется, пружинило что-то под ногами, но Кайсы вел уверенно, а самому Федору, по большому счету, было все равно, куда и как идти.
– Староверы потому здесь деревню свою и основали, чтобы добраться до них было тяжело, чтобы оставили в покое.
Старуха кивнула, перекрестилась двумя перстами. Сделала она это без привычной людскому роду поспешности, с достоинством.
– Так что живи спокойно. Отъедайся, отсыпайся, набирайся сил, – продолжил Кайсы, – а мне предоставь разбираться, как твою новую жизнь устроить наилучшим образом. О многом Аким Петрович позаботился, но и мне работенки хватит. И не благодари. – Он похлопал Федора по плечу. Ладонь у отца Айви оказалась не только костлявой, но и тяжелой. – Я не ради тебя стараюсь, а ради дочки. Пришло время долги раздавать. Не люблю я в должниках ходить. Да ты и сам такой. Я в людях разбираюсь. Научился. И не спеши, не рвись. Отсидеться нам нужно, а там видно будет.
Отсиживались долго. Весна добралась до тайги, распушила кедровые лапы, пустила корни, зацвела первоцветом. Рвалась она и в Федорову душу, но он не пускал. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся поверить, что после стольких лет мытарств что-то еще может наладиться. Потерявшему веру тяжело к ней возвращаться. И поэтому Федор жил, как и советовал Кайсы, – терпеливо ждал. А чтобы ждать было не так мучительно, помогал бабе Груне.
Ему нравился тяжелый труд, такой, чтобы до седьмого пота, до изнеможения. Во время работы он ни о чем не думал, забывал самого себя. Бабе Груне приходилось едва ли не криком загонять его вечером домой. В порыве злости и жалости она называла Федора неразумным телком и грозилась отходить когда-нибудь хворостиной, если он снова забудет прийти на обед. Федор ничего не говорил, лишь улыбался чуть виновато. Не станешь же рассказывать милой старушке, что, загоняя себя работой до полубессознательного состояния, он втайне надеялся, что ночью забудется наконец самым обычным человеческим сном, что не придется больше смотреть в желтые равнодушные глаза. Федору казалось, что Желтоглазый что-то знает, что-то очень важное, касающееся Айви, но не расскажет, потому что Федоровы мучения для него в радость.
Кайсы пропадал надолго, в деревне появлялся редко и почти ничего не рассказывал о том, чем занимается. Да Федор и не задавал вопросов, знал, придет время, и Кайсы сам все расскажет.
Время пришло в начале июня. Кайсы, пропадавший особенно долго, вернулся на рассвете, той мутной порой, когда власть Желтоглазого во снах Федора была особенно сильна.
– Вставай, – сказал вместо приветствия.
И Федор как из глубокого омута вынырнул на поверхность реальности, яростно отбиваясь ногами не то от невидимых змеиных колец, не то от щупалец. Он рывком сел, уперся руками в колени, задышал часто, по-собачьи.
– Дурной сон? – спросил Кайсы без особого интереса или жалости.
– Обычный.
– Он тебе снится? – Кайсы приблизил узкое, породистое лицо, всмотрелся в глаза Федора, будто на их дне мог разглядеть остатки кошмара.
– Его глаза…
– А мне повезло. Он ни до меня, ни до Сони не добрался. Мало в ней было серебра.
– В Айви много.
– Знаю. Уже который год об этом думаю. О том, что оставил его с ним такую… с серебром.
– Так почему не вернулись? – Федор стер стекающий по лбу ручеек пота.
– Побоялся, что меня все это, – Кайсы сделал неопределенный жест рукой, – затянет, вот как тебя, что осяду я на Стражевом Камне. А я, Федор, ветер. Мне долго на одном месте нельзя. Только Соня могла меня удержать.
– Я один в Чернокаменск поеду? – спросил Федор.
– Со мной. – Кайсы мотнул головой. – Без меня тебе не добраться. Сегодня и пойдем, а то, смотрю, засиделся ты тут. Пора! Я все дела решил, все уладил. Давай, Федор, умывайся, одевайся да к столу выходи. За завтраком поговорим.
Несмотря на ранний час, баба Груня уже была на ногах, в печи жарко полыхал огонь, пахло жареным салом и яичницей. Завтракали молча, Кайсы заговорил только после второй чашки чаю:
– Звать тебя отныне Игнат Вишняков. Документы я тебе справил новые, лучше старых. Сейчас мы космы твои сострижем да бороду сделаем поинтеллигентнее, а то ты, Игнат, страшный, что тот леший.
– Сам же велел ему не стричься, – беззлобно проворчала от печи баба Груня.
– Велел, потому что не знал тогда еще достоверно, как ему нужно будет выглядеть. А теперь знаю.
– Меня больше не ищут? – спросил Федор.
– Нет. – Кайсы хитро усмехнулся. – Тебя уже нашли, Игнат. Выловили твое тело из реки третьего дня.
– Мое тело?..
– Ну, ясное дело, не твое, но в твоей одежде, на тебя похожее. Думаешь, кому-то интересно с покойником, столько дней на дне пролежавшем, разбираться? Раз похож и в одеже каторжной, значит, ты и есть. Все, закончился земной путь каторжника Федора Шумилина.
– А кто там?.. Чье тело? – Не хотел он свободы любой ценой.
– Бродяга. – Кайсы равнодушно пожал плечами. – Да ты не бойся, Игнат, никто его не убивал. Сам преставился. Мы с тобой потому так долго здесь отсиживались, что тело мне нужно было найти подходящее, чтобы и ростом, и цветом волос, и возрастом совпало. Нашел, как видишь.
– А глаз?
– А глаза рыбы выели, мил-человек. От лица там мало что осталось. Да ты не кривись, не кривись. Благодаря этому бродяге ты теперь свободный человек. Не граф, конечно, зато живой. Наелся? Так пойдем, буду в порядок тебя приводить.
С ножницами и бритвой Кайсы управлялся с ловкостью заправского брадобрея, и Федору вдруг подумалось, а есть ли вообще умения, которыми этот удивительный человек был бы обделен?
– Готово дело! – сказал наконец Кайсы и сунул в руки Федора осколок зеркала. – Полюбуйся!
Любоваться было нечем. Федор, уже несколько лет не видевший своего отражения, мужчину в зеркале не узнал. Это был незнакомец с потухшим взором, ранней сединой в волосах, болезненно худой, с безобразным шрамом через всю левую половину лица, скрыть который не могла даже борода. Федор смотрел на этого мрачного чужака с горечью и думал, а нужен ли он вот такой, покореженный, Айви, не испугается ли она, не оттолкнет ли.
– Она тебя выбрала, – послышался за спиной голос Кайсы. – А выбор такой женщины – это навсегда. Ты просто вернись живым, Игнат, а там вы уж как-нибудь решите, как жить дальше. Сообща решите.
Федор не успел ничего ответить, потому что Кайсы ушел, оставил его наедине с собственными мыслями и незнакомцем в зеркале.
Уходили из деревни так же, как и пришли, глухой ночью. Шли трясиной, чье мрачное присутствие Федор теперь ощущал в полной мере по зыбкой дрожи под ногами, по голодным всхлипам, по смрадному гнилому дыханию. Здесь, в трясине, тоже жила некая темная сила, не такая древняя, как Желтоглазый, но более осторожная, терпеливо дожидающаяся своего часа. Заблудившийся, измученный путник – вот ее добыча. Заманить, обмануть кажущейся незыблемостью, а потом легонько подтолкнуть к прикрытой травой бездне. Но с такими, как Кайсы и Федор, эта темная болотная сила не спешила связываться, наверное, почувствовала в них достойного противника, а не беспомощную жертву. А может, просто была недостаточно голодна. Но на прощание она все-таки позвала, коснулась Федорова плеча тонкой осиновой веткой. Он обернулся и увидел два мерцающих огня, только не желтых, а зеленых. Кайсы тоже оглянулся, и Федор не стал спрашивать, чем поманила его трясина. На мгновение его смуглое лицо проводника окаменело, а потом губы скривились в презрительной усмешке. Кайсы, так же, как и Федор, знал о существовании темных, чуждых человеку сил.
До Чернокаменска добирались долго. Пусть беглый каторжник Федор Шумилин и числился мертвым, но рисковать им не хотелось. Особенно сейчас, когда встреча с родными так близка. Передвигались большей частью ночами, днями отсыпались где придется: в чистом поле, зарывшись в стог прошлогоднего сена, в сараях, встречающихся по ходу деревень, временами, очень редко, в постоялых дворах. У Кайсы водились деньги, и, судя по всему, немалые, но он старался избегать ненужных трат, так что промышляли они охотой, мылись в реках и лесных ручьях и не отказывались от случайных заработков, если кому-то из крестьян была нужна помощь двух крепких мужчин. В отличие от Федора, мрачного и нелюдимого, Кайсы умел договариваться с людьми. Имелась и такая способность в длинном списке его талантов. Его обаяния хватало даже на то, чтобы случайные знакомые переставали с тревогой и опаской коситься на Федора, а через некоторое время, кажется, и вовсе забывали о его существовании. Федора это равнодушие вполне устраивало. Все его мысли были об Айви, об их скорой встрече. Каждая ночь, проведенная в пути, делала эту встречу все более долгожданной, все более реальной. А днем, укладываясь спать, он мечтал только об одном, о том, что Айви сможет дотянуться до него во сне.
И она услышала его невысказанные мольбы. Чем ближе был Чернокаменск, тем длиннее становились их переходы. Они шли уже не столько ночью, сколько днем.
– Тебе нужно привыкать к людям, – сказал Кайсы однажды, когда они сидели на привале. – Не им к тебе, Игнат, а тебе к ним. Они видят в тебе калеку, возможно, урода, но они тебя не боятся, скорее жалеют. Особенно бабы. Бабы, они всегда жалостливее.
Федор хотел сказать, что не нужна ему их жалость, но промолчал, зная, что на любое возражение у его спутника найдется аргумент.
– Не дичись, – продолжал Кайсы. – Забудь, что ты был графом. Забудь, что ты был каторжником. Думай о том, что тебя ждет. О своей новой жизни думай.
И Федор думал. Каждую свободную минуту думал. Вспоминал, какой была его Айви, представлял, какой стала за годы разлуки. И однажды ночью судьба смилостивилась…
…Он сидел на растрескавшемся черном валуне на дне Нижнего мира, с закрытыми глазами, чтобы не видеть нескончаемый хоровод из истлевших тел, когда его щеки коснулось что-то нежное, невесомое. И застывшее пространство всколыхнулось, словно от легкого сквозняка. Или от взмаха крыла пролетевшей рядом ласточки. Федор вскочил, раскрыл глаза, волчком закружился на месте, выискивая, высматривая свою Айви.
Ничего… Лишь стремительная тень на белом фоне вечно полной луны да крошечное перышко на раскрытой ладони.
Федор не плакал все эти годы потерь и лишений. Не плакал, когда гнил заживо в тюремной камере, когда от каторжного труда гудели натянутые, словно канаты, жилы. Когда сосновая ветка сделала его слепым на один глаз, он лишь равнодушно пожал плечами. А сейчас, глядя в черное ночное небо, он заплакал. Слезы катились по щекам, падали на мертвое озерное дно и с тихим шипением испарялись. Это были слезы облегчения, чувства, о существовании которого Федор почти забыл.
Он так и проснулся с лицом, мокрым от слез, со сжатой в кулак рукой. Чтобы разжать онемевшие пальцы, ему потребовалось время. Когда наконец у него получилось, он увидел на своей ладони перышко, черное ласточкино перышко – весточку от Айви. До Стражевого Камня оставалось два дня пути.
Шли без остановок, без передышки. Если бы не Кайсы, Федор бежал бы бегом, но проводник не позволил:
– Успеешь. Береги силы, Игнат.
Теперь он называл Федора исключительно Игнатом, и Федор почти привык к своему новому имени. Как привык он и к мысли, что скоро, очень скоро, окажется дома. Он и сам не понимал, когда Чернокаменск стал его домом, но так уж вышло: он спешил домой, к любимой женщине.
Наверное, надо было подумать о том, что отныне у него другая внешность, другое имя и совершенно другая жизнь, что от Федора Шумилина осталось одно только нутро, да и то было выжжено почти дотла, и ко всему этому нужно будет как-то приспосабливаться, перекраивать их общее с Айви будущее. Возможно, им придется уехать из Чернокаменска, не слишком далеко, так, чтобы сохранилась невидимая связь с озером. А может, ему придется всю оставшуюся жизнь прятаться на Стражевом Камне, если Айви не сможет жить без этой темной связи с Желтоглазым. Он был ко всему готов, вот только думать об этом здраво, планировать пока ничего не мог. В мыслях Федора был лишь его вчерашний сон, и с черным ласточкиным пером он не расставался ни на миг.
Федор и спать лег, сжимая перо в руке, надеясь, что оно станет его проводником в Нижнем мире. И, оказавшись на дне, больше не стал закрывать глаза, даже моргнуть лишний раз боялся, чтобы не пропустить появление Айви, но все равно пропустил.
Вечная ночь всколыхнулась, рассекаемая ласточкиным крылом. Мертвая пыль поднялась со дна, закружилась водоворотами, а утопленники замерли, остановив свой бесконечный хоровод, уставились невидящими глазницами на Федора. И он тоже не видел. Чувствовал ее присутствие, но не мог дотянуться, будто их миры разделяла незримая, но очень прочная преграда. Сквозь эту преграду свободно проходил мертвый ветер и свет вечно полной луны, даже перышко могло сквозь нее проникнуть, но душу она не пускала. Ни туда, ни обратно…
Невидимая ласточка металась вокруг, и мертвецы провожали ее полет равнодушными взглядами, а Федор протягивал перед собой руки, как слепец, оказавшийся в незнакомом месте.
– Айви! – От его крика вздрогнула земля под ногами и два желтых огня на мгновение погасли, будто Желтоглазый моргнул от неожиданности. – Айви, я иду к тебе! Где ты, Айви?!
В завывании мертвого ветра Федору почудился слабый вздох, совсем рядом, у левого плеча. Он обернулся, раскинув руки для объятий, но обнял пустоту. И это была такая мука – знать, что Айви где-то совсем рядом, и не иметь возможности ни увидеть, ни дотронуться до нее. Федор проснулся от собственного крика, вскинулся, упершись руками в землю.
– Плохой сон, Игнат? – Кайсы сидел у костра, точил нож.
– Айви. – Остатки сна сползли с его плеч душным одеялом, вспыхнули сотнями искр в костре и унеслись к прошитому звездами небу. – Я ее не вижу.
Федор знал, что спутник поймет его без лишних слов, ему не нужно объяснять про Нижний мир.
– Еще далеко, – произнес Кайсы успокаивающе и отложил нож. – Все будет, потерпи.
Раньше Федор терпел, не роптал и не проклинал судьбу, а сейчас, когда Айви так близко, терпение враз закончилось. Вместо него появился злой, почти нестерпимый зуд в затылке и осознание, что они теряют драгоценное время.
– Надо идти, – сказал Федор и, не дожидаясь Кайсы, пошагал в новорожденный рассвет.
Теперь они шли вообще без остановок, даже ели на ходу, но Кайсы больше не пытался останавливать своего спутника. Наверное, понимал тщетность этой затеи. И Федор с удивительной ясностью осознал, что, не задумываясь, убьет любого, кто станет у него на пути. Даже Кайсы.
Вскоре местность, по которой они шли, сделалась знакомой. Федору казалось, что он уже бывал здесь раньше, а когда они вышли к реке, стало очевидно – да, бывал! И если сейчас не останавливаться, не терять бесценные мгновения, то к полуночи они будут у Стражевого озера. Все, конец пути! Он увидит свою ласточку во плоти, надо только двигаться чуть быстрее.
Кайсы, который шел за Федором неотступно, не протестовал и не ворчал. Он был выносливый, может, даже выносливее Федора. Всю оставшуюся часть пути отец Айви молчал, вероятно, думал о своем или предавался воспоминаниям. Ему тоже было что вспомнить.
Когда густой лес начал редеть, Федор побежал. Измученному долгим переходом телу будто вернули силы. Он бежал, не видя ничего перед собой, ничего не слыша, не разбирая дороги. Его вело с каждым мгновением усиливающееся осознание, что его ждут, что еще чуть-чуть – и он окажется дома. Если понадобится, если на берегу не найдется лодки, он доберется до Стражевого Камня вплавь, потому что каждая секунда задержки причиняла боль, раздирала тело на части.
Лодки не оказалось, и Федор, не раздеваясь, шагнул в воду, любуясь отражением полной луны на ее поверхности. С луной было связано что-то очень важное, но он, зачарованный этой красотой, забыл. И лишь когда лунный диск начал стремительно наливаться желто-гнойным цветом, что-то шевельнулось в душе. Но Федору уже было все равно. Его так давно ждали… Он вернулся домой…
Крепкая рука схватила его за ворот рубахи, когда он уже собирался с головой уйти под воду, дернула вверх и назад, потащила прочь от желтой луны, которая вдруг раздвоилась и превратилась в два глаза. И остров, черная громадина в полночной темноте, сделался похож на голову желтоглазого великана, медленно всплывающего на поверхность со дна озера. Это было последнее, что увидел Федор перед тем, как на его затылок обрушился тяжелый удар и оба мира с булькающим звуком погрузились в черную бездну…
…Федор пришел в себя все от того же ставшего почти нестерпимого зуда в голове, попробовал сесть и не смог. Его руки и ноги были крепко накрепко связаны кожаными ремнями. Кайсы сидел у костра и снова точил нож.
– Очнулся? – спросил, всматриваясь Федору в лицо. – Как башка? Не сильно болит?
Голова не болела, но зуд и эта раскалывающая череп вибрация сводили с ума. Федор дернулся, зарычал:
– Развяжи меня!
– Это моя вина, Игнат. – Кайсы словно его и не слышал. – Я забыл, как оно здесь, в полную луну. И про то, что оберег твой сейчас у Акима Петровича, тоже забыл. А должен был помнить! – Он чуть повысил голос и хлопнул себя ладонью по лбу.
– Развяжи! – Федор не желал слушать ни про оберег, ни про Акима Петровича. Ему нужно было обратно на озеро, от этого зависела вся его жизнь.
– Не могу, Игнат. – Кайсы виновато улыбнулся. – Сегодня последняя ночь полнолуния, на озере опасно. Я и так шкурой рисковал, когда тебя из воды тащил. А тебе на озеро без оберега соваться вообще нельзя, ни в полную луну, ни в молодую. Слышишь ты меня, Игнат?
Федор не слышал. Нет, он слышал тихий, похожий на шелест опавшей листвы шепот прямо у себя в голове. И казалось, стоит сосредоточиться, и можно понять, что ему хотят сказать, кто хочет сказать. А пока нужно освободиться от пут. Любой ценой.
Кайсы со своим ножом сидел далеко, его с Федором разделял костер, а без помощи ножа из веревок не высвободиться. Вот только помощи ждать неоткуда, кругом враги, желающие ему, Федору, погибели. Все впустую…
Федор поднял лицо к бледной предрассветной луне и завыл по-волчьи. И собственная жизнь в это мгновение казалась ему волчьей, неприкаянной.
– Утром я отправлюсь на остров, – пробился к нему спокойный голос Кайсы. – Найду твой оберег, привезу тебе. Слышишь, Игнат? Тебе нужно лишь немного потерпеть. Скоро станет легче.
Легче не станет. Федор знал это наверняка. Облегчение, окончательное и бесповоротное, могло подарить ему лишь растворенное в озерной воде серебро. Кровь полоза… И шепот в голове обещал – да, так и будет, надо лишь избавиться от пут. Он же умный, он справится. И проснувшийся в Федоре зверь затаился, припал к земле, наблюдая за Кайсы, примеряясь к незащищенному горлу. Жизнь научила зверя терпению.
Но Кайсы и не думал засыпать, и на Федора он смотрел с точно такой же звериной настороженностью. Во взгляде его чуть раскосых глаз читались досада и жалость. Он встал на ноги, когда наползающий с озера предрассветный туман усыпал все вокруг мелким бисером росы. В каждой капле Федор чуял серебро, и это делало его мучения невыносимыми.
– Я сейчас уйду. – Кайсы приближался к нему осторожно, в любой момент готовый отскочить, проверил надежность узлов, удовлетворенно кивнул. – Тебе придется остаться в лесу до моего возвращения. Я понимаю, что это опасно, но и развязать тебя я тоже не могу. Огонь отпугнет зверей. – Он подбросил в костер еще веток. – Я вернусь так скоро, как только получится. Игнат, ты понимаешь, о чем я говорю?
Если бы он подошел поближе, если бы наклонился… но хитрый лис знал все звериные уловки и не желал рисковать. Ничего, пусть уходит, пусть оставит Федора наедине с самим собой, и он обязательно что-нибудь придумает, потому что только от него одного зависит, примет ли его озеро и тот, кто это озеро охраняет. Кайсы смерил пленника внимательным взглядом, покачал головой, но все равно ушел. Глядя в его прямую спину, Федор улыбался. Кайсы повезло, что он не видел эту похожую на оскал улыбку, иначе больше никогда в жизни не рискнул бы поворачиваться к связанному спиной.
Очень долго Федор лежал совсем недвижимо, он помнил, какой у Кайсы чуткий слух, и не хотел, чтобы тот, заподозрив неладное, вернулся. Для того, что он задумал, было необходимо одиночество.
Костер, оставленный Кайсы, горел ярко, сухие ветки в нем потрескивали и сыпали во все стороны рыжими искрами. К огню пришлось ползти, извиваясь, как уж, отталкиваясь от пружинящего дерна носками, помогая себе подбородком. От костра шел жар, и Федор замер, собираясь с духом. Нет, он не боялся предстоящей боли, но тело, глупое тело, боялось и не желало слушаться. Федор его заставил: сжал зубы, зажмурился и сунул связанные руки в огонь. В первое мгновение он ничего не почувствовал и испугался, что по неосторожности загасил костер, а потом голодное пламя лизнуло кожу…
Хорошо, что он выждал время, потому что выносить эту муку молча не было никаких сил. Человеческая плоть нравилась огню куда больше, чем сыромятная кожа ремня. Федор сначала зарычал, впиваясь зубами в смолистую сосновую ветку, а потом закричал.
Как же ему хотелось прекратить эту добровольную пытку, вытащить руки из огня, но голос в голове нашептывал – не смей, терпи! И Федор терпел из последних сил, моля Бога лишь о том, чтобы не потерять сознание от боли. Он не понял, когда прогорели ремни – только сейчас или давным-давно, просто на самой границе беспамятства почувствовал, что руки его свободны не только от кожи, но и от пут. Собрав остатки воли в кулак, Федор откатился от костра, сбил с рук пламя и, не в силах терпеть эту чудовищную боль, закрыл глаза.
Забвение было недолгим и почти не принесло передышки. Очнулся Федор все от той же боли. Ему осталось развязать лодыжки бесчувственными, сочащимися кровью пальцами… И он развязал. Воспользовался горящей палкой. Палку пришлось держать зубами, щурясь от жара и летящих в лицо искр. Но это уже была не та нестерпимая боль, с этим уже можно было мириться.
Федор не знал, сколько у него ушло времени, но, когда удалось освободиться окончательно, в лесу было уже совсем светло. Хотелось пить. И спать. И умереть прямо сейчас, чтобы больше ничего не чувствовать, не слышать настойчивый шепот в голове. Стараясь держать руки на весу, Федор встал, пошатнулся и едва не упал, но устоял и даже попытался улыбнуться пробивающемуся сквозь густые сосновые лапы солнцу. Он помнил, в какую сторону ушел Кайсы, но даже если бы и не помнил, то не ошибся бы, выбирая путь. Тот, кто поселился у него в голове, знал дорогу. И Федор шел, думая только о том, чтобы не свалиться, не упасть в самом конце пути, потому что ползти он уже не сможет. Он не знал, как далеко оттащил его от озера Кайсы, но надеялся, что не слишком. А потом сухой лесной воздух сделался влажным, потянуло свежестью, послышался едва различимый плеск.
К воде Федор вышел на негнущихся ногах и, почуяв растворенное в ней серебро, сорвался с места, попробовал бежать, но упал на черные камни. Вспыхнувшая в обожженных руках боль оглушила и, пережидая ее, Федор затаился, перестал дышать. От цели его отделяло всего несколько шагов, нужно было лишь решиться на последний рывок. Он лежал, прижавшись щекой к черной гальке и с равнодушной отстраненностью наблюдал, как озеро, словно гигантский спрут, тянет к нему свои щупальца, как проскальзывают между камней серебряные ручейки, пробираются все ближе, касаются окровавленных пальцев, забирают боль и возвращают утраченные силы. Он дошел…
Встать получилось сначала на колени и только потом на ноги. Озерная вода отхлынула, приглашая за собой, а шепот в голове исчез. Теперь ему не нужен был проводник. Он дошел.
Рассветное солнце купалось в туманной дымке. Лучи его дробились на тысячи серебряных осколков, вызывая на глазах слезы. Сквозь пелену слез и тумана Федор видел Стражевой Камень.
Остров изменился. На берегу его возвышалась еще недостроенная, но уже прекрасная черная башня, в зыбких очертаниях которой угадывался будущий маяк. И что-то шевельнулось в измученной душе Федора, что-то такое, что он не имел права забывать, но все равно забыл, и внутри сделалось нестерпимо горячо и больно. А потом озеро вздохнуло, как живое, выгнуло серебряную спину, выплеснулось на камни, увлекая Федора за собой. И он снова все забыл, зачерпнул розовую от крови воду, плеснул себе в лицо и пошел по хрупкой дорожке, которую специально для него мостило по озерной глади солнце. Вот он и пришел…
Сзади послышались голоса. Его звали по имени то Федором, то Игнатом, но те, кто остался позади, больше его не интересовали. Его уже давно ждали на озерном дне, он всех там знал.
Громкий звук был похож на выстрел. Та часть его, которая еще оставалась Федором, вздрогнула, замерла, прислушиваясь к рождающейся где-то под правой лопаткой боли. Он тоже замер, пытаясь не слушать какофонию голосов, которые заполнили голову, звали и требовали, чтобы он не останавливался, а шел к ним. Тело не слушалось, и поворачиваться пришлось очень медленно, всем корпусом, отмахиваясь кровоточащими руками от голосов и затянувшего небо красного тумана. Тот, кто посмел сделать ему больно, кто попытался его остановить, очень сильно пожалеет…
На берегу стояли двое, мужчина и женщина. Туман укрывал от Федора их лица, а солнце играло на прикладе ружья, которое держала в руках женщина. Федор сделал шаг, потом еще один. Отчего-то было тяжело дышать, но это не имело никакого значения. Он дотянется до этих двоих и убьет…
– Федя, – сказала женщина, вскинув ружье, и голос ее показался ему смутно знакомым, а налетевший вдруг ветер толкнул Федора в грудь, разметал кровавый туман, и перед тем, как упасть в воду, он увидел лица Кайсы и… Евдокии. – Прости меня, Феденька, – сказала Евдокия и сделала шаг ему навстречу…
Вода была ласковой, смывала кровь и боль, но, проваливаясь в небытие, Федор знал – озеро его не приняло. И в немигающем взгляде Желтоглазого читались досада и недоумение. А потом щеки коснулось что-то невесомое, как перышко, и Федор увидел, как высоко в небо, прямо к солнцу, взмывает острокрылая ласточка. Он все-таки дошел…
© Корсакова Т., 2016
© Гержедович Я.; обложка, 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
…Ласточка кружила в синем, ярком до рези в глазах небе, и следить за ее стремительным полетом было все труднее и труднее, но Федор не смел закрыть глаза, боялся, что чудо, подаренное ему на пороге смерти, исчезнет. Черный росчерк на синем холсте. Красиво. Жаль только, что дышать почти не получается от счастья. Или от боли… Неважно, важно, что он видит свою ласточку, пусть в небе, пусть не рядом с собой, но уж как вышло…
А небо сворачивалось, подчиняясь стремительному полету, закручивалось спиралью, наливалось сначала лиловым, а потом и черным. В этом черном Федор терял след своей ласточки, терял самого себя. И от бессилия, от дикой несправедливости этого сине-черного мира он закричал. Крик вырывался из горла толчками, марал синеву красным, глушил чужой, смутно знакомый голос…
– …Как же так вышло, Феденька?
Если бы он смог дотянуться до источника голоса, то убил бы. Порвал на мелкие кусочки, пустил по ветру, который вдруг налетел, подхватил бессильное тело на крылья, понес вверх, к небу, на черном холсте которого кто-то небрежной рукой рассыпал звезды и желтый, почти идеально круглый диск луны. Луна подмигнула Федору, как старому знакомцу, и сорвалась с неба, падая все ниже и ниже. Она летела, а он знал: пришел его конец – и вовсе не испугался, когда желтое вспыхнуло белым, а потом слилось с чернотой. Он больше не боялся смерти…
Смерть просачивалась в него серебряной озерной водой, прорастала сквозь него бурыми нитями водорослей, вгрызалась острыми камнями, перемалывала. На дно Нижнего мира Федор опустился, уже не чувствуя ни боли, ни собственного тела – призраком, одним из сотен мертвецов. Пришел его черед. Ну и пусть. Смерть – это всего лишь веха, а мертвое озерное дно – зал ожидания. Он будет ждать здесь свою ласточку. В своих снах она сможет спускаться к нему в Нижний мир, а когда придет ее час, они уйдут вместе. Или останутся здесь. Если вдвоем, то здесь не так уж и страшно. Вдвоем им вообще ничего не страшно. Он будет ждать хоть целую вечность. Пусть Айви, его ласточка, живет очень долго, до глубокой старости. Он не потянет ее за собой. Никогда!
– Никогда… – тихое эхо его мыслей – или не его? – прокатилось по растресканному озерному дну, ударило в висок. Больно, очень больно. – Никогда…
Желтые огни в пещере горели ярко и победно, а растревоженные мертвецы сбивались в похожие на рыбьи косяки стаи, вздрагивали, дробно пощелкивали костями, смотрели на Федора с немым укором. Или с жалостью?.. Ему не нужна жалость. Вечность на дне Нижнего мира в окружении мертвецов – не самое большое наказание за то, что он не сберег, не защитил, хотя и клялся.
– Никогда… – Желтые огни в пещере мигнули и погасли, и мертвецы, кажется, вздохнули с облегчением.
– Тебе меня не сломать! – закричал Федор, борясь с болью, сжимая виски руками и зажмуриваясь от невыносимой, осязаемой темноты, заполнившей Нижний мир. – Слышишь ты меня, змеиное отродье?!
Ему никто не ответил, но щеки́, опаленной мертвым течением Нижнего мира, что-то ласково и успокаивающе коснулось.
…Он не успел. В который уже раз упустил момент ее появления. Или ухода? В темноте не было никого, лишь издали тихий, смутно знакомый голос звал его по имени. Это не был голос Айви, а значит, не нужно отвечать. Остальные, из Верхнего мира, не имеют никакого значения. Пусть себе живут, лишь бы его не тревожили.
Но они тревожили! Закидывали на дно озера сети слов, тралили его пристанище криками и слезами, тянули к нему невидимые руки, мешали ждать. Федор злился, рвал сети, отбивался от чужих прикосновений, кричал от боли и ярости, а в горло вливалось что-то горькое и горячее, гасящее боль и крик, делающее мертвое тело снова тяжелым и осязаемым.
Потревоженный Нижний мир тоже злился. Его злость прорывалась из растрескавшейся земли дымными гейзерами, сочилась черной гнилой водой, заставляла мертвецов дергаться в неистовом сумасшедшем танце, ворочала остовы затонувших кораблей и неподъемные глыбы камней. А потом Нижний мир устал и от Федора, и от назойливого внимания живых. Нижний мир решил откупиться, выдернуть занозу из своего измученного людьми тела.
Черная вода прибывала стремительно, лизнув босые Федоровы пятки, она перебросилась на колени, а ладоням вдруг стало так больно, словно это была не вода вовсе, а кипящее масло. В этом водовороте он варился заживо, вместе с ошметками плоти теряя остатки разума. Снова умирал в мучениях. В который уже раз. И кричал от боли, молил о пощаде, потому что у человека, простого человека, не достанет сил вытерпеть такое. А он всего лишь человек.
– …Глупый человечек, – отозвался Нижний мир не то шепотом, не то шорохом и содрал с Федора остатки кожи, а потом плеснул мертвой озерной воды в горло. – Глупый и все еще живой…
…Он вскинулся, захлебываясь водой и собственным криком, отталкивая чужие назойливые руки, отбиваясь от всех миров скопом. Он хотел умереть, но кто-то решил за него.
– Голову держи… захлебнется же, сучий сын! И руку, руку! Повязки все посрывал! – Голос был мужской, сиплый от напряжения, знакомый. – Что ты удумала, женщина? Мы же утопим его сейчас!
– Или утопим, или вытащим! – Его собеседница говорила тихо, уверенно и Федоровы виски сжимала крепко, впивалась в кожу ногтями. – Ему теперь все едино, а я не знаю, как еще… Феденька, не блажи! Успокойся, родной! Возвращайся!
Держала ногтями, как крючьями, и голосом своим ласковым. А он не желал возвращаться. Или не знал как. Как ему в Верхнем мире без кожи, без души? Зачем?
– Больно ему.
Вода больше не лилась в горло, но дышать все равно получалось через раз.
– Сама вижу, что больно. А ты о чем думал, когда его вот такого в лесу одного бросил? О чем думал, я тебя спрашиваю?!
– О том, что, если бы не бросил, он бы уже давно мертвый был, и мы с тобой, возможно, тоже. А ты, женщина, разве не о том же думала, когда пулю в него всадила? Ведь сама, своими собственными белыми рученьками его чуть к праотцам не отправила. Держи его! Крепче держи, пока я ему все кости не переломал! И откуда в нем столько силищи-то…
– Знамо, откуда. Оттуда! И ты, Кайсы, знаешь… Молчи, не мешай мне, не отвлекай! Феденька, посмотри на меня! Это я, Евдокия!
Кайсы…
Евдокия…
Слова обретали смысл, обрастали плотью. Призраки из прошлого рвались к Федору, силясь превратиться в людей, которых он когда-то знал. Которые предали его, едва не убили! И он злился на них, но это была обычная, лишенная ядовитой горечи злость. Жизнь состоит из предательств. За редким исключением. Кайсы и Евдокию Федор считал исключением. До тех пор, пока Евдокия не попыталась его убить.
– За что… тетушка? – Собственный голос показался чужим, больше похожим на птичий клекот, чем на человеческую речь, но она его поняла.
– Феденька… – Когти-крючья разжались, отпуская, а щек коснулись так и вовсе ласково, осторожно. – Вернулся…
– Получилось. – В голосе Кайсы не было ни радости, ни облегчения. Кайсы завсегда мертвецов считал более бесхлопотными и сговорчивыми. Федор помнил.
А еще помнил он отсветы утреннего солнца на прикладе ружья и напряженное лицо Евдокии в прорехе кровавого тумана, помнил, как она щурила правый глаз, прицеливаясь в него. Помнил выстрел и боль. И шепот, раздирающий голову на части, толкающий его, уже почти мертвого, сначала вперед, чтобы убить, а потом назад, чтобы умереть самому. Не получилось ни убить, ни умереть… А Кайсы говорит, получилось.
– Я не хотела, Феденька. Прости меня, ради бога. – Евдокия гладила его по щекам, отчего-то мокрым, перебирала волосы. – Но по-другому никак нельзя было.
По-другому нельзя. Сколько раз за свою такую недолгую жизнь он это слышал? Сколько раз верил, что ничего не изменить, не исправить? Он уже и со счету сбился.
– Посмотри на меня, Федя. Посмотри. – В голосе Евдокии – горечь вины пополам с мольбой и надеждой. – Ты только глаза открой…
Глаза… Одного глаза у него нет. Да и самого Федора, урожденного графа Шумилина, государственного преступника, беглого каторжника, больше нет. А кто есть? Какое у него нынче имя? Как его теперь станет называть Айви?
Айви! С именем этим к нему вдруг разом вернулось все: и надежда, и силы, и желание жить дальше.
– Где Айви, тетушка?
И глаз он открыл, но тут же зажмурился от нестерпимо яркого света звезд. Звезды лежали на черном бархате ночного неба, драгоценным ожерельем обрамляли ущербный, почти истаявший уже серп луны. Ущербный… А ведь всего-то мгновение назад луна была полной, громкой, требовательной. Луна шептала, и он, Федор, шел вперед, повинуясь этому шепоту. Хотел убивать. Сам хотел умереть. Безумец! Вот только безумец ли?
Пальцы грызла злая, дергающаяся боль, но Федор сумел дотянуться до обожженного запястья, а нащупал холодную гладь браслета. Кайсы обещал принести оберег. Принес и даже надел прямо на обожженную, кровоточащую плоть, и теперь браслет, кажется, окончательно стал его, Федора, частью.
– Все хорошо, – шептала Евдокия, – теперь все у нас будет хорошо.
Ему хотелось верить, но что-то не давало сдаться в плен ласковым обещаниям. А беспощадный колючий свет звезд прорывался даже сквозь сомкнутые веки, и Федор открыл глаза и не позволил себе их закрыть.
Он лежал у самого берега Стражевого озера, почти полностью погруженный в холодную воду, мокрый, дрожащий, не чувствующий ничего, кроме усталости и боли. Кайсы с Евдокией тоже были насквозь мокрые, по их измученным лицам стекали капли то ли слез, то ли пота, то ли и вовсе озерной воды. А его спасители смотрели на него сверху вниз. Кайсы чуть удивленно, словно не чаял, что Федор вырвется из плена Желтоглазого и собственного безумия. А Евдокия… Во взгляде Евдокии было много чего: и безмерное облегчение, и боль, и жалость, и что-то неуловимое. Вот этого неуловимого Федор боялся больше всего. И Айви не было…
– Где моя жена? – Он попытался сесть, упершись ладонями в черную гальку озерного дна, и тут же взвыл от боли в обожженных руках и простреленной груди. Евдокия в него стреляла, а теперь… что она пытается сделать с ним теперь? Спасти? Обмануть?
Кому верить, если от самого близкого, самого родного можно получить пулю в грудь, если любимая женщина не спешит к нему на встречу?.. Кому?! И нужно ли вообще верить?
– Лежи, Федя! – Тон Евдокии снова сделался жестким, как когда-то давным-давно. – Сейчас отпустит, ты только потерпи. И вот, выпей. – Она поднесла к его губам флягу, свободной рукой сжала голову так, что не вырваться, не высвободиться, велела: – Пей! Не заставляй меня силой вливать.
Он выпил. Не было у него сил бороться с этой непостижимой женщиной. Сил не оставалось даже на то, чтобы дышать. Каждый вдох отдавался болью и клекотом в груди, вырывался кашлем.
– Где Айви? Аким Петрович? – Язык заплетался, горечь от зелья Евдокии делала его неповоротливым, а слова едва слышимыми.
– Расскажу. – Евдокия убрала флягу, в глаза Федору она больше не смотрела, только по голове погладила ласково, как маленького. – Все будет, Федя, ты только отдохни, наберись сил. Кайсы, помоги же мне! За ноги его придержи, а я за плечи. Да не тяни, не тяни!
Его подхватили, вытащили из воды, и боль в руках, чуть утихшая, снова заворочалась, впиваясь острыми зубами в плоть. А звезды над головой закружились вокруг ущербной луны, замигали, чтобы через мгновение погаснуть. И вслед за ними сознание тоже угасло…
Федор очнулся от боли, а еще от голода. Боль и голод, как два зверя, терзали его измученное тело, рвали на части, вытаскивали из благословенного забытья. Пожалуй, голод был сильнее. Федор открыл глаза, осмотрелся. Он не узнавал это место, не был здесь никогда раньше. Над головой его с низкого бревенчатого потолка свисали пучки сушеной травы. Стоило только руку протянуть, и он бы коснулся хрупких мертвых стеблей. Федор протянул. Рука была замотана по самый локоть, на белой ткани некрасивыми бурыми пятнами проступала сукровица и еще что-то желтое, совсем уж отвратительное на вид. Со второй рукой дела обстояли точно так же, разве только под повязками выделялся браслет.
Мужчина лежал на невысоком, сколоченном из досок лежаке, на тюфяке, от которого остро пахло свежескошенным сеном, в комнатушке небольшой и темной, в которой, кроме лежака, помещался только стол с тремя табуретами и печь. Свет проникал сквозь небольшое, засиженное мухами оконце. Тяжелая с виду дверь была прикрыта, но тихо скрипнула петлями, стоило только Федору остановить на ней взгляд. В комнатушку, низко наклонившись, чтобы не удариться о притолоку головой, вошел Кайсы, швырнул на стол освежеванного зайца, стащил с головы волчью шапку и только потом посмотрел на Федора.
– Очухался? – спросил он мрачно, так, что стало очевидно, что факту этому Кайсы совсем не рад.
– Очухался, кажется. – В горле пересохло, и слова царапали нёбо. – Дайте пить.
Кайсы зачерпнул из ведра ковш воды, поднес к губам Федора.
Он пил жадно и боялся, что не напьется никогда, не погасит этот сжигающий нутро огонь. Он готов был выпить все ведро, но Кайсы не дал.
– Хватит, – сказал он. – Сейчас зайчатину будем есть. – Есть хочешь?
Федор кивнул, с тоской посмотрел на лежащую на столе тушку. Сколько еще ждать этой зайчатины?
– Готовый заяц есть. – Кайсы прочел его мысли. – Евдокия сварила.
В два шага он оказался у печи, отодвинул заслонку, вытащил чугунок. Федор сглотнул, прикрыл глаза, стыдясь этой своей слабости, утробы своей ненасытной. Когда-то давно с ним уже было такое и сейчас вот повторяется.
– Кайсы! – позвал он, не открывая глаз, – когда придет Айви?
Она уже давно должна была прийти. Или приходила, увидела его вот таким… убогим и… все? Что ж, если так, он поймет, переживет как-нибудь. Кому нужен урод, да еще и калека? Сердце сжалось, и горло тоже, а пальцы вцепились в стеганое одеяло, которым он был укрыт, и бурые пятна на повязках начали наливаться алым.
Кайсы, несносный человек, ничего не ответил. Он налил бульона из крольчатины в большую глиняную миску, туда же положил кусок мяса, отломил от каравая большой ломоть и присел на край лежака.
– Сначала ешь, – велел таким тоном, что сразу стало ясно, что ответа от него не дождаться. – Ты очень долго в Нижнем мире пробыл. Мы уже и не чаяли, что вернешься. После каторги толще был, чем сейчас. Так что ешь, вечером будем разговоры разговаривать.
И Федор ел, торопливо, обжигаясь и фыркая совершенно по-звериному, расплескивая бульон, пытаясь приноровиться к неспешным движениям Кайсы. Кайсы кормил его с ложки, как маленького, и куском не слишком чистой ветоши утирал скатывающиеся по подбородку жирные капли. Лицо мужчины было отрешенным и невозмутимым, как в те моменты, когда он точил свой любимый нож. На Федора он не смотрел. А Федор, к своему стыду, почти сразу же после обеда снова уснул. Кажется, только смежил веки, и тут же провалился в черноту, из которой вынырнул, лишь когда за окном совсем стемнело.
На сей раз в комнатушке были люди. Евдокия в низко надвинутом на глаза платке, перепоясанная фартуком, хлопотала у печи, от которой волнами шло тепло. Кайсы стоял тут же, прижавшись широкой спиной к горячему печному боку, и точил нож. А за столом у окошка сидел Август. За минувшие годы он почти не изменился, разве что похудел да кудрей вокруг лысеющей макушки поубавилось. И рубаха на нем была чистая, аккуратная, с затейливой вышивкой по вороту. Пробуждение Федора Август заметил первым, вскочил с места с такой стремительностью, что едва не опрокинул табурет.
– Федор! – сказал одновременно радостным и каким-то неискренним тоном. – Федя…
– Мастер Берг. – Он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. И сесть в кровати тоже не получилось, не хватило сил на такую малость.
– Ты лежи, Федя, лежи! – Август подошел сам, хотел было обнять, но, глянув на перевязанную Федорову грудь, растерянно спрятал пухлые руки за спину. Он и сам казался растерянным, напуганным. Он давешнего куража не осталось и следа. – Как же я рад тебя видеть!
Рад ли? По глазам и не скажешь. Бегают, на Федора не смотрят, и на мясистом, утратившем привычный лиловый оттенок носу повисла капля пота. Нервничает? Или боится? Кого? Его, Федора? А что теперь бояться, когда его хворостиной можно перешибить? Да и за что бояться? Никому из присутствующих он зла не желает. Даже Евдокии, которая пыталась его убить, а уж Августу и подавно.
– И я рад, Август Адамович, что свиделись. – Все-таки он улыбнулся. Вот только улыбка, видно, получилась не очень, потому что Август поежился и попятился. Кем же Федор стал за эти годы, в какое чудовище превратился, если самые близкие люди его боятся?
– Август, не трогай его, пусть сначала поест. – Евдокия с полной миской чего-то дымящегося, вкусно пахнущего уселась на табурет перед лежаком, велела: – Ешь, Федя!
– Игнат, – поправил Кайсы мрачно. – Нет больше Феди, а есть Игнат Вишняков. Привыкайте, если не хотите, чтобы его обратно на каторгу спровадили или и вовсе пристрелили как бешеного пса, без разбирательств. Игнат он отныне.
– Хорошо, – Евдокия кивнула и велела строго: – Ешь, Игнат.
– Айви? – Не мог он есть, не узнав правды.
– Потом. – Евдокия мотнула головой. – Сначала ешь, а потом мы тебе все расскажем, все по порядку. Мы здесь для того и собрались, чтобы тебя не мучить, Фе… – она осеклась и закончила: – Игнат.
И Федор ел, потому что снова выяснилось, что голод его терзает не человеческий, а звериный. Съел все, что дала ему Евдокия, а потом посмотрел на безучастного Кайсы, сказал: – Мне бы во двор…
– Нечего тебе на двор, вот тут ведро есть, Игнат. – Евдокия говорила ласково, успокаивающе. – А мы выйдем.
– Я сам выйду. – От стыда и собственного бессилия кровь прилила к лицу и дышать снова стало тяжело.
– Сам так сам. – Кайсы отлепился от печного бока, подошел к лежаку. – Давай помогу.
И помог, подхватил беспомощного Федора под мышки, стащил с лежака, погодил немного, дожидаясь, пока тот упрется босыми пятками в земляной пол, а потом сказал:
– Ну, вперед!
Шли медленно. Каждый шаг давался Федору с неимоверным усилием, если бы не стыд пополам с болью, он бы, пожалуй, не дошел. Но он дошел. Снаружи была ночь или поздний вечер. Низко, прямо над вершинами подступающих к дому косматых сосен, висела нарождающаяся луна, и звезды казались особенно крупными, яркими.
– Где мы? – спросил он, опираясь плечом на шершавый сосновый ствол.
– Евдокии покойного мужа охотничий домик. Он охотником был знатным. – В голосе Кайсы послышалось уважение. Отец Айви был знатным охотником, чем и гордился. – В городе тебе сейчас оставаться опасно, вот и решили спрятать тут, пока на ноги окончательно не станешь. Чего смотришь? Думаешь, если сейчас еле стоишь, то и дальше так будет? Не будет, Игнат, браслет на тебе, а сила его в тебе. Сейчас, когда Евдокия тебя из Нижнего мира выдернула, дело веселее пойдет. Опомниться не успеешь, как оклемаешься. Это я тебе обещаю.
– А что еще вы мне обещаете? – Федор оттолкнулся от дерева, сделал шаг и упал, но не застонал, сжал зубы с такой силой, что и воздух сквозь них проходил с трудом, не то что слова. – О чем вы все молчите? Что происходит?
– Расскажем. – Кайсы поднял его за шкирку, как кутенка, и, не слушая возражений, перекинул через плечо. – Нагулялся, хватит на сегодня.
Дверь, ведущую в охотничий домик, он распахнул пинком, Федора положил, почти швырнул, обратно на лежак, отошел к печи и снова достал свой нож. Воцарилось молчание, такое тягостное, что от него зазвенело в ушах. И голос Федора в этой гробовой тишине прозвучал громко, как ружейный выстрел:
– Где Айви?!
Кайсы вздрогнул, и лезвие ножа прочертило на ладони кровавую полосу. Август с Евдокией переглянулись.
– Она не хочет меня видеть таким? Страшится?
– Феденька, – прошептала Евдокия, и Кайсы ее не поправил, лишь отер окровавленную руку о штаны. – Феденька, многое случилось, пока тебя не было.
Он уже понял, что случилось многое, увидел в их глазах, во взглядах растерянно-виноватых. Теперь он хотел знать правду, хотел знать, бросила ли его Айви.
– Федя, – Евдокия присела перед ним, попыталась погладить по волосам, но он дернулся, стряхивая ее руку. – Я не знаю, как…
– Скажи ему правду, – подал голос Кайсы. – Он не такой хиляк, каким кажется.
Вот только сам Кайсы в этот момент вдруг показался Федору стариком, едва ли не старше Акима Петровича. Поблекла его лихая, дикая красота, а взгляд, который он вперил в Федора, сделался тусклым, неживым, и Федор перестал дышать, а обожженные руки враз сковало не болью, а нестерпимым холодом.
– Айви больше нет, – сказал Кайсы, и щека его дернулась.
– Как… нет? – Он не желал такое слышать и понимать отказывался.
– Нет. Из этого мира моя дочь ушла. Уже давно, больше пяти лет назад. – Его зрачки сощурились, сделались по-кошачьи узкими. И сам он в этот момент был похож на кота, дикого лесного хищника, смертельно опасного. – А ты ведь ничего не почувствовал? – Тонкие губы Кайсы скривились в горькой улыбке. – Не почувствовал ее муку за своими страданиями? Вот и я не почувствовал… И кто мы с тобой после этого? Имеем ли право называться отцом и мужем?
– Нет! – Федор замотал головой. Кайсы не понимал, говорил не то, потому что не знал, что Федор видел Айви в Нижнем мире. Пусть не человеком, а ласточкой, но видел! И перышко она ему подарила.
Перышко… стало вдруг очень важно найти его, вернуть себе, сжать в руке, почувствовать его шелковую прохладу.
– Где оно? – Федор уже не говорил, он кричал, и от крика его вздрагивал огонек стоящей на столе свечи.
– Что, Феденька? – спросила Евдокия.
– Перышко. В моих вещах… было. Кайсы, где мои вещи?
– Все здесь. – Евдокия суетливо достала из-под лежака его котомку, и Федор, не обращая внимания на боль в пальцах, принялся искать в ней то единственное, что имело для него значение. Нашел, сжал в ладони, прижал к щеке, успокаиваясь от этого ласкового прикосновения. Они просто не знают, не понимают, что его ласточка жива!
– Ты ее видел? – спросила Евдокия шепотом, и взгляд ее сделался еще более страдальческим, чем был до того. – Видел в Нижнем мире?
Он кивнул, не в силах сказать больше ни слова.
– Человеком? – А теперь в голосе Евдокии слышалась надежда, и в Федоровы руки она вцепилась, не опасаясь причинить ему боль. – Феденька, ты видел ее человеком? Разговаривал с ней?
– Нет. – Холод, сковавший тело, прошел, переплавился в уверенность, что случилось что-то непоправимое, что-то такое, с чем ему никогда не справиться. – Я не видел ее человеком и не разговаривал. Но я ее чувствовал! – Он снова сорвался на крик. – Она касалась меня крылом. Она подарила мне вот это! – Он разжал пальцы, чтобы все увидели лежащее на окровавленных бинтах ласточкино перо. – Смотрите! Видите? А вы говорите мне, что ее нет…
– В этом мире нет. – Кайсы сунул нож за голенище сапога. Лицо его сделалось привычно невозмутимым. – И в Нижнем, стало быть, тоже нет.
– Как такое может быть? Где она тогда? – Разговор этот был дикий, неправильный, и Федору начало казаться, что он сошел с ума. Пусть бы так, пусть он лишился остатков разума, только бы Айви оказалась жива.
– Она потерялась, – сказал Кайсы. – Потерялась между мирами…
– Хватит! – Федор сжал виски руками. – Вы все говорите какой-то бред! Позовите Акима Петровича, только ему одному я поверю.
– Федя… – Молчавший все это время Август сглотнул, кадык его дернулся на исхудавшей, покрытой сизой щетиной шее. – Федя, и Акима Петровича больше с нами нет. Ты только не кричи, не мечись. Ты послушай нас, Федя. Исповедь мою послушай. Это ведь из-за меня все…
Он снова замолчал, сник, уронив уже полностью покрытое испариной лицо в ладони.
– Август, не надо, – попросила Евдокия, но как-то несмело, неуверенно. – Не сейчас.
– Сейчас. – Он отнял руки от лица, перевел воспаленный взгляд с Евдокии на Федора. – Сколько лет я с этим живу, Дуня? Сколько ждал, чтобы покаяться? Я расскажу! Хуже, чем есть, ему уже не станет, что может быть страшнее, Дуня?..
Они разговаривали, эти двое, а Федор снова ничего не понимал. Происходящее казалось ему ирреальным, словно Нижний мир выплеснул свои темные воды и отравил, заразил безумием всех присутствующих.
– Федя, ты слышишь меня? – Август стал перед его лежаком на колени. Теперь его лицо было совсем близко. Федор мог видеть каждую морщинку, каждое пятнышко на нездоровой, ноздреватой коже архитектора. – Федя, послушай.
– Я слушаю, – сказал он и отвернулся, чтобы не видеть ничего вокруг, не поддаваться всеобщему сумасшествию.
– Это я во всем виноват, – снова повторил Август и, коснувшись Федорова плеча, тут же испуганно отдернул руку.
– В том, что Айви больше нет? – Все-таки он посмотрел. Открыл глаза, вперил немигающий взгляд в побледневшего Берга. – В этом вы виноваты?
– И в этом, наверное, тоже. – Август беспомощно посмотрел на Евдокию, и та кивнула головой, то ли подбадривая, то ли осуждая. – В том, что тебя арестовали, моя вина. Это мой язык проклятущий…
– Погодите! – Федор прижал ласточкино перо к щеке. – Вы одно мне скажите, ее тело… могилка есть?
– Нет, – вместо Августа заговорила Евдокия. – Нету могилки, Федя.
– Значит, она жива! – Уверенность, поселившаяся вдруг в Федоровой душе, придала ему сил. Ну и что, что уверенность эта была сродни безумию!
Август с Евдокией переглянулись, и женщина украдкой смахнула слезу.
– Ты должен нас выслушать, – сказала она наконец. – Узнать все перед тем, как что-то решать.
– Перед тем, как возненавидишь, – пробормотал Август.
Федор их уже ненавидел. За то, что они терзали его недомолвками, за то, что обманывали и пытались убедить, что Айви мертва. Ненавидел и любил одновременно.
– На тебя донес Злотников, – сказал Август и выдохнул.
Злотников… У Федора было время подумать, порассуждать над тем, кто же порушил их с Айви будущее, кому чужое счастье было не в радость. По всему выходило, что Сергею Злотникову, но как? Откуда тому было знать, кем являлся Федор на самом деле?
– А Злотникову рассказала Анфиса. Ты помнишь Анфису, Федя?
Пышное тело, румянец на всю щеку, ямочки… Анфиса любила Августа, а Август любил Евдокию… Вот такой у них получался треугольник. Можно ли ради любви пойти на подлость? Можно. Отомстить сразу и бывшему любовнику, и сопернице. Ведь у Евдокии непременно должны были возникнуть проблемы за укрывательство беглого каторжника. Очень большие проблемы. Но как? Откуда Анфисе было знать то, о чем не знал даже Август?
Наверное, Федор спросил это вслух, потому что Август сказал:
– Я знал. С той самой нашей зимней поездки на Стражевой Камень. Помнишь, когда метель, когда закружило нас с тобой? Я тогда хворый на печи лежал, а вы с Акимом Петровичем разговаривали. Вы думали, я в беспамятстве, а я многое слышал. Не все понял, но запомнил. Память у меня всегда хорошей была.
– И вы рассказали Анфисе? Зачем?
– Не нарочно, Федя. – Август прижал обе ладони к груди. – Спьяну. Я же пил тогда. Да ты и сам знаешь, как я пил.
«Пьяный старатель – болтливый старатель», – пришло вдруг на память, а стоящий у печи Кайсы внимательно посмотрел на него исподлобья.
– Так и есть. – Август кивнул. – Даже не помню, когда мог рассказать, но рассказал. Анфиса мне потом сама призналась, аккурат в день нашего с Дуней венчания. – Он виновато посмотрел на окаменевшую Евдокию. – Сказала, это вам, Август Адамович, мой свадебный подарок, чтобы жили вы с этим и сами себя ненавидели… Я и ненавижу, – заговорил он после долгого молчания. – Не было дня, Федя, чтобы я себя, язык свой без костей не ненавидел.
– Он не пьет с тех пор, – заметила Евдокия, словно таким вот нехитрым способом пыталась оправдать предательство. Да и предательство ли? Август такой, какой есть. И всегда таким был – пьяницей и балаболом. А то, что не сберег чужую тайну, так с него молчания никто и не требовал. Но если бы он тогда промолчал, вышло бы сейчас все по-другому? Федору очень хотелось верить, что да, но где-то глубоко в душе он знал: их с Айви счастье не могло длиться долго. Слишком уж ярким оно было, слишком уж кололо людям глаза. Злотников нашел бы способ…
– Я не прошу у тебя прощения, Федя.
Август не смотрел на него, разглядывал свои сложенные на коленях руки, а подошедшая Евдокия положила ладонь ему на плечо, успокаивая и поддерживая. Жена… Августу повезло, у него есть жена. А Федорова пропала, заблудилась между мирами, и никто не хочет рассказать ему, как это произошло. Тянут время, каются. А времени мало, ему нужно отправляться на поиски…
– Где Айви? – снова повторил он, отмахиваясь от ненужных извинений. – Что с ней стало? Где мне ее искать?
– Федя, ты не готов, – вдруг произнесла Евдокия неожиданно твердо. – Ты не отдаешь себе отчет в том, что происходит. Ты не понимаешь, а мы пытаемся тебе объяснить.
– У меня мало времени, моя жена пропала. – Евдокию в этот момент он почти ненавидел за это ее упрямство, за нежелание слушать. – Мне нужно что-то делать.
– И ты сделаешь. – Женщина бросила беспомощный взгляд на Кайсы, словно ища у него поддержки, но тот лишь равнодушно пожал плечами. И какой он после всего этого отец? Да и отец ли, если ушел, бросил единственную дочь еще в младенчестве? – Но сначала ты должен узнать всю правду.
– Ее нет уже почти пять лет, – снова заговорил отец Айви. – И лишние несколько часов ничего не изменят. Твоя жена пропала, Игнат. И ты, тот, кто обещал любить ее и защищать, ничего не сделал. Так же, как и я.
Это была правда. Такая страшная правда, от которой хотелось выть волком и рвать глотки. Правда толкнула Федора вперед, к Кайсы, чтобы заставить того замолчать. Если получится дотянуться, то навсегда…
У него не получилось. С тихим, каким-то бабьим оханьем на него навалился Август, вдавил в тюфяк всем своим немалым весом, зашептал на ухо:
– Не надо, Федя. Ему тоже больно, он просто не может по-другому. Он не виноват. И ты не виноват.
Дышать было нечем, то ли от веса Августа, то ли от душившей его ярости, и Федор захрипел.
– Рана, – вскрикнула Евдокия испуганно. – Август, ты делаешь ему больно!
Никто не мог сделать Федору больнее, чем есть. Любая физическая боль казалась теперь ничтожной по сравнению с болью души, но они не понимали этого. Август отпрянул, засопел растерянно и испуганно.
– А кто виноват? – просипел Федор сквозь стиснутые зубы.
– Я…
– Вы. Я. Кайсы. Кто еще? Мне нужны все имена.
– Всех убьешь? – усмехнулся Кайсы. – Вот только не было веселья в его усмешке, только боль, какую иным не выразить и криком. В этот момент Федор его понял. Или хотя бы начал понимать. Кайсы тоже убьет любого за Айви, но право это он предоставил Федору. Сделал подарок, цены которому нет.
– Спасибо, – сказал Федор одними губами, и Кайсы кивнул, принимая и неловкое извинение, и благодарность.
– Убьешь, Игнат. – В голосе его слышалось уважение, словно он тоже понял о Федоре что-то очень важное. – Придет время, всех накажешь, но перед тем как вершить суд, ты должен узнать все. Чтобы не ошибиться, чтобы не пострадали невиновные. Оно ведь легко – сгоряча и безвинную душу, и свою собственную загубить. Так что сейчас просто слушай. Будет больно. Я знаю, я все это уже слышал, но во второй раз не легче, Игнат. Поверь.
Он верил. Вот только сил и смирения в себе не находил.
– Рассказывай, – велел Кайсы, и Август вздрогнул. Не хотел Берг рассказывать, боялся. Не Федора боялся, а собственных воспоминаний. Но заговорил срывающимся, проседающим до шепота голосом.
– Когда тебя арестовали, у нас у всех тяжелая жизнь началась. Ты же беглый преступник, а мы тебе вроде как помогали. Ты только не думай, Федя, я не жалуюсь, я просто, чтобы ты знал, понимал, каково нам было.
– Аким Петрович все уладил, – заговорила Евдокия. – Да и Кутасов помог. Человеком он оказался не совсем конченым. Полиция меня довольно быстро оставила в покое, а что до людишек, то мне до них дела нет.
– Плевали в спину, камнями бросали… – Август сжал кулаки. Боль и обиду Евдокии он ощущал, как собственную. Это и правильно, так и должно быть между мужем и женой. И у Федора с Айви так было бы, если бы не забрали у них будущее…
– Ерунда все, – Евдокия равнодушно пожала плечами. – Людишки то были ничтожные, Злотниковым подкупленные. Сам-то он тогда еще боялся в Чернокаменске появляться, все исподтишка делал. Упырь. Августу тоже досталось, все его грехи припомнили.
– Мне, Дуня, одним грехом больше, одним меньше. – Берг едва заметно улыбнулся жене. – Айви с Акимом Петровичем никто не трогал. И хотели бы, но побоялись, видно, на остров соваться. Озеро вдруг снова сделалось неспокойным, что не неделя, то новый утопленник. Поговаривать стали дурное… про ведьм. Что Айви за тебя мстит, что сговорилась со Стражем. Бабушку ее покойницу, Акима Петровича жену, вспомнили, что она тоже колдовкой была и воду мутила.
– Они бы поговорили да и успокоились, – покачала головой Евдокия. – Сколько таких разговоров уже было! Не люди повинны в том, что случилось, а Злотников. – Она посмотрела на Федора, сказала как-то по-особенному: – Ты выслушай меня, Федя. Терпи и слушай, потому что в другой раз у меня решимости может и не хватить, чтобы все тебе рассказать. Мне это все до сих пор снится, почитай, каждую ночь.
– Кричит она во сне. – Август поймал ладонь Евдокии, прижал к щеке.
– Аким Петрович верил, что сможет тебя с каторги вытащить. – Евдокия осторожно высвободила свою руку. – Планы строил, письма рассылал. Сказал, что Кайсы написал, а Кайсы с того света человека сумеет достать, если захочет. А если для дочери…
Кайсы кивнул, сказал:
– Вот только больно долго меня то письмецо искало.
– Ветром был, ветром и остался. – Евдокия в его сторону даже и не глянула, она не сводила глаз с Федора. – Планы у него были. И нас он всех убедил, что есть надежда. В Пермь несколько раз ездил, деньги платил нужным людям, прошения подавал. Айви тебе письма писала. И мы с Августом тоже. Не получал?
Федор покачал головой. Насколько легче и светлее была бы его каторжная жизнь с теми так и не дошедшими письмами!
– Это он все, – Евдокия бросила быстрый взгляд на Августа. – Сговорился с почтальоном, ирод.
Федор не стал спрашивать, кто. И так все понял. Злотникову было мало разлучить их с Айви, ему хотелось убить даже надежду, самые крошечные ее ростки.
– Это случилось первого июня, спустя год, как тебя забрали. – Лицо Евдокии вдруг исказила судорога боли. – Мы к тому времени уже с Августом сошлись, но на остров я, как и прежде, почти каждый день ездила, помогала. Вот только накануне приболела, три дня провалялась в беспамятстве. Август мне и доктора вызывал, да только само все, без доктора, прошло. На остров поплыли вдвоем.
– Я побоялся отпускать Дуню одну. Она была еще слишком слаба после болезни. – Берг накрыл ладонь Евдокии своей рукой. – Поэтому мы увидели это… – он запнулся. – Мы были первыми, кто это увидел.
– Что вы увидели? – Не нужно было спрашивать. Сердце не желало знать правду, но разум оставался холодным. Он должен знать, что произошло. Знать все, в мельчайших подробностях. Так будет правильно и честно по отношению к самому себе, по отношению к сидящим рядом людям, которых разум не спешил относить ни к друзьям, ни к врагам.
– Там были мертвецы, – заговорила Евдокия. – Убитые, порубленные…
Сердце встало, умерло, как часовой механизм, который позабыли завести.
– Это были люди Злотникова, – сказала Евдокия торопливо, словно почувствовала эту его маленькую смерть. – Шесть человек, почти вся артель.
– Кто их?..
– Аким Петрович. Мы не знаем, что там случилось, мы можем только догадываться. Сложно все, Федя, запутанно. После твоего ареста многое случилось, вот только хорошего было мало.
– Савва Сидорович погиб, – сказал Август. – В том же году ушел зимой в лес на охоту и пропал. Он любил охоту и охотником был знатным. И не один он ушел, а со своим управляющим и Сергеичем, лучшим на весь Чернокаменск егерем. Их хватились не сразу, только через четыре дня. Мари распорядилась отправить за ними поисковый отряд.
– Распорядилась она, гадина! – Евдокия презрительно поджала губы, скрестила руки на груди.
Август бросил на жену быстрый взгляд, но возражать не стал, лишь сказал мягко:
– Она должна была что-то предпринять, Дуня. Ей бы не простили такого небрежения. Вот она и собрала поисковый отряд, только, как на беду, приключилась метель. Неделю мело так, что из дому было не выйти, не то что в лес. Пришлось пережидать. Все ж до последнего надеялись, что Савва Сидорович со своими людьми укрылся от непогоды в охотничьем домике, что после метели они сами вернутся.
– Не вернулись, – отрезала Евдокия жестко. – Когда добрались до домика, оказалось, что он пуст. Их искали, лес с собаками прочесывали, но разве же на весь лес людей и собак напасешься? Не нашли. Зато наткнулись на следы шатуна. Сначала на следы, а потом и его самого увидели. Матерый оказался зверь и злой, пока брали, он двух собак порвал и мальчишку егеря. Решили, что медведь на Савву Сидоровича напал. Кутасов отчаянный был человек, кураж любил, с азарта мог и на шатуна пойти. А весной, когда снег сошел, обнаружили три тела. Зверьем они были изглоданы, искорежены так, что опознавали их по одежде и часам… Хоронили всем городом. Из Перми приехали друзья, деловые партнеры, родственники Кутасова. Никто и поверить не мог, что с ним такое несчастье приключилось. Они все трое были хорошими охотниками, а погибли ни за что ни про что. Машка над папенькиным гробом уж как убивалась, тварь лицемерная. Даже в обморок падала от горя, вот только от помощи двоюродного дядюшки отказалась и в Пермь с ним не поехала. И потом, сколько ее ни звали, все время отказывалась.
– А через месяц после похорон в городе появился Злотников, – добавил Август. – И скрываться он даже не думал. Полиция к нему было сунулась, вот только оказалось, что свидетелей по тому делу нет. Савва Сидорович, главный обвинитель, мертв, а конюх, что по наущению Злотникова действовал, еще зимой напился пьяным и замерз насмерть.
– А Машка, – зрачки Евдокии сузились от злости, – а Машка знай твердит: «Сергей Демидович – мой спаситель, единственный заступник. Если бы не он, лежать мне в сырой земле». Вот и все, Федя, было обвинение, и не стало обвинения, а Злотников из беглого преступника враз превратился в уважаемого человека, ходил по городу гоголем, и свора его вслед за ним. Аким Петрович такого допустить никак не мог, уж он-то знал всю правду. Какие-то разбирательства пытался затеять, чтобы все по закону. Да только разве ж можно с нелюдем по человеческим законам?
– Аким Петрович не успел довести дело до конца. – Август взъерошил и без того растрепанные кудри, с тихим стоном встал с колен, присел на стоящий возле лежака табурет. – Злотников его упредил, наведался со всей бандой на остров.
– Это мы так думаем, что наведался, – покачала головой Евдокия, – но доказательств у нас нет.
– Расскажите про Айви! Что с ней стало?! – потребовал Федор и, не обращая внимания ни на боль, ни на трескающуюся на руках кожу, сжал кулаки.
– Расскажем. – Евдокия смотрела ему в глаза, в отличие от Августа взгляда она не отводила. – Их шестеро оказалось, тех, кто приплыл на остров и там же, на острове, полег. Шестеро против одного Акима Петровича. Это если Злотникова не считать. А он там точно был, мы уверены. Без его указки они бы не сунулись, побоялись бы. Когда с него сняли обвинения, он начал к Машке Кутасовой захаживать, уже не таясь. Она же, паскуда хитрая, понимала, что одной ей в усадьбе остаться не позволят. Да и кутасовские миллионы многим глаза застили. Вот и выписала себе какую-то приживалку, кажется, дальнюю родственницу – старую, ко всему глухую и подслеповатую. Соблюла приличия, чтобы люди не судачили, что молодая, незамужняя девушка одна, без отеческого присмотра живет. А то, что Злотников в ее девичьей спальне до утра оставался, все знали, но молчали. Машка и при жизни Саввы Сидоровича дурной была, а после смерти так и вовсе скурвилась. Почуяла власть и силу, поняла, что она одна всему теперь хозяйка. Вот только умишка ей не хватило, чтобы заводом и рудниками управлять. С людьми по-доброму она договариваться не умела. Не научил ее отец, что власть и деньги надобно уметь еще и удержать.
– Упали прибыли, – поддержал Евдокию Август. – И народ с рудников побежал, а заводские роптать принялись. И партнеры Саввы Сидоровича стали выказывать неудовольствие, намекать, что не женское это дело – с заводом управляться. Вот если бы Мари вышла замуж за человека опытного и толкового, тогда бы все непременно пошло на лад. И женихи тут же сыскались, только Мари в их сторону даже не смотрела.
– Знамо, в какую сторону она смотрела, – поморщилась Евдокия. – За Злотниковым как кошка бегала, в глаза ему заглядывала, только его советов слушалась. А Злотников переменился, поостыл, показал свою истинную суть. Несколько раз он на остров приплывал. Не давало ему покоя то, что Айви не его, не укладывалось такое у него в голове. Вот и наведывался, подарки привозил, в полюбовницы звал… Федя! – Евдокия крепко сжала его запястья, зашептала скороговоркой: – Тебе сейчас больно. И душе, и телу невмоготу. И ты сам себя нарочно мучаешь. – Она посмотрела на насквозь пропитавшиеся кровью повязки.
– Это вы меня мучаете, – прохрипел он. – Не рассказываете, что стало с моей женой!
Они медлили, боялись подступиться к самому важному, самому больному. И рассказ этот был невыносим уже одним своим началом. Айви и Злотников… Подонок, не слышащий отказов, а привыкший брать все силой. Золото ли, женщину ли…
– Мучаем, Федя. – Евдокия положила ладонь ему на лоб, мягко, но настойчиво вдавила голову в подушку, не позволяя подняться. Ее рука была прохладной, но облегчения эта прохлада не приносила. – Тебя мучаем и сами мучаемся. Уже который год. А ты слушай. Сначала выслушай, а уже потом… – она вздохнула, – решай.
Он уже все решил. Он убьет Злотникова. Не может тут быть иного решения.
– Айви его гнала, даже слушать не хотела. Когда он первый раз явился, мы с ней были на острове вдвоем. Аким Петрович уезжал в Пермь. Он по твоему делу в Перми часто бывал. Я думаю, этот гад специально так подгадал, чтобы без Акима Петровича. Меня-то он не боялся. Я для него – пустое место. Начал петь, что одинокой женщине, пусть и мужней жене, нынче тяжело без покровителя, что многие на Стражевой Камень давно зарятся, а другим не дает покоя мысль, что Айви – государственного преступника жена, а живет себе на острове барыней. И вот он может ее ото всех защитить. – Ладонь Евдокии все давила и давила на лоб. Того и гляди, раздавит. – Айви плеснула в Злотникова тогда кипятком, попала на ноги, а надо было в харю. – Евдокия оскалилась совершено по-звериному. – И я за ухват взялась, а он лишь посмеялся, сказал, что все равно будет так, как он решил, что ты, Федя, на каторге уже давно заживо сгнил, а с Айви, если станет артачиться, разговор совсем другой будет. Добавил, что после таких разговоров в живых мало кто остается. Вот до чего Савва Сидорович силен, умен и везуч был, а и с ним беда приключилась. Он нам тогда, Федя, считай, признался в убийстве Кутасова, потому что понимал – доказать мы все равно ничего не сможем. Наше слово против его. А его слово в Чернокаменске с каждым днем силу набирало. Почуяли людишки, что у города отныне новый хозяин и хозяину этому лучше дорогу не заступать. – Евдокия немного помолчала, а потом заговорила снова: – Второй раз его уже Аким Петрович встретил и долго разговаривать не стал, отходил посохом, жалко, что хребет не переломал. Не пришлось бы тогда тебе все это рассказывать. – Она вдруг всхлипнула, зажала рот рукой. Лицо ее исказила мука. А Федору хотелось выть, вытравить из себя все человеческое, чтобы не было так мучительно.
– Дуня, – Август встал, обнял Евдокию за плечи, – не надо, не плачь. Тебе доктор запретил…
– Запретил! – Она отмахнулась и от его рук, и от его заботы, и от всех докторов скопом, на мгновение становясь той Евдокией, которую Федор помнил. – Что он понимает, этот твой доктор!
Август безнадежно покачал головой.
– Они приплыли на остров ночью, всей своей сворой, на нескольких лодках. – Евдокия говорила быстро, почти скороговоркой, словно боялась, что ее остановят, не дадут закончить рассказ, или просто старалась побыстрее его закончить. – Думали, если ночью и сворой, то им никто не помешает. Они не понимали, с кем связались, что ради Айви Аким Петрович пойдет на все. Он и пошел…
– Дуня, позволь мне. – Август снова положил руку на ее ладонь. – Довольно уже того, что ты все это видела, не нужно рассказывать. Я сам.
И она сдалась, зажмурилась, замотала головой, будто прогоняя страшные воспоминания.
– Они напали ночью, – заговорил Август. – Переждали полную луну и приплыли. Их много было, а Аким Петрович один, пусть и крепкий не по годам. Он бы с ними не справился в одиночку, не хватило бы на это человеческих сил.
– А нечеловеческих? – Рука сама потянулась к не видимому под повязками браслету. Федор помнил, что чувствовал, когда браслет не сдерживал ни силы, ни ярости, помнил, на что был тогда способен.
Август кивнул.
– Он снял браслет, Федя. Но как он его снял…
– Времени не было, – снова заговорила Евдокия, – а браслет клепаный, просто так его не разжать. Аким Петрович отрубил себе левую руку вместе с браслетом. Вот так он его снял. А чтобы не истечь кровью, сунул культю в угли, прижег рану.
Прижег рану… Обожженные руки Федора задергались, заныли. Какой же несгибаемой волей нужно обладать, чтобы решиться на такое?!
– Луна пошла на сход, но была еще в силе, и вся эта сила в него перелилась. Один против шестерых… Он их всех убил, зарубил тем самым топором, которым себе… руку, – Евдокия со свистом втянула в себя воздух. – И если бы их было только шестеро, все закончилось бы хорошо, но имелся еще седьмой.
– Злотников. – Федор не спрашивал, эту правду он знал с первой секунды.
– Пуля, – Евдокия кивнула. – Прямо в сердце. Аким Петрович сразу умер, не мучился. Я надеюсь…
– Айви?..
– Айви пропала, исчезла, словно ее и не было.
– Злотников ее забрал, увез с острова!
– Нет, Федя, – Евдокия покачала головой. – Не Злотников ее забрал, а Страж. Злотникову она бы живой не далась – или его убила бы, или себя. У нее при себе всегда был нож, знала наша девочка, чувствовала, что этот ирод не отступится. Федя,
– Нет! – Он замотал головой, попытался встать с кровати. – Это все неправда! Если бы Айви сама… если бы она не захотела жить, осталось бы… тело. – Он всмотрелся в побелевшее лицо Евдокии… – Вы нашли ее тело?
– Нет, мы вообще ничего не нашли, ни следа.
– Тогда отчего вы уверены, что ее больше нет?! – Федор рванулся с кровати, но Кайсы, неожиданно оказавшийся рядом, прижал его к тюфяку, не позволяя даже шелохнуться.
– Лежи и слушай, – велел тихо.
И Федор замер. В глазах Кайсы он увидел собственную боль и бессилие. Чего не было в этом взгляде, так это надежды. В отличие от него Кайсы не верил, что его дочь жива.
–
– Ее нет среди мертвых! – Он вскинулся, а Кайсы снова вдавил его в тюфяк. – Я видел ласточку! Настоящую! Она не была мертвой!
– А была ли она живой? – вдруг спросил отец Айви. – Вы ведь раньше могли встречаться с ней в Нижнем мире, могли разговаривать. Тогда почему она сейчас с тобой не говорит? Почему она мечется в птичьем теле? Она ведь мечется! И не лги! Себе не лги!
Как же ему хотелось солгать и в ложь эту поверить, но не получалось. Вот он здесь, рядом с озером, и браслет на нем, и серебро вскипает в жилах, зовет, а Айви все не приходит…
– Она заблудилась, – сказала Евдокия. – Застряла между мирами и не может до тебя дотянуться. Ты ее видишь, она тебя видит… Вот только все это не взаправду, все это сон, морок. Страж ее забрал, Федя. Или она сама, добровольно к нему ушла.
– Зачем? Зачем ей было уходить?!
– Не держало ее на земле больше ничего. Тебя нет, весточек от тебя никаких, Аким Петрович мертв. И Злотников… мы ведь не знаем, что он с ней сделал, что она чувствовала. А Страж позвал. Его зов может быть очень ласковым, особенно когда собственная жизнь теряет смысл. Он позвал, а серебро в ней отозвалось, заглушило голос разума. И не оказалось никого рядом, чтобы ее удержать. Мы с Августом недосмотрели, опоздали…
– Вы опоздали, а меня вообще рядом не было…
– Не вини себя. Это все судьба-злодейка.
– Я здесь только одного злодея вижу, – сквозь стиснутые зубы протянул Кайсы, и жало ножа угрожающе вынырнуло из рукава его охотничьей куртки. – Вот ты, Игнат, на ноги встанешь, и мы с ним расправимся, с живого шкуру спустим, на кусочки порежем, он у нас с тобой еще умоется кровавыми слезами. – Отец Айви улыбался, а из его черных зрачков на Федора смотрело безумие. Кайсы был намерен сдержать обещание, а Федор собирался ему в этом помочь и знал: когда дойдет до дела, рука его не дрогнет. Только вернет ли это Айви? Освободит ли из призрачной ловушки?
Потерялась между мирами, заблудилась. И ходу ей нет ни в мир живых, ни в мир мертвых. Он не желал верить, но та ничтожная толика серебра, что досталась ему с браслетом, нашептывала – так оно и есть, его ласточка страдает, не в силах обрести покой, потеряв путеводную нить. И раз так, он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы ее… нет, не спасти – освободить.
Горло сдавила судорога, и по щекам потекли горячие слезы. Федор вытирал их руками, и кровавые пятна на повязках из темно-красных становились бледно-розовыми.
– Поплачь. – Евдокия гладила его по голове, как маленького, а Кайсы отошел обратно к печи, принялся точить свой и без того смертельно острый нож. На Федора он больше не смотрел, наверное, посчитал его слабаком. Ну и пусть. Он и есть слабак.
– Что с ней станет? – спросил Федор, отворачиваясь к стене, чтобы никого не видеть, чтобы его никто не видел. – Как она там… существует?
Откуда им было знать, если даже он сам ничего не знал наверняка, просто чувствовал!
– Ее можно вернуть?
– Нет. – Евдокия убрала руку с его лба, и в этот миг Федору показалось, что она от него отреклась. Душевная мука сделалась нестерпимой, и он закрыл глаза. – В мир живых ей теперь пути нет, но мы должны что-то придумать, чтобы вызволить ее душу, должны найти способ, Федя.
– Я найду. – Он открыл глаза. – Костьми лягу, но найду.
Сколько он их уже дал – невыполнимых обещаний и клятв? Но эта будет последней, нет у него больше иного смысла жить.
– Мы тебе поможем, – вдруг сказал Кайсы. – Не допущу я, чтобы девочка моя стала нежитью.
– Почему нежитью?.. – Сердце дрогнуло, и воздух застрял в горле.
– Потому что там, где она сейчас, душе тяжело, все светлое из нее выдавливается капля за каплей, и превращается живой человек в бездушную нежить, забывает себя и тех, кого когда-то любил. Время там течет по-другому, но пять лет – это много даже для такой, как Айви.
– Вы сказали,
– Потому что он сам оттуда, с границы миров. Он сам не живой и не мертвый, он страж между мирами. Так считал Аким Петрович, и мне кажется, что так оно на самом деле и есть. Айви, такая, какая она сейчас есть, вся только для него одного. К предкам уйти не может, к тебе вернуться – тоже. Вся сила ее, весь свет, только для него одного. Думаешь, ему там света не хочется? Чтобы не по ночам, не в полную луну урывками, а постоянно?
– Хочется. – Евдокия спрашивала Федора, а ответил Август. – Я вот только понять не могу, какой свет ему нужен и зачем.
– Вы его слышите?
Можно было не спрашивать. Желтоглазый, однажды вцепившийся в человека, больше того уже не отпускал.
– Слышу. – Август кивнул. – Башню видел? Это моих рук дело. Ты еще многого не знаешь, Федор. О многом мы тебе еще рассказать должны.
– Потом, – оборвала его Евдокия и посмотрела на Федора строго, как в давние времена. – Ты еще слишком слаб, отдохнуть тебе нужно.
Он не хотел отдыхать, он хотел услышать всю правду, до последней крупиночки, но что-то такое было в отварах, которыми его потчевали. От них клонило в сон, а боль становилась не такой острой. И боль телесная, и боль душевная.
– Ты устал, – сказала Евдокия, и Федор ей поверил: да, он устал, и если нельзя умереть, то можно хотя бы уснуть. И кто знает, не прилетит ли к нему во сне ласточка…
Мысли становились медленными и неповоротливыми, а свет от свечей все слабел и слабел.
– Мы с Августом придем к тебе завтра, – журчал в наползающей темноте голос Евдокии. – Нам с тобой еще о многом нужно поговорить, а теперь спи…
Сердце Евдокии обливалось кровью. Она думала, что больнее, чем было, не станет, что с этой мукой она уже свыклась и почти смирилась, что бы там ни говорили Август и его доктора. Но вот затянувшаяся рана снова открылась и закровила.
Бедный-бедный мальчик… Как же Евдокия обрадовалась, когда глухой предрассветной порой в ее дверь постучался Кайсы! Он проскользнул во двор бесшумной тенью, и даже верный Рыжик ничего не почуял, не подал голос, не предупредил хозяйку о нежданном госте. Постарел?
Кайсы стоял на пороге в низко надвинутой на глаза волчьей шапке, но Евдокия его все равно тут же узнала.
– Пришел, – сказала вместо приветствия.
– Пришел. – Он так и не решался войти внутрь. Или просто не хотел.
Они расстались плохо. Евдокия не могла простить Кайсы, что после смерти Сони он ушел, бросил маленькую дочку. Ветер, как есть ветер… Не удержать его, не привязать. У Сони получилось, а больше никому не дано.
– Письмо получил? – Снаружи тянуло холодом и сыростью. Евдокия куталась в шаль, но гостя в дом не звала. В последнее время Август спал совсем плохо, лишь под утро забывался тревожным, хрупким сном. Она не хотела будить мужа. И знакомить с Кайсы тоже не хотела.
– Получил. – Он кивнул, и волчья шапка сползла еще ниже. – И поручение старика выполнил.
– Ты его привел? – Сердце зачастило, засбоило, и Евдокия прижала к груди ладонь, пытаясь унять боль. – Федя здесь?
– Поблизости. – Кайсы пожал плечами. – Он без оберега, а на небе полная луна. – Куда ему такому без присмотру? Я хотел было на остров сунуться, да смотрю, там большие перемены. Где старик?
Он сбил шапку на затылок, глянул вопросительно. А про дочь не спросил, словно вырвал воспоминания о ней из сердца. Может, и вырвал. С ветра станется. И сделалось горько, так горько, что хоть плачь. Вот только слезы Евдокия давно уже выплакала, не осталось у нее больше слез. И смирения тоже не осталось. Наверное, поэтому она и сказала:
– Ты слишком долго шел, Кайсы. Нет больше Акима Петровича.
– Айви? – На смуглом лице не дрогнул ни единый мускул, и только черные глаза полыхнули недобро.
– И Айви больше нет.
– Страж?
– Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь? Не уберегли…
Он долго молчал, смотрел в наливающееся краснотой рассветное небо, а когда заговорил, голос его звучал бесстрастно:
– Одевайся, по пути мне все расскажешь. Еще, браслет, про который писал старик, у тебя?
– У меня. – Она кивнула.
– Тогда прихвати. Он сейчас сам не свой, проснулась дурная кровь. Я его связал, но все равно предчувствие у меня недоброе.
Предчувствие… У Евдокии тоже было предчувствие. Именно оно и заставило потянуться за Степочкиным охотничьим ружьем. Кайсы ничего не сказал, сам он, помнится, предпочитал ножи. Вот только, если она права, подходить близко к Федору нынче смертельно опасно. В памяти всплыла картина, которую Евдокия хотела бы, но не могла забыть. Изрубленные, до неузнаваемости обезображенные тела. Кровь кругом: и на одежде, и на черных камнях, и в воздухе. Пахнет сладко, а на губах привкус железа. А старый топор впился в каменную твердь колоды по самый окровавленный обух. И мухи… толстые, с оглушительным жужжанием вьющиеся над мертвецами. Мухи врезались в память особенно, и жуткое это жужжание потом еще очень долго преследовало Евдокию.
…Она шла по скользким от крови камням к дому и молилась, чтобы внутри никого не было, потому что живой не смог бы не услышать ее крик, живой бы уже вышел, а мертвым все равно.
Дом стоял пустым. Тихо поскрипывали под ногами половицы, отбивали шесть утра каминные часы, и позолоченные фигурки кружились в бесконечном танце. А печь была холодной. И холод этот через пальцы перетек в Евдокию, заставил броситься вон из дому.
Она металась по острову, звала Айви и Акима Петровича до тех пор, пока не осипла от крика. Август держался рядом, уговаривал успокоиться, но его губы и руки дрожали, а обычно румяное лицо наливалось белизной. Чего он боялся? Того, что им предстояло увидеть? Или он боялся за нее, свою жену? Она не спрашивала, она продолжала звать упавшим до шепота голосом.
Кровавый след первым увидел Август, поймал жену за руку, притянул к себе, не позволяя смотреть, но она его оттолкнула, вырвалась, пошла по следу. Она уже знала, к кому он приведет. Знала, но все равно продолжала надеяться на чудо.
…Аким Петрович сидел, прислонившись спиной к камню, белая рубаха его была черной от запекшейся крови, чернота эта вскипала красным на развороченной груди и не оставляла места надежде. Но Евдокия все равно не поверила, не боясь испачкаться в крови, упала на колени, обхватила Акима Петровича за широкие плечи, почувствовала неживой холод и только потом заглянула в мертвые глаза. Лучше бы не заглядывала, не видела эту боль и отчаяние, не окуналась в черные воды безысходности…
Наверное, она снова кричала, отбивалась дико и яростно, когда Август попытался оторвать ее от Акима Петровича. Мир вокруг сделался бесцветным, как после смерти Степочки, бесцветным и безмолвным. Август что-то говорил, тряс за плечи, кажется, даже ударил по лицу, но Евдокия ничего не чувствовала. И он оставил ее в покое, понял, что не справится в одиночку с ее горем. Август бродил по берегу, что-то кричал, зачем-то махал руками, а она шла следом, потому что вдруг испугалась, что он тоже сейчас исчезнет, оставит ее совсем одну на острове, который за ночь превратился в кладбище. А озеро волновалось, тянулось к черным камням отливающими серебром щупальцами, стонало, кричало пронзительным чаячьим криком. И небо сделалось темным, как ночью. На небе этом Евдокия вдруг увидела звезды. Звезды водили хоровод вокруг бледной луны, а потом одна за другой срывались и падали в воду.
Евдокия тоже упала, а в себя пришла уже в Чернокаменске, в их с Августом доме. Муж сидел тут же, у кровати, осунувшийся и постаревший, несчастный.
– Как ты, Дуня? – спросил шепотом.
– Нашли? – Она не стала отвечать на глупый вопрос, у нее были свои вопросы. – Нашли?!
Он покачал головой и сжал руку Евдокии в своей ладони. Раньше его руки казались ей мягкими и по-девичьи нежными, но сейчас они держали крепко, до хруста в костях. Это хорошо, пусть держит, не допускает, чтобы она снова сорвалась в беспамятство. Ей сейчас никак нельзя, ей нужны силы. Поэтому и осмотр доктора Евдокия выдержала безропотно, и отвратительные на вкус капли выпила, не поморщившись, и пообещала себя беречь. А когда доктор наконец ушел, велела:
– Расскажи мне, Август.
Он вздохнул, придвинул табурет поближе к ее кровати.
– Аким Петрович?.. – Теперь уже она сжала его руку.
– Я обо всем позаботился, поговорил с батюшкой. – Август сглотнул. – Дуня, он отрубил себе руку…
– Не руку – браслет! Они напали неожиданно, у него не было времени снять его. Ты нашел… браслет?
– Нашел. – Муж встал с табурета, вышел из комнаты, чтобы вернуться с ее, Евдокии, платком. – Он здесь. Я не знал, как ним поступить. Дуня, платок теперь, наверное, не отстирать. Он весь в крови, Дуня.
В другое время она бы накричала на Берга, обвинила бы в том, что его заботит такая ерунда, но не стала, потому что понимала, Августу сейчас тоже нелегко, только с бедой он справляется по-своему.
– Он истекал кровью, Дуня…
– Не из-за руки. Его убили, выстрелили прямо в грудь. Кто в него стрелял, Август? Все артельщики мертвы. Кто же тогда стрелял?..
Они оба знали, кто. Не было другого ответа на этот вопрос. Злотников исполнил свое обещание, убил всех…
– Они ищут? – спросила Евдокия и выдернула из-под спины подушку, попыталась сесть.
– Мертвых с острова забрали, сам остров обыскали, а озеро… Дуня, ты же знаешь, как они относятся к озеру. Особенно сейчас. Там сейчас буря, дождь и молнии над островом без конца.
– Может, не злится? – Она посмотрела мужу в глаза. – Может, наоборот, радуется, празднует победу? Айви нет. Никого больше нет. Значит, она сейчас с ним… Или со Злотниковым? Вдруг он ее забрал?
Это была надежда. Пусть призрачная, пусть безумная, но надежда. И Евдокия, не слушая возражений мужа, принялась одеваться.
Злотникова дома не оказалось, но она знала, где следует его искать.
Кутасовский дом прятался за старыми липами, словно боялся ее, Евдокии, напора. И когда она со всей силы ударила в дверь кулаком, поддался и дверь распахнул, но успел нашептать хозяйке о непрошеных гостях. Мари Кутасова приготовилась к встрече. Или знала, что Евдокия придет к ней, ждала?
Она сидела в кабинете Саввы Сидоровича, упершись острыми локтями в дубовую столешницу, водрузив острый же подбородок на сцепленные в замок руки.
– Я тебя не звала, – сказала, окинув Евдокию презрительным взглядом. – И вас тоже. – Августу досталась брезгливая гримаска. – Что вы забыли в моем доме? Почему врываетесь без спросу?
Она говорила скупо, и слова ее были острыми, угловатыми, как и сама она. Но глаза… в глазах Мари Кутасовой Евдокия увидела страшное – дочь промышленника обо всем знала или догадывалась…
– Мы не к тебе, мы к Злотникову. Где он?
– К Сергею Демидовичу? – Мари приподняла тонкую бровь. – И что дало вам основания думать, что вы найдете его здесь, в моем доме?
– Ты и дала. Или считаешь, у людей глаз нету? Думаешь, не знает никто о ваших шашнях?
– Шашни… – Мари поморщилась. – Фи, как это грубо. Но тебе, глупой бабе, я так и быть, прощу дерзость.
– Мари, где он? – неожиданно перебил ее Август, а Евдокию попытался задвинуть за свою спину. Защищал.
– А его нет. – Мари с нежностью погладила полированную столешницу. На тонком пальце с синюшным ногтем рядом с изумрудным перстнем блеснул еще один, на сей раз рубиновый. – У Сергея Демидовича случилось страшное горе. Вы разве не слышали? Весь Чернокаменск только об этом и говорит. – Она посмотрела на них снизу вверх, и во взгляде ее было… торжество. – Этот ваш островной отшельник сошел с ума и зарубил людей Сергея Демидовича, себе зачем-то руку отрубил, а внучку свою убогую в озере утопил. Потом, видно, опомнился и застрелился. Сергею Демидовичу в полиции так и сказали. Он, как услышал о случившемся, о том, что артельщики его ни за что ни про что полегли, так сразу в полицию и отправился. А теперь вот с несчастными женами да детками-сиротками встречается, пытается помочь, поддержать. – Мари вздохнула, а потом спросила совсем другим, жестким тоном: – Так почему вы здесь? Почему не в церкви? Вам же теперь самое время грехи замаливать, вы-то небось лучше других знали, какое чудовище – этот ваш Аким Петрович. Знали, но молчали!
– Ах ты… – Евдокия рванулась было к столу, но Август не позволил, вцепился в руку. – Это ведь не Аким Петрович виноват, это полюбовник твой все сделал! Его это рук дело! Ты думаешь, он тебя любит? Он деньги твои любит! Не нужна ты ему без денег, вот такая. Как думаешь, почему он на остров повадился? Он к Айви наведывался, ее, мужнюю жену, домогался. А как своего не добился, так и… – Евдокия не договорила, захлебнулась криком и заворочавшейся в сердце болью.
– Ты врешь! – Мари Кутасова медленно встала из-за стола. На щеках ее полыхал злой румянец. – Завидуешь мне! Вы все моему счастью завидуете, поэтому и возводите напраслину! Да только забыли, что за напраслину можно и поплатиться!
Ее зрачки сузились, а ноздри, и без того широкие, наоборот, вывернулись еще больше, затрепетали гневно. И если и раньше Мари Кутасова не была красавицей, то сейчас и вовсе превратилась в уродину. И отражение ее в высоком напольном зеркале хищно улыбнулось, выпуская на волю ее темную суть. Август смотрел на это отражение словно зачарованный, а Евдокии подумалось, что видит муж даже больше, чем она сама.
– Может, и были в жизни Сергея Демидовича гулящие девки, предлагали себя бесстыдно, но любит он только меня одну. Я единственная в его жизни женщина! Я не знаю, что хотела от него эта ваша… полоумная, чего добивалась и что обещала взамен на его любовь. – Мари уже не говорила, а шипела по-змеиному. – Да вот только предложение руки и сердца он сделал мне! Ко мне в ноги падал, мои руки целовал! – Она посмотрела на свои унизанные перстнями, трясущиеся пальцы. – И если кто-нибудь из вас вздумает помешать моему счастью, я вас уничтожу. Найду способ, будьте уверены. Не люблю я, когда на моем пути становятся, а всякие несчастья нынче дело нередкое, да и людишек лихих кругом развелось…
Сердце ныло, боль мешала дышать и думать, не хотелось верить, что человеческая душа может быть такой черной. Мари Кутасова знала не только про то, что случилось на Стражевом Камне, она знала, кто убил ее отца. А может, и не только знала. Савва Кутасов тоже стоял у нее на пути, мешал женскому счастью…
И отражение в старом зеркале подмигнуло Евдокии. Отражение знало свою хозяйку, как никто другой.
– Он говорит, что я красивая. – Мари вдруг улыбнулась. – Говорит, что краше и лучше меня никого нет, а остальные бабы – это так…
– Красивая? – Евдокия разжала пальцы Августа на своем запястье, шагнула к зеркалу, рывком развернула его к Мари. Та хотела было отвернуться, но не успела, встретилась лицом к лицу со своим уже почти ожившим отражением. – Вот какой он тебя видит! Вот какая ты на самом деле красавица!
Отражение улыбнулось Мари совершенно дикой, безумной улыбкой, а сама она закрыла лицо руками.
– Вон! Вон пошли! – завизжала Кутасова так, что задрожали стекла.
– Дуня, нам надо идти. – Август взял Евдокию за руку, потянул к двери.
Они шагали по узкому коридору, а вслед им несся смех Мари, такой же безумный, как и ее отражение…
– …Значит, полиция разбираться не стала? – Кайсы шагал широко, и Евдокия едва за ним поспевала. Ружье то и дело соскальзывало с плеча, и приходилось его поправлять.
– А ты как думаешь? Злотников к тому времени уже в полную силу вошел, держал весь город в кулаке. Так и решили, что на Стражевом Камне произошло страшное несчастье, что это Аким Петрович всех убил, а потом сам застрелился. И никто даже не спросил, что злотниковские головорезы делали на острове, зачем приплыли посреди ночи. Еще и хоронили их все городом, а на похороны Акима Петровича почти никто не пришел.
– Думаешь, его это опечалило? – Кайсы всегда говорил так, что было не понять, шутит он или серьезен. Да разве же мог он шутить, особенно сейчас, когда знал правду?
– Я думаю, что это нечестно, – сказала Евдокия. – Он многое сделал для города и для завода, а его назвали сумасшедшим, и никто не усомнился.
– Людишки… – Кайсы произнес это тем особенным тоном, что сразу становилось ясно, как он относится к людям. – А со Злотниковым мы разберемся, об этом не переживай. Что на острове? Что за строительство? Башня какая-то…
– Это он дом строит.
– Кто?
– Злотников. Не дает ему остров покоя, манит, тянет, как моего Августа. Строительство началось почти сразу же, как он на Мари Кутасовой женился. Захотелось ему дом не как у всех, захотелось, чтобы крепость неприступная. Или замок посреди озера. Люди-то озеро стороной обходят, на остров не суются, а ему охота всем доказать, что ничего-то он не боится, что неуязвимый он и особенный. И денег теперь много, и власть над городом в его руках. Уважаемый человек, отец родной для всего Чернокаменска…. – Сердце кольнуло, и Евдокия недовольно поморщилась. Не вовремя все это, некогда хворать. – Машка Кутасова пыталась его остановить, ни в чем никогда не перечила, а тут заартачилась. Боится она острова. Знает, гадина, что там произошло, знает, что остров на костях стоит и кровью полит, вот и боится. А Злотников ничего не боится: ни людей, ни бога, ни черта.
– Это его еще не пугали, – процедил Кайсы сквозь зубы.
– Не пугали, – согласилась она. – Некому пугать…
– Исправим.
И Евдокия поверила: этот исправит. Ветра тоже могут быть лютыми. Боль отпустила, и сердце забилось ровнее, успокоилось.
– А башня ему зачем? – спросил Кайсы.
– Не башня – маяк. – Женщина вздохнула. – И не ему, а Августу, моему мужу.
Оказывается, Кайсы умел удивляться. От удивления он даже замедлил шаг, посмотрел на Евдокию пристально. Не хотелось ей об этом говорить, но придется, если уж хочется видеть ветер у себя в союзниках.
…Злотников пришел к ним ровно через год, день в день. И Евдокия тот день запомнила очень хорошо. Скрипнула калитка, залаял Рыжик и тут же захлебнулся лаем, заскулил. Август сидел за столом над своими чертежами. В последнее время он много работал, вот только получал ли от этой работы удовольствие, Евдокия не знала. Денег точно не получал. Все хозяйство лежало на ней одной. Для жизни на земле Август был не приспособлен совершенно. Первое время после свадьбы он брался помогать, но от помощи его становилось только хуже, хорошо у Августа Берга получались только дома. Да и то в последнее время лишь на бумаге. Работу опальному архитектору в Чернокаменске никто не предлагал, и ничего другого он делать не умел да и, положа руку на сердце, не хотел. Если бы не любовь, чувство глупое, в чем-то даже утомительное, Евдокия бы его прогнала, но была любовь, и мягкие руки Августа, и ласковые слова, и удивительные, сказочные совершенно идеи, которые расцвечивали серую Евдокиину жизнь, наполняли ее смыслом и светом. Любовь заставляла их двоих, таких не похожих друг на друга, держаться вместе, мириться с недостатками, дорожить достоинствами.
Дверь распахнулась без стука, впуская в дом незваного, нежеланного гостя. Сергей Злотников обвел насмешливым взглядом светлицу, кивнул Евдокии.
– Давненько не виделись, Евдокия Тихоновна.
Он был холеный, сытый, довольный жизнью, ненавистный… И Евдокия взялась за ухват. Было бы под рукой ружье, взялась бы за ружье, но ружье висело в другой комнате.
– Вижу, обрадовал тебя мой визит. – Злотников улыбался, похлопывал кожаными перчатками по левой ладони, а сам надвигался на Евдокию.
– Вон пошел, – проговорила она очень тихо, но так, что любой бы понял, что с ней шутки плохи. Вот только Злотников ничего не боялся.
– А я не к тебе. – Свободной от перчаток рукой он отвел в сторону ухват, а потом неуловимо быстрым движением и вовсе вырвал его из онемевших пальцев Евдокии. – Я к Августу Адамовичу. Он же дома?
Она не ответила. От злости, от бессилия закончились разом все слова. Убийца пришел в ее дом и хозяйничает, распоряжается привычно, по-барски…
– В разговор наш не вмешивайся, – велел Злотников, аккуратно прислоняя ухват к стене. – И чаю завари. Беседа нам с господином Бергом предстоит долгая.
Ей бы и заварить, а в чаек крысиного яду сыпануть, да только не решилась. Небось половина Чернокаменска знает, что Злотников почтил их своим вниманием. Сама-то она тюрьмы не боялась, но Август… Августу без нее конец. Да и были в жизни еще дела, которые требовали ее, Евдокии, участия. Не время рисковать, лучше уж немножко потерпеть. А крысиный яд никуда не денется, придет и его время…
Дверь за собой Злотников прикрыл очень плотно, так, что не услышать ничего. Да Евдокия и не пыталась подслушивать, знала, что Август ей все расскажет. Не было у него от нее тайн.
Эти двое разговаривали долго. Так долго, что Евдокия уже начала волноваться и несколько раз порывалась зайти в комнату, но в самый последний момент останавливалась у закрытой двери, сжимала зубы, чтобы не закричать, и кулаки тоже сжимала, представляя, как расцарапывает ненавистную злотниковскую рожу.
Дверь открылась внезапно, стукнулась ручкой о стену с такой силой, что посыпалась штукатурка.
– А чаю так и не принесла, – сказал Злотников все с той же своей ненавистной улыбкой. – Бить тебя надо чаще, Евдокия Тихоновна. – Он обернулся, произнес, повышая голос: – Слышишь меня, Август Адамович? Баб нужно в страхе и строгости держать, чтобы не распускались, знали свое место. А ты, я смотрю, слабину даешь, подкаблучником стал. Стыдно, Август Адамович, не по-мужски это.
– По-мужски в спину беспомощному старику стрелять и чужих жен до смерти доводить, – процедила Евдокия, не удержалась.
– И тебя то же ждет, если не уймешься, дурная баба. – Злотников продолжал улыбаться, но улыбка его сделалась страшной, а пальцы, сжимающие кожаные перчатки, побелели. – Так мы договорились, Август Адамович?
– Договорились. – Август вышел в комнату, обошел Злотникова по дуге, обнял Евдокию за плечи, и она едва поборола желание руки его скинуть. О чем они там разговаривали за закрытыми дверьми? О чем можно договариваться с этим гадом? Ни о чем! – Но и ты мое условие не забудь, Сергей. И жену мою пугать не смей.
Она не испугалась, она просто не понимала, что происходит, какое такое дело связало ее мужа с эти подонком. Это непонимание делало ее слабой и беспомощной, а к такому Евдокия не привыкла.
– Любишь ее? – Злотников посмотрел на Евдокию удивленно, словно видел впервые в жизни. – Это хорошо. Для меня хорошо. Любящий человек слаб и уязвим. Не видел я в этой жизни большей глупости, чем любовь, но сила ее меня, признаться, поражает. А про уговор я не забуду, хоть и дурь это несусветная, но ты же у нас гений, тебе всякая дурь дозволена. А если она меня, Сергея Злотникова, увековечит, так и пусть с ней. Денег хватит. Людишек в помощь бери сколько посчитаешь нужным, но с прожектом, или как это у вас там называется, не тяни. Жить я собираюсь долго, но вот долго ждать не люблю.
Он ушел, не прощаясь, не закрывая за собою дверь, и напуганный опасным гостем Рыжик не подал голоса.
Август тоже долго молчал. Сел за стол, сжал виски руками, закрыл глаза. Евдокия его не торопила.
– Дуня, сделай чаю, – попросил он тихим, незнакомым каким-то голосом и добавил заискивающе: – И самогонки… я знаю, есть у тебя самогонка. Так ты налей. Немного, одну рюмашечку только.
Она вздохнула и еще больше утвердилась в ненависти к Злотникову. До его прихода Август уже почти полгода ни капли в рот не брал. О чем же они разговаривали? Но рюмку все-таки налила, а бутылку спрятала, от греха подальше. Август опрокинул рюмку одним махом, крякнул, занюхал рукавом, не обращая внимания на придвинутые соленые огурчики, и только потом посмотрел в глаза Евдокии.
– Рассказывай, – попросила она и села напротив. – Зачем этот ирод приходил?
– Дуня, ты меня возненавидишь. – Берг выглядел несчастным и подавленным, а еще решительным, словно принял очень тяжелое и важное для себя решение.
– Нет, – она покачала головой. Евдокия точно знала, что бы ни сделал Август, она все равно будет его любить. Некого в этом мире ей больше любить. – Рассказывай.
– Он меня нанял, – сказал Берг. – Предложил работу, и я согласился.
– Какую работу? – Не хотелось ей знать ответ. Разве мог Злотников предложить им что-то хорошее? Разве можно ему хоть в чем-то доверять?
– Он собирается построить дом, и ему нужен архитектор.
– Где?
– На Стражевом Камне…
Она ахнула, схватилась за сердце, и Август тут же сорвался с места, бросился к жене.
– Дуня, тебе плохо? – Он вглядывался в ее лицо, а его собственное было больным и бледным. – Прости, Дунечка, я знаю, что ты про меня думаешь. Это такое место, они там все… Нет их там больше, а остров как стоял, так и стоит. И Злотников там будет хозяйничать, хоромы свои строить.
– Он же уничтожает все, Август. – Евдокии хотелось кричать, но она из последних сил старалась говорить спокойно, и руку от груди убрала, чтобы не пугать мужа. – Он сначала их уничтожил, а теперь и память о них хочет стереть. Ты понимаешь это?
– Понимаю, – архитектор кивнул. – Все я прекрасно понимаю. Да только и ты меня пойми, постарайся понять. Я уже который год с этим борюсь, со снами, с шепотом змеиным. Мне башня каждую ночь, почитай, снится, я ее уже бессчетное количество раз в своих мыслях построил, я каждый камень в ней знаю, каждую трещину. Не понимаю я, Дуня, что это такое со мной происходит, но точно знаю, что если за строительство не возьмусь, конец мне придет. Дуня, я с ума сойду.
Она не спросила, кто «он», незачем ей было спрашивать, когда по глазам мужа и так все видно. Вот, значит, почему он не спит, почему мечется во сне, кричит что-то неразборчивое. Страж до любого дотянется, к каждому свой ключик подберет. А она еще радовалась, что озеро притихло, что даже в полную луну стало безопасным. Думала, утешился
– Это
– Злотников хочет дом. Чтобы красивый, чтобы ни у кого в округе такого не было, чтобы на замок походил и на крепость. Он так мне и сказал – построй мне на острове замок, неприступный, как крепость. А башня нужна этому… существу. И не башня, Дуня, а маяк. Я не строил никогда маяков, а теперь вот вижу, что придется. Не оставят они меня в покое. Оба. – Август немного помолчал, а когда заговорил снова, лица его коснулась странная мечтательная улыбка. – Я ведь и сам хочу их построить, Дунечка. Тебе врать не стану, хочу. Я же архитектор, не могу без дела сидеть и в потолок плевать. Знаю, что Злотников – скотина и убийца, знаю, что Мари подлая баба, его во всем достойная, но поделать с собой ничего не могу, мне нужно на остров.
Евдокия понимала. Если Стражевой Камень кого-то однажды приютил, того больше никогда не отпустит. Ее и саму тянуло на остров. Останавливали лишь страшные воспоминания. И без того хватало боли.
– А он согласился с тем, что нужно построить маяк? – спросила она. – Злотников согласился? Зачем ему маяк, Август?
– Согласился. – Муж горько усмехнулся. – Это было мое условие. Я строю замок и маяк или не строю вообще ничего. Знаешь, ему даже понравилось, он сказал, что это будет забавно, иметь свою собственную башню, потребовал только, чтобы она стала самой высокой в городе, выше часовой и водонапорной. Он во всем хочет быть первым, никому не хочет уступать. И денег пообещал заплатить. Много, Дуня. Я хотел отказаться, я потом подумал, что и так уже Иуда. А какой же Иуда без тридцати сребреников? А деньги нам с тобой есть на что потратить. И пусть это страшные деньги, но я их отработаю. Потом и кровью своей отмою.
– Не надо кровью, – Евдокия погладила мужа по редеющим волосам. – Хватит там уже крови, Август.
– Так ты не злишься? – Он посмотрел с недоверием и надеждой. – Ты не презираешь меня за это?
– Злюсь. Но не на тебя, Август. Я на него злюсь. Нет, не злюсь, я его ненавижу, смерти его желаю больше всего на свете. И пускай ты будешь с ним рядом, пускай… – Она задумалась. – Дома ведь иногда опасно. Правда? Бывают в них какие-то недочеты, лестницы слишком крутые, подвалы слишком глубокие. На острове много пещер, Август. Знатные из них могут получиться подвалы.
Впервые за многие месяцы она улыбнулась, вот только была ли это счастливая улыбка? Судя по взгляду Августа, нет. Но он жену понял и не осудил, потому что зло не должно оставаться безнаказанным. Слишком его много на свете – зла. И девочке нравилась идея с башней…
– …Значит, вот оно как вышло. – Кайсы слушал молча, не перебивал, заговорил, только когда Евдокия замолчала. – Знал бы я, что у Демида такой сынок народился, своими бы собственными руками в колыбели удавил. Да и сейчас не поздно, мне кажется.
– Он не ходит больше один, набрал новую свору, страшнее прежней. Никому не доверяет, всего боится. Понимает, что многим как кость в горле. В городе его боятся очень, но и ненавидят тоже сильно. Желающих на его могиле сплясать много.
– Желающих много, да только он что-то до сих пор жив. – Кайсы сплюнул себе под ноги. – Ничего, придет время…
– Кайсы, – позвала Евдокия, – расскажи про Федю. Какой он? Не сломала его каторга?
– Сломала? – Кайсы посмотрел на женщину как-то странно, искоса. – Прошлась она по нему знатно. Что есть, то есть. Я когда его первый раз увидел, подумал, что ошибся. Парня же молодого искал, а он… и не старик вроде, и двужильный, а взгляд мертвый какой-то. Словно жить ему больше незачем.
– Мы ему писали. И я, и Аким Петрович. Айви так та вообще каждый день, считай. Не получал он от нас весточки, выходит?
– Это каторга, Евдокия. – Кайсы покачал головой. – До меня ваша весточка сколько лет шла. А до него… Я не спрашивал, но, думаю, одного письма от Айви ему бы хватило, чтобы за жизнь зубами держаться, не отпускать. А он не держался, ничего не боялся, на рожон пер. Ты не узнаешь его, Евдокия. Он сам себя не узнал. Бывает, что люди так сильно меняются, словно шкуру старую сбрасывают. Вот и он старую сбросил, а новая все никак не нарастет. И когда он про Айви узнает… – Кайсы замолчал и молчал очень долго, будто обдумывал что-то очень важное, а потом сказал: – Но обманывать его нельзя. Тут одно из двух: он за ней следом уйдет или станет мстить. И тогда не завидую я тому выродку, который девочку мою угробил…
Дальше шли молча. Да и о чем говорить, когда все самое важное, самое страшное уже сказано? Вот только тревога все сильнее, а серебряный браслет, завернутый в холстину, с каждым шагом наливается тяжестью, того и гляди, сделается совсем неподъемным.
Не подвело предчувствие… Стоянка у догорающего костра оказалась пуста, а в кристальном рассветном воздухе витал сладковатый запах горелой плоти. Кайсы подбежал к костру, матерно выругался.
– Ушел, – сказал он.
– Значит, мы сейчас за ним пойдем. – Евдокия поправила ружье. – На озере его нужно искать, некуда больше ему идти.
Отец Айви криво усмехнулся, надвинул на глаза шапку.
– Тяжело будет. В прошлый раз я его из воды вытащил. Считай, нам с ним обоим повезло. Но видела бы ты, как он ярился, когда понял, что на остров ему ходу нет. Не глаза – а бельма серые. Был человек – и не стало человека. А что стало, на то смотреть страшно.
– Мы не будем к нему подходить. – Ружье сделалось совсем уж неподъемным, каменным, а сердце тревожно заухало, забилось о ребра. – Аким Петрович, как без браслета остался, никого к себе близко не подпустил. – В ноздри снова шибанул сладковатый запах крови, а в ушах послышалось назойливое жужжание. Евдокия отмахнулась и от запаха, и от жужжания, сказала решительно: – Придется стрелять.
И Кайсы не стал возражать, кивнул, соглашаясь с тем, что выхода иного нет. Заговорил он лишь, когда они шли, почти бежали к озеру.
– Просто ранить его не получится, стрелять нужно наверняка, почти насмерть. Иначе он нас убьет.
Почти насмерть…
– Ты можешь сделать так, чтобы остановить его, но при этом не убить?
Она не знала, знала лишь, что иного выбора ни у них, ни у Федора нет. Аким Петрович прожил на Стражевом Камне долгую жизнь, научился управляться со своей заемной силой, обуздывать безумие, а Федя пока этого не умеет. Слишком долго он был вдали от острова, слишком мало знал о себе и серебре. Нужно стрелять. По-другому никак. И когда придет время, ее рука не дрогнет.
Евдокия так думала до тех пор, пока не увидела Федора…
Да, Кайсы рассказал, что он пережил, каким стал. Да, она готовилась к этой встрече, но все равно оказалась не готова… Она помнила его юношей, молодым, наивным мальчиком с глазами, ясными, как июльское небо, вихрастого, с улыбкой на веснушчатом лице, а увидела изломанного, заматеревшего, озлобившегося, обезображенного мужчину. И не узнала… Она не узнала в нем Федю, которого в душе почти с первого дня знакомства считала родным племянником, своим мальчиком.
– Вот он теперь какой. – Кайсы крепко сжал ее плечо, то ли ободряя, то ли пытаясь удержать. – Но он все равно светлый, Евдокия. Несмотря на эту тьму вокруг, он остался человеком.
Федор не был похож на человека. На безумца, на зверя, на чудовище – но не на человека. Он стоял по пояс в воде. Ноздри его раздувались, а единственный здоровый глаз казался слепым. И этим слепым, подернутым желтым туманом глазом он смотрел, кажется, прямо Евдокии в душу. Смотрел, ненавидел, хотел убить…
Он шел медленно, неспешно, но в движениях была какая-то особая змеиная грация, и броситься вперед Федор мог с точно такой же змеиной стремительностью.
Зажужжали невидимые мухи…
В воздухе остро запахло кровью…
– Стреляй, – прошептал Кайсы, а когда Евдокия не шелохнулась, заорал во все горло: – Да стреляй ты, женщина!
И она выстрелила… В тот самый момент, когда человек, уже почти переставший быть человеком, бросился вперед. В голове билась одна-единственная мысль – остановить, но не убить. А искушение было велико. Оказывается, в ней, взрослой, многое повидавшей на своем веку женщине, все еще жила маленькая девочка. И эта девочка боялась чудовищ. Если выстрелить прямо в сердце, желтоглазое чудовище умрет или уползет обратно в озеро, и не нужно будет задыхаться от страха, и руки перестанут дрожать. Но выстрелила она выше, не в сердце, а в легкое. Приклад больно ударил в плечо, запахло порохом, а тот, кого она считала чудовищем, замер, будто наткнулся на невидимую преграду. Он стоял так, кажется, целую вечность, а потом стал медленно заваливаться на спину, марая своей красной, совершенно человеческой кровью серебро озерной воды. И на рубахе его распускался алый цветок, как у Акима Петровича, только чуть выше… Лицо его Евдокия увидела перед тем, как он рухнул в озеро. Чудовище исчезло, это был ее Федя, повзрослевший, измученный, смертельно уставший, удивленный.
Она не успела его удержать, и отчаянный крик ее он, наверное, не услышал. Единственным глазом Федор смотрел в небо и улыбался чему-то, видимому только ему одному. А Евдокия рыдала в голос, гладила его по мокрым волосам, по худому, заросшему бородой лицу и боялась, что эта ее запоздалая ласка последняя, что он уйдет вслед за той, кого видит сейчас в небе.
– Дура баба! – В чувство ее привел голос Кайсы. – Перестань голосить как по покойнику, а лучше помоги мне вытащить его из воды. Его нужно перевязать, пока не истек кровью.
– Я его убила. – Разум еще туманил страх, но Евдокия уже действовала: подхватила Федора под мышки, потащила из воды.
– Еще нет, но убьешь, если не успокоишься. – Кайсы ухватил Федора за ноги, и вдвоем они вынесли его на берег.
Дальше Кайсы действовал сам. Из охотничьей сумки он достал склянку с какой-то мазью, споро разложил небольшой костерок, прокалил нож над зарождающимся пламенем, велел:
– Порви платок. Федора нужно перевязать. И рану крепче зажми.
А она и не заметила, что стоит над бесчувственным Федором на коленях и окровавленными руками зажимает рану в груди. В груди у него все клокотало, и на синих губах вскипала кровавая пена.
– Нужно выпустить лишний воздух, он сжимает легкое, мешает дышать, – сказал Кайсы сосредоточенным, отрешенным голосом. – Истерики мне сейчас не нужны. Отвернись.
Она не стала отворачиваться. Как она могла отвернуться после того, что сделала с бедным мальчиком! А Кайсы уже ощупывал его грудь, бормотал себе под нос что-то злое на марийском. Евдокии показалось, что ругательства. Пусть ругается, лишь бы помог, лишь бы исправил то, что она наделала.
И он исправил. Острие ножа вошло в человеческую плоть под ключицей, провернулось с чавкающим звуком, и Евдокия прикусила руку, чтобы не закричать, не повиснуть на Кайсы, не позволить больше мучить Федю, но удержалась, заставила себя довериться ветру. А он уже вставил в рану полую железную трубку, и из трубки этой с тихим шипением начал выходить воздух и кровавые пузыри. Она думала, что воздух – это всегда хорошо, что по-другому и быть не может. Оказалось, может. Оказалось, воздух может сдавить легкое, смять сердце, убить. Если его не выпустить…
– Хорошо, – сказал Кайсы по-русски и тылом широкой ладони стер со лба пот. – Теперь пуля.
Пулю он достал быстро, швырнул окровавленный кусочек свинца на землю и нарезанной на узкие ленты шалью Евдокии принялся перевязывать рану, приговаривая:
– Вот так, вот теперь красота… А ты, женщина, хорошо стреляешь. Не хотел бы я быть твоим врагом.
Хорошо стрелял ее покойный муж. Охотником он был страстным и Евдокию научил. Они тогда оба были молодые, отчаянные, и Степочка еще не родился у них. По лесу они могла бродить днями, хорошо им было вдвоем. И Евдокия училась всему, что показывал ей муж, и однажды своими собственными руками завалила злобного секача. Но то секач, а это Федя…
– Он выживет? – Она всмотрелась в его безмятежное лицо. – Кайсы, я ведь его не убила?
– Другой бы не выжил, но этот особенный. Серебро в его крови свое дело делает. Видишь, рана уже запеклась. Выдюжит, не бойся. Дай-ка мне лучше оберег.
Евдокия отдала браслет и только сейчас заметила, какими страшными, почерневшими от огня были у Федора руки.
– Ремни пережигал. – Кайсы перехватил ее взгляд. – Я его ремнями связал для надежности, а он видишь, что сделал… Как его, бедолагу, перекорежило, если на такое решился?
Он говорил, а сам бережно и быстро смазывал Федоровы ожоги бурой, дурно пахнущей мазью.
– Только бы жилы не пожег. Без жил ему руки, считай, и не пригодятся, останется калекой на всю жизнь.
– Не пожег, – сказала Евдокия твердо и сама поверила своим словам. – Он крепкий мальчик, он справится.
– С болью телесной справиться могут многие. – Обрывком шали Кайсы примотал браслет прямо к обожженному запястью Федора. А как он жить станет, когда узнает правду? Может, ему все сразу рассказать? – Он закончил перевязку и пристально посмотрел на Евдокию.
– Я помню его другим. Он светлый был, веселый, все пытался мне угодить, тетушкой называл. – Евдокия смотрела на Федора, не отрываясь. – Злил он меня поначалу очень сильно, а потом как-то незаметно стал родным. Может быть, из-за Айви. Не знаю. А теперь ты мне скажи, это все тот же мальчик? Ничего в нем не надломилось? Не захочет он отомстить?
– Я не знал его мальчиком. – Кайсы управился с браслетом, выпрямился. – Но я знаю, что у него благородное сердце, что Айви он любит искренне. Увидел бы другое, не взялся бы ему помогать даже ради старика. Но его перековала жизнь, переплавила. Он убьет, не задумываясь, того, кого посчитает врагом. И так же, не задумываясь, умрет сам. Пока он держится за жизнь ради Айви, его любовь держит.
– Вот ты и ответил на собственный вопрос. Он перестал дорожить жизнью. Думаешь, это хорошо? Когда утихло все, успокоилось, нужно ли ворошить былое, его раны тревожить?
– Ему нужно сказать. – Кайсы хмурился, ему не нравилось решение, к которому его подталкивала Евдокия.
– Зачем? Представь себя на его месте.
– Я был на его месте.
– И что? – Она посмотрела в его шальные, с красной искоркой глаза. – Это что-то изменило?
Кайсы долго молчал, по его все еще красивому лицу скользили тени.
– Он лучше меня, – проговорил он наконец.
– Нет, – Евдокия покачала головой. – Он такой же, как ты. Дай время, Кайсы. Просто дай нам немного времени, а там решим. Пусть он сначала очнется, в себя придет. Если придет…
Ее слова оказались пророческими, Федор не хотел возвращаться. Вдвоем с Кайсы они притащили его в старый охотничий домик, уложили на лежак. День к тому времени уже вошел в полную силу, и Евдокия подумала, что Август, верно, волнуется. Хорошо, если не бросился уже ее искать. С него станется.
– Иди. – Кайсы почувствовал ее беспокойство. – Я за ним присмотрю. Вечером возвращайся и еды принеси. Еще тряпок каких-нибудь для перевязки. И этого своего… нового мужа приводи. Познакомимся.
Обратно в Чернокаменск Евдокия шла так быстро, как только позволяли силы и больное сердце. Она сбавила шаг, лишь ступив на мостовую. Незачем давать соседям повод для пересудов. И без того за их с Августом спинами перешептываются.
Муж сидел на лавочке возле распахнутой настежь калитки, дремавший у его ног Рыжик вскинулся, радостно и одновременно виновато завилял хвостом, помнил, видать, свой ночной конфуз. И Август тоже вскинулся, зацепился за Рыжика и чуть не упал.
– Дуня… – выдохнул он. – Где ты была? Я не знал, что думать.
– Тише. – Она обвела взглядом пустынную улицу, взяла мужа под руку. – Пойдем в дом, я должна тебе кое-что рассказать.
И рассказала, сидя за столом перед чашкой остывающего чаю, в бессилии откинувшись на спинку стула.
– Я едва его не убила. Едва не убила нашего мальчика.
Август придвинул свой стул поближе, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, сказал успокаивающе:
– У тебя не было иного выхода, Дуня. Но ты об этом не думай. Главное, что он вернулся и будет жить, а с остальным мы как-нибудь справимся, как-нибудь разберемся.
– Он не знает про Айви. Он ведь только ради нее все это вытерпел. Он не к нам с тобой шел, а к ней. Я не знаю, как ему сказать…
Евдокия думала, что нет у нее больше слез. Ошибалась. Они были. Скупые и горькие слезы падали в чашку с остывшим чаем, и каждая слезинка заставляла Августа вздрагивать.
– Мы расскажем ему вместе. Ты и я. Ты познакомишь меня с отцом Айви, возможно, вместе что-нибудь придумаем.
– Он не станет нам помогать. – Она покачала головой. – Не в этом. Ему самому тяжело. Мне хочется думать, что ему именно тяжело, что дочка значила для него хоть что-нибудь.
– Он ведь пришел, Дуня. Пришел и привел с собой Федора.
– У него есть понятие чести, он считает себя обязанным Акиму Петровичу, но любовь к дочери – это другое. Я не уверена. Я сейчас вообще ни в чем не уверена. И не готова. Не знаю я, что стану сегодня рассказывать.
Ей и не пришлось. До вечера Федор не очнулся. Как не очнулся на следующий день и в последующие дни. Кайсы уверял, что это всего лишь сон, но Евдокия уже видела такое раньше, помнила, как Айви показала ей выловленного из Стражевого озера чужака, как чужак этот дни напролет оставался не живым и не мертвым. До тех пор, пока девушка не решилась поступить по-своему.
Та затея Евдокии ох как не понравилась, но переубеждать Айви она не стала, понимала, ей озеро ничего дурного не сделает, а чужак… Чужаки Евдокию волновали мало. Айви ее тогда с собой не пустила, разрешила лишь помочь дотащить парня до лодки – он был хоть и тощий, кожа да кости, но все равно тяжелый, – а потом велела уплывать с острова. Но как же она могла бросить свою девочку наедине с чужаком, пусть и беспамятным! Она осталась, притаилась на берегу и едва с ума не сошла, когда увидела, что делает Айви. Айви столкнула чужака в воду. Пусть бы, все равно не было никакой надежды на его выздоровление – одни только ненужные хлопоты. Но девочка спрыгнула следом и исчезла, пропала в заволновавшемся вдруг озере. И Евдокия бросилась в воду, позабыв и о тяжелых башмаках, и о том, что у нее есть лодка. Но озеро не пустило. Или Страж не пустил. Поднялась волна, высокая, выше человеческого роста, заворчала по-звериному, потащила, выбросила обратно на берег, стала серебряной стеной между ней и Айви. И на стене этой Евдокия видела свое испуганное отражение: глаза на пол-лица, сбившийся платок, прижатые к груди кулаки. В тот момент страх за Айви вдруг уступил место осознанию собственного ничтожества и бессилия. А потом, когда она почти смирилась, подчинилась чужой воле, отражение пошло рябью, изменилось.
Это было озерное дно: остров казался задремавшим чудищем, остовы затонувших кораблей, утопленники, черная пещера и желтые огни в ее недрах. Огни пугали сильнее покойников, Евдокия понимала:
Она упала в бессилии. Наверное, потеряла сознание, потому что, когда снова смогла видеть, серебряной стены больше не было, а лодка Айви плыла к острову. В лодке были двое, Евдокия знала это наверняка, как знала она и то, что эти двое живы. Вот и славно. Озеро умеет не только забирать, но и возвращать. Знать бы только, какую цену запросит Страж за свою милость.
Тогда все получилось, Айви вытащила Федю со дна Нижнего мира, так почему бы не попробовать снова? Если для того, чтобы родиться заново, мальчику придется снова умереть, так тому и быть…
Кайсы разозлился и поначалу отказался помогать. Евдокия и не ожидала помощи, с ветром не так просто договориться, она просто взвалила Федю себе на спину и, не обращая внимания на ноющее сердце, потащила прочь из охотничьего домика. Ничего, она как-нибудь… нет у нее другого выхода. Кайсы сжалился, заступил дорогу, посмотрел хмуро и ворчливо сказал:
– Давай сюда, женщина.
Что было в его черных глазах: досада, жалость или вовсе злость? Евдокия о том не думала, главное – взялся помогать. А что злится, так и пусть его, лишь бы донес Федю до озера.
И у нее получилось. Чего ей стоило решиться, не отступить, не разжать пальцы, не вырвать мальчика из озерных объятий, знает о том только Страж. Кайсы этого не понять. Не понять, как можно своими собственными руками топить того, кого любишь, как родного сына. Но получилось! Озеро снова вернуло то, что однажды забрало. Заемная жизнь… уже вторая по счету. И о цене лучше не думать. Не сейчас…
Тогда, когда Федя закричал, забился дико в ее руках, Евдокия была почти счастлива, тогда ей казалось, что самое страшное уже позади – мальчик выжил. А теперь сердце снова ныло, потому что выжить – мало, нужно еще найти в себе силы зацепиться за жизнь. Были ли у Феди эти силы? Захочет ли он остаться после того, что узнал? Или останется, но лишь затем, чтобы мстить жестоко и безрассудно тем, кто отнял у него надежду? Не превратит ли его горе в подобие Злотникова, не искалечит ли? И может быть, стоило послушаться Кайсы, рассказать Феде всю правду до конца? Евдокия не была уверена. Не видела она перед собой больше прежнего Федю, а к чужаку, который во второй раз вернулся из Нижнего мира, ей еще предстояло присмотреться, смириться с тем, что таким, как прежде, он больше не будет, что та кровавая ночь изменила их всех, искорежила, превратила в незнакомцев. И с этим теперь придется жить. Если удастся выжить…
Мальчишка изменился. Не стало больше того Федора, которого Август знал. Перед ним был взрослый мужчина, неузнаваемый, ослабленный болезнью и болью, измученный, но все равно невероятно сильный. И он смотрел на них так странно, словно они были чужаками. Или врагами… Августу стало не по себе под этим тяжелым взглядом, он не мог, как ни старался, найти в Федоре хоть толику того прежнего, что заставляло любить его и пусть неловко, по-своему, защищать от опасностей мира. Этого незнакомца не нужно было защищать, от него хотелось держаться подальше. И это преступное по своей сути трусливое чувство делало Августа несчастным. А еще состояние Евдокии, то, как сильно она сдала за последние несколько дней. Годы держалась, крепилась, силой своей заражала его, бесхребетного и ничтожного, а тут словно сломалось в ней что-то, испортилось, как в часовом механизме. Не Федор был тому виной, но его возвращение и тот нелегкий выбор, который им всем предстояло сделать.
Один выбор Берг уже сделал, даже с Евдокией не посоветовался. Но маяк – это совсем другое, это даже не душевный порыв, а нечто большее, жизненная необходимость, как глоток воздуха, без которого простому человеку никак. А как быть с Федором, с его желанием найти Айви и отомстить за ее исчезновение? Кому он станет мстить? Кого признает врагом? Уж не его ли, Августа? Он ведь виноват, язык его болтливый виноват. Промолчи он тогда, и не случилось бы ничего. Или все равно случилось, только позже? Но что сделано, то сделано, и корить себя нет смысла, а нужно попытаться исправить хотя бы то, что можно исправить. Знать бы только как…
Федор выздоравливал быстро, гораздо быстрее, чем обычные люди. Ожоги его затянулись, покрылись уродливыми рубцами, пальцы, вопреки опасениям Кайсы, не потеряли ни гибкости, ни чувствительности. И рана на груди затягивалась, пусть не так быстро, как ожоги, но все же. Сила была в нем сокрыта немалая. И сила эта росла с каждым прожитым часом. Только бы не выплеснулась, не сожгла и его самого, и всех, кто окажется рядом. Что-то подленькое в душе Августа нашептывало: «Беги, уноси ноги! Он опасен! Он страшнее Злотникова. Он такой же, как то чудище, что затаилось на озерном дне и ночами проползает в твои сны…» Но каждый вечер Берг, поборов слабость, приходил в охотничий домик, садился на табурет у грубо сколоченного стола и молчал, нес повинность.
Федор тоже большей частью молчал, думал о чем-то своем. Наверное, думы эти были страшные, потому, что его изменившееся до неузнаваемости лицо становилось каменным, похожим на маску. На лице этом живым оставался только единственный здоровый глаз. В нем Августу чудились желтые всполохи. Наверное, это были всего лишь отсветы от свечи, но тело покрывалось холодным потом, а желание убежать становилось почти невыносимым. Евдокия чувствовала то же самое, вот только к страху примешивалось что-то куда более сильное – жалость. Она жалела Федора как-то по-особенному, по-матерински, и в жалости этой не было ничего унизительного. Наверное, поэтому он терпел и ее прикосновения, и ее взгляды. Не улыбался, не отвечал лаской на ласку, но и не отворачивался к стене, даже отвечал на вопросы.
И только Кайсы не чувствовал никакой неловкости. Иногда Августу казалось, что Евдокия права – он ветер, а ветру не свойственны эмоции. Не потому ли Федор тянулся именно к отцу Айви, а не к ним с Евдокией? Или потому, что Кайсы пообещал ему помочь поквитаться?
Он и помогал, как умел, по-своему. Как только Федор стал достаточно силен, чтобы стоять на ногах и удерживать в руках нож, Кайсы взялся за его обучение. Однажды Августу довелось увидеть их урок. Они не разговаривали, кажется, даже не смотрели друг на друга, но действовали так слаженно, словно понимали друг друга с полувзгляда. Кайсы показывал, как нужно управляться с ножом. Ножей у него было много, всяких разных, и больших, и маленьких, но неизменно смертельно опасных, попадающих в цель с любого расстояния.
У Игната, теперь Кайсы требовал, чтобы Федора называли только так и не иначе, и Август себя приучал к этому новому, незнакомому имени, получалось не сразу. Ножи его не слушались, выпадали из неловких пальцев, летели мимо цели, пели тонко, с издевкой. Но он не злился, он пробовал снова и снова, до изнеможения, до дрожи в руках и насквозь промокшей от пота рубахи, до тех пор, пока ножи не подчинились. Один из них впился в старый кедр прямо над макушкой Августа, срезал тонкую прядь, завибрировал победно. И вибрация эта передалась ослабевшему вдруг телу, разлилась по мышцам дрожью и слабостью, заставила дышать часто-часто.
– Я бы вас не убил, – сказал Игнат, выдергивая нож из дерева. – Не нужно меня бояться. Не вам.
А он боялся, замер, не имея сил пошевелиться, открыть глаза, посмотреть на мужчину, стоящего так близко, что слышно его ровное дыхание.
– Простите, мастер Берг. Я не должен был.
Что-то изменилось в голосе, словно треснул ледяной панцирь, не сломался, не развалился на кусочки, но дал слабину в одной-единственной точке. И если бить только в эту точку, то кто знает, возможно, все еще можно исправить?
– Это ты меня прости, Игнат. – Август открыл глаза, встретился с внимательным, с желтыми всполохами взглядом.
– Уже простил. – Он не улыбался, разучился улыбаться за эти годы, но та крошечная трещина сделала их чуть ближе друг к другу. По крайней мере, Августу хотелось так думать.
– Парень делает успехи. – Похвала Кайсы была привычно скупой. – Сила и меткость у него отменные, особенно принимая во внимание, что он одноглазый. Вот только с самоконтролем есть еще трудности. Ты мог его убить. – Кайсы положил руку на плечо Игнату, и от этого прикосновения тот дернулся, но не отстранился.
– Не мог. – Игнат мотнул головой.
– Мог. У тебя дыхание сбилось, я слышал. В следующий раз, если вздумаешь тренироваться на живых мишенях, выбирай того, над чьим телом тебе не придется потом скорбеть.
– Можно вас? – Игнат улыбнулся впервые за все эти дни, вот только улыбка получилась дикой.
– Можно. – Острое лезвие прочертило на шее Игната кровавую полосу. – Если успеешь. – Кайсы спрятал нож обратно в рукав, сказал насмешливо: – Утрись, щенок.
И Игнат молча стер с кожи кровь, а Август в ужасе подумал, что промахнись Кайсы хоть на волос, ошибись с глубиной надреза, и все… Но Кайсы не промахнулся, а Игнат не испугался, даже не дрогнул, лишь посмотрел на своего учителя задумчиво. В кого же он превратился? Кого вернуло им озеро? И стоило ли вообще возвращать?
Так бы они и жили: с опаской и оглядкой. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не Евдокия, которой удалось достучаться до Игната. Вот только для этого ей пришлось умереть…
Она стояла у печи, готовила им троим ужин, когда случился сердечный приступ. То есть Августу подумалось, что это приступ, а на самом деле все оказалось куда как хуже. Евдокия умирала молча, не хотела пугать мужа, просто выронила ухват, прижала руку к груди, прислонилась плечом к печи, словно в поисках секундного отдыха. Но Август знал свою жену, умел чувствовать ее. Он рванулся вперед, с грохотом опрокидывая табурет, и успел подхватить Евдокию на руки, не дал упасть на земляной пол. Вот только был ли в этом толк?..
Ее лицо не побелело даже, а посерело, глаза подернулись пеленой, а губы, сделавшиеся вдруг синими, продолжали улыбаться.
– Все хорошо, Август. – Он не расслышал, а скорее догадался, что она прошептала. – Все будет хорошо. Ты только не бросай… не отказывайся от него. Обещай…
Он пообещал, он бы пообещал ей что угодно, даже луну с неба. И достал бы эту чертову луну! Вот только обещания не могли удержать Евдокию в этом мире, болезнь, с которой она долгое время боролась в одиночку, подкралась и напала, обвилась хлестким змеиным хвостом вокруг груди и горла, сдавила.
А тот, о ком она говорила на пороге смерти, стоял над ней бесчувственным истуканом. На лице Игната не было ничего: ни боли, ни сострадания. В этот момент Августу захотелось его убить, задушить голыми руками. Но он не мог, он должен был находиться рядом с женой до самой последней секунды. Ей недолго осталось. Бывают такие страшные откровения, которые приходят без спросу и ломают всю твою жизнь, тебя самого ломают. И от них нельзя отвернуться, потому что они уже в тебе…
На плечо легла тяжелая ладонь, и Август с диким рычанием отмахнулся. Никто не смеет мешать прощанию, ни у кого нет такого права! Стало вдруг очень больно, сначала в плече, а потом в шее, на которой сомкнулись стальные пальцы, и пол с потолком поменялись местами. А тело Евдокии воспарило в воздух. Так Бергу показалось. Конечно, показалось…
– Лежи, – на грудь навалился Кайсы, прижал к земле, не позволяя шелохнуться, рвануть вслед за Евдокией. – Не мешай ему…
Не мешать кому? Не мешать чему? Что этот бездушный незнакомец делает с Дуней? Как он смеет глумиться?..
Затрещала ткань блузы, пуговицы просыпались на пол костяным дождем, обнажилась кожа – белая-белая, наверное, еще теплая. Август закричал в бессилии, но незнакомец его не слышал. Одной рукой он сжал горло Евдокии, вторую положил ей на грудь, сдавил, нажал, запрокинул голову и… застонал. В его движениях больше не было угрозы – только боль и мука, словно он наполнялся ими, пропускал через себя, и Август перестал кричать, затаил дыхание. И Кайсы тоже. Он смотрел на незнакомца широко открытыми глазами, и во взгляде его были тоска и сожаление о возможном, но так и несбывшемся.
А незнакомец – Федор или уже Игнат? – упал. Он рухнул на пол с гулким стуком, как опрокинутый Августом табурет, и застыл. Только его обожженные ладони мелко подрагивали, словно он перебирал невидимые нити, и на уже заживших рубцах проступили вдруг черные бусины крови, а единственный здоровый глаз закатился, обнажая мутное бельмо белка.
– Игнат… – Кайсы больше не держал Августа, он полз к лежащему на земле человеку, но не дополз, замер в нерешительности. Оказывается, ветер тоже может быть слабым. – Эй, парень…
Август больше не смотрел и не слушал, все его чувства были отданы лишь одной, той женщине, что лежала сейчас на топчане, на сбитых звериных шкурах и больше не выглядела мертвой. Наоборот, она казалась живой и молодой, такой, какой он ее запомнил при их самой первой встрече.
Его собственные пальцы тоже тряслись, когда он дотронулся до бледной, но уже не серой щеки, и веко дергалось, а сердце грозилось выпрыгнуть из груди, разбиться об пол, разлететься на мелкие кусочки.
– Дуня… – Сил хватило лишь на то, чтобы произнести ее имя да почувствовать тепло ее кожи. Живое тепло.
– Август. – Она открыла глаза, посмотрела строго, как на нашкодившего мальчишку. – Август, что происходит? Я потеряла сознание? – Ее рука скользнула по обнаженной груди, и сначала шею, а потом и щеки залил злой румянец. – Что с моей одеждой?
Он уже сдергивал свой пиджак, укрывал ее, подтыкал под плечи, чтобы она не замерзла, такой горячей она была.
– Все хорошо, Дуня. Теперь уже хорошо… – Ему хотелось верить в чудо. Ведь есть же в жизни страшные чудеса, отчего бы не случиться и чудесам добрым!
Она оттолкнула его руки, села, прижимая к груди пиджак, оглядела комнату и увидела все то, что Берг хотел бы от нее скрыть.
– Что со мной? Что с ним?!
– Он жив, – сказал Кайсы, не оборачиваясь. Голос отца Айви звучал ровно, словно и не было той секундной слабости. – А вот ты, женщина, хотела умереть.
– Август?.. – Она перевела на мужа взгляд, в котором уже читалось понимание, и он молча кивнул.
– Он тебя спас. – Кайсы попытался разжать сведенные судорогой пальцы Игната, но у него ничего не вышло. – Не знаю, как, не знаю, что он сделал, но ты жива только благодаря ему.
– Ему… больно? – Евдокия хотела встать, но Август ей не позволил. Его бы воля, он бы больше не выпускал ее из своих объятий. – Ему ведь сейчас больно?!
– Не больно. – Кайсы пожал плечами, и Август был благодарен ему за эту ложь. Игнату было больно. Очень больно, но стоит ли об этом знать Евдокии? Можно ли считать чужую боль достаточной платой за чудо? – Но его раны снова открылись. Придется лечить. Как ты себя чувствуешь, женщина? – Все-таки он обернулся, посмотрел на Евдокию тем своим полным удивления и сожаления взглядом. – Что ты чувствуешь?
– Я чувствую себя живой, – сказала она шепотом, и им не нужен был другой ответ. – Надо помочь мальчику. Помогите же ему!
И они помогли. Как умели. Перенесли негнущееся, словно окоченевшее тело на лежак, перевязали раны, укрыли шкурами.
– Что дальше? – спросил Август.
– Дальше будем ждать, – отозвался Кайсы.
– Что он сделал? – Евдокия дотронулась до Игнатовой щеки, пригладила взъерошенные волосы. – Как он это сделал?
– Что? – Кайсы привычно привалился спиной к печному боку и принялся точить нож. – Вытащил тебя с того света? Или скорее уж с границы между мирами? Ты решила уйти, а он не отпустил тебя.
– Я не решала. – Евдокия надвинула платок на самые глаза. – Не мне тут решать.
– А вот у него получилось. Мне казалось, что ему все едино, что не думает он ни о ком, кроме Айви, не помышляет ни о чем, кроме мести… – Кайсы замолчал, то ли задумался, то ли потерял интерес к беседе.
– У Акима Петровича был дар, – заговорила Евдокия. – Он мог чужую судьбу по крови угадать. И свою, мне теперь думается, тоже.
– И кто ему тот дар дал? – Кайсы смотрел исподлобья, по-волчьи.
– Не Желтоглазый. – Евдокия покачала головой. – Не разбрасывается он такими подарками, но, видно, Нижний мир так устроен: кто там однажды побывал, тот прежним уже не вернется. А Федя туда дважды спускался и вернулся… вот таким.
– Мне бы его способности да на четверть века раньше, – прошептал Кайсы, и Август понял, что думает он сейчас о Софье, своей жене, о том, что ее, возможно, получилось бы спасти, излечить от неведомой болезни.
– Дуня, как ты? – Не хотелось ему думать о незнакомой женщине, когда вот она – любимая жена! Живая и, даст бог, здоровая. Ведь бывают же на свете чудеса!
– Хорошо, Август. Непривычно только. Не привыкла я вот так… без опаски. – Она замолчала, но он понял ее без слов. Без оглядки на боль дышать полной грудью, двигаться стремительно, как раньше.
– А он как же? – Евдокия снова погладила Федора по волосам, поправила повязки. – Он вернется? – спросила и посмотрела на Кайсы.
– Вернется, – кивнул тот. – И не из таких передряг возвращался. Вот отоспится и вернется.
Кайсы оказался прав. Федор очнулся к обеду следующего дня…
Судьба – интересная штука. Чтобы почувствовать себя наконец живым, Федору нужно было увидеть чужую смерть.
Евдокия умирала быстро, словно устала бороться, растеряла не только силы физические, но и душевные. В ее гаснущем взгляде Федор видел страх, но боялась она не за себя, а за них с Августом. Евдокия не хотела оставлять их одних, без присмотра. Август кричал. Крик его был дикий и отчаянный, распугавший лесное зверье на версты вокруг. Вот только разве крик поможет? А что поможет? Знание рождалось само собой, вскипало в крови серебром, взбухало нестерпимым зудом в заживших уже ранах. Федор не думал, что делает, да и не понимал – просто делал…
В ней было много боли. Очень много. Боль была черной, с красными прожилками. Она пульсировала в сердце и в горле, становилась все сильнее, все невыносимее. Он потратил драгоценные мгновения, решая, нужна ли ему чужая боль, не захлебнется ли он этой чернотой, но Евдокия умирала, и Федор решился.
Было больно. Он чувствовал то же, что чувствовала она. Все то же, кроме страха смерти. Бесстрашие сделало его крепче, вселило уверенность, что он сдюжит, заберет боль, каплю за каплей, оттащит Евдокию от последней черты и дальше, если немного потерпит, вырвет боль с корнем, черным, длинным корнем, который пророс в сердце и теперь змеился по сосудам.
Наверное, у него получилось, потому что пепельного цвета кожа начала наливаться жизнью, а плотно сжатые губы порозовели. Хорошо, если так. Пусть хоть кому-то от него достанется что-то хорошее. Он готов поделиться жизнью. С него не убудет. И все-таки он не справился с чернотой, она навалилась со всех сторон, сбила с ног, потянула вниз, на самое дно…
На дне было тихо, и Федор обрадовался этой тишине, привалился спиной к валуну, закрыл глаза. Ему требовался покой – ничего больше. Отлежаться, отдышаться в единственном месте, где до него не могли дотянуться живые, а мертвецов он перестал бояться уже давным-давно.
Если в Нижнем мире возможен сон, то Федор выспался. Закрывал глаза почти мертвым, открыл живым, улыбнулся щекотному прикосновению к щеке невидимого ласточкина крыла, прижал ладонь к лицу, подольше сохраняя это прикосновение.
– Я найду тебя, Айви, – может, сказал, а может, только подумал. – Я буду искать тебя, насколько хватит моих сил.
И желтые огни в черной пещере мигнули, напуганные его решимостью, его одержимостью, а потом истончились, превращаясь в светящийся лабиринт, пронизывающий глыбу острова насквозь – от поверхности до самого дна озера. Федор знал, что это. Здесь, в Нижнем мире, знание просачивалось в него исподволь, с озерной водой. Пещеры и трещины в недрах острова. Одну из таких пещер однажды показывала ему Айви. Вот только он до сих пор не нашел туда дорогу. Стало бы легче, если бы нашел? У Федора не было ответа на этот вопрос.
Его разбудил солнечный зайчик, рискнувший спуститься за ним на дно Нижнего мира, и Федор открыл глаза. Солнечный луч пробрался в охотничий домик, расплескался по столешнице, как пролитое молоко, запутался в выбившихся из-под платка волосах Евдокии. Она не хлопотала привычно у печи, она сидела и ждала, когда он, Федор, проснется, и, дождавшись, улыбнулась робко.
– Как ты, Игнат? – спросила вместо приветствия.
Хотел бы он сказать – хорошо, но врать Евдокии не имело смысла.
– Как прежде. А вы?
– Я лучше, чем прежде. Многим лучше. Благодаря тебе. – Она подошла, погладила его по голове.
– Ну, – он выдавил из себя улыбку, из последних сил сдерживаясь, стараясь не уклониться от этой ненужной, все усложняющей ласки, – значит, теперь мы квиты. Вы спасли меня, я – вас.
Говорить не хотелось, а хотелось есть. Дико, до судорог в голодном желудке. И Евдокия поняла его без слов, принялась накрывать на стол.
– Дойдешь до стола? – спросила, не оборачиваясь. – Или лучше в постель подать?
– Обижаете, тетушка. Дойду.
Он увидел, как дрогнула ее прямая спина, услышал, как тихо брякнула о стол железная миска, и почувствовал что-то почти забытое, но очень важное для них обоих.
Ему пришлось ломать себя, всю свою зачерствевшую, заржавевшую суть ломать, чтобы обнять Евдокию, просто положить сызнова забинтованные ладони на ее плечи. Но получилось. Пусть и ненадолго. А она тихо всхлипнула, сказала прежним своим сердитым тоном:
– Ну, садись, а то остынет все.
Еда была вкусная, как и все, что готовила Евдокия. Федор заставлял себя не спешить, но все равно спешил, потому что все мысли сейчас занимало нечто новое.
– Тетушка, – попросил он, отодвигая от себя опустевшую миску, – у вас есть бумага?
– Какая бумага?
– Любая. Мне нужно кое-что нарисовать.
– Дома, – отозвалась она после недолгой паузы, – остался блокнот с набросками Айви. Там, кажется, были чистые листы. Сказать Августу, чтобы принес?
– Скажите.
Рука сама, помимо воли, потянулось к лежащему на столе ножу. Евдокия вздрогнула, но взгляд ее остался невозмутимым.
– Не нужно тебе сегодня упражняться. Вчера твои раны снова открылись.
– Я не упражняться. – Федор встал на колени, кончиками пальцев погладил земляной пол. – Мне нужно кое-что другое. – Он вонзил лезвие в землю. Увиденный минувшей ночью лабиринт все еще был свеж в памяти, но кто знает, сколько это продлится, удастся ли вспомнить все подробности и перенести их на бумагу? А лабиринт этот важен. Федор еще не понимал, чем именно, но поймет, когда придет время.
Федор с детства рисовал очень хорошо, и бабушке, помнится, мечталось, что он будет художником, непременно великим. А он стал инженером, но дар рисования все равно пригодился, черчение во время учебы давалось легко, и сейчас вот…
Рисунок на земляном полу все увеличивался, обрастал деталями. Да и не рисунок это был вовсе, а схема. Лабиринт, увиденный во сне, разворачивался перед Федором, раскрывал тайны, и когда все закончилось, когда почти весь пол в охотничьем домике был изборожден следами от ножа, все сложилось. Теперь Федор знал темное нутро Стражевого Камня как свои пять пальцев, все его подземные ходы и пещеры. Он даже знал, где расположена та пещера с подземным озером, в которую приводила его Айви. Не знал он только, зачем это все нужно.
Все время что Федор рисовал, Евдокия сидела тихо, не шелохнувшись, заговорила лишь, когда он с силой, по самую рукоять, вогнал нож в землю – поставил точку.
– Что это? – спросила она очень тихо.
– Внутренности острова. – Он уселся по-турецки, уставился на плоды своих трудов. – Я боялся, что забуду, а теперь знаю, что не забуду никогда.
– И что означают эти линии? – Носком ботинка Евдокия указала на одну из борозд.
– Это подземные ходы, тетушка. Вот тут они выходят на поверхность, а здесь заканчиваются пещерами.
– Этого не может быть.
– Может. Мы были тут, – он ткнул пальцем в одну из пещер, – вместе с Айви. Я знаю, где спрятан вход в нее. А эта, – палец переместился к другой пещере, гораздо более глубокой и чуть менее объемной, – находится прямо под колодцем. Там, на дне, есть озеро с родниковой водой.
– Но сверху кажется…
– Сверху ничего не видно, – перебил он Евдокию, – выглядит, будто это самый обыкновенный колодец, но вам ли не знать, что на Стражевом Камне нет ничего обыкновенного. Вот только тайны свои он охраняет очень надежно.
– А тебе открылся?
– Выходит, что так. – Федор пожал плечами. – Я просто увидел это. Только пока не знаю, зачем.
– Нужно рассказать Августу, – сказала Евдокия твердо.
– Почему?
– Потому что на острове идет строительство, а там, оказывается, ямины эти, пещеры… Это опасно, Игнат.
– Опасно, тетушка. – Он улыбнулся. – Надо думать, это очень опасно. А Августу я сам скажу. Есть у меня к нему серьезный разговор.
– Что ты задумал, мальчик? – Евдокия всполошилась, побледнела, но руку, как раньше, к груди не прижала. Не болит больше сердце? Федор прислушался к своему собственному, но ничего особенного не почувствовал. Похоже, вчерашняя выходка закончилась бесследно для него. Закровившие рубцы не в счет, это такая малость.
– Ничего такого, что навредило бы вам или Августу. – Он встал с колен, пересел на табурет и задумчиво посмотрел на каравай хлеба.
– Снова голодный? – Евдокия принялась нарезать сначала хлеб, а потом и толстый шмат сала.
Нет, он не был таким голодным, как всего несколько часов назад, но сала с хлебом все равно хотелось.
– Так что ты задумал? – снова спросила Евдокия, наблюдая, как он ест. – Кому твоя затея навредит?
– Злотникову. Или вы, тетушка, думаете, что я вторую щеку подставлю? Хватит, наподставлялся…
– Все-таки решил поквитаться. – Евдокия не спрашивала, она давно уже все поняла.
– Не за себя – за Айви, за Акима Петровича. Нельзя это отродье безнаказанным оставлять, неправильно это.
– А то, что по-твоему правильно, то опасно. Для тебя, Игнат, в первую очередь. Думаешь, мне эти мысли в голову не приходили? Думаешь, я его смерти не хочу? Хочу! Но не подобраться к нему теперь. Он и раньше-то осторожный был, что тот лис, а сейчас себя головорезами, как стеной, окружил. Боится, всего боится. Многим он как кость в горле. Думается мне, что и замок он посреди озера строит, чтобы подальше от людей быть, а не только чтобы покрасоваться да богатством похвалиться.
– Вот на острове я его и возьму. Там, где он чувствует себя в безопасности. Но не сейчас. Мне о многом надо подумать. – Федор помолчал, обдумывая зарождающийся в голове план, а потом спросил: – Лучше скажите мне, тетушка, только честно, не кривя душой, похож ли я на себя прежнего?
Прежде чем ответить, Евдокия долго его рассматривала, словно видела впервые.
– Не похож, – сказала наконец. – Совсем не похож, Игнат.
Она так часто называла его этим именем, что он поневоле начал к нему привыкать. И почему бы не привыкнуть, коль отказался он не только от старой жизни, но и от старой шкуры. Решено! Нет больше Федора Шумилина, а есть Игнат Вишняков, и думать о себе он станет, как об Игнате.
– Я когда тебя там, на озере, увидела, не признала, – заговорила Евдокия задумчиво. – Если бы Кайсы не сказал, что это ты, ни за что бы не поверила, что человек может так измениться. До неузнаваемости.
– Это хорошо, что до неузнаваемости. – Он улыбнулся и нож из земляного пола выдернул. – Надоело мне в лесу отсиживаться, пора в город выйти.
Евдокия ахнула, покачала головой и губы поджала неодобрительно.
– Нельзя тебе в город.
– Почему? Федор Шумилин мертв, о том и соответствующие документы имеются. Думаю, Злотникову уже доложили. Если, конечно, он моей скромной персоной интересовался.
– Интересовался, – кивнула женщина. – Этот пакостник ничего на самотек не пускает, знает, что нет тебя больше.
– А я вот он. Неузнаваемый, неопасный, жалкий…
– Не смей! Ты не жалкий! – вскинулась Евдокия и руку протянула, чтобы по голове погладить, как маленького.
Игнат перехватил ее руку, поцеловал в худое запястье, сказал:
– Пусть думают, что жалкий. Так даже лучше.
Она молчала, смотрела на свою руку изумленно и недоверчиво, словно он заклеймил ее поцелуем, а потом улыбнулась светло и радостно:
– Как я рада, что ты вернулся!
– Я давно вернулся.
Но они оба понимали, о каком возвращении идет речь. Вот только Игнат знал и еще кое-что: вернулся он совсем другим человеком. Если вообще человеком…
Вечером пришел с охоты Кайсы, глянул на Игната, молча кивнул и вышел из избушки, разделывать принесенную добычу. Игнат был благодарен ему за эту немногословность. Перед Кайсы можно было не прятать свою темную суть, потому что тому не было никакого дела до чужой черноты.
Август появился, когда начало смеркаться. Выглядел он смертельно уставшим, будто не спал сутками напролет. Первым делом бросился к Евдокии, разглядывал ее, ощупывал, расспрашивал, хорошо ли она себя чувствует, как ее сердце. А Евдокия смущалась и из-за этого смущения злилась, отмахивалась от заботы Августа, а потом не выдержала:
– Довольно, Август! Мой руки и садись к столу. У Игната есть к тебе разговор.
– Разговор? – Берг оглянулся, посмотрел испуганно и как-то жалко, а потом вдруг решительно сказал: – Конечно! Давай поговорим! Я ведь даже не поблагодарил тебя за то, что ты для Дуни… для нас обоих сделал.
– Вот сейчас и отблагодарите, мастер Берг. – Игнат уселся за стол напротив Августа, и тот в ответ лишь тяжело вздохнул.
Ужинали вчетвером, ели неспешно, в тишине.
– Ну? – вдруг сказал Кайсы, вытирая рукавом усы и бороду. Евдокия на этот его жест болезненно поморщилась, но промолчала. – Что удумал, Игнат? Вижу ведь, изменился, живее стал. Значит, со скорбью покончено?
Не покончено. Пока жива в нем память, пока чувствует он ласточкино присутствие в своих снах, не уйдет скорбь. А вот на что направить ярость, он знает. Только без помощи никак не обойтись.
– Я хочу попасть на остров, – сказал Федор, глядя прямо в блеклые глаза Августа.
– На остров? – Тот растерялся, но быстро взял себя в руки. – Не знаю, зачем тебе. Его охраняют люди Злотникова, но если хочешь, можем сплавать туда ночью. Попробовать, – добавил нерешительно.
– Я не о том. – Игнат покачал головой. – Мне нужен доступ на остров постоянно, в любое время дня и ночи.
– Это невозможно! – Август замотал головой, а Кайсы заинтересованно приподнял бровь.
– Возможно. Вам-то, мастер Берг, путь на остров открыт.
– Открыт. Я же архитектор. Мне нужно видеть все своими глазами, контролировать строителей.
– И помощник вам требуется, – сказал Игнат многозначительно. – Рабочий, чтобы таскать за вами разные инструменты и чертежи, убогий калека, которого вы взяли из жалости.
– Я не понимаю… – Август растерянно оглядел сидящих за столом.
– Мне нужно подобраться к Злотникову как можно ближе, а ближе всех к нему вы, мастер Берг.
– Хорошо придумал, – кивнул Кайсы одобрительно. – Народу сейчас в Чернокаменск понаехало много. На заводе, на шахтах рабочие руки нужны постоянно. Да и про стройку эту разговоры по всему Уралу уже идут, привлекают в город всякую шушеру. Так что чужаков в округе нынче стало много, затеряться среди них будет легко.
– А на острове? – спросила Евдокия веско. – Как он затеряется на острове?
– Ему и не нужно. Изменился он до неузнаваемости. Ты это и сама признаешь. Так чего ему бояться? Что Злотников признает в нем кровного врага? Так не признает.
– Ты его не знаешь. – Евдокия покачала головой. – У него чутье звериное на опасность.
– Может, и так, да только опасность теперь вокруг. Есть враги настоящие, а не мнимые. Слышал, с Глебом Сухоруковым он поссорился, должок карточный не захотел отдавать. А карточный долг – это святое, да и Сухоруков, говорят, человек злопамятный и лютый, из той же сволочной породы, что и сам Злотников. А еще эта тяжба его за Синестрельский рудник, который они с купцом Самохиным второй год поделить не могут. Сам-то Самохин, может, фигура и невидная, так… пешка. Да вот только дочка у него, говорят, красавица писаная. И к дочке этой посватался один из Демидовых. А Демидовы на Урале – это сила, не мне вам о том рассказывать. Так что хватает у Злотникова своих забот, не станет он присматриваться ко всяким там каликам.
– Кайсы! – зашипела Евдокия осуждающе. Наверное, обиделась, что Игната обозвали каликой. Зря, ему совсем не обидно.
– И это хорошо, что он так выглядит. – Отец Айви на Евдокию даже не глянул. – Люди так устроены, что убогих предпочитают не замечать, смотрят, а ничего толком не видят, кроме ущербности. Тебе, парень, это только на руку. – Он посмотрел на Игната. – Если сам на рожон не полезешь, никто тебя не признает: ни Злотников, ни мать родная.
– Мать бы признала, – заметила Евдокия уверенно. – Материнское сердце не обманешь.
– А сердце врага можно обмануть. Сначала обмануть, а потом и вырвать с мясом, – отрезал Кайсы.
– Ну, допустим, – заговорил молчавший все это время Август, – допустим, у нас все получится, проведу я тебя на остров, а зачем?
– Сдается мне, вот за этим? – Кайсы снял со стола свечу, поставил на пол, подсвечивая нарисованную Игнатом карту.
– Что это? – Берг сполз с табурета, встал перед картой на колени. – Нет, погоди, я сам!
Он долго всматривался в рисунок, водил пальцем по извилистым линиям.
– Это остров! – сказал наконец. – Остров в разрезе. Я ведь прав?
– Вы правы, – Игнат кивнул.
– А вот те линии?..
– Разломы и ходы в горной породе. Ведь по сути своей остров – это гора.
– А это… пещеры? – Глаза Августа загорелись лихорадочным огнем.
– Думаю, да.
– Но откуда? Где ты взял все это?
– Вот здесь. – Игнат постучал себя пальцем по виску. – Я видел это во сне. Или мне просто хочется думать, что это сон.
– Тебе оно снится? – спросил Август шепотом.
– Что?
– Все это… Озеро, остров, чертовщина… Тебе оно тоже снится?
– Мне оно всегда снится, мастер Берг. Только боюсь, моя чертовщина отличается от вашей.
– Твоя интереснее, – сказал Август со слабой улыбкой и вернулся за стол. Свеча так и осталась стоять на полу, поэтому лица их сейчас освещал лишь мутный свет заглядывающей в окно луны.
– Мне нужна эта карта, – архитектор устало потер глаза. – Нужно будет обязательно перенести ее на бумагу. Это очень важно. Придется кое-что переделать из-за этих пещер. Насколько я понимаю, перемены будут незначительные. Но нужно все пересчитать. Замок большой, одни только несущие стены в метр толщиной. Если порода не выдержит веса, если случится обвал… Завтра же, Игнат, я тебя очень прошу, перерисуй мне эту карту! – Он схватил его за забинтованное запястье, но тут же виновато отдернул руку.
– Перерисую, – пообещал Игнат. – А вы пообещайте мне, что поможете, когда придет время.
– Погоди! – Август подался вперед, лицо его стало похоже на гипсовую маску. – Ты ведь не хочешь, чтобы замок и моя башня обрушились?! Там есть люди, Игнат, ни в чем не повинные люди.
– Не волнуйтесь, мастер Берг. Я хочу наказать одного-единственного человека. И он точно виновен.
Следующие четыре дня прошли в разработке плана. Игнат хотел обойтись без всякого плана, но был вынужден послушаться доводов Августа, которого неожиданно поддержал Кайсы.
– Не спеши, – урезонивал он, освежевывая принесенного с охоты кабанчика. – Надо решить, кто ты, откуда ты, что с рожей твоей приключилось.
– Пожар с ним приключился, – сказала Евдокия. – На пожаре и глаз потерял, и руки сжег. А откуда он? Да хоть откуда! Хоть из Оренбурга. Главное, чтобы отсюда подальше.
– А что же он из Оренбурга сюда приперся? – спросил Кайсы, глядя исподлобья.
– Семья моя на пожаре погибла, – сказал Игнат тихо. – Вся моя семья. Вместе с домом… Вот и приперся, потому что больше меня там ничего не держало.
– А жить где станешь? У Евдокии с Августом нельзя, сам понимаешь.
– Никитична, соседка моя, ищет постояльца. – Евдокия бросила быстрый взгляд на Игната. – Она хорошая женщина, только старая и одинокая. Много с тебя денег не возьмет, но и ты уж ей помогай, не отказывай.
– Помогу, – он кивнул.
– А денег мы тебе дадим, – поддержал жeну Август.
– Не надо.
– Надо! На первое время, пока устроишься, а там вернешь, как заработаешь.
– Верну. – Игнат посмотрел на свои обезображенные рубцами руки, сжал и разжал пальцы. – Все верну.
– Одежду тебе подберем. – Евдокия тоже как завороженная смотрела на его пальцы. – Что-нибудь обыкновенное, чтобы в глаза не бросалось. У меня остались твои старые вещи, но лучше не рисковать. Вдруг кто-нибудь вспомнит. Но не в том главная забота, Игнат. Как тебе на остров попасть? Не Август должен тебя на остров привести.
И они втроем перевели взгляд на Августа.
– Я и не приведу, – сказал тот весело, даже с куражом в голосе. – Я уже который день фортеля выкидываю, что плохо мне без толкового помощника, что олухи, которых мне злотниковский приказчик присылает, никуда не годятся. Со мной уже и работать никто не хочет, такая вот я бездушная скотина. Приказчик меня ненавидит, его бы воля, давно бы в озере утопил, но боится. Злотников велел меня слушаться, по крайней мере, в вопросах, которые касаются строительства. Ты вот что, Игнат, ты завтра к приказчику сходи. Я тебе расскажу, где его найти. Скажешь, что тебе нужна работа, скажешь, что после пожара ты ни черта, ни дьявола не боишься и в строительном деле мало-мальски разбираешься. Не хватает на острове строителей. Работают по большей части пришлые, свои-то боятся, знают, чего от озера ожидать. Да и пришлые надолго не задерживаются: кто тонет, кто пропадает без вести, а кто поумнее, тот сам сбегает. Поэтому, думается мне, тебе не откажут, а уж когда ты окажешься на Стражевом Камне, я придумаю, как тебя к себе в помощники забрать. Только если буду на тебя при людях ругаться, ты уж не серчай. Слава обо мне идет такая, ты же понимаешь, – сказал и погладил карту, которую Игнат специально нарисовал для Берга.
– А может, рано тебе еще на остров? – осторожно поинтересовалась Евдокия.
– Поздно, тетушка, поздно. Но уж лучше так, чем никак.
…Разговор с приказчиком, мужиком сухощавым и мрачным, вышел коротким.
– С рожей что? – спросил приказчик, окидывая Игната взглядом с головы до ног. – И с руками?
– Пожар.
– А работать ты такими руками сможешь?
– Смогу. – Он пожал плечами.
– И разговоры тебя не пугают, те, что про остров в городе ходят?
– Я не большой охотник до разговоров и не из пугливых.
– Все так говорят. До полнолуния. Ну да ладно! – Приказчик махнул рукой. – Приходи завтра к берегу, мой человек тебя встретит и отвезет на остров.
К озеру Игнат вышел задолго до назначенного времени, когда остров еще тонул в рассветном тумане, сел на черный валун, закрыл глаза, прислушался к себе, но так ничего и не почувствовал: ни боли, ни ностальгии. Озеро казалось самым обычным, не звало и не отпугивало. Озеру, или тому, кто в озере прятался, не было до него никакого дела. Вот и хорошо.
Человеком приказчика оказался молодой парнишка, чем-то неуловимо похожий на Митяя. На Игната он посмотрел с некоторой опаской, но смущение его быстро прошло. Почти всю дорогу до острова парень болтал без умолку, и молчание Игната его нисколько не смущало.
– …А в прошлое полнолуние Ерошка Савельев утонул. Ну, как утонул – ушел на берег и не вернулся. Его до сих пор не нашли, хотя и не шибко-то и искали. А бабка моя говорит, что и не найдут, что озеро всех утопленников себе забирает, что их там, на дне, знаете сколько!
Игнат знал, видел своими глазами, но промолчал. Он наблюдал, как Стражевой Камень, будто огромный корабль, вспарывает туман, как медленно приближается его громада, словно остров сам спешит к ним навстречу.
– Бабка меня на озеро долго пускать не хотела, говорила, что там такими дураками, как я, все дно устлано. Но я не боюсь, потому что думаю, что все это суеверия.
– Суеверия, – согласился Игнат, не сводя взгляда с острова. Стройка на нем, несмотря на ранний час, уже кипела вовсю, слышались людские крики и скрип лебедок.
– Они здесь ночуют? – спросил он парнишку.
– Если не в полнолуние, то бывает, что и ночуют. А перед полнолунием с острова все уплывают. Хозяин и ругался, и наказывал их за самоуправство, только озера они больше наказания боятся. Особенно с тех пор, как двоих смельчаков после полнолуния на острове недосчитались. Приплыли – вещи на месте, угли в костре еще теплые, а людей и след простыл.
– Это тоже суеверия? – спросил Игнат, не глядя на парнишку.
– Не знаю, если бы они сами с острова уплыли, так и вещи забрали бы.
– А хозяин как же? Часто на остров приплывает? Не пугает его такая дурная слава?
– Не пугает. Сергей Демидович ничего не боится. – В голосе парнишки послышалась зависть, а потом он вдруг перешел на шепот: – Это его самого все боятся.
– Вот, значит, как. И отчего же?
Наверное, парнишка решил, что сболтнул незнакомцу лишнее, потому как вдруг побледнел.
– Он здесь всему хозяин, вот почему, – заявил мальчишка с вызовом. – Его волей, – он кивнул в сторону острова, – все это строится. Столько лет Стражевой Камень пустовал, а теперь вон какие хоромы! Маяк даже!
– Я слышал, что не пустовал, что раньше здесь жили люди.
– Люди… – Парнишка поморщился и брезгливо сплюнул в воду. – Сумасшедший старик с внучкой-ведьмой. Вот это история, я вам скажу, пострашнее иных будет. Старик отчего-то окончательно спятил, зарубил топором шесть человек, себе руку оттяпал, а потом свою же внучку утопил.
Захотелось ударить парня. Или сжать тонкую цыплячью шею и держать до последнего. И озерная волна понимающе подмигнула серебром, готовая принять еще одного утопленника. Но Игнат сдержался, лишь покрепче сжал кулаки. Мальчишка всего лишь пересказывает то, что услышал от других: и про сумасшедшего старика, и про его внучку-ведьму.
– А она ходит, – снова заговорил парнишка, уже шепотом.
– Кто? – спросил Игнат рассеянно.
– Ведьма. Многие из наших ее уже видели.
– Кого? – Сердце забилось в бешеном темпе, и биение его, казалось, было способно раскачать и опрокинуть лодку.
– Да утопленницу эту, которая старикова внучка. Раньше она по острову гуляла в полную луну. Видели на острове белую фигуру, говорили, что красива она дьявольской красотой. Ну как русалки. Эти ж твари, всем известно, красивые до жути. Вот и она – до жути. Волосы у нее седые, она их гребнем расчесывает, а глаза белым огнем горят. И плачет она, тихо, едва слышно, но так, что дышать забываешь.
Игнат тоже забывал дышать, слушал парнишку и, казалось, не слышал. Душа, да и здравый смысл отказывались принимать услышанное. Если только… Если только Айви не осталась жива, не прячется где-то на острове.
Это была дикая, утопическая надежда, но Игнат ее от себя не гнал. Вот и парнишка говорит, что видели девушку.
– А потом она с острова перелетела.
– Как перелетела?
– Обыкновенно, она же призрак. Хотя бабка моя говорит, что ее ласточки на крыльях перенесли с острова на берег. Ласточек на острове и вправду развелось много. Бывает, что взлетят все разом, так аж небо чернеет, будто ночью, от их крыльев. И молчаливые они. Обычно ж птицы чирикают, галдят, а эти в полной тишине в небе мечутся. Особенно перед полнолунием. Я однажды это видел, и, скажу я вам, это жуть. Это пострашнее Стража будет. Стража-то никто не видел, а ласточки – вот они.
– А как же девушка? С девушкой что?
– Видят ее в основном бабы. Есть у наших чернокаменских баб такая дурь, думают, что если перед полнолунием в озере голяком искупаются, так сразу превратятся в красавиц. – Он снова сплюнул, но на сей раз себе под ноги. – Правда, дуры? – спросил серьезно, как мужик мужика.
– Дуры, – Игнат кивнул. – А что же девушка?
– Вот ее бабы и видели во время своих купаний. Они же поодиночке на озеро не ходят, боятся. Поэтому собираются по восемь-девять человек и плещутся. А когда плещутся, вроде как и она с ними. Там же темно, видно плохо, кто рядом. Да только одна глазастая разглядела и признала в ней ведьму. Говорят, визг стоял такой, что в Чернокаменске было слышно. Бежали девки с озера в чем мать родила, так перепугались. – Парнишка покрылся нездоровым румянцем, наверное, представил все в подробностях. – Только им в тот раз никто не поверил. Бабы же…
Игнату снова захотелось его придушить, хоть и понимал, что все эти речи не с большого ума и не со зла, а по молодости и дурости.
– А что же девушка? – спросил он вместо этого.
– Ведьма, что ли? А ее потом многие видели, мужики даже. Да только не красавицей-раскрасавицей, как бабы рассказывали, а такой… страхолюдиной в перьях. – Он вдруг замолчал, раздумывая, рассказывать ли дальше, а потом все же снова заговорил: – Я тоже ее видел. Вы только не подумайте, что я того… что не в себе. Я глазам своим верю.
– Что ты видел? – Игнат подался вперед. – Где ты ее видел?
– Да вот тут, на озере. Где же еще? Я как раз с острова возвращался. Вечерело уже, но не так чтобы очень темно было – скорее сумрачно. Вот плыву я, значит, а она на берегу сидит на одном из валунов. Не молодая девушка в белом платье, как бабы рассказывали, а вся в черном, только волосы белые-белые. А лица я не разглядел, но не думается мне, что она красавицей была.
– Почему?
– Не знаю. Просто, как увидел ее, так сердце сразу и занялось, будто у старика. И сразу подумалось, что это не обычная женщина, а ведьма. Испугался я тогда так, что начал лодку от берега отворачивать, от греха подальше. Вы меня понимаете? – Он посмотрел испуганно и немного заискивающе, словно от ответа Игната зависело, будет ли он и дальше считать себя не мальчишкой, а взрослым мужчиной.
– Понимаю, – согласился Игнат. Чтобы услышать историю до конца, он был готов сказать что угодно.
– Хорошо, – выдохнул парнишка. – Потому что мне самому иногда кажется, что все это было не взаправду.
– Что было?
– Когда я стал разворачивать лодку, ведьма вскочила на ноги и побежала мне навстречу.
– По воде?
– Да, прямо по воде. – Парнишка вытер выступивший на лбу пот. – Но я тогда так испугался, что этому даже не удивился. И грести перестал. Сижу болван болваном и дышать не смею. А она все приближается в этом своем платье. И платье такое странное, вроде как живое, шевелится не от ветра, а само по себе. И лицо у нее то молодое-молодое, красивое такое, что аж дух захватывает, а то старое и страшное – ведьмино. Не выдержал я всего этого и заорал что было мочи.
– А она?..
– А она разлетелась. – Мальчишка испуганно выпучил глаза.
– Как разлетелась?
– Ее платье оказалось ненастоящим. Ласточки это были. Много-много ласточек. Они разлетелись от моего крика, и ведьма исчезла.
Ласточки…
Сердце, которое до этого неслось галопом, перестало биться. Выходит, что Айви заблудилась, потерялась на границе миров. Все от нее отвернулись, остались только ласточки…
– Она хотела тебя обидеть? – спросил он, прислушиваясь к пустоте внутри.
– А что же еще? Повезло мне, что я таким голосистым уродился, спугнул дьявольское отродье.
Айви никогда не была отродьем, она просто заблудилась…
– И не я один ее видел. Василь Нефедов и Колян Потехин тоже с ней встретились, когда шли ночью к озеру… – Парень осекся и снова густо покраснел.
– Зачем шли? – спросил Игнат, хотя и сам уже знал ответ. – За купающимися девками подглядывать?
– Меня с ними не было! – Румянец сделался совсем уж бурачным. – Это они сами, по дурости…
– Ясное дело, по дурости. – Игнат покивал успокаивающе. Кто бы его сейчас успокоил… Но так уж вышло, что этот малахольный знает то, что ему жизненно необходимо. Значит, придется терпеть. – Скажи-ка лучше, как тебя зовут.
– Митяй я.
Надо же, тоже Митяй.
– Расскажи мне, Митяй, что твои дружки видели.
Наверное, вид у него был не самый располагающий, грозный вид, потому что парнишка нервно сглотнул, подышал открытым ртом и только потом заговорил:
– Вы только это… не рассказывайте никому, а то за такие дела Василя с Коляном по голове не погладят.
– Не расскажу, – пообещал Игнат. – Что случилось?
– Ну, девки купались. Темно было, они тех девок, считай, и не видели, только плеск слышали и голоса. Уже уходить хотели, а тут одна девка от остальных отделилась и на берег вышла.
– Тоже в черном платье?
– Нет, сначала вроде как в белом, а вот когда прямиком двинулась к тем кустам, где Василь с Коляном отсиживались, то начала меняться, потемнело платье.
– А как они поняли в темноте?
– Луна вышла, вот и стало видно, что не девка это, а ведьма. Только она до них тоже не добралась, разлетелась ласточками. Одна Коляну щеку расцарапала. Это он так сказал, а я думаю, что он морду об кусты ободрал, когда с озера драпал.
– Ее часто видят?
– Ведьму-то? Не знаю. – Митяй пожал плечами. – Может, часто, да только кому охота признаваться, что его баба напугала, пусть даже и ведьма?
Остров был уже совсем близко. Игнат теперь слышал не только голоса, но и тихий шелест волн, облизывающих прибрежные камни.
– А можно спросить? – Митяй застенчиво улыбнулся. – Откуда у вас эти раны?
Про отсутствующий глаз он деликатно промолчал.
– Горел, – сказал Игнат коротко и, не дожидаясь, когда лодка уткнется в берег, спрыгнул в воду, подошел к валуну, на котором обычно ожидала его Айви, положил ладони на его еще не нагретый солнцем бок, глубоко вздохнул. Как же ему ее не хватало! Как хотелось ее увидеть! Любую. Пусть даже призрачную, в платье из ласточек. Он бы не испугался, не побежал. Может, ему бы даже удалось ее обнять, погладить по мягким перьям.
– Вот он какой – Стражевой Камень, – послышался за его спиной голос Митяя. – Вы же не бывали здесь раньше?
– Не бывал, – сказал Игнат, не оборачиваясь, – но дорогу на стройку найду.
Его приняли без лишних разговоров. Народ на острове подобрался хмурый и немногословный. На лицах многих Игнат видел печать каторги, другие и вовсе были похожи на разбойников, так что ни вид, ни молчаливость нового работника никого не удивили. Только один невысокий, юркий, как угорь, и остроглазый татарин по имени Тайбек спросил с хитрой усмешкой:
– Надолго на остров?
– Надолго. – Игнат кивнул.
– Ничего не боишься? – Черные глаза Тайбека сощурились, как от яркого солнца, превратились в узкие щелочки.
– А по мне видно, что боюсь?
– По тебе вообще ничего не видно. – Тайбек поцокал языком. – Ты словно его брат. – Он кивнул на один из ближайших валунов.
Что Игнат мог ответить на такое меткое сравнение? Ничего! И он просто отвернулся от не в меру наблюдательного собеседника.
Больше его никто не трогал, каждый был занят своей работой, помогать товарищу не спешил, но и не мешал. Игнат работал быстро и четко. Хотя разве можно назвать работой перетаскивание камней? Но и Сизифом он себя тоже не чувствовал, потому что видел свою цель, надеялся на искупление.
Обед наступил, когда солнце стояло высоко в зените. Кто-то ударил молотком по пустой железной трубе, и все, кто был на острове, разом отложили инструменты, поспешили с палящего солнцепека в спасительную тень строящегося дома. Игнат сел там же, где стоял, запрокинул лицо к выцветшему небу в надежде увидеть там ласточку, но увидел лишь наползающую от дома тень. Дом оказался громадным и чем-то в самом деле напоминал средневековый замок: темные стены, узкие стрельчатые окна, почти полностью выведенная угловая башня, которую, Игнат был уверен в этом, украсит шпиль. А на неприступных зубчатых стенах поселятся горгульи и прочие крылатые твари. В этой мрачной цитадели не найдется места ласточкам, она станет под стать своему хозяину, самим своим присутствием осквернит покой острова. Уже осквернила. Замок вырос на месте дома Айви, не оставил ничего от прежней жизни. Разве только колодец.
Захотелось пить, вспомнить вкус той особенной воды, такой холодной, что от нее сводило скулы. Рядом с колодцем, прямо на земле, стояло ведро, привязанное к длинной, намотанной на ворот цепи. А у Акима Петровича, помнится, была веревка. Она разматывалась с тихим шуршанием, а не с этим разрывающим барабанные перепонки лязганьем. Игнат склонился над колодцем, посмотрел вниз. Ничего. Не видно ни зги. И не догадаться, что там внизу, на дне колодца, пещера. Знала ли Айви? Видела ли она то же?
Ворот крутился тяжело, с натужным скрипом, цепь все укорачивалась и укорачивалась, пока наконец из недр колодца не показалось полное ведро. Вода была именно такой, какой запомнил ее Игнат, и он, кажется, на мгновение вернулся в прошлое, когда Айви со смехом плескала в него из ковшика, Евдокия хмурилась, а Аким Петрович улыбался в усы.
– Одной водой сыт не будешь, – послышалось за спиной, и воспоминания схлынули, оставляя после себя боль.
Игнат обернулся, пожалуй, чуть более резко, чем следовало, исподлобья посмотрел на Тайбека. Тот улыбался хитрой ухмылкой, щурился от солнца, но в тень к остальным не шел. В руке он держал узелок с обедом.
– Я не голоден. – Игнат аккуратно поставил ведро на прежнее место.
– Это тебе так только кажется. – Не дожидаясь приглашения, Тайбек уселся прямо на землю, прислонился спиной к колодезному боку и похлопал сухой, жилистой ладонью рядом с собой. – Садись, кунак, буду тебя угощать. – И так же, не дожидаясь ни возражений, ни благодарности, развязал узелок и принялся раскладывать на не слишком чистом платке свои нехитрые припасы. – Садись, садись, – сказал, ловко орудуя ножом, хотя еще мгновение назад никакого ножа не было и в помине. А рукоять у ножа не простая – костяная, с затейливой резьбой. Разглядеть бы. Да и к татарину этому приглядеться бы получше. Уж больно он добр к чужаку.
А есть вдруг и в самом деле захотелось очень сильно, и рот наполнился слюной от запаха вяленого мяса, который нарезал Тайбек. Никитична, новая Игнатова хозяйка, по всему видать, была женщиной доброй, но его, Игната, побаивалась, к столу не приглашала, а сам он готовить так и не научился, вот и остался не только без обеда, но и без завтрака.
– Ешь. – Тайбек протянул ему краюху хлеба с изрядным куском мяса. – Чтобы хорошо работать, надо хорошо кушать, – сказал и сам впился крепкими желтыми зубами в мясо.
Он ел с таким удовольствием, причмокивая и закатывая глаза к небу, словно не было в его жизни занятия сладостнее, а на Игната больше не смотрел, не смущал. А мясо пахло упоительно, и хлеб был мягким, с хрустящей корочкой. Игнат и сам не заметил, как съел все, до последней крошки.
– Спасибо. – Он вытер пальцы о траву.
– Не гони коня кнутом, а гони овсом. Так мой отец говорил. – Тайбек свои пальцы не вытер, а облизал со всей тщательностью, платок же аккуратно сложил и сунул за пазуху. А нож с костяной рукоятью снова сам собою куда-то исчез.
– Тебя как зовут, кунак?
В кунаки Тайбек его зря записал, новые друзья ему не нужны, ему бы старых сберечь. Но ответить все равно нужно, коль уж хлеб с человеком преломил.
– Игнат Вишняков, – сказал и после секундной заминки протянул татарину руку.
Рукопожатие у того оказалось неожиданно сильное, несмотря на кажущуюся щуплость. И взгляд черных глаз задержался на браслете.
– Ожоги? – спросил он и покивал понимающе. Значит, не браслет его заинтересовал. Это хорошо. Хоть и говорил Аким Петрович, что браслет из полозовой крови не всякий может разглядеть, а привлекать внимание все равно не хотелось.
– Ожоги, – кивнул Игнат и одернул рукав рубахи. Просто так, на всякий случай.
– Вижу, совсем свежие еще. – Татарин продолжал ощупывать его взглядом, и взгляд этот Игнату очень не нравился. Съеденное мясо встало вдруг поперек горла.
А Тайбек к тому времени уже отвернулся, потянулся к ведру с водой. Пил он с тем же удовольствием, с каким до этого ел, а напившись, похлопал себя по тощему животу.
– Хорошо, – сказал, щурясь на яркое солнце. – Я темноту не люблю. Я люблю, когда ярко и жарко, а эти глупые люди, – он кивнул в сторону рабочих, – все в тени прячутся, холода ищут. Ты в Чернокаменске остановился? – спросил вдруг безо всякого перехода. – Вижу, ты не из местных.
– Да и вы сами, как я погляжу.
– Из-под Казани я. Скажешь, далеко старый Тайбек забрался, а я тебе отвечу, что дороги люблю, людей новых встречать люблю, их истории слушать.
– У меня нет историй.
– Не скажи, Игнат. – Тайбек поцокал языком. – Истории есть у всякого человека, вот только интересны они не для всех. А еще места бывают интересными. – Он покачал бритой наголо головой, осмотрелся. – Я такие места тоже люблю. Вот услышал, что в Чернокаменске стройку затевают удивительную, дай, думаю, посмотрю своими глазами. Ну, и деньжат подзаработаю, если получится. Хозяин хорошо платит, – он глянул искоса, – да только людишки с острова бегут.
– Я не побегу.
– По тебе и видно. Вот был у меня ишак. Упрется, бывало, копытами и ни вперед, ни назад. Такой упрямый, бей его, не бей… Вот некоторые люди мне того ишака напоминают: вцепятся во что-то и ни туда ни сюда. Глупые…
– И что с тем ишаком стало? – спросил Игнат с усмешкой.
– Прирезал я его, как замучился всякий раз палкой охаживать. – Тайбек потер ладонь о ладонь, по-свойски подмигнул, а потом добавил, понизив голос: – Вот и жизнь похожа на татарина с палкой – когда у нее терпение заканчивается, она берется за нож. И ишак понимает, что ничего бы с ним дурного не случилось, если бы он не артачился, а чуть-чуть уступил. Или не понимает. Ишак же – скотина безмозглая. Вот жеребец – совсем другое дело! Люблю лошадей. – Тайбек закатил глаза к небу, показывая, как сильно он любит лошадей.
А Игнату очень не понравился весь этот разговор, особенно та его часть, в которой палка превратилась в нож…
– За работу, песьи дети! – Зычный бас отвлек его и от невеселых мыслей, и от Тайбека.
Игнат встал с земли, татарин проворно поднялся следом, сказал, стряхивая со штанов пыль:
– Ай, не успел дорассказать. У меня еще есть поучительная история про демона Аждарху, что веками жил на дне озера, пока люди не решились его потревожить. – Черные глаза его сверкнули остро и хитро, словно доверил он Игнату что-то очень ценное.
– Про демона на дне озера в Чернокаменске всякий знает, уважаемый Тайбек.
– А про то, как опасно его тревожить, тоже знают? – Тайбек обвел взглядом стройку.
– Вам виднее. – Игнат пожал плечами. – Это же вы здесь старожил, а не я.
Больше они в тот день с татарином не разговаривали. И Август на острове так и не появился. Или появился, но на стройку не пришел. Это и хорошо, им не следовало спешить, привлекать ненужное внимание.
Август не появился на острове ни на следующий день, ни еще через два. В охотничий домик Игнат не ходил, решил разобраться с хозяйством Никитичны. Работы там хватало. Почти так же было раньше с Евдокией: прохудившаяся крыша, покосившийся забор и полное отсутствие мужской руки. Игнат начал с крыши, благо опыт у него теперь имелся немалый. Старушка не вмешивалась, лишь поглядывала искоса, а когда Игнат слез наконец с крыши, его ждал накрытый к ужину стол. Перестала ли хозяйка его бояться? Он очень на это надеялся, и ее отстраненная молчаливость его вполне устраивала, не хотел он ни расспросов, ни уж тем более жалости. А чего хотел, за тем той же ночью отправился к озеру. Конечно, Митяй мог соврать про ведьму и наверняка кое в чем соврал, но ласточки… О ласточках не мог знать больше никто. Игнат бродил по берегу полночи, всматривался до боли в темноту, звал по имени, но не дождался, не встретил…
Август появился на острове на пятый день, в самый разгар работы. Он шел от лодки в сопровождении хмурого, как туча, приказчика и говорил что-то зло и громко, а еще руками размахивал так, что едва не задевал приказчика по лицу.
– Опять принесла нелегкая, – буркнул один из рабочих и тихо выругался.
А Тайбек отложил инструмент, посмотрел на Августа с интересом.
– …А я вам говорю, что эту стену следует переделать, – донесся до них голос Августа.
– Да как же переделать, когда кладку уже начали?! – возмущался приказчик, но как-то не слишком уверенно.
– Значит, разберете кладку! Там всего-то три ряда, невелика беда!
– Всего три ряда?! Мастер Берг, да вы меня без ножа режете! – взвыл приказчик и зло зыркнул на рабочих: – А вы чего стали? Работать идите! А сроки, мастер Берг? Да Сергей Демидович с меня за такие фортеля шкуру с живого спустит! Сроки все уже порушены, – заговорил он уже тише.
– Сроки порушены! – Август остановился как раз напротив Игната и Тайбека. – Да все потому, что работники у тебя, Кирилл Тихонович, никчемушные! Ты только посмотри, кого набрал! – Он страдальчески воздел очи к небу. – Да за ними же все перепроверять нужно, все контролировать!
Вот и стала понятна нелюбовь строителей к мастеру Бергу. Кому же такое понравится?
– Усадьбу Саввы Сидоровича мы за два года всего построили, – продолжал Август. – Быстренько, без проблем.
– Так то ж обычный дом, а тут замок целый. Да еще и на острове. – Голос приказчика упал до шепота: – Вы бы знали, каких трудов мне стоит людей найти!
– Не знаю и знать не хочу, Кирилл Тихонович! Не моя это забота! И с маяком что? Я архитектор, а не инженер! Мне инженер нужен, а не этот сброд. Говорил я вам про инженера, а? – Август ткнул приказчика пальцем в грудь, и тот поморщился, как от боли.
– Будет вам инженер, – сказал устало. – Договорено уже все.
– Ну, слава богу! А мне помощник? Сколько просил дать мне толкового человека, а вы все присылаете каких-то недоумков.
– Да берите сами! – воскликнул в сердцах приказчик. – Вот любого, на кого глаз глянет, и берите! Только не говорите потом, что это я виноват!
– И возьму! – Август расправил плечи, шагнул вперед, окинул рабочих внимательным взглядом.
– Возьмите меня, уважаемый! – сказал вдруг Тайбек и прижал ладони к груди. – Я хороший работник, старательный. Не пожалеете.
– Старый ты, – отмахнулся Август с такой небрежностью, что захотелось дать ему по шее. – Мне бы помоложе и покрепче, чтобы и тяжесть какую мог перенести, и на весла сел, если потребуется. Вот ты! – подбородком он указал на Игната. – Да, ты! Подойди-ка сюда.
Игнат подошел, стал напротив, спиной чувствуя пристальный взгляд Тайбека.
– Как зовут?
– Игнат Вишняков.
– С глазом что?
– Ослеп.
– Вижу, что ослеп. – Август поморщился. – Со вторым что?
– Со вторым все в порядке.
– Что умеешь?
– Все понемногу.
– Меня понемногу не устроит, милейший.
Теперь уже поморщился Игнат. Не переиграл бы Август…
– Вижу, ты неразговорчивый. Это хорошо. Я болтунов не люблю.
За их спинами послышался неодобрительный ропот. Да, не жаловали Августа на острове.
– Он сказал, что ничего не боится. Ни черта, ни дьявола. Бравый он парень, мастер Берг. – Приказчику явно хотелось побыстрее избавиться и от Августа, и от проблемы в его лице. Ради этого можно было пожертвовать и одним из рабочих. Невелика потеря.
– Ну что ж, посмотрим. – Август боролся с сомнениями, и борьба эта отчетливо читалась на его круглом лице. – Но если и этот окажется болваном, так и знай, Кирилл Тихонович, пойду жаловаться Сергею Демидовичу.
От такой перспективы приказчик побледнел, а на Игната посмотрел едва ли не с мольбой.
– Он постарается, – сказал, стирая со лба пот.
– Я постараюсь, – пообещал Игнат.
Железнодорожный вокзал гудел множеством голосов, ухал и лязгал. От этого у Виктора было ощущение, что он очутился в брюхе гигантского чудища. Механического чудища, способного переварить и паровозы, и суетившихся на перроне человечков. Болела голова. Каждый паровозный гудок, каждый крик носильщика заставлял Виктора болезненно морщиться. А всему виной вчерашний прощальный вечер. Товарищи нагрянули внезапно.
– А мы прощаться к тебе, Виктор! – с порога закричал Тоша Егошин, балагур и затейник, каких поискать.
– Так ведь прощались уже. – Виктор посторонился, пропуская в квартиру и еще троих друзей.
Нельзя сказать, что друзья эти были закадычными, но приятельствовали они уже давно, еще со студенческой скамьи, вместе съели не один пуд соли и выпили не одну бутылку шампанского. Вот и сейчас товарищи явились не с пустыми руками: на столе в гостиной выстроилась батарея винных бутылок, рядом с которой остальная принесенная провизия выглядела куда как скромнее.
– Прошлый раз не считается! – Тоша уже хозяйничал у стола, нарезал колбасу на тонкие ломтики. – Прошлый раз Зоя Никодимовна так на нас смотрела, что мне кусок в горло не лез, а уж про шампанское я и вовсе промолчу.
С этим Виктор поспорить не мог. Зоя Никодимовна была его квартирной хозяйкой. Вдовая, бездетная, она прониклась к Виктору едва ли не материнской заботой. Плату за постой брала божескую, баловала вкуснейшей выпечкой и другими домашними разносолами, помогала по хозяйству. Это было бы мило и весьма удобно, если бы Зоя Никодимовна не являлась дамой очень строгого воспитания. Она свято верила, что мир полон пороков, которые поджидают благовоспитанного юношу на каждом шагу. Себя она видела защитницей и блюстительницей нравственности, поэтому предаваться пороку, пусть и самому невинному, такому, как посиделки с товарищами, Виктор мог только вне стен собственного жилища. Да и то с оглядкой, потому что Зоя Никодимовна ужасно нервничала, если он задерживался допоздна, а понервничав, принимала сердечные капли с таким ядреным духом, от которого собственное Викторово сердце начинало болезненно сжиматься, а к горлу подкатывала самая настоящая тошнота. Чтобы не нервировать милейшую даму, Виктору иногда приходилось хитрить и изворачиваться. Внезапные ночные вызовы на работу были очень хорошим оправданием и прекрасно маскировали и явные, и надуманные пороки. Покойный, но поныне горячо любимый супруг Зои Никодимовны так же, как и Виктор, был инженером. Он принимал участие в строительстве Благовещенского моста, о чем Зоя Никодимовна поведала Виктору в первый же день их знакомства и в дальнейшем рассказывала всем тем его товарищам, с которыми ей довелось пообщаться. Решение Виктора оставить теплое место в столице и отправиться в глухую провинцию она восприняла как подвижничество, вот только сначала сильно разнервничалась из-за того, что «бедному мальчику» придется увидеть изнанку жизни, и запах ее сердечных капель не давал Виктору жизни целых три дня. Не помогали ни уговоры, ни увещевания, ни рассказы о том, что Приуралье – это не глухая провинция, а стремительно развивающийся край, ни обещание сторониться всех мыслимых и немыслимых пороков. Зоя Никодимовна переживала так сильно, что Виктор не на шутку испугался, что она сляжет. Но обошлось. Квартирная хозяйка собрала волю в кулак и взвалила на свои хрупкие плечи бремя по проведению прощального ужина.
Что это был за ужин, не только сам Виктор, но и все его товарищи вспоминали с дрожью в сердце. Зоя Никодимовна созвала всех своих престарелых подруг, и весь вечер «милые мальчики» были вынуждены соответствовать высоким, хоть и изрядно устаревшим нормам нравственности и морали. Именно поэтому неудовольствие Тоши было Виктору близко и понятно. Его самого, помимо всего прочего, ожидали бы долгие и церемонные проводы, если бы не одно прискорбное и одновременно спасительное обстоятельство: у Зои Никодимовны занемогла сестра и хозяйке пришлось спешным порядком покинуть Петербург и «бедного мальчика».
«Бедный мальчик» двадцати шести годков от роду внимательно выслушал последние напутствия, мужественно вынес запах сердечных капель, пообещал беречь себя, и когда за Зоей Никодимовной захлопнулась дверь, вздохнул с облегчением.
Это случилось утром, а уже в обед явились друзья, каким-то немыслимым образом прознавшие о том, что Виктор обрел неожиданную свободу от оков морали.
– Прошлый раз никуда не годился! – повторил Тоша, заканчивая нарезать колбасу и принимаясь за багет. – Или ты думал, что мы тебя так и отпустим непорочным? Чтобы ты в своем медвежьем углу, сидя долгими зимними вечерами при зажженной лучине, вспоминал нас недобрым словом! Не бывать этому! Неси-ка бокалы, будем прощаться по-мужски!
И они прощались. Сначала весь день до вечера, а потом и почти всю ночь. И вот от этого «прощания» у Виктора теперь неимоверно болела голова, а в глаза словно песка насыпали. Одновременно хотелось пить и спать, а вот ехать в дальние дали, наоборот, не хотелось, затея больше не казалась такой уж правильной и романтической, а окружающая действительность виделась исключительно в сером цвете.
Виктор брел по перрону, проклиная и ранний час, и товарищей, и все пороки разом – серая тень среди таких же серых и невыспавшихся теней, – когда что-то толкнуло его в спину. Толчок был не слишком сильный, но в нынешнем плачевном состоянии весьма ощутимый, такой, что, оступившись, Виктор едва не упал. Упасть не упал, но ругнулся и к обидчику своему повернулся со всей возможной стремительностью. Минувшая ночь лишила его остатков гуманизма.
Вот только за спиной оказалась барышня. И весьма хорошенькая. Из серой массы вокзальных мучеников она выделялась медового цвета кудрями и вызывающей яркости веснушками. Она смотрела одновременно растерянно и чуть виновато, но не на Виктора, а куда-то мимо него. Он даже обернулся, чтобы узнать, кто же привлек внимание барышни, ни никого и ничего достойного внимания там не оказалось. Зато Виктор вспомнил свою не слишком-то джентльменскую реакцию на случившееся и покрылся холодным потом. Конечно, выругался он не как сапожник, но все же, все же…
– Прошу прощения, сударыня, – сказал и даже руку к груди прижал. Получилось пафосно и глупо, как в тех дамских романчиках, которые почитывала Зоя Никодимовна.
– Нет, это вы меня простите. Я по неосторожности.
У нее был такой голос, от которого головная боль Виктора прошла. Почти. И смотрела девушка теперь именно на него, но как-то странно смотрела, словно это не он провел бессонную ночь, а она. Взгляд ее был одновременно растерянный и рассеянный, а уголки губ подрагивали, как будто улыбку на лице она сохраняла невероятным усилием воли.
– Надеюсь, я вас не сильно задела.
– Что вы?! Вы меня вообще не задели! – Ему вдруг захотелось узнать, как ее зовут, и желание это было таким сильным, что он не сдержался: – Позвольте представиться, Виктор Андреевич Серов. Инженер, – добавил зачем-то, словно барышню из высшего света может заинтересовать какой-то инженер.
А она не была девушкой из тех, с которыми Виктору доводилось водить знакомство, это так же сильно бросалось в глаза, как и ее веснушки. Элегантный дорожный костюм, дорогая шляпка, тончайший аромат духов и тот особый флер избранности, с которым можно только родиться. А что видит она? Кого видит? Небритая и помятая физия, амбре после ночных возлияний…
Стало стыдно. Так мучительно стыдно ему было в восемь лет, когда соседка Лидия Семеновна застала его за воровством вишни. Нет, она не нажаловалась маме и даже накормила Виктора вкуснейшими варениками с вишней, но чувство неловкости от этого сделалось только сильнее, и тот свой проступок Виктор запомнил на всю оставшуюся жизнь.
– Анастасия, – она запнулась. – Анастасия Алексеевна Шумилина, – сказала и протянула руку. – Очень приятно.
Вот только было ли ей в самом деле приятно? Виктор заглянул в ее серые глаза и не увидел ничего, кроме мучительной неловкости. Наверное, именно поэтому протянутую ладонь он не поцеловал, а лишь осторожно пожал холодные пальчики.
– Вы кого-то встречаете? – Багажа у Анастасии с собой не было, только маленькая сумочка, которую она сжимала так крепко, что побелели костяшки пальцев.
– Нет, – она мотнула головой, а потом спросила: – Виктор Андреевич, вы не могли бы мне помочь?
Конечно, он мог! Уже только за то, что она избавила его от головной боли и не оттолкнула, и попросила о помощи не кого-то другого, а именно его.
– Я сделаю все, что от меня зависит, Анастасия Алексеевна.
– Я заблудилась, – сказала она вдруг. – Потерялась…
Потерялась. Наверное, таким девушкам простительна рассеянность и неприспособленность к жизни. Конечно, позволительна!
– Виктор Андреевич, вы не могли бы… – она недоговорила. Вернее, ей не дали договорить. Совершенно бесцеремонно оттолкнув Виктора, к Анастасии шагнул бандитского вида мужик, крупный, по самые глаза заросший бородой. Он был мрачен и грозен, а сбитые в кровь костяшки пальцев говорили о том, что пускать в ход кулаки ему доводилось не раз.
– Вот вы где! – сказал мужик сиплым басом и, покосившись на Виктора, велел: – А ты иди отсюдова! Чего стал? – И кулачищем погрозил.
Лучше бы не грозил. Не любил Виктор такое… И то, как мужик фамильярничал с Анастасией, ему тоже очень не понравилось. Может, она оттого и заблудилась, что от этой образины убегала?
– Все хорошо, – сказал он Анастасии успокаивающе и, не дав образине опомниться, врезал в челюсть.
Удар получился точный и сильный, Герман Фридрихович, у которого Виктор вот уже три года брал уроки бокса, мог бы им гордиться. Мужик же потер челюсть и посмотрел на Виктора с изумлением. При этом он не сказал ни слова. А видевшая триумфальный удар Анастасия даже не взвизгнула, как сделала бы на ее месте любая другая девица. Она просто стояла, вцепившись обеими руками в сумочку. А мужик повел себя совсем уж странно.
– Стойте тут, никуда не уходите, – велел он Анастасии и поманил Виктора пальцем в сторонку.
Виктор пошел. Не устраивать же и в самом деле кулачные бои при даме! А тут и место такое уединенное, без посторонних глаз. Вот только честный бой не получился. Мужик, песье отродье, решил сподличать, ударил под дых без предупреждения, но с такой силой, что у Виктора слезы навернулись на глаза, а потом поступил совсем уж не по-спортивному, сжал шею сзади, как кутенку, и продолжал сжимать, пока мир вокруг не потемнел.
– Если еще раз тебя с Анастасией Алексеевной увижу, убью, – послышалось над ухом ласковое, с придыханием. И сразу стало ясно – убьет, придушит голыми руками и никакой бокс не поможет. Анастасия же будет думать, что он трепач, что бросил ее, испугался этого вот громилу.
Злость помогла собрать в кулак остатки сил и сознания. Левый локоть впечатался в живот громилы, а каблук – в голень. В угасающем мире послышалась тихая ругань, а хватка ослабла, позволяя вдохнуть полной грудью. Хрипел теперь громила, воздух вырывался из его легких с тихим свистом, но что-то подсказывало Виктору, что это еще не конец, что этот дикий и косматый, если понадобится, станет рвать врага зубами.
Так бы и было, если бы не Анастасия. Она шла по перрону быстрым шагом, но не прямо к ним, а по какой-то странной траектории.
– Виктор Андреевич! Трофим!
Косматый перестал хрипеть, встал на четвереньки, замотал башкой.
– Трофим, не смей! – В голосе Анастасии слышалась злость пополам с тревогой. – Не тронь его!
Не тронь его! Виктору стало обидно за то, что так низко оценивают его шансы на победу. За то, что она их так низко оценила. Но разозлиться по-настоящему он не успел, потому что вдруг понял – происходит что-то неправильное. Это «неправильное» связано не с мужиком по имени Трофим, а с самой Анастасией, с тем, как она идет, куда она идет…
А она уже не шла, а почти бежала. Вот только не к ним, а к краю платформы. Бежала и не собиралась останавливаться… Трофим тоже это видел, и на его некрасивом, злобном лице появился самый настоящий страх. Но говорить, а уж тем более кричать он все еще не мог. А Виктор мог, но не стал. В сложившейся ситуации он предпочел подчиниться не здравому смыслу, а инстинкту. Инстинкт толкнул его навстречу Анастасии, уже готовой шагнуть с высокого перрона на рельсы, заставил грубо, совсем не по-джентльменски схватить за руку, дернуть на себя, спасая от неминуемого падения.
– Да что же вы творите, барышня?! – закричал он ей прямо в лицо, уже совсем не думая ни о правилах хорошего тона, ни о винном духе, от него исходящем. – Вам жить надоело?!
От пережитого испуга, от осознания того, что девушка едва не расшиблась, может быть, едва не погибла прямо у него на глазах, Виктор потерял контроль. Он тряс ее за плечи, как тряпичную куклу, а она смотрела на него широко распахнутыми глазами и молчала. Не пыталась оттолкнуть, не извинялась, не билась в истерике – молчала, а уголки ее губ подрагивали в мимолетной, жалкой какой-то улыбке.
– Отойди-ка, дай я сам, – послышался за спиной сиплый бас, но не злой, как раньше, а успокаивающий. И Виктора Трофим отстранил не бесцеремонно, а с некоторой деликатностью.
– Анастасия Алексеевна, голубушка! – Короткими, не слишком чистыми пальцами он поправил ее сбившуюся набок шляпку, а она поймала его заскорузлую ладонь и прижала к своей щеке. – Ну, будет вам. Я же просил на месте постоять, а вы что? Вы же чуть насмерть не расшиблись. Тут перрон знаете какой высокий?
– Не знаю! – Она сердито мотнула головой, и шляпка снова сползла набок. – Я тебя знаю, Трофим. Знаю, зачем ты его увел.
– Да не сделал бы я ничего плохого этому щеголю. – Трофим бросил быстрый взгляд на Виктора. – Так, попугал бы чуток.
– Он тоже ничего плохого не сделал. – На Виктора она даже не взглянула, она смотрела прямо перед собой. Или не смотрела?..
Это ее «потерялась», и рассеянный взгляд, и та странная траектория, по которой она двигалась…
– Анастасия Алексеевна, вы ничего не видите?..
Не нужно было спрашивать. Не о таком… Не ее… Он просто растерялся от этой неожиданной догадки. А она напряглась вся, от макушки до кончиков пальцев, повернула голову на звук его голоса и улыбнулась одновременно зло и растерянно.
– Вы правы, Виктор Андреевич, я слепая!
И он не нашелся что сказать. Любые слова, сочувствия ли, утешения ли, казались в сложившейся ситуации фальшивыми и ненужными. Стоявшей напротив девушке были не нужны ни утешение, ни уж тем более жалость. А что ей нужно, что бы сделало ее улыбку чуть более счастливой, Виктор не знал. Да и его ли это дело?..
Болезненную неловкость момента сгладил истеричный бабий крик:
– Анастасия Алексеевна, вот вы где! А я по всему вокзалу за вами гоняюся! Только водички попить отошла, вернулась скоренько, а вас нету.
К ним, размахивая элегантной тростью, бежала мелкая, похожая на мышь, бабенка. Бежала и голосила…
– А кто ж виноватый, что вы меня не дождалися? Я ж только на минуточку, одна нога здесь, другая там. А вас нету… Пришлось по вокзалу бегать…
Анастасия вдруг вцепилась в рукав Трофимовой рубахи, заговорила тихо, едва слышно:
– Трофим, не могу я. Убери ее от меня. Я лучше сама, чем с ней…
– А вы туточки. Слава богу, нашлися! А я так за вас волновалася! Так волновалася!
Бабенка совсем не выглядела встревоженной, причитая, она умудрялась хитро поглядывать на Виктора. Было в ней что-то сорочье, вороватое.
– Умолкни, Глашка! – вдруг рявкнул Трофим. – Трость отдай и пошла отсюдова!
– Да как же? – Бабенка-сорока попятилась, но уходить не собиралась. – Куда это мне идти?
– Куда глаза глядят. Деньги тебе уплочены, все до копейки.
– А за барыней кто же будет приглядывать? – Бабенка уперла кулачки в бока. – Она же немощная, бедняжечка! Ни к чему не приспособленная. Давеча чуть лоб себе не расшибла, когда по лестнице спускалась. А третьего дня юбку шиворот-навыворот надела.
Эта глупая баба говорила об Анастасии так, словно той здесь не было, а Трофим все стоял, не решаясь оставить хозяйку одну, не зная, как поступить. Зато Виктор знал.
– Любезная, позвольте трость. – Он подошел к бабенке, улыбнулся ласково.
– А вы кто такой будете? – Глаза-бусины смотрели подозрительно.
– А я Анастасии Алексеевны знакомый. – Он забрал трость, передал Трофиму.
– А какой такой знакомый у нашей бедной сиротки? Я всех ейных знакомых знаю, а вас что-то не припоминаю.
– А вот пойдемте-ка, я вам все подробнейшим образом расскажу. – И Виктор с силой сжал острый локоток, потащил упирающуюся Глашку прочь, на ходу шепотом приговаривая: – Тебе что сказали? Тебе велели вон идти. А ты что делаешь?
– Пусти! – Глашка попыталась вырваться, но Виктор держал крепко. – Я кричать буду, городового сейчас позову.
– Кричи, – разрешил он. – Я вот как раз сам городового ищу. Тебе расчет дали, а ты все не уймешься, уважаемым людям мешаешь.
– Уважаемым! – фыркнула Глашка, но вырываться перестала. – Один бандюк, а вторая, хоть и графиня, но с такой репутацией…
– С какой репутацией?
– Знакомый, говоришь, ейный? – Глашка смотрела хитро. – А того, знакомый, не знаешь, что братец ее, тоже граф, на каторге сгнил, потому как был бомбистом, на самого государя покушался. За то злодеяние на всю их семейку проклятье легло: граф с графиней померли во цвете лет, Настька калекой сделалась. Только бабке все нипочем, но она, сказывают, та еще гадина!
– Гадину я тут вижу только одну, – сказал Виктор, разжимая пальцы на тощей Глашкиной руке. – И если ты рот свой поганый сейчас не закроешь…
– Пусти! – Глашка заскулила громко, с подвыванием. – Людечки добрые, караул! Убивают!
Он брезгливо вытер пальцы о пиджак, велел:
– Вон пошла, пока не пожалела.
– Это ты, я смотрю, всех жалеешь. – Она пятилась, но уходить не спешила. – Гляди, как бы и тебе за твою жалость палкой по хребту не досталось. Баре – они такие! А без меня Настька теперь замучается, она же к жизни не приспособленная, привыкла, чтобы за нее все делали. Значит, не угодила я ей, рылом, значит, не вышла.
– Я сказал, пошла вон! – рявкнул Виктор, не выдержав всей этой грязи и мелочности.
И Глашка вдруг по-настоящему испугалась, шарахнулась в сторону, а потом и вовсе побежала. А на душе у Виктора после разговора с ней осталось что-то мерзкое, отвратительное. Стало жалко Анастасию, но не из-за ее слепоты, а из-за того, что в тяжелую годину рядом с ней была вот такая… гадина.
Обратно на перрон он возвращался быстрым шагом, хотелось успокоить, сказать, что никто ее больше не побеспокоит, но перрон оказался пуст…
– Они ушли, Трофим? – спросила Настя шепотом.
– Ушли, Настасья Алексеевна. – От Трофима пахло махоркой и отчего-то дымом.
– Тогда и мы пойдем.
Она протянула руку, дожидаясь, пока Трофим вложит в нее трость. От случившегося на душе было сквернее некуда, так, что впору завыть в голос, но она не станет. И не нужно думать, что подумает незнакомец с приятным голосом, когда вернется. Если вообще вернется… У нее полно иных забот, поезд скоро. А то, что он увел Глашку, хорошо. Давно нужно было ее прогнать, да у Насти все недоставало решимости.
Глашка появилась в Настиной жизни два месяца назад. Адам Иннокентьевич, адвокат отца, нанял ее помощницей. Вместе с Глашкой в доме поселился кислый запах немытого тела, суета и сплетни, а старые, привычные вещи вдруг начали исчезать. Шкатулка сандалового дерева, подарок папы на Рождество, любимый мамин костяной гребень, перчатки… Много всего. Однажды Настя собралась с духом и спросила. Переживала, что заподозренная в воровстве Глашка обидится. Не обиделась – сказала снисходительно:
– Вы же, барыня, нынче слепая. Оставили небось цацку свою где-нибудь да и позабыли.
Это была наглая ложь. Ослепнув, Настя приучала себя к жесточайшему порядку, потому что без этой, до миллиметра выверенной привычной стабильности в ее новой жизни было никак. А с воцарением в доме Глашки на смену стабильности пришел хаос. Она меняла вещи местами, убирала их с привычных для Насти мест, делала все возможное, чтобы без ее помощи нельзя было обойтись, а на Настины замечания реагировала всегда одинаково:
– Так зачем же вам, барыня, все делать самой? У вас на то есть я. И подам, и принесу, коли понадобится.
А Насте хотелось самой, чтобы не зависеть от неумной и нечистой на руку бабы. Сама виновата, нужно было попросить Адама Иннокентьевича подыскать для нее другую горничную, а Глашку рассчитать, но казалось неловко отвлекать занятого человека от важных дел такими пустяками. И Глашка обживалась, с каждым днем оттяпывала себе еще чуть больше власти над Настей. И когда было решено ехать в Пермь, она даже не стала спрашивать, берут ли ее с собой. Ей нравилось решать за хозяйку, чувствовать чужую беспомощность. Наверное, Настя могла бы с этим мириться, потерпеть какое-то время, если бы Глашка не начала прятать от нее трость.
Трость подарил Адам Иннокентьевич, после гибели родителей он единственный принимал участие в Настиной судьбе. Остальные отвернулись. Даже Дмитрий… Но о Дмитрии Настя строго-настрого запретила себе думать, так же, как и о собственной ущербности. А вот Адам Иннокентьевич об этом подумал, пусть и исключительно из соображений практичности. И трость подарил специальную, тоненькую и легкую, а еще очень приятную на ощупь. Что ж делать, если все вокруг Настя теперь воспринимала по-другому: не через зрение, а через осязание, обоняние и слух.
Первое время с тростью было тяжело и неудобно, но постепенно девушка приноровилась, научилась передвигаться по дому почти без ущерба для себя и мебели. А потом трость стала исчезать, и Настя почти не сомневалась – это было дело рук Глашки. Вот только доказать она ничего не могла, потому что всякий раз после исчезновения трость находилась. Глашка привычно списывала это на Настину рассеянность и увечность, пыталась даже по голове погладить жалостливо, но в голосе горничной не было ничего, кроме злорадства.
На вокзале случилось то же самое. Трофим пошел разбираться с носильщиком, оставив Настю на попечение Глашки. А Глашка исчезла, ушла, не сказав ни слова. Водички попить… вместе с тростью…
Настя запаниковала. Одна, в темноте, наполненной громкими звуками и резкими запахами, она вдруг почувствовала себя беспомощным ребенком. Ей стоило остаться на месте, просто дождаться, когда вернется Трофим или Глашка, но страх толкнул ее вперед. Настя сделала, кажется, всего несколько шагов и вдруг поняла, что потерялась, что в вокзальной суете не знает, куда идти и как вернуться на прежнее место. Кричать? Звать Трофима? Это глупо и совсем уж беспомощно, по-детски. А она уже давным-давно взрослая, в душе так и вовсе старуха.
И Настя не стала кричать, она просто пошла вперед. Медленно. Очень медленно. Если держать спину прямо, если не суетиться и не метаться, никто не поймет, что она слепая. Почему-то казалось особенно важным, чтобы люди считали ее нормальной, чужие, незнакомые ей люди. А если отойти подальше от людской суеты и остановиться, Трофиму будет проще ее заметить. Наверное. Нет, не наверное, а наверняка! Бабушка говорила, что слова имеют значение. И она будет как бабушка – такой же сильной и решительной. А когда они наконец встретятся, все изменится, и непременно в лучшую сторону. Ей лишь нужно как-то продержаться, добраться до бабушки.
Тихое место ей найти удалось, вот только малолюдное ли? Если бы у Насти при себе была трость, она бы не налетела на этого незнакомца. Да, пожалуй, размахивая тростью, она бы распугала всех незнакомцев в округе, а так всего лишь едва не сбила с ног одного-единственного. И ему это не понравилось, судя по тому, что он сказал. От Трофима Насте доводилось слышать ругань и позабористее, но все же, все же…
А потом незнакомец извинился. У него был смущенный и очень приятный голос. И изъяснялся он как человек образованный. Вот только запах… Пахло от незнакомца вином, сильно пахло. Но пьяным он не казался. По крайней мере, Насте не хотелось думать, что на темном ее пути повстречался не благородный рыцарь, а горький пьяница. Впрочем, о чем она? Рыцарей больше нет, их всех съели драконы. А прекрасные дамы теперь сами по себе. Она, Анастасия Шумилина, теперь сама по себе.
А незнакомец тем временем представился. Виктор Андреевич Серов, инженер… Хорошо, что инженер, а не какой-нибудь вокзальный прощелыга. Инженера, пожалуй, можно было попросить о маленьком одолжении. И Настя попросила, после того, как представилась сама, и протянула руку для приветствия. Руку Виктор Серов пожал очень бережно. Его ладонь была широкой и горячей. А у Дмитрия, помнится, узкой и влажной… Нет, не надо про Дмитрия. Довольно с нее! Главное, что инженер Виктор Серов был готов сделать все возможное, чтобы ей помочь. Вот и славно, теперь ей лишь нужно найти в себе силы, чтобы признаться в своей слепоте. А это такая мелочь! Она ведь уже назвала свое имя. А кто в столице не слыхал скандала, связанного с этим именем? Насте казалось, что таких людей нет. Было бы хорошо, если бы этот незнакомец с приятным голосом ничего не знал про скандал и не догадался про слепоту, но в сказки Настя перестала верить много лет назад, когда приговорили к пожизненной каторге единственного и горячо любимого брата Федю, и последующие события лишь утверждали ее в этой уверенности.
Объяснять Виктору Серову ничего не пришлось. От объяснений Настю избавил Трофим, и сделал он это в своей привычной бесцеремонной манере. Нет, Трофим не был таким, как Глашка. Он был хороший. И Настю любил как родную дочь, хоть и не показывал особо свою любовь. Наверное, стеснялся. Но характер у Трофима был вспыльчивый, бульдожий, как любил шутить папа. И если Трофиму казалось, что Настю обижают…
Сейчас, похоже, показалось. Потому что голос у него стал сердитым и засопел он грозно. Сначала засопел, а потом как-то странно крякнул и замолчал. Только молчание это оказалось недолгим, оба они, и Трофим, и Виктор Серов, пообещали Насте, что все будет хорошо, велели оставаться на месте и исчезли.
Это было плохо. Ах, до чего это было плохо! В кулачных боях Трофиму не находилось равных, а Виктор Серов ему явно не понравился. И она толком ничего не успела объяснить. Не дали ей такой возможности…
Решение пришло внезапно, такое же необдуманное, как и все Настины решения, не осталось у нее времени на раздумья. Настя запомнила, в какую сторону ушли эти двое, и двинулась следом, пока не услышала звуки борьбы. Так и есть, Трофим не сдержался. И она тоже не сдержалась, закричала.
– Трофим, не смей!
И бросилась бежать, чтобы предотвратить несчастье. Тревога сделала ее не только слепой, но и глухой. Оказывается, такое тоже бывает. Настя бежала в гулкой, враз лишившейся звуков темноте и боялась не успеть.
Ее остановили. Грубо схватили за руку, дернули, и дрожащий от злости голос закричал ей прямо в лицо:
– Да что же вы творите, барышня! Вам жить надоело?
Виктор тряс ее за плечи, дико и совершенно бесцеремонно, словно не он всего несколькими минутами раньше обещал сделать для нее все возможное. Настя не сопротивлялась, в душе росло понимание, что по ее вине едва не случилось нечто страшное. С ней чуть не случилось… И из-за этого милейший Виктор Серов злился и сжимал горячие пальцы на ее плечах так сильно, что, верно, останутся синяки. Но было не больно, было страшно и немного обидно.
– …Отойди-ка, дай я сам, – послышался совсем близко голос Трофима, и Настиного виска коснулись его шершавые, пахнущие махоркой пальцы. – Настасья Алексеевна, голубушка, ну будет вам. Я же просил вас на месте постоять, а вы что? Вы же чуть насмерть не расшиблись. Тут перрон знаете какой высокий…
Перрон, значит, высокий, с которого она чуть не свалилась, а драка их, мол, это не страшно! Настя разозлилась и, наверное, сказала бы этим двоим что-то резкое, то, что воспитанным девушкам говорить не пристало, если бы не Виктор Серов.
– Анастасия Алексеевна, вы ничего не видите… – То ли вопрос, то ли утверждение, и в голосе такое… Лучше бы он ее и дальше тряс, чем вот это. Но нужно привыкать. Такое в ее жизни теперь будет всегда. Ее станут жалеть. Это в лучшем случае… Надо быть смелой.
– Вы правы, Виктор Андреевич, я слепая.
У нее даже получилось улыбнуться и подбородок вздернуть вызывающе. Осталось лишь дождаться извинений и сожалений. Они все извиняются и исчезают, как только понимают, какая она на самом деле. Как Дмитрий…
Но Виктор Серов молчал. И молчание это с каждой секундой делалось все тягостнее. Наверное, в конце концов оно бы погребло Настю под своей тяжестью, если бы не Глашка. Единственный раз Глашка появилась вовремя, но тут же начала причитать и обвинять Настю.
Силы кончились. Вместе с терпением. Настя вцепилась в Трофима, зашептала требовательно:
– Трофим, не могу я… Убери ее от меня… Я лучше сама, чем с ней…
А он растерялся. Ничего-то в жизни не страшился, а ее, языкатую, дурную бабу, словно бы испугался. Потому что предпочитал в женские дела не вмешиваться? Потому что не понимал, как Настя обойдется в пути без горничной? Как-нибудь! Только пусть Глашка уйдет…
И Трофим решился:
– Трость отдай и вон пошла!
Да только Глашку не так-то просто прогнать, она как репей. Вот и сейчас не уходит, кружит вокруг, причитает. Заткнуть бы уши и не только не видеть, но и не слышать.
Помощь пришла от Виктора Серова, он не стал Глашку ни уговаривать, ни увещевать, он ее просто увел, и Настя вдруг с облегчением поняла, что Глашка больше в ее жизнь не вернется. И Виктор Серов тоже не вернется. Незачем ему.
– Пойдем. – Настя оперлась на руку Трофима. – Не надо нам тут стоять.
Он не стал возражать, он двигался медленно и размеренно, давая ей возможность подстроиться под его шаг.
– Старый я дурак, – заговорил мрачно, – видел же, что не нравится она вам, но думал грешным делом, что это все дамские капризы, а оно вона как… Подлая девка! Как посмела бросить вас совсем без пригляду?! Я и сам недосмотрел.
– Ничего, Трофим. – Она погладила его по руке. – Главное, что Глашка ушла.
– Ушла. А дальше-то как? Как вы в дороге без горничной, Анастасия Алексеевна?
– Как-нибудь.
Без горничной будет тяжело. И не потому, что Настя такая уж неженка, ничего сама делать не может. А потому, что чемоданы собирала Глашка, а вагон поезда – это незнакомая квартира, и из Трофима горничная не получится. Да и неловко просить его о помощи в некоторых сугубо дамских делах. Но Настя справится. Ей бы только до Перми продержаться, а там бабушка. С бабушкой все станет многим проще. И не надо думать о сложностях, пока они не случились. Даст бог, и обойдется.
– Ты его не сильно? – спросила Настя, просто чтобы отвлечься от нерадостных перспектив.
– Скорее уж он меня, – хмыкнул Трофим. – Крепкий оказался, стервец. – В голосе его послышались одобрительные нотки. Силу, что физическую, что душевную, Трофим уважал. – Щенок же еще, но зубы показывать умеет. Так мне врезал, что я едва продышался. Ну, и я ему, конечно… немного, для порядку. Я ведь не знал, что он такой.
– Какой? – спросила Настя. Ей хотелось знать, какой он человек – Виктор Андреевич Серов. Образованный, сильный, молодой, коль Трофим обозвал его щенком. Пьет вино, дерется, между делом спасает слепых девиц он неминуемой погибели. А еще какой?
Трофим долго не отвечал, сопел, кашлял, Настя даже решила, что он и не ответит. Бывало с ним и такое, но он все же заговорил:
– Я, Настасья Алексеевна, человек простой, необразованный, но батюшка ваш, земля ему пухом, говаривал, что гнильцу я нутром чую и в людях разбираюсь.
Папа тоже в людях разбирался, потому и оставил при себе денщика даже после отставки. И все эти годы Трофим служил ему верой и правдой и предан оставался до последнего, когда многие другие отвернулись.
– Ты хороший человек, Трофим, – сказала Настя и улыбнулась благодарно.
– Вот и он хороший. Молодой, горячий, но без гнили. Не такой, как этот…
– Трофим… – взмолилась Настя. – Я прошу тебя, не вспоминай.
– А и верно! Нечего всякую падаль вспоминать. Жалко только, что вы тогда, Настасья Алексеевна, не позволили мне ему бока намять.
– Он и того не стоит, – сказала она твердо и тут же спросила: – Мы не опоздаем?
– Если вы больше теряться не удумаете, то не опоздаем, – проворчал Трофим, но совсем не зло.
– Все-таки нам несказанно повезло! – Август водил толстым пальцем по карте.
Они с Игнатом сидели в наскоро сколоченном домике, который служил Бергу рабочим кабинетом, когда он задерживался на острове. В остальное время в домике жили охранники из числа злотниковских головорезов, и такое вынужденное соседство не нравилось обеим сторонам. Поэтому Август мечтал поскорее достроить маяк и перенести свой кабинет туда. Но приоритетным для Злотникова был дом, а не маяк.
– Определенно повезло! – Август аккуратно сложил карту, посмотрел на Игната.
Тот не стал ни о чем расспрашивать, знал, что Берг и сам все расскажет, не в его манере долго хранить молчание.
– Я ни про пещеры, ни про подземные ходы не ведал, а дом спроектировал так, что ничего, считай, и переделывать не надо. А маяк, Игнат, так и вовсе оказался прямо над одной из пещер. И знаешь, – он хитро сощурился, – их можно соединить.
– Что соединить? – Игнат правил подаренный Кайсы нож. С ножом он теперь не расставался и навыки свои оттачивал при каждом удобном случае.
– Дом и маяк. – Август разложил на столе план, провел пальцем от маяка до замка. – Тут есть уже готовый подземный ход, возможно, его нужно будет немного укрепить.
Игнат отложил нож, посмотрел на Августа очень внимательно, сказал:
– Надо его найти. Говорите, вход должен быть где-то в маячной башне?
Август кивнул.
– Думаю, под одним из камней. Там есть один такой, плоский. Я его не убирал, думал, полы настелим и закроем его. Больно уж он тяжелый, чтобы его туда-сюда таскать.
– Мы не будем его таскать. Мы его просто сдвинем.
– Без помощи не сдвинем. – Август покачал головой. – А посторонних ты, я думаю, в это дело посвящать не намерен.
– Нас троих хватит. Позовем Кайсы, сделаем лебедку. Если понадобится, я сниму браслет.
– Не надо! – Август замахал на него руками. – Не нужно ничего снимать. С лебедкой управимся. Скажи лучше, что делать с охранниками?
– Они последнее время почти каждую ночь напиваются пьяными. А если в их пойло подмешать какой-нибудь порошок…
– Есть у нас капли. Дуне доктор прописывал от бессонницы. Если надо, я принесу.
– Надо.
– А что ты задумал, Игнат? – спросил Август шепотом.
Он и сам толком не знал, что. Просто то, что задумал раньше, все не складывалось. Никак. Злотников словно что-то почуял, уехал с Мари за границу и, со слов приказчика, возвращаться до весны в Чернокаменск не собирался. Но за стройкой следил строго, даже на расстоянии, и следующим летом уже рассчитывал въехать в новый дом. Поэтому за остаток лета, осень и зиму сделать им на острове предстояло очень много. И для Злотникова, и для себя.
Игнат помнил, в какое пришел бешенство, когда Август сказал, что Злотников уехал и до следующего лета не вернется. Помнил, как кровили костяшки пальцев, которые он разбил о стену. И трещину в стене тоже помнил, толстенный сосновый брус раскололся, пошел паутиной трещин. Евдокию он тогда напугал очень сильно. Так сильно, что она схватилась за сердце, хотя Игнат точно знал, что сердце ее больше не тревожит. Евдокия посмотрела сначала на него, потом на Кайсы и Августа. Было в этом ее взгляде что-то твердое, со стальным блеском. И эти двое, кажется, ее поняли: Август кивнул, а Кайсы привычно пожал плечами. Заговорил он, лишь когда Игнат немного успокоился и позволил Евдокии перевязать разбитую руку.
– Это хорошо, что Злотников уехал, – сказал он, жонглируя ножом. – У тебя появится время.
– Для чего?
– Для того чтобы остыть, не наделать глупостей.
– А у Айви? – спросил Игнат, на лету перехватывая нож Кайсы. – У нее есть время? Ее видят! Не такой, какой она была раньше, – безобразной старухой в одежде из птиц! Ее видят многие… – Он замолчал, добавил обреченно: – Кроме меня…
– И как твое желание отомстить этому хорьку поможет ей? – Кайсы, не опасаясь порезаться, отобрал свой нож. – Думаешь, твоя смерть ей поможет? А ты умрешь, парень! Если не научишься терпению, обязательно умрешь.
– Я смерти не боюсь.
– Это мы уже поняли. Не держит тебя на этом свете ничего, кроме желания отомстить. А ты не об этом думай, ты о том думай, что, кроме тебя, Айви уже никто помочь не может.
– Я тоже не могу. Думаете, не хочу? Каждую ночь к озеру хожу, чтобы ее увидеть. И во снах тоже ищу… Почему так? – Он требовательно посмотрел на Кайсы. – Какой с меня толк, если я ей помочь не в силах?!
– Она заблудилась.
– Да слышал я это! – Он в сердцах хлопнул кулаком по столу. – Как вытащить ее? Как отпустить?
– Не знаю. – Кайсы покачал головой. – Но, возможно, придет время, и ты поймешь. А если ты уже готов сдаться, я тебе помогу. – Он многозначительно посмотрел на нож в своей руке. – Избавлю от мучений, только скажи.
– Кайсы! – воскликнула Евдокия с укором.
– Нет, – Игнат покачал головой. – Айви бы не сдалась, искала бы выход для меня, для нас обоих.
– Может быть, она и ищет, – сказал Август задумчиво. – Просто найти не может в этой темноте…
И слова эти про блуждание в темноте запали Игнату в душу, всколыхнули что-то на самом ее дне. Будто в окружающей его безысходности, где-то очень далеко, забрезжил тонкий лучик надежды. Не может так быть, что светлая душа превратилась в нежить. Ведь видят Айви и в ее прежнем, человеческом обличье, значит, она борется, еще не потеряла надежду. И он не позволит себе быть слабым…
Сторожа уснули мертвецким сном после первой же бутылки самогона. Не подвели сонные капли. Маяк, уже почти полностью возведенный, чернотой своих стен затмевал мрак ночи. Пока Игнат подсвечивал фонарем, Август возился с большим навесным замком на входной двери. Дверь эту установили по его требованию два дня назад, чтобы в башню не заглядывали особо любопытные. Хоть приказчик и пытался возражать, говорил, что башня эта и даром никому не нужна, нечего в ней воровать. Но Август настоял на своем. Снова, в который уже раз, пригодилась его репутация самодура.
Внутри было темно и гулко, и на мгновение Игнату показалось, что они очутились в огромном каменном колодце, и даже свет от керосинового фонаря не мог рассеять эту жуткую иллюзию. Августу, видно, тоже было не по себе, он все время оглядывался и нервно вздрагивал от каждого шороха. Только Кайсы совершенно не нервничал.
– Громадина, – сказал он с уважением в голосе и тут же добавил: – Жаль, что бесполезная. Зачем на озере маяк, когда другой берег и без того виден?
– Надо, – отрезал Август неожиданно резко, Кайсы глянул на него удивленно, но промолчал. – Если дом – это Злотникова прихоть, – заговорил архитектор уже спокойнее, – то маяк – это совсем другое.
– Маяк – это
– И именно в этом месте, – подтвердил Берг. – Оно мне снилось. Каждый камешек, каждая былинка. И вот теперь я задумался, а не потому ли, что здесь, – он притопнул ногой, – что-то есть, какая-то пещера.
– Если вообще есть. – Кайсы поставил фонарь на землю, спросил: – Ну, где, по-твоему, этот вход?
– Здесь. – Носком ботинка Август указал на камень, отличающийся от остальных не столько размером, сколько плоской и почти идеально круглой формой. Игнату вдруг подумалось, что Берг не предполагает, а знает наверняка, видел вход в своих снах так же, как сам он видел подземный лабиринт.
– Тогда не будем терять время. – Кайсы сунул нож за голенище сапога, подошел к камню.
Они сдвинули его с места втроем, безо всякой лебедки. Камень поддался неожиданно легко, скользнул в сторону, открывая черный, непроглядный лаз в земле. Кайсы удовлетворенно хмыкнул, а Август вздохнул с облегчением.
– Видишь, как оно получается, – пробормотал он себе под нос и попятился от дыры в земле, словно показывая, что на этом его миссия выполнена. А Игнат, наоборот, подошел поближе, носком сапога столкнул вниз небольшой камень, прислушался к гулкому эху.
– Глубина не должна быть очень большой, – заметил он задумчиво.
– Вот сейчас и проверим. – Кайсы уже снимал с плеча моток веревки.
– Без меня. – Август уселся на камень и руки на груди скрестил.
А Кайсы к тому времени уже закрепил веревку, вопросительно посмотрел на Игната.
– Я полезу первым, – сказал тот, проверяя веревку на крепость.
– Тогда возьми, – Кайсы протянул ему факел. – Как спустишься, зажжешь.
– Спасибо. – Игнат сунул факел за пояс, бросил быстрый взгляд на пригорюнившегося Августа и начал спускаться.
Спуск длился недолго, очень скоро ноги коснулись дна пещеры.
– Все! – крикнул он оставшимся наверху и зажег факел.
Огонь долго не хотел разгораться, то ли из-за сырости, то ли из-за нехватки кислорода, но наконец-то пламя осветило каменные стены подземной пещеры. В пещере этой не нашлось ничего примечательного, кроме, пожалуй, огромного металлического слитка в форме сердца. Вот только сердце это было не из тех, что принято изображать на поздравительных открытках, а из тех, которые рисуют в анатомических атласах. С нитями коронарных сосудов, камерами, клапанами и обрывком аорты. На мгновение в неровном свете факела показалось, что это металлическое сердце пульсирует, живет чуждой нормальному существу жизнью. Показалось. Но одно он знал наверняка. Он знал, из какого металла отлито это сердце. Если только оно отлито…
По затылку потянуло холодом, будто невидимая ледяная рука взъерошила волосы. А браслет на запястье, наоборот, нагрелся, признавая свое в этом гигантском сердце.
– Ну, что там? – послышался голос Кайсы, и сверху замаячил огонек керосинки.
– Спускайтесь! – позвал Игнат, подходя к сердцу вплотную, но не решаясь до него дотронуться. Что-то подсказывало ему, что оно окажется таким же теплым, как и браслет.
Кайсы не пришлось просить дважды, через минуту он уже был на дне пещеры.
– Что это за гадость? – спросил без особого интереса.
– Это сердце.
– Сам вижу, что сердце. Чье?
Хотелось бы знать. Или, наоборот, не стоит?
– Лаз нашел? – Кайсы был человеком сугубо практичным, а в куске металла, пусть и такой затейливой формы, он пользы не видел.
– Еще не искал. – Все-таки Игнат дотронулся до гладкой, с серебряным отливом поверхности, но тут же отдернул руку. Сердце, чьим бы оно ни было, все еще жило и пульсировало…
А Кайсы, высоко подняв над головой факел, уже обходил пещеру по периметру и почти сразу же нашел то, что искал.
– Вот он, родимый.
Если бы все внимание Игната не занимало серебряное сердце, он бы тоже заметил этот ход. Его невозможно было не заметить. Большой, два метра в диаметре, идеально круглый, с гладкими, словно отполированными стенами.
– Будто змеиный лаз, – проворчал отец Айви, и впервые в его голосе послышались отголоски страха.
– Эй, у вас там все хорошо? – Август все ж таки не усидел на месте, свесился в дыру.
– Дальше смотреть будем? – спросил Кайсы, признавая за Игнатом право принимать решение.
– Пойдем, – сказал он твердо, а потом запрокинул голову и закричал: – Мастер Берг, мы нашли ход! – Про серебряное сердце он решил пока не рассказывать. – Сбросьте нам веревку.
В карте, отпечатавшейся в памяти, кажется, навечно, этот ход не должен был ветвиться и превращаться в лабиринт, но рисковать Игнат не хотел. Свободный конец веревки Кайсы, не особо церемонясь, привязал к серебряному сердцу и, по всей видимости, того, что почувствовал Игнат, не ощутил. Не было в его крови серебра, которое отозвалось бы на этот едва слышный зов. Вот и хорошо. Значит, есть в их маленьком отряде хоть один непредвзятый и здравомыслящий человек. Но в подземный лаз Игнат все равно шагнул первым.
Ему показалось, что шли они недолго, под землей время ощущалось совершенно иначе, а часы он с собой не взял. Подземный ход закончился еще одной пещерой, чуть меньше той, в которую они спустились. Здесь не обнаружилось ничего, кроме разбросанных на земле камней. И хода никакого не было.
– Как думаешь, мы уже под домом? – спросил Кайсы, разглядывая каменный потолок пещеры.
– Мне кажется, мы под восточной башней. Проверим, когда окажемся наверху. А теперь пойдем, нечего здесь больше делать.
Когда они выбрались наконец наружу, Август уже весь извелся от ожидания. Он больше не сидел на месте, а нервно пританцовывал вокруг лаза и при их появлении вздохнул с явным облегчением.
– Ну, что там? – спросил нетерпеливо.
– Там все как на моей карте.
– А второй выход?
– Вот сейчас и посмотрим.
Игнат не ошибся в расчетах: второй лаз оказался в подвале восточной башни. Под завалами строительного мусора искать его пришлось довольно долго, и был он больше похож на узкую щель в горной породе.
– Придется расширить, – заметил Август, немного подумав.
– Зачем? – спросил Кайсы, которого их подземное приключение нисколько не взволновало.
– Пусть будет. – Август смотрел на них как-то странно, с хитрецой. – И хорошо, что ход обнаружился именно под восточной башней.
– Почему? – поинтересовался Игнат, осматривая сводчатые потолки подвала.
– Пойдемте, я вам кое-что покажу. – Август поманил их к дальней стене. – Мне было велено построить замок. И я его построил. – Он говорил и ощупывал кладку. – А какой же замок без тайных ходов?
Что-то тихо щелкнуло, и часть стены беззвучно повернулась вокруг своей оси, открывая рукотворный лаз в стене. Был он не слишком широкий, но даже упитанный Август мог в него протиснуться без риска застрять.
– Злотников знает? – спросил Игнат, изучая потайную дверь.
– Конечно, нет! – Август покачал головой.
– А кто знает?
– Кроме меня и вас, никто.
– Строители? Вы ведь не сами делали кладку.
– Дверной механизм проектировал и устанавливал сам, – сказал Август с гордостью. – А ходы выкладывали каменщики из пришлых. Я сказал, что они нужны для вентиляции и обогрева дома.
– Поверили?
– Кажется, поверили, но теперь это не имеет никакого значения. Они пропали в одно из полнолуний. Оба.
– Может, сбежали? – предположил Кайсы.
– И оставили вещи и заработанные деньги? Думаю, они сейчас на дне озера, услышали зов и не смогли устоять.
– Очень удобно получилось. – Кайсы подбросил и на лету поймал свой нож. – Он словно бы нам помогает.
– Кто? – Август огляделся по сторонам и зябко поежился.
– Страж! – Нож впился в деревянную обшивку двери. – Показывает тайные ходы, убирает ненужных свидетелей…
– Знать бы еще зачем, – сказал Игнат так тихо, что даже Кайсы его не услышал.
А по тайным ходам дома они прошлись той же ночью. Было их немного, лишь в одной из комнат имелась вторая потайная дверь, а так Август ограничился лишь потайными слуховыми окошками, замаскированными под вентиляционные. На вопрос Кайсы, почему так мало дверей, он обиделся.
– Да я эти две почти полгода делал, – проворчал раздраженно. – Или ты думаешь, легко потайную дверь так установить, чтобы никто не заметил?
Игнат знал, что нелегко, и догадывался, чего эта авантюра стоила трусоватому Августу. Считай, мастер Берг совершил личный подвиг.
– Но ведь если есть проход, можно сделать и двери? – спросил он. – В будущем, – добавил многозначительно.
– В будущем можно, – Август кивнул. – Осенью будем начинать внутренние работы. Мастеров придется приглашать других. Вот тогда и приступим к переделкам. Чем еще зимой заниматься?
Они переглянулись многозначительно, и Кайсы так же многозначительно хмыкнул. Дома и стены он не любил, предпочитал им вольные лесные просторы, но и уходить далеко от Чернокаменска, похоже, не собирался. Он так же, как и сам Игнат, ждал возвращения Злотникова…
В следующий раз Виктор увидел Анастасию уже на перроне незадолго перед посадкой на поезд. Она сидела на скамейке, обеими руками вцепившись в рукоять своей трости, взгляд у нее был отсутствующий. Но даже сейчас она не напоминала слепую – просто задумавшаяся барышня. Очень красивая барышня. Верным цербером рядом с ней стоял Трофим. Он был мрачен и на приветственный кивок Виктора ответил лишь хмурым взглядом. На данный момент сильнее всего его заботил багаж, которого было немало. Виктор хотел было предложить свою помощь, но не стал, понял – все равно откажутся. Раз ушли, не дожидаясь его возвращения, значит, больше в помощи не нуждаются. Стало немного обидно, но обиду эту Виктор прогнал. Разве ж можно обижаться на случайных попутчиков? Да и попутчиков ли?
По всему выходило, что именно попутчиков, что ждет Анастасия Шумилина тот же поезд, что и сам Виктор. Странное направление для путешествий. Не юг, не Европа, а далекий Урал. Или это не путешествие, а переселение? Для переселения вещей не слишком много, но что он понимает в дамском багаже? Сильнее, многим сильнее, Виктора смущало то, что Анастасия путешествует в одиночестве. Конечно, Трофим уже продемонстрировал свою преданность, но, как ни крути, грубый мужик – не самый лучший компаньон для юной девушки, которая к тому же ничего не видит. Была еще горничная, но уж лучше Трофим, чем такая… На уме вертелось слово, совсем не литературное, но уж больно Глашке подходящее.
Размышления Виктора оборвались, когда объявили посадку и всех присутствующих на перроне подхватила и понесла волна суеты. В этом водовороте Виктор быстро потерял Анастасию из виду и даже забыл о ней на какое-то время, но вспомнил, лишь обустроившись в купе. Купе, как и весь вагон, было новым. Оно вкусно пахло полиролью и чем-то неуловимым, присущим только железной дороге. Запах этот Виктор любил еще с детства, когда каждым летом вместе с мамой отправлялся на отдых к Черному морю. Тогда они не могли позволить себе путешествие первым классом, но маленького Витю дорожные тяготы совсем не пугали, наоборот, казались удивительным приключением, которое предшествовало приключению еще более прекрасному – встрече с морем! Много лет подряд мама снимала комнату в домике смотрителя маяка, и это было восхитительно! Наверное, именно тогда маяки и стали страстью Виктора.
Смотритель маяка Матвей Иванович был отставным морским офицером и знал сотни удивительных историй. Про море, корабли и маяки он мог рассказывать часами, и Виктор слушал, затаив дыхание, забывая моргать. Это были истории про корабли-призраки и блуждающие береговые огни, которые в шторм заманивают корабли к смертельно опасным скалам, и про русалок, от сладких голосов которых даже морской волк мог сойти с ума, и про гигантский маяк на острове Фарос, равного которому нет и по сей день. Матвей Иванович брал Виктора с собой в святая святых – маячную комнату. Подниматься в нее по крутой винтовой лестнице было тяжело им обоим: смотрителю из-за хромоты, Виктору из-за слабых легких. Но никто не жаловался, потому что настоящие морские волки плюют на такие мелочи, как крутая лестница и головокружительная высота. Настоящие морские волки знают, как устроен фонарный отсек и сам маячный фонарь. Они даже знают, что такое лампы Арганда. И Виктор тоже все это знал и мечтал, что когда-нибудь сменит Матвея Ивановича на боевом посту или построит маяк, который будет выше и красивее того, фаросского.
Он не стал смотрителем, но научился строить маяки, и любовь к морю была в нем неистребима. Наверное, если бы не мамина болезнь, он стал бы морским офицером, но мама болела, и Виктор не мог позволить себе долгие отлучки. Теперь уже он возил ее к Черному морю, в домик у маяка. Матвей Иванович, который казался маленькому Виктору незыблемым, как скала, передал вахту своему сыну Ивану Матвеевичу, а в доме смотрителя теперь хозяйничала его супруга Августа Павловна, энергичная и веселая, способная заразить своей жизнерадостностью кого угодно, даже угасающую от чахотки Викторову маму.
Мамы не стало два года назад. Она ушла тихо, во сне. С тех пор Виктор больше не приезжал на маяк, не мог себя заставить. Он переписывался с Августой Павловной, он знал все подробности той, далекой жизни, но не находил в себе сил вернуться, выторговать еще один маленький кусочек детства. Но и на месте сидеть не получалось, душа рвалась в неведомые дали, требовала простора, мучилась в каменных городских стенах. Наверное, поэтому, когда пришло письмо из неведомого Чернокаменска с предложением, одновременно заманчивым и абсурдным, Виктор почти не раздумывал. Ему предстояло построить свой собственный маяк! И пускай маяк этот – лишь прихоть богатого промышленника, пускай стоять он будет на берегу не моря, а всего лишь озера. Неважно! Наверное, есть озера пострашнее моря, коль им требуются маяки. Богатый промышленник из Чернокаменска предлагал кратчайшую дорогу к детской мечте и немалые, даже по столичным меркам, деньги. Виктор согласился, и вот он в новеньком вагоне первого класса, а мысли его заняты не детской мечтой, а слепой девушкой, оставшейся без компаньонки с грубым мужиком в качестве попечителя и попутчика. Отчего-то в случившемся Виктор винил и себя тоже, словно кто-то возложил на него миссию, с которой он не справился. И от этого утихшая было головная боль вернулась, вгрызлась в мозг острыми зубами, а когда поезд тронулся с места, стало только хуже, мерный перестук колес показался мучительным. Но кое в чем ему повезло – в купе он оказался совсем один, без попутчиков, никто и ничто не помешало почти сразу же провалиться в глубокий сон.
Виктор спал долго, а когда проснулся, за окном уже сгущались лиловые сумерки. Головная боль прошла вместе с усталостью. Зато пришел голод, и Виктор вспомнил, что с раннего утра во рту у него не было и маковой росинки. Если бы в дорогу его собирала Зоя Никодимовна, то запасов сдобы хватило бы до самой Перми, но Тоша Егошин сунул ему в саквояж лишь совершенно бесполезную в пути бутылку шампанского. Ничего не поделаешь, придется приводить себя в порядок и отправляться ужинать в вагон-ресторан.
Холодная вода окончательно привела его в чувство. Виктор посмотрел на свое чуть помятое, но вполне благопристойное отражение в зеркале, пригладил волосы. С волосами была беда, они вились и не желали лежать ровно, от этого вид у Виктора был всегда несерьезный и слегка хулиганистый. Частенько он подумывал, чтобы постричься очень коротко и в противовес шевелюре отпустить бороду, но всякий раз останавливался. Маме нравились его кудри, когда Виктор был маленьким, она любила их расчесывать.
В вагоне-ресторане было многолюдно, но свободный столик Виктор все-таки нашел и, уже сделав заказ, увидел Анастасию. Она сидела, отвернувшись к окну, тарелка ее была почти полной. Сидящий напротив Трофим выглядел диким и чужеродным для такого респектабельного места, но этот факт его, казалось, нисколько не волновал. Низко склонившись над столиком, он что-то тихо говорил Анастасии, Виктору показалось, что уговаривал ее поесть, потому что лицо его было одновременно хмурым и озабоченным. Заприметив Виктора, он нахмурился еще сильнее, а Анастасия вдруг вздрогнула и посмотрела прямо на него. По крайней мере, иллюзия того, что она смотрит и видит, была такой сильной, что Виктору сделалось не по себе. А она улыбнулась этой своей неуверенной улыбкой, и сомнений не осталось – улыбается она именно ему. И нет в этом никакого чуда, просто Трофим рассказал. Не могла ведь она почувствовать его присутствие. Виктор был почти уверен, что утреннее амбре уже выветрилось.
Как бы то ни было, но оставаться на месте было неприлично, и, чуть поколебавшись, Виктор подошел к столику Анастасии. Поприветствовать, только и всего.
– Добрый вечер, Анастасия Алексеевна, – сказал он, стараясь не обращать внимания на то, как меняется в лице Трофим. – Вижу, мы с вами попутчики.
– А я вот не вижу. – Ее улыбка из неуверенной вдруг сделалась вызывающей и злой.
Трофим многозначительно засопел и сжал в лапище изящный столовый нож, но вид у него был скорее смущенный, чем воинственный. Виктор тоже смутился, но быстро взял себя в руки. Ей хуже, многим хуже. И дерзость эта не со зла, а от болезненной неловкости.
– Простите меня, Анастасия Алексеевна. – Он коснулся кончиками пальцев ее лежащей поверх салфетки руки. Всего на мгновение, просто чтобы она почувствовала его присутствие по-настоящему, а не со слов Трофима.
Она почувствовала, тонкие пальчики сначала дрогнули, а потом сжались в кулак, сминая салфетку.
– Я проявил бестактность.
Неправда, он не сделал ничего бестактного и ничего плохого, но если так ей будет легче… Только бы ей стало легче, только бы смягчился этот настороженный взгляд и разгладилась морщинка на лбу.
– Нет, Виктор Андреевич, это вы меня простите. Это я проявила бестактность. – Ничего не изменилось, взгляд остался прежним, морщинка не разгладилась. Хорошее воспитание, умение вести себя в обществе – только и всего. – Я ведь даже не поблагодарила вас за свое спасение.
Не поблагодарила, но ему и не нужна ее благодарность, только бы улыбнулась. А Трофим успокоился и даже сопеть перестал, но нож не выпустил.
– Поужинаете с нами, Виктор Андреевич?
Не хотела она, чтобы он с ними ужинал, по глазам было видно, по незрячим, но таким выразительным глазам. Но воспитание… Все они рабы условностей.
– Благодарю за приглашение, но я уже поужинал. Просто увидел вас и решил засвидетельствовать свое почтение. Я уже ухожу. Если вам не нужна моя помощь…
– Не нужна, спасибо.
Про помощь он зря, вот она снова замкнулась и в голосе появился лед. А Трофим вдруг кивнул Виктору доброжелательно и, кажется, ободряюще. Наверное, почудилось. Не может такого быть.
Из вагона-ресторана пришлось уйти, так и не дождавшись заказа. Он ведь уже «поужинал», а она определенно почувствует, что он не ушел. Она же совсем не дурочка. И резкость эта не со зла, а от неловкости. Виктор попытался представить, что бы почувствовал сам, если бы вдруг ослеп, и не смог. Не получилось у него представить такое, не хватило смелости. А в ресторан можно и другим разом сходить, не умрет он с голоду.
В дверь купе постучали громко и не особо церемонно и тут же ее открыли, не дожидаясь позволения войти.
– Нашел. – Трофим тяжело опустился на скамью, поставил перед Виктором плетеную корзинку. – Вот, Настасья Алексеевна велела передать.
– Что это? – Заглядывать в корзину Виктор не стал.
– Еда. – Трофим пожал могучими плечами. – Думаешь, она не догадалась, что ты голодный ушел? Догадалась. Иногда мне кажется, что она все видит, только по-другому как-то. Да ты морду-то не вороти! Это пироги. Знаешь, какие вкусные! Лидка, сестра моя, сама пекла в дорогу. Напекла столько, что нам с Настасьей Алексеевной не съесть. – Он подвинул корзину поближе к растерявшемуся от такой неожиданной заботы Виктору, а сам встал с лавки. – Ты на меня зла не держи, – сказал, уже стоя в дверях. – Я за Настасью Алексеевну любого зашибу. Сначала зашибу, а уж потом думать стану. Такой уж я уродился. А за то, что ты ей тогда упасть не дал и что Глашку, дурную бабу, прогнал, спасибо.
– Как она теперь без горничной? – спросил Виктор неожиданно для самого себя.
– Не говорит. – Трофим вздохнул. – Я в соседнем купе еду, чтобы, значицца, всегда под рукой быть, если понадоблюсь. Но она не зовет. Да и какой с меня толк? – Он растерянно посмотрел на свои ручищи. – Я же не девица.
– Вы в каком вагоне, Трофим? – Вот уж точно, не нужно было этого спрашивать, но он все равно спросил.
– В соседнем. А ты зачем интересуешься? – Мрачное Трофимово лицо теперь сделалось еще и подозрительным.
– Просто так. Вдруг помощь моя понадобится.
– Не понадобится – сказал, как отрезал, и дверь за собой захлопнул.
Ну, не понадобится, так и не понадобится. Набиваться он точно не станет. А вот принесенные пирожки все равно попробует. Не пропадать же добру…
Как же ей было неловко! И от присутствия Виктора Серова, и от собственной беспомощной злости. А еще оттого, что с той злополучной встречи ей хотелось его увидеть.
Увидеть… Слова из прошлой, нормальной жизни все еще просачивались в жизнь нынешнюю и причиняли нестерпимую боль. Пора было уже привыкнуть, а все никак не получалось.
В вагон-ресторан Настя пошла назло всему миру и себе самой. Запросто могла бы поужинать в купе собранными Трофимом припасами, но не стала. Коль уж она решила принять свое увечье и новую жизнь, то и нечего от этой жизни прятаться. А то, что прическу она приводила в порядок полчаса, а потом еще и пребольно стукнулась локтем о дверь купе, – это мелочи! Так Настя себя успокаивала, кода искала в вагоне уборную, постеснявшись попросить Трофима о помощи. Нашла! И кажется, никто даже не понял, что она слепа. Вот и дальше, может быть, все сладится.
Трофим в ресторан идти не хотел, но Настя настояла, сказала, что без его помощи ей никак не обойтись. Он сдался тут же, буркнул только, что манерам не обучен и как бы не случился какой-нибудь конфуз. Настя тоже боялась, только опасалась она не того, что оконфузится Трофим, а за себя. Но до вагона-ресторана дошли без приключений, поводырь из Трофима получился очень хороший. Опираясь на его руку, Настя шла смело, ничего не боялась. Только оказавшись в вагоне-ресторане, она вдруг поняла, что совершенно не хочет есть. А Трофим все уговаривал, даже злился за то, что Настя себя голодом морит.
Чужой внимательный взгляд она почувствовала ближе к концу ужина, вычленила его из десятков других взглядов. И узнала. Вот такая странность: она, слепая, узнает человека по взгляду. Рассказать кому, не поверят. Только бабушка бы поверила, но бабушка далеко.
А он, инженер Виктор Серов, не просто смотрел на Настю, он подошел к ее столику и завел какой-то глупый, никому не нужный разговор. От него больше не пахло вином и усталостью, от него пахло… смущением. И ведь не сказал ничего плохого, а Настя все равно разозлилась и позволила себе резкость, которую в обычной жизни никогда не допускала. В этом их странном противостоянии Трофим неожиданно занял сторону Виктора Серова. Он не сказал ни слова, но сопел крайне неодобрительно. Настя знала, кому адресовано это неодобрение.
А Виктор Серов ушел, даже после того, как она пригласила его поужинать с ними. Сказал, что уже поел, попрощался и ушел. Он не ужинал, Настя была в этом уверена. Как и в том, что ушел он из-за нее, голодный. Настроение испортилось окончательно, обратно к купе они с Трофимом шли в полном молчании, и, лишь ставшись одна, девушка расплакалась.
Она отучала себя от слез долго и старательно. Сначала после случившегося плакала днями напролет. Не кричала, не причитала, просто чувствовала, как по щекам стекают горячие капли, чувствовала горько-соленый вкус на губах. А еще запах гари… Как же долго он ее преследовал! Сжимал горло невидимыми тисками, выдавливал из груди остатки воздуха, а из души – остатки решимости.
О том, что случилось полгода назад, Настя вспоминала каждый день. Воспоминания становились особенно душными и жуткими темной предполуночной порой, когда кошмары смешиваются с реальностью, а иногда и вовсе ее заменяют. Вот как сейчас…
Вагон мерно раскачивался, колеса стучали убаюкивающе, и накрахмаленное белье вкусно пахло свежестью, а кошмары уже притаились в углах, ждут своего часа, ждут, когда Настя сдастся и закроет глаза. И бороться с собой нет никакого смысла, сон работает поводырем у ее кошмаров. Девушка пробовала не спать, пила крепчайший, до вязкой горечи, чай, но рано или поздно все равно проваливалась в свое жуткое прошлое…
…В тот раз ей, наверное, тоже снился кошмар, потому что, очнувшись, Настя почувствовала себя выброшенной на берег рыбой. Жарко и душно. Очень жарко и очень душно… И нарастающий гул, рвущийся вслед за ней из кошмара. Или гул уже был здесь, в реальности?
Насте понадобилось всего пару мгновений, чтобы проснуться окончательно и понять, что реальность страшнее самого страшного кошмара. Усадьба горела, по ее комнатам и коридорам с тем самым гулким воем полз огонь. Из-под запертой двери спальни просачивался дым, клубился, поднимался все выше и выше, вырывал из горла кашель. Можно было убежать, выпрыгнуть в окно. У Насти еще были и время, и возможности, но как же она могла оставить родителей!
Их спальня была рядом, всего в семи шагах по коридору. И если они все еще спят, она их разбудит. А уже потом окно…
Семь шагов по задымленному коридору показались Насте семью верстами. Хотелось бежать, но не вперед, а назад, к спасительному воздуху. Но она шла, почти теряя остатки сил и сознания, и наконец, толкнув дверь в родительскую спальню, закричала.
Не было больше спальни. Ее сожрало ревущее пламя. Спальню и… Настиных родителей. До нее оно бы тоже добралось, опалило, обглодало до костей, но не успело. Над головой что-то затрещало, и затылку стало очень больно, а потом мир погрузился во тьму, осветить которую не удалось даже пожарищу…
Уже многим позже, придя в сознание, Настя узнала, что на нее упала балка. Ее смерть была бы легкой, наверное, она бы вообще ничего не почувствовала, если бы Трофим позволил ей умереть, уйти вслед за родителями. Трофим не позволил, нашел в дыму и кромешной тьме, вынес из горящего дома, спас. Иногда в особо тяжелые минуты Насте хотелось, чтобы не спас, но Трофиму она об этом никогда не говорила.
…Она очнулась в полной темноте, вырвалась из огненного кошмара, прихватив с собой на волосах и коже горький запах гари. Очнулась и подумала, что ночь продолжается, а пережитое – это всего лишь дурной сон. Она попробовала встать, раздернуть шторы и позвать маму, но не получилось. К горлу подкатила тошнота, а невидимая комната вдруг завертелась вокруг Насти волчком. Или это кружение было у нее в голове?
В тот первый раз она ничего не поняла, почти сразу же провалилась в спасительное беспамятство. Второе пробуждение было не менее мучительным, потому что с ним вернулись воспоминания. А вот свет не вернулся…
Пожар начался с родительской спальни от крошечной искры, попавшей на трофейную медвежью шкуру. Родители умерли во сне, задохнулись от дыма. Почему чутко спавшая мама не проснулась, объяснить Насте не мог никто. Как и то, почему, за какие прегрешения одна-единственная огненная ночь сделала ее сиротой, вместе с родителями забрала способность видеть.
Врачи, а их было очень много, говорили что-то про травму мозга, про его удивительно тонкую организацию, пытались объяснить, почему Настя, имея совершенно здоровые глаза, больше не может видеть. Но они не давали ей надежды. Ни один из докторов, а среди них встречались и европейские светила, не обещал ей исцеления.
– Таких прецедентов в истории медицины на зафиксировано, – ответил самый честный из них. – Вам нужно учиться жить заново. Ваш организм молод и крепок, нет никаких препятствий к его нормальному функционированию.
И зрения тоже нет… А от семьи, некогда большой и дружной, почти ничего не осталось. Единственная мысль была для Насти спасительной, не позволяла сдаться и пойти ко дну. Она не одна, у нее есть Дмитрий.
Они собирались пожениться в сентябре. Она знатного, пусть опороченного, но все еще крепкого рода, он из обнищавших дворян с безупречной родословной. Про безупречную родословную однажды сказал папа, сказал это таким тоном, что Насте подумалось, что речь идет не о людях, а о борзых. Она, помнится, тогда даже обиделась на папу из-за Дмитрия и сказала, что в их случае ветвистость и крепость родового древа не имеет никакого значения. И деньги тоже. При чем тут какое-то пошлое состояние, когда речь идет об истинных чувствах! Тогда вся эта мишура с прогулками рука об руку и декламацией стихов казалась ей настоящей любовью. Она думала, что может нарушить родительскую волю ради Дмитрия. Не пришлось. Родители смирились. Именно смирились, а не приняли Настин выбор всем сердцем.
И теперь, когда мамы и папы не стало, у нее остался Дмитрий, единственный друг и утешитель. Ей так тогда казалось. Настя боялась стать для будущего супруга обузой, боялась, что он разлюбит ее, такую беспомощную, но еще больше она страшилась одиночества.
Дмитрий не оставил, не бросил Настю в беде. Он был с ней все то время, пока она боролась с болезнью. Дмитрий остался с ней даже тогда, когда от нее отказались доктора. Лучшие из них не оставили Насте надежды, а любимый человек оставил. И она была ему за это благодарна. За заботу, за ласковые слова, за твердое намерение Дмитрия жениться на ней несмотря ни на что, жениться не на первой красавице света, а на ее жалкой тени. Слепой тени. Эта любовь позволяла Насте бороться и жить дальше, давала веру и в себя, и в людей.
Дата свадьбы уже была назначена, и подвенечное платье сшито. Дмитрий спешил, не желал ждать окончания траура.
– Любовь моя, – его прохладные пальцы скользили по ее шее, перебирали бусины жемчужного ожерелья, – любовь моя, вы остались совсем одна, и я считаю своим долгом взять на себя заботу о вас и вашем будущем. А ваши покойные родители… – Влажные губы коснулись мочки уха. – Уверен, они бы нас поняли и не осудили.
И Настя сдалась. Возможно, ей просто хотелось сдаться, отдаться под защиту этих рук и этих губ и ласковых, успокаивающих слов. Она написала письмо бабушке, попросила благословения, звала ее вернуться хотя бы на время, приехать на их свадьбу, но решение приняла задолго до того. Она выйдет замуж, несмотря ни на что! И вышла бы. Возможно, даже была бы счастлива в браке, если бы не провидение.
Дмитрий стал частым гостем в ее городском доме. Да и что в том удивительного? Жених, будущий муж. После случившегося он не вывозил Настю в свет и не устраивал ей прогулок под луной, но это такие мелочи по сравнению с его намерением жениться. Твердым, нерушимым намерением.
Все разрушилось в одночасье, рухнули и Настины иллюзии, и Настины надежды на счастливое будущее, и вера. Случайно подслушанный разговор не заставил ее прозреть, но стряхнул морок, в котором она жила последние месяцы.
Настя любила отцовскую библиотеку еще с младенчества. Не было для нее места спокойнее и уютнее, чем высокое, вкусно пахнущее табаком и пылью отцовское кресло. Тот вечер выдался тяжелым, впервые со дня смерти родителей в Настином доме ждали гостей. Их было немного: Адам Иннокентьевич, по просьбе бабушки взявший на себя заботу о Настином будущем и настоящем, Дмитрий и его друг Сергей Васильевич Волотько, которого Дмитрий просил называть по-свойски, Сержем. Тихий ужин, почти семейный, но в нынешнем Настином состоянии все равно весьма утомительный. Она уронила вилку, разбила хрустальный бокал и порезала осколками палец. Она была неловкой и неуклюжей, и даже ласковый голос Дмитрия не мог ее успокоить. Она извинилась, сослалась на плохое самочувствие и ушла из-за стола. У мужчин ведь всегда найдутся мужские разговоры.
Дмитрий проводил ее до самой комнаты, поцеловал ласково, пожелал доброй ночи и ушел. А она вдруг подумала, что не сможет уснуть, что нынешнее ее тревожное состояние никак не связано с зарождающейся где-то в затылке болью. Оно связано со страхом. Ослепнув, она стала бояться жизни и чужих людей, эту жизнь заполняющих. И так теперь будет всегда. От осознания этой неизбежности живот скрутило судорогой и к горлу подкатила тошнота, а комната, знакомая с младенчества, вдруг изменилась: ощерилась углами, наполнилась пугающими шорохами.
Настя сбежала. Задыхаясь от накатившей паники, прижимая ладонь к животу, она медленно, по стеночке, побрела по коридору. Неважно куда, лишь бы подальше от своей комнаты, в одночасье сделавшейся чужой и неприветливой, наполнившейся невидимыми демонами.
Отцовская библиотека встретила Настю успокаивающей тишиной и с детства знакомыми запахами. Она не подставляла Насте подножек, не цеплялась за одежду, а любимое папино кресло приняло ее ласково. И стало хорошо, живот отпустило, а головная боль, кажется, начала отступать. Настя закрыла глаза, здесь, в тихой гавани из старых дубовых шкафов и книг, пережидая обрушившийся на нее шторм.
Наверное, она задремала, потому что из блаженного спокойствия ее выдернули голоса. Говорили тихо, почти шепотом, но в библиотечной тишине каждое слово было отчетливо слышно. Надо было дать знать этим двоим, Дмитрию и Сержу, что здесь они не одни, что она невольно нарушила их уединение, но Настя не стала. Ее остановили новые, доселе незнакомые нотки в голосе Дмитрия, не просто раздраженные, а злые. Никогда раньше Настя не слышала, чтобы он так говорил, чтобы он так говорил о ней.
– Не могу, Серж! – Библиотеку медленно заполнял сигарный дым. Дмитрий закурил. – Кто бы знал, как мне надоел этот фарс!
Если бы сейчас Настя заговорила, дала понять, что в комнате они не одни, все бы в ее жизни осталось по-прежнему, она бы вышла замуж и стала примерной женой. Но она не заговорила, вжалась затылком в подголовник кресла, заставила себя молчать и слушать.
– Да полноте, Дмитрий. – По голосу было ясно, Серж улыбается. – Твоя будущая жена мила и очень красива.
– Мила и красива?! Серж, друг мой дорогой, она была мила и красива до тех пор, пока не стала слепой калекой. – Голос Дмитрия преисполнился страданием. – Ты же сам все видел сегодня за ужином. Неуклюжая дура! И эта ее улыбка, словно она постоянно за что-то извиняется. И эта беспомощность. Знал бы ты, как меня все это бесит! Как бесит меня необходимость выслушивать ее нытье!
Настя не ныла! Не ныла и никогда не жаловалась Дмитрию. В тот день, когда самый честный из врачей лишил ее надежды, она решила быть сильной и ни в коем случае не усложнять будущему супругу жизнь.
Усложнила. До такой степени усложнила, что теперь он ее ненавидит. Как же она не почувствовала? Как же не расслышала фальшь в его ласковых словах? Не потому ли, что не хотела слышать?
– Ты не о том сейчас думаешь, Дмитрий. – Серж был хорошим другом. Он был куда лучшим другом, чем Настя – невестой. Он умел утешать и находить правильные слова. – Ты должен думать о ее состоянии, о деньгах ее думать. Уверен, это очень воодушевляющие мысли.
– Если бы не долги…
– Ты покроешь все свои долги. Мало того, у тебя еще останутся деньги на достойную жизнь и на ту маленькую актрисочку. Я ведь видел ее, Дмитрий, она сущий ангел.
– А что мне делать с этой? – В голосе Дмитрия больше не было злости – одни только раздумья.
А «эта» вцепилась в подлокотник кресла, впилась ногтями в лакированное дерево, чтобы не закричать, не выдать своего присутствия. Она должна быть сильной, должна услышать все до конца.
– Господи, да что хочешь, то и делай! Свези ее в деревню через пару месяцев после свадьбы. Бедняжке наверняка вредна городская суета, а деревенский воздух и уединение, наоборот, очень даже полезны.
– А если она не согласится? – Ему уже нравилась эта идея, и задумчивость сменилась предвкушением.
– Что значит не согласится? Она твоя жена и обязана быть покорной своему мужу. А если не захочет, думаю, ты сумеешь научить ее уважению.
– Серж, она графиня, а не уличная девка.
– Тем более станет молчать. Из гордости. Ей ведь некому будет даже пожаловаться, бедной слепой сиротке. Бедной, но очень богатой сиротке. – И Серж рассмеялся, радуясь удачному каламбуру.
– Есть еще бабка. Эту чертову старуху ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов.
– Насколько мне известно, графиня Шумилина не собирается возвращаться в столицу. Если только на вашу свадьбу.
– И на свадьбу тоже. Я заплатил лакею, приглашение на свадьбу до бабки не дойдет.
– Умно.
– А ты думал, я позволю старой карге все испортить? Она никогда меня не любила. Видел бы ты, с каким презрением она на меня смотрела. И это после того, что сделал ее внук, после того, как весь их замшелый род был замаран связью с революционерами. Даже тогда она смела глядеть на меня как на пустое место. А теперь я точно так же буду смотреть на ее любимую внучку. И не только смотреть, если уж на то пошло. Ведь она на самом деле очень хороша, а в слепоте ее есть даже нечто пикантное.
Снова затошнило. То ли от душного сигарного дыма, то ли от грязных слов. Но кричать и биться в истерике больше не хотелось. Настя приняла решение.
– Пойдем, – Дмитрий говорил своим прежним голосом, тем самым, которым читал Насте стихи. – А то еще старый хрыч разволнуется, а с ним мне сейчас отношения портить не с руки.
Скрипнула закрывающаяся дверь, и от обрушившейся на Настю тишины зазвенело в ушах. Она не знала, сколько просидела в папином кресле, прислушиваясь к тому, как ухает в висках кровь, сжимая и разжимая онемевшие и вдруг потерявшие чувствительность пальцы. Ей казалось, что недолго, но когда она наконец решилась покинуть свое убежище, напольные часы пробили полночь. Дом, избавившийся от чужаков, притих и погрузился в дрему.
До своей комнаты Настя добралась без приключений и до самого утра просидела, не сомкнув глаз, а утром велела позвать Трофима. Только ему, грубому и неприветливому, совсем не годящемуся для девичьих тайн, она могла довериться и рассказать правду. Хотя бы часть правды, ту, за которую было больно, но не было так стыдно.
Трофим слушал молча, но Настя отчетливо слышала, как скрежещут его зубы, как похрустывают суставы в крепко сжатых кулаках. Трофим был готов Дмитрия убить, но Насте требовалась защита, а не возмездие. Тем же утром она написала письмо бабушке, сообщила о своем намерении уехать из Санкт-Петербурга. Если повезет, то письмо бабушка получит раньше, чем увидит ее саму, и неожиданный визит внучки не станет для нее сюрпризом. Письмо получилось коротким. Скорее записка, но это все, что незрячая Настя могла себе позволить. Писать на ощупь было тяжело.
Вторую записку она написала для Дмитрия, просто сообщила, что отменяет свадьбу. С этой запиской она отправила к бывшему жениху того самого подкупленного лакея, когда все остальные дела были решены.
Письмо для бабушки повез Трофим, после того, как с великой неохотой пообещал, что Дмитрия не убьет. А ведь боялась Настя не за Дмитрия, а боялась она, что у Трофима, с его горячим норовом, могут случиться неприятности. Третью записку передали Адаму Иннокентьевичу с просьбой приехать как можно скорее.
Новое жилье, просторную четырехкомнатную квартиру в тихом переулке, снял для Насти все тот же Адам Иннокентьевич. Он же нанял Глашку. Можно было остаться в родительском доме, можно было попробовать выдержать разговор с Дмитрием, но Настя не желала ни разговоров, ни объяснений. Он станет сначала обижаться и недоумевать, а потом, когда поймет, что она знает правду, юлить и искать себе оправдания. И найдет, непременно найдет. И тогда окажется, что Настя поступает безответственно и жестоко, но он готов ее простить, потому что всему виной ее болезнь и неспособность правильно оценивать происходящее. А она больше не хочет тратить свою жизнь на такого ничтожного человека. Ей нужно побыть одной и хорошо все обдумать. И в новой ее жизни не имелось места бывшему жениху.
А он искал ее, недоумевал и негодовал, пытался узнать у прислуги, куда она пропала, но никто не знал, кроме Трофима и Адама Иннокентьевича, но оба умели хранить тайны. Про случившийся в обществе скандал Настя услышала от Адама Иннокентьевича. Он обмолвился об этом вскользь, как о чем-то малозначительном. Он и считал это событие малозначительным и искренне радовался, что Насте удалось сохранить свое состояние. А сплетни? Что же за общество без сплетен? Решение Насти ехать к бабушке он поддержал; наверное, его уже начала тяготить роль опекуна, но со своими обязанностями он по-прежнему справлялся очень хорошо и все попытки Дмитрия через него связаться с Настей отражал с поразительным хладнокровием. Пожалуй, за одно это Адама Иннокентьевича следовало считать очень хорошим человеком.
А Трофим данное Насте обещание все-таки не сдержал. Всю ночь перед отъездом он где-то пропадал, а вернулся злой и с разбитыми в кровь кулаками.
– Мордовал кого-то, – сказала Насте Глашка, которая невзлюбила Трофима с первого же дня. – Интересно, кого это.
Настя не стала спрашивать. Ей в самом деле было неинтересно. Главное, что Трофим вернулся. Наверное, это ее равнодушие следовало считать жестокостью, но менять в себе она ничего не хотела. Жизнь преподала урок, и Настя этот урок усвоила. Минуты слабости случались с ней все реже и реже, лишь когда пропадала подаренная Адамом Иннокентьевичем трость да глухой полуночной порой, когда решимость уступала место страху и бессилию.
А письмо от бабушки так и не пришло, но Настю это не остановило. Она знала адрес, с ней был верный Трофим, ее больше ничто не держало в городе, который она когда-то считала родным…
Новый приказчик появился на острове в конце лета. Невысокий, поджарый, по-щегольски одетый, с волчьим взглядом и неизменным хлыстом в руках. Никто не знал, откуда он взялся, даже Август. Он просто однажды приплыл на остров вместо прежнего приказчика в сопровождении шести удальцов. Эти даже не пытались притворяться нормальными людьми, кровью и сумасшествием от них несло за версту. Наверное, такими и должны быть настоящие наемники, те, которым все равно кого резать: скот ли, людей ли. Игнат как раз был у маяка, помогал Августу с переездом из сторожки, когда увидел чужаков и понял: скоро все изменится.
Приказчик спрыгнул на берег первым, осмотрелся, улыбнулся и, не дожидаясь остальных, направился прямиком к Игнату.
– Кто такой? – спросил, окинув цепким, все подмечающим взглядом.
– Игнат Вишняков. Работаю здесь.
– Не вижу, что ты работаешь. Вижу – стоишь, бездельничаешь. – Кончик кнута многозначительно щелкнул по земле, поднимая в воздух серое облачко пыли.
Игнат мог бы отобрать кнут, намотать его на жилистую, загорелую шею чужака, и никто бы не успел ему помешать, но он не стал. Не за тем он тут. Однако интуиция подсказывала: с появлением этого, с хлыстом, станет хуже, многим хуже.
– Ну, чего молчишь? Язык проглотил? – Хлыст продолжал поднимать в воздух облачка пыли. Зрелище завораживало почти так же, как случающиеся в озере время от времени водовороты. – Где этот ваш гений? Где архитектор, я спрашиваю!
Ответить Игнат не успел. Август услышал шум, сам вышел из маячной башни.
– С кем имею честь? – спросил он с вызовом и грудь выпятил.
– Назар Сиротин, новый управляющий, – представился чужак, но руку подавать не стал. – А вы, надо думать, тот самый архитектор.
– А что с Кириллом Тихоновичем? Отчего же он не приплыл? – Слова про «того самого архитектора» Август проигнорировал.
– А Кирилла Тихоновича Сергей Демидович уволил. Плохо он работал. Все вы тут плохо работаете, – добавил и улыбнулся хищно. – Но теперь все изменится, в отличие от бывшего приказчика я свое дело знаю. И мои люди тоже.
«Его люди» к тому времени уже подошли, стали стеной. В их многозначительном молчании не чудилась даже, а явственно читалась опасность.
– Мои люди тоже свое дело знают. – Август воинственно уперся кулаками в бока. – И я не позволю всяким там…
Договорить ему не дали, змеиное жало хлыста щелкнуло прямо у носков его ботинок, и Берг испуганно, совсем по-бабьи, взвизгнул, а потом густо покраснел.
– Что вы себе позволяете?! – прохрипел сдавленно, словно бы в приступе астмы.
– Пока еще ничего особенного, – Сиротин продолжал улыбаться, – но позволю, если вздумаете мне перечить. Уверяю вас, мастер Берг, у меня на то имеются все полномочия. Сергей Демидович крайне недоволен тем, как продвигаются дела на острове. Медленно вы тут работаете, очень медленно. Да я и не удивляюсь, – рукоять хлыста уперлась Игнату в грудь. – Вместо нормальных работников понабирали всяких калек.
Все-таки Кайсы многому его научил. Самообладанию так уж точно. Игнат не сломал ни рукоять, ни пальцы, эту рукоять сжимающие. А хотелось, очень хотелось.
– Игнат мой помощник. – Август встал между Сиротиным и Игнатом. – Он очень хороший работник, так что я попросил бы вас…
Сиротин вдруг расхохотался, запрокинул лицо к хмурому небу.
– Говорили мне, что вы с великими странностями, мастер Берг. Не соврали. Сам вижу, со странностями. Нравится вам убогих опекать, дело ваше, но имейте в виду, с вашего калеки я спрошу как со здорового. Здесь вам не богадельня.
– Пожалуюсь, – прошипел Август. – Сергею Демидовичу пожалуюсь на ваше самоуправство.
– А и жалуйтесь! Вас мне трогать не велено. К гениям, хоть и блаженным, следует относиться с пиететом, а вот все остальные на этом острове переходят под мою власть и меня одного должны слушаться.
– А если ослушаются? – Август сжал кулаки и вздернул подбородок, чтобы казаться выше.
– А если ослушаются, – Сиротин многозначительно оглянулся на свою свору, – я знаю, как их вразумить. Но давайте не будем о печальном, я здесь не за тем. Соберите-ка мне всех, кто есть на острове, да побыстрее!
И Август не посмел перечить, только покраснел еще сильнее.
– Спокойнее, мастер Берг, – сказал Игнат едва слышно. – Не надо его злить. Пока…
Они собрались у колодца, все четырнадцать человек, считая охранников. На чужаков они смотрели сторожко и неприветливо, и только Тайбека происходящее, кажется, нисколько не волновало. Разве только на сиротинский хлыст он поглядывал с интересом. А разговор получился короткий. Да и не разговор это был вовсе: говорил только Сиротин, остальные молча слушали.
Предчувствие Игната не подвело. Появление этого человека, которого псы промеж себя звали Сироткой, не принесло здешним обитателям ничего хорошего. Сиротка был недоволен всем, что видел: и работой, и работниками. Его недовольство выражал мелко подрагивающий, как гадючий хвост, кончик хлыста.
– …И чтобы никакого мне безделья! Ишь, что удумали, на три дня работу бросать! Не за то вам деньги платят.
– Так полнолуние же, барин! – подал голос один из мужиков, то ли самый смелый, то ли самый безумный.
– И что с того? – Глаза Сиротки сузились, а хлыст он переложил из одной руки в другую. Игнат подозревал, что обеими руками приказчик владеет с одинаковой ловкостью. – С каких это пор полнолуние стало препятствием в строительном деле?
– В другом месте, может, оно и не препятствие, вот только на Стражевом Камне все по-другому. – Манипуляций с хлыстом строитель не заметил или не придал значения.
– Здесь все будет по-моему. – Засвистел рассекаемый хлыстом воздух, и картуз строителя слетел на землю. Вместе с клоком волос.
– Мне еще надобно повторять? – спросил Сиротка ласково. – Пока Сергея Демидовича нет, я ваш единственный хозяин и меня одного вы будете слушаться. А кому такой расклад не по сердцу, того я не держу. Скатертью дорога.
Вот только было в его голосе что-то такое, от чего сразу становилось ясно – тот, кто надумает уйти, пожалеет.
Так оно и вышло. Сбежать решили двое из тех, кто на острове работал больше года и о полнолунии знал не понаслышке. Уйти им дали, только недалеко. Обезображенные их тела нашли в лесу, поблизости от Чернокаменска. Разбираться не стали, привычно списали на диких зверей. Но город после появления в нем Сиротки с его бандой словно затаился. Ушло с улиц веселье, голоса стали глуше. Про Сиротку рассказывали много, и по большей части рассказы эти были страшные. О том, что он лют и опасен, знал весь Урал. Но был он еще и хитер, ошибок не допускал, следов не оставлял, как и живых свидетелей. А слухи – это всего лишь слухи. Злотников нашел себе достойного помощника.
С появлением на острове Сиротки работа по обустройству потайных ходов практически остановилась. За строителями всегда присматривал кто-нибудь из Сироткиной своры, и не просто присматривал…
Тайбек всего лишь замешкался после обеда, тряпицу свою он всегда складывал с величайшей тщательностью, не обращая особого внимания на понукания того, кого они между собой называли надсмотрщиком, а свои дали прозвище Шрам из-за безобразного, тянущегося через все лицо шрама.
Шрам был невысок, но крепок и, как успел заметить Игнат, прочему оружию предпочитал гладкую, без единого сучка палку, которую использовал как посох. До поры до времени…
Тайбека Шрам невзлюбил с первого дня, но нелюбовь эта первое время ограничивалась оскорблениями. К оскорблениям Тайбек относился легко, в ответ на «татарскую рожу» улыбался и кланялся. Игнат знал, почему работник кланяется, чтобы Шрам не увидел недобрый огонь в его черных глазах. Если бы такой человек, как Тайбек, захотел уйти с острова, он бы ушел, и никто из Сироткиных псов его бы не обнаружил. Но он остался, терпел унижения, улыбался, кланялся…
– Ты слышал меня, рожа татарская? – С раннего утра Шрам был не в духе, видно, перебрал в кабаке и мучился похмельем.
– Слышу, слышу, – бормотал Тайбек.
– Я сказал, встань и в глаза мне посмотри, песий сын! – Шрам умел двигаться быстро, даже грациозно.
Ответить Тайбек не успел, потому что на его сгорбленную спину опустился посох. Что-то хрустнуло, и Игнат подумал, что это хребет Тайбека. А Шрам уже снова заносил руку для удара. В этот короткий миг Игнат видел многое, будто для него время остановилось, превратилось в тягучий кисель. Безумный оскал Шрама. Капельки пота на смуглом лице Тайбека, и его рука, тянущаяся к голенищу сапога. А в сапоге нож и, возможно, еще один в рукаве. И если сейчас не остановить обоих, начнется резня.
Игнат сделал единственно возможное – оттолкнул Тайбека, перехватил посох, сломал. Старое, крепкое, как железо, дерево хрустнуло звонко, словно тонкая веточка. Острая щепка вонзилась в ладонь, вспорола кожу, выпустила кровь. Но боли он не почувствовал, как и удовлетворения. Кажется, он совсем разучился чувствовать. С тем же отстраненным равнодушием он бы сейчас сломал и руку Шрама, если бы тот сунулся.
Не сунулся. Стоял, моргал, растерянно глядя на обломки посоха, а потом погрозил кулаком и попятился. А Тайбек, наоборот, подошел. Он шел, постанывая, придерживаясь обеими руками за поясницу совсем по-стариковски.
– Это ты зря, кунак, – сказал спокойно.
– Нужно было позволить ему вас убить? – спросил Игнат и отшвырнул обломки посоха.
– Не убил бы.
– А вы его?
– Не сейчас. Не так. А вот на тебя он теперь зло затаил. Берегись, кунак, – сказал и отошел к остальным, а Игнат под испуганно-любопытными взглядами почувствовал себя пойманным в ловушку. Слишком много было людей вокруг, слишком душно. Или причиной тому не люди, а близящееся полнолуние?
– Это сумасшествие! Я вам запрещаю! – Евдокия убирала со стола. Вид у нее был встревоженный. – Остаться на острове накануне полнолуния!
– Дуня. – Август попытался обнять ее за талию, но она уклонилась, глянула сердито. – Да ничего с нами плохого не случится! А потайную дверь самое время установить. Ну не можем мы сейчас днем ничего делать. Сторожат нас Сироткины псы.
– Другой ночью останьтесь. Мало, что ли, этих ночей!
– Таких мало. Сиротка по каким-то своим делам из города уехал и троих из своры с собой забрал, а те, что остались, остров будут охранять вполглаза. Если вообще будут. Я думаю, запрутся на ночь в сторожке, и все.
– Почему ты так думаешь, Август?
– Потому что про озеро и про остров им тут уже много чего порассказывали. И про полнолуние тоже. Боятся они или не боятся, я того не знаю, но без Сиротки по доброй воле своими шкурами они рисковать не станут.
– А вы? – Евдокия уперла кулаки в бока. – Для вас это разве не риск?
– Я зов не слышу. – Игнат посмотрел на браслет. – Почти. А то, что слышу, могу вытерпеть. Аким Петрович же терпел.
– Аким Петрович, может, и терпел, да вот только Август – не Аким Петрович, и браслета из Полозовой крови у него нет. И у Кайсы нет.
– Кайсы и не пойдет, – сказал Игнат, и Кайсы привычно пожал плечами.
– А Август? – В голосе Евдокии слышался страх.
– Я
– Вот это меня и пугает, что ты
– Не все, – напомнил Игнат едва слышно.
– Прости, мальчик. – Евдокия погладила его по волосам. И в самом деле как мальчика. – Но муж у меня единственный, и я его люблю.
Он ее понимал, чувствовал ее тревогу, потому и сказал:
– Хорошо, тетушка, я все сделаю сам.
– Не сделаешь, – возразил Август. – Там четыре руки нужно, а не две. Я пойду с тобой. И не спорь, Дуня! Не спорь и не волнуйся за нас. Все будет хорошо.
Она ему не поверила, но все равно отпустила.
Тем вечером они с Августом, как обычно, сели в лодку, но далеко не уплыли, обогнули остров и вышли на берег с другой стороны. Они дождались темноты и только потом осторожно, с оглядкой, направились к маяку.
– Ты присматривай за мной, Игнат. – Августа, несмотря на теплый вечер, била дрожь. – Если вдруг
– Не позовет. А если позовет, я вас не пущу, мастер Берг, скручу по рукам и ногам, как меня когда-то Кайсы скрутил. Обойдется….
Игнат говорил, а сам все вглядывался в темноту. Нет, он не высматривал оставшихся на острове Сироткиных головорезов, он надеялся, что в ночь перед полнолунием на острове встретит наконец Айви. Девушкой ли, старухой ли, а может, ласточкой – не имеет это никакого значения. Только бы увидеть…
Сторожку они с Августом обошли стороной, но свет в оконце все равно разглядели. Наверное, Август был прав, и этой ночью никто, будучи в здравом уме, не станет разгуливать по острову. Кроме них двоих.
Дверь, ведущая в маяк, открылась бесшумно. Игнат позаботился об этом заранее, еще утром смазал петли. Внутри царила кромешная темнота, пришлось зажечь лампу, но света ее все равно не хватало, маячная башня по-прежнему казалась бездонным колодцем.
– Ну что? Придется вам спуститься вместе со мной, мастер Берг.
Игнат открыл люк в свеженастеленном деревянном полу, посветил лампой вниз. Там, под полом, подальше от чужих глаз, они спрятали вход в пещеру. Именно туда так боялся, хоть и никогда не признавался, спускаться Август.
– Или я сам?
– Сам ты не справишься. – Август вдохнул, выдохнул, торопливо перекрестился и сказал: – Спускаемся! – И первый, не дожидаясь Игната, полез в подземную нору. Как уживались в нем трусость с безрассудным бесстрашием?! Не за это ли бесстрашие полюбила его Евдокия? Игнат не знал, да и думать о таком ему было некогда, потому что снизу вдруг раздался истошный вопль. Не иначе, Август увидел серебряное сердце. Надо было рассказать, предупредить…
Игнат не ошибся: причиной всему и в самом деле было сердце. Оно изменилось с прошлого раза. Хотя следовало бы сказать, ожило. Гигантское серебряное сердце пульсировало с громким уханьем, и рожденное им эхо тревожно билось о стены пещеры, заставляло их вибрировать.
– Что это?.. Чье это?.. – Рука Августа, сжимающая факел, дрожала, и огненные искры сыпались прямо под ноги. Хорошо, что в пещере нечему было гореть. Иначе не миновать пожара.
– Это сердце. – Игнат забрал факел. – Я думаю, это сердце.
– Но оно… оно живое. – Август обхватил себя руками за плечи, попятился и почти сразу же уперся спиной в стену. – И оно железное.
– Серебряное, – поправил Игнат. – Оно серебряное и, вы правы, живое.
– Но как такое может быть? Как оно существует?
– А как существует
– И… – Август дышал открытым ртом, как выброшенная на сушу рыба, – и что нам с этим делать? Зачем это здесь?
– Не знаю еще. – По браслету побежала мелкая дрожь, а в мозг будто бы кто-то вворачивал острый бур. Вот так, через почти невыносимую боль, он теперь ощущал зов. Было ли тому виной оживающее перед полнолунием серебряное сердце?..
– Игнат, с тобой все в порядке? – Лба коснулась ладонь Августа, а он и не заметил, когда закрыл глаза.
– Надо идти.
Да, надо идти. И как можно дальше от этого пульсирующего, живущего нездешней жизнью куска металла. Или куска плоти…
– Пойдем, раз надо.
Август взял его за руку, потянул вслед за собой, как слепого. А он и в самом деле почти ослеп от боли. Он и забыл, что может быть так больно. Оказавшись на поверхности в подвале восточной башни, Игнат упал на грязный пол.
– Дурная это была затея. – Август сел рядом.
– Пустое, мастер Берг. – Он попытался сесть, и у него получилось. В самом деле отпускало, невидимый бур в его голове замедлил свое вращение, а если повезет, то скоро и вовсе остановится. А вот время не остановится, и дел у них с Августом еще очень много.
В тайный ход в стене замка Берг опять вошел первым, по-хозяйски. Игнат давно уже заметил, что ни рукотворных подземелий, ни темных переходов Август не боялся, считал своей вотчиной и гордился ими почти так же сильно, как башней.
Потайную дверь они решили установить в небольшой комнатке рядом с будущим кабинетом Злотникова. Чем со временем станет это комната, они не знали, но располагалась она в укромном, не привлекающем внимание месте. Строители сюда не заглядывали, и была надежда, что небольшой пролом в стене, замаскированный строительным мусором, никто не заметит.
Вход решили делать небольшим. Войти в него Игнат мог, лишь согнувшись в три погибели, но большего им и не требовалось. Работали молча и слаженно, лишь при слабом пламени свечи. Поворотный механизм Игнат сконструировал такой, чтобы не пришлось использовать молоток, все части отладил и подогнал заранее, еще до установки. Наверное, поэтому они с Августом управились быстро, еще задолго до рассвета.
– Уснули, – сказал Август, выглядывая в окно.
Наверное, он был прав. Потому что в сторожке больше не горел свет. Его заменяло ровное, перламутровое сияние почти полной луны. В сиянии этом остров казался отлитым из серебра.
– Подземным ходом не пойдем, выйдем из дому. У меня есть ключ от входной двери. – Август брякнул внушительной связкой. – Не надо тебе сегодня под землю, к этой… штуке.
Хотел бы Игнат возразить, да не нашел в себе сил. От одной только мысли, что придется снова спуститься под землю, бур в голове начинал вращаться.
– Мы тихонечко, там же нет никого, – уговаривал Август.
Мог бы и не уговаривать, Игнат и так уже был согласен.
– Скажи, ты тоже это чувствуешь? Или я схожу с ума? – спросил Август шепотом.
– Что?
– Дрожь. Вот иди сюда, положи ладонь на подоконник.
Игнат уперся руками в теплый камень, замер, прислушиваясь. Август был прав, стены дома едва заметно вибрировали. Только была это не вибрация, а отголоски биения серебряного сердца. Мертвое сердце жило своей нездешней жизнью, и по трещинкам в кладке, по швам эта жизнь наполняла дом, делала его особенным, не живым, но уже и не мертвым.
– Я словно в брюхе у гигантского дракона. – Август ласково погладил каменную стену. – И я не боюсь, потому что это мой дракон. Я сам его создал. Вот этими руками. – Лунный свет лег на его ладони, окрасил серебром, будто соглашаясь со сказанным.
Из дома выходили со всеми возможными предосторожностями, через черный ход. Решили добираться до спрятанной в камнях лодки и уже в ней дожидаться рассвета. До лодки дошли без приключений, и умаявшийся Август почти сразу же уснул. Приближающееся полнолуние на него, похоже, и в самом деле не действовало, но Игнат все равно его связал. На всякий случай.
Самому ему на месте не сиделось. Теперь болела не голова, болело сердце. Или это была душа, в сердце спрятанная? Игнат встал, отошел от лодки. Он не собирался уходить далеко, не собирался оставлять Августа одного, да еще и связанным. Ему просто нужно было пройтись, чтобы унять гложущую сердце боль. Попытаться унять…
Игнат шел, ни о чем не думая, не глядя по сторонам, пока не вышел к Змеиной Голове, тому самому камню, на котором любила сидеть Айви.
…Она и сейчас там была. Тонкая, как былинка, с серебряными волосами, заплетенными в косу, она стояла на самом краю, над черной озерной бездной, но смотрела не вниз, а вверх, на белый диск луны.
– Айви! – Он бежал и кричал одновременно, спотыкался и падал, расшибаясь об острые камни, пятная их своей кровью, принося острову жертву за такой бесценный дар. – Айви, я здесь!
А она стояла спиной к нему, холодная и бесчувственная к его мольбам. Нет, она просто его не видела! В том жутком месте, в котором она оказалась, не было света, который мог бы указать ей путь. Звуков там тоже не было. Там не было ничего, кроме темноты. Но если ему удастся ее обнять, поделиться своим теплом и своей жизнью, все изменится. Вместе они найдут дорогу.
Игнат, который в одночасье стал прежним Федором, ступил на утес. Ему оставалось сделать лишь пару шагов к Айви и к краю бездны, когда она обернулась. У нее был одновременно слепой и ищущий взгляд, губы кривились в беспомощной улыбке, а по щекам катились слезы – белый жемчуг на серебряной коже. Она искала его, но не видела.
– Айви…
Ему оставалось лишь протянуть руки. И он протянул. В тот самый момент, когда слепой взгляд вдруг сделался зрячим. Сейчас, в это самое мгновение, на него смотрела голодная бездна. И лицо, до этого родное и знакомое, вдруг изменилось, юная девушка превратилась в уродливую старуху. Она улыбалась Игнату призывно и тянула к нему скрюченные, похожие на птичьи лапы руки. А черная хламида ее шевелилась, как живая, льнула к тощему телу. Она была страшной и голодной, но она оставалась его Айви, другой ее стороной, заблудившейся между мирами. И он, не задумываясь, принял решение, шагнул к ней, уже не стоящей на утесе, а парящей над водой.
– Айви, я пришел к тебе… Я пойду за тобой…
А сердце знало: если сейчас он примет ее призрачную ласку, она, темная часть его любимой жены, заберет его с собой, в межмирье. Он был готов. Что угодно, только бы находиться рядом с ней, пусть даже не человеком, а нежитью. Пусть так…
Она не позволила. На мгновение, всего на долю секунды, бездна отступила. Одного-единственного взгляда хватило, чтобы понять: настоящая Айви все еще здесь и она не желает для него такой участи.
Она исчезла, разлетелась сотней безмолвных ласточек, ушла и не взяла его с собой. А бездна под ногами манила, длинными языками волн облизывала утес, пыталась дотянуться до Игната, но он знал: у бездны ничего не получится, озеру не нужна добровольная жертва, оно питается только болью и страхом.
Он упал на колени, закрыл глаза руками, чтобы ничего больше не видеть, чтобы перед внутренним взором сохранить образ Айви, светлую, чистую ее ипостась. И когда за спиной послышался шорох, он даже не обернулся. Ему было все равно, и сил совсем не осталось.
– …Вот чуял я, что правду людишки говорят, нечисто тут у вас на острове. – Чтобы узнать голос Шрама, ему и не нужно было оглядываться. Как не нужно было оглядываться, чтобы понять, что он вооружен. Нет, не посохом – на сей раз чем-то более надежным, может, ружьем. – Не может каждый в этом паршивом городишке врать про озерное чудище. – Голос его срывался то ли от возбуждения, то ли от страха. – Думаешь, я испугался?
А волны поднимались все выше и выше, некоторые из них уже перекатывались через утес, обжигали кожу холодом.
– Не испугался. Не из пугливых я. Потому-то Сиротка меня при себе и оставил. А еще знаешь почему?
Если взять вот этот камень, а еще лучше нож… если действовать быстро, то слушать Шрама и не придется. Но сил нет и желания тоже нет. Будто бы Игнат уже умер, но от неуклюжего тела душа так и не освободилась.
– Я лютый. Слышишь меня, одноглазый? Я лютый и обид не прощаю. А такого, как ты, мне пристрелить так и вовсе за счастье.
Значит, и вправду ружье.
– Но сначала скажи, с кем ты разговаривал? Что это была за нечисть? Куда подевалась?
Как бы ему хотелось знать, куда подевалась. Знал бы, следом ушел. Если бы хватило сил.
– Что молчишь? Встань и мордой своей ко мне повернись! Хочу на тебя посмотреть. Да и ты на меня посмотри перед смертью. Чтобы помнил, кто тебя на тот свет отправил, чтобы знал, что со мной шутки плохи. Обернись, я сказал! – В затылок уткнулось что-то твердое и холодное, почти такое же холодное, как озерная вода.
На то, чтобы встать на ноги и обернуться, ушли остатки сил. А Шрам отступил, попятился, словно испугался.
– Это ведьма была? – спросил он вдруг. – С ней ты только что миловался? С озерной ведьмой?
– Это была моя жена.
Врать покойнику не хотелось. Есть ли у него силы, нету ли, а Шрама он убьет. Как-нибудь…
– Она пропала, а я ее нашел. – И шаг сделал вперед, прямо к ружейному дулу.
Сразу он не умрет, даже если Шрам успеет выстрелить. Вдвоем с утеса падать веселее, и озеро своего не упустит, не отпустит Шрама обратно на берег, только не в ночь перед полнолунием.
– Стой, – рыкнул Шрам, но голос его дрогнул. – Стой, не то выстрелю.
Выстрелит. В любом случае выстрелит. Этот такой же, как озеро, голодный до чужих жизней. Только Игнат свою жизнь задорого отдаст…
Так бы и было, если бы его не опередили. Нож со свистом рассек воздух, по самую костяную рукоять вошел в висок Шрама, убил мгновенно. Слишком легкая смерть для того, кто хуже зверя.
К ногам Игната упало ружье, а потом мертвое тело. Волна с жадностью слизнула кровь с виска, откатилась, чтобы вернуться снова. А Игнат стоял и разглядывал узоры на знакомой костяной рукояти.
– Эй, кунак! – послышалось из темноты, и на утес ступила невысокая фигура. – Это я, кунак, не бойся.
Не бойся… Он бы, наверное, улыбнулся, если бы помнил, как это делается.
– Прости, что сразу этого пса не убил. Темно, плохо видно. – Тайбек выдернул нож, вытер окровавленный клинок об рукав куртки Шрама. – Боялся тебя ненароком задеть.
Врет. Ничего он не боялся. И не промахнулся бы, даже если бы метал нож с завязанными глазами, но это его дело. Наверное, нужно было сказать спасибо, но кто же благодарит за убийство? Игнат промолчал, подобрал ружье Шрама, оперся на него как на палку. Тайбек, казалось, и не ждал благодарности, со стариковским кряхтением он столкнул мертвое тело в озеро, и волны, получив желаемое, тут же схлынули, отступили.
– Вот так будет лучше. – Тайбек вытер руки о штаны. – Предупреждали же эту шакалью стаю, что в полнолуние на острове опасно. А они не послушались. Так кто же сейчас виноват?
На Игната он посмотрел пристально, но без привычного хитрого прищура, и покачал головой.
– Что-то не нравишься ты мне, кунак, – сказал, забирая ружье и подставляя вместо него свое плечо. – Я вот один раз убыра повстречал, так он живее тебя выглядел. Идем-ка со мной.
Он говорил и тащил Игната с утеса. И тот шел, еле-еле перебирая ногами, даже не спросил у Тайбека, что за убыр такой.
– А теперь сядь, отдышись. И я отдохну. Тяжело мне в моем возрасте вместо ишака-то… Садись и пей! – Он сунул в руки Игната флягу. – Пей, не бойся. Удумал бы отравить, от Шрама бы не спасал.
Напиток во фляге оказался обжигающим. Во всяком случае, так Игнату показалось с первого глотка. Он закашлялся, хотел было выплюнуть, но Тайбек велел:
– Пей, говорю! То, что горло дерет, это хорошо, сейчас полегчает.
И в самом деле полегчало. По телу, немому и выстуженному, растекалось тепло, разгоняло по жилам кровь, покалывало тысячей иголок, возвращало силы. Он выпил все до последней капли, вернул Тайбеку флягу.
– Спасибо.
– На здоровье. – Татарин разглядывал его с интересом, как диковинного зверя, а потом вдруг сказал: – Повезло тебе, кунак. Ах, как тебе повезло! Пса я бы убил, а вот с ней бы вряд ли справился. Хорошо, что она тебя не тронула, хоть и странно.
– Кто?
– Албасты. Я рассказы здешних мальчишек слушал, но не верил, что это она тут… – Тайбек замолчал, поцокал языком.
– Кто такая албасты? – спросил Игнат, уже предчувствуя ответ.
– Демон, – сказал Тайбек просто. – Ты ведь видел ее, разговаривал с ней. И я ее видел. Старуха с белыми волосами. У воды живет. Мужчин молодых любит. Любит и губит. Вот и тебя чуть не погубила, но отпустила. Почему албасты тебя отпустила?
– Она не демон! – Захотелось сжать тонкую шею татарина и давить до тех пор, пока он не перестанет сипеть.
– Я видел, в птицу превратилась. Много птиц… – Тайбек словно бы и не замечал грозящей ему опасности. – Только албасты так умеет. Мужчину поманит, зачарует, а потом задушит, лишит и сил, и самой жизни. Смотри, ты какой стал. Беспомощный, как кутенок. Легкая добыча. А она отпустила. Так почему она тебя отпустила, кунак?
– Потому что она не демон, она женщина…
– В каждой женщине живет демон, только прячется хорошо. – Тайбек усмехнулся. – А ты ее защищаешь, глотку мне готов за нее перегрызть. Готов, меня не обманешь. Значит, она не просто женщина, она твоя женщина.
– Была… Она моя жена. А вы не боитесь такую правду услышать? – Он хмуро посмотрел на Тайбека. – И за меньшую правду люди исчезают.
– Убьешь? – спросил Тайбек и покачал головой. – Ну, если хочешь, так убей. – Нож с костяной рукоятью выскользнул из рукава. – Вот и нож тебе. Я смерти не боюсь, мальчик. Для меня жизнь – мука, а смерть – подарок, но сейчас мне умирать нельзя. Не время еще.
– Почему? – Нож удобно лег в ладонь, словно для него и был сделан.
– Ты ведь на острове не ради денег. В тебе огонь горит. Черный огонь. – Тайбек запрокинул круглое лицо к ночному небу. – Я чувствую.
– В вас тоже огонь.
– Душу выжег. – Он кивнул. – Уголька не оставил. А у тебя, мальчик, еще есть душа, и ее беречь надобно. Ты мне помог, я тебе помог, а теперь давай просто не будем друг другу мешать. Не бойся, я твоих друзей не трону. Не за ними я пришел.
– У меня нет друзей.
– Есть. Август, – Тайбек принялся загибать пальцы, – жена его и охотник-мариец.
Не было смысла спрашивать, откуда Тайбек так много знает. Сразу следовало понять, что он не тот, за кого себя выдает. Как и сам Федор.
– Враг у нас общий? – спросил Игнат и протянул нож рукоятью вперед.
– Не за твоим врагом я пришел. – Тайбек нож забрал. – Не бойся, мальчик, мне чужого врага не надо, но и своего я никому не отдам. – В голосе его послышалась угроза. – А ты будь острожен с ней… со своей женщиной-демоном. Если один раз она тебя отпустила, это не значит, что и второй раз отпустит.
– Она заблудилась, – сказал Игнат неожиданно для самого себя. – Между мирами заблудилась.
– В этот мир тебе ее уже не вернуть.
– Я знаю.
– И человеческое, то, что ты любил, в ней недолго сохранится. Поверь, я знаю, о чем говорю, я встретил одну такую. Твоя еще чистая, не отведала чужой жизни. Ты понимаешь, о чем я?
Игнат кивнул.
– Давно она такая?
– Пять лет.
– Сильная девочка. Очень сильная. Но жажда ее все равно одолеет, и вот тогда демон вырвется наружу и никто уже ей не сможет помочь. Даже ты.
– И что мне делать?
– Знал бы ты, сколько раз я задавал себе этот вопрос. Может быть, придет время, и ты поймешь, что делать, а может, и не поймешь никогда. Если убить ее попытаешься…
– Я не стану!
– Не станешь, – повторил Тайбек терпеливо, – даже если поймешь, что так будет лучше для нее, а не только для тебя. Она уже сейчас сильная, а потом еще сильнее станет. С каждой отнятой жизнью. И человеческого в ней будет все меньше и меньше. Однажды она сама тебя убьет.
– А если я найду выход? Если смогу ее вывести из этой… из темноты вывести?
– Если фонарь такой найдешь, чтобы эту тьму разогнать. – Тайбек пожал плечами. – Но я и представить не могу, что это должен быть за фонарь.
Они еще немного помолчали, а потом Тайбек вдруг спросил:
– Ты тоже чувствуешь, как он просыпается?
– Кто?
– Остров. Тук-тук, тук-тук, будто сердце бьется, а вот тут, – он постучал себя пальцем по виску, – словно веретено проворачивается.
Только сейчас на указательном пальце Тайбека Игнат увидел кольцо и металл, из которого оно было сделано, признал. Татарин не боялся оставаться на острове, потому что у него был оберег из Полозовой крови.
– Откуда оно у вас? – спросил Игнат, указывая на кольцо.
– Подарок. – Тайбек пожал плечами и жестом этим напомнил Кайсы. – Вижу, полезный подарок. Особенно в мои преклонные годы.
– Вы бывали раньше на Стражевом Камне?
– Нет. До недавнего времени я даже не знал о его существовании. – Он немного помолчал, а потом добавил: – Идти надо. Еще, чего доброго, архитектор проснется, тебя не увидит, испугается. Да и рассвет уже близко. Идти сможешь?
– Смогу.
– Вот и хорошо, а то тяжел ты больно, чтобы я тебя на своем горбу таскал. И последний совет. – Он спрятал нож в рукав. – Не оставайтесь завтра ночью на острове. Ты-то сдюжишь, а вот архитектор может полнолуние и не пережить. А дела свои, какие бы они там у вас ни были, можете и в обычную ночь доделать. Псы теперь по ночам на острове оставаться побоятся. Главное, чтобы дружка их не нашли, а то рана от ножа мало со здешними легендами вяжется.
– Не найдут, – сказал Игнат уверенно. Он уже знал, что когда следующий раз спустится во сне на озерное дно, одним покойником там будет больше.
– Вот и хорошо. – Ответ, кажется, Тайбека полностью удовлетворил.
Виктор проснулся от удара. Неведомая сила швырнула его на пол вагона, а потом мир кувыркнулся, и Виктор кувыркнулся вместе с ним, пребольно приложившись головой к чему-то твердому. Наверное, какое-то время он был без сознания, а когда пришел в себя, оказалось, что вагон лежит на боку, измятый и искореженный. Отовсюду доносились крики и плач, тянуло гарью, а окно купе щерилось осколками разбитого стекла. Их поезд, новый и с виду такой надежный, сошел с рельсов, и все его пассажиры погрузились в пучину паники и хаоса. Но, к стыду своему, Виктор не думал обо всех, он думал об Анастасии Шумилиной. Трофим сказал, что они едут в соседнем вагоне. Спереди или сзади?
Выбираться из вагона было проще через окно. Каблуком ботинка Виктор выбил остатки стекла, но все равно в спешке порезался, потому что рукав рубашки пропитался кровью.
Снаружи была ночь, черная с рыжими сполохами. Горел передний вагон. Наверное, от удара разбились лампы, и пламя вырвалось наружу. Этот горящий вагон был страшен, скручен, почти сплющен. То, что Виктор собирался сделать, было сродни самоубийству, но он все равно решился. Спросил бы у него кто-нибудь в тот момент, что он чувствовал, он бы сказал – ничего. Ничего не чувствовал и ни о чем не думал. Он просто бежал вдоль вагона против испуганного людского потока в надежде найти разбитое окно.
Нашел. Внутри было дымно и жарко. А еще тихо. Все, кто могли, уже выбрались наружу. Анастасия, верно, тоже, но он должен был убедиться. Потому что еще минута-другая – и вагон окончательно превратится в топку.
Борясь с кашлем, Виктор закричал:
– Анастасия Алексеевна! Трофим!
Кажется, целую вечность он вслушивался в тишину и уже собирался уходить, когда услышал сиплое:
– Сюда!
Был ли это голос Трофима, он не знал, но уже шел на зов, почти на ощупь.
– Скорее!
Трофим. Точно Трофим! А Анастасии не слышно.
Ориентироваться в задымленном, почти в лепешку сплющенном вагоне было тяжело, путеводной нитью был только голос.
– Трофим, не молчи! Говори что-нибудь!
И Трофим запел. По вагону разнесся его сиплый, но все еще мощный бас…
– Вот так, Трофим! Пой!
Он шел, а временами и полз, ориентируясь только на эту «песню дивную».
Дополз и, видно, вовремя. Трофим, подобно Титану, держал на своих могучих плечах то ли кусок вагонной крыши, то ли кусок вагонной перегородки. Но то, что он держал, несомненно, было очень тяжелым, почти неподъемным, если судить по вздувшимся на Трофимовой шее венам.
– Она там, – прохрипел он. – Без сознания. Забери, унеси ее отсюда… Сам я не могу… Если отпущу, раздавит… Да быстрее ты, сучий потрох!
Виктор не обиделся на сучий потрох, он уже лез под готовое обрушиться перекрытие.
Анастасия лежала на полу. Или на потолке, в этом аду было не понять.
– Живая? – спросил Трофим, и по его дрогнувшему голосу стало ясно, что он не знал, живая она или мертвая, просто держал перекрытие. И держал бы до самого конца, если бы никто не пришел…
Виктор прижался ухом к Настиной груди – тут уже не до церемоний – и услышал мерное «тук-тук».
– Живая! – заорал во все горло и услышал, как тяжело, со свистом выдохнул Трофим.
Анастасию из-под завала он вытаскивал, может, и не слишком деликатно, но зато максимально быстро, потому что понимал, что счет уже пошел на минуты, слышал рев подбирающегося пламени, шкурой чувствовал его жар. А дышать уже почти не мог.
– Уноси ее отсюдова!
– Бросай!
– Унесешь, я сразу брошу!
И Виктор понес, и донес до ближайшего разбитого окна, а наружу, на свежий воздух, почти вытолкнул. Там были люди, смельчаки, не испугавшиеся пожара. Анастасию подхватили, понесли. Хорошо, дело сделано. Он бы тоже мог выбраться, свежий ночной воздух пах упоительно, но в вагоне оставался Трофим, и Виктор вернулся, заорал во все горло:
– Трофим!
– Тута я. Чего горланишь? – послышалось совсем рядом, и из дымовой завесы показалась массивная фигура. – Вылазь давай, пока не поздно.
Вот он и нашелся, живой и невредимый, привычно злой. Вот и слава богу!
С вагона Виктор спрыгнул прямо в высокую, по пояс, траву, полной грудью вдохнул воздух, огляделся в поисках Анастасии. Вокруг царил хаос, кричали женщины, плакали дети. Из уцелевших вагонов прямо на головы пассажирам летели чемоданы. Кто-то спасал людей, а кто-то – багаж.
– Где она? – Рядом тяжело, так, что вздрогнула земля, приземлился Трофим.
– Где-то там! – Виктор махнул рукой в сторону стихийно образовавшегося посреди степи становища. – Ты иди, а я сейчас…
– Деньги и документы тут. – Трофим похлопал себя по топорщащейся на животе рубахе, – а одежа ее сгорела. Как она без одежи? – Сейчас, когда самое страшное было позади, он выглядел растерянным.
– Купим, – сказал Виктор твердо и подумал про собственные документы. – Ты иди к ней, иди…
В свой вагон он влез так же, как до этого вылез – через окно. В темноте купе нашарил саквояж, вздохнул с облегчением. Без денег и документов на новом месте было бы совсем тяжко. А так ничего.
Он уже собрался уходить, когда услышал слабый детский плач.
– Эй, есть здесь кто-нибудь? – закричал что было сил.
Никто не ответил, но к детскому плачу, кажется, добавился собачий лай. И Виктор пошел на этот звук, как раньше шел на песню Трофима. А в вагон уже пробирались языки пламени, подписывая смертный приговор всем нерасторопным и беспомощным. Пробираться в купе Виктору пришлось через завалы из чужого багажа. И тут же под ноги к нему с тихим визгом бросился щенок. Одного страдальца нашел.
Младенец обнаружился под лавкой, был он на вид живым и невредимым, но много ли Виктор знал о младенцах? Тут же, на полу, лежала молодая женщина. Одета она была просто, но аккуратно. Мать ребенка? Женщина оказалась жива, но была без сознания. А вот пожилой даме, вцепившейся скрюченными артритом пальцами в ручку ридикюля, помочь уже никто не смог бы. В затылке дамы, прямо под кружевным ночным чепцом зияла страшная рана. А звук приближающегося огня становился все сильнее. Действовать нужно было быстро. Виктор сунул поскуливающего щенка в раскрытый саквояж, подхватил на руки младенца, перебрался в свое купе, высунулся в окно и закричал:
– Эй, кто-нибудь! Помогите!
Подбежали двое, мужчина и немолодая уже женщина. Виктору показалось, что мать и сын. Мужчина вскарабкался на вагон, принял ребенка и саквояж с притихшим щенком.
– Там еще женщина! – Виктор бросился обратно в стремительно наполняющийся дымом вагон, подхватил несчастную на руки, потащил.
Его уже ждали. Вдвоем с мужчиной они управились быстро. И только оказавшись на земле в безопасности, Виктор увидел, как полыхает вагон, в котором ехали Трофим и Анастасия, и еще два вагона перед ним. Рвущееся к ночному небу пламя освещало степь и сбившихся в кучу напуганных, несчастных людей.
Трофим ждал его в стороне от толпы. Анастасия в наброшенной на плечи невесть откуда взявшейся шинели сидела тут же. Сидела, а не лежала без сознания.
– Очухалась, – сказал Трофим мрачно, но мрачность эта не могла скрыть его радости. – А ты, я смотрю, с приплодом! И когда успел?
– Анастасия Алексеевна, – Виктор присел рядом с девушкой, – как вы себя чувствуете?
– Со мной все хорошо, Виктор Андреевич, спасибо. – Ее бледное лицо было перепачкано сажей, но выглядела она куда лучше, чем раньше.
– У меня тут ребенок. – Он бережно вложил уснувшего младенца ей в руки. – Нашел в вагоне. Вы присмотрите за ним, пока мы с Трофимом сходим за его мамой?
– Присмотрю. – Она больше не обижалась на это так не подходящее ее нынешнему состоянию слово, прижала ребенка к себе, укрыла полой шинели. Вид у нее был сосредоточенный и решительный, и Виктор вздохнул с облегчением.
– Тогда и за ним. – Щенка он сунул под вторую полу. – Он тоже еще маленький.
– Кто это? – спросила Анастасия, глядя прямо перед собой, обеими руками сжимая младенца.
– Это щенок. Немецкий дог, кажется, но я не уверен, не силен в породах. Так мы пойдем? Мы быстро.
– Идите. – Она кивнула и улыбнулась, когда щенок сунул голову ей под руку. – Мы тут втроем справимся.
– Вы только это… – Трофим погрозил пальцем, будто она могла его видеть, – не уходите никуда, а то в этом бардаке потеряться – раз плюнуть.
– Мы вас дождемся, – пообещала Анастасия твердо. – Идите же!
Далеко они не ушли, не сделали и десяти шагов, как навстречу с громким воплем бросилась та самая, спасенная Виктором женщина. Судя по всему, с ней все было в порядке.
– Барин, родненький… – Она вцепилась в Викторов рукав. – Венечка… Мне сказали, Венечка, мальчик мой, где-то тут. Что вынес нас с ним из огня какой-то господин, а потом Венечку моего унес… А как же я без него?! Без кровиночки…
Она причитала, повиснув на Викторе, и он не мог вставить даже слова.
– Да замолкни ты, дурная баба! – рявкнул вдруг Трофим, и женщина, испуганно икнув, замолчала, но Викторову руку не отпустила, держала мертвой хваткой.
– Жив твой Венечка, – сказал Трофим уже чуть мягче. – Спит.
– Господи… – Она вздохнула и начала медленно оседать на землю.
– Эй, ты чего?! Ишь, что удумала! – Трофим подхватил ее под мышки, легонько встряхнул. – Нечего мне тут без дела в обмороки падать…
– Живой? Живой мой мальчик? – Она смотрела на Трофима снизу вверх, и во взгляде ее была мольба.
– Тебе же сказано, что жив. – А Трофим вдруг смутился, Виктору даже показалось, что и покраснел под бородой. – Ну, пойдем уже. Чего стоишь? – И ручищи свои разжал, отпуская.
Она пошла за ним покорно, как привязанная, больше не плакала и не причитала, только всхлипывала едва слышно.
Анастасия сидела там же, где они ее оставили, баюкала спящего младенца, напевала ему что-то тихо.
– Венечка, – пошептала женщина и бросилась вперед. – Сыночек.
Младенца из рук Анастасии она не забрала, а почти вырвала, прижала к пышной груди и замерла, словно не веря своему счастью.
– Мы вернулись, Анастасия Алексеевна. – Виктор сел рядом, поправил сползшую шинель. – Видите, все хорошо.
– Вижу. – Она улыбнулась, нашарила его руку, сжала. – Спасибо вам, Виктор Андреевич. Трофим мне все рассказал. Вы меня снова спасли.
Можно было сказать что-нибудь красивое и благородное, но он просто поцеловал ее чуть пахнущую собачьей шерстью ладонь. И она не отдернула руку, только тонкие пальцы едва заметно дрогнули.
А Трофим тем временем подошел к женщине с младенцем, сказал не слишком ласково:
– Ну, успокоилась?
Она закивала головой, на Трофима не смотрела, не сводила взгляда с ребенка.
– Тогда давай рассказывай все по порядку. Как звать? Чья будешь? Куда едешь с дитем? Да говори, не бойся. Никто тебя тут не обидит.
– Ксения я. Ксения Стрижова. – Она говорила быстрой скороговоркой, ни на миг не переставая баюкать ребенка. – Работаю горничной у графини Потоцкой, у Марьи Кузьминичны. – Ксения вдруг замолчала, посмотрела в сторону пылающих вагонов.
– Она уже была мертва, когда я вас нашел, – сказал Виктор. – Ей ничем нельзя было помочь.
– Земля ей пухом, – Ксения торопливо перекрестилась. – Хорошая она была, хоть и с причудами. Псинку вон на старости лет завела, говорила – для компании. Она же совсем одинокая была, из всей родни только внучатый племянник в Перми. Вот мы к нему и ехали… – Ксения снова всхлипнула, сказала тихо: – А теперь я не знаю, куда нам с Венечкой ехать, если Марии Кузьминичны больше нет… Осиротели мы…
Виктор боялся новой истерики, но обошлось. Наверное, Ксения еще не осознала полностью масштабов случившейся беды. А вот сам он вдруг увидел в произошедшем и светлую сторону, многозначительно посмотрел на Трофима, и тот понимающе кивнул.
– А скажи-ка мне, хорошая из тебя работница? – спросил Виктор неожиданно ласково.
– Марья Кузьминична, царствие ей небесное, не жаловалась. – Ксения глянула на него искоса. – Да и стала бы она меня при себе с дитем держать, если бы я с работой своей не справлялась? Я все могу: и сготовить, и прибраться, и с иголкой управляюсь, и с гребнем. – Женщина перевела взгляд на молчащую Анастасию, и в глазах ее зажегся огонек надежды: – Барыня, а вам, никак, горничная нужна? – заговорила снова скороговоркой. – Так вы меня возьмите. Обещаю, не пожалеете. А Венечка у меня приученный к порядку, тихий и спокойный, он вам не помешает. Христом Богом клянусь! – И она опять перекрестилась, а младенец Венечка что-то тихо агукнул во сне.
– Ну, Анастасия Алексеевна, – спросил Виктор, – что скажете? Мне кажется, она определенно не Глашка, а горничная вам нужна, особенно сейчас, когда мы попали в это затруднительное положение.
– Со мной будет тяжело. – Она повернула лицо к затаившей дыхание Ксении. – Я слепа.
– Ой, божечки! Да для меня это совсем даже не затруднение! Марья Кузьминична, царствие ей небесное, под старость тоже почти ничего не видела, и ничего – как-то управлялись. А я знаете что, я грамоте обучена. Я вам книжки могу читать или, как Марье Кузьминичне, газеты. Вы только возьмите меня, нас с Венечкой возьмите! Я вам за заботу верой и правдой стану служить, вернее самой верной собаки. – Она схватила руку Анастасии, попыталась поцеловать.
– Да что вы! – Девушка в смущении выдернула руку. – Не надо так. Я беру вас.
– Вот и порешили! – Трофим выглядел хоть и хмурым, но довольным. – А теперь мне подумать надобно, как нам всем дальше быть. Мы же теперь вроде как погорельцы.
– Вместе решим, – сказал Виктор и посмотрел на Трофима твердо, чтобы тот даже не подумал отказываться от его помощи. – Женщины, младенец, собака… – добавил многозначительно.
– Зачем нам собака? – Трофим удивленно приподнял брови. – Тут кинем. Обуза только… Ладно бы что-то серьезное, а то недоразумение какое-то.
При этих словах Ксения сжалась, посмотрела на Виктора жалобно.
– Он хороший, – сказала шепотом. – Умный щеночек. И дорогой. Его Марья Кузьминична из-за границы, из Гамбурга выписала, родители у него какие-то чемпионы.
– Никого мы бросать не станем, – объявила Анастасия твердо и погладила заграничного щенка по голове. – Как его зовут? – обернулась к Ксении.
– Теодор. Это ежели торжественно, а по-домашнему – Тео.
Услышав собственное имя, щенок вскинулся, замотал хвостом.
– Вот видите, барыня, какой умненький.
– Вижу. – Анастасия улыбнулась.
– В деревню пойду, – сказал Трофим, которому от разговоров о всяких глупостях хотелось перейти к вещам сугубо практическим. – Здесь деревня есть поблизости. Я видел, когда курить выходил. Недалеко, пару верст всего.
– Зачем тебе в деревню, Трофим? – всполошилась Анастасия.
– Телегу найду. На телеге-то в город сподручнее будет добираться. У нас же теперь дите и Теодор. – Он сплюнул себе под ноги, а Ксения съежилась.
– До какого города? – спросила Анастасия и успокаивающе сжала руку Ксении.
– Да хоть до какого. – Трофим пожал плечами. – Вам после всего этого отдохнуть надо. Одежи опять же у вас нету. Вот до города доберемся, а там решим, как быть. Ну что, Виктор Андреевич, – впервые он обратился к Виктору по имени-отчеству, – присмотришь тут, пока я в деревню схожу?
В этот момент он понял, что добился не только Трофимова признания, но и уважения, коль уж он доверил ему заботу о своей хозяйке.
– Присмотрю, иди.
– Трофим, а если ты лошадь не найдешь? – спросила Анастасия.
– Я найду, не тревожьтесь, – заверил Трофим и исчез в темноте.
Он вернулся на рассвете. К тому времени охваченные пламенем вагоны уже выгорели дотла и огонь перекинулся на соседние. Тушить пожар было нечем, поблизости не нашлось ни реки, ни ручья, и к светлеющему небу поднимались черные столбы дыма, на которые обессиленные и измученные люди взирали почти равнодушно. К составу больше никто не подходил, не нашлось такого смельчака, да и затея эта являлась бессмысленной. Всех, кого можно было спасти, спасли, а о пропавшем багаже если и горевали, то молча. Трофим пришел не один. К железной дороге двигалась целая процессия из телег.
– Вот, привел. – Трофим переглянулся с невысоким, бойкого вида мужичком, правившим крупным вороным, спрыгнул на землю, велел: – Садитесь! Я с Митричем, – он кивнул на мужичка, – договорился. Он нам баньку истопит, покормит перед дорогой. Передохнем маленько и дальше в путь.
Митрич кивал в ответ на каждое его слово, и по хитрому прищуру было видно, свою выгоду он от постояльцев непременно поимеет, если уже не поимел. Да и разве можно его в этом винить?
Телегу уступили женщинам и детям. Кроме Анастасии и Ксении, в ней поместились еще пять человек. Мужчины шли пешком. Немецкий дог Теодор тоже предпочел пешую прогулку и теперь вертелся у ног Виктора, преданно заглядывая в глаза, махал хвостом. А солнце поднималось все выше и выше, обещая погожий денек.
Тайбек ушел, не дожидаясь, когда Август проснется, исчез в наползающем с озера тумане, словно его и не было. Август во сне вздрагивал, бормотал что-то жалобное, неразборчивое. Будить его было жалко, но пришлось. Им еще предстояло поговорить о том, что случилось на утесе. Пусть не обо всем, но о том, что Шрам мертв, Август должен знать. Вот только о том, кто его убил, Игнат рассказывать не стал. Не его это была тайна. И про встречу с Айви промолчал. Не мог он об этом говорить. Даже с Августом. Очень уж больно…
– И ты не видел, кто тот нож метнул? – Озябший со сна Август приседал и размахивал руками, чтобы согреться.
– Не видел.
– А если бы нож в тебя попал?
– В кого целились, в того нож и попал.
– Значит, кто-то из своих на тот свет отправил, из тех, кто ночевал на острове. Но зачем им было тебя спасать? Эти бы тебя вслед за Шрамом отправили. Странно…
В этом деле все странно. И страшно. Албасты, женщина-демон… Его любимая жена… И не верить Тайбеку Игнат не мог, потому что чувствовал, не врет старый лис. Может, в чем другом и врет, но не в этом. И знает он об острове больше, чем рассказывал, хоть и говорит, что не бывал на Стражевом Камне раньше. Расспросить бы. Если придется – выбить правду силой. Но не выйдет. Тайбек не тот человек, от которого можно добиться правды силой. Если не хочет, то и не расскажет.
– Или, может, еще кто-то по острову бродит? – Август поскреб редкую щетину.
– Может, и бродит.
– А со мной вот тоже странное приключилось, – сказал Август задумчиво и добавил: – Во сне. Приснилась мне пещера, да не та, что мы уже видели, а другая – с подземным озером. Знаешь, круглое такое озеро, и вода в нем ледяная. Или это я просто замерз во сне, вот мне и показалась, что ледяная? Одно знаю, эту пещеру с озером нужно найти.
– На карте показать сможете, мастер Берг?
– Смогу, наверное. – Август достал из-за пазухи карту, с которой в последнее время не расставался, разложил на камне и, почти не раздумывая, ткнул пальцем: – Вот она! И озеро есть, видишь?
– Вижу. – Мало того, Игнат даже знал, где эту пещеру искать. Это была их с Айви пещера, та самая, в которой они встречались в Нижнем мире.
– Как думаешь, есть она на самом деле?
– Есть, мастер Берг. А теперь вы скажите, зачем она нам?
– Не знаю. – Август выглядел растерянным. – Знаю только, что это как-то связано с маяком.
– На этом острове все с чем-то связано.
Игнат запрокинул лицо к утреннему небу – хмурому, грозящему разразиться ледяным дождем. День накануне полнолуния так же опасен, как и ночь. Вот и вода в озере беспокоится, закручивается водоворотами, а подземная дрожь усиливается. Прав Тайбек, не стоит Августу оставаться на острове будущей ночью, но вот день нужно как-то продержаться.
– Пойдемте в лодку, мастер Берг. Пора.
В лодке Август сидел, обеими руками вцепившись в борта и зажмурившись. Лодку качало, а качку он не переносил. Ничего, им бы только остров обогнуть, не расшибиться о прибрежные камни.
Кое-как доплыли, вытащили лодку на берег, и Август тут же бросился в кусты. Вернулся минут через десять, бледный до зелени, но вполне живой.
– Мерзость какая, – сказал раздраженно и отхлебнул из фляги.
Игнат знал, во фляге – травяной чай, заваренный Евдокией. Как знал он и то, что Август не отказался бы сейчас, чтобы вместо чая там оказался коньяк.
Когда подходили к замку, начал накрапывать мелкий дождь, и Берг совсем сник. Из сторожки навстречу им вышел один из надсмотрщиков, рыжий, косматый. Свои называли его Гришкой. Судя по его изрядно помятой роже, ночью он, вместо того чтобы стеречь хозяйское добро, беспробудно пил.
– Шрама видели? – спросил он, не здороваясь и зевая во всю пасть.
– Не сподобились, – проворчал Август и сунул руки глубоко в карманы пиджака.
– Ушел куда-то. – Гришка повертел рыжей башкой. – Ночью в сторожке был, а потом ушел. И до сих пор не вернулся.
– Так ведь предупреждали вас, – сказал Август мстительно, – на острове опасно такими ночами. Небось Страж вашего Шрама позвал.
– Куда позвал? – Гришка перестал зевать, подозрительно сощурился.
– К себе, в озеро. У нас тут что ни полнолуние, то смерть. Вот и у вас теперь тоже.
– Вернется. – Гришка сдернул с плеча ружье, хорошо, хоть целиться в них с Августом не стал. – И нечего мне тут байки рассказывать!
– Ну, вернется так вернется. – Архитектор пожал плечами. – Это не моя забота, у меня своих дел полно. Мы же теперь по-новому работаем, быстро! – сказал зло и пошагал к дому.
– Если Шрам не вернется, я с тебя шкуру спущу! – послышалось им вслед.
– А потом Сиротка спустит шкуру с тебя, – бросил Август, не оборачиваясь, и Игнат снова подивился его смелости.
К положенному сроку на острове собрались все, кроме Шрама, и под недобрый шепоток напуганных рабочих надсмотрщики хмурились и предпочитали не расставаться с ружьями. А остров дрожал, и дрожь эту чувствовали теперь все. Чувствовали и боялись куда сильнее, чем людей Сиротки, поэтому уже в обед строители засобирались обратно, и им никто не стал мешать. Сироткины псы и сами погрузились в лодку. Лица у них были мрачные, и ружья они положили себе на колени, чтобы, случись что, сподручнее было за них хвататься. Вот только не помогло оружие…
Дождь усилился. Лил он теперь сплошной стеной, такой непроглядной, что плывущей в двух саженях соседней лодки уже не разглядеть. А волнение на озере усиливалось с каждой минутой. Это было необычное волнение. На ровной озерной глади нет-нет да и появлялась единственная высокая волна, похожая на щупальце. Игнату вспомнились гравюры из отцовской книги. На них был нарисован морской монстр Кракен. И вот сейчас, лавируя между волнами-щупальцами, он невольно думал, что художник ошибся: настоящий Кракен живет не в морских пучинах, он притаился на дне Стражевого озера и вот прямо сейчас медленно всплывает на поверхность. Август сидел, вцепившись в борта лодки, с окаменевшим от ужаса лицом, напрочь забыв о морской болезни. Губы его шевелились – наверное, он шептал молитву. Игнат же просто налегал на весла да высматривал за пеленой дождя очередное водяное щупальце.
– Не бойтесь, – прокричал он, стараясь перекричать ветер. – С нами ничего не случится.
Но Август не ответил, лишь еще сильнее втянул голову в плечи.
Они были уже на половине пути, когда услышали выстрелы и отчаянные крики.
– Пригнитесь! – велел Игнат, и Август кулем рухнул на дно лодки.
Выстрелы стихли так же внезапно, как и начались, и в наступившей тишине мужской крик сделался невыносимо пронзительным, но вскоре стих и он. И волнение тоже стихло, улегся ветер, поредела дождевая завеса, позволяя видеть и слышать происходящее вокруг.
На первый беглый взгляд все лодки были на месте, ни одну не разбило о камни, не засосало в воронку водоворота. Это на первый взгляд, пока Игнат не увидел лодку, на которой плыли надсмотрщики. Теперь в ней вместо двоих человек сидел только один. И этого одного они узнали не сразу. Некогда огненно-рыжая шевелюра его побелела, а в восковой неподвижности тела было что-то пугающее.
– Греби к берегу, – попросил Август, вытирая мокрое лицо мокрыми же руками. – Не надо нам туда…
Но Игнат подгреб к лодке. Сейчас, когда буря неожиданно улеглась, сделать это было легко.
Гришка сидел, вцепившись в борта лодки содранными в кровь ногтями. Бесполезное ружье лежало в луже на дне.
– Эй! – Игнат подплыл вплотную, толкнул его в плечо и испугался, что сейчас тот свалится в озеро.
Не свалился, посмотрел пустым взглядом, скривил губы в беспомощной улыбке. Из уголка его рта стекала струйка слюны.
– Она забрала Косого, – сказал треснувшим, едва слышным голосом.
– Кто? – В груди вдруг сделалось так больно, что потемнело в глазах. Тайбек сказал, если Айви не устоит, заберет человеческую жизнь, обратной дороги ей уже не будет. Не устояла?..
– Змея, – сказал Гришка, продолжая улыбаться. – Огромная… прозрачная, как вода.
От сердца отлегло. Не Айви, а Желтоглазый поигрался волной, превратившись в гигантского змея. Ему такое по силам, особенно сейчас, когда серебряное сердце ожило и бьется все сильнее и сильнее.
– Мы стреляли. – Гришка перестал улыбаться и начал икать. – А ей хоть бы что. Я видел, – голос его упал до шепота, – как дыра в ее шкуре заросла. А чешуя такая красивая, точно из серебра. Вот бы шкуру с нее снять! – Он хихикнул и снова икнул. – Она над лодкой поднялась, высокая, что твой чертов маяк. – Заскорузлым пальцем он ткнул в Августа. – И оттуда, с высоты, набросилась. Хап… и нет Косого. Я не понял, не увидел ничего. Куда она делась? Куда Косого утащила?
– На дно, – сказал Берг и болезненно поморщился. – Ты давай слюни подбери, а то сидишь как мальчишка. И Сиротке все расскажи, вот как нам сейчас рассказал.
– Расскажу. – Гришка кивнул, но не утерся, добавил задумчиво: – А чешуя красивая! Ободрать такую, продать, и до конца жизни можно ничего не делать.
– Смотри, как бы он с тебя шкуру не содрал. С живого, – проворчал Август и велел Игнату: – Поплыли уже к берегу, а то продрог я до костей.
Обедали в доме Евдокии, не отпустил Август.
– Оставайся, поешь по-человечески, баньку истопим. Да и поговорить нам нужно. Может, и Кайсы придет.
Кайсы жил своей собственной вольной жизнью, то исчезал на несколько дней, то возвращался, но появлялся, как правило, всегда вовремя. Вот и сейчас пришел как раз к столу, молча сдернул свою любимую волчью шапку, кивнул всем присутствующим и сунул в руки Евдокии холщовую, кое-где пропитанную кровью торбу. Охотничий трофей, не иначе.
– Руки мой, – велела Евдокия, забирая торбу.
Игнат давно заметил, что отношения с Кайсы у нее странные, и даже подозревал, что знает причину, но не вмешивался.
Разговор о случившемся на озере зашел только за столом, после третьей стопки самогона. Евдокия налила даже Августу. Она удивительным образом понимала, когда ему можно позволить выпивку, а когда нельзя. Сейчас женщине хватило одного взгляда, чтобы вместе с квашеной капустой вытащить из подпола бутыль самогона. Август поглядел на жену с благодарностью, разлил самогон по стопкам, после недолгих колебаний даже Евдокии плеснул. Наверное, никак не мог привыкнуть, что у его любимой жены больше нет проблем с сердцем. Она и сама все никак не могла привыкнуть, нет-нет да и прижимала ладонь к груди.
– …А он лютует! – После выпитых стопок Август говорил громко, размахивал руками. – Дуня, ты бы видела того Сироткиного пса! Он поседел весь, Дуня! Про змею из воды и серебра все рассказывал, а сам улыбался, как блаженный.
– Он не лютует, – покачал головой Кайсы. – Он всегда таким был, только раньше его Игната Петровича жена сдерживала, потом Айви, а сейчас никто не сдерживает, не успокаивает. Вот он и рвется из Нижнего мира.
– Мы сердце видели, – сказал Август и поежился. – Сердце в человеческий рост, из серебра. Оно бьется, Дуня. Тук-тук… – Он постучал пальцем по столу. – И от этого «тук-тук» весь остров дрожит. И мой замок тоже…
– Остров в полнолуние и раньше подрагивал, – заметил Кайсы. – И по озеру шли круги.
– Сейчас все хуже. Намного хуже. – Август покачал головой и тут же спросил: – Чье это сердце? Как думаете?
– А что тут думать? – Кайсы пожал плечами.
–
–
– Да, только недолго. – Август поднял вверх указательный палец. – Помню я, как бронзовый дракон из Часовой башни ожил. До сих пор страшно вспоминать, но я и другое помню – надолго он неживое живым делать не может.
Тут Игнат был полностью согласен, сам думал об этом не единожды. А еще о том, что силы Желтоглазого возрастают в полнолуние.
– Пещеру ту нам нужно найти, – задумчиво проговорил Август, разливая самогон по стопкам.
– Не надо искать. – Игнат покачал головой. – Я знаю, где вход. Это в камнях, недалеко от Змеиной Головы. Мне его Айви показала. Мы с ней там во снах встречались. Завтра пойдем.
– Значит, этой ночью мы на остров не поплывем? – В голосе Августа слышалось нескрываемое облегчение.
– Вы не выдержите, мастер Берг, – заметил Игнат. – Да и мне сегодня будет очень тяжело. Повременим.
– Ты ее видел, – неожиданно сказал Кайсы и поглядел на Игната искоса. – Ты мою девочку видел.
Ахнула Евдокия, а Август замер, так и до рта не донеся полную стопку.
– Откуда вы знаете? – спросил Игнат.
– Ты изменился. Словно постарел на пару лет. Это значит, ты ее повстречал. Но если ты до сих пор живой, значит, она тебя с собой не забрала. Значит, еще держится.
– Это правда? – спросила Евдокия и как-то по-особенному глянула на Кайсы.
– Правда, тетушка. – Игнат тоже обернулся к Кайсы, спросил: – Кто такая албасты?
– Албасты? – Кайсы, кажется, даже не удивился, будто ждал такого вопроса. – Всякое рассказывают. И каждый по-разному.
– Это демон?
– Демон. – Отец Айви достал нож, принялся его править. – Из утопленниц, из неупокоенных душ, говорят, рождается албасты.
– Уродливая старуха с белыми волосами?
– Я ее не видел. – Нож дрогнул, прочертил на ладони Кайсы кровавую полосу.
– А я ее видел, – сказал Игнат. – Моя Айви – албасты?..
– Если еще не стала, то станет. Скоро…
Кровь скатывалась по загорелому запястью, марала белоснежную скатерть, но Евдокия молчала, ни слова не сказала.
– И тебе с ней встречаться опасно. Она тебя выпьет. Заберет сначала силу, а потом и жизнь.
– Не забрала.
– Тебе просто повезло.
Тайбек тоже так сказал, не поверил, что у той, кем стала Айви, может быть воля.
– Айви не такая! – Евдокия резко встала, отошла к окну, там и осталась стоять, к ним спиной.
– Это тебе так хочется верить.
– Пять лет прошло! Пять лет, Кайсы!
– Вот только он, – Кайсы указал подбородком на Игната, – вернулся, и она его нашла. И я даже подумать боюсь, что теперь будет. – Он вытер окровавленную руку о штанину, спрятал нож.
Этот диалог был странен, но Игнат никак не мог взять в толк, что именно здесь не так. Почему Евдокия страшится посмотреть ему в глаза, а Кайсы потерял самоконтроль…
Насте повезло с Ксенией. Она поняла это в тот самый момент, когда молодая женщина попросилась к ней на службу. И пусть бы она была даже вдвое менее проворной, чем Глашка, Анастасия все равно считала бы, что ей повезло. Но Ксения оказалась и проворной, и разумной. Она не называла Настю несчастной бедняжечкой и все время переживала, не побеспокоит ли ее маленький Венечка, поэтому не позволяла сыну плакать, успокаивала, убаюкивала. Настю ее присутствие тоже успокаивало. Даже оказавшись в незнакомом, случайном доме, она не металась беспомощно в темноте. Ксения подвела ее к столу, показала, где кровать и стул, принесла приготовленную женой Митрича еду, но кормить с ложечки, как Глашка, не пыталась. Она вообще оказалась удивительно деликатной. И радость от того, что рядом с ней теперь такая чудесная горничная, затмевала страшные воспоминания о том, что им довелось пережить. Да и что сама Настя такое пережила? Провалялась в беспамятстве, в который уже раз позволив Трофиму и Виктору Андреевичу себя спасти.
О подробностях спасения Трофим умолчал, но Насте хватило рассказов Ксении. Ксения Виктора Андреевича боготворила, за себя и особенно за Венечку. Рассказывала Насте, какой он смелый и благородный. Можно подумать, она этого не знала! Пожалуй, единственно, чего Настя не знала про инженера Виктора Серова, – это того, как он выглядит. А спрашивать у Ксении было как-то неловко.
После завтрака истопили баню. Баня окончательно примирила Настю со всеми минувшими несчастьями.
– …А он такой серьезный, смотрит строго и все время хмурится. – Ксения ловко управлялась с Настиными волосами, и под ее пальцами проходили и с ночи терзающая Настю головная боль, и усталость. – И волос красивый, только нечесаный.
– У Виктора Андреевича? – спросила девушка растерянно.
– Почему у Виктора Андреевича? – По ногам потянуло свежестью, это Ксения выглянула в предбанник, где под охраной Теодора спал Венечка. – Я про Трофима Изотовича говорю. Как посмотрит, так сердце аж замирает от страха.
– Он не злой, только притворяется.
– Да я вижу, что притворяется, а все равно страшно. – Ксения набросила ей на плечи льняное полотенце, проговорила задумчиво: – А Виктор Андреевич совсем другой, улыбается и смотрит по-доброму. Конечно, до Трофима Изотовича ему далеко, в плечах поуже будет, да и пониже, но все равно хорош. Чернявый такой, волосы смоляные и кудри, как у девицы. А глаза как янтарь. Была у меня брошь янтарная, Венечкин папка подарил. – Она вздохнула.
– Где он, Ксения? – Не верилось, что муж отпустил бы жену с младенцем на руках в такую даль.
– Умер, – отозвалась Ксения тихо. – Зарезали его в трактире, я еще Венечкой беременная ходила. Так что, Анастасия Алексеевна, вдова я, Венечка мой папку своего и не видел. – Она говорила спокойно, без надрыва, словно уже смирилась со своим ранним вдовством. – Злой он был. – Ксения промокнула Настины волосы полотенцем. – Пил много, а как напивался, меня бил. Я уже Венечку носила, а он все равно бил, прямо по животу. Когда его зарезали, у меня, считай, новая жизнь началась. И Мария Кузьминична, земля ей пухом, не прогнала, при себе оставила. А теперь вы вот… Мне как-то цыганка гадала, я тогда еще девчонкой совсем была, так она сказала, что я везучая. Вот сейчас те ее слова вспоминаю и думаю – а я ведь и вправду везучая: и муж меня до смерти не забил, и Виктор Андреевич, почитай, с того света достал, и к вам на службу попала. Везучая я и есть.
Ксения говорила, а Настя думала, что если следовать такой логике, так и она везучая. Трижды уже ее Господь от смерти уберег и людьми окружил хорошими, светлыми. Хоть у некоторых, говорят, кудри черные как смоль.
Гостеприимством хозяев они пользовались недолго, следующим же утром отправились в город, благо находился он недалеко, всего в пяти верстах. Ехали на той же телеге, теперь уже все: и Настя с Ксенией, и Трофим с Виктором Андреевичем. Только Тео иногда отпускали погулять, и он несся за телегой с радостным лаем, который не помешал Венечке проспать всю дорогу. Насте он тоже не мешал. Только Трофим что-то беззлобно ворчал про дурную псину.
Город, в который они въехали, был по-провинциальному тихим и пыльным, и пахло в нем не как в городе, а как в деревне.
– Десять тысяч душ населения, – сказал Виктор Андреевич. Он рассказывал Насте обо всем увиденном в дороге. – Куры, козы, вон овец вижу. А людей мало. Надеюсь, здесь имеется приличная гостиница.
– И магазин дамской одежды, – добавила Настя смущенно. – Полагаю, мой дорожный костюм выглядит ужасно.
Он не только выглядел ужасно, но еще и насквозь пропитался дымом. И если волосы удалось вымыть, то одежду проще выбросить.
– И Ксении с Венечкой нужно что-то купить на первое время.
Молодая женщина вздохнула, в порыве благодарности сжала Настину ладонь. Удивительно, Ксения часто брала ее за руку и прическу поправляла иногда без спросу, но Настю это нисколько не раздражало.
Гостиница в городе нашлась. О том, какая она с виду, Виктор Андреевич деликатно промолчал, но ведь выбирать им не приходилось. К тому же очень скоро даже в этой маленькой провинциальной гостинице может не остаться свободных номеров. Людям, пережившим крушение поезда, нужно будет где-то жить, пока не решится вопрос с их дальнейшим передвижением. А решаться он, судя по всему, будет долго. Вряд ли местные власти способны помочь всем страждущим.
Комната Насте с Ксенией досталась одна на двоих. Была она, со слов Ксении, миленькой, нашлась даже кроватка для Венечки. А вот Теодора в гостиницу пускать не желали. Виктор Андреевич решил и этот вопрос, надо думать, заплатил управляющему. Он же забрал Тео к себе в номер, чтобы пес своим лаем не мешал Насте и не будил Венечку.
Пока устраивались, Ксения расспросила девочку-горничную. Выяснилось, что магазин готового платья в городе имелся, но цены его хозяйка заламывала совсем не божеские. И железнодорожный вокзал в городе тоже имелся, а это, пожалуй, было поважнее магазина. Каким бы гостеприимным ни оказался этот городок, а двигаться дальше им все равно придется, поэтому было решено сначала озаботиться с билетами, а уже потом одеждой. Настя хотела было отправиться в магазин вдвоем с Ксенией, но мужчины не позволили.
– Незнакомый город, Анастасия Алексеевна, – сказал Виктор Андреевич.
– Нечего шастать без нас, – проворчал Трофим. – Вот вернемся с вокзала и проводим вас в этот ваш магазин.
– Вы пока отдохните. Мы постараемся не задерживаться. – По голосу Настя слышала, что Виктор Андреевич улыбается. – А Теодора мы возьмем с собой. Я слышал, немецким догам очень полезны прогулки.
Тео, услышав свое имя, радостно взвизгнул, прогулки он уважал.
Вернулись они, как и обещали, довольно быстро.
– Дело сделано! – объявил Виктор Андреевич с порога.
– Переплатили, – проворчал Трофим.
– Переплатили, потому что места в поезде ограничены. Нам и так, считай, повезло, что они вообще нашлись.
– Когда отъезд? – спросила Настя.
– Завтра вечером. Раньше поездов нет. Но вы не волнуйтесь, Анастасия Алексеевна, время пролетит быстро.
А она волновалась. Вот только не из-за вынужденной задержки, а из-за того, что время пролетит быстро и очень скоро все закончится, Виктор отправится по своим делам, а она останется… нет, не одна, но все равно в пустоте. Это были очень неожиданные и потому пугающие мысли, и Настя запретила себе даже думать о том, что их ждет в будущем. Однажды она уже позволила себе сердечную привязанность, и известно, чем все это закончилось. С нее довольно. Наверное, поэтому с Виктором Андреевичем она была не то чтобы неприветлива, но немногословна.
Им повезло, магазин был открыт и хозяйка его оказалась на месте. Судя по сиплому голосу и окружающему ее табачному облаку, курила она много и возраста была уже не девичьего. Об одежде, которую она продавала, Настя боялась даже думать, хоть и понимала, что провинциальный магазин – это не столичный модный салон, и ждать от него чуда по меньшей мере глупо.
Ей повезло, ни одно из ее опасений не подтвердилось. Хозяйка, представившаяся как мадам Ладинская, свое дело знала, к Настиной слепоте отнеслась без ненужной жалости, но с пониманием.
– Вы желаете нечто похожее на свой нынешний костюм? – спросила сиплым баском.
Настя кивнула.
– Да, мне нужна дорожная одежда и все самое необходимое на первое время. Наш багаж сгорел.
– Слыхала, слыхала. Большое несчастье, но вы остались живы, и это самое главное. А с одеждой я вам помогу. – Особого сожаления в голосе мадам Ладинской не было, а вот профессиональный интерес чувствовался. – Точно такого костюма у меня нет. Увы, Париж от нас далековат, но мои девочки тоже не лыком шиты, свое дело знают. Ну-ка, повернитесь, милочка!
И, не дожидаясь ответа, она взяла Настю за плечи и развернула на сто восемьдесят градусов.
– Хорошо, очень хорошо, – сказала удовлетворенно. – А то, знаете ли, встречаются такие фигуры, которым и французские белошвейки не помогут. Но на вас, думаю, даже подгонять ничего не придется. Пойдемте в примерочную, милочка! – Она крепко взяла Настю за локоть и увлекла за собой. – Не волнуйтесь, мебели у меня тут мало, не расшибетесь. Переоденетесь сами или позвать вашу горничную?
Мадам Ладинская говорила спокойно, в сиплом голосе ее не слышалось ни любопытства, ни жалости. Это хорошо.
– Я сама, – ответила Настя. – А вы, мадам Ладинская, пока подберите одежду и Ксении. И может быть, у вас есть что-нибудь для маленьких детей? – спросила она с надеждой.
– Для младенцев ничего нет, но подскажу, где можно купить отрез ситца по сходной цене. Если у вашей горничной руки растут из нужного места, распашонок и пеленок она и сама нашьет. А у меня здесь все-таки серьезное заведение.
Мадам Ладинская оказалась права, предложенные ею наряды пришлись Насте впору. Она не могла видеть своего отражения в зеркале, но почему-то знала, случись такое, ей бы понравилось. Определенно и у мадам Ладинской, и у ее «девочек» был талант.
– Великолепно! Сногсшибательно! – Настю накрыло облачко табачного дыма: мадам закурила. – Вы, милочка, элегантнее любой парижанки. А давайте-ка примерим еще кое-что! Как раз на вашу фигурку у меня есть парочка дивных платьев! Девочки мои шили их по журналу мод. Свежему журналу, спешу заметить, а не прошлогоднему. И ткань очень хорошая. Шерсть из Москвы привезли, а шелк, говорят, из самого Китая. Жаль, что вы не можете видеть, какая дивная на нем вышивка, но поверьте мне на слово. Однажды у нас тут был проездом губернатор, так губернаторская супруга с дочкой у меня почти все платья скупили, потому что ни в каких столицах не найти такой красоты по ценам, более чем разумным. Примерьте, милочка! Сделайте мне приятное!
И Настя примерила: и шелковое, и шерстяное, и еще муаровое, и шляпки, сшитые по последней парижской моде. Были еще перчатки, белье и прочие дамские мелочи. Каждую мадам Ладинская нахваливала и каждую придирчиво изучала Ксения, которая пустым речам не верила, а крепость петель с пуговицами и надежность строчек проверяла очень внимательно. Не понравилась ей лишь одна пара перчаток, в которых горничная углядела крошечную дырочку, а вот все остальное было признано годным.
– Годно! – возмущенно басила мадам Ладинская. – Великолепно, а не годно, глупая ты женщина!
– Может, и глупая, а только белошвейкой три года в ателье самой Синицкой проработала.
Наверное, Ксения сказала что-то особенное, непонятное простому смертному, но понятное мадам Ладинской, потому что хозяйка тут же перестала возмущаться и спорить, но лишь затем, чтобы попытаться переманить Ксению к себе. Она обещала золотые горы, и Настя вдруг испугалась, что молодая женщина согласится. Зачем ей ехать с крошечным Венечкой на край земли, когда можно хорошо устроиться под крылом предприимчивой и вполне сносной мадам Ладинской? Но Ксения соблазнам не поддалась, сказала строго:
– Я Анастасии Алексеевне по гроб жизни обязана. Она меня в беде не бросила, с дитем малым приютила, и я ее не брошу.
Этого оказалось достаточно, чтобы мадам Ладинская перестала настаивать, но тут же вспомнила, что у нее есть чудеснейшая, тончайшей работы ночная сорочка.
Из магазина Настя с Ксенией вышли через несколько часов, уставшие, но довольные, нагруженные коробками с обновками, только сейчас вспомнив об ожидающих их мужчинах. Настя вспомнила первой и застонала от неловкости. Как можно было заставлять людей столько ждать! Тем более мужчин… Папа ненавидел дамские салоны и наотрез отказывался сопровождать маму и Настю.
– Вы уж, дорогие мои, сами, – говорил он, виновато прячась за утренней газетой, а я тут… по хозяйству…
Так то родной, любящий отец, а тут случайный попутчик…
– Ксения, где они? – спросила Настя шепотом.
– Лежат, Анастасия Алексеевна.
– Как лежат?
– А вот туточки, под деревом на травке. Трофим Изотович, кажется, уснул, умаялся, верно. А Виктор Андреевич встает, рукой нам машет.
– Злой?
– Отчего же злой? Обыкновенный. Надо будет у них одежу забрать да на ночь постирать, а то…
Ее оборвал радостный лай: Теодор заприметил новую хозяйку, а Настя вдруг решила, что щенка никому не отдаст, даже Виктору Андреевичу. Ей он нужнее. А Тео тем временем уже вскочил к ней на руки, лизнул в щеку, а потом в нос, и Настя рассмеялась, уворачиваясь от щенячьих ласк.
– Теодор, фу! – Ксения пыталась забрать щенка, но Настя не давала. Спавший все это время Венечка проснулся, но не заплакал, а радостно загулил.
– А у вас тут весело! – Настя и не услышала, как подошел Виктор Андреевич. Стало вдруг неловко от такого вот ребячества.
– Простите, что заставили вас так долго ждать, – проговорила она церемонно и опустила Тео на землю.
– Ничего, мы провели это время с пользой. Вы, как я погляжу, тоже. – Глядел он наверняка на небрежно брошенные на землю покупки. Будет теперь считать ее легкомысленной кокеткой. И ведь не станешь же объяснять, что тут только самое необходимое. Да и зачем что-то объяснять едва знакомому человеку?
Наверное, что-то изменилось в Настином лице, потому что Виктор Андреевич вдруг взял ее за руку, спросил:
– С вами все хорошо?
– Все замечательно. – Она убрала руку, отступила на шаг, едва не сшибив Тео. – Все просто великолепно.
– А у меня для вас подарок. Вернее, не совсем подарок, а так… безделица. Мы с Трофимом пока вас дожидались, прогулялись по улице, и я нашел для вас трость.
В Настину ладонь легла теплая, гладкая на ощупь рукоять.
– Ваша ведь сгорела, а эта, пусть и не такая изящная, но тонкая и легкая. Даже удивительно, что в здешней глуши нашлась такая удивительная вещица.
– Вы бы видели, Виктор Андреевич, какие вещицы нашлись в магазине мадам Ладинской.
Настя пробежалась пальцами по всей длине трости, нащупала тонкий, растительный, кажется, узор. Трость в самом деле была и легкой, и тонкой, и, хочется верить, удобной. Получалось нечестно, Виктор Андреевич ее спасал, подарки дарил, а ей и отдариваться нечем. Или есть чем? Трофим, помнится, сказал, что вместе с деньгами и документами сохранил и ее побрякушки. Надо будет уточнить при случае. Побрякушки там были непростые.
Ужинали вчетвером. По случаю чудесной погоды стол накрыли не в ресторане, а во дворе, под старой раскидистой яблоней. Про то, что яблоня старая и раскидистая, Настя придумала себе сама, а вот яблочки на ней зрели непридуманные, по-настоящему вкусные, сочные, с легкой кислинкой. Яблоко сорвал для нее Виктор Андреевич, сказал заговорщицки, что те, что подали к столу, не такие вкусные и красивые, как те, что висят на ветках. И Ксения тут же подтвердила: на ветках яблоки краше, а хозяин ресторана выжига, если не постыдился угощать гостей такой кислятиной.
Есть при Викторе Андреевиче Настя стеснялась, помнила тот ужин с Дмитрием, помнила свою неловкость и боялась показаться неуклюжей. Но за разговорами, за обсуждением яблок и немногих здешних достопримечательностей неловкость ее прошла сама собой. А смех Виктора казался искренним, а не вежливо-натянутым. И Тео вертелся под столом, просился на руки и клянчил угощения. Настя подкармливала его украдкой и свято верила, что она одна такая благодетельница. Верила до тех пор, пока под столом ее руки не коснулась рука Виктора.
– Буженинка? – спросил он заговорщицким шепотом.
– Домашняя колбаса, – отозвалась она, разжимая пальцы и роняя угощение под стол.
– Буженинку он больше уважает, но предупреждаю, Ксения меня уже отругала, сказала, что настоящим немецким догам такое есть вредно, и вообще нечего продукты переводить. Так что вы, Анастасия Алексеевна, осторожнее, а то еще, чего доброго, испортите породу.
От его слов хотелось улыбаться, но Настя сдержалась, спросила строго:
– А буженинка у нас где?
– А вот, если позволите, уже на вашей тарелке. Но имейте в виду, меня Теодор любит больше. У нас с ним настоящая мужская дружба, безо всякой там буженинки.
– Я его себе оставлю, – заявила Настя очень серьезно, так, чтобы Виктор сразу понял, что для нее это очень важно. – Я слыхала, есть специальные собаки, с ними таким, как я, легче.
– Конечно, Анастасия Алексеевна! Мне кажется, Теодор – пес очень смышленый, я только не знаю, как его следует дрессировать.
– А ничего, мы с ним как-нибудь без дрессуры договоримся. – Настя подцепила вилкой кусочек буженины. Получилось ловко, с первого раза.
Сиротка приплыл на остров следующим утром, чтобы лично убедиться в том, что городская молва не лжет и полнолуние получило-таки свою кровавую жертву. Был он мрачен, и хлыст в его руке вздрагивал очень недобро. А все строители, кроме Августа, стояли по струнке и глаз не могли отвести от змеиного жала хлыста.
– Почему мои люди?! – Сиротка остановился, обвел их тяжелым взглядом. – Я спрашиваю, почему вы, сучьи дети, все живы, а два моих человека пропали?! Два пропали, а третий в одночасье стал полудурком!
Этот третий, некогда огненно-рыжий и злобный, а сейчас седой и смирный, безучастно стоял в сторонке, смотрел не на Сиротку, а на синее небо. По подбородку его снова стекала слюна. Три оставшихся в живых пса сбились в кучу, зыркали мрачно и вместе с тем испуганно.
– Молчите? – Звонко щелкнул хлыст. – По-хорошему, значит, не хотите! Будем тогда разговаривать по-плохому!
Хлыст ударил Игната по руке, до крови рассек кожу.
– Говори, – прохрипел Сиротка. – Говори, пока я тебе второй глаз не вышиб.
Больно не было, но ярость душила, мешала дышать полной грудью. И бур в голове все еще медленно-медленно проворачивался, а ступни ощущали угасающее биение серебряного сердца. Все чувствовали – это биение, даже вода в оставшейся после вчерашнего дождя луже шла мелкой рябью.
– Земля дрожит. – Игнат старался говорить спокойно, а окровавленную руку вытер о штанину. – Чувствуешь?
Готовый снова взвиться в воздух хлыст замер.
– И что с того, что земля дрожит? – спросил Сиротка, сощурившись. – Отчего она дрожит?
– Этого никто не знает, но люди не зря обходят остров стороной.
– Не остров убил Шрама с Косым. Кто их убил?
– Не знаю. – Игнат пожал плечами. – Шрам ночью пропал, а про Косого тебе лучше вон у него спросить. – Он кивнул в сторону полудурка. – Это он все видел, а нас с ними в лодке не было.
– Я у тебя спрашиваю. – Сиротка приблизился вплотную. – И ты должен отвечать, когда я спрашиваю, если сам не хочешь пойти на корм этому вашему змею. Так кто убил моих людей?
– Ты же сам сказал – змей.
Кнут щелкнул у самого лица, глаз не выбил, но щеку распорол.
– Прекратить! – закричал вдруг Август и встал между Игнатом и Сироткой. – Не позволю! Слышите, не позволю своих людей калечить! Кто работать станет, а? По собственной воле на остров и раньше мало кто шел, а теперь ни одного не сыщется! Сроки, говорите?! – Он кричал и животом теснил Сиротку от Игната, спасал. – Так вот таким макаром мы дом еще десять лет будем строить! Ваши люди пропали? А я вам скажу, почему они пропали! Потому что не послушались совета тех, кто про Стражевой Камень поболе вашего знает! Я человек образованный, просвещенный, а на острове этом такого навидался! И я вам заявляю, нельзя его злить, по правилам нужно жить!
– Какая речь, мастер Берг! – Сиротка посмотрел на него сверху вниз и ухмыльнулся. – Вот только ответов на свои вопросы я так и не получил. И обещаю, если узнаю, если только заподозрю, что кто-то из вас причастен, – он обвел затаившихся рабочих тяжелым взглядом, – пожалеют все. И вы в том числе, мастер Берг, – сказал и Августа оттолкнул. Вроде бы и легонько, но тот на ногах не удержался, свалился прямо в грязь. – Работать пошли! – рявкнул, засовывая рукоять хлыста за пояс.
Сиротка уплыл с острова, а псы его остались, вот только прежнего рвения к своей песьей работе уже не проявляли, больше опасливо косились по сторонам, чем приглядывали за строителями. Вот и хорошо – для того, что Игнат с Августом задумали, лишние глаза ни к чему.
Август злился, оттирал со штанин грязь и ругался громко, чтобы псы непременно расслышали.
– Одежда грязная! Теперь переодеваться придется! – выкрикнул зло, и Игнат понял, для чего все это представление: чтобы они могли уйти со стройки. – А ты со мной пойдешь! – На Игната он зыркнул так недобро, что любой бы поверил: мастер Берг злится, что из-за своего подопечного попал в неловкую ситуацию. – На маяке входная дверь просела. А ты мне обещал, что она на века поставлена! Ну, чего стал? Слыхал, что Сиротка сказал? Работать надо!
И сам пошел вперед, не оглядываясь. Игнат, бросив быстрый взгляд на псов, направился следом.
– Сильно он тебя? – спросил Август, когда Игнат его догнал.
– Бывало и хуже.
– Все равно надо перевязать.
– Само заживет. Уже даже не кровит.
– Вот потому, что уже даже не кровит и быстро заживает, надо перевязать, чтобы не так подозрительно было.
До маяка они не дошли, свернули за ближайшим валуном и вдоль берега направились к Змеиной Голове.
– Веревку взял? – спросил Август.
– Вот. – Игнат задрал рубаху, демонстрируя обмотанную вокруг пояса веревку.
– А огонь? Может быть, все-таки стоило зайти на маяк?
– Не нужно, там не слишком темно.
Вход в пещеру Игнат нашел не сразу. За годы его отсутствия тот зарос кустарником. Но, наверное, так оно и лучше, незаметнее.
– А я пролезу? – В узкий пролом в земле Август заглянул с опаской.
– Не застрянете. – Игнат уже обматывал веревку вокруг валуна. – Да вы не бойтесь, мастер Берг, здесь неглубоко, чуть глубже, чем в пещере под маяком. Но я полезу первым, вы уж не обижайтесь.
Август не обиделся, наоборот, вздохнул с облегчением. Боялся увидеть на дне пещеры еще одно серебряное сердце? А что же тогда рассчитывал найти?
Оказалось, веревка не нужна, спуститься можно было по довольно пологой стене пещеры, перебираясь с камня на камень, как по гигантским ступеням. Внизу все было таким, каким он запомнил. Не было только Айви. А света хватало. Только света не небесного, а подводного. Подземное озеро светилось ровным серебряным светом, а вода в нем была ледяной.
– Впечатляет! – Август, сопя и отдуваясь, замер, любуясь открывшейся картиной. – И никакого сердца, – сказал едва слышно.
– Что дальше? – Игнат присел на камень. – Что там было в вашем сне?
– Не знаю. – Архитектор растерянно мигнул. – Знаю только, что нам нужно было найти озеро.
– Ну вот, мы его нашли.
– Отчего оно светится? Что там на дне?
– Думаете, там что-то есть?
Август обвел пещеру взглядом, сказал не слишком уверенно:
– Если под землей ничего нет, может, это под водой?
– Это?
– То, что нам нужно найти. Мы ведь уже отыскали подземный лабиринт и серебряное сердце, а теперь пришел черед еще чего-то. Я только пока не могу понять, чего именно. Как думаешь, – он дотронулся до воды и тут же отдернул руку, – там что-то есть?
– Сейчас проверим, – Игнат принялся раздеваться.
– Ты полезешь в воду?
– Хотите сами?
– Боже упаси! – Август испуганно замотал головой. – Стар я уже для таких фокусов. Только давай обвяжем тебя вокруг пояса веревкой, чтобы я, случись что, смог тебя вытащить.
– Что должно случиться, мастер Берг? – спросил Игнат насмешливо, но веревку вокруг талии все-таки обвязал. – Думаете, там, на дне, Желтоглазый?
Август ничего не ответил, поежился.
– А я думаю, что он давно мертв. Тело его, каким бы оно ни было, мертво. Он там же, где и моя Айви. Поэтому я и не видел его ни разу в Нижнем мире. Он здесь в ловушке, не страж, а скорее узник на острове. Так что не бойтесь, мастер Берг, отсюда он не вынырнет.
– Я не за себя боюсь, я за тебя боюсь, – пробормотал Август смущенно.
– Не надо за меня бояться. Если это он нас сюда привел, то ему от нас что-то нужно. Хотел бы убить, давно бы уже убил.
– Меня однажды чуть не убил…
– Не хотел он вас убивать, он просто хотел до вас дотянуться, в голову к вам забраться. То, что в вашей голове, ему тоже очень нужно. Так что вы за меня не бойтесь, мастер Берг. И если меня долго не будет, тоже не пугайтесь, не тащите меня сразу из воды.
– А когда тащить? – спросил Август и огляделся опасливо. Перспектива остаться одному в пещере ему очень не нравилась.
– Досчитайте до трехсот и, если я не выплыву, тащите.
– В такой холодной воде ты столько не продержишься. Да в любой воде ни один нормальный человек не продержится.
– Я не могу отнести себя к нормальным людям. – Игнат усмехнулся, подошел к краю озерца.
Есть ли у него вообще дно? Он в этом сомневался, но не делиться же этим с и без того напуганным Августом. В воду он вошел «щучкой», не оставляя ни себе, ни Августу времени для раздумий, и тут же задохнулся от холода. Вода в подземном озере была не просто холодной, Игнату вдруг подумалось, что он застрял в куске льда. Тело не слушалось, не шевелилось. Он даже не мог понять, спускается ли он на дно или так и болтается в толще враз замерзшего озера беспомощным истуканом. Он и не видел ничего – только холодный серебряный свет, такой яркий, что, кажется, заставил прозреть даже слепой глаз.
Холод выпивал из тела тепло и силы, медленно, каплю за каплей, высасывал жизнь, подменяя горячую кровь ледяной водой, все той же водой просачиваясь в легкие. Игнат умирал и ясно осознавал, что Август ему не поможет. Но страха не было. Не оттого ли, что слишком часто он умирал? Было обидно, что Желтоглазый снова его обманул, заманил в ловушку. И было обидно, что Айви теперь никто не сможет помочь. От осознания этого Игнат закричал. Он захлебывался озерной водой и сам превращался в воду, терял тело и форму. Потерял бы окончательно, если бы зубами не вцепился в ошметки памяти.
Он не вода!
Он Федор Шумилин…
Он Игнат Вишняков…
Он есть!
…Нижний мир принял его в свои объятья ласково, как родная мать непутевое дитя, качнул, уложил на дно мертвого озера рядом с чем-то сияющим, невыносимо ярким. Это сияющее оказалось змеиной чешуей. Большие серебряные пластины были отполированы до зеркального блеска, но сколько Игнат в них ни вглядывался, собственного отражения не видел. Видел чужие лица, и чужие жизни, и чужие миры, в каждый из которых вела одна-единственная дорога. Айви увидеть бы…
– …Увидишь. – Обещание не то шепотом, не то шорохом, а то и вовсе шелестом прямо в голове. – И она тебя увидит.
А желтые огни в пещере светят ярко, насмешливо…
– Покажись! – Игнат вскочил на ноги. Потревоженная серебряная чешуя мелодично зазвенела. – Я и тебя видеть хочу!
– Чтобы меня увидеть, нужен свет. Нету тут света. Разве ты забыл?
– Что тебе нужно? Чего ты хочешь? – Нельзя ему верить, но так хочется. – Ты знаешь, как спасти Айви? Говори!
– Знаю. Вот только говорить мне тяжело… Отвык за столько лет. Я тебе лучше покажу. Смотри.
Откуда в его руке взялась серебряная чешуя? Игнат не знал, но в зеркальную гладь ее всматривался очень внимательно, чтобы ничего не упустить, и чем больше смотрел, тем яснее понимал, чего хочет от него Желтоглазый, какую плату потребует за спасение Айви. Ладно бы жизнь Игнатову забрал. Нет, ему другое нужно, куда более ценное… Но торговаться бессмысленно и правила изменить не получится, а значит, придется согласиться…
Он согласился. Знал, что исполнит все, что от него потребуют, понимал, чем станет расплачиваться, но все равно согласился. И муторно теперь было на душе так, что хоть волком вой. Или нет у него больше души? Заложил? Обменял на другую, невинную душу?
– Хорошо, – прошуршало в голове. – Я тебя услышал, а теперь уходи.
И земля под ногами вспучилась, превращаясь в топкое болото, засасывая сначала по колено, потом по пояс, забиваясь в глаза и горло, не давая дышать. Убивая…
– …На живот его переверни! Вот так, вот так…
Набившаяся в горло грязь сделалась вдруг ледяной, рвалась наружу, и Игнатово нутро вслед за ней выворачивалось наизнанку.
– …Сколько он в воде пробыл?
– Триста…
– Что – триста?
– Не знаю, долго. Я тянул-тянул, а его будто не пускало что-то.
– Не пускало… Может, и не пускало. Эй, кунак, слышишь меня? Ты дыши, дыши, я тебе говорю!
А ледяная жижа из него все лилась и лилась, до тех пор, пока не вылилась вся, до последней капельки, и ему вдруг захотелось хлебнуть воздуха. До боли в истерзанных легких захотелось.
Вздохнул. Закашлялся и снова вздохнул.
– Вот и правильно. Давно бы так.
Цепкие руки перевернули его на спину, бесцеремонно ощупали немое тело.
– Ледяной, как сосулька. – А вот на-ка, выпей! – И к губам прижали что-то твердое, заставляя пить.
Этот обжигающий вкус он помнил. Как и руки. Как и голос.
– Спасибо, Тайбек, – прохрипел он и открыл глаза.
– Живой, – сказал Тайбек с мрачной удовлетворенностью. – А мастер Берг кричал, что помер. Так громко кричал, что Тайбек с берега услышал, прибежал.
Август сидел тут же, мокрый с головы до пят. Неужто лазил за ним в озеро? Вид у него был испуганный, и зубы отбивали чечетку.
– Ж-ж-живой! – повторил он за Тайбеком и икнул.
– Вот, для сугреву. – Тайбек сунул Бергу свою флягу.
Архитектор выпил все одним глотком и даже не поморщился, за что удостоился от татарина уважительного взгляда. Сам же он смотрел только на Игната.
– Ты утонул, – сказал, зажимая озябшие руки под мышками. – Камнем вниз ушел, а веревка все разматывалась и разматывалась, хорошо, я успел конец к камню привязать. – Он кивнул на обмотанный веревкой валун. – И начал считать, как ты и велел. А потом кричать и веревку тянуть, а она ни в какую. Испугался я, Игнат. Знал бы ты, как я испугался! Хорошо, что Тайбек мимо проходил…
– Мимо проходил? – Игнат бросил быстрый взгляд на татарина, тот пожал плечами.
– Мы с ним вместе стали тянуть, только все равно ничего не получалось. Тебя будто держал кто-то.
Держал… Желтоглазый на дне Нижнего мира удерживал его обещаниями. А потом отпустил.
– Когда мы тебя вытащили, ты как каменный был, неживой. – Август посмотрел на него с укоризной. Игнат его за это не винил. Во всем, что случилось и еще случится, виноват только он один.
– А зачем ты нырял? – спросил Тайбек, деловито сматывая мокрую веревку.
Игнат надел штаны, подошел к озеру. Со дна его, если в этом подземном озере вообще есть дно, что-то медленно поднималось. И он знал, что.
Водяной пузырь вздулся и лопнул, выпуская на поверхность серебряную змеиную чешую.
– Вот за этим, – сказал он, вылавливая одну чешуйку за другой, заворачивая их в рубашку.
– Что это? – спросил Август. Он тянул шею, но с места своего не вставал и подходить близко к озеру опасался.
А вот Тайбек не боялся, на гигантскую чешую смотрел с превеликим интересом. Видел ли он то же, что видел сам Игнат?
– Это чешуя, – сказал Игнат, не оборачиваясь. – С его шкуры чешуя. Только вам, мастер Берг, на нее смотреть не надо.
– Почему? – Любопытство в Августе медленно побеждало страх.
– Не знаю, но уверен, что для простого человека это опасно.
При этих словах Тайбек хмыкнул, многозначительно приподнял седые брови. Ему, тоже помеченному Полозовой кровью, бояться было нечего. Они оба это понимали.
– И зачем нам эта… чешуя? – спросил Август и покосился на Тайбека. Наверное, гадал, как следует относиться к татарину, который, оказавшись в такой необычной ситуации, не задавал никаких вопросов. Да и случайно ли он появился в пещере? Все это читалось во взгляде Августа.
– Я вам потом объясню, – пообещал Игнат, доставая последнюю, девятую чешуйку и завязывая рубаху узлом. – А теперь пойдемте, пока псы нас не хватились. Нам ведь еще и переодеться надо. – Он обернулся к Тайбеку, сказал: – Спасибо, снова вы меня спасли.
– Сочтемся, кунак. – Тайбек хитро сощурился. – Ты только дорогу мне не переходи, и все у нас будет хорошо.
Ничего у них не будет хорошо. Ни у него, ни у Тайбека. Обоих их отравила горькая месть. Вот только враг Игната далеко, а Тайбека близко. И не нужно быть гадалкой, чтобы понять, кто этот враг. А ведь давно уже мог убить, со своими-то умениями. Но не убил, значит, смерть готовит лютую. Но это его дело, не Игната. Значит, есть за что наказывать и расплаты ждать терпеливо, как награды.
– Придет время, – Тайбек смотрел ему прямо в глаза, – и я тебя кое о чем попрошу. Обещай, что не откажешь.
Он не стал спрашивать, о чем просит его Тайбек, просто молча кивнул в ответ.
В поезде разместились в двух соседних купе: Настя с Ксенией и Венечкой в одном, Виктор Андреевич с Трофимом и Теодором в другом. Хотя Тео не признавал ни границ, ни закрытых дверей, то и дело норовил из купе удрать. Сейчас, когда с Настей была Ксения, путешествовать, да и просто жить стало намного проще. Особенно днем. Ночью снова возвращались страхи, выползали из темных углов, окружали плотной стеной, не позволяли уснуть. Днем Настя бодрилась, убеждала себя, что всему научится и жить станет как любой нормальный человек. Вот и с тростью она управляется ловко, на стены и мебель почти уже не натыкается, научилась пусть не видеть, но чувствовать пространство, людей различала по звукам и запахам. Трофим пах самосадом, Ксения и Венечка – молоком, Тео, как и положено, собакой, а от Виктора пошел запах металла. Так пахли папины серебряные часы, хотя кому-то могло показаться, что все это глупости – и металл ничем не пахнет. Пахнет! Настя знала.
Ночь пришла привычно тяжелая и душная. Ксения с Венечкой давно уже уснули, и прокравшийся в их купе Тео тоже спал, тихо повизгивая во сне. А Насте, как обычно, не спалось. Из купе она вышла тихонько, на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Захотелось выйти наружу, глотнуть свежего воздуха. Самое время для прогулок, в вагоне все спят, даже из клетушки проводника доносится раскатистый храп.
Настя ошиблась. Спали не все, на открытой площадке тамбура кто-то был. Пахло табаком и, кажется, металлом. Уйти бы, да уже поздно.
– Анастасия Алексеевна? – послышался удивленный и немного смущенный голос Виктора.
– Не спится. – Она расправила плечи, улыбнулась. – Не знала, что вы курите.
– Да какое это курение? Так, баловство. Позвольте я вам помогу. – Ее руки коснулась его ладонь, а в волосах запутался приправленный сигаретным дымом ветер. – Вообще-то я не курю, но иногда, знаете ли, хочется. Особенно когда бессонница. Нечасто со мной такое случается, но вот… – Настя чувствовала, сейчас он улыбается и виновато пожимает плечами. – А вам отчего не спится, Анастасия Алексеевна? Боитесь, что все может повториться? Не бойтесь, снаряд в одну воронку дважды не попадает.
Да, она боялась, вот только страх ее никак не был связан с железной дорогой. И не расскажешь никому о таком. Особенно случайному попутчику. Сейчас в обществе Виктора ей спокойно. Вот и слава богу! Нужно учиться радоваться тому, что есть.
– Я не боюсь. – Настя решительно мотнула головой. – С чего вы взяли?
На открытой площадке оказалось неожиданно холодно, и она пожалела, что вдобавок к чудесным платьям мадам Ладинской не купила ничего теплого, пусть бы даже шаль.
– Как я мог забыть, что вы очень смелая девушка? – В голосе Виктора не слышалось иронии. – Просто я за вас беспокоюсь. Вам холодно. – Сейчас он не спрашивал, он утверждал и на Настины плечи набросил свой пиджак.
– Спасибо. – Сразу стало теплее и уютнее, а ночные страхи отступили. Возможно, ей даже удастся уснуть. Потом, когда они с Виктором разойдутся по своим купе. А пока пусть все идет своим чередом.
На площадке они простояли долго, до тех пор, пока Настины руки и нос окончательно не заледенели. Да и Виктор наверняка замерз без своего пиджака. А уходить в тепло все равно не хотелось, и Настя чувствовала, что это их взаимное нежелание. Вдруг вспомнился Дмитрий со своими самодельными виршами, и стало вдруг дико, что это насквозь фальшивое казалось ей тогда настоящим. Виктор не читал вирши и если рассказывал, то не про себя, а про свою работу, про маяки и мосты. А еще про далекое море и домик маячного смотрителя, который знает тысячу удивительных историй. Вот бы ей познакомиться с этим смотрителем! Или сделать так, чтобы Виктор никуда не ушел и рассказывал истории за него. Он ведь тоже великолепный рассказчик, когда он говорит, Настя словно бы видит все своими глазами. Особенно Насте понравилась история про маяк в центре озера, тот самый маяк, который Виктору предстояло запустить. Было в этом что-то загадочное. Озеро, остров, маяк… И название у острова какое необычное – Стражевой Камень! Кого или что будет сторожить построенный Виктором маяк? Насте хотелось спросить, но она стеснялась. Она и так задавала слишком много вопросов. И с каждым новым вопросом Виктор становился все ближе, а так нельзя. Это неправильно и опасно. Пусть не для Виктора, но для нее точно. И причина тут не в том, что Виктор Серов подл и мелочен. Все наоборот, и от этого втройне тяжелее.
Он проводил Настю до купе, прощаясь, легонько сжал заледеневшие пальцы. Его собственные руки тоже были холодные, а девушке все равно почудилось, что горячие.
Ксения не спала, баюкала Венечку, ждала Настю. Интересно, долго ли?
– Не замерзли, Настасья Алексеевна? – спросила шепотом.
О том ли хотела спросить? Или слышала голос Виктора?
– Замерзла, Ксения. – Она с ногами забралась на сиденье, до самого подбородка натянула шерстяной плед.
– Так, может, я за чаем к проводнику схожу?
– Не надо, он спит. Жалко будить.
– Работа у него такая. Чего жалеть?
– Ксения, ты мне лучше подай шкатулку, ту, что Трофим утром отдал.
– С побрякушками? – Ксения уже возилась в ее немногочисленных вещах.
– С побрякушками. Трофим все, что считает бесполезным, называет побрякушками.
– Так разве же можно драгоценности считать побрякушками? – В шкатулку Ксения все-таки заглянула, но Настя ее не винила. – Это ж сколько пользы от них, ежели продать. А уж какая красота! Глаз не оторвать.
Красоту Настя больше не видела, разбирая содержимое шкатулки, полагалась лишь на осязание и воспоминания. То, что ей было нужно, нашлось быстро. Серебряный портсигар в виде крошечного фолианта, сделанный под заказ специально для Феди, единственного любимого брата. Помнится, Федя, так же, как и Виктор, сигареты не курил, но баловался. И чтобы баловство это выглядело красиво, Настя и придумала заказать портсигар. Вот только пользовался им брат недолго…
От воспоминаний, даже со временем не ставших менее мучительными, сделалось больно в груди, и глаза защипало от непрошеных слез. После того свидания с Федей Настя тоже плакала, потому что хоть и была тогда еще совсем девчонкой, но понимала: все, что происходит с ее любимым братом, – очень серьезно, смертельно серьезно.
– Забери портсигар, Настя. – Федя смотрел на нее ласково, улыбался беспечно. – Зачем он мне там? Еще, чего доброго, потеряю. А так ты сохранишь его для меня. Или подаришь какому-нибудь по-настоящему хорошему парню. Тому, кто заслужит.
Он говорил и улыбался, а Настя по глазам видела – врет, хочет успокоить ее, младшую сестренку. С бессрочной каторги не возвращаются…
Федя и не вернулся. Вместо него пришло письмо, которое читали всей семьей, и вслух, и по очереди. Читали, перечитывали, а потом бабушка сказала решительно:
– Я еду. Разберусь там на месте, что к чему.
Мама тоже хотела ехать, но у папы было больное сердце, Федин арест его подкосил, в одночасье превратил крепкого, моложавого еще мужчину почти в старика, и мама осталась. А Настю вообще никто не спросил.
– Детка, тебе нужно устроить свою жизнь, – сказала бабушка, целуя ее в лоб. – Останься, поддержи родителей. Им нужна твоя любовь.
Не помогли ни любовь, ни поддержка. Не спасли родителей из горящего дома. И теперь Настя сама вот такая… бесполезная. А портсигар пах так же, как и Виктор, просился к новому хозяину. Федя бы не обиделся, узнай, что его подарок достался человеку достойному. Федя сказал бы: «Ты все делаешь правильно, сестренка».
Рядом присела Ксения, обняла за плечи, спросила испуганно:
– Настасья Алексеевна, вы что же это, голубушка?
– Ничего, Ксения. – Она решительно вытерла слезы, спрятала портсигар. – Это так… воспоминания.
В Пермь прибыли на рассвете. Чужая земля встретила их неласково: холодом и дождем. А бабушка не встретила. Да и откуда ей было знать, каким поездом приедет Настя! Ничего, главное – они добрались, закончилось ее дорожное приключение. Только вот ни удовлетворения, ни радости в сердце не было. Сердце щемило от предчувствия скорого расставания. Она останется в Перми, а Виктор отправится дальше, к своему сказочному маяку. И все…
Прощание получилось быстрым и бестолковым, как это и бывает в вокзальной суете. А Насте хотелось по-другому, чтобы хотя бы в тишине, без посторонних глаз. Знать бы, чего хотелось Виктору.
Он стоял напротив, так близко, что Настя чувствовала тепло его дыхания на своем виске. Стоял и молчал, никак ей не помогал. Значит, придется самой.
– Спасибо, Виктор Андреевич, – сказала она и даже заставила себя улыбнуться. – За все, что вы для нас… для меня сделали. – Сейчас главное – говорить, не останавливаться, покончить со всем одним махом. – Вот это вам в знак моей глубочайшей признательности. Возьмите, пожалуйста…
Портсигар нагрелся в ее ладонях и был почти таким же горячим, как дыхание Виктора. Он не оскорбил ее отказом и пустыми, ничего не значащими словами тоже не оскорбил.
– Спасибо, Настя. – Впервые он обратился к ней не по имени и отчеству и прежде чем взять портсигар, поцеловал ее онемевшие пальцы. – Но я бы хотел… – он запнулся, – если вы позволите, я бы хотел навестить вас как-нибудь.
– Здесь?
– Здесь. Возможно, по долгу службы я могу оказаться в Перми, и мне бы хотелось…
Настя зябла в пусть шерстяном, но все равно тонком платье, и Виктор набросил на ее плечи свой пиджак. Зачем? Все равно ведь им через минуту расставаться…
– Я продиктую вам адрес, – сказала она решительно. – Вы его запомните?
– Запомню. И обязательно приеду. Надеюсь, Теодор будет по мне скучать.
– Вы приедете к Теодору? – Стало еще холоднее. Пусть бы поскорее забрал свой пиджак.
– Настя, я приеду к вам. – Он не юлил и не кокетничал и ладони ее сжимал крепко, почти до боли. – Если вы мне позволите.
Это было ошибкой. Однажды она уже доверилась мужчине. Нет, настоящий мужчина сейчас стоит перед ней, а тот был ничтожеством.
– Запоминайте адрес, Виктор. – Сказала, как в прорубь с головой нырнула. Будь что будет! Он ведь спрашивает не из вежливости, не из тех он людей. А она хочет, чтобы он к ней приехал. Только этого одного и хочет. Бывают же такие чудеса.
Он запомнил. Настя была в этом уверена, как и в том, что Виктор сдержит слово.
– Вы удивительная, Настя, – сказал он и снова коснулся губами ее пальцев, а потом бережно заправил ей за ухо выбившуюся из прически прядь. – Всегда хотел это сделать. У вас очень красивые волосы. И веснушки тоже.
– Веснушки?
Разве могут быть веснушки красивыми? Но коль уж на то пошло…
– Тогда позвольте и мне?
Его щека была немного колючей от пробивающейся щетины, губы его улыбались, когда Настя коснулась их самыми кончиками пальцев. И глаза улыбались. Она поняла это по похожим на солнечные лучики морщинкам в их уголках. А волосы у него были вихрастые, как у мальчишки. Не обманула Ксения, он и в самом деле очень красивый. Ну и что, что красоту эту она не может видеть? Зато она может это чувствовать.
– Настя, я хотел сказать… – Он накрыл ее ладони своими, но так ничего и не сказал. Не успел.
– Настасья Алексеевна, нам пора. – К привычно мрачному тону Трофима прибавились нотки сожаления. Как же не вовремя…
– До встречи, – сказал Виктор так тихо, что расслышала только она одна.
– До свидания. – Не могла она убрать руки от его лица. Прошлось себя заставлять.
Виктор с Трофимом прощались сдержанно, по-мужски, а Ксения со слезами и причитаниями. Даже привычно спокойный Венечка проснулся и всплакнул, а Тео так и вовсе не хотел уходить. Трофиму пришлось взять его на руки.
И лишь оказавшись в экипаже, Настя с запозданием подумала, что не спросила даже названия города, в который предстояло отправиться Виктору. Стало вдруг жарко и душно, и к горлу подкатил колючий ком. Чтобы никто не заметил ее слез, девушка отвернулась к окну.
Осень пришла в Чернокаменск с проливными дождями. Размякли и превратились в непролазную кашу дороги. Посыпались на землю еще зеленые, живые на первый взгляд листья. Люди попрятались в домах и без лишней надобности на улице старались не появляться. А Стражевой Камень окутал туман, такой густой и непроглядный, что с берега не было видно даже маяка. Август из-за этакой погоды хандрил и от хандры все чаще поглядывал в сторону подполья, где Евдокия, он знал это достоверно, прятала бутыль самогона. Пока только поглядывал, ослушаться жены не решался, крепился из последних сил, боролся с самим собой. Верно, из-за этой внутренней борьбы и слег с простудой. А может, из-за дождей и сырости.
Он лежал на печи, разбитый и измученный лихорадкой, когда в их с Евдокией дом незваным гостем заявился Сиротка.
– И кто это у нас тут бездельничает? Кто от работы отлынивает? – спросил управляющий с порога и, не дожидаясь приглашения, прошел в комнату, уселся на лавку. Затаившийся на печи Август видел, как с сапог визитера прямо на половики стекает черная грязь. Вот ведь поганец!
– Чего надо? – спросила Евдокия неласково. – Август Адамович болеет. Жар у него.
– Как заболел, так и выздоровеет. Слышите меня, мастер Берг? – Сиротка ткнул рукоятью кнута в сторону печи. – Слезайте, хватит бока отлеживать. Разговор у меня к вам есть.
Пришлось спускаться. От этого злыдня так просто не избавишься. Сейчас все полы Дуне перепачкает. Кряхтя и постанывая от боли в пояснице, Август слез с печи, на развалившегося на лавке Сиротку посмотрел с вызовом.
– Что угодно?
– Угодно. – Сиротка хищно улыбнулся. – Угодно, чтобы вы приступили наконец к своим обязанностям.
– Он болеет, – повторила Евдокия зло.
– Молчать, – процедил Сиротка, не переставая улыбаться; и опасаясь, что Дуня не сумеет сдержаться, Август встал между нею и Сироткой.
– Защищаете? – Сиротка смерил его презрительным взглядом. – Поражаюсь я вам, мастер Берг. На вашем месте я бы научил жену покорности. – Кончик кнута нервно дернулся. – Чтобы держала язык за зубами и не совалась под горячую руку. Ну да дело ваше, а я по другому поводу. Приехал инженер, тот самый, которого вы так давно ждали. Разместил я его в кутасовской усадьбе в гостевом флигеле, в работу не вводил, остров и хозяйство не показывал, решил доверить это ответственное дело вам. Сегодня его, понятно, трогать не нужно. Добирался он к нам с приключениями, пережил крушение поезда, оттого и задержался на несколько дней. Пусть передохнет с дороги, а завтра утречком вы, мастер Берг, возьмете этого своего одноглазого и заберете инженера из усадьбы. Отвезете его на остров, все покажете, расскажете, введете в курс дела. Ясно вам?
Август молча кивнул. Испачканные Дунины половики волновали его сейчас отчего-то куда больше незнакомого столичного инженера. Хотя стоило признаться, на инженера глянуть тоже было интересно. А то ведь одичал уже в этой глуши, мхом порос.
– Люблю понятливых. – Сиротка встал, бросил насмешливый взгляд на Евдокию и быстрым, неуловимым для взгляда движением дернул рукояткой кнута. Стоящая на столе чашка с молоком раскололась надвое. Молоко пролилось на пол, смешиваясь с грязью, натекшей с Сироткиных сапог.
Евдокия дернулась было вперед, но Август не позволил, мертвой хваткой вцепился в ее руку, почти с мольбой заглянул в глаза.
– Не понимаю я Сергея Демидовича, – сказал Сиротка уже с порога. – Почему он вас до сих пор не убил и в лесу не зарыл? Видно же, что вы себе на уме, что задумали что-то.
– Может, это оттого, что я гений? – спросил Август с вызовом.
– Может, и оттого. – Управляющий сунул кнут за пояс. – Да вот только я не Сергей Демидович, могу нечаянно забыть, что вы гений. Или решить, что гению жена ни к чему, только от работы отвлекает.
Теперь уже Евдокия вцепилась в мужа обеими руками, не пуская к Сиротке.
– Не нравитесь вы мне, – сказал тот на прощание и ушел, даже дверь за собой не прикрыл.
– Ненавижу… – прохрипел Август в злом бессилии и полез под стол собирать черепки от разбитой чашки.
– На печь иди, – велела Евдокия, – я сама тут приберусь. – Отдыхай. Этот упырь с тебя не слезет, хочешь не хочешь, а все равно придется завтра ехать в усадьбу. Интересно, что там за инженер такой пожаловал.
– Вот завтра и увидим, что за инженер, – проворчал Август, выбираясь из-под стола.
К кутасовской усадьбе подъехали ранним утром. В отсутствие хозяев выглядела она неприветливой и заброшенной. Первым делом Август направился не к флигелю, а к часовой башне. На что надеялся, и сам не знал, но когда увидел потемневшие, утратившие праздничную белизну стены и наглухо заколоченную дверь, застонал, схватился за голову.
– Изверги… сволочи, – процедил сквозь сцепленные зубы. – Такая красота пропадает, а я даже войти не могу, посмотреть.
– Если хотите, я вышибу дверь, – предложил Игнат очень серьезно, и Август понял, он не шутит.
– Не надо. Я потом как-нибудь. Ключи найду…
– Нет ключей. – Игнат покачал головой. – Мари их в реку выбросила.
Об этом некогда судачил весь Чернокаменск, но Августу все не верилось, что можно вот так… бесчеловечно.
Долго горевать ему не позволили: по усыпанной первыми опавшими листьями аллее к часовой башне энергичным шагом шел высокий, черноволосый молодой человек. Слишком молодой, на взгляд Августа, чтобы быть хорошим инженером.
– Август Адамович, я не ошибаюсь? – Он остановился напротив, протянул руку, сначала Августу, потом Игнату. – А я Виктор Андреевич Серов, инженер из Санкт-Петербурга.
У него была по-мальчишески открытая улыбка и по-мужски крепкое рукопожатие. В этот момент инженер Виктор Серов напомнил ему другого инженера – Федора Шумилина. Не нынешнего, жесткого и бескомпромиссного, а того искреннего, немного наивного мальчика, каким он когда-то был.
– Рад знакомству. – Август бросил быстрый взгляд на Игната.
Тот стоял с равнодушным лицом, особого интереса к залетному инженеру не проявлял, но Берг понимал: каждый новый человек на острове – это помеха в Игнатовых делах. А тут не на острове даже, а на маяке, в святая святых.
А вот Виктор Серов на Игната смотрел, но без привычного отвращения или жалости, а с каким-то пристальным, непонятным Августу интересом.
– Как устроились? – Архитектор глянул сначала на инженера, а потом на хмурое, уже начинающее накрапывать дождем небо. – Освоились?
– Да некогда мне было особо осваиваться, Август Адамович. – Инженер обеими руками пригладил вихрастые волосы, но помогло это не особо. Выглядел он все равно несолидно. – А вот на ваше детище посмотреть очень не терпится.
– Ну, раз не терпится, тогда поехали. Кстати, познакомьтесь, это Игнат Вишняков, мой помощник, можно сказать, правая рука. В инженерном деле разбирается получше некоторых инженеров.
Вот не хотел он обижать парня, как-то само собой получилось. А парень если и обиделся, то виду не подал, хмурому Игнату кивнул приветливо.
До озера добирались на бричке. Игнат правил, а Август решил провести для новичка краткий экскурс в историю, загладить свою недавнюю бестактность. Виктор слушал очень внимательно, но по сторонам смотрел зорко, головой вертел как мальчишка, а когда дорога свернула к озеру, так и вовсе шею вытянул, вглядываясь в открывающиеся перспективы. И Август замолчал. Стало вдруг интересно, что скажет этот сопливый мальчишка, когда увидит остров своими глазами, что почувствует. И почувствует ли вообще что-нибудь.
В лодку пересаживались в полной тишине. Виктор Серов не проронил ни слова. Может, маяк плохо видно из-за тумана? Но ведь что-то же все равно видно, а он молчит…
Волны плескались. Не слишком сильно, но достаточно для того, чтобы Августа замутило. Или причиной тому была не качка, а волнение? Глупость какая – волноваться из-за мнения безусого мальчишки!
Когда сошли на сушу, дождь усилился, в мгновение вымочил их до нитки. А Бергу переохлаждаться нельзя, он и так простуженный. К маяку Август пошагал первым, не оборачиваясь и не дожидаясь всяких там столичных выскочек. Отпер дверь, шагнул внутрь, привычно затаив дыхание от монументальности собственного творения. А вот Серов, несмотря на дождь, внутрь заходить не спешил. Мало того, он имел наглость обойти маяк по кругу и что-то там внимательно разглядывать. Игнат тоже молчал, понаблюдал немного за мечущимся Августом и принялся растапливать железную печку.
Серов явился, кажется, спустя целую вечность. Вид у него был сосредоточенный и задумчивый, и Август не выдержал:
– Ну, что скажете, милейший? – От излишнего волнения или, может, от простуды голос его дал петуха. – Каков ваш вердикт?
– Я не могу так сразу ничего сказать, Август Адамович. – Внутреннее устройство башни он изучал с тем же пристальным интересом. – Если бы ваш маяк был лишь произведением архитектурного искусства, как часовая башня, я бы сказал, что он прекрасен. – От сердца отлегло. Все-таки прекрасен! – Но, поскольку это не произведение искусства, а в первую очередь инженерно-техническое сооружение, я бы хотел детально осмотреть и сам маяк, и чертежи к нему. Если вас не затруднит.
Чертежи ему подавай! Каков наглец!
– Меня не затруднит, – буркнул Август и направился к шкафу, в котором держал все документы.
А Серов уже взбирался по винтовой лестнице, и по башне разносилось гулкое эхо его шагов.
– Каков, а? – сказал Август шепотом и глянул на Игната.
Тот уже пристраивал над печкой чайник с водой.
– Парень делает свое дело.
– Да я уже сделал за него все дела! – зашептал Август злой скороговоркой. – Ему осталось только восхититься и признать мой гений.
– Вы когда-нибудь раньше строили маяки, мастер Берг? – Вместо того чтобы поддержать, Игнат вдруг взялся задавать каверзные вопросы.
– Я строил башни!
– А это маяк. Сдается мне, для сведущего человека тут есть определенные тонкости.
– Да какие тут могут быть тонкости! – Август забылся, перешел на крик.
– Вот сейчас господин Серов спустится, и мы у него спросим.
Серов спускаться не спешил, подозрительно долго осматривал фонарное помещение. У Августа аж сердце зашлось от переживаний. Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, он принялся раскладывать на столе чертежи. Пусть приезжий посмотрит, пусть убедится, что они тут тоже не лыком шиты. А Игнат к тому времени уже разлил чай по кружкам.
– Эй, Виктор Андреевич, где вы там запропастились? Спускайтесь уже с небес на землю! – Все-таки терпения Августу недоставало. Никогда раньше не доводилось ему сталкиваться с таким явным пренебрежением.
Серов спустился и сразу же направился к столу с чертежами. Август коршуном ринулся следом. Игнат тоже подошел, встал за их спинами.
– Вы знаете, Август Адамович, – наконец заговорил Серов, – когда мне сделали это необычное предложение, я сначала обрадовался, а потом испугался.
– И что же вас так напугало, позвольте поинтересоваться? – Берг уперся ладонями в стол, на столичного выскочку смотрел недобро и слега снисходительно.
– В строительстве маяков есть определенные особенности, даже не столько архитектурные, сколько сугубо технические. И если мелкие огрехи можно исправить, то что-то по-настоящему существенное может свести на нет все наши усилия.
Наши! Да он к строительству маяка вообще не имеет никакого отношения, приехал, понимаешь, на все готовое!
– Но вы, Август Адамович, на самом деле гений. – В голосе Серова послышалось неподдельное восхищение, и восхищение это вмиг примирило Августа с незваным гостем. – Все самое критичное, самое важное вы учли. Думается мне, такое сооружение запросто выдержало бы морской шторм. Что уж говорить про обыкновенное озеро!
– Вы еще не знаете, какое это озеро, – хмыкнул Берг и многозначительно добавил: – При строительстве своего маяка я учитывал многое, даже тот факт, что этот остров иногда потряхивает.
Теперь уже хмыкнул Игнат, наверное, хотел дать понять, что в своем желании поразить залетного инженера Август явно переборщил. Легкую дрожь никак нельзя было сравнивать с землетрясением.
– Но, Август Адамович, позвольте! – Серов смотрел на него с недоверием. – Этот регион безопасен в сейсмическом плане.
– Регион, может, и безопасен, а вот остров – нет. И ты, Игнат, не лыбься. То, что на земле ощущается как легкая вибрация, в фонарном помещении чувствуется уже совсем по-другому. Если не веришь, дождись полнолуния и сам проверь.
– А при чем здесь полнолуние? – Серов казался окончательно озадаченным.
– При том, – буркнул архитектор. – Придет время – сами все поймете. А мне, знаете ли, недосуг вас обманывать, я человек занятой.
Серов перевел взгляд на Игната, но тот лишь равнодушно пожал плечами.
– Ну, сам так сам! Тогда давайте поговорим о том, что я понимаю уже сейчас.
Ах, какой это получился разговор! Не разговор, а спор – отчаянный и злой, до осипшего от крика голоса. Осип Август. Инженер говорил спокойно и уважительно, но при том был чертовски дотошен.
– Винтовую лестницу нужно переделать.
– Почему? Такая чудесная лестница! Чем она вам не угодила, милейший?
– Всем угодила, кроме одного. На ней нет площадок для отдыха. А на такую высоту их нужно как минимум пять, а лучше шесть.
– И зачем же нужны эти ваши площадки? Я, знаете ли, давно уже не мальчик, но вполне еще могу взобраться на верхний ярус.
– Это если с пустыми руками. А представьте, что на верхний этаж потребуется доставить тяжелый груз. Такая необходимость возникнет не единожды, уверяю вас. На узкой винтовой лестнице вдвоем маневрировать будет очень тяжело, руки поудобнее перехватить, передохнуть можно только на площадке.
Он говорил, а Игнат кивал, соглашаясь. Эта молчаливая солидарность с чужаком была Бергу едва ли не обиднее всего остального. И когда речь зашла о необходимости переделки фонарного помещения, а Игнат в очередной раз поддержал Серова, Август не выдержал, заорал:
– Ты, Игнат, конечно, человек образованный, инженерную академию окончил, да только все время забываешь, что к строительству твои знания не имеют никакого отношения! Многого ты просто не понимаешь!
Выкрикнул, выпустил пар и под тяжелым Игнатовым взглядом прикусил язык. Если бы хватило духу, то и откусил бы, но слово не воробей…
Серов тоже смотрел очень внимательно, только не на Берга, а на Игната.
– Я пошутил, – сказал Август и вытер выступивший на лбу пот. – Шучу я так, ясно вам? Не люблю, знаете ли, чтобы всякие недоучки меня жизни учили. Понимаешь ты меня, Игнат?
– Понимаю. – Тот отвел взгляд.
– Ну почему же? Игнат дело говорит. Вы, Август Адамович, можете на меня обижаться, но фонарное помещение переоборудовать все равно придется. Для приличной линзы Френеля там и места почти нет. Надеюсь, тут вы со мной согласитесь?
Август согласился. Он бы согласился, даже если бы Серов предложил разрушить башню до основания, а на ее месте построить новую, только бы увести разговор подальше от опасной темы. Но Серов, слава богу, ненужных вопросов не задавал, то ли был полным дураком, то ли, наоборот, слишком умным. Август не знал, какой вариант в их случае предпочтительнее. А вообще, если положить руку на сердце, парень ему нравился. И Игнату, кажется, тоже. Хотя про Игната ничего нельзя было сказать наверняка.
Пока спорили, не заметили, как выпили весь чай и съели все припасенные Августом баранки. И одежда, развешанная перед печкой, просохла, а дождь наконец закончился.
– А хотите, Виктор Андреевич, я вам остров покажу! – предложил Август.
Показать он хотел не остров, а замок, похвалиться еще одним своим детищем.
Конечно, приезжий захотел, потому что, несмотря на образование, цепкий ум и пробивающуюся на щеках щетину, все еще оставался мальчишкой. А какой же мальчишка откажется посмотреть на замок?
Замок Серова впечатлил, это стало ясно, стоило только взглянуть на его восхищенное лицо, но Август не удержался, все равно спросил:
– Ну, а теперь что вы скажете, милейший Виктор Андреевич?
– Скажу, что поражен. Признаться, не ожидал встретить в такой глуши подобное. Вы в самом деле гений, Август Адамович.
Вот теперь он полюбил мальчишку всем сердцем и даже простил ему недавние придирки. В конце концов даже гениям не дано объять необъятное и учесть всякие малозначительные мелочи. На то и существуют обычные инженеры. И Игнат, кажется, не злится на тот его прокол на маяке. По крайней мере, когда Август попробовал извиниться, он лишь отмахнулся:
– Пустое, мастер Берг. Я знаю, что вы не со зла.
Он-то не со зла, но давно уже следовало бы научиться держать язык за зубами. Чай, не маленький. Но как бы то ни было, а денек выдался неплохим. Даже погода наладилась, выглянувшее из-за туч солнце позволило в деталях рассмотреть все красоты Стражевого Камня. И природные, и рукотворные. Виктор Серов смотрел во все глаза, и то, что он видел, ему очень нравилось. А Августу нравилась эта его увлеченность, преданность своему делу. Вполне возможно, что они сработаются.
Город встретил Виктора неприветливо: проливным дождем и промозглой слякотью. Из-за дождя он, считай, ничего толком не рассмотрел, пока добирался до заводской конторы. Там, в конторе, ему надлежало найти приказчика. Искать пришлось долго, расспрашивать людей. На его невинные вопросы люди реагировали странно: дичились, поглядывали искоса. Виктор понял причину такого поведения, когда увидел наконец приказчика. Он не мог похвастаться особым чутьем на людей, но черное от белого отличить умел. Приказчик Сиротин был чернее сажи, несмотря на широкую улыбку и кажущееся добросердечие. В тот момент, когда Виктор пожал твердую ладонь Сиротина и заглянул в холодные глаза, пришло ясное осознание того, что с этим человеком нужно держать ухо востро, потому что он опасен. Уверенность эта не была ничем подкреплена, но молодой человек привык доверять своей интуиции. Наверное, поэтому он вздохнул с облегчением, когда Сиротин, сославшись на занятость, приставил к нему паренька-провожатого и пообещал, что завтра за гостем заедет здешний архитектор мастер Берг, чтобы собственнолично показать остров и ввести в курс дела.
Про Берга Виктор слыхал еще в Петербурге, там опальный архитектор считался фигурой скандальной, но гениальной. Очень скоро ему самому предстояло убедиться и в гениальности, и в остальном, но кое-какие выводы Виктор мог сделать прямо сейчас. Он видел водонапорную башню и часовую. Каждая из них была по-своему красива и уж точно очень необычна для серого провинциального городка. Признаться, предстоящего знакомства с гением Виктор немного побаивался. Может, из-за этого, а может, из-за мыслей о Насте спал он плохо и проснулся очень рано, как раз, чтобы подготовиться к грядущей встрече.
Август Берг приехал не один, а с помощником. И помощник этот заинтересовал Виктора куда сильнее архитектора. Он был среднего роста, но крепкого телосложения, из-за шрамов, обезображенного лица и отсутствующего глаза выглядел гораздо старше своих лет, хотя, если присмотреться, становилось ясно, что он немногим старше самого Виктора. Но было в помощнике мастера Берга что-то еще, едва уловимое, совершенно не мужицкое, никак не вяжущееся с общим простецким обликом. А еще Виктора не покидало совершенно иррациональное чувство, что это лицо он уже где-то видел раньше, хотя быть такого не могло. Увидев однажды такого необычного человека, он бы никогда его не забыл.
А вот Август Берг Виктора не впечатлил. Не таким суетливым и мелочным, на его взгляд, должен быть настоящий гений, не должен он обижаться на каждое сказанное слово и так яростно и бескомпромиссно отметать дельную критику. Но мастер Берг и в самом деле оказался гением.
Маяк был прекрасен. В том, как он возвышался над островом, ощущалось что-то величественное и хищное. Издалека кладка из черных камней напоминала чешую гигантской змеи. В каплях дождя башня влажно поблескивала чешуйчатым боком и казалась живым существом. Одной только этой удивительной иллюзии хватило бы на то, чтобы признать ее создателя гением, но Виктор твердо решил не доверяться чувствам. В маяке главное не красота, а надежность. И за надежность отвечает именно он. Поэтому Виктор, видя очевидное нетерпение мастера Берга, не спешил с выводами, с максимальной тщательностью изучал то, что только можно было изучить и проверить. Грубых конструктивных нарушений Виктор не углядел, лишь несколько достаточно легко устранимых мелочей. Но даже из-за мелочей архитектор бросался в бой, спорил до хрипоты не только с Виктором, но и со своим помощником. И вот в этом боевом запале он сказал кое-что необычное, заставившее Игната нахмуриться и сжать кулаки. Не простой работяга, а инженер, интеллигент в мужицком обличье. Кто станет по доброй воле скрывать такое, терпеть пинки и унижения? Впрочем, с пинками Виктор явно погорячился, не думал он, что найдется желающий пнуть Игната Вишнякова. Было в нем то, что Викторова мама называла железным стержнем. В Игнате было, а вот в Августе Берге нет, и поэтому он тут же начал юлить и врать. Получалось у него плохо, слишком уж по-театральному. Не может гениальный архитектор быть еще и гениальным актером.
Виктор сделал вид, будто ничего не понял, что слова про инженерную академию расценил как не слишком удачную шутку. Нет ему дела до чужих тайн, а вот послушать истории про остров очень даже любопытно. Особенно его заинтриговали слова о том, что в полнолуние на острове приключается что-то вроде землетрясения. Быть такого не могло, а если бы и было, то никакой связи с луной точно не имело бы. Но опровергнуть эту небылицу достаточно просто, требовалось лишь дождаться полнолуния. И ждать уже совсем недолго осталось, всего каких-то пару недель.
В Чернокаменске Виктор освоился на удивление быстро. Наверное, оттого, что таких, как он, чужаков, в городе было много. Расширялся и модернизировался железоделательный завод, открывались новые шахты, разрабатывались золотые прииски, со всех уголков страны съезжались желающие заработать люди, или те, кто просто любил приключения. Город гудел, как растревоженный улей, и только стройка на острове шла ни шатко ни валко. Август постоянно жаловался на нехватку рабочих рук. Сначала Виктор думал, что это из-за плохой оплаты, но оказалось, что рабочим платили хорошо.
Местные про озеро и остров говорили неохотно, с оглядкой, а если и говорили, то несли несусветную чушь про огромного змея, живущего на дне. Просвещенный век на дворе, паровые двигатели, электричество, а тут мракобесие какое-то! И самое удивительное – Август Берг эти слухи не опровергал, и когда однажды Виктор не выдержал и резко отозвался о местном фольклоре, посмотрел как-то слишком уж пристально, а потом сказал:
– Фольклор это или не фольклор, а пока луна полная, все работы на острове мы сворачиваем, расходимся по домам.
– Почему? – Ну никак Виктор не мог взять в толк, что даже такой образованный человек, как Август Берг, поддерживает эти бредовые россказни.
– Вы можете не верить в фольклор, но, я думаю, поверите фактам. А факты таковы, что каждое полнолуние на озере и на острове бесследно пропадают люди. Тела находят очень редко, а если и находят, то в жутком состоянии.
– И вы, Август Адамович, на самом деле считаете, что все это происки мифического чудовища? Не смешите меня!
– Я вас не смешу, я вас предупреждаю. Если хотите, запрещаю появляться на острове в такие дни и уж тем более ночи. Видите вон того блаженного?
Виктор обернулся. Совершенно седой мужчина сидел на камне и увлеченно разглядывал плывущие по небу облака. Вид у него был отрешенный, нижняя губа отвисла.
– Еще месяц назад он был совершенно нормальным, пока на его глазах то самое мифическое чудовище не утащило под воду его товарища. Надо ли говорить, что товарища так и не нашли? Виктор Андреевич, дорогой мой, – голос мастера Берга смягчился, сделался вкрадчивым, – вы не первый, кто смеялся над особенностями Стражевого озера, и, думаю, не последний. Да что греха таить, я и сам таким был, ни черта, ни дьявола не боялся. А вот прожил здесь больше десяти лет, насмотрелся на всякое и честно вам заявляю – теперь я боюсь, а тех, кто не боится, считаю дураками. И поверьте, многих таких дураков я уже пережил. Вы мне нравитесь, и мне бы очень не хотелось, чтобы вы пополнили ряды тех, кто исчез бесследно.
Эта длинная и очень проникновенная речь лишь сильнее укрепила Виктора в желании разобраться в происходящем на озере. И предпосылки к тому были отнюдь не мифические, а вполне материальные.
У него имелись собственные ключи от маяка. Очевидно, Август Берг не хотел их ему давать, но Виктор настоял. В конце концов маяк очень скоро станет его детищем тоже, да и как же можно без ключей!
Тем утром он собрался на остров очень рано, появилась у него одна мысль, как малой кровью перестроить фонарное помещение, захотелось определиться на месте. Светало теперь поздно, поэтому на остров он плыл почти в темноте. Плыл, вглядывался в светлеющий горизонт и думал, какое это будет чудо, когда заработает маяк. Только чудо техническое, а не сказочное, без всяких там глупостей.
Дверь, ведущая в маячную башню, оказалась лишь прикрыта, но замка на ней не было. Неужто скрупулезный и въедливый мастер Берг с вечера забыл запереть? Оставаться внизу Виктор не стал, сразу поднялся наверх, по ходу прикидывая, как лучше переделать и лестницу. В том, что это не прихоть, а жизненная необходимость, мастер Берг с ним все-таки согласился.
Наверху гулял ветер и холодно было уже совсем по-осеннему, а зимой станет многим хуже. Зимы тут, говорят, суровые и снежные, а значит, нужно хорошенько утеплить маячную комнату и позаботиться об отоплении. Стены в башне толстые, но под лютыми зимними ветрами и они могут промерзнуть насквозь. Вид со смотровой площадки открывался удивительный. Восходящее солнце золотило верхушки вековых сосен, первыми робкими лучами скользило по озерной глади, вспыхивало красными искрами на черных валунах. В предрассветной дымке уже полностью достроенный дом казался сказочным замком, вот только Виктору вдруг подумалось, что жить в такой громадине, должно быть, не слишком уютно. Он бы точно не смог. Усадьба со старым парком, аллеи и словно из кружева сделанная часовая башня виделись ему куда более пригодными для жизни. И Насте там, наверное, понравилось бы.
Про Настю Виктор думал каждый день, что уж говорить про ночь? Вспоминал их прощание, ее почти неощутимые прикосновения к своему лицу, и щеки тут же вспыхивали, как тогда, на вокзале, и дыхание сбивалось. Он навестит ее обязательно, вот перестроит лестницу, окончательно определится с фонарным помещением и рванет в Пермь. Ему будет что рассказать девушке. Да вот хотя бы одну из этих сказок про озерного змея. Или не нужно ее пугать? Она и без того плохо спит. Значит, он расскажет ей про мастера Берга и про его удивительные башни. И про замок посреди озера тоже расскажет, потому что это необычно и увлекательно.
Его раздумья прервали доносящиеся снизу голоса. Разговаривали Игнат и мастер Берг, негромко, вполголоса. И это тоже было необычно, потому что со смотровой площадки Виктору открывался отличный обзор и все подступы к маяку он видел прекрасно. Подступы видел, а вот Августа с Игнатом отчего-то не углядел и теперь никак не мог взять в толк, как такое возможно.
По лестнице он спускался не таясь, и голоса внизу тут же стихли, как только от стен башни отразилось громкое эхо его шагов. Похоже, его присутствие на маяке тоже оказалось кое-для кого сюрпризом. Неприятным сюрпризом, если судить по ножу, который Игнат сжимал в руке и, кажется, собирался метнуть…
– Господа, это я! – Виктор поднял вверх руки, мысленно прикидывая, долетит ли до него нож. По всему выходило, что долетит, да и выражение лица Игната не сулило ему ничего хорошего.
– Виктор Андреевич, что вы тут делаете?! – Мастер Берг выступил вперед, заслоняя от Виктора Игната. Или наоборот?
– Тот же вопрос я мог бы задать и вам. – А еще он мог бы спросить, каким образом они оказались на маяке, но не стал, потому что заприметил неплотно прикрытый люк в полу.
– Мы работали. – Мастер Берг развел руками, словно показывая, какие масштабы у их работы. – Вот решили с Игнатом кое-что обмозговать на месте.
А нож исчез, словно его и не было. Примерещилось? Ну, тогда и незапертый люк тоже примерещился.
– Мне вот тоже не спалось. – Виктор улыбнулся. – Кажется, я придумал, как обустроить фонарный отсек, не нарушая ваши архитектурные задумки, мастер Берг. Но потребуются кое-какие расходы.
– Расходы – это тьфу! – Август сплюнул себе под ноги. – Скажите Сиротину, он все устроит. Ну-ка, поведайте мне, что вы там придумали!
Дверь в маячную башню была открыта не случайно. Когда Виктор пришел, Игнат с Августом уже были внутри, скорее всего, в подвале. Что они там делали и почему предпочитают врать – это отдельный вопрос, но Виктор дал себе слово во всем разобраться, а пока почему бы не поговорить о деле! Дело его по-настоящему увлекло. И работать на острове с мастером Бергом и Игнатом тоже нравилось. Это если не обращать внимания на кое-какие мелочи.
Для того чтобы понять, что полнолуние близко, Виктору не требовалось смотреть на небо, достаточно было посмотреть на строителей. Люди нервничали и мрачнели с каждым днем, по одному не ходили, в сторону озера поглядывали с опаской, а когда оказывались в лодках, гребли изо всех сил, стараясь побыстрее очутиться на суше. Не боялись, кажется, только Игнат и Август. Это было особенно удивительно, принимая во внимание ту страстность, с которой мастер Берг рассказывал о местных ужасах. И на маяке они Виктора одного больше не оставляли, всегда кто-нибудь из них находился рядом. Это чтобы он не совал нос куда не следует? Так он все равно сунет.
Специально следить за Игнатом и мастером Бергом Виктор не собирался, получалось как-то само собой. С той же силой, с которой озеро остальных пугало, его оно манило. Молодой инженер взял за правило совершать к нему вечерние конные прогулки. Ему позволили выбрать лошадь на кутасовских конюшнях. Виктор остановил свой выбор на поджаром вороном, отзывавшемся на кличку Орлик. Жеребец был молод и норовист, но Виктор любил лошадей и умел с ними ладить. После того как Орлик дважды сбросил его на землю, между ними установилось полное взаимопонимание, которое укреплялось с каждой прогулкой к озеру. Прогулки Орлик очень уважал.
Тем вечером Виктор задержался в усадьбе и к озеру прискакал позже обычного, но оказалось, как раз вовремя, чтобы увидеть, как мастер Берг и Игнат грузят в лодку что-то громоздкое, тяжелое с виду. Луна была почти полной, и света от нее хватало, чтобы видеть все если не в мельчайших подробностях, то очень хорошо. Эти двое собирались вернуться на Стражевой Камень, и ночь, которой на острове все так боялись, похоже, не являлась для них серьезной помехой. С чего бы это?
– Ну-ка, дружок, отдохни. – Виктор спешился, привязал Орлика к дереву, потрепал по холке. – Я скоро!
Лодок на берегу хватало. Они стояли, зарывшись носами в черную гальку, и – удивительное дело! – их никто не пытался украсть, хотя Виктор знал, воровство в городе процветает. В лодку он запрыгнул, не задумываясь о том, что станет делать дальше, налег на весла, направился к острову.
Ночью озеро выглядело как-то иначе, вода отливала серебром и словно бы подсвечивалась изнутри. Или причиной тому луна – необычно яркая, непривычно большая? Мелкую рябь на воде Виктор заметил, когда уже подплывал к острову. И не рябь это была вовсе, а круговая волна, как от брошенного в воду камня. Волна брала свое начало от острова и уходила к берегам озера, все расширяясь, все увеличиваясь. Он сошел на землю и почти сразу же почувствовал дрожь. Остров и в самом деле вибрировал. Не обманул мастер Берг, хоть в этом не обманул. Виктор огляделся в поисках лодки, на которой приплыли Август и Игнат, но не нашел. Значит, спрятали. Ну что же, он тоже спрячет.
К маяку он пробирался украдкой, почти уверенный в том, что дверь окажется открыта. Ошибся, маяк был заперт. Выходит, Август и Игнат отправились куда-то еще. Может, в замок? Так, пожалуй, даже лучше, никто не помешает ему осмотреть подвал.
В башне было темно. Виктор на ощупь добрался до стола, зажег керосинку. Стены башни мелко вибрировали, и захотелось подняться в фонарное помещение, проверить утверждение мастера Берга, но он не стал, прихватив со стола лампу, направился к ведущему в подвал люку. И тут его ждало первое разочарование – люк был заперт на замок. Зачем запирать подвал? Что там такого ценного? Виктор не считал себя безрассудным человеком, но азарт был ему не чужд. И некоторая доля авантюризма, если уж на то пошло, тоже. А маяк – это в первую очередь навигационное сооружение, и Виктор, как инженер, обязан иметь доступ ко всем его помещениям. Справиться с замком помог лом, при этом Виктор чувствовал себя не инженером, а настоящим медвежатником, но отступать он был не намерен.
В подвале царил хаос. Вместо ожидаемого склада чего-нибудь запретного, контрабандного Виктор увидел нагромождение камней. В этом не было никакого смысла, никто не станет прятать от посторонних глаз обычные камни. Если только эти камни обычные. Виктор спрыгнул в подпол, осветил узкое пространство керосинкой, всмотрелся, пытаясь в хаосе найти закономерность. Ничего не получилось, не выводилась закономерность. Наверное, он ошибся в своих подозрениях, можно уходить.
Перед тем как уйти, Виктор в последний раз обвел внимательным взглядом подвал. Один камень отличался от остальных своей почти идеально круглой формой, а земля возле него была прочерчена глубокими бороздами, словно камень неоднократно сдвигали с места. Виктор тоже сдвинул. Получилось неожиданно легко, потому что камень заскользил по невидимым направляющим. Впрочем, почему невидимым? Вот они, стальные рейки, похожие на миниатюрные рельсы. Умно, продуманно и, очевидно, создано не природой, а человеческими руками. Снизу, из открывшегося лаза, тянуло сыростью, разглядеть ничего не получалось. Пришлось возвращаться на первый этаж. Виктор был уверен, что найдет там все необходимое для спуска. Он не ошибся, моток крепкой веревки, факелы лежали на полке, заваленные всякими полезными и не очень вещами. Не подвела интуиция, в который уже раз.
В подземелье Виктор спускался осторожно, не зная глубины, не хотел рисковать, а когда ноги коснулись наконец дна, вздохнул с облегчением и чиркнул спичкой, зажигая факел.
Это было не подземелье, а пещера, на первый, беглый взгляд нерукотворная, но почти идеальной сферической формы. В центре возвышалось нечто. Виктор не сразу понял, что это, подошел поближе. Это было похоже на огромное, отлитое из цельного куска серебра сердце. Или не отлитое, а с мясом вырванное из чьей-то груди? Мысль оказалась настолько дикой и несуразной, что Виктор не удержался от нервного смешка, который тут же подхватило гулкое эхо, забилось о стены, заставляя их пульсировать. Или пульсировали не стены, а вот это серебряное сердце? Пульсировало, и биение его передавалось сначала стенам пещеры, а потом маяку и всему острову. Тук-тук… Тук-тук…
Виктор потер глаза, замотал головой, прогоняя морок. Или не морок, а галлюцинацию из-за какого-нибудь подземного газа. Не метан, как в шахтах, а что-нибудь более необычное, неизученное. Определенно газ. И из-за его паров в обычном куске металла или и вовсе в каменном валуне ему мерещится гигантское, пульсирующее сердце.
Нужно уходить, потому что неизвестно, насколько опасен этот газ и чем все может закончиться, но сначала лучше убедиться, что все это не по-настоящему, и он не видел другого способа, чтобы подтвердить свою догадку. Каменный валун, прикидывающийся сердцем, манил, и Виктор пошел на его зов.
Он ошибся. Ладони коснулись не шершавого камня и не холодного металла – под его пальцами билась и пульсировала живая горячая плоть. Эта пульсация проникала в кожу, по костям и сосудам разносилась по всему телу, невыносимой болью вгрызалась в мозг. Сердце нагревалось, а Виктор, наоборот, остывал и крупицами угасающего сознания понимал – нужно бежать, пока еще остались силы.
У него получилось оторвать заледеневшие ладони от все ускоряющего свой ритм сердца, но уйти не получилось. Теперь пульсировало не только сердце, но и стены пещеры, приближались и отдалялись, шли трещинами, прорастали каменной чешуей, и чешуя эта обваливалась, падала на дно с гулким уханьем, превращаясь в валуны. От одного такого Виктору увернуться не удалось. Боль в сломанной ноге пересилила головную боль, вспыхнула ослепительно ярко, вырывая из горла отчаянный крик, вышибая дух.
Наверное, Виктор потерял сознание, потому что, когда пришел в себя, пещера изменилась. Стены больше не щетинились каменной чешуей, а факел погас, потушенный водой.
Вода! Ледяная, она сочилась из щелей пещеры, скапливалась на дне лужицами, которые все увеличивались, сливаясь в одно целое…
Вода светилась ровным жемчужно-молочным светом. Или это светилась не вода, а серебряное сердце? Виктору было все равно, нужно было выбираться. Он привстал на локте, свободной рукой попробовал столкнуть с ноги валун. Не получилось. Малейшее движение причиняло боль, а валун не двигался с места, пророс, пустил корни в Викторову ногу и дно пещеры.
А пещера наполнялась водой, которая поднималась все выше и выше, медленно, но неуклонно. И Виктор, плавающий хорошо, как рыба, ничего не мог поделать с этой каменной ловушкой. От безысходности и отчаяния молодой инженер закричал. Он кричал, звал на помощь и понимал – пещера не выпустит его крик наружу, поймает в сети эха.
Серебряное сердце билось все быстрее, как насос засасывало озерную воду, и та выливалась из обрывка аорты, разлеталась на миллиарды брызг. Одежда промокла, пропиталась водой и, кажется, Викторовой кровью.
Если поврежден крупный сосуд, долго он не протянет. Господи, да он в любом случае долго не протянет! За глупость и любопытство ему уготована вот такая жуткая смерть рядом с мертвым, но все равно живым сердцем. И Настю он так и не навестил, не рассказал ей про остров и про маяк, не сдержал обещание. А она ведь будет ждать, она тоже обещала. Не дождется и решит, что он болтун и обманщик, а потом выбросит его из головы. И никто больше не станет о нем вспоминать, потому что у него никого нет. А когда найдут его холодный труп – когда-нибудь ведь все равно найдут, – решат, что так ему, дураку, и надо…
Виктор закрыл глаза, зажмурился крепко-крепко, чтобы не расплакаться, как мальчишка, а когда снова открыл, увидел ее…
Она сидела на валуне и расчесывала гребнем белые, как лунь, волосы. Кончики волос спускались до самой воды и там, в воде, становились похожими на диковинные серебряные водоросли. А сама она напоминала русалку – с кожей бледной, почти прозрачной, с черными провалами огромных глаз. Красивая, но какой-то неземной, пугающей красотой. На Виктора она смотрела очень внимательно, и острые ноготки ее звонко цокали по костяному гребню.
– Помогите, – прохрипел он севшим от крика голосом. – Позовите кого-нибудь, пожалуйста.
В ответ она улыбнулась, втянула узкими ноздрями воздух и посмотрела не на Виктора, а на воду вокруг него, подкрашенную его кровью воду…
Стало страшно. Куда страшнее, чем тогда, когда Виктор осознал, что попал в ловушку. Эта девушка с прозрачной кожей и черными как ночь глазами была страшнее самой лютой смерти. Виктор понял это за мгновение до того, как она начала меняться, из юной красавицы превращаться в безобразную старуху. Очень голодную старуху…
Она кралась к нему по воде, и кончики ее мокрых волос больше не напоминали водоросли, они извивались слепыми змеями, шарили по дну в поисках крови. Его крови. Длинные птичьи когти скребли придавивший Виктора камень, а в черных глазах была бездна, утонуть в которой проще, чем в воде.
Он сразу понял, что смерть его будет лютой, вот только смириться никак не мог, не получалось.
– Уходи! – заорал он во все горло. – Вон пошла!
Она замерла, по-птичьи наклонила голову, всматриваясь, примеряясь, а потом бездна в ее глазах посветлела, зажглась серебром, и она отпрянула, когтями прочерчивая на камне глубокие борозды. Ее черное, похожее на хламиду платье вдруг разлетелось на клочки, превращаясь в сотни ласточек. Безмолвной стаей ласточки взвились к куполу пещеры, исчезли в проломе, оставляя Виктора наедине с собственным громко ухающим сердцем. Или то было не его сердце?.. Он уже почти перестал видеть разницу. Он снова попытался сдвинуть камень. Безуспешно.
А вода теперь прибывала с утроенной силой; чтобы иметь возможность дышать, Виктору пришлось привстать, упереться в землю руками, но надолго его точно не хватит.
Подумалось вдруг, что мастер Берг был прав: озеро коварно и питается вот такими, как он, глупцами. И еще долго будет питаться, потому что кто же поверит этим диким россказням про серебряное сердце и ведьму?..
Он держался до последнего, тянулся вверх, к воздуху, из последних сил, но озеро все равно победило, ворвалось ледяной водой в ноздри и горло, накрыло с головой…
Август спешил воспользоваться моментом и закончить работу над потайными ходами в доме, пока остальные островные обитатели еще помнили ужас минувшего полнолуния, и на ночь на острове не оставался никто, даже охранники. Сегодня им предстояло установить последний механизм. Был он сложный и громоздкий, собирали его в сарае у Евдокии и, дождавшись темноты, переправили на остров. Здесь, на Стражевом Камне, уже чувствовалось приближение полнолуния, дрожь усиливалась, поднималась с глубины, и причиной тому было оживающее в пещере под маяком сердце.
В замок входили практически не таясь, знали, что никого на острове нет. Если только Тайбек, но Тайбек сам по себе, в их дела не вмешивается, в свои не пускает. Не друг, но и не враг.
Работали быстро, не отвлекаясь на разговоры. Игнат чувствовал, что Август нервничает, хоть и храбрится. Завтра ему на остров точно нельзя, даже днем, а сегодня нужно поспешить. Они почти закончили, когда в окно комнаты врезалась ласточка, ударилась, черным комочком упала вниз.
– Что это было? – спросил Август испуганно.
А Игнат уже настежь распахнул окно, впуская внутрь холодный ночной воздух.
Айви стояла у колодца. Не Албасты, мерзкая старуха, а его любимая жена. Она смотрела на Игната, прямо в душу его смотрела, а потом поманила пальцем.
Он бросился вниз по каменной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, не обращая внимания на уговоры и мольбы бегущего следом Августа, распахнул дверь, едва не сорвав с петель, выскочил во двор.
У колодца никого не было. Не успел… Не дождалась… Но все равно оставила весточку, с ворота колодца взмыла ласточка, закружилась над головой, едва не задевая крылом, направляясь в сторону маяка.
Ласточка летела быстро. Так быстро, что Игнату пришлось приложить все силы, чтобы полететь за ней. А Август отстал, его грузная фигура затерялась в темноте далеко позади. Остановиться бы, дождаться, но нельзя, нет времени.
Следующий раз Айви Игнат увидел уже у маяка. Она стояла в проеме настежь распахнутой двери, взмахнула на прощание рукой и исчезла, а в ночное небо взмыла стая ласточек, закружилась в хороводе вокруг почти полной луны.
Стены маяка вибрировали в такт биению мертвого серебряного сердца. Тут-тук… Тук-тук… Внутри не было никого, но Игнат уже знал, искать нужно не в башне, а под ней. Открытый люк являлся лишним тому доказательством. Он не стал тратить время на поиски веревки и факела, спрыгнул в люк, заглянул в открытый лаз.
Внизу плескалась вода, пещера была затоплена уже на треть, и на самом ее дне в тусклом молочно-сером сиянии Игнат увидел человеческую фигуру…
Опоздал. Никого уже не спасти. Но он все равно, не раздеваясь, бросился в холодную озерную воду. Мертвое сердце забилось сильнее. Обрадовалось старому знакомцу? Или еще одной жертве?
На дне, придавленный камнем, лежал Виктор Серов. Вот ведь упрямый дурак! А камень не поддавался, не желал отпускать свою добычу, но и Игнат не собирался сдаваться. Пусть мертвого, он вытащит Виктора, не позволит Желтоглазому забрать еще одного.
Камень поддался, уступил Игнатовой злости и силе. Игнат подхватил инженера под мышки, рванул вверх, к воздуху, закричал, что было сил:
– Мастер Берг! Вы где?!
– Я здесь! – В провале показалась взъерошенная голова Августа. – Что это, господи?!
– Сбросьте веревку! Я его не вытащу один!
К счастью, Август не запаниковал, не ударился в истерику. Он исчез, но очень быстро вернулся.
– Лови! – В воду упала веревка, свободный конец которой Игнат обмотал вокруг пояса Виктора.
– Тяните, мастер Берг!
Он боялся, что Август не выдюжит, что не хватит у него сил, чтобы вытащить на поверхность такой груз, но у Берга получилось.
– Все, – послышалось сверху.
– Теперь мне веревку бросьте!
– Игнат, он не дышит!
– Я сказал, сбросьте мне веревку! И на бок его переверните! Вспомните, как делал Тайбек, и делайте то же самое!
Из пещеры Игнат выбрался без посторонней помощи, не оставляя себе ни секунды на отдых, бросился к лежащему на боку Виктору. Толку от Августа было мало, спасать утопленников он не умел. Игнат и сам не умел, но ведь попробовать же можно. Он обязан сделать все от него зависящее.
И он сделал! Сколько у него ушло на это времени, один бог знает, но Виктор сначала закашлялся, а потом и задышал. Вот и хорошо.
– Глаза открой. – Игнат поддерживал его за плечи, не давая упасть. – Ты как?
– Живой, – сказал молодой инженер, не открывая глаз. – Кажется.
– Хорошо, что живой. Считай, второй раз на свет народился, потому что, по мнению мастера Берга, ты был уже мертв, когда мы тебя вытащили.
– Спасибо. – Он дышал часто, со свистом, говорить ему было тяжело. Да и выглядел не лучше покойника, синий от холода, осунувшийся и вроде бы даже постаревший. И с ногой его поломанной нужно было что-то делать. Вон кость торчит и кровь сочится. Кость – это ерунда, а вот кровотечение – очень серьезно.
– Спасибо потом говорить будешь, а сейчас потерпи. Перелом у тебя серьезный. Ни я, ни мастер Берг в таких вещах не разбираемся, надо везти тебя в город к врачу. Готовься, сейчас будет больно.
Виктор молча кивнул, сжал зубы – приготовился терпеть боль.
– А пока нужно остановить кровотечение. Мастер Берг, посветите!
Август подошел поближе, поднял лампу, и Игнат внимательно осмотрел рану. На первый взгляд она была страшной, но неопасной, кровотечение уже почти прекратилось, значит, осколок кости не задел крупный сосуд. Это хорошо, Виктору еще раз повезло. Но рану все равно перевязали. Пришлось порвать рубашку Августа, единственную сухую и более-менее чистую вещь.
– Все, теперь будем выбираться. Терпи!
Инженер терпел. Сцепил зубы, зажмурился от боли, но молчал. Вскрикнул только, когда сломанной ногой задел за край люка. Но кто бы не закричал?
Оказавшись наверху, немного отдышались, готовясь к марш-броску до лодки.
– Сухой одежды у нас нет, мокрую сушить некогда, так что… – Игнат развел руками.
– Ясно, потерплю. – Виктор попытался улыбнуться, но у него не получилось, зубы клацали от холода, а онемевшие губы не желали растягиваться в улыбке. Игнат его понимал, он и сам мерз. Возможно, не так сильно, но все же. Им всем сейчас не помешал бы напиток Тайбека или на худой конец самогон. Но ни первого, ни второго у них, увы, не было.
До лодки добрались без приключений. Виктора Игнат тащил на себе, так было сподручнее. Оказавшись в лодке, тот затих. Может, уснул, а может, провалился в беспамятство.
– Откуда ты узнал, что он там? – спросил Август шепотом.
– Айви показала.
– Это ее ты увидел из окна?
– Ее. Она поманила, я пошел.
– А если бы она тебя в другое место заманила? Если бы убила?
– Замолчите. – У него не было сил спорить, доказывать, что его Айви сильная и борется с темной своей стороной.
Август замолчал, но ненадолго.
– Откуда там вода?
– Это же остров, тут кругом вода.
– И что теперь? Все подземные переходы затопило? Работа наша насмарку?
– Увидим. Сейчас главное, чтобы он выжил. – Игнат посмотрел на Виктора. – Зря мы, что ли, его спасали?
– Как он там оказался? Как вообще додумался?! Я же его предупреждал, говорил, что в полнолуние на острове опасно.
– Слишком настойчиво предупреждали. Я бы на его месте тоже сунулся проверить, собственными глазами все увидеть.
– Проверил. Как ему все это, – Август неопределенно развел руками, – объяснить? Он же теперь не успокоится после всего, что видел.
– Пусть сначала выкарабкается, а потом решим, что объяснять, о чем промолчать.
На берегу Виктор пришел в себя, наверное, очнулся от боли. Его погрузили на телегу, на которой привозили детали для механизма.
– Там привязан мой конь.
– Отвяжем.
Игнат сходил за конем, привязал его к телеге.
– Часто конные прогулки совершаешь?
– Каждый вечер.
– Скажешь, что сломал ногу, упав с лошади. Ясно?
Виктор кивнул. В отличие от Августа он не задавал вопросов, и это было хорошо.
Несмотря на поздний час, Евдокия не спала, услышав скрип открываемых ворот, выбежала во двор, бросилась к телеге и, лишь убедившись, что с Августом все в порядке, вздохнула с облегчением, спросила про незнакомого ей Виктора:
– Что с ним?
– Сломал ногу и искупался в озере, – проворчал Август.
– В дом несите. – Она бросила быстрый взгляд на ногу Виктора, покачала головой. – Врача надо.
– Схожу, – пообещал Август. – Вот сейчас его в дом перетащим и пойду.
– Тоже в озере искупался? – Евдокия потрогала рукав мокрой Игнатовой куртки.
Тот молча пожал плечами.
Дальше Евдокия взяла все хлопоты на себя. Пока Август ходил за врачом, согрела воды, принесла Виктору и Игнату сухую одежду, напоила горячим чаем с медом, а потом после недолгих колебаний плеснула Игнату еще и самогону.
Виктор лежал молча. Он отогрелся, и кожа его больше не напоминала цветом кожу покойника, но вид у него был задумчивый, если не сказать отрешенный. Наверное, вспоминал случившееся. Такое не скоро забудешь.
Доктор пришел быстро, сонный и оттого раздраженный, но дело свое он знал хорошо, осмотрел ногу Виктора, озадаченно покачал головой, а потом сказал:
– Нужно составить отломки костей. Эфира у меня нет, а это значит, молодой человек, что вам будет больно.
– Это я уже понял. – Виктор улыбнулся.
– Может, самогоночки? – спросил Август робко. – Как обезболивающее?
– Пациенту – сейчас, мне – после операции. – Доктор уже закатывал рукава. – И мне понадобится помощь. Извините, молодой человек, но в этом деле исключительно на вашу силу воли я полагаться не могу. Придется вас зафиксировать.
– Фиксируйте. – Виктор уже не улыбался и снова побледнел.
Доктор был молодец, действовал ловко и споро. И Виктор был молодец, хоть и орал, но почти не вырывался, а когда экзекуция закончилась, даже нашел в себе силы доктора поблагодарить.
– Все, что в моих силах. – Доктор принял из рук Евдокии доверху наполненный самогоном стакан, выпил его одним махом, довольно крякнул и вытер усы. От закуски он отказался, но на бутыль самогона посмотрел многозначительно. По его сизому носу было видно, что выпить он любил.
Евдокия взгляд поняла правильно. Из подполья достала еще одну полную бутыль, добавила к ней внушительных размеров узелок с гостинцами.
– Да-с, все, что от меня зависело, я сделал, а дальше вы уж сами. Не стану скрывать, перелом у вас очень серьезный, но моими стараниями и с божьей помощью вы справитесь. У молодого организма большие запасы сил. И вот еще что, – врач глянул на Евдокию, – лучше бы его теперь лишний раз не тревожить. Ноге нужен покой, а ему уход.
– У нас останется, – сказала Евдокия и на Виктора посмотрела таким взглядом, что если тот и собирался спорить, то передумал. – Я за ним присмотрю.
Как же ему было неловко! Это чувство заглушало даже нестерпимую боль в ноге. Мало того что полез не в свое дело и едва не погиб, так еще стал обузой для совершенно чужих людей. И ведь никто не упрекает, даже не смотрит в его сторону. Нет, Евдокия, жена мастера Берга, посматривает время от времени, но не сердито, а задумчиво. Наверное, уже жалеет о своем решении. Ничего, вот боль немного стихнет – ведь должна же она стихнуть! – и он уйдет, уползет, если идти не сможет.
Мастер Берг отправился провожать доктора, его жена хлопотала у печи, несмотря на поздний час, накрывала на стол, а Игнат придвинул стул поближе к кровати Виктора, спросил:
– Болит?
– Болит. – Врать не было смысла.
– Говорить можешь?
Говорить Виктор не хотел, но понимал – без разговора не обойтись. Не понимал он только того, о чем из увиденного можно рассказать, чтобы его не сочли сумасшедшим.
– На-ка, выпей. – Игнат протянул ему стакан с самогоном. – Должно полегчать.
Виктор не отказался, выпил, и Евдокия проворчала что-то неодобрительное.
– А теперь рассказывай, что случилось. И не юли, не забывай, я тебе жизнь спас.
– Спасибо. – Мог и не напоминать, такое не забудешь.
– Следил за нами?
– Не следил, но случайно увидел, как вы плывете к острову на ночь глядя. Всем рассказываете, как на острове опасно, а сами отчего-то не боитесь.
– На острове и в самом деле опасно, ты в этом убедился.
Виктор усмехнулся.
– Вот я потому и поплыл, чтобы убедиться.
– Про пещеру как догадался?
– Тем утром, когда мы с вами на маяке столкнулись, я ведь понял, что вы не только что приплыли, а раньше меня пришли. А потом заметил незакрытый люк.
– Наблюдательный. Но глупый, если не послушался доброго совета и сунулся один на остров.
– Так ведь дикость же! Бредни! – Виктор даже сесть попытался, но Игнат не дал, ладонью придавил к кровати. И откуда в нем такая силища?
– Убедился, что не бредни? – спросил неожиданно зло. А Евдокия перестала греметь посудой, посмотрела настороженно, наверное, решала, стоит ли вмешиваться.
– Убедился. – Стало стыдно и жарко. Раньше вот было холодно, а теперь жарко.
– Что в пещере видел? – Игнат руку не убирал, смотрел внимательно. И жена Берга отложила посуду, подошла, скрестив руки на груди. Она тоже знает? Можно ли при ней?..
– Она знает. – Игнат словно мысли его читал. – Рассказывай!
– Я видел сердце, большое, в человеческий рост, сделанное словно бы из серебра, но при этом мне показалось, что оно пульсирует. Показалось ведь? – Молодой инженер посмотрел на Игната требовательно.
– Не показалось, – как отрезал тот и объяснять ничего не стал. Хорошо хоть сумасшедшим не обозвал. – Откуда вода взялась?
– Не знаю. Я там как-то плохо соображать стал. Еще подумал, что это галлюцинация из-за какого-то подземного газа. Меня словно потянул кто-то.
– К сердцу?
– Да.
– Зов услышал, – сказала Евдокия тихо и как-то совершенно обыденно.
– И я, кажется, до него дотронулся. И все, почти сразу же пещера задрожала, будто запульсировала, стены то приближались, то удалялись. А потом начали падать камни. Один из них меня придавил. Вода стала просачиваться из щелей, сначала медленно, потом все быстрее. – Виктор замолчал, задумался. Его не торопили. – Может быть, это был какой-то механизм? – Он посмотрел на Игната. – Это сердце? Я дотронулся до него, может, нажал на что-то. Я не понимаю…
Он и в самом деле ничего не понимал, а от выпитого самогона голова начинала кружиться. Евдокия заметила, сказала строго:
– Тебе есть надо, а не пить. Сейчас принесу. – Она вернулась к столу, снова загремела посудой.
– Это не механическое сердце. – Игнат все-таки ответил на его вопрос. – Оно живое. В некотором смысле…
И Виктор как-то сразу поверил, что оно живое, отбросил логику и здравый смысл, потому что помимо серебряного сердца в пещере была еще и женщина…
– Ты еще кого-то видел. – Игнат убрал руку, и Виктор смог дышать полной грудью. – Ты ее видел?
– Я видел… ведьму. – Слово это само сорвалось с языка.
Игнат дернулся, словно от пощечины, а подошедшая Евдокия тяжело вздохнула, положила ладонь ему на плечо.
– Она не ведьма, – не сказал, а прорычал Игнат и кулаки сжал.
– Сначала девушка. Беловолосая, очень красивая. – Виктор говорил медленно, с кровью выдергивая из памяти страшные воспоминания. – Сидела на камне, расчесывала волосы гребнем. Я попросил, чтобы она позвала кого-нибудь на помощь, а она вдруг изменилась. Прямо на глазах превратилась в уродливую старуху с такими когтями… На камне остались от них следы. Должны были остаться… Она двигалась как-то по-змеиному, и волосы ее были похожи на змей. Они плавали в воде сами по себе, словно чуяли мою кровь. И она тоже чуяла.
– Она тебе что-нибудь сделала? – Игнат говорил тихо, с усилием.
– Нет. Я думал, убьет, был в этом почти уверен, а она отпрянула и потом исчезла. Была старуха, остались ласточки. Сумасшествие, да?
– Она тебя спасла. – Игнат улыбался, а Евдокия, кажется, украдкой смахивала слезу. – Ты просил, чтобы она позвала на помощь, и она позвала меня.
Он бы поверил. Если бы не видел бездну в ее глазах. Она не хотела спасать, она хотела убить. Но все равно не убила…
– Кто она?
Не надо было спрашивать, потому что Игнат потемнел лицом, нахмурился. Но Виктор не мог остановиться, ему было важно знать.
– Она… живая?
– А сердце, которое ты видел, живое? Вот она такая, как это сердце: ни живая, ни мертвая. Но она никому не причинила зла, а тебя так и вовсе спасла. И ты даже представить себе не можешь, чего ей это стоило, какую муку она терпит, чтобы не замараться, не стать такой, как он!
– Игнат, хватит! – Евдокия обняла его за плечи. – Он ведь мальчишка еще совсем. Он не понимает.
– Мальчишка?.. – В мутном взгляде было безумие. – Я тоже был мальчишкой! Помнишь, тетушка? А она? Она бы и сейчас была моложе его. Только эта тварь все у нас отняла. – Он оттолкнул ее руки, встал и вышел во двор.
Евдокия не стала его догонять, села на освободившийся стул, посмотрела на Виктора долгим взглядом.
– Не злись на него, – сказала устало. – Он столько пережил, что на пять жизней хватило бы.
А Виктор вдруг понял, понимание это было как вспышка, как озарение.
– Эта… женщина. Он любил ее?
– Любил. И сейчас любит. И она его тоже любит, если смогла продержаться так долго. Но хватит тебе сегодня и испытаний, и откровений. Лучше поешь, а то ведь и в самом деле захмелеешь. Что мне потом с тобой пьяным делать?
– Я к себе уйду. Вот только немного…
– Уйдешь, – она не дала ему договорить, – вот как научишься на ногах стоять, так сразу и уйдешь. А пока слушайся меня – ешь.
Виктор поел и почти сразу же провалился в глубокий, без сновидений, сон.
Он проспал до утра, а проснулся от боли в сломанной ноге. Болело сильно, едва ли не сильнее, чем вчера. Евдокия хлопотала у печи. Неужто вообще спать не ложилась?
– Как самочувствие? – спросила она, не оборачиваясь. Откуда узнала, что он очнулся?
– Хорошо. – Соврал, не хотел ее тревожить по пустякам. Хорошо ему не было, скорее наоборот, от попытки сесть закружилась голова. Не от боли, а от слабости. И в глазах потемнело.
– Что-то по голосу твоему не слышно, что хорошо. – Евдокия подошла, положила ладонь ему на лоб. Рука у нее была приятно холодной. Пусть бы не убирала.
– Доплавался, – сказала сердито. – У тебя жар.
Не было у него никакого жара – одна только слабость. Но слабость пройдет. Должна пройти. Не желает он быть обузой.
Хлопнула дверь, в комнату вошел мастер Берг. В отличие от жены он вид имел невыспавшийся и помятый.
– Ну, как ты? – спросил мрачно.
– Жар у него. – Евдокия руку убрала, отошла к печи. – Надо снова доктора звать, а я пока травки кое-какие заварю.
– Не надо доктора, я как-нибудь сам. – Виктор хотел сказать бодро и громко, а получилось сипло, и в груди заболело.
– Как-нибудь сам ты, Виктор Андреевич, уже вчера сделал. – Мастер Берг обращался к нему на «ты», но хороший это был признак или плохой, Виктор не понимал. А мастер Берг неожиданно спросил: – Она до тебя не дотрагивалась?
– Кто? – Из горла рвался кашель, но Виктор еще сдерживался.
– Албасты, та девушка из пещеры, она до тебя не дотрагивалась?
– Нет.
– Хорошо. – Мастер Берга кивнул, посмотрел на Евдокию, сказал: – Пойду за доктором.
Визит доктора Виктор не запомнил, почти сразу же провалился то ли в сон, то ли в беспамятство. Там было то жарко, то холодно, там чудились яркие вспышки света и слышались обрывки каких-то разговоров. Чего там не было, так это боли. Зачем же возвращаться? Он цеплялся за эту странную полужизнь-полусмерть, свыкался с ней, прикипал. Но остаться ему не позволили, вытянули, вернули. И вместе с ним вернулась боль. Теперь болела не только нога, но и грудь. Дышать было тяжело. Виктор не сразу понял, что этот хриплый, натужный звук – его собственное дыхание.
Евдокия всегда находилась рядом, выпаивала то горькими микстурами доктора, то не менее горькими отварами, меняла мокрое полотенце на лбу. Менять приходилось часто, потому что жар все никак не спадал, а рана на ноге загноилась.
По вечерам приходили Игнат и мастер Берг. С Виктором они почти не разговаривали, да у него и не оставалось сил для разговоров, чувствовал он себя беспомощнее младенца. И смерть свою близкую тоже чувствовал. Она пахла кровью и гноем, разрывала легкие кашлем, пульсировала в поломанной ноге. И однажды доктор сказал:
– Надо делать ампутацию, боюсь, что начинается гангрена.
Виктору показалось, что Евдокия испугалась больше его самого. Самому ему было уже все равно, с одной ногой умирать или с двумя.
– Игнат, помоги ему! – Евдокия не говорила, а кричала. Сдержанности ее хватило только на то, чтобы дождаться ухода доктора. – Ты ведь можешь…
Тот ответил что-то очень тихо, встал из-за стола и ушел, а Евдокия расплакалась. Она сидела рядом с Виктором, гладила его по голове, и горячие слезы падали ему на щеку. Хотелось утешить, сказать, что он не боится, но сил не было, и Виктор просто смотрел.
Вечером или утром – он уже не мог понять – вернулся Игнат, но не один, а с татарином. Виктор видел его раньше на острове. Татарин вежливо кивнул Евдокии, подошел к Виктору, стянул одеяло, ощупал ногу. Больно уже почти не было, только гноем запахло очень сильно.
– Я попробую, – сказал татарин и вытащил диковинный нож с длинным узким лезвием и костяной рукоятью. – Сначала надо выпустить гной. Будет больно. – Он посмотрел в глаза Виктору. – Ты меня слышишь?
Он кивнул. Боли за последнее время было столько, что Виктор почти перестал ее чувствовать.
– Мне понадобится Полозова кровь. – Татарин искоса посмотрел на Игната. – Немного, размером с дробину. Дашь?
Игнат кивнул, поддернул рукав, посмотрел на браслет на своем запястье. Раньше Виктор никакого браслета не видел, хоть и работал с Игнатом плечом к плечу.
– Выдержишь? – спросил мастер Берг, но не у Виктора, а у Игната.
– Мы не на озере, да и до полнолуния еще далеко. Надо только его расклепать.
Мужчины вышли из комнаты, с Виктором осталась только Евдокия.
– Все будет хорошо. – Она улыбнулась. – Ты поправишься.
Игнат с Татарином вернулись быстро. Или это Виктор снова провалился в беспамятство. Все, что было потом, он помнил обрывочно. Докрасна раскаленное лезвие ножа, запах горелой плоти, боль, забвение и снова боль, но уже не от ножа, а от льющегося прямо в рану расплавленного серебра. Он думал, что сил нет и на то, чтобы дышать, но сил хватило даже на крик. Жидкое серебро растекалось по жилам, выжигало изнутри и не позволяло потерять сознание, невидимыми нитями привязало к реальности.
– Три дня будет очень плохо, – сказал татарин, вытирая ветошью окровавленный нож. – Если выдержит, будет жить.
Виктор знал, что не выдержит. Потому что выдержать
Но он выдержал. Три дня и три ночи нестерпимых, не прекращающихся ни на мгновение мучений. Голос он сорвал от крика в первый день, оглох во второй, ослеп на третий…
Четвертый день прокрался в комнату мутным серым рассветом, погасил свечу, горящую в изголовье Викторовой кровати, взъерошил волосы прохладной лапой сквозняка, улегся на грудь старым одноглазым котом, замурлыкал, и Виктор в одночасье почувствовал себя живым. От света, запахов и звуков закружилась голова. Когда он попытался привстать, потревоженный кот предупреждающе выпустил когти, но мурлыкать не перестал.
– Васька, да что ж ты делаешь, паршивец? – Евдокия согнала кота на пол и лишь потом увидела, что Виктор пришел в себя. – Мальчик… – Она тяжело опустилась на стул, осторожно, словно молодой человек был сделан из хрусталя, потрогала его лоб. – Вернулся, – сказала и вдруг расплакалась.
А он не знал, как ее успокоить, какие найти слова. Чувство неловкости смешивалось в нем с дикой радостью от того, что он есть, а боли больше нет. Это было похоже на чудо, а может, и являлось настоящим чудом.
Евдокия успокоилась быстро, уголком платка вытерла глаза и, не обращая внимания на протесты Виктора, стащила с него одеяло.
– Все хорошо, – проговорила она твердо. Кому сказала: ему или себе самой? – Теперь точно заживет.
А он смотрел на свою ногу и не узнавал. Худая, как у ребенка, исполосованная шрамами, с бурой, высохшей до состояния пергаментной бумаги кожей.
– Были бы кости, а мясо нарастет. – Евдокия поймала его взгляд. – Она ведь у тебя страшная была, распухшая, как колода, черная. Доктор хотел делать ампутацию.
Про ампутацию Виктор помнил и сейчас был счастлив от того, что ампутации не случилось. Куда ему с одной ногой?
– Теперь все сладится, все заживет. – Евдокия аккуратно укрыла его одеялом. – Еще Настю свою на руках поносишь.
– Настю?..
– Звал ты ее, когда был в беспамятстве. И меня Настей называл. Невеста твоя?
– Невеста. – Виктор улыбнулся. – Только она пока об этом не знает.
Теперь, когда самое страшное осталось позади, Виктор пошел на поправку, но, увы, не так быстро, как ему хотелось. Оказалось, что между жизнью и смертью он болтался три недели, и за это время тело разучилось слушаться хозяина. Всему приходилось учиться заново. Евдокия считала, что это оттого, что во время болезни Виктор почти ничего не ел, и сейчас кормила его как на убой. С Евдокией, лишь с виду строгой и неприветливой, было легко, к Виктору она относилась как к родному. А вот с остальными оказалось сложнее. Мастеру Бергу не нравилось присутствие постороннего в его доме, он никогда не говорил об этом и даже снова перешел на вежливое «вы», но Виктор все равно это чувствовал. А Игнат его вроде бы и не замечал, первым никогда не заговаривал, на вопросы отвечал коротко и сухо. Только сказал однажды, что Сиротка злится из-за внезапной Викторовой болезни. Виктор и сам на себя злился. Приехал работать, а сам слег на целый месяц. И неизвестно, сколько еще проваляется.
Чтобы не быть никому обузой, поскорее перебраться в свой флигель, вставать он начал рано, как только появились хоть какие-то силы. Приспособил в качестве опоры старый стул, но все равно не устоял на одной ноге, упал. Прибежавшая на шум Евдокия долго ругалась, отобрала стул, унесла в другую комнату, чтобы было неповадно заниматься всякой ерундой. Так она сказала. Помощь пришла неожиданно, откуда не ждали. Однажды вечером Игнат принес ему самодельные костыли.
– Держи, – сказал мрачно. – Только ногу первое время сильно не нагружай.
Эти пахнущие свежеструганым деревом костыли стали для Виктора едва ли не самым дорогим подарком. Он пошел тем же вечером или скорее поскакал. Сразу же хотел выйти во двор, но Евдокия не пустила.
– Попробуй сначала тут, – сказала строго и встала в дверях, грозно уперев кулаки в бока.
Хотелось на волю, на тронутый первыми заморозками свежий воздух, но Виктор терпел, не желал расстраивать Евдокию.
В день, когда Виктор вышел наконец во двор, выпал первый снег. Редкие снежинки кружили в воздухе, падали на землю и тут же таяли.
– Что-то рановато в этом году, – заметила Евдокия, кутаясь в пуховую шаль.
А Виктор был рад и первому снегу, и хмурому небу, и пробирающему до костей ветру. Все это лишний раз напоминало ему, что он живой.
На Стражевой Камень он выбрался спустя еще две недели, уговорил Игната и мастера Берга взять его с собой.
– Какой с вас там толк, Виктор Андреевич? – спрашивал Август и поглядывал искоса. – По винтовой лестнице на костылях не поскачешь.
– А я не буду по лестнице, Август Адамович, я буду по земле. Работа стоит, Сиротка, сами говорили, злится. Здесь от меня пользы никакой, а на острове я пригожусь.
Но последнее слово – они оба это знали – было за Игнатом. От него одного сейчас зависело, возьмут Виктора на борт или спишут на сушу. Наверное, Игнат решил, что после того, что инженер видел в пещере, за ним нужно присматривать, потому что затею Виктора неожиданно поддержал, только спросил:
– Не испугаешься?
Можно было соврать, сказать что-то бравое, но Виктор сказал правду:
– Не знаю. Но я точно знаю, что с островом шутки плохи. Я буду осторожен.
– Хорошо. – Кажется, такой ответ Игната удовлетворил. – Просто держись рядом.
Вот и все. Ничего они ему не объяснили, не рассказали, чем занимаются ночами на острове. Не заслужил. Да и чем бы он заслужил? Своим дурацким поступком? Ногой переломанной? Не прогнали, и на том спасибо. Но все-таки было обидно. Немного, самую малость. Хотелось доказать, что он заслуживает большего, чем жалость и снисхождение.
А на острове снова были потери. Но не из-за полнолуния, а из-за Сиротки. Один из строителей решился бежать, и тело его нашли в лесу возле озера, иссеченное хлыстом, обезображенное. Сиротка больше не скрывал свою волчью суть. Так сказал мастер Берг, а Виктор ужаснулся, что об убийстве можно говорить вот так запросто, не бить во все колокола, не сообщать властям. Ведь есть же закон!
– В Чернокаменске закон – это Злотников, – Игнат снизошел до объяснения. – А в его отсутствие – Сиротка. Все куплены. А кто не куплен, тот запуган до смерти.
– И вы?
– Мы – нет. – Игнат улыбнулся кривоватой, недоброй какой-то улыбкой. – Но мы – другое дело.
– А он, значит, так и будет творить беззаконие? Никто его не остановит?
Все это было в разы страшнее рассказов о мифическом озерном змее. Поверить в то, что один человек может безнаказанно убить другого, было тяжело.
– Остановят, но не мы с тобой. Возмездие его найдет, не переживай. – Игнат сказал это так, что Виктор сразу ему поверил.
А на маяке уже началась переделка лестницы. Пока Виктор болтался между небом и землей, Игнат и мастер Берг времени зря не теряли, незаконченным оставался лишь самый верхний пролет. Скоро можно будет заняться фонарной комнатой, выписать линзу Френеля, если уж позволено не ограничиваться в средствах. Инженер думал о фонарной комнате, но тянуло его не вверх, к небу, а вниз, в подвал. И он не выдержал, спросил:
– Там по-прежнему вода?
– Нет, – Игнат покачал головой. – Ушла на следующий день.
– А… сердце?
– А сердце на месте.
– И оно… бьется?
– Не так ощутимо, как в полнолуние, но тебе туда лучше не спускаться.
– Я и не смогу. – Виктор посмотрел на свои костыли. – Доктор сказал, что мне еще месяц на трех ногах скакать.
– Быстрее заживет.
– Почему?
Игнат ничего не ответил.
– Это из-за того металла, который Тайбек называл Полозовой кровью?
– Надо же, ты, оказывается, еще что-то соображал тогда. – Игнат посмотрел на него с удивлением.
– Что это было? У меня начиналась гангрена, я помню. А ты дал Тайбеку кусок от своего браслета, и все прошло.
– Не сразу. Я думал, ты не выдержишь, умрешь.
– Я не умер. Так что же это было?
– Ты сам сказал – Полозова кровь.
– Того полоза, что в озере? – Собственные слова больше не казались Виктору дикими. Наоборот, в них виделась логика.
– Да.
– А сердце чье?
– Его.
– Но как же он может… без сердца?
– Многие люди живут без сердца и даже не задумываются над этим. А что касается его, то в этом мире его нет, но дотянуться сюда он все равно может. Особенно в полнолуние. Вот поэтому в полнолуние на острове никто не остается.
– Но вы с мастером Бергом остаетесь.
– Мы – другое дело, считай, у нас с ним договор. Временный.
– Какой договор?
– Много вопросов задаешь, инженер, да все не по делу. Жив остался, вот и радуйся, а куда тебя не просят, не суйся.
Виктор не обиделся, не увидел обиду в этих словах – только горечь, поэтому сказал:
– Возможно, я смогу помочь.
– Поможешь. – Игнат сел рядом, посмотрел на свои обезображенные рубцами руки, сжал и разжал кулаки. – Кроме тебя, тут никто не разбирается в маяках. Август больше по строительной части, а не по инженерной.
– Ты разбираешься.
Игнат не стал отрицать. Было ли это доказательством доверия? Виктор не знал.
– Не в навигационных сооружениях. Но кое-что я все-таки понимаю. Я слышал, ты хочешь установить на маяке линзу Френеля.
– Хочу. Знаю, что масштабы тут не те, но если есть возможность… Ты понимаешь, Игнат, какое это будет зрелище, когда маяк заработает?! Какая мощь!
– Понимаю. – Он кивнул. – Но не надо зрелищ. Не устанавливай линзу, Виктор.
– Почему? – Он и в самом деле не мог понять, зачем отказываться от достижений прогресса, когда есть такая замечательная возможность.
– Сделай зеркальный осветитель. Вот я нарисовал, как это примерно должно выглядеть. – Игнат протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.
То, что нарисовал Игнат, было похоже на примитивный зеркальный осветитель с девятью лампами Арганда, окруженными девятью параболическими зеркалами.
– Зеркала и лампы можно поместить на поплавок, – сказал Игнат. – Если использовать шестереночный механизм, как в часах с гирями, можно заставить поплавок вращаться с заданной скоростью. Получится проблесковый механизм. Понимаешь?
– Я-то понимаю, а ты точно не принимал участия в строительстве маяков?
– Только этого.
– Все это, – Виктор постучал пальцем по листу бумаги, – очень толково и давно уже придумано. Откуда тебе знать технические подробности?
– Технических подробностей я и не знаю, ты здесь как раз для этого. Но я могу сконструировать поворотный механизм.
– Но я по-прежнему думаю, что светооптический аппарат Френеля был бы эффективнее и надежнее.
– Нет. – Игнат покачал головой. – Нужен именно такой. – Он показал на рисунок. – И еще, зеркала я сделаю сам, из своего собственного материала.
– Я не понимаю.
– Виктор, я тебе жизнь спас, – сказал он веско. – Я не прошу тебя делать ничего крамольного, но осветитель на этом маяке должен быть зеркальный.
– Хорошо. – Он сложил листок, сунул в карман куртки. – Я думаю, нет смысла спрашивать, для чего тебе это надо?
– Нет.
– Это как-то связано с тем, что творится на острове?
– Напрямую.
– И это может помочь?
– Может. – Вот только ответил Игнат не сразу, а после заминки, и отвернулся, чтобы Виктор не видел выражения его лица. Или чтобы не задавал лишних вопросов?
– Хорошо, мне понадобятся еще материалы, оборудование. Придется покупать.
– Покупай.
– Только, боюсь, до зимы мы не успеем, а зимой смонтировать все будет затруднительно.
– Злотников появится в городе только весной. Так что время еще есть.
– И что же я буду делать все это время?
– Поможешь тут, на острове. Работы хватит всем, особенно сейчас, когда мы потеряли строителя. Я тебя, Виктор, только об одном прошу. Вижу, кровь у тебя горячая и честь для тебя не пустое слово, обходи Сиротку стороной, не лезь на рожон.
– Почему?
– Потому что для Сиротки люди – это пыль на его сапогах. Ты тоже пыль, только чуть более ценная. Станешь у него на пути, он тебя убьет.
– Пусть только попробует. – Стало обидно, что Игнат считает, что он не может за себя постоять.
– Он непременно попробует, и чтобы этого не случилось, мне придется его убить. А я дал слово, что не сделаю этого. Сиротка – не мой кровный враг.
– А чей?
– Это не моя тайна. – Игнат пожал плечами. – Просто не лезь на рожон, и все будет хорошо.
Вот только не было в его голосе оптимизма, совсем не было.
Зима нагрянула внезапно, пришла вслед за первым снегом, замела, завьюжила. Таких яростных метелей и сильных снегопадов не помнили даже старожилы. Из леса пришли голодные волки, заходили в город, прорывались во дворы, душили скотину. Появились и человеческие жертвы. Теперь по улицам города, а уж тем более за его пределами люди ходили с большой опаской, детей не выпускали за ворота, мужчины вооружались. Все чаще звучали разговоры про необходимость волчьей охоты. Но дальше разговоров дело не заходило. Потому что, даже если бы нашлись смельчаки, готовые сунуться в лес, метель бы их все равно остановила. Виктор окончательно перебрался жить к Евдокии и Августу. Евдокия настояла.
– Куда тебе по такой погоде мотаться? Пока от усадьбы до острова доберешься, околеешь. И волки, Витя, волки! Да и мне спокойнее, когда вы все рядом. – Когда она говорила про всех, бросила многозначительный взгляд на Игната.
– Никитичну одну оставлять не хочу, – заметил он. – Она тоже волков боится. Да и помощь по хозяйству ей сейчас очень нужна. Это у тебя, тетушка, вон сколько помощников: и мастер Берг, и Виктор.
Виктор хотел спросить, почему он называет Евдокию тетушкой, ведь родства между ними не было, но не стал, решил, что это не его дело.
– Я лучше буду к вам в гости захаживать вечерами.
– Не надо вечерами! – всполошилась Евдокия. – Дома сиди.
– Не бойтесь, тетушка, волк волку глотку не перегрызет. – Игнат усмехнулся. – Я сумею с ними договориться.
– А ну как не сумеешь?
– А если не сумею, так у меня ружье есть и нож.
– Бестолочь, – вздохнула Евдокия и тут же добавила: – И к озеру по ночам не ходи. Не надо, Игнат.
– Надо. Только впустую все. Не вижу ее. Никто не видит.
– Так, может, это хорошо? – робко спросил Август. – Может, она ушла?
– Не ушла. – Игнат покачал головой, искоса посмотрел на Виктора.
Тот не стал делать вид, что ничего не слышит и ничего не понимает. В конце концов он не напрашивался, они сами решили, что ему среди них место. И пусть при нем они никогда не обсуждают ни того, кого Игнат однажды назвал Желтоглазым, ни ту, которую Август однажды назвал албасты, женщиной-демоном, но особо больше не таятся. Другое дело, что из их разговоров Виктор мало что понимал. Вот и сейчас он понял лишь, что Игнат нарочно ищет встречи с албасты, а она куда-то пропала. Ну и пусть бы себе пропала, потому что от воспоминаний о ней до сих пор по телу ледяная дрожь.
Помимо Игната, в дом к Евдокии иногда захаживал странного вида мариец по имени Кайсы. Был он высокий, но сутулый, никогда не снимал косматую волчью шапку, из-за которой Виктору никак не удавалось хорошенько разглядеть его лицо. На Виктора Кайсы внимания, считай, не обращал, большей частью о чем-то тихо разговаривал с Игнатом. Приходил он не с пустыми руками, а всегда с охотничьими трофеями; судя по ним, охотником он являлся знатным, а если в лес ходил, значит, волков не боялся.
Обычно Кайсы был очень немногословен, большей частью он молчал, с отрешенным видом правил свой нож и напоминал бездушного истукана. Он проявил себя лишь однажды, когда, войдя в дом, не здороваясь и не разуваясь, сразу же подошел к Евдокии, взял ее за локоть, сказал:
– Есть разговор.
Евдокия бросила быстрый взгляд на Виктора и Августа, поманила Кайсы в другую комнату. Берг насторожился, подобрался весь, но следом за Кайсы и Евдокией не пошел, проворчал лишь:
– Принесла нелегкая.
Было очевидно, что Кайсы он недолюбливал и, кажется, немного опасался.
Разговор за закрытыми дверями получился короткий, Кайсы сразу же ушел, отказался от ужина, а Евдокия до самого ужина была сама не своя. Даже разбила тарелку, а убирая черепки, порезала руку. Ее беспокойство передалось и Августу, архитектор не выдержал, спросил:
– Что он тебе сказал, Дуня?
– Пойду-ка я покормлю Рыжика. – Виктор встал из-за стола, накинул на плечи тулуп, взял прислоненную к стене палку, которую приспособил вместо костылей. Евдокия посмотрела на него благодарно и чуть виновато, но останавливать не стала.
Она вышла за ним во двор минут через пятнадцать. К этому времени Виктор успел выкурить сигарету и изрядно замерзнуть.
– Не знала, что ты куришь, Витя. – Евдокия потрепала его по непокрытой голове. – Пойдем в дом.
Голос ее был ровный и спокойный, но Виктору все равно почудились в нем невыплаканные слезы.
– Он вас обидел?
– Кто, Кайсы? Нет, он просто принес дурную весть.
– Это касается Игната? – Отчего-то Виктору казалось, что из всех них опасность угрожает только Игнату.
– Нет, – Евдокия покачала головой. – Не думай об этом, бросай свою папиросу, и пойдем домой, а то совсем замерз.
– А я чем-нибудь вам помогу?
Она посмотрела на него ласково, погладила по заросшей щетиной щеке и сказала:
– Ты хороший мальчик, Витя, но тут никто не сможет помочь. Все идет так, как должно идти. И пожалуйста, ничего не говори Игнату. У него и без нас хлопот хватает.
– Как я могу рассказать то, о чем не слышал? – Виктор сделал последнюю жадную затяжку, бросил сигарету в сугроб, а потом спросил, наверное, уже в сотый раз: – Евдокия Тихоновна, а вы уверены, что до Перми сейчас никак не добраться?
– Уверена, Витя. Дороги замело. И волки… – Она посмотрела на него внимательно, сказала: – Да ты не переживай, дождется тебя твоя Настя. Вот как дороги станут безопасными, так сразу и поедешь.
– Это когда? – спросил он с надеждой.
– Боюсь, что теперь только весной. Видишь, что творится кругом? Зверье словно с ума посходило. А она, твоя невеста, мне кажется, девушка неглупая, понимает, почему тебя нет. Думаешь, захотела бы она, чтобы ты ради встречи с ней рисковал своей жизнью?
Настя бы не захотела, но он ведь обещал. А теперь даже письмо отправить не может, потому что дороги замело и волки…
О Насте он думал все чаще и чаще. Она ему даже снилась. И сны это были такие, что просыпался Виктор весь в огне и спешил поскорее умыться ледяной водой, чтобы погасить этот жар. А метель и волков он теперь ненавидел и считал личными врагами. Может, за эту ненависть они ему и отомстили…
Добираться до Стражевого Камня становилось все тяжелее и тяжелее. Лошади по самый круп проваливались в снег, хрипели, не желали идти на остров. А Сиротка с каждым днем свирепел все сильнее, его злили проволочки, и лютовал он теперь не только с рабочими, но и со своими собственными людьми. Больше всего доставалось Гришке, тому самому слабоумному увальню, которого Виктору едва ли не в первый день показал Август. Гришка отчего-то к острову прикипел, увезти его оттуда можно было только силой, но он все равно возвращался, как брошенный пес возвращается к своему хозяину. Гришку терпели, не жалели особо, но и не обижали, работу давали такую, где нужна сила и не нужны мозги. А Сиротка злился, считал не сумевшего постоять за себя Гришку слюнтяем, гнал с острова и с глаз долой, все чаще хватался за хлыст. Бил с оттяжкой, со всей силы, а Гришка истуканом стоял на месте, не пытался ни убежать, ни защищаться. Виктору довелось увидеть это лишь однажды, и он не выдержал, ринулся вперед. Не оказалось рядом ни Игната, ни мастера Берга, чтобы его остановить. Да и не остановили бы.
– Да что же вы творите?! – Удар хлыста пришелся по рукаву и до кожи не достал. – Он же человек!
Гришка стоял безучастный к происходящему, разглядывал падающие на снег капли крови.
– Человек? – Мутные от бешенства Сироткины глаза превратились в узкие щелочки. – Он не человек, господин инженер, а мусор. Ненужный мусор. А от мусора принято избавляться до того, как он начнет смердеть. Кстати, – он хлопнул рукоятью хлыста по раскрытой ладони, – не уверен, что вы так уж полезны в нашем деле.
– Вы мне угрожаете? – Виктор перехватил палку поудобнее. Одно дело – избивать беспомощного и безответного, и совсем другое – поднять руку на того, кто может за себя постоять. Пусть попробует.
Сиротка рисковать не стал. Не в этот раз.
– Я не угрожаю, я предупреждаю, – процедил сквозь стиснутые зубы. – Меня опасно злить. Очень опасно…
– Зря, ой зря, – сказал Тайбек, когда Сиротка убрался с острова. – Этот шакал обид не прощает.
– Нужно было позволить ему убить Гришку? – Кровь все еще кипела, и спросил Виктор, возможно, излишне зло, но Тайбек не обиделся. Кажется, он вообще никогда не пребывал в дурном расположении духа.
– Если самому Гришке все равно, отчего же вам, господин инженер, не должно быть все равно?
– Мне не все равно. – Злость схлынула, на ее место пришла усталость. – И я вас до сих пор не поблагодарил.
– За что? – Черные глаза Тайбека хитро блеснули.
– За свое спасение.
– У меня бы ничего не вышло. – Тайбек пожал плечами. – Человек сам решает, сдаться ему или бороться до последнего. Вам было не все равно, а я всего лишь вскрыл загноившуюся рану. Нож не всегда убивает, господин инженер.
Сказал и ушел, оставляя Виктора наедине с Гришкой.
– Не стой на морозе, – сказал Виктор. – Иди в сторожку.
Гришка посмотрел на него пустым взглядом, зачерпнул пригоршню снега, попытался вытереть лицо, но лишь размазал кровь.
– Иди же. – Виктор легонько толкнул его в грудь, ощущая под одеждой гору мышц. Если бы Гришка захотел, он бы свернул Сиротке шею, как куренку, но Гришка больше не хотел убивать. Узор, нарисованный кровью на снегу, интересовал его куда сильнее. В узоре этом Виктору вдруг почудилась раззявленная змеиная пасть, но через мгновение наваждение исчезло.
Тем же днем было решено ночевать на острове, чтобы не гонять лошадей туда-сюда по непогоде и бездорожью. Привезли на остров все самое необходимое, запаслись провизией и керосином. Остаться планировали на шесть дней, чтобы уехать сразу перед полнолунием. Работать им предстояло в помещениях: на маяке и в замке.
– Заодно и систему отопления проверим. – Август бодрился, но было видно, что оставаться на острове надолго ему не хотелось, как не хотелось надолго оставлять одну Евдокию.
– За меня не бойтесь, – сказала она, собирая их в дорогу, – чай, не маленькая девочка, за себя постоять смогу. – И многозначительно посмотрела на висящее на стене ружье. – А вы себя берегите, мальчики.
Она всегда называла их мальчиками, их, взрослых мужчин, но им это казалось правильным и совсем не обидным.
На острове поселились на маяке, отдельно от строителей. Август решил навести порядок на цокольном этаже, Игнат собирался сбить лежак, ну а Виктор помогал чем мог. В первый же день он забрался на самый верх. Здесь буйство стихии ощущалось с утроенной силой, ветер едва не сбивал с ног. Но Август знал свое дело, маячная башня была сложена на совесть и могла выдержать любую бурю, а не только эту легкую метелицу.
Наверное, своими крамольными мыслями Виктор и оскорбил стихию, накликал беду. Буря налетела в тот день, когда они собирались возвращаться, встала белой стеной, завыла сотней волчьих глоток, затрещала лютым морозом. Лошади отказывались выходить из сарая, испуганно мотали головами, взбрыкивали, ржали жалобно. Но даже если бы с ними удалось справиться, было ясно, что далеко с острова никто не уйдет, не прорвется через снежные заносы.
Люди запаниковали. Не считая Виктора, Августа и Игната, их на острове было семеро. И каждый из них знал, что близится полнолуние. Спокойным оставался только Гришка. Не обращая внимания на холод, не сгибаясь под напором ветра, он всматривался в затянутое серой пеленой небо. Нет, был еще один человек, которого, кажется, не пугало происходящее. Тайбек не смотрел на небо, он смотрел на поленницу дров.
– Дров должно хватить, – прокричал он, стараясь заглушить завывание ветра.
– Провизии мало, – возразил Август. – Мы ведь не рассчитывали…
– Поголодаем. А если совсем станет тяжело, есть лошади. Не пропадем. Только держаться всем нужно вместе, Игнат. Перебирайтесь с маяка в дом. Здесь места больше и надежнее.
– На маяке тоже надежно, – попытался возразить Август, но голос его потонул в реве бури.
– А здесь лошади. Их нужно защищать от волков. – Игнат поддержал Тайбека.
– Думаешь, придут волки? – спросил не вмешивавшийся до этого в разговор Виктор.
– Я не думаю, я знаю. Давайте, пока еще хоть что-то видно, сходим на маяк за вещами. Скоро стемнеет.
До маяка добирались долго, усиливающийся ветер сшибал с ног, и редкая пока ледяная крошка грозилась в скором времени превратиться в снегопад.
– Думаешь, это
– Не знаю, – Игнат покачал головой.
– Может, буря скоро закончится? – предположил Виктор.
– Не закончится. – Не боясь обжечься, Игнат прихлебывал горячий чай. – Полнолуние нам придется встречать на острове. И поделать с этим ничего нельзя. Вам придется туго. Я не знаю, как защитить вас от зова.
– Лучше всего цепь, – сказал Август задумчиво. – Ну, помнишь, та, на которую Аким Петрович тебя…
– Помню, – Игнат не дал ему договорить.
Виктор тоже вспомнил. Старожилы рассказывали, что лет шесть-семь назад на острове жил старик с внучкой. Старик сошел с ума, перебил кучу народа, утопил внучку в озере. Его звали Акимом Петровичем, память на имена у Виктора была отменная. И использовать мозги по назначению он тоже умел. У внучки сумасшедшего старика был муж – скрывавшийся на острове беглый каторжник. Каторжника арестовали по доносу, и вестей о нем с тех пор никаких не было. А потом, спустя шесть лет, на острове появился Игнат. Появился или вернулся?..
– Догадался. – Игнат смотрел на него в упор. – А я все думал, когда же ты сообразишь.
– Ты – это он. – Виктор взъерошил волосы, потряс головой. – Ты жил на острове.
– Жил.
– А она… та женщина, была твоей женой.
– Она и сейчас моя жена. – Нож появился словно из ниоткуда, блеснул отполированным лезвием. Вскрикнул Август, попытался схватить Игната за руку, но не сумел. Игнат лишь легонько повел плечом, и Берг свалился на пол.
– Что теперь? – Виктор на нож не смотрел, он смотрел Игнату в глаза. – Убьешь меня?
– Не убью, – тот покачал головой, – если дашь слово, что никому не расскажешь.
– И ты так просто мне поверишь?
– Тебе поверю, ты человек слова. Ну, так что?
– Он тоже человек слова. – Август встал на ноги, подошел не к Игнату, а к Виктору. – Я больше скажу, Витя, он хороший человек. Не стала бы Евдокия его защищать, если бы он того не заслуживал. А от сумы и от тюрьмы… Ты же сам знаешь, как это бывает. Понимаешь меня?
Виктор понимал и хотел верить каждому сказанному слову. Он почти и верил.
– Я никому ничего не расскажу, – сказал он, – но мне нужно знать правду.
Август с Игнатом переглянулись.
– Будет тебе правда. – Игнат спрятал нож. – Я только не знаю, поверишь ли ты ей…
В замке устроились в той комнате, которая планировалась как кабинет. Здесь был камин, и Август сразу же занялся его растопкой. Выстуженный бурей до костей, он никак не мог согреться. Строители заняли комнату для прислуги на первом этаже. Там были лавки и русская печь. Да и места там оказалось побольше, чем в кабинете.
Ночью почти не спали. Игнат рассказывал, Виктор слушал. Доведись ему услышать такое раньше, ни за что бы не поверил, но теперь верил каждому сказанному слову. Этот остров переделывал, перекраивал людей, ломал судьбы. Или причина была не в острове? Он просто действовал как призма, собирал и усиливал многократно как хорошее, так и плохое. Плохого отчего-то всегда было больше…
Уснули только под утро. Август свалился первым, забылся тяжелым, беспокойным сном. Проснулись от доносящихся снизу голосов и мелкой, идущей по стене и полу дрожи. Значит, проснулись не только они, просыпалось и мертвое сердце.
Внизу в людской не просто разговаривали – там спорили. Двое из строителей собирались уходить с острова, остальные пытались их отговорить, но, видно, что безуспешно. Люди боялись и из-за страха были готовы бежать куда глаза глядят, пусть даже и навстречу собственной погибели. Как только рассвело, они ушли. Лишь шагнули за порог и сразу же растворились в мутной круговерти.
– Аждарха обрадуется новым мертвецам, – сказал Тайбек едва слышно и подкинул еще дров в огонь.
– Кто такая аждарха? – спросил Виктор.
– Аждарха – это демон, который живет в озере. Любой татарский ребенок расскажет вам, кто такой аждарха. Его видят в разных обличьях, кто драконом, а кто огромным…
– Змеем, – закончил за него Виктор.
– Вот видите, господин инженер, вы уже такой же знающий, как татарский ребенок. – По тону его было не понять, шутит он или говорит серьезно. – Аждархи любят глубокие озера и бесконечные норы. И с людьми любят поиграться. Только вот игрушки их быстро делаются мертвыми. Мало радости в мертвой игрушке. – Он сунул в печь котелок с растопленным снегом, задвинул заслонку. – А будущей ночью почти все игрушки могут стать мертвыми. Кроме тех, кто помечен его кровью.
– Я помечен? – спросил Виктор.
– Если того, что ты получил, окажется достаточно, то да. А вот за мастером Бергом вам стоит приглядеть. В полнолуние не только игрушки теряют контроль над своими желаниями, но и сам аждарха. Змеиная его суть становится особенно сильной.
– Откуда ты все это знаешь? – спросил Виктор.
– Когда-то я тоже был ребенком и любил слушать сказки. – Тайбек улыбнулся, но не Виктору, а своим воспоминаниям. – Мой дед знал много удивительных сказок, да и рассказчиком был куда более талантливым, чем я. Присматривайте за архитектором, он сейчас самый беззащитный.
Тайбек оказался прав. День они кое-как пережили, занимали себя делами по дому, на бьющуюся о стены замка вьюгу старались не обращать внимания, но с приближением ночи становилось все тяжелее. Дом дрожал, и дрожь эта сводила с ума. Не всех, но многих. Оставшиеся в замке строители боялись и, чтобы заглушить страх, запили. Вскоре к ним присоединился Август. Виктор хотел было его остановить, но Игнат сказал:
– Пускай. Напьется и уснет. С пьяным меньше хлопот.
Вот тут он ошибся, что-то не просчитал. Наверное, из-за головной боли. То, что у Игната болит голова, было видно невооруженным глазом. Виктор только не знал, связано ли это с полнолунием. Сам он чувствовал себя вполне сносно, разве что почти уже незаметная хромота усилилась. Но с этим можно было мириться.
Пьяного вдрызг Августа перетащили в кабинет ночью. Строители к тому времени уже спали мертвецким сном, даже непьющий Тайбек прикорнул у печи. А Гришка сидел у окна, рисовал пальцем узоры на его обындевевшей поверхности. Узоры были похожи на змеиный след.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Игнат, когда они уложили Августа.
– Кажется, хорошо.
– Когда на мне еще не было вот этого, – Игнат вытянул перед собой руку с браслетом, – и зов я слышал очень хорошо, Аким Петрович посадил меня на цепь. Так было надежнее всего. Вас с Августом я просто свяжу. Не обижайся, это для вашей же безопасности.
– Может, вообще спать не ложиться? – спросил Виктор.
– Давай попробуем, только я все равно вас свяжу.
Ничего у них не получилось. Может, причиной тому была минувшая бессонная ночь, а может, полная луна, свет от которой пробивался даже сквозь метель, только они уснули. А когда проснулись, Августа на месте не оказалось. Разрезанные веревки лежали на полу, и дверь, ведущая в коридор, была приоткрыта. Игнат вскочил на ноги, выругался сквозь стиснутые зубы, когда в петлях веревки увидел собственный нож. Пьяный, беспомощный Август обхитрил их всех. Или это был не Август, а тот, кого Тайбек называл аждархой?
– Развяжи меня, – попросил Виктор. – Тайбек сказал, что того серебра, что во мне, должно хватить.
– Смотри, с вами двумя я не справлюсь. – Игнат поморщился, перерезая веревки. – И если придется решать, кого из вас первым спасать, я буду спасать Августа.
– Я понимаю. – Виктор потер затекшие руки. – Я не стану тебе обузой.
Первым делом проверили выходы. Центральная дверь была заперта изнутри на засов, а черный ход возле людской охранял Тайбек.
– Август пропал, – сказал Игнат.
– Мимо меня бы не прошел. – Тайбек посмотрел на закрытую дверь. – Видишь?
Игнат кивнул и бросился вверх по лестнице. Виктор со своей больной ногой едва за ним поспевал. Оказавшись на втором этаже, он направился не в кабинет, а к неприметной каморе и снова выругался. Виктору хватило одного взгляда, чтобы понять причину его беспокойства. В каморе имелась потайная дверь, она была приоткрыта, и из нее тянуло сыростью.
– Он ушел в подземелье, – сказал Игнат, не оборачиваясь. – Тебе лучше остаться в доме.
Но как же он мог остаться?!
– Я с тобой.
– Помни, что я тебе сказал. – Игнат уже протискивался в узкий лаз.
– Помню, ты будешь спасть Августа, а не меня. – Виктор шагнул следом.
По сделанной прямо внутри стены лестнице они спустились в подвал. Виктор уже знал, что там увидит, поэтому не удивился, вслед за Игнатом оказавшись в подземной пещере. Игнат зажег лежащие тут же факелы, осветил черный провал идеально круглого лаза.
– Он ведет к той самой пещере, – сказал, морщась от боли.
Здесь, в подземелье, Викторова нога заболела сильнее, словно он сломал ее не много недель назад, а только что.
– Если ты услышишь его зов, я не уверен, что смогу тебе помочь.
А еще под землей его может поджидать албасты, девочка-старуха, которая борется со своей темной сутью и пока побеждает. Ее Виктор боялся сильнее, чем мертвое сердце, но сказать о таком Игнату не решился бы даже под страхом смерти.
Пламя факелов вылизывало гладкий, словно сделанный из черного стекла потолок подземного туннеля. Шли быстро, и всю дорогу Виктор прислушивался, не раздастся ли крик Августа или журчание прибывающей воды. Или не будет воды, если озеро замерзло? А может, промерзло оно не до дна? Каждая из этих трусливых мыслей отзывалась болью в ноге, и с каждым шагом он отставал от бегущего впереди Игната. Несколько раз молодой инженер упал, и, чтобы подняться, пришлось собрать в кулак всю силу воли, потому что гладкие стены змеиного лаза уговаривали прилечь, закрыть глаза, забыть обо всем.
К пещере он вышел измотанный, почти полностью обессиленный, будто из него, капля за каплей, высасывали не только силы, но и саму жизнь.
Август стоял перед серебряным сердцем, тянул к нему руки, словно хотел заключить в объятия. А сердце оживало, пульсировало все сильнее, все нетерпеливее. В этом нетерпении чувствовалась жажда, утолить которую не в силах вся вода мира. Сейчас, в разгар полнолуния, это мертвое серебряное сердце было живее их, сделанных из плоти и крови. И оно позвало Августа…
– Мастер Берг, отойдите! – закричал Игнат, но Виктор знал, какое коварное здесь эхо. Никто ничего не услышит. А та, которая может услышать, про ту думать не хотелось.
Архитектор готовился обнять мертвое сердце, отдать ему тепло своего тела и свою жизнь.
Игнат не позволил. Он двигался медленно, через силу, как застрявшая в киселе муха. Каждое движение давалось ему с трудом, но оттолкнуть, а затем и оттащить Августа от нетерпеливо пульсирующего сердца у него получилось. Хорошо, что Берг в своем нынешнем сомнамбулическом состоянии не сопротивлялся. В противном случае им, обессиленным, выпитым почти до донышка, пришлось бы тяжело. Им и так пришлось тяжело. Путь обратно растянулся, кажется, на часы. Когда они выбрались наконец из подземелья, за стенами замка начинался тусклый зимний рассвет, ничем не отличимый от ночи, а полная луна, так и не получив свою жертву, закатывалась за острые шпили сосен.
Август пришел в себя ближе к обеду, выглядел он как после тяжелой болезни, и даже чудодейственный напиток, который Тайбек всегда носил с собой, не мог вернуть ему силы. Про случившееся в пещере он помнил смутно, рвался в Чернокаменск к Евдокии. Это не был зов, а осознанное решение, и отговорить от него Августа не мог никто, даже Игнат.
Буря стихала, ветер больше не бился в стены замка бешеным зверем, он все еще был сильный, но больше не сбивал с ног. Полнолуние уже закончилось, но все понимали, вне стен замка все еще опасно. Доказательством тому служил волчий вой и жалобное ржание запертых в сарае лошадей.
Августа пришлось связать, скрутить по рукам и ногам, чтобы уж точно не смог освободиться. Вахту несли по очереди, выслушивали то уговоры, то проклятия, то мольбы, охраняя Августа не столько от Желтоглазого, сколько от самого себя. Он затих лишь под утро, свернулся калачиком, втянул голову в плечи, но даже во сне продолжал звать Евдокию.
Август проспал всего пару часов. К тому времени вьюга уже почти стихла, оставляя после себя цепочки волчьих следов. Но волки ушли с острова, хорошо бы, чтобы как можно дальше. Лошади были измучены и напуганы не меньше людей, но когда Тайбек запрягал их в сани, стояли смирно, чувствовали близкое возвращение домой.
Обратная дорога была тяжелой, лошади вязли в снегу. Приходилось спрыгивать с саней, толкать. На середине пути обнаружился кровавый след. Те двое, что ушли раньше, так и не добрались до берега. То, что от них осталось, если вообще что-нибудь осталось, волки растащили по всему озеру, марая темно-красным девственную белизну снега.
К городу подъезжали в темноте. Дом встретил их тишиной и черными глазницами окон. Не залаял, не выбежал навстречу Рыжик, не вышла на скрип открывающихся ворот Евдокия. И сердце вдруг занялось от дурного предчувствия.
Рыжик лежал посреди двора, почти полностью заметенный снегом, мертвый…
Август закричал, бросился к распахнутой настежь двери. Виктор с Игнатом побежали следом. Дом выстыл и окоченел, огонь в печи давно погас, а в открытую дверь пробралась поземка, белым языком вылизала половицы, прозрачным саваном укрыла лежащую на полу Евдокию.
Распущенные волосы и сорочка до пят, когда-то белоснежная, а сейчас бурая от запекшейся крови. И рана в груди – большая, страшная. Август взвыл, дико, по-звериному, упал на колени рядом с женой, заглядывал в невидящие глаза, своим дыханием пытался согреть окоченевшие руки, звал, просил вернуться. А Виктор с Игнатом стояли двумя истуканами, не в силах пошевелиться, не в силах понять, что все это на самом деле, что Евдокии больше нет, потому что они оставили ее одну. Берегли от змея, не уберегли от человека… Они знали, кто это сделал. Одним-единственным выстрелом Сиротка отомстил им троим, убил женщину, которую все они любили…
Скованная морозом земля была твердой, как камень. Могилу копали вдвоем с Игнатом. Копали с раннего утра. Молча, сосредоточенно, с нерастраченной яростью врубаясь в кладбищенскую землю. Август, выпивший все имевшиеся в доме запасы самогона, но все равно трезвый, остался дома с Евдокией. Сидел у гроба, держал ее за руку, а потом в сумасшедшем каком-то порыве взялся рисовать портрет. Мертвый портрет своей мертвой жены…
Тайбек пришел, когда могила была уже почти готова, молча стал на краю.
– Я не смогу сдержать свое обещание, – сказал Игнат, не глядя в его сторону. – Я убью Сиротку.
– Не убьешь. – Тайбек покачал головой. – Я, как только узнал, что этот пес сделал, пошел к нему, решил сам… Его нет, кунак. Уехал, сбежал. Но он вернется, он привык доводить дело до конца. Зимой на острове нет никакой работы. Он вернется весной, чтобы все подготовить к приезду хозяина. И мы его дождемся. Захочешь убить – убивай. Но знай, я приготовил для него лютую смерть и я тоже привык доводить дело до конца.
Никогда раньше Тайбек не говорил так много и так страстно. Он говорил, а Виктор верил каждому сказанному слову и знал, татарин не обманет – умирать Сиротка будет в муках.
– Я поймал одного из его псов, допросил. – Острое жало ножа вынырнуло и снова спряталось в рукаве. – Тот не знает, куда уехал Сиротка, но он знает, кто дал ему разрешение убить жену мастера Берга.
– Злотников, – процедил Игнат сквозь стиснутые зубы и, упершись посиневшими от холода руками в края могилы, выбрался наружу. – Злотникову нужен Август и нужен он, – выпачканный в земле палец указал на Виктора. – Остальные его не интересуют. А Евдокию он ненавидел…
– Давай поделим врагов. – Тайбек скрестил руки на груди, смотрел на Игната твердо. – Тебе – Злотников, мне – Сиротка.
– Почему? – спросил Игнат. – Что он тебе сделал? Я должен знать.
Тайбек долго молчал. Вспоминал? Или не хотел говорить?
Игнат не торопил, ждал.
– Я из древнего рода. – Тайбек усмехнулся. – Древнего, со своими тайнами. И дед мой, и прадед, и отец могли общаться с духами, могли даже заставить некоторых из них подчиняться себе. Или другим людям. Если люди были готовы заплатить. И цена не всегда была в золоте. Но чаще мои предки служили защитниками. Защищали дома от нечисти. Это была опасная работа, за нее тоже хорошо платили. Я не умею и половины из того, что умели мои предки, раньше думал, что вообще ничего не умею, выбрал путь не шамана, но воина, наемника. И преуспел. Я хороший убийца. – Тайбек усмехнулся, а Виктор подумал, что убийца не может быть хорошим, что это неправильно. – Могу подарить смерть легкую, как прикосновение перышка, а могу убивать долго. Но смерть – не самая верная женщина. Приходит время, и понимаешь, что у тех, с кем ты когда-то рос, уже давно семьи, дети и внуки, а ты все один. Я все это понял, когда увидел свою Балкыш. Знаете, что по-русски означает Балкыш? Сияющая. Вот она и сияла, светилась вся. Я чуть не ослеп от этого ее света. Посватался, забрал хозяйкой в свой дом. Она из бедной семьи была, младшая дочь, нелюбимая. Я хороший калым предложил, вот и отдали девочку за старика. – Он снова усмехнулся. – Она ласковая была, послушная, но боялась меня. Она, единственная, которой ничего не угрожало, боялась. Я ее не обижал, подарки дорогие дарил, одежду, золото. У нее раньше совсем не было украшений, только костяные бусики. Привыкла. Сначала бояться перестала, а потом полюбила и подарок мне сделала дороже любого золота – двух сыновей родила, Фархата и Тимура. И стал я счастливейшим человеком на земле. И жена у меня любимая, и сыновья растут настоящими богатырями. Простил Аллах мне мои прегрешения.
Тайбек говорил, а Виктор уже понимал – не будет у этой сказки счастливого конца.
– Он их убил. – Игнат не спрашивал, Игнат уже знал правду.
– Убил. – Тайбек кивнул и кулаки сжал с такой силой, что побелели пальцы. – Я с прошлым своим покончил, жил только ради них. Денег хватало, любви хватало. Все было, а он отнял. Пришел, когда я отсутствовал, не один, с бандой. Банды той у него больше нет, я всех вырезал, одного за другим, но легче мне не стало. Мертвец перед вами стоит. Вот тут, – он стукнул себя кулаком в грудь, – ничего нет. Мертвец. Ты меня понимаешь, кунак, у тебя там тоже ничего нет.
Игнат промолчал, ничего не сказал, но было видно – не ошибся татарин.
– Они ночью налетели, полдеревни вырезали, ни женщин, ни детей не пощадили. Искали золото. Нашли. Исчезли. Я тоже искал, у людей спрашивал, деньги обещал. Никто мне ничего не сказал, потому что залетные. Сегодня здесь, завтра там. И свидетелей нет. Никто ничего не видел. А тот, кто видел, молчал, даже за деньги не хотел говорить, потому что боялся.
– Как же ты его нашел? – спросил Игнат, стряхивая со штанов комья кладбищенской земли.
– Нашел, потому что только в этом теперь был смысл моей жизни. Пошел к отцу. Не виделись мы с ним много лет. Он шаман, я воин, разные у нас дороги. Думал, может, и нет его уже в живых. Ошибся. Он меня ждал, и зачем пришел, знал. Духи рассказали. Вот только помогать не захотел, дал вот этот нож, – Тайбек показал свой нож, – сказал: «Сам решай. К реке иди, воду кровью пои. Если вода откликнется, если есть в тебе родовая сила, сам со всем справишься». А не было во мне силы. Той, про которую отец говорил, не было. Тогда мне так казалось. И надежды не осталось, только тьма вокруг, и в душе тьма. К воде иди, кровью пои… Я пошел. И поил. – Он поддернул рукав, показывая длинный белый шрам. – Умереть хотел.
– Не приняли?
– Меня не приняли, а кровавой жертвой не побрезговали. Она красивая была. Волосы – серебро, глаза – безлунная ночь. Только руки ледяные. Дотронулась, и все, понял я, что умираю, заберет она меня с собой.
– Кто – она?
– Албасты.
– Айви? Моя Айви?!
– Не твоя. – Тайбек покачал головой. – Твоя молодая, а эта старая, сильная. Когда старухой оборачивается, сил нет на нее смотреть, а когда девкой – сил нет глаза отвести. Вот такая она. Почему сразу не убила, не знаю. Может, почуяла и во мне силу, те крупицы, что от рода остались, а может, злость мою почуяла. И боль. Из реки меня вытащила, на берег бросила, сама напротив села, волосы распустила, стала гребнем расчесывать. А волосы как живые, кольцами змеиными сворачиваются, вокруг рук ее обвиваются.
Виктора замутило от рассказа Тайбека и от своих собственных жутких воспоминаний.
– «Говори» – велела и посмотрела так, что не захочешь, а заговоришь. А я ведь хотел. Я не боялся ни ее, ни смерти. Наоборот, ждал, когда же она наконец коготь свой мне в горло воткнет. И рассказал все, что душу жгло, покаялся перед смертью. Ей же скучно небось, вековухе неупокоенной. Места там дикие, людей нет, а тут я с рассказами. Слушала она меня и все время менялась: то старуха, то девка. А потом вдруг сказала: «Хочешь, я тебе помогу, покажу, кто твою жену и детей убил? Своими собственными глазами все увидишь». Я согласился, даже не стал спрашивать, что албасты взамен попросит. Что бы ни попросила… А она, прежде чем показать, подарила мне вот это. – Тайбек посмотрел на свое кольцо. – Велела надеть и больше не снимать. Надел. Кольцо впору пришлось, хотя поначалу казалось, что велико.
– Она показала тебе Сиротку? – спросил Игнат.
– Нет. – Тайбек поморщился, как от боли. – Она, бездушная, показала мне все, что Сиротка сделал с моей женщиной и моими детьми. В зеркале серебряном показала, на чешую похожем. Я смотрел и не мог отвести глаз, даже зажмуриться был не в силах, трижды умер с каждым из них, и смерть их на всю жизнь запомнил. Бездушная… Или просто не умеет по-другому, разучилась, потому что старая очень. Теперь я все знал, я только не знал, как эту падаль отыскать.
– Она подсказала.
– Подсказала. Стражевой Камень в своем зеркале показала, обещала помочь. И вот я здесь. Полгода на острове штаны просиживал, ждал. Уже начал думать, что обманула меня албасты, а тут он объявился. – Тайбек улыбнулся, и улыбка его была пугающая. Неживая албасты из Викторовых кошмаров улыбалась точно так же. – Не обманула.
– Не обманула. – Игнат подошел к нему вплотную, спросил: – А что она потребовала взамен?
– Тебе ли не знать, что нежить просто так ничего не делает. – Тайбек усмехнулся теперь уже своей прежней хитроватой ухмылкой. – Сам-то что пообещал? Молчишь? Вот и я промолчу. Ты теперь про меня и так почти все знаешь. Другому бы я за такие знания давно глотку перерезал, а с тобой, кунак, видишь, по-доброму разговариваю. Не трогай Сиротку и мастера Берга придержи. Все будет, смерть его женщины неотомщенной не останется. Я ее имя Сиротке тоже назову, когда он будет умирать. А умирать он будет долго, потому что много имен ему услышать придется. Я все эти имена знаю. Вот тут они у меня все. – Он постучал себя пальцем по лбу.
– Почему ты его до сих пор не убил? – спросил Игнат. – Зачем тянул? Евдокия сейчас была бы жива.
– Евдокия была бы жива, так другая какая-нибудь женщина умерла бы. Он никого больше не убьет. Обещаю. – Тайбек задумчиво посмотрел на разверстую могилу, сказал: – А ты, кунак, мне тоже кое-что обещал. Пришло время.
– Что ты хочешь, Тайбек?
– Чешую. Ту, что ты из озера выловил. Одну-единственную чешуйку. Не переживай, остальных для твоего дела хватит.
– После похорон ко мне зайди, – велел Игнат после недолгого молчания. – Отдам…
Когда хоронили Евдокию, выглянуло солнце, желтыми лучами растолкало тучи, зажгло румянец на безмятежном Евдокиином лице. Пришел Кайсы. Как узнал? Молча шагнул к гробу, накинул на ноги Евдокии полог из лисьих шкур, чтобы не замерзла по дороге в лучший мир.
Август не плакал, только шептал что-то неразличимое. Может, молитвы, а может, проклятия. А когда первые комья земли забарабанили по крышке гроба, развернулся и побрел прочь. Они нашли его на маяке, в стельку пьяного, расхристанного, в ворохе валяющихся на полу набросков. Август рисовал памятник, готовился к самому скорбному своему проекту.
Начавшаяся снова метель продержала их четверых на острове почти две недели. Даже Кайсы не рискнул уйти, сказал, что волчья стая уж больно большая, одному ему с ней не справиться. Эти две недели вынужденного затворничества каждый из них жил своей жизнью, другим не мешал, но присматривал, чтобы не случилось беды. В сердцах их рождалась необъяснимая уверенность, что весной все случится: обретут плоть и их страхи, и их надежды. До весны оставалось тридцать пять дней…
Весна началась так же внезапно, как до этого зима. Не было борьбы и передачи власти, просто начал таять снег, превращая дороги в непролазное грязевое месиво. А лед на Стражевом озере исчез в одну ночь, ни льдинки не осталось. Серые волны пригнали к берегу кости тех, кто не пережил зиму, кого не отпустило озеро. Костей оказалось много, значит, зиму не пережили не только те, о ком знали, были и другие несчастные.
Август окончательно поселился в маячной башне, оставался там даже в полнолуние, к уговорам не прислушивался. Он больше ничего не боялся, и терять ему было нечего. Тайбек, Игнат и Кайсы его понимали, поддерживали каждый по-своему и жить так, как ему хочется, не мешали.
После смерти Евдокии Август изменился, словно бы потерял себя. Он то становился суетливым и говорливым, то замыкался в себе, уходил в запой. Теперь все свободное время он посвящал работе над памятником, делал, переделывал. На взгляд Виктора, получалось красиво, но архитектор оставался недоволен – нервничал, злился, уничтожал уже созданное, чтобы начать все сначала.
А чудовище со множеством имен, то, которое живет в озере, его не трогало.
– Это потому, что у мастера Берга больше нечего отнять, – сказал как-то Тайбек. – У него все отняли. Не осталось ни радости, ни надежды, ни страха. Аждархе такой без надобности. Пустой сосуд жажду не утолит.
Все они в той или иной мере являлись пустыми сосудами, и только Виктор был наполнен чувствами по самое горлышко. Он мечтал о скорой встрече с Настей и одновременно боялся, не знал, что скажет, как признается в своих чувствах.
Игнат о его душевных терзаниях слушал с улыбкой. Наверное, вспоминал что-то свое, светлое. Ведь и в его жизни было место светлому, только оно затмевалось болью от потерь. Может, в память о том светлом, что в нем еще осталось, он и решил ехать вместе с Виктором в Пермь.
– Ты не бойся, под ногами у тебя я путаться не стану, – сказал он со смущенной улыбкой. – И даму твоего сердца смущать не буду, только увижу, что у тебя все хорошо, и уйду.
– Она не видит, Игнат. А даже если бы и видела, не думаю, что смутилась бы. Она не из тех барышень, которые судят о человеке по внешнему виду.
– Необычная, значит, барышня.
– Необычная, самая лучшая.
В Пермь они отправились, как только подсохла грязь и дороги сделались проходимыми. Виктор рвался раньше, но Игнат не пустил.
– Увязнем, – сказал резонно. – Столько терпел, потерпи еще пару дней. Тем более что Кайсы снова куда-то исчез. Не хочется оставлять Августа на острове одного. Дождемся Кайсы и поедем.
Кайсы появился через три дня. Был он мрачнее тучи, но о том, что его тревожит, никому рассказывать не стал, сказал только:
– Четыре дня у вас на все про все, а потом я снова уйду. Дела у меня.
Виктору вдруг показалось, что дела эти напрямую связаны с тем зимним разговором с Евдокией и Игната они все-таки каким-то образом касаются. Но что-то говорить, а тем более задавать вопросы он не стал. Чувствовал, не пришло еще время для ответов.
До Перми добирались долго, но без приключений. А вот заветный дом пришлось поискать. Города не знал ни Виктор, ни Игнат. Нашли ближе к вечеру. Даже неловко как-то являться к даме с таким поздним визитом, но и сил ждать до утра никаких нет, когда вот за этим забором, вон в том небольшом каменном доме – Настя. И ведь можно не оставаться надолго, просто поздороваться, сказать, что он в городе, попросить о будущей встрече. Нету же в этом ничего недозволенного.
На стук калитку открыла невысокая, щупленькая девчонка, посмотрела опасливо.
– Чего надо? – спросила строго и тут же добавила: – У меня здесь собаки злые, так что смотрите мне.
Одну собаку по кличке Теодор Виктор знал, но не верил, что добродушный щенок мог вырасти во что-то по-настоящему лютое. Не с такой хозяйкой.
– Будь любезна, передай Анастасии Алексеевне, что прибыл Виктор Андреевич Серов, – попросил он.
– Не передам. – Девчонка замотала головой.
– Отчего же? – Сердце екнуло. Вдруг Настя так на него обиделась, что приказала прислуге не пускать его на порог.
– Так нету хозяек. Ни старой, ни молодой. – Девчонка простуженно шмыгнула носом.
– А где же они?
– Третьего дня съехали.
– Уехали куда-то?
– Нет, совсем съехали, со всеми своими вещами, детями и собакой.
– Какими детьми? – Виктор ничего не понимал и уже начал подумывать, что от волнения неправильно запомнил адрес. – С Венечкой?
– С Венечкой и Анечкой. С Венечкой-то что станется? Ему и так, и этак хорошо, лишь бы Ксюша поблизости была. А вот Анечка заболела очень сильно. Еще зимой. Уж сколько к ней старая хозяйка докторов всяких приглашала, а никто помочь не мог. Мамка моя тайком от старой хозяйки приводила к Анечке бабку-шептуху, но даже она ничего сделать не смогла. А если бабка не смогла, то все… – Девчонка снова хлюпнула носом, на сей раз расстроенно, а потом вдруг словно опомнилась, спросила подозрительно: – А вы кто такие будете? Почему интересуетесь нашей Анечкой?
Виктор интересовался не тяжело больной незнакомой девочкой, а Настей, но кое-что из спутанного рассказа он все-таки вынес: адресом он не ошибся и Настя живет – или жила? – в этом доме.
– Я друг Анастасии Алексеевны.
– Нет у нее никаких друзей, – фыркнула девчонка. – Целыми днями дома сидела, бедняжечка, если гулять выходила, так только со старой хозяйкой или с этой своей псиной. Знаете, какая у нее псина? Огромная, теленок, а не собака! А друзей у нее нет.
– Есть, – сказал Игнат вкрадчиво и выступил вперед, под свет фонаря, чтобы глупая девчонка смогла его хорошенько разглядеть, и ногу поставил так, чтобы калитку не захлопнула. – Ты не бойся, мы тебя не обидим, нам только надо знать, куда уехали твои хозяйки.
Девчонка все равно испугалась, побледнела даже, но не сдалась, сказала твердо:
– Не знаю я ничего. А если вы сейчас не уйдете, так я закричу. Голос у меня громкий. А городовой туточки, за забором живет, сразу же прибежит. Даже не сомневайтесь, господа хорошие.
– Но ведь кто-то же знает?! – Виктор никак не мог поверить, что придется уйти вот так, несолоно хлебавши. И это после стольких месяцев ожиданий!
– Никто не знает. Ночью собрались, утром, на рассвете, уехали. Все, некогда мне тут с вами!
– Погоди! – На клочке бумаги Виктор написал адрес гостиницы, в которой они с Игнатом остановились, протянул девчонке: – Вот здесь мой адрес. Если вдруг кто-то вспомнит или кто-то что-то знает, мы будем в городе еще сутки. Я отблагодарю, – сказал он как можно мягче. – Деньги заплачу. Ты подумай, если сама не знаешь, у других поспрашивай. – Вместе с бумажкой с адресом он вложил в руку девчонки пятак. – Не потеряй адрес, – сказал на прощание.
Девчонка проворно сунула пятак в карман, переспросила:
– Как, говорите, вас звать?
Виктор снова представился. В эту самую минуту у него земля уходила из-под ног, рушились хрустальные замки, которые он построил в своих мечтах. Настя пропала, не оставила даже весточки. Впервые в жизни ему захотелось напиться, очень сильно, чтобы до беспамятства, как Август, а еще курить. Серебряный портсигар в виде старинного фолианта, который он побоялся оставлять в Чернокаменске и взял с собой, был единственной вещью, которая связывала его с Настей.
Наверное, от волнения или от усиливающегося к ночи морозца пальцы не слушались, портсигар упал к ногам Игната. Тот наклонился, поднял, вот только отдавать Виктору не спешил, рассматривал портсигар очень внимательно, открыл, закрыл, а потом спросил незнакомым, осипшим вдруг голосом:
– Откуда это у тебя?
– Это подарок. Отдай.
– Я спрашиваю, откуда?
– Это она мне подарила, Настя. Сказала, что когда-то портсигар принадлежал ее брату, но брат погиб. Там случилась какая-то трагичная история, она не вдавалась в подробности, а я не спрашивал. Мне хватило того, что она подарила мне вещь, которой очень дорожила. Поэтому отдай портсигар, Игнат.
– Ты сказал, она слепая. – На него Игнат не смотрел, водил пальцем по узорам на серебряной крышке. – Почему она слепая? Что случилось?
Виктор понимал, что происходит что-то странное, что все эти вопросы неспроста. Но Игнат спрашивал, и он ответил:
– Был пожар. Кажется, около года назад. Дом сгорел, в пожаре погибли ее родители. Настю вынес из огня Трофим. Он был денщиком у ее отца. Она осталась жива, но ослепла.
Не бывает такого, чтобы человек менялся прямо на глазах, старел, ломался и терял опору. Виктор так думал, пока не взглянул Игнату в лицо.
– А бабушка? – спросил Игнат шепотом.
– Бабушка к тому времени была уже в Перми. Старая хозяйка – это и есть графиня Шумилина. Погоди, Игнат, откуда тебе знать про бабушку?..
Прежде чем ответить, Игнат открыл портсигар, одну сигарету сунул себе в зубы, вторую протянул Виктору. Они закурили и мучительно долго смотрели друг на друга в тусклом свете угасающего дня.
– Она на тебя похожа. – Виктор заговорил первым.
– Она гораздо красивее меня. – Игнат улыбнулся. – Возьми. – Он протянул Виктору портсигар. – Я отдал его Насте, когда попал в тюрьму, сказал, чтобы она подарила его хорошему парню. Видишь, как оно бывает?
– Ты граф Шумилин?
– Был им когда-то очень давно, пока по собственной глупости не накликал беду на самых близких людей. Родители умерли… – Он глубоко затянулся сигаретой, закашлялся с непривычки, сказал с горькой усмешкой: – Кажется, последний раз я курил на сходке бомбистов. Вот такой я был дурак… А они умерли, и с моей любимой сестренкой случилось несчастье. Во всем этом я буду винить себя.
– Они тебя не винили. Настя не винила. Она говорила о тебе с любовью. Твоя семья любила тебя.
Он кивнул, загасил недокуренную сигарету, сказал:
– Пойдем, ты должен мне все рассказать. Нам нужно решить, как быть дальше, где их искать.
Они сидели в кабаке за дальним уединенным столом, больше пили, чем ели, разговаривали. Говорил в основном Виктор. У него оказалось очень много связанных с Настей воспоминаний, каждое из них он бережно хранил в своей памяти. Иногда они прокрадывались в его сны, но про сны он рассказывать Игнату не стал, побоялся получить в морду.
– А Трофим всегда таким был. – Игнат улыбался собственным светлым воспоминаниям. – У него весь мир делится на своих и чужих. Значит, тебя он признал?
– Признал. – Виктор кивнул. – После того как сначала едва не придушил.
– Со мной он тоже строгим был, особенно когда учил драться. А Настю любил, баловал всегда.
– Он и сейчас ее любит. Там, в горящем вагоне, если бы я не пришел, он бы с ней остался. До самого конца.
– Почему ты пришел? – спросил Игнат. – Зачем тебе было жизнью расковать?
– А как иначе? – Виктор посмотрел на него удивленно. – Ты бы тоже пришел.
Игнат не ответил, только кивнул каким-то своим мыслям, разлил водку по стопкам.
– Почему они здесь? – спросил, когда они, не чокаясь, выпили. – Почему моя бабушка жила в Перми эти годы? Ничего не понимаю. Это ведь не из-за меня. Я далеко был. Да и каторга – это не курорт, родных туда с визитами не пускают. Ты не знаешь, как давно они здесь?
– Они не здесь, Игнат. Вот о чем надо подумать.
– Найдем, – пообещал он твердо. – Если сами не сможем, попросим Кайсы. Кайсы знатный следопыт. А мы с тобой поутру в тот дом еще раз сходим, если потребуется, правду силой выбьем.
Не понадобилось. Неприметного вида старичок вырос перед их столом словно из-под земли.
– Насилу вас отыскал, – сказал ворчливо и, не спрашивая разрешения, уселся на пустующий стул. – Кто тут из вас Серовым будет?
– Я. – Сердце забилось чаще, а весь хмель мигом выветрился из головы. – А ты кто такой?
– А я Лаврентий Терентьевич. Вы с Нюркой, внучкой моей, давеча разговаривали, про хозяек ее выспрашивали, денег обещали. – Он хитро сощурился.
– Рассказывай. – Виктор достал из кармана портмоне, но деньги вынимать не спешил.
– Мне бы горло прочистить для начала, умаялся я с другого конца города до вас добираться. Годы мои уже не те.
Виктор сделал знак половому, и через пять минут перед старичком стояли и выпивка, и закуска. Он ел неспешно, с великим аппетитом, а Виктор видел, что Игнат уже теряет терпение.
– Рассказывай, – велел он и положил перед Лаврентием Терентьевичем рубль. – Остальное потом, как расскажешь.
Старичок заграбастал рубль, вытер редкие усы и наконец заговорил:
– Старая хозяйка не хотела, чтобы кто-то знал, куда они съезжают, а вот Настасья Алексеевна все переживала, инженера какого-то ждала. Тебя? – Он посмотрел на Виктора.
– Меня.
– Так она тебя с самой осени ждала, а уже весна на дворе, – сказал старичок с укором.
– Вот он я, пришел.
– Это хорошо, что пришел. Плохо, что опоздал. Но весточку она для тебя все равно оставила, велела передать, что если надумаете ее искать, то искать нужно в Чернокаменске.
– Где? – спросили они с Игнатом в один голос.
– В Чернокаменске. Уезжали они спешно, где станут там жить, пока не знали, но Настасья Алексеевна надеялась, что городишко небольшой.
– Городишко и в самом деле небольшой, – пробормотал Виктор растерянно.
– Почему они так спешно уехали? – спросил Игнат.
– Из-за девочки.
– Из-за какой девочки?
– Из-за девочки, которая старой хозяйке приходится правнучкой, а молодой, стало быть, племянницей. Заболела девочка.
– Погоди… – Игнат подался вперед, сжал руку старика с такой силой, что тот вскрикнул от боли. – Еще раз повтори, что сказал.
– Силища, – проворчал старик, вырывая руку. – Что повторить-то? Анечка, правнучка старой хозяйки, никогда крепким здоровьем не отличалась, хиленькая была девочка. Уж как над ней все хлопотали, чтобы на ноги поставить, а ничего не получалось, то одна хворь, то другая. И так с самого младенчества, все шесть годков.
– Сколько годков? – спросил Игнат, и Виктор снова, второй раз за день, увидел, как может до неузнаваемости измениться человеческое лицо. Таким потрясенным, по-мальчишески растерянным он Игната не видел никогда.
– Да ты никак не только слеповатый, но еще и глуховатый, – проворчал старик. – Сказал же, шесть годков. Родители ее померли, и старая хозяйка специально в Пермь приехала, чтобы присматривать за сироткой, а она слабенькая была. То одни доктора в доме, то другие, а толку никакого. Этой зимой стало совсем плохо, слегла девочка. И видно, что долго не проживет, у меня же глаз наметанный. Только она все живет и живет. Мучается и все равно живет. Старая хозяйка уже перестала на докторов надеяться, позвала в дом шамана.
– Какого шамана?
– Да захаживал к нам один такой. Высокий, худой, в волчьей шапке. Даже в комнате девочки шапку свою лохматую не снимал, дикий человек.
– Кайсы, – сказал Игнат, глядя на Виктора каким-то странным, шальным взглядом.
– Точно, – оживился старик. – Кайсы его звали, шамана этого. А вы, значицца, его знаете?
– Знаем. – Игнат кивнул и велел: – Дальше рассказывай.
– Ну, вот этот ваш Кайсы на Анютку посмотрел и сказал, что ее нужно перевезти поближе к озеру, потому что, если и дальше тянуть и ничего не делать, дите умрет. Можно подумать, какое-то там озеро ее от хвори избавит. – Старик неодобрительно покачал головой. – Вот и весь рассказ. После прихода шамана хозяйка сразу же стала в дорогу собираться. Больше я ничего не знаю.
– Спасибо. – Виктор протянул ему второй рубль. – Ты нам очень помог.
– Ну, помог не помог, а Настасьи Алексеевны просьбу исполнил в точности. Вы, как ее увидите, так ей и передайте.
Он исчез так же незаметно, как и появился, оставляя их вдвоем.
– Нам надо ехать, – сказал Игнат.
– Поедем.
– Прямо сейчас.
Анечка… Девочка шести годков от роду… Сиротка, за которой присматривает его бабушка, потому что ее родители умерли…
В голове не укладывалось, но факты… Факты говорили о том, что эта маленькая девочка – его дочь. Его и Айви. По-другому никак не получалось…
Но почему, почему Кайсы ничего не рассказал про ребенка?! Ни Кайсы, ни Август, ни Евдокия… Они ведь все знали. Теперь Игнат ясно понимал, что знали. Все их недомолвки, многозначительные взгляды понимал. Не понимал он только одного, почему они скрыли это от него, почему лишили его, возможно, единственной в жизни радости. У них с Айви есть дочь!
Игнат гнал коня в промозглую весеннюю ночь, подстегивал, понукал, рвался в Чернокаменск.
– Не надо. – Виктор забрал у него поводья. – Ты его загонишь, а пешком мы далеко не уйдем.
Да, он все понимал, но бездействие убивало. Он обрел дочь, но девочка его болеет.
Кайсы сказал, ей нужно на озеро, и это было еще одним доказательством, что это не какая-то случайная девочка, а их с Айви дочка. Он помнил, как Аким Петрович рассказывал, что пытался увезти маленькую Айви подальше от Стражевого Камня, но вскоре был вынужден вернуться, потому что вдали от острова она начала болеть. Сколько они тогда пробыли в Перми? Кажется, всего несколько месяцев. А Анечка живет вдали от острова уже больше шести лет. Почему у его дочери получилось продержаться дольше, чем у его жены? Потому что серебра в ее крови меньше? Пусть бы так! Меньше серебра, меньше горя оно приносит.
В Чернокаменске оказались вечером и сразу же направились на остров. В маячную башню Игнат не вошел, а ворвался, едва не снеся дверь с петель. Не сумел Виктор его удержать. Да и кто бы удержал? Август возился со своими набросками, даже голову не поднял на грохот, настолько ему было все равно, что творится вокруг. Кайсы правил свой нож.
Не помог ему нож, когда Игнат сжал его глотку, впечатал в стену, заглянул в глаза.
– Ты знаешь, – прохрипел Кайсы.
– Игнат, ты его задушишь! – Подоспевший Виктор пытался разжать его онемевшие пальцы. – Отпусти!
Отпустил. И на шаг отступил, чтобы и в самом деле ненароком не убить.
– Где она? Где они все?!
Прежде чем ответить, Кайсы поднял упавший нож, провел пальцами по лезвию, проверяя его остроту.
– Мы пытались ее спасти, Игнат, защитить твою девочку.
– От меня? От родного отца?! Вы думали, что я смогу причинить ей вред?!
– Не от тебя. – Кайсы спрятал нож. – От матери.
– От… Айви? – Услышанное никак не укладывалось у него в голове, ничего-то он не понимал.
– Если позволишь, я начну с самого начала. Может быть, ты сумеешь меня понять. Евдокия рассказала бы лучше, но ее нет…
– Я расскажу, – вдруг заговорил Август. – Нас с Дуней это очень мучило. Особенно ее. Я должен покаяться, облегчить душу.
– Кайся, – сказал Игнат и сел напротив Августа.
– Когда тебя арестовали, Айви была уже беременна. О ее беременности знали только те, кто бывал на Стражевом Камне, самые близкие. Девочка родилась в срок, здоровенькая, красивенькая, на тебя похожая. Ее назвали Анечкой в честь жены Акима Петровича. Про то, что она родилась, никто из чужих не знал. Мы решили, что так для Айви и девочки будет безопаснее, что Злотников не должен знать про вашего ребенка.
– Я не Злотников, я родной отец!
– Погоди! – Август взмахнул рукой. – Сначала выслушай, а потом суди. Когда Злотников со своей бандой напали на остров, Анечка там тоже была, Айви с ней никогда не расставалась. А когда мы с Дуней приплыли, не было ни Айви, ни Анечки. Дуня не знала, я ведь к этому гаду ходил в тот же день, когда она слегла. Он ничего не стал от меня скрывать. – Август подобрал один из смятых набросков, бережно разгладил его ладонями. – Знаешь, что он мне рассказал? Он настолько ничтожным меня считал, настолько бесхребетным, что не побоялся сознаться в детоубийстве. Да, Игнат, он мне так и сказал, в глаза мне смотрел, улыбался и рассказывал, как на глазах у Айви швырнул беспомощного младенца в озеро, а ее держал, чтобы она дочку свою спасти не могла, чтобы видела, как ее ребенок тонет.
Стало плохо, стены закружились, Августа вдруг стало много, и все Августы говорили-говорили. А воздуха не хватало, Игнат задыхался. Словно тонул…
– Твоя девочка жива, Игнат. – Не плечи успокаивающе легли ладони Виктора. – Она не утонула.
Отпустило. Все Августы собрались в одного – равнодушно-задумчивого, ничего вокруг себя не замечающего, с головой ушедшего в воспоминания.
– А потом он ее отпустил, сказал – вот теперь живи. Только она жить не захотела, прыгнула в озеро вслед за своим ребенком. Вот такая, оказывается, у материнской любви великая сила… – Он помолчал, продолжая разглаживать набросок, а потом продолжил: – Дуня моя, как очнулась, сразу стала на озеро рваться, сказала, Айви ей привиделась, велела на остров плыть. А я что угодно был готов сделать, лишь бы она не металась, хоть немного успокоилась. Анечку мы нашли сразу, как только сошли на остров. Она лежала на берегу – голодная, замерзшая, но живая. Представляешь, Игнат, живая! И медальон на ней, тот, что ты Айви подарил. Дуня моя чуть с ума не сошла от счастья, ребенка в шаль завернула, домой отвезла, молоком напоила и ни разу не спросила, отчего же такое чудо приключилось.
– Отчего? – вместо мертвой Евдокии спросил Игнат.
– Оттого, что за спасение своего ребенка Айви заплатила страшную цену, – заговорил молчавший до этого Кайсы. – Аждарха услышал материнские мольбы, вернул девочку, но сама Айви превратилась в албасты. Знаешь, что это для нее значило?
– Она пришла к нам сразу после похорон Акима Петровича, – не дал ему договорить Август. – Стала у колыбели… Дуня проснулась, закричала, потому что видно было, что вернулась она со дна озера уже не человеком. Но человеческое в ней еще сильно было. «Увезите ее отсюда, – сказала, – спасите». И исчезла, никогда больше не появлялась.
– Ты думаешь, главное проклятие моей дочки в том, что она стала нечистью? – спросил Кайсы сипло и снова достал нож. – Знаешь, что албасты делают с маленькими детьми? Они их убивают, душат прямо в колыбели. Это жажда, справиться с которой очень тяжело, почти невозможно. И собственный ребенок, плоть от плоти, самая главная мишень. А девочка моя еще не растеряла человеческое, и все это в ней борется каждое мгновение.
– У Дуни был адрес твоих родителей, – сказал Август. – Аким Петрович дал незадолго до смерти, велел написать им, если что-то случится и Анечке понадобится защита семьи. Дуня написала, рассказала все как есть, и про тебя, и про Айви, и про вашу девочку, попросила помощи. Мы ждали письма, а приехала сама графиня Шумилина, твоя бабушка. Удивительная женщина, великой силы. Объяснений слушать не стала, сразу подошла к колыбели, посмотрела на Анечку, на руки взяла, сказала: «Наша кровь, шумилинская». Про то, что шумилинская кровь в малышке с серебряной смешана, мы с Дуней ей целый вечер растолковывали. И про то, что увозить далеко ее никак нельзя. Думали, не поверит, назовет сумасшедшими. Может быть, она бы нам и не поверила, если бы не письмо, которое оставил Аким Петрович. Что там между ними в молодости происходило, я не знаю, но знакомы они были. Про это мне Дуня на ухо шепнула. Бабушка твоя письмо читала-перечитывала, а потом ушла. А через неделю вернулась, сказала, что купила дом в Перми, что Анечка с ней там первое время поживет, а дальше будет видно. Адрес она оставила, по которому мы могли бы ее найти, пыталась нам денег дать, но поняла, что это лишнее, что для нас Анечка тоже родная, попросила отвести ее на могилу Акима Петровича, а потом забрала девочку, поблагодарила, попрощалась и уехала. Мы их с Дуней в Перми навещали так часто, как только получалось, чтобы не вызвать подозрений. Первое время все хорошо было, а потом Анечка начала болеть. Сначала не сильно, обычным детскими болезнями, но с каждым разом становилось все хуже. А этой зимой стало совсем плохо. Так плохо, что Анечка едва до весны дотянула. По бездорожью, в метель везти ее в Чернокаменск было опасно. Все это понимали. Когда волки ушли, Кайсы постоянно в Пермь мотался, отвозил какие-то снадобья.
– Мало помогали мои снадобья. – Отец Айви поморщился. – Вот озерная вода помогала, да только много ли привезешь той воды? Когда моей внучке стало совсем плохо, мы с твоей бабушкой решили, что тянуть дальше нельзя, надо перевезти Анечку хотя бы в Чернокаменск, поближе к озеру.
– А я? – Он не понимал, никак не мог взять в толк главное. – Почему я ничего не знал? Чем я провинился перед вами, что вы не рассказали мне про дочь?
– Прости, Игнат. – Август смотрел в пустоту перед собой, словно видел что-то невидимое остальным. – Евдокия так решила.
– Почему?! – Не могла тетушка причинить ему боль. Она же его любила, по-настоящему любила.
– Ты другим вернулся. Не чужим, но другим, поломанным. Вспомни, каким ты был, о чем мечтал. А она малышка еще совсем. Изменилось бы что-то, если бы ты узнал о ее существовании? Передумал бы? Отказался от мести? Только не лги, Игнат. Самого себя не обманешь. Теперь и я это знаю. – Август перевел на него тяжелый, недобрый взгляд. – И тебя я теперь понимаю как никто другой. Только вот мне терять больше нечего, никого у меня не осталось, а у тебя – дочка, бабушка и сестра. Семья у тебя. Но даже не в этом дело, узнай ты про Анечку, сдержался бы ты? Не пришел бы на нее посмотреть?
Игнат знал ответ. Не сдержался бы. Никто и ничто его бы не остановило. И сейчас не остановит.
– Вот видишь. – Август покачал головой. – Ты и сам все понимаешь. Ты только одного не понимаешь, что она по твоему следу пойдет…
– Айви?..
– Албасты. Она тебя увидела, почуяла. Связаны вы с ней теперь невидимыми нитями. Вот она за одну из таких ниточек потянет и придет, чтобы убить вашу дочь. И ведь убьет, не сомневайся. И когда это случится, что ты станешь делать с ней, с собой? Как жить сможешь?
Он не знал. Не было у него ответов на эти страшные вопросы. И выхода никакого он не видел. А та сделка, что предложил ему Желтоглазый, больше не имела смысла. Жизнью и будущим своей дочери он рисковать не желал. И выбор перед ним теперь стал страшный, мучительный: любимая жена или любимая дочь. Ведь когда-нибудь, рано или поздно, темная сторона, та, которую называют албасты, победит, и Айви придет за их ребенком и не сможет остановиться…
Здоровый глаз словно бы ослеп от невыплаканных горьких слез. Не было больше ни злости, ни решимости, осталось одно лишь отчаяние из-за выбора, который ему предстояло сделать.
Его не утешали, не останавливали. Эти трем мужчинам его слезы не казались проявлением слабости, но и помочь они ему были не в силах.
– Тебе нельзя с ней видеться, – заговорил Кайсы. – Даже знать, где они остановились, нельзя. Понимаешь?
– А ты понимаешь, что это ненадолго? – Он стер слезы. – Увозить мою дочь далеко от озера нельзя, но и оставлять ее здесь тоже нельзя, потому что… Айви ее найдет.
– Ты знаешь, что нужно сделать… – Кайсы на него не смотрел, острием ножа вырезал на своей ладони кровавые узоры и, кажется, не замечал, что делает.
– Я должен убить свою жену? Предать ее во второй раз?..
– Она сказала бы тебе, что это единственный выход. Чтобы спасти вашу дочь, она пожертвовала не только своей жизнью, но и своей душой.
– А если Айви еще можно спасти? Показать ей дорогу?
– Ты сможешь это сделать? – В голосе Кайсы послышалась надежда.
– Нет.
Он мог бы. Раньше, не сейчас. Он бы пожертвовал всем, даже дружбой, чтобы спасти Айви, но теперь жертвовать пришлось бы собственной дочерью. Приняла бы Айви такую жертву? Он знал ответ.
– Как можно убить того, кто и так уже мертв? – Август задал вопрос, произнести который не решался никто из них.
– Татарин знает. – Кайсы вытер окровавленную руку о куртку. – В нем шаманская кровь, он многое знает, даже если думает, что не знает ничего. Поговори с татарином, Игнат.
Кайсы был прав, Тайбек знал. Он даже был знаком с другой албасты – старой и сильной, взявшейся отчего-то ему помогать. Если нет иного выхода, Игнат пойдет до конца.
– Моя бабушка и моя сестра про меня знают? – Он посмотрел на Кайсы.
– Знают. – Тот кивнул. – Я им рассказал. Они счастливы, что ты жив, и очень хотят с тобой встретиться.
– Можно?
– Не в их доме. И лучше даже не в Чернокаменске. Я что-нибудь придумаю. Твоей дочке стало легче. Как только мы перевезли ее в город, она пошла на поправку, снова смеется. У нее удивительный смех. – Кайсы улыбнулся. – Звонкий, как колокольчик.
Как же Игнат ему завидовал! Вот этой возможности видеть Анечку, слышать ее смех. А ему, родному отцу, нельзя…
– Какая она?
– Красивая. – Кайсы продолжал улыбаться. – Красивая, как Айви, но похожа больше на тебя. И такая же упрямая, если что-то решит, не переиначишь.
– У меня есть ее портрет, – сказал вдруг Август и из вороха набросков вытащил один, протянул Игнату. – Вот такой она была год назад.
Она была чудесной – его маленькая девочка! И Кайсы ошибался, она оказалась похожа на Айви.
Это был особенный день. День, который Виктор ждал многие месяцы. День, наполненный новостями и событиями.
Кайсы организовал Игнату встречу с Настей и бабушкой. Как она прошла, о чем они разговаривали, Виктор не знал. Игнат вернулся с этой встречи молчаливый и задумчивый, с незнакомым светом в глазах. В обоих глазах, даже в незрячем.
– Смотри! – На его раскрытой ладони лежал медальон. – Это моя дочка.
Девочка, изображенная на крошечной гравюре, спрятанной в медальоне, была похожа на Настю, но говорить об этом Игнату Виктор не стал. Неважно, на кого похож ребенок, главное, чтобы он был здоровым и живым.
– Она – чудо. – Он вернул медальон.
– Чудо. – Игнат улыбнулся. И это была удивительная, ласковая улыбка, преобразившая до неузнаваемости его обезображенное лицо. – А Настя станет ждать тебя у озера. Кайсы ее привезет, а потом заберет. Знаешь, Витя, я не слишком хорошо разбираюсь в женщинах, но и моих скудных познаний хватило, чтобы понять, что моя сестра тебя любит.
– Я ее тоже люблю. – Признание далось легко. Он не кривил душой, просто высказал то, что было у него на сердце.
– Тогда иди. – Игнат легонько толкнул его в грудь. – И береги ее.
Он не пошел, а побежал. Несся через весь город сломя голову, а потом через лес к озеру. Боялся опоздать. Но все равно опоздал.
Настя гуляла по берегу. Тонкая фигурка на фоне светло-серого весеннего неба. Слишком хрупкая, слишком беззащитная для этого темного места. Нет, он ошибся – не беззащитная, а под охраной огромного черного пса, признать в котором толстолапого, неуклюжего Теодора получилось не сразу. А вот Тео его признал, сорвался с места, помчался навстречу резвым лошадиным галопом, набросился с совершенно щенячьими ласками.
– Тише, мальчик, тише! – Виктор одновременно пытался и обнять пса, и удержаться на ногах под его трехпудовым весом. – Я тоже рад тебя видеть.
– Тео! – Настя шла в их сторону. В руке у нее была та самая подаренная Виктором трость. – Тео, ты куда убежал?
– Настя… – Услышав ее голос, он совершенно забыл и про правила этикета, и про то, что она графиня, а он всего лишь инженер. – Настя!
– Виктор? – Она шла на его голос уверенно и решительно, словно видела и его, и эти его растрепанные вихры, и совершенно мальчишеский румянец. – Витя…
Она на ходу сдергивала перчатки, чтобы дотронуться до него, чтобы почувствовать. А он не удержался, сгреб ее в охапку, сжал в объятиях крепко, может быть, даже слишком крепко, по-мужицки, поцеловал сначала в холодный веснушчатый нос, а потом, осмелев окончательно, ошалев от свалившегося ему в руки счастья, и в губы. Он целовал ее и боялся, что она испугается этого дикого порыва, оттолкнет. Но она не испугалась и не оттолкнула, прижалась еще сильнее, зарылась ледяными пальцами в растрепанные волосы.
– Нашел, – прошептала, когда он позволил им передышку. – Приехал…
– Нашел, Настя. – Возможность целовать ее была сейчас для него важнее возможности дышать. Без воздуха он как-нибудь обойдется, а вот без Насти не сможет.
Скулил Тео, толкался лобастой башкой, стараясь протиснуться между ними. Нет, не вбить клин, а тоже стать частью того чудесного вихря, что их окружал. Целоваться и уворачиваться от Тео было тяжело, но какое-то время у них получалось, а потом пришлось разжать объятия, впустить Тео в свой вновь обретенный мир.
– Он очень умный. – Одной рукой Настя гладила Виктора по щеке, а второй – Теодора по загривку. И оба они были счастливы. – Он меня охраняет, как самый настоящий сторожевой пес. Не подпускает ко мне чужаков, показывает дорогу. Он даже трость мне приносит. Представляешь? – Настя продемонстрировала свою трость со следами от зубов Тео. – Но когда он со мной, мне не нужна трость. Просто здесь незнакомое место, я побоялась.
Она говорила, улыбалась, а он не мог на нее наглядеться, и не было в этом мире человека счастливее. – А как он играет с Анечкой! Она катается на нем верхом, как на пони. Бабушка ругается, но что я могу сделать, если у них заговор и любовь навеки?
– У меня тоже, – сказал Виктор и снова поцеловал ее в веснушчатый нос.
– Что – тоже? – Улыбка ее сделалась настороженной.
– Тоже любовь навеки. – Вот он и сказал, признался в своих чувствах. – Настя, я без тебя не жил, так, чтобы по-настоящему, в полную силу. Понимаешь?
– Понимаю. – Она все еще боялась, что все это не взаправду, но верила. И он поклялся себе, что сделает все для того, чтобы она поверила окончательно и бесповоротно. У них для этого впереди была вся жизнь.
В тот день, когда Игнат собрался к Тайбеку, в городе объявился Сиротка. На остров он пока носа не казал, но по злачным местам Чернокаменска прошелся шальным ураганом. Не один – со своей новой бандой. Хорошо, что Август пока ничего не знает.
Тайбек ждал Игната на острове, сидел, скрестив ноги по-турецки, на Змеиной Голове, смотрел в небо, но приближение человека почувствовал задолго до того, как он ступил на утес.
– Сиротка в городе, – сказал, не оборачиваясь.
– Я знаю. – Игнат сел рядом, прямо на холодный, вылизанный ветром и волнами камень. – Я пришел, чтобы попросить тебя о помощи.
– Проси.
– Как убить албасты? – Сердце сжалось, пропустило удар. – Так, чтобы насовсем.
– Ты сейчас говоришь о своей жене? – Тайбек глянул на него искоса. – О той, которую хотел спасти, показать дорогу в лучший мир?
– У меня нет другого выхода. Появились… обстоятельства.
– Знаю я о твоих обстоятельствах, кунак. Если бы передо мной встал такой страшный выбор, я бы убил себя.
– Я бы тоже убил. Но моя смерть не спасет ни одну из них. А ты знаешь про албасты больше моего. Помоги.
– Я знаю только про одну из них.
– Расскажи.
– У нее свой интерес. Я обещал молчать и сдержу слово. Но я могу помочь тебе спасти их обеих. Ты ведь собираешься зажечь маяк?
– Собирался. В день весеннего равноденствия.
– Хороший выбор. – Тайбек кивнул. – День, когда силы добра и зла равны. Когда достаточно соломинки, чтобы перешибить хребет верблюду.
– У меня нет этой соломинки. Если я зажгу маяк, света его хватит, чтобы Айви увидела путь и проход. Но этот путь увидит и
– Тот, кого ты называешь Желтоглазым?
– Тот, кого ты называешь аждархой. Что тогда станет с этим миром?
– Раньше ты не задавал себе этот вопрос.
– Раньше я не знал, что у меня есть дочь.
– Думаешь, я тебя осуждаю, кунак? Кто я такой, чтобы винить?
– Если я зажгу огонь на маяке, я уже не смогу его погасить. К тому времени я буду уже с Айви.
– Приведи мне Сиротку. Сюда, на остров. Приведи его, и я тебе помогу, погашу маяк, закрою проход. – Он смотрел на Игната взглядом одновременно решительным и отрешенным. Для себя он уже тоже все давно решил, сделал свой выбор.
– Приведу. Жди.
Искать Сиротку долго не пришлось, он пил в кабаке в шумной компании своих головорезов. Эта новая стая была страшнее предыдущей, не собачья – волчья. Уже стемнело, когда Сиротка вышел во двор по нужде. Не помог хлыст. Его же хлыстом Игнат и придушил управляющего. Не насмерть, а так, чтобы потерял сознание. Связал, перебросил через седло, хлестнул коня.
Сиротка пришел в себя уже в лодке, зарычал, как бешеный пес, заметался, догадался, что его ждет. Затем начал торговаться, предлагать золото.
– Мне от тебя не золото, а покаяние нужно. – Игнат мог бы снова его придушить, чтобы замолчал, перестал метаться, но Тайбек не обрадуется. Тайбеку эта падаль нужна живой и в сознании. Его право, Игнат же выполнит свою часть уговора.
Тайбек ждал их на берегу. Выступил бесшумной тенью из темноты.
– Спасибо, кунак. Сам бы я не удержался, убил бы его на месте, а теперь уж как-нибудь потерплю.
– Мне уйти? – спросил Игнат, вытаскивая Сиротку из лодки.
– Я скажу, когда уходить. А пока помоги мне его в пещеру отнести, ту, что с озером.
Несмотря на ночь, в пещере было светло, свет шел от воды. На берегу Тайбек и расположился, достал из-за пазухи завернутую в тряпицу серебряную чешуйку, разжег костерок так, чтобы огонь отражался в зеркальной чаше, полоснул по ладони ножом, брызнул кровью в костер, а потом поднес кровоточащую руку к озерной глади.
– Воду кровью поить, – сказал с дикой улыбкой.
Алая кровь в серебряной воде чернела, превращалась в черные нити, которые не тонули, а сплетались в затейливый узор, похожий на сеть. И эту сотканную из собственной крови сеть Тайбек потянул на поверхность, а вместе с ней и что-то большое, похожее на рыбу. Нет, не рыбу – девушку. Красивую, такую красивую, что глаз не отвести, почти такую же красивую, как Айви. И волосы – серебро, только спутанные в старушечий колтун.
– Плохо мне без гребня. – То ли голос, то ли воды журчанье. – Отдай.
– Отдам. Я же обещал. – Тайбек не переставал улыбаться. – А ты помнишь, что обещала, албасты?
– Я все свои обещания помню, человек. – Албасты стряхнула с себя сеть, длинным змеиным языком слизнула с пальцев капельки крови, посмотрела на Игната, усмехнулась: – Значит, вот ты какой, – проговорила почти ласково, а потом велела: – Уходи!
И он не посмел ослушаться. Таким ужасом, таким могильным холодом дохнуло от албасты. Была она старой как мир, хоть и выглядела юной девушкой. В этот момент она казалась опаснее Желтоглазого. Может, так оно и было на самом деле?
Из пещеры Игнат выбирался, не оглядываясь. Знал, если оглянется, она его не отпустит. А оказавшись наверху, упал в бессилии на камни, закрыл глаза.
Закричал Сиротка. Он кричал и захлебывался своим криком. Долго, очень долго. Но даже этот отчаянный крик заглушал громкий голос Тайбека:
– Балкыш, Тимур, Фархад, Евдокия…
И еще десятки имен. Тайбек не обманул, он и в самом деле помнил их все…
Сиротку, или то, что после него осталось, если вообще осталось, так и не нашли. Да и не особо искали. Стая его, потеряв вожака, разбрелась по Чернокаменску, затерялась в толпе таких же пришлых. Правду знали только Тайбек, Игнат и Август. Августу Игнат все рассказал. Не про старую албасты, а про то, что гад, убивший Евдокию, умер в адских мучениях.
– Хорошо, – сказал Август совершенно будничным тоном. – Остался еще один, но этот мой. – Он говорил о Злотникове, крепко запомнил, кто позволил Сиротке отнять у него Евдокию. – Прости, Игнат, но даже тебе я его не отдам.
Хотел бы Игнат добраться до Злотникова, услышать его предсмертные вопли, но Злотников возвращаться не спешил, а время уходило. Считай, не осталось у него уже времени. А вот дела кое-какие остались.
– Ты не думай, Игнат, я хоть и беспомощный пропойца, но за всех наших девочек отомщу. Как-нибудь… – Август перекладывал из одной стопки в другую изрисованные, исчерканные листы бумаги. На каждом из них была Евдокия.
– Я вам помочь не смогу, мастер Берг, у меня свои дела.
– А и не надо. – Архитектор улыбнулся. – Я как-нибудь сам. Может, Кайсы захочет мне помочь.
– Только Виктора не втягивайте, – попросил он. – Не надо ему… Пусть подальше от этого всего держится. И еще у меня есть к вам просьба. Поможете?
– Помогу. Может, хоть на что-то Август Берг еще сгодится. А ты, никак, прощаешься со мной, Игнат?
– Еще не прощаюсь, но уже скоро.
– Тайбек тебе подсказал, как?.. – Он недоговорил, замолчал и виски руками сжал.
– Все будет хорошо, мастер Берг. – Игнат похлопал его по плечу. – Все наладится. Вы только берегите себя.
– Сберегу. – В глазах Августа появился шальной блеск. – Ради Злотникова сберегу.
Виктор тоже почувствовал недоброе, даже несмотря на то, что последние дни пребывал в совершеннейшей эйфории. Должен хоть кто-то из них быть счастлив. А Виктор это счастье заслужил. Он хороший человек, и Настене с ним будет хорошо. Лучшего мужа для своей любимой сестренки Игнат и желать не мог. И за Анечкой они присмотрят, вырастят, защитят от невзгод. А он со своей стороны сделает все, что в его силах, чтобы так и случилось.
Они прогуливались по берегу острова. То есть это Виктору казалось, что они прогуливаются и беседуют, а у Игната была цель.
– Пришли. – Он остановился напротив гряды из черных валунов. – Видишь вот тот камень? Тот, самый дальний, почти полностью залитый водой.
– Да. – Чтобы лучше видеть, Виктор приложил ладонь ко лбу.
– Там глубоко, метра четыре-пять глубина. Но ты, помнится, говорил, что твое детство прошло на море. Значит, нырять и плавать должен уметь.
– Умею.
– Вот и хорошо. Там на дне – сундук с золотом, старый клад, который спрятал Демьян Злотников, когда от подельников своих убегал. Он отец того, кто считает остров своим.
– Того самого, кто Евдокию и твою жену…
– Да. – Игнат не позволил договорить. – Золота там очень много. Хватит и тебе с Настеной, и Анечке, и вашим внукам. Я только об одном прошу, береги их, любовь свою береги. И Анечку без защиты не оставляй. Сам понимаешь, далеко от озера ей уезжать теперь нельзя, значит, и вам тоже. А тут опасно…
– Я присмотрю. Не переживай об этом. За всеми твоими девочками присмотрю. А что ты задумал, Игнат?
Виктор за него волновался. Они все за него волновались, но не отговаривали, знали – бесполезно.
– Что задумал, то и сделаю. И тебе об этом лучше не знать. Ни тебе, ни уж тем более Насте с бабушкой. Им первое время будет тяжело, но ты скажи, что я ушел счастливый. И Анечке моей тоже, когда вырастет, расскажи и про меня, и про Айви. Страхов не рассказывай, не надо. Придумай что-нибудь, чтобы не напугать. Главное, скажи, что мы любили ее сильнее жизни.
– Расскажу. – Виктор кивнул, а потом спросил: – Игнат, а вдруг можно как-нибудь по-другому? Вдруг еще получится все исправить?
– Я и пытаюсь все исправить, чтобы вам всем потом легче было. С Кайсы я поговорил, он обещал вам помогать. Наседкой над вами он сидеть не станет, не тот у него характер, но в нужный момент появится и сделает все, что от него зависит. А вы приглядывайте за Августом, я за него тревожусь.
– Приглядим. – Виктор больше вопросов не задавал, только слушал. И его жизнь в Чернокаменске закалила, перековала. Это хорошо, по-другому тут никак.
С бабушкой и Настеной Игнат разговаривал о другом, о земном и радостном. О том, что Анечка уже совершенно поправилась и стала сущей егозой, за которой нужен глаз да глаз. О том, что Трофим – вот чудо-то! – позвал замуж Ксению и та согласилась. О том, что маленький Венечка подрос и научился не только ходить, но и бегать, и теперь глаз да глаз нужен не только за Анечкой, но и за ним тоже. О Викторе, Насте и их уже запланированной на конец весны свадьбе. Даже о немецком доге Теодоре, который хоть и вымахал ростом с теленка, но все еще сущий ребенок, и за ним тоже нужен глаз да глаз, как за Анечкой и Венечкой. Он слушал эти милые домашние новости и чувствовал себя почти счастливым. Семья дарила ему любовь и силы, утверждала в правильности принятого решения, в том, что все у них отныне будет хорошо.
Ночь наступила темная, непроглядная. Она с жадностью пожирала и свет керосиновой лампы, и робкий огонек свечи и, поглотив свет, становилась, кажется, еще чернее. Вот оно и наступило – весеннее равноденствие, когда черного и белого, злого и доброго в мире пополам. На маяке их собралось трое: Игнат, Тайбек и Август. Они не обсуждали предстоящее и почти не разговаривали. Каждый из них знал, что им предстоит, и этого было достаточно.
Наверху царствовал ветер, предвестник скорой бури, но они не боялись, что не смогут зажечь огонь. Этот огонь проще зажечь, чем загасить.
– Мастер Берг, не смотрите в зеркала, – велел Игнат. – Ни сейчас не смотрите, ни потом, когда все закончится. Просто снимите их и спрячьте как можно дальше.
– Хорошо, – Август кивнул и тут же спросил: – Как мы поймем, что уже пора гасить огонь?
– Поймем, не думай об этом. – Тайбек улыбнулся одновременно отрешенной и счастливой улыбкой, посмотрел на Игната. – Готов, кунак?
Вместо ответа Игнат шагнул в центр фонарной комнаты, повыше поднял факел.
– Спасибо, – сказал прежде, чем зажечь первую лампу. – Спасибо вам за все.
Огонь в лампах вспыхнул с такой яростью, что стало больно глазам, отразился в серебряных зеркалах и, многократно усиливаясь, превратился в прямой, как стрела, луч.
– Торопись! – послышался в этом ослепительном сиянии голос Тайбека. – Поспеши, кунак!
И Игнат шагнул в свет этого путеводного луча, уже зная, что на том конце встретит свою Айви.
…Она стояла возле детской кроватки и смотрела на их спящую дочь. Совсем юная, почти девочка, с заплетенными в косу серебряными волосами.
– Ты нашел меня, Федя, – сказала ласково. – Как же хорошо, что ты меня нашел.
– А ты меня дождалась, моя ласточка. – Он обнял жену за хрупкие плечи, прижал к себе.
– Она такая красивая – наша девочка. – Айви поправила край сползшего одеяла. – И так похожа на тебя. Мне страшно ее оставлять, Федя. Теперь, когда я снова могу чувствовать и вижу путь, мне страшно.
– Не бойся, ласточка. – Он поцеловал ее в висок. – За нашей девочкой присмотрят, а нам нужно уходить.
Она кивнула, взяла его за руку и заглянула в глаза.
– Ты должен сделать еще кое-что, Федя, – сказала твердо.
Настена спала, разметавшись, раскинув руки так, словно летала во сне. Он коснулся ее висков бережно, не боясь боли, а боясь разбудить, разрушить ее чудесный сон. А немецкий дог Теодор, даже ночью охранявший покой любимой хозяйки, следил за ним очень внимательно, с почти человеческим пониманием.
О том, что им пора уходить, напомнила пока еще легкая, но стремительно усиливающаяся дрожь. Тот, кто веками жил на границе миров, просыпался и оглядывался в поисках пути. Желтые глаза его наливались победным красным, а серебряное сердце, спрятанное в подземной пещере, пульсировало с неистовой силой, прорастало сосудами, наполнялось алой кровью, обретало плоть…
– Пора!
Они взялись за руки и шагнули на сияющий луч, навстречу свету и дарованному им наконец покою. Они жили честно, по совести, они любили искренне, боролись друг за друга до последнего. Они оставили после себя след на земле и сейчас уходили счастливые, с легким сердцем…
…Ветер ярился, бился о стены, и башня раскачивалась, точно маятник. Гигантский перевернутый маятник. А остров дрожал и ворочался, как огромное просыпающееся чудовище. Нет, он и был этим чудовищем, окаменевшим демоном с мертвым, заключенным в серебряный панцирь сердцем.
– Пора, – сказал Тайбек, который широко открытыми глазами всматривался в темноту.
– Он нашел ее? – Август вдруг почувствовал боль оттого, что кто-то нашел свою любовь в то самое время, когда он потерял.
– Они ушли. – Тайбек улыбнулся. В улыбке его была радость пополам с нетерпением. – И мне тоже пора. Я обещал ей, что сдержу свое слово, потушу этот огонь до того, как змей вырвется.
– Кому ты обещал? – спроси Август, просто чтобы спросить, в своих мыслях он был далеко.
– Это уже не имеет значения. Главное, что оба мы сдержали данное друг другу обещание. Отвернись, мастер Берг, прошу тебя.
Август послушно отвернулся, а когда повернулся обратно, Тайбек уже исчез и забрал огонь с собой. И от обрушившейся на башню темноты и тишины сделалось жутко, до дрожи в коленях. Но страх прошел, как только Август понял, что остров больше не дрожит. Тот, кто так рвался в мир живых, проиграл еще одну битву.
Выглянула луна, еще не идеально круглая, но уже достаточно сильная. Август знал, каким-то шестым чувством понимал, что опасность пусть не исчезла окончательно, но затаилась на долгие годы. Даст бог, навсегда.
Теперь в серебряных зеркалах отражался только холодный лунный свет. Луна любит заглядывать в зеркала, а ему Игнат не велел. На полу прямо у его ног что-то лежало. Нож с костяной рукоятью и серебряное кольцо Тайбека, прощальный подарок. Августу кольцо пришлось впору.
Он доставал серебряные зеркала из креплений на ощупь, отвернувшись, глядя на лунные блики на свинцовой глади озера. Когда в руках у него оказалось последнее зеркало, он не выдержал. Что ему терять? Чего бояться?
Август всматривался в свое отражение очень внимательно. Сначала в свое, потом в сотни и тысячи иных отражений. Когда он наконец отвел взгляд, наступил рассвет…
…Настю разбудил Тео, ткнулся холодным носом в шею, засопел требовательно. Тео хотел на прогулку, и гулять желал исключительно с Настей. Такая уж у них сложилась традиция. Летом гулять с Теодором было легко и приятно, но попробуй проснись в такую рань, когда за окном темно и промозгло.
– Тео, погуляй сам. Пусть Ксюша тебя выпустит.
Настя попыталась с головой укрыться одеялом, но Тео уже тащил его вниз, на пол. Пришлось вставать и открывать глаза.
Вокруг Насти была темнота, но не та, к которой девушка уже почти привыкла, а иная, сотканная из мельчайших оттенков, неровная. В собственной комнате она ориентировалась очень хорошо, знала каждый уголок, каждый выступ, и к окну шагнула смело, подчиняясь неожиданному порыву, отдернула портьеры и увидела зарождающийся рассвет. Солнечные блики на плотном сером покрывале тумана и черное перышко на белом подоконнике.
Увидела…
– Тео, – позвала она, вцепившись в подоконник, не отводя взгляда от перышка. Сейчас оно стало для нее путеводным светом маяка. – Теодор, иди сюда.
Пес – огромный, угольно-черный, с по-человечески умными глазами, ткнулся головой в дрожащие Настины коленки, а потом метнулся в сумрак комнаты, чтобы вернуться с тростью в зубах.
Все-таки не удержалась она на ногах, обхватив Тео за шею, опустилась на холодный пол и тут же увидела узор и трещинки на дубовой половице.
Увидела…
На глаза навернулись слезы, но Настя решительно стерла их ладонями, испугалась, что из-за слез снова может потерять зрение. Сидела, дышала открытым ртом и не смела моргнуть, пока на полу возле кровати не увидела серебряный браслет своего брата, пока не осознала, что минувшей ночью случилось что-то одновременно прекрасное и печальное. И осознав необратимость случившегося, все-таки заплакала, уткнувшись лицом в густую шерсть Теодора…
О том, что у Игната все получилось, что он нашел и свою Айви и выход, Виктору рассказал Август. Впрочем, рассказал – это громко сказано. Архитектор был молчалив и сосредоточен, каждое слово из него приходилось тянуть клещами, и голову от своих набросков он поднял лишь однажды, чтобы протянуть один из них.
– Смотри, – сказал и улыбнулся. – Вот такой она будет. Такой я ее видел этой ночью.
На рисунке была Евдокия. Она стояла, скрестив на груди руки, смотрела куда-то вдаль. На губах ее играла улыбка, заметить которую могли лишь те, кто знал Евдокию очень хорошо, кого она любила.
– Вот таким будет памятник. Я поставлю его здесь, рядом с маяком. Так она хотела.
– Очень хорошо и очень красиво, мастер Берг. – Виктор вернул рисунок Августу. Взгляд его остановился на простом серебряном кольце.
– Прощальный подарок Тайбека. – Ногтем Август поскреб тусклый металл. – Знаешь, с этим кольцом я снова почувствовал себя сильным, на башню поднялся совсем без одышки. Ты чувствуешь? – Он вдруг насторожился, невидящим взглядом вперился в пустоту перед собой.
Сказать по правде, Виктор не чувствовал ничего. А ведь должен был! Полнолуние уже этой ночью.
– Остров больше не дрожит, – прошептал Август. – Это значит, что сердце…
– Больше не бьется, – закончил за него Виктор.
– И мы с тобой не станем проверять, живое оно или нет. – Август поднес к губам указательный палец, будто боялся разбудить кого-то невидимого. – Мы замуруем вход в пещеру. Сегодня же.
Они проработали до самого обеда, но дело сделали. Август и в самом деле казался двужильным, работал так, что Виктор едва за ним успевал.
– Вот и все, – сказал Берг удовлетворенно, когда они закончили. – Вот и хорошо.
– А как быть со второй пещерой? – спросил Виктор.
– Не сейчас, я решу позже. А ты иди уже, уплывай с острова, Витя. Мне кажется, тебя ждут.
Его и в самом деле ждали. Стоило только сойти с лодки, как он увидел Настю и Тео. Тео привычно сорвался с места, помчался к Виктору здороваться. А Настя шла следом, медленно и уверенно. Она шла и не сводила с Виктора глаз, смотрела так, словно видела его впервые.
Смотрела…
Видела…
– Настя. – Он обнял ее за плечи, притянул к себе, поцеловал в губы. А она отстранилась, но лишь затем, чтобы коснуться его лица замерзшими пальцами, взъерошить его и без того растрепанные волосы.
– И вправду черные, – сказала с улыбкой. – Ксюша говорила, что у тебя волосы черные как смоль, а глаза как янтарь. Она была права… Витя, я проснулась сегодня утром и поняла, что вижу, – заговорила она скороговоркой, словно боялась, что он ее остановит. – Вижу, что рассвет серый, а Тео черный, что у Анечки волосы с рыжинкой, а у Венечки щечки румяные, как яблоки. Я вижу, Витя! – Она прижалась щекой к его груди, затаилась, но ненадолго. Переполнявшие девушку чувства рвались на волю, не позволяли долго молчать. – Сначала было слишком ярко, даже больно, а потом я привыкла. Представляешь, Витя, оказывается, к нормальной жизни тоже нужно привыкать. Это же все он, да? Это Федя сделал? Мне Кайсы рассказывал, что он мог вот так… А я думала, сказки все или совпадение просто. А теперь знаю, что он. Только не понимаю, как. – Она замолчала, посмотрела Виктору в глаза долгим, внимательным взглядом. – Его больше нет с нами, да? Это был его прощальный подарок?
– Он ушел, Настя. Нашел свою Айви, и они ушли вдвоем. Осталась Анечка, но они знают, что все мы ее любим, что присмотрим и защитим, если потребуется. Я буду вас защищать. Всех.
– Бабушка тоже так сказала. – Настя улыбнулась. – Она сказала, что Федя всегда был упрямым и своего добивался. Добился?
– Добился. – Он поцеловал ее в кончик носа.
– А тебе он тоже оставил подарок. Мне кажется, это тебе.
На ее раскрытой ладони лежал серебряный браслет. Игнат не расставался с ним никогда, и если уж расстался, значит, он ему больше не нужен. Не от кого ему больше защищаться. И может, их с Тайбеком жертва защитит тех, чьи судьбы теперь связаны со Стражевым Камнем. Может быть, она их уже защитила.
Человек сдержал слово и гребень ее вернул.
Гребень скользил по белым волосам гладко, разбирал на пряди, ласкал, успокаивал, уговаривал забыть, но она все вспомнила, даже то, что забыла за эти столетия. Она вспомнила даже свое имя. Кайна – вот как ее звали когда-то давным-давно. Не демон, не албасты – Кайна! Самая красивая девушка в деревне, самая желанная невеста. Многие к ней сватались, только она никого не хотела, никого не любила, ждала одного-единственного.
Дождалась. Высокий, красивый с глазами как серебро – чужак. Чужаку отдала она свое сердце, вслед за ним ушла жить на остров посреди озера. Не испугалась даже пророчеств старого шамана, который сулил погибель и ей, и ее роду. Ушла, потому что полюбила. А то, что муж ее не человек, что в полную луну оборачивается огромным серебряным змеем и уходит под воду до самого утра, так разве же это любви помеха? Сколько тех полных лун? В остальное-то время он человек, ласковый, заботливый. А то, что шаман называет его демоном, это от зависти, оттого, что у шамана нет той власти, что есть у ее мужа. Шамана только огонь слушается, а ее змей с водой и землей может разговаривать. Кайна сама видела, как по его зову серебряные жилы на поверхность выходили, а золотые слитки прямо из земли вырастали, как грибы. Вот такая сила была у ее мужа. Но Кайне не требовалось ни золото, ни серебро, она любила чужестранца не за щедрые подарки, и в любви этой родилась их дочка. Красотой своей она была похожа на Кайну, а серебром глаз – на отца. Маленькое чудо…
Счастье Кайны разрушил шаман. Появился на острове, когда не было мужа, цепко схватил за руку, так, что не вырваться, велел:
– Пойдем со мной, женщина. Покажу тебе, что любовь твоя натворила.
И Кайна пошла, даже про любимую доченьку забыла, не смогла противиться шаманским чарам. Шаман повел ее по деревне от одного дома к другому, от одного покойника к другому… Мужчины, женщины, дети малые…
– Видишь? – шептал шаман. – Каждое полнолуние кровавая жатва. Сначала по одному человеку недосчитывались. Засыпал человек и не просыпался. Но с каждой луной голод его растет, а покойники все множатся.
– Нет! – Она замотала головой, попыталась вырваться.
– Смотри! – Шаман подвел ее к колыбели. Девочка, такая же, как ее доченька, только мертвая… – Он не остановится. – Шаман качнул колыбель. – Когда-нибудь на ее месте окажется твоя дочь. А теперь уходи и думай над тем, что я тебе сказал, а как надумаешь, возвращайся! – Сказал и оттолкнул, словно это она девочку задушила.
А может, так оно и есть? Не своими руками, но мужа любимого змеиными объятиями…
Кайна мучилась месяц, до следующего полнолуния. Дождалась, когда серебряная тень скользнет в озеро, и села в лодку. Она увидела все своими собственными глазами, поняла в одночасье, что объятия ее любимого мужа могут дарить не только негу, но и мучительную смерть…
– Убедилась? – Шаман выступил из темноты, вложил в онемевшие пальцы нож с костяной рукоятью. – Спаси деревню, спаси свою дочь.
Она сделала все, как он велел. Змеиная шкура была холодной на ощупь, серебряная чешуя походила на броню и лишь на брюхе становилась нежной, беззащитной. Заговоренный нож вошел в змеиное сердце по самую рукоять. Нежность в желтых змеиных глазах сменилась сначала безмерным удивлением, а потом безмерной яростью. Тугие серебряные кольца обвились вокруг Кайны, сдавили в прощальных объятиях, каплю за каплей выдавливая жизнь, забирая с собой в иной, призрачный мир. Она не сопротивлялась, умирала почти с радостью. Как же ей жить после того, что она сделала?
Но даже смерть от нее отказалась, жестоко отомстила за вероломное убийство своего любимого сына. Когда Кайна снова смогла видеть, в руках у нее был не нож, а костяной гребень, а шаман к тому времени уже все закончил. На щите из звериных шкур лежало сердце. Мертвое сердце ее мертвого мужа. И содранная змеиная кожа отсвечивала холодным серебряным блеском. А шаман вытирал о штаны окровавленные руки. На Кайну он смотрел с жалостью.
Тогда она еще не понимала, что означает этот его взгляд, не понимала, что умерла в беспощадных объятиях любимого мужа и возродилась уже не человеком, а албасты. И костяной гребень, зажатый в длинных когтистых пальцах, – это теперь ее жизнь и есть…
– На остров не ходи, – сказал шаман. – Я все сделаю сам. – И о дочке твоей позабочусь. Буду растить и защищать ее как родную. Обещаю.
Обманул… Не мог он защитить ее девочку. От людей мог, но не от нее, родной матери, от албасты…
А остров стал змею могилой, погребальным курганом. Албасты знала, где спрятано его мертвое сердце, где схоронена серебряная чешуя. Знала она теперь многое. Знания эти впитывались в нее вместе с озерной водой, их нашептывал ветер и напевали птицы. Шаман не победил, любимого сына смерти нельзя убить, его можно лишь заточить. И никому не дано знать, сколько продлится это заточение.
Албасты тоже не была мертва, она просто не была. И в этом небытии ее все сильнее и сильнее мучил голод, а собственный ребенок больше не казался ей любимой девочкой, он казался ей добычей. И это было страшно и мучительно даже для нее, утратившей способность чувствовать. Страх пригнал албасты к шаману. Она знала, что сможет его убить. И он тоже это знал, но не боялся.
– Я виноват перед тобой, Кайна. – Он продолжал звать ее человеческим именем даже тогда, когда имени она лишилась. – Ты должна уйти. Пока не поздно, пока ты не стала таким, как он, не убила родное дитя.
Она согласилась. Человеческое еще было сильно в ней, и девочку свою она все еще любила. Вот только довериться человеку, отдать ему свой гребень, пусть даже на время, было тяжело, но албасты себя пересилила.
Мальчишка, которого шаман выбрал проводником, был худой, узкоглазый и лопоухий. Одного-единственного поцелуя хватило бы для того, чтобы выпить его до самого донца, но у мальчишки хранился ее гребень, и он обещал помочь, отвести как можно дальше и от озера, и от острова, и от дочери.
Мальчишка не обманул. Когда албасты, почуяв сладкий вкус человеческой крови, вынырнула из глубокого омута, он ждал ее на берегу с гребнем. И гребень вернул. Может быть, поэтому она и оставила его в живых, за эту смелость и эту честность? Или причиной тому заговоренный нож с костяной рукоятью, который отдал мальчишке шаман? А может, та сила, которую албасты почуяла в его крови? Как бы то ни было, но мальчишка сдержал слово, и она сдержит свое.
Он приходил к затону до самой своей смерти, а перед смертью привел своего сына, а потом тот своего… Длинная, бессчетная цепочка мальчиков. А у нее, уже почти забывшей свое настоящее имя, – девочек. Вода рассказывала ей о них, нашептывала об их тайнах и девичьих привязанностях, и она, проклятая на веки вечные, чувствовала себя почти счастливой. До тех пор, пока вода не принесла запах серебра, не заплескалась испуганно в ее длинных, давным-давно поседевших волосах. Тот, кого албасты предала, а шаман заточил, просыпался, обретал силу. А ее девочки становились заложницами на острове, связанные с мертвым змеем серебряными кровными узами. Из года в год, от дочки к дочке становилось все тяжелее, все страшнее. И решимость помочь своим девочкам росла в ней почти человеческая.
Этот человек, Тайбек, не был так силен, как его пращур, но бесстрашие и отчаяние она в нем почуяла. А еще жажду, почти такую же сильную, как ее собственная. Тайбек жаждал мести, и они оказались способны помочь друг другу. Албасты и человек…
Она больше не та испуганная и беспомощная девчонка по имени Кайна, она албасты, сильнейшая из этого проклятого рода. И годы не-жизни добавили ей не только сил, но и опыта. Она не допустит, чтобы одна из ее девочек повторила ее страшную судьбу. И она не допустила, обыграла своего мертвого, некогда так любимого мужа.
Гребень скользил по волосам, нашептывал, что есть еще одна девочка с волосами рыжими, как солнце. В ней почти нет серебра, но змей все равно поймал ее на крючок, привязал к острову.
Албасты, которая вдруг вспомнила свое настоящее имя, улыбнулась. Она повременит со знакомством, не станет рисковать тем единственным, что у нее еще осталось. А на озере много занятий для такой, как она. И сумасшедший архитектор, заглянувший в серебряное зеркало, уже ждет ее в гости на маяке…
Володе, мужу и лучшему другу, с любовью и благодарностью.
© Корсакова Т., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Она пришла к Августу глухой безлунной ночью, замерла на пороге маяка, словно дожидаясь приглашения. Можно подумать, таким, как она, нужно приглашение! Но он все равно пригласил.
– Входи, – сказал, опрокидывая в себя бесполезную рюмку водки. В последнее время он не пьянел, сколь бы много ни выпил. Вот такое проклятье… – Убьешь?
Пожалуй, закончить жизнь сейчас, пусть даже и в когтях нежити, стало бы для него спасением, способным оборвать вереницу серых, друг на друга похожих дней. Августа держала на плаву лишь надежда. Нет, не на то, что сердечная боль когда-нибудь стихнет, а надежда на то, что его враг вернется на Стражевой Камень и свершится месть – сладкая, пьянящая сильнее самого ядреного самогона. С мыслью о мести Август Берг засыпал, с нею же и просыпался. Впрочем, спал в последнее время он все меньше и меньше. Душа болела и терзалась, а тело, казалось, обрело вторую молодость и было полно сил. Именно тело, глупое, неподвластное Августу, испуганно вздрогнуло, когда на пороге маяка появилась албасты.
Она вошла молча. Не вошла даже, а просто как-то вмиг очутилась рядом с Августом. Слишком близко, чтобы он не почувствовал исходящий от нее смертельный холод. А серебряное кольцо, прощальный подарок Тайбека, наоборот, нагрелось, задрожало мелко-мелко, заставляя следом дрожать кости и даже зубы. Мерзкое ощущение, едва ли не хуже утреннего похмелья. Странное ведь дело, напиться не получалось, а похмелье мучило исправно, терзало, выворачивало кишки наизнанку, раскалывало голову болью, кровавыми мухами мельтешило перед глазами. До тех пор, пока Август не выпивал первую свою сделавшуюся уже традиционной рюмку. Легче не становилось, но тошнота и боль немного отступали. А большего ему и не нужно. У него теперь совсем мало желаний. Можно сказать, почти и не осталось. И страха тоже почти не осталось. В бездонные глаза албасты он смотрел смело, тонул в их опасной черноте, задыхался и захлебывался, но не боялся. Почти…
И она тоже смотрела. Приблизилась вплотную, так, что белые космы ее едва не коснулись сжатой в кулак руки архитектора. Руку можно было отдернуть, у него еще оставались силы, но Август не стал. А кольцо нагрелось еще сильнее, почти невыносимо.
– Ты видел меня, – голос албасты был сиплый, не отличимый от змеиного шипения. – В зеркалах. – Она не спрашивала, она знала правду, и врать ей не было смысла. Как не имело смысла в его нынешнем существовании. Почти не было…
– Видел.
Зеркала из серебряной змеиной чешуи лежали в тайнике под замком. Искушение заглянуть в одно из них еще раз было сильно, но Август ему противился. Оставлял для себя последнюю надежду или, возможно, путь к отступлению. Если вдруг захочется куда-нибудь отступать.
– И кто я такая, знаешь? – Албасты парила в воздухе, и ошметки ее истлевшего платья развевались от невидимого, но явно ощутимого сквозняка.
– Знаю.
– Знаешь, но не боишься.
– Не боюсь. – Зачем же врать той, которая все знает наперед.
– Это хорошо. – Албасты села за стол напротив Августа. Не уродливая старуха с глазами-колодцами, а девица дивной, нездешней красоты, с волосами белыми, как лунный свет, с серебряной радужкой и бездной вместо зрачков. Красивая, но все равно опасная. Смертельно опасная. – Так лучше? – спросила с улыбкой, едва ли не кокетливой, и легким движением смахнула со стола полупустую бутыль. Бутыль упала на дощатый пол, не разбилась, но расплескалась. В комнате едко запахло самогоном, а Августа снова затошнило.
– Мне все равно, – признался он, подумав о том, успеет ли выбежать из маяка или его вырвет прямо тут же.
– Тебе нечего терять. В наше время это большая редкость. Люди привязываются. К вещам ли, к другим людям.
– Я привязан.
– Она умерла, твоя женщина. Здесь ее нет, но и в Нижний Мир она не ушла.
– Заблудилась, как Айви? – Дышать вдруг стало больно, и Августа замутило еще сильнее.
Выскочить за порог он все-таки успел. Албасты осталась в башне. Ждала. И дождалась. Августу нужно было услышать ответ.
– Не заблудилась, просто осталась. Она сильная и чистая, а чистая душа может себе позволить многое.
– Она здесь?.. – Август оглянулся в робкой, несбыточной надежде увидеть свою Дуню. Не увидел. Глупец. Мертвые не возвращаются…
– Не возвращаются. – Албасты читала его мысли. – Но могут подождать тех, кто им дорог. Время для них – ничто.
– А для тебя? – Не нужно спрашивать. Какое ему дело до нежити? Ему и до собственной жизни дела нет.
– А для меня – пытка. – Албасты улыбнулась. Улыбка получилась… жуткой. Неземной красоты дева снова превратилась в старуху, всего на мгновение. Но Август успел разглядеть острые, словно колья, зубы и раздвоенный змеиный язык. И лунные волосы снова ожили, заплетаясь в косу, потянулись к Августу. – Тот, кто был до тебя, это понимал.
– Тайбек?
– Я не помню имен. Слишком много их было. – Албасты перебросила косу за спину и пожала плечами. Совершенно женский, человеческий даже жест. Легко забыть, что перед тобой не человек. – Но на тебе его кольцо. – Острым ноготком – пока еще ноготком – Албасты оставила на дубовой столешнице зарубку. – И ритуальный нож у тебя. – Радом с первой зарубкой появилась вторая. – И в зеркало ты посмотрел. – Третья зарубка на дереве, а Августу кажется, что на его сердце. – И ты меня не боишься. – Четвертая зарубка кровавой полосой прочертила его ладонь.
Отпрянуть Август не успел. Сидел, словно завороженный, смотрел, как в чаше ладони собирается густая кровь. И албасты тоже смотрела. Зрачки ее делались все шире и шире, а губы кривила почти мученическая усмешка.
– Я тебя не убью, – сказала она успокаивающе. Кого успокаивала: его или себя? – Мы поможем друг другу. Ты – мне, я – тебе.
И подсунула под ладонь кружку с водой, сжала запястье, стряхивая кровь в воду. «Ходил, кровью воду поил…» Кто это говорил? И говорил ли вообще или Августу это лишь почудилось?
Албасты воду выпила и облизала губы раздвоенным языком.
– Я принимаю твою жертву, человек, – сказала торжественно, словно Август ей и в самом деле что-то обещал. – Клянусь помогать тебе и не убивать.
– Спасибо. – У него даже получилось улыбнуться в ответ на такое вот оригинальное обещание. – А сумела бы, когда на мне вот это? – Кольцо больше не нагревалось, лишь посверкивало в темноте тусклым боком.
– Не сумела бы. – Албасты тоже улыбнулась. – Древняя вещица, сильная. – На кольцо она смотрела без злости, скорее – равнодушно.
– Как и нож.
– Как и нож. Видишь, я не обманываю тебя, человек. А теперь ты мне ответь: поможешь, если попрошу?
– Ради чего мне тебе помогать? – Август и в самом деле не понимал. Как не понимал он, какая может быть помощь от нежити.
– Ради кого. – Албасты сжала пальцы, и опустевшая железная кружка смялась, словно сделана была из бумаги. – Ради девочки. Ты помнишь девочку, человек? Или из-за своего горя все на свете забыл?
– Айви? – Он и в самом деле забыл. Думал о своем, пил, плакал иногда…
– Анна. – Албасты покачала головой, и коса ее, как живая, скользнула по плечу, притаилась на груди. – Айви сейчас там, где ей должно быть. Ей хорошо, – сказала и улыбнулась. По-доброму, почти человечьей улыбкой. – А Анна здесь.
Август помнил. Девочка с рыжеватыми кудряшками и лисьим разрезом глаз. Серых глаз – не серебряных, как у матери и как у этой… албасты. А ведь было в них что-то общее. Девочка, женщина и… не женщина. Что-то во взгляде, в посадке головы, в высоких скулах.
– Ты?.. – Вопрос как-то не складывался. Не понимал Август, как о таком спрашивать. И можно ли вообще спрашивать.
– Они мои девочки. – Албасты все поняла правильно и ответила: – Плоть от плоти. Кровь от крови…
– Серебряной крови… – Догадка обожгла, заставила вцепиться в столешницу.
– Мне проще показать. Между нами не должно быть недомолвок, человек.
Уже не ногти, а когти впились Августу в запястье, вспороли кожу, выплескивая в кровь горечь чужих жизней и чужих воспоминаний. Было больно. И страшно. И жалко всех скопом. Жалко албасты, у которой, оказывается, есть имя. Кайна! Красивое, как плеск волны. И загадочное. Кайна – тайна. Жалко всех ее девочек, тонких, изящных, с серебряными нитями в длинных косах, меченных Полозовой кровью… Жалко тех, кого убила албасты по имени Кайна. Жалко тех, кого она еще убьет… Любовь вопреки всему. Счастье. Предательство. И страшная кара… Чужая боль, как своя собственная, если не сильнее. Как с этим можно жить?..
– Я не живу. – Она в самом деле читала мысли и не скрывала этого. Когти из запястья Августа выдернула, облизала каждый по очереди, поморщилась. Видно, его собственные воспоминания были так же горьки, как и ее. – Но и не умираю. А ты ее любил, свою женщину.
– Люблю. Она придет? Хоть когда-нибудь? Айви ведь смогла, пришла к Федору. – Еще одна надежда – дикая, несбыточная. Но как же можно без надежды?
– Не знаю. Она другая. Слишком много света от нее. Тому, кто долго был в темноте, больно смотреть на свет. Я не смотрю. Я пришла из-за девочки.
– Анечки.
– Анечки. – Это имя албасты произнесла медленно, словно пробуя его на вкус. – Ей угрожает опасность.
– Уже нет. Айви ушла.
– Айви ушла, а я вернулась. – Когти снова впились в столешницу, прочерчивая на ней глубокие борозды. – Пришла, чтобы присматривать за ней, но… переоценила свои силы.
– Ты тоже хочешь ее убить? – Август уже ничему не удивлялся. Разучился за дни жизни без Дуни.
– Не хочу. – Албасты покачала головой, и коса ее распалась на десятки серебряных змеек, которые потянулись к Августу. – Но убью, если она не уедет.
– Анечке нельзя надолго без озера. Мы пробовали, она начинала болеть. Смертельно.
– Теперь можно. – Албасты достала костяной гребень, принялась расчесывать волосы. – Пока он спит, можно. Серебро в ее крови тоже спит. Может, и не отзовется никогда. Я надеюсь, что не отзовется. Не нужно это моей девочке. – Она улыбнулась, не замечая, как гребнем расчесывает уже не волосы, а собственную плоть. Было ли ей больно? Август не знал и знать не желал. – Те, кто взялся ее опекать, хорошие люди.
– Хорошие. – Берг согласно кивнул, завороженно наблюдая, как оставленные зубцами гребня раны тут же бесследно исчезают. – Они любят Анечку.
– Я тоже ее люблю. Как умею. Я так долго не-живу, что уже почти забыла, как это – любить живого человека. Но я помню, что нужно защищать. – Гребень исчез, а разобранные на пряди расчесанные волосы сами сплелись в толстую косу. – Я переоценила свои силы, человек. Заглянула в гости, думала, что справлюсь. И едва удержалась. Она еще слишком маленькая, слишком ребенок, чтобы та, кем я стала, позволила ей остаться в живых. Но та, кем я была, все еще имеет власть.
Албасты по-птичьи взмахнула руками и снова зависла в воздухе рядом с Августом. Он поежился. Нет, не от страха – от холода, который от нее исходил. Могильного, нечеловеческого холода. И от тонкого, едва уловимого запаха крови. От этого запаха его мутило.
– От тебя тоже смердит. – Албасты не собиралась его щадить. Да и зачем ей? Разве не честнее говорить друг другу правду, пусть даже от правды этой к горлу подкатывает горько-кислый ком? – Мне все равно, но люди могут оказаться не такими… терпимыми.
– Помоюсь, – пообещал Август. – Может быть.
– Работы на острове закончены. – Албасты словно бы его и не услышала. Или не хотела слышать то, что не относилось к делу. К ее делу. – Пусть тот человек заберет Анечку, свою женщину и уедет.
– Виктор. Его зовут Виктор. – Отчего-то вдруг показалось важным, чтобы она услышала имя. – А его женщину зовут Настей.
– Хорошо. – Албасты кивнула. – Пусть так, я согласна. Но ты должен передать им мои слова. Сегодня же! – Длинные когти впились в плечо, и Август застонал от боли.
– Передам, – прохрипел он, отшатнувшись, и едва не свалился с деревянной лавки.
– Все время забываю, как хрупка человеческая плоть. – Албасты с легким удивлением посмотрела на свои окровавленные когти, которые на глазах теряли и длину, и остроту, превращаясь в ногти. – Я постараюсь быть осторожнее.
Он ничего не ответил, лишь раздраженно пожал плечами. Движение это принесло ему новую порцию боли.
– Заживать будет долго, раны загноятся, – сказала албасты. В голосе ее не слышалось ни сочувствия, ни сожаления. – Другой бы умер, но ты теперь особенный, справишься.
– Особенный из-за кольца?
– Серебро не всякого примет. Оно могло тебя убить, но не убило, поделилось силой. Ты ведь чувствуешь силу? Ее невозможно не почувствовать.
Август кивнул. Теперь он понимал и Акима Петровича, и Федора, и Тайбека, и даже Виктора, которого серебро сначала едва не убило, а потом все-таки спасло. Понимал и где-то очень глубоко в душе удивлялся этой заемной силе. С раннего детства он привык чувствовать себя слабаком, получавшим затрещины от соседских мальчишек. А потом, уже в юности и зрелости, к слабости физической прибавилась слабость душевная, он запил. Если бы не Дуня, Берг убивал бы себя медленно, но верно. Дуня изменила всю его бестолковую жизнь, заставила почувствовать себя настоящим мужчиной, сильным, смелым, отчаянным. Заставила, а сама ушла, бросила наедине с этой никому не нужной силой…
– Я присмотрю за тобой, – сказала албасты, и Август не понял, угроза это или утешение. – А ты присмотри за моей девочкой. Она сможет вернуться, когда повзрослеет. Если захочет. Но лучше бы не захотела.
– Для кого лучше?
– Для нее. Для меня. Для нас обеих. Я слишком давно не-человек, скоро от того, что я считаю чувствами, не останется даже воспоминаний.
– Как скоро? – Что-то подсказывало ему, что для албасты время течет иначе, чем для обычных людей.
– Не знаю, но не хочу рисковать. Сделай, что я тебе велю, и обещаю, твой враг умоется кровавыми слезами, вспомнит имена всех, кого убил или обидел. Я буду убивать его долго…
– Нет! – Август и не ожидал, что в его выгоревшей душе еще может прятаться ярость. – Ты его не тронешь!
– Почему? – Албасты не может удивляться, по ту сторону жизни нет места эмоциям, она сама это сказала. Отчего же в голосе ее чудится удивление?
– Злотников – мой, – сказал Август Берг с улыбкой, безумством не уступающей улыбке самой албасты. – Я сам, своими собственными руками убью его и всех, кто ему дорог.
Вытянутые вперед руки дрожали, но не от беспробудного пьянства, а от бешенства.
– Я стану уничтожать его медленно, а ты мне в этом поможешь.
– Я в тебе не ошиблась, человек. – Юная дева перекинулась в старуху. Расплелась коса, и белые волосы превратились в седые космы, потянулись к Августу, обвили шею. Его не испугала эта жуткая ласка, даже когда в легких закончился воздух, а горлу стало нестерпимо больно. Албасты отступила, а вместе с нею отступила и боль. – Опять забылась. – Юная дева улыбнулась почти виновато. – Слишком долго я жила вдали от людей. Отвыкла. Но ты не бойся, я научусь с этим справляться.
Август хотел было сказать, что он больше ничего не боится, но передумал. Албасты, его единственный союзник, и так это знала.
– Я сегодня же поговорю с Виктором и Анастасией, – сказал он церемонно. – Думаю, я сумею их убедить.
– Постарайся. – Албасты стояла уже на пороге распахнутой настежь двери. – Потому что, если ты не сможешь их убедить, когда-нибудь я убью их всех. А мне не хотелось бы…
Последние слова принес Августу налетевший вдруг ветер. Хлопнула тяжелая дверь, отсекая его от албасты и остального мира. Слабое пламя свечи дрогнуло, присело, но выдержало. Август тоже выдержит. У него нет иного выбора. У него вообще ничего нет, кроме его ненависти…
У него не получилось. То есть поговорить с Виктором и Анастасией вышло, а вот добиться их скорейшего отъезда из Чернокаменска нет. И не было в том ничьей вины. Обстоятельства, которые не в силах изменить простой смертный.
Август пришел в дом Виктора, как и обещал, на следующий же день. Берг готовился к этой встрече тщательно, отказался от соблазна выпить хоть одну чарку, умылся холодной озерной водой, пятерней пригладил изрядно поредевшие волосы. Он оделся бы в чистое, да вот только чистого не нашлось. Рубаха была вся в пятнах, с дырой на рукаве. Откуда взялась дыра, Август не помнил. Вдруг выяснилось, что он многого не помнит из недавнего своего существования. Серая пелена из боли и хмеля, пробиться сквозь которую, кажется, пытались те, кого он мог бы назвать своими друзьями, но не назвал. На остров приплывал Кайсы, привозил еды. Не сырое мясо, а уже готовое, вяленое. Понимал, что Август ни на что больше не годен, что сам не справится даже с такой малостью, как приготовление пищи? Жалел?
Они все его жалели. Те, кто остался. Приходил Виктор со своей невестой – или уже женой? – уговаривал оставить остров, переехать в Чернокаменск. Тогда Август был пьян и плохо понимал, что происходит, кричал, оскорблял, гнал вон. Прогнал, надо думать. Точно прогнал, если вот уже который день – или месяц? – ему никто не мешает, не уговаривает взять себя в руки, не зовет.
Стало ли легче, когда его оставили в покое? Август не задумывался. Он разучился думать и, пока не закончилась бумага, занимал себя самогоном да рисунками, которыми затем растапливал печь. Пробовал рисовать на земле, но земля оказалась твердой как камень. Она и являлась камнем, таким же бесчувственным, как сам Август. Ей тоже было все равно. Неравнодушной оставалась лишь озерная вода, она пела Августу, утешала, уговаривала. Иногда ему казалось, что еще чуть-чуть, и он начнет понимать, что нашептывают ему волны, о чем силятся сказать. Так было до тех пор, пока не пришла албасты и не скрепила их уговор его, Августа, кровью.
Лодка с почерневшими боками нашлась на берегу, лежала, зарывшись острым носом в черную гальку, под брюхом своим прятала весла. Лодку Август перевернул легко, одним движением, и мимоходом удивился этой своей удали. Как удивился и тому, что нет в нем больше страха перед озером, перед неизведанными его глубинами и тем, кто заточен на дне. Он греб размашистыми, широкими гребками и подставлял лицо свежему летнему ветру. Когда оно наступило – это лето? Евдокия ушла зимой, метель была, поземка, снег кругом, а теперь солнце, такое яркое, что больно глазам, жара и ветер в лицо. Полгода жизни куда-то пропало, а он и не заметил. Надо же…
К дому Виктора Август шел пешком. Думал, что не вспомнит, куда нужно идти, но ноги сами нашли дорогу. Его не ждали, но визиту его обрадовались. По крайней мере, девочка, неуловимо похожая и на Федора, и на Айви, и на албасты, точно обрадовалась. Она сидела на крыльце дома, пытаясь повязать платок на голову огромному догу, но, завидев Августа, встала, подошла, взяла за руку. Ее ладошка была маленькой и теплой, а Берг вдруг подумал, что, несмотря на лето и солнце, мерзнет.
– А я вас знаю. – Девочка старалась быть вежливой, но в серых глазах ее горел жаркий огонек обычного детского любопытства. – Вы друг дяди Вити. Вы живете на острове.
Дог, мотнув головой, стряхнул платок, тоже подошел к Августу. Смотрел внимательно, но нападать, кажется, не собирался.
– И я тебя тоже знаю. – Август не нашелся, что еще ответить. – Ты Анна.
Девочка кивнула и даже попыталась изобразить что-то вроде реверанса. Вышло не слишком грациозно, но у маленькой леди еще все впереди. Если у Августа получится выполнить просьбу албасты.
– Анюта! – на крыльцо вышла девушка. Невысокая, стройная, с лицом одновременно счастливым и смертельно уставшим. – Я же говорила тебе, что нельзя… – Она осеклась, замерла, глядя на Августа, а потом улыбнулась и сказала: – Мастер Берг, как хорошо, что вы пришли!
В ее голосе не слышалось фальши. Фальшь Август научился чувствовать очень хорошо. В этом доме ему и в самом деле были рады. Стало вдруг неловко. И за свое помятое, испитое лицо, и за грязную одежду, и за запах, который наверняка не удалось извести озерной водой.
– Анюта, веди мастера Берга в дом. – Анастасия и сама уже спускалась с крыльца, улыбалась, тянула к Августу руки, словно был он самым дорогим гостем.
Она бы тоже взяла его за руку, как маленькая Анюта, но Берг трусливо спрятал руку за спину и голову в плечи втянул.
– Я пришел, чтобы поговорить с Виктором. – Получилось резко, пожалуй, слишком резко. Эта девочка не виновата, что в горе своем он почти утратил человечность, что общаться с неживой албасты для него теперь проще, чем с живыми людьми. – У меня мало времени, – добавил виновато. – У нас у всех мало времени.
– Конечно, Август Адамович, только давайте пройдем в дом. – Анастасия не обиделась и не оскорбилась, лишь взгляд ее сделался чуть более внимательным. – Муж будет с минуты на минуту.
Значит, уже муж. Значит, была свадьба или, скорее, скромное венчание. Наверняка его приглашали, но он все пропустил, отгородился своим горем от чужого счастья. Тогда счастье казалось ему непозволительным и оскорбительным. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось.
– Вы голодны, Август Адамович?
Он не знал, разучился чувствовать свое тело, перестал прислушиваться к его просьбам и мольбам уже давным-давно.
– Голоден. Наверное.
– Вот и хорошо, а у нас уже все к столу готово.
В доме пахло болезнью. Этот запах лекарств и человеческих страданий Август помнил очень хорошо. В его собственном доме пахло так же, когда Дуня болела.
– Моя бабушка. – Анастасия ответила на его невысказанный вопрос. – После того как Федор ушел, она слегла. Иногда мне кажется, что она держалась лишь ради того, чтобы дождаться встречи с ним, а теперь ее здесь ничего не держит.
– Мне очень жаль. – Банальность, но ничего другого на ум не приходило. Спрятавшись за собственной бедой, он разучился соболезновать чужой беде.
Виктор появился, когда Август вымыл руки и присел к застеленному льняной скатертью столу, вошел стремительным шагом и, не замечая незваного гостя, поцеловал сначала жену, потом Анюту.
– Вот я и дома, девочки! – сказал приглушенным голосом, наверное, боясь потревожить покой той, кто была уже не в силах выйти к столу, и лишь потом увидел Августа.
– Мастер Берг! – в его голосе слышалось удивление пополам с радостью. Ему и в самом деле были рады, надо же… – Вы пришли.
– Я пришел. – Август пожал протянутую руку и даже попытался улыбнуться. – Нам нужно поговорить.
– Поговорим. – Виктор кивнул. – Непременно поговорим, Август Адамович, но сначала давайте поедим. Наша Ксения замечательно готовит. Вы должны непременно попробовать ее пироги с зайчатиной.
В гостиную вошла крупная, широкая в кости женщина. Судя по округлому животу, она была беременна. На ее лице была улыбка, Августу показалось, что жалостливая. Эта женщина его жалела и жалость свою не считала нужным скрывать. Наверное, раньше Август оскорбился бы, но те времена прошли. Сейчас он лишь благодарно кивнул, когда Ксения поставила перед ним дымящуюся тарелку.
Ели молча, но молчание это не казалось тягостным. Так бывает в кругу сплоченной семьи, где каждый знает о другом все самое главное, где не нужны лишние слова. Оказалось, что Август все-таки голоден, причем настолько, что не отказался от добавки, а потом и от фирменных пирогов с зайчатиной. Зайчатину принес Кайсы, Август был в этом почти уверен. Как и в том, что резная свистулька, которой похвасталась перед ним Анюта, – это тоже его рук дело. Нож Кайсы умел не только убивать, но и создавать такие вот удивительной красоты вещи. У свистульки был громкий, но мелодичный голос. От звука его Анастасия вздрогнула, погладила девочку по голове, что-то шепнула на ухо, и та, прихватив со стола пирожок, снова убежала на двор.
– Это для Теодора, – сказал Виктор с какой-то несвойственной ему лаской. – Они друзья – не разлей вода.
– Это хорошо. – Август дожевывал свой пирожок и размышлял, как рассказать этим двоим о том, что их девочке грозит опасность. Поверят ли? Должны поверить. А он должен хотя бы попытаться.
И он рассказал о визите албасты и о состоявшемся разговоре.
Поверили. По крайней мере, Виктор поверил. И это хорошо, значит, половина дела сделана, албасты будет рада. Если она вообще умеет радоваться.
– Вам нужно уехать. – Он взял последний пирожок и с сожалением посмотрел на опустевшее блюдо. – Она так сказала.
– У нас не получится. – Анастасия заговорила первой, не дожидаясь, пока муж примет решение. Евдокия тоже так делала, решала за него, за них обоих. Сердце засбоило, и захотелось напиться. Интересно, если попросить, нальют? Не нальют, их жалость иного рода, они не станут помогать ему в саморазрушении. – Анечке нельзя уезжать далеко от озера. К тому же моя бабушка тяжело больна. Она при смерти. – Анастасия не всхлипывала, не заламывала руки, но говорила так, что сразу становилось ясно, как сильно она любит свою бабушку. – Доктор сказал, она не перенесет дорогу. Понимаете?
Он понимал. Ну что же, свое дело он сделал, обещание сдержал. Можно уходить. Вот только уходить никуда не хочется. Этот дом околдовал его, взял в плен, заманив покоем и пирожками с зайчатиной. Или не дом, а люди, в нем обитающие? Живые, настоящие, не разучившиеся улыбаться, несмотря ни на что?
– Я думаю… – Август прикрыл ладонью пятно на рубахе, одно из бесчисленных пятен, – что можно отвезти девочку в Пермь. Она сказала, что озеро ее отпустит, что серебро в ее крови спит и, возможно, вообще никогда не отзовется. И я склонен ей верить. Она пытается помочь.
Он тоже пытался помочь, пусть неуклюже, как получалось.
– Я могу поехать с Анечкой. – Ксения вопросительно посмотрела на Виктора. – Я присмотрю за ней, пока тут… – она вздохнула, – все не решится. А вы с Трофимом можете нас навещать, – добавила она и погладила себя по животу.
Обратно на остров его в тот день так и не отпустили. Нашлась тысяча причин, чтобы Август остался в этом гостеприимном доме. И он остался, позволил себе маленькую человеческую слабость.
Они сидели под старой яблоней, распаренные, разомлевшие после истопленный Трофимом бани, когда Виктор заговорил о том, о чем не хотел говорить при Анастасии.
– В городе ходят слухи, что Злотников возвращается и собирается обосноваться на Стражевом Камне.
– Хорошо. – Август отодвинул кружку с холодным квасом, улыбнулся и, не глядя на Виктора, сказал: – А я уж думал, что не дождусь.
– Не отступитесь?
– А ты отступился бы? – Все-таки на Виктора он посмотрел. Мальчишка, ошалевший от любви и потому глупый и беспомощный в своем счастье. Берг и сам был таким всего каких-то полгода назад – глупым и счастливым. И теперь он знает, как легко можно все потерять. А Виктору есть что терять, у него жена, ее бабушка, Анечка, Трофим с Ксенией и мальчонка, имя которого Август все никак не мог запомнить. Собака вот…
Дог, лежащий у ног Виктора, словно почуял мысли Августа, вскинулся, посмотрел внимательным взглядом.
– Отступился бы? – повторил Август свой вопрос.
– Не знаю. Я, честно сказать, даже думать о таком боюсь.
Боится. Он тоже боялся, слишком уж нереальным, слишком хрупким было его нечаянное счастье. Не уберег, разбилось счастье, разлетелось на осколки, и в душе теперь вместо любви лишь черная ненависть и неживая албасты сердечной подружкой.
– И не думай, не надо тебе об том думать. Ты вон за девочкой присматривай. Необычная эта девочка, сам понимаешь. Хорошо, что защитников у нее теперь много. Ты, Трофим твой. Да и Кайсы, как я посмотрю, за внучку любому горло перегрызет. Преставится графиня, и вы уезжайте. Незачем вам себя в этой глуши хоронить. Нет для тебя больше в Чернокаменске занятий. Маяк давно готов, службу свою он сослужил… – Август замолчал, из хлебного мякиша принялся лепить маячную башню. Получалось красиво.
Виктор тоже молчал, гладил по голове пса, и тот блаженно щурился от хозяйской ласки.
– Ты не знаешь, какой человек Злотников. – Август поставил хлебную башню на стол рядом с наполненным квасом кувшином. – Сиротка по сравнению с ним младенец. Ни тебя, ни Настю твою он из Чернокаменска не отпустит. Он чужое счастье чует лучше, чем иные волки кровь. А если про девочку узнает…
– За Анечкой я присмотрю. Я за вас переживаю, мастер Берг. Вы себя убиваете…
– Не бойся, Витя, до смерти мне еще далеко. Или ты про пьянство мое? – Замок из хлебного мякиша получился таким же красивым, как и башня.
– И про пьянство тоже. Нельзя так, Август Адамович. Евдокия Тихоновна бы не одобрила.
– Евдокия многое бы не одобрила из моей нынешней жизни.
– Так живите по-другому.
Легко давать советы, когда у самого все хорошо, да только не стоят такие советы ничегошеньки. И Виктор понял, опустил виновато голову, словно извиняясь за собственное счастье.
– Себя не вини. – Август поставил замок рядом с башней. – Я взрослый давно. Видишь, даже лысина имеется. – Он погладил себя по изрядно поредевшей макушке. – Знаю, что делаю. А что пью… так мне сейчас, Витя, что водка, что водица ключевая – все едино. Не хмелею я. Веришь? – Он поднял глаза на Виктора.
– Верю. – Тот кивнул и тут же спросил: – Это из-за серебра? Я себя теперь как-то иначе чувствую. Сильнее, здоровее. Перелом у меня какой был, а сейчас даже не хромаю. Из-за серебра?
– Из-за него. – Август покрутил кольцо – тусклое, серое, на безымянном пальце. Точно обручальное. С кем оно его связало? С не-живой албасты?
– Это ведь Тайбека кольцо.
– Его.
– Она поэтому к вам пришла? Из-за кольца? – Говорить об албасты Виктору было тяжело. Вон даже кулаки сжал. Видать, свежа в памяти та встреча с Айви, с темной ее половиной.
– Отчасти поэтому. – Про серебряную чешую, спрятанную в надежном тайнике под восточной башней, Август рассказывать не стал. Теперь это его тайна и его крест. Незачем мальчишку тревожить. – Прощальный подарок от Тайбека.
– Август Адамович, вы сказали, она для Анечки опасна, а для вас?
Вот и задал вопрос, который его мучил. Беспокоится? Неужто в этом мире кому-то еще есть дело до Августа Берга? По всему выходило, что есть. Только отчего-то легче не становилось.
– Она сильная. – Август посмотрел на свою ладонь. Как и обещала албасты, рана, оставленная ее когтем, загноилась. – Она может сдержать свои… порывы. Обещала не убивать. – Он усмехнулся. – Я для нее теперь вместо Тайбека. Сердечный друг…
Август сгреб со стола и башню, и замок, бросил псу. Тот поймал угощение на лету, щелкнул мощными челюстями и снова улегся у ног Виктора. Августу вдруг подумалось, что неплохо бы и ему завести какую-нибудь зверюгу. Просто чтобы было с кем разговаривать долгими ночами.
Стоило подумать, и зверюга нашлась. Ее принесла в подоле платьица Анечка.
– Дядя Август, возьмите котеночка, – предложила строго, по-взрослому. – Последний остался, самый красивый и самый умный.
Красивым котенок не был: большеголовый, лопоухий, какого-то невразумительного, по-куриному пестрого окраса, с гноящимися глазами.
– Кошка ушла и не вернулась, – объяснил Виктор, забирая у Анечки котенка. – Настя с Ксюшей малышей выходили и раздали, а эта красотка никому не приглянулась.
Красотка сидела смирно, не вздрогнула, даже когда пес ткнулся носом ей в бок. Смелая.
– А возьму я вашего зверя! – сказал Август, сам дивясь такой безрассудности. Куда ему котенок, считай, дите малое, когда он и с собственной-то судьбой управиться не может! Его ж кормить нужно, лечить… Есть еще возможность отказаться от собственных слов.
Нет, нету уже такой возможности. Анечка обрадовалась, засияла вся и котенка у Виктора забрала, но лишь затем, чтобы передать его Августу.
– Это девочка, – добавила доверительным шепотом. – Она будет вас любить сильно-сильно.
Кошечка выпустила коготки и спинку выгнула под Августовой ладонью, а из тощей ее утробы послышалось неожиданно громкое урчание.
– Вы ей понравились, – заключила Анечка. – Видите?
Скорее, чувствует. Мелкие бусины позвонков, тонкие ребра, обтянутые такой же тонкой шкурой, размеренный рокот и частое биение маленького сердца. Слишком хрупкое, бесполезное существо, за которым теперь придется приглядывать. Но досады нет. И злости тоже. Лишь легкое недоумение оттого, что он согласился.
– Нянька из меня плохая. – Август почесал кошку за ухом. – Сбежишь – искать не стану.
– Она не сбежит, – пообещала Анечка, и отчего-то сразу стало ясно – не сбежит, поселится на маяке, обживется, почувствует себя хозяйкой всему. И Августу в том числе. Станет ловить мышей, но не с голодухи, а чтобы он знал, что она умеет присматривать за хозяйством, что и сама она хозяйка хоть куда, даром что такая неказистая.
Спать в дом Август не пошел, хоть Анастасия и настаивала, улегся в сарае, на свежескошенном, сладко пахнущем сене. И кошка легла рядом, потопталась на льняной простыне, а потом перебралась на живот к обретенному хозяину, выпустила коготки, но не сильно, а так, чтобы не вздумал сбросить, замурлыкала. Под это мерное мурлыканье Август заснул и спал так крепко, как не спал уже много дней.
Когда на следующий день Берг вернулся на маяк, оказалось, его остров, доселе тихий, практически необитаемый, заполнили люди. Шумные, гомонливые, они нарушили установившийся порядок вещей, потревожили покой и острова, и Августа. Значит, не врали слухи – Злотников возвращается, и к его появлению готовятся, убирают в замке и округе, наводят лоск.
Люди все еще боялись острова, считали его дурным местом, на Августа смотрели как на блаженного, кто с жалостью, кто с отвращением, не могли понять, как можно жить здесь, как можно
Кошка затаилась за пазухой у Августа, впилась острыми коготками в живот, не пыталась ни выглянуть наружу, ни сбежать. Если бы попыталась, Август ее не держал бы, но кошка ему досталась умная и острожная, даром что такая никчемная на вид. На берегу острова дремали лодки. Он насчитал пять штук. Горло сдавила злость на чужаков, посмевших нарушить его покой, но Август себя одернул. Пускай! Люди – не помеха, а всего лишь вестники грядущих перемен, с их суетливым присутствием можно смириться. Ведь жил же он раньше среди людей.
Не опасаясь промочить ноги, Берг спрыгнул в воду, вытащил лодку на берег, прихватил приготовленную Анастасией корзинку с гостинцами и зашагал к маяку. В башне царили полумрак и прохлада. Даже в самый солнечный день на нижних этажах было сумрачно, а что делается наверху, на смотровой площадке, Август не знал. Он не поднимался туда с той самой переломной ночи. И в подземелье тоже больше не спускался. Завис между небом и землей, невидимыми цепями приковал себя к перестроенной под кабинет комнатушке, в которой было все самое необходимое для отшельнической жизни: очаг, рабочий стол, шкаф с книгами и чертежами, грубо сколоченный лежак с набитым сеном тюфяком и покрывалом из звериных шкур. Покрывало принес Кайсы. Наверное. Август не помнил точно, но кто еще, кроме Кайсы?
Кошку из-за пазухи он доставал бережно, ощущая, как дрожит под пальцами тощее тельце. Уйдет, подумалось вдруг с тоской. Звери чувствуют зло острее людей. Пускай зло уснуло, но тень его все еще лежит серым пологом и на острове, и на маяке, и на замке, и, надо думать, на самом Августе тоже.
Не ушла – забилась в складки мехового полога, так, что только глаза видны, смотрит внимательно, настороженно, но бежать не пытается, хотя дверь открыта, Август специально не стал ее закрывать, оставляя путь к отступлению и себе, и зверюге.
– Голодная, небось? – спросил он и удивился, как глухо, незнакомо в стенах башни звучит его голос.
Кошка не ответила, лишь раздраженно дернула лопоухими ушами, но Августу и не требовался ответ, он и без того знал, что доставшаяся ему зверюга вечно голодна. В корзине с гостинцами нашлась большая бутыль с молоком. Август плеснул его в найденную в завалах грязной посуды плошку и поставил перед лежаком. Себе налил тоже, прямо в граненый стакан, который до сих пор пах самогоном. А и пусть! Выходить из маяка за водой не хотелось. Все в той же корзине обнаружились фирменные пироги Ксении. Наверное, свежих напекла, специально для Августа. Он впился зубами в пирог, сделал большой глоток молока и зажмурился. Вкусно! Почти как раньше, когда он еще был не сумасшедшим отшельником, а нормальным человеком, когда еще помнил, какая жизнь на вкус, и умел этой жизнью наслаждаться.
– Есть иди, – сказал, не открывая глаз, и услышал не то шелест, не то шорох.
Кошку не пришлось звать дважды, она спрыгнула с лежака, осторожно, словно опасаясь подвоха, подошла к плошке, понюхала молоко, фыркнула. Может, в плошке тоже когда-то раньше был самогон? Август не помнил.
– Ничего, – сказал раздраженно, – и так сойдет. Чай, мы с тобой не баре.
Кошка согласилась, что они не баре, и принялась лакать молоко, сначала осторожно, а потом уже и с жадностью.
– Это теперь твой дом. Не хоромы, конечно, но уж как есть. Мыши тут водятся. И птицы разные гнездятся. Так что, если не будешь лениться, с голоду не помрешь. – Август жевал пирог с зайчатиной и говорил с набитым ртом. – А на меня не надейся. На меня нынче надежды никакой. Поняла?
Кошка ничего не ответила, лишь дернула тонким, облезлым хвостом. Наверное, смирилась с неизбежным. Хорошо ей, вот сам он смириться никак не может. Не оттого ли и не остался в башне, как планировал, а, сунув гостинцы в шкаф с книгами, подальше от мышей и зверюги, вышел на полуденный солнцепек.
Солнце палило нещадно, так, что чистая, выстиранная и выглаженная рубаха почти сразу же пропиталась потом и прилипла к спине. Но жара не доставляла таких мучений, как раньше, лишь легкое неудобство. А в былые времена, помнится, Август жару ненавидел, сердце забивалось, как от быстрого бега, и виски начинало ломить невыносимо. В такие дни он предпочитал отсиживаться в прохладе дома, во двор без лишней надобности не выходил. Еще и хандрил к тому же, словно не было в его жизни большего горя, чем какая-то там жара. Не знал он, глупец, тогда еще, какое горе на самом деле.
А окрестности замка изменились. На этот берег острова Август давно не заглядывал, не интересовался дальнейшей судьбой своего детища, думал, что и остальные не интересуются. Оказалось, ошибался. Определенно, теперь дом был готов не просто для жизни, а для очень комфортной жизни. У него имелось два лица, два фасада. Суровое, с грубыми, четкими линями, присущими замковой архитектуре, смотрело на озеро сквозь узкие прорези окон, нависало громадой восточной башни над самой водой. И притворяющиеся спящими горгульи пристально всматривались в свое отражение. Любовались? Ужасались? К воде же вела мощенная камнем дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней можно было прогуливаться парой. Дорожка вилась между вековыми соснами и упиралась в дощатую пристань. В тени дома прятался колодец, который не решились засыпать, но облагородили новой каменной кладкой и укрыли от посторонних глаз деревянным навесом. Хорошо, что колодец цел, уж больно вкусная в нем вода.
Парадное лицо дома было иным, аристократичным и обманчиво приветливым. Гостям ли, хозяевам ли виделось широкое крыльцо с девятью низкими ступенями, портик с похожими на черные витые свечи колоннами и гостеприимно распахнутая дверь. Неведомый садовник разбил перед крыльцом клумбы, а совершенно бесполезную, ведущую в никуда подъездную аллею обсадил кленами и украсил изящными коваными беседками.
Дом получился прекрасным и уродливым одновременно. Августу удалось создать архитектурную химеру – наполовину замок, наполовину дворец. И химера эта была плотью от плоти острова. Стражевой Камень признал ее и принял в свое лоно. А вот Август принять не мог. Восхищался, удивлялся, испытывал горечь пополам с отвращением, но гордиться так, как гордился своими башнями, не получалось. Было в замке что-то темное, темнее его графитово-черных стен и похожих на оплывшие свечи колонн. И даже яркий солнечный свет не мог рассеять эту черноту. Каменная химера еще спала, но сон ее уже сделался зыбким. Августу не хотелось думать, что станется с теми, кто окажется в ловушке ее стен, когда химера окончательно проснется.
Август вошел в дом со стороны озера. Это лицо, лишенное украшений и придуманных людьми финтифлюшек, казалось ему честнее лица парадного. Внутри было сумрачно и гулко. Разбуженное эхо разносило по бесчисленным комнатам громкие людские голоса и звуки работающих инструментов. Где-то наверху что-то пилили, забивали, двигали мебель, тревожа покой дома. Мебели было много. Наверное, ее переправили на остров, когда Август был в запое. Как и дубовые шпалеры, гобелены и вот эти уродливые, потемневшие от времени рыцарские доспехи, похожие на скелет доисторического чудовища. Кто-то решил, что замку непременно нужны мертвые рыцари? Пускай, это больше не дело Августа Берга. По большому счету он даже не знает, зачем пришел в этот спящий дом.
– Мастер Берг, надо полагать? – скрипучий женский голос подхватило эхо, разнесло по дому, и Август не сразу понял, в какую сторону следует смотреть.
Женщина спускалась по лестнице. Высокая, на голову выше его, болезненно худая, с мышиного цвета волосами, стянутыми на затылке в такой тугой пучок, что невыразительные, пепельного оттенка глаза приобрели азиатский разрез, с длинным, похожим на птичий клюв носом, тонкими губами и безвольным, скошенным подбородком, она была поразительно некрасива. Некрасивость эта ослепляла, лишала дара речи, заставляла, забыв о приличиях, бесцеремонно всматриваться в лицо женщины, гадать о том, молода она или уже старуха. Пожалуй, не старуха, но и не девица. Рубеж, отделяющий юность от дряхлости, еще не пройден, но уже скоро, очень скоро…
– Вам следовало явиться многим раньше. – Женщина остановилась на предпоследней ступеньке и теперь смотрела на Августа сверху вниз. Во взгляде ее читалось холодное презрение. – Сразу, как только получили мое послание.
Послание? Не получал он никаких посланий. Или все-таки получал?
– Мне передали, что вы пьете беспробудно. – Тонкие губы скривились, и тонкие же, узловатые пальцы сжали связку ключей, висящую на поясе. – Это недостойно.
– Кого или чего, позвольте полюбопытствовать? – Август опустился в затянутое серой холстиной кресло, скрестил руки на груди. Кресло было слишком глубоким, слишком неудобным, и, чтобы чувствовать себя комфортнее, он вытянул ноги. На подошвы ботинок налипли комья грязи, тоже, наверное, очень недостойные.
– Оказанной вам чести. – Женщина не смотрела на Августа, она не сводила глаз с его ботинок, и лицо ее исказила поистине страдальческая гримаса. – Вы служите такому человеку… – А в скрипучем голосе прорезались новые, доселе неслыханные нотки. – И смеете относиться к своим обязанностям настолько пренебрежительно. Я буду вынуждена доложить Сергею Демидовичу.
Уже доложила, по глазам видно. И понятно, каким был ответ. Злотников не позволил его рассчитать. Для Злотникова он навроде диковинной зверушки, придворный художник с немалым талантом и немалой же придурью. Безобидный художник… Это хорошо, это вписывается в его планы, ради которых Берг даже согласен бросить пить. Все ж таки для того, что он намерен осуществить, голова нужна ясная.
– С кем имею честь? – спросил Август и щелкнул каблуками, стряхивая комья грязи на каменный пол.
– Что вы творите?!
– Я всего лишь поинтересовался, как вас зовут, сударыня.
– Меня зовут Эмма Витольдовна Вершинская, – в голосе женщины послышался странный акцент, не настоящий, а вымученный, этакий артистический. – Я управляющая в этом доме.
– Экономка, – уточнил Август, которого Эмма Витольдовна перестала забавлять и начала утомлять.
– Управляющая! – Связка с ключами многозначительно и раздраженно брякнула. – И в отсутствие хозяина в этом доме все подчиняются мне!
– Третья. – Август почесал подмышку.
– Что значит – третья? – Если Эмма Витольдовна и собиралась спуститься с лестницы, то передумала окончательно. Наверняка Август виделся ей этаким диким существом, неотесанным и, ко всему прочему, возможно, блохастым.
– Первого управляющего рассчитали, а второго, поговаривают, и вовсе убили. Вы, стало быть, третья. Не боитесь, пани Вершинская?
Не боится. Свято верит в своего драгоценного хозяина и в собственные силы. Сиротка тоже верил. Разуверился лишь, когда оказался в когтях албасты. От этих воспоминаний собственные раны Августа открылись, и на свежевыстиранной рубахе проступили кровавые следы.
– Мерзость. – Эмма Витольдовна поднесла к длинному носу белоснежный платочек. – У вас там… кровь.
– На этом острове можно увидеть всякое. – Август пожал плечами. – Вам следует привыкнуть к виду крови, если вы и дальше собираетесь служить Сергею Демидовичу. Вокруг него, знаете ли, подобные казусы происходят довольно часто.
Не поверила. И платочек от носа отняла, посмотрела пристально, холодным змеиным взглядом.
– Не забывайтесь, мастер Берг. Место фаворита, как правило, очень шатко.
– Жаждете его занять? Или, скорее, место не фаворита, а фаворитки?
Он попал. Не в бровь, а в глаз попал, пани Вершинская дернулась, словно от пощечины, и даже ладонь к щеке прижала. А щека осталась по-прежнему бледной, змеи ведь не умеют краснеть.
– Сергей Демидович прибудет через три дня. – В руки она себя взяла очень быстро и даже изобразила подобие улыбки. – Вам, как и остальным… – она сделала многозначительную паузу, – слугам, надлежит явиться в замок и присутствовать при встрече. Это приказ, и он не обсуждается!
Ну что ж, вот он и дождался, потерпеть осталось всего несколько дней. Заныло сердце, и кончики пальцев вдруг задрожали. От нетерпения. От чего же еще?
– Сергей Демидович прибудет один или с супругой? – спросил Август, вставая с кресла.
– С семьей, – ответила Эмма Витольдовна, но не сразу, а после недолгих раздумий, словно была не уверена в сказанном. – Я получила от него письмо с распоряжениями.
– Касательно меня?
– Касательно всего на этом острове. Очень… необычное место.
Наверное, она хотела сказать «отвратительное», но побоялась, что Август передаст Злотникову. Остров ей не нравился, как и дом-химера, спроектированный по приказу хозяина. Где она провела молодость? Где нашел ее Злотников? Чем она, такая некрасивая, такая сухая, привлекла его внимание? Злотников любил красивых женщин. Мари Кутасова не в счет. Мари для него не женщина, а объект сделки.
– Я родилась в Варшаве. – Она сказала это так, словно один только факт рождения делал ее на голову выше всех остальных. – В моих жилах течет дворянская кровь, род Вершинских – очень древний род.
И ко всему прочему обнищавший, коль уж вельможная панночка со всем ее шляхетским гонором пошла в услужение к какому-то богатому мужлану. Вот и платье на ней не просто скучное, но явно дешевое, по подолу так даже и латаное. Эмма Витольдовна поймала взгляд Августа и все-таки покраснела. Румянец ее был не смущенный, а злой. Август понял, такое унижение пани Вершинская ему не простит ни за что. Да и бог с ней.
– Варшава красивый город. Я бывал там в юности.
– Меня не интересует, где вы бывали, мастер Берг. Меня волнует лишь одно, на встречу с Сергеем Демидовичем вы должны явиться трезвым и опрятным, а не вот таким, как сейчас.
Румянец сменила привычная для пани Вершинской бледность, по всему видать, аристократическая.
– Я трезв. – Август потрогал дубовую шпалеру, и Эмма Витольдовна скривилась, словно прикоснулся он не к дереву, а к ней, и прикосновением этим очень сильно оскорбил. – А что касается опрятности, это уж как получится. Обещать ничего не могу. Всего доброго! – Он отвесил шутовской поклон и вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дом не виноват, что в нем поселилась пани Вершинская. Дом не знает, что его ждет. Или знает и готовится к встрече?
Албасты сидела на его лежаке, а кошка игралась с кончиком ее косы. Идиллическая картинка, если разобраться.
– Не знал, что животные тебя не боятся. – Август устало опустился на стул, стянул рубаху, осмотрел открывшиеся на плече раны.
– Обычно боятся. – Кончик косы дернулся, отползая от кошки, и та, выпустив когти, накрыла его лапой. – Этот котенок необычный. – Албасты осторожно, словно опасаясь причинить вред, погладила кошку по голове. Та прижала уши, но ни убегать, ни отпускать добычу не спешила, смотрела на албасты, щурилась. – От него пахнет девочкой. Моей девочкой.
– Это подарок. Анечка подарила мне… это.
– Кошку.
– Кошку. Сказала, что она очень умная и станет меня любить.
– Она и в самом деле умная. – Албасты отняла косу, перебросила через плечо, но та соскользнула обратно, снова потянулась к кошке. – А что касается любви… не знаю. Любовь приносит одни лишь страдания.
С этим Август был готов согласиться. Сначала счастье, а потом страдания. Так и есть.
– Ты поговорил с ними?
– Поговорил. – Август достал приготовленную Ксенией свежую рубаху, надел. – Сегодня же Анечку отвезут в Пермь. Ты же не дотянешься до Перми?
Понимает ли албасты, о чем он говорит, знает ли, что это за город такой – Пермь? Август принялся мысленно подсчитывать версты, когда она сказала:
– Без зеркал и твоей помощи не доберусь. Я привязана к озеру, далеко от него мне не уйти. А ты был сегодня в доме.
Не вопрос, а констатация факта. На острове от глаз албасты не спрятаться. Там, где есть вода, там есть и она, а вода тут кругом. И даже снизу.
– Он возвращается.
– Хорошо. Ты ведь этого и ждал.
Ждал, а теперь вот думает, хватит ли у него отчаяния и решимости свершить правосудие.
– Я могу помочь, только скажи. – Албасты переместилась, оказалась рядом с Августом, так близко, что от исходящего от нее холода он снова стал замерзать. Она не изменилась, не перекинулась из девицы в старуху, но это не имело значения, холод никуда не делся. Как и страх. Не тот парализующий, от которого сердце перестает биться, а привычный, как ноющая зубная боль. К боли тоже можно привыкнуть.
– Злотников – мой. – Он покачал головой. – Ты знаешь, в моей жизни больше не осталось радости.
– Она будет длинной, твоя безрадостная жизнь. – Кончик серебряной косы, которой еще минуту назад игрался котенок, погладил Августа по щеке. Прикосновение было… скользким, неприятным, но вполне терпимым. Оказывается, к нежити тоже можно привыкнуть. – Те, кто отмечен серебром, обычно живут долго, дольше обычных людей.
– Значит, мне некуда спешить. – Он улыбнулся, и албасты улыбнулась в ответ, обнажая острые зубы. – Я хочу, чтобы он мучился. Чтобы все они мучились.
– Так и будет, человек. Я чувствую твою боль и твою ярость, я помогу. Если попросишь.
– Злотников мой, – повторил он с нажимом.
– Я найду себе другие забавы. – Албасты качнулась и вдруг очутилась снова на лежаке. – Скоро на острове будет очень много людей.
– Ты не должна их убивать.
– Почему?
Прежний Август сказал бы, что убивать людей плохо, но Август нынешний произнес другое:
– Потому что, если начнут погибать люди, Злотников испугается и сбежит с острова.
– А если люди станут всего лишь исчезать? – Албасты снова улыбнулась, на сей раз улыбка ее была снисходительной. – Ты слишком плохо обо мне думаешь, человек. Я не-живу уже так долго, что научилась справляться со своими желаниями.
– Но Анечка…
– Я не хочу рисковать. Это не случайный человек, это
– А должна?
– Крысы боятся. – Албасты пожала плечами. – И волки тоже.
– А птицы?
– Птицы – это другое. Птицы провожают души в Нижний Мир, им незачем бояться таких, как я.
Ко встрече со Злотниковым Август подготовился. Не пил, чтобы не утратить ясность мышления, чтобы не глушить терзающую душу боль, а, наоборот, заточить до остроты клинка. Специально переодеваться не стал, надел рубаху, на которой уже появились свежие пятна. Сумасшедшему гению дозволены слабости. Перед тем как отправиться к замку, подошел к памятнику. Каменная Евдокия стояла над самым обрывом, скрестив руки на груди, смотрела в небо и улыбалась. Улыбка ей очень шла, делала еще моложе, еще красивее.
– Уже скоро, Дуня. – Август погладил каменную ладонь. – Сегодня он возвращается. Я знаю, ты бы не одобрила, но я так не могу. Нет в моей жизни больше никакого смысла. И, знаешь, я никогда не стану таким, какой была ты. Жертвенность не в моей натуре, любимая.
К каменным ногам он положил цветы, синенькие вперемешку с беленькими. Евдокия их любила и даже рассказывала Августу, как они называются, но он не запомнил. Тогда это казалось ему неважным.
А замок тем временем уже был готов к встрече с хозяином. На пристани шеренгой выстроились слуги. Август насчитал десять человек во главе с Эммой Витольдовной. По такому торжественному случаю пани Вершинская сменила скучное серое платье на не менее скучное коричневое, но с кружевным воротом, и стала похожа на престарелую гимназистку. На Августа она посмотрела сквозь презрительный прищур, едва заметно кивнула и поманила пальцем. Становиться в общий строй он не стал – не дождутся! – остановился у одной из сосен, привалился спиной к ее шершавому, нагретому солнцем стволу, запрокинул лицо. В переплетении ветвей было видно небо, а стоило опустить голову чуть ниже, и взгляду представала свинцово-серая, идущая мелкой рябью вода озера и черной кляксой на горизонте корабль, видать, Злотников побрезговал лодками.
Сердце забилось быстрее, засбоило, и дышать стало тяжело. Август расправил плечи, заставил себя успокоиться. К этой встрече он готовился много месяцев и не допустит ни единой ошибки. Если придется, станет унижаться, просить своего врага о милости, лишь бы Злотников оставил его на острове.
Пани Вершинская тоже смотрела вдаль, козырьком приложив ко лбу узкую ладонь. Поза ее выражала нетерпение.
– …Она сказала, будет весело, – послышался за спиной хриплый голос.
Август обернулся, рядом, всего в шаге от него, стоял юродивый Гришка, мял в огромных лапищах картуз. Он так же, как и сам Август, прикипел к острову, сделался его частью. Гришку пробовали гнать, но он всегда возвращался, и к его молчаливому присутствию привыкли, нагружали черновой работой, подкармливали.
– Экономка? – спросил Август, думая о своем.
– Ведьма. – Гришка мотнул головой. – Она сказала, что змей уснул и на острове теперь будет много людей.
Значит, ведьма. Албасты нашла себе еще одного собеседника. Или жертву? Август Гришку не любил, помнил, каким тот был в прошлом, при Сиротке, но и смерти юродивому не желал. Тот уже поплатился сполна за все свои прегрешения, собственным разумом поплатился.
– А она, – Гришка указал подбородком в сторону экономки, – злая. Не пускает меня на пристань. Всех пускает, а меня нет. – Он тяжко вздохнул и надел картуз на голову. Получилось кособоко.
Корабль приближался стремительно, и Август подумал, что, по всей вероятности, Злотников купил себе теплоход. Наверное, обтесался в европах, приобщился к прогрессу. А когда денег много, отчего же не заплатить за прогресс? На пристани засуетились, из одной шеренги перестроились в две, а Эмма Витольдовна подошла так близко к краю, что еще шаг и свалилась бы в воду, но ее озеро не пугало, беспорядок и отсутствие дисциплины беспокоили ее куда сильнее.
Корабль оказался паровым катером. Небольшой, юркий, с белоснежными бортами и валящим из трубы сизым дымом, он был чужд и острову, и озеру. Не оттого ли озеро злилось, морщилось, билось волнами о каменный берег? Августу стало интересно, так интересно, что вслед за зачарованно улыбающимся Гришкой он подошел к самой пристани. На борту катера густой черной краской было выведено «Счастливчик». Похоже, Злотников все еще считал себя баловнем судьбы. Приблизившись к пристани почти вплотную, «Счастливчик» приветственно загудел. Громкий голос его спугнул с деревьев стаю птиц, они закружили над островом, загомонили тревожно. А катер уже швартовался, и в том, с какой ловкостью капитан управляется с механической монстрой, была своя магия. Мужики, согнанные на пристань, зашептались, кое-кто испуганно перекрестился, а Август подумал, что Федору бы корабль непременно понравился. Федор любил все эти технические штучки, чувствовал их механическую душу. Но его больше нет, а Августу чужая, пусть даже и механическая, душа без надобности. Он пришел по одну-единственную душу. Или не по одну?..
Злотникова Август узнал по росту и осанке. Высокий, широкоплечий, вихрастый, хозяин поместья, засучив рукава белоснежной рубахи, помогал матросам швартоваться. И по лицу его было видно, что механическая игрушка ему еще в диковинку и ужасно нравится. А лицо ведь совсем не изменилось, по-прежнему породистое, цыганисто-красивое, с белозубой улыбкой. Разве что усы отпустил и бородку, наверное, в угоду европейской моде.
Мари Кутасова стояла в сторонке, опершись о перила, она смотрела на замок, и выражение ее ставшего еще более некрасивым лица было престранное. Удивление, отвращение и страх – вот что увидел Август. Мари не желала становиться хозяйкой острова, не желала жить в доме, построенном на чужих костях и чужой крови. Уж не потому ли, что была причастна к тем смертям? Была! Евдокия в этом не сомневалась: Мари знала о всех преступлениях своего драгоценного супруга, знала и покрывала. Муж и жена – одна сатана. Вот уж точно – сатана…
Несмотря на жару, Мари куталась в шаль, кисти которой так и норовили лизнуть волны, но не дотягивались и в бессилии отступали. А она переводила взгляд с замка на мужа и кривила тонкие губы в вымученной улыбке. Не принесла ей счастья семейная жизнь, построенная на чужих слезах. Вот только поняла ли она это? Август не знал, но в самое ближайшее время собирался это выяснить.
Злотников сошел на пристань первым, и пани Вершинская шагнула ему навстречу с совершенно неподобающей экономке девичьей какой-то стремительностью. Порыв этот не остался незамеченным. Улыбка Мари сделалась презрительной. Август ее понимал, Мари удалось встретить женщину, которая была еще более некрасива, чем она сама. Не понимал он лишь одного, готова ли Мари мириться с присутствием в своем доме соперницы, пусть и такой некрасивой.
А Злотников, казалось, ничего не замечал. Едва кивнув пани Вершинской, он устремил взгляд на замок, и черные глаза мужчины вспыхнули азартным огнем. Если бы не ненависть к хозяину поместья, Август, пожалуй, почувствовал бы себя польщенным, потому что было очевидно, что каменная химера, притворяющаяся замком, Злотникова очаровала.
– Невероятно! Просто невероятно! – Он говорил по-хозяйски громко. – Я повидал многое, но это! Это превосходит все!
Он видел многое! Наверное, в Европе. Где же еще сын золотодобытчика, разбойник и убийца мог приобщиться к прекрасному, где набрался этой вальяжности и лоска, который не купить за деньги, которому многие учатся годами! Но он способный, он счастливчик, и судьба сама преподносит ему ключи от всех дверей. И пускай ключи эти всего лишь висят на поясе старой девы, цепляющейся за свои шляхетские корни, неважно. Ключи есть, и Злотников сумеет ими воспользоваться. Если ему никто не помешает…
Дожидаться, пока на берег сойдет жена, Злотников не стал, отмахнувшись от пани Вершинской, не обращая внимания на притихшую прислугу, он широким шагом пошагал к дому. Мари спускалась по сходням, опершись на руку немолодого, но бравого вида капитана, во взгляде ее, устремленном в спину мужа, была тоска, на замершую на причале экономку она даже не взглянула. А зря, лицо пани Вершинской стоило того, чтобы запечатлеть его на холсте, столько эмоций разом Август не видел.
А Злотников тем временем приближался. Увидев Августа, он сошел с дорожки, направился прямо к нему.
– Мастер Берг, позвольте выразить вам свое восхищение! – вот как заговорил, почти высоким штилем, и руки раскинул, словно хотел Августа обнять. Не обнял, слава богу. А то бы Август не сдержался, ударил, и все его планы пошли бы прахом. – Дом прекрасен!
– Я старался. – Он выдавил из себя улыбку. Улыбка получилась неискренней, такой же вымученной, как у Мари.
– Все-таки вы гений. – Злотников, продолжая улыбаться, разглядывал его пристально, ощупывал глазами с ног до головы. Что хотел увидеть? Кого? Старого пропойцу, сломленного смертью жены? Чудаковатого гения, для которого на первом месте искусство? Как угадать? – Но выглядите вы плохо, Август Адамович. Мне писали, что вы пьете.
– Пани Вершинская, надо думать.
– Она очень строгая дама. Признаться, я сам ее иногда побаиваюсь. – Не побаивается. Забавляется, знает о ее чувствах и пользуется. Не изменился нисколько, не помогла Европа. – Ей претит подобное поведение, но вам нечего опасаться, мастер Берг. – Злотников похлопал его по плечу. – Я помню добро и умею быть благодарным.
А сам Август помнил зло. Мстить пока не научился, но непременно научится.
– Мне нравится жить на острове. В последнее время я полюбил уединение.
– Я слышал о вашем горе. Как ее звали, Елизавета?
– Евдокия. Она была моей женой.
– Найдете новую. Вы еще кавалер хоть куда, мастер Берг! У вас все впереди. Если не откажетесь от моего покровительства. – Он играл с Августом и наслаждался своей игрой. Догадывался ли, что тот знает, кто отдал Сиротке приказ? Если и догадывался, то не боялся, не принимал в расчет, забавлялся так же, как забавлялся с влюбленной экономкой.
– Не откажусь, Сергей Демидович. – Ну что же, тогда и он сыграет. О бедственном его положении известно всем в Чернокаменске, а значит, и Злотникову тоже. – Ваше покровительство нынче любому за счастье, а уж бедному архитектору и подавно.
– Кстати, об архитектуре! – Злотников уже шагнул обратно на дорожку, ему не терпелось увидеть свой новый дом. – У меня грандиозные планы касательно Чернокаменска. Дела нынче идут наипрекраснейшим образом, так что есть кое-какие задумки по строительству. Грамотный архитектор мне пригодится. Не откажетесь поучаствовать в моих прожектах, Август Адамович?
– Не откажусь. – Он направился следом, борясь с невыносимым желанием вцепиться Злотникову в глотку. Или вонзить нож в спину. Тот самый нож с костяной рукоятью, который достался ему от Тайбека.
Слишком просто, слишком легкая смерть, без мучений и осознания того, за что понесена расплата. Так не годится, он потерпит. Время есть. Пожалуй, время – это единственное, что у него осталось.
– Тогда уж не откажитесь и пообедать с нами. Так сказать, в узком семейном кругу. – Злотников говорил, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы Август мог его расслышать. – А перед обедом покажете мне мои владения, проведете экскурс по замку. Я видел ваш маяк. Признаться, идея эта показалась мне блажью, но башня выглядит очень необычно. Мне нравится. В самом деле, нравится! Надеюсь, маяк работает? Этот инженер, как его? – Он все-таки остановился, дожидаясь Августа.
– Серов. Инженер Серов. Да, он сделал все необходимое, установил линзу Френеля по последней технической моде.
Будет плохо, если Злотников заинтересуется Виктором, если вдруг захочет познакомиться. Как же они об этом не подумали?! Но Злотникова не интересовал какой-то случайный инженер, ему нравились технические новинки, навроде парового катера и линзы Френеля на маяке. И дом-химера его тоже притягивал. Пожалуй, дом интересовал его сильнее всего. Они не вошли в дом с черного хода, обошли по периметру и оказались перед парадным фасадом со всеми его колоннами, клумбами, беседками и прочими финтифлюшками.
– А вы умеете удивлять! – Злотников остановился перед домом, упер руки в бока, запрокинул голову, чтобы охватить взглядом все и сразу. – Очень… впечатляюще. Как вы назвали свое детище? – Он обернулся к Августу. – Я ведь знаю, вы даете имена всем своим творениям.
– Стражевой замок, если вам будет угодно. – Август улыбнулся чуть иронично.
– Стражевой замок. – Злотников словно смаковал это название. – А что, мне нравится! Не перестаю поражаться вашему таланту. Все-таки вы владеете какой-то магией, тайными знаниями.
Владеет. К примеру, он знает, что у дома совсем иное имя. Каменная химера, его последний нелюбимый ребенок, спит и хранит свои тайны, но когда-нибудь Злотников с ними соприкоснется, возможно, даже окажется в одном из подземелий. Всему свое время, а пока спи, химера, досматривай свои страшные сны, твое время еще не пришло.
– Надеюсь, внутри дом так же хорош, как и снаружи? – Не дожидаясь, пока перед ними раскроют дверь, Злотников потянул ручку на себя.
– Не знаю. – Август пожал плечами. – Я не занимался внутренним убранством. Вам лучше спросить у вашей экономки.
– Управляющей, – усмехнулся Злотников. – Эмма Витольдовна не любит, когда ее называют экономкой. Дворянские корни, сами понимаете.
А ведь ему льстило, что в услужении у него находится дама, в жилах которой течет пусть и изрядно разбавленная, но все же голубая кровь. Злотников всегда умел окружать себя необычными вещами и необычными людьми. А если люди отказывались подчиняться, он их убивал.
– Но вкусу ее я доверяю. В крайнем случае домом займется Мари. Ей ведь нужно чем-то заниматься. К моему величайшему огорчению, Мари нездорова. Ее болезнь – одна из причин, по которой мы задержались за границей. Депрессия, знаете ли. А по мне, так обычная бабья дурь.
Это прозвучало резко. Слова без позолоты, обнажающие истинную суть. Интересно, он бьет жену? Или опасается испортить репутацию? Репутация нынче дорогого стоит, и проще потерпеть нытье нелюбимой женщины, чем навлечь на себя осуждение общества.
– Мне кажется, ваша супруга не рада возвращению на родину.
– Моя супруга не рада возвращению на Стражевой Камень. У нее есть некоторое предубеждение против острова. – Злотников посмотрел на архитектора в упор, взглядом ясно давая понять, что уж он-то ничего не боится и ничего не забыл.
Август отступил на шаг, почти отшатнулся, как того требовали правила игры, принялся оттирать с рубашки невыводимое пятно. Он ничтожество, потерявшее все, оставшееся без дома, без репутации, без жены и друзей, без гроша за душой. Ему только и остается, что пресмыкаться перед тем, кто считает себя благодетелем, уповать на его милосердие. Так думает Злотников, а если еще не думает, то нужно заставить его поверить в то, что он, Август, ничтожество и есть – сломленное и неопасное.
Уже в самом замке, в просторном и гулком холле, их догнали остальные. Мари вошла, опираясь на руку едва заметно прихрамывающего капитана. Следом, нервно позвякивая ключами, появилась пани Вершинская. Если и раньше она не отличалась красотой и изяществом, то нынешние заботы сделали ее и вовсе уродиной. Льдистый взгляд ее теплел лишь, когда останавливался на Злотникове. А в дверях тем временем образовалась некоторая сумятица, слуги вносили багаж. Чемоданам, саквояжам и коробкам, казалось, не будет числа. Они выстраивались вдоль стен и грозили заполнить собой весь холл. Злотников смотрел на происходящее с насмешливой презрительностью.
– За границей моя дражайшая супруга пристрастилась к ненужным тратам, – сказал он не слишком громко, но так, что Мари все равно услышала. Ее щека дернулась, а пальцы, которыми она вцепилась в рукав капитанского кителя, побелели.
– Что же еще остается делать бедной женщине, когда ее муж настолько занят, что не может уделить ей ни минутки времени? – за светской улыбкой Мари скрывались боль и злость, а голос дрожал от обиды.
Седовласый капитан смущенно хмыкнул, успокаивающе погладил ее ладонь. Было видно, что своей нынешней ролью он тяготится и, будь на то его воля, давно сбежал бы обратно на корабль. А Злотников, похоже, давно уже привык к семейным пикировкам и супругу свою не удостоил даже взглядом. Стерпеть такое своенравной Мари было тяжело, но она стерпела, а желчь свою предпочла излить на человека постороннего, коим и оказался Август.
– Мастер Берг! – Она отцепилась от руки капитана, и тот вздохнул с явным облегчением. – Не ожидала вас снова увидеть!
Зло зацокали каблучки по каменным плитам холла, и Мари остановилась перед Августом.
– Отчего же? – спросил он с улыбкой, рассеянной и одновременно глуповатой.
– Слыхала, вашу женушку пристрелили. Думала, вы уже спились с горя.
Она хотела не просто оскорбить, она хотела сделать больно. Но больнее, чем есть, ему уже быть не могло, а оскорбления его давно перестали волновать.
– Моя любимая супруга погибла от рук разбойников и негодяев, – сказал он сдержанно. – Я скорблю, вы правы, но сам умирать не спешу. А то, что к зеленому змию пристрастие имею… – Он развел руками. – Что есть, то есть.
– И что вы делаете в моем доме? – Мари не желала сдаваться и отступать.
– А я, пожалуй, и сам не знаю. – Он пожал плечами.
– Место прислуги в людской или на кухне. – Щека Мари дергалась все сильнее и сильнее.
– Дорогая. – Злотников шагнул к жене, сжал ее локоть. Надо полагать, сжал сильно, потому что Мари поморщилась от боли, но высвободить руку не попыталась. – На этом острове и в этом доме я решаю, кто гость, а кто прислуга. – Он говорил вежливо, даже ласково, но Мари испугалась, побледнела. – Ты меня понимаешь?
– Понимаю. – Жалкая улыбка и кивок, а во взгляде – злость, но не на мужа, а на того, кто стал причиной этой некрасивой сцены.
Август не злорадствовал и не радовался, понимал, Злотников не за него заступился, а лишний раз продемонстрировал власть над островом и его обитателями. Вот только он ошибается, не все обитатели Стражевого Камня так же покладисты, как Мари.
Возникшую неловкую паузу нарушила пани Вершинская.
– Сергей Демидович, – сказала она, заглядывая в глаза Злотникову, – вы желаете отдохнуть с дороги или я могу показать вам ваши владения?
А она умела подбирать правильные слова. Слово «владения» Злотникову понравилось, видимо, он уже представлял себя этаким средневековым феодалом. И откуда в нем эта тяга к пошлому, театральному?
– Показывайте, Эмма Витольдовна! – сказал он благосклонно и выпустил руку Мари. – Отдых подождет. А если кто-то устал с дороги, так я того не держу.
Мари гордо выпрямила спину, вздернула подбородок, демонстрируя окружающим свое нежелание отдыхать. Но экскурсию по замку пришлось отложить: на сцене появились новые действующие лица. В холл вошла крупная женщина с чертами лица, более подходящими мужчине, чем даме. Судя по недорогой, без изысков одежде, была она не гостьей, а скорее кем-то из свиты. Но этот вопрос волновал Августа мало, его внимание привлек ребенок, которого дама крепко держала за руку.
Мальчик лет семи, черноволосый, смуглявый, настолько худой, что худобу эту не мог скрыть дорогой, но все равно неловко сидящий костюм. На мир и окружающих его людей мальчонка смотрел исподлобья, совершенно взрослым, волчьим каким-то взглядом. И мир отвечал ему взаимностью. Женщина, которая, по всей видимости, была нянькой, сжимала тонкое запястье с такой силой, что у мальчика посинели ногти на пальцах. Эмма Витольдовна смотрела на него с изумлением, и изумление это было так велико, что она даже не попыталась его скрыть. Мари же скривила губы, словно увидела что-то невыносимо мерзкое, даже платочек к носу поднесла. На Злотникова она бросила взгляд, полный немого укора, но тот недовольства супруги не заметил, он не сводил глаз с мальчонки, и во взгляде его тоже было отвращение, но иного рода. К нему примешивалась досада и раздражение.
– Насилу нашла. – Нянька заговорила грубым голосом, почти басом. – Спрятался. – На подопечного своего она даже не смотрела, но держала крепко.
– Зачем этот цирк, Сергей? – В отличие от няньки, Мари не басила, говорила очень тихо, едва слышно. – Убери его, умоляю.
А ведь и вправду умоляла, неприятен ей был этот странный, диковатый мальчуган, настолько похожий на Злотникова, что не оставалось никаких сомнений в их родстве. Как не было никаких сомнений и в том, что Мари не имеет отношения к появлению этого ребенка на свет. Очень интересно.
– Мы уже все решили, Мари. Он останется на острове.
– Он ублюдок! – не сдержалась, выкрикнула грязное слово, и его подхватило эхо, разнесло по замку.
Ублюдок… Ублюдок… Ублюдок… Хозяин привел в дом ублюдка…
– Замолчи, – процедил Злотников сквозь стиснутые зубы и, обернувшись к экономке, сказал: – Эмма Витольдовна, покажите моей супруге ее комнату. Думаю, ей все-таки стоит отдохнуть с дороги.
Мари хотела было возразить, но не посмела, лишь бросила на мальчонку полный ненависти взгляд и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, даже не стала дожидаться экономку. А Злотников подошел к ребенку, остановился напротив, засунув руки глубоко в карманы брюк, смотрел сверху вниз. Парнишка смотрел на носки своих новых, но уже изрядно запыленных башмаков.
– Теперь ты будешь жить здесь, Илья. Ясно?
Мальчонка ничего не ответил, даже взгляда не поднял.
– Раиса, он немой или слабоумный? – Лицо Злотникова наливалось краской.
Нянька Раиса пожала плечами:
– Всю дорогу молчал, Сергей Демидович. Может, и не немой, но я склонна думать, что все это происходит от дурного воспитания.
– От дурного воспитания, говорите? – Двумя пальцами Злотников сдавил подбородок мальчонки, потянул вверх, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. – Главное, чтобы не от дурной крови. С воспитанием мы как-нибудь разберемся.
– Я хочу к мамке. – Голос у ребенка был сиплый, придушенный, на Злотникова он смотрел с ненавистью.
Сейчас их сходство было очевидным, и у Августа заныла челюсть, так сильно он сжал зубы. Значит, у его врага есть сын. Пусть нелюбимый, но сын, продолжатель рода, недостойного, запятнавшего себя кровью невинных рода. А что останется после него, Августа? Только его башни да вот эта спящая пока каменная химера. Несправедливо. Но в его власти исправить эту несправедливость.
– Забудь, – сказал Злотников с непонятным раздражением. – У тебя больше нет мамки. Настоящий мужчина не должен прятаться за бабьи юбки. Обещаю, я сделаю из тебя настоящего мужчину.
Сделает, непременно сделает по собственному образу и подобию. Сначала будет переделывать силой, но когда-нибудь гнилая кровь отзовется. Сова не родит сокола. Так говорила Евдокия, а Евдокия никогда не ошибалась, видела людей насквозь.
Из раздумий Августа выдернул крик. Мальчишка оказался настоящим волчонком, извернулся и цапнул Злотникова за руку, прокусил до крови. Злотников ударил, отвесил оплеуху, которая сшибла ребенка с ног, пустила из носа кровавую юшку. Избавившись от хватки растерявшейся няньки, парнишка тут же проворно вскочил на ноги, бросился вон из дома. Раиса вопросительно посмотрела на Злотникова.
– Далеко не убежит. – Тот махнул прокушенной рукой, и на пол упали алые капли.
Каменная химера заурчала, заворочалась, принимая первую кровавую жертву, просыпаясь. По каменной плите побежала едва различимая глазом паутина трещин – доказательство пробуждения этого темного дома. Но пробуждения никто, кроме Августа, не заметил. Слуги испуганно толпились вдоль стен. Капитан в растерянности переминался с ноги на ногу, на лице его читалось замешательство. Нянька стояла бездушным истуканом, дожидалась распоряжения хозяина, а Эмма Витольдовна, успевшая спуститься обратно в холл, уже хлопотала над прокушенной рукой, стирала кровь батистовым платочком. На ввалившихся щеках ее полыхал девичий румянец.
– Оставьте! – Злотников отмахнулся от ее назойливой заботы. – У щенка еще не отросли зубы, чтобы он мог причинить настоящую боль. – В голосе его не было злости, скорее даже гордость за отпрыска. – Мастер Берг, – он обернулся к Августу, – готовы показать нам свое творение?
Каменная химера снова шевельнулась, покачнулись гобелены на стенах, и в движении этом Августу почудилось неудовольствие. Дом не желал, чтобы люди нарушали его покой.
– Я расскажу вам об архитектурных особенностях, если пожелаете.
Да, он расскажет обо всем, кроме потайных дверей, замурованных в стены ходов, подземелье, серебряном сердце и тайнике с зеркалами. Об этом не знает никто, кроме Августа и просыпающейся каменной химеры.
– Внутреннее устройство замка лучше других знаю я. – Пани Вершинской так хотелось привлечь внимание хозяина, что она отважилась вмешаться в мужской разговор. – Я вложила в этот дом душу.
Не вложила. У дома уже имелась своя собственная душа, она родилась той ночью, когда на маяке впервые зажегся свет. Он осветил и путь, и двери между мирами, сделал ткань бытия тонкой, полупрозрачной. Этот мир покинули светлые души, а вот что пришло взамен, никому не дано знать наверняка. А что-то ведь пришло, затаилось, задремало, до поры до времени притворяясь домом…
Осмотр начали с первого этажа. Гостиная, столовая, каминный зал. В камине спрятан тайный ход, может, и бесполезный, если камин будут часто использовать по назначению, но идея эта показалась Августу занимательной, и он снабдил каминное нутро поворотным механизмом, позволяющим переместиться из комнаты в стену замка всего за пару мгновений. В библиотеке дремали в дубовых шкафах книги. Было жаль, что они так и останутся лишь доказательством респектабельности и элементом убранства. Насколько помнил Август, ни Злотников, ни Мари чтением не увлекались. Волчонка книги точно не заинтересуют. В библиотеке не было тайных ходов, но имелось спрятанное под потолком слуховое окошко. Быть может, пригодится.
Кухню, людскую и хозяйственные помещения обошли стороной. Ну и правильно, не было в них ничего интересного. А на стенах галереи второго этажа висели портреты каких-то вельможных особ. Вероятно, пани Вершинская решила, что так замок будет больше похож на родовое гнездо. С портретами чужих, незнакомых людей, пусть даже и вельможных. Впрочем, на самом почетном месте находился портрет узнаваемой личности. Злотников долго рассматривал своего живописного двойника и, кажется, остался доволен.
– Начало положено, Сергей Дмитриевич, – сказала пани Вершинская и присела в нелепом реверансе, а Август с ней мысленно согласился: да, начало положено, но начало не долгой и счастливой жизни в родовом гнезде, а чего-то куда более значимого. И каменная химера вздохнула, соглашаясь. Эхо этого вздоха разнеслось по галерее, качнуло тяжелые портьеры.
На втором этаже было неинтересно: комнаты, комнаты, комнаты… Августа заинтересовал лишь кабинет Злотникова. Он располагался рядом с каморой, в которой они с Федором устроили потайную дверь. Когда это было? Кажется, в прошлой жизни. Или просто в жизни, ведь сейчас Берг и не живет вовсе, а так… влачит существование.
А Злотникову все нравилось, и азартный огонь в глазах не гас. Мимо супружеской спальни он прошел равнодушно, а вот в кабинете задержался, уселся в удобное, на заказ сделанное кресло, погладил зеленое сукно стола, полюбовался открывающим из окна видом и, поймав наконец внемлющий взгляд пани Вершинской, сказал:
– Я очень доволен вашей работой, Эмма.
Он обратился к ней не официально, а по-свойски – лишь по имени. И от свойскости этой пани Вершинская зарделась, что маков цвет.
Пока осматривали второй этаж, восточную башню и хозяйственные постройки, в столовой накрыли на стол. Сервировка была тщательная: кузнецовский фарфор и до блеска начищенное серебро, которое запросто могло сойти за фамильное, заставляли забыть, что у хозяина всего этого великолепия нет ни роду, ни племени.
Обедали впятером: Злотников, Август, пани Вершинская, капитан, который отрекомендовался Тарасом Павловичем Пономаренко, и Мари. К обеду Мари спустилась уже в новом наряде, с тщательно уложенной прической и улыбкой на лице. Она уселась по правую руку от Злотникова, осмотрела стол критическим взглядом и одобрительно кивнула экономке.
– Велите подавать, Эмма Витольдовна, – сказала хрипловатым, выдающим тщательно скрываемое волнение голосом.
Ох, не была счастлива в браке Мари Злотникова, и несчастьем этим бабьим расплачивалась за свои грехи. Вот только Августу плата эта казалась ничтожной. За свои злодеяния Мари заслужила куда более строгое наказание. И наказание ее настигнет, дайте только срок.
Что подавали на том обеде, Август не запомнил. Чревоугодие с некоторых пор перестало быть одной из его слабостей. А вот кроваво-красное вино какого-то изысканного сорта, специально привезенное из Франции, он пил много, поддерживал реноме пьянчужки. Ведь никто не знает, что отныне даже хмельное забытье ему недоступно. Вот пусть и дальше остаются в неведении.
За столом большей частью говорил Злотников, делился впечатлениями от Европы и планами на будущее. А планы эти были грандиозны. В металлургическом деле Злотников преуспел, доставшиеся с приданым жены капиталы приумножил, но, по всей вероятности, подмять все под себя таки не сумел. А иначе отчего до сих пор живет с нелюбимой Мари, отчего не разведется? Ведь очевидно же, что супруге своей он изменяет, и даже до свадьбы, когда клялся в вечной любви и преданности, тоже изменял. Мальчонка – наилучшее тому доказательство. Непонятно одно, зачем Злотникову брать в дом бастарда, отчего не завел наследника в браке? Не получилось? Мари не способна стать матерью? Скорее всего так. Искупление для нее уже началось, вот только поняла ли она, что это искупление?
После обеда Злотников пожелал осмотреть маяк и потребовал, чтобы отыскали мальчонку.
– Хватит уже по темным углам отсиживаться, что крысенышу, пусть смотрит, запоминает.
После сытной еды он стал добрым, вальяжным, но и доброта, и вальяжность эти были показными. Август в этом не сомневался.
Мальчонка спрятался хорошо, искать пришлось долго, и с каждой потраченной на его поиски минутой Злотников мрачнел все сильнее. И куда подевалась его доброта?.. Беглеца нашли в конюшне, в стойле черного ретивого жеребца. Жеребец мотал головой, скалил крепкие зубы и к забившемуся в дальний угол ребенку никого не подпускал. Даже конюха. Но разве ж Злотникова когда-нибудь останавливала чужая ретивость? Он шагнул к жеребцу, крепкой рукой ухватил за гриву, потянул, заставляя подчиниться. И тот подчинился, признавая в человеке хозяина.
– Иди сюда! – На сына Злотников не смотрел, любовался жеребцом, ласково гладил по нервно подрагивающему крупу.
Мальчонка не послушался, лишь оскалился в ответ, ну точно звереныш. Где он жил все это время? Ясно ведь, что не с отцом. А Злотников больше тратить слова не стал, в мгновение ока он оказался перед волчонком, схватил за шкирки, дернул вверх, отрывая от земли. Поднял высоко, так, что синеющее от удушья лицо мальчонки оказалось прямо перед его лицом. Август подумал, что с таким отцом и враги не нужны. Пожалуй, Злотников своими руками под корень изведет собственный пока еще хилый род. И не понадобится ему вмешиваться, принимать пусть и очевидное, но все равно нелегкое решение. Убить ребенка не так и просто, пусть даже в жилах у него течет гнилая кровь. Может, и не придется.
– Когда я говорю, ты делаешь. – Голос Злотникова звучал ровно. – Ты меня слышишь? Если слышишь, кивни.
Не кивнул, вместо этого лягнул Злотникова ногой из последних своих угасающих сил и тут же снова отлетел в угол стойла. Там и затих, но сознание не потерял, смотрел на собравшихся с конюшне людей с лютой ненавистью.
– Хотел с собой взять. – Злотников потрепал снова разволновавшегося жеребца по холке. – Думал, маяк показать, а оно вот как получается. Вот что делает с ребенком отсутствие мужского воспитания. Ну ничего, перевоспитаем, вышибем дурь, если потребуется.
Как бы не вышиб дурь вместе с духом. Мальчонка-то совсем хилый. Впрочем, не Августа это дело.
– Забери. – Злотников обернулся к няньке. – Да запри где-нибудь до моего распоряжения.
Выполнять распоряжение Раиса не спешила, опасливо косилась на жеребца. Злотников все понял правильно, как и прежде, за шкирку, выволок брыкающегося мальчонку из стойла, велел пани Вершинской:
– Подберите комнату, чтобы запиралась на ключ. И не кормите. Не заслужил он обед.
Эмма Витольдовна молча кивнула, поманила няньку за собой.
– А сейчас мы с вами, Август Адамович, прогуляемся. – Злотников хлопнул в ладоши. – Вы же не возражаете против пешей прогулки? Покажете мне, как оно теперь на острове, расскажете, что случилось в мое отсутствие. А то рассказы до меня доходили престранные, – сказал и сжал руку Берга с такой силой, словно тот собирался сбежать.
Не собирался. Некуда ему бежать, да и незачем. Здесь, на Стражевом Камне, отныне его дом.
Шли медленно. Злотников подстраивался под суетливый шаг Августа, молчал, пока парадное крыльцо дома не скрылось из виду.
– Ну-с, рассказывайте, – велел, глядя на архитектора сверху вниз. И по взгляду этому было не понять, злится он или, наоборот, веселится.
Впрочем, Август ждал этого разговора и готовился, за обедом вон выпил целую бутылку вина, даром что вкуса не почувствовал, но ведь всем известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Или, как любил говаривать Злотников, пьяный старатель – болтливый старатель…
– Так о чем вы желаете узнать?
– Начните с Сиротина. Куда вдруг подевался мой управляющий? Что еще за темная история?
– А на этом острове все истории темные, вам ли не знать. – Август икнул и рукавом стер со лба пот.
– Дерзите, мастер Берг?
– И не думал даже, Сергей Демидович. Я уже не мальчик, чтобы дерзить. Да и не в том я нынче положении.
– Про положение это вы верно подметили. – Злотников усмехнулся. – Нынче вся ваша жалкая жизнь зависит исключительно от моего к вам расположения.
– Значит ли это, что правду вам говорить опасно?
– А это смотря какую правду. Куда подевался Сиротка?
– Пропал. – Август пожал плечами. – Может, сбежал, может, озерный змей его к себе прибрал, а может, зарыл его кто-нибудь на острове.
– Про змея вы мне байки не рассказывайте, я в них все равно не верю.
– А зря, Сергей Демидович, очень зря! Я же говорю, места здесь темные.
– Не темнее человеческой души, мастер Берг.
Фальшивая аллея закончилась круглой площадкой. Для чего и кто ее придумал, Август не знал и знать не желал. От площадки уходили две тропы, одна из них вела к маяку.
– Непорядок. – Злотников ступил на тропу. – Аллею надо продлить, чтобы соединяла маяк с замком. Что еще за глупость такая!
– Не моя глупость.
Август снова пожал плечами. Уж он-то дом с маяком соединил. Только не по земле, а под ней. Иногда ему хотелось спуститься в подземную пещеру, посмотреть, что стало с серебряным сердцем, не бьется ли. Теперь он не боялся ни подземелий, ни чудищ, в них обитающих. И сил, чтобы разбить замурованный вход, хватило бы. В пещеру с сердцем можно было зайти не из маяка, а по подземному переходу со стороны замка. Но что-то его останавливало. Нет, не трусость, а разумные опасения. Не стоит тревожить то, что с таким трудом, такой ценой удалось усмирить. Если понадобится, он сделает еще один подземный ход к башне. Есть у него такая возможность. И карта подземных дорог и подземных же пещер тоже имеется. У него нынче много удивительных вещей и удивительных знаний. Жаль, поделиться не с кем. Виктор скоро уедет, а Кайсы это неинтересно.
– Эй, – бесцеремонный шлепок по плечу вывел его из задумчивости, – кто его в землю закопал?
– Кого? – Как удобно, оказывается, быть пьянчужкой! Никто не воспринимает тебя всерьез. Даже твой заклятый враг.
– Сиротку. – Злотников улыбался, но улыбка его была настороженная. Все-таки что-то чуял.
– Был тут один татарин. – Тайбек бы его понял и простил. Никто лучше его не понимал Августа, его боль и его желание отомстить. Тайбек сам был таким же. – Говорили, что Сиротка со своими подручными убил его семью, жену и малолетних детей. – Сказал и замолчал.
А Злотников не удивился. Видно, многое знал о своем управляющем.
– Он и здесь лютовал. – А сейчас нужно сказать правду. Правда бывает полезнее лжи, прячет то, что нужно спрятать. – Я думаю, это он мою… Это он убил Евдокию. – Август замолчал. – Я почти уверен. Он ей угрожал.
– Так, может, это вы, мастер Берг, его в землю зарыли? – спросил Злотников, и в голосе его была насмешка.
– Зарыл бы. Если бы хватило духу. – Еще одна правда. Или полуправда? Сиротка, конечно, сволочь, но он исполнял приказы вот этого человека, который смотрит очень внимательно, кажется, даже с пониманием. – Но я всего лишь художник, а татарин тот хорошо с ножом управлялся. К слову, он тоже исчез почти сразу за Сироткой. Тут многие исчезли. Место такое…
– Я уже слышал про место. Достаточно! Если напугать меня думаете, так не трудитесь. Это мой остров. И править здесь будет не озерный змей, не мертвецы, здесь оставшиеся, а я!
– Змей уснул. – Август остановился, всматриваясь в серебряную полосу озерной воды. – Спокойно нынче на озере. Того, что еще совсем недавно творилось, больше нет.
– И с чего бы это он вдруг уснул? – Злотников тоже всматривался в даль, но смотрел не на воду, а на возвышающуюся над островом башню. Выражение лица у него было восторженное, как у мальчишки. Он думал сейчас не о приключившихся на Стражевом Камне смертях и бедах, а о своем великолепном будущем. Ну что ж, пусть…
– Отчего уснул? – переспросил Август. – Так не знает никто. Может, натешился, наигрался.
– Людскими жизнями? – На Августа Злотников глянул в жалостью, так, что сразу стало ясно – добровольно от такой власти не откажется ни один гад. Ни ползучий, ни тот, что о двух ногах. – Ответьте мне, мастер Берг, где Сироткины люди? – Злотников передернул плечами, словно стряхивая наваждение, пошагал к маяку.
– Кто где. Кто сбежал. Кто пропал. А кто и умом тронулся. Видели в конюшне рыжего бугая? Вот он повстречался с озерным змеем лицом к лицу, увидел, как тот его товарища под воду утащил, и все… тронулся умом.
– Мастер Берг, – Злотников обернулся, – поражаете вы меня своими рассказами. Ведь вы умный, образованный человек, а несете всякую чушь.
– Был. – Август улыбнулся. – И образованным, и умным, и неверующим, а теперь вот изменился. Страшно, знаете ли, стало жить.
– Оттого и пьете беспробудно?
– Пью. – Что ж отрицать очевидное? – Удивительный это остров, Сергей Демидович. Он одновременно и пугает, и притягивает.
А ведь Злотников его понял. Понял и согласился, хоть виду и не подал, а вслух сказал:
– Если хотите, чтобы я позволил вам остаться на острове, пить прекращайте.
– Так ведь я и раньше пил. Не мешало вам тогда мое пьянство.
– Пили. – Злотников кивнул. – Да вот только изменилось в вас что-то, мастер Берг, сломалось. А мне поломанные вещи ни к чему. Вы уж не обессудьте.
Вещи. Вот кто для него люди – всего лишь вещи. И если какая-то вещь сломается или перестанет приносить пользу, от нее избавятся, не задумываясь. Как избавились от Евдокии…
Кровь отхлынула от лица, а в сердце выкристаллизовалась холодная ярость. Злотников своим звериным чутьем снова что-то почуял, вот только понял неправильно.
– Не нужно так волноваться, мастер Берг, – сказал он с притворным участием. – А то вон аж испариной покрылись. Вас я ценю и таланты ваши очень уважаю. Даже дерзость вашу давнюю готов забыть, потому как кто не без греха? Так уж получилось, что я один у вас остался. Один-единственный. Вы только не разочаровывайте меня. Я страсть как не люблю разочаровываться.
– Как в Марии Саввишне? – спросил Август и чуть язык свой длинный не откусил.
Но Злотников не разозлился, лишь усмехнулся невесело:
– А вы людей видите насквозь.
– Было время, когда я верил, что вы ее любите.
– Верили? А я вот не верю в любовь. Нет ничего подобного, люди сами все придумали. Людям нравится обманываться. Вот вы, мастер Берг, разве любили Евдокию? Вы в работу влюблены, в башни свои, а женщина… С ней удобно. Гении, знаете ли, тоже хотят и еды вкусной, и одежи чистой, и бабьей ласки, коль уж на то пошло. Вот по этому всему вы скорбите, а не по жене. Тут я даже честнее вас, не корчу из себя ничего этакого. Мари моя жена, и факт этот я признаю, но закрыть глаза на ее женскую несостоятельность я не могу.
Разговор у них получался задушевный. Раньше-то Злотников делиться семейными тайнами не спешил. Накипело? Устал жить с нелюбимой женой? А впрочем, он ведь не верит в любовь.
– Мне нужен наследник, а она не может родить. – Злотников сжал и снова разжал кулаки. – К такой малости оказалась неспособная. Другие-то бабы как кошки плодятся, а моя…
– Мальчик…
– Да вы и сами догадались, что он мой сын. Да, незаконный, да, ублюдок, но мой. Кровь от крови… С матерью его у меня и амуров особых не было, так… пару раз всего. А она, гляди, понесла. И мне не призналась, побоялась, что заставлю от ребенка избавиться. Я бы и заставил. У меня тогда как раз на Мари виды появились. Зачем мне байстрюк! – Он посмотрел на Августа, словно ища у него понимания, и тот кивнул. – Думал, сладится все с кутасовской дочкой и стану я кум королям. Нарожает она мне детей. Ничего, что собой страшна, моя кровь сильная, горячая. А тут вот как все вышло. Богом данная жена – пустоцвет, а случайная девка от одного раза забрюхатела. Я, когда узнал, не поверил, но пришел на ублюдка посмотреть.
– Он на вас похож.
– Похож. – Злотников кивнул. – Оттого и не придушил прямо в колыбели, пожалел.
Пожалел ли? Разве знакома этому зверю жалость? Анечку он в озеро на верную погибель швырнул прямо на глазах у матери и не дрогнул. А тут жалость…
– Небось, думаете, чего это я с вами разоткровенничался? А потому, что вы должны понимать, с кем имеете дело, и если подлость какую за моей спиной удумаете, чтобы эти мои слова вспомнили. Если я младенца не пожалел, думаете, вас пожалею? Да и не поверит вам никто, коли вздумаете болтать. Я нынче человек уважаемый, а вы всего лишь никчемный пьяница.
– Не поверит, – согласился Август, и Злотников усмехнулся, ободряюще похлопал его по плечу.
– Но мы с вами не допустим никаких недоразумений. Ведь так? Сказать по правде, привязался я к вам. Кругом одни лгуны и лизоблюды, а вы можете и правду-матку в глаза. Иногда бывает полезно знать, что о тебе думают. Так что убивать мне вас не с руки, живым мне от вас больше проку.
Дальше шли без остановок, до маяка добрались быстро. Не терпелось Злотникову увидеть башню вблизи. А Бергу было интересно, где сейчас албасты. В башне она появлялась незваной, всегда внезапно. Вот, кажется, темнота, а вот уже ткется из ее черных нитей тонкий девичий силуэт. Другим своим ликом албасты Августа больше не пугала. Может, поняла, что он не боится?
С замком Август возился долго. Отчего-то начали трястись руки, и ключ все никак не попадал в замочную скважину. Злотников держался позади, не торопил, но Август затылком чувствовал его взгляд. Наконец дверь поддалась, открылась беззвучно. Петли он смазывал регулярно, не мог выносить скрип. Внутри царил привычный полумрак, после яркого солнечного дня показавшийся кромешной тьмой. Август зажмурился, давая глазам возможность привыкнуть к темноте. Так и стоял, пока не услышал голос Злотникова:
– А у вас здесь кабинет. Хорошо устроились, мастер Берг, целый маяк в вашем единоличном распоряжении.
Не единоличном. Есть еще кошка и албасты, но на глаза чужаку они предпочитают не показываться.
– Только уж больно грязно. – Злотников обошел кабинет по кругу, задержался перед столом, заваленным чертежами и немытой посудой, не обделил своим вниманием и книжный шкаф. – Распоряжусь, чтобы прислали кого-нибудь прибраться.
– Не стоит. Сам приберусь. – Зачем ему чужие на маяке?
Злотников не ответил, вместо этого сказал:
– Хочу подняться наверх, посмотреть на остров с высоты птичьего полета. – Он обернулся, требовательно взглянул на Августа. – Устроите мне еще одну маленькую экскурсию, мастер Берг?
– Отчего же не устроить, Сергей Демидович?
На винтовую лестницу Злотников первым не сунулся, пропустил вперед Августа. Боялся удара в спину? Это зря, у Августа другие планы.
Их тяжелые шаги тут же подхватывало эхо, разносило по колодцу башни. Здешнее эхо было не таким, как в замке, более глухим, крадущимся, затухало быстро, едва успев родиться.
Наверх поднимались долго, делая передышки. Август кряхтел, постанывал, тер поясницу, изо всех сил старался быть похожим на немощного старика. Злотников верил, оттого и не торопил.
На смотровой площадке жил ветер – молодой, игривый и достаточно сильный, чтобы столкнуть зазевавшегося человека вниз. Или Августу так просто казалось? Свой страх перед подземельем он поборол, а вот с высотой дела обстояли иначе. Сильны были воспоминания, как он болтался между небом и землей, едва не свалившись с часовой башни.
А Злотников ничего не боялся, к краю шагнул смело, уперся ладонями в каменное ограждение, посмотрел вдаль, туда, где солнце золотило черные бока химеры, притворяющейся замком. Нравилось ему увиденное? Наверняка нравилось, но бдительность он не терял. Август знал, стоит только шелохнуться, и хозяин поместья почувствует, развернется.
А искушение было велико. Броситься, навалиться всем весом, обнять крепко, почти по-братски, и вдвоем сорваться вниз на черные камни. Небось, такого Злотников не ждет, не мыслит, что кому-то месть может быть дороже собственной жизни. Но… нельзя, слишком легкая смерть, когда ни понять ничего не успеешь, ни покаяться. По-другому нужно, неторопливо, как когда-то Тайбек.
– А это еще что? – в голосе Злотникова прорезалось раздражение, и Август уже знал, что он увидел.
– Это памятник моей жене. – Отсюда, с высоты птичьего полета, каменная Евдокия казалась совсем крошечной, как шахматная фигурка.
– Нет, – Злотников отошел от края, – так не годится, мастер Берг. Я не позволю превращать свой остров в кладбище с надгробиями.
Стражевой Камень давно уже стал кладбищем, и Злотников тоже приложил к этому руку.
– Памятник – это не надгробие.
– К черту! Я позволил вам построить маяк, пошел на поводу у вашей странной прихоти. Этого достаточно. Даю вам три дня, мастер Берг. Если через три дня эта, – он раздраженно махнул рукой, – будет на прежнем месте, я прикажу своим людям сбросить ее в озеро. Вы меня поняли?
Сбросить в озеро… Его любимую Евдокию, пусть и каменную, но все равно немного живую. Может, стоит сбросить кого-то другого, очистить мир от падали?..
Не получится. Злотников не так прост, он уже не у края, он замер в проеме двери, ведущей на лестницу. А за Злотниковым замерла албасты, потянула силы из сумрака, воплотилась в среброволосую улыбающуюся красавицу. Вот только улыбка ее была страшна, она обнажала белые десны и острые зубы, а длинная коса свивалась в петлю у Злотникова над головой.
– Только скажи… – беззвучно прошептали бескровные губы.
– Не сейчас.
– Что вы сказали? – спросил Злотников. – Три дня у вас на то, чтобы убрать этого каменного истукана с острова, – сказал и поежился, а потом стремительно обернулся. Не успел. Разве может смертный опередить не-живую албасты?
– Странно, – на его лице появилась растерянность. – Поклясться был готов, что за спиной моей кто-то стоит.
– Это все остров. – Август пожал плечами. – Темное место, мерещится тут всякое.
– Я не из тех, кому мерещится! – рявкнул Злотников и первым шагнул на лестницу, на сей раз не опасаясь того, что Август остался позади. Его безупречной белизны сорочка пропиталась потом, прилипла к спине. От жары или все-таки от страха?..
Жирная муха с громким жужжанием билась о стекло. Забыв о собственных горестях, Илька наблюдал за ее потугами. Он и сам чувствовал себя пойманной в ловушку мухой, таким же бессильным и беспомощным. Болела голова, и в ушах гудело после оплеухи, которую отвесил ему тот человек. Назвать его папкой у Ильки не поворачивался язык. Не было у него папки, никогда не было. Сколько он себя помнил, жили они вдвоем с мамкой. Как хорошо жили! Илька в счастье не больно-то и разбирался, но считал себя счастливым человеком.
Каждый день мамка будила его на заре, поила парным молоком, давала узелок с хлебом и печеной картошкой, а иногда и с салом, и отправляла на луг, помогать пастуху деду Назару. Дед Назар был ворчливый, но не злой, он не выпускал из зубов самокрутку, ходил, прихрамывая, опираясь на посох, а страшного вида кнут носил, перебросив через плечо. С кнутом он управлялся ловко, одним махом мог снести головку ромашке, не потревожив больше ни единой былинки. А коров не бил никогда, только щелкал кнутом грозно да ругался нехорошими словами. Однажды Илька тоже попробовал ругнуться, но тут же получил подзатыльник, не сильный, но обидный. Вот только обижаться Илька долго не умел. Вскоре дед Назар из молодой осины вырезал ему свистульку, и Илья сразу все обиды забыл. А когда дед Назар учил его управляться с кнутом, так и вовсе чувствовал себя самым счастливым пацаном в деревне, потому что свой кнут дед Назар не давал никому, кроме Ильки, значит, считал его взрослым. Уважал, значит. И рассказчиком он был отменным, знал много историй, но Ильке больше всего нравилось про войну. Дед Назар воевал с турками, участвовал в штурме города со странным, чуждым Илькиному слуху названием – Плевна. Там его и ранили в ногу, оттуда и хромота. Но про штурм и турок дед Назар вспоминать не особо любил, а когда все-таки брался рассказывать, то морщился, точно от боли, говорил, что от этих рассказов начинает ворочаться осколок в его ноге. Осколок ворочался на перемену погоды и в холода, и тогда дед Назар становился особенно хмурым и неразговорчивым, натирал раненую ногу какой-то вонючей мазью, курил папиросу за папиросой. В такие дни Илька к нему не совался, ни к чему ему лишние оплеухи, дожидался в сторонке, за коровами приглядывал исправно, носился за стадом наперегонки с Волчком.
Волчок был для Ильки вторым после деда Назара лучшим другом. Большой, косматый, серой волчьей масти, он только с виду казался страшным, а на самом деле был очень добрым. К его горячему боку Илька прижимался, когда погода выдавалась ненастной и ветреной, грелся. А в благодарность и просто по дружбе делился с Волчком хлебом.
Вот такая у Ильки была замечательная жизнь, пока однажды все не изменилось. В тот день они с Волчком и дедом Назаром, как обычно, были в поле. Разомлевшие от жары, измученные гнусом коровы забрели в реку и замерли в воде, а они, все трое, упали в высокую траву. Пришло время отдыха и обеда. Но поесть Илька так и не успел.
Первым чужаков почуял Волчок, вскинулся, навострил уши. Дед Назар сел, приложил заскорузлую ладонь к глазам, всматриваясь в даль. Илька тоже посмотрел, но прошло время, прежде чем он разглядел на горизонте три быстро увеличивающиеся точки. Это были всадники. На резвых, очень красивых жеребцах они неслись галопом, и Илька залюбовался. Лошадей он любил куда сильнее, чем коров, но покататься верхом ему все никак не доводилось – только на телеге. А телега – это совсем не интересно!
Всадники были чужаками. Недобрыми чужаками. Илька почувствовал это шкурой, по которой вдруг побежали мурашки. А дед Назар уже не просто сел, а встал на ноги и кнут с плеча сдернул. Чужаки спешились. Были они мордатые, богато одетые и смотрели на втянувшего голову в плечи Ильку.
– Он? – спросил один из них и ткнул в сторону Ильки рукоятью плетки.
– Кажись, похож. – Второй стоял, сунув большие пальцы рук за кожаный ремень. Вид у него был как у настоящего бандюка.
– Берем.
Дед Назар оказался рядом с Илькой раньше чужака.
– Беги, малец, – сказал хрипло и перехватил поудобнее кнут.
И Илька побежал.
Он бежал изо всех сил, не разбирая дороги, стараясь не вслушиваться в свист кнута, громкие крики и отчаянный лай Волчка. Он мог бы бежать так очень долго, но не успел. Сначала его настигла черная тень, а потом верховой. Крепкая рука на скаку ухватила Ильку за шкирку, перебросила через седло.
– Не ерепенься, – послышался над ухом сиплый голос, а потом и залихватский свист.
Жеребец сорвался в галоп. Сбылась давняя Илькина мечта, вот только счастья она ему не принесла.
Скакали долго. Ильке показалось, что целый день. В голове ухала кровь, а ребра болели так, что было больно дышать, и, когда его наконец спустили на землю, на ногах он устоять не сумел, упал в серую дорожную пыль, сжался в комок, ожидая, что станут бить.
– Привез, – сказал его похититель.
– Долго вы что-то. Остальные где? – этот голос был ему незнаком.
– Прытким оказался чертенок, насилу угнался. А остальные остались разбираться с его защитничком. Нашелся защитничек. Какой-то колченогий старик отходил кнутом Степку и Демьяна до крови. Они остались научить его уважению.
– И как, научили? Что-то не вижу я рядом с тобой ни Степку, ни Демьяна.
Прямо перед Илькиным носом остановились сапоги – красивые, блескучие, а потом кто-то снова дернул его за шиворот, рывком поставил на ноги.
Дядька тоже оказался красивый, как его блескучие сапоги, но ни добра, ни жалости в нем не было. Это Илька понял сразу, как понял он и то, что попал в беду, что не отпустят его эти страшные люди ни к деду Назару, ни к мамке. Не понимал он только одного, за что же с ним приключилось такое несчастье. А дядька крепко сжал его подбородок, потянул вверх, изучая, разглядывая перепачканное в дорожной пыли Илькино лицо.
– Не соврала, – сказал и наконец отпустил Ильку, а пальцы вытер о штанину. – Моя кровь.
– Ваша, Сергей Демидович, тут и к бабке не ходи. Похож малец, – поддакнул Илькин обидчик, который, по всему видать, дядьку боялся. А дядька все разглядывал Ильку, теперь уже со стороны, а потом спросил:
– Как звать?
Была мыслишка не признаться, назваться чужим именем, но мамка учила говорить правду, а за вранье так и вовсе порола.
– Илька. – Он старался, чтобы голос не дрожал, но получилось плохо, дядька почуял его страх.
– Что еще за имя такое песье – Илька? Зваться будешь полным именем. Отныне ты Илья, Илья Сергеевич. А я Сергей Демидович. – Дядька снова подошел почти вплотную. – Понимаешь, что это значит?
Ничего он не понимал. Боялся до дрожи в коленках, но все равно не понимал.
– Деревенщина, – сказал дядька беззлобно. – Это значит, что я твой отец. Уяснил?
Папка? Сколько раз Илька мечтал, что в его жизни появится папка. Вот однажды постучится в дверь, скажет – здравствуй, сынок, вот я и пришел.
Пришел. Только не хотел Илька такого папку. Не хотел!
– Ладно, некогда мне тут с тобой… – Дядька, который просто не мог быть его отцом, смотрел не на Ильку, а мимо него. – Поехали!
И они поехали, поскакали сначала лугом, а потом дорогой. Илька до последнего надеялся, что все уладится, что его если не вернут обратно мамке, то уж точно бросят посреди дороги. Кому он нужен? Человеку, который назвался его отцом, до Ильки так и вовсе дела нет. Точно бросят, а потом он уж как-нибудь до деревни доберется, может, и целый день придется идти, так он сильный, даром что малой еще совсем.
Не оправдались надежды. Скакали долго, замученный и испуганный Илька успел даже придремать в седле, а когда открыл глаза, лошади уже шли неспешной рысью, и не по дороге, а по городу. В городе Ильке раньше бывать не доводилось, и, позабыв о страхе, он, как зачарованный, вертел головой по сторонам, разглядывая непривычно большие, кое-где даже двухэтажные дома, лавки с яркими вывесками и людей, похожих на селян, но все же неуловимо других.
Остановились у нарядного дома, такого большого, что у Ильки аж дух захватило. Что было написано на вывеске, он прочитать не успел, читал он еще не слишком хорошо и буквы путал. Его снова ссадили на землю, и мальчик едва не упал. Может, и упал бы, если бы назвавшийся его отцом не подхватил его уже привычно – за шкирку. От долгой езды ноги онемели, а в голове шумело. Хотелось есть и еще больше пить. А тем временем высокая дверь распахнулась, выпуская на улицу толстого дяденьку в засаленном переднике. Еще не успев выйти, дяденька уже начал кланяться.
– А мы вас уже заждались, Сергей Демидович! Мария Саввична отдыхать изволили, мигрень у них приключилась, а я вот на кухне-с… – Он все кланялся и кланялся, что с его преогромным животом было очень тяжело, а сам украдкой косился на Ильку. – Нумера уже готовы, все как вы и велели. Распорядиться, чтобы ужин подавали?
– Распорядись, и Марии Саввичне доложи, что мы вернулись, скажи, что я хочу ее видеть.
– Так ведь мигрень, Сергей Демидович… – Толстяк вдруг испуганно затрясся, и Ильке подумалось, что мигрень – это что-то ужасное, чего непременно следует бояться.
Но назвавшийся его отцом не испугался, а, наоборот – разозлился.
– Я сказал, пусть спустится! Твое дело маленькое, передай да ступай на кухню. И за лошадьми пусть присмотрят, овес чтобы отменный был, а не как прошлый раз.
Дяденька закивал и начал пятиться, а из дверей дома уже выскочили два пацана, немногим старше самого Ильки, схватили лошадей под уздцы, куда-то увели.
– Ну, пойдем, Илья. – Назвавшийся его отцом крепко сжал Илькину руку, повел, почти силой поволок в дом.
Внутри было богато. Красоты такой Илька отродясь не видел и испугался, что может ненароком здесь что-нибудь испортить или сломать. Оттого и замер на пороге, не решаясь войти в комнату. Его подтолкнули к стулу с диковинными резными ножками, велели:
– Садись. Ждать будем.
Он послушно сел, сцепил пальцы в замок, чтобы не сильно было заметно, что они дрожат.
Ждать пришлось недолго, а иначе Илька бы не выдержал, совсем раскис. В комнату стремительным шагом вошла высокая, худая женщина. Она была нарядная, словно бы сошедшая с одной из тех открыток, что собирала мамка, но очень уж некрасивая. Ладно бы просто некрасивая. Как говорила мамкина подруга тетя Лида, с лица воду не пить, лишь бы человек был хороший. Илька не понимал, зачем пить с лица воду, но одно понял сразу и безоговорочно: вошедшая женщина не была и не будет доброй. Она ненавидит весь мир, а его, Ильку, отчего-то особенно.
– Я же просила тебя, Сергей! – На Ильку она посмотрела так, что от дурного предчувствия у него засвербело в носу. – Я умоляла тебя, а ты привел в дом этого… выродка.
Слово было незнакомое, но такое же некрасивое, как мигрень. Илька поежился.
– Мари, не начинай, прошу тебя. – В отличие от Ильки, назвавшийся его отцом женщины нисколько не боялся. – Все уже давно говорено-обговорено. Если по-другому у нас не выходит, значит, будет так, как я решил. Он останется.
– Ты мне шанса не дал, чтобы было по-другому! – Женщина схватилась за голову и поморщилась так, словно съела что-то кислое. – Ты без меня все решил, Сергей!
– Хватит. – Назвавшийся его отцом говорил тихо, спокойно, но в спокойствии этом Ильке чудилась угроза.
Женщина ее тоже почуяла, посмотрела с мольбой.
– Неужели ты не понимаешь, как мне тяжело? Не понимаешь, что я чувствую, когда вижу вот этого?.. – Острым подбородком она указала на Ильку. – Я же только об одном могу думать, о том, что ты с ней был, что не я его мать.
– Теперь ты, Мари, его мать. Мне нужен наследник, и уж коль ты долг свой бабий выполнить не в силах, а свободы мне дать не желаешь, будет так, как я решил. Это мой сын, кровь моя.
– Выродок… – Женщина уже не говорила, а шипела по-змеиному. – Грязный ублюдок, которого ты собираешься привести в мой дом…
– Не твой – мой! Ничего на Стражевом Камне твоего нет, все мое. И ты либо слушайся меня, либо уходи. Держать не стану.
Они ругались, эти два взрослых незнакомых Ильке человека, а он из всего сказанного понял только одно, что некрасивая женщина со злым лицом отныне будет его мамкой.
– Мне не нужна она! – Страх придал ему сил, сделал отчаянно смелым. – У меня есть мамка! Она добрая и красивая! Она меня любит…
– Молчать… – от оплеухи, не сильной, но обидной, на глаза навернулись злые слезы. – Рта чтобы не раскрывал, пока я не велю. Воли тебе тут никто не давал, запомни.
Назвавшийся его отцом смотрел на Ильку спокойно, даже с интересом. Наверное, ждал, что Илька сейчас разревется, как маленький. Не дождется! Илька вместо этого лучше сбежит. Обязательно, как только представится подходящий случай.
– Ишь, – человек усмехнулся, – не завыл. Это хорошо, значит, есть надежда, что не окончательно испортила тебя бабья ласка. В моем доме все иначе будет, за ослушание буду наказывать, драть как сидорову козу. Мне наследник нужен, а не размазня. Не было в роду Злотниковых неженок и слюнтяев.
– Он на тебя не похож, – сказала женщина едва слышно и сжала виски.
– Он на меня похож, Мари. В этом можешь не сомневаться. Где нянька?
– Не знаю. – Женщина по имени Мари пожала плечами. – У меня мигрень, Сергей. Голова раскалывается, а тут еще этот… – На Ильку она больше не смотрела, словно его и не было.
Пусть бы так и было, не нужна ему ни эта Мари, ни ее мигрень!
– Я здесь, Сергей Демидович! – От громкого баса Илька испуганно вздрогнул, всем телом развернулся к двери, готовясь увидеть крепкого детину, а увидел рослую тетку в сером платье с белым кружевным воротничком. На Ильку тетка тоже не смотрела, не сводила глаз с чужака, назвавшегося Илькиным отцом. Никогда он не назовет этого человека отцом! Чужак чужаком и останется.
– Вот, Раиса Семеновна, твой подопечный. О разговоре нашем ты, надеюсь, помнишь. Поблажек ему никаких не делай, а если станет взбрыкивать, сразу же говори мне. Может, еще и не поздно… – Чужак задумчиво пригладил бородку. – Сейчас отведи его на кухню, пусть накормят, и вели баню истопить. Чумазый он, что чертенок. Одежду новую я ему купил, только, видно, с размером прогадал – хиляк у меня сынок. Ну, ничего, доберемся до места, а там уж я за него возьмусь.
Вот так и началась новая страшная Илькина жизнь: с тарелки щедро приправленной маслом каши, с горячей бани, колючей, страшно неудобной одежи и с чувства, что он никому не нужен. Тетка, которую чужак называл Раисой Семеновной, оказалась такой же злой, что и та другая, некрасивая. Ильку она невзлюбила с первого взгляда и, когда никто не видел, то отвешивала ему подзатыльники, то щипала пребольно, а сама приговаривала, что бастарду суровость только на пользу. Бастард – еще одно новое словно, не страшное, но обидное. Илька как-то сразу это понял. Как понял он и то, что в нынешней его жизни не будет больше ничегошеньки хорошего, потому что он больше не Илька Свиридов – мамкин любимый сыночка, а Илья Злотников – единственный сын очень богатого и очень уважаемого человека Сергея Демидовича Злотникова. Фактом этим Ильке надлежало гордиться, так сказала нянька и больно ткнула его промеж лопаток, наверное, чтобы лучше запомнил.
Дорога до острова со странным названием Стражевой Камень показалась Ильке сущим мучением. И сбежать не было никакой возможности, Раиса приглядывала за ним строго, даже по нужде одного не отпускала. Повеселел Илька, только когда увидел корабль, белый, красивый, точно нарисованный – настоящий! Никогда раньше ему не доводилось плавать на кораблях, и приключение это казалось ему куда удивительнее, чем скачка на лошадях. А капитан, высокий, бородатый, с трубкой в зубах, даже подмигнул ему по-свойски и пообещал пустить к большому колесу, который назвал штурвалом. Это слово было красивое, от него пахло приключениями и пиратами. Про пиратов Ильке как-то рассказывал дед Назар, очень давно.
К штурвалу его не пустили… Ему вообще не позволили остаться на палубе. Раиса силой стащила его вниз в какую-то камору, из которой ничегошеньки не было видно, а сама вернулась наверх. Это было так обидно, что Илька спрятался, да так хорошо, что Раиса его потом очень долго искала, а когда нашла, больно дернула за вихры, кажется, даже клок вырвала.
– Ах ты ж выродок, – сказала ласково, но Илька уже знал цену этой ласке. Раиса непременно придумает ему какое-нибудь наказание.
Наказание придумал ему тот, кто назвался его отцом. Вся жизнь Илькина отныне должна была стать сплошным наказанием. Остров, на который его привезли, был престранный, он возвышался над озером каменной, поросшей лесом громадиной, выглядел неприветливо. Но куда более странным казался дом, на острове построенный. Домов таких Илька отродясь не видел, даже на мамкиных открытках. Черный, грозный, он смотрел на Ильку сквозь узкие высокие окна, щетинился каменными шипами, злился. А на башне, нависающей над самой водой, сидели крылатые чудища. С перепугу Ильке сначала показалось, что они живые, что сорвутся сейчас со стен башни и разорвут людей на мелкие клочки.
А люди не боялись, словно бы и не замечали крылатых чудищ, и только Раиса посмотрела вверх с отвращением и сплюнула себе под ноги, потом дернула Ильку за руку, сказала:
– Нечего на этих тварей пялиться! В дом пошли!
В дом Ильке не хотелось, но желанием его никто не интересовался, пришлось идти. Оказавшись внутри, он растерялся и испугался еще сильнее – таким огромным был дом. Куда больше храма, в который каждое воскресенье водила его мамка, куда наряднее. Но рассмотреть все внимательно ему не позволили, назвавшийся отцом впервые за все время пути обратил на Ильку внимание. И внимание это закончилось для Ильки плохо: вот этой запертой на ключ комнатой, из окна которой видны притаившиеся на стене башни крылатые чудища. Может, они там специально, чтобы его сторожить, чтобы не надумал никуда удрать? А куда ему бежать, когда кругом вода, а плавать он не умеет? Дед Назар все обещал, но так и не научил. От воспоминаний о деде Назаре на глаза навернулись слезы, и, чтобы не разреветься, Илька закусил губу. Ничего, он как-нибудь… Все равно сбежит, никто его на этом проклятом острове не удержит, даже крылатые чудища.
Муха в последний раз с невиданной силой ударилась в стекло и упала замертво, а каменный подоконник, на котором сидел Илька, вздрогнул вместе со стенами дома. Дом никого не собирался отпускать: ни муху, ни Ильку…
Август пил, сидя у каменных ног каменной Евдокии, обхватив узкие щиколотки одной рукой, а бутыль с самогоном другой. Кошка сидела рядом, но на колени не лезла, понимала – не в том Август сейчас настроении, не дождаться от него ни ласки, ни молока.
– Ну, что ты там стоишь? – Появление албасты он почувствовал по холоду, по тому, как зашевелились редкие волосы на макушке. – Сюда иди, гостьей будешь.
– Почему не дал мне его убить? – Албасты присела напротив, расправив складки на белом платье. Кончик косы ее тут же потянулся к кошке, погладил по рябой спине, и кошка довольно заурчала.
– Потому что еще не время. – Август поставил на землю бесполезный самогон, прислушался к скрытому где-то в недрах острова едва различимому рокоту, спросил: – Ты слышишь?
Албасты молча кивнула. Кошка интересовала ее куда больше Августа.
– Это… его сердце? Оживает?
– Нет, – албасты покачала головой, – это его душа.
– Змея?
– Острова. Сам сказал, что место тут темное.
– Раньше было светлым. Когда Айви с Акимом Петровичем тут жили, по-другому все было. Даже при змее.
– Раньше ворота между мирами не открывались. Одно зло, привычное. С ним и остров, и озеро, и город свыклись.
– А теперь?
– А теперь зло новое.
– Ты?
– Я. – Албасты усмехнулась, обнажая острые зубы. – Не только я. Поменялось все, ты вот чувствуешь, а люди пока еще нет.
– Дом живой. – Август стер пыль с каменных Дуниных башмачков. – Я его построил, а теперь он живой. Но не мое он детище. Башня вот моя, а он – не мой. Понимаешь?
– Понимаю. У него душа.
– У дома?
– Темная, голодная, злая.
– Почему?
– Потому что родилась темной ночью от не-любви двух миров. Когда дите от не-любви рождается, оно темное и злое.
– Как звереныш.
Вспомнился вдруг сын Злотникова. Тоже ведь родился от не-любви, и во что вырастет, уже сейчас понятно. Если Август позволит вырасти. А он не позволит. Нужно лишь решить, как правильно поступить, когда начать мучить своего кровного врага. Станет ли смерть единственного ребенка для Злотникова мучением? Нет. А смерть единственного наследника? Видно, что к зверенышу он пока еще не привязался, но ведь забрал же зачем-то у родной матери, держит при себе, вопреки желанию Мари. Значит, рассчитывает на что-то, значит, надеется. Вот и Август будет надеяться, что когда-нибудь смерть звереныша станет для Злотникова ударом.
– Звереныш. – Албасты снова улыбнулась, на сей раз Августу показалось, что мечтательно. – Его тоже ненавидишь?
Пока нет, но заставит себя ненавидеть, вырастит в душе, взлелеет лютую ненависть. Для этого и нужна-то сущая малость: каждый день надо напоминать себе, что отец звереныша повинен в смерти Евдокии. А сова не родит сокола, это всем известно.
– Его отец дочку Айви не пожалел, когда в озеро швырнул. Отчего же мне жалеть?
– Хочешь, я его навещу?
– Звереныша?
– Любопытно мне посмотреть. – Кошка перебралась к албасты на колени, блаженно зажмурилась.
– Не убивай только. И сильно не пугай.
– Я ему даже показываться не стану, только одной волосинкой дотронусь.
– И что будет? – Август и сам понимал, что будет, но все равно хотел услышать ответ.
– Страшно ему будет. Очень страшно. Хочешь, чтобы зверенышу было страшно?
– Хочу, – ответил Август без колебаний. Почти без колебаний. А потом, уже обеими руками, обнял каменную Евдокию за ноги. – Он велел ее убрать… Сказал, если я не уберу, он прикажет ее в озеро столкнуть. – А куда я без нее? На кладбище я не хожу. Нет там ее, моей Дуни. Я хочу, чтобы она рядом была, чтобы поговорить можно было.
– В пещеру. – Кончик белой косы тоже коснулся башмачка каменной Евдокии, осторожно, словно албасты боялась обжечься. А может, так оно и было? – Светлая она у тебя, сильная. – Коса убралась, соскользнула белой змеей с башмачка и с каменного постамента. – Тяжело мне рядом с ней.
– Больно?
– Боли я не чувствую. Просто тяжело. Но помочь тебе могу. По дружбе. – Кончик косы завис прямо перед щекой Августа, повеяло холодом, но он не уклонился, не отодвинулся. Кто ж от друга отказывается?! Пусть этот друг и нежить. – Перенесу ее в пещеру с подземным озером. Отсюда недалеко, место укромное. Никто не найдет, а ты сможешь туда спускаться. Там светло, ей понравится. – Что-то такое послышалось в голосе албасты, что-то, от чего коса ее дрогнула, едва не распоров Августу кожу.
– Понравится? – спросил он, едва сдерживаясь, чтобы за косу не ухватиться. – Откуда тебе знать?
– Не откуда. – Албасты пожала плечами, и коса ее убралась, так до Августа и не дотронувшись. – Или ты думаешь, что на дне ей будет лучше?
– Я тебе помогу. – Он решился, поднялся на ноги.
– Не надо. – Албасты бережно поставила кошку на землю. – Я сама все сделаю. Иди в башню. И не бойся, – она обернулась, – я твою мертвую жену не обижу. Даже если бы хотела, не смогла бы.
Август ей поверил. И послушался. Встал напротив каменной Евдокии, посмотрел в глаза, прощаясь, а потом, не оборачиваясь, направился к маяку. Всю ночь он пил, силой заставлял себя не подходить к окну, не вглядываться в густую темноту, не искать знакомый силуэт. Албасты обещала…
Албасты обещала и обещание свое сдержала. На рассвете, когда измученный бессонной ночью, совершенно трезвый Август вышел из башни, каменная Евдокия исчезла.
Дорогу до тайной пещеры он знал, даже с картой сверяться не пришлось. Шел, а ноги дрожали, словно шел он на свидание. А может, так оно и было? Он шел на свидание к своей мертвой жене. В пещере было светло, светилась вода в круглом подземном озерце. Евдокия стояла на берегу, разглядывала свое отражение в воде. Как такое получилось, он не понимал, ведь точно знал, что на берегу Евдокия смотрела не вниз, а вдаль. Он сам ее такой сделал…
– Я же говорю, сильная. – Албасты вышла из озера, поднялась по прозрачным, из воды вырастающим ступеням, отжала длинную косу. – Намучилась я.
Она и вправду казалась усталой, настолько, насколько может казаться усталой нежить. На идеальном лице ее то и дело проскальзывали уродливые старушечьи черты, словно бы лицо это шло рябью.
– Спасибо. – Что еще он мог сказать? Берг даже не знал, нужна ли албасты его благодарность.
– Не благодари. – Коса расплелась, и по белым волосам теперь скользил костяной гребень. – Не ради тебя я это делаю и не ради нее. – Она кивнула в сторону каменной Евдокии, которая, казалось, прислушивалась к их разговору. – Мне нужно отвлечься.
– От чего?
– От мыслей о девочке. А не думать о ней тяжело. – Волосы не желали разбираться на пряди, сбивались в колтун. – Приходится искать себе забаву. Ты мне побольше давай забав, глядишь, людишки целее будут.
– Не надо никого убивать, – сказал Август и сам почувствовал, как нелепо и беспомощно звучат его слова.
– Никого? – Соболиная бровь насмешливо приподнялась, а гребень зло дернул волосы, вырывая клок, который тут же, прямо на костяных зубьях, превратился в туман, сполз в озеро.
– Пока я не скажу. – Отчего он, беспомощный человечек, решил, что албасты станет его слушаться? Но она послушалась.
– Мне плоть не нужна, – сказала, усмехнувшись. – Мне страх нужен, страхов вокруг острова много, а будет еще больше. Чую запах крови. И с каждым днем он все сильнее.
– Что это значит?
Албасты ничего не ответила, ступила на озерную гладь и с головой ушла под воду, словно ее и не было. На круги на воде Август смотрел с растерянностью, а каменная Евдокия, кажется, с осуждением.
Девица появилась на острове на следующий день. Приплыла на лодке с каким-то пареньком из местных. Август как раз сидел на берегу, смотрел, как рассветное солнце золотит черные стены маяка. Эти утренние часы нравились ему особенно, они отгоняли призраков ночи, вселяли в Августа если не веру в новый день, то хотя бы силу этот день прожить. Гостей он не ждал, гости нынче приплывали на остров с другой стороны, высаживались на дощатой пристани возле дома-химеры, маяк обходили стороной. А девица вот не обошла.
Она выбралась из лодки, что-то тихо сказала парнишке, и тот, кивнув, остался ждать, сам на берег не сошел. На Августа он почти не смотрел, разглядывал маячную башню, щурясь от неяркого еще солнца. А девица смотрела на Августа, и ему вдруг подумалось, что приплыла она именно к нему. Хотя быть такого не могло. Тем, кому до него еще было дело, на острове он показываться запретил строго-настрого. Хорошо хоть слушались, не перечили. От Виктора с Настей два раза в неделю появлялся мужичок, привозил еду и чистую одежу, забирал старую, грязную, интересовался, не нужно ли Августу еще что-нибудь, и, получив отрицательный ответ, уплывал обратно. Может, девица сменила того мужичка?
Август сощурился, всматриваясь. Щурился он теперь больше по привычке, чем по необходимости, зрение стало многим лучше, чем раньше, сказывалось серебро. Смотреть особо было не на что. Тщедушная фигурка, черная блуза, черная юбка, черная же шляпка с вуалеткой. Из-за шляпки не было возможности разглядеть лицо, но отчего-то подумалось, что девица невзрачная и неинтересная. Август отвернулся. Какое ему дело до незнакомых девиц? А вот девице до Августа дело было, потому что направилась она именно к нему, остановилась в сторонке, словно боясь отвлечь от созерцания уже теряющих рассветную позолоту стен. Стояла, не мешала, но и уходить не спешила.
– Вам чего? – спросил Август не слишком приветливо. – Если приплыли устраиваться на работу в замок, так не с той стороны острова причалили.
– Август Адамович? – Голос у девицы оказался весьма приятного тембра, а то, что она знала его имя, заставило не то чтобы удивиться, но слегка заинтересоваться.
– Он самый. С кем имею честь?
Сейчас, когда девица была совсем близко, он мог разглядеть ее более внимательно. Не красавица, но и не дурнушка, остроносая, скуластая, широкоротая, с глазами какого-то невнятного серо-зеленого цвета, с ямочкой на подбородке, с каштановыми волосами, стянутыми в строгий пучок. Одежда недорогая, но аккуратная, скроенная по городской моде. Шляпка с вуалеткой опять же… Что занесло такую птичку на его остров?
– Я Соня… – Девица смутилась, сжала кулачки и продолжила: – Софья Ивановна Леднева.
Последовала пауза, которая, наверное, казалась девице неловкой, а Август всего лишь вспоминал, откуда ему знакома эта фамилия. И вспомнил, а девица по глазам поняла, что вспомнил, затараторила быстро, словно боялась, что он ее остановит, не позволит договорить:
– Я жена… – из узкого рукава появился и тут же исчез в кулаке белоснежный платочек. – Жена Федора Леднева, племянника Евдокии Тихоновны.
– Племянника?.. – Он знал только одного племянника. Этого племянника Дуня считала родным, болела за него всей душой, сердце из-за него рвала. Настоящий ли, названый ли – это не имело никакого значения ни для нее, ни для Августа. Оказывается, есть настоящий племянник? Должен был быть, Дуня что-то такое рассказывала. Единственный сын ее деверя, помнится. Жил в Перми, с Евдокией виделся в последний раз в младенчестве.
– Федя умер. – Платочек к глазам она так и не поднесла, только сжала покрепче. А глаза невнятного серо-зеленого цвета остались совершенно сухими, разве что тени под ними залегли. Или это тени от ресниц? Ресницы у барышни длинные. – Полгода уже как…
Федя умер. Ушел по доброй воле вслед за Айви. Он ушел, а вот Август остался, не взяла его с собой Евдокия. Или не про того Федора сказ? Ясно же, что не про того, а вот думать по-другому не выходит.
– Что – полгода? – Наверное, следовало встать, выказать соболезнование, но лицемерить Август не стал. Не знал он и чужого Федора, ни эту вот его жену.
– Полгода, как Феди нет, – голос девицы дрогнул, но плакать она и сейчас не собиралась. Или отплакала уже, или не особо-то печалилась из-за мужниной кончины. – Вы меня простите, Август Адамович, я, наверное, зря приехала…
Зря, очень даже зря. Какое ему дело до ее бед?
– Я сирота. – На Августа она не смотрела, а смотрела на свои сжатые в кулаки руки, говорила тихо, словно заставляла себя говорить. – Никого, кроме Феди, у меня не было. И у него никого, кроме меня… Его родители умерли. Вы, должно быть, знаете.
Ничего он не знает. Когда жил счастливо с любимой женой, дела ему не было до чужих родственников, а сейчас, в несчастье, и подавно. И врать девице Софье Ледневой он не станет.
– Не знаю. – Август пожал плечами и за незнание свое извиняться не стал. В конце концов, это она к нему явилась непрошеной гостьей, а не он к ней.
А она вздохнула, посмотрела не с осуждением, а с непонятным каким-то выражением, будто это ей было неловко от его незнания.
– Я понимаю, – сказала и замолчала, не решаясь продолжить этот странный, неудобный для обоих разговор. – И если вы решите…
– А я вот пока не понимаю. – Август отмахнулся от ее неловкости, посмотрел пристально. – Вы зачем явились?
Получилось грубо. Но лучше уж сразу грубо, чем ненужные надежды. Евдокии нет, племянника ее нет, остальные родственники умерли. Осталась одна эта девица, которая даже Евдокии не родственница, не говоря уже о нем.
– Зачем?.. – Она посмотрела на него растерянно, будто и сама не понимала, что делает на этом острове.
– Да, зачем? – повторил свой вопрос Август. – Раз явились, значит, вам что-то от меня нужно.
– От вас? – А сейчас девица казалась удивленной. – Я явилась не к вам, а к Евдокии Тихоновне.
– Евдокия Тихоновна умерла, – сказал, и в сердце привычно уже заворочалась острая игла боли. – Вы должны были это знать.
– Узнала. – Девица кивнула. – Когда приехала в Чернокаменск. Примите мои искренние соболезнования, Август Адамович.
В отличие от него, она слова соболезнования произнесла. Вот только насколько искренними они были? Август лишь кивнул, дожидаясь, что же будет дальше, когда незваная гостья наконец приступит к делу.
Приступила. Поняла, наверное, что юлить с ним бесполезно. И к жалости взывать тоже.
– Мы хорошо с Федей жили. – Говорила она теперь тихо, но твердо, так, что сразу становилось понятно вздумай Август ее остановить, ничего у него не выйдет. – Целый год после свадьбы. Я думала, вот оно счастье. Знаете, когда ты один-одинешенек на свете, когда уже не веришь, что может быть по-другому, и вдруг появляется человек, который как часть тебя? – спросила и в глаза заглянула.
Понимает ли он? А, пожалуй, что и понимает!
– Я не совсем бессребреница была, вы не подумайте. У меня приданое имелось, отец перед смертью позаботился. Но Федя на приданое не смотрел, он на меня смотрел. Целый год. – Девица замолчала, носком запылившейся туфельки поддела черный камешек. – А потом его словно бы подменили. Стал вечерами из дому уходить, говорил, что еще одну работу нашел, что коль у нас с ним теперь семья, то деньги нужны, чтобы как у других и даже лучше. Только денег отчего-то стало, наоборот, не хватать. Я старалась, экономила, все спросить не решалась. А когда они совсем кончились, спросила.
Август усмехнулся. Ответ был ему уже известен. По крайней мере, один из возможных вариантов.
– Он пил, ваш Федя?
– Нет, что вы! – Она вскинулась, возмущенно замотала головой, посмотрела осуждающе. Как смел он, чужой человек, заподозрить ее Феденьку в пьянстве?! – Он не пил, в рот даже не брал.
– Значит, любовница или карты. – История была не слишком увлекательной. Сколько он знал подобных историй!
Девица вспыхнула, кровь прилила к щекам и почти тут же отхлынула, оставляя после себя мертвенную бледность. Значит, попал, задел за живое.
– Карты, – заговорила наконец. – И долги. Как потом выяснилось, очень большие долги, неподъемные.
– Его убили?
– Откуда вы?.. – не договорила, посмотрела на Августа как на пророка, а он усмехнулся.
– Вы ведь сами назвались вдовой. – Август пожал плечами. – А с карточными долгами долго не проживешь.
– Его нашли в подворотне, рядом с нашим домом. – Девица говорила медленно и глаза закрыла. Вспоминала тот страшный день или просто не хотела видеть Августа с его беспощадной прозорливостью? – С ножом в сердце. Крови было много…
Иной бы порядочный человек ее успокоил, сказал что-нибудь обнадеживающее. Август не стал. История, закончившаяся так банально, ему наскучила.
– А на следующий день после похорон пришел человек. – Глаза она все-таки открыла, но на Августа по-прежнему не смотрела. – Сказал, что после Феди остались долги и теперь я должна их выплатить.
– Выплатили?
– Сколько могла. Продала все, что еще можно было продать. Осталось только это. – Она указала на простенькое серебряное колечко на безымянном пальце правой руки. – Единственная память о Феде.
Единственная светлая память, хотел сказать Август, но промолчал, подобрал с земли камешек, швырнул в озеро и стал наблюдать, как расходятся круги по воде.
– И когда мне больше нечего было продавать…
– Вы сбежали.
– Да. – Платочек упал к ее ногам, а она этого даже не заметила. – Федя рассказывал, что в Чернокаменске у него есть тетушка. Единственная родня, и я подумала…
– И вы подумали, что можно вот так запросто явиться к чужому человеку со своими проблемами?
Вздрогнула, посмотрела в упор диким каким-то взглядом, и глаза, до того невнятные, сделались вдруг ярко-серыми, почти прозрачными.
– Я не к вам ехала, Август Адамович, – сказала очень тихо. – Я к ней ехала, потому что про нее я слышала такое, что давало мне надежду. Знаете, надежда – это последнее, что у меня осталось. Я приехала и узнала, что Евдокии Тихоновны больше нет, умерла. И вместе с ней умерла моя надежда.
Врет. Если бы так оно и было, то на остров бы к нему она не приплыла. Надежда ее умирала вот прямо тут, корчилась в муках на Стражевом Камне, а она все никак не решалась уйти, поверить, что ей здесь никто не рад. Август не испытал неловкости, чувство, которое его захватило, больше было похоже на благодарность. Эта незнакомая девчонка, которая даже не знала его Дуню, сумела подобрать правильные слова, задеть за живое.
– Погодите, – сказал он и направился к маяку.
У него были деньги, лежали в надежном месте в кабинете. Много ли нужно одному? А ей, похоже, деньги требуются. Интересно, дождется ли?
Дождалась. Сидела на камне, гладя по спине кошку. Оказывается, его кошка благоволила не только к мертвым женщинам, но и к живым.
– Вот, возьмите. – Август протянул ей деньги. – Это все, что у меня есть.
Соврал, есть у него еще, но Софье Ледневой знать об этом совсем не обязательно, он и без того совершает поступок глупый и необдуманный.
Не взяла. Опустила кошку на землю, погладила на прощание по рябой голове, сказала:
– Спасибо, Август Адамович, но я не за тем приехала. Извините, – и попятилась, словно своим предложением он ее оскорбил или и вовсе напугал.
– А зачем? – спросил он, наблюдая, как кошка трется об подол ее юбки. – Зачем вы тогда приехали?
– Я и сама не знаю. Просто ехать больше было некуда. Еще раз спасибо. И за беспокойство извините… – Она продолжала пятиться, словно боясь повернуться к Августу спиной, а кошка все шла следом. – Прощайте. – Все-таки развернулась и обратно к лодке пошла стремительным, почти мужским шагом.
Август тоже развернулся, посмотрел на маяк, на уже взобравшееся на небо солнце, а потом неожиданно для самого себя окликнул:
– Софья, погодите!
Она замерла, но оборачиваться не спешила. Не доверяла? Это правильно, он сам себе не доверял. Он и ей не доверял, если уж на то пошло. Она была незнакомкой, обузой, нарушившей его затворничество, попытавшейся нарушить. Но любовь к Евдокии оставалась в нем слишком сильна, а Евдокии девчонка бы непременно понравилась, и не прогнала бы она ее, не стала оскорблять подачками в виде денег, она помогла бы, но иначе.
Он тоже поможет. В память о Евдокии.
– Если вам и в самом деле некуда больше идти, я покажу вам дом.
Лицо ее, угловатое, широкоротое, вспыхнуло и словно бы осветилось изнутри, а глаза утратили почти кристальную прозрачность, снова сделались невнятного серо-зеленого цвета.
– Спасибо, – сказала она просто и дотронулась до руки Августа. Всего на мгновение, большего он не позволил, руку сразу же спрятал за спину.
– Только дом. Остальным озаботитесь сами, – пробурчал он сердито, но Софью Ледневу сердитость его нисколечко не напугала.
– Озабочусь. – Она кивнула. – Теперь я не пропаду.
Хотел бы он быть в этом так же уверен, как и она. Но колесо судьбы уже сделало оборот, принятого решения не отменить…
Мастер Берг был мрачен и немногословен, в лодку забрался молча, едва кивнув мальчишке, который привез Софью на остров. Мальчишка, похоже, не удивился, лишь плечами пожал на вопросительный взгляд Софьи, мол, и не таких чудаков видали. А вот Софья не видала. Слыхала только про Августа Берга, про его архитектурный талант, про странности и легкую придурь. Легкую ли? Придурь ли? Он не был похож на веселого и вспыльчивого чудака. И на гения тоже нисколечко не походил. Редкие засаленные волосы, давно не стиранная, вся в пятнах рубаха, потухший взгляд, запах перегара и немытого тела. Не таким Софья ожидала его увидеть и растерялась. С чудаками, гениями и балагурами всегда легче найти общий язык, чем с человеком, потерявшим надежду, а потом и самого себя. Но выбора не было, и Софья взяла себя в руки. Никто не обещал ей, что окажется легко, что чужие люди встретят ее с распростертыми объятьями, примут как родную, приютят, обогреют. Она знала, на что идет, и с дороги своей сворачивать не собиралась.
Дорога привела ее на этот странный остров. Про остров Софья тоже слышала. Кто же не слышал о таком диве, как настоящий замок посреди озера! Но одно дело – слышать и совсем другое – видеть своими собственными глазами. Остров был странен, мрачен и неприветлив, как и мастер Берг. Богатства свои от чужих взглядов он прятал за пеленой рассветного тумана и показал во всей красе, лишь когда их лодка уже почти причалила. Маячная башня, черная, чешуйчатая, похожая на взметнувшуюся к небу кобру. Дом таких причудливых очертаний, что назвать его человеческим жилищем не поворачивался язык. А еще мужчина, не старый, но выглядящий как старик, такой же странный и неприветливый, как остров. Софья уже почти смирилась, что они ее прогонят, и мастер Берг, и остров.
Не прогнали. Наверное, ей повезло. И чтобы не спугнуть свою хрупкую удачу, всю обратную дорогу Софья благоразумно молчала. Заговорила лишь, когда уже на берегу мастер Берг выбрался из лодки и, не оглядываясь, пошагал по пыльной дороге в сторону леса.
– Август Адамович, куда мы? – Она схватила саквояж со своими немногочисленными пожитками, виновато улыбнулась пареньку, который покрутил пальцем у виска, глядя в сутулую спину мастера Берга, почти бегом бросилась следом.
– Домой, – бросил он, не оборачиваясь.
Несмотря на кажущуюся немощность, шагал он быстро, Софья едва за ним поспевала. Саквояж был тяжелый, а помощь свою мастер Берг ей не предложил, не посчитал нужным. Да и бог с ним, главное, что кров предложил, а остальное – пустяки. Идти пришлось сначала лесом, потом полем, Софья умаялась и дышала тяжело, как загнанная лошадь. Лето выдалось на удивление жаркое. Или это только тут, в Чернокаменске? В Перми такой изнуряющей жары она не замечала. Впрочем, в Перми она вообще мало что замечала.
Город начался с редких, наособицу стоящих домов, но очень скоро раскинулся неширокими улицами, спрятанными за высокими заборами подворьями. В Чернокаменск Софья приехала почти ночью, так что город толком разглядеть не успела и вот сейчас всматривалась внимательно, стараясь не упустить ничего важного. В городе не было ничего особенного – обычный провинциальный городок, мало чем отличимый от большой деревни.
Нужный дом Софья узнала сама, без подсказки Августа, по какому-то сиротливому виду, по потускневшим, давно не мытым окнам, облупившимся резным наличникам, по несвойственной обитаемым домам тишине. Мастер Берг немного повозился с калиткой, сказал растерянно:
– Надо же, петли заржавели.
Петли и в самом деле заржавели, скрипнули протяжно, и Софье показалось, что горестно, а мастер Берг вздохнул, распахнул дверь, пропуская гостью вперед. Сам замешкался, словно боялся переступать невидимую границу, и она испугалась, что вот прямо сейчас, стоя на пороге собственного дома, он передумает, посмотрит своим равнодушным, выцветшим взглядом и велит убираться к чертовой матери.
Не передумал, аккуратно затворил за собой калитку, вслед за Софьей шагнул на поросший лебедой и бурьяном двор.
– Вот оно как, – сказал, сбивая носком сапога толстый лист лопуха. – Дуне бы не понравился такой беспорядок.
Софье он тоже не понравился, но она благоразумно предпочла промолчать. С замком на двери мастер Берг возился так же долго, как и с калиткой, но причиной тому были не заржавевшие петли, он просто боялся войти в дом. Или впустить в дом чужака? Наверное, все же второе, потому что, решившись и переступив порог, он сказал:
– В этом доме убили мою жену.
Так и сказал «убили» и на Софью посмотрел исподлобья, проверяя, не испугается ли. Не испугалась. Пуганая она, да и папа всегда говорил, что мертвецов бояться не нужно, бояться нужно живых. Наверное, Берг понял или догадался, что настроена она решительно, потому что отступать ей некуда, снова вздохнул.
– Я с тех самых пор тут не живу. Не могу. А вы живите, если сможете.
– Я смогу, Август Адамович. – Саквояж свой Софья поставила возле стенки, осмотрелась.
Некогда этот дом был светлый, обласканный хозяйской заботой. Следы этой заботы до сих пор виделись в вышитых занавесках, пестрых половиках, в белоснежных печных боках, давно увядших комнатных цветах и тронутых пылью золоченых окладах икон. И наверное, вернуть его к жизни получится очень скоро. Надо лишь постараться. А уж она постарается, ничего другого ей не остается. Вот только отогреть обиженный невниманием людей дом будет куда проще, чем добиться доверия или хотя бы терпимости отказавшегося от него хозяина.
– Еды, сами понимаете, нет. – Мастер Берг распахнул окно, передвинул вазон с мертвым цветком, – но в кладовке должны были остаться мука и крупы. В погребе соленья, Дуня очень вкусные делала огурчики… Помнится, с салом и картошечкой… – сказал и, сев за стол, уронил голову на руки.
– А хотите, я обед приготовлю? – Софья понимала, тоскует он не по картошечке с солеными огурчиками, а о своей убитой жене, но ничем другим поддержать его не могла, как и отблагодарить. – Я сейчас осмотрюсь, гляну, что можно приготовить, а вы печь пока растопите. Хотите, я к соседям загляну, молока куплю, блинчиков вам испеку? Что скажете, Август Адамович?
– Что скажу? – Он посмотрел на нее ставшим вдруг тяжелым, мутным каким-то взглядом. – Я скажу вам – не старайтесь мне понравиться. Не нужно мне все это. – Он неопределенно развел руками. – И вы мне тоже не нужны, уж не обессудьте. Вы мне даже не седьмая вода на киселе, так что просто живите и мне жить не мешайте, чтобы я невзначай не пожалел о своем решении.
Уже жалеет. Пустил в дом седьмую воду на киселе и злится за собственную доброту. Софья не стала ни извиняться, ни оправдываться, сказала просто:
– Я все поняла.
– Вот и хорошо. – Мастер Берг встал, давая понять, что разговор их закончен и в доме он больше оставаться не намерен. – С остальным, я думаю, вы тут сами разберетесь. Об одном прошу, не меняйте здесь ничего, не надо.
– Спасибо. – Что она еще могла сказать человеку, который не рад ни ей, ни собственному решению? – Я присмотрю за ним.
– За кем? – спросил он, остановившись на пороге.
– За домом. С ним все будет хорошо.
– С домом? – разглядывал внимательно, всматривался так, словно пытался прочесть Софьины мысли. – Вы думаете, ему не все равно? Думаете, он что-то чувствует?
Софья хотела спросить, не думает ли и он так же, но не стала, поняла, что не ответит, хотя ответ этот и очевиден. Человек, умеющий создавать такие удивительные вещи, как тот маяк, что она видела на острове, не может не верить в то, что у дома может быть душа.
– Я думаю, одиночество не идет на пользу ни людям, ни домам.
Мастер Берг ничего не ответил, лишь хмыкнул многозначительно и, не прощаясь, вышел из комнаты. Означало ли это, что он доверил заброшенный дом ее заботам? Софье хотелось думать, что да.
Мальчишка-посыльный явился на маяк утром следующего дня, замер на пороге, не решаясь войти внутрь.
– Чего тебе? – спросил Август, окидывая незваного гостя хмурым взглядом.
– Так это… Хозяин велел вам передать. – Из-за пазухи мальчишка вытащил запечатанный конверт, тяжко вздохнул и все-таки переступил порог.
– Сюда клади, – велел Август и похлопал по углу стола, который еще оставался свободным от бумаг и грязной посуды.
– Велено ответа дождаться. – Мальчишка в нерешительности переминался с ноги на ногу, не уходил.
– Раз велено, значит, жди.
Август вскрыл конверт из плотной, с тиснением, бумаги, достал написанную корявым почерком записку. У Злотникова почти получилось вытравить из себя все мужицкое, но вот едва читаемый почерк подкачал. Однако же, прочесть написанное Августу удалось. Его приглашали на ужин в кругу друзей и близких. Значило ли это, что Злотников считает его близким? Иллюзий по этому поводу Август не питал и цену подобным словесным витийствам знал, но отказываться от приглашения не собирался. Теперь, когда решение принято, для него важно быть как можно ближе к своему врагу, наблюдать, подмечать слабые стороны, ждать.
– Передай, что приду, – бросил он, отодвигая от себя записку.
Мальчонка кивнул и, вздохнув с явным облегчением, выскочил из башни, а Август почесал за ухом вскарабкавшуюся к нему на колени кошку.
– В гости меня зовут, – сказал задумчиво, – на ужин в кругу друзей.
– …Пойдешь? – послышалось за спиной.
– Пойду. – Оборачиваться он не стал, лишь потер враз занемевший от холода затылок.
– И я пойду. – Выходить на свет албасты не спешила, так и осталась стоять за его спиной. Издевалась? Испытывала на прочность? Так ведь знает уже, что он ничего не боится. – Присмотрюсь там.
– Присмотрись. Только сама никому не показывайся.
За спиной хмыкнули совершенно по-женски, насмешливо, намекая, что не ему учить ее уму-разуму.
– И не убивай никого. – На сей раз Август не приказывал, просил.
– Не буду. Ты тоже никого не убивай.
– Я? – Все-таки он не выдержал, обернулся. Албасты стояла близко-близко, гораздо ближе, чем он думал. – Разве я могу? Я, старый, немощный пропойца?
Албасты улыбнулась, обнажая белые бескровные десны, кончиком косы почесала кошку за ухом и, отступив в тень, исчезла, в тени этой растворилась.
К ужину Август собирался тщательно. Из всей имеющейся одежды выбрал самую чистую, самую нарядную, даже ярко-зеленый шейный платок повязал. Когда-то он любил шейные платки, чувствовал себя в них избранным, обласканным музами. А когда в его жизни появилась Евдокия, прочие музы перестали его волновать, и шейные платки затерялись в недрах платяного шкафа. Старые, но еще вполне приличного вида ботинки Август протер куском ветоши, разгладил складки на сюртуке. Он не видел своего отражения, в башне не было зеркала, но чувствовал, что выглядит как шут гороховый. Вот и хорошо, когда-то раньше он именно так и одевался и самому себе казался элегантным.
Дом-химера, потревоженный и окончательно разбуженный людьми, в розовых лучах закатного солнца казался залитым кровью. Август моргнул, прогоняя наваждение, и, когда в следующий раз взглянул на замок, не увидел ничего пугающего. Если не считать то ужасное смешение стилей, которое он позволил себе при строительстве и которое так впечатлило Злотникова.
Дверь ему открыл лакей. Невысокий, с лицом, по-крестьянски простецким, он был выряжен в расшитую золотом ливрею и выглядел еще нелепее, чем сам Август. А из-за неплотно прикрытых дверей, ведущих в гостиную, доносились звуки музыки, кто-то играл на клавесине. Не слишком умело играл, бесталанно. Август перешагнул порог, замер, оглядываясь.
На клавесине играла пани Вершинская, отчего-то он думал, что это будет именно она. Не ошибся. Пани Вершинская сидела с аристократически прямой спиной, но когда всматривалась в ноты, длинную шею вытягивала некрасиво, по-гусиному. Лицо ее было сосредоточенным, тонкие губы поджаты, а строгий пучок на макушке нервно подрагивал в такт музыке. По случаю праздничного ужина серое шерстяное платье она сменила на синее бархатное, давно вышедшее из моды и, судя по всему, не единожды перелицованное. Пани Вершинская изо всех сил старалась произвести впечатление на хозяина дома, но тому не было до нее никакого дела.
Злотников, одетый дорого и, Август должен был это признать, элегантно, беседовал с градоначальником и его супругой. Градоначальнику Иннокентию Дмитриевичу Сидорову Август когда-то давным-давно, еще во времена Саввы Кутасова, был представлен, знал не понаслышке, что тот рвач и выжига, каких поискать. А женушку его, расплывшуюся, утратившую и формы, и дамскую привлекательность тетку, видел, кажется, впервые. Или просто забыл. Градоначальник с супругой слушали Злотникова очень внимательно, кивали, улыбались подобострастно, так, что не оставалось никаких сомнений в том, кто истинный хозяин города. Помимо них, в гостиной находились еще люди, все на вид весьма состоятельные и вальяжные. Наверное, деловые партнеры Злотникова из числа купцов и промышленников. Дамы их, жены ли, дочери ли, были одеты дорого, но по-провинциальному безвкусно. На их фоне наряженная в весьма элегантное жемчужно-серое атласное платье Мари казалась верхом совершенства. Даже некрасивость ее была не такой вызывающей, как обычно. При определенном ракурсе и при определенном освещении она могла бы даже показаться миловидной, если бы не взгляд, который она бросила на вошедшего в гостиную Августа.
Впрочем, Мари почти сразу же отвернулась, все внимание ее оказалось поглощено нелепого вида человеком, который держал ее за руку и что-то нашептывал на ухо. Человек этот был высок, болезненно худ и так же болезненно бледен. Бледность его невыразительного длинноносого лица еще больше подчеркивал черный сюртук и черная же сорочка, поверх которой вызывающе ярко поблескивал круглый медальон на массивной цепи. Черные с проседью волосы человека сплетались в жидкую косицу, а в левой руке он держал трость с набалдашником в виде серебряной змеиной головы. Август вздохнул: зря он рассчитывал, что будет единственным шутом и чудаком на вечере, похоже, незнакомец с тростью его переплюнул. На остальных гостей он поглядывал с легким презрением, щурил черные, словно углем нарисованные глаза, барабанил тонкими пальцами по набалдашнику трости. А когда увидел Августа, нахмурился и, подхватив Мари под локоток, увлек ее в дальний угол комнаты. Там же, в углу, мирно дремал в удобном кресле Тарас Павлович. Одет он был торжественно – в белый китель. Капитанская фуражка лежала на венском столике рядом с курительной трубкой.
Звереныша Август в гостиной не увидел. То ли Злотников посчитал, что детям на званом ужине не место, то ли побоялся показывать своего диковатого отпрыска почтенной публике. Август поставил бы на второе.
А Злотников тем временем заметил его присутствие и приветственно махнул рукой, но сам подходить не стал, ясно давая понять, что Август в этом доме исключительно из милости, что гость он далеко не самый важный. В иные времена Берг бы оскорбился, но те времена давно прошли. Сейчас он был готов к игре. И не беда, что его враг считает, будто сам устанавливает правила. Так даже интереснее. Август поправил шейный платок, еще раз осознав, до какой степени нелепо смотрится, и не слишком уверенной, по-стариковски шаркающей походкой направился к Злотникову.
– Рад, что вы приняли мое приглашение, мастер Берг. – Тот отошел от градоначальника и, судя по всему, сделал это с превеликим облегчением. – Скрасите этот унылый вечер.
– Так уж и унылый? – Август многозначительно посмотрел на терзающую клавесин пани Вершинскую. – По мне, так все устроено, как в лучших салонах Парижа.
– Вы слишком давно не бывали в Париже, мастер Берг. Скука там нынче несусветная. Мне больше по сердцу Варшава и Вена. Варшава даже больше. Чувствуется в ней что-то этакое… пыльное, средневековое. – Злотников щелкнул пальцами.
– Как в пани Вершинской?
– Да вы сделались настоящим циником, мастер Берг. – Злотников посмотрел на него с насмешкой. – Куда подевался тот дамский угодник, которого я помнил по Перми? А если говорить о пани Вершинской, то вы ведь не станете отрицать, что при всей своей… – он не договорил, улыбнулся обернувшейся к ним Эмме Витольдовне, – …уродливости она весьма полезна. Мари совершенно не интересует ведение хозяйства, с некоторых пор она утратила интерес к жизни, увлеклась всякой мистической чепухой…
– Мистической чепухой? – Август скосил взгляд в сторону Мари и незнакомца.
– Уверен, ваше внимание уже привлек этот тип. – Злотников говорил насмешливо, но вот взгляд, которым он смотрел на незнакомца, оставался настороженным.
– Кто это? – спросил Август.
– С недавних пор духовный наставник и друг моей дражайшей супруги. – Губы Злотникова скривились. – А давайте-ка я вас познакомлю. Поделитесь потом со мной своими впечатлениями! – Не дожидаясь согласия, он подхватил Августа под руку, едва ли не силой увлек за собой, сказал с усмешкой:
– Мари, я хочу познакомить этих двух выдающихся мужей!
– Выдающихся? – Мари смерила Августа брезгливым взглядом и тут же улыбнулась своему собеседнику. – Я вижу здесь лишь одного выдающегося мужа. Право слово, майстер Шварц, этот паяц не стоит вашего внимания.
– Дорогая, позволь мне решать, кто чего стоит. – Злотников поцеловал руку жены, вот только ласки в его взгляде не было – одно лишь глухое раздражение.
– Конечно, любимый. – Мари обиженно поджала губы.
– Майстер Шварц, рад представить вам Августа Адамовича Берга, гениальнейшего архитектора наших дней.
Надо же, майстер Шварц! Наверняка фамилия у майстера вымышленная, специально подобранная под образ этакого человека в черном.
– Вы мне льстите, Сергей Демидович. – Август смущенно улыбнулся и руку к груди прижал, смущение свое демонстрируя.
– Приятно познакомиться, герр Берг. – Майстер Шварц говорил медленно, с сильным немецким акцентом. И мастером Августа не назвал намеренно, явно давая понять, что мастер тут только один. – Надо полагать, что этот дом, – он развел руками, – ваше детище?
– Мое.
– Оно великолепно! В нем чувствуется… – майстер Шварц замолчал, подбирая правильное слово, – …мощь! Но место… Вы построили дом в темном месте, и душа его тоже темна.
– Простите?.. – Августу почти и не пришлось изображать растерянность, майстер Шварц его в самом деле удивил.
– Майстер Шварц известный алхимик и прорицатель, – сказала Мари, не глядя на Августа. – И если говорить о гениях, я считаю, что ему нет равных…
– Мари, вы переоцениваете мои заслуги. – Голос майстера звучал ровно, усыпляюще, а на бледном лице не дрогнул ни единый мускул, словно столь лестное высказывание нисколько его не взволновало.
А Август, пользуясь случаем, разглядывал его медальон. Ничего выдающегося, если уж на то пошло, простой диск с множеством символов, таких мелких, что прочесть их не представлялось никакой возможности. Глупость, пыль в глаза…
– Моя жена пригласила майстера Шварца пожить в нашем доме, – сообщил Злотников, и по голосу его было не понять, одобряет он решение супруги или осуждает.
– Меня всегда интересовали места с темной аурой. Квинтэссенция зла… Это завораживает. – Майстер Шварц погладил свой медальон. – Про остров, на котором вы построили свой дом, герр Злотников, ходят удивительные истории.
– Глупые россказни, – отмахнулся Злотников. – Впрочем, Август Адамович наверняка со мной не согласится, он тоже склонен наделять обыденные вещи мистическими силами.
– Неужели? – Впервые майстер Шварц посмотрел на Августа с интересом.
В ответ тот развел руками.
– Думаю, такова особенность всех творческих натур, мы ищем необычное в обыденности.
– Майстер Шварц поселится в башне, – перебила его Мари, которую разговор этот явно раздражал. – Дорогой, ты ведь не станешь возражать?
– С чего бы мне возражать? – Злотников радушно улыбнулся. – Майстер Шварц, мой дом – ваш дом!
– Благодарю, герр Злотников. Я позволил себе наглость осмотреться в башне. Меня все устраивает, там достаточно места для моей алхимической лаборатории. На днях должно прибыть необходимое оборудование. Надеюсь, вас не затруднит распорядиться, чтобы его доставили на остров в целости и сохранности? Конечно, все самое ценное я привез с собой, – майстер Шварц снова погладил свой медальон, – но в багаже есть очень хрупкие вещи.
– Разумеется, не затруднит. Как только багаж прибудет, просто дайте мне знать, я распоряжусь. А теперь, майстер Шварц, прошу прощения, у нас с Августом Адамовичем есть кое-какие дела, не терпящие отлагательств. Надеюсь, Мари не даст вам скучать в этот прекрасный вечер.
В ответ майстер лишь величественно кивнул и устремил затуманившийся взгляд в пространство перед собой. Мари же в благоговении прижала ладони к груди, не рискуя нарушить это внутреннее уединение.
– …Ну, что скажете, Август Адамович? – спросил Злотников, когда они отошли на достаточное расстояние от Мари и Шварца.
– Алхимик и прорицатель… – Август поправил шейный платок.
– Моя несчастная жена думает именно так. Мы встретили Шварца в Варшаве на приеме у барона фон Экхарта. Там он устраивал спиритический сеанс и поразил почтенную публику своим артистическим талантом.
– Артистическим? – Август удивленно приподнял брови.
– А вы думаете спиритическим? Не смешите меня, мастер Берг, ведь очевидно же, что Шварц мошенник, этакий граф Калиостро наших дней. Очень талантливый и очень ловкий мошенник. Надо признать, кое-какие его трюки впечатлили даже меня, но я уверен, что это всего лишь трюки. К сожалению, моя жена считает иначе. Да вы и сами видели. Шварц пообещал Мари… – Злотников замолчал, поморщился, а потом все-таки продолжил: – Пообещал, что с его магической помощью она сможет стать матерью. Лучшие врачи Европы не помогли, а он поможет. Блажь, не находите?
Август вежливо улыбнулся в ответ. Стремление женщины стать матерью было ему понятно, ему не было понятно, какой матерью может стать Мари.
– Блажь, – ответил Злотников сам себе. – Но я надеюсь, блажь безобидная. Пока этот майстер не станет мне слишком докучать, пусть живет. Все ж таки личность он презабавная, а я, как вы знаете, люблю окружать себя необычными людьми. Кстати, вы решили вопрос с памятником? – спросил он тут же, безо всякого перехода, и на Августа посмотрел в упор.
– Решил. – А шейный платок он повязал зря, шею сдавливает, да и душно с ним.
– Вот и хорошо, а то не хотелось мне… – Злотников многозначительно замолчал.
Хотелось, еще как хотелось! Чужое горе ему за счастье, такова его звериная суть.
– Душно. – Август не выдержал, дернул узел платка.
– А и в самом деле душно. Давайте выйдем на воздух. – Не дожидаясь согласия Августа, Злотников направился к выходу.
Снаружи уже стемнело. Узкий серп нарождающейся луны и редкие звезды не могли дать достаточно света.
– Темно как! – сказал Злотников, запрокидывая лицо к небу. – Где ни бывал, нигде не встречал таких темных ночей, как здесь, на острове. Или это мне так просто кажется?
– Не знаю. – Захотелось выпить, хоть Август и знал, что выпивка не поможет, не принесет облегчения. – Так о чем вы желали со мной поговорить?
– Помнится, я просил вас показать мне дом, а вы так нелюбезно мне отказали, передоверив все Эмме Витольдовне. Я повторяю свою просьбу. Покажите мне дом, мастер Берг.
– Дом? – переспросил Август. – Вы до сих пор не изучили дом?
– Не весь. – Воцарилось молчание. Оно не было неловким, скорее опасным. – Покажите мне подвал. Ведь в каждом уважающем себя замке должно быть свое подземелье.
Подземелье было. И не одно. Но о том ли спрашивал его Злотников?
– Зачем вам, Сергей Демидович? – Август вдохнул, выдохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь.
– Затем, что это мой дом, – Злотников подошел так близко, что Август учуял запах дорогого коньяка, от него исходящего, – и я хочу знать о нем все. Ну, так что, покажете мне подземелье?
– Не боитесь? – спросил Август, понимая, что дерзость такую Злотников может ему с рук не спустить, но поделать с собой ничего не мог.
– Вас? – Тот усмехнулся снисходительно.
– Подземелий.
– Подземелий должен бояться тот, кого мне вздумается туда заточить.
Вот, значит, как. Даже в собственном доме ему нужен застенок. Для кого, хотелось бы знать?
– Покажу. Следуйте за мной.
Войти в подвал можно было и снаружи, имелся один тайный вход, но показывать его Август не стал, повел Злотникова к кладовке, расположенной на первом этаже рядом с людской, открыл неприметную дверцу. Заправленная керосинка предусмотрительно стояла на полке в кладовке, но света от нее было мало. Или это подвал был слишком велик?
Они снова шли по лестнице, только не вверх, а вниз. И ступени на сей раз были не железные, а каменные.
– Пришли. – Август остановился посреди просторного, кое-где все еще заваленного строительным мусором помещения. – Вот оно – ваше подземелье.
Злотников поднял над головой керосинку, осматривая сводчатый потолок и прячущиеся в глухой тени коридоры.
– Прекрасно, – сказал удовлетворенно. – Много места. – Он замолчал, прислушиваясь, а потом спросил: – Что это журчит?
– Не знаю, может быть, подземный ручей, а может… – Август пожал плечами. – Мы ведь на острове посреди озера, здесь кругом вода.
– Дом надежен? – Злотников приблизился, поднес керосинку к лицу Августа. Его собственное лицо при этом оставалось в тени и казалось серым невыразительным пятном.
– Вы интересуетесь, не уйдет ли он под воду? Не уйдет.
– До меня доходили слухи, что не так давно на острове случилось что-то вроде землетрясения.
– Это всего лишь слухи. Не доверяйте глупым россказням.
– Иногда россказни бывают очень полезны.
Керосинка ослепляла, и Август отодвинул руку, ее удерживающую.
– Мне сказали, объявилась ваша родственница, мастер Берг.
Август не сразу понял, о ком идет речь. Наверное, от этого изумление его получилось вполне искренним.
– У меня нет родственников.
– А у вашей покойной жены? Мне передали, что к вам за помощью обратилась некая юная особа.
– Вы про ту девчонку? Она не родственница ни мне, ни Евдокии. Жена Дуниного племянника…
– Того, что сгнил на каторге? – Лицо Злотникова Август видеть не мог, но некоторое напряжение в его голосе услышал.
– Не графа Шумилина, – Август мотнул головой, – настоящего племянника. Парень умер, сказать по правде, плохо кончил. Убили из-за карточного долга. А девчонка – его вдова.
– И вы, мастер Берг, оказались так добры, что приютили ее в своем доме?
– Не в своем доме. Тот дом принадлежал Евдокии, мне он не нужен.
– А новоиспеченной вдове?
– Не знаю. Если ее что-то не устроит, она вольна уехать.
Август открыл глаза, он говорил и наблюдал, как темнота за спиной Злотникова обретает форму. Албасты улыбалась улыбкой хищной и безумной, а коса ее уже свивалась змеиными кольцами. Пришла, как и обещала. Не забыла. Не забыла бы еще о том, что Злотникова трогать нельзя. Даже кончиком косы.
– Зря вы так, мастер Берг. – Злотников поежился, в подвале и до появления албасты было не жарко. – Боитесь привязаться?
– К совершенно чужому человеку?
– Когда-то и Евдокия была для вас чужим человеком.
Он бил в самое больное место, сыпал раскаленные угли на незаживающую душевную рану и прекрасно это понимал.
– Вы нужны мне трезвым и способным к работе, мастер Берг. И если хоть что-то может удержать вас от беспробудного пьянства, я буду этому только рад.
– Она не удержит. – Ему даже врать не пришлось. Даже лицо девицы Софьи Ледневой уже стерлось у него из памяти. – Я сам себя удержу.
Албасты улыбнулась ему из-за плеча Злотникова почти по-дружески, острым языком облизала бескровные губы.
– Это хорошо. Потому что у меня для вас есть работа.
– Здесь, на острове?
– В городе. Я хочу изменить его до неузнаваемости. У меня планы, и мне нужен толковый архитектор. – Злотников подошел к одной из стен, мазнул по ней пальцами. – Сырые. – В голосе его не было упрека, скорее, удивление.
– Это подземелье, здесь не может быть иначе.
– Жить можете на маяке. Жить, а не прозябать. Вы меня поняли, мастер Берг? Открываются великие перспективы. Грядут значительные перемены. И если в вас осталась хоть капля благоразумия, вы будете на моей стороне. – Он снова поднес к лицу Августа лампу, от яркого света пришлось зажмуриться. – Знаю, что вы меня не любите. – Голос Злотникова звучал очень близко, прямо над ухом. – Знаю, что считаете меня своим врагом, но новым врагам я предпочитаю врагов старых, так сказать, проверенных временем и предсказуемых. Я присматриваю за вами, так и знайте.
Предсказуемый враг… Август едва сдержал улыбку. А вот албасты не сдержала, даже с закрытыми глазами он видел ее острозубый оскал…
– А места у нас, барин, тут красивые! Никаким столицам за нашей красотой не угнаться! – Мужичок, невысокий, рыжеволосый, весь, с макушки до пяток, усыпанный веснушками, подстегнул лошадку, покосился на Дмитрия и подкрутил вислый ус.
Если верить мужичку, до Чернокаменска оставалось совсем ничего, и Дмитрий, изрядно уставший от долгой дороги, даже успевший придремать на дне припорошенной душистым сеном телеги, взбодрился. Места и в самом деле были красивые. После выхолощенной, выверенной красоты Санкт-Петербурга они казались мрачными, диковатыми, но все равно прекрасными. Один только лес чего стоил! Дремучий, непроглядный, как в сказках.
Когда Дмитрию предложили работу в Чернокаменске, он не задумывался ни минуты. Во-первых, профессия его была такова, что предполагала далекие путешествия, перемены и приключения. Геологию Дмитрий Евгеньевич Рудазов выбирал сознательно, пошел по стопам отца, который за свою жизнь где только не побывал, чего только не повидал! Вот и Дмитрий с детства мечтал побывать и повидать. А маме хотелось, чтобы он оставался в Петербурге, чтобы служил в какой-нибудь теплой конторе, остепенился, женился на благовоспитанной барышне, которая непременно станет уважать мамино мнение, слушаться ее и во всем поддерживать. И барышень таких, добропорядочных и воспитанных, мама находила превеликое множество, заставляла Дмитрия проводить с очередной претенденткой долгие и нудные часы, которые можно было бы потратить с куда большей пользой. Он являлся хорошим сыном, маму свою любил и к слабостям ее относился снисходительно, но всему есть свой предел! Не хотел он ни теплой конторы, ни бесед с благовоспитанными барышнями. И уж тем более он не желал обременять себя семьей! Отчасти оттого, наверное, и сбежал. Захотелось воли, пожить своим умом, своими силами.
Было еще одно обстоятельство, которое повлияло на принятое решение. Давний товарищ Виктор Серов больше года назад уехал сюда же, в загадочный, затерянный посреди тайги Чернокаменск. Уехал и в Петербург больше не вернулся. Значит, понравилось, значит, зацепил его чем-то этот суровый край.
С Виктором они и попрощаться толком не сумели. Стыдно признаться, но перед самым отъездом приятеля Дмитрий слег с банальнейшей ветрянкой. Болел жестоко, с высочайшей температурой, сыпью по всему телу и невыносимым зудом. Стоит ли говорить, что на проводы товарища мама его не отпустила? Да он бы и сам не дошел, так плохо ему тогда было. Но связь с Виктором у него сохранилась, имелось даже одно письмо, краткое, по-мужски скупое на эмоции. Но веяло от этого единственного письма чем-то особенным, взрослым чем-то веяло, настоящим. Словно бы только в Чернокаменске Виктор стал жить в полную силу. Дмитрию тоже хотелось в полную силу, а тут такое предложение!
В Чернокаменск ему надлежало явиться не позднее июля, предстать пред ясны очи одного из крупнейших на Урале промышленников Сергея Злотникова. Работа предстояла немалая, Злотников собирался разрабатывать новые месторождения железной руды. Геологи ему требовались опытные, и Дмитрий стал единственным из молодых. Протекцию ему – чего уж скрывать! – составил отец, который на склоне лет остепенился, получил профессорское звание и вот уже пятнадцатый год преподавал в Горном институте. У отца было имя и вполне заслуженный авторитет. С таким авторитетом Дмитрию не составило бы труда сделать карьеру в столице, но он предпочел другой путь, и отец его в этом поддержал, даже мамы не испугался. А с мамой у них разговор получился тяжелый, с увещеваниями, мольбами и слезами. Выстояли! Дмитрию повезло больше, через неделю он уехал, а вот отцу придется еще очень долго выслушивать мамины упреки в том, что «мальчик себя сгубит в этой глуши». Не сгубит! Как же можно сгубить себя, когда кругом такая вот первозданная красота и никаких благовоспитанных барышень!
В какой момент широкая, торная дорога превратилась в узкую, едва проходимую для телеги тропу, Дмитрий не понял, просто вековые ели вдруг обступили их со всех сторон, широкими лапами закрыли солнце, погружая в сумрак яркий день. Лошадка, и до того неспешная, сейчас еще сильнее замедлила шаг, замотала головой, тихонько заржала.
– Что это ты, голубушка? – Мужичок не испугался, скорее удивился. – Дом уже совсем рядом. Чуешь?
Чуяла. Вот только чуяла что-то совсем иное. Так показалось Дмитрию, который, сказать по правде, в лошадях совсем не разбирался. Упрямилась, не хотела идти вперед, пятилась.
– Да что ж ты будешь делать! – Мужичок добавил еще одно крепкое словцо и спрыгнул с телеги. – Вы, барин, посидите, я сейчас… я с ней погуторю…
Сидеть не хотелось. Коль уж появилась передышка, так грех ею не воспользоваться. Дмитрий тоже выбрался из телеги, до хруста в суставах потянулся, присел, разминая затекшие ноги, и только сейчас заметил, как тихо стало в лесу, как тревожно. Впрочем, что он, городской житель, понимал? Может, оно так и должно быть.
А мужичок суетился, гладил заупрямившуюся вдруг лошадку по холке, шептал на ухо что-то успокаивающее, оглядывался по сторонам. Дмитрий тоже огляделся, вдохнул полной грудью смолистый лесной воздух, шагнул в сторону от телеги и почти сразу же заметил то, что до этого учуяла лошадка. На кустах с мелкими, больше похожими на колючки листьями виднелись бурые следы. Стоило бы отвернуться, запрыгнуть в телегу и забыть об увиденном, решить, что примерещилось спросонья, но Дмитрий не отвернулся, наоборот, склонился над кустом, присматриваясь.
Он еще ничего толком не понял, но сердце дернулось, понеслось в галоп. И дышать стало тяжело. На ветках и узких листьях была кровь, давняя, уже запекшаяся, почти неприметная. Не заупрямься вдруг лошадка, не реши Дмитрий размять ноги, не увидел бы ничего. Но раз увидел, нужно убедиться. Стоило лишь сделать несколько шагов в сторону, как в зарослях кустарника обнаружилась брешь из поломанных, пожухших веток. Кто-то ломился сквозь эти вот кусты. Ломился и истекал кровью.
Животное? Животных в тайге несметное количество, Дмитрий специально интересовался перед поездкой, хотел знать, с чем придется иметь дело во время экспедиций. А отец, видя этот его интерес, подарил свое собственное, во многих передрягах побывавшее охотничье ружье. На удачу! Хорошо, что мама не видела этот подарок, а то бы одним лишь скандалом дело не ограничилось. Ружье, разобранное и надежно упакованное, лежало на дне телеги среди остальных вещей Дмитрия, и он вдруг пожалел, что вот прямо сейчас не сможет вскинуть его на плечо, почувствовать его успокаивающую тяжесть. А пролом в кустарнике все ширился, и крови становилось все больше. Теперь она была не только на ветках, но и на земле. К терпкому аромату еловой смолы примешивался сладковатый, тошнотворный запах, от которого к горлу подкатил колючий ком.
Лес и в самом деле затаился. Замолкли птицы, не слышно было насекомых, и даже хруст веток под ботинками Дмитрия звучал глухо. Зато на устланной ковром из прошлогодней иглицы земле теперь был отчетливо виден след. Словно бы кто-то пытался уползти прочь от дороги. Или кого-то пытались от дороги оттащить. Второе предположение казалось более правильным, если судить по узким бороздам в земле, оставить которые могли бы человеческие пальцы… Деревья расступились внезапно. Идя по кровавому следу, Дмитрий даже не заметил, как густой ельник сменился осинником, а осинник поредел, выводя не лесную поляну.
Сначала Дмитрий увидел корову. Когда-то белая шкура побурела от запекшейся крови. Над шкурой этой и над страшными рваными ранами вились мухи. Подернутый белесой пленкой коровий глаз смотрел на Дмитрия с упреком. Рядом с коровой валялись ошметки чего-то коричневого, лохматого. Он не сразу понял, что это собака. То, что от собаки осталось… Сердце замерло, сбиваясь с галопа, а колючий ком в горле сделался еще больше. Дмитрий зажал нос рукавом. Казалось, если не станет этого удушающего запаха, остальное он легко сможет пережить. Он просто еще не знал, что увидел не все…
За спиной послышался треск, Дмитрий резко обернулся, готовый отражать атаку неведомого зверя, а увидел своего возницу. Тот был взъерошен, в рыжих волосах его застряла иглица, а лицо так побледнело, что даже веснушки, кажется, полностью утратили цвет.
– Вот вы где, барин, а я уже думал… – Мужичок не договорил, замер с открытым ртом, разглядывая случившееся на поляне побоище. – Что это?
– Это я вас хотел спросить. – Дмитрий уже взял себя в руки. – Какой-то хищник?
– Зверь… – К мертвой корове мужичок подходил осторожно, боком, словно боялся, что она может ожить.
Дмитрий шел следом. Как ни странно, чужая растерянность придала ему уверенности. Если зверь и был, то уже ушел. Раны давние, кровь давно свернулась. И запах…
– Может быть, медведь? – Про медведей он читал. Знал, что они могут быть опасны, но представить такое вот никак не мог. – У вас тут водятся медведи?
Мужичок не ответил, обошел корову по кругу, присел на корточки, рассматривая раны, покачал головой.
– Или волки? – Не так уж и велик был запас его знаний. Кто там есть из хищников? Медведи? Волки? Кабаны? Вот рыси еще, кажется, опасны.
А мужичок, изучая какие-то одному ему видимые следы, уже направился к противоположному краю поляны. С каждым шагом он шел все медленнее и медленнее, пока наконец не застыл на месте как вкопанный, сказать ничего не сказал, но вздохнул громко, с протяжным свистом, и перекрестился размашисто. Он стоял еще над одним телом, на сей раз не звериным, а человеческим, изорванным, выпотрошенным, обезображенным до неузнаваемости. И в этот самый момент Дмитрий испугался по-настоящему, словно бы до этого была всего лишь страшная игра, а сейчас началась настоящая жизнь, еще страшнее…
Мужичок нагнулся, поднял с земли кнут с украшенной резным орнаментом рукояткой, сказал едва слышно:
– Ерошка Скворцов…
– Кто?..
– Ерошка, вдовы Скворчихи сын. Его это вещь… – сказал и кнут отшвырнул, словно боялся запачкаться, а ладони вытер о штаны. – Давайте-ка, барин… пойдемте-ка отсюдова… – Рука его, влажная от пота, вцепилась в запястье Дмитрия. – Не нужно нам туточки оставаться.
Он говорил и тащил Дмитрия за собой, прочь от растерзанного тела несчастного Ерошки Скворцова.
– Но как же?.. – Дмитрий обернулся.
– Ему уже ничем не помочь, а мы, барин, живые. Вот живыми бы и остаться.
Лошадка стояла, привязанная к дереву, от их появления испуганно шарахнулась в сторону, тоненько заржала.
– Да что ж это такое! – Мужичок распутал поводья, вскочил в телегу, безжалостно стегнул лошадку и велел: – Садитесь, барин, если не хотите пешью до Чернокаменска добираться.
И Дмитрий послушался, уже на ходу запрыгнув в телегу, оглянулся, всматриваясь в темную стену леса. Вдруг всего на мгновение померещилось, что из чащи за ними тоже кто-то наблюдает, смотрит с ненавистью. Мысль эта показалась ему такой дикой, что он прогнал ее безо всякого сожаления, подумал с горечью – вот и начались приключения…
Пока дорога шла лесом, лошадка неслась резвой рысью, ее даже подстегивать, как раньше, не приходилось, а мужичок молчал, хмурил рыжие брови, жевал ус.
– Так что это за зверь? – Дмитрий не выдержал, молчание и похожая на бегство скачка угнетала. Самому себе он казался трусом из-за того, что оставил в лесу несчастного незнакомого ему Ерошку.
– Волки это, барин. – Мужичок оглянулся и, кажется, вздохнул с облегчением. – Волки у нас и раньше лютовали, но больше в голодные годы и посеред зимы. А сейчас лето, живности в лесу полно, ешь – не хочу. А они вот повылезли… – Он замолчал, переводя дух, а потом снова заговорил: – Волки – они ведь твари умные, без лишней надобности, если не с голодухи, на человека нападать не станут. Был, правда, случай, когда Савву Кутасова, тестя злотниковского, вместе с евоным управляющим и егерем волчья стая порвала, но тогда зима была. Люди в лес на охоту отправились, а тут метель. Несколько дней мело, все думали, отсидятся в охотничьем домике, опытные были мужики, матерые. А как не вышли, дочка кутасовская отряд снарядила, чтобы отца отыскать, значицца. Нашли… вот такими, как мы, Ерошку. Земля им всем пухом.
– А Ерошка – это кто? – спросил Дмитрий.
– Да никто, полоумный, прости господи. Детина вымахал здоровый, а ума бог не дал. Промышлял, чем придется. Иногда ему и в городе работенка перепадала, но редко, вот он по лесу и бродил с псом своим. Корову материну пас.
– Так далеко от дома?
– А разве ж это далеко, барин? – удивился мужичок. – Пару верст всего. Вон уже и Чернокаменск виден.
И в самом деле, виден. На первый беглый взгляд, не город, а, скорее, деревня с разрозненными подворьями.
– Разочарованы? – Мужичок его удивленное молчание расценил по-своему. – Небось, думаете, что за город такой? Так это ж только окраины, дальше-то красивше пойдет. У нас тут все серьезно: и завод, и мастерские, и дома двухэтажные имеются, и усадьба кутасовская, и ажно две башни. – Тут мужичок поморщился, видно, башнями он не гордился, а вот Дмитрию, уже окончательно оправившемуся от потрясения, стало интересно.
– Что за башни?
– А, так… – Мужичок махнул рукой. – Построил архитектор один залетный в городе две башни, водонапорную и часовую. И обе бесполезные.
Мужичок, похоже, тоже оправился, осмелел, расправил плечи, но на покрытом веснушками лбу Дмитрий отчетливо видел бисерины пота. Может, от жары?
– Отчего же бесполезные?
– А оттого, что первая – водонапорная. Башня есть, воды нет. Вот и скажите мне на милость, зачем она нужна?
– А вторая?
– А вторая – часовая. В кутасовской усадьбе стоит. Тоже бесполезная, потому как, я так рассуждаю, ежели есть часовая башня, так она должна время показывать, а эта… Баловство одно, а не башня.
– Не показывает? – спросил Дмитрий. Ему уже хотелось увидеть обе башни залетного архитектора, пусть бы даже они и считались бесполезными.
– Куранты есть, фигуры какие-то на самой верхотуре под музыку крутятся, а толку нет. Проработали те куранты всего пару дней, пока сам же архитектор с башни по пьяной лавочке чуть не свалился. С тех пор там все на замке. Я же говорю, бесполезная вещь. Ну, а что у нас на Стражевом озере делается, вы сами скоро увидите. Там третья башня.
– Тоже бесполезная? – усмехнулся Дмитрий.
– А как вы думаете, барин, нужен на озере маяк?
Про маяк, помнится, писал Виктор. Собственно, он и отправился в эту уральскую глушь, чтобы маяк наладить. Но тогда Дмитрий не особо задумывался, где этот маяк располагается. Выходит, на озере. И в самом деле странно.
А город приближался, ширился, но по-прежнему был похож на большую деревню. И даже далекие трубы железоделательного завода не могли замаскировать эту кричащую провинциальность. Про провинциальность Дмитрий сначала подумал, а потом сам же себя и одернул. Если хотелось жить в городе, так и оставался бы себе в столице, в теплой конторе, под родительским крылом. А коли выбрал романтику и самостоятельную жизнь, так и нечего…
Здесь, на открытом, залитом солнцем пространстве, воспоминания об увиденном в лесу не исчезли окончательно, но все же померкли настолько, что больше не заставляли сердце нестись вскачь. Даже успокоившаяся лошадка перешла с рыси на неспешную трусцу.
– С тем парнем, Ерошкой, надо что-то делать, – сказал Дмитрий.
– Сделаем. – Мужичок кивнул. – Вот сейчас вас до места доставлю и загляну к приставу. Пущай сам разбирается.
С домом Софья управилась быстро, прибралась, проветрила комнаты, вымыла полы, выбила половики, зажгла лампадку у образов, выставила во двор горшки с мертвыми цветами. Двор тоже привела в порядок, найденной в сарае косой покосила бурьян. Косить ее когда-то давно научил отец. Сказать по правде, отец многому ее научил, и за науку она была ему благодарна.
Стоило только закончить убираться, как во двор заглянула старушка, представилась Никитичной, назвалась соседкой Евдокии. Старушка смотрела внимательно, ждала объяснений. В Перми бы Софья никаких объяснений давать не стала, но этот маленький городок жил по своим законам, и в людском любопытстве не было ничего необычного. Из него даже можно извлечь кое-какую пользу. Если Софья собиралась здесь задержаться – а она собиралась! – то с соседями нужно жить в мире, да и старушка показалась ей славной, любопытство ее было бесхитростное, не злое. Зло Софья чуять умела. Тоже отец научил.
От приглашения заглянуть на чай Никитична не отказалась, но сразу в дом не пошла.
– Ты иди, а я сейчас, – сказала и вышла на улицу, чтобы через четверть часа вернуться с крынкой молока и краюхой белого хлеба.
К тому времени Софья уже успела накрыть на стол. Заварила чай, в кладовой нашла мед, из дорожной сумки достала еще в Перми купленные шоколадные конфеты. Шоколад она любила с детства, в то, что в Чернокаменске найдется хоть один приличный кондитерский магазин, не верила и поэтому конфет взяла с запасом.
Пригодились конфеты. Никитична на обертку из золотой фольги посмотрела с опаской, словно не верила, что внутри может быть что-то съедобное, и конфету в рот положила не сразу, долго ее разглядывала, удивлялась отлитым из молочного шоколада завитушкам. Ее испещренное морщинами лицо сначала напряглось в ожидании подвоха, а потом на нем отразилось изумление и почти сразу же блаженство.
– Угощайтесь, Акулина Никитична. – Софья придвинула к ней чашку с чаем и вазочку с конфетами, а себе отрезала большой ломоть хлеба, намазала его медом. Оказалось, что она изрядно проголодалась, и шоколад ее сейчас интересовал куда меньше, чем хлеб.
От угощения старушка отказываться не стала. Не много, наверное, в ее жизни нашлось радости, а Софье конфет было не жалко. Чаепитие с конфетами располагало к разговорам. Говорила в основном Никитична, а Софья большей частью слушала. Ей многое предстояло услышать. И про прежнего мужа Евдокии, который умер молодым, и про ее убитого сына, и про племянника, который оказался вовсе не племянником, а беглым каторжником. Про лжеплемянника было особенно интересно, Никитична это понимала, поэтому вопросам не удивлялась и отвечала на них подробно и обстоятельно.
– Федьку-то я плохо знала. – Она дула на уже и без того остывший чай, скручивала фольгу в трубочку и с вожделением смотрела на вазочку с конфетами. – Но дурного про него ничего сказать не могу. Парень он был хороший, хоть и государственный преступник. К Евдокии относился со всем уважением. Да и она его любила. Ты уж, Соня, прости, что я при тебе так не про твоего законного мужа, а про самозванца, но кто ж настоящего Федора видел-то? Евдокия не видела, поверила человеку на слово. И вишь, куда их всех вера завела?
– Куда, Акулина Никитична? – Софья налила себе вторую чашку чаю, сказала ласково: – Да вы кушайте конфеты. Что ж на них смотреть-то?
Конфетку старушка взяла дрожащей рукой и долго вертела в пальцах, не разворачивала, наверное, пыталась продлить удовольствие.
– Куда завела, спрашиваешь? Там история плохая приключилась, в Чернокаменске ее потом долго вспоминали. Евдокии тяжко пришлось из-за пересудов, но она баба сильная была, на людишек-то особого внимания не обращала. Да и Август ей помогал. Августа ты видела уже?
Софья кивнула.
– Это он меня сюда привез, разрешил в доме пожить.
– Разрешил. – Никитична покачала головой. – А чего б ему не разрешить, если он тут ничему не хозяин? Как Евдокию похоронили, он порог этого дома больше ни разу не переступил, поселился в своей бесовской башне посреди острова, пить начал. – Она опасливо покосилась на закрытую дверь, понизила голос почти до шепота: – Всем от той истории досталось, Сонечка, никто не уберегся.
Софья уже и сама понимала, что никто не уберегся. Достаточно было посмотреть на мастера Берга, увидеть, во что он себя превратил. Но ей хотелось знать все в подробностях про людей, которых она не застала, хотелось понять, что с ними всеми приключилось, из-за чего приключилось.
– Федор влюбился. – Никитична конфетку развернула, погладила осторожно самым кончиком ногтя. – На острове в то время старик жил, а у него внучка. Айви ее звали. Красивая девка, но сказывали, что малоумная. Только враки это все, никакая она была не малоумная. Евдокия ее как родную любила, на остров почти каждый день приплывала, помогала по хозяйству. Старик-то Айви в Чернокаменск никогда не отпускал, боялся, чтобы не обидели. Наверное, Евдокия их и познакомила – Федора с Айви.
Красивая история. Беглый каторжник и заточенная на острове красавица. Почти сказка. Не хватало только злодея. Не мог злодей не появиться…
– Его арестовали в тот самый день, как они обвенчались. – Старушка вздохнула вполне искренне. – Забрали прямо из-под венца.
– А как узнали, что он не настоящий Федор? – спросила Софья.
– Донесли на него.
– Кто?
– А тот, кто сейчас всем городом заправляет. Злотников. Дрянной человек, страшный. Он на Айви глаз положил, а она Федора любила. Вот и донес. А узнал от Августа, тот по пьяной лавочке полюбовнице своей тогдашней, которая еще до Евдокии была, разболтал. Вот полюбовница ему за то, что от нее к Евдокии ушел, и отомстила. Видишь, какие страсти?
Страсти. С виду тихий такой городок, скучный, словно болото, тиной подернутое, а что на дне того болота, знают только местные. Вот Никитична знает. И расскажет, если попросить.
– Плохо все закончилось? – Софья и сама уже понимала, что плохо. Не может быть у такой сказки хорошего конца, но все равно надеялась.
– Хуже некуда. – Воспоминания старушку расстроили, теперь она даже на конфеты не смотрела. – Федор на каторге сгинул. Евдокию тоже чуть в тюрьму не посадили за то, что государственного преступника укрывала. Уберег Господь. А на острове вскорости беда приключилась. Говорят, старик с ума сошел, злотниковских людей без счету зарубил, внучку свою в озере утопил, а потом и сам застрелился.
– Странно это. – Не верилось Софье в такую историю. С чего бы здравомыслящему человеку, пусть и старику, творить такие зверства?
– Странно. – Никитична кивнула. – Вот и Евдокия с Августом не поверили. Знаю, они думали на Злотникова. С чего это его люди на острове оказались? Отомстил он всем: и Федору, и Айви, и деду ее упрямому. Только ты, девонька, об том никому не говори. – Она снова перешла на шепот. – Это я старая, мне бояться нечего, а у тебя вся жизнь впереди. Почти все, кто про ту историю правду знали, сейчас в сырой земле лежат.
– Август Адамович жив-здоров, – напомнила Софья.
– А жив ли? – Старушка невесело усмехнулась. – Ты в глаза ему заглядывала?
Заглядывала. И испугалась того, что в них увидела. Если бы не обстоятельства, сбежала бы из города, вот только некуда бежать, да и нельзя.
– Вот то-то и оно. После смерти Евдокии он сам не свой. Убивает себя…
А она ведь мудрая, эта бабушка с простым крестьянским лицом и любовью к шоколадным конфетам. Мудрая и наблюдательная. Многое знает, многое подмечает.
– Кто ее убил, Акулина Никитична? Вы знаете?
– Весь город знает. Сиротка, злотниковский управляющий. Пока Злотников с Машкой Кутасовой, женушкой своей, по заграницам катался, на острове и в городе всем Сиротка заправлял. Страшное время было, люди помирали не своей смертью. В тайге мертвецов находили. А все потому, что на острове люди работать не хотели, боялись.
– Чего боялись? – История становилась все интереснее. – Там ведь красота такая!
– Это сейчас там красота, а еще год назад бесовщина всякая творилась. Про Стражевое озеро тебе не рассказывали, Соня?
– Нет, я ведь только приехала. – Софья разгладила складочки на скатерти, на старушку посмотрела вопросительно.
– А и то верно, ты ведь не местная, историю нашу не знаешь. Может, и не поверишь мне, старой.
– Вы расскажите, Акулина Никитична. Я ведь тут жить собираюсь, мне все интересно, любые истории.
Старушка вздохнула, посмотрела искоса, словно бы проверяя, стоит ли Софье доверять, а потом решилась:
– Ты только не смейся. Я же понимаю, дело молодое. Я и сама когда-то молодой была и в озерного змея не верила.
– Озерного змея?
– Стража. Он в Стражевом озере веками жил, о нем мне еще моя бабка рассказывала, пугала нас, детей неразумных, чтобы мы на озеро не совались. Особливо в полную луну.
– Почему в полную луну?
– Потому что в полнолуние змей в полную силу входил, а озеро опасным делалось. Людей в нем сгинула тьма. Рыбаки пропадали, иногда прямо с лодками. Говорят, всех змей на дно утащил. Кто змеев зов услышит, тому не устоять.
– Вы же сами говорили, что на острове люди жили, Айви с дедом. Так как же?..
– Это непростые люди были, – старушка махнула рукой. – Особливо девчонка. Про нее и бабку ее разное говорили, говорили, что они ведьмы и умеют со змеем договариваться. Бабку за это так и вовсе убили.
– Дикость какая! – Софья поежилась. – Средневековье…
– Дикость – не дикость, а как Айви умерла, на озере совсем неспокойно стало. Строители, которых по приказу Злотникова Август нанял, видели всякое, слышали страшное. Кто поумнее, тот сбегал, ни полнолуния, ни денег не дожидаясь, а жадные и глупые просто пропадали. Вот тогда Сиротка в городе и объявился со своей бандой. И стали теперь люди бояться не только озерного змея, но и Сиротку.
– За что же он Евдокию Тихоновну? – спросила Софья. – Она разве на острове работала?
– Она не работала, но Сиротку не привечала. На острове работал Август, помощник его Игнат Вишняков да инженер из столичных. Не помню, как его звали, помню только, что он приехал специально, чтобы маяк запустить. Отчего-то этих троих Сиротка невзлюбил, но поделать ничего не мог ни с Августом, ни с инженером, вот он на Евдокии и отыгрался, чтобы одним махом им всем больно сделать. Любили они Евдокию очень сильно, уж такой она была человек. – Старушка замолчала, посмотрела на свои испещренные глубокими морщинами руки. – Жалко, что ты ее не увидела, не познакомилась. С ней бы тебе сейчас легче было, помогла бы.
– А остальные? Инженер и помощник этот Игнат, где они сейчас?
– Инженер до сих пор в городе живет. Женился, говорят. На острове он больше не появляется. Даже не знаю, видятся ли они теперь с Августом. А Игнат… – Старушка замолчала и молчала очень долго, Софья уже решила, что и не заговорит. Ошиблась. – А Игнат как пришел, так и ушел. Помнится, его ко мне Евдокия привела. Я ведь одна живу, мне любая копейка не лишняя, а тут постоялец. Он тихий был, спокойный, только страшный очень.
– Страшный?..
– Глаза нет, лицо в шрамах, руки обожженные – больно смотреть. Но человек хороший, по хозяйству мне помогал, забор поправил, сарай починил. Август его с Евдокией очень любили, да он, считай, у них чаще ночевал, чем у меня. Я сначала все в толк взять не могла, с чего это такая любовь, а потом поняла. – Теперь на Софью она посмотрела испытующе. – Узнала я его. Никто в городе не узнал, а я узнала. Может, потому, что чаще других видела, потому, что он со мной разговаривал… Не Игнат это был, а Федор. Тот самый, который на каторге сгинул. Вернулся, значит, сбежал к Айви своей. А оказалось, что нет больше Айви… Понимаешь, история какая?
Софья понимала, и от слов Никитичны сделалось сначала жарко, а потом сразу зябко. Государственный преступник, беглый каторжник, лжеплемянник вернулся в Чернокаменск к Евдокии, которая, несмотря ни на что, не переставала считать его родным.
– И он ведь догадался, что я все поняла. Мы с ним об том никогда не разговаривали, он вообще был не из разговорчивых. Поломала его жизнь, наизнанку вывернула не только шкуру, но и душу. От прежнего Федьки, считай, ничего и не осталось. Но я его не боялась, старая я уже бояться. И он не боялся, что я о нем расскажу. Доверял, значит.
– Мне рассказали, – промолчать бы, но не удержалась.
– А я, девонька, в людях разбираюсь. – Старушка усмехнулась. – Да и чего теперь? Нет больше ни Федора, ни Игната. Никому из них мои слова не навредят.
– Он ушел?
– Ушел. Вышел как-то вечером из дому и больше не вернулся. Я ту ночь хорошо запомнила. Темная была ночь, непроглядная. Мне не спалось, собаки сильно брехали. Вот я и вышла во двор посмотреть, думала, может, он вернулся. А вижу – через все небо луч света, от острова и до города.
– Маяк? – догадалась Софья.
– Маяк. Кто-то свет на маяке зажег. Только я такого света никогда раньше не видела. И земля под ногами дрожала так, что дрова из поленницы попадали. Испугалась я. Кажется, чего мне бояться, старой, а тут словно бы сердце мое кто-то крепко сжал. Думала, там, на месте, и помру. Но бог миловал, свет пропал, и меня отпустило.
– А он так и не вернулся, – закончила за нее Софья.
– Не вернулся. Я сначала надеялась, а потом Августа встретила, а он сказал – не жди, Никитична, нет больше Игната, ушел. И улыбнулся так странно, словно бы с завистью. Им, говорит, сейчас хорошо, они вдвоем. А кто они, так и не сказал, сколько ни спрашивала.
– А сами-то как думаете, Акулина Никитична, про кого мастер Берг говорил? – спросила Софья.
– Не знаю. – Старушка пожала плечами и после секундного колебания взяла еще одну конфетку. – Для меня главное знать, что у Игната все хорошо. А на каком свете, том или этом, мне уж без разницы. Одиноко только. Скучно мне, старой, одной-то. Евдокия умерла, Август на остров съехал, Игнат ушел… Хорошо вот ты появилась. – Она улыбнулась, положила конфету в рот, закрыла глаза.
– А маяк?
– А что маяк? С тех пор свет на нем больше никто не зажигал. – Никитична открыла глаза. – Но на озере спокойнее стало. Люди, конечно, по-прежнему мрут, но уже не так часто, как раньше. И дом на острове достроили. Слыхала, Злотников с женой уже вернулся и в доме том поселился.
– А Сиротка до сих пор в городе?
– Пропал. Как сквозь землю провалился. И людишки его разбежались кто куда.
– Тоже сбежал?
– Не думаю. Это место ни добрых, ни злых просто так не отпустит. Сдается мне, получил ирод по заслугам, отомстил кто-то за смерть Евдокии.
– Мастер Берг? – Август выглядел чудаком и пьяницей, но никак не беспощадным мстителем.
– Не знаю, Соня. Хочешь, у кого другого спроси. Только я тебе не советую. Не любят в Чернокаменске расспросов. Заболталась я тут с тобой. – Никитична вдруг засуетилась, встала из-за стола. – У меня ж еще дел полно. Да и тебе есть чем заняться, как я погляжу. Я пойду, а ты ко мне заходи, вон через забор мой дом. Пока своим хозяйством не обзаведешься, молоко, маслице и яйца у меня можешь брать. Мне одной много не надо.
Хозяйством Софья обзаводиться не собиралась. Куда ей, городской жительнице, какое-то хозяйство! Но старушку сердечно поблагодарила и, лишь когда Никитична уже вышла из калитки, вспомнила про конфеты, высыпала содержимое вазочки в чистое полотенце, выбежала следом.
Ей повезло, уйти Никитична не успела, стояла посреди дороги, о чем-то разговаривала с рыжим мужиком, который придерживал за уздцы каурую лошадку, запряженную в телегу. С телеги, подняв облачко пыли, спрыгнул молодой парень. Он был высокий, светловолосый, одетый в дорогой, по моде сшитый костюм. На Софью парень едва взглянул, во взгляде его серо-зеленых глаз не отразилось ни малейшего интереса. Да и с чего бы? Цену собственной внешности Софья знала и иллюзий на этот счет не испытывала. Без иллюзий жить было значительно проще, хотя временами и больно.
А парень тем временем подошел к Никитичне и мужику, вежливо поздоровался. Софья тоже подошла. Не возвращаться же обратно домой. Мужик был чем-то сильно взволнован, что-то вполголоса рассказывал Никитичне и то и дело косился на свою лошадку, словно призывая ее в свидетели. Софья расслышала только одно слово – волки. Стало интересно, любопытство было одним из немногих, но очень существенных ее недостатков. И, отбросив скромность, Софья решила вмешаться в беседу и поздоровалась. Мужик посмотрел на нее удивленно, сощурился, вглядываясь в лицо, наверное, пытаясь понять, кто она такая и откуда взялась.
– Это Соня, родственница Евдокии, – пришла ей на помощь Никитична. – Август разрешил ей пожить в доме.
– Евдокии, значит, родственница? – Взгляд мужика потеплел, словно бы один этот факт переводил Софью из разряда чужаков в разряд своих.
– Племянница. – Вдаваться в подробности родственных связей она не стала.
– Хорошая у тебя тетушка была. Широкой души женщина. – Мужик кивнул, а потом, словно бы спохватившись, сказал: – А я Матвей Можейко, живу я тут неподалеку. А это. – Он кивнул в сторону парня…
– Позвольте, я сам. – Парень вежливо-равнодушно улыбнулся сначала Никитичне, а потом Софье. – Дмитрий Евгеньевич Рудазов, геолог из Санкт-Петербурга. К вашим услугам.
Надо же, геолог из Санкт-Петербурга! И что такой холеный, столичный делает в этой глуши?
– Очень приятно. – Софья улыбнулась так же вежливо и так же равнодушно. Пермь – это, конечно, не Петербург, но тоже не последнее захолустье, да и сама она не какая-нибудь деревенская девчонка, чтобы от одного только упоминания столицы падать в обморок. А руку Рудазову она не подала. Да и заняты были ее руки узелком с конфетами. – Софья Петровна Леднева, учительница из Перми, – и ведь почти не соврала, за ее спиной была учеба в гимназии – отец настоял, он считал, что образование никому навредить не может, и за академическими успехами Софьи следил строго, – вот только учительницей она ни дня не проработала, как-то все не до того было.
– А это, барин, Акулина Никитична, я вам про нее рассказывал. Будете у нее квартировать, пока не подберете себе более подходящее жилье. – Матвей деликатно тронул Рудазова за рукав, отвлекая его внимание от Софьи. Впрочем, не было там никакого внимания – лишь легкое удивление.
– Акулина Никитична, возьмите. – Софья сунула узелок с конфетами в руки старушке, – дома чай попьете.
К счастью, отказываться та не стала, улыбнулась благодарно, а потом с интересом посмотрела на Рудазова, спросила:
– Выходит, неласково вас встретил наш край?
Ответить Рудазов не успел, его опередил Матвей, но на лице его промелькнуло очень странное выражение, словно бы он только что увидел призрака.
– Страшно было смотреть, Никитична! – Матвей заговорил быстро, скороговоркой. – Никогда не видел, чтобы волки так лютовали, чтобы и собаку, и корову, и человека… И ведь лето на дворе… – Он вдруг перешел на испуганный шепот. – Я слышал, за рекой, в Чижовке, тоже волки. В сарай забрались, всю скотину вырезали. Так там хоть скотину, а тут же человек, даром что дурачок. Что матери-то его сказать? Как его хоронить?
– Сначала приставу скажи, Матвей. Пущай людей в лес отправит. – Никитична поправила сползший на лоб платок. – А хоронить… как-нибудь уж схороним.
– Луна вчера была полная, – вдруг сказал Матвей все тем же сдавленным голосом. – А что, если это все от этого?
– От чего? – спросила старушка.
– От озера. Что, если опять все начинается, по новой?
– Матвей, не блажи. Где озеро и где Чижовка? Молчишь? То-то и оно! Седина вон уже в волосах, а глупости всякие говоришь, барина пугаешь.
– Так барин вроде не из пугливых. – Матвей с уважением посмотрел на Рудазова. – Это ж он те следы и заприметил, а потом и паренька нашел. Я бы, как на духу тебе скажу, Никитична, в лес даже и не сунулся.
– Он бы тоже не сунулся, если бы про наши места поболе знал. В лесу неопытному человеку опасно, внучек. – На Рудазова старушка смотрела безо всякого пиетета, словно бы тот и в самом деле был ее внучком. Неразумным внучком…
А Рудазова, похоже, ее слова задели, вскинулся, подбородок вздернул.
– Я леса не боюсь, Акулина Никитична, – сказал не уверенно даже, а самоуверенно. – Отец мой полжизни в экспедициях провел, в лесу выживать умел и меня научил.
– Научил. – Никитична кивнула, не то соглашаясь, не то успокаивая. – Но только лес лесу рознь. У нас тут места особые, Дмитрий Евгеньевич. Я вот давеча Соне рассказывала, если хочешь, она потом тебе перескажет.
– Не надо. – На Софью он даже и не взглянул. – Я уж как-нибудь сам. Я собственным впечатлениям больше доверяю.
Впечатлениям… Софья смерила его насмешливым взглядом. Впечатлениям можно доверять, когда речь идет о театральной постановке, к примеру, а в таком городе, как Чернокаменск, доверять лучше инстинктам. Так бы сказал отец.
– Ну, сам так сам. – Спорить старушка не стала, сказала озабоченно: – Что ж мы стоим-то посреди улицы, в дом пойдем. Устал, небось, с дороги. А ты, Соня, заглядывай, как обустроишься. Про молоко не забудь.
Все-таки Рудазов на нее посмотрел и даже вежливо кивнул на прощание. Софья тоже кивнула и, улыбнувшись Никитичне, вернулась в дом. Что ни говори, а дел у нее было еще очень много.
Всю дорогу до Чернокаменска Дмитрий мечтал вымыться и отоспаться как следует, но, оказавшись наконец на месте, понял, что спать совсем не хочет. Недавнее происшествие взбудоражило кровь, а странные речи бабушки, у которой ему предстояло квартировать, подогрели любопытство. Но задавать вопросы он решил не Матвею, который до сих пор выглядел очень напуганным, не Никитичне и уж тем более не угловатой, колючего вида девице, оказавшейся его соседкой. Задавать вопросы он решил Виктору Серову, единственному человеку в Чернокаменске, мнению которого мог доверять.
Никитична жила в старом, но просторном доме. Никаких особых удобств Дмитрий не ожидал, поэтому почти спартанской обстановке не удивился. Да и что ему нужно? Крыша над головой, место для сна и еда. Мысли о еде заставили вспомнить, что ел в последний раз он очень давно и изрядно проголодался.
– Голодный, небось? – Хозяйка ему досталась понятливая и добрая. Показав Дмитрию его комнату, тут же принялась хлопотать у печи. – Сейчас на стол накрою, а ты пока умойся с дороги. Там во дворе – ведра с водой.
Вода оказалась студеной, еще не успевшей нагреться на солнце. Обливаясь ею, Дмитрий сцепил зубы, чтобы не заорать от холода. Отчего-то ему было важно не прослыть неженкой, не дать слабину. Не для того он уехал за тысячи верст от дома, чтобы сейчас испугаться явных и мнимых трудностей. Отец и в самом деле многому его научил, теперь пришло время использовать свои знания и умения на деле.
Обустроившись и пообедав, Дмитрий отправился в город. Не составило особого труда узнать, где живет Виктор Серов, достаточно было поймать на улице мальчишку лет десяти и посулить медяк за помощь, как у него появился отличный проводник. Виктор жил в добротном каменном доме. Такой дом можно было бы встретить где-нибудь на окраине Петербурга, но здесь, в глуши, это казалось странным.
Во дворе, аккуратном, чисто выметенном, лежал огромный черный дог. Завидев чужака, он молча поднялся на ноги, но не издал ни звука. Собак Дмитрий не боялся и к догу подошел смело, если не на цепи, значит, опасности для людей не представляет. Оказалось, представляет. Стоило лишь приблизиться к двери, как пес оскалился и зарычал. Дмитрий замер в нерешительности. Он как раз размышлял, стоит ли закричать, позвать кого-нибудь, как дверь открылась. Из дома вышел мужчина, в котором гость не сразу узнал Виктора, своего давнего товарища. Вроде бы и времени прошло не так уж много, а он изменился – раздался в плечах, возмужал, повзрослел, черт возьми!
– Тео, ты чего рычишь? – Виктор потрепал дога по холке и только потом поднял взгляд на Дмитрия, замер: – Не верю глазам своим! Митька!
– Узнал! – Дмитрий шагнул навстречу другу. – А я вот тебя, признаться, не сразу! Заматерел!
Они обменялись крепкими рукопожатиями, как в юности, проверяя друг друга на прочность, потом обнялись.
– Какими судьбами в наших краях? – Виктор все еще выглядел удивленным и немного растерянным. – Проездом?
– Не проездом, получил приглашение на работу. Как ты когда-то.
– Как я… – А вот теперь Виктор посмотрел на него как-то странно, чего не было в его взгляде, так это радости. Стало обидно, но обиду Дмитрий задушил на корню. Глупость какая – подозревать старого друга в дурных мыслях. – Что же я тебя на пороге держу?! Ты ведь с дороги! Заходи в дом, будем обедать! Ксюша как раз своих фирменных пирогов мне передала!
– Ксюша? – усмехнулся Дмитрий, вслед за другом входя в дом, в котором и в самом деле вкусно пахло пирогами.
Виктор обернулся, улыбнулся радостно, как мальчишка.
– Ты ведь не знаешь ничего про мою нынешнюю жизнь. Многое в ней изменилось.
– Ксюша, – повторил Дмитрий многозначительно.
– Не то. – Виктор мотнул головой. – Ксюша – жена Трофима, а моей Насти сейчас нет.
Значит, «моя Настя». Вот как жизнь у человека может поменяться всего за какой-то год!
– Женился?
– Весной. Она замечательная, жаль, что не могу вас познакомить, она сейчас с Ксюшей и Анечкой, своей племянницей, в Перми.
– Познакомишь еще. Я в Чернокаменск надолго.
– Погоди! Перекуси с дороги, а там поговорим. Зря, что ли, пироги нам с самой Перми везли!
К разговору вернулись лишь после того, как сытые и чуть захмелевшие выбрались из-за стола и перебрались во двор, на свежий воздух.
– Так какими судьбами ты оказался в Чернокаменске? – спросил Виктор, усаживаясь на крыльце и гладя по голове пса Теодора.
– По приглашению Злотникова. Знаешь такого?
– Кто ж его не знает? – Виктор враз помрачнел, от недавней расслабленности не осталось и следа.
– Что-то не так? – Недомолвки Дмитрий никогда не любил, особенно от друзей.
– Уезжай, Митя. – Виктор смотрел ему прямо в глаза и хмуриться не переставал. – Злотников – дрянной человек, не связывайся с ним. Все зло в этом городе из-за него.
– Но ты ведь здесь живешь.
– Мы не можем уехать. Настина бабушка при смерти, дорогу не перенесет. Мы не живем здесь, Митя, мы ждем. И как только придет время, сразу уедем. А тебя ничего не держит, ты свободный. Небось, и вещи еще не распаковал.
Не распаковал, так спешил увидеться со старым другом, а тут такой коленкор – уезжай…
– Вот забирай вещи и уезжай. Край большой, на полезные ископаемые богатый, работу ты себе везде найдешь, если не хочешь обратно в Петербург возвращаться. Уезжай, послушайся дружеского совета, Митя.
– Почему? Я не понимаю. Дрянной человек, говоришь? Это как? Что дрянного он сделал?
– Он повинен во многих смертях в этом городе. Близкие мне люди погибли из-за него. Не хочу, чтобы тебя это тоже коснулось.
– Меня не коснется. – Дмитрий мотнул головой. С чего это Виктор взял, что его можно учить жизни, что он может испугаться человека, которого даже не видел? – У меня своя голова на плечах.
Друг хотел что-то возразить, но не успел. Навострил уши Теодор, и через мгновение во двор вошли двое мужчин. Один из них был крупный, бородатый, с лицом мрачным и неприветливым, на плече его висела винтовка. Второй, высокий, сухопарый, в косматой волчьей шапке, надвинутой на самые глаза, оружия при себе не имел, но двигался мягко, со звериной грацией. Завидев их, Виктор встал на ноги, приветственно махнул рукой. Дмитрий тоже встал, на незнакомцев посмотрел с интересом.
– Уф, умаялся по жаре ходить! – Косматый сдернул с плеча ружье, на ходу стащил с себя рубаху, зачерпнул ковшиком воды из стоящего перед крыльцом ведра, плеснул сначала себе в лицо, а потом на поросшую шерстью грудь. На Дмитрия он даже не глянул.
– Нашли. – Второй не стал снимать даже свою шапку. – Там, где Матвей сказал, там и нашли. А это кто? – спросил, бесцеремонно указывая подбородком на Дмитрия.
– Это Дмитрий Рудазов, мой старинный приятель из Петербурга.
– Из Петербурга? – оживился косматый. – Каким ветром сюда?
– По приглашению Злотникова.
Воцарившаяся тишина показалась Дмитрию гнетущей, а взгляды, которыми обменялись эти трое, подозрительными.
– Хороший приятель-то? – спросил косматый, ладонями стирая капли воды со щек и бороды.
– Хороший. – Виктор кивнул.
– Тогда пущай уезжает.
– Я ему тоже так сказал. Не верит.
– А про парнишку, на клочки порванного, в лесу найденного, тоже рассказал? – усмехнулся долговязый и на Дмитрия посмотрел так пристально, что мурашки по коже побежали.
– Вы про нападение волков? – спросил Дмитрий, наверное, излишне резко. – Так этого парнишку я и нашел. Считаете, я должен испугаться какого-то волка и сбежать?
– Погоди, Митя. – Виктор успокаивающе положил ладонь ему на плечо. – Давай я вас хоть познакомлю. Это Трофим, муж Ксении. – Он кивнул на косматого, и тот в ответ оскалился в недоброй ухмылке, а Дмитрий подметил сбитые костяшки на его пальцах. По всему выходило, что подраться Трофим был не дурак. – А это Кайсы, он…
– …Охотник. – Долговязый потянулся, и в руке его откуда ни возьмись появился нож. Дмитрий дернулся и тут же устыдился собственного страха. А долговязый снова усмехнулся, словно видел его насквозь и увиденное презирал. – Да ты не бойся, барчук, не обижу.
За «барчука», а еще за тон, каким это обидное слово было сказано, захотелось дать Кайсы в морду. Дмитрий бы и дал, если бы не Виктор, схвативший его за руку.
– Успокойся, Митя! Кайсы шутит. – На долговязого он посмотрел осуждающе. – Он в тайге со зверьем проводит времени больше, чем с людьми, оттого и шутки такие…
– Шучу. – Кайсы принялся править свой нож, на ярость Дмитрия он не обратил никакого внимания, и это было вдвойне обидно.
– Значит, это ты тело нашел? – вмешался Трофим.
– Я. – Он уже жалел, что пришел, не задалась встреча старых друзей.
– И что видел? – спросил Кайсы, не переставая точить нож.
– Что видел? – Дмитрий растерялся.
– Что там, в лесу, было? Подозрительным тебе ничто не показалось?
– Кроме растерзанного тела? – спросил он зло и тут же злости своей мальчишеской устыдился. – Лошадь забеспокоилась, отказывалась дальше идти. Матвей пытался ее успокоить, а я с телеги спрыгнул, решил размяться и увидел кровь. Пошел по следу.
– Какому следу? – не отставал Кайсы.
– Словно бы кого-то тащили, а он сопротивлялся. А потом вышел на поляну и увидел сначала мертвую корову, потом собаку, а потому уже и этого парня. – От жутких воспоминаний к горлу снова подкатил колючий ком, и Дмитрий пожалел, что не сумел отказаться от пирогов. Пироги просились наружу. – И, помню, было очень тихо. Как перед грозой.
– А раны помнишь?
Раны он помнил. Страшные, рваные, с неровными краями.
– Я слышал, что волки летом на людей не нападают. Отчего же тогда напали?
– Волки? – Кайсы полюбовался клинком. – Кто сказал, что напали волки?
– А кто тогда? – От изумления Дмитрий позабыл недавнюю обиду. – Какое животное?
– Ты же раны видел.
– Медведь? Здесь водятся медведи?
– Медведи так себя не ведут. Впрочем, как и волки. – Кайсы покачал головой, поправил шапку. – Звери убивают ради еды. Убил – съел, или в укромное место уволок и съел. А там просто изуродованные тела. Корова задранная, с почти оторванной головой, но нетронутая.
– Может, Митя его спугнул? – предположил Виктор.
– Нет. – Теперь уже Дмитрий покачал головой. – Раны были несвежие, кровь давно запеклась. Если зверь и был, то давно ушел. Так что за зверь такой? – Он вопросительно посмотрел на Кайсы, признавая за ним авторитет охотника.
– Не знаю. – Кайсы пожал плечами. – И это странно, потому что раньше я такого никогда не встречал.
– А следы? – спросил Виктор. – Должны ведь были остаться какие-то следы.
Прежде чем ответить, Кайсы долго молчал, а потом сказал, Дмитрию показалось, что растерянно:
– А следы-то как раз волчьи. Только вот волк тот должен быть размером с доброго теленка. И летать должен уметь.
– Почему? – удивился Дмитрий, которого трагедия, случившаяся в лесу, после слов Кайсы больше интриговала, чем пугала.
– Потому что следы оборвались. Раз – и нет никаких следов. – Кайсы сбил на затылок свою шапку, и оказалось, что лицо у него еще не старое, красивое, а глаза пронзительно яркие. – И вот еще что. – Он посмотрел на Виктора. – В окрестностях Чернокаменска нет волчьих стай. Уж я бы знал.
– Матвей, тот, с кем мы тело нашли, что-то говорил про полнолуние и про озеро, – вспомнил Дмитрий недавний разговор. – При чем тут озеро?
Они снова переглянулись, словно у них была одна на всех тайна, знать которую Дмитрию не положено.
– Озеро тут ни при чем, – медленно сказал Кайсы, – но тебе лучше уехать из города.
Обратно, в дом Никитичны, Дмитрий возвращался расстроенный. С Виктором они попрощались тепло, как и положено старинным друзьям, вот только осадок на душе остался нехороший, словно бы и сам город, и люди, в нем обитающие, были не рады новому гостю и изо всех сил старались его выжить. Не дождутся! Не для того он пересек пол-России, чтобы сдаться. Сейчас разговор с Кайсы казался ему сказкой, придуманной специально для того, чтобы запугать чужака, заставить уехать из города, так и не поняв, что здесь происходит, и происходит ли вообще хоть что-нибудь мало-мальски значимое.
А дома его уже ждало письмо от Злотникова, того самого, которого Виктор назвал дрянным человеком. Злотников приглашал его на остров, и приглашение это Дмитрий был намерен принять. Собственно, для того он и приехал в Чернокаменск, чтобы встретиться с человеком, который гарантировал ему ответственную и увлекательную работу.
– На остров поплывешь? – спросила Никитична, когда он отложил письмо.
– Поплыву. – Дмитрий кивнул.
Ему надлежало явиться на берег Стражевого озера к семи часам вечера. Времени оставалось не так и много.
– Ты там поосторожнее, на острове. – Никитична поправляла вышитые занавески, на Дмитрия она не смотрела.
– Почему же? – спросил он, уже предчувствуя, каким будет ответ.
– Злотников плохой человек, не надо с ним связываться, но ты ведь не послушаешься? – Все-таки посмотрела – вопросительно и с легким укором.
– Я для того сюда и приехал, чтобы с ним встретиться и получить работу. – Дмитрий злился и злость свою едва сдерживал. Ощущение, что в Чернокаменске ему не рады, усиливалось с каждым часом.
Никитична не ответила, наверное, поняла, что спорить с ним бесполезно, и от ее молчаливого неодобрения стало еще горше.
К озеру Дмитрия проводил все тот же мальчишка, что показал ему дом Виктора. На берегу его уже ждали. В вытащенной на сушу лодке сидел мрачного вида мужчина наружности скорее не крестьянской, а бандитской.
– Геолог из столицы? – спросил, не здороваясь, и, выбравшись из лодки, столкнул ее в воду. – Залезай, – велел, доставая со дна весла.
Дмитрий запрыгнул в лодку и только потом огляделся. Картина перед ним открывалась удивительная. Каменистый, поросший лесом остров вырастал из воды удивительного серо-стального цвета, а над островом возвышался маяк, тот самый, ради которого в Чернокаменск год назад приехал Виктор. Даже на расстоянии маяк выглядел величественно и грозно, стены его были сложены так искусно, что казались покрытыми черной чешуей. Да и в самой маячной башне было что-то пугающее, змеиное. А в стороне от маяка виднелся самый настоящий средневековый замок, такой же величественный и пугающе черный. Нет, Дмитрий не испугался, наоборот, он залюбовался. Создать такую граничащую с уродством красоту мог только гений, и ему уже не терпелось с этим гением познакомиться. Матвей рассказывал, что архитектор живет на маяке, может, и доведется увидеться. Но лодочник, на лодочника вовсе не похожий, причаливать к маяку не собирался, лодка обогнула остров, и Дмитрий увидел деревянный, еще не успевший потемнеть от времени и сырости причал. У причала был пришвартован самый настоящий паровой катер, и видеть детище технического прогресса в этой глуши было не менее удивительно, чем маяк и средневековый замок.
Их лодка ткнулась носом в причал рядом с еще пятью привязанными к деревянным колышкам лодками, чуть в стороне от катера. Провожать до дома-замка лодочник Дмитрия не стал, стоило только тому оказаться на пирсе, тут же отчалил.
Вблизи дом казался еще уродливее и еще прекраснее, чем со стороны. Шагая по мощеной дороге, Дмитрий залюбовался нависающей над самой водой башней и придремавшими на ее стенах каменными горгульями.
Стоило только подойти к двери, как она тут же распахнулась. На пороге стояла высокая тощая женщина в мышиного цвета платье и с мышиными же чертами лица. На Дмитрия она глянула тусклым взглядом, и он уже было испугался, что сейчас дверь перед ним захлопнут. Не захлопнули, женщина улыбнулась равнодушно, совершенно неискренне и спросила с легким акцентом:
– Господин Рудазов?
– К вашим услугам, сударыня. – Он галантно поклонился, все еще не понимая, кто эта удивительной некрасивости женщина.
– Эмма Витольдовна Вершинская, управляющая. – Представляясь, она вздернула подбородок, а в ее невыразительных глазах промелькнуло и тут же исчезло выражение, очень похожее на презрение. С чего бы? – Сергей Демидович предупредил, что вы прибудете. Он ждет вас в своем кабинете. Я провожу.
Внутри дом-замок был большим и гулким, украшенным дорого, со вкусом, но осмотреться Дмитрию не дали, Эмма Витольдовна сразу же направилась к кабинету. Прежде чем войти, она деликатно постучалась, но дожидаться разрешения не стала, почти сразу же толкнула резную дубовую дверь, поманила за собой Дмитрия.
– Господин Рудазов прибыл, – сказала уже совсем другим, смягчившимся голосом.
– Очень хорошо, – донеслось из глубины комнаты, – Эмма Витольдовна, распорядитесь, чтобы нам принесли чаю. А вы, Дмитрий Евгеньевич, не стойте на пороге, проходите, прошу вас!
Хозяин поместья был совсем не таким, каким представлял себе его Дмитрий. После разговора с Виктором он ожидал увидеть человека со следами порока на лице, мрачного и коварного, а увидел молодого мужчину, несомненно, привлекательного, одетого дорого, но по-домашнему небрежно, приветливого. И рукопожатие у него оказалось крепкое, не изнеженное. На широкой ладони Дмитрий успел почувствовать мозоли, доказательство того, что физический труд промышленнику и миллионщику Сергею Злотникову был не чужд. Не успел Дмитрий представиться по всем правилам, как дверь снова открылась. На сей раз в кабинет вошла другая женщина. Она была еще молода, одета элегантно и дорого, но отличилась удивительно неправильными, если не сказать уродливыми чертами лица. В руках женщина держала серебряный поднос с заварочным чайником и чашками.
– Вот он и прибыл, Мари. – Злотников забрал у женщины поднос, поставил на стол, посмотрел на Дмитрия. – Дмитрий Евгеньевич, позвольте вам представить мою дорогую супругу Марию Саввичну.
– Можно просто Мари. – Увы, но даже улыбка не смогла придать женщине если не привлекательности, то хотя бы шарма. Не оттого ли, что улыбка была такая же равнодушная, как и у Эммы Витольдовны? – У моего мужа грандиозные планы, он очень рассчитывает на вашу помощь.
– Вы любите приключения и романтику? – вдруг спросил Злотников, и Дмитрий не сразу нашелся, что ответить.
– Смотря что считать приключением и романтикой, – ответил он осторожно.
– Вы знаете, что когда-то давным-давно я занимался золотодобычей? – Злотников улыбался ему, как старому другу, и улыбка его была располагающей, куда более располагающей, чем улыбка Мари. – Да-да, я остепенился, но во мне и сейчас жив этот авантюрный дух. Оттого, наверное, я и не остался в Европе. Слишком скучно, слишком все предсказуемо. Нет ни здешних просторов, ни здешних возможностей.
Пожалуй, с этим высказыванием Дмитрий был готов согласиться. В Европе ему тоже показалось скучно. Наверняка на золотых приисках куда интереснее. Но ведь приехал в Чернокаменск он не затем. Злотникова интересовали поиск и разработка новых залежей железной руды. По крайней мере, так сказал Дмитрию отец. А что же на самом деле?
– Я слыхал, вы увлекаетесь минералогией. – Злотников смотрел на него внимательно, с прищуром.
– Увлекался в студенческие годы.
– Очень хорошо, потому что работу я вам хочу предложить, связанную с минералами.
– Минералами?..
– Позвольте маленькую предысторию.
Злотников уселся за стол, жестом предложил Дмитрию присоединиться. Мари разлила чай по чашкам, но уходить не собиралась, устроилась на стоящей у окна козетке. Смотрела она не на Дмитрия, а на мужа. И во взгляде ее было обожание пополам с ненавистью. Впрочем, в дамских эмоциях Дмитрий не слишком хорошо разбирался, мог и ошибиться. Да и Мари интересовала его куда меньше, чем слова Злотникова.
– Конечно. – Он присел к столу, с благодарным кивком взял чашку чаю.
– Как вам должно быть известно, мне принадлежит несколько приисков, почти все в пойме реки Чернокаменки. Золотоносные россыпи не слишком богатые, большей частью уже выработанные. Прибыль стабильная, но ничего особенного. – Злотников небрежно взмахнул рукой. – Я хочу поговорить с вами не о золоте, хотя разговоры о золоте меня тоже очень увлекают. Известно ли вам, Дмитрий Евгеньевич, что состав тяжелых фракций здешних россыпей сходен с бразильскими?
– Вы хотите поговорить об алмазах?
О том, что Урал богат не только на железные руды, золото, платину, но еще и на алмазы, знали многие, тайны в том никакой не было. Вот только река Чернокаменка в связи с добычей алмазов не упоминалась ни разу. Выходит, напрасно не упоминалась? Алмазы – спутники золота. И если золотые россыпи выработаны и истощены, это не значит, что в них нельзя найти алмазы. Прецеденты были. О них Дмитрию рассказывал отец. Алмазы находили на Адольфовских рудниках, всего в пятнадцати верстах от Екатеринбурга. Но находки те вызывали у ученых мужей большие сомнения. Даже отец считал их аферами, говорил, что владельцы истощенных золотых россыпей нарочно «подсаливают» их якобы найденными алмазами для повышения продажной стоимости.
– Хочу. – Злотников посмотрел на него с уважением, а Мари отвернулась к окну.
– А не хотите ли вы продать свои Чернокаменские россыпи?
– Вы подозреваете во мне афериста? – Злотников усмехнулся. – Считаете, я задумал продать прииски подороже и собираюсь пустить слух, что в пойме Чернокаменки нашли алмазы?
– Прошу прощения, но ничего иного мне в голову не приходит. – Дмитрий пожал плечами.
– В таком случае, чтобы мне поверили, мне бы понадобилось заручиться поддержкой весьма авторитетного специалиста. К примеру, профессора фон Рихтера, а уж никак не бесспорно талантливого, но безвестного вчерашнего студента. Вы уж простите меня за прямоту, Дмитрий Евгеньевич.
Стало обидно. Отчасти из-за того, что Злотников сказал правду и спорить с очевидным было бы глупо. Дмитрий не стяжал ни славы, ни наград. Пока…
– Кстати, профессор тоже принял мое приглашение. Сегодня же я вас с ним познакомлю. – Злотников покосился на супругу и достал из книжного шкафа хрустальный графин, наполненный янтарного цвета жидкостью. – Шотландский виски, – сказал заговорщицким шепотом и разлил виски по стаканам.
– В таком случае не понимаю, зачем вам я? – Дмитрий понюхал свой стакан. Пахло от него хорошо, благородно. – Если вы считаете, что профессор фон Рихтер даст вам любое заключение…
– Не торопитесь обижаться, Дмитрий Евгеньевич. – Злотников пригубил виски, посмотрел поверх стакана. – Мне не нужен авторитетный теоретик, полжизни просидевший в теплом профессорском кресле. И продавать прииски я не собираюсь. Я собираюсь отыскать алмазы, и, надеюсь, вы мне в этом поможете. Я читал ваши научные труды, и ваш энтузиазм меня вдохновляет. Да вы пейте, пейте! Виски отменный!
Дмитрий сделал большой глоток, прислушиваясь к тому, как горячая волна стекает по пищеводу и разливается в желудке. Любопытное предложение.
– Вы в самом деле находили алмазы? – спросил Дмитрий, оставляя стакан.
– Четыре раза. – Злотников кивнул. – Но я считаю, что алмазов в пойме Чернокаменки намного больше. Дело в том, что мы не всегда можем узнать сырые алмазы.
Дмитрий понимающе кивнул. Сырые алмазы и в самом деле больше напоминают окатыши кварца и гальку, обнаружить их на каменистом речном берегу практически невозможно. Если не знать, что и как искать. Так уж вышло, что он знал.
– Я должен осмотреться. Глубина, ширина реки… Вы меня понимаете? – А сердце уже билось в груди с пугающей неистовостью. – Нужна экспедиция!
– Я вас понимаю. – Злотников широко улыбнулся. – И меня не может не радовать ваш задор. – Я обеспечу вас всем необходимым, можете не сомневаться. Ну что, еще по одной для аппетиту? – спросил он и заговорщицки подмигнул.
Из кабинета они вышли почти друзьями. Все ж таки Виктор ошибался, непростительно ошибался насчет Сергея Злотникова.
В просторной гостиной их уже ждали. И судя по всему, ждали долго. Первым Дмитрий увидел профессора фон Рихтера, однажды им довелось повстречаться в Петербурге на одном из научных обществ. Фон Рихтер был крупный, рослый, но от излишнего пристрастия к вину уже рыхловатый, с глазами навыкате, бронзовой от загара кожей, роскошной рыжеватой шевелюрой и не менее роскошными бакенбардами. Он что-то рассказывал Эмме Витольдовне, которая слушала его рассеянно, а, как только в гостиную вошел Злотников, слушать и вовсе перестала. Впрочем, и сам фон Рихтер, похоже, потерял к разговору всякий интерес. На вошедшего Дмитрия он посмотрел с удивлением и плохо скрываемым презрением. Значит, вспомнил и даже узнал.
Мари, опередившая их со Злотниковым, разговаривала с гостем престранного вида. Он был высок, болезненно худ, с черными волосами, заплетенными в жидкую косицу, в черных же одеждах. Но куда более странным казался его взгляд – рассеянный, невидящий. Словно бы гость всматривался во что-то незримое перед собой, а на окружающих не обращал никакого внимания. Дмитрий решил, что это архитектор, тот самый, что построил замок и башни. Автор столь удивительных зданий и выглядеть должен был удивительно.
В кресле с погасшей трубкой в зубах дремал человек в кителе, наверняка капитан катера, который Дмитрий видел у причала. Выглядел он как заправский морской волк, хоть морями в Чернокаменске и не пахло.
В дальнем углу гостиной с бокалом шампанского в руке сидел потасканного вида тип: немолодой, но еще и не старый, полноватый, с редкими вьющимися волосами, обрамляющими блестящую от пота лысину, в рубахе с подозрительного вида пятнами, с небрежно повязанным шейным платком. Тип, казалось, тоже не замечал ничего вокруг, рука, сжимающая тонкую ножку бокала, мелко подрагивала. Кем он может быть, Дмитрий даже гадать не стал, хотя, если бы не вальяжная поза и шампанское, решил бы, что это кто-то из прислуги.
– Господа! – Злотников хлопнул в ладоши, привлекая внимание гостей. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, и хочу представить вам Дмитрия Евгеньевича Рудазова, геолога из Санкт-Петербурга!
Дмитрий поклонился сразу всем присутствующим. В ответ на его кивок дремавший все это время капитан вздрогнул и едва не выронил трубку, но с неожиданной ловкостью поймал ее почти у самого пола. Человек в черном скривил тонкие губы в подобие улыбки. Тип в грязной рубахе одним махом допил свое шампанское, а фон Рихтер демонстративно отвернулся. Вполне предсказуемая реакция, если принять во внимание, что на том самом научном обществе Дмитрий посмел опровергнуть одну из его гениальных теорий.
Дальнейшее, более предметное знакомство произошло уже в столовой, за сервированным к ужину столом. По правую руку от хозяина дома уселась Мари, по левую – фон Рихтер. Рядом с ним пристроился окончательно проснувшийся капитан. Стул рядом с Мари занял тип в черном, оказавшийся – кто бы мог подумать! – алхимиком и прорицателем. Дмитрию же досталось место возле чудака в грязной рубахе. Эмма Витольдовна садиться за стол не стала, вышла из столовой, но вскоре вернулась в сопровождении крупной мужеподобного вида дамы и мальчика лет шести-семи, точной копии Злотникова, что не оставляло никаких сомнений в их родстве.
– Мой сын Илья, – сказал Злотников, наблюдая за тем, как мужеподобная дама почти силой усаживает мальчика за стол. – Он долгое время жил без мужского воспитания, поэтому прошу простить его дурные манеры.
За столом среди взрослых мальчик чувствовал себя неуютно, и это было очевидно. На отца он смотрел едва ли не с ненавистью. Впрочем, как и на гостей. Мужеподобная дама окинула своего подопечного строгим взглядом, удовлетворенно кивнула и вышла из комнаты. Ее место рядом с ребенком заняла Эмма Витольдовна. Выглядела она строго и торжественно, словно присутствовала на званом ужине у английской королевы, спину держала прямо, со столовыми приборами обращалась с той элегантной небрежностью, которой нужно учиться едва ли не с младенчества. В отличие от мальчика, который, игнорируя столовый нож, зажал вилку в кулаке. Его оплошность заметили и тут же исправили. Эмма Витольдовна отняла вилку, а в руку с побелевшими костяшками вложила нож. Все это она проделала, не произнеся ни слова, даже не глядя на мальчика. Было в этом что-то неправильное. Дмитрий помнил семейные ужины, когда в родительском доме собирались многочисленные отцовские коллеги. За одним столом со взрослыми Дмитрию было скучно, мама бдительно следила, чтобы столовыми приборами он пользовался правильно, но делала это мягко и незаметно, так, что мальчику удавалось чувствовать себя почти взрослым. А после ужина на кухне его непременно ждал десерт и заваренный няней по особому рецепту травяной чай с медом. Его няня была старой и неграмотной, но знала десятки увлекательнейших сказок и Дмитрия любила безоглядно, как родного. Любил ли хоть кто-нибудь этого маленького потерянного мальчика? Дмитрий в этом очень сомневался. В лучшем случае его игнорировали, в худшем – постоянно одергивали. Поражала реакция Мари: на сына она не обращала внимания, а если и бросала на него редкие взгляды, то во взглядах этих не было ничего, кроме глухого, плохо скрываемого раздражения.
Наверное, чувствуя всеобщее равнодушие, мальчик постоянно вертелся, гримасничал и ронял то вилку, то нож. Эмма Витольдовна поджимала тонкие губы и с мученическим выражением требовала от дежурившей в комнате прислуги новых столовых приборов. Когда вилка с металлическим звоном упала на пол в очередной раз, Злотников медленно встал из-за стола и подошел к испуганно втянувшему голову в плечи ребенку.
– Илья, я вижу, ты уже сыт. – Широкие ладони легли на узкие детские плечи, надавили. – Эмма Витольдовна, прошу вас, отведите его в его комнату и велите Раисе проследить, чтобы до завтрашнего утра его не кормили.
Со своего места мальчик встал с явным облегчением, попытался увернуться от Эммы Витольдовны, но не успел: та крепко сжала его запястье, шепнула что-то на ухо и царственным шагом направилась к выходу из столовой.
– Невыносимый ребенок, – вздохнула Мари и потерла виски. – Господа, прошу нас простить.
– Моему сыну не хватает воспитания, я лишь недавно стал принимать участие в его судьбе. – Злотников вернулся на место.
– Твоему сыну не хватает хорошей порки, – процедила Мари и, словно бы ища поддержки, обернулась к алхимику, который успокаивающе погладил ее по руке. А Дмитрий наконец понял, отчего Мари так равнодушна к мальчику: она не была его матерью. – В Англии есть прекрасные пансионаты…
– Дорогая, не начинай, – остановил ее Злотников ласково, но во взгляде его был лед. – Своего сына я стану воспитывать сам. Нужно лишь найти ему подходящего учителя. У Эммы Витольдовны и без того слишком много дел, – он улыбнулся вернувшейся в столовую управляющей, – а Раиса может лишь присмотреть, но не научить. Но мы ведь здесь собрались не для того, чтобы обсуждать, как должно воспитывать детей. – Он встал, поднял свой бокал. – Мы собрались здесь, чтобы отметить начало великих дел, господа! Я хочу возродить этот город! Хочу, чтобы слава о нем гремела по всему Уралу. Новые заводы, новые шахты, новые дома! – Одним махом, по-гусарски, он осушил свой бокал, призывая остальных последовать его примеру. – И я очень надеюсь, что вы мне в этом поможете!
Шампанское было дорогим, но отчего-то кислило. Дмитрию пришлось сделать над собой усилие, чтобы осушить свой бокал до дна. Алхимик, которого Мари уважительно именовала майстером Шварцем, от алкоголя отказался в пользу стакана с водой, остальные же гости отнеслись к шампанскому с энтузиазмом. Особенно толстяк в грязной рубашке, который, выпив один бокал, тут же налил себе еще. Вид у него был полусонный, но взгляд острый и наблюдательный. Как вязалось одно с другим, Дмитрий пока не понимал, как не понимал он и того, кем является этот странный и нелепый гость.
Разгадка его ошарашила. Толстяк с видом записного пьянчуги оказался тем самым гениальным архитектором, человеком, о котором Виктор Серов отзывался с превеликим уважением. Вот только было похоже, что мастер Берг себя самого не уважает и не ценит. В отличие от фон Рихтера, который весь вечер хорохорился, раздувал щеки и приглаживал рыжие бакенбарды, рассказывая о своих научных достижениях. Достижения, несомненно, имелись, но были они в сфере, от настоящей науки далекой, в кабинетных интригах и стяжательстве. Любопытно, знает ли о том Злотников?
После ужина снова вернулись в гостиную, в которой, несмотря на жару, был зажжен камин. Наверное, для пущей атмосферности. Компания тут же разделилась на группы. Внимание Дмитрия и фон Рихтера занял Злотников. Капитан прикорнул в кресле, только на сей раз трубка его была зажжена. Мари о чем-то вполголоса беседовала с алхимиком. Мастер Берг с задумчивым видом смотрел в окно, за которым уже клубились густые сумерки, а Эмма Витольдовна села к клавесину, разбавляя напряженную тишину гостиной музыкой, от которой Дмитрию вдруг захотелось завыть в голос.
Они обсуждали детали предстоящей экспедиции, когда услышали детский крик, который перекрыл даже пронзительные звуки клавесина. В крике этом был страх и отчаяние. Мелодия оборвалась, Эмма Витольдовна обернулась. Смотрела она на Злотникова, и во взгляде ее был немой вопрос. Встрепенулся в своем кресле капитан, судорожно вцепился в подлокотники. Мари поморщилась, мученически закатила глаза к потолку и сжала ладонь алхимика, который в своей равнодушной неподвижности походил на статую. Во всяком случае, на его длинном угловатом лице не дрогнул ни единый мускул.
– Что это? – спросил фон Рихтер, нарушая воцарившуюся в комнате тишину.
– Это капризы. – Злотников улыбнулся, но улыбка его получалась натянутой. – Обычные детские капризы.
И лишь мастер Берг, казалось, не считал происходящее капризами. Он отвернулся от окна и внимательно посмотрел куда-то поверх плеча Дмитрия. Дмитрий не выдержал – оглянулся, но ничего необычного не заметил. За пределами гостиной царил сумрак, в дверном проеме никого не было. Вот только вдруг стало зябко, так зябко, что волосы на загривке встали дыбом. Или это не от холода, а от другого чувства, в котором он себе ни за что бы не признался?
– Вашего сына что-то напугало, Сергей Демидович, – сказал мастер Берг и налил себе еще шампанского. – На этом острове полно всякого… – Он не договорил, неопределенно махнул рукой и осушил доверху наполненный бокал.
– Эмма Витольдовна, прошу вас, разберитесь. – На архитектора Злотников глянул с неприязнью и так же неприязненно добавил: – Август Адамович, я ожидал, что в доме с такими толстыми стенами звукоизоляция будет получше.
– Для лучшей звукоизоляции вам следует поместить своего отпрыска в подвал. – Мастер Берг улыбался, и улыбка его была совершенно безумной. Дмитрий надеялся, что это от алкоголя, а не от душевной болезни. Про великую потерю мастера Берга ему успел рассказать Виктор. А про нежданно-негаданно объявившуюся племянницу его покойной жены он узнал от Никитичны. Вот только не чувствовалось, что этому человеку нужны родственники и утешение. Иначе та девица – как же ее? – Софья, кажется, находилась бы сейчас на острове рядом со скорбящим дядюшкой.
Пани Вершинская тем временем встала из-за клавесина, аккуратно сложила ноты, поправила и без того безупречной гладкости пучок и лишь после этого вышла из комнаты.
– Я слышал, вы, Дмитрий Евгеньевич, сегодня стали свидетелем крайне неприятного происшествия, – сказал Злотников, скорее утвердительно, чем вопросительно.
– Происшествия? – тут же оживился алхимик и даже стал похож на человека, а не на статую.
– Волки. – Злотников пожал плечами. – Или, что вероятнее, один конкретный волк. Бродит по округе, нападает на скотину, а теперь вот и на людей. Это ведь вы нашли того несчастного?
На Дмитрия он смотрел очень внимательно, со страстной пытливостью.
– Я. – Вспоминать увиденное не хотелось.
– Надеюсь, господа, вы не из пугливых. – Злотников перевел взгляд с него на фон Рихтера. – И с оружием управляться умеете.
– Разумеется! – Фон Рихтер приосанился, расправил широкие плечи. – Без оружия в лесу нечего делать.
Вот только уверенным он не выглядел, и левый глаз профессора нервно подергивался. Раньше Дмитрий такого не замечал. Впрочем, фон Рихтера в последний раз он видел довольно давно. Профессор уехал из столицы внезапно, ни с кем не прощаясь, не объясняя причин своего отъезда. Поговаривали, что он принял приглашение какого-то богатого англичанина и больше года провел в Африке на Витватерсранде, где принимал участие в разработке тамошних золотых рудников. Были ли основания у этих слухов, Дмитрий не знал, но вот красно-коричневый, въевшийся в некогда бледную кожу профессора загар намекал на то, что получен он был явно не в здешних широтах. Так что как знать…
– А вы, Дмитрий Евгеньевич? – спросил Злотников.
– У меня есть ружье. – Вдаваться в подробности и рассказывать о том, чему некогда научил его отец, Дмитрий не стал. Признаться, волк сейчас интересовал его куда меньше напуганного мальчика. – Может быть, все-таки стоит выяснить, отчего кричал ваш сын?
– Эмма Витольдовна займется этим, – опередила мужа Мари. – Расскажите лучше в подробностях, что вы видели! – А ведь ей и в самом деле интересно, и жуткие подробности ее не испугают. – Сергей, – она обернулась к Злотникову, – это тот самый волк, что напал на водовозовских старателей?
– Были еще нападения? – спросил алхимик и, увлекая за собой Мари, подошел к ним. – Я слыхал только о сегодняшнем прискорбном случае.
– Были. – Злотников пожал плечами. – Четыре дня назад на старателей купца Водовозова напал зверь.
– Кто-нибудь его видел? – спросил фон Рихтер и нервно потер пробивающуюся на загорелых щеках щетину.
– Волка? Нет, господа, из пяти старателей не выжил ни один.
– Какой кошмар! – Мари с показным страхом прижалась к плечу мужа.
– Водовозову в последнее время не везет. – Злотников обнял Мари за талию, поверх ее головы посмотрел на Дмитрия. – Скажу прямо, он единственный мой конкурент, поэтому интересы у него сами понимаете какие. Он купил часть россыпей в пойме Чернокаменки еще до моего возвращения в Россию. Вполне вероятно, кто-то нашептал ему о моих планах, и он решил меня опередить. – С каждым сказанным словом Злотников мрачнел все сильнее, густые брови сошлись на переносице, взгляд сделался недобрым. – Он не учел лишь одного. Он здесь чужак, залетный выскочка, а я родился в этих краях. Окрестность Чернокаменска знаю как свои пять пальцев. У меня фора.
– Но волки… – Фон Рихтер перестал тереть щеку. – Волки – это определенная проблема.
– Понимаю. – Злотников кивнул. – И поскольку волки – это в самом деле проблема, я готов заплатить за риск. Господа, вы помните сумму, которую мы с вами оговаривали?
Они с профессором переглянулись. Дмитрий не знал, что пообещали фон Рихтеру, но его собственную работу Злотников оценил более чем щедро.
– Так вот, с учетом сложившихся обстоятельств я утрою эту сумму.
В наступившей тишине стало слышно, как шумно дышит фон Рихтер и как урчит в животе у мастера Берга.
– Я согласен! – почти не раздумывая, сказал профессор. – Так даже интереснее! Знаете ли, я скучаю по африканским приключениям.
Значит, не врали слухи. Фон Рихтер был в Африке.
– А вы? – Злотников посмотрел на Дмитрия.
– И я согласен. – Профессор прав, так даже интереснее. Он ведь желал не просто рутинной работы, а настоящих приключений. Желал? Получи!
Они едва успели ударить по рукам, как в гостиную решительным шагом вошла пани Вершинская.
– Вы были правы, Сергей Демидович, обыкновенные детские капризы.
– Мальчик так кричал из-за капризов? – Мастер Берг, который разговоры о волке-людоеде слушал вполуха, сейчас удивленно приподнял брови.
– Ему что-то примерещилось. – Эмма Витольдовна расправила складки на юбке. – Какая-то женщина. Я распорядилась, чтобы в его комнату принесли еще одну лампу.
– Нет, – возразил Злотников неожиданно резко, и пани Вершинская вздрогнула, а Мари едва заметно усмехнулась. – Велите вовсе убрать свет из его комнаты.
Маленький ребенок, которому что-то мерещится в доме, похожем на средневековый замок, и комната без света…
– Сергей Демидович, а не слишком ли вы строги со своим сыном? – Наверное, не стоило вмешиваться в семейные дела, но Дмитрий не удержался. – Он ведь еще ребенок.
– Он не просто ребенок, он мой сын, единственный наследник. И я не допущу, чтобы из него вырос хлюпик, пугающийся собственной тени. Уберите свет!
Эмма Витольдовна молча кивнула, снова вышла из гостиной, а вечер, который начался так интересно и многообещающе, вдруг перестал приносить Дмитрию удовольствие. Захотелось напиться…
Илька хотел есть и корил себя за то, что не сдержался за столом. Ложки и вилки он ронял нарочно, назло человеку, назвавшемуся его отцом, и Эмме, этой тощей тетке с не по-женски крепкими пальцами. Думал, так его быстрее отпустят в кухню, где толстая и молчаливая повариха отрежет ему ломоть пирога и нальет большую кружку парного молока. На кухне Илька чувствовал себя спокойно, почти так же, как дома. Его никто не одергивал и не ругал. Сказать по правде, его вообще не замечали, но Ильку это вполне устраивало. Вот только на сей раз не вышло, вместо кухни Раиса потащила его на второй этаж в комнату, втолкнула внутрь со злостью, так что Илька едва удержался на ногах. А потом дверь захлопнулась, щелкнул замок, и мальчик остался наедине с голодом и своими невеселыми мыслями.
Он все еще не терял надежды вернуться домой к мамке и не желал признаваться самому себе, что с каждым прожитым на острове днем надежда эта кажется все несбыточнее. Дом, который он никогда не станет считать своим, был надежнее тюрьмы. Да и с острова сбежать днем у него не выйдет, потому что пропажу лодки сразу же заметят и отправятся в погоню. Оставалась ночь, вот такая, как эта – темная, страшная. Он бы все равно решился, вот только на ночь его неизменно запирали в комнате, а выпускали лишь на рассвете, когда заспанная, недовольная больше обычного Раиса поворачивала ключ в замке и говорила густым басом:
– Умываться иди, ирод.
Иродом она называла Ильку, когда никто не видел, а в присутствии того, кому никогда не стать его отцом, вообще не обращалась по имени.
Этот вечер обещал стать долгим и тоскливым, но все же кое-что радостное в Илькиной нынешней жизни имелось. С обеда он припрятал под подушкой кусок пирога, и пусть пирог уже давно остыл и немного зачерствел, все равно это лучше, чем ничего.
Пирога не было… Подлая Раиса загодя обшарила его комнату. Надо было прятать лучше. Хотя, как лучше, Илька не знал. Слишком маленькой была эта комната, слишком неуютной, без потайных уголков и закутков. Наверное, с голодом помог бы справиться сон, но спать Илька еще не хотел, поэтому с ногами забрался на широкой подоконник, прижался носом к стеклу, принялся всматриваться в темноту.
Днем из окна его комнаты был виден маяк. Черная чешуйчатая башня пугала и одновременно притягивала, на нее можно было смотреть часами, и Илька уже несколько раз успел пожалеть, что отказался от прогулки с тем, кто назвался его отцом. А маяк внутри, наверное, очень красивый. Или жуткий. Скорее, жуткий, если в нем живет тот мрачный толстый дядька, которого все называют чокнутым архитектором. Дядьку Илька боялся, потому что нет-нет да и ловил на себе его тяжелый, злой взгляд. В этом доме на Ильку злились все. Никому он не сделал ничего плохого, а они все равно злились…
Сейчас, в темноте, маяка не было видно, и Ильке мечталось, чтобы архитектор, тот самый, который злой и вечно пьяный, зажег на его вершине свет. Наверное, это очень красиво, и в жизни Ильки стало бы чуть меньше страхов. Он подышал на стекло, а потом пальцем нарисовал на нем башню. Башня получилась кривая и не очень похожая на настоящую, но расстроиться по этому поводу мальчик не успел…
…Она стояла прямо за его спиной, так близко, что Илька в мельчайших подробностях видел все то, чего пожелал бы не видеть никогда в жизни. Черные-черные глаза, седые космы, улыбка с зубами острыми, что колья. Она стояла прямо за его спиной, а отражение ее улыбалось окаменевшему от ужаса Ильке, и ее седая растрепавшаяся коса свивалась петлей над его головой, а похожий на пику кончик целился прямо ему в макушку. Макушка немела, покрывалась инеем. Холод переползал с головы на шею и плечи, сковывал все сильнее. Когда из-за ледяного панциря стало трудно дышать, мальчонка понял, что если ничего не сделает, то умрет прямо на месте.
Он сделал то, на что только и оставалось сил – закричал что есть мочи. Он кричал и видел, как раскачивается и ухмыляется ведьма за его спиной, как развевается в воздухе седая коса, то приближаясь, то удаляясь. А силы уходили вместе с украденным криком воздухом. Сил хватало лишь на то, чтобы обеими ладошками упереться в заиндевевшее, на глазах покрывающееся морозным узором стекло и не оборачиваться, ни за что не оборачиваться…
Как открылась дверь, Илька не услышал, просто почувствовал, что холод уходит, а дышать с каждым вздохом становится все легче.
– Ты чего орешь, ирод?
Никогда в жизни он так не радовался Раисе, ее грубому голосу и мужицкой силе, с которой она сдернула его с подоконника. Вот только оборачиваться все равно не спешил, боялся, что позади себя увидит не Раису, а ведьму с острыми зубами, и, как только заглянет в ее мертвые глаза, сразу же умрет.
В себя Ильку привела оплеуха. Щелкнули зубы, а в ухе зазвенело, перекрывая голоса Раисы и вошедшей в комнату Эммы. Они о чем-то разговаривали, задавали Ильке вопросы, а он только и мог, что беспомощно мотать головой. А потом, когда Эмма уже собралась уходить, он вдруг понял, что сейчас останется один и никто-никто ему больше не поможет, упал на колени, вцепился в подол серого колючего платья и взмолился. Он просил и плакал, и онемевшие его пальцы пришлось разжимать силой. Разжала. Посмотрела с брезгливостью и ушла. А Раиса осталась. Как же он был рад, что Раиса осталась! Даже еще одному подзатыльнику обрадовался. И выдержал бы с десяток таких подзатыльников, только бы она не уходила.
Вернулась Эмма, сказала что-то шепотом Раисе, и та, кивнув, потянулась к стоящей на столе лампе.
– Спать ложись и не блажи больше, – велела сурово.
В этот самый момент Илька понял, что они не просто оставят его одного, они оставят его без света, наедине с ведьмой, которая – он был в этом почти уверен! – притаилась где-то под кроватью. Захотелось закричать, но не вышло. Все силы ушли на тот оказавшийся бесполезным крик, и Илька крепко, до крови, прикусил руку, за болью прячась от страха.
Захлопнулась дверь, отсекая тонкую полоску света, и комната, а вместе с ней вся Илькина жизнь погрузилась во тьму, в которой что-то громко ухало. Он не сразу понял, что это его сердце, а когда понял, испугался еще больше, потому что если сердце слышит он, то услышит и она. На ощупь, натыкаясь в темноте на мебель и больше всего на свете боясь наткнуться на нее, он добрался до кровати, с головой нырнул под одеяло и крепко-крепко зажмурился.
Там, в мире, который остался за ненадежным пологом из одеяла, тихо поскрипывали половицы, слышались шорохи и вздохи, а когда невидимая в темноте рука потянула с Ильки одеяло, он, кажется, умер…
Поразительно, как много можно сделать за один только день! Софья управилась с домом, познакомилась с соседкой Никитичной, поймала одного из носившихся по улице мальчишек, угостила конфетой, расспросила. Мальчишки во все времена и во всех городах видели многое, нужно было лишь знать, о чем спрашивать. Софья знала. И с мальчишками находить общий язык тоже умела. Возможно, оттого, что с раннего детства росла среди них, дружила лишь с ними, понимала их проблемы и умела их решать.
В трудах, заботах и разговорах пролетел день. Когда на город упала сиреневая кисея сумерек, Софья поняла, как сильно она устала. Устала, но точно знала, что не сможет уснуть. На новом месте ей всегда спалось очень плохо, в голову лезли всякие мысли, иногда толковые, а иногда и дурные. Сейчас толковых мыслей у нее точно не было, как и четкого плана действий. Она очень рассчитывала на помощь мастера Берга, но одной-единственной встречи стало достаточно, чтобы понять, что помощи от новоявленного родственника ждать не следует. Не прогнал, позволил жить в своем доме – и то хлеб. Может быть, когда-нибудь потом, когда он узнает Софью поближе, он изменит свое о ней мнение. Если подпустит, если захочет узнать поближе…
Наполовину заправленную керосинку Софья нашла в кладовке рядом с дюжиной восковых свечей. Это хорошо, потому что сидеть в темноте ей совсем не хотелось. Не то чтобы она боялась темноты, просто со светом всегда уютнее. И конфеты у нее еще остались, а в запасах Евдокии она нашла травяной сбор, который сладко пах зверобоем и душицей, если добавить его в чай, получится очень вкусно, а за чаепитием, глядишь, и часть ночи пройдет. А еще у нее есть книги. Не слишком много, все-таки в дорогу с собой следует брать только самое необходимое, но на первое время хватит, а там, глядишь, станет не до книг. Не сидеть же ей вечно в этом гулком, одиноком доме! Придется искать работу, и как можно скорее.
Книга помогла. Стоило лишь открыть первую страницу, как время для Софьи перестало существовать. С ней часто такое случалось, и это позволяло хоть ненадолго забыться, отвлечься от тяжелых, безрадостных мыслей, погрузившись в мир вымышленный, позабыть о мире настоящем.
От чтения Софью оторвал едва слышный звук. Она не сразу поняла, что это скрип открывающейся калитки. Часы с кукушкой, которые она своими собственными руками подвела в обед, показывали четверть первого ночи. Неподходящий час для визита…
Накинув поверх ночной сорочки шаль и поудобнее перехватив тяжелую скалку, единственное оружие, оказавшееся в пределах досягаемости, Софья погасила лампу. И вовремя, потому что во дворе кто-то был. Она отчетливо слышала шаги – тяжелые, очевидно, не женские. Да и с чего бы женщине прохаживаться глухой ночью вокруг чужого, долгое время пустовавшего дома? Женщине незачем, а вот грабителю запросто. А входную дверь она, кажется, не заперла. Собиралась, а потом отвлеклась на чай и конфеты, и сейчас тот, кто крадется в ночи, беспрепятственно войдет внутрь. Он уже на подходе…
На цыпочках, стараясь не издать ни звука, Софья подбежала к двери. Ей не хватило какой-то секунды, чтобы задвинуть засов. Петли повернулись совершенно беззвучно, впуская в дом чужака. Возможно, всего лишь грабителя, а быть может, и безжалостного убийцу, такого же, как тот, что убил Евдокию…
Софья научилась действовать решительно. Жизнь у нее была такой, что едва ли не с младенчества приходилось принимать быстрые и порой непростые решения. Нынешнее решение было быстрым, но простым. Как только в дверном проеме показалась тень, Софья замахнулась скалкой.
Удар получился сильный, но не слишком точный. Взломщик оказался значительно выше Софьи, и скалка обрушилась не на голову, а, кажется, на шею или и вовсе на плечо. Как бы то ни было, но цели своей она достигла, потому что тот, кто вошел в ее дом, охнул, а потом выругался совершенно нелитературно. Приглушенный голос его показался Софье смутно знакомым, хотя кого она знала в этом чертовом городе?! И почти сразу же стало очень больно сначала руке, сжимающей скалку, а потом и затылку, который с гулким уханьем впечатался в стену. И на горло что-то с силой надавило, не позволяя ни вдохнуть, ни шелохнуться.
– Да что же это такое! – послышался над ухом сиплый от злости голос, в лицо пахнуло еще не перегаром, но уже и не вином, и взломщик навалился на Софью всем своим немалым весом.
От тяжести чужого тела, от нехватки воздуха она уже было готова потерять сознание. Может, и потеряла бы, если бы в самый последний момент не узнала голос. Рудазов! Геолог из Санкт-Петербурга, черт бы его побрал!..
– Рудазов, уберите руки… – Хотелось крикнуть, но получилось лишь просипеть. – Вы меня задушите…
Наивно думать, что если дама попросит, то этот разбойник с большой дороги сразу же исполнит ее просьбу и душить перестанет, но когда сил уже не осталось, приходится уповать на одну лишь надежду.
– Софья?.. – Наверное, у нее получилось, потому что тяжесть вдруг исчезла, и хватка, сдавливавшая горло, ослабла. – Простите, не помню ваше отчество…
Но из объятий он ее не выпустил. Вдохнув наконец полной грудью, Софья поняла с особой отчетливостью, что незнакомый мужчина совсем не деликатно прижимает ее к стенке, а из одежды на ней только ночная сорочка.
– Петровна! – рявкнула она и в темноте, не особо рассчитывая на то, что не промахнется, отвесила Рудазову пощечину. – Руки, говорю, убери!
Не промахнулась, судя по оскорбленному стону и последовавшему за ним воплю:
– Да что вы себе позволяете?! Что вы вообще делаете в моем доме?!
– В вашем доме?..
Все ясно, в первый же день столичный хлыщ напился до такого состояния, что перепутал дома. А она, дура, не заперла дверь. Так что тоже хороша…
– Это мой дом, Дмитрий… – Она сделала паузу и добавила мстительно: – Простите, запамятовала, как вас там по батюшке.
– Евгеньевич. – В голосе его была растерянность, но не слышалось ни капли раскаяния.
– Так вот, Дмитрий Евгеньевич! – Высвободившись наконец из его не слишком ласковых объятий, Софья подняла с пола шаль, набросила ее на плечи и направилась в комнату. – Вам, наверное, будет интересно узнать, что вы только что вломились в чужое жилище.
На столе она нашарила спички, зажгла лампу и с укором посмотрела на вошедшего следом Рудазова. Вид у него был изрядно помятый, а к растерянности наконец-то прибавилось смущение. Довольно сильное, если судить по яркому румянцу, заливающему все его лицо от макушки до начавшей уже пробиваться щетины. А на нижней челюсти сочилась кровью свежая ссадина от скалки. Значит, не так уж и сильно Софья промахнулась.
– Господи. – Рудазов опустился на стул, сжал виски руками. – Софья Петровна, простите!
На Софью он старательно не смотрел. Конечно, чего смотреть на то, что уже и так ощупал! Ей вдруг стало одновременно стыдно и смешно от нелепости ситуации. Славно у нее началось знакомство с городом и соседями – с мордобоя!
– Я думал… – Рудазов смотрел себе под ноги, руки от лица не убирал, – я ошибся… Темно, понимаете?
Темно! Кто же спорит?
– Я возвращался с острова. Мы выпили там… Кажется, я немного перебрал. Я уйду…
С острова. Какое удачное стечение обстоятельств!
– Сидите здесь! – велела Софья. – Я сейчас вернусь.
Платье она натянула прямо поверх ночной сорочки, боялась, что Рудазов не станет ждать и сбежит. Кое-как пригладила растрепанные волосы, вернулась в комнату.
Не сбежал. Так и сидел с поникшей головой, изучал узоры на половике.
– Можете смотреть, – сказала Софья строго и водой из чайника смочила край кухонного полотенца. – У вас кровь, давайте вытру, – добавлять, что кровь от ее скалки, не стала. В конце концов, она пострадала не меньше, а то и больше него. – Да поднимите же вы голову!
Поднял, на Софью посмотрел взглядом испуганным и совершенно несчастным.
– Простите, – пробормотал он. – Я не думал, что на меня напала дама. Черт! Да я вообще ничего не думал в тот момент!
– Не ругайтесь. – Софья прижала угол полотенца к ране, и Рудазов дернулся. Ишь какой неженка!
– Представьте мое состояние. Захожу к себе домой, а тут меня кто-то… – Он глянул на нее теперь уже с интересом. – Кстати, чем это вы меня?
– Скалкой. – Софья внимательно осмотрела рану. Ничего страшного, всего лишь ссадина. – А теперь представьте мое состояние, господин Рудазов. Сплю я себе спокойно, а в мой дом кто-то вламывается.
– Дверь была открыта. – А он ведь уже окончательно оправился. Вон и стыдливый румянец куда-то подевался. – Вы всегда спите с открытой дверью, Софья… Петровна? – И паузу перед ее отчеством сделал намеренно.
– Не всегда. – Она отложила полотенце, выдавила из себя почти приветливую улыбку. Не стоит забывать, что он был на острове, а ей страсть как хочется снова на остров попасть. – Просто тяжелый день, если вы понимаете, о чем я.
– Понимаю. – Рудазов кивнул, посмотрел на стоящий на столе заварочный чайник, спросил: – Не напоите меня чаем, раз уж я все равно потревожил ваш сон? Голова раскалывается.
Софья хотела сказать, что пить нужно меньше, тогда и голова раскалываться не будет. Рудазов удивительным образом мог вписаться в ее планы, и грех было не воспользоваться таким замечательным случаем.
– Конечно, Дмитрий Евгеньевич. – Кстати, его имя она произнесла без единой запинки, демонстрируя тем самым и свою хорошую память, и свои добрые намерения. – Вы меня тоже простите. – Она поставила на стол чистые чашки, вазочку с медом и черствые бублики. Тратить на Рудазова неприкосновенный запас шоколадных конфет не стала. Обойдется. – Я испугалась. – И ничего она не испугалась, если только самую малость, но мужчинам нравится думать, что женщины – существа слабые и беспомощные. Пусть себе думают… – Я тут совсем одна, только сегодня приехала, еще не освоилась.
– Я тоже. – На вазочку с сушками Рудазов смотрел совсем без энтузиазма. – Только сегодня приехал.
– Знаю, мы ведь встречались. Вот только вы, в отличие от меня, уже успели свести в этом городе знакомства, – сказала и посмотрела из-под ресниц этаким особенным женским взглядом. Сказать по правде, особенные взгляды ей не слишком хорошо удавались, но вдруг сойдет…
– Я приехал в Чернокаменск по делу. – Все-таки бублик он взял, попробовал надкусить и положил на стол. – По приглашению Сергея Демидовича Злотникова. Слыхали о таком?
– Хозяин острова? – слыхала. И от Никитичны, и от местных мальчишек. Да и в Перми, если уж на то пошло, о Злотникове знали.
– Похоже, не только острова, но и всего города. – От бубликов Рудазов перешел к меду, тоже не слишком свежему, засахарившемуся. – Он планирует осваивать новые россыпи.
А какие именно россыпи, не уточнил. Решил, что и без того все ясно, или, что вероятнее всего, женским умом такие сложности не постичь?
Софья кивнула и разлила чай по чашкам.
– Должно быть, увлекательная у вас работа? – снова глянула особенным женским взглядом и добавила: – И опасная.
– Скорее увлекательная, чем опасная. – Он улыбнулся, но во взгляде его промелькнуло что-то этакое, словно бы в сказанное он сам до конца не верил.
– И этот… Злотников пригласил вас к себе в замок? – А теперь бровки приподнять и губы чуть округлить, чтобы получилось выражение одновременно милое и удивленное. – Я видела этот замок. И маяк. Выглядят они просто волшебно! – И глупо, совершенно чуждо здешним местам, если уж на то пошло.
– Я бы сказал, что замок, да и сам остров выглядят странно, но при том весьма внушительно. Впрочем, как и люди, там обитающие. Вы ведь знаете одного из них? – спросил и посмотрел испытывающе. Значит, Никитична поведала об их дальним с Августом Бергом родстве. Интересно, о чем еще разболтала? О чем стоит умолчать, а что лучше сразу рассказать как на духу?
– Вы говорите о мастере Берге? Так и есть, я приплывала к нему на остров. Он мой дальний родственник. Впрочем, не так, его покойная жена Евдокия – дальняя родственница моего мужа… тоже покойного.
– Простите, я не знал. Соболезную. – Вот только не было никакой жалости в его взгляде – простая вежливость.
– Ничего, я уже почти год вдова. Начинаю привыкать. – Никогда не привыкнуть к потере близкого, но рассказывать об этом чужому человеку нет смысла. – В Перми меня больше ничто не держит, но напоминает… Понимаете?
Он кивнул. Не понимает, но играет отведенную ему роль.
– Вот я и решила изменить свою жизнь, приехать в Чернокаменск… к родственникам. Приехала…
– Он оказался вам не рад? – А Рудазов начал проявлять удивительную проницательность.
– Да. – Софья задумалась и сама не заметила, как поставила перед незваным гостем коробку с конфетами. – Родственницу он во мне не признал. Да это и понятно. Но пожить в этом доме разрешил, пока… – Она замолчала, разворачивая конфету.
– Пока что? – А Рудазов к угощению даже не притронулся. Опасался, что конфеты такие же несвежие, как и все остальное?
– Пока я не найду в Чернокаменске работу и не встану на ноги.
– Вы ведь учительница?
Надо же, запомнил!
– Так и есть.
– А что, если я поспособствую вам с поисками работы? – Все его вежливое равнодушие вдруг куда-то подевалось, а в синих глазах зажегся яркий огонь какого-то нового, пока еще непонятного Софье чувства.
– Работу? – Ей нужно было подумать, понять, к чему он клонит.
– У Злотникова есть сын, мальчик лет шести-семи. Я не слишком хорошо разбираюсь в детях, но точно знаю, что он еще маленький. А Злотников сегодня за ужином обмолвился, что ему нужен учитель. Хотите, я замолвлю за вас слово?
Хочет ли она? Конечно! Надо быть полной дурой, чтобы упустить такой прекрасный шанс! Все-таки судьба незря подбросила Рудазова к ее порогу.
– Я буду вам очень признательна, Дмитрий Евгеньевич! – Получилось искренне, даже стараться не пришлось. С одним мальчишкой она уж как-нибудь справится. Но отчего же тогда ей кажется, что Рудазов что-то не договаривает?
– Хорошо, я поговорю с Сергеем Демидовичем, как только выдастся такая возможность. Я только должен вас предупредить… – Он замялся. – Мальчик необычный. Насколько я понял, он долгое время жил вне семьи и сейчас несколько… диковатый.
– Меня не пугают диковатые мальчики, Дмитрий Евгеньевич. – Ее вообще мало что пугало, кроме, пожалуй, одного, того, из-за чего Софья и оказалась в Чернокаменске, но рассказывать об этом малознакомому человеку она не станет. – И, должна признаться, положение мое нынче таково, что выбирать особо не приходится. А вы кушайте конфетку, кушайте! – От перспектив, перед ней открывающихся благодаря Рудазову, Софья стала доброй и щедрой. В конце концов, конфеты всегда можно купить. – Они свежие, – добавила шепотом, и Рудазов, хмыкнув, не без сомнений развернул обертку.
Вот только насладиться волшебным вкусом шоколада он не успел. Вдруг залаяли и завыли собаки. Софья и представить не могла, что в округе их так много. В собачьем хоре чувствовалось что-то тревожное, что-то такое, от чего испуганно сбивалось дыхание.
– Что это? – спросила она у Рудазова все так же шепотом.
– Собаки. – Он не выглядел встревоженным. Наверное, был куда менее впечатлительным, чем она.
– Сама слышу, что собаки. Я не понимаю, отчего они…
Договорить у нее не получилось, перекрывая собачий вой, по округе разнесся отчаянный крик. Человеческий, в этом не было никакого сомнения. Софья бросилась к окну, но в темноте разглядеть ничего не могла, а человек на улице продолжал заходиться криком. Теперь уже в полной тишине, собаки все разом умолкли…
– Сидите здесь, – велел Рудазов, вскакивая из-за стола и хватая первое, что попалось под руку – Софьину скалку. – Я выйду посмотрю.
Не хотела она, чтобы он выходил, боялась отпускать, хоть и сама себе в том не смогла бы признаться. А человеческие крики делались все отчаяннее, все тише.
– Не надо, – сказала Софья жалобно, – не ходите.
– Запритесь! – Рудазов довольно грубо оттолкнул ее руки, выбежал во двор.
Запритесь! Как же! Ей, конечно, страшно, но отец учил, что лучший способ побороть страх – это заглянуть ему в лицо. Прежде чем заглядывать, Софья огляделась, нахмурилась, вспоминая. Вспомнила! Охотничье ружье висело на гвозде в кладовке, если ей повезет, там же найдутся и патроны.
Повезло. Августа Берга не интересовал ни дом, ни оружие, а вот Софью оно очень даже интересовало. Особенно сейчас, когда снаружи происходило что-то странное. Она выскочила на крыльцо, добежала до распахнутой настежь калитки, выглянула наружу. На улице было темно, но это была не та кромешная тьма, что виделась ей из дома. Все вокруг заливал холодный лунный свет, неяркий, но достаточный для того, чтобы различать если не детали, то хотя бы силуэты. А еще снаружи царила тишина – густая, почти осязаемая, куда более страшная, чем недавние крики. Софья вскинула ружье, осмотрелась. И пускай ее посчитают истеричкой, жизнь дороже.
На первый взгляд улица казалось пустой, оживляли ее лишь тени деревьев, падающие на дорогу. Тени менялись, извивались, сплетались иллюзорными ветвями, манили Софью за собой, в дальний конец улицы, туда, где дорога делала резкий поворот и окончательно исчезала в темноте. Идти на этот зов Софье ох как не хотелось, но вдруг обострившаяся интуиция, та самая, которую особенно ценил отец, нашептывала: если что-то и происходит, то именно там, за поворотом. И Рудазов убежал туда. Она решилась, ступила на ковер из оживших теней, пошла все быстрее и быстрее, а потом и вовсе перешла на бег, хотя больше всего на свете сейчас ей хотелось остановиться.
В воздухе остро пахло кровью. Когда-то в детстве один из старших мальчишек взял Софью с собой на скотобойню. Там пахло точно так же – смертью и страданиями. Девочку тогда вырвало, а потом она очень долго не могла спать по ночам, просыпалась от кошмаров. Кошмар из далекого детства, кажется, только что прокрался в ее взрослую жизнь. К горлу подкатил горький ком, чтобы не слышать запах, Софья зажала нос рукавом.
До поворота осталось всего пару шагов, когда она услышала крик Рудазова. В нем не слышалось ни боли, ни страдания. Только страх пополам с удивлением. Страха было больше, и Софья бросилась вперед.
За поворотом дорога обрывалась, превращалась в узкую тропу и терялась в кустах. Запах стал нестерпимым, казалось, он разъедал глаза, но Софья заставила себя смотреть.
Бесформенная куча тряпья… Ей так показалось, что тряпья. До тех пор, пока босая нога, она и не заметила, что выбежала во двор босиком, не ступила во что-то теплое и липкое, а бесформенная куча не обрела человеческие очертания…
Наверное, Софья бы закричала и даже, наплевав на дамскую самостоятельность, упала бы в обморок, если бы в тот же самый момент не увидела что-то куда более значимое. Рудазов стоял посреди дороги, широко расставив ноги, оглядываясь по сторонам, но, кажется, ничего не замечая. Софью он точно не видел. Как не видел он и крадущуюся к нему тень…
Тень отделилась от деревьев, но лишь затем, чтобы тут же слиться с тенями от ветвей. Четырехлапая, остромордая, она была похожа на огромного волка, но к земле припадала совершенно по-кошачьи. Тень охотилась, и очередной добычей ее должен был стать Рудазов. Времени оставалось мало. От Софьи зависело, останется Рудазов жить или превратится в кучу окровавленного тряпья. Целиться в прячущуюся среди теней тварь было тяжело, она бы не попала, сколько бы ни старалась. Но попробовать стоило, и Софья выстрелила почти наугад.
От прогремевшего выстрела она едва не оглохла, но зрение ей не изменило. Софья видела, как тень, уже готовая броситься на Рудазова, замерла, повернула голову в ее сторону. У тени оказались желтые волчьи глаза: рыжие угли на черном бархате темноты. Это было бы красиво, если бы не так опасно. И глупо, если уж на то пошло. Волк, или что это была за тварь, отвлекся от одной жертвы, но лишь затем, чтобы напасть на другую – на нее…
Софья попятилась, так и не выпустив из рук ставшее бесполезным ружье.
– Софья, бегите! – Крик Рудазова привел ее в чувства, вывел из паралича. – Бегите же, черт вас побери!
А сам он шагнул навстречу тени. Со скалкой в руках… Дурак…
Ей бы послушаться, побежать. Возможно, тогда бы она не увидела его смерти. Только услышала… Но как она могла?
Снова залаяли собаки, сначала тихо, потом все громче. Послышались стремительно приближающиеся людские голоса. Может быть, им с Рудазовым еще повезет…
Желтоглазая тень замерла, приняв позу почти человеческую. Напуганной до смерти Софье даже показалось, что тварь встала на задние лапы.
Показалось. Потому что, не проронив ни звука, зверь метнулся сначала в сторону Рудазова, а потом, словно наткнувшись на невидимую преграду, отшатнулся и одним огромным прыжком скрылся в кустах. В этот самый момент в переулке вдруг стало очень ярко и очень шумно, его заполнили люди с факелами, вилами и, кажется, топорами. Огонь распугал тени, и они замерли, притворяясь неживыми, обыкновенными. А Софья продолжала стоять, вцепившись онемевшими пальцами в ставшее вдруг неподъемным ружье, прислушиваясь к костяному щелкающему звуку, не осознавая, что это щелкают ее собственные зубы. Подбежал Рудазов, грубо схватил за плечи, заглянул в лицо и в лицо же зло заорал:
– Я же велел тебе бежать!
А потом вдруг сильно прижал к себе, так, что Софья не смогла ни видеть, ни слышать. И этому вынужденному онемению чувств она была несказанно рада, выронив наконец ружье, обеими руками вцепилась в сюртук Рудазова, зажмурилась и… не заметила, как оказалась в доме Никитичны. Словно бы из жизни ее кто-то вырвал целую страницу, а потом взмахнул волшебной палочкой и велел – оживай!
Она ожила в просторной, жарко натопленной комнате с ногами босыми, но чистыми. В руках у нее была чашка с чем-то горячим, вот только вкуса Софья не могла почувствовать, как ни старалась.
– Ну, как ты, деточка? – Никитична, полностью одетая, но простоволосая, забрала чашку.
Прежде чем ответить, Софья пошевелила пальцами ног.
– Митя ноги тебе вымыл. Ты в дом не хотела заходить, говорила, что полы мне запачкаешь. Вот я воды нагрела, а он тебе ноги во дворе вымыл, а потом уже в дом занес. Не помнишь?
Она не помнила… Помнила, как пах дымом и смолой сюртук Рудазова, как сильно билось его сердце, как ладони его прижимали ее голову, а губы шептали – не смотри… Она и не хотела смотреть, она хотела забыть. И, выходит, забыла?
– Вот и хорошо, что забыла. – Никитична погладила ее по голове, совсем как маленькую.
– Где он?
– Митя? Так на улице, с мужиками. Тебя вот ко мне привел и ушел. А ты смелая, деточка. Он сказал, ты жизнь ему спасла.
– Что это было? – Софье вдруг стало холодно, захотелось всем телом прижаться к горячему печному боку. – Что это был за зверь?
– Волк. – Никитична выглянула в окно, словно опасалась увидеть зверя на собственном дворе. – Людоед. Тот самый, что всю округу держит в страхе. Только раньше-то он в город не заходил. Виданное ли дело – волк посреди города.
Людоед… Софья вспомнила оранжевые угли глаз, поежилась.
– А человек? – спросила, уже заранее зная, каким будет ответ.
– Мертвый. – Никитична перекрестилась. – Это Венька Стариков, пьянчужка местный. Я не подходила туда, не смотрела, но мужики говорят, волк его на кусочки порвал. И Митю бы порвал, если бы не ты. Где ружье-то взяла?
– В кладовке.
– Значит, Степана ружье, Евдокииного сынка. А ты бедовая девка, если умеешь с ружьем управляться.
– Бедовая… – Софья встала со скамьи, подошла к печи, прижалась к ней ладонями. – Я не целилась даже… Там темно было.
– Темно. Днем он разве ж бы сунулся?
– Волк?
– Волк. Кто ж еще? Давненько в наших краях такого не случалось. Чаю хочешь?
Софья не знала, чего она сейчас хочет. Наверное, чтобы вернулся наконец Рудазов…
Словно в ответ на ее желание, скрипнула открывающаяся дверь…
Сейчас, когда в этот чертов переулок сбежалось, кажется, полгорода, оставаться на улице не было никакого смысла. Несчастному, на которого напал зверь, помочь уже никто не способен. Сказать по правде, Дмитрия больше волновал не несчастный пьянчужка, а Софья.
…Он увидел зверя в тот самый момент, когда прогремел выстрел. Собственно, и не зверя он увидел, а черную тень с желтыми немигающими глазами. Отчего-то показалось, что зверь огромный, куда больше обычного волка. А может, просто у страха глаза велики. Дмитрий ведь испугался тогда не на шутку, застыл как вкопанный. И если бы зверю вздумалось напасть, стал бы легкой добычей. Но зверь отвлекся. И когда Дмитрий понял, на кого именно, к страху прибавилось отчаяние.
Он велел ей сидеть дома и запереть дверь. Не послушалась, пошла следом, с бесполезным ружьем. Что-то подсказывало Дмитрию, что, даже попади Софья в зверя, с тем ничего не случилось бы. Это была странная, совершенно иррациональная уверенность, не имеющая ничего общего с тем, что творилось прямо у него на глазах. И он закричал, заорал что есть мочи, отвлекая внимание на себя, давая этой отчаянной дуре хоть крошечную возможность спасти свою жизнь.
Наверное, оба они родились в сорочке. Потому что иначе как чудом назвать то, что случилось потом, было нельзя. Проснувшиеся, прибежавшие на крики люди спугнули зверя, отвели беду. А Софья держалась молодцом. Не падала в обморок, не билась в истерике и даже не плакала. Она просто отказывалась заходить в дом Никитичны из-за выпачканных кровью ног. Ноги Дмитрий вымыл, насухо вытер льняным полотенцем, отнес Софью в дом, а сам вернулся на улицу. Вот только на улице он был лишний, люди метались, кричали, суетились. Брехали собаки, голосили женщины. Тело несчастного пьянчужки уже накрыли какой-то холстиной, которая тут же покрылась бурыми пятнами. Дмитрий поднял с земли ружье, осмотрел пристально, погладил резной приклад. Ружье было стоящее, дорогое. Отцу бы понравилось.
…Софья стояла у печи, прижавшись ладонями к ее беленому боку. Слава богу, взгляд ее был осмысленный, значит, психика ее если и пострадала от произошедшего, то не слишком сильно.
– Он убежал? – спросила она Дмитрия. – Волк убежал?
– Да. А вам, Софья… – От волнения он снова забыл ее отчество.
– Петровна.
– А вам, Софья Петровна, следовало остаться дома и не подвергать свою жизнь опасности.
– Вы свою подвергли.
– Я мужчина.
– Ну конечно. – Она посмотрела на него с насмешкой, и сразу же стало ясно, что он имеет дело с девицей излишне самостоятельной и, как это нынче модно говорить, эмансипированной. – Я вам жизнь спасла, между прочим.
Могла бы не напоминать, Дмитрий и сам это прекрасно понимал. И факт, что жизнь ему спасла какая-то девица, несколько раздражал.
– Не благодарите. – Она оттолкнулась от печи, замерла, словно проверяя, сможет ли удержать равновесие, и обернулась к Никитичне: – Спасибо за чай. Я, пожалуй, пойду.
– Я провожу. – Дмитрий шагнул ей навстречу.
– Обувку вот надень. – Старушка протянула Софье растоптанные боты. – Набегалась уже босиком-то.
Софья благодарно кивнула, сунула ноги в боты и, не обращая внимания на Дмитрия, вышла из дома. Он вышел следом. На душе было прескверно. Он и дня не прожил в Чернокаменске, а уже дважды столкнулся со смертью в самом страшном, самом мерзком ее проявлении. Мало того, он сам чуть не стал очередной жертвой…
– Спасибо, Софья, – сказал он тихо.
– Петровна, – бросила она, не оборачиваясь.
– Я знаю, что Петровна. Просто спасибо. Вы ведь и в самом деле спасли мне жизнь.
Все-таки она обернулась, посмотрела внимательно, а потом вдруг сказала:
– Значит, вы мой должник. Помогите мне получить работу у Злотникова, и мы с вами в расчете.
– Помогу. Вы только не рискуйте так больше.
Она молча забрала ружье, которое Дмитрий нес на плече, махнула рукой и скрылась за калиткой. А он, прежде чем уйти, еще какое-то время постоял возле ее дома. Просто так, на всякий случай.
Слово свое Дмитрий сдержал. На следующий же день поговорил с Сергеем Злотниковым о Софье.
– Вдова племянника Евдокии, говорите? – К разговору Злотников проявил едва ли не больший интерес, чем к рассказу о ночном нападении волка. Про волка к моменту прибытия Дмитрия на Стражевой Камень тамошние обитатели уже знали. Слухи в Чернокаменске распространялись со скоростью лесного пожара. – А вы ее откуда знаете?
– Оказалось, что мы с ней соседи. Вчера познакомились.
– Вчера познакомились и уже сегодня составляете ей протекцию? – в их разговор вмешалась Мари. Вид у нее был мрачный. – Не слишком ли большое участие вы принимаете в жизни случайной знакомой?
– Так уж вышло, что минувшей ночью она спасла мне жизнь. – Признаваться в собственной оплошности было неловко, но он дал слово и слово это собирался сдержать. – Выстрелила в волка, который готовился напасть на меня.
– Вы видели волка? – Алхимик возник словно бы из ниоткуда, вперил в Дмитрия холодный рыбий взгляд. – Какой он?
– Не знаю. – Дмитрий пожал плечами. – Было темно. Но мне показалось, что очень большой.
– По всей вероятности, вы просто очень испугались. – Мари снисходительно усмехнулась. – А точно ли это был волк? Может, всего лишь бродячая собака?
– Бродячая собака порвала человека на куски? – подал голос вроде бы дремавший все это время капитан. – Дорогая Мария Саввична, факт этот кажется мне весьма сомнительным.
– Ну конечно, – фыркнула Мари, не оборачиваясь в сторону капитана. – Кому как не вам, старому морскому волку, знать о волках сухопутных! – В голосе ее звучало презрение, словно бы она знала о капитане какую-то постыдную тайну.
Наверное, так и было, потому что Тарас Павлович не нашелся что ответить, прикусил трубку, отвернулся к окну.
– Мне нравится этот город. – Алхимик сверкнул очами и потер узкие ладони. – Сдается мне, это лето выдастся весьма занимательным.
– Полностью с вами согласен, уважаемый. – Фон Рихтер расправил и без того широкие плечи. – Лето будет занимательным. Похоже, нам предстоит уникальная возможность поохотиться на опасного хищника. Вот, помнится, в Африке мне довелось пристрелить льва-людоеда. Это было приключение, скажу я вам! Я едва не погиб, – смотрел в этот момент он на Эмму Витольдовну, по всему выходило, ждал ее одобрения.
– Какой ужас, – сказала та с брезгливой гримаской, и по голосу ее было не понять, кого ей на самом деле жаль: льва-людоеда или фон Рихтера. – Все эти рассказы несколько… невероятны.
– Вы мне не верите, пани Вершинская? – В голосе профессора послышалась обида. – Надеюсь, когда я брошу к вашим ногам шкуру убитого волка, вы не будете столь же непреклонны.
– Вы и в самом деле собираетесь отправиться на охоту? – Мари сделала знак слуге, и тот поднес ей бокал с шампанским, а Дмитрию подумалось, что время для шампанского совершенно неподходящее. Наверное, то же самое подумал и Сергей Злотников, потому что едва заметно поморщился.
– Так вы советуете рассмотреть кандидатуру этой учительницы? – Он перевел взгляд на Дмитрия.
– Софья Петровна показалась мне весьма достойной и решительной особой. Помнится, вы сами говорили, что вашему сыну недостает воспитания.
– Мужского воспитания, Дмитрий Евгеньевич, но вы правы, кто-то должен заниматься не только воспитанием мальчишки, но и его образованием. Передайте своей соседке, что я жду ее завтра в девять. Даже любопытно посмотреть на столь выдающуюся особу.
При этих словах Мари поперхнулась шампанским и закашлялась, а Эмма Витольдовна посмотрела на нее с едва заметным осуждением. Дмитрию вдруг показалось, что в этом доме Софье придется нелегко, что страсти тут кипят нешуточные, хоть и неочевидные. Но она попросила, а он пообещал. На худой конец она всегда может отказаться. Хотя, положа руку на сердце, Дмитрию не хотелось, чтобы Софья отказалась, ему было жаль мальчика. Отчего-то казалось, что Софья сумеет найти с ним общий язык.
– Кстати, Эмма Витольдовна, как там Илья? – спросил Злотников, и из вопроса его стало ясно, что сына он не видел со вчерашнего ужина.
– Капризничает. – Пани Вершинская пожала тощими плечами. – Не желал утром выбираться из-под одеяла, Раисе пришлось вытаскивать его силой.
– Опять. – Злотников нахмурился. – Ну что ж, я знаю массу способов, как справиться с детскими капризами.
– Неужели выпорешь? – спросила Мари и улыбнулась. В этот момент выглядела она жалко, но Дмитрию было по-настоящему жаль не ее, а мальчика.
– Если потребуется, выпорю. Можешь не сомневаться, любовь моя. – Злотников тоже улыбнулся и поцеловал Мари в висок. – Но порка может подождать, у нас есть дела поважнее. Сегодня мы отправимся на прииск, чтобы господа геологи на месте определились, с чем им предстоит иметь дело. Благо, река и интересующий нас участок недалеко. Постоянно ночевать в лесу не придется, но, принимая во внимание недавние прискорбные события, я нанял проводника, который присмотрит за лагерем, да и за участниками экспедиции, если уж на то пошло.
– Я не нуждаюсь ни в чьем присмотре, – заявил фон Рихтер и оскорбленно вздернул подбородок. – Пусть этот ваш проводник присматривает за безусыми юнцами, – он бросил насмешливый взгляд на Дмитрия, – а я в состоянии постоять за себя. К тому же я обещал милой пани Вершинской волчью шкуру.
– Зачем мне волчья шкура? – Эмма Витольдовна приподняла белесые бровки.
– Постелите у камина. – Фон Рихтер поймал ее узкую ладонь и приложился к ней в галантном поцелуе. Вот только поцелуй этот пани Вершинской не понравился, словно моля о помощи, она бросила взгляд на Злотникова, но тот уже отвернулся.
Появление албасты Август почуял затылком, поежился от холода, спросил, не оборачиваясь:
– Показалась мальчишке?
– Он видел лишь мое отражение.
Август тоже видел – в закопченном и кое-как очищенном боку чайника.
– Я хочу, чтобы он боялся, но не хочу, чтобы он умер от страха.
– Он крепче, чем кажется. – Отражение в чайнике улыбнулось. – С ним ничего не случится до тех пор, пока тебе или мне не наскучит эта игра.
– Мне не наскучит. – Август был в этом почти уверен. Со вчерашнего вечера, с того самого момента, как он услышал отчаянный детский крик, сердце ныло, но с сердцем он как-нибудь сумеет договориться.
– А как быть с остальными? – спросила албасты. Ей надоела игра в отражения, и она переместилась, застыв напротив Августа. – Я могу поиграть с кем-нибудь из них?
– Не сейчас. – Остальные, кроме, пожалуй, Мари, Августа не волновали, но смерти их он не желал. – Просто присматривай.
– Присматривать? – Кончик косы поманил выбравшуюся из-под лежака кошку, потрепал по загривку. – Ты слишком много требуешь, человек. У тебя свои развлечения, у меня – свои. Я помогу тебе уничтожить твоего врага, но лишь потому, что он убил одну из моих девочек. Остальное… – Албасты перекинулась в старуху, и Августу стало почти страшно. – Остальное тебя не касается. Кстати, тебя ждет сюрприз.
И ведь не обманула. Сюрприз и в самом деле ждал Августа в замке. Пожалуй, Злотников пригласил Берга специально, чтобы понаблюдать за его реакцией. Злотников не знал, что Август почти забыл, что такое человеческие эмоции.
Девица, которой он несколько опрометчиво предоставил кров, угнездилась на самом краешке обитого зеленым бархатом стула напротив Злотникова. Судя по всему, к тому времени, как Август вошел в кабинет, разговор их уже подходил к концу.
– Звали? – спросил он, не особо заботясь о приличиях и едва взглянув на девицу.
– Да, мастер Берг. – Злотников улыбался радушно, почти искренне. – Что же вы скрывали от меня такую чудесную барышню? – Он по-свойски подмигнул девице.
– Какую барышню? – удивился Август. Весьма искренне удивился.
– Да вот Софью Петровну, родственницу вашей покойной супруги.
– Она не родственница.
– Я знаю, Софья Петровна – вдова. Она была замужем за племянником Евдокии. Какая-никакая, а родственница. Особенно в ваших обстоятельствах, когда вы остались совсем один.
– Я не один. У меня есть моя работа. – А еще не-живая албасты и рябая кошка, которой он так и не придумал имя.
– Прискорбно видеть этакий нигилизм, – Злотников продолжал улыбаться, – но я верю, что в глубине души вы рады, что в вашей жизни появилась еще одна живая душа.
– Если вам хочется так думать… – Август равнодушно пожал плечами.
– Вы позволили Софье Петровне пожить в своем доме.
– Этот дом принадлежал Евдокии, я не собираюсь туда возвращаться.
– Ну что ж! – Злотников хлопнул ладонями по столу. – В таком случае вы не будете возражать, если Софья Петровна поработает на меня.
– В качестве кого? – Не то чтобы Августу было так уж любопытно, но обстоятельства заставляли спросить хоть что-нибудь.
– В качестве учительницы моего сына.
– Не знал, что вы учительница. – Август посмотрел на девицу без всякого интереса.
– Нам не выпало случая познакомиться поближе. – Она виновато улыбнулась.
– Надеюсь, и не выпадет. Прошу прощения, Сергей Демидович, но меня ждет работа.
Его и в самом деле ждала работа. Злотников не врал, когда рассказывал о своих грандиозных планах, он хотел почти полностью перестроить Чернокаменск, и где-то в глубине души Августа радовала эта затея. Работа не позволяла ему окончательно сойти с ума. Но то, что теперь за мальчишкой будет присматривать еще кто-то, кроме равнодушной и тупой Раисы, определенно осложняло его задачу. Девица выглядела деятельной и могла нарушить его планы. Ничего, если потребуется убрать ее с дороги, он просто попросит албасты явиться перед ней во всей своей неживой красе. Психика у девицы, судя по всему, крепкая, глядишь, и сдюжит после такой встречи.
– Вы поражаете меня, мастер Берг! – В голосе Злотникова слышалось осуждение, такое же неискреннее, как его улыбка. – Вы перестали любить людей.
– Я никогда их особо не любил. – На девицу, лицо которой медленно заливал румянец то ли обиды, то ли смущения, Август больше не смотрел. – И если бы вы спросили моего мнения, я, пожалуй, сказал бы, что ничему хорошему эта особа вашего отпрыска не научит. Она слишком юна и слишком легкомысленна, чтобы быть учителем.
Девица раздраженно хмыкнула и выпрямила и без того идеально прямую спину.
– Это как раз то, что я и надеялся услышать. – Злотников усмехнулся. – Софья Петровна, вы приняты на работу. Августу Адамовичу нет равных в архитектурном деле, но он совершенно не умеет разбираться в людях. Кстати, мастер Берг, эта, с вашего позволения, легкомысленная особа не далее как вчера спасла жизнь господину Рудазову, отогнала от него волка-людоеда.
– Какого еще людоеда? – Вот не хотел он проявлять интерес, а все равно спросил.
– Вы совершенно оторвались от жизни, дорогой друг, а то бы знали, что в окрестностях Чернокаменска, а теперь и по его улицам, рыщет волк-людоед. На его счету уже полдюжины человеческих жизней, и насколько я понимаю, останавливаться он не собирается. А Софья Петровна волка не только видела, но и стреляла в него, – в голосе Злотникова послышалось восхищение, и Августу подумалось, что восхищение это не принесет девице ничего хорошего.
– Я промахнулась. – Девица смущенно потупила очи.
– Другая на вашем месте не стала бы и пытаться, а вы выстрелили. Ну, что скажете, Август Адамович? Вы по-прежнему считаете, что эта отважная барышня ничему не сможет научить моего сына?
Ответить Август не успел: в кабинет после короткого стука вошла пани Вершинская.
– Вы меня звали, Сергей Демидович? – На девицу она бросила быстрый, но внимательный взгляд, а Августа взглядом и вовсе не удостоила.
– Эмма Витольдовна, будьте так любезны, велите Раисе привести сюда моего сына. Я хочу познакомить его с новой учительницей. – Злотников кивнул на Софью.
– Учительницей? – Пани Вершинская замерла, ее лицо вытянулось от удивления и сделалось еще более некрасивым. – Но, Сергей Демидович, зачем? Я говорила вам, что могу сама… я получила образование, которое позволяет мне…
– Эмма Витольдовна, – бесцеремонно перебил ее Злотников, – пусть приведут Илью.
Она не стала спорить. Лишь во взгляде ее промелькнула лютая ненависть. Впрочем, Август не знал ни одной женщины, к которой пани Вершинская относилась бы с симпатией. Наверное, ненависть – удел всех одиноких некрасивых женщин.
Мальчишку привели быстро, не успел остыть принесенный служанкой чай. С последней их встречи Илья изменился – побледнел, похудел, под глазами залегли черные тени, но на мир и окружающих людей младший Злотников смотрел все с той же звериной настороженностью. Он больше не пытался вырываться из крепкой хватки Раисы, но держала она его так, что становилось ясно – она опасается укусов и царапин.
– Раиса, подожди за дверью, – велел Злотников, – а ты, Илья, подойди сюда.
Нянька послушно вышла. Мальчишка не шелохнулся, вперил взгляд в застланный персидским ковром пол. Август наблюдал за девицей. Все-таки она и в самом деле была еще достаточно юна и не искушенна, раз не научилась скрывать эмоций. Мальчишка ее удивил. Стало очевидно, что она надеялась, что ее будущий воспитанник окажется не столь… диким. И у Августа шелохнулась надежда, что она откажется.
Не отказалась. Встала со стула, подошла к мальчишке, присела перед ним на корточки, протянула раскрытую ладонь и сказала:
– Здравствуй, Илья. Меня зовут Софья Петровна. Я буду тебя учить…
Договорить она не успела, громко ойкнула, потому что протянутую ладонь звереныш не пожал, а укусил. Судя по стекающей по запястью струйке крови, укусил сильно. Злотников воздохнул, достал из кармана носовой платок, протянул Софье, проговорил виновато:
– Вот об этом я вас и предупреждал.
– Ничего страшного, – она прижала платок к прокушенной ладони, – я думаю, что это недоразумение у нас получится…
Ей снова не дали договорить. Не произнеся ни слова, Злотников ударил сына. Вроде бы не очень сильно, но тот упал на пол, замер, испуганно прикрыв вихрастую голову руками. А собственному затылку Августа вдруг стало невыносимо холодно, словно бы в кабинет незримой тенью прокралась албасты. Вот только албасты там не оказалось, это было его собственное чувство. Какое на сей раз? Август не желал с этим разбираться.
– Ну зачем же вы так?! – Софья не удержалась от возмущенного крика. – Он же еще маленький!
– Он не маленький. Он мой сын, продолжатель рода. И я не позволю, чтобы он вырос рохлей.
– Он не похож на рохлю. – Софья попыталась помочь Илье встать, но тот оттолкнул ее руки и оскалился совершенно по-звериному.
– Но и воспитания ему явно недостает. Надеюсь, вы не передумаете? – Было очевидно, что к мальчику Злотников уже потерял всякий интерес.
– Не передумаю.
Софья посмотрела на мастера Берга. Он стоял у двери бездушным истуканом, кулаки его были крепко сжаты. На безымянном пальце правой руки она вдруг заметила кольцо – простенькое, некрасивое, из странного тускло-серого металла. Сердце екнуло и бросилось вскачь, но Софья заставила себя успокоиться, она даже нашла в себе силы улыбнуться архитектору. Вот только на улыбку ее он отреагировал раздраженной гримасой и отвернулся.
До классной комнаты их с Ильей провожала нянька Раиса. Похоже, как и пани Вершинская, в Софье она видела конкурентку. Вот только конкурентку в чем? Точно не в борьбе за любовь злотниковского отпрыска. Похоже, до отпрыска в этом огромном доме никому не было никакого дела.
Классная комната располагалась на втором этаже. Она оказалась просторной, но темной и неуютной. Украшали ее лишь доска да ученическая парта. А еще стоящая в углу ваза с розгами. На розги мальчик посмотрел со страхом, а Софья с отвращением.
– Зачем это? – спросила у застывшей на пороге Раисы.
– Для воспитания. Барчонок уж больно строптивый, к наукам неспособный.
– Илья, садись за парту. – Софья не без опаски тронула мальчика за плечо. – А вас я попрошу выйти. – Она обернулась к Раисе.
Та возмущенно фыркнула, но ослушаться не посмела, только дверью хлопнула нарочито громко. А Софья осталась наедине со своим строптивым воспитанником. Сказать по правде, она понятия не имела, что будет с ним делать. Наверное, поэтому не стала ничего делать, просто села за учительский стол, посмотрела в окно, из которого открывался величественный вид на озеро.
Ее бездействие длилось недолго, в классную комнату вошла служанка с подносом в руках.
– Хозяин распорядился, – буркнула она, глядя в пол. – Вы не выпили свой чай, а на завтрак уже опоздали.
Софья хотела было отказаться, но поймала взгляд мальчика.
– Ты голоден? – спросила она, когда служанка, поставив на стол поднос с чаем и свежайшими ватрушками, вышла.
Он ничего не ответил, вперил взгляд в парту. Гордый, хоть и голодный.
– Не голоден? – Софья придвинула свой стул к парте, сюда же перенесла поднос. – А я вот, признаться, голодна. Но есть одной как-то неловко. Составь мне компанию, – и блюдо с ватрушками подвинула к мальчику поближе, а потом добавила шепотом: – Не бойся, Илья, я никому не скажу.
Софья и сама не понимала, что заставило ее так сказать, но мальчик посмотрел на нее как-то странно, во взгляде черных цыганских глаз появилось еще что-то, кроме ненависти и голода.
– Ешь, – велела она и первой взяла с блюда ватрушку. – И чаем запивай.
Он боролся с собой, этот маленький дикий ребенок. Или гордость боролась с голодом? Как бы то ни было, но ватрушку он взял и проглотил, почти не жуя, сначала одну, потом вторую и третью и чаем запил, даже не стал дожидаться, пока тот остынет. Когда на блюде не осталось ни крошки, Софья переставила поднос на свой стол, из книжного шкафа достала новенькую азбуку.
– А теперь, Илья, давай мы с тобой немного позанимаемся.
Мальчик ничего не ответил, он спал, уронив голову на скрещенные руки. Вот и позанимались… Софья осторожно убрала вихор со смуглого лба. От этого почти неощутимого прикосновения он вздрогнул, но не проснулся, а ей вдруг подумалось, что осуществить задуманное окажется не так просто, как планировалось.
Мальчик проспал почти два часа. Отведенное для занятий время подходило к концу, и Софья, поборов жалость, коснулась его плеча. Он проснулся резко, с приглушенным криком, мокрым от пота лицом и полными ужаса глазами, оскалился, попытался сначала снова укусить, а потом вырваться. Но Софья была готова, обхватила мальчика за плечи, прижала к себе.
– Тише, – сказала шепотом и погладила по растрепанным волосам. – Это всего лишь сон.
Он все еще вырывался, но впиться зубами в ее руку не пытался, а потом и вовсе затаился. Софья чувствовала, как бешено билось его маленькое сердце.
– Пусти… – Голос у него был сиплый, простуженный.
– Все, отпускаю. – Она разжала объятья, и мальчик тут же выскользнул из-за парты, прижался спиной к подоконнику. Взгляд его все еще был затуманен сном, но окружающий мир он уже осознавал. И ненавидел. – Ты уснул. Я не стала тебя будить. – И подходить к нему близко Софья тоже не стала, вернулась к учительскому столу. – Но твой отец платит мне деньги не за то, чтобы я охраняла твой сон, а за то, чтобы я тебя учила. Ты понимаешь, Илья?
Он смотрел настороженно, словно бы опасался подвоха.
– Я знаю, что врать нехорошо, но хочу попросить тебя о маленьком одолжении. Давай не будем никому рассказывать о том, что мы с тобой прогуляли урок? Мы наверстаем все завтра. Хорошо? Я научу тебя читать.
– Я умею читать.
То, что мальчик с ней разговаривает, уже можно было считать большим педагогическим достижением, и Софья улыбнулась.
– Не может быть, – сказала с недоверием. – Докажи!
Мальчишки во все времена оставались одинаковыми. Ей ли не знать. Илья не оказался исключением. Сомнение Софьи его сначала оскорбило, а потом подтолкнуло к действиям. Он и в самом деле умел читать. Пусть медленно, по слогам, но все же.
Когда без стука распахнулась дверь, впуская в учебную комнату Эмму Витольдовну, они читали в два голоса, склонившись над азбукой.
– Время вышло. – На Софью Эмма Витольдовна смотрела так, словно та была пустым местом, а Илья в ее присутствии тут же подобрался, затаился. – Как ваши успехи?
– Все хорошо! Мальчик очень способный. – Софья встала из-за стола, попросила: – Илья, покажи мне, пожалуйста, свою комнату.
В этот момент лицо его из смуглого сделалось смертельно бледным, словно она предложила ему прогуляться на кладбище безлунной ночью.
– Я хочу еще читать, – а во взгляде была мольба.
– Довольно! – Эмма Витольдовна взяла его за руку. – Я сказала, урок закончен!
– Позвольте, я сама. – Софья не являлась кисейной барышней и экономку – или кто она там! – от Ильи оттеснила с непринужденной легкостью. – Очень важно, чтобы между учеником и учителем установились доверительные отношения. Это полезно для обучения. А Сергей Демидович ясно дал понять, как сильно он заинтересован в том, чтобы его сын получил хорошее образование. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы оправдать его доверие.
А ее перекосило, эту серую невзрачную женщину. И причиной тому не Илья, а нечто другое, куда более болезненное. Она была влюблена в собственного хозяина, и безнадежность этой влюбленности делала ее одновременно несчастной и злой. Не нажить бы врага… Враги Софье сейчас ни к чему…
– Мой любимый муж погиб, – сказала она как можно мягче. – И года не прошло… Он погиб, и я осталась без средств к существованию. Надеюсь, вы понимаете, как сильно мне нужна эта работа? – и посмотрела заискивающе в невыразительные серые глаза.
Эмма Витольдовна молчала очень долго, а потом ответила:
– В педагогике, кроме установления доверительных отношений, важно еще кое-что. Учитель не должен избаловать ученика.
– Я не избалую. – Она крепко сжала влажную ладошку Ильи. – Но ведь не случится ничего плохого, если мальчик покажет мне дом и остров? Можно, Эмма Витольдовна?
Не нужно было ей разрешение какой-то там старой девы, но игра, в которую Софья ввязалась, требовала соблюдения определенных правил.
– Не переживайте, я за ним присмотрю.
– Идите. – Экономка наконец перестала буравить ее взглядом и сдалась. – Но имейте в виду, пока он с вами, вы за него отвечаете перед Сергеем Демидовичем. – Имя Злотникова она произнесла по-особенному, с тщательно скрываемой страстью.
Как оказалось, ни дома, ни острова Илья не знал. Да и сопровождающий из него был никудышный, потому что почти все то время, что длилась их прогулка, молчал, но за руку Софью держал крепко, словно боялся, что она может сбежать. Сбегать Софья не собиралась, не для того она так рвалась на Стражевой Камень.
Гуляли до обеда, пока кухарка не позвала их на кухню к столу. Илья ел быстро, точно боялся, что в любой момент еду могут отобрать, а кухарка поглядывала на него с жалостью, но заговорить с Софьей не пыталась. Обитатели этого дома вообще были на редкость неразговорчивыми.
После обеда снова вернулись в учебную комнату. Софья попыталась учить Илью счету, но мальчик был рассеянным и невнимательным, на вопросы отвечать отказывался, Софью слушал вполуха. Можно было бы предположить, что он боится отца, но в тревожных взглядах, которые он украдкой бросал в окно, было что-то, что Софья никак не могла понять. В конце концов стоило признать, что учительница из нее вышла никудышная.
Они безуспешно пытались сложить два и три, когда в классную комнату вошел Злотников. Он был одет в охотничью одежду, и на плече его висело ружье, а на сапоги налипли рыжие комья глины.
– Занимаетесь? – На сына он даже не взглянул, а вот Софью окинул взглядом, который очень бы не понравился Эмме Витольдовне. Впрочем, Софье он тоже не особо понравился.
– Илья очень способный ученик, – заметила она осторожно.
– Способный, но нерадивый. – Злотников многозначительно посмотрел на вазу с розгами.
– Надеюсь, этого не потребуется. – Софья выдавила из себя улыбку. – Мне кажется, мы сумеем найти общий язык.
– Вы дали мне надежду на то, что мой сын не безнадежен, Софья Петровна. Я рад и надеюсь, что вы не откажетесь поужинать с нами. Обычный тихий ужин в кругу семьи и друзей.
Конечно, она не откажется! Тихие семейные вечера весьма ее устраивают.
Дожидаться ответа Злотников не стал, словно не допускал саму возможность отказа.
– Вот и замечательно! – сказал бодро. – Я распорядился, чтобы вам приготовили комнату, в которой вы сможете отдохнуть до ужина. Вас проводят.
К себе Софья попала не сразу, решила сначала проводить Илью. Его комната была маленькой и неуютной. Заходить в нее мальчик отказывался, пришлось уговаривать, обещать, что завтра они непременно сходят на причал, побросают камни в воду. Софья умела бросать камни по-особенному, «жабкой», так, что те, прежде чем утонуть, долго скакали по водной глади. Илья согласился, вот только ей отчего-то показалось, что не согласился, а смирился, и порог собственной комнаты переступил с явной опаской, а потом очень долго не отпускал ее руку, не позволял уйти.
Она бы, наверное, и не ушла, если бы не Раиса.
– Комната готова, – сказала она неприветливо и, отодвинув Софью, протиснулась в детскую. – Идите уж, я тут дальше сама.
– Я загляну к тебе вечером. – Софья попыталась погладить Илью по голове, но тот увернулся, с ногами забрался на подоконник, прижался лбом к стеклу. Звереныш… Но звереныш напуганный. Что его так пугает?
Если бы Софья знала, что тихий вечер в семейном кругу станет для нее таким испытанием, то, пожалуй, отказалась бы. Не требовалось особенной наблюдательности, чтобы понять, что хозяйку дома присутствие Софьи за семейным столом раздражает настолько, что та даже не считает нужным его скрывать.
– Прислуга? – На супруга своего она посмотрела недоуменно и приподняла брови. – Сережа, ты уверен?
– Дорогая, помолчи. – Софья заметила, как шевельнулись желваки под смуглой кожей Злотникова. – Господа, позвольте познакомить вас с Софьей Петровной Ледневой, дальней родственницей мастера Берга и учительницей моего сына.
– Наше родство весьма формально. – Мастер Берг посмотрел на Софью едва ли не с большим раздражением, чем Мари, и тут же отвернулся.
– С господином Рудазовым вы уже имели несчастье познакомиться, – Злотников усмехнулся.
– Отчего же несчастье? – спросила Софья с кокетливой улыбкой.
– Ну как же, милая барышня, вы ведь вчера едва не погибли в лапах дикого зверя по его вине! – Из-за стола поднялся крупный мужчина с рыжими бакенбардами и коричнево-красным, явно нездешним загаром. – Александр фон Рихтер, профессор геологии, к вашим услугам!
Софья вежливо кивнула в ответ – профессор геологии ей уже не нравился.
– Как видите, я жива и невредима. – Она бросила быстрый взгляд на Рудазова. Тот выглядел мрачнее тучи, по всему выходило, что выпад фон Рихтера его задел.
– И в том нет заслуги вашего спутника. Как выяснилось, с оружием вы умеете обращаться куда лучше, чем господин Рудазов. – Фон Рихтер наслаждался, оглаживал бакенбарды, поглядывал то на Рудазова, то на Эмму Витольдовну. Хотел таким нехитрым способом произвести на даму впечатление? А Рудазов закипал, бледная кожа его приобретала нездоровый румянец.
– Я думаю, это оттого, что ружье на тот момент оказалось в моих руках, а не в руках Дмитрия Евгеньевича.
– Так я о том и говорю! – Фон Рихтер самодовольно усмехнулся. – В решающий момент ружье отчего-то оказалось в изящных дамских ручках.
– Вы не правы…
– Не надо меня защищать, Софья… Петровна, – голос Рудазова дрожал от ярости. – Надеюсь, мне еще представится возможность доказать господину фон Рихтеру, что я умею обращаться с оружием.
– Хотите застрелить оборотня? – подал голос унылого вида мужчина в черном. Он сидел по правую руку от Мари Злотниковой, и та, как успела заметить Софья, внимала каждому сказанному им слову с превеликим интересом.
– Оборотня? – прошелестел над столом скрипучий голос Эммы Витольдовны.
– И в самом деле, майстер Шварц, с чего вдруг такие странные выводы? – Человек в кителе, в котором Софья без труда определила капитана пришвартованного к причалу парового катера, сунул в зубы нераскуренную трубку. – Смею напомнить вам, что мы живем в просвещенном девятнадцатом веке, а не в дремучем Средневековье.
– Уж больно странные повадки у этого зверя. – Майстер Щварц поморщился, а потом с жадным интересом посмотрел на Софью. – Вам не показалось, что он слишком велик для обычного волка?
Показалось. Мало того, ей даже показалось, что зверь вставал на задние лапы. Но «показалось» и «абсолютно уверена» – это не одно и то же.
– Я в жизни своей не видела живых волков. – Софья бросила быстрый взгляд на Рудазова. – К тому же хочу напомнить вам, что была ночь, а в темноте многое ли рассмотришь?
– Кстати, а что вы с господином Рудазовым делали ночью на улице? – поинтересовалась Мари с иезуитской улыбкой.
Рудазов, до этого красный, точно вареный рак, разом смертельно побледнел. Опасался за честь Софьи?..
– Мария Саввична, – начал он, но Софья его опередила:
– Мы ведь соседи. Дмитрий Евгеньевич квартирует в соседнем доме. Поэтому нет ничего удивительного, что мы выбежали на улицу, когда услышали крик того несчастного.
– Надо признать, что для женщины вы очень смелая, – сказал фон Рихтер и тут же мстительно добавил: – Куда смелее некоторых мужчин…
Судя по тому, как изменился в лице Рудазов, мордобоя было не миновать, и Софье показалось, что все присутствующие ждут этого с нетерпением.
– А плесните-ка мне еще вина, господин геолог. – Мастер Берг сжал запястье Рудазова, и тот поморщился. Неужели от боли? – Кстати, что еще показалось вам странным в нападении зверя, уважаемый майстер Шварц? Неужели одни только размеры? Так здесь, батенька, Урал, масштабы здесь не европейские.
– Господин профессор. – Проигнорировав вопрос, майстер Шварц обратился к фон Рихтеру: – Вот вы говорите, что увлекаетесь охотой.
– Сафари, если быть точным. Сафари – это охота несколько иного рода.
– Не важно. Скажите нам, обычное ли дело для хищника растерзать свою жертву, но при этом не полакомиться ни кусочком.
– Какой ужас… – Эмма Витольдовна страдальчески поморщилась. – Прошу вас, не за ужином!
– А ведь и в самом деле! – Профессор поднял вверх указательный палец. – Для хищников, и волков в том числе, такое поведение крайне нехарактерно, но оборотень… Помилуйте, господа! Мне приятнее думать, что это обычный людоед!
– Господа… прошу вас, господа. – Экономка прижала к длинному носу батистовый платочек, страдальчески закатила глаза к потолку.
– Только не делайте вид, что собираетесь упасть в обморок из-за этакой ерунды! – Мари посмотрела на нее со снисходительным презрением. – Кстати, моего папеньку тоже загрыз волк-людоед. Обычное для наших мест дело…
За столом воцарилось неловкое молчание, которое нарушил майстер Шварц.
– А следы? – спросил он вкрадчиво. – Я давеча поговорил с охотником, который нашел тех несчастных артельщиков. Бывалым охотником, смею заметить. Так вот, он уверял меня, что видел следы, подобные волчьим, только были они гораздо глубже и гораздо крупнее, с огромными когтями. Охотник собирался пойти по звериному следу, да только не смог.
– Испугался? – усмехнулся фон Рихтер.
– Не смог в том смысле, что потерял след. Шел-шел, а потом раз! – Майстер Шварц врезал по столу кулаком с такой силой, что сидящая рядом Мари испуганно вскрикнула, а экономка вздрогнула.
– Что – раз? – спросил Злотников.
– Исчезли следы. Словно бы испарились! Был волк, и нет волка!
– А кто же тогда есть? – лениво поинтересовался Август Берг, и Софья заметила, как он совершенно бессознательно крутит на пальце свое странное кольцо. – Кто-то ведь убил тех людей.
– Оборотень и убил. Напал в зверином обличье, а когда все закончилось, обернулся человеком и был таков.
– Сказки, – покачал головой капитан. – Уверен, всему найдется разумное объяснение.
– А вот мастер Берг уверен в обратном! – сказал Злотников весело. – Он с первого дня пытается убедить меня, что этот остров опасен. Что люди тут гибли в невероятных количествах, а местные так и вовсе считают, что на дне Стражевого озера живет древнее чудище, которое в полнолуние выползает на берег.
– Кстати, о полнолунии! – перебил его профессор. – Если уж пошли такие антинаучные разговоры, то позвольте внести маленькое уточнение. Разве на оборотней не влияет лунный цикл? Насколько мне известно, оборачиваться зверем можно только в полнолуние. Господа, обратите внимание, луна еще не вошла в полную силу, а мы имеем уже полдюжины жертв. Так что, уважаемый майстер Шварц, боюсь, ваша теория про оборотня неверна!
– Но весьма занимательна, – усмехнулся Злотников. – Давайте выпьем за занимательные теории, без которых скучно жить!
Гости подняли бокалы, и разговор за столом плавно переместился в иные, куда менее жуткие и спорные области. Ужин закончился, когда за окнами уже сгустились сумерки. Гости, сытые и изрядно пьяные, разбрелись по дому. Софья на цыпочках подошла к детской комнате, постучалась тихонечко, опасаясь нарушить покой мальчика, если тот уснул. Ей никто не ответил, дверь оказалась закрыта на ключ. Значит, не дождался, уснул. Завтра обязательно нужно будет извиниться, а сегодня ей пора домой.
У нее не вышло попрощаться с хозяином дома, Злотников и Мари куда-то исчезли, предоставив гостей самим себе, и Софью это вполне устраивало. Управляться с веслами она умела, а света еще хватало, чтобы без особых проблем добраться до дома. Из замка она вышла через заднюю дверь, так было удобнее добираться до пристани, где, Софья прекрасно это помнила, стояло семь лодок. Лодок было шесть, седьмая только что отчаливала от острова. Человек, в ней сидящий, греб широкими решительными гребками, и в движениях его чувствовался немалый опыт и сноровка, что было неудивительно, ведь за веслами сидел капитан Пономаренко. Удивительно другое: вместо нарядного кителя на нем оказалась цивильная, ничем не примечательная одежда.
– Любуетесь закатом? – Голос за спиной заставил Софью вздрогнуть.
– Рудазов, вы меня напугали! – сказала она, не оборачиваясь.
– Если позволите, я провожу вас до дома. – Он вышел из-за ее спины, стал рядом.
Ей бы не хотелось. Мастер Берг дремал пьяный в каминном зале, и у Софьи родился план по пути с острова заглянуть на маяк, просто так, с ознакомительными целями. Но как объяснить это весьма странное желание Рудазову? Впрочем, отказ от помощи выглядел бы еще более подозрительным, и Софья, мысленно послав Рудазова к черту, вслух сказала:
– С удовольствием. В свете рассказов об оборотнях прогулки в одиночестве начинают вызывать у меня некоторые опасения.
– Рассказы чокнутого алхимика пугают меня гораздо меньше, чем вчерашнее происшествие.
Только сейчас Софья заметила, что на плече его висит охотничье ружье. Хотелось бы еще, чтобы Рудазов, случись что, сумел с ним управиться. А сумерки над островом сгущались все быстрее. И это было странно, принимая во внимание еще совсем не поздний час.
– Тогда вперед! – Не дожидаясь Рудазова, Софья направилась к крайней лодке. – Надеюсь, хозяина не расстроит ее пропажа.
– Насколько я понял, – Рудазов все-таки ее опередил, спрыгнул в лодку первым, протянул руку, – это обычное дело. Видали, на том берегу тоже есть лодки? Как ни странно, их никто не ворует. Да и кому они нужны? Я не видел на озере ни одного рыбака.
Он укрепил весла в уключинах, сбросил сюртук на дно лодки, закатал рукава рубашки и, глянув на прокушенную руку Софьи, спросил:
– Как вам ваш подопечный? Надеюсь, работа вас не разочаровала?
– Нисколько. А мальчик… – Софья задумалась, – он сложный, но хороший. Если бы с ним не были излишне строги… Я считаю, что воспитывать детей нужно лаской, а не розгами.
– Я тоже. – Рудазов оттолкнул лодку от пристани, взмахнул веслами.
Плыли молча, каждый думал о своем. О событиях прошлой ночи никто из них не обмолвился до тех пор, пока лодка не уткнулась носом в противоположный берег.
– Какие-то неожиданно быстрые тут сумерки, – заметил Рудазов, помогая Софье выбраться на берег. – Поневоле начинаешь верить во всякую чертовщину.
– У нас еще есть время до того, как окончательно стемнеет. – Софья посмотрела на стену леса и впервые порадовалась, что добираться до дома ей придется не одной. – Но давайте не будем задерживаться.
Шли быстрым шагом. На сей раз спутник не молчал, развлекал Софью байками из жизни геологов. Наверное, думал, что с байками ей будет не так страшно. Вот только страшно все равно было. Вдруг появилось ощущение, что за ними кто-то наблюдает, и захотелось, чтобы Рудазов наконец замолчал, дал ей услышать…
– Помолчите, прошу вас, – попросила Софья, когда нервы ее натянулись до предела, а ощущение слежки сделалось почти невыносимым.
И Рудазов тут же замолчал, сдернул с плеча ружье. Жест этот был не картинный, а отработанный, и Софья вздохнула с некоторым облегчением. Появилась надежда, что спутник ее не красуется, а и в самом деле умеет обращаться с оружием. А окружающий мир тут же наполнился звуками и шорохами иной, чуждой человеку жизни.
Где-то совсем близко хрустнула ветка, и Софья испуганно вздрогнула, прижалась к плечу Рудазова, но тут же отпрянула, опасаясь, что может помешать ему выстрелить. Мысль, что придется стрелять, не показалась ей абсурдной.
– Держитесь рядом, – велел Рудазов. Можно подумать, она собиралась от него сбегать…
Так они и стояли, прислушиваясь к лесу и тому, что в лесу затаилось. Наверное, стояли слишком долго, потому что ситуация начала казаться Софье абсурдной. Они, словно маленькие дети, боялись неведомого и невидимого.
– С меня довольно! Это глупо!
В тот самый момент, когда она сделала первый шаг, лес замер, исчезли шорохи и звуки. А в темноте зажглись два оранжевых огня. Будто бы сама темнота открыла глаза и посмотрела на потревоживших ее людишек со смесью недоумения и вожделения.
Над самым ухом Софьи прогрохотал выстрел, затем еще один. Тишину нарушил вой, от которого позвоночник сковало льдом. Послышался треск валежника, и оранжевые огни погасли.
– Кажется, попал, – прошептал Рудазов, перезаряжая ружье. – Софья, не стойте. Пойдемте же! – Он довольно бесцеремонно дернул ее за руку, потащил за собой по едва заметной тропинке.
Было тяжело не сорваться на бег, когда сердце испуганно колотится в груди, а в окружающей темноте мерещатся чудовища. Софья и побежала бы, если бы не Рудазов. Он шел широким шагом, оглядывался по сторонам, не выпуская ружье из рук, и ей приходилось подстраиваться, бороться с собственным страхом.
Отпустило лишь, когда они оказались на городской окраине.
– Это был он? – спросила Софья шепотом. – Тот волк?
– Не знаю. – Рудазов пожал плечами. – Но вам точно следует избегать поздних прогулок в одиночестве.
– Вы его ранили.
– Было бы гораздо лучше, если бы я его убил, – по голосу чувствовалось, что Рудазов собой недоволен. Видимо, оскорбительные нападки фон Рихтера задели его очень сильно. Мальчишки оставались мальчишками, даже когда меняли деревянные ружья на настоящие.
Рудазов проводил Софью до самой двери, от вежливого приглашения заглянуть на чай так же вежливо отказался, сославшись на то, что завтра у него тяжелый день. Он ушел, а Софья еще долго вслушивалась в тишину, опасаясь услышать волчий вой.
Тот, кто назывался Илькиным отцом, пришел вечером. За окном еще было светло, но мальчик уже с ужасом ждал ночи. Этот день оказался не таким страшным, как он боялся. Наверное, из-за новой учительницы. Она была доброй. Единственный добрый человек в этом страшном доме. Она поделилась с Илькой ватрушками и чаем и не будила, пока он, измученный бессонной ночью, спал прямо за партой. А еще она сказала, что никому ничего не расскажет. И это после того, как он ее укусил. Раиса бы его ударила в живот, чтобы не осталось следов, а эта даже попыталась защитить. А еще она обещала научить его пускать по воде жабку. Вообще-то, Илька и сам умел, но ему стало любопытно, как с такой нелегкой задачей справится девчонка. Все было почти хорошо, до того самого момента, как он остался наедине со своими страхами. Он знал, с приходом темноты появится и ведьма.
…А пришел тот, кто назывался его отцом. За его спиной маячила Раиса, она улыбалась, и улыбка ее не сулила Ильке ничего хорошего.
– Сегодня ты вел себя отвратительно. – Тот, кто назывался его отцом, никогда не здоровался и на ласковые слова время не тратил. – Ты меня опозорил. – Он присел перед Илькой на корточки, заглянул в лицо. Его собственные глаза ничего не выражали. – И чтобы такого не повторилось, я тебя накажу.
Они снова заберут лампу, оставят его одного в темноте… Нет, не одного – с ведьмой… Илька зажмурился от страха и бессилия, а тот, кто назывался его отцом, крепко сжал руку мальчика и велел:
– Пойдем со мной.
Хотелось кричать, упираться и брыкаться, но Илька знал, будет только хуже, поэтому просто молча шел за своим мучителем. Его привели в подвал – сырой и страшный, напрочь лишенный окон.
– Переночуешь здесь. – Тот, кто назывался его отцом, швырнул Ильку на каменный пол. – Будет тебе наука на будущее.
Он ушел, оставив на полу рядом с Илькой огарок зажженной свечи, а тяжелую дубовую дверь запер на ключ. Мальчик не выдержал, закричал отчаянно и громко, бросился к двери, молотя по ней кулаками, а потом заплакал, потому что понимал, что из подвала ему не выбраться никогда. Как только погаснет свеча, придет ведьма…
Где-то совсем близко капала вода. Холод пробирал до костей. Огарок свечи шипел и сыпал искрами, а Илька сидел перед ним и ждал конца. Этой ночью он умрет. Сначала будет страшно и, наверное, очень больно, а потом его мучения закончатся раз и навсегда.
Огонь погас в тот самый момент, когда на сырой каменной стене Илька увидел тень. Тень вырастала, нависала над ним, тянула скрюченные пальцы, и, чтобы не видеть, он зажмурился, а когда открыл глаза, понял, что огонь погас…
Теперь в подвале он был не один, за спиной, а может, и прямо перед ним стояла ведьма, и страшная ее коса извивалась, точно змея, грозясь Ильку задушить. В темноте… так, чтобы даже перед смертью он ничего не увидел…
Но он увидел. Два зеленых глаза в темноте. Не страшные, не ведьмины. А потом послышалось кошачье мяуканье, и под онемевшие Илькины ладони нырнуло что-то мягкое, пушистое, прижалось горячим боком, мурлыкнуло. Он сжал в охапку эту чудесную невидимую кошку, прижал к груди и заплакал, теперь уже от облегчения. Нет, страх не прошел окончательно, но его стало чуть меньше, теперь Илька мог хотя бы дышать без боли в груди.
Так они и сидели, обнявшись – он и невидимая кошка. До тех пор, пока Илька не провалился в тревожный сон…
Уснуть у Софьи никак не получалось. Слишком много событий приключилось в ее жизни всего за пару дней, слишком многое предстояло обдумать. Она заварила чаю, достала конфеты, прибавила огня в лампе и присела к столу. Мысли в голову лезли сумбурные и бестолковые, они перемежались воспоминаниями о волчьем вое и пережитом страхе, отдаваться им не хотелось, но и сопротивляться получалось не очень хорошо. Наверное, из-за мыслей Софья не сразу поняла, что в комнате она больше не одна. А когда поняла, не испугалась. Почти…
Женщина сидела напротив. Высокая, худая, в черном платье и низко повязанном платке, она смотрела на Софью строго и одновременно ласково, и та как-то в одночасье поняла, что это Евдокия, хозяйка дома.
– Ну, здравствуй, родственница. – Евдокия улыбнулась, посмотрела так, что сразу стало ясно, что про Софью она знает все.
– Здравствуйте… Евдокия Тихоновна. – Она чуть было не предложила женщине чаю, но вовремя вспомнила, что перед ней покойница, а покойницам чай без надобности.
– Вижу, травки мои заварила. Молодец. Там в кладовке, на верхней полке, варенье стоит вишневое. Возьми.
– Спасибо. – Софья помолчала, собираясь с мыслями. – За варенье и за то, что позволили пожить в вашем доме.
– На здоровье. Ты ведь здесь ненадолго. Ты птичка перелетная.
– Перелетная. – Нельзя врать покойникам, некрасиво это. К тому же покойники и так знают правду. – Вы меня не осуждаете?
– Кто я такая, чтобы тебя осуждать, девочка? – Евдокия провела ладонью над скатертью. – Моя любимая, позапрошлым летом вышивала. Августу она тоже нравилась…
– Простите, я не должна была…
– Ничего, пользуйся. Что ж красоте-то пропадать. – Евдокия подалась вперед, посмотрела на Софью пристально, а потом сказала: – Что ж не спросишь, чего это я явилась? Вижу же, что тебе любопытно. Мне повезло, что ты такая смелая. С другой бы намаялась…
– Что вам нужно, Евдокия Тихоновна? – спросила Софья, скорее из вежливости, чем из интереса.
– Мужа моего видела? Августа?
Она молча кивнула в ответ.
– Любила я его, бестолкового. – Евдокия улыбнулась. – Да и сейчас люблю.
Было бы за что любить такого черствого человека…
– Есть за что, не сомневайся. – Гостья читала ее мысли. – Со мной он другим был, живым. А теперь запутался. Он не плохой, Софья, он просто слабый. Во мне была его сила, а я подвела. – Она вздохнула. – Очень уж не вовремя умерла.
– Вас убили…
– Убили. Августу оттого еще горше. Ему так плохо, что он все человеческое в себе задушил. Не такого человека я полюбила. И достучаться до него я не могу, не слышит он меня и не видит.
– Я вижу. – Так и недопитый чай давно остыл и подернулся тонкой коркой льда. Чаинки в нем были похожи на застывших в янтаре мух. Красиво.
– Потому что ты в моем доме живешь, здесь сила моя. А он сюда носу не кажет. Поможешь?
– Я не понимаю. – Пальцем Софья постучала по льду, и тот пошел трещинами.
– А я тебе объясню. Ты только выслушай. – Евдокия придвинулась поближе, посмотрела едва ли не с мольбой. – Ты мне поможешь, а я, глядишь, тебе. Слушай, девочка. Слушай и запоминай…
Ее голос был мягкий, успокаивающий, журчал лесным ручейком, заставлял слушать и верить. Софья и слушала.
– …Ну, вот и все. – Евдокия улыбнулась, встала из-за стола, направилась к выходу из комнаты и, остановившись в дверях, добавила: – Про варенье не забудь. Уж больно вкусное у меня вышло варенье.
Сказала и исчезла, а Софья вздрогнула, вскинулась, едва не опрокинув на пол чашку с еще теплым чаем. Надо же, уснула прямо за столом. Еще и сон увидела такой престранный. Сон врезался в память намертво, она помнила каждое сказанное Евдокией слово. Вот только Евдокия ли то была? Софья ведь никогда раньше не видела хозяйку этого дома. Самым разумным было бы допить чай, погасить лампу и лечь спать, но Софья знала, что теперь уж точно не уснет, если не попытается разобраться.
Коробка с фотокарточками нашлась в резном серванте. Снимков было всего два, но женщину, на них запечатленную, Софья узнала сразу. Теперь не оставалось никаких сомнений, что во сне к ней приходила Евдокия. А вот мастера Берга она узнала с великим трудом. Ну никак не вязался его мрачный образ с тем упитанным смеющимся мужчиной, что с нежностью обнимал улыбающуюся Евдокию за талию. Софье вдруг подумалось, что оба эти человека мертвы, просто мастер Берг по ошибке задержался на этом свете дольше положенного, оттого и зачерствел душой. Не обманула ночная гостья. Осталось проверить еще кое-что…
Вишневое варенье нашлось на верхней полке. Софья попробовала – было оно и в самом деле очень вкусным…
Ночь выдалась бессонной и тревожной. Дмитрий крутился в постели, все прислушивался, не раздастся ли волчий вой или, и того хуже, человеческий крик, но обошлось, и уже на рассвете, когда солнце позолотило серый горизонт, он провалился в тяжелый и душный сон, из которого вынырнул едва ли не более уставшим, чем был вечером.
Никитична хлопотала у печи, а на столе уже высилась внушительная гора блинов. Вот только есть совсем не хотелось, а хотелось как можно скорее проверить одну свою гипотезу. Но обижать старушку Дмитрий не стал, съел сразу шесть блинов, запил большой кружкой парного молока и лишь потом, прихватив ружье, вышел во двор. У дома Софьи он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, подобрал с земли камешек, бросил в окно. В конце концов, им обоим нужно на Стражевой Камень, а времена настали неспокойные.
Ждать пришлось недолго, всего через пару минут скрипнула калитка. В отличие от Дмитрия, который после бессонной ночи чувствовал себя сущей развалиной, Софья выглядела свежей и бодрой, на соседа она посмотрела без удивления, ему даже показалось, что обрадовалась.
– Доброе утро, господин Рудазов, – сказала церемонно.
– После того, что мы с вами пережили, Софья Петровна, обращение по имени будет куда уместнее. – Он улыбнулся, пожал протянутую руку. – Решил составить вам компанию, а заодно проверить кое-какую теорию.
– Какую теорию? – Она взяла Дмитрия под руку, во взгляде ее было любопытство.
– Давайте расскажу вам все по дороге.
Место, где Дмитрий стрелял в зверя, нашли не сразу. Они даже поспорили по этому поводу. Оказалось, Софья была к истине ближе всего.
– Вот оно! – Она замерла посреди лесной тропинки и для пущей достоверности притопнула ногой. – Видите кусты? Там он и прятался. А вот об этот корень я споткнулась. Рудазов, это точно то место!
Он и сам уже видел, что это то место, скорее по инерции, чем по необходимости сдернул с плеча ружье, велел:
– Ждите меня тут, я проверю.
Конечно, она не послушалась. Глупо было надеяться.
– Я с вами!
Он вздохнул многозначительно, но промолчал, сошел с тропинки, углубился в лесную чащу.
Кровь на земле тоже первой заметила Софья, тронула Дмитрия за плечо, сказала шепотом:
– Рудазов, смотрите.
Крови оказалось немного, из чего Дмитрий сделал вывод, что рана у зверя пустяковая. Досадно. А ведь как было бы здорово притащить на остров волчью шкуру, ткнуть в нее носом фон Рихтера и шкурой же этот нос утереть. От грустных мыслей его отвлек след. Был он огромный, раза в два больше обычного волчьего следа.
– Смотрите, Софья Петровна!
– Вижу. – Она присела на корточки, осторожно ткнула в след веткой. – Мне кажется или он и в самом деле очень большой?
– Вам не кажется. – А Дмитрий уже шел по следу дальше, как заправский следопыт. Вот только далеко не ушел. След оборвался так же внезапно, как и появился, исчез, испарился… – Что за чертовщина?!
– Вы тоже думаете, что это оборотень? Был волк, стал человек? – спросила Софья, хорошо хоть без насмешки. Насмешки бы Дмитрий не пережил. Впрочем, соглашаться с бредовыми доводами алхимика он тоже не собирался.
– Волк, может, и был, а вот человек – вряд ли. В таком случае мы нашли бы человеческие следы. Вот смотрите! – Он шагнул в сторону, и на земле остался отпечаток его сапог.
– В таком случае куда он подевался? Улетел по воздуху? – Все-таки у Софьи имелась одна неприятная особенность, она умела задавать вопросы, на которые у Дмитрия не было ответов.
Поэтому и отвечать он не стал, развернулся и молча направился обратно к тропинке. Путь до озера они проделали в молчании, но, уже садясь в лодку, Софья вдруг спросила:
– А может, это был не волк?
– А кто?
– К примеру, медведь.
– Насколько я знаю, у медведя другое строение лап. И вспомните вой. Медведи так не воют.
– Волки тоже, – сказала она задумчиво и, не дожидаясь Дмитрия, потянулась к веслам. Пришлось забирать. Ох уж эти эмансипированные барышни!
На острове их уже ждали. На пристани, свесив босые ноги в воду, сидел рыжий косматый увалень, в котором Дмитрий сразу же признал Гришку, юродивого, прибившегося к дому. Юродивый улыбался Софье совершенно безумной улыбкой, и Дмитрий испугался, что, если тому вздумается напасть, отбиться от этакого детины он вряд ли сумеет, но все же шагнул вперед, оберегая Софью.
– Здравствуйте! – Софья, похоже, Гришки нисколько не боялась, а рыцарского жеста Дмитрия и вовсе не заметила. – Погода сегодня чудесная!
Юродивый посмотрел на нее мутным взглядом, поманил заскорузлым пальцем и сказал доверительным шепотом:
– Зверь пришел… Ох, горюшко, горюшко… Много будет кровушки…
– Какой зверь? – Дмитрий поймал Софью за руку, не подпуская к юродивому. – Вы о чем, любезный?
– Волчище… – Гришка от него отмахнулся, вперил взгляд в Софью. – Серый волк – зубами щелк… Зубы вот такие… – Он развел руки, демонстрируя совершенно уже невероятные размеры волчьих зубов. – И кровища… На зубах кровища, а глаза желтые, что уголья… Желтоглазый змей уснул, свернулся клубком на дне… Гришка думал, все хорошо теперь будет, спокойно. А не будет спокойно, вместо змея теперь волчище…
– Он бредит. – Дмитрий потянул Софью прочь от юродивого. – Змеи… волки. Бред.
– Да погодите вы, Рудазов! – Она высвободилась, подошла к Гришке почти вплотную, спросила: – Вы его видели? Зверя!
Вместо ответа тот прикрыл голову руками, стал раскачиваться из стороны в сторону, а потом зашептал едва понятной скороговоркой:
– Плохое место, страшное… У нее глазюки черные, коса длинная, словно змея… Крови хочет… тут многие крови хотят… Только Гришка не боится… Гришке больше бояться нечего…
– У кого глазюки черные? Вы же говорили, что желтые? – Софья отступила на шаг.
– Убедились? – Дмитрий придержал ее под локоть. – Пойдемте уже!
Уходила она с неохотой, всю дорогу до дома оглядывалась на юродивого и уже у самой двери наконец сказала:
– Все-таки здесь и в самом деле происходит что-то необычное. Вам так не кажется, Рудазов?
– Не кажется, – ответил он с плохо скрываемым раздражением. – Я, знаете ли, привык верить в науку, а не во всякую… чертовщину!
Она фыркнула обиженно и дверь толкнула сама, не дожидаясь, когда Дмитрий ее откроет. Ну и пожалуйста! Нет ему дел до дамских капризов! Ему предстоит серьезное мужское занятие.
На прииск они с фон Рихтером и Злотниковым отправились сразу же после завтрака. Решено было, что эту ночь они проведут в лагере на берегу Чернокаменки, и решению такому Дмитрий обрадовался. Наконец-то от разговоров можно перейти к делу!
До лагеря добирались верхом. Оседланные лошади уже ждали их на том берегу, и Дмитрий мысленно похвалил себя, что в свое время брал уроки верховой езды. Вот бы фон Рихтер позлорадствовал, если бы он не сумел удержаться в седле. Удержался! И даже чувствовал себя вполне уверенно, почти так же уверенно, как Злотников. Хотя нет, до Злотникова, с его отчаянной удалью, Дмитрию было еще очень далеко. Чего уж душой кривить…
До места добрались меньше чем за час, а в лагере Дмитрия ждал сюрприз. На залихватский свист Злотникова из чащи вышел Кайсы. На Дмитрия он зыркнул многозначительно, так, что у того враз отпало желание удивляться столь неожиданной встрече. Было очевидно, что об их недавнем знакомстве Кайсы рассказывать остальным не собирался. Ну что ж, Дмитрий тоже промолчит.
– Это Кайсы. – Злотников спрыгнул с лошади, присел пару раз, разминая ноги. – Говорят, лучший охотник на весь Чернокаменск. И проводник отменный.
Кайсы в ответ лишь пожал плечами.
– Вот мы и проверим, так ли он хорош, как говорят. – Чувствовалось, что неразговорчивость проводника Злотникова раздражала. – Какие новости, Кайсы? Слыхал, Водовозов снова людишек прислал.
– Прислал. – Кайсы достал нож, полюбовался идеально острым клинком. – Вчера утром. Трех человек.
– Вот же упрямец! Ведь деньги я ему хорошие предлагал за тот прииск, а он ни в какую. Сам, говорит, буду золотишко мыть. – Злотников поморщился. – А я ж по роже его хитрой вижу, что не золотишко он мыть собирается, а алмазы.
– Может, и не будет. – Видимо, остротой ножа Кайсы остался недоволен, потому что принялся править лезвие.
– Это отчего же? – удивился Злотников. – Или узнал что?
– Волк… – Кайсы поправил сползшую на глаза шапку. – Этой ночью снова напал. Утащил одного из водовозовских старателей прямо от костра.
– Утащил, говоришь?! – В глазах Злотникова вспыхнул азартный огонек.
– Утащил и то, что от него осталось, по округе разбросал. Голову я на берегу нашел. – Кайсы говорил об ужасных вещах с таким ледяным спокойствием, что Дмитрию сделалось не по себе. – Хотите посмотреть?
– На что? – Фон Рихтер тоже спешился, подошел к Кайсы.
– На голову. Вон она. – Кайсы махнул рукой в сторону лежащего на земле холщового мешка. Мешок был бурым от запекшейся крови…
Фон Рихтер нервно сглотнул, огладил бакенбарды, а потом спросил:
– А зачем тебе, любезный, чужая голова?
– Мне незачем, а вот родным его понадобится. В гроб-то лучше с головой укладывать. Я бы сразу отдал, да только они сбежали. Вот как вернутся за всем остальным, так и отдам.
– Так оно еще там? – спросил Дмитрий. Сейчас, при ярком свете дня, происходящее казалось ему скорее абсурдным, чем страшным. – Тело все еще там?
– А где ж ему быть? – Кайсы посмотрел на него с жалостью. – Да ты, барин, не переживай. Скоро за ним приедут. До города тут недалеко. Или посмотреть хочешь?
– Насмотрелся уже…
А ведь и в самом деле насмотрелся, до сих пор от воспоминаний к горлу ком подкатывает.
– А ты его видел? – спросил фон Рихтер, отводя взгляд от страшной находки.
– Ночью слышал вой, а поутру нашел следы.
– И чьи это были следы?
Ответил Кайсы не сразу, и Дмитрию эта заминка показалась странной.
– На первый взгляд, волчьи.
– А на второй?
– А на второй, не знаю. Не встречал я раньше такого зверя. А повстречал бы, так испугался бы не на шутку.
– Это отчего же? – удивился Злотников. – А говорят, тебе равных нет. Говорят, ты на медведя с одним ножом ходил.
– На медведя ходил, – сказал Кайсы безо всякого бахвальства, – а на эту тварь вряд ли решился бы. Ни в одном звере такой жестокости нет. Если только в бешеном. А вы сюда, господа, приехали разговоры разговаривать? – спросил он с насмешкой. – Или дела у вас есть?..
Своего подопечного Софья нашла в детской. Раиса все порывалась ее сопроводить, но она отказалась.
– Сама управлюсь, – сказала не слишком любезно. – Дорогу знаю.
Раиса в ответ промолчала, но зыркнула по-звериному недобро. С этакой станется сотворить какую-нибудь пакость, но уж больно Софье не хотелось, чтобы нянька сопровождала ее к Илье. Прежде чем подняться на второй этаж, она решила заглянуть на кухню, подумала, что свежая сдоба может оказаться нелишней. На кухне помимо молчаливой поварихи за столом сидел капитан Пономаренко. Вид у него был помятый и мрачный, а на левой скуле красовалась свежая ссадина. На бодрое Софьино приветствие он ответил молчаливым кивком и принялся разжигать трубку. По всему выходило, что минувшая ночь у капитана не задалась.
Ночь не задалась не только у капитана. Софья поняла это сразу, как только переступила порог детской. Илья сидел на подоконнике, подтянув острые коленки к подбородку, на Софью он даже не взглянул, а ей вдруг сделалось не по себе от его сгорбленной спины, выпирающих лопаток и опущенных плеч.
– Здравствуй, Илья. – Она закрыла за собой дверь, подошла к окну, хотела погладить мальчика по голове, но так и не решилась. В черных смоляных волосах отчетливо выделялась седая прядь. – Илья… – Слова застряли в горле, потому что сразу стало ясно, минувшая ночь для этого несчастного ребенка оказалась куда страшнее, чем для них с Рудазовым.
Софья не стала ничего говорить, крепко обняла мальчика, прижала к себе. Он не сопротивлялся, но худенькое его тельце оставалось неподатливым, словно каменным.
– Хочешь пирога? – спросила она шепотом. – Я принесла.
Он посмотрел на нее несчастным, совершенно недетским взглядом, а потом сказал:
– Там была кошка.
– Где?
– В подвале. Мне было страшно, а она пришла, и стало легче.
– Что ты делал в подвале?
Он снова втянул голову в плечи, словно опасаясь, что и так сказал лишнее. А Софья уже сама все поняла…
– Тебя наказали? Заперли в подвале?
Он снова промолчал, и молчание это было красноречивее слов.
– Отец?
Плечи вздрогнули и снова напряглись. Значит, угадала.
– Надолго?
– На всю ночь…
Все-таки он не выдержал. При всей своей отчаянной храбрости он все равно оставался маленьким напуганным ребенком. И ему нужно было выговориться, выплеснуть свой страх.
Илья говорил, а Софьино сердце холодело с каждым сказанным словом. Верить в услышанное не хотелось, но седая прядь в черных волосах отвергала малейшую надежду на то, что мальчик всего лишь фантазирует. Не фантазирует. Родной отец забрал, практически похитил его у матери, привез в этот огромный дом не затем, чтобы любить и баловать, а чтобы сломать… И ведь еще чуть-чуть и сломает. Не нужны будут ни розги, ни подвалы, ни ведьма, ни кошка, которую придумало до смерти напуганное детское воображение. Достаточно одной лишь нелюбви. Впрочем, кошка была настоящей. На черных брючках Ильи Софья заметила рыжие с подпалинами шерстинки.
– Она меня убьет, – в голосе его был ужас пополам с обреченностью. – Она приходила ко мне сюда.
– В комнату?
– Да. Я испугался и закричал, а Эмма приказала Раисе забрать лампу. И тогда я спрятался под одеялом, но она все равно пришла… ходила вокруг, трогала…
– Ты поэтому вчера не выспался? Из-за этой женщины?
– Ведьмы…
Не ведьмы. В ведьм Софья не верила, а вот в человеческую злонамеренность очень даже. Ни одна женщина из тех, кто жили под этой крышей, не любила Илью. Более того, и Эмма, и Раиса, и уж тем более Мари его ненавидели. Так могла ли ненависть стать причиной такого жестокого, такого беспощадного эксперимента? Что-то подсказывало Софье, что могла. А еще ей не терпелось кое-что проверить. Вот только оставлять Илью одного в комнате она не хотела.
– А пойдем-ка в конюшню! – сказала она голосом неестественно бодрым. – Ты любишь лошадей, Илья?
– Илька. – Он шмыгнул носом. – Мамка меня Илькой называла… называет. – А лошадей люблю. Как же их не любить?
– Тогда вперед!
Из дома им удалось выйти незамеченными, но, лишь оказавшись в конюшне, Илька вздохнул полной грудью. А когда к ним подошел немолодой, колченогий конюх, так и вовсе улыбнулся. У конюха было простое, доброе лицо, а в перекинутой через плечо сумке Софья увидела морковку.
– Пришли лошадей проведать? – спросил он, обращаясь не к Софе, а к Ильке, и тот радостно кивнул. – Ну, так пойдем, я как раз жеребят кормить собирался.
– Погодите. – Софье вдруг стало интересно, как лошади попали на остров.
– Как попали? – Конюх глянул на нее с хитрецой. – Так вплавь и попали. С той стороны, – он неопределенно махнул рукой, – оттуда до берега ближе всего. А лошади, уважаемая барышня, плавают очень даже хорошо. И я вместе с ними, даром что хромой. Со мной им нестрашно. А вот жеребят пришлось лодкой перевозить. С этими я, признаться, намучился. Но ничего, вот они у меня какие красавцы! Вся жизнь моя в них. Людей не жалко, а их, тварей бессловесных, очень. Только не нравится им в последнее время на острове, беспокоятся. Особливо по ночам. Хорошо, что я тут рядышком… Ну, малец, пойдем, что ли, жеребяток кормить. – Он потрепал Ильку по голове и, подмигнув Софье, сказал: – А вы, уважаемая барышня, не сумневайтесь, я за ним присмотрю…
После залитой солнцем конюшни дом казался темным и выстуженным. Переступив порог, Софья поежилась, осмотрелась, а потом решительным шагом направилась ко входу в подвал. Как и ожидалось, дверь была заперта, впрочем, факт этот мог остановить кого угодно, кроме Софьи. Она огляделась по сторонам, вытащила из волос шпильку. Замок поддался за несколько секунд, отец мог бы ей гордиться.
Оказавшись внутри, Софья зажгла прихваченную на кухне свечу, аккуратно прикрыла за собой дверь. Темноты она не боялась, но в этом огромном, гулком и сыром подвале чувствовала себя неуютно даже с зажженной свечой, а от мысли, что бедный Илька провел здесь целую ночь, к горлу подкатывала тошнота. Но предаваться унынию Софья себе запретила, в подвал она спустилась с конкретной, пусть и попахивающей легким сумасшествием целью.
Подвал простирался под всем замком, состоял из множества коридоров и закоулков, но путь Софья определила безошибочно. Хотя, чтобы не заблудиться в этих катакомбах, пришлось вспомнить сказку, которую рассказывал ей в детстве отец. Крошки от пирога, который она прихватила вместе со свечой, должны были указать обратный путь.
Место, в которое ее привели чужие воспоминания, почти ничем не отличалось от остального подземелья. Разве что звуки капающей воды здесь делались громче и отчетливее. Подумалось вдруг, что ее могут счесть за сумасшедшую, если узнают, что в подвале она оказалась по воле покойницы. Но кто же узнает? Даже если она не обнаружит тайник, ничего страшного не случится. Вернется обратно, и все дела!
А тайник она нашла. Как и было велено, надавила на выступающий из стены камень, и тот с тихим щелчком поддался. Руку в открывшийся тайник Софья просовывала с опаской, а когда пальцы нащупали холщовый сверток, не сразу поверила в происходящее. Когда она вытаскивала сверток, пальцы дрожали так, что свечу пришлось поставить на каменный пол. Сверток был тяжелый, и содержимое его мелодично позвякивало, звоном манило развернуть грубую ткань, увидеть своими собственными глазами. Но Евдокия не велела, несколько раз повторила, что сверток раскрывать ни в коем случае нельзя, что это опасно для ее, Софьи, разума. Обманывала ли? Проверять не хотелось. Если все так, как сказала Евдокия, в тайнике найдется приз специально для нее.
Нашелся! Старинный нож с резной костяной рукоятью и лезвием, сделанным из того самого металла, что и кольцо мастера Берга. Если лезвие переплавить, его точно должно хватить… Вот и все! Вот она и нашла то, что так долго искала. Можно возвращаться обратно в Пермь. Если получится… Софья вдруг отчетливо поняла, что из подземелья ее могут и не отпустить.
Затрещала готовая вот-вот погаснуть свеча, а затылка коснулся могильный холод, словно бы на плечи ей набросили ледяную шубу. Софья стремительно развернулась, выставила перед собой нож.
Она была красива и чудовищна одновременно, с глазами, черными, как сама ночь, с седыми, заплетенными в длинную косу волосами. Она разглядывала Софью с любопытством, и от этого нечеловеческого любопытства в жилах стыла кровь. И подумалось вдруг, что именно эта женщина приходила ночью к Ильке.
– Что тебе нужно? – Собственный голос дрожал, и пламя свечи дрожало в такт ему. – Кто ты?
– А она нашла правильного человека… – Кончик косы, словно живой, потянулся к лицу Софьи, и молодая женщина инстинктивно взмахнула ножом. Помогло, отрезанная коса упала на пол и по-змеиному скользнула к ногам хозяйки, заструилась вверх по черному одеянию, расплелась, распадаясь на тысячи прядей, пока снова не стала единым целым. – Смелая. – Гостья улыбнулась, обнажая белые бескровные десны с острыми зубами. – Сама смелая и помощницу себе выбрала такую же. Вот только глупую.
Она не была живой, но и призраком она тоже не была. Жуткое порождение тьмы, но из плоти, до чужой плоти жадное. Софья сунула сверток под мышку, перехватила нож поудобнее, попятилась. Ведьма – или что это было за создание? – двинулась следом, но держалась на расстоянии. Боялась ножа? Пусть бы так, потому что надеяться Софье больше не на что, да и не на кого. Смелая, но глупая…
– Не отпустишь? – спросила, уже предчувствуя ответ.
– Отчего же не отпущу? Уходи. – Ведьма продолжала улыбаться. – Мне просто любопытно, чем все закончится. Выживешь ли…
Выживет. Ей бы только из подвала выбраться, а потом и с острова, а дальше уж как-нибудь…
– Ильку не трогай, – слова вырвались сами собой. Можно подумать, бездушной нечисти было дело до ее просьб. – Пожалуйста.
– Думаешь, ему меня нужно бояться? – Коса нервно дернулась, словно кнут, щелкнула в воздухе. – Ему людей нужно бояться, а не меня.
– Он же совсем маленький…
Софья говорила и продолжала пятиться, уходить от тайника и страшной женщины все дальше и дальше.
– А тебе что за печаль? – Серебристый смех отразился от сводчатого потолка, рассыпался на мелкие ледяные осколки. – Ты ведь сбежать собралась… Вот и беги, тебя я отпускаю. А мое мне оставь…
Софья и побежала, припустила что есть сил, понимая, если нежить захочет ее поймать, поймает.
Не захотела. Вдогонку несся все тот же серебристый издевательский смех, он оборвался лишь, когда она захлопнула дверь подвала, прижалась к ней спиной. Сердце трепыхалось где-то в горле, перед глазами плавали красные круги, а в висках билось одно-единственное слово: все-все-все…
И в самом деле все. На большее она не способна. Да и не нужно ей теперь ничего.
После сумрака подвала солнечный свет оказался ослепительно ярким, добираться до пристани пришлось почти на ощупь. Софья спрыгнула в лодку, закрепила весла в уключинах. Если повезет – а ей непременно повезет! – уже в обед она уедет из Чернокаменска. И никто не посмеет ее обвинить! У каждого свои цели, и ее цель не хуже, чем у других.
Грести было тяжело, холод, которым словно пропиталась каждая клеточка Софьиного тела, не спешил уходить. Казалось, он останется с ней на веки вечные, как и воспоминания. Ничего, она сильная! Что ей какие-то воспоминания! А с совестью она как-нибудь договорится…
Берег был уже близко, всего каких-то пару минут – и Софья окажется на суше. Надо лишь сделать последнее усилие.
Она постаралась, честно постаралась. Но… не смогла. Закричала от злости и бессилия, снова налегла на весла, разворачивая лодку обратно к острову. Дура! Дура набитая, жалостливая и безрассудная!
Грести обратно было гораздо легче, словно бы само течение тянуло лодку к Стражевому Камню, засасывало Софью в страшный водоворот событий, которых она всеми силами пыталась избежать…
Илька ждал ее на причале. Стоило только Софье сойти на берег, как он бросился к ней, обхватил руками, прижался всем телом.
– Ну что ты?.. Что ты?.. – Она гладила его по вихрастой голове и из последних сил старалась сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. – А пойдем-ка я научу тебя бросать камни жабкой…
Это был долгий и мучительный день. Софья боролась со страхами Ильки и собственным отчаянием. Теперь, когда она знала, что подземная ведьма – это не плод Илькиной фантазии, за мальчика ей было страшно вдвойне. Особенно сейчас, ведь ей снова придется оставить его одного. Но не ночью. Ни в коем случае не ночью! Все, что Софье предстояло сделать, она могла осуществить до наступления темноты. Но брать с собой Ильку нельзя ни в коем случае. Остается одно…
– Илька. – Она присела перед мальчиком на корточки, заглянула в глаза. – Сегодняшней ночью я останусь с тобой. Тебя никто не обидит, обещаю.
Он ничего не сказал, но вздохнул с облегчением.
– Но сейчас мне нужно будет уйти. Ненадолго. Хорошо? Илька, это очень важно.
Теперь, когда Софья приняла решение, предстоящее казалось ей единственно правильным. Даже страх перед нежитью куда-то исчез. Она справится! И не с таким справлялась! А потом, когда Ильке больше не будет ничего угрожать, она уедет, а по пути в Пермь заедет к Илькиной маме, расскажет, где искать сына.
– Я вернусь, – сказала и погладила Ильку по голове. – А ты пока побудь на конюшне. Побудешь?
Он кивнул. С неохотой, с трудом, но все-таки согласился, отпустил Софью по ее взрослым, очень важным делам. А дела и в самом деле были очень важными, теперь Софья в этом не сомневалась. Прежде чем начать действовать, ей требовалось найти Григория. Так велела во сне Евдокия, сказала, что юродивый – единственный, кто может ей помочь. Безумцу незачем бояться безумия, так она сказала, и Софья ровным счетом ничего не поняла, запомнила лишь, что нужно найти Григория.
Он сидел в тени дома у колодца, на Софью посмотрел с детским любопытством, сказал сипло:
– Ты ее тоже видела.
Она не стала спрашивать кого – догадалась.
– Вы мне поможете? – спросила, присаживаясь рядом с Григорием. – Без вас мне не справиться.
Он встал, протянул Софье руку, помогая подняться на ноги.
– Мне нужно попасть в пещеру с озером. Вы знаете, где она? – задала новый вопрос молодая женщина.
Евдокия во сне сказала, что он знает, и Софья очень надеялась, что так оно и есть. Григорий кивнул и, не выпуская ее руку, пошел прочь от дома.
Шли долго. Или Софье так показалось, но когда Григорий наконец остановился перед нагромождением камней, она вздохнула с облегчением. В обнаружившийся глубокий лаз спускались по очереди, первый Григорий, следом Софья. Опасаясь упасть, смотрела она только себе под ноги, а когда оказалась наконец на дне пещеры, ахнула от удивления. В пещере этой и в самом деле было озеро, идеально круглой формы, с серебристой, словно изнутри светящейся водой. А на берегу озера, у самой кромки воды, стояла женщина. Софья не сразу поняла, что она не живая, а вырезанная из камня, как и то, что эта каменная женщина – Евдокия.
Еще наверху по ее просьбе Григорий наломал сухих веток, этого должно было хватить, чтобы разжечь огонь. Оставалось отдать ему то, что было завернуто в холстину.
– Вот это нужно установить так, чтобы она в нем отражалась, – сказала Софья, указывая на каменную Евдокию. – Вы сможете?
Григорий кивнул, молча забрал сверток. Наверное, ей следовало и вовсе уйти из пещеры, но она решила, что достаточно отвернуться. Так и сделала, прислушиваясь к мелодичному серебряному звону и запаху разгорающегося костра. Сердце трепыхалось в груди, но на сей раз не от страха, а от нетерпения. Чего она ждала? Софья и сама не знала. Этим утром жизнь ее кувыркнулась и стала с ног на голову, явила свою темную, незнакомую сторону, подумалось вдруг, что хуже, чем есть, уже быть не может. Значит, и бояться нечего. Однако когда за спиной послышался строгий женский голос, все равно испуганно вздрогнула:
– Все, можешь обернуться.
Обернулась и глаза кулаками потерла, как в детстве, одновременно веря и не веря увиденному.
Она была точно такой же, как и во сне: тот же низко повязанный платок, те же черные одежды, поджатые губы и пристальный взгляд. Разве что плотности она была иной, словно бы сделанная из полупрозрачного камня – призрачная.
– Я призрак и есть. – Евдокия улыбнулась, и улыбка удивительным образом озарила ее строгое лицо. – Не надо меня бояться.
Софья и не боялась, чувствовала, что нет в этой женщине, пусть бы даже и призрачной, зла, а вот сила есть. Григорий эту силу тоже чувствовал, смотрел на Евдокию, открыв рот не то от удивления, не то от восхищения, щурился, а сверток, уже со всей тщательностью скрученный, держал в руках, бережно прижимая к груди.
– Ты, милый, его на место отнеси, – сказала Евдокия ласково и на сверток указала. – Не бойся, никто тебя не обидит. Ступай уж, а мы тут с родственницей поговорим.
Григорий послушно кивнул, направился к выходу из пещеры.
– Не думала, что придется вот так возвращаться, – заговорила Евдокия, когда они остались в пещере вдвоем. – Но вижу, без меня ему не справиться.
– Мастеру Бергу?
– Августу. Неправильные у него мысли в голове, темные. И в душе темнота. А на самом-то деле он добрый. Непутевый малость, но добрый. Это все из-за меня, из-за моей смерти. Не смирился, не научился жить…
Вот тут Софья мастера Берга понимала, она бы тоже не смирилась и не научилась. От этого несмирения она и оказалась на Стражевом Камне. Думала, все получится легко и быстро, а оно вон как развернулось.
– Ты тоже добрая. – Евдокия подошла так близко, что подол ее черного платья едва не касался Софьиных туфелек. – Могла ведь сбежать.
– Попыталась. – За собственную слабость ей было одновременно и стыдно и обидно, потому что, спасая одну жизнь, она ставила под удар другую.
– Я бы тоже попыталась, наверное. – Евдокия улыбнулась успокаивающе и по волосам погладила. Прикосновения Софья не почувствовала, а ощутила словно бы легкое дуновение. Не холодное, а теплое, уютное. – Но ты осталась, значит, не совсем бедовая.
Она была бедовая и никогда раньше этой своей бедовости не стеснялась, а теперь вот вдруг сделалось так неловко, что хоть плачь.
– Мальчика, вижу, жалеешь. – Евдокия не спрашивала, она и так знала правду. – Хороший мальчик, даром, что Злотникова сын. Не заслужил он того, что Август с ним делает… – Она вздохнула, а потом снова улыбнулась. – Ничего, я теперь здесь.
Наверное, это было очень важно, что Евдокия теперь здесь. Важно не только для потерявшего веру и себя самого мастера Берга, но и для Ильки.
– Вы его защитите? – спросила Софья с надеждой. – От той страшной женщины, что к нему приходит…
– Албасты. – Евдокия кивнула. – Она тоже несчастная. Не осталось на этом острове счастливых, у каждого своя боль внутри. А за мальчиком я присмотрю, албасты его больше не обидит. Ты иди, Софья, возвращайся в замок, пока искать не начали. А у меня дела есть…
Кошка вернулась лишь под утро. На Августа она посмотрела с упреком, на руки не пошла, юркнула под лежак. И стало вдруг обидно, что даже безмолвной скотинке до него дела нет, так обидно, что рука сама потянулась за бутылью с самогоном. Потянулась, да так и зависла в воздухе. Чужое присутствие в башне Август чуял хребтом, кажется, даже невозмутимую албасты эта его способность удивляла. Но сейчас за спиной стояла не албасты…
– Дуня… – Вот оно и пришло – его спасение. Как долго он вымаливал безумие, в котором всегда можно быть вдвоем с любимой женой! Да только судьба отказывала ему в такой милости, оставляла память ясной, а мысли убийственно четкими. – Дунечка, наконец-то я тебя дождался.
Слезы катились по щекам, падали на грязный стол, марали разбросанные на нем бумаги, приносили облегчение. Август не плакал на похоронах жены, не мог. А теперь вот… Как хорошо-то…
– Что ты творишь, Август? – Голос Евдокии был одновременно ласковый и строгий. – Как же так?..
– Я живу, Дунечка… – Больше всего на свете ему хотелось обернуться, увидеть ее собственными глазами, но было страшно, что любое действие нарушит это такое хрупкое, такое прекрасное безумие. – Я пытаюсь жить без тебя…
– Плохо пытаешься! Или думаешь, я стану тебя любить за то, что ты ни в чем не повинное дите мучаешь?
– Это его сын, Дуня. Плоть от плоти, кровь от крови. Он такой же. Вырастет и еще хуже станет…
– Не станет, Август. А вот ты уже почти стал. Что у тебя в душе?
– Уголья. Пепелище у меня там, Дунечка. Ты ушла, и выгорела моя душа.
– Дурак… – Волос словно бы теплый ветерок коснулся. Показалось, но как приятно думать, что это Евдокия привычным жестом пригладила его редкие кудри. – Нельзя так, Август, не по-людски это: свою боль чужой болью гасить.
Не по-людски. Он и сам это понимал. Не оттого ли всякий раз занималось сердце, когда взгляд останавливался на звереныше? Или это не сердце занималось, а совесть? Не оттого ли он велел албасты мальчонку не трогать?..
– Она его пугает. Приходит по ночам и пугает маленького мальчика, которого отец-ирод силой отнял у родной матери. За это ты его наказываешь, Август? За то, что он и так несчастный, ни любви, ни ласки не видит?
А она могла быть очень жестокой, его любимая мертвая жена. Но в жестокости ее была та правда, в которой Август сам себе боялся признаться.
– Дуня. – Он зажмурился, закрыл лицо руками. – Дуня, позволь мне на тебя посмотреть, – сказал и затаился, сам испугался этакой дерзости.
– Смотри. Я ж для того к тебе и пришла, чтобы ты видел. – В ее голосе была ласка пополам с грустью. – Открой глаза, Август.
И он открыл.
Она сидела на лавке рядом с ним, так близко, что аж дух занимался от счастья.
– Это и вправду ты? – спросил он, все еще не осмеливаясь поверить в этакое чудо.
– Я. А ты кого ждал? Эту свою черноглазую подружку? – От привычных ворчливых ноток в ее голосе захотелось и плакать, и смеяться одновременно. Не придумал бы его мозг такое чудесное сумасшествие! Значит, она и в самом деле вернулась!
– Не навсегда, Август. – Евдокия с нежностью коснулась его мокрой от слез щеки, и Августу показалось, что прикосновение это он почувствовал. – Что ж поделать, что ты у меня такой бестолковый? Придется учить тебя жить без меня. Человеком жить, а не колодой бездушной.
– Но как? – Он верил и не верил одновременно. – Как ты вернулась?
– Ты знаешь как. Ты ведь заглядывал в те зеркала. Одного довольно, чтобы тот, кто не ушел окончательно, мог вернуться. На время, Август, на определенный срок. Понимаешь ты меня?
Он не понимал, он мог думать лишь о том, что будет, если он обнимет свою вернувшуюся из небытия жену. И не хотел он ничего, кроме этих призрачных объятий.
– Я же говорю, дурак, – улыбнулась Евдокия и погрозила пальцем. – Лысина вон уже, а в голове – сплошные глупости…
Как и обещал Кайсы, за убитым старателем скоро пришли. Мужики были мрачные, кряжистые, по самые глаза заросшие бородами, со сторожкими взглядами. У каждого на плече висело ружье. Разговаривать они ни с кем не стали, лишь перемолвились парой слов с Кайсы, погрузили завернутое в холстину тело на телегу и поспешили прочь.
– Что они тебе сказали? – спросил Злотников у Кайсы.
– Сказали, что мы дураки, если решили в лесу на ночь остаться. Один из них видел волка.
– И каков он? – Фон Рихтер усмехнулся, погладил инкрустированный серебром приклад дорогой винтовки. – Так ли страшен, как все думают?
– Еще страшнее. – Кайсы проверил остроту ножа. – Какой зверь может человеку голову оторвать?
– Однако же в случившемся мне видятся и плюсы. – Злотников усмехнулся. – Чует моя душенька, что Водовозов скоро от прииска своего откажется. После того, что здесь приключилось, мужики рисковать не станут.
– А вы? – Кайсы глянул на него мрачно. – Вы рисковать не боитесь?
– А чего нам бояться? С нами вон профессор. – Злотников подмигнул фон Рихтеру. – Он, говорят, знатный охотник. Да и тебе равных в Чернокаменске нет. Неужто не сдюжим?
Фон Рихтер приосанился, а Кайсы, привычно пожав плечами, занялся костром.
Костер развели большой и веток наложили столько, чтобы до самого утра хватило. Звери ведь огня боятся. Обычные звери… За эту мысль, странную и немного трусливую, Дмитрий себя отругал. Обычный это зверь и есть, только очень большой. А обычного зверя можно пристрелить. В охотничьих умениях фон Рихтера он сомневался, а вот тому, что Кайсы в случае чего не подведет, верил. Не был мариец похож на пустого болтуна. Пока Дмитрий с профессором занимались тем, ради чего Злотников их и пригласил, он успел сходить на охоту, так что ужин у них был почти царский – запеченный молодой кабанчик.
За день все изрядно проголодались и на угощение накинулись с превеликим аппетитом. Волчьим, как с многозначительной усмешкой сказал фон Рихтер. Чем темнее становилось вокруг, тем задиристее и многоречивее он делался. Сначала пытался донимать Кайсы глупыми расспросами, а когда понял, что ответов не дождется, принялся рассказывать свои африканские истории, большинство из которых наверняка были всего лишь плодом его богатого воображения. Дмитрий слушал фон Рихтера вполуха, рассеянно скармливал огню сухие ветки. Он не был трусом, но с приближением ночи чувствовал себя все неуютнее.
– Как стемнеет, держись меня, один в лес не суйся. – Он и не заметил, как Кайсы оказался рядом. – Я Виктору обещал, что с тобой ничего не случится.
Дмитрию вдруг стало обидно. Оказывается, приятель держит его за малого ребенка, раз решил приставить к нему няньку в лице Кайсы.
– Я уж как-нибудь справлюсь, – буркнул он и отодвинулся подальше от Кайсы, поближе к огню.
– Тот, кого без головы домой повезли, тоже думал, что справится. – Кайсы его резкость нисколько не обидела, он вообще был скуп на эмоции. – Так что не дури и ружье держи под рукой. А этого профессора ты хорошо знаешь? – спросил он вдруг.
– Не слишком. У нас с ним разные взгляды…
Дослушивать его Кайсы не стал, исчез почти так же неожиданно, как и появился. Странный человек.
Дежурить решили по очереди. Первым вызвался Злотников, вторым Дмитрий, третьим фон Рихтер. Кайсы досталась самая тяжкая, самая мутная предрассветная пора, но отчего-то Дмитрий был уверен, что спать мариец этой ночью вообще не собирается. Он тоже не собирался. Что ему стоит продержаться на ногах до рассвета?
Оказалось, что задача эта не из легких. Клонить в сон стало уже после полуночи, но Дмитрий стойко дождался своей очереди дежурить, специально спускался к реке, чтобы умыться холодной водой и взбодриться. На его походы Кайсы никак не реагировал, он вообще, казалось, спал, но Дмитрий чувствовал, как мариец следит за ним из-под косматой шапки. Ну и пусть себе!
Его дежурство выдалось спокойным, даже скучным. Лес жил своей собственной жизнью, ухал, порыкивал, но звуки эти были привычными, непугающими. Наверное, поэтому, когда на боевом посту его сменил фон Рихтер, Дмитрий перестал бороться со сном.
Кажется, он лишь на секунду прикрыл глаза, а когда открыл, все вокруг изменилось. Лес затаился, из всех звуков привычным оставалось лишь журчание воды. Дмитрий нашарил ружье, сел. Злотников, который, похоже, тоже придремал, приподнялся на локте, осмотрелся. Взгляд у него был внимательный, но совсем не испуганный, скорее, удивленный. Кайсы и фон Рихтера у костра не было. Ушли? Среди ночи?
А костер, словно бы испугавшись наступившей тишины, припадал к земле, отказывался от свежих веток, шипел и сыпал искрами. Не выпуская из рук ружья, Дмитрий встал. Следом поднялся Злотников, знаком велел молчать. Бездействие, эта напряженная настороженность угнетали сильнее рождающегося в душе страха. Самому себе Дмитрий казался глупым напуганным мальчишкой, которому по неосторожности доверили отцовское ружье. Нелепость происходящего злила, но обострившиеся инстинкты кричали об опасности.
Никто из них не увидел зверя, не успел среагировать, таким смертельно стремительным тот оказался. Желтоглазая тень прорвала тонкую ткань темноты и, на мгновение зависнув в воздухе, метнулась к Дмитрию. Под тяжестью зверя он упал на спину, так и не успев выстрелить. Да и не помогло бы ружье против этой дикой, противоестественной мощи. Желтые глаза гипнотизировали, с клыков на лицо Дмитрию падали хлопья пены, а когти рвали кожу на груди. До парализованного ужасом сердца им оставалось совсем ничего. И руки, которыми Дмитрий вцепился в мощную шею зверя, чтобы хоть как-то отдалить неизбежное, дрожали от напряжения, грозились не выдержать и сломаться, как сухие ветки.
Наверное, они и сломались, потому что что-то вдруг сухо щелкнуло. Дмитрий не сразу понял, что это выстрел. Лишь когда за первым щелчком послышался второй, а огромные когти зверя сначала сжали, а потом отпустили сердце, в мир его вернулись звуки и краски.
Черная тень метнулась вверх, закрыла собой звездное небо, а потом растворилась в темноте, словно ее и не было. Тень растворилась, а вот боль осталась, заполнила Дмитрия до самых краев, обожгла сильнее огня. Чтобы не закричать как мальчишка, он вцепился зубами в запястье, ощущая на губах солоноватый вкус крови. В этот самый момент пришло ясное осознание, что приключение его закончилось, так и не начавшись. Обидно…
А вокруг суетились люди, в полубреду-полубеспамятстве он не узнавал ни лиц, ни голосов. Пытался оттолкнуть чужие руки от своей развороченной груди. Но одни руки были особенно настырные, не давали шелохнуться, прижимали к земле, а сиплый голос зло шептал:
– Не дергайся, рвезе[7], не мешай.
В голосе не слышалось ни капли тепла, а тот, кто терзал тело Дмитрия, был бездушным подонком. Потому что только бездушный подонок может причинять человеку такую боль.
В рану на груди, а может, и в само сердце потекло что-то обжигающе горячее, и кровь в ране зашипела, вскипая, поднимаясь облачком пара к черному равнодушному небу. Крик не смог заглушить это шипение, и Дмитрий сдался, провалился в беспамятство.
Наверное, без сознания он был недолго, потому что, когда снова открыл глаза, небо все еще оставалось черным, только звезды и луна стали чуть менее яркими. Рана на груди горела огнем, но эту боль Дмитрий уже мог терпеть. Хоть какое-то время.
Напротив сидел Кайсы, смотрел немигающим взглядом. В руке его была цыганская игла.
– Заштопал тебя, пока ты без памяти валялся, – сказал мрачно.
– Этим?.. – На иглу Дмитрий посмотрел с отвращением, а вот на рану на груди взглянуть никак не решался.
– Что под рукой было, тем и заштопал. – Кайсы пожал плечами. – И рану прижег, чтобы не загноилась после этой твари.
– Поздравляю вас, Дмитрий Евгеньевич, стараниями Кайсы вы пережили нападение волка-людоеда. – Рядом уселся Злотников. Выглядел он вполне спокойно, но щека его нервно дергалась. – Уж не знаю, какими шаманскими штучками он вытаскивал вас с того света, но, судя по всему, вытащил-таки. Однако, как он вас!
– Кайсы? – собственный голос казался сиплым, стариковским. Выпить бы.
– Волк. Никто ничего сделать не успел, быстро все случилось. Если бы не Кайсы, отнесли бы вас отсюда прямо на погост. Его благодарите.
– Если выживет, поблагодарит, – буркнул Кайсы и, поднеся к губам Дмитрия флягу, велел: – Пей.
– Что это?
– Коньяк, – вместо Кайсы ответил Злотников. – Думал, отметить завтра удачную ночевку, но, вижу, вам он нужен прямо сейчас.
Дмитрий сделал глоток, зажмурился, дожидаясь, когда горячая волна опустится в желудок, и, открыв глаза, спросил:
– Где профессор?
– Я здесь, – в освещенный костром круг шагнул фон Рихтер. Вид у него был одновременно задиристый и растерянный.
– Рад, что с вами все в порядке.
– Я тоже рад… за вас. Признаться, я тоже целился в зверя, но Кайсы меня опередил. Поразительная сноровка, просто поразительная. Жаль только, что он промахнулся.
– Я попал, – проговорил Кайсы, не оборачиваясь, и добавил: – Дважды.
– Если бы попали, так мы бы уже сейчас волчью шкуру снимали. – Профессор поморщился, словно бы это с него собирались снять шкуру.
– Я его ранил. – Ввязываться в полемику Кайсы не собирался, но на фон Рихтера смотрел с подозрением.
– А куда это вы во время своего дежурства отлучались, господин профессор? – спросил Злотников, забирая из рук Дмитрия флягу и делая большой глоток. – Мы с Дмитрием Евгеньевичем проснулись, а вас нет.
– Куда отлучался? – Фон Рихтер раздраженно дернул плечом. – По нужде отходил. Да и тебя, – он многозначительно посмотрел на Кайсы, – на месте не было.
– И я по нужде, – усмехнулся Кайсы, но взгляд его Дмитрию не понравился. – Только я, в отличие от вас, господин хороший, не должен был стоянку охранять.
– Подумаешь, всего-то несколько минут. – В голосе фон Рихтера прорезалось раздражение.
– За эти несколько минут зверь чуть нашего Дмитрия Евгеньевича на клочки не порвал, – сказал Злотников задумчиво. – Кстати, господин Рудазов, вам не показалось странным, что зверь набросился именно на вас? Я ведь был ближе.
– Мне многое в этом деле кажется странным, Сергей Демидович. – В зашитой ране снова заворочалась боль, и Дмитрий пожалел, что отдал флягу с коньяком.
Перед внутренним взором снова появилась волчья морда. Вот только волчья ли? Желтоглазая, клыкастая, с острыми, высоко поставленными ушами – определенно звериная, но вряд ли волчья. Если только это не был какой-то особенный волк. Очень особенный…
Кайсы, который все это время наблюдал за ним с великим вниманием, нахмурился. Может быть, его посетили те же самые мысли? Неважно. Сейчас важно, что он, Дмитрий, выжил. Шрам на груди, верно, останется знатный, но шрамы, говорят, украшают истинного мужа. Все-таки он решился посмотреть на свою рану, но ничего, кроме окровавленной повязки, не увидел.
– Рана страшная, – изрек Кайсы ничего не выражающим тоном.
– Спасибо, если бы не вы…
– Не благодари. Рано благодарить. Не всякий после такой раны выживет. После такого зверя… – добавил он так тихо, что расслышал его только Дмитрий. – Спи пока, – сказал уже громко. – Думаю, этой ночью он уже не нападет, – и бросил полный раздумий взгляд на фон Рихтера.
Софья не обманула, вернулась, как и обещала, до темноты. И возвращению ее Илька был рад так, что едва не расплакался.
– Все хорошо. – Она погладила его по голове, ласково, совсем как мамка, а потом спросила: – Голодный?
Он молча кивнул и все-таки не удержался, всхлипнул.
Ужинали на кухне. В отсутствие того, кто назывался Илькиным отцом, огромный дом словно бы опустел, а про мальчика все забыли. Пусть бы забыли насовсем, тогда, возможно, у него получилось бы сбежать. Вместе с Софьей, потому что оставлять ее одну на этом страшном острове он не хотел. Не по-мужски это.
После ужина они сходили на озеро, Софья показала ему свою жабку. Получалось у нее хорошо. Илька мог бы и лучше, но решил проявить благородство и камешки в воду бросал вполсилы.
Сумерки наступили внезапно, и вместе с ними вернулся страх. Нет, не страх – самый настоящий ужас, от которого кожа покрывалась гусиной сыпью и ладони делались мокрыми. Они занимались в классной комнате, когда пришла Раиса и велела:
– Спать пора.
– Пойдем, Илья. – Софья встала, взяла его за руку. – Я отведу его в комнату. Вы же не возражаете?
Раиса не ответила, но на Ильку посмотрела зло. Значит, непременно отыграется, когда они останутся наедине. А пока она держалась в стороне, но глаз с них с Софьей не сводила.
– Не бойся, Илька, – шепнула Софья так, чтобы Раиса не услышала. – Я сделаю вид, что ухожу, а когда она уберется, вернусь.
– Она запрет комнату на замок, – предупредил он так же шепотом.
– С замком я разберусь. – Софья подмигнула ему заговорщицки.
И не обманула. Не успел Илька десять раз досчитать до десяти, как замок тихо щелкнул, и дверь бесшумно приоткрылась, впуская внутрь тень. Он испуганно вздрогнул, затаился.
– Это я, – сказала тень голосом Софьи. – Быстро, правда?
Он спрыгнул с подоконника, подбежал к ней, уткнулся лбом в колени. Дышать сразу стало легко. Оказывается, раньше дышать было больно от страха.
– Ты останешься до утра? – спросил мальчик, сам не веря своему счастью.
– Илька, – она присела перед ним так, что глаза их оказались на одном уровне, пригладила растрепавшиеся волосы, – Илька, ты же смелый.
Сердце перестало биться. Уйдет… посидит немного и уйдет. А когда она уйдет, придет ведьма…
Он отчаянно замотал головой. Нет, он не смелый! Ему нельзя одному в темноте…
– Я ее видела, – сказала Софья. – Видела ведьму. Она настоящая. – Она говорила, но объятий не разжимала, не отпускала Ильку от себя. – Но каждую ночь у меня не получится с тобой оставаться. Понимаешь?
Понимает. А дышать снова больно.
– Но я хочу познакомить тебя кое с кем. Она очень необычная, но добрая. Ее не надо бояться. Она присмотрит за тобой, пока меня нет рядом. Не подпустит к тебе ведьму. Она уже здесь, Илька.
Что за глупости она говорит… Нет тут никого, кроме них…
– Посмотри. – Софья взяла его за плечи, развернула к окну. – Это она.
У окна стояла тетенька, на вид строгая, едва ли не более строгая, чем Эмма Витольдовна. В черном платье и в черном же, по-старушечьи низко повязанном платке. Но вид у тетеньки был не злой, это Илька понял сразу, как понял он и то, что тетенька неживая. Как ведьма, но по-другому.
– Это Евдокия, – сказала Софья шепотом. – Она как…
– Как ангел! – Мамка рассказывала Ильке про ангелов, говорила, что у каждого человека есть свой собственный ангел. Только увидеть их тяжело, от людей они прячутся. Своего ангела Илька представлял молодым, безымянным, непременно в белых одеждах. Выходит, ошибался. Ну и пусть!
– Ишь ты, ангел… – Евдокия улыбнулась, и Ильку словно бы солнечный лучик погладил. – А мальчонка с фантазией.
– Меня Илькой зовут. – Раз уж ангел представился по полной форме, то и ему нужно. – А тебя потрогать можно?
Евдокия казалась одновременно настоящей и ненастоящей, словно бы полупрозрачной. Стало любопытно, что будет, если до нее дотронуться.
– Тебе меня нельзя, а вот мне тебя можно, – и потрогала, провела рукой по Илькиным волосам. Ничего этакого он не почувствовал, но страх куда-то ушел, а на его место пришло осознание, что Евдокия, даже такая, не совсем настоящая, не даст его в обиду ни одной ведьме.
– Не дам, – пообещала женщина очень серьезно, и Илька даже не удивился, что она слышит его мысли. Она ведь ангел! – Давай-ка ложись в кровать, я тебе сказку расскажу.
Они сразу нашли общий язык – Илька и Евдокия. Зря Софья беспокоилась, что мальчик испугается призрака. Все-таки в юном возрасте есть и свои несомненные плюсы: в добрых ангелов верится так же легко, как и в злых ведьм. А то, что с ведьмой-албасты Евдокия справится, Софья не сомневалась, была в этой мертвой женщине удивительная сила. И сказок она знала много. Вот только дослушать Софье не дали.
Дверь распахнулась внезапно, так, что Софья с Илькой испуганно вздрогнули. На пороге стояли Раиса с Эммой Витольдовной.
– Вот, я же вам говорила, – сказала Раиса с мрачной удовлетворенностью, – она к нему пробралась.
– Всего лишь зашла пожелать спокойной ночи. – Софья бросила быстрый взгляд на Евдокию, и та успокаивающе покачала головой. По всему выходило, что видели ее только они с Илькой.
– Софья Петровна, – голос пани Вершинской сделался скрипучим от раздражения, – своей излишней заботой вы портите ребенка.
– Я уже ухожу, – произнесла Софья смиренно и украдкой подмигнула Ильке.
– Я буду вынуждена сообщить Сергею Демидовичу.
– О чем? О том, что я зашла пожелать доброй ночи его сыну? – спросила она очень вежливо.
– Раиса, заберите лампу. – На Софью пани Вершинская не смотрела.
– Зачем? Он ведь еще маленький! Ему страшно в темноте.
– Если он сын Сергея Демидовича, – Эмма Витольдовна иезуитски улыбнулась, – то не должен бояться темноты.
А Раиса уже протиснулась в детскую и, словно бы невзначай толкнув Софью бедром, забрала со стола лампу.
– Не волнуйся, – Евдокия погладила Ильку по волосам, – мы с тобой не останемся в темноте. – И на узкой ее ладони заплясал крошечный серебряный огонек.
А Раиса вдруг зябко поежилась, оглянулась испуганно и поспешила прочь. Софья вышла следом и, не прощаясь, направилась к своей комнате.
Вот только на месте ей не сиделось, и сна не было ни в одном глазу. И пусть за Ильку она сейчас могла не волноваться, поводов для беспокойства оставалось еще предостаточно. Рудазов вместе со Злотниковым и профессором отправились в экспедицию на Чернокаменку, и экспедицию эту Софья считала верхом неблагоразумия. Из-за рыщущего по округе волка даже город ночью становился небезопасным. Что уж говорить про лес! Но кто бы ее послушал. Никто! И ведь не объяснить этим самоуверенным мужчинам, что волк этот – тварь необычная, что не бывает у обычных зверей такого яростного, такого осмысленного взгляда. Да Софья бы и сама не поверила, если бы не видела все своими собственными глазами.
От тяжелых мыслей ее отвлек женский крик. Он нарушил полуночную тишину, прокатился по замку гулким эхом. Софья выскочила в коридор, осмотрелась. Крик доносился с противоположного конца коридора. Кажется, там были хозяйские спальни. Кричала, нет, скорее даже визжала Мари. Вот только никто не спешил ей на помощь. Дом словно бы затаился. Софья тоже не спешила, по скудно освещенному коридору шла медленно, внимательно оглядываясь по сторонам. От замка, который все больше и больше походил на живое, затаившееся существо, можно было ожидать любого подвоха. Впрочем, как и от всего острова. А крик тем временем становился все отчетливее и громче. Не осталось никаких сомнений в том, что кричит Мари. Тяжелую дубовую дверь, ведущую в ее комнату, Софья толкнула без стука, тут уж не до церемоний.
В царящей в комнате темноте она не сразу разглядела Мари. Понадобилось время, чтобы глаза привыкли к смене освещения. Мари сидела в углу, притянув колени к подбородку, обхватив голову руками. Она уже не визжала, только тихо всхлипывала, а на появление Софьи отреагировала совсем уж странно, выставила руки перед собой, словно бы защищаясь, зашептала:
– Уходи… Я тебя не убивала, это все он… Он, окаянный… Не получил своего, вот и убил. И младенчика твоего убил… А я, думаешь, счастливая?.. Думаешь, меня он любит?.. Никого он не любит! И детей у меня нет. Нет детей… Наказали меня… Без тебя наказали. Слышишь ты?!
Мари, определенно, бредила. Видела в Софье кого-то другого и встрече этой была не рада. На уговоры она не реагировала, кричать перестала, зато начала биться затылком о стену. Софья сделала единственное, что было в ее силах, – схватила с венского столика графин, плеснула водой в лицо Мари. Та взвыла совершенно по-звериному и затихла, захлопала глазами, а потом спросила осипшим от крика голосом:
– Что вы тут делаете?
– Вы кричали. – Софья уже и сама была не рада, что вмешалась. Пусть бы эта женщина сражалась со своими демонами в одиночку. – Никак не могли успокоиться.
– И вы меня водой… – Зубы Мари клацали, но взгляд с каждой секундой становился все более и более осмысленным. – Как посмели?!
Объясняться Софье не пришлось, в комнату вбежала служанка, засуетилась, заохала. А следом за ней вошел майстер Шварц. Выглядел он так, словно бы и не ложился спать. Жидкая его косица была заплетена со всей тщательностью, а медальон на груди хищно поблескивал.
– Мари, голубушка, что случилось? – спросил он холодным, ледяным даже тоном, а сам цепким взглядом обвел спальню. Взгляд его задержался на дальнем углу комнаты, а в глазах появилось что-то этакое, недоброе. Софья тоже посмотрела. Увидеть ничего не увидела, скорее, почувствовала. Ощущение это было ей знакомо по подземным катакомбам – тот же могильный холод, тот же необъяснимый, парализующий страх. Похоже, та, которую Евдокия называла албасты, проявляла интерес не только к Ильке, но и к другим обитателям этого мрачного дома. Не ее ли видела Мари? И чье обличье на сей раз приняла албасты? Вопросов было больше, чем ответов. Да, сказать по правде, Софья и не хотела знать ответы. Воспользовавшись суматохой, она вышла из спальни Мари и, уже оказавшись в коридоре, вдруг подумала, что на крик хозяйки не прибежала ни пани Вершинская, ни Раиса. Да и капитан Пономаренко не спешил на помощь к попавшей в беду даме.
Возвращаться в свою комнату Софья не стала. От случившихся треволнений захотелось есть. Была у нее такая неприятная для барышни особенность: в часы особой душевной смуты на нее нападал просто зверский аппетит, а на кухне, помнится, оставались испеченные еще к обеду пироги.
Она не ошиблась: нашлись и пироги, и кувшин с молоком. Не зажигая лампу, Софья уселась за стол, отрезала большой ломоть пирога, налила в чашку молока, задумалась о том, как быть дальше. То, что в историю она вляпалась прескверную, не оставалось ни малейшего сомнения. Конечно, отправляясь в Чернокаменск, она понимала, что может столкнуться с чем-то достаточно необычным, и даже надеялась на это, но необычного оказалось слишком много. Вот сейчас бы проявить благоразумие, собрать вещички и сбежать. Илька под присмотром Евдокии, ему теперь ничто не угрожает. А у нее есть то, за чем она явилась на этот остров. Софья приподняла подол платья, нащупала под подвязкой чулка прохладное лезвие ножа. Оставлять нож в комнате она не рискнула, такую ценную вещь лучше держать при себе. Вот, спрашивается, почему она до сих пор торчит на Стражевом Камне, если дело сделано и на острове ее больше ничто не держит? Вопрос был скорее риторический, потому что самой себе Софья врать не привыкла и знала, что никуда не уедет, пока не разберется с тем, что же тут происходит. Время еще есть. Не так много, как хотелось бы, но все же.
Софья доедала второй кусок пирога, когда услышала тихие, едва различимые в тишине дома шаги. Прижавшись спиной к теплому печному боку, она затаилась. В темноту коридора всматривалась до рези в глазах, пока наконец не увидела худую, долговязую тень. Майстер Шварц успокоил Мари и вышел на ночную прогулку? Очень любопытно! Вот только прогуляться, судя по всему, он решил не по острову, а по подвалу. И время выбрал какое подходящее! И не убоялся!
От сумасшедшего порыва последовать за алхимиком Софья удержалась. Видно, осталась еще крупица здравомыслия. Мысль о засаде Софья тоже отмела, вместо этого доела пирог, допила молоко и уже собралась вернуться к себе в комнату, когда услышала звук открывающейся задней двери. Похоже, этой ночью не спалось не только ей. На сей раз шаги были грузные, под немалым весом вошедшего – или вошедшей? – натужно поскрипывали половицы. Софья снова прижалась к печи, вытянула шею, чтобы лучше видеть, кто же это вернулся с ночной прогулки.
Вернулась Раиса. Софья узнала ее по рослой фигуре и одышливому, с присвистом, дыханию. Нянька кралась по коридору серой тенью, именно кралась, а не шла уверенным шагом. Еще одна загадка.
Дождавшись, когда стихнет скрип половиц, Софья выскользнула из укрытия. Чтобы добраться до своей комнаты, ей пришлось пересечь гулкий, залитый лунным светом холл, подняться по лестнице. Перила были влажными, словно бы тот, кто прошел здесь до Софьи, брался за них мокрыми руками. И на полу второго этажа она увидела капли воды. Кое-где капли были растерты невидимой ногой и превратились в грязные кляксы. Мокрые следы вели к комнате Раисы, а из-под ее двери пробивалась полоска света. Не только замок хранил свои тайны, но и его обитатели.
Больше до утра никто спать не ложился. Только Дмитрий несколько раз проваливался не то в навеянный коньяком Злотникова сон, не то в беспамятство. И даже в этом мутном состоянии он чувствовал боль. Болела не просто рана в груди, болело все тело, от макушки до пяток. Вот только на помощь к нему больше никто не спешил. Злотников с фон Рихтером не знали, чем еще ему можно помочь, а Кайсы, похоже, решил, что сделал все, от него зависящее, и дальше бороться Дмитрий должен сам. Он и боролся. Как умел. Получалось, правда, не слишком хорошо, потому что обратную дорогу в Чернокаменск он не запомнил, а в себя пришел уже в доме Никитичны.
Он лежал в кровати, беспомощный, как младенец, мокрый от пота. Но боли, мучившей его все это время, не было.
– Очнулся? – Дмитрий сначала услышал голос, а уже потом увидел Никитичну. – А я уже и не чаяла. Уж больно долго ты, милок, пропадал.
– Где пропадал? – спросил он растерянно.
– А кто ж тебя знает, где! – Никитична поправила подушку, провела ладонью по его влажным волосам. – Три дня ни живой ни мертвый. Я, сказать по правде, когда этот черт лесной тебя приволок, подумала, что ты уже и не жилец.
– Черт лесной?..
– Кайсы. Говорят, это он тебя от волка спас. Радуйся, считай, в рубашке родился. Только тогда-то я так не думала, как увидела рану твою, так за сердце схватилась. А он сказал, если три ночи выдюжишь, значит, будешь жить. И доктору, которого Злотников прислал, не позволил тебя в больницу забрать. Они даже поругались. Доктор настаивал, говорил, что рана твоя такая, что непременно загноится, но Кайсы на своем стоял, доктора едва ли не силком за порог вытолкал.
– Какие удивительные события я, однако, пропустил. – Дмитрий попытался улыбнуться, но не получилось, слабость давала о себе знать, растекалась холодом по жилам.
– Не горюй, что не помнишь, – усмехнулась Никитична. – Уж поверь, хорошего в том было мало. Ты три ночи криком кричал. Корежило тебя так, что смотреть было страшно. Кайсы велел привязать. Да как же можно живого человека привязывать! Не по-божески это. Хорошо, что Соня приходила, помогала…
– Софья Петровна приходила?.. – От того, что Софья видела его вот такого, ничтожного и беспомощного, сделалось нестерпимо стыдно.
– Приходила. И ночами с тобой сидела. У меня-то уже силы не те, чтобы и день на ногах, и ночь, а она молодец! Хорошая девка, даром что городская. И сильная! Когда тебя выкручивало, она одна тебя удержать могла. Один раз только ты с кровати свалился, недосмотрели мы с ней. И когда ты кричал, она что-то такое шептала, и ты успокаивался. Говорю же, хорошая девка, – сказала Никитична и улыбнулась хитро.
– Хорошая… – к стыду прибавилась паника. Как же он после такого-то безобразия посмотрит Софье в глаза? Кричал, с кровати падал…
– И приятель твой приходил. На следующий день, как Кайсы тебя из лесу привез. Я помню, Евдокия с Августом его привечали. В прошлом годе с ним тоже какая-то беда приключилась, про него тогда тоже думали, что не жилец. А Евдокия выходила, уж таким она была человеком.
Значит, и Софья, и Виктор – все знают о его позоре. Хорошо же началась его новая жизнь! Хоть ты возьми и в самом деле помри от стыда.
Вот только помирать не хотелось, а хотелось есть. Да так сильно, что аж в животе заурчало.
– Голодный? – обрадовалась Никитична. – Раз голодный, значит, на поправку идешь. Ты лежи, а я сейчас. У меня там в печи… – Она не договорила, вышла из комнаты.
А Дмитрий вместо того, чтобы лежать, сдернул с себя одеяло. Сорочки на нем не было, но кальсоны, слава богу, оказались на месте. Из-за повязки на груди разглядеть рану не получилось, но он помнил, какой она была, и ничего хорошего не ждал. Наверняка останется страшный шрам, напоминание о его уральских приключениях.
На ноги он вставал осторожно, обеими руками держась за кровать, закрывая глаза, когда голова начинала кружиться уж очень сильно. Но дойти до стола ему не позволили.
– Значит, очухался… – на пороге стоял Кайсы. Шапку свою он не снял даже в доме. – Это хорошо, а то б Виктор мне не простил, что я за тобой не углядел.
– Не надо за мной присматривать. Я не маленький. – Все-таки сил у него еще было очень мало, и Дмитрий проявил благоразумие, лег обратно в кровать.
– Вижу, что не маленький. – Кайсы вошел в комнату, придвинул к кровати табурет, посмотрел как-то по-особенному пристально, а потом спросил: – Что чувствуешь?
– Слабость. – А что он еще мог сказать? – И голод.
– Это хорошо. Для того, кто совсем недавно был при смерти, выглядишь ты молодцом, – сказал Кайсы, а Дмитрий так и не понял, правду он говорит или издевается. Молодцом он себя точно не чувствовал. – Давай-ка на рану твою глянем. – И, не дожидаясь разрешения, Кайсы принялся разматывать повязку.
…А рана оказалась совсем не такой страшной, как Дмитрию думалось и помнилось. Три глубоких, багрово-синюшных рубца – следы от волчьих когтей. Когтей…
Дмитрий растерянно посмотрел на Кайсы, а потом все-таки задал мучивший его вопрос:
– Это ведь следы от когтей?
Кайсы кивнул.
– А разве волки рвут свою жертву когтями?
– Волки рвут свою жертву клыками, а то, что на тебя напало, было лишь похоже на волка, да и то только издали.
– И что это был за зверь?
– Не знаю. – Кайсы ответил не сразу, и в голосе его звучало что-то такое, что заставило Дмитрия сомневаться в правдивости его слов.
– Вы же охотник, лучший во всем городе! Вы обязаны разбираться в зверье! – Дмитрий откинулся на подушку. Вроде и голос повысил лишь самую малость, а силы враз закончились. – И рана… – Он снова посмотрел на свою грудь. – Я помню, какая это была рана, Кайсы! Я думал, эта тварь мне сердце вырвет. А тут всего лишь царапины…
– Ну, не царапины, не хорохорься. А вот заживает на тебе как на собаке, это точно. Только и в этом твоей заслуги нет.
– Вы мне лили что-то в рану. Мне показалось, что раскаленный металл.
– Металл то и был. Серебро.
– Серебро в рану?..
– Особенное серебро. Друга твоего, Виктора, это серебро от верной смерти спасло. А теперь и тебя вот… Повезло…
С тарелкой в руках вошла Никитична, бросила на Кайсы полный подозрений взгляд, но промолчала.
– Я покормлю, мать. – Кайсы забрал у старушки тарелку.
– Не надо меня кормить! – вскинулся Дмитрий.
– Знаем, ты не маленький. – Кайсы зачерпнул ложкой что-то горячее, наваристое, велел: – Ешь.
Он ел жадно, так, словно голодал несколько дней. Впрочем, так ведь оно и было.
– Хорошо. – Кайсы поглядывал на него из-под своей лохматой шапки. – Аппетит есть, значит, силы вернутся.
Они и в правду возвращались. С каждой ложкой похлебки.
– А что в городе? – спросил Дмитрий с набитым ртом. – Тихо?
– Каждое утро кого-нибудь да находят. Сегодня ночью тварь пастуха выпотрошила, как куренка. И стадо все положила, просто так, ради забавы.
Сказанное было странным: какие забавы у безмозглого зверя? Вот только был ли зверь безмозглым? Дмитрий помнил устремленный на него взгляд, и взгляд этот казался осмысленным, почти человеческим. Хоть и быть такого никак не могло. Верно, почудилось со страху. Он ведь испугался тогда не на шутку, ужас испытал такой, что до сих пор волосы от воспоминаний встают дыбом.
– А если облава? – спросил он, хлебным мякишем вытирая дно опустевшей миски. – Если его выследить и убить?
– Боятся людишки. – Кайсы пожал плечами, своим любимым ножом отрезал Дмитрию шмат сала, положил на краюху хлеба. – В лес теперь без особой нужды никто не ходит. Злотников, похоже, прав оказался, Водовозов от прииска своего откажется, потому как дураков больше нет шкурой своей рисковать.
– А Сергей Демидович, что же, от затеи своей отказываться не собирается? Не боится? – спросил Дмитрий.
Прежде чем ответить, Кайсы вытер лезвие ножа краем полотенца, а потом сказал неожиданно жестко:
– Ехал бы ты отсюдова, парень, пока не поздно.
– Уже поздно. – Дмитрий посмотрел на свои раны. – У меня теперь здесь личный интерес.
Он не бравировал и не кривил душой, когда говорил про личный интерес. Не сможет он после случившегося забыть обо всем и уехать, не разобравшись. Самому бы себе не простил такого бегства.
– Пускай фон Рихтер уезжает, если боится.
– Фон Рихтер, говоришь? – Кайсы глянул на него искоса, острием ножа принялся чистить ногти. – А профессор тоже никуда уезжать не собирается. Не нравится он мне, – добавил после небольшой паузы. – Нечисто что-то с ним.
– Что именно нечисто? – спросил Дмитрий.
– Не пойму пока. Считай, что это чуйка охотничья. Кстати, ты его ружье видел? Хорошее ружье, толковое, даром что выглядит как побрякушка. Темнит что-то профессор. Я его у реки возле лагеря видел, за день до того, как вы там объявились. Что ему одному так далеко от города делать?
– Не знаю. – Дмитрий и в самом деле не знал.
– И той ночью я ведь от костра отошел, потому что увидел, что его нет. Подумал, вот сейчас дурака зверь загрызет, а мне отвечай.
– А зверь едва не загрыз другого дурака, – сказал Дмитрий с невеселой усмешкой.
– Не уедешь из Чернокаменска? – спросил Кайсы, уже понимая, каким будет ответ.
– Не уеду.
– Значит, и в самом деле дурак. Когда беда случится, некого тебе винить будет.
– Ничего не случится. – Дмитрию вдруг стало жарко от накатившей злости. Кто он вообще такой, этот дикий мужик, чтобы учить его жизни?! А с волком – или что это был за зверь! – он сам разберется. Теперь это его личное дело!
Кайсы молча забрал миску и вышел, оставляя Дмитрия наедине с собственной неловкостью и растерянностью.
А вечером пришла Софья. Дмитрий почуял ее еще на улице. То есть не почуял, конечно, а услышал, узнал по походке, а потом и по голосу.
– Как он, Никитична? – спросила она шепотом.
– Слава богу, очнулся. Про тебя спрашивал.
И ничего он не спрашивал! Дмитрий, несмотря на жару, до подбородка натянул одеяло и тут же подумал, что выглядит полным дураком. Что уже прятаться, если она и так его беспомощность видела?
– Рудазов, ну ни на минутку вас одного оставить нельзя! – В комнату Софья вошла бодрым шагом, остановилась у кровати, уперлась кулаками в бока. – Вечно вы в какую-нибудь историю попадете!
Она улыбалась неестественно бодрой улыбкой, но взгляд ее был одновременно растерянный и настороженный, словно она не чаяла его больше увидеть.
Он тоже улыбнулся так же бодро и смущенно, сказал церемонно:
– Рад видеть вас, Софья Петровна.
– Как вы себя чувствуете? – От церемоний она отмахнулась, придвинула к кровати табурет, уселась.
– Хорошо. Замечательно, я бы даже сказал.
Но она не поверила, осторожно, точно опасаясь причинить Дмитрию боль, потрогала повязки. От ее пальцев пахло цветочным мылом и шоколадом. От шоколада он сейчас не отказался бы.
– У вас была такая рана… И кожа бледная, как у покойника.
Она и сама была бледной, под глазами залегли темные тени. Не удивительно. Если верить Никитичне, день она проводила на острове, а ночь с ним. Поспать он ей точно не давал своими криками.
– А вы, Софья Петровна, выглядите прекрасно! – соврал, но лишь самую малость. Даже с тенями под глазами она была хороша. Странно, что раньше ему так не казалось. Казалось – обыкновенная девица, излишне самостоятельная, излишне досужая.
– Подхалим вы, Рудазов, – не поверила, но на щеках полыхнул румянец, делая ее еще краше. – Я ж не для того к вам пришла, чтобы комплименты выслушивать.
А зачем она пришла? Зачем ночи напролет просиживала рядом с ним, случайным знакомцем? Из жалости?
Спрашивать ему не пришлось, сама рассказала.
– Я по делу. Этот ваш охотник, – Софья наморщила носик, давая понять, как именно она относится к Кайсы, – престранный тип. На рану вашу мне смотреть не давал, боялся, что я в обморок грохнусь. Я – и в обморок!
Бравирует. Той ночью, когда Софья спасла его от зверя в первый раз, в обморок она, может, и не упала, но испугалась изрядно. А он испугался за нее, за ее рассудок. Оттого и ноги ее босые, окровавленные, мыл с особенной тщательностью, чтобы не осталось у нее страшных воспоминаний. Но вслух Дмитрий сказал другое:
– Вы очень смелая барышня, Софья Петровна.
И пахнет от нее вкусно. Шоколадом даже сильнее, чем мылом.
– Рудазов, мне нужно увидеть вашу рану, – сказала она шепотом.
– Зачем?
– Просто нужно. Покажите. Ну что вам стоит? – и, не дожидаясь разрешения, потянула за край одеяла.
Испугается? Почувствует брезгливость и отвращение? Да что бы ни почувствовала, пускай!
– При одном условии. – Дмитрий одеяло не выпускал, держал крепко.
– При каком? – Она насторожилась и нахмурилась.
– Я знаю, у вас есть шоколад. Очень хочется шоколаду, Софья Петровна.
– Откуда?.. – Она посмотрела на него так, словно он только что сотворил нечто из ряда вон выходящее. – Откуда знаете про шоколад?
– Учуял, – сказал Дмитрий и виновато улыбнулся. – А еще мыло. Цветочное.
– Шоколад я из Перми привезла. И мыло тоже. Подумала, что может не оказаться в этой глуши таких полезных вещей. – Она запнулась, посмотрела строго, а потом добавила: – Но мы сейчас не о том, мы о вашей ране. Показывайте! Будет вам шоколад!
С повязкой она управилась быстро, не морщилась, не кривилась брезгливо, на раны его смотрела с жадным каким-то любопытством. Даже пальчиком осторожно потрогала.
– Больно? – спросила все так же шепотом.
– Уже нет. – Он покачал головой.
– А профессор фон Рихтер рассказывал, что раны у вас страшные были, что с ранами такими люди не живут.
– Получается, живут. – Дмитрий смущенно улыбнулся.
– И что этот странный Кайсы налил вам в рану раскаленного железа. Дикость какая…
– Серебра, а не железа. Может, и дикость, но, как видите, помогло.
– Вижу. – Она снова погладила его пальчиком, и от прикосновения по коже пробежала дрожь. – Всяко лучше, чем в первый день. Многим лучше, – добавила она задумчиво. – Но вам было очень больно.
– Я не помню.
– Зато я помню, – заявила Софья очень серьезно и добавила совсем уж тихо: – Рудазов, вам нужно уехать. В Чернокаменске и на острове опасно.
И вот опять! Уже даже неинтересно такое слышать. А из уст девицы так и вовсе обидно.
– Софья Петровна, – сказал он тоже тихо, так, что ей пришлось приблизить свое лицо к его лицу почти вплотную, так, что запах шоколада сделался особенно отчетливым, – я вам очень признателен за заботу, но не вмешивались бы вы не в свое дело.
Она обиделась. Отшатнулась, спину выпрямила, а потом отчеканила убийственно ледяным тоном:
– Прошу прощения, господин Рудазов, что посмела вмешаться. Вижу, вы уже идете на поправку, так что не буду вам надоедать, – и встала так порывисто, что едва не опрокинула табурет. – А шоколад я передам Никитичне, – бросила она уже с порога.
– Софья Петровна, вы меня неправильно поняли. – Не хотел он ее обижать, разве что немножко урезонить, дать понять, что есть дела, которые женщин, даже таких смелых, как она, никоим образом не должны касаться. Но вот обиделась, даже не обернулась.
– Я все правильно поняла, Дмитрий Евгеньевич, не переживайте, – и ушла, аккуратно притворив за собой дверь.
А шоколадные конфеты в красивых золотистых обертках вечером принесла Дмитрию Никитична.
– Поругались, что ли? – спросила, выкладывая конфеты прямо поверх одеяла. – Так это ничего. Соня – девка, конечно, горячая, но отходчивая. Вот конфетки шоколадные тебе передала, чтобы поправлялся.
Конфетки передала… Да только не полез в горло этот шоколад, горчил…
Софья обиделась. Ведь хотела как лучше, переживала из-за этого самоуверенного дурака. А он ей – не вмешивайтесь не в свое дело! Ну и пусть! Не станет она вмешиваться! Если придется, она сама со всем разберется! Чай, не дурочка…
А разбираться ей предстояло со многим. Странности, творящиеся вокруг Стражевого Камня и его обитателей, все множились. Да и в окрестностях из-за зверя-людоеда было неспокойно. Еще и раны эти рудазовские. Такие странные раны…
Когда Софья увидела их в первый раз, сердце остановилось. Всякого она навидалась, и знаний ее хватало, чтобы понять – с такими ранами не живут. Не просто так Рудазов мечется и криком кричит, никого вокруг себя не узнает, смотрит белыми, невидящими глазами. Что видит? Уж точно не ее, Софью. Она уже почти поверила, что это конец, что человек, с которым она и познакомиться еще толком не успела, умирает, когда пришел тот странный мариец в волчьей шапке. Он был немногословен, на Софью вообще, кажется, внимания не обратил, разговаривал только с Никитичной:
– Если три ночи продержится, выживет.
Вот что он тогда сказал, и Софья вцепилась в его слова, как утопающий в соломинку. Отчего-то ей казалось особенно важным, чтобы Рудазов продержался именно ночь. Сначала одну, потом вторую, а там, глядишь, и третью.
Он продержался. И раны его страшные удивительным образом затянулись после того, как Кайсы плеснул на них расплавленное серебро. То самое серебро? Софья в этом почти не сомневалась. А Рудазов выжил, но лишь затем, чтобы сказать ей, чтобы она не лезла не в свое дело…
Обиду Софья заела остатками шоколадных конфет. Остальные, как и обещала, отнесла Никитичне, но даже в дом входить не стала. Много чести для всяких там… самонадеянных. И вообще, у нее своих дел полно!
С появлением Евдокии одной проблемой у Софьи стало меньше. Евдокия, как и обещала, присматривала за Илькой. Она не давала его в обиду ночью, а Софья – днем, защищала от нападок то Раисы, то пани Вершинской. Мари мальчика демонстративно не замечала. После того ночного происшествия она сделалась мрачной и задумчивой, почти все свободное время проводила с майстером Шварцем. Софья слышала, как горничные шушукались, что видели, как алхимик ночью выходит из покоев хозяйки, но была почти уверена, что причиной тому отнюдь не адюльтер. Мари боялась оставаться одна в собственной комнате. Да и не только в комнате, если уж на то пошло.
Софья как раз находилась в кабинете Злотникова, во всех красках рассказывала об успехах Ильки, когда без стука вошла Мари. Несмотря на ранний час, она была уже пьяна и на ногах держалась неуверенно.
– С меня довольно! – сказала она с порога сдавленным, осипшим голосом. – Я хочу уехать.
Злотников поморщился, мученически воздел очи к лепному потолку, а потом, виновато улыбнувшись Софье, обнял жену за талию.
– Дорогая, мы это уже обсуждали. Состояние твоего здоровья вызывает некоторые опасения. Мы должны быть вместе.
– Вместе?! – Мари взвизгнула, с кошачьей ловкостью вывернулась из объятий Злотникова. – А разве мы вместе, Сережа?
– Я зайду попозже. – Софье не хотелось становиться свидетельницей семейной сцены.
– Конечно, ты зайдешь попозже. – Мари посмотрела на нее полным ненависти и безумства взглядом. – Ты зайдешь к моему мужу ночью, потаскуха! Думаешь, я не знаю, чем он занимается?!
– Прошу простить мою жену. – Злотников жестом дал понять, что Софью не держит, но во взгляде его было что-то такое… Словно бы с обвинениями Мари он был согласен, словно бы ему было дело до Софьи…
Померещилось!
Из кабинета она выскочила как ошпаренная и в дверях едва не столкнулась с Эммой Витольдовной. Судя по всему, пани Вершинская подслушивала. На Софью она глянула с такой же точно ненавистью, что и Мари, но голос ее оставался ровным и бесцветным:
– Ваш подопечный ждет вас в классной комнате.
А из-за неплотно прикрытой двери несся громкий, почти страстный шепот Мари:
– Я вижу ее, Сережа! Каждой ночью она ко мне приходит! Почему ко мне? Почему я должна отвечать за твои прегрешения?..
– Замолчи! – послышался звук пощечины и слабый вскрик.
– Идите же! – На некрасивом лице пани Вершинской мелькнула, но тут же исчезла победная улыбка. – Вы ведете себя… – тонкие губы презрительно скривились, – недостойно. Слышать такое из уст пани Вершинской было странно, но спорить Софья не стала, молча сбежала по лестнице и уже в холле столкнулась с мастером Бергом.
Надо же, как может изменить человека одна-единственная встреча! Софье показалось, что это не Евдокия вернулась из иного мира, это мастер Берг вернулся. От давешнего безумства не осталось и следа, а взгляд сделался осмысленным.
– Софья Петровна… Сонечка… – он поймал ее за руку, сжал с неожиданной силой, – спасибо вам!
– Пожалуйста. – Она не стала спрашивать, за что он благодарит. Хоть одним счастливым человеком на этом чертовом острове стало больше – и то хлеб.
– Я вам очень признателен, – сказал мастер Берг и смущенно посмотрел на пятно на своей рубахе. – И если вдруг я смогу быть вам полезен…
– Спасибо, мне ничего не нужно. – Раньше, еще пару дней назад, Софья знала бы, что у него попросить, но теперь у нее имелось все то, за чем она приехала в Чернокаменск.
Вот, кажется, и не о чем больше говорить, а мастер Берг все равно не уходил, переминался с ноги на ногу, сопел, а потом наконец выдохнул:
– Я виноват. Безмерно виноват перед вами и… мальчиком.
– Его зовут Ильей, но сам он называет себя Илькой. И он очень хороший ребенок, Август Адамович. Он не заслужил того, что с ним случилось.
– Я исправлю. Она больше его не тронет.
– Албасты? – Софья и не заметила, как оба они перешли на шепот.
– Она обещала. Я умею с ней управляться… – На высоком лбу мастера Берга выступили капельки пота.
– Она приходит к Мари. Вы знаете?
Взгляд Берга враз сделался жестким, таким, как прежде.
– Я знаю, Софья. А вот вы многого не знаете, и вам это вовсе ни к чему. Несколько лет назад на этом самом месте, – он притопнул ногой по каменному полу, – свершилось страшное злодеяние. Мученической смертью умерли близкие мне люди. По их вине умерли… – Он отвернулся и разжал пальцы, которыми держал Софью. – Я благодарен вам… за все. Особенно за то, что вы вернули мне… – он запнулся, – вернули мне ее. Но я не могу обещать вам, что остановлюсь. Потому что я не остановлюсь.
Все-таки в Августе Берге было многим больше его прежнего, сумасшедшего гения, чем нынешнего, счастливого и благодарного. Справится ли с ним Евдокия? Софья надеялась, что справится.
– А вы уезжайте. Послушайтесь дружеского совета. Это плохое место, темное, и таким, как вы, нечего здесь делать. Если переживаете за мальчика, даю слово, когда все закончится, я за ним присмотрю. С ним все будет хорошо. Я обещал Евдокии…
Ей бы стоило послушаться совета, который сама она не так давно дала Рудазову, но незнакомое доселе чувство словно привязало ее к острову. Слишком много вопросов, на которые обязательно нужно найти ответы. Слишком неспокойно на душе.
То, что за ними следят, Софья скорее почувствовала, чем увидела. Едва различимая тень, едва уловимое глазом движение и холодок по спине. Албасты? Молодая женщина не знала, а спрашивать у мастера Берга не решилась. Зато она спросила о другом:
– Август Адамович, а что там есть – в подвале? Я имею в виду, что там есть необычного.
Ей вдруг вспомнилось, как в подвал спускался майстер Шварц. Зачем-то ведь он спускался.
– Кроме албасты? – Он смотрел на нее с внимательным прищуром, точно решал, достойна ли она правды.
– Да. Дом огромен, и подвал, насколько мне известно, тоже очень большой. Что там?
– Пойдемте. – Мастер Берг крепко сжал ее руку, потянул за собой ко входу в подземелье. – У меня есть ключи, я покажу вам.
В этот момент Софья испугалась так, что аж испариной покрылась. В подвале она уже была и встречу, там произошедшую, помнила в малейших деталях. Не хотелось ей повторения.
– Не бойтесь. – Мастер Берг уже возился с ключами. – Пока вы со мной, ничего дурного с вами не случится, а показать я могу многое. – Щелкнул замок, приглашающе распахнулась дверь.
– Но у нас нет свечей… – Она с позорной трусостью цеплялась за мелочи, только бы не спускаться в подземелье.
– Не нужны свечи. Здесь где-то должна быть лампа, – послышался в темноте голос мастера Берга, а потом одутловатое его лицо осветил тусклый свет керосинки. – Держитесь рядом, здесь легко заблудиться. И если вдруг, – он поднес лампу к Софьиному лицу, – вы почувствуете холод, а потом увидите ее… не бойтесь. Просто доверьтесь мне.
Он шел уверенным, быстрым шагом, и Софье приходилось очень стараться, чтобы не отстать от него, не оказаться за пределами очерченного лампой светлого круга.
– Тайник вы уже видели, – в подземелье голос его звучал громко, раскатисто. – Это под восточной башней. Там же есть вход в саму башню. Сейчас доберемся, и покажу. Вот тут.
Снова что-то тихо щелкнуло, и в монолитной с виду стене открылся узкий лаз, из которого тут же потянуло сквозняком.
– Есть еще тайные ходы в стенах. – Софью ее спутник, кажется, не замечал, разговаривал словно бы сам с собой, предавался воспоминаниям. – Они ведут в кладовку на втором этаже и в каминный зал. Почти в каждой комнате имеются слуховые оконца.
– Зачем? – спросила Софья.
– Чтобы слушать. – Август Адамович пожал плечами. – Или наоборот – говорить. Мари слышит по ночам голос…
– Это вы?..
– Я. Она заслужила, как вы не понимаете?!
– Но это ведь жестоко.
– Вы ровным счетом ничего не знаете о жестокости. И о Мари со Злотниковым ничего не знаете. Когда-то я считал их своими друзьями. Глупец… – Он замолчал, но почти тут же продолжил совершенно иным, деловым тоном: – А сейчас я покажу вам еще один выход из замка. Я обнаружил его не так давно, едва успел доделать до того, как она окончательно проснулась.
– Кто проснулся? – спросила Софья придушенным шепотом. Идея подземной прогулки нравилась ей все меньше и меньше. Все-таки, даже после возвращения Евдокии мастер Берг не перестал быть пусть гением, но гением безумным.
– Химера. – Он погладил каменную стену. – На этом острове даже неживое живо. Дом, мое детище, он тоже живой. Чувствуете? – Он обернулся, снова посветил Софье в лицо. Пришлось прикрыть глаза рукой. – Чувствуете? – повторил Август требовательно.
А она ведь и в самом деле чувствовала. Это было странно и неправильно, это отдавало сумасшествием, но не слышать кричащую в голос интуицию Софья не могла. Мастер Берг создал нечто большее, чем простой дом. Это было живое существо с каменной плотью и подземными потоками вместо кровеносных сосудов.
– Почему химера? – спросила она, вместо того чтобы признать его правоту.
– Она сама так о себе думает. С одной стороны, замок, с другой – дворец, а в целом – нечто прекрасное и уродливое одновременно. Она спала, а с появлением людей проснулась окончательно и теперь следит.
– За кем?
– За всеми нами. Мы ее тревожим, нарушаем покой, но она терпит. Пока. – Мастер Берг говорил и уверенно шел по темному переходу.
– Дом терпит?
– Не дом – химера! – буркнул он раздраженно и тут же добавил уже спокойнее: – Вы многого не знаете. И, я думаю, будет лучше, если и не узнаете никогда, но кое о чем я все-таки должен рассказать. Чтобы вы понимали, чтобы не боялись.
Это он зря. Чем больше он рассказывал и показывал, тем сильнее Софья боялась. Вот только признаваться в собственной слабости не собиралась. В конце концов, она ведь сама хотела узнать о замке и острове как можно больше.
А мастер Берг продолжал свой рассказ:
– Видели маяк?
Кто ж его не видел! Еще одно одновременно страшное и прекрасное сооружение.
– Я строил его по наитию. Тогда я еще не знал, что мои желания не всегда мои, что мной так легко манипулировать. Он хотел вырваться из своей темницы, и я был всего лишь слепым орудием.
– Кто?
– Страж. Змей, живущий на дне озера. Вернее, не на дне, а на границе миров, но это неважно. Важно, что он хотел вырваться в этот мир, и я едва ему в этом не помог. Ему нужен был свет, путеводный луч, способный осветить дорогу оттуда сюда, открывающий дверь. И я построил маяк.
Это было похоже на сказку, не из тех, что рассказывают на ночь маленьким детям, на страшную сказку. Такую могла бы поведать каменная химера, если бы вдруг обрела голос. Но Софья верила. Слишком много необычного она уже видела, чтобы не верить. Сейчас каменная химера устами мастера Берга рассказывала ей еще одну страшную сказку.
– Но мы его обхитрили. Иногда слабый человек оказывается сильнее могучей нежити. – Август Адамович хмыкнул. – Нас было трое: я, Федор и Тайбек. Каждый заплатил свою цену, в живых остался только я один.
Про Федора и Айви Софья слышала от Никитичны. Кто такой Тайбек, спрашивать не стала, чувствовала – это уже совсем другая сказка. Возможно, когда-нибудь…
– У нас получилось. Федор спас от вечных мук свою Айви, а серебряное сердце снова окаменело. – Мастер Берг уже не говорил, а бормотал себе под нос. – Уснуло.
– Серебряное сердце? – Собственное Софьино сердце билось часто-часто, так, что больно было дышать.
– Я вам его не покажу. Не надо вам. Мы с Федором замуровали вход и завалили подземный проход к нему. Так будет спокойнее. Но знаете, иногда мне кажется, что я слышу его биение. – Мастер Берг замер с высоко поднятой лампой. – Тук-тук. Тук-тук…
– А албасты? – спросила Софья. – Откуда она?
– Она была его женой. – Август Адамович улыбнулся совершенно дикой улыбкой и тут же добавил: – Говорит, любила больше жизни, а потому убила, вырезала сердце тем самым ножиком, что вы в тайнике нашли.
Софья вздрогнула, спрятанный в чулке нож вдруг сделался невыносимо холодным, и холод этот теперь разливался по всему телу. Или это не из-за ножа?..
– …Обо мне говорите? – Голос звенел в темноте колокольчиком, вплетался в журчание подземного ручья.
Софья стремительно обернулась, прижала руку к готовому выпрыгнуть из груди сердцу.
Албасты стояла прямо у нее за спиной, накручивала на узкое запястье кончик косы.
– О тебе. – Мастер Берг не испугался или виду не подал, крепко сжал Софьину ладонь. – О том, как ты мир от погани спасла.
– Мир спасла, – албасты горько усмехнулась, – а себя загубила. И не только себя, всех своих девочек на муки обрекла. – Сейчас она казалась обычной девушкой, просто не нужно было заглядывать ей в глаза. Софья и не стала заглядывать. – Боишься меня? Не бойся. Я ему обещала, а слово свое я держу.
– Ильку не трогай, – попросила Софья.
– Его теперь тронешь, как же! – Албасты усмехнулась, обнажая острые зубы. – У него теперь такая защитница… Ну да ладно, мне и без него есть чем заняться. Страха кругом, хоть пей.
– А давай поговорим о страхе. – Ладонь Софьину мастер Берг не отпустил и стоял так, чтобы телом своим прикрывать ее от албасты. – То, что в окрестностях острова творится, твоих рук дело?
– Рук? – Албасты посмотрела на свои ладони. Изящные ногти на глазах превращались в длинные когти. Порвать такими человека ничего не стоит… А Софья вспомнила раны Рудазова. – Забавно, правда?
– Ничего в этом нет забавного! – Она не выдержала, не смогла промолчать. – Люди умирают в страшных муках! Это зверство какое-то!
– Это ты, девочка, правильно сказала. – Дрогнуло пламя в лампе, и албасты начала меняться, из девицы превращаться в жуткую старуху. Когти с мерзким скрежетом царапнули каменную кладку, оставляя на ней борозды. Точно как на груди у Рудазова…
– Не трожь ее! – Август Адамович, выступил вперед, одновременно отталкивая Софью себе за спину. – Ты обещала.
– Обещала. – Старуха оскалилась. – Но поговорить ведь можно? Скучно мне без разговоров, а из тебя собеседник никудышный.
– Обойдемся как-нибудь без твоих разговоров! – Мастер Берг приосанился, расправил плечи.
– Ишь, как ты теперь запел, а раньше, помнится, не брезговал. Ну, что ж, воля твоя. – Седая коса, словно кнут, щелкнула прямо у мастера Берга перед носом, и он испуганно отшатнулся.
– Это не вы? – спросила Софья, не сводя взгляда с черных колодцев, которыми стали глаза албасты. – Это ведь не вы на него напали?
– На мальчишку твоего? – Коса едва не коснулась подола ее платья, но тут же, по-змеиному извиваясь, отползла.
– Он не мой. – Софья вздернула подбородок.
– Это не я, – заявила албасты после недолгих раздумий. – После меня он бы не выжил. – Она обернулась к мастеру Бергу, спросила вкрадчиво: – Думаешь, ему помогло серебро?
– Он живой. – Тот пожал плечами.
– Живой. – Албасты усмехнулась, снова намотала кончик косы на запястье. – Вот только обрадуется ли он, что выжил? – и засмеялась диким, каркающим смехом, а потом исчезла, растворилась в темноте.
– Подождите!.. – Софья бросилась следом, но натолкнулась на пустоту. Ледяную пустоту. – Август Адамович, что она сказала?!
– Не слушайте ее. – Мастер Берг пожал плечами. – Морочит. Суть ее такова – людям покоя не давать. Убить нас она не может, вот и изгаляется… Пойдемте, я покажу вам выход из замка. – И, не дожидаясь возражений, он потянул Софью за собой.
На поверхность они вышли в одной из хозяйственных пристроек, приспособленной не то под погреб, не то под склад.
– Вот и все. – Мастер Берг смахнул с редких волос паутину. – То есть еще не все, загадок у черной химеры предостаточно, но, я вижу, вы взволнованы. Не нужно было мне…
– Нужно, – перебила его Софья довольно бесцеремонно. – Чем больше я знаю, тем мне спокойнее.
– В таком случае, милая барышня, вынужден вас огорчить. Вы не знаете и сотой части того, что знаю я. А вообще, если желаете обрести душевный покой, уезжайте…
Конечно, Софья не воспользовалась дружеским советом, никуда не уехала. Хотя, что греха таить, были моменты, когда она корила себя за такое вот безрассудство. С Рудазовым они больше не виделись. Возвращаясь с острова, Софья всякий раз заглядывала к Никитичне справиться о его самочувствии, но в дом не заходила, сколько старушка ее ни уговаривала. Оставляла нехитрые гостинцы и шла к себе. Как-то совершенно незаметно она стала считать дом Евдокии и своим домом тоже. Здесь ей было спокойно, куда спокойнее, чем в замке, о котором с легкой руки мастера Берга она теперь думала не иначе как о химере, черной каменной химере, притворяющейся человеческим жилищем. Иногда Софье даже казалось, что она чувствует дыхание дома. Стоило лишь приложить ладони к стенам, как те начинали мелко-мелко дрожать, отзываясь на прикосновение.
Но не только каменная химера была причиной Софьиного беспокойства. Злотников, о котором Софья теперь знала страшную правду, вдруг начал оказывать ей знаки внимания. Началось все с невинного подарка в виде запирающейся на ключ резной шкатулки. Шкатулку она забирать с острова не стала, оставила на столе в своей комнате, так ее и не открыв, а когда на следующее утро вернулась в замок, шкатулка пропала, а Злотников, словно бы между делом, поинтересовался, понравился ли ей подарок. Пришлось соврать, что понравился, и, сославшись на неотложные дела, высвободить свою руку из его цепкой хватки. Отпустил. Лишь посмотрел с многозначительной улыбкой, словно был уверен, что никуда ей не деться, а он подождет, поиграет в кошки-мышки. Пока не надоест…
Он умел манипулировать людьми и нащупывать их слабые стороны. Слабой стороной Софьи был Илька. И она сердцем чуяла, стоит ей лишь дать повод, и Злотников отыграется на сыне. Приходилось терпеть, улыбаться, делать вид, будто недвусмысленные взгляды ей как минимум не отвратительны.
Терпеть приходилось не только хозяина замка, но и остальных его обитателей. Раиса открыто свою неприязнь не выражала, предпочитала действовать исподтишка. Однажды Софья видела, как та выходит из ее комнаты, и порадовалась, что не держит в замке ничего важного и что найденный в тайнике нож всегда при ней. Зато стало понятно, куда подевалась шкатулка.
Эмма Витольдовна ее игнорировала, но иногда Софья ловила на себе полные ненависти взгляды. Впрочем, точно такими же взглядами пани Вершинская одаривала и Мари.
А Мари пила теперь уже в открытую и, напившись, устраивала некрасивые сцены, кричала и била посуду. Урезонить ее удавалось только майстеру Шварцу. Они проводили много времени в его лаборатории в башне, и слуги шушукались теперь уже не о связи хозяйки с алхимиком, а о дьявольских опытах, которые тот устраивает. Софья подозревала, что албасты в том или ином обличье является многим в этом доме, пугает, сеет смятение и ужас. Прислугу на острове удерживали лишь немалые деньги, которые платил Злотников, и, наверное, мысль, что на острове сейчас спокойнее, чем за его пределами.
Волк-людоед продолжал зверствовать. Каждую ночь появлялся новый мертвец. Фон Рихтер и Злотников больше не рисковали ночевать в лесу, а купец Водовозов обещал щедрую награду тому смельчаку, который убьет зверя и предоставит в качестве доказательства его шкуру. Вот только смельчаков находилось немного. Софья слышала о двоих. То, что от них осталось, нашли на городской окраине, и люди заговорили о том, что волк этот не обычный, что уж больно он умен и хитер для простого зверя. Люди заговорили о волколаке…
Тот день выдался особенно тяжелым. По пути к пристани Софья столкнулась с Мари. Случилась некрасивая, отвратительная сцена. Мари ревновала и ревность свою скрывать уже была не в силах. Свидетелями происходящего стали Злотников и профессор фон Рихтер. Они как раз вернулись с прииска. На крики Мари из замка выбежали Раиса и пани Вершинская, в одном из окон восточной башни мелькнула черная тень – майстер Шварц не спешил утихомиривать свою благодетельницу. И капитан Пономаренко, привычно дремавший в гостиной, так и не вышел во двор.
А Мари визжала, ругалась грязно и все норовила расцарапать Софье лицо. Софья пятилась, уклонялась от нападок, как умела, и едва не свалилась с пристани. От падения ее спас подоспевший Злотников, обхватил за талию, прижал к себе. Лучше бы уж она упала в воду, проблем было бы меньше. У Мари началась истерика, с кулаками она набросилась уже на мужа, но тот увернулся, схватил жену за тощие плечи, грубо тряхнул, небрежно отмахнулся от попытавшейся было прийти к нему на помощь пани Вершинской. Софья видела, как та побледнела, поджала тонкие губы и точно так же, как до этого Злотников, отмахнулась от фон Рихтера, который при любом подходящем и неподходящем случае старался продемонстрировать свое особенное к ней отношение. Было ли это отношение искренним, Софья не знала. В последнее время верить в искренность обитателей Стражевого Камня становилось все труднее.
Воспользовавшись суматохой, молодая женщина спрыгнула в лодку, нашла на дне весла, пока вставляла их в уключины, почувствовала тяжелый, физически ощутимый взгляд. Раиса стояла в сторонке, на ее грубом, тяжеловесном лице было написано отвращение и, кажется, зависть. А потом она изобразила улыбку, которая больше походила на звериный оскал, и отвернулась.
С острова Софья уплывала с тяжелым сердцем, где-то в глубине души понимая, что ничем хорошим это ее приключение закончиться не может. А в одном из окон восточной башни снова появилась черная долговязая фигура, и Софье показалось, что на сей раз майстер Шварц следит именно за ней.
Наверное, из-за всех этих треволнений домой она вернулась разбитая, совершенно без сил. Она даже не стала заходить к Никитичне. Да и зачем заходить, если очевидно, что Рудазов стремительно идет на поправку? Чтобы столкнуться с ним прямо во дворе? Не хотелось Софье такой встречи. Ну, почти не хотелось. Как бы то ни было, а вместо того, чтобы заглянуть к Никитичне, она зашла в единственную на весь Чернокаменск кондитерскую. Кондитерская была вполне приличной, и пусть горячо любимого Софьей шоколада в ней не найти, но зато продавали весьма недурственные пирожные. Пирожных она купила сразу полдюжины. Как любил говорить отец, ничто так не успокаивает дамские нервы, как сладкое. Ее нервы, пожалуй, уже начинали расшатываться.
С появлением волка-людоеда вечера в Чернокаменске сделались тихими и скучными. Без лишней на то надобности на улицу никто не выходил. Как только становилось темно, жизнь замирала, и наступала такая неестественная тишина, что Софье иногда казалось, будто она живет не в городе, а где-нибудь в лесной глуши. Не то чтобы она боялась, просто никак не могла привыкнуть к этакому противоестественному безмолвию.
Этот вечер был точно таким же. Войдя в дом, Софья первым делом закрыла дверь на засов – береженого и бог бережет, – а уж потом поставила на огонь чайник и принялась накрывать на стол. Времяпрепровождение ее ждало вполне приятное: чай с пирожными и увлекательная книга. О чем еще можно мечтать одинокой барышне? Нет, мечтать можно о многом, но Софья себе запретила. Трезвый взгляд на жизнь всегда казался ей разумнее глупых девичьих иллюзий.
Пожалуй, она увлеклась и чаем, и пирожными, и книгой, потому что из придуманного мира вынырнула лишь, когда настенные часы пробили полночь. Оказалось, что за окном ночь, недопитый чай давным-давно остыл, а из дюжины пирожных осталось только одно. Самое время ложиться спать, потому что вставать ей придется ни свет ни заря, на острове она должна появиться к восьми утра, а до замка еще нужно добраться.
Вот только уснуть у Софьи все никак не получалось. Со сном в последнее время творилось неладное. Наверное, из-за расшатанных нервов. Все-таки далеко не каждая барышня сможет остаться в здравом рассудке, узнав то же, что узнала она. А у нее с рассудком полный порядок, вот только бессонница…
От тяжких раздумий Софью отвлек едва различимый шорох. Вполне вероятно, что шуршали мыши в подполе, но сердце вдруг бросилось вскачь. Софья осторожно, стараясь не издать ни звука, слезла с кровати, на цыпочках подошла к окну, отдернула расшитую занавеску. Снаружи царила тьма, такая кромешная, что казалось, что там, за хрупким стеклом, нет вообще ничего. Софья уперлась руками в подоконник, прислушалась.
Ничего. Послышалось, показалось. Нервы, только и всего…
В тот самый момент, когда она собиралась снова задернуть занавески, темнота за окном пришла в движение. Софья не заметила это движение, скорее почувствовала. Чувство это скользнуло под ночную сорочку холодной змеей, оплело позвоночник, приковав молодую женщину к окну. А темнота тем временем обретала плоть. И вот уж оттуда, из тьмы, на Софью, не мигая, смотрят два оранжевых глаза. Снова померещилось? Если бы так… Но интуиция, обострившаяся да невозможности в этом чертовом городе, кричала об обратном.
Оранжевые огни приближались медленно, но неумолимо, и вот уже в Софью, прямо в ее душу, вглядывается зверь. Немигающий взгляд, мощные челюсти, клыки чудовищного размера, острые уши, серая с подпалинами шерсть. Волк?.. Нет, не волк – очень на него похожая, но все же иная, противоестественная тварь из того же мира, из которого явилась албасты.
Мысли эти вихрем пролетели в голове, разрушая сковавшее Софью оцепенение. В тот самый момент, когда желтоглазая тварь ударила когтистой лапой по стеклу, Софья метнулась к висящему на стене ружью. Ружье она теперь все время держала заряженным, просто так, на всякий случай. Вот он и наступил – этот всякий случай.
Когда послышался звон бьющегося стекла и на пол посыпались острые осколки, она сорвала с гвоздя ружье. Тварь рвалась в дом с неистовой яростью, не издавая ни единого звука. На клыках ее Софья видела хлопья кровавой пены, а когти, такие же неестественно большие, как и клыки, скребли подоконник, оставляя на нем глубокие борозды. С холодной ясностью Софья поняла, что узкий оконный проем, возможно, сдержит тварь, не пропустит внутрь, но силы ее вполне хватит на то, чтобы снести с петель входную дверь. И если уж действовать, то прямо сейчас! Забрехали соседские собаки, и в этот самый момент Софья выстрелила прямо между двумя оранжевыми огнями.
Попала! Не могла промахнуться на таком расстоянии…
Точно попала, потому что за окном, заглушая собачий лай, раздался яростный, полный боли волчий вой. Волчий ли? Раздумывать над этим было некогда, трясущимися руками Софья перезарядила ружье, осторожно, стараясь не дышать, подкралась к разбитому окну, замерла. Если тварь вздумает снова сунуться, она выстрелит. Но ведь не сунется… Она же попала! Попала прямо между глаз, а это значит, что… убила?
Входная дверь содрогнулась от мощного удара, и Софья закричала. Она кричала одновременно от неожиданности и от страха, потому что уже почти поверила, что победила, что одним-единственным выстрелом сумела сделать то, что было не под силу опытным охотникам. Не сумела. Не убила, а всего лишь ранила, привела тварь в еще большую ярость. После секундного затишья – замолчали даже собаки – дверь снова вздрогнула, жалобно скрипнули петли, а засов наверняка погнулся. Сколько еще таких чудовищных ударов выдержит дверь?.. В кромешной темноте, царящей в сенях, Софья не видела ровным счетом ничего, только чувствовала, как острые когти скребут старое дерево, с мерзким скрежетом скользят по железным скобам, слышала чужое яростное дыхание, слышала, как капает на крыльцо кровавая слюна зверя.
Ждать осталось совсем недолго, еще несколько ударов, и когтистая лапа нарисует свой страшный узор не на стене дома, а на ее коже. Софья всхлипнула, прижала приклад к плечу. Если она и умрет, то жизнь свою продаст задорого. А может, еще получится выжить. Как знать…
Что-то изменилось в тот самый момент, когда Софья уже готовилась нажать на курок. За дверью, уже почти снесенной с петель, наступила тишина. В тишине этой уханье собственного сердца казалось громким, как пожарный набат. А потом снаружи послышался выстрел, и Софья как-то сразу поняла, что там, во дворе, Рудазов. Вышел один на один против зверя. Не нашлось бы в Чернокаменске другого такого дурака.
Наверное, она тоже была дурой. Потому что только дура могла сделать то, что сделала она. Не выпуская из рук ружье, Софья открыла дверь, шагнула на крыльцо. Снаружи было светлее, чем в доме, возможно, из-за выкатившейся из-за тучи луны. А может, просто глаза привыкли к темноте и сейчас все происходящее видели в малейших деталях.
Вблизи зверь был огромный, куда больше, чем Софья могла себе представить, раза в два, а то и в три крупнее обычного волка. Он припадал на передние лапы, скалился и рычал. От этого одновременно придушенного и яростного рыка желудок сводило судорогой. Зверь смотрел на стоящего перед ним человека. Близко стоящего. Непростительно близко…
Рудазов отшвырнул в сторону ставшую бесполезной винтовку. Видно, выбежал из дому как есть, без запасных патронов. И сейчас, вместо того чтобы бежать сломя голову, спасать свою жизнь, смотрел в глаза твари. Не геройство и не глупость – сумасшествие…
Софья медленно подняла ружье, как учил отец, дождалась паузы между ударами сердца. Она целилась под левую лопатку, слышала когда-то еще в детстве, что с волком лучше так. Вот только руки преступно дрожали, поймать паузу никак не получалось, и молодая женщина крепко, до боли, стиснула зубы, заставляя себя собраться, отбросить панику. Сердце сделало удар, потом еще один и еще один… Довольно! В следующую паузу, очень короткую, почти не различимую, она выстрелила…
Зверь взвыл, обернулся, полоснув Софью яростным взглядом, но бросился не к ней, а к Рудазову. Софья зажмурилась. Не могла она, трусиха, видеть то, что неминуемо произойдет по ее вине. Как бы ни обманывала себя, какой бы смелой себя ни считала, ясно одно: в те доли секунды, что оставались Рудазову, перезарядить ружье она не успеет. И с крыльца не уйдет, потому что все равно не сможет с этим жить.
Помрачение рассудка – или что там с нею приключилось – длилось всего мгновение. Софья еще не открыла глаза, а руки уже сами перезаряжали ружье. Она не сдастся! Не на ту напали! И Рудазова этой желтоглазой твари не отдаст!
А тварь уже стояла, упершись передними лапами Рудазову в грудь, всматривалась, внюхивалась, медлила. Почему она медлила?! Раздумывать над этим Софья не стала, выстрелила еще раз, почти не целясь. Уши заложило от яростного воя, а длинный – неестественно длинный! – хвост хлестнул Софью по ногам, опрокинул навзничь. Она упала, стукнувшись затылком о крыльцо, и звезд на небе вдруг стало в несколько раз больше, а луна раздвоилась. И теперь сама ночь смотрела на нее по-волчьи желтыми внимательными глазами. Смотрела, а потом отвернулась, закрыла глаза. Софья тоже закрыла…
…Ночь, пусть и отвернулась, но осталась ласковой. Она гладила Софью по лицу и по волосам, уговаривала открыть глаза. Ночь разговаривала с ней голосом Рудазова, и в голосе этом были одновременно страх и злость.
Злится? Это она должна злиться на него за то, что он такой дурак, что так бездумно рискует своей шкурой. В который уже раз… Она так и сказала – дурак. А потом все-таки открыла глаза.
Ни неба, ни двух лун, ни звезд не было. Вместо них перед ней находилось испуганное белое лицо Рудазова и его руки. Одна придерживала Софье голову, вторая гладила по щеке.
– Что вы сказали, Софья Петровна? – спросил он очень вежливо.
– Я сказала, что вы дурак, – повторила она и всхлипнула. – Вы могли умереть.
– Вы тоже.
– Я, как видите, живучая.
– Я тоже. – Он говорил и продолжал гладить ее по лицу, стирая со щек что-то горячее, влажное.
– Видеть вас не хочу.
Видела она отчего-то и так плохо. Наверное, из-за слез. Тех самых, что стирал Рудазов. Не руками стирал, а губами. Или это ей мерещилось? Такая вот она оказалась кисейная барышня. К тому же еще и дура…
– Софья… – И голос его звучал как-то странно, никогда раньше он не говорил таким сиплым, таким незнакомым голосом. – Софья, вы простудитесь.
Да уж, по сравнению с тем, что с ними только что приключилось, простуда – это очень страшно.
– Рудазов, вы целы? – спросила она и обеими руками обхватила его за шею. Просто на всякий случай, чтобы не вздумал сбежать, пока она его не осмотрит и не убедится, что с ним все в порядке. – Целы?
– Да что же это такое? – Он вздохнул, как ей показалось, раздраженно. – Без чувств вы, Софья Петровна, нравились мне куда больше. Лишних вопросов не задавали.
– Мне снова упасть в обморок?
От обморока она была недалека, повредилось что-то у нее в мозгу, коль валяется себе на земле и позволяет почти незнакомому мужчине всякие вольности. А она позволяет, и если он не испугается, не остановится, позволит и большее. Потом, конечно, станет жалеть и каяться, но сейчас… гори оно все огнем! С той жизнью, которой она живет, «потом» может и не наступить, а Рудазов, почти незнакомый, но уже такой понятный мужчина, вот он, совсем рядом. Только бы не испугался, не отступил…
Он не испугался и не отступил, не стал задавать вопросов, на которые приличной барышне надобно ответить «нет» и пощечин надавать. Вместо этого подхватил Софью на руки, легко подхватил, словно и не валялся неделю при смерти, ногой распахнул, почти снес с петель многострадальную дверь. В доме, несмотря на кромешную темноту, ориентировался он удивительно хорошо. Ничего не задел, шел уверенно, не выпуская Софью из ставших вдруг крепкими, каменными какими-то объятий. Он не разжал объятий даже тогда, когда они оказались на кровати. Ослепшая, ошалевшая от собственного безрассудства и чего-то иного, ранее неведомого, Софья зажмурилась и доверилась. Никому никогда не доверялась, а тут вот как оно получилось…
Получилось хорошо. И совсем не так страшно, как думалось. И пока разум и добродетель не очнулись, можно было вытянуться на кровати, всем телом прижаться к горячему рудазовскому боку, уткнуться лбом в плечо. Главное, не забыться окончательно, прогнать его до рассвета. На рассвете здравый смысл к ней точно вернется, а добродетель она, пожалуй, на веки потеряла вместе с невинностью. Только бы Рудазов не догадался, не стал задавать вопросов.
Догадался, приподнялся на локте, посмотрел сверху вниз. Наверное, посмотрел, потому в темноте по-прежнему не было ничего видно. Хоть тут повезло, без добродетели она теперь такая уязвимая…
– Соня… – сказал и по щеке погладил.
– У меня дверь с петель сорвана. Зверь начал, а ты закончил… – Не хочет уходить, так она сама. У нее вон дверь нараспашку, а он с разговорами…
– Соня, подожди, починю я твою дверь. Я спросить хочу. Ты же не?..
– Я же да! – ответила и снова лбом в его плечо уткнулась. – Если ты об этом… Если я о том же, о чем и ты… – вот и начинаются неловкие разговоры в темный предрассветный час. Надо было сразу выгнать, пока еще оставалась решимость.
– Но ты же замужем была… – Он говорил осторожно, слова нащупывал, словно по топи на ощупь шел.
– Не была. – Софья села, нашла-таки в себе силы освободиться от его объятий. – Ни замужем не была, ни с мужем…
– Но как же? – Он тоже сел, но обнимать больше не спешил, смотрел внимательно, требовательно. Даже в темноте Софья чувствовала этот взгляд. – Ты ведь сказала, что вдова, что мастера Берга дальняя родственница…
– Соврала.
А что она еще могла сказать? Как объяснить причину, по которой под чужой личиной явилась в Чернокаменск, в этот дом? Евдокия знала и не осуждала. А поймет ли он, мальчик из благополучной, благородной даже семьи? Да и зачем объяснять? Ведь объяснения ничего не изменят. Была ночь и закончилась. Никто никому не обязан. Никто никого не держит. Софья точно не держит, потому что с первой минуты знала, что он уйдет. Пусть не ночью, так на рассвете. А она ни о чем жалеть не станет. Не о чем тут жалеть. Все хорошо было, все правильно. Пусть бы уже шел…
– Почему соврала? Кто ты такая, Софья? – Вот она уже перестала быть Соней. А что, если он узнает, кто она на самом деле такая? Пожалуй, и по имени не обратится, а про ночь эту станет вспоминать с отвращением. – Или ты не Софья вовсе?
– Софья. – Она накинула на голые плечи шаль, спустила босые ноги на пол. – Только не Леднева. – Вы, Дмитрий Евгеньевич, простите, что так вышло. Помрачение какое-то на меня нашло…
– Помрачение, значит? – обиделся. А еще разозлился. По голосу слышно. Сейчас, в кромешной тьме, только по голосу она и могла ориентироваться. – Ну, так, значит, и у меня помрачение, Софья Петровна! Или как вас там?
Встал порывисто, и осиротевшая кровать отозвалась жалобным скрипом. Софьино сердце тоже отозвалось, сжалось и испуганно замерло, а рука сама потянулась к его руке, но застыла, так и не коснувшись. Пусть уходит, так всем будет лучше. А сама она, пожалуй, и вовсе уедет. Узнает у Ильки, в какой деревне живет его мама, заглянет, расскажет о мальчике и вернется наконец обратно в Пермь. Отец обрадуется…
…У нее было странное детство, непохожее на детство обычных девочек. Оно началось в темной подворотне. Стылый зимний ветер, холод и боль в голодном желудке – это первое воспоминание, которое сохранилось в памяти маленькой Сони. Словно бы до этой подворотни, до встречи с отцом она и не жила вовсе. Впрочем, так оно и было. Отец не любил рассказывать о том вечере, когда нашел ее. Наверное, оттого, что тогда он прошел мимо. У него было дело. Лишь став достаточно взрослой, Соня поняла, что это за дело. Человек, которого Соня с самого первого дня знакомства называла папой, который заменил ей, неприкаянной, никому не нужной сироте, семью, был медвежатником – самым известным, самым ловким в городе, и он шел на дело, когда на пути его повстречалась Соня. Тогда он бросил ей монетку, сказал, что на удачу, а она и не поняла, что он имел в виду свою удачу, а не ее. Но вполне возможно, что та монетка спасла ее от голодной смерти, а отцу принесла-таки ожидаемую удачу, во взломанном сейфе, помимо денег, оказались алмазы…
Второй раз он пришел в подворотню уже намеренно, по дороге купил Соне пряник и пуховый платок. Ничего вкуснее того пряника и теплее того платка в Сониной жизни не было. И человека добрее она тоже не встречала. Потом были баранки, пирожки с мясом, шоколадные конфеты и кукла с нарисованным фарфоровым лицом в изумительном бальном платье. За все эти чудеса он просил у Сони только одного, садился перед ней на корточки, брал ее озябшие ладошки в свои горячие шершавые руки и говорил:
– Ну что, красавица, пожелай мне удачи!
И Соня желала! Она всем сердцем желала, чтобы удача не покинула этого удивительного человека, а он не покинул ее, Соню. А когда уже не стылой зимой, а слякотной весной он снова присел перед ней на корточки, посмотрел с усмешкой и сиплым, прокуренным голосом спросил, пойдет ли она к нему жить, Соня со слезами бросилась ему на шею.
Ей тогда было пять лет. Возраст, когда еще можно забыть тяготы прошлого, пойти с чужаком, довериться собственной удаче. Ей и в самом деле повезло. В дом медвежатника Петра Панкратова она вошла не приблудышем, не талисманом на удачу, а дочкой. И относился он к ней всегда как к родной кровиночке, как умел, ограждал от воровской жизни, желал ей лучшей доли. Но как же можно оградить от того, что пусть и скрыто, но все равно есть?! Так уж получилось, что росла Софья в двух мирах сразу, в ярком девичьем – с учителями, уроками французского и музыки, и изнаночном, в котором царили совсем иные законы и правила. С отмычками управляться она научилась в семь лет, многим раньше, чем освоила ноты. К тринадцати в карты играла получше иных мужчин. А уж как умела мухлевать! А к тому времени, как освоила тонкости этикета и домоводства, могла уже вполне прилично управляться с отцовским охотничьим ружьем.
Криминальными способностями Сони отец втайне гордился, но не поощрял, мечтал, что из дочки его выйдет настоящая барышня – умненькая, образованная. Замуж ее хотел отдать за приличного молодого человека, не из воровского мира, а из мира нормального, такого, в каком и положено жить благопристойным девицам. Приданое бы за ней дал немалое, чтобы ни в чем она не знала нужды. А там, глядишь, и внучков дождался бы.
Так бы оно, наверное, и вышло, как отцу мечталось. Не то чтобы Софья так уж хотела замуж, приличные молодые люди ей и вовсе казались скучными и неинтересными, но отцовское слово значило для нее много, стылую подворотню она помнила очень хорошо, даже во сне иногда видела, просыпалась потом в холодном поту и с голодными резями в желудке. И если бы отец попросил – он никогда Софе не приказывал и никогда не запрещал, – она бы смирилась.
Отцовские планы на ее безмятежное будущее в одночасье разрушила страшная болезнь. Что это была за болезнь, он никогда не рассказывал и врачам, которые теперь стали частыми гостями в их доме, рассказывать запретил, как Софья ни просила. Да и что просить, когда все и так видно, когда у отца губы синие, а в груди булькает, словно в кипящем самоваре, когда от болей он белеет лицом и хватается за сердце, а потом, когда отпускает, задумчиво курит папиросу и от Софьиных уговоров отмахивается и отшучивается. Сердце прихватило. Никогда раньше не прихватывало, а теперь вот… И доктора, самые лучшие, самые дорогие, не могли вылечить это сердце, только облегчить страдания. Когда не стало надежды на их помощь, Софье осталось одно – надеяться на чудо.
Чудо пришло в лице старинного отцовского приятеля, известнейшего в Перми ювелира Соломона Яковлевича. Был он нелюдимым, из квартиры своей почти и не выходил, но ради Софьиного отца делал исключение, приходил на партию в картейки раз в неделю. Играл он отвратительно, всякий раз проигрывал и очень расстраивался. Или просто делал вид, что расстраивается. На отца, который бодрился и хорохорился, но болезнь свою скрывать уже не мог, Соломон Яковлевич смотрел задумчиво, а на Софью – с жалостью. Сам он был многим старше отца, но выглядел вполне бодрым, тростью пользовался скорее для проформы, чем из необходимости, и в бодрости его Софье виделось чудо.
Тот приступ случился с отцом прямо во время игры в преферанс – тяжелый, мучительный, напугавший Софью до полусмерти. Тогда, наверное, она заплакала впервые в жизни. Даже в стылой подворотне пятилетней девочкой не плакала, а тут не сдержалась. А Соломон Яковлевич смотрел на нее уже не с жалостью, а с каким-то особенным выражением, уходить не спешил, то снимал, то снова прилаживал на переносицу старенькие очки, вздыхал. Заговорил он, лишь когда отца отпустило, заговорил не с ним, своим старым другом, а с Софьей, поманил крючковатым пальцем, сказал шепотом:
– Сонечка, а пойдем-ка, проводишь старика.
Не хотела она его провожать, боялась оставить отца, но в голосе Соломона Яковлевича почудилось ей что-то особенное. И отец махнул рукой успокаивающе – иди, не бойся, ничего со мной не случится.
Соломон Яковлевич жил, словно в норе, квартира его была темной и захламленной, в ней пахло сыростью и какими-то химикатами. В передней он неожиданно крепко сжал Софьин локоть, сказал уверенным, совсем не стариковским голосом:
– Есть у меня подарок для Петра. То есть еще нет, но сейчас будет. Обожди, Сонечка. Да не стой столбом, со мной идем, в мастерскую.
Она не стала отказываться, понимала, что отказ старика смертельно обидит, послушно прошла следом, уселась на неудобный стул, принялась ждать. Только бы ждать пришлось не слишком долго.
Не пришлось. Работал Соломон Яковлевич удивительно быстро и ловко, очки свои отложил в сторонку, зажег спиртовку, взялся за инструменты.
Всего через полчаса подарок был готов – простенький нательный крестик, совершенно без прикрас и затей. Простое железо с вплавленной в него толикой иного, тускло-серого металла. С металлом этим Соломон Яковлевич обращался как с величайшей ценностью, шкатулку, в которой он хранился, достал из сейфа, надежность которого когда-то специально для него проверял отец.
– Вот, бери, – сказал и протянул Софье крестик. – Мало у меня его осталось, очень мало, но на какое-то время, думаю, на полгода-год ему станет лучше. Болезнь отступит. Только крестик пусть носит не снимая. Исцеления я не обещаю, не то у меня призвание, – он усмехнулся и потер мясистый нос, – но время какое-никакое вы выиграете. Бери и беги, вижу, что не терпится!
Подарок Соломона Яковлевича помог, отцу и в самом деле стало легче. Многим легче! Дышал он теперь без того страшного клекота, который так пугал Софью, ушла слабость и нездоровая синева. Случилось-таки чудо! Вот только Софья твердо помнила, что чудо будет недолгим, потому что удивительного металла у Соломона Яковлевича больше не осталось, а того, что он использовал, на всю отцовскую жизнь не хватит.
Решение пришло само собой – Софья всегда отличалась решительностью. Если тот чудесный металл где-то имеется – а он обязательно имеется! – она его непременно отыщет. Надо лишь поговорить с Соломоном Яковлевичем. Вот только разговаривать старик не желал, даже в квартиру свою Софью впустил лишь после долгих уговоров, но она умела добиваться своего не мытьем, так катаньем. И добилась-таки удивительного, больше похожего на сказку рассказа про металл под названием Полозова кровь, который обычные украшения превращает в шедевры, но самое главное – исцеляет раны и продлевает человеческую жизнь. Пусть сказка, но у сказки этой имелись реальные герои с именами и фамилиями. А уж узнать про людей этих все возможное Софье труда не составит, надо только попросить многочисленных отцовских знакомцев.
Уже через две недели она знала о Чернокаменске и людях, в нем живущих, если не все, то очень многое. Из тех сказочных героев, о которых рассказывал Соломон Яковлевич, в живых остался только один – архитектор Август Адамович Берг. Не так давно он овдовел, жену его Евдокию застрелили в собственном доме какие-то лихие люди. Прискорбно, но Софью чужая смерть волновала в тот момент меньше всего. У Евдокии имелся племянник, которого никто, в том числе и мастер Берг, ни разу не видел. Про племянника Софья тоже разузнала, про его нелепую и раннюю смерть в поножовщине. Так и родился ее сумасшедший план явиться в Чернокаменск под видом вдовы того самого племянника. Конечно, многим проще было бы, не мудрствуя, взяться за поиски Полозовой крови самой, заплатить кому следует сколько нужно, но только план этот пришлось отмести сразу же. Соломон Яковлевич особо настаивал, что Полозову кровь нельзя купить или взять силой, отдать ее может лишь прежний ее владелец или тот, кто с ее силой соприкасался. Из тех, кто, возможно, соприкасался, Софья знала лишь мастера Берга. Не знала она лишь того, какой скверный, какой сложный окажется у него характер.
А отца она обманула, впервые в жизни сказала неправду, потому что знала, что не отпустит, а если и отпустит, то приставит к ней охрану из числа самых верных, самых шустрых. Вот только с охраной сделать она ничего не сумеет, ни сиротой, ни несчастной вдовой прикинуться не сможет. Поэтому она и сказала отцу, что отправляется не в Чернокаменск, а в Кунгур в гости к гимназической подруге, которая к тому времени успела выйти замуж и обзавестись двумя детьми. Тогда Софье казалось, что осуществить задуманное будет легко, ведь она умная и ловкая, а еще фартовая, как говорил отец.
Глупая она оказалась, а не фартовая, не думала, не гадала, что с ней сделает этот темный город, каких людей она здесь повстречает, каких не-людей… И, уж конечно, она не думала, что такой вот непроглядной ночью будет сидеть голая, босая и лить слезы о том, кто ушел и теперь наверняка больше не вернется, потому что не нужна ему девица умная, ловкая и фартовая. Ему совсем другая девица нужна…
Дмитрий злился. Никогда раньше не чувствовал он такой боли и такого отчаяния, как сейчас. Да и вообще, никогда раньше он так остро не чувствовал окружающий мир и себя в этом мире. Еще совсем недавно всем миром для него была Софья, и случившееся между ними казалось ему чудом, подарком судьбы. До этого странного, мучительного для них обоих разговора.
Обманщица. Из всего, что он о ней знал, правдивым оказалось только имя. Может быть, если бы она рассказала, попыталась объяснить, он бы понял и принял. Но она не стала объяснять. «Я соврала, – сказала она вместо этого, – помрачение какое-то на меня нашло».
Помрачение… Это слово оказалось острее волчьих когтей, потому что для Дмитрия случившееся не было помрачением. До тех пор, пока Софья не призналась в обмане.
Когда Дмитрий вышел из ее дома, небо уже окрасилось розово-серым, а по земле стелился предрассветный туман. Многострадальная дверь висела на одной петле, а он и не помнил, как такое случилось. Он вообще мало помнил из событий минувшей ночи. Началось все с жалобного собачьего воя и выстрела. Дмитрий сразу понял, что это Софья, как понял он и то, что стреляет она не просто так.
Никитична уже спала и от выстрела не проснулась, даже когда Дмитрий, на ходу натягивая штаны, едва не опрокинул попавшийся на пути стул. Ружье он теперь всегда держал заряженным, вот только запасными патронами не озаботился, а ошибку свою понял, лишь оказавшись один на один со зверем.
В тот момент Дмитрий ясно осознал – теперь уже все, во второй раз тварь его не отпустит. А она все медлила, всматривалась, втягивала воздух черными влажными ноздрями, не спешила пускать в ход ни клыки, ни когти. От твари пахло кровью и мокрой шерстью. В желтых глазах ее он видел свое собственное отражение, а еще почти человеческое удивление. Все это случилось за мгновение до того, как волк ушел, в один гигантский прыжок преодолел высокий забор, истаял в темноте. Повезло. В который уже раз…
А вот Софье не повезло. Когда Дмитрий увидел ее, лежащую на земле, подумал о самом страшном и испугался так, как не пугался никогда в своей жизни. Но оказалось, что она жива и даже почти невредима, и вопросы задает обидные, спрашивает, все ли с ним в порядке, в то самое время, когда сама чуть не умерла. Но злиться по-настоящему он на нее не мог, потому что сердце переполняла радость и другое, доселе неведомое, шальное какое-то чувство. Из-за этого шального чувства он едва не сорвал с петель входную дверь, когда вносил Софью в дом. Из-за него позабыл о приличиях и ей не дал возможности о них подумать. Он вообще ни о чем не думал в тот момент. И даже если бы она сказала «нет», он, наверное, не сумел бы остановиться – такая буря, такая силища переполняла его. А теперь вот силища куда-то подевалась, оставила после себя лишь горечь разочарования и злость.
Никитична уже не спала, растапливала печь. На вошедшего Дмитрия она глянула искоса, но вопросов задавать не стала, лишь головой покачала задумчиво. А он, вместо того чтобы лечь в постель и поспать хотя бы пару часов, направился к колодцу, опрокинул на себя сразу два ведра воды, чтобы загасить пылающий в сердце пожар. Ледяная вода обожгла не хуже огня, на мгновение заставила забыть обо всем на свете. Всего лишь на мгновение. В дом он вернулся мокрый с головы до ног, принял протянутое Никитичной полотенце, обтерся. А она не выдержала-таки, заговорила. Только, слава богу, не о том, о чем он даже вспоминать не хотел.
– Раны твои, Митя, уже почти зажили. – Она подслеповато щурилась, не сводила взгляда с его груди. – Никогда не видела, чтобы заживало на человеке так быстро. Как на собаке… – добавила задумчиво и, отвернувшись, занялась своими обычными делами. А Дмитрий решил-таки лечь поспать. Глядишь, и получится.
Проснулся он ближе к полудню, бодрый, но голодный как зверь. Смел со стола все, что Никитична приготовила на завтрак, и даже заглянул в чугунок в поисках добавки, а потом вышел во двор, взглянул на светло-голубое, словно вылинявшее небо и направился к дому Софьи. Нет, он не рассчитывал на встречу, даже наоборот, надеялся, что Софьи не окажется дома, просто сломанная дверь не давала ему покоя. Сам сломал, сам и починит.
Так и вышло, она ушла, оставив дом незапертым, просто подперла покосившуюся дверь чуркой. Заходить внутрь Дмитрий не стал, посчитал, что не вправе, вместо этого разложил на крыльце принесенный инструмент. Он уже почти разобрался с дверью, когда во двор вошли Виктор с Кайсы.
– Никитична сказала тебя здесь поискать. – Виктор крепко пожал ему руку, глянул на рану. По случаю жары Дмитрий снял рубаху, остался в одних штанах. – Зажила? – спросил скорее из вежливости, потому как и так было ясно, что зажила. Слишком быстро, как на собаке…
– Зажила. – Дмитрий кивнул, стер со лба пот. – Вижу, ты не удивлен.
– А чего мне удивляться? – Виктор поддернул штанину, показал глубокий шрам на ноге. – Я сам в твоей шкуре был.
– И тебя каленым железом лечили?
– Не железом – серебром. Но ты Кайсы скажи спасибо, что у него то серебро оказалось, если бы не он… – Виктор многозначительно замолчал.
– Да я уже благодарил. – Дмитрий посмотрел на Кайсы, который с превеликим интересом изучал царапины на подоконнике. С разбитым стеклом тоже требовалось что-то решать, вот только в стекольном деле Дмитрий был не силен. Придется поискать стекольщика.
– Он сюда приходил? – Кайсы обернулся, глянул из-под своей косматой шапки. – Вижу, в дом рвался.
– Рвался. – Дмитрий пожал плечами. – Дверь вон почти с петель сорвал. – О том, что зверь дверь ломать начал, а доломал уже он сам, рассказывать не стал. Это только их с Софьей дело.
– Странный какой волк. – Кайсы почесал кончик носа. – Кто из вас хоть раз видел, чтобы зверь в человечье жилье ломился?
Они с Виктором молча переглянулись. Разумеется, никто такого не видел. Впрочем, и зверя такого странного раньше никто из них тоже не встречал.
– Он ее выследил, – продолжил Кайсы. – Выследил и пришел по следу.
– Зачем? – спросил Дмитрий растерянно.
– А ты сам как думаешь? – Кайсы многозначительно посмотрел на разбитое окно. – Чтобы убить. Цела хоть девчонка?
– Цела. Она в него стреляла, я услышал выстрел, прибежал. Тоже стрелял…
– И что? – Кайсы смотрел на него как-то уж очень внимательно, даже с подозрением. – Вы оба в него стреляли, и что? Попали?
Дмитрий был уверен, что попал. Да и Софья бы не промахнулась с такого расстояния. А еще от зверя пахло кровью, вот чьей? Как бы то ни было, смертельно раненным он не выглядел.
– Так попали или нет? – повторил свой вопрос Кайсы. – Потому как должны были попасть, но крови я не вижу.
– Попали, – сказал Дмитрий уверенно. – И не один раз.
Кайсы удовлетворенно кивнул, спросил:
– Дальше что было?
Кровь прилила к лицу от воспоминаний о том, что у них было дальше. Но разве ж о таком расскажешь?
– Я про волка тебя спрашиваю. – Мариец усмехнулся, словно мысли его прочел.
– Мы с ним очутились напротив друг друга, вот как с вами сейчас, так близко, что я отражение свое в его глазах видел.
– Но ты до сих пор жив.
– Жив. И поверить в это мне тяжело. Он мог меня убить, ему ничего не стоило просто поднять лапу. Вы же видели, какие у него лапы. – Дмитрий глянул на свою исполосованную когтями грудь. – А он… будто бы удивился. Могут звери удивляться? – Глупый вопрос, мальчишеский, но очень важный.
– Обычные звери не могут. – Кайсы вытащил свой нож, не без усилий прочертил в дереве еще одну борозду рядом с теми, что оставил волк. – Вот только, сдается мне, это не обычный зверь.
– А какой? – спросили они с Виктором в один голос.
Ответил мариец не сразу, вытащил из кармана точильный камень, осмотрел со всех сторон, хмыкнул.
– Не томи, – попросил Виктор. – Меня уже ничем не удивишь.
– Тебя, может, и не удивишь, а как насчет него? – Кайсы указал на Дмитрия острием ножа.
– А ему все равно придется рассказать. Или ты думаешь, что можно поверить, что смертельная рана вот так просто взяла и сама собой затянулась за пару дней?
– Не просто и не сама, но ты прав, рассказать придется. Как я понял, убираться из города он не собирается, решил в героя поиграть.
– Эй, – сказал Дмитрий обиженно, – я все еще здесь. Или вы не обо мне сейчас?
– О тебе. Значит, ты уверен, что в волка этого попал?
– Уверен.
– Вот и я уверен, что тогда, у реки, не промахнулся. Я вообще никогда не промахиваюсь. А зверь, удивительное дело, и тогда целым и невредимым ушел, и сейчас. Заговоренный какой-то. – Кайсы пальцем проверил глубину оставленных на дереве царапин. – На волка он похож только издали, про размеры его я молчу, ты и сам все прекрасно видел. И отметины вот такие, – он кивнул на подоконник, – ни один волк не оставит. А еще он умен. Не по-звериному хитрый, а именно умный. Как человек.
– Вы сейчас тоже скажете, что это оборотень? – усмехнулся Дмитрий и Виктора в бок толкнул, мол, посмотри, что этот мариец удумал. Вот только друг посмеяться вместе с ним не спешил, на Кайсы смотрел очень внимательно, будто бы и в самом деле верил в этакую чушь.
– Я встречал как-то шамана, – Кайсы говорил и точил свой нож, – давно это было, лет пятнадцать назад. И он рассказал мне удивительную историю про медведя-оборотня. Шаман того медведя видел своими собственными глазами и своими собственными руками убил. Уже после того, как тварь вырезала полдеревни. Поверь, шаманы не врут. Незачем им врать.
– И как этот ваш шаман понял, что убил оборотня, а не простого медведя? – спросил Дмитрий.
– Как понял? – Кайсы бросил на него мрачный взгляд. – А вот как убил, так сразу, считай, и понял. Перекинулся медведь после смерти обратно в человека, одного из тех, кто в деревне жил.
– У нас тут волк вроде как, а не медведь, – заговорил наконец Виктор.
– Вот именно, вроде как. А на самом деле, и там не медведь, и тут не волк. Обличье разное, а суть одна.
– То есть вы в самом деле считаете, что весь город держит в страхе не обычный зверь, а оборотень? – уточнил Дмитрий.
– А сам ты как считаешь? Ты отбрось сейчас шкуру цивилизованного человека, к сути своей прислушайся. Что она тебе говорит?
Дмитриева суть изо всех сил словам Кайсы противилась, но себя не обманешь: было во всем этом деле что-то странное, с чертовщиной. Он так и сказал.
– Это ты верно подметил, что с чертовщиной, – хмыкнул Кайсы. – Потому как место здесь особое, на озере и острове и раньше много чего страшного творилось. После того как Август маяк зажег, казалось, получше стало, да, видно, не судьба. Тянет сюда всякую нечисть. Ей тут что медом намазано.
– Кровью, – вздохнул Виктор задумчиво. – Не медом, а кровью. – И лицо его в этот момент сделалось таким, что сразу стало ясно, во все сказанное Кайсы он верит. Мало того, многое он видел своими собственными глазами.
Впрочем, Дмитрий и сам видел. Чего уж там! Сколько угодно можно отрицать очевидное, но факты остаются фактами. Это не обычный волк. Это вообще не волк!
– И если просто на минуточку допустить, что это оборотень, то кто он в человеческом обличье?
– Кто? – переспросил Кайсы задумчиво и спрятал нож в ножны. – Этого я тебе сказать не могу. Я тебе одно скажу, это кто-то из тех, кого ты и девчонка твоя знаете.
– Она не моя…
Договорить Кайсы не позволил, нетерпеливо махнул рукой, продолжил:
– И девчонка твоя что-то видела, что-то подозрительное, раз он специально за ней пришел.
– Что она могла видеть подозрительного?!
– Многое. Она глазастая и смышленая. И смелости ей не занимать, насколько я могу судить. Где-то она этой твари дорогу перешла.
– На острове, – заявил Виктор. – Если эта тварь где-то и обитает в человеческом обличье, то только на острове. Посудите сами, началось все после того, как Злотников со своей сворой вернулся на Стражевой Камень. До этого все было тихо, а как вернулся, так и началось.
– Их там много. – Дмитрий взъерошил волосы. – Злотников с женой, мальчик, нянька его, алхимик этот, капитан Пономаренко, пани Вершинская, фон Рихтер, мастер Берг. Про слуг я молчу, половины я и не видел. Или слуги все из местных?
– Половина не из местных, – покачал головой Кайсы. – Точно знаю, что охранников, конюха, повариху, двух матросов и горничную Мари Злотников с собой привез.
– Многовато получается подозреваемых. – Дмитрий проверил дверь на прочность, удовлетворенно кивнул. Осталось застеклить окно, и можно сказать, что миссия его на этом выполнена. – Кто из них?
– А вот ты этим и займись. Нам с Виктором на Стражевой Камень путь заказан, а ты там, считай, свой. Присмотрись, понаблюдай. Я бы начал с этого вашего профессора. – Кайсы нахмурился. – Личность он темная. Опять же один на прииске отчего-то ошивался.
– Фон Рихтер упырь, а не волколак, – усмехнулся Дмитрий. – Да и с чего бы ему вдруг становиться оборотнем?
– А с чего бы ему на целый год пропадать? – вопросом на вопрос ответил Кайсы. – Ты знаешь, где он был, с кем знакомства водил? Кто его… – Кайсы запнулся, посмотрел на Дмитрия как-то очень уж пристально, а потом махнул рукой, так и не договорив. – Короче, присмотрись там, – велел он сурово. – А про Августа дурного не думай, он, конечно, с великой придурью, но человек не злой, на такие мерзости неспособный. И девчонку свою порасспрашивай, только осторожно, вдруг она что-нибудь видела. И присмотри за ней, чтобы не повторилось то же, что этой ночью.
То же, что этой ночью, больше не повторится. Помутнение на них больше не найдет. А за Софьиным домом он, пожалуй, присмотрит. На всякий случай.
Кто придумал идею с пикником, Софья не знала, но подозревала, что глупость такая могла прийти в голову как Мари, которая в последнее время взяла себя в руки, если и пила, то украдкой, так и пани Вершинской, которая всячески старалась продемонстрировать свою значимость и незаменимость. Пикник должен был разрядить обстановку, отвлечь обитателей острова от ужаса, который творился за его пределами. Софья же мысленно называла это пиром во время чумы. Вместо того чтобы бить в набат, собирать облаву на волка, хоть как-то пытаться защитить людей, Злотников решил устроить пикник…
Мероприятие запланировали серьезное, с размахом. Пригласили градоначальника с супругой, деловых партнеров Злотникова и нескольких купцов, в том числе и Водовозова. Наверное, Злотников все не терял надежды решить вопрос с чернокаменскими приисками миром. Столы накрыли под огромным шатром на берегу, так, чтобы гостям были видны все красоты озера. Запланировали прогулки на лошадях и катание на катере. По этому случаю капитан Пономаренко вырядился в белоснежный китель, усы и бороду уложил с особенной тщательностью. Но все его старания не могли скрыть измятого, какого-то усталого лица и длинную царапину под левым глазом. На вопрос, что с ним приключилось, капитан отвечал с неизменной вежливой улыбкой, что споткнулся в темноте и налетел на платяной шкаф. Только вот Софья очень сомневалась, что шкаф этот находился в замке. У капитана имелись какие-то дела на берегу, за пределами острова.
По случаю предстоящей конной прогулки дамы вырядились в амазонки. Софья, у которой не было костюма, надеялась, что ее сия участь минет, но Злотников оказался удивительно предусмотрительным, когда утром Софья приплыла на остров, в комнате ее ждала малахитового цвета амазонка и кокетливая шляпка с фазаньим пером. Надо признаться, что наряд пришелся ей впору и сел идеально, вот только подарку такому Софья была не рада, здраво опасалась очередной истерики со стороны Мари.
Сама же Мари выбрала костюм жемчужно-серого цвета и шляпку с густой вуалью, которая должна была скрывать густые тени вокруг глаз. Судя по всему, албасты не собиралась оставлять ее в покое, а майстер Шварц ничем помочь не мог или не хотел.
Амазонка пани Вершинской была в равной степени прекрасной и жалкой. Дорогая ткань, золотое шитье с затейливым, но плохо читаемым из-за изрядной потертости гербом и при этом немодный крой, проплешины на тяжелом бархате и пожелтевшие от времени кружева – остатки былой роскоши… И сама она выглядела принцессой, потерявшей свое королевство, но не растерявшей ни воспоминаний, ни гонора, ни надежды. Софье было жаль управляющую. Все-таки ничто так не запутывает людей, как иллюзии. Пани Вершинская жила иллюзиями и уверенностью, что окружающие должны непременно эти иллюзии с ней разделить.
Злотников нарядился в дорогой костюм для верховой езды, который сидел на его ладной фигуре как влитой, но перещеголять фон Рихтера ему не удалось. На пикник тот явился в костюме для сафари с нелепым пробковым шлемом на голове. Наверное, он хотел произвести впечатление на пани Вершинскую, но откровенное восхищение, увы, читалось лишь во взгляде Раисы. Ее на пикник не позвали, и за происходящим она жадно наблюдала со стороны.
Мастер Берг и майстер Шварц явились в привычных своих одеяниях, один в белой, не слишком чистой рубахе, второй в черном костюме. Софье бы очень хотелось, чтобы на том список приглашенных и закончился, но желаниям ее не суждено было сбыться. Дмитрий Рудазов приплыл на остров в означенное время. Выглядел он вполне здоровым и от нарочито крепких объятий фон Рихтера даже не поморщился. На Софью он внимания не обращал, словно ее и не было. Не то чтобы это казалось обидным, к встрече этой Софья готовилась и даже настраивалась на неприятный разговор. Не случилось никакого разговора – вот это, пожалуй, в самом деле было обидно. Хотя участие в ее жизни Рудазов принимать не перестал, только участие это было незаметное, не требующее ответа. Он починил дверь и застеклил окно в доме, но поблагодарить его за заботу Софье не довелось. Да и не очень-то и хотелось.
А пикник между тем начался весело, с размахом. Столы ломились от угощений, шампанское лилось рекой, собравшихся на острове людей не интересовало ничего, кроме развлечений. Так Софье показалось в первый момент, а потом она начала замечать многозначительные взгляды, долгие приватные разговоры. Злотников даже во время застолья умудрялся вести дела, находить собственную выгоду. Состоялся у него разговор и с Водовозовым, судя по мрачному выражению лица, беседой Злотников остался недоволен.
Во время всеобщего веселья Софья старалась держаться в стороне и мысленно радовалась, что Злотников не заставил сына присутствовать на пикнике. Ильке бы здесь было скучно и муторно, так же, как и ей самой. Убежать бы, закрыться в собственной комнате, чтобы не видеть ничего и не слышать. Но ведь не позволят. Злотников, нащупав ее ахиллесову пяту, ясно дал понять, что от ее, Софьи, благоразумия во многом зависит Илькина спокойная жизнь. Он пока не переходил черту, с Софьей был предельно любезен, но в любезности его крылся тайный смысл. Хуже всего то, что она понимала: для Злотникова это всего лишь игра, ни влюбленности, ни привязанности к ней он не чувствует, просто привык к женскому вниманию и не терпит равнодушия, не может понять, как такое вообще возможно. И Мари привыкла, что ее красавец муж всегда в центре внимания, всегда окружен восхищенными взглядами. Каково ей видеть все это? Каково терпеть? Вот и сейчас из-под вуали она следит за тем, как Злотников наливает Софье шампанское и, словно бы невзначай, касается пальцами ее запястья. Мерзость…
А Рудазов тоже наблюдает, скользит по ним со Злотниковым равнодушным взглядом, но все замечает. Небось, думает сейчас о ней гадости. А что еще можно подумать после той ночи? Сама виновата, потерянного не вернешь, да и не слишком хочется. Пусть думает что хочет. Не ее это теперь дело.
Когда честная компания наелась и напилась, пришла пора для увеселений. Вот только на конную прогулку силы и желание остались не у многих. Гости предпочли катания на катере. Галдящей, возбужденной толпой они вслед за хлебосольным хозяином спустились к пристани. Оказалось, что Злотников сам собирается стать к штурвалу, что капитан Пономаренко ему для этого вовсе не нужен, и, по всей видимости, капитан этому был только рад. Софья видела, как он, раскурив свою неизменную трубку, скрылся в доме. Не поехали кататься и Мари с пани Вершинской. Мари присоединилась к майстеру Шварцу, а Эмма Витольдовна отправилась делать распоряжения прислуге.
Мастер Берг так и остался сидеть за столом. Он пил или привычно делал вид, что пьет, а сам внимательно наблюдал за происходящим. Ожидал увидеть что-то конкретное? Софья не знала и выяснять, что происходит, была не намерена. В голове ее родилась замечательная идея. Конная прогулка могла понравиться не только ей, но и Ильке.
До конюшни они с Илькой добрались никем не замеченные. Лошади, оседланные, с заплетенными в косы гривами, уже ожидали своих седоков. Только из желающих проехаться верхом, похоже, остались только Софья с Илькой. Оно и к лучшему!
В седле Софья держалась неплохо, в том была заслуга еще одного приятеля отца. Лошадку она выбрала самую спокойную, покладистую, посадила перед собой сияющего от предстоящей прогулки Ильку, легонько тронула пятками лошадиные бока. Кататься они решили подальше от дома, для этого направились вглубь острова, через луг к небольшому сосновому лесу. Софья планировала пересечь остров и, спустившись к воде, обогнуть его по периметру, а потом вернуться к конюшне. Лошадку они с Илькой не торопили, позволяли той скакать неспешной, игривой рысью, иногда останавливаться, чтобы сорвать травинку. До леса добрались довольно быстро. Стражевой Камень хоть и выглядел очень большим, но для конной прогулки расстояния тут были незначительные. В лесу Софья оказалась в первый раз, в этой дикой, лишенной человеческого внимания части острова раньше бывать ей не доводилось. Мощные кроны деревьев укрыли их с Илькой от солнца, терпко запахло смолой.
Лошадка забеспокоилась, когда они почти выехали из леса, впереди уже маячил обрывистый берег, и Софья подумала, что дорогу выбрала неудачную, к воде здесь спуститься не выйдет, придется искать более пологий спуск, и было бы лучше спешиться… Подумать подумала, но осуществить задуманное не успела: лошадка, до этого смирная, вдруг испуганно заржала и встала на дыбы. В седле Софья удержалась лишь чудом и чудом же удержала от падения Ильку. Вот только на большее ее не хватило – лошадь понесла. Она летела, не разбирая дороги, взбрыкивая задними ногами, всхрапывая, в одночасье обезумев.
– Илька, держись!
Софья натянула удила, пытаясь остановить эту сумасшедшую скачку. Безуспешно! Стремительно и неминуемо они неслись к обрыву, и уже ничто – сейчас, на самом краю, она осознавала это особенно ясно – не могло их спасти. Не нашелся бы смельчак, рискнувший стать на пути у обезумевшей лошади. Илька вцепился в лошадиную гриву, закричал отчаянно и громко. Бедный мальчик… Софья тоже закричала, но не от страха, а от отчаяния, и упустила момент, когда наперерез им метнулась стремительная тень, через мгновение превратившаяся во всадника на рослом вороном жеребце. А еще через мгновение всадник схватил их лошадь за повод, потянул. Софья видела, как вздулись жилы на его загорелых руках, услышала, как жалобно заржала, а потом и вовсе захрапела лошадь. Они мчались так, бок о бок, еще несколько мгновений, но дикая их скачка замедлялась с каждым шагом, по крутой дуге уходила от обрыва. Наконец лошадь подчинилась, встала, словно вкопанная, и Соня с Илькой едва не вылетели из седла. Удержались лишь чудом. Впрочем, чем еще, кроме как чудом, было их спасение!
А всадник уже спрыгнул на землю, намотал на кулак повод, словно бы одной только своей человеческой силой мог удержать на месте ошалевшее от страха животное. Оказалось, что мог. И лошадь, подчиняясь, склонила голову, роняя на траву кровавую пену, косясь на человека испуганно и обреченно. Вороной жеребец тоже нервничал, гарцевал поблизости, прядал ушами и скалил крепкие зубы, а человек, казалось, не замечал ничего вокруг.
– Все хорошо, – сказал он севшим, осипшим каким-то голосом. – Софья, все в порядке.
– Рудазов, вы… – Она прижимала к себе Ильку, пятилась подальше и от лошади, к которой у нее не осталось доверия, и от Рудазова, который в этот самый момент был на себя непохож: столько ярости, столько огня сверкало в его взгляде, а вздувшиеся вены теперь змеились не только по рукам, но и по шее, пульсировали на лбу и висках. Ярость эту и силищу чувствовала не только она, но и лошади. Чувствовали и боялись. Софья тоже боялась этого нового, незнакомого ей Рудазова. Рука уже сама собой нащупала под амазонкой нож с костяной рукоятью, таким жутким, таким нереальным было это чувство. Словно бы в жаркий летний день под сенью леса она повстречалась не со старым знакомцем, с которым совсем недавно делила постель, а с неживой албасты… – Рудазов, что с вами?..
Он не ответил, рухнул на землю едва ли не под копыта гарцующих лошадей, сжал виски руками, закричал криком, который больше походил на звериный рык. В этом крике-рыке было столько боли, что Софья вмиг забыла о собственном страхе, схватила Ильку за плечи, велела стоять смирно, а сама бросилась к Рудазову. Лошади, почувствовав волю, тут же сорвались в галоп, скрылись в тени леса.
Рудазов лежал неподвижно, больше не кричал, но в этом его молчании, в неподвижности было что-то еще более страшное, чем в крике.
– Рудазов! – Софья упала перед ним на колени, схватила за жилистые запястья, пытаясь разжать его руки. – Рудазов, что с вами?
А он отворачивался, она слышала, как скрежещут его зубы, видела, как сводит судорогой, выворачивает его пальцы.
– Уходите. Немедленно… – не сказал, а прохрипел, перемалывая слова в мелкую крошку.
Куда она могла уйти? Как?! И бросить его одного вот такого – беспомощного, искореженного болью?..
– Дмитрий. Дима… Что я могу…
Он не дал ей договорить, всего лишь дернул плечом, и она отлетела в сторону, больно стукнулась головой о выпирающий из земли корень…
– Уходи! И мальчика уводи! – В полумраке леса ей вдруг почудилось, что глаза его полыхнули холодным серебряным огнем. Конечно, показалось, потому что в тот же момент он зажмурился, а из ноздрей его хлынула кровь.
Всхлипнул Илька, а потом за спиной Сони послышался голос Евдокии:
– Не бойся, Илька. Это всего лишь кровь. А ты, Софья, успокойся, возьми себя в руки.
Не могла она взять себя в руки, потому что видела – Рудазову плохо, смертельно плохо. И в состоянии этом она винила себя. Он спасал их с Илькой от верной гибели, и в нем самом что-то сломалось.
– Что с ним? – спросила она, не оборачиваясь к Евдокии, подползая к Рудазову, снова пытаясь удержать его руки.
– Не знаю. – Возле Рудазова Евдокия оказалась раньше ее, провела полупрозрачной ладонью по его растрепанным, слипшимся от пота волосам, коснулась стекающей по подбородку кровавой дорожки и нахмурилась, а потом спросила: – Нож при тебе?
– Какой нож?..
– Тот, что ты нашла в тайнике. Он с тобой?
– Со мной. – Нож она доставала трясущимися руками. – Вот он.
– Режь, – велела Евдокия.
– Как… режь? Кого?..
– Его. – Евдокия кивнула на извивающегося на земле, скрежещущего зубами Рудазова. – Режь так, чтобы кровь пошла. Лучше рядом с раной.
– Не могу. – Она замотала головой. Дикость какая – резать живого человека! – Зачем?
– Хочешь ему помочь? Тогда режь! И глубоко, не жалей. На нем теперь раны быстро заживать будут.
Она не шутила, эта призрачная женщина. И навредить Рудазову не хотела. Наоборот, она пыталась помочь, пусть даже вот таким диким, нелепым способом. И Софья решилась.
– Дмитрий… – прошептала она Рудазову на самое ухо. – Дима, я тебе сейчас сделаю больно, но потом станет легче. Можно? – Она сама не верила своим словам, а он вдруг поверил, кивнул, соглашаясь.
– Режь! – велела Евдокия. – Больнее, чем есть, ему уже не будет, не бойся.
И Софья, крепко сжав зубы, чтобы не закричать, задрала на Рудазове рубаху, прочертила кровавую полосу поперек его груди – глубокую, длинную. И рука не дрогнула. Даже когда, соприкоснувшись с серебром клинка, кровь закипела, зашипела, точно кислота, а Рудазов совершенно по-звериному зарычал.
И почти сразу же все закончилось. Тело, еще мгновение назад бившееся в судорогах, обмякло, разжались пальцы, оставляя на ладонях следы от ногтей, попрятались вены. Софья всхлипнула, совсем как недавно Илька, прижалась ухом к груди Рудазова, прислушиваясь к биению его сердца. Сердце билось ровно и размеренно – живой! Точно живой, мертвый бы не стал гладить ее по голове, успокаивать.
– Не плачь, Соня.
– Значит, опять Соня? – спросила она и снова всхлипнула.
– Помутнение какое-то на меня нашло. – Он пытался шутить, но руку не убрал, гладил по волосам ласково, бережно.
– Точно помутнение. – Все-таки она заглянула ему в глаза, самые обычные, человеческие. – Ты нам жизнь спас.
– А ты мне. Кажется. – Придерживая Софью за плечи, он сел, потряс головой, словно бы стряхивая наваждение, сказал растерянно: – Не понимаю, что на меня нашло. Не помню ничего толком. Увидел, что вы с Илькой на конюшню пошли, решил следом…
– Зачем?
– Просто так, присмотреть. – Он подмигнул Ильке, спросил: – Напугал я тебя, малец?
– Меня – нет. – Илька расправил плечи. – Ее вот напугал. И лошадей. Они от тебя убежали.
– Странно. – Рудазов усмехнулся. – Лошади меня обычно любят.
– Меня тоже. – Софья спрятала нож в складках платья. – А тут лошадка наша понесла ни с того ни с сего. Она испугалась. Чего она испугалась?..
Рудазов не ответил, вместо этого снова погладил ее по голове. Бережно так погладил, словно она была сделана из хрусталя.
– Ты лошадь остановил. Просто поймал поводья и тянул. Мне показалось, она сейчас упадет на землю, что ты свалишь ее.
– Какой я, однако, отчаянный. Лошадей на скаку останавливаю… – Дмитрий продолжал улыбаться, но во взгляде его читалась тревога. А рана от ножа уже запеклась, и Софье показалось, что начала даже затягиваться. – Мой жеребец тоже нервничал, норов начал показывать сразу, как только я на него сел, а вот по-настоящему испугался, когда въехали в лес.
– Там был кто-то, – сказал вдруг Илька.
– Где? – в один голос спросили они с Рудазовым.
– В кустах. Я видел перед тем, как лошадь понесла, там кто-то прятался.
– Зверь? – Рудазов подобрался, и под кожей снова выступили исчезнувшие было вены. – Ты видел зверя?
– Не знаю. – Илька растерянно пожал плечами. – Мне показалось, что это был человек, но разглядеть толком я не успел. А у тебя такая силища! – вздохнул он уважительно и тут же добавил: – И глаза светились.
– Глаза, говоришь, светились? – переспросил Рудазов и осторожно потрогал свою рану.
– Белым таким светом, точно луна.
– Правда? – Рудазов посмотрел на Софью, и во взгляде его ей почудился страх, по-мальчишески беспомощный.
– Тебе было очень плохо. – От прямого ответа она ушла, носовым платком принялась стирать с его лица кровь.
– Это я помню. И способ для лечения ты выбрала удивительный. – Рудазов снова взглянул на след от ножа.
– Главное, что действенный. – Как она могла рассказать ему про Евдокию?! Поверил бы он ей? Не счел бы сумасшедшей? Не поэтому ли Евдокия исчезла, предоставила Софье право разбираться в случившемся самой? – Как ты себя чувствуешь? – Лучший способ уйти от неудобных расспросов – самой начать задавать вопросы.
– Хорошо… кажется, – говорил Рудазов неуверенно, задумчиво, хоть и выглядел многим лучше, чем пару минут назад. – Мне бы еще понять, что за чертовщина со мной приключилась.
Ей бы тоже понять. Но на раздумья нет времени, нужно возвращаться в поместье, пока их не хватились и не начали искать.
А Рудазов уже встал на ноги, помог подняться ей, сказал рассеянно:
– Лошади до конюшни раньше нашего доберутся.
– Скажем как есть. Наша лошадь понесла, а ты пытался ее остановить и поранился.
На самом деле, не так все было, но про светящиеся глаза и нечеловеческую силу вряд ли кто поверит. Вот Рудазов и сам не верит. Да и она, если честно, тоже. Показалось со страху.
Он молча кивнул, но руку Софьину из своей не выпустил. Наверное, это что-то значило, вот только она еще не знала, что именно.
Их отсутствие осталось незамеченным, гости еще не вернулись с прогулки по озеру, так что объяснять никому ничего не пришлось. Если только конюху.
Лошади оказались уже в своих стойлах и выглядели вполне спокойными.
– Прибежали вот, – сказал конюх и глянул на Софью с Рудазовым искоса.
– Наша с Илькой лошадь понесла. – Обманывать его Софья не стала. – Чего-то испугалась. Если бы не господин Рудазов, не знаю, что бы с нами стало.
– Понесла. – Конюх задумчиво поскреб бороду. – Что-то они в последнее время пугливые стали. Все как одна. Особливо по ночам. Ржут, мечутся в стойлах.
– С чего это, как думаете? – спросил Рудазов. – Когда обычно лошади себя так ведут?
– Когда зверя чуют. Волка там или медведя. Да только откуда на острове волки? Зимой-то оно ладно, могли по льду прийти, было такое дело, но сейчас лето, а лошади сами не свои.
– И давно? – Рудазов взъерошил волосы, поморщился. Наверное, боль, которой он мучился в лесу, прошла еще не окончательно.
– Да вот как хозяин вернулся, так и началось. Когда дом пустой стоял, спокойно все было. Да и лошади у меня смирные, обученные, они без лишней надобности пугаться не станут, а тут, не поверите, уже которую ночь с ними ночую, успокаиваю.
– И не видели ничего подозрительного?
Софья глянула на Рудазова удивленно – о чем это он?
– Вы про волколака, барин? – спросил конюх осторожно, но по выражению его лица было видно, что сам он возможность такую не исключает.
– Про волка, – уточнил Рудазов так же осторожно.
– Так мы ж на острове, посеред воды, а волколак в Чернокаменске и на приисках бесчинствует, – однако в голосе конюха слышались сомнения. – И лошадки, опять же, живы-здоровы. Неужто этот изверг бы мимо прошел и не порвал скотинку?
– Так вы же конюшню, наверное, на замок запираете.
Софья все еще не понимала, к чему этот странный разговор. Каким образом зверь мог очутиться на острове? Да и не зверь напугал их лошадь, Илька видел человека. Или Ильке тоже показалось со страху?
– Запираю, – конюх отчего-то торопливо перекрестился, – от греха подальше.
– Говорите, сами с лошадьми ночуете, так, может, видели или слышали что-нибудь подозрительное? Вы, любезный, не бойтесь, расскажите нам все как есть. Знаете ли, мы с Софьей Петровной с той тварью дважды встречались, нас уже ничем не удивишь. А вот понять, что происходит, очень бы хотелось.
Конюх долго молчал, словно бы собирался с духом, а потом заговорил:
– Сам я зверя не видел, врать не буду. Но, когда в первый раз лошадки мои заволновались, я поблизости был, поэтому вышел посмотреть, что творится.
– И что увидели? Может быть, следы? – спросила уже Софья. Вспомнилось вдруг, как они с Рудазовым искали волчьи следы.
– Не было следов. Если вы, милая барышня, о звериных следах. Но кое-кого я все-таки видел.
– Кого же? – спросил Рудазов.
– Колдуна. – Конюх сплюнул себе под ноги. – Того, что с хозяйкой приехал. Крался к дому, как тать. У меня аж сердце от страху зашлось. – Он снова перекрестился. – А лошадки после того успокоились и до самого утра уже смирно стояли.
– А больше ничего необычного не видели? – Дмитрий крепко сжал Софьину руку. – Когда следующий раз лошади волноваться начинали?
– Не видел. Я, барин, вам как на духу скажу, мне самому страшно. Кума моего этот… волколак третьего дня в клочья порвал, осиротил трех деток сразу. Так что смелости моей нынче хватает только на то, чтобы конюшню на ночь на все замки запирать. А во двор я до рассвета носа не кажу. Мне так спокойнее. А вы, барин, к колдуну этому иноземному присмотритесь. Как появился он на острове, так и началось все.
– Думаете, это майстер Шварц – оборотень? – спросила Софья и сама же собственному вопросу удивилась, словно бы поверила, что оборотни существуют.
– Волколак. – Конюх снова перекрестился, а потом добавил уже шепотом: – Уезжали бы вы отсюдова. Молодые ж еще…
Как бы Дмитрий ни старался привести себя в божеский вид, но один человек все же оказался наблюдательным.
– А что это у вас на рубашке, господин Рудазов? Никак кровь? – спросил капитан, который за время их отсутствия так и просидел в своем кресле с погасшей трубкой в зубах.
– И в самом деле. – Дмитрий глянул на свою рубашку, заметил крошечное бурое пятнышко. – На прогулке кровь носом пошла. Слабые сосуды.
Сосуды у него были крепкие, и казусов таких с ним никогда раньше не случалось. Что это было в лесу? Падучая?.. От таких невеселых мыслей сделалось нехорошо, на лбу выступила испарина, и он торопливо стер ее ладонью.
А капитан Пономаренко понимающе кивнул, вопросов больше задавать не стал, но посмотрел как-то уж больно пристально. Или Дмитрию это просто показалось?
Софья, прежде чем вернуться к гостям, отвела Ильку в его комнату, а когда спускалась по лестнице, ее перехватил мастер Берг, взял под руку неожиданно галантным жестом, заговорил так тихо, что Дмитрий, как ни напрягал слух, а расслышать ничего не смог. Почти ничего… Мастер Берг спрашивал у Софьи, не разговаривала ли она с Евдокией. И вопрос этот был более чем странен, принимая во внимание, что Евдокия умерла… Или речь шла о какой-то другой Евдокии? Дмитрий не знал, но непременно намеревался Софью об этом расспросить, потому что там, в лесу, в своем полубредовом состоянии тоже слышал это имя. И, кажется, женский голос, с которым разговаривала Софья. Было ли это бредом? После того, что он узнал от Кайсы и Виктора, удивляться уже ничему не приходилось. Решено, он поговорит с Софьей этим же вечером! Проводит ее до дому и поговорит.
Вот только поговорить им не довелось. Мари перебрала с шампанским, устроила некрасивую сцену со скандалом и битьем посуды. Хорошо, что гости уже были на пристани, собирались возвращаться домой. Капитан Пономаренко занял свое место на капитанском мостике, терпеливо ждал, когда уляжется всеобщая суета и возбужденные, изрядно пьяные гости взойдут на борт. Вид у него был сосредоточенный и значительный. Дмитрию показалось, что, только очутившись вне суши, капитан живет настоящей жизнью, не имеющей ничего общего с той полудремой, в которой он пребывает все остальное время.
Мари же пришлось уговаривать и почти силой уводить из гостиной. Она кричала, отбивалась, и вид у нее был совершенно безумный. Как на беду, куда-то пропала пани Вершинская. И в ее отсутствие вдруг оказалось, что все в доме пошло вразнос, лишившись жесткого управления, слуги то ли растерялись, то ли распустились. Чтобы восстановить порядок, понадобилась Софья. Об этом ее попросил Злотников, и то, как он попросил, как смотрел на нее при этом, Дмитрию очень не понравилось. Снова нахлынула белая волна, как тогда, в лесу, захотелось крушить все, что окажется на его пути.
На пути оказалась Софья. Взяла за руку, заглянула в глаза, сказала мягко:
– Я останусь, Дмитрий. Видишь, что тут творится? Заодно и за Илькой присмотрю.
– Нам надо поговорить, – все-таки ему удалось выдавить из себя не яростный рык, а нормальные человеческие слова. – Соня, мне нужно тебе кое-что сказать. – Он сам не знал, что станет говорить, просто чувствовал необходимость этого разговора.
– Мы поговорим. – Она кивнула и руку его погладила так, что вся ярость, все его смятение схлынули, откатились, уносимые той самой белой волной.
– От тебя пахнет молоком, – проговорил он вместо того, чтобы сказать что-то важное, настоящее.
А она вдруг смутилась, покраснела:
– Это Илька пил. Не допил… и вот я…
– И ты допила.
– Да, давно. Странно, что ты… – Она не договорила, улыбнулась чуть виновато, добавила: – Дмитрий, мне пора.
Он кивнул. Нет, не понимающе – скорее, протестующе. Так вот странно у него получилось.
– Береги себя. Не выходи из комнаты ночью. Обещай!
– Обещаю. – Софья тоже кивнула. – И ты обещай…
Конечно, он пообещал. Сейчас, взвинченный, еще не утративший кураж, он не боялся ни черта, ни дьявола, ни… оборотня.
Не знал Дмитрий Рудазов только одного, какой странной, какой невероятной выдастся эта ночь…
До города он добрался без приключений, считай, еще по свету, тут же улегся спать, рухнул в постель, словно подкошенный, и почти сразу же провалился в глубокий сон.
…Ему снился лес – густой, дикий, неласковый к чужакам. Но в лесу этом он не был чужаком, он знал каждую тропку, слышал каждую пичугу, чуял след каждого зверя. Звери были слабыми, куда слабее его. И осознание того, что во всем лесу нет существа, страшнее и опаснее, чем он, пьянило. Он рвался вперед, не обращая внимания ни на звуки, ни на запахи, мчался по специально для него вымощенной лунной дорожке, пока не очутился на краю обрыва перед еще не вошедшей в полную силу луной. Когти вспороли землю, голова запрокинулась вверх – к луне, к хороводу звезд…
… А потом голове вдруг сделалось больно, словно кто-то дернул его за загривок, опрокинул на спину. Дмитрий оскалился, зарычал и… проснулся.
Над головой и в самом деле было ночное небо, с нарождающейся луной и хороводом звезд, таких близких, что только руку протяни. Дмитрий потянул и удивился, что это и в самом деле рука, а не волчья лапа, таким ярким, таким удивительно реалистичным был его сон. Вот только уснул он в своей постели, а проснулся… Где же он проснулся?
– Очухался, – послышался в темноте голос Кайсы.
– Зачем ты его ударил? – А это, кажется, мастер Берг. Мастер Берг, который никогда не покидал острова…
– А как иначе было его остановить? – В горло, под кадыком, уперлось острое жало ножа. – Эй, ты как? – спросил Кайсы и легонько надавил на рукоять.
– Уберите, – прохрипел Дмитрий. – Уберите, пока я не сломал вам руку.
Он ведь и в самом деле мог сломать. Для этого в нем было достаточно и силы, и ярости.
– Обещай не дурить, – произнес Кайсы спокойно, но нож все-таки убрал.
Рудазов и не собирался дурить, для начала ему нужно было понять, где он очутился.
– Ты во дворе Софьиного дома, Дмитрий, – а это уже голос Виктора. И этот здесь. – Ты ломился к ней, едва снова дверь с петель не снес.
Он ломился? Едва не снес дверь?..
Дмитрий сел, встряхнулся, и в голове тут же загудело. Пришлось сжать ее руками.
– Это я тебя приложил, – сказал Кайсы. – По-другому тебя было не угомонить. Другу своему вон чуть руку не сломал. Он с тобой пытался по-хорошему.
Виктор и в самом деле придерживал левую руку правой, а на скуле его расцветал кровоподтек.
– Это тоже я? – спросил Дмитрий, уже заранее зная ответ.
Виктор молча кивнул. Кивок этот можно было расценить как прощение, вот только во взгляде друга было что-то… Страх? Жалость?
– Что происходит? – спросил Дмитрий требовательно и встал на ноги.
– Вот это мы и пытаемся понять, – сказал мастер Берг. – Как ты себя чувствуешь? – На удивление, от него совсем не пахло вином, хотя Дмитрий помнил, как архитектор пил за обедом. Или не пил, просто притворялся?
– Как я себя чувствую? – Он зажмурился, прислушиваясь к себе. – Странно.
– Сил прибыло? – Кайсы крепко сжал его подбородок, заглянул в глаза.
– Прибыло. – Дмитрий снова мотнул головой, освобождаясь от хватки.
– Еще что необычное чувствуешь? Девчонка твоя сказала, у тебя кровь носом шла и глаза серебром светились.
– Кому сказала?
– Мне, – усмехнулся мастер Берг, – по-родственному. Волнуется она за тебя. Вот попросила присмотреть.
– Присмотрели? – Дмитрий потер затылок.
– Едва не опоздали. Но то, что увидели, и взаправду необычно. Да ты не морщись, к необычному нам тут всем не привыкать. И не такое видали.
– И что вы видали? – спросил и сам испугался ответа.
– Ну, глаза твои и в самом деле светятся в темноте. – Мастер Берг отступил на шаг, будто бы боялся его, Дмитрия. – И сила в тебе появилась нечеловеческая.
– Нечеловеческая – это как? – Еще один опасный вопрос. Вероятно, не так уж и нужен на него ответ.
– Звериная, – вместо мастера Берга ответил Кайсы. – И никто из нас не понимает пока, что это все значит.
– Вы думаете, это из-за того, что та тварь меня порвала?.. Это зараза какая-то?..
– Зараза. – Кайсы задумчиво кивнул, а потом велел: – Вставай, со мной пойдешь!
– Куда? – Никуда он не собирался идти. Что еще за глупости!
– В тайгу, к шаману.
В тайгу к шаману – это уже не глупость, это сущая дикость! Что ему, просвещенному человеку, делать в тайге посреди ночи?
– Если останешься, если оставишь все как есть, можешь навредить. Очень сильно навредить.
– Кому?
– Девчонке своей. Ты ведь к ней в дом рвался. Зачем, спрашивается?
Он не знал зачем. Ровным счетом ничего не понимал.
– Молчишь? Мы втроем тебя одного остановить не могли, ты озверевший был. Вот и скажи мне, что бы случилось, если бы она ночевала дома? Если бы дверь тебе открыла?
Что было бы? Думать об этом Дмитрий не просто не хотел – боялся.
– Так ты идешь? Времени у нас в обрез.
Конечно, он пошел. Умел этот странный мариец находить верные слова, умел давить на самое больное.
Шли долго, и всю дорогу Кайсы молчал, от вопросов Дмитрия не отмахивался, просто не отвечал, лишь поглядывал искоса и держался чуть в стороне, словно бы чего-то опасался. Чего? Нападения?
Кайсы заговорил, когда Дмитрий уже ни на что не надеялся и всерьез начал жалеть о принятом решении.
– Он скоро придет, – сказал мариец шепотом и взял его за руку. Хватка его оказалась стальной. – Стой!
Они замерли, прислушиваясь, всматриваясь в темноту. Дмитрий услышал шамана первым. Тихий, едва различимый шорох, больше похожий на дуновение ветерка, запах прогорклого жира и крови. Горло сдавило судорогой, чтобы не поддаться слабости, он тронул Кайсы за плечо, шепнул:
– Здесь кто-то есть.
Кайсы глянул на него недоверчиво, но из рукава его тут же вынырнуло жало ножа. А тот, кого скорее почуял, чем услышал Дмитрий, выступил из темноты. Это был старик, древний, высушенный годами, скрюченный, несмотря на жару, одетый в звериные шкуры и странную шапку, украшенную перьями. Он опирался на посох, но двигался на удивление плавно и бесшумно. Завидев старика, Кайсы шагнул вперед, поклонился, сказал, что-то на непонятном языке. Старик ответил, а потом поманил Дмитрия скрюченным пальцем.
– Иди, – велел Кайсы и подтолкнул в спину. – Не бойся.
Рудазов не боялся, не видел в старом шамане никакой опасности. А зря…
Старик, который вдруг распрямился и ростом стал едва ли не выше его самого, заглянул Дмитрию в глаза, шепнул что-то непонятное и положил ладони ему на плечо. Тяжесть этих немощных с виду ладоней оказалась такова, что Дмитрий не выдержал, упал на колени, уперся руками в землю, задышал часто, с присвистом. А шаман уже сжал его виски, сдавил так, что показалось, еще чуть-чуть – и голова треснет, как перезревший арбуз. Дмитрий зарычал, попытался вырваться, но шаман держал крепко, глазищами своими черными заглядывал в самую душу, говорил, говорил… Слова, непонятные, чужие, кровавыми каплями падали на землю, прорастали колючими цветами, обвивали ноги, руки, лицо, огненными шипами вспарывали кожу и мышцы, причиняли невыносимую боль. Дмитрий не выдержал, закричал. Он кричал, захлебывался от боли, молил о пощаде, а над притихшим лесом плыл тоскливый волчий вой…
Порог дома, в котором они с Евдокией жили так счастливо, Август переступил не без душевного трепета. Евдокия его не винила за то, что он забросил дом, оставил медленно умирать без хозяйской ласки, он сам себя винил. Поэтому по пестрым половикам шел осторожно, на цыпочках.
– Перестань уже, Август. – Евдокия появилась внезапно. Он до сих пор не привык к тому, что его любимая жена нынче может вот так… как албасты. Наверное, поэтому вздрогнул. А потом сердце наполнилось таким безграничным счастьем, что стало тяжко дышать.
– Дуня… – Он опустился на лавку, рядом со своей мертвой женой, хотел было обнять, но убрал руку. Не получались у них нынче объятья. Но ничего, главное – она здесь, с ним.
– С тобой, с тобой. – Она и живая-то умела его мысли читать, что же говорить о ней нынешней. – Виктор к себе ушел?
– Ушел. Побоялся своих надолго одних оставлять. Трофим сейчас в Перми, за Анечкой присматривает, так что Виктор сейчас один у них мужик.
– Хорошо, что ушел. – Евдокия улыбнулась. – Довольно с него бед. А что с другим мальчишкой?
– Ты про Дмитрия? Я Кайсы передал то, что ты мне рассказала, про глаза светящиеся и то, как его там, на острове, корежило. Кайсы это все очень не понравилось. Ему многое не нравилось с того самого дня, как на мальчишку зверь напал, но разве ж с него слово вытянешь?
– Кайсы такой… – Евдокия понимающе усмехнулась, провела ладонью над скатертью, словно бы разглаживая складки.
– Кайсы его в тайгу повел к шаману.
– Август… – Она вздохнула испуганно, заглянула в глаза. – Что вы удумали?
– Не бойся, убивать его никто не станет. Шаман попробует ему помочь.
Берг соврал. Впервые в жизни соврал любимой своей жене. Они с Кайсы решили, что, если не получится мальчишке помочь, если шаман скажет, что сделать ничего невозможно, Дмитрий умрет. Кайсы сможет подарить ему легкую смерть. Но как о таком сказать Евдокии? Простит ли она? Но и рисковать нельзя. Смерти множатся, что ни ночь – то покойник, что ни ночь – то осиротевшая семья.
– Не смейте его убивать, – велела Евдокия твердо. Значит, догадалась, но винить не стала. Пока не стала. – Он не виноват в том, что с ним случилось. Как не был виноват и Федя. Не мы себе судьбу выбираем, а она нас. Но бороться мы обязаны. За кого нам еще бороться, Август, как не за наших детей? – Она сказала это так, что сразу стало понятно: и Федора, и Виктора, и теперь вот Дмитрия она считает своими мальчиками. Такое у нее сердце, такая душа…
Кайсы появился на рассвете. Не один, а с Дмитрием, и Август вздохнул с великим облегчением. Если бы тот вернулся один, объяснение было бы только одно: у них ничего не вышло.
Бесчувственное тело Дмитрия мариец тащил на спине, как куль с мешком. И так же, как куль, бросил его прямо на пол, вздохнул с облегчением:
– Ох и тяжелый, щенок! Замаялся на своем горбу тащить, уже начал думать, что прирезать проще.
А потом Кайсы увидел Евдокию, распрямился, потирая поясницу, сказал с усмешкой:
– Что, скучно в Нижнем мире? – Голос его звучал обычно, ровно, почти равнодушно, но Август знал: встрече этой Кайсы рад.
– Не могу вас, непутевых, без присмотра оставить. – Евдокия тоже улыбнулась, погрозила Кайсы пальцем, а потом посмотрела на неподвижно лежащего Дмитрия, спросила: – Что с мальчиком?
Кайсы уселся на лавку рядом с ней, сбил на затылок свою косматую шапку, сказал устало:
– Все, как я и боялся. Он скоро обернется. Та тварь в живых никого не оставляет, на клочки всех рвет не просто так, а чтобы наверняка. А даже если и не на клочки, то после ее когтей никто не выживет. Такая у нее природа. И он бы умер, если бы не я, если бы не Полозова кровь. Я в рану серебра расплавленного плеснул. – В голосе Кайсы вдруг послышалась растерянность. – Жалко стало мальчишку, ничего другого не придумал. Вот, считай, серебро его от верной смерти и спасло.
– Оно всегда спасает. – Евдокия кивнула.
– От смерти спасло, а от того, что с ним теперь творится, выходит, не спасло, – продолжил Кайсы. – Другой бы на его месте помер, и все дела. А он не помер и теперь вот… оборачивается. Шаман сказал, такое очень редко случается. Оборотничество все больше по крови передается, но даже тогда далеко не всегда проявляется. Много чего случиться должно, чтобы человек в зверя перекидываться начал. А чтобы вот так, от раны, это странно.
– Что с ним теперь будет? – задала Евдокия вопрос, который боялся задать сам Август.
– Думаю, день-два, и он обернется. Кем в итоге станет, в кого превратится, даже шаман мне сказать не смог. Но, если обернется, снова человеком стать уже не сможет. Так и останется зверем. И что в зверином обличье станет делать, каких бед натворит, никто не знает.
– Хорошо. – Евдокия кивнула. Если сказанное ее и напугало, то вида она не подала. Вот такая сильная она была женщина! – Что мы можем для него сделать? Ведь что-то же можем?
– Можем. – Кайсы устало потер глаза, а потом посмотрел на Августа, сказал: – Мне нужен браслет. Любой, хоть Акима Петровича, хоть Федора. У тебя есть?
Вместо ответа Август встал, вышел в кладовку. Этот браслет он не решился забирать с собой на остров, надежно спрятал в доме Евдокии.
– Вот. – Он протянул браслет Кайсы, и тот удовлетворенно кивнул, подошел к Дмитрию, защелкнул на его запястье, сказал озабоченно: – Утром надо будет заклепать, чтобы наверняка.
– И что теперь будет? – спросил Август.
– А то же будет, что и с Федором. Сила останется, зов останется, а обернуться он с браслетом не сможет. Значит, в зверя никогда не превратится, проживет нормальную человеческую жизнь. Ну, почти нормальную. – Он усмехнулся. – Шаман сказал, что с серебром нам повезло, что серебра эти твари боятся как огня, что мальчишка по всем законам должен был от него помереть, да вот каким-то чудом не помер, и теперь есть надежда, что серебро зверя в нем и дальше сдержит.
– Сдержит, – произнесла Евдокия уверенно. – Серебро и не такое сдерживало, нам ли с вами не знать. Ты мне теперь другое скажи, – она посмотрела на Кайсы требовательно, – как эту тварь убить? Шаман знает?
– Знает. – Кайсы кивнул. – Ножом, что у Тайбека был. Нож этот специально для таких случаев и сделан, чтобы им всякую нечисть уничтожать. Вот только, – он замялся, – убивать перевертыша нужно, пока он в волчьей шкуре…
– А меня вот иной вопрос волнует, – сказал Август задумчиво, – как мы эту тварь выследим? Как узнаем, кто он в человечьем обличье?
– Как-нибудь выследим. – Кайсы достал свой нож, повертел в пальцах, проверяя баланс. – Сдается мне, девчонка нам в этом деле сможет поспособствовать. Это кто-то из тех, кто живет на Стражевом Камне, а она глазастая и внимательная. Поговорите с ней. Только не откладывайте, у меня уже руки чешутся твари этой зубастой брюхо вспороть. – Нож сорвался с его ладони, словно живой, вонзился в притолоку.
Евдокия посмотрела на него с укоризной, велела:
– Мальчика в кровать перенесите. Что он у вас на полу валяется!
– Перенеси, Август. – Кайсы выдернул нож, сунул обратно в ножны. – А я прогуляюсь, кое-какие свои соображения проверю.
– Какие такие соображения? – насторожился Август.
– Не нравится мне этот фон Рихтер. Ох как не нравится.
Кайсы ушел, не прощаясь, оставив их с Евдокией над мирно посапывающим мальчишкой, которому их стараниями так и не доведется обернуться зверем… Вот и еще одно доброе дело сделано. Заслужит ли он когда-нибудь прощение?..
Замок уснул быстро, как-то разом затих, затаился. Что снилось этой ночью каменной химере мастера Берга, Софья не знала, но чувствовала: сон этот тяжелый, мутный. А вот ей самой не спалось. После случившегося с Дмитрием неспокойно было на сердце. Мастер Берг обещал помочь, присмотреть за ним, и Софья знала – так оно и будет. Да только легче не становилось. А еще эти разговоры про оборотня… Верить в них не хотелось. Но ведь поверила она в албасты и в призрак Евдокии, так отчего же не поверить в оборотня? Тем более что тварь эту она видела собственными глазами.
Евдокия появилась в ее комнате в тот самый момент, когда Софья всматривалась в темноту за окном, сказала задумчиво:
– А капитан на остров так и не вернулся, остался в Чернокаменске. Или не в Чернокаменске…
– Думаете, это он? – спросила Софья, прикидывая в уме, мог ли капитан оказаться оборотнем.
Выходило, что почти каждый из обитателей острова мог. По ночам зверь рыскал в городе и окрестностях. А она сама, своими собственными глазами видела, как спускался в подземелье алхимик, как посреди ночи возвращалась с прогулки Раиса, как уплывал с острова капитан. Не исключено, что и пани Вершинская тоже исчезала по какой-то своей надобности. Ведь исчезла же она этим вечером. А фон Рихтера, по словам мастера Берга, в чем-то недобром подозревал Кайсы. Не ясно было, где проводили ночи Злотников и Мари. Впрочем, Мари, наверное, можно было сбросить со счетов: она едва ли не каждую ночь устраивала истерики, собирала у своей комнаты слуг. Были ли тому причиной визиты албасты или выпитое за ужином, Софья не знала, а узнать бы не помешало. Да и за пани Вершинской проследить, если уж на то пошло. Как бы то ни было, а кто-то из обитателей замка уплывал ночью с острова, чтобы появиться лишь под утро.
– Сама-то на кого думаешь? – спросила Евдокия.
– Не знаю пока. – Софья пожала плечами. – Странно все. – Она помолчала, а потом добавила: – И страшно…
Евдокия оставила Ильку уже глубокой ночью, заглянула в комнату так и не сомкнувшей глаз Софьи, сказала:
– Присмотри за мальчиком, а я в город наведаюсь, тоже присмотрю…
За кем она станет присматривать, Евдокия не сказала, Софья и сама догадалась.
Илька спал крепко, во сне не стонал и не вздрагивал. Наоборот, даже улыбался. И Софья рискнула на несколько минут оставить его одного. Все-таки должна быть и от нее хоть какая-то польза в этом странном расследовании. И если уж выдался случай переночевать в замке, нужно им воспользоваться. Тем более что и пора самая подходящая, предрассветная. Вдруг да и увидит она того, кто будет возвращаться на остров с ночной прогулки? Была у Софьи одна догадка, поэтому перед тем, как лечь спать, она пересчитала все лодки на пристани. Без катера получалось четыре лодки. Если кто-то с острова уплыл, сразу станет видно.
О том, что лодку запросто можно спрятать где-нибудь на берегу, Софья подумала лишь, оказавшись на пристани. Оборотень, или кем он там был на самом деле, отличался умом и хитростью, не стал бы рисковать понапрасну. А вот она рисковала, выйдя из дома одна.
Стоило лишь об этом подумать, как самым краешком глаза Софья увидела крадущуюся к замку тень. Она едва успела нырнуть в одну из лодок, как на освещенную луной дорожку вышла Раиса. Нянька брела тяжелой своей походкой, Софье показалось, что под накинутой на широкие ее плечи шалью виднеется мокрая ночная сорочка. Ноги Раисы были босы. Подумалось вдруг, что совсем не обязательно брать лодку тому, кто в волчьем обличье хорошо умеет плавать. Вспомнились слова конюха о том, что лошади на остров добрались вплавь. Выходит, что Раиса тоже добралась вплавь?..
Из укрытия своего Софья выбралась, лишь когда за нянькой закрылась дверь, огляделась по сторонам, отметила, что в одном из окон восточной башни горит свет, и тоже поспешила к дому. Внутри были те же мокрые следы, которые она уже видела раньше, вели они к комнате Раисы. Можно было возвращаться к Ильке, но, взбудораженная увиденным, Софья решила проверить еще одну свою догадку и по темному коридору прокралась к комнате Мари. Там за тяжелой дубовой дверью царила тишина. Мари либо спала, либо отсутствовала. Можно было уходить. Софья бы так и поступила, если бы в этот самый момент не скрипнули петли другой двери, ведущей в спальню Злотникова. Ей едва удалось вжаться в стенную нишу, даже дух не успела перевести, когда услышала страстный шепот и красноречивые звуки поцелуев. Разговаривали двое: Злотников и… пани Вершинская. Вот оно, оказывается, как бывает. Эмма Витольдовна добилась-таки внимания хозяина замка. И не только внимания, если посреди ночи выходит из его спальни. В самом деле, этот дом таит в себе очень много загадок. Сейчас одной стало меньше, Злотников и пани Вершинская – тайные любовники, не зря, выходит, переживала Мари…
К своей комнате пани Вершинская прошла летящей, танцующей какой-то походкой. Распущенные волосы, словно плащом, укрывали ее плечи, тихо шуршал подол ночной сорочки. Опьяненная счастьем, она нисколько не опасалась, что кто-нибудь может увидеть ее в таком непотребном виде.
И кое-кто увидел. Из кладовки, той, что показывал Софье Август Адамович, вынырнула тень, вжалась в стену, вытянула длинную шею, провожая взглядом пани Вершинскую. Черная химера приоткрыла еще одну свою тайну: майстер Шварц в курсе существования подземелий и тайных ходов. Что это могло значить, Софья не понимала. Наверняка она знала только одно: этой ночью в замке спал только Илька…
Под утро появилась Евдокия, посмотрела на мальчика, пальцем поманила Софью к окну. Хорошо, что она пришла, пусть узнает о том, что творится в доме. Может быть, поможет дельным советом. Евдокия выслушала рассказ о ночных приключениях очень внимательно, а потом сказала:
– С этим мы разберемся. Соня, я тоже должна рассказать тебе кое-что очень важное.
Этот рассказ больше походил на сказку. На страшную сказку, коль уж Дмитрий, к которому она – что греха таить! – как-то в одночасье прикипела всем сердцем, мог превратиться в оборотня, стать одной из ночных безжалостных тварей.
– Что думаешь? – Евдокия посмотрела на Соню с жалостью. – Что чувствуешь теперь, когда знаешь правду? Кто он для тебя теперь?
Кто? Софья закрыла глаза, замотала головой. Ничего не изменилось. Не исчезло никуда это народившееся темной ночью хрупкое чувство. Только стало больно и страшно. Не за себя – за него.
– Любишь его? – спросила Евдокия, и Соня кивнула. – Тогда сдюжишь. Вы оба сдюжите. Как-нибудь все утрясется. А с тварью этой мы справимся, обещаю.
В обещание ее Софья сразу поверила, улыбнулась в ответ на ласковую Евдокиину улыбку. Они сдюжат. Что им еще остается?..
Дмитрий очнулся от зудящей боли в руке. Не открывая глаз, нащупал на запястье что-то холодное, гладкое.
– Это браслет, – послышался над ухом голос мастера Берга. – Браслет из Полозовой крови. Не спрашивай, что это такое. Тебе важно знать, что отныне браслет этот тебе нельзя снимать ни при каких обстоятельствах.
Обстоятельства… Про обстоятельства он помнил. Как помнил про стальную хватку шамана и собственный похожий на вой крик. Глаза все-таки пришлось открыть. Оказалось, что он не посреди леса, а в Софьиной постели, и на руке его тот самый браслет из Полозовой крови, который нельзя снимать. А снять ох как хотелось! Кожа под браслетом зудела.
– Пройдет, – пообещал мастер Берг, – если выжил, когда Кайсы тебе серебро в рану залил, то и сейчас выживешь. Надо только заклепать, чтобы наверняка. – И тут же, совсем без перехода, продолжил: – Хочешь знать, что с тобой происходит?
Дмитрий знал. Шаман показал, наизнанку вывернул минувшей ночью всю его волчью суть. Волколак… перевертыш… оборотень… Хотел приключений и славы? Получи и не жалуйся, что не то получил!
– Значит, знаешь уже. – Мастер Берг удовлетворенно хмыкнул. – Уже легче, тогда дело за малым осталось. Софья тоже знает.
Дмитрий застонал… Одно дело – чувствовать себя жуткой тварью, и совсем другое – осознавать, что девушка, ради которой ты готов на все, тоже знает, что ты жуткая тварь.
– …И в обморок от этакого известия она не упала, – тем временем закончил мастер Берг. – Крепкая девчонка! Повезло тебе.
– Повезло?..
– Повезло, что женщина тебе досталась такая, как Софья. – Он вздохнул. – Не всякому так везет. А про суть свою звериную не думай, с этим, – заскорузлый палец указал на браслет, – в зверя ты не перекинешься. Просто не снимай его и все. Считай, что это тебе от судьбы такой подарок: сил прибавилось, раны заживают как на собаке, слух, нюх. Девица, опять же, тебя готова любить всяким, хоть с хвостом, хоть без оного. Одни только преимущества!
Мастер Берг похлопал Дмитрия по плечу, а он из всего сказанного запомнил только одно, что девица его готова любить всяким. Любить!
– Ты только единственное правило затверди. Оно легкое, не забудешь. Браслет тебе снимать нельзя. Потому что, если снимешь, обернешься, а обернувшись зверем, обратно человеком уже не станешь.
Новость эта была безрадостная, но Дмитрий не собирался по доброй воле оборачиваться. Не дурак же он, в самом деле!
Когда пришел Кайсы, Дмитрий уже успел умыться и размышлял, чем бы позавтракать: после ночных приключений есть ему хотелось очень сильно. Мариец глянул на Рудазова искоса, удовлетворенно хмыкнул, а потом сказал, обращаясь скорее к мастеру Бергу, чем к нему:
– Купца Водовозова сегодня ночью волколак порвал. Подстерег в лесу, когда тот возвращался от Злотникова, и все – поминай как звали.
– Повезло Злотникову. – Известие о смерти Водовозова мастер Берг воспринял спокойно, даже равнодушно.
– Это почему же? – не удержался от вопроса Дмитрий.
– Потому что теперь с Чернокаменским прииском вопрос, считай, решен. С водовозовской женушкой Злотников уж точно договорится.
– Не договорится. – Кайсы уселся на лавку, устало вытянул перед собой ноги. – Не зря я профессора подозревал, чуяло сердце неладное. Вот только правда оказалась иной. Фон Рихтер не волколак, но тот еще проходимец. Я все понять не мог, что он на Чернокаменке один делал, чего там шастал, ничего не боясь. А шастал, чтобы убедиться, что на водовозовском прииске и в самом деле можно алмазы добывать. Убедился, а как только убедился, так сразу к Водовозову и подкатил с предложением о покупке-продаже прииска, пообещал больше, чем Злотников, вот купец и уступил. Прииск он не продавал, потому как на Злотникова зуб имел, да и сам рассчитывал поживиться, но как зверь начал на Чернокаменке лютовать, испугался. А тут фон Рихтер со своим предложением. Третьего дня они подписали все бумаги. Теперь прииск принадлежит профессору, а уж что он дальше станет делать, я могу только догадываться. Но сдается мне, что прииск он себе не оставит. Возможно, предложит Злотникову по тройной цене.
– Отчего же? – возразил мастер Берг. – Фон Рихтер может из Чернокаменска уехать, отсидеться где-нибудь в столице, пока страсти здесь не утихнут, а потом вернуться.
– Нет. – Кайсы мотнул головой. – Не резон ему сейчас уезжать. Репутация у Злотникова известная, если водовозовский прииск без присмотра оставить, его непременно к рукам приберут. Не так, так этак. Фон Рихтеру сейчас выгоднее всего со Злотниковым поторговаться и уступить ему прииск. Я бы поспорил, что так оно и будет, но ходу мне на остров сейчас нет.
– Зато мне есть, – сказал Дмитрий и одернул рукав рубашки так, чтобы не было видно браслета.
– Не волнуйся, – жест его Кайсы понял правильно, – никто его не заметит. Такие вот у Полозовой крови свойства: видеть ее дано не каждому. Только давай-ка перед тем, как ты на остров отправишься, мы браслет заклепаем. Для надежности.
С браслетом возились недолго, Кайсы справился с этим в два счета, похлопал Дмитрия по плечу, а потом вдруг спросил:
– Что ты чувствуешь?
А тот и не знал, что чувствует, не пришло еще к нему осознание случившегося. Или просто мозг противился такому осознанию, не желал признавать, что суть его теперь вовсе не человеческая. Да и как можно такое признать, видевши все то, что натворила та страшная тварь! Он таким не станет. Никогда! Лучше уж умрет.
А Кайсы словно мысли его прочел:
– Не глупи, – произнес мариец неожиданно мягко. – Полозова кровь и не такое сдерживала. Уж поверь моему слову. Навидался я за свою жизнь всякого. Жить тебе, конечно, теперь придется с оглядкой, при такой-то силище. Но сила – это не немощь. С ней смириться завсегда проще. И из-за девчонки своей не переживай. Евдокия ей про твое нынешнее… затруднение все рассказала.
– Евдокия?.. – Дмитрий требовательно посмотрел на мастера Берга.
– Сложно все. – Тот неожиданно светло, по-мальчишески улыбнулся. – Но, коль уж ты в оборотня поверил, так и в призрака поверить тебе теперь легко будет.
– Призрака вашей жены? – А он, дурак, думал, что ничто его в этой жизни больше не удивит и не вышибет из седла.
– Я вас познакомлю. – Мастер Берг кивнул.
– И про албасты ему расскажи, – велел Кайсы. – А то, чего доброго, сунется к нему, а он знать не знает, что и такая нежить на свете существует.
– По дороге на остров все расскажу, – пообещал мастер Берг и велел: – Ну, пошли, что ли! Нам еще оборотня искать!
Август сдержал обещание, рассказал все по дороге. Дмитрий слушал и никак не мог понять, верить ли услышанному таким невероятным оно казалось. Призрак Евдокии, ведьма-албасты, древний змей, мертвый, пока мертво и замуровано в подземной пещере его серебряное сердце.
– Ты оборотень, – молчание его мастер Берг растолковал верно, – так ежели собственное существование ты не ставишь под сомнение, поверь и во все остальное. Греби к маяку, не надо, чтобы нас с тобой вместе видели. – Он помолчал, а потом добавил: – Может, я тебя прямо сейчас с ней познакомлю.
– С которой из них?
– С Евдокией, с моей любимой женой.
Вот только познакомиться Дмитрию довелось не с Евдокией, а с албасты. Девушка невиданной красоты сидела на поднимающемся из воды валуне и костяным гребнем расчесывала белые волосы, на онемевшего Дмитрия она посмотрела с кокетливой усмешкой, потянула воздух тонко вырезанными ноздрями, сказала:
– Кошки тебе мало, Август? Решил волка приручить? – Взгляд черных глаз остановился на браслете, а усмешка сделалась почти издевательской. – А это вместо ошейника? Думаете, удержит зверя серебро?
– А сама ты что думаешь? – вопросом на вопрос ответил мастер Берг.
– Время покажет. – Албасты пожала точеными плечами, принялась заплетать косу. Она плела, а волосы все не заканчивались, сворачивались белой змеей на ее коленях. Дмитрия замутило…
– Ну-ка… – Она поманила рукой, и лодка сама собой подплыла к валуну. Когда острый ноготь коснулся запястья Дмитрия чуть повыше браслета, он не отшатнулся, не почувствовал ничего особенного. А вот мастер Берг, наоборот, побледнел, процедил сквозь зубы:
– Не смей… Не трогай его…
– Не бойся. – Албасты улыбнулась, и Дмитрий увидел острые, словно заточенные зубы. – Человечьего в нем благодаря вашим стараниям все еще очень много, но он уже не совсем человек. Убить его одним лишь прикосновением я не смогу.
– А как сможете? – спросил Дмитрий, стараясь не отводить взгляда, смотреть прямо в бездонные глаза албасты.
– Смелый волчонок. – Она кивнула каким-то своим мыслям, спрятала гребень в складках платья. – Ты ведь меня не боишься.
– Почти не боюсь.
– Смелый и честный. Какая редкость по нынешним временам. – Коса соскользнула с ее коленей в воду, как живая, зазмеилась к лодке, и мастер Берг тут же огрел ее веслом.
Албасты засмеялась. Смех ее колокольчиком поплыл над озером.
– А вот ты боишься. Раньше-то, пока терять было нечего, не боялся ни меня, ни смерти, а теперь, как она вернулась, все изменилось. Правда?
Мастер Берг отвернулся.
– Не бойся, про договор наш я помню и слово свое сдержу, – сказала и исчезла, сползла с валуна серебряными струйками воды, растворилась в озере.
– Вот же… – буркнул себе под нос мастер Берг, а потом сказал: – Чего пялишься? К берегу плыви, а то мы так с тобой и до острова только к ночи доберемся!
Добрались они не к ночи, а к обеду. К замку шли порознь, чтобы не привлекать ненужного внимания. Зря опасались, внимание обитателей острова было занято другим. Из кабинета Злотникова доносились крики и ругань. Дмитрий разобрал два голоса: хозяина дома и фон Рихтера. В голосе Злотникова слышалась ярость, а в голосе профессора – чувство собственного превосходства. Значит, не ошибся Кайсы в своих предположениях, не успело остыть тело несчастного Водовозова, как эти двое уже принялись делить Чернокаменский прииск.
Капитан Пономаренко привычно дремал в своем кресле в гостиной, в ответ на приветствие Дмитрия он приоткрыл глаза, сказал многозначительно:
– Девятый вал…
И снова закрыл глаза. А Дмитрий подумал, что за капитаном тоже было бы нелишним присмотреть. Ведь за какой-то надобностью он уплывает с острова. И, уже проходя мимо, он вдруг почуял кислый, замаскированный ароматом табака запах перегара. Похоже, пила в этом доме не только Мари… Дмитрий замедлил шаг, а потом и вовсе уселся в соседнее кресло, спросил доверительным шепотом:
– Господин капитан, позвольте полюбопытствовать, куда вы уплываете по ночам?
Может, это и была глупая идея, спрашивать человека вот так, прямо в лоб, но обострившиеся почти до невыносимого состояния чувства подначивали – спроси!
– Куда уплываю? – Капитан Пономаренко посмотрел прямо ему в глаза, и как-то сразу стало ясно, что за идеально сидящим кителем, за тщательно уложенной бородой и неразлучной трубкой прячется смертельно уставший, потерявший себя человек. – Вы, Дмитрий Евгеньевич, работу свою любите? – спросил он вдруг и сам же себе ответил: – Вижу, что любите, иначе бы просиживали штаны в столичных кабинетах, а не отправились в эту глушь. Вот и я люблю. Любил… Море – вся моя жизнь, я ж не старый еще, мне служить да служить. Если бы…
– Если бы что?
– Если бы не вот это. – Капитан Пономаренко поддернул брючину и постучал себя кулаком по голени. Стук получился звонкий, как по дереву. Впрочем, нет, это и был стук по дереву, по деревянному протезу. Капитан был не просто хром, у него недоставло правой ноги… – И не спрашивайте, почему так случилось, не хочу вспоминать. Одно могу сказать, что по глупости. Вот по глупости своей я и оказался в одночасье на суше. Я, человек, который без моря себя не мыслил. Думал, все, конец мне пришел. Нет, не смирился – запил. Осуждаете? – Он одернул брючину, притопнул деревянной своей ногой.
– Кто я такой, чтобы вас осуждать?
– Не знаю, где бы я сейчас был, если бы не господин Злотников. – Капитан его словно бы и не слышал. – Видите, какой он? Ему все самое лучшее подавай. И капитана для своего катера он искал непременно с морской выучкой, такого, как я. Увечье мое его даже не смутило. Предложил работу. А я в предложении этом увидел для себя еще один шанс, подумал, какая разница, пресная вода или соленая, лишь бы вода. А оказалось, разница есть. – Он крепко прикусил мундштук своей трубки. – Есть разница и где служить, и на кого служить, – в голосе его послышалась горечь. – Вот вы спрашивали, куда я по ночам с острова уплываю, так я вам отвечу – в город, в кабак. Пью там, пока заведение не закроется, а под утро возвращаюсь сюда, в замок. Спросите, отчего же тут не напьюсь, и на это отвечу. Стыдно мне, Дмитрий Евгеньевич. Еще не весь свой стыд я растерял да продал. Кое-что осталось. Стыд остался, а силы воли, чтобы со слабостью своей справиться, нет. Ну как, ответил я на ваш вопрос?
Дмитрий кивнул. Ответ он и в самом деле получил исчерпывающий. Даже если бы капитан Пономаренко не рассказал про свою слабость, его можно было вычеркнуть его из списка подозреваемых. У оборотня было четыре лапы…
– В таком случае, возможно, вы позволите мне дать вам один совет? – Капитан на него больше не смотрел, возился со своей трубкой. – Уезжайте отсюда. Гиблое это место. Я, знаете ли, во многих передрягах успел побывать, а такого не видел.
– Вы про зверя? – спросил Дмитрий.
– Про зверя. – Он кивнул. – Звери, они ведь разные бывают, некоторые из них живут и в человечьем обличье тоже. – И как-то сразу стало ясно, что говорит сейчас капитан не об оборотне, а о людях самых обыкновенных, из плоти и крови. – Уезжайте! – Пономаренко выпустил сизое облачко дыма, занавесившее его от Дмитрия.
Неловкую паузу нарушили крики. Скандал выплеснулся из злотниковского кабинета, прокатился по дому гулкой волной. Правильно сказал капитан – девятый вал.
– Да ежели бы я знал, что вы, господин профессор, этакий пощелыга и рвач! – В голосе Злотникова звенела ярость. – Ноги вашей на моем острове не было бы.
– А я вот, напротив, Сергей Демидович, счастлив, что принял ваше приглашение. Знаете ли, у меня особое чутье на вещи исключительные, перспективные. – Фон Рихтер говорил спокойно, с благожелательной насмешкой. – И попрошу заметить, прощелыгой я вас не называю, потому как очень уважаю в вас деловую хватку.
– Это из-за уважения вы решили содрать с меня за Чернокаменский прииск три шкуры против одной?
– Исключительно из уважения. В противном случае содрал бы не три, а четыре шкуры. Мы ведь с вами оба знаем, какова реальная стоимость этого прииска. Вот и господин Рудазов не даст мне соврать. – Фон Рихтер небрежно махнул рукой в сторону Дмитрия. – Он хоть и не принимал особо деятельного участия в нашем деле, но голову имеет светлую, и, когда мы с вами сговоримся о цене и я откланяюсь, думаю, с разработкой прииска он вам очень поможет.
Злотников не ответил, но лицо его сделалось каменным, а в глазах его Дмитрию почудился недобрый блеск. Только фон Рихтер не замечал опасности.
– Ну, так мы договорились, Сергей Демидович? – спросил он с победной усмешкой.
– Договорились, сегодня же вечером подпишем бумаги. Я распоряжусь, чтобы к вечеру на остров приплыл мой поверенный. – Злотников тоже улыбнулся. – Надо же, как вы меня обошли-то! – произнес он почти с восхищением. – Прощелыга вы и есть!
– Из ваших уст, Сергей Демидович, это звучит как комплимент! – Фон Рихтер отвесил шутовской поклон и, обернувшись к Дмитрию, сказал: – Учитесь вести дела, молодой человек! Одной лишь романтикой и идеализмом сыт не будешь! – И, насвистывая себе под нос что-то веселое, вышел из дома.
Злотников постоял секунду в замешательстве, а затем вернулся в свой кабинет. А Дмитрий, извинившись перед капитаном Пономаренко, отправился искать Софью. Двигало им одновременно нетерпение и страх, что Софья оттолкнет его нынешнего, даже близко к себе не подпустит.
Не оттолкнула. Он нашел ее на берегу. Нашел по запаху. Как пес или как… волк. От нее сладко пахло шоколадом и цветочным мылом. Она бросала в озеро камешки, и камешки эти, как живые, скакали по воде. Его она тоже почуяла, не иначе, потому что сказала, не оборачиваясь:
– Как хорошо, что ты пришел.
Вот так просто проговорила, буднично даже, и у Дмитрия замерло сердце, заныло сладко, а невыносимый зуд от браслета в ту же секунду прошел. К Софье он приблизился без страха, понимал – не прогонит и не испугается, такая она у него удивительная. Захотелось обнять ее, закружить в объятьях до звона в ушах. Но нельзя, не пришло еще их время. Поэтому Дмитрий просто остановился рядом, осторожно, боясь причинить боль, сжал Софьину ладонь. Стоять так, рука об руку, и смотреть на отливающую серебром воду он мог бы целую вечность. Только не было у них вечности, а жизнь, такая размеренная, даже скучная поначалу, завертелась с небывалой скоростью, завлекая и их в стремительный водоворот.
– Я должна тебе кое в чем признаться, – сказала Софья, и пальцы ее в ладони Дмитрия дрогнули. – Я ведь знаю твою тайну, а ты мою нет.
Они стояли, глядя на серебряную воду, держались за руки, и Софья рассказывала ему о себе, о стылой подворотне и монетке на удачу, о медвежатнике, заменившем ей отца, о его болезни, о ее отчаянном плане. Ей было неловко. Дмитрий чувствовал это по ее сбивчивому дыханию, по напрягшимся пальцам, по тому, как решительно звучал ее голос. Она думала, что он ее осудит и оттолкнет. Возможно, прежний Дмитрий осудил бы. Но даже прежний не смог бы оттолкнуть. Что уж говорить про нынешнего! Софьина тайна по сравнению с его собственной была несерьезной, почти детской. И разве ж можно осуждать любящую дочь за попытку спасти отца? Да и не только отца, если уж на то пошло! Его она тоже спасала. И не единожды. А даже если бы и не спасала, Дмитрий все равно все для себя решил. Как только они найдут и уничтожат тварь, он сделает Софье предложение. Хотя бы попытается. Это будет сложно, теперь, когда он не совсем человек, но проходить мимо своего счастья он не станет, и Софью постарается сделать счастливой. Если она позволит. А она позволит. Ответ на так и не заданный вопрос он уже видел в ее взгляде, и страх перед неизвестностью, перед будущим, которое их ждет, почти ушел. Дело осталось за малым – найти оборотня.
Подозреваемых осталось не так и много: алхимик, нянька и пани Вершинская. Впрочем, фон Рихтера Дмитрий тоже не стал бы сбрасывать со счетов, уж больно легко достался ему прииск. Что может быть проще? Сначала напугать до полусмерти водовозовских людей, сбить цену, а, получив желаемое, убить самого Водовозова. Чем не мотив для человека ловкого и коварного? Или не совсем человека. Как бы то ни было, а времени у них оставалось совсем немного. Каждая ночь ознаменовывалось новой смертью, а иногда и не одной.
– Я переночую в замке, – сказала Софья, бросая в воду еще один камешек. – Не хочу оставлять Ильку, да и пользы от меня здесь больше.
Дмитрию хотелось думать, что, помимо всего прочего, на острове Софье безопаснее, здесь зверь не рискует принимать свое истинное обличье. Но оставлять Софью одну он тоже не собирался, ночь эту решил провести не в замке, а на острове вместе с мастером Бергом, в то время как Кайсы с Виктором будут патрулировать берег Стражевого озера. Дмитрий каким-то особым, пусть даже и волчьим, чутьем знал – именно ему доведется сразиться с тварью. Осталось решить последнюю маленькую проблему.
– Софья, мне нужен нож, – сказал он как можно беспечнее.
– Какой нож? – насторожилась, заглянула в глаза. – Какой нож, Рудазов? – Значит, злится или нервничает, раз называет его по фамилии.
– Тот, что ты нашла в подземелье. Это очень важно. Пожалуйста.
– Зачем? – Она не стала спрашивать, откуда он знает про подземелье, ее интересовал другой вопрос: – Это для оборотня, да? Полозова кровь против волчьей? – и браслета его коснулась, словно проверяя, есть ли он на самом деле.
– Только так тварь можно убить. – Врать Дмитрий не стал, но и правду сказал не всю. Не сказал, что убить оборотня можно лишь пока он в звериной шкуре. – Пойми, Соня, у меня больше шансов, чем у тебя.
Она долго молчала, а потом велела:
– Отвернись!
Он послушно отвернулся. Зашуршали юбки.
– Вот. – Софья протянула ему нож с костяной рукоятью, клинок которого был сделан из того же самого металла, что и его браслет. – Только обещай, – попросила она требовательно, – обещай, что не пойдешь на него один. Нужна облава, понимаешь? Самый опытный из всех нас Кайсы. Он единственный охотник. Обещай, что отдашь нож ему. Не нужно идти на эту тварь в одиночку.
Дмитрий пообещал. Он бы что угодно пообещал, только бы она успокоилась, только бы не смотрела на него с таким страхом, и она поверила, отдала нож. Человека, наблюдающего за ними, прячась в тени замка, ни один из них не заметил…
Вечер в замке прошел в атмосфере на удивление спокойной. После подписания бумаг по Чернокаменскому Злотников, маскируя досаду гостеприимством, предложил фон Рихтеру отметить знаменательное событие за ужином. К столу вышли все, кто оказался на тот момент в замке, а значит, все без исключения. Вот только беседа не клеилась. Злотников выглядел мрачным и сосредоточенным, Мари не замечала ничего, кроме бокала с шампанским, даже майстера Шварца, который сидел за столом этакой черной вороной, к еде не притрагивался, но за гостями следил зорко. Август Адамович тоже пил, но, в отличие от Мари, налегал на вино. Пани Вершинская, бледная и собранная, бросала многозначительные взгляды на Злотникова, нервно теребила салфетку да то и дело шикала на прислугу. Капитан привычно дремал над почти полной тарелкой. Или делал вид, что дремлет. К спиртному он не притрагивался, пил исключительно воду. Веселился искренне, от души, один лишь профессор. Впрочем, повод для веселья у него был весьма уважительный: не каждый день удается сорвать такой куш.
Когда ужин закончился, гости разбрелись каждый по своим комнатам. Август Адамович, пошатываясь, притворяясь пьяным, направился к парадной двери, до маяка ему было удобнее добираться по суше. Дмитрий, торопливо попрощавшись с Софьей, но все же успевший поцеловать ее украдкой, вышел из замка через черный ход, по извивающейся среди сосен дорожке сбежал к пристани. Он собирался обогнуть остров по воде и выйти возле маяка, там встретиться с мастером Бергом и с ним, теперь по суше, вернуться обратно к замку, чтобы залечь на ночь в засаде. Сумерки уже успели сгуститься, поэтому он сначала услышал голоса и лишь потом заметил два силуэта – крупный мужской и хрупкий женский. Злотникова он узнал сразу, а вот в женщине сначала по ошибке заподозрил Мари и лишь через мгновение понял, что этот осипший от страсти голос принадлежит пани Вершинской.
– Серж, прошу вас!
О чем она просила, нет, умоляла Злотникова? Дмитрий отступил в сень деревьев, прислушался.
– Хватит! – В голосе Злотникова звенело раздражение.
– Но ведь вчера… вчера вы говорили совсем другие слова.
– Вчера я был пьян. Считайте, что у меня случилось помрачение рассудка. – Раздражение сменилось издевкой. – Или вы, пани Эмма, и в самом деле думаете, что я мог увлечься вами? Вами! Идите уже займитесь делом, слуги вконец распоясались…
Что ответила экономка, Дмитрий не услышал, как ни прислушивался. Кажется, ему почудился всхлип, но представить чопорную пани Вершинскую плачущей не получалось. Да и драма эта его не касалась, его ждала охота, и в жилах от нетерпения вскипала кровь.
От предстоящей ночи Софья не ждала ничего хорошего, сердце было не на месте из-за Дмитрия, но просить Евдокию, чтобы та снова за ним присмотрела, Соня не стала, боялась за Ильку. Мальчик не понимал, что происходит в стенах замка, но боялся, даже днем отпускал от себя Софью с неохотой. Что уж говорить про ночь? Успокоить и утешить его могла лишь Евдокия, да и защитить, если уж на то пошло, тоже. Сейчас реальную опасность для Ильки представляла албасты, хотя мастер Берг и уверял, что запретил той трогать мальчика. Верил ли он сам в то, что говорил? Софья сомневалась, потому что помнила встречу с албасты, помнила стылый ее, совершенно нечеловеческий взгляд. Не знала Соня лишь одного, того, что этой ночью албасты найдет себе другую забаву…
Отчаянный женский крик раздался на рассвете, придремавшая у окна Софья вскинулась, замотала головой, прогоняя сон. Кричала Мари, но крик ее на сей раз доносился не из дома, а со двора, со стороны восточной башни. А в одном из узких окон башни, рядом с дремлющими горгульями, Софья увидела белый женский силуэт. Мари стояла на самом краю бездны и кричала так истошно, что от крика ее в жилах стыла кровь. Все, что случилось потом, заняло доли секунды, но Софье показалось, что прошла целая вечность. Взмахнув руками, Мари сорвалась вниз, прямо на черные камни. Должна была упасть в воду, но озеро вдруг отступило, откатилось от берега пенной волной, оскалилось валунами. Софья зажмурилась, но замешательство ее длилось недолго. Набросив на плечи шаль, она выбежала из комнаты.
К лежащему на влажных камнях телу она подбежала не первой, здесь собрались все обитатели замка. Рядом с Мари на коленях стоял майстер Шварц, прижимался ухом к бездыханной груди. Вид у него был сосредоточенный, будто бы он ставил один из своих алхимических экспериментов. Прихрамывая сильнее обычного, из замка вышел капитан Пономаренко. Следом выбежала Раиса, растрепанная, простоволосая. Волосы ее были заплетены в толстую косу, и, как успела заметить Софья, коса эта оказалась сухая, а на ногах няньки болтались растоптанные домашние туфли. Пани Вершинская на фоне всеобщей суматохи казалась верхом элегантности, полностью одетая, с волосами, тщательно уложенными, она решительным шагом подошла к лежащей Мари, присела рядом с алхимиком, спросила что-то вполголоса. Тот кивнул в ответ, выпрямился, отошел от тела.
– Ей уже не помочь, – сказал лишенным эмоций голосом.
– Что случилось?! – последним у башни появился Злотников, шагнул к мертвой жене, замер на месте. – Лицо его не выражало ничего, кроме крайней степени раздражения. – Майстер Шварц, я спрашиваю, что случилось с моей женой?
– Я не знаю. – Алхимик посмотрел на хозяина поместья тяжелым взглядом, погладил свой медальон. – Я занимался в лаборатории, когда услышал голоса. Мне показалось, что Мари с кем-то разговаривает, с какой-то женщиной. Она называла эту женщину Айви и умоляла оставить ее в покое. Но, уверяю вас, кроме меня и Мари в башне не было ни единой живой души.
Ни единой живой души… По ногам потянуло холодом, и Софья стремительно обернулась. Албасты сидела на краю колодца, костяным гребнем расчесывала белые волосы. Завидев Софью, она улыбнулась ей почти по-приятельски, махнула рукой и птицей взмыла в воздух, зависнув прямо перед распахнутым настежь окном башни. Кажется, никто, кроме Софьи, ее не видел. Да и Софья видела всего лишь мгновение, пока серая фигура не растворилась в предрассветном тумане. Обернувшийся, словно на зов, Злотников только туман и увидел. От стоял, сжимая и разжимая кулаки, а потом сказал четко, по слогам:
– Это был несчастный случай. Мари оступилась, сорвалась вниз. Вам ясно?! – Он обернулся к застывшим в растерянности людям, посмотрел требовательно. – И ничего иного я слышать не желаю! А если узнаю, что кто-то из вас позорит мое доброе имя… – Он не договорил, скрипнул зубами от ярости и, обращаясь теперь только к пани Вершинской, велел: – Распорядитесь, чтобы тут… прибрали, – а сам, не оглядываясь, зашагал прочь от башни и от своей мертвой жены…
Страшная ночь незаметно перетекла в не менее страшное, одновременно скорбное и суетливое утро. Дмитрий и Август Адамович, вернувшиеся на рассвете в замок, сообщили, что, по словам Кайсы, в городе на сей раз обошлось без смертей. Означать это могло лишь одно: этой ночью оборотень не покидал остров. Софья рассказала им об албасты. Рассказ ее произвел на мастера Берга странное впечатление. Он сначала застыл как вкопанный, а потом на лице его отразилась целая гамма чувств: от радости до боли и ненависти. Руки его, сжатые в кулаки, дрожали, а на лбу выступили бисеринки пота.
– Она сдержала обещание, – сказал он и улыбнулся своей особенной, с сумасшедшинкой, улыбкой.
Софья не стала спрашивать, кто сдержал обещание, потому что уже знала ответ. Ей хотелось узнать, что мастер Берг пообещал взамен, но и об этом она спрашивать не стала, понимала, что он все равно не ответит. И лишь утром они обнаружили отсутствие фон Рихтера. Уплыть с острова вечером он не мог, Август Адамович с Дмитрием заметили бы лодку. Значит, профессор прятался в замке. Или не прятался, а лежал где-нибудь мертвый. После подписания бумаг ничто не помешало бы Злотникову забрать деньги, убить конкурента, а тело его сбросить в озеро. Предположение это выдвинул мастер Берг, и у Софьи не было причин ему не верить. От происходящего голова у нее шла кругом, собраться с мыслями не позволяла творящаяся в доме и на острове суета.
Люди приплывали, люди уплывали. Священник, полиция, соболезнующие, любопытные. Дверь кабинета Злотникова не закрывалась. У него хорошо получалось изображать скорбящего мужа. Даже сизая щетина и легкий запах алкоголя играли ему на руку, заставляли непосвященных вздыхать и сочувствовать. Но было и еще кое-что, в глазах Злотникова затаился страх, скрыть который у него никак не выходило. Причину этого страха знал мастер Берг, но хранил молчание, а к обеду и вовсе ушел из замка, уединился на маяке.
Софье казалось, что сейчас дом держался исключительно на хрупких плечах пани Вершинской. Слугами и теми, кто прибывал на остров, она руководила железной рукой, успевала сделать тысячи дел сразу, распорядиться, напомнить, организовать. Остальные обитатели замка старались не попадаться на глаза ни хозяину, ни приплывшим на остров чужакам. И лишь вечером, когда тело Мари увезли в Чернокаменск, все собрались за поминальным столом. Место хозяйки пустовало, занять его никто не отважился. В гнетущей тишине звон столовых приборов казался непозволительно громким, а шампанское неуместным. Тишину нарушил Злотников. Никогда раньше Софья не видела, чтобы он злоупотреблял спиртным, но сейчас хозяин поместья пил бокал за бокалом. И не шампанское, как остальные, а неразбавленный виски. И с каждой минутой взгляд его становился все тяжелее, все мрачнее.
– Что молчите, майстер Шварц? – Он ткнул указательным пальцем в алхимика. – Хорошо же вы помогли моей бедной жене! Довели ее до сумасшествия своими колдовскими штучками! Или, быть может, не довели, а подтолкнули? В башне, кроме вас и Мари, никого не было, – теперь взгляд его сделался еще и подозрительным.
– В башне не было, а за пределами была женщина, – голос майстера Шварца был похож на шелест, чтобы расслышать его, приходилось прислушиваться. – И вы, герр Злотников, знаете, что это за женщина. Знаете и боитесь! Чего вы боитесь? Того, что кто-нибудь из присутствующих узнает ваши тайны?
– Молчать! – Злотников в бешенстве вскочил на ноги, сжал бокал. Треснуло хрупкое стекло, зазмеилась по загорелому запястью струйка крови, марая алым белоснежный манжет. – Угрожать мне смеете?! Я терпел вас исключительно ради Мари. Но терпению моему пришел конец! Завтра же чтобы ноги вашей не было в моей доме и в моем городе! – Он вытер окровавленную руку о скатерть, уселся за стол, обвел присутствующих тяжелым взглядом, прохрипел: – Все вы одинаковые. Присосались как пиявки… денег моих хотите. А вот вам! – Он сложил кукиш, ткнул им в лицо капитану Пономаренко. Тот отшатнулся с неожиданным проворством, руку с кукишем заломил с такой силой, что Злотников взвыл от боли. А капитан с брезгливостью вытер ладони салфеткой, встал из-за стола.
– Уничтожу! На каторге сгною! – Вой Злотникова перешел в крик. – Все вон пошли! Знаю, смерти моей хотите! Каждый из вас… Чтобы ноги вашей… чтобы никого завтра не было…
– Вы тоже ее видели, Сергей Демидович? – вдруг заговорил мастер Берг.
– Кого? – Злотников поперхнулся криком.
– Айви. Она снится вам? Или приходит по ночам так же, как приходила к Мари? Или это не Айви, а нечистая ваша совесть?! – Голос мастера Берга становился все громче и громче. – А моя Евдокия снится?.. А ребеночек, невинно убиенный?.. – Он встал из-за стола и теперь наступал на Злотникова, и в атаке этой не было ничего комичного. Сейчас мастер Берг выглядел по-настоящему грозно. И Злотников почуял эту доселе скрытую мощь, отодвинулся вместе со стулом, отшатнулся.
Под столом Дмитрий крепко сжал Софьину руку. Браслет из Полозовой крови опалил кожу холодом. Подумалось вдруг, что все происходящее так некстати, что, если утром Злотников не передумает, им придется уплыть с острова. Всем. И где они будут искать оборотня? Как они будут его искать?
– Соня, у меня есть план, – шепнул Дмитрий едва слышно. – Я чувствую, – он запнулся, – я чую его, Соня. Мне кажется…
Договорить он не успел – истерично, совершенно по-бабьи завопил Злотников. Он смотрел не на Августа Адамовича и не на собравшихся за столом людей, он смотрел в окно, поверх их голов, и во взгляде его плескался такой ужас, что у Софьи мурашки побежали по коже. Она обернулась, но ничего и никого не увидела. А Злотников замолчал так же внезапно, как и закричал. Прикрыл рот ладонью, запирая крик, прохрипел:
– Убирайтесь… Вон пошли…
Никто из гостей не заставил себя ждать, из столовой уходили поспешно, в гробовом молчании. Дмитрий проводил Софью до ее комнаты, замер было на пороге, но она увлекла его внутрь, захлопнула дверь.
– Что ты хотел мне сказать? – спросила шепотом, прижимаясь лбом к его груди, прислушиваясь к гулкому уханью его сердца. – Что ты почуял?
– Зверя. – Дмитрий нежно погладил ее по волосам. – Знаешь, я подумал, что уж если я сам теперь…
– Ты человек. И всегда им будешь.
– Если во мне теперь есть это, – он продолжал гладить ее по волосам, – то я могу использовать это в своих интересах. Обоняние свое… волчье. И я почуял. Я помню, как от него пахло, я не забуду этот запах. И вот сегодня я снова его почуял. Не очень сильный, но он есть.
– Кто это? – Софья подняла лицо, заглянула ему в глаза.
– Майстер Шварц. От него пахнет шерстью, так же, как тогда от зверя. Я не могу ошибиться. Только не сейчас.
Что она могла сказать? Что и сама чувствовала что-то подобное? Что слишком уж подозрителен этот алхимик? Но что ее чувства по сравнению с его? Вместо этого Соня спросила:
– Митя, что мы будем делать?
– Ты не будешь делать ничего. Ты останешься с Илькой и Евдокией. А мы… Мы дождемся, когда он выйдет из башни. Он обязательно выйдет, Соня.
– Тоже чуешь? – спросила она с грустной улыбкой.
– Просто знаю. Мастер Берг для того сегодня устроил все это… спровоцировал Злотникова, чтобы у этой твари не осталось иного выхода, кроме как напасть. Когда она выйдет на охоту, мы будем готовы. – Он поцеловал ее долгим, мучительно страстным поцелуем, почти силой разжал пальцы, которыми она цеплялась за его сюртук, сказал: – А теперь давай я провожу тебя в комнату Ильки.
Проводил, нашел в себе силы даже пошутить с Илькой, а когда, пожелав спокойной ночи, вышел в коридор, Софья услышала, как повернулся в замке ключ.
– Митя! – Она дернула дверную ручку, убеждаясь, что дверь заперта снаружи. – Митя, что ты делаешь?
– Прости, – его голос звучал глухо. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. Соня, все будет хорошо. Я выпущу вас утром. – Голос затих, его сменили звуки удаляющихся шагов.
Софья уселась на пол прямо под дверью, сжала виски руками.
– Это все Август, – сказала выступившая из темноты Евдокия и ласково, не касаясь волос, погладила Ильку по голове. – У него есть ключи от всех комнат в замке.
– Они знают, кто оборотень. – Софья нащупала в волосах шпильку. – Это майстер Шварц.
– Если они знают, значит, сумеют с ним справиться. – Евдокия ободряюще улыбнулась, добавила: – А я знаю, что делала на озере Раиса.
– Что?
– Пыталась стать красивее. Дура-баба, наслушалась глупых сказок.
– Каких сказок?
– О том, что, если искупаться ночью в Стражевом озере, можно превратиться в писаную красавицу. Местные девки до сих пор так делают. Вот только я не припоминаю, чтобы хоть одна из них изменилась до неузнаваемости. А Раиса влюбилась в этого столичного жулика.
– Профессора фон Рихтера?
– Да. Влюбилась и пошла чудить. Оттого и полоскалась в озере по ночам, что та водяница. Видишь, как, оказывается, бывает?
– Вижу. – Софья поднялась на ноги, вставила шпильку в замочную скважину.
Замок поддался почти сразу, за спиной в восхищении вздохнул Илька, спросил:
– А меня научишь?
– Научу. – Софья выглянула в коридор, прислушалась к царящей в доме тишине, а потом велела: – Илька, запрись и до утра никого не впускай.
– Сама-то что станешь делать? – спросила Евдокия, оказавшись рядом с Софьей в темном коридоре. Каменные стены для нее не были помехой.
– Не знаю еще. – Она и в самом деле не знала, не сомневалась лишь в одном – этой ночью обязательно произойдет что-то страшное, и Соня не станет сидеть взаперти, когда помощь ее может понадобиться в любой момент. – Пойду пока к себе комнату. Вы же присмотрите за мальчиком?
– Об этом не волнуйся. – Евдокия кивнула. – Только гляди, сама на рожон не лезь. Я тебе ничем не помогу, не сумею, а Дмитрий себе не простит, если с тобой что-то случится.
Не собиралась она лезть на рожон, но и оставаться в стороне тоже не собиралась, поэтому просто кивнула и на прощанье махнула Евдокии рукой.
– Я здесь, поблизости, – сказала шепотом и юркнула в свою комнату.
Потянулись долгие часы ожидания. Или Софье просто казалось, что часы, а на самом деле минуты? Дом погрузился в тишину, и в тишине этой каждый шорох, каждый скрип заставлял настороженно вздрагивать. Софья курсировала от двери к окну, всматривалась в залитую лунным светом громаду восточной башни, пыталась угадать, где сейчас Дмитрий, все ли с ним хорошо. Когда по замку прокатился женский крик, нервы ее были уже на пределе, и она сама едва не закричала от неожиданности, но быстро взяла себя в руки, выбежала в коридор.
Кричала пани Вершинская, крик ее мгновение вибрировал на самой высокой ноте, а потом оборвался. И наступившей следом тишины Софья испугалась едва ли не сильнее. Сначала Мари, теперь пани Вершинская…
По коридору она кралась на цыпочках, лишь смутно понимая, в какую сторону следует идти. Кажется, крик доносился со стороны кабинета, но уверенности в этом не было никакой. Дом затаился, занавесился сотканной из темноты кисеей.
– Пани Вершинская! – позвала Софья шепотом, боясь возвысить голос до крика, боясь напугать дом и его обитателей еще больше. – Где вы?
Позади в коридоре послышались тяжелые шаги, по чуть шаркающей походке она узнала капитана Пономаренко.
– Кто-то кричал? – спросил он сиплым спросонья голосом.
Ответить Софья не успела, дверь, ведущая в кабинет Злотникова, беззвучно открылась, в коридор выплеснулся оранжевый свет свечи, а следом, пошатываясь, вышла Эмма Витольдовна. И руки, и лицо ее были перепачканы в крови. Она прижалась спиной к стене, посмотрела на Софью блуждающим взглядом, произнесла громким шепотом:
– Я принесла ему чаю. Он всегда пьет чай перед тем, как лечь спать. Такая традиция у нас… у него была такая традиция. И я подумала, что сегодня ему обязательно нужен чай…
– Пани Вершинская, что с вашими руками? – спросила Софья также шепотом.
– …Я постучалась, а он все не открывал. – Вопрос ее так и остался без ответа. – Свет в кабинете горел, и я подумала, что можно войти. Знаете, он ведь мог уснуть прямо за столом. Такое уже бывало. А это так неудобно, потом шея болит и спина. Он сам мне жаловался… – Она говорила и окровавленными руками сжимала свои бледные щеки.
– Останьтесь с ней, я посмотрю. – Капитан Пономаренко отодвинул Софью в сторону и решительно вошел в кабинет.
Софья шагнула следом. Не могла она остаться.
Злотников сидел в кресле за столом, она видела его обтянутые шелковым халатом плечи и вихрастый, совсем как у Ильки, затылок.
– Сергей Демидович… – Капитан Пономаренко шагнул к креслу, тронул Злотникова за плечо.
От легкого этого прикосновения голова Злотникова вдруг качнулась, а потом с тихим стуком упала на стол, марая чем-то черным лежащие на нем бумаги. Чтобы не закричать, Софья зажала рот рукой, подошла к столу, заставила себя смотреть, запоминать. Злотников тоже смотрел на нее немигающим мертвым взглядом, скалился в жуткой улыбке. Под щекой его из разорванных сосудов натекала лужа крови.
– Софья Петровна, не подходите, – не оборачиваясь, велел капитан, – не надо вам этого видеть.
Но она уже все увидела: ошметки плоти и глубокие борозды на столешнице. Точно такие же борозды оборотень оставил на ее подоконнике, когда рвался в дом…
– Это неправильно, – прошелестело за ее спиной, и Софья, схватившись за сердце, обернулась, уставилась на вошедшую следом пани Вершинскую. – Голова лежала в углу, я поставила ее на место… – Она хихикнула совершенно безумно. – А вы снова… И бумаги замарали… – Хихиканье перешло в приглушенные рыданья, по некрасивому лицу экономки, стирая кровавые следы, заструились слезы.
– Кто заходил в кабинет? – спросила Софья. – Вы кого-нибудь видели?
Пани Вершинская смотрела на нее незрячим взглядом, размазывала по лицу слезы и кровь.
– Никого. – Она мотнула головой. – Он ждал майстера Шварца, но я не знаю…
Она не договорила, опять зарыдала, почти завыла, потянулась к голове Злотникова, наверное, чтобы снова приладить ее на место, чтобы было правильно. Капитан едва успел ее удержать, а выводить из кабинета пани Вершинскую пришлось силой. Она брыкалась и царапалась, шипела по-кошачьи, не желала покидать своего мертвого хозяина. Или любовника… Софье было не до того, майстер Шварц обернулся прямо в доме и первым убил того, кто нанес ему оскорбление за ужином. Кто следующий?
По гулкому коридору она уже не шла, а бежала. Ей нужно было предупредить Дмитрия с Августом Адамовичем.
– Куда? – Евдокия выступила прямо из стены, протянула к Софье руки.
– Он убил Злотникова, – прошептала Софья, задыхаясь. – Как такое могло случиться, если они сторожат его на берегу у башни? Как он выбрался?
– Он воспользовался подземным ходом, – сказала Евдокия, не раздумывая. – Как же мы не подумали! Они ничего не знают, их надо предупредить. – Она строго посмотрела на Софью, велела: – Оставайся в доме, я сделаю все сама.
– Но как же?..
Возразить ей Евдокия не дала.
– У меня получится быстрее. Не бойся за Ильку, он спит. Дверь в его комнату крепкая, выдержит. Оставайся тут, я скоро вернусь, – сказала и исчезла, растворилась в темноте коридора.
Остаться на месте? Как она могла?! Они ведь даже не знают, где сейчас эта тварь и что задумала!
В одном из окон восточной башни горел огонек свечи. Майстер Шварц не ложился спать. Да и с чего бы, когда вот оно – его время!
Сидеть в засаде было легко. Дмитрию совершенно не хотелось спать, да и видел в темноте он сейчас многим лучше, чем раньше. Единственное, чего ему не хватало, это терпения. Хотелось ворваться в башню, прижать алхимика к стенке…
– И что дальше? – резонно спрашивал у него мастер Берг. – Убить его можно лишь, пока он в звериной шкуре. Как ты заставишь его перекинуться?
Дмитрий не знал.
– Вот и не суйся. Скоро Кайсы с Виктором приплывут. Вчетвером оно сподручнее…
В этот момент Дмитрий услышал женский крик, мгновения хватило, чтобы понять – кричит не Софья.
– В замке что-то случилось, – сказал он приглушенным шепотом. – Я слышу крик пани Вершинской.
Мастер Берг посмотрел на Дмитрия с удивлением, а потом кивнул, спросил:
– Что еще слышишь?
– Ничего. Она уже замолчала.
Огонек в окне продолжал гореть ровным светом, из башни тоже никто не выходил. Ложная тревога?..
– Ах, я дурак! – Мастер Берг вдруг хлопнул себя по лбу. – Как я мог забыть?! Софья говорила, что видела, как алхимик спускался в подземелье. Что, если… – Он не договорил – посмотрел на Дмитрия испуганно, а потом велел: – Жди здесь, глаз с башни не спускай!
– А вы куда? – Кожа под браслетом засвербела от дурного предчувствия.
– Я в подземелье, проверю кое-что.
– Я с вами.
– Останься. – Мастер Берг уже шарил по карманам, гремел ключами. – Никто не знает, откуда эта тварь появится. Нам надо разделиться. А в подземелье любит гулять албасты, без меня ты с ней не справишься.
– А вы без меня справитесь с оборотнем?
Мастер Берг на секунду замер, посмотрел на молодого человека очень внимательно, сказал:
– Я, мальчик, смерти не боюсь. Все самое хорошее в моей жизни уже позади, а у вас с Софьей жизнь только начинается, поэтому не спорь. Да и нет у нас иного выхода, как ни крути. Я проверю, что там, и сразу же вернусь.
Он махнул рукой и исчез в темноте. Дмитрий остался один. Но одиночество его было недолгим, чужое присутствие он скорее почуял, чем услышал. Снова засвербела кожа под браслетом, но как-то иначе, по-особенному.
– Не бойся, мальчик, – голос был знакомый, и Дмитрий понял, кого увидит за своей спиной.
– Я вас не боюсь, Евдокия Тихоновна, – сказал, оборачиваясь.
– Вежливый. – Женщина, на призрака совсем не похожая, улыбнулась ему по-матерински ласково, поправила низко надвинутый на лоб платок и сообщила: – Зверь только что убил Злотникова, оторвал голову.
– Он в замке?! – Значит, не зря всполошился мастер Берг. Всполошился, а его с собой не взял…
– Был. А где сейчас, никто не знает.
– Софья?..
– С ней все в порядке, она с Илькой.
– Мне нужно проверить. – Дмитрий выпрямился во весь рост, направился ко входу в башню.
– Я бы тебе помогла, но не в силах. – Евдокия не отставала. – На башню наложены какие-то чары. Таким, как я, туда дороги нет.
– Я сам.
Дмитрий дернул дверь на себя так, что едва не сорвал с петель, взлетел по винтовой лестнице на самый верх, уже не таясь, ворвался в лабораторию алхимика. Огонь наполовину оплывшей свечи, стоящей посреди стола, дрогнул, рыжие блики скользнули по серебряному диску медальона. Дмитрий помнил этот медальон, алхимик с ним не расставался, а теперь вот отчего-то снял. Уж не для того ли, чтобы сподручнее было оборачиваться? Диск удобно лег в ладонь, и кожа под ним тут же зазудела, как зудела она под браслетом. Тот же металл?..
Дмитрий перевернул медальон другой стороной, и все сомнения развеялись. На тусклом, потемневшем от времени и изрядно потертом фоне все еще была отчетливо видна остроухая волчья морда…
Дмитрий чертыхнулся, сунул медальон в карман, там же нащупал нож с костяной рукоятью и выглянул в окно. По узкой лунной дорожке к острову плыла лодка. В лодке он разглядел лишь одного человека, судя по косматой шапке, это был Кайсы. Значит, мариец сдержал слово, задержал Виктора в Чернокаменске, опоил сонной травой. Об этом Дмитрий просил особо. У друга семья, молодая жена, удивительная девочка, которую нужно защищать. Не надо ему сюда, считай, на верную смерть. И Кайсы не надо, но разве ж его переубедишь, таежного охотника? Приплыл вот…
Дмитрий отступил от окна, сбежал по лестнице в густую летнюю ночь, замер, прислушиваясь, принюхиваясь, выпуская на волю то, что сдерживал серебряный браслет. И услышал жалобное лошадиное ржание. Лошади метались в стойлах, били копытами, рвались на волю в тщетной попытке спастись от неминуемого. А неминуемое кралось по конюшне на мягких лапах, нападало из темноты, вгрызалось в бока и шеи, захлебывалось горячей кровью. Тварь не собиралась прятаться, она вышла на охоту, чтобы сеять ужас и смерть, чтобы к утру на Стражевом Камне не осталось ни единой живой души. Дмитрий понял это с пугающей ясностью. Кайсы тоже понял, потому что развернул лодку, направил к той части берега, с которой было ближе всего добираться до конюшни.
Никогда раньше Дмитрий так не бегал, не мчался в ночи, не обращая внимания на темноту. И все равно не успел. Ворота конюшни оказались сорваны с петель, внутри остро пахло кровью, а лошади больше не ржали… Зверь ушел, бросив мертвые, растерзанные тела. Только ли лошадиные? Все, кто остался этой ночью на острове, оказались в ловушке: животные, люди…
А со стороны замка послышался выстрел и снова раздался крик. На сей раз, кажется, кричал фон Рихтер, в голосе его слышался ужас пополам с отчаянием. И Дмитрий опрометью бросился назад, задыхаясь от этой сумасшедшей гонки и все усиливающейся тревоги. Евдокия сказала, что Софья и мальчик в безопасности за крепкими дверями. Двери конюшни тоже считались крепкими…
А профессор, который все-таки не покинул остров, все вопил и вопил, звал на помощь. Пусть бы и дальше орал, потому что крик его был для Дмитрия сейчас единственным ориентиром. Опять же, раз вопит, значит, жив.
Фон Рихтер и в самом деле оказался живым, взъерошенным, в окровавленной рубахе, но все еще живым. Он бросился навстречу Дмитрию, споткнулся, упал прямо к его ногам, заговорил сбивчивой скороговоркой:
– Он здесь! На острове! Я видел эту тварь собственными глазами.
– Поднимайтесь! – Дмитрий помог профессору встать на ноги. Сделать это оказалось тяжело: тело фон Рихтера было грузным, неподъемным, тянуло Дмитрия к земле.
– Я стрелял в него… Мне кажется, я в него даже попал! Господи, почему я не уплыл с этого чертова острова!
– Чья на вас кровь? – Захотелось ударить его, хоть так привести в чувства.
– Пани Вершинской… Там в доме… – Профессор замотал рыжей головой, голос его сорвался на визг. – Там сущий кошмар!
– Уходите, – смотреть на этого труса было противно. – Спрячьтесь где-нибудь.
Вот только фон Рихтер не спешил уходить, наоборот, он выпрямился в полный рост и улыбнулся, глядя куда-то поверх головы Дмитрия. Не требовалось оборачиваться, чтобы понять, кого он там увидел. Дмитрий чувствовал запах волчьей шерсти и крови. А фон Рихтер продолжал улыбаться бесстрашной, отчаянной улыбкой. Может, умом двинулся от страха?
– Вот и все, он у меня! – И прежнего страха в его голосе больше не было. – Видишь, я сдержал свое обещание!
И говорил он это не Дмитрию, а тому, кто стоял за его спиной, тому, от кого пахло смертью. Говорил и пятился-пятился, а потом и вовсе побежал, скрылся за углом замка.
Прежде чем обернуться, Дмитрий сунул руку в карман. Вот и пришло время в последний раз заглянуть в глаза твари. Ножа в кармане не было… Нож украл фон Рихтер, когда Дмитрий пытался поставить его на ноги. Вот о чем он говорил, вот какое обещание он сдержал. Значит, заглянуть в глаза твари получится, а убить ее нет… Но попытаться ведь можно…
Оборотень стоял, широко расставив лапы, огромные когти его вышибали искры из брусчатки, холка нервно подрагивала, острые уши были прижаты к голове совершенно по-кошачьи. С клыков срывалась кровавая пена, а оскал напоминал улыбку. Если только оборотни умеют улыбаться. Он сделал шаг к Дмитрию – неспешный, игривый. Длинный хвост метнулся из стороны в сторону. Молодой человек отступил, отчаянно соображая, что можно использовать в качестве оружия. Оказалось – ничего… Оказалось, что на оборотня он, наивный дурак, вышел с голыми руками. И оборотень тоже это понимал, оттого и ухмылялся своей саблезубой ухмылкой. Оттого и не спешил, забавлялся. Или не только поэтому? Что его останавливало от последнего шага? И сейчас, и несколько ночей назад во дворе Софьиного дома. Тогда ведь у оборотня тоже была возможность напасть, порвать на мелкие клочки, а он не напал. Решил продлить удовольствие от охоты? Мысли эти вихрем кружились в голове Дмитрия. Они что-то значили, было в них что-то важное, но, балансируя на самом краю, он никак не мог уловить суть. Понимал он только одно: фон Рихтер его предал. И не только его, а всех обитателей острова. Что пообещал ему майстер Шварц? Уж не помощь ли с Чернокаменскими приисками?
А оборотень сделал еще один шаг, утробно зарычал. В оранжевых глазах его Дмитрий увидел собственное отражение, и мысль, та самая, неуловимая, вдруг оформилась в четкое понимание – всему причиной серебро. Тогда, во дворе Софьиного дома, в его крови уже было серебро. Полозова кровь не просто не позволяет человеку перекинуться в оборотня, она же мешает оборотню накинуться на человека. Теперь на нем еще и браслет, а также серебряный диск с выгравированной на нем волчьей мордой. Диск фон Рихтер не украл…
Холодный металл опалил пальцы, кожа привычно зазудела, когда Дмитрий сунул медальон прямо в острозубую пасть. Оборотень взвыл, замотал башкой, в воздухе запахло горелой плотью и паленой шерстью. Вот оно, значит, как! Значит, и твари бывает больно!
В волчий вой ввинтился звук ружейного выстрела, оборотень взвился вверх, выгнул дугой шею, с грозным рыком обернулся. Кайсы с дымящимся ружьем стоял близко, непозволительно близко и понимал это так же ясно, как и Дмитрий. Ему почти удалось уклониться от занесенной волчьей лапы. Но «почти» в их случае не значило ровным счетом ничего. С тихим стуком упало на брусчатку бесполезное ружье, а человек отлетел к стене замка, чтобы больше не подняться… В это же время распахнулась парадная дверь, выпуская в ночь фон Рихтера. Через плечо его было перекинуто тело. Нет, не какое-то там тело – Софья! К лапам оборотня фон Рихтер швырнул Софью. Она была жива, Дмитрий слышал биение ее сердца. Как долго она останется жива?..
Он бросился вперед, всем своим весом повис на шее зверя, готовый душить, рвать голыми руками. Не хватило ни веса, ни силы… Оборотень всего лишь мотнул головой, а земля и небо поменялись местами. Дмитрий упал на брусчатку, ударился затылком, но не почувствовал боли. В ушах звенело, а кожа под браслетом горела огнем, плавилась. Он понял, что нужно делать. Понял, как можно справиться с тварью.
– …Мальчик, если ты решишься, то не сможешь обернуться обратно. – Выступившая из темноты Евдокия смотрела на него с жалостью.
А если не решится, человечье обличье ему уже не понадобится…
Дмитрий вцепился зубами в серебряный браслет, сжал челюсти, потянул. Он не знал, как это будет и будет ли вообще. Он не думал ни о ком, кроме Софьи. И когда небо и земля снова поменялись местами, а тело выгнулось дугой от боли и кувыркнулось в колючем, ощетинившемся тысячей иголок воздухе, он не испугался и не закричал. Он не закричал и когда приземлился на четыре лапы. Он зарычал!
Потревоженный воплями экономки замок просыпался. То тут, то там слышались испуганные голоса и топот бегущих ног, зажигались свечи и лампы. Кто-то истошно завизжал, наверное, одна из служанок забрела в кабинет. Что-то с грохотом упало и покатилось. В этом хаосе Софья не знала, как поступить, растерялась точно так же, как и остальные обитатели замка. Первым делом она метнулась к детской, подергала запертую дверь, прижалась к ней ухом, прислушиваясь. Внутри царила тишина. Слава богу, Илька крепко спал и не слышал ничего из того, что творилось в доме. А Евдокия все не возвращалась, и Софье начало казаться, что сама бы она справилась лучше, что уже давным-давно нашла бы Дмитрия. А еще подумалось, что тут, в доме, от нее мало толку, что оборотень уже наверняка где-то снаружи, ищет новую жертву. Ей нужно оружие! Случись что, зверя она им не убьет, но, возможно, сумеет задержать.
Оружейная комната была заперта, но Софья знала, Злотников хранит ключи от нее в ящике своего стола. В залитый кровью кабинет молодая женщина шагнула почти без страха. Если не считать мертвого хозяина, здесь никого не было. Наверное, капитан увел пани Вершинскую в ее комнату. Стараясь не смотреть на лежащую на столе голову, Софья выдвинула ящик, нашарила ключи, почти бегом бросилась к оружейной, с запертыми шкафами возиться не стала, разбила витрину ножкой стула, схватила ружье, зарядила. Паника сразу отступила. В коридор Соня вышла уверенным шагом. Самое время спуститься на первый этаж, направиться к восточной башне.
Не получилось. Ее внимание привлек не то стон, не то сип, доносящийся из-за приоткрытой двери, ведущей в комнату Раисы. Раиса лежала на полу, в луже собственной крови, кровью же оказалась пропитана ее ночная сорочка. Женщина была еще жива, но Софья понимала, спасти ее не получится. Как понимала она и другое: раны, от которых умирала нянька, нанесены не когтями и не зубами, а ножом, который сжимала человеческая рука…
Софья звала на помощь, пробовала остановить кровь. У нее ничего не вышло. Тело под ее ладонями сначала напряглось, а потом обмякло. Стекленеющие Раисины глаза глядели на нее с укором. Не помогла…
Из комнаты Софья вышла, пошатываясь, волоча за собой ружье, и едва не наткнулась на фон Рихтера. Рубаха его была в крови, и она испугалась, что он тоже ранен.
– Это не моя кровь, не волнуйтесь. Я пытался помочь… Софья Петровна, что происходит?
Знала бы она, что происходит!
– Вы не уплыли с острова? – спросила просто, чтобы не молчать.
– Выпил за ужином лишнего, решил отложить отъезд до утра, улегся спать, а проснулся от криков. Почему вы с ружьем?
Как объяснить ему, почему она с ружьем? Рассказать про оборотня? Поверит ли?
Не пришлось ничего рассказывать – снаружи послышалось рычание. И от рычания этого, кажется, содрогнулись стены замка. Софья бросилась к окну, прижалась лбом к стеклу, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Разглядела… Отражение фон Рихтера с занесенной для удара рукой. Вот только поделать ничего не успела, затылку вдруг сделалось невыносимо больно, а потом все померкло…
…Боль же и вернула Софью в сознание в тот самый момент, когда фон Рихтер швырнул ее на землю, к лапам желтоглазого чудовища. От чудовища пахло так, что желудок свело судорогой, серая шерсть его была слежавшейся, влажной от крови, кровавая слюна падала на брусчатку и на Софьины туфли. Она попыталась отползти, уже понимая тщетность этой затеи. Разве можно убежать от чудовища? И остановить его тоже нельзя. Голыми руками никак нельзя. А Дмитрий пытался. Повис на волчьей шее, оттаскивая тварь от нее, Софьи. Она никому не помогла. Только сделала хуже, заставила рисковать ради ее спасения…
– Дима! – Ее отчаянный крик слился с волчьим рыком. Оборотень мотнул головой, и все… не осталось у нее больше защитников. Никого у нее больше не осталось.
– Не ту сторону вы выбрали, Софья Петровна. – Фон Рихтер говорил сочувственно, а смотрел весело, словно видел что-то необычайно забавное. – Этакую мощь разве может победить простой человек? – К оборотню он шагнул безо всякой опаски. – Простой человек не может, а вот разумный всегда попробует договориться, найти свою выгоду.
– Вы убили Раису… – Ей не нужен был ответ, она и сама его знала. – Это ее кровь на вас.
– Ей просто не повезло, она увидела то, что не должна была видеть. Вам, Софья Петровна, тоже не повезло. Мне очень жаль.
Загорелая рука фон Рихтера ласково коснулась окровавленной морды зверя.
– Видишь, каким полезным может быть разумный человек?
Софье показалось, что оборотень тоже протягивает профессору лапу, совершенно по-собачьи. Всего лишь показалось, потому что в следующее мгновение лапа взлетела в воздух, а следом за ней в воздух взлетела голова фон Рихтера, ударилась о стену замка, закатилась в кусты роз. А тело, такое живое, такое самоуверенное еще пару секунд назад, сначала упало на колени, а потом повалилось навзничь. Все это было похоже на дурной сон, очень отчетливый, очень красочный. Сон такой ни за что не забыть после пробуждения. Если удастся проснуться…
Соне не удастся. Оборотень перешагнул через тело фон Рихтера, потянулся к ней. Вот так… Никому-то она не помогла: ни Дмитрию, ни Ильке, ни отцу. Глупо как все, как страшно…
Когтистая лапа снова взмыла в воздух, на сей раз, чтобы отнять ее, Софьину, жизнь, но не отняла. Не успела.
Воздух задрожал от грозного рыка, и перед тварью, заслоняя Софью, вырос огромный зверь со шкурой удивительного серебристого цвета.
– Дима! Димочка! – кричать не получалось, получалось только хрипеть, беспомощно наблюдая, как сцепились в смертельной схватке два волка: кровавый и серебряный. – Что ты наделал?..
Он бы ее не услышал, даже если бы она закричала во весь голос, он был слишком занят, спасая и ее, и собственную жизнь. И телом своим новым владел еще слишком неумело, как ребенок, только-только научившийся ходить. Не поэтому ли серебристая его шкура окрашивалась красным? Не поэтому ли тварь все больше наступала, чем отступала? Это была одновременно жуткая и завораживающая схватка. От нее переставало биться сердце, а в жилах стыла кровь. Наверное, от этого онемения чувств Софья не закричала, когда кто-то грубо схватил ее за плечи, потащил к стене замка. Отбивалась она тоже молча, рвалась обратно, к серебряному волку.
– Софья, это я! – Голос Августа Адамовича отрезвил так же хорошо, как и пощечина. – Не вырывайся! Скажи, где фон Рихтер?
– Нашел! – ответила ему не Софья, ответил ему… майстер Шварц. Черной тенью он выступил из темноты, в руках его был нож с костяной рукоятью. – Был в кармане его куртки.
– Что это?.. – договорить она не успела, ночной воздух задрожал от жалобного волчьего воя. Софья дернулась, вырываясь из хватки мастера Берга, обернулась.
Серая тварь распласталась на спине, совершенно по-человечески закрывая остроухую голову лапами. Серебряный волк, окровавленный, припадающий на переднюю лапу, наступал.
– Ему нельзя убивать. – Майстер Шварц говорил на удивление громким, жестким голосом. – Я сам!
Софья никогда раньше не видела, чтобы человек двигался так стремительно, чтобы движения его были такими четкими, выверенными. Черная человеческая тень ввинтилась между волками, взметнулся в воздух серебряный нож, чтобы через мгновение вспороть серую шкуру, впиться в плоть. Звериный вой сделался оглушительным, запахло паленым, тварь дернулась в последний раз и замерла. Софье очень хотелось думать, что навсегда, но думать не получалось, потому что серебряный волк – ее волк! – покачнулся и с похожим на стон рыком упал на землю…
Никто не смог бы ее удержать, ни мастер Берг, ни здравый смысл, ни страх. Соня упала на колени перед волком – своим волком! – обеими руками обхватила мощную шею, заглянула в глаза удивительного серебряного цвета.
– Дима… Димочка, ты только держись, только не умирай! Слышишь?!
Сейчас самым важным для нее было, чтобы он остался жить. Волком ли, человеком ли… Главное, чтобы живым.
Он мотнул остроухой головой, ткнулся горячим носом в мокрую Софьину щеку, улыбнулся успокаивающе. Волки, оказывается, тоже умеют улыбаться… А потом устало прикрыл глаза, и Софья зарыдала, закричала в голос, зарылась лицом в густую серебристую шерсть.
– Любишь его? – Голос, холодный, равнодушный, звучал словно бы у нее в голове. – Даже вот такого любишь?
Албасты стояла рядом, заплетала косу. За ее спиной застыла Евдокия, которая смотрела на Софью одновременно сурово и с жалостью.
– Ты в силах ему помочь? Кто-нибудь из вас может?!
– Могу. – Албасты кивнула. – Он сейчас скорее из моего мира, чем из вашего. Но придется платить. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь. Я помечу его род, а когда придет время, попрошу об услуге. Согласна?
– Согласна! Помоги ему! Пожалуйста…
– Люди такие странные существа. – Албасты улыбнулась, из складок платья достала костяной гребень. – Непостижимые. Отойди, девочка, не мешай.
Софья не смогла бы отойти, мастер Берг оттащил ее силой и силой же удерживал на месте, пока албасты своим гребнем расчесывала серебряную волчью шерсть. Она расчесывала шерсть и пела что-то ласковое, похожее на колыбельную. От колыбельной этой, а может, от прикосновений гребня страшные раны затягивались, а по волчьей холке бежала мелкая дрожь. Нет, не по волчьей холке, а по человеческой шее, по сведенным судорогой плечам, по напряженной спине. Колыбельная оборвалась на полуслове, а зубья гребня впились в кожу чуть ниже левой лопатки, оставляя девять кровавых меток. Софья закричала, дернулась.
– Все, – сказала албасты, пряча гребень. – Теперь на нем мой знак. – Выстроившиеся полумесяцем точки уже не кровили, на глазах превращались в родинки. – На нем и на его роду.
– Спасибо, – поблагодарила Евдокия, – спасибо тебе, Кайна. – А потом велела: – Август, найди его браслет!
– Уже нашел, – из темноты, пошатываясь, вышел Кайсы. Лицо его было залито кровью, в руке он держал серебряный браслет, и рука его подрагивала.
– Кайсы, что с тобой? – с тревогой спросила Евдокия.
– Приложился головой об стену. – Он рукавом стер кровь с лица. – Шапка помогла. – Он усмехнулся и, стащив с себя куртку, набросил ее на Дмитрия, из кармана штанов достал кожаную веревку и примотал браслет к запястью. – Пока пусть так, а потом понадежнее закрепим, – сказал и, бросив быстрый взгляд на албасты, шагнул от тела человеческого к телу волчьему.
Нет, уже не волчьему… Наверное, где-то в глубине души Софья уже знала, кого увидит, но, увидев, все равно не поверила. Тщедушное нагое тело пани Вершинской было целомудренно прикрыто распущенными серыми, как волчья шерсть, волосами. А из груди торчала костяная рукоять ножа. Мертвые глаза глядели в звездное небо с выражением небывалого удивления и почти детской обиды. Вот они и нашли оборотня…
– Думаю, пришло время объясниться. – Майстер Шварц выдернул нож с костяной рукоятью, бережно протер его белоснежным носовым платком…
Дмитрий очнулся от боли. Болело все тело, словно каждая косточка была переломана в нескольких местах, кололо под левой лопаткой, а запястье под браслетом привычно чесалось. Под браслетом… Вот только не было на нем браслета, он сорвал его перед тем, как… обернуться. Не получилось?
– Дима? – Тихий шепот, и прохладная ладошка на лбу. Ладошку он накрыл своей рукой, улыбнулся. – Рудазов, ты проснулся?
– Злишься? – спросил, не открывая глаз.
– Почему злюсь? Просто переживаю. Ты проспал почти сутки. Как ты себя чувствуешь?
Он не стал рассказывать как, просто поцеловал прохладную ладошку и открыл глаза.
Он лежал в кровати в Софьиной комнате, за окном сгущались сумерки. Софья сидела рядом на стуле, лицо ее было одновременно измученным и счастливым. Если счастливым, значит…
– Его больше нет, – сказала она все так же шепотом. – Оборотня больше нет. Кайсы и мастер Берг целы-невредимы.
Это просто замечательная новость. Особенно учитывая тот факт, что и сам он, кажется, по-прежнему человек. Примерещилось, что ли?
– У меня нет хвоста? – спросил он тоже шепотом. И Софья рассмеялась. Ее смех был почти искренний, почти беззаботный.
– У тебя нет хвоста, Рудазов, – и поцеловала в лоб, как маленького.
– А майстер Шварц? Получилось его убить?
– Не его. – Софья покачала головой. – Оборотнем была пани Вершинская.
Отчего-то он не удивился. Уж не оттого ли, что, оказавшись в звериной шкуре, понял, что перед ним не волк, а волчица?
Без стука распахнулась дверь, в комнату заглянул мастер Берг, бросил на Дмитрия быстрый взгляд, удовлетворенно кивнул.
– Очнулся, – произнес он одновременно удивленно и радостно.
– Очнулся. – Дмитрий кивнул.
– Ну, так и нечего в постели валяться! Приводи себя в порядок, и спускайтесь в столовую. Нас ждет ужин и страшная сказка! – добавил с почти детским восторгом и снова захлопнул дверь.
Удивительно, но Дмитрию удалось не только встать с кровати, но и одеться самостоятельно. От помощи Софьи он отказался. Чай, не маленький! Тело болело, но было вполне живым и работоспособным. А еще голодным. Так что приглашение на ужин пришлось весьма кстати.
В столовой их уже ждали, за накрытым столом сидели мастер Берг, алхимик, Виктор Серов и Кайсы. Последний по такому случаю даже снял свою шапку. Голова его была забинтована, но оказалось, что жизни его ничто не угрожает. Дмитрий поздоровался, виновато глянул на мрачного Виктора, помог сесть за стол Софье. Она была не единственной женщиной в комнате. Рядом с Августом сидела Евдокия, и Дмитрий подозревал, что видят ее все присутствующие, даже майстер Шварц. Место хозяина дома пустовало. Как, впрочем, и место его жены и его экономки.
– Пожалуй, приступим! – В царящей в столовой тишине голос мастера Шварца прозвучал пугающе громко. – Господа, я знаю, что у вас есть ко мне вопросы, и я готов на них ответить этим вечером, потому что уже ночью планирую покинуть сей не слишком гостеприимный… – он поморщился, – дом.
– Вы с самого начала знали, кто оборотень? – Все молчали, и Дмитрий заговорил первым. В конце концов, у него, как ни у кого другого, было право задавать вопросы.
– Не знал, но догадывался. – Майстер Шварц погладил висящий на груди медальон. – Я гонялся за ним по Европе почти два года. За ней…
– Почему вы за ней гонялись? – спросила Софья и бросила взгляд на пустующий стул пани Вершинской.
– Потому что она отняла у меня самое дорогое – мою любимую жену. – Рука, поглаживавшая медальон, сжалась в кулак. – Мы жили в Лейпциге, я работал в тамошнем университете. – Мужчина невесело усмехнулся. – Не алхимиком, а химиком, как это ни странно. Тогда я еще верил в науку и не верил в потустороннее. Хотя должен был верить и в то, и в другое. У моего рода очень древние корни, многое из того, что я умею и знаю, пришло ко мне не с книгами, а с кровью предков. Но тогда я полагал, что мне это не нужно. У меня была моя Ханна… – Он снова замолчал, а потом попросил: – Герр Берг, налейте гостям вина.
Бокалы с красным как кровь вином подняли молча, выпили до дна, и майстер Шварц продолжил:
– О том, что в округе Лейпцига рыщет волк-людоед, в ту пору говорил многие. Но я не верил. До тех пор, пока не нашел свою Ханну… – он со свистом втянул в себя воздух, – не нашел свою Ханну растерзанной.
Вздрогнула Софья, и Дмитрий успокаивающе сжал ее ладонь в своей. Мастер Берг посмотрел на алхимика с сочувствием и пониманием, Кайсы попытался надвинуть на глаза несуществующую шапку. Всем им было понятно то, о чем говорил майстер Шварц.
– Я похоронил свою жену и заперся в семейной библиотеке. Те раны… Я понял, на нее напал не простой волк, мне лишь осталось поверить, что в нашем мире есть место не только науке, но и иным, темным силам. Мне понадобилось время, но, убедившись в существовании оборотней, я больше не собирался сворачивать с намеченного пути. Я вышел на охоту. И шел по следам зверя почти два года. Их было много, этих следов, и один из них привел меня в Варшаву.
– Злотников говорил, что нашел вас в Варшаве. – Руку Софьи Дмитрий так и не выпустил.
– Это не он меня нашел, это я его нашел. – Алхимик поморщился. – За ним тянулся кровавый след через всю Европу. Признаться, сначала я подумал, что это он оборотень, потом мое внимание привлекла его жена. Скучающая, обделенная супружеской любовью, обозленная. Такая женщина запросто могла являться чудовищем.
– Она и была чудовищем, – хмыкнул мастер Берг и бросил быстрый взгляд на Евдокию. Евдокия кивнула и исчезла, чтобы появиться всего через пару мгновений. Софья знала, она проверяет, как там Илька, не желает надолго оставлять мальчика одного.
– Но не тем чудовищем, которое я искал. К тому времени я уже многое знал и многое умел. У меня даже появилась определенная репутация… – Майстер Шварц снова поморщился как от боли. – И, самое главное, я узнал, как защититься от оборотня и как его убить.
– Ваш медальон, он ведь особенный, он такой же, как мой браслет, – сказал Дмитрий. – Поэтому она не смогла меня убить.
– Вы, герр Рудазов, крайне любопытный экземпляр. – Алхимик вперил в него внимательный взгляд. – Если бы у меня осталось время, я бы, пожалуй, попытался изучить ваш феномен. Оборотничество передается по роду, никто не может стать зверем вот так запросто.
– Уверяю вас, это было непросто. – Боль в исполосованном звериными когтями сердце Дмитрий чувствовал, кажется, даже сейчас.
– Непросто и нереально. Но вы выжили и стали таким же, как она.
– Не таким же! – возразила Софья неожиданно резко, и алхимик согласно кивнул.
– Оставим догадки за рамками нашего разговора, – сказал он мягко. – В главном вы, герр Рудазов, правы. Оборотень не может причинить вред человеку, на котором есть этот удивительный металл… – Он снова накрыл ладонью свой медальон. – Родовая вещица. Нашел ее в семейной библиотеке вместе с описанием того, как она действует. Мне оставалось лишь найти оружие. И только оказавшись на этом острове, я понял, что на верном пути. Необычное место, как и его обитатели. – Он посмотрел на Евдокию, склонил голову в галантном поклоне.
– Когда вы поняли, что это пани Вершинская? – спросил мастер Берг.
– Не сразу. Многие на острове вели себя странно. Взять хотя бы капитана. Он каждый вечер уплывал в город.
– Кстати, где он? – спросил Дмитрий.
– Уплыл, – развел руками Август Адамович. – На сей раз насовсем. Решил вернуться к морю. Виктор рассказал ему про маяк, которому нужен смотритель. Я думаю, так будет правильно.
Виктор кивнул. В разговор, ведущийся за столом, он не вмешивался, только слушал.
– Вы знали про подземелья, – заговорила Софья. – Я видела, как вы спускались в подвал.
– Не знал, но догадывался. Понимал, что такой удивительный мастер, как герр Берг, не оставит замок без подземелья.
Август Адамович глянул на него с изумлением, плеснул себе еще вина.
– Ключи взял у Мари. Она мне доверяла. И знаете, я ведь нашел тайный ход. Тот самый, что соединял восточную башню с замком. Надо признать, это очень удобно.
– Надо было лучше прятать поворотный механизм, – проворчал мастер Берг, но не зло, а скорее для проформы, и тут же спросил: – Вы ведь дразнили ее этими своими рассказами про оборотня. Считали себя неуязвимым?
– Скорее уж она считала себя неуязвимой. Что я, простой паяц, мог сделать с ней, такой могущественной, такой страшной?! Кто-нибудь из вас мне поверил тогда? Нет!
– Но башню свою вы защитили, – сказала Евдокия.
– От потустороннего защитил, а вот от людей, увы… Кто бы мог подумать, что она найдет себе помощника!
– Фон Рихтера?
– Да, я могу лишь догадываться, как им удалось заключить этот странный союз, но точно знаю, что стало причиной сделки.
– Чернокаменские прииски, – сказал Дмитрий. – Оборотень третировал людей Водовозова, чтобы тот продал прииск.
– И не только. Думаю, ваша жизнь тоже стояла на кону, герр Рудазов. Иначе с чего бы это оборотню нападать на вас с такой достойной лучшего применения настойчивостью? Особенно принимая во внимание тот факт, что вы были полезны Злотникову, а в Злотникова пани Вершинская была влюблена. Уверен, фон Рихтер желал вашей смерти. Уж не знаю, где и когда вы перешли ему дорогу.
– В столице. У нас были некоторые разногласия, но мстить за такое?..
– Люди иногда убивают и за куда меньшие прегрешения. А вас, милая барышня, – алхимик посмотрел на Софью, – она ненавидела за то внимание, что оказывал вам Злотников. Когда ваша лошадь понесла, причиной тому тоже была она. Лошади чувствуют зверя даже в человечьем обличье. Простая женская ревность, только и всего. Я только никак не могу понять, почему она убила Злотникова. Так жестоко убила.
– У них была связь, – сказала Софья. – Я видела, как пани Вершинская выходила из его комнаты в ночь убийства Водовозова. Я тогда еще очень удивилась, что он… – Она смутилась, – что он обратил вдруг на нее свое внимание.
– Не вдруг, – усмехнулся майстер Шварц. – Это магия. Животная магия. Она пришла к нему сразу после того, как обернулась в человека после убийства Водовозова. Он еще мог чуять ее особую привлекательность, эти… – он щелкнул пальцами, – флюиды.
– А потом флюиды улетучились, и Злотников ее оттолкнул. Не просто оттолкнул, а оскорбил в ней женщину. Сами говорите, убивают и за меньшие прегрешения, – подвел черту Дмитрий. – Скажите, майстер Шварц, как вы думаете, каким образом пани Вершинская уходила с острова?
– Она просто уплывала. Раздевалась в укромном месте на берегу, кстати, рядом с конюшнями, оттого-то лошади и тревожились, оборачивалась и вплавь добиралась до противоположного берега. Волки хорошо плавают. Что уж говорить про оборотней. А дальше, оказавшись в городе, она не просто убивала, она наслаждалась своей силой и хитростью. Эти обрывающиеся следы, когда кажется, что волк исчез, испарился. Помните? Она просто оборачивалась человеком. Если бы на ее месте оказались вы, герр Рудазов, ваши человеческие следы были бы заметны, потому что вы мужчина и веса в вас много. А она в человеческом обличье хрупкая, вот и не оставалось следов. Она проходила босая с полверсты и снова оборачивалась волком, чтобы вплавь добраться до острова. А теперь позвольте и мне полюбопытствовать, отчего вдруг вы решили, что оборотень – это я?
– Из-за запаха. – Дмитрий втянул носом воздух, поморщился. – Кстати, от вас по-прежнему пахнет шерстью.
– Очень любопытно. – Майстер Шварц принялся обшаривать карманы сюртука и уже через мгновение выложил на стол клок серой свалявшейся шерсти. – А она умна! – сказал едва ли не с восхищением. – Когда погибла Мари, я еще, помнится, подумал, чего это пани Вершинская суется ко мне со своими утешениями. Затем, чтобы подложить мне вот это, сбить вас с толку. Она уже тогда решила, что убьет не только Злотникова, уничтожит всех на острове, сама же прикинется единственной выжившей жертвой и начнет жизнь с нового листа. Фон Рихтер должен был ей в этом помочь. И помог. В мою башню мог войти лишь человек, фон Рихтер и был человеком. Признаться, его я не подозревал. До того самого момента, как этот негодяй не ударил меня чем-то по голове и не сорвал защитный медальон. По подземному переходу он оттащил меня в подвал, где меня и нашел уважаемый мастер Берг.
– Значит, уже мастер? – усмехнулся Август Адамович.
– Потом фон Рихтер украл ваш нож, тем самым обезоружив вас перед лицом опасности. Все, что было дальше, вы, я думаю, уже и так знаете.
– Не все. – Дмитрий покачал головой. – Почему я не остался зверем?
За столом повисла неловкая пауза, нарушила ее Софья.
– Рудазов, – сказала она строго, значит, волновалась больше обычного. – Ты и должен был остаться зверем. Тебе помогла албасты.
– Хорошо. – Он кивнул. – И что дальше? Почему она мне помогла?
– Потому, что я ее попросила.
– И я тоже, – сказала молчавшая до этого Евдокия. – Мальчик, – ее голос смягчился, – она возьмет плату. Возможно, не сейчас и не с тебя. Но я уверена, эта плата – ничто по сравнению с твоей жизнью. Нормальной жизнью.
Он кивнул. Конечно, подумать о плате придется, но не сейчас. Сейчас нужно радоваться, что все живы. Почти все…
Погибли лишь пани Вершинская, Злотников, фон Рихтер, Раиса и лошади. Лошадей Дмитрию было жаль сильнее всего. Днем, пока он валялся в беспамятстве, в доме и окрестностях навели кое-какой порядок. Явились люди из полиции, расспрашивали гостей и слуг о случившимся. Все рассказы были одинаковыми. Волк-людоед приплыл на остров, каким-то чудом пробрался в дом и учинил кровавую резню. Рассказы казались страшными, невероятными, но им пришлось поверить, слишком уж очевидными были доказательства, слишком уж жутко выглядели жертвы. Тела забрали с острова, их отвез в Чернокаменск на катере капитан Пономаренко. Отвез и бросил катер на берегу, а сам отправился навстречу своей новой, возможно, более счастливой жизни. После долгих засушливых дней пошел наконец дождь, смывая с острова пыль и кровь. Дождю больше всего радовались каменные горгульи, подставляли под упругие струи свои кожистые крылья. Дом-химера потерял интерес к очередной страшной сказке, погрузился в сон…
После целой череды дождливых дней это утро выдалось удивительно солнечным и ласковым, словно сама природа понимала, что для прощания дожди не годятся.
Люди стояли на берегу возле маяка. Мастер Берг, нарядный, торжественный; Кайсы, с головой все еще перебинтованной, в неизменной своей шапке; Виктор, который перестал наконец-то злиться; задумчивая Евдокия, у ног которой крутилась рябая кошка, и они: Дмитрий, Софья и Илька.
Прощание было светлым, но все равно грустным. Дмитрий видел, что Софья из последних сил сдерживает слезы, сжимает и разжимает ладонь с зажатым в ней кусочком серебра, прощальным подарком мастера Берга, а сам мастер Берг то и дело шмыгает носом, ссылаясь на приключившуюся с ним вдруг простуду. И даже Кайсы, с его кажущимся равнодушием, поглядывал на них как-то по-особенному тепло. Уж не он ли подарил Ильке маленький, специально под детскую руку сделанный нож? Нож лежал в тисненых кожаных ножнах и от взрослого отличался разве что размерами. Было видно, что Илька несказанно рад такому настоящему мужскому подарку. Но еще больше он радовался другому, тому, что совсем скоро ему предстояла встреча с мамой. Перед тем как отправиться в Пермь, они с Софьей собирались отвезти мальчика домой. Крюк был небольшой, а удовольствие от поездки – они все это знали – будет немалым. Илька уже сейчас в нетерпении пританцовывал на месте. И лишь одновременно строгий и любящий взгляд Евдокии заставлял его оставаться по-взрослому степенным.
Именно Евдокия прервала это затянувшееся прощание, сказала ласково:
– Ну все, дети, плывите уже. Пусть все у вас будет хорошо.
– Как соскучитесь, можете заглянуть в гости, – подал голос мастер Берг, а Кайсы лишь кивнул.
Снова обнялись, обменялись рукопожатиями, расцеловались, в суете погрузились в лодку, едва не прихватив с собой рябую кошку, замахали руками, отчаливая от берега. Они не знали, что ждет их впереди, но знали, что на этом неприветливом и страшном острове остались люди, которые всегда будут им рады, всегда помогут и никогда не предадут.
Дмитрий обернулся в самый последний раз, просто чтобы запомнить, какой он – Стражевой Камень. На возвышающемся над водой утесе стояла албасты. Откуда-то он знал, что зовут ее Кайна, и одиночество ее он вдруг почувствовал, как свое собственное. Не оттого ли прощально махнул рукой?
Албасты по имени Кайна улыбнулась в ответ совершенно обычной, человеческой улыбкой и соскользнула в воду, оставляя после себя веер искрящихся на солнце серебряных брызг…
© Корсакова Т., 2017
© Оформление ООО «Издательство „Э“», 2017
Из сна Августа выдернули безжалостно: острыми крючьями впились в грудь, потянули. Не открывая глаз, он взвыл, попытался одновременно и сесть, и вырвать крючья. В руках забилось что-то мягкое и пушистое, зашипело возмущенно. Рябая кошка, то ли внучка, то ли и вовсе правнучка той, самой первой, подаренной Анечкой, сердито зыркнула желтыми глазищами, шмыгнула под лежак и уже оттуда завыла утробно и замогильно. Откуда в этом тщедушном тельце брался такой мощный голос, понять Августу Бергу было не дано, как и то, что заставляет его мириться со скверным характером зверюги. Уж не албасты ли?
Албасты кошек любила. Всех, которые народились от той самой первой, рябой. И если бы Августу вздумалось от кошки избавиться, закончиться это могло бы очень скверно. За почти двадцать лет знакомства и сосуществования бок о бок они с албасты не то чтобы подружились – какая уж дружба с нежитью! – но притерлись, научились друг другу не мешать. Но Август знал: случись что, албасты предпочтет ему кошку.
– Да умолкни ты! – просипел он, заглядывая под лежак и одновременно пытаясь нашарить ботинок. – Что на тебя такое нашло?
– Не на нее нашло. – Привычно дохнуло холодом и сыростью, и из рассветного сумрака выступила албасты. – На остров. Нашествие… – Сказала и кончиком косы поманила затаившуюся кошку. – Если бы ты не пил, то знал бы.
Если бы не пил… Не получалось не пить. Пока Евдокия с ним оставалась, хорошо все было, расчудесно. Но Евдокия ушла, как Август ни умолял, как ни упрашивал.
– Нельзя мне, Август, тут долго. – Она гладила его по редким вихрам, и прикосновения ее прозрачных пальцев он чувствовал каждой клеточкой своего тела. – Заемная это жизнь, ты ведь понимаешь.
Он не понимал, не хотел ничего понимать.
– Я не справлюсь. – Своей ладонью он попытался накрыть ее ладони – не вышло. Да и раньше никогда не выходило. – Не выживу без тебя.
– Выживешь, не дури. – Голос ее сделался строгим, совсем как раньше, когда она была еще жива, когда он мог ее коснуться и почувствовать. – Ты сильный, я знаю. Ты только за мной не рвись, живи! Придет время – свидимся.
Вот только Август не хотел ни жить, ни дожидаться отведенного сроком времени, оттого и запил сразу, как только Евдокия ушла. Сначала пил с горя, потом от злости, что она его бросила, снова оставила одного, а потом просто по привычке. Пил, почти не хмелея, не теряя ни сил, ни памяти, понимая тщетность своих усилий. Кольцо Тайбека, то самое, за которое кто другой многим бы пожертвовал, не давало ему опуститься на самое дно, покончить с нынешним никчемным существованием. Приходили к Августу трусливые мыслишки избавиться от кольца, бросить в озеро, да только понимал, что не получится, не хватит духу расстаться с подарком, потому что сила, которую дарило серебро, ему нравилась. Даром, что была она заемной, но в свои семьдесят с гаком чувствовал себя Август куда как лучше, чем те же двадцать лет назад. Даром, что выглядел никчемным стариком, но кровь в венах бурлила горячая, как у молодых. И с островом он справлялся один, без посторонней помощи. Никто из чернокаменских не хотел, боялись острова пуще прежнего. А Бергу-то чего бояться, когда он вон с самой страшной нежитью нынче на короткой ноге?
Албасты словно мысли его прочла, усмехнулась, обнажая бескровные десны и острые зубы, а потом нахмурилась. И кончик косы ее дернулся раздраженно, выманивая из-под лежака кошку.
– Чего пришла?
Жажда Августа не мучила, но он по привычке потянулся к ковшику с водой.
– Я пришла? – Албасты снова усмехнулась, подхватила на руки выбравшуюся на свет кошку, поскребла когтем по холке. Кошка – дьявольское отродье! – довольно заурчала. – Это не я пришла, старик, это они пришли.
– Кто – они? – Август распахнул окно, впуская внутрь злой солнечный свет, и тут же зажмурился.
– Это должно было случиться. Остров не может долго без людей. И озеро не может.
– А еще химера.
– Твое каменное детище? – Албасты приподняла одну бровь. – Ты тоже это почувствовал?
– Что я должен был почувствовать? – Правду Август знал, но признаваться себе не хотел, пусть уж лучше албасты сама скажет.
– Она проснулась – твоя химера. Или вот-вот проснется. Соскучился, старик?
Соскучился ли он? А пожалуй, и так! Как всякий родитель, всех своих детей он любил одинаково, даже тех, кто уродством и черной сутью своей скорее отпугивал, чем привлекал. Так уж получилось, что замок, который в душе Август продолжал звать химерой, тоже был его ребенком, пусть жестоким и непредсказуемым, жадным до человеческой крови, но уж какой есть… Берг скучал по тому особенному ощущению, которое пронизывало все его существо, когда ладони касались черных, шершавых стен. Каменная химера вздыхала, приветствуя своего родителя, и по чешуйчатой шкуре ее пробегала едва различимая дрожь. Так было раньше, семнадцать лет назад. Но той страшной ночью замок насытился пролившейся в его стенах кровью, надышался разлитым в воздухе ужасом, захмелел и уснул глубоким, беспробудным сном. Августу хотелось думать, что беспробудным, все же кровожадности своего детища он стыдился, но и скучал по нему в то же время. Значит, проснулась…
– Разбудили. – Албасты ответила на невысказанный вопрос. – Люди.
– Люди?..
– Пока ты пил и пьяным под лавкой валялся. – Порой она говорила как самая обыкновенная женщина, как сварливая жена, и Августа это удивляло, а иной раз даже умиляло. – На острове и в городе скоро многое изменится. То, чего вы с Евдокией боялись, неминуемо случится.
Неминуемо… А так хотелось, чтобы пронесло, чтобы тишина и прозябание, чтобы унылая старость и скука. Выходит, не получится ни скуки, ни прозябания.
– Кто? – спросил Август и плеснул из ковшика себе в лицо. Капли воды попали на кошку, и та снова утробно зарычала.
– Пришлые. Пока только один, но чую, будет больше. Многим больше.
– А он?
– Нет. – Албасты покачала головой.
– Хорошо. – Август утер лицо несвежим рушником, недобро, как на злейшего врага, взглянул на кошку, которая принялась демонстративно вылизывать свою рябую шерсть.
– А она?
Прежде чем ответить, албасты посмотрела на него долгим взглядом. Сколько лет они знакомы, а взгляд этот вынести еще попробуй. Иной бы, наверное, с ума сошел, но Август особенный. Пусть никто об этой его особенности и не догадывается.
– Нет. – Албасты наконец отвела взгляд, покачала головой. – Я бы почувствовала.
А вот Берг ничегошеньки почувствовать не в силах, даже появление на Стражевом Камне чужаков пропустил. Захотелось снова напиться, закрыться от любых перемен.
– Не выйдет. – Албасты бережно поставила кошку на пол, напоследок почесала за ухом. – От себя не уйдешь.
– А от тебя?
– Все, что на этом острове творится, тебя касается. Ты теперь хранитель.
Хранитель… Насмешила нежить! Какой из него хранитель?! Что ему хранить?! Всех, кого любил, потерял, схоронил, а кого не схоронил, тому своими собственными руками дорогу на остров закрыл. Чтобы не потерять, не хоронить раньше сроку… Да разве ж албасты переубедишь?
Хотел сказать что-нибудь злое, но не успел – в дверь громко постучали. Чужак – свои так бесцеремонно себя не ведут, не являются незваными гостями.
– Эй, ау! Есть кто живой?! – А голос зычный, сразу понятно, что у того, кто кричит, глотка луженая. – Мастер Берг, вы дома?!
Албасты посмотрела на Августа многозначительно, отступила в сумрак, с сумраком этим сливаясь, а он подошел к содрогающейся от стука двери, постоял в раздумьях и с неохотой отодвинул запор.
На пороге стоял человечек неожиданно хрупкой комплекции для обладателя такого густого голоса. Невысокий, весь какой-то лощеный, прилизанный, в шерстяном костюме и в круглых очочках, из-за которых не разглядеть глаз.
– Мастер Берг? – Человечек церемонно снял с головы шляпу и так же церемонно поклонился Августу. Очочки хищно сверкнули. Или это была всего лишь оптическая иллюзия?
– С кем имею честь? – Впускать незнакомца внутрь Август не спешил, стоял, закрывая собой дверной проем, почесывал живот.
– Викентий Иванович Пилипейко, – отрекомендовался человечек, так и норовя заглянуть Августу за плечо. – Поверенный Матрены Павловны Кутасовой, – добавил многозначительно. – Слыхали про такую?
– Фамилия в наших краях известная, – Август кивнул, – громкая фамилия. С Саввой Кутасовым, помнится, мы были на короткой ноге. До тех пор пока он в тайге не сгинул.
– Прискорбный, весьма прискорбный случай, – поверенный Пилипейко вздохнул, но скорби в его голосе Август не услышал, скорее нетерпение. – Так вот, Матрена Павловна его родственница.
– Надо полагать, не самая близкая. – Август зевнул.
– Супруга его старшего брата, ныне покойного. И тетушка Марии Саввичны Злотниковой, в девичестве Кутасовой…
– Ныне тоже покойной, – не слишком дружелюбно оборвал его Август. – От меня вам что надобно?
– Так ключи, мастер Берг. – Поверенный Пилипейко нисколько не смутился. – В городе мне сказали, что ключи я могу найти у вас, что вы в некотором роде хранитель здешнего… – он прищелкнул пальцами, подбирая нужное слово, – замка.
Август поморщился, уже второй раз за утро его назвали хранителем.
– Так вот, – поверенный потер сухонькие ладошки и сделался похож на паука, – мне бы хотелось ключи эти получить.
– На каком таком основании? – полюбопытствовал Август.
– А вот извольте! – Из внутреннего кармана пиджака Пилипейко извлек какую-то бумажку, сунул ее Августу под нос. – Все по закону, смею вас заверить! Матрена Павловна – законная наследница…
– Чего наследница?
– Всего… то есть не всего, но многого. Да там, в документе, написано. Прочтите, если сомневаетесь.
Август прочел, но из юридических хитросплетений понял только одно: Матрена Кутасова имеет право на часть злотниковских миллионов и замка. Вот и объявились наследнички! А он уже и ждать перестал. Зря, выходит, надеялся.
– Так что у нас с ключами? – спросил поверенный уже вполне панибратским тоном и снова заглянул Августу за плечо. – Позволите? Маяк, знаете ли, это тоже имущество. Если вы понимаете, о чем я.
Август понимал, очень хорошо понимал. Не зря волновалась Евдокия, не зря уговаривала его держаться, не пить, оставаться в здравом уме и твердой памяти. Пить-то он все равно пил, но вот с умом и памятью у него, слава богу, полный порядок. И того и другого хватает, чтобы понять, чем грозит ему немилость новых хозяев. А потому вместо ответа Август широко улыбнулся и гостеприимно распахнул перед незваным гостем дверь.
Внутрь Пилипейко проскользнул ужом, остановился перед захламленным столом, повел носом, сказал с мягким укором:
– Что ж у вас тут так не прибрано, мастер Берг?
– Так гостей не ждал, господин поверенный. Вы ж без предупреждения ко мне явились.
– Надеюсь, в замке порядка поболе будет. – Брезгливо, двумя пальцами, Пилипейко взял со стола один из набросков Августа, поднес к глазам, наморщил нос, всматриваясь. – Презанятная картинка, – хмыкнул и вернул набросок на прежнее место. – Я слышал, вы в прошлом известный архитектор, – сказал не без злого умысла, с явным желанием уязвить.
– Отчего же в прошлом? – Не знал Пилипейко, что уязвить Августа нынче совсем непросто. – Я и сейчас. Заказы до сих пор принимаю.
А вот тут Берг душой покривил. Давненько уже не было у него никаких заказов, а наброски эти так… больше для души, чтобы окончательно не выстудилась. Пилипейко ему не поверил, но покивал, соглашаясь.
– Холодно тут у вас, однако, – сказал и пиджак застегнул на все пуговицы.
Оттого и холодно, что албасты, нежить любопытная, никуда не ушла, стоит прямо за управляющим, а коса ее зависла над его плешивой макушкой. Хоть бы не коснулась, не нужны Августу тут мертвецы. Впрочем, ему и живые тут не особо нужны.
– Озеро рядом, сыро. – Август пожал плечами.
– И в замке такая же сырость? – поинтересовался Пилипейко деловым и одновременно озабоченным тоном.
– Не знаю, давненько я в замок не заглядывал.
– А я вот, знаете ли, попытался и нарвался на сущее чудовище.
– Это вы не на чудовище нарвались, а на Григория. Живет он при замке, присматривает.
– Что ж вы, мастер Берг, присматривать за чужим имуществом поставили юродивого? – В голосе поверенного прорезались недовольные нотки, и кончик косы албасты описал над его головой восьмерку.
– А никто больше не согласился. – Может, еще удастся отговорить, напугать страшными рассказами? – Место здесь, знаете ли, особенное. Жуткое место.
– Слыхал. – Пилипейко кивнул, и кончик косы едва не задел его макушку. – Даже читал полицейские отчеты. Очень познавательная история.
– Познавательная? – Август, считавший себя ко всему привычным, опешил. – С полсотни смертей, кровища рекой, Злотников, обезглавленный неведомой тварью в собственном доме. Это, по-вашему, всего лишь познавательная история?
– Про неведомую тварь я с вами не соглашусь. Достоверно установлено, что виновником всего случившегося был волк-людоед. Но вреда та история принесла немало. Из-за россказней и человеческой дремучести так и не удалось продать имущество.
– Замок, что ли?
– И замок в том числе. Не мне вам рассказывать, сколько все это, – Пилипейко сделал широкий жест руками, словно пытался обнять башню, – на самом деле стоит, какие деньжищи во все это вложены. – По голосу его было совершенно ясно, что подобное расточительство господину поверенному чуждо, что он сам распорядился бы деньгами куда как рассудительнее.
– Не надо рассказывать. Все, что есть на острове, мною построено.
– Значит, вы сами все прекрасно понимаете и, надеюсь, – Пилипейко поежился, – сумеете быть полезным.
– Кому, позвольте полюбопытствовать?
– Матрене Павловне, наследнице.
– Единственной?
Пилипейко посмотрел на Августа поверх очков внимательным взглядом. Цвет глаз у него оказался невыразительный, блекло-серый.
– Не об том вы заботитесь, мастер Берг, – сказал он и не удержался-таки, обернулся. Албасты к тому времени уже исчезла, оставила вместо себя кошку. – Вам заботиться надобно об том, чтобы Матрена Павловна не сочла ваше присутствие на острове неуместным. А решение ее во многом будет зависеть от того, как я вас представлю.
Тем временем кошка, и без того имевшая скверный характер, и вовсе распоясалась, без единого звука вцепилась когтями в ногу поверенного. Остроту ее когтей Август уже изведал на собственной шкуре и взвывшему от боли Пилипейко даже слегка посочувствовал, бросился на помощь со всем усердием, попытался вызволить гостя от кошачьих объятий, но, видно, перестарался, крик Пилипейко сделался еще громче, еще отчаяннее. Наконец у них получилось, кошка безмолвной тенью юркнула под лежак и там затаилась, только глазюки зыркали недобро.
– Что за тварь тут у вас?.. – Пилипейко поддернул штанину, носовым платком принялся вытирать в кровь разодранную ногу.
– Тварь и есть, – искренне согласился с ним Август. – Самая настоящая тварь. Меня давеча тоже… – Он задрал рубаху, демонстрируя следы от кошачьих когтей.
– На живодерню… шкуру содрать… – прошипел Пилипейко и одернул штанину. Вид у него был такой, что стало ясно: его б воля – Берг бы тоже оказался на живодерне, вслед за кошкой.
– Вас, господин поверенный, надо думать, следует проводить в замок? – самым невинным тоном спросил Август, носком ботинка отпихивая тянущийся к Пилипейко кончик седой косы. Значит, не ушла албасты, видела, как обижают ее любимицу. Ну-ну…
– Проводите. Уж будьте так любезны! – Настроение Пилипейко испортилось окончательно, и вся его недавняя любезность исчезла без следа. – Я должен осмотреться, своими собственными глазами убедиться… – В чем убедиться, договаривать не стал, развернулся на каблуках и, не дожидаясь Августа, вышел из башни.
…А химера и в самом деле проснулась! Август почувствовал это сразу, как только увидел очертания замка. Еще не пришла окончательно в себя, но из сетей сна уже почти выпуталась. Кроме этого чувствовал он и еще кое-что – голод, от химеры исходящий. Голод и нетерпение. Заныло сердце, и впервые за многие годы Август Берг подумал, что уже немолод, что в глазах посторонних, таких вот, как Пилипейко, выглядит немощным стариком. В этот момент он и чувствовал себя стариком, несчастным отцом, породившим на свет божий чудовище и неспособным чудовище это разлюбить.
Пилипейко же смотрел на замок с выражением одновременно раздраженным и задумчивым. Наверное, просчитывал, удастся ли поместье продать. Не удастся! Это Август знал наверняка. Остров сам выбирает себе и хозяев, и жертв. Так уж тут повелось. А что хозяева могут в любой момент стать жертвами… Так силой на Стражевой Камень никого не тащат, все приплывают добровольно. Или думают, что добровольно.
А замок почти не изменился, разве что стал еще мрачнее, еще чернее. Разве что кусты, высаженные перед его парадным входом, одичали, некогда великолепные клумбы поросли бурьяном, а саженцы деревьев вымахали до неба. Двери замка были закрыты, и Август направился в обход, к черному ходу. Здесь, со стороны озера, изменения, произошедшие с замком, были практически незаметны. Картину, оставшуюся в памяти, омрачали лишь почерневшие от времени и сырости, кое-где сгнившие доски пристани. Восточная башня по-прежнему нависала над черной, с серебряным проблеском водой, а каменные горгульи сонно всматривались в свои отражения, делая вид, что им нет никакого дела до людей. Дело было, Август чувствовал это шкурой. Замок следил за чужаками не только глазами горгулий, но и провалами давно немытых окон. Впрочем, следил не только замок.
– Григорий, выходи! – позвал Август. – Я же знаю, ты нас видишь! Выходи, кому говорю!
Ждать пришлось долго, Август уже подумал было, что Гришки в замке нет, как дверь черного хода с пронзительным скрипом приоткрылась. В появившуюся щель протиснулось крупное косматое существо. Юродивого в этом существе Август признал лишь по рыжим, с изрядной долей седины волосам. Подумалось вдруг, что сам он, безотлучно находясь на острове, совсем не проявлял интереса ни к замку, ни к поселившемуся в нем Гришке. Такой вот никудышный из него получился хранитель.
А юродивый тем временем подходил к ним коротким, семенящим шагом. На Августа он смотрел с радостью, на поверенного Пилипейко с неприязнью.
– Ну, как ты тут, мил-человек? – Август с опаской похлопал Гришку по плечу. – Затосковал, поди? А я вот привел… – Он указал подбородком на поверенного. – Человека, новым хозяином присланного.
– Хозяйкой, – поправил Пилипейко и отступил на шаг, спрятался за спиной Августа.
– Он проснулся, – сказал Гришка и посмотрел на свою обмотанную грязными тряпками руку. – Последнее-то время он плохо спал, тревожно, а теперь вот совсем…
– С рукой что у тебя, Григорий? – спросил Август, уже заранее зная ответ.
– Поранился. – Гришка равнодушно пожал плечами. – Крови много было, пахло дурно. А ему понравилось, он, как кровь почуял, так и заворочался.
– Что он говорит, этот ваш ненормальный? – На Гришку Пилипейко старался не смотреть и обращался исключительно к Августу.
– Он говорит, что от пролитой крови замок проснулся.
– Замок?..
– Это необычный остров, и все постройки на нем тоже очень особенные. Уж можете мне поверить.
– Да я уже понял, что тут у вас все с придурью! – Пилипейко по большой дуге обошел Гришку, направился к двери черного хода. – Мне сейчас важно убедиться, что с имуществом все в порядке.
– С каким имуществом? – притворно удивился Август. – Помнится, семнадцать лет назад все ценное из дома вывезли. Вот ваша Матрена Павловна, надо полагать, и вывезла.
– Матрена Павловна тогда была на сносях и в авантюры с наследством не вмешивалась.
– Ну, значит, кто-то из других наследников вывез. – Август старался идти быстро, чтобы не отстать от поверенного. – Помнится, народ разный тогда на остров приплывал. Домом тоже, кажется, интересовались, да я не вникал, мне без надобности.
– Вот и плохо, что вам все без надобности! – сказал Пилипейко сварливо и нырнул в темный проем двери. – Всем все без надобности, а мне теперь как прикажете быть?
– Да откуда ж мне знать, как вам теперь быть? – Август сделал глубокий вдох и вошел в дом. Гришка остался верным псом сторожить снаружи. – Как-нибудь да решится все…
Внутри пахло пылью и, кажется, кровью. Впрочем, кровью вряд ли. После той страшной ночи замок отмыли и вычистили. Август хорошо помнил, как Гришка таскал из колодца воду и лил на окровавленную брусчатку, помнил, как стекали к озеру розовые ручейки, и как сыто вздыхала каменная химера. Она и сейчас вздыхала, но уже от голода. Август приложил ладонь к стене, прислушиваясь.
– Тлен и запустение, – бормотал меж тем Пилипейко, и гулкое эхо шагов его разносилось по замку. – Панели дубовые, вы только поглядите, жучок поточил! Гобелен вон от сырости почти истлел. Отчего ж гобелен не забрали?! – продолжал он возмущаться.
Август подошел к рыцарским доспехам, коснулся потускневшего шлема, стер с пальцев паутину. Тлен и запустение…
Мебель, та, которую не увезли семнадцать лет назад, была заботливо укрыта холщовыми чехлами, под которые Пилипейко не преминул заглянуть, удостовериться. Крышку клавесина, по всей видимости, никому не нужного, он поднял полным раздражения жестом, пробежался по клавишам, вырывая из деревянного нутра тихий стон. Август вздрогнул, вспоминая, как некогда клавесин этот терзали неловкие пальцы пани Вершинской. От воспоминаний сделалось немного дурно. Захотелось на воздух, прочь из замка, но не вышло. Поверенный деловито сновал из комнаты в комнату, раскрывал дверцы шкафов, выдвигал ящики комодов, бормотал что-то себе под нос, делал заметки в записной книжке, качал головой и искал что-то, искал. Август уже начал опасаться, что с этаким-то рвением Пилипейко того и гляди отыщет потайную дверь, но обошлось, к каморке, заваленной старой рухлядью, поверенный не проявил никакого интереса. Зато в кабинете Злотникова задержался надолго. Пожалуй, кабинет был единственной комнатой в доме, которая почти не подверглась разграблению, все здесь оставалось как при прежнем хозяине: и антикварное кресло, и массивный стол, на выцветшем сукне которого расцветала уродливая бурая клякса – напоминание о бесславной кончине здешнего хозяина. На кляксу Пилипейко посмотрел без страха, скорее уж с раздражением, а потом деловито сказал:
– Такую хорошую вещь испортили. Ну ничего, распоряжусь, чтобы перетянули. Станет как новенький.
– Здесь злотниковская голова лежала, – Август указал пальцем в центр кляксы, – аккурат в этом самом месте. Считаете, перетяжка поможет?
– А вы что же, прикажете антикварный стол выбросить на помойку? – Изумление Пилипейко было искренним. – Подумаешь, кровь! Мало ли где какая кровь пролилась. Так нам теперь что же, по земле не ходить?
– Отчего же не ходить? Ходите себе сколько угодно. – Август перевел взгляд на угол комнаты. С обоев отмыть кровь тоже не удалось, и бурые капли сложились в рисунок, в котором при изрядной фантазии можно было разглядеть волчью морду. Да и потолочная лепнина, утратившая позолоту, демонстрировала миру все те же удручающие кровавые следы.
– Обои мы переклеим. – Пилипейко задумчиво поскреб острый подбородок. – Потолки побелим. А вот с ковром, пожалуй, придется расстаться.
Ковер тоже был запятнан кровью, на некогда молочно-белой его основе отчетливо виднелся волчий след. Оборотень замарался в злотниковской крови. Семнадцать лет назад. Нет уже ни Злотникова, ни оборотня, а след вот он – испортил дорогой ковер.
– Или все-таки попробуем очистить? – продолжал рассуждать Пилипейко. – Уксусом или чем там еще кровь выводят?
На Августа он посмотрел почти с мольбой, так жалко ему было расставаться с персидским ковром.
– Не знаю, господин поверенный. – Мастер Берг пожал плечами. – Надо у людей порасспрашивать, может, и удастся очистить. Никто ж не пытался.
– Вот именно, никто не пытался! Столько добра целых семнадцать лет пропадало! Как посмотрю на все это, так сердце кровью обливается от такой-то бесхозяйственности.
– Но теперь-то хозяин объявился? – осторожно поинтересовался Август.
– Не хозяин, – Пилипейко раздраженно дернул подбородком, – не хозяин, а хозяева. Наследнички вдруг все как один вспомнили про Стражевой Камень. Всем сюда захотелось, хоть одним глазком взглянуть.
– На что?
– На все! Наследство-то поделили еще семнадцать лет назад, а про поместье забыли. Кому нужен замок на острове да в этакой глуши?! – сокрушался Пилипейко искренне. Было ясно, что уж он бы имуществом распорядился с умом. Разобрал бы замок по камешкам, а камешки бы продал. Отмыл бы от крови, как персидский ковер, и продал. Но наследники, кто бы они ни были, разбирать замок по камешкам не собирались, они собирались здесь поселиться. Все скопом… Кстати, любопытно было бы узнать, сколько их – этих наследников.
– А их много? – спросил Август, носком ботинка поправляя задравшийся угол ковра.
– Кого? – Пилипейко думал уже о чем-то своем, что-то прикидывал в уме, просчитывал.
– Наследников.
– Более чем достаточно.
– А вот мне думалось, что наследник должен был быть один-единственный, – сказал Август и сощурился.
– Это вы про бастарда? – Пилипейко посмотрел на него сквозь стекла очочков, недобро, надо сказать, посмотрел.
– Про мальчика, – Август кивнул. – И не бастард он вовсе, Злотников в нем сына признал вполне официально. Так отчего же наследников много, коли должен быть один?
– Нет мальчика. – Пилипейко раздраженно дернул плечом. – Прискорбное обстоятельство.
Прискорбное обстоятельство… То, о чем думать не хотелось, о чем Август старался забыть, снова вернулось в его жизнь. Да не само вернулось – он позвал, вопросами своими неудобными накликал. Снова заныло сердце, напоминая о возрасте, о потерянных, точно во сне проведенных последних семнадцати годах.
– Не скажу, что появление бастарда, – Ильку поверенный даже сейчас отказывался признавать законным сыном Злотникова, – обрадовало остальных наследников, но закон есть закон. И поступили бы тогда по закону.
– Если бы не прискорбное обстоятельство… – Август потер грудь, проверяя, а бьется ли вообще его сердце, не превратилось ли в серебро, как то, что спрятано в пещере под маяком. Сердце билось, ухало гулко, с эхом, которое болью отдавалось в висках.
– Так и есть. – Пилипейко кивнул. – Не оказалось наследника. Сначала-то его и не искал никто. Кто ж знал, что из своего заграничного вояжа господин Злотников вернется с незаконнорожденным сыном?
– Он признал мальчика, – повторил Август, прислушиваясь к эху в висках.
– Признал, да только остальных о решении своем не оповестил. Конечно, понять его можно, кто же думал, что случится этакое несчастье! Все мы, знаете ли, рассчитываем на жизнь долгую и счастливую.
Август не рассчитывал, но промолчал.
– Правда о ребенке вскрылась, лишь когда пришла пора оглашать завещание. Вот это, скажу я вам, было потрясение. Матрена Павловна, бедняжка, чуть раньше срока не родила.
– С мальчиком что? – перебил поверенного Август. Получилось грубо, но Пилипейко, увлеченный воспоминаниями о давней несправедливости, грубости этой не заметил.
– Решилось все наилучшим образом, – сказал он сухо. – То есть трагично для ребенка, но весьма оптимистично для остальных наследников. – Мальчик погиб.
Погиб мальчик… Был Илька и не стало. И в его, Августа, жизни стало одним мальчиком меньше. Скольких он уже потерял? Не хочется и вспоминать.
– Пожар, знаете ли. – Пилипейко смахнул пыль с медного глобуса, некогда служившего Злотникову потайным баром. – Лето тогда выдалось очень жарким. Может, уголек какой из печи выпал, может, искра вылетела, сейчас уже и не узнаешь. Вот только когда огонь погасили, спасать было уже некого, от мальчика и матери его остались одни головешки.
– Головешки… – Август опустился прямо в то самое кресло, в котором нашли обезглавленного Злотникова. – И мальчик там точно был?
Зачем спрашивать, ведь и сам он все прекрасно знает, и дня не проходит, чтобы не вспомнилось то страшное утро. Обгоревшие тела, одно детское, одно взрослое, он видел своими собственными глазами. Головешки… Маленький мальчик и молодая женщина.
…Недоброе почувствовала Евдокия. Тогда она еще была рядом с Августом, каждый день прощалась, но не уходила, словно ждала чего-то. Или боялась… Наверное, все-таки боялась. Сам-то Август, ослепленный своим недолгим, заимствованным счастьем, боялся только одного, того, что Евдокия его покинет. Не оттого ли, когда любимая жена сказала, что им следует обсудить кое-что очень важное, прикинулся глухим, так не хотелось ему слышать последние, прощальные слова. Но Евдокия хотела поговорить не о предстоящем расставании, а об Ильке. Августу тогда, помнится, подумалось – и что о нем говорить, вернулся мальчонка к матери, избавился от отца-тирана, повезло. Вот только не повезло. По крайней мере, Евдокия так не считала, Евдокия считала, что над Илькой нависла угроза. Смертельная угроза.
– Езжайте, – сказала она требовательно. – Возьми с собой Кайсы и поезжайте к нему.
Как Август мог от нее уехать?! Как мог оставить ради какого-то мальчика, пусть бы даже и Ильки?!
– Зачем? – спросил он, уже понимая, что спорить с Евдокией не станет. После смерти характер у нее остался прежний – железный. Если что решила, не переупрямить. – Зачем нам к нему?
– Защитить. – Евдокия поежилась, словно ей, мертвой, вдруг стало холодно. – Поезжайте, Август. Даст бог, еще успеете.
Они не успели. По клубам черного дыма, поднимавшегося над деревней, поняли – случилось что-то плохое. Никогда не был пожар вестником хорошего. Теперь только бы не с Илькой приключилась беда. С кем угодно другим, только бы не с ним. Или если уж с ним, то чтобы живой, пусть раненый, покалеченный, но живой. Полозова кровь сделала бы свое дело, поставила бы мальчика на ноги. Если бы пришлось, Август кольцо, подаренное Тайбеком, переплавил.
Не пришлось… Горел тот самый дом. Словно человек, стонал, корчился в огне, а стоящие в стороне люди ничем не могли ему помочь, не решались даже приблизиться, не пытались сбить пламя, не пытались спасти тех, кто мог оказаться внутри, потому как жар… Нестерпимый, опаляющий даже на таком расстоянии. А Август попытался. Что на него тогда нашло, какая такая безрассудная удаль?! Кайсы пришлось удерживать его силой, а потом и ударить, чтобы в себя пришел. Ударил, оттащил подальше от людей.
– Да погоди ты, – шептал Кайсы ему на ухо, держа при этом крепко-крепко, – погоди, Август! Может, и нет там никого? Утро же! В деревне рано встают, у всех дела.
Утро. Рассветные росы, которых мало, чтобы победить огонь, туман, который слабее и беспомощнее черных клубов дыма. Вот и они не успели, не уберегли…
Пожар удалось потушить лишь ближе к обеду. Не оттого ли, что тушить никто не пытался? Кому нужна одинокая женщина с байстрюком, не пойми от кого прижитым? Своя рубашка ближе к телу. Дом умер, вздохнул последний раз и осел, просыпался черными костями прогоревших стрех, с укором глянул на людей сквозь закоптившиеся, полопавшиеся стекла окон и умер, похоронив под собой еще двоих – женщину и маленького мальчика.
Тела нашли уже вечером, когда опоздавший, как и Берг с Кайсы, ливень накрыл деревню серой непроглядной пеленой, загасил пожарище, прибил к земле жирный смрад гари. Они лежали ничком. Головешки…
– …Сгорели и мальчик, и та женщина, – из страшных воспоминаний Августа выдернул скрипучий голос Пилипейко.
– Очень удобно… – Август положил ладони на подлокотники и, почувствовав под пальцами борозды от волчьих когтей, содрогнулся.
– Не понимаю вас, мастер Берг, – голос поверенного сделался подозрительным.
– Кресло, говорю, очень удобное. – Август убрал руки с подлокотников. – Только тоже испорченное.
– Отремонтирую. Все здесь до ума доведу. – Подозрительность уступила место деловитой озабоченности. – Если, конечно, мне представится такая возможность.
– Отчего же не представится, господин поверенный? – спросил Август, выбираясь из кресла. В волосах его, кажется, запутался принесенный из воспоминаний запах гари. Замутило, и эхо в голове сделалось громче, требовательнее.
– Оттого, что хозяина всему этому… – Пилипейко сделал неопределенный жест рукой, – нету. А когда хозяина нету, так и порядка тоже никакого нету. Много лет назад наследники не смогли поделить поместье. Как думаете, сейчас им это удастся? – Он по-птичьи наклонил голову, посмотрел на Августа так, словно это по его вине замок по-прежнему оставался бесхозным.
– А как же Матрена Павловна? – спросил Август с наивной улыбкой. – Вы же сказали, она собирается прибыть на остров.
– Матрена Павловна собирается. – Пилипейко кивнул. – И дети ее, Всеволод Петрович и Натали… – он вдруг запнулся и густо покраснел, – Наталья Петровна. А еще супруг нынешний, замест покойного. – Имя нынешнего супруга Матрены Павловны так и осталось неозвученным. Видно, человека этого поверенный к членам благородного семейства причислять не спешил. – Если бы только они, так и голова бы моя ни об чем не болела, но будут и другие…
– Наследники? – уточнил Август.
– Да какие там наследники?! – вполне искренне возмутился Пилипейко. – Прихлебатели! Но много их, чертовски много! Как ни бился я семнадцать лет назад за наследство, как ни отстаивал интересы Матрены Павловны и деток, ничего поделать не сумел. Фемида, знаете ли, слепа! И наследственное право в нашем государстве несовершенно! Оттого часть наследства и досталась всяким… – Он презрительно поморщился.
– Помнится, у Мари Злотниковой было много родственников, – Август сочувственно покивал. Думал он сейчас о другом, как избавиться от запаха гари и от воспоминаний, как отделаться от ответственности, которую так не хотел на себя брать, но все равно взял. Но Praemonitus, praemunitus[8]. Если Черная Химера проснулась, жди беды. Затевается что-то недоброе. И дар предвидения не требовался, чтобы это понять. – На похороны ее отца, почитай, половина Перми съехалась.
– Половина Перми! – презрительно хмыкнул Пилипейко. – Голытьба и аферисты! Вот взять хотя бы Антона Кутасова! От истинного кутасовского рода там одна только фамилия и осталась. Мелкий, ничтожный человечишка!
– Уж не про Антона ли Сидоровича вы сейчас говорите? – спросил Август. – Это ведь Саввы Сидоровича брат?
– Сводный брат, от второго брака! Седьмая вода на киселе, а туда же.
Август уже хотел было сказать, что невестка Матрена Павловна – куда менее значимый родственник, чем сводный брат, но вовремя прикусил язык, давая Пилипейко возможность выговориться, излить праведный гнев.
– Мало того, что сам явится, так еще и женушку свою собирается привезти, а репутация у этой женушки я вам скажу… – Поверенный закатил глаза к потолку. – Актрисулька, представляете?! Играла в каком-то заштатном театре.
– Служила… – поправил Август.
– Что, простите?
– Не играла, а служила. В театре служат.
– Плевать! – Пилипейко взмахнул рукой. – Играла она или служила, суть от этого нисколько не меняется. Замуж за этого прохиндея она знаете когда вышла? – Он сделал многозначительную паузу.
– Когда же? – вежливо поинтересовался Август.
– А тогда, когда на него вдруг злотниковские миллионы свалились. До этого-то времени наша мадемуазель Коти его даже и не замечала. А как про миллионы прознала, так и приключилась у ней великая любовь! – Августу показалось, что от отвращения Пилипейко сейчас сплюнет себе под ноги. Не сплюнул, видно, пожалел персидский ковер, который есть еще надежда отчистить. – А как вам имечко? Мадемуазель Коти! Сейчас-то она уже мадам Екатерина Кутасова, а раньше, еще до подмостков, помнится, и на Катьку отзывалась. Ребенка бог весть от кого прижила, а на несчастного дурачка Кутасова все заботы о нем повесила.
Поверенный говорил с жаром, с азартом, достойным лучшего применения, и из речей его Август сделал вывод, что подноготную остальных наследников он знает досконально, изучал, собирал, лелеял в надежде, что когда-нибудь да пригодятся собранные сведения. Надо думать, пригодились.
– А Серж, сынок ее, такой же никчемный, что Антон Кутасов. Слыхал, картишками балуется, да только игрок из него никудышный, в долгах как в шелках. Долги сыновьи по первости Катька оплачивала, да только за Сержа аппетитами еще попробуй поспей, никаких миллионов не хватит. Зато красив шельма, весь в мать! – В желчной речи поверенного промелькнула, но тут же исчезла завистливая нотка. Видно, шельмец Серж и в самом деле был дьявольски хорош собой. Но было и еще что-то, что заставляло Пилипейко злиться и волноваться, вот только что это, Август понять пока не сумел. Как и причину того, что спустя столько лет все эти люди, наследники, вдруг решили собраться на острове.
– Еще какие-то гости ожидаются? – спросил он с вежливым интересом. – Или закончились наследники?
– Если бы! – Пилипейко подошел к окну, провел пальцем по пыльному, давным-давно немытому стеклу, поморщился. – Баронесса фон Дорф обещалась быть. Из самой Вены прибудет.
– Баронесса? – Не припоминал Август в кутасовском роду никаких баронесс. Память, что ли, подводит?
– Агата Дмитриевна фон Дорф, Мари Кутасовой тетка, – объяснил поверенный, – по материнской линии. Еще будучи совсем юной барышней, вышла замуж за какого-то прусского барона. Пруссак тот, по слухам, был гол как сокол, полагался исключительно на любовь Агаты Дмитриевны, ну и на ее приданое, знамо дело. Приданое, говорят, прокутил за пару лет, закончил плохо, застрелили на дуэли. Дуэль, кстати, из-за прекрасной дамы. Стоит ли говорить, что не из-за законной супруги?
Август пожал плечами, выражая полную свою несостоятельность в делах семейных.
– Из-за любовницы, молодой профурсетки навроде мадемуазель Коти. – Пилипейко снова презрительно поморщился. – Вот так и осталась Агата Дмитриевна на чужбине без гроша в кармане, но при титуле.
– И как же она без гроша в кармане? – удивился Август.
– Надо думать, как-то устроилась, ежели в Россию не вернулась. Кстати, господин Злотников с супругой во время своего вояжа по Европе тетушку навещали, тому есть документальное подтверждение. Очень уж покойному нравился ее титул, если вы понимаете, о чем я.
Август понимал. Злотников был из тех людей, что дорвавшись до власти и денег, желают непременно богатство свое выпятить, подкрепить всякой малозначительной мишурой навроде титулов. Неудивительно, что промышленник проявил интерес к бедной австрийской родственнице. А что двигало Мари Кутасовой, теперь уже никогда не узнать, но Август сомневался, что это была искренняя привязанность. Мари не любила никого, кроме Злотникова. Да и любовь ее к мужу оказалась болезненно извращенной и разрушительной.
– Баронесса, кстати, и после трагической кончины племянницы до Чернокаменска так и не добралась, замест себя прислала доверенное лицо, некоего господина Шульца. Тот еще проныра, я вам скажу.
В голосе Пилипейко послышалась плохо скрываемая зависть. Видно, Шульц был очень хорош, коль сумел устроить дела своей клиентки самым наилучшим для нее образом. А в том, что дела баронессы фон Дорф после смерти единственной племянницы пошли в гору, Август даже не сомневался. Странным было другое, отчего баронесса вдруг так скоропалительно решила вернуться на родину.
– Она вас оповестила о своем решении? – спросил он Пилипейко.
– Меня оповестил господин Шульц. – Поверенный сдернул с носа очки, протер полой пиджака. – В выражениях крайне сухих сообщил, что баронесса фон Дорф планирует нанести в Чернокаменск визит, просил подготовить замок к ее приезду. Меня! – Он ткнул себя пальцем в грудь с такой силой, что Август испугался, что палец этот сломается. – Я уже много лет верой и правдой служу Матрене Павловне. Что мне какие-то баронессы! А этот… Шульц посмел еще что-то требовать. Комнату с камином, и чтобы на полу непременно ковры, потому что баронесса, видите ли, боится сквозняков. – Пилипейко запнулся, а потом улыбнулся иезуитской улыбкой: – А будет ей ковер! Прекрасный персидский ковер.
– Со следами крови Злотникова? – Все-таки поверенный не нравился Августу все сильнее и сильнее.
– Кровь ототрем, если потребуется, пятно козеткой какой-нибудь прикроем. – А поверенный уже потирал ладони совершенно паучьим движением. – Не пропадать же добру!
– Не пропадать… – Август думал о другом, о том, что камин в этом доме есть в хозяйской спальне, и в камине том имеется потайной ход. Интересно, работает ли еще? Проверять не хотелось, за последние годы Берг не спускался в подземелье ни разу. Приходил лишь в пещеру с озером, часами просиживал перед статуей Евдокии, пил, жаловался ей, каменной и бездушной, оставившей его одного. Иногда ему казалось, что отражение жены кивает в ответ на его мольбы и жалобы, но по трезвому уму становилось ясно, что все это – лишь морок, обман зрения.
– А вот скажите мне, мастер Берг, – голос Пилипейко сделался вдруг вкрадчивым, – вы же на острове и в замке каждый закуток знаете.
– Знаю, – Август кивнул.
– Так вот и скажите, какие комнаты тут самые хорошие, светлые и теплые, чтобы без сквозняков, сырости и прочих… – он щелкнул пальцами, – неудобств.
– Для Матрены Павловны стараетесь?
– Для нее и для ее деток.
Отчего-то подумалось, что радеет господин поверенный не о братце Всеволоде, а о сестрице, которую в порыве душевном назвал не официально Натальей Петровной, а по-свойски Натали.
– Подскажу. Отчего же не подсказать!
– Ну и поплоше комнатки присоветуйте, раз уж такое дело, – подмигнул ему Пилипейко заговорщицки.
– Да нету в этом доме комнаток поплоше, – сказал Август с обидой в голосе, – на совесть все строилось, на века.
– На века не на века, а в каждом доме имеются свои тайны. – Пилипейко посмотрел на него как-то по-особенному. – Слыхал я, что вы в этом деле непревзойденный мастер.
Имелись в замке тайны, вот только рассказывать о них Август не собирался, поманил поверенного пальцем, начал доверительным шепотом:
– Замок этот построен на крови и человечьих костях, господин поверенный. Ежели я начну перечислять, кто на острове помер или без следа сгинул, так мы и до вечера не управимся. А потому от всего сердца советую и вам, и Матрене Павловне с детками на Стражевом Камне не останавливаться, а поселиться в Чернокаменске. Пусть бы даже в старой кутасовской усадьбе. Вот там безопаснее будет. Хотя… – Он вздохнул, – с тамошней часовой башни я однажды едва не свалился. И причиной тому…
– Надо полагать, причиной тому стало ваше пристрастие к вину, – перебил его Пилипейко раздраженно.
– Отчего же? – Изобразить удивление у Августа получилось без особого труда. – Причиной тому стал внезапно пришедший в движение механизм. Имеются на часовой башне фигуры: дама, рыцарь и дракон. Фигуры эти вращаются в положенное время под музыку, являются зрителям в окошках. Красиво, я вам скажу.
Вдруг захотелось их увидеть: и даму, и рыцаря, и дракона. Они тоже были его, Августа, детьми. Позабытыми на четверть века детьми, преданными.
– Поместье и часовая башня нас не интересуют, – сказал Пилипейко сухо. – Но если вдруг вспомните что-нибудь интересное об острове и замке, Матрена Павловна будет вам очень признательна.
– Да много ли мне нужно, господин поверенный? – Август развел руками. – Мне всего хватает.
– И кров над головой есть? – вкрадчиво поинтересовался Пилипейко. – Так вы не забывайте, мастер Берг, что кров этот вам не принадлежит, что во власти Матрены Павловны лишить вас и этакой малости. Разумеется, есть еще и другие наследники, но смею вас уверить, верность и преданность надо проявлять по отношению к сильнейшему.
– К Матрене Павловне?
– Вы разумный человек, мастер Берг.
– По крайней мере, стараюсь им быть. И над предложением вашим подумаю. А впрочем, я уже подумал и вспомнил. – Не с руки ему сейчас ссориться с новыми хозяевами замка, кое-какой тайной можно и пожертвовать.
– Слушаю вас очень внимательно. – Пилипейко подался вперед, вытянул тонкую шею.
– Из замка наружу ведет потайной ход, – сказал Август, понизив голос до едва различимого шепота. – Ходом этим никто никогда не пользовался, но, возможно, вам будет интересно.
– Мне будет очень интересно. – Поверенный закивал. – Ход этот, надеюсь, вы мне покажете?
– Непременно. Надо только найти ключи от подвала. – Вот заманить бы сейчас этого прощелыгу в подземелье да и оставить на растерзание албасты, уж она бы порадовалась такому подарку. Но нельзя, исчезновение Пилипейко незамеченным не останется, да и не остановит остальных наследников его смерть. Может так статься, что только лишь раззадорит. А вот лояльность его, вероятно, пригодится.
– Найдем. Если потребуется, новые сделаем. Надо ли напоминать вам, мастер Берг, что о нашем маленьком секрете больше никто не должен знать?
Август хотел было спросить, а как же Матрена Павловна с детками, но не стал. Отчего-то подумалось, что своей хозяйке про маленький секрет Пилипейко не расскажет.
Ключи нашлись в бывшей людской, увесистая связка висела на вбитом в стену гвозде. Даже Гришку звать не пришлось. Подвал Пилипейко пожелал осмотреть немедленно и первым бесстрашно шагнул в темноту. Глупый человечек…
Август зажег керосинку, поднял над головой, разгоняя синие тени. В одной из теней признал чуть более живую, чем остальные. Или чуть более мертвую… Седая коса юркой змейкой скользнула по каменному полу, едва не задев ботинок поверенного. Тот отшатнулся, словно что-то почуял, и с этого самого момента старался держаться поближе к Августу, чтобы не выходить за границы, освещенного лампой пространства. К потайному ходу Берг вышел не сразу, поплутал немного по подвалу, испытывая на крепость нервы Пилипейко. Албасты скользила следом, но стоило лишь обернуться, растворялась в темноте, растекалась под ногами холодной подземной водой, журчала серебряным смехом, радовалась предстоящему пиршеству. Видимо, поэтому на поверхность Пилипейко выбрался так быстро, как только мог, стер со лба капли пота и даже не стал осматривать набитый старым хламом сарай.
– Хорошо, – сказал таким тоном, что сразу же стало ясно, что ничего хорошего в прогулке под землей он не видит. – Надеюсь, об уговоре нашем вы не забудете?
– На память я, слава богу, не жалуюсь. – Август смахнул с редких своих кудрей паутину, спросил: – И когда следует ждать наследников?
– Матрена Павловна с детками прибудет через две недели. – Пилипейко отряхнул пыль с пиджака. – А как остальные, признаться, не знаю. Меня не известили. Но, как вы понимаете, заботы по подготовке поместья ко встрече гостей целиком и полностью ложатся на мои плечи. Может, поспособствуете? – На Берга он посмотрел почти с надеждой. – Присоветуйте людей из местных, чтобы прибрались в доме да бурьян вокруг покосили.
– Присоветовать-то я могу, – Август уже возился с дверью, ведущей из сарая во двор, – вот только согласятся ли люди… – Он сделал многозначительную паузу.
– Так я заплачу. Не много, конечно, расточительством заниматься не намерен, но кто же от лишней копейки откажется!
– Тот откажется, кому собственная шкура дорога.
– Почти двадцать лет прошло, мастер Берг, а вы все об ужасах своих! – сказал Пилипейко с укором. – Сегодняшним днем пора жить, любезный.
Август ничего не ответил, лишь молча пожал плечами. События давно минувших дней люди, может, и успели забыть, да только и озеро, и остров помнят все очень хорошо. От ощущения, что грядет что-то страшное и неотвратимое, зачесалось промеж лопаток и захотелось напиться. Вот только напиваться Август не стал, понимал, что не поможет, а приготовился затаиться и наблюдать за переменами, происходящими вокруг.
Перемены не заставили себя долго ждать. Уже на следующий после визита Пилипейко день на остров приплыли люди из тех, кому копейка не лишняя. Топот их ног и громкие голоса окончательно разбудили Черную Химеру. Она проснулась, потянулась до дрожи в каменных боках и замерла в предвкушении близящегося кровавого пира. На появление Августа Химера отвечала радостным мурлыканьем. Впрочем, слышать ее мог только он один. Остальные, безусловно, что-то чувствовали, но не понимали, что происходит, какой опасности они себя подвергают, оставаясь на острове. Августу хотелось кричать, гнать их прочь из замка, но вместо этого он лишь молча наблюдал за тем, как преображается дом, как исчезают грязные разводы на окнах и лохмотья паутины под потолком, как оживает, сверкая на солнце, наборный паркет, как освобождаются от старой пыли бархатные портьеры, как появляется в комнатах новая мебель, не дорогая антикварная, а самая обычная, но добротная. За три дня разобрали старую пристань и собрали новую. Еще пару дней понадобилось на то, чтобы покосить траву вокруг замка, постричь разросшиеся кусты и заново разбить клумбы. А еще через день появились первые гости. Или наследники. Август так и не решил, как их следует называть.
Прямо к новой пристани причалили сразу две лодки. В одной из них сидел тучный, обрюзгшего вида мужчина в засаленном, давно вышедшем из моды костюме. Костюм не сходился на необъятном его животе, а на застиранной рубашке расплывалось серое пятно пота. Мужчина выглядел уставшим и совершенно несчастным. На кончике его мясистого сизого носа повисла капля пота, а редкие волосы на макушке слиплись. Гость дышал шумно и часто, за борта лодки держался крепко, словно, боялся, что лодка эта может перевернуться. Сидевший на веслах юркий мужичок, наверное, тоже опасался, потому что на пристань выбрался сразу, как только лодка ткнулась острой мордой в свежеструганые доски. Августу показалось, что даже перекрестился украдкой. Толстяк же выбирался долго, кряхтел, неловко хватался за поручни, расшатывая и без того глубоко сидящую в воде лодку, и было видно, что подобного рода путешествия для него – сущее мучение.
На веслах второй лодки сидел молодой человек в щегольском, хорошо скроенном костюме. Он был красив рафинированной, картинной красотой, четким профилем, капризной линией губ и пшеничного цвета кудрями напоминал Августу римских патрициев. По крайней мере, такими Берг их себе представлял. Молодой человек на пристань поднялся с непринужденным изяществом и протянул руку, помогая выбраться из лодки своей спутнице. Женщина была хороша и на первый взгляд молода. Но лишь на первый взгляд. Стоило только присмотреться, и становилось очевидно, что нежный румянец на высоких скулах появился отнюдь не вследствие естественных причин, что кожа бела и ровна благодаря пудре, а осиную талию поддерживает корсет. От наблюдательного взгляда не могло укрыться очевидное родство женщины и белокурого юноши. Галантный человек предположил бы, что это брат и сестра, но циничный Август сразу решил, что перед ним мать и сын. Мысленно перебрав все возможные варианты, он пришел к выводу, что перед ним семейная чета Кутасовых: Антон Сидорович и его супруга Екатерина, в прошлом несравненная мадемуазель Коти. А юноша – не кто иной, как Серж, их непутевый сын. Вот и прилетели первые ласточки. Или стервятники, это кому как угодно считать.
– Господи, какой кошмар! – Голос мадам Коти был глубокий, хорошо поставленный, но сейчас в нем отчетливо слышались визгливые стервозные нотки. – И кому только пришло в голову построить замок посреди озера?!
Она скользнула равнодушным взглядом по Августу, а потом поманила его пальчиком и сказала капризно:
– Эй, ну что ты стоишь истуканом? Проводи нас в дом! Кстати, где остальные слуги? Надо распорядиться, чтобы отправили в город человека за нашим багажом. Ты меня слышишь?
– Слышу, как же можно вас не услышать? – Август решительным шагом подошел к мадам Коти, галантно поклонился и отрекомендовался: – Позвольте представиться, Август Адамович Берг, архитектор.
То, что перед ней не слуга, а архитектор, не произвело на мадам Кутасову ровным счетом никакого впечатления, и ручку для приветствия она протянуть побрезговала, сказала все тем же капризным тоном:
– Вижу, нас тут не ждали! – На супруга своего она бросила полный раздражения и укора взгляд. – Тоша, ты только посмотри, что происходит! Нас не ждали в нашем собственном доме!
Антон Сидорович Кутасов тяжело вздохнул, утер мокрое лицо не слишком чистым носовым платком и протянул Августу руку.
– Рад знакомству, мастер Берг, – сказал он с почтением, которым тут же заслужил расположение Августа. – В Перми о вас и ваших проектах до сих пор ходят легенды.
– Тоша! – повысила голос мадам Коти и притопнула ножкой. – Мы так и будем стоять на этом солнцепеке?
– Ну, Котечка, что же я могу поделать? Я ведь приплыл на остров вместе с тобой. – В голосе его слышались виноватые нотки, но что-то подсказывало Августу, что к капризам супруги он давным-давно привык и научился на них не реагировать.
– Замок уже полностью готов к встрече гостей, можете не волноваться, – сказал Август.
– Гостей?! – Мадам Коти окинула его полным презрения взглядом. – Милейший, возможно, вы здесь и гость, а вот мы – хозяева!
– Котечка, дорогая… – пробубнил Антон Сидорович и попытался взять супругу под локоток, но та увернулась, раздраженно взмахнула рукой.
– Я говорила тебе, Тоша, нельзя пускать это дело на самотек! Столько лет дом стоял без присмотра, и теперь вот полюбуйся – мы здесь уже не хозяева, а гости! Кстати, ты не говорил мне, что дом такой огромный. – Она приложила ладонь ко лбу, сощурилась, разглядывая каменных горгулий. – Мерзость какая! – сказала с отвращением и тут же спросила, обращаясь уже к Августу: – А скажите-ка мне, любезный…
– Август Адамович, – подсказал он.
– Любезный Август Адамович, кто еще из… гостей уже прибыл?
– Вы первые, – успокоил ее Берг. – Раньше других на острове появился господин Пилипейко, поверенный Матрены Павловны…
– Нет, ну какие прохвосты! – не дослушала его мадам Коти. – Опередили! Заслали уже этого своего!..
– Господин Пилипейко как раз и занимается подготовкой замка к встрече гостей.
– Хозяев! – взвизгнула мадам Коти и снова притопнула ножкой. – Попрошу запомнить!
– Хозяев, – покладисто повторил Август. – Он сейчас в городе, а я, если позволите, покажу вам дом и ваши комнаты.
– Комнаты я выберу сама! Я не какая-то там бедная родственница, чтобы мне указывали, где жить. Так и знайте!
Август перехватил полный тоски взгляд Антона Сидоровича, пожал плечами и молча пошагал к замку, побоялся, что еще чуть-чуть, и терпение его покинет. А ссориться с новыми гостями – то есть хозяевами! – Берг не планировал, так что придется немного потерпеть.
Он думал, что мадам Кутасова, уставшая с дороги, прямиком направится к себе в комнату, но не тут-то было, Коти решила первым делом осмотреть замок. О желании своем она объявила не терпящим возражений тоном, и Август обреченно вздохнул. Антон Сидорович тоже вздохнул, грузно опустился в одно из кресел, закрыл глаза.
– Котечка, ты уж сама… – сказал с мольбой. – Устал я невероятно.
Серж бросил на отчима полный презрения взгляд и тут же подхватил маменьку под локоток, выражая готовность сопроводить ее куда угодно.
По дому ходили долго, Коти совала свой очаровательный напудренный носик во все комнаты, почти так же, как до нее поверенный Пилипейко, заглядывала в шкафы и кладовки. Комнаты себе и сыночку она выбирала с невероятной тщательностью, капризами и сомнениями вконец замучив Августа. Наконец выбор ее пал сразу на три комнаты, из чего Август сделал вывод, что делить спальню с супругом мадам Кутасова не намерена.
Определившись с выбором, они спускались по лестнице, когда услышали голоса.
– Сделал все самым наилучшим образом, Матрена Павловна, можете не сомневаться, – вкрадчиво бубнил поверенный Пилипейко. – Времени у меня, конечно, было маловато, но, как видите…
– Вижу, Викеша! Вижу, дружочек! – Пожалуй, этот густой, с хрипотцой голос мог принадлежать как мужчине, так и женщине. – Постарался ты на славу!
– Что ж вы не сообщили, что приезжаете? – сокрушался Пилипейко, я бы распорядился, встретил бы вас по всем правилам.
– Господи, дружочек, да какие уж тут правила?! Мы, чай, не в гости едем, а к себе домой! Вот решили с Наташенькой, чего нам в Перми еще почти неделю сидеть, когда тут такое приволье, такая красота!
– Это еще что? – прошипела Коти и требовательно посмотрела на Августа. – Кто это там у нас?
В ответ он лишь пожал плечами, мол, разбирайтесь сами, и отступил в сторону, пропуская воинственно настроенную мадам Кутасову вперед. Следом за маменькой двинулся Серж, словно невзначай задев Августа плечом. Маленький паскудник…
А внизу тем временем разворачивалась настоящая драма.
Посреди холла, окруженные чемоданами и дорожными сумками, стояли четверо. Поверенный Пилипейко бережно прижимал к груди шляпную картонку, расписанную фиалками, и с картонкой этой выглядел до ужаса нелепо. Рядом, обмахиваясь веером, расположилась дородная дама, надо думать, сама Матрена Павловна. Фигура ее была монументальна, но при этом не лишена приятных мужскому взгляду изгибов. От жары ли или от избытка чувств пышная грудь ее вздымалась и колыхалась весьма волнительно. Волны эти стекали по складкам дорогого атласного платья, раскачивали бриллиантовые серьги в толстых мочках ушей. При всем при том Матрена Павловна излучала благодушную уверенность в себе, и даже появление мадам Кутасовой не вывело ее из душевного равновесия. Наоборот, она расплылась в широкой улыбке, жестом остановила ринувшегося было на ее защиту Пилипейко, сказала ласково:
– А вот и родственнички пожаловали! – Из уст ее это звучало как «бедные родственнички», и было очевидно, что в отличие от деверя свое наследство Матрена Павловна не только сохранила, но и приумножила, чем вполне заслуженно гордилась. – А я надеялась отдохнуть с дороги, побыть в семейном кругу, да вижу, ничего не выйдет. Каким ветром вас сюда занесло, Катька?
От возмущения, от таких вот обидных слов Коти фыркнула, ища поддержки, сжала руку Сержа, а потом тоном одновременно презрительным и высокомерным заявила:
– А ты небось надеялась тихой сапой все к рукам прибрать? Мало тебе было того, что семнадцать лет назад самый жирный кусок оттяпала?
– Я? – Матрена Павловна удивленно вскинула брови, веер ее колыхнулся и замер. – Милочка, да у тебя, как я посмотрю, с памятью совсем беда. Не от возраста ли? Я тогда никакого отношения к наследству не имела, я вон Наташенькой была беременна. – Веер качнулся в сторону юной особы, в силу возраста еще довольно стройной, но, очевидно, унаследовавшей от маменьки склонность к излишней пышности форм и здоровый деревенский румянец на премиленьком личике. Особа присела в легком реверансе. Смотрела она при этом не на маменьку и не на тетушку, а на Сержа. Во взгляде ее Август прочел изумленное восхищение. Определенно, кузен произвел на Натали впечатление.
А Коти услышала лишь то, что меньше всего желала услышать – тираду про возраст. Щеки ее пошли пунцовыми пятнами, скрыть которые была не в силах даже пудра.
– Тоша! – взвизгнула Кутасова. – Тоша, ты слышишь, что говорит эта… – Она не договорила, привычно притопнула ножкой.
– Дамы, прошу вас… – подал голос затаившийся в кресле Антон Сидорович. Голос его звучал несмело, с мольбой.
– И Антоша тут! – Матрена Павловна развернулась всем телом, колыхнулся массивный бюст, снова сверкнули бриллиантовые сережки. – Дай-ка я погляжу на тебя, деверь ты мой дорогой! Сколько лет мы с тобой не виделись? Кажись, с похорон моего Петеньки.
– Не были они на похоронах Петра Сидоровича, – ввернул Пилипейко, – не посчитали нужным, так сказать.
– Нам из Перми в ваше захолустье далековато, знаете ли! – не преминула куснуть Коти.
– Захолустье… – хмыкнула Матрена Павловна и велела: – Антошка, а ну покажись! Что ты там прячешься, давай хоть обнимемся по-родственному!
Из своего кресла Антон Сидорович выбирался долго и с явной неохотой, а когда наконец подошел к Матрене Павловне, та бесцеремонно, совершенно по-мужски присвистнула:
– Эким боровом ты стал! А раньше-то худющий был, что хворостина. Помнится, Петенька мой его двумя руками сзади за шею возьмет, как кутенка, да так, за шею, от земли и оторвет. – Матрена Павловна по-свойски подмигнула Августу и тут же спросила: – А вы небось тот самый сумасшедший гений, которого Савва при себе держал на манер европейских аристократов?
– Отчего же сумасшедший, Матрена Павловна? – Обижаться на людей простых и глупых Август давным-давно разучился. – Смею надеяться, что до сих пор нахожусь в здравом уме и твердой памяти.
– Так уж и в твердой? А по носу вашему сизому и не скажешь. – Она коротко хохотнула, довольная своей наблюдательностью. – Да вы не обижайтесь, господин архитектор, – добавила благодушно: – Я, знаете ли, тоже наливочкой вишневой не брезгую, хоть Анатоль и не одобряет…
На Анатоля, тонкокостного, щегольского вида мужчину с напомаженными усиками и прямым, как бритва, пробором в черных волосах, дама посмотрела с нежностью и даже некоторой страстью, из чего Август сделал вывод, что видит перед собой нынешнего супруга Матрены Павловны, того самого, о котором не пожелал вспоминать поверенный Пилипейко. Супруг Анатоль был из породы тех мужчин, которые нравятся таким вот, как Матрена Павловна – богатым, властным, давно разменявшим юность на зрелость. Моложе своей влиятельной супруги он был лет на десять и казался почти ровесником пасынка.
Пасынок с отсутствующим видом стоял в сторонке, интереса к возникшей родственной пикировке не проявлял. Пожалуй, в нем единственном угадывались черты кутасовской породы. Он был невысок, коренаст, взгляд имел цепкий, а наметившиеся залысины в скором времени должны были превратить его почти в точную копию почившего Саввы Кутасова. Пожалуй, этот персонаж пока что казался Августу симпатичнее остальных. Если в сложившихся обстоятельствах вообще можно говорить о какой-либо симпатии.
Меж тем Антон Сидорович, воспользовавшись тем, что Матрена Павловна отвлеклась, под гневные взгляды супруги, которая так и не сошла с лестницы и смотрела на всех присутствующих сверху вниз, тихонечко ретировался к своему креслу.
– Ну, коль уж вы все равно приехали! – Матрена Павловна хлопнула в ладоши, и Антон Сидорович испуганно вздрогнул. – Предлагаю поужинать. Викеша, дружочек, а скажи-ка ты мне, есть ли в этом доме чего покушать? А то у меня с утра маковой росинки во рту не было.
– Конечно! Непременно! Вот прямо сейчас же распоряжусь, чтобы накрывали на стол, – засуетился поверенный. – А вы пока не изволите ли подняться в свои покои? Я приготовил самые лучшие комнаты!
При этих словах Коти помрачнела еще сильнее, ей-то ведь казалось, что для себя она выбрала как раз самое лучшее, но кто знает этого прохвоста! Может, специально подсунул спальни поплоше. Все это читалось на ее красивом лице. Она уже успела позабыть, что выбор делала самолично, без постороннего давления.
– Да ты не суетись, дружочек, не суетись! – Матрена Павловна веером похлопала поверенного по плечу. – Мы сейчас отдохнем с дороги, переоденемся, а через часок спустимся. И вы, родственнички дорогие, спускайтесь! – Она бросила насмешливый взгляд на пунцовую от злости Коти. – Деньжата у меня водятся, накормлю всех, никто голодным не останется! Слышишь, Антошка? С голодухи вы тут у меня не помрете!
– Отчего это у тебя? – тут же огрызнулась Коти. – Дом этот наш общий!
– А жратва? – сощурившись, спросила Матрена Павловна. – Жратва тут у нас тоже общая или все-таки до моей снизойдете?
Коти ничего не ответила, развернулась так резко, что Серж, придерживавший все это время ее за локоток, от неожиданности едва не свалился с лестницы, пошагала вверх.
– Я приду, Матрена, – тихо сказал Антон Сидорович, выбираясь из кресла. – Спасибо за приглашение.
– И вы, господин архитектор, приходите! – Матрена Павловна со щелчком сложила веер. – Расскажете нам, как оно тут, на острове. Вы ж, считай, один из немногих, кто выжил той ночью. Вот и расскажете…
Не дожидаясь ответа, она направилась к лестнице. Супруг и дети ее устремились следом, а Пилипейко бросил на Августа многозначительный взгляд, напоминая об их недавнем уговоре. Августу же было не до того, по каменной плите пола прямо у него на глазах змеилась и разрасталась трещина, так Черная Химера выражала свое нетерпение.
К обеду Август успел переодеться, сменить несвежую, с застарелыми пятнами рубаху на некогда элегантный сюртук, даже шейный платок повязал, посмотрел на свое отражение в озерной воде, поморщился. Старик, как есть старик. Только какого-то рожна молодящийся.
За огромным, рассчитанным на большую семью столом уже сидели новые обитатели замка. Матрена Павловна заняла хозяйское место в торце, по правую руку от нее уселся супруг Анатоль, по левую – Пилипейко. Натали с братцем расположились рядом с Пилипейко, из чего Август сделал вывод, что отчима своего детки недолюбливают. По случаю обеда Матрена Павловна сменила дорожный наряд на домашнее, но все равно вульгарно-роскошное платье. В ушах ее колыхались уже не бриллианты, а рубины, и рубиновая же подвеска кровавой каплей посверкивала в ложбинке между грудей. Глядя на подвеску, Август то и дело ловил себя на желании каплю эту рубиновую стереть. А Матрена Павловна внимание его, по всей видимости, расценила по-своему, глянула насмешливо, мол, знаю я вас, старых сатиров, понимаю, что, несмотря на немочь, охочи вы до сладкого. Да только сладость эта не про вашу честь, смотреть можете, а трогать – ни-ни! Для этого имеется законный супруг Анатоль – молодой, горячий, любящий.
Анатоль сидел истуканом, улыбался преглупой улыбкой, поглаживал унизанную перстнями руку женушки да изредка бросал озабоченные взгляды на поверенного. Пилипейко же заметно нервничал, то и дело вскакивал с места, раздавал распоряжения слугам, сверялся с какими-то своими записями. Натали Кутасова, одетая куда строже своей маменьки, в тщательно скрываемом волнении поглядывала на двери. Братец ее рассматривал собственные сложенные поверх крахмальной салфетки руки, вид у него был сосредоточенно-задумчивый, когда пробили настенные часы, он вздрогнул и скомкал салфетку.
– Ну-с, семеро одного не ждут! – сказала Матрена Павловна зычным баском и велела: – Викеша, дружочек, распорядись, чтобы подавали. Все, кто есть хотел, уже собрались, а кто…
Договорить ей не дали, распахнулась дверь и в столовую стремительным шагом вошла Коти Кутасова в сопровождении супруга и сыночка. На ней было дорогое муаровое платье, но наметанный глаз Августа заприметил следы перелицовки. Кажется, дела у мадам Коти шли совсем плохо, коль уж не хватило денег на новый наряд. Она же тем временем замерла в позе совершенно театральной, окинула презрительным взором присутствующих, мгновенно оценила диспозицию и решительно утвердилась напротив Матрены Павловны. По всему видать, уступать сопернице она не собиралась ни пяди. Серж, в отличие от маменьки одетый во все новое и по последней столичной моде, со скучающим видом уселся по ее правую руку, а Антон Сидорович, отдуваясь и обмахиваясь носовым платком, – по левую. Стул под ним жалобно заскрипел, но выдержал.
– Ну что у нас тут? – спросила Коти таким тоном, словно хозяйкой званого обеда была она, а не Матрена Павловна. – Велите же наконец подавать!
Пилипейко скорчил страдальческую мину и преданно посмотрел на свою хозяйку. Та снисходительно усмехнулась и вопреки этикету пристроила салфетку не на коленях, а поверх декольте.
– Пусть подают, Викеша, – сказала благодушно. – У нас тут голодные родственники…
За столом повисла неловкая пауза, которую, впрочем, почти тут же нарушил капризный голос Коти:
– Да вот и тебе, Матрена, не лишним было бы поголодать, нынче в Европе этакие-то телеса не в моде.
– А давно ли ты была в Европе, Катюша? – медовым голосом поинтересовалась мадам Кутасова. – Слыхала я, что положение ваше нынче настолько неприглядное, что вы дальше своего захудалого поместья не выезжали этак годков уже пять. Самое время тебе вспомнить былое ремесло. Или старовата ты уже для сцены?
– Тоша, – прошипела Коти и пнула локтем в бок придремавшего супруга, – Тоша, что она себе позволяет?
– А что хочу, то и позволяю. – Матрена Павловна поправила рубиновую серьгу. – Знаешь ли, в отличие от некоторых я многое могу себе позволить и не побираюсь. Сынок-то твой как, остепенился уже? Все из родительских карманов выскреб или осталось еще кое-что на черный день? Слыхала, он тот еще мот, весь в маменьку.
– Да как же так можно, тетушка? – Серж сделал попытку встать из-за стола, но так и остался на месте, успокаивающе погладил маменьку по руке.
– Матушка… – прошептала едва слышно Натали и, глянув на кузена, залилась краской смущения. Смущение это не осталось незамеченным Пилипейко, он нервно сдернул с носа очки и принялся полировать стекла салфеткой.
– Что – матушка? – Все так же благодушно поинтересовалась Матрена Павловна. – Что я плохого-то спросила? Вот брат твой, – она с нежностью глянула на сына, – печалей мне никаких не доставлял, не кутил, не лоботрясничал. Такому семейное дело доверить не страшно, а тут что? Да и было бы что доверять. Прогуляли, профукали наследство-то! На Европы да на побрякушки растратили, а тепереча что? Чего приперлись в Чернокаменск? За какой такой нуждой?
– А вот за этой! – Коти медленно встала, уперлась ладонями в столешницу, поскребла ногтями по скатерти, и от звука этого к горлу Августа подкатила тошнота. – Что, небось думала под сурдинку и остров, и поместье к рукам прибрать! Думала, семнадцать лет остров этот никому не нужен был, так и сейчас на него покупатель не сыщется? Думала, умнее всех тут? Так не умнее! – Она взмахнула рукой, и бокал, который слуга уже успел до краев наполнить шампанским, едва не упал на пол. Его с неожиданной для такого грузного человека ловкостью подхватил Антон Сидорович, аккуратно отодвинул подальше от края, сказал едва слышно: – Котенька…
Ответить ему Котенька не успела, заговорил молчавший все это время Анатоль.
– Дорогая, кажется, у нас еще гости. – Голос его звучал по-восточному бархатисто и томно, и взор свой волоокий он перевел с супруги на распахнутое по случаю жары окно.
За окном Августу почудилось какое-то движение, словно бы черная тень промелькнула. Неужто снова албасты шалит? А Пилипейко уже суетливо выбирался из-за стола, делая какие-то знаки заглянувшему в столовую лакею.
– Кого там еще принесла нелегкая? – недовольным тоном поинтересовалась Матрена Павловна и велела: – Викеша, ты разберись, дружочек. Нам тут посторонние не нужны.
Пилипейко кивнул, двинулся к выходу из комнаты, но исполнить поручение хозяйки так и не успел. Дверь в столовую снова распахнулась, являя взорам присутствующих новое действующее лицо. Вернее, не лицо вовсе…
Вошедшая в столовую незнакомка была высока и стройна. Отчего-то Августу показалось, что эта девичья изящность самая что ни на есть натуральная, не такая, как у Коти Кутасовой. Вот только в смоляных волосах гостьи, уложенных в высокую, замысловатую прическу, было достаточно седины, чтобы понять – молодость ее осталась позади. Точнее определить возраст дамы помогло бы лицо, вот только лица-то как раз и не было. Вместо него была расшитая золотом черная шелковая маска, в прорезях которой яркими сапфирами поблескивали удивительной синевы глаза. Одета незнакомка оказалась в дорожное платье, на первый взгляд скромное, но определенно дорогое, и в платье этом выглядела весьма элегантно. Куда элегантнее Коти и Матрены Павловны, вместе взятых. Вот только маска…
– Это что еще за маскарад? – нарушил тишину язвительный голос Коти. – Господин Пилипейко, – обратилась она к поверенному, – неужто вы решили развлечь нас таким примитивным представлением?!
– В маскарадах и представлениях, Катька, ты у нас одна знаешь толк, – не преминула куснуть родственницу Матрена Павловна. Сама же она на незнакомку смотрела с внимательным прищуром, словно взвешивала на невидимых весах, прикидывала, чего ждать от этакой-то неожиданной встречи. – Милочка, а в самом деле, вы кто такая будете? – спросила вкрадчиво.
Ответить гостья не успела, в комнату шагнул сухопарый мужчина неопределенного возраста. Выглядел он совершенно непримечательно, почти так же безлико, как и его спутница. Если бы Августа заставили отвернуться, а потом попросили описать лицо мужчины, он бы, пожалуй, и не сумел, таким незапоминающимся оно было.
– Господа, – голос у незнакомца был тихий, с легким акцентом, – позвольте представить вам баронессу Агату Дмитриевну фон Дорф.
– Какую еще баронессу? – совершенно по-кошачьи фыркнула Коти, и левый глаз ее нервно дернулся. – Где баронесса?
– Прямо перед вами, – прошелестело из-под маски. Агата фон Дорф говорила еще тише, чем ее спутник. Но при этом в голосе ее доставало металла, который почувствовал каждый из присутствующих. Во всяком случае, Август точно почувствовал.
– Значит, баронесса… – Матрена Павловна колыхнулась телесами и возложенной поверх бюста салфеткой промокнула выступившую на носу капельку пота. – Решились, значит, покинуть родовое гнездо. Или где там у вас, у австрияков, принято жить?
– Вам ли не знать, Матрена Павловна, что родовое гнездо мое здесь? – В голосе баронессы послышалась усмешка.
– Где это – здесь? – тут же ринулась в бой Коти.
– Здесь. – Баронесса сделала неопределенный жест рукой. Хочешь, подразумевай под родовым гнездом замок, хочешь – остров, а хочешь – так и всю Россию-матушку.
– И что это вас вдруг спустя столько лет на родину-то потянуло? – поинтересовалась Матрена Павловна. По тому, как тревожно заколыхались ее подбородки, Август сделал вывод, что в баронессе фон Дорф она видит соперницу, куда более опасную, чем Коти.
– Ностальгия. – Баронесса улыбнулась. – Если не возражаете, я присяду. Долгая дорога…
Вот только дожидаться разрешения Агата Дмитриевна не стала, плавной походкой подошла к столу и уселась рядом с Августом, не преминув окинуть его внимательным взглядом. Отчего-то Августу показалось, что она его знает. То есть не знает, но справки навела. Или справки навел вот этот невзрачный человек, который верным псом проследовал за хозяйкой? Кто он, кстати, такой? Уж не тот ли господин Шульц, которому удалось так ловко уладить дела со злотниковским наследством? Надо полагать, он и есть. Вон как Пилипейко занервничал.
– Да чего уж там, – хмыкнула Матрена Павловна. – Одним нахлебником больше, одним меньше. Не знаю, как у вас, у австрияков, принято, а мы, русские, народ хлебосольный. Всех приютим и всех накормим. Правда, Катька?
Коти ничего не ответила, лишь крепко вцепилась в салфетку да гневно зыркнула на супруга, который благоразумно предпочел не вмешиваться.
– Я рада. – На уколы и язвительность Матрены Павловны баронесса отреагировала царственным кивком. – Тогда уж, будьте так любезны, распорядитесь, чтобы принесли воды. Очень хочется пить с дороги.
Как заметил Август, присутствующие, их имена и регалии, ее совершенно не интересовали. Все же сам он, как человек воспитанный, предпочел представиться и даже к затянутой в атласную перчатку ручке баронессы приложился в галантном поцелуе, на что та ответила ему благосклонной улыбкой.
– Я наслышана о вас, мастер Берг, – сказала едва слышно. – А теперь вот наконец-то довелось увидеть ваши дивные творения своими собственными глазами.
Прежний Август непременно бы распустил павлиний хвост, прикинулся скромным гением, но нынешний Август лишь сдержанно поблагодарил, а самому себе напомнил, что испытывать симпатий к загадочной баронессе не должен, потому как она одна из этих… наследников.
Подали обед. Несмотря на придирки и капризно поджатые губы Коти, он был весьма недурственный. Определенно, у поверенного Пилипейко тоже имелись свои таланты. Хозяйский быт он умел обустраивать с максимальным комфортом. И шампанское тоже было хорошее. Наверное. Сказать по правде, Август уже и забыл, какое на вкус хорошее шампанское, все больше обходился самогоном. А сейчас, чтобы поддержать реноме чудаковатого пьянчужки, пил много и почти с удовольствием. Его не смущали ни насмешливые взгляды Матрены Павловны, ни брезгливые Коти, ни вежливо-равнодушные баронессы. Компанию Бергу составил Антон Сидорович. После нескольких бокалов тот расслабился и повеселел. Даже начал вяло и не слишком умело отбиваться от нападок своей дражайшей супруги. Анатоль шампанскому предпочел красное вино, Всеволод Кутасов потягивал коньячок, Серж не брезговал ни шампанским, ни вином, ни коньяком, а Пилипейко с господином Шульцем пили исключительно воду. Они не перекинулись за столом даже парой слов, но отчего-то сразу становилось ясно, что в этот самый момент между ними идет незримый бой.
Бой, только вполне зримый, шел и между их хозяйками.
– А вот помнится, – заговорила вдруг Матрена Павловна, – попали мы с Анатолем на венецианский карнавал. Презанятное, скажу я вам, зрелище! – Она посмотрела на Коти, продолжила: – Катька, ты ж сильна была во всяких там финтифлюшках, не расскажешь, что это за мода такая нынче в Европе? Отчего это титулованные особы в масках ходят, что твои Коломбины?
Коти хотела было обидеться, да вовремя смекнула, что соперница предлагает ей временное перемирие.
– А наверное оттого, Матрена, что не каждой из титулованных дам довелось красавицей уродиться. – Она кокетливо заправила за ухо прядку. – Вот и приходится… ухищряться.
Августу думалось, что господин Шульц бросится на защиту своей хозяйки, но тот остался совершенно безучастным к происходящему за столом. Привык? Получил четкие указания? А вот привыкла ли сама баронесса к этакой-то беспардонности?
Судя по всему, привыкла. Уголки изящно очерченных губ чуть дернулись, да и только.
– У меня есть некоторые обстоятельства, – сказала она с холодной вежливостью. – Очень чувствительная кожа, если вам будет угодно.
– Настолько чувствительная, что эту дурацкую маску нельзя снять даже в доме? – подал голос молчавший до этого Серж. Похоже, язык ему развязала гремучая смесь из вина, шампанского и коньяка.
– Увы, – баронесса дернула точеным плечиком, – но я уже привыкла. Вы тоже привыкнете. Знаете, в масках есть свое очарование. – Она улыбнулась совершенно искренне, но посмотрела не на Сержа, а на Августа. – Вы согласны со мной, мастер Берг?
Он видел в масках произведение искусства, загадку с тревожной горчинкой, но очарование…
– Какое ж очарование может быть в обезличенности? – спросил он и осушил свой бокал.
– Отчего же в обезличенности? – усмехнулся Всеволод Кутасов и посмотрел на свои широкие ладони. – Маска – это ведь самая настоящая личина и есть. Менять их, кстати, очень удобно.
– Не могу с вами не согласиться, – кивнула ему баронесса, – и личин у меня таких будет поболе, чем у иных дам украшений.
– Не терпится увидеть. – Серж по примеру Августа тяпнул шампанского, и глаза его загорелись шальным блеском.
– Еще увидите, – пообещала баронесса. – Я собираюсь задержаться в этом гостеприимном доме.
Она отложила салфетку, встала из-за стола, сказала, обращаясь к Августу:
– Мастер Берг, не покажете ли вы нам с господином Шульцем замок и остров? Я была бы вам очень признательна.
– Если вы беспокоитесь о своих комнатах, – самым любезным тоном сказал Пилипейко, – так они уже подготовлены.
И ковер персидский, надо думать, уже отмыт от злотниковской крови. А если не отмыт, так пятно козеткой прикрыто… Августу вдруг сделалось тошно. Захотелось вернуться на маяк, в компанию албасты и рябой кошки. Обе они нынче казались ему приятнее и честнее собравшихся в замке людей.
– Благодарю за заботу, – от любезности поверенного баронесса отмахнулась с невероятным изяществом, – но я все же уповаю на помощь мастера Берга. – И она протянула Августу руку.
Пришлось выбираться из-за стола, на ходу дожевывая буженину и запивая ее первым, что подвернулось под руку, кажется, вином.
– С чего желаете начать осмотр? – поинтересовался он.
– А хорошая ведь идея! – Матрена Павловна хлопнула ладонями по столу, сверкнули на солнце каменья в перстнях. – Мастер Берг, голубчик вы наш, покажите-ка нам и дом, и остров! И расскажите! Слыхала я, что вы большой мастак по части историй. Викеша меня так стращал, так стращал. Жуть!
– Если вам будет угодно. – Август хотел изобразить шутовской поклон, но пошатнулся. Нарочно, чтобы думали, что он уже изрядно пьян, чтобы не воспринимали всерьез. Или наоборот, восприняли. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Вот он сейчас и расскажет. Вдруг да удастся отпугнуть глупых людишек, отвести беду от Стражевого Камня.
То, что надежды эти тщетные, он понимал с отчетливой ясностью, но все равно продолжал надеяться. Так уж он был устроен. А албасты куда-то пропала, не пришла поглядеть на самозванцев. Не интересно? Или день слишком яркий для нежити? Вот дождется ночи и тогда уж явится.
Осмотр начали с кабинета Злотникова. А вдруг да не навели там порядок, вдруг остались те страшные следы! Кровь на обоях и потолке – чем не аргумент, чем не подтверждение правдивости его слов! Да только зря надеялся, Пилипейко сделал все, что собирался, и нынешний кабинет ничем не напоминал о трагической смерти, в нем приключившейся. Разве что следы от когтей на подлокотниках злотниковского кресла остались. Но кого ж напугает такая мелочь? А обои поклеили новые, стол перетянули, ковер окровавленный убрали. Благодать!
– Не здесь ли Сергей преставился? – спросила Матрена Павловна, обходя стол по кругу и усаживаясь в кресло.
– Не преставился, а помер смертью весьма мучительной, – поправил ее Август. – Волколак оторвал ему голову.
Испуганно ахнула Натали, и Пилипейко посмотрел на нее с тревогой. За Натали Кутасову он переживал, пожалуй, поболе, чем за ее маменьку.
– Помнится, той ночью мы нашли его обезглавленное тело вот в этом самом кресле, – продолжил Август.
В отличие от дочки Матрена Павловна оказалась дамой не из пугливых, на лице ее не дрогнул ни единый мускул.
– А оторванная голова его лежала на столе… – Вот же железная баба! Ничем ее не пронять.
– Вы что-то говорили про волколака… – Баронесса фон Дорф отошла к окну, скрестила на груди руки. – В Германии тоже есть легенды о вервольфах.
– Да какой там вервольф?! Какой волколак?! – вмешался в разговор Пилипейко. – Любит господин архитектор туману напустить. Обычный волк. Ну, может, не совсем обычный – людоед.
– Вы много видели волков, способных одним ударом лапы оторвать человеку голову? – усмехнулся Август.
– А вы? – спросила баронесса. – Вы его видели, мастер Берг?
– Волколака?
– Вервольфа.
– Издалека. – Рассказывать, кем оказался тот самый веровольф, Август не стал. – Огромный был волчара. Вырезал почти всех на острове, немногим удалось спастись.
– Но вам удалось. – Серж усмехался гаденько, явно намекая на то, что Берг струсил и где-нибудь отсиделся.
– Повезло. – Август пожал плечами. – Злотникову вот не повезло, супруге его не повезло, а меня, видать, бог миловал.
– Так Машку разве зверь загрыз? – бесцеремонно поинтересовалась Матрена Павловна и встала-таки из-за стола.
– Мари Кутасова покончила жизнь самоубийством. Примерещилось ей, бедняжке, что-то. На этом острове людям многое мерещится. Вот она и не выдержала. Господин Злотников тогда велел говорить всем, что с супругой его случился несчастный случай, опасался за репутацию, но мы-то тут все свои, считай, родственники…
– Кто родственник, а кто не пришей кобыле хвост, – заметила Матрена Павловна и перевела многозначительный взгляд с Коти на баронессу.
Коти возмущенно поджала губы, а баронесса, кажется, даже не заметила нападки.
– И что же с ним стало? – вдруг спросил Всеволод Кутасов.
– С кем? – не сразу понял Август.
– С волком. Поймали зверя? Пристрелили?
– Насколько мне известно, нет. Но после той страшной ночи зверь исчез. Может, ушел. А может, затаился, дожидаясь новых жертв.
– Глупости говорите! – Серж глянул на него с презрением. – Волки столько не живут.
– Так то обычные волки, а мы с вами сейчас говорим о волколаке, о нежити.
– Вам бы книжки писать, Август Адамович, – сказала Матрена Павловна и погрозила пальчиком. – Уж больно ловко у вас это получается. Ну-с, давайте по остальным комнатам пройдемся, а то мы этак и до вечера не управимся.
Прошлись, осмотрели все: от подвала до чердака. Впрочем, ни на чердак, ни в подвал Август честную компанию не повел. Зато показал побережье острова, заброшенную конюшню и лес, который за прошедшие годы стал еще выше, еще гуще.
– Непорядок, бесхозяйственность, – сетовала Матрена Павловна, осматривая имеющиеся на острове постройки. – Это ж столько лет поместье без присмотру! – Она глянула на Антона Сидоровича и с укором добавила: – Антошка, а ведь я хотела твою долю выкупить.
В ответ Антон Сидорович лишь беспомощно пожал плечами. Вместо него заговорила Коти:
– Ишь, что удумала – долю выкупить! А цену, цену ты какую за поместье предложила?! Это ж слезы, а не цена! Грабеж среди белого дня!
– Помолчи! – осадила ее Матрена Павловна. – Цену не тебе, а Антошке предлагали, но, уверена, это он по твоему наущению отказался. Ты ж, как про наследство услыхала, так и воспылала любовью неземной. Столько лет не пылала, а тут вдруг. С чего бы это? А ты, деверь мой дорогой, если бы поменьше ее слушался, так, глядишь, и не ходил бы сейчас в рваных портках да с протянутой рукой, скопил бы кое-что на старость.
Антон Сидорович посмотрел на нее с укором, хотел было что-то сказать, но вместо этого досадливо махнул рукой.
– А кое-кто так и вовсе из Европ своих не явился. – Матрена Павловна переключила внимание на баронессу.
– Отчего же никто не явился? – усмехнулась та. – Вот господин Шульц приехал, урегулировал все наилучшим образом.
– Урегулировать-то урегулировал, да только вашу долю продавать отказался.
– Так это мое право, уважаемая Матрена Павловна. На том этапе своей жизни в деньгах я не нуждалась.
– Не похоже, что и сейчас нуждаетесь, – завистливо ввернула Коти.
– В деньгах не нуждалась, но нуждалась в сохранении воспоминаний о Машеньке. – Баронесса не обратила никакого внимания на этот выпад. У нее вообще хорошо выходило игнорировать злых и глупых людишек. Августу бы у нее поучиться. – После смерти племянницы у меня не осталось никого, а это место… оно хранит память.
– Что ж вы не приезжали-то сюда столько лет за памятью? – Матрена Павловна уперла кулаки в бока. Выглядела она при этом весьма воинственно. – Что ж нынче-то вам так память понадобилась?
Вопрос этот баронесса фон Дорф проигнорировала, сказала с холодной вежливостью:
– Все-таки дорога была не из легких. Пожалуй, я вас оставлю, господа. Мастер Берг, – она улыбнулась Августу, – благодарю за экскурсию, буду рада и впредь видеть вас в этом гостеприимном доме.
Дожидаться ответа не стала, развернулась и под руку с господином Шульцем направилась к замку.
– Ишь, фифа… – только и сказала Матрена Павловна. – Баронесса выискалась. Знаем мы таких баронесс.
Август устал. В самом деле устал за этот долгий день. Он ведь старик, ему позволено уставать.
– С вашего позволения я тоже… пойду. Утомился я, – сказал и покачнулся для пущей убедительности.
– Завтра приходите, – не попросила, а велела Матрена Павловна. – Персонаж вы, я смотрю, занятный, а на острове этом, чует мое сердце, скука нас ждет смертная.
Смертная… Это она правильное слово подобрала. Вот только скука ли?
Албасты и кошка его уже ждали. Сидели на лавке бок о бок, зыркали глазищами.
– Все в сборе? – спросила албасты, поглаживая кошку.
– Кажись. – Август упал на лежак, даже ботинки снимать не стал. – Не дом, а змеюшник.
– Как семнадцать лет назад?
– Может, еще и похуже будет. Измельчали людишки. – Он потянулся до хруста в костях, закинул руки за голову, продолжил задумчиво: – И никак в толк не возьму, зачем явились. Да все стразу. Даже баронесса из Вены пожаловала.
– Деньги. – Албасты почесала кошку за ухом. – У людей всегда одна-единственная причина для того, чтобы начать друг другу глотки рвать. Деньги их на остров привели.
– Еще любовь. – Август закрыл глаза. – Из-за любви тоже глотки рвут. – Перед внутренним взором встало растерзанное тело Злотникова. – Особливо из-за безответной любви. Вот только те, кто в замке, про настоящую любовь знать не знают. Пожалуй, ты права – деньги. А чего сама-то не заглянула, не посмотрела?
– Посмотрю. С острова они быстро не уплывут. – Албасты перестала гладить кошку, принялась расчесывать волосы костяным гребнем. В комнатушке сразу же сделалось холоднее. А на острых зубьях гребня Августу почудились капли крови. То ли волчьей, то ли человечьей…
Что она сделала тогда для Дмитрия? Помогла или судьбу будущую искалечила? Августу хотелось думать, что помогла: и Дмитрию, и Софье. Хорошая ведь получилась пара, правильная! Как у них с Евдокией когда-то…
Снова заныло сердце, и он приказал себе не вспоминать ни Евдокию, ни Софью. Вот только не вышло ничего.
Про Илькину смерть Софье пришлось сказать. Ради этого Август даже выбрался с острова, собственнолично явился в Пермь. Не напишешь такое в письме и письмом не погасишь горе. А Софья горевала: не кричала, не выла в голос, просто в ответ на слова Августа протестующе замотала головой, а потом враз обмякла. Дмитрий едва успел ее на руки подхватить, чтобы не расшиблась. И когда в себя пришла, тоже не поверила, отказывалась слушать, отказывалась слышать, себя во всем винила. Август тоже себя винил. Виноват он был больше всех остальных, такой камень на сердце носил, что иного бы этот камень раздавил, а он ничего, свыкся. Вот только к Софье и Дмитрию больше не приезжал и им являться на остров строго-настрого запретил. Сказал, что из-за албасты, а как там на самом деле, пусть останется на его совести…
Наверное, тягостные эти мысли незаметно перетекли в не менее тягостный сон, потому что, когда Август в следующий раз открыл глаза, в узкое оконце заглядывало уже не закатное солнце, а бледная луна. Кошка лежала у него на груди – вот тебе и камень на сердце! – а албасты ушла. Ну, ушла и ушла. Устал он. Так устал, что даже кошку, зверюгу рябую, спихивать не стал, снова закрыл глаза…
Вагон уютно покачивало, под мерный перестук колес спать бы да спать, вот только Анне, урожденной графине Шумилиной, было не до сна. В висках в такт вагонным колесам бился пульс, и с каждым биением усиливалась головная боль, которая еще утром казалась незначительной, а теперь вот грозилась вылиться в настоящую мигрень. Не помог даже сладкий до тошноты чай, который принес ей на ночь Миша. Ничего не помогало, и причиной тому было принятое ею решение. Но назад дороги нет. Доведись ей вдруг прожить последние месяцы заново, она поступила бы точно так же – отказалась бы от всего, что у нее было, чтобы узнать наконец правду.
А было у нее все, что только душа могла пожелать. Пусть Анна и осталась сиротой, но детство ее было счастливым благодаря тете Насте и дяде Вите. Они ее любили, оберегали, не лгали.
Про настоящих своих родителей Анна узнала, когда ей исполнилось семь лет. Тогда тетя Настя многого не рассказала, лишь обняла крепко-крепко и сказала, что родителей больше нет, что они на небе и им там хорошо. Анна тогда, помнится, очень обиделась, что родителям может быть хорошо без нее. Прошли годы, прежде чем она узнала всю правду: про отца и каторгу, про маму и ее деда.
У самой Анны тоже был дед. Высокий седовласый старик в косматой волчьей шапке приезжал к ним в поместье раз в год. У него было странное имя – Кайсы. И улыбался он Анне тоже странной, тревожной какой-то улыбкой. Гладил по волосам, всматривался в лицо, качал задумчиво головой и улыбался. А потом, одарив внучку удивительными подарками – вырезанными из кости фигурками, бусиками из разноцветных камешков, невесомой собольей шубкой, – всякий раз повторял:
– Растет моя девочка, настоящей красавицей растет.
Про красавицу это дед Кайсы говорил, чтобы Анну не расстраивать, потому что красивой она никогда не была. Худая не в меру, мосластая, скуластая, с глазами раскосыми, какого-то невыразительного серого цвета, с волосами рыже-пегими, хоть тетя Настя и называла их русыми. Вот мама, которую Анна видела только на пожелтевших от времени, бережно хранимых в семейном альбоме карандашных рисунках, была настоящей красавицей, и тетя Настя была красавицей, а Аня – так, недоразумение сплошное, сразу видно, что выродок и приблудыш.
Про то, что она недоразумение, выродок и приблудыш, Анна подслушала совершенно нечаянно и даже не сразу догадалась, что речь идет о ней. Говорили соседки, Валентина Петровна и Надежда Ивановна. Они были немолоды, степенны и чопорны, улыбались Анне сахарными, неискренними улыбками. В глаза улыбались, а за глаза говорили такие гадости. Анна уже была достаточно взрослой, поняла все правильно, но вот нахлынувшая вдруг обида не позволила сдержаться, привела в слезах к тете Насте. Та выслушала молча, погладила по волосам, накормила вкуснейшим вишневым пирогом и сказала, что не стоит обращать внимания на глупых и злых людей. С тех пор Валентина Петровна и Надежда Ивановна больше не появлялись в их доме, тетя Настя умела быть жесткой. А Венька, первейший Анин друг и защитник, украдкой от Ксюши перемазал соседские ворота куриным пометом, даже не убоялся, что дядька Трофим, его отчим и Ксюшин муж, непременно выпорет, как узнает об этакой проказе. Дядька Трофим узнал, но не выпорол, наоборот, дал Веньке медовый пряник, потрепал по вихрастой голове, а потом пообещал:
– Еще раз такое сотворишь, шкуру спущу.
Только получилось совсем нестрашно. Дядька Трофим хоть и выглядел большим и грозным, но на самом деле был добрым, Веньку любил, как родного. И Ксюшу любил, и Петрушу, младшего своего сына. Он даже Анну любил, хотя Анну-то уж точно ему любить было незачем, у него и без того забот хватало. Вместе с дядей Витей на стройке нового моста он пропадал днями и ночами, а когда в городе появлялся дед Кайсы, уходил с ним в лес на охоту. Однажды они даже взяли с собой Веньку и Феденьку, а Анну не взяли, сказали, что мала еще. И это оказалось особенно обидно, потому что Венька был почти на пять лет младше, а двоюродный братец Феденька так и вовсе на шесть. На Феденьку Анна не сердилась, как можно сердиться на братца, хоть и двоюродного, но по сути родного. А вот Венька после той охоты загордился так, что пришлось отвесить ему подзатыльник, чтобы в чувства привести. Они не разговаривали потом почти две недели, на большее не хватило – помирились. Как же не помириться, если Венька ей тоже почти как брат!
Сейчас Анна оглядывалась на свое детство и понимала, что было оно у нее светлое и радостное. И люди ее окружали по большей части светлые: любили, берегли, защищали. С дядей Витей, тетей Настей и дедом Кайсы она могла поговорить о чем угодно, на любой вопрос получить ответ. Почти на любой вопрос… Анне исполнилось семнадцать, когда она начала понимать, что кое о чем и приемные родители, и дед, и дядька Трофим, и даже Ксюша, у которой она никогда ни в чем не знала отказа, молчат. И касается это Чернокаменска, города, в котором она родилась, города, где познакомились и полюбили друг друга мама и папа. Стоило Анне только завести разговор о Чернокаменске и острове с необычным названием Стражевой Камень, как тетя Настя бледнела, а дядя Витя темнел лицом. Дед Кайсы так и вовсе отворачивался и уходил, словно Анна была ему чужой. Сначала этакие странности ее удивляли, потом обижали, а затем заставили задуматься, отчего же любящие ее люди отказываются даже разговаривать об этом загадочном городе. Анна наводила справки, несколько дней провела в городской библиотеке, чтобы узнать о Чернокаменске хоть что-нибудь.
Узнать удалось немного. Похоже, исторического интереса город не представлял, а упоминался лишь в связи с добычей угля, руды, драгоценных камней да охотничьим промыслом. Только однажды Анна увидела коротенькую заметку об обосновавшемся в Чернокаменске известном архитекторе. Архитектора этого звали Августом Бергом, и имя его, сладкое, как липовый мед, отчего-то казалось Анне смутно знакомым. Таким же, смутно знакомым и одновременно тревожным, казался ей изображенный на пожелтевшей от времени фотокарточке замок. Замок возвышался над островом, остроконечной башней нависал над темной водой. И каменные горгульи, одновременно жуткие и притягательные, всматривались в свои отражения. А еще была башня-маяк, нарисованная углем в альбоме для набросков, который некогда принадлежал маме Анны. Башня тоже казалась Анне смутно знакомой, иногда она ей даже снилась. Как снилась ей и женщина удивительной красоты с волосами цвета серебра и такими же серебряными глазами. Во снах женщина улыбалась, гладила Анну по голове, напевала что-то ласковое на незнакомом языке. И только проснувшись, Анна понимала, что эта удивительная женщина – Айви, ее мама. Во снах мама выглядела не так, как на карандашных набросках, во снах она умела превращаться в маленькую ласточку, и Анне тоже так хотелось. И крошечная серебряная ласточка, прощальный подарок родителей, казалась ей не просто украшением, а чем-то куда более значимым.
В ее снах была и еще одна женщина, тоже молодая, тоже удивительно красивая, с белыми волосами, которые она расчесывала костяным гребнем, а потом заплетала в толстую косу. Черными как ночь глазами незнакомка смотрела на Анну очень внимательно, а заплетенная коса точно живая извивалась у ее ног. Анне хотелось потрогать кончик косы, расчесать собственные волосы удивительным гребнем, но всякий раз, когда она пыталась попросить у незнакомки гребень, та исчезала. Иногда растворялась в густом тумане, иногда растекалась серебристой водой, словно ее и не было.
Про эту женщину Анна однажды попыталась поговорить с тетей Настей, подумала, что, возможно, красавица с гребнем может быть частью детских воспоминаний, как мама. Но в ответ тетя Настя лишь покачала головой, обняла крепко-крепко и сказала, что сон – это всего лишь сон, и нет нужды принимать его близко к сердцу. Вот только в голосе ее Анне послышалась тревога. Чего она тревожилась? За кого боялась? Или правильнее будет спросить – кого?
А однажды Анне приснился мастер Берг, тот самый, про которого она читала в заметке. Немолодой уже мужчина с редкими сальными кудрями сидел под цветущей яблоней и держал на коленях котенка. Котенок неказистый, головастый, с трехцветной свалявшейся шерстью тоже казался Анне знакомым, как и дремавший у ног мужчины огромный дог. Впрочем, дога она знала, это был Теодор, ее любимый пес, проживший очень долгую по собачьими меркам жизнь и умерший на руках у дяди Вити. Во сне Теодор был еще молодой и сильный, завидев Анну, он улыбнулся ей своей особенной собачьей улыбкой. А мужчина не улыбался, и на Анну, и на котенка в своих руках он смотрел с одинаковой недоуменной растерянностью, словно не знал, что с ними делать.
Из этого сна Анна вынырнула с твердой уверенностью, что сном его можно считать лишь отчасти, что в большей степени это старые воспоминания, погребенные под ворохом более новых, более ярких, менее опасных… Почему те воспоминания опасны, она не знала, но иррациональной этой уверенности даже не удивлялась, как не удивлялась и внезапно возникшему желанию докопаться до истины. Во что бы то ни стало!
Первым делом Анна написала письмо Августу Бергу. Это было полное неловкости и детских глупостей письмо, отправленное в неведомый Чернокаменск в наивной надежде, что оно непременно найдет того, кому адресовано.
Не нашло. Или нашло, но показалось знаменитому мастеру настолько незначительным, что он даже не счел нужным на него ответить. А может, Август Берг уже умер. Даже в снах-воспоминаниях он выглядел старым, замученным жизнью. А сколько лет прошло? Куда как больше десятка.
На сей раз с расспросами Анна пошла не к тете Насте, а к Ксюше. Сидя однажды на кухне, где Ксюша была единоличной хозяйкой, запивая пирожок с капустой сладким чаем, спросила:
– Ксюша, а ты помнишь Августа? У него еще была трехцветная кошка.
И ведь ничего-то особенного не спросила, только Ксюша вдруг выронила половник, посмотрела испуганно. И по взгляду этому сразу стало ясно – она не просто помнит, она очень хорошо его знает. И значит, Анна тоже знает, вернее, знала, когда была маленькой. Знала, а потом вдруг забыла все напрочь.
– О ком это ты, деточка? – К слову сказать, в руки себя Ксюша взяла очень быстро, подхватила с пола нож, отерла полотенцем. – О каком таком Августе? Не знаю никакого Августа…
Врала. Так же как тетя Настя и все остальные. Любили, баловали, защищали, но отчего-то врали о ее прошлом. Странно. А там, где странно, там и страшно интересно, и разобраться с этой странностью нужно непременно. Вот только как разобраться, когда ты в Петербурге, а Чернокаменск так далеко, что и представить сложно? Да и ты, ко всему прочему, все еще считаешься особой юной и беспомощной.
Вот такой, юной и беспомощной, Анна оставалась еще довольно долго. Непростительно долго оберегали ее и от бед, и от самой жизни. А потом в один не слишком прекрасный день она услышала брошенное ей в спину презрительное – перестарок. Перестарок! И ведь было ей лишь слегка за двадцать, и самой себе Анна виделась той самой юной особой, пусть вовсе не беспомощной, как думалось родным, но уж точно не перестарком! И как-то вдруг оказалось, что все ее подруги давно замужем, а многие из них уже и детишками успели обзавестись, а она вот… все никак не решится даже на такую малость, как путешествие в далекий Чернокаменск.
А город ее не отпускал. Как и черная башня, он являлся во снах едва ли не каждую ночь, манил, шептал что-то неразборчивое. Или это был не шепот, а плеск волн огромного лесного озера? Или всего лишь крики ласточек, парящих высоко в небе?
Снилась Анне и женщина с белыми волосами. Она сидела на большом камне, и коса ее плавала в воде, извиваясь по-змеиному. И там же, в воде, на самом дне озера, Анне чудился кто-то огромный и страшный, уснувший куда более глубоким сном, чем видящая сон девушка, но все равно наблюдающий: и со дна, и из своего сна… В чудище было что-то змеиное, но чешуйчатый бок его покрылся илом, порос ракушками, притворяясь чем-то заурядным, не стоящим Аниного внимания. Вот только шепот… Ее звал не город и не озеро, ее звало вот это страшное, не живое и не мертвое нечто, затаившееся в черной пещере.
Из таких снов Анна вырывалась с отчаянным криком, выпутывалась из влажных от пота простыней, подбегала к окну, чтобы убедиться, что ее мир не изменился, что неведомое чудище не утащило ее на озерное дно. Такие сны особенно пугали тетю Настю, может быть, даже сильнее, чем саму Анну, и поэтому Анна перестала о них рассказывать. Да, иногда ей снятся кошмары, но ничего ужасного – кошмары как кошмары. Ничего особенного, ничего из ряда вон!
Она и себя саму долгое время пыталась убедить, что в этих снах нет ничего особенного. Она ведь умная, образованная, она ведь даже посещает физико-математическое отделение высших Бестужевских курсов, а это кое-что да значит! Помнится, Ксюша все недоумевала, зачем барышне из высшего общества этакое совершенно мужское образование, какой в нем прок? А дядя Витя Анины чаяния неожиданно одобрил, помогал с теми дисциплинами, что давались ей не слишком легко, и гордился ее успехами, как своими собственными. Дядя Витя говорил, что непременно наступят те времена, когда даже в самых наисложнейших науках женщина окажется на передовой рядом с мужчинами. А Ксюша в ответ лишь вздыхала и замечала, что девице не надобно на передовую, девице надобно замуж, и на Анну поглядывала едва ли не с жалостью, так хотелось выдать подопечную замуж, чтобы непременно за хорошего человека, такого вот, как дядя Витя, или на худой конец как Семен Зайцев, сын дяди-Витиного товарища.
Семена Анна знала с детства и в качестве кавалера никогда не рассматривала, уж больно незначительным и неинтересным он ей казался. И достоинств особых она в нем не находила, ни ума, ни благородства, ни смелости. А за посредственность замуж не хотелось. Уж лучше на передовую. Глядишь, там, на передовой, ей повстречается тот самый, кто будет во всем похож на дядю Витю.
«Тот самый» повстречался ей не на передовой, а в читальном зале общественной библиотеки. Это случилось вскоре после того, как Анна узнала, что она перестарок, и почти сразу же после одного из особо ярких, особо запоминающихся кошмаров. Теперь, когда за плечами ее был какой-никакой жизненный опыт и не самое плохое образование, Анна все-таки решила окончательно разобраться с собственным загадочным прошлым и вечерами напролет пропадала в библиотечных архивах, искала даже незначительные упоминания о Чернокаменске и Августе Берге. Хоть о чем-нибудь! И молодого человека, недорого, но опрятно одетого, из-за своих изысканий заметила отнюдь не сразу. Не было ей тогда дела до незнакомцев. А вот молодой человек Анну заметил и, похоже, выделил, потому что как-то так само собой получилось, что они сначала начали здороваться при встрече, а потом и заговорили.
Его звали Михаилом Евсеевичем, но от официального «Евсеевича» они очень быстро перешли к доверительному «Миша». И доверительность эта оказалась уютной и прекрасной. Не было в Аниной жизни мужчины, с которым она могла бы разговаривать на равных, которого бы не удивляло ее пристрастие к наукам совершенно не дамским. Дядя Витя не в счет. Дядя Витя особенный.
Миша тоже был совершенно особенный: скромный, временами застенчивый, но одновременно настойчивый, он умел слушать, задавал вопросы, отвечая на которые, Анна чувствовала себя не просто умной, но и значимой. А еще Миша был очень симпатичным. Красота его оказалась неброской, она пряталась за стеклами очков, и чтобы разглядеть ее и оценить по достоинству, требовалось время.
Время у них было. Оказалось, Миша не просто увлекается историей, а изучает ее глубоко и серьезно, как настоящий ученый. Он и был ученым, пока еще малоизвестным в силу молодого возраста, но очень талантливым. Про то, что он особенный, Анна поняла едва ли не в первую минуту знакомства. Чувствовалось в нем какое-то скромное благородство и то, что в дамских романах принято называть сдерживаемой страстью. Сдерживаемая страсть – это когда не напоказ, это когда хватает одного-единственного взгляда, чтобы сбилось дыхание и замерло сердце. От таких вот взглядов сердце Анны иногда сбоило, и кровь приливала к щекам неловким румянцем, а Миша, казалось, ничегошеньки не замечал. Или замечал, но не придавал значения. Люди науки – они ведь немного не от мира сего. Во всяком случае, Анне так думалось.
Про свои изыскания она рассказала Мише на втором месяце знакомства, и как-то так получилось, что он взялся ей помогать. Надо сказать, что помощник из него получился очень хороший. Было у него то, чего недоставало Анне – опыт, знания и необходимые знакомства. Первым делом Миша навел справки об Августе Берге. Оказалось, что, несмотря на давнее отшельничество Берга, в архитектурном сообществе столицы его помнят и чтят, хоть и считают изрядным чудаком. Оказалось, что свой след он оставил не только в Петербурге и Чернокаменске, но и в Перми. Вот о пермском периоде его жизни информации оказалось как раз больше всего. Мише удалось даже раздобыть старый архитектурный альманах с фотографиями спроектированных Августом Бергом зданий. Среди прочих снимков там нашлись снимки башен. Одна из них, водонапорная, была кряжистой и массивной, поражала воображение этакой средневековой грубой монументальностью. Даже не верилось, что построили ее не для украшения города, а всего лишь для снабжения водой Чернокаменского железоделательного завода. Вторая, часовая, белоснежная, словно сделанная из кружева, тянулась к небу, упиралась остроконечной верхушкой в самые облака.
– Там еще есть фигуры. – Миша ласково погладил снимок. – Бронзовые фигуры дамы, рыцаря и дракона. Говорят, если завести специальный механизм, эти персонажи приходят в движение и появляются в окнах смотровой площадки.
Дама, рыцарь и дракон… Должно быть, это очень красиво и загадочно. Должно быть, создавший их человек – личность незаурядная. Жив ли мастер Берг?
Пожалуй, этот вопрос интересовал Анну больше всего. И Миша ответил на него утвердительно. Для этого ему пришлось связаться со своим бывшим однокурсником в Екатеринбурге, а тому с кем-то в Перми. Вот так, по цепочке, до Анны и доходили бесценные сведения. Теперь благодаря Мише она точно знала, что лесное озеро с островом – это не плод ее детских фантазий, что и озеро, и остров, и даже маяк с замком существуют на самом деле.
Было и еще кое-что, то, о чем Миша долго не хотел ей рассказывать, но потом все-таки рассказал. Этот рассказ больше походил на страшную сказку. Впрочем, Миша, опасаясь напугать Анну, и преподнес его как сказку, местный чернокаменский фольклор. По рассказам местных жителей, в озере жило чудовище! И дань в виде человеческих жизней оно собирало исправно. Его никто не видел, но Анна знала, чудовище это древнее, покрытое почерневшей чешуей и поросшее ракушками. Точно такое, как в ее снах.
– Аннушка, не надо принимать все это так близко к сердцу! – Миша заглядывал ей в лицо, улыбался чуть встревоженно. – Уверяю тебя, в каждой деревне имеется такое озеро и чудовище. А еще непременно найдется клад, который оно сторожит.
Клад… А ведь про клад Анна тоже слышала! Давно, в детстве, которое отчего-то почти забыла. Про клад разговаривали дядя Витя и дед Кайсы. Вернее, не про клад, а про сундук, полный золота и самоцветов. Тогда Анна не знала, что такое самоцветы, а золото казалось ей на удивление скучным металлом. Гораздо больше ее заинтересовала картинка, которую дед Кайсы называл картой. Сохранилась ли карта до этих дней? Захотелось проверить, чтобы убедиться в достоверности воспоминаний.
Свой кабинет дядя Витя никогда не запирал на ключ, не было в их доме тех, от кого стоило бы таиться – все свои. Где лежит ключ от ящика его стола, Анна знала. Не представляла она лишь того, какое у нее возникнет гаденькое чувство, когда она этот ключ возьмет, что почувствует себя настоящей воровкой. Может быть, и остановилась бы, передумала, если бы не сны, если бы не с каждым днем становящееся все сильнее свербящее чувство в голове. Словно бы кто-то смотрит тебе в затылок, словно бы мысли твои читает. И нашептывает что-то непонятное, но очень настойчивое. От этого не отвернешься и про совесть забудешь, потому что страшно, по-настоящему страшно. А еще интересно и до правды хочется докопаться. Пусть и таким путем.
А карта нашлась. Она лежала в лакированной деревянной шкатулке на самом дне ящика. Точно такая же, какой запомнила ее Анна. Пожелтевший от времени, но все еще прочный кусок бумаги. Сделанный тушью рисунок оказался слегка потерт на сгибах, но все равно отчетливо различим. Но был ли этот рисунок картой? Анна не знала. Знать мог Миша. И она решилась на еще один проступок.
Миша изучал карту очень долго и внимательно, то снимал, то снова надевал очки, задумчиво ерошил волосы, а потом сказал:
– Аннушка, это не карта. По крайней мере, не топографическая карта. Это какая-то схема, причем неполная. Вот видишь, – он провел указательным пальцем по аккуратно обрезанному краю, – здесь должно быть продолжение.
– И крестик, – сказала она с невеселой усмешкой.
– Какой крестик? – Миша поднял на девушку удивленный взгляд.
– На всех пиратских картах должен быть крестик, указывающий на место, где зарыт клад.
– Аннушка, это не пиратская карта. – Иногда Миша казался ей слишком уж серьезным. Вот как сейчас.
– Но это ведь карта?
– Определенно.
– А карта чего? – Анне уже было по-настоящему интересно, что же такое она нашла. Ведь очевидно, что это что-то важное, если дядя Витя хранит листок под замком.
– Не представляю. – В глазах Миши светилась уже знакомая Анне жажда познаний. – Но мне бы очень хотелось понять! – Он с нежностью погладил карту. – Это ведь история! Понимаешь?
Она понимала. Возможно, она понимала даже больше, чем Миша, просто пока не все вспомнила, но загадочная карта могла стать тем самым ключиком, который отопрет потайную дверцу с детскими воспоминаниями.
– Я ее перерисую, – сказала она твердо.
– Давай лучше я. В такого рода вещах важна точность и соблюдение масштаба.
Чтобы соблюсти масштаб, они решили не перерисовать, а скопировать, со всей возможной тщательностью перенесли карту на кальку.
– Может быть, у твоего дяди есть вторая часть? – спросил Миша, возвращая Анне карту.
– Вряд ли. – Она покачала головой. Если у кого-то и была вторая часть, то у деда Кайсы. Но дед Кайсы как ветер, никогда не знаешь, когда он прилетит и когда улетит обратно.
Анна так и сказала, еще и руками взмахнула, изображая ветер. Калька с переведенной на нее картой едва не слетела со стола. Миша накрыл ее ладонью, а потом и вовсе сложил вчетверо и спрятал в карман. Подумав немного, он спросил:
– А как ты догадалась про карту? Откуда вообще узнала о ее существовании?
Миша был другом, нет, он был больше, чем другом, и тем вечером в библиотеке Анна рассказала ему все: и о своих детских воспоминаниях, и о своих снах, и о своих страхах. Ведь должна же была она хоть кому-то рассказать! Кому-то, кто не станет ее успокаивать и уговаривать не думать о всяких глупостях. Кому-то, кто поверит этим рассказам.
Миша поверил. Он, чужой человек, вчерашний незнакомец, понимал ее лучше родных людей. Это было немного обидно и одновременно чудесно. Так же чудесно, как их самый первый, такой робкий и такой страстный поцелуй. Миша поцеловал ее, когда по уже заведенной традиции проводил до дома. Движения его были порывистыми и неловкими, а очки едва не свалились на мостовую. Наверное, таким и должен быть первый поцелуй, Анне не с чем было сравнивать. Да и не хотелось ей сравнивать! Сердце переполняло удивительное, доселе неведомое ей чувство, словно бы тело сделалось невесомым и звонким как колокольчик. Этот звон даже на какое-то время заглушил зуд, поселившийся в ее голове.
А ночью Анне приснился кошмар…
На озерном дне было неспокойно. Остовы затонувших лодок качало невидимое подводное течение. Оно же поднимало со дна древние кости, крутило их в водоворотах, а потом выплевывало кое-как собранные уродливые тела. Тела эти были одновременно мертвыми и живыми. Черепа с редкими космами волос, черные глазницы, желтые зубы, скалящиеся в безумной улыбке. И монотонное, словно звук кастаньет, пощелкивание костей. Мертвецы, выходящие из водяных воронок, медленно, но верно брали Анну в плотное кольцо. Их неловкие движения были нечеловеческими, еще более нечеловеческими, чем они сами.
Захотелось бежать и кричать во весь голос, но стоило только открыть рот, как в него хлынула ледяная, пахнущая металлом вода. И бежать не получилось, ноги оплели черно-зеленые водоросли. Ей оставалось только одно – умереть. Наверное, в смерти было ее единственное избавление. Но и умереть в этом жутком мире не получалось. Вода лилась уже сквозь Анну, и водоросли прорастали сквозь… А из недр черной пещеры за ее несмертью и нежизнью наблюдал кто-то настолько же страшный, насколько и древний. Пока только наблюдал, но что случится, если ей не удастся выбраться?..
Страх подстегнул, придал сил. С тихим стоном лопались струны водорослей, просыпались на озерное дно старые кости, а из легких вырывалась уже не вода, а отчаянный крик.
Анна проснулась мокрая от пота и слез, замахала руками, пытаясь высвободиться из страшных объятий сна. Наверное, кричала она лишь в кошмаре, потому что в комнату ее никто не зашел, не попытался успокоить, не предложил теплого молока. Только полная луна равнодушно заглядывала в окошко да расстилала у ног Анны серебристую дорожку.
За молоком Анна спустилась на кухню сама. Согрела большую чашку, а потом еще очень долго грела о ее пузатые глиняные бока озябшие ладони. Решение пришло, когда на дне чашки осталось всего несколько капель. Чтобы не сойти с ума, нужно во всем разобраться. А чтобы во всем разобраться, придется отправиться в Чернокаменск.
Анна никогда не обманывала своих родных, но после той ночи решилась на обман.
Они бы ее не отпустили. Стоило только сообщить о своем намерении ехать в Чернокаменск, и ее бы не отпустили. Нашлась бы тысяча причин, несомненно, уважительных, очень аргументированных. Или здесь, в Петербурге, случилось бы что-то такое, что заставило бы Анну сначала задержаться, а потом передумать и вовсе остаться. Они, ее родные, поступили бы так не со зла, а из-за любви, из-за желания защитить. Но от чего ее нужно защищать? Или от кого? Уж не от тех ли страшных воспоминаний, которые почти исчезли, а теперь вот пробирались в ее сны и грозились окончательно отнять покой? И все-таки ради успокоения бунтовавшей совести Анна предприняла еще одну попытку. На сей раз заговорила она с дядей Витей.
Весна в этом году выдалась ранняя. Пользуясь неожиданно подаренным теплом, уже ставшее традиционным для них двоих субботнее чаепитие перенесли из дома в сад, под цветущую яблоню. От малейшего порыва ветра яблоневый цвет сыпался на застеленный скатертью стол, падал в чашки, но ни Анне, ни дяде Вите это не мешало. Нервничала только Ксюша, то и дело пыталась смахнуть со стола лепестки. Ксюша любила, чтобы во всем был порядок, и от любви этой частенько страдал Венька, который порядок не понимал, а в глубине души так и вовсе презирал, считал глупой дамской блажью.
– От же, окаянный! – ворчала Ксюша и поднимала круглое румяное лицо к синему небу. – Дует и дует!
– Ксюша, все замечательно. – Дядя Витя привык к этому ее ворчанию точно так же, как привык и Венька. – Ты иди, отдохни. Анютка у нас барышня взрослая, образованная, за порядком на столе как-нибудь присмотрит.
Анна закивала, соглашаясь. Лепестки было жалко, даже в чае они ей нисколько не мешали. Ксюша ушла не сразу, обвела стол придирчивым взглядом, таким же взглядом посмотрела на Анну, словно бы решая, можно ли доверить ей столь сложное дело, но все-таки смирилась, покачала головой, поправила льняную салфетку и ушла в дом.
– Красота! – Дядя Витя улыбнулся, а потом, чуть поморщившись, потер ногу.
– Болит? – спросила Анна.
Нога его была некогда сильно поломана. Так рассказывали тетя Настя и Ксюша, а Ксюша со вздохом добавляла, что с этаким переломом всякое могло случиться, но бог миловал, да добрые люди помогли. Под «всяким» имелось в виду что-то очень страшное, может быть, даже смерть. Но о том, при каких обстоятельствах это несчастье с дядей Витей приключилось, никто не рассказывал. Приключилось и приключилось. Шрам на ноге остался жуткий, но зажили кости хорошо, дядя Витя даже почти не хромал. Лишь изредка, чаще всего ранней весной, старая травма давала о себе знать.
– Пустое, Анютка, просто иногда ноет. – Ложкой он размешивал плавающие в чашке яблоневые лепестки, вид у него был рассеянный. Анне показалось, что из-за воспоминаний.
– Ты сломал ногу в Чернокаменске? – спросила она.
Дядя Витя отложил ложку, кивнул в ответ.
– А как?
– Попал под завал.
– Под завал? – Благодаря своим тайным изысканиям Анна знала, что в окрестностях Чернокаменска много угольных шахт. Но что делать дяде Вите в шахте?
– Там есть одно место – особенное. Остров посреди озера. – Он говорил медленно, словно решая, а стоит ли ей вообще что-нибудь рассказывать.
Анна затаила дыхание. Про остров посреди озера она уже знала. Она даже знала, что дядя Витя занимался пуском маяка. Того самого, который спроектировал и построил загадочный Август Берг. Вот почему дядя оказался в Чернокаменске. Его пригласил известный на весь Урал промышленник Сергей Злотников. Про Злотникова Анне обещался рассказать Миша, а пока знала она лишь то, что личностью тот был одиозной, что денег и амбиций у него имелось в избытке, и результатом этих амбиций стал маяк и похожий на средневековый замок дом, построенный на острове посреди Стражевого озера.
– Под этим островом есть пещеры наподобие тех, что я показывал вам с мальчишками на Черном море. Помнишь?
Те пещеры Анна помнила очень хорошо. Как и маяк на берегу моря. Маяк был нарядный, белокаменный, с аккуратным, похожим на игрушечный, домиком смотрителя. Его стены вкусно пахли солью, нагревались на южном солнце и до самого раннего утра хранили тепло, рядом с ним было уютно и спокойно. Их семья приезжала на побережье почти каждый год. Сначала с дядей Витей, которого на маяке любили и всегда ждали, а потом все больше с тетей Настей, Ксюшей, Федей, Венькой и Петрушей. Обитатели маяка, люди, славные во всех отношениях, полюбили и их тоже, каждый год приглашали в гости, ждали и радовались их приезду.
А пещеры были удивительные! Помнится, тетя Настя не хотела отпускать их исследовать, говорила, что это не детские забавы. Тетя даже поспорила из-за этого с дядей Витей, но не сильно – по-настоящему они не спорили никогда, – а так… слегка. Победил дядя Витя, и на следующий день они большой и шумной компанией оказались в настоящей пещере. Тогда Анна впервые увидела сталактиты, а Венька попытался даже обить у одного из них кончик. Разумеется, у него ничего не вышло, но подзатыльник от Ксюши, которая всю дорогу крестилась и охала, он все равно схлопотал.
Та давняя экскурсия показалась Анне увлекательной и совсем нестрашной, про то, что в пещере можно попасть под завал, она даже и не думала. Не оттого ли, что дядя Витя никогда не повел бы их в по-настоящему опасное место?
– Те пещеры, что под островом, совсем другие. – Он подул на и без того уже остывший чай, сделал большой глоток. – Там небезопасно.
– Но ты все равно туда спустился.
– Спустился. – Он искоса глянул на Анну, а потом улыбнулся совершенно по-мальчишески, сказал: – Я ж был молодой, глупый, сунулся и вот… – Он похлопал себя по ноге. – Думал тогда, все, конец мне пришел, уже и смирился. Если бы не Федор, твой отец, не сидел бы я сейчас перед тобой. Он меня спас, рискуя собственной жизнью, вытащил из той пещеры, на лодке отвез в город. Это я тебе, Анютка, сейчас рассказываю не затем, чтобы ты знала, каким я был дураком по молодости, – дядя Витя снова улыбнулся, – а затем, чтобы понимала, каким удивительным человеком являлся твой отец. Я горжусь тем, что он называл меня своим другом, что доверил мне свою сестру.
А ведь дядя Витя и в самом деле гордился и про Аниного папу говорил с большим уважением, несмотря ни на что, несмотря даже на тот проступок, на то страшное клеймо…
Про то, что граф Федор Шумилин – государственный преступник и беглый каторжник, Анне рассказала тетя Настя. Давно рассказала, наверное, сразу после того неприятного инцидента с соседками. Видно, решила, что о вещах таких мучительных и страшных узнавать лучше не от чужих людей, а от самых близких и любящих. Тогда, в далеком детстве, Анну пощадили, рассказали далеко не обо всем, опустили самые мучительные подробности. Их она выяснила уже сама, когда стала взрослой, разузнала все, что смогла, о прошлом своего отца, графа Федора Шумилина. Или далеко не все? Чем больше Анна углублялась в изучение истории своей семьи, тем крепче становилось убеждение, что настоящая жизнь у ее отца началась уже в Чернокаменске, где он повстречал свою будущую жену, где подружился с дядей Витей и где отец с мамой погибли…
Про то, как ушли из жизни ее родители, Анна узнала от деда Кайсы.
– Они ушли, – сказал он строго. – Ушли туда, где им сейчас хорошо.
– На небо?
– Может, и на небо. Главное, они сейчас вместе.
Тогда такой ответ удовлетворил девочку, но чем старше становилась Анна, тем больше вопросов у нее появлялось. Ушли – это не ответ. Как ушли? Почему ушли? Вот на эти-то вопросы ответить ей так никто и не смог. Дядя Витя попытался, но получилось у него не слишком хорошо.
– Понимаешь, Анютка, – он всегда называл ее вот так ласково, – есть вещи, которые простому человеку не дано понять.
Она хотела возразить, что давно уже выросла, и ей можно сказать правду, какой бы горькой эта правда ни была. Ее не нужно оберегать, потому что неведение для нее куда болезненнее даже самой горькой правды. Не сказала, заглянула в глаза дяди Вити и не нашла правильных слов, как-то сразу поняла, что ему от этого разговора едва ли не больнее, чем ей.
– Они умерли? – спросила шепотом.
– Они ушли.
– Разве это не одно и то же? – К боли прибавилась злость.
– Не всегда, Анютка. – Дядя Витя больше не смотрел ей в глаза. – Не всегда…
– А их могилы? – Если есть смерть, должно быть и ее вещественное доказательство, должно остаться место, на которое она когда-нибудь, рано или поздно, сможет принести цветы.
– Могил нет.
Больше дядя Витя ничего не сказал, а Анна, уже совсем взрослая, растерявшая детские иллюзии, пришла к выводу, что ее родители утонули в Стражевом озере. Они утонули, и их так и не нашли…
– Я хотела бы поехать в Чернокаменск.
Чай в ее чашке уже давно остыл, а яблоневые лепестки, точно затонувшие кораблики, опустились на дно.
– Тебе нельзя, – сказал дядя Витя неожиданно резко, а потом добавил уже совершенно другим, ласковым, тоном: – Анютка, это плохое место для такой, как ты.
– Почему? – Может быть, сейчас, во время доверительной беседы, он скажет ей правду, развеет все ее сомнения.
– Почти пять лет ты жила в Чернокаменске, сначала со своей мамой, потом, после ее смерти, со своей прабабушкой. Ты не можешь этого помнить, но в те годы ты болела так сильно, что тебя пришлось увезти из города. Наверное, тебе не подходил тамошний климат, или было еще что-то… – он замолчал, подбирая правильные слова, – необычное.
Необычное… Да все ее прошлое было необычным! Настолько необычным, что о нем даже боялись говорить правду. Ведь дядя Витя сейчас ей врал, а врать у него никогда не получалось.
– Как бы то ни было, чтобы сохранить тебе жизнь, нам пришлось уехать.
А сейчас он говорил правду. Из Чернокаменска они с тетей Настей уехали из-за нее и ради нее, вот только была ли тому причиной загадочная болезнь, которая совершенно бесследно исчезла в суровом климате Петербурга? Анна вообще не могла припомнить, чтобы болела чем-то серьезнее обычной простуды. Даже Венька и тот болел чаще.
– Анютка, – дядя Витя погладил ее по волосам, заправил за ухо выбившуюся из прически прядь, как делал с раннего детства, – я понимаю, что тебе хочется разобраться, хочется побывать на своей родине, но не надо. Поверь, там нет ничего, что заслуживало бы твоего внимания. Там никого не осталось.
Ей хотелось возразить, что там остался Август Берг, человек, с которым – она была в этом уверена! – дядя Витя до сих пор поддерживал связь. И только там могли найтись ответы на ее многочисленные вопросы. Но Анна ничего не сказала, лишь накрыла широкую дяди-Витину ладонь своей ладошкой. Она ведь любила своих близких ничуть не меньше, чем любили ее они, и не хотела причинять им боль. Но и отказываться от принятого решения она тоже не собиралась.
Решение было простым. Ей придется соврать, чтобы осуществить задуманное, но, возможно, ложь во благо не так страшна. Тем более что обстоятельства складывались наилучшим для Анны образом. Этим летом поездка к Черному морю откладывалась. У дяди Вити был проект в Адмиралтействе, который требовалось закончить до осени. Федя решил непременно стать офицером и готовился к поступлению в Кадетский корпус. Разумеется, ни тетя Настя, ни Ксюша не могли оставить такое важное событие без внимания. А Анна была совершенно свободна, и свободой этой решила воспользоваться по собственному усмотрению: поехать на Черное море.
Ее решение неожиданно напугало тетю Настю. Выяснилось вдруг, что Анна, несмотря на совершеннолетие, еще слишком юна для дальних поездок. Пришлось напомнить, что сама тетя Настя была едва ли не моложе ее, когда впервые отправилась к бабушке в Чернокаменск. От встречного аргумента, что путешествовала она не в одиночку, а под присмотром Трофима, Анна отмахнулась, как от несущественного. Времена нынче другие, просвещенные, да и дорога на курорт совершенно безопасна, если не сказать, комфортна. Анне очень хотелось добавить, что у нее тоже будет спутник, но здравый смысл удержал ее от этого опрометчивого заявления. Конечно, Миша во всех отношениях чудесный и особенный, и Аниным родным бы он непременно понравился, но знакомить его с ними накануне отъезда очень неблагоразумно. У тети Насти да и дяди Вити наверняка возникли бы тысячи вопросов к ее новому другу. Или уже не просто другу, а сердечному другу? А Венька тот и вовсе мог бы устроить Мише какое-нибудь преглупое испытание на вшивость. С Веньки бы сталось. Да и реакции Трофима Анна сильно опасалась. Помнится, никого из ее малочисленных приятелей Трофим не жаловал, а кое-кому так и вовсе грозился пообрывать уши. Поэтому Анна решила, что познакомить Мишу с семьей можно и после возвращения. Так всем будет спокойнее.
Всей семьей ее и провожали. Даже вечно занятой дядя Витя сумел вырваться с работы, даже Федя отложил свои учебники, чтобы проститься со старшей сестрицей. Трофим с Венькой тоже пришли, выглядели они строго и грозно, окидывали подозрительными взглядами всех проходящих мимо Анны молодых людей. Что уж говорить про тетю Настю и Ксюшу? Ксюша едва сдерживала слезы, словно провожала Анну не на курорт, а на войну, а тетя Настя улыбалась и бодрилась изо всех сил, но про напутствия не забывала, наверное, в пятый раз проверила, на месте ли багаж и не забыла ли Анна деньги и документы. Потом, когда посадочная суета наконец закончилась, они все дружно махали вслед отходящему от перрона поезду, а Ксюша, кажется, все-таки расплакалась. Никогда Анна так остро не чувствовала себя лгуньей и предательницей.
Она вышла из вагона на ближайшей станции. Там ее уже ждал Миша. Вот и все, мосты сожжены, Рубикон пройден…
Обратно в Петербург возвращались на скрипучей, готовой вот-вот развалиться пролетке. Извозчик, хитроглазый, вислоусый мужичок, клялся и божился, что его Ласточка домчит их в лучшем виде. Ласточка, пегая лошадка, молодость которой закончилась, наверное, еще до рождения Анны, лишь горестно вздыхала и мотала хвостом, отгоняя гнус. Шла она неспешной трусцой и на крики хозяина не обращала никакого внимания. Зато у Анны от этих воплей очень быстро разболелась голова. А еще комары. С наступлением сумерек комары не давали покоя не только несчастной Ласточке, но и людям. Сорванная Мишей ветка черемухи совсем не помогала, места комариных укусов зудели, и с каждой минутой Анна чувствовала себя все несчастнее. Но ни роптать, ни жаловаться она не собиралась. Впереди ее, возможно, ждали куда более серьезные испытания, чем какие-то там комары. А Миша и без того переживал. Он то и дело поглядывал то на Анну, то на часы, из чего она сделала вывод, что времени у них в обрез. Миша никак не рассчитывал, что Ласточка окажется такой… неспешной. А еще никто из них не мог представить, что на середине пути случится непредвиденное…
Сначала Анна услышала громкий хруст, а потом пролетка опасно накренилась и просела. Ласточка вздохнула, кажется, с облегчением и встала как вкопанная. Закричал, забранился извозчик, спрыгнул с козел, принялся осматривать колесо.
– Все, приехали! – сказал и в сердцах бросил себе под ноги шапку. – Ось сломалась!
– Так чини! – Миша снова посмотрел на часы, успокаивающе обнял Анну за плечи. – Все будет хорошо, – сказал он уверенно. Вот только в том, что уверенность его имеет под собой почву, Анна очень сильно сомневалась, потому что понимала, поломанную ось так просто не починишь.
– Сколько у нас осталось? – спросила, спрыгивая на землю следом за извозчиком и отмахиваясь веткой от ненавистных комаров.
– До отправления поезда успеем, – успокоил Миша и добавил: – Я надеюсь. Эй, любезный! – Он похлопал склонившегося над колесом извозчика по плечу: – Как быстро ты починишь свою колымагу?
– А скоренько! Вот сейчас прямо возьмусь чинить, барин!
– Как? – Анна, стояла, упершись кулаками в бока, разглядывала повреждение, которое, на ее скромный взгляд, починить в походных условиях не представлялось никакой возможности.
– А с божьей помощью, барышня! – Мужичок зыркнул на нее с явным неодобрением. – С божьей помощью!
Где-то высоко в небе громыхнуло. Флегматичная Ласточка обреченно мотнула головой и потянулась губами к Аниной ладони. Извлеченный из корзинки Ксюшин пирожок пришелся лошадке по вкусу. Съев угощение, она снова вздохнула и устало прикрыла глаза. На возню людей она не обращала никакого внимания, вынужденная передышка ее весьма устраивала. А вот Анна переживала все сильнее. Заминка в пути означала только одно: они рискуют опоздать на поезд и ждать следующий им придется, возможно, не один день. Последовав примеру Ласточки, она тоже съела пирожок. Ксюша любила повторять, что на голодный желудок решения всегда принимаются поспешные и неправильные. Вот только и на сытый желудок ничего хорошего не придумывалось. А небо тем временем затягивало тучами, неминуемо приближалась гроза.
– А сколько тут до ближайшей деревни? – Анна тронула извозчика за рукав.
Тот посмотрел на нее рассеянным взглядом, а потом ответил, но не ей, а Мише:
– Версты четыре будет.
– Может быть, пешком? – спросила она с надеждой. – А там найдем новый экипаж.
Извозчик обиженно засопел, а Миша многозначительно посмотрел на багаж. Не то чтобы у Анны с собой была целая пропасть вещей, в дорогу она взяла лишь самое необходимое, но этого «самого необходимого» вдруг оказалось неожиданно много.
Снова громыхнуло, на сей раз близко. Так близко, что Ласточка испуганно шарахнулась в сторону и чуть не сшибла Анну с ног.
– Осторожно! – Миша бросился к ней на помощь, попытался оттащить подальше от пролетки, в то время как извозчик обхватил лошадку за морду, зашептал что-то ласковое, успокаивающее.
– Все хорошо… – Ей была приятна забота Миши, но для объятий не время и не место. Гроза вот-вот начнется.
Гроза началась почти тут же. Первая капля дождя ударила Анну по носу, вторая, третья и бессчетная сыпанули на землю, прибивая дорожную пыль, вмиг превращая ее в грязное месиво. В одночасье стало темно, мокро и холодно. Старая липа, под которой они спрятались, от грозы не спасала. В ее ветвях стонал и буйствовал ветер, срывая и швыряя в людей мокрые листья и обломки веток. Привязанная к соседнему дереву лошадка металась и жалобно ржала. В наступившей вокруг темноте Анна могла видеть лишь ее беспокойный силуэт да бесполезную пролетку. Мужичок одновременно ругался и крестился, порывался выбежать из укрытия к лошадке, но ливень и ветер всякий раз загоняли его обратно. Дорожный костюм Анны почти мгновенно промок и вместо того, чтобы дарить тепло, теперь крал его остатки. От холода застучали зубы. Объятия Миши тоже не помогали. Наверное, оттого, что и сам он вымок до нитки. Он стоял молча, не пытаясь ни утешить, ни успокоить. Да и что ее утешать, когда совершенно очевидно, что затея их потерпела фиаско, на поезд уже не успеть! Лишь сердце его ухало громко, зло стучало о ребра. И этот отчаянный и одновременно беспомощный стук передавался Анне, вышибал из глаз злые слезы. Плакать можно было смело. Из-за грозы и ливня никто и не догадается, что она, графиня Шумилина, беспомощная плакса, не способная ничего сделать самостоятельно.
А гроза не собиралась стихать, наоборот, дождь и мгла, кажется, только усиливались. Наверное, из-за этой круговерти они не сразу заметили приближающийся экипаж. Просто с новой силой заржала и заметалась Ласточка, а потом к ее голосу присоединились еще два, более громких, и из пелены дождя вырвалась пара лошадей. Охнул извозчик и, тут же позабыв про страх, бросился спасать свою Ласточку, оказавшуюся на пути у черных как ночь, рослых жеребцов. Непонятно, кто оказался проворнее: он или правивший парой человек, но жеребцы встали как вкопанные, а грязь из-под их копыт окатила Анну и Мишу с ног до головы.
Воспитанные барышни не ругаются, это Анна усвоила с детства, но на сей раз не выдержала. Слова, за которые хулигана Веньку Ксюша непременно отходила бы мокрым полотенцем, вырвались сами собой. Получилось витиевато и неожиданно громко. Наверное, из-за того, что в этот самый момент грозовые раскаты так некстати стихли.
Дверца экипажа тем временем приоткрылась, но тот, кто ее открыл, выходить под дождь не спешил, как не спешил он и уезжать. Анна кожей чувствовала, как ее изучают и разглядывают. Своей бедной, перепачканной в грязи кожей чувствовала! И злилась так, как не злилась даже тогда, когда поняла, что на поезд им с Мишей уже не успеть. Наверное, из-за злости и зрение ее, и слух обострились почти до животных пределов. А иначе, чем объяснить, что даже пелена дождя не помешала ей разглядеть руку в черной перчатке, которая сделала кучеру знак трогаться. Трогаться и оставить их грязных и беспомощных! Злость же сунула Анне в руку весьма увесистый булыжник и скорректировала траекторию его полета таким образом, чтобы булыжник достиг-таки цели.
Экипаж, уже тронувшийся было с места, снова остановился, вороные жеребцы в нетерпении забили копытами, но подчинились. А дверца вновь распахнулась, выпуская под колючие струи дождя темную тень. Тень была такой же стремительной и такой же нетерпеливой, как и жеребцы, перед Анной она возникла в мгновение ока.
– Ну, кому тут руки поотрывать? – спросила тень почти ласково голосом одновременно бархатным и стальным.
Мужичок-извозчик испуганно спрятался за ствол липы, а Миша вздохнул и шагнул вперед, прикрывая Анну своим телом от незнакомца.
– Прошу прощения. – Его голос звучал решительно и дрожал лишь самую малость, да и то не от страха, а от холода. – Случилось недоразумение…
– Недоразумение?..
Незнакомцу ненастье, кажется, нисколько не мешало. Он стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Капли дождя скатывались по его лицу, очерчивая высокие, почти азиатские скулы, пытались смягчить излишне жесткую линию подбородка, по жилистой шее стекали за ворот белой сорочки.
– Мы ехали на вокзал… наш поезд отбывает через три часа. Экипаж сломался… А тут еще эта гроза… – Миша говорил и пытался задвинуть Анну уже не просто себе за спину, но и вовсе за дерево.
– И в связи с этим прискорбным обстоятельством вы решили сломать и мой экипаж тоже? – В голосе незнакомца звучала угроза, которую он даже не пытался скрывать. – Вы швырнули камень. Ладно, экипаж, но вы могли попасть в одну из лошадей.
– Я попала именно туда, куда целилась! – Анна отмахнулась от рук Миши, мокрым рукавом отерла с лица грязь. Красоткой ей, конечно, после этого не стать, но и замарашкой выглядеть не хочется.
– Ты?.. – А он удивился, совершенно по-детски приподнял брови. Брови его казались особенно черными на фоне неожиданно светлых, почти белых волос. – Это сделала ты? – Теперь в голосе его слышалось едва ли не восхищение.
– Попрошу вас! Не «ты», а «вы»! – Миша сжал ее руку так крепко, что стало больно. – Вы разговариваете с дамой! – В отличие от незнакомца, чтобы его расслышали, Мише приходилось кричать. Так уж получалось.
– Никогда раньше не слыхал, чтобы дамы изъяснялись так витиевато и многозначительно.
– Это оттого, что ваш экипаж окатил нас грязью. – Анна едва удержалась от желания еще раз запустить в незнакомца камнем. На сей раз не в экипаж, а именно в него. Если бы получилось попасть в лоб, было бы просто замечательно!
– Говорите, вы опаздываете на поезд? – Пошлое любопытство вместо извинений! А что еще можно ожидать от человека, готового бросить ближнего в беде?!
– Уже и не надеемся, – за нее ответил Миша и руку сжал покрепче. А куда уж крепче, если и так больно? Руку Анна освободила и еще раз провела ладонью по лицу, пытаясь стереть грязь.
– В таком случае считайте, что вам повезло. Нам по пути.
Больше незнакомец не сказал ни слова, широким шагом направился к их пролетке, принялся отвязывать багаж. Миша, бросивший на Анну встревоженный взгляд, взялся ему помогать. Она же осталась стоять под проливным дождем, подставив горящее от злости лицо под холодные струи.
– Барышня, а что вы там стоите? – послышалось с козел. – Полезайте внутрь, а то еще простынете чего доброго. – Этот голос был сиплый, с трещинками.
– Так разрешения не получили-с… – проворчала она сердито. – Боюсь карету вашу грязью запачкать.
– Да бросьте вы глупости говорить! – Тот, кто сидел на козлах, явно усмехался. – Клим Андреевич, конечно, горячая голова, но чтобы даму в беде оставить, так ни-ни…
– Только что едва не оставил. Или вы забыли?
– А кто ж знал, что вы в беде? Стоите себе с мужем под деревцем, отдыхаете.
– Миша мне не… – Договорить Анна не успела, даже удивиться не успела, что оправдывается перед незнакомым мужиком.
– Не муж, вы хотели сказать… – Тот, кого кучер назвал Климом Андреевичем и горячей головой, вырос словно из-под земли. В руках он держал Анины чемоданы. – А что ж вы, барышня, путешествуете с посторонним мужчиной? Вы же, как я понял, особа совершенно особенная. Может быть, даже дворянских кровей, а тут такой моветон…
– Не ваше дело, с кем и как я путешествую!
На мгновение ей показалось, что горячая голова Клим Андреевич швырнет ее чемоданы прямо в грязь, заберется в экипаж и бросит их с Мишей на произвол судьбы, таким мрачным у него сделалось лицо. Но ничего страшного не случилось, наоборот, он улыбнулся этакой залихватской, бандитской какой-то ухмылкой и распахнул дверцу экипажа:
– Я закончу с багажом, а вы со своим… – он сделал многозначительную паузу, – спутником пока устраивайтесь поудобнее.
Устроиться поудобнее не получилось. Только снаружи экипаж казался большим, но внутри было тесно и сумрачно. Анна плюхнулась на обитую красным бархатом скамью и не без злорадства подумала, что бархат впитает влагу и сохнуть потом будет очень долго. Она и сама наверняка сохнуть будет очень долго. Одежда промокла насквозь, вода с нее стекала резвыми ручейками, и в мгновение ока на полу образовалась грязная лужица. Отворилась дверца, впуская внутрь Мишу, такого же растрепанного, грязного и несчастного.
– Повезло! – сказал он, пожалуй, излишне радостно и заглянул Анне в глаза. – Глядишь, еще и успеем.
Ответить Анна не успела, потому что дверца снова распахнулась. Их обидчик – или теперь уже спаситель? – уселся на скамью напротив, шумно, совершенно по-лошадиному вздохнул, а потом заорал во все горло:
– Митрич, трогай!
Жеребцы рванули с места так стремительно и так неожиданно, что Анну швырнуло вперед. Она бы непременно расшиблась, но, похоже, Клим Андреевич поднаторел в ловле падающих девиц. Хватка у него была крепкая и совершенно неделикатная. Прежде чем утвердиться на Аниной талии, широкая ладонь его сначала скользнула по ее груди и, кажется, даже задержалась там на долю секунды. Или ей всего лишь показалось, от неожиданности?
– Для дамочки, швыряющейся булыжниками, вы на удивление неловки. – Шею опалило горячее, с легким амбре недавно выпитого вина дыхание.
И ничего ей не показалось! Воспользовавшись ее беспомощностью, этот негодяй посмел ее лапать. Как дворовую девку… Нет, хуже! Не всякая дворовая девка позволила бы такое. Ей бы тоже не позволять, но Миша… Что-то подсказывало Анне, что в случае конфликта, победителем из схватки Мише не выйти. Он интеллигентный, умнейший человек, в этом его сила и его слабость. Совладать с этаким… хамом он не сможет. Только поэтому, вместо того чтобы отвесить негодяю пощечину, Анна ограничилась лишь весьма ощутимым тычком под ребра. Локти у нее были крепкие и острые, не всякие ребра выдержат встречу с ними. Ребра Клима Андреевича выдержали, более того, он не издал ни единого звука, но объятия – слава тебе господи! – разжал. Благодаря грозе в экипаже царил полумрак, и Анна могла надеяться, что ее унижение останется незамеченным. По крайней мере Мишей.
– Зато вы излишне ловки, как я посмотрю! – Придерживаясь за дверцу, Анна вернулась на свое место, крепко сжала протянутую Мишей руку.
– Во всей этой суматохе я не представился. – В голосе незнакомца слышалось веселье пополам с издевкой. – Клим Андреевич Туманов. Для друзей можно просто Клим.
– Михаил Евсеевич Подольский. – Миша выпустил Анину ладонь, чтобы пожать протянутую руку.
– А как зовут барышню? – Клим Туманов состроил улыбку в равной степени светскую и похабную. Наверняка улыбка эта имела ошеломительный успех у дам полусвета, потому что дамы света на такое не позарятся.
Захотелось вдруг уязвить, ударить словом так же больно, как до этого локтем.
– Графиня Анна Федоровна Шумилина. – Получилось строго и церемонно, если бы еще зубы не стучали от холода, вышло бы и вовсе замечательно. А руку Туманову она не протянула. Много чести.
– Надо же, настоящая графиня! – сказал тот с восхищением, и она так и не поняла, было ли это искренним или наигранным. – Хорошо, что я не проехал мимо. А то как бы я потом себя чувствовал, если бы узнал, что мог спасти, но так и не спас саму графиню Шумилину!
Все-таки он издевался. И это было так же оскорбительно, как и его недавние поползновения. Щеки Анны полыхнули огнем, и кулаки она сжала с такой силой, что ногти больно впились в кожу.
– И куда же миледи держит путь, позвольте поинтересоваться?
– Не ваше дело, – проворчала она и отвернулась к окну, чтобы не видеть это отвратительное, нахально усмехающееся лицо.
Рядом вздохнул Миша, успокаивающе погладил Анну по руке. Он понимал и ее раздражение, и ее беспомощную злость. В данный момент оба они зависели от своего случайного спутника. Наверное, нет, даже наверняка у Анны был выбор! Можно было оскорбиться, потребовать, чтобы Туманов остановил экипаж, и гордо выйти в грозу. Это было бы правильно и в какой-то мере даже романтично, но до крайности непрактично. Оскорбиться и выйти в грозу означало опоздать на поезд и пусть на время, но отказаться от своих планов. А отказываться от своих планов Анна не собиралась, потому как понимала, что любое промедление может пошатнуть ее решимость, которая уже и без того начала давать трещину. Оказывается, с ударопрочностью у нее беда. Кто бы мог подумать! А еще это гадкое чувство, словно бы путешествуя наедине с мужчиной, она совершает нечто постыдное. Словно бы на дворе не начало двадцатого века, а дремучее Средневековье. Вот и спутник им попался из Средневековья, не обучен ни манерам, ни такту.
А гроза, кажется, затихала. Громовые раскаты становились все глуше, уползала темная туча, в прорехах ее уже проглядывало лиловое закатное небо. Дождь все еще барабанил в окно, но становился все тише, терял прежнюю свою настырность. Еще бы согреться…
Анне было холодно. Не помогали ни злость, ни смущение. Вообще ничего не спасало от этого промозглого, в самые кости вгрызающегося холода. Помог Клим Туманов. Кто бы мог ожидать от него проявления участия?
– А миледи, как я посмотрю, холодно.
– Вы поразительно наблюдательны! – Лужа под ногами сделалась огромных размеров. Остановиться бы, переодеться. Вот только где? Да и есть ли у них время?
– Вам следует переодеться. – Не дожидаясь ответа, Клим Туманов распахнул дверцу, свистнул совершенно по-разбойничьи, велел: – Митрич, останови!
Экипаж остановился так же стремительно, как до этого тронулся в путь, но Анна уже была готова, одной рукой вцепилась в рукав Миши, второй в дверную ручку. Маневр ее не остался незамеченным, Клим Туманов понимающе усмехнулся, а потом сказал светским тоном:
– Михаил Евсеевич, я смотрю, погода налаживается! А не прогуляться ли нам с вами вон к тому леску, пока графиня не переоденется?
– Конечно… Разумеется… Анна Федоровна, мы скоро. – Миша посмотрел на Анну смущенно, словно бы в том, что она промокла с головы до пят, была исключительно его вина. На душе потеплело. Пока только на душе, но появилась надежда.
– Можете не спешить. К поезду вы успеете. – Туманов вышел из экипажа, и, воспользовавшись возможностью, Миша ее поцеловал. Губы его были холодными. Такими же холодными, как и пальцы, которыми он коснулся Аниной шеи. Тоже замерз.
– Все будет хорошо, – шепнул он ей на ухо и снова поцеловал.
– Ваш багаж! – Голос Туманова заставил их вздрогнуть и отшатнуться друг от друга.
– Вас не учили стучаться? – Анна зачем-то принялась поправлять ворот костюма.
– В двери собственного экипажа? – Удивление его могло бы показаться вполне искренним, если бы в следующий же момент он не спросил: – А вас не учили, что истинной леди неприлично вести себя подобным образом?
Анна почувствовала, как напрягся Миша, как сжались и разжались его кулаки. В голове мелькнула шальная мысль: «А пусть бы эти двое подрались! Пусть бы Миша заступился за нее, набил Туманову морду!» Но в ту же секунду она взяла себя в руки, успокаивающе улыбнулась готовому броситься в бой Мише, сказала с максимально возможным в данной щекотливой ситуации достоинством:
– Господа, оставьте меня одну. Мне нужно пять минут, не больше. И без стука, попрошу, не заходить.
Они подчинились, молча выбрались из экипажа, отошли в сторонку и, как успела заметить Анна, ни мордобоя, ни светской беседы между ними не намечалось. Вот и хорошо.
В сухое Анна переодевалась так быстро, как только могла, потому что боялась не уложиться в отпущенные пять минут. Уложилась! Даже время еще осталось. Мокрую одежду, которая, по всей видимости, была безнадежно испорчена, она сунула обратно в чемодан, кое-как пригладила влажные, спутавшиеся волосы и распахнула дверцу экипажа:
– Господа, я готова! – Хотела сказать громко, но голос неожиданно подвел, получилось что-то сиплое и невразумительное.
– Умение быстро одеться – в некоторых обстоятельствах невероятно полезное качество. – Клим Туманов продолжал усмехаться, да и сказанное им прозвучало весьма двусмысленно, но Анна предпочла сделать вид, что не расслышала. Сколько им там осталось терпеть друг друга? Час, а то и меньше? Потерпят! Она-то уж точно вытерпит.
– Позвольте! – Туманов набросил Анне на плечи невесть откуда взявшееся у него в руках пальто, тяжелое, пахнущее влажной шерстью, но теплое. В таком пальто не страшно садиться на мокрую скамью экипажа. В таком пальто ей вообще нечего было бояться, потому что вдруг оказалось, что, несмотря на сухую одежду, ей все еще холодно. Очень холодно.
Благодарить Анна не стала, лишь молча кивнула в ответ, вернулась в экипаж. Следом забрался Миша, Туманов уселся последним, и лошади тут же рванули с места.
– Надеюсь, теперь вы чувствуете себя комфортнее, миледи? – Это его «миледи» звучало совершенно издевательски, намекало на то, что, несмотря на титул, ведет себя Анна совсем не как леди. Но плевать! Она потерпит!
– Вполне. Благодарю.
Вот только согреться все равно не получалось. Казалось, недавний ливень выстудил ее до костей, и кости тоже выстудил. Иначе отчего зубы до сих пор выбивают барабанную дробь?
– Возьмите. – На сей раз он протянул ей носовой платок, с виду чистый.
– Зачем?
– Ваше лицо… – Он снова усмехался. – Скажем так, ваше лицо далеко от совершенства.
Кто бы говорил! Впрочем, нет, зачем себе-то врать? Клим Туманов был красив чертовской во всех смыслах красотой. И синими глазами, и пепельного цвета волосами, и высокими скулами, и решительным подбородком. Вот только не было в этой красоте самого главного – души. Веяло от нее холодом едва ли не большим, чем тот, что вгрызался сейчас Анне в кости.
– У вас грязь на щеках и подбородке. Нам-то с Михаилом Евсеевичем все равно, а вот обыватели могут и не понять. Ну так что, возьмете? Или если хотите, я могу сам…
– Не хочу! – Анна взяла, почти вырвала платок, принялась тереть сначала щеки, потом подбородок, а затем и лоб, на всякий случай. – Сама как-нибудь. Михаил, посмотрите, теперь все ли в порядке?
Миша посмотрел, даже щеки коснулся, а потом забрал носовой платок из дрожащих Аниных пальцев, вытер остатки грязи. А ведь мог бы и раньше, чтобы она не сидела тут чумазым пугалом. Или не разглядел? Конечно, не разглядел! В экипаже темно, да и близорукость у него.
– Вот теперь ты настоящая красавица, – сказал он, возвращая платок Туманову.
– Ну, скажем, красавицей вам, Анна Федоровна, никогда не стать, – от грязного платка Туманов отказался небрежным взмахом руки, – но на нормальную женщину вы уже начинаете походить.
Может быть, стоит наплевать на поезд и на планы? Может быть, нужно ударить этого самонадеянного негодяя? Да не пощечину ему отвесить, а врезать кулаком в глаз от души, так, как учили ее Венька и дядька Трофим. Учили втайне от Ксюши и тети Насти, потому как те бы ни за что не одобрили подобные забавы. А дядька Трофим забавой свои уроки не считал, он полагал, что девица, пусть бы даже и голубых кровей, должна уметь за себя постоять. А то мало ли что может случиться… Что именно может случиться с девицей голубых кровей, он никогда не говорил, но сейчас Анна, кажется, начинала понимать, что именно. С девицей голубых кровей может случиться страшное – встреча с темной стороной жизни в лице Клима Туманова.
Ударила бы! Непременно ударила, если бы не Миша. Иногда Анне казалось, что в сложившейся ситуации именно он чувствует себя неловко и отвратительно. У него ведь совершенно особенная, тонкая душевная организация. И он не приучен к подобному хамскому обращению. Сама она тоже не приучена, но, случись что, постоять за себя сумеет. Наверное…
– Вы не правы, Клим Андреевич! – сказал Миша одновременно возмущенно и страстно. – Анна Федоровна очень красива.
– Это в вас сейчас кто-то другой говорит. – От Мишиных возражений Клим Туманов отмахнулся так же, как до этого от грязного носового платка. – Возможно, ваша неопытность. А я на своем веку красавиц повидал немало, так что могу судить…
– Не можете! – вспылил Миша и даже попытался встать со скамьи, но стукнулся макушкой о потолок. – Ничего-то вы, сударь, не понимаете!
– Миша, успокойся. – Анна сжала его холодную ладонь, а потом поцеловала в щеку. Назло сидящему напротив негодяю. – Господин Туманов не плохой человек, он просто дурно воспитан.
– А вы неблагодарны, миледи. – Он нисколько не обиделся, наоборот, кажется, развеселился. – Я уже начинаю жалеть, что пришел к вам на помощь. Мне бы стоило высадить вас прямо сейчас же, но, боюсь, я все-таки не так дурно воспитан, как вам думается. Я не бросаю женщин в беде.
– Совсем недавно едва не бросили.
– Едва не считается. К тому же я подумал, что вы обычная деревенская девка, не нуждающаяся в моей помощи.
Вот она и согрелась! Оказывается, злость греет не хуже шерстяного пальто. Но и пальто отдавать Анна не станет, мало радости в том, чтобы сидеть остаток пути на мокрой лавке. Она просто перестанет разговаривать с этим человеком. Разговаривать ее точно никто не заставит!
Он и не попытался, усмехнулся только многозначительно, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, а потом и вовсе уснул. И проспал до самого вокзала, а проснувшись, лишь холодно кивнул в ответ на неловкие попытки Миши поблагодарить за помощь. И от собственного пальто отказался.
– Оставьте себе, миледи, – сказал этаким снисходительным тоном. – Я не люблю, когда от моих вещей пахнет дамскими духами.
Да не пользовалась она никакими духами! Если только душистым мылом, да и то так давно, что уже успела об этом позабыть.
Ни оскорбиться, ни отреагировать должным образом на этакое хамство Анна не успела, ее опередил Миша. Он ударил Туманова резко, без предупреждения, попал кулаком в челюсть, а потом прошептал срывающимся голосом:
– Сударь, я терпел ваши выходки слишком долго, но вы перешли последнюю черту. Немедленно извинитесь перед дамой!
Наверное, впервые за весь этот долгий и нелегкий день Анна испугалась, но не за себя, а за Мишу. Теперь уже она схватила его за руку, пытаясь оттащить от Туманова, увести прочь. А Туманов, кажется, ничего подобного не ожидал. Затянутой в перчатку рукой он коснулся разбитой в кровь губы, с недоумением посмотрел на Мишу, а потом неожиданно сказал:
– Вы совершенно правы, Михаил Евсеевич.
– Извинитесь! – Миша рвался в бой, удержать его было все тяжелее. – Немедленно!
– Миледи, – Туманов перевел взгляд на Анну, – прошу прощения! – Он даже поклонился, вот только поклон вышел неискренний, шутовской.
Она ничего не ответила, просто не нашлась что сказать стоящему напротив мужчине, поэтому обратилась к Мише:
– Нам пора. Поезд, наверное, уже подали.
Пальто, ставшее вдруг в десять раз тяжелее, воняющее уже не мокрой шерстью, а псиной, Анна оставлять себе, разумеется, не стала. Но и выбросить добротную вещь у нее не поднялась рука. Пальто пришлось почти впору стоящему у входа на перрон нищему. Пусть хоть кто-нибудь порадуется такому подарку…
Миша злился, Анна видела, как ходят под его кожей желваки, как вздулась вена на виске, видела и не узнавала в этом разъяренном мужчине своего тихого, интеллигентного Мишу. Он за нее заступился, не побоялся ударить Туманова, унизил публично. А такие, как Туманов, публичные унижения не прощают. Анне казалось, что они вообще ничего не прощают. И в том, что он отступился и даже попросил прощения, ей виделось настоящее чудо. Кроме того, она испытывала облегчение от того, что не случился скандал. Не хотелось ей быть причиной скандала, как не хотелось, чтобы из-за нее пострадал Миша. И все-таки как хорошо, что, несмотря на свою интеллигентность, он оказался вот таким отчаянно-решительным, что не побоялся вступиться за ее честь! Кто бы еще вступился? Дядя Витя, Трофим и Венька вступились бы непременно, но нет их больше в ее жизни, она сама так решила. А Миша есть, и теперь он единственный ее защитник, и только что доказал, что выбор она сделала правильный.
На поезд они не опоздали, но в вагон входили едва ли не последними. Миша проводил Анну в ее купе, помог пристроить еще влажные после недавней грозы чемоданы, спросил участливо:
– Аннушка, ты как?
– Я хорошо, можно сказать, замечательно! – Без тумановского пальто ей снова стало холодно, даже познабливать начало. Или все это из-за нервов? Из-за того, что реальность, от которой родные всеми силами пытались ее защитить, только что совершенно бесцеремонно ворвалась в ее жизнь?
– Мерзнешь? – Миша присел рядом, обнял за плечи, прижал к себе. Его пиджак был мокрым и холодным. Анна с запоздалым смущением подумала, что в отличие от нее ему так и не довелось переодеться в сухое.
– А ты? – Она потерлась носом о его подбородок.
– Это мелочи! – Миша провел ладонью по ее волосам, а потом сказал: – Я распоряжусь, чтобы тебе приготовили чаю. Ты голодна?
Есть Анна не хотела, а вот от горячего чаю не отказалась бы. И от шерстяного пледа. И от книги. И от уюта своей комнаты…
Стоп! Из всего, о чем ей нынче мечтается, получить она может лишь горячий чай, а остальное – призраки прошлого. Прошлое это, несомненно, заслуживает того, чтобы его помнить и беречь в воспоминаниях, но и от будущего она отворачиваться не станет.
– Чаю! – сказала Анна решительно. – Сладкого чаю и пирожков. И приходи ко мне на чай, как только переоденешься в сухое!
Чай подали, когда поезд уже тронулся в путь. За окном в стремительно сгущающихся сумерках проплывал готовящийся ко сну город. Зажглись лампы, и в до блеска отполированном стекле Анна видела свое несчастное отражение. Чтобы не расплакаться и не расстроить Мишу еще сильнее, она взялась за испеченные Ксюшей пирожки. Обычно пирожки, так же как и теплое молоко, помогали ей вернуть душевное равновесие. Но не в этот раз, увы. Чаепитие у них получилось не самым веселым, каждый думал о своем. Да и принесенный чай оказался слишком сладким, таким сладким, что Анну замутило. Видя, в каком она состоянии, Миша не стал задерживаться надолго, пожелал спокойной ночи и почти сразу же ушел к себе, а Анна, которая до этого, казалось, была готова свалиться от усталости, еще очень долго не могла уснуть.
Заснула она уже под утро. Наверное, поэтому, когда в дверь ее купе деликатно постучались, почувствовала себя совершенной развалиной. За ночь головная боль так и не прошла, наоборот – она, кажется, даже усилилась. В висках ухало, во рту пересохло, в горле першило, хотелось чаю. Много-много горячего чаю. Но раскисать себе Анна не позволила, сообщила Мише, что через четверть часа будет полностью готова и принялась приводить себя в порядок. Сказать по правде, привести себя в порядок она должна была еще накануне, вот только вчера сил на такие мелочи у нее не хватило. Не хватало их и сейчас, пришлось призывать в помощницы силу воли, вставать, переодеваться в свежее платье, вычесывать остатки грязи из непослушных волос, сооружать из них какую-никакую прическу, умываться. То, что получилось в результате, Анну не то чтобы порадовало, но удовлетворило. Теперь никто не посмел бы назвать ее деревенской девкой. Впрочем, тот, кто однажды посмел, остался в Петербурге, и вспоминать о нем нет никакой нужды.
Ее появление Миша встретил восхищенным взглядом. Он умел восхищаться Анной вот так молча, без лишних слов и глупых комплиментов. Только ради одного этого ей хотелось выглядеть настоящей леди.
Завтракать отправились в вагон-ресторан. Так же, как и вечером, аппетита не было. Ее бы воля, они бы ограничились Ксюшиными пирожками и поданным в купе чаем, но Миша ведь мужчина, ему нужен полноценный завтрак. В вагоне-ресторане было малолюдно, наверное, не все пассажиры еще проснулись. Оно и хорошо, не хотелось Анне оказаться в толпе, уединение ее вполне устраивало. Вот только уединения не получилось, они едва успели сделать заказ, как за соседний столик присел Клим Туманов.
Появление его оказалось неожиданностью не только для Анны, но и для Миши. Неприятной неожиданностью, надо сказать. А сам Клим, казалось, не испытывал неловкости, по-свойски кивнул Мише, поклонился Анне.
– Мое почтение, миледи, – сказал со светской улыбкой и словно невзначай коснулся своей разбитой губы. – Рад видеть, Михаил Евсеевич. Как погляжу, вы тоже ранние пташки.
– Что вы тут делаете, Клим Андреевич? – В отличие от Туманова, Миша даже не старался быть любезным. В голосе его звучало удивление пополам с раздражением.
– Знаете ли, решил последовать вашему примеру, отправиться в путешествие. – Туманов говорил и одновременно изучал меню. – Подумал вдруг, что жизнь моя скучна и неинтересна. Что именно из-за скуки люди совершают самые большие глупости. К тому же, – он поднял взгляд на Анну, – компания подобралась неплохая. Кстати, миледи, сегодня вы выглядите не в пример лучше, чем вчера. Этот чахоточный румянец вам очень к лицу.
Ей бы вилкой в него запустить, а она вместо этого испуганно провела рукой по горячей щеке.
– Что-то у меня вдруг пропал аппетит. – Не станет она выслушивать такие сомнительные комплименты. – Миша, ты меня проводишь?
Смотрела она только на Мишу, на его насупленные брови и сжатые кулаки. Надо держаться, ради него держаться. Не хватало еще скандала…
– Конечно. – Миша встал следом, протянул ей руку.
– Очень плохо, Анна Федоровна. – Теперь Туманов смотрел на нее снизу вверх, но все равно казалось, что сверху вниз. И как у него только так получалось? – Хороший аппетит – показатель не только физического, но и душевного здоровья женщины. Глупо морить себя голодом лишь из-за того, что кто-то из присутствующих здесь вам неприятен.
– Не кто-то, а вы, Клим Андреевич. – Анна оперлась на руку Миши. – Ваше общество мне крайне неприятно. И сдается, с путешествием вы погорячились. Сидели бы в столице, там таким, как вы, самое место.
– Каким таким? – Он выжидающе приподнял одну бровь.
– Напыщенным и самодовольным идиотам.
Тетя Настя бы ее за такие слова не похвалила, а вот Венька бы точно одобрил. Еще бы и присоветовал врезать Туманову в глаз. Или в кадык, в кадык больнее. Венька ж не знает, что словом тоже можно врезать не хуже, чем кулаком.
– Миледи, а вы, однако, занятная штучка. – Вместо того чтобы оскорбиться, Туманов неожиданно расхохотался. – Берегитесь, Михаил Евсеевич, с такой норовистой девицей не всякий управится.
Все-таки надо было кулаком в кадык, но далеко, не дотянуться. А до стакана с водой дотянуться можно вполне. Анна и дотянулась, а потом с наслаждением наблюдала, как по изумленному лицу Туманова стекают холодные капли. А вот следующий раз непременно кулаком… Сейчас главное, пока этот мерзавец в себя не пришел, увести Мишу. От греха подальше.
Миша упрямился, не хотел уходить, но и действий никаких не предпринимал. Туманов тоже не предпринимал, вытер салфеткой лицо, посмотрел на Анну этаким растерянно-задумчивым взглядом, а потом улыбнулся. Все-таки надо было кулаком в кадык…
Ей сделалось плохо ближе к вечеру. То есть и днем-то было не особо хорошо, но физическое нездоровье Анна списывала на приключившееся утром треволнение. Вернувшись в свое купе, она попросила Мишу принести чаю, выпила целый стакан. От Ксюшиных пирожков отказалась. Наверное, сказывалась минувшая бессонная ночь, хотелось если не уснуть, то хотя бы просто прилечь. Да и что еще делать во время долгой дороги?
Но прежде чем остаться в купе одной, Анна потребовала, чтобы Миша дал слово, что не станет связываться с Тумановым, что даже смотреть в его сторону не будет. Миша пообещал. Наверное, он пообещал бы ей что угодно, лишь бы успокоить, такой уж он был человек.
Сон навалился косматой шубой, от шубы пахло так же, как от пальто Туманова, – мокрой шерстью. Запах этот щекотал ноздри, длинные шерстинки забивались в горло, мешали дышать. Но проснуться, чтобы сбросить шубу с плеч, не было сил. Сил хватало только на то, чтобы открыть глаза, сделать большой глоток остывшего чаю, глянуть в окно, за которым пейзажи менялись точно в калейдоскопе, и снова уснуть.
Пару раз приходил Миша, нужно было вставать, открывать ему дверь. Вставать совсем не хотелось, но это ведь Миша! И Анна врала, что чувствует себя прекрасно, а от обеда отказывается только лишь потому, что не желает видеть наглую рожу Туманова. Обед принесли в купе, и Миша лично следил за тем, чтобы она все съела. Съесть все не получилось, большая часть так и осталась на тарелке. А от ужина Анна и вовсе отказалась. К ночи стало совершенно ясно, что сонливость и слабость ее не из-за усталости, а из-за жара. Прогулка под дождем вылилась-таки в простуду. Раньше никогда не выливалась, а теперь – пожалуйста! В горле уже не просто першило, казалось, его сдавило железным ошейником так сильно, что тяжело было не только глотать, но и дышать. Озноб сделался и вовсе невыносимым. От него не спасали ни два шерстяных пледа, ни наброшенная поверх пуховая шаль.
Все бы хорошо – подумаешь, какая-то там простуда! – но сильнее, чем за собственное здоровье, Анна волновалась из-за Миши. Миша переживал, то пытался напоить ее горячим чаем, то растирал озябшие ладони, то трогал ее лоб. Руки его были приятно прохладные, и прикосновения эти ненадолго приносили облегчение, унимали разыгравшуюся к ночи головную боль.
Ночь Миша провел в ее купе, уходить к себе решительно отказался, а настаивать у Анны не было сил. Может, и хорошо, что она не одна, что кто-то присмотрит за ней до утра? К утру она планировала окончательно поправиться, но планам сбыться не довелось. Новый день не принес облегчения, наоборот, сделалось только хуже. Анна уже с трудом понимала, где реальность, а где сон. Ей снилась парящая высоко в небе ласточка, от ласточкиных крыльев веяло спасительной прохладой, а со стороны лесного озера долетали брызги холодной воды. Над ней склонялась женщина с белыми волосами и черными, как ночь, глазами. От женщины тоже веяло холодом, но другим, могильным. Что-то ласковое говорил Миша, гладил по волосам и щекам. Мише Анна улыбалась, чтобы не расстраивать еще сильнее, понимала, что подвела, увлекла в авантюру, а сама взяла и заболела. Был еще мужчина, немолодой, импозантный с потертым кожаным саквояжем. Мужчина представился, но Анна тут же забыла, как его зовут, помнила она лишь, что это доктор и отказываться от его помощи не следует. Доктора если и причиняют боль, то лишь во благо. Впрочем, больно не было. Было муторно и туманно, то жарко, то холодно. А потом еще и горько от какой-то микстуры, которой Миша поил ее с ложечки, как маленькую. После микстуры становилось легче, жар спадал. Ненадолго, но все же. Реальность обретала плоть, а бредовые видения отходили в сторону. В такие моменты Анне становилось особенно неловко за свою беспомощность. Она решительно отказывалась от помощи, прогоняла Мишу, а сама мелкими шажочками, по стеночке, направлялась в туалетную комнату, чтобы умыться и хоть как-то привести себя в порядок. Из зеркала на нее смотрела незнакомка с растрепанной прической, ввалившимися глазами и лихорадочным румянцем. Казалось невероятным, что за какие-то сутки из-за болезни с нормальным человеком могут произойти такие неприятные метаморфозы. Умывание холодной водой не помогало и не бодрило, но чудовищ из сновидений отгоняло чуть дальше. А злости хватало на то, чтобы расчесать и заплести в тугую косу волосы. С косой меньше волокиты, да и опрятнее как-то.
…Туманов, еще одно чудовище, на сей раз из плоти и крови, стоял у окна, всматривался в темноту. Сначала в темноту, а потом в Анну.
– Ошиблись вагоном? – Сил и злости еще хватало на то, чтобы разговаривать. Надо будет попросить у любезного доктора еще немного микстуры.
– Я слыхал, миледи занемогла. – Равнодушный взгляд Туманова задержался на ее лице.
– Не дождетесь.
– Вижу, что занемогла. Выглядите вы, Анна Федоровна, не ахти. Но неужели вы думаете, что я такое чудовище, что стану радоваться чужим страданиям?
– А какое вы чудовище?
– Я чудовище совсем иного плана. – Он улыбнулся, подался вперед и дотронулся до лба Анны.
– Уберите руки! – Все-таки сил у нее маловато, хотелось ударить под дых, как учил Венька, но получилось лишь оттолкнуть. Да и то не сильно. Зато сама едва не упала.
– У вас жар, – сказал Туманов равнодушно и сунул руку в карман пиджака. – Я бы посоветовал вам вернуться в постель. Михаил Евсеевич, наверное, уже извелся. Кстати, если бы я был на его месте, то не отпустил бы вас одну в такое долгое путешествие.
– Вы не на его месте и никогда на его месте не будете. – Туманова Анна обходила, прижавшись спиной к окну, чтобы разминуться в узком проходе, чтобы даже краешком юбки не коснуться этого негодяя. Получалось плохо, но она старалась.
– Помилуйте, я и не претендую! – Туманов, казалось, занял собой все пространство вагона и уступать дорогу не спешил. – Вы, Анна Федоровна, не в моем вкусе. Мне нравятся девицы помоложе и полегкомысленнее.
Влепить бы пощечину – аж, рука зачесалась! – но за что? За то, что он считает ее не слишком молодой или не слишком глупой?..
– Дайте мне пройти.
– Да пожалуйста! – Туманов отступил, и в одночасье места в вагоне стало предостаточно. – Скорейшего выздоровления, миледи!
Весь путь до своего купе Анна чувствовала его взгляд. Приходилось идти уверенно, не по стеночке. Получилось. Силы покинули ее уже после того, как закрылась дверь купе. Анна рухнула на скамью, с головой укрылась пледами и с облегчением закрыла глаза. Лучше уж призраки из кошмаров, чем Туманов…
На конечную станцию прибыли на рассвете. Ночь Анна провела в полусне-полубреду, микстура доброго доктора уже не помогала. Было больно не только глотать и дышать, но и смотреть на свет. А от гудка паровоза ее бедная голова едва не раскололась.
– Аннушка, нам пора. – Миша, оказывается, уже собрал и свои, и ее вещи. – Как ты себя чувствуешь?
– Хорошо, даже замечательно! – Улыбка не получилась, а болезненная гримаса напугала Мишу еще сильнее. – Обыкновенная простуда, ты же видишь!
В доказательство того, что простуда самая обыкновенная, Анна решительно встала, покачнулась, но на ногах удержалась. Без двух шерстяных пледов сделалось совсем холодно, пуховая шаль, которую Миша тут же накинул ей на плечи, не спасала. Ничего, главное, что они приехали. Еще немного, и Анна окажется в Чернокаменске, а там уже можно будет подумать и о здоровье. Оставленную доктором склянку с микстурой она осушила до дна одним решительным глотком. Скоро мучения закончатся.
Как же она ошибалась! Мучения, оказывается, только начинались. Вокзал встретил их сыростью и туманом, который скрадывал звуки и прятал людей. Наверное, следовало идти искать экипаж и извозчика. Но где же его искать? И есть ли они вообще на этом краю земли?
– Аннушка ты меня подожди. – Миша усадил ее на скамью. – Только никуда не уходи, я скоро.
Да куда же она уйдет, если и сидеть-то едва получается? Лучше бы вообще лечь. Вместо ответа она просто кивнула, поплотнее укуталась в покрывшуюся бисеринками тумана шаль, прикрыла глаза. Наверное, Анна задремала, потому что ей снова приснился кошмар. Это был Туманов. Он сидел перед ней на корточках, как уличный мальчишка, и накручивал на палец уголок ее шали. Вид у него был задумчивый.
– Изыди, – сказала она кошмару и потянула шаль на себя.
– Желание дамы для меня закон, пусть бы даже желание это и весьма опрометчивое. Миледи, вы уверены, что не нуждаетесь в моей помощи?
– Господи милосердный… Исчезните же наконец…
Он исчез, растворился в тумане, словно его и не было. Туманов растворился в тумане – как забавно и бессмысленно звучит! Но голос его Анна еще какое-то время слышала. Его голос и голос Миши. Лучше бы ей приснился Миша.
Он не приснился, он пришел и забрал ее из кошмара.
– Аннушка, просыпайся. – На плечо легла тяжелая ладонь. – Я нашел извозчика.
Вот как хорошо все устроилось, стоило только глаза прикрыть, как Миша решил все ее проблемы. Ну, почти все, еще бы согреться…
Миша нашел извозчика. Извозчик сидел в телеге, обычной крестьянской телеге с ворохом сена на дне. На Анну он поглядывал с удивлением, словно бы не ожидал увидеть этакое чудо. Анна тоже не ожидала, что добираться до Чернокаменска придется вот так…
– Прости, но ничего более подходящего не нашлось. – Миша виновато развел руками. – Это ненадолго. Правда ведь, любезный? – обернулся он к извозчику.
Тот не отвечал довольно долго, с задумчивым видом жевал соломинку, а потом коротко кивнул. Анна вздохнула с облегчением. Если ненадолго, то она как-нибудь потерпит, к тому же и туман уже рассеивается.
Забраться в телегу без помощи Миши Анна не сумела, а забравшись, испытала острое желание с головой зарыться в сено. Вдруг да получится согреться! Пока Миша грузил их багаж, Анна пыталась обустроиться и хоть как-то примириться с действительностью. Получалось плохо. Дно телеги было твердым и неудобным, сено оказалось сырым и колким, а в довершение всех мучений зарядил дождь. Не давешний злой ливень, а нудная и безысходная морось. Ничего, Анна ведь уже решила, что все вытерпит. Тем более что и терпеть придется недолго. Извозчик ведь сказал, что Чернокаменск близко, жаль только, не уточнил, насколько близко.
Все-таки Анна оказалась слабой, потому что ждать обещанного становилось все тяжелее и тяжелее. Вместе с дождем пришел холод, и тело постепенно делалось чужим, непослушным. Объятия Миши не помогали, как не помогала и старая дерюга, которую любезно предложил ей извозчик. Но дерюга все же лучше, чем ничего. Вот бы еще ее не пытались у Анны отнять…
А кто-то пытался, пытался нагло и бесцеремонно отобрать у нее последнюю защиту.
– Миша, не надо… Холодно.
– Вынужден вас разочаровать, миледи. Это снова я. – Голос был таким же колким, как сено, и таким же холодным, как дождь. А руки, которые обхватили Анну за плечи и под коленки, оказались горячие.
Отбиваться она не стала, сил больше не оставалось, а тут какое-никакое тепло. И то, что Туманов ее куда-то несет, а Миша что-то говорит ему злым, срывающимся голосом, уже почти ничего не значит. Удержаться бы в сознании.
Удержалась, потому как смогла увидеть, что несут ее в экипаж, изрядно потрепанный, но с виду довольно крепкий. А самое главное, внутри было сухо и никакого ненавистного сена.
– Для девицы благородных кровей весите вы изрядно. – На скамью ее приткнули кое-как, но тут же укутали во что-то теплое и мягкое. – А пальто мое нищему вы зря отдали, не пришлось бы мне сейчас ради вас перетряхивать свой гардероб посреди дороги. Кстати, у вас сено в волосах.
Сено в волосах, холод в костях, пустота в голове – подумаешь…
– …Да кто вам сказал, что близко? – сейчас Туманов обращался не к Анне, а к кому-то другому. – Вот этот прохиндей сказал? Так тут вам не столица, тут расстояния совсем другие! Здесь «близко» может означать «к ночи доберемся».
Что-то забубнил извозчик, заглушая голос Миши.
– А ее, больную, зачем по такой погоде повезли? Или вам нравится полумертвых девиц в телеге катать?!
Полумертвая девица – это, по всей видимости, она и есть. Ну и пусть, лишь бы согреться.
Наверное, Анна сказала это вслух, потому что Туманов тут же заявил:
– Сейчас согреетесь, миледи. Пейте!
В руку ей сунули фляжку.
– Что здесь?
– Лимонад. Пейте же!
Лимонад оказался коньяком, но Анна почему-то совсем не удивилась. Чего еще можно ожидать от Туманова? Зато почти сразу же стало хорошо. Коньяк сначала ухнул в желудок, а потом тут же выплеснулся в сосуды и смешался с кровью, сначала согревая, а следом и убаюкивая.
Миша сел рядом, и Анна положила голову ему на плечо. Вот теперь и вовсе хорошо. Вот теперь можно и до ночи ехать… Еще бы не видеть и не слышать Туманова, но в сложившихся обстоятельствах это, наверное, непозволительная роскошь…
Дождь стих лишь на подъезде к Чернокаменску. Если бы Клим верил в приметы, то посчитал бы это добрым знаком, но в приметы он не верил, а потому лишь удовлетворенно усмехнулся, когда робкий лучик солнца коснулся бледного лба Анны Шумилиной. Всю дорогу она проспала. Климу хотелось думать, что это сон, а не беспамятство. Возня с больной барышней казалась ему занятием весьма утомительным. Да и не его это дело, а Михаила Подольского. Клим и без того уже проявил несвойственную ему филантропию. Можно сказать, дважды.
В город они въехали в обед и сразу же с головой окунулись в его по-провинциальному неспешную, размеренную жизнь. Хмурые мужики, румяные бабы, вездесущая ребятня, куры, гуси, поросята – одним словом, скука смертная. Был даже момент, когда Клим пожалел о своем решении, благо длился он недолго. Не привык он предаваться унынию, не в его это было характере. А вот Подольский к концу пути, наоборот, повеселел, взбодрился. Наверное, обрадовался, что можно наконец переложить заботы о захворавшей графине на чужие плечи. У пробегавшего мимо мальчишки Клим узнал, где тут в городе приличная гостиница. Гостиница, кстати, оказалась дыра дырой, но расстраиваться из-за этого Туманов не стал. Сказать по правде, он вообще не намерен был в ней долго оставаться. Расплатившись за номер, умывшись и переодевшись, он снова отправился в город.
После недавнего дождя припекало и парило. Клим снял пиджак, закатал рукава рубашки, прошелся по единственной главной улице Чернокаменска. Можно было нанять извозчика, но хотелось прогуляться, приглядеться и к городу, и к людям, его населяющим, подумать о том, что предстоит сделать. Вот только не думалось, хотелось действий, и немедленных, чтобы прошло наконец это выматывающее, похожее на зуд чувство неудовлетворенности, чтобы вдохнуть полной грудью без опаски задохнуться. А поступает он правильно! И множество удивительных совпадений лучшее тому подтверждение. Возможно, это и не совпадения вовсе, а судьба. Кто знает?
К Стражевому озеру от города вело несколько дорог, мальчишка-проводник выбрал самую короткую, сначала через распаханное, пахнущее влажной землей поле, потом через сосновый лес. Лес был древний, высокий, закрывал густыми лапами небо, дарил прохладу, которой после обеда явно стало недоставать. Вообще, Клим заметил, что погода на подступах к Чернокаменску изменилась, здесь было теплее, чем в Перми. Может, оттого, что в Перми они оказались ранним утром?
О том, что озеро уже близко, Клим понял по шелесту волн. Потом ветерок донес и запахи, какие бывают лишь вблизи пресных водоемов. Сердце вдруг заныло, захотелось не на озеро, а на море. Чтобы соль на губах и ветер в лицо…
В затылке кольнуло, и ветер обдал волной жара, смрадом горящего мазута, едва не сшиб с ног. Чтобы не упасть, пришлось остановиться, прижаться спиной к стволу дерева, закрыть глаза, пережидая, когда отступит и прорвавшийся из воспоминаний ветер, и тошнота. Под правой лопаткой привычно уже заныло, именно боль привела Клима в чувство. Так уже бывало раньше, он уже почти привык.
К озеру он вышел твердой, уверенной походкой, остановился на лесной опушке, чтобы в деталях рассмотреть открывшуюся картину. Озеро огромное, в ожерелье из черных валунов. А вода в нем, несмотря на солнечную погоду, не голубая, а с серебряным или свинцовым отливом. Красиво. Даже без острова с черной башней маяка и черной же громадой замка озеро хорошо дикой, неприступной красотой. А от замка и башни и вовсе захватывает дух, просыпается в душе совершенно мальчишеское восхищение и еще какое-то муторное, непонятное чувство, словно бы он, Клим Туманов, здесь чужак, словно бы не на своем месте.
Ничего! Покорится и озеро, и остров. Он привык добиваться всего, чего хотел. Если требовалось, зубами вырывал у судьбы желаемое. Радовался трофеям? А пожалуй, что и нет. Но то были иные трофеи, нынешний с ними не шел ни в какое сравнение. Возможно, теперь даже удастся избавиться от того свербящего чувства, которое преследовало его с детства, делало не таким, как все. Возможно, у чувства этого было какое-то особенное название, но Клим называл его скукой. Ему было скучно, жизнь если и вспыхивала яркими красками, то очень ненадолго, словно издеваясь над его, Клима, желаниями. А он с упорством, достойным лучшего применения, пер напролом. Иногда обходил препятствия, но чаще крушил их ради коротких мгновений красочного озарения.
На берегу, словно гигантские дохлые рыбины, лежали лодки. Клим насчитал пять штук. Лодочника поблизости он не заметил, поэтому выбрал самую добротную, столкнул в воду, запрыгнул внутрь, пристроил весла в уключинах. Он с детства любил воду и нисколько не боялся утонуть, даже мысли такой не допускал. А сейчас, посреди тихого лесного озера, его вдруг с головой накрыла темная волна страха. Словно бы лодку его подхватил кто-то невидимый, закружил в водовороте. И ведь в самом деле закружил. Чтобы противиться этому невидимому течению, пришлось грести изо всех сил, сцепить зубы и грести, не поддаваясь панике. Да и с чего бы ему паниковать?! Бывал он и в куда более опасных передрягах.
Водяная воронка исчезла так же внезапно, как появилась, Клим еще греб какое-то время по инерции, а потом отпустил весла, огляделся. Вокруг было тихо и спокойно, даже плеск волн едва слышался. Может, почудилось? Может, накатило так же, как там, в лесу? Ведь накатывало иногда, почему бы и не сейчас? Он замер, вглядываясь в свое отражение в воде, стараясь дышать медленно и глубоко, как когда-то учил доктор. Наверное, из-за этой сосредоточенности не сразу заметил, как похожие на волосы водоросли оплетают весло, тянут вниз, под воду. А когда заметил, было уже поздно, весло исчезло, и водоросли вместе с ним. Несмотря на полуденный солнцепек, вдруг сделалось холодно, а всматриваться в воду расхотелось. Клим покрепче ухватился за оставшееся весло, направил лодку к острову. Оборачиваться он не стал, оттого и не заметил, как снова всплывают на поверхность озера белые водоросли, как заплетаются в длинные косы…
Вблизи башня маяка выглядела еще более внушительной, чем издалека. И неприступной. Впрочем, неприступность ее легко проверить. Тяжелую дубовую дверь Клим толкнул без стука, и она поддалась. После яркого солнца внутри царил полумрак, пришлось зажмуриться, чтобы к нему привыкнуть. Пахло затхлостью, свежеструганым деревом, сеном, самогоном и еще бог весть чем. Не так должно пахнуть на настоящем маяке, уж Климу ли не знать. Но человек, построивший и облюбовавший эту удивительную башню, по всей видимости, живет по своим собственным законам. Клим открыл глаза.
– Эй, есть здесь кто живой? – Получилось громко и раскатисто, наверное, из-за живущего в башне эха.
Ответом ему стало мяуканье. В полумраке зажглись два желтых огня, а потом на свет выступила трехцветная кошка. Вот и нашлась хозяйка. Клим погладил кошку по голове – или это она позволила себя погладить, с кошками никогда не знаешь наперед, – осмотрелся. Внутри маяк казался заброшенным, о том, что в нем все-таки кто-то живет, говорила лишь кипа чертежей и набросков, немытая посуда да неубранная постель. Рассмотреть все детально Клим не успел, распахнулась дверь, кошка тут же юркнула под лежак, раздраженно зашипела. На пороге стоял немолодой грузный мужчина, с редкими кудрями вокруг обширной лысины. Он опирался на посох и дышал тяжело, словно бы только что пробежал марафон. На Клима хозяин смотрел настороженно и неприветливо.
– Кто такой? – спросил вместо приветствия. – Если вам нужен господин Пилипейко, так он в замке.
– Август Адамович Берг? – Не таким Клим его себе представлял, да какая уж теперь разница?
– С кем имею честь? – Человек всматривался в него очень внимательно, но при этом не щурился по-стариковски. Да и привыкать к темноте ему, кажется, было не нужно. Видел он не хуже кошки, которая по-прежнему пряталась под лежаком.
– Я Клим. Клим Туманов.
Август Берг тяжело вздохнул, плюхнулся на табурет и принялся стаскивать башмаки.
– Принесла нелегкая, – сказал мрачно. – Зачем явился?
– А уж как я рад вас видеть, дядюшка!
Примерно такой встречи Клим и ожидал, был наслышан от бабки о чудачествах ее непутевого братца. Наверное, поэтому не удивился и не обиделся. Да и с чего обижаться на старого отшельника, давным-давно похоронившего себя в этой глуши? Собственно, в их роду все были с этакой чудинкой, если не сказать хуже. Но погружаться в воспоминания не хотелось. Не сейчас.
– Я не рад. – Дядюшка – или все-таки следует называть его дедом? – снял наконец ботинки, пошевелил пальцами на ногах, снова вздохнул.
– Я так и подумал. – Не дожидаясь приглашения, Клим уселся на единственный свободный табурет. Кошка тут же выбралась из своего укрытия, запрыгнула к нему на колени.
– Не удивился, значит? Это хорошо, потому как разводить родственные церемонии мне недосуг.
– Ваша сестра умерла больше года назад. Вы об этом знали?
– Мы не были с ней особо близки. – Август Берг пожал плечами, почесал живот. – Умерла – земля ей пухом. Ты-то зачем явился?
– Да так, решил навестить по-родственному. – Клим погладил кошку, и она благосклонно мурлыкнула. – Получается, дядюшка, вы единственный мой родственник.
– Навестил? – В дядюшкином взгляде не ощущалось и капли душевности. Да и смотрел он не на Клима, а куда-то поверх его головы. Захотелось обернуться, но Клим не стал, только набросил на плечи пиджак, в башне было прохладно. – А теперь уезжай! Что тебе тут делать? Видишь, живу я небогато, помочь тебе ничем не смогу. По-родственному, – добавил язвительно.
– Так мне ваша помощь и не нужна. Наоборот, я думал, что сам смогу быть вам чем-нибудь полезен.
– Сможешь, – дядюшка кивнул. – Очень мне будет приятно, если ты уберешься и с острова, и из города, и из моей жизни. Знаешь ли, племянничек, я привык к уединению и привычки свои ломать не намерен. Даже ради последнего оставшегося в живых родственника. Я тебя знать не знаю, ведать не ведаю. Может, ты и вовсе не тот, за кого себя выдаешь?
– Показать документы? – усмехнулся Клим. Старик его одновременно и раздражал, и интриговал. Занимательный, оказывается, у него родственник.
– Погоди. – Дядюшка с кряхтением встал, подошел так близко, что Клим отчетливо почувствовал исходящее от него амбре. – Неожиданно мягкие и деликатные пальцы пробежались по его лбу, скулам, подбородку, исследуя, убеждаясь. – Не нужны документы, узнаю породу.
– А я вот не узнаю. Я вообще о вашем существовании узнал не так давно.
– Говоришь, я твой единственный родственник? – Дядюшка хотел было погладить кошку, но передумал, вернулся на свое место. – А родители как же?
– Умерли, я еще ребенком был. Бабка меня вырастила.
Вспоминать детство не хотелось, не было в нем ничего особенного – сплошная лишенная красок муть. Подумалось вдруг, что ведь и в самом деле зря он явился к этому чужому не по крови, а по сути человеку. Но уж коль пришел, то просто так не уйдет, с намеченного пути не свернет.
А в затылке вдруг засвербело и холодно сделалось невыносимо. В затылке холодно, а внутри жарко. Захотелось воды, хоть какой, но лучше бы ледяной. Клим потянулся за стоящим на краю стола ковшиком.
– Не смей! Не тронь! – Дядюшка с внезапной резвостью вскочил на ноги, а Клим от неожиданности едва не столкнул ковшик на пол.
– Воды жалко? – спросил он с невеселой усмешкой и руку от ковшика убрал.
– Вода несвежая. – Дядюшка снова смотрел не на племянника, а поверх его головы. Клим не выдержал, обернулся.
Никого позади него не оказалось. Да и кого он рассчитывал увидеть?
– Пойдем-ка, парень, я тебя провожу. – Август Берг дотронулся до плеча Клима и тут же отдернул руку, словно обжегся. – Все, что хотел, я тебе сказал. Помочь я тебе не могу, в твоей помощи не нуждаюсь. Так что, сам понимаешь, не получится у нас с тобой ничего. Не тот я человек, ты уж извини.
Он говорил и одновременно обувался, а потом поманил к двери, и Климу не осталось ничего иного, как подчиниться. Он спустил кошку на пол, на прощание почесал за ухом. Кошка оказалась душой куда более родственной, чем ее хозяин. Стоит ли такому удивляться?
Снаружи ярко светило солнце, но небо казалось тускло-серым, словно бы выцветшим. Оживляли его и, наверное, украшали лишь парящие высоко-высоко ласточки. Что-то всколыхнулось в душе, какое-то воспоминание, но тут же исчезло, напуганное сварливым голосом Августа Берга.
– И в Чернокаменске задерживаться я бы тебе не советовал. Дыра, а не город. Ни развлечений, ни общества. Как я погляжу, ты привык к обществу.
Клим ко всякому привык: и к обществу, и к одиночеству. Одиночество ему нравилось даже больше. Вот и нашлось хоть одно сходство с дядюшкой. Да толку.
В свою башню мастер Берг возвращаться не спешил, молча шагал следом, верно, хотел лично убедиться, что Клим уберется с острова восвояси. Берг окликнул гостя уже на берегу.
– Стой, – сказал очень тихо, так, что Клим едва расслышал. – Не нужно тебе здесь оставаться, парень. Плохое это место.
– Это вы мне по-родственному сейчас говорите?
– По-человечески. Я тебе не враг, просто…
Он замолчал и в это мгновение показался Климу старым и беспомощным. А еще говорит, что не нуждается в помощи. Впрочем, из Клима помощник еще тот. Бабка всегда считала его негодящим, недостойным ни любви, ни даже малой толики внимания. Может, оттого ему и захотелось повстречаться с единственным своим родственником? Повстречался. Убедился, что зря. Не приняты в их роду теплые отношения. Так оно и лучше. Когда бабка умерла, Клим почти ничего не почувствовал. А напился скорее от облегчения, чем от горя. Хотя кто знает?..
– Так и я вам не враг, дядюшка, – сказал Клим вежливо. – Счастливо оставаться.
Албасты стояла в углу, приманивала кончиком косы кошку.
– Ну что, старик? – спросила с усмешкой. – Случилось то, на что не надеялся?
– Не тронь его. Слышишь меня? – Август устало опустился на табурет, рукавом стер выступившую на лбу испарину, отхлебнул воды из ковшика. – Он всего лишь глупый мальчишка.
– Не мальчишка. – Албасты покачала головой. – Не ждал, что явится?
– Надеялся, что не явится. – Вода жажду не утолила, захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Где-то оставалась бутыль самогона…
– От нас это не зависит.
– А от кого зависит? – Самогона хотелось, а вот искать его не было никаких сил.
– Сам знаешь от кого.
– И что я могу с этим поделать?
– Ничего, старик. Тебе только кажется, что это в твоей воле.
– Скажи еще, что предупреждала.
– Я предупреждала. И жена твоя тоже предупреждала, но ты все по-своему решил. На кого же сейчас пенять? – Албасты вдруг очутилась совсем рядом, дохнула холодом и тленом, заглянула в самую душу.
– Не на кого пенять, – сказал Август устало. – Но мальчишку я тебе не дам, так и знай.
– Мальчишка твой из тех, кто и без меня жизнь свою поломать может. – Албасты вздохнула совершенно по-бабьи, а потом добавила: – Не бойся, старик, я не стану его убивать.
– Ты уж постарайся.
– Тут, на острове, убийц и без меня хватает. Чуешь, пахнет кровушкой? – Точеные ноздри албасты раздулись, втягивая воздух. – Старая кровушка, давняя, но и новая скоро прольется. Мне хватит…
– Не хочу знать. – Август замотал головой. Он и в самом деле не хотел ни знать, ни слышать, ни видеть, но понимал, что не получится. То, от чего он прятался все эти годы, снова вернулось. Или вот-вот вернется…
– Она вернулась, – заговорила вдруг албасты совершенно иным, ласковым голосом.
– Кто?
– Моя девочка. Я ее чую. – Албасты улыбнулась. Лучше бы не улыбалась, не красила ее улыбка.
– Анюта?.. – Час от часу не легче! Сначала глупый мальчишка, теперь вот девочка. И что с ними теперь делать?
– Нет у меня других девочек, старик. Тебе ли не знать.
– Вот то-то и странно, что я не знаю! – Август все-таки вытащил припрятанный самогон, отхлебнул прямо из бутылки. – Мы ведь с Виктором обо всем договорились. Он обещал, что удержит ее, не пустит в Чернокаменск.
– От судьбы не убежишь. Пришло время.
– Она с кем приехала? С Виктором, с Кайсы? Почему они меня не предупредили, что едут?
– Не предупредили, потому что не приехали. Их я не чую. Ее чую, а их нет.
– Час от часу не легче! – Август в сердцах хлопнул ладонью по столу. – Это что же получается, я теперь нянькой должен стать?!
Албасты его не слушала, она прислушивалась к чему-то иному, неразличимому человеческим ухом, а потом и вовсе исчезла. Август только моргнул, а ее и след простыл, осталась только кошка…
А к вечеру явился Пилипейко, Август к этому времени уже успел оприходовать весь самогон, но ни покоя, ни хоть мало-мальского удовлетворения не ощутил.
– Пьете, мастер Берг? – Пилипейко смотрел на него брезгливо.
– Так уже все выпил, господин поверенный. – Август развел руками.
– Плохо, очень плохо. Матрена Павловна желает видеть вас за ужином. Так что советую приложить максимум усилий, чтобы привести себя в надлежащий вид.
Он ушел, не дожидаясь ответа, был уверен, что Берг не откажется ни от дармовой еды, ни уж тем более от дармовой выпивки. Август и не отказался.
…А замок, потревоженный людьми, очнулся окончательно, появление Августа Берга он встретил едва ощутимым удовлетворенным урчанием. Так же, как албасты, ждал приближающегося кровавого пиршества?..
– А вот и наш гений! – Зычный голос Матрены Павловны отвлек от нелегких раздумий. Сама она на крейсерской скорости двигалась вперед, раскинув руки, словно бы для объятий. Не обняла, остановилась, окинула внимательным взглядом, сказала с легким укором: – Скверно выглядите, Август Адамович, не к лицу вашим сединам этакое безобразие. – И головой покачала.
– Уж какой есть, Матрена Павловна. Простите старика! К вам, голубушка, по первому зову! – Август поклонился, хотел было к ручке приложиться, но Кутасова отмахнулась от него веером, проговорила ворчливо:
– Оно-то, конечно, гениям многое дозволено, но в моем доме вы уж постарайтесь…
– А почему это в твоем доме?! – спросила откуда ни возьмись появившаяся Коти. На Августа она даже не глянула, а вот сыночек ее посмотрел ровно с тем же презрением, что давеча Пилипейко. – Что это за самоуправство такое?!
– Ох, боже ж ты мой! – Матрена Павловна вздохнула, колыхнулась всем своим немалым телом, а потом сказала: – Катька, перестань кривляться! Ты же не на подмостках, здесь общество приличное. А ты, малец, – она ткнула закрытым веером в грудь Сержу, – глазюками-то на меня не зыркай, привыкай к правде. Маменька твоя глупа, ума ее только на то и хватило, чтобы Антошку захомутать. Или ты его не умом, Катька?..
– Фу, какая мерзость! – На щеках Коти полыхнул злой румянец. – Серж, не слушай ее! Закрой уши!
– Зря вы так, тетушка, – сказал Серж ласково.
– Да какая я тебе тетушка? – усмехнулась Матрена Павловна. – Ежели б ты был Антошкин сын, я бы еще подумала, племянник ты мне али нет. А тут и думать нечего! – Она вздохнула. – Эх, полный дом приблудышей и приживалок!
Дожидаться реакции не стала, развернулась на каблуках, как бывалый драгун, и пошагала в сторону гостиной. Август направился следом, но краем глаза успел заметить, как сжались и тут же разжались кулаки Сержа.
В гостиной царило оживление, из-за неплотно прикрытой двери доносились звуки музыки. Август невольно поморщился, ибо тот, кто терзал клавесин, был таким же бесталанным, как некогда пани Вершинская.
За клавесином сидела юная Натали. Рядом стоял Пилипейко, услужливо переворачивал ноты. Антон Сидорович привычно дремал в кресле, а Всеволод Кутасов с сосредоточенным видом склонился над шахматной доской. Судя по всему, играл он сам с собой, и игра эта не доставляла ему никакого удовольствия. Баронесса фон Дорф о чем-то вполголоса беседовала с господином Шульцем. Наряд ее был элегантен, так же как и шелковая маска. Лишь она одна отреагировала на появление Августа приветственным кивком, и ему вдруг захотелось узнать, какую тайну скрывает маска. Но это потом, а пока грех отказываться от шампанского. Он уже сделал знак лакею, когда в гостиной появилось новое действующее лицо.
Гость был одет скромно, но аккуратно, выглядел молодо, но молодость свою старался замаскировать очками в солидной оправе. Чувствовалось, что в светском обществе ему неловко и неловкость эту он всеми силами пытался скрыть.
– Миша! – Всеволод Кутасов отодвинул шахматную доску, шагнул навстречу молодому человеку, заключил в крепкие объятия. – Как же хорошо, что ты явился!
– Тебе, Сева, еще попробуй отказать. – Гость улыбнулся с явным облегчением.
– Господа! Попрошу минуту внимания! – Всеволод уже тащил молодого человека в центр гостиной. – Хочу представить вам своего старинного институтского товарища Михаила Евсеевича Подольского! Мама, помнишь, я тебе про него рассказывал?
По слегка изумленному лицу Матрены Павловны было видно, что ничего такого она не помнит, но неожиданного гостя она приняла с улыбкой куда более радушной, чем та, которой встречала дальних родственников. Все ж таки сыночка своего она любила и в знак особого своего расположения по-матерински обняла Михаила Евсеевича, разве что не расцеловала в обе щеки.
Этот вечер можно было бы назвать по-семейному будничным и банальным, если бы не витающее в воздухе едва ощутимое напряжение. И Матрена Павловна, и Коти, и даже баронесса нет-нет да и бросали взгляды в сторону двери, словно бы ожидали следующего гостя. По крайней мере, Августу так казалось, а интуиция его еще ни разу не подводила. Не подвела она его и на этот раз. Гость появился, будь он неладен…
Мальчишка был хорош особой, с чертовщинкой, красотой – самоуверенной и бесшабашной. Такая красота нравится и юным барышням, и зрелым матронам. Добавьте к ней дорогой, скроенный по фигуре костюм, почти военную выправку, нагловато-уверенный взгляд, и получится этакий баловень судьбы. Август заскрежетал зубами, готовый своими собственными руками баловня придушить. Ведь было же ему велено уезжать! Не послушался. Мало того, снова явился на остров, в замок пришел, в самое осиное гнездо…
Не получилось придушить, к племянничку уже спешил поверенный Пилипейко. Вид у него был озадаченный, как у сторожевого пса, который не знал, как правильно поступить: куснуть ли чужака побольнее или приветственно завилять хвостом.
– Господин Туманов? – спросил он, останавливаясь в двух метрах от мальчишки и по-гусиному вытягивая шею.
– Он самый. Добрый вечер господа и дамы! – Мальчишка поклонился всем и сразу. – Разрешите представиться, Клим Андреевич Туманов. Надеюсь, я не заставил себя долго ждать? – поинтересовался он тоном таким любезным, что дамы, все как одна, расплылись в благосклонных улыбках.
Август не ошибся, щенок умел понравиться и юным девицам, и зрелым дамам. Матрене Павловне он точно понравился, потому как и его она заключила в свои хлебосольные объятия, сказала с кокетливой усмешкой:
– Так вот вы какой, оказывается! Признаться, я ожидала увидеть кого-то не столь… – она щелкнула веером, – юного. Но, скажу я вам, так даже интереснее. Ну что же мы стоим тут?! Господа, прошу к столу!
Оказаться за столом рядом с мальчишкой у Августа не вышло, Матрена Павловна посадила Клима по левую руку, на место, которое раньше занимал поверенный, и Викентию Ивановичу это очень не понравилось. Но еще больше ему не понравился тот факт, что по знаку маменьки свободный стул рядом с мальчишкой заняла Натали. Сам же Август уселся напротив. Не получится поговорить со щенком по душам, так хоть понаблюдает, что да как. Никак он не мог взять в толк, что же происходит на самом деле, отчего все семейство Кутасовых, начиная Матреной Павловной и заканчивая Коти, охватило престранное волнение. Даже баронесса фон Дорф выглядела заинтересованной. Впрочем, многое ли можно понять по лицу, почти полностью закрытому маской? Оставалось гадать по глазам, глаза никогда не лгут. Ну, почти никогда.
Вот, к примеру, Михаил, отчество Август благополучно запамятовал, на мальчишку поглядывал с явной неприязнью, складывалось ощущение, что они были знакомы раньше. Всеволод, впрочем, как и Антон Сидорович, к гостю особого интереса не проявил. Антона Сидоровича куда больше занимала еда и выпивка. Анатоль, восседающий справа от супруги, выглядел озабоченным, но природу этой озабоченности Август пока не понимал. Мужа Кутасова в равной мере мог волновать и слишком туго повязанный шейный платок, и появление в поле зрения Матрены Павловны потенциально нового фаворита. Он то нервно теребил салфетку, то любовно оглаживал идеально подстриженные усики.
Серж держался независимо и даже вальяжно, словно бы званый ужин был устроен в его честь. Наверное, сказывалось влияние маменьки, считавшей свое единственное чадо уникальным и с младенчества привившей ему это в равной мере ошибочное и нелепое убеждение.
Лицо господина Шульца прочтению не поддавалось. Августу даже начало казаться, что он так же, как и его хозяйка, носит маску.
Натали Кутасова на гостя, кажется, не обращала никакого внимания, как благовоспитанная барышня, не поднимала взгляда от тарелки. Впрочем, все-таки иногда поднимала, но смотрела при этом все больше на Сержа.
А мальчишка… мальчишка, стервец, чувствовал себя совершенно свободно. Общество его нисколько не смущало, как не смущало и пристальное внимание к собственной персоне. Так все же, что он делает на Стражевом Камне? Нет, что он делает в замке?! Спросить бы напрямую, да теперь, видать, поздно. Раньше надо было спрашивать, без свидетелей. А сейчас только и остается, что ждать, каким боком оно развернется… Хорошо хоть, что мальчишка не бросился к нему на шею с криками – здравствуйте, дорогой дядюшка! Надо предупредить, чтобы и впредь молчал, незачем остальным об этом знать. И без того сердце чуяло – быть беде. Неспроста это все. Ох, неспроста! Может, Матрена Павловна удумала мальчишку женить на Натали, оттого и обхаживает? Жених он завидный, особенно если знать, какое наследство осталось ему после смерти бабки. Узнала? С Матрены Павловны станется, баба она неглупая и хваткая. Опять же, прохвост Пилипейко у нее в услужении, он-то своим долгом считает не только хозяйке служить, но и знать все наперед. Разнюхал?
Вот тут Августа брали большие сомнения. Не стал бы поверенный своими собственными руками копать себе яму. Видно же, что юную Натали он любит со всей доступной его лживой натуре искренностью. Или верность хозяйке сильнее собственных интересов?
Действительность же, увы, оказалась куда неожиданнее и неприятнее. Августу такое даже в дурном сне присниться не могло, хотя он знал толк в дурных снах, а бесконечных кошмаров почти перестал бояться.
– Так это вы тот самый загадочный покупатель? – Ни к чему не обязывающую светскую болтовню неожиданно прервала Коти.
Голос ее вибрировал то ли от волнения, то ли от вечного недовольства судьбой, но на мальчишку она смотрела с улыбкой отвратительно кокетливой. Эх, дурак Антон Сидорович, оттаскал бы разок супругу за косы, глядишь, и норов бы ее улучшился, а то совсем стыд потеряла… Впрочем, не о том сейчас надо думать. Обдумать нужно услышанное. И как можно скорее обдумать.
– Ну отчего же загадочный? – Мальчишка ухмыльнулся и голову склонил этак шутливо-покаянно. – Я ни от кого не прятался.
– Вы-то, Клим Петрович, может, и не прятались, а вот вас от нас прятали. – Коти вперила полный ненависти взгляд в Матрену Павловну, добавила с вызовом: – Что, Матрена, думала за нашими спинами все обстряпать, думала под сурдинку поместье со всеми потрохами продать и со мной не делиться?!
– Почему же только с вами, госпожа Кутасова? – Голос Шульца звучал тихо, а смотрел он не на Коти, а на свою хозяйку. – Хотел бы вам напомнить, что баронесса тоже полновластная наследница и долю свою в этом наследстве имеет.
– Забудешь тут! – Коти зло ткнула локтем в бок задремавшего было супруга. Тот встрепенулся, закивал головой, соглашаясь со всеми сразу. – Налетели, как воронье! Глаз да глаз за вами всеми нужен! Но мир не без добрых людей! Есть еще на свете справедливость!
– Катька, да уймись ты, – сказала Матрена Павловна благодушно. – Ведешь себя как базарная торговка. Право слово, даже неловко за тебя перед Климом Андреевичем. Видите, господин Туманов, – она ласково улыбнулась мальчишке, и на пухлых щеках ее обозначились уютные ямочки, – не получился у меня сюрприз.
– Какой такой сюрприз, тетушка? – опередил Коти Серж.
– Да я тебе не тетушка. Сколько ж можно повторять? – отмахнулась она и тут же желчно добавила: – Ты бы, Катька, научила отпрыска, как надобно вести себя в приличном обществе. Что ж он встревает в беседы взрослых людей?
– Не сметь! – вскинулась Коти. – Не сметь оскорблять моего сына!
– А о каком сюрпризе идет речь? – спросил Шульц, и Август мысленно с ним согласился. Ему тоже было интересно. Вот только чуяло сердце, сюрприз окажется не из приятных.
– Да теперь уже и не выйдет ничего. – Матрена Павловна вздохнула так горестно и так искренне, что Август почти поверил в чистоту ее помыслов. – Мы же этот дом растреклятый, – она постучала указательным пальцем по столешнице, – сколько лет все никак не продадим! Нет промеж нас согласия, понимаешь ли! А тут такой случай представился – покупатель нашелся! – Она по-свойски подмигнула мальчишке. – Грех было не воспользоваться. Я бы поместье продала, а деньги бы поделила. По-честному, – добавила многозначительно.
– Знаем мы твое «по-честному», – снова вскинулась Коти. – Загребла бы себе все, а нам бы пару костей кинула. А может, и костей бы пожалела.
– Ты, Катька, поговори, так господин Туманов послушает-послушает да и откажется от покупки. Потому что с одной разумной женщиной дела вести куда приятнее, чем с одной разумной и двумя… – Речь свою Матрена Павловна не закончила, но и без того стало ясно, на что намекает.
Румянец на щеках Коти сменила смертельная бледность, а баронесса лишь насмешливо дернула плечом да успокаивающе положила руку на ладонь Шульца.
А щенок, значит, покупатель! Ему остров со всеми потрохами понадобился! Зачем?! С какого такого перепугу?! Да он в столице про остров и знать не должен был. Жил бы себе не тужил, развлекался, проматывал бабкины деньги, но не совался…
На племянничка Август посмотрел с плохо скрываемой яростью. И тот взгляд поймал и едва заметно пожал плечами. Мол, сами виноваты, дядюшка, хотел я вам все рассказать, да вы не позволили. А теперь уж чего? Теперь узнавайте все от чужих людей.
Негодник!
От бессильной злости Август скрипнул зубами и до дна осушил бокал с шампанским.
– Так удался сюрприз? – спросил молчавший все это время Анатоль и поправил узел шейного платка. Уж лучше бы вовсе развязал, чем так мучиться.
– А ты как думаешь, лапушка?
Матрена Павловна посмотрела на него одновременно раздраженно и снисходительно. Август подумал, что женское сердце – загадка, что может оно любить даже вот такого, как Анатоль, красивого, но безмозглого. Или не любовь это вовсе, а всего лишь очередное вложение предприимчивой Матрены Кутасовой? За молодого и красивого любовника общество непременно осудит, а ежели это не любовник, а муж, то какой спрос?
– Я думаю, любовь моя, что замок этот продать нужно непременно, а на вырученные от продажи деньги следует отправиться в путешествие по Европе. Потому что тут скука и тоска смертная… – сказал Анатоль и воздел очи к потолку.
– Да уж, скука и тоска… – Всеволод с брезгливостью посмотрел на отчима, а потом с легким сыновьим укором на маменьку. Маменька, видимо, к таким взглядам была давно привычная, поэтому даже отмахиваться от сыновьего укора не стала. Вместо этого потрепала Анатоля по щеке, сказала ласково: – Будет тебе, лапушка, Европа. Вот управлюсь тут и поедем.
– Не спешите. – Коти уже успела взять себя в руки. – Не доверяю я тебе, Матрена, так что управляться вместе будем. Если сойдемся в цене с господином Тумановым. – Она снова улыбнулась мальчишке, и тот улыбнулся в ответ.
– Хорошо кое-кто устроился! – Матрена вперила тяжелый взгляд в Коти. – Я им покупателя на блюдечке, а они еще и нос воротят.
– Никто нос не воротит, – впервые за этот вечер заговорила баронесса. – Нам просто хотелось бы знать условия сделки.
– Будут вам условия. Но сперва мне бы тоже хотелось кое-что узнать. Как это вы проведали про мою затею?
– Из письма доброжелателя. – Кончиками пальцев Коти коснулась лифа платья, словно бы там, в самом сокровенном месте, и сейчас хранилось письмо. – Слава богу, есть и в твоем окружении неравнодушные люди.
А Коти, выходит, не так глупа, как кажется. Зерно сомнения в душу невестки ей заронить удалось. Матрена Павловна перевела вопросительный взгляд на баронессу фон Дорф, и та молча кивнула, подтверждая слова Коти.
– Доброжелатель, надо думать, имя свое не указал? – Матрена Павловна делалась все мрачнее и мрачнее.
– Пожелал остаться анонимным. Да и какая разница! Главное, что мы здесь, и господину Туманову дело теперь придется иметь с нами всеми.
– А ты, Катька, с каких пор научилась дела вести? – усмехнулась Матрена Павловна. – Помолчала бы, не мешала. Я за вас за всех стараться буду.
– Не надо за всех стараться, мадам Кутасова, – сказал Шульц, и Пилипейко посмотрел на него с нескрываемой злостью. – Я дела вести умею, уж поверьте. Поэтому от лица баронессы намерен лично участвовать в сделке.
Он перевел взгляд с Матрены Павловны на мальчишку. Тот кивнул в ответ. По лицу его было не понять, как он относится к сложившейся ситуации, готов ли иметь дело со всей этой ордой или предпочтет отказаться от своей затеи.
– А, позвольте полюбопытствовать, господин Туманов, – спросил Август, разливая шампанское по бокалам, – зачем вам нужна эта затея с островом? Вы ведь, насколько я могу судить, человек столичный, к жизни в этакой глуши непривычный.
– Я ко всякому привычный, Август Адамович. – Хорошо хоть дядюшкой не назвал, стервец. – А что касается замка, так с детства была у меня мечта поселиться в таком вот точно месте, чтобы и остров, и замок на нем.
– Престранная, я вам скажу, мечта. – Август осушил свой бокал. – Вы, верно, не знаете историю этого острова…
– Мастер Берг, – Матрена Павловна не позволила ему договорить, посмотрела так, что сразу стало ясно, стоит Августу продолжить, и маяка ему не видать как своих ушей, – думаю, Климу Андреевичу малоинтересны всякие легенды да глупые россказни.
– Отчего же! – возразил мальчишка с обаятельнейшей ухмылкой. – Мне все интересно: и россказни, и уж тем более легенды.
– Ну, тогда вас, пожалуй, не напугает история о том, что хозяина этого дома загрыз оборотень, – прошелестел в повисшей над столом тишине голос баронессы фон Дорф, – а супруга его сбросилась с башни и разбилась насмерть.
– Чушь! – воскликнула Коти, пожалуй, излишне громко. – Не было никакого оборотня! Антоша, скажи им!
– Оборотня не было, это антинаучно, – кивнул Антон Сидорович.
– Но кто-то же оторвал Сергею Злотникову голову, – возразила баронесса.
– Это был обыкновенный волк. Ну, может быть, не совсем обыкновенный, а бешеный. Тем летом он держал в страхе всю округу, от когтей и зубов его пострадало много крестьян и старателей. Говорят, он заходил прямо в город.
– И заплывал на остров. Странный какой-то волк.
– А что тут странного? – Всеволод вдруг заинтересовался беседой. – Волки ведь неплохо плавают.
– Странно то, – вместо баронессы заговорил Шульц, – что бешенство подразумевает водобоязнь. А тут бешеному зверю пришлось переплыть целое озеро.
– Я смотрю, вы весьма информированы о тех трагических событиях, – не утерпел, вскинулся Пилипейко. – Словно бы лично принимали участие.
– Вы еще скажите, что я был тем самым оборотнем. – Шульц растянул губы в саркастической усмешке.
– Оборотней не существует, – снова повторил Антон Сидорович и придвинул к себе штоф с водкой.
– Но при этом мы только что выяснили, что бешеное животное ни за что не вошло бы в воду, – сказал Всеволод и, словно бы ища поддержки своим словам, обернулся к Михаилу. – Так кто же в таком случае убил Сергея Злотникова?
За столом повисла неловкая пауза и все разом посмотрели на Августа.
– Мастер Берг, вы ведь были очевидцем и одним из тех немногих, кто выжил. – Баронесса говорила только вот в такой тишине, когда слабый голос ее можно было расслышать. – Так кого вы видели?
Он видел зверя. Он видел, как человек превратился в зверя и как зверь перекинулся обратно в человека. Но рассказывать об этом… Или взять да и открыть правду?! Они ведь все равно считают его ненормальным. А мальчишка, глядишь, испугается. Вот только испугается ли?
Клим смотрел на Августа Берга очень внимательно, во взгляде его не было и тени насмешки. Неужто поверил россказням про оборотня? А если поверил, то уберется ли с острова?
Не уберется! Сколько раз Август видел такой вот настырный взгляд. Все они думали, что он всего лишь старый чудак, а они, молодые и смелые, справятся с чем угодно. С кем угодно. Они ведь не понимали, даже подумать не могли, с чем им доведется столкнуться. Клим тоже не понимал, но судьба-злодейка все равно привела его на Стражевой Камень.
Судьба или чья-то злая воля? Сделалось вдруг жарко и душно, а выпитое за ужином шампанское подкатило обратно к горлу. Август зажал рот салфеткой, чтобы хоть как-то сдержать эту мутную, зловонную волну.
– Что это с вами, мастер Берг? – участливо поинтересовалась Матрена Павловна и подвинула поближе к Августу стакан с водой.
– Неужто воспоминания настолько страшные? – усмехнулся Всеволод Кутасов. – В полицейских сводках случившееся на острове семнадцать лет назад происшествие выглядит даже скучно. Но остров и озеро занимательные, с этим я соглашусь. Сколько в общей сложности смертей здесь произошло?
– Да кто же считал, Всеволод Петрович? – Август пришел в себя, воздух наконец мог беспрепятственно проникать в легкие. – А что касается той ночи, так я помню все крайне смутно. Каюсь, был пьян. Может, оттого и в живых остался, что не попался зверю на глаза.
Он виновато развел руками. Интересно, поверили? В то, что он напился, поверить было легко, а вот в то, что ничего не видел – это уже вряд ли. Вот Клим не верит. Заинтересовался той давней историей, аж глаза загорелись. Эх, старый дурак, лучше бы молчал. Такому, как этот, мальчишке скука – наипервейший враг. Понял бы, что на острове скучно, уехал бы сам, и уговаривать не пришлось бы. А теперь уж что…
– Теперь я понимаю, отчего на замок столько лет не нашлось покупателей. Матрена Павловна, предлагаю пересмотреть условия нашей сделки.
А мальчишка-то не дурак, с деловой хваткой. Ишь, как все развернул!
– Если мы и станем пересматривать условия сделки, – опередила Кутасову Коти, – то лишь в сторону повышения цены. – Ведь правда же? – Она вопросительно посмотрела на баронессу фон Дорф, ища в той союзницу.
Баронесса даже бровью не повела, а вот Матрена Павловна из своего благодушного состояния вышла. Августу все никак не удавалось понять, разозлило ее предложение мальчишки или вмешательство Коти. Вполне вероятно, что и первое, и второе. Но в руки она себя взяла быстро, сказала с любезной улыбкой:
– Клим Андреевич, голубчик, давайте не будем спешить. Посмотрите, какой чудесный вечер! Зачем же омрачать его деловыми разговорами? Позже! О делах мы с вами поговорим позже.
Это «мы с вами» было весьма красноречиво, давало понять, что из всех сидящих за столом только у Матрены Павловны есть настоящий вес и переговоры следует вести только с ней одной.
– Как вам будет угодно. Я никуда не спешу. – Мальчишка улыбнулся всем дамам сразу, а потом совершенно неожиданно обратился к приятелю Всеволода Кутасова.
– Как вы себя чувствуете, Михаил Евсеевич? Не знал, что мы снова с вами встретимся.
– Да уж, тесен мир, – проговорил Михаил едва слышно.
– Да вы никак знакомы с Мишей? – удивился Всеволод Кутасов.
– Познакомились в дороге. – Туманов расслабленно откинулся на спинку стула. – Я оказал Михаилу Евсеевичу кое-какую услугу, а потом неожиданно оказалось, что нам по пути. С нами путешествовала дама, – он глянул на Михаила многозначительно, – но ей сейчас нездоровится. Долгие поездки утомляют юных барышень даже сильнее, чем внимание кавалеров. Я ведь прав, господин Подольский?
– Вам виднее, господин Туманов. – В голосе Михаила не было радости, да и на Клима он посматривал без особой симпатии. Это вы у нас покоритель дамских сердец, а я так… скромный ученый.
– Но прекрасная дама существует! – вмешался в эту словесную дуэль Всеволод. – Господа, вы умеете интриговать! Отчего же нам до сих пор не представили эту прекрасную незнакомку?
– Как сказал господин Туманов, ей нездоровится. – На Клима Михаил посмотрел мрачно, исподлобья и тут же добавил с виноватой улыбкой: – Сева, мне бы не хотелось сейчас…
Он так и не договорил – в комнату вошел слуга, в руках у него был поднос с запеченным поросенком. Август по себе знал, когда дело касалось вкусной еды, разговоры о дамах всегда отходили на второй план. Так уж устроены мужчины. Но все же странно, что…
Мысль свою Август забыл, как только столкнулся со стылым взглядом албасты. Она стояла в темноте за окном, длинные когти ее скребли стекло. Звук этот мерзкий он скорее ощутил костями, чем почувствовал. А остальные, кажется, не почувствовали ничего. Кроме мальчишки. От недавней его расслабленности не осталось и следа, Клим обернулся, но к тому времени албасты уже и след простыл.
Зачем приходила? Посмотреть?.. Попугать?..
Климу не нравился ни замок, ни царящая в нем атмосфера. Возможно, причиной тому его обитатели. Не нужно было быть прорицателем, чтобы понять, что люди эти ненавидят друг друга всем сердцем. И далеко не всегда ненависть эта открытая, куда страшнее чувства, скрывающиеся за вежливыми улыбками и лживыми словами. Снова подумалось, что затея его глупа и лишена здравого смысла, но мысль эту он тут же прогнал. На самом деле Климу было интересно так, как не было интересно уже давным-давно. Казалось, еще чуть-чуть, и в мир его снова вернутся краски. Надо только сильно захотеть.
Он хотел. Видит бог, он очень этого хотел. И зайти был готов так далеко, как это только получится. Его не напугают глупые россказни про волка-людоеда, и трагедия, произошедшая в стенах замка много лет назад, это не его трагедия. Еще чего не хватало! Но разобраться в случившемся тогда и происходящем сейчас он попробует. Надо же как-то коротать время в этом унылом городишке! А еще придется что-то решить с жильем, оставаться в гостинице у него не было никакого желания.
С новым жильем все решилось самым наилучшим образом. Матрена Павловна – а только с ней одной Клим намеревался вести в дальнейшем дела – предложила ему остановиться в пустующей кутасовской усадьбе, той самой, что спроектировал и построил дядюшка. Клим это любезное предложение принял с благодарностью, и Матрена Павловна пообещала, что уже к завтрашнему полудню дом будет готов. А вот дядюшка не обрадовался. Впрочем, ничто, связанное с Климом, его не радовало. Да и стоило ли удивляться, принимая во внимание историю их семейки? Климу очень хотелось думать, что сам он не такой, но опасения в обратном нет-нет да и накатывали. А вместе с ними частенько приходил жирный запах гари, окружающий мир становился еще мрачнее, чтобы через мгновение вспыхнуть невыносимо яркими красками. Краски эти не радовали и не приносили надежды, потому что были предвестниками мигрени. Иногда Климу везло, и приступ жесточайшей головной боли сваливал его с ног всего на пару часов, но бывало, что мигрень не отпускала сутками, и из приступа он выходил измученным и обессиленным. Те немногие врачи, к которым Туманов обращался, в один голос говорили о смене обстановки и целебном воздухе.
Ну что же, вот он сменил обстановку, а воздух здесь и в самом деле целебный, почти курорт. Да только что-то не чувствуется облегчения, наоборот – на сердце словно камень. Он-то и раньше был – камень, а теперь вот стал в несколько раз тяжелее. Ладно, с этим Клим как-нибудь разберется, камень на сердце ничем не хуже камня за пазухой. А у присутствующих за ужином, у всех без исключения, за пазухой имеется по камню. Вон один только дядюшка чего стоит, смотрит хмуро, с досадой, родственника в Климе не признал, да и признавать не желает. А иначе давно бы представил остальным как своего внучатого племянника. Раз не представил, так и навязываться не нужно. У Клима иных дел полно. У кого-то из сидящих за столом камень за пазухой будет куда как побольше, чем у остальных. Может быть, получится вычислить этого «кого-то» еще до того, как тот сам решится открыть карты.
А тихий вечер в кругу семьи медленно и неуклонно скатился в скучную банальность. Или склочную банальность? Клим еще не успел изучить всех участников драмы, но распределение ролей уже запомнил и даже выстроил в уме иерархическую лестницу. Пока на самой вершине этой лестницы балансировала Матрена Павловна. Ступенькой ниже стояла баронесса фон Дорф, но Клима не покидало ощущение, что позицию свою баронесса может сменить в любой момент по собственному желанию. Катерина Кутасова, которую супруг ласково называл Коти, а Матрена Павловна по-свойски Катькой, одной рукой цеплялась за подол роскошного платья баронессы, а второй стаскивала башмак с ноги Матрены Павловны. Действия ее были нахрапистыми и неуклюжими. Так не ровен час и свалиться можно. Дети, мужья и поверенные стояли особняком и лестницу штурмовать не собирались. На первый взгляд, а как там на самом деле, время покажет.
И совсем уж особняком держался Август Берг. Вот кто знал и об острове, и о людях, его населявших, больше остальных. Вот у кого были самые веские основания, чтобы начать эту странную игру.
Не рад видеть племянника? Злится? А отчего же злится?
Из-за стола перебрались в гостиную, дочка Матрены Павловны, весьма аппетитная барышня, тут же заняла место у клавесина. Пальцы ее были неловки, а игра ужасна настолько, что Клим не на шутку испугался, что этакие дикие звуки могут спровоцировать у него головную боль. Потому, сославшись на усталость с дороги, распрощался с хозяевами и гостями замка. Снаружи царила тишина и приятная прохлада. Звезды казались большими и близкими, а желтый диск луны цеплялся боком за острый шпиль маяка. Клим вздохнул полной грудью, постоял немного, любуясь ночным небом, и пошагал к пристани.
До противоположного берега он добрался без приключений. Пару раз казалось, что за ним наблюдают, хотелось обернуться, но Клим не стал. В лесу, отделяющем озеро от города, ощущение это исчезло, и он помимо воли вздохнул с облегчением. Оставшийся путь до гостиницы Клим преодолел быстро, но подумалось, что лошадь бы ему не помешала.
Город уже давно спал. Как во всех провинциальных городах, люди здесь рано вставали, но и ложились тоже рано, улицы и центральная площадь пустели до утра, чтобы очнуться с первыми рассветными лучами. Гостиница спала. Свеча горела лишь в одном из окон первого этажа, и Клим, подобно глупому мотыльку, устремился на свет этой свечи. Захотелось вдруг увидеть того несчастного, кого этой летней ночью заграбастала в свои объятия бессонница.
Не несчастный – несчастная да еще ко всему прочему одинокая… Графиня Шумилина сидела за письменным столом. Несмотря на жару, на плечи ее была накинута пуховая шаль, а плечи эти то и дело вздрагивали от тяжелого кашля. Все ж таки больная девица, пусть бы даже и графиня – это сплошная морока. Клим даже попытался понять Подольского. Тащить за собой на остров существо унылое, беспрестанно кашляющее да еще и со скверным характером – занятие неблагодарное. Куда как разумнее оставить ее в гостинице до окончательного выздоровления.
А графиня тем временем словно почувствовав, что за ней наблюдают, кашлять перестала, поплотнее закуталась в шаль, встала из-за стола. Встала, чтобы тут же покачнуться и упасть. Упала она с совершенно неблагородным стуком и окончательно пропала из поля зрения. Теперь Клим мог видеть лишь кончик ее косы. Туманов немного подождал в надежде, что барышня придет в себя и его помощь не потребуется, но не судьба. Барышня лежала на полу между столом и кроватью и не подавала признаков жизни. Ох уж эти благородные девицы! Клим вздохнул и, подтянувшись на руках, улегся грудью на подоконник. Благо по случаю жары окно было открыто, и вышибать стекло не пришлось. Мысль, что можно просто разбудить коридорного, в тот момент Клима не посетила, да и путь через окно казался самым коротким.
В комнате было душно, куда душнее, чем снаружи, Клим тут же покрылся испариной. Слабого света свечи недоставало, чтобы рассмотреть все в деталях, но недвижимое тело обнаружилось сразу.
– Анна Федоровна, вам плохо или вы просто так прилегли? – спросил он на всякий случай и, не дожидаясь ответа, положил ладонь на лоб барышни.
Лоб был горячий, а дыхание частым и неглубоким. Дыхание не понравилось Климу особенно. Впрочем, в сложившейся ситуации не было ничего, что могло бы ему понравиться. Даже изящные щиколотки, выглядывающие из-под платья, не возбудили его интереса. Интересовало Клима сейчас лишь две вещи: имеется ли в этом чертовом городе доктор и когда наконец соизволит явиться блудный жених. Сам он с девицами благородного происхождения дела если и имел, то лишь амурного свойства. Отношения те были взаимно приятными и совсем неутомительными, в отличие от нынешних, которые и отношениями-то назвать можно было лишь с большой натяжкой. Что можно делать с беспамятной девицей? Особенно принимая во внимание тот факт, что девица – чужая невеста, можно сказать, без пяти минут чужая жена.
Пришлось действовать по обстоятельствам, поднимать девицу с пола. Жар, от нее исходящий, Клим почувствовал даже сквозь ее и свою одежду. Длинная, туго заплетенная коса, соскользнула с ее плеча, коснулась кончиком пола и, перекладывая Анну на кровать, Туманов не к месту подумал, что пол может быть не слишком чистым. Косу Клим аккуратно пристроил на подушке рядом с хозяйкой, а кончик так и вовсе отряхнул от невидимой в темноте пыли. Вот только, что делать дальше, он не знал, а потому похлопал девицу по щекам, сначала осторожно, а потом довольно сильно. Наверное, из обмороков прекрасных дам нужно выводить каким-то иным, более изящным способом, но тут уж не до жиру.
– Эй, Анна Федоровна, очнитесь, – сказал он раздраженным шепотом и затаил дыхание в надежде на чудо.
Увы, чуда не произошло, прекрасная дама приходить в себя не желала. Кокетничала? Дамам ведь свойственно кокетство. Чтобы убедиться окончательно, Клим потянулся за стоящей на столе свечой. Взгляд зацепился за сложенный пополам листок бумаги. Изображенное на нем Клим сначала принял за рисунок, а потом решил, что это все же не рисунок, а какая-то схема. Часть схемы, если быть точнее. Но схемы и рисунки интересовали его сейчас меньше всего, горящую свечу он поднес к лицу Анны. В неровном свете лицо это было иным, незнакомым: запавшие глаза, заострившиеся скулы, тени от ресниц на полщеки, ложбинка между ключицами и яркой искрой серебряная ласточка на витой цепочке. Стало совершенно ясно, что пощечины не помогут и не спасут, что действовать нужно быстро, потому что все это – не легкая простуда, которая пройдет сама собой, и уж точно не дамское кокетство. Ни одна дама не хотела бы, чтобы посторонний мужчина видел ее такой некрасивой и беспомощной. Вот только так уж вышло, что решать проблему придется ему, постороннему мужчине, потому что непосторонний променял вечер с невестой на вечер с другом. Клим его даже в чем-то понимал, мало радости возиться с больной дамочкой, когда светское общество Чернокаменска распахнуло тебе свои радушные объятия. Он бы и сам сейчас предпочел вернуться в замок. Там, по крайней мере, не так душно, а на озере так и вовсе прохладно.
Наверное, от воспоминаний о прохладе в комнате вдруг похолодало. Пламя свечи заплясало, словно на сквозняке, и вместе с ним заплясали на стене тени, складываясь в женский силуэт. Призрачная женщина тянула к Климу тонкие руки с прозрачными серпами когтей, а над головой ее, точно змея, извивалась длинная коса. Извивалась, сплеталась в призрачную же удавку.
Стало холодно. Только теперь не снаружи, а внутри. Сердце, до этого бойкое и горячее, в одночасье превратилось в кусок льда, и кровь в жилах застыла, замерзла, как вода в реке. Ему бы обернуться, одним лишь взмахом свечи развеять морок, но где взять силы, когда внутри такой холод, когда даже губы онемели? Сейчас бы притулиться плечом к теплому печному боку, как когда-то в детстве. Да нет печи! Печи нет, а Анна есть, с кожей сухой и горячей…
Стылые, теряющие чувствительность пальцы сжали узкие девичьи запястья, и тепло, убивающее одну, вдруг сделалось теплом, спасающим другого, полыхнуло, обожгло до боли, до едва сдерживаемого крика, а потом потекло по жилам, растапливая кровь, ломая ледяной панцирь. У этой жаркой волны был запах озерной воды и плавящегося металла, она была яркой, как радуга, и Клим с отстраненным равнодушием подумал, что от надвигающегося приступа мигрени никуда не деться, если удастся остаться в живых, если призрачная удавка, зависшая прямо над его головой, не захлестнется на его шее с совсем не призрачной силой.
А та, которая спасала его собственным теплом, но до которой в этот самый момент Климу не было никакого дела, вдруг открыла глаза. Ее глаза были цвета серебра, и смотрела она не на него, а на кого-то, стоящего за его спиной. Клим шкурой чуял, что в комнате они не одни, что позади него кто-то есть, кто-то страшный и смертельно опасный, сжимающий в когтистой лапе тонкую нить его судьбы, в любой момент готовый нить эту оборвать. К страху вдруг присоединилась злость. С ним часто такое случалось, страх в его жизни не задерживался надолго именно из-за этой ослепительной, из ничего возникающей ярости.
Бояться неизвестности, какой-то твари, прячущейся в темноте?! Нет, это не про него!
Клим обернулся так стремительно, что свеча в его руке едва не погасла. Не погасла, пламя ее вздрогнуло, присело, почти слившись с фитилем, а потом вспыхнуло с новой силой, освещая пустую комнату. За его спиной не было никого. Сейчас не было, но к распахнутому окну вели мокрые следы босых ног. Женских ног…
А холод исчез, отпустил и кости, и мышцы, и мысли, которые до этого момента были вялыми, словно чужими. Клим полной грудью вдохнул сладкий ночной воздух, помотал головой, прогоняя морок. Ведь и в самом деле морок, вот и следов уже никаких нет. Да и были ли?
– Анна Федоровна, вы это видели?..
Она должна была видеть, пожалуй, только она одна и видела ту, что стояла за его спиной. Вот только графиня не ответила. Глаза ее, еще недавно яркие, с серебряным блеском, были закрыты, а на лбу выступили бисеринки пота. Дыхание, до этого частое и сбивчивое, сейчас, казалось, выровнялось, но являлось ли это хорошим признаком? Слишком уж спокойной, слишком уж неживой она казалась. И холодной… Раньше до кожи ее было не дотронуться, а теперь… Клим провел пальцем по тонкой шее, задержался, проверяя, есть ли пульс. Пульс был. Кажется… Пришлось прижаться ухом к груди, затаиться, прислушиваясь, из тысячи ночных звуков-шорохов вычленяя один-единственный, самый важный.
Тук-тук… Тук-тук…
Живая! Живая, хоть и похожа на покойницу. Но как долго живой останется без помощи врача? Из Клима помощник аховый, не по этой он части. А время уходит, с каждым тук-тук надежды становится все меньше.
Некогда было Климу раздумывать, да и не думал он особо, когда подхватывал девчонку на руки – называть ее графиней в нынешних обстоятельствах не поворачивался язык, – когда ногой едва не вышиб дверь номера, до смерти напугав спящего за конторкой коридорного, когда орал во все горло, требуя и извозчика, и адрес ближайшего врача. Наверное, выглядел он достаточно грозным или достаточно безумным, потому что в кратчайшие сроки получил адрес. Доктор жил поблизости, в нескольких шагах от гостиницы, не понадобился извозчик. Окончательно проснувшийся коридорный растолкал спящего в чулане мальчишку, велел показать барину дорогу и торопливо, с изрядной долей опаски распахнул перед Климом дверь.
На улице Клима отпустило. Морок спал окончательно, в голове просветлело, и с просветлением этим пришло осознание, что, возможно, он только что спас графине Шумилиной жизнь, но точно испортил репутацию. А репутация для девицы благородного происхождения порой важнее жизни. Глупость, конечно, несусветная, но девицы вообще существа странные, вещам совершенно второстепенным склонные придавать излишнее значение. Подумаешь, весь город к утру будет знать, что в комнате ее ночевал мужчина! Ведь скажут же, что ночевал, а иначе как он там очутился! Подумаешь, мужчина этот не муж и даже не жених! Подумаешь, жениха в это время не было в гостинице! Красота…
На громкий стук Клима дверь открылась почти без промедления. Наверное, доктор, немолодой мужчина в наспех наброшенном поверх пижамы красном бархатном халате, был привычен к таким вот ночным визитам. Гостя он выслушал молча и так же молча поманил за собой.
Кабинет был небольшой, из мебели в нем имелась лишь кушетка, шкаф с разными медицинскими склянками да письменный стол.
– Сюда кладите, – велел доктор, указывая на кушетку. – Вы муж? Пуговицы на платье пока расстегните, а я сейчас. Руки пойду вымою.
Пуговицы на платье… Конец репутации, теперь уж точно конец. Но доктор велел. Как его ослушаться? С пуговицами Клим справился быстро, благо опыт имел в этом деле немалый, но вот не к месту приключившейся вдруг неловкости никак не ожидал. Наверное, из-за испорченной репутации. Раньше порочить дамскую честь ему не доводилось, дамы раздевались и отдавались совершенно добровольно, находясь при этом в сознании. Но доктор велел…
На то, что скрывалось под платьем и под нижней сорочкой, Клим старался не смотреть. Ну, может, глянул одним глазком из чистого любопытства, а справившись с заданием, деликатно отошел к окну. Благо доктор вернулся быстро, придвинул к кушетке стул, вытащил из кармана халата стетоскоп, склонился над Анной, начал осмотр. А Климу вдруг подумалось, что доктору ее нужно было показать раньше, многим раньше. Что еще в поезде во время их короткой пикировки Шумилина ему не понравилась. Что уже тогда глаза ее блестели не только от праведного гнева, но и от нарастающего жара. И ведь можно было не ехать в Чернокаменск, остаться в Перми, найти хорошего доктора, дождаться выздоровления. Клим бы так и сделал, но тогда он был никем, случайным попутчиком. Да он и сейчас никто, человек, который скомпрометировал благородную девицу. Клим сделал глубокий вдох, прижался лбом к прохладному стеклу. За окном уже брезжил рассвет, и темнота больше не была непроглядной.
– Все, – сказал за его спиной доктор, и это «все» Клима неожиданно напугало. Что – все? Насколько плохо это «все»?
Спросить он не успел, доктор заговорил сам:
– Случай сложный, я бы даже сказал, казуистический. У супруги вашей есть все признаки двустороннего воспаления легких. Влажные хрипы, приглушенный перкуссионный звук… Да-с… Это на начало осмотра, но сейчас… – Доктор сдернул с переносицы очки, с изумлением посмотрел на Клима. – Ситуация выправляется прямо на глазах, погодите, я еще раз… – Он снова вытащил из кармана стетоскоп, Клим благоразумно отвернулся.
– Нету хрипов! Вы представляете, только что были, а теперь нету! Чистейшее везикулярное дыхание! Сердцебиение тоже в норме! Голубчик, ваша супруга – самый настоящий медицинский феномен.
– Она мне не супруга. – Надо было бы сказать раньше, еще до того, как доктор велел подготовить пациентку к осмотру, но кто ж ему дал… – Знакомая. Случайная…
– Случайная?.. – Доктор снова нацепил очки, посмотрел на Клима поверх стекол, а потом пробормотал: – Ничего, во имя спасения жизни… – И тут же добавил: – Странное у меня чувство, юноша. Сдается мне, что я ее раньше встречал…
– Это невозможно, графиня Шумилина родом из Санкт-Петербурга.
– Графиня Шумилина?.. – Доктор озадаченно крякнул, снял и снова нацепил очки, поскреб кончик носа, а потом сказал: – Вот оно, значит, как… Значит, врала молва… – И тут же добавил: – Вы ошибаетесь, юноша, графиня Анна Федоровна Шумилина родом из этих мест. Я лично присутствовал при ее рождении, можно даже сказать, принимал непосредственное участие в ее появлении на свет. Она ведь в самом деле похожа на мать, только цвет волос… Да-с, волосы у нее отцовские. И ласточка. Как я мог забыть этакую удивительную вещицу?! Кстати, это многое объясняет…
– Что объясняет? – Сам Клим не понимал ровным счетом ничего. Уже одно то, что доктор знал полное имя девчонки, казалось чудом, что уж говорить о фактах из ее биографии. Родом из этих мест?..
– Объясняет поразительные метаморфозы, с ней происходящие. – Доктор укрыл Анну простыней, не забыв заботливо подоткнуть край под ее босые ноги. – Ее матушка, да и дед были удивительными людьми. В общечеловеческом и научном смыслах этого слова. Даже не в научном, а антинаучном. Знаете ли, прожив всю жизнь в Чернокаменске, я из прожженного прагматика и материалиста превратился в человека, допускающего существование чуда. Сам не единожды становился свидетелем таких вот чудес. И скажу я вам…
Договорить он не успел, дверь с громким стуком распахнулась, и в кабинет ворвался Михаил Подольский.
– Где она? – Голос его дрожал, как дрожали руки и губы. Климу хотелось верить, что из-за страха за любимую женщину, но он знал правду. Причиной этой дрожи была злость.
– Молодой человек, позвольте полюбопытствовать, вы кто такой? – Доктор встал между ним и кушеткой.
– Я ее жених! – Подольский оттолкнул врача, упал на колени перед Анной, спросил срывающимся шепотом: – Что с ней? Она… жива?
– Жива. И если вы позволите мне сделать свою работу, в ближайшее время будет в полнейшем здравии.
Наверное, Клим все-таки ошибся в своем предположении, потому что Подольский вздохнул с явным облегчением, поднялся с колен, сказал шепотом:
– Простите, доктор, я вам очень признателен.
Тут взгляд его остановился на стоящем у окна Климе, и тонкие аристократические пальцы сжались в кулаки.
– Ты!..
Он бы мог увернуться от удара, но не стал. У Подольского было право. Наверное… А удар пришелся по касательной, даже боли почти не причинил.
– Как ты посмел?! Что ты с ней сделал?!
Клим хотел сказать, что сделал то, что должен был сделать сам Подольский, но не успел.
– Ты потому ушел так рано, чтобы прокрасться к ней в номер?.. Чтобы с ней за моей спиной?..
Климу нужно было поблагодарить доктора и уйти восвояси, потому что свое дело он сделал и остальное его не касалось. И уж точно ему не нужно было бить Подольского. Но так уж вышло, ярость, его давняя подружка, не позволила. Удар получился сильный, беспощадный, противник крякнул и сложился вдвое. И только после этого Клим поблагодарил доктора, оставил на письменном столе деньги за осмотр и вышел из кабинета. На душе было муторно, словно бы его только что окунули в чан с помоями. Или не его, а оставшуюся лежать на кушетке девчонку, графиню Шумилину, в непорочность и порядочность которой не верил даже ее собственный жених?
Мир сделался невыносимо ярким уже на подступах к гостинице, а в номере Клима накрыла удушающая волна головной боли. На кровать он рухнул как был, не раздеваясь, сжал виски руками, сцепил зубы, чтобы не завыть от отчаянной беспомощности.
Анна проснулась в незнакомой комнате. Комната была маленькой, даже меньше ее гостиничного номера. В ней витал тревожный медицинский запах. Запах – это первое, что Анна почувствовала, перед тем как окончательно прийти в себя. Ей снился очень странный сон. Странный и страшный. Впрочем, страшных снов она давно перестала бояться. Ей снилась старуха с черными как ночь глазами и заплетенными в длинную косу седыми волосами. Старуха улыбалась острозубой улыбкой, а коса ее, словно живая, тянулась к шее Туманова. Да, Туманову тоже нашлось место в кошмаре Анны. Он стоял на коленях и держал ее за руку. Ладони его были ледяными, но холод, от них исходящий, Анне нравился, он гасил ее собственный жар, забирал боль. И наверное, все-таки забрал, потому что сейчас, очнувшись в незнакомой комнате, она не чувствовала ничего, кроме легкой слабости.
Слабость оказалась не такой уж легкой, стоило только попытаться сесть, как голова, а вместе с ней и комната закружились. Анна бы упала, если бы ее не подхватили, не уложили бережно обратно в постель.
– Миша?.. – Одного лишь прикосновения хватило, чтобы понять, что кошмар рассеялся, как утренний туман, что теперь она в безопасности.
– Ложись, Анна, ты еще очень слаба.
Его голос звучал тихо и как-то по-официальному сухо, да и руки свои он убрал, стоило только Анне коснуться затылком подушки. И на лице его, измученном и осунувшемся, было странное выражение не то страдания, не то скорби, не то и вовсе брезгливости.
– Миша, что происходит? – Ей не хотелось, чтобы он убирал руки, чтобы оставлял ее наедине с этим странным, мерзким каким-то чувством вины. – Где я? Что я тут делаю?
Прежде чем ответить, он посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, сдернул с переносицы очки, протер, снова надел, а потом сказал срывающимся шепотом:
– Анна, зачем ты так?
С тех пор как они перешли на «ты», Миша ни разу не называл ее Анной, только ласково Аннушкой. Что же изменилось за ночь? Что вообще случилось ночью? Она помнила жар, многократно усиленный духотой и зноем, помнила, как сначала разболелась, а потом закружилась голова, как она решила, что нужно выпить воды, и потянулась за стаканом. А дальше не помнила ничего, кроме приснившегося кошмара и спасительной прохлады, исходящей от рук Туманова. Но ведь было еще что-то, ведь каким-то образом она оказалась в этой незнакомой, пахнущей лекарствами комнате. Ей стало дурно, и Миша привез ее к врачу? Тогда почему он смотрит с такой горечью? Почему задает такие странные вопросы?
– Миша, я не понимаю… Что происходит? – Все-таки она села, и на сей раз Миша даже не попытался ей помочь. – Где я?
– Ты у доктора. Тебе стало плохо во время… – Он замолчал, губы его побелели, а пальцы сжались в кулаки. Анна затаила дыхание. То, что случилось что-то непоправимое, она не поняла, а скорее почувствовала. – Во время свидания с Тумановым… – сказал Миша и резко встал, отошел к окну, заложив руки за спину.
– Какого свидания?.. – Глупость какая несусветная! Да, у нее было свидание с Тумановым, но в кошмаре, а не наяву. Или все-таки наяву?..
– Это я виноват. – Миша говорил, не оборачиваясь, даже не глядя в ее сторону, голос его был незнакомым, механическим. – Я не должен был оставлять тебя одну, но этот ужин… Ты понимаешь?
Анна понимала, помнила их вчерашний разговор. Миша тогда как раз вернулся из аптеки с жаропонижающей микстурой для нее. Он выглядел радостным и возбужденным, рассказал, что встретил старинного приятеля Всеволода Кутасова, что приятель этот волей судеб тоже оказался в Чернокаменске и теперь настаивает на встрече. Кроме того, что он замечательный человек, семья его имеет немалый вес на Урале и его поддержка может прийтись им весьма кстати. Надо лишь принять приглашение на ужин. Вот только у Анны совсем не осталось сил на светские визиты. Тогда происходящее с ней казалось обычной простудой, усугубленной усталостью, ей бы просто отдохнуть, отлежаться, чтобы окончательно прийти в себя, но приглашение на ужин уже было получено, а Мишины глаза горели азартным огнем. Было совершенно ясно, что неожиданной встрече с другом он очень рад, что приглашением этим весьма дорожит и переживает, что из-за болезни Анны придется отказать. Тогда она настояла, почти силой отправила Мишу на званый вечер, собственноручно повязала ему галстук. Не получались у Миши аккуратные узлы. Анна была тверда в своем решении остаться дома, убеждала его, что ничего плохого в его отсутствие с ней не случится, убеждала, что знает, как отлично провести время без него. Она бы что угодно придумала, только бы он не чувствовал себя виноватым, и выходит, сказала что-то не то, что-то неправильное. И не только сказала, но и сделала, коль уж оказалась не в гостиничном номере, а в кабинете незнакомого доктора, коль уж Миша говорит о каком-то свидании.
– Я не должен был оставлять тебя одну. – Он так и не обернулся. Анна смотрела на его окаменевшие плечи, и ей хотелось обхватить его руками, прижаться щекой к его спине. – Ты чистая, неопытная, а он… Он известный повеса. У него такая репутация. Я должен был догадаться…
– Миша, о чем ты говоришь? – Все-таки она и обняла, и прижалась, а он так и не обернулся, остался стоять каменной статуей. – Миша, я не понимаю…
– Анна, перестань, пожалуйста. – Легкое движение плечами – и вот уже ее руки повисли беспомощными плетьми, потеряв опору. – Мне рассказали… Вас видели… и в гостинице, и здесь, у доктора.
– Что видели? Ну, скажи же мне! – Стоять рядом с неподвижной статуей было тяжело и больно. Анна и не догадывалась, что без опоры может быть так больно. А еще от непонимания происходящего, словно бы из ее жизни вырезали целый большой кусок, и кусок этот был полон мерзких и унизительных подробностей.
– Туманов тоже был на ужине. Представляешь, какое совпадение? – В голосе Миши слышалась горечь. – Он ушел раньше всех, помнится, сослался на усталость. Анна! – Все-таки Миша обернулся и даже сам сжал руками ее плечи, сильно сжал, почти до боли. – Анна, он ушел к тебе! И не говори, что это неправда, мне и без того больно! Он был в твоем номере ночью, был с тобой… И когда тебе вдруг сделалось дурно, он на руках вынес тебя из гостиницы. Мне сказали, твоя одежда была в беспорядке… Я не поверил… пока сам не увидел. – Взгляд его, мутный от злости и отчаяния, соскользнул с лица Анны вниз, на расстегнутые пуговицы платья, на бесстыдно выглядывающую нижнюю сорочку. – Это сделал не доктор, это сделал Туманов…
Если бы Миша не держал ее в этот момент, Анна бы, наверное, упала. И вовсе не из-за слабости, а из-за отчаянного стыда. Миша ей никогда не врал, их отношения с самого начала строились на честности и взаимном уважении. Не врал он ей и сейчас, но вот уважал ли?.. И самое страшное, что из событий минувшей ночи она не помнила ровным счетом ничего. Только кошмар, который запросто мог оказаться реальностью. Туманов… Наглец, повеса и ловелас… Мог ли он явиться ночью в ее номер? Мог. С такого станется. Вопрос в другом – могла ли она добровольно его впустить?
А Миша молчал. Он смотрел на нее с отчаянной мольбой во взгляде и молчал. Эту мучительную паузу нарушил вошедший в комнату пожилой мужчина.
– Ну-с, смотрю, пациентка моя уже пришла в себя! – Голос его был громкий и бодрый, а улыбка участливая. Наверное, это оттого, что он еще не знает, как низко пала его пациентка. – Анна Федоровна, голубушка, давайте-ка я вас осмотрю!
Миша разжал пальцы и даже отступил на шаг, словно бы не желая иметь с Анной ничего общего, снова отвернулся к окну.
– А вы, юноша, погуляйте пока в саду, – все тем же бодрым голосом велел доктор и тут же сказал, обращаясь непосредственно к Анне: – Позвольте представиться, меня зовут Лаврентий Семенович Палий, я здешний эскулап.
Миша вышел из кабинета без лишних слов, на Анну даже не глянул. А Лаврентий Семенович приступил к осмотру, который закончил словами:
– Ну-с, голубушка, вынужден считать вас медицинским феноменом. Еще ночью мне было совершенно очевидно, что у вас тяжелейшая форма пневмонии, и вот утром вы абсолютно здоровы. Чудеса!
Она и сама чувствовала себя здоровой, несмотря на слабость и стыд. Не ощущалось жара и боли, легкие не раздирал кашель, единственные муки, которые она испытывала, были муками совести, но вряд ли у доброго доктора найдется от них лекарство. Анне осталось лишь поблагодарить его и предложить деньги.
– Не нужно. – Лаврентий Семенович покачал головой. – Молодой человек уже все оплатил. – Он поймал растерянный взгляд Анны и добавил: – Не этот, другой молодой человек. Тот, который принес вас ко мне посреди ночи.
Значит, не кошмарный сон, а реальность. Клим Туманов в свойственной ему бесцеремонной манере ворвался в ее жизнь и жизнь эту сломал. Кажется…
– Он был весьма озабочен вашим состоянием. – Доктор слова подбирал осторожно и так же, как до этого Миша, избегал смотреть на Анну. – Наверное, поэтому не подумал, что меня можно было вызвать в гостиницу. Это позволило бы избежать… – Он не договорил, смущенно замолчал.
– Я все поняла. Спасибо вам, Лаврентий Семенович. – Анна решительно встала. В нынешнем положении ей только и оставалось быть решительной. Своей вины в случившемся она не видела, но чувство стыда никуда не делось.
Миша не ушел, ждал ее на скамейке перед домом доктора. Анна молча присела рядом. Им нужно было поговорить, объясниться, но с чего начать разговор, она не знала. Да и не хотела она сейчас никаких разговоров. Она хотела домой, к тете Насте и дяде Вите, к Феде, Трофиму, Ксюше и шалопаю Веньке, к вещам привычным и понятным. Но дом был далеко, а Миша вот он – только руку протяни. И Анна протянула, положила свою ладонь поверх его ладони и затаилась в ожидании того, что может последовать.
– Пойдем домой, – сказал Миша устало. – Ночь выдалась тяжелой.
Он не стал говорить, что все понимает, что прощает ее, но это его «пойдем домой» говорило о многом. Быть может, еще не все потеряно, вдруг у них еще получится наладить то, что едва не разрушил Клим Туманов.
Что легко не будет, Анна поняла, стоило лишь войти в гостиницу. Поняла по многозначительным взглядам, перешептываниям за спиной, по потемневшему лицу Миши. Город, в который она так рвалась, уже составил о ней свое мнение.
Миша держался до последнего, проводил Анну в ее комнату, но заходить не стал, коротко кивнул и вышел, не сказав больше ни слова.
В ее дверь постучались ближе к вечеру, стук этот Анна узнала бы из тысячи других. Миша! Пришел! Когда Анна открывала засов, руки ее дрожали, а сердце трепыхалось где-то в горле.
– Добрый вечер, – сказал Миша и, переступив порог ее комнаты, добавил: – Собирайся, мы переезжаем. Тебе больше нельзя здесь оставаться.
Да, ей нельзя оставаться там, где каждый считает ее порочной женщиной, а Мишу слабохарактерным глупцом. Им обоим нужно уехать. Ведь обоим?..
– Куда мы поедем? – спросила она, присаживаясь к столу, за которым провела весь этот бесконечный день.
– В усадьбу Кутасовых. Сейчас она пустует, но Сева уверял, что за день ее привели в порядок. Он сказал, что не допустит, чтобы его друг жил в третьеразрядной гостинице, когда в нашем распоряжении может быть огромный дом.
– Он… знает? Про меня? – получилось глупо и жалко, словно бы Анна и в самом деле поступила скверно и недостойно. Увидеть бы Туманова, посмотреть ему в глаза.
– Это маленький город, Анна, – Миша расстегнул и снова застегнул пуговицу на рубашке, – здесь все обо всем знают, но Сева человек прогрессивных взглядов и не обращает внимания на глупые сплетни.
– Значит, ты понимаешь, что это глупые сплетни? – Ей было важно услышать ответ. Так важно, что на мгновение она даже позабыла про терзающее ее чувство стыда.
– Собирай вещи, Анна. – Миша улыбнулся, улыбка получилась вымученной. – И не бойся, я тебя не оставлю.
Я тебя не оставлю. И ни слова о том, что он думает на самом деле, верит ли ей, любит ли так, как прежде…
– Я буду готова через пять минут.
– Экипаж уже ждет.
Вот и весь разговор. Миша вышел, а Анне осталось ровно пять минут на то, чтобы взять себя в руки, собрать волю в кулак. Из гостиницы она вышла с гордо поднятой головой, она даже нашла в себе силы улыбнуться сбежавшейся словно на представление прислуге. Она справится. Никто не обещал, что будет легко.
К усадьбе Кутасовых вела одичавшая, но все еще очень красивая липовая аллея, на мгновение залюбовавшись, Анна даже забыла о своих душевных терзаниях и сжала руку Миши. Свою руку он не убрал, но и не улыбнулся в ответ.
Дом к их появлению и в самом деле привели в порядок, по крайней мере, то крыло, в котором им предстояло жить, но едва уловимый запах сырости, наспех вымытые окна и пыльные бархатные портьеры красноречиво говорили о том, что усадьба пустует уже несколько лет.
– Приберемся, барыня. – Клавдия, рослая, пышнотелая женщина, улыбалась Анне простоватой улыбкой, мяла в красных, натруженных руках передник. – Мы с Василием, мужем моим, все эти годы приглядывали за домом, чтобы все в лучшем виде, если вдруг гости. Но усадьба большая, тяжко двоим-то, так что не обессудьте, завтра же все приберем, обустроим. А пока извольте ужинать, я еще при покойном Савве Сидоровиче на кухне работала, он покушать любил.
Есть Анне не хотелось, ей хотелось тишины и уединения, но и от Клавдии, явно соскучившейся по общению, просто так не отмахнешься. Поэтому от ужина она отказалась, но попросила показать ей ее комнату и сам дом, в глубине души надеясь, что Миша составит ей компанию, но Миша отказался, сразу же ушел к себе.
Ее комната располагалась на втором этаже, была она светлой и уютной, с выходом на балкон, с которого открывался удивительный вид на парк и часовую башню.
– Августа Берга работа. – Клавдия поймала взгляд Анны. – Наблажил в свое время, понастроил башен. На Стражевом озере так целый маяк. Вы были на озере, барыня?
– Нет. – Анна вдохнула сладкий, наполненный ароматом зацветающих лип воздух.
– И не надо, нечего вам там делать.
– А в башню можно подняться? – Ей и в самом деле хотелось в башню. Там должен быть часовой механизм, а ко всякого рода механизмам Анна питала несвойственную девицам слабость. Тетя Настя говорила, что это у нее от отца.
– Не знаю. – По лицу было видно, что идея эта Клавдии не по душе. – Башня давно заперта. А что вам там смотреть? Статуи эти страшенные? Я один раз увидела, так потом три ночи уснуть не могла. Придумают же люди такое!
– Какие такие статуи, Клавдия?
– Механические. Когда башенные часы еще работали, статуи начинали кружиться под бой часов, с земли их было видно. Дама и кавалер еще ничего, красивые, а чудище – без страху не глянешь. – Клавдия перекрестилась.
– А что с механизмом? – спросила Анна.
– Сломался, кажись. Давно уже. Саввы Сидоровича дочка, тоже покойница, башню велела заколотить и ключ выбросить. Не нравилась ей башня.
– И что же, нет запасных ключей?
– Отчего же нет? Где-то есть. Если хотите, скажу Василию, чтобы поискал.
– Хочу.
Не было раньше в жизни Анны таких уж особенных душевных терзаний, жизнь ее была спокойной и радостной, но когда случались неприятности, она спасалась от хандры в мастерской, посреди механизмов и инструментов. Мастерская у дяди Вити была знатная, и Анну пускали туда с самого детства, хоть тетя Настя и переживала за ее безопасность. А сейчас вот неприятность случилась посерьезнее, и душевные терзания отнюдь не детские, самое время занять работой голову и руки, привести мысли в порядок.
– Завтра. Сегодня уже поздно, в башне темно, упаси господь, поранитесь или упадете. – Клавдия снова перекрестилась и тут же торопливо добавила: – Хорошо, что вы приехали. Дому плохо без людей, уж мы с Василием стараемся, но что можно сделать-то в четыре руки? Силы остаются только на дом, а парк, сами видите, дичает. Раньше-то красота была, а теперь без настоящего хозяина… – Она обреченно махнула рукой.
– А где сейчас Август Берг? – спросила Анна, любуясь башней. – Жив еще?
– Жив! Что с ним станется-то?! На острове он отшельничает, на маяке. Как Евдокию, жену его, убили, так на остров и перебрался. Говорят, пьет беспробудно.
Пьет беспробудно. Это плохо. Что же можно узнать у пьяницы? Да и захочет ли он с ней вообще разговаривать? Неправильно как-то началось ее расследование – с унижения и публичного скандала. Хотела все разузнать тихо, незаметно. Не получилось незаметно. Похоже, весь город уже знает и кто она, и откуда, и главное, и про ночь вчерашнюю… И во всем виноват негодяй Туманов.
От воспоминаний о Туманове к щекам прилил жар, словно бы вернулась недавняя болезнь. Подумалось, что ни сама Анна, ни уж тем более Миша не заслужили такого. Но они справятся. Если два человека любят друг друга, то никакие сплетни, никакие наговоры их не разлучат. Им просто надо поговорить. Знать бы еще, как начать такой неловкий, такой унизительный для нее разговор. Поверит ли ей Миша? Захочет ли вообще выслушать? Ведь моральное падение ее очевидно, даже свидетели имеются. Вот только свидетели чего? Того, что Туманов выходил ночью из ее комнаты? Того, что одежда ее была в красноречивом беспорядке?.. Что она может сказать Мише в свое оправдание? Какие аргументы привести? Нет, сначала нужно поговорить с Тумановым. Как там называл его Миша – повесой и ловеласом? От мыслей о Туманове стыд и растерянность сменились злостью. Потом! Она решит все проблемы потом, на сегодня с нее довольно и неприятных воспоминаний, и неприятных разговоров.
Проходя мимо комнаты Миши, Анна замедлила шаг, затаилась, борясь с желанием постучать в дверь. Не постучала, понимала, что визиту ее он будет не рад, что ему тоже нужно время, чтобы прийти в себя. Он обещал ее не бросать. Быть может, в сложившихся обстоятельствах этого довольно? Быть может, только уже одному этому обещанию нужно радоваться всем сердцем? Да только не получалось радоваться. Зато нареветься вдоволь, до рези в глазах и першения в горле, получилось. Ведь можно же поплакать, пока ее никто не видит?
Она так и уснула – в слезах, уткнувшись заплаканным лицом в подушку, а проснулась от громкого птичьего пения и прокравшейся в открытое окно рассветной свежести. Недавние печали никуда не уши, но с наступлением нового дня притупились. Так, глядишь, и вовсе забудутся. Анна усмехнулась собственным наивным мыслям, обманывать саму себя она не любила. Все самое тяжелое еще впереди, но она уже готова. Наверное…
В парке было хорошо, умиротворяющую тишину нарушали лишь птичьи голоса. Ошметки ночного тумана настырно цеплялись за ветки давно не стриженных кустов, стелились по земле. Из-за тумана Анне казалось, что она бредет по колено в дыму, только дым этот вкусно пах липовым цветом и свежескошенной травой. Дорожка змеилась между заброшенных, почти сровнявшихся с землей цветочных клумб, огибала двухэтажный флигель, уводила Анну прочь от дома, к часовой башне. В тумане башня казалась невесомой, словно бы парящей над землей. На белом фоне ее ажурных стен провалы окон смотровой площадки казались непроглядно черными, но Анна знала, где-то там, наверху, в сумраке скрываются механические фигуры дамы, кавалера и чудища. Больше всего ей хотелось увидеть чудище и, подчиняясь внезапному порыву, она попыталась открыть тяжелую дубовую дверь. Напрасно, дверь была заперта. Тогда Анна запрокинула голову, приложила ко лбу ладонь в совершенно детской попытке увидеть хоть что-нибудь.
– Любуетесь, миледи? – послышался за спиной знакомый и уже ненавистный голос.
Анна обернулась, все еще надеясь, что ей почудилось, что Туманова здесь нет и быть не может. Не почудилось. Он стоял позади нее – веселый, довольный жизнью. На вихрах его, не то пепельных, не то и вовсе седых, осели капельки тумана, а белая рубаха была расстегнута на груди едва ли не до самого пояса.
– Не ожидал вас здесь увидеть.
А уж как она не ожидала! Наверное, оттого и замешкалась с пощечиной. В наступившей вдруг тишине звук пощечины получился неожиданно звонким, а на гладко выбритой тумановской щеке остался красный отпечаток ее ладони. Он даже не шелохнулся, не попытался отступить или удержать ее руку, лишь удивленно приподнял бровь.
– За что? – спросил насмешливо.
– Вы знаете, за что!
– Не знаю, но, надеюсь, вы мне сейчас расскажете.
Он издевался. Опорочил ее честное имя и продолжает издеваться. Но самое ужасное, что она не знает, что сказать, с чего начать этот унизительный разговор. А Туманов не спешил помогать, смотрел на Анну снизу вверх, задумчиво потирал след от пощечины.
– Для дамы у вас тяжелая рука, – сказал наконец. – Вам говорили?
– А у вас нет ни чести, ни совести, – хотелось кричать, но Анна заставила себя говорить спокойно.
– И что заставило вас сделать подобный вывод, миледи? – Он мотнул головой, и капли тумана сорвались с его влажных волос. – Кстати, вижу, вы в полном здравии. А позвольте спросить, где ваш жених? Отчего снова оставил вас одну?
Все-таки он издевался. И бил метко, по самому больному. Анне тоже захотелось ударить, снова.
– Даже не думайте. – Голос Туманова сделался вкрадчивым. – У меня нет обыкновения бить женщин, но по неосторожности я могу сделать вам больно.
– Вы уже сделали мне больно! – Вот она и сказала. Нет, не просто сказала – выкрикнула прямо в наглую тумановскую рожу. – Вы, Клим Андреевич, подонок и негодяй, каких поискать!
– А вы искали? Или подонки и негодяи находят вас сами, миледи?
Она не удержалась, замахнулась, но на сей раз Туманов не позволил ей ударить, сжал запястье точно в тисках, сказал ласково:
– Я же предупреждал.
– Пустите! Пустите, а не то…
– Что? – Он смотрел насмешливо, лицо его было очень близко, так близко, что Анна могла видеть крошечный шрам на подбородке и еще один, побольше, над бровью, и темные круги под глазами, словно бы от бессонной ночи. – Что вы сделаете, миледи? Закричите? Позовете своего жениха? Как я успел заметить, его не бывает рядом в тот момент, когда вы в нем больше всего нуждаетесь.
– Зато рядом оказываетесь вы! Отпустите же! – Анна дернулась, пытаясь высвободиться.
– Вы о позавчерашней ночи? – Туманов улыбнулся, улыбка получилась недобрая, звериный оскал, а не улыбка.
– Как вы оказались в моей комнате? – Отступать было некуда, она должна знать.
– Влез через окно. Вам стало плохо, вы упали, а я оказался тому невольным свидетелем.
– Вы следили за мной?..
– Я проходил мимо, возвращался к себе.
– Так и нужно было пройти мимо!
– Нужно было. – Он кивнул, и капелька росы с его волос упала Анне на щеку. Отчего-то она показалась ей не холодной, а обжигающе горячей. – Возможно, в этом случае вы сохранили бы честное имя, но не уверен, что сохранили бы жизнь. Когда я принес вас к доктору, вы выглядели не просто больной, а смертельно больной. Кстати, доктор подтвердил мои опасения, но, как я посмотрю, вы необычайно живучи, от недавней хвори не осталось и следа.
Вот она и узнала правду. Стало ли ей легче от этой правды? Хотелось бы думать, что да, но зачем себя обманывать? Пусть Туманов и оказался не таким мерзавцем, как виделось, но положение дел это не меняло. Если бы он только поговорил с Мишей, по-мужски поговорил. Если бы только объяснил, что произошло на самом деле… Но он не станет, не из тех он людей. А Анна не станет просить. Ни за что!
– Отпустите, – сказала она уже совершенно спокойным тоном. – Вы делаете мне больно.
Да, он сделал ей больно тогда и делал больно сейчас.
– Простите, миледи. – Туманов разжал пальцы, отступил на шаг и склонился в шутовском поклоне. – Я больше не буду. Разрешите откланяться?
Она ничего не ответила, спрятала онемевшие вдруг ладони за спиной, вздернула подбородок.
– Кстати, о репутации… – Он не спешил уходить, нарочно медлил. – Так ли уж она важна – репутация?
– Вам виднее, – сказала Анна и направилась прочь от Туманова.
Прогулка, которая начиналась так приятно, была испорчена, но, возможно, за завтраком удастся поговорить с Мишей.
Увы, планам не было суждено исполниться. Миша ждал ее на крыльце, вид у него был сосредоточенный.
– У нас гости, – сказал он после короткого, непривычно холодного приветствия. – Пожалуйста, будь готова к завтраку.
Что значило это «будь готова», Анна не знала, а спрашивать, кого Миша ждет к завтраку, не стала, лишь молча кивнула, ушла к себе.
Клавдия постучалась в дверь ее комнаты через полчаса.
– Барыня, кушать подано. Ждут только вас одну, – сказала приглушенным шепотом. – Вы готовы?
Нет, она не была готова, как не была готова и к тому, что в гостиной снова увидит Туманова. Он сидел за столом рядом с незнакомым Анне молодым мужчиной. Завидев Анну, оба они встали, незнакомец в отличие от Туманова улыбнулся вполне приветливо.
– Анна, позволь представить тебе моего старинного друга и нашего гостеприимного хозяина Всеволода Петровича Кутасова, – сказал Миша.
Всеволод Кутасов, продолжая улыбаться, выбрался из-за стола, галантно поцеловал протянутую руку, глянул испытующе. Знает о ее позоре? По всему видать, что знает, но воспитание не позволяет даже намекнуть об этом знании. Как бы то ни было, но руку свою Анна убрала, наверное, излишне поспешно.
– А это, Сева, графиня Анна Федоровна Шумилина. – Вот так просто – графиня Шумилина, без лишних уточнений…
– Безмерно рад. Наслышан о ваших добродетелях, милая Анна Федоровна! – Вполне вероятно, что ничего дурного Всеволод Кутасов сказать не хотел, но получилось весьма двусмысленно, и Анна с ужасом почувствовала, что краснеет.
– Как вам утренний променад, Анна Федоровна? Удивительной красоты здесь природа! Не правда ли? – Туманов лучился благодушием. Захотелось запустить в него фарфоровым молочником. Если бы не Всеволод, Анна так бы и сделала. Но вместо этого она лишь холодно улыбнулась и села на свободное место между Мишей и Тумановым.
На ее счастье, в столовую вошла Клавдия с подносом в руках, и мужчины переключились с обсуждения ее добродетелей на еду. Завтрак прошел в атмосфере, которую посторонний человек назвал бы дружеской, но Анна знала правду. Ей было тяжело и мучительно стыдно. Мише неловко перед Всеволодом Кутасовым. Всеволод Кутасов изо всех сил старался поддержать светскую беседу, но получалось у него не слишком хорошо. И лишь Клим Туманов выглядел расслабленным и довольным происходящим. Мерзавец… Но самым худшим оказался не завтрак, самым худшим оказалось последовавшее за ним приглашение на ужин.
– Ну что ж, господа и милая дама, – Кутасов улыбнулся Анне, – приглашаю вас сегодня в замок на тихий семейный ужин.
– Тихий семейный ужин? – Туманов был увлечен тем, что сворачивал в трубочку льняную салфетку. – Приглашение, от которого у меня, бедного сироты, нет сил отказаться. Анна Федоровна, мы ведь придем?
– Нет! – Слово сорвалось с губ до того, как Анна успела обдумать свой отказ. – Прошу меня простить, Всеволод Петрович, но мне что-то нездоровится.
– Мы придем, – неожиданно твердо сказал Миша и взял Анну под руку, впервые за последние два дня. – Сева, спасибо за приглашение.
Сразу же после завтрака Миша вызвался проводить Кутасова, а Анна направилась к выходу из столовой.
– Это правда? – послышалось ей вслед.
– Что? – Анна замерла у двери.
– Вам все еще нездоровится, миледи?
– Не ваше дело.
– Ну отчего же? Мы ведь теперь с вами в некотором смысле соседи. Матушка Всеволода Петровича была так любезна, что пригласила меня пожить в усадьбе. А между соседями и отношения должны быть добрососедскими.
– Идите вы к черту, – сказала Анна тихо, но так, что Туманов ее услышал.
Ответом ей стал смех. Туманов веселился, Туманова забавляло чужое горе. Впрочем, нет никакого горя, есть лишь временное затруднение. И даже навязанный ей ужин, возможно, придется весьма кстати. Знакомство с Августом Бергом получится естественным и не вызовет ни у кого подозрений.
Всеволод Кутасов или его маменька оказались настолько любезны, что прислали в усадьбу экипаж, чтобы гости дорогие не ломали голову, как добраться до острова. Как успел заметить Клим, семейство Кутасовых очень быстро обжилось в Чернокаменске, обросло полезными знакомствами и связями. Наверное, в этом была особенность провинциального города, в котором все мало-мальски значимые люди стараются держаться вместе. Его в этот тесный круг приняли – все-таки деньги решают многое, – а вот положение Подольского и Анны Шумилиной оставалось до конца неясным. Всю дорогу до острова они молчали. Впрочем, Климу и не нужны были разговоры, на этот ужин он возлагал особенные надежды. Из-за приступа мигрени он и так потерял целый день, поэтому сегодня вечером надеялся наверстать упущенное.
А Всеволод Кутасов сильно покривил душой, когда говорил о тихом семейном ужине. Помимо собственно семьи на острове оказался еще и весь цвет Чернокаменска под предводительством городского головы с супругой и дочерьми. В ожидании ужина гости разбрелись по дому, на лицах их читалось жадное любопытство пополам с чем-то весьма похожим на страх. Наверное, вспомнились давние байки про волка-людоеда и прочие местные ужасы. Клим не боялся ни волка, ни ужасов, интересовал его один конкретный человек, но вот беда – кто этот человек, он пока не знал.
Мастер Берг занял привычное место в кресле, поближе к буфету с выпивкой. Вид у него был рассеянный и сонный, но Клим не обольщался на этот счет, дядюшка, по всему видать, был тот еще жук. Догадки подтвердились в ту же секунду, взгляд, до этого хмельной и отсутствующий, вдруг сделался напряженным, и все дядюшкино тело враз подобралось, толстые пальцы сжали подлокотник кресла и побелели в костяшках. Но смотрел Берг не на Клима, смотрел он на кого-то другого. Клим обернулся. Позади него, чуть в стороне от основной толпы гостей стояла Анна Шумилина. В платье скромном, но, безусловно, дорогом, сшитом по последней моде, с уложенными в высокую прическу волосами выглядела она почти красавицей. Красавицей, покинутой своим кавалером. Подольский снова куда-то исчез, словно бы стеснялся самого факта их знакомства. Сама же графиня, несмотря на прямую спину и независимо вздернутый подбородок, казалась несчастной. Девчонка она и есть девчонка, даром что графиня. Но именно эта девчонка чем-то привлекла внимание старого пропойцы, заставила его даже привстать из кресла. Климу показалось, что вот прямо сейчас дядюшка решает, подойти ли ему к гостье или сбежать с ужина. Любопытно, весьма любопытно…
А Клима тем временем уже увидела Матрена Павловна, небрежно отмахнувшись от свиты, она направилась прямиком к нему, но, не дойдя всего нескольких шагов, остановилась перед Анной Шумилиной.
– А вы, надо думать, та, которая называет себя графиней Шумилиной! Любопытно! До крайности любопытно! – сказала она громко, так, чтобы все присутствующие услышали. – Милочка, признаться, не ожидала, что после всего случившегося вы почтете своим вниманием и этот остров, и этот город.
В гостиной повисла тишина, тревожная и одновременно жадная, взгляды гостей устремились на Анну. Девчонка, надо признать, держалась молодцом, разве что побледнела сильнее обычного. Вот что значит голубая кровь. Может, в пансионах для благородных девиц специально обучают такой вот невозмутимости? А городок-то прогнил насквозь, еще хуже, чем столица. В столице бы оступившуюся юную барышню не стали линчевать вот так прилюдно. И женишка не видно, не спешит на помощь опороченной невесте.
За спиной Матрены Павловны тем временем зашушукались, несколько разряженных куриц из местных даже захихикали, прикрывая рты веерами. Похоже, репутацию графине Клим таки изрядно подпортил, весь Чернокаменск обсуждал произошедшее в гостинице. И ведь полнейшая же банальность, но не докажешь…
– Помнится, та некрасивая и весьма прискорбная история… – Матрена Павловна покачала головой, вроде бы даже сочувственно, – широко обсуждалась не только в Чернокаменске, но и в Перми. Шутка ли – покушение на самого государя! И ведь не безграмотный мужик, а дворянин, столп общества…
Матрена Кутасова говорила, а Анна бледнела все сильнее и сильнее. Климу даже показалось, что она вот-вот лишится чувств. Слова Кутасовой оставались для него пока полной загадкой, но было очевидно, что речь идет о делах давно минувших, никаким боком не касающихся того, что случилось в гостинице.
– А матушку вашу я не осуждаю, – Матрена Павловна вздохнула, – молоденькая, глупенькая, немая к тому же, ничего-то в жизни не видавшая, кроме озера да острова. В самую пору влюбиться в того, кто взглянет без отвращения, пусть бы и беглого каторжника. Тем паче, говорили, граф Шумилин был весьма хорош собой. А вы, милочка, в кого пошли? Может, в папеньку? У Айны-то внешность была… – она прищелкнула пальцами, – на любителя.
– Айви! – В наступившей тишине голос Анны Шумилиной вибрировал от волнения. – Мою маму звали Айви. И да, я их дочь! – А подбородок вздернула еще выше, очами сверкнула. Ну точно, амазонка-воительница.
– Ну, дочь али не дочь, это еще нужно… – Матрена Павловна не договорила, многозначительно замолчала, а потом улыбнулась снисходительно. – Да и ладно! Мы тут все люди цивилизованные, понимаем, что дети за грехи родителей отвечать не должны. Слыхали? – Она обернулась, обвела присутствующих требовательным взглядом. – Графиня Анна Федоровна Шумилина – моя гостья. А вы, голубушка, – унизанная перстнями рука потрепала Анну по щеке, – чувствуйте себя как дома. Ведь когда-то этот чудесный остров и был вашим домом, до того прискорбного дня, как ваш сумасшедший прадед не совершил то страшное убийство.
Гости за ее спиной снова зашумели, зашушукались, а Климу подумалось, что про историю Стражевого Камня он знает слишком мало. Еще подумалось, что Матрена Павловна та еще мегера и следует держать с ней ухо востро.
А монолог Кутасовой тем временем прервали довольно бесцеремонно. И не кто-то там, а дядюшка. Никто и не заметил, как старый сыч выбрался из укрытия, даже Клим. А он вышел, остановился перед Анной, поклонился церемонно и так же церемонно сказал:
– Я знавал и ваших родителей, и вашего прадеда, Анна Федоровна. Чудеснейшие были люди! Чудеснейшие! А то, что людишки нынче про них говорят, так это глупые слухи. – Он обернулся к Кутасовой, улыбнулся обезоруживающей, плутовской улыбкой: – Милейшая Матрена Павловна, негоже даме, достоинствам коей нет счету, повторять чужие глупости.
На мгновение Климу показалось, что Кутасова огреет дядюшку веером, но на его защиту неожиданно встал Всеволод, сказал примиряюще:
– Ваша правда, мастер Берг! Матушка, не для того мы тут собрались, чтобы поминать прошлое, не стоит омрачать этот чудесный вечер печальными воспоминаниями! Давайте-ка лучше пройдем в столовую, стол уже накрыт!
Если Матрена Павловна кому-то и не могла отказать, так это своим детям. На Всеволода она посмотрела с мягкой укоризной, а дядюшке погрозила пальчиком, мол, не зарывайся, старый плут, не зарывайся! Тот покаянно пожал плечами, бросил быстрый взгляд на Анну Шумилину и шаркающей, стариковской походкой побрел в столовую.
В столовой Матрена Павловна привычно заняла место во главе стола, Коти Кутасова так же привычно утвердилась напротив, уперлась острыми локтями в столешницу, на главную свою соперницу посмотрела с вызовом. Клим хотел было пристроиться рядом с дядюшкой, за ужином расспросить того о делах давно минувших дней, но на соседний стул с тихим вздохом присела Натали Кутасова. По удовлетворенному взгляду Матрены Павловны стало очевидно, что действует девица по маменькиному наущению, но вот добровольно ли – большой вопрос. Как успел заметить Клим, симпатии Натали были отданы аполлоноподобному Сержу. Впрочем, заметил это не только он, Пилипейко тут же помрачнел лицом и сжал в кулаке салфетку.
А дядюшке досталось место напротив Клима, рядом с баронессой и господином Шульцем. На баронессе нынче была маска из серебряной парчи, оставляющая открытой лишь нижнюю часть лица. По выражению синих глаз было не понять, о чем она думает и как относится к происходящему.
Анне досталось место между Подольским и Климом. Климу показалось, что соседству этому она не рада, как и всему происходящему. От пережитого унижения – а это явно было унижение – она уже немного отошла, но лицо ее оставалось напряженным, из чего Туманов сделал вывод, что графиня Шумилина, дочь государственного преступника и местной юродивой, не собирается расслабляться ни на секунду. Она слегка пригубила шампанское и почти не притронулась к еде, на Подольского, увлеченного беседой с Всеволодом, поглядывала с плохо скрываемым отчаянием, на Клима – и вовсе с отвращением.
Остальная публика, что хозяева замка, что их гости, не скрывали своего любопытства. Ситуация, в которой оказалась Анна Шумилина, виделась им как минимум пикантной. Куда пикантнее событий давно минувших дней. Вот сидит опороченная, потерявшая честь девица, по правую руку от нее – жених-рогонесец, по левую – коварный соблазнитель. Ни стыда у нынешних девиц, ни совести! Сразу видна порченая кровь! И ведь хватило наглости явиться в приличное общество!
Клим был уверен, что так думает большинство гостей. Думать-то думали, но попасть в опалу ко всесильной Матрене Павловне опасались, поэтому благоразумно помалкивали. Но были за столом и те, кому позлить Матрену Павловну и подлить масла в огонь казалось за счастье. Коти Кутасова с первого вечера знакомства рвалась в бой, но, кажется, только теперь случился ее звездный час.
– Анна Федоровна, – сказала она излишне громко, нарочно, чтобы привлечь внимание сидящих за столом. – А как ваше самочувствие?
– Спасибо, все хорошо. – Девчонка отложила вилку, наверное, затем, чтобы не было видно, как дрожат ее пальцы.
– Слава богу! – Коти театральным жестом прижала ладонь к сердцу, и Климу подумалось, что актрисой она была весьма посредственной. – А то мы здесь, на острове, так переживали, так переживали! Жених ваш, – она бросила быстрый взгляд на Подольского, – потерял покой и аппетит.
– Оно того не стоило. – Анна улыбнулась вежливо-холодной улыбкой. Таким улыбкам ее, наверное, тоже научили в пансионе для благородных девиц. – Вы зря переживали.
– Ну как же зря? Как же зря! – Коти всплеснула руками. – Вот я слышала, что жизни вашей угрожала великая опасность, что не окажись той ночью в вашей комнате Клима Андреевича, могло случиться страшное. Но господин Туманов, как верный рыцарь, спас прекрасную даму! Подхватил на руки ее бездыханное и, говорят, совершенно обнаженное тело, отнес к доктору…
Коти Кутасова многозначительно замолчала, и над столом повисла тяжелая тишина. В тишине этой Клим слышал собственное дыхание. А девчонка не выдержала, все-таки не научили ее держать удар в пансионе для благородных девиц. Она порывисто встала, так, что столовые приборы со звоном упали на пол, наверное, приготовилась с позором бежать с острова. А то и вовсе топиться. С юной опороченной барышни станется…
Клим вздохнул, тоже встал, но не порывисто, а неспешно, крепко сжал ледяную ладонь Анны Шумилиной, а потом и вовсе приобнял за плечи. В иной ситуации она бы непременно вырвалась да еще и пощечин надавала, но сейчас, видно, растерялась. Да и смотрела она не на Клима, а на Подольского. Рассчитывала найти в нем поддержку? Какая беспечная наивность…
– Мадам Кутасова, – голос Клима звучал мягко и ласково. Эта мягкость обманула Коти, заставила ее расплыться в кокетливой улыбке. Улыбка эта сделала ее некогда красивое лицо безобразным, и Клим поморщился, – вы дама, и поэтому я прощаю вам вашу глупость. – Улыбка Коти поблекла. – Но я настаиваю на том, чтобы вы извинились перед Анной Федоровной за те грязные инсинуации, которые себе позволили.
Плечи девчонки напряглись, но вырваться она не пыталась, и взгляд с Подольского перевела на него, Клима. Во взгляде этом не было благодарности – одно лишь недоуменное непонимание.
– Позвольте, Клим Андреевич! – В защиту маменьки выступил Серж. – Отчего же моя матушка должна извиняться? – Он даже попытался встать из-за стола, но Коти испуганно вцепилась в рукав его пиджака, заставляя оставаться на месте. А дремавший все это время Антон Сидорович встрепенулся, посмотрел непонимающе сначала на супругу, потом на пасынка.
– Ваша матушка должна извиниться за клевету, – ответил Клим как можно вежливее.
– А в чем, по вашему мнению, заключается клевета? – Кивком головы, непримиримым и щегольским одновременно, Серж отбросил со лба прядь волос. – Уж не в том ли, что графиня Шумилина, будучи помолвлена с другим, пустила вас посреди ночи в свою спальню?
Царящая за столом тишина, будто переполненный гноем нарыв, прорвалась шепотком и нервными смешками, все взгляды были устремлены на Анну. Да, похоже, представление, которое затеяла Коти Кутасова, удалось.
– Спокойно, миледи, – сказал Клим одними губами, но та, которой предназначались эти слова, их услышала. Успокоилась ли? Это вряд ли, но он хотя бы попытался.
– А вот вам, Серж, я морду все-таки набью, – сказал Клим ласково. – Вы уж не обессудьте. Но оскорблять свою невесту я никому не позволю.
Ему казалось, что он и без того обнимает не женщину, а каменную статую, но после этих слов статуя еще и заледенела. Это ничего, главное, чтобы молчала.
– Вашу невесту?! – В голосе Матрены Павловны слышалось искреннее изумление. – Но позвольте, Клим Петрович, мы думали, что Анна Федоровна невеста господина Подольского!
– Это досадное заблуждение. Я до сих пор не могу взять в толк, отчего случилась этакая путаница. Да, мы приехали в Чернокаменск втроем, господин Подольский был нашим попутчиком, мы познакомились в пути и в некотором смысле сблизились. Но предположить, что его и Анну связывают романтические отношения… – Он воздел глаза к потолку. По тому, как разом вздохнули присутствующие за столом дамы, артистом он оказался куда лучшим, чем Коти Кутасова. Нужно было срочно закрепить достигнутый успех, пока графиня не пришла в себя и не кинулась опровергать его историю. – Но я тоже виноват. – Он осторожно поцеловал самые кончики ее холодных пальцев. – Дела превыше всего. Понимаете? – Он обвел гостей вопросительным взглядом, и те согласно закивали. – Анна была нездорова, мне не стоило оставлять ее одну ни на минуту, а я вместо этого отбыл на остров.
– Но Михаил Евсеевич… – Матрена Павловна перевела взгляд на Подольского.
– Михаил Евсеевич был так любезен, что проявил ко мне и моей невесте дружеское участие, в мое отсутствие помог ей перебраться в поместье. Каюсь, в том, что его приняли за жениха Анны, есть и моя вина. Мне следовало уделять больше внимания своей суженой.
Был ли Подольский любезен, что он чувствовал на самом деле, Клим не знал. Но одно он знал точно, Михаил Подольский мелочен и труслив настолько, что не вступился за собственную женщину, когда ее начали травить глупые людишки. Так стоит ли жалеть, что она в одночасье стала чужой невестой?
– И этим чудесным вечером я хочу все исправить. – Теперь будет не лишней драматическая пауза, а запястье новообретенной суженой следует сжать покрепче, чтобы, не дай бог, не сбежала. – Анна… Анна Федоровна, я прошу вас стать моей женой!
Бриллиант в колечке был небольшой и заурядный, но ничего лучшего в единственной на весь Чернокаменск ювелирной лавке Клим не нашел. Главное, чтобы с размером угадал.
За столом случилось оживление, послышались аплодисменты, словно бы он и в самом деле принимал участие в театральной постановке. Осталось только воспользоваться этим оживлением.
Пальцы Анны побелели от напряжения, да и колечко с бриллиантом явно пришлось ей не по вкусу. Это могло все испортить. Пришлось импровизировать:
– Успокойтесь, миледи! – шепнул он ей на ухо. – Я не собираюсь на вас жениться. Я всего лишь спасаю ваше доброе имя. Или вы хотите сегодня же вечером с позором покинуть Чернокаменск?
О том, что у девчонки в городе есть свой собственный интерес, Клим скорее догадывался, чем знал наверняка, но слова его достигли цели. Побелевшие пальцы разжались, позволяя ему надеть колечко, а на губах Анны заиграла почти натуральная, почти искренняя улыбка.
А аплодисменты тем временем становились все громче, все неистовее. Гостям понравилось представление. Жаль только, что не всем. Подольский потемнел лицом, очочки его профессорские запотели от негодования. Было время все изменить, назвать Клима негодяем и прохвостом, вернуть себе суженую, но… было и ушло. Подольский так и остался недвижим, лишь льняную салфетку сжал посильнее. Ну и кто после этого негодяй?
Матрена Павловна тоже казалась потрясенной, смотрела то на Анну, то на Клима, то на Подольского. Во взгляде ее читалась досада. Зато Натали повеселела и на Клима поглядывала теперь по-иному – радостно и одобрительно. По всему выходило, что маменькины матримониальные планы ее весьма тяготили.
Всеволод Кутасов улыбался изумленно и, пожалуй, растерянно. Климу подумалось, что от старинного товарища о графине Шумилиной он знал поболе остальных и этакий поворот его весьма озадачил.
Был еще один человек, которого Климово признание и вовсе ошарашило. Дядюшка, старый плут, отбросил в сторону личину безобидного пьянчужки, лицо его сделалось едва ли не каменным, но смотрел он при этом не на счастливых обрученных, а куда-то поверх головы Клима. Во взгляде его было нечто такое, от чего сердце Клима замедлило бег, и кровь в жилах сделалась вдруг опасно вязкой. Потянуло холодом, как тогда, в номере графини. Захотелось обернуться, отмахнуться от чего-то неведомого, вполне возможно, что и невидимого, но он не стал, вместо этого заговорщицки подмигнул дядюшке. А тот скривился, словно бы от зубной боли, и принялся выбираться из-за стола.
– Все это, конечно, весьма эффектно, – сказал он незнакомым, сиплым каким-то голосом. Его неискренняя улыбка казалась нарисованной на морщинистом лице, – но кое-чего не хватает.
К Климу он подходил по-крабьи, бочком, будто бы опасался за собственную шкуру. Или боялся упасть от выпитого вина. Но не дошел, остановился напротив Анны, сказал уже совсем иным, ласковым тоном:
– Деточка, я знавал ваших родителей. Очень жаль, что в столь светлый день их нет рядом с вами, но я готов… – Он всхлипнул, а потом так же театрально и так же бездарно, как до этого Коти, прижал к груди ладонь. – Я готов заменить… и поддержать… – Он больше не всхлипывал, но икал громко и отвратительно, так, что ни у кого из сидящих за столом не осталось сомнений, что перед ними горький пьянчужка, вдруг возомнивший себя благодетелем. – Дайте-ка вашу руку, деточка!
Деточке не хотелось. Деточка уже отдала руку – да и сердце до кучи! – негодяю и прохвосту, а тут еще один… чудак. Но и другого выхода у нее не оставалось, разыгрываемая пьеса ни в коем случае не должна была скатиться в фарс.
– Вот… – На раскрытую ладонь Анны легло кольцо, простенькое, ничем не примечательное, но Климу вспомнилось, что кольцо это он видел на толстом дядюшкином пальце. – Подарите, деточка, своему… жениху. – Дядюшка снова икнул. – В знак крепости ваших чувств… А то он вам – бриллианты, а вы ему – лишь руку и сердце… Непорядок…
Она послушалась, словно завороженная потянулась к кольцу, посмотрела на Клима взглядом одновременно беспомощным и решительным, и в глазах ее Климу на мгновение почудились серебряные искры, такие яркие, что он поневоле зажмурился. А когда открыл глаза, кольцо уже было на его безымянном пальце. Село как влитое, приласкало разгоряченную кожу освежающей прохладой, а холод, Клима окружающий, прогнало.
Сорвался с крючка шельмец! Как есть сорвался! Выпутался из расставленных сетей! Матрена Павловна тяжко вздохнула, одним махом опрокинула в себя стопку вишневой наливки. Сердце заныло, сбилось с ритма, а потом снова заухало ровно и размеренно.
Тяжко. Кто бы знал, как тяжко женщине замужней, но в вопросах бизнеса совершенно одинокой, этим самым бизнесом заниматься! Особенно нынче, когда кризис – чтоб его! Когда давние партнеры отказываются от сделок, ищут иных поставщиков. Сева, любимый сынок, говорит, что виной тому устаревшее производство, что нужна модернизация, да не абы какая, а тотальная. А где же набраться денег на эту модернизацию? К банкирам идти с поклоном? Так знала Матрена Павловна этих хапуг, понимала, сколько придется потом отдать своих кровных. Хорошо еще, если модернизация пойдет производству на пользу, но даже в этом случае окупятся затраты далеко не сразу, годы уйдут, чтобы встать на ноги, утвердиться на прежнем месте. А деловые партнеры ждать не станут, уже сейчас смотрят в сторону англичан и немцев. Там, видите ли, чугун дешевле и качественнее. Замкнутый круг, ей-богу… Так все хорошо было, а тут на тебе! Нет, деньжат-то у нее поболе, чем у Тошки Кутасова будет, есть чем пыль в глаза пустить, но от прежних капиталов хорошо, если четверть осталась. И всего за каких-то пять лет…
Но видать, не до конца отвернулась от Матрены Павловны фортуна, подкинула в тяжкую годину покупателя на поместье. Столько лет замок этот чертов стоял, никому не нужный, а тут нате – нашелся дурачок. Да не просто дурачок, а с деньгами. Матрена Павловна справки-то навела, все, что могла, выяснила о мальчишке. Выяснить получилось не так чтобы много: молод, собой хорош, лих без меры, деньгами сорит, и денег тех у него в достатке. А деньги – это самое главное по нынешним-то тяжким временам. Денежка к денежке, под рачительное Матрены Павловны управление – глядишь, и получится модернизация. Наташенька вон уже совсем заневестилась, а чем Туманов не жених? Чай, поможет финансово любимой тещеньке, чай, не откажет.
Матрена Павловна уже все распланировала, с Наташкой беседу провела, в идее своей утвердилась окончательно, а тут такой удар: у Туманова, оказывается, уже имеется невеста, вот эта самая, государственного преступника, каторжанина дочка. Как так вышло? Отчего Викеша не доложил? Отчего все думали, что девица – Мишки Подольского невеста? Не оттого ли, что Туманов, негодяй этакий, жениться на ней удумал вот только что? Была полюбовницей, станет женой…
Ничего, как удумал, так и раздумает. Время еще есть. Матрена Павловна тоже что-нибудь придумает. На то она и мать, чтобы интересы родного чадушки блюсти. Ну и свои собственные, коль уж получится. Молодых рассорить – дело пустяковое. Небось мальчишка о темном прошлом своей невестушки знает далеко не все. Вот и узнает! Надо только Викеше сказать, чтобы расстарался.
От мыслей этих на душе полегчало. Не привыкла Матрена Павловна отступать. Но и идти напролом тоже не любила, потому что считала себя женщиной разумной. Вторая стопка вишневой наливочки окончательно утвердила ее в правильности принятого решения, а ласковая улыбка Анатоля так и вовсе вернула прежнюю радость бытия. Анатоля Матрена Павловна любила. Не так сильно, конечно, как деток, но уж точно посильнее Петруши-покойника. С муженьком у нее не вышло ни любви, ни сладу. Слабохарактерный был, в делах мягкий, что пуховая перина. Точно как Антошка Кутасов. Одна порода! Савва тот иной был, хваткий и злой, вот за него бы Матрене Павловне замуж выйти, глядишь, и жив бы остался. Уж она бы присмотрела. Но теперь уж что? Теперь не о покойниках думать надо, а о живых. Вот об Анатоле, о голосе его ласковом да губах сахарных. Надо же, до степенных лет дожила, а не знала, что с мужиком может быть так хорошо, так сладко. А что ума молодому мужу боженька пожалел, так это ничего. У Матрены Павловны ума на двоих хватит.
Несчастье случилось, когда ужин закончился и гости перебрались из столовой в гостиную, разбрелись по замку, точно овцы. Заголосила баба, громко, надрывно, как по покойнику. Тогда-то Матрена Павловна еще не знала, что и впрямь по покойнику. На голос пошла, просто чтобы бабу шальную приструнить. Небось одна из служанок крысу увидала и разверещалась.
Не крысу…
Шульц, поверенный баронессы, лежал распростертый на дорожке аккурат перед пристанью. И чего поперся посеред ночи?! Служанка, не ошиблась Матрена Павловна в своих предположениях, голосила и заламывала руки, но не рядом с поверенным, а в сторонке, словно бы боялась подойти ближе. Она, может, и боялась, а вот баронесса фон Дорф не убоялась, шагнула решительно, замерла над телом, руку в шелковой перчатке к горлу прижала. Вот тогда-то Матрена Павловна и поняла, что случилось неладное. Оттолкнула Анатоля, решительным шагом направилась к баронессе. В конце концов, она всему здесь хозяйка, должна знать, что случилось.
Случилась смерть. Нет, не смерть даже, а смертоубийство – страшное, жестокое, бесчеловечное. Именно что бесчеловечное! Не мог человек сотворить такое…
Шульц лежал в луже собственной крови, местами кровь эта уже начала подпекаться. Матрена Павловна не сразу заметила, как замарала в ней туфли. Теперь придется выбросить. Или попробовать отмыть? Хорошие ведь туфли, удобные, специально по ноге шитые. Но мысли о туфлях занимали ее недолго, ровно до тех пор, пока она не увидела лицо несчастного, вернее, то, что от лица осталось… А не осталось там, считай, ничего. Словно бы невидимый мясник лицо это одним махом от кости отодрал. Или не мясник… И не одним махом… И не только лицо… Вот и грудина вся разворочена. Черный камзол и рубаха на пузе располосованы, кишки наружу. А над кишками уже и мухи вьются, даром что ночь на дворе. Почуяли падаль… К горлу подкатила тошнота, но от тошноты этой Матрена Павловна отмахнулась так же, как отмахнулась от неловких попыток Анатоля оттащить ее от тела.
– Заткнись немедля! – рявкнула она и на служанку, глупую бабу, глянула так, что та тут же замолкла, отошла как можно дальше от растерзанного тела.
А баронесса, наоборот, покойника не убоялась, приблизилась вплотную, совсем не опасаясь запачкать роскошное платье чужой кровью. Рукой в перчатке коснулась обезображенного лица. Спина ее оставалась прямой, и звука ни единого она не издала, стало быть, нервишки у баронессы крепкие. Не ошиблась в ней Матрена Павловна.
Тем временем подтянулся народ, откуда-то принесли факелы, зажгли, освещая место преступления. В том, что это преступление и есть, Матрена Павловна не сомневалась ни на минуту. Вот только кто посмел? В ее доме!
Тишина, наступившая после того, как она прогнала служанку, продлилась недолго. Снова заголосили, заверещали. На сей раз горланила супружница городского головы, прижимала ко рту батистовый платочек и пальцем тыкала куда-то в темноту.
– Посвети-ка! – велела Матрена Павловна одному из мужиков с факелом.
В неровном оранжевом свете звериные следы казались черными, да только все прекрасно понимали, что не черные они, а красные. А еще огромные – не то собачьи, не то волчьи. Но каких же размеров должна быть тварь, этакие следы оставившая, этакое зверство сотворившая?!
– …Волколак… – встревоженный шепоток пронесся над толпой, набираясь сил, становясь все громче, превращаясь почти в крик: – Вернулся нечистый…
Заверещали девки, заголосили бабы, мужики принялись тревожно оглядываться. Все, кто выбежал из дома, помимо воли, словно напуганные животные, сбились в кучу. Откуда ни возьмись, появились вилы, ножи и прочие бесполезные против зверя игрушки. А Матрена Павловна вспомнила про Наташеньку, но, увидев дочь, тут же успокоилась, велела Викеше:
– Уведи и в комнате запри.
А тот и рад стараться. На радостях даже о волке-людоеде позабыл. Надо бы присмотреть, уж больно рвение его подозрительно. Не про его честь девка. Напомнить, что ли, чтобы не зарывался? Другим разом. Сейчас иных проблем хватает. Так, глядишь, и сделка сорвется. Испугается мальчишка, передумает остров покупать.
Не испугался. Стоял в толпе смирнехонько, смотрел внимательно, невесту к груди прижимал, а та все пыталась вывернуться, шею тянула, чтобы посмотреть, чтобы увидеть. Не робкого десятка, значит, девица. Ну ничего, это пока.
А архитектор из толпы, наоборот, выбрался, семенящим шагом подошел к баронессе, сказал что-то едва слышное. Та кивнула в ответ, оперлась на протянутую руку, вздернула подбородок. Маска в свете факелов блеснула зловеще, кроваво-красным. Не проста баронесса. Ох не проста. Да и архитектор не прост. Тело несчастного Шульца он рассматривал с медицинской тщательностью, не побрезговал даже до развороченной грудины дотронуться. А потом с кряхтением встал, глядя себе под ноги, направился к дому. Матрена Павловна не сразу поняла, что идет он не просто так, а по волчьему следу.
След оборвался у задней двери… Это что же получается? Зверь с острова не сбег, а в доме спрятался? А там Наташенька… Сердце замерло, закаменело. Едва не сбив архитектора, Матрена Павловна бросилась к двери.
– Зря волнуетесь, – бросил тот ей вдогонку и заставил остановиться. – Ежели оборотень и в замке, то не в зверином, а в человечьем обличье. Вот поглядите! – Невесть откуда взявшейся керосиновой лампой он осветил порог, на котором звериные следы обрывались, будто бы зверь этот испарился.
– Нет, – Матрена Павловна мотнула головой, способность рассуждать здраво возвращалась к ней медленно, но верно. – Коль вы настаиваете на том, что это… оборотень, – последнее слово она не сказала, а выплюнула, – тогда в доме должны иметься человечьи следы.
– Имелись. – Носком старого башмака Август Берг поддел перепачканную в крови тряпку, валявшуюся у самой двери. – Да только он их стер вот этим.
– Кто? – Раздался за их спинами голос Коти. Бодрый, надо сказать, голос, лишь самую малость встревоженный. – Кто стер?
– Тот, кто сначала в волчьем обличье растерзал господина Шульца, а потом уже в человечьем вернулся в дом.
– Глупости говорите! – громко, с вызовом сказал Серж. – Запугать нас всех пытаетесь этими своими байками про оборотня!
– Я? – Берг посмотрел на мальчишку удивленно и снисходительно одновременно. – Помилуйте, молодой человек, бояться вам стоит не меня, а его.
– Оборотня? – Гонора в голосе Сержа поубавилось. Видно, вспомнил, что на пристани лежит бездыханное истерзанное тело, и на глупый розыгрыш это никак не тянет.
– Я думаю, стоит вызвать полицию.
Голос Туманова был спокоен. Невесту свою он больше за руку не хватал, она стояла смирно, смотрела не на него, а на Берга. Матрена Павловна тоже посмотрела. А что, может, и есть в словах Сержа резон, может, хочет старый хрыч всех запугать? Да только не похоже. В людях Матрена Павловна разбираться умела, видела, что архитектор поражен до глубины души. Но не напуган, нет. Скорее уж озадачен. Значит, не он. Да и зачем ему? Какой у него во всем этот интерес? А интерес на самом деле имелся если не у всех, то у многих – у наследничков. Надо только разобраться, в чем этот интерес выражается. О своем-то Матрена Павловна знала все досконально, но чужая душа – потемки. Думать нужно, приглядываться.
В башню Август вернулся под утро. К тому времени в замке уже угомонились, тело несчастного Шульца забрали в город, гости уплыли, хозяева разбрелись по своим комнатам. Из гостей Августа волновали лишь двое: Анна и мальчишка. К себе он отправился сразу после того, как убедился, что они уплыли с острова.
В башне было тихо и темно, пахло сыростью. Август устало опустился на лежак. Раздеваться не стал, сложил руки на коленях, принялся ждать. Та, которую он ждал, явилась почти сразу. Тонкий силуэт выткался из темноты, зазмеились по полу белые косы, и холод пробрал до самых костей. Раньше-то он холод так не чувствовал. Может, привык, а может, кольцо, Тайбеком подаренное, защищало. А сейчас уж что… Нет кольца, зато есть она – албасты. И девицей молодой оборачиваться не стала, явилась такой, какой была на самом деле, старухой с глазами-колодцами. Не к добру. Ну да Август не боится. Устал он бояться. Сказать по правде, он и жить-то давным-давно устал.
– Не боишься, старик. – Вздернулась вверх губа, обнажая бескровные десны и острые зубы. Албасты его знала не хуже, чем он сам себя знал.
– Убьешь? – Теперь, когда не стало у него защитного кольца, рассчитывать больше не на что.
– Не знаю. – Белые косы взмыли в воздух, зависли аккурат над Августа головой. – Старый ты дурак.
– Уж какой есть.
Под лежаком зашуршало, и на колени к Августу запрыгнула рябая кошка, заурчала громко, спину выгнула дугой. А смотрела-то не на него, хозяина своего непутевого, смотрела на подружку – албасты. Защищала? Острые кошачьи когти впились в кожу, Август поморщился, но кошку сталкивать не стал, осторожно погладил по свалявшейся шерсти.
– Защищает. – Кончик косы дернулся перед самым кошачьим носом, едва не задел Августа, но он руку убирать не стал. От неминуемого не убежишь. – Я бы не стала этакого хозяина защищать.
А вот он стал, кольцо-оберег отдал почти незнакомому мальчишке и умереть теперь сможет со спокойным сердцем. Сделал все, что в его силах. Не в чем будет Евдокии его упрекнуть.
– Глупый старик. – Коса убралась восвояси, а старуха вдруг перекинулась юной девой, такой, что глаз не отвести.
– Не убивай его.
– Уже пыталась. – Дева улыбнулась, обнажая все те же смертельно острые зубы. – Не вышло.
– Кольцо…
– Еще до кольца. Коснулась я его, старик. Тебе ли не знать, что от моих прикосновений бывает.
Не ответил, лишь молча кивнул.
– Думала, заберу тепло, а там и до души доберусь, а не вышло. Девочка… – Албасты снова улыбнулась, но на сей раз другой, почти человеческой улыбкой. – Она ему помогла, поделилась теплом. Как такое вышло, ума не приложу, только им обоим легче стало.
Откуда же ей понять, нежити болотной, что у людей так бывает, что делят они иногда не только тепло, но и судьбу.
– Не тронь, – только и смог повторить.
– Не стану. И тебя не трону.
Легче не сделалось, смерти Август не боялся, но холод отступил, и кошка, почуяв, что буря миновала, спрыгнула с коленей, на прощание больно царапнув.
– Ты видела? – Он говорил, не глядя на албасты, рассматривал собственные морщинистые руки. Без кольца как-то сразу навалилась усталость, та самая, что годами копилась тяжким грузом. Прожитые годы напомнили о себе болью в суставах и дрожью в пальцах.
– Видела. – Албасты присела к столу, костяным гребнем принялась расчесывать волосы.
– Я своими собственными руками ее похоронил.
И даже место запомнил, где тело пани Вершинской закопал. А другого оборотня на острове не было…
– Был. – Албасты хмыкнула, мысли его она давно научилась читать. – Или ты так памятью слаб стал, что забыл?
– Это не он! Скажи, что не он…
Верить в такое не хотелось. Да и неправда это! Темнит албасты.
– Не скажу. – Она пожала плечами. – Скучно мне, старик. Одно только и есть развлечение, что за людьми подглядывать. Или не людьми… – добавила многозначительно.
Значит, не скажет. Будет развлекаться. А то, глядишь, и сама присоединится к кровавому пиру. Август тяжко вздохнул, потер уставшие глаза. Захотелось выпить. Где-то у него самогон был припрятан…
– Гляди, играми своими ей не навреди. Люди – существа хрупкие. Тебе ли не знать.
– Кровь чую. – Точеные ноздри хищно раздулись. – Много крови. Хорошо, будет и мне радость.
– Не трогала б ты их, – попросил Берг, уже заранее зная, каким будет ответ.
– Не буду. Они сами все сделают. Веришь? – И взгляд свой черный вперила в Августа. Снова стало холодно, и от холода этого вдруг занялось сердце.
– Верю. – Человеческую натуру Август знал хорошо, понимал, что иная человеческая душа почернее будет, чем душа албасты. Или у албасты нет души?
– Есть, старик. – Она усмехнулась. – Если бы не было, разве б я сейчас с тобой разговаривала. – Длинный язык жадно облизнул алые губы, Августа замутило.
– Устал я, – сказал правду, как есть.
– Так уплывай с острова. Тебя я отпущу.
– А остальных отпустишь?
– Я бы, может, и отпустила, а вот дом… – Седые космы сами собой заплетались в косу. – Тебе ли не знать, старик, кто заточен в этом месте.
Знал. Разве ж о таком забудешь? Но надежда есть, что тот, кто заточен, так в заточении и останется, не отравит своей ненавистью этот многострадальный остров.
– Уже отравил. И остров, и озеро, и дом твой. Молись, старик, чтобы не нашлось дурака, способного его из заточения вызволить. Молчи, никому не рассказывай про пещеру. – Голос албасты сделался глухим, словно грозовые раскаты.
– Не стану.
И под пытками бы не стал. Албасты это знает. Не оттого ли он до сих пор еще жив?
– Я ей обещала, что тебя не трону.
– Евдокии?.. – Мог бы догадаться, старый дурень.
– Ей. – Албасты кивнула. – Умеет она обещания вырывать.
– Умела… К ней хочу.
– Успеется еще, старик.
– А ну как не дождется? – На албасты он посмотрел с мучительной надеждой.
– Дождется, – сказала и исчезла, растворилась в рассветной мгле, забрала с собой и холод, и запах сырости, оставила лучик надежды…
Мертвеца Анна не испугалась. Наверное, события этого странного вечера притупили все чувства, а иначе чем объяснить эту холодную отстраненность, словно бы происходящее ее не касается, словно бы она не собственную жизнь проживает, а читает книгу. История в книге вырисовывается жуткая и загадочная – с оборотнем. Так сказал мастер Берг, о том говорили огромные кровавые следы и ужас, поселившийся в глазах островных жителей. А еще разговоры: тревожный шепоток мужиков, истеричные вздохи баб. Оборотень вернулся на Стражевой Камень…
А Туманов уже тащил Анну к дому, туда, где мастер Берг изучал перепачканный в крови пол, где исчезали волчьи следы. Люди испуганно галдели, говорили все разом. Туманов толпу слушал молча, лишь однажды сказал, что следует вызвать полицию. Не поверил в оборотня? Странно, если бы поверил. Слишком уж холоден, слишком уж расчетлив. Венчальное колечко впилось острой бриллиантовой гранью в кожу, и Анна едва удержалась, чтобы колечко не снять. Снимет, вот доберутся они до усадьбы, и снимет к чертовой матери! А потом к чертовой матери отправит и Туманова с этой его дичайшей затеей.
И с Мишей надо поговорить, спросить, отчего он позволил такому случиться. Но Анна точно знала, что не станет. Он в своем праве, он никогда ей ничего не обещал. Это она, наивная, навыдумывала себе разного, позволила глупым девичьим мечтам взять верх над здравым смыслом. Все, теперь здравому смыслу следует вернуться на прежнее место, погулял и хватит. Только отчего же так щемит сердце, словно бы от сердца этого по живому оторвали кусок?.. И станет ли легче, если Миша с ней заговорит? Вот он смотрит на нее, улыбается потерянно, то и дело поправляет на переносице очки, а это признак величайшего волнения. Анне ли не знать. Вдруг заговорит, вдруг попытается объяснить. Может быть, еще не поздно все исправить?..
– Уже поздно. – Туманов словно мысли ее читал. Или отвечал не на ее невысказанный вопрос, а себе самому. – Нам пора, Анна Федоровна. – И руку сжал еще крепче. Хотя куда уж крепче, и без того синяки останутся. – Позвольте, я отвезу вас в усадьбу.
Она бы с превеликим удовольствием не позволила, но в насмешливом взгляде Туманова прочла приговор своей строптивости. Если не отвезет он, то придется добираться самой. Наверное, можно было попросить Мишу, по старой дружбе… Но Миша исчез. А сама она даже дорогу до усадьбы не найдет.
– Уж будьте так любезны, Клим Андреевич, – сказала она тоном, от которого могло заледенеть Стражевое озеро.
Озеро бы заледенело, а вот Туманову хоть бы хны, лишь плечами пожал и совсем уж бесцеремонно потащил Анну к одной из лодок. Лодок этих, надо сказать, осталось совсем мало, гости спешили покинуть остров. Анна их не осуждала, она и сама чувствовала себя не слишком уверенно и не могла до конца понять, чего в ней сейчас больше: злости или страха.
Оказалось, что все-таки злости, потому что стоило лишь им с Тумановым отплыть на достаточное расстояние от пристани, как злость эта выплеснулась наружу.
– Что вы себе позволяете? – спросила Анна, мысленно вспоминая те приемы, которым учили ее дядька Трофим и Венька.
Прежде чем ответить, Туманов снял пиджак, набросил ей на плечи.
– Холодно, – сказал, не извиняясь, а лишь констатируя факт. – А что касается нашей помолвки, так силой под венец вас никто не тащит. Я вам даже больше скажу, не нужны вы мне ни в качестве невесты, ни уж тем более в качестве жены.
Он говорил и рассеянно крутил на безымянном пальце невзрачное кольцо, которое почти силком всучил ему Август Берг, тоже, наверное, размышлял, стоит ли от кольца избавиться прямо сейчас или лучше подождать.
– Не снимайте, – попросила Анна неожиданно даже для самой себя, и озеро одобрительно качнуло лодку. – Мастер Берг необычный человек, и подарки у него необычные.
Клим Туманов посмотрел сначала на кольцо, потом на Анну и усмехнулся странной, кривоватой усмешкой, а потом проговорил:
– Ну тогда уж и вы не снимайте. Мой-то подарок совершенно обычный, но уж какой есть.
– Не нужно было…
– Кольцо дарить? Бриллиант маловат, не достоин графини Шумилиной?
– Не нужно было устраивать этот балаган. Я бы справилась.
– Не справились бы, – сказал он жестко. – Может быть, в Петербурге на такую вольность, как связь незамужней девицы с мужчиной, и закрыли бы глаза, но в провинции публика иная. Не глаза бы закрыли, а все двери. Вы хотите, чтобы перед вами закрылись все двери Чернокаменска?
Что-то подсказывало Анне, что и теперь эти двери не поспешат открыться, но правоту слов Туманова она была вынуждена признать. Признавать-то признала, но промолчала, отвернулась, чтобы не видеть его насмешливого взгляда.
– А с женихом своим вы уж как-нибудь разберетесь. Потом, когда все это закончится. – Нет, не собирался он щадить ее чувства, не преминул сделать больно. – Или вы в Чернокаменске надолго?
– Не ваше дело, – сказала она резко, почти выкрикнула, и серебристая озерная вода заворчала одобрительно, заплескалась в борта лодки. На мгновение показалось, что в воде она видит женское лицо, черноглазое, беловолосое. Показалось – всего лишь ее собственное отражение, искаженное лунным светом до неузнаваемости. А Туманов напрягся, в весла вцепился так, что под тонкой сорочкой забугрились мышцы. Слова ее его обидели или испугался чего-то? Лучше бы, конечно, испугался. Было приятно знать, что его можно напугать, что обыкновенные человеческие слабости ему не чужды.
Он заговорил не сразу, после долгого и весьма утомительного молчания.
– Ваша правда, не мое это дело. Признаться, у меня и своих дел хватает. Но если уж обстоятельства так сложились, предлагаю сделку. Мы с вами будем играть отведенные роли, пока каждый из нас не достигнет своей цели, а потом разойдемся. Вы ведь не станете меня убеждать, что явились в Чернокаменск лишь затем, чтобы осмотреть здешние красоты? У вас в городе есть какое-то дело.
– Как и у вас, господин Туманов.
– Бросьте этот официоз, Анна. Коль уж мы с вами помолвлены, – он снова усмехнулся, – называйте меня Климом. Так вы принимаете мое предложение? – спросил и руку протянул.
Протянутую руку Анна пожала после недолгих колебаний. Сделка так сделка! О том, какую роль в этой сделке будет играть Миша, она старалась не думать. Как старалась она не думать и о том, что именно Мише следовало находиться на месте Клима Туманова, именно его слово успокоило бы все ее тревоги. Но Миши рядом не было, а Туманов предлагал сделку. На первый взгляд не самую плохую. Как его невеста, она получала доступ в замок и на остров. Да и мастер Берг к Туманову отчего-то благоволил, коль уж подарил свое кольцо. Может, благоволение его распространится и на Анну? В конце концов, он публично признался, что знал ее родителей, назвал их людьми достойными. Это ли не добрый знак? А Миша… Анна закусила губу, чтобы не расплакаться на глазах у Туманова. С Мишей они объяснятся. Когда-нибудь…
А графиня-то оказалась крепким орешком, истерик не закатывала, в обморок не падала. Наоборот, по сторонам смотрела с недамским любопытством, а еще внимательно прислушивалась к разговорам об оборотне. Сам-то Клим ни в какого оборотня не верил, но ситуация на острове складывалась более чем странная. И истерзанный труп, и кровавые волчьи следы он видел своими собственными глазами.
На самом деле волк-людоед? Или же ловкая мистификация? Климу хотелось думать, что второе, но что делать с трупом господина Шульца? Если есть труп, то получается уже не мистификация, а убийство. А если волк, то куда подевался? Уж точно не в доме спрятался. Хотя дядюшка отчего-то уверен в обратном. Но дядюшка – тот еще чудак. Это Клим понял с первых минут знакомства. То из города гнал, а то подарок вручил…
Подарок, скромное серебряное кольцо, Климу, не привыкшему привязываться к вещам, отчего-то страшно нравился. Было ощущение, что с кольцом этим они родные, что сделано оно специально под него и для него. А пожалуй, подарок он оставит себе. На память. И с дядюшкой было бы не лишним снова поговорить. Что-то ведь знает старый прохвост. Знает, но не рассказывает. И про суженую следует разузнать побольше, про прошлое ее и про родственников.
Суженая заговорила, лишь когда они остались одни, набросилась коршуном. Климу даже показалось, что хотела ударить. Любопытная барышня, что тут скажешь. С одной стороны – светская львица, а с другой – уличная девчонка. Такая точно скучать не даст. Хорошо это или плохо, Клим не знал, но одно он знал точно – рядом с Анной Шумилиной он чувствовал себя иначе. Это не было любовное томление или иное какое глупое чувство, но в ее присутствии определенно что-то менялось. Выцветший мир, к которому Клим давным-давно привык, расцветал красками, звуками и запахами. Такое с ним случалось и раньше, тусклый мир вспыхивал разноцветьем, но лишь затем, чтобы тут же обрушиться на бедную Климову голову невыносимой болью. Не было в том разноцветье никакой радости – одно лишь покорное ожидание неизбежного.
Так случилось и во время их первой с Анной встречи. Гроза, гром, ветер и дождь стеной, а она яркая, словно светящаяся. Даром что мокрая насквозь и перепачканная в грязи по самую макушку. Клим тогда испугался, а еще и разозлился. Очень уж некстати оказалась бы мигрень. Если она вообще может быть кстати. Но ничего не случилось. Мир рядом с Анной оставался опасно ярким, но боль приходить не спешила. И это было странно и одновременно удивительно. От яркости бытия Клим давно отвык. Да что отвык – считай и не знал, как это! Иногда, когда становилось совсем уж невмоготу, чтобы вернуть жизни краски, он совершал опрометчивые поступки, лез в самое пекло, рисковал жизнью. Помогало ненадолго. В попытке достичь невозможного жизнь его делалась похожей на пьяный угар. Когда наступало отрезвление, голова тоже болела, но не до зубовного скрежета, а как у обычных людей. Этой боли Клим был даже рад, она делала его всего лишь обыкновенным, не заставляла с беспомощным стоном падать на колени, сжимать виски руками.
Вот и сейчас от Анны шел мягкий свет, а лунная дорожка на свинцово-серой озерной глади отливала десятками оттенков. Удивительно. Едва ли не удивительнее того, что творится на острове. Хорошо, что они договорились, подписали пакт о ненападении. Но с другой стороны, за новообретенной невестой теперь придется приглядывать, и сердце чует – хлопот с ней не оберешься, тяжела будет его доля. Одни только эти романтические страдания по утраченной любви чего стоят! Она ведь страдает, в толпе все время искала глазами Подольского. Отпусти ее Клим в тот момент от себя, непременно ринулась бы к бывшему кавалеру – унижаться… Оттого он и не отпустил, держал крепко, может быть, даже излишне крепко, зато наверняка.
А про оборотня Анна у него спрашивать не стала. Этакое несвойственное дамам нелюбопытство Клим посчитал дурным знаком. Значит, будет разбираться во всем сама, ринется в бой. Разумеется, без него. Узнать бы, что привело ее в Чернокаменск. Тогда контролировать ситуацию стало бы проще. Но ведь не расскажет. Ну да ладно! Как он и сказал, у него своих дел полно!
До поместья добрались без приключений, хотя Клим и был начеку. Оборотень там был или просто волк, но оружие сейчас оказалось бы нелишним. Утром надо обязательно заняться этим вопросом, купить ружье. Анну он проводил до самой комнаты, но возвращаться к себе не спешил. Спать не хотелось, а поразмышлять было над чем.
Чужое присутствие Клим скорее почувствовал, чем увидел, но не удивился. Появления Подольского он ждал, потому и не растерялся, заступил дорогу крадущейся тени.
– Куда собрались, Михаил Евсеевич? – спросил ласковым шепотом. – Уж не к моей ли невесте?
Тень замерла, гневно сверкнули в темноте стекла очков.
– Как ты посмел? – Подольский так же, как и он сам, говорил шепотом. Не говорил даже, а шипел.
– Посмел. – Клим пожал плечами. – Что ж мне было делать? Честь прекрасной дамы по моей вине оказалась под ударом, а законный жених не спешил за даму заступаться. Пришлось… импровизировать.
– Да я тебе за такую импровизацию… – Подольский сделал шаг вперед, но шаг этот был какой-то неуверенный.
Клим остался на месте, сунул руки в карманы брюк. Если бы Подольский хоть сейчас попытался поступить как настоящий мужчина, Клим бы, пожалуй, попробовал его понять. Речь не об уважении, но хотя бы о понимании чужой сути. Но увы… На него никто не бросился с кулаками, не попытался прорваться к Анне, чтобы попросить прощения, объясниться. Подольский отступил.
– Ты пожалеешь, – донеслось из темноты, словно бы сама эта темнота обрела плоть.
– Надеюсь, ты уже жалеешь?
Ему никто не ответил. Клим снова пожал плечами, запрокинул голову, вглядываясь в темные окна комнаты на втором этаже. Графиня Анна Шумилина спала. Или делала вид, что спит. С женщинами ничего нельзя знать наверняка.
Утро следующего дня выдалось пасмурным, накрапывал мелкий дождик. К завтраку не вышли ни Анна, ни Подольский. На вопросы Клима Клавдия лишь развела руками.
– Михаил Евсеевич велели завтрак в комнату подать, а Анна Федоровна сказала, что не голодна.
В голосе Клавдии слышалось осуждение. Было очевидно, что хороший аппетит она считает едва ли не одной из самых важных дамских добродетелей.
– А вот я голоден как зверь! – Клим широко улыбнулся.
От его совершенно невинных слов Клавдия ойкнула и торопливо перекрестилась.
– Что случилось? – спросил он как можно участливее.
– А то вы, Клим Андреевич, не знаете, что случилось?! Вы ж этой ночью на острове были! – Чувствовалось, что Клавдии хочется поговорить, узнать кровавые подробности минувшей ночи. – Волколак… – сказала она и снова перекрестилась. – Вернулся…
– Откуда вернулся? – спросил Клим с ленивой насмешливостью, специально раззадоривая Клавдию. – Какой такой волколак?
– Обыкновенный! – сказала Клавдия с вызовом и обмахнулась полотенцем. – Вы-то, Клим Андреевич, не из местных, вы ту давнюю историю про волколака не знаете.
– А ты расскажи, – попросил Клим.
Клавдия рассказала, дважды просить не пришлось. И про волколака, и про кровавую ночь, унесшую жизни тогдашних хозяев острова, и много еще чего.
– А кто тогда жив остался, тот, почитай, сразу же с острова и уплыл. Вот только…
Договорить Клавдия не успела, в столовую, ломая шапку в широких ладонях, заглянул Василь, ее муж.
– Я это… – Он кивнул Климу, покрепче сжал шапку.
– Ну чего тебе, Василь? – За неуклюжего мужа Клавдии, видать, было неловко, оттого и в дом она его старалась без лишней надобности не пускать.
– Тута барышня спрашивает про ключи… – Василь смотрел в пол, но уходить не спешил.
– Про какие ключи?
– От башни. Говорит, ты обещалась ключи ей дать. Так давать?
Прежде чем ответить, Клавдия кинула на Клима полный страданий взгляд.
– От какой башни? – спросил он.
– Так от часовой, барин, – махнул рукой Василь, и с рукава его рубахи на пол просыпались скошенные травинки. Видно, до этого он управлялся в парке. – Говорит, посмотреть охота… – По тону его было понятно, что бабе в часовой башне делать нечего, но кто ж его станет слушать, тут Клавдия всему голова. – А башня на ключ закрыта. Как архитектор с нее едва не свалился, с тех пор, почитай, и стоит под замком. Часы небось поломаны давно, а ей механизм посмотреть…
– Механизм, – голос Клавдии вдруг смягчился. – Так это ж ее папенька тот механизм налаживал. Оттого, видно, и тянет ее в башню. Дай ключи, Василь, но наперво сам в башню поднимись, посмотри, чтобы там все в порядке было, чтобы ступени целые. А то не приведи господь… Иди уж! – Она махнула полотенцем на мужа и следом перекрестила.
Василь вздохнул, аккуратно прикрыл за собой дверь, а Клим спросил:
– Про какого отца ты, Клавдия, тут говорила?
– А вы ж, Клим Петрович, ту давнюю историю тоже не знаете… Я вот все думала, кого это Анна Федоровна мне напоминает, а сегодня утречком на рынок за сметанкой свежей поехала, а там кум мой, Ефим Сергеевич. Он, горячая голова, устроился к новым хозяевам на остров работать, а там такое! – Клавдия выпучила глаза, сказала шепотом: – Оказывается, они оба в Чернокаменск явились.
– Кто они?
– Дочка Айви и Федора-каторжанина и оборотень. Такая история… Такая грустная, я вам доложу, история. Пирожков к чаю не желаете? Вкусные пирожки, с капусточкой и зайчатиной.
– Желаю. Желаю пирожков и грустную историю.
А история и в самом деле оказалась грустной, если не сказать, трагичной, приправленной, как это принято в Чернокаменске, изрядным флером таинственности.
– …И с тех пор ни Айви, ни ребеночка ейного никто не видел. – Увлекшись рассказом, Клавдия присела к столу, подперла румяную щеку кулаком. – Полиция-то Акима Петровича в этаком злодеянии подозревала, но все в городе знали, что виноват Злотников. Это он, ирод, и мать, и дитя, ни в чем не повинное, в озере утопил, Стражевой Камень кровью залил. Тогда-то все думали, что не выжила девочка, а оказывается, жива-живехонька! Что это, как не чудо?
– Чудо и есть, – Клим согласно покивал. Про пирожки он и думать забыл, слушал Клавдию очень внимательно.
– А Злотникова господь покарал. Оборотень ему голову отгрыз! Ну да вы об том знаете, барин.
Клим снова покивал. О том он знал и даже видел кресло со следами волчьих когтей. Или не когтей?.. С этим еще предстояло разобраться.
А Клавдия тем временем придвинулась поближе, на Клима смотрела с этакой хитрецой.
– Что? – спросил он, уже заранее зная, о чем она хочет спросить.
– Так кум мой, Ефим Сергеевич… – Клавдия зарделась, что маков цвет, – он же на острове работает…
– Ты говорила уже, Клавдия.
Она кивнула, а потом решилась:
– Сказал, что вы сделали Анне Федоровне предложение.
– Сделал. – Пирожки с зайчатиной были все же повкуснее капустных. Клим взял еще один. – И Анна Федоровна мое предложение приняла.
Если Клавдия и хотела что-то еще сказать, то передумала, лишь вздохнула да придвинула поближе к Климу поднос с пирожками.
Он уже заканчивал пить чай, когда тишину нарушил мелодичный перезвон. Клавдия вздрогнула, прижала ладонь к груди.
– Что это? – спросил Клим, вставая из-за стола.
– Часы. – В голосе Клавдии было изумление. – Башенные часы. Ишь, сто лет не работали, а тут заработали! И кто это их?..
Клим знал, кто, но поверить в такое было сложно. Сначала следовало бы проверить.
У часовой башни он оказался через несколько минут, тяжелая дубовая дверь была гостеприимно распахнута, но прежде чем войти внутрь, Клим запрокинул голову, посмотрел вверх. Первой он увидел даму. В позе испуганной и одновременно страстной она проплывала в смотровом окне, утреннее солнце золотило ее острое бронзовое плечико. Рыцарь был грозен и полон чувства собственного достоинства. Меч в его руке казался почти настоящим. Дожидаться появления чудовища Клим не стал, под громкий перезвон взлетел вверх по лестнице.
Анна стояла в самом центре вращающейся деревянной площадки. Рядом с бронзовыми фигурами ее собственная казалась миниатюрной, почти кукольной. Особенно по сравнению с чудовищем, похожим не то на дракона, не то на гигантского змея. Чешуя на его теле была тусклой, словно покрытой коростой, и лишь глаза отсвечивали желтым, отчего чудовище казалось живым, едва ли не живее замершей в неподвижности Анны.
Шумилина выглядела странно. Руки и даже лицо ее были перемазаны в чем-то черном. Масляные пятна виднелись даже на юбке.
– Доброе утро, миледи. – Клим не без опаски шагнул на движущуюся площадку. Здесь, высоко над землей, дул сильный ветер.
– Оказывается, он до сих пор работает! – Анна улыбнулась, провела ладонью по щеке, оставляя еще один грязный след.
– Кто? – Для сохранения равновесия Клим предпочел бы за что-нибудь держаться. Ближе всех была голова чудовища, но он ухватился за талию дамы.
– Механизм. Клавдия говорила, что он давно сломан, а он не сломан. Я кое-что подтянула, смазала шестерни и – полюбуйтесь!
Анна раскинула в стороны руки, и Клим едва поборол желание схватить ее за шиворот, чтобы удержать от падения. Смотровые окна на площадке были низкими, едва доходили девушке до пояса, а она еще и руками размахивает. Но не схватил. Понял, что с нее станется начать отбиваться и тогда уж точно расшибется. А на кой ему покалеченная невеста? Невеста ему в принципе не нужна, но если уж выбирать из двух зол, то лучше уж целую и невредимую. И только лишь после этих разумных опасений в голову его пришла иная мысль.
– Что значит, смазала шестерни?
– А то и значит! Пойдемте, я вам покажу!
Дожидаться его Анна не стала, поманила за собой.
Часовой механизм был неожиданно большим и с виду грозным, но отчего-то Анна Федоровна, урожденная графиня Шумилина, смотрелась в его железных недрах совершенно органично.
– Красота какая! – сказала она с восторгом. С этаким восторгом юным барышням следует разглядывать ювелирные украшения, но никак не скучные шестерни. – Конечно, тут есть еще над чем поработать, но самое главное – часы живы!
Прозвучало это так, словно Анна и в самом деле считала часовую башню живым существом. Чему их там вообще учат в этих пансионах для благородных девиц?..
Матрене Павловне немоглось. Не спасали ни ласки Анатоля, ни принятая с самого утра вишневая наливочка. Больно уж некстати помер этот Шульц. Не то чтобы ей было жаль проходимца, но планам смерть его могла стать большой помехой. Начнется сейчас эта волокита с расследованием, а с куплей-продажей дома так, наоборот, заминка. А может, это даже и хорошо, что заминка? Чем дольше Туманов пробудет на острове, тем больше шансов свести его с Наташенькой. А от полюбовницы его она избавится с легкостью. Чай, и не от таких избавлялась.
От мыслей этих здравых и рассудительных Матрену Павловну отпустило, и к завтраку она вышла бодрой и полной сил. Оказалось, силы и крепкий аппетит вернулись не только к ней одной. За столом не было лишь баронессы, но оно и понятно: осталась без верного пса, одна-одинешенька. Как теперь-то дела вести? Может, и вовсе с острова уберется? Что ни говори, а присутствие ее в замке Матрену Павловну весьма раздражало.
А вот остальные, что домочадцы, что родственнички приблудные – все на месте. Коти вон сидит, точит когти о скатерть, нервический свой темперамент демонстрирует. Антошка вот ничего не демонстрирует, знай себе жрет да пьет. С самого утра зенки заливает. Свела же судьба с бесхребетником. Серж, тот еще негодник, сидит прямехонько, словно аршин проглотил, вилочкой с ножичком поигрывает этак многозначительно. И так же многозначительно пялится на Наташку. А она, дуреха, придвинулась поближе, улыбается мечтательно. О чем мечтает? А ведомо, о чем! Помнит Матрена Павловна себя в ее годы, помнит, о чем мечталось. Ежели б то, о чем мечталось, сбылось, сбежала бы с лихим уланом, позабыв и про родителей, и про девичью честь. Вот как тумановская потаскуха. Но уберег боженька. Или то папенькин ремень был? Не важно, главное, что глупостей ей тогда наделать не позволили. Вот и она не позволит.
На дочку Матрена Павловна глянула так, что та мигом побледнела, но от Сержа не отодвинулась. Ладно, с этим потом можно разобраться. Невелика беда.
И архитектор тут как тут! Не находит, видать, в себе сил отказаться от дармового угощения и выпивки. С самого утра выглядит так, словно всю ночь пил. А может, и пил. Кто ж его знает! Этому тоже следует дать понять, кто здесь всему хозяин. Уж больно вольно он вчера себя вел. Еще и глупости эти нес про оборотня. Может, и вовсе прогнать, отказать от дома? Мысль казалась разумной, но после недолгих размышлений Матрена Павловна от нее отказалась. Пусть уж лучше так, под присмотром. Пусть все они под присмотром, в кулаке у нее. Матрена Павловна посмотрела на свои унизанные перстнями пальцы, вздохнула. Добрая половина из перстней была подделкой. Самоцветы в них знакомый ювелир уже два года как заменил на дешевые стекляшки. Кризис, будь он неладен…
– Доброе утро, мама!
Кто появлению Матрены Павловны и обрадовался, так это Севочка. Вот уж кто ее никогда не подводил и не расстраивал. В нее характером пошел, не в папашку своего непутевого. Хотя злые языки поговаривают, что Всеволод похож на Савву Кутасова. Брешут! Уж ей ли не знать, от кого дите народилось!
– Какое ж оно доброе? – Коти поморщилась, плечиками повела, словно бы озябла. – После вчерашней-то ночи! Как жить-то теперь в этом ужасном месте?
– Так ты, Катька, и не живи, – сказала Матрена Павловна ласково. – Съезжай в Чернокаменск, тебя силой никто тут не держит.
Эх, ее бы воля, давно бы разобралась с родственничками. Но нельзя, повязаны они крепко-накрепко. Хоть и не хочется это признавать.
– Не дождешься!
Катька скрутила кукиш и сделалась похожей на злобную старуху. А она ведь боится. Все они, те, кто знает, боятся. С радостью бы уплыли с этого чертова острова, но обстоятельства таковы, что нужно за остров держаться зубами. По крайней мере, до тех пор, пока Туманов его не купит. А там уж как раньше, каждый сам по себе. Своего-то Матрена Павловна не упустит, пусть не надеются.
– Надо дом быстрее продавать. – Надо же, Антошка, оказывается, не только жрет и пьет, но еще и о деле думает. – Пока господин Туманов не передумал.
– Этот не передумает, – подал голос архитектор.
– С чего такая уверенность, Август Адамович? – с интересом спросил Сева. К старику он питал не только любопытство, но и некоторую долю симпатии. Матрене Павловне это не нравилось. Следует с мальчиком поговорить. Наедине.
– Я эту породу знаю. Им чем страшнее, тем интереснее. А тут такое… происшествие.
– Так, может, нужно, чтобы оборотень еще кого-нибудь загрыз? – В воцарившейся за столом тишине голос Анатоля прозвучал неожиданно громко. – Для улучшения продаж…
Фыркнула Коти, едва заметно поморщился Викеша, испуганно всхлипнула Наташенька, а Антошка так и вовсе поперхнулся вином. И только лишь Сержу, похоже, идея пришлась по душе, на Анатоля он посмотрел с интересом. А Матрене Павловне захотелось огреть муженька чем-нибудь тяжелым. Все ж таки глупость его ее порой утомляла.
– Кстати, о происшествии… – Викеша пришел в себя первым. – Кое-кто из прислуги уже попросил расчет, а те, кто остался, потребовали прибавки к жалованью. – Он вопросительно посмотрел на Матрену Павловну.
– Так прибавь, – вздохнула она. Сплошные траты в последнее время! – Но немного, только лишь, чтобы не разбежались.
Викеша молча кивнул, что ни говори, а Матрену Павловну он понимал без лишних слов. Надежный человечек, проверенный.
– Замок осмотрели? – словно бы невзначай поинтересовался архитектор.
– Опять вы о своем, Август Адамович! Зверь то был! Самый обыкновенный зверь! И не нужно нам снова рассказывать эти байки про оборотня! – Опять разнылось сердце. Что-то частенько в последнее время…
– Обыкновенный? – А Катька, паршивка, вдруг решила поддержать Берга. – Да даже если и обыкновенный, так от того ведь не менее опасный! И мы тут… – она всхлипнула, – все беззащитные.
– Съезжай! – оборвала ее причитания Матрена Павловна. – А если решишь остаться, так и визги свои прекрати. И без того тошно. – Сказала и не выдержала, потерла грудь, усмиряя разболевшееся сердце.
– Август Адамович, а у меня к вам дело есть. – Сева, умница, снова пришел на помощь, увел разговор от опасной темы. – Задумал я тут кое-что, нужен ваш дельный совет. Не подниметесь ли после завтрака в мою комнату, не взглянете ли на чертежи?
Когда речь зашла о чертежах, Берг оживился, про оборотня и думать забыл. А дом все ж таки надо осмотреть. Не верила Матрена Павловна, что зверь может прятаться в доме, но и на самотек все пускать была не намерена. И остров надо бы исследовать. Пущай Викеша охотников позовет, чтобы все здесь прочесали, под каждый камень заглянули. А у нее есть еще неотложное дело.
– Анатоль, голубчик, – на мужа своего Матрена Павловна поглядела с нежностью. – Помнится, ты говорил, что учился каллиграфии…
Идей у Всеволода Кутасова было много. Некоторые из них казались Августу пустыми прожектами, а некоторые заслуживали внимания. Да и что скрывать, давненько ему не предлагали работы. Истосковалась-то душа по делу.
За бумагами и чертежами они просидели едва ли не до вечера. Август и не заметил, как время прошло, да и о собственных планах за всей этой суетой почти позабыл. Поэтому из дома, который не хотел его отпускать, подставлял подножки порогов, обиженно подрагивал каменными стенами, почти выбежал.
…Место он помнил, даром, что семнадцать лет прошло. Искать не пришлось. Про место это один он только и знал, не желал, чтобы остальные помнили то, что он запомнил. Тогда-то еще надеялся забыть, но не вышло.
От безымянной могилы, считай, ничего и не осталось – только лишь почти сровнявшийся с землей холмик, с черным камнем вместо надгробья. Камень Август спихнул почти без усилий. Все ж таки остались в стариковском теле силы, дарованные Тайбековым кольцом. И могилу разрыл быстро, помедлил лишь в самом конце, когда рука коснулась грязного, наполовину сгнившего савана. Нет, он не испугался того, что предстояло увидеть. Он боялся, что не увидит…
Под саваном проступали кости черепа. Не волчьего – человеческого, маленького, словно детского. Так пани Вершинская крупными формами никогда не отличалась, разве только в зверином обличье. Про те формы вспоминать не хотелось, как и про смрадное дыхание, вырывающееся из волчьей пасти. Или это не из пасти, а из разрытой могилы? Август вдохнул, выдохнул и сдернул саван.
И ничего-то, окромя костей, не осталось от той, что держала в ужасе весь Чернокаменск. Ни человечьего в ней не осталось, ни звериного. Лежит себе, зыркает пустыми провалами глазниц, скалится крепкими, неожиданно крупными зубами, издевается.
Август стер с лица пот, уселся на землю рядом с могилой.
– Значит, не ты, – сказал не то с досадой, не то с облегчением. – А кто ж тогда?
Ответ знает албасты. Но она не скажет. Скучно ей, нежити, хочется крови и зрелищ. А вот Августу уже ничего не хочется. Где бы сил взять, чтобы могилу снова засыпать?
Нашлись силы. Стоило только вспомнить все то зло, что чинила лежащая перед ним женщина. Или не женщина – такая же нечисть, что и албасты, только еще страшнее?
К башне он возвращался уже в сумерках и то, что в доме его кто-то побывал, скорее почувствовал, чем увидел. Вроде бы и замок на двери не тронут, и вещи в том же точно беспорядке, в котором Август их оставил, но душа криком кричит – в башне был чужой!
Кто был? Зачем приходил? Что искал?
– Почуял? – Албасты шагнула, словно из стены. А может, из стены и есть. Вон косы ее меж камней застряли, натянулись канатами.
– Ты видела, кто это был?
Ничего не ответила, лишь плечами пожала. Значит, видела, но не скажет. Будет наблюдать, как на Стражевом Камне все рушится, а потом, глядишь, и присоединится к кровавому пиру.
– Что он искал?
Искать-то в башне можно было разное. Почитай, все вещи для Августа имели ценность. Но будут ли они интересны незваному гостю? Сердце ухнуло и затаилось, а в ушах, наоборот, послышался набатный звон. Только не это…
Замок на люке, ведущем в подпол, казался неповрежденным, но доверия ему у Августа не было. Люк на себя он дернул с такой силой, что едва не сорвал с петель, и лишь оказавшись в темноте подпола, вздохнул с облегчением.
Здесь царил привычный беспорядок, валялся строительный мусор: обломки досок, осколки кирпичей и камни, призванные маскировать вход в подземную пещеру. Вход этот был не тронут, замурован крепко-накрепко. От сердца отлегло. Вернее, сердце наконец дало о себе знать.
Тук-тук…
Тук-тук…
И тук этот эхом по костям…
Да по каменной кладке…
Тук-тук…
Вот только его ли это сердце бьется?..
Август, уже давно разучившийся бояться, вдруг испугался не на шутку, до постыдной рези в кишках, до взмокших ладоней. Сколько лет прошло, а то, что заточено под башней, не живое, но и не мертвое, все еще напоминает о своем существовании. Ядом черной ненависти отравляет все вокруг.
– Поднимайся наверх, старик!
В люк скользнула коса, принялась слепо извиваться в воздухе. Того и гляди заденет. А и пусть бы…
Не задела. Албасты ждала его наверху. Не молодая дева, а древняя старуха. И во взгляде ее черных глаз Августу почудился страх. Может ли нежить бояться? Может, если знает, что ее ждет, когда тот, кто заточен, выберется на волю.
Албасты качнула головой, провела когтями по стене, высекая из камней искру, а из Августовой груди судорожный стон, и исчезла, оставляя после себя на полу лишь пахнущую тиной лужицу. Берг устало вздохнул, опустился на лежак. Сил не осталось даже на то, чтобы налить себе самогона. И про оборотня он так ничего и не узнал…
Письмо от анонима принесла Клавдия.
– Кажись, это вам, Клим Андреевич.
– Кажись? – Клим оторвался от бумаг, с которыми работал, посмотрел удивленно.
– На пороге нашла. – Клавдия поднесла конверт к глазам, подслеповато сощурилась. – Там ваше имя написано. Где ж это видано, письма под ноги швырять?! – сказала неодобрительно и положила конверт на стол перед Климом. Уходить же не спешила, любопытствовала. Хорошо хоть, что ее любопытства не хватило на то, чтобы конверт вскрыть.
– Спасибо, Клавдия. – Клим улыбнулся многозначительно.
Клавдия все поняла правильно, попятилась, аккуратно прикрыла за собой дверь.
Письмо оказалось занятным. Некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщал господину Туманову о пикантных подробностях из жизни его будущей супруги. Подробностей было много, все они оказались гнусными и для Анны крайне оскорбительными. Настоящий интерес представляло лишь утверждение, что девица, с которой господин Туманов собирается связать свою судьбу, на самом деле никакая не графиня Шумилина. Из сообщения анонима следовало, что настоящая Анна Шумилина погибла еще в младенчестве, и тому в Чернокаменске имеется множество свидетелей, а женщина, которая называется ее именем – коварная аферистка, охотящаяся за чужими капиталами, и женщину эту следует гнать поганой метлой, а еще лучше сдать в полицию. В доказательство своей правоты аноним вложил в конверт пожелтевшую от времени газетную вырезку, в которой сухим казенным языком сообщалось о страшном преступлении, случившемся двадцать лет назад на Стражевом Камне. Там сообщалось, что от рук сошедшего с ума старика погибла молодая женщина, его внучка, и новорожденная девочка – дочь убитой и Федора Шумилина, государственного преступника, осужденного на пожизненную каторгу. Вот так, ни много ни мало…
Клим отложил письмо, краем глаза успев заметить движение за окном. Движение заметил, а вот наблюдавшего за ним человека разглядеть не успел – лишь качнулись задетые чьей-то рукой кусты сирени. Аноним желал убедиться, что донос его получен и прочитан? Выходит, что так.
Клим заложил руки за голову, до хруста в позвоночнике потянулся. Значит, кому-то очень хочется представить Анну Шумилину в дурном свете. Настолько дурном, что у любого нормального жениха непременно должны возникнуть разумные сомнения. Вот только аноним не учел, что Клим не совсем нормальный, да и не жених вовсе. А все потому, что аноним, кем бы он ни был, не мог знать об их с Анной договоренности. И о том, что на Климовы капиталы его суженая не претендует. По крайней мере, пока дело не дошло до законного брака. А оно не дойдет, в этом у Клима не было никаких сомнений. Но подметное письмецо все-таки любопытное. Кто же это так о нем заботится, что даже не поленился найти газету многолетней давности?
Оставался еще один вопрос: на самом ли деле его суженая та, за кого себя выдает? Выжила ли дочка Айви и Федора Шумилина? И кто в таком случае ее воспитал, кто дал образование? Да не обычное – вышивка, поэзия и прочая дамская дребедень, – а образование вполне практичное, в каком-то смысле даже мужское. Вот он, Клим, по образованию военный инженер-механик, но с часовым механизмом если бы и разобрался, то далеко не сразу. А может, и вовсе бы не разобрался. Так он мужчина, а она барышня… Спросить, что ли, напрямую – откуда у нее такие познания? А захочет ли отвечать? Все-таки они друг другу совершенно чужие люди. Или сначала письмецо показать, а потом поинтересоваться. Вроде как между прочим.
Был и другой выход. Отчего-то Клим почти не сомневался, что правду знает дядюшка. Ведь признал же он в Анне дочку графа Шумилина. А с другой стороны, откуда дядюшке знать, как эта дочка должна выглядеть? С пьяных глаз взял да и разглядел фамильное сходство? Или тут что-то иное? Что-то, что пока недоступно Климову пониманию? Сказать по правде, его пониманию пока еще многое недоступно. Но ничего, он упрямый…
…О том, что бабка преставилась, Клим узнал, будучи в военном госпитале во Владивостоке. Жизни его тогда ничто уже не угрожало, раны на спине худо-бедно заживали, да и контузия оказалась легкой, но приехать на похороны он никак не мог и в тот момент, признаться, даже обрадовался и ранам своим, и контузии. Ранение было его оправданием. Хотя ни перед кем Клим оправдываться не собирался.
Бабку свою Клим не любил. Нет, начать нужно с другого. Начать нужно с того, что бабка его, своего единственного внука, никогда не любила. Была она старухой странной, нелюдимой, со скверным характером, от которого страдали и слуги, и маленький Клим. За малейшую провинность его секли розгами, бывало, на сутки запирали в комнате, бывало, морили голодом. Розги и голод Клим переносил стоически, а вот запертые двери не выносил. Наверное, в бабкином поместье до сих пор сохранились двери со следами от его ногтей.
Сначала Клим старался быть хорошим, коль уж жизнь распорядилась так, что из родни у него одна только бабка, но очень быстро понял, что старания его ничего не значат, что каким бы хорошим он ни был, бабка его никогда не полюбит и не примет. Бабка любила лишь одного человека, да и то, наверное, только оттого, что человек этот был мертв. Свою маму Клим не помнил, часами всматривался в портрет женщины, которая была бабке дочкой, а ему мамой, пытался нащупать в душе то хрупкое чувство, которое сделало бы его хоть немного счастливее. Может быть, если бы мама была жива… Но мама умерла, оставила его одного с бабкой, а бабка его ненавидела. Она и слуг набирала таких же, как сама – хмурых и лютых, не считавших зазорным лишний раз пнуть бестолкового мальчишку, который вечно путался под ногами. Пинать пинали, но по-настоящему не били никогда, бабка оставляла эту привилегию за собой. Перед тем как взяться за розги, она доставала кисет с табаком, делала понюшку, чихала долго и с упоением, а потом говорила:
– Иди сюда, ублюдок.
Тогда Клим еще не понимал значения этого слова, лишь чувствовал, что это что-то обидное, а когда осознал, возненавидел бабку еще больше. За розги, за запертую, исполосованную детскими ногтями дверь, а больше всего за холодное равнодушие.
Светлые дни в его жизни случались лишь один раз в год. Дни эти Клим привык считать днями рождения. К ним в доме готовились заранее. За две недели Клима переставали пороть, чтобы сошли синяки и следы от розог, кормили так, что с непривычки начинал болеть живот, наряжали в новую, до ужаса неудобную одежду. Бабка заходила в его комнату, садилась в кресло, смотрела долгим, тяжелым взглядом, потом говорила всегда одно и то же:
– Если он спросит, говори, что всем доволен.
Он – это тот человек, который раз в год превращал унылую жизнь маленького Клима в праздник. Человек приходил на рассвете, в комнату Клима заходил без стука, так же, как до этого бабка, садился в кресло. Вот только взгляд его был иным, пусть долгим, пусть тоже довольно тяжелым, но от этого взгляда не хотелось спрятаться под кровать.
– Как дела, мальчик?
Человек всегда спрашивал одно и то же. И Клим отвечал привычное:
– Спасибо, господин. У меня все хорошо.
Верил ли ему человек? Наверное, сначала, пока Клим был еще совсем маленький, верил. Он трепал Клима по голове, оставлял конфеты и подарки, которые Клим тут же прятал в тайнике и берег как зеницу ока, а потом запирался в кабинете с бабкой.
О чем они там разговаривали, Клим не знал. Однажды пытался подслушать, но был пойман Никифором, старшим слугой, и с позором выдворен из дома. После ухода человека бабка какое-то время переставала обращать на Клима внимание. И это были самые чудесные периоды его жизни. Они стали бы еще чудеснее, если бы не головные боли, страшные, выматывающие, лишающие человеческой сути. Голова болела столько, сколько Клим себя помнил. И окружающий мир был серым столько же, сколько он себя помнил. Он расцветал радугой лишь перед приступом, и оттого радугу Клим ненавидел. Однажды после особо тяжелого приступа, который уложил мальчика в постель на целую неделю, бабка пригласила врача. Тогда-то Клим и узнал, что его болезнь называется мигренью. Вот только помочь врач ему так и не смог. И все последующие доктора тоже…
Его жизнь бежала по раз и навсегда заданному маршруту, значимыми вехами на котором были лишь визиты человека. Клим уже начал думать, что так станет продолжаться всегда, но в один из дней рождения все изменилось.
– Как дела, мальчик? – привычно спросил человек.
– Спасибо, господин. У меня все хорошо, – так же привычно ответил Клим.
На этом разговор их должен был окончиться, но не на сей раз.
– Собирайся, – сказал человек и встал со стула. – Мы уезжаем.
– Я готов! – Он не стал даже спрашивать, куда они уезжают. Он онемел от свалившегося на него счастья.
Человек ничего не ответил, лишь посмотрел на Клима пристально, а потом погладил по голове. В этот момент Климу захотелось, чтобы человек этот был его отцом. Ведь был же у него отец!
А бабка разозлилась. Впервые за все время она повысила на гостя голос. От сиплого ее крика не спасала даже запертая дверь, и Клим с ужасом подумал, что гость уступит, передумает.
Не уступил, не передумал. Из отчего дома Клим вышел в том, в чем был, даже подарки из тайника забрать не успел. Не беда, человек только что сделал ему куда более значимый подарок.
Это и в самом деле был подарок – билет в новую жизнь. Клим стал одним из самых молодых студентов Николаевской инженерной академии. Академия и заменила ему семью. Оказалось, у него есть способности к точным наукам. Оказалось, он толковый, смекалистый и на диво выносливый. Очень быстро Клим стал одним из лучших. И неудивительно – ему хотелось быть лучшим, после стольких лет серой, словно опутанной паутиной жизни он нашел свое место и свое признание!
В дом бабки он вернулся лишь однажды, да и то лишь затем, чтобы забрать из тайника подарки. Он был еще молод, почти мальчишка, он все еще верил в чудеса. Наверное, оттого попытался поговорить…
Она не стала. С тоской посмотрела на по-прежнему стоящие в углу ее комнаты розги, но ударить больше не решилась. Мальчик вырос…
Анне казалось, что о душевных терзаниях она знает все. Увы, лишь казалось. От того, что они с Тумановым заключили перемирие, легче не стало. Умом она все понимала, даже кое в чем соглашалась, но сердцем… Видно, не зря говорят – сердцу не прикажешь. А когда сердце это влюблено?..
Миша ее избегал, с самого раннего утра ушел из поместья. Анна знала, специально спросила у Клавдии. Заглушить боль помогла часовая башня и осознание того, что вот этот удивительный механизм вместе с мастером Бергом запускал ее папа. Работа Анну всегда успокаивала, особенно такая увлекательная. Успокоила и на сей раз. А когда на башне очнулись до этого много лет спавшие куранты и ожили механические фигуры, стало почти хорошо. А еще ей польстило удивление Туманова. Уж чего он не ожидал от графини Шумилиной, так это таких вот познаний. И в глазах его было не только удивление, но и… восхищение? Или показалось? С Тумановым ничего нельзя было знать наверняка. Кстати, к обеду он тоже не явился. Клавдия сказала – отправился в город. Ну и пусть, ей и одной хорошо!
Оказалось, не хорошо. Оказалось, с одиночеством вернулась и тоска о том, что так и не сказано, о том, что так и не случилось. Ей ли не знать, какой Миша ранимый, как тяжело ему даются чувства. А тут не простое чувство, тут обида пополам с оскорблением. Публичным оскорблением. И она, Анна, стала невольной тому виновницей, причинила боль. Значит, и исправить все должна она одна, а для этого нужно поговорить с Мишей.
Появление его Анна не пропустила, потому что весь вечер сидела у окна, ждала. Он шел по дорожке усталым шагом, с опущенными плечами, с полей его шляпы стекали капли дождя. Дождь, зарядивший с самого утра, к вечеру усилился.
Из своей комнаты Анна выбежала бегом, даже шаль на плечи не накинула. Ей казалось особенно важным поговорить с Мишей прямо сейчас: объясниться, попытаться все исправить. Ведь что-то еще они в силах исправить! Туманов может сказать всем там, на острове, что пошутил. Он такой… все поверят, что он способен на такие глупые шутки. О том, что скажут о ней самой, Анна старалась не думать. Сейчас главное, что думает о ней Миша.
– …Миша! – В спешке она поскользнулась и едва не упала.
Он подхватил, удержал от падения. И это показалось добрым знаком.
– Миша. – Она хотела погладить его по мокрой от дождя щеке, но он отстранился. И руки убрал. Оставшись без поддержки, Анна снова едва не упала, на ногах устояла чудом. Или силой воли. Ведь осталось у нее еще немного силы воли. – Миша, нам нужно поговорить.
Голос дрожал, как ни старалась Анна, чтобы он звучал решительно. Наверное, это от дождя и от холода.
– О чем же мне нужно говорить с чужой невестой, Анна Федоровна? – Он смотрел на нее сверху вниз, взгляд его был таким же стылым, как и треплющий волосы Анны ветер.
О чем? Им о многом нужно было поговорить. О том, что случилось страшное недоразумение, которое любящим людям не может стать помехой. И она уже начала говорить, но Миша ее перебил неожиданно резко:
– Или мне следует обращаться к вам иначе? Может так статься, что вы вовсе не Анна Федоровна Шумилина?
Она не понимала, стояла под проливным дождем, как утопающий за соломинку, хваталась за рукав Мишиного пиджака, а он все пытался стряхнуть ее руки.
– А кто же я? – Вопрос был такой же дикий, как и тот, что задал ей Миша. – Кто я, по-твоему?
– Дочь графа Шумилина погибла много лет назад, утонула в Стражевом озере. – Голос Миши был хриплым, в нем словно бы слышался механический скрежет шестерней. – Ты слышишь меня, Анна, та девочка погибла! Непростительная небрежность с моей стороны, не узнать правды, не проверить… – Все-таки ему удалось разжать онемевшие пальцы Анны. – Я узнал для тебя все, кроме самого главного, я не узнал, кто ты есть на самом деле! А сегодня мне открыли глаза.
– Кто?.. – Не о том нужно было спрашивать, спрашивать следовало о том, как подлая ложь может так изменить отношения между любящими людьми?
– Нашлись желающие. – Миша раздраженно дернул плечами, и холодная вода с полей его шляпы полилась Анне в лицо, смешиваясь с горячими слезами. Выходит, она плакала. – Да в том и нет никакого секрета. Оказывается, в Чернокаменске до сих пор помнят ту историю с погибшей девочкой. И теперь я спрашиваю тебя, Анна, кто ты на самом деле?
Она отступила на шаг, злым движением стерла с лица и дождевые капли, и слезы, сказала громко, чтобы на сей раз он ее точно расслышал:
– Я никто, Миша! Для тебя я никто!
Он шагнул было следом, и на мгновение, на долю секунды, во взгляде его Анне почудились боль и сомнение, а потом вдруг спросил:
– А твой новый жених знает, что ты никто?
– …Жених знает, можете не сомневаться. – Из темноты и дождя выступила высокая фигура, встала рядом с Анной. – Пойдем в дом, дорогая. Ты можешь простудиться. – И ее холодную руку сжала его горячая ладонь. Сжала крепко, совсем не ласково, но Анна отчего-то вдруг успокоилась. Даже зубы ее перестали выбивать барабанную дробь. – А вас, господин Подольский, я бы попросил держаться подальше от моей невесты. Для вашего же блага… – Голос Туманова упал до угрожающего шепота.
– И вам не интересно? – Миша сделал шаг назад, то ли уступая дорогу, то ли нащупывая пути отступления. – Не интересно, кому вы предложили руку и сердце? Она вам рассказала?
– Если потребуется, я все узнаю сам. – Туманов сильнее сжал запястье Анны, будто боялся, что она убежит. Анна и убежала бы. И от него, и от Миши, и от самой себя, если уж на то пошло. Но не позволили… – А теперь с дороги!
Он шел быстрым, широким шагом, плечами рассекая пелену дождя и словно на буксире волоча Анну за собой.
– Довольно! – Она вырвалась уже перед входной дверью.
– Довольно? – Туманов посмотрел на нее сверху вниз почти тем же взглядом, каким до этого смотрел Миша, но больше не стал ничего спрашивать, лишь толкнул перед Анной дверь. – Прошу, миледи!
Путаясь в подоле насквозь мокрого платья, она взбежала вверх по лестнице, захлопнула за собой дверь, прижалась к ней спиной. Поплакать бы, но слезы вдруг закончились. А на место боли пришла злость. Она графиня Анна Федоровна Шумилина! И отныне она сама по себе! Порыв ветра вдруг распахнул плохо закрытое окно, сыпанул к ногам Анны горсть холодного дождя, а в темноте за окном ей почудилась призрачная женская фигура. Конечно, почудилась. Такая вот у нее чудная жизнь!
В дверь тихо постучали, и сердце дрогнуло. Который из них? Подольский или Туманов?
Оказалось, ни тот ни другой. На пороге стояла Клавдия. Она куталась в цветастую шаль и на насквозь мокрую Анну смотрела с жалостью. Видела ее недавнее унижение? Ну и пусть!
– Пойдемте чай пить! – сказала Клавдия и улыбнулась. – Я чаю липового заварила и блинчиков испекла! И мед у меня есть.
– А теплое молоко есть? – Теплое молоко – вот лучшее средство от хандры. А к молоку можно и блинчики с медом.
– А как же! Есть молоко! – Клавдия кивнула. – Вы, Анна Федоровна, пока переодевайтесь в сухое, а я молочко согрею и вам принесу.
– Не надо приносить, я спущусь на кухню. – Не хотелось ей этим вечером оставаться одной. Пусть уж лучше на кухне с Клавдией.
Когда за Клавдией закрылась дверь, Анна переоделась, еще влажные волосы заплела в косу, накинула на плечи любимую шаль. Из своей комнаты она вышла с высоко поднятой головой, словно бы кому-то было до нее дело…
На широком кухонном столе ее уже ждала большая кружка молока и тарелка с блинами. В фарфоровой масленке таял кусок масла. Рядом стояла розетка с медом. Жизнь определенно налаживалась.
Есть в одиночестве не хотелось, и Клавдия без лишних слов разделила с Анной ужин. Она ела неспешно, намазывала сложенный «конвертиком» блин маслом, а сверху поливала медом и довольно щурилась, откусывая кусочек. И без того румяные щеки ее делались еще ярче. Когда блинов на тарелке почти не осталось, она посмотрела на Анну заговорщицки и сказала:
– А не хотите наливочки? Чудесная у меня есть наливочка! Для сугреву и успокоения нервов.
Согреться Анна уже давно согрелась, а нервы…
– А пожалуй, и хочу! – сказала и рукой махнула этак ухарски. – Исключительно для успокоения нервов!
Наливочка оказалась сладкой и на первый взгляд совсем нехмельной. Только на первый взгляд. После третьей рюмки Анна поняла, что жизнь и в самом деле налаживается, что нет в ее нынешнем положении ничего особо постыдного, такого, с чем она бы не смогла справиться. Она так и сказала Клавдии:
– Я со всем разберусь.
– А чего тут разбираться? – Клавдия подперла румяную щеку кулаком, смотрела на Анну по-матерински ласково. – Девке плохо, когда у нее ни одного ухажера. Вот это, я вам скажу, беда. А когда их аж два, так радоваться нужно.
– Уже ни одного. – Удивительно, но факт этот Анну больше не волновал. – Я теперь сама по себе!
– Глупости говорите, барыня! – Клавдия кулачок от щеки убрала и погрозила Анне пальцем: – Ладно, Мишка Подольский – кавалер сомнительный, я б такого родной дочке не пожелала, но вот господин Туманов! – Она принялась загибать пальцы. – Интересный, обходительный, самостоятельный, при деньгах. И видно, что об вас печется, все время спрашивает, где Анна Федоровна, да куда Анна Федоровна пошла. Колечко вон какое красивое вам подарил. Сразу видно, что у человека сурьезные намерения.
Анна невесело усмехнулась. С рассуждениями Клавдии она была не согласна, но спорить не хотелось, уж больно вечер получился славный. Вот только что-то из сказанного за столом ее то ли насторожило, то ли просто удивило, но коварная наливка не позволяла понять, что же это было. Зато наливка придала решительности:
– Скажи-ка мне, Клавдия, а правда, что в городе меня считают самозванкой? – спросила Анна шепотом.
Прежде чем ответить, Клавдия разгладила скатерть, передвинула с места на место масленку, а потом сказала:
– Считают.
Сердце екнуло. Не ожидала Анна такого поворота. Даже не подозревала, что может с таким столкнуться.
– Считают те, кто вашу матушку в глаза не видел. – Клавдия оставила в покое и скатерть, и масленку. – А кто Айви знал, у того сомнений нет, что вы ее дочка.
– Разве я на нее похожа? – Сколько Анна ни смотрела на портрет мамы, сходства с собой не находила. Мама была красавицей, а она сама родилась с внешностью самой заурядной.
– Похожи, – сказала Клавдия уверенно. – Конечно, не волосами и не цветом глаз. Я таких глаз, как у Айви, вообще ни у кого не видела, но фамильное сходство имеется, в том ни у одного разумного человека сомнений быть не должно. Вам бы Августа Берга порасспрашивать. Тот с родителями вашими был очень близок, особливо с отцом. Говорят, он уже подтвердил, что вы, еще младенчиком будучи, каким-то чудом выжили, спаслись от ирода Злотникова.
Не знала Анна эту часть своей биографии, не рассказывали ей об этом ни тетя Настя, ни дядя Витя. И про то, что Злотников пытался в младенчестве утопить ее в озере, тоже не знала. За что?
Наверное, вопрос этот она задала вслух, потому что Клавдия ответила:
– А кто ж его знает? Зверем он был, еще страшнее того волколака, который его самого загрыз. Скольких людей он с Сироткой, подельником своим, загубил! И не пересчитать. Ванюшу, братца моего младшего, застрелили ни за что ни про что. У, ненавижу! – Пухлое лицо Клавдии вдруг сделалось каменным, черты заострились, утратили привычную мягкость. – Но есть бог на свете, каждому воздастся по делам его. Вот и Злотникову воздалось. Перевел боженька весь его гнилой род. Машка Кутасова, женушка его, самоубилась, с замковой башни сбросившись. Расшиблась об камни.
– Какой башни? – не поняла Анна.
– Дык той, что с нечестью крылатой на крыше. Тьфу, срамота одна! – Клавдия сплюнула и тут же перекрестилась.
– Так ведь нет там камней, башня прямо над водой нависает.
– Я же говорю, боженька покарал. Когда Машка Кутасова с башни в озеро сиганула, вода отошла. Сродственница моя в те времена в замке кухаркой работала, все в подробностях мне рассказала. А потом-то вода снова вернулась.
Это казалось странным. Озеро ведь не море, не должно быть в нем приливов и отливов. Наверное, просто мелкое дно под башней с горгульями, вот жена Злотникова и расшиблась насмерть. А остальное уже люди додумали. Как с оборотнем. Про оборотня надо бы тоже порасспросить. Очень любопытно, что же это было на самом деле.
– И весь род его под корень… – Клавдия разлила остатки наливки по стопкам. – С Машкой-то у них детей не было, но мальчонку Злотников от другой какой-то бабы прижил. И даже признал законным наследником. Видно, так сильно ему наследника этого хотелось, что молвы не побоялся, байстрюка в дом привел. Привести-то привел, а любить не любил. Да и мальчонка, говорят, дикий был, что тот волчонок.
– И что же с ним стало после смерти Злотникова?
– Говорю же, весь род под корень. – Клавдия одним махом осушила стопку. Анна к своей не притронулась. – После той резни на острове мальчонку евоной мамке назад отдали. Кому ж он такой нужен? А потом, я слыхала, приключился пожар. Сгорели и мальчонка, и мамка его.
Несмотря на наливку и жар, идущий от печи, вдруг сделалось зябко.
– Мальчик-то в чем виноват? – спросила Анна шепотом.
– Кровь, чай, не водица, – сказала Клавдия неожиданно резко. – Сова не ро`дит сокола! – а потом, словно бы опомнившись, торопливо добавила: – Заболтала я вас, Анна Федоровна! Ночь уже на дворе, шли бы вы спать, голубушка! А господину Туманову я про вас всю правду, как есть, рассказала, чтобы не верил злым языкам, чтобы не сомневался даже.
– Спасибо, Клавдия. – Вот только не нужна господину Туманову правда. А что нужно, Анна пока еще не поняла. – Спокойной ночи!
Когда Анна выходила из кухни, ей послышался звук удаляющихся шагов, и входная дверь, кажется, хлопнула. Или это не дверь, а еще одно окно распахнул ветер?
Как бы то ни было, несмотря на волнения минувшего дня, спала Анна крепко. Так крепко, что не почувствовала чужого присутствия в своей комнате.
Молодая женщина расчесывала костяным гребнем белые волосы и едва слышно пела колыбельную. В глазах женщины была нежность пополам с нечеловеческим голодом…
Утро следующего дня выдалось солнечным и звонким. Щебетали птицы, ветка старой липы деликатно постукивала в закрытое окно. Анна проснулась с головной болью – давала о себе знать наливочка Клавдии, – но с решительным настроем. Никому больше она не позволит себя унижать! Ни перед кем не станет оправдываться! Не за тем она приехала в Чернокаменск. А то, что и сама она толком не знает, зачем приехала, так это только ее проблемы. Остальным о них знать не нужно!
К завтраку она спустилась все в том же решительном настроении, одетая со всей возможной тщательностью, с видом совершенно независимым. За столом уже сидел Туманов, место Миши пустовало, столовые приборы оставались не тронуты.
– Господин Подольский отбыл по делам, – сказал Туманов вместо приветствия.
В ответ Анна лишь пожала плечами, уселась напротив.
– Прекрасно выглядите, миледи! Душевная смута идет вам на пользу.
– Нет никакой душевной смуты! Не выдумывайте, Туманов!
– Клим. Мы ведь договорились, что перейдем к общению более доверительному.
– Хорошо. – Анна придвинула к себе тарелку. – Вы невыносимы… Клим.
– Не смею вас разочаровывать, миледи. – Он усмехнулся этак снисходительно, и Анне подумалось, что расставание с таким женишком станет для нее сплошным удовольствием. – И в подтверждение своих намерений хотел бы предупредить – не планируйте ничего на вечер. Мы приглашены на ужин.
Спрашивать, кто их пригласил, Анна не стала. И без того все понятно. Туманова тянет на остров так же, как и ее саму. Хоть в этом они похожи.
День прошел на удивление быстро. Туманов исчез вслед за Мишей, а Анна отправилась на разведку в город. Город показался ей самым обыкновенным, ничем не примечательным, не вызывающим ни воспоминаний, ни ассоциаций. Она попыталась найти дом, в котором жила в детстве, но не вышло. Может, забыла, как он выглядел на самом деле, а может, дома того больше и не было.
Отправляясь на прогулку по Чернокаменску, Анна боялась, что станет привлекать к себе излишнее внимание, поэтому оделась как можно скромнее и неприметнее. Но опасения ее оказались беспочвенными, горожанам не было никакого дела до богатой бездельницы, слоняющейся по городу в самый разгар дня.
К обеду ни Миша, ни Туманов не явились, и Анна решила поесть в кухне в обществе Клавдии, а заодно и расспросить ту об оборотне. Рассказ получился долгим, больше похожим на сказку, но было видно, что каждому своему слову Клавдия верила. Как верила она и в оборотня, много лет назад державшего в страхе всю округу. Она не могла сказать наверняка, куда делся тогдашний оборотень и откуда взялся нынешний. Был ли это один и тот же зверь или напасть следовало считать новой, но в одном была уверена.
– Вам следует быть осторожной, голубушка. Та тварь между мужиками и бабами различий не делала. После заката без оружия нынче выходить опасно. А на вашем месте, так я бы и вовсе дома сидела. Дома-то спокойнее всего.
– Не могу, мы с Климом Андреевичем приглашены в замок на ужин.
– Вот же лишенько! – Клавдия перекрестилась. – У них там человека зверь на клочки порвал, а они все ужинают! Тогда хоть держитесь рядом с женихом. Он, по всему видно, человек бывалый.
Она все говорила и говорила, все нахваливала Туманова, а Анна пыталась вспомнить, что же вчера в разговоре с Клавдией показалось ей странным. Так и не вспомнила.
Туманов явился за ней в семь вечера, деликатно постучался в дверь, сказал:
– Миледи, я жду вас внизу через четверть часа!
Внизу вместе с Тумановым ее ждала еще и пара оседланных жеребцов. Один из них стоял под дамским седлом.
– Надеюсь, вы умеете ездить верхом, миледи? – Туманов держал жеребцов под уздцы, и те недовольно мотали мордами, но стояли смирно. На плече Туманова висело ружье. Права Клавдия, похоже, в женихи ей достался человек бывалый.
– Умею. – Не дожидаясь помощи, Анна вскочила в седло. Надо сказать, не без удовольствия вскочила. Лошадей, как и конные прогулки, она обожала. – Зачем вам ружье, Туманов?
– Как зачем? – Он удивленно вскинул черные брови. – Чтобы защищать вас от всякой нечисти.
– Глупые у вас шутки. Человек погиб при ужасных обстоятельствах. – Анна погладила жеребца по холке.
– Вот вы и ответили на мой вопрос. Человек погиб при ужасных обстоятельствах. Чтобы мы с вами избежали его печальной участи, мне и нужно ружье.
Анна хотела было съязвить, спросить, умеет ли Туманов ружьем этим пользоваться, но не стала. И так ведь видно, что умеет. Вместо этого она тронула жеребца с места, дожидаться Туманова не стала. Но он не отстал, нагнал почти сразу же.
– Как быть с лошадьми? – спросила она, не глядя на своего спутника. – Вы хотите оставить их у озера без присмотра?
– Почему без присмотра? – удивился Туманов. – Я нанял человека для этих целей.
– Это безответственно!
– Отчего же?
– В округе рыщет… – Она не договорила, замолчала.
– Кто рыщет? Оборотень? Анна вы же образованная барышня! Как вы можете верить в такую ерунду?!
– Не оборотень! – Она посмотрела на него со злостью. – Конечно, я не верю в оборотней! Но ведь кто-то же напал на господина Шульца! Что, если это был зверь?
– Если это и был зверь, то на двух ногах.
– Мы видели следы!
Он не ответил, лишь пожал плечами и пришпорил коня.
Они были уже на подъезде к озеру, когда услышали громкие мужские голоса и женский визг. Анна вздрогнула от неожиданности, посмотрела на Туманова.
– Что там? – спросила шепотом.
– Оставайтесь здесь. Я скоро.
Оставайтесь здесь! Нашел дурочку! Вслед за Тумановым Анна пустила своего жеребца в галоп. Скачка их длилась недолго. Лес закончился быстро. Вековые сосны немыми исполинами замерли у границы черных каменных валунов. Возле одного из таких валунов и толпилась кучка людей. А Туманов уже спешился, на Анну посмотрел с неудовольствием.
– Я же велел ждать!
– Велели? – Вот и пришел ее черед изумляться. Кто он такой, чтобы командовать?
Он вздохнул, сказал примирительно:
– В таком случае хоть тут останьтесь, не ходите. – И не дожидаясь ответа, направился к кучке людей.
Анна решительно пошагала следом. Можно подумать, после увиденного вчера ее еще что-нибудь может напугать!
Оказалось, может. Мертвый мужчина лежал на берегу, прислонившись спиной к валуну, босые ноги его ласкала озерная вода, и от вида этих ног Анне стало дурно. Ей доводилось видеть освежеванных зверей. Дед Кайсы не считал зрелище это великим страхом для маленькой, но смелой девочки. Но видеть освежеванных людей ей не доводилось. Как и запекшейся на черных камнях крови…
К стыду своему, Анна не смогла сдержать испуганный вскрик, и Туманов, не оборачиваясь, рукой задвинул ее себе за спину, не сказал даже, а приказал:
– Не смотри!
Поздно… Она уже видела, и от увиденного к горлу стремительно поднимался колючий ком тошноты. Анна едва успела отбежать в сторону, перед тем как ее вырвало. Руки и ноги дрожали, а на лбу выступил холодный пот. И со зрением что-то случилось, окружающий мир виделся ей словно бы через пелену дыма.
– Вот возьми. – Из пелены этой появилась рука с носовым платком. – У меня есть коньяк. Хочешь?
Вместо ответа она кивнула, вытерла платком губы, приняла уже знакомую флягу, сделала глоток.
Коньяк у Туманова был целительный, сначала опалил внутренности, а потом почти сразу же вернул способность мыслить ясно.
– Он… мертв?
Глупый вопрос. Разве кто-то может выжить после такого?
– Мертв. И похоже, давно. Кровь запеклась.
К горлу снова подкатил ком, Анна замотала головой, не позволяя организму раскисать.
– Что с ним случилось? Кто это?
– Не знаю. Опознавать тело придется по вещам, но пока никто не решился его трогать. Ждут полицию.
– Это… зверь?
– Не хотел бы я повстречать зверя, способного на такое. – А ружье свое Туманов с плеча снял и по сторонам смотрел сторожко, хоть сам же и сказал, что убийство произошло давно.
– Все так, как на острове? – Анне не хотелось приближаться к телу, но знать подробности она должна.
– Так да не так. – Туманов казался задумчивым. – Пойдем! – Он протянул ей руку. – Тут и без нас справятся.
Оставшиеся без седоков лошади нервничали. Наверное, чуяли запах крови. Или чуяли что-то иное? Кого-то иного? Туманов помог Анне забраться в седло, но теперь всю дорогу держался рядом, не оставлял без присмотра. У вытащенных на сушу лодок их ждал мужик разбойничьего вида и с ружьем на плече. Он кивнул Туманову, принял поводья.
– Митрофан, видал, что там на берегу? – спросил Туманов.
Мужик молча кивнул.
– Что это могло быть? – не удержалась Анна.
– Нечисть… – сказал Митрофан и сплюнул себе под ноги. – Нечисти на озере развелось, барышня. – Он улыбнулся улыбкой, больше похожей на оскал, и Анне подумалось, что такому никакая нечисть не страшна. – Да ты, барин, не боись, за лошадками я пригляжу. Ежели к ночи с острова не вернетесь, заберу их к себе в стойло, а на рассвете снова сюда пригоню.
Будто поняв, что речь о них, один из жеребцов ткнулся мужику в раскрытую ладонь, ласково зашлепал губами, и Анна поняла, что это его лошади, он им хозяин и в обиду их никому не даст.
– Уважаемый, – она шагнула к Митрофану, который рылся в кармане штанов в поисках угощения для лошади, – а нечисть – это, по-вашему, оборотень?
Он посмотрел на нее удивленно, как на неразумное дитя, а потом сказал:
– Нечисть – это то, что там, на берегу, лежит. Да вы не бойтесь, – он снова оскалил крепкие желтые зубы, – главное, по ночам по округе не шастайте, и все будет добро. А за лошадками я пригляжу.
Сказал и, не дожидаясь новых расспросов, ушел.
До острова плыли в тишине. Туманов заговорил, лишь когда лодка ткнулась носом в доски причала:
– Больше от меня ни на шаг, – сказал так, что сразу стало ясно – он не шутит. – Поняла?
Анна ничего не ответила, лишь кивнула. Сейчас, после увиденного на берегу, от бравады ее не осталось и следа.
– Вот и хорошо. – Он выбрался из лодки, протянул руку, добавил привычным насмешливым тоном: – Прошу вас, миледи!
О том, что на берегу случилось несчастье, в замке уже знали. Происшествие это как раз горячо обсуждалось, когда они с Тумановым вошли в гостиную.
– Вы это видели, Клим Андреевич?! – Коти Кутасова совершенно по-театральному заламывала руки. Излишне напудренное лицо ее выражало одновременно страх и острое любопытство. – Говорят, это отвратительно! – Она перевела взгляд на Анну, сказала уже совсем другим, снисходительным тоном: – Милочка, как вы это выдержали? Я бы непременно упала в обморок. У меня слишком тонкая душевная организация.
– Ой, Катька, молчала бы ты о своей душевной организации! – В комнате не было душно, но мадам Кутасова обмахивалась веером. – У тебя не нервы, а морские канаты. Да и Анна Федоровна, как я погляжу, не робкого десятка.
Вот только смотрела она при этом не на Анну, а на Туманова. Очень пристально смотрела. Ждала реакции?
И он отреагировал, по-хозяйски обнял Анну за плечи. От неожиданности она чуть не позабыла об их договоренности и едва удержалась от того, чтобы не пнуть женишка локтем. Может, и пнула бы, если бы взглядом не встретилась с Мишей…
Он сидел напротив Всеволода Кутасова, разделял их столик с шахматной доской. До появления Анны они, наверное, играли в шахматы. Сердце вздрогнуло и замерло, но лишь на мгновение. Пальцы Туманова крепко сжали ее плечо, причиняя боль и одновременно выводя из оцепенения. Миша приветственно кивнул, Анна улыбнулась одними лишь уголками губ. А Туманов Мишу проигнорировал. Взгляд его был устремлен в дальний угол гостиной, где у окна стояла баронесса фон Дорф. На сей раз она оделась во все черное, и даже шелковая маска ее была черной, как безлунная ночь, а затянутые в черные перчатки пальцы рассеянно барабанили по подоконнику. В людях, собравшихся в гостиной, не чувствовалось единения, но даже в этой атмосфере всеобщей отчужденности баронесса выделялась какой-то особенной равнодушной отстраненностью, словно бы ее тяготило навязанное общество, но избавиться от него у нее пока не было никакой возможности.
– Примите мои соболезнования, Агата Дмитриевна. – Клим, минуя Матрену Павловну, подошел к баронессе, коснулся губами затянутой в перчатку руки.
– Благодарю. – Голос ее был тихим, с хрипотцой, которая свойственна бывалым курильщикам. Но отчего-то Анна была уверена, что баронесса фон Дорф не курит.
– Могу ли я вам чем-нибудь помочь?
Он и в самом деле хотел помочь или всего лишь следовал этикету? Анна не знала, а баронесса улыбнулась, покачала головой.
– Того, кто помогал мне во всем и всегда, больше нет. – Синие глаза в прорезях маски оставались сухими, но в хриплом голосе драматизма и чувств было куда больше, чем в голосе Коти Кутасовой. – Но если потребуется, я к вам непременно обращусь, мой мальчик. – Рука, затянутая в перчатку, ласково коснулась вихров Туманова. – У вас волосы старика, – сказала она так тихо, что расслышали ее только Туманов и Анна.
– Это у меня с рождения. – Он улыбнулся так, словно бы ему было неловко. – Иногда мне даже кажется, что я родился уже стариком.
Шутил он или говорил правду, Анна не сумела понять, но баронесса посмотрела на него очень внимательно, словно бы пыталась увидеть что-то, скрытое от посторонних глаз.
– Хотела спросить, – сказала она и посмотрела в сгущающиеся за окном сумерки, – вы ведь видели того несчастного на берегу?
Обращалась она исключительно к Туманову, на Анну не обращала никакого внимания. Пора бы привыкнуть, что для обитателей этого дома она – никто, пустое место. Да вот что-то не получается привыкнуть.
– Мы видели. – Туманов взял Анну за руку, словно почуял, что она хочет сбежать.
– И что вы видели? – В голосе баронессы прорезались странные, хищные какие-то нотки. – С тем человеком поступили так же, как с господином Шульцем? На него напал зверь?
– Я не знаю ни одного зверя, способного сотворить подобное. – Туманов покачал головой, а руку Анны сжал еще крепче.
– И что это был за человек? – спросил юноша с волосами цвета спелой пшеницы и с выражением пресыщенности на красивом лице. – Его опознали?
– Боюсь, что нет.
– Уже опознали!
В гостиную широким шагом вошел поверенный Матрены Павловны. Анна все никак не могла привыкнуть, что при столь тщедушном телосложении человек может разговаривать таким густым басом. Поверенный замер, заложив правую руку за борт давно вышедшего из моды сюртука.
– Говори уже, Викеша! Не томи! – велела Матрена Павловна. – Кто это?
– Некто Гордей Терехин, рабочий с железоделательного завода. Три дня как находился в бегах.
– Отчего же в бегах? – спросил Август Берг, и Анна только сейчас заметила, что он тоже здесь. Он сидел, развалясь, в глубоком кресле и выглядел уже изрядно выпившим.
– По пьяной лавочке забил до смерти свою беременную жену, а как протрезвел и понял, что натворил, так дом поджег и сбежал. Да только, как видно, недалеко сбежал. Об том, что с ним сделали, в обществе милых дам я даже рассказывать не стану. Уж насколько у меня крепкие нервы, а и то, признаюсь, почувствовал некоторую неловкость. – Он приосанился, бросил быстрый взгляд на Натали. Только та, вместо того чтобы с замиранием сердца слушать его страшный рассказ, не сводила влюбленных глаз с красавца блондина. И влюбленность эта явно пришлась не по душе ни поверенному, ни его хозяйке.
– И что там сталось с этим преступником? – спросила Матрена Павловна раздраженно.
– Освежевали его, – сказал поверенный с иезуитской кротостью. – С живого шкуру сняли.
Сдавленно ахнула Натали, схватилась за сердце Коти Кутасова, на сей раз вполне правдоподобно изображая испуг, пошатнулась баронесса фон Дорф, уперлась ладонью в оконное стекло. И лишь мадам Кутасова осталась невозмутима, как гранитная глыба.
– Ясно, чьих это рук дело, – сказала она равнодушно и обмахнулась веером. – Это сродственнички убитой женщины до него добрались. Отомстили.
– Таким страшным образом? – спросил мастер Берг.
– А что?! Люди тут суровые, на охоту, считай, с младенчества ходят, и с младенчества же с ножом управляться умеют.
– Тут не только люди суровые, тут и само место суровое, – пробормотал мастер Берг и потянулся за бутылкой шампанского.
– Полно вам, Август Адамович, про место страсти рассказывать! Вот я, к примеру, спала этой ночью просто замечательно. Потому как в глупости всякие про волколаков и прочую нечисть не верю, – усмехнулась Матрена Павловна и тут же строго добавила: – Не налегали бы вы на шампанское, голубчик, а то с пьяных глаз-то еще и не такое почудится.
Мастер Берг виновато улыбнулся, но бутылку с шампанским на место не поставил.
За ужином разговоры велись неспешные, степенные, но всякий раз как-то незаметно они скатывались к недавним ужасным происшествиям. Люди хоть и храбрились, но все равно испытывали страх. А Анна, помимо страха, ощущала еще неловкость. Было очевидно, что присутствие ее на острове терпят исключительно из-за Клима Туманова. И стоит только ей потерять его поддержку, как двери замка перед ней тут же захлопнутся навсегда. Наверное, поэтому, когда Матрена Павловна увела Туманова в свой кабинет для деловой беседы, Анна почувствовала себя совсем уж неловко, самозванкой, обманом пробравшейся на званый ужин.
И никто не спешил сгладить эту неловкость. Миша делал вид, что Анну не замечает, беседовал с Антоном Сидоровичем Кутасовым и поверенным. Всеволод Кутасов вполголоса о чем-то спорил с Анатолем, молодым мужем Матрены Павловны. Баронесса думала о чем-то своем. Натали переглядывалась с Сержем, а Коти каждым сказанным словом пыталась Анну если не поставить на место, то хотя бы задеть. Неизвестно, насколько хватило бы ее терпения, если бы не мастер Берг. Он выбрался из своего кресла, шаркающей походкой подошел к Анне.
– Вижу, милая барышня заскучала! – сказал шутливо и тут же принялся рыться в кармане пиджака, бормоча себе под нос: – Где же это?.. Ведь были же при мне…
Наконец на свет божий появилась связка ключей, которая тут же со звоном упала на пол. Анна подняла ключи, на мастера Берга посмотрела недоуменно.
– Не желаете ли прогуляться по замку? – спросил тот. – В ознакомительных, так сказать, целях? Рассказчик из меня никудышный, но зато мне есть что вам показать.
Конечно, она хотела! Она прогулялась бы хоть на край света, лишь бы подальше от этих людей! Но надеждам ее не суждено было сбыться…
– Август Адамович, – к ним подошел Всеволод Кутасов, виновато улыбнулся Анне, взял мастера Берга под руку, – а помните, мы с вами давеча не договорили? У меня появилась идея! Надо признать, она безумная, но мне бы хотелось услышать ваше мнение.
– Что касается безумных идей, то здесь вашему покорному слуге нет равных. Ну что у вас там? Показывайте!
Об Анне мастер Берг, похоже, тут же позабыл, как и о данном ей обещании. Может, так даже лучше. Анна взвесила в руке связку ключей, украдкой сунула ее в карман. Замок ведь можно осмотреть и самостоятельно. А начать следует с башни с горгульями. Уж очень странную историю рассказала о ней Клавдия.
Незаметно, стараясь не привлекать чужого внимания, Анна вышла из гостиной, а потом и из дома. Хотелось верить, что на связке мастера Берга найдется ключ и от двери, открывающей башню.
Ключ нашелся, даже долго искать не пришлось. А на улице тем временем смеркалось. Еще не темнота, но уже сумерки, с каждой минутой становящиеся все гуще, все лиловее. И значит, если Анна хочет успеть разглядеть хоть что-нибудь, нужно спешить.
Ключ в замке проворачивался с трудом, было видно, что в башню давно никто не поднимался. Тем интереснее! Вот только внутри оказалось гораздо темнее, чем снаружи. Узкие окна, похожие на бойницы, почти не пропускали свет. Но ей ведь много и не надо. Подняться по винтовой лестнице под крышу с горгульями, посмотреть…
Каменные ступени глушили шаги, собственная тень кралась за Анной по шершавой стене, то вытягиваясь до гигантских размеров, то скрючиваясь по-старушечьи. Захотелось остановиться, вернуться назад, чтобы в следующий раз подняться по лестнице уже в сопровождении мастера Берга. Но интуиция подсказывала, что следующего раза может и не случиться, что Матрена Павловна, которая считает себя хозяйкой замка, может не позволить. Просто так, из вредности характера. А значит, надо идти сейчас. И страшного ничего нет, Анна ведь не в подземелье спускается. Доберется до верхнего яруса, посмотрит вниз, на озеро, и вернется.
На верхнем ярусе обнаружилась шестиугольная комната с узкими окнами на каждой из стен. В центре комнаты стоял стол со склянками и ретортами. Склянками же был заполнен массивный шкаф. Ни книг, ни иных каких-то бумаг Анна не нашла. Да и не слишком хотелось искать: комната, больше похожая на средневековую лабораторию, была покрыта пылью и, что страшнее всего, затянута паутиной. Анна чихнула. Захотелось свежего воздуха, хоть глоточек.
Деревянные рамы набухли от влаги, окно поддалось с трудом. Створки его распахнулись с тихим стоном, впуская внутрь прохладный воздух и розовый свет уже окунувшегося в воду закатного солнца. С высоты птичьего полета картина открывалась завораживающая и величественная. Анна не смогла бы с ходу сказать, что величественнее: рукотворный замок или нерукотворное озеро. А каменные горгульи не смотрели ни на озеро, ни на замок. Они смотрели на ту, что посмела потревожить их покой. Во взглядах их было ленивое неодобрение, перепончатые упыриные крылья нервно подрагивали на ветру. Горгульи сидели стаей на широком парапете, и Анне вдруг подумалось, что если встать на парапет, то и замок, и озеро будут видны как на ладони. Горгульи заворчали одобрительно, закивали уродливыми головами, приглашая ее присоединиться к стае. Горгульи обещали научить ее летать, планировать над островом, раскинув крылья. Нужно лишь дождаться темноты. В темноте наступает их время. Они звали, обещали и нашептывали, и когда Анна пришла в себя, одной ногой она уже стояла на парапете…
Отрезвление пришло почти мгновенно, словно бы кто-то плеснул ей в лицо холодной воды. Отшатнулись испуганно горгульи, из настоящих, почти живых, снова превратились в каменных истуканов. Анна сделала глубокий вдох, мотнула головой, прогоняя морок. Сейчас она закроет окно и вернется в замок.
Шорох за спиной она услышала, когда пыталась закрыть окно, но обернуться не успела – на затылок обрушилось что-то тяжелое, и розовое закатное небо вдруг закружилось волчком, наливаясь багрянцем, вспорхнули с парапета потревоженные горгульи, и Анна вспорхнула вместе с ними, но полетела не вверх, в небо, а вниз, в свинцовую воду…
…Не права оказалась Клавдия – озеро под башней было глубокое. Оно приняло Анну в свои холодные объятия, запеленало в водоросли, точно младенца, потянуло вниз, на дно. Анна пыталась отбиться от этой смертельной ласки, махала руками, но в воде все движения были медленными и неловкими. И плавать она не умела… не научили… не научилась…
И дышать под водой не научилась. А дышать хотелось до боли, до пожара в груди…
В темноте, ее окутывающей, вдруг призывно вспыхнули желтые огни, освещая и меняя до неузнаваемости подводный мир. Мир этот больше не казался Анне стылым и страшным. В нем можно было остаться навсегда. Нужно лишь сделать вдох, позволить озерной воде заменить воздух, которого и так почти не осталось. И Анна сдалась, поверила желтым огням и невысказанным обещаниям – вдохнула пахнущую серебром воду, оставила тщетные попытки вырваться из плена черных водорослей…
Страшно не было, по-прежнему было больно, наполненные водой легкие все еще горели огнем. А из темноты к Анне уже тянулись другие водоросли – только не черные, а белые. Они сплетались в длинные косы, захлестывались вокруг талии и запястий, натягивались, словно струны, тащили вверх, к небу…
Странные какие водоросли…
Все вокруг странное…
Не надо удивляться, надо довериться желтым огням… Не сопротивляться, не бороться… Оттолкнуть чужие руки, мешающие остаться на дне, успокоиться… упокоиться…
Наверное, у нее получилось, потому что желтые огни мигнули и погасли. А вместе с ними погас и мир. Стало почти хорошо…
…До тех пор пока погасший мир не решил вернуться. Он вспыхивал яркими огнями – на сей раз не желтыми, а кроваво-красными. Он больно сдавливал грудь, вышибая из легких кашель пополам с озерной водой. Он бил по щекам и звал Анну злым голосом…
– …Ну давай же! Дыши!
Дышать не получалось… Ничего у нее не получалось… Вернуться бы назад, на озерное дно – в тишину…
Не позволили. Мир кувыркнулся, и Анна кувыркнулась вместе с ним. Прижалась щекой к чему-то холодному и твердому. Захлебываясь водой и кашлем, сделала вдох.
– Вот и хорошо! Вот и умница!
Мир больше не делал ей больно, не сжимал в тисках, а обнимал бережно и нежно. И щека ее теперь прижималась не к холодному и шершавому, а к горячему и мягкому.
– А теперь открой глаза, – уговаривал мир осипшим голосом.
Анна подчинилась.
У мира было лицо Туманова, едва различимое в темноте, одновременно радостное и злое.
– Ты как? – спросил Туманов и зачем-то погладил ее по голове, как маленькую.
– Не знаю. – Анна и в самом деле еще не знала, как она. Болело в затылке, и дышать по-прежнему было тяжело, а с каждым приступом кашля к горлу словно подкатывал скользкий ком из водорослей.
– Ты дура, да? – Туманов злился, но продолжал гладить Анну по волосам. Кого успокаивал: ее или себя?
– Я тонула?
– Ты утонула… Четверть часа под водой… Понимаешь?
– Так не бывает. – Наверное, он что-то напутал. Конечно, напутал.
– …Пустите же меня! – Из темноты, теперь уже по-ночному густой, не вышел, а вывалился мастер Берг, рухнул на колени рядом с Тумановым. – Жива!.. – облегченно выдохнул, обдав Анну винными парами. – Как же так?.. – Спрашивал он не Анну, не Туманова, а самого себя. – Как же мы недоглядели?..
– Недоглядели, дядюшка, – сказал Туманов злым шепотом и еще крепче прижал Анну к себе. Был он мокрый с головы до пят. И дощатая пристань под Анной тоже была мокрая.
– Холодно. – Холодно стало только теперь, а раньше, наоборот, было горячо.
– Сейчас. – Туманов, не разжимая объятий, подхватил ее на руки, покачнулся, но устоял на ногах.
– Ее надо в дом. – Мастер Берг суетился, махал руками и больше мешал, чем помогал.
– Я сама. У меня есть ноги…
– Ноги есть, а мозгов нету. – Туманов больше не злился. Наверное, устал злиться. Он шел широким шагом мимо собравшихся на пристани людей.
Здесь были все, начиная с хозяев и заканчивая слугами. Они стояли молчаливой толпой, наблюдали, не вмешивались.
– Нам нужны полотенца и сухая одежда, – сказал Туманов. – Матрена Павловна, можно этой ночью воспользоваться вашим гостеприимством?
– Глупости спрашиваете, голубчик. Разумеется, можно!
– Тогда, прошу вас, распорядитесь приготовить нам с Анной Федоровной комнату.
– Одну на двоих? – послышался из темноты полный презрительного укора голос Коти Кутасовой.
– Одну на двоих! – отрезал Туманов, пресекая и возражения Анны, и дальнейшие пересуды.
Впрочем, Анна и не собиралась возражать, пока Туманов нес ее вверх по лестнице, она вспомнила. Кто-то пытался ее убить…
– …Меня хотели убить. – Голос девчонки был слаб и оттого звучал так тихо, что расслышать ее смог только Клим.
– Я бы сам тебя убил, – сказал он зло и ногой распахнул дверь одной из гостевых комнат на втором этаже.
– Ты меня спас. Да?
Она не верила. Сомневалась даже после того, как он четверть часа вылавливал ее в черной озерной воде, а потом еще почти столько же пытался привести в чувство. Или, вернее сказать, пытался оживить? Ведь было мгновение, когда Клим подумал, что опоздал, что она мертва и помочь ей уже ничем нельзя. Подумал и испугался до дрожи в коленях, до белых сполохов перед глазами. А потом разозлился до такой степени, что яростью своей вернул эту дуреху почти с того света. А вот сейчас она смотрит на него глазами цвета расплавленного серебра и говорит, что кто-то пытался ее убить.
– Потом. – Уже не ногой, а плечом он захлопнул дверь прямо перед носом у дядюшки, поставил Анну на ноги у стены. Для надежности, чтобы не расшиблась, если вздумает упасть. А потом велел: – Раздевайся!
– Как?.. – Она клацала зубами, но за ворот мокрого платья держалась обеими руками, словно бы Клим был таким гадом, что мог сорвать его силой.
Он-то, конечно, мог, но не стал. Вместо этого подошел к кровати, сдернул с нее сначала покрывало, а следом и одеяло, протянул Анне.
– Сначала снимай одежду, а потом заворачивайся вот в это.
– Выйди!
– Я отвернусь. – И не дожидаясь возражений, отвернулся лицом к двери. А дверь для надежности запер на засов. – Переодевайся.
Слава богу, она не стала спорить. После того что случилось, не осталось у него сил на споры. Клим посмотрел на свои дрожащие руки, одна из ладоней была выпачкана в крови. Чья это кровь? Ладони Клим вытер о рубашку, сунул под мышки. Ему бы и самому следовало переодеться. Вон уже лужа натекла на полу. Но оставлять Анну было страшно. Особенно после того, что она сказала на лестнице.
– Все. Можешь оборачиваться.
Она сидела на кровати, по самые уши завернутая в одеяло. Вид у нее был несчастный и неприглядный. Клим подошел, осторожно, стараясь не спугнуть и не причинить боли, провел рукой по ее голове. Не получилось. И спугнул, и больно сделал. Анна отшатнулась, а потом зашипела от боли, а на ладони Клима остался кровавый след.
– Покажи!
Чтобы избавиться от него, ей пришлось бы выпутаться из кокона одеяла, а она не смела или не хотела покидать свое убежище. Она настороженно замерла, зажмурилась.
На ее затылке под мокрыми волосами была рана и значительных размеров шишка. Ударилась сама, когда падала с башни? Ударил кто-то другой?
В дверь тихо постучали. Анна натянула одеяло до самого подбородка, а Клим отодвинул засов. На пороге стояла горничная со стопкой одежды.
– Сухая одежа, – сказала она, изо всех сил стараясь заглянуть Климу за спину. – Матрена Павловна распорядилась. А мокрую мне отдайте. Я просушу.
– Отдадим.
– Барин что-то еще желает?
– Больше ничего. Передай Матрене Павловне нашу благодарность.
Клим забрал одежду и почти силой вытолкал горничную из комнаты. Из принесенной стопки выбрал то, что могло сгодиться только мужчине, прихватил полотенце. Все остальное положил на кровать рядом с Анной, сказал:
– Переодевайся. Я не смотрю.
И принялся стаскивать с себя мокрую сорочку.
– Я тоже не смотрю, – послышалось за спиной, и по язвительному тону Клим понял, что самое страшное позади. Графиня Шумилина оправилась от удара.
Брюки и рубашка пришлись Климу впору. Наверное, одежду позаимствовали у Анатоля. Анне же повезло меньше. Платье, ей доставшееся, было велико и в груди, и в талии. Не новое, а изрядно ношенное. Хорошо хоть чистое. И сама Анна в нем выглядела в большей степени кухаркой, чем графиней. Да уж, не расщедрилась Матрена Павловна, платье позаимствовала не иначе как у одной из служанок.
– Выглядишь прекрасно, многим лучше, чем в первую нашу встречу, – соврал Клим, протягивая Анне еще одно сухое полотенце. Волос у нее было поболе, чем у него. Значит, и полотенец ей нужно поболе.
– Спасибо. – Полотенце она взяла, намотала на голову на манер чалмы, посмотрела беспомощно и одновременно сердито, спросила: – Что еще, Клим Андреевич?
– Выпить хочу. Коньяку. А ты?
– Молока. Горячего.
– Молока горячего? – Он не стал спрашивать, серьезно она это или нет. Вместо этого сказал: – Я спущусь вниз, а ты запрись. Никому, кроме меня, не открывай. Ясно?
– Почему? – А вот сейчас она испугалась по-настоящему.
– Потому что кто-то пытался тебя убить, – сказал Клим и, не дожидаясь возражений, вышел из комнаты. Однако же уходить не спешил, сначала прислушался к легким шагам за дверью и щелчку засова. Заперлась. Вот и молодец!
Замок казался вымершим. Все его обитатели разбрелись по своим норам. Клим прошел прямиком на кухню – благо там все еще хлопотала кухарка, – попросил кружку теплого молока и чего-нибудь поесть. Кухарка оказалась молчаливой, но проворной. Через пару минут Клим уже поднимался по лестнице с полным подносом еды и прихваченной из буфета бутылкой коньяка. В дверь он постучался деликатно, чтобы не напугать.
Не напугал. Анна открыла без лишних вопросов. Вообще без вопросов, черт возьми!
– Я же велел тебе никому не открывать! – Он сгрузил поднос на туалетный столик.
– Но ведь это же ты.
– А как ты узнала, что это я?
– По шагам. – Сказала и плечиком дернула раздраженно. Оправилась. Определенно оправилась.
– Следующий раз спрашивай, кто там!
– Следующего раза не будет.
Теперь уже он пожал плечами, поднос с едой переставил со стола на середину кровати, сказал примирительно:
– Ладно, давай есть, Анюта.
Она глянула на него как-то странно, искоса, но, слава богу, спорить не стала, придвинула к себе поднос.
Оказалось, что оба они голодны. Словно бы и не было ужина. Впрочем, за ужином Анна почти не ела. Стеснялась? Нервничала? Обитатели замка ее явно не привечали, но разве же это повод для того, чтобы морить себя голодом? Вот Климу испортить аппетит могла разве что мигрень.
– Ну рассказывай, – велел он, когда на подносе не осталось ничего, кроме початой бутылки коньяка и пустой посуды.
– О чем? – Она снова окаменела, как тогда, когда он выловил ее из озера.
– О том, что ты делала в башне, и кто пытался тебя убить.
Про башню все оказалось просто – обычное дамское любопытство. Или не обычное? С этим еще предстояло разобраться. А вот все остальное…
– Я не видела того, кто это сделал, – сказала Анна, стаскивая с головы чалму из полотенца. – Я смотрела в окно, когда кто-то столкнул меня вниз.
– Сначала этот кто-то тебя ударил, чтобы наверняка. Дай-ка я посмотрю, как твоя рана.
Сопротивляться она не стала, отложила полотенце, а Клим замер с протянутой рукой. С волосами Анны случилось что-то необычное. В невыразительные пегие пряди теперь вплетались нити удивительного серебристо-белого цвета. Но Клим был готов поклясться, что это не седина.
– Что? – спросила она, увидев его замешательство.
– У тебя что-то с волосами.
Она уже и сама увидела, намотала на палец влажный локон, сказала растерянно:
– Говорят, у моей мамы были такие же волосы.
– Теперь и у тебя. – Волосы, изменившие цвет, были наименьшей из их проблем. – Дай я взгляну на твою рану.
С раной все было в порядке. Кровь запеклась, а шишка, кажется, даже уменьшилась в размерах.
– А как ты… – Анна замолчала, терпеливо дожидаясь, когда он уберет руки от ее головы. – Как ты понял, что я в беде?
Как он понял? Да никак он не понял! Вернулся из кабинета Матрены Павловны – разговор оказался пустым, ничего не значащим – и увидел, что Анны нет в гостиной. Собственно, в гостиной не было никого, кроме Натали и Сержа. Остальные разбрелись по замку. Вот только Анна была не из тех, кто поступил бы так опрометчиво. Он ведь велел держаться рядом! Велел, а сам ушел…
Тревога сначала была неявной, скорее раздражение, чем тревога. Но с каждой секундой она усиливалась. Разом вспомнился и несчастный Шульц, и увиденное на берегу тело. Клим выбежал из дома, направился к озеру, рассудив, что внутри опасности меньше, чем снаружи.
Уже вечерело. Закатное солнце окрасило воды озера в багрово-красный цвет. Картинка получалась одновременно красивой и жуткой. Как и стая горгулий, примостившихся на парапете восточной башни. Казалось, горгульи готовились взлететь в небо. И одна из них взлетела. Вернее, попыталась взлететь, но вместо этого сорвалась вниз. Клим не сразу понял, что это не каменная горгулья, а человек из плоти и крови. Как не сразу он понял, что это не просто человек, а Анна. А когда понял, озеро уже сомкнуло над ней свои темные воды, не оставляя в качестве ориентира даже расходящихся кругов.
Остальное Клим помнил плохо. Кажется, он успел сбросить ботинки перед тем, как нырнуть с пристани. Пристань от башни отделяло приличное расстояние. Куда следует плыть, он понимал весьма приблизительно. Лишь одно он понимал ясно: если не вытащить Анну из воды прямо сейчас, потом будет уже поздно…
А озеро словно издевалось. Вода его была темной не только на поверхности, в глубине она казалась непроглядной. Если бы он хотя бы знал, где дно! Если бы знал, где искать! Но Клим ничего не знал и ничего не видел. Он метался, а вода, пахнущая металлом, вдруг приобрела соленый вкус, в ноздри шибанул смрад горящего мазута…
…«Ослябя» горел. Они уже знали, что броненосец не спасти. Они хотели спасти команду. Тех, кого еще можно было спасти… Того же хотели и на «Буйном»… На «Буйном» еще не знали, что меньше чем через сутки и сам он пойдет на дно. И на «Бравом» тоже ничего не знали. Они пытались уцелеть под обстрелом японских крейсеров и спасти от гибели товарищей с «Осляби». Инженер-механик Клим Андреевич Туманов хотел этого больше всего на свете. Тогда ему казалось, если им удастся спасти экипаж «Осляби», то и бой этот, бессмысленный и жестокий, еще можно будет выиграть.
Их ведь было много, кораблей Второй Тихоокеанской эскадры, они не могли проиграть японцам. Клим даже мысли такой не допускал. Оттого и за борт, в кипящие, словно в котле, волны спрыгнул в числе первых – спасать своих, тех, кого еще можно было спасти. Раненых, оглушенных, потрясенных происходящим. Среди них были матерые морские волки, а были и мальчишки, такие же, как Клим. Он пытался спасти и тех, и других. Нырял в ледяной воде, тянул, греб изо всех сил, помогал удержаться на поверхности, передавал тем, кто дожидался в шлюпках. Он старался не слышать ни взрывов, ни предсмертных криков. Но не получалось, никак не выходило оглохнуть.
Клима звали со шлюпки, кричали, что нужно уходить, а он не мог. Не мог бросить всех этих незнакомых, но все равно своих людей.
– Туманов!.. – голос был слабый, едва различимый из-за грохота взрывов.
Этого Клим знал. Быков, младший судовой механик, такой же молодой, как и он сам, такой же необстрелянный, но в отличие от Клима раненый, последним усилием удерживающий непослушное тело на поверхности.
– Держись! – Его собственный крик потонул в чудовищном реве, и небо обрушилось сверху огненным дождем, от которого не спастись даже в воде.
Последнее, что видел Клим перед тем, как потерять сознание, было лицо младшего судового механика Быкова…
…Он очнулся на борту «Бравого». Товарищи спасли, вытащили оглушенного, беспамятного из полыхающей, смердящей мазутом водяной воронки. Клима вытащили, а Быкова нет…
Он не запомнил, как «Бравый» прорывался к Владивостоку. Не знал, что на миноносце закончилось топливо, не знал ни отчаяния, ни надежды на помощь своих. Он метался в беспамятстве, привязанный к койке, а когда приходил в себя, видел лишь одно-единственное лицо младшего судового механика Быкова, человека, которого ему так и не удалось спасти…
А «Бравый» прорвался. Один из немногих вышел из Цусимского сражения если не невредимым, то хотя бы относительно целым, с экипажем, заплатившим за спасение малой кровью – жизнью девяти человек…
Владивосток запомнился Климу солеными ветрами и сыростью. А еще болью в обожженной спине и голове. Во Владивостоке его настигло известие о смерти бабки. Там же пришло осознание, что на флот он больше не вернется. Может быть, на суше, во снах к нему перестанет приходить младший судовой механик Быков, исчезнет навязчивый запах гари.
Наверное, Быков его простил, потому что в одном из снов попрощался, подмигнул этак весело, велел не поминать лихом и ушел. А запах гари остался с Климом предвестником мигрени, напоминанием о проигранном бое…
…И этот новый бой, уже за другую жизнь, снова грозился стать проигрышным. Слишком глубокое, слишком темное озеро. Слишком много времени прошло…
Клима толкнули в спину. Он был готов поклясться, что толкнули, но когда обернулся, сзади не было никого и ничего – лишь едва различимый луч света. Клим, набрав полные легкие воздуха, нырнул вслед за ним, словно за путеводной нитью.
Она не лежала на дне – дна они так и не достигли, – она парила в толще воды, и от тела ее шел мягкий серебристый свет. Нет, не от тела, а от медальона в форме ласточки. Клима снова толкнули. На сей раз нетерпеливо и зло. Краем глаза он заметил в воде что-то белое, извивающееся по-змеиному, но оборачиваться не стал. Кто бы там ни был за спиной, он привел к Анне. Остальное не важно. По крайней мере, не сейчас…
Вытащить Анну из воды оказалось делом нелегким. Она не помогала. Климу даже показалось, что она сопротивляется, хочет остаться на дне. Но он был сильнее и злее, он победил. Поднял на поверхность, точно пойманную рыбу выбросил на пристань. На пристани уже собрались люди, но Климу не было до них дела. Его волновала лишь Анна. Довольно с него утопленников, которых он не сумел спасти! Анна Шумилина не пополнит ряды мертвецов! Он не позволит!
За жизнь ее он бился, как тогда, на Цусиме, и на сей раз не собирался сдаваться.
Победил. Вырвал, зубами выгрыз у смерти еще одну душу. А значит, его собственной душе должно стать хоть немного легче.
Стало. Стоило лишь Анне зайтись кашлем, стоило только озерной воде выплеснуться из ее легких на доски пристани, как черная ночь озарилась ярким светом. Будто бы мириады светлячков решили заглянуть на Стражевой Камень. И пусть бы даже после этого чуда начался приступ, не беда. Главное, что Клим победил.
Не случилось приступа. Приступ злости не в счет. Все эти люди… они не помогали. Они стояли на пристани и глазели. Разве что дядюшка пытался что-то сделать, но больше мешал. Забрать бы Анну, уплыть с острова, разобраться со всем в городе, неторопливо, без суеты. Но куда ей в город, она и на ногах-то едва держится. Значит, придется остаться.
– Думай, – сказал Клим, морщась словно от боли.
– О чем думать? – спросила Анна, все еще разглядывая свои изменившие цвет волосы.
– О том, кому на этом острове ты успела перейти дорогу.
– Я?! – Изумление ее было неподдельным.
– Если бы дорогу перешел я, то это меня попытались бы убить. – Сейчас Клим лукавил. Пожалуй, недоброжелателей у него в замке было побольше, чем у Анны. Да только и убить его окажется посложнее.
– Я никому не желала зла. Да я ведь до недавнего времени и не знала здесь никого.
– Ты не знала, а вот тебя знали. Или твоих родителей. Ведь зачем-то же ты приехала в Чернокаменск. Зачем ты приехала? – Он спросил, глядя на Анну в упор, по-учительски строго.
Но она не поддалась, дернула плечом, отвернулась к окну. Не доверяет? Ну и правильно делает. Он, Клим, тоже никому не доверяет. Даже дядюшке, хотя дядюшка видится ему наименьшим злом. Но Анне Шумилиной все равно придется ему довериться. Если, конечно, она рассчитывает на его помощь. Клим еще не решил, станет ли он ей помогать – недоставало информации.
– Анюта, – сказал он как умел ласково, – я тебя спас.
– И я тебе за это очень благодарна.
– Я сейчас не о том. Я о том, что на данный момент только меня одного ты можешь исключить из списка подозреваемых.
– Да нет никакого списка подозреваемых! – Она вскинулась, словно Клим сказал что-то оскорбительное. – Я в самом деле не знаю, кто меня столкнул с башни и за что.
– Думай. – Сдаваться Клим не собирался. – Ты в Чернокаменске не первый день. Добраться до тебя можно было раньше, но убить тебя решили лишь сейчас. Это значит, что за последние сутки что-то изменилось кардинальным образом. Ты что-то сказала? Ты что-то услышала? Что, Анна!
– Ничего! – Она начинала злиться. Это хорошо, злость лучше беспомощного страха. Если бы она еще и доверилась… – Я не помню ничего такого… этакого. Я не понимаю, за что мне можно желать смерти.
– Хорошо. – Давить на нее сейчас не имело смысла. Даже если и вспомнит что-нибудь, то не скажет. Исключительно из-за природного упрямства. – У нас у всех был тяжелый день, давай спать.
Ей хватило ума не капризничать и не падать в обморок из-за того, что придется делить комнату с незнакомым мужчиной, пусть бы даже мужчина этот и числился ее женихом. Понимала, видно, что после недавних событий печься нужно не о девичьей чести, а о девичьей жизни. Она лишь сказала деловито:
– Ты будешь спать в кресле.
– Очень щедро с вашей стороны, миледи. – Клим усмехнулся, многозначительно посмотрел на более чем широкую кровать.
– В кресле, – повторила она уже не так уверенно. Пожалела бедного странника? Странник ведь еще и спаситель. – Можешь взять себе подушку и плед. Чтобы было удобнее.
Спорить Клим не стал, без лишних слов перебрался в кресло. Спать он не собирался, уж больно нерасполагающие ко сну происходили в замке события. Да и за Анной не мешало бы присмотреть.
А она уснула неожиданно быстро. Устала? Разумеется, устала. Кто бы не устал, вернувшись живым с того света? Только отвернулась лицом к стене да одеяло натянула до самой макушки, так, что Климу видны были лишь разметавшиеся по подушке серебряные пряди. Все ж таки не зря он приехал в Чернокаменск, не подвела интуиция. Дела здесь творятся странные. Если не сказать страшные…
Анна проснулась так же резко, как уснула – вынырнула из сна, словно из проруби, даже вкус воды во рту почувствовала. Она села рывком, схватилась за горло, словно боясь, что воздуха может не хватить, и лишь после этого открыла глаза. Хорошо хоть не закричала, как в детстве.
Очень хотелось, чтобы события минувшей ночи оказались всего лишь дурным сном. Вот бы было чудесно! Но нет – незачем себя обманывать. Вот Туманов развалился в кресле, спит, вытянув длинные ноги, скрестив на груди руки. Во сне он выглядит вполне безобидным, даже милым, но Анна-то знает правду. Туманов не милый и уж точно не безобидный. Наверное, ей очень повезло, что он на ее стороне. Если, конечно, он на ее стороне, потому что такие, как Клим Туманов, чаще всего сами по себе, жизнь ведут странную, обычным людям непонятную.
Что там про него говорили? Повеса, кутила, дамский угодник, разгильдяй?.. Анна была готова поверить почти во все, если бы прошлым вечером не увидела его спину…
Да, она обманула, когда Туманов переодевался, не стала отворачиваться. Вернее, отвернулась, но лишь когда он, не особо заботясь о ее чувствах, принялся стаскивать мокрые брюки. Но спину его она разглядеть успела. И спина эта была вся в шрамах. Шрамы такие бывают после ранений. Где разгильдяй и повеса мог получить ранение, да еще такое серьезное? Куда занесла его беспутная жизнь? И была ли его жизнь такой уж беспутной?
О том, что Клим Туманов спас ее от верной смерти, Анна помнила четко и помнить собиралась до конца своих дней. Никто даже не попытался, а он, чужой, насмешливый человек, бросился за ней в озеро. И спас. А потом задавал вопросы о том, кого она подозревает, кто мог желать ей смерти. Настойчиво расспрашивал, словно бы для него это было так же важно, как и для самой Анны. А она и в самом деле не понимала. Не успела заметить того – или ту? – кто столкнул ее с башни. Не могла понять за что.
Будь она девушкой серьезной и здравомыслящей, собрала бы вещи и уехала в Петербург к родным. Или на Черное море к друзьям. Но она не была здравомыслящей, теперь докопаться до правды ей хотелось еще сильнее.
Тихонько, чтобы не разбудить Туманова, Анна выбралась из постели, на цыпочках подошла к зеркалу, посмотрела на свое отражение. Одна-единственная ночь изменила ее почти до неузнаваемости. Волосы приобрели странный оттенок, словно бы золотые нити переплели с серебряными. Красиво ли это было, Анна не знала. Как не знала она, как расценивать тот факт, что ее глаза теперь не просто серые, а серые с серебряной искрой. Пожалуй, сейчас она в самом деле стала похожа на свою маму, но причину таких перемен понять не могла. Все, что случилось с ней прошлым вечером, очень странно…
– …Несколько неожиданные метаморфозы. Правда?
От голоса Туманова она вздрогнула, отшатнулась от зеркала.
Он стоял в шаге от нее и улыбался привычной своей ехидной ухмылкой.
– Надо признать, что вода Стражевого озера обладает некоторыми чудесными свойствами.
– Туманов, прекратите подкрадываться!
– Мы же, помнится, перешли на «ты». – Он разглядывал ее настойчиво и бесцеремонно. Минувшей ночью он был куда тактичнее. – А купание в озере определенно пошло тебе на пользу. Ты стала такой… – Он прищелкнул пальцами, подбирая верное слово, – такой яркой. И это не метафора.
– Сочту за комплимент.
Анна только сейчас вспомнила, что платье на ней с чужого, даже не барского плеча. И в платье этом она выглядит как кухарка. Не эти ли метаморфозы имеет в виду Туманов?
– Это и есть комплимент.
Кстати, сам Туманов выглядел не многим лучше – взъерошенный, с синими кругами под глазами. Плохо спалось в кресле?
– Ну, ты подумала?
– О чем?
– О том, кто мог желать тебе смерти?
Какое очаровательное начало дня! Вместо пожелания доброго утра – расспросы о несостоявшемся убийстве.
Ответить Анна не успела, в приоткрытое окно их комнаты ворвались звуки, с добрым утром никак не вяжущиеся. Туманов ее опередил, в два шага оказался у окна, широкой своей спиной загородил весь обзор.
– Что там? – спросила Анна, стараясь из-за спины этой выглянуть.
– Оставайся в комнате, – велел Туманов таким тоном, что она тут же возразила.
– Я с тобой, – сказала решительно и так же решительно взяла Туманова за руку. Чтобы не сбежал.
Он посмотрел на нее рассеянно, а потом сказал:
– Ладно, может, так даже лучше. Только держись рядом.
– Хорошо, – сказала Анна и руку убрала.
Оказывается, проснулись они с первыми петухами. Если, конечно, на острове вообще водились петухи. Воздух был еще по-ночному свежим и влажным, туман стелился под ногами, укутывал остров грязно-серой кисеей. Клим шел быстро, Анне приходилось почти бежать. Они шли на звук. Звук этот был странный – не то вой, не то клекот, от которого в жилах стыла кровь.
Остановился Туманов внезапно, привычным уже жестом задвинул Анну за свою спину, и она так же привычно не послушалась, встала рядом. В первое мгновение она не увидела ничего, кроме движущихся в тумане теней, а потом словно кто-то сдернул полупрозрачный полог, обнажая происходящее во всей его жуткой натуралистичности. Сначала Анна увидела Матрену Павловну, но узнала ее не сразу. Простоволосая, в накинутом поверх ночной сорочки парчовом халате, она не была похожа на себя прежнюю, степенную. И вела себя не так, как прежде. С тихим воем, перемежаемым ругательствами, Матрена Павловна Кутасова бросалась на молчаливого рыжеволосого верзилу. Верзила стоял, по-обезьяньи свесив вдоль туловища длинные руки, и даже не пытался уворачиваться от сыплющихся на него тычков и затрещин. Рубаха его была в бурых пятнах, от одного вида которых Анну замутило.
А позади верзилы на черных камнях, вытянувшись в струнку, лежал Анатоль. Мертвый Анатоль. В том, что он мертв, не было никакого сомнения, не может человек жить с перерезанным горлом.
– Убийца! Ирод! – Матрена Павловна давно уже сорвала голос и сейчас не кричала, а клекотала по-птичьи. – Анатоля, мальчика моего, убил… Ты погоди… погоди у меня! Я с тобой разберусь…
Она бесновалась, сыпала угрозами и оскорблениями, но к своему мертвому мужу не приближалась. Боялась? Не верила, что он мертв? А когда Туманов попытался оттащить ее от верзилы, зашлась сиплым визгом, замотала головой.
– Матрена Павловна, уймитесь! – Туманов держал ее крепко, уводил подальше от безучастного верзилы и неподвижного тела.
– Я наливочки… после вчерашнего-то наливочки выпила… – женщина говорила и икала одновременно, – чтобы от нервов… И уснула как мертвая. Утром проснулась, а его нет… Никогда Анатоль так рано не вставал, до обеда любил в постельке понежиться… – Она всхлипнула, вытерла рукавом халата раскрасневшееся лицо. – Никогда не вставал, и вдруг нет его. Я вышла. Сначала из комнаты, потом из дома, а тут этот! – На верзилу она кинулась коршуном. Туманов едва успел ее удержать. – Стоит – мычит! А сам в крови весь! Уби-и-и-л!!!
Матрена Павловна бесновалась, а на крик ее из тумана выходили все новые и новые лица. Первым появился управляющий. Одет он был так, словно спать не ложился вовсе. Или встал еще засветло. Не говоря ни слова, он верным псом бросился к хозяйке, оттеснив Туманова в сторону. На мертвого Анатоля посмотрел едва ли не равнодушно. По крайней мере, Анне так показалось. Следом на берег выбежал Всеволод, так же, как и поверенный, бросился к Матрене Павловне.
А верзила продолжал стоять истуканом, не пытался ни сбежать, ни напасть. Взгляд его был бессмысленным, по бороде стекала струйка слюны.
– Что здесь происходит? – Антон Сидорович Кутасов зябко ежился, необъятный живот его колыхался при каждом шаге, полы заношенного домашнего халата развевались на ветру. Наверное, ему хотелось выглядеть мужественно, но выглядел он жалко.
– Надо звать полицейских. – Его пасынок тоже в домашнем халате, но новом и явно дорогом, жестом одновременно элегантным и неуместным пригладил волосы, на тело Анатоля глянул с брезгливостью. – А тетушке следует уйти в дом. Все это как-то… слишком отвратительно.
Дальше все завертелось, как в калейдоскопе. Воющую Матрену Павловну увели в дом, верзилу связали, заперли в сарае, тело Анатоля заботливо накрыли простыней, одного из слуг послали в город. А через несколько часов почти все обитатели замка собрались в столовой, но не за тем, чтобы позавтракать, а чтобы обсудить это ужасное происшествие. К столу не вышла лишь Матрена Павловна и оставшаяся присматривать за ней Натали. Про то, что минувшим вечером Анна едва не погибла, благополучно забыли. И она была этому факту очень рада. Как и собственному просушенному и отутюженному платью.
– Ужас… – Коти Кутасова заламывала руки и в душевном волнении металась по столовой из стороны в сторону. – Пригрели гадюку на своей груди! Откуда он вообще взялся, этот юродивый?
– Григорий всегда здесь жил, еще с момента закладки замка. – Мастер Берг, который явился как раз к завтраку, смотрел не на Коти, а на Анну, очень пристально смотрел, почти до неприличия пристально. – И не верится мне, что это он. Григорий хоть и безумный, но не буйный.
– А кто же тогда? Это ведь его с окровавленными руками нашли. Я сам видел! – подал голос поверенный Пилипейко. Выглядел он до крайности озабоченным. – И ножик полиция обнаружила. Вот вы, Клим Андреевич, тоже видели этот ножик. – На Туманова он посмотрел едва ли не с надеждой.
– Видел ножик. – Туманов кивнул. На самом деле кухонный нож с широким лезвием он не просто видел, а весьма пристально рассматривал. Как и тело бедного Анатоля.
– Вот! – Пилипейко поднял вверх указательный палец. – Вот и выходит, что это он. Вошел в дом, украл на кухне нож и того… – Он весьма красноречивым жестом чиркнул себе по шее.
– Зачем ему это? – вдруг спросила баронесса. Спросила не у поверенного, а отчего-то у Анны. Словно бы она могла знать ответ.
– А вот не понравились мы ему! – Пилипейко не собирался сдаваться. – Стоял годами дом без хозяев, а тут мы…
Договорить он не успел, хлопнула дверь, в столовую вошел Миша. Вид у него был встревоженный, очки сползли на кончик носа, волосы растрепались. Анна едва подавила совершенно дикое желание очки поправить, а волосы пригладить. Зачем ей? Кто она для Миши? Никто! Они ведь уже все решили.
С присутствующими Миша поздоровался кивком, на мгновение задержал удивленный взгляд на Анне, а потом пожал руку Всеволоду, сказал приглушенным голосом:
– Сева, я прибыл, как только узнал о случившемся. Какое несчастье! Как Матрена Павловна?
– Мама держится. С ней сейчас Натали и доктор. Я пригласил доктора, решил, что так будет лучше.
Поверенный Пилипейко закивал, соглашаясь.
– А меня вот волнует один вопрос, – заговорил Серж. – С чего бы это Анатоль в этакую-то рань оказался на берегу? Помнится, он и к завтраку далеко не каждый день выходил.
– Его выманили, – предположил Антон Сидорович.
– Кто?! – Коти Кутасова презрительно скривилась. – Этот юродивый?! Выманить Анатоля из теплого гнездышка могло только одно…
– Попрошу без грязных инсинуаций! – тут же вскинулся поверенный Пилипейко. – Попрошу уважать скорбь Матрены Павловны.
– Какие все трепетные! – Коти пожала плечами, уселась к столу, сказала уже другим, рассудительным тоном: – Одно хорошо: негодяя арестовали. Нам нечего больше бояться.
– Ой ли… – шепотом сказал мастер Берг, но его все равно все расслышали.
– Что вы имеете в виду, Август Адамович? – спросил Туманов.
– А то и имею в виду, Клим Андреевич, о чем предупреждал все эти дни. На острове опасно. И вам всем стоило бы проявить благоразумие и съехать. – Смотрел он при этом на Анну, словно бы это именно ей стоило проявить благоразумие.
– Ловко, однако! – фыркнула Коти. – Уж больно вы печетесь о нашем благополучии! А не вы ли науськали на бедного Анатоля этого несчастного?
– Зачем мне? – Мастер Берг улыбнулся почти так же безумно, как юродивый Гришка. – Нет у меня в этом никакого интереса.
– А у нас есть! – сказала Коти, как отрезала. – И если кто-то, – она обвела присутствующих пристальным взглядом, – хочет всех нас тут напугать, тот пусть даже не надеется! Я никуда с острова не уеду и своего никому не отдам! Кстати, милочка, – она вдруг уставилась на Анну, – не хотите ли рассказать, что это вчера на вас нашло? Нам тут, знаете ли, своих забот хватает, чтобы еще посторонними заниматься.
– Мадам Кутасова, я бы вас попросил… – Миша решительным жестом поправил очки.
– Я бы тоже. – Туманов жестом столь же решительным, сколь и собственническим обнял Анну за плечи. – Моя невеста вчера пережила ужасное потрясение. Она поднялась на башню, чтобы полюбоваться островом с высоты птичьего полета, и у нее закружилась голова. – На Анну он посмотрел с мягким укором, давая понять остальным, как лично он относится к этакому самовольству. И ни слова о том, что вниз Анну кто-то столкнул. – Остальное вы знаете. Мне пришлось вспомнить уроки плавания. – Он обаятельно улыбнулся, словно и не случилось вчера ничего особенного. – Но Анна Федоровна усвоила урок: в незнакомом месте лучше не разгуливать в одиночку. По крайней мере, до тех пор, пока мы не заключим сделку.
Он говорил, а Анна думала только лишь о том, что Миша пытался за нее заступиться, а Туманов ему не позволил, перебил, не дал договорить. Тумановская рука на ее плече словно налилась свинцом, и серебряное кольцо его она чувствовала даже через ткань платья.
– Клим Андреевич, – руку она не убрала, не решилась, но под столом каблуком пребольно наступила на ногу Туманова, – мне что-то нездоровится после вчерашнего, я бы хотела вернуться в город.
– Как скажете, любовь моя! – Руку он убрал, но лишь затем, чтобы покрепче ухватить Анну за запястье. – У меня есть кое-какие дела в городе.
Ночь у Августа выдалась бессонной. После того, что приключилось с Анной, он никак не мог прийти в себя. Он виноват! Расслабился, поверил, что Желтоглазый уже никому не сможет причинить вреда, что Анне на острове ничто не угрожает.
Ошибся! Не только людей ей стоило бояться, но и того, кто мертвым сном спит на озерном дне, его ослабевшего, но все равно ощутимого зова. Позвал? Поманил девочку? Заворожил серебряным блеском змеиной чешуи? Он мог, уж Августу это известно доподлинно.
И они с мальчишкой хороши! Оставили девочку одну без присмотра. А оно вот как вышло… Едва не вышло.
Под водой она пробыла долго, так долго, что иная бы никогда не выжила. Но Анна была особенной, и кровь в ее жилах текла тоже особенная. Да что там кровь! Вон проявилось все, что скрыто было, и в волосах, и во взгляде. Была обыкновенной девчушкой, а как вернулась с озерного дна – или из Нижнего Мира? – так и стала копией Айви. Проснулась серебряная кровь. Вот только к добру ли?
Ночью явилась албасты, садиться не стала, грязными клочьями тумана металась в башне, бесновалась так, что даже кошка, ее любимица, не решилась выбраться из-под лежака.
– Ничего ведь не случилось, – сказал Август, когда голова закружилась от этакого мельтешения. – Мальчик ее спас.
– Спас бы, если бы не я… – Она замерла, зависла прямо перед ним, только белые косы метались из стороны в сторону. Того и гляди – заденут. – Я ему дорогу указала, старик.
– Ты дорогу указала, а он спас. – Не было у Берга сил спорить. Подумать бы, как дальше жить, как детей уберечь.
– Спас… – Албасты растянула губы, обнажая бескровные десны. – Не пришлось бы спасать, если бы… – Она не договорила, мазнула Августа по щеке краем платья-савана, растворилась в темноте.
Он вздохнул, плеснул себе самогону в надежде если не на забвение, то хотя бы на успокоение. Не пришло ни забвение, ни успокоение.
А утром до маяка долетела еще одна страшная весть – Анатоль убит. Убит не оборотнем, не албасты, а человеком, предположительно юродивым Гришкой. Вот только быть такого не может! Гришку Август знал, в минулые-то годы, до встречи с Желтоглазым, разбойником тот был отпетым, но те времена прошли. Нынешний Григорий и мухи не обидит, не то что человека. Защемило сердце. Эх, не зря терзала его тревога! Вот оно как все получается, смерть гуляет по Стражевому Камню, перекидывается то зверем, то человеком – веселится.
Август пытался переубедить остальных, объяснить, что Григорий на убийство неспособный. Не поверили. Очень уж удобно считать юродивого убийцей. Поверил только мальчишка, подошел к Августу украдкой, сказал этак вежливо:
– Это ведь не дурачок Анатоля убил, дядюшка. Дурачок у нас левша, я специально посмотрел. А характер раны на шее у Анатоля таков, что сделать ее мог только лишь правша. Подошел сзади, захватил за голову и слева-направо чик-чик…
Он рассказывал об этом так уверенно и так отстраненно, что Августу на мгновение даже сделалось не по себе. А вдруг это он, Клим? Что он знает о мальчишке? О том, каким он рос и каким вырос. Кем вырос…
Нет! Мысль эту Август отмел и головой замотал, чтобы не вернулась. Мальчишка не такой, никто Анну спасти не попытался, только он один в воду прыгнул не раздумывая. Он хороший человек, а что резок и насмешлив, так это из-за молодости. Это пройдет.
– И зачем ты мне все это рассказываешь? – спросил Берг и дрожащие руки спрятал в карманы сюртука.
– Затем, чтобы вы на острове этом были поаккуратнее. Мне за вами двоими одновременно присматривать не с руки.
Ишь ты! А он, оказывается, присматривает, защищает его, старого дурака, и Анну.
– А ты не присматривай, – посоветовал Август вполне искренне.
– Не могу. – Мальчишка усмехнулся. – Вы теперь вроде как моя единственная родня: невеста и дядюшка.
– И оба фальшивые…
– Ну уж какие есть, таких и буду защищать. Вы берегите себя, дядюшка. Уж больно пакостное место – этот остров.
– А раз пакостное, так и уезжай! Зачем тебе замок покупать, оставаться на Стражевом Камне?
– А вам зачем оставаться? – вопросом на вопрос ответил мальчишка и, не дожидаясь ответа, ушел.
– Все, уплываем! – сказал Туманов Анне после разговора с мастером Бергом. И она вздохнула с облегчением. Как бы ни манил ее остров нераскрытыми тайнами, что бы ни обещал, а чувствовала она себя на нем… странно. Одновременно хотелось и сбежать, и остаться. Пожалуй, уплыть на время, дать себе передышку – это самое верное решение.
Митрофан, как и обещал, ждал их на том берегу. Оседланные лошади мирно щипали травку.
– Извини, задержались, – сказал Туманов, помогая Анне сесть в седло.
– Да я уже понял. – Митрофан флегматично пожал плечами. – Опять на острове убийство. Только это не Гришка. Гришка на такое не способный.
– А кто тогда? – спросила Анна.
– Да кто угодно. Место такое… – На Анну он смотрел в упор. Пора бы привыкнуть к таким вот взглядам. – А вы, барышня, и в самом деле родом из этих мест. Выходит, не брехала Клавдия, что дочка Айви в городе объявилась. Вчера мне в такое не шибко-то верилось, а нынче и сомнений никаких. – Он перевел взгляд на Туманова, – сказал задумчиво: – Чудные дела творятся. – И тут же спросил уже другим, деловитым тоном: – Вечером приходить? На остров еще поплывете?
– Я тебя сам найду, дело у меня к тебе есть, – пообещал Туманов и вскочил в седло.
До поместья домчались быстро. Убедившись, что в седле Анна держится уверенно, Туманов не сдерживал своего жеребца. Анна не отставала. На душе было неспокойно. Мысли в голове роились всякие, одна неприятнее другой. Ей бы побыть одной, разобраться со всем, да не получилось. Как только они спешились у крыльца усадьбы, Туманов сказал:
– Я тебя провожу.
– Не нужно, я знаю дорогу. – Все еще было обидно, что он не позволил Мише проявить себя, заступиться за нее по-настоящему.
– Нужно поговорить, – сказал и руку сжал повыше локтя крепко, словно в тисках.
– О чем?
– Давай для начала поднимемся в твою комнату.
Говорил Клим таким тоном, что сразу становилось ясно – спорить бесполезно. Да и зачем спорить, если ей и самой интересно, что Туманов хочет с ней обсудить? Небось станет настаивать, чтобы она сидела в усадьбе безвылазно и на остров не совалась. И зря. Командовать собой Анна не позволит никому, ни настоящему жениху, ни уж тем более мнимому.
Но Туманов заговорил о другом.
– В ту ночь в гостинице, когда тебе стало плохо, я заметил на твоем столе какую-то карту. Что это за карта? Могу ли я на нее взглянуть?
Она не стала спрашивать, зачем ему, молча достала карту, положила на стол.
– Это копия. Оригинал хранится в моей семье. И я понятия не имею, что на ней изображено.
Карту Туманов рассматривал очень долго и очень внимательно, а потом сказал:
– Сдается мне, она неполная. Должна быть еще одна часть.
– Нам тоже так показалось.
– Нам? – Он поднял на Анну насмешливый взгляд, и тут же вернулись все былые обиды.
– Нам с Мишей! – сказала она с вызовом. – Он помогал мне, пока ты…
– Пока я не вмешался и все не испортил? – Туманов улыбался коронной своей кривоватой ухмылкой, а смотрел так, что Анне сделалось не по себе.
– Пока Миша не ушел, – сказала она твердо.
Было желание свалить всю вину на Туманова, – что уж скрывать! – но дядя Витя учил ее быть честной и перед людьми, и перед самой собой. Правда заключалась в том, что в тяжелое для Анны время Миша, родной и любимый, ушел, а Клим Туманов, чужой и насмешливый, остался.
И он, кажется, принял эту правду с благодарностью, вздохнул едва ли не с облегчением, а потом спросил:
– Вы приехали в Чернокаменск из-за этой карты?
– Нет. – Анна покачала головой. – Это трудно объяснить, я многого не помню из своего детства, но я всегда твердо знала, что мне сюда нужно.
Туманов кивнул, соглашаясь и принимая ее такой неубедительный ответ.
– Я многого не помнила и не знала, а Миша взялся мне помогать. У него связи, он раздобыл сведения…
– О Чернокаменске?
– Да. А еще об острове и мастере Берге. Мне было очень важно знать, что он еще жив.
– Почему?
– Не понимаю, – она растерянно пожала плечами.
– А карта?
– А карту я нашла, когда пыталась раздобыть хоть какую-то информацию. Она была спрятана в письменном столе моего дяди, и Миша сделал предположение, что карта эта важна. А я, – Анна усмехнулась, – решила, что с ее помощью можно отыскать клад.
– Сначала нужно получить вторую часть, – сказал Туманов таким серьезным тоном, что сразу стало ясно – идею с кладом он бредовой не считает. – Я слышал, в здешних краях еще не так давно мыли золото, и алмазные прииски тут имеются. Почему ты не спросила у своего дяди прямо, что это за карта?
– Потому что мне было стыдно! Я ведь рылась в его вещах!
И этот довод Туманов принял, согласно кивнул, поскреб отросшую щетину. Щетина в отличие от пепельных волос была иссиня-черной.
– К тому же мне не нужен клад, я приехала в Чернокаменск не за этим. Я приехала, чтобы получить ответы.
– Все мы приехали за ответами, – пробормотал Туманов и тут же спросил: – Ты не будешь возражать, если я возьму на время карту?
Она не стала возражать. Зачем ей чужие головоломки, да ко всему прочему неполные?
– Мне нужно уехать, хочу кое-что выяснить. – Он встал, сунул карту в карман. – Вечером вернусь. А ты пока отдыхай. Я скажу Клавдии, чтобы принесла тебе горячего молока. И пожалуйста, ничего не предпринимай, из дома не выходи.
Вот и началось: ничего не предпринимай, из дома не выходи…
– Конечно! – сказала Анна и улыбнулась как можно искренне. – И молока очень хочется.
Обещание свое она сдержала. По крайней мере, ту его часть, которая касалась горячего молока. Выпила и съела все, что принесла Клавдия, выслушала ахи и охи по поводу случившегося на острове и по поводу своих изменивших цвет волос, а потом не удержалась, спросила, вернулся ли в усадьбу Миша. Оказалось, вернулся, но вскоре, как и Туманов, уехал по делам. Ничего, у нее тоже дела найдутся.
…Митрофан ждал ее у крыльца. Анна как-то сразу поняла, что ждет он именно ее. Вернее, не ждет, а караулит. Выглядел он расслабленным, но на Анну смотрел внимательно и насмешливо.
– Прогуляться решили? – спросил, переламывая в толстых пальцах хворостину. – Так я провожу. Меня Клим Андреевич очень просил за вами приглядеть. Время нынче, сами видите, какое неспокойное.
Значит, Клим Андреевич очень просил.
Анна развернулась на каблуках и, не говоря ни слова, вернулась в свою комнату. С Климом Андреевичем они еще побеседуют. И беседа эта ему очень не понравится.
К Анатолю Матрену Павловну не подпустили, увели в дом едва ли не силой. И она теперь терзалась, что смалодушничала, не настояла на своем, не попрощалась с любимым мужем. В голове было тяжко, на душе муторно. От успокоительной микстуры, которую выписал ей доктор, хотелось то смеяться, то выть в голос, но Матрена Павловна держалась. Хватит, уже навылась, чужих повеселила, своих напугала. Вон Наташенька сама не своя, за руку держит, отойти боится, а по глазам видно, что тяжко ей при маменьке-то.
Матрена Павловна вздохнула, силой заставила себя встать с кровати, которую еще ночью делила с ненаглядным своим Анатолем, велела дочери:
– Наташа, ты иди. Не бойся, все со мной будет хорошо.
Будет. Непременно будет. Вот сейчас наливочки вишневой выпьет, и отпустит, разожмутся тиски, дышать станет легче.
– Вели наливки мне принести. И не смотри на меня так. Мала ты еще мать судить. Иди же!
Ушла быстро, дважды просить не пришлось. И в поспешности этой Матрене Павловне почудилось немалое облегчение. Пусть ее. Ведь ребенок еще, даром что выглядит зрелой женщиной. Замуж ей нужно, за мужчину приличного, основательного, при деньгах. Такого, как Туманов. Но это потом, сейчас о себе нужно подумать. О том, как жить дальше без Анатоля.
Матрена Павловна отпила наливки прямо из поданного графина. Пила жадными глотками, пытаясь утолить не жажду, но душевную муку. Ничего, она справится. Как-нибудь, помаленечку… Только на кровать не смотреть, не вспоминать, как хорошо было с Анатолем. Ночь пережить, перетерпеть, а днем-то попроще будет. Днем дел полон рот, только успевай решать. Особенно теперь, когда эти… родственнички кровь почуяли, слабость ее увидели. Только и ждут, что Матрена Кутасова оступится, отпустит вожжи, даст слабину. Не дождутся! Не на ту напали!
Графин с наливкой она отодвинула не без колебаний. Велик был соблазн выпить все до дна и забыться хотя бы на время, но искушение она преодолела, кликнула горничную, велела отправить Туманову приглашение на поминальный ужин. Скорбь скорбью, а дело делом, все нужно держать под контролем, чтобы мальчишка не сорвался с крючка, не передумал покупать поместье. Дела-то пока застопорились, Туманов не спешит подписывать бумаги. Но подпишет, в людях Матрена Павловна разбиралась, этот, коль уж решил, от своего не отступит. Только бы никто не отговорил. Девице этой, невесте тумановской, замок явно не по душе. Если она та, за кого себя выдает, то остров она должна ненавидеть люто. Здесь, говорят, мамку ее Злотников убил и ее саму убить пытался. И вообще, народу на острове полегло – тьма. Гнилое место, темное. Сама Матрена Павловна от него избавиться пыталась который год, да не находилось глупца. А теперь вот нашелся, и отпускать его нельзя ни в коем случае.
К ужину Кутасова собиралась со всей возможной тщательностью, платье выбрала подходящее случаю – черное бархатное. Кто ж думал, что пригодится… Из украшений на шею повесила колье с рубинами. Рубины эти были настоящими, все не поднималась рука заменить на стекляшки. А придется, если сделка не выгорит…
В столовой ее уже ждали, собрались за накрытым столом гости дорогие, слетелись стервятники на запах крови. И Туманов с девкой своей прибыл. Это хорошо, значит, не потерял еще интерес к покупке дома. Матрена Павловна переступила порог, и навстречу ей тут же бросился Викеша, подхватил под руку, будто немощную. От поверенного она отмахнулась с отвращением, решительной поступью прошла к месту во главе стола, взглянула на пустующий стул Анатоля, но горя своего ничем не выдала. А эти, за столом, тут же сунулись с соболезнованиями и неискренним участием. Даже Коти, мерзавка, что-то проквакала про большую потерю. А на морде-то размалеванной – никакой скорби, ехидство одно. Радуется Матрены Павловны горю. Рано радуется!
Соболезнования Матрена Павловна выслушала со сдержанным достоинством, поблагодарила всех скопом, а потом взяла со стола стопку водки, сказала:
– Ну, выпьем за Анатоля моего. Чтобы земля ему пухом…
Выпили молча, не чокаясь, до дна. Только Наташа водку лишь слегка пригубила. Хорошая девочка, воспитанная. Лишь в детях нынче и осталась отрада. Остальные-то – воронье. Пьют, едят, улыбаются друг другу, а у самих – у каждого из них! – по цельному булыжнику за пазухой. Только на мгновение отвернись – налетят, порвут. А тумановская девка-то изменилась, словно подменили ее прошлой ночью. Волосы цвета стали дивного, будто серебряная кудель, и в глазах, до этого невыразительных серых – серебряные искры. И хотелось бы думать, что не шумилинской она породы, что самозванка, но теперь уж не выйдет. Любой скажет, что в девке этой кровь течет не простая, а ведьмовская. Оттого, видать, вчера и в озере не утонула. Викеша сказывал, долго за ней Туманов нырял. Нормальная баба бы давно окочурилась, а ведьме все нипочем. Расцвела, похорошела! Даже Севочка на нее поглядывает этак с интересом.
Нельзя! Нужно запретить, чтобы даже в голову не брал. Не его она поля ягода, дочка каторжанина и юродивой. Но графиня… И по всему видать, при деньгах. Платьишко на ней дорогое, одна ткань стоит столько, сколько, к примеру, Катьке на свой гардероб за год не потратить. За чьи денежки платье куплено? За шумилинские али за тумановские? Эх, мало времени, а то б связаться со знающими людьми в столице, выяснить, что за душой у этой графини. А вдруг и в самом деле девка богатая? Тогда бы, глядишь, и сгодилась Севочке в невесты. За хорошее-то приданое на то, что отец ее был государственным преступником, можно глаза и закрыть. А там видно будет. Придется Севе женушка по сердцу, пускай себе живет, а нет, так случится еще какой несчастный случай. По ней же видно, что девка бедовая, вчера вон с башни свалилась. Еще разок свалится, глядишь, и станет Севочка богатым вдовцом.
Мысли эти Матрену Павловну успокаивали. Была она мастерицей строить всякие планы. Жаль только время поджимает, а то б она непременно что-нибудь придумала. Но письмецо в Петербург написать будет нелишним. Мало ли как оно все обернется.
Она размышляла о будущем и пила. Хотелось наливочки, чтобы сладенькая да тягучая, а пить приходилось водку. Но и водка с душевной тоской справлялась хорошо, уже и на пустой стул Матрена Павловна смотрела почти спокойно.
Хорош был Анатоль, ничего не скажешь. Пригожий да ласковый. Но, положа руку на сердце, и хлопот с ним было немало. Нет, по бабам не бегал, этого бы Матрена Павловна ему ни за что не спустила, но денежки ее тратил без оглядки. Много тратил. То карточные долги, то прожекты какие-то глупые. Поначалу-то все это казалось мелочью. До тех пор пока не пришлось фамильные драгоценности на стекляшки менять. Рука сама потянулась к рубиновой сережке. Подумалось вдруг с неожиданной злостью, что за всю их семейную жизнь не подарил ей любимый муж ни булавки. Сам-то подарки принимал с радостью, а вот чтобы в ответ…
…А разговор за столом тем временем принял престранный оборот. Кто-то вспомнил Злотникова с Машкой Кутасовой, жизнь их беспутную и смерть страшную. Будто бы можно сравнивать их ничтожные жизни и жизнь Анатоля! Заговорили про злой рок, что довлеет над всеми обитателями острова. С подачи Берга заговорили. Это ему, старому сатиру, все неймется, все хочется побольше страху напустить. И вовсе уж не к месту вспомнили злотниковского бастарда. Дескать, даже дите неразумное судьба-злодейка стороной не обошла, не пощадила.
– Глупости – эта ваша судьба! – Коти, которая к водочке прикладывалась с не меньшим рвением, чем Матрена Павловна, томно обмахнулась салфеткой. – И выродков всяких жалеть – дело неблагодарное. Помер да и помер! Говорят, и сам Злотников мальчонку-то не особо жаловал.
– Но ведь признал… – Баронесса фон Дорф за столом разговаривала редко, а после смерти своего поверенного так и вовсе большей частью молчала. А теперь вот оживилась. Словно может оживиться этакое чучело! Спросить бы, зачем ей маски, что она под ними прячет? Так ведь не расскажет. А маски она уже давно носит, еще с тех времен, как злотниковское наследство делили. Может, проказа какая? Хорошо, что держится особняком, лобызаться и ручкаться не лезет. Не хватало им еще заразы в доме.
– Признал, скажете тоже! – Катька на баронессу посмотрела снисходительно и ручкой на нее махнула. – Машка его родить не могла, вот и пришлось признавать байстрюков законными детьми… Но есть справедливость в этом мире, наследство перешло не лишь бы кому, а настоящим наследникам. Хотя, – Катька обвела присутствующих пьяным шальным взглядом, – настоящих-то наследничков тут раз, два и обчелся!
– Это ты небось настоящая? Много говоришь, Катерина, – сказала Матрена Павловна ласково и на Катьку посмотрела так, что, несмотря на хмель, та отшатнулась, замолчала.
Вот и правильно. Пусть лучше молчит. И так с пьяных глаз сболтнула лишнего. И с Антошкой надо поговорить, чтобы поприжал супружницу. Антошка может. Это только с виду он тюлень ленивый, но Матрена Павловна знает, каким он может стать, если понадобится. Очень удобная у него личина, почти такая же, как у баронессы. У всех у них тут личины. У всех свои тайны. Наташка вон с Катькиным сынком все шушукается, глаз с него не сводит. Влюбилась, дуреха. Того не понимает, что он такой же гнилой, как и мамашка его. Зарится на чужие деньги, не видит в Наташке человека, видит одни лишь ее, Матрены Павловны, капиталы. Эх, зря она девку с собой в Чернокаменск взяла, надо было, как и советовал Сева, оставить в поместье. А теперь вот смотри за дурехой в оба глаза, чтобы чего не случилось.
Расходились по своим комнатам уже за полночь. Матрена Павловна немногочисленных гостей с острова не отпустила. Пусть уж в замке, под присмотром. Распорядилась, только чтобы Туманову с девкой его комнаты выделили разные. Потому как не место в ее доме блуду! Она не позволит! А еще велела служанке Наташку на ночь на ключ запереть, а ключ ей принести. Тоже от греха подальше. Да и ей так спокойнее будет.
В комнате своей Матрена Павловна не удержалась – всплакнула над опустевшей постелью, выпила рюмку наливочки и уснула мертвецким сном. Оттого и не слышала того ужаса, что творился ночью в замке. Очнулась она не тогда, когда в дверь ее комнаты колотили кулаками, а лишь после того, как дверь эту вышибли. Вскочила, не понимая, что происходит, где она и где Анатоль, чувствуя противный кислый вкус во рту да жутчайшую головную боль.
– Мама, слава богу, с вами все в порядке! – На пороге стоял Севочка, выглядел он напуганным. За спиной его маячил Мишка Подольский, лупал глазенками, крутил ученой своей башкой.
А с Матреной Павловной далеко не все было в порядке. Ей бы снова в постельку, а перед этим в уборную. И чтобы не слышать ничего, ни в чем не разбираться. Но домочадцы уже привыкли, что разбираться со всем ей одной, и поэтому Матрена Павловна села в кровати, накинула на плечи халат, спросила строго:
– Что еще, Сева?!
– Там Коти… – Сева пригладил рукой взъерошенные волосы, обернулся к своему дружку, словно ища у него поддержки. – Она мертва.
Не сказать, что известие это Матрену Павловну сильно опечалило, Катьку она никогда не любила. Наоборот, видела в ней, в болтливости и кичливости ее угрозу всему, что считала для себя важным.
– Как? – Пришлось спросить, чтобы не выглядеть в глазах сына совсем уж гадиной.
А дом, разбуженный так же грубо и бесцеремонно, как и Матрена Павловна, уже наполнялся топотом бегущих ног и гулом людских голосов.
– Пойдемте! – Сева взял ее под руку, потянул к выходу. – Вы должны это видеть!
По коридору они шли быстрым шагом, словно боялись не успеть, и лишь у комнаты Коти замедлили шаг. Здесь у распахнутой настежь двери толпились, кажется, все обитатели замка. Толпились, а войти внутрь не решались. Вот только Матрена Павловна была не из пугливых, порог она переступила решительно и на пороге же этом замерла…
…Крови оказалось много. Она была везде. Из-за крови Матрена Павловна не сразу разглядела лежащее поперек широкой кровати тело. А когда разглядела, то в теле этом не сразу признала Катьку. Ночная сорочка ее из белой сделалась красной, задралась, оголяя худые жилистые ноги. По ногам этим, как и по рукам, стекали багряные струйки.
На Матрену Павловну и на тех, кто все-таки решился войти в спальню, Коти смотрела стеклянным взглядом, на лице ее, некогда красивом, а сейчас безобразном, была печать неподдельного ужаса. И следы… Матрена Павловна только сейчас увидела на стене следы волчьих лап. Словно бы огромный волк встал на задние лапы и уперся в стену передними. Вот и зарубки от когтей. Точно такие же, как остались на кресле в кабинете. Сердце ухнуло, кувыркнулось, и Матрена Павловна прижала к груди ладонь.
– Что это? – спросила, обводя присутствующих растерянным взглядом. – Антон, что это?!
Антон Кутасов истуканом стоял у дальней от кровати стены, губы его шевелились, словно бы он шептал молитву. Вот только Матрена Павловна знала, что от такого, как Антошка, бог давно уже отвернулся. Впрочем, как и любимая жена. Видно же, что не было у них с Коти ладу, если спальни разные. Вот у них с Анатолем… Сердце снова заныло, но уже по-другому, не от страха, а от тоски.
– Она кричала, – заговорил Мишка Подольский. Мы с Севой еще не спали, играли в гостиной в шахматы, когда услышали крик.
– Визг, – поправил Сева. – Жуткий визг, словно бы рвут кого-то на части.
Ее и рвали… Когтями, клыками, чем-то острым. Хорошо, что Наташка под замком, хорошо, что не видит всего этого ужаса.
– Мы бросились сюда, на второй этаж, – продолжил Сева. – А тут уже были Антон Сидорович с Сержем.
А мальчишка ведь в спальню так и не вошел, остался в коридоре. Испугался?
– Она так кричала, – очнулся от ступора Антон. – Кричала, звала на помощь, а мы не могли открыть дверь.
– Почему?
– Потому что дверь была заперта изнутри. Нам пришлось выломать замок, чтобы попасть в комнату. Она кричала… Она так кричала… Молила о пощаде… – Антон всхлипнул, закрыл лицо руками. Пожалуй, Катька была единственным человеком, которого он любил. Он даже себя так не любил, как свою беспутную жену.
– И кто же на нее напал? – На следы волчьих лап Матрена Павловна старалась не смотреть.
– В том-то и дело, – сказал Сева озадаченно, – когда мы выломали дверь, в комнате никого не было. Только она…
– То есть как не было? Испарился он, что ли? – Стараясь не замараться в крови, Матрена Павловна подошла к окну.
– Окно заперто, я уже проверил, – послышался голос Туманова. Явился. И девку с собой притащил. А девке-то страшно, но не уходит, не хочет страх свой показывать.
– Дверь заперта, окно заперто, госпожа Кутасова мертва, а убийцы и след простыл.
– И как такое может быть, Клим Андреевич?
– Она так кричала, – повторил Антошка, – словно призрака увидела. Я расслышал, как она сказала, этого не может быть…
– И о пощаде просила, – подтвердил Подольский.
– У кого? У зверя? У призрака? – поинтересовалась Матрена Павловна не без ехидства. – И скажет мне уже кто-нибудь наконец, куда он подевался из запертой комнаты?!
Из запертой комнаты… А Наташенька в своей спальне одна, тоже заперта… В глазах потемнело, в коридор Матрена Павловна выходила, ничего перед собой не видя, едва ли не на ощупь. Так же, на ощупь, брела по коридору, столкнулась с кем-то в черном, с черным же лицом. Баронесса шла на запах крови, и маску надела соответствующую, с крючковатым, точно у стервятника, носом. Но Матрене Павловне было не до того. Только бы с Наташенькой все оказалось хорошо.
Дверь дочкиной комнаты была распахнута настежь, изнутри доносились голоса: встревоженный Наташин и успокаивающий Викешин. От сердца отлегло, и зрение сразу же вернулось. Жива деточка!
Они сидели на разобранной кровати. Наташа напуганная, растрепанная со сна, в сползшей с одного плеча ночной сорочке, и Викеша, одетый в привычную свою тройку, причесанный, даже политый одеколоном. Он держал Наташу за руку и на оголившееся плечо глядел с вожделением.
– Что ты тут делаешь?! – спросила Матрена Павловна грозно. Этакого непотребства она не допустит. Чтобы какой-то там управляющий…
– Маменька! – Наташа обрадованно встрепенулась, руку свою из лапы Викеши выдернула, обняла Матрену Павловну. – Маменька, какой кошмар! Я проснулась от криков, а дверь заперта! Я так испугалась. Хорошо, что Викентий Иванович пришел, помог мне… Маменька, там снова убийство?..
Голос ее дрожал, и сама она дрожала как осиновый лист, а Викеша, подлая душа, не спешил уходить, все пялил свои наглые зенки.
– Вон пошел, – прошипела Матрена Павловна. – Мы с тобой потом поговорим.
– Сейчас, уважаемая Матрена Павловна. – Викешин густой бас упал до вкрадчивого шепота. – Мне просто необходимо с вами словечком перемолвиться. – Он подошел почти вплотную, посмотрел каким-то особенным, незнакомым взглядом, и Матрена Павловна неожиданно для самой себя уступила.
– Хорошо, – сказала устало. – Пойдем в мой кабинет. – И тут же кликнула галопом несущуюся по коридору горничную, велела: – Останься с Натальей Петровной! Да запритесь изнутри, пока я не вернусь!
Расположились в кабинете. Превозмогая отвращение, Матрена Павловна уселась в помеченное волчьими когтями кресло, велела:
– Налей-ка мне чего-нибудь, Викеша.
Послушался, плеснул в чарку наливочки, поставил на столе перед Матреной Павловной, сам же уселся напротив. Невиданная наглость. Раньше-то без позволения и двинуться не смел.
– О чем поговорить хотел? – Она одним махом выпила наливку, утерла губы. – Давай говори. Видишь, что в доме творится?
– Вижу. – Голос Викешин был ласковый и вкрадчивый. – Я об том и хотел поговорить. Опасно в замке. Для вас, для Всеволода, для… Натали. Вы вот ее запереть велели, а она испугалась, в одиночестве-то оставшись. Нельзя ей в одиночестве, без надежного плеча.
– И где ж плечо это взять? – спросила Матрена Павловна так же вкрадчиво. А Викеша порывисто встал, обошел стол, уставился сверху вниз, проговорил срывающимся голосом:
– Матрена Павловна, вы меня много лет знаете, и все это время я служил вам верой и правдой. Как пес.
– Чего хочешь, Викеша? Говори уж.
– Я прошу руки вашей дочери, – сказал, как выдохнул, и замер в ожидании ответа.
А Матрена Павловна вместо ответа расхохоталась. Хохотала долго, до слез, а отсмеявшись, заговорила:
– Как пес, говоришь? Так вот теперь сам посуди, разве ж могу я единственную доченьку за пса замуж отдать? О чем ты баешь, Викентий Иванович? Ты напился, что ли?
Отступил, лицом потемнел, нахмурился даже. Раньше-то она не видела, чтобы поверенный хмурился, не позволял он себе этакой вольности.
– Зря вы так, Матрена Павловна. – А улыбаться не перестал. Вот только улыбка у него престранная, недобрая. – Я ведь к вам со всем сердцем. И Наталью Петровну я люблю больше жизни. Все сделаю для ее счастья. А если вы о деньгах, так не беспокойтесь. Капиталец у меня имеется. Приличный капиталец. Я же человек рачительный и чуйка у меня есть коммерческая. Там, где иные теряли, я наживался.
Капиталец, значицца. А ведь может статься, что и есть капиталец. Викеша всю жизнь в одном и том же костюме, живет при ней на всем готовом, денег она ему никогда не жалела, потому как ценила. Да если еще и вложился удачно, как рассказывает… Матрена Павловна потянулась за наливкой, плеснула в рюмку сама, выпила, прогоняя дурные мысли. Викеша и Наташенька – мезальянс просто вопиющий!
– А про возраст забыл? – спросила по-матерински терпеливо. – Тебе уже шестой десяток пошел, а Наташка – девочка еще.
– Так и Анатоль, царствие ему небесное, моложе вас был значительно, а любви вашей это нисколько не мешало.
Ударил, шельмец! По самому больному ударил.
– Не зарывайся, – прошипела Матрена Павловна и из кресла попыталась встать. Но не вышло, Викеша, негодяй, уперся ладонями в подлокотник, подался вперед, вынуждая ее остаться на месте. – Что ты себе позволяешь? – А в глазах его блеклых от былого подобострастия нет и следа. Пригрела змею на груди…
– Да ничего особенного, прошу только того, что и так моим будет. – Улыбается, смотрит с жалостью. – Вы ведь разумная женщина, Матрена Павловна. Вы ведь понимаете, что лучше меня о Наташеньке никто не позаботится.
– Не любит она тебя.
– Так и не беда. Стерпится – слюбится. Вы скажете свое слово материнское, она не ослушается.
– А если не скажу? Отойди! Не маячь!
Отступил, но далеко от стола не отошел, чтобы Матрена Павловна слышала его громкий шепот:
– А если не скажете, тогда придется мне заговорить.
Вот оно… Думала, надежный Викеша человек, свой. А оказался гадом, каких поискать. Шантажировать ее удумал. И ведь знает, чем шантажировать.
– Да о чем-же говорить собрался? – Сердце заныло, и Матрена Павловна едва сдержалась, чтобы не застонать. В то дело Викешу она не посвящала, без него управилась. Не хотела, чтобы кто из посторонних знал. А он, выходит, все равно пронюхал. Или брешет? Слышал звон, да не знает, где он?
– О том, каким путем вам наследство досталось, уважаемая Матрена Павловна. Я все знаю, и доказательства у меня имеются.
Мерзавец! Рука сама потянулась к графину с наливкой. От графина Викеша увернулся, хрусталь разбился о стену. По новым обоям наливка растеклась кровавым пятном. Совсем как в спальне у Коти…
– А если я стану вашим родственником, – Викеша смахнул с манжеты рубиновую каплю, – то секреты ваши хранить буду, как свои. Можете не сомневаться.
Она не сомневалась. Доверялась ему в самом главном, а оно вот как получилось. И выхода нет… Не такого жениха она желала единственной дочери, но, по всему видать, придется смириться.
– И еще… Имеется письмецо с подробнейшим описанием некоего злодеяния, коему я был свидетелем. На тот случай, если со мной вдруг случится что-то непоправимое. Верный человечек передаст это письмецо кому следует.
Врет про подметное письмо? Ох, не врет! А значит, у нее нет выхода, связаны у нее руки, только и остается, что пойти на сделку…
– Хорошо, – сказала Матрена Павловна с тяжким вздохом.
– Хорошо, – согласился Викеша и руку ее облобызал, насилу вырвала. – Наташеньке вы о решении своем сами расскажите. Да уж постарайтесь, чтобы она с разумностью этого решения согласилась. Вы ведь умеете.
– Постараюсь.
– Кстати, со свадьбой, думаю, тянуть не станем. Видел я в Чернокаменске прелестную церквушку…
– Анатоль еще не в земле! – Она не выдержала, сорвалась на визг.
– Так ведь не завтра, Матрена Павловна! Вот схороним Анатоля, и через недельку-другую повенчаемся с Наташенькой.
– Зачем так поспешно-то?
– А зачем тянуть? Вижу я, как этот щеголь, – Викеша поморщился, – смотрит на мою невесту. И не нравится мне это. Страшно не нравится. – Он отошел к окну, сказал не оборачиваясь: – А о помолвке можем за ужином объявить.
– В доме убийство! – Может, хоть так удастся его образумить, оттянуть неизбежное?
– Вот и я об том, любезная Матрена Павловна! В доме убийство за убийством, небезопасно здесь оставаться юной барышне без присмотра. Или, если пожелаете, я ее в Пермь отвезу. – Сказал, а сам губы свои тонкие облизнул этак похотливо. Матрену Павловну аж скрутило от такой-то мерзости.
– Здесь будешь присматривать! – И она присмотрит. За всеми сразу. – А теперь уходи! Хочу одна побыть.
Ушел, не сказав ни слова, только улыбнулся победно. Пригрела гада на груди…
– От меня ни на шаг, – сказал Туманов, выталкивая Анну из спальни Коти Кутасовой. – Ясно?
Можно подумать, ей сейчас охота по замку гулять! Но отвечать Анна не стала, лишь дернула плечом. Страшная картина до сих пор стояла перед глазами. И тело Коти, и кровавые звериные следы… А прислуга уже шепталась – волколак, опять волколак! После увиденного впору поверить и в волколака, и в призрака. Кто бы это ни был, кто бы ни напал на Коти, куда он подевался?
Туманов, похоже, думал о том же, потому что спальню Коти осмотрел очень внимательно, даже в платяной шкаф заглянул. Выглядел Клим озадаченным, словно решал головоломку. Всеволод с Мишей тоже казались потрясенными, а Серж просто взял и ушел к себе. Словно бы за закрытой дверью осталась лежать не его родная мать, а чужая женщина. У двери остался Антон Кутасов, опустился прямо на пол, спиной притулился к стене, сжал виски руками. Анна хотела было ему помочь, увести прочь, но Туманов не позволил, потащил по коридору к своей комнате, втолкнул и дверь запер, а потом снова повторил:
– Не отходи от меня. Видишь, что тут творится? – Это он припомнил ее недавнюю попытку сбежать из усадьбы. Нажаловался Митрофан… – Или уезжай. – Сказал и в глаза посмотрел таким взглядом, что захотелось отвернуться. – И с острова, и из города уезжай. Пожалуй, так будет лучше всего.
Вместо ответа Анна покачала головой. Никуда она не уедет, теперь, когда она каким-то образом стала частью всего этого…
Туманов все понял, вздохнул раздраженно и уселся, почти рухнул, на аккуратно заправленную кровать. Не ложился спать этой ночью? Не ложился – ее сторожил. Сделалось вдруг стыдно за эту свою строптивость, а Туманова, наоборот, стало жалко. Выглядел он уставшим, даже морщинки в уголках глаз появились. И бледность его, кажется, сделалась еще сильнее. Хотя, куда уж сильнее?
– Как думаешь, это в самом деле был волк? – Анна присела рядом. Про то, что Коти и Шульца убил не просто волк, а оборотень, она даже думать не хотела. Глупость какая!
– Не знаю, – сказал Туманов и так же, как до этого Антон Кутасов, сжал виски. Захотелось его успокоить, пригладить растрепавшиеся мальчишеские вихры. – Раны странные… – Он разговаривал не с ней, а сам с собой. – От тех порезов, что на ней, крови много, но она бы от них не умерла.
– А от чего она умерла? – Не хотела Анна этого знать, но все равно спросила.
– Крови было много, но только одна-единственная рана была смертельной. На шее.
– Как у Анатоля?
– Нет, тут словно другая рука.
– Или не рука…
Он посмотрел на Анну насмешливо и так же насмешливо сказал:
– Миледи, я не верю в оборотней.
– А во что ты веришь?
– В людское вероломство. – Сказал и отвернулся. Анне вдруг подумалось, что с людским вероломством Туманову приходилось сталкиваться не раз. Возможно, вот эти едва различимые под щетиной шрамы и рубцы на спине являются тому доказательством.
– Зачем ты здесь? – спросила она и не удержалась, провела ладонью по вихрам. А Туманов вдруг перехватил ее руку, почти силой прижал к своей макушке, сказал требовательно: – Еще. Пожалуйста…
– Что? – Она не понимала, чего он хочет. Даже испугалась этой его порывистости.
– Погладь еще, – попросил и челюсти сжал так, что аж желваки заходили.
И она послушалась. Гладила сначала осторожно, самыми кончиками пальцев, а потом, когда увидела, что Туманов закрыл глаза, осмелела, запустила в пепельные вихры всю ладонь. Его волосы были жесткие, что проволока, а под подушечками пальцев угадывались все новые и новые, невидимые взглядом шрамы. Что же с ним было? Что привело его на Стражевой Камень?
– Ты ищешь свое прошлое, – Туманов заговорил, не открывая глаз, и Анна вздрогнула от неожиданности, но руку не убрала. – А я ищу своего отца.
– Здесь, на острове?
– На острове есть человек, который знает, как его найти.
– И кто этот человек?
– Я пока еще не выяснил, кто он. Но выясню. Мне пообещали ответы, если я приеду в Чернокаменск.
– Незнакомец пообещал? – Отчего-то подумалось, что незнакомцем этим может быть мастер Берг. Он на острове самый странный. Из тех, кто остался в живых…
– Погладь еще. – Все-таки он открыл глаза. Лучше бы не открывал, Анне так было проще. – У меня голова болит. Болела… А ты помогаешь. – В голосе его слышалось удивление, словно бы раньше не было в мире ничего, что могло бы убрать его боль, а теперь вот нашлось. Она, Анна, нашлась… – Я не помню своих родителей. Маму видел только на фотокарточке, а про отца не знаю ничего. Меня воспитывала бабка. – Он поморщился. – Ну как воспитывала – растила. Растила, а про родителей ничего не рассказывала, и не сказать, чтобы особо любила. Но был человек, который относился ко мне хорошо, приезжал редко, раз в год, привозил подарки…
– Ты думаешь, этот человек – твой отец?
– Я не знаю, что думать. Спасибо, мне уже лучше. – Сказал и ладонь Анны накрыл своей, тяжелой и горячей. – Но узнаю обязательно. А теперь, если ты не возражаешь, я бы немного поспал. Всю ночь без сна.
– Мне остаться? – спросила о том, о чем приличная барышня спрашивать не должна. Но ему ведь снова может понадобиться ее помощь. Руку вон до сих пор не отпускает.
А Туманов вдруг усмехнулся и сказал:
– Миледи, при иных обстоятельствах я бы не преминул воспользоваться вашим более чем щедрым предложением, но сейчас я слишком устал для этого…
Сначала вспыхнули уши, следом щеки, а потом Анна сама не заметила, как рука, до этого ласково разбиравшая на пряди тумановские кудри, сжалась в кулак, кудри эти выдирая… Туманов от боли не взвыл, а зарычал.
– Сволочь вы, Туманов, – сказала она и вытерла руку о подол платья. – Невоспитанная сволочь.
Из комнаты его она вышла, громко хлопнув дверью. Прижала ладони к пылающим щекам, успокаиваясь, даже глаза закрыла, чтобы не видеть ничего. А когда открыла, перед ней стоял Миша. Давно он так стоит? Анна не знала, да и знать не хотела.
– Что вам угодно, Михаил Евсеевич? – спросила тем же точно тоном, которым до этого сообщила Туманову, что он сволочь.
– С тобой… с вами все в порядке, Анна Федоровна? – Миша был без очков и выглядел иначе, старше и серьезнее. – Вы собираетесь в усадьбу? Если да, я бы мог вас…
– Нет, – она покачала головой и спрятала руки за спину. – Я останусь на острове, пока все не решится.
Он не стал спрашивать, что должно решиться, лишь улыбнулся в ответ и стал прежним неуклюжим Мишей.
– Аннушка, если вдруг тебе понадобится… – Он сглотнул, нервно дернулся кадык на худой шее, – если он тебя обижает…
– Миша, он меня не обижает. – Захотелось разреветься, прямо здесь, посреди коридора. – И… спасибо тебе.
– Я тоже останусь на острове. Севе нужна поддержка. Столько всего навалилось… Аннушка, – рассеянным жестом он поправил на переносице несуществующие очки, – я должен тебе признаться…
Не успел… Совершенно неделикатно распахнулась дверь тумановской комнаты, и из-за двери этой послышалось:
– Миледи, а с кем это вы там разговариваете?
Миша отшатнулся, словно испугался, что вот прямо сейчас Туманов выйдет в коридор.
– С призраком! – сказала Анна зло и решительно пошагала прочь и от Миши с его нерешительностью, и от Туманова с его чудовищной бестактностью.
К завтраку Анна не вышла, а вот к обеду ее пригласили. Не горничная, а поверенный Пилипейко. Выглядел он непривычно, неподобающе случаю радостно, а в петлице его заношенного сюртука торчал чахлый цветок.
– Слуги сбежали, – сообщил он доверительно. – Кое-как уговорил остаться кухарку, пообещал платить вдвое больше прежнего. Но уже сообщил городскому голове о нашем затруднительном положении, тот обещал поспособствовать, прислать людишек. Как же такому дому да без слуг, а? – Он посмотрел на Анну так, словно только она одна знала ответ на этот вопрос.
Анна сочла за лучшее промолчать, лишь неопределенно пожала плечами.
В столовую она спустилась в числе первых. За столом были лишь Антон Кутасов и Серж. Сидели, не глядя друг на друга, не разговаривая. Перед Кутасовым стоял наполовину пустой графин с водкой. Было очевидно, что пьет он уже давно, с ночи. Серж косился на отчима с брезгливостью, нервно поигрывал столовым ножом. У окна стояла баронесса, при появлении Анны она едва заметно кивнула и тут же отвернулась. Анна рассеянно заметила, что платье на баронессе не привычно черное, а пурпурно-красное, расшитое золотыми розами. Розами же были расшиты шелковая маска и высокие, до самых локтей, перчатки.
Не успела Анна занять свое место, как в столовую вошли мастер Берг с Тумановым. Ей показалось, что всего за секунду до этого они о чем-то жарко спорили, а потом дружно замолчали. Туманов уселся рядом с Анной, мастер Берг – напротив, сказал с тяжелым вздохом:
– Ужасная была ночь. Ужасная…
– Умолкни… – заговорил вдруг Антон Кутасов, не отрывая взгляда от графина с водкой. – Вы все умолкните! – И уши ладонями зажал, словно бы и в самом деле слышал голоса.
Мастер Берг виновато улыбнулся, бросил на баронессу быстрый взгляд, словно в поисках поддержки. Но та смотрела в окно, и только длинные пальцы ее нервно барабанили по подоконнику.
В столовую вошли Миша и Всеволод Кутасов, поздоровались, присели к столу. Почти сразу же явился Пилипейко, обвел присутствующих внимательным взглядом, словно по головам пересчитал, и остался стоять у двери, будто что-то выжидая.
Последними явились Матрена Павловна и Натали. Матрена Павловна держала дочь за руку, как маленькую девочку. Анне показалось, что еще совсем недавно Натали плакала. Вот и сейчас она сжимала в руке носовой платок. На кинувшегося ей навстречу поверенного девушка посмотрела со страхом и отвращением, а потом бросила полный отчаяния взгляд на Сержа. Но Серж был погружен в собственные мрачные мысли и взгляда этого не заметил.
– Ну-с, все в сборе… – заметила Матрена Павловна и, глянув на Кутасова, сказала: – Тошка, хватит водку жрать. Не у тебя одного горе!
– Ты права, Матрена. – Кутасов поднял на нее мутный взгляд. – В этом доме горе уже у двоих.
– У троих, – прошелестел голос баронессы. – Горе у троих. Вы забыли про господина Шульца.
– Скажете тоже – потеря! – отмахнулась Матрена Павловна, а Натали украдкой вытерла слезы. – Я мужа потеряла, Тошка – жену. А у вас что за горе? Делопроизводитель?!
– Господин Шульц – лишь одна из моих потерь. – Баронесса присела к столу, поправила выбившуюся из прически прядь волос. – И уверяю вас, моя скорбь куда сильнее вашей. – Она говорила спокойно, словно письмо читала.
– Господа! Прошу минуточку внимания! – Пилипейко встал за спиной Натали, вилкой постучал по бокалу, и Матрена Павловна глянула на него с неожиданной ненавистью. Странно… – В этой жизни есть место не только скорби, но и радости. И я спешу поделиться с вами своей радостью. – Он неожиданно хозяйским жестом взял за руку Натали, и девочка испуганно вздрогнула, посмотрела сначала на мать, потом на Сержа. – Сегодня утром я сделал предложение Наталье Петровне, и она его приняла! – Губы Пилипейко коснулись в поцелуе пальчиков Натали, и на лице ее появилось мученическое выражение. А безучастный до этого Серж вдруг выронил нож, и тот с громким звоном брякнулся о тарелку.
Ошарашенным выглядел и Всеволод Кутасов, он с недоумением посмотрел на Пилипейко, а потом перевел требовательный взгляд на мать.
– Это розыгрыш? – спросил растерянно.
– Никак нет, Всеволод Петрович. – Пилипейко уселся рядом с Натали, руку ее он так и не выпустил. – Ваша матушка благословила наш союз, и очень скоро его благословят на небесах.
Громко, совершенно по-детски, всхлипнула Натали, выдернула ладонь из лап жениха и выбежала из-за стола.
– Мама, я не понимаю… – начал было Всеволод.
– Довольно! – Матрена Павловна стукнула кулаком по столу. – Викеша говорит правду, он попросил у меня руки Наташеньки, и я дала ему свое согласие.
– Ему?! – Не церемонясь, Всеволод ткнул пальцем в грудь Пилипейко. – Ты отдаешь жизнь своей дочери этому прощелыге?!
– Я бы попросил! – Напуганным Пилипейко не был, наверное, предвидел, что его ждет, и приготовился. – Сева, очень скоро мы с вами станем родственниками…
– Да ни за что! Мама, вы с ума сошли?!
– Все решено, – произнесла Матрена Павловна таким тоном, что готовый спорить Всеволод вдруг замолчал, опустился на свой стул. – Лучшей партии, чем Викентий Иванович, Наташеньке не найти. Я в людях разбираюсь!
За столом повисло тягостное, неловкое какое-то молчание. Да и что ловкого в том, чтобы на поминках объявить о помолвке?..
– Удивительное дело, – заговорил молчавший до этого Антон Сидорович. – Удивительное, я вам скажу место! У одних жен забирает, а другим дает.
Анне показалось, что сейчас он закричит, примется крушить все вокруг, а он расплакался.
Встала из-за стола Матрена Павловна, подошла к нему, обняла за вздрагивающие от рыданий плечи, сказала ласково:
– Полноте, Антоша. Возьми себя в руки.
– Это все нам наказание! За грехи наши расплата… – Антон Сидорович говорил глухо, как в бочку, и грузное тело его колыхалось. – Как тебе спится, Матрена? Не сейчас, когда мужа схоронила. Как тебе спится все эти годы?!
– Нормально мне спится! А ты соберись! Не мели чепухи! – Матрена Павловна впилась пальцами в плечи деверя, встряхнула с неожиданной силой. – Замолчи!
И он послушался, замолчал, покорно принял полную стопку, опрокинул, не закусывая, спрятал лицо в широких ладонях. Эти двое говорили о чем-то, только им одним понятном и известном. В их общем прошлом был какой-то грех, и вот сейчас пришло наказание. По крайней мере, так считал Антон Сидорович. Было еще кое-что, был человек, который, казалось, понимал, о чем они говорят. Мастер Берг слушал очень внимательно, и лицо его мрачнело с каждым сказанным словом, а неожиданно изящные для его грузной комплекции пальцы с такой силой сдавили бокал, что тот не выдержал и треснул. На белоснежную скатерть выплеснулось красное вино, кровавые капли брызнули на рукава сорочки.
– Ой, – сказал мастер Берг с преглупой и совершенно неискренней улыбкой, – какая досада…
Порезанную ладонь он обернул салфеткой, второй салфеткой накрыл пятно на скатерти. Но случившийся с архитектором конфуз, кроме Анны, заметили, пожалуй, только Туманов и баронесса. Туманов смотрел на пораненную руку, а баронесса – в глаза мастера Берга. Изящные пальцы ее сжались в кулак с такой силой, что Анне показалось, что костяшки пальцев сейчас порвут тонкий шелк перчатки. Определенно, у каждого на этом острове была своя собственная история и своя собственная тайна. Лишь у Анны не было никакой тайны, она просто пыталась найти себя.
Тяжкий, ох тяжкий выдался у Матрены Павловны день! В одночасье потеряла и любимого мужа, и единственную доченьку. Как Наташенька плакала! Как умоляла не ломать ей жизнь, на колени перед Матреной Павловной падала. А она только и могла, что гладить дочку по голове да повторять как заведенная:
– Не реви, Наташка, это все ради твоего блага.
И вот ведь ирония какая! Все и делалось ради блага, ради Севочки и тогда еще неродившейся Наташи. Грех какой она на себя взяла ради деток своих! Чтобы жизнь у них была богатая да сладкая. А вышло что? Где та сладкая жизнь? Вот дочка любимая на коленях стоит, просит не выдавать ее замуж за старика. А поделать ничего нельзя. Сама себя Матрена Павловна поймала в силки. И не вырваться из этих силков никак. Может, и врет Викеша про подметное письмо, да проверять боязно. Первое, что захотелось, гадину эту пришибить, к ногтю прижать. А ну как существует и письмецо, и доказательства?..
Нет, сама-то Матрена Павловна руки в крови не замарала, но с принятым решением согласилась, даже деньгами Катьке с Антошкой помогла. Остальное-то они сделали, но денежки ее. И молчаливое попустительство тоже ее. И план, если уж на то пошло. А Викеша, негодяй, все узнал. И как у него получилось-то?
А Наташка после объявления о помолвке заперлась в своей комнате. В этом страшном месте только и остается, что запираться. Вот и она сейчас запрется и отдохнет маленько. Но передохнуть Матрене Павловне не дали, пришел Сева. Его тоже пришлось убеждать, где криком, где лаской. Севе Викеша никогда особо не нравился, но материнское слово для мальчика все еще свой вес имело. А чтобы успокоить и сына, и собственную совесть, Матрена Павловна пообещала, что как только Туманов замок купит, вырученные деньги она отдаст на модернизацию завода. Поверил ли? Может, и поверил, но посмотрел как-то уж больно странно.
Оставалось еще кое-что, что откладывать в долгий ящик нельзя. Нужно переговорить с Антошкой. Уговаривать, увещевать, запугать, если потребуется. Хотя чем его теперь, после Катькиной смерти, запугивать? Неужто придется по-другому? Ох, как же не хочется…
Не пришлось по-другому. Все само решилось.
От ненавистного Викеши Матрена Павловна узнала, что Антошка не к себе ушел, а заперся в Катькиной спальне, которую, кажись, от Катькиной крови так и не отмыли. Некому было отмывать. Старая прислуга сбежала, а новая на остров не спешила.
Из-за запертой двери доносился приглушенный Антошкин голос. С кем это он там? Матрена Павловна замерла, даже ухом к двери прильнула, чтобы было лучше слышно.
Кается?.. Прощение просит?.. Вот только у кого?..
Может, допился уже до чертиков, с мертвой Катькой гутарит? В доме этом проклятом только и остается, что напиваться.
Вот заплакал… Тоненько так, жалобно, как малое дитя. Про деток думать не нужно. Если только про своих, про Наташеньку и Севочку. Что ей до чужих детей? А раньше-то Тошка никогда не плакал, ходил этаким увальнем, размазней прикидывался, а ради Катьки своей на многое пойти мог. Вот Матрена Павловна ради деток, а он ради жены…
А за дверью вдруг послышался грохот, а потом приглушенный не то сип, не то хрип. И стук этакий дробный.
Тук-тук…
Тук-тук…
Стало дурно, к горлу подкатила тошнота со вкусом вишневой наливки, и Матрена Павловна завыла в голос.
Прибежали. Сева с дружком своим неразлучным, Туманов с девкой да Викеша один-одинешенек. Дверь вышибли.
Антошка висел в петле на двери платяного шкафа, забитого Катькиным барахлом. Об дверь эту и стучали недавно в агонии его каблуки.
Тук-тук…
Тук-тук…
А лицо хоть и синее, с вывалившимся языком, а все равно счастливое. Кого он там увидел на пороге смерти? Может, и правда Катьку свою беспутную?
– Сам повесился, – донесся до Матрены Павловны голос Викеши. – Никаких в том нет сомнений. Не вынес…
Антошка не вынес, а как ей-то вынести? Еще неделю назад жизнь такой легкой казалась, а сейчас вона что – кругом покойники!
– Разговаривал он с кем-то перед смертью, – сказала и грудь там, где сердце, потерла. – Каялся. Перед кем каялся-то? – Она осмотрела комнату. Пусто, вот как после Катькиной смерти было пусто, так и сейчас. Ни единой живой души.
– Мама, может, вам почудилось? – спросил Сева этак вкрадчиво. – Может, доктора позвать?
– Не надо доктора! Хорошо со мной все! – Матрена Павловна разозлилась, и сразу как-то легче стало.
Повесился Антошка, да и ладно. Мертвец, чай, лишнего не сболтнет. А ей только того и нужно, чтобы молчали все. Еще бы Викешу заткнуть…
– Мы, Матрена Павловна, пожалуй, ночевать в замке не останемся, вернемся в усадьбу. – Туманов смотрел не на удавившегося Антошку, а на девку свою. Внимательно так смотрел. А она стояла бледная, напуганная, глазами серебряными зыркала, кулаки сжимала.
– Вы, Клим Андреевич, дом-то покупать не передумали? – спросила Матрена Павловна, мечтая лишь о том, чтобы все они сгинули с глаз долой, оставили ее наконец одну. Устала. Сил больше никаких нет…
– Не передумал.
Ответил Туманов не сразу, и сердце замерло. Дураком надо быть, чтобы после такого на замок зариться, жену в нем селить, детишек. Не надо про детишек… не к ночи… А Туманов, по всему видать, не дурак, какой-то свой интерес в этом деле имеет. Может, так же, как и многие, верит, что Злотников нашел-таки тот клад, что батя его где-то на острове спрятал. Нашел да и перепрятал по новой. Петруша, муж ее покойный, первый муж, тоже в байки эти верил. Рассказывал Матрене Павловне про алмазный прииск, который Злотникову от купца Водовозова достался. Алмазов, говорят, на том прииске нашли немало. Да и знали все, что водятся у Злотникова деньжата. Немалые, надо сказать, деньжата. А иначе на какие такие шиши он бы по Европам катался да замки строил? Матрене Павловне тоже хотелось верить в клад, да только женщиной она была склада сугубо практического, воздушных замков, как иные, не строила. Может, оттого и не особо опечалилась, когда узнала, что наследство после Злотникова осталось не такое большое, как ожидалось. Нет, если бы все только ей одной, так еще ладно, но делиться пришлось. Сначала только с Антошкой и тогдашней его полюбовницей Коти, а потом, когда то дело, о котором вспоминать не хочется, было сделано, делиться пришлось еще и с баронессой.
Ее никто не ждал. Не думал даже никто, что приедет. Она и не приехала. Шульца вместо себя прислала. Ушлый оказался человечек, урвал-таки для хозяйки кусок наследства. Наверное, можно было бы оспорить. Кто она такая вообще, эта баронесса фон Дорф? Седьмая вода на киселе. Но Матрена Павловна спорить не стала, отпустила с миром. Была, конечно, мыслишка решить все по-своему, чтобы наследников осталось лишь двое, но Антошка неожиданно заартачился. А Катька, тогда еще не жена, а полюбовница, давить на него побоялась. Катьке и те деньги, что Антошке достались, казались капиталом небывалым. Оттого, наверное, и отступилась. Уж точно не из жалости. Жалость Катьке никогда ведома не была. Помнит Матрена Павловна, как она злорадствовала, когда узнала, что баронесса в свое время была красавицей, каких поискать, а потом в одночасье сделалась уродиной. Не терпела Катька рядом с собой других красавиц.
Та история была темная, приключилась еще при Злотникове. Они с Машкой тогда у тетушки ее в Вене гостили. Долго гостили. Год, а то и два. А потом в один день, говорят, собрались и съехали. И в тот же день баронесса из Вены куда-то исчезла, а через полгода вернулась уже в маске и маску эту больше никогда на людях не снимала. И перчатки тоже. А еще платья стала носить с высоким воротом и разговаривать шепотом… Заболела небось какой-нибудь стыдной болезнью навроде сифилиса, вот и прячется теперь от всего мира. И от доли своей отказываться не собирается, даже после смерти управляющего. Гадина австрийская…
А Туманов уже уводил свою девку прочь. Не уводил даже, а почти силой тащил по коридору. Эх, такая хорошая с Наташенькой партия могла бы быть, но теперь уж что…
В смерти Антона Кутасова не было ничего жуткого. Это если сравнивать с прочими, случившимися на острове смертями. Но именно она заставила Клима по-настоящему задуматься не только о собственном расследовании, но и о безопасности Анны.
Ни у кого не получится приручить этот страшный дом. Он живет своей особенной жизнью, собирает кровавые жертвы, и Климу очень не хочется, чтобы следующей жертвой стала Анна Шумилина. Да, он старается всегда быть рядом, не спускать глаз, но замок коварен, так же, как и обитающие в нем люди. Или не стоит себя обманывать и винить во всем бездушные стены? Они лишь декорации для разыгрывающейся на острове драмы.
Как бы то ни было, но Анне на острове не место. Особенно сейчас, когда смерть за смертью… Он разберется во всем сам, а она пусть остается в безопасности. Даже если увозить с острова ее придется силой.
Всю дорогу до усадьбы Анна молчала, озиралась тревожно по сторонам, а когда из кустов навстречу им вышел Митрофан, испуганно вздрогнула, но визжать, как девчонка, не стала. Молодец. С Митрофаном Клим обмолвился парой слов, сунул деньги, велел явиться в усадьбу завтра поутру. Пусть в его отсутствие за Анной присмотрит надежный человек. Так Климу будет спокойнее.
В усадьбе они оказались уже в темноте, и Анна сразу же поднялась к себе. Даже спокойной ночи не пожелала. Она злилась, и Клим знал причину ее злости. Он поступил некрасиво, сказал не просто глупость, а пошлость. Ведь на самом деле совсем другое хотел сказать, хотел, чтобы Анна осталась с ним до самого утра, чтобы гладила его по волосам, как маленького. Это для начала… Но испугался, позорно испугался самого себя, своих собственных желаний. А еще того, что рядом с Анной все менялось и в окружающем мире, и в нем самом. Он, не привыкший ни к ярким краскам, ни к ярким ароматам, терялся, когда на него обрушивался весь этот шквал, ослеплял, сшибал с ног. И в их первую встречу именно шквал неожиданного, до этого неведомого, оглушил его, сделал беспомощным, а оттого злым.
Гремела гроза, и из-за ливня не видно было ни зги. Сказать по правде, он даже экипаж их не заметил, он спешил на вокзал, потому что боялся передумать, боялся, что где-то по пути вернется здравый смысл и придется дать самому себе правдивый ответ на вопрос – а что же он надеется найти в Чернокаменске? И стоит ли вообще искать? Стоит ли тратить так неожиданно свалившееся на него наследство на авантюру с покупкой замка?
Они с бабкой никогда не жили богато, не голодали, но не более того. По крайней мере, Климу так казалось. Когда он был ребенком, потребность в любви была в нем куда сильнее, чем потребность в деньгах. А когда он ушел из родительского дома, то и вовсе перестал думать о бабкином капитале.
Оказалось, зря. Оказалось, капитал имелся. Неожиданно большой капитал. Можно сказать, огромный! И все это так же неожиданно досталось Климу. Обрушилось на него, когда он, раненый, едва не потерявший себя, вернулся с флота. Деньги, драгоценности, облигации… Бабка оставила единственному внуку все, не оставила она лишь прощального письма. Так и ушла в иной мир с пугающим чувством нелюбви.
Клим не особо печалился. Нелюбовь так нелюбовь. Он уже не маленький мальчик, которого можно выпороть розгами за малейшую провинность. Он вырос, нашел себя в этом мире. Почти нашел…
С самого раннего детства Клима преследовало ощущение, что он неправильный, что судьба обделила его способностью чувствовать, сопереживать, бояться наконец! Он не боялся ничего и никогда, не понимал, как вообще можно бояться. Он не привязывался ни к кому. Не знал, как можно привязаться. А вкус жизни он чувствовал, лишь когда жизнь эта оказывалась на волоске. Вкус этот был дымный, с медным привкусом крови, багряный, но Климу он все равно казался упоительным, и даже неминуемо приходящая следом мигрень не была такой уж большой платой за право почувствовать себя живым.
Были еще карточные игры, выпивка, случайные романы, авантюры, но сравниться с риском они не могли, если и дарили удовлетворение, то крайне скоротечное, оканчивающееся тяжелым похмельным дурманом. Не помогало бабкино наследство. Скорее уж вредило, медленно, но верно загоняло Клима в тупик безделья и лицемерия.
А потом он получил то письмо, и жизнь изменилась. Пришло решение, пусть спонтанное, но на тот момент казавшееся Климу единственно верным, имеющим хоть какой-то смысл. Об этом он и думал, о смысле, когда графиня Анна Шумилина, перепачканная грязью от макушки до носков, швырнула камень в его экипаж.
…От нее шло сияние. Не багровый тревожный отсвет, а мягкое серебряное свечение. И все, что оказывалось рядом, наливалось цветом и красками. Даже в серой грозовой мути! Климу стало любопытно и, пожалуй, самую малость боязно, что этакое разноцветье непременно закончится жесточайшим приступом. Здравый смысл нашептывал – уезжай, беги куда глаза глядят. Но вот беда, глаза глядели только на Анну Шумилину, грязную, злую, высокомерную, святящуюся.
Уже в экипаже он понял, какую роковую допустил ошибку, потому что к краскам присоединились запахи. Никогда раньше обоняние его не было таким острым. Да что там! Можно сказать, раньше у него напрочь отсутствовало обоняние. Жирный смрад гари – не в счет. А теперь вот обоняние появилось. Клим не боялся смерти, ранений и боли, но по-настоящему испугался, когда почуял тонкий аромат, исходящий от мокрых волос Анны. От нее пахло необычно. Может быть, так пахнут луговые цветы или трава после дождя. А может, это всего лишь духи. Клим по-настоящему и не знал, как пахнут цветы, трава и духи. Но что-то внутри сначала сжалось, напуганное такой мелочью, а потом потянулось к источнику аромата. И Клим потянулся следом, чтобы сохранить в памяти. С мокрых волос Анны аромат соскользнул на его пальто, сплелся с шерстяными нитями, затаился. Наверное, пальто бы потом пахло еще очень долго, возвращало бы Клима в тот удивительный момент, когда жизнь казалась настоящей, но он испугался, что не выдержит, что воспоминания о прекрасном разрушат будущее, и, испугавшись, снова разозлился. То ли на себя, то ли на Анну. Как бы то ни было, а от пальто он отказался и кроме всего прочего сказал какую-то обидную глупость. Вот точно такую же, как сейчас… Анна всего лишь хотела ему помочь, а он испугался и, испугавшись… разозлился. Но что сделано, то сделано, а злость можно попытаться направить в нужное русло. Есть у него один нерешенный вопрос.
Из усадьбы Клим выехал, лишь когда убедился, что Митрофан на месте, сидит, притулившись спиной к яблоне, крепкими желтыми зубами грызет неспелое яблоко. Анна не спустилась даже к завтраку. Обиделась…
Дядюшку Клим нашел на маяке. Да и где ж ему еще быть? Первой Клима встретила трехцветная кошка, заурчала утробно, выгнула дугой спину, напрашиваясь на ласку.
– …Я был прав. – Дядюшка тяжелой поступью спускался по лестнице.
– В чем?
– В том, что тебе и Анне не место на острове.
– А зачем же, в таком случае, вы отправили мне то письмо? – Вот он и спросил прямо. Чего уж ходить вокруг да около, когда тут такое творится?
– Какое письмо? – Выражение дядюшкиного лица и в самом деле казалось удивленным. Играет или недоумевает искренне?
Как бы то ни было, а Август Берг был единственным человеком на острове, которому Клим мог довериться. Может, пришло время поговорить начистоту?
– Значит, это не вы пригласили меня в Чернокаменск?
– Я?! – Он спустился, уселся на нижней ступеньке, бросил быстрый взгляд на Климово кольцо. И кольцо отозвалось, нагрелось, словно бы узнало прежнего своего хозяина. – Я всегда считал, да и теперь считаю, что тебе не место на Стражевом Камне.
– Темное место. Я помню, дядюшка.
– Значит, кто-то все равно позвал, собрал под одной крышей… – Он замолчал, а потом вдруг спросил: – Что пообещал? Тот человек, что он тебе пообещал?
– Пообещал рассказать о моем отце.
– Рассказал? Впрочем, если ты пришел ко мне, то не рассказал.
– Вы его знали, моего отца? – В этот момент Клим снова чувствовал себя маленьким мальчиком. Чувство было неприятным, потому что граничило с беспомощностью.
– Нет. – Дядюшка ответил не раздумывая. – Сказать по правде, я и бабку твою плохо знал. Считай, вся жизнь моя прошла здесь, на острове.
– Тогда почему вы разочаровались, когда увидели меня? – спросил Клим.
– Не разочаровался. – Дядюшка покачал головой. – Я испугался и разозлился. Потому как из всей родни ты у меня остался один-единственный. Пусть и седьмая вода на киселе, но уж как есть.
– Спасибо. – Клим усмехнулся.
– Не приучен я врать, мальчик. – Сказал и вздохнул. А в глазах его выцветших Клим увидел такую смертную тоску, что сразу стало ясно – на сей раз не врет.
– Тогда расскажите.
– Что?
– Все, что знаете.
– Я многое знаю, но тебе от этих знаний толку чуть. Мне вот другое интересно. Кто из них прислал тебе то письмо? Ежели здраво рассуждать, от твоего присутствия в замке одни лишь хлопоты.
– Кому?
– Всем. Всем им. До единого.
– Я замок купить хочу. Или вы забыли, дядюшка? Я хочу купить, а они хотят продать. Все до единого.
– И их с каждым днем становится все меньше и меньше. – Дядюшка встал, подошел к книжному шкафу, достал бутыль с чем-то белесо-мутным, спросил: – Выпьешь со мной?
– Воздержусь.
– Вот и правильно. Нечего тебе. А мне уже не навредит. – Он сделал большой глоток. – Сказать по правде, есть лишь один человек, который может желать им всем смерти.
– И кто же это? – Сердце забилось сильнее, в висках запульсировала кровь.
– Не важно! – Дядюшка махнул рукой. – Дело в том, что человек этот ничего не делал. Просто не мог сделать.
– Откуда вам знать?
– Знаю. Я многое знаю.
– Знаете и все равно молчите.
– Отчего же молчу? Говорю. Криком, считай, кричу, чтобы ехали вы все отсюда от беды.
– От оборотня?
– Оборотень мертв.
Интересный у них получался разговор…
– То есть вы по-прежнему утверждаете, что оборотень существовал?!
– Я видел его своими собственными глазами. – Дядюшка кивнул. – И я твердо знаю, что тот оборотень мертв. Его убили… Что смотришь, мальчик? – Он усмехнулся. – Понимаю, в наш просвещенный век верить в оборотней – это моветон. А ты вот мне скажи, отчего у Анны всего за одну ночь и глаза, и волосы цвет сменили?
Клим не знал. Но вопрос и в самом деле был более чем занимательный.
– Озеро ее позвало. Вот и проснулась серебряная кровь.
– Не озеро. Анну с башни кто-то столкнул.
– Столкнул, говоришь? – Пожалуй, впервые за весь их странный разговор дядюшка оживился. – Она видела, кто это сделал?
– Нет.
– Ничего не понимаю. – Дядюшка сделал еще один глоток, помотал головой. – По закону ничего на острове ей больше не принадлежит. Все отошло злотниковской да кутасовской своре.
– В любом случае понимаете вы больше нашего. – Мелькнула вдруг шальная мысль довериться, пойти до конца. – И остров знаете, как никто другой. Я видел карту, – сказал Клим после небольшой паузы. – Точнее, не карту, а кусок карты. Мне показалось, что это схема каких-то подземных переходов и пещер. Здесь, под островом, есть пещеры?
– Где ты видел эту карту? – Вопрос дядюшка проигнорировал, но, очевидно, заинтересовался, даже бутыль с самогоном отставил.
– У Анны. Она привезла с собой в Чернокаменск копию.
– Зачем?
– Затем, что у нее, как и у меня, тоже накопилось много вопросов, и с помощью этой карты она хотела найти ответы.
Дядюшка ничего не ответил. Дядюшка с совершенно юношеской стремительностью вскочил на ноги, закружил по комнате, забормотал что-то себе под нос. Он застыл перед книжным шкафом, а потом принялся выкладывать книги прямо на грязный стол. Окончательно сошел с ума? Или что-то искал?
Скорее уж потерял, судя по выражению его лица.
– Плохо, очень плохо, – только и сказал. – Этого не должно было случиться.
– Чего не должно было случиться?
– Мы специально поделили карту. Я и Виктор, дядя Анны. Недостающую часть каждый из нас может нарисовать с закрытыми глазами, но для постороннего человека без второй половины это всего лишь бесполезный клочок бумаги.
Глупо было спрашивать, что это за карта, поэтому Клим спросил о другом:
– Надо думать, свою часть вы потеряли?
– У меня ее украли. Совсем недавно. Я заметил, что в маяке кто-то был, но не подумал… А она не предупредила, захотела поиграться. Она любит играться…
– Кто?
– Не важно. Тебе не нужно этого знать! Важно, что он может найти пещеру… и тайник… и зеркала… И тогда конец… Теперь уж точно конец… Мы, наивные глупцы, думали, что он мертв, что все закончилось, а он не мертв. Ослаб смертельно, это да, но не мертв. Лежит себе, нашептывает…
Бедный старик… Клим смотрел на дядюшку с жалостью. Сначала оборотень, а теперь вот загадочный некто, который только кажется мертвым. Но пропавшая часть карты – это не сказка, это реальность и какая-никакая зацепка.
– Вот кто их всех собрал! Вот кто приманил. Они-то думают, что сами, а на самом деле это зов. Тут мыслишку шальную кинул, там сон удивительный показал, здесь подтолкнул чутка. А человечек-то полагает, что все сам, что мысли это его личные. Где Анна?! – Дядюшка вдруг замер, вперил в Клима совершенно безумный взгляд.
– В Чернокаменске, в усадьбе. Я оставил с ней надежного человека.
– Надежного ли?
– Уж какого нашел.
– Она ему нужна. Кровь ее серебряная нужна и сила. В зеркала те никто, кроме нее, не посмотрит, сразу разума можно лишиться. Я вот однажды посмотрел…
…И разума лишился. Какой-то его части лишился точно.
Дядюшка замолчал, уставился на что-то позади Клима. Смотрел долго и внимательно, словно бы прислушивался к чему-то. А Климову спину сковало смертельным холодом. Кажется, даже волосы заледенели и теперь звенели тонко, как сосульки. Обернуться бы, но страшно. И это ему, который ничегошеньки в жизни никогда не боялся…
– А без зеркал свет не зажечь, путь не указать. – Дядюшка заговорил медленно, словно в трансе. – Тот раз у него не вышло, и мы успокоились, думали, все, победили Желтоглазого, а он, вишь, шепчет… Он и Анюту позвал. Дотянулся, значит, дождался, когда девочка в полную силу войдет, а потом поманил и на дно уволок, чтобы Нижний Мир ей открылся. Чтобы проснулась серебряная кровь, а вместе с ней и сила. Ему ее сила сейчас ой как нужна, когда своей-то собственной почти не осталось.
– Кому? – разговаривать с сумасшедшим – только время терять. Но Клим отчего-то не уходил, слушал очень внимательно. Не оттого ли, что разговор шел об Анне?
– Желтоглазому. Ты недавно тут, пожил бы подольше, многое бы о здешних чудищах узнал. Желтоглазый самый страшный. И девочка ему нужна. Раньше он их никогда не убивал… родная кровь, серебряная, но сейчас не пожалеет. Заглянуть в те зеркала Анна сумеет, но вот выстоит ли, когда сквозь нее свет пойдет? Кем станет, если выживет? С маяком-то ему было бы сподручнее, но я фонарь разобрал, линзу утопил в реке. Хотел сначала в озере, но испугался, что из озера он может и достать. Знаешь, мальчик, он ведь и мне в свое время нашептывал, картинки, чертежи показывал, хотел, чтобы я маяк для него построил, вот эту башню змеиную! А я всегда слабый был, сделал все, что было велено. Почти все сделал. В самый последний момент только прозрел, сумел исправить. – Дядюшка подался вперед, впился в Клима тяжелым взглядом. – Небось думаешь, старик совсем с ума сошел? Не сошел! И хотел бы, чтобы отпустило, да не выходит. Крест мой такой. – Он порывисто встал, направился к выходу из маяка, бросил на ходу: – Пойдем, по пути поговорим!
Клим выдохнул, стряхнул с плеч и холод, и морок, обернулся. За спиной не было никого, только тени отчего-то казались гуще.
– Куда пойдем? – спросил, выдыхая облачко пара.
– В усадьбу. Удостоверимся, что с девочкой все хорошо. Как думаешь, кто карту украл? – Дядюшка шел широким, совсем не стариковским шагом, на Клима не смотрел. – Кто из них?
Клим не знал наверняка, но догадывался. И от догадки этой заныло в затылке.
…Митрофан смотрел прямо перед собой мертвым, удивленным взглядом и надкусанное яблочко по-прежнему сжимал в ладони. Рубаха его на груди и животе окрасилась красным, но рана была выше – поперек горла. Видел Клим уже такую рану… На второй этаж он не взбежал, а взлетел, вышиб плечом дверь Анютиной комнаты, уперся лбом в косяк, зарычал по-звериному. Не врал дядюшка про опасность. Может, про желтоглазое чудище и врал, а про опасность правду сказал.
– Не успели… – Дядюшка вошел в комнату, огляделся внимательно, все подмечая, а потом сказал: – Она сама дверь открыла… впустила.
– Кого?! – Говорить спокойно не получалось, получалось только орать на этого сумасшедшего старика. – Кто ее забрал?! Куда?!
На крик, запыхавшись, прибежала Клавдия. Руки ее были в муке. Слава богу, жива! А раз жива, значит, не видела ничего. Не оставили бы такого свидетеля.
– Клим Андреевич, да что же вы… – Она замерла, боязливо заглянула в комнату.
– Где Анна Федоровна? Видела ты ее?
– Да как же не видела? Видела! В обед она на кухню ко мне заглядывала. Вы ж уехали куда-то, оставили ее одну. – В голосе Клавдии послышалось неодобрение.
Оставил. Что ж спорить?..
– Кто-нибудь в дом приходил? – спросил Клим.
– Никто. – Клавдия покачала головой. – Раньше-то этот… захаживал, но как вы тогда за Анну Петровну перед ним заступились, так и перестал. Видно, на острове ночует. А что случилось-то?
– Ты о ком сейчас, Клавдия? Кто захаживал? – Терпение заканчивалось, хотелось бежать, крушить все на своем пути.
– Так Мишка Подольский, – сказала Клавдия и каким-то брезгливым жестом вытерла руки о передник. – Сделался этаким щеголем, с господами якшается, да только гнилая кровь. Гнилая! Сова не родит сокола! Вот что я вам скажу. Не мог у ирода Сиротки нормальный сынок родиться, никак не мог!
– У Сиротки?.. – спросил молчавший все это время дядюшка. – Михаил Подольский – сын Сиротки?!
– Алена Подольская, Мишкина мамашка, в свое время красивой была. – Клавдия поморщилась. – Красивой и беспутной. Сначала-то к ней многие из банды захаживали, а потом Сиротка их отвадил, сделал Алену своей полюбовницей. И как она только могла с таким-то зверем… – Клавдия перекрестилась. – Ну да бог ей судья. Как Мишка родился, Сиротка его признал, но на Алене не женился. Так, захаживал по мужской своей надобности, да чтобы на мальца посмотреть. Деньжат подкидывал. Наверное, много деньжат было-то, потому как, когда Сиротка сгинул, Алена продолжала жить припеваючи и Мишку на ноги поставила. Видите, какой стал – ученый! Думал, очочки нацепил, никто и не поймет, кто он есть, а глаза под очочками-то стылые, Сироткины глаза. А вы, Август Адамович, неужто не признали? Он ведь на батьку своего похож.
– Не признал… – Дядюшка беспомощным жестом потер глаза, сказал едва слышно: – Теперь понятно…
– Что вам понятно? – снова заорал Клим. – Вот мне, к примеру, ничего не понятно! Кто такой этот Сиротка? Где Анна?
– Пойдем! – сказал дядюшка и потянул Клима за рукав. – Может, еще не поздно…
Туманов снова ушел. Приставил к Анне Митрофана и ушел. Было обидно почти до слез, что с ней вот так, как с бесправным каким-то существом. Хорошо хоть на замок не запер. Впрочем, с замком Анна бы справилась. В числе прочих ее умений был и такой навык, дед Кайсы научил. А еще нож подарил с удивительной красоты костяной рукоятью. На рукояти этой были вырезаны ласточки с инкрустированными серебром крыльями и при определенном освещении казалось, что птицы живые. С ножом Анна никогда не расставалась, нравился он ей. А тут, в Чернокаменске, из красивой вещицы он запросто мог превратиться в вещицу весьма полезную, может быть, даже жизненно необходимую. Если так уж хочется Митрофану за ней присматривать, что ж – пусть присматривает, но оставаться в усадьбе Анна не собиралась. Да, в замке страшно. Убийства, самоубийства… Атмосфера гнетущая, как на погосте. Так она в замок и не пойдет. Пришла пора по душам поговорить с мастером Бергом, узнать правду о своем прошлом. Ведь что-то необычное в ее прошлом определенно было, неспроста ведь в Чернокаменске ее многие годы считали мертвой. Вот пусть Август Берг и расскажет. Сколько же можно скрывать правду?!
По коридору Анна кралась на цыпочках, не хотела потревожить занятую стряпней Клавдию, проскользнула мимо кухни, вышла на крыльцо. Митрофан сидел в сторонке, так, чтобы не маячить и не особо привлекать постороннее внимание, но позицию выбрал удачную, незамеченной мимо не пройдешь. Да Анна и не собиралась прятаться, все равно ведь не отстанет! А у Митрофана – лошади. Лошадь бы ей очень пригодилась, потому что пешком от усадьбы до Стражевого озера идти и идти.
На зов ее Митрофан не откликнулся. В первое мгновение Анне показалось, что он спит, а потом она увидела кровавый след поперек его горла…
Закричать ей не дали, грубо схватили сзади, ударили по голове… Стало сначала очень больно, а потом сразу темно, и голос Миши сказал ласково:
– Вот и хорошо, вот и в дом заходить не пришлось…
…В себя Анна пришла в темноте, но это была какая-то иная темнота, с рыжими бликами. Болела голова, и она не сразу поняла, что блики эти – отсветы зажженной свечи. Свеча стояла на каменном полу в метре от Анны. Неровное пламя ее то тянулось вверх, то припадало, почти сливаясь с фитилем. Слышался слабый треск, а от запаха плавящегося воска к горлу подкатывала тошнота. Анна попробовала дотянуться до шеи, но не смогла – руки ее были связаны за спиной. И с осознанием того, что она в ловушке, вернулись воспоминания. Мертвый Митрофан… удар… голос Миши…
Воспоминания были страшными, верить им не хотелось, но не верить не получалось. Ее оглушили, а потом похитили. Кто оглушил? Зачем похитили? Где она? Вопросов много, но один-единственный волновал Анну больше всего.
Нож, подарок деда Кайсы, по-прежнему лежал в кармане платья. Анну не обыскали, и это хорошо. Связанными руками дотянуться до ножа получилось с большим трудом, но получилось. Прохладное лезвие ласково царапнуло ладонь, скользнуло в рукав. Если не поддаваться панике и не думать о том, что ее ждет, возможно, удастся перерезать веревки. А там…
Не переставая аккуратно орудовать лезвием ножа, Анна осмотрелась. Света от свечи было мало, но его хватало на то, чтобы понять – заперли ее в какой-то маленькой комнате, без мебели, без окон. Не комната – а каменный мешок. И судя по едва слышному звуку воды, каменный мешок этот находится где-то под землей. В подвале усадьбы? Или в подземелье замка? Вода не только слышна, водой пахнет, сыростью пропитаны пол и стены, а с невидимого в темноте потолка за шиворот капает.
Дверь заперта, Анна первым делом ее проверила. Заперта снаружи на засов. Никаких замков, которые можно было бы взломать, а за дверью шаги…
Она едва успела спрятать нож в рукав. Не хватило самой малости, чтобы перерезать путы.
Лязгнул засов, заскрипели давно не смазываемые петли, Анна затаила дыхание. Она знала, кто переступит порог, но верить все равно не хотела.
Миша был без очков, без привычного своего на все пуговицы застегнутого пиджака. Рукава рубашки он завернул до локтей, и именно эта деталь делала его разительно непохожим на себя прежнего – аккуратного и педантичного. А еще улыбка. Не робкая и смущенная, а хищная. Подумалось вдруг, что не может человек в одночасье так измениться, что это не Миша. Но зачем же себя обманывать, когда вон у него и рукоять ножа выглядывает из-за голенища сапога! Не того ли ножа, которым Митрофана?..
– Очнулись, Анна Федоровна? – Он и говорил иначе, уверенно, насмешливо даже. – Это хорошо, потому что времени у нас с вами мало.
– На что мало? – В горле першило, и собственный голос звучал глухо. – Что ты делаешь, Миша? Зачем?..
– Я устраиваю свою судьбу, Анна Федоровна. Только и всего. Не всем же повезло родиться графиней, иным приходится самим крутиться. – Не сводя взгляда с Анны, он приоткрыл пошире дверь, позвал: – Сева, заходи. Она очнулась. Я же говорил, живучая она, что кошка!
Вошел Всеволод Кутасов, с совершенно неуместной в сложившихся обстоятельствах вежливостью поклонился Анне.
– Как себя чувствуете, Анна Федоровна? – спросил голосом вполне светским.
– После того, как вы ударили меня по голове, Всеволод Петрович?
Главное, нож не уронить, чтобы эти не нашли. На дедов подарок теперь единственная ее надежда.
– Это не я, это Миша. Я женщин не бью. Моя б воля, Анна Федоровна, я бы обошелся без всего этого, – он развел руками, – драматизма. Но не получается. Без вас ничего у нас не получается.
– Что же у вас должно получиться, Всеволод Петрович? – Разговаривать, задавать вопросы, тянуть время. Больше ей ничего не остается. Пока…
– А давайте я расскажу! – Миша улыбнулся Всеволоду, подмигнул Анне, и ей вдруг подумалось, что любить такого человека совершенно невозможно, что она, наверное, ослепла или и вовсе сошла с ума, когда позволила себе полюбить его. – Моя неверная невеста имеет право знать, что ее ждет. Впрочем, я еще и сам до конца не знаю. Тем интереснее! – Он хлопнул себя ладонями по бедрам ухарским, бандитским каким-то жестом, а потом сказал совершенно серьезным тоном: – Мы ищем клад, дорогая Аннушка. И вы нам в наших поисках должны помочь.
– Карта?.. Миша, ты в самом деле веришь, что с помощью той карты можно найти клад?
– Я не верю, я знаю. Кстати, предвосхищая следующий ваш вопрос, да, мы нашли вторую часть. Она была у архитектора. Старик даже не озаботился тем, чтобы спрятать ее как следует.
Значит, с самого первого дня Анна думала верно, Август Берг поддерживал связь с дядей Витей и об острове знал куда больше, чем рассказывал. Не подвела интуиция. Интуиция подвела в другом, в самом главном… Та встреча в библиотеке была неслучайной.
– Ты в самом деле думала, что я воспылал страстью? – Миша словно мысли ее читал. – Ах, Аннушка, Аннушка, как можно быть одновременно такой умной и такой наивной?! Признаться, вариант с женитьбой я тоже рассматривал. Думаю, наследство за тобой дали бы немалое, но клад – это совсем другое! Это другой уровень!
– Да какой же клад?! – Думать про библиотеку не хотелось, как и смотреть на Мишу. Нож бы не уронить. Пальцы затекли.
– Она ведь и в самом деле ничего не знает. – Миша обернулся к Всеволоду. – Я же тебе говорил. Расскажем графине сказочку?
Прежде чем ответить, Всеволод взглянул на нагрудные часы, а потом кивнул, соглашаясь.
– Значит, слушай, Аннушка, сказочку!
С раннего детства Мишка знал, что он особенный. Нет, батя ему об этом не говорил. Батя вообще мало говорил, бывало, и поколачивал, если приходил к ним с мамкой в дурном расположении духа. Сначала мамку бил, потом Мишке подзатыльник отвешивал, а уже потом, успокоившись, стряхнув с себя лютую злобу, как собаки стряхивают блох, начинал говорить.
Разговаривал он большей частью с мамкой, но Мишке слушать не запрещал, иногда даже поглядывал этак одобрительно. Мамка утверждала, что это оттого, что Мишка на папку сильно похож, а кровь – не водица. Что это значило, Мишка не понимал, но кровь на отцовской одежде видел частенько. Мамка ее отстирывала, а когда не получалось, оттирала мелким песком, за которым гоняла Мишку на речку. Бывало так, что одежу отстирать не выходило, и тогда отец снова злился и снова бил, но уже только мамку. Говорил, что за нерадивость. Нрав у него был лютый, боялись его все в округе. А узнав, что Мишка – Сироткин сын, начинали бояться и его. Это оказалось неожиданно приятно, вот только друзей все никак завести не получалось. Ну да Мишка быстро привык к одиночеству. А когда отец говорил, слушал очень внимательно, запоминал каждое сказанное слово.
Рассказывал отец все больше про разбои да грабежи, но бывали моменты, когда речь заводил про клад, припрятанный еще в старые времена одним из золотодобытчиков. Фамилия у золотодобытчика была известная, звали его Злотниковым, как отцовского хозяина. Хозяин, наверное, отцу про клад и разболтал по пьяной лавочке, а дальше уж тот сам начал искать, у людей выведывать, когда по-доброму, но большей частью пытками. Да только правды про клад никто не знал. Так его отец и не нашел, сгинул раньше, но одно имя назвать успел. Кайсы, охотник из местных, из марийцев. Человек опасный, подолгу на одном месте никогда не задерживающийся. Имя Мишка запомнил, как запомнил он все рассказанное отцом про клад.
Прошли годы. Отца уже не то что бояться, но и вспоминать перестали, и только повзрослевший Михаил помнил все. Мамку считали беспутной, может, она такой и была, но единственного сына на ноги поставить сумела, денег на образование дала. Наверное, имелся где-то оставленный отцом тайник. Михаил никогда об этом не спрашивал, по сравнению со спрятанными на Стражевом Камне несметными сокровищами, материны запасы казались ему сущими пустяками.
А полученное образование, как и острый ум, пригодились. Михаилу удалось заполучить в товарищи Севку Кутасова. Был тот маменькиным сынком, и маменька же за него все решала и про то, чего самому Севке хочется, даже не слушала. А хотелось ему свободы, хотелось сорваться с короткого финансового поводка, заняться своим собственным делом, потому что видел, что под материным управлением – по старинке, по накатанной – производство разваливается. Потому что знал, что производству этому очень скоро потребуется реконструкция и немалые деньги, которых нет.
На том они и сошлись – на злой, остервенелой жажде денег. Про клад Михаил приятелю рассказал после того, как в один из редких своих визитов в Чернокаменск увидел охотника-марийца в косматой волчьей шапке. Был это тот самый Кайсы, о котором говорил когда-то отец. О Кайсы и о тех, с кем он встречался, Михаил узнал все, что мог. Узнал бы и больше, если бы не оказался стеснен в средствах. Кайсы в Чернокаменске оставался ненадолго, а потом куда-то исчезал. Проследить бы куда…
Всеволод ему поверил. И денег на соглядатаев дал. И не попрекнул ни разу потраченными средствами, потому как траты эти оправдались очень быстро. Кайсы нашелся в Петербурге, в доме инженера Серова. Того самого, что много лет назад запускал на Стражевом Камне маяк. Одного из тех, кого мамка винила в исчезновении отца. Женат Серов был на Анастасии Шумилиной. Фамилию эту в Чернокаменске знал каждый, как и трагически-романтическую историю, с ней связанную. В истории той были замешаны многие, в том числе и девочка Анюта, дочь графа Шумилина и Айви. Девочку все считали погибшей, да вот чудо – у инженера Серова, преспокойно и сытно живущего в столице, имелась взрослая племянница по имени Анна. К ней-то, к своей внучке, и наведывался Кайсы. А кому, как не единственной кровиночке, он мог передать свою тайну?
В том, что тайна имелась, Михаил не сомневался, как не сомневался он и в том, что тайну эту у Кайсы не получится выведать ни хитростью, ни силой. Больно уж крепким, больно уж матерым был старик.
Оставалась внучка, девица на выданье, ничего особенного собой не представляющая. Легкая жертва… Вопрос о том, чьей жертвой станет графиня Шумилина, решили быстро. У Всеволода фамилия была слишком уж известная на Урале, а Михаил никто, так, молодой, но талантливый ученый. Романтические девицы на выданье на таких весьма падкие.
У Михаила все получилось. Даже стараться особо не пришлось. Очень скоро Анна уже делилась с ним самым сокровенным, даже карту показала. Ту самую карту, которая могла привести их к кладу! Да вот незадача – карта была неполной, не хватало второй части. А Анна рвалась в Чернокаменск, интересно ей, понимаешь ли, разобраться в своем прошлом! Михаилу тоже было интересно. Ох как интересно! Шкурой чувствовал – рядом несметные богатства, и девчонка его к ним непременно приведет. Оттого и стал помогать Анне в ее авантюре, а Всеволоду письмецо написал. Жди, мол, дорогой товарищ! Еду в Чернокаменск с невестой!
Все у Михаила было хорошо, все складывалось самым наилучшим образом. До тех пор пока на дороге им с Анной не повстречался Туманов! Вот кого он возненавидел с самой первой секунды! Вот чье горло мечтал перерезать! Но терпел, прикидывался этаким простаком-неумехой, у которого невесту увести – раз плюнуть.
А если начистоту, то и не думал Михаил, что Анну кто-то может у него забрать! Привязалась девчонка, прикипела к нему. По глазам было видно, что влюбилась. Прикажи он, пошла бы за ним в огонь и воду. Сам виноват, не устоял перед соблазном проверить свою власть, чувством вины привязать к себе невесту еще сильнее. Как когда-то батя привязал мамку. А сколько раз удерживался от желания ударить – со всей силы, наотмашь! Мамка часто повторяла, кровавую юшку утирая: «Бьет, значит, любит». Да что-то подсказывало, что одно дело руку поднять на деревенскую бабу, и совсем другое – на графиню. Может, потом, когда деваться ей от него будет некуда. И руку можно будет поднимать, и подол задирать, когда вздумается. Подол задрать тоже хотелось, чего греха таить. Анна пусть и не пышна формами, но чувствовалось в ней что-то этакое, породистое. А породистую лошадку обуздать – это же одно удовольствие!
Не вышло с удовольствием, опередил Туманов. Убрать бы. Перо под ребро или по горлу – и нет проблем. Но Всеволод запретил. Сначала должна была состояться сделка по продаже дома, а уж потом все остальное. Всеволод хоть и верил в клад, но и малое богатство упускать не хотел. Михаил его понимал, оттого и терпел. До поры до времени. До тех пор как на острове все не пошло наперекосяк…
Вторую часть карты Михаил нашел без проблем. Обыскал маяк, пока старик был в замке, и нашел. И появилось у него великое искушение наказать неверную невесту. Да так наказать, чтобы никто ее больше не нашел. Отчего-то думалось не про любимый, давно уже прикормленный чужой кровью нож, а про воду – свинцовую, озерную. Концы в воду, и никто не найдет! Даже хлыщ Туманов. И только один Михаил будет знать, где она, что от нее осталось.
Это были яркие, острые мысли, избавиться от которых не получалось даже во сне. Михаилу снилось, как он топит Анну в озере, снились ее полные ужаса глаза и раззявленный в безмолвном крике рот. И случай подходящий подвернулся почти сразу! Девку за какой-то надобностью понесло на башню, к распахнутому настежь окну. Двигаться Михаил умел быстро и бесшумно. Был соблазн показать ей истинную свою суть, но внутренний голос настойчиво нашептывал – не надо, просто столкни, остальное сделает вода! Он и столкнул, в последний момент только не сдержался, ударил по голове, а потом целое мгновение любовался, как девка камнем летит вниз.
Но и тут Туманов помешал, спас, вытащил из озера! В тот момент Михаил подумал, что Туманова непременно убьет, может быть, даже еще до завершения сделки. Но убить пришлось другого – дурачка Анатоля. Хотя дурачком муженек Матрены Павловны был лишь с виду, а на деле же оказался еще тем пронырой. Видел, оказывается, гаденыш, как Михаил столкнул графиню с башни, и взялся шантажировать, требовать денег. А если у Михаила нет, так пускай ему дружок Севочка поможет.
Михаил с требованиями Анатоля согласился, пообещал принести денег на рассвете, договорился о месте встречи. И пришел, вот только не с деньгами, а с ножом. Анатоль даже не понял, как все вышло, захрипел, схватился за горло и повалился навзничь. Всеволод будет доволен, ему отчим никогда не нравился, а Михаилу хоть какое-то развлечение.
И подозреваемый нашелся! Юродивый Гришка на тело наткнулся, в кровище перепачкался. Очень ловко все вышло! Вот только беспокоили Михаила иные происходящие в замке убийства, те, к которым он лично отношения не имел. В разговоры про оборотня он не верил, хоть своими собственными глазами видел кровавые волчьи следы. Думалось, что это архитектор чудит, что сошел с ума старый хрыч и таким вот способом хочет отвадить от острова посторонних. Ну ничего, у каждого своя забава! А ему, Михаилу, просто нужно быть осторожнее. Глядишь, получится все наилучшим образом обстряпать и на мифического зверя собственные злодеяния списать. Так даже интереснее. Жив был бы отец, гордился бы сынком.
Обо всем этом Михаил думал недолго, потому что иных дел у них с Всеволодом было еще очень много. Карта оказалась не простой, а содержала схему подземных переходов и подземных же пещер, расположенных под островом. Кто бы мог подумать!
Вход в подземелье нашелся в сарае, был он завален всяким хламом, но не слишком старательно, вероятно, не так давно входом этим пользовались. Неужто еще кто-то ищет спрятанное золотишко?
По подземелью, по сырым, гулким переходам, они с Всеволодом бродили не один день, но так ничего и не нашли. Уверенность в том, что клад спрятан где-то здесь, крепла с каждым часом, но где именно?! А Всеволод нервничал, не нравилось ему подземелье, все чудилось что-то, мерещилось. Сказать по правде, Михаилу и самому не нравилось. Жуткое место, так и кажется, что за спиной твоей прячется какая-то тварь, а обернешься – и нет никого! А еще сны! В снах своих Михаил тоже бродил по подземелью, но бродил осмысленно, словно бы знал, куда следует идти. Был он не один, по сочащимся озерной водой каменным стенам следом за ним ползла, змеилась длинная тень, а голос в голове нашептывал:
– Найди зеркала, приведи Анну, и я покажу, где сокровища. Увидишь такое, о чем и не мечтал. Только сделай, что велю.
От снов этих Михаил сначала пытался отмахиваться, но они не отступали, даже днем, стоило только глаза закрыть, перед внутренним взором вспыхивала, змеилась серебряная тень, а голос в голове все шипел и шипел…
Михаил уже смирился и с голосом, и с видениями, даже к зеркалам, что висели в замке, начал присматриваться, да только зеркала то были самые обыкновенные, а он чуял – нужны особенные. Вот только где же их взять?
– Старик знает… – прошуршало в голове. – Старик покажет.
Не покажет старик! Этот старик даром что выглядит чудаком, а стержень имеет точно такой же, как и мариец Кайсы. И смерти не боится. Никакой! Может даже так статься, что смерть он примет как избавление. Тогда как же его заставить?
Решение пришло само, безо всяких нашептываний. Видно же, что старику Анна небезразлична, что печется он о ее судьбе, хоть и виду старается не подавать. Многое его связывало и с ее родителями, и с ее дедом. Вот и вторая половина карты оказалась у него. Значит, и нужно-то всего лишь похитить Анну, а потом пригрозить расправой. Глядишь, и не устоит старик, пожалеет девчонку.
Если бы Туманов Анну с острова не увез, решить задачу стало бы легче, но он увез, даже охранника приставил. Так себе охранника, надо сказать. Пока Всеволод ему зубы заговаривал, Михаил сзади подкрался и чик по горлу. А остальное уже совсем легко вышло. И вот она, Анна! Стоит, к стене спиной прижалась, смотрит со страхом, но одновременно и с вызовом. А глазищи в темноте светятся, что у кошки, только не желтым, а серебряным. Ох, непростая это девка, особенная! И сны его тоже особенные. Уж не выбрал ли тот, о ком в Чернокаменске до сих пор страшные сказки рассказывают, его своим помощником? Не шанс ли это для Михаила стать еще опаснее, еще страшнее своего отца? Да и какая разница, кому служить, если плату обещают более чем щедрую?
У Августа не было никакого плана. Был лишь ядовитый страх да предчувствие, что сегодня все закончится. Чем закончится, он старался не думать, просто молился, испрашивал для себя силы, чтобы выстоять в этой, дай бог, последней битве. Девочке угрожала смертельная опасность. По его, Августа, вине. Не уберег, не сдержал данное Феде обещание.
Еще и мальчишка… Не мальчишка уже, а взрослый мужчина, но за него Август тоже чувствовал себя ответственным. Только они двое у него сейчас и остались. И все принятые решения лишь его. Вот только времени мало, чтобы рассказать, объяснить. Пусть не все, но самое главное. Только бы мальчишка не перебивал, только бы слушал…
Клим не перебивал, слушал очень внимательно. И с каждым сказанным словом его и без того бледное лицо бледнело все сильнее.
– …И сейчас эта тварь снова рвется в наш мир. Для этого ему нужна Анна, кровь ее серебряная нужна и сила. Веришь?
Ничего не ответил, но кивнул. Хорошо хоть так.
– Подольский думает, что по той карте можно клад найти. Можно, клад тоже имеется. Но не клад главное, а тайник с чешуей. С теми самыми зеркалами. Смотреть в них простому человеку смертельно опасно. Ты, – он глянул на Клима, а потом перевел взгляд на Тайбеков перстень, наверное, сможешь. Но лишь один раз. А потом все… конец.
– Из-за кольца?
– Из-за кольца.
– А Анна?
– А Анна продержится дольше, пока кровь ее серебряная не закипит…
Мотнул вихрастой головой, со свистом втянул в себя воздух. Хороший мальчик – злой, но злость эта правильная. Такая Августу сейчас как раз и нужна.
Они зашли в маячную башню, дверь запирать Берг не стал, лишь прикрыл. Если он все правильно понял, незваные гости долго ждать себя не заставят. А албасты уже тут, выступила из темноты за спиной Клима. Тот поежился, почувствовал нежить.
– Не оборачивайся, – сказал Август мальчишке. – Не надо тебе ее видеть.
– Кого?
Не послушался, обернулся. А потом отшатнулся, но не закричал. Крепкий мальчик, зря Август за него боялся. Или не зря?..
– Она тебе не тронет.
По крайней мере, не сейчас, пока девочка ее в опасности, а Клим может помочь. Да и кольцо Тайбека на нем…
– Не трону. – Из старухи албасты перекинулась девицей. Пожалела мальчишку? Или просто забавлялась? Впрочем, ей сейчас тоже не до забав.
А Клим не стал спрашивать, кто она такая. Просто молчал и смотрел.
– Виделись мы с тобой. – Белая коса потянулась было к Климу, но отдернулась. – Не один раз. Помнишь?
Он помнил. Может, оттого не испугался так сильно, как мог бы.
– Ты помогла мне найти Анну. Там, в озере, – заговорил, а голос сиплый, словно простуженный.
– Помогла. – От мальчишки албасты отвернулась, сказала, обращаясь к Августу: – Они заперли ее под башней. Мне туда дороги нет.
Дороги нет. Значит, до сих пор сильно заклятье Шварца, не пускает нежить в восточную башню. И Желтоглазый о том знает. Знает, что албасты им ничем помочь не сможет, придется самим…
– Идет. – Белая коса потянулась к прикрытой двери, обвила ручку. – Шаги слышу. За тобой идет, старик. Зеркала им потребовались.
– Я уже понял. – Август кивнул. – Девочку хотят обменять на зеркала. Обменяю.
Она покачала головой.
– Все равно не отпустят. Она нужна ему, старик. Ты же понимаешь.
– Понимаю, но иначе не могу.
– Хорошо. – Албасты кивнула. – Иди с ними, а мы следом. Сказала и кончиком косы поманила Клима за собой, вверх по лестнице.
Пошел. Ни возражать, ни спрашивать не стал. Вот и хорошо.
А за ним и в самом деле пришли. Михаил Подольский, Сиротки сын, проскользнул в незапертую дверь, наставил на Августа ружье:
– Вы пойдете со мной, господин Берг.
И Август пошел. Без лишних разговоров, как телок на заклание.
В подземелье вошли через сарай, дальше двинулись темными переходами. Август впереди, Сироткин сын следом, тыча в спину ружейным дулом. Зеркала, завернутые в холстину и для надежности спрятанные в кожаную сумку, лежали в тайнике. Да и где же им еще быть?
– Бери! – Август протянул Сироткиному сыну сумку. Глядишь, полюбопытствует да развернет холстину, заглянет в зеркало.
Не заглянул, только усмехнулся кривенько:
– Знаю я, старик, все твои хитрости. Давай неси!
Даже в руки сумку взять побоялся. Это хорошо, значит, у Августа и у Анечки есть еще время.
Она сидела на голом полу. Выглядела не напуганной, но злой. На Берга посмотрела виновато. Глупая хорошая девочка, ей бы за себя бояться, а не за него, старика. Тут же стоял Всеволод Кутасов. Вот, значит, кто у Мишки подельник. Стоило бы догадаться. Они же все время неразлучные были. Неспроста, выходит.
– Что в сумке? – спросил Всеволод и вежливо улыбнулся Августу. Говнюк. Такой же точно, как его матушка. Гнилая порода, протухшая.
– Посмотрите сами, коль уж вам так интересно. – Август тоже улыбнулся. И неожиданно для него Сироткин сын возражать не стал. Вот тебе и дружба…
Сумку Всеволод взял с некоторой опаской, заглянул внутрь, вытащил завернутую в холстину чешую, развернул, посмотрел в зеркальную ее глубину. А Михаил, тот, наоборот, отвернулся, но ружье из рук не выпустил. Дуло его по-прежнему было направлено пленнику в живот, но Августа это волновало мало.
Сначала ничего не происходило. А потом выражение любопытства на лице Всеволода сменилось недоумением и удивлением, зеркало он поднес к самым глазам, которые с каждым мгновением делались все тусклее и тусклее, пока свет разума не погас в них окончательно. Серебряное зеркало со звоном упало на каменный пол, а Всеволод Кутасов так и остался стоять истуканом. На лице его блуждала блаженная улыбка, а по подбородку стекала ниточка слюны. Он хихикал тоненьким, почти детским голоском и суетливыми движениями обирал с одежды что-то видимое только ему одному.
– Сева, – позвал Михаил, – Сева, с тобой все в порядке?
В ответ Всеволод зашелся истеричным смехом и принялся вырывать волосы из своей и без того скудной шевелюры.
– Значит, правда все, – сказал Сироткин сын удовлетворенно и велел Августу: – Спрячь зеркало, старик!
Ах, какой же был соблазн посмотреть в зеркало и стать наконец-то таким же счастливым, как Всеволод Кутасов! Но Август устоял. Есть у него еще дела в этом мире. Нужно крепиться. Он подобрал с земли холстину, не глядя, набросил на серебряную чешую, и лишь после этого сунул обратно в сумку.
– Значит, не обманул хозяин. – Сироткин сын улыбался.
– Еще обманет, – пообещал Берг и бросил быстрый взгляд на Анну. Девочка держалась молодцом. Вот только надолго ли хватит ее смелости?
– Не пугай, – усмехнулся Сироткин сын и, носком ботинка подтолкнув сумку к Анне, велел: – Теперь ты! Сейчас достанешь зеркала, расставишь по кругу, сама встанешь в центр. А надумаешь дурить, я его пристрелю. – Ствол ружья снова ткнулся Августу в живот.
– У меня связаны руки. Ты забыл, Миша?
– И в самом деле забыл. – Бочком, не спуская глаз с Августа, Сироткин сын подошел к Анне, велел: – Развернись!
Она развернулась, но как-то не так, как он ожидал: слишком стремительно, слишком отчаянно. И руки ее оказались не связанными, а свободными, в правой блеснул нож.
Острое лезвие воткнулось Сироткиному сыну в плечо, тот взвыл от боли, ударил девочку прикладом ружья, слава богу, не в полную силу. Она пошатнулась, но на ногах удержалась.
– Анюта, беги! – закричал Август и всем своим немалым весом навалился на гаденыша сзади, прижал руки, не позволяя пустить в ход ружье.
Она не решалась, она все еще пыталась спасти и себя, и его. Глупый славный ребенок, не понимает, что его уже давно не спасти.
– Беги! – заорал Август что есть мочи и добавил: – И ничего не бойся!
Она послушалась, сорвалась с места, едва не налетела на безучастного к происходящему Всеволода и бросилась по темным ходам подземелья. Пусть уж лучше так. Там, в темноте, ей сейчас безопаснее, чем здесь. А ему бы продержаться, выстоять против молодого и злого. Ничего, есть еще и у него силы, остались кое-какие заемные, серебром подаренные.
Они боролись долго. Берг держал крепко, не позволял Сироткиному сыну поднять ружье, нажать на курок. У него получалось, он так увлекся этой борьбой, что не сразу почувствовал, как острое жало ножа по самую рукоять вошло под ребра. В глазах потемнело, ноги предательски подкосились, но врага своего Август держал крепко и на каменный пол упал вместе с ним, подминая под себя, давая Анюте еще несколько драгоценных мгновений форы…
Дом опустел, точно вымер. Разбежались слуги, гости, что крысы, попрятались по своим норам. Матрене Павловне было тошно. Так тошно, что не спасала вишневая наливка, совсем не спасала. Уплыл с острова Туманов со своей девкой. Куда-то подевался Севочка с дружком Подольским. Прятался по закоулкам от гнева Матрены Павловны Викеша. Исчез Серж, наверное, съехал. Тепереча, когда нет в живых его любезной маменьки и нелюбезного отчима, на наследство паршивцу рассчитывать нечего. Как, однако, хорошо все устроилось! Вот уже из наследников остались лишь они с баронессой. А там, глядишь, еще какой несчастный случай – лестницы-то в замке крутые! – и не станет у Матрены Павловны никаких соперников, ни с кем не придется делиться. Вот как бы Наташеньке все правильно объяснить? Как бы уговорить кровиночку?
Дочка заперлась в своей комнате и не желала открывать дверь. Даже разговаривать с родной матерью не хотела! Сначала Матрена Павловна злилась, а потом, когда на смену злости пришло привычное ее здравомыслие, разволновалась не на шутку, закричала в голос, заколотила кулаками в дверь. На шум прибежал лишь Викеша, глянул на запертую дверь, все понял правильно, даже лицом побледнел. Неужто тоже испугался за Наташеньку?
Ломиком Викеша орудовал плохо, силенок не хватало. Оттого и провозились они с ним долго, а когда дверь наконец открыли, оказалось, что в комнате никого нет. Сначала у Матрены Павловны чуть сердце не остановилось со страху. А ну как с любимой доченькой случилось то же, что и с Катькой! Но нет, везде порядок, туфелек Наташиных нет, и платье ее любимое, самое нарядное исчезло. Сбежала! От родной матери сбежала, негодница!
И Викеша все понял, кинулся по коридору к спальне Сержа, заколотил в двери. Да только Матрена Павловна уже знала правду: сбежала Наташка не одна, а с этим ублюдочным, пошла супротив материнской воли!
– Что же это, Матрена Павловна? – спросил Викеша таким голосом, каким раньше никогда с ней не разговаривал. – Куда подевалась Наталья Петровна?
– Сбегла, – сказала она устало и, придерживаясь за стены, побрела прочь. Кажется, в столовой еще оставалась наливочка.
– Как это сбегла?! – Викеша не отставал, семенил следом. – Значит, надо немедленно погоню снарядить, найти ее.
– Тебе надо, ты и снаряжай, а меня оставь в покое!
Накатила вдруг злость, и сразу как-то полегчало, отлегло от сердца. Может, и не сбежала Наташка. А если и сбежала, то образумится и домой вернется. Она же еще дите неразумное, она без мамки раньше и шагу ступить не умела. Все они, ее дети, были беспомощными, точно щенки. Куда им без нее?! Где-то на первом этаже хлопнула входная дверь, и они с Викешей наперегонки бросились вниз.
Они держались за руки, и на руках этих были кольца. Обручальные кольца! Дешевые, на дорогие-то у ублюдка небось денег не нашлось. Денег не хватило, зато ума хватило понять, что один-единственный у него теперь шанс остаться на плаву – стать ее, Матрены Павловны, зятем. И стал! Добился своего, вон как смотрит победно! Глазищами своими наглыми зыркает. Тепереча станет величать ее уже не тетушкой, а матушкой… От мыслей этих Матрену Павловну аж передернуло, померкла вся радость от того, что дочка нашлась живой и невредимой.
– Маменька, – сказала Наташка и носом шмыгнула совсем по-детски, – ты только не злись, не кричи на нас с Сереженькой! Мы любим друг друга и жизни друг без друга не мыслим! – Она бросила полный торжества взгляд на опешившего Викешу и добавила многозначительно: – Я теперь ему отдана, и душой, и телом. Вот!
И душой, и телом! Дура несмышленая! Да когда та любовь случиться-то успела? Ясное дело, что Сереженьке нужно! Не душа Наташкина и даже не тело, а наследство!
– Опротестовать! Отменить венчание! Кто вообще посмел без вашего благословения? – Густой Викешин бас сорвался на визг. – Матрена Павловна, сделайте же что-нибудь! Примите меры! Вы же знаете, я на все пойду, чтобы добиться своего. – Визг упал до шепота. – Вспомните наш разговор, если вдруг забыли. Я ведь не шутил тогда. И сейчас не шучу. Я все расскажу, все узнают о вашем…
– Замолчи! – закричала Матрена Павловна так, что Наташка испуганно вздрогнула, прижалась к своему Сереженьке. – Вон пошли все! Видеть вас не хочу! Ишь, один пугать меня удумал, вторая замуж за кобеля безродного выскочила! Потаскуха! Рассказать хочешь, Викеша, дружочек мой ненаглядный?! А и расскажи, удерживать тебя не стану!
С тихим скрипом, больше похожим на стон, распахнулась входная дверь, впуская в дом Всеволода. Слава богу, хоть с этим все в порядке! Но одного лишь взгляда хватило, чтобы понять – не в порядке, ох не в порядке! С сыночком ее любимым приключилось что-то страшное. А иначе с чего бы ему улыбаться этакой безумной улыбкой, с чего бы размазывать по грязному лицу слюни и сопли?..
– Севочка… – К сыночку своему Матрена Павловна подходила осторожно, словно к дикому животному, не решалась даже дотронуться, всматривалась в пустые, бессмысленные глаза и не видела в них ничего, кроме своего испуганного отражения. – Да что же с тобой, Севочка?..
Анна бежала так быстро, как только могла, как позволяла царящая в подземелье темнота. Она не видела ни зги, не привыкали глаза. Приходилось двигаться на ощупь, вытянув перед собой руки, то и дело натыкаясь на влажные стены, в кровь обрывая ногти. Где-то далеко слышались звуки борьбы, и Анна чувствовала себя предательницей. Нельзя так! Не по-человечески это!
Она замерла, развернулась решительно. Надо вернуться, помочь господину Бергу хоть чем-нибудь. Вот только куда вернуться? Тьма кругом, и не слышно больше ничего, кроме журчания воды. Заблудилась, потерялась в этом бесконечном подземелье…
Нахлынула паника, расцветила темноту кровавыми сполохами, зазвенела в ушах набатным звоном. Анна зажмурилась, замотала головой, отгоняя и сполохи, и ужас. Нельзя поддаваться, нужно успокоиться, собраться с силами и мыслями. Если есть вход, должен быть и выход. Где-нибудь…
Она почти успокоилась, когда гулкое эхо принесло звуки шагов. Кто-то шел по подземелью. Миша?..
Анна прижалась спиной к стене, покрепче перехватила рукоять ножа. Она не дастся, не позволит превратить себя в беспомощную куклу. Если потребуется, будет биться…
Подземный коридор осветился тусклым светом, к Анне потянулась длинная, уродливая тень. Спина взмокла, костяная рукоять заскользила в ладони. Еще чуть-чуть… Если напасть сейчас, из засады, возможно, получится победить, выстоять в этом неравном бою.
А звук шагов тем временем не становился громче, но и не удалялся. Казалось, тот, кто крался по подземелью, не хотел привлекать к себе внимание, таился. Анна тоже затаилась, прислушиваясь. Она не станет жертвой, она нападет сама!
И напала. Бросилась из темноты на врага, доверяя больше слуху, чем зрению, уповая только на внезапность и собственное везение. Не вышло. Тот, кто шел по коридору, оказался проворнее и сильнее, перехватил руку с ножом, сдавил сильно, до боли, прижал Анну к стене, не давая возможности не то что закричать, а и вдохнуть полной грудью.
– Тихо, – послышался над ухом громкий шепот. – Тихо, Анюта, все хорошо.
От голоса этого захотелось расплакаться, а вырываться из железных объятий, наоборот, расхотелось.
– Клим…
– Наконец-то по имени, – сказал он насмешливо и одновременно ласково и так же ласково забрал у Анны нож. – Пусть побудет пока у меня.
Их снова окружала темнота. Жалкий огарок свечи, который нес Туманов, упал и погас.
– С тобой все хорошо? – В темноте этой холодные пальцы Туманова скользили по лицу Анны, стирали соленые слезы. Она и не заметила, что плачет.
– Хорошо. Клим, там мастер Берг. Он помог мне сбежать, но сам… Клим, мне кажется, с ним беда.
Сделалось вдруг невыносимо холодно, так холодно, что кожа, кажется, покрылась кристаллами инея. Нервы? Это все от страха? И Туманов холодный, ледяной просто, а ведь раньше руки его были горячими. Анна помнила. И темнота вокруг изменилась, словно бы кто-то подсветил старые стены синим, не указывая, но обозначая им путь. Кто это сделал?
– Не бойся, – сказал Туманов и коснулся губами ее виска. Губы тоже были холодные, как у покойника, но поцелуй неожиданно успокоил. Или не поцелуй, а слова? – Мы найдем его, Анюта. Я со всем разберусь.
Он так и сказал – я со всем разберусь. Так говорил тете Насте дядя Витя, когда хотел успокоить или подбодрить. И это были не пустые слова. Не говорят пустые слова таким тоном…
– Клим, – Анна накрыла его ладонь своей, – ты не знаешь. У него ружье, он очень опасен.
– Я знаю. Я все знаю, Анюта. Ты, главное, не бойся.
– Чего?
– Ничего не бойся. Тут всякое может привидеться. – Он говорил странные вещи, но напугать Анну его слова не могли. Не сейчас, когда Клим рядом.
– Я не боюсь.
– Вот и хорошо. Тогда пошли. Я вперед, ты за мной. – Клим шагнул в темноту, но руку Анны не отпустил, словно боялся потерять. – Там были зеркала? – спросил вдруг.
Откуда ему знать про зеркала? Что вообще он знает?
– Были.
– Ты не смотрела в них, Анюта? – Руку ее он сжал так крепко, что сделалось больно. – Не смотрела?!
– Нет. Всеволод Кутасов посмотрел… Клим, он посмотрел и изменился. Мне кажется, он сошел с ума.
– Кутасов с Подольским заодно? – Хватку свою он ослабил, наверное, почувствовал, что Анне больно.
– Был заодно, до тех пор…
– Пока не заглянул в зеркало, – закончил за нее Клим.
– Да. И мне показалось, что… Миша, – произносить это имя было тяжело, – показалось, что он знал, что случится, но Всеволода не остановил.
– Знал. – В темноте Анна скорее почувствовала, чем увидела, как Клим кивнул. – Ему нужна ты.
– Зачем? – Она ничего не понимала. С ней и вокруг нее творилось что-то странное.
– Это долго объяснять. – Клим шел вперед и тащил Анну за собой. – Запомни только одно, что бы ни случилось, ты не должна смотреть в те зеркала. Ты поняла меня, Анюта? Не смотри в зеркала! – Голос его был требовательный и настойчивый. Уж он-то точно знал больше, чем она. – Обещай мне.
– Обещаю. – Нет смысла вести споры сейчас, когда мастер Берг в беде. Но потом она заставит Туманова рассказать ей все.
А Туманов тем временем ускорял шаг, словно бы видел то, что не видела Анна. Он не натыкался на стены, не расшибался об острые камни, он шел быстро и уверенно, словно знал, куда именно следует идти, как будто кто-то разматывал перед ним волшебный путеводный клубочек. Мысль была странной, дикой даже, но Анна всмотрелась в темноту перед Тумановым. Был клубочек! Белый, словно из волос сплетенный, светящийся слабым синеватым светом, он катился по каменному полу, указывая путь. Нет, не по полу – над полом. Клубочек из волос скользил по воздуху…
– Что это? – спросила она шепотом, пытаясь клубочек поймать.
– Не трогай! – Туманов дернул ее на себя. Сильно дернул, грубо даже. – Не трогай… это.
– Куда он… оно нас ведет?
– Не знаю. – Прозвучало растерянно. Никогда раньше Анна не видела Туманова растерянным.
А подземелье тем временем менялось, узкий коридор расширился, а потом и вовсе превратился в пещеру с озером в центре. И свет здесь был иной, не мертвенно-голубоватый, а серебристый. Шел он снизу – от воды, и сверху – с неба. Высоко над головой Анна увидела пролом, в который заглядывала почти полная луна. Надо же, уже вечер.
– Ему нужен доступ к воде, – сказал Клим и сам же подошел к краю подземного озера.
– Кому? – Анна шагнула следом. Поверхность озера была гладкой, как зеркало, но не отражалось в ней ровным счетом ничего. Странно…
А клубочек куда-то исчез, словно его и не было.
– Тому, кого мастер Берг называет Желтоглазым. Анюта, это долгая история, я расскажу тебе ее потом. Или мастер Берг сам расскажет.
– …Ну, это уж как получится! – От этого голоса Анна вздрогнула, а Туманов даже не шелохнулся, словно бы знал, что Подольский непременно явится.
Явился. И не один – с мастером Бергом… Подольский держал его под руку, как заботливый племянник, но заботы в том не было никакой. Мастер Берг был ранен, по белой рубахе его расплывалось кровавое пятно, капли крови падали на каменный пол пещеры, а лицо, еще недавно румяное, покрывала смертельная бледность. На ногах он держался чудом, пожалуй, исключительно благодаря поддержке Подольского, на Анну с Климом смотрел виновато.
– Простите, дети, – сказал устало.
– Рано просишь прощения, старик! – Подольский усмехнулся и ткнул мастера Берга кулаком в раненый бок. Август Берг застонал, сложился пополам, но упасть ему не позволили. – Видишь, Аннушка, что ты наделала? – спросил Михаил ласково. – Хорошему человеку плохо из-за тебя. Но ты еще можешь все исправить. – Он сдернул с плеча сумку, швырнул к ногам Анны. – Тебе и сделать-то нужно самую малость – расставь зеркала по кругу, сама стань в центр.
– Не надо, девочка. – Голос Августа Берга звучал слабо, едва слышно. – Не слушай его.
– А господин Туманов тебе поможет. Я смотрю, ему нравится тебе помогать. – Подольский уже не улыбался, а скалился совсем по-звериному. – Вот и поможет. А не поможет, так я прямо у вас на глазах закончу то, что начал, – в руке Подольского блеснул нож, – прирежу вашего ненаглядного мастера Берга. Да ты не бойся, Аннушка! Говорят, ты особенная, тебе от тех зеркал ничего не будет, а человеку жизнь никчемную сохранишь.
Врал! Анна сердцем чувствовала, что врет. Никто из них живым из этой пещеры не выйдет, потому что у Подольского не только нож, но еще и ружье. А ее собственный нож забрал Туманов. Забрал и сейчас разглядывает как небывалую диковину, вертит в руках, хмурится. Нашел время!
– Хорошо! – сказала Анна и шагнула вперед, к самому краю подземного озера. – Я сделаю то, что ты просишь…
– …Хорошо! – сказала глупая добрая девочка и потянулась к сумке с зеркалами. А мальчишка так и остался стоять истуканом, не попытался ей помешать.
– Не надо. – Август из последних сил старался, чтобы голос его звучал громко. – Анюта, я уже не жилец. Не с такой раной…
Рана была смертельной. Зачем себя обманывать? В сознании Август оставался лишь благодаря заемной силе серебра. Да только силы той было немного… Продержаться бы.
– Не слушай его, Аннушка! Он-то, может, и не жилец, а вот женишок твой новоиспеченный за просто так сейчас рискует. – Сироткин сын издевался и чуял свою власть, гаденыш. – Помрет старик, и я возьмусь за господина Туманова. Он же ружьишко прихватить забыл, а я вот не забыл. И стреляю метко, можешь не сомневаться. Так что выбирать тебе, Аннушка, не приходится. Не одного, так другого убью. А то и обоих разом.
– Если убьешь, я и пальцем не пошевелю! – сказала девочка зло и сумку расстегнула. – А сам ты не боишься?
– Так я в зеркала смотреть не стану. – Сироткин сын снова ткнул Августа в бок, и тот не удержался от стона. – Делай, что велю!
Голос его эхом разнесся по пещере, отразился от каменных стен, вода в озере пошла рябью, вздулась пузырем. Плохо. Очень плохо… И мальчишка у этого гаденыша на прицеле… Где же албасты? Куда подевалась?
Затылка коснулась ледяная ладонь, почти ласково взъерошила редкие волосы.
Тут она, родимая. Просто невидимая до поры до времени! Эх, никогда Август так появлению нежити не радовался, как сейчас! Только бы девочка не испугалась…
– А вот и я, старик, – прошелестело за спиной.
Напрягся мальчишка, схватил Анюту за руку, потянул прочь от сумки с зеркалами, прижал к себе. Значит, албасты не просто явилась, а проявилась. Вот и косы ее зазмеились по полу, обвили ноги Подольского. А у Августа только и хватило сил, чтобы крикнуть:
– Клим, пусть она не смотрит!
Он все понял правильно, догадался, от чего Август хочет девочку защитить. Она, глупая, пыталась вырваться, но Клим держал крепко, лицом почти впечатал себе в грудь. Чтобы не видела…
А сам смотрел, глаз не сводил с длинных когтей и острых зубов албасты. Смотрел не мигая, как маленький мальчик, столкнувшийся с самым первым, самым страшным в своей юной жизни злом.
Сироткин сын кричал, молил о пощаде, плакал даже, а Августу думалось, что уши-то девочке не заткнули, слышит она все это и еще очень долго потом будет продолжать слышать. Но уж лучше это, чем зеркала… Она сильная, справится как-нибудь…
Она сильная, а он слабый. Как только отпустил его Сироткин сын, так и отказали ноги. Кувыркнулась пещера. И Август вместе с ней. Может быть, даже чувств лишился от боли и слабости, потому что, когда смог глаза открыть, Сироткиного сына уже не было. И следа не осталось. Только белые косы албасты сделались красными. Она расчесывала их костяным гребнем и разве что не урчала от удовольствия, как сытая кошка.
Хорошо, что девочка не видит… Девочка стоит неподвижно, из объятий Клима вырываться больше не пытается. А у Клима взгляд такой… Нет, не напуганный – уж кому, как не Бергу, знать, что мальчик этот страха не ведает! – а по-детски растерянный. И ножик у него в руке тот, что Кайсы Анютке подарил. Кайсы тогда два ножа сделал… Да что сейчас об этом думать? Настала пора прощаться. Дождался наконец.
– За тобой пришли, старик. – Албасты заплела волосы в косу, стряхнула с когтей кровавые капли. – Видишь?
Он видел и глазам своим не верил! Евдокия подошла к нему легкой поступью, присела рядом, ласково провела рукой по волосам, и прикосновения ее он почувствовал, поймал тонкое запястье, прижался губами.
– Дунечка, ты пришла…
– Пришла. – Она улыбалась, и свет, от нее исходящий, гасил боль.
– И мне с тобой можно? – Он не верил своему счастью, не верил, что заслужил-таки прощение. Ведь заслужил же?
– Можно, Август. – Евдокия провела ладонью по его влажной от слез щеке. – Я за тобой пришла.
– Я готов. – На ноги он встал с прежней юношеской легкостью и нисколько этому не удивился. Ведь с ним теперь его Дуня.
– Погоди. Еще одно дело не сделано. – Она обернулась, взглянула по-матерински ласково на Клима с Анной. Они тоже смотрели. Они ее видели! – Нельзя вот так уйти, Август. Долг у тебя перед ними. Я-то тебя давно простила, но ошибку свою ты должен исправить.
– Я ведь хотел как лучше, Дуня.
…Он и сделал то, что считал лучшим. Наверное, впервые в жизни не согласился с любимой женой, предпочел беду не замечать, а спрятать от посторонних глаз. Спрятал. На долгие годы спрятал. И албасты ему в том помогла. А Дуня разозлилась. Или разочаровалась? Не важно! Важно, что она от него тогда снова ушла. А теперь вот простила, вернулась.
– Я понимаю, Август. – Она кивнула. – Ты хотел как лучше, а теперь нужно сделать как правильно. Он ведь себя потерял, Август. Он имеет право знать. Давай все исправим перед тем, как уйти.
Он хотел исправить. Теперь, когда с ним Евдокия, он был готов горы свернуть.
Не потребовалось, Евдокия все сделала сама…
…Женщина была красива, даже строгие черные одежды не могли скрыть ее красоты, даже неожиданное осознание, что она не живая. Не живая, но и не мертвая – просто нездешняя. Не такая, как албасты, – другая.
– Помнишь меня, мальчик? – Она стояла напротив Клима, улыбалась ласково.
Он не помнил, но всем сердцем хотел вспомнить эту удивительную женщину. Как он вообще мог ее забыть?! Руку кольнуло, слишком крепко Клим сжал Анютин нож. Красивый нож, с инкрустированной серебром рукоятью. У Клима был такой же. Подарок того, кого он считал своим отцом. Только рукоять его ножа украшали не острокрылые ласточки, а стремительные соколы…
– Давай я тебе помогу. – Женщина протянула к нему руки. – Можно?
Клим кивнул.
– Будет больно, но ты потерпи.
Боли он не боялся, не такая уж и большая цена за право узнать правду.
Висков коснулись призрачные пальцы, погладили нежно, а потом надавили, впиваясь в кожу, вдавливая кости в мозг. Клим закричал…
…Илька кричал, вырывался из рук мужика в косматой шапке, кусался и брыкался. А к синему небу поднимался столб черного дыма. Горел их с мамкой дом, а мужик в косматой шапке не пускал, держал крепко, еще и рот зажимал.
…Это было первое ночное в Илькиной жизни! Дед Назар сдержал слово, уговорил мамку отпустить Ильку с ним, пообещал присматривать. Илька тоже пообещал. Мамке – что будет вести себя хорошо и во всем слушаться деда Назара, а закадычному дружку Васятке, что сразу, как только вернется из ночного, расскажет, как оно там было. А может, даже получится уговорить деда Назара в следующий раз взять с собой и Васятку. Чем черт не шутит!
Кто ж знал, что той страшной ночью черт и в самом деле пошутит, пустит огненный цветок под крышу Илькиного дома, уничтожит все-все…
Дом забрал с собой мамку. А вместе с ней и Васятку. Васятка прибежал с первыми петухами, так не терпелось ему услышать рассказ про Илькины ночные приключения. Не дождался рассказа, вместо этого встретил страшную смерть…
Илька бежал к дому. К мамке своей бежал, когда дорогу ему заступил мужик в волчьей шапке. Перехватил, скрутил, как барашка, поволок в лес, прочь от деревни. Он что-то говорил по дороге, но Илька ничегошеньки не слышал, оглох от страха и собственного крика. А еще от правды, которую мужик от него не скрывал. Мамки больше нет. Ее убили злые люди. Хотели убить и Ильку, но перепутали с Васяткой. Вот такая страшная правда, и что с ней делать, мальчик не знал. Было бы лучше умереть, чем вот так…
В лесу их ждал мастер Берг. Или не ждал, потому что, увидев Ильку, замотал головой, замычал что-то непонятное, а потом схватил в охапку, прижал к груди. От него кисло пахло потом и горько самогоном, он плакал и гладил ребенка по голове. А Илька не плакал, он хотел умереть. Или сначала убить тех, кто отнял у него мамку, а потом уже умереть.
Разговаривать он перестал в тот самый день, как Кайсы и мастер Берг увезли его из деревни. И оказавшись на острове, на маяке, он тоже не проронил ни слова. Нет, все ж таки он кричал и плакал, но не днем, а ночами, когда вместе с темнотой приходили кошмары, вспыхивали пожарищем, шибали в нос горелым смрадом. В кошмарах вместе с Илькой кричала мама, звала на помощь, тянула руки. Он просыпался с криком, в холодном поту, вместо мамы пытался обнять Евдокию, но обнять ее никак не получалось. А она говорила что-то успокаивающее, уговаривала, а потом за закрытыми дверями о чем-то долго спорила с мастером Бергом.
Кто победил в том споре, стало ясно очень скоро. Мастер Берг присел рядом с Илькой, сказал, не глядя в его сторону:
– Тебе больно, мальчик, я знаю.
Илька ничего не ответил. Да и что тут скажешь, когда и в самом деле больно?..
– А хочешь, я тебе помогу?
Ничего он не хотел. Ненавидел всех вокруг, и Кайсы с его косматой шапкой, и мастера Берга. Даже Евдокию ненавидел.
– Помогу, – ответил мастер Берг самому себе и с тяжким вздохом протянул Ильке руку. – Пойдем. Ты только не бойся ничего. Все у нас с тобой хорошо будет.
Илька знал, что хорошо уже никогда не будет, но спорить не стал.
По острову шли под покровом ночи, спустились в подземную пещеру с круглым озером. Вода в озере светилась, но Ильке было неинтересно. Он остановился на краю озера, рядом стала Евдокия, посмотрела на мастера Берга, покачала головой укоризненно, сказала:
– Август, нужно узнать, кто это сделал. Разобраться. Они ведь могут догадаться, опять за мальчиком прийти.
– Устал я, Дуня. Не хочу ни с чем разбираться. А Ильку они не найдут, я позабочусь. Сейчас нам с тобой о другом думать нужно, о том, чтобы он не мучился, не вспоминал…
– Дурное ты задумал. – Евдокия нахмурилась. – Ничего ты этим не исправишь.
– Исправлю. Зачем ему такие воспоминания, Дуня? Что хорошего он в своей жизни видел? Отца – злодея? Смерть матери? Албасты?..
– Я здесь, старик.
Из темноты пещеры вышла ведьма, та самая… Илька мертвой хваткой вцепился в руку мастера Берга. Он все еще боялся, хоть и думал, что бояться больше не может.
– Ты хорошо все обдумал? – Ведьма зыркнула на Ильку черными глазюками и перекинулась в молодую красивую девку. Да только девка эта тоже была страшной… – Он все забудет, даже собственное имя, бояться перестанет, жить начнет по новой, но какая это будет жизнь, ни ты, ни я не знаем. За все нужно платить, с воспоминаниями он кое-что потеряет.
– Что? – спросил мастер Берг и Ильку обнял.
– Не знаю. – Ведьма пожала плечами. – Краски жизни потеряет, сам ее вкус. Если страха перед смертью не будет, то и вкуса к жизни тоже. Понимаешь ты это, старик?
– Август, не надо! – Евдокия заступила ведьме дорогу, и та усмехнулась:
– Не тебе решать. Он сейчас один за мальчика в ответе. А ты видишь, какой из него защитник. Он и себя-то защитить не может. Так ты решил, старик?
– Решил! – На Ильку мастер Берг посмотрел виновато, сказал осипшим вдруг голосом: – Ты только не бойся, Илька. Она тебя не обидит, она тебе поможет.
Наверное, можно было попробовать отказаться. Или и вовсе сбежать. Но мальчик понимал – бежать некуда. Никому он в этом мире не нужен. Вот, оказывается, даже мастеру Бергу не нужен. А Евдокия мертвая и помочь не в силах.
– Могу, Илька. Я сделаю так, чтобы ты не боялся. – Евдокия подошла, взяла Ильку за руку. И прикосновение ее он почувствовал. – Ее не боялся. – На ведьму она посмотрела с жалостью. Разве можно ведьм жалеть?
А Ильке и в самом деле стало легче, разжались тиски, сжимавшие горло. И бояться ведьмы он перестал. Почти…
Ведьма коснулась его ледяными пальцами, заглянула в лицо, и в глазах ее черных Илька потерялся, закружился в мутном водовороте, закричал, отбиваясь от воспоминаний, имен и образов, от собственного имени отбиваясь…
– …Что с ним? – Голос был незнакомый, сиплый. – Что с его кожей и волосами, албасты?
– Краски жизни, старик. Я же тебе говорила. И плата мне за работу. Видишь, он теперь даже на себя не похож, не то что на отца. Никто не узнает, никто не догадается. Открой глаза, мальчик, я чувствую, ты нас слышишь.
Он открыл, осмотрелся растерянно. Узкая комната, на колодец похожая, жесткая кровать, пятнистая кошка урчит, ластится. Рядом толстый старик с лысиной и женщина, лица которой не разглядеть из-за темноты.
– Очнулся? – Старик вздохнул с облегчением и тут же спросил: – Как тебя зовут, мальчик?
Он не знал, не мог вспомнить. Но страха от того, что у него нет имени, не испытывал. Нет и нет…
– Тебя зовут Клим. Клим Туманов. А это Кайсы. – Из темноты выступил человек в косматой волчьей шапке, в пальцах человек вертел ножик. – Кайсы отвезет тебя к твоей бабушке в Санкт-Петербург. Тебе там будет хорошо, я позабочусь…
Он позаботился. Как умел. Вот только о заботе Берг знал немного. Как и о своей сестре…
– …Вспомнил? – Голос Евдокии разогнал ошметки боли.
– Кто убил мою маму?
– Илька… – В глазах мастера Берга была боль. – Прости меня, мальчик.
– Называйте меня Климом, дядюшка. Мне так привычнее.
– Я хотел как лучше, боялся, что не смогу за тобой присматривать, боялся, что рано или поздно они узнают, что ты остался жив.
– Кто – они?
– Они! – Мастер Берг поднял вверх указательный палец. – Те, кто в замке. Кто-то из них…
– Ты был единственным наследником своего отца, – заговорила Евдокия.
– У меня нет отца. Я сирота.
– Так и есть, – она кивнула, – но наследство должно было достаться тебе, а не им. И кто-то из них решился на убийство. У него не вышло, Август с Кайсы тебя увезли…
Кайсы. Вот кто навещал его каждый год, вот кто присматривал и дарил подарки. Не его отец, а дед Анны.
Анна стояла рядом, держала Клима за руку. Он только сейчас это заметил и руку свою убрал. Нельзя. Теперь уже точно нельзя. Он сын человека, который убил ее родителей… Вот такая горькая ирония. Сейчас ей больно и обидно, потому что Анна еще ничего не понимает, но что она почувствует, когда узнает правду? Поэтому лучше так, лучше быстро, по живому, пока не так больно…
Но ведь больно… И болит не голова, болит в груди, словно прут раскаленный в сердце воткнули.
– Я думал, она будет тебя любить. – Мастер Берг говорил все тише и тише, кончались силы. – Дочку свою единственную она тогда как раз потеряла. Доверилась девочка не тому мужчине. Знаете, как это бывает, когда первая любовь?..
Клим знал. Первая любовь – это, оказывается, раскаленный прут в сердце. Больно это.
– Жениха под венец вести пришлось едва ли не силой, потому как сроки поджимали, да и платье подвенечное тоже. Вот только счастья та свадьба никому не принесла. Жених, нет, теперь уже законный супруг, сбежал еще до родов, а роды были тяжелые. Ребеночек родился слабый, долго не прожил, преставился. А девочка от горя умом тронулась, не верила, что дитя нету у нее. Шесть лет моя сестра с ней промучилась, пока однажды в петле не нашла. – Мастер Берг дышал тяжело, со свистом, говорил торопливо, наверное, боялся не успеть. – А тут с тобой такая история… Вот я и подумал, что она тебя примет, любить будет, как родного…
– Не любила. – Память о своей мертвой дочери любила, а Клима – нет. И нелюбовь эту не скрывала. Только о причинах не говорила.
– Прости, – повторил мастер Берг как заклинание. – Я не думал, что оно так. Сначала-то хотел Софью с Дмитрием попросить, чтобы тебя к себе забрали. Они бы не отказали, они тебя любили. Но потом мы с Кайсы решили, что это опасно, что если прознают те нелюди, что ты жив остался, первым делом к ним наведаются. Денег у меня много было. Скопил за жизнь, да и клад этот, будь он неладен. Вот мы с Кайсы и решили, часть того клада – Анютке, а часть – тебе. Сестру я не обижал, денег давал много. Она мне письма иногда писала, мол, все хорошо у тебя, растешь. Кайсы тебя навещал, чтобы удостовериться. Кто думал, что тебе там плохо? Ты ж не жаловался никогда.
Не жаловался. Потому что не помнил, что по-другому может быть, с любовью и лаской.
– Ты уже подрос, когда Кайсы недоброе заподозрил и тебя у нее забрал.
– Спасибо. – Вот, пожалуй, за это Клим в самом деле был благодарен. За то, что забрали у старухи, показали настоящую жизнь.
– А когда она умерла, мы с Кайсы наследство тебе организовали. То самое, про которое ты знать не знал. Решили, что ты взрослый уже, сумеешь распорядиться.
– Я и распорядился. Видите, дядюшка, – Клим усмехнулся, – сюда приехал.
– Приехал. – Мастер Берг кивнул. – Ты приехал, а я испугался, что за мои грехи тебе расплачиваться придется.
– Не за ваши…
– Про то ты даже думать не смей, Илька! – сказал он зло и отчаянно. – Ты ни за кого не ответчик! У тебя душа светлая, не такая, как у него! Не думай даже!
И зашелся тяжелым кашлем, марая кровью ворот своей рубахи. Евдокия подошла, обняла за плечи, на Клима посмотрела одновременно строго и с жалостью. «Он умирает, – читалось в ее взгляде, – неужели ты, мальчик, хочешь, чтобы ушел он вот так, непрощенным?»
Клим не хотел. Если и была в нем злость, то вся вышла, уступила место тревоге за вот этого человека, который любил его, как мог, и защищал, как умел.
К покачнувшемуся мастеру Бергу они шагнули одновременно с Анной, Клим успел подхватить его за плечи, не дал упасть на каменный пол. Вот только слов нужных никак не находилось.
Не понадобились слова. Дядюшка все понял правильно, улыбнулся совершенно счастливой улыбкой, обнял их с Анной, сказал:
– Вот и все, теперь мне пора. И не плачьте по мне, детки. Мне хорошо. Мне уже хорошо. Об одном бога молю, чтобы вы в этой жизни не потерялись. И друг друга не потеряли.
Он так и умер, с улыбкой на губах, у них с Анной на руках. Или не умер, а ушел? Туда, где все это время дожидалась его Евдокия. И она ушла вместе с ним. Погладила на прощание Анну по мокрой от слез щеке, взъерошила Климу волосы и исчезла.
Осталась албасты. Она смотрела на Анну внимательно, с прищуром.
– Не бойся меня, девочка, – сказала и тянущуюся к Анне косу перекинула через плечо.
– Я не боюсь. – Клим вздрогнул, когда его руки одновременно робко и требовательно коснулись пальцы Анны, но руку убрать сил в себе не нашел. Пусть так, пусть ворованное, заемное, но все равно счастье. Все исчезнет потом, когда она узнает, кто он такой, чей он сын, а пока нужно дорожить, наслаждаться каждым мгновением. Кто бы мог подумать, что вот так все получится… Что ничего у них не выйдет…
– Ты на нее похожа – на свою мать. – Сама же албасты сейчас, как никогда, напоминала обыкновенную девушку, возраст ее выдавали лишь глаза.
– Вы ее знали? – Анна крепко сжала ладонь Клима.
– Я всех их знала, своих девочек. Моя кровь… – Албасты замолчала, наклонила голову, словно прислушиваясь, а потом сказала: – Уходите! Возвращайтесь в дом. Дорогу я вам покажу. – И провела гребнем по косе, выдирая из нее клок волос. Через мгновение под ноги им с Анной упал белый клубок, заскользил над землей, указывая путь. – Идите, – повторила албасты и исчезла, распалась на клочья тьмы.
Стемнело как-то внезапно. Кажется, только утро было, а вот тебе уже вечер, и гнойно-желтого цвета луна припадает к земле, чтобы заглянуть в окно замка, увидеть, что же там происходит.
А в замке – беда, крушение всех надежд и всех планов. Вот сидит на диване доченька Наташенька, держит за руку Сержа, в глаза ему заглядывает таким взглядом, что аж тошно. Глупая девчонка, ничегошеньки ни в жизни, ни в людях не понимает! Променяла родную мать на этого прощелыгу… А Серж улыбается, на Матрену Павловну поглядывает этак победно, а на мечущегося по комнате Викешу так и вовсе не смотрит. Викеша кричит, руки заламывает совершенно по-бабьи, грозится наказать всех и сразу, но ее, Матрену Павловну, в первую очередь. Грозится рассказать… Но мысли ее сейчас не об том, а об сыночке Севочке, вот об этом незнакомом человеке, который смотрит перед собой пустым взглядом, пускает слюни, кулаки то сжимает, то разжимает. Как же так вышло? Кто ударил по самому больному, отнял у нее все: и мужа любимого, и детей?
Защемило сердце, и Матрена Павловна, уже не таясь, потерла грудь. Надо бы доктору показаться, но это потом, когда решится все. Вот продаст она проклятый дом, заберет детей и уедет. Севочку тоже нужно врачам показать, может, лечится это. Не тут, так за границей. А с Наташкой она поговорит, попытается вразумить, показать, что за гнилой человек ей в мужья достался. Глядишь, и получится, глядишь, и наладится жизнь.
– Вам это с рук не сойдет, Матрена Павловна! – Викеша все ярился, брызгал слюной, руками размахивал. – Я еще и баронессе все как есть расскажу. То-то она удивится.
– И что она мне сделает? – спросила Матрена Павловна устало. А ведь и правда, чего бояться? Баронесса на острове одна, без помощника своего. А остров страшный, люди здесь мрут как мухи…
– Что я вам сделаю? – В комнату баронесса фон Дорф вошла совершенно бесшумно, появилась как тать, встала напротив Матрены Павловны, сказала тихо: – Я многое могу. Вы не сомневайтесь.
Играет. Ничего она не может. И не сделает ничего.
Заскулил Севочка, тоненько, по-щенячьи. Был бы хвост, и хвостом бы замотал. Горе-то какое…
– И многое знаю. – Баронесса обвела присутствующих долгим взглядом, и от взгляда ее остановилось сердце. А что, если и вправду знает? – Я все думала, как вас наказать, Матрена Павловна, за ваше злодеяние. Все не находила подходящей кары.
– Да за что же?! – вскинулась, очнулась от своих любовных грез Наташка. – Как вы смеете маменьку мою в чем-то обвинять?
– Я смею. – Баронесса посмотрела в окно, качнула головой в ответ каким-то своим мыслям, сказала едва слышно: – Недолго осталось.
И в самом деле недолго. Через мгновение в гостиную вошел Туманов со своей девкой, обвел присутствующих мутным, тяжелым взглядом, сказал сипло:
– Добрый вечер.
Ему никто не ответил, лишь баронесса кивнула, а потом продолжила, словно только его одного и ждала:
– Хорошо, что вы пришли, Илья Сергеевич. Не хотелось бы начинать без вас.
Илья Сергеевич?.. Быть такого не может… Матрена Павловна подалась вперед, всматриваясь, вспоминая. И как же она раньше не замечала этакое сходство? Злотников смуглявый был да чернявый, а этот вона какой, словно бы мукой припорошенный, но ведь похож! Да только все равно быть такого не может! Она встряхнула головой, прогоняя и страх, и дурные мысли. Мальчишка мертв, сгорел на пожаре.
– Приятно, что хоть кто-то меня узнал, баронесса. – Мальчишка криво усмехнулся, склонился в шутовском поклоне. – Только прошу вас, называйте меня Климом, мне так привычнее.
– Я понимаю. – Баронесса тоже кивнула. – Как скажете, Клим. Я смотрю, вы не удивились. В отличие от Матрены Павловны и господина Пилипейко. Давно правду узнали?
– Только что.
– Хорошо. В таком случае мне будет проще вести свой рассказ. Но сначала…
…Сначала баронесса стащила перчатки и только потом сняла маску. Матрена Павловна со свистом втянула в себя воздух, Наташка вскрикнула, а Викеша испуганно отшатнулся.
Лицо ее было безобразно. Половина лица… Белесые рубцы стягивали угол глаза и верхнюю губу, бороздили щеку, спускались вниз, на шею. Тонкие кисти тоже были исполосованы шрамами. До кости…
– Не пугайтесь, – сказала она с улыбкой, и улыбка эта обезобразила ее еще сильнее. – К этому можно привыкнуть. – Я вот привыкла…
…Никогда ей к этому не привыкнуть, к собственному отражению в зеркале, к непроходящей душевной боли. Только и остается, что вспоминать и мечтать о мести. Долгие годы мечтать.
Он влюбился в нее с первого взгляда. Красавец, миллионер, муж единственной племянницы. Она противилась этому больному, звериному какому-то чувству как могла, а потом уступила, наплевала и на племянницу, и на мораль, сдалась на милость победителя. Ах, как он ухаживал, какие красивые слова говорил! Вот только жениться не обещал, но Агате и не нужны были эти обещания, от Сергея Злотникова ей было нужно другое – воспоминание, которое навсегда останется с ней, когда он уедет. А он уедет, в этом не было никаких сомнений. В далекой России, о которой сама она не вспоминала уже много лет, у него был собственный остров, и на острове этом он строил замок. Настоящий, как на средневековых гравюрах. Сергей даже наброски Агате показывал, хвалился своим будущим замком, мыслями был там, на острове.
А в доме Агаты тем временем появилась пани Вершинская, девица скучная, ничем не примечательная, но, по словам Сергея, весьма полезная. Он нашел ее в Варшаве, как и иных престранных личностей, что составляли его свиту. По-настоящему Агату заинтересовал лишь майстер Шварц, известный в узких кругах алхимик. Был он мрачен и неприветлив, носил черные одежды и испещренный непонятными символами серебряный медальон, на Агату смотрел с несвойственным мужчине равнодушием. А девица Вершинская казалась самой заурядной. В Сергея она была влюблена, Мари презирала, а Агату ненавидела. Чуяла в ней соперницу? Да какие ж они соперницы: Агата – красивая, богатая, яркая, как бабочка, и эта унылая девка из вымирающего шляхетского рода, прислуга! Впрочем, сама пани Вершинская прислугой себя не считала, повсюду таскалась за ними с Сергеем. И на деловые встречи, и в оперу. Компаньонка, делоуправительница…
В роскошной венской опере на фоне блистательной Агаты она выглядела особенно жалко. И ничтожность свою чувствовала, на любовницу хозяина бросала полные ненависти взгляды, от сдержанных комплиментов господина Шульца презрительно отмахивалась. Герман Шульц был в большей мере другом, чем управляющим, знал все тайны Агаты, включая и амурные, никогда не осуждал, всегда поддерживал. Сергея Герман не любил, считал человеком недостойным. Говорил он об этом прямо, не таясь, как старый друг. Но Агата знала правду, как всякая женщина, чувствовала, что отношение к ней Германа давно уже вышло за границы дружеские. Он любил ее так же, как пани Вершинская любила Сергея Злотникова. Вот только любовь его была сдержанной и благородной, от нее не веяло смрадом несбывшихся надежд.
Тем вечером в опере Сергей познакомил ее с дядюшкой Мари по отцовской линии. Антон Петрович Кутасов показался Агате скучным и неинтересным. Во время их короткого разговора он то и дело бросал взгляды в сторону соседней ложи, в которой Агата разглядела барышню весьма яркой наружности, но напрочь лишенную аристократизма. Поскольку спутницу свою Антон Кутасов представить не решился, Агата сделала вывод, что она скорее всего не законная жена, а любовница. На Агату девица поглядывала с жадным, совершенно провинциальным любопытством, и по многозначительной усмешке было ясно, что о них с Сержем она наслышана и знает об их отношениях куда больше несчастной Мари. Ну да и бог с ней! У каждого свое счастье.
А вечер тем временем перетек в ночь, подсветился полной луной и разноцветными фонариками, развешенными для красоты на деревьях в парке. Агата любила и свой парк, и эти вот фонарики, возвращавшие ее в детство. На ночную прогулку она вышла в одиночку. Хотелось поразмышлять в тишине и уединении. Случилось то, чего она так страстно желала, чего не смогла получить в законном браке. У нее будет ребенок! Сомнений в том нет никаких, надо лишь решить, стоит ли рассказывать о беременности Сергею…
Погруженная в раздумья, Агата не сразу заметила черную тень, ступившую на парковую аллею. И когда тень с тихим рычанием набросилась на нее и принялась рвать в клочья, не сразу почувствовала боль. У тени были яркие, по-человечески разумные глаза, огромные когти и клыки, с которых на лицо Агаты падала кровавая пена. Волк… Волк-людоед, о злодеяниях которого уже не первую неделю шептались на улицах Вены…
Агата пыталась кричать, но острый коготь зверя прочертил кровавую полосу на ее горле, и крик захлебнулся, перешел в беспомощное сипение. Когда волчьи челюсти сомкнулись на ее щеке, вырывая кусок плоти, Агата думала лишь о том, чтобы уберечь своего еще нерожденного ребенка, закрывала руками не лицо, а живот…
Зверя спугнули. Или зверь ушел сам, насладившись вкусом ее крови и ее боли? Агата этого не знала, она потеряла сознание. А когда пришла в себя, парк с фонариками исчез, луну реальную заменила луна, вышитая золотом на балдахине ее кровати. Рядом сидел верный Герман, смотрел с тревогой и надеждой. А Сергей не пришел ни той ночью, ни следующей. Не хотел видеть ее обезображенного лица? Не желал ничего слышать о ребенке?
Вместо Сергея явился майстер Шварц, и Герман безропотно пропустил его, чужого человека, в ее покои.
– Агата Дмитриевна, не отворачивайтесь, поговорите с ним, – сказал он с мольбой.
Что она могла рассказать алхимику? Что он хотел у нее узнать?
Узнать он хотел о звере и в вопросах своих был настойчив и даже жесток, но измученная болью Агата неожиданно ему доверилась, даже позволила себя осмотреть. Первым делом майстер Шварц изучил ее раны, вторым зачем-то осмотрел зубы, а потом долго и пристально всматривался в глаза. Что искал?
Наверное, Агата спросила об этом вслух, потому что алхимик ответил. Голос его звучал так, словно разговаривал он сам с собой.
– Любопытно. – Он снял с шеи свой медальон и совершенно бесцеремонно прижал серебряный диск ко лбу Агаты. Ей бы прогнать этого зарвавшегося шарлатана прочь, вот только сил не было. А от диска исходил приятный холод, и боль, не отпускавшая ее ни на секунду, вдруг отступила, подарила спасительную передышку. – Раньше он никого не оставлял в живых.
– Кто?
– Вервольф. На вас напал вервольф, баронесса. Понимаю, в это сложно поверить, но так оно и есть.
Агата поверила. Не оттого ли, что помнила страшный, по-человечьи разумный волчий взгляд? Настоящий страх пришел позже, когда алхимик отнял от ее лба свой медальон. Не за себя страх – за своего нерожденного ребенка.
– Вы не обернетесь, баронесса. Не волнуйтесь об этом. – Майстер Шварц понимающе улыбнулся. – Все это сказки. Оборотничество передается не с укусом, а по роду. Но выживших после нападения вервольфа я до сих пор не видел ни разу, хотя по следу его иду уже не первый месяц.
– Найдите его, майстер Шварц, – попросила Агата, устало закрывая глаза. – И убейте.
– Обещаю, – сказал алхимик очень серьезно. – А вы, баронесса, держитесь. Коль уж довелось выжить…
Он ушел не прощаясь, а с уходом его вернулась боль.
Сергей Злотников заглянул к Агате через неделю, и она не удержалась, рассказала ему о ребенке, своим новым шипящим голосом сообщила, что он станет отцом. Наверное, хотела хоть чем-то уязвить своего теперь уже бывшего любовника, думала разозлить решением оставить ребенка. Он не разозлился, посмотрел с интересом, сказал:
– Забрюхатела, значит? Машка не смогла, а ты сумела. Ну что ж, если родится пацан, признаю, заберу себе. Ты не обессудь, но только его – не тебя.
И этого человека она любила… Или не любила, а использовала, как и он ее?
– А если родится девочка? – спросила шепотом, уже заранее зная, что ни сына, ни дочь этому человеку не отдаст. Есть у нее и силы, и деньги бороться за своего ребенка.
– Девку можешь оставить себе. – Сказал, как отрезал.
Родился мальчик. Славный, черноволосый, темноглазый, с ямочкой на подбородке. Единственная любовь и единственная отрада. С появлением на свет сына Агата почти смирилась с собственной судьбой. У нее есть самое главное – ее мальчик, а страшные шрамы можно спрятать за маску. Маски уже готовы, разложены на комоде заботливыми руками горничной. Алые, розовые, изумрудные – яркие, как крылья экзотических бабочек, загадочные, как Агата, баронесса фон Дорф.
Сергей Злотников явился за день до их с Мари отъезда на родину. Агата была готова, у колыбели ее сына дежурила не только нянька, но и Герман.
– Значит, пацан. – На сына Злотников посмотрел без интереса, на руки брать не стал. Хорошо, потому что, если бы попробовал, Агата бы не позволила. И верный Герман тоже.
– Мне нужно ехать. – Злотников перевел взгляд на маски, поморщился. – За сыном я потом пришлю человека.
– Нет. – Даже нынешний ее шипящий голос был полон силы, и силу эту бывший любовник почувствовал, усмехнулся удивленно.
– А что так, Агата Дмитриевна? Пацану отец нужен, мужская рука. Чему его баба может научить?
– Нет, – повторила она, а Герман многозначительно положил руку на рукоять кинжала, встал между Злотниковым и колыбелью.
– Так, значит? – Тот отступил на шаг, а потом сказал: – Ладно, пусть пока с тобой остается. Но отдать мне мальца тебе все равно придется. Я своих детей не бросаю. Хоть бы даже и ублюдков. Обещал признать и признаю. Мое слово – кремень. А тебе, Агата Дмитриевна, лучше бы не становиться у меня на пути, растопчу.
– Нет, это вам, господин Злотников, не стоит угрожать моей хозяйке. – Кинжал из ножен Герман достал, ловко крутнул в пальцах, словно бы между прочим. Только не между прочим, Агате ли не знать, как Герман управляется с оружием.
Злотников снова отступил, погрозил пальцем уже с порога:
– Ты подумай, Агата. Хорошенько подумай. И не зли меня. Денег у меня поболе твоего будет, и юристы позубастее.
Сказал и вышел.
За ним следом явилась Мари. Прозрела несчастная или добрые люди подсказали, Агата не знала, да ей было и не интересно, все мысли отныне занимал один-единственный человек. Кажется, был некрасивый скандал с истериками и угрозами, она не запомнила. Но почему-то запомнился прощальный визит пани Вершинской. Пани Вершинская посмотрела на Агату с этаким презрительным прищуром, и взгляд ее отчего-то вернул баронессу в ту страшную ночь, одним лишь взмахом волчьей лапы поделившую ее жизнь на две части.
– Каково оно? – спросила пани Вершинская вместо прощания. – Каково оно – быть уродиной?
Агата не ответила, отвернулась к стене.
Быть уродиной было не так и страшно. Она быстро привыкла и к маскам, и к любопытным взглядам. Вот только к собственному отражению привыкнуть никак не получалось. Может, просто времени прошло слишком мало?
Время Агата теперь отслеживала лишь по тому, как рос Марк, ее маленький мальчик. А рос он крепким и удивительно красивым. Материнских черт в его лице становилось с каждым днем все больше и больше. И Агата почти поверила, что все у них с сыном наладится, что рожден ее мальчик под счастливой звездой.
Как же жестоко она ошибалась!
Тот сентябрьский день выдался удивительно теплым и погожим, для прогулки по городскому парку лучшего дня и не придумаешь. Они гуляли вдвоем: Агата и маленький Марк. Ее сыну нравились яркие маски, и Агата надела бирюзовую, расшитую золотыми птичками. В парке было многолюдно. Людей Агата не боялась, но сторонилась, потому и гуляла с уснувшим в коляске сыном по тихим аллеям, вдали от толпы. Одна из аллей вывела ее к пруду. Здесь было тихо и свежо, здесь можно было посидеть на скамейке, пока Марк спит.
На нее напали сзади, прижали к лицу что-то мокрое, едко пахнущее. Теряя сознание, Агата видела коляску, медленно катящуюся к кромке воды…
…Она пришла в себя от боли в голове. Еще не очнувшись окончательно, бросилась к пруду, в надежде догнать, удержать коляску. Вот только было уже слишком поздно, на поверхности пруда плавало лишь детское одеяльце…
Агату достали из воды случайные прохожие. Она отбивалась, пыталась вырваться из чужих рук, все искала своего сына.
Тело Марка обнаружил Герман. Голый по пояс, не обращая внимания на холод и беспомощно толпящихся на берегу людей, он обшаривал дно пруда, пока не нашел… Агата этого уже не помнила, она потеряла сознание…
Беспамятство ее длилось, кажется, целую вечность. Оно помогло Агате пережить похороны сына, накинуло на мир плотную серую кисею бесчувствия, позволило выжить. Хоть и не было в нынешней ее жизни никакого смысла.
Ей что-то говорили про помрачение сознания и роковое стечение обстоятельств, уговаривали не винить себя в том, что не спасла, позволила утонуть своему единственному ребенку. Агата молчала. Первое время она даже не вспоминала о нападении, о дурно пахнущей тряпице у своего лица. Она почти поверила в злой рок и в то, что стала убийцей поневоле. Она виновата и готова понести наказание. Хотелось умереть, но смерть – это слишком просто, она будет жить в муках. Так правильно и справедливо.
Из граничащего с помешательством умопомрачения ее вывел Герман, вывел жестко – пощечиной.
Агата пришла в себя в собственном кабинете. Она сидела за столом, Герман стоял напротив, упершись ладонями в столешницу, смотрел на нее с жалостью.
– Простите, – сказал с болью в голосе, – но у меня не было иного способа до вас достучаться.
– Я тебя прощаю. – Агата закрыла глаза, уже готовая вернуться в свой сумрачный мир.
Ей не позволили.
– …Я исполнил свое обещание, убил вервольфа, – услышала она тихий, почти позабытый голос и открыла глаза. Майстер Шварц стоял рядом с Германом. Выглядел он старым и смертельно уставшим.
– Кто? – только и спросила Агата.
– Пани Вершинская.
Отчего-то баронесса не удивилась. Не оттого ли, что собственное прошлое ее больше не интересовало. Ее вообще ничто не интересовало.
– Старый враг мертв, – сказал майстер Шварц, – но у вас появился новый враг, баронесса. – Вы потеряли ребенка и вините в этом себя. Трагический несчастный случай…
– Замолчите!
– А я считаю, что это было убийство. Вашего сына убили и заставили вас считать себя его убийцей. – Голос майстера Шварца становился все громче, рвал спасительную серую пелену. – Слушайте меня, баронесса. Пока просто слушайте.
Услышанное тогда дошло до нее не сразу, но когда Агата наконец осознала, что произошло, у нее появился смысл жить…
– …Мой мальчик был наследником. – Баронесса смотрела на Злотниковского выродка, разговаривала только с ним одним. – Одним из двух.
– И наследники погибли почти одновременно. – Выродок кивнул. – Несчастные случаи. Очень удобно.
– Особенно для тех, кому досталось состояние после их смерти. – А вот сейчас эта гадина перевела взгляд на Матрену Павловну. – Герман… Господин Шульц провел собственное расследование, узнал все, что только можно. В тот день, когда погиб мой мальчик, в Вене были Антон Кутасов со своей любовницей.
Были. Матрене ли Павловне этого не знать! Сама им денежки на ту поездку отсчитывала. Со старшим-то байстрюком все прошло гладко, и возиться особо не пришлось. Антошка только и сделал, что подпер входную дверь да керосину под крышу плеснул перед тем, как дом поджечь. Плохо только, что не остался до конца, не убедился, что дело сделано. А оно вот как все обернулось… Во второй-то раз Матрена Павловна, как чувствовала, специально настояла, чтобы в Вену вместе с Антошкой поехала Катька. Эта своего точно не упустит, доведет дело до конца.
И довела. Антошке только и осталось, что тряпицу с эфиром к лицу баронессы прижать. Остальное сделала Катька, собственноручно коляску с младенцем к воде толкнула. Помнится, Матрена Павловна тогда еще подумала, что все они теперь в этом деле замарались, что никто никого не предаст теперь. А еще подумала, что на ее собственных руках невинной крови нету. Она ж тогда как раз Наташеньку под сердцем носила, ей не до убийств было. А деньги давала – это да, да только кто же докажет? Нету теперь ни Катьки, ни Антошки. А с Викешей она как-нибудь разберется…
– Вы такую дичь сейчас говорите! – Наташенькин голос звенел от праведного гнева. – Вы сейчас что же, маменьку мою в убийствах обвиняете?
– Обвиняю. – Баронесса кивнула.
Злотниковский выродок слушал рассказ баронессы очень внимательно, а девку свою крепко за руку держал, словно боялся, что та сбежит. Так ведь и сбежит, как только правду про него узнает. А узнает скоро. Уж Матрена Павловна постарается.
– Чего смотришь?! – сказала она и пальцем в сторону девки ткнула. – Ты хоть что-нибудь сейчас понимаешь? Ты понимаешь, что женишок твой – родной сын того самого человека, что родителей твоих со свету сжил?! Понимаешь?
Поняла. И руку убрала, как будто бы обожглась. А злотниковский выродок поморщился, словно бы ему под дых дали, и побледнел еще сильнее. Вот так хорошо, не одной Матрене Павловне страдать, пусть уж и эти за компанию.
– Мне много времени понадобилось, чтобы решиться. – Баронесса тоже все поняла, покачала головой неодобрительно. Да что Матрене Павловне ее неодобрение, когда вся жизнь вот прямо сейчас под откос летит? – И средств много. Сгодилось наследство… – Замолчала, кулаки сжала, а когда снова заговорила, голос ее змеиный вроде как даже громче стал: – То, что старший сын Сергея Злотникова жив, господин Шульц узнал быстро, просто съездил в ту деревню, расспросил людей. Погиб другой мальчик… – Она снова замолчала. – Гораздо больше времени у нас ушло на то, чтобы вас, Клим, отыскать. Мастер Берг спрятал вас очень хорошо. Вам повезло больше, чем моему сыну.
– То письмо написали мне вы? – Мальчишка не спрашивал, он утверждал.
– Я. – Баронесса кивнула. – Пришло время осуществить задуманное, собрать всех на острове. Но собрала их здесь не я и не вы, Клим, собрала их всех жадность. У каждого из них закончились деньги, а тут нашелся покупатель. И все та же жадность на острове их удерживала, когда начались убийства.
– Катьку с Антошкой ты убила? – спросила Матрена Павловна, потирая грудь.
– Антон Кутасов повесился сам. Он единственный из вас всех не выдержал мук совести. – Теперь баронесса смотрела на Севочку, внимательно так, вроде как с жалостью. – А что касается остальных, так все они стали жертвами собственной алчности и подлости. Мужа вашего убил господин Подольский, а ваш любимый сын ему в этом помогал. Анатоль вымогал у Всеволода деньги. За что и поплатился. А вы не знали, что родные давно вас обманывают и из-под опеки вашей страстно стремятся вырваться? – Она улыбнулась, и от улыбки этой у Матрены Павловны похолодело все внутри. А еще от сказанного. Севочка убил Анатоля?.. Быть такого не может!
– Они же пытались убить Анну Федоровну, столкнув ее с башни в озеро. – Баронесса перевела взгляд на тумановскую девку. Та стояла ни живая ни мертвая, но слушала очень внимательно. – Причины этого бесчеловечного поступка мне не известны и, учитывая тот факт, что господин Подольский исчез, а сын ваш пребывает в состоянии крайне прискорбном, правды мы, возможно, никогда не узнаем. Но факт остается фактом: вы воспитали негодяя и убийцу. Кстати, дочь ваша отдала свою руку и сердце человеку недостойному, интересующемуся исключительно размером вашего кошелька. Вот только не знал он, что кошелек давно прохудился. – Теперь баронесса смотрела на Сержа, и под ее тяжелым взглядом тот выпустил Наташкину руку, отодвинулся подальше. Негодяй! – Нет у вашей юной супруги за душой никакого приданого. Можете мне поверить. А не верите, так спросите у господина Пилипейко. Кому как не ему знать правду о состоянии дел.
Викеша, подлец, тут же закивал, присел рядом с Наташкой, заговорил вкрадчиво:
– Истинная правда, Наталья Петровна! Нету у вашей маменьки за душой ни гроша, все супруг ее покойный прогулял да братец ваш вложил неудачно. Но вы об том не печальтесь, у меня имеются сбережения. Со мной вы ни в чем отказу знать не будете. Видите, щеголь этот не любит вас совсем! – Он ткнул пальцем в Сержа, который бочком продвигался к выходу из комнаты. – Сбежать удумал! А я вот он, рядышком, Наталья Петровна! – Наташкину безвольную руку он сжал в своей потной ручонке и жадно облобызал. – Доверьтесь мне, Натали!
Хлопнула дверь за сбегающим из дома и с острова Сержем, вздрогнула Наташа, закрыла лицо руками.
– Доверьтесь, – усмехнулась баронесса. – Отчего же не довериться негодяю и жулику, многие годы обворовывавшего вашу семью?
Забыв о сердечной боли и Наташкиных страданиях, Матрена Павловна подалась вперед. Как это обворовывал?..
– А вот так, – сказала баронесса. – Чего же вы хотели, Матрена Павловна, окружив себя людьми недостойными? – Голос ее упал до едва различимого шепота: – Чего же вы хотели после того, что совершили?
Подумалось вдруг, что Викеша для Наташки не самая плохая партия, коль уж деньжата у него и в самом деле водятся. А что негодяй, так главное, что Наташку любит. Он один только в союзниках и остался. И союзника этого сейчас главное не упустить.
Тоненько завыла Наташка, попыталась вырваться из объятий Викеши. Не понимает, дуреха, что он один нынче их спаситель.
– А остальные смерти? – спросил злотниковский выродок. Наташкино горе ему было неинтересно.
– А вы, Клим, разве не знаете? – Только ему одному баронесса улыбалась искренне. – Мастер Берг ведь с первого дня пытался всех вас предупредить, объяснить, что место это темное. – Она рассеянно провела рукой по своему изуродованному лицу.
– Неужто и в самом деле оборотень? – спросила Матрена Павловна со злым любопытством. – А личико твое кто разукрасил? Тоже оборотень или очередной полюбовник? – Захотелось ударить, да побольнее. Не все ж ей одной страдать. – Ах, я и забыла, полюбовника твоего тоже зверь загрыз. Такое вот прискорбное происшествие.
Эх, лучше бы Матрена Павловна ничего не говорила, лучше бы держала язык за зубами. Потому как посмотрела на нее баронесса таким взглядом, что сердце, до этого ноющее от боли, сейчас онемело от страха.
– Я все думала, как вас наказать, – заговорила баронесса шипящим своим голосом. – Сами-то вы никого не убивали, но ваши руки тоже по локоть в крови.
Не докажет! Если Викеша будет молчать, ничего-то эта гадина не докажет!
– А теперь вижу, вы сами себя наказали. – Баронесса посмотрела сначала на безучастного ко всему Севочку, потом на тихо поскуливающую Наташку. – Счастье материнское – в счастье ее детей. Счастливы ваши дети, Матрена Павловна?
– Не твое дело!
– Не мое. – Она согласно кивнула, нацепила маску. – Уже не мое. Клим, я надеюсь, вы не станете мстить этой недостойной женщине. Поверьте, кара настигнет ее и без нашего участия.
Злотниковский выродок смотрел не на Матрену Павловну и не на баронессу, а на свою невесту. Теперь уже наверняка бывшую, потому как после того, что она про него узнала, свадьбе уж точно не бывать. Не одной Наташеньке страдать, пусть и эта пострадает.
– И я думаю, теперь, когда вы знаете правду, надобность в покупке замка отпала. – Вслед за маской баронесса натянула перчатки. – Темное место… кровавое. Надеюсь, дань свою оно с людей уже взяло.
Мастера Берга отпевали в усадьбе. Людей, желающих проводить его в последний путь, пришло неожиданно много. Стояли мрачные, хмурые мужики, ломали в натруженных руках шапки. Всхлипывали бабы, утирали слезы уголками черных платков. Дядюшке бы больше понравились платки яркие, расписанные цветами, но уж какие есть.
Клим, занявшийся устройством похорон, с Анной почти не общался. Некогда было, да и страшно. Что она скажет, когда им выдастся возможность поговорить с глазу на глаз, каким взглядом посмотрит? Думать об этом Клим не хотел, оттого и занимал себя тысячей важных и неотложных дел.
В день похорон в Чернокаменске появился Кайсы. Молча подошел к Климу, многозначительно посмотрел на серебряное кольцо, заглянул в глаза долгим взглядом, спросил:
– Вспомнил?
– Вспомнил. – Взгляд Кайсы он выдержал, а вот к по-медвежьи крепким объятиям оказался не готов.
– Прости нас, парень. Не придумали мы с Августом ничего лучшего, чем жизнь тебе сломать.
– Не надо. Не за что вам у меня прощения просить.
О случившемся Клим думал много, бессонными ночами только и делал, что перебирал воспоминания, которые отняла у него албасты, а Евдокия вернула. И с каждым заново пережитым воспоминанием понимал, что нет в нем ни обиды, ни злости. Мастер Берг и Кайсы спасали его как могли. А ведь могли и не спасать. Знали ведь, чей он сын…
– Значит, зла не держишь? Это хорошо. – Кайсы кивнул, и неизменная его косматая шапка качнулась из стороны в сторону. – Девочка моя с тобой?
И что на это ответить? Вроде бы с ним, а вроде бы и сама по себе…
– В усадьбе. – Вот и врать не пришлось.
– Вот же как оно получилось: и тебя спасали, и ее, а все одно не уберегли. От судьбы, видать, не уйдешь.
От судьбы не уйдешь и от себя не уйдешь. От душевной боли не спрячешься. Как же легко ему жилось без воспоминаний и без глупых человеческих страхов! Как же тяжело жить сейчас, когда незнакомые до этого чувства разрывают на части, мешают мыслить здраво…
– А у меня для тебя сюрприз. – Кайсы неожиданно улыбнулся, ткнул Клима в плечо. – Давай-ка выйдем на улицу, парень.
…Ее Клим узнал сразу, хоть и увидел со спины. За эти годы не изменилась она нисколечко, не утратила девичьей хрупкости, только в густых волосах, кажется, появились серебряные нити. Или это просто игра света?
Она тоже его узнала. Обернулась, прижала ладони к груди, словно бы испугалась увиденного, а потом на лице ее появилась растерянная улыбка.
– Илька?.. – сказала Софья шепотом. – Илька! – закричала уже в голос и, не таясь, не обращая ни на кого внимания, подбежала, заключила его в объятия, как когда-то давным-давно в детстве. – Илька, ты живой…
Так они и стояли обнявшись. Она – хрупкая, нисколько не постаревшая, макушкой не достающая ему даже до плеча. И он – застывший, затаившийся, не понимающий, что же делать с этим неожиданным, по-детски ярким счастьем.
– Дима! – Не выпуская Клима из своих объятий, Софья уже махала рукой статному, широкоплечему мужчине, о чем-то разговаривающему с Кайсы. – Рудазов, да иди же сюда!
Дмитрий Рудазов подошел к ним решительным шагом, крепко пожал протянутую руку, а потом так же крепко обнял. Сказал лишь одно:
– Живой.
– Живой, – согласился с ним Клим. – Так уж получилось.
Так уж получилось… В одночасье у него, неприкаянного, никому не нужного, появилась семья, что эти люди не просто не забыли о его существовании, а искренне рады его воскрешению из мертвых. Им еще о многом предстояло поговорить, очень много друг другу рассказать, но то, что Клим больше никогда не останется один, было ясно как божий день. И от мысли этой на душе становилось тепло. Тепло это постепенно растапливало и скорбь, и боль.
А к ним уже подходили чужие, незнакомые Климу люди. Мужчина, чуть прихрамывающий при ходьбе, элегантная, чем-то неуловимо похожая на Анну женщина, мальчишка в кадетской форме. Вторая женщина, румяная, пышнотелая, держала под руку бородатого мужика вида совершенно разбойничьего. За спинами их маячил долговязый хитроглазый парень в съехавшем набекрень картузе. Все они смотрели на Клима. Во взглядах их было лишь доброжелательное любопытство, а ему отчего-то хотелось сбежать. Не оттого ли, что Клим с первого взгляда понял, что это за люди, чьи они родственники?
Не сбежал, остался стоять рядом с Дмитрием Рудазовым и Софьей. И когда Кайсы представил его вновь прибывшим, когда пожимал протянутые руки, не дрогнул, хоть и осознавал: они тоже знают, кто он, чей он сын.
После приветствий заговорили все сразу. И в голосах их Климу слышалась одновременно и скорбь по ушедшему мастеру Бергу, и радость от возможности собраться всем вместе. Скорбь была светлой, словно бы эти люди знали, что Августу сейчас хорошо, а радость искренней, кристально прозрачной. И его, Клима, как-то совершенно незаметно втянули в этот узкий, практически семейный круг, а он все ждал, когда же они поймут, какую чудовищную ошибку совершают, когда спросят, куда же подевалась Анна, а он не будет знать, что им ответить.
Тем временем высоко в небе, над головами собравшихся в усадьбе людей поплыла звонкая мелодия. Чья-то легкая рука разбудила механизм часовой башни, дала возможность рыцарю, прекрасной даме и дракону тоже проститься со своим создателем. Климу подумалось, что мастеру Бергу должно было понравиться такое прощание, что теперь он может уйти с Евдокией совершенно спокойно, зная, что память о нем сохранится на долгие годы.
Присутствие Анны Клим почувствовал по тому, каким ярким, каким сочным вдруг сделался окружающий мир, по болезненно щемящему чувству где-то в груди и замершему дыханию. Пришла. Запустила механизм на часовой башне и спустилась на землю, встала рядом, сжала его руку. Сжала крепко и требовательно, так, что сразу же сделалось ясно – это не просто так, это серьезно и, если ему повезет, навсегда. И в глазах цвета серебра он увидел подтверждение своим робким надеждам. От судьбы не уйдешь – говорили ему и Август Берг, и Кайсы. Значит, правду говорили – от судьбы не уйдешь. Да и зачем уходить, когда вот она – судьба! Стоит рядом, держит за руку, смотрит одновременно строго и ласково, и от взгляда ее в душе поднимается теплая волна осознания, что все в его жизни не зря, не просто так, что и он, оказывается, кому-то нужен.
– Нужен, – сказала Анна шепотом и руку сжала покрепче. – Мне очень нужен.
За похоронами архитектора Агата наблюдала со стороны, могла бы уехать сразу, но старик ей нравился. Пожалуй, он единственный из обитателей острова вызывал в ее сердце теплые чувства. Клим и Анна не в счет, их в свою жестокую игру Агата втягивать никогда не собиралась.
Экипаж, запряженный двойкой вороных жеребцов, остановился как вкопанный, стоило только Агате шагнуть на дорогу. Приглашающе распахнулась дверца.
– Мы закончили здесь? – спросил Герман, подавая ей руку.
– Да, мы закончили. – Агата улыбнулась своему верному другу. – Теперь можно ехать.
…О том, что случилось семнадцать лет назад на Стражевом Камне, рассказал им с Германом майстер Шварц. Он же нарисовал план замка, дал схему тех подземных переходов, которые знал сам. Подготовил к тому, с чем им предстояло столкнуться. Уже тогда Агата твердо решила: придет время, она явится на Стражевой Камень. И когда это случится, врагам ее не поздоровится.
План свой Агата вынашивала долго, осуществила его лишь спустя годы. Это был сложный, по-иезуитски хитрый и жестокий план. И сама кровавая история острова должна была ей в этом помочь. Но для того чтобы участники ее игры поверили и испугались, верный Герман должен был умереть от лап оборотня…
Тот лихой человек погиб в поножовщине в одном из кабаков Чернокаменска. На остров его украдкой привез Герман. Он же переодел тело в свою одежду, заточенными стальными крюками, похожими на огромные когти, нанес те страшные раны, обезобразившие несчастного до неузнаваемости. Он же оставил кровавые волчьи следы на пороге замка.
Игра началась.
Ее враги не поверили в оборотня. Если и испугались, то недостаточно сильно, чтобы отказаться от сделки и денег, уплыть с острова. Если бы кто-нибудь из них тогда решил уйти, Агата бы его отпустила, но они сами сделали свой выбор. Их жадность сделала выбор за них. И жадность же толкала их на преступление. Так же, как семнадцать лет назад.
Подольский, не понравившийся Агате с первого взгляда, попытался убить Анну Шумилину. То, как он крался вслед за девушкой, видел прятавшийся в подземелье Герман. Видел и даже пытался помочь, но Клим Туманов его опередил, не раздумывая бросился в озеро. Тогда-то Агата и поняла, что приняла правильное решение. Этот храбрый мальчик, по вине бездушных негодяев лишенный семьи и нормальной жизни, заслуживает того, чтобы узнать правду. Единственное, чего она его лишит, это права отомстить. Право это Агата оставила себе.
Свидетелем совершенного Подольским преступления, оказывается, стал не один лишь Герман. Анатоль, альфонс, мошенник и кутила, в этом чудовищном злодеянии увидел для себя шанс, которым не преминул воспользоваться. А Подольский не преминул воспользоваться ножом…
Тем утром Матрена Кутасова узнала о смерти любимого мужа, но все еще не ведала, что единственный сын ее связался с жестоким и хладнокровным убийцей.
О том, что Всеволод с Подольским что-то ищут в подвалах замка, рассказал Агате Герман. Он же предположил, что в подземелье может быть спрятан клад. Клад баронессу не интересовал – только месть. Но было и еще кое-что. Вернее, кое-кто…
Она явилась в комнату Агаты темной безлунной ночью, соткалась из полуночных теней, перекинула через плечо длинную белую косу. Старуха, которая всего через мгновение превратилась в юную девушку, но так и не сделалась похожей на живого человека. Агата не испугалась, от майстера Шварца она уже знала о существовании албасты, ей лишь оставалось дождаться визита. В том, что албасты захочет ее навестить, она не сомневалась. Такие существа умеют чуять не только пролитую кровь, но и чужую ярость. Ярости в Агате было так много, что впору поделиться ей с нежитью. Или умереть от острых белесых когтей. Но для начала хотелось бы попробовать договориться…
– Вижу, не боишься. – Кончиком косы албасты подцепила лежащую на туалетном столике маску, столкнула на пол. Агате вдруг некстати подумалось, что неизвестно, кто из них двоих сейчас выглядит страшнее. Мысль эта вызвала нервный смешок, белая коса дернулась, готовой к атаке гадюкой зависла над головой баронессы.
– Не боюсь. – Агата не шелохнулась, смело посмотрела в черные бездонные глаза. – Я уже ничего не боюсь.
– Знаю. – Албасты, кажется, видела ее насквозь. Или чувствовала? Неважно, главное, что она передумала ее убивать. – Не смей трогать девочку. – Сказала и костяным гребнем принялась расчесывать волосы. – Это моя девочка.
– Не буду. – Агата подняла с пола упавшую маску, повертела в руках, но надевать не стала. – У меня счеты к другим людям. Или нелюдям, – добавила с горькой усмешкой.
– Волчица мертва, но я вижу ее след на твоем лице. – Длинный коготь едва не коснулся щеки Агаты. – А то, что ты собираешься устроить здесь, мне кажется… забавным.
В предстоящих смертях не было ничего забавного, но Агата промолчала.
– Я тебе помогу. – Албасты спрятала гребень в складках своего похожего на саван платья. – Они поверят в зверя.
– Того несчастного, что нашли на берегу озера, убила ты?
– Несчастного? – Албасты усмехнулась. – Мерзавца, до смерти забившего свою беременную жену, ты называешь несчастным? Не разочаровывай меня, женщина, не заставляй пожалеть о принятом решении.
– Не буду, – пообещала Агата, а потом спросила: – Зачем ты мне помогаешь?
– От скуки. В этом доме стало слишком скучно, – ответила ей темнота.
Коти Кутасова, женщина, которую Агата ненавидела так сильно, что при взгляде на нее останавливалось дыхание, умирала долго и мучительно. Агата явилась к ней в комнату глубокой ночью почти так же, как албасты, только воспользовалась не темнотой, а потайной дверцей в неработающем камине. Спасибо алхимику. Явилась с теми самыми стальными крючьями. И без маски…
Коти кричала, молила о прощении, каялась, но Агата видела перед собой не человека, перед внутренним взором ее было плавающее на поверхности пруда детское одеяльце. Именно это видение помогло ей нанести самый последний, самый решающий удар – уже не крючьями, а кинжалом Германа. Верный Герман хотел все сделать сам, чтобы она не замарала в чужой ядовитой крови ни руки, ни душу, но Агата не позволила.
Вот только легче не стало, не разжались сжимавшие грудь тиски, не спала с глаз кровавая пелена. А она так надеялась… Из комнаты Коти Герман увел ее силой буквально за мгновение до того, как распахнулась, с силой ударившись о стену, дубовая дверь.
Антон Кутасов принял смерть с благодарностью. Он молил о прощении, но не молил о пощаде, раскаяние его было искренним, и Агата позволила ему самому сделать последний шаг, накинуть петлю на шею.
В живых оставался последний, третий враг. Вот только смерти первых двух не просто лишили Агату сил, а отрезвили. Иногда жизнь может стать страшнее смерти. Матрену Кутасову ждала именно такая жизнь. Будущее ее Агата увидела в черных зрачках албасты, когда та заглянула в ее комнату то ли, чтобы проститься, то ли, чтобы удостовериться, что жажда Агаты удовлетворена. На мгновение, на долю секунды, зрачки эти сделались зеркальными, и на дне этих зеркал баронесса увидела старую, обшарпанную комнату…
…Викеша, негодяй, обманул! Матрена Павловна думала, что Наташеньку он любит, что женится на ней и к ногам ее бросит все свои наворованные богатства. Не тут-то было!
Стоило лишь Матрене Павловне с детками уехать из Чернокаменска, вернуться в поместье, как со всех сторон, что воронье, налетели кредиторы. Драгоценностей, тех, что еще остались, не хватило, чтобы погасить долги, дом оказался заложен-перезаложен Севочкой, производство издохло. А замок на проклятом острове после всего, что там случилось, никогошеньки больше не интересовал. Вся надежда была на Викешу, вот только и она не оправдалась.
Жениться на Наташеньке мерзавец отказался, вместо этого предложил содержание. И ведь пришлось согласиться. Не идти же ей с детками по миру! Наташенька плакала, криком кричала, умоляла Матрену Павловну ее пощадить, не понимала глупая, что выбора у них нынче другого нет. Покричала да и смирилась, поверила материнским уговорам, что все у них еще наладится, что и с Викешей можно жить.
А жить с ним было тяжко. Кто ж знал, что он окажется этаким скупердяем? Что поселит их не в доме, а на съемной квартире, от одного только вида которой у Наташеньки снова приключится истерика. Что станет попрекать каждой съеденной крошкой, на несчастного Севочку будет обзываться всякими дурными словами, а Наташеньку так и вовсе станет поколачивать.
Сначала-то бил осторожненько, чтобы следов не оставалось, а потом разошелся, почувствовал свою над ними власть, рукоприкладствовать стал, уже не таясь. А что им оставалось, кроме как терпеть?
Так Матрена Павловна уговаривала себя и бедную свою девочку. А потом, когда стало совсем невмоготу, уже почти было решилась уйти – пусть бы даже и на паперть! – да не вышло. Викеша, скотина, подошел близко-близко, дохнул в лицо вонючим чесночным духом и сказал:
– Хотите сбежать, Матрена Павловна? Так я вас с юродивым вашим не держу! Скатертью дорога! Но дочка ваша останется со мной. А если ослушается, так хочу вам напомнить про некое письмецо, вашей рукой написанное. Помните письмецо, Матрена Павловна? То, в котором вы велели Антону Кутасову младенчика австрийского ни в коем случае в живых не оставлять? Вы это письмецо тогда в камин швырнули, решили, наверное, этакие откровения бумаге не доверять, да вот только слишком быстро из кабинета вышли. Не успело письмецо сгореть, я его из огня достал и сохранил до лучших времен.
– Негодяй! – Она схватила Викешу за мышиный его пиджачок, тряхнула со всей силы, в надежде дух вытрясти.
Вывернулся, ударил кулаком в нос, пустил кровавую юшку.
– Вон пошли, – сказал ласково. – Надоели вы мне здесь, прихлебатели. Сил моих…
А договорить не успел, удивленно уставился на торчащее из своего живота острие ножа. Матрена Павловна тоже уставилась, сначала на нож, потом на стоящего позади Викеши Севочку. Севочка вытер окровавленные руки о рубаху, улыбнулся ей радостно, как в далеком детстве…
То письмо проклятое Матрена Павловна искала с остервенением, всю квартиру перевернула вверх дном. Да только не дурак был ирод Викеша, чтобы такой важный документ без пригляда оставить. Так и не нашла…
Севочку в тот же день забрала полиция, а вскорости его определили в дом для душевнобольных. Матрене Павловне казалось, что так оно для всех лучше, да только сердце материнское не обманешь. Сердце болело, кровью обливалось и из-за безумного сына, и из-за несчастной, чести лишенной дочери. А еще сердце испуганно вздрагивало всякий раз, когда в дверь стучали. Каждый день Матрена Павловна ждала, что найдется письмецо, Викешей припрятанное, что за нею придут. И жить со всей этой болью и всеми этими страхами было тяжко, почти невыносимо, да только все равно приходилось жить…
© Корсакова Т., 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Темнота казалась почти кромешной. Слабого света нарождающейся луны хватало лишь на то, чтобы не сбиться с дороги, которую и дорогой-то можно было назвать с очень большой натяжкой. Старые сани потряхивало на ухабах, мотало из стороны в сторону, и Галку мотало вместе с ними. Она пыталась уснуть, хоть как-то пристроиться на куче прелой соломы, но ничего не выходило. От многодневной, уже почти привычной усталости впору было потерять сознание, а сон все равно не шел. Наверное, виной тому Галкин спутник. Или надсмотрщик, она так и не сумела решить, кем считать этого сидящего напротив мрачного, немногословного мужчину в серой армейской шинели.
Лица его в темноте Галка не видела, но ей и не нужно было – выучила за время пути до последней черточки. И смуглую, продубленную кожу, и глубокие, словно ножом вырезанные морщины, и бороду с нитями седины, и серые, с недобрым прищуром глаза. Выучила она и руки – заскорузлые ладони, короткие пальцы с черной каймой грязи под ногтями. Хотя руки он редко показывал, прятал в глубоких карманах шинели, словно стеснялся их мужицкой некрасивости.
Или дело было в пистолете, который все это время лежал в одном из карманов, ничем не выдавая себя, но Галка точно знала, что он существует, видела своими собственными глазами и почти не испугалась. Ей велели быть сильной, и она старалась изо всех сил. Вот только силы, кажется, подходили к концу…
– Почему не спишь?
Голос у мужчины был сиплый, простуженный. Заботы в нем не слышалось – только глухое раздражение. Поэтому Галка не ответила, лишь поплотнее запахнула полы пальто. Это было чужое пальто, некрасивое, колючее, неудобное. Пальто из чужой, неправильной и уже ненавистной жизни. Захотелось плакать, но Галка себе запретила, почти до крови прикусила губу, сжала кулаки. Ей бы спросить, долго ли им еще ехать, когда уже наконец закончится эта бесконечная лесная дорога, но спрашивать она не стала, потому что знала, вопросы задавать бесполезно. Он, этот мрачный незнакомец, не ответит, даже взглядом не удостоит.
– Скоро уже.
В темноте вспыхнул красный огонек папиросы, едко завоняло махоркой. Галка едва сдержалась, чтобы не закашляться. Дед тоже курил, но не мерзкие папиросы, а дорогой, пахнущий вишней и шоколадом табак. Тот запах Галка любила и берегла в памяти. Похоже, воспоминания – это единственное, что позволили ей взять с собой из прошлой жизни.
– Раз не спишь, тогда слушай. – Огонек папиросы вспыхнул сильнее, осветив мрачное и одновременно сосредоточенное лицо мужчины. – Слушай и запоминай.
Галка все уже знала, все инструкции выучила наизусть, но спорить не стала. Споры он пресекал таким взглядом, что хотелось спрятаться, а лучше бежать как можно дальше.
– Тебя зовут Галина Ерошина. Тебе шестнадцать лет.
Галке было семнадцать, почти восемнадцать, но кого это волнует?.. Кого вообще волнует ее жизнь?!
– Хорошо, что ты такая… – в сиплом голосе послышался намек на насмешку, – такая неразговорчивая. Лучше бы тебе считаться немой, но ведь не сможешь? – Насмешка сменилась сомнением.
– Не смогу, Кузьма Ильич.
– Фанаберии эти брось. Обращайся ко мне по-простому, называй дядькой Кузьмой. Поняла?
Галка кивнула, и дядька Кузьма удовлетворенно хмыкнул.
– Мало времени, – сказал он после недолгого молчания. – Говор у тебя… не нашенский у тебя говор. Ну ничего, переучишься. Чай, девка ты неглупая.
Глупая, раз согласилась на все это, раз не настояла на своем, позволила себя убедить, отослать. Все-таки Галка не справилась, горячая слезинка покатилась по щеке, оставляя за собой огненную дорожку боли.
– Не реви. – В сиплом голосе снова послышалось раздражение. – Чтобы я больше не видел!
Он и не должен был видеть, не в этой чернильной темноте. Почуял ее слезы, как иной зверь чует пролитую кровь?
– И подбородком не дергай. Голову опусти, взгляд в землю. Молчи, пока с тобой не заговорят. А когда заговорят, тоже лучше молчи. Если молчать невмоготу, думай, кому и что говоришь. Уяснила? Я спрашиваю, ты все уяснила?!
– Молчать. – Галка сжала и разжала онемевшие от холода пальцы. – Думать, что говорю.
– Тут тебе все чужие, девонька. Своих нет и не будет. И цацкаться с тобой никто не станет. Даже не надейся.
Она уже не надеялась. Почти. Только где-то на самом дне души все-таки оставалась крохотная мыслишка, что все это понарошку, не по-настоящему. Что вот прямо сейчас перед их санями вспыхнут яркие огни, на дорогу выйдут веселые, нарядные люди, а бабушка радостно и громко скажет:
– Сюрприз, Галка! – И по голове погладит, а потом спросит с усмешкой: – А ты никак испугалась, детка?! Ты же особенная, ты не должна ничего бояться.
Не должна, а боится. До дрожи в коленках, до судороги в сжатых челюстях, до тошноты.
Тошнота была реальной, она подкатила к горлу горько-колючим комом, заставила сложиться пополам.
– Остановите… Мне нужно сойти… Пожалуйста!
– Нашла время. – Дядька Кузьма отшвырнул догоревшую папиросу, похлопал безмолвного возницу по плечу. Тот обернулся, мазнул по Галке равнодушным взглядом, натянул удила.
Сани качнулись, подпрыгнули на ухабе и замерли.
– Далеко не отходи, – велел дядька Кузьма.
Галка его не слышала, страх и боль уже рвались из нее, выворачивали внутренности наизнанку.
Она стояла, упершись ладонями в дрожащие коленки, не в силах поднять голову, когда услышала волчий вой. Услышала, но не сразу поняла, что это. Не укладывалось у нее такое в голове. И два желтых огонька, вспыхнувшие рядом, не напугали, и даже тихий утробный рык. Напугал ее крик дядьки Кузьмы:
– В сани! Быстро!
Он не стал дожидаться, пока Галка придет в себя, грубо схватил ее за шиворот, дернул вверх. Она упала лицом в колкую солому, затаилась. К рыку присоединилось нервное ржание, загарцевал, почти по-человечески закричал жеребец.
– Гони! – закричал дядька Кузьма и, выхватив из рук возницы кнут, безжалостно стеганул по лошадиному крупу. Жеребец попытался было взвиться на дыбы, но, усмиренный крепкой рукой, рванул вперед. Затряслись, заметались из стороны в сторону сани, Галка ухватилась за их борта, чтобы снова не свалиться в солому. Сердце в груди билось так громко, что, казалось, заглушало и лошадиное ржание, и волчий вой.
А волков было много. Теперь она слышала разноголосый хор. Они заходили с боков, серыми тенями скользили рядом с санями, клацали челюстями, примерялись к лошадиной шее… Одного из них огрел кнутом возница, зверь взвизгнул и отстал, но место его тут же заняли еще двое.
– Не высовывайся, – с мрачной сосредоточенностью сказал дядька Кузьма и прицелился.
Прогремел выстрел, одна из теней с визгом взвилась вверх, а потом слетела с дороги. А дядька Кузьма уже целился во второго волка. Он велел не высовываться, Галка и рада бы последовать его приказу, с головой зарыться в солому, но не получалось. Неведомая сила заставляла ее смотреть, выискивать в темноте все новые и новые тени, считать…
Получалось двенадцать. А патронов в браунинге сколько? Семь. А сколько времени уйдет на перезарядку? Достаточно, чтобы волчьи челюсти успели сомкнуться на лошадиной шее. Или человечьей…
От страха Галка тоненько завыла, но тут же до крови прикусила губу. Она не станет, не позволит себе бояться! В ворохе соломы девушка нашарила какую-то палку, потянула на себя. Палка оказалась черенком от вил.
– Не дури, девка! – рявкнул дядька Кузьма, перекрикивая грохот очередного выстрела. Какого по счету? Второго или, быть может, уже пятого? – А ну положь! И сама на дно… Я кому сказал?..
Он отвернулся, снова прицелился, выстрелил. Попал ли? Галка не поняла. И выстрелы считать перестала. Не потому ли, что не было больше выстрелов? Кончились патроны…
Патроны кончились, а волки все не кончались. Теперь Галка их не только видела и слышала, но и чуяла. От волков пахло слежавшейся шерстью, кровью и почему-то отчаянием. Словно бы они сами были не загонщиками, а жертвами.
Показалось. Со страха и не такое покажется…
Щелкнул в воздухе кнут возницы, перешибая волчий хребет, выругался дядька Кузьма, истерично заржал жеребец в тот момент, когда на холке его сомкнулись крепкие челюсти. Сомкнулись, чтобы больше уже не разжаться…
Вилы были тяжелые. Куда тяжелее, чем Галка себе представляла. Но откуда ни возьмись, появились силы. Наверное, их привел на поводке страх. Сил хватило не только на то, чтобы поднять вилы над головой, но и на то, чтобы метнуть их в серую рычащую тень.
Наверное, Галке просто повезло, что орудие ее не только не упало на середине пути, но и достигло цели. Острые зубья царапнули впалый волчий бок, вышибая из разомкнувшихся челюстей не то вой, не то стон. Жеребец мотнул головой, сбрасывая с себя зверя, снова защелкал кнут. А потом к этим звонким, похожим на треск сухой ветки щелчкам добавились другие. Очень близко. Почти над Галкиной головой.
– Ложись! – Дядька Кузьма сшиб ее с ног, навалился сверху, впечатывая в дно саней, не давая ни поднять голову, ни просто сделать вдох. Под тяжестью его веса Галка одновременно и ослепла, и оглохла. Больше она не слышала ничего, кроме уханья собственного пульса в ушах. Щелчки тоже прекратились. А сани остановились. Кажется…
– Лежи. – Дышать стало легче, но широкая ладонь дядьки Кузьмы продолжала прижимать Галку ко дну саней. – Лежи и молчи.
Сам он вставать тоже не спешил, Галка скорее чувствовала, чем видела, как его руки быстро и сноровисто заряжают браунинг.
– Эй, не стреляйте! – крикнул он в темноту. – Свои!
– Это кто тут у нас свой? – отозвалась темнота голосом лихим и веселым. – Дядька Кузьма, ты, что ли?
– Я и Глухомань! – В голосе дядьки Кузьмы послышалось явное облегчение.
Наверное, это было хорошо, что на лесной дороге они встретили знакомца. Но где же волки? Куда подевались? Галка, которую наконец-то оставили в покое, попыталась сесть в санях. Закружилась голова, к горлу снова подкатила тошнота. Только этого не хватало…
А темнота тем временем расступилась, вытолкнула из своей черной утробы четырех всадников. Кони под ними танцевали, но не испуганно, а скорее нетерпеливо, словно рвались в бой.
– Вовремя ты, Демьян Петрович! Очень кстати. – А дядька Кузьма, кажется, совсем успокоился и браунинг свой аккуратно сунул в карман. – Нас тут едва не загрызли. Ошалели волки с голодухи-то!
– Ошалели, не то слово! – Один из всадников выдвинулся вперед, приблизился к саням. Он показался Галке огромным, почти великаном. И конь его был рослый, куда выше и крепче их раненого жеребчика. – Вчера задрали корову Митяя Сидорова, а сегодня напали на парней из волошинской бригады. Те как раз с вечерней смены возвращались.
– Отбились волошинские-то? – спросил дядька Кузьма.
– Волошинские-то отбились. Они ж там все как на подбор, крепкие мужики. А если бы бабы или, того хуже, ребятишки? – Великан спешился и стал обыкновенным, просто высоким. И был он милиционером, если судить по меховой шапке и синей шинели. – Придержи-ка, Глухомань! – Он бросил свои поводья вознице, а сам подошел к испуганно всхрапывающему жеребчику, обеими руками обхватил того за морду, зашептал что-то ласковое, успокаивающее.
Возница со странным и смешным именем Глухомань неловко, как-то кривобоко спустился на землю, подошел к уже почти успокоившемуся жеребчику, внимательно осмотрел его шею.
– Волк порвал? – спросил незнакомец, но Глухомань ему не ответил. Перехватив поудобнее кнут, он шагнул в темноту и почти тут же в ней растворился. А через несколько мгновений Галка услышала щелчок и слабый рык.
– Порвал, – ответил дядька Кузьма. – Мог бы и нас порвать, если бы не ты со своими молодцами. Вот только пошто стрелять начали без предупреждения? Девчонку мне до смерти напугали.
Галка не сразу поняла, что речь о ней. Никто раньше не называл ее девчонкой. Называли девушкой или барышней на худой конец. А тут девчонка…
– Так мы ж не по вам, мы по волкам, дядька Кузьма! – послышался из темноты молодой, задиристый какой-то голос, и к саням, ведя под уздцы вороную лошадку, шагнул парень. В темноте Галка не могла разглядеть его лица, видела только темный высокий силуэт, но по голосу сразу поняла, что он молод, моложе своего спутника.
– По волкам! – Дядька Кузьма закурил папиросу, протянул портсигар Демьяну Петровичу. – Ты, Лешка, в темноте видишь, как кот? – спросил, прикуривая.
– Может, даже и получше некоторых котов, – огрызнулся тот, кого дядька Кузьма пренебрежительно назвал Лешкой. – Где волки? – спросил задиристо. – Нет волков! Разбежались. А кто не сбежал, тот вон пристреленный лежит. Так что не надо…
Он не договорил, из темноты вынырнула кривобокая фигура. В одной руке Глухомань держал кнут, во второй вилы.
– Это что? – спросил Демьян Петрович, продолжая успокаивающе гладить раненого жеребчика по холке.
– Это вилы, – снова вместо Глухомани ответил дядька Кузьма. – Отбивались от волков, чем могли. – На Галку он даже не глянул, видно, не мог до конца поверить, что она сумела не просто метнуть вилы, но еще и попасть. Галка и сама не верила. Происходящее казалось ей страшным сном. То ли от холода, то ли от пережитого сделалось вдруг очень холодно. Зубы предательски клацнули.
– А что за девочка? – Демьян Петрович, а следом за ним и Лешка вплотную подошли к саням, уставились на Галку. – Откуда взялась? Что-то не припомню я, дядька Кузьма, чтобы у тебя была внучка.
– Так это не моя. – Дядька Кузьма махнул рукой с зажатой в ней папиросой. – Бабы Клавы это родственница. Везу из Перми. Мамка ее того… преставилась недавно мамка. Девка сиротой осталась, вот баба Клава и попросила, чтобы съездил, привез.
– А что худющая-то такая родственница? – спросил Лешка и взглянул на Галку со смесью любопытства и, кажется, жалости. Теперь, когда он оказался совсем близко, она могла рассмотреть его лицо.
Впрочем, нечего там было рассматривать. Худое, угловатое, насмешливое лицо, с выбивающимся из-под фуражки вихром. Галка отвернулась, зажала озябшие ладони между коленками. Вот только с зубами ничего поделать не смогла, зубы продолжали клацать.
– Так городская. Что с нее взять? – пожал плечами дядька Кузьма и тут же сказал: – Поедем мы, Демьян Петрович, пока эти твари снова в стаю не сбились.
– Мы проводим. – Лешка лихо, красуясь, вскочил в седло. – Опасно на дороге стало. Слышите, Демьян Петрович, надо бы облаву организовать. Да не такую, как сегодня, а настоящую.
– Ишь, умник! А людей на облаву я где тебе наберусь?
– Клич бросим, найдутся люди. Волки этой зимой всем вот уже где. – Лешка выразительно чиркнул ребром ладони по горлу.
– Разберемся! А теперь поехали. Нечего нам тут посреди леса делать. – Демьян Петрович тоже уселся в седло. – Двигайся, Глухомань, а мы тут с ребятами рядом…
Они и в самом деле держались рядом с санями, двое всадников с одной стороны, двое – с другой. Галке хотелось думать, что в случае чего ружья их готовы к бою. Ведь не для красоты у них ружья.
Волки больше не приближались, не рисковали, и Галка уже почти успокоилась. О случившемся на дороге напоминали лишь лежащие на дне саней вилы с окровавленными зубьями. На вилы она старалась не смотреть. Как и на Лешку, лихо гарцующего рядом, перебрасывающегося шуточками с товарищами.
В темноте запястье ее крепко сжала лапа дядьки Кузьмы.
– Помни, о чем говорили, – процедил он сквозь зубы так, чтобы расслышать его могла одна только Галка.
Она молча кивнула.
А лес тем временем начал редеть, а потом и вовсе закончился. Дорога теперь змеилась посреди замерзшей, засыпанной снегом пашни. Стало светлее то ли от снега, то ли от выглянувшей из-за туч молодой луны. Но окружающий мир виделся мрачным, мертвенно-серым, неласковым. Галка обхватила себя руками, закрыла глаза.
– Бывала у нас раньше? – послышалось над самым ухом, и от неожиданности она вздрогнула.
Лешка смотрел на нее с ленивым интересом. Было видно, что ему просто скучно и хочется поговорить хоть с кем-нибудь.
– Нет. – Галка крепко помнила наказ дядьки Кузьмы.
– Тебе тут понравится. Места у нас красивые, привольные!
Не нравилось! Ей уже все не нравилось. И не понравится никогда. Как может нравиться этот холод и тьма, и пугающая бескрайность?! Ей нравился Ленинград с его улицами, мостами и набережными, с его молочно-сизыми, уютными ночами, а эта уральская глушь вызывала лишь панику.
– А бабе Клаве ты кем приходишься? – Он не унимался, не мог понять, что не нужен ей этот разговор, что ей и без того страшно и больно.
– Внучатой племянницей, – ответил за Галку дядька Кузьма, и впервые она была ему за это благодарна. – Седьмая вода на киселе, но раз уж так получилось… – Он многозначительно замолчал, а Лешка понимающе кивнул, словно и в самом деле что-то понимал.
– Не бойся, малая, – сказал он покровительственным тоном. – Баба Клава не злая. Бывает, ворчит без дела, но это от возраста. Сколько ей лет, дядька Кузьма?
– Много. Помолчал бы ты, Алексей, не жужжал.
Наверное, он обиделся на это пренебрежительное «не жужжал», потому что пришпорил свою лошадь, рванул вперед, в темноту. Галка вздохнула с облегчением.
А впереди уже появились первые огни, намечая границы города, в котором Галке теперь предстояло жить. Название у города было мрачное, неприятное – Чернокаменск…
Они свернули, не доезжая до города.
– Баба Клава живет при клубе, – объяснил снова вернувшийся к саням Лешка. – Это в старой кутасовской усадьбе, здесь совсем недалеко. Я провожу.
– А то мы без тебя дорогу не найдем, – проворчал дядька Кузьма.
– Алексей, домой езжай! – велел Демьян Петрович. – Волошин меня по головке не погладит, если один из его ребят завтра на работе будет что вареный рак.
– Так мне во вторую смену! Отосплюсь еще! А дед Василь обещал бате сапоги починить. Вот заодно и спрошу, что там с сапогами.
– Среди ночи спросишь? – Если Демьян Петрович и злился, то не особо, скорее для проформы.
– Так они ж с бабой Клавой все равно проснутся, чтобы родственницу встретить. – Алексей по-свойски, как старой знакомой, подмигнул Галке. Она отвернулась, сунула озябшие руки в рукава пальто.
Ночь выдалась интересная – с волками, облавой, перестрелкой и спасением прекрасной дамы! Впрочем, с прекрасной дамой вышла неувязочка: и не прекрасная, и не дама. Мелкая какая-то замухрышка. Мало того что некрасивая, глазастая, скуластая, мосластая, так еще и неблагодарная. Алексей ей, может быть, только что жизнь спас, а она даже спасибо не сказала. Да что там спасибо, даже смотреть в его сторону не хочет! Вот такие в Перми девчонки – с гонором! Но что интересно, по виду и не скажешь, что испугалась. Сидит, нахохлившись, что ворона, в пальтецо свое модное, но хлипкое кутается, зубами клацает, а не боится. Другая б уже ревела белугой от страха или от радости, что спаслась. Может быть, даже на шею бы Алексею бросилась в порыве благодарности, а эта молчит, нос воротит, ежится. Ежится, небось, от холода. В пальтишке этом дурацком разве согреешься? Будь на ее месте какая другая девушка, Алексей бы не сдержался, проявил благородство, предложил свою куртку. Сам-то он к холоду привычный. На охоте с батей по три часа в сугробе лежать приходилось, и ничего!
А вообще, любопытно, что она за родственница такая! Баба Клава и дед Василь всегда были при усадьбе, прислуживали сначала кутасовской семейке, а потом и тем, кому усадьба досталась. В их жизни даже после революции ничего не изменилось, так и остались в старом доме, только уже не прислугой, а смотрителями. Дед Василь сторожил и ремонтировал, если что сломается по мелочи, а баба Клава прибиралась. Сначала, когда усадьба стояла бесхозная, работы у них было немного, про них, кажется, вообще забыли. Другие были в те времена в Чернокаменске дела и заботы. А потом про усадьбу вспомнили. Сначала в ней располагался какой-то склад, потом госпиталь, потом туда переехала библиотека, и работы у стариков прибавилось. А лет пять назад часть дома отдали под клуб, и уединенное, почти забытое место сразу оживилось, сделалось весьма популярным у городской молодежи. Особенно по выходным, когда в клуб привозили кинофильмы, а после просмотра устраивали танцы. Зимой – в отремонтированном по такому случаю бальном зале, а летом – на площадке в старом парке, прямо под открытым небом. Парк Алексею нравился больше, привольнее как-то было на свежем воздухе, веселее.
Сани тем временем свернули на аллею, ведущую к усадьбе, темнота под сенью вековых деревьев сделалась непроглядной, почти такой же, как в лесу, разве что без волков. Волки сюда не заходили, словно чуяли, что поживиться тут нечем, промышляли по деревням и городским окраинам, нападали на домашний скот и собак, а теперь вот перешли на людей.
Алексей был одним из тех волошинских парней, которым пришлось отбиваться от волков. Отбивались тем, что нашлось под рукой: кто палкой, кто подобранным с земли булыжником. Тогда им повезло, волков было всего трое. Худые, отчаявшиеся с голодухи, потерявшие всякий страх, звери припадали к земле, скалились, не спешили нападать, видели численный людской перевес. Не нападали, но и не уходили – выжидали. Демьян Петрович был прав, окажись их жертвой кто-нибудь послабее, женщина или ребенок, случилась бы беда, а так ничего, отбились. Алексей так еще и за Демьяном Петровичем увязался. Только домой заскочил, прихватил батино охотничье ружье, и вперед, на хутор к Митяю Сидорову. Там волкам удалось поживиться, от единственной Митяевой коровы остались только рожки да ножки.
Там же, на хуторе, они и решились на погоню. Митяй, запивая горе самогоном, икая, говорил, что стая ушла недалеко, что если поспешить, то можно нагнать и наказать иродов. Они и поспешили.
Демьяна Петровича долго уговаривать не пришлось. Он хоть и был лицом официальным – начальник городской милиции как-никак, – но азарта и авантюрной жилки не растерял, велел только, чтобы не дурили и оружие держали наготове.
– Глубоко в лес соваться не будем, – сразу же остудил он охотничий пыл своих компаньонов. – Не хватало мне еще и за ваши горячие головы отвечать! Значит, так, слушаемся меня, без приказа не стреляем. Уяснили?
Они уяснили, но, как показало время, не до конца. Стоило лишь услышать, а потом и увидеть волков, как приказ Демьяна Петровича был позабыт. Хорошо хоть люди случайно не пострадали. Эти, которые в санях. Хорошо, что у дядьки Кузьмы глотка оказалась луженой, крик его они расслышали даже за грохотом выстрелов. Демьян Петрович там, на лесной дороге, не сказал им ни слова, но Алексей чуял – разговор предстоит очень неприятный. Может так статься, что за ослушание он их больше с собой не возьмет. Даже на волчью охоту. Думать об этом не хотелось, глядишь, все как-нибудь само собой утрясется, поэтому Алексей предпочел думать про вот эту замухрышку, про то, какая жизнь ждет ее со стариками-отшельниками. Жизнь получалась скучная и унылая. Себе бы Алексей такую не пожелал.
Усадьба встретила их тишиной и кромешной темнотой. Да и что удивительного, если на дворе уже ночь? В Чернокаменске спать ложились рано, особенно такой порой, когда холод и тьма. Исключение составляли выходные дни, когда старый дом оживал, отряхивался от многолетней пыли и наполнялся людскими голосами.
– Спят, видать. – Демьян Петрович спешился первым. – Придется будить.
– Разбудим, раз такое дело. – Дядька Кузьма выбрался из саней.
Глухомань последовал его примеру, но направился не к дому, а к своему жеребцу, снова принялся осматривать рану на боку. Девчонка осталась на месте, выглядела она безучастной ко всему происходящему. Алексею даже показалось, что она уснула. Но нет, не уснула, вон как глазюками зыркает.
– Галка, чего расселась? – спросил дядька Кузьма, не оборачиваясь. – Вставай давай! Пойдем с родственниками знакомиться.
Она послушно выбралась из саней. Было видно, что к такому виду транспорта она не привычная. Оно и понятно – девчонка же городская. А имя смешное, птичье – Галка.
Дядька Кузьма направился не к крыльцу, над которым красовалась надпись «Городской клуб», а двинулся вдоль стены, к черному ходу. Было видно, что ему доводилось бывать здесь раньше. Ничего удивительного, дядька Кузьма в Чернокаменске числился старожилом. Работал и на приисках, и в шахтах, и в лес уходил с охотничьими артелями. Многое знал, многое умел, со многими водил знакомства.
Демьян Петрович в нерешительности потоптался на месте, а потом сделал знак Алексею:
– Поехали домой, Лешка. Больше в нашей помощи тут не нуждаются.
Как же он оказался не прав!
– Погоди, Демьян Петрович. – Голос дядьки Кузьмы звучал ровно, но что-то в нем неуловимо изменилось, заставило всех замереть. – Посвети-ка. А ты стой, где стоишь. – Он бесцеремонно, даже грубо, оттолкнул шедшую за ним следом Галку.
– Что там у тебя? – Демьян Петрович на ходу вытащил фонарик, луч света мазнул по замершей в нерешительности девчонке, по стене дома с серыми разводами на некогда белой штукатурке и уперся в широкую спину дядьки Кузьмы.
– Сюда иди, – позвал тот.
– А ты не суйся! – Демьян Петрович сдернул с плеча ружье, многозначительно посмотрел на Алексея и шагнул с дорожки в снег.
Конечно, он не послушался! Он же не какая-то напуганная городская девчонка, и вполне может так статься, что его помощь окажется нелишней. Свое ружье Алексей тоже с плеча снял, просто так, на всякий случай.
Они разглядывали что-то у себя под ногами. Алексей заглянул через плечо дядьки Кузьмы и в желтом пятне света увидел на снегу бурые следы.
– Кровь, – сказал дядька Кузьма безо всякого выражения и сунул руки в карманы шинели.
– Знать бы еще чья. – В голосе Демьяна Петровича слышалась тревога.
Не сговариваясь, они двинулись по кровавому следу, который уводил их в глубь старого парка, прочь от дома. Первым шел дядька Кузьма, следом Демьян Петрович и Алексей. Девчонка, как привязанная, плелась сзади. Еще потеряется в темноте, чего доброго. Алексей замедлил шаг, поймал ее за рукав пальто.
– Держись рядом, – сказал тихо.
Она не стала спорить и вырываться не стала. Бледное лицо ее выражало равнодушие к происходящему. Железные нервы у девки.
Кровавый след вывел к часовой башне. Башню эту знал каждый мальчишка в Чернокаменске, и каждый мечтал на нее забраться, своими собственными глазами посмотреть на часовой механизм и бронзовые фигуры, которые, говорят, раньше могли двигаться. Но мечты эти пресекались на корню. Башню посчитали опасным объектом и от греха подальше заперли на замок. Ключи от замка имелись только у деда Василя, но он был непреклонным и ни на какие уговоры не шел, в башню посторонних не пускал. А сейчас тяжелая дубовая дверь оказалась распахнута настежь, и порывы ветра раскачивали ее из стороны в сторону, заставляя стонать давно не смазываемые петли. Коротко выругался дядька Кузьма, вопросительно посмотрел на Демьяна Петровича. Тот молча кивнул, снова зажег фонарик и первым переступил порог.
Внутри было темно, пахло старым деревом и отсыревшей штукатуркой, а еще чем-то металлическим. По лестнице поднимались гуськом, выбивая из деревянных ступеней гулкое эхо, тревожа покой поселившихся в башне голубей.
Наверху, на смотровой площадке, буйствовал ветер. Алексею даже пришлось придержать рукой фуражку, чтобы ее не сорвало с головы. Наверное, поэтому он не сразу увидел то, что увидели остальные.
Тело деда Василя лежало у лап бронзового дракона. Растерзанное тело у когтистых лап… Некогда белая рубаха была красной от крови, кровь же растекалась по деревянной платформе. Кое-где ее уже прихватило морозом, и она стеклянно поблескивала в свете выглянувшей из-за тучи луны. На тех, кто потревожил его покой, дед Василь смотрел с немым укором. Или укор этот был адресован не им, а его убийце, чудовищу, посмевшему совершить такое зверство?
Дядька Кузьма шагнул к телу, под его ногами хрустнула замерзшая кровь. Алексея передернуло от этого звонкого, такого неуместного здесь звука. Заскорузлые пальцы дядьки Кузьмы коснулись стариковской шеи, прямо под некогда седой, а сейчас окровавленной бородой.
– Теплый еще, совсем недавно преставился, – произнес Кузьма глухо и вытер руку о штанину.
– Не преставился, дядька Кузьма, а убили. – Демьян Петрович говорил тихо, почти шепотом. – Видишь, сколько ран? И на руки, на руки его посмотри. Пальцы поломаны. Его пытали перед тем, как убить.
В голове не укладывалось. Кому нужно убивать, а перед этим еще и пытать ни в чем не повинного старика? Зачем?..
– Хороша ночка! – Рукавом шинели Демьян Петрович вытер покрывшееся испариной лицо. – Сначала волки, а теперь еще и это…
Договорить он не успел, под их ногами неожиданно дернулась и пришла в движение деревянная платформа. Чтобы не упасть, Алексей схватился за одну из статуй. Кажется, это была женщина, одна из тех, которых во все времена принято считать прекрасными дамами. Дама глянула на него с брезгливым укором, от бронзового тела ее шел такой холод, что ладоням стало больно. Чертыхнулся дядька Кузьма, который едва не свалился на мертвое тело, а Демьян Петрович обхватил за шею похожую не то на дракона, не то на крылатого змея тварь.
В этот же момент башня словно завибрировала, наполнилась глубоким и чистым звоном. Он был таким громким и таким пронзительным, что захотелось зажать уши руками.
– Что это? – Демьян Петрович оглушенно замотал головой.
– Где девчонка? – не закричал, а зарычал дядька Кузьма, и Алексей только сейчас осознал, что Галки с ними нет…
К лестнице он бросился первым, двигался, ориентируясь скорее на интуицию, чем на звук. В темноте едва не вывихнул лодыжку, больно стукнулся локтем, пока не попал на этаж с часовым механизмом.
Она стояла спиной к огромным вращающимся шестерням. Руки ее оказались перепачканы чем-то черным, а взгляд был пустым и бессмысленным, словно она спала наяву.
– Эй, ты! – Алексей не хотел ее пугать, но получилось все равно громко. Ему показалось, что даже громче металлического перезвона, наполнившего часовую башню. – Что ты сделала?
Она никак не отреагировала на его крик, даже голову в его сторону не повернула. Ненормальная.
А шестерни за ее спиной вращались все быстрее и быстрее, и Алексею вдруг подумалось, что стоит только ей сделать шаг назад, и она попадет в эту стальную мясорубку. Вот сейчас стало по-настоящему страшно. То есть страшно ему было и там, на смотровой площадке, рядом с мертвым, уже замерзающим телом, но только сейчас он осознал, что у страха, оказывается, бывают грани. Стоящая напротив девчонка могла умереть в любую секунду, и смерть ее была бы едва ли менее мучительной и страшной, чем смерть деда Василя.
Именно страх, а не здравый смысл легонько толкнул Алексея в спину, взъерошил ледяной лапой волосы на затылке, шепнул на ухо – давай!
Он двигался осторожно и плавно, словно бы боялся спугнуть дичь. Не сводил взгляда с окаменевшего, удивительной красоты лица, только в глаза, черные с серебряными проблесками, старался не смотреть. Шкурой чуял – не надо заглядывать в эти колодезные глубины, небезопасно. И когда пальцы его сомкнулись на ее плечах, ему вдруг показалось, что вся она каменная или бронзовая, как те фигуры, что кружатся сейчас наверху. Подумалось, что сдвинуть ее с места не получится…
Получилось. Алексей рванул девчонку на себя, подальше от шестерней, краем уха успев услышать чудовищный скрежет. От застопорившихся вдруг шестерней снопом посыпались искры, а через мгновение какофония звуков стихла, уступила место тревожной, вибрирующей тишине.
Тишина длилась недолго. Окаменевшее тело, которое Алексей продолжал прижимать к себе, сначала обмякло, а потом забилось в тщетной попытке вырваться. Девчонка, до этого безмолвная и безучастная, истошно завизжала, одновременно отбиваясь от Алексея и пытаясь зажать уши перепачканными мазутом руками. Казалось, она слышит что-то свое, недоступное для остальных, мучительное и страшное одновременно. Или не только слышит, но и видит?..
В продуваемой всеми ветрами башне и раньше было холодно, но тот холод казался самым обыкновенным, не таким, который окутывал их с Галкой сейчас. Он не прошивал позвоночник ледяными нитями, не выстуживал внутренности, не вытягивал силы, не заставлял волосы на затылке шевелиться. Тепло, самая его малость, исходило лишь от снова застывшего Галкиного тела, от грязных ладошек, которыми она теперь упиралась Алексею в грудь. Она смотрела на что-то за его спиной, и Алексею казалось, что еще чуть-чуть, и в зеркально-серебряных ее зрачках он увидит отражение…
Ему бы обернуться. Вот просто взять и повернуть голову, убедиться, что за ним никого нет и быть не может, да только скованное холодом тело не слушалось. Как-то так вышло, что теперь не он держал Галку, а она его. Держала, не давала упасть, не давала замерзнуть окончательно. Чувство это длилось всего мгновение, до тех пор, пока Алексей не услышал встревоженный голос дядьки Кузьмы:
– Что тут у вас такое? Чего орешь, скаженная?
Она уже не орала, и серебряные искры из ее глаз исчезли без следа. На Алексея девушка смотрела удивленно, словно не могла понять, кто он и как оказался рядом с ней.
– Что ты видела? – спросил Алексей отчего-то шепотом. – Кого ты видела?
Она молча мотнула головой с такой силой, что пуховый платок белым облаком соскользнул ей на плечи.
– Кого она могла видеть? – Луч фонарика задержался на замерших шестернях, а потом осветил бледное Галкино лицо. – Ты кого-то видела, девочка? Кто завел часы?
Она снова мотнула головой, закрылась от света рукой, затаилась. А Демьян Петрович уже осматривал деревянные доски пола. На досках отчетливо виднелись мокрые следы босых, то ли женских, то ли детских ног. Они все разом, и Демьян Петрович, и дядька Кузьма, и Алексей, уставились на ноги Галки. Ничего особенного – ноги как ноги, обутые в коричневые сапожки, уж точно не босые…
– Эй, девка, – спросил дядька Кузьма строго, – это ты завела механизм?
– Нет! – Она смотрела на них недоуменно и испуганно, перепачканными в мазуте руками продолжала цепляться за Алексея, сама того не замечая. – Я ничего не делала.
Она делала, но забыла. Предпочла забыть, как забывают недобрый сон, чтобы он не сбылся.
– А орала чего?
– Я не орала…
Про это она тоже предпочла забыть, а дядьку Кузьму, кажется, полностью удовлетворил ее ответ.
– Ладно, – сказал он мрачно, – спускаемся! – И отстранив Алексея, первым шагнул к лестнице.
Внизу у башни их ждал Глухомань. Алексей подумал было, что тот прибежал на звук курантов или Галкин визг, но тут же вспомнил, что мужика оттого и называют Глухоманью, что он ничего не слышит. Говорить иногда говорит, но не слышит.
– Там, – сказал Глухомань и махнул рукой в сторону дома. – Там, – повторил вроде как сердито и, никого не дожидаясь, пошагал прочь от башни.
– Вот беда, – сказал дядька Кузьма, а потом в который уже раз за эту ночь зло выругался. – Парень, держи ее крепко, никуда не отпускай.
Алексей и не заметил, что сжимает Галкину ладошку, а она, как маленькая, послушно идет следом. Впрочем, она и есть маленькая. Сколько ей? На вид хорошо, если шестнадцать. Галка, птичка-невеличка…
– Стой, – сказал он зачем-то строже, чем следовало.
Она замерла, посмотрела вопросительно, а он молча натянул ей на голову сползший на плечи платок, мельком, всего на мгновение, коснувшись черных, гладких как шелк волос.
– Замерзнешь, – добавил все так же строго и двинулся вслед за дядькой Кузьмой.
Сказать по правде, идти в дом ему не хотелось. После увиденного в башне от этой так интересно начавшейся ночи он больше ничего хорошего не ожидал. И оказался прав. На крыльце черного хода уже горел свет. Наверное, Глухомань вошел внутрь и зажег лампочку, которая сейчас раскачивалась порывами ветра из стороны в сторону, отвоевывая у темноты то кусок парковой дорожки, то щербатые ступени, то хмурое лицо Глухомани.
– Вы стойте, – сказал он и ткнул пальцем в Алексея с Галкой, а потом многозначительно посмотрел на дядьку Кузьму.
– Баба Клава? – спросил тот и с отчаяньем махнул рукой.
– Будь рядом с ним, – велел он Галке. – Чтобы больше ни шагу! Уяснила?
Она снова молча кивнула, крепче сжала Алексееву руку. А он вдруг разозлился, что из него, давно взрослого и самостоятельного, сделали няньку для этой вот мелюзги. Разозлился и решил не слушаться чужих приказов, поэтому шагнул в дом следом за остальными.
Внутри так же, как и снаружи, горел свет. В отличие от промозглого холода башни, в жарко натопленном доме оказалось тепло. Вот только запах… Пахло свежей кровью. И если в башне, на морозе, запах этот можно было не признать, то сейчас сомнений не оставалось, как не оставалось у него сомнений и в том, что баба Клава, так же, как и дед Василь, мертва.
Она лежала на полу в луже крови. Пытали ли ее перед смертью, Алексей не знал, да и знать не хотел. От одной только мысли об этом к горлу подкатывала тошнота, хотелось бежать прочь, на свежий воздух. А в комнате царила разруха, было видно, что тот, кто убил хозяев, перевернул здесь все вверх дном. Что-то искал? Или им просто двигала лютая, нечеловеческая злоба? Кто вообще мог решиться на такое?..
Рядом тихо всхлипнули, и Алексей вспомнил, что в комнате с ними, закаленными, ко всему привычными мужиками, находится девчонка. Если деда Василя она видеть не могла, то бабу Клаву видела прямо сейчас. И прямо сейчас, чего доброго, если не успокоить, не увести прочь, с ней могла приключиться самая настоящая истерика.
А куда уводить? В ночь, на холод, под нервное мельтешение уличного фонаря, от света которого становится все горше и горше?
– Не реви, – велел Алексей строго. – Даже не вздумай.
Она ничего не ответила, стояла, прижав ладошку к щеке. Щека ее теперь тоже была перепачкана мазутом. Что же она делала в башне? Как сумела завести механизм? Или это не она, а тот, чьи следы они увидели на полу. Босые следы…
– Тело еще теплое. Надо звонить, вызывать ребят. – Демьян Петрович огляделся. – Леша, ты не знаешь, есть у них тут телефон?
Телефон был, но не в доме стариков, а во флигеле, в котором сейчас располагалась городская библиотека. Если поискать ключи…
– Вот. – Дядька Кузьма положил на стол увесистую связку. – Висела на гвозде.
– Телефон в кабинете Жильцова, в библиотеке, – сказал Алексей, стараясь смотреть не на мертвое тело, а на связку.
– А Жильцов разве не в усадьбе живет? – спросил Демьян Петрович и, чертыхнувшись, направился к выходу. – Кузьма, оставайся с девочкой и Глухоманью здесь, а мы с Алексеем проверим. Вот же сволочная ночка выдалась…
Дожидаться Алексея он не стал, лишь буркнул на ходу:
– Оружие держи наготове. Мало ли…
Алексей понимал его опасения: если тело бабы Клавы еще теплое, значит, тот, кто сотворил такое со стариками, может до сих пор прятаться в усадьбе. Или, и того хуже, этот кто-то может отправиться за еще одним здешним обитателем – директором клуба и по совместительству библиотекарем Иннокентием Жильцовым…
Как они вообще могли забыть про Жильцова! Он жил при усадьбе с прошлого лета. Поселился во флигеле почти сразу, как устроился на работу. На самом деле в усадьбу его, считай, сослали местные власти, в Чернокаменском горкоме комсомола посчитали это решение удачным и правильным. Не нужно думать, к кому на постой пристроить молодого специалиста. Библиотека всегда под присмотром. Старикам помощь. И самому Кеше хорошо – баба Клава и покормит, и обстирает. Он тогда, кажется, и не возражал. То ли по робости характера, то ли по причине врожденной скромности.
С Жильцовым Алексей виделся редко, только на комсомольских сходах. На танцах в клубе библиотекарь почти никогда не появлялся, говорил всем, что не любит такие мероприятия. Но причина была в другом – в патологической Кешиной застенчивости. Наверное, поэтому в Чернокаменске он так не стал своим, предпочитал оставаться в тени и без лишней надобности из тени этой не выходить. Ему вполне хватало общества книг, благо библиотека от прежних хозяев усадьбы осталась богатая. Да и чугунолитейный завод не жалел денег на закупку новых книг. И как-то так вышло, что про Кешу Жильцова вспоминали, лишь когда переступали порог библиотеки, да вот, пожалуй, сейчас, когда старую усадьбу накрыло кровавым пологом.
– Держись рядом, – велел Демьян Петрович. – Не высовывайся.
Сам он шел скользящим, бесшумным шагом, который выдавал в нем бывалого охотника. Вот только дичь сейчас особенная, пострашнее медведя-шатуна, и от мысли этой холодело в душе. С убийством Алексею сталкиваться раньше не доводилось.
– Думаете, они еще в усадьбе? – спросил он шепотом.
– Не знаю. Но тот перезвон, что устроила девочка, разбудил бы и покойника, а Жильцов из своей норы так и не выбрался. – Голос Демьяна Петровича был мрачен и полон недобрых предчувствий.
Они сошли с парковой дорожки, ступили в ноздреватый, прихваченный ночным морозом снег, двинулись к едва заметному в темноте флигелю.
– Свет не горит, – сказал Алексей, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Сам вижу. – Демьян Петрович крепко сжимал ружье. – Не к добру.
Дверь флигеля оказалась открытой. Вот это точно было не к добру…
Демьян Петрович вошел внутрь первым, спрашивать, есть ли кто живой, не стал, в темноте нашарил выключатель, зажег свет. Библиотека занимала весь первый этаж флигеля, двери, ведущие в читальный и абонементный залы, оказались закрыты. Демьян Петрович молча указал на дубовую лестницу, Кешу Жильцова следовало искать именно там.
По лестнице они поднимались, стараясь особо не шуметь, но старые ступени все равно предательски скрипели. Оставалось надеяться, что убийцы во флигеле нет. Найти бы Кешу. Найти бы Кешу живым…
Почти все комнаты второго этажа были заперты на ключ, кроме одной, двери приоткрытой.
– Не суйся, – снова одними губами проговорил Демьян Петрович и первым переступил порог.
Через мгновение в комнате вспыхнул свет, освещая царящий в ней разгром. Здесь, как и в доме стариков, кто-то устроил обыск. Матрас был сброшен с кровати на пол. Тут же, на полу, валялась одежда Жильцова. Ящики письменного стола были выпотрошены, на бумагах и книгах растекались пролитые чернила. Сама чернильница закатилась в угол, оставив на полу грязные кляксы. Кеши Жильцова нигде не было видно. Наверное, это можно считать хорошим знаком. Все-таки чернильные лужи – это не лужи крови…
– Надо обыскать первый этаж. – Демьян Петрович достал из кармана связку ключей, добавил мрачно: – Заодно и в участок позвоним.
Вопреки ожиданиям, дверь читального зала оказалась не заперта. Она поддалась, стоило лишь Алексею коснуться дверной ручки. И тут же Демьян Петрович оттеснил его плечом, первым шагнул в гулкую, пахнущую пылью и книгами комнату. На сей раз выключатель искать пришлось долго. Все это время Алексей до боли в глазах всматривался в темноту, ладони, сжимающие приклад ружья, вспотели от напряжения. И когда наконец вспыхнул свет, он помимо воли вздохнул с облегчением.
В читальном зале тоже царил кавардак, книги, бережно хранимые Кешей Жильцовым, в беспорядке валялись между двумя рядами столов, поверх книг лежал сам библиотекарь…
Первое, что увидел Алексей, была кровь, словно красными чернилами заливающая страницу какого-то учебника. Сердце защемило от дурного предчувствия. Еще один…
Демьян Петрович шагнул к телу первым, проверил пульс, сказал громко и возбужденно:
– Жив! – Голос его эхом разнесся под высокими сводами читального зала, вывел Алексея из ступора. – Лешка, помоги-ка мне!
Кеша и в самом деле был жив. Его, как и стариков, пытали. В кровь разбитые губы опухли, правый глаз заплыл, а на лоб с кудрявой макушки стекала красная струйка. Демьян Петрович сунул руку Кеше под голову, ощупал рану.
– Кажись, череп не проломлен. Надо его к Палию в больничку, да быстрее. Где ж у них тут телефон? – Он встал на ноги, осмотрелся.
Телефон стоял на гранитной конторке, прямо перед носом у Демьяна Петровича.
– Алексей, звони в участок и Палию, пусть мчится в больницу, готовит там все необходимое. А мои пусть сюда едут, да побыстрее. Нет, погоди! Дай я сам, а ты пока за библиотекарем присмотри, чтобы он не того…
Кеша открыл глаза в тот самый момент, когда Алексей попробовал еще раз проверить его пульс, замычал что-то нечленораздельное, попытался забиться под стол. Взгляд у него был совершенно безумный, но лишь в первое мгновение, до тех пор, пока он не уставился на Алексея.
– Черкасов, ты? – Разбитые губы едва шевелились, а здоровый глаз смотрел со смесью страха и подозрения.
– Все в порядке, Кеша. Ты в безопасности!
Алексей помог Жильцову сесть. Тот застонал, схватился за разбитую голову.
– Видел, кто тебя? – спросил Демьян Петрович, набирая на телефонном диске номер милицейского участка. – Сколько их было?
– Нет. – Кеша мотнул головой и снова застонал, сказал виновато: – Простите, товарищ милиционер, ничего я толком не рассмотрел. На лицах у них было что-то такое… – Он замолчал, подбирая правильное слово. – Сначала я подумал, что это маски. Ну, знаете, как на новогоднем представлении. Маски из папье-маше. А потом понял, что это мешки, обыкновенные мешки с дырами для глаз.
– Сколько было нападавших? – Демьян Петрович смотрел на телефон, хмурился.
– Двое. Двоих я точно видел.
– Как выглядели, запомнил?
– Не запомнил. Обыкновенно как-то выглядели, я больше на мешки эти смотрел, чем на них самих, все никак в толк взять не мог, что происходит…
– Погоди-ка, – велел Демьян Петрович и заорал в трубку: – Семашко?! Семашко, ты спишь там, что ли? Газаева к телефону позови. Убийство у нас. В клубе. Да, в бывшей кутасовской усадьбе…
– Убийство? – Кеша бросил встревоженный взгляд на Алексея, спросил шепотом: – Они убили кого-то?
– Деда Василя с бабой Клавой. – Не было смысла скрывать правду, которую к утру узнает уже весь Чернокаменск.
– Как же это?.. – Придерживаясь за конторку, Кеша встал, покачнулся, но на ногах удержался. – За что?
– А тебя за что? Что они хотели? Что искали?
– Искали… – Кеша прикрыл здоровый глаз, коснулся пальцами разбитой губы. – Они спрашивали у меня, где тайник, говорили, что старуха спрятала бумаги в библиотеке. А я не понимал ровным счетом ничего. Я читал, понимаете? Перед сном читал, потому что мне не спалось. Я даже не услышал, как они вошли.
– Ты был наверху? – спросил закончивший телефонный разговор Демьян Петрович. – Когда эти, в мешках, явились.
– Да, у себя в комнате. Сидел за столом, читал. Они ворвались и почти сразу начали меня бить. Я и не понял ничего, не успел. А потом меня потащили вниз, сюда. – Жильцов обвел взглядом опрокинутые стеллажи и в беспорядке валяющиеся на полу книги. – Снова били, спрашивали про тайник. Я им показал. Только не тайник, а сейф в стене. Я его нашел, когда приступал к обязанностям библиотекаря. Делал опись в читальном зале и нашел.
– Что за сейф? – Демьян Петрович тоже оглядел читальный зал.
– Там, в стене. – Жильцов махнул рукой в сторону одного из простенков, в котором раньше стоял стеллаж. – Только ключей от него у меня все равно не было, а они не поверили.
– Снова били? – сочувственно спросил Алексей. Кешу ему было по-настоящему жалко. Неласково встретил Чернокаменск молодого библиотекаря – кулаками.
– Кажется. – Кеша почти равнодушно пожал плечами. – Я отключился, ничего больше не помню.
– Сейф вскрыт. – Демьян Петрович разглядывал нишу в стене. – Если в нем что-нибудь и было, нам уже не узнать.
– А что там могло быть? – спросил Алексей, заглядывая ему за плечо.
Сейф казался довольно большим, поместиться в него могло много чего, но воображение тут же нарисовало оставшийся после Кутасова клад. Кутасов, прежний хозяин чугунолитейного завода и половины Чернокаменска, говорят, был очень богат, а его зять Злотников и того богаче. Может, и остался после них в усадьбе какой-нибудь клад. Хотя сам Алексей начал бы поиски не с усадьбы, а с острова.
– А тот, кто это знал, уже ничего не расскажет.
– Думаете, их из-за этого и убили? А пытали, чтобы про сейф узнать? – Про клад Алексей тут же позабыл, стоило только подумать про мертвых стариков.
– Кого пытали?.. – Жильцов тоже подошел к открытому сейфу, провел пятерней по слипшимся от крови волосам.
– А тебе, парень, повезло. – Демьян Петрович посмотрел на него с жалостью, как на несмышленого ребенка. – Мы этих гадов спугнули, не довели они дело до конца.
– Они, наверное, бой часов услышали и испугались. – Алексей мысленно вернулся в часовую башню, к промозглому холоду и мокрым следам на полу.
– Каких часов? – Кеше было тяжело, разбитая голова соображала плохо, да и болела, наверное, сильно. Все-таки надо, чтобы доктор Палий его осмотрел. Там, небось, точно сотрясение мозга.
– Башенных. Кто-то завел часы. Они зазвонили, спугнули грабителей, – сказал Демьян Петрович задумчиво.
– Или это мы их спугнули. – Алексей посмотрел в чернильную темноту за окном. – А что, если они еще в усадьбе?
– Нет их в усадьбе. Забрали, что хотели, и ушли. Сейчас ищи-свищи! – Демьян Петрович досадливо покачал головой. – Как волки.
– Как волки, – эхом отозвался Кеша и так же, как до этого Алексей, посмотрел в окно. – Дед Василь… – он запнулся, а потом заговорил решительным голосом: – Дед Василь рассказывал, что видел волка в парке. Еще и меня предупредил, чтобы, как стемнеет, на улицу носа не казал. А тут, оказывается, других волков бояться нужно – о двух ногах…
Девчонка сидела, притулившись спиной к натопленному печному боку, ладошки зажала между коленками. Смотрела она прямо перед собой. Вот и хорошо, нечего ей на покойницу пялиться. Хотя, Кузьма понимал это ясно и отчетливо, хорошего в случившемся ничего не было. Ни для кого. Дед Василь с бабой Клавой убиты. С библиотекарем непонятно что приключилось, может так статься, что тоже убит. А девчонка в одночасье осталась и без какой-никакой родни, и без крыши над головой. Кому она теперь нужна? Ему, Кузьме, точно не нужна. У него и своих забот полон рот. А теперь, кажется, еще больше прибавится, потому как не к добру все это. Ох, не к добру! И непонятно, чего следует опасаться больше: ночных налетчиков или того, что случилось в часовой башне.
Те следы босых ног видели все, но вопросов, к счастью, задавать не стали. Другие на тот момент у них были вопросы, куда как важнее каких-то следов. А вот Кузьма крепко призадумался, и думы эти были невеселые. Получалось, что по доброй воле впутался он в очень нехорошее дело, приоткрыл ту дверцу, которой бы оставаться запертой до конца дней. Или это не он приоткрыл, а вот эта пигалица? С ее появлением в Чернокаменске все и началось.
Что там говорили про волков? Лютовали? Есть такое дело. Отчего ж им не лютовать, когда зима такая снежная и холодная, что и людям не всегда удавалось вдосталь наесться?! А в город когда волки в последний раз заходили? А на людей в открытую когда в последний раз нападали? Волки ведь звери неглупые, на рожон без лишней надобности не полезут, даже с большой голодухи. А тут не то что на рожон, тут пистолета не испугались. Словно поджидали. Словно встречать вышли… Кого встречать? Вот эту шмакодявку? А если и вышли, то кто их послал? Что послало?..
Заныла, засвербела старая рана на ноге. Словно бы только вчера на ней сомкнулись стальные зубья медвежьего капкана. Вот только не вчера, а давным-давно. День тот Кузьма запомнил на всю оставшуюся жизнь, как запомнил он и того, кому жизнью оказался обязан. Пришло, получается, время отдавать долги. Старика Кайсы уже сколько лет на свете нет, а долг перед ним у Кузьмы остался.
Или, может, черт с ним – с долгом?! Все, о чем договаривались, он сделал, девчонку из Ленинграда в Чернокаменск доставил в целости и сохранности, а то, что не ждет ее тут больше никто, так он ни при чем. Может, оно и к лучшему? Явись они в усадьбу хоть несколькими часами раньше, и лежала бы она сейчас рядом с бабой Клавой с перерезанной глоткой, а так ничего – напугана, но ведь жива!
Захотелось курить, так сильно, что аж во рту пересохло. Кузьма не стал выходить на улицу, закурил папиросу прямо в доме. Баба Клава, чай, не заругается. Он курил и помимо воли, по старой следопытской привычке рассматривал комнату, которая теперь стала местом преступления. На первый взгляд бабу Клаву не пытали. По крайней мере, пальцы ее были целы и сама она выглядела невредимой. Если не считать перерезанную глотку. Или разорванную?..
Посмотреть бы поближе, да вот только нет никакого желания вмешиваться во все это. Не его это дело. Теперь уже не его. Но девчонку порасспросить стоит, пока рядом только Глухомань.
– Кого ты видела в башне? – Не получалось у него ласково ни с бабами, ни уж тем более с детьми. А она ведь по сути еще совсем ребенок. Даром что семнадцать, на вид дитя дитем. И только во взгляде что-то этакое, что выдает породу, что крепче крови роднит ее с бабкой. Непростая девка, хоть и кажется замухрышкой. Не было в ее роду замухрышек. Других Кузьма может обманывать сколько угодно, но себя-то зачем обманывать? А правда такова, что ввязался он в опасное дело. Со всех сторон опасное. Куда ни кинь – всюду клин! И самое обидное, от себя не уйдешь. Теперь все это на его совести.
Справляться с совестью ему всегда помогала злость. Помогла и на сей раз.
– Кого видела, спрашиваю?! – рявкнул он так, что девчонка аж подпрыгнула от неожиданности.
– Никого, – сказала испуганно. – Я никого не видела, дядька Кузьма.
Придуривается? Или в самом деле не видела?
– А механизм зачем запустила?
– Какой механизм?..
– Часовой! Какой же еще?!
– Не запускала я никаких механизмов. – Сказала и головой замотала для пущей убедительности.
– Не запускала, говоришь? – Все-таки врет. Все врут, даже он, Кузьма. – А руки отчего в машинном масле?
Она посмотрела на свои ладони так, словно видела впервые в жизни, перевела на Кузьму недоуменный взгляд.
– Я не знаю, – сказала едва слышно. – Я не помню… Наверное, где-то выпачкалась…
Где-то выпачкалась. Да он бы и среди бела дня тот механизм не сумел запустить, а она раз-два и… выпачкалась. Врет. Точно врет. Непонятно только зачем.
Снаружи послышались шаги, и Кузьма привычным жестом сунул руку в карман шинели. Сидящий на лавке Глухомань жест его расценил верно, покрепче сжал кнут.
– Свои! – с порога сказал Демьян, и Кузьма разжал рукоять браунинга.
В комнату вошли трое: Демьян, Лешка и еще какой-то парень с разбитой мордой и окровавленной головой. Надо думать, этот третий и был здешним библиотекарем. Да, не повезло бедолаге. Или, наоборот, повезло, если жив остался?
– Дозвонился. Сейчас следственная бригада приедет, – сказал Демьян и с жалостью посмотрел на девчонку. Тоже, небось, понимает, что девка совсем сиротой осталась, что придется что-то решать, как-то пристраивать. Ну и пусть решает. Он, в отличие от Кузьмы, человек большой, при власти, при погонах.
– Здравствуйте, – поздоровался библиотекарь и перевел взгляд с девчонки на мертвую бабу Клаву. Ишь, побитый, а все равно вежливый, интеллигентный.
Никто ему не ответил. Глухомань не услышал, девчонка с безучастным видом разглядывала свои ладони, а Кузьма не посчитал нужным. Он думал о том, как на неделю, а то и другую уйдет с Глухоманью в лес. В лесу ему и дышится, и живется привольнее. Не то что в городе. Хватило с него городов, сыт по горло.
Демьяновы ребята появились через четверть часа. С их прибытием все закрутилось в сосредоточенно-деловитой круговерти, считай, стало на свои места. Их всех, даже девчонку, допросили, составили протоколы. Все чин по чину, по правилам. Осмотр прилежащей территории оставили до утра. Благо утро это было не за горами, в волнениях и хлопотах ночь незаметно подошла к концу. Оставленная в покое, разомлевшая от тепла, девчонка прикорнула на лавке. Кто-то сердобольный прикрыл ее сверху тулупом по самую черную маковку. А волосы-то у ней другие, не такие, как у бабки, без серебра. Оно, может, и хорошо, что без серебра. Историю ту многие уже позабыли, но вдруг да и остались те, кто все еще помнит? Начнут вопросы задавать, а вопросы ни ему, ни девчонке сейчас ни к чему.
Демьян стоял на крыльце, курил папиросу, пряча ее от ветра в широком кулаке.
– Плохо дело, дядька Кузьма, – сказал, не оборачиваясь. – Пять лет в Чернокаменске такого не было.
– Было. – Кузьма тоже закурил. – Ерошка Сидоров отца по пьяной лавочке топором зарубил.
– То по пьяной лавочке, а здесь другое. Здесь разбой со всеми вытекающими. Искали эти ироды что-то в доме.
– Нашли?
– Надо думать, что нашли. Оттого, видно, и пытали стариков, чтобы узнать про сейф и про то, что в нем было спрятано.
Спрашивать о том, что спрятано, Кузьма не стал, понимал, что Демьян, даже если бы и знал, языком болтать не стал бы…
– Библиотекаря я в больницу к Палию отправил. Пусть осмотрит его, чтобы уж наверняка. – Все-таки Демьян обернулся, в упор посмотрел на Кузьму, спросил уже другим, не официальным тоном: – Девочка теперь, получается, совсем одна осталась?
– Получается, что так. – Кузьма пожал плечами.
– Со всех сторон сирота. А документы ее у тебя?
– У меня. – Из внутреннего кармана он достал девчонкины документы. Справные документы, ничем от настоящих неотличимые. Об этом позаботились еще там, в Ленинграде, продумали все: от новых документов до легенды. Не подумали они лишь об одном – о том, что в Чернокаменске их любимую девочку больше никто не ждет.
Демьян документы изучал очень внимательно, словно бы что-то такое подозревал, Кузьме их не вернул, забрал себе.
– Что будешь делать, Демьян Петрович? – Это был правильный вопрос. Этот вопрос сразу расставлял все точки над «i», давал понять, что ответственность за девчонку с себя Кузьма снимает. Да не просто снимает, а перекладывает на Демьяновы широкие плечи. Вот пусть он теперь и крутится.
– Не знаю. Помочь нужно сироте. Пока в больницу ее отвезу к Палию, пусть пару дней там поживет, а потом решим. Может, и сладится что-нибудь. В райком схожу, лично за нее попрошу, чтобы пристроили.
– Куда пристроили? – Не надо было спрашивать, коль уж переложил ответственность, но все равно спросил.
– На Стражевой Камень. Давненько тебя в городе не было, не знаешь, небось, что на острове решено открыть детский дом. – Для воспитанницы она уже слишком взрослая, сам должен понимать. А нянечкой там или рабочей…
Снова засвербела, задергалась старая рана.
– Места другого найти не могли? – только и сумел спросить. – Там же разруха на острове. Сколько лет дом пустовал? Да сгнило, наверное, все внутри.
Допустим, пустым дом на острове не стоял никогда. Уж больно лакомым он был куском. Да только советской власти кусок этот до недавнего времени оказывался не по зубам. А сейчас, значит, детский дом…
– Все лучшее детям. Да, Демьян Петрович?
– А ты не ерничай, дядька Кузьма, не ерничай! Это не я придумал, это приказ сверху. Беспризорников знаешь, сколько у нас до сих пор? Не знаешь? То-то и оно! А есть еще дети этих… – Он не договорил, глубоко затянулся папиросой.
Да Кузьма и сам понял, о каких детях речь. Что там сказал товарищ Сталин? Сын за отца не отвечает? Ну, это с какой стороны посмотреть…
– Под детский дом подыскивают подходящее помещение в городе. – Демьян закашлялся сипло и надсадно, швырнул в снег недокуренную папиросу. – Но туго с этим делом. И старое отремонтировать, и новое построить – на все нужно время. Понимаешь?
– Понимаю.
– Значит, должен понимать, что остров – это временная мера. Как только утрясется все, детский дом в город переведут.
– Там кровью каждый камень залит. – Кузьма говорил тихо, словно сам с собой разговаривал. А, впрочем, так оно и есть. Сам с собой разговаривал, сам себя убеждал, что все они поступают правильно. Все лучшее детям…
– Да что ты душу мне рвешь! – вскинулся Демьян. – Можно подумать, от меня что-то зависит. Директива сверху. Все! Амба! А ты, если такой добрый, так оставь сиротку себе. Хочешь, я поспособствую?
– Не надо способствовать. – Боль в ноге прошла, зато заныло сердце. – Делай как должно, Демьян Петрович.
– Вот то-то и оно. Каждый из нас делает, что должен. – Демьян зло сплюнул себе под ноги. – Ладно, пойду будить девочку, отвезу ее в больницу к Палию.
Галкина жизнь снова изменилась. В последний ли раз? Люди, к которым вез ее дядька Кузьма, жестоко убиты, а это значит, что теперь она официально сирота. От нее отказались все: и родные, и чужие. Выживать теперь придется самой. Если получится. Она ведь понятия не имеет, как вообще нужно выживать. Не учили ее этому ни бабушка, ни дед. А чему учили, то теперь, наверное, никогда не пригодится.
Галке бы испугаться этих страшных мыслей еще больше, а она совершенно неожиданно для себя уснула, как в яму провалилась в глубокий, наполненный тенями и шорохами сон. Во сне этом кто-то положил тяжелую ладонь ей на плечо, сказал сиплым голосом:
– Просыпайся, девочка. Нам пора.
Галка проснулась в ту же секунду, открыла глаза, словно бы и не спала вовсе, посмотрела на стоящего напротив милиционера.
– Куда? – только и спросила.
– Пока в больницу.
– Я здорова.
Она была голодна, но точно не больна.
– Вот и хорошо, что здорова. – В глаза ей Демьян Петрович старался не смотреть. Галке это показалось дурным знаком. А еще дурным знаком было то, что дядька Кузьма куда-то исчез. Бросил ее одну? Получалось, что бросил.
Снаружи уже рассветало. Ночную мглу разбавлял сизый рассветный туман, превращающий окружающий мир во что-то мрачно-сказочное. На подъездной дорожке рядом с крыльцом стояли сани, запряженные уже знакомым Галке жеребчиком. В санях лежали два тела, прикрытые дерюгой. Галка застыла, как вкопанная. Не хотела она туда, к мертвым старикам.
– Не бойся, – сказал Демьяна Петрович. – Не надо их бояться.
Она не боялась, она просто… не могла себя заставить.
– Эй, птичка-невеличка, давай сюда! – Алексей больше не красовался на своей вороной лошадке. Выглядел он мрачнее и взрослее, чем казался минувшей ночью. – Ну, решай, в санях или со мной?
– С тобой, – сказала Галка и уцепилась за протянутую руку.
Он оторвал ее от земли легко, словно бы она ничего не весила, усадил перед собой, велел держаться крепче и пришпорил лошадь. Лошадь тронулась с места мелкой рысью, чувствовалось, что ей не терпится сорваться в галоп, но она приучена слушаться хозяина. Ехали молча. Алексей ничего не говорил, ни о чем не расспрашивал, и Галка была ему за это благодарна. Не выдержала бы она расспросов, еще, чего доброго, расплакалась бы. А слезы – это последнее дело, слезами горю не поможешь. В том, что происходящее вокруг горе и есть, Галка не сомневалась ни на секунду, хотя раньше никогда с ним не сталкивалась. Когда погибли родители, она была еще слишком маленькой, чтобы горевать по-настоящему. А когда бабушка спешно собирала ее в дорогу, погоревать не успела. Слишком быстро все случилось, слишком неожиданно. Она все понимала, или хотела думать, что понимает, но в глубине души надеялась, что происходящее – это понарошку, надо еще чуть-чуть потерпеть, и все изменится.
Изменилось. Вот только не в лучшую сторону. Стало хуже, стало страшнее…
Город встретил их собачьим лаем и горьким печным дымом. После Ленинграда он показался Галке маленьким, почти игрушечным. И люди, в нем живущие, тоже виделись ей ненастоящими. Настоящим в этом неправильном мире был только Алексей, да и то лишь потому, что сквозь тонкую ткань пальто Галка чувствовала исходящее от него тепло. Тепло это не давало ей замерзнуть окончательно, не позволяло заледеневшей статуей свалиться под копыта лошадке.
Они остановились перед одноэтажным кирпичным зданием, во дворе которого на ветру, точно старые паруса, реяли застиранные, явно казенные простыни. Алексей спрыгнул на землю первым, помог спуститься Галке. Он так же, как и Демьян Петрович, старался не смотреть ей в глаза. Галка закусила губу, отвернулась. Скрипнула входная дверь, и с клубами пара на улицу вышел невысокий мужчина в очках и бородке, в накинутом на плечи медицинском халате. В отличие от простыней, халат этот оказался кипенно-белым, куда белее лежащего во дворе снега. Галка была почти уверена, что он еще и накрахмален до звонкого хруста. Когда-то, в прошлой жизни, она мечтала поступить в медицинский. И если бы мечте ее суждено было сбыться, в будущем она сама носила бы вот такой белоснежный крахмальный халат. Она помогала бы людям. Всем, без исключения. Потому что врач на то и дает клятву Гиппократа, чтобы спасать всех подряд, не делая различий.
– Илья Лаврентьевич, доброе утро! – Алексей приветственно взмахнул рукой.
– Было бы оно добрым, молодой человек, мы бы с вами сейчас пили чай на кухне, а не стояли здесь, дожидаясь, когда привезут покойников. – Доктор сдернул с носа очки, протер их краем халата, посмотрел на Галку, а потом добавил: – А вы, надо думать, та самая милая барышня, за которую хлопотал Демьян Петрович?
Галка ничего не ответила, как-то сразу поняла, что вопрос риторический, что доктор и так про нее уже все знает.
– Как там Иннокентий? – спросил Алексей и легонько подтолкнул Галку в спину, навстречу доктору.
– Жить будет, если вы об этом. Ушиб мягких тканей головы, ссадины и гематомы, легкое сотрясение и нешуточное душевное потрясение. Не каждый день, знаете ли, приходится сталкиваться с разбойниками. Кстати, что это мы с вами стоим на морозе? Барышня вон посинела вся от холода. Заходите внутрь, товарищи!
– Спасибо, но я домой. – Алексей теперь уже настойчивее подтолкнул Галку вперед. – Мне сегодня в ночь, хочется хоть немного поспать.
– Оно и понятно! – Доктор закивал. – Крепкий сон – это то, что нужно для здоровья растущего организма.
– Уже вырос, Илья Лаврентьевич! – усмехнулся Алексей и сказал уже тише, обращаясь только к Галке: – Ну, держись тут, птичка-невеличка.
– Почему птичка? – спросила она и помимо воли коснулась шеи, на которой когда-то висел медальон в виде ласточки.
– Потому что галка. – И он этаким небрежным жестом поправил Галкин пуховый платок. Словно она была маленькой девочкой, которая нуждалась в такой глупой заботе. Прощаться с ним она не стала, сунула руки в карманы пальто и направилась навстречу своей судьбе. Так уж вышло, что сейчас судьба выглядела, как провинциальный доктор. Тогда Галка еще не знала, что дни, проведенные в больнице, станут едва ли не единственными спокойными днями в ее новой жизни…
Над чаном с кипящим постельным бельем поднимался густой пар. Из-за пара этого на стеклах больничной столовой оседали капли, стекали на растрескавшийся подоконник тонкими струйками.
– Галка, открой-ка фортку! – велела баба Рая, работающая при больнице санитаркой. – Дышать нечем!
Рама разбухла и не поддавалась, пришлось толкать изо всей силы. Наконец в комнату ворвался свежий, морозный воздух.
– А сама от окошка отойди. Еще заболеешь, не дай бог!
Ей бы и в самом деле заболеть, хоть как-то отсрочить неизбежное. А неизбежное с каждым днем становилось все ближе и ближе. Детский дом. Не самое плохое решение, как сказал доктор Палий. Вот только при этом он так же, как Демьян Петрович, старался не смотреть ей в глаза.
В помощь бабе Рае Галка напросилась сама. Чтобы не сидеть в четырех стенах, не пялиться на мир в узкое, заиндевевшее окошко. Работа была незамысловатая, но грязная. Прибраться в палатах, перемыть посуду или вот, как сейчас, прокипятить и развесить белье. Галка бралась за все, что помогало ей забыться, отвлечься от нелегких мыслей.
В больнице ее никто не навещал: ни дядька Кузьма, ни Демьян Петрович, ни Алексей. И в какой-то момент Галка начала надеяться, что про нее просто забудут, оставят все как есть, что не будет никакого детского дома ни на каком острове.
Не забыли. Из распахнутой двери потянуло сквозняком, и в комнату, на ходу сдергивая с головы шапку-ушанку, шагнул Демьян Петрович.
– Доброго всем утречка! – поздоровался так, словно расстались они с Галкой только вчера.
– Доброго, если не шутите, товарищ милиционер. – Баба Рая глянула на него из-под низко надвинутого на лоб платка, велела: – Двери только прикройте, не выстуживайте.
Он послушно закрыл дверь, зачем-то ударил об колено свою шапку, а потом сказал:
– Вижу, помощница у тебя появилась, баба Рая. Хорошая хоть помощница? – На Галку он так и не посмотрел.
– Обыкновенная. – Баба Рая вытерла красные, в цыпках, руки о передник. – Старательная. А чего вы спрашиваете, товарищ милиционер? Может, хотите ее при больнице оставить? Так я вам вот что скажу, мне помощь не помешает. Работы тут всем хватит. Илья Лаврентьевич – доктор, конечно, хороший, да только в хозяйственных вопросах – сущее дите. Вот у нас давеча уголь закончился. А я ему еще две недели назад говорила, что надо выписать. Он в ответ только покивал, а что у него там в голове, одному богу ведомо. Пришлось самой…
Баба Рая ворчала, а Галка не смела вдохнуть полной грудью. Вдруг да и получится уговорить Демьяна Петровича.
– Про трудности твои, баба Рая, я все понимаю. – Он слушал очень внимательно, а потом разрушил все Галкины надежды: – Но помочь ничем не могу. Нашли мы ей местечко. И довольствие будет, и крыша над головой. Все честь по чести.
– Это где же честь по чести? – Баба Рая уперла кулаки в тощие бока, вид у нее сделался воинственный. – На острове? Так не мне тебе рассказывать, какое это гиблое место. Там и взрослый-то не всякий приживется, а то дите неразумное.
Галка дитем себя не считала, тем более неразумным, но предпочла промолчать, не вмешиваться, прислушиваться к тому, о чем говорит баба Рая. О том, что детский дом расположен на острове посреди озера, она уже знала, не знала она о том, что место это отчего-то считается гиблым. Отчего же?
– Хватит! – неожиданно повысил голос Демьян Петрович. – Довольно с меня это дремучести и суеверий! И девочку нечего пугать. Обыкновенное это место. Обыкновенное! – Последнее слово он произнес раздельно, по слогам, вдохнул, выдохнул, а потом велел: – Галка, иди собирай вещи. Я тебе отведу.
Она растерялась, застыла точно вкопанная. Наверное, успела убедить себя в том, что этот день не наступит никогда, а он взял и наступил.
– Иди, кому говорю! – Демьян Петрович сердился, но Галка была почти уверена, что сердится он не на нее.
Сборы не заняли много времени. Вещей у нее было мало, всего один небольшой чемодан, который тут же забрал Демьян Петрович.
– Здесь недалеко, – сказал он мрачно и пристроил на голове шапку. – Прогуляемся пешком.
Погода для прогулки выдалась подходящей, в меру морозной, в меру солнечной, без пронизывающего ветра. Демьян Петрович шел широким шагом, и Галке приходилось почти бежать, чтобы за ним поспевать. Городские улицы закончились через пятнадцать минут, вместе с ними исчезла и хорошая дорога. Шагать теперь приходилось по разбитой колесами грунтовке. Позади осталась водонапорная башня, сложенная из красного кирпича, а чугунолитейный завод, о котором говорил Алексей, Галке удалось увидеть лишь издали. Даже не сам завод, а черные трубы с рвущимися из них столбами сизого дыма. Замерзшее поле путники пересекли быстро, вступили под сень старого соснового леса.
Оказавшись на лесной дороге, больше похожей на широкую тропу, Демьян Петрович ускорил шаг, правую руку положил поверх кобуры с пистолетом. Галке подумалось, что, наверное, это из-за волков. Сейчас, конечно, белый день, но кто же знает, где может рыскать волчья стая?
А потом она увидела озеро и думать забыла про волков. Озеро оказалось покрыто ледяной броней, которая на солнце отсвечивала серебром. Снега поверх льда не было. Наверное, его сдувал ветер, который по мере их приближения к озеру делался все сильнее, все злее. А из самого центра гигантской серебряной чаши серой громадой выступал остров. Он щетинился черными валунами, тянулся к небу высокими, косматыми соснами, но не валуны и не сосны привлекали внимание. Остров, и без того необычный, казался почти сказочным из-за возвышающегося над ним средневекового замка и башни маяка, стены которой, казалось, покрывала черная чешуя. Эту башню строил Галкин прадед. С этим островом было связано прошлое ее рода. Жаль только, что о прошлом она знала слишком мало, а то, что знала, казалось еще более сказочным, чем замок…
Галка застыла на берегу, не в силах ступить на сияющий, удивительно прозрачный лед.
– Не бойся. – Демьян Петрович по-своему понял ее заминку. – Лед на озере толстый, не провалимся. Он будет лежать почти до конца апреля, а потом растает за одну ночь. Вот такая аномалия. – На лед он ступил первым, протянул Галке загрубевшую, красную от холода ладонь. – Идем, тут недолго осталось. И не слушай всякие россказни, – добавил зачем-то.
Девушке хотелось спросить, куда девался дядька Кузьма или хотя бы Глухомань, но не стала, потому что понимала: теперь каждый сам по себе. Она сама по себе.
Идти по озеру оказалось неожиданно легко, словно по торной, сделанной из хрусталя дороге. Ноги на льду не скользили, а смотреть на распускающиеся в ледяной толще диковинные узоры было даже интересно. На мгновение, всего на долю секунды, Галке показалось, в темных глубинах озера вспыхнули и погасли два желтых огня, будто бы гигантское реликтовое существо открыло, а потом снова закрыло глаза. Конечно, показалось! Потому что ничего подобного случиться никак не могло. Это все суеверия. Суеверия и расшатанные нервы. Оказывается, у нее могут расшататься нервы, как у кисейной барышни.
А хрустальное озеро уже выплеснулось на припорошенную снегом сушу, но до изножья башни так и не добралось. Галка запрокинула голову, взгляд заскользил по чешуйчатому каменному боку, застыл на вершине, над которой гордо реял красный флаг.
– Это парни из волошинской бригады, – не без гордости в голосе сказал Демьян Петрович. – Лешку помнишь? Вот он, шельмец, забрался на самый верх и установил флаг.
Галка представила, какой силы ветер там, на самом верху, и поежилась.
– Замерзла? – спросил Демьян Петрович с запоздалым участием. – Прости, не подумал, что пальтишко у тебя такое хлипкое. Ну ничего, мы уже, считай, пришли.
Идти пришлось еще минут десять. И чем ближе они подходили к черной громаде замка, тем сильнее и быстрее билось Галкино сердце. Было ли это от нетерпения или от дурного предчувствия, она не знала, просто чувствовала, как лезут из темных глубин ее души те страхи, от которых она так старательно и так безуспешно пряталась.
Так же, как в старой усадьбе, Демьян Петрович направился не к парадному входу, а к черному. Для этого им пришлось обойти дом по периметру и выйти к очищенной от снега, хорошо сохранившейся каменной дорожке, которая одним своим концом упиралась в полуразрушенный деревянный пирс, а вторым в закрытую дверь. Дверь Демьян Петрович толкнул, не особо церемонясь, но она оказалась заперта. Пришлось долго и изо всех сил стучать кулаком в почерневшие от времени, но все еще крепкие дубовые доски.
– Кого еще нелегкая принесла?! – Голос, который раздался с той стороны двери, был скрипучий, не понять, мужской или женский.
– Открывайте! Начальник чернокаменской милиции Сметников! – во все горло заорал Демьян Петрович.
Дверь открылась, но не до конца. В образовавшейся щели появилось узкое длинноносое лицо с редкой бородкой и редкими же усиками. Черные, словно бусины, глаза ощупали их с головы до ног, а потом все тот же скрипучий голос сказал:
– Погодите, я доложу хозяйке.
Дверь бы непременно захлопнулась прямо перед их носами, если бы Демьян Петрович с неожиданным проворством не просунул в щель ногу и не потянул ручку на себя.
– А что годить? – спросил он мрачно и шагнул вперед, заставляя пятиться невероятно худого, сутулого человека. – И что это еще за барство такое?! Хозяйке он доложит! Прошло, мил человек, время хозяев, наступило время товарищей!
Он говорил и продолжал теснить человечка в глубь просторного холла. Густой бас милиционера разносился по затаившемуся дому, заставлял вибрировать застоявшийся, пахнущий сыростью и плесенью воздух.
– Мефодий, что ты тут устроил?! – Этот голос, одновременно звонкий и вкрадчивый, доносился откуда-то сверху. – Товарищ милиционер, прошу простить моего помощника. Мефодий излишне бдительный и не в меру подозрительный. – Женщина, невысокая, пышнотелая, со стянутыми в строгий пучок волосами и милыми ямочками на щеках, стояла на верхней ступеньке лестницы и смотрела на них сверху вниз. – Но бдительность его вполне объяснима. – Придерживаясь рукой за перила, она принялась спускаться по лестнице, и пышная грудь ее, затянутая в строгий серый жакет, колыхалась в такт шагам. – Место здесь уединенное. Остров практически необитаемый. Говорят, в городе свирепствуют волки, а у нас ведь тут дети, и мы с Мефодием за них в ответе.
Продолжая говорить и улыбаться, она сошла с лестницы и остановилась напротив Демьяна Петровича, сказала, теперь уже глядя на него снизу вверх:
– Простите, я не представилась. Аделаида Вольфовна Бурская, директор детского дома. – Она кокетливым жестом протянула пухлую руку, которую Демьян Петрович осторожно пожал. – Мы тут с Мефодием совсем недавно, две недели как. Обустраиваемся, как умеем.
– Сметников Демьян Петрович, участковый инспектор милиции. – Демьян Петрович запоздало и как-то суетливо сдернул с головы припорошенную снегом ушанку. – Пришел вот проверить… – Он замялся, бросил быстрый взгляд на Галку, – помощницу вам привел.
Из кармана шинели он извлек какие-то бумаги, протянул директрисе.
– Вот ее документы. Звать Галиной. Будет вам тут помогать.
– Помощница, говорите, товарищ милиционер? – Директриса окинула Галку внимательным взглядом, благосклонно кивнула. – Сотрудники нам нужны. Сами понимаете, детский дом новый, только сформированный. Воспитанников у нас на сегодняшний день немного, только двенадцать человек. Но это не надолго. – Она улыбнулась, и на щеках ее снова появились ямочки. – Перспективы для дальнейшего развития и расширения у нас очень большие, а вот свободных рук остро не хватает. Нас пока трое: я и за директора, и за воспитателя, и за учителя, кухарка Матрена Косолапова да Мефодий, который по хозяйственной части. А теперь, значит, еще и нянечка появилась. Замечательно! Очень хорошо!
Восторг директрисы казался Галке каким-то неискренним, наигранным, а царящая в доме тишина была странной. Двенадцать детей – и такая подозрительная тишина.
– Что-то тихо у вас тут. – Демьян Петрович словно прочел Галкины мысли.
– Это потому, что у нас режим. – Директриса кокетливым жестом поправила безупречную прическу. – Воспитанники спят. Поэтому, вы уж простите, на экскурсию не приглашаю. Чтобы не тревожить.
– Конечно-конечно! – Демьян Петрович понимающе закивал, а Галке вдруг показалось, что ему и самому не очень хочется на экскурсию по этому мрачному и тихому дому. – Ну так вот, оставляю на ваше попечение Галину. Надеюсь, вы с ней сработаетесь. Девочка тоже сирота, – добавил он зачем-то.
– Сирота? – Что-то такое мелькнуло во взгляде Аделаиды Вольфовны, что-то хищное и жадное, заставившее Галку невольно поежиться. Жест этот не остался незамеченным. – Замерзла, детка? Признаться, холод – это одна из наших насущных проблем. Дом слишком большой, отопить его целиком не представляется возможности. Спасаемся, как умеем.
Как конкретно в замке спасаются от холода, уточнять она не стала, а Галка не спросила. Сама скоро все узнает.
– С дровами мы вам поможем, – пообещал Демьян Петрович. – Вы напишите заявку. Лучше сразу на имя директора чугунолитейного завода. – Он посмотрел на Галку, вздохнул, а потом добавил: – Ну, Галина, вверяю тебя в заботливые руки Аделаиды…
– …Вольфовны, – заполнила возникшую неловкую паузу директриса. – Не беспокойтесь, товарищ милиционер, под моим крылом с Галиной все будет хорошо. Правда, детка? – И снова во взгляде ее промелькнуло что-то темное, словно тень от воронова крыла.
Галка молча кивнула. А Демьян Петрович уже прощался и пятился к двери, на Галку он снова старался не смотреть, словно даже такая малость была ему в тягость. Да и сам Чернокаменск, насколько она успела заметить, производил тягостное впечатление. Не дышалось в нем полной грудью, не хотелось жить. Или это оттого, что Галка враз осталась совсем одна, в окружении чужих людей?
Хлопнула входная дверь, словно отсекая путь к отступлению. Как дверца в мышеловке… И в эту же самую минуту лицо директрисы изменилось: исчезла улыбка и милые ямочки, взгляд сделался колючим, испытывающим.
– Ну что же, – сказала она вкрадчиво, – если будешь вести себя правильно, мы с тобой сработаемся. Уяснила?
Галка снова кивнула.
– А ты не слишком-то разговорчива. Это хорошо. Болтливых я не люблю. – Директриса развернулась на каблуках, не сказала, а приказала: – Иди за мной, покажу твою комнату. Мефодий, а ты дверь на засов запри!
Она направилась вверх по лестнице, шла быстрым и решительным шагом. От перестука ее каблуков под сводами дома просыпалось гулкое эхо.
– На первом этаже у нас общие помещения, кухня, столовая, классы, комната Мефодия и мой кабинет, – говорила она на ходу. – На втором – спальни. Твоя и воспитанников. Да, – она обернулась, посмотрела на Галку сверху вниз, – сразу хочу предупредить, у нас тут железная дисциплина. Воспитанники особые, почти все сложные, рука им требуется жесткая. Понимаешь?
Галка не понимала. Зачем детям, несчастным, оставшимся без родителей сиротам, нужна жесткая рука? Рука им нужна ласковая.
– Понимаешь? – переспросила Аделаида Вольфовна, на сей раз громче.
– Понимаю, – отозвалась Галка.
По коридорам второго этажа гуляли сквозняки. Холодом тянуло из небрежно заколоченных досками окон. На подоконнике Галка успела заметить наметенную горку снега. Теперь не только телу, но и душе сделалось зябко. А Аделаида Вольфовна уже толкнула ближайшую дверь.
– Твоя комната. Вещи можешь оставить здесь.
Комната была маленькой. Наверное, при прежних хозяевах она принадлежала кому-то из прислуги. Из мебели в ней имелась лишь грубо сколоченная кровать, поверх которой лежал старый тюфяк с лезущей из прорех соломой и такая же старая подушка. Рядом с кроватью стояли тумбочка и стул. Ни шкафа, ни стола в комнате не было. На подоконнике узкого, мутного оконца поблескивала тонкая корка льда. Галка поставила чемодан рядом с кроватью, вопросительно посмотрела на директрису.
– Теперь пойдем в мой кабинет, – сказал та и, не дожидаясь девушку, вышла из комнаты.
Спальню воспитанников директриса показывать не стала. И пока они шли по темному коридору, Галка все гадала, за какой из дверей она находится. У нее ничего не получилось, тишину второго этажа нарушали лишь звуки их шагов.
Обстановка в кабинете Аделаиды Вольфовны была далеко не такой аскетичной. Здесь имелся и обтянутый зеленым сукном письменный стол, и удобное кресло, на подлокотниках которого Галка рассмотрела глубокие царапины, словно бы от огромных когтей. У стены позади стола возвышался наполовину пустой книжный шкаф, рядом с ним стоял массивного вида сейф. Но отличался кабинет от прочих комнат не сейфом и не добротной мебелью, а излучающей благословенное тепло печкой, отделанной изразцами.
Директриса уселась в кресло, откинулась на спинку, блаженно прикрыв глаза. Присесть Галке она не предложила. Да и не было в кабинете свободного стула.
– Ты откуда? – спросила она, не открывая глаз.
Галка едва не сказала, что из Ленинграда, но вовремя вспомнила приказ дядьки Кузьмы.
– Я из Перми.
– А в Чернокаменск зачем явилась?
– К родственникам.
– К родственникам? А говоришь, сирота.
– Их убили.
– Убили? – Директриса открыла глаза, посмотрела на Галку с внимательным прищуром. – Эти старики, что жили при усадьбе, были твоими родственниками?
– Да.
– И к ним ты ехала из Перми? – Из ящичка стола она достала серебряный портсигар, прикурила тонкую папироску.
– Да, к ним.
– А тут, выходит, такой кошмар – убили родственников. Слышала, им перерезали глотки.
Прозвучало это мерзко, словно речь шла не о людях, а о скотине. Галка не стала отвечать.
– Ты раньше бывала в усадьбе? – Их беседа больше походила на допрос. Что такое допросы, Галка, увы, знала. – Гостила раньше у стариков?
– Нет. Я даже не была с ними знакома. Дальняя родня.
От сигаретного дыма защипало в глазах, запершило в горле.
– И теперь дальняя родня убита, а ты, бедная сиротка, оказалась здесь, под моей опекой.
На опеку их отношения никак не походили, но, может быть, Галка ошибалась? Бабушка часто повторяла, что внучка не умеет разбираться в людях и поэтому должна быть особенно осторожной.
– Иди-ка сюда. – Аделаида Вольфовна поманила ее пальцем. – Покажи руки.
Галка вытянула перед собой ладони. Цепкая рука директрисы крепко, по-мужски, сжала ее запястье.
– Кожа-то гладкая. Смотрю, не приучена ты к работе. Ничего, приучим. Как говорится, терпение и труд все перетрут. Делать будешь все, что велю. За воспитанниками присматривать, по дому помогать, разгребать снаружи снег, если понадобится. На довольствие я тебя возьму, но на многое не рассчитывай. Еды мало, еду нужно заслужить. Всем. – Пальцы на Галкином запястье разжались. – Кто не работает, тот не ест. Ясно?
– Ясно. – Девушка кивнула.
– Повтори!
– Кто не работает, тот не ест. Еду нужно заслужить.
– Молодец. – Директриса небрежно потрепала ее по щеке. – Сообразительная. Есть еще одно правило – не болтать! Мы тут одна семья, и о том, что в семье происходит, чужие знать не должны.
Это была какая-то неправильная, какая-то страшная семья. От недоброго предчувствия, а еще немного от голода засосало под ложечкой. В животе предательски заурчало.
– Хочешь есть. – Директриса не спрашивала, она утверждала.
Галка кивнула. Ей вдруг сделалось стыдно за эту свою слабость. Но есть и в самом деле хотелось.
– Иди на кухню к Матрене, скажи, что я велела тебя покормить. – Аделаида Вольфовна махнула рукой с зажатой в ней папиросой и отвернулась, потеряв к Галке всякий интерес. – И помни, что я сказала. Не болтай!
Кухню Галка нашла быстро, по запаху вареной капусты. У печи суетилась невысокая худощавая женщина в повязанном прямо поверх душегрейки не слишком чистом переднике.
– Значит, нянькой взяли? – спросила она вместо приветствия и вытерла руки о передник. – А с виду ты больше похожа на этих…
– Каких? – Галка, не дожидаясь приглашения, присела на широкую лавку.
– На этих оглоедов. Кто тебя такую к нам направил? Не любит хозяйка чужих в доме.
Галке подумалось, что вот уже второй человек называет Аделаиду Вольфовну не директрисой, а хозяйкой. Словно бы она и в самом деле всему и всем здесь хозяйка.
– Меня начальник милиции привел.
– Значит, сам начальник милиции? Ну, против милиционера-то она не попрет. Раз привел, так живи, пока живется. Жрать хочешь?
Дожидаться ответа Матрена не стала, проворно вытащила из печи большой чугун, пошуровала в нем половником и плеснула в глиняную тарелку что-то странное, по запаху совсем несъедобное.
– Щи, – сказала в ответ на недоуменный Галкин взгляд. – Из кислой капусты и картошки. А ты думала, тебя тут перепелами угощать станут? – От краюхи хлеба она отрезала тонкий, просвечивающийся кусочек, положила рядом с миской. – Я тебе так скажу, девка, радуйся, что хоть такая еда есть. Бывали дни, когда этим, – она снова ткнула пальцем вверх, – вообще ничего не перепадало, а тут такая роскошь – капустка, да и не гнилая почти.
Галку замутило, оказалось вдруг, что она совсем не голодна, что ей достаточно вот этого полупрозрачного кусочка хлеба.
– Балованная, – хмыкнула Матрена, наблюдая, как она отодвигает в сторону миску. – Откуда ж ты такая взялась? – Смотрела она на Галку неодобрительно, с осуждающим прищуром.
– Из Перми.
– Городская, значит, девка. Я так сразу и подумала. Уж больно вид у тебя… – Матрена прищелкнула пальцами, – деликатный. Хозяйка таких не любит. Поэтому послушайся доброго совета, не ерепенься! Если хочешь здесь остаться, придумай, как хозяйке понравиться.
Оставаться в этом мрачном доме Галка не хотела, она хотела назад в больницу, к ворчливой, но все равно доброй бабе Рае. Если попросить Демьяна Петровича или доктора Илью Лаврентьевича, то, быть может, они позволят ей вернуться. Ей ведь совсем мало надо: крыша над головой да немного еды. А работать она будет старательно, не за страх, а за совесть. Решено! Завтра же она сходит в город, попросится назад. Отчего-то Галке казалось, что ей не откажут.
От принятого решения на душе как-то сразу стало спокойнее, не исчезли, но чуть-чуть разжались сдавливающие сердце тиски. Все у нее будет хорошо! Она особенная. Так говорила бабушка, и Галка ей верила. Может быть, потому, что ничего, кроме веры, ей не оставалось. Она раздумывала над своим будущим и жевала кислый хлебный мякиш, когда прямо над ухом проскрипел голос Матрены:
– Наелась? Тогда нечего рассиживаться! Бери ведра и шуруй за водой.
Ведра стояли тут же в кухне, рядом с притулившимся в углу коромыслом.
– А где здесь колодец? – спросила Галка, спешно дожевывая последний кусочек и вставая из-за стола.
– Через черный ход выйдешь, повернешь налево, там и колодец. Да иди уже, а то скоро эти встанут. Начнется тут… – Матрена не договорила, лишь недовольно поморщилась.
Колодец нашелся практически сразу. Старый, но с виду крепкий сруб от непогоды защищала припорошенная снегом крышка. Галка смахнула снег, потянула за медную ручку. Поддавалась она с неохотой, а когда наконец поддалась, перед Галкиным взором предстало темное и гулкое колодезное нутро. Вода плескалась где-то очень далеко внизу, по крайней мере, девушке так показалось. Она уперлась ладонями в покрытый ледяной коркой край, посмотрела вниз.
– Ау!
Собственный голос показался ей незнакомым. Отразившись от деревянных стен, камнем упав в студеную воду, он вернулся обратно не криком, а тихим стоном. Будто бы там, на дне колодца, кто-то страдал и мучился, не находя покоя. Сделалось неуютно, даже страшно. Такому страху место среди глухой непроглядной ночи, но никак не среди бела дня. Галка решительно заправила под платок выбившуюся прядь, столкнула с колодезного борта старое, со следами ржавчины ведро. Оно глухо ударилось о деревянную стенку, заскользило вниз под натужный скрип цепи, виток за витком, пока не послышался всплеск. Галка вздохнула, обеими руками ухватилась за железный ворот, принялась крутить его изо всех сил.
Наполненное до краев ведро было тяжелым, едва удалось вытащить его из колодца, не расплескав воду.
За спиной заскрипел снег под чужими шагами, Галка обернулась. Мефодий приближался к ней крадущейся походкой, худое лицо его кривилось то ли в гримасе, то ли в улыбке.
– Уже приступила к работе? – Все-таки это была улыбка, потому что в голосе Мефодия слышалась благосклонная снисходительность. От недавнего подобострастия не осталось и следа. На Галку он смотрел внимательно. Подумалось вдруг, что как на добычу.
– Приступила. – Она снова столкнула ведро с бортика колодца.
– Это хорошо, что ты такая работящая и ответственная. Нам такие нужны.
Галка чуть было не спросила, кому «нам», но в последнее мгновение удержалась. Ей тут недолго осталось, нужно лишь немного потерпеть, а завтра она вернется в Чернокаменск. Ведро с гулким булькающим звуком ушло под воду, цепь натянулась, Галка снова обеими руками взялась за ворот, принялась крутить.
– Давай-ка помогу. – Мефодий навис сверху, смрадно дохнул в лицо чесноком, руки свои положил поверх Галкиных, сжал.
– Я сама! – Она дернула плечом, отстраняясь, стараясь не дышать. – Спасибо, не надо!
– Дичишься? – Мефодий продолжал улыбаться, но руки все-таки убрал. – А ты не дичись, девонька. Ты вот о чем подумай, крепко подумай. – Голос его сделался вкрадчивым, едва слышным. – Если мы с тобой подружимся, жизнь твоя в этом доме может быть весьма сносной, даже приятной. А может стать невыносимой. Это уж тебе решать, как оно лучше.
Для Галки оказалось бы лучшим, чтобы этот скользкий, этот мерзкий человек вообще не появлялся в ее жизни. Вот только права выбирать себе друзей ее лишили. Она изо всех сил потянула полное ведро, не удержала, плеснула ледяной воды прямо на себя. Холод отрезвил, вернул решительность. Она здесь временно, ей не нужно никого бояться!
Мефодий стоял в сторонке, наблюдал за Галкой, по-птичьи наклонив голову к плечу. Он и был похож на птицу – на длинношеего растрепанного стервятника, готового напасть в любую минуту.
– Спасибо, мне не нужна помощь. – Промокшая одежда льнула к телу, кажется, тут же покрывалась ледяной коркой. Галка подхватила ведра, по узкой тропинке направилась к черному ходу.
– Но ты все равно подумай, – донеслось ей вслед.
Ведра с водой Галка поставила в кухне и, не дожидаясь дальнейших распоряжений Матрены, поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться. Промокшее пальто она повесила на спинку стула. Стащила чулки и юбку, достала из чемодана сменную одежду. Одежды было немного, только самое необходимое, только то, что поместилось в дорожный чемодан. Сплошь добротные, но простые вещи, совершенно лишенные индивидуальности.
– Детка, тебе нельзя выделяться, – говорила бабушка преувеличенно бодрым голосом, собирая внучку в дальнюю дорогу. – Тебе нужно затаиться и переждать…
Не получилось переждать и затаиться. Кто ж знал, что так все выйдет? Даже бабушка, которая, казалось, могла предугадать многое, на сей раз просчиталась… Прежде чем закрыть чемодан, Галка проверила потайное отделение. Все, что нужно было прятать от посторонних глаз, осталось на месте. Но все равно лучше бы перепрятать.
В запертую дверь постучались.
– Открывай! – послышался с той стороны голос Матрены. – Ишь, запирается она, а постельное прихватить не соизволила, мне таскай!
Галка сунула чемодан под кровать, открыла дверь, взяла из рук недовольной Матрены стопку серого, пахнущего сыростью белья, поверх которого лежало ветхое шерстяное одеяло. Матрена в это время бесцеремонно осматривала комнату.
– Постель заправишь и иди уже этих поднимать, – сказала наконец. – Сейчас хозяйка с Мефодием пообедают, а через полчаса ты этих в кухню выводи.
– Вы сейчас о детях? – спросила Галка. Не укладывалось у нее в голове, что о детях можно вот так… презрительно.
– Да какие они дети?! – Матрена вдруг понизила голос, словно бы разговор их могли подслушать. – Звереныши это, а не дети. У большинства родители знаешь кто?
– Кто? – спросила Галка.
– Преступники. Враги советского народа, предатели! Они, значицца, родину предавали, а родина об их выродках все равно заботится.
Кончики пальцев вдруг онемели, и затылку сделалось холодно. Это был страх, практически животный, неконтролируемый страх. Галка сжала и разжала кулаки, успокаиваясь.
– Все они? – спросила она, сглотнув колючий ком. – Все дети врагов народа?
– Не все. – Во взгляде Матрены застыло равнодушие. – Имеются еще беспризорники. Этим тоже, считай, повезло. Крыша над головой есть, кормят, одевают, обучают. Живи – не хочу! И ведь не ценят они заботу! Я уже десятый год при хозяйке, насмотрелась всякого. Бегут мерзавцы! При всяком удобном случае бегут. Но Мефодий почти завсегда их находит, у него чуйка. Как у ищейки! – добавила Матрена со смесью отвращения и восхищения. – Ты, девка, с Мефодием в контры не вступай, поостерегись. – И без того тихий голос упал почти до шепота: – Он хозяйке поболе моего служит верным псом. Глотку за нее любому перегрызет. Или хребет переломает… – Матрена встрепенулась, словно испугалась, что сболтнула лишнего, сказала зло и громко: – Ну, чего стала? Прислали никчемушницу, толку с тебя никакого!
Продолжая ворчать и ругаться, шаркающей походкой она двинулась по коридору, а Галка так и застыла на пороге, не находя в себе силы даже закрыть дверь. Как же хорошо, что сама она уже достаточно взрослая, чтобы не становиться заложницей в этом страшном доме! Завтра же ее здесь не будет.
Мысль эта привела Галку в чувство, позволила выйти из комнаты и сделать первые шаги в сторону той самой двери, за которой находилась детская спальня. Прежде чем взяться за дверную ручку, она замерла, прислушиваясь. Ничего, мертвая тишина. Может быть, она ошиблась комнатой? Здесь их много, легко перепутать. Но проверить все-таки стоит.
Тяжелая дверь поддалась не сразу, открылась с вынимающим душу скрипом. Галка переступила порог. Они сидели рядком на кроватях. По двое, а кое-кто даже по трое. Двенадцать испуганных, безмолвных детей, самому старшему из которых на вид было не больше двенадцати, а самому младшему, наверное, не исполнилось и пяти. Выродки и звереныши, как сказала Матрена…
Они не походили ни на выродков, ни на зверенышей – скорее уж на испуганных птенцов. За каждым ее движением дети следили настороженно, сидели неподвижно, только бритые налысо головы поворачивались на тонких цыплячьих шеях да огромные, как плошки, глаза смотрели, не мигая. И Галка тоже замерла, прижалась похолодевшей спиной к двери, не зная, что говорить, как общаться с этими совсем не похожими на детей детьми.
– А ты кто? – Самый маленький, лопоухий, ясноглазый мальчик с побледневшими за зиму, но все еще заметными веснушками, оказался самым смелым. Только в его взгляде помимо настороженности светилось еще и обычное детское любопытство.
– Я Галка. – Она сделала глубокий вздох, оттолкнулась от двери, подошла к мальчику. – А как тебя зовут?
– Меня зовут Александром, – сказал мальчик тоном серьезным и официальным.
– Санька, не дури, – одернула его сидящая рядом девочка лет восьми. О том, что это девочка, а не мальчик, догадаться можно было лишь по ветхому пальтецу, в которое она зябко куталась. – Тетеньке неинтересно знать, как тебя зовут. – На Галку она глянула испытующе, исподлобья, а маленького Саньку обняла за плечи, словно защищая.
– Отчего же? Мне интересно. Вот, к примеру, мне интересно, как тебя зовут.
– Я Алена.
На Галку девочка больше не смотрела, теребила подол пальто. Руки ее были красными от холода и шершавыми от цыпок. Галка только сейчас почувствовала, что в этой комнате так же холодно, как и в ее собственной. Но вот же она – печка! Чтобы убедиться в своей догадке, Галка потрогала холодный печной бок. Не поверила, распахнула почерневшую от копоти чугунную дверцу, заглянула в пустое нутро.
– Дров нету, – подал голос самый старший из детей, болезненно худой и бледный мальчик с черными, как угли, цыганскими глазами. – Тепло только в кухне, но нам там долго оставаться не разрешают.
А Галке вдруг подумалось, что тепло не только в кухне, но и в кабинете директрисы, и скорее всего в комнате Мефодия. Тепла недоставало лишь вот этим несчастным детям. А еще захотелось узнать, что бы сказал Демьян Петрович, если бы Аделаида Вольфовна пригласила его на экскурсию по дому или если бы он сам на этой экскурсии настоял. Как бы он отнесся к вот этой мертвой печи и к этим непохожим на детей детям? Чутье подсказывало, что увиденное ему не понравилось бы. Не оттого ли его и не пригласили?
Спрашивать, почему детям не разрешают оставаться на кухне, Галка не стала. Достаточно было вспомнить лицо Матрены, и все становилось ясно. Девушка обвела взглядом комнату, отведенную под детскую спальню. Ничто не говорило о том, что это детская. Галка не увидела ни одной игрушки, ни одной книжки. Пять кроватей, заправленных такими же ветхими, как и у нее, простынями. Пять кроватей – двенадцать детей… Наледь на подоконниках, и дует из окон немилосердно, потому что, несмотря на морозы, окна даже не заклеены.
– Давно вы тут? – спросила она черноглазого мальчугана.
– Больше недели. – В голосе его не было ни волнения, ни обиды, ни боли – одна лишь покорность судьбе.
– А ты останешься с нами?
Галка и не заметила, как самый маленький, самый смелый мальчик подошел к ней, доверчиво взял за руку. Он смотрел на нее снизу вверх и улыбался, а она не находила нужных слов для ответа.
– На сегодняшний вечер, Санечка. Я останусь с вами до завтрашнего утра.
Девочка Алена многозначительно хмыкнула, словно бы читала Галкины трусливые и подлые мысли. А мысли ведь и в самом деле были подлыми. Она не хотела и не собиралась оставаться в этом похожем на тюрьму доме. И чтобы избавиться от этой неловкости перед детьми и в первую очередь перед самой собой, Галка громко и излишне бодро сказала:
– Пойдемте обедать!
Они встали как по команде, выстроились в шеренгу по двое, взялись за руки. Сердце заныло, подпрыгнуло к горлу и там затрепетало, задергалось. Эти дети не были похожи на детей, потому что привыкли жить по взрослым законам. Как в казарме. Или как в тюрьме…
Они так и шли парами, сначала по коридору, потом по лестнице. Шли тихо, как двенадцать маленьких призраков. И старый дом не отзывался на их присутствие даже шорохом, словно их и не существовало вовсе.
На кухне было тепло и парно, пахло все той же капустой. Матрена возилась у печи. На Галку она бросила быстрый взгляд, велела:
– Доставай из буфета тарелки, накрывай на стол. А вы рассаживайтесь! Нечего глаза мозолить!
Дети молча заняли свои места за длинным дубовым столом, за движениями Матрены они следили жадными глазами, и Галка вдруг поняла, что воспитанники голодны. Не просто проголодались после обычных детских игр, а голодны по-настоящему, по-взрослому. А еще замерзли. И сейчас, сидя в жарко натопленной кухне в ожидании баланды из гнилой капусты, они почти счастливы. Поэтому, доставая из буфета старые, с трещинами и сколами тарелки, Галка нарочно не спешила. Пусть посидят подольше, пусть погреются.
– Что ты там возишься? – сказала Матрена недовольно и поставила на середину стола чугун, от которого шел пар и отвратительный капустный дух.
– Я сейчас. – Галка переставила с места на место тарелки. – Тут ложек не хватает.
– Знамо дело – не хватает! Где ж на них всех напастись ложками! Давай одну на двоих, как-нибудь управятся. Чай, не баре! А кто сильно голодный, тот и так похлебает, без всяких ложек.
Это было гадко и отвратительно! Детей, еще совсем маленьких и беззащитных, лишали самого важного – права оставаться людьми. И ведь они привыкали, принимали происходящее как должное, тянулись к разлитой по тарелкам бурде с жадным нетерпением, не боясь обжечься, прямо руками вылавливали редкие куски картошки и ошметки капусты. Им не нужны были ложки. Почти всем.
Санечка придвинул к себе тарелку, понюхал поднимающийся над ней пар, вздохнул, взял у Галки ложку и принялся есть. Он ел аккуратно, стараясь не уронить ни капли, а то, что осталось на дне, старательно вымакал хлебным мякишем, с надеждой посмотрел сначала на Галку, потом на Матрену.
– Хочешь еще? – спросила Галка шепотом, и он молча кивнул. – Кому еще добавки?
Вверх поднялось двенадцать рук. И двенадцать пар голодных глаз посмотрели на нее со смесью удивления и надежды. А Галка уже разливала по тарелкам остатки щей. Руки ее дрожали то ли от несправедливости происходящего, то ли от злости.
– Что ты делаешь?! – вскинулась Матрена. – Что ты творишь, девка?!
– Они голодные. Неужели вы не видите?! Щи ведь еще есть.
– Есть, да не про вашу честь! – Матрена стояла у печи, уперев кулаки в бока. Галке показалось, что она сейчас кинется в бой, и была готова бой этот принять.
– Ешьте, дети, – сказала она так спокойно, как только могла. – Ешьте, не бойтесь.
Их не нужно было просить дважды. Они ели быстро, как оголодавшие волчата, разве что не урчали от удовольствия.
– Хозяйке доложу, – прошипела Матрена. – Ишь, самовольничает она!
Галка не ответила, она наблюдала за детьми, руки ее по-прежнему дрожали. Тарелки опустели быстро, на столе не осталось даже хлебных крошек. Их аккуратно сгребли в ладошки и тут же съели.
Задержаться подольше на теплой кухне Матрена не позволила, замахнулась мокрым полотенцем на сидящего с края мальчика, но не ударила.
– Пошли вон, оглоеды! – сказала зло и так же зло зыркнула на Галку.
Дети встали молча, выстроились в шеренгу по двое, вопросительно посмотрели на Галку. Привыкли делать все по команде. Или приучили.
– Где Аделаида Вольфовна? – спросила Галка.
– Уехала с Мефодием в город по делам, – ответила Матрена сквозь стиснутые зубы. – А тебе что за беда?
– У детей в спальне холодно. Нужны дрова, чтобы протопить печку.
– Нету дров!
– Я видела во дворе.
– То, что ты видела, тебя не касается. Если хозяйка велит, я выдам, а так и думать не смей. У них одеяла есть и в одеже им ходить по дому разрешено. Что ты еще хочешь?
– Я хочу, чтобы детям было тепло, – упрямо повторила Галка.
– А вот если такая сердобольная, так бери топор и шуруй в лес! А из поленницы брать не смей.
– Где топор? – спросила Галка, не особо надеясь на ответ, но Матрена неожиданно снизошла:
– В кладовке.
Прихватив из кладовки топор, Галка проводила детей обратно в их комнату.
– Может, кто-то хочет со мной прогуляться? – спросила и запоздало подумала о том, что дети одеты не по погоде. Нормальные валенки были лишь у троих.
Они переглянулись, словно научились общаться друг с другом без слов, и так же без слов выбрали для прогулки троих, которым достались валенки. Среди этих троих оказались Алена, черноглазый мальчик, которого звали Марком, и Санечка. Санечка оказался одет легче остальных, но по глазам было видно, что на прогулку ему хочется тоже сильнее, чем остальным. И Галка нашла выход: сдернула с плеч пуховый платок, крест-накрест обмотала им мальчика поверх пальтишка. Получилось тепло, хоть и смешно. Но никто из детей смеяться не стал. Может быть, они не умели?
Из дома выходили через черный ход, шли гуськом сначала мимо гулкого холла, потом мимо кухни, где зло гремела посудой Матрена, и, оказавшись на дворе, взялись за руки.
– Ну, где тут лес? – спросила Галка, оглядываясь.
Ей никто не ответил. Они не знали, потому что гулять вне дома им раньше не разрешали. Впрочем, ответ был очевиден: в глубине острова виднелись припорошенные снегом сосновые кроны.
– За мной! – скомандовала Галка и взяла за руку Санечку.
Они шли бодрым шагом, говорил только Санечка, остальные молчали. От Санечки Галка и узнала, почему на прогулку снарядили этих троих. Потому что они шли не на прогулку, а за дровами. Самым сильным и самым старшим в отряде был Марк, а самой выносливой Алена. Санечке же просто повезло, третья пара валенок ни на кого из старших детей попросту не налезала. А ему так хотелось прогуляться по лесу! До жути!
Лес оказался ближе, чем Галке думалось. Был он густым и темным, почти таким же, как лес перед озером. Под сенью его царила тишина.
– Нам нужен валежник! – Галка осмотрелась в поисках обломанных веток или сухостоя. – Только от меня далеко не отходите. Будьте рядом!
– Нашел! – Сломанную сосенку первым увидел Санечка, запрыгал от радости, захлопал в ладоши. – Вон она!
Рубить тонкое деревце оказалось не слишком тяжело, вот только и дров с него получилось немного. Галка расстелила на земле прихваченную из кладовки дерюгу, принялась складывать на нее полешки, сучья и сосновые лапы. Дети помогали. Чтобы раздобыть еще дров, пришлось углубиться в лес. Им повезло. Эту сосну вывернуло из земли прямо с корнем, наверное, еще осенью, потому что колючие лапы ее успели пожелтеть, а кое-где иголки и вовсе осыпались. По Галкиным прикидкам, хватить сосны должно было надолго, может, на несколько недель. О своем твердом решении уйти с острова она на время забыла.
Ветки у сосны были длинные и толстые, Галка начала с нижних. Она рубила, Марк с Аленой обламывали колючие лапы, а Санечка аккуратно складывал их в кучу. Они уже решили, что каждому достанется по вязанке, так дров получится больше. Работали дружно и споро, не пререкаясь, не капризничая, не глядя по сторонам. Оттого, наверное, и не заметили, как подкралась беда…
У беды были острые зубы и голодные глаза. Она скалилась десятком пастей, рычала утробно и нетерпеливо, окружала со всех сторон. Волки… Волки пришли на Стражевой Камень по льду в поисках добычи.
Нашли…
– Тихо… Только не кричите и ничего не бойтесь. – Одной рукой Галка крепко сжала топор, а второй попыталась задвинуть детей себе за спину, хоть как-нибудь защитить от голодной стаи. Только бы они не запаниковали, не бросились врассыпную. В одиночку никому не выстоять. Им и вместе не выстоять, если уж начистоту, если уж прямо посмотреть правде в глаза…
За спиной тихо пискнула Алена, вцепилась в рукав Галкиного пальто.
– Не плачь, – сказала Галка шепотом, не сводя взгляда с самого большого, самого матерого волка. – И отпусти, пожалуйста, мою руку.
Ей нужна была свобода, пространство для маневров. Лучше уж думать о предстоящем как о маневрах, чем трястись от страха.
Алена послушалась, и в рукоять топора Галка вцепилась уже двумя руками. Марк и Санечка тоже вооружились. Как умели, срубленными сосновыми палками. Смелые мальчики…
А вожак, самый большой, самый матерый, больше не желал ждать. Стая его все еще пребывала в нерешительности, но сам он уже сделал первый шаг. С желтых клыков его на белый снег капала слюна, а от грозного рыка закладывало уши.
– Стоять! – Галка закричала что есть мочи, замахнулась топором.
Волк не остановился, разве что немного замедлил шаг. Теперь он приближался к ним по дуге, больше не рычал, лишь жадно втягивал ноздрями воздух. Стая ждала. Галка тоже ждала. Рукоять топора скользила во взмокших ладонях. Удержать бы…
А волк был уже совсем близко. Настолько, что стоило протянуть руку, и Галка смогла бы дотронуться до его черного, словно бархатного носа. В желтых глазах его застыло какое-то удивленное, совершенно человеческое выражение. Галка сделала глубокий вдох, приготовилась. Никогда раньше она не видела такого большого волка. Да что там, раньше она не видела никаких волков! И топор в руках не держала…
– Только попробуй, я тебе башку раскрою, – сказала она так, что и сама почти поверила в то, что может причинить хоть какой-то вред этому огромному и страшному зверю, словно может его напугать.
Напугала. Кажется, напугала… Волк вдруг припал на передние лапы, заскулил совершенно по-собачьи. Острые уши его теперь были плотно прижаты к голове, седая шерсть на холке нервно подрагивала.
– Вон пошел! – Голос Санечки звучал звонко и решительно, боковым зрением Галка заметила взметнувшуюся в воздух палку. – Уходи!
– Санечка, тише, – прошептала она онемевшими от страха губами. – Не дразни его.
А волк и в самом деле уходил. Он мел хвостом снег и пятился, пятился. Его стая, растерянно и зло порыкивая, тоже отступала. Серые тени одна за другой растворялись в сени леса, пока не исчезли окончательно.
Только сейчас Галка вдруг поняла, что, выдохнув однажды, так и не вдохнула снова, что воздуха в легких не осталось ни капли. Она тяжело опустилась на снег, закрыла лицо руками. Секунда. Нужна одна лишь секунда, чтобы прийти в себя.
На плечо легла маленькая ладошка, и голос Санечки бодро сказал:
– Не бойся, Галка, я их прогнал!
– Ты их прогнал. – Санечку она сгребла в охапку, прижала к себе крепко-крепко. – Ты смелый мальчик. Вы все очень смелые!
Здравомыслие вернулось к ней буквально через мгновение. Волки ушли, но что мешает им вернуться?
– Так, нам пора. – Галка взвалила на плечи тяжелую вязанку дров. Ведь глупо же уходить с пустыми руками!
Дети последовали ее примеру, даже Санечка прихватил сосновых веток. К дому шли быстро, тревожно оглядываясь по сторонам, но волков больше не было ни видно, ни слышно. Галке уже начало казаться, что они ей просто привиделись. Здравый смысл в голос кричал о том, что не оставила бы их голодная стая вот просто так. В свое время волки не побоялись напасть на лошадь и вооруженных людей, а тут всего лишь маленькие дети. Что же это было? Может, везение?
До дома они добрались уже с первыми сумерками, Галка перевела дух, лишь оказавшись за тяжелыми дубовыми дверями, но слабины себе не дала. Впереди было еще очень много дел.
Оставлять хворост внизу они не стали, под неодобрительное ворчание Матрены поднялись на второй этаж. В детской спальне ждали оставшиеся в доме дети. Они сидели в полумраке безмолвными тенями, и Галке подумалось вдруг, что в этом доме нет не то что электричества, а даже керосина. Или керосин есть, но, как сказала Матрена, не про вашу честь? Это нужно обязательно выяснить, но чуть позже. Сейчас главная задача – растопить печь.
Огонь разгорался долго. Отсыревшие ветки трещали, дымили, но в конце концов занялись. Пламя, сначала несмелое, сине-белое, крепло с каждой минутой, наливалось оранжево-красным. Дети, все как один, прильнули к еще холодному печному боку, во взглядах их было ожидание не просто тепла, а настоящего чуда. А у Галки оставались еще дела.
На первый этаж она спустилась бегом, заглянула на кухню, сказала с порога:
– Мне нужна керосинка!
– А мне соболиная шуба, – буркнула Матрена, не оборачиваясь.
– Но ведь скоро стемнеет! Как же дети будут в темноте?
– Да уж как-нибудь. Ты шибко не переживай, они к темноте привычные, а керосин нужно экономить. Хозяйка не одобрит.
Пора уже было догадаться, что без разрешения хозяйки в этом доме не делается ничего. Ну и ладно, можно все равно что-нибудь придумать! Придумывать не пришлось, Матрена отвлеклась от своих дел, вытерла руки о передник, сказала:
– Ладно уж, есть одна лампа. – На столе словно по мановению волшебной палочки появилась керосинка. – А уж как ты ей распорядишься, дело твое. Хочешь, себе оставь. Хочешь, этим отдай. Только имей в виду, керосина мало, спалишь весь за пару дней, весь месяц будешь сидеть в темноте.
– Спасибо! – Галка взяла керосинку и, поколебавшись мгновение, спросила: – А где здесь можно раздобыть старых газет?
– Зачем тебе газеты? – тут же насторожилась Матрена. – Если удумала печь бумагой топить, так сразу забудь!
– Это для окон. В детской спальне сквозняки и холод, от окон дует, на подоконниках лед.
– Ну и что, что холод? Они привычные. Крыша над головой есть, и то хорошо.
– А будет еще лучше. – Галка не собиралась сдаваться. Не сейчас, когда желаемое так близко.
– Нет газет, – сказала Матрена после недолгих раздумий. – Но в кладовке валяются какие-то тетрадки и книжки, остались еще от прежних хозяев. Только ты это… – Она почесала кончик носа. – Тогда уж всем окна поклей, и в хозяйской спальне, и в моей комнате. Раз уж такая добрая.
– Мне бы еще муки для клея. Самую малость.
– Если только самую малость. А то с таким-то расточительством и по миру пойти недолго.
– А ветошь? – Использовать неожиданную доброту Матрены нужно было по максимуму. – Ветошь, чтобы законопатить щели в окнах.
– В кладовке, там же, где и бумага. – Похоже, ветоши кухарке было не жалко. – Да ступай уже, скаженная! Хозяйка с Мефодием скоро из города явятся, а у меня еще ужин не готов.
Прежде чем вернуться в детскую спальню, Галка решила отыскать ту самую кладовку с бумагой и ветошью. Задача эта оказалась не из легких, в старом доме было много комнат и много дверей, большая часть из них оказалась заперта на ключ. Наконец нашлась нужная дверь. Небольшая, лишенная окна комнатка была почти до самого верха забита всякой старой рухлядью. Первым делом Галка достала толстенные книги, оказавшиеся старыми гроссбухами, следом пришла очередь ветоши. Тряпья в кладовке тоже хватало. Оно было старое, пыльное, грязное, но для ее целей вполне годилось. Вот сейчас она отнесет в детскую лампу и муку, а потом вернется с кем-нибудь из помощников в кладовку.
Дети были там же, где Галка их и оставила, у печи. Малыши грелись, а Марк подкидывал в разгоревшийся огонь мелкие щепки. Ее появление они встретили молча, не оттого, что были не рады Галкиному возвращению, а оттого, что так привыкли.
– А я принесла вам лампу! – сказала она как можно бодрее и поставила керосинку на тумбочку.
Кто бы мог подумать, что такая простая новость произведет на детей такое огромное впечатление! Они все как один вздохнули, потянулись к незажженной лампе, как тянутся мотыльки к свету.
– Нам можно будет ее зажечь? – спросил Санечка восторженным шепотом.
– Конечно. – Галка никак не могла взять в толк причину этого восторга. Даже протопленной печи дети не радовались так сильно, как старой закопченной керосинке. – Зажжем, когда совсем стемнеет. Только огонек сделаем маленький, чтобы подольше хватило. А пока у нас есть еще дела, будем клеить окна! – Рядом с лампой она положила гроссбух и старую ветошь. – Есть желающие помочь?
Желающие нашлись тут же. Все-таки это были самые обычные дети, пусть даже и детдомовские.
За окном быстро стемнело. Работу заканчивали при неровном свете керосиновой лампы. Уже через час в комнате стало заметно теплее. Отчасти из-за заклеенных окон, отчасти из-за натопленной печи.
Дверь спальни распахнулась в тот момент, когда Галка убирала с широкого подоконника остатки ветоши и бумаги. На пороге стояла директриса, за ее спиной виднелась сутулая фигура Мефодия. Дети, ожившие и оттаявшие, вдруг снова будто закаменели под ее стылым взглядом.
– А что это тут у нас происходит? – Голос директрисы звучал мягко, но мягкость эта была обманчивой.
– Утепляемся. – Остатками ветоши Галка вытерла мокрые руки. – Вот, протопили печку, заклеили окна, чтобы было теплее.
– Смотри-ка, Мефодий, какая расторопная нам досталась помощница. – Аделаида Вольфовна улыбнулась. – Сколько дел успела переделать всего за один день. Где дрова взяли? – Голос ее вдруг изменился, из мягкого сделался резким. – Кто разрешил тратить запасы?
– Это не из запасов, это из леса. Мы с ребятами днем сходили, нарубили. А ветошь взяли в кладовке, нам Матрена разрешила.
– Лампу вам тоже Матрена дала? А о том, что керосина у нас с гулькин нос, она тебя предупредила?
– Предупредила. Мы будем экономить. Но, Аделаида Вольфовна, ведь нельзя же детям в полной темноте!
– Почему?
Вопрос этот поставил Галку в тупик. Почему детям нельзя оставаться в темноте в старом полупустом доме? Не потому ли, что им просто может быть страшно? Они же дети!
Дожидаться ответа Аделаида Вольфовна не стала, ответ ей оказался неинтересен.
– Керосин будешь покупать за свои собственные деньги. Если ты такая добрая.
Галка не была доброй. Более того, завтра же она собиралась убраться с острова восвояси. Она уйдет, а дети останутся…
– Есть еще кое-что, что ты должна уяснить раз и навсегда. Это детский дом, государственное учреждение, и в этом учреждении существуют четкие правила. Одно из этих правил – экономия. Здесь тебе не курорт, на каждого воспитанника выделяется определенная сумма. Мы не можем себе позволить выходить за рамки и уж точно не можем позволить это тебе. Матрена сказала, что сегодня в обед ты разрешила воспитанникам съесть по две порции.
– Дети были голодны…
– …И тем самым ты вышла за рамки. Свою дневную норму они съели за обедом, отсюда вывод – ужина не будет.
– Но как же?..
– Вот так! Это мой детский дом и мои правила. Если хочешь здесь остаться, ты должна следовать им неукоснительно. Надеюсь, ты хорошо меня поняла?
– Я вас поняла, Аделаида Вольфовна.
– Вот и замечательно. Сегодня уже слишком поздно, а завтра утром начнешь клеить окна в моем кабинете. Матрена слишком занята на кухне, а ты, как я погляжу, девица весьма энергичная. Вот и займешься полезным делом.
Из детской комнаты директриса вышла, не сказав больше ни слова, даже не пожелав детям спокойной ночи. Как только со стуком захлопнулась дверь, к Галке подошел Санечка, взял за руку, сказал, глядя снизу вверх:
– Ты не волнуйся. Мы не очень голодные.
Они были вечно голодные, тень голода Галка видела в их расширившихся зрачках, в худых шеях и торчащих ключицах. Они просто привыкли быть голодными…
– Только не забирайте лампу, пожалуйста, – попросила Алена. – Мы согласные без ужина, только чтобы со светом.
В голосе ее слышался страх, и Галка вдруг осознала, что страх этот куда сильнее голода.
– Конечно, я оставлю вам лампу. – Спине вдруг сделалось зябко, словно в комнату снова ворвались сквозняки. – Но вы должны понимать, что на ночь ее все равно нужно будет погасить. Иначе керосин закончится очень быстро.
Они не ответили. Марк молча открыл дверцу печи, забросил внутрь несколько щепок, а Галка подумала, что и дрова тоже нужно экономить, потому что ходить в лес опасно из-за волков. Она оказалась не готова. Не привыкла она к такой жизни, где все нужно экономить, где похлебка из гнилой капусты – это неслыханный деликатес. И не привыкнет, наверное, никогда. Бабушка ошибалась, она не сильная, она слабая и никчемная. Никчемушница, как сказала Матрена…
– А хотите, я расскажу вам сказку? – Слова вырвались сами собой, нарушили тягостную тишину. – Я знаю много интересных сказок.
– Про принцесс? – спросила Алена, а Марк снисходительно хмыкнул. Он считал себя взрослым и не верил в сказки. Он вообще ни во что больше не верил.
– И про принцесс, и про благородных рыцарей, и про коварных драконов. Рассаживайтесь по своим местам, я начинаю.
Дети послушно уселись на свои кровати. Галка так и не смогла понять, хочется ли им услышать сказку или они просто привыкли слушаться. Но сейчас это было не так важно. Ее задача – развлечь и отвлечь. Пусть бы даже и глупыми детскими сказками. Она и в самом деле знала очень много сказок, помнила еще с детства почти наизусть. Наверное, поэтому сейчас ей было легко. Наверное, поэтому дети слушали с интересом. Интерес этот даже позволил Галке погасить лампу.
– Вам же не страшно, пока я с вами? А когда я уйду к себе, я снова зажгу свет. Вы согласны?
Они закивали. В темноте Галка скорее почувствовала это, чем увидела.
Сказок было много, но они все равно закончились. В темноте Галка слышала, как кое-кто из малышей уже посапывает во сне. Санечка точно уже спал, уткнувшись лбом ей в плечо. Галка осторожно встала с кровати, потянулась до хруста в позвоночнике. Подумалось, что, если дети все равно уже спят, керосинку зажигать не обязательно.
– Можно я включу лампу? – Марк говорил шепотом, так, чтобы не разбудить остальных.
– Тебе страшно? – Галка зажгла спичку.
– Нам всем страшно. Это плохой дом.
– Он не плохой, он просто очень старый.
Огонь со спички перепрыгнул на фитиль. Галка отрегулировала лампу так, чтобы света от нее было минимум, поставила обратно на тумбочку, сказала:
– Спокойной ночи, Марк.
– Спокойной ночи.
– Я тут рядом, в соседней комнате, – добавила она. – Если нужно, зовите.
– Зачем? – Черные глаза Марка в темноте были похожи на угли. – Ты все равно завтра уйдешь. Зачем нам тебя звать? – В его голосе не было обиды и злости, только безысходность. Он единственный из детей не забыл Галкины слова о том, что она уйдет.
Она ничего не ответила. Что она могла ответить этому не по годам серьезному мальчику? Она сама еще вчера была ребенком. Ее не готовили к тому, что случится. Или все-таки готовили, но вспоминать об этом не хочется так же сильно, как детдомовским детям не хочется помнить, что завтра она уйдет?..
Из спальни она вышла так же молча, как до этого Аделаида, только дверью не хлопнула, а прикрыла аккуратно, чтобы не разбудить детей. После тепла детской собственная комната показалась ей ледником. Галка нашарила в темноте кровать, легла, не раздеваясь, до самой макушки натянула ветхое одеяло. Думать о том, что завтра она уйдет с острова и в ее жизни все изменится, больше не хотелось. Не приносили эти мысли желанного облегчения. Облегчения не принес даже сон. Не водилось в этом мрачном доме светлых снов, а те, что водились, были больше похожи на кошмары.
Галка проснулась от крика. Вскинулась, заметалась, не способная спросонья в почти кромешной темноте понять, где она, что с ней. К двери бросилась на ощупь, больно ударившись коленкой об угол кровати. Крик доносился из детской спальни, был он приглушенный, едва слышный. Галка вцепилась в ледяную дверную ручку, потянула на себя.
В той комнате было темно и холодно. А еще очень тихо. Больше никто не кричал, даже не шевелился. Галка на ощупь двинулась к тумбочке, на которой оставила лампу, нашарила коробок, чиркнула спичкой. Зажечь лампу получилось не сразу, руки озябли и онемели, как на морозе. Наконец, получилось. Галка подняла керосинку высоко над головой, обвела комнату и спящих – спящих ли? – детей. Прячась от света, бросились врассыпную длинные тени, а по полу зазмеилось, уползая в дальний угол, что-то белое, едва различимое в темноте. Мгновение – и нет ничего! Только комната с минимумом мебели. Только испуганные дети, моргающие в темноте по-совиному.
– Не надо бояться, это я, – сказала Галка, еще выше поднимая лампу. – Кто кричал?
Наверное, холод ей почудился, потому что сейчас в спальне было довольно тепло и отчетливо слышалось потрескивание углей в печи.
– Это я. – Алена сидела, обняв за плечи Санечку.
– Тебе приснился кошмар? – Галка присела на край кровати, успокаивающе погладила сначала Алену, потом и Санечку по бритым головам.
– Это не кошмар. – Алена мотнула головой, стряхивая ее руку. – Это ведьма, страшная ведьма. Она была здесь.
– Здесь никого нет. И в коридоре никого нет. Тебе показалось, Аленка. Или приснилось.
– Мы все ее видели, – заговорил Марк. – Она приходит по ночам.
– Когда она приходит, становится очень холодно и очень страшно, – добавил Санечка и, поймав Галкину ладонь, прижал к своей горячей со сна щеке.
– И как… как она выглядит? Может быть, это была Матрена? Приходила проведать, как вы тут?
– Матрене до нас нет дела даже днем, не то что ночью. – Марк изо всех сил старался, чтобы голос не выдал его волнения. Получалось плохо. Он боялся так же, как и остальные. – А это что-то совсем другое.
Он так и сказал не «кто-то», а «что-то», словно сам не понимал, что или кого видел. А вот Галка, кажется, начинала понимать. Хотя верить в такое получалось еще меньше, чем в детские сказки.
– Она вас обижает? Эта женщина?
– Она смотрит, – сказала Аленка шепотом. – Просто смотрит. У нее такие волосы… – Узкие Аленкины плечики вздрогнули. – Как белые змеи. Они подкрадываются…
– Однажды я стащил на кухне нож. – Марк посмотрел на Галку с вызовом. – И когда одна из этих змей потянулась ко мне, резанул…
– И что?..
– И ничего. Она просто исчезла, эта ведьма. Ты нам не веришь. – Он не спрашивал, он и сам не мог поверить, что кому-то их рассказ может показаться правдой.
– Я вам верю.
Галка и в самом деле верила. Верила и боялась этой своей веры. Потому что, если она поверит в
– Останься с нами. – Санечка крепко держал ее за руку. – Пожалуйста. Тут широкие кровати, мы все поместимся. А если хочешь, я могу посидеть на стуле.
– Не надо на стуле, мы поместимся. – Галка легла рядом с Санечкой и Аленкой, вытянулась в струнку на самом краю.
– И свет, пожалуйста, не выключай, – попросила Аленка, зевая.
Это была тяжелая ночь. Дети уснули почти сразу, а Галке не спалось. Мысли в голову лезли одна хуже другой. А на рассвете она приняла решение. Это было первое в ее жизни настоящее взрослое решение. Она остается! И если уж она решилась, то нужно обдумать, как им быть дальше, как выживать на острове.
У нее имелись с собой деньги. Не слишком много, но на керосин должно хватить. А еще на еду. У детей должно быть что-то кроме гнилой капусты. Значит, сегодня же нужно сходить в город за припасами. О том, что добираться до города придется через лес, Галка думать себе запретила. Думать сейчас нужно о другом, например, о том, как обрадуются дети, когда она сообщит им о своем решении.
Дети и в самом деле обрадовались. И радости своей не скрывали, даже Марк не сдержал улыбки. А Санечка так и вовсе повис у Галки на шее, зашептал на ухо жарко и радостно:
– Как замечательно, что ты осталась! Мы будем вести себя хорошо, мы будем во всем тебя слушаться, Галочка!
Этот малыш был самый яркий, самый открытый из всех. Словно его еще не успела отравить вся эта мрачная казенщина, которая превращала нормальных детей в воспитанников.
– Санечка, давно ты здесь? – спросила Галка тоже шепотом.
– Я здесь не навсегда. – Он мотнул головой, добавил уже едва слышно: – Я потерялся, но все равно обязательно найдусь!
На завтрак была сваренная на воде пшенная каша. Проголодавшиеся за ночь дети съели ее за считаные минуты. Добавки больше никто не просил, хорошо запомнили урок. Матрена поглядывала на Галку искоса, ворчала что-то себе под нос, сердито гремела посудой. После завтрака Галку вызвала к себе Аделаида, напомнила про окна. О случившемся ночью никто даже не заикнулся. Не услышали детских криков или не придали значения?
Утеплением окон Галка занималась несколько часов, а после обеда ее снова вызвали в кабинет директрисы.
– Поедете с Мефодием в город, – сказала Аделаида, затягиваясь папироской. – Нужно получить продукты. Возьми с собой мальчонку, того, что постарше.
– Марка?
– Не важно. Пусть поможет тебе с погрузкой. Мефодию надрываться нельзя, у него больная спина. Ну, чего стала? – сказала и рукой взмахнула раздраженно. – Ступай уже!
Сообщение о том, что им предстоит вылазка в город, Марк воспринял с радостью. Собрался в дорогу быстро, во двор выбежал самый первый. Перед домом уже стояла гнедая лошадка, запряженная в сани. Лошадку Галка раньше не видела, а вот Марк, похоже, был с ней знаком. Мало того, Марк лошадку любил. Любил настолько крепко, что поделился с ней не съеденным за обедом кусочком хлеба.
– Это Зорька. – Он ласково погладил лошадку по бархатному носу. – Она очень умная и очень красивая. Я ее…
Договорить он не успел, из двери вышел Мефодий. В теплом тулупе и в шапке-ушанке он казался выше и крупнее, чем был на самом деле, на плече его болталось ружье.
– Готовы? Тогда полезайте в сани! Нам нужно до темноты управиться.
– Из-за волков? – спросила Галка, усаживаясь на кучу соломы.
– А что волки? – Мефодий обернулся.
– Вчера мы видели их в лесу.
– На острове? – Он поправил ружье. – По льду, значит, дошли. Ну ничего, слышал, в городе собираются организовать облаву. Надо будет сообщить, что и у нас эта нечисть завелась.
– И Зорькин сарай укрепить, чтобы не добрались, – подал голос молчавший все это время Марк.
– Не учи ученого, – хмыкнул Мефодий и зло стегнул Зорьку кнутом.
Лошадка обиженно всхрапнула, перешла на рысь, а Марк потемнел лицом. Галка успокаивающе положила свою ладонь на его крепко сжатый кулак, заглянула в глаза.
– Не надо, – сказала одними губами.
Он послушался, но кулаки так и не разжал.
До Чернокаменска домчались в два счета. Отчего-то Галке казалось, что озеро от города значительно дальше. Оказалось, не так и далеко. Мефодий высадил их на центральной площади, велел ждать.
– Сколько? – только и успела спросить она.
– Сколько нужно, столько и будете ждать. И чтобы я вас не искал. – Мефодий снова стегнул Зорьку кнутом, и сани сорвались с места.
– Он надолго уехал, – сказал Марк мрачно.
– Откуда ты знаешь? – спросила Галка, оглядываясь по сторонам. Отведенным им временем можно было распорядиться с умом, нужно только узнать, где тут продают керосин и продукты.
– Прошлый раз он меня с собой брал и тоже велел ждать, а сам явился только через полтора часа. Я закоченел весь.
Галка не стала спрашивать, отчего Мефодий не взял мальчика с собой, вместо этого спросила о другом:
– Марк, может быть, ты знаешь, где здесь можно купить керосин?
Он бросил на нее быстрый взгляд.
– Тут все рядом, – сказал с улыбкой. – Пойдем, я покажу.
Первым делом они купили керосин, денег пришлось потратить чуть больше, чем Галка планировала, но кое-что еще оставалось на гостинцы для детей. Посовещавшись с Марком, она выбрала сушки. Они весили мало и стоили относительно недорого. А еще их можно было спрятать под одеждой, чтобы Мефодий не заметил.
Зато Мефодий заметил бутыль с керосином.
– Это что? – спросил подозрительно.
– Это керосин. – Галка прижала бутыль к груди. – Матрена выдала мало, а я боюсь темноты.
– Правильно делаешь, что боишься. Темнота на Стражевом Камне дело такое… – Мефодий прищелкнул костлявыми пальцами, – непредсказуемое. Особливо если спать в одиночестве. – И глянул так, что у Галки от стыда загорелись щеки.
– Я не в одиночестве, – сказала она с вызовом. – Я с ребятами. Так и керосин сэкономим.
– Ладно, полезай в сани, экономная, – усмехнулся Мефодий. – У нас еще дела не деланы.
Марк был прав: Чернокаменск оказался городом небольшим и довольно компактным. Во всяком случае, его центральная часть. От площади отъехали недалеко. Мефодий остановил сани сначала перед продуктовой лавкой, в которую отправился сам, оставив Галку с Марком снаружи. Из лавки он вынес нагруженную доверху сумку, которую бережно пристроил рядом с собой в соломе.
– А теперь нам туда! – Он указал на расположенное на противоположной стороне улицы здание, достал из кармана тулупа смятую бумажку, расправил на коленке, полюбовался жирной печатью, велел: – Чего стали? Топайте! Я пока сани подгоню.
– Тут продукты выдают, – шепнул Марк. – Сейчас погрузимся и обратно поедем.
Мальчик оказался прав. Из-за приоткрывшейся деревянной калитки выглянула шустрая тетенька, выхватила из рук Мефодия бумажку с печатью, сказала что-то резкое. В ответ Мефодий лишь сердито сплюнул себе под ноги и закурил папироску.
– Вперед, красавица! – велел, с насмешкой глядя на Галку. – Грузиться будете вдвоем с мальцом. Мне нельзя, мне спину прихватило.
Марк глянул на него полным ненависти взглядом, но, почувствовав на своей руке Галкину ладонь, успокоился, лишь сказал строго:
– Ты не лезь, я сам.
Он сам. Маленький двенадцатилетний мальчик. Сам бы он все равно не сумел, потому что помимо обычных продуктов грузить им пришлось еще и тяжелые мешки. Мешки были грязные и пыльные, пахло от них смесью зерна и опилок.
– Подворье на острове решено заводить, – снизошел Мефодий до объяснений. – А это фураж. На первое время. Да вы не ленитесь, веселее работайте. А то ведь и в самом деле не управимся до темноты.
Наверное, оттого, что он постоянно их подгонял, это и случилось. Тяжелый бидон с молоком Марк подхватил сам, не позволил Галке ему помочь. Зря не позволил, потому что почти у самых саней поскользнулся и упал. Он лежал и беспомощно наблюдал, как из опрокинутого бидона прямо на грязный снег вытекает молоко. А Галка испугалась, что Марк расшибся, потому что упал он очень неловко, ударился затылком о мостовую. Она помогала Марку встать на ноги, когда скорее почувствовала, чем увидела, нависшую над ними тень.
– Ты что это наделал, гаденыш? – Голос Мефодия дрожал от ярости. И в унисон подрагивал хлыст в его руке. – Как посмел?
– Простите, я не хотел. – Смотреть на Мефодия Марк боялся, он испуганно цеплялся за Галку, совершенно забыв о том, что он взрослый.
– Не хотел? – Глаза Мефодия побелели, радужка словно исчезла, уступая место наливающимся кровью белкам. – Я тебе сейчас покажу! Я тебя научу, как…
Когда хлыст взлетел в воздух, Галка только и успела, что встать между Марком и Мефодием да крепко зажмуриться и вскинуть руку в попытке защитить лицо от неминуемого удара.
Удара не последовало. Зато послышалось злое шипение, переходящее в возмущенный вопль. Мефодия кто-то с силой дернул за ворот тулупа, швырнул в сугроб. Кнут упал рядом. От неожиданности Галка тоже не удержалась на ногах, плюхнулась на мостовую рядом с Марком.
– А что это вы, товарищ, себе позволяете? – Голос был охрипший, с трещинками. Голос этот Галка помнила. – Ай, как некрасиво на девочку руку поднимать!
Над Мефодием горой возвышался Демьян Петрович. В зубах его была зажата почти догоревшая папироса, а правая рука многозначительно поглаживала кобуру пистолета.
– Хорошо, Лешка проворный оказался, а то б мне стрелять пришлось. Не терплю я, когда на вверенной мне территории творится такое безобразие.
– Ушиблась, малая? – Кто-то совершенно не галантно подхватил Галку под мышки, поставил на ноги. – Он тебя не задел?
– Я не малая, – только и смогла ответить Галка. На Алексея она даже не посмотрела, бросилась поднимать с земли Марка.
– Товарищ милиционер, да что вы такое говорите?! – А вот голос Мефодия она не узнала, так сильно он изменился. – Пареньку вашему почудилось что-то. – Мефодий встать не пытался, сидел в сугробе, трусливо прикрывал голову ладонями.
– Прямо-таки почудилось? – Демьян Петрович выплюнул докуренную папиросу, стряхнул с сапог снег. – И кнутом ты на Галку не замахивался?
– Как есть почудилось! – Мефодий смотрел заискивающе, губы его дрожали. – Поскользнулся я, товарищ милиционер. Вот как мальчонка, так и я поскользнулся. Скользко тут. А кнутом я не замахнулся, а взмахнул, чтобы удержать равновесие.
– Что ты брешешь?! – Алексей шагнул вперед, навис на Мефодием, и тот испуганно вжался в сугроб. – Ты думаешь, я слепой?
– Да вы у деток, у деток спросите! Вот, к примеру, у мальчика спросите, как дело было! – Голос Мефодия сорвался на визг. – Мальчик, скажи товарищам, что видел.
– Он поскользнулся. – Ответил Марк не сразу, а после небольшой заминки, которая ясно дала понять Галке, как хочется ему сказать правду и как мало надежды он на эту правду возлагает, как отвык доверять людям.
– А ты что скажешь, Галина? – Демьян Петрович нахмурился, посмотрел исподлобья. – Как дело было?
Ей бы сказать правду, рассказать обо всем, что творится на Стражевом Камне, но внутренний голос шептал – молчи, выйдет только хуже.
– Так все и было, как он говорит. – Галка бросила быстрый взгляд на Марка, на его сжатые кулаки. – Они оба поскользнулись.
– Вот видите, товарищ милиционер! – Мефодий с демонстративным стоном поднялся на ноги. – Парень ваш ни за что ни про что хорошего человека обидел. А еще, небось, комсомолец! – На Алексея он покосился с укором.
Алексей в это время смотрел на Галку, очень пристально, словно взглядом хотел прожечь в ней дыру.
– Я все видел, – сказал одними губами, так, чтобы ни Мефодий, ни милиционер не услышали.
Галка лишь пожала плечами.
– Ну, коли обидели мы тебя, мил человек, так сейчас же и извинимся, – сказал Демьян Петрович, осматривая сани. – Я гляжу, вы провиантом запасаетесь?
– Продуктами для сироток. Фуражом еще. Аделаида Вольфовна решила на острове скотинку кое-какую завести, чтобы дети не голодали, чтобы мяса им было в достатке.
– Что ж, это дело похвальное. Вот мы с Алексеем вам и поможем. Сколько там еще мешков не погружено? – К явному неудовольствию Мефодия, уходить Демьян Петрович не спешил.
– Да что вы, товарищ милиционер! Не надо нам помогать, мы и сами управимся!
– Как же вы управитесь? Помощники-то у вас совсем хилые: малец да Галина моя.
Он так и сказал «Галина моя», словно специально давая понять Мефодию, что до Галки ему есть дело. Или просто показалось?
Вместе с Алексеем они управились в два счета, погрузили оставшийся фураж в сани.
– Ну, мил человек, чего ждем? – спросил Демьян Петрович ласково. – Берись за вожжи, проводим мы вас до острова.
Мефодий начал было снова отнекиваться, но его оборвали:
– Времена настали неспокойные. Слыхал, банда в округе завелась? В старой кутасовской усадьбе двоих убили, третий чудом жив остался.
– Слыхал. – Мефодий уселся в сани, бросил недобрый взгляд на замешкавшуюся Галку. – Страсти какие!
– Давай, малая! – Алексей лихо запрыгнул в сани, протянул Галке руку.
От помощи она отказалась, забралась сама.
– А еще волки, – добавил Демьян Петрович мрачно. – Стая рыщет по округе. К вам на остров серые не забредали?
– Забредали, – опередила Мефодия Галка. – Мы с ребятами их вчера видели.
Как близко видели, уточнять не стала, подумала, что все равно не поверят.
– На острове видели? – нахмурился Демьян Петрович.
– Недалеко от дома.
Она должна была рассказать им про волков, потому что стая угрожала всем, кто жил на острове, потому что рано или поздно ей с ребятами снова придется выйти в лес за дровами.
– Плохо дело. – Алексей уселся рядом, искоса глянул на Галку. – Демьян Петрович, мы за этими тварями по лесу гоняемся, а они, оказываются, на острове детей пугают.
– Я не ребенок, – огрызнулась Галка. Ей не нравилось, что этот самонадеянный парень считает ее маленькой.
Он посмотрел на нее с насмешкой, но, слава богу, ничего не сказал.
Всю дорогу до озера Демьян Петрович пытался разговорить Мефодия, но тот предпочитал отмалчиваться. Галка тоже большей частью молчала. Да и что она могла сказать этим двоим? Пожаловаться на то, как обращаются в детском доме с сиротами? А кому поверят быстрее: ей или Аделаиде? Бабушка велела молчать и смотреть в оба, в Чернокаменске доверять только старикам, которых больше нет, и дядьке Кузьме, который вроде как есть, но на самом деле его тоже нет. Так на кого Галке можно положиться? Уж точно не на Алексея, который смотрит на нее как на несмышленую мелюзгу и обидно называет малой.
Стоило саням въехать на лед Стражевого озера, как и без того вялые разговоры и вовсе стихли. Мужчины поглядывали по сторонам, Демьян Петрович больше не убирал руку с кобуры, а Алексей снял с плеча охотничье ружье. Даже Марк тянул шею, стараясь в наползающих сумерках первым разглядеть волчью стаю.
Им повезло, до острова они добрались без происшествий. Может, стая, не найдя, чем поживиться, убралась восвояси? Пусть бы так и было. Потому что хвороста надолго не хватит… И тут Галка вспомнила обещание Демьяна Петровича. Легонько коснувшись рукава его шинели, она сказала шепотом, так, чтобы не услышал Мефодий:
– Демьян Петрович, вы говорили про дрова…
– Будут вам дрова. – Он тоже понизил голос. – Я уже договорился с директором завода. Завтра же Алексей этим делом и займется. А что, Галина, – он сощурился, – сильно холодно в замке?
– Холодно, – она опасливо покосилась на Мефодия. – Особенно в детской спальне.
– Так я ж видел во дворе поленницу.
Девушка не ответила. Да и что она могла сказать? Неужели он сам не понимает?
Бабушка говорила, что многие не понимают, не видят всего ужаса происходящего, слепо верят в идею, которой нет. И не все из этих слепых людей плохие. Наоборот, многие из них были хорошими, просто неспособными заглянуть в суть происходящего. Демьяна Петровича бабушка назвала бы одним из таких хороших людей. Галке хотелось в это верить. И довериться ему ей тоже очень хотелось, но не сейчас. Слишком сложно все, слишком мало она знает о тех, кто оказался рядом, не разобралась до конца, кто свой, а кто чужой. И есть ли вообще эти «свои».
Темнота догнала их уже у самого замка, словно чья-то невидимая рука набросила на остров черную рванину, в прорехах которой загорелись тусклые звезды. Галка все никак не могла привыкнуть к тому, что ночь в этом странном месте наступает так же стремительно, как на юге. Вот только на юге она чувствовала радость и прилив душевных сил, а не страх и опустошенность…
Своим глазам Демьян привык доверять. Глаз у него был острый, как у заправского охотника. И то, что помощник директрисы замахнулся кнутом на девочку, он видел. Алексей же не только видел, но еще и успел помощника от девочки оттолкнуть. Не придержи Демьян парня, так и разбил бы убогому морду в кровь. Вот только был ли Мефодий убогим? Хотел таким казаться, а являлся ли на самом деле? Убогие на детей и женщин руку не поднимают. А этот поднял не просто руку, но еще и с кнутом. И выкрутился как ловко! Поскользнулся он, как же!
А детишки вранье его поддержали. Интересно, с чего бы? Объяснение у Демьяна было только одно, и объяснение это ему ох как не нравилось. И Алексею тоже не нравилось, вон как желваки играют, а глаза горят. Горячий парень, лихой! Но с открытым сердцем. Вон как за ребят переживает.
А малец напуган, хоть и хорохорится, старается казаться старше и опытнее, чем есть на самом деле. Он-то, может, и старше, детдомовцы взрослеют быстро, но опыта, чтобы скрывать свои чувства, ему пока недостает. А вот девочка держится молодцом. Если чего и боится, то виду не подает. Еще и объяснить что-то Демьяну пытается, намекает на что-то. Или показалось? Ну, показалось или нет, он сам скоро узнает. Стемнело быстро, и темнота эта, а еще рассказы о волках Демьяну были только на руку. Родилась у него одна идея.
В замке светились лишь два окна на первом этаже. Свет был тусклый, с рыжиной. Не добрались еще до этого дикого места блага цивилизации в виде электричества, да и вряд ли доберутся в скором времени. Никому не нужен Стражевой Камень, до сих пор крепка у местного люда память о творившихся здесь некогда зверствах. И хоть времени с тех пор прошло немало, а сердце все равно сбивается с ритма, словно чует недоброе. Стыдно. Стыдно ему, начальнику милиции, предаваться таким вот глупостям, но сердцу не прикажешь. И хотелось бы, да не выходит.
– Ну, спасибо вам, товарищ милиционер, за помощь! – Мефодий сошел с саней, встал между Демьяном и запертыми дверьми, ощерился, точно цепной пес. – Дальше мы как-нибудь сами.
– И что же, мил человек, даже в гости нас не пригласишь? Не дашь передохнуть с дороги? – Про усталость это он так, для красного словца. Если бы понадобилось, Мефодия он бы просто смел со своего пути, хватило бы сил.
Не пришлось. Мефодий, сучий сын, широко улыбнулся, согнулся в холуйском поклоне, сказал елейным голосом:
– Как можно, товарищ милиционер?! Милости просим!
И дверь распахнул хлебосольным жестом, будто и в самом деле рад незваным гостям.
Внутри было холодно. Так же холодно, как в тот день, когда Демьян привез на остров девочку. Может, и права Галка, не хватает дров, чтобы протопить такую-то домину?!
– Вещи вот прямо тут оставляйте. – Мефодий указал на широкую лавку. – У нас здесь все свои, одной семьей живем. Воровства никакого нету. Вы раздевайтесь, а я на минуточку… Сообщу Аделаиде Вольфовне, что у нас такие гости.
– Не трудись, Мефодий. – Голос у Аделаиды был медовый, да и сама она была женщиной видной, сдобной. От одних только ямочек на щеках можно голову потерять. Она так же, как и при первой их встрече, спускалась по лестнице, и пышная грудь директрисы аппетитно колыхалась. От груди Демьян взгляд отвел не без усилий, а Алексей так и стоял дурак дураком. Молодой потому что еще, несдержанный.
– Добрый вечер, Демьян Петрович! – сказала директриса и улыбнулась, как старому другу. Надо же, и отчество его запомнила.
– Добрый, Аделаида… – А вот он растерялся. Только что помнил – и забыл…
– Вольфовна. – Улыбка ее сделалась лукавой.
– Простите. – Демьян покаянно склонил голову.
Пока кланялся да расшаркивался, успел заметить, как напряглась Галина, как сжал кулаки мальчонка. Этого хватило, чтобы морок спал, а на место неловкости пришла подозрительность.
– Мы тут в городе встретили вашего… Мефодия и Галину мою. Сами понимаете, не сумели пройти мимо. – Он говорил и продолжал улыбаться. Не зря, значит, его в чернокаменский театральный кружок зазывали. Есть какие-никакие таланты. – Решили помочь по-свойски. А потом про волков услыхали и не смогли оставить их без охраны.
– Волки? – Тонкие, в ниточку выщипанные брови директрисы удивленно приподнялись.
– Повадились на ваш остров. Летом бы не смогли, а зимой по льду запросто.
– Мефодий всегда с ружьем, он сумел бы в случае чего детишек защитить. – На детишек она глянула ласково, ну точно мать родная.
– Так-то оно так, но мне, знаете ли, спокойнее, когда все под контролем. Да и соскучиться я успел по Галине. – Девочку он приобнял за плечи, мысленно отмечая, что плечи эти каменные. – А где же ваши воспитанники, Аделаида Вольфовна? Неужто опять спят?
– Да что вы! – Она коротко хохотнула, и пышная грудь призывно качнулась. Вот же беда какая… – Детишки наверху, в своей комнате занимаются.
– А как же они занимаются без света? – Удивиться получилось вполне искренне. – Не видели мы света на втором этаже.
– Показалось! – Если Аделаида что и умела, то блефовать. – Просто не разглядели.
Может, и не разглядели, а вот тощую бабу со злым лицом Демьян очень даже разглядел. Баба прошмыгнула мимо них на темную лестницу.
– Ой, да что же я за хозяйка такая?! – Аделаида уже взяла его под руку, улыбнулась медовой улыбкой. – Гости в дом, а я их даже к столу не пригласила. Вы, наверное, устали!
Алексей хотел было что-то ответить, но Демьян глянул на него многозначительно, заговорил сам:
– А ведь и правда устали. Мы с Алексеем сегодня день на ногах, с утра во рту и маковой росинки не было. – Про маковую росинку Демьян сказал не ради красного словца. Захотелось проверить одно предположение. Он глянул на наручные часы, улыбнулся виновато: – Я смотрю, время ужинать. Может, пригласите нас к столу? Заодно и с детишками вашими познакомимся. Есть у меня задумка. – Он заговорщицки подмигнул Аделаиде. – Предложу директору чугунолитейного завода взять над вашим детским домом шефство. Начнем с дров, а там видно будет. Может, еще чем подсобим.
Ох и не понравилась ей его задумка! Так сильно не понравилась, что за лицом своим уследить не сумела. Промелькнуло на нем что-то такое… как тень.
– Конечно! – В руки себя Аделаида взяла быстро. – Сейчас Матрена спустится и все организует. Только вынуждена предупредить, живем мы очень скромно. Детский дом только-только начинает становиться на ноги, с финансированием еще есть определенные сложности. Так что вы уж не обессудьте. Как говорится, чем богаты, тем и рады. – Она бросила взгляд на помощника, сказала деловито: – Мефодий, поднимись наверх, предупреди Матрену, что у нас сегодня гости, пусть поторопится.
Помощник кивнул, тенью шмыгнул на лестницу.
– И вы, дети, идите, – улыбнулась Аделаида. – Галина, подготовь воспитанников к ужину.
Галка молча взяла мальчонку за руку. А Демьяну показалось, что подниматься на второй этаж ей не хочется.
– А вас я пока приглашаю в свой кабинет! – сказала Аделаида, увлекая Демьяна куда-то в темные недра дома. – Кстати, кем вам приходится Галина?
– Родителей я ее знал. – Соврал и глазом не моргнул. – Осталась девочка сиротой. Взял бы ее к себе, но, сами понимаете, при моей-то профессии. А тут у вас под крылышком ей самое место. Надеюсь, еще и научится чему-нибудь толковому.
– Научится. Непременно научится, если будет стараться.
В кабинете у Аделаиды было тепло, жар шел от протопленной печи. Да и сам кабинет выглядел не по-казенному уютно. Не в пример остальному дому. Светские беседы вели минут двадцать. Демьяну-то ничего, а Алексей совсем извелся от безделья, поглядывал на часы сердито и многозначительно. Не нравилось ему в замке? Или в Чернокаменске какая зазноба ждала? На танцах этих зазноб пруд пруди, а Лешка парень видный, комсомолец, передовик, жених, каких поискать.
В дверь тихонько поскреблись.
– Хозяйка, ужин готов, – послышался скрипучий голос.
– Идем, Матрена! – Аделаида поднялась из кресла, уперлась ладонями в подлокотники с глубокими царапинами, словно от когтей. Вспомнилась старая чернокаменская байка про волка-оборотня, который вроде как оторвал голову первому хозяину замка. Уж не в этом ли кресле сиживал тот хозяин?
На просторной кухне и в самом деле было все готово. За длинным дубовым столом безмолвно сидела дюжина детишек. На Демьяна с Алексеем детишки почти не смотрели. Взгляды их были прикованы к стоящим на столе разносолам. Впрочем, какие там разносолы – обычная деревенская еда! Каравай хлеба, шмат сала, перловая каша. Матрена, та самая сухопарая тетка, нарезала сало на тонкие, почти прозрачные ломтики, укладывала на такие же тонкие кусочки хлеба. Галка раскладывала по щербатым тарелкам кашу. Тарелок оказалось мало, самые красивые достались Аделаиде и им с Алексеем. Впрочем, как и самые толстые куски сала. Если Демьян и был голоден, то сейчас аппетит пропал напрочь. Не оттого ли, что воспитанники, дети мал мала меньше, смотрели на простую еду как на что-то уникальное? Смотреть смотрели, сглатывали слюну, но притронуться не решались. Ждали разрешения?
– Воспитанники, – сказала Аделаида торжественным голосом, – а у нас гости! Вот товарищ милиционер и его… – Она бросила косой взгляд на Алексея, – и его помощник. Ведите себя хорошо. Не подводите меня.
– Здравствуйте, ребята! – так же торжественно поздоровался Демьян.
– Здравствуйте, товарищ милиционер, – прошелестели слабые детские голоса.
И сами они были слабые, какие-то квелые, бритые налысо и оттого большеглазые, лопоухие. Не сразу поймешь, где мальчик, а где девочка.
– Кушайте, дети, – разрешила Аделаида и сама взялась за ложку.
Дважды их просить не пришлось. Ели торопливо, кашу глотали, кажется, даже не пережевывая, а сало, наоборот, долго держали во рту, то ли удивляясь, то ли наслаждаясь его вкусом. Демьяну же, впрочем, как и Алексею, кусок в горло не лез. Они ограничились кашей, а сало свое разрезали на двенадцать маленьких кусочков, под пристальным взглядом Аделаиды раздали детям. Не досталось добавки лишь Галке, и Демьян с запоздалой неловкостью подумал, что сама она недалеко ушла от этих налысо бритых, лопоухих. Пусть и взрослая почти, но все равно еще ребенок, такая же никому не нужная сирота.
– Воспитанники, – Аделаида постучала ложкой по краю тарелки, звук получился резкий, – а теперь поднимайтесь в свою комнату.
Они встали из-за стола, кое-кто из них поспешно, уже на ходу, смахивал в ладошку хлебные крошки, и Демьяну сделалось совсем уж тошно.
– Чаю? – спросила Аделаида, когда в столовой остались только взрослые. Она зябко куталась в цветастую шаль, выглядела милой, даже беспомощной. Слабая женщина, на хрупкие плечи которой свалилась неимоверная тяжесть.
– Будем вам крайне признательны. Я хотел вас…
Демьян не договорил: снаружи, из непроглядной темноты донесся волчий вой.
– Значит, не ушла стая! – вскинулся Алексей, глаза его загорелись азартным огнем. Небось, уже мечтает, как они вдвоем станут охотиться на волков посреди ночи.
Охотиться они будут, но не этой ночью. На эту ночь у Демьяна совсем другие планы.
– Сядь, Алексей! – велел он со всей строгостью, а на Аделаиду, наоборот, посмотрел умильно: – Вынужден просить вас об одолжении. Волки нынче совсем озверели…
– Но, Демьян Петрович!.. – Алексей уже в нетерпении поглядывал на прислоненное к стене ружье.
– Цыц! – Пришлось прикрикнуть, осадить мальца. – Облаву нужно проводить с умом. А на то, чтобы стать для волков закуской, большого ума не надо. Аделаида Вольфовна, – отчество ее он на сей раз выговорил без запинки, – я надеюсь, мы вас не особо стесним, если останемся на острове до утра? Нам, собственно, ничего особенного не нужно, мы не балованные. Думаю, в замке найдется пустая комната.
– И не одна. – Аделаида улыбалась. – Свободных комнат тут предостаточно. Только они все холодные, понадобится время, чтобы протопить печь. Мы экономим дрова, огонь зажигаем лишь в жилых помещениях.
– Это не беда, мы с Алексеем ко всему привычные. А с дровами вопрос в ближайшее же время я решу, обещаю.
– Ну что вы, Демьян Петрович, как я могу заставлять дорогих гостей мерзнуть? – Аделаида бросила быстрый взгляд на своего помощника, сказала: – Мефодий сейчас принесет дров.
Мефодий тут же встал, скрылся за дверью. Через пару минут он вернулся с вязанкой дров, спросил с порога:
– Куда нести, хозяйка?
– На второй этаж. Мы сейчас выберем комнату поприличнее.
На втором этаже гуляли сквозняки и протяжно, почти по-волчьи, завывал под крышей ветер. Уютом здесь и не пахло.
– Мы обживаемся, – сказала Аделаида, кутаясь в шаль. – Делаем, что можем.
– А где тут спальня детей? – спросила Демьян тоном самым что ни на есть беззаботным.
– Воспитанники уже готовятся ко сну.
Подумалось, что рановато еще для сна, что зимние вечера – самое время для посиделок у печи и уютных разговоров.
– Вот мы им спокойной ночи и пожелаем.
Демьян шел по гулкому, темному коридору и пытался определить, за какой из множества дверей находится детская спальня, но вой ветра заглушало лишь эхо их шагов. Уж больно тихие жили в этом доме детишки.
Нужную дверь без стука толкнула Аделаида, в комнату вошла первая. Демьян бесцеремонно двинулся следом, осмотрелся. Беглого осмотра хватило, чтобы понять: если в детской спальне и затопили печь, то совсем недавно, возможно, сразу же после их появления. Воздух еще не успел прогреться. Да и топили не дровами, а сосновыми сучьями. Остатки их он разглядел на полу. А вот керосиновую лампу разглядел не сразу, такой тусклый шел от нее свет. В свете этом лица детей казались восковыми масками. Они сидели на кроватях по двое, набросив на плечи тонкие одеяла. Галка была здесь же, на вошедших она смотрела исподлобья.
– А мы вот… – Демьян запнулся, не зная, что и сказать. – Решили остаться в вашем гостеприимном доме до утра.
Этот дом не был гостеприимным. Наоборот, он, кажется, ненавидел своих обитателей, не делал скидки ни на пол, ни на возраст. А дети вдруг обрадовались. Словам его они были рады так же сильно, как салу за ужином. Если не сильнее. Даже в скудном свете керосинки стало видно, как смягчились их лица, как расплавились восковые маски, обнажая обычные детские улыбки.
– …Хозяйка, куда нести дрова? – послышалось из коридора, и теперь уже Аделаида, кажется, вздохнула с облегчением.
– Следуйте за мной! – велела она излишне бодрым тоном и торопливо вышла из детской.
Комната им досталась небольшая. Из мебели в ней имелись лишь две кровати да колченогий стул. Располагалась она в дальнем конце коридора, практически в тупике. Не успели Демьян с Алексеем переступить порог, как следом шмыгнула Матрена, принялась застилать постели. Мефодий нерешительно топтался в коридоре.
– Давай уже сюда, мил человек! – Демьян забрал у него дрова, аккуратно сложил перед холодной печью.
Алексей уже возился с керосиновой лампой. Вид у него был мрачный и недовольный. Злился, что Демьян не отпустил на ночь в город. Ничего, позлится и успокоится. Зато целее будет.
Убедившись, что гости устроены с максимальным комфортом, Аделаида откланялась, сослалась на какие-то незаконченные дела, но Демьяну подумалось, что ее просто нервирует присутствие чужаков в доме. А еще подумалось, что за домом этим будет не лишним присмотреть. Может, и в самом деле предложить на ближайшем партсобрании организовать над детдомом шефство? Чтобы не забывали про остров и про детей, чтобы хоть время от времени заглядывали, навещали. Для себя самого Демьян твердо решил, что все это так не оставит, будет присматривать за девочкой. Видно же, что чертов замок – не самое хорошее для детей место. И хорошим никогда не станет.
– Чего насупился? – спросил он Алексея, когда они остались в комнате одни. – Батя твой знает, что ты со мной, значит, волноваться не станет. А из-за меня волноваться вообще некому.
– Место какое мерзкое, Демьян Петрович. – Оказывается, парень переживал не из-за пропущенных танцулек, а из-за этого дома. – И дети… Я понимаю, детский дом новый, только открылся, но вы видели, какие эти дети? Они голодные!
– Голодные и холодные. – Демьян встал с кровати, подошел к окну. Снаружи было темно, свет редких звезд едва достигал земли, подсвечивал снег грязно-серым. – Заметил, чем детскую спальню топят?
Не заметил, по растерянному лицу видно, что не заметил.
– Не дровами, как в кабинете у директрисы, а сосновыми ветками. Много тепла с тех веток, как думаешь? Надолго этого тепла хватит? Кроватей в спальне мало, на всех детей не хватает, хотя вот они – пустые кровати, дожидаются дорогих гостей. – Демьян поморщился.
– Он ведь хотел ее ударить. – Алексей встал рядом, ногтем соскреб с подоконника наледь. – И если бы мы не успели, ударил бы обязательно. А она соврала, что ничего такого не было. Почему она нам соврала, Демьян Петрович?
Почему соврала, он уже понял. Хватило нескольких часов, проведенных в этом чертовом замке. И кто только додумался отдать его под детский дом?! И почему дети боятся? А они боялись. Но не Мефодия, как подумалось сначала, а кого-то другого. Или чего-то другого? Вспомнились вдруг все байки, которые он слышал про Стражевой Камень. Баек было много, одна другой страшнее и невероятнее. Раньше Демьяну казалось, что все это от людской дремучести, а сейчас что же? А сейчас на душе неспокойно. Точно так же неспокойно было неделю назад в кутасовской усадьбе. Словно ходит вокруг кто-то страшный, но невидимый, а они тычутся, как слепые кутята, и ничего не понимают.
Воспоминания об убитых стариках вернули Демьяна к действительности. Если в округе завелась банда, это плохо. Очень плохо! В Чернокаменске люд живет лихой, а вокруг непролазные леса. От милиции по этим лесам можно годами бегать, есть где и спрятаться, и отсидеться. А еще волки. Оно понятно, зима голодная, холодная, но давно уже такого не было, чтобы волки без страха в город заходили, под пули лезли. Надо будет про волков у Галины поподробнее расспросить да сказать, чтобы по острову ни она, ни дети без присмотра не шастали. Пока со стаей не разберутся.
– Зря вы меня тогда остановили, Демьян Петрович. – Алексей думал о своем, все никак не мог успокоиться. – Может быть, если бы я ему врезал…
– Если бы ты ему врезал, он бы стерпел и утерся, – сказал Демьян резко, – а вот потом, уже без тебя, на детях отыгрался бы. На Галке и на мальчонке.
– А если его в участок?
– За что в участок? Он никого не ударил, дети на его стороне. Нет, Алексей, тут по-другому надо, по-умному. – Хорошо, что парень не спросил, как по-другому, потому что он еще и сам не знал. И поэтому сказал, зевая: – Давай спать, Леша. Все равно делать нам здесь больше нечего. Ложись.
Сон не шел. Рядом ворочался с боку на бок Алексей, кровать шаталась и скрипела под его весом. Сам же Демьян лежал на спине, уставившись в потолок. Наверное, все-таки он задремал, потому что пронзительный женский визг выдернул его в реальность с почти физической болью. Рядом вскинулся Алексей, ударился обо что-то в темноте, зашипел от боли.
– Что это было? – спросил шепотом, зажигая керосинку и одновременно пытаясь нашарить ружье.
– Сейчас разберемся. – Демьян сунул ноги в сапоги, достал из кобуры пистолет.
К тому времени, как они вышли из комнаты, крик стих, словно его и не было. А может, и в самом деле почудилось? Говорят, на Стражевом Камне и не такое может почудиться.
Если почудилось, то не им одним. Они уже пробирались к лестнице, когда открылась дверь детской комнаты, выпуская в коридор серую тень.
– Чего не спим? – спросил Демьян строго.
– Кто-то кричал, – сказала тень голосом Галки.
– Разберемся, а ты возвращайся в комнату, запрись изнутри, – велел он громким шепотом, запоздало вспомнив, что защелки на двери детской нет.
– Я не могу. – Она вцепилась холодными, ледяными просто пальцами в его руку. – Демьян Петрович, я не нахожу Марка! Когда закричали, я первым делом пересчитала детей. Его нет в комнате…
– Час от часу не легче! – Демьян покрепче сжал пистолет, стряхнул Галкину руку, велел: – Никуда не ходи, мы с Лешей его найдем.
В том, что случилось что-то страшное, Демьян уже не сомневался. Никогда раньше его чуйка не подводила. Подумалось вдруг, что банда могла попытаться укрыться на острове. Мало кто в городе знал, что замок отдали под детский дом. А место тут и в самом деле укромное, ничем не хуже леса.
Все эти мысли промелькнули и исчезли. Вниз по лестнице Демьян бежал уже с ясной, холодной головой. Успел даже Алешку опередить и оттолкнуть, чтобы не лез поперек батьки в пекло.
На первом этаже было еще холоднее, чем на втором. Холодом тянуло из распахнутой настежь двери черного хода. Открыта дверь была уже давно, потому что на порог успело намести снега, и на снегу этом отчетливо виднелись следы волчьих лап…
– Что происходит? – В коридор с лампой в руках выглянула Аделаида. Поверх сорочки она накинула шаль, и пышная грудь директрисы волнительно колыхалась. Вот только у Демьяна сейчас были совсем другие волнения.
– Леша, ты это видишь? – Он кивнул на следы.
– Он в доме? – Парень держал ружье на изготовку.
– Не знаю, но ты на улицу не выходи и будь начеку. Аделаида, а вы вернитесь в свою комнату!
– Я слышала крик. – Она не послушалась, вышла в коридор. – Кажется, это была Матрена.
В кухню Аделаида заглянула первой, застыла на пороге и потом издала странный, клокочущий какой-то звук и тяжело привалилась спиной к дверному косяку.
– Что там? – А вдруг там мальчик. Мертвый мальчик… Сделалось одновременно жарко и холодно. Демьян грубо оттолкнул Аделаиду, ворвался в кухню.
Света от керосинки хватило, чтобы увидеть картину целиком, но без подробностей. На полу лицом вниз лежала женщина. Судя по расплывающемуся под ней черному пятну, женщина была мертва.
– Запритесь в своей комнате! – Демьян силой вытолкал Аделаиду из кухни, краем глаза успев заметить лежащий на столе шмат сала и краюху хлеба с отрезанным, но так и не съеденным куском. – Где ваш помощник?
– Я здесь, товарищ милиционер, – послышалось из темноты коридора.
– Уведи ее! – рявкнул Демьян. – И сам уйди.
Он не стал дожидаться, исполнят ли эти двое его приказ. Он выбежал во двор, присел на корточки, всматриваясь в следы, выискивая среди них детские. И нашел. Маленькие следы вели сначала вдоль дома, потом мимо поленницы к сараю с распахнутыми настежь дверями. Здесь следов оказалось много, детские исчезали в мешанине волчьих, белый снег был измаран черным. Как пол в кухне…
– Марк! – позвал Демьян, всматриваясь в темноту сарая. – Марк, ты там?
Наверное, все чувства его обострились до предела, а иначе чем можно было объяснить тот факт, что он услышал-таки этот слабый, едва различимый всхлип.
– Марк, я иду к тебе!
В сарай он не вошел, а ворвался. Застыл на пороге, давая глазам возможность хоть как-то привыкнуть к темноте. Привыкнуть было сложно, света сквозь мутное оконце проникало совсем мало. Он ложился на земляной пол мутной лунной дорожкой, которая вела в самый дальний, самый непроглядный угол и стелилась под ноги старухе в рваных одеждах. Седые косы ее, словно живые, тянулись вверх, исчезали в темноте под крышей. Сама же старуха улыбалась Демьяну, как родному. Вот только острозубая улыбка ее была такой жуткой, что захотелось в нее выстрелить. Немедленно. Прямо сейчас…
Рука с пистолетом поднялась сама, и рука эта, к стыду Демьяна, считавшего себя бесстрашным, дрожала. Он бы, наверное, и выстрелил, пристрелил бы старуху на месте, не разбираясь, кто она и откуда взялась. Вот только стоило моргнуть, и старуха исчезла, словно ее и не было. Или в самом деле не было? Примерещилось спросонья да от волнения?..
А мальчонка не примерещился. Равно как и лошадка. Оба они, и мальчонка и лошадка, оказались живы и, кажется, невредимы.
– Марк, это я, Демьян Петрович! Ну-ка, выходи сюда, дай я на тебя посмотрю. С тобой все в порядке?
Мальчонка выходить не спешил, цеплялся за лошадиную шею, тоненько поскуливал и не трогался с места. Пришлось самому. Сначала разжимать окаменевшие пальцы пацана, потом тащить его, до смерти напуганного, из сарая. Они были уже у выхода, когда истошно, почти по-человечьи заржала лошадка. И Демьян с несвойственным ему страхом подумал вдруг, что стоит только обернуться, стоит только всмотреться в темноту, и он увидит…
Наверное, поэтому он не стал оборачиваться. А еще потому, что был тертым калачом, коммунистом и начальником чернокаменской милиции. Такие, как он, не должны верить во всякое…
А потом закричал Марк. Не закричал даже, а замычал. И Демьян увидел тех, кого испугались лошадка и мальчонка.
Волков было девять. Злые, оголодавшие, они рычали, медленно, но верно смыкая свои ряды, отрезая людям путь к отступлению.
– Спокойно, Марк. Не надо их бояться.
Девять волков… восемь патронов в магазине табельного «ТТ»… Даже если он не промахнется, даже если каждая пуля попадет в цель и цель эту уничтожит, останется еще один зверь, с которым придется врукопашную…
– Марк, вернись в сарай, – сказал Демьян шепотом, целясь в уже готовую броситься волчицу. – Не выходи, пока не позову.
На сей раз рука не дрожала. Волки – это понятное, этих тварей можно и свинцом. Главное, не промахнуться, все правильно рассчитать.
Высоко над головой что-то вспыхнуло, словно звездочка зажглась. Не звездочка, а огонек керосиновой лампы в окне второго этажа. Лампа стояла на подоконнике, освещала оранжевым два детских лица. Галка и веснушчатый мальчуган, имени которого Демьян так и не узнал, смотрели на него широко распахнутыми, черными, словно колодцы, глазами. Губы их шевелились. Кажется, Галка что-то кричала, но из-за волчьего рыка не слышно. Да и не до того ему…
Грянул первый выстрел, и волчица, взвизгнув, упала на снег, марая его кровью. Сейчас бросятся остальные, выстрелы их не напугают. Мысль эта пронеслась в голове в те считаные мгновения, пока Демьян целился в следующего зверя. Но остальные отчего-то медлили, не нападали, не рычали, лишь молча щерились. Острые уши их нервно подрагивали, словно бы они слышали что-то такое, чего не мог слышать Демьян.
К черту! Некогда ему разгадывать шарады! Раз уж враг замешкался, надо этой заминкой воспользоваться.
Второй выстрел прогремел, кажется, громче первого, сбивая с ног молодого, годовалого волка. Тот упал молча, ткнулся башкой в снег и застыл. Демьян снова прицелился…
Вот только стрелять было не в кого. Волки исчезли, слились с окружающей темнотой, стали ее частью. Передумали нападать? Испугались? Демьяну не верилось ни в первое, ни во второе. С волчьей натурой он был знаком не понаслышке, просто так они никогда не отступали, не бросали легкую добычу. Но обдумать все это можно было потом, в безопасности, а сейчас требовалось действовать, воспользоваться ситуацией.
– Марк, иди сюда! – Не сказал, а рявкнул, чтобы пацан уж наверняка послушался. – Быстро!
Марк выбежал из темноты, вцепился в рукав Демьяновой шинели, зашептал умоляюще:
– Дяденька милиционер, заприте сарай! Христом богом молю! Там Зорька, они же ее порвут!
На то, чтобы задвинуть засов, ушли бесценные мгновения.
– Теперь бегом!
Одной рукой Демьян держал пистолет, второй крепко сжимал тощее детское запястье, пацаненка тащил за собой почти волоком. Тут уж не до жиру, быть бы живу…
Они подбегали к дверям черного хода, когда раздался еще один выстрел. Стреляли в доме, и сердце снова засбоило от дурного предчувствия. Прежде чем подняться на второй этаж, Демьян втолкнул Марка в кабинет директрисы, сам бросился вверх по лестнице. Он бежал по едва освещенному коридору, проклиная этот мерзлый и темный дом, пока не споткнулся обо что-то большое и лохматое, пока не свалился с ног, едва не выронив пистолет. От большого и лохматого пахло псиной и кровью, оно было еще теплое.
– Демьян Петрович, все в порядке! – послышался из темноты бодрый голос Алексея. – Я пристрелил эту тварь! Малая, не бойтесь там! Принеси-ка лампу!
Дверь детской комнаты открылась в ту же секунду, из узкой щели в коридор выплеснулся тусклый желтый свет. Галка держала в руке лампу, держала высоко, освещая часть коридора и лежащего у стены мертвого волка. Даже после смерти волк продолжал скалиться, стеклянные глаза его смотрели на людей с укором.
– Прятался в одной из комнат. – Алексей, не выпуская из рук ружья, присел перед зверем, провел ладонью по свалявшейся шерсти, а потом спросил с совершенно детским удивлением: – Демьян Петрович, как такое вообще могло случиться?
Демьян не знал. В обычной жизни волки никогда не заходили в человеческие жилища и уж тем более не поднимались по лестницам. В обычной жизни стая не оставляла легкую добычу и не уходила восвояси. В обычной жизни…
– Он мертвый, да? – Они и не заметили, как вслед за Галкой в коридор вышел тот самый веснушчатый мальчишка.
– Санечка! – Галка попыталась поймать его за рукав, но не успела.
Мальчишка, которого, оказывается, зовут Саней, присел рядом с Алексеем и бесстрашно погладил зверя по загривку.
– Он уже мертвый, – не спросил, а констатировал. – А остальные? Те, что были внизу? – На Демьяна он смотрел снизу вверх, и во взгляде его читалась тревога. – Дяденька милиционер, вы спасли Марка?
– Спас я твоего Марка, не волнуйся!
Оказалось, что это он сам волнуется. До холодной испарины, до дрожи в коленях. Когда стоял один против волчьей стаи, не волновался, а теперь, когда все закончилось, пожалуйста…
– Спасибо, дяденька милиционер! – А малец уже не гладил мертвого волка, он серьезно, по-взрослому протягивал Демьяну ладонь для рукопожатия.
Ладонь эту Демьян принял, а потом сказал строго:
– Так, Саня, забирай-ка Галину и ступайте к себе в комнату. Успокойте остальных детей. Если получится, поспите. До утра еще далеко.
– Кто кричал? – спросила Галка, обнимая мальца за плечи. – Где Марк?
– Я здесь. – По лестнице медленно, чуть пошатываясь, поднималась невысокая тень. Все они в этом доме больше похожи на тени, чем на людей. Даже мертвый волк кажется ненастоящим.
– Марк! – Галка теперь обнимала их обоих, гладила по бритым головам, успокаивала. – Куда ты ходил?
– В сарай. – Мальчонка смотрел в пол. – Я услышал, как ржет Зорька… Я подумал, что волки могли… – Он всхлипнул.
– И ты пошел в сарай проверить, как лошадь? – недоуменно спросил Алексей. – Один?! Не позвав с собой никого из взрослых?!
– Я хотел! – Мальчонка глянул на него исподлобья. – Я думал, что так и сделаю, но увидел открытую дверь и решил, что кто-то из взрослых тоже услышал ржание.
– Входная дверь была открыта? – уточнил Демьян, присаживаясь перед Марком на корточки, заглядывая в глаза. – Ты точно это помнишь?
– Мефодий всегда запирает дверь на ночь не только на засов, но и на ключ. – Марк кивнул. – Ключ есть только у него и у Аделаиды Вольфовны. А тут дверь была открыта. – Он икнул, потер кулаками глаза. – Я подумал, что выйду только на минуточку, только посмотрю.
– Ты видел волчьи следы на пороге?
– Нет. Разве я вышел бы, если бы понял, что в доме волк?! – В голосе его слышалось негодование пополам с обидой. – Я же должен их защищать!
Демьян не стал спрашивать, кого именно он должен защищать. И так все было ясно. Он спросил о другом:
– Что было в сарае?
Вроде бы и простой вопрос задал, а малец вдруг скукожился, даже меньше ростом стал. Подумалось, что не ответит, но тот вдруг заговорил торопливой скороговоркой. Обращался он при этом не к Демьяну с Алексеем, а к Галине с Саней.
– Сарай был заперт на засов, но Зорька все равно ржала. Я просто хотел ее проведать, успокоить. Я умею с лошадьми… они меня слушаются.
– Слушаются, Марк. – Галка снова успокаивающе погладила его по голове.
– А Зорька металась в стойле, словно чуяла что-то страшное. Они же чувствуют побольше нашего! – Голос его сорвался на крик, но тут же упал до едва различимого шепота. – Я подошел, хотел успокоить, погладить. А ворота закрыть забыл. Не до того было, понимаете? А она никак не успокаивалась, только еще хуже все становилось. Я обернулся, а там волки… – Он всхлипнул. – Много волков. Они стояли на пороге, но войти не решались. Я еще удивился, почему они не заходят. Сначала, конечно, испугался, а уж потом как-то само собой получилось, что удивился… А еще понял, что нам с Зорькой из сарая живыми не выбраться.
Если не врет, если правду говорит, то волки еще тогда должны были разорвать и его, и лошадь на мелкие кусочки. Отчего же не разорвали?
Наверное, Демьян задал этот вопрос вслух, потому что Марк ему ответил. Вернее, опять не ему, а Галине с Санькой. Эти трое словно бы вели только им одним понятный разговор.
– Она была там – старуха. – Приходилось напрягать слух, чтобы услышать, что он говорит. Но Демьян услышал, и ладони вдруг взмокли.
– Какая старуха? – спросил он так же шепотом.
– Страшная. С белыми косами и черными глазами. – Марк прижался виском к Галкиному плечу, глянул на них с Алексеем исподлобья, разве что не оскалился по-волчьи. – Она встала между нами и волками. Просто встала и стояла. А косы ее… они кружились в воздухе. Знаете, как кнутом можно круги в воздухе рисовать? Вот так и ее косы. Они кружились, и волки стояли, не решались войти.
Страшная, с белыми косами и черными глазами. Значит, не примерещилось. Или все-таки примерещилось? Им обоим…
– Она пыталась тебя обидеть? – спросила Галка, и в голосе ее не было ни неверия, ни даже удивления. Такие вот дела…
– Нет, мне кажется, она меня, наоборот, защищала. Меня и Зорьку. Она косой своей Зорьку за шею обвила, и та сразу же успокоилась, перестала метаться. Я тогда еще подумал – вот бы и мне так, чтобы коса петлей на шее, чтобы не бояться. А она обернулась, погрозила мне пальцем и улыбнулась. У нее зубы острые и язык раздвоенный, как у гадюки, а вместо ногтей когти. Вот такие! – Он развел дрожащие руки, показывая длину когтей. Соврал, наверное, потому что таких когтей нет даже у медведей, не то что у каких-то там старух.
Мальчонка говорил, а Галка слушала его очень внимательно, кивала в ответ на каждое сказанное слово. Верила? Или знала что-то такое, чего не знал он, Демьян?
Внизу, на первом этаже, послышался какой-то шум, а потом голос Аделаиды решительно произнес:
– Демьян Петрович, не могли бы вы спуститься? Нам тут необходимо ваше присутствие!..
Руки предательски дрожали, и Алексей сунул их в карманы, чтобы Демьян Петрович или, не дай бог, Галка не заметили. В случившееся всего несколько минут назад до сих пор верилось с трудом. Воспоминания были какими-то мутными, неясными. То, что где-то в доме бродит волк, казалось выходящим за границы реальности. Наверное, волчьи следы почудились Демьяну Петровичу спросонья. Потому что откуда же взяться волку в человеческом жилище?!
Алексей уже собирался ослушаться приказа и выйти во двор, когда снаружи послышались выстрелы, а на втором этаже испуганные детские крики. По лестнице он поднимался осторожно, враз вспомнив все, что рассказывал ему отец о волчьих повадках. Только не было в отцовских рассказах ничего из того, что Алеше пришлось пережить всего через несколько мгновений.
На втором этаже оказалось уже не так темно, как раньше. Наверное, глаза успели привыкнуть к темноте, и теперь мутного лунного света хватало, чтобы видеть очертания предметов. Волка искать не пришлось, он выпрыгнул в коридор, словно из стены. Только потом Алексей понял, что на самом деле не из стены, а всего лишь из незапертой комнаты. Инстинкты сработали быстрее, чем разум и логика, Алексей нажал на курок раньше, чем сообразил, что происходит. И попал, хотя почти и не целился. Волк кувыркнулся в воздухе и рухнул на пол. Несколько мгновений когти еще скребли доски пола, а потом все затихло.
Тишина была повсюду. Больше не кричали дети, не гремели выстрелы, разбуженный дом словно затаился. И мысль, что тишина эта неспроста, пугала сильнее волков. Пока внизу не послышался топот сапог и голос Демьяна Петровича. А дальше начались сказки, потому что никак иначе рассказанное мальчиком назвать не получалось. Странно только, что Демьян Петрович сказки эти слушал очень внимательно, ни разу пацана не перебил. И Галка слушала. Мало того, она, казалось, верила. Что ж это за место такое дикое, которое заставляет детей верить в страшные сказки?!
На первый этаж Алексей спустился вместе с Демьяном Петровичем. Галка осталась с детьми, но лишь потому, что боялась оставить их без присмотра. Если бы не это, непременно ослушалась бы. Внизу их уже ждала директриса с помощником. Вид у обоих был сосредоточенный. Если и испугались волчьей атаки, то уже пришли в себя.
– Что там? – спросила директриса, глядя исключительно на Демьяна Петровича. – Мы слышали выстрелы.
– Там волки. Двоих во дворе убил я, а третьего на втором этаже застрелил Алексей.
– На втором этаже?! – Кажется, она не поверила. Да и кто бы поверил?
– Кто-то посреди ночи оставил дверь открытой, – буркнул Демьян Петрович, протискиваясь мимо директрисы в кухню. – Кто это мог быть?
– Глупости какие! Мы тут все разумные люди! У нас дети на попечении. Мефодий всегда строго следит за тем, чтобы все двери были заперты.
– У кого есть ключи от черного хода? – Голос Демьяна Петровича донесся уже из темноты кухни. – И подайте мне сюда лампу!
– Ключи? – Директриса на мгновение замешкалась. – У меня есть ключи, у Мефодия и у Матрены. – Она приняла из рук помощника керосиновую лампу, ступила на порог кухни. – Со своими Мефодий не расстается, мои заперты в ящике рабочего стола, а Матрена хранила их где-то на кухне. Я не спрашивала.
– Стойте, где стоите! – велел Демьян Петрович, забирая из ее рук лампу, и Алексею наконец удалось разглядеть, что же там такое на кухне. Кто же там такой…
– Это ее волк так? – спросил Мефодий испуганно. – Порвал?
– Кто же, по-твоему, еще мог?! – Если директриса чего-то и боялась, то страх свой хорошо умела контролировать.
– А вот сейчас и посмотрим. Алексей, подсоби-ка мне!
Прикасаться к уже коченеющему телу не хотелось, но Алексей себя заставил, ухватил несчастную за щиколотки, помог перевернуть с живота на спину и с совершенно детским ужасом подумал, что лучше бы они оставили все как есть.
В желтом свете керосинки разглядеть все подробности было тяжело, да и не нужно! Того, что Алексей увидел, оказалось достаточно, чтобы порадоваться, что в кухне сейчас только взрослые. Тело поварихи было истерзано, задеревеневшие ладони она прижимала к вспоротому животу, словно пыталась удержать то, что вот-вот собиралось вывалиться. На некрасивом лице ее застыла странная гримаса ужаса и наслаждения одновременно. Как такое может быть, Алексей не понимал. А Демьян Петрович продолжал осматривать тело с удивительной невозмутимостью.
– Леша, посвети-ка мне, – сказал и осторожно потянул пропитанную кровью ткань ночной сорочки, обнажая острые ключицы и глубокие кровавые следы. – Видишь?
Алксей видел, но все равно не верил своим глазам. Волки так не нападают. Волки не оставляют на жертве такие следы. Были бы рваные раны, а тут порезы. Словно от медвежьих когтей или рысьих. Или черт его знает чьих еще, но точно не волчьих.
Или, может, зверь тут ни при чем? Может, следы эти от ножа? Как в усадьбе. Алексей обернулся, окинул быстрым взглядом директрису и помощника. Если бы они были причастны, одежда, руки, лица их оказались бы в крови. Отмыться и переодеться в чистое так быстро у них вряд ли получилось бы…
Если Демьян Петрович подумал о том же, о чем и Алексей, то виду не подал. Он забрал керосинку, принялся внимательно осматривать следы на полу. Должны ведь были остаться следы, хоть человечьи, хоть волчьи. Когда столько крови, в темноте замараться в ней легче легкого. Вот только не было следов. Вообще никаких.
А ключ от входной двери нашелся. Он лежал на столе рядом с надкушенным куском хлеба, и Алексею стало интересно, кто его туда положил. Уж не сама ли повариха? Выходит, дверь тоже она открывала? Открыть открыла, а вот запереть забыла? И зачем открывала?
Снова вспомнились мертвые старики из кутасовской усадьбы. Они ведь тоже открыли кому-то дверь, а этот кто-то их и убил. Убил жестоко, не колеблясь. Наверное, Демьян Петрович размышлял над тем же, потому что коротко глянул на Алексея, покачал головой.
– Нет, – сказал тихо. – Там другая рука. А тут, – он поскреб подбородок, – а тут вообще не рука…
– Думаете, волки?
– Я пока не знаю, что и думать. Посмотри на раны. Ее рвали, Леша. Когтями рвали. Это ее крики нас разбудили. Когда я спустился на первый этаж, тело было еще теплым. И я не увидел никого.
И не удивительно! Этот дом был похож на огромный темный лабиринт. Коридоры, комнаты, закоулки, подвал… Кто бы ни сотворил такое с поварихой, спрятаться он мог где угодно, переждать всю эту суматоху, а потом тихонечко уйти через открытую дверь черного хода. Хоть бы даже и тогда, когда Демьян Петрович вышел во двор в поисках мальчика.
– Меня сбили с толку волчьи следы на пороге. – Демьян Петрович словно бы разговаривал сам с собой. – Но это не волк. Это точно не волк.
– Оборотень, – заявил вдруг Мефодий и мерзко так хихикнул.
– Что ты несешь?! – Директриса уставилась на него с удивлением и брезгливостью. – Ты пил?
– Никак нет! – Он вытянулся по струнке, разве что каблуками не прищелкнул. – Я просто пересказываю местные байки. Говорят, раньше, еще до советской власти, – он бросил быстрый взгляд на Демьяна Петровича, – на острове всякое творилось. Уверяют, тут водился оборотень. Вроде как он и жил в замке, когда был в человечьем обличье. Народу положил – страшно представить! Хозяину дома башку оторвал. И потом еще раз появлялся перед революцией. Появился, значицца, поглумился и исчез, словно его и не было.
– Не пори чушь, Мефодий! – прикрикнула директриса. – И не вздумай сказать такое при воспитанниках!
А Лешка подумал, что воспитанникам и так досталось. Застреленный волк на втором этаже – лучшее тому доказательство. А еще подумалось – всего на секундочку! – что, возможно, Мефодий может оказаться прав, что, возможно, на втором этаже сейчас лежит не волчье, а человеческое тело. Алексей скрипнул зубами, мотнул головой, словно комара отгоняя. И в самом деле, плохое это место, если ему пришла в голову такая дикая мысль.
– Оборотень – это глупости и суеверия! – строго отрезал Демьян Петрович. – Сейчас, посреди ночи, мы с этим все равно поделать ничего не сможем. Разбираться будем завтра. – Он посмотрел на директрису, сказал задумчиво: – Детей утром в кухню пускать не надо, чтобы не испугались. Поедят в своей комнате. Я видел, ваш Мефодий вчера сухой паек получил. Вот пайком ребятишек и накормим. А мы с Алексеем пока разберемся с волком, нечего ему там лежать. Пойдем, Леша, поможешь!
Волк никуда не делся и в человека не превратился, лежал там же, где Алексей его и пристрелил. Оказался он тяжелым, несмотря на ввалившиеся бока. Вниз по лестнице тащили его вдвоем, и волчья башка глухо билась о ступени.
– Как такое вообще может быть! – Мертвый волк напугал директрису, кажется, сильнее, чем мертвая повариха. Во всяком случае, за сердце она схватилась вполне искренне.
– Как-то так! – Демьян Петрович пожал плечами, велел Мефодию: – Отопри-ка дверь, выбросим его на улицу. С остальными волками тоже утром разберемся. Леха, потащили!
Снаружи было морозно и тихо, они швырнули волчью тушу в снег, вернулись в дом. Демьян Петрович проследил, чтобы Мефодий запер дверь, устало вытер вспотевший лоб, сказал:
– Ну, пока вот так. Вы, Аделаида Вольфовна, ступайте к себе. Если получится, поспите. До утра еще далеко. А мы с Алексеем подежурим.
Спорить она не стала. Наоборот, кажется, даже вздохнула с облегчением. Не стала она делать и еще кое-что. Не поднялась на второй этаж, не проверила, как там дети, не попыталась успокоить.
Алексей, дождавшись, когда они остались вдвоем с Демьяном Петровичем, предупредил тихо:
– Я схожу наверх, проведаю, как они.
– Там и оставайся. – Демьян Петрович опустился в глубокое кресло, стоявшее посреди просторной комнаты, наверное, некогда бывшей гостиной, кресло развернул так, чтобы видеть коридор, пистолет положил себе на колени. – Дети напуганы. Будет лучше, если ты останешься поблизости. И дров с собой прихвати. Ветки, небось, уже давно прогорели.
– Что мне сказать про повариху?
– Ничего пока. Просто скажи, что волков мы с тобой прогнали. Этого будет достаточно.
– Демьян Петрович? – Спрашивать о таком было странно, но он все равно спросил: – А о какой женщине говорил Марк? Как думаете, почудилось мальцу с перепуга?
– Почудилось. Как же иначе? – Вот только в голосе Демьяна Петровича на сей раз не было привычной уверенности.
Детей успокаивать пришлось долго. Нет, они не плакали и не кричали, они просто окружили Галку плотным кольцом. Каждый из них пытался подобраться поближе, взять ее за руку или хотя бы ухватить за край шали. Дети боялись, и страх их передавался ей самой, пробирал холодом до костей.
Галка не могла сказать, чего она больше испугалась: волков или рассказа Марка. А еще она боялась за самого Марка, боялась, что его накажут за эту ночную вылазку. Она как раз рассуждала, как защитить мальчика от гнева Аделаиды, когда в дверь постучались.
– Кто там? – спросила Галка голосом как можно более решительным.
– Это я! – отозвался из-за двери Алексей, и дети вздохнули с облегчением. – Я могу войти?
– Входи!
Он пришел не с пустыми руками, а с вязанкой дров, не говоря ни слова, подошел к печи, присел на корточки, открыл чугунную дверцу. Из-за пережитого страха они на время позабыли о холоде, а теперь вот снова вспомнили.
– Нам нельзя брать дрова, – тихо предупредила Галка.
– Почему? – Он обернулся, посмотрел на нее снизу вверх. – У вас тут холодно, как в погребе.
– Экономия. – Она дернула плечом. Стало вдруг обидно, что приходится отчитываться перед этим лихим и самоуверенным парнем. Что ему?! Вот он был, а вот и нет его! А расплачиваться за его самоуправство придется детям. Аделаида и без того зла на Марка, а тут еще и это.
– Отнеси дрова назад, – велела она решительно.
– Ты дура совсем? – спросил он обиженно. – Если сама не мерзнешь, о детях подумай.
– Я о них и думаю. Отнеси дрова назад. Или я сама!
Галка бы не уступила, сделала, как собиралась. Не получилось. Алексей встал, неожиданно крепко сжал ее руку, сказал почти ласково:
– Давай-ка выйдем, поговорим.
Не хотела она никуда выходить, но еще сильнее не хотела пугать детей, настороженно наблюдавших за их пикировкой.
– Мы ненадолго, – сказала она Марку. – Вы не бойтесь. Я буду поблизости.
В коридор она вышла с гордо поднятой головой и уже там со злостью вырвала свою руку из цепких Алексеевых пальцев. Она думала, он станет злиться, может быть, даже замахнется, а он вместо этого спросил:
– Что происходит, птичка-невеличка?
– Я не птичка!
– Хорошо, – он кивнул, – но все равно скажи мне, что происходит? Чего вы тут все боитесь?
Он не понимал. Да и откуда ему понять такое! Сытый голодному не товарищ…
– Мы ничего не боимся. – Чтобы смотреть ему в глаза, приходилось запрокидывать голову, а руками пришлось упереться ему в грудь. Уж больно близко он стоял. – А ты не вмешивайся!
– Если бы я не вмешался, Мефодий бы тебя ударил. – Алексей больше не улыбался, говорил злым свистящим шепотом. – Сначала он избил бы тебя, а потом отлупил бы мальчишку.
Хотелось сказать, что Мефодию еще представится такая возможность, когда чужаки уедут, но Галка прикусила язык. Чужаки они и есть чужаки. А ей с детьми нужно как-то выживать. Она и не заметила, как стала своей для этого темного места, как прижилась и прикипела. Но вот она – правда. И в ее новой действительности нет места этому самоуверенному, ничегошеньки не знающему о жизни парню.
Она не сказала, но Алексей, кажется, все равно все понял.
– Я не позволю, – сказал едва слышно. – Ясно тебе?! – В голосе его была злость, словно это ей, Галке, он собирался что-то запрещать.
– Дрова брать нельзя. – Смотреть ему в глаза становилось все тяжелее. Да и шея затекла. – Это против правил.
– А кто устанавливает правила?
Она не ответила, потому что вопрос был глупый, а ответ очевидный.
– Поэтому вы топите детскую ветками?
Шел бы он уже к себе, не испытывал бы ее терпение! Или лучше самой уйти?
Не позволил. Держал крепко, прижимал к холодной стене, рассматривал внимательно, словно пытался что-то важное для себя понять.
– Где вы взяли ветки?
– Нарубили в лесу.
– Ты и дети?
– Я и дети. Марк, Алена и Санечка мне помогали.
– И там, в лесу, вы видели волков. Они были далеко?
– Близко, – отрезала она.
– Насколько близко?
Вспоминать не хотелось. Не этой ночью. Но он ведь не отстанет.
– Почти как ты сейчас.
Он не поверил. Да и не удивительно, Галка бы и сама не поверила.
– Врешь?
– Вру. – Зачем же ей спорить с тем, кто не верит? Или все-таки верит, если до сих пор не ушел?
– Как вам удалось от них убежать? – поинтересовался Алексей.
– Они ушли сами.
А вот сейчас точно не поверил, даже головой мотнул раздраженно.
– Конечно, сами! Ушли, чтобы вернуться ночью и снова напасть. Даже в дом пробрались!
– Обычное дело для волков, да? – спросила она зло и так же зло толкнула Алексея в грудь. – Они тут у вас в Чернокаменске главнее людей будут.
Он ответил не сразу. Стоял, смотрел, а потом снова мотнул головой и сказал:
– Мы разберемся.
– Разбирайся. – Галка кивнула. – С волками разбирайся, а ко мне не лезь. Ясно?!
Вот она и нарушила еще один бабушкин наказ. Ей велели не выделяться, вести себя тихо, а она, кажется, уже нажила себе врага.
– Ты боишься? – спросил он вдруг. – Если боишься, то с острова тебе лучше съехать этим же утром. Демьян Петрович поговорит с доктором Палием, пристроит тебя в больницу санитаркой.
– Я ничего не боюсь и не надо меня никуда пристраивать! – Еще хотелось спросить, куда деваться с острова детям, но она не стала. Детям деваться некуда. Значит, и она останется.
– Смелая. – Алексей неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была красивая. Куда красивее, чем он сам. – Смелая птичка-невеличка. За детей, значит, переживаешь? – Он все понял правильно. Выходит, не такой дурак, каким кажется.
– Забери дрова, – повторила Галка упрямо.
– Не заберу. Дрова вам велел Демьян Петрович принести. С директрисой он сам разберется. – Парень помолчал, а потом сказал уже другим, серьезным тоном: – Повариху вашу убили этой ночью. Так что смотри тут поосторожнее. И за детьми присмотри.
– Как убили?.. – Вся злость, все раздражение куда-то исчезли, уступили место страху. – Кто убил?
– Демьян Петрович думает, что какой-то зверь.
– Какой-то зверь? Волк?
– Может быть, и волк. – Больше Алексей не смотрел ей в глаза и к стене не прижимал. – Но пока доподлинно ничего не известно, вам тут всем нужно быть осторожными. В лес за хворостом выходить даже не вздумай. Дрова завтра привезут. Если даже завод не выделит, я лично привезу. Вам на первое время хватит.
– Как ее убили? – спросила Галка.
– Не нужно тебе этого знать, – заявил он своим прежним, отвратительно самоуверенным тоном.
Конечно, Галке не нужно знать, как умерла Матрена! Это ведь не ей оставаться на острове. Не ей и не детям.
– Я пойду. – От стены веяло холодом, а печка в детской еще хранила остатки тепла. Если прижать к ней ладони…
– Иди. – Сказал и первым шагнул к двери. – А печь я все равно протоплю. С теплом всяко лучше, чем с морозом. Правда, дети?
Ему никто не ответил. Эти дети давно научились сторониться чужаков…
Ночь казалась бесконечной. Ребята давно забылись тревожным сном, а Галке не спалось. Мысли в голову лезли всякие, одна страшнее другой. И даже слова Алексея о том, что они с Демьяном Петровичем будут дежурить всю ночь, не могли вернуть утраченный покой. Поэтому наступившему наконец утру она была даже рада.
Когда Галка спустилась на первый этаж, там уже никто не спал. В кухню ее Демьян Петрович не пустил, велел ждать на коридоре. За сухим пайком для завтрака сходил сам. Еды вынес много, целую коробку, Галка успела заметить внутри даже несколько банок с тушенкой. А еще она успела поймать полный раздражения взгляд Аделаиды. Подумалось, что после такого щедрого подношения дети рискуют остаться не только без обеда, но и без ужина, поэтому нужно экономить. Кое-что съесть, а остальное припрятать. Хотя бы даже и в старой кладовке.
Демьян Петрович словно прочел ее мысли, сказал устало:
– Иди, Галина, накорми детей! Я потом поднимусь, проверю, все ли они съели.
Это была фраза из какой-то иной, куда более счастливой жизни. В той жизни взрослые следили за тем, чтобы дети хорошо питались и наедались вдоволь. Галке вдруг остро захотелось вернуться в ту жизнь, но вместо этого девушка кивнула и приняла из рук милиционера коробку с едой.
– И Лешу там покорми! – послышалось ей вслед. – Мефодий вам сейчас чайник с кипятком принесет.
Алексей уже ждал ее в детской спальне. Легок на помине!
– Доброе утро! – поздоровался как ни в чем не бывало. – Как спалось?
– Никак. Ребята, идемте мыть руки и кушать!
На коробку с едой дети смотрели, как на какое-то чудо, обступили со всех сторон, но взять без спросу ничего не решались. Галка нарезала хлеб, приняла у Алексея вскрытую консервную банку, тонким слоем намазала на ломти жирную с тонкими прожилками мяса тушенку. Ни себе, ни Алексею бутербродов она не сделала. Обойдутся, чай не маленькие! Он ничего не сказал, сунул в рот пустой кусок хлеба, принялся сосредоточенно жевать. Хоть бы убрался в свою комнату! Ей ведь еще нужно как-то спрятать две оставшиеся банки тушенки.
Дверь открылась без стука. На пороге стоял Мефодий. В одной руке он держал дымящийся чайник, а во второй две чашки. Его появление все испортило. Дети перестали жевать, замерли с недоеденными бутербродами, а Галка едва успела накинуть платок на ящик с сухим пайком.
– Кушаете? – спросил Мефодий ласково. – Приятного аппетита! А я вам вот тут кипяточку принес.
– Очень вкусная у вас тушенка! – сказал Алексей, забирая чайник. – Только мало! Мне, знаешь ли, этой вашей банки на один зуб. Может, еще принесешь?
– Больше нету! – От любезности Мефодия не осталось и следа. – Постыдились бы, товарищ, детей малолетних объедать! – добавил он с укором и вышел.
Алексей усмехнулся ему вслед, подмигнул Галке, спросил заговорщицким шепотом:
– Сколько там у тебя еще банок?
– Две.
– И что ты с ними будешь делать?
– Тебе отдать?
– Дура. – Он обиженно поморщился и отошел к окну, а Галке вдруг сделалось неловко. Получалось, что Алексей им помог, а она с ним вот так… грубо.
Но неловкость – это одно, а голодные дети – совсем другое. И действовать нужно быстро, провизию перепрятать в какое-нибудь надежное место. Что-то подсказывало ей, что сразу же после отъезда гостей детскую комнату обыщут. Обыщут и найдут… А вот пусть найдут эту начатую пачку печенья! А остальное она прямо сейчас приберет.
– Я помогу. – Алексей оказался у коробки раньше нее. – Куда нести?
Галка молча поманила его за собой. На полу в коридоре виднелось засохшее пятно волчьей крови. Надо обязательно вымыть полы. Здесь и, возможно, на первом этаже. Там, где Матрена. Когда к горлу подкатила тошнота, пришлось напомнить себе, что она не какая-то там белоручка и может со всем этим справиться.
В кладовке царил хаос, который был Галке только на руку. Она запрятала ящик с провизией в дальнем углу, сверху привалила старым хламом, вздохнула с облегчением. Алексей не помогал, но и не мешал, просто молча наблюдал за ее действиями. И лишь когда они вышли из кладовки, спросил:
– Что, все так плохо?
Она опять лишь молча пожала плечами. Больше они не разговаривали. Галка вернулась к детям, а Алексей спустился к Демьяну Петровичу.
За подмогой в город отправился Алексей. Чтобы было быстрее, взял местную лошадку. Ружье тоже прихватил. Раньше волки лютовали только с наступлением темноты, но кто их знает… Сам же Демьян минувшей ночью не сомкнул глаз и сейчас отчаянно хотел спать. Не помог даже заваренный Аделаидой крепчайший чай. Зато приободрило умывание холодным снегом. К тому времени, как приехала бригада из города с доктором Палием, Демьян был уже бодр и полон энергии.
Тело кухарки они осматривали со всей тщательностью, почти каждый из них был охотником и о ранах, оставленных звериными когтями, представление имел, но больше всего Демьяна интересовало мнение доктора. Все-таки он единственный из прибывших разбирался еще и в человеческих ранах.
– Определенно, это сделал какой-то зверь. – Палий поправил сползшие на кончик носа очки, снизу вверх посмотрел на Демьяна.
– Какой зверь? – спросил Алексей.
– А это уж вам виднее, товарищи. Это же вы тут волчьей охотой занимались.
– Волк так не убивает. – В чем-чем, а в этом Демьян был совершенно уверен. Так же, как и остальные ребята из бригады.
– А если это какое-то оружие? – спросил Алексей. – Например, нож?
– Исключено. – Палий покачал головой. – На ребрах видны зазубрины. Вот, обратите внимание. Четыре зазубрины на равном расстоянии друг от друга. Несомненно, это когти.
– И какой длины должны быть эти когти? – спросил Демьян, борясь с острым желанием закурить прямо тут, на залитой кровью кухне.
– Какой? – Палий нахмурился. – Пожалуй, вот такой! – Он развел ладони, демонстрируя предположительную длину когтей. Точно так же, как это делал Марк.
По хребту побежал холодок, а желание закурить сделалось таким нестерпимым, что Демьян не выдержал, вышел во двор. Он встал рядом со сваленными в кучу волчьими телами, обвел взглядом мрачную панораму острова и вытащил из кармана папиросы. Следом из дома вышел Палий, окинул мертвых волков неодобрительным взглядом, тоже закурил.
– Так что, Илья Лаврентьевич, убийство исключаем? – спросил Демьян, глубоко и с наслаждением затягиваясь.
– Если речь об убийстве человека человеком, то исключайте смело. – Палий снова поправил очки. – Тело мы, конечно, заберем на экспертизу, но я вам еще раз говорю, это не человеческих рук дело. – Он искоса глянул на Демьяна, словно бы ожидал, что тот расскажет ему, какой именно зверь мог совершить такое.
Вот только беда в том, что Демьян не знал. Не было у него здравых мыслей на этот счет. А теми, что были, делиться с доктором он не намеревался. Сказать по правде, он и сам им не слишком-то доверял.
– Помнится, отец мой рассказывал занимательные истории, – Палий поддел носком сапога волчью лапу, – о том, как в прошлом веке места эти терроризировал странный зверь. От когтей и зубов его тогда погибли многие, да вот только очевидцев по понятным причинам не осталось, одни только рассказы.
– Вы про оборотня сейчас, Илья Лаврентьевич? – спросил Демьян устало. – Наслышан я уже от местного сотрудника. Да только не было вчера на острове никаких оборотней. Вы уж мне поверьте.
Оборотней не было, а страшная старуха была… Он мотнул головой, прогоняя воспоминания, загасил папиросу, сказал твердо:
– А вот с волками точно нужно что-то делать, если уж они начали в дома рваться.
– Организуете облаву, товарищ милиционер? – поинтересовался доктор.
– Давно пора. Детишек вчера эти твари напугали до смерти.
– Что-то не видно их.
– Кого? – спросил в ответ Демьян.
– Детишек. Тихо в доме, как на погосте.
– А вы думаете, после ночного происшествия они тут должны хороводы водить и частушки петь?
– Дети – существа любопытные. Хоть бы один да подлез посмотреть, как работает наша доблестная милиция.
– Насмотрелись уже вчера. – Демьян сунул руки в карманы шинели, подумал, что сегодня же следует поговорить с директором завода насчет дров и другой какой помощи. По-хорошему, забрать бы детей с острова, но кто ж станет спорить с приказами, которые спущены с самого верха?
– Как тут Галка? – спросил Палий и тоже погасил сигарету.
– Справляется.
А ведь девчонка именно что справлялась, а не жила в полную силу. Да и разве можно в этом диком месте жить нормально? Надо бы поговорить с Алешкой, пусть пригласит ее на танцы или в кино. Чтобы забылась, отвлеклась как-нибудь, а то сидит тут, как в тюрьме…
Собирались быстро, волчьи туши и завернутое в старое одеяло тело кухарки погрузили на сани, торопливо раскланялись с Аделаидой, тронулись в путь. Из-за этой поспешности Демьяну показалось, что с острова они не уезжают, а бегут. Конечно, показалось! Глупость какая…
День прошел в заботах. Отоспаться, как мечталось, не получилось. Сначала Демьян надолго задержался в милицейском участке, оформлял документы. Мог бы и позже оформить, но ведь сам же требовал от подчиненных порядка и дисциплины, значит, должен быть личным примером. Да и глупую болтовню про оборотня следовало пресечь на корню. Если уж милиционеры начнут такую ерунду обсуждать, то что говорить о простых горожанах! Места тут, как ни крути, до сих пор дикие. И люди живут дикие, на страшных сказках выросшие, так что приходится принимать меры.
Меры Демьян придумал самые решительные. На волчью стаю в ближайшие же дни придется устроить настоящую облаву. Собрать охотников поопытнее, отсеять глупую молодежь, которой только бы побравировать да удаль молодецкую показать. Не получится здесь одной лишь бравадой и удалью все решить, уж больно странные дела творятся. О том, что волки ведут себя до крайности нетипично, Демьян пока старался не думать. Придет время – подумает. А сейчас у него и других хлопот хватает. Нужно съездить на завод, договориться с директором насчет дров для детского дома. Еще бы охрану на острове поставить, но не позволят. Да и не приставишь к каждому в Чернокаменске по милиционеру.
На заводе все получилось быстро, как и думалось. К дровам директор обещал добавить десяток шерстяных одеял, а председатель заводской комсомольской ячейки так и вовсе воодушевился, озадачился организацией культурной программы для воспитанников детдома. Что это будет за программа, Демьян спрашивать не стал, лишь одобрительно хмыкнул. После ночи, проведенной на Стражевом Камне, ему стало казаться, что чем больше взрослых людей будет на острове, тем лучше. А культурные это будут люди или простые рабочие – дело десятое. Главное, чтобы дети не оставались одни.
В общем, как-то получилось, что весь день Демьян провел на ногах, позабыв об усталости и недосыпе, мотался по городу и округе, что тот волк. И когда пришло время возвращаться домой, оказалось, что уже стемнело. Темнело в Чернокаменске внезапно. Вот только, кажется, светит солнце, и вот уже на небо выкатывается луна. Ощущалась в этом какая-то природная аномалия, только Демьяну сегодня было не до аномалий, так сильно он устал.
Дорогу домой его вороной знал отлично, стоило только ослабить поводья, как конь обрадованно всхрапнул, потрусил по дороге легкой рысью. Путь от завода шел вдоль реки через редкий сосенник. Уже почти у самого города заводская дорога сливалась с дорогой, идущей от кутасовской усадьбы. Здесь лес становился гуще и темнее, приближался почти вплотную. И здесь же вороной почуял недоброе, встал точно вкопанный, замотал башкой, зафыркал. Демьян успокаивающе погладил коня по холке, сдернул с плеча ружье, осмотрелся. Света от луны хватало, чтобы видеть дорогу почти так же хорошо, как днем. Да только ничего подозрительного он так и не заметил.
– Ну же. – Он легонько ткнул вороного пятками в бока. – Вперед!
Стоило им только сдвинуться с места, как где-то совсем рядом послышался волчий вой. Конь снова нервно загарцевал, забил копытом. Чтобы удержаться в седле, пришлось натянуть поводья, крепко сжать коленями лошадиные бока. Можно было вернуться на завод, позвать кого-нибудь на подмогу, но Демьян не стал. Он начальник милиции, не к лицу ему бегать от волков. Особенно когда есть оружие. Особенно когда есть вот эта почти звериная злость. Вороной подчинился, всхрапывая и нервно косясь по сторонам, двинулся вперед в темноту.
Волков Демьян увидел очень скоро, звери и не думали таиться. Они стояли полукругом, перекрывая путь. Он насчитал пятерых изрядно отощавших, но все еще крепких зверей. Шестой лежал на снегу, разглядеть, что с ним случилось, с такого расстояния было тяжело. Да и не думал Демьян ничего разглядывать, вместо этого он вскинул ружье, прицелился.
Прогремел выстрел, один из зверей упал замертво прямо на того, что и так уже был мертв, остальные бросились врассыпную. Не выпуская из рук ружья, Демьян спешился, по замаранному кровью снегу подошел к волкам. И лишь приблизившись вплотную, понял, что одно из двух тел совсем не волчье.
…На снегу, приваленная волчьей тушей, лежала женщина. Демьян чертыхнулся, оттащил мертвого волка в сторону, присел на корточки, чтобы разглядеть все в подробностях.
Пальтецо на дамочке было красивое, но хлипкое, явно не для здешних зим предназначенное. Смешная, какая-то куцая меховая шляпка сползла с головы, оставляя открытой рыжую, в завитушках, макушку и почти полностью закрывая лицо. Демьян отшвырнул шляпку, отвел с лица короткие кудри, вгляделся. Лицо ее было мертвенно-бледное. По крайней мере, так показалось в неровном свете луны. Но никаких особо бросающихся в глаза ран он не заметил. Если волки и собирались закусить незнакомкой, то появление человека спутало их планы. По крайней мере, на первый взгляд руки-ноги целы, голова на месте… В отличие от сознания. Может, в обморок дамочка упала со страху? Шла себе по дорожке, шла, как Красная Шапочка, а тут волки… При таком раскладе запросто можно в обморок грохнуться.
Вот и ридикюльчик ее валяется на обочине, такой же смешной и нелепый, как пальтецо и шляпка. Оно и понятно, ридикюльчик волкам без надобности, а спереть его никто не успел. Да и что в нем может быть интересного? Выпавшее из ридикюльчика барахло Демьян небрежно запихнул обратно, а потом аккуратно потряс дамочку за плечи:
– Эй, гражданочка! Очнитесь!
Оно ведь как, если уж день с утра не задался, то все, пиши пропало! А сегодняшний день не задался не то что с утра, а с самой ночи. Теперь вот еще и с этой обморочной возись…
Глаза она все-таки открыла, посмотрела на Демьяна ничего не выражающим взглядом, вцепилась пальцами в борта шинели, попыталась что-то сказать. Вот только ничего у нее не вышло, снова отключилась, а кожа ее сделалась еще белее, и губы посинели, как у покойницы. Хватит с него на сегодня покойниц!
С тяжким вздохом Демьян подобрал с земли шляпку, нахлобучил на рыжую макушку, чтобы не замерзла. Следом пришел черед ридикюльчика, а потом и самой дамочки. Она оказалась легкой, почти невесомой. Не потребовалось особенных усилий, чтобы перебросить ее через седло. А вороной все равно недовольно заржал, затанцевал на месте.
Найденную посреди дороги дамочку можно было отвезти прямиком в больницу, чтобы дальше с ней разбирался доктор. Да вот только Палий наверняка с работы уже ушел, больница на другом краю города, а собственный Демьянов дом всего в пяти минутах езды. И что прикажешь делать?!
Решение имелось одно-единственное, и Демьяну оно очень не нравилось. Давненько в его холостяцкой берлоге не бывало женщин, да еще таких диковинных, с ридикюльчиками.
– Это ненадолго, – сказал он вороному. – Как очухается, сразу же выставлю за дверь.
Вороной согласно кивнул и потрусил вперед мелкой, осторожной рысью. Словно понимал, что ношу везет необычную и деликатную. К дому прибыли без приключений и без свидетелей. Вот и хорошо, не хватало еще глупых пересудов!
Калитку Демьян еще кое-как открыл, а вот с замком пришлось повозиться. Очень несподручно управляться с ключами, когда на руках у тебя дамочка и ридикюльчик. Собственная доброта злила Демьяна все сильнее и сильнее, ситуация намекала на то, что выспаться сегодня так и не удастся. Наверное, поэтому на кровать он дамочку скорее не положил, а швырнул. И раздевал без всякого пиетета.
Сапоги ее оказались такими же красивыми и такими же бесполезными, как и все остальное барахло. Ноги в них заледенели, хорошо, если не случилось отморожения. Пальтишко Демьян повесил на вешалку, по ходу не удержался, воровато ткнулся носом в пушистый лисий воротник. Уж больно вкусно от него пахло. Ни от одной чернокаменской дамочки, даже самой наипервейшей модницы, не пахло так хорошо и манко! Под пальтишком оказалось шерстяное платье, застегнутое на множество мелких костяных пуговок. Платье Демьян одобрил – теплое и практичное, вот только носить такое нужно под шубу, а не под пальто на рыбьем меху. И какой дурой нужно быть, чтобы так вырядиться?
Последней он снял шляпку, а потом с совершенно мальчишеским любопытством бережно отвел с лица незнакомки густые рыже-каштановые волосы. Эти волосы были непривычно короткими и едва закрывали мочки ушей. Они вились мелким бесом и пахли точно так же, как чертов лисий воротник. А дамочка… дамочка при ближайшем рассмотрении оказалась совсем молодой, годков двадцати пяти от силы. Красавица она или дурнушка, понять было сложно из-за противоестественной бледности и синих, как у покойницы, губ. Она дышала часто-часто, и пульс, который Демьян с трудом нащупал, тоже был частый, едва различимый. Подумалось вдруг, что это не обморок, что дело гораздо серьезнее, чем казалось на первый взгляд. И как только подумалось, Демьян увидел доказательства: на подушке, подсунутой под голову незнакомке, расплывалось алое пятно крови…
Там, на дороге, крови оказалось много, он не стал разбираться, где человеческая, а где волчья. А потом из-за шляпки не разглядел раны на затылке. Как можно было не разглядеть такую рану?!
Демьян со смесью испуга и растерянности посмотрел на свои окровавленные ладони. Те самые, которыми он мгновение назад ощупывал голову незнакомки с ощутимой вмятиной на затылке. Приплыли…
На улицу Демьян не вышел, а выбежал, кликнул соседского мальчишку Васятку, велел как можно быстрее привести доктора Палия, а потом вернулся в дом к беспамятной рыжей девице. За время его почти суточного отсутствия дом остыл, Демьян забросил в печь дров, разжег огонь, поставил на керогаз чайник с водой. Доктору может потребоваться горячая вода, или вдруг дамочка придет в себя и захочет хлебнуть чайку. Впрочем, надежда на то, что она очнется, таяла с каждой минутой. Демьян не был врачом, но и дураком он тоже не являлся, умел отличить слегка больного человека от тяжело раненного. Рыжая казалась не просто раненной, а смертельно раненной.
Палий явился быстро, чайник едва успел закипеть. Вот за что Демьян любил городского эскулапа, так это за оперативность и безотказность.
– Давно не виделись, – буркнул доктор, на ходу снимая пальто. – Ну, что у вас тут приключилось, товарищ милиционер?
– У меня приключилось вот это. – Демьян подошел к лежащей на кровати незнакомке. – Нашел на улице без сознания. Вы бы глянули, Илья Лаврентьевич. У нее там рана на затылке…
Просить дважды ему не пришлось. Доктор уже деловито рылся в своем чемоданчике.
– Приготовьте воды, чтобы я мог помыть руки.
– Уже. – Демьян развел в тазу теплой воды, поставил на табурет перед Палием, сказал растерянно: – Что-то с ней неладное. И дышит она как-то странно.
– Странно, что она вообще дышит. Отойдите-ка, товарищ милиционер. Вот к окошку отойдите, позвольте мне осмотреть больную. – Голос Палия сделался ворчливым, и это был явный признак его крайней озабоченности.
Демьян молча отступил от кровати, уставился в подернутое инеем окно. О том, что выспаться уже не доведется, не думалось. Думалось о дамочке, над которой колдовал Илья Лаврентьевич, о том, откуда она взялась и куда направлялась, о том, кто нанес ей эту страшную на вид рану. Хотелось обернуться, посмотреть, как оно там, но Демьян себе запретил. Не его это дело, пусть уж доктор сам…
Однако ж терпения не хватило.
– Ну, что там, Илья Лаврентьевич? – спросил он, не оборачиваясь. – Как она?
– Плохо дело, товарищ милиционер. – На сей раз в голосе Палия слышалась не озабоченность, а жалость. – Тяжелейшая черепно-мозговая травма. Тяжелейшая! Рефлексы и симптоматика такие, что не оставляют ни малейшей надежды на благоприятный исход. Увы, в этом случае медицина бессильна.
– Медицина бессильна или вы, Илья Лаврентьевич? – спросил Демьян осипшим вдруг голосом.
– Я бессилен точно. – Палий развел руками. – А медицина… даже если бы гипотетически была возможна операция! Так вот, я повторюсь, даже если бы была возможна операция, больная не пережила бы транспортировки.
– В больницу?
– Я не хирург и не волшебник. К сожалению, ее травма не совместима с жизнью, а смерть ее – это всего лишь вопрос времени.
– Какого времени?..
Сейчас, когда окровавленного, смятого затылка не было видно, дамочка казалась вполне себе живой, разве что излишне бледной.
– Нарушены важнейшие витальные функции. Давайте начистоту, товарищ милиционер. До утра она не доживет. Вы поймите, – заговорил Палий торопливо, – я не отказываюсь, я сделал все, чтобы облегчить ее страдания, но вернуть ее не в моей власти.
– Она страдает? – Вспомнилось, как он вез ее, перекинув через седло, головой вниз… Собственная голова вдруг загудела, словно бы это по ней ударили чем-то тяжелым, несовместимым с жизнью. А пальцы сами собой сжались в кулаки.
– Не думаю. – Палий мотнул головой. – То есть я почти уверен, что в нынешнем своем состоянии она ничего не чувствует. Для нее это благо, поверьте. Я понимаю ваше беспокойство, особенно теперь, когда я обрисовал ее перспективы… – Он запнулся, сказал уже другим, не официальным тоном: – Демьян Петрович, если вам неприятно… если не хотите, чтобы в вашем доме умирала…
– Замолчите, – сказал Демьян устало. – Каждый из нас делает то, что должен. Тем более вы сказали, что транспортировка ее убьет…
– Скорее всего.
– А если она дотянет до утра? Если случится чудо?
– Чуда не случится. Но если вдруг, то я попытаюсь связаться со своими пермскими коллегами. Вы обеспечите транспорт? – Палий бросил на Демьяна полный жалости взгляд. Было очевидно, что словам своим он и сам не верит.
– Обеспечу. Что еще мне нужно знать, как действовать, если она…
Произнести вслух слово «умрет» у него так и не получилось.
– Она уйдет тихо. Вероятно, вы даже не заметите, как это случится.
Демьян молча кивнул. Умрет – уйдет… Доктору удалось подобрать более щадящее слово.
– Если хотите, если вам так будет легче, я могу остаться. Буду честен, помочь ничем не смогу, просто ради поддержки…
– Не надо. – Демьян мотнул головой. – Я сам.
– В таком случае я заночую в больнице. На всякий случай.
– Вы же сами сказали, что чудес не бывает, Илья Лаврентьевич.
– Сказал. Но вот мой покойный отец ответил бы вам совсем другое. В его практике этих самых чудес встречалось предостаточно. Возможно, и в моей они тоже появятся.
Палий собрал саквояж, накинул поверх халата пальто и не прощаясь вышел из дома, оставив Демьяна один на один с вот этой незнакомой женщиной. Она лежала, не шелохнувшись. В свете электрической лампы кожа ее казалась бледной, полупрозрачной. И только тяжелое прерывистое дыхание говорило о том, что она все еще жива. Пока еще жива…
Демьян подошел к кровати, осторожно дотронулся до узкого запястья, пытаясь нащупать тонкую нить пульса.
– Откуда же ты такая взялась, рыжая? – Он пригладил непослушные, даже от болезни не потускневшие кудри. – Откуда же ты взялась на мою голову?
А голова болела, гудела колоколом от недосыпа. Здравый смысл уже в голос кричал, что поступил Демьян опрометчиво, что нужно было везти дамочку в больницу, и пусть бы с ней там разбирались. Какой с него спрос? Он не сиделка и не доктор. Но дело сделано, решение принято.
Демьян вздохнул, достал из серванта бутыль с самогоном, плеснул на дно граненого стакана, выпил одним махом, не закусывая. Легче не стало, но теперь он мог хотя бы дышать. Еще бы покурить, но бросать рыжую страшно, мало ли что с ней приключится в его отсутствие.
– Ничего, милая, – сказал он, придвигая к кровати стул, – нам с тобой главное ночь продержаться, а там уж как-нибудь.
Не продержался. Уснул самым позорным образом, прямо на стуле, положив голову на кровать рядом с белой, точно фарфоровой рукой. Забылся глубоким, вязким, что топь, сном. Поэтому, когда в двери постучали, не сразу сумел вырваться из этой трясины. А когда вырвался наконец, первым делом нащупал тонкую нить пульса на чужом запястье. Жива!
Наручные часы показывали полночь, за окном притаилась непроглядная темнота, а вот кто притаился за дверью? Рукоять пистолета привычно легла в ладонь. Времена настали лихие, поэтому лишним не будет…
– Открывай, Демьян Петрович! – послышалось с той стороны. – Помер ты там, что ли?!
Демьян вздохнул, сунул пистолет за пояс, потянул засов.
– Поздновато для гостей, – заметил Демьян, вместе с клубами холода впуская в дом дядьку Кузьму.
– А я не в гости, я по делу. Жива еще девка-то?..
Больше всего на свете Кузьма любил лес. Лишь в лесу он чувствовал себя дома, чувствовал себя самим собой. Вот только возможностей побыть самим собой у него с каждым годом становилось все меньше и меньше. А лет Кузьма прожил немало. Узнали бы остальные, сколько ему на самом деле, не поверили бы. Правду знал только Глухомань. Да и ему Кузьма доверился не сразу, долго присматривался, прикидывал, стоит ли.
Ухнула в темноте ночная птица, заплакал пойманный хищником заяц, забился в предсмертных муках. А в костре, который они с Глухоманью поддерживали по очереди, тихо потрескивал кедровый лапник. Вот такие мгновения Кузьма любил больше всего в жизни. Так сильно любил, что не хотел тратить их на сон.
К этому замерзшему лесному ручью они вышли по следу кабана. Кабанчик был еще молодой, заматереть и обзавестись опасными бивнями не успел. Он петлял по лесу, заметал следы. Но Кузьма с Глухоманью никуда не спешили, знали – в конце концов зверь станет их законной добычей.
О том, что идиллия закончилась, Кузьма догадался почти мгновенно по воцарившейся вдруг мертвой тишине, по тому, как испуганно припали к земле языки пламени, как беспокойно заворочался во сне Глухомань. Руки сами потянулись к ружью, хотя умом Кузьма понимал – от грядущего оружие не защитит. И ведь должен был уже привыкнуть за все эти годы, да не выходит.
Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как начинает плавиться и вскрываться лед на ручье, как появляется над поверхностью сначала седая макушка, а потом костлявые плечи, как извиваются волосы, обнимая вислогрудое старушечье тело, будто саваном.
Албасты ступила на снег, не стесняясь своей уродливой наготы, отжала из волос воду. Впрочем, не было больше наготы, тело ее теперь прикрывало черное тряпье, такое же старое, как и сама она. А ведь Кузьма помнил те времена, когда албасты являлась ему молодой девкой такой красоты, что глаз не отвести. Давно это было, не стало девки, осталась старуха.
– Что смотришь, человек? Не люба я тебе такая? – К тому, что она умеет читать мысли, Кузьма давно привык, оттого и не удивился.
– Ты мне любая не люба. – Сказал правду, не испугался даже острозубого оскала, который албасты считала улыбкой.
– Ну, какая есть. – Белые волосы меж тем уже сплетались в длинные косы, и косы эти, слепо шаря по земле, потянулись к спящему Глухомани.
– Не балуй, – велел Кузьма строго и поскреб давно зарубцевавшуюся, но до сих пор ноющую рану на ноге…
…Молодой он был тогда. Молодой и неопытный. Оттого и сунулся один в тайгу. Оттого и не разглядел запрятанный в прошлогодней листве медвежий капкан. Когда щелкнули стальные зубья и захрустели раздробленные кости, взвыл по-звериному. Выл недолго, потому что от боли провалился в беспамятство. А когда снова очнулся, боль никуда не делась. И капкан по-прежнему был на месте, вгрызся в плоть намертво. Кузьма пытался разжать его челюсти, но силенок не хватило, только хуже себе сделал, растревожил рану. И проржавевшая цепь была закреплена вокруг старого дерева намертво. Цепь такую не порвал бы даже самый матерый медведь, не то что шестнадцатилетний пацан.
А места глухие, далекие от людских троп. Тут уж ори не ори – никто не услышит и на помощь не придет. Если только медведь, тот самый, на которого поставлен капкан. Медведь придет, а тут он – готовая закуска…
Умирать было страшно, хоть на цепи, хоть в медвежьей пасти, и Кузьма снова завыл. Или не завыл, а заскулил тоненько, по-щенячьи. Это уже потом, спустя двое суток, смерть от медвежьих лап показалась ему едва ли не благословением. Куда страшнее медведя были жажда и боль в распухшей, превратившейся в колоду ноге. Боль была милосерднее, от нее Кузьма хоть на время проваливался в забытье, но даже там, в забытье, не переставал грезить о глотке воды. И когда вода эта наконец полилась ему в глотку, решил, что продолжает грезить.
– Эй, тихо-тихо, малец, не захлебнись. – Раньше в его грезах-кошмарах не звучал человеческий голос, слышались только звериные рыки. Чтобы узнать, кто же это с ним разговаривает, нужно было открыть глаза, а сил на такую малость не осталось. Сил хватало лишь на то, чтобы глотать теплую, но все равно до одури вкусную воду. – Как же тебя угораздило-то? Ты потерпи, я сейчас.
Снова сделалось больно. Это была не привычная уже боль, а острая, вырывающая из груди сиплый крик, опаляющая самое нутро. Хорошо, что закончилась она быстро, обернула Кузьму черным одеялом, подняла с земли, куда-то понесла.
В себя он пришел в охотничьей сторожке. Света в ней едва хватало, чтобы разглядеть низкий потолок да свисающие с него клочья паутины.
– Жив? – Голос этот Кузьма запомнил. Голос не дал ему умереть от жажды.
– Пить… – Хотел сказать, но получилось прошептать.
– Будет тебе вода, малец. – В поле зрения появилась сначала рука с железной кружкой, а потом и сам человек.
Это оказался старик. Еще крепкий, с прямой спиной и по-детски яркими глазами. На голове его была косматая волчья шапка, а за поясом торчал нож с резной костяной рукоятью. Человек смотрел на Кузьму без интереса и без жалости, задумчиво хмурил седые брови.
– Живучий, – сказал, забирая у Кузьмы пустую кружку. – Другой бы на твоем месте уже давно окочурился, а ты молодец, не сдался, зубами за жизнь цеплялся.
И ничего он не цеплялся, просто так вышло. Повезло.
– Повезло. – Старик кивнул. – Мне как раз такой и нужен, живучий и везучий. Если смерти в глаза смотрел и не испугался, то и ее не испугаешься.
– Кого? – спросил Кузьма просто так, неинтересно ему было знать правду. А вот есть хотелось очень сильно.
– Ее.
Старик отступил в темноту, а вместо него из темноты вышла девка такой красоты, что у Кузьмы аж дыхание занялось. Разве ж можно такую бояться?!
– Думаешь, сгодится? – Девка стояла не шелохнувшись, а белые косы ее медленно извивались в воздухе, прямо перед глазами Кузьмы, завораживали. – А если не выдержит, помрет?
Девка прищелкнула пальцами и в ту же секунду превратилась в древнюю старуху. И только косы остались прежними, живыми.
– Он и так помрет. Ты рану его видела?
– Слишком молод. – Раздвоенный змеиный язык вывалился между острых зубов, потянулся к Кузьме. Кузьма замотал головой, попытался отползти от ведьмы подальше.
– Молодость – это не порок. – Старик усмехнулся Кузьме, а потом спросил: – Жить хочешь, парень?
Жить он хотел. Сейчас, когда к нему тянулась эта седая нечисть, жить хотелось особенно сильно.
– Без нее, – старик кивнул на ведьму, – без ее силы ты, парень, не жилец. Я тебе ничем помочь не смогу, если только глотку перерезать, чтобы не мучился. Хочешь?
Во рту пересохло, Кузьма замычал, снова замотал головой.
– Не хочешь. – Старик удовлетворенно кивнул. – Тогда прими ее помощь.
Стоило бы спросить, а что взамен, но он не спросил. Отдал бы все, что угодно, так сильно ему хотелось жить.
А ведьма уже все поняла, улыбнулась острозубо, провела раздвоенным языком по сухим губам. Косы ее, словно живые, ухватились за край шкуры, которой был укрыт Кузьма, потянули, обнажая ноги. На рану он смотреть не хотел, потому что знал, что увидит. Не осталось у него больше ноги. А то, что осталось, окровавленное, гниющее, это больше не нога. От нее только боль и смерть, прав старик. Как же ему жить калекой?..
– Если выживешь, – ведьма перекинула косу через плечо, – калекой не останешься. Все заживет, обещаю.
Он только это и услышал, что все заживет, закивал торопливо, чтобы она не передумала.
– Будет больно, – предупредил старик, и в сиплом голосе его послышалась жалость.
– Больнее, чем есть, не будет. – Кузьма сцепил зубы. – Я готов.
Он ошибся. Могло быть больнее. Могло быть куда больнее. Он понял, как ошибался, когда острый коготь ведьмы впился в его размозженную капканом плоть. Захотелось умереть, прямо сейчас, сию же секунду, потому что терпеть это не было никаких сил. И забвение, такое ожидаемое, такое благословенное, не приходило.
– Я предупреждал. – Сиплый голос старика пробился к Кузьме сквозь крик, сквозь его собственный крик. А костлявые пальцы крепко сжали его лодыжку, вонзили в рану раскаленное острие ножа. Запахло металлом и горелой плотью. – Потерпи, парень, – сказал голос.
– Долго?..
Вопрос его остался без ответа, а сам он оказался совсем один. Один на один с чудовищной, нечеловеческой просто болью. Когда не осталось ни сил, ни слез, ни голоса, когда губы были искусаны в кровь, а ногти обломаны до основания, все закончилось. На Кузьму навалилась благословенная темнота, и перед тем, как соскользнуть в ее ласковые объятия, он успел подумать, что не справился, что пришел его час…
– …Ты как?
Скрипучий голос прогнал темноту, а чужие настырные руки что-то делали с телом Кузьмы, ворочали, разминали занемевшие мышцы. Едко пахло какой-то мазью. Хотелось пить и есть.
– Я жив?
– Ты жив. И проживешь теперь долго. Будешь сильным и крепким, точно заговоренным.
– А взамен? – наконец поинтересовался Кузьма.
– Правильные вопросы задаешь, парень. А взамен, она тебя иногда будет навещать.
– Ведьма?..
– Албасты. Даже такой, как она, нужна помощь таких, как мы. Я тебя научу. Еще есть время, я тебя многому научу. Как тебя зовут, парень?
– Кузьма.
– А я Кайсы. Слыхал про меня?
Кто ж про него не слыхал?! О легендарном охотнике, неуловимом, как ветер, знали многие, вот только не видели его уже много лет. И он обещает научить Кузьму если не всему, то многому! Только ради одного этого можно было перетерпеть и боль, и ведьму.
– Это теперь твое. – В раскрытую ладонь лег кинжал с костяной рукоятью. Тот самый, которым Кайсы резал его искалеченную ногу. – А к албасты ты привыкнешь…
Во всем оказался прав старый Кайсы, кроме одного: прошли десятилетия, а Кузьма так и не привык. Бояться перестал, но не привык…
– Думал, я тебя тут не найду? – Албасты уселась прямо на снег, скрестила босые ноги. На ногах ее тоже были когти – загнутые, черного цвета, словно птичьи.
Надеялся. Понимал, что достанет его нежить где угодно, особенно если рядом есть вода, но все равно надеялся. Точно маленький.
– Я свою часть уговора исполнил, – сказал Кузьма сердито и подкинул в почти догоревший костер еще веток.
– У нас с тобой уговор не частями. – Албасты принялась расчесывать волосы. – У нас с тобой уговор до гробовой доски. Или забыл?
– И хотел бы забыть, да ведь ты не позволишь. – Рядом с ней всегда было холодно. Не поможет костер, можно даже не пытаться. Только бы Глухомань не проснулся, незачем ему.
– Не позволю. Ты мне нужен, человек.
Нужен. Оттого Кузьма до сих пор и жив, что нужен вот этой. А еще благодаря заговоренному серебру, толика которого течет теперь в его жилах.
– Я все сделал, девчонку доставил в целости и сохранности, как и обещал. – Кольнуло в груди, заныло. Что это: сердце или совесть? – Не моя вина в том, что стариков убили. – На албасты он посмотрел пристально, не отвел взгляда, хоть и хотелось. – Это ты их убила?
– Не я. – Она не обиделась, лишь плечом дернула раздраженно. А ведь, небось, знает, чьих это рук дело. Знает, но не скажет. Такова уж ее сущность. – Ты бросил ее, человек.
– Бросил. – Оправдываться Кузьма не стал. – Мне было велено девчонку доставить живой и невредимой, а нянчиться с ней я не обязан.
– Будешь нянчиться. – Албасты взмыла в воздух, зависла перед Кузьмой. Черные глазюки ее теперь были так близко, что он в них видел свое отражение. – И не только с ней. Собирайся! Тебе нужно спешить.
– Куда? – Спорить с албасты не стоило. Когда-то очень давно Кузьма пытался. Шрамы на спине до сих пор иногда начинали кровоточить, а болеть так и вовсе не переставали. Чтобы помнил об уговоре, чтобы не спорил.
Глухомань будить не стал, проснется, сам все поймет. Чай не впервой. Найдет его в городе, или куда там тащит его албасты…
В окнах Демьяновой хаты горел свет, значит, несмотря на поздний час, не спит, бдит. А над кем бдит, Кузьма сейчас сам узнает. Недолго осталось.
– Я рядом, – послышалось за спиной, и спине этой вмиг сделалось нестерпимо холодно. – Я слежу за тобой, человек.
– Да угомонись ты, – сказал он, не оборачиваясь. – Все понял, все сделаю.
В дверь он постучал громко и раздраженно, вымещая на ней злость на албасты. Открыли быстро. Открыли и ткнули в живот ствол. Все-таки Демьян мужик бывалый, такого голыми руками не возьмешь.
– Поздновато для гостей, – сказал он и опустил пистолет.
– А я не в гости, я по делу. Жива еще девка-то?.. – Кузьма оттеснил его плечом, переступил порог.
– Палий сказал? – Объяснение всему и вся Демьян находил быстро, не зря уже который год служил начальником чернокаменской милиции.
В ответ Кузьма лишь пожал плечами и как был, не разуваясь, прошел в комнату. Смотреть на незнакомую девку ему было неинтересно, но с албасты спорить – себе дороже, придется смотреть. Девка оказалась совсем молодой и рыжей, что лисица. Одного взгляда хватило, чтобы понять – до утра она не доживет и никакой врач ей не поможет. Врач не поможет, а вот он, Кузьма, может попытаться. Знать бы еще зачем.
– Помрет, – сказала Кузьма, стаскивая шинель и сбрасывая ее на приставленный к кровати стул. – Веришь? – Он мрачно посмотрел на Демьяна.
Тот молча кивнул в ответ. Вид у него был безрадостный. Да и чему радоваться?
– Знакомая твоя? – Кузьма не удержался, потрогал рыжую прядь.
– На дороге нашел. – Демьян поморщился.
– Умеешь ты находить… всяких.
– Зачем пришел? – Вот и злиться начал, хоть и сам понимает, что злость эта от бессилия.
– Помочь тебе пришел. Или ей. – Вслед за шинелью Кузьма стащил шапку, пригладил изрядно поредевшие волосы.
– Палий не помог, а ты…
– А я могу. – И в глаза посмотрел таким взглядом, что другой бы не выдержал, отступил. Демьян не отступил, лишь зубами скрежетнул.
– Делай, что нужно, – сказал наконец.
– Тебе не понравится. – Кузьма принялся закатывать рукава. – Предупреждаю сразу, если я возьмусь ее лечить, ты вмешиваться не станешь, что бы ни увидел, что бы ни подумал. Уяснил?
Демьян кивнул. Было видно, что решение это далось ему нелегко, но коль уж решился, то мешать точно не станет.
– Мне нужен огонь. – Кузьма достал нож с костяной рукоятью. Тот самый, что много лет назад передал ему Кайсы.
Демьян молча выгреб из печи угли, пересыпал на чугунную сковороду. Сковороду протянул Кузьме. Жар от углей шел знатный, на волю то и дело вырывались языки пламени. Это хорошо. Вот только нож было жалко. Может, даже жальче, чем помирающую девку. Кайсы говорил, что лезвие его сделано не из серебра, а из полозовой крови. Оттого оно особенное – крепкое и острое. Ни разу в жизни Кузьме не доводилось нож точить. А теперь вот приходится его в огонь…
За действиями гостя Демьян наблюдал настороженно, но молчал, помнил о данном слове. Главное, чтобы потом, когда придет время, не помешал, не испортил все. Выгнать бы его из хаты, да ведь не согласится. Значит, придется как есть…
– Платье с нее сними. – Лезвие ножа накалилось, но не покраснело, как обычный металл, а приобрело удивительный синий оттенок.
– Что?.. – Демьян нахмурился.
– Я говорю, платье с девки сними.
Уже не нахмурился, а покраснел, точно пацан безусый, спросил сдавленным голосом:
– Зачем тебе, дядька Кузьма?
– Любоваться буду. Снимай, говорю! Или ты бабу голую никогда не видел?!
На мгновение показалось, что врежет, вот прямо сейчас съездит кулаком по морде. Не врезал, вспомнил данное обещание. К девке подошел осторожно и так же осторожно принялся расстегивать пуговки, одну за другой, а уже затем потянул за ворот платья, обнажая сначала одно плечо, потом второе. Потом рука его замерла в нерешительности…
– Быстро! – прикрикнул Кузьма, и Демьян подчинился, вот только перед тем, как сдернуть платье окончательно, отвернулся. Деликатный…
Оно, может, и хорошо, что деликатный. Пока будет смущаться да глаза отводить, Кузьма как раз свое дело и сделает. Уверенности в том, что случится все так, как обещала албасты, не было, но и выхода иного у них тоже не наблюдалось. Та, что лежала на Демьяновой кровати, уже к утру превратится в хладный труп, так что или пан, или пропал…
Но занесенная для удара рука все равно дрожала. Костяная рукоять скользила в ладони. Кузьма сделал глубокий вдох, успокаиваясь. Тут все как со зверем. От зверя человек вообще мало чем отличается: то же сердце, легкие, требуха. Ему нужно сердце. И медлить нельзя, пока серебро снова не застыло, пока есть еще в нем сила.
– Все равно помрет, – прошептал он одними губами и по самую рукоять вонзил нож девке в грудь…
Зашипело, запахло горелой плотью, а недвижимое до этого момента тело выгнулось дугой, забилось в корчах.
– Да что же ты!..
Демьян пришел в себя раньше, чем следовало, бросился на Кузьму. Уворачиваться тот не стал, но и ударить себя не позволил, отшвырнул глупого щенка в дальний угол, снова вздохнул, закрывая собой мечущееся девичье тело.
– Не лезь, – сказал злым шепотом. – Не мешай, Демьян! Все с ней будет хорошо, только не мешай.
– Ты же ее… – Демьян встал на колени, рукавом рубахи утер с лица кровавую юшку, – ты же ее убил. Заколол!
– Не убил, не дури! Я предупреждал, что по-другому никак. Ты согласился.
А судороги прекратились, лишь костяная рукоять подергивалась в такт биению сердца. Сердце до сих пор билось. Вот такие дела…
– Что ты наделал, дядька Кузьма? Мне ж тебя теперь придется… – Демьян пер на него буром, глаз больше не отводил, смотрел на рукоять, словно зачарованный. Только бы выдернуть нож не попытался.
– Не трожь, – предупредил Кузьма. – Пока лезвие не остынет, вынимать нож нельзя.
– А потом, значит, будет можно? – Демьян смотрел на него с отчаянием и ненавистью. Сколько ему? Лет тридцать пять? Мальчишка еще. Даром, что начальник милиции. – Потом она кровью истечет!
– Не истечет.
А движения ножа тем временем становились все размереннее, все спокойнее. Кажется, пора!
– Отвернись, – велел он, уже зная, что Демьян не послушается. – Или хотя бы под руку не лезь.
Костяную рукоять Кузьма сжал бережно, помедлил секунду, а потом потянул нож на себя. Он верил албасты, но в то же время боялся, что вот прямо сейчас из раны, из самого сердца брызнет фонтан крови и девчонке придет конец. Он даже зажмурился на мгновение, приготовился почувствовать на лице жар чужой крови.
Не почувствовал ничего, кроме привычной тяжести клинка и стылости, от него исходящей. Словно бы серебряный нож вытянул из умирающего тела весь холод, а взамен поделился живительным теплом. А рана, и без того небольшая, на глазах затягивалась, становилась все меньше и меньше, пока почти не исчезла.
– Что это?.. – Руки Демьяна скользнули по белой повязке, поднырнули под девкин затылок, и выражение лица его вдруг сделалось удивленным, точно у малого ребенка. – Нету раны, дядька Кузьма! Там вмятина на кости была, а теперь нет. И дыхание… Слышишь, как она дышит?
Дышала она тихо, правильно дышала, как живая. Она теперь и есть живая. Права оказалась албасты. В который уже раз права.
– Налюбовался? – спросил Кузьма устало и сам, не дожидаясь, натянул простыню болезной до самого подбородка, прикрыл наготу, которая до недавнего времени так смущала Демьяна. – До утра она теперь не проснется.
– Не очнется?
– Я сказал – не проснется. А что там утром ты с ней станешь делать, не моя печаль. Пойду-ка я покурю.
Он вышел во двор как был, без шинели, уселся на крыльцо, скрутил самокрутку. За спиной хлопнула дверь, рядом присел Демьян. Какое-то время курили в полной тишине, и Кузьму это устраивало. Не любил он пустую болтовню, с младых лет отвык. Вот бы сейчас докурить и обратно в лес.
– Палий сказал, что надежды нет, – нарушил благословенную тишину Демьян. – Сказал, что она до утра не доживет. Что-то про рефлексы говорил и витальные функции, но я понял только одно – не доживет.
– Теперь доживет, – проворчал Кузьма, делая последнюю затяжку. – Только не рассказывай никому. Особенно Палию. Ему о моих способах лечения знать незачем.
– А мне? Я же своими глазами видел кинжал в ее груди. Что это был за кинжал? Почему раны не осталось?
– И тебе об том знать незачем. Кинжал особенный, очень старый. Довольно с тебя такого ответа?
По глазам было видно, что не довольно, что Демьяну хочется докопаться до самой сути. Что хоть и видел он все, а до сих пор глазам своим не верит. Кузьма вздохнул и, предупреждая дальнейшие расспросы, сказал:
– Помог я девке твоей, вот и радуйся, а лишних вопросов не задавай. Все равно не отвечу.
– Она не моя. Я ее знать не знаю.
– Теперь знаешь, коль без одежи видел. – Усталость навалилась внезапно, придавила к земле грузом прожитых лет. Сделалось вдруг так тяжко, что хоть волком вой. – А я к тебе не приходил. Уяснил, Демьян Петрович?
– Уяснил. – Он кивнул, сжал ладонями виски, будто пытаясь унять головную боль.
– И еще. – Кузьма встал, запрокинул лицо к звездному небу, вздохнул полной грудью. – Я тебе помог, теперь за тобой должок…
Убирать в доме пришлось Галке, отмывать волчью кровь на втором этаже и человеческую – на первом. Справилась, сделала все как нужно и уже только потом, когда все закончилось, выбежала во двор, сложилась пополам, уперлась ладонями в колени, стараясь дышать открытым ртом, прогоняя волну тошноты.
– Деликатная, – послышалось за спиной, и от неожиданности она едва не закричала. – Смотрю, непривыкшая ты к грязной работе.
Мефодий стоял совсем близко – и когда успел подкрасться? – смотрел с притворной жалостью.
– Напугал я тебя? – Он улыбнулся, и отступившая было тошнота вернулась. – Вот и правильно! Вишь, как оно бывает: есть человек – и нет человека! А будешь меня держаться, станешь со всем уважением, так, глядишь, и устроится все.
Мефодий сделал шаг, Галка отступила, поскользнулась и едва не упала. Может, и упала бы, если бы он не поймал ее за ворот пальто, не притянул к себе.
– Осторожненько, – сказал ласково. – С уважением. Будет мне хорошо, и твоя жизнь сразу легче станет. – Лапа его уже шарила по Галкиному пальто, костлявые пальцы тянулись к пуговицам.
– Пусти! – Получилось извернуться, оттолкнуть. – Не смей меня трогать!
– Так я еще и не начинал даже. – Мефодий лыбился, а взгляд его оставался по-змеиному холодным.
Галка отступала, он наступал. Но не спешил, словно развлекался.
– Чистенькая. Чистенькая и строптивая. Так я таких как раз и люблю, чтобы сначала через колено переломать, а уж потом…
– Мефодий! – От окрика Аделаиды он сначала вздрогнул, а потом и вовсе замер. – Иди сюда!
Послушался, отпустил Галку, посеменил к дому торопливым, стариковским каким-то шагом, даже ростом, кажется, ниже стал. А девушка так и осталась стоять, не решаясь сдвинуться с места.
Эти двое разговаривали очень тихо, почти шепотом. Расслышать ничего не получилось, но стало понятно, что Аделаида злится, выговаривает своему помощнику. Сейчас Галка была ей за это благодарна, за то, что отозвала Мефодия, отвела беду, но страх, поселившийся в душе, все равно никуда не делся. Она боялась. Боялась помощника директрисы, боялась волков. Но сильнее всего она боялась той, что приходила по ночам, пугала детей. Это был парализующий, разрушительный страх, и Галка его себе запретила. Бабушка сказала, что она должна быть сильной, и она будет сильной. Пусть не ради себя, так ради детей.
В дом она вошла решительным шагом и так же решительно поднялась на второй этаж. Предположения ее оказались верны, после почти царского завтрака воспитанникам не досталось ничего. Об обеде можно было даже не заикаться. Поэтому, прежде чем зайти в детскую спальню, Галка заглянула в кладовку. Припасы оказались на том же месте, где они с Алексеем их и оставили. Стоило только посмотреть на банки с тушенкой, как страхи и сомнения отпустили. Сейчас у нее одна задача: сделать так, чтобы дети не голодали и не мерзли.
Они ждали ее в своей комнате. То ли привыкли к послушанию, то ли просто боялись выходить в коридор после случившегося. Галкиному появлению они обрадовались, наверное, даже больше, чем бутербродам с тушенкой. Пока ели, Галка стояла в дверях – сторожила, боялась пропустить появление Аделаиды или Мефодия. Обошлось, подниматься на второй этаж эти двое не любили, предпочитали сытое тепло собственных комнат.
После обеда, как и обещал Демьян Петрович, подвезли дрова. Четверо молодых парней весело и споро сложили дрова в поленницу. Галка стояла у окна, всматривалась, нет ли среди этих четверых Алексея. Не было. Наверное, надоели ночные приключения. Или работа. Он ведь работает на чугунолитейном заводе. Подумалось вдруг, что минувшая ночь могла бы стать куда страшнее и опаснее, если бы рядом с ними не оказалось Демьяна Петровича и Алексея. Дети это тоже понимали, потому что Санечка то и дело спрашивал, а не вернется ли дядя милиционер. Отчего-то Демьян Петрович впечатлил его особенно сильно, все разговоры мальчика были не о волках, не о ведьме, а о начальнике милиции, о том, какой он смелый и сильный.
А дров им принесли! Один из заводских парней постучался в комнату, подмигнул Галке и сложил возле уже остывающей печки приличную вязанку дров.
– Это вам, детвора! – сказал весело. – Подарок от чернокаменских комсомольцев. Грейтесь!
Наверное, он ожидал благодарности или хотя бы одобрения, но, не услышав ни звука, удивленно хмыкнул, посмотрел теперь уже только на Галку.
– Чего это они у тебя такие тихие? – спросил озадаченно.
– Какие есть. – Она пожала плечами и торопливо добавила: – Большое спасибо за дрова! Они нам очень нужны.
– Пожалуйста. – Кажется, он только сейчас разглядел и комнату, и детей. Улыбка на широком румяном лице поблекла, а потом и вовсе исчезла. – Демьян Петрович велел вам помочь… – Парень переступил с ноги на ногу. – Сначала дровами, а потом еще… по мелочи.
– Спасибо, – снова поблагодарила Галка.
– Так мы и поможем. Обсудим на комсомольском собрании, прикинем, как лучше поступить. Я смотрю, одежда у них…
Договорить ему Галка не дала, увидела поднимающуюся по лестнице Аделаиду.
– Наш детский дом просто еще только открылся. Мы стараемся, делаем все, что от нас зависит, – сказала девушка громко.
Аделаида замерла, прислушиваясь.
– Вот и мы сделаем все, что от нас зависит. Поможем, как говорится, чем можем. – Парень снова улыбнулся, попятился к двери. – Ну, детвора, до скорой встречи!
Ему снова никто не ответил, лишь Аделаида коротко кивнула, пропуская парня мимо себя на лестницу. Какое-то время директриса прислушивалась к звукам его шагов, а потом вошла в комнату.
– Хорошо, – сказала Аделаида Галке. – Хорошо, что ты все правильно понимаешь.
– Я стараюсь. – Совсем другие слова ей хотелось бросить в холеное лицо Аделаиды, но пришлось сдерживать себя. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь потом, когда все наладится…
– Воспитанники! – директриса уже не смотрела на Галку, обводила пристальным взглядом застывших детей. – Воспитанники, этой ночью произошло страшное происшествие, в наш дом пробрался волк. Он загрыз повариху.
Никто не шелохнулся, не издал ни единого звука. Галке так хотелось уберечь их от страшных подробностей, чтобы не напугать еще больше, но Аделаиду такие мелочи, как детские страхи, похоже, не беспокоили. Она шагнула к Марку, посмотрела сверху вниз, процедила сквозь стиснутые зубы:
– А все потому, что кое-кто ослушался приказа, вышел посреди ночи во двор и не запер за собой дверь.
Марк вздрогнул, испуганно втянул голову в плечи.
– Это провинность. – Аделаида поправила безупречную прическу. – Это очень большая провинность. А что следует за провинностью?
– Наказание, – прошептал Марк.
– Аделаида Вольфовна, пожалуйста! – Галка попыталась встать между директрисой и мальчиком. – Он все понял. Не нужно его наказывать.
– А это кто тут у нас такой? – Взгляд Аделаиды сделался колючим и злым. – Тебе было велено смотреть за воспитанниками, а вместо этого ты крутила шуры-муры с этим… сопляком.
Она не крутила шуры-муры, но в остальном Аделаида была права. Галка виновата.
– Вот и накажите меня.
– Накажу, но позже. – Директриса улыбнулась. – А теперь я накажу его. – Она схватила Марка за шиворот, потащила к двери. – Ночь проведешь в кладовке, подумаешь над своим поведением.
Ночь в кладовке… В этом доме даже ночь в обычной комнате – уже испытание. Марк не выдержит. Никто из них, из тех, кто видел ведьму, не выдержит.
– Стойте! – Галка ухватила Марка за вторую руку, потянула к себе. – Он никуда не пойдет!
– Что ты сказала? – Тонкие брови Аделаиду удивленно взлетели вверх.
– Я сказала, что такое наказание бесчеловечно. И если вы попытаетесь, – Галка сделала глубокий вдох, – если только попробуете, я все расскажу Демьяну Петровичу.
– Что ты расскажешь? – Голос Аделаиды упал до шепота.
– Все! – В стылые глаза директрисы девушка смотрела смело, не отводила взгляд. – Расскажу, как вы обворовываете детей, как держите их в холоде и морите голодом!
Какое-то мгновение Галке казалось, что Аделаида вцепится ей в волосы, такой страшный, такой дикий был у нее взгляд. Но время шло, а директриса не шевелилась. Наконец она отпустила руку Марка, наклонилась к Галке, сказала свистящим шепотом:
– Смотри, чтобы не пришлось пожалеть. Со мной лучше не ссориться.
Не получалось с ней не ссориться. Если не ссориться, если оставить все как есть, эту ночь Марк проведет в кладовке, и нет никакой гарантии, что это его не сломает.
– Со мной тоже. – Сказала, и на душе как-то сразу полегчало. Нельзя спокойно наблюдать за такой страшной несправедливостью и одновременно оставаться человеком. Не такому ее учили дед с бабушкой!
Аделаида ничего не ответила, лишь полоснула острым, как бритва, взглядом и вышла из комнаты. Долгие мгновения оставшиеся боялись даже дышать, а потом Марк, взрослый и рассудительный Марк обхватил Галку руками и заплакал немыми, беспомощными слезами. Он плакал, а его бритая налысо макушка вздрагивала под Галкиными ладонями.
– Не плачь. – Первым заговорил Санечка. – Галка тебя в обиду не даст. Видишь, какая она смелая. – Сказал и тоже поднырнул макушкой под Галкину ладонь.
А она в этот миг размышляла над тем, смелость это или безрассудство, и не сделала ли она своими словами только хуже. Но что сделано, то сделано. Марк остался с ними, и сейчас это самое главное. А дальше видно будет.
Ночь наступила внезапно, просочилась чернотой в голые окна, завыла ветром в дымоходе, взъерошила ледяной рукой волосы на затылке. Галка зажгла керосинку, пламя сделала маленькое, такое, чтобы только не погасло. Дети уже сидели на своих кроватях, по старой привычке натянув на плечи тонкие одеяла. В натопленной комнате было тепло, по-настоящему тепло. Вот только расслабиться, забыть о случившемся никак не получалось. На этом заметенном снегом острове пугало все: и старый замок, притворяющийся человеческим жилищем, и его новая хозяйка, притворяющаяся человеком, и притаившиеся снаружи волки. Галка то и дело подходила к окну, вслушивалась. Ничего. Снаружи выл только ветер. Может быть, волки наконец ушли? Пусть бы они ушли!
Чтобы самой отвлечься от тяжких мыслей и развлечь ребят, она взялась рассказывать сказки. Сказки специально выбирала добрые, с хорошим концом. Дети слушали очень внимательно, не перебивали, не задавали вопросов. Им тоже хотелось забыться, хоть на время сбежать в сказочные миры.
Первым этот звук услышал Санечка – встрепенулся, насторожился. Звук доносился из коридора, словно бы кто-то тихонечко скребся в дверь. Первым делом подумалось про волков, вторым – про ведьму. Испуганно пискнула Алена, зажала рот ладошкой.
– Это она? – шепотом спросил Марк. Лицо его было сосредоточенным, не по годам взрослым. – Это снова она?
Было бы разумным затаиться, сделать вид, что там, в коридоре, никого нет. Да, это было бы разумно, если бы дверь запиралась на засов… Вот только она не запиралась, а тот, кто притаился в коридоре, не собирался уходить.
Галка встала с постели, взяла в руку керосинку, выкрутила свет до максимума, подняла лампу высоко над головой, прогоняя тени.
– Не бойтесь! – сказала как можно тверже. – Я не боюсь, и вам не надо!
На самом деле она боялась. И чтобы лампа в руке не дрожала, приходилось прикладывать много усилий. Но она здесь самая старшая, и у этих детей нет другой защитницы. Она справится!
Дверь открылась совершенно беззвучно, с той стороны не было никого. Вернее, это Галке, приготовившейся к самому страшному, сначала так показалось. А потом она увидела кошку. Кошка была самая обыкновенная, трехцветная, с пушистым хвостом. Она снисходительно смотрела на Галку и не спешила входить в комнату.
– Ой, – пискнул Санечка и мелкими шажками, боясь спугнуть, подошел к гостье. – Это кошка! – Он говорил шепотом, а казалось, что кричит от восторга, таким радостным, таким ясным было выражение его лица.
В ответ кошка дернула пушистым хвостом, тихо мяукнула и переступила порог. Выглядела она сытой и вполне довольной жизнью, в детской вела себя с хозяйской уверенностью, обошла комнату по периметру, а потом запрыгнула на одну из кроватей, вытянулась во весь рост, громко заурчала. А дети, разом позабыв про недавние страхи, окружили ее со всех сторон, смотрели с немым восторгом, не решались прикоснуться.
– Она, наверное, голодная, – сказал Марк и вопросительно глянул на Галку.
– Сейчас. – В припрятанной банке оставалось еще немного тушенки, совсем чуть-чуть, но неожиданной гостье должно было хватить.
Ей и хватило, подношение кошка приняла с независимым видом, мяукнула в знак благодарности, поднырнула головой под Галкину ладонь. Она была пушистая и теплая, тело ее вибрировало от мерного урчания. Гладить бы такое чудо и гладить…
Желающих погладить кошку нашлось много, а вернее, все. Дети прикасались к трехцветной спинке осторожно, боясь спугнуть гостью. Это уже позже стало совершенно ясно, что кошка никого и ничего не боится, что в доме чувствует себя полноправной хозяйкой, а прикосновения детских рук терпит, потому что понимает: котята – они и есть котята, хоть на четырех ногах, хоть на двух.
Как-то так вышло, что именно простая кошка вернула в их жизнь спокойствие, своим бодрым урчанием разогнала тени и страхи, заглушила даже доносящийся снаружи вой. Она полежала на каждой кровати, убаюкала каждого из детей, а когда все, кроме Галки, забылись крепким сном, растянулась на пороге перед дверью, словно была она не кошкой, а сторожевой собакой. И эта ночь, пожалуй, первая из всех ночей, прошла спокойно, без страшных визитов и не менее страшных происшествий.
А утром кошка ушла по своим кошачьим делам. Она встала перед дверью, глянула на Галку, мяукнула требовательно. Дверь пришлось открыть, хоть и очень не хотелось, но ведь нельзя же удерживать гостью силой. Если захочет, снова придет. Только бы не попалась на глаза Аделаиде или Мефодию…
Спуститься на первый этаж Галка детям не разрешила, в разведку пошла сама. Признаться, после вчерашней стычки с директрисой было немного страшно, но боялась она не за себя, боялась, что своей дерзостью навредила остальным, тем, кому нет дороги с острова.
Внизу было тихо и темно, кажется, все еще спали. Не привыкла Аделаида просыпаться в такую рань. Оно и хорошо. Может, получится незаметно проскользнуть на кухню, взять из кладовки еще каких-нибудь припасов и вскипятить воды. Чая воспитанникам не полагалось, но Галка помнила, что видела над печью пучки сухих трав. Можно заварить зверобой или багульник, получится очень вкусно.
Она наполнила чайник водой, поставила на керогаз, сама направилась в кладовку. Чувства, что она совершает воровство, не было. В конце концов, продукты изначально предназначались детям! Разобраться бы еще в этих ящиках и коробках…
Она уже почти разобралась и определилась с выбором, когда за спиной послышался вкрадчивый голос:
– А что это ты тут делаешь? Воровством промышляешь?
Мефодий стоял как раз на том месте, где еще вчера лежало мертвое тело Матрены. На мгновение Галке даже почудилось, что носки его ботинок замараны в крови. Но первый испуг прошел, а с ним и наваждение.
– Я ничего не ворую, – сказала она твердо. – Дети проснулись, их нужно накормить. Матрены больше нет, – она снова бросила взгляд на ботинки Мефодия, – я подумала, что должна…
– Ты не должна думать, – Мефодий улыбнулся, – ты должна исполнять приказы хозяйки и мои. – Улыбка его сделалась хищной. – Мы же с тобой уже говорили об этом.
Он сделал шаг к Галке, раскинул длинные руки, словно хотел схватить ее или заключить в объятия. И то и другое было ей одинаково отвратительно, поэтому дожидаться Галка не стала, проворно поднырнула под одну из рук, бросилась вон из кухни.
– Дело твое, – послышалось ей вслед. – Только ты ведь сейчас о себе думаешь, а ты бы о детях подумала. Каково им будет второй день без харчей!
Галка, уже готовая бежать к лестнице, замерла, медленно обернулась.
– Только попробуйте, – сказала с угрозой. – Только посмейте отыграться на детях, и я это так не оставлю, я все расскажу!
– Кому? – спросил Мефодий, выдвигаясь вслед за ней из кухни. – Мальчишке этому своему? Или милиционеру? Так это еще неизвестно, кому быстрее поверят: тебе, шалаве подзаборной, или хозяйке. У хозяйки знаешь, какие связи? У нее везде свои люди. Если хочешь знать, с любым из тех выродков, о которых ты так печешься, она может сделать все, что ее душеньке захочется, и никто ей слова поперек не скажет. Даже твой милиционер. А с тобой я могу сделать все, что моей душеньке угодно. – Мефодий уже не улыбался, он двигался медленной, скользящей походкой, отсекая Галке путь к лестнице. – И ты, красавица, будешь молчать. Еще и благодарить меня станешь за то, что в живых оставил. Это если я решу тебя в живых оставлять.
Мефодий дернулся, кинулся вперед, точно кобра, Галка взвизгнула, бросилась по коридору к двери. Бежала со всех ног и понимала, что снаружи без верхней одежды ей долго не продержаться, рано или поздно придется возвращаться обратно, в лапы к этому…
Минувшим днем на двери приделали засов. Он был тяжелый и неповоротливый, Галка едва не сломала пальцы, пока пыталась его открыть. Мефодий же подходил неспешно, загонял, как дичь, знал, что деваться ей все равно некуда. Когда его крепкие пальцы сомкнулись на Галкиной шее, она наконец справилась с засовом, толкнула дверь и едва не выпала наружу. Наверное, девушка не удержалась бы на ногах, если бы кто-то, стоящий по ту сторону, не ухватил ее за шиворот, не позволяя упасть.
– Куда это ты ни свет ни заря? – послышался над ухом сиплый голос, а в ноздри шибанул знакомый запах махорки. Так пахли руки лишь одного человека.
– Здравствуйте, дядька Кузьма! – сказала Галка, прижимаясь щекой к колючей шинели. – Как же я рада вас видеть!
Дядька Кузьма ушел не прощаясь, а Демьян так и остался стоять на крыльце. Возвращаться в дом было страшно: вдруг соврал старый черт, вдруг она уже умерла… Но пришлось. Ночной холод пробирал до костей, да и появился вдруг совсем другой страх. Вот очнется рыжая одна в чужом доме, испугается.
Не очнулась, но и умирающей больше не выглядела. Порозовели щеки, ушла синева с губ, и лишь забинтованная голова говорила о том, что еще совсем недавно девица находилась при смерти. Демьян подошел к кровати, осторожно размотал пропитанную кровью повязку, ощупал и осмотрел затылок. На наволочке и на рыжих кудрях была запекшаяся кровь, кровавая корка была и на коже, но под коркой не обнаружилось ни раны, ни вмятины. Чертовщина…
Рассматривать голую женщину, да еще и беспамятную, – это свинство, это совсем не по-мужски, но Демьян должен был убедиться. Не мог же он не верить своим собственным глазам! А глаза видели кинжал, по самую костяную рукоять воткнутый в грудь, прямо в сердце! При такой ране смерть являлась лишь вопросом времени. Но вот оно, время, идет себе, идет, а смерти все нет. Как нет и раны от ножа. Остался лишь тонкий, с волос толщиной, шрам. Если не знать, где искать, то и не найдешь.
Дядька Кузьма сказал, что рыжая проспит до утра, а утром проснется совершенно здоровой. Можно ли в такое поверить? А можно ли поверить в то, что он видел этой ночью? Можно ли назвать случившееся чудом? Положено ли начальнику милиции и коммунисту верить в такие чудеса?
Ответов на эти вопросы у Демьяна не было, поэтому он снова бережно укрыл рыжую простыней, подумал и набросил сверху еще и шерстяное одеяло, для надежности. Захотелось вдруг сбегать за Палием, показать ему чудо, но ведь не бросишь же больную одну. К тому же следовало сделать еще кое-что. По-хорошему, проверить документы девицы следовало сразу же, вот только как-то не до того было. А теперь до того. Должен же он знать, кого подобрал на лесной дороге!
Не нашлось документов. Демьян вытащил из ридикюльчика все барахло, перетряхнул каждую одежку. И лишь в кармане пальтишка обнаружил билет, из которого следовало, что девица не из местных, что прибыла она в Чернокаменск из Перми. Узнать бы еще, за какой надобностью и к кому. А еще узнать бы, кто и зачем пытался ее убить. Впрочем, на этот счет у Демьяна имелись кое-какие догадки. В вещах девицы он не нашел не только документов, но и денег. Значит, ограбление. Вполне вероятно, что действовали те же люди, что и в кутасовской усадьбе. А одинокая дамочка – легкая добыча, ничего не стоит тюкнуть такую по голове, забрать все ценное и скрыться. Странно только, что не добили. Решили, что ей все равно не жить, что голодные волки сделают все за них? Не подумали, что волков может кто-нибудь спугнуть?
С волками тоже не все ясно. Уж больно странно они в последнее время себя ведут. Сколько пролежала рыжая посреди той дороги? Да сколько бы ни пролежала, не стали бы звери водить вокруг беспомощного человека хороводы, напали бы сразу же, как только почуяли кровь. А они не нападали, стояли кругом, словно команды ждали. Демьян устало потер глаза, мотнул гудящей головой, а потом отхлебнул самогона прямо из бутылки, еще раз проверил пульс на запястье рыжей и, не раздеваясь, пристроился на неудобном диване. Эта ночь выдалась такой же странной и сумасшедшей, как и прошлая, многое нужно обдумать, но сделать это следует на ясную голову, а пока стоит попытаться хоть немного поспать.
Демьян отключился, стоило только подсунуть ладонь под щеку. Перед тем как провалиться в сон, он увидел скользящие по полу белые косы, но сил, чтобы открыть глаза, больше не осталось. Как не осталось сил на то, чтобы, защищаясь от внезапного холода, натянуть на себя одеяло. Уснул, отключился, провалился…
Его сон был темный, как бездонный колодец. Никаких сновидений – только тишина, темнота и холод. От холода Демьян и проснулся. Уселся на диване и тут же почувствовал, как тянет сквозняком по босым ногам. За годы службы он научился действовать быстро. Иногда на то, чтобы обдумать ситуацию, не хватало времени, и тогда Демьян доверялся чему-то в глубине себя – то ли интуиции, то ли чутью. Чутье не подвело и на этот раз, одного взгляда на опустевшую кровать хватило, чтобы понять: девица очнулась и бросилась в бега.
В два прыжка Демьян пересек комнату, выскочил сначала в сени, а потом и на крыльцо. На крыльце он ее и поймал. А если бы не поймал, то далеко она все равно бы не ушла, рухнула бы где-нибудь по пути к калитке. Собственно, девушка и сейчас падала, ему оставалось лишь подхватить ее на руки, чтобы не расшиблась, отнести обратно в дом, прямо в пальто и сапогах пристроить на кровати.
Было видно, что одевалась она в спешке, пальто даже не застегнула, а шляпку свою дурацкую так и вовсе забыла. Прихватила лишь ридикюльчик и кухонный нож. Демьян аккуратно разжал побелевшие пальцы, забрал нож, похлопал девицу по щекам. Похлопал старательно, не церемонясь. Она же не церемонилась, когда пыталась сбежать, прихватив с собой его имущество! А потом, когда первая волна злости и растерянности спала, еще раз ощупал затылок. Был он ровный, вихрастый, с запекшейся в волосах кровью. Значит, не приснилось. Была смертельная рана и пропала…
А рыжая тем временем открыла глаза, глянула на Демьяна мутным, но уже проясняющимся взглядом, и снова попыталась бежать. Наверное, она была такой же, как и он сам, сначала делала, а потом уже думала.
– Тихо! – Демьян схватил ее за плечи, прижал к кровати, сказал злым шепотом: – Да не дергайся ты!
Дернулась! Еще и цапнула его за руку, больно цапнула. Он взвыл, но хватку не ослабил. Не на того напала!
А она ведь думала по-другому. Она ведь думала, что это он на нее напал. Она же не помнила ничего из прошлой ночи.
– Подожди… не бойся. – Демьян старался разговаривать с ней спокойно, ласково, как с маленьким ребенком или слабоумной. – Не надо меня бояться! Я милиционер!
Не поверила, замотала головой протестующе, а потом побледнела и застонала. Чудо там вчера сотворил дядька Кузьма или не чудо, а голова у нее, похоже, крепко болела, да и сил на то, чтобы трепыхаться, не осталось.
– Да смотри же! Вон шинель милицейская на стене висит! Видишь? – Демьян хотел было встряхнуть девушку за плечи, чтобы вразумить, но вовремя спохватился. Нельзя ее трясти. Не после того ужаса, что с ней вчера приключился.
Посмотрела – сначала на шинель, потом на него самого. Вот только веры в ее взгляде все равно не прибавилось, руки сжала в кулаки так крепко, что кожа на костяшках, казалось, вот-вот порвется.
– Где я? – спросила сиплым, с присвистом, голосом. Хорошо хоть вырваться и сбежать больше не пыталась.
– Ты в Чернокаменске.
– Где я? – повторила требовательнее. – Почему я здесь?
Ответить он не успел, скрипнули половицы, и оба они разом обернулись на дверь. На пороге с неизменным своим саквояжем в руках стоял доктор Палий. Вид у него был до крайности изумленный. Очки он сдернул с переносицы и сейчас пытался протереть и без того чистые стекла о отворот пальто.
– Товарищ милиционер, – наконец сказал он таким же сиплым голосом, что и рыжая, – не могу поверить глазам своим…
– Представьте, Илья Лаврентьевич, я тоже!
На самом деле Демьян обрадовался появлению эскулапа, как никогда. Вот пусть тот теперь и объясняется с этой несостоявшейся покойницей.
– Позвольте… – Палий сделал осторожный шаг в сторону девицы, сказал теперь уже шепотом: – Голубушка, как вы себя чувствуете?
Наверное, доктор внушал куда больше доверия, чем Демьян, потому что девица ему ответила:
– Слабость, – сказала неуверенно и дотронулась до затылка. – Голова гудит и кружится… – Выглядела она сейчас до крайности растерянной. Демьяну даже стало ее немного жалко.
– Голова гудит и кружится?.. – Палий водрузил очки на переносицу, а потом сказал: – Голубушка, я врач. Это я вас вчера осматривал, после того как Демьян Петрович вас нашел. Вы позволите?..
– Что?.. Я не понимаю… – Взгляд ее сделался затравленным.
– Так бывает. – Палий улыбался и медленно-медленно, чтобы не спугнуть, подходил к кровати. – После травмы головного мозга, голубушка, и не такое бывает.
– Какое? – спросила она.
– Разное. Заторможенность, спутанность сознания, амнезия. Так вы позволите? – В доказательство чистоты своих помыслов Палий открыл саквояж, показал девице его содержимое. – Я хотел бы вас снова осмотреть. Понимаете ли, в некотором смысле вы медицинский феномен, я должен убедиться.
– Хорошо, – она кивнула, – но вы должны мне объяснить, что я делаю в этом доме.
– Демьян Петрович! – Палий посмотрел на него с мольбой.
– Я нашел тебя вчера вечером. – Ну, не получалось у него обращаться к рыжей на «вы», особенно после недавних событий. – Ты лежала на лесной дороге с проломленным черепом.
– С проломленным черепом? – Она снова запустила пальцы в волосы, ощупала голову. – Вы издеваетесь надо мной?
– Конечно! – Демьян уже начинал закипать. – Мне же больше делать нечего, кроме как подбирать на дорогах бесчувственных дамочек, а потом над ними издеваться!
– Демьян Петрович, – снова взмолился Палий, – будьте так добры, согрейте воды. Попьем чайку, успокоимся.
– Я спокоен, – буркнул Демьян.
– Пусть он выйдет, – велела девица.
– Выйдет, голубушка! – тут же согласился Палий. – Непременно выйдет и без вашего разрешения не вернется.
– Я, между прочим, в собственном доме! – Демьян только сейчас обнаружил, что босой, натянул сапоги, вышел из комнаты.
Оказавшись на кухне, он подкинул дров в печь, поставил на огонь чайник и, прихватив из сеней ведро воды, вышел во двор. Из сарая послышалось приветственное ржание, это вороной почуял хозяина. Демьян наскоро умылся ледяной водой. Холод привел его в чувства. Ну, почти привел. Во всяком случае, обратно в дом он вернулся бодрым и относительно спокойным.
Позвали его минут через двадцать. Демьян уже порывался войти без разрешения. В конце концов, он здесь хозяин! Но не пришлось. Отворилась дверь, и Палий вежливо поинтересовался:
– Демьян Петрович, готов ли чаек?
Демьян не стал ничего отвечать, вместо этого разлил по чашкам кипяток, порылся в старых припасах, нашел бог весть когда купленные пряники. Пока занимался по хозяйству, успокоился окончательно, в комнату вошел решительным шагом.
Девица по-прежнему сидела на кровати, только уже без пальто. Пальто висело на вешалке рядом с дурацкой шляпкой.
– Ну, вот и все… – пробормотал Палий. Вид у него был такой же потерянный, как и у его пациентки.
– Что – все? – отчего-то испугался Демьян.
– Закончил я осмотр. Закончил и все равно ровным счетом ничего не понимаю! Ровным счетом! Да, сохраняется некоторая астенизация, но рана… и рефлексы… и прочее. Демьян Петрович, ну вы ведь вчера все видели! Могу я взять вас в свидетели?
– Можете, Илья Лаврентьевич. – На самом деле видел он куда больше доктора, вот только рассказывать об увиденном не собирался. Непонятно вообще, как о таком рассказывать. – Все было: и рана, и рефлексы, и прочее. Да вон же на волосах у нее кровь!
Девица снова дотронулась до своей головы, потом испуганно посмотрела на пальцы.
– Все верно, запекшаяся кровь имеется, а под ней – ничего. – Палий, не дожидаясь приглашения, взял самую большую чашку, задумчиво откусил от пряника.
– А сама-то она, – Демьян не слишком вежливо кивнул в сторону девицы, – что говорит? Что помнит?
– Так в том-то и дело, что ничего не помнит, кроме своего имени. Кстати, познакомьтесь, это Елизавета. Елизавета, это ваш спаситель Демьян Петрович Сметников, начальник чернокаменской милиции.
Впервые она улыбнулась. Улыбка получилась несмелая, растерянная и немного виноватая.
– Простите меня, Демьян Петрович, – сказала она и приняла из рук Палия вторую чашку с чаем. – Я просто растерялась. Очнулась в чужом доме, практически без одежды. Я испугалась и попыталась бежать.
– Да ладно вам, Лиза…вета. – Тяжело оставаться черствым, когда перед тобой извиняется женщина. И на «ты» обращаться уже как-то неловко. – Я все понимаю. Просто все, что с вами произошло, очень необычно.
– Медицинский феномен, – поддакнул Палий. – Признаться, я уже не рассчитывал увидеть вас в живых этим утром. Вы уж меня простите, голубушка, что не верил в вашу витальную силу. А Демьян Петрович верил, согласился остаться с вами до самого… – он запнулся, мотнул головой, – согласился присмотреть за вами до утра. Но теперь уж, коль так вышло, коль вы одним лишь своим существованием перевернули мой мир, прошу вас, нет, категорически настаиваю! Елизавета, вы должны последовать за мной в больницу.
Демьян хотел было сказать, что теперь-то ей точно больница без надобности, но вовремя прикусил язык, вместо этого спросил:
– Вы видели того, кто на вас напал? Вы хоть что-нибудь помните?
– Нет. – А ответила она не сразу. То ли пыталась вспомнить, то ли придумывала ответ. – Я ничего не помню.
– А цель вашего визита в Чернокаменск? Я нашел в вашей одежде билет. Вы приехали из Перми.
– Не помню. – Все-таки не врет. Слишком уж потерянной, слишком испуганной выглядит. Да и зачем ей обманывать? Она ведь не преступница, а пострадавшая. В этом у Демьяна не было никакого сомнения. Других сомнений хватало, но винить рыжую в том, что ее едва не убили, глупо.
– Хорошо, ну хоть что-то вы помните?
– Помню. Волки выли. Так выли, что я испугалась. А потом вдруг стало очень больно голове. Сначала больно, а потом темно. Спасибо вам, товарищ милиционер, – сказала она вдруг.
– Это за что же?
– За то, что не бросили, не проехали мимо.
Что это она удумала?! Благодарит за совершенно очевидные вещи, даже неловко как-то.
– Перестаньте, – проговорил Демьян строго, – любой бы на моем месте поступил так же.
– Скажите, – она вдруг подалась вперед, – при мне были какие-нибудь документы? Бумаги, деньги?.. Я посмотрела в своей сумке перед тем, как решила уйти, но ничего не нашла. Вы не брали? – На Демьяна она глянула почти с мольбой.
– Нет, – он мотнул головой. – Я думаю, вас ограбили. Сначала напали, ударили чем-то по голове, украли все ценное, а вас бросили умирать.
– Умирать… – отозвалась она эхом и снова потрогала свой затылок. – Доктор рассказал мне удивительные вещи. – Она бросила быстрый взгляд на Палия. – Такое вообще возможно?
– Откуда же мне знать? – Демьян пожал плечами. – В медицине я не силен.
– Голубушка, – вмешался в их диалог Палий, – давайте обсудим этот феномен по дороге в больницу! Демьян Петрович, вы ведь можете организовать нам транспорт? Барышня еще слишком слаба, чтобы идти пешком.
Транспорт Демьян организовал быстро, заглянул к соседу, Васяткиному отцу, попросил запрячь сани. Была мысль сопроводить Лизу с Палием в больницу, но Демьян от нее отмахнулся. Чудеса там или не чудеса, а дел у него полным-полно. Вот нападение на гражданку нужно оформить… И с волками нужно что-то делать, поговорить с мужиками.
После ночного приключения у ко всему привычного Кузьмы до сих пор дрожали руки. Он то и дело доставал нож с костяной рукоятью, разглядывал клинок. Ничего непоправимого с клинком не случилось, на то она и есть полозова кровь, но на всякий случай Кузьма проверил остроту лезвия, удовлетворенно хмыкнул.
Времени до рассвета оставалось мало, и захочешь отдохнуть, так не успеешь. Впрочем, отдыхать и заходить к себе домой Кузьма не собирался, помнил об уговоре. Да и как забыть, когда о силой вырванном обещании до сих пор напоминает кровоточащая спина?
До Стражевого озера он дошел без приключений. Если и рыскали где-то волки, то близко подходить не решались. Не оттого ли, что окрестности озера являлись вотчиной албасты? Ее, небось, волки боялись побольше, чем простого человека. Чуяли нечисть за версту. Чуять чуяли, но отчего-то все равно рвались на остров, к замку. Спросить бы у албасты напрямую, да ведь не расскажет. Вот про девку рыжую ничегошеньки не объяснила.
– Эту так просто не убьешь, – только и сказала в ответ на его сомнения. – Только не моим кинжалом.
Вот и странно, что не убьешь. Сколько зверья Кузьма этим ножом положил! Да что там зверье! Бывало, и лихой человек под руку попадал. Ни один не воскрес. Может, потому, что мертвое мертвее уже не станет? А рыжая, считай, мертвая и была…
Лед на Стражевом озере казался кристально прозрачным, в глубинах его то тут, то там вспыхивали желтые огоньки. Или это всего лишь отражения звезд? Вон их сколько на небе! Как бы то ни было, а привыкнуть к этой прозрачной темени не удавалось. Каждый раз казалось, что идешь не по льду, а над бездной. Не то чтобы Кузьма боялся, но чувствовал внутри какую-то выхолаживающую пустоту. И следов никаких не разглядеть. Всякий след тут же уносится ветром, прячется от чужих глаз. Чертовщина…
Стражевой Камень предстал перед Кузьмой черной громадиной, ощетинился вековыми елями, уперся в едва светлеющее небо верхушкой маячной башни. Вот где красота! Пусть и был мастер Берг пьяницей и чудаком, но дело свое знал в совершенстве, вещи после себя оставил поистине уникальные. Один только замок чего стоит, глаза бы на него не смотрели!
Глаза бы не смотрели, а ноги все равно вели Кузьму к замку. С албасты не пошуткуешь, если велела явиться сторожевым псом на остров, так тому и быть. Черную тушу замка Кузьма обошел по периметру, внимательно изучил оставленные на снегу следы. Следов было много: лошадиные, человеческие, свежие волчьи. Выходит, и этой ночью звери успели тут побывать. Крови не видать, значит, на сей раз обошлось без жертв.
Свет в замке горел только в двух окнах второго этажа. Да и не свет, а так… отблеск света. На керосине в этом доме явно экономили, а электричество сюда когда еще проведут! Если вообще проведут. Кому он нужен – этот проклятый остров!
По прикидкам Кузьмы, обитатели замка должны были уже проснуться, значит, стучаться можно смело, не опасаясь разбудить хозяев. Но постучаться он не успел, дверь распахнулась сама, он едва успел увернуться и подхватить свалившуюся ему под ноги Галку. Одного мгновения хватило, чтобы понять: девка напугана. Дышит часто, вцепилась в шинель, что репей, и талдычит какую-то ерунду, про то, как рада его видеть.
Охотник в Кузьме никогда не засыпал, и вот сейчас охотник этот сделал стойку, напуганную девку задвинул себе за спину, всмотрелся в того, от кого девка пыталась сбежать без верхней одежи и почти босая. Зрение у него, несмотря на возраст, было отличное, а в темноте он видел не хуже рыси. Албасты не только отнимала, иногда и дары преподносила, чтобы совсем уж прислужники ее не закисали от тоски. Пригодилось зрение.
В дверном проеме стоял мужик – долговязый, длиннорукий, худой. Стоял и раскачивался, точно готовая напасть гадюка, переводил сердитый взгляд с Кузьмы на Галку.
– Кто такой? – спросил неприветливо. – Чего нужно?
– Мне ничего не нужно. – Кузьма говорил, а сам наступал на мужика, теснил его в глубь дома. – Зато, слыхал, вам тут помощник по хозяйству требуется, после того как кухарку вашу волк задрал.
– Ты, что ли, помощник? – Пятиться мужик перестал, уперся кулаками в бока, демонстрируя явное нежелание пускать Кузьму в дом. – Не нужен нам никто, сами справляемся.
– Да вы что?! А вот в городе думают иначе, меня к вам отправили по распоряжению председателя горкома. После вчерашнего-то грех от помощи отказываться. А если ты из-за бумажек печалишься, так не бойся, до обеда обещали бумажки подвезти. Оформят меня к вам в детдом по всем правилам, чин по чину. Ну, так и будем в дверях стоять?
– Откуда мне знать, что ты не лиходей какой?! – Ох и не понравились мужику слова Кузьмы! Да и сам он не понравился. – У нас дети, мы за них ответственные.
– Я вижу, ты в Чернокаменске человек новый, а то бы знал, кто я есть. – Все-таки пришлось его легонько плечом подтолкнуть, негоже полуголой девке на морозе стоять. Еще застудит себе что. – Да вот Галина может подтвердить мою личность. Подтвердишь?
Девчонка закивала, а от шинели отлипать и не думала. Боялась?
Неизвестно, чем бы закончились их препирательства, может, пришлось бы даже несговорчивого мужика к стеночке приложить для пущей сговорчивости, если бы за его спиной не послышался раздраженный женский голос:
– Мефодий, что происходит?! Почему дверь нараспашку?! С кем ты там разговариваешь?!
Вот и явилась хозяйка проклятого замка. По всему видать, именно хозяйкой она себя и считает. Ну, пусть. Его дело маленькое: при замке и при хозяйке остаться. И не беда, что хозяйка у него другая, пострашнее этой раз в сто. Знать об этом никому не нужно.
Внутрь Кузьму все-таки пустили. Директриса приказала, а Мефодий тут же подчинился, только зыркнул так, что сразу стало ясно: с этим ухо нужно держать востро. Непростой он фрукт. С какого-то перепугу по дому ходит не в домашней одеже, а в полном снаряжении, да еще в ботах. И боты вон в носах влажные, явно от растаявшего снега. И следы от них приметные, Кузьма такие снаружи уже видел. Неужто нравится Мефодию ночью по острову прогуливаться? Или не только по острову? На льду-то следов не найти. Неужто ночные прогулки он так любит, что и волков не боится? Любопытный человечек. Весьма любопытный…
Директриса приняла Кузьму на кухне, в кабинет к себе не позвала. Видно, много чести для простого-то чернокаменского мужика. Беседовала строго, смотрела с настороженным прищуром, брезгливо поджав губы, давала понять, что с ней шутки плохи. Кузьма слушал, что она там гутарит, кивал, а сам все присматривался.
Галка, воспользовавшись его появлением, убежала наверх. Кузьма видел, как она прихватила с собой чайник и кой-чего из провизии. Голодает? Или это не себе, а тем самым сиротам, которым замок отдали? А сироты-то что же такие тихие? Или спят еще?
Мефодий из кухни уходить не собирался, пристроился за спиной хозяйки, скрестил на груди длинные руки. На Кузьму он смотрел неласково, наверное, чуял в нем помеху своим темным делишкам. Вот и правильно чуял, помеха Кузьма и есть, еще какая помеха.
– …Нам повариха нужна, а не помощник, – донесся до него сердитый голос директрисы. – На кой нам помощник, когда для этих целей у меня Мефодий имеется?
– Так мое дело маленькое. – Кузьма пожал плечами. – Мне велено явиться на остров, детский дом от волков и прочих лиходеев охранять. Вот я и здесь. А готовить умею, не сомневайтесь. Как попробуете мою похлебку из зайчатинки, пальчики оближете! А по мелочи мне Галка поможет, она девка расторопная.
– Я бы даже сказала, слишком расторопная, – поморщилась директриса, а у Мефодия нервно дернулся кадык. По всему видать, что-то там между ним и девчонкой приключилось. Или едва не приключилось, да Кузьма помешал… – Что ты еще умеешь? – Директриса зевнула, укуталась поплотнее в пуховую шаль. – Какой с тебя еще толк?
– Что умею? – Он задумался. Не станешь же признаваться во всех своих талантах. Да и не поверят! – Много чего умею. По столярному делу могу, по кузнечному кое-что. Сапоги починю, если потребуется, дрова поколю, воды натаскаю. За этими вашими присмотрю, если что…
– За какими этими? – подозрительно сощурился Мефодий.
– За сиротами. Не могу сказать, что я детей шибко люблю, но управляться с ними умею.
– Свои дети у тебя имеются? – спросила директриса. – Или внуки? Вообще, кто у тебя из родни есть?
Интересные вопросы задает. С чего бы?..
– Никого нет. – Кузьма снова пожал плечами. – Один я, как перст.
– Как перст, значит? – А она повеселела, словно придумала что-то там для себя. – И охотник, говоришь, хороший?
– Грех жаловаться, хозяйка. – Хозяйкой Кузьма назвал ее по примеру Мефодия. Ей понравилось, а вот помощничка аж перекосило. – Вы не смотрите, что я старый, глаз у меня острый и рука крепкая. Если нужно будет какого волка подстрелить, так я запросто.
– Хорошо. – Она кивнула, снова поежилась. – Быстро, смотрю, в горкоме дела решаются. Детский дом открыться не успел, а уже столько помощников. Сначала Галина, теперь ты. А не боишься? – спросила она вдруг.
– Чего мне бояться? – притворно удивился Кузьма.
– Да хотя бы того, что с Матреной, кухаркой моей, случилось. Ведь до сих пор никто так и не понял, кто с ней такое сотворил.
– Не боюсь, хозяйка, – сказал Кузьма и не покривил душой. После стольких лет общения с албасты бояться он вообще разучился. Смерти так точно не боялся. – Как говорится, двум смертям не бывать, а одной не миновать.
– Вот и хорошо, что не боишься. – Директриса улыбнулась какой-то особенной, многозначительной улыбкой. – Жить будешь на втором этаже, комнату себе можешь выбрать сам. Белья постельного у нас острая нехватка. Надеюсь, ты не в обиде?
– Не в обиде. Я ко всему привычный. Мне что без белья спать, что вообще на полу – все едино.
– Тогда к работе можешь приступать прямо сейчас. – Она встала, бросила многозначительный взгляд на Мефодия. – Начни с дров, которые вчера привезли. Поколешь да в поленницу сложишь. Лошади сена задай. Снег снаружи расчисти.
А вот согреться и перекусить с дороги ему никто не предложил. Не слыхали в этом доме о гостеприимстве.
– Что с довольствием? – спросил Кузьма, обращаясь уже не к директрисе, а к Мефодию.
– А на довольствие мы тебя поставим, когда документы соответствующие покажешь, – мстительно улыбнулся тот.
Значит, придется все самому. Ну ничего, ему не впервой.
– Благодарствую. – Кузьма тоже улыбнулся. Улыбаться он умел по-разному, у иных от его улыбки и глаз дергаться начинал. Но Мефодий оказался крепким орешком. А еще он вооружен. Кузьма успел разглядеть под душегрейкой ножны, а на пальцах Мефодия следы от оружейной смазки. Вот такой при детдоме помощничек – и швец, и жнец, и на дуде игрец… – Поднимусь наверх, устроюсь, а как окончательно рассветет, примусь за дрова.
Ответа он не дождался, да не особо и ждал. Обвел быстрым взглядом кухню, заприметил пятнышко крови у самой стены и три едва различимые царапины на половице. Вот где убили повариху. А зверь убил или какая иная тварь, это уже не его ума дело.
В замке было темно и холодно. Худшего места для детского дома и придумать нельзя, но кто-то ведь придумал, поселил сирот посеред озера в этом каменном склепе. Нарождающийся рассвет уже заглядывал в грязные окна второго этажа, разгонял по углам ночные тени. Здесь, на втором этаже, Кузьма тоже почуял кровь. Именно почуял, имелась у него такая особенность, выработалась с годами. Эта кровь была звериная, и как ни пытался кто-то оттереть ее с пола, а запах все равно остался. Подумалось, что дом этот особенный, что питается он не только чужими страхами, но и кровью. Сколько уже кровавых жертв ему принесено, а все не угомонится! Или не дом виноват, а тот, о ком даже албасты говорить не хочет? Тот, о ком в Чернокаменске за последние годы почти забыли, кого превратили в страшную сказку на ночь? Как бы то ни было, а детям здесь не место. Высосет дом из них все соки, переварит и выплюнет белые косточки. Если раньше до детей не доберутся волки… Что ж их тянет-то так в Чернокаменск? На дорогах волчьи кордоны, остров в оцеплении. Не к добру…
Комнату Кузьма себе выбрал быстро, просто толкнул первую попавшуюся дверь, положил на скособоченную кровать свои вещи, снял шинель. Только осмотрелся, как в дверь осторожно постучались.
– Входи, – сказал он, уже зная, кого увидит.
– Вы в самом деле к нам? – спросила Галка, и в голосе ее послышалась плохо скрываемая радость. Давненько Кузьме не радовались, он уже и забыть успел, каково это.
– Подслушивала? – спросил вместо ответа.
– Вы громко разговаривали. – Она не смутилась, улыбнулась лукаво. А ведь повзрослела девка! Сколько они не виделись? Пару недель, наверное. А она словно на пару лет старше стала. – Можно я вас познакомлю, дядька Кузьма?
– С кем? – Не хотел он ни с кем знакомиться, но ведь понятно, что не отстанет. В этом она на албасты похожа.
– С ребятами. Пойдемте! – И за рукав ухватила, как тогда, во дворе. Только тогда девица боялась, а сейчас радовалась. – Как хорошо, что вы пришли!
– Я это уже слышал, – проворчал Кузьма. – Ты чего от него бежала? – спросил строго. – Обижает?
Ничего не ответила, только плечами пожала. Повзрослела, точно повзрослела!
А с детьми знакомиться все-таки пришлось. Ну как знакомиться – Кузьма просто стоял посреди комнаты истуканом, а они молча его рассматривали. Маленькие, лысые, лопоухие, большеглазые. Голодные. Видно же, что голодные.
– Ладно, – сказал Кузьма, когда ясноглазый пацаненок лет пяти-шести попытался взять его за руку, – некогда мне с вами! Дел полно!
Они не обиделись, не стали удерживать, проводили настороженными взглядами, и взгляды эти Кузьма чувствовал потом еще очень долго. Из замка он вышел, прихватив с собой ружье. Пожалуй, час-другой в его распоряжении имелся. На путаный заячий след напал быстро, особо и искать не пришлось. И жирного беляка подстрелил тоже быстро, прямо на подступах к лесу. Грех голодать, когда вокруг еда так и шныряет, так и шныряет. Зайца он освежевал тут же, еще раз проверил в деле серебряный нож. Уже собирался возвращаться, когда почуял холод. Не привычный зимний, а особенный, который ни с чем не спутать.
– Зачем явилась? – спросил, не оборачиваясь.
– Не о том спрашиваешь, человек. – Албасты не смилостивилась, не осталась за спиной – во всем своем уродстве предстала перед Кузьмой.
– А о чем мне нужно спросить?
– О том, зачем ты здесь.
– Зачем? – вздохнул он.
– Чтобы их защищать.
– Кого?
– Детей.
– От кого? От волков?
– Ото всех. – Что-то такое промелькнуло в ее черном взгляде, что-то почти человеческое. – Если понадобится, то и от меня.
Да, задала ведьма ему задачку. Как же можно защититься от нежити?! Знал бы, давно бы уже послал ее куда подальше.
– Кинжал. – Длинный коготь коснулся костяной рукояти, а Кузьма невольно вздрогнул, испугался, что с рукояти коготь соскользнет на его руку.
Вот оно как! А он, дурак, столько лет старой карге прислуживал, не знал правды! Накатило вдруг, навалились и детские обиды, и боль, и тоска по несбывшемуся. Сам не заметил, как воткнул серебряное лезвие ведьме в грудь. Сначала воткнул, а уж потом испугался того, что наделал.
Албасты посмотрела на него без злобы, словно ничего другого и не ждала, улыбнулась острозубо и просыпалась на белый снег снегом черным, таким же черным, как ее душа. Была ведьма, и не стало ведьмы. А вот на сердце тоска осталась. Будто бы поступил Кузьма неправильно, не по совести поступил. На серебряный клинок, одолевший албасты, глянул едва ли не с отвращением, но избавиться от ножа не сумел, сунул за голенище.
Теперь, когда с албасты покончено, можно было возвращаться в тайгу, к Глухомани. Нет у Кузьмы больше никаких обязательств. Обязательств нет, а заяц есть. Не забирать же его с собой…
К тому времени, как Кузьма вернулся к замку, уже окончательно рассвело. Заячью тушку он бросил во дворе, заглянул на кухню, отыскал пустое ведро. Раз уж так вышло, раз уж вернулся с добычей, сварит ребятне похлебку из зайчатины, пусть побалуются лопоухие. Вот сейчас воды наносит, печь истопит, и все. Час-другой – и не будет его на этом чертовом острове.
Колодезная крышка оказалась припорошена снегом. Кузьма смахнул его рукавом шинели, потянул на себя дверцу, столкнул с бортика ведро. Оно полетело с гулким уханьем, пару раз ударившись о каменные стены колодца, плюхнулось в воду где-то далеко внизу. Кузьма подождал, пока ведро наполнится водой и натянется цепь, а потом потянул ворот на себя. Крутил ворот и думал о своем, о том, как привольно ему наконец заживется. Потому, наверное, не сразу заметил, что ворот идет очень уж туго, хотел поправить цепь и онемел. На обледеневший ворот накручивалась не цепь, а белые косы. А из колодезных недр, по-паучьи цепляясь когтями за каменные стенки, поднималась албасты. Бежать бы от колодца без оглядки, но Кузьма знал, от албасты не убежишь. Вот и белая коса захлестнулась вокруг руки, сдавливая ее с невероятной, нечеловеческой силой.
– Не спеши, человек. – Албасты выбралась на поверхность, улыбнулась. – Не спеши, не закончен еще наш разговор. И договор не расторгнут.
Дурень. Какой дурень! Думал ножом нежить убить…
– Не бойся, – она вздохнула. – Я тебя прощаю.
– Почему?
– Потому что другого я от тебя и не ожидала. Любой, окажись он на твоем месте, поступил бы так же. Любой из хранителей.
– Я тебя не убил. – О чем тут говорить, и без того все видно.
– Не убил, но больно сделал. Очень больно. Я уже и забыла, как оно.
– Тогда зачем?
– Зачем рассказала? Чтобы ты, в случае чего, знал, как меня остановить. Навсегда не остановишь, не в человеческих это силах, но задержать сумеешь.
Все равно Кузьма ничегошеньки не понимал, зачем ему албасты задерживать?
– Крови хочу, – ответила она на его невысказанный вопрос и провела раздвоенным языком по синюшным губам. – Голодная я. А они близко. Только когтем чиркнуть – и все.
– Кто – они? Дети?..
– Я их стараюсь обходить стороной. – Албасты на него не смотрела, разматывала ворот, освобождая косу. – Попугать могу, икоту наслать, но убивать… Раньше сдерживалась, а теперь все труднее. Понимаешь? – Она прямо в душу ему заглянула. И подумалось вдруг, что у нежити, быть может, тоже есть душа.
– Понимаю.
– А они близко. И пахнут вкусно…
– Кухарку ты убила? – Можно было не спрашивать, он уже и так знал правду.
– Я. Когда поняла, что не выдержу, наброшусь на одного из них. Она была дрянной бабой, жестокой. На ее совести детских смертей поболе, чем на моей будет.
– Убивала?..
– Травила. Кровь у нее вонючая, гнилая кровь. Я как была голодной, так голодной и осталась.
– И что мне теперь делать? – Кажется, впервые он разговаривал с албасты не как с нечистью, а как с человеком. Вот же диво!
– Будешь их охранять.
– От тебя?
– От всего… От меня. Днем я еще держусь, а ночами тяжело. Так и тянет, так и тянет… Я уже и кошку вперед себя пустила. Когда кошка рядом, мне легче, успокаивает она меня.
– И как мне тебя… отгонять? Ножом?..
– Им самым. Если в сердце попадешь, меня дольше не будет. А если просто заденешь, могу вскорости вернуться. Не спрашиваю, сделаешь ли. Знаю, что сделаешь. Да еще и с удовольствием. – Албасты усмехнулась, когтем прочертила на колодезном вороте зарубку. – И волков нужно отгонять, – добавила она задумчиво.
– На волков облаву хотят организовать. – Кузьма разглядывал зарубку.
– Не выйдет ничего с облавой. Они сюда со всех сторон стекаются. Двоих убьют, на их место четверо новых встанут.
– Отчего стекаются?
– Чуют. Волки – звери умные, они многое чуют.
– И что именно?
– Иди. Устала я. – Когда албасты не хотела отвечать на вопросы, она не отвечала. – Как понадобишься, позову.
Сказала и скользнула в колодец, на лету рассыпаясь брызгами. Кузьма чертыхнулся и отшатнулся, чтобы ни одна капля на него не попала. Скорее по привычке отшатнулся, чем от страха, и тут же сам на себя разозлился. Провела его ведьма, как малое дите, и разговором этим странным к себе и острову пуще прежнего привязала.
Пока он возился у колодца, из дома вышли директриса с помощником. Аделаида обвела окрестности раздраженным взглядом, который задержала на Кузьме.
– Приказов ты, как я погляжу, не понимаешь, – процедила она сквозь стиснутые зубы и ножкой капризно притопнула. – Я тебе велела дрова колоть!
– Поколю. – Спорить с дурной бабой не хотелось, да и не с руки ему сейчас ссориться. – Хозяйка, все, что велено, сделаю. Не сомневайтесь! Сами-то далеко? – спросил с этаким деревенским простодушием.
– В город по делам. Мефодий со мной, а ты тут по хозяйству. И смотри, как вернусь, все проверю! Мне тут бездельники и нахлебники не нужны. – Хотела было еще что-то добавить, но промолчала, лишь махнула рукой.
А Мефодий тем временем уже подогнал запряженную в сани лошадь, выпрыгнул из саней, протянул руку, помогая хозяйке усесться. Еще и медвежьим пологом заботливо укрыл, чтобы не замерзла в дороге. На Кузьму он поглядывал искоса, взгляд его был настороженно-многозначительный. Мол, знаем мы таких, у нас не забалуешь. Кузьма его не боялся, чуял подвох и подлость, но не боялся. Если придется, управится с Аделаидиным помощником он одной левой.
Щелкнул кнут, жалобно заржала лошадка, и сани сорвались с места. Кузьма проводил их долгим взглядом, а потом подхватил в одну руку ведро, а во вторую уже подмерзшую заячью тушку. Дом встретил его кладбищенской тишиной. Дети сидели в своей комнате тихо, как мыши. Кузьма прошел на кухню, поставил ведро на лавку, зайца бросил на стол, позвал громко:
– Галка! Ребятня! Эй, спускайтесь все!
Ответом ему стала тишина, он уже подумал было, что придется все делать самому, как услышал топот детских ног. Воспитанники сгрудились в коридоре, заходить в кухню боялись. Не испугалась только Галка, спросила вежливо:
– Вы что-то хотели, дядька Кузьма?
– Хотел, – проворчал он. – Хотел, чтобы ты мне чаю заварила, а потом похлебку сварила.
– Какую похлебку? – спросил самый маленький, ясноглазый.
– Вкусную. Из зайца. Ел кто-нибудь из вас похлебку из зайца?
– Из кролика ел, – подал голос высокий чернявый паренек. Выглядел он старше и серьезнее остальных. – Когда-то очень давно, – добавил тихо.
– Как зовут? – спросил Кузьма.
Спрашивал вот этого чернявого, а ответили все разом, загалдели, представляясь, ожили. Только и удалось расслышать, что чернявый Марк, а ясноглазый Сашка. Пока и этого довольно, с остальными он потом познакомится. Хочешь не хочешь, а запоминать их имена все равно придется, коль уж он застрял на этом острове.
– Значицца так, господа хорошие! – сказал Кузьма и хлопнул ладонями по столу. – Заданий мне ваша директриса отсыпала с три пригоршни, приказала управиться до ее возвращения, так что от помощи я не откажусь. Поможете?
Они закивали, снова все разом, и в глазах их загорелись огоньки любопытства.
– Вот и хорошо! Постановим так: девочки с Галкой остаются на кухне, готовят обед, – он кивнул на заячью тушку, – а мужики одеваются потеплее и идут со мной во двор колоть дрова и чистить снег.
Кто бы мог подумать, что они обрадуются этакому скучному заданию, но они в самом деле обрадовались, снова загалдели, заулыбались даже. Или это они не работе обрадовались, а будущей похлебке? Вон как на зайца поглядывают. Одичавшие, оголодавшие, ну точно – звереныши.
А работали они старательно, особенно Марк. Мальчонка только с виду казался хлипким, а на самом деле был сильным. Пока Кузьма колол дрова, он очистил от снега подъездную дорожку. Остальные, те, что поменьше, помогали иначе, подбирали с земли дрова, аккуратно складывали в поленницу. Санька от большой старательности так и лез Кузьме под руку, полешки подхватывал едва ли не налету. Пришлось его шугануть, чтобы не покалечить ненароком этакого шустрого. На окрики Санька не обижался, только поглядывал с хитрецой да смешно морщил конопатый нос. А девочки во главе с Галкой тоже без дела не сидели. Одна из них, маленькая, юркая, отзывающаяся на имя Аленка, аж два раза выносила им чаю. Пили из щербатой чашки по очереди, сначала пацаны, потом уже Кузьма. По тому, что к чаю не полагалось ни крошки, он понял, что с провиантом в детдоме совсем туго, не приучены эти дети ни к пряникам, ни к сладостям.
Со двора возвращались раскрасневшиеся, несмотря на морозец, распаренные, голодные. Стоило только переступить порог, как в ноздри шибанул аромат наваристого мясного бульона. У пацанов тут же заурчало в животах, а взгляды сделались шальными, недоверчивыми. Не верилось им, что все это, вкусно пахнущее, для них. А Кузьме тут же вспомнилось, как в задумчивости стояла Галка над зайцем, как прикидывала что-то в уме. Оказалось, прикидывала, на сколько частей его можно поделить, чтобы подольше хватило. А что там делить, в этом несчастном зайце?! Так он Галке и сказал:
– Закидывай все, что есть, не жмоться.
А она все никак не могла решиться на этакое расточительство:
– Я бы еще завтра супа сварила. Столько мяса…
– Завтра я тебе нового беляка добуду, – пообещал Кузьма и щедрой рукой порубил тушку на куски.
А теперь вот заяц пах на весь дом, пах так вкусно, что у самого Кузьмы потекли слюнки. Когда расселись за большим столом, первую миску Галка налила ему, протянула с благодарной улыбкой. И Кузьме, всякого в своей жизни повидавшему, сделалось вдруг страшно неловко.
– Сначала сами, – буркнул он, наверное, излишне строго, но дети не испугались этой его строгости. И просить их дважды тоже не пришлось. Похлебку умяли в два счета, косточки обглодали, тарелки облизали. А Галка хотела зайца делить, дуреха.
Все-таки миску похлебки съесть она Кузьму заставила, пусть и девчонка еще, пусть и серебряных кровей, а с понятием. Кайсы бы праправнучкой своей гордился. Да Кузьма и сам вдруг почувствовал это странное, доселе неведомое чувство радости за чужого человека, вот за эту пигалицу! И тут же вслед за гордостью пришел стыд за то, что долг свой перед Кайсы и всем Галкиным родом исполнил он лишь формально, сделал то, что просили, а от остального открестился. Почти открестился…
После обеда сытые, уставшие дети разомлели. Санька клевать конопатым носом начал прямо за столом, да тут же и заснул. Кузьма отнес его наверх, уложил в кровать, прикрыл сверху шерстяным одеялом, осмотрелся. Места в комнате было много, а вот кроватей явно не хватало. Решить этот вопрос можно было в два счета, нужно только Марка взять в помощники.
В одной из комнат второго этажа обнаружили десять сломанных кроватей. Из десяти Кузьма с Марком собрали шесть, оттащили в детскую. Найденные старые тюфяки выпотрошили, набили свежей соломой из сарая, получилось вполне себе ничего. Не перина, конечно, но и бока не отлежишь, как на голых досках. Пока ремонтировались да устраивались по-новому, начало смеркаться. И с сумерками дети поникли, как цветы в конце жаркого дня. Вот только что болтали и щебетали, как вдруг затаились. Чего боятся: возвращения директрисы, волков или албасты? А может, всего и сразу? Спрашивать Кузьма не стал, время покажет.
Он курил самокрутку, стоя на крыльце, когда скрипнула дверь, выпуская наружу Марка. Мальчишка молча стал рядом, но было видно, что вышел он не просто так, не воздухом подышать.
– Ну, говори уже, – сказал Кузьма, глубоко затягиваясь. – Чего хотел?
– Спросить хотел, дядька Кузьма.
– Спрашивай.
– Вы не уйдете?
– Этой ночью? – На мальца, побледневшего то ли с мороза, то ли от страха, он посмотрел очень внимательно.
– С вами так спокойно. – Марк отвел взгляд, словно стеснялся говорить такие глупости, глядя в глаза. – Мы думали, нам тут всем конец, что не справимся. А потом появилась Галка и стало лучше. Но Галке самой тяжело, она старается, даже с Аделаидой из-за меня поругалась, но… – Он мотнул головой. – Ей не справиться.
– А я, по-твоему, справлюсь? – усмехнулся Кузьма, хоть и было ему не до смеха. Мальчишка ведь сейчас рассуждал об очень серьезных вещах, почти по-взрослому рассуждал.
– Я тут самый старший, – заговорил Марк после долгого молчания. – Почти год, считай. Я многое видел, хоть и не все понимал.
– Что ты видел? – Вот опять охотник в Кузьме сделал стойку, заподозрил неладное.
– Разное. – Марк поежился. – Мы тут все вроде как сироты, а вроде как и нет.
– Не понимаю, объясни!
– У меня вот, к примеру, есть дед. И когда меня в детский дом забирали, дед живой был и крепкий, а они все равно… – Марк замолчал, шмыгнул носом, но плакать не стал, продолжил твердо: – Меня прямо у школы встретили…
– Кто встретил? – спросил Кузьма, уже заранее зная ответ.
– Мефодий. Подкараулил на улице и забрал, привез к этой… – Марк болезненно поморщился.
– К Аделаиде, – подсказал Кузьма.
– Да. А она сказала, что теперь заботиться обо мне будет советское государство, потому что дед мой неблагонадежный, потому что он враг народа. А он никакой не враг! – Голос мальчишки дрогнул. – Он хороший человек! Порядочный! Он и меня учил таким быть. Я просил, умолял, чтобы пустили к деду, чтобы хотя бы попрощаться дали, а они не позволили, в тот же день увезли из города.
– Из какого города? – спросил Кузьма.
– Из Перми.
– Чем занимался твой дед? – Мальчонку он успокаивающе погладил по голове, ощутил под ладонью колкий ежик его отрастающих волос.
– Он был ювелиром. Самым известным в Перми, одним из самых лучших. Он никогда никому ничего плохого не сделал, никому врагом не был.
Значит, ювелиром. Одним из лучших в Перми… Слыхал Кузьма от старого Кайсы о пермском ювелире. Старинный еврейский род, целая династия, стяжавшая себе небывалую славу благодаря удивительной красоты изделиям из серебра. Вот только не серебро это было, Кайсы так сразу и сказал:
– Полозова кровь. Досталось Соломону Яковлевичу от одной старой сделки. Что это за металл, объяснять тебе не нужно, – и на подаренный албасты клинок посмотрел этак многозначительно. – В оружии он опасен, в оберегах незаменим, а в побрякушках… – Кайсы вздохнул: – А побрякушки мало того, что в шедевры превращает, так еще молодость их владельцам продлевает.
Про продление молодости Кузьма знал не понаслышке, своими собственными глазами видел, каким крепким, двужильным оставался Кайсы, несмотря на более чем преклонный возраст. А потом и на собственной шкуре испытал. Кому сказать, сколько лет он на самом деле небо коптит, не поверят. Да он и сам уже позабыл, сколько. А тут, выходит, вот этот чернявый и есть потомок того самого пермского ювелира. Но уточнить правду все равно стоило.
– Как твоя фамилия, Марк?
– Атлас. Марк Самуилович Атлас. А почему вы спрашиваете, дядька Кузьма? Вы знали моего деда?
– Нет. – И ведь не соврал, а на душе все равно гадко. Мальчонка-то оказался из тех самых, из знаменитых Атласов. – Ты рассказать что-то хотел, – напомнил он. – Что-то про детский дом.
– Они плохие люди. – Марк вцепился в рукав его шинели и сам этого не заметил. – Очень плохие! Дети появляются, иногда совсем маленькие, как Санечка, иногда такие, как я. Живут какое-то время в детдоме, а потом… – Он снова шмыгнул носом.
– Что – потом? – насторожился Кузьма. История парнишки не нравилась ему все больше и больше.
– А потом исчезают, – сказал Марк шепотом.
– Как исчезают?
– По-всякому. Кто-то сбегает и никогда больше не возвращается.
– Так, может, и хорошо, что не возвращаются, если тут так плохо?
– Я раньше тоже так думал, а потом подслушал разговор Аделаиды и Мефодия. Тогда как раз Ваня сбежал, он в детдоме раньше моего появился и с первых дней хотел сбежать, сам мне об этом по секрету рассказывал. Мефодий за ним погнался, но вернулся ни с чем. Нам сказал, что не нашел, а Аделаиде доложил, что дело сделано, волноваться больше не о чем, сказал, что концы в воду…
Концы в воду… Догоревшая самокрутка опалила пальцы, и Кузьма чертыхнулся. Вот какие дела.
– А другие дети ни с того ни с сего стали болеть. Болели, болели и умирали. – Кажется, Марк уже не мог остановиться, так ему было страшно. – Мы тут все болеем, часто животами маемся, но это от голода, а там совсем другое. Нельзя людям желать смерти, это грех большой, но когда Матрену убили, я обрадовался.
Спрашивать, почему обрадовался, Кузьма не стал, малец сам все рассказал:
– Она их травила… Она и меня хотела.
– Откуда ты знаешь? – Кузьма принялся сворачивать следующую самокрутку.
– Она сама мне сказала. Поймала как-то за шиворот, в глаза заглянула и сказала с такой улыбочкой… сказала, что не нравлюсь я ей, что хозяйке я уже без надобности и теперь пришло ее, Матрены, веселье.
– А про отраву она тебе что-нибудь говорила? – Вспомнились слова албасты. Значит, не врала, не морочила голову.
– Нет, – Марк покачал головой, – я об этом сам догадался и потому обрадовался, когда ее убили, подумал, что есть справедливость на этом свете и всем достается по заслугам. Но мне все равно страшно. Не за себя, за остальных. За Галку тоже. Мефодий на нее злость затаил, а Мефодий обид не прощает. Не уезжайте, дядька Кузьма! – За рукав шинели он ухватился теперь сразу двумя руками. – Вы сильный и добрый, я же вижу! Меня дед с детства учил не только в камнях, но и в людях разбираться. Не бросайте нас, пожалуйста!
Кузьма ничего не ответил, только вздохнул. Видно, плохо учил старый ювелир своего внука, если тот считает Кузьму добрым человеком. Не осталось в нем ничего доброго, за годы жизни даже те крохи растерял, что раньше были.
А Марк не расстроился. Что-то себе там напридумывал, заулыбался даже, хоть Кузьма ему ничегошеньки не пообещал. Вот ведь…
Проводив Палия с Лизаветой до самой больницы, Демьян отправился не в участок, а по делам. Захотелось теперь уже по свету осмотреть место преступления. А в том, что произошло преступление, после минувшей ночи он не сомневался. Верить во всякую чертовщину не хотелось, но его милицейская душенька чуяла, что над Чернокаменском нависло что-то темное, недоброе. Вот только в протоколах и отчетах перед начальством как это черное отобразить? Найдутся доказательства тому, что в городе появилась банда убийц и грабителей, вот тогда можно и за отчеты браться.
При свете дня дорога, на которой он нашел Лизу, выглядела иначе – безобиднее и безопаснее. Благо выходной день, оттого заводского народу с ночи по ней прошло мало, почти все следы остались на месте. Вот множество звериных, вот кровавое пятно на снегу в том месте, где лежал подстреленный Демьяном волк. Ночью лежал, а сейчас нет. Но виден след от полозьев. Видно, кто-то из чернокаменских мужиков волчью тушу с собой прихватил. Вот другой кровавый отпечаток. Как раз там, где Демьян вечером нашел Лизавету. Значит, не примерещилась рана на затылке ни ему, ни доктору. Была рана, и крови из нее вытекло немало. Вот и еще одни следы от лошадиных копыт и полозьев, не слишком четкие, явно с прошлой ночи оставшиеся.
Демьян закурил, присел на корточки, осматривая снег. Странность бросилась в глаза почти сразу, стоило только задуматься над увиденным. Свой след и след вороного он нашел без труда, натоптали они на этом пятачке изрядно. А вот следов Лизаветы нигде не было видно. Не с неба же она упала на эту лесную дорогу! Или не с неба, а с саней? Тогда понятно, почему следов не видно. Упала, стукнулась головой…
Демьян выпрямился, потер глаза. Не сходится, как ни крути! Дорога снегом заметена, не удариться об нее так, чтобы до смятого затылка. Да и возница бы заметил пропажу, вернулся бы. Или волков испугался? Волков со счетов сбрасывать тоже не стоит, этой зимой волки особенные…
Еще минут пять Демьян осматривал обочины, в надежде найти Лизаветины документы, но так ничего и не обнаружил. Вскочил в седло, направил вороного по старому санному следу, который вывел его к чернокаменским окраинам и там же затерялся среди множества других следов. Бестолковое у него получилось расследование, ничего полезного он так и не узнал. Пришла пора отправляться в участок, разбираться с бумажками.
Возле участка Демьяна уже ждали. Он насчитал двенадцать мужиков, из тех, кого сам же недавно звал на волчью облаву. Пришли. Были они мрачные, сердитые, курили и спорили о чем-то вполголоса, то и дело шугая любопытных ребятишек, которые так и норовили подслушать, о чем речь.
– Все! Кончилась наша терпелка, Демьян Петрович! – заговорил Митрич, самый старший и самый уважаемый из них. В Чернокаменске он считался одним из лучших охотников. – Вчера волки на Савушкин хутор напали, всю скотину порвали, старого Савушку едва не загрызли. Хорошо, что мимо Иннокентий Иванович проезжал, отбил Савушку от иродов. – На скромно стоящего в сторонке библиотекаря Митрич глянул с уважением и так же с уважением добавил: – Наш человек! Даром, что из интелехентов. Настоящий герой! На волков без оружия попер, с одной только игрушкой своей.
Иннокентий от этих слов зарделся, засмущался.
– С какой игрушкой? – Демьян глянул на него с удивлением. – Иннокентий Иванович, в каком таком героизме вас обвиняют?
– Виноват, товарищ милиционер. – Из-за пояса Иннокентий вытащил самый настоящий кистень. – Вот волкобой, в усадьбе нашел! – сказал с каким-то мальчишеским восторгом. – Наверное, еще от прежнего хозяина остался.
Кистень был добротный, с гладкой рукоятью и свинцовой головой. В руке безобидного Иннокентия он смотрелся весьма странно.
– И вы с этим на волков? Не побоялись?
– Сколько же можно отсиживаться, Демьян Петрович? – спросил Иннокентий очень серьезно, а потом добавил едва слышно: – Огнестрельного оружия у меня нет, да и не умею я, а с этим… – он едва ли не с нежностью посмотрел на кистень, – мне как-то спокойнее.
Демьян кивнул. Иннокентия он понимал. После нападения, приключившегося в усадьбе, парень не хотел оставаться безоружным. А бравада эта вполне объяснима – боялся прослыть «интелехентом» и трусом, вот и полез на рожон.
– Да ты не прибедняйся! Не прибедняйся! – Митрич похлопал Иннокентия по плечу. – Ты молодец! Другой-то, может, и мимо проехал бы, а ты не убоялся. Надо в горкоме сказать, чтобы тебе медаль выдали за храбрость!
– А что вы делали у Савушкиного хутора в такой поздний час? – спросил Демьян.
– Возвращался с завода. – Иннокентий снова зарделся. – Мне тут товарищи из комсомольской ячейки рассказали про открывшийся на острове детский дом, вот я и подумал, что, возможно, моя помощь там может пригодиться. Я ведь тоже детдомовский. – Он замолчал, рассеянно погладил свой кистень.
А Демьян отметил, что это очень хорошая инициатива, что чем больше будет на острове вот таких Иннокентиев, тем лучше. Но сейчас думать следовало не о детдоме, а о волках. Облава так облава!
Пока совещались, как лучше действовать, пока собирали снаряжение и выбирали загонщиков, подтянулись еще охотники. Видно, вездесущие мальчишки разнесли клич по всему Чернокаменску, и на клич этот отозвались разгневанные волчьим произволом горожане. Людей собралось почти четыре десятка, кто на лошадях, кто пеший, а кто и на санях. Нетерпеливо гарцевали кони! Лаялись между собой охотничьи собаки. Нервно похохатывали молодые девицы. Малолетних детей и девиц Демьян отправил по домам. Женщинам и детям на охоте не место. Да и никакое это не развлечение.
Начали с леса, который вплотную подступал к Савушкиному хутору, дальше пошли уже по свежим следам. Двигались тихо, не курили, почти не переговаривались, чтобы не спугнуть зверя раньше времени. По примерным прикидкам лесхозовских егерей, волков оставалось от силы пятнадцать-двадцать, вот только не подтвердились прогнозы. Никто оказался не готов к тому, что волков будет так много. Не готовы они оказались и к тому, что, вырываясь из оцепления, волки не побоятся пойти на флажки. А они не побоялись, серой стеной двинулись не на ожидающих их в засаде стрелков, а на загонщиков…
На той охоте удалось положить тридцать пять волков, при этом погибли двое загонщиков… Еще троих, в том числе и библиотекаря Иннокентия Жильцова, раненными доставили в Чернокаменск. Не получилось триумфального возвращения. Да и о каком триумфе может идти речь, когда для двоих мужиков охота закончилась навсегда?.. В городе их уже ждали, горькие вести разносятся быстрее радостных. Стояли вдоль дороги хмурые старики, в голос выли бабы. От этого воя Демьяну сделалось не по себе, захотелось сбежать от людского горя куда подальше. И он смалодушничал, сбежал: вызвался отвезти в больницу раненых.
Меньше всего досталось Иннокентию: выпущенная кем-то шальная пуля просвистела в нескольких сантиметрах от его головы, лишь слегка задела мочку уха. Крови от этой раны оказалось так много, что сначала Демьян испугался не на шутку, и, лишь осмотрев Кешино ухо внимательно, успокоился. Этот точно жить будет.
Ранение библиотекарь переносил стоически, все рвался помочь тем, кому повезло меньше, чем ему самому, отказывался от медицинской помощи, но Демьян был непреклонен, возражений не принимал. Сказать по правде, у него имелся еще один повод, чтобы заглянуть в больницу, хотелось проведать Лизавету, узнать, все ли у нее хорошо. И откладывать это дело на завтра он не желал.
В больнице раненых уже ждали. Палий стоял на крыльце в наброшенном поверх медицинского халата пальто, вид у доктора был сосредоточенный. Первым он бросился к окровавленному Иннокентию, но быстро оценил ситуацию и перешел к другим пострадавшим. Похоже, и их состояние не вызвало у него особых опасений, потому что, вздохнув и протерев очки о борт пальто, Палий громко распорядился:
– Этих в перевязочную!
В больнице Демьян ориентировался хорошо, не единожды приходилось доставлять пациентов: то ребят из милиции, то раненных при задержании преступников.
– Погуляйте пока, – велел доктор им с Иннокентием. – Сейчас разберусь тут, потом за вас возьмусь. Вот, – он протянул Иннокентию белую тряпицу, едко пахнущую спиртом, – прижмите к ране.
Библиотекарь послушно приложил тряпицу к уху и придушенно взвыл.
– Больно, – сказал с виноватой улыбкой.
– Пусть лучше больно, чем совсем никак, – глубокомысленно заметил доктор и закрыл дверь в перевязочную.
Они потоптались в нерешительности перед кабинетом и отошли к окну, чтобы не мешать снующим по коридору медсестрам и санитаркам.
– С боевым крещением тебя, Иннокентий Иванович, – с невеселой усмешкой сказал Демьян. – Уж больно нескучная у тебя получается жизнь в нашем Чернокаменске. – После случившегося в лесу на «ты» перейти получилось как-то само собой. Какой уж тут официоз!
– Глупо как-то все вышло. – Иннокентий прижимал тряпицу к уху и мужественно терпел боль. – Я не про облаву, я вообще… В охоте я не разбираюсь, но очевидно же, что волки повели себя странно, на флажки пошли. Я читал, что волк – зверь умный и осторожный, что без лишней надобности рисковать не станет, а тут такое.
– А тут такое, – повторил за ним Демьян.
– И вообще, они какие-то не такие. Людей не боятся, нападают среди бела дня. И много! Демьян Петрович, вы видели, как их много?! Это вообще нормально?
– Это вообще ненормально. – Захотелось курить и горячего чаю. Подумалось вдруг некстати, что с утра у него во рту не было и маковой росинки.
– А на острове, я слышал, волк на кого-то из сотрудников напал прямо в доме, – не унимался Иннокентий. – Мужики говорят, что там раны какие-то необычные на теле? – Он с жадным мальчишеским интересом посмотрел на Демьяна.
– Ерунду говорят, обычные раны, – проворчал Демьян, всматриваясь в тонкий девичий силуэт, появившийся в полумраке больничного коридора. – Кто-то из сотрудников детского дома, может быть, даже сама повариха, входную дверь на ночь не запер, а волки сейчас сам видел какие…
Барышня тем временем приближалась к ним медленной, неуверенной походкой. Она приближалась, а Демьян уже знал, кого увидит через мгновение.
– Товарищ милиционер? – Кудри свои рыжие она спрятала под белую косынку и сейчас была похожа на сестру милосердия. – Илья Лаврентьевич просил проводить вас в его кабинет, напоить чаем. Вас и товарища… – она вопросительно посмотрела на притихшего, почти спрятавшегося за своей тряпицей Иннокентия.
– Иннокентий Иванович Жильцов, – отрекомендовал его Демьян, – наш городской библиотекарь и с недавних пор непримиримый борец с волками.
– Очень приятно. – Она протянула Иннокентию руку. – А я… называйте меня просто Елизаветой.
Протянутую руку Иннокентий пожал осторожно, словно боялся сломать тонкие дамские пальчики. Весь вид его выражал крайнюю степень смущения, и Демьяна это мальчишеское волнение вдруг задело, но разозлился он не на парня, а на себя. Делать ему нечего, как обращать внимание на всякие там взгляды.
– Как ваше самочувствие, Елизавета? – спросил он официальным тоном и снова разозлился.
– Спасибо, Демьян Петрович, мне уже значительно лучше. Илья Лаврентьевич сказал, что у него больше нет оснований опасаться за мое здоровье.
– А память?..
– А память вернется. – Она неуверенно улыбнулась и добавила: – Может быть.
– Я думаю, Елизавета – еще одна жертва тех самых бандитов, что напали на тебя в усадьбе, – сказал Демьян, обращаясь к Иннокентию. – Вчера вечером я нашел ее без сознания на лесной дороге, доктор констатировал тяжелейшее сотрясение мозга.
– Тяжелейшее?.. – Взгляд Иннокентия выражал крайнюю степень недоверия.
– Илья Лаврентьевич считает меня медицинским феноменом. – Теперь Лизавета улыбалась именно Иннокентию, персонально. – Сегодня утром он выразился весьма образно, сказал, что на мне все заживает как на собаке. – Тонкие пальчики потянулись к затылку, коснулись косынки… – Вот только память.
По всему было видно, что Иннокентию весьма любопытно узнать, что же не так с ее памятью, но он стесняется.
– После нападения и полученного удара Елизавета потеряла память, – избавил его от мучений Демьян.
– А еще деньги и документы. – Как бы то ни было, для вчерашней покойницы держалась она молодцом, без истерик. – Товарищ милиционер, – она едва ли не с мольбой посмотрела на Демьяна, и сердце его екнуло от этого взгляда, – Илья Лаврентьевич сказал, что вы могли бы поспособствовать в выяснении моей личности.
– Поспособствую, – пообещал он. – Пошлю в Пермь запрос.
– Спасибо! – Благодарила она его искренне, хоть и преждевременно. Кому, как не начальнику милиции, знать, как непросто найти в большом городе человека, да еще и имея о нем минимум информации. – Ой, простите меня! Я тут со своим проблемами, а Иннокентий Иванович ранен…
– Пустяки, – сказал Иннокентий придушенным голосом. – По сравнению с вашими несчастьями моя рана совершенно ерундовая. Доктор Палий даже не стал брать меня в перевязочную.
– Лизавета, вы что-то говорили про чай, – нескромно напомнил Демьян. От светских бесед он уставал и терялся, а вот есть хотелось все сильнее и сильнее. Вдруг к чаю полагаются еще и какие-нибудь сушки…
К чаю полагались черствые пряники и вазочка с засахарившимся вишневым вареньем, а сам чай был черный, чифирной крепости, совсем без сахара. Демьян, отринув смущение и политесы, положил в свою чашку сразу три ложки варенья, взял из вазочки пряник, обмакнул в чай. Иннокентий последовал его примеру. Лизавета себя чаю не налила.
– Мне пока нельзя тонизирующие напитки, – ответила она на невысказанный вопрос. – Да и не хочется. А вы пейте, пожалуйста. Иннокентий Иванович, ваше кровотечение уже остановилось, можете отложить свою повязку.
Он послушно отнял от раненого уха тряпицу, неловко сунул ее в карман пиджака, а потом так же смущенно спросил:
– Елизавета, я все никак не могу взять в толк… Демьян Петрович только что говорил, что вы были тяжело ранены.
Демьян кивнул, старательно пережевывая черствый пряник.
– Но выглядите вы совершенно нормально, если не сказать великолепно. – Пряник вдруг встал поперек горла, и Демьян едва удержался, чтобы не закашляться. – Любая рана, даже самая легкая, оставляет следы. Вы говорите, вас ударили по голове…
– Это доктор Палий с товарищем милиционером так говорят, а сама я ничего не помню. – Она стащила косынку, встряхнула волосами и едва заметно поморщилась. Все-таки ей до сих пор было больно, как бы она ни хорохорилась. – Но сейчас все в порядке. Зажило. Представляете?
– Нет, – признался Иннокентий, до неприличия внимательно разглядывая ее рыжую макушку.
– Вот и я не представляю. Если бы товарищ милиционер не был таким серьезным человеком, я бы решила, что он шутит, что это просто такой розыгрыш… – Она снова повязала косынку, бросила испытывающий взгляд на Демьяна.
– Возможно, я не внушаю вам доверия, – обиду в голос удалось не пустить, – но доктор Палий в городе человек уважаемый. Надеюсь, его словам у вас вера есть.
– Есть. – А вот ответила она не сразу. Неужто даже доктору не доверяет? Впрочем, винить ее за это нельзя, для сомнений у Елизаветы есть все основания. Уж больно диким кажется то, что с ней приключилось. – Я очень благодарна. – Она запнулась. – Благодарна Илье Лаврентьевичу и вам, товарищ милиционер.
Демьяну вдруг стало обидно, что к Палию она обращается по имени-отчеству, а к нему – по-казенному сухо. У него, между прочим, тоже отчество есть. Или, на худой конец, имя.
– И как же вы теперь собираетесь жить? – спросил Иннокентий. – Без документов, без прошлого.
– Пока не знаю. – Она растерянно улыбнулась. – Как-нибудь. Доктор Палий предложил мне пока пожить в больнице. Мне кажется, ему не хочется меня отпускать, потому что я медицинский феномен. – Она снова улыбнулась, но на сей раз значительно веселее. – А я постараюсь оказаться ему полезна. Не знаю, чем я занималась в прошлом, но помогать доктору с больными или просто по хозяйству я смогу. До тех пор, пока не вспомню, кто я и зачем явилась в этот город.
Получилось довольно безысходно, несмотря на все улыбки. Демьян попытался представить себя на месте Лизаветы и не смог. Одна в чужом городе, без денег и документов, без памяти.
– Если судить по вашей одежде, задерживаться в Чернокаменске вы не собирались, – сказал он, чтобы хоть чем-то заполнить неловкое молчание, но получилось только хуже. Получилось, что он рылся в ее вещах и не скрывает этого.
Да, рылся! Но не из праздного любопытства, а по делу! И вообще, что там вещи, если видел он куда больше того, что дозволено постороннему человеку…
Стоило только вспомнить, как лоб покрылся холодным потом, а гимнастерка прилипла к спине. А Лизавета, кажется, заподозрила что-то недоброе, посмотрела испытующе, нахмурилась, но ничего не сказала. Воспитанная оказалась дамочка…
Остаток пряника Демьян дожевывал в сосредоточенном молчании, жевал и ругал себя за то, что в сложившейся ситуации больше думает о незнакомой девице, чем о проблемах города. С волками вот, к примеру, вопрос так до конца и не решился, хотя цену горожане заплатили немалую. Что делать с вырвавшейся из окружения стаей? Вправе ли он еще раз просить охотников о помощи после случившегося сегодня?
Раздумья прервал скрип открывающейся двери, в кабинет вошел доктор Палий, обвел гостей задумчивым взглядом поверх очков, сказал:
– Ну-с, Иннокентий Иванович, показывайте свою боевую рану!
– Уже прошло все. – Показывать рану Иннокентий не желал, многострадальное ухо прикрыл ладонью.
– Это позвольте мне судить, – проворчал Палий, поправляя очки и разглядывая рану. – Все в порядке, – резюмировал он через пару мгновений. – До свадьбы заживет!
Посмотрел он при этом не на Иннокентия, а на Лизавету, и Демьяну подумалось – уж не решился ли Илья Лаврентьевич пристроить свою подопечную в хорошие руки? А еще подумалось, что делать ему самому в больнице больше нечего, раненых доставил, Лизавету проведал, даже чаю с вишневым вареньем выпил… Решено – пора уходить!
Вставал он, пожалуй, слишком поспешно, так поспешно, что едва не опрокинул столик вместе с чашками, блюдцами и вазочками.
– Пора мне, – сказал, обращаясь исключительно к Палию. – Остались еще кое-какие дела.
– Задерживать не стану, товарищ милиционер, – ответил доктор и тут же добавил: – А впрочем, я хотел вам кое-что сказать, – он смущенно кашлянул, – наедине.
Иннокентий и Лизавета все поняли правильно, засобирались из кабинета, но Демьян их остановил.
– Давайте выйдем на улицу, Илья Лаврентьевич. Очень хочется курить…
На улице, на пронизывающем ветру прикурить получилось не сразу. Палий не торопил, не дергал – молча стоял рядом, кутался в свое пальто.
– Слушаю вас, – сказал Демьян, глубоко затягиваясь папиросой. – Это насчет Лизаветы?
– Отчего же Лизаветы? – удивление Палия было вполне искренним. – Конечно, факт ее феноменальной живучести не может оставить меня равнодушным, но я хотел бы поговорить с вами о другом. О женщине, которая погибла на острове.
– Что-то не так?
– Все не так. Я детально осмотрел, даже сопоставил размеры ран с размерами волчьих когтей и клыков. Не смотрите на меня так, товарищ милиционер. Эта женщина – тоже в некотором смысле феноменальна, как Лизавета. Только в одном случае мы имеем дело с феноменом жизни, а в другом – феноменом смерти. Ни один волк, даже самый крупный, не сумел бы оставить таких следов.
– А кто же тогда? – Ветер холодил голую шею, Демьян поднял ворот шинели.
– Вы не поверите, я пустился в настоящую авантюру и раздобыл у одного из охотников медвежий коготь и челюсть.
– Медведя в доме точно не было. – Демьян мотнул головой.
– Я же говорю – авантюра! – отмахнулся от его сомнений Палий. – Впрочем, теперь я достоверно могу утверждать, что несчастную убил не медведь.
– Кто же в таком случае ее убил?
– Не знаю, товарищ милиционер. Но эта странная смерть напомнила мне о других не менее странных смертях, которые наблюдал в начале века мой отец. Тогда в окрестностях Стражевого озера тоже нередко находили тела. Были они растерзаны, иногда освежеваны…
– Только прошу вас, не начинайте снова про оборотня, – взмолился Демьян. Довольно с него на сегодня чертовщины.
– Не про оборотня. – Палий мотнул головой. – Вы ведь не местный, товарищ милиционер, вы многого про наши места не знаете. А тут, бывало, всякое творилось. Я сейчас вам расскажу одну местную легенду. Пока вы курите.
Да что ж ты с ним станешь делать?! Ведь не отстанет, пока не расскажет! Демьян молча кивнул.
– Хватает тут всякого… аномального. – Палий прищелкнул пальцами. – Вы ведь не станете отрицать тот факт, что наша Лизавета в некотором смысле – медицинское чудо?
Демьян отрицать не стал. Чудо и есть.
– Вот. – Палий кивнул. – Только это чудо доброе, а бывают чудеса страшные. Об одном из них мне рассказывал покойный батюшка. Однажды он пытался спасти найденного на берегу озера мужика. Мужика этого отец считал дрянным человеком, но врачу не дано право выбирать себе пациентов. Его, этого мужика, привезли в больницу окровавленного, с множеством страшных ран, но еще живого. Помочь ему уже ничем было нельзя, только облегчить мучения, потому что муки он, по словам отца, испытывал адские, не помог даже укол морфия. Так вот перед смертью тот ненадолго пришел в себя, отец как раз успел спросить, кто же его так. Тоже думал, что какой-то зверь. Оказалось, не зверь… – Палий многозначительно замолчал.
– А кто же тогда? – спросил Демьян, понизив голос.
– Мужик называл ее албасты. Албасты – это, знаете ли, такой фольклорный персонаж. У разных народов она выглядит по-разному, но тому несчастному она явилась в образе ужасной старухи, с седыми косами и огромными когтями. Этими самыми когтями она его и того…
– Чего – того? – спросил Демьян, гася папиросу.
– Исполосовала. Вот точно так, как нашу жертву.
– Илья Лаврентьевич, вы же разумный человек… – Демьян говорил то, что должен был сказать на его месте всякий страж порядка, но думалось в этот момент о другом. Думалось о старухе, стоящей между волками и Марком, о седых косах, со свистом рассекающих воздух, о когтях…
– Все, забудьте, товарищ милиционер! – обиженно оборвал его Палий. – Просто забудьте, считайте это моими чудачествами! А заключение по вскрытию я передам вам завтра же. Отражу все как есть, безо всякой там чертовщины!
– Илья Лаврентьевич, да погодите вы! – Демьян и сам не знал, чего ему хочется больше: возразить доктору или согласиться. – Не нужно обижаться! Мы живем в мире, вполне материальном… – Те косы были точно живые, едва ли не живее их хозяйки… – Легенды – это очень интересно, но как я подошью легенду к делу?
– Никак. Вы совершенно правы, товарищ милиционер. – Доктор нервно сдернул с переносицы очки. – Точно так же, как не подошьешь к делу аномальную активность волков и чудесное исцеление нашей с вами общей знакомой! Позвольте откланяться! У меня, с вашего позволения, еще очень много дел!
Обиделся. А Демьян потерял возможность узнать побольше об этой… албасты. Просто так, для общего развития, для ознакомления с местным фольклором. Впрочем, отчего же потерял? Надо лишь дождаться Иннокентия.
Иннокентий вышел на крыльцо почти тут же, словно мысли его прочел. Или просто дожидался, пока в кабинет вернется доктор, чтобы не оставлять Лизавету одну.
– По домам, Демьян Петрович? – спросил, надвигая на самые глаза шапку-ушанку.
– Можно и по домам, но у меня к тебе, Иннокентий Иванович, будет одна просьба.
– Какая просьба?! – Кешины глаза загорелись, и кистень свой он огладил с нежностью. Снова рвался в бой, дуралей?
– Культурного плана. Меня тут Илья Лаврентьевич упрекнул в незнании местного фольклора. Мол, фольклор весьма богатый, а я ни сном ни духом. Вот хотел бы восполнить этот пробел. В твоей библиотеке, случайно, не найдется книг на эту тему? Может быть, дневников, мемуаров?
– С этническим уклоном? – Иннокентий сунул кистень за пояс. – Надо порыться в архивах. Там много всякого, что еще только предстоит каталогизировать и прочесть. Если хотите, я посмотрю.
– Хочу, – сказал Демьян, пряча руки в карманы шинели. – Может, там и про волков что-нибудь найдешь.
– Про чернокаменских оборотней? – обрадовался Иннокентий.
– И ты туда же! Не было и нет в Чернокаменске никаких оборотней.
– Да я понимаю, Демьян Петрович! Я ведь образованный человек. Но с этнографической точки зрения это все весьма любопытно! Я поищу. Сегодня же ночью займусь. Как найду что-нибудь, так сразу доложу.
Демьян лишь вздохнул. Вот и еще один добровольный помощник нашелся. Только бы не втянуть его во что-нибудь опасное…
Впервые за все те дни, что Галка провела на Стражевом камне, ей было спокойно. С дядькой Кузьмой можно не бояться ни Аделаиды с Мефодием, ни албасты, ни волков. Наверное, не зря дед с бабушкой доверили Галкину жизнь именно ему. Наверное, знали, что делали.
…Тот вечер навсегда врезался в память болью, обидой и страхом. В их дом пришли люди в штатском, но с военной выправкой. Они предложили деду проследовать с ними. Предложили вежливо, но таким тоном, что сразу стало ясно, что отказываться нельзя.
– Не нужно волноваться, это по работе, – сказал дед им с бабушкой, надевая пальто и целуя Галку в щеку. – Все скоро решится, и я вернусь.
Он говорил спокойно и уверенно, он даже улыбался своей по-мальчишески яркой улыбкой. И Галка поверила, почти успокоилась. Ее дед был военным инженером-механиком на серьезной и секретной работе, за ним часто присылали машину, он частенько не ночевал дома, но сейчас… сейчас все было по-другому. Галка поняла это по озабоченной морщинке, что пролегла между бабушкиных бровей, по ее решительно поджатым губам.
Тем вечером дед так и не вернулся. Как и на следующий день. А еще через день бабушка сложила в сумочку какие-то документы, прихватила шкатулку с фамильными драгоценностями и ушла из дома на несколько часов, Галке велела запереть дверь и никого не впускать.
– Никого, слышишь меня, детка? – сказала бабушка, надевая шляпку и перчатки.
– Его арестовали? – спросила Галка о том, о чем и так уже в глубине души знала.
– Его задержали до выяснения обстоятельств. – Бабушка никогда ей не врала, даже когда Галка была еще совсем маленькой, говорила только правду. Не соврала и сейчас.
– Каких обстоятельств? – Теперь к беспокойству прибавился еще и страх. – Это такие же обстоятельства, как у Свиридовых?
Отца Галкиного одноклассника Пети Свиридова арестовали еще прошлой весной, с тех пор его никто больше не видел, а Петя, раньше веселый и открытый, вдруг сделался замкнутым и нелюдимым. Мама его, женщина очень приятная и приветливая, теперь проходила мимо соседей с низко опущенной головой, торопилась побыстрее скрыться за дверями своей квартиры. А в середине осени оба они, и Петя и его мама, просто исчезли, и в их просторную квартиру въехала другая семья.
– Это другие обстоятельства, детка. – Бабушка погладила Галку по голове, сказала твердо: – С дедом все будет хорошо.
– Откуда ты знаешь?
Не нужно было спрашивать. Бабушка знала многое, дед иногда шутил, что его жена обладает даром предвидения. Или не шутил? Пусть бы не шутил! Потому что Галке так хотелось верить бабушкиным словам.
– Есть особенные люди, с особенными судьбами. – Из простого холщового мешочка бабушка достала удивительной красоты медальон в виде серебряной ласточки. – И есть особенные вещи. – Она протянула медальон Галке. – Когда-то он принадлежал моей маме, потом мне, а теперь это твоя особенная вещь.
Серебряная ласточка кольнула шею острым крылом, но не больно, а словно бы знакомясь, принимая Галку под свою защиту.
– У деда тоже есть особенная вещь?
Она уже знала ответ. Простенькое серебряное кольцо, которое дед называл обручальным и никогда не снимал. Вот только насколько это особенная вещь? Хватит ли ее силы, чтобы защитить деда?
– Все будет хорошо, – пообещала бабушка и улыбнулась. – Мы со всем разберемся, но тебе, детка, придется уехать.
– В Пермь?
Помнится, в Перми жили давние знакомые их семьи. Бабушка говорила, что такие знакомые иногда лучше родственников, что бывают такие узы, которые крепче родства, они могут быть не видны, но на деле надежнее стальных канатов.
– Нет, детка, не в Пермь. – Бабушка покачала головой. – В Перми, я думаю, теперь тоже небезопасно. – Ты отправишься в Чернокаменск.
Про этот город Галка слышала с раннего детства и с раннего же детства мечтала в него попасть. Но не так, не при таких обстоятельствах.
– Я связалась с одним человеком. – Бабушка мерила шагами дедов кабинет. В минуты особенно сильного душевного волнения она не могла усидеть на месте. – Попросила его о помощи. Он может показаться тебе странным и немного диким, но на самом деле он хороший человек.
– Он ваш с дедом друг?
– Нет. Но на просьбу мою откликнется.
– Почему?
Было мгновение, когда Галка подумала, что бабушка ей не ответит или солжет впервые в жизни, но после недолгих раздумий та заговорила:
– Ты должна узнать историю нашего рода. Кажется, пришло время…
История рода больше походила на сказку, чем на жизнеописание настоящих людей. Поверить в такое, наверное, могла бы маленькая девочка, но не почти взрослая, почти совершеннолетняя Галка, потому что как же можно верить в сказки?!
– Тебе придется, – сказала бабушка, прочтя недоверие в ее взгляде. – Боюсь, тебе еще многое придется узнать, детка. Но ты не бойся. Ничего не бойся! Даже ее…
Про
– Нас спас твой прадед Федор Шумилин. Помни об этом, детка, храни память о своих предках.
Про предков, особенно про прадеда, Галка знала если не все, то многое. Знала о том, что в молодости он примкнул к народовольцам, знала о суде, приговоре и каторге. Те, кто раз за разом проверял их семью, наверное, тоже знали, потому и не трогали потомков революционера, осмелившегося покуситься на жизнь царя. Это была правда для чужаков, а в кругу семьи хранилась и оберегалась совсем другая правда, уже не о революционере и мученике за идею, а о благороднейшем, порядочнейшем и сильнейшем человеке, об истории его невероятной и одновременно трагической любви к своей жене. Эту историю маленькая Галка готова была слушать часами, по крайней мере, ту ее часть, в которой не говорилось о предательствах и смертях. Вот и пришло время узнать правду до конца. Узнала и не захотела уезжать. Как же может она убежать, спрятаться?! Как может оставить бабушку с дедом совсем одних?!
– Ты уедешь, – отрезала бабушка в ответ на Галкины возражения, и в ее удивительного серебристого цвета глазах блеснул холодный огонь. – Ты уедешь и не вернешься, пока мы не позволим тебе вернуться.
– Но почему?! – Не могла она сдаться вот так, совсем без боя, не могла не попытаться еще раз.
– Потому что ты делаешь нас слабее и уязвимее. – И в бабушкином голосе вдруг тоже прорезались металлические нотки. – Пока ты с нами, тебе угрожает опасность. С каждым днем опасность эта становится все серьезнее. Я не могу одновременно пытаться вызволить твоего деда и бояться за твою жизнь. Это слишком даже для меня, детка. Поэтому, как только придет время, ты уедешь.
– Я уеду и не вернусь, – повторила Галка, – пока вы мне не позволите.
– Тебе будет тяжело. – Бабушка погладила ее по голове. – Я даже представить не могу, что ждет тебя в Чернокаменске, но история повторяется, и каждая женщина нашего рода должна пройти этот путь.
– А моя мама? – Тема маминой смерти никогда не была в их семье табу, но Галке казалось, что говорить о таком бабушке больно, поэтому она не спрашивала больше того, о чем ей посчитали нужным рассказать.
– А для твоей мамы я попыталась выбрать другой путь. – Бабушка говорила твердым, спокойным голосом, но спокойствие это могло обмануть лишь чужаков. – Там страшно, на самом деле страшно.
– В Чернокаменске?
– В Чернокаменске, на озере, на острове. Для каждой из нас там уготовано свое испытание. Раньше мне казалось, что судьбу можно обхитрить, обойти стороной все капканы и ловушки, если просто вычеркнуть из жизни и из воспоминаний само это место, не рассказывать ничего дочери, не пускать, ограждать… – Бабушка замерла у окна, теперь Галка видела лишь ее напряженную спину, но не видела лица. – А она, моя девочка, металась в поисках своей судьбы, но не знала, где на самом деле ее нужно искать. Она искала не в том месте и не с теми людьми. Вместо того чтобы найти, она потерялась. Мы ее потеряли.
– Это был несчастный случай. – Галка встала, обняла бабушку за плечи.
Несчастный случай в геологоразведочной экспедиции, горная река, перевернувшаяся лодка, трое погибших, среди которых Галкины мама и папа.
– Это был другой путь, неправильный. Она просто не там искала. – Бабушка положила ладонь поверх Галкиной руки, погладила успокаивающе. Хотя в утешении сейчас больше нуждалась именно она. – Прости меня, детка, – сказала ласково.
– За что?
– За то, через что тебе придется пройти. Я не знаю, что это будет, но ты справишься.
– А вы?
– И мы тоже справимся. С дедом все будет хорошо.
– Особенные вещи, я понимаю. – Галка улыбнулась. Улыбка получилась сквозь слезы. Хорошо, что бабушка их не видит.
Дядька Кузьма с Глухоманью появились в Ленинграде спустя неделю. Через два дня Галка покинула отчий дом, а в Неве нашли тело девушки с Галкиными документами. Про девушку ей рассказал дядька Кузьма, когда они были уже на середине пути. Рассказывал сухо, без эмоций и жалости.
– Нашли в морге неопознанное тело. Два дня потратили с Глухоманью на то, чтобы найти подходящую девку.
– Для чего подходящую?.. – Галка еще не добралась до Чернокаменска, а судьба уже дохнула ей в лицо могильным холодом.
– Для нашего дела. – Дядька Кузьма говорил и сосредоточенно сворачивал самокрутку. – Чтобы сошла за тебя в случае чего. Чтобы графиню не таскали по допросам после твоего исчезновения. Все, нет тебя, умерла ты! Может, по недомыслию, а может, от несчастного случая.
В тот момент Галке показалось, что она и в самом деле умерла вместе с той несчастной незнакомой девочкой, которая так и осталась после своей смерти неопознанной, никем не оплаканной.
– О чем думаешь? – Дядька Кузьма уже закурил, и теперь его окутывало едкое табачное облако.
Галка не ответила, тогда ей казалось, что ему все равно, что ничего он не понимает. А он, наверное, понимал, потому что, уже почти докурив папиросу, сказал:
– Она неприкаянная была, никому не нужная, та девка. Зарыли бы ее в общей могиле, и все. А графиня, бабушка твоя, сделала для нее все честь по чести, по-человечески. Довольна ты теперь?
Она снова не ответила, но от слов дядьки Кузьмы на душе стало чуточку легче. Только вот страх, который сковал ее точно ледяным панцирем, никуда не делся. Был ли страх признаком того, что Галка выбрала верный путь? Тогда она об этом не знала, а вот сейчас больше не сомневалась ни на минуту. Бабушка оказалась права.
К тому моменту, как вернулись Мефодий с Аделаидой, все дела были переделаны, в доме царила сонная тишина. Дети, кроме Марка, находились в своей комнате, играли с вернувшейся к вечеру кошкой, Галка прибиралась на кухне, а дядька Кузьма тут же чинил поломанную лавку. Лицо его было мрачным и задумчивым, впрочем, другого Галке видеть не доводилось. Рядом крутился Марк. С появлением на острове дядьки Кузьмы он ходил за ним хвостиком, как умел, пытался быть полезным. Кузьма помощь его принимал, не хвалил, но и не гнал. Наверно, это был хороший знак.
Первым подъезжающих к дому Аделаиду с Мефодием увидел именно Марк.
– Приехали, – сказал обреченно.
– Поднимайся-ка ты наверх, парень, – буркнул дядька Кузьма, не отрываясь от своего занятия. – И ты, Галина, тоже ступай. Я тут сам.
Девушка отрицательно мотнула головой. Раз уж так вышло, что она теперь часть этого места, то нужно привыкать ко всему, не только к хорошему, но и к плохому. Дядька Кузьма возражать не стал, лишь глянул хмуро из-под густых бровей да ушел открывать дверь, в которую нетерпеливо, с силой ударили кулаком.
– Что так долго? – вместо приветствия спросила Аделаида, стряхивая снег прямо на пол. – Околеть можно, пока вас дождешься! – Она повела плечами, сбрасывая шубку в руки расторопному Мефодию.
– Сделал, что было велено? – Мефодий зыркнул сначала на Галку, потом на дядьку Кузьму.
– Сделал. А вы что так долго? Стемнело уже, волки по округе рыщут.
– Уже не рыщут, – вместо Мефодия ответила Аделаида. – Облава утром была. – Она потерла озябшие руки. – Говорят, волков положили много, больше двух десятков.
– Надо же. – В голосе дядьки Кузьмы послышалось что-то вроде разочарования. Наверное, охотничьей его натуре сделалось обидно, что облава обошлась без него. – Больше двух десятков!
– А волки порвали двух мужиков. – Мефодий аккуратно пристроил шубку на вешалку. – Насмерть. – Сказал и этак многозначительно глянул на Галку.
– Прекрати! – неожиданно резко оборвала его Аделаида и устало потерла виски. Выглядела она не просто уставшей, но не на шутку взволнованной. До такой степени, что даже не стала больше придираться ни к Галке, ни к дядьке Кузьме, только лишь велела, ни к кому конкретно не обращаясь: – Заварите мне чаю.
Из кухни она вышла стремительным шагом, оставляя на полу мокрые следы. В глубине дома хлопнула дверь кабинета.
– Чего стала? – спросил Мефодий и улыбнулся привычной своей гаденькой улыбкой. – Слышала, что хозяйка сказала? Завари чай да на заварке не экономь!
Сам он открыл запертый на ключ буфет, достал вазочку с медом, понюхал, но пробовать не стал. Не про его честь была эта вазочка. Пока Галка возилась с чайником, он оставался на кухне, пристально следил за каждым ее движением. Может, опасался, что она подсыплет Аделаиде в чай что-нибудь этакое? Или ему просто нравилось пугать девушку, выводить этим своим сальным взглядом из душевного равновесия? Все-таки как хорошо, что дядька Кузьма здесь, сидит на табурете в дальнем углу, чинит лавку, взгляда не поднимает, но все равно все видит, все подмечает.
– Эй, старик, – Мефодий притулился спиной к горячему печному боку и от тепла этого выглядел разомлевшим и расслабленным, – а пойди-ка лошадь распряги! Сам же сказал, волки!
– А хозяйка сказала, что всех волков перебили. – Дядька Кузьма зыркнул на него исподлобья.
– В ее отсутствие я тебе хозяин. – Мефодий отклеился от печи, плавной кошачьей походкой подошел к дядьке Кузьме почти вплотную, навис черной тенью. – И я тебе приказываю пойти во двор распрячь лошадь. Ты меня слышишь?
– Слышу. – Дядька Кузьма поднялся так стремительно, что Мефодий отшатнулся, сплюнул раздраженно себе под ноги. – Со слухом у меня все в порядке, а вот тебе уважения недостает.
– Вон пошел, – процедил Мефодий сквозь стиснутые зубы. – Не хватало еще, чтобы какой-то леший лесной мне указывал! – Худое лицо его пошло бурыми пятнами, и Галка вдруг подумала, что Мефодий тоже чем-то взволнован. Может быть, не так сильно, как Аделаида, но все же…
Перед тем как выйти во двор, дядька Кузьма бросил ободряющий взгляд на Галку. Мол, ты держись тут, девка, я скоро. Она улыбнулась в ответ, едва заметно кивнула. Не было в ней больше того страха, что раньше.
А зря…
Стоило только дядьке Кузьме выйти за порог, как Мефодий скользнул к двери, запер ее на засов.
– От греха подальше, – сказал с привычной своей ухмылкой.
С той же ухмылкой он плотно закрыл дверь в кухню, постоял мгновение в задумчивости, а потом двинулся на Галку. Шел он медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, широко раскинув длинные руки.
– Устал я, – сказал доверительным шепотом. – Устал и замерз. А ты раскраснелась вся, горячая, смотрю, ты девка.
Не переставая говорить и улыбаться, он медленно загонял Галку в угол, отрезал ей путь к отступлению. Их разделяло ничтожно маленькое расстояние, когда и выражение лица, и тон Мефодия изменились, сделались холодными, расчетливыми:
– Стены тут толстые, домик строили на века. Если заорешь, старик не услышит и на помощь к тебе не поспеет. – Длинные узловатые пальцы сжали пуговку Галкиной блузки, потянули. – А детишки – те, наоборот, услышат. Может быть, даже прибегут к тебе на помощь. Представляешь, что они могут тут увидеть? – Пуговка выскользнула из петельки, а пальцы Мефодия уже взялись за следующую. – Мне-то не стыдно, забавно даже. А тебе каково будет? – Вторую пуговку постигла участь первой. – Ты подумай. Времени у нас немного, поэтому думай быстро, станешь ты орать и брыкаться или мы все сделаем полюбовно.
Не должна была Галка забывать, каким быстрым, каким ловким он может быть. Растерялась, забыла, оттого и в себя пришла, лишь когда Мефодий опрокинул ее на спину, когда край столешницы больно врезался в поясницу, а сверху навалилось тяжелое, дурно пахнущее потом и чесноком тело.
– Кончилось время, – прошептал Мефодий, одной рукой прижимая Галку к столу, а второй задирая юбку. – Да ты не рыпайся, не рыпайся. Ты не о себе сейчас подумай, ты о выродках своих подумай. Подумай, что любой из них в моей власти. – Холодные, влажные губы Мефодия елозили по Галкиной шее, а ей в этот момент хотелось не просто кричать, а визжать от отвращения. Но крик застрял в глотке вместе с выдохом. Не получалось кричать, да и нельзя. – Время нынче сама знаешь какое, волчье время. Выйдет бедный сиротка из дому, ослушается, а тут раз… – В Галкину шею он впился уже не поцелуем, а острыми, ну точно волчьими, зубами, прокусил кожу глубоко, до крови, пропел с совершенно безумной ухмылкой: – Придет серенький волчок и укусит за бочок. С кого начнем, красавица? Кого волчку отдадим? Еврейчика или, может, самого маленького, самого вкусного? Ни того, ни другого искать никто не станет…
Он говорил, а руки его жадно шарили по Галкиному телу, вот только она больше ничего не чувствовала. Жизнь, кажется, осталась лишь в кончиках пальцев, которые скребли занозистую столешницу в попытке нашарить хоть что-нибудь.
Нашарила и снова ничего не почувствовала, просто догадалась, что именно попалось ей под руку.
– Открой глазоньки, красавица. На меня смотри. Я люблю, когда такие вот чистенькие да сахарные на меня смотрят, когда понимают, кто тут хозяин.
Открыла. Вот только посмотрела не в глаза Мефодию, а поверх его головы, туда, где в воздухе заплеталась длинная седая коса, свивалась в петлю, вот-вот готовую захлестнуться на тощей кадыкаской шее.
– Будешь меня хозяином величать…
Наконец-то к Галке вернулась способность чувствовать, кончики пальцев опалило жаром, когда она сжала наполненную кипятком кружку. Ничего, она потерпит, главное, что этой сволочи будет больнее. Не в пример больнее!
Мефодий взвыл в тот самый момент, как обжигающие капли коснулись его заросшей щетиной щеки. И в тот самый момент петля над его головой сначала расплелась, а потом и вовсе растворилась в воздухе. А Галка с отстраненной холодностью подумала: «Как хорошо, что в этом доме такие толстые стены. Никто не услышит…»
Мефодий скатился с нее, матерясь и зажимая обожженную щеку рукой, кинулся к ведру, плеснул ледяной водой себе в лицо. Раз, потом еще раз. Прошипел сквозь стиснутые зубы:
– Ты пожалеешь. Ах, как ты пожалеешь!
И она уже понимала, что пожалеет, потому что такие, как Мефодий, обид и боли не прощают. Но с той же отстраненной ясностью она понимала, что по-другому все равно не смогла бы. Не получилось бы у нее смириться и покориться этому нелюдю. Такая уж у нее порода…
Галка встала, одернула юбку, застегнула все пуговки до последней, прикрывая след от укуса, сказала тихо, но так, чтобы Мефодий мог ее расслышать:
– Тогда и ты должен кое-что про меня узнать. – Голос казался чужим, непохожим на ее собственный, но это были ее слова и ее воля: – Если ты только попробуешь, если только подумаешь причинить кому-нибудь из детей зло, я тебя убью.
Оставленный дядькой Кузьмой нож с костяной рукоятью удобно лег в руку, приветственно сверкнул острейшим лезвием, признавая в ней хозяйку. И внутри у Галки что-то отозвалось на этот серебряный блеск, пришло осознание, что этот нож тоже особенный, такой, как ее медальон и дедово кольцо.
Что увидел в ее глазах Мефодий, Галка не знала. Но что-то он определенно увидел, потому что вмиг перестал выть и материться, попятился, зажимая щеку пятерней, едва не опрокинул ведро…
В дверь черного хода постучали. Сначала деликатно, а потом все настойчивее. Галка еще раз убедилась, что с ее одеждой все в порядке, и вышла из кухни. Когда она отодвигала тяжелый засов, пальцы почти не дрожали, а арктического холода, поселившегося в душе, хватило бы, наверное, на то, чтобы погрузить Стражевой Камень в вечную зиму на долгие годы.
– Все хорошо? – спросил дядька Кузьма, переступая порог.
– Все хорошо. – И улыбка получилась вполне искренняя, хотя онемевших губ она почти не чувствовала. – Как там волки?
– Пока тихо. – Вслед за ней он прошел на кухню. Мефодия там уже не было, пустая кружка стояла на краю стола. – Ножик отдай, – сказал дядька Кузьма и уселся на прежнее свое место.
Галка положила нож на стол рядом с пустой чашкой, замерла в ожидании вопросов, но их не последовало.
– Убить живого человека тяжело, даже если человек этот хуже дикого зверя. – Вот единственное, что сказал ей дядька Кузьма.
Наверное, это что-то значило, вот только разбираться не было сил. Галка лишь кивнула и поднялась на второй этаж. Оказавшись в своей комнате, она достала медальон, поколебавшись мгновение, повесила его себе на шею. У нее тоже есть особенная вещь, может быть, не такая опасная, как нож с костяной рукоятью, но все равно особенная. Серебряная ласточка ободряюще коснулась кожи острым крылом.
Домой Демьян добирался уже по темноте, отпер замок, включил свет, без сил опустился на верхнюю ступеньку крыльца, закурил сигарету. Этот день вымотал не столько физически, сколько морально. Может, и не было в том его вины, но в смерти двух охотников он все равно винил именно себя. И пусть никто ему об этом не скажет, но сам себе он самый строгий судья. Он знал, на что способны волки, своими собственными глазами видел растерзанное тело кухарки и застреленного Алексеем волка на втором этаже замка. На втором этаже! Должен был предвидеть, что оказавшиеся в западне звери могут повести себя нетипично, что они могут побороть страх и первыми напасть на охотников. Должен был, но не сумел, значит, грош – ему цена!
Мучило его и еще кое-что. Да что там кое-что! Многое его мучило, лишало сна! И странно ведущие себя волки – лишь малая часть его проблем. Кроме волков была еще старуха, которую видел лишь он с мальчиком. А еще Лиза, которой не должно быть в живых после той страшной раны на голове, и уж точно после удара охотничьего кинжала, который Кузьма по самую рукоять вогнал ей в сердце. А она живая! Что беспамятная, так это ерунда, главное, что живая.
Демьян как раз думал о Лизе, когда на пороге его дома появился доктор.
– Вот, решил заглянуть, – сказал Палий, протирая очки, – все равно ведь по пути.
Не то чтобы Демьян был так уж рад непрошеным гостям, но вежливую улыбку на лицо все-таки нацепил. К тому же доктора он сегодня, кажется, обидел своим неверием. Вдруг да получится искупить вину.
– Тогда, может быть, чайку? – Он пошире распахнул дверь, пропуская Палия в дом.
– Вынужден отказаться. – Доктор говорил официальным тоном, значит, прошлые обиды еще не забыты. – Но разговор у меня к вам, товарищ милиционер, имеется. – Он так и топтался в пороге, не желая проходить в комнату. Демьяну от этого было как-то особенно неловко. – Дело касается Лизы.
– Что-то случилось?.. – Подумалось вдруг, что с ней и в самом деле могло что-то случиться. Может быть, какие-то скрытые, пропущенные при прежних осмотрах симптомы. Такая рана… Такая страшная рана…
– Ничего непоправимого. – Голос Палия смягчился. – Я тут на досуге размышлял о ее амнезии, а еще о том, что вы крайне благоприятно на нее влияете.
– Я?! – Вот уж в самом деле удивительная новость!
– Поверьте, товарищ милиционер, разбираться я умею в проблемах не только телесных, но и душевных. Моя пациентка… Лиза рада вашему обществу.
Ничего-то милейший доктор не понимал в делах душевных! Рада Лиза была обществу Иннокентия, а не Демьяна. Ну да ладно, лишь бы рада, лишь бы на пользу.
– И чем же я могу вам помочь, Илья Лаврентьевич?
– Не мне – Лизавете. Она потерялась. Во всех смыслах этого слова, потерялась в пространстве и потеряла свою личность. В нынешней ситуации для нее крайне важно обрести себя как можно быстрее.
– И каким образом я могу повлиять на процесс обретения? – Не хотелось ему язвить, как-то само получилось.
– Вы ее нашли, вы единственная ниточка, что связывает ее с прошлым, которое она не помнит.
– Я не связываю ее с прошлым. Хотел бы напомнить, когда я ее нашел, у нее уже не было прошлого.
– У нее и шансов выжить не было, а она выжила. Я считаю, исключительно благодаря вам. Упрямство никогда не казалось мне добродетелью, но в данном случае, товарищ милиционер, это добродетель и есть. Вы ее спаситель, пусть даже вам и не хочется так думать. И теперь вы за нее в ответе. Я, разумеется, тоже, но вы больше. Многим больше.
– И чем я могу помочь?
– Я думаю, вы могли бы помочь ей вспомнить.
– Я?.. – Вот уж не думал он, что способен так удивляться. – Каким образом, Илья Лаврентьевич? Может, вы забыли, но нет у меня медицинского образования.
– А оно и не нужно! В данном случае ей нужно участие не медицинское, а человеческое. Самое обычное. Сегодня она пыталась помогать мне в больнице, получалось у нее весьма неплохо, я бы даже сказал, профессионально. Несомненно, барышня, несмотря на юный возраст, имеет пытливый и острый ум.
– И как это связано с потерей памяти? – Неожиданно разговор начал Демьяна раздражать, захотелось побыстрее со всем покончить.
– Думаю, связано. Понимаете, товарищ милиционер, таким людям, как Лиза, нужна пища для ума. Это очевидный факт! – Доктор взмахнул рукой, словно опасался, что Демьян начнет с ним спорить. – Будет пища для ума, будут впечатления, и, вполне вероятно, к ней вернется память. Рано или поздно…
– И все равно я никак не могу взять в толк, в чем конкретно заключается моя помощь.
– Дайте ей впечатлений, Демьян Петрович! – Пожалуй, впервые за все время знакомства Палий назвал его по имени-отчеству. – Возьмите ее с собой. Покажите ей Чернокаменск, отвезите на то место, где на нее напали.
– Предлагаете мне стать нянькой и экскурсоводом для беспамятной девицы? – Он уже даже и не знал, злиться ему или смеяться.
– Предлагаю проявить участие к судьбе человека, которого вы спасли. Понимаю, – Палий нацепил на нос очки, посмотрел на Демьяна поверх стекол, – вы загружены на службе, в городе и округе неспокойно, но ведь можно выкроить хотя бы несколько часов! – В голосе его послышались умоляющие нотки. Быть такого не могло. Наверное, почудилось.
А Демьяну вдруг стало неловко за свою резкость и свое равнодушие. Или неловко ему было, наоборот, – из-за неравнодушия, которое хотелось скрыть ото всех, даже от самого себя?
– Хорошо, – сказал он, снова выходя на крыльцо и закуривая, – устрою я экскурсию вашей подопечной.
– Нашей подопечной, – расплылся в улыбке Палий. – Вы, дорогой Демьян Петрович, не открещивайтесь от сотворенного доброго дела. Не надо! А за помощь благодарю. Я бы, знаете ли, сам… – он поежился на ветру, – но жизненный опыт подсказывает мне, что у вас получится значительно лучше.
– Что я должен сделать? – спросил Демьян, уже заранее смиряясь с предстоящим.
– Ничего особенного делать как раз и не нужно. Просто станьте ей другом, а там, – Палий махнул рукой, – там будет видно. – И тут же, словно опасаясь, что Демьян может передумать, он добавил: – Ну, так я жду вас завтра в больнице? Когда прибудете?
– После обеда. – До обеда ему предстояло переделать уйму бумажных дел, которые в связи с событиями последних дней он совсем забросил. А вот после обеда можно наведаться в кутасовскую усадьбу, поговорить с Иннокентием. Вдруг тот найдет что-нибудь по интересующему Демьяна вопросу. О том, что вопрос чудной и к расследованию никакого отношения не имеющий, Демьян старался не думать. Зато Лизе, возможно, будет интересно. Да и на обратном пути можно заглянуть в тот лесок, в котором он ее нашел. Посмотрит на место преступления, глядишь, и вспомнит нападавшего. В последнее Демьяну верилось с трудом, но чем черт не шутит!
А доктор Палий от чая все-таки отказался, но, добившись своего, домой ушел в благостном расположении духа, оставив Демьяна в смятении чувств и мыслей.
Лиза старалась держаться. Наверное, у нее это получалось, потому что доктор Илья Лаврентьевич называл ее умничкой и даже пару раз по-отечески погладил по голове. Хотя Лиза подозревала, что жест этот носил еще и исследовательский характер. Потому что пальцы доктора задерживались на ее затылке дольше положенного, успевали не только погладить, но и ощупать. Лиза и сама то и дело дотрагивалась до того места, где все еще чувствовала глухие отголоски боли. Дотрагивалась и не верила, что такое возможно.
Илья Лаврентьевич сказал, что голова ее была не просто разбита, а проломлена, что этот хмурый милиционер, которого Лиза, казалось, очень раздражала, нашел ее полумертвой на лесной дороге и принес в свой дом. Поверить в такое было тяжело, почти невозможно: и в проломленную голову, и в доброту этого… милиционера. Он не выглядел добрым. Высокий, широкоплечий, черноволосый, смуглый, несмотря на зиму, с сизой щетиной, которую, наверное, не брал ни один бритвенный станок, он больше напоминал разбойника с большой дороги, чем милиционера. Даже шинель и фуражка не могли убедить Лизу в обратном. Приходилось себя заставлять, постоянно напоминать себе, что мужчина, который если и смотрел в ее сторону, то исключительно неприветливо хмуря черные брови, никакой не разбойник, а наоборот – страж порядка. В его обществе Лизе было тяжело. Тяжело с той самой секунды, когда, очнувшись, она попыталась убежать из его дома, а он поймал ее на крыльце и убежать не позволил.
Но не начальник чернокаменской милиции был самой большой Лизиной проблемой и не головная боль, а память, вернее, почти полное ее отсутствие. После случившегося на дороге девушка помнила лишь собственное имя, да и в этом была не слишком уверена. Вдруг это чье-то чужое имя, которое всего-навсего задело какие-то струны в ее душе? Имя она повторяла и так, и этак, на все лады. Лиза, Лизавета, Лизонька, Лизок, даже Лизка, но в разбитой, гудящей голове чаще крутилось не Лиза, и не Лизавета, а лиса. Возможно ли, что кто-то близкий называл ее именно так? Отражение в зеркале намекало на то, что вполне могло быть и так. Лиса она и есть, рыжая, конопатая, только вот совсем не хитрая, скорее уж глупая, если позволила кому-то на себя напасть и почти убить…
О том, что кто-то напал на нее, Лиза старалась думать как можно реже, но мысли все равно возвращались к этой пугающей информации. На нее не просто напали, ее хотели убить и, если верить Илье Лаврентьевичу, почти убили. Кто? За что?
Были и другие, не менее важные вопросы. Что она делает в этом богом забытом городе? Зачем сюда приехала? По каким таким делам?
Сколько бы вопросов Лиза себе ни задавала, ни на один из них у нее не было ответа. Наверное, от отчаяния рано или поздно она бы просто сошла с ума, если бы доктор Палий не дал ей робкую надежду. И пусть надежда эта была напрямую связана с тем, кого доктор официально величал товарищем милиционером, а раненый библиотекарь – уважительно Демьяном Петровичем, Лиза была готова потерпеть. Сказать по правде, выдержать она могла что угодно, лишь бы вспомнить хоть что-нибудь из своего прошлого.
Наверное, именно обещание Ильи Лаврентьевича лишило Лизу остатков сна. Всю ночь она не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок на узкой и неудобной больничной койке, прислушиваясь к отголоскам боли в собственной голове и звукам, которыми наполнялась больница. А еще к волчьему вою. Этот вой был такой же глухой, как и ее боль. Лиза скорее чувствовала его, чем слышала. А может, амнезия и почти зажившая рана на голове играли с ней злую шутку и не было никакого волчьего воя? Как бы то ни было, рассвет Лиза встретила едва ли не с облегчением, а визит милиционера ждала так и вовсе с нетерпением.
Он явился, как и обещал, после обеда, прискакал верхом на вороном жеребце. Они хорошо смотрелись вместе: оба рослые, оба вороные, нетерпеливые, если не сказать раздраженные. Наверное, именно из-за этого не особо скрываемого раздражения Лиза и не вышла, как собиралась, на крыльцо. Вместо нее вышел доктор Палий, переговорил о чем-то вполголоса с гостем, вернулся в больницу.
– Ну-с, дорогая моя, собирайтесь! – велел он, потирая ладони. – Демьян Петрович пребывает в нетерпении!
Про нетерпение он точно соврал, не захотел расстраивать Лизу правдой. Да она и сама не собиралась расстраиваться! Как бы ни относился к ней этот милиционер-разбойник, она с ним не на прогулку едет, а по делу! Вот об этом и нужно себе постоянно напоминать. Тогда, наверное, будет проще.
Из больницы Лиза вышла, даже не взглянув на свое отражение в зеркале. Из-за волнения забыла шляпку, но возвращаться не стала, потому что плохая примета. Подумалось, что она откуда-то знает про плохую примету, но лишь на мгновение.
А он не спешился, так и продолжал гарцевать на своем жеребце. На Лизу глянул привычно хмуро, но потом все-таки нашел в себе силы вежливо улыбнуться.
– Добрый день, Лизавета! – произнес официальным тоном.
– Добрый, товарищ милиционер!
А день и в самом деле был добрый. Высокое синее небо и солнце в прорехах белых облаков говорили о том, что весна уже не за горами, что еще чуть-чуть – и потекут ручьи, а там и лето! Лето Лиза особенно любила, хоть и не помнила, за что.
– Ну, поехали! – Он протянул ей руку, и не успела она осознать, что происходит, как оказалась в седле.
– Мы поедем вот так? – спросила она, не оборачиваясь, затылком чувствуя его горячее дыхание.
– А как иначе? – Кажется, он удивился. – На машине у нас проехать можно разве что летом, а санями я, знаете ли, пользоваться не привык. Если вам неудобно…
– Мне удобно! – возразила она, пожалуй, излишне поспешно. Просто испугалась вдруг, что он может передумать. – Спасибо, товарищ милиционер, все очень хорошо!
Он лишь многозначительно хмыкнул. И непокрытого Лизиного затылка снова коснулось его дыхание.
– Ну, куда мы теперь? – спросила она.
– Я созвонился с Иннокентием. Помните такого? – В голосе его послышалось ехидство, причины которого Лизе определить не удалось.
– Помню. – Наверное, зря она согласилась на эту авантюру доктора Палия. Вот и товарищ милиционер, похоже, сожалеет, сопит раздраженно.
– Отлично! Я просил его кое о каком одолжении.
– Дело касается банды? Мне Илья Лаврентьевич рассказывал.
– Дело касается всего! – сказал он зло и тронул жеребца с места.
– А я что буду делать? – Не нужно было спрашивать, следовало сидеть тихонечко, молчать и благодарить судьбу и товарища милиционера, что снизошли и сжалились.
– А вы будете наслаждаться видами, – буркнул он. Хорошо хоть жеребца в галоп не пустил, Лиза бы этого точно не пережила. – И город посмотрите. – Раздражения в его голосе становилось с каждой секундой все больше. – Я доктору обещал.
Доктору обещал… Ну все понятно тогда, отдает долг товарищ милиционер. Больше Лиза вопросов задавать не стала, вцепилась в гриву жеребца, чтобы ненароком не свалиться на землю.
– Не надо так крепко, – послышалось над ухом. – Он не любит.
Наверное, вороной не любил, чтобы его дергали за гриву, оттого и мотал нервно головой.
– Я боюсь упасть, – призналась Лиза, разжимая пальцы.
– Вы не упадете, я не позволю.
Не позволит. Точно не позволит! Не будут всякие девицы с его коня падать! Стало смешно и уже не так страшно. А товарищ милиционер деликатно, но довольно крепко обхватил Лизу за талию. Чтобы не свалилась. Объятиями этот жест назвать было тяжело, но Лизе стало одновременно и спокойнее, и теплее. Вот только непокрытая голова и уши мерзли. Шляпка не спасла бы положения, но, возможно, хоть немного защитила от ветра.
– Не надует? – спросил товарищ милиционер все тем же мрачным тоном и дохнул в затылок, согревая хоть на время.
– Не беспокойтесь.
– А я вот что-то все равно беспокоюсь.
Улочка, по которой неспешной рысью шел вороной, вывела на городскую площадь. Здесь у приземистого двухэтажного здания были развернуты торговые ряды. Не говоря ни слова, товарищ милиционер спрыгнул на землю, выдернул Лизу из седла и велел:
– Ждите меня здесь!
Отсутствовал он недолго, вернулся минут через пять, глянул на Лизу сверху вниз, достал из-за пазухи белый пуховый платок.
– Наденьте, – велел таким тоном, что и захочешь, а не откажешься.
Впрочем, Лиза и не собиралась отказываться.
– Если вы еще и простынете в придачу, доктор Палий с меня голову снимет.
– В придачу к чему? – спросила Лиза, повязывая платок.
– В придачу ко всему, – хмыкнул он и вскочил в седло. – Ладно, давайте уже поедем. Времени у меня мало.
Он говорил так, словно Лиза мешала ему двигаться дальше, и вообще висела на нем пудовыми гирями, отвлекая от важных дел.
Теперь, когда на ней был пуховый платок, дыхания Демьяна она не чувствовала, зато слышала, как гулко ухает его сердце. Спиной чувствовала, несмотря на его шинель и свое пальто. Отстраниться бы, да некуда… Чтобы не думать о всяких глупостях и не переживать еще сильнее, она стала смотреть по сторонам, на проплывающий мимо город. Впрочем, город закончился, так и не успев начаться, дорога свернула сначала в редкий подлесок, а спустя недолгое время превратилась в заснеженную липовую аллею. По всему было видно, что и аллея, и деревья очень старые, наверное, посаженные еще в прошлом веке прежними хозяевами. В подтверждение Лизиной догадки из-за поворота показался дом с ротондой.
– Бывшая усадьба промышленника Кутасова, а теперь клуб чугунолитейного завода, – казенным тоном сообщил товарищ милиционер. За все время пути заговорил он с Лизой в первый раз, да и то лишь потому, что молчать дальше было совсем уж неприлично.
На крыльце клуба их уже ждал Иннокентий, вчерашний знакомец. Он приветственно вскинул вверх руку, а потом и вовсе замахал по-мальчишески. Наверное, ему было скучно и одиноко в этой переделанной под клуб усадьбе. Неизвестно, как в выходные, но в будние дни здесь было малолюдно.
– Добрый день, Демьян Петрович! – На месте Иннокентий все-таки не устоял, спрыгнул с крыльца, побрел к ним навстречу, по колено утопая в снегу. – Здравствуйте, Лиза!
Товарищ милиционер тоже спрыгнул с лошади, протянул руки к Лизе, помогая спуститься. Сейчас, при посторонних, он проявил чуть больше галантности, чем раньше, но душу эта официальная галантность совсем не грела. Да и с чего она должна греть? На это имелся пуховый платок.
– А вы знаете, Демьян Петрович, – Иннокентий подбежал, пожал протянутую руку, легонько сжал Лизины пальцы, – я ведь и в самом деле нашел кое-что любопытное! Хотелось бы, конечно, дневниковые записи, но уж что есть.
– А что есть? – впервые проявил интерес товарищ милиционер.
– Наброски! Уверен, вы слышали о местной знаменитости архитекторе Августе Берге? – Иннокентий говорил, а сам уже стремительным шагом направлялся к крыльцу.
– Кое-что слышал. Замок и маяк на Стражевом Камне – это его рук творения?
– Именно так! А еще вот эта усадьба, часовая башня, водонапорная башня и с десяток зданий в Перми. – Оказавшись на крыльце, Иннокентий притопнул, стряхивая с валенок снег, гостеприимно распахнул дверь: – Прошу вас, входите!
– Дамы вперед! – Товарищ милиционер придержал перед Лизой дверь. Она молча переступила порог.
– Вперед по коридору, – уже командовал Иннокентий, предусмотрительно запирая дверь на засов. – Там будет вешалка!
Снять пальто Лизе помог именно Иннокентий, пока товарищ милиционер возился со своей шинелью. Оставлять пуховый платок на вешалке она не стала, набросила на плечи, затем за Иннокентием проследовала в глубь дома.
Они устроились в светлой и очень уютной гостиной. Похоже, вся мебель в ней осталась еще от прежних хозяев. Была она изящная, в золоченых завитушках, хрупкая. На диван на тонких изогнутых ножках Демьян – даже мысленно звать его товарищем милиционером Лизе как-то очень быстро наскучило – посмотрел с явным опасением и остался стоять у подоконника, широкой спиной заслоняя свет. Лиза приглашение Иннокентия приняла с благодарностью. Пусть Илья Лаврентьевич и считает ее медицинским феноменом, но чувствует себя она все еще не слишком хорошо. Если даже не обращать внимания на головную боль, остается изматывающая слабость. Да и верховая прогулка не придала ей сил. На диванчик Лиза уселась с явным облегчением, сложила на коленях сцепленные в замок руки. А Иннокентий уже принес поднос с чайным набором, принялся расставлять на инкрустированном перламутром венском столике чашки и блюдца.
– Чем богаты, – сказал со смущенной улыбкой, придвигая поближе к Лизе вазочку с вареньем.
Демьян от чая отказался, напомнил с нетерпеливой многозначительностью:
– Кеша, ты хотел что-то рассказать про архитектора.
– Хотел! Не только рассказать, но и показать. Вот! – Иннокентий положил на столик внушительных размеров альбом. – Нашел вчера среди прочих бумаг!
Сам он присел на диванчик рядом с Лизой, забывшись, отхлебнул чаю из ее чашки, раскрыл альбом.
Внутри были карандашные рисунки, некоторые небрежные, в виде набросков, другие тщательно и с любовью проработанные. Чувствовалось, что человек, их нарисовавший, обладал если не гениальностью, то уж точно незаурядным талантом. По большей части из всего увиденного узнала Лиза только вот эту старую усадьбу с ротондой, но мужчины, которые вместе с ней очень внимательно изучали содержимое альбома, узнавали практически все.
– Стражевой Камень! – Кеша ткнул пальцем в изображение возвышающегося посреди озера острова. Был бы этот остров самым обычным, если бы не средневековый замок и маяк.
– Все это существует на самом деле? – Лиза погладила уголок рисунка.
– Мало того, все это как раз и создал Август Берг! – Кеша перевел восторженный взгляд с альбома на нее. – Он называл свой замок химерой. Я не знаю, по какой причине. Возможно, из-за каменных горгулий, которых усадил на крышу. А вот, кстати, обратите внимание! – На следующем пожелтевшем от времени листе и в самом деле были изображены горгульи. Когтистыми лапами они цеплялись за узкий парапет, вытягивали длинные шеи, а перепончатые крылья их были расправлены словно для полета. Горгульи казались одновременно уродливыми и прекрасными. – Ну как вам? – спросил Кеша таким тоном, словно бы это он являлся автором этого чуда.
– Красиво и жутко, – призналась Лиза.
– Это вы еще не видели настоящую жуть! Вот поднимемся с вами на смотровую площадку часовой башни, посмотрите на дракона…
– Кеша, – сказал Демьян и многозначительно хмыкнул, – не нужно ей на часовую башню.
– А и то верно, не нужно. Я сейчас на картинке покажу.
А Лизе вдруг подумалось, отчего это Демьян не хочет пускать ее на часовую башню, что там такого страшного?
– Вот, полюбуйтесь! – На картинке был изображен не просто дракон, но целая скульптурная композиция: дракон, рыцарь и дама. – Когда заводят часовой механизм, фигуры начинают двигаться вместе с деревянной платформой, на которой закреплены. Зрелище, я вам скажу, удивительное!
– Иннокентий, – снова проворчал Демьян. Возвышаться над их головами ему надоело, и он придвинул к столику стул, оседлал его на ковбойский манер и вдруг стал моложе и легкомысленнее, чем казался до этого момента. – Давай-ка ближе к фольклору!
– Ближе к фольклору… будет сделано. – С очередной страницы из-под низко надвинутого на лоб платка на Лизу строго глянула женщина, отмеченная какой-то особенной, сдержанной красотой, не улыбалась, но улыбка все равно читалась в уголках ее губ. Было видно, что этот портрет выписан особенно тщательно, со старанием и любовью.
– Кто это? – спросила Лиза.
– Евдокия, жена Берга. Я не знаю всех подробностей, но, кажется, она погибла.
– Ее убили, – сказал молчавший до этого Демьян. – Мне рассказывали. В Чернокаменске была банда под предводительством одного… гада. – Он поморщился, и сразу стало ясно, что к мертвым преступникам он относится с таким же точно омерзением, что и к живым. – А Берг перешел этому гаду дорогу, вот его и проучили…
Что скажешь на такое? Вроде бы и история давняя, а чужая боль чувствуется, как своя собственная. Даже странно.
Дальше альбом листали в молчании, даже Кеша притих, задумался о чем-то своем. Оживился, лишь когда осталось всего несколько рисунков, сказал с загадочной улыбкой:
– А вот сейчас как раз и начинается фольклор.
И снова был замок, только на сей раз не со стороны, а близко, словно бы Лиза стояла прямо перед ним, словно являлась не просто наблюдателем, но еще и свидетелем. Два огромных зверя схлестнулись в схватке, и сразу становилось понятно, что схватка эта не на жизнь, а на смерть. Вот только никак не понять, который из зверей станет победителем: черный как ночь, или серебристый с белыми подпалинами.
– Это кто? – спросила Лиза шепотом и погладила по вздыбленной холке серого зверя.
– Это, надо полагать, те самые оборотни, что терроризировали Чернокаменск почти сто лет назад, – также шепотом ответил Кеша. – Видите, какие они большие?! Я бы сказал, огромные.
Рядом тоскливо вздохнул Демьян. Отчего-то подумалось, что про оборотней ему слушать неинтересно и скучно. А вот Лизе, наоборот, было очень интересно, хотелось узнать, победил ли серый зверь. Хотелось, чтобы победил именно он.
И он победил! По крайней мере, на следующем рисунке черный зверь уже недвижимо распластался на земле, а над ним, спиной к зрителям, стоял рослый мужчина. Стоял так, что как-то сразу становилось понятно, что он ранен, что выйти из боя без кровавой дани у него не получилось. Почему у мужчины, а не у серебристого зверя, Лиза не понимала, просто чувствовала. Слишком яркой, слишком щемящей была эта картина. Наверное, поэтому она не сразу разглядела женщину. Или, скорее, девушку? Тонкую, изящную, с длинными-длинными белыми косами, которые извивались над ее головой, точно змеи над головой Медузы Горгоны. Разглядывая девушку с косами, Лиза мимоходом отметила, что знает, кто такая Медуза Горгона. Наверное, это был хороший знак.
– Кто это? – Демьян указал на девушку с косами. Лицо его оставалось невозмутимым, но в голосе появились какие-то особенные, доселе незнакомые нотки.
– А это, надо полагать, вторая часть чернокаменского фольклора, – сказал Кеша и выложил на стол самый последний рисунок. – Это албасты! Прошу любить и жаловать!
Уже не девушка, а старуха с жуткими черными глазами, с птичьими когтями и раздвоенным языком, с седыми космами, которые она расчесывает костяным гребнем. Она расчесывает, а космы заплетаются в длинные косы…
– Ну-ка! – Жуткую магию момента нарушил Демьян, бесцеремонно придвинув рисунок поближе к себе, всматриваясь в лицо старухи со смесью интереса, брезгливости и недоверия. – Еще раз, что это за нечисть такая? – спросил, не отрывая взгляда от рисунка.
– Это албасты, – терпеливо повторил Кеша. – После смерти жены мастер Берг обосновался на острове. Ходили слухи, что он продал душу дьяволу и вот она, – Кеша указал на старуху, – стала его спутницей и подружкой на долгие годы.
– И что эта албасты делала? Чем занималась? – Чувствовалось, что спрашивать о таком Демьяну неловко, но узнать очень хочется, как до этого Лизе про оборотней.
– А чем там принято заниматься у нечисти? – пожал плечами Кеша. – Вроде как на людей нападала. По большей части на мужиков. Оборачивалась красоткой и заманивала несчастных на озеро, а уж потом перекидывалась в старуху и…
– Что – и? – не выдержала Лиза. – Что она с ними делала?
– Убивала. Да вы бы, Демьян Петрович, порасспрашивали доктора Палия. В записях его отца есть много упоминаний о странных происшествиях, которые и хотелось бы списать на нападения животных, но не получалось.
– Не получалось, говоришь? – Демьян задумчиво потер подбородок. Вид у него был растерянный и до крайности задумчивый.
– Когти видели у нее какие! Такими когтями можно и живот вспороть, и освежевать. Ну, это если гипотетически, если просто предположить, что такое вообще возможно. – Кеша виновато посмотрел на Лизу и тут же смущенно добавил: – Но мы ведь с вами люди просвещенные, мы понимаем, что все это – всего лишь городские легенды да фантазии из ума выжившего старика. К тому же Август Берг был горьким пьяницей, чему имеется немало доказательств. Куда больше, чем доказательств существования в окрестностях Стражевого озера оборотней и прочей нежити.
– Все правильно. – Демьян мотнул головой, словно прогоняя морок, даже глаза устало потер. Вот только два последних рисунка в альбом не вернул, сложил вчетверо, сунул в карман и посмотрел на Лизу.
– Ну, – сказал раздраженно, – пожалуй, нам с Лизаветой пора! Сказки мы послушали, картинки посмотрели. Там, наверное, Илья Лаврентьевич уже беспокоится. – Он поднялся на ноги, отодвинул в сторону стул и добавил уже совсем другим, деловым тоном: – А ты, Иннокентий Иванович, смотри тут поаккуратнее. Я бы вообще тебе рекомендовал на время переехать в Чернокаменск.
– Не дождутся! – вскинулся Кеша и упрямо вздернул подбородок.
Эти двое говорили о чем-то, только им одним понятном, и Лизе вдруг сделалось обидно, что на экскурсию в усадьбу ее взяли, да только рассказали хорошо если о десятой части того, что тут творится. Уж лучше бы вообще не брали…
Они уже стояли на крыльце, когда Кеша деликатно поинтересовался:
– Елизавета, как ваше самочувствие? Я ведь в некотором смысле ваш товарищ по несчастью, на меня тоже было совершено нападение. Думаю, даже теми же самыми людьми.
– Тоже на дороге? – В затылке снова заныло.
– Нет, здесь, в усадьбе.
– Кеша… – Взгляд Демьяна был красноречивее слов. Из них двоих именно товарищ милиционер не хотел посвящать ее во все тонкости расследования. Про дела давно минувших дней – сколько пожелаете, а о проблемах настоящего – ни-ни!
– Спасибо, Иннокентий, – сказала Лиза церемонно. – Со мной все хорошо, кроме памяти. Но Илья Лаврентьевич обещает, что память тоже в скором времени вернется.
– Очень на это надеюсь! – Вместо того чтобы пожать протянутую руку, после секундной заминки Кеша ее поцеловал. Вот какой галантный, не то что некоторые. – Вы приезжайте в клуб, Лиза! У нас тут имеется замечательная библиотека!
– Обязательно! – пообещала она и первой, не дожидаясь Демьяна, спрыгнула с крыльца в снег.
Выбравшись из пропахшего пылью и нафталином будуара с дурацкой, игрушечной какой-то мебелью, Демьян первым делом вдохнул полной грудью. Вот и съездили на экскурсию! Вот и приобщились к местному фольклору! До сих пор сердце екает.
Демьяну хотелось думать, что екает оно от злости, а не от страха. Но с полученными фактами все равно как-то предстояло мириться и разбираться. Старуха, которую он видел в сарае на острове, словно бы сошла с картинки этого чокнутого гения! Если бы сам Демьян умел рисовать, то нарисовал бы ее именно такой… достоверной. А Лизавете история про ведьму и оборотней понравилась, особенно про оборотней. Глупая, наивная девица! Чему ее там учили в ее Перми? Сказкам верить?!
Закипающую злость Демьян придушил на корню. Девчонка не виновата, что такой уродилась. Да и вообще, может быть, не уродилась, а стала после нападения. Кстати, о нападении: неплохо бы было заглянуть на ту лесную дорогу. Пусть осмотрится, вдруг что-нибудь припомнит. А он покурит, пока она будет осматриваться. Потому что сил его нет терпеть все это!
После визита к Кеше Лиза повеселела, в седле уже не сидела деревянным истуканом, а с любопытством вертела по сторонам головой. Хорошо хоть, что с расспросами не лезла. Не до расспросов ему…
Заговорила она, лишь когда с аллеи Демьян свернул на ту самую лесную дорогу.
– Мы заедем куда-то еще? – спросила едва ли не с надеждой.
– Заглянем на место преступления, – сказал он.
– Какого преступления? – Она обернулась, глянула на Демьяна своими ярко-серыми глазищами. А он и не знал, что они у нее такие…
– Недавнего. Доктор Палий считает, что память может вернуться к вам, если вы окажетесь на том самом месте, где было совершено нападение. Я собираюсь проверить его гипотезу. Вы не станете возражать, Елизавета?
Не стала, лишь пожала плечами и больше не оборачивалась, сидела ровненько, снова как истукан. А ее пуховый платок щекотал Демьяну нос, стоило лишь наклониться немного вперед.
До места добрались с первыми сумерками, окрасившими снег розовым. Глядя на это розовое, Демьян запоздало подумал, что с позапрошлого дня не было снега и вид крови, что осталась на дороге, может окончательно выбить Лизавету из колеи. Но давать задний ход было уже поздно, да и не в его это правилах. Захотелось доктору Палию эксперимента, так вот ему эксперимент! Только бы барышня не бухнулась в обморок от увиденного.
Не бухнулась. Оказавшись на земле, деловито притопнула ногой. Или не деловито, а от холода? Сапожки на ней не для дальних прогулок. Может, валенки купить? И шубейку какую, чтобы уж совсем по-человечески?.. Мысли эти отвлекли и успокоили. Пока Лизавета осторожными шажками приближалась к кровавому пятну на дороге, пока держалась молодцом и не собиралась падать без чувств, Демьян решился закурить. Идея доктора казалась ему все глупее и глупее, особенно когда Лизавета начала задавать вопросы.
– Это моя кровь? – спросила она, останавливаясь аккурат напротив того места, где Демьян ее и нашел.
– Ваша. – Табачный дым застрял в горле, рвался на волю кашлем. Демьян отшвырнул сигарету, прислушался.
Что-то было не так. Ему понадобилось время, чтобы понять, что именно.
Тишина. Глубокая, не свойственная наполненному всякой крупной и мелкой живностью лесу. Из звуков, пожалуй, лишь едва различимое потрескивание на морозе старых сосен да поскрипывание снега по чьими-то…
– Лизавета, – позвал Демьян шепотом, доставая из кобуры пистолет.
– А это чья кровь? – Она указала пальцем туда, где раньше лежал застреленный Демьяном волк. И он только сейчас заметил, что с момента его прошлого осмотра волчьих следов на этом лесном пятачке заметно прибавилось.
– Лиза, идите ко мне. – Не хотелось ее пугать без лишней нужды, но все его инстинкты криком кричали, что они в опасности. Или она в опасности. И место это… Дорога, небольшой пятачок чистого пространства и густой подлесок, подступающий почти вплотную, а еще пугающая, противоестественная тишина…
– Это все как-то странно… – Она стояла в задумчивости и совершенно его не слышала. А вот вороной слышал. Вороной вскинул голову и тихонько, предупреждающе заржал. И Демьян наконец увидел серую, стелющуюся по земле тень. Стелющуюся, но уже изготовившуюся к прыжку…
– Лиза!!! – заорал он во все горло, одновременно вскидывая пистолет. – Лиза, падай!!!
Не упала. Не поняла, какая опасность крадется к ней из подлеска. Даже не закричала, когда матерый волчище, ломая ветки широкой грудью, выскочил на лесную дорогу, взвился в воздух, готовый напасть, разорвать в клочья.
Выстрел прозвучал оглушительно, отозвался эхом, сбил волка на лету, швырнул на Лизу, вдавил в сугроб обоих, а сверху припорошил просыпавшимся с сосновых лап снегом. И снова наступила тишина. После грохота выстрела она была по-особенному звонкой, даже болезненной. Демьян бросился вперед, к лежащим посреди дороги телам: волчьему и человеческому.
– Лиза! – Сделалось вдруг так страшно, как не было никогда в жизни. Что, если он опоздал? Или, наоборот, волк успел, дотянулся в самый последний момент… – Лиза, ты меня слышишь?
И не дожидаясь ответа, вцепился в волчий загривок, потянул на себя.
– Он мертвый, да? – Голос ее был едва слышен даже в этой тишине. – Ты его убил?
Она обхватила зверя руками за шею, словно не желала отпускать, словно не понимала, насколько этот зверь опасен.
– Он мертвый. – Демьян осторожно разжал ее пальцы, оттолкнул наконец в сторону мертвого волка. – А как ты?
На ней была кровь, и от вида этой крови Демьян на мгновение зажмурился. Задел… Или волк когтями, или он сам пулей. Нет, сам он не мог, стрелял он метко, без промахов. Значит, волк…
– Я хорошо, спасибо, – ответила она вежливо, как и должны отвечать благовоспитанные девицы. Вот только благовоспитанные девицы не валяются посреди дороги, залитые кровью. – Это его кровь… – Она провела ладонью по своей окровавленной щеке, посмотрела на пальцы. – А со мной все в порядке.
Демьян не поверил. Ему нужно было убедиться лично, что с ней все в порядке. Наверное, оттого он и забыл, что перед ним благовоспитанная девица, усадил рывком, бесцеремонно ощупал сначала лицо, потом тело. Жива! Жива и, кажется, невредима! Дышать сразу стало легко. Морозный воздух больше не царапал горло, не застревал колом в груди. Жива!
А она не сопротивлялась, не отталкивала его настойчивые руки, не возмущалась. Она не сводила взгляда с волка. И во взгляде ее не было ни страха, ни злости – одно лишь сожаление. Дура! Эта тварь лохматая едва не разорвала ее в клочья, а ей жалко! От злости ли или от того, что едва не случилось, Демьян пнул мертвого зверя носком сапога. Пнул зверя, а застонала Лиза, словно это ей он сейчас сделал больно. Дура и есть…
– Жалко? – спросил Демьян резко. – Жалко милую зверюшку?!
Ответа он так и не дождался, а если бы даже и дождался, то все равно не расслышал, потому что увидел кое-что такое, что переворачивало все с ног на голову. Действовать нужно было быстро, но сначала он должен был убедиться.
Убедился. Скрипнул зубами от ярости и, не говоря больше не слова, потянул Лизу за лисий воротник, поставил на ноги, велел:
– Домой! Быстро!
Вороной вел себя спокойно, значит, больше не чуял поблизости волков. И когда Лиза по привычке вцепилась ему в гриву, лишь раздраженно мотнул головой.
– Держись крепко, – велел Демьян и пустил вороного в галоп.
Они мчались по лесной дороге, а следом за ними гнались сумерки – наползали, укутывали всех и вся тенями, нашептывали что-то тревожное. Демьян боялся, что вот сейчас с Лизой приключится истерика, что она сорвется, завизжит или выкинет что-нибудь этакое, что там принято у благовоспитанных девиц, поэтому держал ее за талию крепко, прижимал к себе так сильно, что чувствовал запах волчьей крови, от нее исходящий. Она не вырывалась, даже не пискнула. Умница, хоть и благовоспитанная девица…
Вороного он направил к своему дому, въехал во двор, помог Лизе спуститься, отпер дверь и велел:
– Сиди тут, никому не открывай.
– А ты куда? – Она вцепилась в рукав его шинели, заглянула в глаза. – Что вообще происходит?
Происходило странное, если не сказать страшное, вот только ей пока об этом знать не нужно. И в больницу тоже не нужно. У него дома, пожалуй, будет понадежнее.
– Не бойся, я скоро вернусь. Нужно кое-что проверить.
А она боялась. Пожалуй, сейчас, находясь в безопасности в его доме, она боялась куда сильнее, чем там, на лесной дороге. Поэтому и рукав Демьяновой шинели не отпускала, и в глаза заглядывала.
– Я вернусь, – пообещал Демьян как можно тверже и как можно спокойнее. – И с тобой все будет хорошо. Ты пока запрись и никому не открывай.
– Совсем никому?
– Только мне. Поняла?
Она кивнула в ответ, разжала пальцы, возвращая Демьяну свободу.
– Я буду тебя ждать, – сказала как-то так, что ему снова сделалось не по себе. – Ты только будь осторожен. Хорошо?
– Со мной ничего не случится.
Он вышел из дома, постоял на крыльце, убеждаясь, что Лиза заперла дверь на засов, и снова вскочил в седло.
Демьян не соврал. С ним вряд ли случится что-то плохое, а вот с ней уже случилось. Причем не в первый раз. Кто же она, черт побери, такая?!
Первым делом Демьян направился к милицейскому участку, велел дежурному запрягать сани и следовать за ним. На объяснения времени не было, да и не понадобились объяснения. Его люди были ко всему привычные, такой уж у них город.
До места добрались быстро, считай, еще по свету. Вот только зря… Не оказалось на лесной дороге мертвого волка. Демьян мог бы подумать, что это снова кто-то из мужиков прихватил случайную добычу, вот только интуиция и опыт говорили о другом. Он включил фонарик, осветил то место, где совсем недавно лежал зверь, но увидел лишь свежую кровь и ничего больше. На укатанной дороге следов от полозьев было много. Поди разберись, какие старые, а какие свежие. Ясно одно: труп волка кто-то забрал. И забрал не просто так, а чтобы спрятать, чтобы скрыть улики. И метаться сейчас по темному лесу бессмысленно, потому что спрятать в нем по зиме можно что угодно и где угодно. А можно и не в лесу, а где-нибудь в городе, в одном из дворов. Да мало ли где! Важно другое – какая-то сволочь его снова обошла. И на сей раз это не выдуманная нечисть, а самый настоящий человек…
Когда Демьян постучался в дверь своего дома, стемнело уже окончательно. Лиза открыла, даже не спросив, кто там.
– С ума сошла?! – Вся накопившаяся злость вдруг выплеснулась наружу. – Я же велел тебе…
– Я видела, что это ты. Смотрела в окно. Ты сделал то, что собирался?
Ничего он не сделал, поэтому и отвечать не стал, молча прошел в дом, устало прислонился спиной к дверному косяку, посмотрел на Лизу. За время его отсутствия она попыталась смыть кровь. Лицо и руки ее были почти чистые, а вот все остальное… Да и выглядела она так плохо, что запоздало вспомнилось, что еще пару дней назад находилась при смерти, да и сегодня…
– Сегодня переночуешь у меня. Доктора Палия я предупредил, – сказал Демьян тоном, не терпящим возражений. Обычно таким тоном он разговаривал с преступниками или нерадивыми подчиненными, а вот сейчас пришлось с барышней.
– Почему?
Вопрос был правильный. С какого такого перепуга незамужняя благовоспитанная девица должна ночевать в доме малознакомого мужчины? Да и незамужняя ли? Что он вообще о ней знает?..
– Потому что так будет безопаснее всего.
– Для кого? – Она продолжала задавать правильные и очень неудобные вопросы, и Демьяна это злило до крайности.
– Для тебя в первую очередь.
– Думаешь, за мной могут прийти волки? – В голосе ее послышалась ирония.
На самом деле Демьян думал, что прийти могут люди, а не волки, но отвечать не стал, вместо этого сказал:
– Ты вся в крови. Я сейчас растоплю баню и подберу тебе что-нибудь из одежды. Прости, но ехать за твоими вещами в больницу у меня сейчас нет ни сил, ни желания.
– Хорошо. – Она кивнула. – А потом ты мне все расскажешь. – Не попросила, а потребовала. – Я имею право знать, что происходит.
Она имела право знать, вот только Демьян не знал, о чем станет рассказывать. Поэтому молча прихватил из сеней ведра и вышел во двор. Не получилось ускользнуть, Лиза выбежала следом, снова схватила за рукав:
– Ты мне расскажешь, – велела она твердо, и он согласно кивнул.
– Расскажу. Потом.
– А сейчас я могла бы приготовить ужин. Ты хочешь есть?
Он хотел. Так уж был устроен его организм, что есть Демьяну хотелось почти всегда. Одна беда – готовить он не любил, да и некогда ему было готовить.
– А продукты? Хоть что-нибудь? – Она все поняла правильно. Смышленая.
Были у него продукты, и не какие-нибудь. Вчера заходил сосед, заядлый охотник, приволок полтуши молодого кабанчика. В погребе имелась картошка и соленья, доставшиеся Демьяну от соседовой жены, которая взяла над ним негласное шефство и не теряла надежды пристроить в «хорошие руки».
– Все есть, – сказал Демьян и направился в погреб.
Первым делом он разделал кабанчика, разумно рассудив, что городская девица с таким не справится, потом принес пару ведер воды и отправился топить баню.
Баню Демьян любил, строил своими собственными руками, лично перебрал и отсортировал каждое бревнышко, лично ездил за самым лучшим в округе печником, чтобы все было чин по чину, на совесть. Баньку поставил такую, о которой только мечтать, но вот беда – париться по-настоящему, так, чтобы с душой, в ней оказалось некогда.
Демьян смотрел, как разгорается в печи пламя, и думал, что жизнь его устроена как-то неправильно. Вроде бы все для жизни есть, а самой жизни вроде как и нет. Все бегом, все на ходу. Нельзя сказать, что Демьяну такой ритм не нравился, но иногда накатывало…
А в доме уже вкусно пахло жареным мясом, и в печи жарко потрескивали полешки. Лиза что-то делала, стоя у стола, на звук Демьяновых шагов она даже не обернулась. Обиделась? Демьян присел к столу, подпер кулаком щеку, как делал когда-то в детстве. Смотреть на Лизу было приятно, спокойно и уютно. Даже пятна крови на вороте ее блузки и манжетах почти не смущали. Вот только идиллия длилась недолго.
– Что не так было с тем волком? – Лиза села напротив, уставилась серыми своими глазищами, тонкие пальцы сцепила в замок.
Он вздохнул. Рассказывать о своих догадках не хотелось, но, как ни крути, она должна знать правду. Хотя бы часть правды. А правда заключалась в том, что на самом деле выстрелов было два. В волка стрелял не только Демьян, но и кто-то еще. А если совсем уж начистоту, то не в волка…
Он помнил в малейших подробностях, как все было. Помнил, как Лиза стояла между ним и выскочившим из подлеска волком. Помнил, как кричал, чтобы она пригнулась или упала. Помнил выстрел и эхо, которое на самом деле оказалось вовсе не эхом. Стреляли из леса. Вопрос – в кого хотели попасть, в зверя или в Лизу? И волк… волк ведь и в самом деле вел себя странно. Сейчас, посекундно восстанавливая события, Демьян уже мог почти с полной уверенностью ответить на этот вопрос.
Стреляли в Лизу, а зверь оказался на линии огня между ней и стрелком, своим телом прикрыл, защитил от пули. Случайно ли? Нарочно ли? Демьян об этом не думал. Он думал о том, что если бы неизвестный стрелок так же, как сам Демьян, пытался спасти Лизе жизнь, то не стал бы отсиживаться в лесу, а вышел бы на дорогу. Но насторожило Демьяна не это, насторожило его исчезновение мертвого волка вместе с пулей, оставшейся в его теле. А по пуле, в случае чего, узнать можно было многое, от марки оружия, до места, откуда стреляли. Да только нет ни волка, ни пули…
Лиза слушала его очень внимательно, время от времени запускала пальцы в рыжие волосы, ощупывала свой затылок, морщилась, словно от боли. А может, и от боли. Кто же знает…
– Ты хочешь сказать, что меня хотели убить? – спросила она наконец.
– Я не могу этого исключить. – Захотелось курить так сильно, что аж челюсти свело, но нельзя оставлять ее сейчас одну.
– А волк меня спас?
– В каком-то смысле. – Демьян пожал плечами. – Он прикрыл тебя своим телом. Но не специально. Ты ведь понимаешь? Если бы его не остановили пули, он бы все равно на тебя напал. Это же волк. А так, считай, тебе очень повезло.
– Повезло? – Она горько усмехнулась, снова потрогала свой затылок. – Уже во второй раз повезло.
Демьян все понимал, но не было у него для нее утешений. Он мог только одно.
– С тобой ничего не случится, – сказал он, глядя прямо в серые Лизины глаза. – Я не позволю. Веришь?
Поверила ли? Разве поймешь этих девиц?
– Значит, это не было случайное нападение. – Она думала о своем. – Меня сегодня пытались убить во второй раз. Почему?
– Не знаю.
– А что, если я не та, за кого себя выдаю? – Она поежилась. – Что, если я в чем-то виновата?
– Ты ни в чем не виновата. – А вот в этом Демьян был полностью уверен. – И не надо думать о всяких глупостях.
– Это не глупости, это моя жизнь. И пока я не вспомню, кто я такая, все это будет продолжаться.
Демьян подумал, что, когда Лиза вспомнит свое прошлое, все может стать еще сложнее, еще запутаннее, но вслух об этом говорить не стал. Был человек, который мог знать правду, и поговорить с этим человеком нужно как можно скорее. Благо известно, где найти дядьку Кузьму.
– Завтра я собираюсь проверить одну версию, – сказал Демьян, вставая из-за стола.
– Завтра? – спросила Лиза разочарованно.
– Скоро ночь. – Объяснение было так себе, но уж какое есть. – Баня уже протопилась. Пойдешь первая?
– Нет, – она мотнула головой. – Иди ты, я пока закончу с ужином.
– Хорошо, я мигом.
Она пожала плечами.
Мылся Демьян быстро, можно сказать, впопыхах: боялся надолго оставлять Лизу одну, хоть и понимал, что в его доме ей ничего не угрожает. Пожалуй, бояться ей сейчас следовало лишь людской молвы, если даже милейший доктор Палий решение Демьяна оставить Лизу на ночь у себя не одобрил. Возражать не стал, но не одобрил.
Такие вот мысли терзали Демьяна, когда он переступил порог своего дома. Можно подумать, других проблем у него нет! Он прошел мимо возящейся у печи Лизы в комнату, распахнул шкаф, замер перед ним в задумчивости. Одно дело – обещать барышне что-нибудь из одежды, и совсем другое – найти что-то хоть мало-мальски подходящее ей по размеру. Любая Демьянова вещь окажется Лизе катастрофически велика. Разве что вот эта рубашка. Если ее подпоясать, то запросто сойдет за платье или сорочку. Всяко лучше, чем ее окровавленная блузка. А на плечи можно накинуть плед. Есть у него замечательный шерстяной плед, купленный по случаю в Перми.
Так он и вернулся в кухню, с рубашкой и пледом, положил на табурет, сказал смущенно:
– Ну вот, чем богаты.
На рубашку она посмотрела с большим сомнением, но возражать не стала, и Демьян был ей за это благодарен. Не до дамских капризов сейчас. Хотя можно было понять, что Лиза не из капризных, что она вполне… адекватная.
– Можно я подольше? – спросила она со смущенной улыбкой. – Мне кажется, я сто лет нормально не мылась.
– Конечно. – Легко быть великодушным, когда просят о таких мелочах. – Не спеши.
– А ты пока поешь. Все уже готово. Хочешь, я на стол накрою?
Он хотел поужинать вместе с ней, но даже самому себе в таком не признался бы, поэтому сказал:
– Не нужно, я сам. А ты иди, воды в баке еще много, можешь одежду свою постирать. Если хочешь.
Она ничего не сказала, взяла приготовленные им вещи, аккуратно прикрыла за собой дверь.
Несмотря на то что ужин Лиза приготовила очень вкусный, ел Демьян без аппетита. Жевал жареное мясо и то и дело выглядывал во двор. Окна баньки светились рыжим светом, год назад Демьян сподобился провести туда электричество, чем втайне очень гордился. Пригодилось электричество, его гостье не придется мыться в потемках, при свечах, все цивилизованно, почти как в больших городах.
Лиза и в самом деле задержалась в бане надолго. Демьян успел и поесть, и со стола убрать, а она все плескалась. А может, просто хотела смыть с себя не только кровь, но и страх? Будь Демьян благовоспитанной девицей, ему бы точно хотелось.
На крыльцо он вышел просто так, подышать перед сном свежим воздухом. И как только вышел, почувствовал неладное. В сарае бился в стойле и испуганно всхрапывал вороной. Подумалось вдруг, что поблизости волк, но мысль эту пришлось сразу же отбросить. Ни один волк не осилил бы двухметровый забор, а калитку и ворота Демьян собственноручно запер. Но вороного что-то явно беспокоило, и следовало убедиться, что с ним все в порядке.
Провести электричество в сарай Демьян не сподобился и сейчас ориентировался внутри почти на ощупь. Почуяв присутствие хозяина, вороной успокоился, перестал метаться, ткнулся в раскрытую ладонь бархатными губами.
– Ты чего? – спросил Демьян, ласково потрепав коня по холке. – Чего буянишь?
Ответом ему стал крик. Кричала Лиза…
Демьян выбежал из сарая, бросился к бане, с разбегу налетел на запертую изнутри дверь. Вот же дуреха! Заперлась! И окно занавесила простыней, чтобы он, не дай бог, не увидел чего лишнего! А чего он там не видел?!
Крик прекратился так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине Демьян слышал лишь уханье своего сердца.
– Лиза! – Он изо всех сил врезал кулаком в дверь. – Лиза, что случилось?
Ответом ему стала тишина, и в дверь Демьян врезался уже плечом, запоздало подумав, что зря строил баньку на совесть. Но не было у него другого выхода, даже если бы разбил окно, то внутрь протиснуться не сумел бы. Значит, придется что-то делать с дверью.
Наверное, беспокойство придало ему сил, потому что дверь Демьян вышиб уже с четвертой попытки. Вышиб, ворвался внутрь, сначала в предбанник, а потом и в пышущую жаром парную.
Лиза лежала ничком на дощатом полу, и Демьян почти с облегчением подумал, что она, наверное, просто сомлела с непривычки. А потом из клубов пара выступила старуха…
Август Берг не упустил ни единой детали, когда рисовал ее почти сто лет назад, и за эти сто лет она нисколько не изменилась. Впрочем, как может измениться существо, которое не человек?.. Теперь, оказавшись с албасты лицом к лицу, Демьян не сомневался, что она не человек, все его сомнения просыпались на пол мириадами острых игл. То, что еще мгновение назад было паром, сейчас превратилось в лед. Лед выступил на деревянных стенах, тонкой коркой, точно карамелью, покрыл обнаженное Лизино тело, осел инеем на рыжих волосах, делая их седыми.
– Уйди, – сказала старуха, вставая перед Лизой на колени. – Уйди, не мешай.
В руке ее появился гребень, точно такой же, как был нарисован на картинке.
– Не тронь ее! – Собственный голос показался Демьяну чужим. Наверное, из-за лютого холода, который воцарился в некогда жарко натопленной бане. – Пошла вон! – Рука нашарила кобуру. С пистолетом он в последнее время не расставался даже дома. – Не трогай ее, или я буду стрелять.
Костлявая рука с зажатым в ней гребнем уже тянулась к Лизиной голове, и Демьян почти не сомневался, что стоит только гребню коснуться рыжих волос, случится что-то страшное, непоправимое.
– Глупый. – Албасты обернулась, не встала с колен, а просто враз оказалась прямо перед Демьяном, седые косы ее потянулись к его ногам. – Я могу убить тебя одним лишь прикосновением. Ты ведь знаешь.
И это он тоже знал, чуял какими-то глубинными, почти звериными струнами души. Но также он знал, что не сможет оставить Лизу наедине с этой… нежитью. Наверное, поэтому и напал первым. Пуля вошла старухе прямо в горло. Демьян на мгновение зажмурился, готовый почувствовать на лице жар чужой крови, но вместо жара ощутил холод. Албасты исчезла, просыпалась ледяным дождем, который прямо на глазах сначала растаял, а потом превратился в пар…
– Не меня ей нужно бояться, – послышалось над ухом. Демьян резко обернулся, но никого не увидел. – От людей береги…
Голос старухи звенел ледяной капелью, делался все тише, пока не затих окончательно. Но Демьян ее больше не слушал, он стоял на коленях перед неподвижной Лизой и пытался нащупать пульс на ее шее. Несмотря на вернувшийся жар, она была холодная, точно покойница, лицо и губы ее посинели, а на длинных ресницах по-прежнему искрился иней. Первым делом Демьян укутал ее в льняную простыню, а потом в шерстяной плед, подхватил на руки, вынес из бани в холод ночи. До дома бежал бегом, боялся, что она может замерзнуть окончательно. Оказавшись в комнате, уложил на кровать, сверху прикрыл одеялом и растерялся.
Что делать с ней дальше, он не знал. Если вызвать доктора Палия, то придется объясняться, рассказывать про албасты. Поверит ли? Подумалось вдруг, что очень даже поверит, вот только сам Демьян был не готов не то что рассказать, а и самому смириться с существованием этой… этого существа.
– Лиза? – Он провел ладонью по ее мокрым волосам. Волосы снова были рыжими, без всякой седины. – Лиза, ты меня слышишь?
Не слышала, но и на покойницу больше не походила. Порозовели и щеки, и губы, растаял иней на ресницах. Может, все еще обойдется?
Оставаться на месте не получалось, в минуты особенного душевного волнения Демьян начинал метаться по комнате. Метался он и сейчас. Дверь, окно, стол, кровать, Лиза… Дотронуться, удостовериться, что с ней все в порядке, и снова дверь, окно, стол…
Она очнулась в тот самый момент, когда Демьян коснулся ее виска, коснулся не рукой, а губами, как делала мама, когда он болел. Лизе все равно, а ему так спокойнее. И вообще…
– Что ты делаешь? – От звука ее голоса он вздрогнул, резко выпрямился, почти отшатнулся, но далеко от кровати не ушел. В конце концов, он взрослый мужик и он у себя дома.
– Проверяю, – не сказал, а прохрипел. Пришлось даже откашляться, чтобы снова вернулся голос.
– Что ты проверяешь? – Она села. Тонкие пальцы ее снова потянулись к затылку. – Я потеряла сознание?
– Хуже. – Если Лиза не помнит того, что случилось с ней в бане, будет очень тяжело объяснить, как она оказалась в доме. Не говоря уже об отсутствии одежды. Демьяна, ко всему привычного, многое на своем веку повидавшего, вдруг бросило в жар.
А она вспомнила. Взгляд ее из удивленного сделался испуганным, почти диким от ужаса. Какая там баня, какая одежда, когда последним ее воспоминанием стала албасты!
– Я ее видела, – сказала Лиза шепотом. – Видела старуху с рисунка. – На Демьяна она посмотрела почти с мольбой, поймала за руку. – Скажи, ты ее тоже видел?
Он кивнул, присел на край кровати, осторожно обнял Лизу, прижал к себе.
– Она настоящая? – Лиза не вырывалась, наоборот, уткнулась лбом ему в плечо. – У нее глаза и когти и змеиный язык. Она не может быть человеком…
– Она не человек, – сказал он и сам удивился своим словам.
Коммунист, начальник милиции, а верит в… в чертовщину всякую верит! Но и глазам своим он тоже верил. Видел нож, по самую костяную рукоять воткнутый в Лизину грудь, видел старуху, сначала на острове, а теперь в своей собственной бане. Он даже пытался ее убить! Наверняка пуля застряла в бревне, как доказательство того, что все случилось на самом деле. Да и не нужно ему доказательств, вот в его объятиях самое главное, самое весомое доказательство того, что в Чернокаменске происходит что-то странное. Ладонью Демьян погладил Лизин затылок, убеждаясь, что на сей раз с ней точно все в порядке. Она накрыла его ладонь своей, всхлипнула.
– Что со мной не так? – спросила обреченно. – Почему это происходит со мной?
– Не только с тобой. – На ее виске лихорадочно билась жилка, и Демьян поцеловал ее, губами ощущая биение пульса.
Лиза могла оскорбиться, оттолкнуть, испугаться, в конце концов. И он бы отступил, извинился и покаялся. Но она не испугалась и не оттолкнула, она обвила его шею руками, затаилась, отдаваясь чужой воле. Его воле.
А с волей его была беда. Ничегошеньки от нее не осталось. Ни от воли, ни от офицерской чести и чувства долга. Все это вспыхнуло и разом сгорело в ослепительном пламени, стоило только Лизе заглянуть ему в глаза. Вроде бы и раньше заглядывала, но не таким взглядом, не добиралась до самого дна души, не выворачивала эту душу наизнанку. И прикосновениями своими не выжигала дыры на его задубевшей коже. И поцелуями не крала дыхание вместе с разумом.
Зато им обоим сразу все стало друг про дружку понятно, словно бы прожили бок о бок они не один десяток лет. И к белому пламени, в котором горела Демьянова душа, прибавилось нетерпение. Одеяло! Плед! Простыня! Слишком много раздражающих, ни ему, ни ей не нужных преград! И жарко! Черт возьми, как же жарко рядом с ней. И совсем уже не думается о том, что она благовоспитанная девица, возможно, даже мужняя жена.
Девица – да, мужняя жена – нет. И это хорошо, потому что делить ее с другим мужчиной Демьян не собирался. От одной только мысли такой становилось больно дышать. Вот как оно, оказывается, бывает…
– …Завтра же отнесем заявление.
В голове все еще шумело, но жар больше не опалял, а согревал июльским солнцем. И солнцем же казалась рыжая Лизина голова, лежащая у него на плече.
– Какое заявление? – Ее голос был сонный, а тонкие пальчики рисовали узоры на Демьяновой груди.
– После всего случившегося я, как офицер, обязан на тебе жениться.
– Обязан? – Лиза приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз. – После всего случившегося?
– Чтобы случившееся могло… повторяться на законных основаниях. И вообще… – Сказал и только потом подумал, что слишком уж прямолинейное, слишком рациональное получается у него предложение руки и сердца. А девицам, да еще таким, как Лиза, наверное, хочется романтики. А потом подумал, что она, может быть, и не собирается за него замуж. Вот тут и стало по-настоящему страшно. Куда там албасты до этого страха!
А Елизавета вдруг рассмеялась. И это был радостный и необидный смех, рассеивающий все страхи скопом.
– Значит, отнесем заявление? – спросил Демьян осторожно и так же осторожно накрутил рыжий локон на палец.
– Может быть, и отнесем. – Смеяться Лиза перестала, лицо ее сделалось серьезным. – Но должна тебе напомнить, что жениться ты собираешься на дамочке, у которой нет не то что документов, но даже прошлого.
– Разберемся! – Теперь, после ее обнадеживающего «может быть», Демьян был готов горы свернуть, не то что разобраться с документами и прошлым.
А Лиза уже села в кровати, укутавшись в одеяло до самого подбородка. На Демьяна она смотрела долгим сосредоточенным взглядом. Он знал, о чем она сейчас думает. О ком думает.
– И с этим мы тоже разберемся, – сказал твердо. – С бандитами, волками, ведьмами. Со всей этой чертовщиной.
– Кажется, я сама часть этой чертовщины. – Из-под одеяла она выпростала сначала плечо, потом всю руку, погладила Демьяна по небритой щеке. А он подумал, что так и не рассказал ей про серебряный кинжал, который должен был ее убить, но вместо этого вернул к жизни. Расскажет. Только не сегодня, а когда вытрясет из дядьки Кузьмы всю правду. Что-то подсказывало Демьяну, что старый черт знает о том, что творится в Чернокаменске, куда больше остальных.
С самого утра Алексей хандрил. Казалось, что вся жизнь проходит мимо. Из-за дежурства на заводе он пропустил волчью охоту, на которой удалось отличиться даже Кеше Жильцову. Да что там отличиться – получить боевое ранение! И Демьяна Петровича в участке последнее время было не застать. Алексей заглядывал туда пару раз, но все напрасно. После событий, случившихся в детдоме, ему хотелось на остров, узнать, как там дети и Галка. Пожалуй, больше всего Алексею не терпелось увидеть именно Галку. Самому себе признаваться в этом было как-то неловко, но девчонка его зацепила. Куда сильнее зацепила, чем все чернокаменские красавицы, вместе взятые. Да и события их связывали по меньшей мере удивительные, если не сказать страшные. Как о таком не думать?
Именно поэтому, когда от председателя заводской комсомольской ячейки Алексей узнал о том, что в детдом собирается целая делегация и Кеша в том числе, тут же вызвался быть добровольцем. Программу визита придумывали буквально на ходу. Было решено показать ребятне кукольное представление, а Кеша отобрал в библиотеке несколько десятков детских книг, которые собирался лично вручить директрисе. На остров он рвался едва ли не сильнее, чем Алексей. Наверное, был наслышан о ночном нападении волков, а после волчьей облавы считал себя настоящим асом. Вон и кистень на пояс прицепил. Выглядел он при этом скорее комично, чем грозно, но насмехаться над его амуницией никто не спешил. По всему Чернокаменску люди вооружались кто чем мог, потому что помнили: на волчьей охоте погибли не только волки, но и люди.
Алексей взялся помогать Кеше с книгами, которые были сложены в стопки и аккуратно перевязаны бечевкой. Кое-что, наверное самое ценное, Жильцов упаковал в картонный ящик, который не выпускал из рук.
До острова их делегация добралась без приключений, по гладкому льду Стражевого озера домчались и вовсе очень быстро. Вот только в детском доме незваным гостям оказались не рады. Во всяком случае, Мефодий, который открыл им дверь, довольным не выглядел.
– Вам чего? – невежливо спросил он, переводя взгляд с Алексея на Кешу.
– А нам к детям! – ответил Кеша и встряхнул картонную коробку, с которой не расставался всю дорогу. – Мы подарки привезли! – Он снова встряхнул коробку.
– И кукольный театр! – послышался из-за их спин звонкий девичий голос. – Будем вашим воспитанникам представление показывать. Про Мальчиша-Кибальчиша!
– Ждите, доложу! – велел Мефодий и, захлопнув перед ними дверь, скрылся в недрах дома.
Его не было довольно долго. Девчонки из самодеятельного театра уже начали замерзать и злиться. Наконец дверь снова распахнулась. На сей раз на пороге стояла сама директриса. Вид у нее был радушный, вот только улыбка показалась Алексею неискренней.
– Милости прошу, товарищи! – сказала она, широко распахивая дверь. – Проходите, располагайтесь. Мы вам очень рады! – Она бросила быстрый взгляд сначала на Кешу, потом на его картонную коробку, вежливо поинтересовалась: – Что у вас там?
– Книги! – отрапортовал Кеша и снова встряхнул коробку. – Для воспитанников!
Директриса пожала плечами. Она так и стояла в дверях, провожая внимательно-настороженным взглядом каждого входящего в дом, а когда комсомольцы столпились в холле, громким, хорошо поставленным голосом сообщила:
– Товарищи, в доме нет подходящих для представления помещений, поэтому предлагаю организовать все в гостиной. Мефодий вас проводит. Вы пока готовьтесь, я сообщу воспитанникам о том, какой замечательный сюрприз их ожидает.
Вот только в голосе ее не было даже тени радости. Как не было ее и во всем этом мрачном доме.
– Я сообщу! – Алексей выступил вперед, поднял вверх руку, привлекая к себе внимание Аделаиды. – Я уже был здесь, вы должны меня помнить.
– Я вас помню. – Она посмотрела на него с вежливым равнодушием. – Как вам будет угодно, можете подняться. И предупредите Галину, что у нас гости. Пусть спустится, поможет с организацией спектакля. – Не дожидаясь ответа, она обернулась к Кеше: – А вы, молодой человек, следуйте за мной. Я провожу вас в библиотеку, там вы сможете распаковать этот ваш… ящик.
По лестнице Алексей не поднялся, а взлетел. Он не знал, чего ему хочется больше: оказаться подальше от директрисы или увидеть Галку. Но стоило только открыть дверь детской комнаты, как стало ясно – Галка важнее!
Она сидела за столом с книжкой в руках. Дети расположились на кроватях, которых с прошлого раза стало явно больше.
– Здравствуйте! – сказал Алексей, замирая в дверях.
– Здравствуй, – ответила Галка, откладывая в сторону книгу. Во взгляде ее промелькнуло что-то такое, от чего Алексею сразу стало ясно, что она рада его приходу, хоть и пытается эту радость скрыть.
– А мы вот к вам в гости. Кукольный театр вам привезли! – Обращался Алексей к детям, но смотрел все равно на Галку.
За те несколько дней, что они не виделись, она словно бы стала старше. Больше не птичка-невеличка, а взрослая девушка. Очень красивая девушка. Хоть и смотрит неласково, исподлобья.
– Кукольный театр! Ура! – Санечка, самый маленький, самый смешной мальчонка, радостно захлопал в ладоши, а сидящий рядом с ним Марк строго дернул его за рукав, призывая к порядку.
– Сейчас внизу мои товарищи готовят декорации, думаю, минут через десять можно будет спускаться, – сказал Алексей и добавил, обращаясь к Галке: – Можно тебя на пару слов?
Было видно, что оставлять детей одних ей не хотелось, но любопытство взяло верх. Или это было не любопытство, а что-то большее? Алексей бы не стал возражать.
– Что тебе? – спросила Галка, когда они оказались наедине в коридоре. Неласково спросила. Может быть, винила его за то, что давно не навещал? Так ведь у него работа, не всегда получается делать то, что хочется. Вон он даже волчью охоту пропустил.
– Как вы тут? – ответил Алексей вопросом на вопрос и попытался взять Галку за руку, но она не позволила, отстранилась. – Я слышал, дядька Кузьма с вами?
Лицо ее враз посветлело, и Алексею вдруг стало обидно, что упоминание какого-то старика радует ее больше, чем его собственный визит. Но обида прошла так же быстро, как и появилась. Это ведь хорошо, что такой замечательный охотник, как дядька Кузьма, сейчас присматривает за детьми и за Галкой. У такого никто не забалует: ни волки, ни люди.
– А Мефодий? – Все-таки он взял Галку за руку, сжал крепко, так, чтобы не высвободилась. – Он больше вас не обижал?
– Нет, все хорошо. – Слишком поспешно, слишком неискренне, чтобы быть правдой. Не научилась еще эта девочка врать. Да и не нужно ей.
– Значит, обижал. – Алексей нахмурился, руку Галкину сжал, наверное, сильнее, чем следовало, потому что она едва заметно поморщилась. – Я с ним поговорю, – пообещал, ослабляя хватку, но не отпуская девушку от себя.
– Не нужно. – Она мотнула головой. – Я уже сама… поговорила.
Алексей представил, каким мог получиться этот разговор, и на душе сделалось муторно. А еще стыдно из-за того, что оставил девчонку наедине с этим… Мефодием. Видел ведь, что за тип, помнил занесенную для удара руку и ничего не предпринял, дождался, пока она попытается все решить сама.
– Хорошо. – Спорить с Галкой он не стал, улыбнулся беззаботно, а потом спросил: – Как волки? Была облава. Ты слышала?
– Слышала, – она кивнула, тоже улыбнулась. Кажется, с облегчением. – У нас пока тихо. Волчий вой по ночам слышен, но близко они к дому больше не подходят. Испугались, наверное, облавы.
– Испугались. – Рассказывать о том, что в облаве этой погибло два человека, Алексей не стал. Незачем ее пугать. – В округе сейчас поспокойнее стало. – Он задумался на мгновение и добавил: – В пятницу в клубе будет кино, а потом танцы.
Галка ничего не ответила, хотя любая другая чернокаменская девчонка сразу бы поняла, к чему он клонит. Чернокаменская поняла бы, а эта вот не понимала.
– Может, сходим? – сказал, как в прорубь сиганул. Даже сам удивился такой своей реакции. Чего волноваться-то?
– Я не могу. – Галка ответила не сразу, и в этой заминке Алексею почудился добрый знак.
– Из-за волков? Не бойся, я за тобой присмотрю, провожу до самого дома.
– Нет, из-за ребят. – Галка кивнула в сторону детской комнаты. – Я не могу их оставить.
– Почему? Ты ведь им не мамка? – сначала сказал, а уж потом подумал, что сказал. Но слово – не воробей…
– Вот потому и не могу, что мамок у них нет. – Галка посмотрела так, что Алексею показалось, что из них двоих не он, а она старше и умнее. Стало так неловко, что загорелись уши. И руку свою она убрала, а он не посмел удерживать ее силой. Плохо получилось, некрасиво. Хотел как лучше, а вышло вот так…
– Нам пора на представление. – Галка улыбнулась. Вот только улыбка эта была холодная, улыбкой этой она отгородилась и от мира, и от Алексея, прочертила невидимую границу, за которую ему не было хода.
Ничего, он все исправит, следующий раз сделает все правильно, как надо. Алексей еще не знал, как надо, но уже понимал, что готов на все, чтобы этой девчонке было хорошо. Ей и ее детдомовским детям.
Когда воспитанники, выстроившись в колонну по двое, спустились на первый этаж, импровизированная сцена была уже готова, а в гостиной в несколько рядов стояли разномастные стулья и лавки. Под пристальным взглядом Аделаиды Галка рассадила детей по местам, сама присела с краю, сложила руки на коленях, как примерная ученица. Алексей хотел было сесть рядом, но, подумав, остался стоять у стены. Удобное место, видно не только сцену, но и всех, кто пришел посмотреть представление.
Перед спектаклем слово взял Иннокентий, на невысоком столе он разложил принесенные книги, коротко, но увлеченно рассказал о каждой из них, а потом пригласил ребят к себе в библиотеку. Наивный Кеша надеялся, что Аделаида с Мефодием станут катать детей в город. А дети книгам обрадовались, особенно Марк. И Алексей подумал, что надо будет попросить Иннокентия, чтобы тот подобрал для Марка что-нибудь посерьезнее детских сказок. Иннокентий подберет, а он, Алексей, отвезет. Вот и появится повод еще раз увидеться с Галкой.
Объявили представление, в гостиной воцарилась торжественная и одновременно нетерпеливая тишина, которую нарушили сначала робкие, а потом дружные аплодисменты. Спектакль дети смотрели, затаив дыхание. Со своего наблюдательного пункта Алексей мог видеть, как светлеют их лица, как широко раскрываются глаза. Все-таки хорошо, что заводские комсомольцы взяли над детдомом шефство!
Пока дети не сводили восторженных взглядов со сцены, взрослые занимались своими делами. Первым из гостиной ушел Мефодий, следом встала с места Аделаида, поманила за собой Галку. Время приближалось к обеденному, наверное, после убийства кухарки часть ее забот легла на Галкины плечи. А вот дядьку Кузьму Алексей так и не увидел, не было его в доме. Может, ушел в город или на охоту. Пока светло, бояться на острове нечего, а к темноте он вернется. В углу гостиной возился Иннокентий, складывал книги обратно в коробки, готовился переправить их в библиотеку. Пусть бы лучше отдал Галке. Что-то подсказывало Алексею, что в замковую библиотеку детей могут попросту не пустить. Надо будет предупредить и Кешу, и Галку. Галку можно предупредить прямо сейчас. Осторожно, стараясь никого не потревожить, Алексей вышел из гостиной.
Искать Галку следовало на кухне. Если повезет, она его не прогонит, может быть, даже выслушает. Он ведь собирается говорить о деле, а не о всяких глупостях. Алексей как раз направлялся к кухне, когда отворилась дверь, ведущая в кабинет Аделаиды, и в полутемный коридор выскользнул Мефодий. Движения его были плавными и одновременно стремительными, сейчас, когда Мефодий думал, что за ним никто не наблюдает, эта звериная стремительность сделалась особенно заметна, не оставалось сомнений, что такому обидеть беспомощную девочку – раз плюнуть. Он обидит, а Галка будет молчать, а если ее кто-нибудь спросит, скажет, что со всем разобралась…
Отец называл Алексея горячей головой. И это не было похвалой, скорее уж укором. Сдерживаться он не умел, хоть и учился этому с детства. Бывало, его подхватывала и несла холодная волна. Иногда волна ярости, но чаще азарта. Управляться с азартом Алексей худо-бедно научился, но ярость контролировать было куда тяжелее. Особенно когда дело касалось не его самого, а кого-нибудь близкого, когда этого близкого несправедливо обижали. Галка определенно была Алексею не чужой, и ее определенно обижали. Ее обижал вот этот гад…
За ворот Мефодия поймал уже не Алексей, а какой-то другой, куда более опасный человек. Поймал, встряхнул, припечатал к стене, сказал срывающимся на рык шепотом:
– Если ты, гнида, еще раз… если хоть пальцем тронешь Галку или кого-нибудь из детей, я тебя…
– Что ты мне сделаешь, щенок? – так же шепотом спросил Мефодий и уперся Алексею в грудь, пытаясь высвободиться из его хватки. – Смотрю, у этой вашей девки защитничков развелось… Плюнуть некуда – кругом защитнички! Да только не нужно меня пугать. – Зрачки его вдруг сделались узкими. На мгновение Алексею показалось, что из круглых они стали вертикальными, как у змеи. – Не такие об меня зубы обламывали. Да и не только зубы. А я, вот он я – живой и невредимый. Я живой, а врагов моих иди еще поищи.
– Ты мне угрожаешь? – Схватить бы эту тварь за кадыкастую шею да сжать посильнее, так, чтобы глаза из орбит…
– Угрожаю? – Он глумился, ухмылялся в лицо. – Тебе? Может, и угрожаю. А может, и не тебе вовсе. Это уж как мне вздумается. Это уж мне решать. И хватку ослабь, ослабь. А то сейчас как закричу, запричитаю, придется тебе потом объясняться перед этими своими комсомольцами-кукольниками, за что ты безвинного человека обижаешь.
– Только попробуй! – Алексей тряхнул Мефодия с такой силой, что тот крепко приложился затылком к стене. – Только сунься к кому-нибудь из них.
– К сироткам неприкаянным? Да ты хоть знаешь, щенок, сколько таких вот сироток через меня прошло? Счета им нету. А все потому, что никто их и не считает. Одним больше, одним меньше. Или не одним. То хворь какая, то несчастный случай. То дикий зверь порвет. У вас здесь, как я погляжу, зверей этих развелось…
– Развелось. – Алексей разжал пальцы, брезгливо вытер руки о штанины. – Только зверье это о двух ногах. Я не знаю, что ты раньше творил, но здесь издеваться над детьми тебе никто не позволит.
– Над детьми или над этой твоей девкой? – Мефодий сощурился, а потом спросил с мерзкой ухмылкой: – Да что ж в ней такого, что за нее всяк кобель горой, и старый, и молодой? Что она такое умеет, о чем я до сих пор не знаю?
Не удержался. Как ни старался, а не вышло – врезал Мефодию в челюсть. Крепко врезал, не жалеючи. Сначала в челюсть, а потом еще и под дых.
– Ты меня услышал, – сказал, наклоняясь над сложившимся вдвое выродком. – А это так… для надежности, чтобы запомнил.
Не учили его ни отец, ни Демьян Петрович людей бить, да только разве же это человек? Ответом ему стал лишь придушенный, кажется, даже удивленный стон. Не привык Мефодий к этакому обращению, чтобы не он, а его. Теперь будет знать. Глядишь, и заречется слабых обижать. Но на сердце все равно было неспокойно. Вроде бы и сделал то, что нужно, а все равно тревожно. По-хорошему, забрать бы Галку в город. Не на время, а насовсем забрать, но ведь откажется. Она детей боится оставить даже на несколько часов, не то что насовсем. И что ж теперь?
А теперь придется брать все в свои руки, наведываться на Стражевой Камень каждый божий день, хоть с поводом, хоть без повода. Ему сейчас все равно, что Галка скажет, сейчас главное, чтобы с ней и малышней ничего не случилось. Плохо, что дядьки Кузьмы на месте нет, с ним бы поговорить, предупредить насчет Мефодия. А еще с Демьяном Петровичем, пусть подключит свои связи, узнает про этого гада все, что только возможно. Глядишь, и получится его прижать.
В кухню к Галке Алексей так и не заглянул. Не знал он теперь, как с ней разговаривать, как утешать и что обещать. Не станешь же хвалиться, как мальчишка, что набил Мефодию морду. А в утешениях и обещаниях она вроде как не нуждается. Или делает вид, что не нуждается. Нет, сначала он сам все решит, а уж потом поговорит с Галкой, когда ей уже ничто и никто не будет угрожать.
Когда спектакль закончился, а комсомольцы засобирались обратно в город, появилась робкая надежда, что она выйдет попрощаться. Не вышла. Провожала их только директриса. На Алексея она зыркнула так, что сразу стало ясно: про их стычку с Мефодием она знает. Ее бы воля, не сносить ему головы, но воля не ее, поэтому приходится вежливо улыбаться, благодарить и пожимать комсомольцам руки.
– Мы тут решили, – сказал Алексей, сжимая ладонь Аделаиды чуть сильнее, чем следовало, – что теперь будем навещать вас как можно чаще! Помогать будем всем, чем сможем.
– Спасибо, вы уже помогли. – Она больше не улыбалась, буравила недобрым взглядом.
– Это еще что! – беззаботно отмахнулся он. – Это мы еще, считай, даже и не начинали помогать!
Пусть боится, пусть знает, что теперь и за ними, и за делишками их грязными наблюдают. Пусть не спускает своего пса с короткого поводка.
Неизвестно, чем бы закончилось это их противостояние, если бы с прощальной речью к Аделаиде не подошел Иннокентий. В отличие от Алексея, он не замечал нависших над островом грозовых туч, а то, что видел, казалось ему радужным и беззаботным. Его болтовню Аделаида выслушала с рассеянной улыбкой, было видно, что ей не терпится побыстрее избавиться от назойливых гостей, но воспитание или что-то другое не позволяет. Наконец с прощаниями и взаимными благодарностями было покончено, и тяжелая дубовая дверь захлопнулась за их спинами с грозным, тревожным каким-то звуком.
О том, что Галка пропала, Кузьма узнал от Марка, как только переступил порог дома. Охота нынче выдалась удачная, получилось подстрелить не просто зайца, а молодого кабанчика. Теперь малышня на неделю обеспечена мясом. Кузьма от себя такого не ожидал, не думал, что будет радоваться тому, что какие-то там чужие дети не лягут спать голодными. А оказалось, что радуется. Мало того, он еще и Глухомани, который, как и ожидалось, вернулся вслед за ним в город, наказал охотиться старательно, чтобы впрок.
Кузьма уже представлял, как выложит на стол свою добычу, как обрадуется кабанчику Галка, когда к нему бросился Марк. Бросился, вцепился в рукав, зашептал срывающимся шепотом:
– Дядька Кузьма, Галка пропала! Я уже весь дом обыскал, каждую комнатку, но нет ее нигде.
Каждую комнатку… Не знает малец, сколько в этом доме на самом деле комнат и тайных ходов. Да Кузьма и сам не обо всем знает.
– Рассказывай! – велел он, выкладывая добычу на стол.
В душе еще теплилась слабая надежда, что с девчонкой все в порядке. Может, отправилась в город с комсомольцами. Может, Алексей ее на танцы в клуб пригласил. Видел Кузьма, как парень перед ней красуется, сразу все понял. Да только себя не обманешь, не из тех Галка девок, которые могут, бросив все, за кавалером побежать. Значит, случилась беда. Стало муторно и тошно, по хребту поползла ледяная змейка страха. Но прежде чем бросаться на поиски, следовало расспросить Аделаиду. Вдруг она дала девчонке какое-нибудь срочное поручение.
Об исчезновении Галки Аделаида знать ничего не знала. Кузьме показалось, что она даже удивилась.
– У нас тут были гости, – сказала раздраженно. – Представление воспитанникам показывали. С тех пор я ее и не видела. – Аделаида поморщилась и добавила: – Вот такая мне досталась помощница. Так и норовит от работы увильнуть. Бестолочь!
Больше она Кузьму не удостоила ни словом, ни взглядом, заперлась у себя в кабинете.
Оставался Мефодий. Не нравился он Кузьме еще сильнее, чем Аделаида. Чувствовалась в нем не гнильца даже, а гниль. С таким ухо стоило держать востро, но расспросить его все равно нужно.
– В городе она. – Мефодий смотрел на него хмуро, исподлобья. – Небось побежала на свидание к этому своему… комсомольцу.
– Уверен? – Кузьма уже знал, что от Мефодия правды не добьешься. Даже если он эту правду знает, все равно не расскажет.
– Видел, как из дому одетая выходила.
– И как в город направлялась, тоже видел?
– Куда ж ей еще деваться? На острове, чай, развлечений нет. – Мефодий равнодушно пожал плечами, а потом сказал: – А чего это ты меня о ней расспрашиваешь? Я ей не нянька, у меня своих дел полно. Я тут целый день по хозяйству кручусь. Если не веришь, спроси у хозяйки.
Можно было не спрашивать, Аделаида подтвердит каждое его слово. Потому что она хозяйка и есть, а Мефодий – ее цепной пес. Все это время Марк стоял в сторонке, тянул тощую шею, прислушиваясь. На лице его застыл страх.
– Найдем, не переживай! – пообещал ему Кузьма нарочито бодрым голосом.
– Я ребятам сказал, что Галка в город отправилась по делам. Чтобы не волновались. – Марк рассеянно провел пятерней по черному ежику отрастающих волос. – Но если она к ночи не найдется…
– Найдется. – Кузьма строго посмотрел на Марка и добавил: – Ты, парень, теперь за старшего. Малышня на тебе.
– А вы?
– А я остров обыщу.
До темноты времени оставалось не так и много, нужно было торопиться, и начинать стоило именно с острова, пока видны хоть какие-то следы.
Возле замка следов оказалось много, натоптали гости-комсомольцы будь здоров! Пойди разберись, где тут Галкины! Но Кузьма не сдавался, хоть уже и не верил в свою затею. До темноты нужно было обшарить весь остров. Потом уже останутся потайные закутки замка. И если девчонка не найдется… О том, что будет, если Галка не найдется, Кузьма старался не думать. Обещания свои он привык выполнять, а графине он пообещал, что с внучкой ее в Чернокаменске ничего дурного не случится. Раз пообещал, значит, сделает! И нечего тут!
Кузьма так глубоко задумался, что не увидел, как из-за сосны ему навстречу шагнул Глухомань. Этакого конфуза с ним раньше никогда не случалось. Глухомань, старый друг, смотрел пристально, хмурил густые брови, кривил губы.
– Что? – спросил сиплым, давно отвыкшим от разговоров голосом.
Хорошо, что явился! Очень хорошо!
Жестами, понятными только им с Глухоманью, Кузьма объяснил, что случилось, велел отправляться в город за Демьяном. Тут уж такое дело – не до тайн. Да и у Демьяна после случившегося с той рыжей девицей наверняка уже скопилось немало вопросов. Того и гляди, сам скоро пожалует. Так пусть уж с пользой для дела…
Переговорив с Глухоманью, Кузьма вернулся к замку. В доме царила привычная могильная тишина. В другое бы время он этой тишине порадовался, но не сегодня. Сегодня все было иначе, куда тревожнее. Стоило только скрипнуть двери, как по лестнице сбежал Марк. Наверное, караулил у окна.
– Ничего, – произнес Кузьма шепотом, а потом велел: – Поднимайся наверх. Я тут пока осмотрюсь.
По черным глазищам Марка было видно, что ему хочется помочь, но Кузьма не позволил.
– Иди к остальным, – сказал, наверное, излишне строго, потому что Марк едва ли не испуганно втянул тощую шею в плечи, побрел к лестнице. – И не переживай. – Захотелось если не успокоить, то хотя бы утешить. – Я послал за Демьяном Петровичем, вместе мы ее непременно отыщем.
Марк кивнул. А Кузьма вздохнул с облегчением. Что ни говори, а не умел он с детьми…
Замок он обыскал быстро. Проверил каждую комнату, поднялся на чердак. Оставались подвал и башня, но двери, в них ведущие, оказались заперты, а от навесных замков ключей не было ни у Аделаиды, ни у Мефодия.
– Зачем мне? – удивилась Аделаида, когда Кузьма сунулся к ней с вопросом про ключи. – Мне бы с тем, что имеется, разобраться.
Мефодий тот и вовсе вопрос проигнорировал, прикинулся глухим, только отмахнулся сердито.
Кузьма уже решил было, что придется вспомнить былое и попытаться замки взломать, как в дверь решительно постучали. На пороге стоял Демьян, за спиной его маячил Глухомань.
– Не нашлась? – спросил Демьян, не здороваясь.
– Нет, – Кузьма мотнул головой.
– А она точно на острове? – Демьян вошел внутрь, отряхнул с густых волос снег. – Не могла с молодежью в город податься?
– Не могла, – сказал Кузьма убежденно. – Случилось что-то с девочкой.
– Что случилось?
Демьян поглядел на него как-то по-особенному, так, что сразу стало ясно – это лишь самый первый вопрос из множества других неприятных и даже опасных вопросов. Но отвечать все равно придется. Кузьма понял это той ночью, когда вонзил серебряный клинок в сердце рыжей девицы. Тогда удалось отвертеться, но сейчас не выйдет. Но ответить он не успел, из своего кабинета выглянула Аделаида, увидела Демьяна, приветственно замахала руками.
– Товарищ милиционер, какими судьбами? – спросила, запахивая на пышной груди шаль.
– Да вот решил подопечную свою навестить. – Молодец, все правильно понял, не выдал Кузьму. – Неделя выдалась хлопотная, сами знаете. Едва выкроил время.
Аделаида согласно закивала, а потом бросила требовательный взгляд на Кузьму.
– Нет ее до сих пор, – ответил он, глядя больше на Демьяна, чем на Аделаиду. – Остров я обыскал, дом тоже проверил. Пропала девочка. Словно сквозь землю провалилась.
– Найдется, – сказала Аделаида, но как-то не слишком уверенно. Было видно, что ей очень не нравится, что в историю эту вмешался Демьян. – Дело-то молодое. Наверное, в городе она. Загулялась с друзьями, да и осталась до утра. Сейчас ведь из-за волков опасно по темноте ходить, а Галина девушка рассудительная.
– Вот потому, что Галина девушка рассудительная, она бы и не отправилась в город, не предупредив никого на острове. – Демьян многозначительно посмотрел на Кузьму, сказал: – Давай-ка выйдем на свежий воздух, дядька Кузьма, переговорим.
Все-таки толковый он мужик! Понял, что не хочется Кузьме при Аделаиде разговоры разговаривать. Да и Глухомань в дом не вошел, остался караулить снаружи. Кузьма сдернул с вешалки шинель, прихватил топор и, не дожидаясь разрешения директрисы, вышел вслед за Демьяном на улицу.
– За мной идите, – велел Демьяну с Глухоманью и направился к башне. – Хочу кое-что проверить.
На то, чтобы сбить навесной замок, потребовалось время и сноровка. Кузьма остервенело орудовал топором, остальные стояли молча. Демьян достал из портсигара папиросу, рассеянно помял в пальцах и сунул обратно. Глухомань острием ножа вычищал из-под ногтей грязь. Выглядел он спокойным, даже расслабленным, но это только на первый взгляд. Пусть старый друг почти ничего не слышал после контузии, но читать по губам он умел, оттого и поглядывал на Демьяна, дожидаясь, когда тот начнет разговор. И Демьян начал, не выдержал:
– Что скажешь, дядька Кузьма? Куда она могла на самом деле деваться? – В голосе его слышалось неподдельное волнение.
– Про волков думаешь? – спросил Кузьма, не без усилий распахивая тяжелую дверь. – Посвети-ка!
Демьян включил фонарик, сказал многозначительно:
– Я уже не знаю, что думать. Творится тут всякое…
– Творится… – Все-таки не отвертеться ему от разговора. Демьян сам как волк, если уж в глотку вцепится, то челюсти уже не разожмет. – Но только не думаю, что тут волки виноваты. Тут другое…
Подумалось, что помощь албасты им сейчас не помешала бы, да вот только нечисть – она на то нечисть и есть, что живет не по людским, а по своим собственным законам. В одном только Кузьма был уверен: албасты Галку не обидит. Или обидит? Странная она в последнее время стала, словно сама не своя. На детей пока кидаться не пробовала, но спал он теперь по ночам урывками – сторожил, чтобы чего не вышло. А что, если албасты не сдержалась? Что, если черноты в ней стало так много, что чернота эта заглушила отблески серебра? Могло такое случиться? Еще пару дней назад Кузьма готов был побожиться, что нет, а вот сегодня уже ни в чем не был уверен. Теперь уже стало холодно не только позвоночнику, страх сковал его от макушки до пят, заключил в ледяную броню, мешая дышать и двигаться. Наверное, поэтому, прежде чем шагнуть в темные недра башни, он сначала нащупал свой кинжал. С кинжалом оно как-то спокойнее.
– Ты тут посторожи, – велел он Глухомани, а Демьяна поманил за собой.
По лестнице Кузьма поднимался быстро, не дожидаясь и не оглядываясь. Себе самому не смог бы в том признаться, но, как умел, откладывал предстоящий разговор. Демьян тоже молчал. Заговорил, лишь когда они оказались на самом верху, в комнате, выходящей окнами на все четыре стороны света.
– Нет тут никого, спускаемся.
Тут нет, значит, придется и в самом деле спускаться. Только не на первый этаж, а в подземелье. О существовании подземелья Кузьма знал еще от Кайсы, даже видел кусок от руки нарисованной карты, которую Кайсы затем передал на хранение Анне, своей внучке. Видеть-то видел, да вот не запомнил почти ничего. Помнил лишь, как из башни можно попасть в подземелье, а еще то, где спрятана потайная дверь.
Память не подвела, как не подвел и сделанный много лет назад механизм. В лицо дохнуло холодом и сыростью, взъерошило невидимым подземным ветром волосы. За спиной тихо присвистнул Демьян. Этому-то все в диковинку, потому что нездешний. Здешние-то все про подземелья слыхивали. Про подземелья и спрятанный где-то на острове разбойничий клад. Кузьма был одним из немногих, кто про клад не только слышал, но и видел. Кайсы показал перед самой своей смертью. Отвел на место, ткнул скрюченным пальцем, сказал:
– Это здесь. Если тебе понадобится что-то, бери, но больше никому не рассказывай. Слышишь? Золото и самоцветы эти принадлежат двум семьям. – Говорить, каким семьям, Кайсы не стал. Кузьма и так все знал, выучил чужую вековую историю, как свою собственную, и втайне даже считал себя частью этой истории. Вот только золото и самоцветы ему без надобности. Все, что ему нужно, можно добыть в лесу или в озере. Такие уж у него смешные нужды.
А Кайсы, указав место клада, вознамерился рассказать еще об одном тайнике. Можно подумать, мало с Кузьмы чужих тайн! Вознамерился, но не успел, начал говорить про какие-то зеркала, которые нужно держать подальше от дурных людей, закрыл устало глаза, как это бывало с ним в последнее время довольно часто, и больше уже не открыл.
– Все… – послышался за спиной у Кузьмы звонкий, точно колокольчик, голос. – Ушел охотник в Нижний Мир, теперь там будет охотиться.
Албасты, дева юная, красоты невиданной, присела рядом с Кайсы, провела ладонью по его седой голове прощальным, почти ласковым жестом, коснулась ввалившихся стариковских щек, а потом посмотрела Кузьме в глаза:
– Теперь ты вместо него.
Как же ему не хотелось! Как же не рад он был этакой сомнительной чести, но сделка есть сделка, а слово свое Кузьма держать привык.
– Я знаю, – сказал, не сводя взгляда с мертвого Кайсы. Старик выглядел спокойным, даже умиротворенным. Разгладились глубокие морщины, губы тронула усмешка. Отмучился? Или встретил наконец на той стороне тех, кого потерял много лет назад. – Он говорил про зеркала…
– Не нужно тебе об этом пока знать. – Албасты глянула на него искоса. – Если придет время, расскажу…
Может быть, пришло время? Пришло, а они оба не заметили, не подготовились?..
Желтый луч Демьянова фонаря скользил по каменным, кое-где сочащимся водой стенам, отвоевывал у темноты клочок света и тут же его терял. Такое уж это было место.
– Расскажи мне про албасты. – Не просьба, а требование, и луч замер, ослепляя Кузьму.
– Убери, – велел он, прикрывая глаза рукой.
– Прости. – Луч скользнул в сторону. – Ты ведь о ней знаешь?
– Я-то знаю. – Кузьма вздохнул. – Меня другое волнует, ты откуда знаешь?
– Я ее видел. Веришь?
Верит. Отчего ж не верить? Албасты она такая, является, кому сама захочет. Видать, зачем-то понадобился ей Демьян.
– Дважды. – А Демьян, похоже, обрадовался, что Кузьма над ним не смеется, слушает внимательно, не перебивает. – Первый раз тут, на острове. Я тогда не один был, а с Марком. Это в ту ночь, когда волк кухарку убил.
– Не волк. – Кузьма покачал головой. – Она это, албасты.
И ведь не удивился, не стал спорить, только вздохнул тяжело, а Кузьме вдруг захотелось его утешить.
– Она дрянной бабой была, эта кухарка. Детишек травила.
– Как травила?
– Известное дело, как. Насмерть! Одним детдомовцем больше, одним меньше… Кто ж их сейчас считает. Ты про албасты начал и про Марка, – напомнил Кузьма, а в уме сделал зарубку, что нужно бы и с мальцом переговорить, и с албасты. Если, конечно, еще доведется свидеться.
– На нас она не нападала. Наоборот, мне показалось, она пыталась нас защитить. Стояла между нами и волками, не подпускала их близко. Может такое быть, дядька Кузьма?
– На этом острове еще и не такое может быть. А второй раз ты ее когда видел?
– Прошлым вечером в своей бане. Лиза в бане мылась, а потом закричала…
Значит, уже Лиза. Значит, в бане мылась. Ну и что тут такого? Дело молодое, Демьян мужик видный, да и Лиза девка красивая.
– Когда я в баню вбежал, она над ней стояла.
– Албасты?
– Албасты. Лиза лежала на полу, а эта… собиралась расчесать ей волосы.
Демьян говорил, а по голосу было слышно, что ему, коммунисту, начальнику милиции, до зубовного скрежета неловко о таком рассказывать. Ладно, девка в бане, это хоть и неприлично, но понятно. Но албасты… А Кузьме вдруг стало интересно, что задумала албасты. Про гребень ее он кое-что знал, помнил еще из рассказов Кайсы. Помнил, что с обычным человеком могут сделать прикосновения его костяных зубьев. Да то же самое, что и прикосновения ее когтей и кос! Не выжить обычному человеку после такого. Спасти может лишь Полозова кровь. И тут же вспомнился серебряный клинок, который он собственной рукой по самую рукоять воткнул девчонке в сердце. А ведь выходит, что течет теперь по ее жилам серебряная кровь, защищает.
– И что ты сделал? – спросил Кузьма, стараясь, чтобы голос его не выдал волнения. Давненько, надо сказать, он так не волновался.
– Выстрелил, – ответил Демьян, и луч света нервно дернулся. – Прямо ей в горло. Если бы она была обычным человеком, она бы не выжила…
– Она не человек, и она выжила.
– Лиза тоже выжила. – Демьян замолчал, и это было очень многозначительное молчание. От такого не отмахнешься.
Кузьма шагал по гулкому подземелью, вслушивался в эхо их шагов и думал, с чего лучше начать.
– Дядька Кузьма, я помню, какой ее нашел, помню ее рану. Чудо, что я вообще довез ее до дома живой. Даже Палий расписался в своем бессилии, а Палий, ты же знаешь, за каждого больного борется до конца. И вот появляешься ты с этим своим ножом… Мне продолжать? – спросил Демьян требовательно.
– Не нужно. – Коридор закончился, уперся в глухую стену, а Кузьма подумал, что если не оставлять каких-нибудь меток, то запросто можно заблудиться. – Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить. Вот только я не знаю, как ответить на твои вопросы.
– Расскажи все как есть.
– Она пришла ко мне.
– Албасты?
– Да. Пришла, сказала, что ей нужна моя помощь. И не спрашивай, почему за помощью она пришла именно ко мне, это долгая история. Не о том сейчас речь. Значит, пришла, рассказала, где я найду девчонку и что должен сделать. Сказала, что если не сделаю как велено, девчонка погибнет.
– Поэтому ты, не раздумывая, вогнал ей в сердце кинжал?! – Голос Демьяна вибрировал от ярости.
– Отчего же не раздумывая? Всю дорогу только об этом и думал, а сомневаться перестал, когда эту твою Лизу увидел своими собственными глазами. Она бы все равно не выжила.
– И ты решил ее добить?..
– И я решил ее спасти! Если уж ты поверил в существование албасты, то поверить в существование особенных вещей тебе будет еще проще. Так вот, мой нож – особенная вещь. Вернее, металл, из которого сделано его лезвие. Когда-то точно таким же ножом албасты спасла и мою жизнь тоже. Считай, с той поры началось наше с ней… знакомство.
Не удивился, воспринял все как должное, вместо этого спросил:
– Зачем ей Лиза?
– Не знаю, – ответил Кузьма и не покривил душой, он и в самом деле не знал. – Но смерть ее албасты не нужна. Наоборот, она пытается твою рыжую защитить. Знаешь, я пожил на этом свете достаточно, чтобы уже ничему не удивляться. И добро видел, и зло. И вот что я тебе скажу: албасты, может, и нежить, но числятся за ней и светлые дела. Марка она спасла, ты сам говорил. – И тут же вспомнился другой разговор, когда албасты просила его защитить детей. От нее защитить. Это добро или зло?
– Лизу уже дважды пытались убить, – сказал Демьян после долгого молчания, во время которого они обследовали другой коридор. – И дважды на одном и том же месте. Первый раз ее ударили по голове, а второй раз в нее выстрелили. Если бы не волк, она бы точно погибла.
– Волк? – Кузьма нахмурился.
– В первый раз, когда я ее нашел, она была окружена волками. Второй раз, когда в нее выстрелили, волк прикрыл ее своим телом. То есть не прикрыл, а просто выпрыгнул на дорогу и попал под пулю вместо Лизы. И вот сейчас, после всего, что ты рассказал мне про албасты, и после того, что я видел своими собственными глазами, я думаю, – он снова замолчал, подбирая нужные слова, – я думаю, а что, если волков прислала она? Что, если она каким-то образом может ими управлять?
– Возможно, так оно и есть. Албасты многое может.
А еще многое может Желтоглазый. Волков призывать он точно может. Что в зверином обличье, что в человеческом. По крайней мере, когда-то давно мог. Но на разговоры еще и о Желтоглазом им и ночи не хватит. Поэтому Кузьма ничего рассказывать не стал.
– А Галка? Может быть, албасты причастна к ее исчезновению? – спросил Демьян.
– Я не знаю. Я только знаю, что Галка девчушка очень особенная. – Кузьма задумался на мгновение, можно ли рассказывать о таком Демьяну, но почти сразу же решил, что можно. Демьян – человек честный и порядочный, Кайсы таких называл светлыми. Вот он светлый и есть, чужую тайну сбережет, как свою. И Кузьма рассказал. И о женщинах с серебряной кровью, ведущих свой род от албасты, и о собственном обещании женщин этих защищать.
– Ну вот, теперь ты понимаешь, почему она особенная, – закончил Кузьма и почувствовал облегчение от того, что теперь тяжкое бремя чужой тайны можно разделить на двоих. – И поэтому я не думаю, что албасты могла ей навредить. Сознательно навредить. Если она кого-то и любит по-настоящему, так это своих девочек.
– Сознательно?..
– Она меняется. Сначала это было не так заметно, а сейчас очевидно. Раньше старухой она редко являлась, все больше молодой девкой. И натуру свою нечеловеческую раньше контролировала куда как лучше. Если бы я не знал, что она бессмертная, я бы решил, что она стареет. Думаешь, отчего я на острове ошиваюсь? Оттого, что она мне велела. Велела в доме ночевать и присматривать.
– За чем присматривать?
– За тем, чтобы она не напала на кого-нибудь из детей. Понимаешь, детей она никогда раньше не трогала. Наверное, это единственное человеческое, что в ней осталось. Она и сейчас не хочет их обижать, но сдерживаться ей все труднее. Дети – легкая добыча. И вот я думаю, а вдруг она все-таки не сдержалась…
– И как это можно выяснить? Ты можешь ее позвать? Или призвать?.. – Демьян нервно, совершенно по-мальчишески, хохотнул.
– Не могу. Она появляется сама, когда считает нужным.
– И давно не появлялась?
– Пару дней уже.
А тем временем они уже обошли подвал. По крайней мере, видимую его часть. А сколько еще осталось потайных ходов, Кузьма себе даже не представлял. Если Галка сейчас где-нибудь в подземелье, им ее не услышать и не найти…
На душе стало горько и муторно, захотелось на поверхность, вдохнуть свежего воздуха. Наверное, что-то подобное испытывал и Демьян, потому что, выйдя из мрака подземелья в мрак наступающего вечера, он со свистом втянул в себя морозный воздух, вытащил из кармана портсигар, протянул сначала Кузьме, потом выступившему из темноты Глухомани. Курили молча. Да и о чем говорить, когда совершенно непонятно, как действовать дальше, какую стратегию разрабатывать?
– Я вернусь в город, – наконец заговорил Демьян. – Отправлю на поиски своих ребят. Если Галка в Чернокаменске, мы ее найдем.
Кузьма кивнул. Сам он собирался остаться в доме. Кто-то ведь должен присматривать за детьми. О том, что он станет этим детям говорить, как посмотрит им в глаза, думать не хотелось.
– Еще раз обыщу остров, – прохрипел Глухомань.
– Осторожнее там, – попросил Кузьма, не заботясь, увидел ли глухой товарищ движение его губ.
Увидел, потому что многозначительно хмыкнул в ответ и прежде, чем слиться с темнотой, прощально махнул рукой.
После стычки с Мефодием на сердце у Алексея было неспокойно. Неспокойно до такой степени, что, промаявшись полдня, он поменялся сменами с приятелем Федькой Крутиковым. Выходить в ночь Федьке не хотелось, поэтому пришлось пообещать ему свой охотничий нож, на который тот давно засматривался.
Из дома Алексей вышел уже в темноте, запряг лошадь, взлетел в седло. О том, что он станет говорить Галке, не думалось. Как и о том, что скажет Аделаида, когда он едва ли не посреди ночи явится на порог замка. Там видно будет, а сейчас главное убедиться, что с Галкой и детьми все хорошо.
Вечер выдался ясный. Легкий морозец, луна на полнеба, россыпь крупных звезд – красота! Вот только ему не до красоты, с каждой минутой все неспокойнее, все тяжелее на душе. Поэтому лошадь Алексей пустил в галоп, стрелой промчался через Чернокаменск и укутанное снегом поле, стрелой же вонзился под сень старого леса. Он не думал ни о разбойниках, ни о волках, лютующих где-то поблизости. Думать получалось только о Галке…
А на берегу Стражевого озера случилось странное. Послушная, покладистая лошадка вдруг заартачилась: заржала, взвилась на дыбы, ни за что не желая ступать на черный лед. Не помогали ни уговоры, ни угрозы, а силу применять Алексей не хотел. Он спрыгнул на землю, успокаивающе потрепал лошадь по холке, шепнул на ухо:
– Домой!
Оставлять ее на ночь привязанной на берегу было опасно. Волки хоть и притихли после облавы, но далеко все равно не ушли. А дорогу домой она отыщет легко, потому что умная, умнее некоторых людей. Что ж ее мучить?!
Алексей дождался, пока стихнет топот копыт, и решительно ступил на лед. Сам он ничего не боялся, потому что прихватил из дому винтовку. Случись что, сумеет отбиться и от волков, и от лихих людей. Да и идти тут напрямую совсем недолго. А уж если побежать…
Он и побежал. Подгоняло его все усиливающееся беспокойство, толкало в спину вместе с откуда ни возьмись налетевшим ветром. На гладком, точно стекло, льду ноги скользили, и Алексей запоздало удивился, что раньше лед Стражевого озера не был скользким. По этой причине чернокаменская детвора никогда не приходила на озеро кататься на коньках. А теперь вот – каток. Самый настоящий каток… Кажется, что озеро сопротивляется, не хочет пускать его на остров. Не хочет пускать его к Галке. Глупости, конечно! Просто ветер вылизал, отполировал лед до такого состояния, что на ногах не устоять. Алексей уже не раз падал. Падал, вставал и упрямо, буром пер вперед к черной громаде Стражевого Камня. Не проймешь его такой ерундой!
Упав в очередной раз, Алексей со злостью врезал по льду кулаком. Понимал, что глупость и мальчишество, но ничего с собой поделать не сумел. А глупость и мальчишество вдруг обернулось неожиданным. От того места, где его кулак впечатался в лед, во все стороны начали разбегаться трещины. Зрелище было одновременно странным и завораживающим. Зимой Стражевое озеро промерзало глубоко. Да что там зимой! Бывало, до самого мая лед лежал. До мая лежал, а тут вдруг не выдержал…
Трещины, сначала тонкие, словно волос, ширились прямо на глазах, наливались чернотой, сочились озерной водой, окружали Алексея паутиной. Осознать, что все это происходит на самом деле, не получалось. Как не получалось осознать, что он оказался в нешуточной опасности. Ну не могло такого случиться, и все тут!
Не могло, но случилось. Звук сначала был тихий, едва слышный. Не звук даже, а вибрация, которая волнами пробегала по льду, делая его все более и более хрупким. А потом, когда вокруг Алексея метра на три раскинулась сеть из трещин, послышался хруст. Так хрустят ветки старых деревьев под тяжестью снега.
Или кости…
Или озерный лед в мае…
Додумать эту мысль до конца Алексей не успел, под ногами в последний раз что-то громко хрустнуло, и он с головой ушел под воду. От холода перехватило дыхание. Впрочем, при всем желании вдохнуть под водой он бы не смог. И выплыть не поверхность тоже не смог бы. Вмиг пропитавшаяся водой, отяжелевшая одежда и сапоги камнем тянули его на дно, туда, где в темноте вспыхнули желтым два огня, похожие на два огромных глаза.
Алексей заметался, сбрасывая сапоги и тулуп. За ружье держался до последнего, ружье было в разы жальче всего остального. Но когда воздуха в легких почти не осталось, и его пришлось отпустить. Вверх, к ярким звездам он рванул пулей и почти дотянулся. Дотянулся бы наверняка, если бы не кристально прозрачная, но непрошибаемая кулаком ледяная корка. Озеро снова замерзло…
Жарко теперь было только легким. Легкие горели огнем, а в ушах то ли шумело, то ли шуршало:
– Сдайся, человечек. Смирись, и все будет хорошо.
Желтые огни разгорались все ярче и ярче, ослепляя, не позволяя думать ни о чем, кроме этого шелеста-обещания. Да только не мог Алексей смириться! Тело хотело жить! Хотело тепла и хоть глоточка воздуха. Тело рвалось вверх, в кровь обламывало ногти о ледяную броню, сопротивлялось шепоту и неминуемой смерти.
Когда шепот превратился в треск, Алексей уже почти отключился. Наверное, оттого и не удивился, когда самым краешком сознания увидел тянущихся к нему двух белых змей. Змеи оплели его со всех сторон, дернули вверх, к угасающим звездам, к склонившейся над ним старухе с глазами чернее самой черной ночи.
– Я тебя держу, мальчик, – просипела старуха и улыбнулась жуткой острозубой улыбкой.
В когтистой руке ее что-то блеснуло, и его левому запястью вдруг стало сначала нестерпимо холодно, а потом нестерпимо горячо. По всему телу полилось благословенное тепло, словно бы Алексей только что вышел из горячей парной, а не вынырнул из ледяной воды. И почти тут же пришел страх. Но испугался парень не старухи, а того, что на самом деле ее нет, что она всего лишь плод его умирающего от холода и недостатка кислорода мозга. Нет никакой старухи, есть только два желтых глаза и шепот-шелест. До сих пор есть…
– Не слушай его! – Острый коготь вонзился в плечо, извлекая из горла отчаянный крик боли, вырывая Алексея из окутавшего его морока. – Не слушай его, слушай меня! Внимательно слушай, пока я еще в силах… пока сдерживаюсь.
Коготь дернулся и вышел из онемевшей плоти. Алексей уперся ладонями в лед, сел. Никакой полыньи, никаких трещин, снова гладкая, вылизанная ветром ледяная поверхность. Самое время подумать, что привиделось все, если бы не мокрая одежда, если бы не браслет на запястье. Тот самый, от которого тепло, несмотря ни на что.
А шепот исчез, словно его и не было. Шепот исчез, старуха осталась. Она смотрела на Алексея с недобрым прищуром, и ее седые косы белыми змеями извивались на черном льду. Стало страшно. Едва ли не страшнее, чем тогда, когда он оказался подо льдом.
– Боишься, – сказала старуха и улыбнулась. – Правильно, меня и нужно бояться. Особенно сейчас.
– Вы кто? – Спросить получилось почти спокойно, только зубы клацнули.
– Я? – Она на мгновение задумалась, словно бы забыла свое имя. И немудрено, на вид ей было лет триста. – Я албасты. – Из старухиного рта вывалился длинный, по-змеиному раздвоенный язык. Наверное, чтобы не осталось никаких сомнений, что она не просто страшная старуха, а та самая албасты, о которой в детстве рассказывала маленькому Алексею бабушка. Нежить, убивающая людей…
– Убиваю. – Наверное, она читала его мысли. – Поэтому спиной ко мне лучше не поворачивайся. Я пока сдерживаюсь, но кто знает…
– Вы меня спасли. – Если спасла, то зачем тогда убивать?
– Я тебя спасла, чтобы ты ее спас.
– Кого?
– Мою девочку. Пойдем! – сказала требовательно, и белые косы ее взмыли в воздух. – Он ослаб, может, последние силы свои потратил на тебя, но кто знает?.. А она, хоть и крепкая девочка, но вскорости умрет, если ты ей не поможешь.
– Вы о Галке?..
– Я начала забывать их имена. Раньше помнила каждое, а теперь вот забываю. Он слабеет, и я вместе с ним. – Албасты хихикнула, и этот сумасшедший смех был куда страшнее и змеиного языка, и когтей. – Пойдем! Быстро!
Она не шла, а скользила по льду, раскинув тощие руки. То есть это сначала Алексею показалось, что скользила, а потом он увидел, что босые ноги ее вовсе не касаются льда… Думать о том, как такое может быть, не хотелось, все его мысли были о Галке, о том, что сказала албасты. Галка в беде и может умереть, если он опоздает!
Чтобы не опоздать, Алексей перешел на бег. Теперь присмиревшее озеро не сопротивлялось, и даже насквозь мокрая, прихваченная морозом одежда не доставляла почти никаких неудобств. И босые ноги его не чувствовали холода. Чудеса… Вот только всего за несколько минут Алексей разучился удивляться чудесам.
А албасты остановилась, не доходя до кутающегося в ночную тьму замка, замерла у колодца.
– Она там, – сказала, заглядывая в черную бездну.
– В колодце?
– Под колодцем. Спускайся!
Спускаться туда? В черноту, в неизвестность? Алексей подошел к колодцу, встал рядом с албасты. Она посмотрела на него искоса, словно сомневалась, что он решится. Плохо она его знает!
Решительным и одновременно отчаянным движением он столкнул в колодец ведро, прислушался к гулкому, все никак не затухающему эху, проверил на крепость цепь.
– Не выдержит. – Албасты перебросила через край колодца одну из своих кос, снова усмехнулась. – Не бойся, мальчик, моих сил достаточно, чтобы тебя удержать. А твоих сил теперь хватит, чтобы не умереть от моих прикосновений.
– Из-за этого? – Серебряный браслет Алексей ощущал как неотъемлемую часть себя. Ощущения были необычными и такими яркими, что тело лихорадило с непривычки.
Албасты кивнула.
– Когда-то давно он принадлежал другому мальчику, такому же молодому и такому же отчаянному. Пришло твое время. – Кончик косы потянулся к Алексею, захлестнулся вокруг руки. На мгновение закружилась голова, но ласково, по-кошачьи, мурлыкнул браслет, возвращая Алексея из мира теней в этот мир.
– Я готов, – сказал он решительно и так же решительно перебросил ногу через каменный борт колодца.
Темнота накрыла сразу, стоило только начать спуск. Яркими и колкими в этой темноте оставались лишь звезды. Босыми ступнями Алексей упирался в заледеневшие стены колодца, чувствуя каждую неровность, каждую выбоинку. Коса албасты впивалась в ладони, стирая их до крови, окрашиваясь черным, но боли он не чувствовал, как и холода. А спуск все длился и длился, Алексею уже начало казаться, что у этого колодца нет дна, когда внизу послышался слабый плеск. Парень по-прежнему не видел воды, но близость ее чувствовал каждой клеточкой тела. Или воду чувствовал не он сам, а его браслет?
– Все, – прошелестел в голове голос албасты. – Теперь прыгай.
Он разжал руки без страха, не раздумывая о том, что ждет его внизу. Разжал и камнем рухнул вниз, снова в ледяную воду. Только это была совсем другая вода – чистая, звонкая, ключевая. Она обняла Алексея со всех сторон, мягко качнула на волнах. Он раскинул руки и ноги в попытке нащупать стены колодца, но стен не оказалось. И темнота, его окружающая, была другой, не кромешной, а подсвеченной мягким серебряным светом. Алексей не сразу понял, что свет этот исходит именно от воды.
Нет, не от воды! От Галки!
Она лежала на берегу идеально круглого подземного озера, и волосы ее светились серебром.
– Галка! – В два широких гребка Алексей оказался рядом. – Галка, ты меня слышишь?
Не слышала. Кожа ее была такой же холодной, как вода, а распущенные волосы, кажется, и вовсе покрывал иней. Из верхней одежды на девушке оказалась только телогрейка, мокрая насквозь, заледеневшая. Онемевшими, содранными в кровь пальцами Алексей попытался нащупать пульс на шее лежавшей. Ничего не вышло, не чувствовал он ни пальцев, ни биения чужой жизни. Накатила паника, ударила жаркой волной, качнула вперед, к Галке. Он коснулся губами ее виска, замер, прислушиваясь, пытаясь поймать, уловить хоть что-нибудь, пусть бы даже намек…
Уловил. Пульс оказался едва слышен, но он был, а это главное. Неподвижное Галкино тело он вытащил из воды, обхватил за плечи, прижал к себе. Это было совершенно бесполезное занятие, никак не могли две льдинки согреть друг друга. А они и были этими льдинками, разве что не звенели от мороза. Алексей вскинул голову вверх, к далеким-далеким звездам, закричал:
– Я нашел ее! Что дальше?
Ответом ему стала тишина, нарушало которую лишь слабое журчание воды. Албасты ушла, бросила их с Галкой на дне этой подземной пещеры, и сейчас ори не ори, никто их не услышит, потому что там, на поверхности, уже ночь и ни единой живой души. И даже не единой неживой… А Галка долго не протянет. Чудо, что она до сих пор жива. Значит, не время раскисать, время действовать!
Может быть, в пещере стало светлее, а может, просто глаза привыкли к темноте, но видел Алексей значительно лучше, чем раньше, ему удалось кое-как осмотреться. Они и в самом деле оказались в подземной пещере. Вот такой удивительный это был колодец! Каменный купол, идеально круглое озерцо в центре и два темных проема подземных ходов. Алексею очень хотелось, чтобы ходов, а не просто слепых каменных мешков.
– Все, птичка-невеличка, мы идем домой! – сказал он, подхватывая Галку на руки.
Она была легкой, даже несмотря на промокшую, отяжелевшую одежду. И волосы ее по-прежнему отливали серебром, хотя Алексей уже точно знал, инея на них нет. Из двух проходов он выбрал правый. Шагнул в идеально гладкий и идеально круглый тоннель. Впереди их с Галкой ждала неизвестность, возможно, даже опасность, но оставаться в пещере было смерти подобно. Значит, вперед!
Сначала Алексей считал шаги, а когда счет перевалил за тысячу, сбился. Туннель извивался в гранитном чреве острова, уводил все дальше и дальше от пещеры. Хорошо еще, что не ветвился и у них не было риска заблудиться. Пару раз Алексей останавливался, прислушивался к едва различимому Галкиному дыханию и шел дальше. По его прикидкам выходило, что очень скоро остров должен кончиться, сползти под воду Стражевого озера. Где же выход?!
Не было выхода… Туннель перекрывала глухая стена, и стена эта являлась рукотворной. Кто-то много лет назад надежно замуровал этот выход. Алексей застонал от злости и бессилия, не выпуская Галку из рук, привалился спиной к каменной кладке и замер…
Там, за стеной, билось чье-то сердце. Его гулкое уханье он не столько слышал, сколько ощущал всем телом как ритмичную, размеренную вибрацию. Нагрелся браслет, завибрировал в унисон. И собственный Алексеев пульс, казалось, тоже начал замедляться, подстраиваться под это редкое «тук-тук». Слишком редкое для обычного человеческого сердца. Умом Алексей понимал, что не выдержит, минута-другая – и организм не сможет сопротивляться этому навязанному, смертельно опасному ритму. Еще чуть-чуть, и поиски выхода из подземелья перестанут его волновать. Уже почти перестали…
Галка открыла глаза в тот самый момент, когда Алексей, не разжимая объятий, начал медленно сползать на каменный пол. Глаза ее были такого удивительного серебряного цвета, что на мгновение он отвлекся от гипнотического биения невидимого сердца.
– Леша, – сказала Галка и ледяной ладошкой дотронулась до его немеющей щеки. – Леша, не слушай его. Слушай меня!
– Она тоже так говорила. – Он попытался улыбнуться, но ничего не вышло. – Старуха велела не слушать его, слушать только ее.
– А теперь слушай меня. – Она серебристой змейкой вынырнула из его объятий, крепко обхватила за талию, потянула вверх. – Леша, слушай мой голос…
– Ты такая красивая… – Все-таки получилось улыбнуться. Сначала улыбнуться, а потом подняться на ноги. Она ведь маленькая, она его не удержит. Значит, придется самому.
– Вот так, не слушай его, говори со мной. Говори, какая я красивая, только не слушай. – Галка поднырнула плечом ему под мышку, потянула прочь от стены, как немощного старика. – Ты меня нашел. А я думала, что никто меня больше не найдет, что теперь уже все…
– Неправда, не все! Я тебя искал! – Он даже разозлился оттого, что она могла так подумать, а она, наоборот, обрадовалась, засветилась вся.
– И нашел. Никто не нашел, а ты нашел. Только дорогу неправильную выбрал. Это он тебя поманил.
А биение чужого сердца тем временем делалось все тише, пока совсем не исчезло. Алексей замер, прислушиваясь к звону в своей голове, к лихорадочному уханью пульса в висках. Его собственное сердце наконец-то опомнилось, принялось с утроенной силой перекачивать кровь по сосудам.
– Галка, я тебя нашел! – Ему, уже во второй раз вернувшемуся с того света, было позволительно. Она должна понять!
Сама она была ледяная! Сама ледяная, а губы горячие, почти обжигающие. И поцелуй обжигающий. А серебряного цвета глаза смотрели на Алексея очень внимательно, очень пристально, по-взрослому.
– Ты меня нашел, – подтвердила она, когда к ним обоим вернулась способность дышать. – Как хорошо, что ты меня нашел! А теперь пойдем, Леша.
Дальше по туннелю они шли, взявшись за руки. Света, исходящего от Галки, хватало, чтобы осветить им путь.
– Я боялся, что ты умерла, – заговорил Алексей, крепче сжимая согревшуюся Галкину ладошку.
– А я думала, что умерла. Я упала, ударилась об воду, а когда очнулась, оказалась в очень странном месте. – Свободной рукой она коснулась своей шеи, на которой Алексей разглядел серебряный медальон в виде ласточки. Одного лишь взгляда хватило, чтобы понять, из какого металла он сделан. – Там было разное. Я не все запомнила. Помню только, что не хотела возвращаться. Он уговаривал меня остаться, и я почти согласилась.
– Кто тебя уговаривал?
– Желтоглазый. Он очень старый и очень уставший, а еще очень злой. Я не сразу поняла, что он злой, только когда он попытался остановить твое сердце. – Галка и сама остановилась, привстала на цыпочки, заглянула Алексею в глаза, словно еще раз убеждаясь, что с ним в самом деле все хорошо.
– Я в порядке, – он улыбнулся. – А ты светишься.
– Бабушка говорила, что это все серебряная кровь, говорила, что рано или поздно она просыпается в каждой из нас. Нужно лишь оказаться у истоков. Я вот, кажется, оказалась…
– Как? – задал Алексей вопрос, который должен был задать сразу же. – Как ты тут оказалась?
– Меня столкнули. Я помню, как по приказу Аделаиды отправилась к колодцу за водой, а потом меня кто-то сильно толкнул, и я полетела вниз.
– Когда это было?
– Спектакль еще не закончился. Я думала, что как раз успею заварить гостям чаю. Дядька Кузьма принес какой-то очень вкусный травяной чай. Его было так много, что можно было пить хоть по пять раз на дню! Представляешь?!
Алексей не представлял. Как можно говорить о каком-то травяном чае, когда твоя собственная жизнь висела на волоске. Да и сейчас, возможно, висит. Они ведь до сих пор не нашли выхода из подземелья.
– И ты не видела того, кто это сделал? – На самом деле ему не требовался ответ, он прекрасно знал, кто столкнул Галку в колодец. Тот, кто угрожал, тот и столкнул. Пальцы сами сжались в кулак, зубы скрежетнули от ярости.
– Не видела. – Она снова замерла, дотронулась ласково до его щеки, будто почувствовала эту его неудержимую ярость, будто поняла, как ее сдержать.
И у нее, у этой серебряной птички-невелички, получилось то, что не получалось у других: Алексей успокоился, собрал в кулак уже волю.
Они снова вышли в пещеру. Галка в восхищении замерла на берегу озера, сказала шепотом:
– Ты мог представить, что здесь такое?
До недавнего времени Алексей если и думал об острове с его тайнами и подземельями, то исключительно как о людских выдумках навроде албасты. А вот оно как оказалось. Даже албасты – не выдумка.
– Пойдем! – Он крепко сжал Галкину руку, потянул ее во второй туннель, такой же гладкий и такой же идеально круглый. – Нам нужно как можно скорее выбраться на поверхность. Ты можешь заболеть.
– Я не заболею, – заверила она его. – Не после того…
– Не после того, как ты припала к истокам?
– Ага. Припала с размаху. Можно сказать, вляпалась. – Она совершенно по-девчоночьи хихикнула, прикрывая рот ладошкой, а потому вдруг сделалась очень серьезной, спросила: – Который сейчас час, Леша?
– Уже ночь.
– Ребята…
– Уверен, с ними все хорошо. Дядька Кузьма должен был уже вернуться.
– Я тоже должна была уже вернуться, а не вернулась.
– Ты вернешься. Пойдем!
Этот тоннель они не прошли, а пробежали, так сильно им обоим не терпелось оказаться наверху. Наверное, поэтому никто из них не подумал, что выхода из подземелья может и не оказаться.
А его и не было… Снова глухая стена, разве что не такая старая, разве что сложенная не из камней, а из кирпича. Но ведь стена!
– Все хорошо, – сказала Галка, оглаживая пальчиками грубую кладку. – Мы что-нибудь придумаем, найдем другой выход.
Вот только Алексей знал, что другого выхода нет. И до чего ж обидно, когда знаешь, что свобода близко, возможно, в нескольких метрах, а добраться до нее никак! Наверное, именно обида была причиной тому, что он врезал кулаком по стене. Врезал почти так же, как недавно по льду. И почти так же, как лед, кирпичная стена пошла паутиной трещин. И эти трещины не были иллюзией. Алексей с удивлением посмотрел на свои сбитые в кровь костяшки. Боли не почувствовал, но зато почувствовал силу. Нет, не силу, а силищу! Словно бы мог он ее теперь черпать полными горстями хоть из озера, хоть из воздуха. Из-за браслета? Браслет согласно мурлыкнул, подтверждая и поддерживая, снова подталкивая к стене.
– Галка, отойди, – попросил Алексей как можно спокойнее, чтобы не напугать, чтобы не опалить ее этой внезапной силищей.
И она отошла, послушно замерла в сторонке, обхватив себя руками за плечи. Алексей снова ударил в стену.
Сначала казалось, что у него ничего не выйдет, а потом, раза, наверное, с тридцатого, кладка начала поддаваться, осыпаться к ногам кирпичной крошкой, оседать в давно высохших волосах красной пылью. Когда стена наконец рухнула, просела с гулким стоном, ослепшему от пота и усталости Алексею показалось, что из одной ловушки они оказались в другой, так темно, так сыро было с той стороны. Но, отдышавшись и перебравшись через завал из кирпичей, он с радостным удивлением понял, что из подземелья они попали в подвал замка. Самый обыкновенный, человеческими руками сделанный подвал. Следом в пролом пролезла Галка, он подхватил ее на руки, бережно опустил на каменный пол.
– Пойдем, – сказал решительно.
Здесь, в почти полной темноте, он ориентировался на удивление хорошо. Возникло вдруг чувство, что все окружающее ему знакомо, что он знает каждый закуток, каждый поворот этого подвала. Чувство это превратилось в уверенность, когда они с Галкой снова оказались перед каменной стеной. Алексею не пришлось искать потайной рычаг, чужая память, которую бережно хранил серебряный браслет, подсказала, что нужно делать, и уже через пару секунд то, что казалось незыблемым, с тихим скрежетом сдвинулось с места, выпуская их с Галкой сначала в закопченное жерло огромного камина, а потом в просторную, напрочь лишенную мебели комнату.
– Вот и все, – сказал шепотом Алексей, а Галка покрепче сжала его руку.
Оставаться в бездействии Кузьме было тяжко. На месте, в детской комнате, его удерживала лишь малышня. Дети долго не могли угомониться, расспрашивали про Галку. Пришлось соврать, что она на танцах в городе, уехала с комсомольцами, чтобы развеяться. Кажется, они ему поверили, хоть и не сразу. Правду знал только Марк. Мальчонка смотрел на Кузьму с такой тревогой, что душе делалось не только тяжко, но и больно. А он уже и помнить не помнил, как может болеть душа. Хорошо хоть укора во взгляде Марка не было, хорошо хоть не спрашивал, отчего Кузьма отсиживается в замке, вместо того чтобы искать Галку. Может, и думал малец что-то этакое, но предпочитал молчать. Он уснул самым последним, обхватил руками громко урчащую трехцветную кошку, привалился спиной к стене, да так, сидя, и заснул. А Кузьма, наоборот, встал с места, принялся кружить по комнате. Обыскать бы замок еще раз, но детей одних оставлять страшно. Если албасты явится в его отсутствие, может случиться самая настоящая беда.
От тяжких мыслей отвлекал волчий вой. Судя по всему, волков было несколько, они кружили возле замка, но близко подойти не решались. На чей зов явились и по чью душу? Эх, лучше, наверное, такое и не знать.
Кузьма как раз выглядывал в окно, когда услышал в коридоре шорох. Первым делом он схватился за серебряный нож. Албасты никогда раньше не предупреждала о своем появлении, но кто ж ее знает! В дверь тихонько постучали, слишком деликатно для чужака, а албасты та и вовсе не стучится.
– Дядька Кузьма, – позвал тихий девичий голосок, и от сердца тут же отлегло. – Это я, Галка.
Стараясь не разбудить ребятню, Кузьма отодвинул засов, впустил в комнату Галку и Алексея. Выглядели они странно. Оба в насквозь промокшей одежде, а Алексей еще и босой, со сбитыми в кровь костяшками пальцев. Оба с припорошенными пылью волосами и сияющими глазами. И если у парня глаза светились по причине крайнего возбуждения, то у девочки… Кузьме не нужно было долго думать, чтобы понять: вот она и проснулась – серебряная кровь, вот и превратилась девочка в точную копию своей бабки! Серебро волос, серебро глаз и сила, серебром этим дарованная. А как превратилась, через что прошла, чтобы вековой дар получить, думать не хочется. Не даются легко такие вещи.
Да и не только Галка прошла. Вон и на Лешкином запястье браслет приметный. Знал Кузьма, кому этот браслет раньше принадлежал, знал, у кого потом хранился. Не знал он одного – что все это может значить. Он молча обнял их, каждого по очереди, а потом сказал:
– Сейчас одежу сухую принесу.
Они не стали спорить. Они стояли, прижавшись друг к другу, словно только в этих тесных объятиях и черпали тепло. Да, так и есть, окрестила их судьба, связала накрепко серебряными узами, которые покрепче стальных канатов будут.
Переодевались они быстро. Галка – спрятавшись за печкой, а Алексей прямо посреди комнаты, не таясь. Переоделись и вместо того, чтобы притулиться к горячему печному боку, снова притулились друг к другу.
– Рассказывайте, – велел Кузьма и, многозначительно посмотрев на Алексеев браслет, спросил: – Она дала?
Кто «она», парень понял сразу, кивнул, свободной рукой ласково погладил браслет. Кузьма его понимал, сам нет-нет да и прикасался к костяной рукояти своего кинжала. А вот рассказ ему не понравился. Ох как не понравился! И та его часть, которая касалась человеческого вероломства, и та, что с человеческим не имела ничего общего.
Много лет назад Желтоглазый был пойман в ловушку. С каждым годом он слабел, но не умирал, а ярость его становилась все сильнее, все разрушительнее. Уж не эта ли ярость не позволяла ему умереть окончательно, заставляла манипулировать слабыми духом людьми точно марионетками, подначивать их на дурное? Однажды Желтоглазый попытался уничтожить Анну, Галкину бабку, а теперь вот почти дотянулся до девочки, почти убил. Если и была в нем когда-то жалость к собственным потомкам, то давно уже кончилась, сгорела в желтом огне нестерпимой злобы.
И если с Желтоглазым Кузьма ничего поделать не мог, то с Мефодием пришло время поговорить по душам. Остров большой, в замке подземелий хватает. Если и исчезнет вдруг этот упырь, никто о том особо жалеть не станет. И никакая Аделаида Кузьму не остановит! Давно надо было поквитаться с подонком!
Он обвел взглядом спящих детей, посмотрел на Галку. Теперь она в силе, теперь кровь ее проснулась. Если даже и явится албасты, Галке бояться нечего, и ребятишек она защитить сумеет. В этом Кузьма не сомневался. Как не сомневался он и в том, что Алексей его одного за Мефодием не отпустит. Ну, так тут он в своем праве! Если захочет мести, Кузьма противиться не станет. Да только не тот Алексей человек, чтобы совершить самосуд. Пусть даже судить придется настоящую гадину. Вот тогда-то Кузьма и сгодится.
– Галка, ты запрись, – сказал Алексей и не таясь поцеловал девочку в губы. А она зарделась от смущения и молча кивнула в ответ. – И никому, кроме нас с дядькой Кузьмой, не открывай.
Расстаться им было тяжело. Кузьма это понимал, оттого и дернул Алексея за рукав, почти силой вытаскивая из комнаты. По коридору второго этажа они шли тихонечко, не хотели спугнуть Мефодия раньше времени, но, кажется, все равно спугнули, потому что в сонной тишине дома вдруг отчетливо послышался скрип открываемой двери. Или закрываемой!
Вниз они слетели бегом, уже не особо таясь. Первым делом бросились к выходу. Так и есть! Тот, кто вышел из дома, так сильно торопился, что не успел запереть за собой дверь. А снаружи была непроглядная мгла, хоть глаз выколи. С неба пропали и звезды, и луна, вместо их холодного света на землю теперь струилась чернота. Они пробовали бежать следом за Мефодием, хотели отыскать следы. Все тщетно! Не сейчас, не этой волчьей ночью. Волки выли теперь уже совсем близко, не в две глотки, а в дюжину. Подумалось, что волки запросто могут сделать то, что не удалось сделать им самим. Пусть бы…
– Пойдем! – В темноте Кузьма схватил Алексея за рукав, потянул за собой в ту сторону, где, по его разумению, должен был находиться замок. – Не уйдет он от кары. Не боись! Каждый получит по заслугам.
Парень сопротивлялся, чуть было не вырвался, но Кузьма держал крепко, продолжал увещевать, тащить к дому.
– Раз сбежал, значит, виноват. Значит, знает, что мы по его душу шли. Теперь он на остров ни ногой, не тронет ни Галку, ни ребятню. А мы его найдем. Это я тебе обещаю. Землю буду рыть, а найду, клич кину среди местных мужиков. Он не спрячется, не отсидится нигде. Да не упирайся ты! О девочке своей подумай, одна она там сейчас!
Подействовало. Стоило только напомнить про Галку, как успокоился, перестал вырываться и бузить. Вот ведь горячая голова!
А в замке их уже ждала Аделаида. Поверх ночной сорочки она накинула пуховую шаль и керосинку держала высоко над головой, словно хотела осветить им путь.
– Что происходит? – спросила строго. – Что вы здесь делаете, молодой человек?! – И на Алексея зыркнула неприязненно.
– Где ваш помощник, Аделаида Вольфовна? – вопросом на вопрос ответил Алексей и шагнул навстречу директрисе.
Что она там увидела в его взгляде, Кузьма не знал, только Аделаида взгляда этого не выдержала, отшатнулась. Колыхнулись на стене длинные, на змей похожие тени, разве что не зашипели.
– Не знаю. – Могла ведь не отвечать, но ответила. Испугалась? – Я от шума проснулась. Вышла из комнаты, а входная дверь нараспашку… – Она поежилась, а потом почти выкрикнула: – Волки по острову рыщут, а вы дверь не закрыли! Воспитанников оставили в опасности!
– С волками они, пожалуй, в меньшей опасности будут, чем с этим вашим Мефодием, – прорычал Кузьма. Таиться и прикидываться простым деревенским мужиком больше не было нужды. После того, что сегодня приключилось, Демьян прижмет к ногтю и Мефодия, и директрису. А уж Кузьма подсуетится, не пожалеет времени и сил, нароет на этих двоих столько всего, что и на «вышку» хватит.
– Что ты несешь? Что ты вообще себе поз… – И снова не договорила. Соображала Аделаида быстро, этого у нее не отнять.
А Кузьма уже шел к комнате Мефодия. Хоть и знал, что никого там не найдет, но проверить все равно следовало. Так и вышло. В комнате царил армейский порядок, словно и не жил тут никто. Ни денег, ни документов Кузьма не обнаружил. Выходит, Мефодий все прихватил с собой. Может, услышал, а может, и увидел, как возвращаются из подземелья Алексей с Галкой, смекнул, что его дальше ждет, да и дал деру.
– Утек, – резюмировал Кузьма, поправляя на койке шерстяное добротное одеяло. – Девочку едва не убил и утек.
– К-какую девочку? – От волнения или еще от чего Аделаида начала заикаться.
– Так Галину! Демьяна Петровича, начальника чернокаменской милиции, подопечную. Или вы забыли уже, что девочка вчера пропала?
Директриса нервно икнула.
– Вот, вчера пропала, а сегодня нашлась полумертвая на дне колодца. Рассказать, кто ее туда скинул?
– Нет! – Аделаида замотала головой с такой силой, что волосы ее растрепались, занавесили половину лица. – Ничего не желаю знать про чужие преступления!
– Про чужие?! – не выдержал Алексей. – А вы вроде как не при делах? Вроде как не знали, что у вас под носом творится?
– Молчать! – Аделаида сорвалась на визг, погрозила пальчиком сначала Алексею, потом Кузьме. – Вы не смеете меня ни в чем обвинять! Я сама жертва… я буду жаловаться!
Она еще что-то кричала им в спины, но они не стали слушать, поднялись на второй этаж, тихонько вошли в комнату.
Галка спала, обняв свернувшегося калачиком Саньку. И даже свет керосиновой лампы не мог разбавить желтым серебро ее волос.
– Умаялась, – сказал Кузьма почти ласково, а потом искоса глянул на Алексея, велел: – И ты ложись. Хочешь, в моей комнате на койке ложись, а хочешь, прямо тут на полу.
Нужно ли говорить, что он выбрал? Швырнул старый тулуп на пол возле Галкиной кровати, сам рухнул сверху и вырубился почти в ту же секунду.
И этот умаялся. Кузьма укрыл его своей шинелью, сам отошел к окну. На горизонте чернильную темноту ночи уже разбавил пурпур нарождающегося рассвета. Кузьма прижался лбом к холодному стеклу, поблагодарил Бога, что все они пережили эту темную ночь…
Всю ночь Демьян провел на ногах, вместе с ребятами рыскал по Чернокаменску в поисках Галки. Еще с вечера, возвращаясь с острова, заскочил к Алексею, хотел подключить парня к поискам, да только того, как назло, не оказалось дома.
Лизу Демьян дома одну тоже не оставил. Был соблазн взять ее с собой на Галкины поиски, ему бы так было спокойнее. Но как объяснить подчиненным присутствие на задании постороннего человека, да еще женщины? Пришлось оставить ее в больнице под присмотром доктора Палия. Доктор, услышав об исчезновении девочки, больше никаких вопросов задавать не стал, наверное, по лицу Демьяна понял, что дело плохо, сказал только:
– За Лизаветой я присмотрю, на этот счет можете не волноваться, Демьян Петрович. – И добавил так, чтобы слышно было только им двоим: – Вы поосторожнее там.
Демьян кивнул, поблагодарил доктора за помощь, подошел к Лизе, обнял, потом поцеловал. По-настоящему поцеловал, не таясь. И плевать, кто что подумает!
Рассвет застал его в участке. Наверное, Демьян все-таки задремал, потому что, казалось, только на мгновение смежил веки, а на настенных часах уже семь утра. Он вскочил из-за стола, замотал головой, прогоняя сон, потянулся к телефонному аппарату. Трубку доктор Палий снял почти сразу же, голос его, несмотря на ранний час, был бодрый. Может, дежурство выдалось беспокойным и поспать ему вообще не довелось?
– Нашли? – спросил Палий после короткого приветствия.
– Ищем.
– Конечно, это не мое дело, но я бы на вашем месте еще раз обыскал остров и замок, – сказал доктор осторожно. – Этот замок точно айсберг, на поверхности видна только малая его часть. Заметьте, я сейчас выражаюсь не только фигурально, но и буквально.
– Вы про подземелья под замком? – спросил Демьян.
– Значит, уже и сами знаете? Хорошо, тогда мне будет проще донести до вас то, что я хочу донести. – Доктор немного помолчал, посопел в трубку, а потом продолжил: – Не стану утомлять вас рассказами про разбойничий клад, который, согласно местным легендам, спрятан где-то на Стражевом Камне. Об этом у нас в Чернокаменске знают даже дети. А вот о том, что под замком и в самом деле много подземных ходов, знают немногие. Мой отец не то чтобы приятельствовал, но был лично знаком с Августом Бергом. Это…
– Я знаю, – перебил его Демьян. – По проекту Берга построен замок.
– Значит, навели-таки справки. – Доктор Палий удовлетворенно хмыкнул. – Хорошо. Ну так вот, отец рассказывал, что буквально весь остров пронизан подземными ходами. Якобы есть даже переход, соединяющий замок с маяком. Такая, знаете ли, блажь была у мастера Берга. Или не блажь… – Он замолчал, а когда снова заговорил, голос его стал предельно серьезным: – Демьян Петрович, я бы не стал исключать возможность того, что девочка нашла один из входов в подземелье. Дело молодое, пытливый ум… А там всякие механизмы, возможно, ловушки… Вы меня понимаете?
– Я вас понимаю, Илья Лаврентьевич. Как только рассветет, отправимся на остров, обыщем каждый камень. Я только хотел спросить… – Теперь уже он замолчал, подбирая нужные слова.
– С Елизаветой все в порядке. Неугомонность ее натуры с лихвой компенсируется смекалкой и трудолюбием. Во время дежурства она была мне крайне полезна. Знаете, Демьян Петрович, – Палий понизил голос до заговорщицкого шепота, – по некоторым косвенным признакам я сделал вывод, что она имеет отношение к медицине. Медсестра или даже врач… Да-с, я как-то, задумавшись, сказал ей пару слов на латыни. И знаете, она меня поняла! Она мне даже ответила. Сначала ответила, а потом уже удивилась. Вот такой у нас с Елизаветой прогресс! – сказал он с гордостью в голосе и тут же многозначительно добавил: – Вам с ней повезло.
– Да, мне с ней повезло. – Демьян и сам не заметил, как улыбается. – Вы передайте ей, Илья Лаврентьевич, что я приеду сразу, как только смогу. Или, может быть, я сам передам?
– Она спит. Ночка у нас приключилась беспокойная, принимали роды. Двойня у нас, представляете?!
Демьян кивнул. Да, двойня – это здорово.
– Я тут оформляю документы, а Лизавету отправил в ординаторскую спать, и скажу по правде, мне бы не хотелось ее будить.
– Не нужно. Просто передайте ей мои слова.
– Непременно.
Демьян попрощался с Палием и положил трубку. В этот момент бесшумно открылась дверь и в кабинет шагнул дядька Кузьма. Сердце тревожно екнуло…
– Нашлась, – сказал старик прямо с порога, не стал томить неизвестностью. – Слава богу, живая!
Демьян, который уже вставал из-за стола, устало опустился обратно на стул.
– Где она была? Как нашлась?
Прежде чем заговорить, дядька Кузьма плотно закрыл за собой дверь, пересек кабинет, уселся напротив.
– Дело у меня к тебе, Демьян Петрович. Дело и как к другу, и как к начальнику милиции…
Демьян думал, что после встречи с албасты и чудесного Лизиного исцеления ничто больше не сможет его удивить. Оказалось, знает он далеко не все. Оказалось, есть еще чему удивляться и даже пугаться. Обычным и не подлежащим сомнению в этой истории был лишь факт совершенного преступления. Вот с этим Демьян мог начать работать прямо сейчас! Он с превеликим удовольствием переключится с поисков Галки на поиски Мефодия! А все остальное, все эти подземелья, змеи и прочая… чертовщина не для него. Разобраться бы хотя бы с тем, что в его силах. Демьян уже собирался так и сказать дядьке Кузьме, когда в тишине кабинета раздалась тревожная телефонная трель. Сердце снова замерло. Жизненный опыт подсказывал: рассветные звонки не сулят ничего хорошего. Наверное, дядька Кузьма почувствовал что-то похожее, потому что нахмурился, положил ладонь на рукоять своего ножа.
– Слушаю! – сказал Демьян, забыв от волнения представиться по всей форме.
– Демьян Петрович, это вы? – послышался в трубке голос Иннокентия. Был этот голос приглушенный, словно пришибленный.
– Что случилось, Иннокентий Петрович? С тобой все в порядке?
– Да. То есть я не знаю… Демьян Петрович, вам нужно срочно приехать в усадьбу. – Кеша замолчал, а потом выпалил: – Кажется, я только что убил человека!..
До кутасовской усадьбы добирались на санях. Всю дорогу молчали, случившееся не обсуждали. Да и что обсуждать, когда совсем ничего не понятно! Кого убил Кеша? За что убил? Как убил?..
Иннокентий встречал их на крыльце, как и в прошлый раз, когда Демьян привез в усадьбу Лизу. Разве что тогда светило яркое солнце, а сейчас протоптанную в снегу дорожку освещал желтый свет электрической лампочки. Кеша сидел на верхней ступеньке, в зубах его была зажата незажженная сигарета, которую он тут же отшвырнул в сторону, как только увидел их с дядькой Кузьмой.
– Демьян Петрович! – Он вскочил на ноги, бросился им навстречу. – Как хорошо, что вы приехали! – Он хотел было протянуть руку для рукопожатия, но тут же спрятал ее за спину. На тонких аристократических пальцах Демьян успел заметить следы подсохшей уже крови.
– Что случилось? – спросил он, бросая быстрый взгляд на дядьку Кузьму. – Это твоя кровь?
– Нет, это его кровь. – Кеша наконец собрался и с мыслями, и с силами, лицо его сделалось сосредоточенным. – Прошу, пройдемте со мной, я вам все покажу.
Он повел их не во флигель, а в главное здание, в тот самый читальный зал, где когда-то они нашли библиотекаря израненным и избитым. Здесь уже горели лампы, заливая беспощадным электрическим светом место преступления. В том, что случилось преступление, сомнений у Демьяна больше не оставалось, потому что в проходе между гранитной конторкой и письменными столами лежал мертвый Мефодий. Голова его была повернута в сторону, являя на всеобщее обозрение окровавленный, продавленный висок. Угол конторки тоже оказался в запекшейся крови. Рядом валялся наган. Демьян проверил, в барабане не хватало двух пуль, как минимум одну из которых эксперты найдут в боковине книжного стеллажа. Входное отверстие видно даже отсюда.
– Он в меня выстрелил. – Кеша разглядывал свои ладони. – Он хотел меня убить, а получилось вот так…
– Как? – спросил Демьян, уже заранее представляя себе картину произошедшего.
– Мне нечего было терять. Понимаете? – Кеша усмехнулся. – Я бросился на него. Толкнул, а он упал…
Упал и приложился виском об угол гранитной столешницы. Это понятно, непонятно другое…
– Так, Иннокентий Иванович, давай-ка по порядку! – велел Демьян. – Расскажи с самого начала, что произошло.
– С самого начала? – Кеша глянул на него одновременно испуганным и отчаянным взглядом, глубоко вдохнул, сказал решительно: – Хорошо! Все началось с визита в детский дом. Ребята из комсомольской ячейки показывали детям представление, а я привез книги. – Он глянул на дядьку Кузьму, словно призывая того в свидетели. Дядька Кузьма кивнул. – И там я увидел этого человека. Сначала я его не узнал и, наверное, никогда бы не узнал, если бы не услышал его голос. Это был тот самый голос, Демьян Петрович! Я не мог ошибаться.
– Какой голос?
– Этот человек, – Кеша бросил быстрый взгляд на мертвого Мефодия, – это он убил стариков и напал на меня той ночью. Я не видел лица, но я слышал голос. Я запомнил его очень хорошо, потому… – Он снова глубоко вздохнул, успокаиваясь, – потому что такое невозможно забыть! И вот я его услышал и понял, что это тот самый преступник. Я процентов на девяносто был в этом уверен. Его все искали, а он спрятался на острове, среди маленьких детей… Он мог и им навредить. Я долго думал. Ведь оставалось десять процентов… Вы меня понимаете? – Библиотекарь с надеждой посмотрел на Демьяна.
– Надо было прийти ко мне.
– Я и пришел! Вечером, когда наконец решился. Но вас не было в участке, вы отправились на поиски пропавшей девочки, Галины. Тогда я подумал, что это он, точно он… Подумал, что, если бы не мои сомнения, она осталась бы жива…
– Галка нашлась, – сказал Демьян. – С ней все хорошо!
– Нашлась?! – Лицо Кеши засветилось от радости. – Живая?!
– Живая, но ты был прав, Мефодий пытался ее убить.
– А я убил его. – Он снова посмотрел на свои окровавленные ладони. – Хотел присоединиться к вашим поискам, но вы, Демьян Петрович, что ветер! Нигде не задерживаетесь надолго. – Кеша виновато улыбнулся. – Я отправился домой в усадьбу, решил, что все расскажу утром. А потом еще с улицы увидел свет фонарика и сразу все понял. Он зачем-то снова вернулся.
– И ты полез грудью на амбразуру! – с укором сказал Демьян. – Решил погеройствовать?
– Так получилось. В тот момент я плохо соображал, я лишь помнил, как он меня по голове… Он меня по голове, а теперь вот я его… – Кешины руки дрожали, и крепко сжатые губы дрожали тоже, но он держался из последних сил. – Я думал, подкрадусь в темноте и нападу…
– Дурак, – впервые за все время заговорил дядька Кузьма. – В темноте он мог убить тебя так же легко, как на свету. Вон пуля, которая тебе предназначалась, – он кивнул на стеллаж.
– Дуракам везет. – Кеша по-мальчишески шмыгнул носом, а потом спросил: – Что теперь со мной будет, Демьян Петрович? Меня посадят в тюрьму?
– Глупости не говори!
– Еще и орден выпишут за содействие милиции в нейтрализации особо опасного преступника, – проворчал дядька Кузьма, присаживаясь перед мертвым телом на корточки. – Хочешь орден, Иннокентий?
– Я чаю хочу. С сахаром. – Кеша обхватил себя за плечи.
– Что он мог здесь искать? – Демьян осмотрелся. – Зачем вернулся?
– Не знаю. – Кеша пожал плечами. – Может быть, то, что не нашел в прошлый раз? То, за что убил стариков? Это ведь старый дом, возможно, в нем сохранились какие-то тайники.
– Мы нашли открытый сейф, – напомнил Демьян.
– Старики эти присматривали за усадьбой еще до революции, – напомнил дядька Кузьма. – Могли знать что-нибудь, интересующее преступников. Могли что-нибудь прятать еще с тех времен.
– Что? – в один голос спросили Демьян и Кеша.
– Да откуда ж мне знать? – Дядька Кузьма пожал плечами, но по глазам его было видно, что-то он все-таки знает, но делиться своими соображениями не спешит.
Кузьме было тревожно. Вроде бы и поводов для волнения больше нет. Вот он, Мефодий, мертвее мертвого, никогда больше не обидит ни Галку, ни детей, но охотничья чуйка нашептывала, что расслабляться еще рано, что-то он упускает. Спросить бы у албасты, да только нет ее, точно сквозь землю провалилась старая ведьма. А может, и провалилась. Кто ж ее знает! Наверняка Кузьма теперь знал только одно: отчего волки кружат вокруг Стражевого Камня. Не Желтоглазый их поманил, сами пришли, явились на одним только им слышимый зов. А тот, кто их позвал, ни сном ни духом. Вот такие дела!
…Дети спали. И большие дети, Галка с Лешей, и мелюзга. Спали беспокойно, барахтались в кошмарах, которые щедро подбрасывал им замок. Про кошмары Кузьма знал не понаслышке, самому еще ни разу не удавалось уснуть в этом чертовом месте так, чтобы совсем без сновидений. Мерещилось всякое, все больше из прошлого, а прошлое у него было темное, темнее не придумаешь.
Ворочался с боку на бок Санька, постанывал во сне, сбивал с себя одеяло. Сонная Галка его поправляла, а он снова сбивал, вертелся, пока и вовсе не свалился с кровати. Свалился, но так и не проснулся. Кузьма поднял его, мокрого, взопревшего, на руки, хотел было одернуть задравшуюся на спине рубашку, да так и замер. Девять родинок россыпью под левой лопаткой… Не просто родинки, а метка. Про метку такую Кузьма уже слышал от Кайсы, знал, кому, когда и за что она была оставлена. Вот, значит, из какого рода мальчонка! Вот, значит, что за кровь течет в его жилах! Волчья кровь течет, некогда заговоренная, усмиренная албасты, но все равно особенная. Мальчонка еще маленький, чтобы все это могло проявиться, чтобы он обрел способность перекидываться. Да и не позволили бы ему. Про серебряный оберег Кузьма тоже знал.
В каждом поколении Рудазовых рождались только мальчики. Один мальчик на семью, никогда больше. Да и как может быть больше, когда серебряный браслет только один! Взрослым мужчинам, научившимся контролировать в себе нечеловеческое, браслет был без надобности, малым детям тоже, а вот подросткам, когда в жилах вскипает и человеческая, и волчья кровь, в самый раз, чтобы не перекинуться, чтобы остаться человеком. У Саньки браслета нет, потому как еще мал. Браслета нет, а ведьмина метка есть. И волки ее чуют, кружат вокруг острова, рвутся в дом, потому что Санька для них свой. Санька для них звереныш, очень сильный и очень особенный звереныш! И наверное, если разбудить его и расспросить, окажется, что он умеет с волками общаться. Окажется, что это он отвел беду от детей, когда те отправились в лес за дровами, это он прогнал стаю, осаждавшую сарай с Марком и Демьяном. Все это сделал он, только ничего не понял, потому что еще слишком маленький, потому что не пришло еще его время узнать правду.
И тут же подумалось: а отчего это вдруг Рудазовский мальчонка оказался в детдоме? Что стало с его родителями? Почему не ищут, не борются за своего ребенка? Ответы напрашивались неутешительные: нет больше родителей. А если есть, то сидят… И есть какая-то горькая ирония в том, что мальчонка оказался не где-нибудь, а именно на Стражевом Камне. Точно так же, как Галка. Или это не ирония, а предначертанность, о которой так любит говорить албасты? И что предначертано этим детям? Последний вопрос волновал Кузьму особо, чуяло сердце недоброе. А еще сердце чуяло, как ворочается под ледовым панцирем, как рвется в этот мир желтоглазое зло. Раньше вот не чувствовал, признаться, даже не особо верил рассказам Кайсы, а теперь как-то враз понял, что все это по-настоящему. Оттого и концентрируется в округе зло, оттого и творят люди непотребства, что
…Демьяну тоже что-то не нравилось, он стоял над телом мертвого Мефодия, хмурился, а потом спросил, обращаясь к Кеше:
– Иннокентий Иванович, из оружия при нем был только наган?
Прежде чем ответить, Кеша замешкался, нездоровая бледность его сменилась такой же нездоровой краснотой.
– Ружье еще было, – заговорил он наконец. – Я его уже потом нашел, когда… – Он замолчал. – Лежало вот тут, на конторке.
– И где ружье?
– Я подумал… – краснота приняла бурачный оттенок, – я подумал, что ему больше не нужно, а мне пригодится. У меня ж из оружия только волкобой…
– Волкобой? – Кузьма удивленно приподнял одну бровь.
– Кистень, – пояснил Демьян, не переставая разглядывать Мефодия.
– А с ружьем мне оказалось бы спокойнее, – закончил Кеша уже почти шепотом.
– Давай сюда! – велел Демьян и отошел наконец от тела.
– Вот оно. – Из-за стеллажа, того самого, простреленного, Кеша достал охотничье ружье, аккуратно положил на конторку.
А ружье оказалось знатное, дальнобойное. За такое любой охотник бы левую руку отдал, не задумываясь. Кузьма бы точно отдал. И зачем бандюку Мефодию такая игрушка?
– В Лизу стреляли, – сообщил Демьян, почти ласково оглаживая приклад. – Стреляли с такого расстояния, что я стрелка даже не рассмотрел. Как думаешь, дядька Кузьма, из этой игрушки такое возможно?
– Запросто. – Кузьма даже думать не стал. – Если стрелок хороший, то вообще никаких проблем. Думаешь, это он стрелял?
– Предполагаю. Я только понять пока не могу, почему Мефодию было так важно ее убить?
– Ну, сейчас его об этом уже не спросишь.
– А если спросить Аделаиду?
– Будет все отрицать. – Кузьма мотнул головой. – Эту голыми руками не возьмешь. На нее у нас ничего нет. Скажет, знать не знала, ведать не ведала, что помощничек творил.
Демьян, кажется, даже не услышал Кузьму, думал о чем-то своем, в задумчивости скреб заросший щетиной подбородок.
– А со мной что будет, Демьян Петрович? – снова подал голос Кеша.
– Сейчас бригада подъедет. Дашь показания, расскажешь все в мельчайших подробностях.
– И про то, что ружье хотел себе оставить?..
Демьян переглянулся с Кузьмой, тот едва заметно кивнул. Оступился мальчишка по глупости и горячности. Ему и так наука на всю жизнь.
– Ружье мы на конторке нашли, – сказал наконец Демьян и вышел из читального зала на воздух, вытащил из кармана папиросы, протянул Кузьме, закурил сам.
Какое-то время курили в полном молчании, а потом он заговорил:
– Я в участок. Оформить все нужно, начальству отчитаться. Начальство на меня давно волком смотрит. С того самого дня, как стариков убили.
– Про Аделаиду что думаешь? – спросил Кузьма. – Замешана она во всем этом?
– Если и замешана, то руки кровью не марала. Вот только глуп Мефодий для зачинщика. Как считаешь?
Кузьма согласно кивнул.
– И дело тут не в простом разбое. Тут что-то гораздо более серьезное и глубокое. Я только пока понять не могу… И Лиза. Лиза ко всему этому какое имеет отношение?
– Выясняй, Демьян Петрович. Что я еще могу тебе посоветовать? Работа у тебя такая: преступления раскрывать. Вот и раскрывай.
– И ведь арестовать эту гадину я не могу! – Демьян в ярости ударил кулаком по стене. – Нет у меня на нее ничего.
– Кое-что, может, и есть, – сказал Кузьма, понижая голос. – Я с Марком разговаривал. Оказалось, он внук одного из самых известных в Перми ювелиров. А ювелиры – люди непростые, на черный день у них всегда что-нибудь припрятано. И вот представь себе ситуацию: забрали у старика единственного внука, родную кровиночку. Как думаешь, на что он пойдет, чтобы внука вернуть? Что отдаст тем, у кого внук? С Санькой тоже история непростая. Я тут выяснил, мальчуган этот из особенного рода, который с Чернокаменском связывает очень многое. Если я тебе начну рассказывать все, что знаю, боюсь, поверить ты мне не сможешь. Но не о том я сейчас. Я о другом. У Санькиной семьи, я это достоверно знаю, имеются деньги. Очень большие по нынешним временам деньги. Или, скорее всего, на руках ничего нет, но кто-то из них знает, где эти деньги есть…
– Ты часом не про клад разбойничий пытаешься мне сказать, дядька Кузьма? – спросил Демьян, сощурившись. – Мне только этой байки не хватало для полного счастья!
– Зря не веришь. Клад существует, и спрятан он на острове. Или под островом. – Кузьма перешел на шепот. – Просто допусти, что такое возможно, Демьян Петрович. А теперь подумай, отчего Аделаида выбрала для детдома именно замок? Ты ведь не веришь, что с ее изворотливостью нельзя было выбить здание где-нибудь в городе?
Демьян снова глубоко задумался. Думает – это хорошо. Пусть думает.
– А я тебе скажу, поселилась она на острове, чтобы находиться как можно ближе к кладу, чтобы никто другой до него не добрался. А дети у нее как заложники. Тут все проще простого: на родителей анонимку написать, а ребенка изъять. И шантажируй родителей сколько угодно. Хочешь, драгоценности припрятанные требуй, хочешь, разбойничий клад. Вот у тебя, Демьян Петрович, пока своих детей нет, но подумай, на что бы ты пошел, если бы твою кровиночку так, как этих детишек?.. Что бы ты отдал? Можешь не отвечать, сам знаю – все бы отдал. Такая получается безотказная схема. Пока родителям есть чем откупаться, дети официально числятся в детдоме. А потом, когда взять с родителей уже больше нечего или если какая осечка, дите вдруг помирает от непонятной хвори или сбегает с концами. Мне об этом Марк рассказывал, ну а про повариху, что детвору ядом подкармливала, албасты сказала. Только сам должен понимать, не повариха себе жертв выбирала, травила тех, на кого Аделаида указывала.
Демьян слушал молча, лицо его было темнее тучи, желваки под сизой щетиной так и ходили.
– Но арестовать ты эту гадину сейчас не сможешь, нет у тебя никаких доказательств, Демьян Петрович. Ищи доказательства, землю рой! Думаю, наследили они за эти годы, надо только копнуть как следует.
– Копну, – пообещал Демьян. – Даже не сомневайся! Так копну, что твари этой мало не покажется. А сейчас мне пора. Дел, сам понимаешь, сколько.
– Понимаю. – Кузьма кивнул. – Ты ищи, а я со своей стороны тоже поищу, поспрашиваю людишек…
На крыльцо вышел Кеша, встал рядом. Вид у него был одновременно виноватый и воинственный, на Демьяна он посмотрел вопросительно.
– Больше не надо геройствовать, Иннокентий Иванович, – устало сказал Демьян и помахал рукой идущим по подъездной дорожке милиционерам. – И про ружье не забудь…
Галка проснулась раньше остальных от бодрого кошачьего урчания. Дети еще крепко спали, и Алеша тоже, но стоило только ей опустить босые ноги на пол, как он вскинулся, посмотрел на нее одновременно встревоженно и радостно.
– Все хорошо, – сказала она шепотом и перебралась к нему на тулуп, присела рядом. Он тут же обнял ее за плечи, крепко прижал к себе.
– Где дядька Кузьма? – спросил все так же шепотом.
Прежде чем ответить, Галка заметила на столе клочок бумаги.
«Все хорошо. Ушел в город».
Из написанного она запомнила лишь «все хорошо», а Леша глянул в окно, помрачнел, сказал виновато:
– Галка, мне тоже нужно идти. Я вчера сменами поменялся…
Было видно, что уходить, оставлять ее и детей ему очень не хочется, но и пропустить работу тоже нет никакой возможности.
– Иди. – Галка погладила его по вихрастой голове. – С нами все будет хорошо. В доме Мефодия нет, а из дома мы выходить не собираемся.
– Аделаида сейчас напугана. – Леша поцеловал девушку в кончик носа. – Она к вам лезть не станет, а к вечеру, глядишь, все и разрешится. Я приду к вам вечером, вы не останетесь тут одни на ночь. А знаешь, – он обрадованно улыбнулся, словно придумал что-то очень хорошее, – я поговорю с заводскими ребятами, чтобы прислали к вам кого-нибудь днем. Пусть в доме будут люди, мне так спокойнее! – Он поймал прядь Галкиных волос, принялся накручивать себе на палец.
– Мне уже спокойно. – Она тоже улыбнулась. Отпускать его не хотелось. И не потому, что Галка боялась оставаться в замке с Аделаидой, а просто… не представляла себе теперь, как можно расстаться с ним надолго. Вот так, оказывается, бывает.
Но расстаться все равно пришлось. Леша надел оставленную для него дядькой Кузьмой одежду, поцеловал Галку на прощание, на сей раз не в нос, а в губы, и выскользнул за дверь. Следом выскользнула кошка, ушла по своим кошачьим делам, а старый дом снова погрузился в дремотную тишину.
К тому моменту, как проснулись ребята, Галка уже привела себя в порядок и даже попыталась составить план действий. Правда, особого плана не получилось. Выходило, что ей остается только ждать и оберегать детей от Аделаиды и прочей нечисти, пока не вернется дядька Кузьма, пока не приведет на остров Демьяна Петровича. Ну что ж, забота это небольшая, особенно при свете дня. А начать ей нужно с обыденного – с завтрака. Бабушка любила повторять, что иногда именно в рутинной повседневности можно найти успокоение. Вот она и попробует его отыскать.
Дети проснулись, когда завтрак, перловая каша на воде, был уже почти готов. Первым в кухню спустился Марк. Увидел Галку, молча обхватил за талию, прижался лбом к плечу.
– Все хорошо. – Она погладила его по короткому ежику волос. – Вот она я, никуда не делась.
Только он не поверил, что все хорошо, разглядывал ее долго и очень внимательно, словно видел в первый раз, а потом сказал:
– Твои глаза и волосы…
– Иногда так бывает. – Алеша тоже говорил что-то про глаза и волосы, но зеркало во всем замке висело только в кабинете Аделаиды. Галка уже начала забывать, как выглядит. – Ничего особенного, Марк. Не переживай! – И чтобы он не переживал, не думал ни о чем плохом, тут же велела: – Сходи за остальными. Пусть спускаются, я уже на стол накрываю.
Дети явились быстро, звать дважды их не пришлось. И каждый из них норовил Галку если не обнять, то хотя бы потрогать, убедиться, что она с ними, что вернулась. Аделаида из своей комнаты так и не вышла. Оно и к лучшему. Видеть ее у Галки не было никакого желания. Аделаида знала обо всех бесчинствах Мефодия. Или почти обо всех. Знала, но даже не попыталась его остановить. И на детей ей было плевать, интересовало ее кое-что совсем другое, кое-что, связанное с замком и островом.
А ближе к обеду явилась обещанная Лешей подмога в лице Иннокентия. Пришел он снова не с пустыми руками, а с книгами, выглядел измученным и каким-то пришибленным, но улыбался бодро, даже весело. Поздоровался с детьми, отдал им книги, а сам поманил Галку в сторонку. От него она и узнала про Мефодия. Обрадоваться не обрадовалась, но камень с души упал. Боялась она не за себя, а за детей. Теперь, выходит, можно выдохнуть, хоть немного расслабиться. Нет больше Мефодия, получил по заслугам.
Дети вернулись в свою комнату, а Галка пригласила Иннокентия на кухню, заварила для него травяной чай дядьки Кузьмы, насыпала в вазочку припрятанных до поры до времени сушек. Сама села напротив, подперла кулаком подбородок, задумалась. Она жалела Иннокентия, и думать о том, что ему пришлось сделать, было тяжело. Хотелось его успокоить, хоть как-то утешить. Пусть бы даже и чаем с зачерствевшими сушками…
На звук их голосов из своего кабинета явилась Аделаида. Одета она была со всей тщательностью, с аккуратной, старательно уложенной прической, с подкрашенными помадой губами. На Галку директриса даже не глянула, вежливо поздоровалась с Иннокентием, спросила обычным своим высокомерным тоном:
– Какими судьбами, Иннокентий Иванович?
– Да так, – он пожал плечами, – вот решил вас навестить. Еще книг принес вашим воспитанникам.
Про Мефодия не сказал ни слова. Галка тоже промолчала. Наверное, такие вещи должны сообщать официальные лица, вроде Демьяна Петровича. И если Иннокентий не находит в себе смелости или просто не хочет, это его право. А правда все равно скоро станет известна.
– Что с твоими волосами? – вдруг спросила Аделаида и вперила в Галку полный ненависти взгляд. – Чем ты их покрасила?
– Ничем.
– А ведь Аделаида Вольфовна права, – оживился приунывший было Иннокентий. – У вас и в самом деле изменился цвет волос!
– И глаз, – добавила Аделаида, присаживаясь рядом с Иннокентием. – Глаза у тебя тоже стали странного цвета. С чего бы вдруг?
– Не знаю. – Не хотела она обсуждать ни цвет своих глаз, ни цвет своих волос. Особенно сейчас, когда все так зыбко, так тревожно, когда на волю рвется зло, по сравнению с которым Аделаида с Мефодием – несмышленые дети.
– Это все здешние места, – заметил Иннокентий, задумчиво помешивая ложечкой остывающий чай. – Я читал в заметках Августа Берга, что они меняют людей. Кого-то меняют внутренне, а кого-то и внешне.
– А у вас есть заметки Августа Берга? – спросила Галка.
– Вы удивитесь, сколько интересных документов я нашел в архивах усадьбы! – В особом, свойственном творческим людям порыве Иннокентий взмахнул рукой, опрокидывая чашку с недопитым чаем. – Простите, – сказал смущенно, – я бываю очень неловок, когда увлекаюсь.
– Это не страшно, не надо волноваться!
Под пристальным взглядом Аделаиды Галка убрала со стола, налила Иннокентию еще чаю, вернулась на свое место. Ее собственный чай уже почти остыл, и она допила его одним большим глотком. Был соблазн взять из вазочки сушку, но девушка не стала. Детям больше достанется.
– И что же такое удивительное вы нашли? – спросила Галка, игнорируя Аделаиду, обращаясь исключительно к Иннокентию.
– Рисунки Августа Берга. Знаете, он, оказывается, был неплохим художником. Рисовал не только здания, но и портреты. – Иннокентий глянул на часы. – И среди прочих там был один очень любопытный портрет! Я даже могу вам его сейчас показать. Хотите?
Галке хотелось увидеть любопытный портрет, но еще больше ей хотелось спать. Спать хотелось так сильно, что приходилось из последних сил сдерживать зевоту, чтобы не обидеть Иннокентия. А он уже достал из кармана сложенный вчетверо альбомный лист, развернул его, положил на столе перед Галкой, сказал с восторгом в голосе:
– Вы только посмотрите!
Она посмотрела. Это был искусно выполненный карандашный рисунок, и нарисована на нем была она сама, вернее, девушка, поразительно на нее похожая.
– Вы видите это сходство? – спросил Иннокентий, обращаясь отчего-то не к Галке, а к Аделаиде. – Вы понимаете, что это не просто сходство, а фамильное сходство?
А на шее у нарисованной девушки был медальон в виде ласточки. Кто же это? Бабушка? Или, может быть…
– Здесь написано, что девушку звали Айви, – проговорил Иннокентий, словно прочтя Галкины мысли. А мысли эти, надо сказать, разбегались, кружились в бестолковом хороводе. И голова тоже кружилась. И комната… И Галка вместе с ней…
– Они провели нас, – добавил Иннокентий каким-то совершенно другим, незнакомым голосом. – Мы думали, что девчонка погибла, а она жива.
– Какая девчонка? – спросила Галка, удивляясь тому, каким неповоротливым вдруг сделался язык.
– Какая девчонка? – Аделаида вдруг оказалась так близко, что Галка могла бы в мельчайших подробностях разглядеть каждое пятнышко, каждую морщинку на ее холеном лице. Могла бы, да что-то не получалось… – Хватит прикидываться дурочкой…
– Ты ведь не просто какая-то безродная Галка. – Лицо Аделаиды расплылось, вместо него появилось лицо Иннокентия. – Ты ведь не кто иная, как Галина Туманова! И я несказанно рад познакомиться с тобой лично…
Удерживать этот неспокойный, вращающийся в разные стороны мир больше не было никакой возможности, и Галка сдалась, закрыла глаза…
…А когда открыла их снова, вокруг было темно и тихо. Тишину нарушал лишь звук капающей где-то далеко воды. Тело затекло и болело, Галка попробовала встать, но не вышло. Оказалось, что руки и ноги ее привязаны к стулу, а сам стул придвинут спинкой к холодной и сырой стене. Именно по холоду и сырости, а еще по специфическому запаху плесени Галка и поняла, что она не в замке, а где-то под землей. Понять бы еще, как она здесь оказалась…
Последнее, что Галка помнила, было головокружение и слабость, а еще чужой, незнакомый какой-то голос Иннокентия. Иннокентий сказал: «Они провели нас. Мы думали, что девчонка погибла, а она жива…» А еще милый и славный Иннокентий, библиотекарь в чернокаменском доме культуры, откуда-то знал ее настоящую фамилию…
Тихо скрипнули дверные петли, в комнату, ставшую для Галки камерой, вошли двое.
– Очнулась, – проговорил Иннокентий таким тоном, словно ничего более важного и радостного в его жизни не случалось. – Ада, а ты волновалась, что я переборщил с дозой снотворного! Не волнуйся, дорогая, если я чему-то и научился у Матрены, то это верным дозировкам. Кстати, не знаю, как тебе, а мне не хватает нашей милой отравительницы.
– Хватит, Кеша. – В голосе Аделаиды слышалось нетерпение пополам с усталостью. – Для ерничанья у нас слишком мало времени.
– Нет, дорогая, это не у нас мало времени, это у нашей сребровласки мало времени. – Иннокентий поставил на каменный пол камеры керосиновую лампу, сам присел перед Галкой на корточки, спросил заботливо: – Как самочувствие?
– Вы с ней заодно? – Голова гудела, но уже не кружилась, и мысли с каждым мгновением становились все яснее и четче.
– Какая умненькая девочка! – сказал Иннокентий восхищенно и тут же добавил: – Это хорошо, что умненькая. С умненькими проще договориться, они все понимают с полуслова.
– Что вам от меня нужно? – Им ведь что-то нужно. В противном случае она оказалась бы уже мертва, а она все еще жива, и Иннокентий собирается с ней договариваться.
– Нам от тебя нужно совсем немного, нам от тебя нужна вторая часть карты. И не спрашивай, какой карты, не заставляй меня разочаровываться в тебе.
– Какой карты?
– Умненькая и упряменькая. Скверное сочетание, неприятное. – Иннокентий поцокал языком, а потом сказал: – Так и быть! Пожалуй, я могу уделить пару минут своего времени на игру в вопросы-ответы. Надеюсь, узнав правду, ты станешь более сговорчивой.
Он поставил напротив Галки еще один стул, уселся на него. Теперь он находился так близко, что, если бы ее руки были свободны, она могла бы до него дотронуться.
– Постараюсь рассказывать быстро, чтобы не утомлять прекрасных дам лишними подробностями. Я уже говорил о своей любви к старинным документам?
Галка промолчала, потому что вопрос был явно риторический.
– У каждого из нас свои слабости. Матрена любила травить ядом безвинных детишек, Мефодий любил молоденьких девочек и не брезговал убийствами. Адочка любила всем этим непотребством руководить и придумывать всякие прекрасные в своем коварстве планы.
В темноте хмыкнула Аделаида, чувствовалось, что слова Иннокентия ее не злят, а забавляют.
– А я люблю копаться в прошлом. И иногда прошлое подкидывает сюрпризы. В этом славном городке я оказался первым. Нравится мне быть самому по себе. Прости, любовь моя! – Он обернулся, послал Аделаиде воздушный поцелуй. – Всегда полезно, чтобы кто-нибудь оставался в стороне от происходящего, чтобы имя его никаким образом не оказалось связано с остальными. И незаметным библиотекарем Кешей быть тоже весьма полезно, хотя иногда и утомительно. С одной стороны, всякий хам так и норовит надавать по твоей не в меру интеллигентной роже, а с другой – легко оставаться в тени.
– Хватит красоваться, – оборвала его Аделаида, – думаешь, девчонке это интересно?
– Это интересно мне. И этого достаточно. – Голос Иннокентия оставался по-прежнему ровным и мягким, но как-то сразу же стало понятно, что автором прекрасных в своем коварстве планов был именно он, а не Аделаида. – А Галина достаточно умна, чтобы оценить красоту композиции.
Аделаида снова хмыкнула, Галка предпочла промолчать. Сейчас, связанная по рукам и ногам, она могла думать только о детях, о том, что теперь они совсем одни.
– Оказавшись в этом богом забытом городе, я не нашел другого развлечения, кроме чтения старых дневников и записей, которые обнаружил на чердаке флигеля. Среди прочих выделялся один очень любопытный дневник неизвестного авторства. Или даже не дневник, а так… короткие заметки. Весьма содержательные заметки. Именно из них я узнал про спрятанный где-то на острове разбойничий клад и про карту, для пущей надежности разделенную на две части. Я даже выяснил, кто был автором этих заметок. Но ты ведь и так знаешь. Правда?
Галка не знала, но догадывалась. Бабушка рассказала ей про человека по имени Михаил Сиротин незадолго до их расставания. Бабушке хотелось думать, что память о нем давно канула в Лету, но оказалось, что она ошибалась, Михаил Сиротин вел записи, которые спустя много лет попали в руки Иннокентию.
– По этим записям я и нашел всех наследников. – Иннокентий мечтательно улыбнулся. – Сначала семейку Рудазовых в Перми, а потом наш верный Мефодий добрался до Ленинграда. С Рудазовыми все получилось легко, стоило лишь забрать мальчонку…
– Какого мальчонку? – шепотом спросила Галка.
– А ты до сих пор не догадалась? Ай-яй-яй, не разочаровывай меня, Галина! – Иннокентий погрозил ей пальцем. – Санечка, этот твой любимчик, как раз и есть последний из Рудазовских наследничков. Первая часть карты оказалась в наших руках вскоре после того, как бедный сиротка Саша Рудазов попал под заботливое крылышко Аделаиды. Дети – это, знаешь ли, очень хороший аргумент в любом споре. Особенно дети любимые. Ты ведь тоже любимая деточка. Единственная внучка известного военного инженера и его женушки-аристократки. Такими легко манипулировать, достаточно нескольких неподписанных писем и анонимных звонков куда следует.
– Вы донесли на дедушку?! – Галка сжала кулаки, проверяя на прочность веревку.
– Донесли. – Иннокентий кивнул. – Сделали, так сказать, упреждающий удар. А потом честно предупредили твою бабку о том, что ты следующая.
– И что бы меня ждало? Я слишком взрослая для вашего детдома!
– Все правильно. Однако и со взрослыми случаются трагические случайности. Но бабка твоя оказалась не из робкого десятка. Впервые на моей памяти кто-то не испугался угроз.
Да, ее бабушка была смелой и решительной. Она всегда знала, как нужно поступать и что делать. Она вызвала в Ленинград дядьку Кузьму, вместе они организовали Галкину «трагическую гибель», а потом Галка уехала. И перед самым отъездом бабушка отдала ей не только медальон в виде ласточки, но и клочок бумаги с нарисованной на ней картой.
– Пусть будет у тебя, – сказала она, целуя внучку в лоб. – Спрячь понадежнее и никому не показывай.
– И ей удалось обвести меня вокруг пальца! – Иннокентий ударил ребром ладони по своему колену. – Удалось убедить всех, что ты мертва. Меня удалось убедить! Говорят, твои похороны были очень красивыми.
– Кто говорит? – спросила Галка, снова безуспешно проверяя свои путы на крепость.
– Человек, которого я приставил наблюдать за твоей бабкой.
– Мефодий?
– Нет, Мефодий был способен лишь на грязную работу. За наблюдение и прочее приходилось платить знающим людям. Кстати, и вашу ленинградскую квартиру, и вашу дачу обыскали, перевернули все вверх дном, но карту так и не обнаружили. Я уже было поверил, что нет никакого клада.
– Поверил ты, как же! – усмехнулась Аделаида и впервые за все время разговора вышла на свет, уперлась ладонями в спинку Кешиного стула. – Зачем же стариков пытал?
– Стариков? – Он улыбнулся сначала Галке, потом Аделаиде. – На всякий случай. Знал, что с графиней они связаны уже много лет, а если связаны, то могут знать что-нибудь важное.
Только сейчас Галка с ужасом поняла, о каких стариках речь. О тех самых, к которым отправила ее бабушка. Тех самых, чьи остывающие тела они нашли в ночь приезда в Чернокаменск.
– И не нужно смотреть на меня с таким укором. – Иннокентий скрестил руки на груди. – В свое оправдание хочу сказать, что убивать их я не планировал. Стряпня у старухи была весьма недурственная, а вкусно поесть я всегда любил. Если уж кого и нужно винить, так это Мефодия. – Он запрокинул голову, снизу вверх посмотрел на Аделаиду. – И тебя! – сказал жестко. – Это ведь ты, вопреки моему приказу, отправила его в усадьбу.
– Дело не терпело отлагательств. Ты сам это понимаешь. – Аделаида ласково провела ладонью по его волосам, и Иннокентий раздраженно дернул головой.
– Мы договорились, что никто не должен видеть нас вместе, – процедил он сквозь сжатые зубы, – а этот кретин явился прямо в мой дом. Мало того, он заговорил о деле, не убедившись в том, что рядом нет посторонних. И старуха все услышала. Ну, так кого нужно винить в ее нелепой смерти?
– Мефодия, – Аделаида кивнула.
– Именно! Но должен признать, смерть стариков не была такой уж бессмысленной, от них я узнал о тайнике с бумагами Августа Берга. В муках о чем только не расскажешь! – Он улыбнулся, и от этой совершенно нечеловеческой улыбки в подземелье сделалось еще холоднее. – Правда, тогда я еще не знал, какой козырь оказался у меня в руках вместе с этими бумагами. Мало того, я едва не попался с поличным.
– Вы ведь были избиты, – сказала Галка. – Я сама видела.
– Надо полагать, это был звездный час нашего Мефодия. – Иннокентий продолжал улыбаться. – Не всякий раз хозяин позволяет холопу себя ударить. А я не просто позволил, я велел бить, не жалеючи. – Он дотронулся до своей челюсти, словно та до сих пор болела. – И этот гад выполнил приказ со всей старательностью. Странно, что вообще не зашиб.
– Я его за это наказала, – произнесла Аделаида очень тихо. – Ты ведь знаешь.
– Я знаю, что получил сотрясение мозга и что мои зубы, – Иннокентий провел языком по верхним резцам, – до сих пор болят и шатаются. Но нельзя отрицать, что избиение сняло с меня подозрение. Впрочем, все это лирика! – Он уперся ладонями в колени, подался навстречу Галке. – Теперь самое время перейти к делу. Вчера, от нечего делать перебирая рисунки сумасшедшего гения, я увидел тот портрет и сразу понял, кто ты такая на самом деле. Я воспрял духом, решил, что еще не все потеряно, а потом узнал, что этот кретин Мефодий столкнул тебя в колодец! Он столкнул в колодец мою последнюю надежду добраться до клада!
– Иннокентий… – сказала Аделаида просительно.
– Замолчи! – рявкнул он. – Это с твоего попустительства ему многое сходило с рук! Твой бешеный пес сорвался с цепи, и если бы он попался в руки этому милиционеру, то сдал бы нас с потрохами.
– Что ты с ним сделал? – спросила Аделаида шепотом и отступила на шаг.
– Я сделал то, что нужно было сделать уже давно.
– Ты убил его?..
– Убил. Мой волкобой – исключительно хорошая и безотказная штука. – Иннокентий погладил висящий на поясе кистень, а потом добавил: – Почти безотказная. Одна осечка все-таки случилась.
– Ты убил Мефодия… – Аделаида словно бы его и не слышала.
– Говорю же, убил. А потом позвонил товарищу милиционеру и во всем чистосердечно признался.
– В чем ты признался? – Аделаида отступила еще на один шаг.
– В том, что находящийся в розыске преступник попытался на меня напасть. Мне пришлось защищаться. Завязалась борьба, я оттолкнул негодяя, он упал, ударился виском об угол конторки и умер. Мне поверили. Потому что как же не поверить, когда все факты против Мефодия?! Я ведь вспомнил голос того, кто меня избивал. Лица-то я не видел, но голос запомнил. И попытался задержать, так сказать, повинуясь душевным порывам. И мне повезло! – Иннокентий заговорщицки подмигнул Галке: – А потом повезло еще раз. Ты оказалась поразительно живучей девицей, и мой план вышел на новый уровень.
– Какой уровень? – спросила она, внимательно всматриваясь в лицо Иннокентия. Как можно было раньше не заприметить этот безумный блеск в его глазах?!
– Ты отдашь мне вторую часть карты. Не могу обещать, что сама ты при этом останешься в живых. Все-таки знаешь ты слишком много. Но могу обещать другое. Убью я тебя быстро, мучить не стану. Это во-первых, а во-вторых, сиротки, о которых ты так печешься, останутся в живых. Они мне не нужны. Как тебе такая сделка?
– Меня будут искать, – проговорила Галка враз осипшим голосом.
– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Тебя будут искать, но так и не найдут. На этом острове бесследно сгинуло столько народу, что и счет давно потерян. Одной девчонкой больше, одной меньше. Ну, так что ты решила? Где карта?
– Мне нужны гарантии. – Времени на раздумья у нее оставалось мало, но прежде, чем принять решение, она должна быть уверена, что с детьми ничего не случится.
– Гарантии? – Иннокентий понимающе кивнул, встал со своего стула. – Ладно, попытаюсь тебя обнадежить. Я не слишком хорошо представляю себе размеры клада, но по кое-каким косвенным признакам могу понять, что он большой. Очень большой! Вполне возможно, что добраться до него будет сложно, на это потребуется время. Поэтому мне нужно иметь постоянный доступ на остров. Как думаешь, если вдруг вместе с тобой исчезнут еще и дети, что тут начнется? Да этот ваш Демьян Петрович нагонит сюда столько милиции, что яблоку будет негде упасть! Нет, смерть детей мне сейчас совершенно невыгодна.
– Но Мефодия могут связать со мной. – В голосе Аделаиды послышались истерические нотки. – Ты сам говорил, что этот милиционер не успокоится. Если он начнет копать, то рано или поздно выйдет на меня.
– Говорил. – Иннокентий обернулся. – И я уверен, что так оно и будет. Вы оказались слишком неосторожны в последнее время.
– И что мне теперь делать? – спросила Аделаида. Красивое лицо ее враз постарело на несколько десятков лет.
– Тебе? – Иннокентий улыбнулся. – Тебе, любовь моя, ничего не нужно делать. Я сам обо всем позабочусь.
Аделаида с облегчением улыбнулась, хотела что-то сказать, но не успела. Иннокентий оказался быстрее. Или не Иннокентий, а его кистень, который с чавкающим звуком опустился на затылок Аделаиды сначала один, а потом еще несколько раз…
Галка зажмурилась, закусила губу, чтобы не закричать.
– Ну все, – послышался над ухом шепот Иннокентия, – дело сделано. Можешь открыть глаза.
Она не хотела открывать глаза, ей даже дышать не хотелось этим сырым, пропитывающимся запахом крови воздухом, но выбора не было.
Аделаида лежала ничком на каменном полу. В том, что она мертва, не оставалось никаких сомнений. Как не было у нее сомнений и в том, что Иннокентий сумасшедший. Потому что не может нормальный человек сотворить такое!
– Думаешь, я ненормальный? – Он понимающе улыбнулся. – Ошибаешься. Я не злодей, все это лишь вынужденные меры. Рано или поздно до Ады бы добрались. Я знаю ее слишком хорошо, чтобы понимать: ради спасения собственной шкуры она продаст родную маму, не то что какого-то там любовника. А теперь все, все ниточки оборваны. Мефодий убит. Ты и Аделаида пропали. Что подумает товарищ милиционер? Он подумает, что Аделаида убрала тебя как опасного свидетеля и сбежала из Чернокаменска. Какое-то время вас поищут, а потом успокоятся. И все будет хорошо.
– У кого?
– У меня. – Иннокентий улыбнулся. – Возможно, у бедных сироток тоже, если им повезет и следующий директор детдома не окажется таким, как Ада. А теперь скажи мне, пожалуйста, где карта.
– Вы даете слово, что не причините вреда детям? – Глупо брать слово у лгуна и убийцы, но ничего другого ей не остается.
– Я ведь уже пообещал. – Голос Иннокентия смягчился, стал бархатистым. И сам он теперь выглядел как прежний Кеша, славный и немного чудаковатый.
– В кладовке на втором этаже под старым хламом вы найдете коробку. Карта – в ней.
– Люблю разумных людей! – Подолом задравшейся Аделаидиной юбки Иннокентий вытер свой окровавленный кистень, направился к двери.
– Подождите, – позвала Галка. – Это ведь вы приходили в замок в ночь нападения волков? Это вы, а не Марк оставили дверь открытой?
– Ты права, – он кивнул. – Это был я. Знаешь ли, есть что-то романтическое в таких вот ночных прогулках. Ты спросишь, а как же волки? А я отвечу, волков бояться – в лес не ходить! К тому же эти твари чуют, кто жертва, а кто хищник. Меня они предпочитают обходить стороной. – Последние слова донеслись до Галки уже из-за закрывающейся двери.
Вот и все… Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Теперь, когда счет ее жизни шел на минуты, наверное, нужно было подумать о главном, вспомнить все самое хорошее, что с ней происходило, но вот что-то не думалось и не вспоминалось… Не открывая глаз, Галка снова попробовала на прочность свои узы и опять убедилась, что веревки завязаны на совесть. Но если попробовать раскачать и повалить стул, то можно дотянуться до тела Аделаиды. Вдруг при ней найдется какое-нибудь оружие…
Ей не хватило сил и времени. Иннокентий вернулся очень быстро. Вид у него был довольный, в руке он держал карту.
– Не обманула, – сказал он одобрительно. – Это хорошо. За это я постараюсь убить тебя с одного удара, а не так, как Аду. И сиротки твои останутся в живых, потому что они и есть мое алиби. Я попрощался с ними больше часа назад, и этот твой еврейчик запирал за мной дверь. Он подтвердит, что я ушел, а ты осталась разговаривать с Адой на кухне. Конечно, к тому времени ты уже находилась в отключке, и Ада вела не диалог, а монолог, но что мог разобрать бедный ребенок из темного коридора? А мне всего лишь нужно было обойти дом и войти в заботливо оставленную открытой парадную дверь. – Он замолчал, что-то обдумывая, а когда снова заговорил, лицо его сделалось бесстрастным: – Скажу честно, мне жаль тебя убивать. Я, знаешь ли, умею ценить женскую красоту и широту души. Но другого выбора у нас с тобой, к сожалению, нет.
Галка думала, что она смелая и решительная, что любые невзгоды сумеет встретить с той же невозмутимостью, что и бабушка, но оказалось, что все не так. Оказалось, что перед лицом смерти она всего лишь беспомощная, напуганная девчонка. От страха и от холода начали клацать зубы, и ей приходилось изо всех сил сжимать челюсти. И онемевшие кулаки тоже приходилось сжимать, чтобы не дрожали пальцы, когда Иннокентий вытащил ее стул на середину камеры, развернул спиной к себе так, что видеть теперь Галка могла только глухую стену да отбрасываемые на нее тени.
Не смотреть бы, снова зажмуриться, смириться, но она не станет! Вот она, тень Иннокентия, долговязая, длиннорукая, тянется, склоняется над ее собственной скрюченной тенью. И рука удлиняется еще сильнее из-за кистеня, поднимается все выше и выше… Хочется закричать, завизжать во всю мощь легких, но нельзя. Вдруг услышат дети, вдруг прибегут. Тогда им точно конец. Единственное, что остается, это часто-часто моргать, смахивая с ресниц непрошеные слезы. Взмах, еще взмах – и вот теней на стене уже не две, а три. И костлявые руки с огромными когтями, кажется, скребут стену, а в воздухе извиваются косы-змеи. Сами по себе. Та, кто отбрасывает эту тень, стоит позади Иннокентия, и она, безоружная, куда страшнее всех кистеней на свете. Одна из кос перехватывает занесенную для удара руку, оттаскивает от Галки.
– Закрой глаза, девочка. Не смотри. – Старый как мир голос звучит прямо у нее в голове, и Галка подчиняется, закрывает глаза…
Без Демьяна время тянулось медленно-медленно, и чтобы хоть как-то его подстегнуть, Лиза бралась за любую работу, помогала Илье Лаврентьевичу, помогала медсестрам. У нее хорошо получалось, тело помнило то, что забыла голова. Впрочем, голова, оказывается, забыла не все. Если не задумываться, если специально не вспоминать, то кое-что всплывает из глубин памяти само собой, взлетает легко, как наполненный гелием воздушный шарик. Илья Лаврентьевич сказал, что это хороший знак и есть надежда. Лизе очень хотелось в это верить, но еще больше ей хотелось к Демьяну. Кто бы мог подумать, что чужой человек, мужчина, которого она знала всего несколько дней, может стать таким родным и таким необходимым! Как воздух… Кто бы мог подумать, что может быть почти физически больно от того, что ты не рядом, что не знаешь достоверно, где он, что делает, все ли с ним хорошо! А домой к нему нельзя, потому что она пообещала, слово дала, что останется в больнице, пока Демьян не вернется. И теперь приходится отсчитывать мгновения, браться за любую работу…
Именно поэтому Лиза и вызвалась пойти в сарай за углем, чтобы не сидеть сложа руки, чтобы сделать хоть что-то. После яркого солнечного дня в сарае было сумрачно. Пришлось подождать, пока глаза привыкнут к темноте и взгляд отыщет в дальнем углу сваленные в кучу угольные брикеты. Впрочем, найти их Лиза могла бы и с закрытыми глазами, просто по запаху. Уголь пах по-особенному, совсем не так звонко и сладко, как поленья. Дым от него был едкий, неуютный. Он стелился низко над городом, марал серым уставший за зиму слежавшийся снег, путался в волосах и надолго оседал на коже. Этот дым Лиза не любила с детства, хоть и не помнила, каким было ее детство.
Чтобы понять, что за спиной ее кто-то есть, не требовалось оглядываться, лютый холод, припорошивший инеем все вокруг, был наипервейшим вестником той, которая не желала оставить Лизу в покое.
– Что тебе от меня нужно? – спросила Лиза, не оборачиваясь.
– Нужно. – Голос был такой же холодный и призрачный, как этот невесть откуда взявшийся иней. – Мне нужна твоя помощь.
– Моя? – Все-таки она обернулась, лицом к лицу встретилась с той, что стояла за спиной.
Старуха куталась в черное тряпье, словно бы тоже мерзла, а седые косы ее слепо шарили по земляному полу сарая.
– Не бойся, – сказала албасты и улыбнулась, обнажая острые зубы и белые бескровные десны. Лучше бы не улыбалась, лучше бы вообще исчезла без следа… – Я тоже этого хочу – исчезнуть без следа. Ты и представить себе не можешь, как давно я этого хочу, как сильно я устала.
Лиза тоже устала. Рядом с этой… с этим существом уходили силы, просачивались холодным потом через кожные поры, растворялись в воздухе вместе с дыханием. Еще чуть-чуть, и она сама растворится, исчезнет…
– Не исчезнешь, – старуха мотнула седой головой. – Ты куда сильнее, чем кажешься. Ты особенная.
– Чем я особенная?
– Всем. Я думала, что это никогда не случится, что я тебя не дождусь, а ты появилась.
– Кто вы? – Нет, неправильный вопрос. Правильный будет другой. – Кто я?
– Хочешь вспомнить? – В костлявых пальцах старухи появился гребень. – Хочешь?
– Хочу! – сказала не раздумывая, не колеблясь.
– Тогда доверься мне. Позволь мне тебя расчесать.
Желание отшатнуться было так велико, что Лиза едва устояла на месте.
– Не бойся, я не причиню тебе зла. Только не тебе. В каком-то смысле ты тоже одна из моих девочек. Я просто хочу помочь тебе вспомнить, кто ты есть на самом деле. Ну же!
И Лиза доверилась, сделала шаг навстречу старухе и своему забытому прошлому, склонила голову.
– Будет больно, – предупредила старуха, и острые костяные зубья тут же впились в кожу, раздирая ее до крови.
Лиза закричала. Вернее, хотела закричать, но у нее ничего не вышло, потому что то, что навалилось, нахлынуло на нее со всех сторон, оказалось в тысячи раз сильнее…
– …Смотри, лисенок, какая лошадка! – Мужчина с ясными, прозрачносерыми глазами улыбается ей, гладит по рыжим волосам. – Ты моя девочка. Ты моя солнечная девочка!
Маленькая Лиза знает, что это не просто мужчина, это ее папа. Он приходит в их с мамой дом очень редко. К его приходу мама всегда готовится, наряжается сама, наряжает Лизу, а когда он уходит, мама курит в приоткрытую форточку и плачет.
– …Так бывает, Лизавета! – Мама, постаревшая, подурневшая, привычно курит в форточку, худые пальцы ее нервно подрагивают, а в некогда огненно-рыжих волосах серебра уже намного больше, чем золота. – Люди сходятся, потом расходятся. Заводят новые семьи, забывают старые.
Лиза, уже взрослая, с отличием закончившая школу и готовящаяся к поступлению в медицинский институт, не хочет думать о том, что так бывает. Не хочет смотреть на смертельно уставшую маму, не хочет думать про новую папину семью. Но больше всего она не хочет думать о мальчике, совсем крошечном, таком же ясноглазом, как папа. Сын, еще один ребенок, который отнимет у Лизы те крохи отцовской любви, которые у нее еще остались. А у мамы уже давно ничего не осталось, даже надежды. Надежду отобрала другая женщина, мать этого ясноглазого ненавистного мальчика. А без надежды жить нельзя, Лиза это точно знает, потому что видит, как догорает, дотлевает ее мама…
– …Ты должна переехать к нам, Лисенок. – С серого неба падают крупные снежинки, ложатся на обитый красным сукном гроб, присыпают букет из живых роз. Розы принес вот этот мужчина, незнакомец, который обнимает бесчувственную ко всему Лизу за плечи и что-то говорит. – Дочка, ты меня слышишь? Я не хочу, чтобы ты сейчас оставалась одна.
– Я уже давно одна. – Сил хватает, чтобы не плакать, но не хватает, чтобы убрать с плеча его тяжелую, горячую руку. – И я уже давно не маленькая, папа…
Она и в самом деле давно не маленькая, она заканчивает учебу в институте и подрабатывает в больнице. Она вполне может о себе позаботиться…
– …Пусть это побудет у тебя. – Отец, еще недавно молодой и крепкий, а теперь такой же уставший, как некогда мама, садится напротив, выкладывает на стол конверт из плотной бумаги. – Это ваше с Санькой наследство.
Ей не нужно наследство, ей нужна всего лишь любовь, но у сидящего напротив мужчины сил на любовь, кажется, не осталось.
– Она тоже умерла, – говорит он и трет глаза до тех пор, пока они не становятся красными. – Умерла, как и твоя мама.
Лизе не жалко чужую женщину, отнявшую у нее отца, но в груди все равно становится пусто и колко. Она молча заваривает отцу крепчайший чай, такой, какой он любит.
– Когда-нибудь я тоже умру, и у вас с Санькой никого не останется.
Лиза хочет сказать, что у нее и так никого не осталось, но вместо этого она ставит перед отцом вазочку с вишневым вареньем. Его варила мама в позапрошлом году, и есть его жалко.
– Я хотел бы вас познакомить. – Отец смотрит просительно, почти с мольбой, и пустота в груди ширится.
– Нет, – отвечает Лиза. – Мне это не нужно…
– …Если вы решите отказаться, мы вас поймем. В вашем возрасте такая обуза… – Дородная тетка с пергидрольными кудряшками смотрит на Лизу с ленивым равнодушием, словно бы заранее знает, каким будет ее ответ. – Всю заботу о ребенке возьмет на себя государство.
Ребенок сидит у окошка. Совсем еще маленький, светловолосый ясноглазый мальчуган, куда больше похожий на отца, чем сама Лиза. Его руки сложены на коленках, пальчики переплетены, а в глазах застыли страх и отчаяние.
– Мы оформим все необходимые документы. – Пергидрольная дама встает, протягивает мальчику полную руку: – Александр, пойдем.
Он тоже встает, так и не расцепляя пальцев. Наверное, он просто не может этого сделать, потому что они занемели.
– Подождите! – Лиза встает между дамой и мальчиком. – Он не обуза. Он мой… брат…
– …Лиза! Лиза! Смотри, что я умею! – Санечка разгоняется и делает «колесо». Получается не слишком хорошо, но Лиза все равно хлопает в ладоши и целует брата в макушку. У нее сегодня ночное дежурство, и Санечке придется остаться дома одному. Он говорит, что не боится, что в случае чего постучится к соседке тете Симе, но на сердце все равно неспокойно. Так бывает перед каждым дежурством, которых очень много, потому что Лиза теперь отвечает не только за себя, но и за Санечку…
– …Лизонька… – Тетя Сима плачет, громко сморкается в кухонное полотенце. – Он пришел утром, показал какие-то бумаги, сказал, что за Санечкой плохой пригляд, сказал, что забирает до выяснения обстоятельств…
Лиза мечется по кухне, от окна до двери и обратно, слушает причитания тети Симы и думает, думает. Она запрещает себе паниковать, она решает ехать в детский дом. Вот только ни в одном из детских домов Перми Санечки нет. И бумаг никаких нет. И человека, который его увел, никто не знает.
Телефонный звонок раздается среди ночи, в пустой квартире он звучит болезненно громко.
– Слушаю! – Лиза хватает трубку, прижимает к уху.
Мужской голос в трубке мягкий, интеллигентный. Голос предлагает проявить здравомыслие и договориться: Санечка в обмен на обрывок карты, той самой, которую отдал Лизе отец. Смешная плата за право снова увидеть брата, и Лиза уже готова согласиться.
– Где мой брат? – Ее собственный голос дрожит от волнения. – Я хочу его увидеть, убедиться, что с ним все в порядке!
– Я вам перезвоню, – говорит голос, и связь обрывается.
А через четыре дня приходит напечатанное на машинке письмо. Завтра же Лиза должна прибыть в Чернокаменск вместе с картой.
Времени на сборы мало, его хватает лишь на то, чтобы отпроситься на неделю с работы, но Лиза надеется, что они с Санечкой успеют вернуться в Пермь намного раньше.
Путь до богом забытого Чернокаменска неблизкий. На заснеженной, местами занесенной сугробами дороге старенький грузовик глохнет дважды. Пассажирам приходится выходить, помогать водителю разгребать снег. Так даже лучше, остается меньше времени на тяжелые думы.
В Чернокаменске Лизу уже ждут. Долговязый мужчина выныривает из наползающих сумерек, воровато оглядывается по сторонам. Он не спрашивает, кто она такая, потому что и так знает.
– Садись! – кивает на старые сани.
– Где мой брат? – Лиза старается быть сильной и смелой.
– Привезла? – спрашивает мужчина, стегая лошадь кнутом.
– Привезла. – Она прижимает к груди сумку с вещами и документами. – Но сначала вы должны сказать мне, где Санечка.
– Я тебя к нему отвезу. – Он оборачивается, смотрит на Лизу таким взглядом, что впору пожалеть обо всей этой затее. Но жалеть она не станет, она приехала за братом и без него не вернется!
А темнеет тут быстро. Куда быстрее, чем в Перми. И фонарей никаких нет, кругом тьма. Тьма и, кажется, волки. От приглушенного волчьего воя лошадка нервно всхрапывает, переходит на резвую рысь. Домов больше не видно, дорога сворачивает в сторону леса, туда, где воют волки…
Человек темной тенью вырастает посреди дороги. Молодой, невысокий, приятный. И голос у него приятный, тот самый голос, что разговаривал с Лизой по телефону.
– Елизавета? – спрашивает человек и приветливо улыбается. Его улыбке хочется верить, но Лиза знает, что доверять никому нельзя.
– Где мой брат? – отвечает она вопросом на вопрос.
– Он здесь, в чернокаменском детдоме. Я отвезу вас к нему и сделаю все возможное, чтобы мальчика вернули вам незамедлительно, но сначала мне нужно увидеть карту.
Осознание, что она в ловушке, приходит в тот самый момент, когда из-за туч выглядывает белый бок луны. В ловушке на лесной дороге, наедине с незнакомцами.
– Мне нужен только брат, – говорит Лиза, открывая сумку. – Понимаете? Я больше ничего не желаю знать. Я заберу Саню, и мы с ним тут же уедем.
– Я вас понимаю. – Человек улыбается, его поза расслабленная, и даже приближающийся волчий вой, кажется, не может вывести его из равновесия. – Но и вы меня поймите. Я всего лишь посредник, мне нужно убедиться.
Карту он рассматривает в желтом луче карманного фонарика, очень внимательно изучает каждую деталь.
– Она настоящая, – говорит Лиза. – Мне дал ее отец.
– Я вижу, что настоящая. – Его улыбка становится еще шире, еще обаятельнее. – Спасибо, Елизавета! Я вам очень признателен. – Он оборачивается к долговязому, говорит приказным тоном: – Мефодий, отвези девушку в детский дом.
С души падает огромный камень. Так просто. Зря она боялась…
Вот только во взгляде долговязого Лиза видит что-то такое, от чего сердце снова обреченно сжимается еще до того, как на голову обрушивается страшной силы удар. Падая в снег, Лиза думает не о том, что ей больно, а о том, что она подвела Санечку и папу. Умирать с этим чувством вины очень страшно, но умереть все равно придется. Последнее, что она слышит перед смертью, – это тоскливый волчий вой…
– …Вспомнила? – Голове все еще больно, но это другая боль, от острых зубьев костяного гребня. И сама она жива. Вопреки всему.
– Вспомнила. – Дышать тяжело, воздух вырывается из легких с тихим свистом, превращается в морозное облачко, просыпается инеем к ногам. – Где Санечка? Он жив?
– Жив. – Старуха кивает, прячет за пазуху гребень с запутавшимися в нем рыжими волосами. – И будет жить, если ты согласишься мне помочь.
– Что я должна сделать? – Удивительное дело, но старуху Лиза больше не боится, каким-то глубинным чувством понимает, что та ей не враг.
– Я могла бы рассказать, но это займет много времени, а времени у нас с тобой осталось очень мало, поэтому я тебе покажу.
Седая коса обвивается вокруг Лизиной шеи, сжимает, обездвиживает, а в самое основание черепа впивается что-то длинное и острое. Лиза почти уверена, что это коготь.
– Смотри, девочка, – слышит она сквозь кровавую пелену боли. – Смотри моими глазами…
Чужая жизнь, тысячи чужих жизней пролетают стаей острокрылых ласточек. Девочки, девушки, женщины, судьбы, связанные воедино серебряными нитями. Желтые огни и блеск змеиной чешуи, который с каждым столетием делается все тусклее и тусклее. Серебряное сердце, которое не живое и не мертвое, которое бьется и не бьется, которое не здесь и не там. И ярость, такая сильная, такая ослепительная, что в пламени ее запросто можно сгореть…
– Не бойся, девочка! – прорывается через холодное белое пламя голос Кайны. Теперь Лиза знает, как ее зовут. Теперь Лиза знает ее, как саму себя. – Ты не должна его бояться!
– Почему? – Лизе кажется, что она кричит, но на самом деле с губ срывается едва слышный шепот. Почему она не должна бояться того, кого боится сама Кайна?
– Потому что ты особенная.
В кожу под левой лопаткой вдруг впиваются острые иглы. Лиза не может их видеть, но знает, что их ровно девять, столько же, сколько зубьев в костяном гребне Кайны. Сначала становится больно, словно бы с нее заживо сдирают кожу, а потом тело, до этого слабое и беспомощное, наполняется силой.
– Остановись! – требует Кайна. – Еще не время!
И Лиза замирает, шарит ладонями по грязному земляному полу, стараясь найти то, что потеряла. Она потеряла что-то очень важное, что-то такое, без чего жизнь ее теперь никогда не станет прежней. Или не потеряла? Может быть, ей просто не позволили попробовать?
– Ты и в самом деле особенная. – В голосе Кайны слышится восхищение, а к Лизе возвращается способность видеть мир своими собственными глазами.
Глубокие борозды на мерзлом земляном полу, словно от когтей. От когтей той, кем она едва не стала всего мгновение назад…
– Ты это слышишь? – Кайна склоняется над ней, улыбается уже не страшной, почти материнской улыбкой. – Ты слышишь?
Она слышит. Сотни волчьих голосов, которые радостно откликаются на ее молчаливый призыв. Она чувствует тонкий аромат серебра и хлебных крошек. Так пахнет Санечка. Он совсем близко, и теперь Лиза точно знает, как его найти. Но громче и отчетливее всего она слышит и чувствует биение неживого сердца. И ее собственное сердце, отзываясь на этот безмолвный призыв, захлебывается кровью.
– Нам нужно спешить. – Кайна протягивает ей руку. Лицо ее становится молодым и удивительно красивым, но лишь на мгновение. – Он слабеет.
Слабеет, но слабость эта особенного рода, она может длиться вечно, как и сам Желтоглазый. Длиться и отравлять все вокруг ненавистью.
– И я слабею вместе с ним. – Белые волосы Кайны заплетаются в тугие косы, сворачиваются змеями вокруг ее головы. – Я забываю, какой была прежде. Я забываю имена своих девочек. С каждым мгновением мне все сильнее хочется чужой крови. Вот так он наказывает меня за то, что я сделала. Он ждет, когда я окончательно потеряю себя, и час этот близок. Я чую.
Лиза тоже чует. Пахнет подтаявшим снегом, отсыревшим углем, прокипяченными, но все еще сохраняющими тяжелый кровавый дух бинтами.
– Что я должна сделать? – спрашивает она, уже заранее зная ответ.
– Ты особенная, – повторяет Кайна. – В твоих жилах тоже течет серебряная кровь. Не такая, как у остальных моих девочек, – заговоренная. Ты не должна была родиться, но родилась. И это знак.
– Почему я не должна была родиться?
– Потому что так предопределено. Волчья кровь, мешанная с полозовой, – тяжкое бремя. Не всякий мужчина его вынесет. Девочки в таком роду не рождаются, умирают еще в материнской утробе. Умирали. – Кайна смотрит искоса, во взгляде ее – тьма. – А ты выжила тогда и, я надеюсь, выживешь потом. В тебе сила, которой он боится. Не многие могут спускаться в нижний мир, туда, где он. Я могу, девочки мои могут. Ты тоже сможешь.
– Я должна его убить?.. – Правда одновременно прозрачна, как горный ручей, и страшна, как бездонный омут.
– Ты не будешь одна. Мы сделаем это втроем: я, ты и другая моя девочка. Если бы я могла сама… – Кайна улыбается, в ее улыбке – горечь. – Однажды я его уже убила. Думала, что убила. Нет у меня второго шанса. И сил больше нет. – Она молчит, склоняет голову к плечу, словно прислушиваясь, а потом велит: – Пойдем! Уже время…
Из сарая Лиза вышла никем не замеченной. Кайны она не видела, но присутствие чувствовала. По городу шла стремительной, уверенной походкой, повинуясь не зрению даже, а обострившемуся, звериному какому-то чутью. К озеру вышла быстро, решительно ступила на черный лед и тут же услышала приветственный вой. Волки. Защитники, уже дважды спасавшие ее жизнь. Теперь Лиза знала это наверняка. Первый раз там, на лесной дороге, волки не позволили бандитам ее добить, второй раз защитили от пули.
– Сила в тебе. – Кайна тоже ступила на лед. Только не с берега, а из ниоткуда. – Великая сила. И они это чуют, признают в тебе хозяйку.
– Санечка там? – Лиза посмотрела на черную громаду острова. Можно было не спрашивать, запах металла и хлебных крошек дразнил, щекотал ноздри.
– Там. – Кайна снова прислушалась, а потом нахмурилась и велела: – Жди у маяка. Мне нужно спешить…
Она исчезла даже раньше, чем успела договорить, а Лизе вдруг невыносимо сильно захотелось упасть на черный лед, упереться в него всеми четырьмя… лапами, отозваться на волчий призыв. У нее бы получилось. Нет в этом ничего сложного, нужно только захотеть. Останавливало одно – захочется ли потом вернуться, стать прежней? Кайна об этом ничего не говорила, а рисковать Лиза не хотела. Да и не верилось до конца. Что уж там…
Тело мертвого Мефодия отправили в больницу. Демьян мог бы и не ехать следом, но ведь там Лиза! И пусть времени у них совсем мало, но можно хотя бы сказать «здравствуй», поцеловать украдкой, шепнуть на ухо какую-нибудь глупость. Удивительное дело, раньше Демьяну и в голову бы не пришло шептать дамочкам на ушко всякие глупости, а сейчас вот… Творится вокруг всякое, а ему никак не избавиться от мыслей о Лизе. Да и не хочется от них избавляться! А чего хочется, о том только Лизе и можно рассказать. Вот как раз шепнуть на ушко…
Демьян переступил порог больницы и почти сразу же увидел Палия.
– Вовремя вы, Демьян Петрович, – сказал доктор, пожимая протянутую руку. – Я как раз осматривал тело.
Вот таким он был – ответственным и педантичным, не оставляющим без внимания ни живых своих пациентов, ни мертвых. Демьяну хотелось к Лизе и не хотелось слушать про Мефодия, но служба есть служба.
– И нашел кое-что необычное. – Илья Лаврентьевич глянул на него поверх очков.
– Необычное? – Все романтические глупости враз вылетели у Демьяна из головы. – Что именно необычное?
– Ваш сотрудник, тот, что доставил тело, сообщил, что смерть наступила в результате проникающей черепно-мозговой травмы.
– Так и есть. Этот выродок ударился виском об угол гранитной конторки.
– Нет. – Илья Лаврентьевич покачал головой. – Характер раны говорит о другом. Сначала его ударили в висок тяжелым предметом округлой формы. А угол конторки… – Доктор замолчал, принялся сосредоточенно протирать стекла очков, а когда снова заговорил, в голосе его послышалось сомнение. – Если бы я не знал подробностей задержания, я бы сказал, что вторая рана была нанесена для того, чтобы скрыть первую. Но это же полная нелепица! – Он снова замолчал, а потом вдруг схватил Демьяна за рукав, заговорил скороговоркой: – Стойте! А я ведь видел такую же рану! Да и вы сами, товарищ милиционер, ее видели!
Вмятый затылок, слипшиеся от крови рыжие волосы, рана от тяжелого предмета округлой формы… И самое главное, он неоднократно видел этот предмет! Кеша называл его волкобоем…
– Где она? – спросил Демьян враз охрипшим голосом. – Илья Лаврентьевич, где Лиза?!
– Кажется, в сарае. – Доктор Палий нацепил очки на нос, руки его дрожали. – Демьян Петрович, вы же не думаете…
Демьян его уже не слышал, он несся по коридору к выходу.
Опоздал… В сарае не было никого и ничего, кроме пронизывающего холода и глубоких царапин на земляном полу. Словно от когтей. Албасты… Пока он исполнял свой долг, албасты пришла за Лизой. Что ей, вековой ведьме, какая-то больница! Пришла и забрала, увела с собой. Ведь увела же, если сарай пуст?! Хорошо, что пуст! Это значит, что есть еще надежда и у него, и у Лизы. Только бы найти. Только бы не опоздать. Но где искать?!
Снаружи послышались голоса, доктор Палий с кем-то тихо переговаривался, а потом в дверном проеме появился дядька Кузьма.
– Лиза пропала, – сказал Демьян, не оборачиваясь, не в силах отвести взгляда от следов когтей.
Дядька Кузьма молча переступил порог, присел на корточки рядом с ним, коснулся земли.
– Волчьи, – сказал уверенно.
– Волчьи? – Все-таки Демьян на него посмотрел. – Я думал, это ее.
– Не ее. – Дядька Кузьма мотнул головой. – Волчьи. Только волк этот, – он провел ладонью по следу, – особенный.
– Мне нужно в усадьбу! – Не хотел он сейчас думать про особенных волков. Не албасты, значит, Иннокентий!
– Зачем? – Дядька Кузьма выпрямился. – Я только что оттуда. Нет его там. И Лизы твоей нет.
– Ты знаешь? Как догадался? – В ушах вдруг зашумело, земляной пол качнулся под ногами. Впервые в жизни Демьян не знал, как поступить, что делать, где искать Лизу.
– Албасты объявилась, кое-что свое забрала, кое-что на ухо шепнула… – Вид у дядьки Кузьмы был растерянный. Никогда раньше Демьян его таким не видел. – Да я уже и сам начал подозревать. Не нравился мне этот ваш библиотекарь. Уж больно гладко у него, несмышленыша, все получилось. Уж больно легко он Мефодия завалил. А Мефодий – зверь матерый, такого голыми руками не возьмешь.
– Он его не руками, он его волкобоем… – Демьян сделал глубокий вдох, успокаивая рвущееся из груди сердце, добавил мрачно: – А до этого Лизу. Тоже волкобоем… И ведь орудие преступления все время было у меня на глазах! Он же его даже не прятал! Зачем ему Лиза?! – спросил и уставился дядьке Кузьме в глаза. Одного взгляда хватило, чтобы понять: старик знает если не все, то многое. – Говори!
– Пойдем. – Дядька Кузьма взгляд выдержал, глаз не отвел. – Пойдем, надо спешить. Она велела идти на остров и тебя с собой взять. Зачем? не знаю. Пойдем, по пути все, что знаю, расскажу.
Снаружи рядом с Демьяновым вороным нервно пригарцовывал молодой крепкий жеребчик, которого держал под уздцы Глухомань. Увидев их, Глухомань приветственно кивнул, перекинул поводья дядьке Кузьме, спросил громко:
– Еще какая помощь?
– Нет. – Дядька Кузьма помотал головой. – Дальше мы сами.
В седло Кузьма вскочил легко, как двадцатилетний. Демьян последовал его примеру. Вороной нетерпеливо загарцевал на месте.
– К озеру! – бросил дядька Кузьма и пришпорил жеребчика…
Никогда раньше Алексей от работы не увиливал, фотография его уже три года подряд висела на заводской Доске почета, но этот день был особенный. О работе совсем не думалось. Думалось только о Галке. Сначала это были светлые, радостные мысли, но с наступлением сумерек на душе становилось все тревожнее, все неспокойнее. Не оттого ли, что сумерки эти случились непривычно, неправильно рано? Настенные часы в цеху показывали еще только полчетвертого вечера, а за окнами уже клубилась тьма. Как перед грозой. Но откуда зимой взяться грозе?
Оттуда! После всего пережитого минувшей ночью гроза посреди зимы – это сущие пустяки. Или не пустяки, а предвестники? Не оттого ли так тяжело дышать? Не оттого ли душа рвется на волю, в предгрозовую темень? Не оттого ли подаренный албасты браслет тревожно вибрирует, и вибрация эта пронизывает все тело, до самых костей?
Бригадир Волошин, давний отцовский приятель, отпустил Алексея без лишних расспросов, только посмотрел многозначительно да сказал:
– Ты глянь, что на дворе творится! Не шастай там без лишней надобности. Если дело какое-то неотложное есть, делай, а потом сразу же домой. Зимние грозы они самые страшные.
Из цеха Алексей не вышел, а выбежал. К тому времени как он оказался на улице, браслет уже не просто вибрировал, а нагрелся так сильно, что едва ли не обжигал. А снаружи творилось невероятное, на стремительно темнеющем, затянутом тучами небе вспыхивали зарницы. Снежинки, еще с утра мягкие, кружевные, превращались в крошечные острые пики, больно впивались в кожу, не спешили таять. Порывы ветра так и норовили сбить с ног. Только сейчас стало понятно, о чем говорил Волошин: в такую круговерть на улице делать нечего. А кому есть что делать, тот дурак и самоубийца.
Алексей не был ни дураком, ни самоубийцей, к Стражевому озеру его гнала уже не тревога, а самая настоящая паника. И ни ветер, ни ледяные пики не могли его остановить. Остановить не могли, а вот замедлить…
Он был уже на середине пути, когда из снежного марева вырвались две тени. Вырвались так стремительно, что Алексей едва успел отскочить в сторону.
– Далеко собрался? – спросила одна из теней голосом Демьяна Петровича, и Алексей увидел протянутую руку. – Давай, запрыгивай! Пешком ты до острова сегодня не доберешься!
– Хорошо еще, если лошадьми доберемся! – послышался голос дядьки Кузьмы. – Давай, парень, не задерживай нас!
Алексей не стал ни о чем расспрашивать, ухватился за протянутую руку, вскочил на лошадиный круп позади Демьяна Петровича. Высоко в небе громыхнуло. Лошади испуганно заржали, сорвались в галоп.
Крепко зажмуренные глаза не помогли, потому что зажать уши связанными руками Галка не могла, а значит, слышала все до последнего крика, до последнего всхлипа и последнего вздоха… А сырой воздух подземелья пропитался острым запахом крови, кажется, насквозь.
– Пойдем, девочка, – послышалось в наступившей наконец тишине, и Галкины узы упали на пол. – Пойдем, у нас мало времени.
Открывать глаза было страшно, но Галка себя заставила. Смотрела она не на то, что осталось от Иннокентия, а на албасты.
– Не бойся. – Албасты вытерла окровавленные руки о свои седые волосы, и волосы сделались красными. – Тебе не нужно меня бояться. Только не меня. Пойдем!
Длинные когти снова скользнули по седым волосам, выдирая клок. Через мгновение к Галкиным ногам упал светящийся клубок из волос, но до пола он так и не долетел, завис в воздухе, на уровне коленей. Света, от него исходящего, как раз хватало, чтобы осветить им путь. Албасты шла первая. Вернее, не шла, а плыла, не касаясь босыми ногами земли. Подземелье не мешало, не задерживало, шаг за шагом открывало перед ними свои тайны, признавая в албасты хозяйку, признавая Галку своей по праву рождения. Подземелье со вздохом легкого сожаления отдало им что-то, завернутое в холщовую сумку. Или это был не вздох, а всего лишь сквозняк? Галка не знала. Думать она могла теперь только о детях, что остались в замке. Думать про Иннокентия и Аделаиду она себе запретила.
– Дети, – сказала она, глядя в сгорбленную спину албасты. – С ними все будет в порядке?
– Будет. – Албасты обернулась, посмотрела на девушку черными-черными, словно до углей выжженными глазами. – Если мы его одолеем, все, кого ты любишь, останутся в живых.
Галка не стала спрашивать, кого они должны победить. Знание это теперь тоже было в ее крови, оно просочилось в поры вместе с ледяной озерной водой, когда Желтоглазый пытался убить сначала ее, а потом и Лешу. От мыслей о Леше на сердце, уже почти выстывшем до состояния льдинки, снова стало тепло. Ради Леши, ради детей она будет стараться изо всех сил, сделает все, как велела албасты. Хотя бы попытается…
Когда в одной из стен вдруг открылся потайной ход и они вышли на поверхность, оказалось, что снаружи почти так же темно, как и под землей. Густую черноту подсвечивали лишь синие всполохи молний. Налетевший ветер едва не сбил Галку с ног, но седые косы албасты сначала обвили ее за талию, не позволяя упасть, а потом и вовсе потащили за собой, как на буксире. Оглохшая от громовых раскатов и ослепшая от вспышек молний, заледеневшая на пронизывающем ветру, Галка могла думать лишь о том, чтобы удержаться на ногах и добраться до маяка живой. То, что путь их лежит к маяку, она поняла почти сразу, почувствовала по сначала едва различимой, но с каждым мгновением все усиливающейся пульсации. В пещере под маяком в последней агонии билось серебряное сердце, и конвульсии его передавались острову, заставляя землю под ногами вздрагивать.
– Он чует, – послышался в голове голос албасты. – Он чует нас троих и боится. Эта буря – все, что он может, все те крохи сил, что он скопил за эти годы.
Крохи? Как можно назвать крохами такую всеразрушающую мощь?! Каким же он был в полной силе?
– Страшным, – ответила албасты на невысказанный вопрос. – Он и сейчас страшный и опасный. Вы с ней должны быть осторожны.
– С кем?
– С ней!
Из снежной круговерти выступила девушка. Она оказалась совсем не похожа на Галку. Она была старше и выше, даже снег не мог скрыть золотое сияние ее волос. Серебро и золото… Наверное, со стороны это даже красиво. Жаль только, что некому оценить эту красоту. Или, наоборот, хорошо? Потому что тех, кто мог бы оценить, не должно здесь быть! Пригласительные билеты есть лишь у них троих. Так уж вышло…
– Здравствуй, меня зовут… – Рыжая не успела договорить, одной рукой албасты сжала ее запястье, второй – Галкино, и надобность в представлении отпала. Всего через мгновение они знали друг о дружке все. Они не были сестрами, но серебро, текущее в их венах, роднило куда сильнее человеческих уз.
– Спасибо, – сказала Лиза, обнимая Галку за плечи. – Спасибо, что уберегла Санечку.
В маячную башню вслед за албасты они вошли, крепко держась за руки. Было ли им сейчас страшно? А пожалуй, что нет! За себя они больше не боялись.
– Сюда. – Одна из кос албасты обвилась вокруг торчащего из досок пола железного кольца, потянула вверх, открывая вход в подвал.
Спускались быстро, без лишних разговоров, а спустившись, замерли над еще одним люком, на сей раз надежно замурованным. Им не нужно было рассказывать, что там, под башней, они чувствовали это каждой косточкой, каждым нервом. Чувствовали его злость и его беспомощность.
– Там внизу вода. – Ноздри Лизы раздувались, втягивая в себя воздух. – Оно полностью под водой…
– Оно под водой, а сам он в Нижнем Мире. – Из холщовой сумки албасты одно за другим доставала серебряные зеркала, расставляла их вокруг замурованного каменного колодца. – Ты, – она указала когтем на Галку, – спустишься в пещеру. А ты, – коготь почти уперся в Лизину грудь, – отправишься в Нижний Мир.
– Почему она? – шепотом спросила Галка.
– Потому что там она сможет перекинуться и стать намного сильнее, чем здесь. Там от нее больше пользы.
Лиза кивнула, соглашаясь. На красивом лице ее отчетливо читалось нетерпение.
– А ты? Что будешь делать ты? – спросила Галка у албасты.
– А я буду держать проход открытым. – Светящийся клубок из волос вдруг ярко вспыхнул, и свет, от него исходящий, разом отразился от всех зеркал. – Я буду держать его открытым, сколько смогу, чтобы вы обе успели вернуться. – Она улыбнулась каждой из них по отдельности и обеим сразу, а потом сказала: – Становитесь в круг. Нам пора!
В центре очерченного серебряными зеркалами круга было удивительно тихо, словно время здесь текло по своим собственным законам.
– Ты первая! – Албасты протянула Галке серебряный нож с костяной рукоятью, точно такой же, как был у дядьки Кайсы. – Ему он больше не понадобится, а ты знаешь, что нужно делать.
Галка знала. Она сделала шаг к замурованному колодцу. Обернулась, бросая прощальный взгляд на Лизу и албасты. Костяная рукоять удобно легла в ладонь, серебряный клинок приветственно блеснул перед тем, как легко, почти без сопротивления, войти в камень. Содрогнулась под ногами земля, зашатались темные стены башни, когда перед Галкой раскрылся черный пролом. Теперь и она тоже чувствовала запах воды. Мало того, она видела воду. Ледяная, черная до непроглядности, страшная… Только бояться сейчас никак нельзя. Если она испугается, если отступит, то подведет всех, кого любит, обречет Лизу на верную смерть.
Лиза… Галка снова обернулась, завороженно наблюдая, как в центре зеркального круга встает на лапы удивительной красоты золотая волчица, прощально взмахнула рукой и шагнула в черный пролом…
Эта вода была мертвой. Ее уже много лет назад убило, лишило живительных сил серебряное сердце. То самое, которое лихорадочно бьется на дне подземной пещеры, то самое, от которого волнами расходится ярость и страх. Галке тоже страшно. Страшно впустить в себя эту мертвую воду, страшно сделать то, что нужно сделать, но по-другому никак. У каждой из них свой собственный бой, и Галка не сдастся…
…Больно всего лишь мгновение, пока ломаются кости и перекраиваются на новый лад мышцы, пока ногти становятся длинными и острыми, превращаясь в серебряные когти. У нее золотая шерсть, но когти… все серебро, что было в ее крови, сейчас ушло в них. И это правильно, потому что Желтоглазого можно уничтожить только его собственным оружием.
– Иди, девочка! – Кайна ласково гладит ее по загривку, заглядывает в глаза. – Иди же!
Но она не идет, она прыгает. Нынешнее ее тело способно на многое, и тяжело избавиться от детского желания узнать, как же это – быть волчицей.
Прыжок заканчивается падением. Лапы упираются в черную, дотла выжженную твердь Нижнего Мира, серебряные когти высекают из нее искры. Лиза рычит, и мертвый ветер подхватывает ее рык, несет к пещере, в которой прячется Желтоглазый. Сейчас, в новом своем обличье, она чует горько-дымный дух его ненависти, слышит, как шуршит, задевая отполированные стены подземных туннелей, змеиная чешуя.
Вспыхивают желтые огни, и детская, безрассудная радость тут же проходит, уступая место не страху, нет, – настороженности. Новые инстинкты подсказывают Лизе, как действовать, заставляют забыть все человеческое, полностью отдаться охоте.
– Глупая… – Шепот-шипение взрывается в голове тысячей острых колючек. На мгновение Лиза слепнет. – Глупая человеческая девчонка, возомнившая себя неуязвимой!
Голос в голове шепчет, глумится, в то время как из пещеры появляется древний, как сам этот темный мир, змей. Чешуя, некогда сияющая серебром, тронута тленом и ржой, покрыта бурыми пятнами ила, из-под которых вырываются дурно пахнущие гейзеры гнилой крови. Шипы на широкой треугольной голове обломаны почти до основания, морщинистая кожа тяжелыми складками нависает над устало полуприкрытыми глазами. Но и немощность, и вековая усталость обманчивы. Лиза понимает это в тот самый момент, когда острая пика змеиного хвоста впивается ей в спину, едва не перешибая хребет. Тело, ее новое крепкое тело, насквозь прошивает боль, валит с ног на черную выжженную землю. Отдышаться бы, собраться с силами…
– Борись, девочка! – Мертвый ветер приносит голос Кайны. – Не сдавайся!
Она и не собирается! Ей нужно лишь мгновение, чтобы прийти в себя. Но даже мгновения у нее нет, Желтоглазый теперь вокруг, извивается, обвивает, сжимает чудовищные объятия. Лиза видит свое отражение в сотнях серебряных чешуй. Волчица! Здесь она не беспомощная девчонка, здесь у нее есть сила! Особенная сила, которую боится даже Желтоглазый.
Острые когти впиваются в трещины между змеиной чешуей, глубоко вонзаются в мертвую плоть. Желтоглазый уже не шипит, а воет, хвост его слепо шарит из стороны в сторону. А Лиза не по-волчьи, а скорее уж по-кошачьи карабкается вверх, на темную, лишенную серебряного блеска змеиную спину. Мчится по этой яростно извивающейся ленте вперед, к треугольной голове. Думает она только об одном, о том, чтобы не упасть, не свалиться прямо под эту громадину…
…Дышать мертвой водой больно. Она обжигает горло и легкие, отравляет кровь. Отравляет, но не убивает. В подземной пещере темно, но темнота эта больше не кромешная, ровный жемчужный свет исходит от Галкиных волос, и его хватает, чтобы видеть.
Огромное серебряное сердце пульсирует, засасывает через ошметки сосудов мертвую воду и тут же выталкивает ее обратно. Пульсация все ускоряется и ускоряется. И вместе с ней пульсируют не только стены пещеры, но и весь остров.
Становится холодно. И это не простой холод, с которым можно смириться, который можно пережить. Этот холод рождает мертвое змеиное сердце, и само оно – смерть для всего живого. Мучительная, медленная смерть.
– Я заберу вас с собой. – В хаотичном сердечном ритме вдруг угадываются слова. – Заберу с собой обеих! Не отпущу!
И Галка понимает, что это не угроза, это самая настоящая правда. То, что им с Лизой предстоит сделать, отнимет у них все силы. Они не смогут выбраться. Галка останется здесь, умирать в подземной пещере, а Лиза – в Нижнем Мире. Наверное, это плата за победу. Наверное, это правильно, но ей все равно страшно. Так страшно, что в голове мелькает трусливая мысль, что можно все решить иначе, можно договориться. Но мысль эта существует всего лишь мгновение, а потом ее смывает горячей волной ярости. Она не станет договариваться! Она сделает то, что должна сделать!
Ярость разливается по онемевшему от холода телу, возвращает чувствительность сжимающим костяную рукоять пальцам, толкает Галку к серебряному сердцу.
– Сделайте это, девочки! – слышится в плеске воды голос албасты, и Галка заносит руку с ножом…
…Ей нужна лишенная серебряной брони складка в том месте, где треугольная голова переходит в тело. Кайна сказала, бить нужно только туда.
– Сделайте это, девочки! – Кайны нет рядом, но Лиза чувствует ее присутствие, и это придает ей сил.
Сил хватит лишь на то, чтобы завершить задуманное. У них троих… Кайна еще держится, удерживает проход между мирами открытым, но Лиза чует ее отчаяние.
– Простите… – То ли шепот, то ли шелест, а то ли и вовсе голос ветра. – Мои бедные девочки…
…Серебряный клинок вонзается в мертвое сердце в тот самый момент, когда серебряный волчий коготь вспарывает мертвую змеиную плоть. И все звуки мира заглушает один-единственный звук – рев ярости и боли. Они сделали то, что должны были сделать. Кайна оказалась права, они особенные девочки.
…Мертвое сердце вздрагивает в последний раз. Серебро его тускнеет, идет трещинами, превращаясь в камень. Но Галка этого уже не видит. Раскинув руки, как птица, она медленно опускается на дно пещеры. Все, они сделали то, что должны были. Теперь можно отдохнуть…
…Огромное – какое же оно на самом деле огромное! – змеиное тело еще агонизирует, но уже видно, что конец близок. Серебро чешуи теряет остатки блеска, растрескивается, каменеет. Лизины когти тоже больше не горят серебром. Серебро ушло из них вместе с остатками сил. И лапы, такие крепкие, такие ловкие раньше, больше не держат. А припорошенная черным пеплом земля манит, обещает вечный покой. Теперь можно отдохнуть…
Остров дрожит, и черная башня, построенная гениальным безумцем, тоже дрожит, осыпается каменной кладкой. Кайна чувствует эту дрожь, как чувствует она и смерть того, кого любила и ненавидела сильнее всего на свете. И теперь это самая настоящая смерть. Теперь он там, где ему и должно быть. И никогда больше не вернется, не потревожит никого из ее детей. Она и сама больше не потревожит, потому что пришло и ее время тоже. Она отдала долги. Простят ли ее за совершенные злодеяния? Есть ли у нее хоть крупица надежды? Кайна не знает, она знает лишь, что ее время пришло. Нужно только вернуть девочек. Хотя бы попытаться…
Одна белая коса обвивает Галку за талию, вторая нашаривает в Нижнем Мире лапы золотой волчицы. Сил больше почти не осталось, но она должна сделать хоть что-то по-настоящему человеческое перед тем, как уйти…
Они заблудились, стоило только оказаться на озере! Заблудились в трех соснах, как сказал дядька Кузьма. А вокруг творилось что-то невероятное, ледяная твердь под ногами не просто вздрагивала, она ходила ходуном, то проваливалась, то вздыбливалась. Лошадей пришлось оставить еще на берегу, проще было оставить, чем заставить их ступить на лед. Шли сами, прорывались через сизую мглу метели, вздрагивали от молний, срывающихся с черного неба. Знать бы еще, куда они прорываются! Демьян схватил Алексея за руку, закричал что есть мочи:
– Держись! Не теряйся!
Парень ничего не ответил. Или ответил, но он не расслышал.
Так они и шли – цепью. То один из них падал на черный лед, то другой. Но вставали, сцепив зубы, шли дальше – в никуда.
– Водит, гадина желтоглазая! – проорал прямо Демьяну в ухо дядька Кузьма. – Не пущает! – В голосе его было отчаяние, которого Демьяну никогда раньше не доводилось слышать.
А время остановилось. Демьяну начало казаться, что они – мухи, застывшие в куске янтаря или в куске льда. К бессилию добавилось еще и отчаяние. Дядька Кузьма прав – их не пускают, не позволяют спасти тех, ради кого только и стоит жить. Первым не выдержал Алексей, закричал во все горло со злостью и надеждой:
– Галка!!!
Его не должны были услышать в этой какофонии, но все равно каким-то чудом услышали. Из снежной мглы выступил старик. Был он одет не по погоде, в тонкие брюки и рубаху. На шее его красовался пижонский и совершенно неуместный шелковый платок. Редкие курчавые волосы обрамляли лысую макушку. Старик выглядел недовольным, словно бы по их вине только что отвлекся от очень важных дел.
– Явились, – сказал ворчливо. – Ну, коли явились, так пойдем!
– Вы кто? – прокричал Лешка и шагнул навстречу старику. – Вы знаете, где они?
– Это мастер Берг, – сказал дядька Кузьма, – и да, он знает.
Они шли в метель за человеком, который умер много лет назад, и больше не задавали никаких вопросов. Главным оставалось только одно – он знает!
А к раскатам грома прибавился еще один новый звук. Демьян слышал такое однажды на Кавказе, так грохочет селевой поток, сметая все на своем пути. Скоро, очень скоро они увидели темный силуэт маячной башни. Увидели и ужаснулись – башня ходила ходуном, готовая в любой момент обрушиться в озеро.
– Быстрее! – велел мертвый старик и нетерпеливо махнул рукой. – Увы, бесконечна лишь наша любовь, но не наши силы!
– Чьи силы? – спросил Алексей, прижимая ладонь козырьком ко лбу.
– Их!
Теперь они видели! Люди стояли цепью перед маячной башней, стояли, взявшись за руки. Девушка с серебряными волосами, удивительно похожая на Галку. Молодой мужчина со шрамом через все лицо. Высокий худой старик в косматой волчьей шапке. Еще один старик, коренастый, узкоглазый, смуглолицый, и третий – седовласый, с благородными чертами лица. Были и десятки других, одновременно незнакомых и узнаваемых. И лишь их объединенная сила сейчас удерживала башню от падения.
– Идите! – велел Август Берг, вставая рядом с девушкой с серебряными волосами. – Спасите наших девочек!
В башню они не вошли, а ворвались. Первым Алексей, следом Демьян и дядька Кузьма.
– Хорошо, что вы пришли.
Навстречу им выступила высокая, статная женщина в низко повязанном платке. Лицо ее было строгим, даже аскетичным, но при этом удивительно светлым и красивым. Демьян уже видел это лицо. Это была Евдокия, жена мастера Берга!
– Забирайте их и уходите. Быстро!
Обе девушки лежали на каменном полу. В первое мгновение Демьяну показалось, что они мертвы, и сердце перестало биться от боли.
– Живы, – сказала Евдокия мягко. – Она их спасла.
Она – это третья девушка, красивая, изящная, с длинными белыми косами, с устало прикрытыми глазами. Лишь каким-то шестым чувством Демьян признал в ней албасты.
– Я их вытащила, – сказала албасты, не открывая глаз. – Я сделала все, что могла. Теперь ваш черед.
Теперь их черед. Демьян шагнул к лежащей ничком Лизе, на ходу стаскивая с себя шинель, укутывая ее от макушки до розовых пяток, подхватывая на руки. Рядом Алексей что-то шептал на ухо бесчувственной Галке. Вид у него был одновременно ошалелый и счастливый. Значит, девочка тоже жива, хоть и промокла насквозь, до самых кончиков серебряных волос.
– Пора! – сказала Евдокия, становясь на колени перед албасты. – Уходите! Идите к замку, успокойте детей!
Их не требовалось просить дважды. Никого из них. На руках у них было самое дорогое, то, ради чего только и нужно было жить. К замку они не шли, а бежали. Остановить их не мог ни ветер, ни снег, ни уходящая из-под ног земля. И словно путеводная звезда, путь им освещал маленький рыжий огонек выставленной на окно керосинки, который тоже оказался сильнее стихии. Дверь распахнулась в тот самый момент, как дядька Кузьма ударил по ней кулаком. Они все были здесь, напуганные, но все равно решительные. Живые!
– Уже скоро? – Кайна почти забыла, как это – чувствовать себя обычным человеком, не ощущать испепеляющей злобы и жажды, но чувствовать боль и слабость.
– Скоро. – Евдокия ласково погладила ее по волосам.
– Мне страшно. – С человечностью вернулось то, чего она долгие века была лишена: возможность чувствовать.
– Не бойся, все будет хорошо. – Евдокия говорила уверенно, словно бы и в самом деле знала. А может, и знала. Кайне хотелось в это верить. – Я останусь с тобой до самого конца.
– И что потом?..
– И встречу на той стороне. Не бойся, просто закрой глаза.
У Евдокии ласковые руки и красивый голос. Она тихо поет колыбельную, гладит Кайну по волосам. Теперь не страшно. Даже если на той стороне ничего нет, ей не страшно, потому что впервые за целую вечность она не одна…
Маячная башня стонет, не в силах больше противостоять напору стихии. Стонет, кренится то в одну сторону, то в другую, а потом сдается, осыпается черным каменным дождем, хоронит под своими обломками саму память о том, что происходило в ее стенах. А озеро по-прежнему беспокойно. Толстый лед идет трещиной, и трещина эта змеится от самого берега до острова, ширится с каждой секундой под натиском того огромного, что поднимается со дна на поверхность.
А оно поднимается, душит ледовый озерный панцирь. На то самое место, где еще не так давно стояла башня, ложится шипастая змеиная голова, дергается из стороны в сторону в последней агонии, замирает уже навсегда. И длинное тело тоже замирает, черной каменной лентой соединяя берег с островом.
Ураган стихает, словно его и не было. Снег больше не прошивает землю колючими пиками, а мягкими хлопьями кружится в лунном свете, припорашивает место последней битвы, укутывает белым пологом то, что еще недавно было Желтоглазым. Теперь это лишь новый элемент пейзажа, природная аномалия, странным образом похожая на гигантского каменного змея, растянувшегося от берега до самого острова. Людям больше не понадобятся лодки, чтобы добраться до Стражевого Камня. Теперь у людей под ногами есть гранитная твердь. Это ли не чудо?!
Весна началась в одночасье: за ночь растаяло Стражевое озеро, и серебряные волны его теперь старательно вылизывали черную гранитную ленту, раскинувшуюся от берега до острова, удивительно похожую на гигантского змея.
Природная аномалия! Так написали в пермских газетах. Последствия локального, но очень сильного землетрясения, изменившего весь озерный ландшафт.
Правду знали лишь единицы, те, кто были на Стражевом Камне в ту страшную ночь. Знали, но пытались забыть. По крайней мере, Лиза пыталась.
– Поехали, гости нас уже заждались! – Демьян, уже почти час как законный муж, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, а потом легко, точно пушинку, вскинул на спину вороного.
По случаю свадьбы дети вплели в черную гриву коня разноцветные ленты. Получилось красиво, хоть Демьян и смущался этакой красоты. Но Лизе, Галке, Санечке и другим ребятишкам все это страшно нравилось, и ему пришлось смириться.
Подчиняясь хозяйской руке, вороной осторожно ступил на гранитную ленту, цокнул копытами, словно проверяя новую дорогу на прочность, а потом сорвался в резвый галоп.
Праздновать свадьбу решили в замке. И это было осознанное решение. Слишком много боли, слишком много крови и страданий, почти ничего светлого. До сегодняшнего дня! Они с Демьяном станут первыми, кто положит начало новой истории острова, первыми, кто отдаст дань всем тем, кто той страшной непроглядной ночью вернулся в этот мир, чтобы стать на их защиту.
На том берегу их уже ждали. С караваем в руках стояла женщина, которую язык не поворачивался назвать старухой. Волосы ее были цвета расплавленного серебра, без единой седой пряди, а в чертах все еще очень красивого лица угадывалось несомненное сходство с Галкой. Анна Туманова, урожденная графиня Шумилина, бабушка Галки, одна из тех самых девочек, за которых ушла в Нижний Мир Кайна. Рядом с ней стоял высокий, широкоплечий мужчина, военный инженер и Галкин дед Клим Андреевич Туманов. Он по-свойски подмигнул Демьяну, по-отечески поцеловал разрумянившуюся Лизу в щеку, подхватил на руки и подбросил высоко к синему небу подбежавшего Санечку, потрепал по отросшим вихрам не по-детски серьезного и торжественного Марка.
Галка с Алексеем были тут же, стояли, крепко взявшись за руки. Их время тоже скоро придет, осталось подождать пару месяцев до Галкиного совершеннолетия. Но это ведь такая малость, когда впереди у тебя длинная и счастливая жизнь!
Пока обменивались приветствиями и поздравлениями, услышали музыку. Свирель, бубны, трещотки – самодеятельный оркестр чернокаменского детского дома во главе с его старшим воспитателем Кузьмой Ильичом!
Это решение тоже было осознанным, принял его дядька Кузьма после недолгого совещания с Демьяном, Лешей, Климом Андреевичем и Глухоманью за рюмкой чистейшего первача.
– Сколько можно по тайге шляться? – сказал он со смущенной ухмылкой. – Дел у нас с Глухоманью тут теперь непочатый край!
И «дела», все двенадцать человек, включая Санечку, облепили его со всех сторон с радостными визгами. Эти дети научились наконец не только улыбаться, но и смеяться, и в том была заслуга всех тех, кто находился сейчас на острове.
…В замке, его мрачном детище, звучала музыка и детский смех. Впервые за долгие годы. Даже каменные химеры, казалось, улыбались. Или Августу просто хотелось, чтобы они улыбались? Ему многого хотелось для этого острова и этих людей! Ах, как много он мог бы еще сделать!
– Ты и так много сделал, Август. – Евдокия ласково взъерошила его редкие кудри. Теперь он мог чувствовать ее прикосновения, и прикосновения эти делали его почти живым. – Ты спасал их жизни и спас снова. Ты хороший человек!
Она вдруг замолчала, а потом потянула Августа за собой ко входу в бальный зал, где был накрыт свадебный стол.
– Слушай, – сказала шепотом, словно бы их могли услышать.
За столом говорили о них. Говорили тепло и с любовью. Поднимали тосты, вспоминали добрым словом и Августа, и Евдокию, и всех тех, кто был ему дорог и остался дорог этим удивительным людям.
– Видишь, какой ты на самом деле человек? Видишь, какие у нас с тобой замечательные дети? – спросила Евдокия и снова совершенно по-девчоночьи взъерошила ему волосы.
© Корсакова Т., 2018
© ООО «Издательство «Э», 2018
Дождь зарядил от самой Перми. Сначала это был самый обыкновенный летний дождь, каких в Евиной жизни было немало. Но время летело, бросалось под колеса машины, послушно трансформируясь в километры, а дождевые капли барабанили по лобовому стеклу все неистовее и неистовее. Сперва только капли, затем живьем сдираемые с вековых сосен шишки и мелкие ветки. Пока еще мелкие…
Ненастье нельзя было назвать грозой – нигде не сверкало, не громыхало. Шум дождя заглушал льющийся из динамиков аудиосистемы рев. Ревел Влад Воронин, он же Ворон, солист и основатель «Фаренгейта», одной из популярнейших в стране рок-групп. Качественно, между прочим, ревел, с душой! Не верилось даже, что такое вообще возможно, чтобы обычный человек мог с одинаковой легкостью исполнить оперную арию в совершенно классической, академической даже манере и издавать вот такой звук. Рев, надо сказать, успокаивал Еву куда сильнее, чем скучная классика. Наверное, только поэтому эстет и аристократ Герман не предпринимал попыток бороться с подобным дурновкусием. Ну, или, возможно, потому, что с Вороном был знаком лично и считал его «человеком весьма достойным, несмотря на некоторую андеграундную придурь». Гера вообще являлся специалистом по придури, знал все ее оттенки и нюансы, иногда пытался с ней бороться, но чаще отпускал с миром. За что Ева была особенно ему благодарна.
Ее Гера тоже отпустил. Ох, как ему не хотелось! До такой степени, что он даже попытался прибегнуть к пошлому шантажу – прикинулся больным, едва ли не смертельно. Но и Ева была не лыком шита, в вопросах манипуляций и придури могла обставить любого, а уж тем более Геру, который в ней души не чаял.
В тот их разговор Гера не подал вида, что расстроен или взволнован. Он даже не дал понять, что в курсе Евиного решения. Вместо этого он внезапно занемог, причем так сильно, что Еве, мастерице придури и манипуляций, пришлось сорваться с насиженного места и лететь к нему в Москву – проверять, так ли плохи дела, как сообщил ей Славик, Герин референт.
В отличие от Евы и Германа Славик еще не овладел в совершенстве искусством вранья, в голосе его почудилось что-то такое… смущенное. Если бы речь шла не о Гере, а о ком-то другом, Ева не стала бы даже сомневаться, послала бы Славика куда подальше, не сорвалась бы с места, чтобы проверить. Чего стоил ей перелет в Москву, знала только она одна. Впрочем, Гера тоже знал, но визит этот не отменил. А раз не отменил – значит, и в самом деле что-то случилось…
Помнится, боязнь за него пересилила все прочие страхи. Ну, почти пересилила, таблеток в заветном пузырьке стало значительно меньше. И это означало, что придется снова идти на поклон к доктору Гельцу, врать и изощряться, пытаясь обмануть еще и его. Гельца обмануть было сложнее всего, но у Евы однажды получилось. Победа далась ей нелегко и не сразу. Не в первый и даже не во второй год – лет через пять. Нет, через пять с половиной! Чтобы добиться своего и перетащить доктора Гельца из стана врагов в стан пусть не друзей, но сочувствующих, ей пришлось совершить невозможное, стерпеть то, что вытерпеть было почти нереально.
Вытерпела! Сжала зубы с такой силой, что выкрошились пломбы, улыбалась сквозь сцепленные зубы и из последних сил старалась не сорваться. Такой проницательный и такой наивный доктор Гельц, лучший из лучших, почти гениальный, так и не понял, что нужно было подождать еще лишь пару мгновений, чтобы Ева окончательно слетела с катушек. Не слетела, но почти возненавидела. За все годы мучений, за вот такую, кровью и зубовным скрежетом давшуюся победу.
Или это была не окончательная победа? Не то чтобы Еву совсем оставили в покое, но границы того, что она считала клеткой, а Герман с доктором Гельцем – разумной осторожностью, расширились до такой степени, что она получила возможность жить так, как ей хочется, не оглядываясь на чужие сомнения и страхи. Ей и своих хватало. Только рассказывать о них Ева никому не собиралась: ни Гере, ни уж тем более Гельцу. И про свой визит в Чернокаменск она тоже ничего не говорила. Наверное, Гера как-то сам узнал, по своим каналам, которых было превеликое множество. Оттого и занемог, даже в больничку залег – в комфортабельную виповскую палату в крутейшем медицинском центре, строительство которого сам же когда-то и профинансировал.
На том и спалился! Еве ли не знать, что собственный медцентр – это баловство и блажь, что, когда Геру прижимало по-настоящему, он ложился в клинику знаменитого профессора Александра Рудазова, только ему доверял свое покалеченное тело. Так же, как только Гельцу доверял Евину покалеченную душу, или что там у нее было вместо души?
…Страдания Гера изображал старательно и вполне удачно, даже бледность свою аристократическую сумел обратить себе на пользу, щеки втянул так, что вырисовались, обострились скулы. А щеки, кстати, аккуратно выбритые, дорогим лосьоном сбрызнутые. Запах лосьона Ева почуяла сразу, как только переступила порог виповской палаты. А вот запаха лекарств не почуяла, хоть внушительная батарея пузырьков и бутылочек демонстративно выстроилась на прикроватной тумбочке, на самом виду. Специально для Евы, блудной сестрицы.
– Слышала, ты помирать собрался! – Здороваться она не стала, а уж тем более лобызаться по-родственному. Да Гера и не ждал от нее такого чуда. – Гроб уже заказал?
Она сбросила рюкзак на пол и уселась в весьма комфортабельное и навороченное инвалидное кресло, в который уже раз дивясь его функциональности и ненавидя себя за такие вот гаденькие мысли.
– Пересядь. – Гера поморщился. На сей раз гримаса получилась искренней. Ну не любил братец, когда Ева садилась в его кресло. А она, наоборот, любила. Ей нравились и едва уловимый запах Гериного одеколона, впитавшийся в кожаную обивку, и отполированная гладкость подлокотников, и тихое жужжание электромотора. Все это приближало ее к Гере, заставляло ощутить себя частью семьи. – Пожалуйста, Евдокия!
Он всегда называл ее полным именем, когда злился или нервничал. Что сейчас? Какое чувство им двигало?
– Как скажешь. – Свое полное имя Ева не любила так же сильно, как Гера не любил видеть ее в собственном инвалидном кресле. Что это вообще за анахронизм такой – Евдокия! Бабка Авдотья какая-то! Дульсинея Тобосская… Или еще хуже, Дуся! Впрочем, Дусей ее не называл даже Гера. Попробовал однажды в Евином далеком детстве, и пришлось спешно звонить доктору Гельцу…
Кожаное кресло для посетителей было удобным, но пахло не Герой, а больничной казенщиной, очень дорогой казенщиной.
– Так как насчет гроба? Если хочешь, я могу поспособствовать, у меня есть связи.
У нее и в самом деле были связи, довольно обширные и специфические. И не беда, что распространялись они на мир виртуальный, а не реальный. Иногда виртуальный мир может оказаться куда ярче и куда полезнее.
– Я в этом даже не сомневаюсь, Ева. Кстати, рад тебя видеть, сестрица!
Он и в самом деле был рад. И Ева тоже была бы несказанно рада, если бы не обстоятельства. Очень уж все подозрительно и странно. И если Гере вдруг вздумается пригласить доктора Гельца, вторую проверку она может не выдержать. Да что там! Вторую проверку она рискует не пережить. И, наверное, Гера о чем-то подобном догадывается, поэтому и предпочитает обманываться. Он, конечно, самый сильный, самый умный и самый замечательный, но и ему хочется обыкновенной, без выкрутасов семьи. Так уж вышло, что из семьи у Геры осталась только Ева. Так уж вышло, что «выкрутасы» – ее второе имя…
– Значит, передумал помирать? – В глазах вдруг защипало в тот самый момент, когда Ева только собралась пересесть из казенного кресла на ортопедическую Герину койку.
– Передумал. – Он улыбнулся нормальной своей улыбкой – не мученической, а вполне себе хищной.
Он и был хищником – акулой бизнеса, финансовым гением. Именно его стараниями их маленькая и странная семья не только сохранила, но и значительно приумножила то, что осталось после смерти родителей. У Геры всегда как-то поразительно хорошо получалось разбираться в людях. Он чуял в них самую суть, умел совершенно незаметно для собеседника разложить его душу на составляющие, а потом собрать так, чтобы получилась необходимая комбинация. Пожалуй, в этом смысле Гера был даже получше доктора Гельца.
– Слухи о моей грядущей кончине сильно преувеличены. Ты как долетела?
– Нормально. – Пришлось снова соврать. Перелет дался ей тяжело. Билет в бизнес-класс несколько смягчил ситуацию, но не сильно. Если бы Гера не прикинулся смертельно больным… – За машину спасибо. – Он прислал за ней лимузин. Длинный, хищный, с вкусно пахнущим нутром и молчаливым водителем. Безопасный.
– Пожалуйста. Это самое малое, что я мог для тебя сделать.
Неправда! Уже который год Гера делал для нее так много, что казалось, больше уже нечего. Единственное, чего он не мог сделать, – это позволить Еве жить своей собственной жизнью. Старался изо всех сил, но не мог. Ева его понимала, поэтому не осуждала, все проявления братской любви сносила с великим смирением. Отчасти оттого, что ближе Геры у нее никого не было и быть не могло. А отчасти оттого, что где-то в ее туманном будущем постоянно маячил призрак гениального доктора Гельца с его проницательностью и передовыми методами. Стоило только оступиться, стоило только сделать что-то не так, и Гельц решительной поступью войдет в ее новую реальность, ту самую, которую она с таким трудом построила. И Гера не поможет, потому что искренне верит в гений Гельца и не до конца верит в Евину благоразумность, потому что любит Еву и изо всех сил пытается ее защитить. Пусть даже и от нее самой. А это значит, нужно постараться и сыграть свою роль максимально хорошо, с душой. А еще отстоять свое право на личное пространство и собственную жизнь.
– Как ты себя чувствуешь, Герик? – Все-таки она перебралась из кресла на больничную койку, присела на самый краешек, так, чтобы ничего не задеть и не потревожить. – На самом деле, как?
Он выглядел хорошо. Даже на этой своей ортопедической кровати, даже в этой напичканной медицинской техникой виповской палате. Он был красив той особенной красотой, которая дается одному на миллион – завораживающей и притягательной. Мускулистый, вихрастый, сероглазый, с ироничной усмешкой и мальчишескими ямочками на щеках. Аполлон, который по какой-то чудовищной несправедливости лишился возможности ходить. Да, у Аполлонов, оказывается, тоже бывают нерешаемые проблемы в виде травмы позвоночника… Давней травмы, последствия которой не может исправить даже гениальный профессор Рудазов.
– Теперь, когда ты рядом, я чувствую себя совсем хорошо. – Гера улыбнулся, погладил больничную простыню рядом с Евиными пальцами, и она едва удержалась, чтобы не отдернуть руку. Заметил? Пусть бы не заметил. – Настолько хорошо, что готов отправиться домой. Поехали домой, Ева!
Не дожидаясь ответа, он щелкнул пультом дистанционного управления, и кресло зажужжало мотором, послушно подползло к кровати. Гера не признавал посторонней помощи, не нанимал сиделок, поэтому окружал себя вещами, которые позволяли ему быть почти полностью автономным. И собственному телу он не давал поблажек. Бассейн каждый день, специально оборудованный тренажерный зал через день. Еще что-то из восточных практик для укрепления чакр и силы духа. Еве казалось это лишним, с чакрами и силой духа у Геры был полный порядок, но его стремление к самосовершенствованию она уважала всем сердцем.
– Поехали! – Она спрыгнула с кровати, обогнув замершее кресло, отошла к окну. Там, за стеклом, жил своей собственной жизнью большой город. Уже давно стемнело, но он и не помышлял о покое, сиял огнями витрин, натужно сигналил клаксонами застрявших в пробках машин. – Очень хочется есть! Ты же меня покормишь, Гера?
К дому, который Гера считал их общим, а Ева чужим, их вез все тот же лимузин. Простора его салона вполне хватало, чтобы никто не чувствовал неловкости. Хорошо, что Гера обо всем позаботился. Хорошо, что у него все в порядке. Ради этого стоило вернуться в большой город, она и в самом деле соскучилась по брату. А еще у нее имелась к нему просьба. Для Геры – это было сущим пустяком, а вот Еве казалось серьезной проблемой. Зуб не переставая ныл уже вторую неделю, и стало совершенно ясно, что без стоматолога не обойтись. Вообще-то, к огромной Евиной радости, болела она до крайности редко. Можно сказать, вообще не болела. Но зубы, зубы у нее были как у всех.
– Мне нужен стоматолог, – сказала она, наблюдая, как исчезают за окном городские многоэтажки, уступая место пока еще редкому лесу. – Зуб болит. – Рука сама собой потянулась к щеке, к тому месту, которое ныло и уже начинало пульсировать. – Сделаешь?
– Почему сразу не сказала? – Гера глянул на нее искоса, а потом нажал на кнопку переговорного устройства, велел: – Васильевич, разворачивайся! Едем на Лизюковых.
– Сейчас? – Ева так испугалась, что аж холодным потом покрылась.
– А чего тянуть? Хочешь дождаться флюса?
Флюса ждать не хотелось, но вот так внезапно…
– Гер, я ж потом буду никакая после наркоза, – попыталась она дать задний ход.
– Нормальная ты будешь после наркоза. Там знаешь какой сейчас наркоз? Шикарный, никакого отходняка.
– А врачи?
– Будут и врачи. – Он говорил и одновременно набирал что-то в своем телефоне. – Я договорюсь.
Он и в самом деле договорился. Их встречали прямо в вестибюле сияющей стерильностью и модерном стоматологической клиники.
– Гер… – Ева бросила на брата беспомощный взгляд, как делала это в детстве.
– Не бойся. – Он ободряюще улыбнулся. – Я буду рядом. Заснешь, проснешься – а у тебя уже полный рот новых зубов.
– Не нужны мне новые, мне бы со старыми разобраться.
– Значит, полный рот старых, но здоровых. Давай, Ева, не дрейфь! Все будет хорошо.
Гера не обманул. Он вообще редко ее обманывал. Еве показалось, что она и не засыпала вовсе, только лишь на мгновение прикрыла глаза, как чей-то бархатный баритон тут же сказал:
– Ну все, барышня, открываем глазки! Считаем пальчики! Рассказываем дяде доктору, сколько насчитали.
– Три, – сказала Ева и провела языком по тому зубу, который ныл и мешал нормально жить. Зуб больше не болел.
– Вот и умница! Вот и прекрасно! И зубки у вас прекрасные. Один средний кариес и один поверхностный – сущие пустяки по нынешним временам. – Обладатель баритона улыбался по-отечески и смотрел на Еву ласково.
– Я могу идти? – Она принялась неловко выбираться из стоматологического кресла. Едва не свалилась с ног, но никто из персонала даже не попытался ей помочь. Какие молодцы!
– Можете! – Обладатель баритона еще раз улыбнулся и даже помахал Еве рукой, отпуская ее из клиники окончательно и бесповоротно.
– Спасибо! – сказала Ева так искренне и проникновенно, что улыбка доктора из вежливо-дежурной тоже сделалась по-домашнему уютной. – Спасибо вам большое!
Гера сидел тут же в кабинете, с сосредоточенным видом изучал какие-то графики на своем планшете.
– Ну, теперь поехали? – спросил, не отрывая глаз от графиков.
– Теперь поехали!
Ева задержалась в Герином доме на долгих три дня. Ровно столько она отвела себе для семейного общения. Общались много, в конце концов, они не виделись почти год, каждому было что рассказать. И только о самом главном, о том, что волновало Еву больше всего, они так и не поговорили. Ева не собиралась рассказывать, а Гера, наверное, боялся задавать вопросы. Ведь нет ничего плохого в том, что хочется верить, будто единственная сестра стала-таки нормальным человеком, которого можно наконец отпустить с миром. Или в мир. Оставить кое-какие ограничения, но все равно отпустить. Да и не знал Гера ничего наверняка. Ева была очень осторожна, травмировать брата боялась так же сильно, как и он ее. Оттого, наверное, оба молчали. Нет, разумеется, болтали о всяких пустяках, но о планах на будущее речи не заводили.
– Ты смотри там, сестрица. – Провожать Еву в аэропорт Гера отправился сам, не доверил это дело ни водителю, ни Славику. – Если вдруг что-нибудь…
– Я все знаю, Герик! – Ей хотелось потрепать брата по вихрастой голове, коснуться губами гладко выбритой, вкусно пахнущей щеки. – Если вдруг что-нибудь, я сразу тебе позвоню. – Не стала, даже руки не протянула.
– И деньги…
– А деньги у меня есть. Ты же знаешь.
У нее и в самом деле были деньги. Не такие большие, как их общее с Герой состояние, но тоже вполне приличные, позволяющие летать бизнес-классом и ни в чем особо себе не отказывать. И кредитная карта у нее тоже была. Карту Гера выдал ей в тот самый день, когда она прошла испытание доктора Гельца, сказал, немного смущаясь:
– Вот, сестрица, тут тебе должно хватить на первое время.
Брата Ева поблагодарила вполне искренне, но за все прожитые самостоятельно годы так и не удосужилась узнать, сколько же на карте средств. Надо думать, много, но ей и так всего хватало.
– И ты тоже себя береги. – Вместо Гериной щеки она прикоснулась к подлокотнику инвалидного кресла рядом с пальцами брата. – Я тебя люблю!
– И я тебя! – Пальцы, тонкие, аристократичные, дрогнули, но не сдвинулись с места, признавая за Евой право оставаться такой, какая она есть.
Заветные таблетки, сразу две штуки, она проглотила уже после того, как прошла регистрацию, запила теплой минералкой, зажмурилась, мысленно готовя себя к предстоящим мучениям, и тут же дала себе зарок впредь передвигаться только на машине, какими бы значительными ни были расстояния.
И зарок свой Ева блюла, в Чернокаменск отправилась на автомобиле. Черный «Ленд Ровер» Гера подарил ей на день рождения. До этого Ева ездила на старенькой «Хонде», которая больше времени проводила в автомастерских, чем в пути, и сейчас, сказать по правде, наслаждалась и дорогой, и новым авто.
…Если бы не дождь. Если бы не ветер, который все усиливался и усиливался. Если бы не нагло подрезавший ее на пустой дороге джип. Он промчался мимо черной тенью, забрызгал лобовое стекло Евиной машины грязью, издевательски подмигнул габаритами и скрылся в пелене дождя. Ева чертыхнулась, покрепче вцепилась в руль, глянула на экран навигатора. До Чернокаменска оставалось всего каких-то пятьдесят километров. Уже скоро…
А тем временем ветки, которые ветер швырял под колеса ее машины, становились все больше и больше. Некоторые из них приходилось даже объезжать. Наверное, грозы не избежать. Вот и стемнело так, что автоматически зажглись фары, хотя на часах еще раннее утро. Ничего! Грозы Ева не боялась. Стихия вызывала в ней уважение и разумные опасения, но никак не ужас. Она отрегулировала звук так, чтобы слышать музыку, а не завывания ветра, и сосредоточилась на дороге. Всего пятьдесят километров…
Из-за ненастья включенные аварийные огни Ева увидела лишь в самый последний момент и едва успела затормозить. Пришлось вывернуть руль, чтобы «Ленд Ровер» не поддел рылом зад стоящего впереди джипа. Того самого, который сначала подрезал, а потом еще и облил грязью. Остановился, понимаешь, посреди дороги!
Она попробовала объехать джип и почти сразу же поняла, что сделать это невозможно. Поперек дороги лежало дерево. Старая, видимо, поваленная ветром сосна, словно в агонии скребла асфальт колючими лапами, скрипела ветками, загораживая путь. Возле сосны стоял человек. Разглядеть его из-за дождя не представлялось возможным. Зато человек, похоже, Еву разглядел, приветственно вскинул руку, помахал ей, как старой знакомой, а потом, кажется, и вовсе поманил к себе.
Вмиг вспотевшими ладонями Ева вцепилась в руль. Выходить из машины она не собиралась. Еще чего не хватало! Зато можно попробовать задать новый маршрут. Должны же найтись варианты объезда!
Других вариантов не было… В Чернокаменск от Перми вела одна-единственная дорога. Вот эта, которую перекрыла рухнувшая сосна. А человек, который возле нее стоял, вдруг исчез, словно его смыло потоками воды. Пусть бы и смыло, Еве так было бы спокойнее.
Она уже почти успокоилась и взяла себя в руки, когда в боковое стекло решительно постучали… Нет, она не вскрикнула и даже не вздрогнула, просто все ее тело вдруг сделалось холодным и хрупким, словно было вырезано изо льда… Острые ледяные колючки больно впились в виски и еще под ребра, заставляя схватиться за бок.
Человек стоял совсем рядом с ее джипом. Мало того, приложив ладонь ко лбу козырьком, чтобы не мешал дождь, вплотную прильнув к стеклу, он нагло и бесцеремонно разглядывал Еву. И продолжал барабанить. Именно наглость и бесцеремонность привели Еву в чувства.
– Чего вам? – спросила она сначала тихо, почти шепотом, а потом уже во весь голос: – Что случилось?!
– Откройте! – Голос искажался ветром и толстым стеклом, но оказался достаточно громким, чтобы его можно было расслышать. – Там дерево упало! Видите?!
Конечно, она видела! Она же не слепая!
– И что теперь? – С какой такой стати Ева должна открывать двери незнакомому мужику, даже лица которого не может разглядеть?!
– С этим нужно что-то делать! Вы не находите?!
Да, делать что-то нужно. Например, вернуться в Пермь, остановиться в какой-нибудь гостинице, дождаться, когда в этом медвежьем углу расчистят завалы. Вот только сколько это займет времени и где гарантия, что обратный путь не преградило еще одно упавшее дерево? Деревьев здесь вон как много! Целый лес вековых, так и норовящих упасть деревьев…
– Вы меня боитесь, что ли?! – Возмущался человек за бортом. Возмущался и продолжал барабанить костяшками пальцев по стеклу.
– Да прекратите вы уже стучать! – рявкнула Ева, пытаясь на ходу собрать разбегающиеся во все стороны мысли. А еще нашарить в бардачке газовый баллончик. Просто так, на всякий случай.
– А вы выходите! Мне нужна помощь!
Баллончик Ева сунула в карман ветровки, вдохнула-выдохнула и толкнула дверцу джипа. Толкнула сильно, не без злого умысла, так, что человек с той стороны едва успел отскочить в сторону.
– Дура, что ли?! – спросил он обиженно. – Ты ж меня чуть не зашибла!
Как-то сразу стало легче, и ледяные шипы истаяли от этого обиженного, совершенно мальчишеского тона. Маньяки обычно на своих жертв не обижаются. Они хватают их за шкирки и волокут в темный лес. Как волки…
Еву не хватали и не волокли, ее рассматривали со злым удивлением. Нагло так рассматривали. Так же нагло, как до этого облили грязью бок ее джипа. Тут уже впору самой обидеться. Но она не обиделась, она разозлилась. На наглого незнакомца и на обстоятельства, заложницей которых стала.
– Сам дурак!
А из джипа все-таки придется выйти, иначе этот еще, чего доброго, решит забраться в салон. Ева спрыгнула на обочину и едва не упала под порывом налетевшего ветра. Пришлось ухватиться за дверцу.
– Вот и обменялись любезностями, – буркнул незнакомец.
Под проливным дождем он вымок до нитки и, похоже, уже не особо переживал, что стоит прямо посреди лужи. Лужи были везде. Ева поняла это по тому, как стремительно и неумолимо наполнились холодной водой кроссовки.
– Видишь дерево? – После обмена любезностями незнакомец решил сразу перейти на «ты». Из-за низко надвинутого капюшона Ева не могла видеть его лица, но по голосу понимала, что он еще не старый, едва ли старше ее самой.
– Надо позвонить в город. Вызвать эвакуатор или какой-нибудь трактор, на худой конец! – Идея показалась ей очень здравой и рациональной. В самом деле, зачем возвращаться в Пермь, когда можно вызвать спецтехнику?
– Сеть не ловит! Придется самим!
– Что значит самим?
– Значит, будем сами из болота тянуть бегемота!
– Вот ты и тяни! – Эта идея тоже была неплохой и вполне себе осуществимой. Еве она нравилась. Пусть этот, в капюшоне, тянет, а она подождет.
– Стой! – Она была уже у дверей джипа, когда ее снова окликнули. – У меня нет троса. Другу дал, а тот не вернул. У тебя есть? – В голосе незнакомца послышалась надежда.
У Евы в джипе был не просто трос, а полный боекомплект, начиная с запаски, ремнабора и термоодеял и заканчивая аптечкой, укомплектованной не только таблетками, бинтами, презервативами и прочей ерундой, а еще системами для внутривенного введения лекарств и самими этими внутривенными лекарствами. Просто так, на всякий случай.
– И тачка у тебя помощнее будет! – В голосе незнакомца послышалась зависть, а потом он совершенно бесцеремонно пнул носком ботинка колесо Евиного джипа. – Если прицепить трос вон к тому концу дерева, – он махнул рукой куда-то в сизую даль, – то, наверное, получится оттащить его в сторону.
Не говоря ни слова, Ева открыла багажник, вытащила буксировочный трос и положила на дорогу, прямо в лужу. Не то чтобы специально, просто вода была кругом.
– Нормальный ход… – проворчал незнакомец, а потом тут же, безо всякого перехода сказал: – Я Роман. Роман Елизаров. – И руку протянул для приветствия.
– Ева. – Представляться полностью и уж тем более отвечать на рукопожатие она не стала. С какой такой стати? Они видятся с этим Романом Елизаровым в первый и последний раз.
За пеленой дождя рассмотреть его лицо по-прежнему не представлялось возможности, но Еве показалось, что он усмехнулся. Буркнул что-то себе под нос, выудил из лужи трос, направился к дереву. Ева последовала за Елизаровым. Что ж стоять под проливным дождем без дела, если можно изучить обстановку? Старая сосна все еще агонизировала, вздрагивала всем своим некогда мощным, а теперь совершенно беспомощным телом, скрипела жалобно. Подойти к ней вплотную не получалось из-за разлапистых веток, и Ева пошла вдоль. Захотелось вдруг увидеть, какое дерево у основания. Захотелось понять, какая силища могла сотворить такое, какой ветер.
…Не ветер. Совсем не ветер. Сосна не сломалась под порывом ветра и не вывернулась из земли с корнем. Сосну спилили. Бледно-розовая древесина на месте спила была похожа на плоть. Только эта плоть не кровоточила, а сочилась смолой. Или Еве просто показалось? Как бы то ни было, а стихия оказалась ни при чем. Кто-то нарочно уложил старую сосну поперек дороги, заблокировал чужакам путь в Чернокаменск. Кто-то не хотел их пускать. Ее не хотел пускать!
А Роман Елизаров тем временем закрепил один конец троса на сосновом стволе, разогнулся, по-стариковски потер поясницу и прокричал:
– Разверни своего монстра, я привяжу трос!
Ева еще раз окинула дерево взглядом. В то, что удастся хотя бы сдвинуть этакую махину с места, верилось с трудом, но Роман Елизаров был полон оптимизма, и девушка подчинилась. Попытка – не пытка!
Салон «Ленд Ровера» встретил ее сухим теплом и привычными запахами. Захотелось остаться в нем навсегда, ничего не делать, никуда не волочь это чертово дерево, но здравый смысл подсказывал, что выбора нет, придется волочь!
И она поволокла! Точнее, верный «Ленд Ровер» поволок, натужно и немного обиженно ревя двигателем, вышибая колесами комья грязи и веер брызг. Еве хотелось, чтобы хотя бы часть этих брызг попала на Романа Елизарова. Это ведь его джип подрезал ее на дороге, больше некому.
Сначала казалось, что сосна не трогается с места, что их совместные с автомобилем усилия напрасны, но потом за бортом что-то заскрежетало, зашипело почти по-змеиному, а словно из-под земли выросший перед «Ленд Ровером» Роман Елизаров истово и ободряюще замахал руками. Можно подумать, нужно Еве его ободрение!
Чтобы окончательно освободить путь, девушке пришлось совершить множество маневров, от которых ее джип едва не слетел в кювет. Вот была бы потеха! Но не слетел, устало замер на краю дороги, утонув в потоках воды едва ли не по самое брюхо. В боковое стекло снова постучали.
– Готово дело! – прокричал Роман Елизаров. – Сейчас замри, я трос отвяжу.
Отвязал, как и обещал, скрутил в бухту, опять помахал рукой.
Ева не ответила, лишь пожала плечами. Снова выходить из салона машины под проливной дождь она не собиралась. И брататься, и обмениваться никому не нужными любезностями или – боже упаси! – контактами тоже не собиралась. Вместо этого она подала джип назад и в сторону, с мстительным удовлетворением заметив, как отшатнулся Роман Елизаров, открыла из салона багажник и, опустив стекло, велела:
– Брось трос в багажник!
Бросил. Хотя Еве на мгновение показалось, что мужчина бросит трос не в багажник, а прямо в лужу, как давеча сделала она сама. Но, видимо, ее новый знакомец был вполне себе джентльменом, и потому неудовольствие свое проявил лишь раздраженным движением плеч.
Как только захлопнулась дверца багажника, Ева тронула автомобиль с места. Можно даже сказать, с места в карьер. В Чернокаменске ее ждало неотложное и очень важное дело, и тратить драгоценное время на реверансы она не собиралась. Однако весь путь до города Ева исподволь ждала, что ее джип вот-вот обгонит черная тень чужого авто. Не обогнала. Наверное, Роман Елизаров спешил не так сильно, как она.
На подступах к Чернокаменску буря унялась. Вот только что металась и выла, а потом раз – и стихла, припала к земле мокрым косматым брюхом, какое-то время еще лениво мела сплетенным из ветров хвостом, пока не уснула. И как только уснула, перед Евой словно бы распахнули серый пыльный полог, показывая все, что до этого было скрыто от глаз: и вековой лес, и луг, и притулившуюся на его краю деревеньку, подсвеченную выглянувшим из-за туч солнцем. Картинка вырисовывалась вполне себе пасторальная. Писать пейзажи здесь, наверное, одно удовольствие, но на сердце вдруг сделалось тяжело и муторно. Нет, она и раньше не ощущала радость, но сейчас чувство, с которым Ева безуспешно боролась, усилилось и сделалось почти невыносимым.
– К черту! – сказала девушка зло и едва ли не на всю мощность врубила динамики. Хороший рок всегда действовал на нее успокаивающе.
Отпустило. Не сразу, но полегчало, появилась возможность дышать полной грудью и рассуждать здраво. В этом медвежьем углу она оказалась не просто так, а по делу, по очень важному делу! И нет повода для паники. Поваленная злонамеренно сосна не в счет. В Чернокаменске о предстоящем визите Евы знает только один человек. Он ее ждет, ему нет нужды пытаться ее задержать. Да и не факт, что задержать пытались именно ее. Дорога к городу одна, путников много.
На подъезде к городу Ева переоделась в сухую одежду и почти успокоилась. По сторонам она теперь поглядывала не со страхом, а с интересом. Смотреть пока особо было не на что, промышленные окраины у всех городов одинаковые: серые и унылые. А Чернокаменск являлся городом не только провинциальным, но еще индустриальным. Ева прочла в Интернете большую и очень оптимистичную статью про активную разработку в окрестностях города старых месторождений железных руд и открытие новых и весьма перспективных месторождений никеля. Было еще что-то про добычу золота и самоцветов, но по сравнению с никелем это казалось чем-то малозначительным, местечковым. Именно никель должен был вывести Чернокаменск на новый уровень развития, обеспечить город рабочими местами, максимально расширить инфраструктуру. Пока же Ева не видела никакой особенной инфраструктуры. Впереди маячили три трубы старого чугунолитейного завода, но дым валил лишь из одной. Вот тебе и модернизация с реконструкцией!
Окраина города почти сплошь состояла из частных домов. Они были разные, от вросших в землю по самые окна деревянных халуп, до добротных двухэтажных домин, сложенных из красного кирпича. Здесь же ютились мастерские, автомойки, станции техобслуживания и небольшие магазинчики. Выглядели они так, словно бы Чернокаменск застрял в прошлом веке и никакая модернизация его не коснулась. Впрочем, впечатление это исчезло, стоило только Еве пересечь невидимую, но почти физически ощутимую границу между окраинами и центром. Здесь тоже чувствовалось дыхание прошлых веков, но было оно уже не дымно-смрадным, а вполне себе респектабельным. Аккуратные дома, либо тщательно отреставрированные, либо заново построенные с сохранением всех архитектурных деталей, большей частью двухэтажные, со свежей штукатуркой на стенах и цветущей геранью на подоконниках – пряничные, уютные. Такая же нарядная и свежеотремонтированная церковь подставляла солнечным лучам золоченые купола и белоснежные стены. Ворота церкви выходили на мощенную брусчаткой площадь, которую по периметру окружали четырехэтажное здание мэрии, ЗАГС, кафе с открытой верандой и универсальный магазин. Из общей благостной картины сонного провинциального уюта выбивался только последний. Витрины его сверкали пошло и современно, а вечером, Ева была в этом совершенно уверена, зажигалась такая же пошлая неоновая подсветка. Но зато за кафе и ЗАГСом виднелся парк. Ева разглядела дубы и липы, а также кованые скамейки под коваными же фонарями. Фонари были целыми, а аллейки чистыми. По ним неспешно прогуливались мамы с колясками, под неодобрительными взглядами угнездившихся в тенечке бабушек-пенсионерок носились на скейтах и великах подростки. И мамы, и пенсионеры, и подростки были самыми обыкновенными. Люди как люди. Именно эти обыкновенные люди успокоили Еву окончательно. И не беда, что в обычных обстоятельствах людей она старалась избегать. Обстоятельства как раз необычные…
Она вбила в навигатор нужный адрес, подождала, пока закончится прокладка маршрута, и усмехнулась, когда оказалось, что маршрут получился до смешного короткий – всего-то триста метров от площади. Ева оставила джип тут же, на стоянке, решила прогуляться пешком. Это решение тоже было из разряда нетипичных. В незнакомых местах она предпочитала передвигаться на машине, но те места были другими, они кишели людьми. В Чернокаменске, по крайней мере в его центральной части, простор ощущался. Его хватало, чтобы двигаться вперед, не задевая локтями рядом идущего, не встречаясь взглядами с незнакомцами. А если свернуть вон на ту аллейку, то можно и вовсе остаться в одиночестве.
Аллея вывела Еву к старому двухэтажному дому. Он не прятал свой преклонный возраст под слоем штукатурки, не стеснялся несовременных деревянных окон с узкими форточками и лохматых кустов сирени у подъезда. Он даже подъездную дверь не запер на замок домофона, она была гостеприимно распахнута. Наверное, по случаю небывалой жары. Тылом ладони Ева вытерла выступившую на лбу испарину, еще раз сверилась с записанным в смартфоне адресом, хотя давно уже выучила его наизусть, и нырнула в прохладу подъезда. Дом не обманул и на сей раз, внутри у него пахло благородной старостью, пылью и почему-то канифолью. Запах канифоли Ева любила еще с детства, не помнила, где почуяла его в первый раз, но любила.
Судя по количеству дверей, на первом этаже располагалось четыре квартиры. По Евиным прикидкам, были они большими, с высокими потолками и живущим под ними гулким эхом. По крайней мере, в подъезде эхо жило. Оно подхватило шорох Евиных подошв и тут же усилило до стариковского шарканья, поманило вверх на каменную лестницу с отполированными миллионами прикосновений перилами. За перила Ева браться не стала, сунула руки в карманы джинсов. Геру всегда злила привычка сестры вот так ходить по лестницам. Он считал это небезопасным, он считал, что руки должны быть свободными на случай падения. Про падения ее единственный брат знал если не все, то многое. Одно из таких падений закончилось для него инвалидным креслом…
Мысли были болезненными и опасными; чтобы прогнать их, Ева зло мотнула головой. Длинная, туго заплетенная коса мягко хлестнула ее пониже поясницы, задела кончиком чугунные балясины перил, те тихо загудели в ответ.
На втором этаже оказалось лишь три двери. Две из них были самые обычные, обитые старым коричневым дерматином с почерневшими от времени шляпками медных гвоздей. Третья поражала воображение монументальностью и надежностью. За этой монументальной дверью и жил человек, на встречу с которым Ева так спешила. Осталось только постучаться или лучше позвонить.
Не пришлось ни стучать, ни звонить, почти сейфовая дверь оказалась не заперта, из узкой, едва заметной глазу щели тянуло сквозняком. К уютному запаху канифоли добавился другой – острый и тревожный. «Не входи, – вкрадчиво сказал внутренний голос, – не нужно тебе туда!» Он был прав, Ева чуяла опасность так же отчетливо, как и запах, но развернуться и уйти не могла. Просто не могла!
Она не стала стучаться, воровато оглянулась по сторонам, еще раз убедилась, что в дверях напротив нет «глазков», и толкнула тяжелую дверь. Та распахнулась совершенно беззвучно, сквозняк усилился. Ева переступила порог, враз взмокшей спиной прижалась к двери.
– Эй, – позвала шепотом. – Марк Витальевич, это я, Ева!
Ответило ей только эхо. Здесь, в этой просторной квартире, оно чувствовало себя особенно привольно, как давний хозяин. Ева хозяином не была, она являлась всего лишь гостем. Кажется, нежданным гостем…
– Можно я войду? – Она еще секунду подождала, а потом решилась.
Человек, с которым ей предстояло встретиться, был весьма преклонного возраста. Ева не знала, сколько точно ему лет, но в том, что далеко за восемьдесят, не сомневалась. С ним могло случиться какое-нибудь несчастье, сердце прихватило, а пузырька с нитроглицерином под рукой не оказалось… Или паралич разбил, а рядом никого…
– Все, Марк Витальевич, я вхожу! – сказала она и решительно оттолкнулась от двери.
По узкому полутемному коридору Ева шла, как по минному полю: осторожно, на цыпочках. Позади осталась кухня с распахнутым настежь балконом – вот откуда сквозняк! – и просторная гостиная. Еще две двери оказались закрыты, и открывать их у Евы не имелось никакого желания, она была почти уверена, что ее цель находится в самом конце коридора за третьей полуприкрытой дверью.
На сей раз Ева постучалась, осторожно тюкнула костяшками пальцев по дубовой панели, замерла, прислушиваясь, нервно втягивая ноздрями воздух. Ей не откроют, не пригласят войти, теперь она знала это наверняка. Самое время развернуться и уйти. От греха подальше. От всего подальше! В первую очередь от собственных бредовых идей. Они ведь наверняка бредовые!
– К черту! – сказала Ева шепотом и толкнула дверь.
Он сидел за рабочим столом в удобном кожаном кресле. Руки с длинными музыкальными пальцами лежали на стопке газет рядом с очками в роговой оправе. И солнечный зайчик, перепрыгивая через газетные колонки, отражался сначала от стекол очков, потом от стальных звеньев наручных часов и только потом от лужи крови… Кровь была густой, с маслянистым блеском, с веером бордовых, как вишневое варенье, капель, покрывавших все вокруг: столешницу, газету, дорогие обои, белоснежные манжеты с изящными серебряными запонками.
Ева не видела раны. Слава богу, что она не видела раны! Она знала, что рана есть, вот прямо поперек шеи, под острым, свежевыбритым подбородком, под завесой из длинных, совершенно седых волос. Из-за волос она не видела и лица. Наверное, это тоже хорошо, потому что взгляда мертвых глаз она могла и не вынести. Отчего-то ей казалось, что взгляд окажется укоризненный, словно это она, Ева, прошлась острым лезвием сначала по коже, а потом по мышцам и сосудам, обрывая чужую жизнь.
Жизнь ушла не только из человеческого тела, но и из этого спокойного, уютного кабинета. На ее место пришла смерть, привела с собой тот самый запах, который Ева учуяла еще в коридоре. Запах крови ни с чем не спутаешь, она знала это наверняка. Иногда ей казалось, что с этим знанием она жила многие годы, но доктор Гельц сумел обосновать и этот, как он говорил, феномен. Как обосновал, Ева уже не помнила, сейчас из всего, чему учил ее доктор Гельц, она помнила только одно – нужно дышать!
Медленный вдох, такой глубокий, что становится больно ребрам. Задержка дыхания надолго, до жжения в легких. И выдох. Именно выдох, по мнению доктора, должен приносить максимальное очищение и успокоение.
И Ева дышала! Сначала в полутемном кабинете Гельца, лежа с закрытыми глазами на кожаной кушетке. А теперь вот в этом залитом солнцем и кровью кабинете ювелира Марка Витальевича Атласа, который обещал помочь, но совершенно позабыл о своем обещании и умер так вероломно незадолго до Евиного прихода!
Не умер, а был убит! Мысль оказалась ясной и отрезвляющей, как ледяной душ. Человека, с которым Ева должна была встретиться, убили. Перерезали глотку, оборвали жизнь длинную и, несомненно, интересную, оборвали нить, которая привела Еву в Чернокаменск.
Вдохнуть… Замереть… Выдохнуть… Отвлечься от бешеного уханья пульса в висках. Осмотреться. Ей теперь только и остается, что осмотреться. А вдруг случится чудо и в этом кабинете она найдет то, что ищет? Глупо надеяться на чудо, но все же…
Не найдет. Потому что тот, кто убил ювелира, тоже искал. Старинные фолианты свалены в кучу. У некоторых оторваны корешки, и желтые нити торчат обрывками сосудов. Другие лишились страниц. По третьим прошлась чья-то безжалостная нога. Следов не оставила, но сломала картонный хребет. Книги лежат на полу, потому что кто-то сбросил их с полок. Он же сорвал со стены картину. Хрупкие балерины в пушистых пачках. Изящные запястья, натянутые, как хлысты, позвоночники, сила и отчаяние в каждом жесте. Балерины тоже на полу, рядом с искалеченными фолиантами. Им досталось меньше, но это такое унижение…
А под ногами хрустят расписные осколки китайской вазы. Ваза стояла вон на той подставке из сандалового дерева, пока чужая ярость не превратила ее в черепки.
И ящики стола выломаны, дверцы распахнуты, содержимое тоже на полу, у ног мертвого хозяина.
Не обыск, а погром. Безжалостный, неразумный! С уничтожением всего прекрасного, всего того, что нужно беречь и сохранять. Ради чего? Не ради ли того, что раньше хранилось в этой нише?..
Глупое место для тайника: в стене за картиной. Хрупким балеринам не защитить хозяйские тайны, не отстоять вырванный с «мясом» сейф. Они и не отстояли, пали в неравном бою вместе с хозяином. И Еве самое время уходить. Только нужно обыскать еще одну, последнюю комнату. Ювелир в своем преклонном возрасте все еще работал, но, очевидно, работал на дому, а это значит, что где-то должна быть мастерская.
Мастерскую тоже разгромили. Инструменты валялись на полу вперемешку с осколками стекла от разбитой демонстрационной витрины. Витрина зияла пустотой. Если в ней когда-то и хранились драгоценности, то сейчас их не было. Убийца забрал с собой все. И те, кто скоро явится в эту осиротевшую квартиру, решат, что произошло ограбление. Ограбление и убийство ненужного свидетеля. Возможно, так оно и есть. Все можно объяснить с позиции обыденности. И не важно, что обыденность эта страшная. Мало ли какие темные тайны хранят маленькие городки! Мало ли какие тайны унес с собой Марк Витальевич Атлас! Унес, хоть и обещал поделиться с Евой…
А теперь, когда поправить уже ничего нельзя, когда ее присутствие в этой квартире не только бессмысленно, но и опасно, нужно уходить. Ева замерла посреди разгромленной мастерской, осмотрелась. Она ни к чему здесь не прикасалась, поэтому отпечатков пальцев не останется. Главное сейчас – не наследить, потому что там, в кабинете, кровь повсюду, и она запросто могла… К горлу подкатил колючий ком, в ушах зазвенело, а запах, к которому девушка уже почти привыкла, с новой силой шибанул в ноздри, вызывая приступ тошноты. Усилием воли Ева заставила себя думать. Дышать и думать, как учил доктор Гельц. Подошва ее кроссовок чистая, а это значит, что она не испачкалась, не оставила после себя кровавых следов, не принесла еще больше скверны в уже оскверненное жилище. Теперь уже точно нужно уходить, пока не поздно, пока ее никто не видел и не связал с мертвым ювелиром. Она уйдет, вернется к своей машине и уже там, в безопасности салона, все хорошенечко обдумает.
Первый паниковал. Паника его оказалась такой сильной и бесконтрольной, что Второму пришлось вмешаться, чтобы не случилось беды. У Первого было отвратительное умение вляпываться в неприятности. Первый вляпывался, а разгребать все приходилось Второму. Почти всегда ему, только в самых-самых критических ситуациях – Третьему. Но о Третьем сейчас лучше даже не думать, не будить лихо…
Дом этот Второй знал так же хорошо, как и Первый. Дом как дом, ничем не примечательный. Не пентхаус, но и не трущобы. Старика, наверное, связывало с ним что-то важное, иначе зачем ему с его возможностями коротать старость в таком непритязательном месте? Впрочем, проблемы чужих людей Второго волновали мало, ему бы с собственными разобраться. А проблемы были. И решать их требовалось как можно быстрее.
Он стоял на углу дома в тени старой сирени, размышляя над тем, как следует поступить, когда распахнулась дверь и из подъезда, воровато озираясь по сторонам, выскочила девчонка. Если бы она просто вышла, Второй, возможно, ничего не заподозрил бы, но она неслась так, словно за ней гналась тысяча чертей. Или Третий…
От мыслей о Третьем погожий летний денек тут же превратился в полночь, запахло болотной тиной и кровью. Второй передернул плечами, прогоняя наваждение. У него проблемы. Возможно, вот эта девица в драных джинсах, кроссовках и тонкой куртейке, с переброшенным через плечо рюкзачком не представляет никакой опасности, но интуиция подсказывала обратное. А интуиции Второй привык доверять. Так же как и глазам. Девчонка была залетная, и непохожесть ее на местных девиц бросалась в глаза. Так же как и длиннющая, туго заплетенная коса. Коса напоминала черную змею, она нервно хлестала девчонку по спине и, казалось, жила своей собственной змеиной жизнью. Второй вжался спиной в стену, пережидая, пока девчонка не скроется из виду, а потом скользнул в приоткрытую дверь подъезда.
Внутри оказалось прохладно и тихо. Пока еще тихо. Мелькнула надежда, что все обойдется. Мелькнула и тут же исчезла. На руках у Первого была кровь. Ее пришлось долго отмывать в затхлой воде паркового пруда, даже песком оттирать. Признаться, увидев кровь, Второй испугался не на шутку. Первый умел находить неприятности. Первого часто били. И не только били. Если сейчас это повторилось, если Третий почует, быть беде…
К счастью, кровь оказалась чужой, но счастье это длилось недолго, потому что теперь Второму следовало решить новую проблему. Когда возникали проблемы, Первый прятался. Раз – и нет никого в домике! Еще одна чудесная способность, аж тошно иногда от такой вот трусости!
К дому старика Второй шел неспешным шагом. Отчасти из-за того, что не хотел привлекать к себе лишнего внимания, отчасти из-за того, что ему нужно было подумать. Возможно, все не так плохо, как видится. Возможно, со стариком все в порядке, и он зря волнуется.
Не зря. Одного взгляда на девчонку со змеиной косой хватило, чтобы внутри у Второго натянулась и завибрировала стальная струна. И если раньше он собирался лишь понаблюдать за квартирой старика, то сейчас осознал, что придется предпринимать более решительные меры.
Интуиция не подвела – старик был мертв. Крови из порванной глотки хватило на то, чтобы залить и кабинет, и руки Первого. Чтоб ему пусто было!
Глотку порвали чем-то острым, Второй не поленился, изучил рану. Найти бы орудие убийства. А еще потрясти Первого, выяснить, что на него вдруг нашло. Но идея эта бесперспективная, придется все делать самому. По поводу отпечатков Первого можно особо не беспокоиться. В квартире у ювелира он бывал частенько, соседи его видели, так что ничего удивительного в том, что в доме обнаружатся его отпечатки. Что связывало старика с Первым – это уже другой вопрос. Второй и сам не понимал, как такая связь вообще была возможна. В полиции, наверное, тоже не поймут, поэтому станут задавать вопросы. Это если кто-нибудь видел, как Первый сегодня утром входил в квартиру старика. Хочется надеяться, что никто не видел. Или видел не Первого, а девчонку со змеиной косой. Вот он, например, видел и даже заснял на телефон. Просто так, на всякий случай.
Второй быстро осмотрел всю квартиру, но орудия убийства так и не нашел, как не обнаружил ничего, что указывало бы на причастность к случившемуся Первого. Может быть, все еще и обойдется. Первый, конечно, то еще несчастье, но он, Второй, умница и везунчик. Его везения должно хватить на них всех. Или ума, если уж с везением не сложится. А теперь пора убираться, пока его никто не заметил. И было бы нелишним обшарить ближайшие парковые заросли. Вдруг да и отыщется орудие убийства.
А вообще, странно это все и совсем не похоже на Первого. Это похоже на Третьего, но Третьему совсем не нужно орудие убийства, он сам – орудие… Яркий день снова поблек. Это всего лишь солнце зашло за тучу. Ничего особенного! Не стоит бояться. Третий никогда не причинит им с Первым зла…
Когда Ева очутилась за рулем своего джипа, оказалось, что дышит она шумно и часто, как загнанная лошадь. Оказалось, что руки ее дрожат мелкой дрожью, а хребет натянулся, словно готовая порваться струна. Оправдалось дурное предчувствие, не подвело! Судьба в который уже раз обманула, вильнула не на ту дорогу, привела не к тому человеку, привела к мертвецу…
Они вели электронную переписку больше месяца. Сначала эта переписка была деловой, потом как-то незаметно для них обоих превратилась в доверительную. Ева видела Марка Витальевича лишь на немногочисленных фото, но казалось, знала его уже не первый год. Он был особенный. Его деда, известного на весь Урал ювелира, репрессировали в тридцать седьмом. После этого внука отправили в чернокаменский детский дом. С этим детским домом было связано много страшных и странных событий, но Марку Витальевичу просто сказочно повезло. Он выжил в жерновах репрессий, прошел всю войну, освоил ювелирное дело и так же, как до этого его дед, стал лучшим из лучших, известным не только на территории Урала, но и на всю страну. Да что там страну! Серебряные украшения мастера Атласа выставлялись и успешно продавались на всех континентах. Он запросто мог стать человеком мира и жить в любой точке земли, но предпочел остаться в Чернокаменске, у истоков того, что сделало его знаменитым, у истоков того, что могло бы решить Евину неразрешимую проблему. Иногда Еве казалось, что Марк Витальевич знает о ней гораздо больше, чем она сама. Более того, она была почти уверена, что он может ей помочь. Он бы и помог, если бы не умер. Если бы его не убили…
Его убили, и теперь Еве нечего делать в Чернокаменске, все нити оборваны, перерезаны острым ножом, разумнее как можно быстрее убраться из города и попытаться найти какой-нибудь другой способ. Возможно, она перепробовала еще не все, и еще не все потеряно, надо лишь собраться с мыслями…
Замурлыкал телефон, звонил Гера. Не отвечать бы, просто не отвечать, но тогда брат разволнуется не на шутку, еще, чего доброго, явится за ней следом. Или пришлет кого-нибудь из своих псов. Так что лучше ответить и постараться, чтобы голос звучал бодро.
У нее получилось, сказывались годы тренировки! Гера поверил, что у сестры все хорошо. Ну, или сделал вид, что поверил. Попрощались тепло, по-родственному. Проявлять родственные чувства на расстоянии Еве было значительно проще, чем при личном общении. Такой уж она уродилась. Уродилась уродиной…
Она уже хотела отложить смартфон, когда заметила значок непрочитанного сообщения. Сообщение отправил ей полчаса назад Марк Витальевич, и это означало, что в это время он был еще жив. Вот только она из-за дорожных перипетий не заметила, не услышала сигнала, пропустила. Письмо было коротким, написанным словно второпях и странным…
«Ева, не нужно приезжать ко мне, встретимся в полдень в Кутасовской усадьбе. И ради всего святого, не появляйтесь на Стражевом Камне!»
Значит, вот так. Значит, ей нужно в Кутасовскую усадьбу и нельзя на Стражевой Камень. Пожалуй, она не станет уезжать из Чернокаменска прямо сейчас, а задержится на пару деньков.
Ева повернула ключ зажигания, утробно и успокаивающе заурчал мотор. Вслед за мотором заурчал голодный желудок, напоминая о том, что в последний раз Ева ела больше двенадцати часов назад, намекая на уютное кафе с открытой верандой. Если есть кафе, должен быть и кофе. А к кофе, возможно, круассаны или пирожные. Или хоть что-нибудь съедобное, чтобы унять тошноту, которая накатывала беспощадными приливами, сводила внутренности судорогой.
От мыслей о еде Еве сделалось стыдно. Погиб хороший человек, а она, вместо того чтобы вызвать полицию, размышляет о кофе с круассанами. Она бы вызвала. Честное слово – вызвала! Если бы могла верить, что останется в стороне. Что ее не станут допрашивать или, чего доброго, обыскивать. Если бы знала, как объяснить свой визит к ювелиру. Наверное, стоило бы продемонстрировать их с Марком Витальевичем интернет-переписку, но в таком случае вопросов возникло бы еще больше, и вряд ли Ева смогла бы дать на них вразумительные ответы. Уехать прямо сейчас – вот самое разумное решение в сложившейся ситуации.
– Так и будет, – пообещала Ева самой себе, разворачивая джип. – Когда-нибудь так и будет…
В кафе оказалось малолюдно. По случаю жары немногочисленные посетители расположились на террасе. Ева уселась за дальний столик, рассеянно повертела в руках вазочку с искусственными васильками, придвинула к себе меню. На быстрое обслуживание она не рассчитывала. Немолодой бармен и две девочки-официантки вели оживленную беседу у стойки, девочки казались напуганными, бармен озабоченным. Снова тревожно екнуло сердце. «Они уже знают, – подумалось вдруг, – они уже знают об убийстве!» Ей даже послышалось, как одна из девочек сказала громким шепотом:
– Это настоящий кошмар! Говорят, там все было в крови…
– Леночка, – бармен виновато улыбнулся Еве, давая понять, что инициатором этого неприятного разговора является не он, а вот эта самая Леночка, – мне кажется, девушка уже готова сделать заказ. Вы же готовы?
Нет, она не была готова. Ей хотелось бежать сломя голову из кафе, где с утренним кофе подают новости о кровавых убийствах, но теперь уже точно поздно. Теперь на нее смотрели не только бармен, но и официантки. Та самая Леночка – блондинка с простоватым, румяным личиком. И вторая – чернявая, худощавая, с избыточным макияжем и по-мужски грубыми татуировками на запястьях. Чернявая окинула Еву быстрым взглядом и слегка поморщилась. Ева ей не понравилась. В этом не было ничего удивительного: Ева нравилась очень немногим. Да и те немногие обитали не в реальном, а в виртуальном мире, прятались за никами и аватарами, так же как и она сама. Захотелось если уж не убежать, то хотя бы спрятаться за папкой с меню, но сама виновата, никто ее силой в Чернокаменске не держал, не заставлял остаться и прислушиваться к чужим разговорам.
Вдох, задержка дыхания, выдох… Когда Ева переворачивала страницы меню, ее пальцы уже не дрожали. Не нужно паниковать. И даже не потому, что она не сделала ничего плохого, а потому, что, совершенно очевидно, речь шла о каком-то другом убийстве. Иного и быть не могло, слишком мало прошло времени, чтобы о смерти Марка Витальевича узнал весь город.
– Я буду черный кофе без сахара. – Ева захлопнула меню.
– И? – Леночка подошла к ее столу, машинально поправила вышитую льняную салфетку под вазочкой.
– И чего-нибудь поесть. – Ева выдавила из себя вежливую улыбку.
– У нас есть пирожные. – Леночка махнула рукой в сторону витрины-холодильника, а Ева тут же вспомнила другую витрину, разбитую. – Все вкусные и свежие, но лучше возьмите пирожки с яблочным джемом. Их печет Эмма Львовна, и они просто волшебные. Их раскупают почти сразу же. Пирожные не берут, а пирожки Эммы Львовны любят все! – Она говорила торопливой скороговоркой, и румянец на ее щеках разгорался все ярче. – Я вот, к примеру, могла бы за один присест съесть сразу пять штук, но фигура. – Она похлопала себя по крутым бедрам, смущенно улыбнулась.
– Ленка у нас все время на диетах! – Оказывается, чернявая девица прислушивалась к их разговору.
– Брось ты, Динка! – огрызнулась Леночка. – Не всем же так повезло с фигурой, как некоторым. Ты вот, когда психуешь, что делаешь?
– Курю, – хмыкнула чернявая Динка.
– А я ем! Психую и ем, как не в себя.
– А почему вы психуете? – спросила Ева. Не нужно было спрашивать. Оно как-то само вырвалось. – День такой хороший. – День не был хорошим, но ей не привыкать врать.
– Видно, ты не местная. – Леночка вздохнула и плюхнулась на стул напротив. Переход на «ты» у нее получился весьма гармоничный, словно бы Ева хоть и не местная, но все равно давняя знакомая. – У нас тут такое творится…
– Леночка, – с мягкой укоризной сказал бармен, – девушка не за тем к нам зашла. И вообще…
– А что «вообще», Дмитрий Палыч? – вскинулась Леночка. – Вы вот сами только что сказали – девушка! И я девушка, и Динка! – Динка снова скептически хмыкнула, поскребла татуированное запястье. – А он на кого нападает? Уж точно не на мужиков! Он как раз на девушек и нападает! А она вообще не местная, она не знает ничего. Еще сунется куда по дури, и что потом?
– Что потом? – спросила Ева, из последних сил стараясь не отодвинуться вместе со стулом подальше от Леночки. – Ты про что вообще?
– Она, детка, про тот ужас, что у нас тут в Чернокаменске приключился. – На террасу вышла крупная, статная женщина в цветастом платье и повязанном поверх него белоснежном переднике. Полные руки она скрестила поверх передника, бросила неодобрительный взгляд сначала на Динку, потом на Леночку, спросила строго: – Вы работать сегодня вообще собираетесь? Вон клиент необслуженный сидит.
Клиент и в самом деле сидел. Высокий мужчина в солнцезащитных очках и низко надвинутой на лоб бейсболке. Вид у него был расслабленный, длинные, скрещенные в лодыжках ноги торчали из-под стола, занимая часть прохода, пальцы рассеянно барабанили по столешнице.
– Что желаете? – Динка перестала чесаться, оттолкнулась от барной стойки, направилась к клиенту.
– Ромашковый чай и три фирменных пирожка с яблочным джемом!
Голос у мужчины оказался приятный, с бархатным подтоном. Услышав про фирменные пирожки, женщина одобрительно усмехнулась, из чего Ева сделала вывод, что она и есть та самая уникальная Эмма Львовна. Динка хмуро кивнула и, вихляя тощими бедрами, удалилась обратно к стойке, будто опасалась, что клиент одумается и закажет что-нибудь еще.
– Уже две, – сказала Леночка громким шепотом.
– Чего две? – спросила Ева. Похоже, у Леночки была скверная привычка не договаривать фразы до конца.
– Две жертвы у него уже. Сегодня ночью нашли вторую. Мне сосед рассказал, он в полиции сторожем работает. Так что информация из первых рук, можно сказать.
– Из первых рук, говоришь? – Эмма Львовна уперла кулаки в бока, велела: – Обслужи девочку, а потом расскажешь.
– Потом у нее может и аппетит пропасть, – хмыкнула Леночка и с явной неохотой встала из-за стола.
– Я не брезгливая. – Перед глазами встала недавно увиденная нарисованная кровью картина. – И я не боюсь.
– Плохо, что не боишься, – сказала Эмма Львовна и уселась на освободившийся стул. Стул жалобно скрипнул, но выстоял. – Те бедняжки тоже не боялись. Ленка, ты там скоро? – повысила она голос, а потом без перехода спросила: – Надолго к нам?
Наверное, рассмотрела номера на Евином джипе, а может, просто знала всех горожан в лицо. В последнее верилось слабо, но как знать? Можно было сказать, что вот сейчас она выпьет кофе с фирменным пирожком и уедет из Чернокаменска навсегда, но станут ли с ней, совсем посторонней девицей, после такого разговаривать? Расскажут ли историю, которая, судя по всему, потрясла весь Чернокаменск? Ева вдруг решила, что очень важно услышать эту страшную историю. Показалось, что все страшные истории в этом городке могут быть связаны.
– Я пока не знаю, – ответила она честно. – Зависит от того, как пойдут дела.
Не было у нее здесь больше никаких дел, но город не отпускал, находил тысячу причин, чтобы задержать Еву, расставлял ловушки вроде вот этого уютного кафе, заманивал в них фирменными пирожками и страшными историями.
– А какие у тебя дела? – гремя у стойки посудой, спросила Динка. – Что такая цаца забыла в наших краях?
Хотелось заметить, что это не Динкино дело, а работа официантки заключается совсем в другом, но вместо этого Ева сказала:
– Я журналист. Фрилансер, – уточнила зачем-то, хоть и подозревала, что слово это будет присутствующим непонятно. – Пишу статьи для интернет-изданий. Тут много материала, – добавила многозначительно.
– Материала много – это точно, – кивнула Эмма Львовна, – но только если ты, детка, строчишь заметки для какого-нибудь полицейского вестника.
– Я для разных вестников строчу заметки, – заверила ее Ева, с удручающим спокойствием осознавая, что коготок уже увяз, как бы теперь всей птичке не пропасть.
– Кофе и пирожки! – Леночка оказалась расторопнее Динки. Наверное, оттого, что ей не терпелось рассказать наконец свою страшную историю.
– Чай и пирожки! – Динка бухнула поднос перед мужчиной в бейсболке, едва не выплеснув чай прямо на лежащий на столе смартфон. – Еще чего-нибудь? – спросила таким тоном, что разумный человек сразу понял бы, что заказывать больше ничего не стоит.
– Нет, спасибо. – Мужчина отодвинул смартфон на безопасное расстояние, сам снял с подноса чашку и блюдце с пирожками. – Вы очень любезны! – Прозвучало это вполне искренне. Так искренне, что Динка озадаченно хмыкнула и поскребла татуировку.
Как только она отошла от столика, мужчина откусил от пирожка и снова уткнулся в смартфон.
– Так что там за новости из первых рук? – спросила Эмма, разглаживая складки на переднике. – Второе убийство?
Леночка кивнула и сказала все тем же громким шепотом, который слышен был во всех уголках террасы:
– И снова на озере. Ее кто-то из местных нашел, лежала головой в воде, а вода вся красная от крови.
– Приятного аппетита, – бросила Динка ехидно, и Эмма зло на нее шикнула.
– Снова девушка? – спросила Ева, прижимая ладонь к груди, словно у нее приключился приступ сердечной боли.
– Да. – Леночка кивнула. – Сосед говорил, не городская, из дачного поселка, что возле озера. Блажь какая – в таком страшном месте коттеджей настроить! Будь я мэром…
Договорить ей не дали, ее возбужденный голос заглушил рев мотора. На стоянке рядом с Евиной машиной приткнулся знакомый джип. Он был чумазый, с налипшими на протекторы и арки комьями грязи. Эта же грязь засохла серой пленкой на лобовом стекле, оставляя относительно чистыми лишь те места, до которых дотягивались «дворники».
– Это ж где его так? – задала риторический вопрос Эмма и снова поправила свой безупречный передник.
Ева знала где – на лесной дороге, во время грозы. Вот только ее джип тоже побывал на той дороге, но по сравнению с этим механическим големом казался почти чистюлей.
Мужчина в бейсболке взглянул в сторону стоянки и снова уткнулся в экран смартфона. А из джипа уже выбирался недавний Евин знакомец Роман Елизаров. Впрочем, встреть она его при других обстоятельствах и без машины, ни за что не узнала бы. Да и как она могла его узнать, если там, в лесу, толком даже и не рассмотрела. Тогда не рассмотрела, а сейчас вот разглядывала без особого стеснения, совсем как Динка. Разве что татуировку не чесала. Впрочем, на Евином теле не было ни одной татуировки, не могла она себе такое позволить.
В отличие от Евы Роман Елизаров переодеться не успел или не захотел. На нем по-прежнему были насквозь промокшие кроссовки, уже подсыхающие, но все еще влажные джинсы. Куртку он снял еще в машине и сейчас демонстрировал всем желающим в меру рельефный торс, обтянутый черной футболкой, и в меру жилистые руки. На левом запястье Ева разглядела часы, с виду простенькие, на металлическом браслете. На правом – плотно сидел широкий кожаный браслет с железными клепками. На лицо Романа Елизарова Ева посмотрела в последнюю очередь. А куда торопиться? Очевидно же, что в кафе он не на секунду заглянул. Лицо было самое заурядное. В меру симпатичное, в меру небритое, в меру нахальное. Если бы не широкая улыбка в тридцать два зуба, было бы оно нахальным не в меру, а так ничего, терпимо. Правой рукой, той, что с кожаным браслетом, он пригладил влажные русые волосы. Волосы вились и очевидно нуждались в пристальном внимании хорошего парикмахера, но такие мелочи Романа Елизарова не беспокоили.
Ева усмехнулась. Нашла к чему придираться. Сама она по вполне понятным для нее и необъяснимым для окружающих причинам с детства не пользовалась услугами ни парикмахеров, ни маникюрш. Оттого и ходила с гривой отросших до середины бедра волос и с коротко обрезанными ногтями. С волосами, наверное, можно было бы попробовать что-нибудь сделать самостоятельно, но Ева освоила лишь нехитрое искусство плетения кос, на большее ее не хватило. Да и ладно! Речь сейчас вообще не о ней, а вот об этом товарище, который с каким-то уж слишком пристальным вниманием осмотрел Евин джип, а потом взбежал по ступенькам веранды и громко поздоровался:
– Доброе утро!
Улыбка его стала еще шире, на небритых щеках обозначились ямочки. Наверное, подобное сочетание безотказно действовало на всех его знакомых дамочек, и он это знал.
– Доброе, коли не шутишь, – усмехнулась Эмма и оправила передник.
– Здравствуйте! – Румянец на широком Леночкином лице сделался еще ярче, даже кончик носа покраснел.
– Привет! – буркнула Динка и поскребла татуировку.
Бармен молча кивнул, а мужчина в бейсболке и вовсе никак не отреагировал на приветствие. Очевидно, что магия щетины и ямочек на мужиков не действовала.
– Скажите, пожалуйста, оголодавшему, аки зверь, человеку, что тут в вашем райском уголке можно съесть? – Роман Елизаров, игнорируя пустующие столики, направился прямиком к Еве, плюхнулся на стул напротив, глянул не слишком приветливо, буркнул:
– Привет!
– Давно не виделись. – Ева впилась зубами в пирожок. Он оказался мягким, теплым и неожиданно очень вкусным.
– Вот и я о том же! – Улыбка Елизарова перестала быть обаятельной, а сделалась вполне себе волчьей. Ямочки куда-то подевались, а серые глаза смотрели хмуро и не слишком приветливо. – Виделись-то мы с тобой недавно, да вот расстались не особо красиво. Тебя, хвостатая, не учили людей за помощь благодарить?
– Почему хвостатая? – Вопрос был глупый, но в самом деле – при чем тут хвост!
– Поэтому! – Носком грязного ботинка Елизаров хотел поддеть кончик Евиной косы, свисавшей до самого пола, но не успел. Она дернула косу, перекинула через плечо и для надежности через левый локоть. Все-таки надо бы постричь, чтобы вот такие, с волчьими оскалами, не пинали…
– Вы, ребятушки, знакомы, как я погляжу? – Происходящее Эмму забавляло. – Вместе приехали?
– Этого еще не хватало, – огрызнулась Ева.
– Что вы, несравненная! – А вот Эмме Елизаров улыбался, словно родной матери. – Девица приехала первой! Мы, конечно, могли бы въехать в этот чудесный город вместе, так сказать, рука об руку, если бы она проявила хоть немного солидарности и деликатности. Но деликатности такие особы, как я погляжу, не обучены. Им «спасибо» сказать тяжело. Про банальное «до свидания» я вообще молчу. Правда? – Он уставился на Еву взглядом мрачным и одновременно изучающим. – Как доехала? Надеюсь, без приключений?
– Не твое дело. – Пирожок утратил и прежний вкус, и прежнюю привлекательность.
– Значит, знакомы. – Эмма удовлетворенно кивнула. – Оно и хорошо! В нашем, как ты, красавчик, изящно выразился, чудесном городе нынче без знакомых никак. Особенно девочкам. Девочкам нынче рыцарь необходим.
– Это вы сейчас, несравненная, о каких девочках? – поинтересовался Елизаров, откидываясь на спинку стула и с интересом оглядывая веранду. – Вот об этих? – Под его веселым взглядом Леночка снова зарделась, а Динка нервно дернула острым плечом. – Если о них, то я с радостью! Или вот, к примеру, если вы о себе! – Эмма ухмыльнулась, отмахнулась от него усыпанной веснушками рукой. – А больше я, знаете ли, достойных защиты девочек тут не вижу. Неблагодарные эгоистки не в счет.
– Шел бы ты тогда, – сказала Ева ласково, – за соседний столик.
– А я не к тебе, я вот к мадам. – На Эмму Елизаров посмотрел вопросительно и одновременно просительно.
– Зови меня Эммой, красавчик! – сказала она и хохотнула.
– Какое чудесное имя! – Елизаров приложился к веснушчатой руке в галантном поцелуе. – А я Роман. Роман Елизаров!
– А тебя, детка, как звать? – Руку из цепких лап Елизарова Эмма забирать не спешила, на Еву поглядывала с хитрым прищуром. – Мы тут все уже перезнакомились, одна ты осталась безымянной.
Безымянным оставался еще и мужчина в бейсболке, но он в кафе никого не интересовал. Или его и так уже все знали.
– Я Ева. Очень приятно. – Полное имя, а уж тем более фамилию она называть не стала.
– Вот и познакомились! – Эмма хлопнула свободной ладонью по столу, спросила: – Ну, красавчик, хочешь моих фирменных пирожков?
– Из ваших рук все, что угодно, несравненная Эмма. Только, пожалуйста, пирожков побольше. – Он глянул на Евину тарелку. – Штучек пять, а лучше семь. И кофе! Черный кофе!
– Без сахара? – уточнила Леночка, вспомнившая наконец о своих обязанностях.
– Почему без сахара? – удивился Елизаров. – Только черствые и злые люди пьют кофе без сахара! Три ложки, пожалуйста! – Он посмотрел на Эмму и спросил уже другим, почти серьезным тоном: – Несравненная, а почему в вашем прекрасном городе каждой девице непременно требуется рыцарь? У вас тут дефицит рыцарей?
– Скорее уж дефицит девиц, – подала голос Динка. – Скоро будет.
– А что так? – Не спрашивая разрешения, Елизаров цапнул с Евиного блюдца пирожок. – Это компенсация за моральные и душевные страдания, – сказал с кривой ухмылкой. – Ты мне должна.
– Да по… – хотелось сказать «подавись», но воспитание настояло на «пожалуйста». – Пожалуйста! Ешь на здоровье!
– Спасибо, Ева! Так что тут у нас с рыцарями и девицами? – Он алчно глянул на Евину чашку, поэтому пришлось спешным порядком допивать кофе. Все равно уже почти остыл.
– У нас тут девиц убивают, – шепотом сказала вернувшаяся с полным подносом Леночка. – Уже двоих убили.
– Двух, Ленка! – поморщилась Динка. – Двух, а не двоих!
– Как убивают? Безобразие какое! – Елизаров взял второй пирожок, но есть не стал.
– Сегодня нашли девушку прямо на берегу Стражевого озера. Это озеро местное так называется, – пояснила Леночка. Ей было одновременно неловко и приятно оказаться в центре всеобщего внимания. – Горло перерезано, голова в воде, всё в кровище. Но не это самое страшное.
– Что же может быть страшнее? – спросила Эмма.
– Я про первую ничего не знаю, сосед мне не рассказывал, но вторая девушка была такая… – Леночка помолчала, подбирая нужные слова. – У нее лицо было, словно она увидела что-то очень страшное.
– Убийцу она своего увидела, – фыркнула Динка. – Вот оно – страшное!
– Нет, там другое. – Леночка упрямо мотнула кудрями. – Сосед сказал, там не лицо, а посмертная маска. Сказал, там прямо как на картине Мунка «Крик». Картину эту я не видела, но загуглила. Вот! – Она положила на стол между Евой и Елизаровым свой смартфон.
– Спасибо, я знаю, что изображено на этой картине. – Ева смотреть в смартфон не стала, а вот Елизаров взглянул, покачал сочувствующе головой. Эмма тоже посмотрела, потемнела лицом.
– В мэрии не обрадуются, – сказала Динка. – У них этот фестиваль на носу, а тут такое!
– Что за фестиваль? – спросила Ева.
– А ты не знаешь? – Динка презрительно поморщилась. – Что ж ты за журналистка такая, если не в курсе важных городских событий?
– Это же не мой город.
– Но ты же сюда зачем-то явилась.
На мгновение, всего на пару секунд Еве показалось, что вот прямо сейчас ее раскроют и все-все про нее узнают. Про нее и мертвого ювелира…
– Точно не из-за какого-то там фестиваля.
– Это не какой-то там фестиваль, это змеефест, – произнес Елизаров отвратительным поучающим тоном.
– Змеефест… – Эмма нахмурилась. Слово ей явно не нравилось. Еве, впрочем, тоже. – Придумают же названьице!
– А почему змеефест? – спросила Ева. В беседе этой она чувствовала себя явным аутсайдером. О происходящем в городе знали все, кроме нее. Даже Елизаров, который прибыл только что.
– Потому что история нашего города удивительна и неповторима! – Эмма прижала ладонь к пышной груди. – Потому что про страшного змея, что жил в Стражевом озере, знает и стар, и млад.
– Ева вот не знает, – поддел Елизаров.
– Так я ей буклетик продам с кратким пересказом. – Эмма сделала знак Леночке, и та с явной неохотой отошла от их столика. Наверное, за буклетиком.
– У нас тут всё со змеиной тематикой. – Динка тут же заняла ее место, подперла кулаком острый подбородок, посмотрела на Елизарова. – Этно и прочий фолк нынче в большой моде. Всякий мало-мальски уважающий себя город желает иметь в личном пользовании какое-нибудь Чудо-Юдо.
– И в Чернокаменске оно есть? – спросила Ева, заранее зная ответ.
– Было. Ты ни озеро, ни остров, похоже, еще не видела?
– Я только приехала. – На самом деле Ева видела и озеро, и остров, и даже замок на нем. Видела на открытках, фотографиях, которые выловила в Сети, и даже на гугл-картах.
– Обязательно посмотри! – посоветовала Эмма. – У нас есть на что посмотреть. Удивительные места! Удивительные! – Потом она, наверное, вспомнила про убийства и пригорюнилась.
Ева ее понимала. Убийства, а особенно убийства молодых девушек, популярности городу не принесут. А от популярности, надо полагать, зависит и доход кафе. То ли дело фестиваль!
– Когда-то остров был настоящим островом! – Вернулась Леночка, положила перед Евой красочный буклет, сказала деловым тоном: – Триста рублей. Берешь?
– Беру. – Ева придвинула к себе буклет. На обложке была фотография Стражевого озера, сделанная с высоты птичьего полета. Почти как на гугл-картах, только красивее.
– А теперь видишь, – Леночка кивнула на фото, – остров соединен с сушей.
– Землетрясение в тридцать восьмом году прошлого века, – уточнила Эмма. – Тряхнуло так, что изменился рельеф и появилась эта самая перемычка.
– Змей, – сказала Динка мрачно. – Говорите уж как есть, Эмма Львовна. Не перемычка, а каменный змей. Я первый год, как сюда приехала, комнату у бабки снимала. Бабка старая была, ровесница революции. Вот она рассказывала, что в тридцать восьмом что-то такое случилось, что подводный змей со дна озера всплыл и подох. А как подох, окаменел и превратился вот в эту перемычку.
– Сказки, конечно, – сказала Эмма успокаивающе, – но перемычка эта и в самом деле очень уж на гигантского змея похожа. Да ты полистай буклетик, там есть фотография головы.
Голова и в самом деле имелась. Огромная, шипастая, она лежала на берегу острова. Из разверстой каменной пасти вывалился раздвоенный язык, глаза казались полуприкрытыми, но не отпускало ощущение, что они следят за каждым твоим движением.
– Это ведь искусственное все, – сказала Ева не слишком уверенно. – Вырубил кто-то из камня?
– Натуральное! – Динка достала из кармана крахмального передничка пачку сигарет, бросила быстрый взгляд на Эмму и сунула пачку обратно. – Бабулька моя клялась и божилась, что змеюка в таком именно виде и всплыла. А башкой уткнулась как раз в маячную башню, оттого башня и рассыпалась. Вон там позади башки как раз ее руины.
Маяк Ева тоже видела. На картинках и на старых фото. Маяк и сам чем-то был похож на змею, которая встала на хвост и тянется к небу. Он разрушился во время того самого землетрясения, которое изменило рельеф острова.
– Башня сама рассыпалась, безо всяких змей, – отмахнулась Эмма. – Мастера Берга была работа. – Она снова кивнула на буклет. – Там все есть. И про Берга, и про его работы. Необыкновенный был человек! Мы, чернокаменские, очень им гордимся. Хоть и не из местных был, но все равно наш. Кутасовскую усадьбу тоже он построил.
– Усадьбу? – Про усадьбу Еве хотелось бы поподробнее. И не только услышать, но и увидеть своими собственными глазами место, в которое перед смертью направил ее Марк Витальевич.
– Сейчас там музей, а раньше чего только не было. – Похоже, историю города Эмма любила всем сердцем. – Вам обязательно нужно увидеть часовую башню, ее тоже Берг построил. Поднимитесь на смотровую площадку, посмотрите на бронзовые фигуры.
– Не получится, – сказала Динка. – Вход в башню закрыли. Говорят, на реставрацию.
– К змеефесту обещали открыть, – ввернула Леночка. – И даже механизм починить и запустить.
– Верь всему, что обещают! – Динка раздраженно дернула плечом. – С механизмом там полный порядок. Просто запустить его никому не удается. Бабулька моя уверяла, что механизм этот самим Бергом заговоренный.
– Зачем его было заговаривать? – усмехнулся Елизаров. – Антинаучно это как-то.
– Смертей, говорят, с ним было много связано. Сам же Берг со смотровой площадки чуть не навернулся. Механизм сам собой включился, вот он равновесие и не удержал. Спас его кто-то из местных…
– Не из местных, – покачала головой Эмма. – Спас его беглый каторжник граф Федор Шумилин. Там такая история была. – Она закатила глаза, то ли вспоминая историю, то ли восхищаясь ею. – Трагическая!
– Да тут у вас кругом трагические истории, несравненная! – Елизаров поерзал, устраиваясь поудобнее, сцапал с тарелки последний пирожок.
– Правда твоя, красавчик. Истории у нас либо трагические, либо страшные. О них я в буклетике тоже написала.
– Вы написали?! – переспросил Елизаров восхищенно, а Ева украдкой глянула на обложку буклетика.
Так и есть – составителем значилась некая Палий Э. Л.
– Наша Эмма Львовна – целый кладезь талантов! – подал голос бармен, который энергично полировал стойку и, оказывается, прислушивался к их беседе. – Про историю города лучше нее вам никто не расскажет!
– Отец мой отсюда родом, – уточнила Эмма. – И дед, и прадед тоже. Палий – в Чернокаменске фамилия известная. Врачебная династия. Только вот я не пошла по родительским стопам.
– И прекрасно, что не пошла! – Бармен перестал полировать стойку, уперся в нее широкими ладонями. – А пошла бы, не было бы у нас всей этой красоты.
– Льстец ты, Дмитрий Палыч! – отмахнулась Эмма, но было очевидно, что похвала ей приятна. – А прадед мой и Берг приятельствовали. У меня даже сохранился альбом с набросками. Берг его прадеду то ли подарил, то ли на хранение оставил, да так и не забрал. Очень незаурядные там наброски, в детстве я любила их рассматривать. А сейчас вот понимаю, что детям такое в руки давать нельзя, что альбому этому цены нет.
– Цены нет, и змеефеста теперь не будет, – мрачно резюмировала Динка.
– Почему это не будет? – удивился Елизаров так искренне, словно ему есть какое-то дело до какого-то феста.
– А кто поедет в город, где такое творится?! – задала риторический вопрос официантка.
– Ну, вот мы же приехали.
– Найдутся сумасшедшие, – снова подал голос бармен. – Погодите, этот душегуб Чернокаменску еще и рекламу сделает. Сейчас же оно у нас как? Чем страшнее и чернушнее, тем лучше, тем рейтинги выше.
– Да ну тебя, Дмитрий Палыч, с такой рекламой и такими рейтингами! – замахала на него руками Эмма, а потом обвела присутствующих на террасе девушек строгим взглядом и сказала уже другим, серьезным тоном: – А вы, девки, смотрите осторожнее теперь. С незнакомыми мужиками по городу не шастайте. И за городом тоже, – добавила после небольшой паузы.
– Так не факт, что это незнакомый. – Динка всем своим видом выражала недоверие и сарказм. – Может, это кто-то свой, чернокаменский!
– Нет у нас таких иродов, – стояла на своем Эмма. – Не может быть!
– Так уж и не может? А восемнадцать лет назад маньяка ветром надуло?
– Много ты знаешь про то дело! – Эмма, до этого веселая и приветливая, вмиг помрачнела, сделалась темнее тучи.
– Ну, кое-что слышала.
– Ты слышала, а я знаю! Так что не болтай о том, чего не понимаешь! То дело темное, закрыли-замяли, разбираться не стали.
– Какое дело? – По хребту пополз холодок, словно бы среди ясного солнечного дня задул северный ветер. – Девушек и раньше убивали?
– Закрыто дело! – сказала Эмма резко, и Еве показалось, что она сейчас сорвется, закричит в голос.
– Да и убийца давно в земле гниет, – добавил бармен из-за стойки. – Слышишь, Эмма, нет его больше!
Эти двое разговаривали о чем-то только им одним понятном и делиться с остальными не хотели. Есть, оказывается, в Чернокаменске тайны, о которых даже говорить не принято. Говорить не принято, а Еве нужно знать. До недавнего момента интересовал ее только один-единственный вопрос, и казалось, что получить ответ на него можно только у ювелира, что только он – хранитель всех чернокаменских тайн, а он не помог. Вместо этого перед смертью загадал новую загадку. Ну, ничего! У нее есть время, и, самое главное, у нее есть желание со всем разобраться. Надо только решить, где остановиться на постой.
– А есть здесь какая-нибудь гостиница? – спросила она, обращаясь к Эмме.
– Гостиница есть, но она на ремонте. – Эмма взяла себя в руки. Теперь она казалась такой же, как раньше – добродушной и немного ироничной. – К фесту мэр обещал до ума все довести. Несколько недель осталось до того феста, а ремонту ни конца, ни края не видно.
– В замке есть места, – вставила Динка. В голосе ее послышалось что-то такое… странное.
– Ты что?! – Леночка посмотрела на нее с недоумением. – В замке дорого! Там же после реставрации все эксклюзивно, все по высшему разряду.
– Это в том замке, что на острове? – спросила Ева. Для себя она уже все решила, хоть Марк Витальевич и предупреждал.
– Не нужно вам на остров, – возразила Эмма таким тоном, словно детей малых отчитывала. – Ленка права, дорого там все, запредельные цены. И на кого только рассчитаны?! Если хотите, я кое с кем переговорю, организую вам постой. Шик-блеск не обещаю, у нас тут, чай, не столица! Но крышу над головой и койку найти можно. А если немного приплатить, так хозяева вас еще и покормят.
– На острове тоже покормят, – не сдавалась Динка. – Там, говорят, в восточной башне ресторан открыли. На самой верхотуре! Красиво! Сидишь себе, шампанское попиваешь и окрестностями любуешься!
– Мало ли что говорят! – хмыкнула Леночка. – Я пока своими собственными глазами не увижу, не поверю.
– А я увижу! – Динка упрямо вздернула подбородок.
– Это если только тебя на остров прислугой возьмут. Так ведь не возьмут, там кастинг! – Последнее слово Леночка произнесла с придыханием.
– Я не прислугой, я гостем все увижу! – Динкин взгляд сделался мечтательным, даже острые плечи округлились.
– Ну и дура, – бросила Эмма устало. – Нечего вам на острове делать. – Дурное то место, гиблое.
Про дурное место Еве хотелось бы узнать поподробнее, но Эмма словно бы утратила интерес к разговору, встала из-за стола, расправила передник и проговорила:
– Ладно, некогда мне тут с вами. Если с постоем решитесь, скажете мне. Я здесь, считай, с утра до ночи. А на остров не суйтесь. Хочется на руины наши взглянуть, так сходите посмотрите. А жить там… – Она вздрогнула всем своим пышным, сдобным телом. – Только сумасшедший захочет жить на острове после всего, что там случилось…
Эмма ему понравилась с первого взгляда. Бывают такие уютные люди, с которыми сразу же чувствуешь себя легко. Роман бросил быстрый взгляд на девчонку. Она сидела насупившись, крутила в тонких пальцах пустую кофейную чашку и, казалось, сама не понимала, что делает. А кончик ее длиннющей косы – Роман никогда не видел волос такой длины! – нервно дергался, словно кошачий хвост. Была у него знакомая кошка, которая одним лишь движением хвоста умела выражать свое крайнее неудовольствие. Девчонка с претенциозным, совершенно ей не подходящим именем Ева сейчас как раз и была похожа на ту кошку. Даже разрез глаз у нее оказался кошачий. Захотелось присмотреться, убедиться, что зрачки не вертикальные, а самые обыкновенные.
А вот с когтями кошке Еве не повезло, когти эти давно не видели маникюра. Мало того, Роман подозревал, что местами они вообще обгрызены. Этот факт многое говорил об их хозяйке и ее душевном состоянии. И с первым, и со вторым были явные проблемы. Тут и к психиатру не ходи! Да и на дороге она себя повела весьма характерно. Не то чтобы сильно обидела своими подвывертами, но озадачила точно. Не любил Роман вот таких сложных, с нервными хвостами и обгрызенными ногтями. Ему куда милее были румяные блондинки, навроде официантки Леночки. С такими в жизни никаких хлопот. Главное, следить, чтобы они ничего лишнего себе не напридумывали. А если уж напридумали, вовремя унести ноги. Даже чернявую и костлявую Динку, девицу непростую, с претензиями, он бы сумел укротить. Таким, как Динка, нравится, чтобы их непременно укрощали. А как относиться к Еве, он пока не решил. Можно было бы вообще никак не относиться, но любопытство взяло свое. Роману стало любопытно. И это хорошо. Потому что до недавнего момента пребывание в Чернокаменске виделось ему затеей скучной и рутинной. А теперь так все закручивается! Какая уж тут рутина! Он глянул на часы, дедов подарок, усмехнулся. Лихо началась его командировка. Ничего не скажешь!
Деду, кстати, нужно будет обязательно позвонить, чтобы не переживал. Дед волнуется, когда Роман уезжает надолго. То есть волнуется почти всегда, а ему в его возрасте волноваться нельзя. Он, конечно, не человек, а кремень, но все же. Если можно минимизировать вред, то обязательно нужно его минимизировать. Дед сам так его учил. Научил на свою голову.
От мыслей о деде Роман отвлекся, когда речь зашла про остров и замок. По всему выходило, что место это весьма необычное. Он кое-что читал, не то чтобы пристально изучал, но ознакомился с историей Чернокаменска и его обитателей. Права была Эмма, истории сплошь оказались страшными и трагическими. Взять хотя бы ту, почти двадцатилетней давности. Девочке Еве очень хочется узнать, что это за история такая, и она узнает. Это видно по сведенным на переносице, словно углем подведенным прямым бровям, по сосредоточенному прищуру и нервному подрагиванию кончиков пальцев. Она чего-то боится до судорог, до зубовного скрежета. Но в то же время она только что что-то для себя решила.
И Эмма тоже что-то для себя решила. А как только решила, утратила к разговору всякий интерес. Когда это случилось? Когда они стали расспрашивать про Стражевой Камень, про события восемнадцатилетней давности? Сначала ведь бойко все рассказывала, с душой, а потом словно закрылась. Наверное, ее можно понять. Она в городе старожил, она была свидетельницей тех страшных событий. И то, что для них всех лишь очередная страшилка, для нее – воспоминания. Но идея поселиться на острове хороша!
Похоже, Ева рассуждала так же, ее тоже влекло то неведомое и страшное, что местные связывали с озером и островом. Людей тянет в такие места. Есть в них жуткий и необъяснимый магнетизм, заставляющий забыть о чувстве самосохранения.
Если бы еще пару часов назад Роману сказали про самосохранение, он бы только пожал плечами. Если у прошлого и есть власть над настоящим, то сила ее явно преувеличена. Красивая, пусть и жуткая легенда рискует навсегда легендой и остаться. Но в тихом городке Чернокаменске легенда вдруг начала обретать плоть, напившись крови двух – пока еще двух! – убитых девушек. Убитых или принесенных в жертву?
Вопрос этот был неожиданным и шокирующим. Ни о чем подобном Роман рассуждать не собирался. Предстоящая работа до недавнего времени не вызывала в его сердце ни особого отклика, ни эмоций. Если бы не собственный шкурный интерес, который неожиданным образом совпал с интересами заказчика, оказалось бы и вовсе скучно. Но интересы совпали, а события в городе внезапно стали развиваться весьма стремительно.
– А в замке будут свободные места? – спросила Ева. Взгляд ее сделался чуть менее тревожным и чуть более задумчивым.
– Лена права – дорогое место! Очень дорогое! – Динка глянула на опустевший после ухода Эммы стул, вытащила сигареты, торопливо закурила, добавила мрачно: – Она не любит, когда курят. Клиентам можно, а меня ругает.
– Насколько дорогое? – Ее последнюю тираду Ева пропустила мимо ушей. Пора бы понять, что деликатность этой девице не свойственна.
– В общем, так, – Динка с наслаждением затянулась, – на свою зарплату я могу прожить в замке аж два дня. Сказать, какая у меня зарплата? – Она с вызовом прищурилась.
– Не надо. – Ева достала из кошелька купюру, положила в папку с меню. – Спасибо, – сказала вежливо. – Мне пора.
– Сдача?.. – Динка глянула на купюру, вопросительно выгнула бровь.
– Оставь себе.
– Благодарствуем! – Динка ухмыльнулась и пыхнула облачком дыма прямо Еве в лицо. Да уж, девица с характером! И с гонором.
Ева оказалась тоже с характером. Отмахнувшись от дымного облачка, она холодно улыбнулась Динке, вежливо кивнула бармену и Леночке. Прощаться с Романом не стала. Да и с какой стати? Они ведь толком так и не познакомились. К своему джипу она подошла решительным шагом, пикнула брелоком сигнализации, уселась за руль.
– Фифа, – процедила Динка сквозь сцепленные зубы. – Понаедут тут и начинают. – Она глянула на Романа, ожидая поддержки. Тот кивнул:
– Фифа и есть! Мне, кстати, тоже уже пора.
Спешить на остров Роман не стал, если уж место это такое элитное и дорогое, то найдется и для него свободный уголок. Благо, более чем щедрые командировочные позволяли не думать ни о крыше над головой, ни о хлебе насущном. Возможно, он даже встретит закат, сидя со стаканом виски на той самой башне, с которой открывается чудесный вид на окрестности. А пока у него есть еще кое-какие неотложные дела.
Значит, на остров ей нельзя. Все ее отговаривают. И живые, и мертвые. А если нельзя, но очень хочется, то можно. Слишком уж все странно и необычно. И маньяк… Официантка Леночка сказала, что обеих девушек нашли с перерезанным горлом. Марку Витальевичу тоже перерезали. И пусть нашли его не на берегу озера, а в собственной квартире, нельзя исключать вероятность того, что и девушек, и ювелира убил один и тот же человек. Ева мотнула головой, пожалуй, излишне резко выкрутила руль. Так резко, что джип повело. Просто нельзя называть человеком того, кто способен на такое. Это не человек, это чудовище. Его сотни лет искали на дне Стражевого озера, а он прятался среди людей.
Чтобы добраться до места, Еве не понадобился даже навигатор. В Чернокаменске, казалось, все дороги вели к Стражевому озеру. Во всяком случае, на указатели мэрия не поскупилась. На сей раз город Ева проскочила быстро, всего через пару минут оказалась сначала в пригороде, а потом и на добротной, свежезаасфальтированной дороге. По одну сторону от дороги раскинулось пшеничное поле, а по другую заливной луг. Ева опустила стекла, вдохнула полной грудью пахнущий травами и медом воздух. В городе – а была она на сто процентов городской жительницей – так вкусно и так радостно не пахнет. И птицы так звонко не щебечут, и пчелы не жужжат. В городе не увидеть столько жизни, и Еву этот факт раньше никогда не смущал. Раньше не смущал, а теперь вот смутил. Или просто удивил. А дорога нырнула в лесную чащу, под густую сень старого соснового леса. Сменились звуки и запахи. Вместо густого медового духа пришел не менее густой смолистый, птичьи голоса сделались приглушенными, краски утратили яркость, но приобрели глубину. Красиво! В самом деле красиво! И запросто можно понять тех, кто стремится на змеефест ради этой первозданной красоты. Но оказалось, что самая красота еще впереди, что ни картинки, ни фото, ни гугл-карты не могут передать истинного величия того, что всего через пару минут предстало перед Евиным взором.
Озеро было волшебным! Еве казалось, что по-настоящему захватывать дух может только от вида морских пейзажей, что только на море – простор, мощь и красота. Она ошибалась. Как же она ошибалась!
Волны выплескивались расплавленным серебром на безлюдный берег, до блеска вылизывали черные бока каменной перемычки, которая издалека и в самом деле была похожа на огромного застывшего змея. Змей умер на пути к острову, положил шипастую голову на его изножье и замер навеки. А остров остался, он пережил и змея, и землетрясение, и людей, которые когда-то на нем обитали. Он тянулся к небу острыми верхушками вековых сосен и башнями старого – ну точно средневекового! – замка. Он ждал Еву. Отчего-то Ева была уверена, что остров ее ждет. Только ее одну и ждет…
Перед въездом на каменную перемычку стоял еще один указатель. На оправленной в чугунные завитушки деревянной табличке было написано: «Стражевой Камень ждет тебя». Ева усмехнулась, похоже, ощущение собственной исключительности на берегу этого удивительного острова возникало не у нее одной. Он ждал всех.
Джип взобрался на мощенную брусчаткой дорогу, тихо порыкивая, покатился к острову, а Еве подумалось, что брусчатка похожа на чешую. Так получилось нечаянно или те, кто строил дорогу, сделали это специально? Этно и прочий фолк, как выразилась Динка. Дорога оказалась не узкой и не широкой – достаточной, чтобы на ней могли разминуться два автомобиля или проехать крупный грузовик. Еву тревожила опасная близость воды и темные глубины. Будь ее воля, она непременно поставила бы по краям дороги ограждение, но тогда, вероятнее всего, пропали бы магия и весь колорит. Не бывает гигантских змеев с ограждениями вдоль хребта, это нонсенс!
А остров и замок тем временем приближались. В лучах яркого солнца стены замка казались черными, неприступными и неприветливыми. Наверняка это была всего лишь игра воображения, потому что на въезде на остров прямо у разверстой змеиной пасти стоял еще один чугунный указатель. «Ты пришел. Я дождался тебя, странник!» Определенно, тот, кто устанавливал указатели, был не лишен оригинальности и весьма своеобразного чувства юмора. Не совсем понятно, кто именно дождался странника: остров, замок или вот этот мертвый каменный змей. Отчего-то думалось на змея. Наверное, на то и был весь расчет.
Побережье острова показалось Еве диким и заброшенным, но лишь в первое мгновение. Стоило только дороге обогнуть руины разрушенного маяка, как ощущение заброшенности исчезло. За этим удивительным местом следили, ухаживали за ним с немалой любовью, наверняка вкладывали в него большие деньги, превращали в ожившую сказку. И пускай мертвый змей остался на берегу, но вон в том сосновом бору запросто может жить семейство муми-троллей, а на лугу, утопая по самое брюхо в сочной траве, пастись единорог. И дорога, все та же брусчатка, как-то совершенно незаметно превратившись в аллею, засаженную старыми липами и высокими кленами, увлекала все дальше в глубь острова, пока не вывела к замку.
И если остров казался пусть прекрасной, но все же стилизацией чего-то сказочного, то замок и был сказкой. Он разглядывал Еву сквозь узкий прищур стрельчатых окон, не спешил принимать с распростертыми объятьями, изучал. И горгульи, крылатые твари, оккупировавшие крышу Восточной башни, тоже изучали, тянули длинные шеи, недобро скалились. В горгульях не было ничего прянично-сказочного. В отличие от единорогов и муми-троллей именно они являлись исконными обитателями острова, безмолвными свидетелями всего, что происходило в замке и за его пределами. Им не требовалось казаться лучше, чем они есть на самом деле, они не любили никого, даже своего создателя. А создатель, тот самый удивительный мастер Берг, их любил. Их, замок и весь остров. Потому что без любви невозможно сотворить все это мрачное волшебство, по сравнению с которым бронзовые указатели с многозначительными надписями казались глупой детской затеей. Август Берг не просто построил замок посреди острова, он наделил этот замок душой. Оказывается, такое тоже возможно. И, наверное, Ева правильно поступила, когда решила поселиться на острове.
Она поставила джип на скрытой розовыми кустами парковочной площадке, приткнула его между приземистым спортивным автомобилем и солидным, респектабельным «Мерседесом» и пошагала к замку. Двустворчатые дубовые двери, больше похожие на ворота, открылись неожиданно легко и бесшумно. Наверное, средневековую монументальность поддерживал какой-то хитрый современный механизм. После почти африканского пекла Ева оказалась в кондиционированной прохладе и уютном полумраке. Какое-то время потребовалось на то, чтобы глаза адаптировались, поэтому Ева сначала услышала и лишь потом увидела первого обитателя замка.
Шаги были по-девичьи легкими – дробный перестук каблучков по каменным плитам холла, но голос, надтреснутый, с хрипотцой, беспощадно выдавал истинный возраст своей хозяйки.
– Добро пожаловать на Стражевой Камень!
Перед Евой, которая наконец-то открыла глаза, остановилась невероятной красоты женщина. Она была стройна, высока, элегантна. Очки в дорогой оправе, нитка жемчуга на длинной шее, шелковый брючный костюм и туфли на высоких каблуках. Те самые туфли, которые цокали совсем по-девичьи и рождали под сводами замка веселое эхо. Еве подумалось, что именно такая хозяйка нужна этому удивительному месту, что никто другой здесь не приживется, не добьется расположения замка и горгулий.
– Здравствуйте. – Она улыбнулась как можно приветливее, но руки на всякий случай спрятала в карманы. – Я слышала, здесь можно снять номер.
Ева бывала во многих дорогих и пафосных местах. Иногда с Герой, иногда самостоятельно. Это были неуютные места с неуютными людьми, которые оценивали остальных исключительно по одежке и не давали ни единого шанса тому, кто не проходил их строгий кастинг. В этом средневековом замке, определенно очень дорогом и очень респектабельном, ей никто не стал устраивать кастинг, на ее вопрос ответили не просто дежурной вежливостью, а по-человечески приветливо.
– Разумеется! – сказала дама и рассеянно коснулась нитки жемчуга. – Мы здесь, на Стражевом Камне, всегда рады гостям. Я Амалия – управляющая отелем.
Значит, не хозяйка, а всего лишь управляющая. Впрочем, стала бы хозяйка собственнолично встречать постояльцев!
– А я Ева. Я вот… приехала к вам погостить.
– Наверное, на змеефест? – Амалия понимающе улыбнулась. – Было очень разумно с вашей стороны, Ева, приехать на остров заранее.
– Почему?
– Потому что скоро в замке не останется свободных мест. На сегодняшний день у нас еще есть несколько незабронированных номеров, но, уверяю вас, это временное явление. Гостей с каждым днем становится все больше и больше.
– Их много? – не удержалась Ева от вопроса. – Я имею в виду гостей.
– Нет, что вы! – Амалия качнула головой. – Специфика нашего отеля такова, что с максимальным комфортом разместиться здесь может очень небольшое число гостей. Мы располагаем лишь дюжиной комнат. И согласитесь, сохранить домашнюю атмосферу при большом стечении народа довольно проблематично, а Черный замок славится не только высочайшим сервисом, но и по-семейному уютной атмосферой.
– Черный замок? – переспросила Ева.
– Говорят, мастер Берг называл его Черной Химерой, но это название не прижилось. – В голосе Амалии послышалось сожаление. – Поэтому Черный замок. Маркетинг, и все такое… – Она развела руками. На узком запястье сверкнул изящный серебряный браслет. – Но крайне невежливо с моей стороны держать вас на пороге! Пойдемте, Ева, я покажу вам вашу комнату, а после того, как вы устроитесь и отдохнете, проведу маленькую экскурсию по замку. Если захотите.
– Я захочу. – Сказать по правде, Еве хотелось на экскурсию прямо сейчас, но в этом доме, похоже, был свой собственный, давно установленный порядок, и нарушать его не стоило.
– Вы приехали на такси? – спросила Амалия.
– На машине. Я поставила ее на стоянке перед замком.
– У нас есть гараж. На случай непогоды, но обычно гости предпочитают иметь автомобили под рукой. Если вы дадите мне ключи от машины, я распоряжусь, чтобы ваш багаж доставили в номер.
– Спасибо, но у меня почти нет багажа. – Ева виновато улыбнулась. – Предпочитаю путешествовать налегке.
– Я вас понимаю. И даже немного завидую. Сама я почти не путешествую. Вся моя сознательная жизнь прошла на этом острове. – Продолжая говорить, Амалия направилась к широкой лестнице. – На первом этаже у нас помещения общего пользования: гостиная, бильярдная, столовая и библиотека. Гостевые комнаты на втором этаже.
Словно в подтверждение ее слов, откуда-то из глубины замка донеслись обрывки мелодии. Кто-то довольно умело играл на клавесине.
– Это Жан Валентинович, – сказала Амалия, поднимаясь по лестнице, – продюсер и кинорежиссер. Каждое лето приезжает к нам на Стражевой Камень за вдохновением. Можно сказать, постоянный гость. Он много лет живет в Москве, но родом из этих мест. Говорит, с возрастом стало тянуть к истокам.
– А фамилия? – спросила Ева. – У Жана Валентиновича есть фамилия?
– Конечно. – Амалия замерла на ступеньке, глянула на нее через плечо. – Орда. Именно так, с ударением на первый слог.
В этом месте нужно было восхищенным шепотом спросить: «Неужели тот самый Орда?!» Но Ева не стала, в голосе Амалии не слышалось ни восхищения, ни какого-то особого пиетета, о своем знакомстве с известным на всю страну продюсером она говорила как о чем-то совершенно обыденном.
– Я представлю вас друг другу за ужином. В этом доме приняты совместные ужины. Такова традиция. Гости стараются ее придерживаться. – Амалия глянула на Еву вопросительно.
– Я тоже постараюсь придерживаться традиций, – пообещала она. Стало вдруг как-то неловко, словно она маленькая неразумная девочка, а не взрослая самостоятельная женщина. Словно бы кто-то имеет право диктовать ей условия.
– Что вы, Ева! – Амалия рассмеялась звонким девичьим смехом. – Это совершенно необязательно. Правила придумали такие, как я. В определенном возрасте проще жить по правилам. А такие, как вы, вовсе не должны жить по указке. Преимуществами молодости нужно пользоваться по полной программе, чтобы потом ни о чем не жалеть.
По едва заметной грустинке в голосе показалось, что сама Амалия о чем-то точно жалеет. Хотя поверить в это было сложно. Такая роскошная женщина нашла бы себя в любой точке мира, легко и непринужденно окружила бы себя приятными вещами, обстоятельствами и людьми.
– А вот и ваш номер! – Они остановились перед одной из закрытых дверей. – Магнитные карты мы здесь не используем. – Амалия вставила в замочную скважину ключ. – Ваш экземпляр останется у вас, а дубликат – у меня, чтобы горничная могла заняться уборкой в ваше отсутствие. – Щелкнул замок, и дверь распахнулась, впуская их в просторную комнату. – За ценные вещи, пожалуйста, не волнуйтесь. – Амалия отдернула серебристые портьеры, распахнула окно, впуская в комнату ветер и солнечный свет. – У нас очень хороший, очень надежный персонал. К тому же в комнате имеется сейф. – Она кивнула в сторону дубового шкафа, украшенного искусной резьбой. – Бар пополняется каждый день, выбор напитков по вашему желанию. Это на тот случай, если вы любите уединение и не захотите спуститься вечером в гостиную.
Уединение Ева любила, но в замке она не за тем, чтобы припадать к истокам или напиваться в одиночестве. У нее есть цель. Плана пока нет, а вот цель есть. И для достижения этой цели нужно как можно больше времени проводить с людьми. Вряд ли ей могут быть полезны постояльцы, но вот от аборигенов можно узнать очень многое. Во всяком случае, Ева на это надеялась.
– Ну, вы пока обустраивайтесь. – Внимательным взглядом обведя комнату и, похоже, не найдя никаких недостатков, Амалия направилась к выходу. – Ванная вон за той дверью, можете расслабиться с дороги. А потом спускайтесь на кухню, выпьем с вами по чашечке кофе. Я варю очень вкусный кофе. Вам понравится.
И ни слова об оплате. Вот такая поразительная деликатность!
– Я бы хотела оплатить свое пребывание в замке. – Ева решила взять инициативу в свои руки, а заодно и узнать настоящую цену всей этой элегантной роскоши. – Только я не заметила рецепции.
– Потому что ее нет, – улыбнулась Амалия. – Согласитесь, средневековый замок выглядит нелепо с регистрационной стойкой посреди холла.
Ева согласилась, но вопрос с оплатой оставался открытым.
– На первом этаже есть кабинет нашего делопроизводителя. – Амалия правильно поняла ее замешательство. – Антон Палыч занимается всеми финансовыми вопросами.
– Антон Палыч?..
– Его родители были большими поклонниками Чехова. Надеялись, что сын станет таким же известным и талантливым, как его знаменитый тезка, но нашему Антону Палычу куда милее цифры. Отдыхайте, Ева! Осваивайтесь на новом месте! А когда освоитесь, спускайтесь ко мне!
Амалия по-свойски помахала Еве рукой и вышла в коридор. Пушистая ковровая дорожка заглушила ее шаги, придушила так и не родившееся эхо. А Ева, немного постояв у закрытой двери, подошла к окну. Отсюда можно было увидеть угол Восточной башни с выводком горгулий, небольшой кусок заднего двора, старые сосны и дощатый причал с привязанными к нему двумя прогулочными лодками и одним гидроциклом. Ева уже готова была отойти от окна, когда увидела внизу человека. Еще один обитатель острова пересекал задний двор неуверенным шагом, подтягивая правую ногу и как-то неловко прижимая к груди правую руку. Так передвигаются беспомощные старики или люди, перенесшие инсульт. Вот только человек не был стариком. Словно почувствовав Евин взгляд, он распрямил сутулую спину, приложил ко лбу ладонь «козырьком», посмотрел вверх.
У него было странное лицо. Определенно еще не старое, но и молодым не кажущееся: узкое, костлявое, с тонкими губами и скошенным безвольным подбородком. На лице этом выделялись лишь глаза, яркие, как васильки. Их яркость Ева сумела рассмотреть даже на таком расстоянии, а еще она поймала совершенно безмятежный взгляд. Такой бывает только у маленьких детей или блаженных.
Наверное, Еву он разглядел так же хорошо, как и она его, потому что после секундного замешательства широкие ладони с длинными пальцами метнулись к лицу, прижались к впалым щекам, а рот растянулся в гримасе не то отвращения, не то удивления. Длилось все это считаные мгновения, а потом человек взмахнул обеими руками, словно собирался взлететь вверх, к Евиному окну, и засмеялся так, что по телу побежали мурашки. Почти тут же на заднем дворе появилась пожилая дама в накрахмаленном переднике и белоснежном чепце. Она бросила быстрый взгляд на Еву, а потом ухватила блаженного за рукав, потащила за собой в сторону хозпостроек. Он шел медленно, точно нехотя, то и дело оборачиваясь и задирая голову, чтобы разглядеть в оконном проеме Еву. Отчего-то она не сомневалась, что плавающий, рассеянный взгляд васильковых глаз ищет именно ее.
Ева захлопнула окно, плюхнулась на кровать, сжав виски руками. Не то чтобы у нее болела голова, но ощущение было странное, словно бы она чувствовала легкую вибрацию, что шла от каменных плит пола и по костям передавалась прямо в череп.
– Усталость и стресс, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, и убрала руки от висков. – А еще растрясло на брусчатке.
Помогло. У нее с детства была удивительная особенность находить объяснение необъяснимым вещам. Иногда Еве даже казалось, что именно этим она и привлекла внимание доктора Гельца. Нужно быть весьма незаурядным пациентом, чтобы тобой заинтересовался сам доктор Гельц, светило с мировым именем. Одних только Гериных денег на это точно не хватило бы.
Ева решительно тряхнула головой и так же решительно встала с кровати. На то, чтобы принять ванну, у нее ушел почти час. Можно было ограничиться душем, но ванна на львиных лапах так и манила, так и манила. А Еве нужно было расслабиться, хоть ненадолго сбросить с плеч груз старых и новых страхов, собраться с мыслями. Волосы тоже сохли долго. Даже с феном. В такие минуты Ева клятвенно обещала себе обрезать их хотя бы наполовину, но потом как-то успокаивалась. До следующего мытья головы.
Из своей комнаты она вышла тихонько, едва ли не на цыпочках. Этот старый дом требовал тишины и уважения, а Ева привыкла подчиняться правилом. По сути, вся ее жизнь состояла из свода правил. Часть из них придумал доктор Гельц, а часть Ева установила сама. Так было проще всем: и ей, и тем, кто попадал в ее близкий круг. Людей таких, надо сказать, было очень немного. Хватило бы пальцев одной руки.
На первый этаж она спускалась медленно, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь и даже принюхиваясь. Клавесин молчал, зато Ева слышала сухое костяное пощелкивание: кто-то играл в бильярд. А еще пахло кофе. Очень вкусно пахло, куда вкуснее, чем в кафе Эммы. Ева пошла на запах и по запаху же нашла кухню. Из-за неплотно прикрытых дверей доносились приглушенные голоса и смех. Кто-то был настолько бесцеремонен, что отважился побеспокоить замок смехом. Едва взявшись за дверную ручку, Ева уже знала, кто это такой…
Роман Елизаров сидел за широким дубовым столом, прислонившись спиной к стене и вытянув длинные ноги. Перед ним дымилась огромных размеров чашка и стояло блюдо с шоколадным печеньем. Судя по всему, еще не так давно печенья на блюде было в два раза больше. У огромной плиты хлопотала та самая пожилая дама, которая уводила со двора юродивого, а Амалия с кофейной чашкой в руках стояла у распахнутого настежь окна. Только смотрела она не в окно, а на Романа Елизарова, надо думать, еще одного дорогого гостя. Она улыбалась ему по-матерински снисходительно, и Ева вдруг почувствовала укол ревности. Ощущение это было настолько новым и непривычным, что она замерла на пороге, забыв даже поприветствовать присутствующих.
– Привет, хвостатая! – Зато Елизаров не забыл. В этом доме он был всего пару минут, но, похоже, уже полностью освоился.
– Сам ты хвостатый. – Ева не обиделась, просто не нашлась, что ответить.
– Я вижу, вы уже познакомились. – Амалия усмехнулась и сделала маленький глоток из своей чашки.
– Было дело! – Елизаров радостно закивал. – Мы с Евой в некотором смысле попутчики. Вместе въехали в этот чудесный город.
– Я въехала первой. – Замешательство длилось недолго, Ева быстро взяла себя в руки.
– Разумеется, первой. – Елизаров почесал предплечье, на запястье сверкнули часы. – Потому что бросила товарища в беде.
– Ты мне не товарищ.
– Похоже, вы подружились. – Амалия оставила чашку на широком подоконнике, сама подошла к плите, сказала: – Тетя Люся, позвольте мне.
Тетя Люся, та самая дама в переднике, с явной неохотой отложила поварешку, но место у плиты все-таки уступила.
– Это хорошо, когда на острове человек не остается один на один со своими… – Амалия осеклась, продолжила уже другим, деловым тоном: – Я сварю вам кофе, Ева. И обратите внимание на печенье. У тети Люси великолепная выпечка.
– Подтверждаю, – встрял Елизаров и вороватым движением придвинул к себе блюдо. – Выпечка шикарная!
Тетя Люся посмотрела на него строго и вместе с тем ласково, как на нерадивого внука, и Еву снова кольнула ревность. У нее не получалось сходиться с людьми. Даже общение с Герой, единственным и горячо любимым братом, доставляло неловкость им обоим. Что уж говорить про чужаков! А Елизаров, похоже, был королем коммуникации и любимчиком зрелых дам. Вон и тетя Люся не устояла, пробормотала что-то сердитое, но печенья на блюдо добавила. И Ева как-то сразу догадалась, что предназначается угощение отнюдь не ей.
– Я видела человека. Он вел себя странно. – Вдруг захотелось разрушить эту пасторальную картинку, показать остальным, что не одна она неидеальная.
– Странного? – Амалия поставила турку на огонь. Медь гулко звякнула о чугун.
– Горыныч, – проворчала тетя Люся. – Опять чудит. Стал посеред двора и машет руками, что та мельница. А еще смеется. Я его увела. От греха подальше, чтобы гостям не мешал.
– Горыныч? – Елизаров удивленно приподнял бровь.
– Гордейка Горынычев, – объяснила тетя Люся. – Фамилия у него такая, но все зовут его Горынычем. Да вы не бойтесь. – Она бросила быстрый взгляд на Еву. – Так-то он безобидный. Не без придури, конечно, но не злой. К постояльцам он не лезет, мы за этим строго следим, да он и сам понимает, хоть и малоумный.
– Гордей с рождения живет на Стражевом Камне, – сказала Амалия, не оборачиваясь. Спина ее была прямой и напряженной. Наверное, приготовление кофе требовало большой концентрации. – Еще с тех времен, когда в замке был детский дом. Его отец… – Еве показалось, что голос Амалии на мгновение дрогнул, – его отец работал в детском доме врачом. Мальчик был при нем, а уже потом… – Она снова запнулась.
– Да уж говорите как есть, Амалия! – взмахнула рукой тетя Люся. – Когда ирода этого пристрелили, пацаненок так и остался при острове. Его в какой-то интернат тогда определили, а он всякий раз сбегал и на Стражевой Камень возвращался. Так и бегал туда-сюда, пока совершеннолетия не достиг. Тогда уж его тут, – она бросила быстрый взгляд на Амалию, – оставили. Из жалости.
– Вот именно, из жалости, – заговорила Амалия неожиданно строгим, холодным тоном. – Гордей от своего отца тоже натерпелся. Никто из нас не знает, что довелось пережить бедному мальчику! – Она говорила так, словно и в самом деле считала мужчину, которого Ева видела во дворе, маленьким мальчиком. – А мы тем и отличаемся от зверей, что способны к состраданию.
– Так я ж ничего! – Тетя Люся вдруг всполошилась, щеки ее пошли бурыми пятнами. – Разве ж я Гордейке чего плохого желаю?! Я только за постояльцев переживаю. Вон он сегодня девушку напугал! – Она глянула на Еву, ожидая поддержки.
– Он не напугал. Просто это вышло неожиданно…
– А что случилось с его отцом? – спросил Елизаров. – Вид у него по-прежнему был расслабленный, даже ленивый, но именно он задал вопрос, который так и не решилась задать Ева. – Что с ним было не так?
Прежде чем заговорить, повариха дождалась молчаливого одобрения Амалии.
– Вы не из местных, а потому не знаете, но шило в мешке не утаишь и пятно это не ототрешь.
– Тетя Люся! – не сказала, а простонала Амалия. – Да хватит уже этого драматизма! – Она сняла турку с огня, перелила кофе в фарфоровую чашку, поставила перед Евой: – Угощайтесь, – сказала радушно и тут же добавила совсем другим, усталым голосом: – Это место всегда было особенным, вся история острова и замка наполнена болью и трагедией.
– Удивительный маркетинговый ход – рассказать постояльцам, что живут они в страшном месте! – восхитился Елизаров. – Наверное, по причине эксклюзивности у вас здесь такие заоблачные цены!
– Спрос рождает предложение, – одними уголками губ улыбнулась Амалия. – Люди падки до страшных историй и особенных мест. За возможность прикоснуться к чему-то выходящему за рамки они готовы платить очень большие деньги. Вот вы ведь готовы? – Она посмотрела на Елизарова очень внимательно.
– Готов! – легко согласился тот. – За прикосновения готов, за комфорт, но больше всего за ваш чудесный кофе, Амалия! – Он с вожделением покосился на Евину чашку, и та предусмотрительно придвинула ее к себе. – Я читал историю про оборотня! В каком это было веке? Восемнадцатом?
– Девятнадцатом, – улыбнулась Амалия. – Я сварю вам еще кофе. – Она вернулась к плите. – История та в самом деле была страшная и необычная. Сохранились даже кое-какие документальные свидетельства. В кабинете прежнего хозяина стоял стул со следами волчьих когтей на подлокотнике и стол с кровавыми следами от оторванной головы.
– Голову, надо полагать, хозяину оторвал оборотень? – уточнил Елизаров.
– Если верить легенде. Стол куда-то подевался, а стул до сих пор хранится в замке. Его забрал в свой кабинет Антон Палыч. Кстати, он утверждает, что стул до крайности удобный. Антон Палыч у нас мучается радикулитом, и удобство мебели имеет для него первостепенное значение.
– Дурью он мается, а не радикулитом, – хмыкнула тетя Люся, и сразу стало понятно, как она относится к здешнему бухгалтеру.
– Я слышал, около двадцати лет назад на острове случилась какая-то трагедия. – Теперь уже Елизаров неожиданно стал очень серьезным. Наверное, события недалекого прошлого его не забавляли так, как старинные легенды про оборотней.
– Погибли дети, – сказала Амалия, не оборачиваясь. – Воспитанники детдома. Сначала несколько детишек пропало без вести. Искали всем городом. И мы тут тоже искали. Перевернули на острове все, едва ли не под каждый камень заглянули.
– Вы уже тогда жили на острове? – спросил Елизаров.
– Да, я работала в детском доме воспитателем. Вела кружок рукоделия у девочек.
Образ рафинированной и утонченной леди никак не вязался с учительницей рукоделия. Наверное, недоверие это было написано на их с Елизаровым лицах, потому что Амалия снова улыбнулась:
– Жизнь порой бывает непредсказуема. Тогда мне казалось, что нет места скучнее, чем этот остров. Потом, когда все случилось, я уже думала, что нет места страшнее. А теперь я научилась любить его и видеть его красоту. Остров не виноват в том, что сотворили с ним люди.
– Люди! – снова хмыкнула тетя Люся. – Один ирод сотворил, а вы, Амалия, до сих пор маетесь какими-то угрызениями совести.
– Я была там и ничем не смогла им помочь.
– Я тоже там была. – Повариха уперла кулаки в бока. – И Палыч там был, и много кто еще. Так что же нам всем теперь взять и повеситься оттого, что в Семке Горынычеве маньяка не разглядели?! Да и кто бы разглядел?! Он же с виду тихий был, во всех смыслах положительный.
– Я должна была разглядеть, – сказала Амалия. – Я ведь первая заметила, что Гордей пропал. Спросила Горынычева про мальчика, а он сказал, что к бабке в деревню отвез.
– Ну и что с того? Отвез и отвез! Что вам было за дело до чужого детенка, когда с собственным столько горя хлебнули, что вспомнить страшно?! А Гордейка уже тогда был с придурью, вы ж сами помните, как учить его пытались, а он ни бе ни ме. Непутевый!
– Он несчастный, а не непутевый.
– Одно другому не мешает. Я про то, что не нужно себя винить за то, что вы что-то там недоглядели и что-то не смогли предвидеть. Кто ж мог подумать, что лиходей родного ребенка не пожалеет! А может, наоборот, пожалел, а? Чужих-то деток этот зверь с собой на тот свет забрал, а своего-то в живых оставил. Может, хоть перед смертью в нем что-то такое людское всколыхнулось?
– …Сплетничаем, тетя Люся?!
За разговорами они и не заметили, как в кухню вошел высокий, статный, наголо бритый мужчина в стильных очках. В госте Ева тут же признала режиссера и продюсера Жана Орду, с ударением на первый слог. Не признать его было сложно даже такой затворнице, как она, ибо лицо его и фильмы его были везде, не только на экранах телевизоров, но и в Интернете. В жизни Жан Орда выглядел еще интереснее и еще импозантнее, чем на экране. У него, несомненно, имелось то, что принято называть харизмой. И пользоваться ею Орда умел. Он улыбнулся одновременно всем присутствующим в комнате дамам, но показалось, что каждой в отдельности. Не переставая улыбаться, крепко пожал руку Елизарову. Этот жест был особенно хорош и трогателен, он максимально приближал великого режиссера и продюсера к народу. Елизаров, как представитель народа, не смутился, на рукопожатие гения ответил с такой энергией, что гений слегка поморщился от боли.
– Отчего же сплетничаем, Жан Валентинович?! – В голосе тети Люси слышалось обожание. – Просто обсуждаем дела давно минувших дней.
– Это каких таких дней? – Орда придвинул к себе стул, оседлал его на ковбойский манер, уперся сизым от проклюнувшейся щетины подбородком в деревянную спинку. – Тех, что касались оборотней? Или тех, что касались албасты? Или, может, предвоенного волчьего нашествия?
Ответить ему никто не успел, в кухню вихрем ворвалась рыжекудрая, длинноногая девица. Была она хороша особой красотой, присущей только рыжим, и красоту свою явно осознавала и умела ею пользоваться.
– Это какой-то кошмар! – воскликнула девица, не здороваясь. – Жан, это просто какой-то ужас! – Она прогарцевала к Орде, по пути едва не споткнувшись о вытянутые ноги Елизарова. – Нам нужно валить из этой дыры!
– Диана, дорогая, – Орда успокаивающе похлопал девицу по крупу, как норовистую скаковую лошадь, – давай-ка успокоимся.
– Не могу! – Грациозно перебирая ногами и не менее грациозно взмахивая руками, девица Диана упала на свободный стул, со свистом выдохнула из себя воздух: – Вы вот тут сидите, кофеи попиваете и не знаете, что творится в городе!
А подружка Орды была хороша! Этакая рыжекудрая бестия – красивая и темпераментная! Не чета некоторым…
Роман уселся поудобнее, приготовился слушать. И город, и остров были полны всяческих тайн. Хорошо, что всегда находился человек, готовый поведать о страшных подробностях. Плохо, что история про детдомовских детей так и осталась без завершения, но это не беда, нынче почти все можно узнать в Интернете. Да и не спешил он никуда, искренне рассчитывал на задушевные беседы за традиционными для этого места ужинами. Надо же как-то время коротать.
– Что же там творится? – Орда хозяйским жестом заправил рыжую прядь за розовое ушко и ушко это тут же поцеловал. Молодая жена или очередная любовница? Роман поставил бы на любовницу. Орда не производил впечатления стареющего глупца, верящего в бескорыстную любовь юной нимфетки. А попользоваться молодым телом на взаимовыгодных условиях – это запросто. Кто бы отказался?
– Чаю мне! – велела нимфетка и неопределенно взмахнула рукой.
Тетя Люся изменилась в лице, но ослушаться приказа не посмела, вернулась к плите.
– У них тут маньяк людей убивает! – поведала Диана громким шепотом.
– Каких людей, милая? – Орда враз посерьезнел и подобрался. Сказывались профессия и любовь к хоррору?
– Всяких разных людей. – Двух девок каких-то и старика-ювелира. Всех ножом по горлу, представляете?! Старика-то не жалко, ему сто лет в обед, а девок за что? Все, Жанчик! – Она вскочила на ноги, мотнула рыжей гривой. – Мы уезжаем отсюда! Я тебе сразу говорила, что нужно ехать на Лазурный Берег, а не в эту дыру. – Ну, что ты сидишь?! – Пальчики с безупречным маникюром сжали плечи Орды. – Вставай! Поехали!
– Сядь, лапушка. Сядь. – Голос Орды вроде бы и звучал ласково, но было в нем что-то такое, от чего лапушка Диана тут же послушно плюхнулась обратно, обиженно засопела. – На Лазурный Берег мы с тобой всегда успеем, а на малой родине я бываю редко.
– Каждое лето! – огрызнулась Диана. – Скукотища и тоска! А еще убивают…
– Я не понимаю… – Амалия вопросительно посмотрела на Орду. – Жан, что происходит?
Это прозвучало так, что сразу стало ясно: Амалия и Орда хорошо знакомы, и отношения их явно выходят за рамки деловых.
– В городе произошло два убийства, нам сегодня в кафе рассказали. – Роман покосился сначала на безупречные коленки Дианы, потом на блюдо с шоколадными печеньками и только потом поднял взгляд на Амалию. Хозяйка Черного замка ему нравилась. Интересная, не лишенная обаяния и ума дама. Она могла бы найти себя в любом другом месте, но еще в юности выбрала остров и оставалась ему верна. Удивительная преданность. – Молодых девушек нашли мертвыми на берегу озера. Второе убийство было совершено сегодня, а про первое вы должны были уже слышать.
– Я слышала, – вместо Амалии заговорила тетя Люся. – Вы в тот день как раз в Пермь ездили за бумагами. Я не стала рассказывать, подумала, может, еще обойдется.
– Не обошлось… – Голос Амалии вдруг упал до шепота. – Девушки молодые?
– Старухи! – пренебрежительно хмыкнула Диана и так же пренебрежительно ткнула пальцем в Еву: – Такие, как она.
Не то чтобы Елизаров так уж хорошо разбирался в возрастных особенностях дам, но в дамском тюнинге разбирался точно. Наметанный глаз и жизненный опыт подсказывали ему, что нимфетка Диана лишь ловко прикидывается нимфеткой, а на самом деле годков ей далеко за двадцать. А Ева на столь оскорбительный для любой женщины выпад отреагировала совершенно спокойно. Вернее, вообще не отреагировала. Вот же чудо!
– Но как знать! – Диана воздела очи к потолку. – Сегодня этот ваш маньяк режет старух, а завтра примется за молодых. Жан, ты меня слышишь?
– Я тебя слышу, дорогая. – Орда выглядел задумчивым и сосредоточенным, рассеянно скреб щетинистый подбородок. – А что там с ювелиром?
Не то чтобы Елизаров так уж пристально следил за Евой, но тень, промелькнувшую на ее лице, заметил. И то, как сжались в кулак тонкие пальцы.
– Это вы сейчас про кого говорите? – спросила Амалия упавшим голосом. – Про Марка Витальевича?
– Я про ювелира говорю, – фыркнула Диана. – Много у вас в этой дыре ювелиров?
– Лапушка… – Орда глянул на любовницу так, что та вздрогнула. – Здесь тебе не Ницца и не Монте-Карло, здесь моя родина и мои люди. Поэтому, уж будь так любезна, веди себя прилично.
Про родину Елизаров понял, ностальгия и все такое. А вот что означало «мои люди»? Надо бы порасспрашивать или в Интернет заглянуть. А Орда виновато и ободряюще улыбнулся Амалии. В ответ та равнодушно дернула плечом. Королевы не снисходят до капризов куртизанок, они их даже не замечают.
– Жанчик, я ведь и в самом деле не знаю, что там за ювелир, – проговорила Диана вполне нормальным, человеческим даже тоном. – Сказали, старик, городской старожил, убили сегодня утром. Сначала ограбили, а потом убили. Может быть, даже пытали. Ты представляешь?
– Не представляю. – Орда озадаченно потер лысину, сдернул с переносицы очки, положил на стол. И по взгляду его сразу стало ясно, что очки без диоптрий, что носит он их исключительно для имиджа. – Кому мог помешать милейший Марк Витальевич? Ведь божий одуванчик был, а не старик.
– Скажете тоже, Жан Валентинович, божий одуванчик! – не удержалась от комментария тетя Люся. – Он хоть и старый уже был, но крепкий. Не старик, а камень. Да если бы не этот ирод, – она всхлипнула, – он бы еще жил и жил.
– Мы завтракали с ним на прошлой неделе, – сообщила Амалия растерянно. – Пили кофе у Эммы.
– Завтракали? – Орда удивленно приподнял бровь.
– У меня возникла идея устроить в замке выставку его работ. Как раз во время змеефеста. У него ведь чудесные работы были, просто великолепные! Я своими глазами видела.
– Я тоже видел. – Орда перестал тереть лысину, поскреб импозантный щетинистый подбородок. – В Вене в прошлом году. Любопытные вещицы, необычные.
– Мы с ним обсуждали другие работы. Их даже в каталогах нет. Что уж говорить про выставки! И, представьте себе, он почти все украшения хранил в своей квартире! Я понимаю, что у него сейф был и сигнализация, но все равно ведь это крайне безответственно… – Амалия замолчала, потерла виски таким красноречивым жестом, что Роман сразу заподозрил у королевы Черного замка мигрень. – Я ему так и сказала, даже специально встречалась в Перми со знакомым банкиром, чтобы Марк Витальевич смог у него зарезервировать ячейку. И он обещал, что так и сделает. У него оставалась одна работа незаконченная…
– Какая работа? – спросила молчавшая все это время Ева.
– Я не видела. – Амалия пожала плечами. – Марк Витальевич никогда не показывал свои работы до их завершения, считал это плохой приметой. Помнится, он только сказал, что вещь эта бесценная, что он всю свою жизнь шел к ее созданию.
– Бесценная, это как? – лениво поинтересовался Орда. – Не бывает в этом мире бесценных вещей, все имеет свою цену. Тебе ли этого не знать, Амалия?
Она не ответила, только глянула как-то странно, то ли с горечью, то ли со злостью, снова отвернулась к окну.
– Короче, грабанули деда, – резюмировала Диана, которой, видимо, надоело быть лапочкой и хорошей девочкой, а захотелось поучаствовать в дебатах. – Деда грабанули, хату обнесли, а бесценную хрень украли.
– Велик и могуч русский язык! – простонал Орда и снова надел очки. – Да что ж там за бесценная вещь такая?
– Полозову кровь у него украли. Вот что! – заговорила тетя Люся и обвела присутствующих победным взглядом. – Если уж и было у ювелира что-то бесценное, так это она.
– Что еще за Полозова кровь? – Орда в нетерпении подался вперед. – Украшение так называлось?
– Не украшение, а металл, из которого оно было сделано. – Интерес продюсера тетя Люся восприняла как сигнал к действию: приободрилась, оживилась. – У нас же тут места какие?
– Волшебные у нас тут места. – Орда кивнул.
Диана презрительно фыркнула:
– Волшебные и мистические. Тут уже который год творится… всякое.
– Давно уже не творится, – сказала Амалия неожиданно резко, и Диана снова фыркнула, на сей раз многозначительно. Роман мысленно согласился с ее скептицизмом. Три зверских убийства за пару дней – это уже явный перебор.
– А Полозова кровь все равно существует! – Тетя Люся упрямо вздернула подбородок. – Мне еще дед рассказывал, а деду доктор Палий, Эммы нашей прадед.
– Еще одна местная знаменитость. – Орда подмигнул Роману. – Не такая известная личность, как Август Берг, но все же. Врачебная династия, с корнями и историей. Тот самый Палий, говорят, с Бергом был в приятельских отношениях. Вы уже слышали про нашего соотечественника?
– Кое-что, – Роман кивнул, – незаурядных талантов был человек.
– А у нас в Чернокаменске, куда ни плюнь, везде незаурядности. Такое тут необычное место.
– Мистическое, – подсказала Диана.
– Мистическое, – легко согласился он. – Вон мэр наш, Семашко Тимофей Петрович, на том и карьеру свою построил, решил, так сказать, монетизировать нематериальные ценности. – О мэре он говорил легко и без пиетета, как о давнем знакомом. – Городу выгодны все эти дикие истории про оборотней и озерных монстров. Во сколько раз прибыль от туризма возросла? – Он вопросительно глянул на Амалию. Та равнодушно пожала плечами. – Точных цифр я не помню, но раз в десять как минимум. И это всего за пару лет! Да тут с этими страшными историями непаханая целина! Да я бы и сам придумал что-нибудь этакое на благо города.
– Полозова кровь – это не придумка! – Кажется, тетя Люся на Орду почти обиделась. Обидеться по-настоящему ей мешала продюсерская харизма. – Это его кровь и есть.
– Чья? – в один голос воскликнули Роман и Ева. Спросили и переглянулись раздраженно.
– Змеева.
– Того самого, чей каменный труп нынче соединяет остров с Большой землей? – Роман взгляд отвел первым, но подмигнуть девчонке не преминул.
– Может, того, а может, другого! – Тетя Люся пожала плечами. – Только говорят, что кровь его обладает небывалой силой. С виду она как обыкновенный металл, ничем не примечательная. Взглянешь и взгляд не остановишь. Но если хоть малую ее толику добавить в серебро, то получится украшение небывалой красоты.
– Только серебро? Золото не подойдет? – спросила Диана, покручивая на пальчике золотое колечко с внушительным бриллиантом.
– Про золото ничего не знаю, – отмахнулась от нее тетя Люся. – Наши-то мастера большей частью работали с серебром. А Марк Витальевич ведь мастер потомственный, дед его был наипервейшим на весь Урал ювелиром. Работы его, говорят, даже в коллекции самой государыни императрицы имелись. – Про государыню императрицу она сказала со значением, чтобы всем неверующим сразу все стало понятно. – А все почему? – спросила она и тут же сама себе ответила: – А потому, что был у него запас Полозовой крови. У деда был, и внуку он его передал, шепнул небось мальцу на ушко перед тем, как его самого за решетку упекли, как врага народа, а мальчонку в наш детский дом сослали.
– А он тоже, значит, детдомовский был? – спросил Роман и взял с блюда печеньку, не удержался.
– Был. – Тетя Люся кивнула. – Воспитывался здесь, на острове, под присмотром дядьки Кузьмы.
– Это тоже местная знаменитость, – пояснила Амалия. – Был человек охотником, считай, браконьером, а как на Стражевом Камне организовали интернат, так он к детишкам местным всем сердцем и прикипел. Почти двадцать лет возглавлял детский дом. Марк Витальевич был ему как сын. – Она вздохнула, вспомнила, наверное, что ювелира больше нет в живых.
– А Марк Витальевич прямо из детдомовских стен на фронт ушел, – продолжила тетя Люся. – Мальчишкой еще был зеленым, но уберег Господь, всю войну прошел без единой царапины. Потом его вроде как по миру изрядно поносило, в Чернокаменск он вернулся, только когда дядьку Кузьму хоронили, где-то в начале восьмидесятых. Приехал на похороны да так и остался. Мы тогда все дивились, как это, чтобы такой известный человек да осел в нашей глуши. А потом дивиться перестали, привыкли. Он ведь всегда нашим был, чернокаменским. Не могу даже представить, у кого рука поднялась, у какой гадины… – Она всхлипнула, вытерла накатившую слезу.
– А наследники? – спросила Ева и перекинула косу через плечо. – У него остались наследники?
Вопрос был странный, даже в каком-то смысле бестактный, но никто не удивился.
– Нет, насколько я знаю, – сказала Амалия. – Марк Витальевич всегда говорил, что он волк-одиночка. Ни жены, ни детей у него не было. Возможно, какие-то дальние родственники, но я сомневаюсь.
– А наследство-то небось после деда останется немалое. – Диана задумчиво почесала кончик идеального носа. – Не все ж он в хате держал, должны ж еще счета остаться, депозиты там всякие. Кому теперь все это богатство достанется, если он волк-одиночка? – Она вопросительно посмотрела на Орду.
– Да не наше это дело, лапочка, – ответил тот раздраженно. – Хорошего человека убили, вот о чем думать надо.
– Вот и я говорю – человека убили, да и не одного, – кивнула Диана. – Валить отсюда надо, Жанчик.
Орда хотел было что-то сказать, как в кармане его пиджака ожил мобильный. На экран телефона он глянул лишь мельком, виновато улыбнулся присутствующим и торопливо вышел из кухни. Наверное, разговор предполагался приватный.
Диана тоже встала, раздраженно дернула плечиком, удалилась, не прощаясь. Что ни говори, а в воспитании ее были такие пробелы, закрыть которые не под силу даже гениальному продюсеру.
Следом встала из-за стола Ева. У этой хватило чувства такта, чтобы поблагодарить тетю Люсю за печеньки, а Амалию за гостеприимство. На Романа она даже не глянула, осторожно, стараясь не задеть, переступила через его ноги, направилась к выходу из кухни.
– Вас ждать на ужин? – спросила Амалия, обращаясь одновременно и к ней, и к Роману.
Прежде чем ответить, Ева замешкалась, а Роман мешкать не стал.
– Ждать! – сказал радостно. – Непременно ждать!
– Я постараюсь прийти. – Ева решилась.
Постарается она! Интересно, что у нее за планы? Впрочем, и у него дело есть. Легенды легендами, а работа сама себя не сделает. И деду нужно позвонить, чтобы не волновался.
До ужина оставалось еще довольно много времени, и Ева решила не тратить его впустую. Осмотреть остров и замок во всех деталях она сможет и позже, а сейчас неплохо бы съездить в Кутасовскую усадьбу, которая нынче приобрела статус музея. Да и к городу присмотреться. Вдруг да и всплывут в голове какие-то воспоминания. Конечно, она была еще слишком мала, чтобы запомнить хоть что-нибудь, но ведь они жили какое-то время в Чернокаменске. Ева это точно знала. Со слов Геры. Потому что собственных воспоминаний у нее не осталось. После сеансов милейшего доктора Гельца практически все ее воспоминания о детстве были обрывочными и хаотичными. То ли воспоминания, то ли мутные предрассветные сны, из которых хочется побыстрее вынырнуть в явь. А может, это и в самом деле сны? Доктор Гельц был милосерден, но не всесилен. Он и так сделал для Евы очень много, научил худо-бедно справляться с собой и окружающим миром. Но воспоминания…
Ева замерла, задумчиво посмотрела на горгулью, которая тянула костистую шею, стараясь заглянуть в окно ее комнаты. Мысль была простой и яркой, как солнечный зайчик. Она осветила закоулки Евиной памяти, и в том месте, где еще совсем недавно была темнота, родился один-единственный вопрос. Когда Ева стала такой, какой стала? Или не стала, а родилась? Рождаются ведь дети с аутизмом или синдромом Аспергера, живут в своем собственном, непонятном обычным людям мире. Есть ли у них, таких особенных, таких неправильных, воспоминания? Ведь должны быть…
Ева помахала рукой горгулье, плюхнулась на кровать, крепко задумалась. Осознавать себя как необычного и до крайности сложного ребенка она стала, наверное, лет с десяти. Как раз тогда у нее и начались проблемы, которые доктор Гельц деликатно называл нестабильностью. Начались или были с самого рождения? Раньше у нее и мыслей не возникало спросить об этом у брата. Было страшно и одновременно стыдно. Он и без того сделал для нее очень много.
Они осиротели, когда Еве исполнилось двенадцать, а Гере двадцать один. У них были разные мамы, но по факту одна. Первая папина жена, очень красивая и очень молодая, оказалась не готова к роли не только жены, но и матери. Она ушла из Гериной жизни по-английски, едва тому исполнился год. Искал ли ее папа, пытался ли вернуть? Ева не знала, а Гера говорил, что судьба незнакомой женщины ему неинтересна. Было ли это равнодушие следствием незаживающей душевной раны, Ева тоже не знала, не решалась спросить, но подозревала, что Гера и в самом деле считает «ту женщину» чужим человеком. И не было у него особой душевной травмы, потому что вторая папина жена, Евина мама, приняла его сразу и безоговорочно, растила, жалела, любила. До тех пор, пока не родилась Ева. Ева родилась, а мама умерла. Тяжелые роды, очень тяжелые… Так Гера осиротел во второй раз.
Наверное, Еву ни в чем не винили. Во всяком случае, те обрывочные воспоминания о детстве, которые у нее остались, приносили не мутную пену боли и обид, а ощущение тепла и нужности. Наверное, она винила себя сама. Этакие подсознательные терзания маленького ребенка, считающего себя убийцей собственной мамы. Наверное, поэтому она стала такой, какой стала. Однажды Ева решилась и спросила об этом доктора Гельца. Спросила о подсознательном чувстве вины и может ли оно разрушать ее изнутри так яростно и жестоко. Доктор Гельц, неизменно мягкий и терпеливый, тогда ответил ей неожиданно резко:
– Даже не смей об этом думать, Евдокия! Ты ни в чем не виновата, и твоя мама не хотела бы, чтобы ты так думала. Это жизнь, девочка.
– Несправедливая жизнь! – В компании доктора Гельца Еве не нужно было притворяться или испуганно шарахаться от чужих неосторожных жестов. Доктор Гельц знал ее лучше остальных и никогда не посмел бы обидеть.
– Жизнь бывает разной, девочка. Ты можешь думать о ней все что угодно, но не вини себя в чужих несчастьях.
Почти то же самое он сказал Еве в день гибели папы. Высокая скорость, скользкая дорога, спешка… В тот день папа узнал про очередной Евин криз, он спешил к ней в клинику. Так была ли она невиновна в том, что случилось?..
А про Геру Ева у доктора Гельца никогда не спрашивала. Не нужно было – она знала наверняка, что стала невольной причиной его нынешнего состояния. Откуда знала? Рассказали добрые люди. Мир ведь не без добрых людей…
Еще один криз у маленькой сложной девочки. Такой серьезный, такой опасный, что девочка ушла из дома, заблудилась, пропала. Ее искали все, в том числе Гера. Искал Еву, а нашел свою болезнь. Оступился, упал с обрыва, повредил позвоночник. Гера не рассказывал ничего, но «добрые люди» знали все. «Добрые люди» были уверены, что это Ева стала причиной его травмы. Буйные – они ведь такие непредсказуемые, такие сильные. Что им стоит причинить вред? Неосознанно. Господи правый, разумеется, неосознанно! Бедная девочка ни в чем не виновата, но все же, все же…
Именно так, слово в слово, шептала Евиной няне Герина сиделка. А память, которая до этого не раз и не два предавала Еву, на сей раз оказалась такой крепкой, что каленым железом выжгла в мозгу одно-единственное слово – «виновна». Виновна во всем, и жить ей теперь с этим колким, пахнущим горелой плотью чувством до самого конца. Или не жить…
Наверное, она бы ушла, придумала бы, как уйти. С теми таблетками, что давали ей по назначению доктора Гельца, это оказалось бы легко. Останавливало лишь одно: когда ее не станет, Гера осиротеет в четвертый, самый последний раз. И Ева держалась из последних, уже почти истощившихся сил. Даже такую страшную, даже во всем виноватую, Гера ее все равно любил.
А полтора месяца назад Ева получила письмо от Марка Витальевича Атласа. Его письмо начиналось так странно, так неожиданно. «Дорогая Евдокия, я виноват…» И в ее жизни забрезжила надежда на искупление. Возможно, надежда эта осталась в живых даже после смерти ювелира. Еве оставалось лишь найти пропавшую Полозову кровь. Или вещь, которая была из нее сделана…
Из замка она вышла не через парадный, а через черный ход. Захотелось взглянуть на изнанку этой шикарной островной жизни, прислушаться к ней, прочувствовать. Прислушиваться оказалось особо не к чему, вокруг царила блаженная тишина, нарушаемая лишь шелестом волн да тихим бряцаньем лодки о деревянную сваю причала. Там, на причале, сидел Горыныч. Ева узнала его сразу, по сутулой спине и по какому-то птичьему наклону головы. Его длинные ноги свисали до самой воды, он болтал ими совершенно по-детски. Носки стоптанных ботинок едва не касались взбитых в серебряную пену волн. А может, и касались.
Юродивый – так говорила о нем тетя Люся. Бедный мальчик – так называла его Амалия. Бедный юродивый мальчик – так подумалось самой Еве. Хотя Горыныч не являлся мальчиком, на вид ему было около тридцати. Во всяком случае, так казалось издалека. Подойти ближе Ева не решилась. Да и зачем ей?
А Горыныч обернулся, словно почувствовал постороннее присутствие. Услышать ее он точно не мог, потому что земля гасила звук шагов, а сама Ева невольно старалась передвигаться очень тихо. Такое уж это было место – располагало к тишине.
– Ты… – Вблизи цвет его глаз был еще удивительнее. Словно бы создатель его не поскупился одновременно на бирюзу и золото. Золота больше ближе к зрачку, бирюзы – к краю радужки. – Ты только не бойся, – сказал и улыбнулся. – Ты же смелая и сильная. – От улыбки золота стало больше, а бирюза почти исчезла. – И очень красивая.
Еще никто не называл Еву красивой. Ни один мужчина, даже Гера. А незнакомый, совершенно посторонний Горыныч назвал. И улыбаться перестал. Теперь он смотрел на Еву снизу вверх, очень пристально, почти требовательно. Так, что, несмотря на жаркий день, сделалось вдруг зябко до дрожи.
– Не нужно тебе было приезжать.
– Почему? – Ей бы развернуться и уйти, а она стоит и разговаривает с бедным юродивым мальчиком. Точно его слова имеют хоть какое-нибудь значение. – Почему не нужно было приезжать?
– Потому что он тебя ищет.
– Кто меня ищет? – Ева сделала осторожный шажок навстречу Горынычу.
– Он причиняет боль. – Носок обшарпанного ботинка все-таки задел гребень волны и тут же потемнел от воды. – Он очень опасный.
Горыныч уперся ладонями в дощатый настил, неловко, не с первой попытки поднялся на ноги.
– Про кого ты говоришь? – Ей понадобилось время, чтобы вспомнить настоящее имя Горыныча. – Кто опасный, Гордей? Кто меня ищет?
– Меня давно уже никто так не называл. – Горыныч снова улыбнулся. – Только Амалия, но Амалия не считается. А у тебя получается очень красиво. Гор-дей… – повторил он по слогам и хлопнул в ладоши. – И ты сама очень красивая. – На бледных, покрытых редкой рыжеватой щетиной щеках вспыхнул смущенный румянец. Вот она и заполучила первого кавалера. И не беда, что кавалер этот немного не в себе, зато какой искренний.
– Змей тебя не любит. Он ничего не говорит, но меня не проведешь, я все-все знаю. – Улыбка Горыныча сделалась хитрой. – Я с ним договорюсь, наверное. Сумею его убедить, что ты хорошая. – Он немного помолчал, а потом добавил: – И красивая.
– Кто такой змей? – спросила Ева и сделала шаг назад. Приближаться к Горынычу расхотелось. Нет, она его не боялась и не ощущала особой неприязни – просто сила привычки. От незнакомцев, особенно невменяемых, лучше держаться подальше. – Это кличка такая, Гордей?
– Ты красивая, а он страшный. У него глаза такие… – Горыныч взмахнул рукой, словно прочертил в воздухе невидимую вертикальную линию. – И видит он ими не так, как мы с тобой. По-другому видит. И слышит по-другому. То есть совсем не слышит, но все равно слышит. Чувствует все вот тут. – Он постучал указательным пальцем себя по виску. – Это так странно. Никто его не понимает, а я понимаю. Мне кажется, что понимаю. Но он не любит со мной разговаривать. Он вообще не разговаривает.
– Это он девушек убивает, Гордей? Этот змей?
Дурачок он там или не дурачок, а мог ведь что-нибудь и видеть. Вот такой ненадежный свидетель, у которого каша в голове.
– Змей убивает… – Тонкие губы задрожали, искривились, по впалой щеке скатилась крупная слеза. – Мне не нравится, когда он убивает. Это плохо! Каждая тварь имеет право на жизнь… каждая тварь… – За первой слезой скатилась вторая, и Ева испугалась, что сейчас с Горынычем случится новая истерика. Или криз. Ее собственные истерики доктор Гельц деликатно называл кризами. В такие минуты Еву могли успокоить единственно возможным способом – инъекцией, надолго сбивающей с ног, вышибающей из беснующегося тела беснующуюся душу. А как утешить Горыныча? Возможно ли в его случае хоть какое-нибудь утешение?
– Гордей, – сказала Ева шепотом и протянула руку. Нет, она не собиралась к нему прикасаться. Это был жест доброй воли, только и всего. – Гордей, все хорошо, не надо плакать. Пожалуйста.
Наверное, это было чудо. Никогда раньше Еве не доводилось выступать в роли утешителя, не думалось даже, что из этого выйдет что-то стоящее. Однако же вышло: Горыныч перестал плакать, посмотрел на нее ясным взглядом, теперь уже бирюзовым, а не золотым, и улыбнулся.
– Ты добрая, – сказал так же шепотом. – Меня мало кто жалеет. Здесь, на острове, только Амалия. У Амалии внутри туман. – Горыныч ткнул себя пальцем в грудь, словно показывая, где туман. – А ты светишься вся. Он говорил, это из-за серебра.
– Гордей, кто говорил? – Показалось вдруг, что не нужно ей в Кутасовскую усадьбу, что ответы на свои вопросы она сумеет найти прямо тут, у блаженного. Надо только правильно сформулировать вопросы, а потом интерпретировать ответы.
– Крови было много… Все руки в крови… – Горыныч посмотрел на свои широкие, в мозолях ладони. – Я виноват! – выкрикнул он вдруг так громко, что со старой сосны с истеричным карканьем сорвалась в небо стая воронья. – Это я его убил…
– Гордей…
– Виноват! Виноват!! Виноват!!!
…И снова золота стало больше, оно растопило, почти полностью поглотило бирюзу. Ева не могла оторвать взгляда от этой метаморфозы, оттого, наверное, не заметила, когда все случилось. Увидела лишь взмах руки, почувствовала дуновение ветерка на своей щеке и лишь потом заметила кровь…
Кровь собиралась в Горынычевой ладони, как в чаше, а в самом центре этой чаши торчало что-то острое и ржавое. Ева не сразу сообразила, что это острое и ржавое пригвоздило руку Горыныча к деревянным перилам пристани. Нет, не пригвоздило! Это рука Горыныча со всего размаху напоролась на торчащий из доски гвоздь. Хватило одного неосторожного, но сильного взмаха.
– Господи… – сказала Ева шепотом. – Гордей, ты не волнуйся… Просто немножко потерпи, я что-нибудь придумаю…
Гера с детства учил ее никогда не давать несбыточных обещаний. А она, выходит, не усвоила, если обещает что-нибудь придумать с рукой, пригвожденной к перилам.
– Это ты не волнуйся. – Улыбка Горыныча оставалась безмятежной. На тонкую струйку крови, стекающей по ладони на манжет рубашки, он смотрел с легким интересом. – Мне не больно. Я же тебе говорил.
И это движение Ева тоже не заметила. Кажется, Горыныч просто снова взмахнул рукой. Во все стороны полетели кровавые брызги, щекам и лбу вдруг сделалось сначала горячо, а потом холодно, а Горыныч уже все с тем же интересом разглядывал гвоздь, который только что без малейшего усилия выдернул из своей ладони.
– Видишь? – спросил доверительным шепотом, от которого по коже побежали мурашки. – Совсем не больно. И никогда больно не было. Не надо за меня бояться.
Вот только Ева боялась уже не за него. Ева боялась за себя, за то горячее, а потом холодное – чужое! – что перепачкало ее лицо. Вот уж где впору заорать в голос.
Только отчего-то не оралось. Даже странно. Дрожащей, неуверенной рукой Ева достала из рюкзака упаковку влажных салфеток, как могла тщательно стерла с лица кровь и только потом осторожно положила упаковку на перила.
– Вытри, – не сказала, а просипела, мысленно удивляясь собственной стойкости и героизму.
– Ай, само пройдет! На мне, как на собаке! – Вместо того чтобы взять салфетки, Горыныч присел на корточки, сунул пораненную руку в озерную воду. Кишащую микробами воду… Еву снова передернуло. Она наблюдала за тем, как белая пена окрашивается розовым, и пыталась проглотить колючий ком, что застрял в горле.
– Испугалась, да? – А Горыныч уже вынул руку из воды, вытер о грязную штанину. – Многие пугаются, а для меня это тьфу! – Он сплюнул себе под ноги. – Мне не больно. Если бы мне было больно, я бы со змеем не смог… И он бы не смог… Вообще бы ничего не вышло. Хотя иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы тогда, в самый первый раз, ничего не вышло. – Он задумчиво запустил пятерню в волосы. – А потом я думаю, что это даже хорошо, что все получилось! Ведь правда же? – И в глаза заглянул прямо с собачьей какой-то надеждой.
Сумасшедший. Несчастный городской сумасшедший, который даже боли не чувствует… Подумалось вдруг – а вот бы и ей такое счастье! Чтобы ничего не чувствовать – ни боли, ни простых прикосновений.
– Мне пора, – сказала Ева, пятясь от Горыныча. – У меня в городе дела. А ты Амалии свою руку покажи. Тебе, наверное, теперь прививка нужна от столбняка.
– Не надо мне никаких прививок, я, знаешь, какой здоровый?! Это с виду я только такой… никчемушный. – Последнее обидное слово он произнес без грусти и без сожаления, просто констатировал факт.
Ей бы сказать что-нибудь ободряющее, но Ева не стала, поняла, что не нужны ему ободрения. У него свой мир, настолько отличный от других, что даже ей с ее собственными тараканами в этом мире покажется неуютно. Впрочем, говорить ничего не пришлось, от дома к пристани, размахивая руками, уже бежала тетя Люся. По ее озабоченному лицу было видно, что за Еву она опасается. Или не за Еву, а ее комфорт.
– Отойди! Отойди, окаянный! – закричала тетя Люся еще издалека. – Сколько тебе говорить, не трогай гостей! Не приближайся даже!
А Горыныч испугался, втянул голову в плечи, прижал пораненную руку к груди, оставляя на и без того несвежей рубашке кровавые разводы.
– Батюшки! – Тетя Люся замерла, словно натолкнулась на невидимую преграду. – С вами все хорошо? – И попробовала кинуться к Еве с утешениями. Пришлось отстраниться, почти отпрыгнуть в сторону.
– Все нормально! – сказала Ева, зорко следя одновременно за поварихой и Горынычем. – Это не моя кровь, это Гордей поранился. Вы бы отвели его в дом, обработали рану.
– Опять?.. – Кажется, тетя Люся вздохнула с облегчением. – Горе ты луковое, Горыныч! – Не было в ее голосе ни злости, ни жалости, лишь вялое, застарелое раздражение.
– Укололся, – сказал Горыныч смущенно и так же смущенно улыбнулся. – Нечаянно.
– За нечаянно бьют отчаянно! – Повариха крепкой рукой ухватила его за запястье, повернула руку ладонью вверх, осмотрела рану, покачала головой: – Зеленкой надо помазать, чтобы не загноилось.
– Он говорит, что ему не больно. – Подходить поближе Ева не планировала, так и осталась стоять в сторонке. – Но рана такая…
– Не больно, – кивнула тетя Люся. – С самого детства ему не больно. Аномалия у него такая – не чувствует совсем боли. Однажды с поломанной рукой две недели проходил, пока мы с Амалией дурное не заподозрили да в больницу на рентген не отвезли. Там уже и кость начала неправильно срастаться, ломать по новой пришлось. Да вы не волнуйтесь за него, рану мы ему обработаем. Делов-то! А Амалии я все равно расскажу, что ты к постояльцам пристаешь! – Она погрозилась Горынычу пальцем. – Вот как прогонит она тебя с острова, куда ты потом пойдешь?
– Амалия не прогонит. Амалия не такая. – Горыныч взмахнул раненой рукой, и во все стороны снова полетели кровавые брызги. Хорошо, что Ева стояла далеко.
– Такая не такая, а совесть все равно нужно иметь! – проворчала тетя Люся и, схватив его за рукав рубашки, потащила за собой в сторону дома. – Кормят тебя, поят, а ты тут устраиваешь представления!
Ева сдвинулась с места, лишь когда эти двое отошли на безопасное расстояние, еще раз на всякий случай протерла лицо влажной салфеткой, а потом сделала мысленную зарубку: с Горынычем нужно непременно поговорить. Он наверняка что-то знает, просто не может толком объяснить. Кровь на руках… он что-то говорил про кровь и собственную виновность как раз перед тем, как напоролся на гвоздь.
Осматривать окрестности и изнанку острова расхотелось. Не сейчас. Сейчас самое время съездить в город, в ту самую Кутасовскую усадьбу. По дороге к машине Ева приняла еще одно решение. Слишком мало, непозволительно мало она знает о Чернокаменске и его истории. А история получается очень богатая. И на факты, и на легенды. Отделять зерна от плевел ей, похоже, придется самой. Но ведь и спешить ей сейчас некуда, и надежда пока еще жива.
Когда Ева садилась за руль, машин на парковке прибавилось. Теперь между ее джипом и елизаровским хищно припадала к земле ярко-красная «Ауди». Еще один гость, надо думать.
Мотор урчал уютно и успокаивающе, но Еву не покидало ощущение, что на Стражевом Камне больше нет места милым волшебным тварям вроде единорогов и мумитроллей. А та тварь, что осталась, отнюдь не безобидна. Мысли эти были глупые и совершенно иррациональные. Какие твари?! Двадцать первый век на дворе!
Однако же возле каменной змеиной головы Ева не просто остановилась, а вышла из машины. Горыныч говорил про злого змея. Вот этого змея? Или не змея вовсе? Издалека каменная глыба и в самом деле виделась гигантским монстром, то ли задремавшим, то ли и вовсе мертвым. Но вблизи иллюзия эта исчезала почти полностью. Камень, он и есть камень. Не змеиные клыки, а острые осколки, не чешуя, а трещины на отполированной ветрами и волнами поверхности. Даже горгульи мастера Берга казались куда живее, чем вот это все. И только глаза… тяжелые веки, глубокие складки, за которыми в солнечных бликах чудится вертикальный змеиный зрачок, были почти настоящими, почти живыми. Древняя тварь, закованная в каменную броню, пленена и обездвижена, но не переставала следить за человечками. Следить за ней – Евой. Несмотря на жаркий день, стало вдруг так холодно, что, вернувшись в салон джипа, Ева включила обогрев на максимум.
Способность рассуждать здраво вернулась к Еве через несколько минут, когда автомобиль уже летел по каменному хребту прочь от острова. Это все нервы! Нервы и богатая фантазия. А еще недосып. Сколько часов она в пути? По самым скромным прикидкам получалось, что почти сутки. Сутки в пути, без сна, на кофе и энергетиках. Совсем глупо ехать сейчас в город, вместо того чтобы поспать хотя бы пару часов.
От мыслей о собственной неразумности Еву отвлек рев автомобильного двигателя. По узкой дороге навстречу ей неслось что-то черное, приземистое, с красными сполохами. Неслось и не собиралось сбрасывать скорость. Не то чтобы Ева была из пугливого десятка. Можно сказать, что после сеансов доктора Гельца она стала почти бесстрашной, но разумные опасения и чувство самосохранения не были ей чужды. Сейчас следовало опасаться. Вот этого черного, с красными сполохами кабриолета. Теперь Ева отчетливо видела, что это кабриолет. Почти так же отчетливо она видела и ту, что сидела за рулем. Впрочем, рассмотреть там можно было лишь ярко-алый, повязанный по моде шестидесятых шелковый платок да очки-«кошечки» на пол-лица.
– Голливуд… – прошипела она, уводя джип максимально в сторону и вдавливая в пол педаль тормоза. – Чертов сумасшедший Голливуд!
А «голливуд» тем временем промчался мимо, девица за рулем даже не повернула голову в Евину сторону. Автоледи, похоже, проживала свою жизнь в полной уверенности, что мир прогнется под все ее капризы и желания. Что ж, надо признать, так оно и вышло. Мир, может, и не прогнулся, а вот Ева точно.
Почти целую минуту она сидела, вцепившись в руль и тяжело, с присвистом, дыша. Надо было дышать медленно и глубоко, по заветам доктора Гельца, но вот как-то не выходило. А черный кабриолет все отдалялся и отдалялся, рев его двигателя делался все слабее, пока и вовсе не затих.
Тыльной стороной руки Ева вытерла со лба пот, осторожно тронула джип с места. Тихий провинциальный городок на поверку оказывался отнюдь не таким уж тихим. Он кишел девицами, словно только что сошедшими с обложки глянцевого журнала, гениальными продюсерами, сумасшедшими туристами, юродивыми. И где-то в этой пестрой толпе ловко прятался маньяк…
До Кутасовской усадьбы, а нынче этнографического музея, Ева доехала без приключений. К усадьбе вела старая аллея. Кроны вековых деревьев сплетались высоко над головой так сильно, что превращали солнечный день в сумрачный вечер, но было очевидно, что за парком ухаживают, поэтому ощущения заброшенности не возникало – только легкий флер таинственности. Словно бы аллея эта была порталом между веком нынешним и веком прошлым.
Сама же усадьба – двухэтажное строение с ротондой и флигелями – появилась через пару минут, когда Евин джип вынырнул из зеленого туннеля на солнечный свет. Руку мастера Берга Ева признала сразу, чувствовалось в его творениях что-то особенное. Они были капельку живее, чем это позволено обычному архитектурному объекту. Но если Черный замок вызывал настороженность и необъяснимое чувство тревоги, то усадьба выглядела нарядно и празднично. Место для жизни большой и дружной семьи. Была ли семья промышленника Кутасова большой и дружной, Ева не знала. А стоило бы узнать. Просто так, для расширения кругозора.
Она оставила джип на мощенной камнем подъездной дорожке, назвать которую автостоянкой не поворачивался язык, и принялась осматриваться в поисках каких-нибудь указателей. Ведь даже на Стражевом Камне имелись указатели, а тут целый музей! Вот и скромная бронзовая табличка у гостеприимно распахнутых дверей сообщает, что это музей. И рабочее время на ней указано. Ева глянула на часы – время получалось еще вполне рабочее. Отчего бы и не зайти?
Она поднялась по широким ступеням, нырнула в полумрак и прохладу старого дома, постояла пару секунд с закрытыми глазами, привыкая к смене освещения, а потом, так и не успев открыть глаза, услышала скрипучий женский голос:
– Желаете ознакомиться с экспозицией или просто прячетесь от жары?
Нарядная сухонькая старушка в кружевах, бархате и жемчугах, с уложенными в затейливую прическу седыми волосами стояла у окна, заставленного горшками с геранью. В изуродованных артритом и украшенных крупными перстнями руках она держала пластиковую лейку. На Еву старушка смотрела с легким любопытством и даже удивлением. Наверное, посетители в этом музее были редкими и неожиданными гостями.
– Желаю. – Ева улыбнулась, старушка ей нравилась. И бархатом, и кружевами, и жемчугами, и перстнями. И даже излишне ярким для ее преклонного возраста макияжем. – Очень желаю ознакомиться с экспозицией!
– Похвальное желание. – Старушка одобрительно кивнула, поставила на подоконник лейку, оправила бархатную юбку и представилась: – Алена Петровна Сидорская, хранительница Чернокаменского этнографического музея.
Она так и сказала – «хранительница», не директор, не экскурсовод… Да и какой директор может быть у старинной усадьбы?
– Ева. – Так и хотелось добавить: «Просто Ева», но она не стала. И руку старушке не подала, благо, та и не рвалась знакомиться ближе, чем того требовал этикет. – Я журналист. – Вранье далось легко. Да и не совсем это вранье. Было дело, пописывала Ева статейки для интернет-изданий. Ну и что, что статейки эти касались по большей части программного обеспечения и «железа», ведь пописывала же!
– Наверное, из-за этого змеешабаша к нам пожаловали? – В голосе Алены Петровны послышалась тень раздражения.
– Да у вас тут и без шабашей много всего интересного. – И даже врать не пришлось. Интересного в славном городе Чернокаменске было выше крыши. – Усадьба эта, часовая башня, замок на острове…
– Значит, работами Августа Берга интересуетесь?
– В том числе. – Получилось уклончиво, понимай как хочешь. – Событий с ним было много разных связано. И после его смерти говорят тоже. И вообще тут у вас все так неординарно и необычно, что я просто не знаю, с чего начать.
– Давайте начнем с того, что я покажу вам нашу экспозицию. Мне есть что вам рассказать и о мастере Берге, и о тех самых необычных событиях… – Алена Петровна иронично приподняла бровь, но было видно, что гостье, которая проявляет не просто праздное любопытство, а искренний интерес, она рада.
– А башня? – решилась Ева. – Можно будет подняться в часовую башню?
– Закрыта на реставрацию. – Старушка качнула головой, но тут же усмехнулась: – Если только в виде исключения. Знаете ли…
Договорить она не успела, из открытого окна донесся рев мотора. Прибыл еще один гость.
Впрочем, очень скоро оказалось, что не один. Вот нежданный – это факт! Под сень музейных сводов, громко разговаривая и похохатывая, вошли Елизаров и – кто бы мог подумать! – продюсерская подружка Диана. Принесла нелегкая…
– Здравствуйте! – Елизаров, как самый воспитанный в этом тандеме, поздоровался за двоих. Диана здороваться не стала, лишь стрельнула в сторону Евы презрительным взглядом. Алену Петровну она, кажется, и вовсе не заметила. Зато Алена Петровна все рассмотрела и, надо думать, сделала выводы.
– Чем могу быть полезна, молодые люди? – спросила она с холодной вежливостью.
– А мы вот… к вам на экскурсию, мадам! – Елизаров, стервец, улыбался так обаятельно и смотрел так вопросительно, что сердце музейной хранительницы дрогнуло. Да и лицо, кажется, дрогнуло, тронулось легкой рябью, которая на мгновение разгладила глубокие морщины, вернула если не молодость, то хотя бы свежесть.
– Мадам? – переспросила она иронично. – Разрешаю вам называть меня Аленой Петровной, молодой человек. Кстати, как вас зовут? – Вопрос этот, заданный небрежным тоном, вдруг показался Еве каким-то особенно значимым. Хотя, что значительного может быть в имени вот этого… Елизарова. Разве только фамилия, красивая такая, медицинская фамилия.
– Роман Елизаров, мадам! Но для вас можно просто Роман.
– Елизаров? – В голосе Алены Петровны почудилось разочарование. Похоже, фамилия оказалась для нее недостаточно красивой или недостаточно родовитой. Мало ли какими идеями руководствуются хранительницы провинциальных музеев?
– А это Диана. – Елизаров небрежно кивнул в сторону заскучавшей продюсерской подружки. – Наша с Евой недавняя знакомая.
На Диану Алена Петровна даже не взглянула, одним лишь легким движением плеча давая понять, что та не входит и никогда не войдет в круг ее интересов. То ли дело Елизаров и Ева.
– Значит, вы знакомы?
– Недавно познакомились. – Визиту этих двоих Ева была ох как не рада. И карты спутаны, и установившиеся было доверительные отношения с хранительницей нарушены. – Мы, получается, соседи! – Елизаров улыбался им обеим. Искренне так улыбался, по-человечески. Хоть ты возьми да и поверь в чистоту его помыслов! Да только жизнь научила Еву никому не верить. – Сегодня поселились на острове.
– На острове? – Алена Петровна посмотрела на Еву пристально, словно знакомилась по новой. – Неплохие у вас командировочные, если можете себе позволить номер в Черном замке.
Вот и рухнули так и не построенные доверительные отношения! Какое дело смотрительнице провинциального музея до выскочки, способной выложить несколько тысяч долларов за пафосную и дорогую гостиницу?
– У острова тоже есть история, – заметила Ева очень тихо, так, чтобы услышать ее смогла только Алена Петровна.
Услышала. Еще раз просканировала цепким, совсем не старушечьим взглядом, кивнула, а потом сказала уже другим, деловым тоном:
– Ну что же, молодые люди! Давайте-ка я вас для начала обилечу, чтобы все было по правилам, а потом проведу по усадьбе.
«Обилечивали» их у небольшой конторки, которая сама по себе могла считаться музейным экспонатом, так хороша она была. Билеты стоили до смешного мало, Елизаров рассчитался за всех троих. Диана подобную щедрость приняла как должное, а Еве просто не хотелось затевать спор. Еве хотелось экскурсии и разговоров.
Экскурсию начали с просторного помещения, которое когда-то давно было бальным залом, а потом несколько раз переделывалось под всевозможные нужды новых хозяев.
– В довоенные годы здесь находилась библиотека, – рассказывала Алена Петровна, переходя от экспоната к экспонату, на ходу то смахивая несуществующие пылинки, то что-то поправляя. – Библиотечный фонд был очень богатый. Многие книги остались еще от прежних хозяев, промышленника Кутасова и его зятя Злотникова. К сожалению, после революции часть книг бесследно исчезла. Есть подозрения, что бесценными экземплярами топили печь. Вон ту! – Она кивнула в сторону украшенной изразцами печи.
– Кощунство, – вздохнул Елизаров вполне искренне, и Ева впервые с ним согласилась. Как можно топить книгами печь?!
– Это сразу после революции. – Алена Петровна пробежалась пальцами по обтрепанному корешку какого-то фолианта. – Потом подобного самоуправства и головотяпства никто не допускал, все экземпляры переписали и каталогизировали. Начал этим заниматься еще… – Она замолчала, поморщилась, словно бы воспоминания доставляли ей боль.
– Это вы про маньяка не хотите нам рассказывать? – спросила Диана. На хранительницу она не смотрела, любовалась собственным идеальным маникюром.
– Про какого такого маньяка? – В голосе Елизарова послышалось искреннее удивление.
– Про такого маньяка! – Диана с неохотой оторвала взгляд от ногтей. – Тут перед войной целая банда орудовала во главе с директрисой детского дома. Того самого, про который святая Амалия так красиво поет. – Она поморщилась. – А в любовничках у директрисы был здешний библиотекарь или завклубом, я не помню точно. Вот он, говорят, очень любил книжки читать и людей ножиком резать. Такие у него имелись нестандартные увлечения!
– Кто говорит? – спросила Ева. Как мало она, оказывается, знает об этом месте.
– Да Жан мой говорит! Он бредит всеми этими дикими историями. Даже фильм собирается снимать. Ужастик! – Диана выпучила глаза. – А чего, думаешь, мы тут все лето торчим? Вот поэтому и торчим. Ему натура нужна, материал. Мало ему натуры в другом месте!
– На Лазурном Берегу, – поддакнул Елизаров, и Диана царственно кивнула в ответ.
– Жан всегда интересовался историей Чернокаменска. – Рассеянным жестом Алена Петровна поправила кружевной воротник. – Помню, приведут его класс в музей на экскурсию. Дети разбегутся по усадьбе, а этот за мной хвостом ходит, слушает все очень внимательно, разве что не записывает. Так что неудивительно.
– А что там с библиотекарем? – спросил Елизаров. – В самом деле душегубничал на досуге?
– Душегубничал. – Алена Петровна смерила его внимательным взглядом. – Только нет в этом, Роман, ничего веселого. Он с любовницей своей и подельником много бед натворили, а натворили бы еще больше, если бы не начальник Чернокаменской милиции Демьян Петрович Сметников. Именно он то дело, как это принято сейчас выражаться, раскрутил. – Она прикрыла глаза, словно бы вспоминая что-то давно забытое. – И Галочке нашей земной поклон. Я даже представить не могу, что бы с нами всеми стало, если бы не она.
– Какой Галочке? – Тут уже Ева не выдержала. Было у нее ощущение, что все присутствующие знают о событиях минувших дней на порядок больше, чем она сама. Даже Диана…
– Вы, Алена Петровна, были очевидицей? – спросил Елизаров.
– Я, Роман, была не просто очевидицей, а участницей. – Старушка горько усмехнулась. – Нас было немного – воспитанников чернокаменского детдома. Каждого помню по имени, каждый до сих пор мне как родной. Из тех, кто еще жив… – Она вздохнула. – И тогда мы выжили чудом. Это страшная история и очень печальная. Не люблю ее вспоминать. А если уж и вспоминаю, то только затем, чтобы жива была память о замечательных людях. Тех, на которых держался тогда Чернокаменск.
– Вы сказали – Галочка. – Голос Елизарова сделался тише, словно вкрадчивее. – Кто она такая? Воспитательница?
– Нянечка. – Алена Петровна улыбнулась, и улыбка расцветила, вернула краски ее лицу. – Сама она тогда была еще девчонкой. Лет семнадцать ей исполнилось. А смелости и решимости ее хватило бы на десяток взрослых мужиков. Как она нас от Аделаиды и Мефодия защищала! Никто не защитил, а она, девчонка зеленая, встала между нами и этими упырями. Не побоялась даже алба… – Она осеклась на полуслове, махнула рукой, будто бы говорила о чем-то малозначительном. – Их уже нет с нами: ни Демьяна Петровича с Лизой, его женой, ни Галки с Алешей. Но жизнь они прожили такую, за которую не стыдно ни перед людьми, ни перед Богом. А я вот живу и радуюсь, что довелось мне с ними встретиться, что могу вам вот о них рассказать.
Алена Петровна говорила и смотрела при этом только на Еву с Елизаровым, занятую собственными ногтями Диану она по-прежнему не замечала. И надо было такому статься, чтобы именно Диана нарушила тихую магию этого момента.
– Я вот думаю, если вы в том детдоме росли, значит, и зарезанного ювелира должны знать, – сказала Диана таким тоном, что Еве захотелось ее ударить, врезать чем-нибудь тяжелым по идеальному, доведенному до кукольного совершенства лицу.
– Какого ювелира?.. Почему зарезанного?..
Никогда раньше Еве не доводилось видеть, чтобы так стремительно, так необратимо менялось человеческое лицо. Словно бы слетали с него маски, одна за другой, выставляя напоказ совершенно детские боль и ужас. Наверное, Елизаров увидел то же, что и Ева, потому что осторожно, на кошачьих лапах, подошел к старушке, встал так, чтобы в любой момент поддержать или подхватить. И в этот самый момент, всего на долю секунды, Еве показалось, что она видит и его собственное, не прикрытое показной веселостью лицо. Елизаров без маски казался куда взрослее и куда серьезнее. И глаза у него были такие… стариковские.
– Так Атласа! – И только Диана ничего не хотела замечать. – Это ж он звезда местного розлива! Зарезали сегодня вашу звезду. Зарезали и хату обнесли. А я Жану говорила…
– Заткнись, – оборвал ее вдруг Елизаров. Вроде бы тихо сказал, почти ласково, но так, что даже Ева вздрогнула.
Алена Петровна тоже вздрогнула, пошатнулась, прижала унизанную перстнями ладонь к сердцу. И Елизаров, не сводя сурового взгляда с Дианы, обнял старушку за сухонькие плечи, одновременно деликатно и настойчиво увлек к стоящей у окна полосатой козетке, усадил, сам сел рядом, велел Еве:
– Принеси воды.
Подумалось, что одной водой тут не отделаешься, что нужно что-то посущественнее. Возможно, даже «Скорая». Но спорить Ева не стала, бегом бросилась к кабинету Алены Петровны, наплевав на деликатность и приватность, высыпала на конторку содержимое дамской сумочки, которую нашла среди горшков с геранью. В россыпи обычных дамских безделиц обнаружился блистер с таблетками и пузырек с едко, характерно пахнущими каплями. То, что надо!
За время ее отсутствия, кажется, ничего не изменилось. Старушка по-прежнему полулежала на козетке, Елизаров оставался рядом, сжимал в руке ее запястье. Это на первый взгляд казалось, что просто сжимал, оказывал участие и поддержку, но постановка пальцев… Елизаров считал пульс, прислушивался к тонкому биению чужой жизни. Дианы нигде не было видно. Хватило ума уйти с глаз долой или просто наскучило?
– Вот! – Ева почти швырнула на колени Елизарову таблетки, отвинтила крышку с флакончика, принялась отмерять в стакан с водой темные капли.
– Сорок, – произнесла Алена Петровна едва слышно, а Елизаров, изучив таблетки, уже протягивал ей одну на раскрытой ладони.
– И это тоже. – Он говорил таким тоном, словно бы в этой комнате не нашлось никого старше его. Это было странно и вместе с тем естественно. Людям свойственно делегировать ответственность тому, кто готов ее принять. И совершенно не важно, сколько ему на самом деле лет.
– Ева, дай капли!
Она дала. Ну, как дала? Аккуратно поставила стакан с лекарством на подлокотник козетки.
– Спасибо, детка. – Прежде чем выпить, Алена Петровна зачем-то понюхала стакан. – Ненавижу этот запах, – сказала виновато. – Старушечий он какой-то.
Так и есть – старушечий. Запах покинутости, боли и безнадежности. Отчаяние, сконцентрированное во флакончике темного стекла.
– Роман, можете отпустить мою руку. – Голос ее теперь звучал громче, и, хотя щеки оставались пергаментно-бледными, было очевидно, что ни в больницу, ни на тот свет старушка не собирается. – Нет у меня никакой аритмии. Даже гипертонии нет. Представляете? – Она выдавила из себя безрадостную улыбку.
– А стенокардия? – спросил Елизаров.
– А стенокардия есть, но мы с ней научились жить в мире и согласии, – сказала Алена Петровна и встала с козетки так неожиданно и резко, что Елизаров не успел ее подхватить. Встала и на ногах устояла. – Вы ведь на машине? – спросила почти нормальным, деловым даже тоном.
– На машине, – сказали Ева с Елизаровым синхронно.
– Отвезете меня в город?
Не нужно было спрашивать, зачем ей в город. Все и так читалось на ее полном скорби и решимости лице.
– Отвезу, – сказал Елизаров.
– Конечно, – откликнулась Ева.
– Моя машина сломалась, уже неделю в автомастерской. – Алена Петровна взяла с конторки сумочку, закрыла окно, осмотрелась. – Надеюсь, ваша знакомая уже на улице. Я не планирую сегодня возвращаться на работу.
Прежде чем ответить, Елизаров выглянул в окно.
– Закрывайте, мадам, – сказал не оборачиваясь. – Я ее вижу.
Диана со скучающим видом стояла возле елизаровского джипа. Теперь она пялилась не на свой маникюр, а в экран смартфона. Вспомнила, что давненько не постила селфи в инстаграме?..
– Сколько можно ждать? – спросила капризно. – Мне надоело. – Лакированным коготком она постучала по экрану смартфона!
– Лапушка, – тон у Елизарова был точно такой же, как до этого у Орды: вкрадчивый и опасный одновременно, – ехала бы ты на остров, если надоело. А нам нужно Алену Петровну в город отвезти.
Наверное, к тону такому лапушка Диана была приучена, потому что как-то сразу подобралась, даже телефон спрятала.
– Я не хочу в город, – сказала почти нормальным человеческим тоном, – я сегодня по городу уже наездилась. Мне нужно домой, в замок.
– А нам нужно в город. – Елизаров был непреклонен. – Если ты не с нами, тогда сама.
– Как сама?! – Представить такое Диане было сложно. – Это ж край земли!
– Или пусть вот она тебя отвезет. – Елизаров небрежным кивком указал на Еву. Ловкий он, однако! Одним махом решил отделаться от них обеих. Да только не на ту напал.
– Нет, – возразила Ева, и покачала головой для пущей убедительности. – Я тоже собираюсь в город. У меня там дела.
– Деловые все такие! – Диана обвела их полным негодования взглядом, а потом потребовала: – Ладно, дайте мне ключи от машины, я сама!
Ключи от машины… Евина машина была для нее вторым домом, этакой маленькой крепостью на колесах. И отдавать ключи от крепости кому бы то ни было Ева не собиралась. Объясняться с Дианой не имело смысла, поэтому девушка снова отрицательно мотнула головой.
– Я могу отвезти Алену Петровну в город, а ты отвези Диану на остров. – Решение было компромиссным и вполне разумным, вот только Елизарову оно отчего-то пришлось не по вкусу. С чего бы вдруг ему проявлять такую сыновнюю заботу о незнакомой старушке?! Вот у Евы есть вполне уважительная причина: возможно, удастся поговорить с Аленой Петровной о ювелире. Очевидно же, что они были близки.
– Ребята, – вмешалась в их перепалку Алена Петровна, – не ссорьтесь, я сейчас вызову такси.
– Не нужно такси. – Елизаров порылся в кармане джинсов, с явной неохотой протянул Диане ключи от своего автомобиля. – Обращайся с ним хорошо, – сказал так, словно речь шла не о бездушном куске металла, а о живом существе.
Диана фыркнула, молча забрала ключи и водрузилась за руль елизаровского джипа. Сам же Елизаров едва не бросился за ней следом, на месте устоял лишь чудом.
– Я за рулем, – сказал он, наблюдая за Дианиными маневрами. Маневры были лихие, очевидно, что водить она умела вполне себе неплохо.
– Нет. – Ева щелкнула брелоком сигнализации, распахнула перед Аленой Петровной дверцу со стороны пассажирского сиденья. – Я за рулем!
Елизаров проворчал что-то сквозь сцепленные зубы, помог старушке подняться на высокую ступеньку, сам с тяжким вздохом плюхнулся на заднее сиденье и только потом сказал:
– До чего же вы все невыносимые! – Получилось искренне, с душой. Да только Еве не было никакого дела до его страданий. С Аленой Петровной хотелось поговорить наедине, без свидетелей, но стало очевидно, что Елизаров настроен решительно, его придется везти сначала в город, а потом, возможно, еще и на остров.
– Куда ехать? – спросила она, обращаясь только к Алене Петровне.
Подумалось, что лучше бы в больницу, но старушка неожиданно попросила:
– В полицию. Я покажу вам дорогу.
Казалось, что она уже полностью оправилась от удара, голос звучал по-учительски ровно и громко.
– В полицию? – удивился Елизаров. Он ерзал на заднем сиденье, все никак не мог устроиться, хотя Ева точно знала, места там было предостаточно.
– Кирюша, предводитель чернокаменской полиции, – мой крестник. – Из уст женщины, которая весьма эффектно смотрелась в кружевах, бархате и серебре, слово «предводитель» прозвучало вполне органично. – Я хочу все знать доподлинно. Мне нужно знать, что случилось с Марком. – Она замолчала, сжала ладони в кулаки с такой силой, что крупные перстни продавили, едва не прорезали пергаментную кожу. А Ева подумала, что, возможно, какие-то из этих перстней создал тот самый Марк. Вот, например, этот – по-мужски крупный, даже брутальный. Или вот тот – изящный, с переливающимся всеми цветами радуги самоцветом. Но спрашивать о таком ей показалось верхом бестактности, поэтому она молча вела машину, лишь изредка поглядывая на Елизарова в зеркальце заднего вида.
А глаза у нее были красивые, с серебряными искрами. Этими своими серебряными глазюками она то и дело стреляла в Романову сторону. Неодобрительно так стреляла. Роман ее понимал, он и сам был себе не рад. Сказать, что он жалел о своем безрассудном джентльменстве, это не сказать ничего. Причем джентльменом и одновременно дураком он за этот день успел побывать дважды.
…Орда нашел его на пирсе в тот самый момент, когда Роман обдумывал планы на будущее. Планов было много, но все какие-то бестолковые. Что ни говори, а визит в славный город Чернокаменск начался совсем не так, как Роман ожидал.
– Вот ты где, парень! – Орда остановился рядом, закурил, протянул пачку Роману. – Будешь?
– Спасибо, не курю. – Никогда раньше ему не доводилось видеть звезду отечественного розлива так близко, ни одна звезда не предлагала ему закурить.
– Молодец, – похвалил Орда, – а я вот все никак не брошу.
Он стоял, засунув руки глубоко в карманы брюк, и вид имел одновременно злой и напуганный.
– Тут такое дело, – сказал наконец. – Просьба у меня к тебе. Как у мужика к мужику, если ты понимаешь.
Роман не понимал, но был готов выслушать просьбу. Все равно ведь планы бестолковые.
– У меня проблемы. – Орда глубоко затянулся. – Романтического толка. Если ты понимаешь.
А вот тут он понимал. Амалия и Диана. Любовь бывшая и любовь настоящая. Напряжение между ними он почувствовал еще во время кофепития на кухне, но, странное дело, тогда Орда выглядел вполне расслабленным, не таким, как сейчас.
– Бабы, – вздохнул Орда. – Все зло от них.
Мысленно Роман с ним согласился. С женщинами и у него бывали проблемы. Не без того.
– Одна тут, а вторая на подъезде. Это еще хорошо, что мне позвонили, предупредили.
– Кто едет? – Вроде бы и Амалия, и Диана оставались в замке.
– Стелла едет, моя бывшая. – Орда снова тяжко вздохнул, зажав сигарету в зубах, принялся рыться в айфоне. – Вот она, смотри!
Айфон он совал Роману под нос с такой отчаянной настойчивостью, что пришлось взять его в руки и даже взглянуть на экран. С экрана его с презрительным прищуром рассматривала знойная брюнетка. Тюнинга в ее прекрасном лице было не меньше, чем в Дианином, но пластический хирург ей достался явно классом повыше.
– Ну? – спросил Орда требовательно.
– Что – ну? – уточнил Роман, разглядывая брюнетку.
– Узнаешь?
Он не узнавал, но лицо казалось смутно знакомым.
– Это же Стелла. Стелла Смольская! Неужели не признал? – В голосе Орды послышалась обида.
– А должен? – осторожно поинтересовался Роман. – Я в моделях как-то не очень… не разбираюсь я в них.
Орда сделал последнюю затяжку, швырнул сигарету прямо в воду. Какой некультурный продюсер.
– Она не модель, она актриса. Ты что, не смотрел ни одного моего фильма?
– Ну, кое-что смотрел. – Получилось уклончиво и совсем неискренне. – Последний фильм точно смотрел.
– В последнем я ее уже не снимал. – Орда погладил себя по бритой башке. – Я к тому времени уже с Дианкой закрутил. Дианка, конечно, тоже спит и видит, как в актрисы попасть, но претензий пока не предъявляет.
– А как начнет предъявлять? – Роман искоса глянул на продюсера.
– Как начнет, тогда и буду думать, – отмахнулся тот. – У меня сейчас другая проблема. Какая-то падла, – он чертыхнулся, – рассказала Стелле, где меня можно найти. И вот она уже в Чернокаменске! Думаю, с минуты на минуту будет здесь. Представляешь?
– Не представляю.
– А я представляю! Они же сейчас с Дианкой сцепятся, как две кошки. Как пойдут клочки по заулочкам… – Он перестал тереть башку и полным трагизма жестом сжал виски. – Они ж тут такое сейчас устроят… Это ж Сцилла и Харибда! Это ж Чужой против Хищника! Ты смотрел «Чужого» и «Хищника»?
– Смотрел.
– Вот, тогда ты должен меня понять! Забери ты ее! – взмолился Орда.
– Которую: Сциллу или Харибду? – вежливо поинтересовался Роман, а сам подумал, что этот остров и в самом деле лишает людей разума. Вот Орду уже лишил.
– Мне бы лучше, чтобы Стеллу, но она тебе не по зубам, поэтому забери Дианку. Я ей сейчас что-нибудь наплету, деньжат на развлекухи подкину. Она у меня доверчивая, она согласится с тобой в город смотаться, развеяться.
Орда замолчал, пристально посмотрел на Романа, а потом сказал очень серьезно:
– А хочешь, парень, я и тебе деньжат подкину, на мороженко? Я ж понимаю, дело молодое. Охота тебе чужих баб выгуливать.
– Неохота, – согласился Роман. – И мороженко я с детства не люблю.
– Тогда вискарь, а?! Вискарь все нормальные пацаны любят! Да что там! – Орда в отчаянии махнул рукой. – Я тебя, друг, по-человечески прошу, как мужик мужика! Забери ты ее! Увези с острова хоть на пару часов! А я за это время как-нибудь постараюсь Стеллу усмирить. Хоть и не уверен. Она огонь баба, темперамент у нее цыганский. Однажды обещалась даже порчу на меня навести, на импотенцию. Представляешь?
– Это очень страшная порча, – посочувствовал Роман.
– Вот, друг, значит, ты меня понимаешь! – Орда похлопал его по плечу и тут же спросил: – Так заберешь? Там ресторан есть в Чернокаменске неплохой, я отзвонюсь, закажу для вас столик. Можешь ни в чем себе не отказывать, только увези ее.
– В музей, – предложил Роман после недолгих раздумий. – Я собираюсь в городской музей. Если вы уговорите свою Харибду, то я возьму ее с собой.
– Уговорю! Деньжат придется побольше подкинуть, но это ничего. – Орда снова похлопал его по плечу. – Ты иди, парень, заводи мотор. Дианка к тебе через пять минут придет.
Дианка пришла не через пять, а через двадцать пять минут. Вид она имела недовольный.
– Точно в музей? – спросила, плюхаясь на пассажирское сиденье.
Роман молча повернул ключ в замке зажигания.
– Ты, часом, не больной? – Диана одновременно устраивалась поудобнее и изучала свое лицо в зеркальце заднего вида. – Там же сплошной нафталин!
– Люблю нафталин, – сказал он и тронул джип с места.
Не надо было идти на поводу у Орды и брать с собой эту дуреху, но добрососедские отношения, будь они неладны!..
Диана перестала ныть на середине пути, а на подступах к Кутасовской усадьбе настроение ее даже улучшилось, на Романа она теперь поглядывала вполне благосклонно, если не сказать многозначительно. Ох, и не повезло продюсеру с подружками! Одна порчей на импотенцию пугает, вторая на других мужиков засматривается. И наверняка обе хотят денег. В который уже раз Роман похвалил себя за то, что предусмотрительно не вступает ни с кем в долгие и серьезные отношения. А то ведь запросто можно оказаться на месте несчастного Орды.
В усадьбе они встретили Еву. Она тоже спешила припасть к истокам и испить из чаши познаний. Было бы лучше, если бы к истокам и чаше они припадали по отдельности, но это в какой-нибудь другой жизни. Куда ж деваться, если он такой слабохарактерный! Вот и сейчас в отличие от железобетонной, непрошибаемой Евы ему не удалось отстоять собственный автомобиль. А ведь можно было вызвать Диане такси и не переживать сейчас о том, что происходит с его любимым джипом, жив ли он еще, цел ли.
Ева, похоже, его состояние почувствовала, потому что взгляд, который Роман то и дело ловил на себе, стал чуть менее злым и чуть более ехидным. А водила она хорошо. То, что с машиной хвостатая на «ты», он понял еще на дороге. Девица, конечно, с придурью, но не без способностей. И самое главное – молчаливая! Вот где благодать!
До города они добрались быстро. Ева ловко и не без изящества запарковалась перед приземистым трехэтажным особняком, втиснула джип между двумя пыльными «уазиками», заглушила мотор, вопросительно посмотрела на Алену Петровну.
– Спасибо, ребята, – сказала та и многолетним привычным жестом поправила прическу. – Дальше я сама.
– Подождите! – Роман выбрался из салона, распахнул перед старушкой дверь. – Мадам, я вас провожу. Вдруг вашего Кирюши не окажется на месте, а вам потребуется помощь.
Возразить старушка не успела, да и не было у нее такой возможности, потому что Ева тоже выскочила из салона и добавила решительно:
– Мы проводим вас, Алена Петровна. Если потребуется, подождем и отвезем домой.
– Это лишнее. – Старушка возражала, но как-то вяло. Чувствовалось, что, несмотря на видимость спокойствия, ей тяжело. И сердце… Что она там сказала про стенокардию? Что стенокардия есть и они научились уживаться? А какого функционального класса стенокардия, не уточнила, не посчитала нужным. А Роман постеснялся спрашивать.
– Это не лишнее, нам совсем не трудно, – заверила ее Ева.
Значит, уже «нам». Какой, однако, прогресс! Но согласиться с ней придется, потому как видно, что старушка воспринимает их только как единое целое, что для нее они этакие Шерочка с Машерочкой, славные ребятки, оказавшиеся не в том месте и не в то время и жаждущие помочь пожилой даме. Наверное, в мире, где дамы носят бархатные юбки и накрахмаленные до колкости кружева, такое вполне возможно.
Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы дверь особняка не распахнулась с негодующим стуком, выпуская наружу крупного, почти полностью лысого мужика. Одет он был в полицейскую форму и погоны имел полковничьи, но выглядел при этом по-разбойничьи расхристанным.
– …Да видал я твоих журналюг, Иван Борисыч, сам знаешь где! – орал он в трубку густым, прокуренным басом. – Мне плевать, что приказ сверху! Да, да, да! И на сраные СМИ мне тоже плевать! Представляешь?! Мы тут, Борисыч, не в бирюльки играем, у нас тут маньяк, мать его за ногу, завелся! Погоди… Погоди, говорю! Не ори ты на меня, я ж тоже человек! Если хочешь знать, я дома уже трое суток не появлялся, мне продыху никакого нет, а тут еще и журналюги… – Он замолчал, со страдальческим видом выслушивая невидимого Борисыча, а потом в сердцах махнул рукой. – Ладно! Твоя взяла! Но если что, ты имей там у себя в виду, что я был против всей этой вакханалии. Я и мэру нашему давно предлагал ее отменить! Придумали, понимаешь, какой-то гадюшный фестиваль! Экзотики им захотелось! Вот и получайте теперь экзотику – ажно целого маньяка!
Наверное, он бы еще долго орал в трубку, если бы вдруг не увидел Алену Петровну. Увидел и тут же испуганно замолчал, прямо как провинившийся школьник.
– Тетя Лена… – сказал он уже совсем другим, испуганным тоном и тут же снова рявкнул в трубку: – Да это я не тебе, Борисыч! Все, я на связи. Созвонимся!
– Кирюша. – Старушка шагнула навстречу мужику. – Кирилл Сергеевич, как же ты мне не позвонил?! Я же не знала ничего, мне же вот чужие люди все рассказали.
– Чужие люди, значит?! – Кирюша кинул на Романа с Евой полный негодования взгляд. – Явились, значит, не запылились! А Борисыч-то, каков жук! Подъедут к тебе, Кирилл Сергеич, человечки из области, так ты уж будь так любезен, прояви гражданскую сознательность! – Последнюю фразу он произнес визгливым, с пришепетыванием тоном, явно изображая того самого Борисыча.
– Кирюша, – произнесла Алена Петровна тихо и одновременно строго, – это правда?
Начальник полиции, только что брызгавший слюной и ядом, торопливо сбежал по лестнице, взял в свои лапищи старушкины ладошки, сжал с деликатной осторожностью и почти шепотом заговорил:
– Я собирался, тетя Лена. Честное слово, все утро собирался. Но как же я могу тебе такое сказать?..
– Конечно, пусть незнакомые люди скажут. Да, Кирилл Сергеевич? Ты уходишь куда-то? – Она смотрела на него снизу вверх, но все равно казалось, что главная сейчас именно она.
– Да не ухожу уже никуда. Хотел спрятаться. – Он снова зыркнул на Романа с Евой. – Да только куда ж ты денешься с подводной лодки! Пойдемте в мой кабинет. – Он подхватил старушку под локоток. – Что тут на улице стоять, народ развлекать?! Пойдем уж, – добавил многозначительно, обращаясь теперь уже именно к ним с Евой.
Они переглянулись. Вот как раз самое время признаться, что начальник чернокаменской полиции полковник Кирюша ошибся, что никакие они не журналисты, а просто мимо проходили. Но они промолчали. Ладно, у Романа был свой собственный резон, но что двигало Евой? Что заставляло обманывать доверчивого Кирюшу? Что-то, видно, заставляло, потому что она едва заметно кивнула и посмотрела так выразительно, что Роман сразу же почувствовал себя соучастником. Наверное, разоблачить их могла Алена Петровна, просто сказать, что они никто и никаким боком. Но ее волновали совсем другие вещи, другие вопросы. В присутствии Кирюши они с Евой словно перестали для нее существовать. Ну, значит, так тому и быть. Кто ж виноват, что начальник полиции оказался таким непростительно доверчивым?! Да и что такое секретное он стал бы рассказывать журналистам? Небось отделается парой дежурных фраз про тайну следствия и все такое…
А полковник Кирюша уже придерживал дверь перед Аленой Петровной. И даже Еву вперед пропустил. Роману пришлось самому, на него полковничья галантность не распространялась. Впрочем, галантности этой еще хватило на то, чтобы предложить незваным гостям чаю и водички с дороги. Дамы отказались, а Роман попросил у невзрачного вида секретарши стакан воды. Пить и в самом деле хотелось. Жара на улице стояла почти африканская, благо в кабинете полковника Кирюши на полную мощность работал кондиционер.
– Садись, тетя Лена! – Он подвел Алену Петровну к длинному столу для совещаний, помог сесть. – И вы устраивайтесь! – велел неприветливо.
– Когда это случилось, Кирилл? – спросила старушка, стоило им только рассесться по местам. – Как случилось?
– Ты готова? – Полковник посмотрел на нее с искренней тревогой. – Может, сначала корвалольчика накапать?
– Уже накапали, не юли. – Она сидела с прямой спиной, сложив ладони на столе. – Все со мной будет хорошо, мне просто нужно знать.
– Тело нашли утром, в половине десятого. – Полковник Кирюша вздохнул. – Соседка зашла за какой-то надобностью, постучала в дверь, а та оказалась открытой. Ну, она и заглянула… а потом уж в полицию сразу позвонила.
– Как его убили? – Тонкие артритные пальцы нервно поглаживали полированную поверхность стола, щелкали друг о дружку серебряные перстни, а лицо Алены Петровны оставалось невозмутимым. Железная леди. Сколько же ей лет, если она помнит довоенные годы?
– Орудие убийства на месте не нашли. Чем-то заостренным перерезали горло. Он сразу умер, тетя Лена, ты не думай. Не мучился твой Марк.
– Не мучился, – шепотом повторила она и тут же спросила: – Есть подозрения, за что его… убили?
– А то ты, тетя Лена, не знаешь, за что сейчас убивают?! За драгоценности, знамо дело. Этот упырь всю квартиру вверх дном перевернул, и квартиру, и мастерскую. Цацки все унес. Во всяком случае, мои ребята там ничего особенно ценного не нашли.
– Там и не было ничего особенно ценного, – оборвала его Алена Петровна.
– Откуда ты знаешь? – Взгляд полковника тут же сделался цепким и пристальным. Да и сам он больше не был похож на безобидного увальня, появилось в нем что-то… профессиональное.
– Знаю, – сказала Алена Петровна решительно. – У Марка из близких людей только я осталась да Сашенька. – Она замолчала, поморгала часто-часто, прогоняя слезы, а потом продолжила: – С Сашей они уже много лет не общались, еще после той истории, ты должен помнить.
Полковник, которого теперь называть Кирюшей не поворачивался язык, молча кивнул, а Роману стало очень интересно, о какой такой истории речь. Уж не о той ли, почти двадцатилетней давности, что потрясла и поставила с ног на голову весь Чернокаменск?
– Марк со мной всем делился, всеми своими планами. – Алена Петровна уже и не замечала, что больше не гладит, а царапает столешницу. – И про работы его я знала. Про все работы… – Она снова ненадолго замолчала, словно о чем-то задумалась. – Не было в его квартире ничего ценного, ничего такого, за что можно было вот так… бесчеловечно. Несколько заказов для постоянных клиентов общей стоимостью пару тысяч долларов.
– Ну, тетя Лена! – Полковник со свистом втянул в себя воздух. – Пара тысяч долларов – это, знаешь ли, очень веский повод! И за меньшее убивают. А ведь я говорил! – Он погрозил кому-то невидимому пальцем. – Я его предупреждал, что опасно все это. А он квартиру на сигнализацию поставил и думал, будто обезопасил себя от всего. Не обезопасил. Ты не думай, тетя Лена, – произнес он уже совсем другим, успокаивающим тоном, – мы этого гада найдем. Я тебе обещаю.
– Подозреваемый у тебя есть, Кирюша? – Алена Петровна сжала руки в кулаки. – На кого думаешь?
Прежде чем ответить, полковник так зыркнул на Романа с Евой, что захотелось встать и уйти от греха подальше, чтобы не стать ненароком этим самым подозреваемым. Во всяком случае, именно такое желание возникло у Романа, а по Евиному окаменевшему лицу вообще ничего нельзя было понять. Покер-фейс!
– Было что-нибудь особенное там, на месте преступления? – Алена Петровна подалась вперед.
– Ты на что намекаешь, тетя Лена? Ты на маньяка, что ли, намекаешь?! – А полковник, наоборот, откинулся назад, скрестил руки поверх внушительного живота.
– Тех бедных девочек тоже зарезали, горло порвали… – Голос старушки делался все громче, все настойчивее. – Это точно был нож, Кирюша?
– Тетя Лена! – не сказал, а выкрикнул полковник. – Ну хоть ты не начинай! – Не слишком свежим носовым платком он протер выступивший на лбу пот. – Там другое все! И жертвы, и место, и лица эти…
– А что там с лицами, товарищ полковник? – вдруг спросила Ева.
Кирилл Сергеевич посмотрел на нее почти с ненавистью.
– Насплетничали уже?! А вы сплетни эти слушаете, записываете, а потом по всему миру разносите. Еще и напридумываете от себя всякого!
– Так вы нам расскажите, чтобы мы не придумывали. – А Ева, кремень-девка, не спасовала, упрямо гнула свою линию. Хотя наверняка так же, как и сам Роман, не понимала, что было не так с лицами погибших.
– Девочка верно говорит, – поддержала Еву Алена Петровна. – И оттого, что ты будешь на происходящее глаза закрывать, никому лучше не станет. Эта тварь как убивала, так и продолжит.
– Какая тварь? – Спасовавший было полковник снова пошел в атаку. – Ну давай, тетя Лена, расскажи мне и вот этим молодым да ушлым одну из своих историй! Повесели народ!
– Я тебя знаю, Кирюша, – сказала старушка спокойным, ласковым даже тоном. – Я тебя вырастила…
А вот это новый поворот в сюжете, оказывается, не просто крестная, но еще и опекун, надо полагать.
– Прости, тетя Лена! – Полковник с неожиданным для его комплекции проворством выбрался из-за стола, взгромоздился на стул рядом со старушкой, снова сжал ее руки в своих лапищах. – Ну прости меня, дурня!
– Дурень, – повторила она ласково и погладила его по блестящей макушке, а потом добавила решительно: – Мне нужно видеть тех девочек, Кирилл. И Марка…
– Тетя Лена! – то ли взвыл, то ли взмолился начальник чернокаменской полиции. – Ну что ты просишь, а? Как я своим людям все это объясню?
– Где тела? – Тон Алены Петровны оставался непреклонным.
– У судмедэксперта на экспертизе тела. Где ж им еще быть?
– Значит, поедем к судмедэксперту. – Старушка решительно встала со стула. Роман и Ева поднялись следом, давая понять полковнику, что они тут не просто так, а с Аленой Петровной.
Он обвел их тяжелым взглядом, а потом погрозил пальцем:
– Если хоть одно слово без моего разрешения напечатаете… Если только сбрешете по этой вашей привычке… Имейте в виду, никакой Иван Борисыч вас не спасет. Уничтожу…
– Мы не станем ничего писать, – пообещала Ева. И ведь не соврала.
– И если кто-то вздумает в морге в обморок рухнуть, – полковник снова промокнул лоб платком, – тот пусть лучше сразу никуда не идет!
– Мы не рухнем, – снова пообещала Ева за них обоих. Оказала, так сказать, доверие.
На улице они разделились. Кирилл Сергеевич распахнул перед Аленой Петровной дверцу видавшей виды «Ауди», велел Еве с Елизаровым:
– Следуйте за мной, и чтобы без этих ваших… выкрутасов!
– Всенепременно, – пообещал Елизаров и, не дожидаясь Евы, потрусил к джипу.
По местам рассаживались молча, и только когда Ева завела мотор, Елизаров вдруг спросил:
– Это что такое было?
Смысл вопроса Еве был понятен, непонятным оставалась лишь его роль в происходящем.
– У меня есть журналистское удостоверение, – сказала она, глядя на дорогу. – Так что формально я никого не обманываю. А ты? – Все-таки она посмотрела на Елизарова.
– А у меня через пару часов будет с дюжину журналистских удостоверений. – Тот улыбнулся уголками губ. – Могу даже с тобой поделиться.
– Не нужно. – Она мотнула головой. – Все равно я тебе не верю.
– Какой поразительный синергизм! – Елизаров хлопнул себя по коленям. – Я тебе тоже не верю! Но, согласись, дело вырисовывается весьма интересное.
– Нет ничего интересного в убийствах людей.
– Тогда, может быть, я тебя тут высажу и дальше сам? Зачем тебе все это?
Зачем? Если бы Ева знала ответ! Еще полчаса назад у нее вообще не было никакого плана. А несколько часов назад она видела свое перевернутое отражение в часах мертвого ювелира. Он хотел с ней поговорить и просил прощения. Он обещал… Возможно, если Ева поймет, кто убийца, то найдет то, что ищет, то, за чем приехала в Чернокаменск. Ей лишь нужно отделаться от Елизарова. Как-нибудь…
Полковничья «Ауди» тем временем свернула в узкий переулок, проехала метров тридцать, уткнулась в выкрашенные серой краской ворота, посигналила. Почти сразу из калитки выглянул невысокий мужичок, заприметил «Ауди» и юркнул обратно. А через мгновение ворота гостеприимно распахнулись. Ева нажала на педаль газа, опасаясь, что их могут оставить снаружи. Не оставили. Вслед за «Ауди» они въехали в небольшой, со всех сторон огороженный кирпичным забором двор. Дожидаться их Кирилл Сергеевич не стал, только крикнул через плечо мужичку:
– Эти двое со мной!
Здание судебно-медицинской экспертизы пряталось в глубине двора за старыми яблонями, было оно двухэтажным, с узкими окнами и местами облупившейся штукатуркой. Внутри оказалось гулко и прохладно, как в кутасовском музее. Вот только если в музее пахло книгами и стариной, то здесь витал дух смерти. Его маскировали резкие запахи дезсредств и формалина, но окончательно уничтожить не могли.
– Арсений Силич! – во все горло заорал полковник, и бас его тут же подхватило встревоженное эхо.
– Тут я, Сергееич! Не кричи! – Из-за неплотно прикрытой двери выглянул мужчина в медицинском халате. Был он весьма преклонного возраста, носил очки с такими мощными стеклами, что за ними его глаза казались совсем уж крошечными. – Не спрашиваю, какими судьбами, с самого утра жду.
– А я вот не один, – произнес полковник одновременно виновато и раздраженно. – Это Елена Петровна… Ну, ты знаешь.
– Мои соболезнования, уважаемая. – Арсений Силич мелко-мелко затряс головой, и Ева испугалась, что его очки сейчас упадут.
– Спасибо. – Елена Петровна царственно кивнула. Держалась она молодцом, но чего ей это стоило?..
– А этих, – полковник кивнул на них с Елизаровым, – Борисыч прислал. Так что, сам понимаешь.
– Понимаю. – На них доктор посмотрел поверх очков, может, и не разглядел ничего толком, но все равно кивнул. – Вы по сегодняшнему делу? Я как раз недавно закончил вскрытие.
– Силич! – сказал полковник с укором и, словно бы опасаясь, что Алена Петровна не устоит на ногах, обнял ее за плечи.
– Все хорошо, Кирюша, – сказала она твердо. – Мне просто нужно видеть.
Мужчины обменялись многозначительными взглядами поверх ее головы.
– Под мою ответственность, Силич. – Полковник снова стер со лба пот.
– Ну, если под вашу ответственность, тогда прошу за мной!
По длинному, освещенному мертвенным светом галогеновых ламп коридору они подошли к запертой двери. Судмедэксперт порылся в кармане халата, достал связку ключей, еще раз вопросительно глянул на Алену Петровну.
– Я справлюсь, – пообещала она и решительно переступила порог прозекторской.
Когда Ева говорила, что не упадет в обморок, она еще не понимала, с чем ей доведется столкнуться. Нет, ее не напугало тело под серой больничной простыней, и худые, восковой бледности стопы, из-под этой простыни выглядывающие, и даже сложенные в лоток окровавленные инструменты ее не напугали. Все было бы нормально, если бы не запах… Густой и вязкий, как на скотобойне, сладковатый, оставляющий на нёбе мерзкий металлический вкус крови, рождающий в душе что-то страшное и мутное, что-то, что лечил, но так и недолечил доктор Гельц…
Наверное, она побледнела или задышала слишком часто, потому что Елизаров попытался взять ее за руку.
– Не надо! – Она отшатнулась от чужих прикосновений, вжалась взмокшей спиной в прохладную кафельную стену, предупреждающе вытянула перед собой руки, не сказала, а прохрипела: – Не трогай… Со мной все в порядке… Просто замутило… Сейчас все пройдет…
Оно уже проходило. Бурая волна грязи и боли схлынула, унося с собой тошноту, оставляя лишь вполне явственный вкус крови во рту.
– У тебя кровь, – сказал Елизаров будничным, светским почти тоном. – Из носа.
Ева провела ладонью по лицу, растерянно посмотрела на пальцы.
– Там на столике бумажные салфетки. – Голос эксперта ничего не выражал, за свою жизнь он насмотрелся всякого.
– Спасибо. – Ева взяла салфетку, прижала к носу.
– Слабые сосуды, надо полагать. – А эксперт уже откидывал с мертвого тела простыню. Про Еву все мгновенно забыли, и это было хорошо, это давало ей возможность окончательно прийти в себя и даже шагнуть к прозекторскому столу.
Перед ней лежал человек, с которым ей так и не довелось встретиться при его жизни. Обнаженное по пояс тело, рассеченное, выпотрошенное и снова зашитое, рваная рана на худой, тронутой седой щетиной шее. Очевидно, что рваная, а не резаная, будто нанесенная не лезвием, а чем-то загнутым, словно… коготь.
– Чем его, Арсений Силич? – спросила Алена Петровна бесцветным голосом. – Только не говорите мне про нож.
– Не скажу. – Эксперт покачал головой, поправил сползшие на нос очки. – Характер ран позволяет предположить, что орудие…
– Силич, – перебил его полковник, – давай без этих ваших штучек.
– Это что-то достаточно острое, похожее на крюк.
– Крюк или коготь? – спросила Алена Петровна и с нежностью провела по седым, но все еще густым волосам мертвого ювелира.
– Тетя Лена, ты опять?! – простонал полковник.
– Мог это быть коготь? – упрямо повторила старушка.
– Теоретически. – Эксперт пожал плечами. – Но мне трудно представить животное с когтями такого размера.
– И животное украло драгоценности. Да, тетя Лена? Ты себя услышь! – По лицу Кирилла Сергеевича было видно, как не рад он тому, что сейчас происходит.
– Я не говорю о животном. – Алена Петровна устало прикрыла глаза. – Мне важно знать, чем, каким… предметом это было сделано.
– Давайте предположим, что орудие могло иметь форму крюка или очень большого когтя, – сказал Силич, зябко ежась. – Вот тут есть характерный след. – Он придвинулся вплотную к телу. – Смотрите, здесь крюк вонзился в кожу, повредил мышцы и сонную артерию. Сначала вонзился, а потом прошел вот так… по диагонали, рассекая мягкие ткани. – Он показал, как. – Это была быстрая смерть, – добавил, перехватив укоризненный взгляд полковника.
– Быстрая? – спросила Алена Петровна. – Такая же быстрая, как у тех бедных девочек?
Прежде чем ответить, эксперт вопросительно глянул на Кирилла Сергеевича, тот с явной неохотой кивнул, а потом проговорил, обращаясь исключительно к Еве и Елизарову:
– У вас сейчас будет великий соблазн, потому что тела там… – он снова потер лоб, – необычные там тела, – сказал наконец. – Но если только, если хоть намекнете в этой своей эксклюзивной статейке о том, что сейчас увидите, в порошок сотру. Мне в городе паника не нужна!
– Мы вам уже пообещали, Кирилл Сергеевич. – Елизаров бросил на Еву быстрый предупреждающий взгляд. Она кивнула, соглашаясь, – не станут они писать ничего крамольного.
– Где эти девочки, Силич? – спросил полковник после долгих раздумий. Выглядел он при этом смертельно усталым человеком, Еве даже стало его жаль.
– Прошу за мной! – Эксперт развернулся на каблуках, шаркающим шагом вышел из прозекторской.
– А ты мне, девонька, смотри, – полковник погрозил Еве пальцем, – если опять решишь в обморок хлопнуться, то лучше тут останься. От греха подальше.
– Не грохнусь, – сказала Ева. Из-за прижатой к носу салфетки получилось гнусаво и неубедительно. Наверное, поэтому полковник лишь многозначительно хмыкнул в ответ.
Вслед за экспертом они спустились в подвал. Здесь было заметно холоднее, пахло сыростью.
– Ремонт бы нам, Кирилл Сергеевич, – заметил эксперт, открывая оцинкованную дверь. – Ведь еще с тех времен, как здесь больница была, не изменилось ничего. Вы бы похлопотали перед городским начальством.
– Хлопотал уже, и не раз, – проворчал полковник, – но у нас же приоритеты другие. У нас же деньги в первую очередь нужно сыскать на этот гадючий фестиваль, а уж потом на всякую ерунду вроде ремонтов. Вон тетя Лена сколько лет в отделе культуры пороги обивает, а воз и ныне там. Ладно, не о том нам сейчас нужно думать. – Он вздохнул, а потом спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: – Ну, входим, что ли?
Это помещение было просторным и мрачным. Наверное, из-за высоких сводчатых потолков и полного отсутствия окон. Освещалось оно все теми же галогеновыми лампами, но мертвенно-бледного света не хватало, чтобы полностью разогнать мрак. Что-то мерно гудело, наверное, холодильная установка, потому что холод здесь ощущался уже очень явственно, и дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара. Здесь не было прозекторских столов, вместо них вдоль одной из стен ровными рядами стояли каталки. На четырех из них лежали прикрытые простынями тела. Эксперт подошел к двум крайним, снова вопросительно посмотрел на полковника, тот кивнул, положил широкую ладонь на плечо Алене Петровне, велел:
– Давай.
Сейчас, когда закровивший так некстати нос не выполнял свои функции, Еве стало легче. Нет запахов, нет ассоциаций. С ассоциациями было не все понятно, наверное, стоит позвонить доктору Гельцу. Но это потом, а сейчас тела – девочки, как сказал Кирилл Сергеевич.
Вот только не девочки… Совсем не девочки… На больничных каталках лежали две старухи. В том, что это старухи, не было никаких сомнений. Эти морщины, и эти седые, редкие волосы. Не волосы даже, а космы. Они выпадали даже после смерти, лежали белыми нитями на острых плечах и ключицах. Но не волосы и не морщины вышибали из груди остатки воздуха, а выражения мертвых лиц… Ужас, квинтэссенция нечеловеческого страха. Того страха, который может превратить двадцатилетнюю девчонку в дряхлую старуху всего за несколько мгновений. Что они увидели перед смертью? Кого увидели?
И даже рваные раны на тонких шеях, точно такие же, как у ювелира, на фоне этого ужаса казались будничными и нестрашными, почти милосердными. Ведь это же милосердие – оборвать такие чудовищные, нечеловеческие страдания?
– Это она… – прошелестело над ухом, и Ева не сразу поняла, что это не шелест, а голос. Она повернула голову, словно в замедленной киносъемке, сама удивляясь, как растянулось время, и увидела, что Алена Петровна держит себя руками за шею, словно зажимает только что нанесенные раны, словно пытается удержать в теле остатки утекающей жизни. – Кирюша, ты же видишь! Это она…
– Кто? – спросил Елизаров отчего-то шепотом. Было видно, что Роман потрясен не меньше остальных. Каким бы весельчаком и балбесом он ни хотел казаться, но Елизаров потрясен, потому что видеть такое и остаться равнодушным дано только бездушному, ненормальному существу. И только бездушное существо способно такое сотворить.
– Перестань, тетя Лена, – сказал полковник неожиданно жестко и решительно взял старушку под руку. – Не нужно было тебя сюда приводить. Не нужно было.
– Почему они такие? – спросил Елизаров, обращаясь к эксперту. – Этому есть хоть какое-то объяснение?
Получить ответ он не успел.
– Найдем объяснение! – рявкнул полковник. – Можешь не сомневаться, пацан! И объяснение найдем, и того гада, что это сотворил.
– Гадину, – поправила его Алена Петровна. – Это сделал не гад, а гадина…
Не говоря больше ни слова, она направилась к двери. Полковник бросился следом. В помещении они остались втроем.
– Как такое возможно? – повторил вопрос Елизаров.
– Не знаю. – Эксперт бережно укрыл тела простынями. – Медицинского объяснения этому нет.
– А какое есть? – спросила Ева, сжимая и разжимая кулаки.
– Разумного нет. – Силич покачал головой, а потом добавил задумчиво: – Но это ведь Чернокаменск.
– И что, что Чернокаменск? – продолжал наседать на него Елизаров. – Что в этом чертовом городе такого особенного?
– Вы сами только что сказали, молодой человек: чертов город. – Эксперт недобро усмехнулся. – Вот только старожилы вас поправят: не чертов, а змеев. А от себя могу заметить, эти несчастные девочки перед смертью увидели что-то настолько ужасное, что организмы их, молодые и крепкие, не выдержали такого потрясения. И не спрашивайте меня, что или кого они увидели. Это не моя забота. Найти эту тварь – работа Кирилла Сергеевича. Он тут требовал, чтобы вы не писали ничего лишнего, а я вам так скажу: родители девочек уже все видели, опознавали тела. А родители не каменные, они обыкновенные люди, у них есть сердца и есть вопросы. Скоро этот город превратится в кипящий котел. Если хотите сенсаций, просто подождите немного.
– Вы думаете, он нападет снова? – Вкус крови во рту сделался невыносимым.
– Я знаю, что когда такое начиналось, то заканчивалось оно очень не скоро, – заметил эксперт уклончиво.
– А оно уже начиналось? – На лице Елизарова читалось странное чувство, словно бы он отчаянно пытался что-то вспомнить.
Уже отошедший к двери эксперт обернулся, смерил их взглядом поверх очков.
– Не понимаю, о чем вы, – сказал после многозначительной паузы и так же многозначительно распахнул перед ними дверь.
Никогда Роману так страстно не хотелось на свежий воздух, как сейчас! Хотелось на воздух, под солнце и ветер. Чтобы ветер вышиб из волос и одежды все запахи, а из головы дурные мысли. Он привык рассуждать здраво. Пускай дед называл его авантюристом и одобрял далеко не все его увлечения, но даже дед признавал наличие у внука здравого смысла. На то и уповал, когда узнал, на что Роман променял медицину. Ну, как променял? Знания, полученные сначала в меде, потом в дедовой клинике, а дальше на службе по контракту в Африке, выручали Романа не единожды и, даст бог, выручат еще не раз, но все это, то, о чем так мечтал дед, являлось для него лишь дополнением к другой, куда более увлекательной работе. Во всяком случае, еще не так давно работа эта казалась Роману увлекательной. До тех пор, пока он не оказался в темных стенах чернокаменского морга, пока своими глазами не увидел то, что увидел.
Что бы там ни говорил полковник, что бы ни предполагал судмедэксперт, а не встречалось в официальной медицине случаев такого стремительного и фатального старения. Или все-таки встречалось? Вертелось на задворках памяти какое-то смутное, почти призрачное воспоминание, рвалось на белый свет, да все никак не могло вырваться. Роман не стал его торопить, понимал бессмысленность этой затеи. Придет время, и он вспомнит все, что нужно. Так любил говорить дед:
– Каждому воспоминанию – свое время, Ромка. Не гони коней, не терзай мозг.
Дед смотрел на него сквозь облако табачного дыма пристально и насмешливо. Да, он курил трубку. Был знаменитым врачом, лучшим из лучших, и при этом курил почти всю сознательную жизнь. Роману, кстати, запрещал. Однажды, когда тот находился еще в подростковом возрасте, застукал с сигаретой и задал трёпку, которую тот помнил до сих пор. Дед у него был мировой мужик. Это Роман понял в тот самый день, как увидел его первый раз…
… – Боюсь, этот мальчик не выживет. – Голос был тихий, заискивающий – неприятный. – Мы сделали все возможное, но тут такие травмы… Переломы, обморожение… И инфекция. Все говорит о начинающемся сепсисе. Да что мне вам объяснять, профессор! Мы ценим тот факт, что вы нашли время, чтобы заняться и этим ребенком тоже, но, поверьте, для него все кончено.
– Позвольте, милейший! Не вам решать, кому жить, а кому умирать. Отойдите-ка! – А этот голос был сильный. Он рокотал, как раскаты грома. И молнии, наверное, тоже сверкали, потому что Ромка видел белые вспышки то перед собой, то по бокам. Вспышки пусть ненадолго, но все же разгоняли темноту. И казалось, если голос будет звучать дольше, то света хватит, чтобы найти выход из темноты.
– Наши ресурсы ограниченны, профессор. – Тот, первый, не желал сдаваться, все зудел и зудел. – Даже если этот ребенок придет в себя, в чем я очень сильно сомневаюсь, то до конца дней своих останется глубоким инвалидом.
– Вы сомневаетесь, коллега? – И грома, и молний стало больше. Еще чуть-чуть – и Ромка увидит выход. Только бы тот человек не молчал, только бы продолжал спорить и злиться. – А я вот сомневаюсь в вашей профпригодности, не говоря уже о человечности! Подготовьте мальчика к транспортировке, я забираю его в свой центр. И еще, это не какой-то абстрактный ребенок, у него есть имя.
– Он нестабилен…
– Стабилизируем.
– Мы не сможем организовать транспортировку…
– Я уже все организовал. А теперь выйдите из палаты!
Очень долго Ромка не слышал ничего, кроме сиплых механических звуков да по-комариному назойливого попискивания, а потом голос потребовал:
– Ну, пацан, давай – борись!
Ромке хотелось бороться. Даже в темноте ему казалось, что борьба – это единственное, что у него осталось. Но как?! Где взять силы? Как понять, где выход?
– Ты сильный. – В темноте словно подул теплый ветер, пригладил Ромкины вихры, осушил слезы. – Они и понятия не имеют, какой ты сильный пацан. – Голос все звучал и звучал, а ветер все дул и дул, свивался в тугие невидимые нити, окутывал со всех сторон, делался все горячее и горячее, невыносимо горячим. Тянул жилы и тащил кричащего от боли, задыхающегося Ромку за собой. Пока не выдернул из темноты…
– Тихо, пацан! Тихо! – На лоб – теперь Ромка чувствовал, что у него есть лоб – легла горячая и шершавая ладонь. – Тебе очень больно, я знаю. Будет еще больнее, но мы справимся.
Нет, он не справится! Потому что эту боль ничем не унять! И лучше бы он остался в темноте. В темноте Роман не чувствовал ничего, а сейчас мир обрушился на него всей своей тяжестью, навалился на грудь, впился горячими штырями в голову и спину, сжал в тисках пальцы. Пальцам было больнее всего, поэтому именно на свои руки Рома посмотрел, когда открыл глаза.
Руки были тяжелыми, почти неподъемными, забинтованными по самые локти…
– Ничего, пацан, мы с этим разберемся. Обещаю. – И чужая рука, горячая и шершавая, с силой надавила на лоб, не позволяя поднять голову.
Эту руку Ромка укусил. Собрал те крохи сил, что еще оставались, и впился зубами в пахнущую лекарствами и табаком ладонь. Впился и зажмурился, ожидая удара. Откуда пришла эта уверенность, что нужно защищаться и готовиться к наказанию, Ромка не знал, она просто выползла вслед за ним из темноты, просочилась в этот полный ненависти и боли мир.
Его никто не ударил. Даже не закричал. Его настойчиво и одновременно бережно уложили на что-то мягкое, а голос, которому давно уже было положено превратиться в гневный рык, ласково сказал:
– Теперь все наладится, Роман. Ты ведь Роман?
А глаза он все-таки открыл. И не из любопытства, а просто чтобы знать, чего опасаться и к чему готовиться.
Над ним склонился старик. Он был высокий и широкоплечий, белый больничный халат сидел на нем криво, потому что жал в подмышках, а голубая хирургическая шапочка сползла на затылок, открывая высокий загорелый лоб с вертикальными морщинками между густых черных бровей. Старик рассматривал Ромку и хмурился. Ромка его понимал. Он бы и сам злился, если бы его руку прокусили до самой кости. Старик прижимал к покусанной руке салфетку, рассматривал Ромку.
– Как дела? – спросил и улыбнулся. Улыбка получилась такой… неожиданной, что Ромка на мгновение позабыл о боли. Увы, только на мгновение…
– Болит… – не сказал, а просипел.
Болело все, что только может болеть. Кажется, даже волосы. А по венам точно лился расплавленный свинец. Ромка однажды видел, как плавят свинец, и даже умудрился поймать в ладонь шипящую серую каплю. Тогда тоже было больно, но не так, как сейчас. Совсем не так.
– Это хорошо, что болит. – Старик перестал улыбаться. – Значит, есть чему болеть, пацан. Значит, живешь.
– Лучше бы сдох, – произнес Ромка с чувством.
– Спорное утверждение. – Старик говорил и светил маленьким фонариком Ромке то в один, то в другой глаз. Было ярко и больно, но Ромка терпел. Просто не осталось сил на еще одну попытку отбиться.
– Что помнишь? – спросил старик. Он выключил фонарик и из кармана халата вытащил крошечный молоточек.
– Ничего.
Он и в самом деле ничего не помнил. Из темноты вслед за ним выползла одна лишь уверенность, что все очень скверно, а воспоминания остались за плотно закрытой дверцей. Может, так даже лучше.
– Значит, амнезия. – Старик откинул с непослушного Ромкиного тела простыню, принялся что-то делать с его ногами. Было больно и одновременно щекотно. Гадкое чувство… – Тебе незачем жалеть о потерянных воспоминаниях. Уж поверь мне, Роман.
Наверное, старик был прав. Если Ромка сейчас вот такой поломанный, то и не нужно вспоминать о том, как это случилось. И жалеть не о чем и не о ком. Наверное…
– Я заберу тебя с собой, – не спросил, а сказал старик. – Можешь называть меня дедом. Возраст у меня подходящий.
И Ромка согласился, каким-то особым чутьем понял, что только старик, разрешивший называть его дедом, может договориться и с болью, и с черной дырой, что образовалась у Ромки в груди.
– Ты когда-нибудь летал на вертолете?
Он не летал, но, наверное, в прошлой своей жизни, еще до черной дыры, хотел бы попробовать. А сейчас ему было все равно, только бы прошла боль.
…Боль не отпускала его еще очень долго, больше полугода. Иногда она становилась чуть слабее, и те дни казались настоящими подарками судьбы. А дед продолжал повторять, что боль – это хорошо, что это нормальная реакция восстанавливающегося организма. Каждый новый день – это новый шаг к исцелению. Дальше будет легче. И чтобы Ромка верил и не забывал про это мифическое «дальше», дед буквально в первый же день подарил ему часы. Часы были взрослые, на грубом железном браслете, они сползали с тощего Ромкиного запястья, и приходилось их то и дело поправлять. Но это был какой-то особенный подарок, он вселял веру и надежду, поэтому часы Ромка не снимал даже на ночь, даже когда мылся.
– Они водостойкие и ударопрочные, ты сможешь с ними даже нырять, – говорил дед, а Ромка думал, что никогда не сможет не то что нырять, но даже просто сидеть. Что-то не то было у него с позвоночником. Уже и переломанные ребра зажили, и раны на животе и спине, уже начали отрастать ногти на больших пальцах ног, а тело все никак не желало Ромку слушаться. Иллюзия контроля появлялась только в бассейне, когда Ромку вместе с такими же детьми-калеками инструкторы спускали в теплую, слабо пахнущую хлоркой воду.
Дед не обманул, часы и в самом деле оказались водостойкими. Не обманул он и в другом: боль уходила из Ромкиного тела капля за каплей. Боль уходила, а силы возвращались. Однажды их хватило на то, чтобы встать из инвалидного кресла и больше в него не возвращаться. Оказалось, что это было лишь самое начало пути, оказалось, встать – это всего лишь полдела, куда сложнее удержаться на ногах. А уж начать ходить – это и вовсе что-то несбыточное. Ромка устоял и пошел, а потом, спустя год, и побежал. Он по-прежнему почти каждый день плавал в бассейне, но теперь это был самый обычный бассейн, для самых обычных людей. Нормальных людей. Не калек…
Дед оформил над ним опеку еще спустя полгода. К тому времени Ромка уже понимал, что документ со множеством подписей и печатей – это всего лишь никому не нужная формальность, что нет и не было в его жизни никого ближе и роднее деда. Наверное, не было. И фамилию ему дали красивую, врачебную – Елизаров!
Про родителей он отважился спросить лишь в день своего шестнадцатилетия, боялся услышать правду. Зря боялся. Дед ему ничего не сказал.
– Я расскажу, – пообещал он, прячась за облаком табачного дыма. – Обещаю, Роман, ты все узнаешь в свое время.
– Они были такими плохими людьми?
Ведь только плохие люди могли бросить своего ребенка. Или не бросить, а сломать…
– Нет! – Кажется, в тот раз дед впервые на него разозлился. – Твои родители были очень хорошими людьми. Даже не смей думать о них плохо.
– Были?.. – Наверное, где-то в глубине души Ромка понимал, что в этом мире он остался круглым сиротой. Дед самый лучший, но не родной. А родных больше нет.
– Когда-нибудь я отвезу тебя на их могилы. Обещаю, пацан.
Дед всегда держал данное слово, но никогда не говорил, когда исполнит обещание. Роман ждал сначала до своего совершеннолетия, потом до двадцатилетия, потом была клинординатура и «Врачи без границ». А потом он понял, что нужно действовать самому. То решение изменило всю его дальнейшую жизнь, но ни на йоту не приблизило к разгадке. Или все-таки приблизило? Роман глянул на часы, дедов подарок. Светящиеся в темноте стрелки показывали половину десятого вечера. Как, однако, быстро летит время в славном городе Чернокаменске! В какой тугой клубок закручивается здесь реальность!
– Так не бывает! – Ева давила на педаль газа, словно скорость могла ей помочь, избавить от дурных мыслей. И говорить с Елизаровым она не собиралась, просто само как-то получилось.
– Что не бывает? – Он сидел с полуприкрытыми глазами, возможно, даже дремал.
– Чтобы человек так сильно изменился после смерти.
– Они изменились не после смерти, а перед. – Сказал и рывком сел, посмотрел на Еву так, словно увидел первый раз в жизни.
– Что? – спросила она, ожидая не просто ответа, но откровения, таким странным было выражение его лица.
– Ничего. – Вместо того чтобы ответить, Елизаров снова закрыл глаза. – Не надо было тебе туда ходить.
– А тебе?
– И мне не надо было, но если уж так вышло…
Так вышло… С самой первой минуты в этом змеевом городе выходило все не так, как думалось и хотелось.
– Ты ведь не журналист.
– Как и ты.
Сейчас следовало спросить, зачем же тогда ему все это, но Ева не стала, потому что пришлось бы отвечать на точно такой же вопрос.
Джип нырнул под сень старого леса, и стало совсем темно. Свет фар вырывал из темноты лишь обрывочные, неясные картинки: черные стволы старых сосен, похожие на гигантские лапы ветки, глаза… Определенно, кто-то следил за ними, мчался в темноте вслед за машиной.
– Ты это видишь? – спросила Ева шепотом.
– Что? – Елизаров до хруста потянулся, едва не задев Еву левой рукой. Пришлось отклониться, джип вильнул. – Лучше бы я сел за руль. – Елизаров приник к боковому стеклу, даже лбом к нему прижался. Теперь останется след, и придется его оттирать.
– Там, в лесу, кто-то есть.
– В лесу всегда кто-то есть. – Получилось назидательно, словно она дурочка, а он разумный взрослый мужчина. – Птички там разные, зверу… – Он не договорил, длинно присвистнул.
Из-за темноты у Евы не получалось точно определить расстояние, но эту тень она видела отчетливо. Что-то мощное и крупное в несколько прыжков пересекло лесную дорогу и скрылось в чаще.
– Зверушки, говоришь? – спросила она все так же шепотом. – Размером с лося?
– Это не лось, это всего лишь волк. Волков здесь всегда было очень много. – Голос Елизарова звучал ровно, почти равнодушно.
– И они вот так вот бегали? Выпрыгивали перед машинами? – Ева сбросила скорость, мало ли какая еще зверушка надумает броситься под колеса.
– Перед телегами, – поправил ее Елизаров. – Или перед санями.
– Мой джип похож на телегу? – Еве хотелось спорить и возражать, так было проще принять окружающую действительность.
Ответить Елизаров ей ничего не успел, дорога круто свернула влево, и за поворотом джип едва не налетел на стоящую на обочине машину. Свет фар выхватил из темноты сначала темный кузов с включенными аварийными огнями, а потом бросившиеся врассыпную тени.
– Волки, всего лишь волки! – прошипела Ева, уводя джип от столкновения и выжимая до предела педаль тормоза. – Волки и чертовы безмозглые олени! – заорала уже в голос. Какой дебил додумался вот так поставить машину?!
Она уже хотела было выскочить из салона, когда Елизаров сказал неожиданно жестким тоном:
– Подожди, я сам.
Сказал и вытащил что-то из-под полы ветровки, Ева не успела разглядеть, что это было, потому что Роман уже спрыгнул на дорогу. К замершей на обочине машине он шел крадущимся шагом и сам в этот момент мало чем отличался от хищника. Вот он постучал по ветровому стеклу со стороны водительского сиденья, потянул на себя дверцу, замер в ожидании, а потом громко спросил:
– Уважаемый, вы так и будете там сидеть до рассвета?
Ева, которая, оказывается, забыла, что нужно дышать, сделала глубокий вдох, следом за Елизаровым выбралась из салона. Про волчьи тени она в этот момент тоже не помнила.
– Я же велел тебе оставаться в машине, – напомнил Роман, не оборачиваясь.
– Велел? – Ева постаралась, чтобы получилось саркастически.
Он не ответил, снова постучал в стекло припаркованной машины, рявкнул:
– Антон Палыч, да выйдите вы наконец из сумрака!
Имя показалось Еве смутно знакомым, слышала она его уже сегодня.
– Мы с вами виделись утром. Забыли? – продолжал увещевать Елизаров, а ей наконец удалось рассмотреть человека в салоне.
Некрупный мужчина, лысеющий, с пижонскими усиками и бородкой, сидел, вцепившись обеими руками в руль и, кажется, не собирался выходить из автомобиля до скончания века.
– Это бухгалтер из замка. – Елизаров предвосхитил ее невысказанный вопрос. – Пребывает в состоянии крайнего душевного волнения, надо полагать.
Каким бы ни было душевное состояние Антона Палыча, но дверь он все-таки открыл, с неожиданной резвостью выбрался из машины, принялся хватать Елизарова за полы ветровки с таким энтузиазмом, что тому пришлось предупреждающе вытянуть перед собой руки. А Ева и вовсе отступила в сторону, от греха подальше. В мощном свете фар ей было почти спокойно, да и Елизаров выглядел готовым ко всему. А это не могло не радовать.
– Господа! Господа, какое счастье! – Лишенный возможности обнять и порыдать на широкой елизаровской груди, Антон Палыч нервно пританцовывал на месте, вертел головой по сторонам. – Я заглох, господа! Такая страшная нелепица: новая машина, еще на гарантии, и вдруг заглохла! И телефон разрядился, вы только подумайте! – Он перестал пританцовывать, вытянул шею, к чему-то прислушиваясь.
Ева тоже прислушалась. В лесу ворочалась и ворчала темнота. Она больше не смотрела на Еву желтыми волчьими глазами, вместо этого она завыла зло и нетерпеливо.
Антон Палыч испуганно вздрогнул, затараторил:
– Быстрее, господа! Увезите меня отсюда. Молю!
Не дожидаясь их с Елизаровым, он бросился к джипу, но тут же замер и сказал почти нормальным тоном:
– Нет, погодите! Моя машина, ее нужно эвакуировать. С ней может случиться что-нибудь непоправимое.
А вой тем временем делался все громче и все ближе. Волки возвращались к добыче. Ева бросила быстрый взгляд на Елизарова. В сложившихся обстоятельствах ей совсем не хотелось возиться с машиной бухгалтера.
– В джип! Живо! – велел Роман. Он схватил Еву за рукав, потянул за собой.
За рукав, это не за руку… Это не прямой контакт… Это можно пережить… Особенно если высвободиться незамедлительно. И Ева высвободилась. Тело действовало само, по до филигранности отработанным многолетними тренировками схеме. Елизаров оказался на земле, Ева получила свободу. Никто не пострадал. Оскорбленное елизаровское эго не в счет.
– Прости, – сказала она, впрочем, не слишком раскаиваясь в содеянном.
– Сдурела, что ли?! – обиженно спросил Елизаров, вскакивая на ноги.
– Я не люблю, когда ко мне прикасаются. – Признаваться в таком почти незнакомому человеку было даже немного стыдно, но расставить все точки над i следовало незамедлительно, во избежание дальнейших недоразумений. – И это не каприз, – добавила она с нажимом.
– Да какие уж тут капризы… – проворчал Елизаров, потирая ушибленную поясницу. – Ты мне чуть позвоночник не сломала, недотрога!
Что он знает про сломанные позвоночники? Этот глупый и самоуверенный мальчишка! Что он вообще знает!
– Господа! Прошу вас, господа, поторопитесь! – А бухгалтер Антон Палыч времени даром не терял. Он уже взгромоздился на заднее сиденье джипа и отчаянно оттуда жестикулировал. – Они близко!
– Значит, машину бросаем тут? – не без сарказма поинтересовался Елизаров.
– А бог с ней, с машиной! В конце концов, она на гарантии, а жизнь у меня одна!
– Разумное решение! – Роман подождал, пока Ева усядется за руль, и только потом нырнул в салон. – Домой! – сказал, ни к кому конкретно не обращаясь.
Всю дорогу до замка говорил бухгалтер. Наверное, потрясение его было столь велико, что он никак не мог остановиться.
– Я заглох, представляете! Думал, вызвать эвакуатор, а мобильный разрядился к чертям. – Он испуганно поглядывал в окно. – У нас же тут близко все! Какие расстояния! Я решил, что пешком до замка дойду, раз уж так вышло. А эвакуатор вызову уже с острова. Почти вышел из машины, представляете! А тут эти твари! Обступили со всех сторон, таращатся, зубами клацают. – Антон Палыч замолчал, а потом простонал: – Они мне, наверное, дверцу поцарапали! Как думаете, молодой человек, это страховой случай?
Елизаров пожал плечами:
– Если сумеете доказать, что такое вообще возможно.
– А я вот вас в свидетели возьму, чтобы не быть голословным. Вы же подтвердите, да? – Антон Палыч с надеждой посмотрел на Елизарова, а тот вместо ответа спросил:
– И часто у вас тут такое?
– Волки?.. – Было видно, что бухгалтер, оказавшийся в безопасности, думать теперь может только о покинутой машине. – Да давненько уже их не было. Лет восемнадцать, кажись.
– Восемнадцать, это значит, что последний раз волков видели в тот год, когда на острове случилась трагедия с детьми? – задала вопрос Ева, не оборачиваясь.
– А ведь, знаете, так и есть! – В голосе бухгалтера послышалось удивление. – Они тогда как раз в начале зимы пришли, обложили город со всех сторон. И город, и остров. Не было у нас на острове никакого покоя той зимой.
– Вы тоже работали в детском доме? – удивился Елизаров.
– Работал. Бухгалтером, как и сейчас. Только теперь, ясное дело, зарплата у меня другая, – Антон Палыч удовлетворенно хмыкнул, – машину новую вот смог купить. А тогда это не работа была, а так, чистой воды альтруизм. Мы ж там все на острове альтруистами были, впахивали за три копейки. – Он помолчал. – За идею работали, а не за деньги. А все Амалия! У нее какой-то удивительный талант есть, людей вокруг себя объединять. Вот я, знаете ли, совсем не альтруист, а держался за то место, мир хотел сделать светлее и чище.
В зеркальце заднего вида Ева увидела, как бухгалтер задумчиво потер лысину.
– Да что там я?! Мне и деваться-то из Чернокаменска было некуда! Даже Жан, звезда наша мировая, – он едва заметно поморщился, но тут же спрятал гримасу за неискренней улыбкой, – и тот на острове днями штаны просиживал.
– Господин Орда тоже работал в детском доме? – Устраивая поудобнее ушибленную поясницу, Елизаров беспокойно поерзал на сиденье, с укором глянул на Еву. Та в ответ лишь пожала плечами.
– Скажете тоже – работал! Так, подрабатывал. Кружок вел театральный. У него ж уже тогда эти, как его, задатки имелись. Вот и вел. А основное его место работы было при музее. Уже и не помню, кем он там у них числился, но зарплату небось получал поболе моей. Он, знаете ли, из той категории людей, которым всё приносят на блюдечке с голубой каемочкой. И бабы таких любят… – Антон Палыч вздохнул. – Видали небось, какая с ним краля приехала!
– Краля, – согласился Елизаров. – А про тот случай вы что-нибудь помните, уважаемый?
– Это вы про похищения и убийства? – Бухгалтер заерзал, вытащил из кармана пиджака флягу, – сказал чуть виновато: – Исключительно для успокоения нервов. – Свинтил крышку и сделал несколько жадных глотков. В салоне остро запахло алкоголем.
– Про них. – Елизаров кивнул. – Сколько всего было убийств? Что-то никто в городе о тех событиях не хочет распространяться.
– Оно и понятно! – Антон Палыч подышал открытым ртом, удовлетворенно крякнул. – Такое пятно и на городе, и на репутации! Директрису тогда уволили с волчьим билетом. Хорошо еще, что не посадили! И в милиции много шапок полетело. Это ж дело, знаете, какое было резонансное!
– Какое? – вкрадчиво поинтересовался Елизаров.
– Сначала несколько детишек из городских пропало. Их тела, кстати, в лесу только весной нашли, когда снег растаял. Определить по тем телам, сами понимаете, уже мало что было возможно. Я ж говорю, волки в том году лютовали. До сих пор нет полной уверенности, Горыныч их убил или несчастный случай какой… Они, по словам родителей, на остров как раз отправились, в тот самый театральный кружок, который наш гений вел. Вот только до места так и не дошли. Искали их всем городом, вот этот самый лес с собаками прочесывали. Без толку.
– Сколько им было? – спросила Ева. Руки и загривок заледенели и от услышанного, и от того равнодушия, что веяло от враз прихмелевшего бухгалтера.
– Тем, что в лесу сгинули, лет по тринадцать. Большие уже были дети, раз родители не боялись их одних на остров отпускать. А потом наш детдомовский пацаненок пропал. Директриса решила, что сбежал. Кто ж мог подумать, что его похитили. А следом еще один городской ребенок, у него родители были какие-то непростые. Подняли шум, милицию снова на уши поставили. Целый месяц Чернокаменск прочесывали, замок трясли. Да толку – шиш! – Бухгалтер скрутил фигу, ткнул ею куда-то в темноту за окном. – Это ж не просто остров, это ж Стражевой Камень! Он ведь внутри что тот сыр, весь в норах да пещерах. Да и Август Берг, наша главная знаменитость, тот еще был затейник. Говорят, он под замком подземных ходов и ловушек всяких наделал, и не на одной карте этих ходов нет, а слухи про них есть. У нас же тут, в Чернокаменске, что ни разговор, что ни страшилка, то про разбойничий клад и злотниковские несметные богатства. Кто их только не искал! Многие искали, да никто, кажись, не нашел. – Бухгалтер замолчал, словно задумался о чем-то, а потом решительно открыл флягу. – Ну, еще и юродивый этот пропал.
– Какой?
– Да Гордейка, Горынычев сынок. Но тогда никто дурного не заподозрил, Горынычев директрисе сказал, что отвез мальчонку к бабке.
– Поверили? – спросил Елизаров.
– А чего ж ему было не поверить?! – удивился Антон Палыч. – Это ж мы сейчас знаем, что он был маньяк-душегуб, а тогда-то посмотришь на него и сразу поймешь: интеллигентный человек, тонкой душевной организации. У меня, если честно, до сих пор в голове не укладывается, как он мог такое зверство сотворить! Ведь никто до последнего на него не думал, он ведь детей этих несчастных помогал искать. Если бы не Маринка, царствие ей небесное, – он размашисто перекрестился зажатой в руке флягой, – никто бы так ничего и не узнал.
– Кто такая Маринка? – Впереди забрезжил тусклый электрический свет. Ева не сразу поняла, что это освещается фонарями «змеиный хребет», ведущий к острову. Освещается весь, по всему длиннику. – Еще одна воспитанница детдома?
– Да не воспитанница, а сотрудница. Медсестричкой у нас работала, года четыре, наверное. А может, и больше. Она Эммы родная сестра была. Вы Эмму должны знать. Хозяйка кофейни она.
– Мы знаем Эмму, – заверил его Елизаров. – Так что случилось с Мариной? Ее уже нет в живых, как я понимаю?
– Нет. Ее Горынычев убил.
– За что?
– За то, что она первая догадалась, кто он есть на самом деле. Они ж с ним работали вместе, он врач, она медсестра. Заприметила что-то, заподозрила и Амалии нашей рассказала. Они с Амалией подружками были. Возраста-то примерно одного. Да и с кем там было на острове дружить, не с директрисой же, перечницей старой!
– И Амалия поверила? Вы же сами говорили, что Горынычев со всех сторон положительный был.
– Поверила, да, видно, не сразу. За то и поплатилась. Плату такую уплатила, что никому не пожелаешь. – Антон Палыч пьяненько всхлипнул. – Пока Амалия наша думала да размышляла, как быть и кому обо всем рассказать, – Горыныч Маринку-то того… убил. Умерла девчонка ни за что ни про что.
– Вы сказали, Амалия поплатилась?.. – Джип вполз на «хребет», застучала под колесами брусчатка. – Чем поплатилась?
– Так сыном единственным.
– У Амалии есть сын? – Елизаров перегнулся через спинку сиденья, пристально посмотрел на бухгалтера.
– Был сын, – уточнил тот и снова всхлипнул. – Оно-то скорее всего пацаненок и без Горыныча долго бы не протянул. Болел сильно. Рак крови у него был. Амалия с ним больше в больницах времени проводила, чем дома. Первое время она еще надеялась, в Пермь ездила, анализы какие-то они всё сдавали, курсы какие-то проходили. А потом всё, вернулись вдвоем на остров. Помню, он худенький такой был, бледненький, лысенький – кожа да кости. У нас шептались, что не жилец – мальчик. Но это надо было Амалию знать, она руки никогда не опускала, делала все возможное и невозможное. Я своими собственным глазами видел, как она по лугу травки какие-те собирала, а потом сыну заваривала. И книг тьму прочла, и медицинских, и околомедицинских! Даже глупости всякие читала, навроде заговоров на здоровье. Вроде бы умная женщина… – Бухгалтер снисходительно усмехнулся, а потом так же снисходительно сказал: – Но понять ее, конечно, можно. Утопающий хватается и за соломинку.
– Что случилось с мальчиком? – оборвал его Елизаров. Довольно грубо оборвал.
– А мальчик стал последней жертвой Горыныча. Пока Амалия думала, как поступить, Горынычев ее сына похитил и спрятал где-то на острове. Или убил, а потом тело спрятал, – проговорил Антон Палыч задумчиво. – Правды мы никогда не узнаем.
– Погодите! – Ева не выдержала, слишком дикой, слишком страшной выходила эта история восемнадцатилетней давности. – Что значит, никогда не узнаем?! Горынычев разве не сознался?!
– Так не успел. – Бухгалтер развел руками. – Пристрелили его.
– Кто пристрелил? – спросили они с Елизаровым одновременно.
– Так Кирилл Сергеевич Бойцов. Начальник нашей полиции. То есть это он сейчас начальник, а тогда был обычным следаком. Просто повезло ему на том деле карьеру построить. – В голосе Антона Палыча послышались завистливые нотки. – Оказался в нужном месте и в нужное время. Горынычев как раз за Амалию взялся. Она же, как узнала, что сын ее пропал, сразу в Горынычеву вину поверила. Ну и бросилась на него, аки орлица, а он ее ножом пырнул. Плечо пробил, следующий удар бы точно в сердце пришелся, как Маринке, да Бойцов вовремя подоспел, пристрелил гада.
– Как пристрелил? – спросила Ева.
– Обыкновенно – насмерть. Вышиб мозги. Потом-то оправдывался, конечно, что по-другому у него никак не получилось бы, что Амалия была на линии огня и счет шел на секунды, но вот лично я считаю, что это все проявление крайнего непрофессионализма!
– Почему непрофессионализма? – Ева покосилась на бухгалтера. Он не нравился ей все больше и больше. Елизарову, похоже, тоже не нравился, потому что тот хмурился и, кажется, даже скрежетал зубами.
– Потому что опасного преступника, маньяка, считай, вместо того чтобы обезвредить и допросить, он взял и пристрелил. И что теперь?! – спросил Антон Палыч с апломбом.
– И что? – эхом повторила Ева.
– И то, что тела детей так и не нашли! Ни тех двоих, что сначала пропали, ни сына Амалии. А вы вот представьте на минуточку, что дети на тот момент были еще живы, что Горыныч держал их в подземелье под замком или в одной из пещер. И если бы его допросили, он бы раскололся. Вы бы слышали, как кричала Амалия, как она бросалась на Бойцова, какими словами его обзывала!.. Я свидетель. А он стоял, как истукан, даже не пытался защищаться, только повторял все время: «Прости… прости… он бы тебя убил…» Представляете?
Ева не представляла. И даже представлять боялась, что чувствовала в тот момент бедная мать, что чувствовали дети, брошенные в подземелье на верную гибель. Если только дети к тому времени оставались еще живы…
– А сын Горынычева? – вдруг спросил Елизаров. – Где он был в это время?
– А никто не знает. – Антон Палыч потряс флягой, вздохнул и одним махом допил остатки. – После всего случившегося Стражевой Камень снова обшаривали. Бойцов в замке поселился, пытался несчастных детишек отыскать. Да только кто ж на острове без карты что-нибудь найдет?! А потом, когда уже все надежду потеряли, явился Горыныч. Худющий, синий, с глазюками безумными. Его, конечно, пытались допросить. Бойцов и пытался, да только что с дурачка взять?! Ничегошеньки он не рассказал, улыбался только этой своей идиотской улыбкой. Про каменное сердце какое-то все лепетал, про змея. Его сначала в больницу определили, подлечили малость, а потом в интернат для умственно отсталых списали. С интерната он через месяц сбежал и на остров вернулся. Так, наверное, раз пять сбегал, пока Амалия не взяла его под свое крыло. К тому времени детский дом уже расформировали. Да и кто ж оставит детей там, где все кровью залито? А нас всех, сотрудников то есть, уволили. Разбрелись мы кто куда, на острове только Амалия осталась. Ей каким-то специальным указом разрешили при замке жить, типа смотрительницей. Ну и Горыныч при ней все это время был.
– Она поэтому с острова не уезжает? – спросила Ева. – Из-за мальчика своего?
– Амалия? – Антон Палыч громко икнул. – Ну, не то чтобы совсем никогда не уезжает. Бывает, что по делам или в отпуск там на месячишко-другой, но потом всегда возвращается. Они все всегда возвращаются… – добавил задумчиво.
– А давно замок снова стал процветать? – Елизаров тянул шею, всматривался в стремительно приближающуюся черную громадину острова.
– Лет десять назад, примерно. Амалия инвесторов нашла, которым по барабану, какие страхи тут раньше творились, главное – что место красивое, что можно на острове фешенебельный курорт открыть с этаким готическим колоритом, знаете ли. Опять же, охота, рыбалка… Раньше-то, говорят, в озере рыба вообще не водилась, но в последнее время появилась. Сазан, лещик, уклейка, налим! – взялся перечислять он. – Летом с лодки можно рыбачить, зимой подледный лов тут изумительный просто. Для особо эстетствующих можно экскурсии в старые штольни организовать или на алмазные прииски на речку Чернокаменку. Ну и охота в здешних лесах знатная! В этом году, к примеру, надо волчий сезон непременно открыть. – Он горестно вздохнул, наверное, снова вспомнил про свою брошенную машину. – Сначала-то дела шли ни шатко ни валко, никто не верил, что из этой затеи может выйти толк, потом как развернулось все! Постоянная клиентура появилась, да не абы какая, сплошные випы. Амалия штат начала расширять. Меня вот по старой памяти привлекла. Я же, знаете ли, хорош в своем деле. Весьма и весьма хорош! Если хотите знать, вся финансовая часть только на мне и держится. Амалия, конечно, умная женщина, но все равно ведь женский ум с мужским не сравнить. Правда, господа?
– Кто был отцом ее ребенка? – вместо ответа спросил Елизаров. Получилось и грубо, и бесцеремонно. Какая ему вообще разница?!
– А никто не знает. Она и сейчас красавица, а уж в молодые-то годы! Но замужем она никогда не была. Вокруг нее всегда много мужиков крутилось. – Антон Палыч многозначительно понизил голос: – Даже супостат Горынычев и тот ей знаки внимания оказывал. Шепчутся, что и мальчонку ее он из мести похитил. От неразделенной любви, так сказать. Или разделенной…
Ева скрипнула зубами. Речи захмелевшего бухгалтера да и сам он делались все омерзительнее и омерзительнее. Впору пожалеть, что они не бросили его с волками на лесной дороге.
Как же ему хотелось врезать Антон Палычу по сальной морде! Аж руки чесались! Чтобы не позорил ни имя свое, ни отчество, ни сам род людской. Но Роман сдержался. Жизнь научила его, что редко какую проблему можно решить одним только мордобоем, иногда приходится потерпеть. Вот и сейчас он потерпит, несмотря на заострившееся от злости и омерзения Евино лицо, потерпит и послушает. Что ни говори, а этот пьянчужка рассказал им куда больше, чем кто бы то ни было, всех тайн не открыл, но завесу все-таки приподнял. А тайны в этом городе, похоже, у каждого. Даже полковник Бойцов имел скелет в шкафу. Как он живет со всем этим? Как ему спится? Роман не был склонен верить наветам бухгалтера, сам прекрасно понимал, что случаются ситуации, когда не до раздумий и не до расчетов, когда счет и в самом деле идет на секунды. Наверное, у Кирилла Сергеевича одна секунда только и была, чтобы принять решение. А уж правильное это было решение или нет, не посторонним людям судить.
А джип тем временем сполз со «змеиного хребта» на дорогу, с раздраженным порыкиванием покатился в глубь острова. С заднего сиденья послышался храп, Антон Палыч не сумел перенести тяготы сегодняшнего вечера и отключился.
– Урод, – процедила Ева сквозь сцепленные зубы. – Какой же урод!
Роман не ответил, потому что думал сейчас совсем о другом. Уже второй раз за этот долгий и полный событий день его что-то зацепило. Какое-то слово или, возможно, фраза. И второй раз это «что-то» от него ускользнуло. Ничего, он отлично знал особенности своей памяти. Он вспомнит. Рано или поздно.
А на ярко освещенной фонарями площадке перед замком прибавилось машин. Первым делом Роман отыскал свой джип – целый и невредимый. Во всяком случае, на первый взгляд. Его, сиротинушку, кое-как, по диагонали, приткнули рядом с каким-то пышно цветущим кустом, возможно, даже не поставили на сигнализацию!
– Буди этого, – велел Роман, выбираясь из Евиного джипа. – А я сейчас!
Он оказался прав: Диана не озаботилась такой мелочью, как безопасность чужого автомобиля. Роман сунулся в салон, поморщился от чересчур сладкого запаха духов, бегло осмотрел то, что можно различить в свете фонаря, и лишь после этого вернулся к Евиному джипу. К тому времени Антон Палыч уже очнулся, но проснулся еще не до конца. Он стоял пошатываясь, прижимая к животу кожаный портфель, и часто моргал.
– Приехали! – рявкнул Роман, и бухгалтер испуганно вздрогнул.
– Мне нужно срочно позвонить, – сказал он не слишком уверенно. – Вызвать эвакуатор.
Роман не ответил, не дожидаясь ни бухгалтера, ни Евы, направился к замку. Чуяло его сердце, что этот вечер еще сулит много всего интересного.
Сердце не подвело. Едва переступив порог, он услышал громкие голоса, если не сказать крики. Можно было, конечно, тихонечко прокрасться к лестнице, а потом и к своей комнате, но Роман отринул малодушие и смело пошел на звук. Он доносился из гостиной. Елизаров примерно представлял, что там сейчас происходит.
В гостиной происходило противостояние Сциллы и Харибды, и, судя по всему, длилось оно уже довольно давно, поэтому действующие лица, а также вольные и невольные свидетели успели подустать.
– …И ладно бы это была женщина нашего круга! Хоть бы даже актрисулька какая-нибудь! Я бы попыталась тебя понять, Жан! Кто угодно, но не эта, прости господи…
Дамочка, та самая, чье фото показывал Роману Орда, грациозно и расслабленно раскинула свое роскошное тело в кресле, закинула ногу на ногу. О том, что она пребывает в крайней степени возбуждения, свидетельствовал лихорадочный румянец на высоких скулах да впившиеся в обивку подлокотников кроваво-красные ногти, а вот лицо ее оставалось невозмутимым и даже насмешливым. Если бы Роман, не приведи господь, оказался на месте Орды, он бы, пожалуй, остановил свой выбор на вот этой вот Сцилле. Харибда, одетая в вызывающе блестящее и вызывающе короткое платьишко, гарцевала с бокалом шампанского в противоположном углу ринга, но в бой с соперницей не рвалась.
Или главный бой уже состоялся? Судя по полному боли и немого укора взгляду, которым встретил Романа Орда, таки состоялся. «Эх, ты! – читалось в его взгляде. – Я же тебя как мужик мужика просил, а ты…» Роман виновато пожал плечами. Не то чтобы он так уж сильно старался удержать Диану в городе, но сделал почти все, что мог. Хоть как-то отсрочил неминуемое. А неминуемое, похоже, по касательной задело и великого продюсера. Потому что тот нет-нет, да и ощупывал челюсть. Интересно, кто из них: Сцилла или Харибда? Роман бы поставил на Сциллу, все-таки у нее имелось несравнимо больше жизненного опыта.
– Да сама ты! – выкрикнула Диана со своего угла ринга и погрозила сопернице кулаком. – Старая перечница!
Наверное, возраст был единственной ахиллесовой пятой Стеллы-Сциллы, потому что на ноги она вскочила очень резво и так же резво вырвала бы клок роскошных Дианиных волос, если бы Орда, рискуя собственной харизмой, не бросился наперехват.
– Хватит! – рявкнул он неожиданно зло и тряхнул за плечи беснующуюся Стеллу. – Или вы сейчас обе заткнетесь, или свалите отсюда к чертовой матери!
– Как это? – спросила Стелла совершенно нормальным, даже деловым тоном.
– Жанчик, ты что? – жалобно проблеяла из своего угла ринга Диана.
Прежде чем заговорить, Орда сделал глубокий вдох, отпустил Стеллу на волю, в несколько широких шагов оказался у бара, плеснул себе полбокала виски, выпил одним махом, глянул на замершего в нерешительности Романа:
– Присоединяйся, парень!
– К чему? – поинтересовался он осторожно.
– К нашему празднику жизни! – Орда наполнил второй бокал. – Видишь, какой кордебалет?
– Вы хорошо справляетесь, – похвалил его Роман, принимая бокал.
– Это еще кто? – спросила пришедшая в себя Стелла. – Жан, ты уже пьешь с обслугой?
Наверное, стоило бы оскорбиться, но вместо этого Роман отсалютовал ей бокалом с виски.
– И мне тоже приятно познакомиться, уважаемая Сцилла!
– Я Стелла! – Похоже, с легендами Древней Греции дива была незнакома, а то не сносить бы ему головы. Зато Орда заметно повеселел и даже перестал придерживать себя за челюсть. Видимо, Роману удалось реабилитироваться в его глазах.
– Да ты и не Стелла, – заметил Орда вкрадчиво. – Если уж быть до конца объективным, ты Светка. Светка Горохова из деревни Малые Автюки. А Стеллой Смольской тебя сделал я! – Он ткнул себя пальцем в грудь. – И не фыркай, Светунчик, не фыркай! Ты меня послушай. Я, конечно, мужик терпеливый, и бабы этим вовсю пользуются, но всему есть предел. Хочешь узнать мой предел, Светунчик? – Вроде бы и ласково спросил, вроде бы и улыбнулся при этом, а Сцилла, она же Стелла, она же Светка Горохова из деревни Малые Автюки, испугалась. Почти точно так же, как утром Диана. Наверное, у известного продюсера и в самом деле был свой предел, который этим двум дамочкам однажды уже доводилось испытать.
– Я знаю, что тебе от меня нужно, Светунчик. – Орда плеснул себе еще виски. – И тебе! – бросил он через плечо затаившейся Диане. – Я вас всех, как открытые книги, читаю. Да какие книги! – Он воздел очи к потолку. – Как комиксы! Поэтому, девочки мои любимые, не забывайтесь. Возьмитесь за ручки, скажите «мирись, мирись, мирись и больше не дерись» и отвалите от меня наконец! А если еще хоть раз устроите прилюдный скандал, – Орда посмотрел на свои совсем не по-аристократически широкие ладони, – я вас вот этими самыми руками… Вы меня поняли?
Удивительное дело, но они поняли. За руки не взялись, мириться не стали, но из гостиной исчезли почти мгновенно.
– Уф… – вздохнул Орда, когда в комнате они остались одни. – Подвел ты меня, парень!
– Старался, как мог. – Роман снова пожал плечами. – Обстоятельства непреодолимой силы.
– Как она? – спросил Орда, настежь распахивая окно и закуривая.
– Кто?
– Алена Петровна. Дианка сказала, ей стало плохо?..
– Все нормально. Даже врач не понадобился.
– Надо бы мне навестить старушку, – сказал Орда, глубоко и с наслаждением затягиваясь. – Я же когда-то работал под ее началом. Представляешь?
– Она о вас очень тепло отзывалась.
– А что тебя понесло в музей? – Орда сощурился.
– Любопытство. Хотел на часовую башню залезть.
– Залез?
– Не успел, но Алена Петровна обещала поспособствовать.
– Алена Петровна – она такая. – Орда усмехнулся. – Нас с Амалией она на смотровую площадку тоже пускала. Только не одних, мы тогда еще малые совсем были. Следом поднялась, зорко следила, чтобы чего не вышло на верхотуре.
– Что не вышло?
– Чтобы я механизм не запустил. У нас же в то время каждый чернокаменский пацан мечтал часы эти башенные запустить. Ну, значит, выпендриться перед девчонками. Вот и я мечтал, даже тайком рылся в старых записях Августа Берга, тех, что в музее хранились. Но не вышло, нам даже поцеловаться не удалось на верхотуре. Чего смотришь, парень? Думаешь, в моей жизни только вот этим Сциллам да Харибдам место есть?! Всякое в моей жизни бывало. – Он загасил сигарету, по пояс высунулся в окно, прислушался.
Роман тоже прислушался. Где-то далеко выли волки.
– Явились, – сказал Орда. – Давненько их не было.
– Давненько, – поддакнул Роман. – Говорят, с той самой зимы, когда дети пропали.
Орда промолчал, но во взгляде его, до этого хмельном и немного шальном, промелькнуло что-то темное. А Роман вдруг подумал, что они все тут, в замке, заражены тем злом, что творилось здесь восемнадцать лет назад. Что там сказал Антон Палыч? Они все всегда возвращаются на остров. Интересно, кого именно он имел в виду?
А волчий вой заглушил рев мотора. На площадке перед замком парковался еще один автомобиль.
– Чернокаменский мэр изволил пожаловать на ужин, – сказал Орда почему-то шепотом, а потом во весь голос заорал: – Тимофей Петрович, голубчик! Да что ж ты там возишься? В дом иди, расстегаи с перепелами стынут уже! – Орда снова глянул на Романа, подмигнул заговорщицки: – У нас тут так принято – высоким штилем. Блюдем и сохраняем историческую достоверность, так сказать. На том и стоим!
Он спрыгнул с подоконника, поправил расхристанную рубаху, поманил Романа за собой в холл.
А в холле уже встречали дорогого гостя. Из кухни выбежала тетя Люся, следом какая-то молоденькая девчонка в униформе горничной с крахмальной наколкой в волосах. Даже Антон Палыч, кажется, мгновенно протрезвевший при виде городского головы, стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел с подобострастием. А по лестнице спускалась Амалия. Чернокаменский мэр, крупный мужчина слегка за сорок, топтался на пороге, в одной руке он держал роскошный букет цветов, а в другой корзинку с торчащей из нее разнообразной снедью. Корзинку он сунул Антону Палычу, а сам с цветами наперевес бросился к лестнице, разве что на одно колено не упал в рыцарском порыве. Амалия приняла цветы с легкой улыбкой, позволила мэру приложиться к ручке, поверх его макушки сделала знак тете Люсе, и та вместе с горничной скрылась за дверью кухни.
– Опоздал, – сказал Тимофей Петрович, не выпуская ладонь Амалии. – Ты уж прости меня великодушно! Сумасшедшие дни настали!
– Сумасшедшие дни и сумасшедшие ночи, – поддакнул бухгалтер. – Волки! – добавил многозначительно. – Прямо вместе с машиной моей взяли меня в оцепление. Хорошо, вот Роман мимо проезжал, спас. Буквально спас!
– А, так это ваша колымага там на дороге стоит? – На бухгалтера мэр даже не глянул.
– Отчего же колымага?! – оскорбился Антон Палыч. – Вполне приличная машина, новенькая, еще на гарантии! Мне бы только эвакуатор… – Он засуетился, захлопал себя по карманам пиджака. Наверное, в поисках телефона.
– Ужин через двадцать минут! – объявила Амалия, обращаясь одновременно ко всем присутствующим. – Тимофей Петрович, расскажешь о своих сумасшедших днях за столом.
За двадцать минут Роман успел сделать многое: принять душ, переодеться, проверить электронную почту. Пока возился с ноутбуком, вспомнил, что именно ускользало от него весь этот день. Вспомнил и замер в растерянности. Сказать по правде, та история всегда казалась ему дикой и неправдоподобной, и если бы рассказал ее не давний товарищ, а посторонний человек, то веры бы такой истории не было никакой. Но вот сейчас, вспоминая и анализируя, Роман все сильнее укреплялся в мысли, что товарищу следует обязательно позвонить. Может быть, и дичь, может, и совпадения, но слишком уж все странно. Лучше перестраховаться.
В столовую Роман спустился в числе первых. Сказать по правде, от всех этих треволнений на него напал нешуточный голод. Почти волчий, если упоминание волков здесь вообще уместно. Длинный, застеленный белоснежной скатертью стол был сервирован, словно для торжественного ужина, а не для уютной посиделки в узком кругу: цветы, свечи, фарфор, серебро. Что ни говори, а Амалия знала толк в красоте и стиле. Жаль, что выбор постояльцев и гостей от нее не зависел, потому что компания за столом собралась весьма разношерстная и не слишком приятная. Орда демонстративно уселся подальше и от Сциллы, и от Харибды, мэр на правах почетного гостя занял самую выгодную позицию между Амалией и Стеллой. На Стеллу он поглядывал с нескрываемым восхищением, из чего Роман сделал вывод, что городской голова – тот еще бабник. Стелла же не смотрела ни на кого. Она презрительно кривила губы и нервно барабанила ногтями по кромке фарфоровой тарелки. Весь вид ее кричал о том, что ей здесь не место, что ее место в Голливуде или, на худой конец, на красной ковровой дорожке в Каннах. Диана, наверное, по причине молодости и душевной незамутненности долго обижаться и страдать не умела, поэтому с любопытством оглядывала присутствующих. Куда больше остальных ее внимание занимал парень, устроившийся в дальнем конце стола напротив Амалии. Если бы Роман не являлся мужчиной, он сказал бы, что парень чертовски хорош собой и чертовски обаятелен. На вид ему было лет двадцать пять, и отчего-то казалось, что бо́льшую часть из этих лет он прожил за границей. Вот только ему не требовалось пыжиться и пытаться доказать свою значимость окружающим, как это делала Сцилла. Наверное, он уже родился принцем крови. И даже бледность, и даже лихорадочный румянец свидетельствовали не о его нездоровье, а об аристократическом происхождении. Кроме того, Романа не отпускало чувство, что он уже где-то видел и эти глаза, с радужкой необычного золотистого цвета, и обаятельную улыбку, и не менее обаятельную ямочку на подбородке. Точно видел! Вспомнить бы еще где.
– Это Максимилиан Шанс, – шепнул сидящий по левую руку от Романа Антон Палыч. – Модный художник, сверхновая в мире изобразительного искусства! – Он говорил так, словно цитировал заметку из какого-нибудь журнала. А может, и цитировал. – Лет пять уже как приезжает на наш остров. Говорит, что за вдохновением, чтобы припасть и напитаться. Они все припадают и питаются, место здесь такое особенное, темным гениям сплошное раздолье.
А Роман понял, почему лицо парня кажется ему знакомым. Да потому, что Максимилиан Шанс и в самом деле являлся темным гением! Его картины пугали и завораживали одновременно. В каком-то смысле это были не картины, а двери, порталы между миром реальным и миром призрачным. Если бы у Романа завалялось лишних пару сотен тысяч долларов, он бы, пожалуй, купил одну из работ Шанса. Нет, вешать такое в кабинете над рабочим столом или, боже упаси, в гостиной он не стал бы, поселил бы картину в отдельной, лишенной окон комнате, в которую заходил бы очень редко, лишь в минуты особой душевной слабости, когда жизнь немила и кажется, что хуже уже быть не может. Так вот, достаточно взглянуть на любое из полотен Шанса, чтобы понять – все может быть куда хуже и куда страшнее, просто обычному человеку недостает фантазии такое придумать. Обычному человеку недостает, а темному гению Шансу – очень даже достает! И ведь не скажешь, что этот молодой, по-европейски раскованный парень – тот самый Максимилиан Шанс! Да уж, чуден мир и славный город Чернокаменск!
Ева явилась к ужину последней, змейкой шмыгнула на единственное свободное место. Так уж вышло, что место это оказалось рядом с Романом.
– Привет, недотрога, – сказал он, понизив голос до шепота.
– Уже виделись.
Вот что ни говори, а недоставало ей воспитания. И сама дикая без меры, и повадки у нее тоже дикие. После кувырка с подподвыподвертом, который она ему организовала, у Романа до сих пор ныло пониже спины. Да и чувство собственного достоинства тоже поднывало. Что уж там!
Ужин Амалия начала с представления друг другу гостей и постояльцев. Сделала она это тонко и деликатно, без объявления титулов, регалий и зачитывания списков заслуг перед отечеством. В каком-то смысле Роман был ей за это благодарен, потому что его заслуги перед отечеством оказались весьма скромными и не заслуживали освещения. А Еве, похоже, было все равно. И аппетит, по всей видимости, у нее отсутствовал. В отличие от Романа! Потому что, надо признать, тетя Люся готовила изумительно, и каждое блюдо, поданное к ужину, заслуживало наивысшей похвалы.
Их и оценивали по заслугам! Даже Сцилла с Харибдой на время позабыли о вендетте и диетах. Даже городской голова оторвал взор от декольте Сциллы ради расстегаев с перепелами. Или что он там наложил себе на тарелку! Ничто так не примиряет людей с обстоятельствами, как хороший ужин.
Но идиллия длилась недолго. И нарушил ее, как ни странно, именно мэр. Сытый, разомлевший от хорошего виски, он вдруг заговорил не то что о неприятном – о страшном!
– Эх, хорошо вам, господа! – Он откинулся на спинку стула, обвел присутствующих снисходительным взглядом. – У вас тут, под крылом дорогой Амалии, благодать! А у нас в городе – сущий ад! Сначала девицы эти, будь они неладны, а теперь еще и Марк Атлас! Это ж вам не какая-то там девчонка-дачница, а человек, считай, с мировым именем! Сейчас как понаедут всякие разбираться. А еще журналюги небось слетятся, как воронье на падаль. И тут уж вовсе пиши пропало! Про девок убитых узнают, а там, глядишь, и про Маринку вспомнят. И вот что тогда будет, а?
– А что они должны вспомнить? – спросил Орда. В отличие от мэра он не выглядел ни расслабленным, ни разомлевшим, хотя во время ужина пил немало.
– А ты уже и забыл в этих своих столицах, – пожурил его мэр и даже пальцем погрозил. – Да и куда тебе помнить, у тебя нынче голова другим занята, Оскарами всякими да пальмовыми ветвями.
– Перестаньте, – попросила Амалия, но, наверное, попросила слишком тихо, потому что мужчины ее не услышали.
– Так что мы забыли, Тимофей Петрович? – Орда взял в руку бокал с виски, посмотрел сквозь него на пламя свечи.
– Волки снова объявились! – ввернул Антон Палыч и горестно вздохнул, наверное, так и не решил вопрос с эвакуатором.
– Да волки – это ерунда! Поотстреляем мы этих тварей – и все дела! – отмахнулся мэр. – Я про Маринку, медсестричку тутошнюю детдомовскую. Амалия, ты ведь должна ее помнить!
– Я ее помню, Тима, – сказала Амалия и обвела взглядом остальную часть гостей, тех, кого не связывало общее прошлое. Было очевидно, что ей неприятен этот разговор. Очень неприятен. Возможно, ей бы даже удалось его избежать, если бы не Сцилла. Сцилла отчего-то заинтересовалась, подалась вперед, прилегла на стол пышной грудью, обнадежила Тимофея Петровича улыбкой.
– Так о чем вы хотели рассказать, господин мэр? – спросила медовым голосом. – Какую тайну хотели нам поведать?
– Для вас просто Тимофей! – Мэр покрылся нездоровым румянцем. – А тайны никакой нет. Просто я кое-что вспомнил. То, что остальные забыли.
Теперь его слушала не только Сцилла, с бряцающим звуком отложила вилку Диана, напряглась Ева.
– И что же забыли остальные? – Сцилла перевела взгляд с мэра на Орду, произнесла воркующим голосом: – Жан, ты посмотри, какой интересный материал вырисовывается. Это же такая тема для твоего фильма!
Орда не ответил, одним махом опрокинул в себя виски.
– А остальные забыли то, о чем было неприятно и страшно вспоминать. – Мэр приосанился. – О том, в кого превратилась Марина после смерти.
– И в кого же она превратилась?
– Тима, прекрати! Я прошу тебя! – Но Амалию уже никто не слушал, все слушали Тимофея Петровича.
– Она превратилась в старуху, – сказал он как отрезал. – Амалия, ты же сама ее тогда не узнала. А Эмма на опознании вообще в обморок упала, потому что сестру в той старухе признала, но вот принять этот факт не смогла. И хоронили ее в закрытом гробу не потому, что Горынычев ей горло перерезал, а чтобы широкую общественность не шокировать. Это ж сейчас общественность у нас стала такая, что ее уже ничем не напугаешь, а тогда все иначе было. Да и не утаишь шило в мешке. Не мы одни про Маринку знали. Патологоанатом, следаки и прочая милицейская шушера, – сказал и брезгливо поморщился.
Роман тоже поморщился. Пожалуй, чернокаменский мэр потеснил с пьедестала бухгалтера Антона Палыча.
– И что ты хочешь сказать? К чему этот эпатаж? – спросил Орда с нескрываемым раздражением.
– Я то хочу сказать, что всякий разумный человек и так понял бы. – Мэр усмехнулся. – Убийства одинаковые, что тогдашние, что нынешние.
– Горынычев мертв! – Казалось, Амалия едва сдерживается, чтобы не встать из-за стола. – Кирилл Бойцов его застрелил.
– Застрелил. – Мэр кивнул. – Вот только того ли он застрелил? Ведь никаких доказательств того, что детей похитил Горынычев, так и не нашли.
– Ты несешь какую-то просто несусветную чушь, – сказала Амалия очень тихо. – Марина мне сама рассказала.
– Что она тебе рассказала? Что подозревает Горынычева? Так это исключительно ее подозрения. К тому же она была несколько э… дестабилизирована тем, что случилось. Ты должна это понимать, потому что сама…
Звук пощечины показался громким, как удар хлыста. Мэр отшатнулся от Амалии, зажал рукой щеку, на которой алел след от ладони. В столовой повисла могильная тишина, которую нарушало лишь тиканье настенных часов. Впрочем, тишина длилась недолго, заскрежетали по паркету ножки стула, тихо скрипнул стол, когда Орда уперся в него широкими ладонями.
– Что ты несешь? – спросил он тем самым особенным голосом, которым до этого разговаривал со Сциллой и Харибдой, голосом, ослушаться которого не было никакой возможности. – А ну-ка немедленно извинись!
– Не надо, Жан. – Амалия тоже встала из-за стола. Ее лицо заливала смертельная бледность. – Он просто не понимает…
– Я понимаю. – Мэр убрал от щеки руку, отшвырнул салфетку. – Я все прекрасно понимаю! – Он сорвался на визг: – А вот вы, похоже, не понимаете! Да я вам тут всем могу кислород перекрыть… одним только росчерком пира прикрыть всю эту вашу богадельню! И расследование снова возбудить! Бойцов – это ж питбуль в погонах, ему только дай команду «фас!», он землю рыть станет, он всех в клочья порвет! Восемнадцать лет назад его на цепи удержали, а сейчас-то удерживать некому, да и незачем! – Он говорил и пятился к двери. – Вы думаете, я этому делу ход не дам из-за змеефеста? Да плевал я на него и на все с высокой колокольни! А вот у тебя, – он ткнул пальцем в сторону Амалии, – делишки могут и застопориться. Одно дело – сказочки про озерного монстра, и совсем другое – серийный маньяк! С маньяком-то небось никому рядом жить не захочется! Вот вам, господин Шанс, – он перевел палец на художника, – вот вам захочется жить рядом с маньяком? Быть может, под одной с ним крышей жить вам как, понравится? Чтобы вас, вот такого молодого и красивого, однажды нашли постаревшим на семьдесят лет и с перерезанной глоткой!
– Разорванной, – сказал Максимилиан неожиданно спокойно и одернул белоснежные манжеты. – Ходят слухи, что раны на шеях жертв нанесены не ножом, а чем-то похожим на очень большой коготь.
– Ходят слухи?.. – Амалия посмотрела на него с ужасом.
– Ну, Тимофей Петрович ведь верно заметил, что шило в мешке не утаишь. – Максимилиан улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. – Он ошибся лишь в одном: подобные вещи всегда привлекали и будут привлекать людей. Поэтому я не стал бы особо переживать из-за того, что змеефест может не состояться.
– Макс… – Амалия покачала головой. – Что вы такое говорите?
– Я говорю правду. Мне нравится правда во всех ее проявлениях, даже самых нелицеприятных, но большинство людей, увы, предпочитают думать иначе. Вот у вас, господин Орда, какое мнение по этому поводу? – Максимилиан перевел насмешливый взгляд на продюсера. – Считаете ли вы, что горькая правда лучше сладкой лжи?
– Я считаю, что в этом чертовом городе пора ввести комендантский час! – рявкнул Орда и рубанул кулаком по столу с такой силой, что задребезжал хрусталь. – Чтобы всякие юные дарования, возомнившие себя гениями, сидели дома, а не шатались невесть где в поисках правды!
– Вы мне просто завидуете, господин Орда. – Максимилиан улыбался все так же невозмутимо. – Поверьте, оно того не стоит. У гениальности тоже есть своя цена, и не каждому под силу ее заплатить.
Орда смерил художника тяжелым взглядом и вышел из столовой, едва не задев плечом зазевавшегося мэра. Следом, проявив удивительную солидарность, вышли Сцилла с Харибдой. Мэр потоптался секунду на пороге, погрозил кому-то невидимому кулаком и тоже ретировался. За столом остались лишь Роман с Евой, Амалия с бухгалтером и Шанс.
– Простите… – произнесла Амалия упавшим голосом. – Я проявила несдержанность…
– Вы проявили чувства, – поправил ее Максимилиан, – и это замечательно! Хорошо, когда мир наполнен чувствами, он становится ярче.
Художник… что с него взять! Он даже мыслит какими-то художественными категориями, хотя и рассуждает довольно здраво.
– Я вообще не должна была допустить этого разговора. – Амалия тяжело опустилась на стул, сжала виски руками.
– Макс, вы сказали про раны, – неожиданно заговорила Ева, и Амалия вздрогнула то ли от звука ее голоса, то ли от сказанного. – Раны, как от когтей…
– Вы тоже интересуетесь этой историей? – Максимилиан каким-то невероятно элегантным байроновским жестом смахнул с высокого лба челку. – Согласитесь, она завораживает!
Вместо ответа Ева кивнула. И Роман вдруг поймал себя на мысли, что вынужден согласиться с Максимилианом. История не только пугала, но и завораживала. Впрочем, как и люди, которые тем или иным образом оказались в нее втянутыми. А втянуты в нее были, похоже, все. Даже они с Евой, только что прибывшие неофиты, и те увязли уже по самые уши.
– Тогда вам стоит поговорить с Аленой Петровной. Это хранительница чернокаменского музея. Она очень необычная женщина. Когда мне недостает вдохновения, я иду в музей. В музее есть запасники, Алена Петровна разрешает ими пользоваться. Не всем, разумеется, а лишь тем, кого считает достойным. Вы просили у нее разрешения подняться на часовую башню? – спросил он неожиданно.
– Просили, – ответил за Еву Роман.
– И что она вам ответила?
– Она сказала, что сделает ради нас исключение.
– Вот видите! Это своеобразный тест, и вы его успешно прошли. Поговорите с Аленой Петровной. У нее есть собственная версия происходящего. Только должен вас предупредить, она несколько необычная. Но в этом городе нет ничего обычного, здесь каждый камешек может рассказать такую страшную сказку, от которой впору поседеть.
– Про страшные сказки мы уже поняли. – Роману неожиданно понравилось говорить «мы». Хотя, если разобраться, никаких «мы» не было и в помине.
Они еще немного посидели за опустевшим столом, но разговор не клеился, и в конце концов все разошлись по своими комнатам. Оказавшись у себя, Роман первым делом сделал звонок. «Абонент недоступен или находится вне зоны действия Сети», – сообщил ему равнодушный механический голос. Этот абонент частенько оказывался вне зоны действия сети, поэтому Роман не особо удивился и почти не расстроился. В конце концов, можно черкнуть пару строк на электронный адрес. Уж электронную почту абонент проверяет регулярно, особенно тот адрес, который дает только самым близким. Проверит и сам же перезвонит. А пока для поиска информации можно воспользоваться Интернетом. Сейчас из Всемирной паутины можно выудить если не все, то очень многое.
Оказалось, что он ошибался. О тех ужасах, что творились в Чернокаменске восемнадцать лет назад, в Интернете почти ничего не сохранилось. Несколько сдержанных заметок без имен и подробностей не в счет. Бухгалтер Антон Палыч рассказал им куда больше, чем Интернет. А еще кое о чем намекнул мэр, о чем-то таком, что постаралась забыть и не хочет вспоминать Амалия. Уж про Марину, несчастную сестру Эммы Палий, можно попытаться что-нибудь узнать прямо завтра. Роман глянул на часы. Получалось, что уже сегодня, потому что полночь давно миновала, Стражевой Камень накрыла глубокая непроглядная ночь. Вот только спать совсем не хотелось. Когда в жизни Романа случались вот такие интересные и необычные истории, он заболевал бессонницей. И снова, несмотря на плотный ужин, захотелось есть. Дед говорил, что для успокоения нервов нет ничего лучше кружки горячего молока перед сном. Он и Романа приучил к молоку. Это сначала казалось, что гадость несусветная, а потом ничего – привык.
По коридору Роман шел на цыпочках. Не то чтобы боялся разбудить кого-нибудь из постояльцев, а так, на всякий случай. Шел и прислушивался. Замок, казалось, дремал вместе с хозяевами и постояльцами. Он сонно поскрипывал деревянными ступенями, потрескивал каменной кладкой, но все же не спал, не терял контроль за происходящим, подсматривал за Романом из старых зеркал, прислушивался к его легким шагам и едва различимым голосам, доносящимся с первого этажа.
За закрытыми дверями библиотеки спорили. Один голос, приглушенный до злого шепота, Роман узнал.
– …И если вы думаете, что я такой дурачок, что ничего не понимаю, то вы сильно ошибаетесь! – Антон Палыч старался говорить тихо, но все равно срывался на истеричный визг. А вот его оппонент вел себя куда осторожнее, если и говорил что-то, то так тихо, что Роман не мог разобрать ни слова.
– …послал запрос. И сегодня получил ответ. Все, как я и предполагал, даже лучше. Интересно, он знает?
И снова ответом бухгалтеру стала тишина.
– …не надо мне ваших подачек. В конце концов, это такая тайна, за которую можно получить очень большие деньги, но я обратился сначала к вам… Я заслужил… за все эти годы, за то, что до сих пор молчу…
Подойти бы вплотную, прижаться ухом, а лучше глазом к замочной скважине, чтобы понять, что же происходит за закрытой дверью библиотеки, с кем спорит, кого шантажирует уважаемый Антон Палыч. Но Роман себе запретил, понимал, что запертая дверь может открыться в любой момент и в прямом, как стрела, коридоре ему точно не спрятаться. А вот если выйти из замка и заглянуть в окно…
До двери черного хода он не дошел, а добежал. Дверь, кстати, оказалась открыта, словно бы кто-то уже вышел на ночную прогулку до него. Снаружи было прохладно, пахло сыростью и сосновой смолой, а стены замка все еще хранили дневное тепло. Прикасаться ладонями к шершавому камню было приятно, как к живому существу. Подумалось вдруг, что если даже дом кажется живым существом, что можно почувствовать рядом с громадой окаменевшего змея. Именно окаменевшего, а не каменного.
На первом этаже свет горел лишь в нескольких окнах: яркий электрический – в комнате тети Люси, и уютный рыжий, как от свечи, – в библиотеке. Вот только библиотека просматривалась не вся. Роман не увидел никого и ничего интересного. Или, быть может, спорщики закончили разговор. Интересно, пришли к консенсусу или каждый остался при своем? А еще было бы неплохо узнать предмет спора. Что за тайну грозился обнародовать милейший Антон Палыч?
Роман постоял минут пять в раздумьях, подышал свежим ночным воздухом, обошел замок по периметру и уже собирался возвращаться в дом, когда со стороны озера услышал плеск. Словно бы крупная рыба била хвостом по водной глади. Или не рыба хвостом, а человек веслами…
Все-таки человек. Да не просто человек, а сам гениальный продюсер Жан Орда грузил в лодку что-то большое и с виду тяжелое. Если бы не призрачный свет луны, Роман не сразу признал бы знаменитость в этом одетом в камуфляж мужике с решительными, отточенными движениями. Несмотря на второй час ночи, Орда собрался отправиться на прогулку. Захотел насладиться красотами острова в тишине и одиночестве? Вопросов было много, а ответов на них пока ни одного. А лодка тем временем медленно удалялась. Можно было включить мотор, но Орда предпочитал грести, и что-то подсказывало Роману, что причина отнюдь не в нежелании потревожить ревом мотора обитателей замка.
За спиной что-то хрустнуло… Сначала хрустнуло, а потом тихо рыкнуло… И волосы на загривке встали дыбом, а рука сама потянулась к пистолету. Оборачивался Роман очень медленно и пистолет сжимал так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ему тоже не хотелось будить обитателей замка выстрелами, но если придется…
…За спиной не было никого. Лишь серая тень метнулась между старых сосен. А может, и не метнулась, может, это ему просто показалось с перепугу. Он ведь испугался. Только дурак бы не испугался перспективы оказаться один на один с диким зверем. Как волки вообще попали на остров? Пришли по змеиному хребту или добрались вплавь? Роман где-то читал, что волки хорошо плавают. Как бы то ни было, а задерживаться снаружи без особой надобности больше не стоит. Один раз повезло, второй может и не повезти.
Первый не хотел его отпускать, сопротивлялся так долго и так настойчиво, что Второй даже устал от этих препирательств. Первому всегда казалось, что остальные в его отсутствие могут сделать кому-нибудь плохо. Третий, возможно, и даже наверняка! Но он, Второй, всегда был самым умным и самым осторожным из них и к силе прибегал лишь в самом крайнем случае. А сейчас ему требовалась лишь информация. На острове происходило столько всего и сразу, что слабый ум Первого был не в силах за этим уследить, а Третий и вовсе рассматривал слежку лишь как прелюдию к убийству. В конце концов, именно этот аргумент стал решающим в их споре. Первый не хотел никого убивать, ему хватило того, что случилось со стариком-ювелиром. Он винил себя и, наверное, винил Второго, за то, что тот не сумел его удержать. Иногда, вот как сейчас, на чувстве вины можно было сыграть.
Второй медленно обходил замок, двигаться старался так, чтобы даже былинка не шелохнулась. Именно поэтому тот парень его и не заметил. Парень, кстати, тоже вышел на охоту, высматривал, вынюхивал. Ищейка… Роман Елизаров – красивое имя, если не знать, что это всего лишь дымовая завеса. Второй знал. Нет, не осуждал и даже в чем-то понимал, но поделать с собой ничего не мог. Ему только и оставалось, что сцепить зубы – сильно, до скрежета.
А замок, старая несчастная химера Августа Берга, страдал. Его снова населяли упыри, стяжатели и убийцы. Кто-то из них уже убил, кто-то только готовился убить. Но черту, после которой нет возврата, перейдут почти все. Такое уж это место. Замок спал восемнадцать лет, а сейчас снова проснулся, выбрались из окаменевшей скорлупы горгульи, чтобы замок мог видеть их глазами, чтобы мог следить. Он и за Вторым тоже следил, знал его тайну и молчал. До поры до времени. Никогда не предскажешь, когда неизбежность заключит тебя в свои каменные объятья и сожмет с такой силой, что выдавит из тела душу. Второй вообще сомневался, что у него есть душа. У Первого есть, поломанная, израненная, но точно есть. У Третьего нет ничего, кроме ярости и желания убивать. А у него… Если быть до конца с собой честным, Второй не считал себя ни плохим, ни хорошим. Он был разумным компромиссом между Первым и Третьим, этакой золотой серединой. И именно ему предстояло разобраться в том, что же сейчас происходит.
Те девушки, которых нашли на берегу, запросто могли повстречать на своем пути Третьего. Если увидеть Третьего в его истинном обличье, то можно и поседеть, и умереть от страха. Второй видел, знал, как он действует, почти понимал, что он чувствует. Боялся ли? Боялся! Пожалуй, не так сильно, как Первый, но все же достаточно, чтобы свести к минимуму их общение.
Второй посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали, и бинокль ночного видения, зажатый в них, тоже дрожал. Не разбить бы ненароком. Потому что игрушка дорогая, просто так ее в Чернокаменске не купишь, а покидать город никак нельзя. Он однажды попробовал. Думал автостопом добраться до Перми, планировал обернуться за день.
…Третий нашел его на лесной дороге в тот самый момент, когда мужик-дальнобойщик, согласившийся подбросить Второго до Перми, отошел в кусты отлить. Дальнобойщика не было слишком долго, Второй даже успел задремать в тепле кабины. А когда очнулся, стряхнул с себя морок, отправился следом к кустам.
Лучше бы не шел… Не видел того, что пришлось…
Он все понял правильно. Третий умел быть очень убедительным. Обратно в Чернокаменск Второй бежал бегом, не обращая внимания на начавшийся проливной дождь и стертые в кровь ноги. Бежал и радовался, что на его месте не оказался Первый. Первый бы не вынес того, что увидел. Во всяком случае, он так думал до вчерашнего дня, до тех пор, пока не обшарил половину городского парка в поисках потерянного орудия убийства. Сегодня за столом сказали, что это мог быть крюк. Крюк или железный коготь. Второй помнил когти. Видел их когда-то очень давно. Вот только никак не мог понять, наяву видел или во сне…
В душе, которой у Второго, возможно, и не было, поднималась злость на Елизарова и на девчонку, на всех тех людей, что явились на остров незваными гостями, что потревожили летаргический сон каменной химеры и нарушили такое хрупкое, почти хрустальное равновесие. Они нарушили, а страдать им с Первым. За себя Второй не боялся, а вот Первый… Первый мог и не пережить…
А химера подбрасывала ему все новые и новые тайны, нашептывала подслушанные сплетни, позволяла гулять по червоточинам потайных ходов и наблюдать за чужаками. Чужаки ненавидели друг друга так же сильно, как ненавидел их Второй. Их ненавистью и страхами питалась химера, тянула из людей силы, подбрасывала новые страхи, пока не добилась своего. Сегодняшней ночью в замке стало на одного человека меньше и на одного покойника больше. Еще одна жертва. Еще немного черной гнилой крови на каменном жертвеннике Стражевого Камня. Последняя ли кровь – вот в чем вопрос!
Знал ли об убийстве Елизаров? Химера не стала бы делиться с ним своими секретами и игрушками. Или все-таки стала? Ведь не просто так он вышел на улицу, не просто так крадется, сначала вжимаясь в каменные стены, а потом прячась за вековыми соснами. Елизаров тоже охотник, он охотится за тайнами и даже не догадывается, что в этот самый момент здоровенный волчище, припадая к земле, цепляя репья на косматое седое брюхо, охотится за ним самим. Будет ли Второму жалко, когда мощные волчьи челюсти перекусят слабую человеческую шею? Он не знал. Он просто наблюдал. Эти люди правы, остров – такое особенное темное место, где каждый сам за себя. Второй тоже был сам за себя. Ну, еще за Первого, а до остальных ему нет никакого дела. Даже до девчонки, хоть она и нравится Первому. Быть может, именно поэтому девчонке стоило бы умереть.
Но эта ночь ограничилась лишь одной жертвой. Волк вдруг передумал нападать. Или, быть может, почуял Третьего? Присутствие Третьего звери чуяли почти так же остро, как сам Второй. Чуяли и старались не попадаться ему на пути без особой необходимости. В чем-то зверье было умнее людей.
А со стороны парадного входа послышалось утробное рычание мотора. Второй успел как раз вовремя, чтобы заметить, как от замка отъезжает автомобиль. Для кого-то из обитателей острова веселье еще только начиналось…
Под землей было холодно. Настолько, что дыхание вырывалось изо рта белесыми облачками пара, а под ногами тонко похрустывал лед, острые льдинки впивались в босые стопы, ранили до крови, но боли Ева почти не чувствовала – только холод. А еще страх и ощущение, что в темноте и стылости подземного лабиринта за ней кто-то охотится, выслеживает ее, как дичь. Казалось, что ощущение это не новое, что в ее жизни уже были и подземелье, и охота, и липкий, выстуживающий до костей страх. А сейчас она жила лишь одной мыслью – бежать бесполезно, нужно спрятаться, затаиться так, чтобы тот, кто устроил эту западню, прошел мимо, не заметил.
И Ева прижималась мокрой от пота спиной к холодным стенам, прислушивалась к далекому звуку капающей воды и женскому крику. Крик с каждой секундой становился все громче и громче. Он был полон такого ужаса, по сравнению с которым собственный Евин страх казался сущей ерундой. Но именно ту, что кричала так мучительно и так надрывно, и стоило опасаться больше всего, именно от нее следовало держаться как можно дальше.
Ноги коснулось что-то пушистое. Ева вздрогнула, до крови прокусила руку, чтобы не заорать. Пушистое оказалось кошкой, самой обыкновенной трехцветной кошкой. Кошка смотрела на нее снизу вверх внимательным, совершенно человеческим взглядом, трогала лапой босую ногу, в нетерпении выпускала и тут же прятала когти.
– Что? – спросила Ева. Или не спросила, а подумала? В подземном мире даже мысли обретали плоть.
Кошка не ответила. Да и с чего бы? Она же кошка! Вместо этого она потрусила вперед по узкому, освещенному тусклым синюшным светом туннелю, сделала несколько шагов, обернулась, словно, дожидаясь, пока Ева решится и пойдет следом.
Ева решилась. Все-таки кошка – это живая душа. А там, позади, никого живого уже не осталось. Отчего-то она понимала это с такой же ясностью, с какой понимала, что нужно прятаться.
А трехцветная кошка вела ее по туннелю, который то петлял, то раздваивался, а то и вовсе растраивался. И в какой-то момент Ева поняла, что заблудилась, что на поверхность ей больше не выбраться. Подтверждением ее страхам стал отдаленный, но неминуемо приближающийся гул. Тонкий ручеек, который журчал где-то очень далеко, превращался в набирающий силы поток, грохот которого заглушал даже крики. Уже заглушил… Ева прислушалась: ничего, ни криков, ни стонов. Может, их и не было вовсе, может, это подземелье сыграло с ней злую шутку, пугая отголосками чужих страданий.
Босые ноги лизнули первые языки ледяной воды. Подумалось, что теперь самое время не прятаться, а бежать, не разбирая дороги. И она бы, наверное, побежала, если бы не кошка. Кошка взлетела по ней, как по дереву, цепляясь острыми когтями за стремительно промокающую пижаму, раздирая в кровь кожу. Кошка положила лапы ей на ключицы, заглянула в глаза и сказала:
– Замри!
Или не сказала, а подумала… Или Ева просто сходит с ума…
Это нужно было обдумать, а лучше бы обсудить с доктором Гельцем. С доктором как-то надежнее…
Ледяная вода кралась по узкому тоннелю, заполняя собой все выемки и впадинки, а вслед за водой кралась женщина. Белое-белое, словно подвенечное платье, белые-белые волосы, вытянутые вперед руки. Женщина будто нащупывала путь вперед. Или кого-то искала. Потому шла медленно и оглядывалась по сторонам. От ниши, в которой пряталась Ева, ее отделяло всего несколько шагов. Кошачьи когти предупреждающе впились в кожу – молчи, не шевелись, пусть это существо пройдет мимо.
А оно не прошло. Оно, словно что-то почуяв, замерло напротив Евы, медленно-медленно повернуло голову, слепо шаря по сторонам невидящим взглядом. Это оказалась Динка, та самая девчонка из кафе, которая мечтала попасть в Черный замок не в качестве прислуги, а на правах гостя. Попала… Как же она попала… Потеряла и себя, и душу, превратилась в измученное неживое существо, превратилась в ищейку. Уже почти нашла, почти увидела… Увидела бы наверняка, если бы не кошка. Если бы не острые, словно бритвы когти, которыми та впилась в белое Динкино лицо, со звериным остервенением выцарапывая мертвые глаза.
Живые так не кричат. Господи, никто так не кричит! Никто не должен так страдать! А Динка, такая же потерявшаяся, такая же сумасшедшая, как вжавшаяся в стену Ева, страдала. До тех пор, пока на ее белой шее не появилась, углубляясь и расширяясь, кровавая борозда, до тех пор пока крик сначала не перешел в сипение, а потом не оборвался. Динка, девочка, мечтам которой так и не суждено было сбыться, осела на каменные плиты подземелья древней старухой, и озерная вода, окрашивающаяся не то черным, не то красным, впилась холодными пальцами в ее седые волосы, в прощальной ласке заплела их в тугие косы, а потом потянулась к Еве. И Ева побежала со всех ног, не оборачиваясь, не глядя по сторонам, не думая вообще ни о чем. Она неслась по темному тоннелю, лишь на несколько сантиметров обгоняя подземный поток, пока со всего размаху не врезалась в тяжелую дубовую дверь, пока из последних сил не замолотила по ней кулаками… Колотила, колотила, звала на помощь, наконец с той стороны послышался раздраженный и одновременно обеспокоенный голос:
– …Эй, Хвостатая, откроешь ты, наконец, эту чертову дверь или мне вызвать столяра?!
Под напором этого голоса схлынула ледяная вода и белые косы, что слепыми змеями тянулись к Евиным ступням, а сама она рывком села, задышала широко открытым ртом, как выброшенная из воды рыба. Реальность проникала в ее кошмар медленно и неохотно, даже бьющий в окно яркий свет не мог разогнать ту тьму, что Ева прихватила с собой из подземелья. И холод остался. И изрезанные в кровь босые ноги, и царапины от кошачьих когтей на ключицах…
А дверь продолжала содрогаться под ударами Елизарова.
– Хвостатая, хватит спать! Эй, ты там есть вообще?
Ева встала, сунула истерзанные ступни в тапки, поверх влажной пижамы накинула халат, рывком распахнула дверь.
– Тебе чего? – спросила устало. Не было у нее сил ругаться с Елизаровым, у нее вообще сил не осталось.
– Мне тебя. – Елизаров не стал дожидаться приглашения, сунулся в комнату. Ева едва успела отпрянуть да поплотнее запахнуть полы халата. – Где ты была ночью? – спросил он, бесцеремонно осматривая и номер, и расхристанную кровать.
Она была в подземелье, сначала пряталась от мертвой Динки, а потом спасалась от воды…
– Спала. – Не скажешь же ему правду. Никому о таком не расскажешь, потому что и самой поверить невозможно.
– У тебя волосы мокрые. – Неожиданно быстрым движением Елизаров поймал ее за кончик косы, зачем-то поднес его к носу. – Озером пахнет…
Волосы – это антенны. Так говорил доктор Гельц. И не просто антенны, а нечто большее, почти такое же чувствительное, как подушечки пальцев, как слизистая и роговица. К Евиным волосам не мог прикоснуться никто, даже Гера. Потому она их никогда и не стригла. Как же можно состричь антенны?! И вот сейчас совершенно чужой человек вертит в пальцах кончик ее косы, а она ничего не чувствует. Совсем-совсем ничего! Злость и страх не в счет.
– Пусти! – Ева дернула себя за косу.
Он отпустил. Хорошо, что отпустил, потому что, возможно – нет, даже наверняка! – эта анестезия временная, и сейчас с ней случится то, что доктор Гельц деликатно называл кризом.
– Мокрые волосы, – повторил Елизаров, брезгливо вытирая ладонь о штанину.
– Я мыла голову. – А криз все не наступал и не наступал, пока на место злости не пришла растерянность.
– Не расплетая косу?
– Мне так удобнее. – Косу она перекинула через плечо, подальше от загребущих елизаровских лап. – Чего ты хотел?
– Я хотел кофе с пирожками, но сейчас это не имеет никакого значения. – Елизаров плюхнулся на ее незаправленную постель, провел ладонью по влажной наволочке, многозначительно хмыкнул: – Сегодня ночью произошло еще одно убийство…
Сердце ухнуло вниз, закатилось под кровать да там и осталось. Еще одно убийство…
– Где ее нашли? – Собственный голос показался чужим.
– Почему ее? – Взгляд Елизарова из расслабленного сделался колким и внимательным. – Нашли нашего милейшего Антона Палыча. Его закололи. Кстати, это не твоих рук дело? – Получилось совсем не насмешливо, а почти серьезно. Таким тоном задают вопросы следователи. Такой тон подразумевает незамедлительный и честный ответ:
– Не моих. Где его нашли?
– В лесу. Рядом с его машиной.
– Почему в лесу?
Елизаров молчал и внимательно, даже бесцеремонно пялился на Евину грудь. Она почти сразу поняла причину его интереса, и сердце, то, что до сих пор валялось под кроватью, перестало биться вовсе. На белоснежном халате проступали кровавые пятна. Кошачьи царапины могут быть очень глубокими, даже если кошка эта – всего лишь плод воображения или, что гораздо страшнее, бредовое порождение.
– Что у тебя там? – Ей казалось, что тон Елизарова уже исчерпал свою жесткость. Выходит, она ошибалась. У стали миллион оттенков, и любой из них может ранить сильнее булатного клинка.
– Ничего. – Ева попыталась отступить на шаг, но Елизаров оказался проворнее. И к тому, что она может оказать сопротивление, тоже оказался готов. А еще выяснилось, что единоборствами он владеет не хуже ее, а, может быть, даже лучше. Определенно лучше, потому что ему понадобилось всего мгновение, чтобы повалить ее на кровать, зажать между коленями и дернуть полы халата.
Все это страшное и невероятное уместилось в одно мгновение, которое сначала застыло, а потом растянулось, превращаясь в бесконечность. Самое страшное испытание в своей жизни Ева прошла несколько лет назад, это испытание придумал для нее доктор Гельц.
Сантехник, небритый, дурно пахнущий мужик, с молчаливого дозволения доктора Гельца взял Еву за руку. Взял за руку и сжимал ее ладонь в своей потной лапе целую вечность. Тогда она выдержала, не вырывалась, не пыталась ударить. У нее даже получилось улыбнуться сначала сантехнику, которого хотелось убить, а потом и доктору, которого тоже хотелось убить. Тогда вечность длилась и длилась, и Еве уже начало казаться, что ей проще умереть, чем пройти этот изуитский тест, а потом доктор Гельц сказал:
– Довольно, девочка. Я тебе верю!
Тогда у нее получилось! Выкрошенные пломбы не в счет, и истерика, которая приключилась с Евой за закрытыми дверями ее ВИП-палаты, тоже. Она доказала. Ей поверили.
С тех пор в ее жизни случались прикосновения. Сказать по правде, жизнь такая мерзкая штука, которая состоит не только из звуков, запахов и визуального ряда, но и из касаний тоже. Досмотр в аэропорту. Случайный прохожий, задевший локтем в толпе, хотя толп Ева тоже старалась избегать. Тренер по айкидо, который предупрежден о Евином состоянии и который учит ее защищаться, сведя личный контакт с противником к минимуму. А минимум – это не ноль, совсем не ноль! Все это было для нее по-прежнему тяжело, но мимолетность этих событий позволяла оправиться и жить дальше почти нормальной, разве что увеличив на время дозу тех таблеток, что прописал доктор Гельц. С этим можно справиться. А как справиться с мужиком, который придавил тебя всем своим весом к кровати и лапает?..
Доктор Гельц очень уважал дыхательные практики, сам уважал и Еву научил. Ведь получилось же у нее тогда с сантехником. С сантехником получилось, и с Елизаровым получится. Вдох… пауза… выдох… И пустота кругом… никого в этой пустоте нет… Никогошеньки!
– Что это? – Мыльный пузырь ее медитации проткнул голос Елизарова. Уже не такой колючий, а слегка растерянный. – Ева, открой глаза и ответь мне, что с тобой случилось?
– Руки… убери. – У нее получилось сначала заговорить, а потом даже открыть глаза.
Елизаров был близко. Так близко, что она чувствовала исходящий от него запах мятной жевательной резинки. И тяжесть его рук на своих плечах тоже чувствовала. Не было лишь той мутной, темной волны, которая в таких случаях неизбежно накрывала Еву с головой и волокла за собой в пучину безумия, то самое, которое доктор Гельц деликатно называл кризом. На ней практически лежал незнакомый мужик, рассматривал ее, допрашивал. Это тебе не сантехник, который всего лишь подержал ее за руку, это намного, намного хуже. Так где же то чувство, когда с тебя заживо снимают кожу, а потом поливают обнажившуюся рану кипящим маслом?! Где мутная волна?! Где криз, после которого Еву теперь уже неминуемо снова запрут в психушке и больше никогда не выпустят?!
– Эй… – Он не просто лежал, давил и дышал мятной жвачкой, он еще бил ее по щекам. Не больно, но обидно. Всего лишь обидно! – Что с тобой творится, Хвостатая?!
С ней творилось что-то невероятное, но чужому человеку такое не объяснишь! Она и сама ничего еще толком не понимала. Нет боли, волны, криза! Нет подступающего безумия! Есть только Елизаров с его идиотскими вопросами. И осмелевшая, ошалевшая от этого чуда Ева совершила самый немыслимый, самый смелый в своей жизни поступок: она прикоснулась к другому человеку…
…Елизаровская щека была колкой от пробивающейся щетины, а застарелый шрам на подбородке превратился в белесую ниточку и почти не ощущался под подушечками пальцев. Губы вот ощущались – сухие и горячие, ресницы – длинные и щекотные, жесткие волосы, в которых пальцы запутались и попали в плен… Все это Ева могла чувствовать, все это вышибало из легких дух и вызывало восторг.
– Эй! – снова сказал Елизаров, накрывая ее пальцы своей шершавой ладонью. – Эй, Хвостатая, ты чего ревешь? Тебе больно, да?
– Нет. – Она не ревела, и ей не было больно. Определенно, с ней что-то происходило, но это не причиняло ей боли. Разве такое вообще возможно?!
– Что – нет? – Елизаровский палец прочертил дорожку по ее мокрой щеке. – А это что, по-твоему, – утренняя роса? И скажи мне, наконец, кто тебя так отделал?
– Ты все равно не поверишь.
– Все-таки попытайся объяснить.
Елизаров сначала ослабил хватку, а потом и вовсе оставил Еву в покое, даже отошел к окну. Наверное, решил, что она сумасшедшая и лучше бы держаться от нее подальше. Ну что ж, по сути, он прав.
– Где ты была этой ночью?
– Нигде. – И ведь не соврала. Если только к душевной болезни с непроизносимым названием не добавился лунатизм. А вдруг добавился?
– И в этом самом «нигде» ты сбила в кровь ноги, вымокла до нитки и вся исцарапалась?! – Елизаров ей не верил, и Ева его в этом не винила. Она бы и сама не поверила.
– Ты пришел меня допрашивать? – Со всеми сложными ситуациями ей помогала справиться злость. Если повезет, поможет и сейчас.
– Не я, а полковник Кирюша. – Елизаров поморщился. – И не тебя одну, а всех нас.
– Почему всех нас?
– Потому что Антон Палыч, если ты забыла, жил в этом самом замке. Потому что мы с тобой его вчера подвозили. Потому что его бездыханное тело нашли сегодня на рассвете на обочине дороги.
– И полковник подозревает в этом нас? – Ева встала, растерянно посмотрела на свои ноги. Елизаров тоже посмотрел и нахмурился. – Я не бегаю босая по лесу, – заявила она твердо, хотя никакой уверенности в этом у нее не было.
– Полковник подозревает всех, а вот я… – Елизаров не договорил, но Ева и так все поняла по его взгляду.
– Выйди, мне нужно привести себя в порядок! – велела она и отвернулась. – Не бойся, здесь достаточно высоко, я не стану выпрыгивать из окна.
– Он ждет нас в гостиной. – Елизаров двинулся к дверям и, уже взявшись за дверную ручку, вдруг спросил: – Ты наркоманка?
Ева бросила быстрый взгляд на свои руки. «Дорожек» от уколов уже почти не осталось, но он все равно их заметил. Как и тонкие рубцы на обоих запястьях…
– Я не наркоманка. И не суицидница… – Уходи!
Он больше ничего не стал спрашивать, наверное, и так все про нее понял, сделал выводы. Интересно, поделится он этими выводами с полковником Бойцовым или оставит для личного пользования? Он ведь на острове не просто так, не из праздного интереса. Ему тоже что-то нужно.
Полковник Бойцов, как и сказал Елизаров, сидел в гостиной. Его крупное тело едва помещалось в кресле, а журнальный столик, на который он положил папку с какими-то документами и на котором дымилась чашечка кофе, казался почти игрушечным. На присутствующих полковник смотрел мрачным взглядом и вид имел до крайности недовольный. Обитатели замка устроились кто где, но все на максимальном удалении от Кирилла Сергеевича.
– …И попрошу вас до выяснения обстоятельств не покидать город. – Полковник вздохнул, сделал осторожный глоток кофе, поморщился.
– Это безобразие! – тут же взвилась Стелла. – Это произвол! Жан, позвони кому-нибудь! Ты ведь не допустишь…
– Кирилл Сергеевич, – сказал Орда, недобро зыркнув на Стеллу, – вы подозреваете нас, что ли?
– Никого я не подозреваю, господин режиссер. – Полковник снова тяжко вздохнул.
– Ай, Сергеевич, – отмахнулся Орда, – давайте уже без этих формальностей. Ведь знаем друг друга сто лет! Так подозреваете вы кого-то или просто взываете к нашему гражданскому сознанию?
– Взываю, – проворчал полковник. – И призываю быть максимально внимательными и осторожными. Вы же сами видите, что происходит.
– Насколько я понял, несчастного Антона Палыча убили не в замке, – заметил Максимилиан. Он пристроился на широком подоконнике и с рассеянным видом поглядывал в окно. – Тело ведь нашли в лесу.
– Нашли в лесу. – Полковник поморщился, словно от зубной боли, одним махом допил кофе. – Но жил-то он в замке, и еще неизвестно…
– Ему тоже перерезали горло? – спросила Диана и с укором посмотрела на Орду: – А я тебе говорила, Жанчик!
– Жанчик… – презрительно хмыкнула Стелла. – Какое убожество…
Готовый разразиться скандал одним лишь взмахом руки оборвал полковник Бойцов.
– Я хочу знать, – произнес он с нажимом, и как-то сразу стало ясно, кто здесь главный и кого нужно слушаться, – я хочу знать, не видел ли кто-нибудь из присутствующих, как Антон Павлович выходил из замка этой ночью. Или не Антон Павлович… – добавил многозначительно. – Кто-нибудь из вас покидал замок?
В гостиной воцарилась тишина.
– Я видела, – сказала вдруг Диана.
– Жертву? – уточнил полковник с надеждой.
– Почему жертву? Дурачка этого вашего, Горыныча. В окошко посмотрела, а он там… крадется.
– В котором часу посмотрели?
– Да не помню я. Точно после полуночи.
– И где он был?
– На заднем дворе. Под окнами шарился. – Диана возмущенно фыркнула.
– Гордей живет в подсобном помещении, – заговорила молчавшая все это время Амалия. – Это как раз в хозблоке на заднем дворе. И да, у него бессонница. Он часто выходит посмотреть на звезды.
– Посмотреть на звезды! – снова хмыкнула Стелла. – Какие нынче романтичные дурачки пошли! Может быть, этот ваш Горыныч полюбовался звездами да и прирезал бухгалтера? Может, ему так луна велела?
– Вы несете чушь, – заметила Амалия таким тоном, что Стелла не нашлась что ответить, а Орда посмотрел на нее с благодарностью. – Гордей не мог никого убить. Он совершенно безобидный. Кирилл Сергеевич, – она обернулась к полковнику, – вы же понимаете, что это не мог быть Гордей!
Под ее пристальным взглядом полковник Бойцов как-то сник, даже меньше ростом стал. Не нужно являться психологом, чтобы понять: он до сих пор живет с грузом вины за случившееся восемнадцать лет назад. И пусть тогда у него не было другого выхода, матери, потерявшей ребенка, этого не объяснишь.
– Я никого не обвиняю, Амалия, – сказал он после долгой паузы, – я просто зашел поговорить. По старой памяти. Не хочу никого пугать, но, быть может, вы все в опасности. До тех пор, пока мы не найдем преступника.
– А вы, товарищ полковник, уверены, что это дело рук одного и того же преступника? – спросил Максимилиан. – Насколько нам известно, Антона Палыча закололи, а остальным жертвам перерезали глотки.
– Ужас какой! – взвизгнула Диана. – Кругом маньяки! Жанчик…
– Даже не начинай! – оборвал ее Орда.
– Так я могу узнать, где каждый из вас находился минувшей ночью? – спросил полковник, выбираясь из-за стола. – Вот вы, молодые люди, где были? – Он перевел взгляд с Елизарова на Еву, и Ева внутренне содрогнулась.
– У себя, – ответил за нее Елизаров. – Не знаю, как Ева, а я спал. День, знаете ли, выдался очень напряженный. Кстати, товарищ полковник, следовало бы решить вопрос с волками. Вчера волчья стая взяла в окружение машину Антона Палыча. Нам пришлось его вызволять.
– Что вы говорите?! – чему-то обрадовался Кирилл Сергеевич. – И как Антон Палыч отнесся к случившемуся?
– А как он мог к такому отнестись? – Елизаров пожал плечами. – Он испугался. Как и любой, кто оказался бы на его месте.
– Значит, испугался? – переспросил полковник, потирая подбородок. – Наверное, испуг был недостаточно сильным, если он решил посреди ночи снова отправиться в лес.
– Он переживал за свой автомобиль, – сказал Максимилиан. – Вчера за ужином только о том и говорил, что машина осталась без присмотра, а до эвакуаторщиков никак не получается дозвониться. Даже мэру жаловался.
– И что же мэр?
– Мэр, помнится, сказал, что видел на дороге брошенную машину. Но, знаете, нас тогда совсем иные вопросы занимали, мы и подумать не могли, что Антон Палыч решит отправиться в лес. Утром любой из нас ему помог бы, а ночью какой смысл? – Максимилиан пожал плечами, и, похоже, присутствующие мысленно с ним согласились: смысла в происходящем не было никакого.
– Ну, что ж, – полковник осторожно отодвинул от себя журнальный столик и лишь после этого поднялся из кресла, – если вдруг кто-нибудь из вас что-нибудь вспомнит, очень прошу не стесняться. Спасибо за кофе. – Он глянул через плечо на Амалию. Амалия ничего не ответила.
После ухода полковника постояльцы разбрелись каждый по своим делам, обсуждать убийство бухгалтера никто не стал. И это было странно. Но гораздо страннее было другое: как минимум двое покидали замок минувшей ночью, но никто в этом не признался. Роман тоже не признался и Еву не сдал. Не от большой любви, а по другой, куда более меркантильной, причине. А еще из-за профессиональной этики. Да и что он знал о ночных Евиных похождениях?! Лишь то, что они были. А иначе откуда все эти раны и царапины? Откуда мокрая одежда? Но в его голове все еще не укладывалось, что девица вроде Евы может скакать босая и полуголая по лесу. Сначала скакать по лесу, а потом еще и купаться в озере. Или где она там купалась?.. Теоретически оно, конечно, всякое возможно, а вот на практике? И вела она себя этим утром странно, так, словно удивилась не меньше, чем он, когда увидела свои раны. Удивилась и испугалась. Ну и потом… Никто и никогда не прикасался к Роману так, как делала это она. То есть прикасались к нему разные девицы и по-всякому – чего уж там! – но чтобы вот так. Казалось, что в тот момент, когда ее ледяные пальцы исследовали его лицо, сама она была где-то очень далеко, словно бы прислушивалась к чему-то внутри себя. Прислушивалась и ждала беды. Ждала-ждала, да так и не дождалась. А не дождавшись, удивилась еще сильнее, чем тогда, когда увидела свои раны. Любопытная девица и в каком-то смысле непостижимая. Тем интереснее будет ее раскусить, разобраться в том, в какую игру она играет. Она ведь играет. На этом острове каждый во что-то играет. Возможно, у большинства игры совершенно безобидные, но вот кто-то вчера переступил черту. В том, что бухгалтера убил кто-то из обитателей замка, Роман даже не сомневался. Оставалась, конечно, призрачная возможность, что убийца явился посреди ночи незваным гостем, но проще поверить в тот факт, что Ева скакала по лесу в неглиже, чем в пришлого убийцу. Определенно, это кто-то из своих. Определенно, бухгалтера убили в замке, а уже потом отвезли в лес и бросили на дороге. И определенно, люди полковника Бойцова очень быстро поймут, что место обнаружения тела – это не есть место убийства. Если уже не поняли.
Размышляя над всем этим, Роман заскочил на кухню к тете Люсе, потому что война войной, а обед по расписанию! У него молодой и крепкий организм, который постоянно хочет есть! Есть пришлось на ходу. Наливая себе из кофемашины чашку кофе, Роман краем глаза заметил, как Ева спешит к своему джипу. В отличие от него она даже есть не стала! Впрочем, она вообще ела до неприличия мало, и Роману казалось, что причина того отнюдь не желание сохранить осиную талию.
Ему повезло, что тетя Люся, несмотря на случившееся несчастье, не забыла о своих обязанностях. На столе стояло огромное блюдо с пирожками и кренделями. Роман прихватил с собой и первых, и вторых, кофе выпил в несколько глотков, почти не почувствовав вкуса. В другой день тетя Люся, наверное, стала бы ворчать, что нынешняя молодежь все делает на ходу, но этим утром причуды постояльцев волновали ее меньше всего, она сосредоточенно шуровала половником в большой кастрюле и шмыгала носом. Роман не стал ей мешать, у него и самого было еще очень много дел. Сначала он осмотрел замок. Те его комнаты, до которых смог добраться, не привлекая внимания. Беглый и довольно поверхностный осмотр ничего не дал. Впрочем, Роман и не ожидал чуда. Вторым вопросом на повестке дня стоял разговор с Горынычем. Если Диана не соврала и Горыныч выходил этой ночью на улицу, он мог что-нибудь видеть. Или кого-нибудь.
Горыныча Роман нашел на заднем дворе. Он складывал в аккуратную поленницу наколотые дрова. Колол, судя по всему, сам. Вот и топор торчит в старом пне. Лезвие вошло в древесину почти до самого обуха – значит, силой Горыныч обладает немалой, несмотря на свой тщедушный вид, несмотря на обмотанную грязной тряпицей ладонь.
– Что с рукой? – спросил Роман, не без усилия выдергивая из пня топор и усаживаясь на освободившееся место.
Горыныч вздрогнул, обернулся. Несколько мгновений он с опаской всматривался в лицо Романа, а потом расплылся в улыбке.
– Ничего страшного. – Собственную перебинтованную руку он рассматривал и так и этак, даже поскреб заскорузлым ногтем окровавленную тряпицу. – Мне совсем-совсем не больно. Мне вообще никогда не больно, – добавил доверительным шепотом. – Вот тебе больно, а мне – нет. Поэтому я главнее тебя.
– Главнее. – Зачем же спорить с душевнобольным? Гораздо разумнее согласиться.
– И всегда был главнее. Она сказала, что я особенный мальчик. Она меня по голове гладила, вот так, – Горыныч пригладил пятерней свои редеющие вихры, – царапнула меня даже до крови, а мне совсем-совсем не было больно. И тогда она сказала, что я особенный мальчик и что со мной не получится так, как с остальными.
– Кто – она? – Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, засвербело. С Романом всегда такое случалось, когда он подбирался к чему-то очень важному.
– Она сначала красивая-красивая, а потом страшная-страшная. – Горыныч улыбнулся, снова пригладил волосы. – Но я ее совсем не испугался. Даже когтей…
Когти… Вот уже от второго человека Роман слышит про когти. И если свидетельства Горыныча еще можно принять за плод больной фантазии, то Алена Петровна казалась весьма здравомыслящей дамой. А у Евы на груди и под ключицами царапины, словно от когтей…
– У кого когти, Гордей? – спросил Роман, боясь спугнуть свою удачу.
– У тетеньки. Я ее помню… Вот такие когти! – Горыныч развел в стороны руки, показывая размер когтей. Получалось впечатляюще. Куда там саблезубым тиграм!
Ладно, с когтями можно разобраться позже, а пока надо спросить о том, ради чего он и нашел Горыныча.
– Гордей, ты сегодня ночью выходил из дома?
Прежде чем ответить, Горыныч запрокинул улыбающееся лицо к небу.
– Звезды у нас здесь очень яркие! Я знаю Большую Медведицу, и Маленькую тоже могу найти. Только ночью, днем они не видны.
– А кроме Медведиц, ты кого-нибудь еще видел? – Надежда таяла с каждой секундой разговора. Горыныч был добр, приветлив и… совершенно безумен.
– Волков видел. Одного большого и трех поменьше. Я волков боюсь… Она велела не бояться, говорила, что меня никто не посмеет обидеть, а я все равно боюсь… И пахнет от них плохо… псиной.
Все, эксперимент не удался, можно уходить.
– Хорошо, я тебя понял. – Роман встал с пня, отряхнул штанины от налипших опилок.
– Ты не понял, – сказал Горыныч и снова поковырял ногтем забинтованную руку. – И она не понимает. Вам нельзя здесь. Никому нельзя.
– Ты про кого сейчас, Гордей? – Собравшийся уже было уходить Роман замер. – Ты про Еву?
– Змей ее не любит. – Горыныч снова улыбнулся, на сей раз виновато. – Тебя он тоже не любит. – Он подумал немного и добавил: – Змей вообще никого не любит, кроме меня.
– Кто такой змей? Как он выглядит?
– Как выглядит? – Горыныч посмотрел на него удивленно, словно это Роман был слабоумным. – Как чудовище. Мне повезло, что я ничего не чувствую, правда? Амалия говорит, что это плохо, что мне нужно быть осторожным, потому что боль предупреждает о несчастье. А я считаю, что все равно повезло.
– Почему?
– Потому что всем было больно, все кричали и хотели умереть, а я не кричал. Ну, как ты не можешь это понять?! – Горыныч вдруг пришел в возбуждение, закружился на месте, по-птичьи размахивая длинными руками. – Из нас троих только мне было не больно, поэтому я самый главный.
Горыныч все кружился, махал руками, а Роман, глядя на него, вдруг подумал, что, возможно, в этот самый момент он говорит о тех двух детях, которых похитил его отец, детях, которых так и не нашли.
– Вас было трое? – спросил он осторожно, боясь спугнуть неверным словом.
Горыныч перестал кружиться, кивнул.
– А где те двое? Гордей, ты можешь показать место, где вас держали?
– Она сказала, что я особенный. Только я один особенный и должен этим гордиться. А про остальных она велела не думать. – Гордей наклонил голову, посмотрел на Романа искоса. – Я почти и не думал. Иногда только по ночам. Я сплю плохо. Все ночью спят, а меня тянет куда-то. Если звезды на небе есть, я на них смотрю. Лучше всего, когда звезда падает. Амалия сказала, что можно загадывать желания. И я загадывал.
– Ты хотел, чтобы они вернулись? – догадался Роман.
– Да. – Горыныч подошел так близко, что удалось разглядеть, какого удивительного цвета у него радужка. – Я особенный, мои желания сбываются. – Обе ладони он положил Роману на плечи, заглянул в глаза, а потом с силой, до боли, сжал пальцы. Роман скрипнул зубами, но не отстранился.
– Где они, Гордей? – спросил сквозь зубовный скрежет.
– Вам нужно уезжать. – Горыныч разжал пальцы, отступил, взял в руку топор. Жест получился угрожающий. – Это плохое место, тут все умирают. Я не хочу, чтобы вы умерли. Я буду ждать, когда упадет еще одна звезда, и загадаю желание. Я особенный, мои желания сбываются.
– А место? – Роману не хотелось сдаваться, но топор в руках Горыныча выглядел весьма устрашающе. – Ты можешь показать место, где вас держали?
– Там была вода. – Заскорузлым пальцем Горыныч проверил остроту лезвия и, судя по улыбке, остался доволен. – Очень много ледяной воды. Сначала вот по сюда! – Он черкнул ребром ладони себя по горлу. – А потом выше. Только я смог выдержать, потому что я особенный. Мне не было больно, честное слово. Мне было страшно. Мне и сейчас иногда страшно…
– Выжил только ты? В той воде? – Вдруг заледенели и руки, и уши, будто бы это сам Роман сейчас барахтался в холодной воде.
– Ты такой глупый, хоть и смелый. – Свободной рукой Горыныч погладил его по голове. Как маленького. – Мы все выжили. Втроем… – Сказал и едва уловимым движением загнал топор по самое топорище в пень. Как перышко…
…Освободиться от ледяных объятий чужого страха получилось только в салоне джипа, да и то лишь после того, как Роман на полную мощность включил обогрев. Про какую воду говорил Горыныч? В какой воде купалась этой ночью Ева? Что вообще, черт побери, происходит?!
Еще вчера Роману казалось, что все у него получится легко и быстро, но прошли уже сутки его пребывания на Стражевом Камне, а дело лишь еще больше запуталось. Скоро позвонит заказчик, ему придется что-то рассказывать. А что рассказывать-то? Про маньяка и мертвых девчонок, превратившихся на пороге смерти в старух? Да и с собственной проблемой, ради которой он и согласился взять задание, Роман еще даже не начал разбираться. Все время находились вопросы поважнее и посерьезнее. Вот хотя бы тот, который он собирался решить в ближайшее время. Прежде чем ехать, Роман глянул на экран телефона: мигающая красная точка замерла на одном месте. Замерла и не двигалась. Это хорошо. Значит, у него есть еще немного времени.
Алену Петровну он нашел там же, где и рассчитывал, – в музее. Она сидела в своем кабинете и с сосредоточенным видом смотрела в экран ноутбука.
– Мадам! – Роман деликатно постучал по дверному стояку, привлекая к себе внимание. – Я могу войти?
– Роман! – Старушка оторвалась от ноутбука, глянула на него поверх очков. – Да вы не стойте в дверях, входите! У меня есть замечательный кофе. Не растворимый эрзац, а качественная арабика. Жан каждый год привозит мне по нескольку килограммов, знает, что отказаться от хорошего кофе у меня не хватит силы воли!
Она встала из-за стола, быстрым движением закрыла ноутбук, а Роману подумалось, что для своего более чем почтенного возраста она весьма прогрессивная.
– А я к вам с просьбой, мадам. – Он переступил порог, присел на край стула, ну точно проштрафившийся школьник.
– Хотите подняться на часовую башню? – спросила старушка, включая в розетку электрочайник.
– И это тоже, но для начала я хотел бы кое-что узнать. – Он вздохнул. – Что-то достаточно необычное. Настолько необычное, что, боюсь, вы не захотите со мной разговаривать.
– Что-то более необычное, чем то, что мы с вами видели вчера? – Все-таки она обернулась, посмотрела на Романа пристальным взглядом. – Ладно, молодой человек, не юлите, задавайте свой вопрос.
– Это как раз и касается вчерашних событий. – Роман в нерешительности покрутил на запястье браслет часов. Дурная привычка еще с детских времен. Тогда браслет был ему велик и крутился легко, а сейчас приходилось прилагать усилия, но поделать с собой он ничего не мог.
– Любопытные часы. – Алена Петровна заварила кофе, поставила перед ним дымящуюся чашку, вернулась на свое место. – Винтаж. Не думала, что молодежь сейчас носит такое.
– Это подарок. – Роман улыбнулся. – Дед подарил. Сколько себя помню, столько они со мной.
– Как зовут вашего деда? – Во взгляде Алены Петровны промелькнуло что-то такое… словно бы она услышала нечто очень важное. И в этот самый момент Роман подумал, что, возможно, у него появился шанс решить не только проблему клиента, но и свою собственную. Хотя бы попробовать ее решить.
– Его зовут Рудазов Александр Дмитриевич. Вообще-то он мне не…
Что-то он сказал не то, потому что старушка изменилась в лице, едва не выронила из рук свою чашку.
– Мне сразу показалось, – прошептала она, – как только я вас увидела, сразу вспомнила Санечку.
– Вы знали моего деда? – Возможно, он рано радуется. Дед – очень известная личность, а Алена Петровна – прогрессивная дама. Она могла его видеть по телевизору или в том же Интернете.
– Я знала вашего деда. – Старушка улыбалась. Улыбка ее была одновременно мечтательная и растерянная, так не улыбаются, вспоминая публичного персонажа. Так улыбаются, вспоминая близкого и любимого человека. – Очень хорошо знала! Как он? – Ее лицо вдруг напряглось, сделалось восковым. – С ним все хорошо?
– Спасибо, с дедом все в порядке. Он у меня крепкий мужик, до сих пор оперирует. Хотя, строго говоря, он мне не родной.
– Не родной… – Алена Петровна улыбнулась. – Вы знаете, Роман, с таким человеком, как ваш дед, это не имеет никакого значения. Мне он тоже не родной, но я до сих пор считаю его своим младшим братом.
– Я не понимаю…
Он и в самом деле не понимал. Все эти годы Роман искал свои корни, но никогда не задумывался о корнях деда. Дед просто был в его жизни, и все! Гранитная глыба, на которую всегда можно положиться, но которая не любит вспоминать прошлое. Ни свое, ни Романово. Особенно Романово! Дед обещал рассказать, но отчего-то все время откладывал свой рассказ. Наверное, это были тяжелые воспоминания. Наверное, в жизни Романа имелось что-то такое… нет, не постыдное, а травматичное. Дед говорил, что родители Романа были чудесными людьми, но при этом не называл их имен. Да что там имена! До недавнего времени Роман даже не знал, откуда он родом. Давали о себе знать последствия перенесенной черепно-мозговой травмы. Он многое забыл. Собственно, он забыл почти все, что случилось до встречи с дедом. И если собственное прошлое его мало волновало, то родители… родители – это ведь очень важно! И чем старше Роман становился, тем более усиливались его подозрения и опасения в том, что чудесные люди на самом-то деле могли оказаться садистами, которые избивали и калечили своего ребенка. Которые его почти убили… А дед просто боится рассказать такую правду. Зря боится, Роман давно уже не ребенок, его уже не напугать скелетами в семейном шкафу.
Искать свои корни он начал вполне осознанно. И так же осознанно не рассказал деду про свои изыскания. Несмотря на амнезию, кое-что Роман не так давно вспомнил. И это «кое-что», возможно, сейчас находилось в нескольких десятках метров от него. Он помнил часовую башню, помнил бронзового дракона, крадущегося к прекрасной даме, и рыцаря с занесенным мечом. Помнил веселый гул ветра в ушах и радостный смех за спиной. Сначала воспоминания прокрались в его сны и снами же притворялись, но каждый раз они становились все ярче, все детальнее. А когда ощущение дежавю сделалось нестерпимым, Роман приступил к поискам башни и нашел ее в Чернокаменске. По крайней мере, надеялся, что нашел именно ее. Осталось только подняться на смотровую площадку. Но это после разговора с Аленой Петровной.
– А я вот начинаю кое-что понимать. – Старушка выглядела одновременно и обрадованной, и расстроенной. – Я тогда обиделась просто до слез, я даже с Марком целый месяц не разговаривала, такая сильная это была обида. Я все надеялась, что Санечка приедет, все мне объяснит. Или хотя бы напишет письмо. А он все молчал. Столько лет молчал… А теперь приехал ты. – Она так легко и так по-родственному ласково сказала это «ты», что у Романа потеплело на душе.
– Что вы начинаете понимать, Алена Петровна? Расскажите мне, – попросил он. – Потому что лично я не понимаю ровным счетом ничего. Откуда вы знаете моего деда?
– Нас познакомил Стражевой Камень. – Старушка улыбнулась. – Мы все, и я, и Марк, и Санечка, были воспитанниками чернокаменского детдома. Дед тебе не рассказывал?
– Нет. – Роман мотнул головой. – До сегодняшнего дня я думал, что дед родился в Москве.
– Не в Москве, а в Ленинграде.
– А Чернокаменск?..
– А Чернокаменск стал приютом для детей врагов народа. – Алена Петровна невесело усмехнулась.
– Значит, вы все были очевидцами тех событий? Я читал про отравления, про убийства и преступления директрисы.
– Мы были не просто очевидцами, мы оказались в самой гуще тех страшных событий. Я до сих пор считаю огромной удачей, что нам довелось через все это пройти и остаться в живых.
– Расскажите, – попросил Роман. – Мне важно знать.
Он боялся, что она откажется, решит, что коль уж дед не посчитал нужным посвятить внука в тайны своего прошлого, то и ей не стоит. Но Алена Петровна не отказалась. Минуту она смотрела прямо перед собой, то ли собираясь с мыслями, то ли принимая решение, а потом начала свой рассказ.
Роман слушал и ловил себя на мысли, что не верит. Хочет поверить, но вот никак не получается. И представить деда маленьким мальчиком Санечкой тоже не получается. Между ним и прошлым непрошибаемой стеной становится настоящее.
– …А потом появилась она. – Алена Петровна распахнула настежь окно, из серебряного портсигара вытащила сигарету, закурила. – Врачи запретили мне курить, но я иногда нарушаю, – призналась она с виноватой улыбкой. – Она такая страшная, мой мальчик! Я до сих пор не могу вспоминать ее без содрогания!
– Кто – она? – спросил Роман. В районе солнечного сплетения снова засвербело – верный признак того, что он близок к чему-то очень важному.
– Албасты, – сказала Алена Петровна и достала из сейфа папку большого формата. – Проще показать, чем описать. – Она раскрыла папку, вытащила из нее пожелтевший от времени альбом, раскрыла на нужной странице, протянула Роману. – Это альбом для набросков Августа Берга. Да-да, того самого. У нас в запасниках есть и его рисунки, и его заметки. Совсем немного, но и это, я считаю, настоящее богатство.
А Роман ее уже не слышал, он смотрел на рисунок. Женщина, если это существо вообще можно назвать женщиной, всматривалась в него черными колодцами глаз, тянула к нему когтистые руки, улыбалась так, что стыла кровь в жилах. А ее косы… косы взвивались в воздух, сплетались в петли, извивались…
– Вот такой ее запомнил мастер Берг и такой ее запомнили мы. – Прямая спина Алены Петровны напряглась еще сильнее, унизанная перстнями рука с зажатой в ней сигаретой подрагивала. – Она приходила к нам каждую ночь, и каждую ночь мы ждали, что один из нас больше не проснется. Если бы не Галочка, так бы все и случилось. Тогда нам показалось, что Галочке удалось с ней как-то договориться. Хотя разве можно договориться с нежитью?..
– Вы видели эту… албасты своими собственными глазами? – Роман очень старался, чтобы в голосе его не слышалось недоверия. Наверное, не получилось, потому что Алена Петровна отвернулась от окна, посмотрела на него с легкой насмешкой:
– В это трудно поверить, правда? Я и сама долгие годы убеждала себя, что и волки, и албасты являлись лишь плодом моего воображения. Так было проще сохранить рассудок. А потом мне в руки попал этот альбом, и воспоминания вернулись. Я не знаю, что скажет тебе дед, если ты спросишь его о ней. Он тогда был еще слишком мал, я надеюсь, что он ничего не помнит. Но Марк… Марк все прекрасно помнил, и… ты видел, как он погиб. Ты видел его рану…
– Вы думаете, что его убила албасты? Женщина с картинки?
– Не женщина с картинки, а существо из Нижнего Мира. Марк любил повторять, что в Чернокаменске граница между нашими мирами особенно тонкая, что достаточно легкого касания, чтобы порвать ткань бытия. А если коснуться не рукой, а вот этим когтем?..
– А девушки? – спросил Роман. – Вы думаете, тех девушек тоже убила албасты?
– Ты видел их лица? – вопросом на вопрос ответила Алена Петровна. – И ты видел ее! – Она ткнула пальцем в набросок, а потом сказала уже другим, совершенно спокойным тоном: – Я понимаю, что все это непостижимо. Особенно для человека, выросшего в эпоху высоких технологий. Поэтому тебе совсем не обязательно верить. Я прошу тебя лишь об одном: будь осторожен. И ты, и эта твоя девочка.
– Она не моя девочка, – отмахнулся Роман, а старушка лишь понимающе усмехнулась.
– Мы были точно такими же в молодости. Я и Марк. Наверное, если бы мы оказались не столь… категоричными, все у нас могло сложиться иначе… – Ее голос дрогнул. – Возможно, не случилось бы то, что случилось…
– Алена Петровна, как вы думаете, за что его могли убить? – Признать, что ювелира убила ведьма с картинки, пока не получалось.
– Я не знаю. – Она покачала головой. – Могу только догадываться. Восемнадцать лет назад Марк совершил одни не очень хороший поступок. Я не знаю подробностей, мы говорили об этом лишь однажды, незадолго до его… смерти. Я знаю лишь, что Марк был способен помочь какому-то ребенку, но не помог, отказал его отцу. Отказал, а потом все эти годы жил с чувством вины. Он даже начал пить. Никто не знал, кроме меня. Никто не должен был такое знать!
– Так, быть может, это была месть? – предположил Роман. – Я понимаю, что прошло очень много лет, но у человеческого горя нет срока давности.
– Нет. Все изменилось буквально месяц назад. Марк повеселел, сказал, что принял единственно верное решение, что нужно хотя бы на пороге смерти поступить по совести, заплатить по счетам. Я так обрадовалась! Ты и представить себе не можешь, мой мальчик, как я обрадовалась тогда! А неделю назад что-то снова изменилось. Марк помрачнел, замкнулся в себе. – Алена Петровна подняла взгляд на Романа, сказала упавшим голосом: – Он даже составил завещание.
– Вы знаете, кого он указал наследником? – спросил Роман. – Возможно, все дело в наследстве.
– Конечно, я знаю! – Алена Петровна погасила сигарету, захлопнула окно. – Наследниками указаны я и твой дед. Некоторая часть средств перейдет на содержание музея, но Марк и раньше помогал музею материально. В этом нет ничего удивительного. Я тогда очень на него разозлилась, обозвала старым дураком, а он в ответ обнял меня. – Она обхватила себя за худые плечи, будто вспоминая, как обнимал ее друг детства Марк. – Сказал, что все будет хорошо, что если у него не получится, то поступить по совести придется мне… – Она не выдержала, упала в свое кресло, закрыла лицо руками и разрыдалась.
Она плакала, а Роман не знал, как быть. Никогда ему не удавалась роль утешителя дам, не было у него таких чудесных способностей. Он просто тихонько сидел напротив и ждал. Алена Петровна плакала недолго, очень быстро взяла себя в руки, вытерла бумажной салфеткой глаза, достала еще одну сигарету, предложила бодрым голосом:
– Ну, давай я совершу должностное преступление и покажу тебе часовую башню. Ты ведь все еще хочешь на башню?
Прежде чем ответить, Роман глянул на экран смартфона. Красная точка переместилась, но все еще находилась в поле его досягаемости.
– Хочу! – сказал он решительно. – Я буду вам очень признателен!
Они оказались точно такими же, какими Роман их запомнил: дракон, рыцарь и прекрасная дама. Они не являлись порождением его снов, они были реальными, а это могло означать лишь одно: Роман нашел свою малую родину. Теперь осталось найти себя…
Алена Петровна, к этому времени уже окончательно успокоившаяся, проводила его до машины.
– Не нужно вам жить в замке, – произнесла она, когда Роман уже уселся за руль. – Ни тебе, ни твоей девочке. Я и Жану об этом говорила, и Амалии…
– Почему? – спросил Роман, снова украдкой бросая взгляд на экран смартфона.
– Потому что озеро и замок – это
– А если не понапрасну? – спросил он. – Если мне важно докопаться до сути?
– Если важно докопаться до сути, – она вздохнула, – тогда береги себя. И не снимай часы, – добавила зачем-то…
Еву он нашел там, где и предполагал, – в кафе у Эммы. Она сидела на веранде за дальним столиком, перед ней остывала чашка кофе, а на крошечном блюдечке лежало крошечное пирожное. Вместо того чтобы пить и есть, хвостатая пялилась в экран смартфона.
Не то чтобы Роман так уж старался подкрасться незаметно, но двигался достаточно бесшумно для того, чтобы успеть заглянуть ей через плечо и увидеть, что изучает она гугл-мэп.
– Привет, – сказал на ухо, и Ева испуганно шарахнулась в сторону. Хорошо хоть, горячим кофе в морду не плеснула, с ее-то темпераментом и странностями всегда нужно быть начеку.
– Ты… – произнесла чуть ли не с отвращением.
– Проезжал мимо. – Он плюхнулся на свободный стул.
– Вот и проезжал бы дальше.
– Не могу! – Роман заприметил Эмму, приветственно замахал ей рукой. – Мадам! Рад видеть вас, мадам! – С Эммой тоже стоило бы как-нибудь поговорить по душам. Вдруг она сможет рассказать о смерти своей сестры чуть больше, чем вчера изложил мэр. Но это не сейчас, сейчас надо решить, что делать с Евой. А делать с ней определенно что-то нужно. И возможно, клиенту не понравятся те выводы, к которым он придет. Очень не понравятся! Сказать по правде, Роману они и самому не нравятся.
– Здравствуй, красавчик! – Эмма помахала в ответ, подошла к столику, спросила с насмешкой: – Чем же это вам, ребятки, не угодила стряпня тети Люси?
– Всем угодила, – признался Роман, – но у вас, знаете ли, атмосфера приятнее!
Про атмосферу он не соврал, и даже Ева с ним согласилась едва заметным кивком головы.
– У вас тут тишина и благодать, а у нас там убийства и полковник Бойцов собственной персоной.
– Допрашивал? – спросила Эмма, усаживаясь на свободный стул.
– Не то чтобы допрашивал, скорее вел разъяснительную беседу.
– Это он умеет. – Эмма усмехнулась как-то особенно, со значением. – Он все события, что у нас в Чернокаменске происходят, через себя пропускает. Я ему говорю – абстрагируйся, этак тебя на всех не хватит. А он только злится в ответ.
– Злится, – согласился Роман. – Сегодня утром тоже злился. – Он осмотрел пустующую террасу, спросил: – А что это у вас, мадам, тишина такая? Где ваши нимфы?
– Нимфы, – отмахнулась Эмма. – Ленка с температурой слегла, а Динка, зараза, вообще к телефону не подходит. Приходится все самой, все самой.
– И часто она так? – спросила молчавшая все это время Ева.
– Кто? Ленка или Динка? Обе те еще проходимки! Но чтобы телефон отключить… – Эмма покачала головой, на сей раз не раздраженно, а скорее уж озабоченно. – Динка, конечно, девчонка шебутная, любит покуролесить, но на работу всегда являлась вовремя, а теперь вот… – Чувствовалось, что хозяйка кафе озаботилась судьбой своей официантки не на шутку. Кстати, как и Ева. С чего бы это вдруг?
– Я могу к ней заглянуть, – сказала Ева, пряча телефон в карман. – Все равно бездельничаю.
– Точно! – Предвосхищая возражения, Роман вскочил из-за стола. – Мы, мадам Эмма, можем навестить вашу блудную официантку и передать ей ваш пламенный привет.
– Вы уж навестите! – Эмма тоже встала. – Мне сейчас кафе никак не бросить, а сердце все равно не на месте. Вот мой телефон и Динкин адрес. – Стремительным почерком она написала все необходимое на салфетке. – Если что, звоните, с меня за труды – бесплатный завтрак!
Салфетку Роман успел заграбастать первым и тем самым получил карт-бланш. Без адреса Еве ничего не оставалось, как унылой тенью плестись за ним следом.
– Ты куда? – спросил он не без ехидства.
– Я с тобой! – Она шла, чеканя шаг, засунув руки глубоко в карманы джинсов, длиннющая коса, почти такая же как у нарисованной албасты, нервно била ее пониже спины.
– С каких это пор?
– С таких!
– Тогда поедем на моем джипе. Мне некогда ждать, пока ты тут… сманеврируешь.
Сказал и уселся за руль, распахнув перед Евой дверцу со стороны пассажирского сиденья. Она забралась в салон после недолгого раздумья, засопела, завозилась, устраиваясь. А Роман уже вбивал в навигатор написанный на салфетке адрес.
Ехать пришлось на окраину Чернокаменска. Динка снимала квартиру в одноэтажном бревенчатом бараке, рассчитанном, судя по всему, на несколько семей. В обитую старым дерматином дверь Роман постучался сначала деликатно, а потом, скосив взгляд на заметно нервничающую Еву, уже настойчиво. Затем и вовсе наплевал на деликатность и чужую приватность, обошел барак по периметру, нашел неплотно закрытое окно и совершил то, что полковник Бойцов назвал бы незаконным проникновением. Ева осталась стоять на стреме. Ну, Роман надеялся, что в случае форс-мажора она хотя бы подаст ему какой-нибудь знак.
Квартирка оказалась очень маленькой и ужасно захламленной. На диване, дверце шкафа, спинках стульев и полу лежали, болтались и реяли детали дамского туалета. А содержимое косметички Роман нечаянно смахнул на пол с подоконника, когда забирался внутрь. Было очевидно, что Динка собиралась куда-то впопыхах. Перебирала наряды, крутилась перед засиженным мухами зеркалом. На краешке стола стояла чашка с недопитым кофе и огрызок черствой булки, из чего Роман сделал вывод, что сборы эти проходили еще вчера, и с тех пор Динка домой так и не вернулась. Динка не вернулась, а Ева, как только утром он заговорил про убийство, задала ему более чем странный вопрос…
Прежде чем убраться из квартиры, Роман тщательно протер все, к чему мог прикасаться, спрыгнул с подоконника на землю, едва не пришибив успевшую отскочить в сторону Еву.
– Ну что? – спросила она шепотом, и он, не церемонясь и не думая о последствиях, схватил ее за руку, поволок в кусты, прочь от дома.
Конечно, она сопротивлялась! Конечно, попыталась применить эти свои восточные штучки, но Роман два раза на одни грабли никогда не наступал, сгреб ее в охапку, развернул к себе и зашипел в это злое, побледневшее от ярости лицо:
– Рассказывай!
– Что рассказывать? – Она все еще пыталась вырваться, но уже не так энергично, как раньше, а к ярости прибавился… испуг.
– Что ты знаешь про Динку?
– Пусти! – Она замотала головой. – Пусти! Я ничего не знаю!
– Врешь! – Он умел отличать ложь от правды, это было неотъемлемой частью его работы. Но сейчас, в этом конкретном случае, Роман не ощущал полной уверенности, что она врет. Паникует? Определенно! А вот врет ли… – Когда я сказал, что у нас убийство, ты спросила, где ее нашли. Ее! А речь ведь шла об Антоне Палыче! Так кого ты имела в виду тогда?! И чего ты так боишься сейчас?!
Он чеканил каждое слово и вместе с тем встряхивал Еву за плечи. Тряс до тех пор, пока она не перестала сопротивляться, закрыла глаза и, кажется, начала медленно оседать на землю.
– Эй, хвостатая! – Роман перестал трясти, обхватил Еву поудобнее, уже не за плечи, а за талию. – Да что с тобой такое?!
– Ты не поверишь, – сказала она, так и не открывая глаз, хорошо хоть валиться перестала.
– А ты попробуй. Я сегодня таких удивительных историй наслушался. Одной больше, одной меньше.
– Отпусти меня, пожалуйста. – Глаза она все-таки открыла, красивые такие глаза – серые с серебряными искрами, посмотрела на Романа едва ли не с мольбой, и он разжал руки.
Оставшись без опоры, Ева покачнулась, но на ногах устояла. Ощупала свои плечи, словно стирая с них его прикосновения. Это же надо, какая недотрога!
– Говори! – потребовал Роман. – Только не вздумай врать. Мне надоело! – Что ему надоело, он и сам толком не знал. Просто не любил он вот такие, не поддающиеся классификации ситуации.
– Я думаю, – она перестала себя ощупывать, вытянулась по струнке, даже коса ее бесконечная вытянулась, – я думаю, что Динки больше нет в живых, – закончила шепотом.
– Думаешь или знаешь? – уточнил Роман. – Или ты ее сама?..
– Что?! – Ева глянула на него с отвращением.
– Ладно, проехали! – Он в жесте примирения поднял вверх обе руки, а она снова от него отшатнулась, чуть не свалившись при этом в кусты. – Рассказывай все как есть. Хотя нет, пойдем-ка отсюда, пока нас никто не увидел.
– Нас сюда отправила Эмма.
– Эмма отправила, но вломились в чужую квартиру мы сами.
– Ты сам.
– Хорошо, я сам! Но будет лучше, если никто нас в этом не заподозрит. Приехали, постучались в дверь, поняли, что в домике никто не живет, и уехали. Ты поняла меня, хвостатая?
Вместо ответа Ева кивнула, послушно побрела за ним к джипу.
– А теперь я тебя очень внимательно слушаю! – заявил Роман, включая зажигание. – Что тебе известно? Почему ты думаешь, что Динка мертва? И еще, раз уж у нас наконец установились доверительные отношения, расскажи мне, где ты шлялась прошлой ночью.
– Ты не поверишь… – уже в который раз повторила она.
– Хватит! – рявкнул Роман. – Ты, главное, начни рассказывать, а уж я как-нибудь сам решу, верить мне или не верить!
И Ева заговорила. Она говорила, а Роман молчал, скрипел зубами и мысленно называл себя идиотом. Уже второй раз за день женщина рассказывала ему сказку. Да не просто сказку, а очень страшную, неправдоподобную сказку! Шахерезада отдыхает, честное слово!
– …А потом у нее на шее появился этот след… – Ева ощупала собственную шею, словно проверяя, нет ли на ней никаких следов.
– След от когтя? – процедил Роман сквозь зубы. – От гребаного полуметрового когтя?!
– Я не знаю. – Она смотрела прямо перед собой, но руки от шеи так и не убрала. – Я только знаю, что ее больше нет в живых, что она стала следующей.
– А ты проснулась вся мокрая и поцарапанная?! – Сдерживаться становилось вся труднее и труднее. Не любил Роман, когда его держали за дурачка! Ну вот таким он уродился недоверчивым!
Ему уже хотелось ответить что-нибудь резкое, даже грубое, когда зазвонил телефон. Одного взгляда на экран хватило, чтобы понять, что его электронное послание дошло-таки до адресата. Роман ударил по тормозам.
– Сиди, я сейчас! – велел Еве и выбрался из джипа. Разговор, который ему предстоял, не предназначался для посторонних ушей. Но далеко от машины он отходить не стал и за Евой следил зорко. Мало ли что взбредет ей в голову.
– Привет, Елизаров! – послышался в трубке знакомый голос. – Получил я твое послание! Извини, друг, сразу позвонить не мог, был вне зоны действия Сети!
– Привет, Гришаев!
Роман и сам не заметил, как начал улыбаться. Что ни говори, а с Гришаевым, боевым товарищем и другом, разговаривать ему доводилось гораздо реже, чем того хотелось бы. У каждого из них была своя работа, каждый из них нет-нет да и оказывался «вне зоны действия Сети». Но любой из них мог рассчитывать на незамедлительную помощь. Стоило только попросить.
– Что-то случилось? – Голос Гришаева то удалялся, то приближался, в трубке выл ветер.
– Не со мной. Ты на Эльбрусе, что ли? – С Гришаева станется.
– Почти. Я на Эйфелевой башне! Алька затащила. Представляешь меня на Эйфелевой башне?!
Роман не представлял, но зато отлично представлял, что ради своей ненаглядной Альки Гришаев не то что на Эйфелеву башню поднимется, в преисподнюю спустится.
– Передавай ей привет!
– Непременно! Сразу, как только увижу, она тут где-то затерялась в толпе страждущих и жаждущих, так что давай, рассказывай, что стряслось!
Вот и наступил его черед рассказывать серьезному человеку небылицы и страшные сказки. Роман рассказывал и чувствовал себя дурак дураком. Хорошо хоть, не постороннему, а Димке Гришаеву.
– Позволь-ка подытожить, – сказал Гришаев, когда друг закончил. – Значит, в этом вашем Чернокаменске имеется озеро, в котором, согласно местным легендам, живет чудище?
– Жило, – уточнил Роман. – Согласно тем же легендам, чудовище победили добры молодцы в тридцать восьмом году, и его каменный труп теперь соединяет остров с материком. Да ты можешь сам в Интернете посмотреть. Впечатляющее зрелище.
– И есть еще какая-то ведьма с когтями и косами, – продолжал перечислять Гришаев. – А еще местный дурачок. Кстати, что там у нашего дурачка с глазами? Ничего необычного?
– Цвет радужки необычный, с яркой желтизной.
– Все время или периодически?
– Да я как-то не присматривался.
– Присмотрись обязательно.
– А еще на берегу находят трупы, лица которых обезображены нечеловеческими страданиями. И двадцатилетние девочки выглядят дряхлыми старухами.
– И у каждой из жертв перерезано горло?
– Так и есть. У тех, про которых ты рассказывал, вроде бы не было никаких ран.
– У тех не было, но общего в наших с тобой случаях много. И последний вопрос, – сказал Гришаев после небольшой паузы. – А не явилась ли на остров барышня, с виду самая обычная, но такая, с которой происходит всякая чертовщина?
Прежде чем ответить, Роман глянул на Еву. Она сидела в машине, сжав виски руками, и медленно раскачивалась из стороны в сторону, словно от сильнейшей мигрени.
– Это смотря что считать чертовщиной. То, что сегодня она проснулась в своей постели насквозь мокрая, словно ночью купалась в озере, считается? Или то, что ей снятся сны со сценами тех самых зверских убийств?..
– Еще как считается. – По голосу Гришаева не понять, что он чувствует на самом деле, но Роман был уверен, что друг пребывает в немалом волнении. – Я сейчас не могу долго говорить, скоро вернется Алька, поэтому скажу пока самое главное, а остальные свои соображения и материалы сброшу тебе на электронную почту. А пока ты готов расширить горизонты?
– Я расширяю их уже второй день подряд, – признался Роман. – Я тут такого наслушался и насмотрелся.
– Тогда тебе будет проще принять то, что я хочу тебе сказать. Поздравляю, думаю, ты имеешь дело с Василиском!
– С кем?.. – осторожно поинтересовался Роман.
– С Василиском. Можешь погуглить, что это за тварь такая. У тюркских народов ее еще называют Аджархой. От одного его взгляда человек каменеет.
– Твои покойники каменели?
– Не в буквальном смысле, но выглядели весьма специфически. Почти так же, как те девочки, про которых ты рассказывал. Про албасты ничего сказать не могу, лично не встречал, но персонаж этот все из той же тюркской мифологии. Шерочка с Машерочкой, так сказать…
– А Василиска, стесняюсь спросить, ты встречал лично?
– Да, – ответил Гришаев коротко, – с этой тварью мне дело иметь доводилось.
Вот, значит, как! Если уж Гришаев, человек, который не верит ни в черта ни в дьявола, утверждает, что василиски и прочие аджархи существуют, значит, так оно и есть. Расширились горизонты дальше некуда!
– А ты абсолютно уверен, что в тридцать восьмом его победили добры молодцы? Не мог он просто уснуть?
– Я уже ни в чем не уверен, – признался Роман, не отрывая взгляда от Евы. Она перестала раскачиваться и теперь смотрела на него сквозь запыленное ветровое стекло. Очень внимательно смотрела.
– Ладно, с этим будешь разбираться по ходу. Сейчас запомни главное: скудоумных эта тварь может использовать в своих целях. Так что за Горынычем присмотри. Кстати, что за имя такое змеиное – Горыныч?
– Обыкновенное имя, производное от Горынычев. – Тут же вспомнились слова Гордея про змея, который никого не любит и желает всем смерти. Неужто сходится?..
– И самое главное. – Голос Гришаева сделался очень серьезным. Хотя куда уж серьезнее. – Вот той девочке…
– Еве, ее зовут Ева…
– Еве угрожает опасность. Если эта тварь жива, или если она просыпается, ей нужна такая вот Ева…
– Для чего нужна? – спросил и сам испугался тому, каким может быть ответ.
– Ты просто присматривай за ней. От себя не отпускай. Особенно ночью.
Какой замечательный совет – не отпускать от себя на ночь незнакомую девицу! Разве только ради ее спасения.
– А хочешь, я приеду? К черту Париж! Алька меня отпустит, если скажу, что к тебе.
В том, что Аля отпустит к нему любимого мужа, Роман не сомневался. Вот только это его собственное дело, и решать его предстоит только ему одному.
Примерно так он Гришаеву и сказал.
– Ты смотри, я сейчас буду всегда на связи. Если что, прилечу первым же рейсом. А пока, – голос Гришаева упал до едва различимого шепота, – найди семилетнего черного петуха. Только не смейся.
– Да ты знаешь, мне уже не до смеха.
– В нашем случае помог крик петуха. Бестиарии не обманули.
– Семилетнего? – спросил Роман с большим сомнением. – Где ты такого долгожителя нашел?
– Это отдельная история, но вдруг и у тебя получится. И Еву свою береги, дружище. Если я правильно понимаю ситуацию, он будет охотиться именно на нее.
Вот на такой оптимистичной ноте они и расстались. На прощание Гришаев еще раз пообещал сбросить ему на ящик все имеющиеся материалы и потребовал, чтобы Роман поклялся не лезть в пекло и звонить при малейшей необходимости. Роман обещание дал, отключил телефон, посмотрел на Еву, которую требовалось охранять как зеницу ока. Ну что ж, надо – значит, надо!
Она не стала упрекать его за задержку, вместо этого сказала:
– Мне кажется, я знаю, где искать Динку.
– Откуда? Видение было? – Не хотел он ни язвить, ни грубить. Так уж вышло. Непросто смириться с такой информацией. Если бы она поступила не от Гришаева, то и мириться бы не стал, послал всех василисков вместе с албасты и аджархами к такой-то бабушке.
– Давай просто пройдемся вдоль берега, – попросила Ева и добавила: – Если можно.
– Давай! – Роман включил мотор.
– Их ведь всегда находили на берегу. Может быть, и сейчас…
– А что было в этом твоем сне? Ты говорила про подземелье.
– Я не знаю. – Она снова сжала виски руками. – Мне просто кажется, что то место, которое я видела, не существует. Или существует, но не здесь.
– В Нижнем Мире, – произнес и сам удивился тому, что сказал. А с другой стороны, если уж он готов поверить в Василиска, то отчего бы не поверить и в Нижний Мир!
Джип пришлось бросить на дорогое, неподалеку от въезда на змеиный хребет. Теперь к каменному монстру Роман присматривался с большим вниманием. Что, если эта тварь лишь притворяется камнем, а на самом деле вот-вот готова проснуться? Или уже проснулась?
А Стражевое озеро накатывалось на берег серебряными волнами, шумело почти как море. Высоко в небе летали ласточки, кружили, а потом какая-нибудь самая отчаянная пикировала вниз, вспарывала острым крылом водную гладь. Одним словом, красота вокруг была невероятная. И Ева, с этой ее косой ниже попы, с повадками дикой кошки и серебряными искрами в глазах, в красоту окружающего мира вписывалась весьма органично. На какое-то время Роман даже забыл, зачем они явились к озеру.
Он забыл, а вот Ева, похоже, не забывала ни на минуту. Решительным шагом она шла вперед, перепрыгивала камни, которые можно было перепрыгнуть, обходила те, что перепрыгнуть было нельзя, но упрямо старалась держаться береговой линии, не углубляться в лес надолго. Идти вот так было скучно, поэтому Роман решил потратить время с пользой.
– Что с тобой не так? – спросил он, наблюдая за тем, как мотается из стороны в сторону кончик Евиной косы.
Девушка замерла, но оборачиваться не стала, пришлось догонять.
– Почему тебе не нравятся прикосновения других людей? Боишься бактерий?
– У меня гаптофобия. – Ответила, но по-прежнему не стала оборачиваться. – Это боязнь прикосновений в крайнем своем проявлении.
– Насколько крайнем? – Роман понимал, как девчонка может бояться мышей или там пауков, но бояться прикосновений…
– Мне становится физически плохо, когда меня касается другой человек.
– Давно?
– Сколько себя помню.
– Поэтому айкидо, – догадался он. – Чтобы не трогали без лишней надобности и чтобы избегать прямых контактов.
– Да. Если за одежду или через одежду, то не так мучительно. Несколько секунд можно вытерпеть.
– А если дольше, чем несколько секунд?
– Если дольше, то может случиться нервный срыв. Рассказать, как это выглядит? – спросила она и обернулась, посмотрела со злостью и вызовом.
– Я прикасался к тебе дольше. – Взгляд он выдержал. Что ему какие-то громы и молнии! – Намного дольше. И не заметил никаких особых срывов.
Исчезли и громы, и молнии, на их место пришло замешательство пополам с чем-то отдаленно напоминающим радость.
– Да, – сказала Ева и остановилась. – Ты ко мне прикасался очень долго. – Вряд ли она это специально, но получилось как-то… эротично.
– Могу еще раз. Мне не жалко. – И тоже ведь ничего особенного не сказал, а получилось весьма двусмысленно, даже как-то непристойно.
– Можешь?
– Ты сейчас спрашиваешь или даешь разрешение? – на всякий случай уточнил он.
– Последний раз, когда ко мне прикасался незнакомый человек, чтобы не сорваться, я так сильно сжимала зубы, что у меня выкрошились пломбы. Пришлось менять.
– Как ты их меняла, если ты не терпишь прикосновений? – Ему и в самом деле было интересно. Это ж у нее не жизнь, а сплошные мучения. Это же у нее, получается, вообще никакой личной жизни…
– Под наркозом. Когда я без сознания, мне все равно.
– Под наркозом всем все равно, – согласился он и, уже не дожидаясь разрешения, поймал и сжал в кулаке кончик ее косы. – Ну как тебе сейчас? – спросил с вежливым интересом. – Не собираешься срываться?
– Пока нет. – Она потянула косу на себя, но Роман держал добычу крепко.
– Может быть, тебя отпустило? Ты так давно ни с кем не контактировала, что даже не узнала, что твоя фобия прошла?
– Я не знаю. – Во взгляде ее зажглась надежда. А ему вдруг стало немного обидно. Это же круто быть таким эксклюзивным. Никто не может вот так накрутить ее косу на кулак, а он может. И за руку взять может. И вообще…
Фантазии получались уж больно фривольные, наверное, все они отразились на его лице, потому что Ева велела:
– Отпусти!
Отпустил, но не преминул заметить:
– А что, если я единственный мужчина на земле, который может к тебе прикоснуться?..
– Упаси господь! – Фыркнула совершенно по-кошачьи, а косу перекинула через плечо, подальше от его загребущих лап. Но что ни говори, а контакт ему с ней установить удалось. Не только на ментальном, но и на физическом уровне. Вот же какие чудеса!
Мыслью этой Роман мог бы упиваться еще долго, если бы Ева вдруг сначала не замерла, а потом и вовсе не попятилась.
– Что? – спросил он, уже догадываясь, что им предстоит увидеть.
– Она там… – Ева всхлипнула. – Елизаров, это же Динка?..
К телу он ее не подпустил, наплевав на гаптофобию, ухватил за руку, задвинул себе за спину, велел:
– Стой тут!
Издалека она напоминала русалку. Длинный сарафан – вот что она выбрала! – оказался багровым от крови, а волосы колыхались в воде белыми водорослями. Белыми, а раньше были черными. К телу Роман подходил осторожно, внимательно глядя себе под ноги, стараясь не пропустить ни единой детали. Или, если повезет, улики. Вот только не оказалось улик. Не было ничего, кроме мертвой девочки, которая сейчас выглядела дряхлой старухой. Ко всему этому Роман был мысленно готов. К чему он оказался не готов, так это к выцарапанным глазам и изуродованному звериными когтями лицу. Ева рассказывала про кошку… Ева не соврала…
А поперек тонкой Динкиной шеи шла кровавая борозда, точно такая же, как у тех девочек в морге. Точно такая же, как у ювелира. Коготь… Большой, длинный коготь… Как у сумасшедшей тетки с картинки…
Позади тихо всхлипнула Ева. Разумеется, она ослушалась приказа и подошла к воде. Разумеется, она видела то же, что Роман.
– Только не рухни в обморок, – предупредил он. – Это место преступления.
– Что мне делать? – спросила Ева шепотом.
– Тебе ничего, а я звоню в полицию. – Он достал из кармана мобильный телефон.
Эти двое нашли добычу Третьего, опередили Второго всего на пару минут. Хорошо, что опередили, а могли ведь застать на месте преступления. Разумеется, он бы что-нибудь придумал, как-нибудь отвертелся, но зачем без лишней нужды привлекать к себе внимание?
Раньше ему не доводилось видеть жертв Третьего так близко. Несчастного дальнобойщика он толком не рассмотрел. Запомнил не картинку, а ощущения. Кровь, кругом кровь, и пахнет, как на скотобойне.
Сейчас пахло озерной водой и рогозом. Стрекотали цикады. Щебетали пичужки. Красота и идиллия! Если не обращать внимания на истерзанное женское тело. Если не обращать внимания на тех двоих, что над ним склонились. А ведь Первый их предупреждал, умолял держаться от озера и острова подальше. Но разве когда-нибудь кто-нибудь воспринимал Первого всерьез?! Ничего, пусть с Первым никто не считается, но у него есть свои рычаги давления. Зря эти двое вмешались. Ох, зря…
То, что происходило дальше, было похоже на страшный сон. Нет, на продолжение страшного сна, из которого Еве все никак не удавалось вырваться. Елизаров позвонил полковнику Бойцову, сообщил, что они нашли еще одно тело. Он говорил еще что-то, отвечал на какие-то вопросы, но этого Ева уже не слышала. Она стояла на берегу, достаточно далеко от мертвой Динки, чтобы ничего не видеть, чтобы сохранялась иллюзия нормальности происходящего.
Иллюзию нарушил далекий рев полицейских сирен.
– Началось, – заметил Елизаров зло, а потом так же зло велел: – Ты молчи, говорить буду я.
Он и говорил. Сначала с полковником, который выглядел еще мрачнее, еще угрожающе, чем утром в замке. Потом с экспертами.
Да, это они с Евой нашли тело. Нет, специально не искали. По просьбе Эммы Львовны съездили к Динке домой, им никто не открыл, и они решили прогуляться вдоль озера. Да, прогуляться! В этом ведь нет ничего незаконного! Почему забрели так далеко? Так увлеклись беседой! Ева подтвердила – увлеклись! И даже выдержала тяжелый взгляд Кирилла Сергеевича. Что ей какой-то там взгляд после случившегося?!
Все закончилось в отделении полиции. Ева, почти не читая, подписала какие-то бумаги. Елизаров тоже подписал, но перед этим изучил их с максимальной тщательностью.
– Из города никуда не уезжайте, – велел полковник и огромным носовым платком вытер покрывшееся испариной лицо, а потом сказал устало: – Что же это такое делается, а?..
– Это серия, товарищ полковник! Маньяк завелся у вас в Чернокаменске, – посочувствовал ему Елизаров. Получилось искренне, но полковник все равно болезненно поморщился, махнул в их сторону рукой.
– Идите уже! И не болтайте ничего! Ясно вам?
– Эмме Львовне нужно сообщить, она же волнуется.
– Эмме я сам сообщу. Идите!
В замке их уже ждали. Слухи в Чернокаменске разносились со скоростью лесного пожара. Особенно если слухи эти касались зверского убийства.
– Это правда? – Амалия вышла в холл, как только они переступили порог. Следом выбежала из кухни тетя Люся. – Нашли еще одну мертвую девушку?
– Нашли. – Елизаров кивнул. Сейчас, когда они оказались наконец на острове, выглядел он усталым. Почти таким же усталым, как полковник Бойцов.
– И кто это? – спросила тетя Люся. – Чужая или из наших, Чернокаменских?
– Это Дина, официантка из кафе Эммы.
– Божечки! – Тетя Люся схватилась за сердце. – Бедная Эмма. За что ей все это?! Сначала мальчонка, потом Мариночка, а теперь…
– Тетя Люся! – оборвала ее Амалия. – Ребята устали. Идите приготовьте им что-нибудь перекусить.
– Мне только кофе, – попросила Ева, и Амалия понимающе кивнула.
– Когда это случилось? – спросила, проходя вслед за ними на кухню. – Когда убили ту девочку?
– Эксперты сказали, что минувшей ночью, – ответил Елизаров, опускаясь на стул и вытягивая перед собой ноги.
– И она была такая же?.. У нее были те же… повреждения? – Амалия стояла у окна так, что яркое послеобеденное солнце освещало ее со спины. Ева не видела ее лица – только хрупкий силуэт на ярком фоне.
– Да. – Вдаваться в подробности Елизаров не стал, и Ева была ему за это благодарна.
– А про Антона Палыча что-нибудь слышно? – спросила тетя Люся, нарезая хрустящий багет и ветчину.
– Похоже, им там сейчас не до Антона Палыча. Вся полиция стоит на ушах. – Елизаров взял с блюда бутерброд, покрутил в руках и положил обратно. Аппетит пропал не только у Евы. – А про какого мальчика вы говорили, тетя Люся? – спросил он вдруг.
– Про какого мальчика? – Кухарка бросила испуганный взгляд сначала на Елизарова, потом на Амалию.
– Ну, вы же сами только что сказали про какого-то мальчонку, когда упоминали Эмму.
– Тетя Люся иногда бывает слишком эмоциональной, – заговорила Амалия. – Дело в том, что это не наша с ней тайна, и обсуждать ее с посторонними, – в ее голосе послышались извиняющиеся нотки, – мы не вправе. Вы уж нас простите, ребята. Мы можем еще чем-нибудь быть вам полезны? – спросила она вежливо и тут же добавила: – Со смертью Антона Палыча у меня прибавилось хлопот. Я вынуждена вас оставить.
Прежде чем выйти из кухни, она так многозначительно посмотрела на тетю Люсю, что сразу стало понятно, что все дальнейшие расспросы бессмысленны.
– Не нравится мне все это, – проворчал Елизаров, когда они снова оказались в холле. Со стороны гостиной доносились звуки клавесина и недовольное брюзжание Стеллы, а на лужайке перед замком Максимилиан и Диана играли в бадминтон. Выглядели они вполне счастливыми и довольными жизнью, чужая смерть волновала их куда меньше, чем пропущенный удар. Ева замедлила шаг у распахнутого настежь французского окна, наблюдая за этими двумя. Они с Елизаровым были не многим старше, но она отчего-то чувствовала себя почти старухой. Ей бы хоть крупицу их беззаботности…
– Его последнюю картину продали в Лондоне за семьсот тысяч фунтов, – сказал за ее спиной Елизаров. – Он и в самом деле чертовски талантлив. Жаль только, что болен.
– Болен? – Ева обернулась. Больным Максимилиан не выглядел.
– Ходили слухи. – Елизаров пожал плечами.
– В Интернете? – уточнила она.
– До недавнего времени Максимилиан Шанс вел очень активный образ жизни. – Елизаров не обратил внимания на ее иронию, наверное, и в самом деле сильно устал за этот день. – Оказывается, можно быть одновременно и гением, и светским львом.
Еве хотелось сказать, что он просто завидует чужому успеху, но промолчала. Все-таки этот день изменил ее отношение к Елизарову. Пожалуй, он оставался единственным человеком в Чернокаменске, на которого она могла положиться. Причем в буквальном смысле слова.
– А потом он на целых полгода исчез из поля зрения папарацци и светских хроникеров. Пошли слухи, что он чем-то болен, едва ли не смертельно. Болен или нет, но картины его резко взлетели в цене. Так что, если это и был пиар-ход, то весьма удачный.
– Ты про всех все знаешь? – спросила Ева, направляясь к лестнице.
– Не про всех. К примеру, про тебя я не знаю почти ничего. В интернетах про тебя не пишут.
– Как и про тебя.
– А ты уже проверяла?
Разговаривать с ним было тяжело. Вместо нормального диалога у них получалась пикировка. Поэтому вместо ответа Ева лишь пожала плечами.
– Не уезжай с острова без меня, – попросил Елизаров, когда они поравнялись с дверью ее комнаты. – А лучше вообще не выходи из замка.
– Почему? – удивилась она.
– Потому что ты можешь стать следующей. – Сказал, как отрезал. И в глаза посмотрел без этой своей привычной ухмылки. – Ты поняла меня, хвостатая?
– А с тобой можно? – Она вставила ключ в замочную скважину.
– Только со мной и можно. – Елизаров улыбнулся и стал собой прежним – разгильдяем и душкой. Вот только истинную его суть Ева разглядеть успела.
– Я тебя не знаю, – сказала она по слогам.
– Привыкла никому не доверять? – Он понимающе кивнул. – Это хорошо. Разрешаю и мне тоже не доверять. Только из замка не выходи. – На мгновение его лицо помрачнело, словно бы он вспомнил что-то не слишком приятное. – А лучше из комнаты тоже не выходи, – добавил, когда Ева уже закрывала за собой дверь.
Она и не собиралась! Она вымоталась, почти обессилела за этот безумный день. Какие уж тут прогулки! А еще она боялась. Вряд ли Елизаров имел в виду что-то конкретное, когда говорил, что она может стать следующей, но своего добился. Ева боялась. Наверное, как и каждый на острове. Отчего-то ей казалось, что у каждого здесь есть своя тайна. Даже у Елизарова. Особенно у Елизарова.
До ужина она просидела в Интернете, пытаясь узнать как можно больше о Чернокаменске и его истории, пытаясь нарыть хоть что-нибудь на Елизарова. И если с первым у нее худо-бедно что-то получилось, то со вторым был полный провал. Роман Елизаров умудрился не оставить в Сети ни одного следа. Поиск ничего не дал, но Ева не теряла надежды. В конце концов, всегда можно обратиться к тем, кто специализируется именно на поиске информации. Среди ее виртуальных друзей были и такие. Надо только бросить клич. Но это потом, вечером после ужина. Ложиться спать этой ночью Ева не собиралась, были в ее арсенале кое-какие таблетки, с которыми можно продержаться без сна пару ночей, а там, глядишь, эту сволочь поймают.
А во время ужина в замок явился полковник Бойцов, да не один, а в сопровождении двух полицейских. Выглядел он еще мрачнее, чем утром и днем. Мрачнее и решительнее.
– Что-то случилось, Кирилл Сергеевич? – Амалия вышла к нему навстречу, руку для приветствия протягивать не стала, остановилась в нескольких метрах. – Вы нашли убийцу?
– Вполне возможно. – Полковник обвел всех присутствующих тяжелым взглядом. От такого взгляда впору превратиться в соляную статую.
Ева и превратилась, когда полковник решительным шагом направился к ней.
– Прошу вас проследовать со мной, – сказал официальным тоном.
– Меня? – Ева на всякий случай обернулась, словно за ее спиной мог стоять кто-нибудь еще. За спиной не было ничего, кроме глухой стены.
– Вас.
– Вот это поворот! – нервно хихикнула Диана.
– Кирилл Сергеевич, что происходит? – Изящная рука Амалии нервно потянулась к низке жемчуга. – Прошу вас немедленно объясниться!
– Да, было бы любопытно узнать, что происходит, – поддержал ее Максимилиан. – Вы в чем-то ее подозреваете?
– Ерунда! – Орда отмахнулся салфеткой от льнущей к нему Дианы. – Ерунда и дичь!
– Ты слишком доверчив, Жан. – Стелла царапнула алыми когтями скатерть. – Особенно когда дело касается малолетних прохиндеек.
Они говорили все разом. От гула голосов у Евы закружилась голова. Ей хотелось думать, что только от этого. Молчал лишь Елизаров, с отсутствующим видом смотрел в окно.
– Вы меня арестуете? – спросила Ева. Хотела спросить с вызовом, а получилось… жалко.
– Вскрылись кое-какие детали. – Полковник замер напротив, стал так, что деваться Еве теперь было некуда. – Вы должны поехать со мной.
– Надолго?
– Я задерживаю вас до выяснения обстоятельств.
– Каких обстоятельств, Кирилл? Ева наша гостья. – Амалия попыталась встать между ней и полковником, но он легким движением плеча оттеснил ее в сторону. – Не нужно осложнять, – сказал рокочущим шепотом. – Я всего лишь выполняю свою работу.
– Это входит в ваши профессиональные обязанности? – усмехнулся Максимилиан.
– Амалия, я прошу тебя, – сказал полковник мягко и тут же добавил густым басом, так, чтобы его услышали остальные: – Господа отдыхающие, речь об аресте не идет!
– Ага, и поэтому вы явились сюда с этой сворой! – Стелла кивнула в сторону замерших в дверях полицейских.
– Это, гражданочка, не свора, а сотрудники полиции при исполнении, – пророкотал полковник. – И советую вам в следующий раз дважды подумать, прежде чем сказать что-нибудь оскорбительное в их адрес.
– А то что? – тут же вскинулась Стелла. – Арестуете и меня тоже?! Меня?!
– Так, довольно с меня этого балагана! – Полковник вздохнул и крепко сжал Евину руку своей лапищей.
…Елизаров ошибался. Ее фобия никуда не делась, не уменьшилась ни на йоту. Если бы только мгновение… Если бы полковник убрал руку, Ева бы сумела справиться и с паникой, и с нахлынувшей волной боли. Но он держал и не отпускал… И Ева чувствовала, как ее тело прошивают тысячи невидимых огненных нитей, как прорывают кожу острые шипы, как она теряет человеческий облик и превращается в обезумевшее от страха существо. Окружающий мир начал медленно сворачиваться, превращаясь в узкую черную трубу. И внутренности тоже начали сворачиваться следом…
– Подождите, Кирилл Сергеевич… – Голос доносился до нее с того края черной трубы. – Да уберите вы руку! Куда она от вас денется?!
Никуда… И черной воронки никуда не деться. И шипы уже не спрячутся обратно, и огненные нити не погаснут.
– Эй, хвостатая! – Голос Елизарова прорывался к ней через пустоту и черноту, держал на плаву. – Все хорошо. Открой глаза.
– …Что это с ней?..
– …Она эпилептичка, что ли?!
– …Тетя Люся, принесите быстрее воды!
Это были другие голоса, но Ева держалась только за голос Елизарова. Может, еще не поздно? Может, у нее получится?
Получилось. Сначала сделать вдох, потом и открыть глаза.
– Вот, пей! – Елизаров, который сейчас стоял между ней и полковником Бойцовым, протягивал ей запотевший стакан воды. – Большими глотками и до дна. Давай!
– Не надо! – Ева замотала головой, отталкивая руку со стаканом. – Все хорошо.
Не хорошо, но уже терпимо. И шипы попрятались, даже крови на коже не осталось. Даже следов от ожогов… Она жива и в сознании. Чего еще желать?..
– Балаган… – проворчал полковник Бойцов. – Цирк дю Солей! Я же только дотронулся…
– Не надо до нее дотрагиваться. – Елизаров по-прежнему стоял между полковником и Евой, говорил так тихо, что слышать его могли только они вдвоем. – Она не терпит прикосновений. У нее такая фобия.
Никто не должен верить в какую-то там мифическую фобию! Особенно полковник полиции! Но Кирилл Сергеевич неожиданно кивнул, сказал приглушенным басом:
– Значит, идешь сама. И никаких мне фокусов!
– Я с ней. – Елизаров не сдвинулся с места.
– Возможно, придет и твой черед. – Полковник недобро сощурился. – К тебе у меня тоже есть вопросы, товарищ корреспондент, – добавил многозначительно. – А сейчас я имею вопросы к ней. Очень много вопросов.
– Вы ее надолго?
– Я же сказал, до выяснения обстоятельств.
– Значит, ночь она проведет в КПЗ?
– Ты меня плохо слышал, парень?! У меня к ней очень много вопросов. Дай бог, чтобы до утра управились.
– Хорошо. – Елизаров неожиданно отступил. – Вопросы так вопросы! Вы только, Кирилл Сергеевич, проследите, чтобы ее руками никто не трогал. Боюсь, ее адвокат может расценить это как проявление давления на свидетеля.
– На подозреваемого, – отрезал полковник Бойцов и велел: – На выход, гражданочка!
Ей бы испугаться и КПЗ, и предстоящего допроса. А еще того, что полковник назвал ее подозреваемой, а она думала лишь об одном, что Елизаров отвернулся от нее, оставил один на один с системой. От нее отвернулся единственный человек в этом чертовом городе, на которого она могла положиться. Или думала, что может положиться.
К выходу шли в гробовой тишине, которую нарушало лишь гулкое эхо шагов да раздраженное сопение полковника Бойцова.
– Ева, может быть, нужно кому-то позвонить? – спросила Амалия упавшим голосом.
Ева замерла, обернулась, сказала вежливо и отстраненно:
– Спасибо, не нужно никому звонить. Я сама разберусь.
Возле патрульной машины полковник Бойцов остановился, внимательно посмотрел сначала на Еву, потом на полицейских и велел:
– На переднее сиденье! И чтобы мне без фокусов!
Хорошо, что на переднее. Потому что в тесноте заднего сиденья она бы не выжила, а так есть надежда.
Всю дорогу до Чернокаменска молчали. Полковник заговорил, лишь когда они оказались на месте.
– Ну что, вы готовы?
– К чему? – спросила Ева, выбираясь из салона.
– К чистосердечному признанию.
Она не была готова, поэтому ничего не ответила, лишь пожала плечами.
– Глупо! – Полковник вытер вспотевшее лицо. – Ладно, время у нас еще есть. И доказательства, – добавил многозначительно.
С доказательств он и начал, стоило только им с Евой остаться наедине.
– Мы сейчас с тобой, красавица, поговорим без протокола. Так сказать, по-свойски. А уж потом ты сама решишь, насколько все серьезно. Смотри! – Он положил перед Евой планшет. – Внимательно смотри и хорошенько подумай, прежде чем ответить.
Ева смотрела. Запись была любительская, сделанная скорее всего на камеру мобильного телефона, но качества съемки хватало, чтобы разглядеть, как она выходит из подъезда дома Марка Витальевича, как испуганно озирается по сторонам, а потом поспешно покидает место преступления…
– Прислали на электронную почту. Анонимно, – пояснил полковник Бойцов. – Узнаешь себя?
Ева молча кивнула. Бессмысленно отрицать очевидное.
– Он был мертв, – сказала очень тихо. – Когда я пришла, он уже был мертв.
– Проверим. – Кирилл Сергеевич буравил ее тяжелым взглядом. – А пока расскажи, что ты делала в квартире гражданина Атласа. Ты ведь была в его квартире, не отпирайся. На дверном косяке остались отпечатки. Как думаешь, твои там есть?
Отпечатки есть. Она старалась ничего не трогать руками в квартире, но про дверь не подумала. Да и кто же знал, что ждет ее за дверью той квартиры?..
– Он назначил мне встречу.
– Кто? Марк Атлас?
– Да. Больше месяца мы вели с ним переписку, вы можете проверить его электронную почту. Или мою. Мы должны были встретиться в тот день.
– Зачем?
А вот сейчас нужно очень хорошо подумать, прежде чем ответить, постараться вспомнить все, что было в их переписке.
– Марк Витальевич обещал мне одну вещь. Он собирался передать мне ее при личной встрече. – Полуправда – это ведь не совсем ложь.
– Какую вещь?
– Ювелирное украшение. Он сделал его специально для меня.
– Дорогое украшение?
– Для меня бесценное. – И снова ведь не соврала. – Я предлагала за это украшение деньги, но Марк Витальевич отказался, сказал, что это будет его мне подарок.
– И ты приехала к нему домой, чтобы забрать подарок?
– Да.
– Что было дальше?
– Дверь его квартиры оказалась не заперта. Я сначала постучала, а потом вошла внутрь. Марка Витальевича я нашла в его кабинете. К тому времени он уже был мертв.
– Значит, уже был мертв… – Кирилл Сергеевич убрал со стола планшет. – А украшение? Ты нашла украшение, за которым приехала?
– Нет. В квартире был погром. Я не знала, где искать.
– А если бы знала, забрала бы и ушла?
Он видел ее насквозь, этот провинциальный полицейский. Он лишь казался смешным и нерасторопным, но стоило взглянуть ему в глаза, как все становилось понятно…
– Я ничего не забирала из той квартиры.
– Но и в полицию тоже не сообщила. Почему ты не сообщила в полицию, если ни в чем не виновата?
– А вы бы мне поверили? Вы же даже сейчас мне не верите, товарищ полковник.
– С верой – это не ко мне. Я привык оперировать фактами. И факты такие. – Он вытянул перед собой пятерню, принялся загибать пальцы: – Ты была на месте преступления. Раз! Ты не сообщила в полицию об убийстве. Два! Если ты не нашла то, что искала, почему ты осталась в городе? Три! Что ты делала в музее? Четыре! Почему именно ты нашла тело той девочки? Пять! Скажешь, совпадения? А я тебе отвечу – уж больно много совпадений!
И тут до Евы начал доходить весь смысл происходящего.
– Вы думаете, что всех этих людей убила я?!
Полковник Бойцов ответил не сразу. Открыл картонную папку с надписью «Дело», принялся сосредоточенно рыться в каких-то бумагах и, когда Ева уже решила, что не дождется ответа, заговорил:
– Я думаю, что ты каким-то образом связана с происходящим. Ты и, возможно, этот твой дружок-корреспондент. Ловко вы меня, старого дурня, тогда обвели вокруг пальца! Прикинулись журналистами, напросились со мной к судмедэксперту. А сегодня, представляешь, является ко мне еще один журналист. Только не липовый, а настоящий. Вот, говорит, полковник Бойцов, прислал меня к вам Иван Борисыч, прошу любить и жаловать и оказывать мне всяческое содействие. Стыд мне и позор! Попался на такую уловку, даже документы ваши не проверил! Пора в отставку…
– Я никого не убивала, – упрямо повторила Ева.
– Почему не уехала из города? Зачем осталась?
– Я не могу. Мне нужна эта вещь. Я думала, что смогу ее отыскать.
– Цацка! – взвился Кирилл Сергеевич. – Да что это за побрякушка такая, что ты ради нее готова в тюрьму пойти?!
Пойти в тюрьму Ева была не готова, но интуиция, отточенная до совершенства за годы общения с доктором Гельцем, говорила: полковник Бойцов верит, что она никого не убивала, и с его стороны ей ничто не угрожает. Нет, неприятности определенно будут, но не те, что заканчиваются тюрьмой.
– Вы не поверите, – сказала она полковнику то же, что говорила до этого Елизарову.
– А ты попробуй объяснить! Я тут, знаешь ли, и не такое видывал, и не такое слыхивал. Меня уже ничем не удивить!
– Значит, и про Полозову кровь вы тоже слышали.
– Ну конечно! – Кирилл Сергеевич во всей силы рубанул кулаком по столу. – Как же без всей этой чертовщины! Куда ж деваться-то от всего этого! С тетей Леной небось уже успела переговорить. Это она тебе наплела?
– Не она, а Марк Витальевич. Он сказал, что у него есть немного Полозовой крови, и он мне ее даст.
– Вот послушай себя, Ева! Ты только себя услышь! Ты ж девка умная, образованная, а несешь несусветную чушь про какую-то Полозову кровь!
– Он мне обещал. – Стоять на своем ей было не привыкать. – И обещание свое непременно сдержал бы, если бы кто-то его не убил.
– Не ты?!
– Не я!
– И этот неведомый «кто-то», по-твоему, убил ювелира из-за какого-то, – полковник запнулся… – из-за какого-то артефакта, который некоторые граждане называют Полозовой кровью.
– Я не знаю. – Ева покачала головой.
– А девушек? Девушек за что убили?
– На момент первых двух убийств меня не было в городе. Я была в пути и могу это доказать.
– Докажешь! Потребуется, все докажешь, по секундам распишешь весь свой жизненный путь. Кстати, о жизненном пути. – Кирилл Сергеевич уперся широкими ладонями в стол, подался вперед. Ева отшатнулась. – Тебя уже проверяют. И тебя, и твою переписку с ювелиром. Молись, чтобы мои люди не нашли ничего подозрительного. Молись!
Не о том ей нужно молиться, но полковнику Бойцову о таком все равно не расскажешь. Она и так выдала очень много, не утаила почти ничего.
– А теперь вы меня отпустите? – спросила Ева и попыталась встать.
– Сидеть! – рявкнул полковник и, увидев, как Ева вздрогнула, добавил уже мягче: – Переночуешь здесь. Не Версаль, конечно, но тоже ничего.
– А дальше?
– А дальше будем разбираться!
Разбираться Кириллу Сергеевичу предстояло всю ночь. Крутилось у него в голове что-то этакое, зудело, не давало покоя. В том, что девчонка никого не убивала, он был практически уверен. Эксперты подтвердили: во всех случаях орудие убийства было одно и то же, нечто похожее на заточенный крюк, который не столько резал, сколько разрывал мягкие ткани. А девчонка в городе появилась уже после второго убийства. Ну не дура же она, в самом деле! Понимает, что алиби ее запросто можно проверить! Все она понимает, вот только что-то недоговаривает. И совпадения эти… Не верил Кирилл Сергеевич в совпадения, а вот в человеческую злонамеренность очень даже верил.
Полозова кровь опять же! Как давно он об этом ничего не слышал? Да считай, лет двадцать уже…
…Он тогда был молодой и бестолковый. Лейтенантик с амбициями! И в городе творилось черте-те что! Тетя Лена в свойственной ей манере сказала бы, что мрак пришел в Чернокаменск той снежной зимой. Пропавшие дети, нашествие волков, слухи, паника… Их искали всем городом: и милиция, и охотники, и просто гражданские. Искали, путались под ногами, попадали в беду…
Тетя Лена, отчаянная душа, тоже рвалась в бой! А куда ей в бой с ее сердцем? Кирилл Сергеевич, тогда еще просто Кирилл, помнится, специально заглянул в музей, чтобы убедиться, что крестная на месте, что не отправилась на остров вопреки его запретам. Вот тогда он и стал нечаянным свидетелем ссоры. Не то чтобы специально подслушивал, но время было такое… темное, никто никому не доверял, под подозрением был каждый. Поэтому Кирилл не прошел мимо приоткрытой двери читального зала, когда услышал приглушенные злые голоса, а затаился, прислушиваясь.
За дверью спорили или скорее ругались двое. Первый голос Кирилл Сергеевич узнал сразу. В те годы город выделил Марку Атласу при музее помещение под ювелирную мастерскую. Скорее всего помещение выхлопотала для него тетя Лена, так сказать, по старой дружбе. И вот сейчас Марк Витальевич то ли спорил, то ли оправдывался.
– Нет, прости. – Его баритон звучал мягко, но решительно. – Я не могу этого сделать.
– Марк Витальевич, да посмотрите вы мне в глаза! На меня посмотрите! Я почти все потерял, на вас одного я могу надеяться. – И этот охрипший, срывающийся от отчаяния голос Кирилл тоже узнал. Оттого, наверное, и остался, чтобы послушать. Нет, не так! Чтобы подслушать!
– Он у меня один остался мальчик! Понимаете вы это или нет?!
– Я все понимаю, Евгений. И я искренне сочувствую твоему горю.
– А вы не сочувствуйте, вы помогите! Это же ведь в ваших силах! Я знаю, у вас еще есть запас, мне Светлана рассказывала, что перед смертью ее дед Алексей свой браслет отдал вам на хранение. Тот самый, что из Полозовой крови! – Второй голос сорвался на крик. – И мы с вами знаем, что это за металл.
– Это подарок был. Подарок мне от старого друга.
– И именем старого друга я вас сейчас заклинаю – помогите нам! Отдайте браслет! Вы только вдумайтесь, Марк Витальевич, человеческая жизнь зависит от этого браслета. Жизнь ребенка!
– Нет. – Голос мастера Атласа звучал глухо, но решительно. – Нет у меня больше Полозовой крови, Евгений. Закончилась. Вся ушла.
– Ушла? На что ушла?!
– На работы. Ты работы мои видел? Вот на них и ушла. Вся до последней капли. Евгений, у меня есть деньги. Много денег! Зачем мне, старику, столько?! Я тебе отдам. Сколько потребуется, столько и отдам.
– Не нужны мне ваши деньги, Марк Витальевич! Мне Полозова кровь требуется! Хоть немножечко… хоть одну крупиночку… Я прошу вас, поступите по совести…
– Прости, Евгений. – Марк Витальевич сказал это таким тоном, что притаившемуся за углом Кириллу сразу стало понятно: спор закончился ничем. А еще ему стало весьма любопытно, что это за Полозова кровь такая. Так любопытно, что на следующий день он спросил об этом у тети Лены.
И она рассказала! Лучше бы не рассказывала, честное слово! Потому что рассказ этот был из разряда тех страшных сказок, которые так любила крестная. Желтоглазый змей, албасты, волки-оборотни и прочие побасенки. Может, Кирилл и попытался бы поверить, нашел бы хоть одно зерно здравого смысла в происходящем, но буквально на следующий день все так закрутилось-завертелось на Стражевом Камне, что стало не до сказок! Историю ту Кирилл Сергеевич забыл почти на двадцать лет. А теперь вот эта залетная пичуга снова рассказывает ему про Полозову кровь, ту самую, которая якобы закончилась у мастера Атласа много лет назад.
Он сидел в своем кабинете, бездумно пялился в экран компьютера, когда пришло наконец сообщение, которое он ждал с самого вечера. О том, что следует непременно покопаться в прошлом залетной пичуги, Кирилл Сергеевич подумал еще с вечера. Тогда же, сразу после допроса, сделал официальный запрос, а следом сделал запрос неофициальный, потому что знал, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, а чутье подсказывало: копать нужно быстро и глубоко! В Перми у него имелся человечек, который землю рыть умел лучше всех. Или правильнее будет сказать, не землю, а Интернет. И человечек этот задолжал полковнику Бойцову ни много ни мало, а целую жизнь и о долге своем помнил крепко. Обращался к нему Кирилл Сергеевич только в крайних случаях, вот таких, как сейчас. Может быть, поэтому, когда он кликал по иконке конвертика, рука его слегка дрожала.
Присланные документы он читал долго и очень внимательно, кое-что перечитывал по нескольку раз, чтобы удостовериться, что ничего не упускает. А когда прочел все, выбрался из-за стола, достал из сейфа непочатую бутылку водки, прямо из горла сделал несколько жадных глотков. Дело – и это, и восемнадцатилетней давности! – нынешней ночью приняло такой оборот, что в самую пору напиться…
В то, что Ева могла кого-то там убить, Роман не верил. И не потому, что так уж сильно доверял незнакомой девице, а потому что дружил с логикой и умел сопоставлять факты. Ну и разговор с Гришаевым на него повлиял. Что есть, то есть. А то, что полковник Бойцов забрал Еву в участок, так это даже хорошо. Чем дальше она окажется от острова, тем лучше. Да и у него, Романа, на всю ночь будут развязаны руки, не нужно за ней присматривать, думать, как бы чего не вышло.
На эту ночь у него были планы. Обитатели замка врали. Все как один. Каждый из них в чем-то виноват, нужно лишь установить степень этой вины. У Романа даже имелся подозреваемый, человек, который прошлой ночью точно покидал замок, но отчего-то не признался в этом полковнику Бойцову. Человек, который, возможно, выйдет из замка и этой ночью.
Позицию для наблюдения Роман выбрал самую удобную, устроился в опустевшей гостиной, кресло развернул так, чтобы видеть коридор, который ведет одновременно и к парадному, и к черному ходу, но при этом самому оставаться в темноте. Теперь главное – не заснуть.
Заснуть Роману не дали, не успел он освоиться в своем укрытии, как мимо гостиной прошмыгнула тень. Женская тень, если уж быть точным. А если еще точнее, то к черному ходу на цыпочках, стараясь не цокать каблуками, кралась Сцилла, собственной персоной. Возможно, ночные прогулки кинодивы и представляли какой-то интерес, но точно не профессиональный, поэтому Роман не стал ее преследовать. Вместо этого он выглянул в окно и увидел, как Сцилла торопливо садится в свой кабриолет. Одной меньше.
Следующими, хихикая и шушукаясь, замок покинули Максимилиан и Диана. С этими все было более или менее понятно. Светский лев Максимилиан скучал в провинциальной глуши, а Диана, судя по всему, пораскинула мозгами и решила, что всемирно известный художник ничуть не хуже режиссера и продюсера. А может, в чем-то даже и перспективнее.
Дальше в замке надолго воцарилась тишина. Роман едва не задремал, когда услышал тихие шаги. Кто-то шел по темному коридору в сторону черного хода. Просачивающегося в окно лунного света хватило, чтобы разглядеть плечистый мужской силуэт. В том, что это Орда, Роман не сомневался. Дождался!
В руках Орда нес весьма объемную и, судя по всему, увесистую сумку. Похоже, именно эту сумку он грузил в лодку прошлой ночью. Тут Роман не без раздражения подумал, что, если продюсер и сегодня решит воспользоваться лодкой, ему самому, чтобы остаться незамеченным и не потерять его из вида, придется лезть в воду. Не то чтобы Роман боялся воды, в бассейне он плавал с самого детства, не раз погружался с аквалангом в море. Но то бассейн и море, а это темные озерные воды, навевающие тревогу даже днем, не говоря уже про ночь. Воды, в которых, возможно, – надо же в такое поверить! – притаилась древняя тварь, охотящаяся на юных дев. Хорошо, если только на дев, а не на мужиков…
Ему в каком-то смысле повезло, Орда направился не к причалу, а в глубь острова. Шел он решительным шагом, не оборачиваясь, не глядя по сторонам. На левом плече его висела сумка, а правую руку он держал в кармане, и Роман был почти уверен, что Орда вооружен. Сам он старался слиться с ландшафтом, благо ландшафт благоприятствовал, да и луна то и дело пряталась за тучи, и тогда ночь набрасывала на остров такую густую вуаль, что не было видно даже собственной вытянутой руки. Самое время для маньяков и преступников. Представить всемирно известного режиссера в роли маньяка получалось с трудом, даже несмотря на богатую Романову фантазию. Но этот человек, как тать, крадущийся в темноте, определенно что-то знал и что-то скрывал. Роману было важно понять, стоит ли эта тайна потраченного на нее времени, не окажется ли она очередной любовной интрижкой. Впрочем, кто ходит на свидание с такой вот торбой и пистолетом в кармане?
Он отвлекся всего лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы маячивший впереди силуэт исчез, словно сквозь землю провалился. Или и в самом деле провалился? На первый взгляд впереди не было ничего необычного, кроме хаотичного нагромождения валунов. Выглянула луна, и ее света как раз хватило, чтобы, не вынимая фонарика, осмотреть валуны. Большие, в два-три человеческих роста, явно природного происхождения, но все же… Узкую щель между двумя притулившимися друг к другу глыбами он увидел в тот самый момент, как луна снова закатилась за тучу. В щель эту запросто мог протиснуться человек. Но нырять в эту кроличью нору Роман не спешил, приблизился вплотную, прислушался. Снизу, откуда-то из-под земли, доносились едва различимые звуки: шуршание мелких камешков под подошвой походных ботинок, позвякивание металла, какое-то сухое костяное пощелкивание и, кажется, плеск воды.
Он мог до рассвета простоять у валунов и так и не узнать, что же происходит сейчас под землей, но все та же интуиция подсказывала, что время – нынче бесценный товар и нужно спешить. Именно поэтому Роман протиснулся в пролом между каменными глыбами.
Это и в самом деле был подземный ход – достаточно широкий, чтобы в нем, согнувшись, мог поместиться крупный мужчина, вниз он спускался под довольно сильным уклоном. Приходилось придерживаться обеими руками за сырые каменные стены и выверять каждый свой шаг, чтобы не сорваться и кубарем не скатиться в яму.
А внизу горел свет – белый свет мощного переносного фонаря. В свете этом удлинялись и причудливо изламывались тени, жили своей собственной жизнью. Теней было две, и Роман не сразу понял, что одна из них принадлежит не живому человеку, а статуе. Женщина в низко надвинутом на лоб платке стояла на берегу подземного озера, всматривалась в его отливающие серебром воды. Она была красива, добра и строга одновременно. Она казалась едва ли не живее Орды, который склонился над каким-то ящиком и сосредоточенно возился с железными защелками. Пистолет, а это и в самом деле оказался пистолет, он положил на камень рядом с собой. Очень опрометчивый поступок…
Спускаться Роман не стал, затаился за валуном, вытащил из-за пазухи армейский бинокль, незаменимую вещь во время ночной слежки. Уйти или обнаружить свое присутствие он всегда успеет, а пока ему страшно любопытно, что же такое собирается делать Орда. Любопытство его было удовлетворено очень быстро. Жан Орда, гениальный режиссер и успешный продюсер, собирал и подключал георадар. Да не лишь бы какой, сделанный в подвале на коленке, а достаточно серьезный и дорогой универсальный детектор подповерхностных объектов. Роман видел подобные раньше, читал о них на форумах кладоискателей и черных копателей. Незаменимая вещь в поисках подземных ходов, пустот, металлических и неметаллических объектов. А Орда уже принялся за работу. Было очевидно, что обращаться с георадаром он умеет, что манипуляции такие для него не в новинку. Оставалось понять, зачем. Имелись у Романа кое-какие предположения, но полагаться на домыслы не хотелось, хотелось дождаться фактов…
Осциллограф запищал минут через пятнадцать. Из своего укрытия Роман не мог видеть его экран, но по тому, как оживился Орда, понял, что за россыпью камней что-то есть. Вероятно, какая-то полость. А может быть, и не только она, потому что Орда, отложив георадар в сторону, вытащил из сумки кайло, взвесил в руке и принялся за работу. Он работал истово, с огоньком, останавливался лишь затем, чтобы вытереть струящийся по лицу пот да один раз торопливо выкурить сигарету. Спустя час он отбросил кайло, надел перчатки и принялся разбирать валуны руками. Роман затаил дыхание, увлекшись, он почти забыл, зачем спустился в пещеру.
Когда последний булыжник отлетел в сторону и с глухим булькающим звуком ушел под воду, Орда выпрямился и громко выругался. А Роман не мог отвести взгляд от его находки. Страшной находки…
Пожелтевшие кости россыпью, скалящийся череп с прикипевшими к нему клочьями седых волос. Сначала, на какую-то долю секунды, Роман подумал, что Орда нашел тело одного из пропавших восемнадцать лет назад детей, но очень быстро понял: эти кости принадлежат не ребенку, а взрослому, и умер он не восемнадцать лет назад, а значительно раньше. Или не умер, а был убит. Зверски убит… На скуловой кости, ребрах и грудине виднелись глубокие царапины. Оставить такие мог остро заточенный крюк. Или когти, длинные когти мифической албасты. Албасты, может, и мифической, а вот следы на костях и бурые от крови лохмотья, которые некогда были одеждой, вполне реальные. Вот только что все это значит? Зачем Орде этот вековой покойник? Или это всего лишь случайная находка?
Судя по реакции продюсера, находка и в самом деле была случайной. А еще неожиданной. Настолько неожиданной, что Орде понадобилось время, чтобы взять себя в руки и вернуться к останкам. Под подошвой его тяжелых ботинок захрустели мелкие кости, а крупные, он просто оттолкнул ногой в сторону. Покатился по каменному полу желтый череп, остановился у самого края озера, уставился на Романа черными провалами глазниц. А Орда уже рылся в образовавшейся нише, искал что-то конкретное, что-то определенно очень важное, но так и не нашел.
– Прячешь?! – В гулкой тишине пещеры его голос показался незнакомым, словно бы это и не Орда вовсе говорил, а вот этот скалящийся череп. – За нос водишь?!
Роман подался назад, спрятался за валун.
– Думаешь, один раз кинул кость, и всё… подавитесь?! Так мне мало?! Слышишь ты меня, Горынычев?! Мало мне того, что ты тогда дал! Всем нам мало!
Вот и стало совсем интересно! Что же такое дал им всем душегуб Горынычев? И кто такие эти «все»?
– Я же видел… – Орда больше не кричал, вытащил из пачки сигарету, закурил. – Я же своими собственными глазами видел. Куда ты его перепрятал, урод?! Когда успел?! – Он еще раз зло пнул старые кости, словно бы они принадлежали не безвестному покойнику, а тому самому Горынычу, а потом прорычал: – Ей бы ты сказал? Правда? Ради нее бы ты все сделал! Да только ей этого не нужно, ей другое нужно. Но ты ж небось знаешь, чего она хочет. Ты, скотина, сам сотворил весь этот кошмар. Хотел сделать как лучше, а теперь вот что получилось. Никому из нас счастья нет! Даже ей! Только гаденышу твоему все едино, живет себе, горя не знает.
Орда глубоко затянулся и замолчал. Наверное, затяжка привела его в чувство, потому что больше он не проронил ни слова – зажав в зубах сигарету, принялся разбирать и укладывать в сумку георадар. Роман глянул на наручные часы – половина четвертого утра. Еще чуть-чуть, и начнет светать. Если он хочет остаться незамеченным, нужно уходить. Возможно, ему еще удастся застать возвращение в замок гостей.
Снаружи все еще было темно. Нет, той кромешной тьмы, что пару часов назад, больше не было, но Роман еще вчера подметил, что ночи над островом какие-то особенно темные и густые. Аномальная зона… Бермудский треугольник местного масштаба…
Ему нельзя было охотиться на острове. За пределами – пожалуйста, если осторожно, а на острове – нельзя, потому что остров – его дом, и глупо привлекать внимание людей к дому. Но это был особенный случай, настолько особенный, что Змей не стал ставить в известность остальных. Они узнают, когда придет время. Возможно, увидят то, что Змей оставит от этого человека. Человек ему не нравился. До такой степени, что Змей решил нарушить негласное правило не охотиться на острове. Одной смертью больше. Никто не поймет. И тело или, вернее, то, что от него останется, можно будет спрятать в одной из пещер. Или утопить в озере. Озеро, в отличие от людей не предаст, спрячет тело на дне, заметет илом, позовет на пиршество острозубых рыб. Ничего не останется: ни костей, ни воспоминаний. И это будет честно и правильно! Остальные не понимают, потому что они слабаки. Потому что они трусливо закрывают глаза всякий раз, когда он принимает решение и начинает действовать. Второй хитрее и умнее, с ним можно было бы договориться, если бы Змей планировал вести переговоры. Сложнее с Первым. Первый, хоть и самый слабый из них троих, но иногда все равно самый сильный. Змей не понимал, как такое возможно, просто принимал как должное.
А человек крался в темноте. Глупый и беспечный, он думал, что нащупал истину, а на самом деле всего лишь встал на дорожку, которая вот-вот приведет его в объятья Змея. Надо только немножко подождать. Змей уже чуял, как мягко пружинит земля под ногами врага, он уже дрожал от возбуждения.
Ему помешали… В который уже раз!
Волки! Вышли из леса молчаливыми тенями, стали стеной между ним и человеком. С одним или даже двумя Змей бы справился, но стая… И эта стая не уйдет, не позволит довести до конца задуманное. Волки лягут костьми, но не подпустят его к человеку.
От бессильной ярости сделалось жарко, зазудела шкура, зашумело в голове, а жажда стала почти нестерпимой. И Змей отступил. Он убьет, пусть не этого человека, но этой ночью, потому что терпеть больше нет никаких сил. Потому что он и так слишком долго терпел!
Полковник Бойцов оказался настолько любезен, что Еву поместили не в «обезьянник», а в отдельную камеру, находящуюся в «аппендиксе» узкого коридора. Не санаторий, конечно, но и не совсем тюрьма. Плохо другое – взять с собой таблетки доктора Гельца она не успела, и бороться с дремотой становилось все тяжелее и тяжелее. Чтобы не уснуть, продержаться хотя бы до рассвета, Ева принялась мерить шагами узкую камеру. Восемь шагов вдоль, пять поперек. А можно еще и по периметру…
Она накручивала, наверное, уже сотый круг, когда забранная решеткой лампочка сначала мигнула, а потом и вовсе погасла, погрузив камеру в густую темноту. Наверное, в славном городе Чернокаменске перебои с электричеством случались нередко, потому что факт этот никого особенно не обеспокоил. Ева не услышала ни голосов, ни звуков приближающихся шагов. В темноте она нащупала койку, села, скрестив на груди руки. Ничего, скоро свет дадут, надо лишь немножко потерпеть. Ей не привыкать. Скоро в «аппендикс» заглянет кто-нибудь из полицейских. Должны же они проверить, как она тут. А она боится. Признаваться в этом тяжело, но страх темноты – еще одна ее фобия. Не самая большая, но все же.
Наверное, ее немые мольбы услышали, потому что в дальнем конце коридора сначала послышался какой-то шум, а потом и шаги. Звонкий, цокающий звук, словно бы дежурный полицейский решил примерить туфли на высоком каблуке. По ногам потянуло холодом и сыростью. Где-то совсем близко зажурчала вода. Ева сжалась в комок.
А шаги приближались. Цок-цок… Неспешная, неуверенная какая-то поступь. И звук вроде бы обычный, но на самом деле жуткий. От звука этого захотелось забиться под кровать. Как в детстве. Только детство давно закончилась. Ева больше не маленькая, напуганная девочка. Она справится. Потому что деваться ей из этой камеры некуда.
Темнота больше не была кромешной, она подсвечивалась синеватым светом, словно бы где-то далеко работал черно-белый телевизор. Света этого хватало, чтобы увидеть сначала вытянутую, искаженную тень, а потом и хозяйку этой тени. Из-за угла выглянула Стелла. Тонкие пальцы с длинными кроваво-красными ногтями скребли грязную стену, и этот мерзкий звук заглушал цоканье каблуков. Стелла двигалась медленно, как пьяная. На мгновение Еве подумалось, что она набралась в одном из злачных заведений города, устроила дебош, и полицейские привезли ее в участок. А потом она увидела ее лицо… Лицо покойницы с затянутыми бельмами глазами, с волосами, свалявшимися в колтуны, с совершенно безумной улыбкой.
Надо было поступать как в детстве: спрятаться под кроватью в тот самый момент, как погас свет, а сейчас уже поздно. И кошки, единственной защитницы от ожившего кошмара, с Евой больше нет. Кошка осталась в замке.
Стелла двигалась рывками, ее длинные ноги расползались на каменном полу и были до отвращения похожи на паучьи лапы. Но она приближалась! Вот она подошла к Евиной камере, взялась обеими руками за решетку и медленно-медленно, с ужасающими костяным треском протиснула голову между стальными прутьями. Ева видела, как вытягивается, деформируется ее некогда прекрасное лицо, как от натуги идет трещинами кожа и почти выдавливаются из глазниц глазные яблоки, как поднимаются густо подведенные веки, как невидящий взгляд ищет и находит…
Они закричали одновременно: почти мертвая Стелла и едва живая от ужаса Ева. А невидимый художник уже рисовал на белой шее Стеллы кровавый узор, заливая красным каменный пол…
– Я тебя вижу… – не то шепот, не то сипение. – Я нашла тебя…
– …Вы видите это, товарищ полковник? Видите? Эй, гражданочка, очнитесь! – Ее били по щекам и трясли за плечи.
– Попов, убери от нее руки! Слышишь меня? Руки убери! – ревел разъяренным медведем полковник Бойцов.
– Так это… товарищ полковник, вдруг у нее эпилепсия? Может, ее на бок перевернуть?
– Я тебя, Попов, сейчас самого на бок переверну! Эй, Ева! Давай-ка, девонька, открывай глазки! Сама, сама открывай! Никто тебя трогать не будет. Ну, давай же!
Открыть глаза – это значит снова увидеть страшное лицо Стеллы, эти глаза, эти когти… И кошки, которая защитит, нет. Кошки нет, а полковник Бойцов есть. И полковник обещает, что ее никто не тронет.
Ева открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого света. Значит, электричество уже дали. Или не было никаких перебоев с электричеством? Она просто не справилась с собственным организмом и уснула.
– Вот и молодец, – прогудел над ухом полковник и тут же рявкнул: – Отойди, Попов! Выйди из камеры, я кому сказал!
Зашаркали шаги, обиженно лязгнула железная дверь, Ева зажмурилась еще крепче.
– Все, девонька. Открывай глаза.
Открыла. Потому что не век же ей прятаться в темноте. Кирилл Сергеевич стоял, прислонившись широкой спиной к стене, как можно дальше от Евы. В воздухе витал отчетливый алкогольный дух. Кто из них пил на службе: неведомый Попов или полковник? Хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять, кто. Вид у полковника был помятый, глаза в красных прожилках.
– Ты в порядке? – спросил он и смущенно откашлялся.
– Не знаю. – Ева скосила взгляд на решетку, ту самую, сквозь которую еще пару мгновений назад к ней рвалась мертвая Стелла.
– Ты кричала так, что распугала мне тут всех.
– Я нечаянно.
– Нечаянно. – Полковник кивнул. – Дурной сон? – спросил участливо.
– Можно и так сказать. – Ева села. Потому что как-то неприлично лежать в присутствии постороннего мужчины.
– А что снилось?
– Вы не поверите. – Сколько раз она уже произносила эту фразу? Впору сбиться со счета.
– Расскажи. Вдруг и поверю. Я, знаешь ли, сейчас сам уже толком не знаю, во что мне верить, а во что нет. Так что снилось?
Все равно ей нечего было терять, она и так уже в тюрьме, повесить еще и это убийство на нее у них не получится. А в том, что Стеллы больше нет в живых, Ева не сомневалась.
– Я видела Стеллу.
– Ту самую? – Полковник многозначительно пошевелил густыми бровями.
– Ту самую. – Она кивнула.
– И что?
– Я думаю, что ее убили.
– Когда? – Полковник не насмехался, не ерничал, он словно бы продолжал прерванный допрос.
– Не знаю. Наверное, совсем недавно.
– Так же, как и остальных?
– Да.
Он тяжело вздохнул, носовым платком вытер красное лицо.
– Может, ты мне еще и расскажешь, кто ее убил?
Хотела бы она знать! Пожалуй, этот вопрос интересовал Еву куда больше, чем стоящего напротив мужчину.
– Не скажу.
– Не хочешь?
– Просто не знаю.
– Не знаешь, так же как и прошлый раз с Диной? – Полковник спрятал платок в карман.
– Да.
– Хорошо. – Казалось, такой ответ его полностью удовлетворил. Хотя поверить в подобное было невозможно. – Это я проверю. Ты мне сейчас вот что расскажи, без протокола, в порядке личной беседы…
С полковником Бойцовым никогда нельзя знать наверняка, что он спросит и как поступит в следующий раз. Наверное, поэтому Ева так испугалась этого еще не заданного вопроса. Испугалась до дрожи в коленках, до холодного пота. Почти так же, как тогда, когда увидела Стеллу.
– Как зовут твоих родителей?
Это и в самом деле был странный вопрос. Настолько, что Ева даже растерялась.
– Я сирота.
– Это сейчас ты сирота, но родители у тебя ведь были.
Родители были, и брат есть. Вот только зачем ему?..
– Ева, я тебя прошу, – произнес полковник мягко, но с нажимом. – Скажи, как звали твоих родителей.
Она сказала. Никто и никогда раньше ее об этом не спрашивал. Да и кто станет спрашивать о таком у человека, который бо́льшую часть жизни провел в сумасшедшем доме? Пусть и назывался он элегантно и сдержанно «Центр коррекции психоэмоциональных расстройств», пусть и выглядел как фешенебельный курорт, но от этого он не переставал быть сумасшедшим домом. А в сумасшедшем доме все сведения о пациентах имелись в истории болезни. Зачем о таком спрашивать?
Полковник Бойцов со свистом втянул в себя воздух, словно бы ему резко перестало хватать кислорода, снова вытер пот носовым платком и тихонечко сполз по стенке. Нет, он не упал, просто совершенно по-мальчишески уселся на корточки, сжал виски руками.
– Знаешь, девочка, – его голос звучал совсем глухо, – если бы ты не была такой недотрогой, я бы тебя расцеловал.
– Не надо. – Ева на всякий случай отодвинулась подальше к стене. Еще вопрос, у кого больше странностей, у нее или у предводителя чернокаменской полиции…
– Не буду, – пообещал он, глядя на нее снизу вверх взглядом смертельно усталой, битой жизнью собаки. – Можно, я тогда еще кое о чем тебя спрошу?
– Гулять так гулять! – Она попыталась улыбнуться. Все-таки полковник Кирюша, как называл его Елизаров, ей нравился.
– Сколько лет ты провела в том месте?
Значит, не блефовал, а в самом деле навел справки. Удивительно, что у него это вообще получилось, потому что, сказать по правде, еще пару лет назад Евы как личности не существовало. О том, что у всесильного Германа Свиридова есть младшая сестра, знали лишь самые доверенные люди. И Ева не осуждала ни покойного отца, ни брата за такую скрытность. Кому хочется иметь в ближайших родственниках психопатку? Как ни крути, а такое родство – это ахиллесова пята, и за пяту эту можно ухватиться и надавить весьма болезненно. А Ева не хотела, чтобы из-за нее Гере было больно. Ему и так больно. Да и не считала она себя такой уж обделенной. Отца ей в каком-то смысле заменил доктор Гельц, а Гера… Гера никогда про нее не забывал, делал для нее все, что только возможно. Она даже образование получила такое, которое позволило ей после получения долгожданной свободы оставаться вполне автономной. Да и несвобода, если уж на то пошло, была относительная. Ева прекрасно понимала, что долгие годы ее оберегали от нее же самой.
– Почти всю свою сознательную жизнь, – сказала она с вызовом, словно бы полковнику Бойцову было какое-то дело до ее проблем и диагнозов. Кстати, официально у нее не имелось никакого диагноза. Официально она являлась совершенно здоровой – и физически, и психически. Спасибо Гериным связям и лояльности доктора Гельца.
– Тогда еще один вопрос, девочка. – Он по прежнему оставался на корточках, только виски перестал сжимать. – Ты что-нибудь помнишь?
Наверное, это был вопрос с подвохом, потому что взгляд его из усталого сделался цепким и колючим.
– Что я должна помнить?
– Что-нибудь из своего прошлого. Из того прошлого, что было до больницы.
Она пыталась вспомнить, и доктор Гельц на своих сеансах старался ей в этом помочь. Но у них ничего не вышло, и однажды доктор Гельц сказал:
– Значит, так было нужно, Евдокия. Теперь ты должна научиться жить настоящим.
И она училась изо всех сил. А теперь вот этот провинциальный Пинкертон задает ей такие странные вопросы…
– Вы что-то знаете о моем прошлом? – Эта мысль была подобна вспышке молнии, от ее ослепительной яркости у Евы даже на мгновение потемнело в глазах. – Кирилл Сергеевич, вы
Казалось, он не ответит, Бойцов смотрел в одну точку прямо перед собой и улыбался совершенно идиотской улыбкой.
– Все эти годы… – заговорил он наконец, – я жил с этой мыслью все эти чертовы годы. А теперь появилась ты!
– Как Санта-Клаус… – Она не хотела язвить, просто боялась услышать правду.
– Ты лучше, чем Санта-Клаус, – полковник усмехнулся, – ты даже представить себе не можешь, насколько лучше!
– И теперь вы меня выпустите? – Быка нужно было брать за рога. А вдруг да и получится!
– Выпущу, – пообещал он. Выражение лица его при этом сделалось задумчивым и сосредоточенным. Красные прожилки на белках глаз обозначились еще отчетливее, словно мыслительный процесс давался ему с огромным трудом. – У меня к тебе еще один, последний, вопрос.
– Последний вопрос уже был.
– Как давно ты знаешь этого своего журналиста?
– Елизарова? – Еще один странный вопрос.
– Да, Елизарова. – Полковник кивнул. – Кстати, напомни-ка мне его полное имя.
– Роман. Его зовут Роман Елизаров, и я впервые встретилась с ним пару дней назад.
– Значит, Роман Елизаров! – Кирилл Сергеевич вскочил на ноги, закружил по камере, как делала это сама Ева. – Вот я дурак! – Он замер, хлопнул себя ладонью по лбу. Все-таки во хмелю полковник Кирюша делался если не опасным, то уж точно буйным. – Так-так-так… – пробормотал он себе под нос и направился к выходу из камеры.
– Кирилл Сергеевич, – позвала Ева, – вы куда?
– Я туда! – бросил он через плечо. – Мне срочно нужно кое-что уточнить.
– А я?
– А ты посиди, отдохни! – На Еву он даже не смотрел. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак.
– Значит, не выпустите?
– Выпущу. Только не сейчас, – сказал и тут же рявкнул: – Попов?! Попов, где тебя носит?! Сюда иди!
Выли волки. Выли приглушенно, деликатно. Так, что не сразу и поймешь, далеко они или близко. И серые тени мерещились Роману за каждым деревом. На всякий случай он достал пистолет. Береженого и бог бережет. А на этом чертовом острове опасаться нужно всего и всех.
Когда он подходил к замку, над озером уже занималась заря. Солнечные лучи окрашивали черную воду красным, и казалось, что озеро наполнено кровью. Перед автостоянкой Роман замедлил шаг, осмотрел запаркованные машины. Ни Стелла, ни Максимилиан с Дианой еще не вернулись, но вдали уже слышался шум мотора. Роман отступил за ствол старой сосны, достал бинокль.
Из автомобиля вышли двое. Оба были изрядно навеселе. Максимилиан на ногах стоял не слишком уверенно, но хотя бы стоял и даже волок упирающуюся, выкрикивающую что-то невразумительное Диану к парадному входу. Словно алкоголь придал этим двоим наглости, и прятаться от остальных обитателей замка они больше не думали.
Роман уже собирался выйти из своего укрытия, когда в проеме окна на втором этаже увидел женский силуэт. Похоже, в замке в этот предрассветный час, когда сон самый крепкий и самый сладкий, никто не спал. У распахнутого окна стояла Амалия, и Роман был готов поклясться, что она не просто дышит свежим воздухом, а зорко, возможно, даже ревниво, следит за этими двумя. Еще одна темная тайна в копилку секретов острова…
Ему было над чем подумать. Из шести обитателей замка, если не считать кухарку и Горыныча, на ночную прогулку сегодня выходили четверо. Двое вернулись обратно в целости и сохранности. Амалию он только что видел. Орда потратил ночь на раскопки, а Ева в полицейском участке под присмотром полковника Кирюши. Остается выяснить, где Горыныч, и дождаться возвращения Сциллы. С одной стороны, жаль, что за всей этой разношерстной братией он должен присматривать в одиночку. А с другой, хорошо, что Ева далеко от острова.
От размышлений Романа отвлек тихий шорох. У его ног терлась трехцветная кошка, заглядывала в глаза, урчала. А Ева что-то говорила про кошку. Уж не про эту ли?
Погладить себя зверюга не дала, раздраженно мяукнула и отпрыгнула в сторону, остановилась, посмотрела многозначительно, будто бы выжидающе.
– Что? – спросил Роман шепотом.
Кошка нервно дернула хвостом, отступила на несколько шагов, снова оглянулась.
– Мне идти за тобой? – Ситуация казалась парадоксальной, если не сказать идиотской, но в этом деле не было ничего нестандартного, и странное поведение кошки по сравнению со всем остальным – это такая мелочь. – Ну, пошли!
Поначалу казалось, что кошка его никуда не ведет, что он просто двинулся умом от недосыпа, но вот из предрассветной мглы выступила громада не то сарая, не то гаража. Кошка подошла к двери, на которой висел амбарного вида замок, снова требовательно взглянула на Романа.
– Предлагаешь совершить взлом?
С замком он справился за пару минут, толкнул деревянную дверь, и кошка тут же шмыгнула в образовавшийся проем. Роман зашел следом, закрыл дверь, включил карманный фонарик. Это и в самом деле оказался сарай, почти до самой крыши заваленный всяким потерявшим ценность барахлом, начиная со строительного мусора и заканчивая старой мебелью. А кошка уже ловко лавировала между трехстворчатым шкафом и шифоньером, призывно мяукала из пыльной темноты. Там, в самом конце узкого туннеля из мебели, обнаружилась прислоненная к стене старая дверь. Без петель, без дверного косяка. Еще один осколок старой жизни. Вытащить этот осколок оказалось нелегко, потому что весил он едва ли не больше самого Романа. Но если уж и сходить с ума, то до конца.
За дверью, которую он осторожно притулил у шкафа, зияла черная пустота. Из пустоты тянуло сыростью и холодом, доносились звуки капающей воды…
Роман не считал себя трусом, в переделки попадал разные, иногда весьма опасные, но почти никогда не боялся. А вот сейчас замер перед открывшимся проходом в нерешительности. И сердце в груди барабанило испуганно, как перед самым серьезным в его жизни экзаменом. А кошка уже терлась об ноги, мурчала ободряюще, словно чувствовала его позорную нерешительность. Перед кошкой стало неловко, настолько, что Роман решился, сделал глубокий вдох и шагнул в темноту.
Это был подземный ход, очевидно, рукотворный, со вставленными в проржавевшие держатели факелами. Двадцать крутых ступеней вели вниз, тонули во мраке. Кошка скакала по ним ловко, ей не требовался свет, в отличие от Романа. Пальцы, сжимающие фонарик, онемели и взмокли. И желтый круг света метался по каменным стенам не деловито, а истерично. Самое время взять себя в руки.
Дальше он двигался решительным шагом, наплевав на страхи и прочую рефлексию. Шел, прислушивался к гулкому эху собственных шагов и журчанию воды, время от времени вытирая с лица паутину. Подумалось вдруг, что Ева, наверное, уже давно потеряла бы здесь сознание вот от этих едва ощутимых, но таких мерзких прикосновений, а он ничего – идет себе!
А подземный ход уже не казался творением рук человеческих, Роман и не заметил, как каменная кладка превратилась в гладкие, словно отполированные стены, которые куполом смыкались над его головой. Как змеиный лаз. Думать о том, какого размера должна была оказаться змея, Роман не стал, вместо этого просто ускорил шаг и через пару мгновений встал еще перед одной дверью. На этой двери не было ни засова, ни замка, но, чтобы открыть ее, ему понадобилось собрать в кулак всю свою волю. Сердце снова засбоило, заметалось. И кошка куда-то исчезла. Куда она могла подеваться?
За дверью оказалась комната. Или не комната, а карцер? Три кровати с проржавевшими панцирными сетками, явно рассчитанные не на взрослых, а на детей. Роман сел на ближайшую к выходу, вдохнул, выдохнул, прислушался к шуму в ушах. Сырой воздух вдруг сделался густым и вязким, наполнился металлическим запахом крови…
…Флаконы с кровью обычно висели вон там, на медицинском штативе. Штатив почти не изменился, ржавчина лишь слегка тронула его выкрашенную белой краской поверхность в том месте, где Ромка когда-то выцарапал их имена. «Рома. Евка. Гордей»…
Сердце кувыркнулось в груди, а следом кувыркнулся и весь Романов мир. Покатился кубарем, полетел под откос. И он тоже полетел, рухнул на каменный пол рядом с грязным плюшевым медведем. Медведь с укором смотрел на него единственным глазом, из распоротого медвежьего брюха, точно внутренности, вывалились куски ваты. Громко замяукала кошка, впилась острыми когтями в Романову руку, раздирая кожу до крови, пытаясь вытащить его из бездонного колодца беспамятства, в который он медленно соскальзывал…
В голове словно бил набат, и во рту будто стая кошек ночевала, но Кирилл Сергеевич не обращал внимания ни на набат, ни на кошек. В темном туннеле, по которому он все это время слепо блуждал, наконец зажегся чахлый огонек прозрения. И сердце барабанило так, будто хотело выскочить из грудной клетки, а на последней медкомиссии врач сказал, что за давлением нужно присматривать, пошаливает у него давление. А как не пошаливать, когда тут такие дела творятся?! Он столько лет прожил с этим страшным, выматывающим чувством вины! Когда в зеркало на себя смотреть было тошно. И вот сегодня, бац – и зажегся огонек! И ведь никто и помыслить не мог! Никто не догадывался даже, что такое возможно! А оно вот как!
Кофе Кирилл Сергеевич себе заварил крепчайший, наплевав на врачебные рекомендации и давление. Плюхнулся с чашкой в кресло, достал телефон.
Узнать хоть что-нибудь про Романа Елизарова было едва ли не сложнее, чем про Еву. Но человечек Кирилла Сергеевича – дай бог ему здоровья! – расстарался, выяснил пусть и не все, но многое. И про деда его приемного выяснил! А дед, на минуточку, сам Александр Рудазов! Тот самый Санечка, про которого ему в свое время все уши прожужжала тетя Лена. Вот такие получаются пироги с капустой! Вот такие удивительные новости! А Кириллу Сергеевичу ведь и самому почудилось в парне что-то этакое, знакомое. Нет бы прислушаться к голосу интуиции да в тот же день начать копать. Но кто ж мог подумать! Кто помыслить мог, что они его вот так, вокруг пальца! Что весь Чернокаменск они вокруг пальца обвели! Кирилл Сергеевич сделал большой глоток кофе, обжегся, задышал открытым ртом, унимая жар. Снова уткнулся в экран своего ноутбука.
И вот опять все повторяется! Пусть не так, как восемнадцать лет назад, пусть маньяк уже другой! Маньяк, может, и другой, но они-то, вот эти ребятки, те же самые! И девочка ничего не помнит! А что ей, бедолаге, помнить, если она почти всю свою жизнь в дурке провела?! Из дурки выпустили, и она что сделала? Правильно! Сюда явилась, в самый, так сказать, эпицентр!
И парень явился! Этот-то в дурке не сидел, но и ему, если верить той информации, которую прислали Кириллу Сергеевичу, ох, как досталось! В чернокаменской больнице искать смысла нет. Если бы у них там такое случилось, то в милицию доложили бы непременно. А что там было-то в больнице? Кирилл Сергеевич наморщился.
И вспомнил! То ли водка помогла, то ли кофе! Вспомнил, что явился тогда к ним в уездный городок сам профессор Рудазов собственной персоной. Прибыл из-за мальчонки, того самого, что позвоночник на острове сломал. Папа мальчонки уже тогда был в Чернокаменске фигурой известной, имел свою долю в заводских акциях и еще какие-то там доли! Тогда Кирилл Сергеевич в это особо не вникал, а потом, после всего случившегося, семья уехала из Чернокаменска навсегда. Да вот в тот самый день, как явился профессор Рудазов, все и уехали. Прихватили мальчонку искалеченного, и поминай, как звали. Сейчас, после кофе, память прояснилась еще больше, подбрасывала все новые и новые факты.
Вертолет прилетал из Перми. То ли санавиации, то ли МЧС. У профессора Рудазова уже тогда были такие возможности, которые местным эскулапам и не снились. Тетя Лена ведь его тогда ждала! Как же она его ждала! Повторяла все: «Кирюша, вот приедет Санечка, я тебя с ним непременно познакомлю!» Санечка и приехал, да только к тете Лене даже не заглянул, в тот же день улетел обратно. Как она тогда переживала! Как обиделась на этого своего Санечку. А Кирилл Сергеевич и не удивился. Какое дело столичной звезде до какой-то там тети Лены?! Он ее тогда, помнится, еще утешал. Ну как утешал? Его самого нужно было утешать. Чуть в отставку не ушел из-за того, что натворил. Людям боялся в глаза смотреть. А к Амалии даже подойти не мог.
Нравилась она ему тогда очень сильно. Да ради нее он бы и в огонь, и в воду! Луну бы с неба достал! Амалия многим нравилась, такая уж она была уникальная женщина. Это уже потом, лет пять спустя, у них с Эммой как-то все завертелось и сладилось. Сначала вроде бы горе сближало, а потом и чувства появились. Без луны, конечно, но, вероятно, так оно даже лучше. На этом месте Кирилл Сергеевич так и замер, не донес чашку с кофе до рта. Может, день сегодня такой особенный! Если про двоих узнал, так и про третьего удастся что-нибудь выяснить?
С девчонкой разговаривать бессмысленно. Она сама правду ищет. А вот парень явно побоевитее, знает, что делает! Да и послужной список его Кирилл Сергеевич видел. По крайней мере, ту его часть, которую удалось раздобыть за столь короткий срок. Хороший такой список, на троих хватит! Вот у кого надо спросить. Не для протокола, а так… по-человечески, по-мужски. Только сначала его из числа подозреваемых надо исключить, чтобы уж совсем наверняка, чтобы не доверять одной лишь интуиции.
Доказательства того, что на момент первых двух убийств Романа Елизарова не было в городе, обещали предоставить в течение часа. Очень уж он удачно в тот день прилетел в Москву из-за границы, все задокументировано, запротоколировано, камерами заснято. Не успел бы он в Чернокаменск даже по воздуху, не то что посуху. Тогда не успел, а теперь вот явился. И если девочка приехала к ювелиру за обещанной Полозовой кровью – кстати, теперь совершенно ясно, для чего ей Полозова кровь или для кого, – то с парнем пока ничего не понятно. Но спросить-то можно! За спрос не бьют!
Он уже собирался идти спрашивать. Даже наплевать решил на этикеты и ранний час, да не успел. Зазвонили разом все телефоны, и мобильный, и рабочий. Не к добру. Ох, не к добру!
И ведь как в воду глядел! Он в воду глядел, а Ева откуда знала, куда глядела этой темной ночью? Рыбаки нашли на берегу Стражевого озера еще одно растерзанное тело. Да не абы чье тело, а той самой кинодивы, что смотрела когда-то на Кирилла Сергеевича как на пустое место. Тогда-то смотрела, а сейчас, говорят, смотреть ей больше нечем, что-то там такое жуткое случилось у нее с глазами и лицом. Во всяком случае, эксперт, когда Кириллу Сергеевичу докладывал, то и дело заикался и нервно сглатывал. А эксперт был мужик бывалый, чего только на своем веку не повидал.
Нужно ехать. Самому все на месте смотреть и разбираться. Сначала с кинодивой этой убитой, а уж потом с ребятками. И девочку, девочку нужно отпустить. Ясно же, как божий день, что этой ночью она никого не убивала. Да и вообще никого не убивала. Тут Кирилл Сергеевич был готов руку отдать на отсечение. Поговорить бы с ней еще разок по душам, но некогда. Так все закрутилось-завертелось, что вздохнуть некогда.
Приказы он отдавал уже на ходу. Отпустить нужно девочку. Утро на дворе. По утрам этот тать никогда не нападает. А к вечеру он уж как-нибудь разберется. Сейчас, когда зажегся наконец огонек, непременно разберется!
Ева не спала, сидела на койке и наблюдала, как медленно сереет клочок неба за узким оконцем, расположенным высоко, под самым потолком. Полковник Кирюша ушел, но обещал вернуться, и Ева была твердо намерена довести их так внезапно оборвавшийся разговор до конца. Они все что-то знали: и полковник, и Елизаров. Они знали про нее что-то такое, чего не знала даже она сама. И она добьется своего!
А полковник так и не вернулся, вместо него пришел рыжий и конопатый паренек, наверное, тот самый Попов. Он посмотрел на Еву со смесью злости и интереса, а потом сказал срывающимся фальцетом:
– На выход!
– На какой выход? – спросила она, вскакивая на ноги.
– Полковник велел вас освободить. – Идея эта Попову не нравилась так же сильно, как не нравилась ему Ева, но приказ есть приказ.
А Ева спорить не стала, на воле всяко лучше, чем в полицейском участке. Возникла было мысль, спросить, где сейчас Кирилл Сергеевич, но тут же исчезла. Все равно ведь ей никто не расскажет. Придет время – сама все узнает.
Снаружи уже светало, летний зной еще не вступил в свои права, и воздух был бодряще свежим. До боли в желудке хотелось есть или хотя бы крепкого кофе. Полковник пообещал ей завтрак, а вот коварный Попов начальника ослушался. В такую рань еще закрыты все магазины и кафе Эммы. Впрочем, даже если бы они были открыты, у Евы не было при себе ни копейки. Вчера вечером она не успела взять с собой ни денег, ни телефона. Теперь даже такси не вызовешь. Наверно, можно бы вернуться обратно, потребовать положенный ей по праву телефонный звонок, но что-то подсказывало Еве, что душка Попов ей не обрадуется. Она немного постояла в растерянности, посмотрела по сторонам, а потом приняла единственно верное решение – добираться до острова своим ходом. Расстояния здесь небольшие, за сорок-шестьдесят минут можно управиться. А там, в замке, ее ждет крепкий кофе и горячая ванна. Наверняка, помимо всего прочего, ее встретят полные подозрения и жадного любопытства взгляды, но это такие мелочи! Да и плевать ей на чужаков! Всегда было плевать, а сейчас тем более. Особенно на Елизарова! Почему-то думать про Елизарова оказалось особенно больно и обидно, поэтому думать о нем Ева перестала. Вместо этого она пустилась в путь.
Шла бодро, пока не ступила под своды леса. Здесь, несмотря на утро, было туманно, темно и мрачно, почти как ночью. Самое время вспомнить о том, о чем со всеми этими треволнениями Ева почти забыла. О волках! Вспомнить и задуматься о том, как быть дальше. Можно было вернуться на луг, дождаться, когда рассветет окончательно, дождаться попутной машины. Это ведь не заповедное Лукоморье! Здесь должны ездить машины!
Машины и в самом деле ездили. За спиной послышался автомобильный рев. Свет фар ударил по глазам, Ева зажмурилась, отступила на обочину и вскинула вверх руку. Вот только автомобиль пролетел мимо, она даже не успела разглядеть его марку. Ну и ладно! Все равно уже утро! Волки давно должны были убраться восвояси!
Ева подняла с земли палку, взвесила в руках. С палкой идти по лесной дороге не так страшно, по крайней мере, Ева пыталась себя в этом убедить. Шла она недолго, метров через триста в тумане забрезжил красный свет габаритов припаркованной машины. Возможно, той самой. Вдруг у водителя запоздало проснулась совесть.
Как бы то ни было, но Ева обрадовалась. Обрадовалась и расслабилась. И, наверное, поэтому не сразу услышала шорох за спиной.
– Я вижу тебя, – послышался незнакомый, шипящий голос, и шее вдруг стало больно, словно в нее впился комар. Очень большой комар.
Она медленно оседала на землю, пытаясь ухватиться за ошметки тумана, пытаясь хоть как-то устоять на ногах. А из тумана на нее с любопытством смотрели по-змеиному желтые глаза.
– Вот я и нашел тебя, Евдокия…
– …Не трогай ее, Гордей! Отойди! – Голос был злой и испуганный одновременно. – Отойди, я кому сказал!
– А если она мертвая? Если не очнется?
– Она не мертвая! Она просто без сознания! Не бойся.
Она не мертвая. Точно не мертвая! Только голова сильно болит и шея. Она шла на репетицию в театральный кружок. Папа хотел подвезти, но у него что-то не получилось, и она пошла сама. Она ведь уже взрослая, ей уже девять лет. Было холодно и скользко. Дорога на змеином хребте зимой всегда промерзала до льда, становилась гладкой, как каток. Ее постоянно посыпали песком, но это не помогало. Ветер сдувал песок, а лед оставался. Наверное, Ева поскользнулась и ударилась головой. Вот поэтому голова теперь так и болит. А голоса… это кто-то из детдомовских. Гордей – редкое имя, она помнит мальчика с таким именем. Мальчик странный, Ева слышала, как его называли юродивым. Некрасивое слово, обидное. Он просто необычный. А еще добрый. Вот сейчас он боится, что она умерла…
– Я не мертвая! – Ева открыла глаза и попыталась сесть. Голова тут же перестала болеть и закружилась. Пришлось обхватить ее обеими руками и крепко зажмуриться.
– Это пройдет, – произнес тот самый злой голос. – Он тебя чем-то накачал. Уколол что-то.
– Кто? – Глаза Ева все-таки открыла, стало интересно, кто это с ней сейчас разговаривает.
Мальчика этого она тоже узнала, встречала раньше в детском доме, когда приходила на занятия в театральный кружок. Он был детдомовский – не городской. И как все детдомовские, казался взрослее и наглее, на городских смотрел с презрительным прищуром, если вообще смотрел. Высокий, коротко стриженный, с черными бровями, длинным ресницами и ямочками на щеках и упрямом подбородке.
– Ты как? – спросил он Еву. – Очухалась?
– Кто ты? – Она перестала сжимать голову ладонями, осторожно села на кровати.
Это оказалась какая-то странная, очень неудобная кровать, провисшая и противно скрипевшая при каждом движении. Она была застелена старым, посеревшим бельем, от которого шел отчетливый запах сырости. И комната, в которой Ева очнулась, выглядела странно. Каменные стены, каменный пол, старая школьная парта у одной стены, слепленная из кирпича перегородка – у другой. И ни одного окна! Света в комнате было очень мало. Стоящего в углу торшера явно не хватало, чтобы полностью разогнать тьму. И пахло мерзко – сыростью и плесенью.
– А ты кто? – вопросом на вопрос ответил мальчик.
– Она из города. Я знаю! – Из темноты появился тот самый юродивый по имени Гордей. Он был худой, длиннорукий и длинноногий, сутулился и втягивал голову в плечи. – Она в кружок приходит, в театральный.
– Городская, значит! – Детдомовский мальчик презрительно поморщился, и Еве вдруг стало обидно.
– Городская! – сказала она с вызовом. – Я Ева. Евдокия!
– Ну привет, Ева-Евдокия! – Детдомовский мальчик продолжал кривиться. Вот только лицо его… не было в его лице той злости, которую Ева видела раньше. Он боялся. Чего он боялся?
– А как тебя зовут? – Разговор нужно было начинать со знакомства. Так учил ее папа. Уважающий себя человек должен уважительно относиться и к другим. Даже к вот таким… деловым.
– Я Рома. А это Гордей. – Мальчик кивнул на юродивого, и тот смущенно улыбнулся.
Вот теперь, когда с этикетом покончено, можно спросить о главном.
– Где мы? Что это за комната?
– Мы в подземелье. – Рома пожал плечами. – В подземелье под замком. – А это не комната, это камера.
– В каком смысле камера? – Еве хотелось думать, что это такая злая шутка. Детдомовские дети просто решили над ней подшутить. Затащили в подвал и пугают. Вот только она не из пугливых и на глупые шутки не ведется!
Ева встала, покачнулась, но на ногах устояла, решительным шагом подошла к двери, потянула на себя. Дверь не поддалась. Тогда Ева ее толкнула. А потом постучала, сначала вежливо – костяшками пальцев, а потом испуганно – обоими кулаками.
– Эй, откройте! Хватит шутить! Выпустите меня!
Она молотила в дверь кулаками и коленками, глотала злые слезы и кричала до тех пор, пока голос не охрип от крика.
– Бесполезно, – послышалось за спиной. – Мы уже пробовали. Смотри! – Рома показал ей свои сбитые в кровь костяшки пальцев. – Нас никто не слышит.
– Почему? – Она все еще не хотела верить, потому что поверить в такое невозможно! – Почему нас не слышат?
– Потому что это подземелье, я же тебе уже объяснял.
– Меня найдут, – произнесла Ева как можно увереннее. – Нас всех найдут! У меня знаете какой папа? У меня самый лучший папа на свете! И брат крутой! Они нас найдут, а потом найдут и накажут того, кто так глупо пошутил.
Они не ответили, но в глазах Ромки промелькнуло что-то вроде надежды. Конечно! Это у них никого нет, но она, Ева, не детдомовский ребенок! У нее есть семья!
И сразу стало легче. Прошел страх, и боль в голове унялась. Им просто нужно немного подождать, пока придет Евин папа. А пока можно осмотреться.
Осматривать в комнате было особо нечего. Три кровати вдоль каменных стен, парта, торшер и перегородка с фанерной дверкой, отгораживающая от комнаты небольшой закуток. За перегородкой оказалось пустое ведро и наполненный водой таз, в тазу плавал алюминиевый ковшик. А на колченогой табуретке лежало старое вафельное полотенце.
– Это туалет, – сказал из-за фанерной двери Ромка. – И умывальник.
Ева испуганно сжала кулаки. Ей не понадобится ни этот туалет, ни этот умывальник. Ни за что и никогда!
Он понадобился им всем троим. Сначала за перегородку ушел Гордей, потом Ромка. Ева держалась до последнего, но тоже не вытерпела. Папочка, ну где же ты!
Наверное, отец услышал ее мольбы, потому что с той стороны двери послышались шаги. Ева бросилась было на звук, но Ромка не позволил, схватил за руку, толкнул обратно на кровать.
– Это он! – сказал злым и одновременно испуганным шепотом. – Не высовывайся!
А дверь тем временем открылась, впуская в комнату сначала темноту, а потом и высокого человека в белом медицинском халате. Ева уже видела его в детском доме. Не один раз видела. И даже разговаривала с ним, когда расшибла на репетиции коленку, и Жан Валентинович отвел ее в здравпункт, помазать коленку зеленкой.
– Дядечка доктор! – Она оттолкнула Ромку, бросилась к мужчине, схватила за руку. – Как хорошо, что вы нас нашли!
Он присел перед Евой на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне.
– Да, Евдокия, ты даже представить себе не можешь, как хорошо, что я вас наконец нашел.
А Ева больше не могла произнести ни единого слова, потому что в глазах этого человека увидела такую черноту, что от накатившего страха ее замутило.
– Не трогай ее! – А это Ромка. Подбежал, потянул Еву за руку, подальше от доктора, который больше не казался нормальным, который прятал внутри себя что-то страшное, сумасшедшее.
– Папочка, пожалуйста! – тоненько заплакал Гордей. – Папочка, не трогай нас.
– Не могу, – покачал головой человек. – Вы мне нужны. Вы даже представить себе не можете, как сильно вы мне нужны! Заходи! – обратился он к кому-то, кто все это время ждал за дверью. – Мне понадобится твоя помощь.
В комнату зашло привидение. Во всяком случае, Еве в первый момент так показалось. Этот человек был с ног до головы закутан в белый балахон, и на голове у него находился белый мешок с прорезями для глаз.
– Не бойтесь, дети, – сказал доктор и неуловимо быстрым движением схватил Ромку, кожаными ремнями прикрутил его руки к одной из кроватей.
А человек-привидение схватил завизжавшую от страха Еву. Он был взрослый и сильный, через мгновение Ева тоже оказалась прикручена к своей койке. И только Гордея никто не трогал. Он испуганно переминался с ноги на ногу, хлопал длинным ресницами и повторял как заведенный:
– Папочка, не надо! Ну, пожалуйста, папочка!
А папочка его не слышал, папочка на мгновение вышел из камеры и вернулся с выкрашенной белой краской рогатой палкой, похожей на вешалку. Следом он вкатил железный столик с медицинскими инструментами, и у Евы от страха перестало биться сердце.
– Начнем с него. – Доктор подошел к вырывающемуся, рычащему от страха Ромке, пережал жгутом руку, воткнул в вену шприц. – Не дергайся, чтобы не пришлось колоть дважды.
Ему и не пришлось. Наверное, он был хорошим доктором. Просто человеком оказался очень плохим.
Когда очередь дошла до Евы, она уже посинела от крика.
– Не надо бояться, – сказал доктор, и тьма выплеснулась из его глаз прямо в комнату, укрыла Еву с головой, утащила за собой…
– …Все, они ушли. – Кто-то хлопал Еву по щекам. – Открывай глаза, недотрога.
Над ее койкой стоял Ромка. Даже в сумраке было видно, какой он бледный. Глаза, до этого большие, ввалились, на скулах пролегли густые тени. Теперь он выглядел старше и Евы, и себя прежнего.
– Все закончилось, вставай.
– Что закончилось? – Ева посмотрела на свою руку, ту самую, что сжимал человек-привидение. – На сгибе локтя виднелся след от укола.
– Ты такая трусиха. – Ромка улыбался. Старался бодро, а получалось жалко. – Ты брякнулась в обморок из-за какого-то укола.
– Они брали у тебя кровь. – Это Ева помнила хорошо. Лучше бы не помнила…
– Брали. И у тебя тоже.
– А у Гордея?
Гордей лежал на своей койке, свернувшись калачиком, обхватив руками острые коленки. Глаза его были закрыты, но Ева знала – он их слышит.
– У него не брали, ему вливали. – Ромка, кажется, хотел погладить ее по волосам, но вспомнил, что он мужик, а она девчонка, и отдернул руку. – Ему влили нашу с тобой кровь.
– Зачем?
– Не знаю. – Он пожал плечами. – Думаю, это какие-то медицинские опыты, а мы подопытные кролики.
– Я не кролик! – возразила она.
– Ты не кролик, ты трусиха. – Все-таки он погладил ее по голове. – Ты падаешь в обморок от вида крови. А на самом-то деле ничего страшного не случилось, они взяли совсем немного. По крайней мере, у тебя.
– А у тебя? – Ей вдруг стало страшно не только за себя, но и за него. А еще за неподвижного, словно затаившегося Гордея.
– У меня побольше, но я ведь старше тебя, мелкая. – Получилось совсем не обидно, даже ласково. – Кстати, они оставили нам еду.
Ромка отошел от Евиной кровати, но тут же вернулся с подносом, на котором стояла железная тарелка со слипшимися макаронами и котлетой, а также алюминиевая кружка с компотом. Еще на подносе лежала пачка печенья.
– Я не хочу. – Ева замотала головой. – Я не могу есть такое.
– Такое мы в детдоме едим каждый день, – усмехнулся Ромка. – Это нормальная еда, вполне съедобная. Давай! – Он придвинул к ней тарелку.
– Я не голодна. Можно мне компота и печенья?
Он посмотрел на нее долгим взглядом, а потом сказал:
– Как хочешь. Но тебе придется привыкнуть, потому что на одном компоте тут не выжить.
– Я не хочу тут жить, – прошептала Ева шепотом и всхлипнула.
– Не плачь, мелкая. – Ромка поставил поднос на ее койку. – Если не хочешь, мы с Гордеем съедим твои макароны.
– Пожалуйста. – Она вытерла мокрые от слез щеки.
– Тогда это тебе. Считай обменом. – На поднос он положил еще одну пачку печенья. – Если не съешь все, то спрячь.
– Зачем?
– На всякий случай. Ты давай ешь, а потом поможешь мне уговорить Гордея. Его нужно будет покормить.
Компот был безвкусный, а печенье слишком сладкое, Ева смогла съесть только четыре печеньки, в то время как Ромка умолотил свою порцию и половину ее макарон.
– Гордей, – позвал он. – Гордей, давай поедим.
Накормить Гордея оказалось делом нелегким. Он закрывал руками то рот, то глаза, то уши. Он плакал и мотал головой, разбрасывал макароны и крошки от печенья. Но у них получилось и накормить, и успокоить.
– Тебе было больно? – спросила Ева, когда он уже сам, добровольно, допивал свой компот.
– Нет. – Гордей помотал головой. – Мне не бывает больно. – К груди он прижимал грязного плюшевого медведя. У медведя отсутствовал один глаз, и выглядел он жалко.
– За что он тебя? – Ева не могла понять, за что они с Ромкой оказались в этой комнате, но они для доктора – чужие люди, а Гордей – родной сын.
– Я не знаю. – Гордей баюкал медведя. – Наверное, он хочет меня вылечить…
…Девчонка была напугана. Самому бояться в ее присутствии Ромке теперь было как-то даже неловко. А он боялся! С первой секунды, как оказался в этом чертовом подземелье. И ведь силой его никто не тащил, он пришел сюда сам, своими собственными ногами. Доктор попросил помочь перенести старую мебель в подвал, и Ромка согласился. Лишь когда за спиной его с тяжелым лязгающим звуком захлопнулась дверь, понял, что попал в ловушку. Но даже тогда он испугался не сразу, точно так же, как Ева, решил, что это розыгрыш. Вместо того чтобы бояться, он внимательно осмотрел подземную комнату. Три койки, парта, которую он сам помогал нести доктору, импровизированный туалет и торшер с тусклой электрической лампочкой. Стало интересно, откуда здесь электричество. Это даже не подвал, а самое настоящее подземелье. То, про которое по ночам любили рассказывать малышам старшие ребята. Все знали, что под замком есть подземелье, но только Ромке довелось его увидеть. А электричество скорее всего от генератора. Где-то обязательно должен находиться генератор. Рома прислушался и услышал едва различимый шум работающего мотора. Так и есть – генератор. В детдоме их было несколько, потому что электричество здесь пропадало частенько.
В запертой комнате Ромка провел ночь, тогда и понял, что это никакая не шутка, потому что и воспитатели, и учителя и медсестра тетя Марина, особенно тетя Марина, уже давно подняли бы на уши весь остров. Тем более после того, как пропало несколько городских. Говорят, они шли на остров на занятия в театральный кружок, да так и не дошли. И домой не вернулись. Говорят, теперь их ищет весь Чернокаменск. Их ищут, значит, и Романа станут искать.
А утром, наверное, это было утро, доктор привел в подземелье своего сына. Гордей не сопротивлялся, крепко держал отца за руку, заглядывал в глаза. Ромка тоже заглянул и сразу же понял, насколько все серьезно. Не бывает у нормальных людей таких глаз. И такой сумасшедшей улыбки тоже не бывает.
Девчонка появилась, наверное, ближе к обеду. Сумасшедший доктор принес ее на руках, она была без сознания, бледная, почти неживая. Ромка даже не сразу ее узнал. А когда узнал, удивился. Эта тоже из городских, их тех, кто занимался на острове в кружке у Жана Валентиновича. Дурацкий кружок, но все отчего-то туда рвались. Особенно городские. Все эти аккуратненькие, сытые и самодовольные детки! Нет, сам Роман за свои одиннадцать лет никогда не знал голода, да и особенно обделенным себя не чувствовал. А когда в детдоме появилась новая медсестра тетя Марина, так и вовсе стало хорошо. Но при виде городских в душе его поднималась волна обиды и протеста. На что обижаться и против чего протестовать Роман не знал, но чувство это никуда не девалось.
Девчонка была маленькая и смешная – мелкая. Теперь ему, Ромке, придется присматривать не только за Гордеем, но и за ней тоже. А присматривать не хотелось. Ему хотелось на волю, на свежий воздух. А еще понять, зачем они здесь, что задумал доктор, который теперь совсем не похож на доктора. И второй человек, закутанный в белое, с мешком на голове. Кто он? Почему молчал все время, не проронил ни слова? Почему прятал лицо? Уж не потому ли, что боялся, что они могут его узнать? Наверное, это хорошо. Если он прячет лицо, значит, у них троих есть надежда, что их отпустят. Когда-нибудь…
Вот только доктор лица не прятал, и безумия своего здесь, в подземелье, не скрывал. Доктор не боялся ничего и никого. А это плохо. Это очень плохо, но остальным знать такое не нужно. Они и так боятся. Особенно Гордей. Хотя и мелкая тоже испугалась, потеряла сознание, когда доктор стал колоть ей вену. Наверное, это даже к лучшему, потому что Ромка ее обманул, крови у нее взяли не мало, а столько же, сколько и у него. Он читал в одной из книг, что после сдачи крови нужно хорошо питаться, чтобы восстановить гемоглобин. Раз нужно, значит, он и остальных заставит. А потом он придумает, как выбраться из этой дыры. Нужно только дождаться удобного момента.
Удобный момент представился на пятый день их заключения. Они устали. Каждый день вместе с кровью они теряли силы и надежду. Все, кроме Ромки. Он вынашивал план побега.
Вилок им не давали – только ложки. И он принялся точить алюминиевую рукоять. Точил все свободное время, хмуро поглядывая то на мелкую, то на Гордея. Нет, их не обижали. Можно сказать, их даже берегли. Кормили от пуза детдомовской едой. На второй день доктор принес им сменную одежду, мыло и зубные щетки, заменил лампочку в торшере на более яркую. Но опыты продолжались. Ромка не понимал, зачем все это нужно, но видел, что доктор с каждым днем делается все мрачнее и мрачнее. Однажды он даже отвесил оплеуху Гордею, когда тот заплакал.
Ева больше не плакала, только крепко зажмуривалась, когда у нее брали кровь, закусывала губу так сильно, что оставались следы от зубов. Она вообще оказалась удивительно смелой для городской девчонки. Нет, она вообще оказалась удивительно смелой. Она не заслужила такого обращения. А еще она понимала, зачем Ромка точит ложку.
– Ты хочешь его убить? – спросила она шепотом, чтобы не слышал Гордей.
– Не знаю. – Он и в самом деле не знал. – Нам нужно выбираться отсюда. Понимаешь?
– Людей убивать нельзя, – проговорила Ева убежденно.
– Даже плохих людей? А если он вообще не человек? Ты видела его глаза, Евка?
Она видела. Все они видели. И темноты в этих глазах становилось все больше и больше. Темноты и нечеловеческой какой-то злобы.
– Может быть, можно его не убивать, а только ранить? – Ева села рядом, узкой ладошкой погладила Ромку по руке. – Давай его просто… нейтрализуем.
Нейтрализуем… Такое смешное словечко, особенно если знать, кого они собираются нейтрализовывать. Но Ромка сказал:
– Давай!
И у него почти получилось. Он напал на доктора сразу, как только тот вошел в камеру. Надо было бить в шею, а он ударил в руку, потому что Ева просила не убивать, а всего лишь нейтрализовать. Острие вошло доктору в руку почти на половину длины, а он даже не ойкнул, лишь с удивлением глянул сначала на ложку, потом на Ромку. А потом ударил – сначала кулаком в лицо, а следом коленом в живот. А потом Ромка уже ничего не помнил и не чувствовал. Он пытался сопротивляться, он рычал и кусался. Ему даже удалось вцепиться зубами доктору в руку, сжать зубы с такой силой, что аж захрустело в челюстях. Но силы были не равны, его одолели, скрутили, привязали ремнями к койке. Над ним склонился сначала доктор, а потом человек-балахон.
– Ты это видишь? – Твердыми пальцами, по которым стекала кровь, сумасшедший доктор ухватил Ромку за веки, медицинским фонариком посветил в глаз. – Видишь, как меняется цвет радужки? Вот оно! – Он отошел от Ромкиной койки, в возбуждении закружил по камере. – У нас ничего не выходит, потому что они еще дети, серебряная кровь в них еще не может проявиться в полную силу. Но если стресс, если опасность или боль, все меняется радикально!
Сумасшедший, точно сумасшедший! Ведь только сумасшедший может считать, что в человеке течет серебряная кровь.
– Ее пока слишком мало. – Доктор перестал метаться. – Но и раздражитель, как ты сам понимаешь, был недостаточный. Пару ударов… А кто это тут у нас плачет?! – Он вплотную приблизился к Еве. Яркий свет фонарика теперь светил ей в глаза. – Тебе ведь его жалко? Ему сейчас больно, а тебе его жалко!
– Пожалуйста, не бейте его. Мы больше так не будем. Мы будем себя хорошо вести. – Ева говорила шепотом и щурилась от света.
– А тут все даже еще лучше, чем я надеялся! – Доктор выключил фонарик. – Теперь я знаю, что нам нужно делать. – Он обернулся к Балахону, произнес тоном строгого учителя: – Тебе это не понравится, но у нас нет другого выхода. Ты ведь понимаешь, ради чего все это? Ради кого?
Балахон молча кивнул, а Ромке стало по-настоящему страшно.
В тот день у них взяли в два раза больше крови, половину доктор ввел Гордею, а половину унес с собой. Как только за этими двумя закрылись двери, Ева сползла со своей койки. Наверное, хотела спрыгнуть, но получилось только сползти, силы ушли вместе с отнятой кровью.
– Ромочка. – Она присела на краешек его кровати, ледяными пальчиками погладила по щеке. – Ромочка, тебе очень больно?
– Нет, мне не больно. – Улыбаться разбитыми губами было неприятно, но он все равно улыбался. – Этот раз у нас не получилось, но мы попробуем еще.
– Ромочка, мне страшно. – Она продолжала гладить его по щеке, и от ее прикосновений боль отступала. А он не мог оторвать взгляда от ее глаз. Тот гад оказался прав, цвет ее радужки изменился. Вокруг черного зрачка словно бы кружился хоровод из серебряных искр.
– У тебя глаза желтые, – заметила Ева. – Почти как у кота.
– Скажешь тоже, у кота! Это просто освещение такое. – Он попытался сесть и со стоном схватился за живот.
Этим вечером всех кормила Ева. Сначала скрючившегося в своем углу Гордея, потом Ромку. Ромка пытался сопротивляться, но сил не осталось даже на такую малость.
А ночью у Гордея случился первый приступ. Они, едва задремав, проснулись от дикого крика. Гордей лежал уже не на своей койке, а на полу. Его худое тело выгнуло дугой так, что каменных плит он касался только затылком и пятками, на губах пузырилась розовая пена.
– Ева, держи его ноги! – Самому встать на ноги было тяжело, почти невозможно, но Ромка себя заставил, подполз к Гордею, ухватил за голову, прижал к полу, не давая возможности пораниться. – Это, наверное, эпилепсия!
Приступ длился долго. Они едва справлялись с беснующимся Гордеем. Ева слабела, у Ромки кололо в груди и боку, но они держались. А потом приступ закончился так же внезапно, как и начался, Гордей в последний раз выгнулся дугой и обмяк. Кое-как они дотащили его до койки, уложили, укрыли одеялом. Ева легла рядом, сунула в ледяные Гордеевы руки плюшевого медведя, зашептала что-то успокаивающее на ухо. Она шептала, а Гордей плакал, размазывал кулаком по лицу слезы.
– Тебе больно? – время от времени спрашивал Ромка, потому что не знал, что еще можно сделать. Ему почему-то казалось, что Гордею сейчас даже хуже, чем ему самому.
– Мне не больно. – Гордей мотал головой. – Просто странное все такое, необычное. Ева, ты очень горячая. – Он поймал ее ладошку, прижал к своей мокрой от слез щеке. – И очень красивая.
– Спасибо. – Ромка мог поклясться, что Ева покраснела. – А что странное, Гордей?
– Все ярче. И громче. И горячее. И кушать хочется… – Он больше не плакал, он очень внимательно рассматривал Еву, словно видел ее в первый раз. – Ты очень добрая и очень красивая, – повторил и улыбнулся.
Гордея кормили остатками припрятанного печенья, он съел все, до последней крошки, даже грязные пальцы облизал, с надеждой посмотрел сначала на Еву, потом на Ромку.
– Больше ничего нет, – сказал Ромка. – Давайте спать.
Они уснули сразу, как только попадали на свои койки, а утром их разбудило лязганье замка.
Доктор пришел не один, за ним молчаливой тенью стоял Балахон.
– Лежать! – рявкнул доктор, как только Ромка попытался встать. Подошел к его койке, задрал рубашку, разглядывая огромный кровоподтек на животе. – Больно? – спросил участливо.
– Нет!
– Значит, придется сделать так, чтобы было больно. – И это не была угроза, а всего лишь констатация факта.
Испуганно всхлипнула Ева, заворочался на своей койке Гордей.
– Ты как, сынок? – Доктор подошел к нему, вытащил из кармана стетоскоп, начал осмотр. – Как ты себя чувствуешь? – спросил тем же участливым тоном, каким до этого спрашивал Ромку.
– Папочка, я хочу домой. – Гордей говорил громким шепотом. – Папочка, мне страшно. Нам всем тут страшно.
– Страшно? Это хорошо. Это как раз укладывается в рамки эксперимента. Страх и боль – вот наши главные движущие факторы. Я должен был догадаться раньше. – Он вышел на середину камеры, в нетерпении потер руки и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: – Ну что ж, приступим!
Ромка всегда считал себя крепким и смелым, даже вчера, когда ломило и дергалось все тело, он не плакал, но когда в руках доктора он увидел щипцы, сердце испуганно замерло…
Он кричал… Давал себе зарок не кричать, не пугать Еву с Гордеем, но у него ничего не вышло. Потому что было больно так, как никогда раньше. Потому что к боли примешивались ярость и желание убивать. Пожалуй, только ярость и позволяла ему оставаться в сознании. Хотя от беспамятства Ромка бы не отказался…
– …Вот так! – Доктор закончил бинтовать его стопу. На белой марле тут же проступили пятна крови. – Не переживай, малец. У тебя еще осталось целых девять ногтей. А уж что говорить про кости? Ты хоть знаешь, сколько костей в человеческом теле?
Если бы остались силы, хоть какие-нибудь, Ромка впился бы зубами в его худую шею и рвал бы, рвал… Но сил не осталось, все его тело наполняла боль.
– И еще одна хорошая новость! Если я правильно понимаю твою суть, то заживать на тебе все будет как на собаке. Или, точнее, как на волке. Эх, – он неискренне вздохнул, – нам бы дождаться вашего совершеннолетия, когда змеиная кровь войдет в полную силу, и тогда уж раз – и одним махом. Но времени у нас нет, так что придется выкачивать из вас серебро по капельке.
Он и выкачал, сначала из Ромки, потом из Евы. Поделил на две части, половину снова ввел Гордею. Балахон поставил на парту поднос с едой.
– С сегодняшнего дня будете есть руками. – Доктор на просвет рассматривал пробирки с кровью. Не рассматривал даже, а любовался. Чертов маньяк…
Тем утром Ромка думал, что хуже уже не будет, а оказалось, что может быть куда хуже, что все это только начало их мучений…
Эксперт не зря блеял в трубку и заикался. Кирилл Сергеевич тоже начал бы заикаться, если бы не оказался готов к тому, что ему предстояло увидеть. Кинодива была не просто мертва, она была страшна, как смертный грех, и стара, как все другие жертвы. Вот только статус никуда не денешь. И как только станет известно о ее смерти, в Чернокаменск слетится воронье: журналюги, телевизионщики, проверяющие всех мастей. Полетят погоны. Эх, полетят…
Впрочем, за погоны Кирилл Сергеевич особо не переживал, по крайней мере за свои. Он переживал за ребяток, так переживал, что аж сердце занималось. Своим полицейским чутьем Бойцов понимал, что эти убийства и те, что случились восемнадцать лет назад, связаны, что все это неспроста. И ребятки явились в город тоже неспроста. Так же как и убийца. Или убийца все это время жил в Чернокаменске, как тать прятался в темноте, не выходил на свет?
– Кто-нибудь ее видел этой ночью? – Кирилл Сергеевич принял у следователя сигарету, благодарно кивнул. Эмма станет ругаться, что он снова начал курить, но это потом, а пока нужно привести нервы в порядок. Еще бы водички ледяной.
Водички кругом было целое озеро, чтоб его! И соблазн был хотя бы просто умыться, ополоснуть лицо, отойти подальше от мертвой кинодивы и умыться…
– Ее все видели. В ресторане она сидела, напивалась. – Следователь тоже закурил.
– В одиночестве напивалась?
– Да как же такая краля может оставаться в одиночестве? Крутились возле нее постоянно всякие мужики, и молодые, и постарше. Только она их всех отшила.
– Нужно узнать, что за мужики.
– Выясняем. Вот прямо сейчас. Официантка говорит, что слышала, как Стелла по телефону с кем-то спорила.
– А предмет спора? – На разгоряченную кожу оседали холодные капли тумана, и Кирилл Сергеевич размазывал их ладонью. Вот уже и умываться не нужно. – Слышала официантка?
– Деньги. Что-то то ли с финансированием, то ли со спонсированием. Она, – следователь бросил долгий взгляд на труп, – сказала, что знает, как достать денег. Сказала, что Орда может проваливать к такой-то матери, у нее теперь новый бизнес-план.
– Так прямо и сказала?
– Да, это официантка точно запомнила, потому что специально прислушивалась. Сами понимаете, не так уж много у нас тут, в Чернокаменске, знаменитостей, простому обывателю интересно знать, чем живут небожители.
– А мне вот, наоборот, кажется, что слишком уж много у нас небожителей. Куда ни плюнь – обязательно в небожителя попадешь. Что ж у нее за бизнес-план такой был? И кого она в ресторане дожидалась? Камеры видеонаблюдения там есть?
– Три месяца как сломаны. Но официантка божится, что уходила Стелла из ресторана одна. Ей кто-то позвонил, и она сразу же потребовала счет.
– В котором часу это было?
– Где-то около двух.
– А что насчет времени смерти? – Кирилл Сергеевич снова глянул на труп, который в наползающем с озера тумане уже был едва различим.
– Около трех часов утра.
Значит, около трех. А у Евы приступ как раз около трех и приключился. И очнулась она с твердой уверенностью, что Стелла мертва. Удивительное совпадение. Просто удивительное! Но после сегодняшних ночных изысканий Кирилл Сергеевич больше ничему не удивлялся. Наоборот, он начинал верить даже в то, во что верить ему по роду службы было не то что нельзя, а и вовсе противопоказано.
Отдав последние распоряжения и убедившись, что в его присутствии на месте преступления нет никакой необходимости, Кирилл Сергеевич позвонил в дежурную часть. Сказать по правде, после увиденного он пожалел, что отдал приказ отпустить Еву. И не потому, что в чем-то ее подозревал, а потому, что сейчас ему было бы спокойнее, останься она в камере еще на денек-другой, до окончательного, так сказать, выяснения. Но что сделано, то сделано. К тому же этот ирод нападал на своих жертв только по ночам, а с первыми лучами солнца превращался в добропорядочного гражданина. Так вот они – первые лучи солнца, пробиваются сквозь густой туман. А значит, до следующей ночи опасаться нового преступления не стоит. А у Кирилла Сергеевича было еще одно нерешенное дело. И в том, что оно до сих пор оставалось нерешенным, виноват был только он сам.
Ночью Гордею снова сделалось плохо. Его корежило и выворачивало наизнанку, он кричал громко и яростно, как пойманный в капкан зверь. У Евы с Ромкой больше не получалось его удерживать. И они просто сидели, прижавшись друг к другу, беспомощно наблюдая, как Гордею становится все хуже и хуже. У них не было даже сил встать с ледяного пола. Ромкиных сил хватило лишь на то, чтобы накинуть на Евины плечи одеяло, а второе одеяло подоткнуть под мечущегося Гордея. Сам он укрываться не стал, сидел, клацал зубами и упрямо мотал головой, когда Ева пыталась укрыть и его тоже. Ей казалось, что он это специально. Раз Гордей страдает, то и Ромка станет страдать вместе с ним. А это неправильно, кто-то из них троих должен был оставаться не только смелым, но и сильным, потому что иначе им просто не выжить.
Кошка пришла, когда Гордей уже не кричал, а лишь сдавленно сипел. Обыкновенная трехцветная кошка со свалявшейся в колтуны шерстью. Они так удивились, что даже не сразу поняли, откуда она взялась. А кошка прыгнула Гордею на грудь, заурчала утробно и одновременно успокаивающе, и случилось чудо, Гордей затих, обхватил кошку обеими руками так, как раньше обхватывал своего одноглазого медведя, прижал к себе. Кошка не сопротивлялась, не пыталась вырваться, только урчать стала, кажется, еще громче. Как-то так вышло, что у нее получилось то, что не выходило у Евы с Ромкой. Им оставалось лишь перетащить уснувшего Гордея на кровать. Они тащили, а кошка наблюдала, никуда не уходила. И от оставшегося с ужина куска вареной колбасы она не отказалась, а потом позволила себя погладить. Сначала Еве, а следом и Ромке. Они гладили приблудную трехцветную кошку и чувствовали, как уходит страх, как становится легче дышать и приближающееся утро уже не кажется таким неминуемо ужасным.
Утром кошка ушла. Ромка нашел в закутке за перегородкой лаз, через который она пробралась в их камеру. Лаз был узкий, размером в один кирпич. В такой только кошка и сможет пролезть, а у Ромки получилось лишь просунуть в эту дыру руку, но он все равно обрадовался.
– Мы его расширим, – сказал он решительно.
– Чем? – спросила Ева растерянно. У них теперь не было даже ложек.
– Я что-нибудь придумаю, – пообещал он, осматривая их камеру.
– Они идут, – предупредил Гордей, не открывая глаз. Оказывается, он проснулся, а они даже не заметили. – Я слышу их шаги.
Ева прислушалась, но так ничего и не услышала. Наверное, Гордею почудилось, ему в последнее время чудилось разное. Ромка говорил, что, наверное, это какая-то инфекция, что-то с мозгом. Но Гордею не почудилось, через несколько минут мучительного ожидания лязгнул замок, и Ева затаила дыхание.
Когда-то, еще в прошлой счастливой жизни, Ева смотрела кино про войну. Там были фашисты и партизаны, партизан допрашивали и пытали. Ромку не допрашивали, его просто пытали. Сначала он кричал, и Ева кричала вместе с ним, потом, когда сил на крик не осталось, он просто тихо рычал, совсем по-звериному. А Ева сидела, вжавшись спиной в ледяную стену, зажав уши ладонями. Она пришла в себя, лишь когда в глаза ей ударил свет медицинского фонарика, попыталась закрыться, но доктор не позволил.
– Тихо, – сказал почти ласково. – Дай-ка я посмотрю.
Наверное, ему не понравилось увиденное, потому что он нахмурился, крепко, до боли, сжал Евин подбородок.
– Это совсем никуда не годится, – бросил через плечо человеку-привидению. – Она отзывается слишком медленно. Нам нужно ускориться.
Он сидел, разглядывал Еву, как диковинную зверушку, задумчиво почесывал кончик носа.
– Твоя кровь, Евдокия, моя маленькая принцесса, особенно ценна. Понимаешь ты это?
Она не понимала. Ей было так страшно, что она боялась даже дышать.
– Но ее слишком мало. И если, допустим, тебе что-нибудь сломать…
Ева испуганно всхлипнула.
– И если тебе что-нибудь сломать, – продолжил этот страшный человек, – ты будешь восстанавливаться гораздо дольше, чем твой дружок. У него несколько иная физиология, не совсем человеческая.
– Не надо… – прошептала Ева. – Пожалуйста, не надо!
– Не бойся, Евдокия, моя маленькая принцесса. – Он погладил ее по голове. – Я придумал для тебя кое-что другое!
Он сдернул Еву с кровати, поволок к двери. Она кричала и сопротивлялась. Она видела, как в бессильной ярости метался привязанный к кровати Ромка и как внимательно наблюдал за происходящим Гордей. Она все видела и все запоминала, словно смотрела то самое кино про фашистов и партизана…
Ее волокли по узкому темному туннелю, и эхо от ее крика катилось впереди, отражалось от каменных стен, дробилось на множество мелких осколков. А когда она упала, сумасшедший доктор просто перекинул ее через плечо, как тряпичную куклу. Шли долго. Так долго, что Ева успела промерзнуть до костей. Здесь, в подземелье, было еще холоднее, чем в их камере. И темнее. И страшнее…
– Вот мы и пришли. – Доктор аккуратно поставил Еву на землю и так же аккуратно придерживал за плечи, чтобы она не упала.
Они оказались в пещере, подземной пещере с круглым озером в центре. На берегу стояла статуя женщины. Женщина всматривалась в свое отражение в воде, люди ее не интересовали.
– Ты умеешь плавать, Евдокия? – спросил доктор, внимательно всматриваясь в Евино лицо.
– Нет. – Она не умела плавать. Она даже думать боялась, что придется плавать…
– Это хорошо. – Из старого рюкзака он достал моток веревки, швырнул на каменный пол, велел: – Раздевайся!
Ева думала, что не будет в ее жизни ничего страшнее того, что она уже видела и пережила. Оказалось, она ошибалась. Страшное только начиналось. Сумасшедший доктор не стал ни уговаривать, ни дожидаться, он просто отвесил ей пару затрещин и силой сорвал с нее одежду. В колготках и майке стало еще холоднее, так холодно, что зубы отбивали барабанную дробь, не переставая. А сумасшедший доктор уже обвязывал Еву веревкой вокруг талии, проверял крепость получившегося узла.
– Не надо… пожалуйста, не надо… – Кричать больше не получалось, от страха судорогой свело горло.
– Я вынужден, моя маленькая принцесса. – Сумасшедший доктор ласково погладил Еву по волосам, а потом толкнул…
Озеро приняло ее в свои ледяные объятья, оглушило холодом, закружило в водовороте, потащило куда-то вниз, на самое дно. Ева попыталась закричать, и вода хлынула ей в рот, выстуживая теперь не только снаружи, но и изнутри. Ева металась в этих страшных объятьях, пыталась выплыть. А ее все тянуло и тянуло в подсвеченные серебром глубины. Вокруг нее водили хороводы серебряные пузырьки и диковинные рыбы, и тонкие светящиеся водоросли вплетались ей в косы, а потом за косы эти тянули, тянули…
Холод прошел, вместо него пришел жар. Он рождался в легких, вспыхивал красным в голове и перед широко раскрытыми глазами, убаюкивал. И Ева сдалась, закрыла глаза, перестала бороться…
Наверное, в тот раз она умерла. Потому что впервые ей было спокойно и не страшно. Только немного больно. И снова холодно. Кто-то давил ей на грудь, переворачивал со спины на бок, не давал умереть окончательно.
– Перестарался. – Ненавистный голос сумасшедшего доктора звучал ровно, в нем не было ни злости, ни раздражения. – Следующий раз придется подкорректировать время.
Еве снова стало больно в груди, а потом изо рта вместе с криком хлынула ледяная вода. Из всего сказанного в голове осталось только одно – будет следующий раз…
А сумасшедший доктор уже бережно заворачивал ее в свою куртку и снова светил в глаза фонариком.
– Вот так уже гораздо лучше, моя маленькая принцесса. Мы с тобой все делаем правильно.
Дорогу назад Ева не запомнила. Очнулась она лишь, когда в вену воткнулась острая игла. Очнулась и закричала. Вокруг все еще танцевали серебряные пузырьки, водоросли и диковинные рыбы, они звали ее с собой на самое дно, обещали, что там, на дне, ей больше никогда не будет ни больно, ни страшно. Вот только Ева не верила. Она больше никому не верила. Эти руки… эти прикосновения… Лучше бы она умерла…
Ромка думал, что страшнее и больнее уже не будет. Как же он ошибался! Когда эти гады увели Еву, ему стало по-настоящему больно. Куда там сломанным пальцам до этой боли! Он дополз до запертой двери, прижался к ней сначала ухом, а потом спиной и заскулил от отчаяния.
– Они ее не убьют, – сказал Гордей. Он сидел на своей кровати, на Ромку смотрел широко раскрытыми глазами. Очень внимательно, словно видел впервые в жизни. – Мы им зачем-то нужны живыми.
– Зачем? – шепотом спросил Ромка.
– Я не знаю. – Гордей пожал худыми плечами, а потом продолжил: – Зато я знаю, чем можно расширить лаз. – Он спрыгнул с кровати, откинул в сторону матрас. – Видишь? – Ткнул пальцем в прикрученную болтами железную рейку. – Если ее открутить и чуть-чуть подточить, то получится почти нож.
Это была очень здравая, просто до странности здравая мысль. И если начать откручивать болты прямо сейчас, можно хоть как-то отвлечься от тревоги за Еву. Вдвоем с Гордеем они внимательно осмотрели все три кровати, выбрали ту рейку, которая оказалась закреплена хуже всего. С нее Ромка и начал.
– Ты работай, – произнес Гордей ему в спину. – А я посторожу, предупрежу, когда услышу их шаги.
– Как ты себя чувствуешь? – На Гордея он смотрел так же внимательно, как раньше тот на него.
– Нормально. – Гордей пожал плечами.
Вот это и было странно, вот эта совершенная нормальность. Но думать об этом Ромка не стал, взялся за работу.
– Они идут, – сказал Гордей, когда Рома уже почти справился с рейкой. – Застилай кровать.
Времени как раз и хватило, чтобы застелить кровать, встать напротив двери. Когда она открылась, первым вошел Балахон, оттеснил Ромку в сторону, прижал к стене. А гад, назвать которого доктором больше не поворачивался язык, внес в камеру Еву, положил на кровать, привязал кожаными ремнями. Она была вся мокрая. И одежда, которую гад небрежно бросил на пол, тоже промокла насквозь.
– Что ты с ней сделал?! – Ромка попытался вырваться из цепких лап Балахона, но тот держал крепко.
– Ничего фатального. – Гад уже набирал в шприц Евину кровь. – Ничего такого, что не укладывается в рамки нашего эксперимента. Я лишь ускорил процесс.
Дальше пришла очередь Гордея. Он не сопротивлялся, руку не прятал. На своего отца смотрел с таким же внимательным интересом, с каким до этого рассматривал Ромку.
– Как ты себя чувствуешь, сынок? – Гад казался удивленным.
– Спасибо, папочка, все хорошо. – Гордей улыбнулся и тут же стал похож на себя прежнего – беспомощного и глуповатого.
– А будет еще лучше, сынок. – Гад погладил ребенка по голове. – Скоро будет совсем замечательно!
Они ушли, так и оставив Еву привязанной. Превозмогая усиливающуюся с каждой секундой боль в ноге, Ромка добрался до кровати, дрожащими пальцами принялся развязывать кожаные ремни.
– Что они с тобой сделали? – Даже спрашивать оказалось страшно, не то что услышать ответ. Но он должен был спросить.
А Ева вместо ответа завизжала, забилась в судорогах, как когда-то Гордей. Ее пришлось держать, прижимать к кровати, успокаивать. Успокаивать Ромка был не мастак, но понимал, что сейчас ей еще страшнее, чем ему. И помощь сейчас нужна именно ей. Помощь и тепло. Не душевное, а самое обыкновенное тепло. От нее пахло озерной водой, и с тонких косичек на подушку уже натекли серые лужицы. А еще ее била крупная дрожь.
– Не бойся. – Ромка лег рядом, обхватил Еву руками, почти до самой мокрой макушки натянул одеяло. – Ничего не бойся, Евка. Все будет хорошо.
И она затихла. Не сразу, Ромка успел сам заледенеть рядом с ней, но все-таки успокоилась. Она ничего не рассказывала, только жарко дышала ему в шею и всхлипывала.
– Они возвращаются, – сказал Гордей и снова не ошибся. Через пару минут дверь открылась. Гад зорким взглядом осмотрел камеру, сделал знак Балахону. Тот втащил внутрь электрический обогреватель, сверху положил стопку одежды.
– Переоденься, Евдокия. – Гад кивнул на одежду. – А мокрые вещи просуши на батарее. Я не хочу, чтобы ты заболела. Ты очень ценная девочка. Вы все тут очень ценные.
А Балахон уже вносил в камеру поднос с едой, и Ромка с отвращением подумал, что, несмотря на все пережитое, он зверски голоден.
– Ну, приходите в себя, отдыхайте. Завтра будет новый день! – Гад попробовал погладить Еву по голове, но она дернулась, истошно завизжала. С тех пор она визжала всякий раз, когда к ней пытался прикоснуться кто-то, кроме Ромки или Гордея…
Той ночью они почти не спали. Открученной рейкой Ромка скреб кирпичную кладку, крошка за крошкой выдалбливая скрепляющий раствор. Гордей больше не кричал и не бесновался, он внимательно наблюдал за Ромкиной работой, и когда тот выбился из сил, сказал:
– Давай я помогу.
Помощник из него оказался на удивление хороший и сильный. Едва ли не сильнее самого Ромки. Ева помогать не рвалась. Она сидела, прижавшись спиной к обогревателю, обхватив руками коленки, и раскачивалась из стороны в сторону. Наверное, ее снова требовалось утешать и успокаивать, но Ромке было не до того. У него появилась цель и надежда. У них у всех появилась.
А утро принесло новую боль и новые страхи. Плавая на самой границе между явью и беспамятством, захлебываясь криком, Ромка думал о том, что костей в его теле может и не хватить. А ведь еще были иглы…
О чем думала Ева, он даже боялся представить. Да и не было у него на это сил. Собственный Ромкин кошмар засасывал, не позволял отвлекаться на чужую боль и чужие страхи. Кажется, Еву снова уводили, а потом возвращали. Мокрую, отчаянно визжащую. Теперь за ними ухаживал Гордей. Поправлял повязки на бесчисленных Ромкиных ранах, переодевал и укутывал в одеяло Еву, а потом брался за железную рейку и отправлялся расширять лаз. Он орудовал в полной темноте, ему даже не требовался торшер, он почти не уставал, только все время хотел есть.
А еще у них была кошка. Теперь она приходила, как только уходили те твари. Кошка утешала по очереди то Еву, то Ромку, то Гордея. Вот так они и жили. Вернее, пытались выжить в перерывах между болью и попытками расширить тайный ход. Они уже даже начали привыкать – оказывается, к кошмару тоже можно привыкнуть, – когда все снова изменилось…
В подземелье они уже давно потеряли счет дням. Надежду на то, что их найдут, они тоже потеряли. Оставалось надеяться лишь на самих себя. И на тайный лаз, который становился все шире и шире. А гаду снова что-то не нравилось, его больше не радовали ни их крики, ни их мольбы, ни их боль.
– Мало, – повторял он всякий раз, когда всматривался в их глаза. – Этого мало, милые мои ребятушки. – И качал головой, и хмурился. – Слишком мало и слишком медленно. Увы, у нас нет больше времени. Вы ведь даже представить себе не можете, в каких условиях я работаю, как мне приходится спешить. Я ведь не чудовище, нет! Вы меня вынуждаете.
– Мой папа убьет вас! – произнесла Ева с ненавистью. – Найдет и обязательно убьет! – Она больше не считала, что убивать плохих людей – это плохо. После подземного озера она изменилась, стала злее и отчаяннее.
– Твой папа занят, моя маленькая принцесса. – Гад протянул было руку, чтобы погладить Еву по голове, но передумал. – Сейчас он очень занят. А знаешь, почему? Потому что у него большое горе. Сначала пропала любимая доченька, а потом любимый сыночек пошел ее искать, поскользнулся на льду и упал с утеса. Упал и сломал позвоночник. Позвоночник – это очень серьезно. Это уже навсегда, моя маленькая принцесса. Есть такие болезни, которые навсегда. Он не виноват, что ослушался отца. Во всем виновата ты. Это из-за тебя, Евдокия, он останется инвалидом, из-за того, что пошел тебя искать.
– Это ты… – Еву била крупная дрожь, и зубы ее клацали так громко, что звук его Ромка слышал даже со своего места. – Это ты его толкнул!
– Я. – Гад кивнул. – Дело в том, что он подошел слишком близко. Еще немного, и он бы нашел тайный ход в нашу с тобой любимую пещеру. Ты должна быть мне признательна, я ведь мог просто его убить. Вот этим, например. – Из своего рюкзака он достал железный коготь, длинный, страшный, окровавленный. Ромка уже видел такой. Да что там видел! На его собственном теле были следы от этого когтя… – Это уникальная в своем роде вещь. – Кончиком когтя их мучитель провел по Евиной щеке, кажется, не сильно, но на коже выступили капельки крови. – Историческая вещь! Садитесь-ка, детишки, поудобнее. Я расскажу вам сказочку, которая не совсем сказочка.
Смотреть на Еву было страшно. Она не плакала и не кричала, она даже не дрожала больше. Она словно бы повзрослела сразу на несколько лет. Наверное, они все повзрослели…
– Больше ста лет назад и этот город, и этот остров держал в страхе оборотень. Да, да, самый настоящий оборотень! Не скалься, волчонок! – Гад подмигнул Ромке. – Тот оборотень не был твоим предком, и серебра в его крови не нашлось ни капли. Он жил по своим собственным волчьим законам, его вели инстинкты. А инстинкты велели ему убивать. И он убивал. Не мог отказать себе в таком удовольствии. Охотился на людишек, загонял, как безмозглую дичь, и рвал на мелкие кусочки. А у людишек была своя собственная охота и свои собственные интересы. Одни, такие, как твой далекий предок, охотились на оборотня. А другие, наоборот, хотели быть на него похожими. Один из них придумал когти. Железные когти, которыми можно оторвать человеку голову. Я помню, – гад мечтательно улыбнулся, – как хотел заполучить это чудо себе. С первого дня, как прочел о них в записках здешнего земского врача. Очень полезно читать старые записи. Этот замок, – он поднял вверх указательный палец, – нафарширован тайнами под завязку. То, что кому-то может показаться бесполезным мусором, в руках знающего человека обернется настоящим кладом. Я нашел сначала записи, потом коготь. Сохранился только один, зато со следами крови. Представляете, детишки! Кровь столетней давности! Кстати, клад я тоже обнаружил, но это совсем другая история.
– Что стало с оборотнем? – спросил Ромка. Зло спросил, с вызовом. В оборотней он не верил. Так же, как и в серебро, которое выкачивали из них с Евкой каплю за каплей. Но гад ведь верит! Пусть расскажет. Может, они услышат еще что-нибудь. Что-нибудь, что окажется им полезным. И еще… пока он говорит, им ничто не угрожает. Во время пыток он становится молчаливым и сосредоточенным.
– Его убили. – Гад покачал головой. – Кстати, твой давний предок и убил. А до этого оборотень успел его ранить. Вы ведь знаете, что бывает с человеком, которого кусает оборотень?
– Он превращается в зверя, – сказал шепотом Гордей. Казалось, его эта страшная сказка на самом деле увлекла.
– Все так, сынок! Все так! И он тоже превратился. И стал бы еще одним чернокаменским монстром, если бы ему не помогли. Я не знаю всего доподлинно. Думаю, славный доктор Палий тоже этого не знал, зато он наверняка знал другое. Он знал, какой целительной силой обладает Полозова кровь. Это еще одна страшная сказка, про еще одного монстра, и если вы будете себя хорошо вести, я вам ее как-нибудь расскажу, а пока вам достаточно знать лишь одно: от верной смерти твоего предка спасла именно серебряная Полозова кровь. А ты, моя принцесса, – он перевел взгляд на Еву, – и вовсе уникальное существо. Весь твой род уникальный. Если в жилах волчонка серебра лишь малая толика, то в твоих его много, очень много. А станет еще больше, когда мы проведем наш маленький эксперимент.
Эксперимент – это всегда боль и страх. От экспериментов кровь стынет в жилах, та самая чертова Полозова кровь! Сорваться бы с места, убежать, просочиться в узкий тайный лаз, как трехцветная кошка. Но не получится… Они кролики, подопытные кролики в чудовищном эксперименте сумасшедшего доктора.
– Начнем, пожалуй, с тебя, моя маленькая принцесса! – Гад сделал знак Балахону, и тот втащил в камеру стул, самый обыкновенный стул. Поставил его перед партой, сам поспешно отошел к двери. – Мальчика лучше бы зафиксировать. На всякий случай.
Гад уже вытащил визжащую и отбивающуюся Еву с кровати, толкнул на стул, связал руки и ноги. А на Ромку всем весом навалился Балахон, вжал в матрас, зафиксировал…
– Перестань кричать, Евдокия. – Гад уже доставал из рюкзака что-то замотанное в старую мешковину, что-то достаточно большое и тяжелое. Балахон снова отошел к двери, встал так, чтобы видеть Ромку, но не видеть Еву и то, что показывал ей гад. – Сейчас ты посмотришь в зеркало. Все маленькие принцессы любят смотреться в зеркала. Это зеркало не простое, оно удивительное. Оно показывает картинки.
Зеркало он поставил на парту прямо перед затихшей Евой так, чтобы видеть свое отражение могла только она одна.
– Не бойся, я в него уже смотрел. Тем, кого
Мешковина поползла вниз, Ромка вытянул шею, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, но смог увидеть лишь напряженный Евин профиль.
А она видела. Что-то такое она видела в этом чертовом зеркале! Подалась вперед, вцепилась побелевшими пальцами в подлокотник стула. И то, во что всматривалась Ева, жадно и пристально всматривалось в нее. Оно стремилось из зеркала в этот мир, выплескивалось волнами холода и ужаса, вырывалось ледяным ветром. Этот ветер отбросил Еву на спинку стула, растрепал ее волосы. Он крутился снежной поземкой по каменному полу, оставляя после себя мокрые следы. Тот, кто рвался из зеркала, искал выход, а нашел Еву. И Ева теперь была полностью в его власти.
Ромка тоже рвался, рвал жилы и кожаные ремни, потому что понимал, что, если сейчас не спасти Еву, потом ее не спасет уже никто. Он не чувствовал боли в искалеченных ногах, не обращал внимания на сочащуюся из открывшихся ран кровь. Его силы и скорости хватило, чтобы в один прыжок оказаться возле Евы и сбросить зеркало на пол. Оно упало с громким металлическим звоном, закатилось под парту, замерло. И мир замер вместе с ним. Этого застывшего мгновения Ромке хватило, чтобы увидеть каким удивительным серебряным светом светятся Евины глаза, чтобы понять, как сильно изменило ее зеркало. Изменило, но не сломало. Главное, что не сломало! Потому что она сильная!
А его собственные силы закончились почти в тот самый миг, когда к нему одновременно бросились и Балахон, и чертов доктор. Ромка еще пытался сопротивляться, но скорее по инерции. Сил больше не осталось. Чертов доктор бил его по лицу и в живот, бил с остервенением и яростью, а потом застыл с занесенным для очередного удара кулаком. В этот самый момент Ромка понял, почему тот такой. Их мучитель заглянул в зеркало, увидел темную сторону других миров, и темнота эта замарала его душу, убила все доброе и светлое, что в ней было. Не сумасшествие, не безумие, а черное, непроглядное зло – вот что Роман увидел в глазах этого существа, считающего себя человеком. А существо тоже что-то увидело, обрадовалось, оскалилось в звериной улыбке и вместо того чтобы ударить, потрепало Ромку по щеке.
– Вот теперь совсем хорошо! Вот с этим можно работать! Вы молодцы! Слышишь, Евдокия, моя маленькая принцесса, вы с волчонком – молодцы! – Он обернулся и то ли зарычал, то ли заскулил.
Ромка тоже заскулил, потому что Гордей, который все это время испуганно жался к стене и закрывал лицо руками, сейчас в этих самых руках сжимал зеркало. Всматривался в его мутные глубины и улыбался. А в глазах его полыхало пламя, холодное желтое пламя. Совсем не серебряное… Нет, не серебряное…
…Ева очнулась в темноте. Нет, это была не кромешная темнота, она подсвечивалась тусклым светом фонарика, который лежал на камне неподалеку. Света этого хватало ровно на то, чтобы отпугнуть тени, не подпустить их близко к Еве, удержать на самой границе паники и безумия. Болела голова. Но, наверное, это хорошо. Если голова болит, значит, Ева еще жива. Значит, есть еще шансы. Или уже нет?..
Она попробовала встать, на лодыжке звякнула цепь. Ее не просто похитили, ее приковали, посадили на цепь, как животное. И оставили фонарик, чтобы животное не сошло с ума от страха. Если есть свет, значит, нужно осмотреться. Камни, камни, клочья паутины… Кажется, это какая-то пещера. Белый луч вырвал из темноты черную глыбу. Нет, не глыбу – каменное сердце. То самое…
Наверное, Ева закричала бы, если бы ужас не сжал стальной лапой глотку, если бы воспоминания не обрушились на нее страшным камнепадом. Как тогда, восемнадцать лет назад. Если бы из-за каменного сердца не выступил человек…
– Ты?..
Где-то в глубине души она уже знала, кого увидит, но все еще не понимала, почему. За что он так с ней? За что он так со всеми остальными?
– Я. – Человек прижался ладонями к каменному сердцу, улыбнулся. – Вот я тебя нашел, Евдокия. Ты хорошо пряталась, но я все равно отыскал. Они мне помогли.
– Кто – они?
– Они, мои сумеречные ищейки. Две первые оказались бесполезными. Теперь я понимаю, это потому, что тебя тогда еще не было в городе. Чернокаменск ведь очень необычное место, тебе всякий это подтвердит. Здесь ткань между мирами так тонка, что временами появляются бреши. Не так часто, как сто лет назад, но все же. Девчонка из закусочной оказалась способной, она тебя почти отыскала, почти увидела. Кстати, что ты с ней сделала? Как тебе удалось скрыться от ее взгляда? У них ведь очень необычные глаза, у моих призрачных ищеек. В Нижнем Мире они могут видеть то, что не дано обычному смертному. А найти такую, как ты, проще из Нижнего Мира. Серебряная кровь – не водица, за тобой тянется след. – Человек втянул ноздрями сырой воздух, словно и в самом деле взял след. – А Стелла оказалась просто богиней! Строптивой, горячей и очень деятельной. Как она к тебе рвалась! Как хотела мне угодить! И ведь нашла! Только она одна и нашла.
– И за это ты ее убил? Ты их всех убил! – Эхо подхватило ее голос, спугнуло подкрадывающиеся тени.
– Не убил, а даровал милость. Ты ведь знаешь, Евдокия, что становится с теми, кто заглянет в зеркало. Ты ведь сама в него заглядывала. Но ты особенная, тебе удалось сохранить разум. Ну, по крайней мере, бо́льшую его часть, но простые смертные… Им такое не по силам. Ступить за границу миров и остаться человеком дано только избранному.
– Ты тоже смотрел в зеркало. Ты ступал за границу… – В голове бил набат, и набат этот не давал сосредоточиться. Если бы Ева очутилась в другом месте, все могло бы получаться иначе, но эта пещера парализовывала волю, лишала сил.
– Только однажды. Но того опыта мне хватило, чтобы стать тем, кем я стал.
– Чудовищем…
– Ну, почему же чудовищем? Я пытаюсь выжить. Каждый из нас пытается выжить, как умеет. Просто у меня это получается лучше, чем у остальных. Особенно теперь, когда я нашел тебя – мой серебряный источник. Ты не думай, я не стану тебя убивать, как остальных. Не могу обещать, что жизнь твоя станет радужной и безмятежной, но ты будешь жить, это я гарантирую.
– Что тебе нужно? – Она уже знала, что, но все еще не понимала зачем.
– Кровь. Мне нужна твоя кровь. Если уж у меня не вышло найти истинную Полозову кровь, то до поры до времени придется довольствоваться суррогатом. – Человек подошел так близко, что, наверное, мог бы коснуться Евиного лица, всмотрелся, сказал задумчиво: – Предполагалось, что, когда ты станешь взрослой, серебряная кровь войдет в полную силу, но я не вижу особых изменений. Я их почти не чувствую. А мне очень нужно. Ты даже представить себе не можешь, как мне нужно! Поэтому придется нам с тобой по старинке. К подземному озеру путь закрыт. Этот идиот Орда решил, что отыщет там спрятанный клад. Не отыщет. Я давно все перепрятал. Мне кажется, что так будет честно и справедливо. Но мы отклонились. – Он улыбнулся. – Сейчас, за неимением озера, мне придется придумать для тебя что-нибудь особенное. Что-нибудь такое, что причинит тебе невыносимую боль, но при этом не убьет. Я придумаю. У меня был хороший учитель.
– Кто ты такой? – Вот она и задала главный вопрос. – Кто ты такой на самом деле?
– Я тебе расскажу. Обязательно расскажу. Вот прямо сейчас, Евдокия, моя маленькая принцесса…
Она закричала. Зажмурилась, зажала уши руками и закричала. Потому что сейчас, в этот самый момент, перед ней стоял сумасшедший доктор, он улыбался своей безумной улыбкой и обещал, что будет еще страшнее, еще больнее…
Мир был горячий и колкий, он вылизывал Романа шершавым языком и громко мяукал. Под ладонь нырнула трехцветная кошка. Неужели та самая? Роман уже ни в чем не был уверен.
– Все в порядке, – сказал он, переползая с пола на койку, свою койку, теперь со мной все будет в порядке.
Не будет. После того что он вспомнил, после этой лавины боли, страха и злости прежним ему уже не стать никогда. Ни ему, ни Гордею, ни Еве. Заныли давно сросшиеся кости, запульсировали давно затянувшиеся раны, а во рту стало солоно, словно от крови.
– Нужно найти Еву, – сказал он кошке, которая запрыгнула к нему на колени и теперь выгибала спину, подставляя впалые бока под его ладонь. – И Гордея.
Нужно отыскать их всех, потому что сейчас становилось совершенно ясно, что всем им угрожает смертельная опасность. Ему бы немножко времени, чтобы все обдумать, разложить по полочкам. Детских воспоминаний слишком мало, чтобы понять, что же на самом деле случилось восемнадцать лет назад, почему это с ними случилось. Но времени не было, а значит, придется оперировать теми фактами, что есть. Только сначала бы найти Еву!
Обратно по подземному переходу его снова вела кошка, хотя дорогу он уже запомнил. Наверное, кошка по-прежнему считала его маленьким напуганным мальчиком. А в голове роились воспоминания, среди них были такие, которые больше походили на кошмары. С ними еще предстояло разбираться. Потом, когда он заберет из дежурной части Еву.
Роман быстрым шагом шел к замку, когда его окликнули:
– Эй, парень! – От парковочной площадки к нему спешил, обмахиваясь кожаной папкой, полковник Кирюша. – Погоди-ка!
Он погодил, хотя годить совсем не хотелось, но что-то было такое и в лице, и в жестах полковника, что заставило его насторожиться.
– Где Ева? – спросили они одновременно. Спросили и замерли друг напротив друга, как дуэлянты.
– Что?.. – Тревога накатила, обдала могильным холодом. Наверное, не только его, но и полковника, потому что тот побледнел, покрылся испариной. – Она ведь у вас, в КПЗ?
– Отпустил. – Полковник утер лицо измятым носовым платком. – Отпустил, старый дурак, а теперь жалею! Она не в замке?
Надежда вернула способность дышать и соображать. А ведь и в самом деле, Ева могла вернуться, пока он валялся в подземелье.
– Сейчас. – Роман достал из кармана мобильный, посмотрел на экран и застонал. Красной точки не было, а это могло означать только одно… – Аппарат находится вне зоны действия Сети…
– Что ты сказал? – Полковник Кирюша взволнованно сопел, пялился на экран, а потом вдруг спросил: – Маячок?
– Сигнал пропал.
– Куда он был установлен? Машина? Одежда? В чем был этот маячок?!
– В зубе.
– В каком зубе, парень?
– В Евином зубе, под пломбой.
…С Германом они познакомились в клинике деда. Сначала они проходили курс реабилитации в клинике, потом почти целый год плавали в одном бассейне. Достаточный срок, чтобы подружиться. В детстве с этим все значительно проще, детскую дружбу можно взять с собой во взрослую жизнь. И плевать, что дружить теперь приходится не с обычным пацаном в инвалидной коляске, а с крупным бизнесменом, олигархом, владельцем заводов, газет, пароходов. Они виделись нечасто, но встречаться продолжали. Особенно когда Роман сменил свой род деятельности. Даже олигархам могут понадобиться услуги частного детектива. Просто детектива олигархи выбирают самого лучшего. Роман и был одним из лучших. Мало того, он являлся другом, а это увеличивало его ценность в разы. Герман позвонил, когда Роман как раз возвращался с очередного задания. Звонок застал его в аэропорту. Там же, в аэропорту, его уже ждала присланная Герой машина.
Они пили виски в Герином кабинете, смотрели на звездное небо через панорамное окно.
– Мне нужна твоя помощь, – сказал Гера. – Как друга и как профессионала.
– Я тебя слушаю. – Друзьям, которых у него было совсем немного, он не отказывал.
– У меня есть младшая сестра, и, кажется, она собирается совершить большую глупость.
Вот тогда Роман впервые узнал о существовании Евы. Вся ее жизнь хранилась в тонкой пластиковой папочке. Ее жизнь и ее фотографии. На фотографиях она не улыбалась, смотрела в камеру настороженно, словно ждала подвоха. Что, впрочем, неудивительно при ее диагнозе. И надо же было такому случиться, что Ева собиралась в Чернокаменск.
– За ней нужно присмотреть и, если понадобится, защитить. – Гера рассматривал свой бокал на просвет.
– Присмотрим и защитим.
– Вот с этим будет проще. – Гера положил на стол мобильный телефон. – Здесь программа слежения. Маячок в Евином зубе. Получилось очень удачно, зубы она лечит только под общим наркозом.
– И в самом деле удачно. – Роман сунул телефон в карман.
– Она не доверяет людям.
– Я ее в этом не виню.
– Тебе она тоже не станет доверять, но ты должен сделать так, чтобы находиться как можно ближе к ней.
– Сделаю.
– И пожалуйста, Роман! – Гера одним махом выпил виски. – Что бы ни случилось, не прикасайся к ней. Не прикасайся сам и не позволяй прикасаться другим.
Прикасаться… Теперь, когда память к нему вернулась, он понимал Еву как никто другой. Мало того, он был тем единственным, чьи прикосновения не причиняли ей боль. Это теперь, а тогда он разработал план.
Ничто не сближает людей так, как совместное решение проблем. Общей проблемой стала для них перегородившая путь сосна. Пришлось купить бензопилу и слегка потренироваться на дедовой даче, но зато все получилось вполне удачно. Вот только проблема их не сблизила, после ее решения Ева умчалась вдаль. Ладно, не сблизила, так хотя бы познакомила. А знакомому человеку доверия всегда больше, чем незнакомцу.
– …И что может означать отсутствие сигнала? – Голос полковника Кирюши гремел набатом. Полковник волновался за Еву почти так же сильно, как Роман.
– Сигнал что-то экранирует.
– Что-то? Парень, – полковник схватил его за руку, – парень, ты не молчи, ты давай рассказывай! Сегодня ночью убили эту московскую звезду. Убили точно так же, как остальных женщин, а наша девочка пропала…
Он так и сказал – «наша девочка», засопел, утерся платком, на Романа посмотрел так, словно что-то знал. Бойцов и в самом деле знал, потому что в следующий момент сказал:
– Это ведь вы – те пропавшие дети. Ты и Ева!
– Мы.
Какое-то мгновение Роману казалось, что полковник Кирюша кинется его обнимать. Не кинулся, только осторожно похлопал по плечу, щека его при этом странно дергалась.
– И все это время ты знал?.. – спросил он не то с облегчением, не то с укором.
– Узнал только что.
Полковник не стал спрашивать, как это получилось, просто кивнул и сказал с кривоватой усмешкой:
– Эмма с ума сойдет от счастья.
– Почему?
– Ты ведь не знаешь. – Полковник спрятал платок в карман. – Эмма твоя тетка.
– Погодите… – Про родственные связи действующих персонажей Роман выяснил все, что можно, еще в самый первый день. Эмма Палий была родной сестрой Марины, той самой медсестры…
…Как только тетя Марина появилась в детском доме, Ромкина жизнь изменилась. Она стала светлее, теплее и радостнее. Тетя Марина была молодой, веселой и очень красивой. А еще она любила Ромку. Любила не на словах, не для галочки и проверяющих, а по-настоящему.
– Ромочка, я тебя скоро заберу отсюда, – говорила она, когда Ромка уплетал вторую контрабандную котлету. – Еще немножечко, и заберу навсегда. Ты же согласен?
Конечно, он был согласен! Он любил тетю Марину так же сильно, как и она его. Он даже называл бы ее мамой, если бы она предложила. Она бы и предложила, непременно предложила, но он пропал. А ее саму убил сумасшедший доктор…
– Я тебе расскажу, – пообещал полковник. – Все как на духу расскажу, парень. А пока найдем девочку. Что ты помнишь?
Что он помнит? Он помнит столько, что от части этих воспоминаний хочется удавиться, а вторая часть вообще похожа на страшный сон. Но кое-что Роман не просто помнит, а знает. Знает наверняка!
– Пойдемте со мной, – сказал он, вытаскивая пистолет. – Я знаю, кто был сообщником Горынычева.
– Ты это, парень… – полковник покосился на пистолет, – ты поосторожнее.
– У меня есть разрешение. – Роман глянул на дедовы часы. В первых утренних лучах тускло сверкнул железный браслет. Вот только не железный, а серебряный. Полозова кровь в чистом виде. Будь она неладна! Вот почему дед подарил ему эти часы и просил носить не снимая. Не часы, а браслет из Полозовой крови, которая и сила, и защита. А времени в подземелье Роман провел не так уж и много, ему просто показалось, что прошла целая вечность, на самом деле совсем не вечность – всего лишь двадцать минут.
– Думаю, он все еще там. – Роман быстрым шагом шел прочь от замка.
– Кто там? Где там? – Полковник, отдуваясь, спешил следом.
– Орда. Сообщником Горынычева был Жан Орда.
– Не может быть… – Полковник его догнал, теперь шел, почти бежал, рядом.
– Может. Я узнал его еще тогда, по шраму на запястье. Сразу узнал, а потом забыл. Они держали нас в подземелье, я потом покажу. Меня, Еву и Гордея.
– Зачем?
– Не знаю. Горынычев ставил на нас какие-то эксперименты.
– Какие эксперименты, парень?
– Какие? – Роман остановился, потянул вверх майку, повернулся к полковнику сначала торсом, потом спиной. – Вот такие.
Полозова кровь помогла, убила инфекцию, срастила кости, заживила раны, но шрамы никуда не делись.
– Скотина… – Полковник скрежетнул зубами. – Гадина!
– Я тоже его так звал. Почти так.
– А Ева? С Евой они тоже?.. – Полковник не договорил.
– Ей досталось еще больше.
– Поэтому она такая? Поэтому сумасшедший дом? – А он навел справки, этот провинциальный полицейский. Выяснил факты, о которых знали лишь единицы.
– Думаю, да.
– Все равно я не понимаю. Пусть Горынычев сумасшедший, но Орда… Он же всегда был нормальный.
– Или казался нормальным. Он никогда не пытал нас сам, но Горынычеву помогал именно он. Если нужно было подержать или привязать… – Теперь уже Роман скрежетал зубами. Воспоминания – это такая страшная штука. Если они вернулись, спасения от них нет. По крайней мере, до тех пор, пока он не найдет Еву, пока не найдет ответы на все свои вопросы. Воспоминания больше не рвались в его голову мощным потоком, они просачивались тонкими ручейками. Наверное, это правильно. Так было проще не сойти с ума.
– Но причина? Должна же быть какая-то причина.
– Должна. Одну причину я уже знаю. Это деньги. Горынычев говорил, что нашел клад. Здесь, на острове, чего только не спрятано. Возможно, он и в самом деле что-то отыскал. Вот только его интересовали не деньги.
– А что его интересовало?
– Вы не поверите.
– Парень, я уже готов поверить во все что угодно, даже в оборотней и албасты.
– Албасты существует, – подтвердил Роман и замер от неожиданности. Это была совершенно иррациональная уверенность. Наверное, она просочилась с теми ручейками воспоминаний, которые мозг еще не успел оценить и систематизировать. – А Горынычева интересовала Полозова кровь.
– Та самая, из-за которой убили ювелира?
– Та – да не та. – Роман дотронулся до своего браслета. – Мы с Евой, скажем так, носители. По мнению Горынычева, в наших жилах течет серебряная кровь. Не спрашивайте, почему, я пока сам с этим не до конца разобрался. Горынычеву зачем-то была нужна Полозова кровь.
– Зачем? Чтобы вылечить от слабоумия своего сына?
– Сначала я тоже так думал. Но нет, там что-то другое. Он не любил Гордея. Или любил, но потом разлюбил, перестал относиться к нему как к своему ребенку.
– Ладно, разберемся. – Полковник тяжело дышал, но не отставал. – Ты мне сейчас скажи, куда мы идем?
– К подземной пещере. Всю ночь Орда провел там. Он что-то искал. Я думаю, клад. – Пещеру эту Роман раньше точно никогда не видел, но был уверен, что именно в ней Ева изо дня в день переживала самые страшные мгновения своей жизни.
– Ты видел это своими собственными глазами? – спросил полковник.
– Да.
– Значит, убийца не он. Он физически не мог убить Стеллу.
Происходящее не укладывалось в голове, но Кирилл Сергеевич верил каждому сказанному этим парнем слову. Или не словам верил, а бесчисленным шрамам и рубцам? Верил тем документам, что пришли на его электронную почту. Не важно. Сейчас главное – найти девочку и остановить убийцу.
Орда… Кто бы мог подумать?! Они ведь знакомы уже сто лет! Полжизни точно знакомы. Орда ведь тогда помогал искать пропавших детей, а за мальчика Амалии убивался, как за своего. Стоп, мальчик Амалии!
– Роман, – Кирилл Сергеевич на полшага опередил парня, – а четвертый ребенок? Что стало с ним?
– Какой ребенок?
– Сын Амалии. Горыныч ведь похитил и его. Все это время мы считали вас погибшими. Так, быть может, если живы вы, то и он?
– Я не знаю. – Роман мотнул головой. – Мы не видели его в подземелье.
– Он пропал многим позже. Где-то за сутки до того, как весь этот кошмар закончился.
– Кошмар не закончился, товарищ полковник. Он продолжается. Расскажите мне про тетю Марину, – попросил вдруг Роман. – У нас еще есть пара минут. Расскажите.
– Она была твоей мамой. Настоящей мамой. История банальная и печальная, я знаю ее со слов Эммы. Понимаешь, Эмма не слишком любит об этом говорить. Марина еще девчонкой уехала учиться в Пермь в медучилище, влюбилась, забеременела. Она никогда не рассказывала Эмме про твоего отца, сказала только, что он был врачом и трагически погиб за пару дней до твоего рождения.
– Как он погиб?
– Я не знаю подробностей. Кажется, спасал кого-то из горящего дома, когда обрушилось перекрытие. Эмма говорит, он был хорошим человеком. Если бы он не погиб, у Марины с ребенком, то есть с тобой, все могло бы сложиться совсем по-другому. Но случилось то, что случилось. Он погиб, а у Марины случился нервный срыв. Она отказалась от тебя еще в роддоме. И не вини ее, парень. – Кирилл Сергеевич вздохнул. – Так, как она сама себя наказала, ее никто не накажет. Почти пять лет она жила с этой болью, не рассказывала о тебе ни родителям, ни сестре. Медучилище закончила, в институт поступать отказалась. Металась всё. А потом не выдержала, призналась Эмме. Вот тогда-то они и начали тебя искать. Искали долго, там какая-то путаница произошла с бумагами. Какое-то время даже думали, что тебя усыновили, а тебя перекидывали из детдома в детдом. Они уже и надежду потеряли, когда вдруг обнаружили тебя в Чернокаменске.
Парень молчал, лицо его было таким… непроницаемым. Не поймешь, что он думает, что чувствует в этот момент.
– Маринка тогда работала в областной больнице в Перми. Как узнала, что ты в Чернокаменске, так сразу уволилась, устроилась медсестрой в детский дом, чтобы видеть тебя, чтобы быть к тебе поближе. Она любила тебя, парень.
– Я знаю. – Роман кивнул. – Я помню.
– И хотела тебя забрать. Это тяжело было в те времена, но она старалась, из кожи вон лезла, характеристики собирала, бумажки всякие. У нее уже почти получилось…
– Тише, – прошептал вдруг парень. – Вон он.
Кирилл Сергеевич уже и сам видел маячащую среди каменных глыб фигуру. Так и есть – Орда!
– Не вмешивайтесь, – попросил Роман.
– Ты только без глупостей, – предупредил Кирилл Сергеевич, вытаскивая из кобуры пистолет. – Ты же понимаешь?
– Я понимаю.
Парень вскинул вверх руку, закричал бодрым и каким-то придурковатым голосом:
– Господин режиссер, как хорошо, что мы вас встретили!
Орда замер, попятился было, но взял себя в руки, помахал в ответ, направился в их сторону.
– Спрячьте пушку, – шепотом велел Роман. – Я сам.
– Что случилось? – Подойти-то Орда подошел, но держался на безопасном расстоянии, и руку правую из кармана куртки не вынимал. Что у него там? Ствол? – Товарищ полковник, какими судьбами?
– У нас еще одно убийство. – Кирилл Сергеевич откашлялся.
– Кто? – спросил Орда, свободной рукой стирая со лба пот и, кажется, грязь.
– Стелла, – сказал Роман. – Ее нашли на берегу озера.
– Мертвую? – Голос Орды дрогнул.
– Мертвее не бывает. – Кирилл Сергеевич кивнул.
– Этого не может быть! – Орда и в самом деле казался потрясенным. Или просто был не только хорошим режиссером, но и актером. Вел же он когда-то театральный кружок! – Я не понимаю…
– Я тоже ничего не понимаю. Пойдемте с нами, Жан Валентинович. Дело нешуточное, убита не простая чернокаменская девчонка, а московская знаменитость. Я хочу поговорить со всеми обитателями замка. – Не только Орда умеет роли примерять, он тоже не лыком шит!
И Орда поверил, расслабился, руку из кармана достал.
– Ты кого-нибудь подозреваешь? – Даже на «ты» перешел по старой памяти.
– Это я подозреваю, – продолжая улыбаться, Роман Елизаров ткнул в бок Орде ствол. На Кирилла Сергеевича он глянул предупреждающе, мол, не вмешивайся. – И обвиняю!
– В чем? – Орда не шелохнулся, лишь испуганно скосил на ствол взгляд. – Товарищ полковник, что вообще происходит? – спросил сорвавшимся на фальцет голосом. – Что вообще себе позволяет этот щенок?!
– Не щенок. – А вот в голосе Романа звенела сталь. Или не сталь, а это самое серебро? – Не щенок, а волчонок. Помнится, твой подельник так меня называл.
Никогда раньше Кириллу Сергеевичу не доводилось видеть, чтобы у человека так менялось лицо, чтобы на нем так явно и уродливо проступали страх и паника. В этот самый момент он до конца поверил в рассказ Романа.
– Я тебя узнал, – сказал Роман. – У тебя на левом запястье есть шрам. Ты прятал лицо под балахоном, но забыл про руки. И поверь, теперь тебе от наказания не уйти. Я не позволю.
Орда поверил. Что-то было такое и в голосе, и во взгляде этого паренька, что заставляло верить в каждое сказанное слово. Если бы вот прямо сейчас он сказал, что всадит в Орду пулю, Кирилл Сергеевич тоже поверил бы безоговорочно.
– И я видел тебя в пещере. Что ты искал? Клад? Тот самый, который восемнадцать лет назад нашел, но перепрятал Горынычев? Он платил тебе за помощь и молчание, да? Вот что стало твоим стартовым капиталом! Вот что помогло взобраться на Олимп. А теперь деньги кончились, и ты решил найти клад самостоятельно? – Роман вроде бы и не сделал ничего, а Орда вдруг очутился на коленях, уткнулся мордой в сырую землю. А пистолет его – все-таки был пистолет! – полетел под ноги Кириллу Сергеевичу. – Где Ева? – спросил Роман таким страшным шепотом, что Орда дернулся, как от удара.
– Я не понимаю… – Он все прекрасно понимал, но все еще пытался играть роль.
– Спрашиваю последний раз. – Дуло пистолета уперлось Орде в затылок, и Кирилл Сергеевич потянулся за своим оружием. Нельзя допустить самосуд. Ни за что нельзя! – Спрашиваю, а потом стреляю. Мне нечего терять. Полковник, не вмешивайтесь!
И ведь не понять, блефует или правду говорит, такое у него лицо… И в глазах – отблески ну точно серебряные. Раньше ведь не было. Или освещение такое?
А Орда поверил, не поднимая морды от земли, глухо заскулил:
– Я не убивал! Никого не убивал! Нет на моих руках крови, клянусь! Кирилл, да скажи ты ему! Ты же полицейский!
– Где Ева? – повторил свой вопрос Роман. – Кто тебе помогает?!
– Никто! Никто мне не помогает! Я сам по себе! Мне только клад нужен, больше ничего! Деньги кончились, они всегда кончаются! А проект грандиозный, вот этому всему посвященный… И бабы! Бабы меня с ума сведут! А где денег взять на все это?.. Но я никого не убивал, ни тогда, ни сейчас. Руки мои чисты!
– А совесть? – спросил Роман вкрадчиво. – Совесть твоя тоже чиста? Когда при тебе маленьких детей пытали, Еву топили, а меня на клочки рвали, ты что чувствовал? О чем ты тогда думал? Последний раз спрашиваю, где Ева?!
Спросил и на лысину Ордову надавил с такой силой, что тот засипел, задыхаясь. Кирилл Сергеевич не вмешивался, понимал, что выдержки у парня поболе, чем у него, что сволочь эту залетную он не убьет, а лишь напугает. А что до его собственной карьеры, так ничего… как-нибудь. Сейчас главное – девочку найти. Девочку найти, душегуба задержать. Этот не душегуб. Тварь мерзкая, продажная, но для убийства у него кишка тонка. У кого же не тонка?
А Роман Орду уже отпустил, дал отдышаться, отплеваться от земли, снова спросил:
– Где Ева?
– Я не знаю! Честное слово, не знаю! – Голос Орды звучал жалко. – Я ведь даже не догадывался, что вы – это они! Горынычев меня обманул. Я ведь думал, что он вас отпустит, потому и лицо свое прятал. А он пришел, сказал, что все – нету вас больше, что утопил он вас, всех троих утопил, как котят… Я ведь потом, когда его не стало, ходил в подземелье, надеялся, что еще не поздно, что он мне соврал. Но вас не нашел…
А парень серел лицом прямо на глазах, и дышать начал часто-часто, словно и в самом деле тонул. Кирилл Сергеевич бросился было ему на помощь, но тот замотал головой, словно отгоняя наваждение. Или воспоминания?
– Где мальчик? – Кирилл Сергеевич присел перед Ордой на корточки, заглянул в глаза. – Где сын Амалии? Что вы с ним сделали?
– Я не знаю. – И ведь мелькнуло что-то такое в его взгляде. Не испуг, нет. Скорее уж решимость. Что-то скрывает, сволочь. Боится до дрожи в поджилках, но все равно всей правды не говорит. И Роману из него эту правду не вытрясти, ни по-хорошему, ни по-плохому. Странно все, непонятно…
– Вызывайте своих людей, Кирилл Сергеевич. – Наверное, Роман увидел то же, что и он сам. – Пусть его пока заберут. Дальше я сам.
– Куда ты сам? – Кирилл Сергеевич сейчас метался между долгом профессиональным и человеческим. – Куда без подмоги?
– Последний вопрос. – Роман рывком поставил Орду на ноги. – Где зеркало?
– Я не знаю. Горынычев его никому не давал. Да ты и сам видел, что это за зеркало такое. Видел, какая это страшная вещь, что она может с человеком сделать.
Теперь они говорили о чем-то только им двоим понятном. Кирилл Сергеевич набирал в мобильнике номер и старался не упустить ни одного услышанного слова. Потом разберется.
– Оно и делает. С жертвами! Ты же понимаешь, почему они такие?! Не смей говорить, что не понимаешь!
– Я догадывался. Конечно, я же не дурак. Но я не знаю, у кого сейчас зеркало.
– А коготь? Про коготь ты тоже догадывался?
– Про какой коготь? – Кирилл Сергеевич оторвался от телефона.
– Железный коготь, которым эта тварь убивает. Старая вещь, считай, историческая. Еще сто лет назад фигурировала в полицейских отчетах. Горынычев коготь нашел. – Свободной рукой парень потер грудь, словно те шрамы и рубцы, которые он показывал Кириллу Сергеевичу, снова закровоточили. Значит, тем самым когтем… – Он много чего отыскал.
– Ему показали. Заплатили за служение. – Орда говорил спокойно, уверенно, словно что-то для себя решил.
– Кто заплатил? – спросил Кирилл Сергеевич.
– Тот, чью тень он увидел в зеркале, чей голос услышал. Ты же понимаешь, – режиссер в упор посмотрел на Романа, – что это не простое зеркало. Это портал между мирами. Безнаказанно в него заглянуть никто не может. Если только носители серебряной крови. Да и там своя плата есть, как я теперь понимаю. Для всех плата. Мы думали, что это лекарство, а на самом деле это наказание. Мы сами себя наказали так, как никто нас больше не накажет. Ворованное все, заемное, силой взятое. Против судьбы не попрешь. – Он замолчал, отвернулся.
– Ты ведь знаешь что-то, Жан, – сказал Кирилл Сергеевич. – Знаешь, но нам не рассказываешь.
– Все, что знал, все, что девочки этой вашей касается, я рассказал. – Орда мотнул головой. – Дальше вы сами, без меня. Только я вот думаю, что вы опоздали. Нет ее больше в живых.
– Разберемся! – рявкнул Роман и стремительным шагом направился в сторону замка.
Не было у него никакого плана! Сказать по правде, никогда он не находился так близко к профессиональному провалу и панике, как сейчас. Потому что профессиональное и личное – это две совершенно разные вещи. То, что творилось вокруг сейчас, было личным. Таким личным, что аж в груди больно. И мысли путаются. Ему сейчас как никогда нужен ясный, холодный ум, а мысли путаются.
Орда врет! Врет и что-то от них скрывает. Что скрывает?
Времени оставалось мало. Просто так людей не похищают, уж ему ли этого не знать! Людей похищают с определенной целью, чаще всего чтобы мучить. Ева намучилась достаточно. Ей нельзя больше. Он не позволит.
Замок спал. Или привычно притворялся спящим. А что делают его обитатели, Роман вот прямо сейчас и узнает!
Тетя Люся была уже на ногах, она хлопотала на кухне. Появление Романа встретила удивленным взглядом.
– Проснулись уже? – спросила, не отрываясь от плиты. – Кофе сварить?
– Спасибо, не сейчас. – Роман остановился в дверном проеме, в кухню входить не стал. – Вы не знаете, Амалия уже проснулась?
– Проснулась. Она рано встает, с петухами. Привычка такая еще с молодости.
– А остальные?
– Кто остальные-то? – Все-таки тетя Люся оторвалась от плиты. – Максимилиан до обеда спит. Жан Валентинович тоже только к позднему завтраку обычно выходит, а за девицами этими московскими, – она поморщилась, – я вообще не слежу.
– То есть вы сегодня утром никого из постояльцев не видели? – уточнил Роман.
– Не видела.
– А Гордея? Приходил он сегодня в замок?
– Нет. – Повариха покачала головой. – Этот-то ранехонько встает, но где его носит, никто не знает. Одно слово – блаженный!
Блаженный. И никто не ведает, почему он стал блаженным, что ему довелось пережить. А ведь Гордей их с Евой узнал. Он в отличие от них все помнил. Или не все, но многое. И странности у него появились еще тогда, в подземелье, когда сумасшедший доктор накачивал его их с Евой кровью. Ведь были же странности.
Роман вышел из кухни, направился к черному ходу. Начинать сразу нужно было с Гордея. И к странностям его присмотреться, и призадуматься. Ведь было над чем призадуматься.
А туман снаружи уже почти рассеялся, ошметки его отползали к озеру, растворялись в серебряной воде. Там же, у озера, Роман увидел женский силуэт. Не женский, а почти русалочий. Такое уж это было место, тут впору поверить во что угодно. Амалия выбралась на пирс из воды, отжала мокрые волосы. Сейчас, в мягком рассветном свете, она казалась совсем юной, словно и не было прожитых лет, словно бы и не было в ее жизни страшной потери. Или человек ко всему привыкает, к любой боли? Привыкли же они к подземелью.
– Роман? – Амалия набросила на плечи халат. – Что вы тут делаете?
– Доброе утро! – Приближаться он не стал, остался на деликатном расстоянии. – Я ищу Гордея. Тетя Люся сказала, что он просыпается рано.
– Все местные просыпаются рано, мы так привыкли. А зачем вам Гордей? – В ее голосе Роману послышалась тревога. – Я слышала, вы журналист. Вас, наверное, интересует не только предстоящий змеефест.
– Не только. – Что уж врать, когда кругом такое творится! – Людей убивают, Амалия. Почти так же, как восемнадцать лет назад.
Так же, да не так. Там жертвами были дети. Если не считать тетю Марину… маму. И убийца тогда был другой. И мотивы, надо думать. Или мотивы остались прежними? Ведь Ева не может быть случайной жертвой. Не верится в такие совпадения!
– Вы думаете, Гордей вам поможет? – Амалия сделала несколько шагов ему навстречу, оставляя на досках пирса мокрые следы. – Гордей несчастный мальчик. Он не может помочь даже себе. Вы думаете, я его не расспрашивала, когда он нашелся? Считаете, никто не пытался узнать у него правду? Я пыталась. – Она замерла, вытянулась в струнку, на мгновение превратилась в сотканную из тумана статую. – Нас всех тогда сломало и перекорежило. В той или иной степени. Всех, кто был к той истории причастен. И нам с этим жить. До самой смерти. И если мы можем хотя бы попытаться забыть, хоть как-то приспособиться, то Гордею не дано даже это. Вы меня понимаете?
Он понимал. Отчасти понимал, но соглашаться с услышанным не собирался. И с Гордеем ему обязательно нужно было поговорить.
Амалия обошла его по большой дуге, словно он являлся прокаженным, и как была, босая, направилась к замку. Сейчас, со спины, она уже не походила ни на русалку, ни на юную девушку. Что-то в ней неуловимо изменилось, груз прожитых лет невидимой плитой лег ей на плечи, ссутулил спину. Она сказала, что им с этим жить до самой смерти. Так вот она не справляется. Теперь отчетливо видно, что не справляется…
Гордей обосновался в одном из подсобных помещений. По крайней мере, заглянув в мутное, засиженное мухами окошко, Роман сумел разглядеть самодельную лежанку, стол с остатками ужина, стул и старый фанерный шкаф, место которому в сарае, среди прочей антикварной рухляди. Дверь в подсобку была закрыта, но разве запертая дверь может служить хоть сколь-нибудь значимой преградой?
Она и не стала преградой. Замок Роман вскрыл в два счета, вошел в пахнущее мышами и пылью помещение, осмотрелся. На что рассчитывал, и сам не знал, рассеянно повертел в руках облезлую деревянную лошадку, поднес к глазам треснувший калейдоскоп. Картинки в калейдоскопе были тусклыми, словно запылившимися, как и вся эта комната. Здесь нет ни Гордея, ни того, за что можно зацепиться, пора уходить, но что-то все равно держит, не отпускает.
Кошка, та самая, трехцветная, выступила из темноты, приветственно мяукнула. Значит, вот где она живет. Роман погладил кошку, а потом шагнул к шкафу, распахнул створки. Ничего интересного – все то же старье и тряпье, которым самое место на помойке. Кроме, пожалуй, бейсболки, самый краешек козырька которой выглядывает с верхней полки. Бейсболка была знакомая, Роман уже видел такую совсем недавно, вспомнить бы еще где. За бейсболкой потянулась черная футболка и аккуратно сложенная ветровка, солнцезащитные очки…
Вот на очках он как раз и вспомнил. Тот мужик сидел на веранде в кафе Эммы особняком, в разговоры не вступал, пялился в экран телефона. Роман запомнил его скорее в силу привычки, чем по какой-то особенной необходимости. Запомнил, а потом забыл. И вот сейчас он держал в руках ту самую одежду…
Подумать над увиденным ему не дали, за спиной тихо скрипнула дверь. Горыныч стоял на пороге и не решался войти, словно это он явился незваным гостем, а не Роман, словно этот чужак имеет полное право не только рыться в его вещах, но и наставлять на него пушку.
– Ты… – только и сказал он. – Ты меня нашел.
– А еще я нашел вот это. – Роман аккуратно, не спуская глаз с Гордея, отложил в сторону бейсболку. – Это твои вещи?
Гордей вздохнул, переступил порог подсобки. Вот только внутрь вошел уже не он, а какой-то другой, незнакомый Роману человек. Или все-таки знакомый?..
– Со стволом поаккуратнее. – Он уселся на лежак, вытянул перед собой длинные ноги, посмотрел на Романа снизу вверх, совершенно здравым, с ироническим прищуром взглядом. В полумраке не было никакой возможности разглядеть цвет его глаз, но Роману думалось, что желтого прибавилось. – Еще, не ровен час, выстрелит. – И сам он изменился. Вроде бы остался прежним Гордеем, но вот осанка, взгляд, выверенность движений. Так не бывает. Или бывает? Или уже бывало раньше?
А кошка снова мяукнула, запрыгнула Гордею на колени, заурчала.
– Твое? – спросил Роман, кивком головы указывая на бейсболку.
– Ну уж точно не его. – Гордей усмехнулся. – Нужно было спрятать получше. Он-то, блаженный человек, ничего вокруг себя не замечает, а вот ты. Кстати, здравствуй! Не могу сказать, что рад тебя видеть, но если уж так вышло, что ты снова решил явиться. Если вы оба решили явиться…
Снова натужно заскрипела дверь. Вот только не та, что вела в подсобку, а та, что была у Романа в голове, та, что не позволяла прорваться в мозг воспоминаниям. Она скрипела и трещала под их напором, пока не сдалась…
…Ромка заболел. Случилось все как-то внезапно. Сначала загноились раны, потом появился озноб, следом пришел жар. Ева почувствовала неладное первой, прижала к Ромкиному пылающему лбу холодную ладошку, испуганно вздрогнула.
– Не убирай, – попросил он. – Так хорошо.
Ему сейчас было хорошо, только когда она была рядом. Или не хорошо, а просто терпимо, но в подземелье «терпимо» – это почти «прекрасно». И Еву больше не уводили, не топили в подземном озере и не пытали. Глаза ее теперь все время были с серебряными искрами, Ромке даже казалось, что они светятся в темноте, как кошкины.
Кошка тоже волновалась, терлась о Ромкину руку горячим боком, мяукала, небольно покусывала кожу. Ее бы погладить, да сил нет. Сил нет даже на то, чтобы расширить лаз. А там осталось-то совсем ничего. Наверное, Евка и сейчас может в него пролезть, но уходить без них с Гордеем она отказывается, повторяет как заклинание:
– Там совсем чуть-чуть осталось, Ромочка. Мы скоро отсюда сбежим.
Они бы и ушли. Наверное. Если бы не сумасшедший доктор. Впервые он явился один, без Балахона. Напасть бы, вцепиться зубами в горло, да только нет сил. Ни у кого из них троих больше не осталось сил. И крови из них выкачивали теперь куда больше, чем раньше. Особенно из Евы. Ева уже едва стояла на ногах, полупрозрачная стала, как призрак. А Гордею тоже плохо. По ночам он кричал, разговаривал сам с собой, спорил с кем-то невидимым, злился.
А когда Ева пыталась его успокоить, смотрел едва ли с ненавистью, цедил сквозь стиснутые зубы:
– Это из-за вас. Из-за вас он меня нашел…
А тот, кого он когда-то называл папой, больше даже не смотрел в его сторону. Он был возбужден и чем-то обрадован. Радость его была такой же дикой и сумасшедшей, как и он сам.
– Спасибо вам, детишки. Особенно тебе, Евдокия, моя маленькая принцесса! Я ведь говорил, что ты очень особенная девочка? Так вот, ты и в самом деле очень особенная! Благодаря тебе у меня все получилось. Благодаря вам всем.
Они по-прежнему боялись его и ненавидели, но сейчас как-то вяло, вполсилы. Ромка так и вовсе лежал, уткнувшись лбом в стену. Холодная стена не заменяла Евиной ладошки, но тоже хоть чуть-чуть помогала.
– Ромка заболел. Вы должны ему помочь! – Только Ева не теряла веры и надежды. Старалась не терять.
– Заболел? – В голосе этого сумасшедшего не было даже тени интереса. – Это нестрашно. Мой эксперимент закончился. Собственно, я пришел попрощаться. Вы были хорошими детьми, поэтому я не стану вас убивать. – Тут бы обрадоваться, вдохнуть полной грудью, да вот только Ромке все равно. – Я не стану вас убивать, я позволю вам умереть своей смертью…
Вот и все. Громыхнула дверь, лязгнул запор, испуганно закричала Ева, завизжал нечеловеческим голосом Гордей. А потом погас торшер, отключился обогреватель. Вот и все…
Наверное, Роман был даже рад, что их оставили наконец в покое. Смерти он не боялся. Теперь он не боялся вообще ничего. Вот только Ева с Гордеем боялись. Их страх был густой и вязкий, от него дышать становилось еще тяжелее, еще больнее.
– Ромочка, миленький… – Даже в темноте ее глаза светились серебром. Чем тебе не торшер… – Ромочка, ты только не умирай, не бросай нас! – Она плакала, целовала его горячими и солеными губами сначала в лоб, потом в нос и щеки. – Не бросай нас… Мы без тебя умрем.
Глупая. Они умрут в любом случае, хоть поодиночке, хоть взявшись за руки. Он так и прохрипел:
– Ты глупая, Евка.
Прохрипел и сполз со своей койки. До пролома в стене он добирался ползком, несколько раз ложился на ледяной пол передохнуть, а потом снова полз. Ева ползла следом, он слышал ее частое дыхание, видел серебряные искры. Гордей тоже был рядом. Его Ромка не видел и не слышал, просто знал, что он здесь. Что ж, наверное, все-таки придется умирать, взявшись за руки…
Работали по очереди, из самых последних сил. Сколько там их осталось – этих сил? Ромка читал в книгах про второе дыхание. Так вот не было никакого второго дыхания! Они работали на последнем издыхании, вот как они работали!
Наверное, он отключился. В последнее время он часто отключался, уже не различал, где явь, а где бред. Из забытья его вытащил радостный шепот Гордея:
– Все, надо уходить!
Значит, у них получилось. Тайный лаз теперь достаточно большой, чтобы в него можно было протиснуться не только Евке, но и им с Гордеем. Ну, раз так, нужно двигаться вперед.
Первым в дыру пролез Гордей, следом Ева, Роман замыкал. Протиснулся в черный лаз и подумал, что застрял, что не двинуться ему ни вперед, ни назад, пока за руки не схватили, не потянули.
В темноте было не понять, где они оказались и куда теперь двигаться дальше. Двигались на ощупь, гуськом. Ева пыталась подержать Ромку, но он отталкивал ее руки. Ничего, как-нибудь сам. К боли он уже привык, главное – устоять на ногах, не рухнуть на землю в этой кромешной темноте. Впрочем, темнота недолго оставалась кромешной, теперь она подсвечивалась жутким тускло-синим светом, и Ромка мог различать силуэты Евы и Гордея.
Шли долго. Во всяком случае, так ему показалось. Шли, пока не очутились в каменном мешке, из которого не было выхода. Пещера почти сферической формы, со сферическим же куполом, с каменной глыбой в центре. Глыба эта была удивительно похожа на сердце. Ромка знал, как выглядит сердце, видел картинки в книжках тети Марины. Вот только сердце это было огромным, в человеческий рост.
– Что это? – прошептала Ева, а Гордей молча подошел к каменному сердцу, прижался к нему щекой, закрыл глаза.
– Не бьется, – сказал разочарованно.
– Еще не хватало, чтобы билось. – Ромка не выдержал, уселся на каменный пол, привалился спиной к стене. По стене сочились ручейки холодной воды, но ему было все равно. Только пить захотелось почти невыносимо, и он лизнул стену. Она оказалась горько-соленой, как Евины слезы. Словно бы стена тоже плакала, оплакивала их бессмысленный побег.
– Это тупик. – Ева первой сказала о том, что все они боялись озвучить. – Отсюда нет выхода.
Ромка испугался, что она не справится, заплачет. Она ведь девчонка, а девчонки любят поплакать над всякой ерундой. А тут не ерунда, тут тупик, из которого дорога только обратно в камеру.
– Тут был выход. – Гордей продолжал прижиматься к каменному сердцу, совсем так же, как раньше Ева прижималась к обогревателю. – Я видел эту пещеру на картинках.
– Каких картинках, Гордей? – Эх, сейчас бы лечь, закрыть глаза и больше не открывать. Вот бы было хорошо.
– Я не Гордей. – Он смотрел на них из темноты, смотрел без злости, лишь с легким раздражением. У Гордея не могло быть такого взгляда. Гордей никогда не сказал бы такое. Но ни Ромка, ни Ева не удивились. Наверное, в глубине души они уже знали правду. Подземный карцер и пытки ломали и меняли не только их. Точно так же они ломали Гордея, высекали из него другого человека. Еще одного человека…
– А кто? – спросил Роман без интереса. На интерес тоже не оставалось сил.
– Я Второй.
– Приятно познакомиться, Второй. – Получилось язвительно, хотя язвить он тоже не хотел. Эти двое были единственными его друзьями, и не беда, что теперь их, оказывается, уже трое.
– А где Гордей? – шепотом спросила Ева.
– Он тут. – Второй постучал пальцем себя по виску. – Прячется, потому что он очень напуган. А когда он напуган, мне легче стать самим собой. Он добрый, но его болтовня мне мешает, я не могу сосредоточиться, когда он рядом. А мне обязательно нужно сосредоточиться.
– Зачем? – Все-таки Ромка не выдержал, лег на пол, подтянул к подбородку колени. Ева присела рядом, положила ладошку на лоб.
– Чтобы придумать, что делать дальше. – Гордей – нет, теперь уже Второй! – погладил каменное сердце, запрокинул голову вверх, принялся изучать свод пещеры.
– Ты говорил про картинки, – напомнил Ромка. Боль утихала, хотелось спать. И Евины прикосновения успокаивали. – Где ты видел картинки?
– В его бумагах. – Второй не стал уточнять, в чьих. Они и так все поняли. – То есть видел Гордей, а я запомнил. У меня хорошая память. Те картинки ему принес из музея Балахон. Картинки и какие-то документы. Меня почти сразу прогнали, но я успел запомнить. Вот это, – Второй снова погладил каменное сердце, – это сердце зверя. Когда-то оно было живое и даже билось. Потом зверя победили, сердце спрятали здесь, в пещере, а вход закрыли, но он точно есть. Где-то там. – Он ткнул вверх указательным пальцем. – Над пещерой когда-то стоял маяк.
– Все это ты успел увидеть в тех записях? – Евина ладошка становилась все тяжелее и тяжелее, и собственный Ромкин язык уже едва ворочался.
– Не всё. – Второй покачал головой. Он даже двигался не так, как Гордей – решительнее и стремительнее. – Кое-что я просто знаю.
– И давно ты это узнал? – спросила Ева.
– Не помню. – В голосе Второго послышалась растерянность, а потом сразу же злость: – Не важно! Главное, что я знаю, что здесь был выход наружу.
– Значит, нам нужно его найти? – Ева не то утверждала, не то спрашивала. – Мы ведь попробуем, правда?
Ромка вздохнул. Ему не хотелось пробовать, ему хотелось лежать с закрытыми глазами и ни о чем не думать. Но Ева просила его не умирать. Очень просила…
Он встал сначала на четвереньки, потом, упираясь руками в стену, поднялся на ноги. Если выход наружу когда-то и существовал, то искать его следовало наверху, едва ли не под самым потолком. Наверное, раньше у него легко получилось бы забраться вверх по этим каменным выступам. Раньше у него были и силы, и ловкость, и смелость. А сейчас осталась только смелость. Ну, может, еще немножко злости.
Злость его и повела. Взяла за руку, как до этого Ева, потащила к первому каменному выступу. Боли в поломанных пальцах ног и ребрах он уже почти не чувствовал, наверное, из-за жара. Или из-за серебряной крови, которая помогала им с Евой до сих пор держаться на плаву. Вот только сколько ее осталось, этой крови?..
– Ромочка, – позвала Ева испуганно, – Ромочка, я с тобой.
– Сиди, – велел он. – Я сам.
– Мы сами, – сказал Второй. Он все еще осматривал, ощупывал каменное сердце, словно не находил в себе сил от него оторваться. – Я сейчас.
…Вот эти каменные ошметки были когда-то аортой. Если, конечно, это не игра воображения. И по ним когда-то текла кровь зверя. Серебряная кровь. А сейчас из них сочится вода, обыкновенная озерная вода… Сначала на руки Второму, стекает по рукавам свитера, на грудь и живот, крошечным водопадом ударяется о каменный пол.
– Что это? – спросила Ева. – Гордей, что это такое?! Что ты сделал?
А Гордей – или все еще Второй? – молчал, растерянно смотрел то на свои ладони, то на увеличивающуюся лужу у своих ног.
– Я ничего не сделал. – Все-таки это был Второй. – Я просто дотронулся. Мне хотелось понять, как это работает.
Боль, которую он пережил прежде, показалась ему сущим пустяком, по сравнению с той, что прямо сейчас рвала его тело на части, дробила кости ног, крошила позвоночник. Рядом заходилась истошным криком Ева. Снова у каждого из них случился свой собственный ад. Ромку пытали болью, а Еву водой, которая все прибывала и прибывала…
Сейчас, когда грохот камнепада стих, шум воды становился все громче и громче, его заглушали только их с Евой отчаянные крики.
– Не бойся! – Второй – или теперь уже Гордей? – обхватил Еву за плечи, встряхнул. – Не бойся, Ева, ты не тонешь! Успокойся, перестань кричать! – Он тряс ее сильно и безжалостно. Значит, все еще Второй. – Нам нужно сдвинуть камень, пока Ромка не захлебнулся. Помоги мне!
И Ева послушалась. Она больше не кричала, а лишь громко всхлипывала и клацала зубами от холода. Вода оказалась не просто холодной, а ледяной. Она разом погасила терзавший Ромку жар, выстудила до самых костей. Поломанных костей…
На камень они налегли вдвоем: Второй и Ева. Теперь они кричали не от боли и не от страха, а от напряжения. Ромка тоже кричал, почти теряя сознание, помогал руками, толкал из последних сил.
У них получилось. Наверное, с сотой попытки, но получилось. Камень поддался, выпуская Ромку из плена. Озерная вода окрасилась розовым. Кровоточили новые и старые раны, отдавали воде последние Ромкины силы.
– Надо подтащить его повыше! – Второй ухватил Ромку за руки, не обращая внимания на крики, поволок. Он не думал о том, что делает больно, лишь о том, как спасти, а Ромка был готов убить его за эти новые мучения. На каменном выступе места едва хватало двоим, а они пытались удержаться на нем втроем. Внизу бурлила вода, вылизывала стены пещеры, тянулась вверх, подкрадывалась… И внутри у Ромки навстречу этим ледяным волнам рвались другие, горячие волны, они закручивались водоворотом, тянули вверх, к едва различимому в темноте свету…
– …Я нашла тебя, мой мальчик. – Влажных Ромкиных волос касалась ласковая рука, разбирала их на пряди, успокаивала. – Вот я и нашла тебя. Теперь все будет хорошо.
Тетя Марина улыбалась своей особенной улыбкой, от которой на душе у Ромки делалось светло и спокойно, от которой проходила любая боль.
– Тетя Марина… – Он вцепился в ее руку мертвой хваткой. Только бы она не ушла, только бы не оставила их здесь одних. – Тетя Марина, не уходи…
Ее улыбка сделалась грустной.
– Я должна, сыночек. Я тебя нашла, а теперь мне пора. – И говорила она торопливой скороговоркой, словно боялась не успеть. – Главное, что я тебя нашла, а остальное не важно. Ты только не бойся. Будь смелым, мой маленький. Ее тоже не бойся. Она вас не обидит. Она поможет… Она обещала.
Он ничего не понимал, но слушал, боялся перебить, упустить хоть одно слово. Пусть она говорит, пусть делает что угодно, только не уходит…
– Мне пора, мой родной. – Она склонилась над Ромкой, поцеловала в лоб и кончик носа. – Я люблю тебя! Все будет хорошо! – А потом она сказала кому-то невидимому: – Все, я готова! Приходи!..
И Ромка закричал, вцепился в пустоту, пытаясь удержать ту, которой не было, ту, которая приходила попрощаться. В горло хлынула вода, придушила крик. А Ромку кто-то потянул вверх на поверхность, к воздуху.
– Ромочка, не кричи! – Евин голос дрожал не то от страха, не то от холода. – Ромочка, не кричи, пожалуйста, мне страшно.
Страшно. Им всем страшно, потому что они уже не на каменной тверди выступа, а в ледяной воде, барахтаются под самым куполом подземной пещеры. И жить им осталось совсем чуть-чуть…
– Все будет хорошо. – Одной рукой Ромка нащупал Евину руку, второй руку Гордея. Все-таки придется умереть, взявшись за руки… – Не надо бояться.
Наверное, это было настоящее чувство, сильнее страха, сильнее смерти, потому что стены пещеры вдруг задрожали, и темную толщу воды прошил луч света. Он оказался такой яркий, что Ромка зажмурился, разжал руки, а когда открыл глаза, талию его обвивало что-то белое, похожее на толстый канат, обвивало, тянуло к свету. Тянуло его и Еву. Гордею каната не досталось…
Они были уже под самым куполом, на границе между светом и тьмой, когда Ромка нашел в себе силы посмотреть вниз. В толще воды, у самого дна пещеры извивалось существо, которое больше не было Гордеем. Оно даже человеком не было… Оно смотрело на них с Евой желтыми змеиными глазами, и длинные когти в ярости скребли каменную стену…
…Из груди вырвался колючий кашель, во рту ощущался металлический вкус озерной воды, а рука сама потянулась за пистолетом.
– Вспомнил? – Второй смотрел на него с насмешкой. – Вспомнил нас всех? И Гордея, и меня, и Третьего?
– Это существо… – Пистолет вдруг сделался неподъемным.
– Это Третий. Но Гордей зовет его змеем. Хотя он не слишком-то похож на змея, однажды я видел его отражение в воде. Подсмотрел вот отсюда. – Второй снова постучал себя по виску, поморщился, словно от боли.
– Как такое вообще может быть? – Дышать стало легче, вкус озерной воды исчез, но пистолет Роман не опустил.
– Как? – Второй пожал плечами. – Если в этом чертовом городе нашлось место оборотню, то почему бы не найтись места и змею?! Природная аномалия. Но, если начистоту, я считаю, что Третьего создал Горынычев. Я появился из-за вашей с Евой крови. Все-таки Полозова кровь – удивительная штука. Первый не стал в одночасье гением, но у него возник самый лучший, самый умный и самый преданный друг.
– Ты?
– Я. – Второй снова кивнул. – Я остался с ним, не бросил его в той пещере, как вы с Евой.
– Мы не хотели… не могли…
– Знаешь, я понимаю. – Второй пересек комнату, уселся на табурет. – Вы были детьми. Маленькими напуганными детьми. Кому жить, а кому умереть в той пещере, решили за вас.
– К чему?
– Кто к чему. Первому хотелось покоя и новых игрушек. – Второй взял со стола калейдоскоп, осторожно повертел в руках, положил на место. – Мне хотелось новых знаний и новых впечатлений, а еще хоть иногда побыть самим собой. Я развивался, учился общаться с людьми и растворяться в людской толпе, учился жить. Для начала мне было достаточно лишь библиотеки, Интернета и подаренного Амалией мобильного телефона, а потом захотелось большего. Для большего требовались деньги. Первые деньги я украл у Амалии, потом начал продавать кое-что из безделушек, найденных в замке. В замке спрятано очень много ценных вещей, надо лишь знать, где их искать и кому их предлагать. Я знаю. Научился. За эти годы я обеспечил нам с Гордеем безбедное существование. Можешь мне поверить, если бы не Третий, все бы у нас было зашибись.
– Откуда он взялся? – спросил Роман.
– Ты ведь и сам знаешь ответ. Он появился из зеркала, в тот самый момент, когда Первый в него заглянул. Никому не дано посмотреть в это зеркало и остаться безнаказанным. Даже твоей Еве, хоть она и серебряного рода. А в тебе, кстати, и в самом деле течет кровь оборотней. Я уточнял. Чем еще заняться в этой глуши, как не выяснением пикантных исторических подробностей? – Второй усмехнулся, почесал кошку за ухом. – Твоего далекого предка укусил оборотень. По законам жанра он должен был либо издохнуть, либо стать чудовищем. Угадай, какое волшебное средство позволило ему остаться самим собой?
– Полозова кровь.
– Да, Полозова кровь и договор с албасты. Ты ведь уже вспомнил албасты?..
…Их обхватили не канаты. Это были косы, седые косы, которые казались живыми. Живее их хозяйки…
Она стояла над ними с Евой – неживая, страшная, черноглазая. Ее босые ноги по самые синие щиколотки провалились в снег, а длинные когти скребли подол ветхого платья.
– Не бойтесь. – Ее голос напоминал свист ветра. – Вам не нужно меня бояться. Только не меня.
Она улыбнулась, обнажая острые зубы, и закрыла лицо руками, а когда отняла ладони от лица, все изменилось. Она больше не была ни старой, ни страшной, ни уродливой. Она была молодой и очень красивой. И улыбалась теперь нормально, почти по-человечески. Вот только живой она все равно не была.
– У меня мало времени. Совсем мало.
За ее спиной послышался вой, а потом из снежной круговерти вышли волки, обступили их кольцом.
– Их тоже не бойтесь. – Женщина погладила одного из волков, самого большого, самого красивого, по седой холке. – Они вас защитят, не дадут погибнуть от холода. Это единственное, что я могу для вас сделать.
– Кто вы? – Еву била дрожь, ее мокрая одежда прямо на глазах прихватывало ледяной коркой.
– Я? – Женщина усмехнулась. – Не важно, кто я. Важно, что вы мои дети. – Она взмахнула рукой, и старый волк улегся на снег между Ромкой и Евой. От его лохматого бока шло тепло, к нему хотелось прижаться всем телом. – Меня привела в этот мир твоя мама, мальчик. Она нашла вас, а потом держала открытым проход. Если бы не она, я не сумела бы вас спасти. Она очень сильная женщина, ее сил хватило, но они уже на исходе.
– А Гордей? Вы спасете Гордея? – Ева погладила волка по спине, тот тихонько зарычал, уткнулся ей в ладонь черным носом.
– Он не умер. – Женщина покачала головой. – Он просто изменился. И отменить эти перемены не в моей власти. Вам больно? – Она присела перед ними на корточки, заглянула в глаза. – Вам страшно вспоминать то, что с вами сделали?
Ей не следовало спрашивать, а им не нужно было отвечать, потому что, если у них получится выжить, страх этот навсегда останется с ними.
– Не навсегда. Я могу помочь.
Ее глаза, до этого серебряные, как у Евы, снова наполнились чернотой, превратились в два бездонных колодца. И они провалились в эти колодцы вместе с болью, страхами и воспоминаниями. А когда вынырнули из черноты в белое снежное марево, остались только снег, боль и волки. Старый волк смотрел на Ромку почти человечьим взглядом, горячим языком зализывал его раны, а молодая волчица уже укладывалась рядом, обнимала лапами незнакомую Ромке девочку…
– Помнишь? – Второй усмехнулся. – Я же вижу, что помнишь. Мы ее тоже видели. Не в этом мире – в другом. Третий может уходить в Нижний Мир. Иногда мне кажется, что только там ему и место, но он возвращается, всегда возвращается.
– Почему? – Несмотря на жару, в подсобке царил такой холод, что изо рта шел пар. Или Роману это просто казалось?
– Потому что он оборотень, а оборотню для жизни нужна плоть и кровь. Сойдет и звериная, но лучше бы человечья. – Второму тоже было холодно, он ежился, потирал худые ладони. – В Нижнем Мире у него нет своего тела, но все равно он чувствует себя там как дома. А нам с Первым там плохо. Мы были там только однажды, в тот самый день, когда албасты спасла вас и не спасла нас. У нее как-то получилось усмирить Третьего, выдернуть из змеиной шкуры нас с Первым. Она сказала, что мы особенные, что ни в чем не виноваты и нам нужно бороться. Нам, маленьким детям, бороться! – Он потряс головой, словно прогоняя наваждение.
– С кем?
– С Третьим, который зло. Она даже рассказала, как мы должны бороться. Рассказала мне – не Первому. Первый все время плакал и просился к вам с Евой. И мы боролись. То есть я боролся, а Первый просто жил как умел.
– Это он убивает? – спросил Роман. – Это Третий убил тех девушек?
– Я не знаю. Я пытаюсь его сдерживать, но, когда он вырывается в этот мир, мы с Первым прячемся. А потом ничего не помним. Вообще ничего.
– Но вы были у ювелира? Кто-то из вас точно был. – Пазл медленно, но верно начал складываться в картинку.
– Первый. Его все время тянуло к тому старику. С чем это связано, я не знаю, но он часто там бывал. Тем утром тоже. Когда я пришел, – Второй посмотрел на свои ладони, – когда я пришел, когда он позвал меня, наши руки оказались в крови. Тогда я подумал, что это сделал он. Я даже пытался найти орудие убийства.
– А потом понял, что орудия убийства может и не быть, что сделал это не Гордей, а Змей?
– Да, у меня появились такие подозрения, но не сразу, далеко не сразу. Лишь после того, как я понял, кто вы с Евой такие. Вы ведь изменились почти до неузнаваемости. Да и немудрено, детство кончилось…
– Ты прав, детство кончилось, как только мы оказались в той чертовой камере.
Второй глянул на него исподлобья, кивнул, соглашаясь.
– И никто вас не узнал. Ни Амалия, ни Эмма, ни Орда. Может быть, потому, что они считали вас мертвыми. Да и Еву ведь тогда звали иначе. Ее звали Евдокией, ты помнишь?
– Ей не нравилось это имя, а твой… а тот гад, всегда называл ее полным именем. Когда не называл маленькой принцессой… – От воспоминаний снова стало горько во рту. От воспоминаний, а еще от страха за Еву.
– Где она? Второй, ты знаешь, где Змей мог ее спрятать? Она ведь ему зачем-то нужна. Зачем она ему?
– Зачем? – Второй усмехнулся кривовато, как-то недобро. – Затем же, зачем я отправил ту видеозапись полковнику Бойцову. Третий ненавидит вас. Считает вас причиной всех наших бед. Он защищает нас с Первым. По крайней мере, думает, что защищает. Если бы он знал правду… – Второй замолчал, но молчал недолго, когда заговорил, голос его звучал твердо: – Я могу только предположить, где ее искать. Есть одно место, где ему нравится. Место силы. Понимаешь? Я отведу тебя туда, но ты должен быть готов.
– К чему?
– К тому, что он ее уже убил.
– Нет. – Роман мотнул головой. – Он не убьет ее так быстро. Он мог бы убить ее раньше. Она ему зачем-то нужна.
Второй снова усмехнулся, а потом сказал:
– Хорошо, я отведу тебя. Но ты должен мне кое-что пообещать. – Он спустил кошку с колен на пол, подошел к Роману так близко, что тот почувствовал жар его дыхания на своей щеке, зашептал…
Он просил невозможное, а взамен был готов отвести Романа к Еве. Вот такая цена…
– Ты обещаешь? – спросил требовательно.
– Обещаю.
– Дай слово.
– Даю.
– Тогда ты должен знать еще кое-что. – Второй отступил на шаг. В полумраке подсобки его глаза казались желтыми, как у кота. Или как у змея… – Албасты обещала, что нам не будет больно. Ни мне, ни Первому не будет больно, когда Третий захочет проявить себя в этом мире. Что только очень особенный ребенок может пережить такое. Так вот… – Он снова замолчал. – Первый не чувствует ничего, а я… а с меня словно бы заживо сдирают кожу. Только не с тела, а с души. Если, конечно, ты вообще допускаешь, что у меня есть душа.
– Я знаю, что есть. – Роман кивнул. – Я сделаю все что нужно. Я уже не маленький мальчик.
– Я тебе верю. Ты никогда не врал нам. Иногда мне даже кажется, что без тебя мы бы не выжили в том подземелье.
– Но мы выжили.
– Только цену заплатили очень высокую. И продолжаем платить до сих пор. – Второй вздохнул, сунул руки глубоко в карманы штанов, сказал: – Ладно, пойдем. Еще одно, – он обернулся, – я не всегда могу почувствовать его приближение, поэтому ты должен быть начеку. Если мне не удастся его удержать, если он вырвется…
– Я все понял. Пойдем!
После сумрака подсобки даже робкое утреннее солнце казалось слишком ярким, резало глаза. Второй шел впереди, следом Роман. Шел и думал, что будет, если они все-таки опоздали, как он сможет после этого жить. Получалось, что не сможет, потому что Ева теперь не просто какая-то незнакомая девушка, это его Евка, девочка, за которую когда-то он был готов умереть. Да он и сейчас готов. Если придется.
– Эй, господа, вы куда?! – Со стороны пирса им махал Максимилиан. – Не хотите окунуться? Водичка – класс!
– Мы на прогулку. – Роман бросил быстрый взгляд на Второго. Вот только Второй ли это? Сутулые плечи, спина колесом, безвольно висящие вдоль туловища руки и бессмысленная улыбка. – Гордей обещал показать мне остров.
– В такую рань?
– Пока жары нет. Да и потом будет не до прогулок.
– Я вас понимаю. – Максимилиан зачерпнул в ладони озерной воды, плеснул себе в лицо. – Грех – спать в такое время. Мы вот с… – он осекся, а потом махнул рукой, словно бы на что-то решился, – мы с Дианой всю ночь на ногах. Исследовали злачные места Чернокаменска. Она после этих исследований сразу спать завалилась, а я вот не могу, сна ни в одном глазу. Решил искупаться, коль уж так. А как там Ева? Может, стоит съездить за ней, вызволить из лап нашей доблестной полиции?
– Вызволю, – пообещал Роман. – Вот как только, так сразу и вызволю.
– Удачи! – Максимилиан махнул им на прощание рукой и щучкой сиганул в воду.
– Удача нам понадобится, – процедил сквозь зубы Второй. Все-таки Второй.
Они шли не по дороге, а по едва различимой тропе, и Роман не сразу понял, что Второй ведет его к каменной змеиной голове, но только короткой дорогой. А к концу пути он уже начал догадываться, куда именно они направляются.
– Вход в пещеру где-то здесь? – спросил он в сутулую спину Второго.
– Понял, значит? – Второй замедлил шаг, оглянулся.
– Помню кое-что. Но не знаю, где вход.
– Вход был из маяка, но от маяка после землетрясения осталось только основание. – Второй махнул рукой. – Руины. Их сначала хотели снести, но потом оставили для колорита. Вот там как раз вход.
– Ты приходил туда после того раза? После того как албасты вытащила нас с Евой?
– Несколько раз. Но Третий бывал чаще, я знаю.
– Откуда?
– Просто знаю. Там пахнет по-особенному, озером и сыростью. У меня кожа и волосы иногда так пахли. – Второй остановился, посмотрел на Романа в упор, спросил: – Ты помнишь, что мне обещал?
Роман молча кивнул в ответ.
– Тогда пойдем. Мне кажется, у нас мало времени.
Если бы Роман искал вход в пещеру один, то не нашел бы его никогда, потому что обычному человеку в этом нагромождении камней отыскать его было просто невозможно. Но Второй знал, где нужно искать и что сделать, чтобы неподъемный с виду валун сдвинулся с места.
– Мастер Берг замуровал вход в пещеру, – сообщил он тихим шепотом. – Но после землетрясения образовался пролом. Горынычев, – он произнес это имя с отвращением, – нашел его по старым записям, сначала расчистил завал, потом установил запирающий механизм. В замке таких механизмов осталось несколько, нужно просто знать, где искать. Он знал.
– А ты откуда все это знаешь? – так же шепотом спросил Роман.
– Он брал с собой Первого, когда тот был еще Гордеем. Тот все запомнил, у него очень хорошая память, фотографическая. Он запомнил, а я… я помню все, что помнит он, и умею анализировать его воспоминания. – Второй дотронулся до валуна, и тот заскользил в сторону, открывая узкую щель. – Я пойду первым, ты за мной.
Роман не стал спорить, не забыв о данном обещании. Внизу, на дне пещеры, горел фонарик. В его тусклом синюшном свете они увидели Еву. Живую Еву!
– Ну вот, – сказал Второй будничным тоном, – мы ее нашли.
– Ромка! – Ева вскочила на ноги, и по каменному полу с угрожающим лязганьем зазмеилась железная цепь. – Ромочка, Гордей, вы пришли!
Это была их прежняя маленькая Ева, та самая Ева, которая со слезами просила Ромку не умирать, которая ухаживала за ними с Гордеем, когда у них не оставалось сил. И она вспомнила. Теперь она помнила все то, что и они.
– Я не Гордей, я Второй. – Второй зажег свой собственный фонарик, направил луч света Еве в лицо. Рассматривал долго, очень внимательно, а потом кивнул каким-то своим мыслям. – А с Третьим ты, судя по всему, уже познакомилась.
– Что он с тобой сделал? – Роман в несколько широких прыжков очутился внизу, на дне. А в детстве пещера казалась едва ли не бездонной.
– Ничего. Со мной все хорошо. Ромочка, это же ты? – Она улыбалась. Как в детстве размазывала по щекам слезы и улыбалась.
Дотронуться бы, обнять, прижать к себе так сильно, чтобы перехватило дыхание. Но это потом, а сейчас – цепь!
Роман хотел просто отстрелить звенья. Решение самое простое и логичное, но не самое безопасное. Он помнил обвал, что случился восемнадцать лет назад. Не знал причину, но последствия помнил очень хорошо. Значит, придется по старинке, отмычкой.
– Потерпи, мелкая, я сейчас. – Он возился с замком на цепи, а Ева гладила его по волосам. Как в детстве. И так же, как в детстве, у него замирало что-то в груди и дышать получалось через раз.
Замок поддался быстро, с тихим лязганьем цепь упала на каменный пол.
– Пойдем! – Роман схватил Еву за руку. – Второй, нам нужно уходить!
Второй усмехнулся, поднял цепь, проверил ее на прочность, обмотал вокруг своей талии, велел:
– Дай замок.
– Зачем? – Роман уже понимал зачем, но все еще не мог до конца поверить.
– Он уже близко. – Глаза Второго сделались желтыми, и зрачок начал деформироваться, вытягиваться в вертикаль. – Я чувствую. – Щелкнул замок, и Второй сунул Роману отмычку. – Уводи ее, а сам возвращайся. Ты поймешь, когда нужно вернуться, услышишь. – Второй улыбался дикой, уже не человеческой улыбкой. – Серебряная кровь – она такая, – сказал сквозь стон, – кому-то шерсть, а кому-то чешуя. Уходите, пока я вас отпускаю.
Ева не хотела уходить, Ева рвалась ко Второму, называла его Гордеем, уговаривала пойти с ними. Роману пришлось вытащить ее волоком. Его чутье, то самое волчье чутье, которое не раз выручало его в жизни, кричало, что рядом со Вторым они в опасности, в очень большой опасности.
Снаружи светило солнце, уже не робкое рассветное, а яркое и дерзкое. В свете его лучей все казалось будничным и безопасным, вот только было ли оно таким на самом деле?
– Зачем?! – Ева вырвалась из Романовой хватки, отскочила в сторону. – Зачем мы его там оставили?! Зачем приковали?!
– Так нужно. – Он не хотел ее пугать, но и на долгие объяснения не осталось времени. – Мелкая, слушай меня! Ты сейчас пойдешь в замок, запрешься в своей комнате и не выйдешь, пока я к тебе не приду. Открыть дверь ты можешь только полковнику, больше никому. Поняла?!
– Нет! – Она не понимала, не хотела понимать. – Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, почему посадил на цепь Гордея!
– Потому что это уже не Гордей! – Он не хотел орать, так получилось. – Это не Гордей и, возможно, уже даже не Второй!
– А кто?..
– Тот, кто тебя похитил! Ева, уходи, я прошу тебя!
– Роман, я не понимаю. – Она не уходила, стояла, прижавшись спиной к валуну, смотрела испуганно, словно это он был опасен. – Ромочка, послушай меня. Просто выслушай!
Он бы выслушал, если бы снизу, кажется, из самых недр острова не доносился яростный рев, если бы у него нашлась хоть одна лишняя минутка. Но не было у него этой минутки, а Еве незачем видеть то, что он собирается сделать. Это не ее война. Ее бой закончился…
Он так бы и сказал, если бы ему не помешали. Из-за валуна не выступил даже, а выскользнул Максимилиан, удивительно ловким и быстрым движением схватил Еву за волосы, дернул на себя. Роман знал, как действовать в такой ситуации, знал, но все равно опоздал. В тот момент, когда он вытащил ствол, Максимилиан уже приставил к Евиной шее железный крюк. Или коготь…
– Не надо, – сказал мягко, с вежливой улыбкой. – Я в любом случае успею ее убить, даже если ты выстрелишь…
Он не выстрелит. Как он может выстрелить при таком раскладе? Как он может выстрелить, когда Ева прямо на глазах сереет лицом, когда пальцы ее беспомощно то сжимаются, то разжимаются, хватая воздух. Максимилиан чужак. Мало того, Максимилиан враг, который прикасается, угрожает не только личному пространству, но и жизни. Она не выдержит. Еще чуть-чуть, и случится приступ. Возможно, это даже хорошо. И тогда он успеет выстрелить…
– Брось пистолет. – Острие когтя впилось в Евину шею, прямо возле пульсирующей вены, по коже потекла струйка крови. Если она дернется… если дернется прямо сейчас, случится беда… – Бросай сейчас же!
Пистолет упал на землю, стукнулся рукоятью об камень.
– Ева, – позвал Роман, не глядя на Максимилиана, – Ева, послушай меня! У меня до сих пор болит спина. И все из-за тебя!
– Что ты несешь? – Максимилиан поморщился.
Плевать! Сейчас главное – достучаться! Заставить ее услышать, отсрочить неминуемый приступ, заставить действовать! Он ведь знает, как она умеет. Он знает, а этот выродок – нет. Только бы она услышала, только бы у него получилось пробиться к ней сквозь пелену подступающего безумия.
Получилось. Евины глаза, до этого тускло-серые, вдруг сверкнули серебром, и взгляд из беспомощного сделался осознанным, ясным, как ключевая вода. Она двигалась быстро, куда быстрее, чем любой из них мог себе представить. Роман тоже двигался. Дотянуться до пистолета, выждать, когда Ева уйдет с линии огня, выстрелить…
Выстрел позвучал до того, как Роман успел нажать на курок, сухой, словно щелчок, почти ненастоящий. Но его хватило, чтобы свалить Максимилиана с ног. Он рухнул на черные валуны, и окровавленный коготь с металлическим звоном упал рядом. Бесконечно долгое мгновение Роман наблюдал, как растекается на белой тенниске алое пятно, как удивленно и недоверчиво улыбается Максимилиан. Как Амалия, расхристанная, непохожая на себя, отшвыривает в сторону пистолет, падает на колени перед Максимилианом, прижимается к его виску своей мокрой от слез щекой, обнимает, баюкает, как маленького мальчика. Как, отдуваясь и матерясь в голос, быстрой трусцой спускается в котлован полковник Бойцов, мечется между Амалией и лежащей на земле Евой. Евой…
Все сразу ускорилось и завертелось, стоило лишь увидеть Еву. Она балансировала на самом краю, еще держалась, но уже готова была сорваться в пучину собственных кошмаров.
Он не позволил, подхватил на руки, прижал к себе, удерживая, успокаивая, уговаривая ничего не бояться. Роман все еще ничего не понимал, но наглым образом обещал, что все будет хорошо. Он готов был сделать что угодно, только бы она вернулась, посмотрела на него своим ясным серебряным взглядом.
И она посмотрела. Она даже сумела улыбнуться:
– Все хорошо, Ромочка. Я в порядке.
Она не была в порядке, но кошмары отступили, а с остальным они справятся. Справятся сразу, как только Роман разберется в происходящем.
Максимилиан умирал на руках у Амалии, и руки ее была красными от его крови. Его роскошные волосы тоже окрасились в красный, потому что она гладила его по голове этими самыми окровавленными руками, которые всего несколько мгновений назад сжимали пистолет. Она гладила и баюкала, и шептала, не переставая:
– Прости… прости меня, мой мальчик. Я виновата… Я так и не смогла тебя защитить…
Дождалась ли она прощения, сказал ли ей что-то Максимилиан, Роман так и не узнал. Наверное, нет, потому что Амалия вдруг прижала к себе бездыханное тело, завыла совершенно по-волчьи. Она продолжала выть, когда полковник пытался оттащить ее в сторону, вырывалась, кусалась и царапалась. Но он был мужчиной, и он оказался сильнее, он держал ее, прижимал к себе так же крепко, как Роман прижимал к себе Еву. Вот только Ева не сопротивлялась, Ева в происходящем, казалось, понимала больше остальных.
– Это был он, – сказала, с жалостью и болью глядя на Амалию.
– Он похитил тебя? – Значит, не Змей, беснующийся сейчас в подземной пещере, а вот этот рафинированный гений, по сути, еще совсем мальчишка. Похищал, убивал, держал всех в страхе.
– Он ее сын. – Девушка прижималась лбом к его щеке, и Евино дыхание щекотало его кожу. – Он сын Амалии…
Она хотела сказать! Собиралась объяснить Роману то, что уже знала, но он так сильно за нее боялся, что не слышал, не хотел слушать! А ведь теперь ей известна правда! Максимилиан ей рассказал.
Ему хотелось выговориться. Даже чудовищу иногда нужны слушатели. У него были зрители, которым он показывал свои страшные картины, обнажал душу, самые темные ее закутки, но они не понимали, не могли распознать в кровавых мазках его истинную суть. А Еве можно рассказать все, взять ее за руку и повести по лабиринтам своего безумия. Или поволочь силой, если станет сопротивляться…
– Они ее любили. – Максимилиан сидел на камне, скрестив по-турецки ноги, говорил с мечтательной улыбкой. – Отец, Бойцов, Горынычев. Они любили ее все, но только Горынычев пообещал ей невероятное – мое исцеление. Я ведь умирал и непременно бы умер, потому что мою болезнь не умели лечить тогда и не научились лечить теперь. А он пообещал. Нашел записи этого земского врача, прочел про Полозову кровь и стал искать дальше. Угадай, что он нашел?
– Зеркало. – Только зеркало могло превратить нормально человека в чудовище. Ева знала это наверняка.
– Правильно, зеркало! Он не просто его нашел, он в него заглянул и попался на крючок. – Максимилиан усмехнулся. – Он начал слышать голос. Или эхо голоса. Голос говорил ему, как нужно поступать, кого искать. И он нашел, сначала волчонка, потом тебя. Вы были носителями серебряной крови, которая была способна мне помочь. Вот только ее оказалось мало, слишком мало. Ее хватало только на контрольного пациента.
– Гордея?
– Да. Горынычев любил мою маму до безумия, сильнее собственного ребенка. А она до безумия любила меня.
– И она знала? Знала, что он с нами делает?! – Тонкий профиль, нитка жемчуга на идеальной шее, безмятежность во взгляде. Она знала?..
– Думаю, она догадывалась, но я умирал, а Горынычев предлагал спасение. А может быть, они ей врали, говорили, что с вами не случится ничего плохого, что они отпустят вас, как только получат лекарство.
– Кто – они?
– Горынычев и мой отец. Великий и гениальный Жан Орда – мой биологический отец. Не скажу, что он любил меня так же сильно, как мама, просто Горынычев нашел и его слабое место.
– Деньги.
– Да, Горынычев пообещал ему часть клада. Того самого, который я не так давно перепрятал, а папенька до сих пор безуспешно ищет. Впрочем, и того, что ему досталось восемнадцать лет назад, хватило бы на несколько жизней, если бы он не тратил их на всяких шалав. – Максимилиан поморщился. – Вот нам с мамой хватило. Мне – на учебу и жизнь за границей, а ей – на реставрацию замка.
– Он нас мучил… – Прозвучало жалко, словно бы Ева до сих пор была маленькой девочкой.
– Тогда мы этого не знали. Я, сказать по правде, вообще ничего не знал. Я умирал в мучениях. И уже почти умер, когда в один прекрасный момент он принес мне лекарство, сделанное из вашей крови. Я очень хорошо запомнил тот день, потому что переход от смерти к жизни был таким стремительным, таким головокружительным! – Максимилиан улыбнулся. – И мама плакала, но уже не от страха, а от радости. Я слышал, как она просила Горынычева вас отпустить. К ней приходила ее подруга Марина, делилась своими подозрениями насчет Горынычева. Я думаю, мама уже тогда начала понимать, насколько он опасен. Вот только она не успела принять решение. Марина пришла к Горынычеву с обвинениями. Я знаю, потому что я был там, мне только что прокапали лекарство.
– И он ее убил? Прямо у тебя на глазах?..
– Убил, но не сразу. Она требовала, чтобы он рассказал, где вы. Он не рассказал, он показал ей зеркало. Сказал, что она может найти вас сама, если успеет. Тогда я первый раз увидел, что делает с человеком это зеркало, как меняет. Но это не главное, главное, что она вас нашла. Там, в Нижнем Мире, она сумела взять ваш след. Я слышал, как она с кем-то разговаривает, обещает отдать все, что у нее осталось, ради вашего спасения. Все матери одинаковые, ради детей готовы пойти на все. – Максимилиан вздохнул, вздох получился почти искренний. Если бы не взгляд, по-змеиному холодный и немигаюший.
– Ты спрашивала, заглянул ли я в то зеркало. Заглянул. Не сам, он меня заставил. Наверное, проверял какую-то свою теорию. Он считал, что серебряная кровь меня защитит. Она и защитила, но не до конца. С тех пор я почти перестал спать. Стоит мне только закрыть глаза, как я попадаю в Нижний Мир. А ты ведь знаешь, как там страшно, чьи там тени и голоса. – Он помолчал, а потом как ни в чем не бывало продолжил: – Мама зашла в тот момент, когда я отбивался. Она увидела свою мертвую подругу, увидела меня и зеркало. Думаю, в тот самый момент она приняла решение убить Горынычева.
– Руками полковника Бойцова.
– Еще один влюбленный идиот. Мама ловко разыграла ту карту. Горынычев любил ее, он бы никогда ее не обидел и уж точно ни за что не убил бы. Она пыталась узнать про вас, надеялась отыскать после его смерти, но он сказал, что вы все мертвы. Он никогда ей не врал, и она поверила. Она не могла спасти вас, но все еще могла спасти меня, поэтому и приняла то решение.
– Все думали, что ты пропал, что тебя тоже похитили. – Ева смотрела на этого человека и пыталась представить, каким он был ребенком. Был ли он несчастным и напуганным? Однозначно.
– Они приняли это решение вместе с отцом. Моя болезнь… Никто бы не поверил в чудо, потому что таких чудес не бывает. А Чернокаменск помнил все, все тайны и все чудеса. Люди стали бы задавать вопросы. Да и я, маленький мальчик, мог проговориться. Отец увез меня, сначала с острова, потом из города, а спустя время и из страны. Когда у тебя много денег, новые документы и новая личность – не проблема. Мы думали, что мама приедет ко мне, как только все утрясется, но у нее все не получалось. Сначала шло следствие, потом детский дом остался без руководства, затем появились еще тысячи причин. Но на самом деле, я думаю, она боялась. Любила меня до безумия и боялась того, кем я стал. Так тоже бывает. Уж я-то знаю. Ничего. – Максимилиан пожал плечами. – Я быстро привык жить без родителей. Отец очень скоро свалил в Москву и предпочел забыть о моем существовании. А мама… мама разрывалась между мной и своим замком. Ты же веришь, что этот замок живой?
Ева чувствовала это каждой клеточкой своей души.
– Зачем ты вернулся? – спросила она. Пусть он говорит, пусть расскажет о себе как можно больше, чтобы она смогла придумать, как с ним бороться, как его победить.
– Я вернулся, потому что вернулась моя болезнь. Сначала я не поверил, но анализы – это беспощадный аргумент. Я снова умирал. Умирал спустя почти двадцать лет почти беззаботной жизни. И тогда я стал искать, узнавать все, что только можно, про Полозову кровь. Ты ведь тоже приехала в Чернокаменск ради нее? Не отвечай, я знаю.
– Это ты убил Марка Витальевича? Ты искал Полозову кровь.
– Искал, но старик оказался упрямым и на удивление крепким. Он так ничего мне и не сказал. Я уже начал было думать, что Полозовой крови больше нет, что старый хрен пустил в расход все свои запасы, когда услышал зов. Зеркало разговаривало со мной. Или тот, кто когда-то давным-давно гляделся в него. Вот так я и узнал, что ты не умерла восемнадцать лет назад. Ты – мой серебряный источник, и тебя нужно найти. Но я больше не был маленьким испуганным мальчиком, и я помнил, как работает зеркало. Они смотрели в него добровольно, я ни одну из них не заставлял. С женщинами достаточно одного лишь обаяния, а я ведь обаятельный. Дальше ты знаешь, из всех моих призрачных гончих с заданием справилась только Стелла. Ей так хотелось мне услужить, что было даже немного жаль ее убивать. Только не говори, что это бесчеловечно! – Максимилиан картинно взмахнул рукой. – Они лишь бездушные оболочки, не более того.
Он говорил, а Ева вспомнила еще одну жертву.
– Антона Палыча тоже убил ты?
– Нет. – Максимилиан покачал головой. – Его убила мама. Не смотри на меня так, это был несчастный случай, аффект. Старый проныра каким-то образом пронюхал, что я ее сын, наводил справки, отправлял запросы, даже свидетелей нашел. И все ради денег, презренного металла. Он принялся шантажировать маму, угрожал все рассказать, вытащить всех скелетов из замковых шкафов. Я не думаю, что он знал что-то по-настоящему важное, но мама испугалась и ударила его ножом для резки бумаги, попала в сердце. Она не хотела, чтобы я был в этом замешан, поэтому сама отвезла тело на лесную дорогу. К несчастью, ее видела Стелла. Одного шантажиста сменил другой, только куда более опасный. Мне пришлось принять меры. Стеллу сгубила жадность. Я ведь перспективный и очень богатый, куда богаче этого неудачника, своего отца. Я моложе и привлекательнее. Хватило нескольких комплиментов, многозначительных взглядов и шепотка на ушко. Она поверила в мою страсть. Она была слишком высокого мнения о себе. Я бы мог ее просто убить, но мне требовалась новая ищейка. Брать кого-то из замка опасно, но если у тебя есть алиби. – Он улыбнулся.
– А у тебя есть алиби?
– Диана. Она мое алиби! Всю ночь до самого утра мы провели вместе, она это подтвердит. Она ведь тоже думает, что я очень выгодная партия. Она, как и Стелла, верит, что я попался на крючок. А то, что вечером она закинулась наркотой и ничего не помнит, никто не узнает. О таких вещах не принято рассказывать посторонним. Ты как-то странно на меня смотришь. – Он склонил голову набок, направил в лицо Еве луч фонарика. – Хочешь еще что-то спросить?
– Амалия, – Ева сделала глубокий вдох, – она знает, кем ты стал? Чем ты стал…
– Она не хочет верить, но думаю, что все прекрасно понимает. И она единственная женщина, которая меня никогда не предаст.
Так и вышло… Амалия его не предала. Вместо этого она выстрелила ему в сердце…
– …Ева, иди! – Роман крепко сжимал ее плечи, смотрел в глаза. – Возвращайся в замок вместе с полковником.
– А ты? – Она боялась его оставлять, боялась того, что он может сделать. Не важно с кем: с собой, с Гордеем или с тем, кого Второй называл Змеем.
– Мне нужно выполнить одно обещание.
Он не врал, но и всю правду не говорил. А Еве нужна была правда, без правды она никуда не уйдет. Черт возьми, она просто никуда не уйдет! Она потеряла его на целых восемнадцать лет. Не просто потеряла, а забыла. Если она потеряет его еще раз, ей не жить. Она понимала это так же ясно, как и то, что никуда не уйдет.
Наверное, он тоже понимал. И что-то для себя решил.
– Я войду туда один. Слышишь? – сказал твердо. – Я знаю, что нужно сделать, знаю, как их вернуть.
– Гордея?
– Гордея и Второго. Ты только не мешай мне. Обещаешь?
Она пообещала. Боялась за него до судорог, как в далеком детстве, но понимала, что так надо. Прошлое научило их доверять друг другу. Только друг другу и доверять.
– Кирилл Сергеевич, вы идите. – Теперь Роман смотрел на полковника, который все еще пытался успокоить рвущуюся к мертвому Максимилиану Амалию. – Отведите ее в замок, вызовите своих ребят, а мы с Евой тут… покараулим.
Поверил ли он им? Скорее всего не поверил, но доверился, махнул рукой, велел строго:
– Только без глупостей, ребята.
– Да какие уж тут глупости, товарищ полковник! – Роман улыбнулся. У него еще получалось улыбаться.
Какое-то время они стояли обнявшись, ожидая, когда полковник и Амалия скроются из вида, а потом Роман сказал:
– Все, мелкая, мне пора!
– Я не мелкая. – Она вытерла мокрые от слез щеки.
– Ты не мелкая. – Он поцеловал ее в кончик носа. – Но мне все равно уже пора.
– С тобой все будет хорошо? – спросила она, пытаясь найти в себе силы, чтобы отпустить его обратно в пещеру.
– Со мной все будет хорошо. Обещаю. Я знаю, что нужно делать. Второй мне рассказал. А ему рассказала албасты. Ты помнишь албасты?
Ева кивнула.
– И у меня есть вот это. – Из-за пояса он достал кинжал с резной костяной рукоятью и лезвием. На солнце блеснул клинок. – Это Полозова кровь, Ева. И это тоже. – Он покрутил на запястье браслет часов. – Третьего можно убить только в змеином обличье. Вот этим кинжалом.
– А что станет с Гордеем и Вторым?
– Они выживут. Умрет только Змей. А когда все закончится, ты заберешь кинжал. Его должно хватить.
– Для чего?
– Для Германа. Все, Ева, мне пора. – Он снова ее поцеловал, только на сей раз не в нос, а в губы. – Я вернусь к тебе, – сказал очень серьезно. – Теперь ты от меня никуда не денешься, мелкая. Даже не надейся.
– Возвращайся. – У нее получилось улыбнуться. – Я буду ждать, сколько потребуется. Только вернись живым.
Ей хотелось кричать, когда черный провал сначала открылся, а потом закрылся за Романом, но она не кричала, она продолжала улыбаться. Как будто простая улыбка могла сотворить чудо. Ева прижалась спиной к валуну, уткнулась затылком в его нагретую солнцем твердь и приготовилась ждать.
Прошло столетие, потом еще одно. Несколько десятков раз Ева успела умереть и возродиться до того, как валун пришел в движение.
– Привет, Ева! Вот и я.
Он выглядел измученным и истерзанным, левую руку неловко прижимал к окровавленному левому боку, но он был жив, а все остальное не имело значения.
– Ромочка… – Она бы бросилась ему на шею, как в детстве, если бы не боялась причинить ему боль. Но она боялась и поэтому лишь испуганно, по-собачьи, заглядывала ему в глаза.
– Все кончено, Ева. Все хорошо.
– Змей?..
– Его больше нет.
– А Гордей и Второй?
– Пойдем, Ева. – Здоровой рукой он обнял ее за плечи, увлек прочь от пещеры. – Я думаю, с ними все будет хорошо.
Вход в пещеру он оставил открытым. Наверное, так было нужно.
Замок казался вымершим, враз постаревшим на несколько столетий. Или Еве просто так подумалось из-за царящей в нем тишины. Подозрительной тишины. Им никто не вышел навстречу, не бренчал клавесин, и в кухне не гремела посудой тетя Люся. Тишина… И лишь кровавый след от ладони на деревянных перилах указывал путь. Искать нужно было наверху.
Роман шел медленно, морщился, зажимал рукой раненый бок, и Ева переживала, что он может потерять сознание то ли от боли, то ли от кровопотери. А он лишь криво улыбался в ответ на ее опасения и говорил шепотом, как в детстве:
– Не бойся, это все мелочи.
Полковника Бойцова они нашли на втором этаже. Он сидел в коридоре, прижавшись спиной к стене, в одной руке он сжимал измятый носовой платок, а во второй – мобильный.
– Что? – спросил Роман. – Где она?
– Там. – Полковник кивнул в сторону полуприкрытой двери, ведущей в комнату Максимилиана. – Попросилась… сказала, хочет проститься… Я отпустил.
– И что? – Роман уже подходил к двери.
Вместо ответа полковник лишь беспомощно махнул рукой с зажатым носовым платком. А Ева уже догадывалась, что увидит, поэтому встала перед Романом, сказала решительно:
– Теперь я.
И он послушался, отпустил ее в комнату, как до этого она отпустила его в пещеру.
Амалия сидела на кровати, лицом к окну. Седые волосы рассыпались по острым плечам, согбенная спина мелко вздрагивала. На звук Евиных шагов она обернулась, выпустила из рук железное шестигранное зеркало, улыбнулась одновременно безумной и счастливой улыбкой.
– Я его видела, – сказала шепотом, – я видела своего мальчика…
– Да, Амалия, вы его видели. – Ева набросила на зеркало полотенце, подняла с пола, завернула поплотнее, так, чтобы никто, даже она сама, не сумел заглянуть в его мутную бездну.
…Лодка качалась на волнах на самой середине Стражевого озера, и Ева качалась вместе с ней, крепко прижимая к груди опасный сверток.
– Думаю, достаточно, – сказал Роман, всматриваясь в искрящуюся на солнце воду. – Бросай!
Она бросила. Бросила с легким сердцем и какой-то отчаянной радостью. Словно вместе с проклятым зеркалом на озерное дно уходило все их прошлое. Уходило навсегда, безвозвратно…
День выдался по-летнему звонким и ярким, приправленным ароматом цветущего жасмина, свежесваренного кофе и фирменной Эмминой выпечки. По случаю предстоящего события кафе было закрыто для посетителей, сегодня на солнечной веранде собрались только свои. Дед уединился за отдельным столиком с Аленой Петровной. Он говорил, она слушала, поправляла немыслимой красоты кружевной манжет и улыбалась молодой, совершенно девичьей улыбкой.
Роман знал, о чем они разговаривают. О том, что дед рассказал им с Евой почти год назад. Тогда он сказал:
– Ну вот и пришло время. Спрашивай!
Романа интересовало только одно, как дед их нашел, как спас и почему никому об этом не рассказал.
– Меня вызвал Евгений, твой отец. – Дед с виноватой улыбкой глянул на Еву. – Ты пропала, а с твоим братом случилось несчастье. Я приехал сразу. В каком-то смысле я чувствовал себя ответственным за то, что творилось в городе, я знал его тайны.
– А про меня? Дед, ты знал про меня? – спросил Роман.
– Нет. Я даже не знал о твоем существовании. Я приехал на помощь к другу, осмотрел Геру, принял решение о госпитализации. Мальчику требовалась операция, а мне было нужно увидеть старых друзей, – он помолчал, а потом продолжил: – И остров. Евгений вызвался меня проводить. Наверное, он боялся, что со мной может что-нибудь случиться. Боялся, что я повстречаю волков. – Дед усмехнулся. Теперь Роман понимал почему. – Мы решили: сначала замок, потом встреча с Аленой. Марк от встречи со мной отказался. Думаю, у него были на то свои причины. Я не стал настаивать, жизнь научила нас уважать чужие желания. Мы ехали на машине Евгения. Помню, была метель. Такая, что дворники в его машине работали беспрестанно и все равно не справлялись. А потом я увидел ее. Она стояла прямо у нас на пути, манила за собой.
– Албасты?
– Да. Я думал, что больше никогда ее не увижу. Не скажу, что тосковал из-за того, что она исчезла из моей жизни. На долгие годы я вообще забыл о ее существовании. А теперь она не просто явилась, она манила нас за собой. И видеть ее мог только я.
– Я знаю тебя, дед. Ты пошел за ней.
– Пошел. Выбрался из машины, провалился в снег по колено, но все равно пошел. А Евгений двинулся следом, даже не стал спрашивать, зачем мне это нужно, только взял с собой ружье. Албасты вывела нас прямо к волчьей стае. Пришлось уговаривать твоего отца, Ева, не стрелять, отпустить меня к волкам. Это было нелегко, но у меня получилось. Он остался в стороне, с ружьем наготове. – Дед замолчал, потянулся за трубкой. Он раскуривал трубку долго и сосредоточенно, а они с Евой ждали, не торопили. – Сначала я принял вас за мертвых, такими изможденными, изувеченными вы выглядели. Но вы оказались крепкими ребятками, вы боролись, цеплялись за эту жизнь из последних сил. А Евгений больше не боялся волков. – Дед усмехнулся. – Когда я позвал его, когда сказал, что нашел детей, он ломился ко мне прямо сквозь стаю, волки ворчали, но расступались. Волки умные звери, особенно те, которые пришли на зов серебра. Тогда я даже подумать не мог, кем окажется этот искалеченный, полумертвый мальчишка.
– А когда ты понял, что я твой внук? – спросил Роман. – Что я твой настоящий внук?
– В вертолете. В городе нас ждал вертолет санавиации, чтобы забрать Геру. Я прилетел в Чернокаменск за одним ребенком, а улетел с тремя. Вас нужно было отогреть, вывести из шокового состояния, помочь вам продержаться до Перми. Вот тогда я и увидел твои родинки. Много лет назад она пометила наш род. Такую метку не спутаешь ни с чем. Я потерял сына и едва не потерял внука. Ты умирал, мой мальчик. Ты умирал, и медицина была не в силах тебе помочь.
– Мне помогла Полозова кровь. – Роман по привычке покрутил на запястье браслет.
– Это был мой браслет, он хранился у меня еще с детских времен. Я знал его историю, но не верил в его силу. Пришло время проверить.
– А папа? – спросила Ева. – Папа тоже знал про Полозову кровь?
Дед кивнул.
– Когда случилось несчастье с твоим братом, Алена ему рассказала, направила к Марку.
– Марк отказал…
– Я не знаю, что им двигало, почему он так поступил. Но я уверен, что всю оставшуюся жизнь его мучила совесть.
– А ты? – Роман решился задать этот нелегкий, болезненный даже вопрос. – Почему ты не поделился?
– Я поделился. – Дед улыбнулся. – Как только понял, что Полозова кровь вытащила тебя с того света. Но у нас ничего не вышло. На Геру браслет не подействовал. Я думаю, он отдал тебе всю свою силу.
– И теперь это бесполезная игрушка? – Роман усмехнулся.
– Это напоминание. Напоминание о том, что человечество постигло еще далеко не все тайны мироздания. Ну, и мой тебе первый подарок. – Дед глубоко затянулся, отмахнулся ладонью от облачка дыма.
– А почему вы никому не рассказали о нашем спасении? – спросила Ева.
– Было много причин, девочка. Самая первая – это вы с Романом. Вы не помнили ничего из того, что случилось на острове. А мы с Евгением не хотели, чтобы вы вспоминали. Мы сделали все возможное и невозможное, чтобы вычеркнуть Чернокаменск не только из ваших, но и из наших жизней. Чтобы тьма не просочилась за вами, не потревожила больше никогда. Ради этого я оборвал связь не только с Марком, но и с Аленой…
– Память все равно тревожила. – Ева невесело усмехнулась, и Роман успокаивающе сжал ее ладонь.
– Прости. Мы не знали. Мы думали, что так будет лучше, что ты когда-нибудь выздоровеешь окончательно. А до тех пор за тобой присматривал мой давний друг и коллега.
– Доктор Гельц…
Дед молча кивнул, снова глубоко затянулся.
И вот сейчас дед сидел за столиком в Эммином кафе, улыбался совершенно счастливой улыбкой и гладил Алену Петровну по унизанным серебряными перстнями руке. Кстати, одним перстнем, брутальным и совсем не женским, на этой руке год назад стало меньше. Это был прощальный подарок гениального ювелира Марка Атласа.
– Ну что за жарища-то такая! – Полковник Бойцов раздраженно теребил узел галстука и с мольбой поглядывал на Эмму.
– Кирилл, даже не думай!
Эмма, нарядная, сияющая, кружила между сервированными столиками, проверяя, все ли в порядке. Между делом она ласково проводила ладонью по Романовым вихрам, словно бы убеждаясь, что он на месте, что больше никуда не денется. Романа забавляла эта ее привычка. Его забавляла, а Еву поначалу пугала. Сначала она вздрагивала от каждого Эмминого прикосновения, менялась в лице, бледнела и покрывалась холодным потом. Но с каждым разом этот страх становился все слабее и слабее. Фобия – как там звали эту чертову фобию?! – мало-помалу растворялась в тех радостных звуках и ярких красках, которые теперь наполняли Евину жизнь. Гениальный доктор Гельц мог бы ею гордиться. Роман так точно гордился! Гордился и радовался, и глаз оторвать был не в силах от своей без пяти минут жены. А внутри что-то трепыхалось и весело булькало, то ли от избытка чувств, то ли от голода. От волнения у него разыгрался зверский аппетит, а Эмма строго настрого запрещала перебиваться бутербродами перед официальным застольем.
– Держи, друг дорогой! – Гришаев присел на соседний стул, заговорщицки улыбаясь, сунул Роману под столом бутерброд с ветчиной. – Умыкнул на кухне на правах свидетеля. А то еще рухнешь в голодный обморок у алтаря. Что потом с тобой делать? – Он подмигнул Еве, послал воздушный поцелуй Эмме и с чувством исполненного долга вернулся к жене.
– Явился, – прогудел басом полковник Бойцов и украдкой расстегнул верхнюю пуговицу на вороте рубашки. – А то я уже думал, что все, откладывать придется мероприятие.
– Я тебе отложу мероприятие! – Эмма погрозила ему пальцем, а потом ласково, но настойчиво застегнула пуговицу. – Как только в голову пришло!
А на стоянке перед кафе лихо парковался черный джип. Был он огромный и чумазый, с припорошенным дорожной пылью лобовым стеклом. И Ева, враз позабыв о приличествующей всякой невесте степенности, совершенно неграциозно подхватив в охапку подол подвенечного платья, уже неслась навстречу выбирающемуся из джипа мужчине. Он обнял ее осторожно, одной рукой. На среднем пальце блеснул змеиным серебром перстень, тот самый, что носила и берегла Алена Петровна, – прощальный подарок гениального Марка Атласа. Второй рукой он опирался на трость. Поверх Евиной макушки он посмотрел на всех, кто ждал его на залитой солнцем террасе, и улыбнулся совершенно мальчишеской улыбкой.
– Ну все, начинаем! – сказал Кирилл Сергеевич густым басом и снова расстегнул ненавистную пуговицу.
Свадьба пела и плясала! И терраса Эмминого кафе ходила ходуном от этого веселья. Раскачивались на ветру разноцветные фонарики, разлетались в стороны брызги шампанского, звенел смех. Ева тоже смеялась. За истекший год она смеялась больше, чем за всю свою жизнь. Смеялась, радовалась и строила планы на будущее. Строила вместе с Романом. Оказывается, это так увлекательно, когда планы общие!
– Пойдем, хвостатая! – Роман поцеловал ее в кончик носа, дернул за косу. – Пойдем, я тебе что-то покажу!
Они уселись за дальний столик, тот самый, за которым раньше сидели Алена Петровна и Ромкин дед.
– Вот! – поверх крахмальной салфетки Роман положил белый конверт. – Это нам с тобой!
– Что это? – Ева взяла конверт в руки.
– Открытка. Поздравление!
Она не стала спрашивать, от кого поздравление, потянулась к конверту.
Открыток было две. Точнее, не открыток, а фотографий. С одной на них с ироническим прищуром смотрел Второй. Он сидел за барной стойкой с бокалом темного пива, и за спиной его тоже горели разноцветные фонарики, подсвечивали старые черно-белые фотографии в дубовых рамках и батарею разномастных бутылок. Со второй им улыбался Гордей. Улыбался, прижимал к груди трехцветную кошку, махал рукой. За спиной у Гордея было море, пенные волны облизывали его босые стопы и уже почти стерли нарисованное на мокром песке сердечко со стрелой. Ева улыбнулась. Это было не просто поздравление, это была весточка, которую они с Романом ждали почти год. «У нас все хорошо, – читалось и в ироничном взгляде Второго, и в безмятежном Гордеевом. – У нас тоже все хорошо!»
В 1863 году на Землю упал метеорит с чуждыми существами, несущими человеку смерть. И с этого события история человечества кардинально изменилась.
1905 год. Расцвет Российской империи.
Территория США, куда упала большая часть метеорита в разгар гражданской войны, ныне оккупирована монстрами и является их основным пристанищем.
Британия, вторая по силе империя, лишь благодаря мощи линейного флота на пределе сил держит атлантический рубеж, защищая Европу от вторжения космических тварей.
Российская империя — процветающая держава, которая диктует политику всему миру. Она стоит на страже дальневосточного рубежа. Многие страны Тихоокеанского региона, в том числе и Япония, являются её колониями.
Человекоподобные боевые машины, найденные в одной из частей Метеорита, упавшей на территории Сибири, составляют основу могущества Российской империи. Этот подарок внеземной цивилизации люди называют «мехарами».
Юнкера училищ Иркутска и Владивостока — будущие пилоты мехаров, которых готовят сражаться не только за Империю, но и за весь мир.
Количество боевых машин ограничено.
Юнкеров, способных овладеть ими, единицы.
Магическую связь между человеком и мехаром через кольцо управления обеспечивает минерал, называемый эрением. Его частицы добывают из метеоритных осколков и сердец монстров высокого класса.
Чем больше у пилота частиц эрения в кольце, тем его мехар эффективнее.
Заслужить частицы меха–гвардеец может только в бою.
Глава 1. Таинственная незнакомка
42 год от падения Метеорита. Российская империя. Владивосток.
27 мая 1905 года по старому календарю. Суббота.
Дом офицеров. 21:17 по местному времени.
Шелест бумаги ласкает слух, когда разворачиваю письмо с красивым почерком. Всегда нежно–розовый, плотный лист. На нём чёрные чернила хорошо держатся, впитываясь в бумагу, как в губку. Но стоит помедлить пером, и выходит клякса. Оттого по каждой букве можно понять, когда она засомневалась. И представить её нежные губы, шёпотом проговаривающие слова, или приоткрытые в молчании, мечтательный взгляд, а может, смущение.
Так мало строк, но так много сказано.
У меня есть догадки кто эта девушка. И сердце разгоняется от волнения, ведь она прекрасна.
Светский вечер, устроенный комендантом города, никак не вязался со мной, юнкером первого курса, ещё и близко не вдохнувшим жгучего льда и не содравшим мозоли за штурвалом хотя бы тренировочного меха.
Лёгкая музыка с патефона, нечастый звон бокалов, сдержанный смех, всё под бриз с Амурского залива и свет хрустальных люстр на высоком потолке, походящих на грозди винограда. Дамы и господа в богатых одеждах, с хорошим положением в обществе вряд ли заинтересуются беседой с мальчишкой в серой юнкерской форме.
Но штабс–капитан пригнал нас таких целый взвод к Дому офицеров. Не случка с милыми барышнями, не вечер встречи с ветеранами русско–японской войны. Разбавляем серой массой пёстрые наряды и офицерские мундиры с блеском от начищенных медалей.
И таинственная леди Т. С. почему–то знала, что именно наш взвод из трёх удостоится такой сомнительной чести. Неужели она имеет знакомства с командиром роты? Ведь это он решает, какой из взводов будет уволен в город.
— Внеурочное занятие по этике, господа юнкера! — Объявил взводный перед строем у здания, после того, как мы отмаршировали с песней по набережной.
— А шампанского можно? — Спросил Пётр офицера после команды «вольно, разойдись».
— Товарищи будущие обер–офицеры, если позволите сие послабление, весь взвод примет честь караулы целый июнь на себе тянуть, — пообещал усатый штабс–капитан браво и рванул в холл первым, поправляя кончики усов и на ходу снимая фуражку.
У одних на уме выпивка, у других себя показать и на других поглазеть.
У меня же удостовериться, кто пишет мне третье письмо за месяц, которые дворецкий передаёт на КПП училища.
Сложив аккуратно записку и убрав во внутренний карман серого юнкерского кителя, решил прогуляться по залам отдельно от сослуживцев. Когда поднялся на второй этаж, приметил сразу несколько барышень, которые приходили на нашу присягу и глазели на то, как мы произносим клятву верности Родине. Вскоре взглядом отыскал и ту самую.
Молодая и прекрасная девушка, имени которой не знаю до сих пор, посматривала на меня с улыбкой всю торжественную линейку во время той присяги. А затем скрылась в толпе гостей крайне неожиданно, вызывая на сердце глубокую тоску.
Возможность приблизиться у меня тогда имелась, но я упустил её. Ибо смутился в присутствии других юнкеров после торжеств подходить к ней с выражением симпатии.
И товарищи, и все господа вокруг, в том числе офицеры, без стеснения и совести пожирали её глазами. Давая мне меньше шансов оправдать рвение и больше стать посмешищем.
И вот она здесь. В картинной галерее на втором этаже, где господ раз–два и обчёлся. Увидев её, обомлел. На миг дыхание перехватило.
Блестящее новизной, шикарное, непышное голубое платье подчёркивает её утончённость, а насыщенный блеск светло–русых волос кудрями до середины спины придаёт морского сияния. Если посмотреть на неё со стороны, она, словно морская нимфа, ещё наивная от незнания, как мир земных существ жесток.
Но это обманчивое впечатление, так, если бы я судил об огне, до сего момента не коснувшись. Осознаёшь это, когда смотришь на её нежную шею, изящные тонкостью и идеалом изгибов локоны над румяными щеками. И на голубые, что южный океан, прекрасные глаза.
Их сочный блеск и сияние, как Полярная звезда на небосводе. Стоило лишь посмотреть в толпу гостей на присяге, и вот они, два океана, затмевающие всё прочее. Не отточенное мастерство опытной женщины, а природой данное диво юному существу улыбаться глазами. Наивному, чистому, светлому. О каком только мечтать, ради которого стремиться к подвигам и превозмогать все трудности мужчины.
Она рассматривает картины, задержавшись слишком долго на той, где из воды выходит гигантский монстр — грозный оргалид, нависая прямо над пирсом с парусниками. С исполина сыплются смертоносные льдинки, а в раскрытой пасти поблёскивают крючковатые клыки. Масштабы рисунка позволяют рассмотреть ужас на лицах моряков и портовых работников, проникнувшись атмосферой до конца.
Две спутницы пока ещё «таинственной незнакомки» отвлеклись на противоположную сторону галереи, и это мой шанс, которым незамедлительно пользуюсь, начиная движение едва ли не строевым шагом.
Но с каждым преодолённым метром моя решительность тает. В какой–то момент она обращает на меня внимание! Мгновение длится удивление во взгляде вероятно от того, что я выбился из атмосферы размеренности, слегка поспешив.
Замираю, как пойманный на краже, дикий кот, в трёх шагах. И, кажется, что она слышит бешеный стук моего сердца.
Отвернулась к картине спешно, и я даже уловил улыбку на уголке её губ.
Могу подойти ближе? Всё… сердце готово выпрыгнуть из груди. Но я делаю ещё два неуверенных шага.
Девушка затаилась. Ростом не маленький, как мой отец, я почти на голову выше её. Стою сбоку от барышни, как идиот, делая вид, что рассматриваю картину. А сам, примечая блестящие заколки на её макушке, вдыхаю сладкий запах волос. Особенный, ни с чем несравнимый аромат. Невероятно притягательный, и уносящий в тёплое цветочное лето.
Спустя долгие мгновения, за которые я уже ощутил, как тянется капля пота по коже на моей спине, неловкость прерывает именно она.
— Вам тоже приглянулась картина, сударь?
От нежности в голосе ахнуло в груди. Впервые услышал её и очаровался вновь. Сглотнув пересохшим горлом, попытался ответить достойно.
— Да, — всё, что сумел выдавить.
Посмотрела на меня вдруг! Обдавая ещё большим жаром. И тут же отвернулась, улыбаясь себе под носик.
— А если бы художник рисовал очередной эпизод? — Продолжила непринуждённо, снова изучая картину.
— Эм… простите, сударыня?
— Очередной эпизод, — выдала вдруг с удивлением, вновь на меня взглянув уже с задором. — Он бы написал разрушенный порт? А что тогда бы сталось со всеми этими людьми на холсте? Такими маленькими по сравнению с ужасным существом.
Столь много слов незнакомцу придало мне уверенности. И я собрался с мыслями.
Никогда раньше не видел этой картины, но глаза быстро отыскали особые детали, давая мне возможность блеснуть перед барышней.
— Полагаю, оргалид успеет разломать лишь этот пирс, — говорю деловито. — Едва ли весь порт.
— Вот как? — Ахнула, на меня взглянув вновь.
И улыбка сама наплыла на моё лицо, как живая. Удивить её оказалось удовольствием высшего разряда.
— Да, — воодушевился я. — Видите шлейф в небе? Вот здесь, светлый и изогнутый.
Показываю направление, куда смотреть, рукой.
— Постойте–ка, действительно, — произнесла, сделав полшага к картине и встав даже на цыпочки.
Изящные изгибы фигуры восхитили, но я увёл взгляд, дабы не быть пойманным её подругами. Которые, кстати, на нас уже посматривают.
— Это след от виража боевых мехаров, — комментирую. — Ударное звено уже на подходе. Скорее всего, если бы художник дорисовал всё, что делается правее пирса, то там бы уже над оргалидом нависали два истребителя.
— Неужели чудовище не подозревает? Оно так увлечённо разрушениями.
— Поэтому и заходят сзади. Особенно на Синего, — поясняю, чувствуя себя уверенно.
— Понятно, — ответила на выдохе, отошла от картины, даже дальше, чем стояла. И отдалилась от меня.
На подруг своих обернулась. Я тоже посмотрел украдкой. Перешёптываются девочки с улыбками и хитрыми выражениями на лицах. Что бы это значило?
— Спасибо, сударь, — произнесла моя незнакомка несколько отстранённо. — Очень познавательна.
— Простите, я не спросил вашего имени? — Спохватился, когда понял, что она собирается откланяться.
Посмотрела изучающе, повернувшись ко мне полностью. Очень внимательно и серьёзно. От чарующей глубины взгляда я вновь оторопел. Но, будто под гипнозом, оторвать ответного взгляда не смог. Пусть это и выглядит вызывающе, однако стало выше моих сил.
— По правилам этикета, подошедший мужчина представляется первым, — произнесла с лёгкой улыбкой и глубочайшим уколом.
— Но вы же… — начал и замялся, ибо слишком посерьёзнела.
Но вы же знаете моё имя, раз присылали записки — хотел сказать. Но поспешил исправиться:
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — отчеканил.
— Хм, — вздёрнула идеально ровные тонкие брови. — Князь.
— Да, сударыня. По праву наследования, — пояснил с грустью.
— Соболезную утрате, ваше высочество, — ответила скорее формально, уловив смысл сказанного верно.
Кивнул с неловкостью. Кроме дворецкого ко мне так никто не обращается. И то скорее, чтобы порой приободрить.
— Леди Румянцева Татьяна Сергеевна, дочь графа Румянцева Сергея Илларионовича, титулов пока не заслужила, — присела в лёгком реверансе, вызвав у меня ещё большую неловкость. — Ах, да, князь. Форма юнкера вам идёт. Вы среди своих товарищей выглядите самым мужественным и сытым.
— Спасибо, сударыня, — ответил неуверенно.
— Не стоит, — обрубила вдруг строго. — Лишь констатирую факт. Все юнкера кроме вас набросились на закуски. Не сочтите за сарказм, слышала от офицеров, какое скверное столовое довольствие в военном училище. И, тем не менее, вы поспешили в зал искусства. К этой самой картине, осветив весьма интересную деталь, которой раньше я не замечала. Благодарю вас, юный князь.
Девушка, которой на вид лет девятнадцать, как и мне, внезапно показалась умом значительно старше. Оттого интереснее и ещё загадочнее.
Вспомнив о записках, предположил вдруг, что это некая игра. Что она притворяется или проверяет меня.
Но ответить мне оказалось нечего.
А она и не ждала, развернулась и двинула навстречу к подругам.
Татьяна Сергеевна, так она представилась. Леди Т. С. Всё сходится. И когда вдруг это осознал, то воспарил душой, как счастливый ребёнок, отбросив все сомнения.
Упаси Господь маячить перед ней лишний раз, с этой мыслью я спустился к товарищам. Все их шуточки кажутся мне низменными, совершенно лишёнными смысла. Вскоре юнкера уже видят мою отстранённость. Потому что я думаю только о ней.
В мыслях лишь бледно–розовый пергамент с её словами. А перед взором завораживающие глаза и блестящие сочностью губы, к которым хочется прикоснуться.
Какова же будет следующая записка? Как скоро её ждать? Вынесу ли я это ожидание…
— Простите, сударь, — раздаётся сбоку тоненькое.
И я вижу девчонку с подносом в бежевом фартуке прислуги. Лет пятнадцати, светленькая с большими светло–карими глазами. Худенькая совсем. Среди трёх служанок, хлопочущих в залах на этом вечере, выглядит самой юной и самой живой, куда ни посмотрю, всюду она и со всеми внимательна.
Видимо, оторопев от моей лучезарной улыбки, девочка продолжает, запнувшись:
— Осталось два бутерброда с ветчиной, а госпожа Третьякова велела обновить всё десертами. Жалко выкидывать, съешьте, пожалуйста.
— Почему же подошли ко мне, маленькая леди? — Интересуюсь с нескрываемым теплом.
— Простите, сударь, — затушевалась вдруг и двинула спешно прочь.
Но, похоже, не из — за меня.
В зал вошли сразу четыре обер–офицера гвардии, сияя бравыми улыбками и мундирами с полосками боевых наград. Не часто можно встретить меха–гвардейцев в наше нелёгкое время. Небесного цвета новенькая, идеально выглаженная форма, голубые полосы на погонах. Эрениевые кольца управления мехарами на пальцах, как и положено.
Два корнета, поручик и целый штабс–капитан, у которого от кольца самый насыщенный свет исходит.
При виде мощных и уверенных мужчин разволновался и заробел, похоже, не только я. Все мои товарищи чуть ли не по стойке «смирно» встали. А женщины, коих в зале человек пятнадцать набралось, уставились на вновь прибывших, как на нечто невероятное.
Гвардейцы же, сочными взглядами хищников окинув гостей, направились в другой конец основного зала прямиком к коменданту, который встретил их с распростёртыми объятиями вместе со своей семьёй.
Его младшая дочь, едва достигшая совершеннолетия, на капитана так посмотрела, что я аж смутился. Черноглазый жгучий взгляд барышни никак не вязался с раскрасневшимися щеками.
Там появилась и Татьяна Румянцева. Возникла откуда–то сбоку вместе с двумя подругами. И начала живенько общаться с гвардейцами, глядя на них с нескрываемым восторгом и выражая всю эмоционально–положительную палитру красок на лице. При этом впечатление сложилось, что они давно знакомы. Судя по тому, как многословны беседы, как легко, не соблюдая дистанции, наклоняются к ней офицеры.
Волнение разыгралось ещё сильнее, когда Татьяна вдруг чётко посмотрела на меня и заговорила с капитаном, который последовал её примеру, уставившись без всякого такта. Я сделал вид, что смотрю в сторону, но краем глаза продолжил наблюдать, как они перешёптываются.
Слишком уж по–дружески.
Мне захотелось просто уйти, но наш взводный и не думал покидать мероприятие. Пропал в бильярдной комнате наглухо, а юнкера рассосались по Дому офицеров так, что здесь, в главном зале, наблюдаю лишь четверть взвода.
Переборов смятение, отвлёкся. Мне вдруг захотелось тоже найти себе милую собеседницу. Желательно привлекательную. Но перед Татьяной все тускнели.
Часть зала, где находятся комендант и гвардейцы, оживилась. После бурных споров, задорного смеха, одна из подруг Татьяны, полненькая темноволосая девушка, неуверенно вышла к стоящему у фасадного окна блестящему от лака чёрному роялю.
Патефон заглох в момент красивого припева.
После непродолжительного гама, все вдруг притихли и обратили свой взор к девушке, усевшейся с прямой спиной к музыкальному инструменту.
Настроившись за минуту, она надавила на клавиши, сперва, неуверенно, но вскоре, казалось бы, нелепые звуки переросли в мелодию медленного вальса.
Похоже, гвардейцы этого и ждали. Выпив уже по нескольку бокалов игристого светлого, они пошли по залу искать себе партнёрш по танцам, как львы на охоте. А по мне так павлины.
Татьяну в оборот взял сам штабс–капитан. И они стали кружиться по спешно освобождённому гостями пространству. Высокий, широкоплечий, светловолосый красавец с интересными голубыми глазами, харизматичный и напористый по первому впечатлению. Девушка под стать ему. Отличная пара. Движения в танце выверенные и гармоничные. Любоваться да и только.
До кучи к сильному кольцу, заметил на груди штабс–капитана Пурпурную ленту — высшую награду в меха–гвардии за боевые заслуги, и подумал с тоской, что мне вообще лезть не стоит.
В растерянности ухватился за бокал вина и, поймав беспокойный взгляд товарища, не решился на сей подвиг.
Хотелось покинуть это душное место, да хоть на балкон выйти. Но тут внезапно Татьяна уходит с площадки ещё до окончания мелодии. Похоже, вышел конфликт. Штабс–капитан вернулся, посмотрел на неё, она на него недовольно. Обменялись короткими фразами, и офицер отступил беседовать с комендантом.
Седовласый, ещё бодренький дедуля граф Третьяков отслужил Владивостоку достаточно, чтобы вызывать уважение. Наш начальник училища его хороший друг, подозреваю, это по просьбе Третьякова сюда направили наш взвод, чтобы господа подивились.
Рояль продолжила звучать, балуя слух новыми мелодиями. Надо отдать должное, девушка отлично играет.
Ещё немного прошло, и когда наши взгляды с Татьяной встретились вновь, я решился. Ведь раз она призналась мне в письме, не может же быть всё пустое?
Пройдя вдоль танцевальной площадки непринуждённо, направился к ней уже прямиком, с набирающим обороты сердцем.
Стоящая лишь с подругой обособленно, Татьяна встретила меня удивлённым взглядом, будто совершенно не ожидала моего приближения.
— Леди, позвольте пригласить вас на танец? — Выдал с ходу, пока ещё смелость вся не прошла.
Её невзрачная подруга посмотрела на меня, дико вытаращив глаза, и даже отвернулась.
Татьяна лишь приоткрыла ротик, вероятно, не зная, что и сказать. Наверное, я застал её врасплох. Вижу, так и есть. А меня следом застали врасплох два офицера, подступившие к девушкам с обеих сторон. Татьяна даже оглянулась на них встревоженно.
— Этот юнкер докучает вам, леди? — Поинтересовался штабс–капитан, впиваясь в меня острым, испепеляющим взглядом.
— Можно и полегче, братец, — выдала Татьяна с укором.
Братец? Признаться, на душе отлегло. Хотя всё же наступило смятение в следующее мгновение от словестного удара с другой стороны.
— Леди Румянцева уже занята, товарищ юнкер, — обозначился поручик, по выправке и стати не уступающий и штабс–капитану.
Только в противоположность ему этот темноволосый и глаза тёмно–карие, выразительные очень.
Ну прямо собрались красавцы, как на подбор, аж не знаешь куда и деться.
Татьяна посмотрела на мужчину и закатила глаза. Но всё же зацепилась рукой под выставленный поручиком локоть. Что ж.
— Прошу простить, леди, — выдавил я, отступая.
Чем, похоже, ещё больше разгневал офицеров.
— Я с тобой разговариваю, юнкер, — прогремел штабс–капитан. — Где уважение к старшему по званию?
— Виноват, товарищ штабс–капитан гвардии, — ответил я, вставая по стойке «смирно» и легко выдерживая этот взгляд.
Потому что не испугался, а лишь выполнил требования Устава. Если эти боевые гвардейцы позволят себе строить младшего по званию при дамах, грош им цена.
Ещё два обер–офицера подступили, слетевшись на добычу, как стервятники. Эти пониже двух первых гвардейцев. Но один из них довольно широкий, как тяжеловес.
— Почему китель так сильно потёрт, товарищ юнкер? — Вмешался широкоплечий корнет, обозначаясь справа. — Насколько знаю, с присяги прошло не более полугода. И вам выдают всё новое. Что за небрежное обращение с мундиром? Почему молчите, я с вами разговариваю?
— Не ваше дело, товарищ корнет гвардии, — огрызнулся я с гордо поднятым подбородком.
Потому что это мундир моего отца. Немного в рукавах и штанинах расшитый, но в плечах хорош. Выданный новый я продал, чтобы содержать поместье. У меня кроме старенького дворецкого Фёдора никого не осталось, и он тоже должен что–то есть.
— О, как заговорил, — прогнусавил корнет и добавил угрожающе: — коль ты в робе, может, отдраишь сортир после ухода гостей?
— Все вопросы к командиру взвода, — процедил я, готовый уже дать ему в морду за лишние слова. Ведь он назвал юнкерскую форму отца «робой».
— Татьяна, а это точно князь Сабуров? — Произнёс с брезгливостью на лице штабс–капитан, продолжая сверлить меня взглядом.
— Оставьте человека, — простонала Татьяна. — Олег? Это некрасиво.
— Товарищ юнкер, — продолжил штабс–капитан, не обращая внимания на возражения сестры. — А это не ваш отец князь Константин Васильевич Сабуров, ныне покойный?
— Да, это мой отец, товарищ штабс–капитан гвардии, — произнёс я жёстко.
— Похоже, его форму и носит, — усмехнулся второй корнет с другого бока.
— И что с того? — Посмотрел я и на этого, не отрицая сей факт.
— А ничего… — покривился штабс–капитан. — Ничего хорошего. Как ты вообще осмелился, пацан, подходить к леди Румянцевой, девушке благородных кровей? Как известно во всей Российской империи и за её пределами даже в самой отдалённой колонии, твой отец позорно пал, не сумев защитить ни себя, ни родных, ни самого Петра Михайловича, которого император вверил на ваш княжеский род. А теперь ты ходишь здесь и кичишься титулом перед дамами. Поглядите на него, аж целый князь. И почему же наш батюшка император не лишил тебя этого титула, который ныне стал формальным, судя по тому, как обнищали Сабуровы. Смешно смотреть.
Штабс–капитан закончил, когда вокруг уже скопилось достаточно народа, в том числе сам комендант Третьяков. Да и командир моего взвода вдруг обозначился.
— Юнкер Сабуров, ко мне, — пробурчал взводный неуверенно.
Решив, вероятно, отвести меня от греха подальше, ибо знает мой нрав получше этих офицеров.
— Товарищ штабс–капитан гвардии, господин Румянцев, — начал я, чётко проговаривая каждое слово.
— Сабуров! — Рявкнул взводный, прерывая. Но это не помогло.
— Я вызываю вас на дуэль за оскорбления памяти моего отца, — продолжил мысль я, не отрывая от брата Татьяны взгляда, потому что больше никого вокруг не вижу, все лица перемешались в кашу.
Даже лицо Татьяны, от который услышал после вызова душевный такой «ах».
Секунды три длится пауза. Кажется, что собравшаяся публика, не дышит. Рояль уж точно молчит.
— С удовольствием, — бросил штабс–капитан. — Но увы, товарищ юнкер.
— Струсили, господин Румянцев? — Заключил я с оскалом и добавил хищно: — от слов не отказываюсь, выбирайте оружие.
Мне вдруг показалось, что Румянцев действительно испугался моего напора. Да, мне уже не раз признавались, что когда злюсь, от моего дикого чернеющего взора хочется куда–нибудь скрыться.
Этот лишь на миг опешил, продолжая отвечать прямым уверенным взглядом. И даже рот свой открыл, но его перебили.
— Изучайте положение о статусе офицеров гвардии, товарищ юнкер! — Прогремел уже комендант Третьяков, вмешавшись. — Что вы здесь устроили⁈ Капитан, уберите пацана с глаз долой. Всё! В казарму, шагом марш все.
Это уже к моему взводному обращение.
Меня буквально потолкали назад. А я уже и сам понял, в чём моя ошибка. Нет, не в том, что должен был молчать. Никогда. Не дождётесь. Просто согласно законам дуэль между юнкером и обер–офицером запрещена. По тем же правилам обычный офицер не может драться на дуэли с офицером меха–гвардии. Только офицер гвардии имеет право вызвать на дуэль офицера гвардии.
Но если комендант решит пожаловаться на меня начальнику училища, я вылечу со службы, как пробка из бутылки растревоженного шампанского, потеряв всякий шанс стать им.
— Строиться на улицу! — Объявил взводный и на меня посмотрел с укором.
Не отходя уже ни на шаг от меня, словно в охранники заделался, на улицу повёл и добавил, вздыхая:
— Что ж ты Андрюха творишь. Мало тебе предыдущей гаупвахты?
— Я за правду, Семён Алексеевич, — заявил разгорячённо в ответ, вываливаясь на улицу в числе последних.
— Не везде ж она твоя, горе луковое, — ответил взводный устало. — Обожди, я с Третьяковым перетру, дед отходчивый. А то на тебе и так клейма негде ставить.
Взводный назад пошёл.
Наверное, один из немногих офицеров училища, кому я симпатизирую. Справедливости в нём побелее, чем у офицеров постарше званием. Невысокий, но мощный в теле, уже с сединкой, давно за сорок, но живости его позавидуют и молодые. Силовые нормативы сдаёт получше половины юнкеров роты.
Меня всегда подтрунивает, что я дамский угодник. Мол, с моей необычной внешностью: волосами цвета золота и карими глазами, отдающими под светом янтарём, да харизмой взгляда порой диковатого нравлюсь я барышням значительно старше. Зачем мне молодые дочки баронские, коих обхаживать век, если можно княгиню вдовствующую окучить за день. И жить в достатке.
А мне вот всегда казалось наоборот. Что на меня дети хорошо реагируют. Тянутся, как родные. Далеко ходить не надо: две недели назад на площади коробкой стояли для массовки, а как строиться для убытия собрались, ко мне девочка лет десяти подбежала, явно родовитая. Раскраснелась от смущения, но в глаза смотрела, как на чудо. Платок свой подарила шёлковый, и умчала от меня и от надвигающейся няньки, что даже не успел и рта открыть. Вот у кого смелости в сердечных делах бы набраться.
Цветов бы набрать где, да подарить. Вот только что она после конфликта с её братом скажет⁈ И всё равно не жалею ни о чём.
Юнкера было построились у Дома офицеров, но затем на набережную пошли, не дождавшись взводного.
На меня смотрят с укором.
— И стоило того, товарищ Сабуров? — Съязвил юнкер Максим, с которым у меня во взводе с самого начала не заладилось. В морду часто просит.
— Зря нарывался, это ж сам штабс–капитан Румянцев, в приёмной комиссии гвардейской точно состоит, — выдал Алексей, наш главный отличник. — Он тебя и завалит.
— Чтоб не драться на дуэли? — Подхватил Артём и усмехнулся. — Хороший ход, Андрей.
По плечу меня хлопнул. Это самый хитрый юнкер, зрит в корень. Всегда приободрить может и перевернуть в свою пользу любую ситуацию.
— Ещё два с половиной года, — парировал я, выходя к мраморным перилам. — Всё может измениться.
— Согласен. Дожить бы, — произнёс Артём отчего–то мечтательно и, устроившись сбоку, добавил: — Хорошая барышня, но эти тебя замордовали, надо признать.
Молчу.
И не чувствую себя побитой собакой. Особенно, когда трусом целого капитана гвардии назвал. Именитого, с наградой пурпурной. Её ж только Небесная принцесса вручать может за что–то стоящее и заслуженное. Старшая дочь императора, и наша защитница, которая тоже всегда за правду.
Вдыхаю прохладный воздух с залива. Семь градусов всего. Холодает с каждым годом всё больше в сезонах.
Далёкий всплеск донёсся. Идущие по набережной прохожие смеются, что кто–то купаться вздумал. Но вдруг они замолкают, спешат прочь. Как странно…
В почерневшем море огни пароходов. Шум волн с криками чаек. А справа от декоративной каменной набережной военный пирс с ремонтными кранами, где стоят уже, как памятники, два стареньких, но грозных броненосца с Андреевскими флагами и караулом моряков.
Большая часть Тихоокеанского флота в бухте Золотой рог базируется, что город своими мысами обнимает, как родитель дитя. Всё–таки Владивосток — это город–порт, столица Приморской области.
Весь на пригорках стоит, словно бушующее море замерло. Расчленён долинами малых рек и распадками, оттого преодолевать путь по городу не так просто. Но с нечастыми увольнительными оно того стоит.
— Вы видели, у штабс–капитана целых три частицы эрения в кольце? — Начали обсуждать офицеров юнкера.
— Да ну!
— Вы бы присмотрелись, бокал шампанского в его руке аж лиловым стал. Точно три частицы.
Так и есть, три, подумал я про себя с ухмылкой. Магия слияния с мехаром, доведённая до совершенства. Брат Татьяны вероятно целый Ас мех–гвардии, она может им гордиться.
— Серьёзный пилот, это ж сколько он тварей уже завалил на своём мехе? — Продолжают восхищаться товарищи моим врагом. — Три канала связи — не мудрено! Мехар его, как родной, слушается. Не каждому такое дано.
Это да, магия слияния — штука капризная.
— А Пурпурная лента от самой Анастасии Николаевны? К ней ещё премия в тысячу рублей прилагается, — наращивают восторг ребята.
— Ого!
— Что это⁈ — Ахнули вдруг юнкера, стоящие чуть подальше в смотровой беседке, и стали на горизонт показывать в сторону острова Русский.
А там голубым свечением крыши домов объяты. Холодеет в груди от привитого ещё с детства ощущения беспомощности и ужаса. Такое явление не бывает случайным.
— Оргалиды! Напали! — Воскликнул бешено кто–то с порога Дома офицеров.
Юнкера, как по команде, упали почти синхронно на брусчатку и прижались телами плотно, чтобы их осколками не посекло. Только я остался стоять, не поддавшись панике. Но осознавая опасность.
Что мы, простые людишки, можем против огромных монстров? Следом пришедший раскат грома тому свидетель. Пронёсся над головой и прошёлся дрожью по стёклам. Где–то через улицу взахлёб залаяла собака, там же заорал грудной ребёнок.
Через пару секунд, как по заказу, мощно завыла сирена воздушной тревоги, заглушая всё. Протяжная, страшная, будоражащая душу. И уже забытая.
Ибо не трогали Владивосток больше года.
Все четыре офицера меха–гвардии выскочили из здания без фуражек и пальто с ошалелыми лицами, не заставив себя долго ждать. Сейчас это были совершенно другие офицеры. Звонко стуча подковами каблуков по брусчатке, они помчали вдоль по улице в сторону площади, где, вероятно, покоятся их мехары.
Отважные мужчины, с этим не поспоришь.
В этот самый момент подумал, что мне тревожно за капитана Румянцева.
А мои обиды — это пустое.
Но только в этот момент.
Промелькнула мысль, что с удовольствием рванул бы за ними. Но это пока ещё не моя битва. Какой жажду с момента, как очнулся под обломками своего дома под трупом своего отца, накрывшим меня собой.
29 мая 1905 года по старому календарю. Понедельник.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова. Казарма первого курса.
6:33 по местному времени.
— Рота по вашему приказанию построена, товарищ ротмистр! — Докладывает взводный.
— Утренняя зарядка отменяется! Нас изволила посетить Небесная принцесса её императорское высочество Анастасия Николаева! — Объявляет командир с нескрываемым трепетом, и по строю проносится волна удивления и восторга.
Но ротный не ждёт, пока опомнятся всё ещё сонные юнкера в белугах. Он объявляет по существу:
— Готовимся к строевому смотру и торжественной линейке с маршем. Назначаю знамённую группу! На знамя юнкера Опухов, Петров, Давыдов! И Сабуров! Последний во главе знамённой группы. Значит так, времени кот наплакал, территорию вылизать, как кошка котёнка. С аппетитом, господа!
— Почему ты, — прошипел зло Максим мне в ухо, стоя во второй шеренге позади.
Только после его слов я осознал, куда меня подписали! Я буду знамя держать!
— А траву нашу жухлую на газонах красим, товарищ ротмистр? — Уточняет взводный, поправляя ус.
— Красим.
— Исполним, товарищ ротмистр, — чеканит Семён Алексеевич браво и мне приподнято: — Сабуров, собирай знамённую группу, двадцать минут готовности на плащ тренироваться, остальные за инвентарём! Всё, живо — живо. Принцесса на мехе прилетит, не успеем опомниться!
— Только обосраться, — выпалил командир роты, из казармы выходя.
29 мая 1905 года по старому календарю. Понедельник.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова. Казарма первого курса.
Два дня с нападения на остров Русский и никаких вестей.
22:47 по местному времени.
В казарме прозвучала команда «отбой», но сна ни в одном глазу. После изнурительной тренировки ноги отваливаются и сил никаких, но сердце долбит, не давая провалиться сознанию. И мысли в голове роятся, добавляя новых волнений.
Рота тоже не спит. Как только взводный ушёл, стали шептаться в кроватях. Через кованные, чисто символические барьеры в кубриках доносится всякое. Но никто не говорит о Небесной принцессе скверно. Нет ни одного юнкера, кто не мечтает обратить на себя её строгий и прекрасный взор.
Не часто Анастасия Николаевна изволит посещать училище. Даже на отборе кандидатов в гвардию, раз в год увидеть — это событие века.
А здесь вдруг собралась. Даже не по случаю какого–то праздника.
И не только училище всполошилось. Весь Владивосток на уши встал, достаточно за забор глянуть, чтобы убедиться. Или послушать товарищей с нарядов на КПП, мимо проходя.
Если начальник училища по территории ходит, как патрульный, пугая юнкеров. Но к нему быстро привыкли. То комендант с главой города, вероятно, тоже разгуливают по площади перед зданием администрации, вымеряя линейкой высоту клумб и высматривая меж плиток брусчатки грязь.
Им уж точно не до меня с конфликтом в Доме офицеров. А что до прочих?
Как там жители на острове Русский? Нам не говорят, и никому не говорят. Ни о жертвах среди мирных, ни о потерях. Всегда умалчивается. Порой слухи проскакивают. Но в училище просачиваются очень слабо. Чаще мальчишки на улицах раздают листовки с жёлтой прессой, где ко всякой несуразице уже привыкли.
Судя по всему, отбились. Иначе бы нас по тревоге подняли, и мы бы держали оборону с бесполезными винтовками по сей час.
Надеюсь, штаб–капитан гвардии Румянцев жив и здоров. Ему ещё ответ держать. Потому что я от своих слов не отказываюсь. Как и мой отец никогда не отказывался. И служил щитом Империи до самого конца.
— В страшное время живём, сын, — говорил он всегда. — Время, которое требует от нас ещё больше оставаться людьми, даже сражаясь против совершенно чуждых.
Оргалиды — главные враги человечества. Существа, состоящие из органического, то есть живого льда неземной природы, так в учебнике написано. Так в училище и преподают.
Известны монстры высотой от двух до десяти метров, одни плавают, другие могут и летать. Подразделяются твари на классы, где основной и первый признак — это цветовой оттенок на ледяной шкуре, который прямо соответствует степени прочности существа, его силе и интеллекту.
Белые — самые обычные и чаще других появляющиеся солдаты их страшной армии, таких можно убить из артиллерийских орудий и покрошить из винтовок, если не слишком большие.
Голубые — уже серьёзнее и прочнее, корабельному калибру только по зубам. Поначалу нас линейные корабли тихоокеанского флота и спасали.
Синие оргалиды — с этими лишь мехары способны разобраться, с риском получить неплохую трёпку, а то и вовсе проиграть. Встречаются крайне редко.
Есть ещё Фиолетовые. О них с ужасом даже мой отец рассказывал. Умные, жуткие существа. По одной из версий — прародители. За всю историю столкновений, меха–гвардейцы не убили ни одного. Лишь отогнали.
Дико? С этим живём.
Когда затухали свечи без видимой причины. Иней, как живой полз по окну, в детстве мы бежали в самый глубокий подвал и дрожали не от холода.
Мы тряслись от страха. И чтобы не было ни звука, грудным детям зажимали рты матеря, не редко случайно душили. Лишь бы только тварь не услышала и не пришла.
Как ни странно, очень мало кто из гражданских может похвастать, что видел оргалидов вблизи и чувствовал их морозное дыхание. Из роты юнкеров никто.
Обрушилась эта беда на мир ещё до моего рождения.
В 1863 году на Землю упали метеориты, а точнее он был один, но ещё в процессе развалился на три части. Самая крупная ударила по США, средняя угодила в озеро Байкал, зацепив Иркутск осколками, а третья, самая маленькая, пропала в сибирской тайге.
Монстры не заставили себя долго ждать. Спустя недели пришли первые вести от торговых судов с американского континента. Вскоре ни у кого не осталось сомнений, что оргалиды лезут из метеорита. Тем же временем в Иркутске было всё спокойно, вопреки опасениям властей.
Люди забеспокоились о третьем обломке. Тогда собрав и вооружив отряд в сотню человек именно мой дед, ротмистр гусарского полка, отправился в тайгу на поиски, как он думал их гнезда.
Потеряв две трети человек в тяжёлом пути и получив увечье от медведя, он вернулся с добрыми вестями. Заслужил милость императора и титул князя, получил поместье с землями и капитал. Неслыханная щедрость для тех времён, как думаю я сейчас. Но, вероятно, история о чём–то умалчивает. Дед всегда был загадочной личностью, как вспомню. Этот хитрый, глубокий взгляд и полуулыбка.
Спустя год после катаклизма в мире уже не осталось сомнений, что опасность исходит от метеорита, упавшего на Северную Америку. Соединённые Штаты Америки и без того потрёпанные гражданской войной, погрузились в хаос. Но это было лишь началом. Расплодившись, оргалиды стали сеять смерть уже за пределами континента. Монстры потянули свои ледяные лапы именно в сторону Российской империи через Тихий океан, затрагивая острова и архипелаги, сея смерть и разрушения на пути и по округе.
Филиппинские острова, Новая Гвинея, Австралия, Япония, Тайвань и даже Китай. Доставалось всем.
Опустошение стран привело к их упадку. И возвысило Российскую империю, которая единственная сумела дать достойный отпор тварям, применяя невиданное прежде и немыслимое для всех прочих оружие.
Откуда у страны, догоняющей всегда в прогрессе Европу, такое чудо, спросил бы любой политик из прошлого.
Ответ кроется в обломке метеорита, упавшем в Байкал. В нём не было монстров, но имелись средства их уничтожения. И даже нашлись выдающиеся личности науки, которые сумели обуздать эти средства и научить наших солдат ими владеть.
Об этом не пишут в учебниках, и не говорят вслух. Об этом рассказывал мой отец. Но всё для простого люда представилось, будто сам император великим умом своим нашёл спасение для нас и даже соизволил помогать всему миру.
Он даровал своим солдатам машины, механические доспехи, аль роботов, если по–учёному. Которые заключают в себя людей и слушаются их воле. Дают особую силу и невероятную мощь. В простонародье они зовутся мехарами или мЕхами.
Как–то отец привозил газету из Европы. Где проводились сравнения и некий анализ технологий мехаров, наших же линейных винтовок и паровых двигателей производства российского. Даже мне девятилетнему было смешно.
И действительно, мало кто поверил.
Как дед с отцом обсуждали, наш батюшка император принял решение перенести столицу Империи из Петербурга в Иркутск именно потому, что шпионы всех стран, как тараканы, полезли на Байкал вынюхивать. Ну а в столицу с гвардией, батальонами новых войск, секретными службами, усиленными полицейскими гарнизонами и бдительными караулами усадьб династии так просто не просочишься.
Сейчас Иркутск — это красивейшая столица мира. Гигантские дворцы, зимние парки и крытые сады, мраморная набережная, высоченные шпили и огромные площади.
Отец возил меня туда каждый год на торжественные линейки и празднования. Будучи вхожим в высшие круги общества, он вызывал уважение и особый интерес к себе.
Но не хочется думать о грустном.
Мысли возвращаются к принцессе.
У нашего батюшки императора Николая Михайловича есть старший сын, возраст которого приближается уже к сорока, и ходят слухи о его странностях. А также две дочери. Младшая — София Николаевна ещё не нашла себя, любит светские вечера, балы, театры и цветы, ухаживания сынов высших чинов государства. С частыми поездками в Европу в свои шестнадцать она уже прославилась на весь мир необычайной миловидностью и сиянием, которым щедро одаривает окружающих.
А вот старшая дочь Анастасия Николаевна, похоже, компенсировала и немужественность брата и легкомысленность сестры. Её не интересуют балы, наряды, заграничные поездки и династические браки. Только механическая гвардия Империи, которую она возглавила совершенно внезапно ещё пятнадцать лет назад, когда ей было всего–то двадцать лет от роду.
Ещё мой отец служил под её началом. Однажды, в возрасте девяти лет мне посчастливилось видеть её очень близко. Тогда мы вместе с отцом поклонились ей. А она улыбнулась доброй улыбкой именно мне, помахала нам у ног стального исполина и запрыгнула живенько в свой мехар.
Проникновенный взгляд иссиня–голубых глаз забыть невозможно.
Тогда я подумал, что хочу жениться именно на ней. И уже тогда сердце моё впервые разорвалось от тоски, когда она эффектно улетела в облака на блестящих перламутром синих крыльях.
Спустя год с небольшим я лишился всего. Родителей, двух братьев, сестры, крова. И сидя на руинах своего дома десятилетним мальчишкой, вспомнил те самые глаза уже с другими чувствами. И перестал реветь. Потому что понял, как мне нужны такие перламутровые крылья.
У меня остался лишь верный моей семье старенький дворецкий, несколько уцелевших сараев и куча бесхозной земли, за которую каждый год набегают налоги. Ах, да, ещё титул князя, за который постоянно должен держать ответ.
— Андрей? Спишь? — Раздался шёпот, вырывающий меня из глубоких раздумий. А может уже и грёз.
Максим подсел к моей кровати, устроившись практически у изголовья. Крепкий, зеленоглазый, темноволосый и высокий парень отличался во взводе своей физической силой и амбициями. А ещё смазливым лицом наряду со всем этим.
— Чего тебе? — Бурчу недовольно и понимаю, что рота уже затихла, на дворе время к полуночи. Казарма тихо посапывает, и только этому не спится.
По телосложению и силе этот юнкер ни чем не уступает мне, именно по этой причине он периодически нарывается. Но не переходит черту, потому как рос в слишком благоприятных условиях.
— Так вышло, что у нас общение не заладилось, — начал юнкер неуверенно в полтона. — Но я готов предложить свою дружбу, забыв все претензии к тебе.
— Очень признателен, к чему такая честь? — Спросил я с иронией.
— Без сомнения, да и ротный знает, что ты лучше всех маршируешь, — шепчет Максим воровато. — Тебе здесь доказывать нечего. Я марширую чуть хуже, но ростом мы одинаково высоки. Прибудет и мой отец из столицы. Так получилось, что мы расстались плохо. И вот представился случай, где смогу проявить себя, чтобы он гордился мной. Андрей… Мне очень нужно на знамя.
— Не совсем тебя понимаю, — встрепенулся я, приподнимаясь на локти.
В полумраке не видно лица, но я словно вижу этот хитрый, изворотливый взгляд змея.
— Тебе всё равно не пробиться в гвардию. Род в немилости у батюшки, сам ты с Румянцевым закусился. На торжественном марше никто ж не придёт на тебя посмотреть. Какой тебе толк? Да и парадно–выходная у тебя негодная, только опозоришься больше. Уступи своё место. Знаешь, я даже пожалую тебе сто рублей.
Я чуть слюной не поперхнулся. Нет, не потому что сто рублей — это солидная сумма, как минимум месяц содержания поместья. Меня возмутило такое предложение до глубины души.
Как вообще язык повернулся у сынка князя Чернышова, который когда–то ноги моему отцу целовал за спасение, такое излагать⁈
Когда мой дворецкий на порог к нему пошёл милостыню просить, тот ни рубля не дал. Я потом только узнал! Деду кормить меня было нечем.
А теперь так совпало, что его папаша засунул отпрыска в училище, чтобы тот стал достойным офицером меха–гвардии. Вдохновился моим отцом?
— А тебе не кажется, что ты поспешил с таким предложением, товарищ Чернышов, — ответил ему вполне сдержанно.
— Я всё устрою, — воодушевился Максим, видимо, посчитав, что диалог завязался. — В санчасти договорено уже, тебе припишут температуру и положат в палату с лихорадкой на эту неделю. Будет пайка дополнительная. Масло, яйца варёные и сыр.
— Нет, ты не понял, — обрубил я. — Своим предложением ты оскорбляешь моё достоинство.
Трёхсекундная пауза. Думал, уйдёт. А нет.
— Двести рублей, и это моё последнее предложение.
Как меня раздражают богатенькие сынки.
— Разговор окончен, Андрей, — ответил я со сталью в голосе.
Новая пауза. Тяжёлый вздох.
— Ты пожалеешь, Сабуров, — пригрозил Максим и поковылял прочь. — Очень пожалеешь…
30 мая 1905 года по старому календарю. Вторник.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова.
Ещё до подъёма проснулся от кошмара в холодном поту. Пробудившись с бешеным сердцем и отзвуками ливня из бьющихся ледяных осколков, ищу монстра в темноте первые несколько секунд, а затем выдыхаю. Такое бывает у меня всё реже, но не уходит насовсем.
После завтрака выяснилось, что к нам прибыла целая делегация из столицы, вероятно, чтобы проконтролировать подготовку к приёму дочери императора. Но комиссию не интересовало, как мы подметаем плац, чистим сортиры в учебных корпусах или подкрашиваем подъезды казарм.
Холёный председатель средних лет в серебристом пальто с воротом из норки прямо на утреннем построении спросил начальника училища:
— Иван Степанович, как выполняется распорядок дня? Мы бы хотели побывать на занятиях ваших юнкеров. Образование, знаете ли, главный элемент воспитания будущих офицеров.
И вот за два часа до полудня мы повзводно отправляемся по учебным корпусам, отложив весь уборочный инвентарь. Но никто этому не порадовался, понимая, что ничего не отменяется, а лишь откладывается до вечера и ночи, когда господа с комиссии изволят уйти в гостиницу отдыхать или париться в баню.
А юнкеров будет ждать обширная территория, имеющая большое историческое значение и кровью героев пропитанная.
Ведь ещё до училища здесь на пригорке была крупная усадьба, а в русско–японскую войну целая дивизия базировалась с полевым госпиталем. Двухэтажных удлиненных казарм из красного кирпича тьма, часть под учебные корпуса переделана. У нас только штабной корпус новый выстроили в три этажа. Остальные здания низенькие, ничем не выдающиеся, видимо, чтобы враг не углядел с моря. Зато территория, что за день не обойти, плац огромный, складов — на полгорода запасов, спортивных городков целых три и даже ипподром с конюшнями имеется.
И все эти угодья на несчастных три роты юнкеров, одна из которых всегда в наряде по училищу стоит.
Обходя по периметру плац, мы всегда минуем главный училищный шпиль с трепетом и гордостью.
Ибо прямо под ним стоит памятником могучий мехар, отвоевавший когда–то своё.
— Внимание, взвод! Смиррравнение на! Лево!! — Командует, как положено наш штабс–капитан, и взвод с поворотом серьёзных лиц переходит на строевой шаг, чеканя твёрдо.
И так, будь то отдельный юнкер или офицер, взвод или рота, все отдают воинское приветствие памятнику, как самому знамени училища в штабе.
Человекоподобная машина пяти метров в высоту сложила пару надломанных крыльев лопастями, а другую пару расправила над величавой головой и плечами. Пусть и старый мехар, но металл щитов его блестит на солнце. А веет от исполина морозной свежестью, будто он только с небес спустился после боя.
После боя… исчерчена броня бороздами, окроплена вмятинами, лопасти зазубрены и посечены, а лезвия рук поломаны до оснований. Одна турбина вышиблена полностью, а вторая покорёжена. Его пилотом двадцать лет назад был один из именитых офицеров, пожертвовавших жизнью ради победы. Шесть пробоин в кабине всё ещё зияет, как знак стойкости пилота, идущего до конца.
В том бою у Находки корнет Суслов поверг двенадцать оргалидов, в том числе трёх Голубых, прикрывая отход товарищей и тянув время до прибытия ударной эскадрильи.
Для каждого юнкера честь, когда назначают чистить этот памятник. Я знаю каждую трещинку на броне, каждый след от ледяных шипов. Давно мечтаю забраться в кабину, но, к сожалению, она под увесистым амбарным замком.
— Смотрите, — заметили ребята, когда мы отдали воинское приветствие и расслабились, проходя мимо столовой.
— Разлетались ещё со вчерашнего дня, — комментируют правофланговые, глядя в светлое безоблачное небо.
Где как раз с их стороны и показались продолговатые тела огромных белых дирижаблей, перетянутые канатами, а оттого похожие на говяжью колбасу. Один вообще в трёх–четырёх сотнях метров от нас завис на небольшой высоте. Ууу, гигантище.
— Все столичные, — утверждает Пётр. — Не гражданские уж точно.
Оно и понятно. Если присмотреться к ближайшему, помимо герба столичного с флагом можно разглядеть под кабиной торчащие стволы орудий.
Взвод всполошился ещё больше, когда в небе показались три точки, которые стали стремительно приближаться, превращаясь в тёмные фигуры мехов, смахивающих чем–то на саранчу в полёте или стрекоз.
Похоже, это звено сопровождения дирижаблей из Иркутска.
— Отставить разговоры! — Возмутился наш штабс–капитан, вероятно, не сообразивший из — за чего такие волнения в нашем строю.
Поблёскивая синевой металла, мехары пронеслись едва ли не над головами, как ястребы, оглушая гулом и чуть не срывая фуражки, а затем скрылись так же внезапно за крышами казарм. Будто специально решили взбудоражить юнкеров училища, из которого выпускались когда — то сами.
Взвод встал, как вкопанный. Судя по восторгу, половина юнкеров вообще мехаров в полёте не видела. Это меня отец в детстве разбаловал, приземляясь на своей стальной птице прямо на поле в поместье и каждый раз вспахивая дёрн. Но, тем не менее, я поддался всеобщему торжеству, искренне радуясь нашим защитникам.
— Чего рты разинули, товарищи юнкера? — Завёлся взводный, приземляя нас обратно. — Распорядок никто не отменял. Шагом марш, сказал!
Двинули в приподнятом настроении. Никогда ещё такого не было на нашем веку. По крайней мере, эти полгода обучения уж точно никому из столичных мы здесь нужны не были.
Контрастом событию двухчасовым бременем лёг нудный урок по тактике сухопутных войск, где нужно запоминать значки и рисовать на картах карандашом всякие стрелочки, да ромбики. И убереги Господь, слишком сильно надавить грифелем на учебный инвентарь многоразового использования…
После полудня стало известно, что принцесса намеревается прибыть в эту пятницу. Прямо в столовке объявили об этом. От услышанного у некоторых юнкеров руки затряслись так, что ложки застучали по зубам. Другие даже к еде не притронулись. Да я и сам разволновался, что хлеб в горло не полез.
Вечером готовимся к выходу на плац знамённой группой для тренировки, где мы промаршируем до самого отбоя.
А тут вахтенный с тумбы заорал, положив трубку:
— Сабуров, дед твой на КПП пришёл!
Взводный посмотрел на меня вопросительно. Обычно дворецкий приходит лишь по воскресеньям, и то через раз. А тут во вторник. Значит, что–то стряслось.
Или записку принёс от Татьяны новую!
— Семён Алексеевич, на три минуточки, — взмолился я.
— Случилось чего? — Пробурчал взводный. — Ладно, десять минут и обратно сразу на плац. Мы пока вывалимся, так и пройдёт. Давыдов где⁈
— В сортире ещё, товарищ штабс–капитан, — ответили ему ребята, посмеиваясь.
— Ну вот, времечко ещё есть, — выдал взводный ехидно и усмехнулся. — И чего они все гадить под вечер заладили?
— Видать, переволновались, товарищ штабс–капитан, — ответил я и рванул на улицу, как угорелый, позабыв шинель накинуть.
Мне ведь только записку её забрать!
Со второго этажа сбежал, чуть по лестнице не покатился, ноги заплелись, за спасительные перила ухватился, как при качке на корабле. Да что сегодня со всеми нами⁈
Дед Фёдор ждал на скамейке в беседке при дежурном здании у ворот, как и положено посетителям. Время позднее, в пустующей зоне он один.
Узнаю его всегда, хоть издалека на рынке. Волосы седые по бокам, большая проплешина по центру, долговязый и всегда выделяющийся из толпы мужчина. Бывший дворецкий в княжеском поместье Сабуровых, а ныне самый родной мне человек.
Уже пожилой, но всё ещё крепкий Фёдор встретил меня с добродушной улыбкой. Отец знал, кого брать во служение. Из семьи потомственных кузнецов, бывший гренадёр штурмового батальона, участвовавший в битвах за японский остров Хоккайдо, что ныне является нашей колонией. А ещё отменный боксёр, который на своём веку ещё до службы успел прославиться в Приморье.
— Хороши погоны голубые, ох, да с вышивкой золотой, — восхитился, поднимаясь. — Это что ж? Новую парадную форму выдали? Видел бы тебя отец.
— Да не моя, дед, дали на временное пользование, — отмахнулся. — Ты сиди, сиди. Что случилось–то?
— Спешишь, небось? — Предположил, посмотрев с подозрением. И улыбкой хитрой.
Растягивается и моя «мина» в ответ. Принёс–таки записку!
— Ладно, тянуть не буду, держи.
Получив конвертик запечатанный от деда, убрал сразу в китель.
— Минутка есть? — Спросил Фёдор с надеждой, глядя на меня мудрыми серыми глазами.
— Конечно, дед. Ты ж сюда сколько плёлся? Полдня?
— Да больше, Андрюш. С утра выехал. Что за новости, расскажи старому на потеху? — Оживился Фёдор, потирая морщинистые, грубые ладоши. — А то газетёнки дорого нынче стали. А по слухам бабки плетут всякое, хоть сразу в гроб ложись и крышкой прикрывайся.
— Принцесса к нам собралась в пятницу эту. Анастасия Николаевна, — ответил с придыханием.
— Господи, помилуй, — охнул дед. — Небесная принцесса наша⁈ А я и думаю, чего улицы перекрыли, блошиные рынки разогнали. Полицаев в пять раз больше, ходят, как оккупанты, у всех документы спрашивают и собак бездомных отстреливают. А кавалеристов набежало, дворники ругаются благим матом, что лошадки удобрили всю центральную улицу.
— А я на параде со знаменем во главе перед ней пойду, представляешь! — Не сумел сдержаться и похвастал.
— Бааатюшки! Дожил! А чеканишь хорошо? Перед ней же нельзя посрамиться, уж никак, Андрей.
— Так и гоняю второй день на плацу, оттачивая мастерство.
— Вот же ж, значит, почему вырядили, — усмехнулся Фёдор и дальше воодушевлённо. — И правильно, правильно Андрей. Надо вперёд, только вперёд. Ну весь в отца. Так держать.
Посмеялся старый, задумался вдруг. Вздохнул тяжело.
— Что ж, пора тебе, наверное, служивый, — произнёс с грустью.
А я насторожился.
— На хлеб есть ещё? — Спрашиваю в лоб.
— Да есть, есть, князь. И картошки пол мешка, я там похлопотать решил. Может, что вырастит.
— Тогда в чём дело? Я ж тебя знаю.
— Да государевы люди приходили на днях. Уведомление на бумаге дрянное дали, налоги ж не уплачены. И растут с каждым годом. Но я договорился, на отсрочку, наплёл, что мы крестьян летом наймём. Поверили, дурачьё. А там видно будет, авось и врать не придётся. Как раз подкопим на двух китайцев. Станут трудиться за еду, а мы их в сарае от полицаев будем прятать.
— Давай часть земли продадим и заживём нормально, — предложил, понимая, что скоро и так всё отберут по суду. А там с молотка на аукционе…
— Нельзя, — стоит на своём Фёдор.
— Это кто сказал? — Спрашиваю, потому что уже не маленький, и сам решаю такие вопросы. Хватит меня опекать.
— Завещание отцово гласит, — отвечает хмуро.
— И где оно?
— Словами сказанное, — ответил сварливо. — А воле покойного князя перечить нельзя. Терпи, Андрей Константинович, мужайся. А мы тоже держимся. Видит Бог, ещё дадим жару.
Распрощались. Ушёл я с тяжёлым сердцем, так и не отстояв свою позицию.
У нас куча гектаров бесхозной заросшей земли. Почему я не подумал раньше, что мы её хотя бы в аренду сдавать можем? Легально не выйдет из–за долгой неуплаты налогов. А так, втихаря. Только бы не подставили…
Отмаршировали с палкой вместо знамени на совесть. Все ребята стараются, взводный начал руководить, следом ещё ротный подошёл.
Если Семён Алексеевич хвалил, то этот как начал критиковать. Носок не тянем, ноги у нас заплетаются, лица угрюмые. А должны мы как бы улыбаться.
Увидел, что у меня сапоги обычные, вообще завизжал. Чтоб из–под земли достали хромовые сапоги уже завтра к полудню. Проблема в том, что у меня сорок пятый размер ноги. Так–то в роте хромочи имеются, целых три пары, но не на такие «ласты».
Пока чеканил до седьмого пота и треска в жилах, сердце грело письмо. Ещё парадку в каптёрку не сдал, к тумбе вахтенной подскочил уже с нетерпением.
Юнкер на тумбе, закусив язык, быстро посторонился.
Распатронил конверт, с заметным волнением стал разворачивать письмо. Прежде держался до определённого момента, томил и предвкушал. Но не сейчас.
Ваша леди Татьяна Сергеевна! Душа воспарила. И бабочки со всех сторон залетали. Но тут же всё схлынуло, когда из — за плеча раздалось:
— Вы прекрасный и смелый юноша. Хо–хо–хо!
Никогда бы не подумал, что вполне солидный на вид Максим Чернышов может так кривляться. А ещё осмелится прочесть чужое письмо так нагло. Обернулся к нему лицом с гадким чувством, что он влез в самое сокровенное.
— У нашего Сабурова есть поклонница? — Стал играть на публику юнкер, который уже давно нарывается.
— Не твоего ума дела, Чернышов, — ответил я, борясь с желанием вмазать по этой смазливой роже.
Юнкера, мимо проходящие в умывальник, переглянулись, но поддержать выскочку не решились. А этот всё ещё думает, что совладает со мной и подомнёт под себя. Наверное, надеется, что когда в скором времени начнут назначать штатных командиров отделений он сумеет возвыситься надо мной и начать давить уже по Уставу.
Быстро остыв, я подумал, что пора бы отсылать леди Румянцевой ответные письма. Нужно лишь продумать, как найти надёжного отправителя. Знаю, что самые надёжные стоят денег, а у меня ни копейки.
31 мая 1905 года по старому календарю. Среда.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова. Учебный корпус номер один.
Юнкера старших курсов зовут его гараж неуклюжего мехавода. Единственный учебный корпус с отдельным караулом из нескольких постов. Один часовой стоит на пропуске, второй у хранилища.
Изменив учебное расписание, после полудня нас загнали в этот корпус, где мы оказались впервые. По обыкновению, сюда пускать начинают лишь со второго курса. Боятся, похоже, что принцесса на строевом смотре спросит, знаем ли мы, что такое кабина меха?
А мы ещё даже потные ремни оттуда не нюхали. Одна сплошная теория.
Но в преддверье прибытия Небесной принцессы случаются те ещё чудеса!
Чиновники, как взбесились. Ещё городская комиссия пожаловала вдобавок к столичной. И теперь на занятиях всегда по гражданину из администрации, наблюдают за учебным процессом, смущая наших матёрых преподавателей.
Взвод по отделениям разошёлся в учебные секции. О данных тренировках каждый юнкер кое–что да знает, но сами ещё не пробовали! Лишь на спортгородке отдельные элементы, чтобы тренировать мышцы, которые пригодятся.
Выстроились. Смотрим на канаты с палками, как бараны на новые ворота. Я уж точно ожидал чего–то другого.
— Товарищи юнкера! — Начинает с задором молодой инструктор в синей форме со штабс–капитанскими погонами, окинув нас оценивающим взглядом. — Секция баланса к вашим услугам, господа. Здесь вам представлена конструкция, далёкая от реальной машины, но близкая к ней с практической точки зрения. На этом незамысловатом тренажёре осваиваются азы наземного движения мехара. Вопросы на данном этапе есть?
— Это ж цирковые ходули⁇ — Ахнули юнкера.
И действительно. Палки длинной по три метра со ступеньками и ручками для рук, жгуты прикреплены, на которых ножки подвешены и не касаются земли. Канаты страховочные вдоль прямой дорожки тянутся с обеих сторон.
— Разговорчики! — Прикрикнул преподаватель с саркастической улыбкой, дав нам полминуты на галдёж. — Кто хочет попробовать первым? Ну же, смелее, господа.
Пока юнкера тушевались, вызвался Сергей, наш вечный выскочка и озорник.
Полез живенько без команды и на мат плюхнулся задницей, сорвавшись.
Смеёмся.
— А вы думали, циркачам легко? — Подкалывает и преподаватель. — Так, давай по новой.
На второй попытке стал помогать уже с комментариями, придерживая, где надо.
Сергей три шага сделал неуклюже и на канаты завалился вместе с палками. Снова пошли смешки, юнкер обозлился и попытался вернуть равновесие, вышло только хуже. Палку перекосило и чуть не вывернуло стопу, подскочили юнкера на страховке.
Второй юнкер пробует — чуть лучше уже.
Третьим вызвался я, перебив Максима.
Влез, как показал офицер: сразу на две прыгнул, подтянувшись. От резинок обратная инерция пошла, вот оно как ощущается значит. Ухватившись за рукояти, устоял!
— Отлично, товарищ юнкер, — первая похвала от преподавателя за сегодня. — А теперь вперёд.
Шаг делаю! Второй! На третьем повело.
Рванул с пробежкой и почти устоял! Почти… спрыгнул на ноги, когда пошёл крен.
— Неплохо для первого раза, — оценил штабс–капитан.
Шипя от злости, вызвался Максим Чернышов.
Запрыгнул моим же способом, но на третьем шаге завалился на канаты.
— Мех, это как барышня в танце, индивидуальный подход нужен. Но! Общие правила выдерживаются, — прокомментировал офицер приподнято. — За зад брать не рекомендуется на людях, платье задирать тоже.
Гусарские шутки пошли, а юнкера и рады.
Каждый попробовал, некоторое даже по два раза.
По команде перешли в новую секцию, где агрегаты на вид страшные. А оказалось, что тренажёры на силу, с ручками, как у мехов.
Начали ручки тянуть с разных углов и разной степенью нагрузки. Я и ещё один юнкер выдавили на самой сложной степени почти до верхней шкалы. А Чернышов на максимум выжал с такой злостью, что чуть лицо не порвал своё светлое и очаровательное.
Сильный, надо признать. Оттого и продолжает выделываться передо мной. Хочет обскакать и показать, что он во всём лучший.
Третья секция показалась странной, в подвал пришлось спускаться в округлый зал с большой воронкой посередине, где стены облагорожены металлом. В ней по центру нечто, походящее на железную карусель со стулом на палке. Сразу три офицера встречают, плюс барышня с санчасти молоденькая, за которой наш Артём ухлёстывает. Вот он и расцвёл, её увидев, а она раскраснелась и потупила взгляд.
— Надеюсь, все сытно поели? — Посмеивается пузатый майор.
Мы переглянулись.
— Так точно! — Выпалил Алексей, наш отличник по боевой и политической.
— Товарищи юнкера, — начал другой офицер уже серьёзно. — Вам представлено устройство под названием «Центрифуга». На данной конструкции выполняется проверка вашей устойчивости к полётам, обычным, ускоренным и манёвренным–боевым.
Лицо исчерчено шрамами, на половину шеи ледяной ожог виден. Его будто из пасти оргалида вырвали.
— Три оборота в секунду, — продолжил жёстко. — Столько должен выдержать каждый в течение минуты, иначе вам нет места в меха–гвардии.
— Но расстраиваться нечего, юноши. В пехоту пойдёте тогда, — добавил третий самый старенький с улыбкой. — Или в кавалеристы распределим. А то и конную гвардию. Слышал, гусары в масле катаются.
— В первом отделении только двое прошли, — отрубил матёрый офицер и спросил испытывающе: — кто первым хочет, товарищи юнкера?
А в ответ тишина. Даже Сергей притаился.
А уж я как разволновался. Двое из девяти только прошли!
Никто не вызвался, поэтому стали назначать.
Первого юнкера посадили в кресло с ремнями, выбрав самого мелкого с конца строя. Бедолагу с глазами навыкате стали раскручивать, и на одном обороте в секунду он вырубился.
Второй продержался до полутора оборотов. Третьего стошнило сразу после трёх витков ещё на разгоне.
Вызвался уже я с холодеющей грудью. Но меня перебил Максим, выскочив вперёд, как ошпаренный.
Присел на стул, как на казнь, тяжело дыша. Но быстро настроился и обозлился. Закрутилась карусель… офицеры засекают обороты. На одном обороте в секунду мне показалось, что его выключило, но нет! Очухался и додержался до трёх витков.
В какой–то момент понял, что переживаю за него искренне.
На экзаменационных трёх оборотах в секунду пошёл отчёт! Максим продержался целых две минуты и семь секунд, но затем наклонилась голова. «Центрифугу» замедлили, медсестра растормошила, дав нашатыря.
— У меня получилось⁈ — Первое, что спросил Чернышов, очнувшись.
— Да, ты прошёл, — ответил матёрый офицер спокойно. — Так, следующий!
Вероятно, воодушевившись Максимом, оставшиеся юнкера живенько полезли вперёд меня. А сам Чернышов быстро возгордился собой после первого же провала товарища. Никто не выполнил норматив после него. Лишь выскочка Сергей добрался до трёх витков, но не удержался минуту.
Остался я. Максим на меня посмотрел победно.
А я присел в кресле, вдыхая острый запах рвоты товарища. Вероятно, заметив мой удручённый вид, и не только мой, толстый майор заговорил, утешая:
— Носы не вешаем, товарищи непрошедшие. Это пробный заход. Устойчивость к нагрузкам тоже можно тренировать, улучшая результат. Главное, следовать методикам наших научных руководителей.
Ага, со второго курса только эти методики…
— Ешьте больше шоколада, — добавила медсестра добродушно.
И юнкера заулыбались. Не сказать, что писаная красавица, но очень милая. Наверное, её забота о нас подкупает.
— Время, товарищи, — прогремел матёрый, останавливая коллегу, который пристёгивал на мне ремни.
— Простите, товарищ майор, можно мне всё же пройти испытание? — Чуть ли не взмолился я.
— Нет, товарищ юнкер, мы и так не укладываемся в график. Уже третье отделение на подходе, — обрубил матёрый.
Поднялся под насмешливым взглядом Максима. Но легко выдержал его. Потому что знаю, смогу лучше. И ещё не раз мы сюда придём. Пусть пока порадуется.
Следующая учебная секция считается самой главной. Потому как здесь размещена полуразобранная кабина настоящего мехара! Приварена балками с клёпками прямо к металлической платформе, под которой ещё и кирпичная кладка. Нет ни крыльев, ни конечностей. Поговаривают, что боевую машину и не разбирали вовсе в учебных целых. Подбитую уже приспособили сюда, выпилив ненужные детали.
Хотя, как известно мне, ни один наш инструмент металл мехара не берёт. И как умудрились, спрашивается.
Здесь преподаёт уже целый подполковник в синей форме с солидной планкой орденов и аж с двумя пурпурными лентами! Невысокий офицер лет пятидесяти, со скулами выраженными и глазами бешеными, будто мы уже провинились в чём–то. На костыль опирается. С ним рядом поручик отрешённо смотрит в стену, в сторонке тётечка медсестра ещё одна сидит на стуле, тоже вид, будто всё вокруг плохо.
И завершает угрюмую идиллию два часовых у переносного сейфа в углу, стоящих с карабинами на плечо со штыками сомкнутыми. Ребята с третьего курса выглядят невозмутимо и охраняют самое таинственное и дорогое.
Сейф нараспашку. Внутри на тканевой плахе коробка открытая, из которой сияние лиловое исходит и по всему сейфу разливается, вырываясь в большой зал уже более мягким бледно–розовым свечением.
Даже самый недалёкий юнкер знает, что это такое. Эрениевая частица!
В учебных целях в училище хранится одна, заключённая в кольцо управления. По выпуску отобранным в меха–гвардию офицерам принцесса самолично вручает такие кольца с частицами. В училище они не хранятся. Ещё бы! Одна частица стоит, как всё моё поместье. Но это не значит, что такую где–то можно купить.
Эрениевые частицы — это достояние императорского рода. И если офицер погибает в бою, то кольца возвращаются в казну, а не вручаются семье погибшего. На охрану частицы целая караульная служба в училище организована.
Выстроились! Сердца юношеские бешено бьются. Я даже слышу, как у товарищей долбят. Или мне просто кажется.
— Главная учебная точка, товарищи юнкера, — объявляет подполковник сипло. — Здесь не важны ваши физические данные и умственные способности. Только ваши тела, как объекты, а точнее их жизненная сила, которая через эрений, он же проводник, оживляет тот самый аппарат, ради владения которым большинство из вас поступили в училище. Исправлюсь! Ради защиты долга по средствам онного!
В принципе, мы и так знаем теорию. Эрений преобразует нашу жизненную силу в магию, которая оживляет мехара, питает его. Подобно воде, нагретой до пара в пароходе или паровозе, оживляющей механических монстров. Пробудив мехара, ты уже можешь шагать его ногами, прыгать, взмывать в воздух, давить на ручки и педали, меняя вектор крыльев или добавляя тяги.
Делать всё, что угодно, покуда не исчерпаются твои силы. И это не значит, что ты отдаёшь жизнь или годы свои непрожитые. Только силы, которые восстанавливаются, как и обычные силы после физических нагрузок.
Поэтому у пилотов тело тренируется отдавать и восстанавливать силу. Организм накапливает её с каждым разом всё больше и становится ещё сильнее. Именно по этой причине меха–гвардейцы физически более развиты и отменно здоровы.
И первым вызываюсь я! Дабы не прощёлкать вообще.
— Может и не стоит пытаться, — шепнул мне на ухо Максим, как только я поднял руку. — В отличие от титула звание меха–гвардейца по наследству не передаётся, мой друг.
Преподаватель сразу впился в меня глазами, хотя через мгновение уже был поднят лес рук.
— Выходите! — Воскликнул. — Юнкер?
— Юнкер Сабуров, товарищ пол! — Преставился по стойке «смирно».
— Константина Сабурова сын? — Спросил вдруг заинтересованно.
— Так точно! — Отчеканил, сжав челюсть сильнее, чтобы не нагрубить на какую–нибудь язвительную фразу, нарушив субординацию.
— Знавал я твоего отца, жизнью ему обязан. Это он вытащил меня из покорёженного меха перед тем, как его накрыло, — признался неожиданно тепло подполковник и выдохнул тяжело. — Что ж, вперёд юнкер Сабуров.
Гордость за отца берёт. А я даже и не знал. И офицера этого впервые вижу. А может и забыл уже, что он к отцу приходил, аль не узнал. Сколько лет прошло?
С разгорающимся волнением подхожу к телу меха. Серебристо–синий металл обрамляет кабину без переднего щита. Прорезиненного вида кресло выглядит совсем новым. Да и всё внутри веет новизной, и это одно из свойств таинственных доспехов, дарованных нам в защиту от страшных тварей. А что, действительно.
Мехар — это самый, что ни на есть доспех меха–гвардейца.
Поручик помогает забраться в кабину, подсказывая, куда вкладывать руки, и за что можно держаться. Как заводить ноги в гнёзда.
Первое впечатление: слишком свободно и рукам, и ногам, как в бочке болтаюсь. Ступнями дотягиваюсь до педалей, задницей чуть назад подаюсь, усаживаясь в подобие седла. Если коленки выпрямить, привстану. Но сказали прислониться. И не трогать рычажки, которые плотно замотаны проволокой.
— Пристёгивайся сам, — бурчит поручик недовольно.
Какие–то они все уставшие, будто сено весь день ворочали.
Быстро разобрался с незамысловатыми ремнями, уже протёртыми до бархата по краям. Голову поднял, а кольцо светящееся эрением уже на подушке подполковник поднёс. Лично плашку протянул.
— Бери сам, — говорит заботливо. — Если правша, то на палец левой руки надевай. Любой палец, но чтоб плотнее село. Так связь будет лучше.
От того, что подполковник в голосе переменился стало даже неловко. Пальцами дрожащей руки я вынул из подушечки кольцо. И с бешеным сердцем надел на указательный палец левой руки, вышло как раз. Похоже, универсальный вариант, одним на мизинец подойдёт, а другим на большой палец будет в пору.
Кожей ощутил холодный металл, а следом и лёгкие покалывания. В барабанные перепонки задолбила кровь. И задышалось, как после грозы.
Врачиха подскочила, я даже не понял, когда успела. Пульс мерит рукой, часами засекает. Кивает, мол, нормально.
— Клади руки на гашетки, как показал, — скомандовал подполковник, отступая.
Ухватился за твёрдые ручки! И ахнуло в груди от ощущений, будто воздуха мне мало и хочется ещё вдохнуть. В следующее мгновение стал нагреваться металл кольца. Всё передалось на ручку, которая следом потеплела. Слышу, как заохали юнкера, а я понять не могу, что же случилось.
Просто кажется, что уже не в кабине я покоящейся, а по морю в лодке плыву. Но осязаю следом уже погружение. Звук пошёл рокочущий с нарастанием, как из трубы глубокой. И вот вместе с рокотом наплывает издалека, вырастая из точки, голубое море с перламутровыми отблесками. Нет… мне почудилось, теперь это облака с фиолетовыми огоньками, будто созвездие внутри. Но не просто вид, а с искажением кривой линзы, где центр нормальный, а всё остальное растянуто. Словно в подзорную трубу смотрю.
Рокот сливается в гул, который усиливается. Сходит картинка, пропадая, а на её месте возникают лица восторженных юнкеров, будто смотрю на них за голубым стеклом через большие неровные грани. Но вот они выравниваются, оставляя лишь на своём месте полупрозрачные фиолетовые линии. И теперь я не вижу вокруг себя кабины, а только её и своё полупрозрачное тело, которое можно распознать лишь благодаря едва заметным контурам на изгибах.
В глаза бросаются торчащие из пола в мою сторону балки, что прежде удерживали корпус меха. Теперь я стою в яме. А точнее в ней завис. Кабина вместе со мной стала прозрачной, вот оно как пилотом видится!
Слышу одобрительный комментарий преподавателя:
— За три секунды завёл, вот это молодец.
Что⁈ Прошло же больше… значительно больше!
Побежали розовые строчки перед глазами. Иероглифы, смахивающие на китайские.
Затрещало в полу мощно и кабину повело, но тут же прекратилось, когда что–то дёрнуло меня! И всё вдруг схлынуло, звуки, контуры, возвращая в обыденность и серость!
Вырвало из кабины, поволокло!
Нет… это не враг! Это ребята, вытащили, уложили. Через пелену белую вижу их.
Почему так сделали⁈ Что случилось⁈ Хочу задать вопрос, а рта и языка не чувствую своего.
Взгляды, перепуганные до смерти, в меня смотрят. А я руками и ногами пошевелить не могу, будто кровь из меня выкачали.
— Так не должно быть! — Раздалось тревожное от полковника.
Всё новые юнкера нависают надо мной. На полу я распластался, кривлюсь от надвигающихся судорог в руках и ногах. Но терплю отчаянно. Пелена сужается к центру зрачка, поддавливая неприятно.
— Да посторонитесь же вы! — Кричит медсестра, распихивая и влезая. Нависает надо мной, пульс трогает на шее.
Кто–то сдёргивает с пальца небрежно кольцо с воплями:
— Погасло, товарищ подпо…
— Да не орите уже, — рычит офицер в ответ. — Сейчас восстановим.
— А так бывает⁇ — Недоумевает поручик.
— Нет, — отвечает ему преподаватель. — Всё, без паники. Не потухло.
Резкий запах у носа бодрит мгновенно. Приподнимаюсь с пульсирующим бельмом в глазах. Которое постепенно сходит. Снова трогают мой пульс, чем–то светят в глаза.
— Отведите в санчасть, — раздаётся от медсестры после манипуляций.
И меня прихватывают двое товарищей.
Ноги твердеют быстро, в тело возвращается чувствительность. Спокойно встаю сам.
— Я не пойду, — упираюсь уже в проходе у выхода, чувствуя себя вполне нормально. — Со мной всё хорошо.
— Да тебе лежать надо! — Возмутилась тётка. — Товарищ полковник, будьте добры, воздействуйте на юнкера.
Преподаватель ко мне подходит, хромая очень сильно. Даже сильнее, чем вначале показалось. Кольцо всё ещё у него на пальце, уже сияет. Хотя да, действительно, не так уж и ярко.
И от этого холодеет в груди. Ведь каждый юнкер, каждый офицер… знает, что частицу эрения невозможно ни расколоть, ни раздавить, ни погасить! Это монолит во всех смыслах. Нерушимый закон физики, пришедшей к нам вместе с метеоритом и монстрами.
— Сынок, отлежишься недельку, — шепчет мне прямо на ухо устало. — Заодно пропустишь всё это бесиво с парадом и её высочеством.
Вот как раз этого мне и не нужно! И ведь медсестра та самая, которую подлый Чернышов и знает.
— Товарищ подполковник, я на знамени, мне нельзя, — отвечаю в ответ негромко, не отрывая взгляда от ухмыляющегося Максима.
— Сабуров, — раздаётся от препода уже угрожающе.
— Пожалуйста, не лишайте меня этого, — прошипел я, готовый хоть на колени перед ним упасть.
Секунды три, как мучительная вечность, длится борьба наших взглядов.
— Хорошо, Сабуров. Тогда не подведи, — отвечает офицер с жёсткостью в голосе и отступает, дальше уже другим юнкерам: — Занятие окончено.
В ответ недовольные лица и несколько возгласов.
— Агрегат покосило, не видите что ли? — Вмешался уже поручик. — Товарищ пол? Плотников звать?
— Во дела, — произнёс на выдохе подполковник, получше рассмотрев проблему. — Зови, да и поскорее. Где комиссия? Отвлеките там их чем–нибудь, чтоб сюда не лезли. Так, отделение, шагом марш отсюда.
Что я там натворил, увидеть не успел, ребята навалились на выход, подталкивая и меня.
— Залез и всё сломал, — прорычал Максим на выходе из корпуса, где ещё ни одного отделения нас не ждало.
— Ну и гад же ты, Сабуров, — выпалил зло Артём, которой всегда казался мне лучшим здесь товарищем и другом.
Добавил лишь масла в огонь. Я и сам чувствую себя поганей некуда.
Но подготовку к торжественному маршу никто не отменял!
31 мая 1905 года по старому календарю. Среда.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова. Казарма первого курса.
23:03 по местному времени.
После приключений в кабине меха уснуть не получается. Стоит закрыть глаза, и я вижу фиолетовые звёзды в белоснежном облаке с искажением, будто через линзу смотрю. Всё это вертится в башке и не даёт уснуть, вбрасывая в кровь всё новые и новые порции адреналина.
Что это? Откуда взялось? Неужели так у всех после первого контакта с мехаром⁈ Кто мне может ответить на этот вопрос? И это не все мои беспокойства.
Два дня до прибытия принцессы. Как же она «обрадуется», узнав, кто сломал единственный тренажёр в училище с настоящим корпусом от мехара. Вряд ли меня кто–то станет прикрывать.
Самое приближенное к реальной машине, что здесь есть, накрылось медным тазом. Насколько мне известно, остальные тренировки на мехарах проводятся уже непосредственно после отбора в гвардию на их полигонах в Иркутской области.
Юнкера в кубрике шепчутся. Поначалу не слушал, но когда стали обсуждать меня, притаился. Видимо, ждали, пока усну.
— Поговаривают, что оргалиды тоже эрений высасывают, — шепчет Сергей. — Вы же видели, что произошло?
— Частица чуть не погасла, подпол углядел, — отвечают ему. — А с мехом что?
— Я так и не понял, но там что–то шевелилось.
— А если он шпион оргалидов? — Раздался коварный шёпот Максима, и в груди моей похолодело. — Он с самого начала показался мне странным.
— Да, а взгляд у него порой звериным чем–то отдаёт, я его боюсь, — признался Алексей.
— Так не мудрено, его ж из трёх детдомов выгоняли, пожилому дворецкому обратно сбагрили. Ходил дед, побирался у нас, — выдал Чернышов, и я едва сдержался от ответа.
Притворяться спящим становится всё сложнее.
Вот же сволочи, что несут? Да, в детском доме я устраивал всем по первое число. Но никто меня не выгонял. Дворецкий добился права опеки, когда мне исполнилось четырнадцать. И Фёдор никогда не побирался. Он спрашивал с тех, кто когда–то был должен отцу. Но все открестились.
— Взяли его не по заслугам сюда, — продолжаются комментарии по мою душу. — А потому что сирота круглый. Льготу использовал хитрец, а толку? Место более достойного занял. Ему в мех садиться нельзя, на кой такой гвардеец нужен…
— Да погодите вы ему кости промывать, — распознал шёпот Артёма. — А если сам мех неисправен? На месте Сабурова мог оказаться любой из нас, господа.
— Прекращай уже его защищать, — пробурчал Максим.
— Я и не защищаю, — продолжил Артём. — Мы всё же люди, а то чуждое. Как можно служить оргалидам? Монстрам, без всяких разговоров убивающим людей. Без разбора, женщин, детей. Им не важно, солдат это или невинный гражданский. Они не спрашивают, не ставят условий. Не говорят, что им нужно. Не говорят, как это прекратить. Просто убивают. Как сущие дьявольские звери, вырвавшиеся из ада.
Повисло удручённое молчание.
— Вот не нагоняйте страху, сударь, — раздалось вдруг сварливое от Петра. — Наша Небесная гвардия зубами вцепляется и рвёт всякую тварь, посягнувшую на границы Империи. И не спрашивает, терпимо ли прикусили вас за ляжки, господа монстры.
— И не только гвардия, — раздалось от Артёма. — У нас лучшая армия и лучший флот в мире.
— Ну я бы поспорил, — вмешался ещё один юнкер с кровати.
— Аполитично рассуждаете, сударь, — съязвил Максим. — Не патриотично даже.
— Констатирую факт, — спокойно ответил оппонент, не смутившись нисколько. — Британцы за неимением мехов поднатужились неплохо. Флот у них страшный. Там линкоры просто огромные. Один, как три наших броненосца в ряд. Отец послом ездил, рассказывал, что рубеж свой атлантический они хорошо держат и без мехаров.
— Не будем забывать и о Германии с Францией, — брякнул ещё один.
Похоже, весь взвод не спит.
— О, наш любитель француженок проснулся.
— Да причём тут барышни? Французы затеяли кареты металлом обивать и на гусеницы ставить, танками такое чудо кличут. Говорят, против мехаров будут выставлять.
— Ну, ну, ты лучше про французские поцелуи расскажи, которые будут выставлять против русских.
Ребята похихикали немного. А мне полегче слушаться стало, когда меня обсуждать закончили.
— Господа юнкера, дайте поспать, — возмутились с соседнего кубрика.
— Кстати в Африку оргалиды не лезут, — брякнул Алексей тихо и несколько невпопад.
— Пропаганда британцев это, — отмахнулся сын посла. — Везде лезут. И на наши колонии, и на их.
— Господа, а кто слышал об Изгое? — Пытается завести новую тему Пётр. — Мех, за которым охотилась и сама гвардия.
— Это ты про «Красного медведя»? — Воодушевился Сергей. — У меня дед про него все газетёнки и листовки собирал.
— Единственный вольный мехар, посчитавший, что батюшка император ему не указ, хм… — заговорил Пётр мечтательно и спохватился.
— Пилот, а не сам мехар, если уж на то пошло, — поправил его Алексей и усмехнулся.
— Грамотный ты наш, — съязвил Пётр. — Но видится именно так.
— «Красный медведь», — раздался уже сонный голос Максима. — Ходила молва, что особенный мехар, ни на одного из гвардейских непохожий. Действовал сам по себе, но в угоду государства.
— Однако его всё равно ловили свои, и мехи, и полицаи.
— Поговаривали, что пилот украл этого меха, и не только его, но и эрения целую горсть.
— Дед рисунки «Красного медведя» собирал всякие, — продолжил Сергей. — А ещё чертил что–то. Утверждал, что пилот самолично меху брони на корпус наковал, да в красный цвет покрасил. Эдакое устрашение и для своих, и для чужих…
Я тоже знаю эту историю. Волнующая и романтичная. Единственный в своём роде бунтарь и мститель на особом мехаре. Всегда участвовал в боях, как третья сторона. Своих не трогал, выручал. Как только побеждали оргалидов, он смывался без оглядки. А у меха–гвардейцев и сил не было за ним мчать. Иногда гвардейцы прибывали уже на обломки и трупы ледяных тварей, засвидетельствовав, что вольный мехар справился и без них.
За любую информацию о нём Империя готова была выложить круглую сумму. Мне было лет шесть–семь, когда самый большой ажиотаж разгорелся по поводу этого «Медведя».
Но прошло ещё полгода, и он исчез насовсем, собрав вокруг своей персоны ещё больше тайн, наговоров и мифов.
Уничтожили свои, убили оргалиды, что только не говорили. Мог просто упасть в полёте прямо в океан и утонуть. Ведь силы пилота не безграничны. Рассчитать сложно, если тебя гонит страх. А его могли и преследовать, загнав в угол и вынудив вырываться на просторы Тихого океана.
Странно, вроде помогал он и защищал, но после его исчезновения в Приморье стало даже как–то спокойнее. До определённого момента.
1 июня 1905 года по старому календарю.
Четверг. Юнкерское училище имени адмирала Ушакова.
Всего сутки до прибытия принцессы!
После завтрака объявили, что на генеральную репетицию выйдет сам командир курса, он же заместитель начальника училища! Подполковник Козлов Виктор Григорьевич — офицер жёсткий, контуженный на всю голову, бывший артиллерист. Ротный со взводным забегали сразу вокруг знамённой группы. Да и всю роту окучили.
Торжественный марш в полном составе училища репетировать собрались!
Хромовые сапоги сорок пятого размера нашлись для меня перед самой репетицией уже вечером, и то каким–то чудом отыскались. Юнкер с третьего курса ворвался в казарму с ними, когда уже все стали выходить.
Скинул я свои сапоги, быстро портянки перемотал прям на полу и натянул эти. Чёрные хромовые сапоги блестят почище всяких медалей, смотрятся лучшим дополнением к парадной форме. Но жмут собаки, в правом носке что–то мешает, но не придал значения. Да и времени не осталось, погнал нас взводный торопливо в штаб знамя получать! Ещё по дороге ощутил дискомфорт под пальцами ноги. Но не до этого. На широком плацу три роты уже выстроились, а на трибуне офицеры собрались и целый городской оркестр. Нас только ждут.
Получил знамя в руки и немного отвлёкся от проблемы. Но когда промаршировали к плацу уже, как положено, некий осколок впился до острой боли прямо меж пальцев. На исходной я серьёзно забеспокоился. А тут команду объявляют протяжную на всё училище:
— Батальон! Внимание! Равнение на знамя! Смирррно!!
И оркестр, как бахнул! Забили барабаны, завыла труба. Двинула наша группа, как репетировали с левой ноги.
Тяну носок и полной стопой ударяю о вымощенный мелким камнем плац. Боль всё острее, но от удара приглушается малость.
— Так! Стоп! — Рявкнул с трибуны Козлов на середине пути. И оркестр тут же заглох, схлынула вся торжественность, и наплыло беспокойство о том, что один раз прогнать всё не получится!
Остановились и мы через два шага.
— Вторая рота! — Загремел бешеным голосом подполковник. — Что за повороты головы⁈ Вы рожи свои видели⁈ Командир роты, почему ваши юнкера на первой линии с выражениями, будто тужатся или рожают⁈
— Не могу знать, товарищ пол!
— Так разберитесь, кто кого там обрюхатил! А группа знамённая⁈ Юнкер со знаменем марширует великолепно, идеально! А три других охламона халяву гоняют! Ещё раз увижу, что коленки торчат, велю швабры примотать! Нога прямая должна быть! Юнкер слева — такое ощущение, что хромает, не выровнен шаг. Командир первой роты, что за подбор⁈
— Они лучшие, товарищ пол! — Отчеканил наш. — Переволновались просто.
— Переволновались, — повторил Козлов чуть спокойнее и рявкнул всё же: — Знамённая на исходную! Да не надо мне ваших строевых приёмов сейчас! Не тяните время, бегом марш!
Мало того, что осколок впился ещё сильнее, меня похвалили перед всем училищем! И теперь показывать, что мучаюсь или хромаю, никак нельзя. Только задорная улыбка и вышибленная из глаз слеза на ветру.
На репетиции для меня наступил ад. И я стал мысленно молить всех ребят, чтобы они поскорее исправили мне недочёты и выступили для Козлова идеально. Чтобы он не возвращал нас на исходную вновь и вновь.
Но, как назло, заместителю начальника училища не нравилось то одно, то другое.
В момент передышки и покоя ноги, которой без надобности я теперь боюсь даже пошевелить, вспомнил кое–что. А точнее лицо юнкера, который мне сапоги передавал. Они ещё с Чернышовым так переглянулись хитро, когда тот вбежал.
Вот же подлый скот. А я и думаю, что это Максим из строя на меня так заинтересованно поглядывает.
К концу тренировки я перестал чувствовать половину стопы, где хорошо так под конец захлюпало. С каждым шагом ощущаю, будто штырь вогнан до кости. И с улыбкой перенося простреливающую до позвоночника боль, к которой мне всё же удалось привыкнуть.
С плаща уходили мы первыми, лишь на половине пути до штаба я позволил себе опускать ногу уже на ребро стоны, дабы не беспокоить осколок впившийся, похоже, очень глубоко.
— Всё нормально, Сабуров? — Спросил настороженно взводный, когда мы сдавали знамя в караул.
— Так точно, Семён Алексеевич, — ответил я.
— Косолапить начал, — с подозрением заявил взводный.
— Да мозоль, похоже, завтра перетерплю.
— Уверен? Сходи–ка ты в санчасть, дружок, пусть намажут чем–нибудь. А то не дай Бог опухнет.
— Да всё хорошо, — ответил и сглотнул, опуская взгляд.
Чую, что и другие ребята с группы заметили неладное, но промолчали. Отчеканил на плацу я отлично, без претензий со стороны командования.
— Ну смотри, — раздалось на выходе от офицера, который, похоже, устал не меньше нашего.
Вернувшись в казарму, я не стал спешить сдавать парадку с сапогами в каптёрку. Подождал, пока рассосутся все по умывальнику и кубрикам. Время позднее, по распорядку отбой уже прошёл, поэтому объявили, что построения не будет, сказали укладываться самостоятельно.
Совсем не хочется, чтобы юнкера заметили кровавую портянку. Тогда может встать вопрос о моей замене.
Юнкера косились на меня сидящего на стульчике кубрика, пока все не улеглись. Или почти все.
— А ты молодец, лучше всех отчеканил, — подсел ко мне Максим уже в белуге.
Молчу, и борюсь с желанием наброситься на него без выяснения всяких там обстоятельств.
— Товарищ подполковник тебя всему училищу в пример поставил, — продолжает. — Теперь семь потов с товарищей сойдёт.
— Что ты хочешь этим сказать? — Выдавил я.
— Да ничего. Ты молодец, всё доказал, что хотел. Как самочувствие? Давыдов сказал, что ты захромал под конец сильно. Что с ногой? Надеюсь, всё хорошо?
Сука ты, хотел сказать ему, но промолчал.
Поднялся и пошёл в сторону каптёрки, сжав челюсть от боли, которая теперь стала более противной, а вскоре уже тлеющей.
Чернышов за мной увязался.
— А отчего в кубрике не разделся, так бы всё принёс? — Ехидствует. — Аль к форме прилип, не находился такой красивый? Может, к зеркалу в умывальник сходишь, на себя полюбуешься, а?
Посмеиваются мимо проходящие юнкера с полотенцами.
Оборачиваюсь к нему уже у каптёрки. Лицом к лицу.
— Чего надо, Чернышов? — Бросаю ему в лицо, с желанием ещё и плюнуть.
— Как нога? — Интересуется издевательски. И у меня не остаётся сомнений, что это его рук дело. Его инициатива.
— Значит, это ты сделал, — шиплю на него.
— Сделал что? — Ухмыляется.
Хватаю его за грудки и завожу в каптёрку, где юнкер, ответственный за ротный гардероб, встречает нас с ошалелыми глазами. Максим и не сопротивляется, спокойно заходит, на наглой роже полуулыбка и провокация.
Отталкиваю от себя. Спокойно отходит, поправляя ворот белуги, хотя это без надобности, она мягкая.
— Господа, позвольте попросить вас не затеивать драку средь казённого имущества, — взвыл каптёр.
— Вышел отсюда, — рыкнул на него я. И парень вылетел пулей, оставив нас двоих.
Закрыв за ним дверь, я обернулся к скоту.
— Что? — Кивает мне и с улыбкой и с опаской одновременно. — На дуэль меня вызовешь?
Молчу, сверля его взглядом. И думаю, как бы не убить вообще, голыми руками задушив.
— Давай, вызывай, что? — Нарывается подлый юнкер. — Ты вызываешь, я выбираю оружие. И это будут… будут. Сабли! Ха! Нормально? Ты и так фехтуешь в разы хуже меня. А с такой ногой и подавно.
Снимаю парадный китель.
— Уже решился? — Продолжает кривляться гадёныш, ещё отступив. — Если не сабли, тогда вероятно кулачный бой? О! И здесь засада, товарищ Сабуров. Я отменный боксёр, если ты не знал. И завтра с опухшей рожей тебя уж точно спрячут куда подальше. На гауптвахту за нападение на юнкера. Который там раз? Уууу, четвёртый будет.
Вот почему он так уверен в себе. Боксёр, значит? Тем лучше.
— Хорошая идея, господин Чернышов, — отвечаю ему.
Сжимаю кулаки, поднимая их к лицу.
— Что ж! Атакуйте, сударь, — говорит с гадкой улыбочкой и поднимает свои кулаки к бесстыжей роже.
Иду на него, глядя чётко на лоб чуть выше переносицы. И периферийным зрением успевая уловить, как он ставит ноги, куда переносит упор. И понимая, что сам собирается атаковать. Вроде подаётся назад и делает ещё такое лицо перепуганное. До маразма.
Нет, просто издевается. Мол, не бей.
Сближаюсь на расстояние длинного удара, чувствуя резкую боль в ноге, но вставая всё равно твёрдо. Дёргаюсь с ложным выпадом левой руки, намекая на джеб. Максим уклоняется и выбрасывает свой сразу навстречу! Тем и открывается для моего удара. Ухожу с линии атаки, подныривая, и достаю его крюком с подшагом, прямо в правый глаз. Бам!
Потрясённый противник уходит в защиту, но получает ещё и слева в ухо. Выстреливает прямой в ответ, уклоняюсь чётко! И обрушиваю серию ударов по подлой роже, пока оппонент не валится на задницу и не заваливается на бок в нокауте. Последний удар пришёлся в челюсть, я даже услышал щелчок.
Если бы меня сейчас видел дед Фёдор, он бы гордился, как молниеносно и чётко я уложил этого парня.
Не успел опомниться, в каптёрку вбежал наш взводный в сорочке.
— Сабуров, что ты натворил! — Ахнул он, отталкивая меня.
Ринулся тормошить гада, тот и оклемался. Только лыка не вяжет.
— Ты… ты ему челюсть сломал⁈ — Заорал взводный, ощупав. — Слава Богу, нет вроде.
Каптёр тут же подтянулся и ещё два юнкера засунули свои любопытные лица.
— Я вынужден доложить ротному, — показался и дежурный по роте юнкер Степан.
— Отставить! — Рявкнул взводный и, всех выгнав, закрыл дверь.
Максим уселся на пол, шмыгает, отплёвывается. На нём лица нет, сплошное месиво.
— За что этого–то, Сабуров⁈ — Выдавил командир роты, злой, как собака на цепи.
Молчу. Пар спустил, теперь понимаю, что перебор.
— Говори, ну, — настаивает.
Осознаю… нутром чую, если скажу истинную причину. Он с такой ногой меня заменит. Рисковать никто здесь не станет. Да я и не привык сор из избы выносить. Решили всё по–мужски. Между собой.
— Он — боксёр, я — боксёр, решили схлестнуться, — ответил всё же, покривившись от тлеющей боли в стопе.
— Так, понятно, — заключил на выдохе и произнёс удручённо. — Мне это не замять, Сабуров. Тебя бы под арест. Но заменить сейчас некем. Отмаршируешь завтра на совесть, если честь юнкера в тебе ещё не угасла. А потом ротный будет уже решать, что с тобой делать.
— Да он не, — замямлил подлец с пола.
— А ты рот закрой, — рыкнул на Максима взводный. — Рыло и твоё в пушку, знаю я, как ты задирать умеешь. Административное расследование позже проведём. Происшествие на роту повесят, но только после того, как Анастасия Николаевна отбудет из училища. Вздумаешь в обход меня докладывать, житья тебе здесь не дам.
Пакостник с разбитой рожей кивнул удручённо. Насупился.
Взводный на меня с грустью посмотрел. Подался и на ухо шепнул:
— Это ж сын князя Чернышова, о чём ты думал? Его батя тебя в порошок сотрёт.
— Отмарширую со знаменем перед Небесной принцессой и делайте, что хотите, — ответил я торжественно и без сожалений о содеянном.
Потому что я за правду. А скотов вроде этого наказывать надо.
2 июня 1905 года по старому календарю. Пятница.
Юнкерское училище имени адмирала Ушакова. Казарма первого курса.
День прибытия Небесной принцессы!
6:30 по местному времени.
— Рота подъём! — Закричал звонко с тумбы дежурного юнкер, голос которого в первые мгновения стал для многих самым ненавистным на свете.
Не думал, что получится уснуть после всего, что произошло. Но меня вырубило так, что теперь недоумеваю, почему же за окнами так шумно, будто мы в горах под непрерывными ветрами.
Да… по ощущениям на улице действительно что–то такое творится.
— Физической зарядки не будет! — Объявляет ротный с центрального прохода. — Умываемся, господа юнкера, бреемся начисто, готовимся к завтраку!
Встаю тяжело. И встречаю взгляд Чернышова с глубочайшим укором с противоположной стороны кубрика. Опухшая, перекошенная рожа, под глазами два фонарика. И ему это определённо идёт. Только он взгляд переводит на выход из кубрика, видимо, чтобы ротному показаться. А взводный уже тут как тут. При полном параде в белой рубахе, с золотым аксельбантом на кителе.
Хочет забрать его в каптёрку под шумок и там спрятать. С челюстью бы в санчасть и срочно. А то мало ли. Но этим важнее, чтобы комиссия не поймала по дороге.
Всё, уже не до них. Товарищи спешат в умывальник с рыльно–мыльными соску занять. А я со своей стопой разбираться начинаю, пользуясь отвлечением остальных.
Ещё в полночь разобрался, что там в носок впилось. «Ёжик» от колючей проволоки они мне в сапог засунули. Ещё и наточили, заразы. Окровавленную портянку я застирал и сушиться повесил, а стопу перебинтовал одним из шёлковых платков. За полгода у меня их шесть штук набралось от юных и очень юных девочек, выражавших мне симпатию.
Стопа распухла и теперь боль тлеет противная, стоит только потревожить. Поспешил в портянку замотать туго, чтобы ребята не увидели. В хромовый сапог засунул, от боли дикой чуть не воя.
Не влезает носок. Всё. В груди холодеет от осознания того, что я всех подвёл. Если бы не набил Максиму рожу, он бы смог меня заменить. Но сдержаться было выше моих сил.
Сдаваться не намерен. Поэтому принимаю единственное верное решение. Стельку вынимаю и пробую изнутри подошву бритвенным ножиком прорезать. Поначалу не пошло, но от злости и дури вообще насквозь прорезал! Да и чёрт с ней.
Сунул носок туда без стельки и с дыркой, только так и вошло. Через боль, которую давлю злостью и решительностью. Второй сапог надел, поднялся. И после первого же шага с ударом на полную стопу покривился от нестерпимой боли. Вчера она была другой, не такой невыносимой, не такой долгой и проникающей в сознание.
Стал расхаживаться по кубрику, привык, полегчало. Но стоит сильно ударить стопой, как и буду на плацу шагать, простреливает так, что коленки подкашиваются.
Поспешил в умывальник последним уже в парадных штанах, которые мне каждый юнкер норовил забрызгать.
Объявили, что торжественная линейка будет в десять утра и погнали нас из казармы на завтрак. К кителю впервые выдали аксельбант из трёх канатов цвета флага Империи, который мне даже пришёл специальный человек из оркестровых лепить.
У знамённой группы золотые аксельбанты, а у меня у одного на всю роту такой. Сердце в груди пылает, и дышится легко. Знаю, видит меня отец с небес. И гордится своим сыном. А я ведь не подведу, бать. Испытания только в радость. И от боли не покривлюсь, не дождётесь.
Пройду перед принцессой Небесной самым счастливым и гордым от того, что знамя училища несу.
На улицу вышел и о всякой боли позабыл. А я и думаю, отчего юнкера в казарме к окнам прилипли.
Над нами дюжина боевых дирижаблей висит! Не над самим плацем, а по периметру училища, похоже. На высотах от ста до пяти сотен метров. Пушками своими крупнокалиберными блестят. На шпилях, устремлённых в стороны от кабин, флаги Империи огромные развеваются. Рокот пропеллеров сверху, похоже, и создаёт этот гул, заполоняющий собою пространство. Но это ещё не всё!
На плацу уже со стороны трибуны три меха, синим перламутром сверкая, стоят в ряд с крыльями сложенными!! Вроде одинаковые и по габаритам, и по фигурам человекоподобным, с гербами золотыми на кабинах. Но каждый индивидуален в мелочах. Резаки разные, броня блестит у каждого по–особенному.
Юнкера рты раскрыли, бьются друг о друга, из подъезда выходя.
На трибуне и вокруг чиновников тьма, да прочих господ с дамами толпа целая. Но к мехарам не подходят, там даже караул выставлен. Нет, не юнкерский, полицейское отцепление стоит с винтовками. По периметру плаца тоже полицейские в зелёных мундирах маячат, у газонов и меж редко посаженных деревьев. Причём не простые, а со звёздами на погонах. Похоже, весь офицерский состав полиции Владивостока привлекли.
Задержали при нас какого–то ушлого дядьку с фотокамерой. Прям налетели, когда к мехарам подошёл и нацелил свою коробку с линзой. Юнкера посмеялись над эпизодом, но это скорее от нервов.
Гам людской стоит, как на базаре, и совершенно непривычен в стенах училища.
И не только на плацу народ шум создаёт. По территории шастают небольшие делегации в сопровождении наших офицеров, которые показывают им что–то, рассказывают, распинаясь. А те лица воротят холёные, брезгливо поглядывая на облицовку зданий.
Построились. И двинули в обход плаща в столовую. От волнения в груди надышаться не могу. И иду, маршируя чётко, будто экзаменуют уже нас. Так и товарищи мои шагают чётко, головами не вертя.
У шпиля с памятником целая толпа гражданских господ. Мехара нашего рассматривают. Преподаватель распинается, рассказывая о герое корнете Суслове и его последнем бою.
Офицеры наши при параде, с аксельбантами на кителях и погонами золотыми, да перчатками белоснежными.
Отдаём воинское приветствие памятнику, как положено, вызывая дикий восторг у дамочек, которые первыми обернулись, услышав команду. Юнкера заулыбались сдержано в ответ. А я зубы сжал от новой волны боли. С походного на строевой шаг перейдя, растревожил рану сильнее.
Но не приуныл. Никак нельзя даже здесь!
Ведь где–то здесь Татьяна Румянцева, в числе гостей пришла. Вот же она удивится, увидев меня со знаменем училища! И будет гордиться мной, когда пройду торжественным маршем, держа его гордо.
Здесь же и её брат Олег должен быть. Но почему только три меха у трибуны, а не четыре? Неужели потеряли одного в бою за остров?
На завтраке кусок в горло не лезет. Сижу, как кол проглотивший. Шею белый ворот рубахи стянул, аксельбант испачкать страшно. Юнкера на меня посматривают с тревогой. Ребята взводные перешёптываются. Никто не знает, что там с Максимом произошло, но догадываются.
После завтрака роту на плац, а знамённую группу в штаб направили. Взводный сам нас и повёл. Но не дошли малость, усатые газетчики в цилиндрических шляпах напали со своим фотоаппаратом. Семён Алексеевич, посмотрев на карманные часы мимоходом, соблазнился на фотографию и остановил нас, чтоб позировали.
Мне и самому вдруг захотелось запечатлеться! Ведь в газету уж точно попаду! И потом Фёдор хоть посмотрит, какой я красивый вышел. Вряд ли деда пустят сюда сегодня.
Вспыхнуло что–то в коробке, ранцем висящей на груди у одного. Кивнул газетчик удовлетворительно. Собрались дальше уже идти, а репортёры на взводного напали с расспросами. И всё карандашом в блокнот плотный записывают.
— Господин юнкер, — подскакивает и ко мне молодой мужчина на вид очень скользкий. — А почему у вас эти косички не как у других?
— Аксельбант называется, господин репортёр, — отвечаю важновато.
Смотрит пару секунд, кивает, записывает. И дальше:
— Ну так и?
— Знамя училища понесу, — заявляю гордо.
— А, понятно, — комментирует обыденно и снова записывает, а дальше выдаёт: — что скажете об отношении офицеров? Эксплуатации в труде и притеснении по чину? Хотели бы что–то поменять? Не стесняйтесь выражаться, здесь все свои.
— Никак нет, — ответил по–военному, едва скрывая возмущение от таких вопросов. Вот же наглые. И не стесняются спросить.
— Так, всё, — отогнал газетчиков штабс–капитан с хмурой гримасой. — У нас здесь никто никого не колотит, все служат Родине и делают по совести.
Двинули дальше. Эти за нами. Как–то дико, вроде дядьки приличные, а ведут себя как цыгане. На ходу спрашивают, мы игнорируем. У штаба отстали, где второе оцепление из полицейских стоит и делегаты всякие мелкими кучками. Похоже, иностранцы.
— Ишь, московские какие наглые, — фыркнул взводный. — Им Европа там наплела, что мы тут рабский труд используем в армии. Налетели, как мухи на говно. Эх, фотокарточку бы.
— Это ж немцы? — Кивнул на ближайших юнкер Опухов.
— А вон и британцы, — добавил Давыдов.
Все странно одетые. Галстуки, шляпы цилиндрические, как в цирке клоуны.
Проскочили в штаб. И там простояли почти час в ожидании команды. Время тянется долго, когда кажется, что вот–вот, изводишь себя ещё больше.
Знамя получил, как положено. Всё по военному ритуалу. Надев белые перчатки, в руки принял бережно за древко, и уже не выпущу. В бою так до самой смерти знаменосец его несёт, аль до победы, из рук не выпуская.
На улицу уже с бешеным сердцем вышел! У штаба никого, как корова языком слизала. Зато нас сам начальник штаба догоняет. Грузный толстяк в парадке тугой пыхтит, как паровоз, но всё равно торопится. Лицо красное, глаза навыкате. Наверное, раза два за всё время в училище его видел. Поросёнка мне напомнил упитанного. А так–то целый подполковник.
Ещё не доходя до плаца, стало ясно, что народ его со всех сторон окружил, а наши роты там уже построенные стоят. Судя по одеждам богатым, городской знати собралось немало. Красивые шевелюры девушек просматриваются. Татьяна точно должна быть где–то здесь!
Полицейские помогли, потеснив у исходной линии всех зевак. Встали на позицию, ждём дальше. На плацу перед строем одиноко целый начальник училища стоит, лампасы синие генеральские, погоны вышитые, планка медалей на полгруди, две пурпурные полоски. Это не ленты конечно, но тоже поди заслужи.
Он у нас бывший командир броненосца. Суровым мужиком был на море, три японских броненосца в одиночку потопил, в том числе и один классом выше. Вот одна из пурпурных наград за это.
Часы уже давно пробили десять утра. А принцессы всё нет и нет. В небе только дирижаблей прибавляется, а на плацу снова гам стоит. Уж никто генерала не страшится нашего, кроме самих юнкеров, которые в строю не шевелятся. А дышать перестают, когда в небе гул начинает нарастать! У меня и самого сердце задолбило, как угорелое, когда понял, что приближаются ещё мехары!!
Звено из трёх боевых машин выросло из точек с горизонта. Судя по всему, они летели издалека, а не чалились где–то в городе. Лавируя меж двух дирижаблей очень ловко, стали снижаться. Воздушные суда пошатнулись, мне показалось, что даже шарахнулись. А что им остаётся? Мехар легко вспорет пузырь с газом и судно рухнет без всяких шансов, и пропеллеры вспомогательные не помогут.
Два меха с растопыренными крыльями аккуратно спустились на отведённую для них площадку с оцеплением прямо за публикой. Один в смольно–чёрной броне, другой –обычный синий, но по форме плеч несколько заострённым кажется.
А третий мехар цвета морской волны с гербом ярким на пузе и флагом, нанесённым на исполинские плечи, опустился вертикально на плац между строем юнкеров и трибуной. В принципе плац у нас огромный, всем места хватает. Даже таким размашистым «птицам» из металла.
Как появились наши защитники, гражданские заахали и заохали. А как приземлились, притихли все разом. Но сразу же засуетились люди на трибуне и рядом, чиновники с офицерами стали выстраиваться уже от аквамаринового мехара начиная и в мою сторону — одной шеренгой. Коменданта города Третьякова заметил в строю, одним из первых обозначился. Похоже, действительно Владивосток Анастасию Николаевну сегодня и встречает.
Крышки гранёные со всех трёх кабин раскрылись практически одновременно. И пилоты стали живенько вылезать под затаившиеся сердца и пытливые взгляды.
Как и ожидалось, из мехара, который приземлился на плацу перед трибуной, выскочила сама принцесса! Очень ловко, спрыгнув почти с двухметровой высоты!! Вот это да! Причём под такую гробовую тишину, что слышно было даже, как звякнуло у неё что–то на запястье.
— Смирно!! — Раздалось из строя чиновников в следующий же миг, и все вообще перестали дышать.
А у меня мурашки прокатились по спине и вылезли на шею, холку вздыбив.
Игнорируя такое внимание, принцесса спокойно отряхнула свои обтянутые тканью бёдра и поправила пояс с кобурой. И только после посмотрела в сторону строя командования. Вроде как даже вопросительно.
Теперь всё внимание приковано только к ней. Издалека сложно её рассмотреть, но многое сразу можно подметить. У неё отменная фигура, как у балерины, светло–русые или скорее золотые волосы до плеч, обыденно уложенные, синий мундир с брюками в обтяжку, каких ни одна барышня носить никогда не станет. Ну и погоны нитями вышитые. Всего–то полковничьи, но зато какие! Пурпурного цвета полосы на них. Золотыми кистями бахрома на плечах. Окантовка ворота кителя пурпурная, на штанах пурпурные тонкие лампасы.
Как и заведено. Ибо у рода императорского символ власти — это цвета эрения. Фиолетовый, лиловый, пурпурный, сиреневый, фиалковый. Все оттенки, какие только может выдавать свечение от частицы. И право носить такие цвета на одежде отродясь только у господ императорских кровей.
Дарует император такое право и другим за заслуги. Ленты и полоски лиловые или пурпурные. Но не более.
Ни одна барышня, ни один господин не осмелятся одежды с таким оттенками носить без дозволения. Ибо если кто узнает и донесёт, полицейские нагрянут и за решётку кинут нарушителя до выяснения: посягательство на власть это, аль дальтонизм простой.
Выполнив строевой приём, наш начальник училища с рукой на козырьке поплёлся докладывать. Туда же к принцессе подошёл, сделав три неуклюжих строевых шага, толстый дядька с широкими красными лампасами. Похоже, кто–то перебздел или поспешил.
Доложил генерал сухопутный, протараторив, в конце представился командующим сил Приморской области. Отступил с лицом порозовевшим и шеей втянутой, что смешно на генерала старого смотреть.
— Что вы здесь устроили? — Раздалось от принцессы негромкое, но строгое!!
И люди затаились ещё больше.
— Вы ж смотр…– начал командующий неуверенно, глядя, как продолжает чеканить в сторону принцессы наш генерал.
— Какой смотр? Я ж сказала, на юнкеров хочу поглядеть, а вы вероятно решили парад Победы над японцами на Байкальской площади переплюнуть?
— Виноват, Анастасия Николаевна, — проблеял командующий, ещё больше втягивая шею в грудь.
Мотнула головой принцесса с укором и перевела внимание на приближающегося начальника училища.
Встала вся внимание, выслушала и его доклад.
— … юнкера по вашему приказу построены!
— Иван Степанович, но ты–то меня знаешь, какие парады? Какие смотры? — Простонала принцесса. — В наше время что праздновать?
— Виноват, Анастасия Николаевна, — повторил за командующим и наш генерал.
— Ну как вот с вами разговаривать, господа военные? — Развела руками принцесса и кивнула. — Ну чего там дальше, раз уж собрались?
Кто–то в строю командования продрал горло.
— Ах, да, — раздалось от принцессы на выдохе. — Вольно, господа!
— Вольно!! — Продублировал команду главком.
Но ничего особо не изменилось.
Анастасия Николаевна прошла вдоль строя из чиновников и генералов, со всеми поздоровавшись. Пару раз вырвала руку, когда полезли её целовать любезно.
В процессе я, наконец, рассмотрел плотное свечение у принцессы на пальце. Интересно, сколько у неё частиц эрения для связи с мехаром?
На фоне робеющих командиров я даже успокоился. Ни одни мы тут семью потами исходим. Вон как скачут вокруг императорской дочери чиновники. Это нам терять нечего, а им титулы, земли, положение. Благосостояние.
Конечно, Небесная и близко не занимается подобными делами, судьбы вершить — это не про неё. Но достаточно осознавать её возможности. Чтобы вон, как генералам, спотыкаться на ровном месте, дёргаться излишне, обливаться потом. Противно смотреть, как меняются такие люди в зависимости от того, с кем они общаются.
Похоже, все юнкера наслаждаются процессом, как пресмыкаются чины. Мой отец никогда не пресмыкался. И я не буду. Только свой долг исполнять хочу.
Наш генерал выскочил обратно к строю крайне неожиданно.
— Внимание! Батальон! — Закричал он на ходу. — Смирно! Равнение на!! Знамя!!
Заиграл оркестр с неуклюжим вступлением, будто половина из состава уснула, и двинули мы под удары мощного барабана!
С каждым шагом всё больше холодеет в груди и кажется, что меня клонит то влево, то вправо! И страшно, а вдруг провалюсь или рухну… Но я тяну носок отчаянно и иду по мысленной разметке. Ведущий, со знаменем в руках, с гордо поднятым подбородком и улыбкой лёгкой. За мной идёт знамённая группа в ногу. Мы как единый организм, маршируем, словно марширует один.
На меня обращены взоры юнкеров и офицеров, дам и господ со всего Владивостока, гостей из столицы, иностранцев и газетчиков…
От рези в стопе вышибается слеза, но я молю ветер, чтобы сдул её поскорее, пока шагаю до принцессы, которая встала с генералами в строй.
Вдоль командования начинаю движение. Полной стопой удар, подъём ноги с носком вытянутым, удар! Брусчатка, зараза, будто гуляет под ногами, когда принцесса в каких–то считанных метрах. Глаз с меня голубых не сводит! А я лишь могу чувствовать её взгляд, устремляя свой чётко вперёд, как заведено. Как положено. Как надо. Щёлк! Щёлк! Щёлк каблуком!
Прохожу с силой и злостью! Преодолевая очередной барьер. Смотрите на меня!
Ощущаю, как поравнялся с ней на миг. И жаром обдаёт, словно водой горячей из ведра. Пошатнуло внутри, но выстоял! И уже не болит. Лишь стонет, как проигравшее зло. Смеюсь в ответ мысленно, ликую, как при победе. Потому что сумел стерпеть и не поддаться. Не подвёл ребят и командиров.
Не посрамил твоё имя, бать.
Миновали командования строй, чуть расслабился. Мимо мехара принцессы прошли в пяти метрах. Не удержался, взглянул! Уууу какая мощь, каждая нога в мой рост. А толщиной, как у слона. Под щитами зеркально отполированного металла поршни коленей виднеются, шарниры, планки с кругами подшипников. Веет от него ураганом ледяным. Это металл с полёта ещё не остыл. Теперь потрескивает от резкого перепада температуры. Даже через музыку оркестровую слышу.
Пошёл на поворот, уже вылавливая заинтересованные взгляды со стороны пришедших зевак. Много барышень, ой много. И где же моя любимая Татьяна?
Завернули чуть дальше планируемого из–за оцепления, выйдя за границы плаца, зацепив ногами и газон, пришлось прямо по нему шуровать, ну а куда деваться? Сманеврировали уже по обстановке, благополучно встали в строй у края батальона.
— Вольно!! — Скомандовал генерал нетерпеливо.
Уж простите, нечего было столько народа сюда звать.
Снова тишина гробовая наступила. А я принцессу теперь могу ещё лучше рассмотреть! Красивая аристократка, глаза синие проникновенные, прожигают насквозь! Генералы бедные робеют, как юнцы. А она строгая женщина, но с иронией на них посматривает. Всё ведь понимает.
И револьвер с белой рукоятью у неё в кобуре уж никак не вяжется с положением в обществе.
Перешёптываются с ней делегаты. То генерал командующий на ухо подсядет, то чиновник с другой стороны. За отцеплением ещё три делегации с иностранцами стоят, явно хотят к принцессе прорваться. А ей хоть бы что.
— Так, всё, — обрубила вдруг Небесная строго, отмахиваясь от очередного чиновника, и плац снова притих. — Я сюда в первую очередь не за тем прилетела, чтобы ваши проблемы слушать. А на будущее гвардии посмотреть.
— А как же речь, ваше высочество? — Спохватился ещё один генерал, похоже, наш флотский.
— С трибуны? — Спросила принцесса с явной иронией.
— Как изволите, Анастасия Николаевна.
— Да не дождётесь, — усмехнулась и вдруг посерьёзнела. — Я не политик, пустословить не люблю. И время терять мне порою жалко. Вот вы, командиры родов войск и соединений, вместо того, чтоб здесь за мной хвостом ходить, занялись бы подготовкой обороны города.
Услышав такое, ближайшие зеваки заахали и тихо загалдели.
— Что вы такое говорите, — раздалось от Третьякова на публику.
Генералы к принцессе в упор подскочили, буквально облепив.
— Прошу тише, ваше высочество, паника нам ни к чему, — зашептал всё же не совсем тихо главком Приморья.
— Подданные горожане должны были быть оповещены ещё месяц назад. Но вы приняли на себя ответственность. Что ж, замечательно, — продолжила песочить принцесса и дальше с нажимом: — Когда прибудут эшелоны с артиллерией? Или вы рассчитываете только на меха–гвардию?
— Я уточню этот вопрос, — пробурчал Третьяков, отступая и вылавливая прожигающий взгляд от Анастасии Николаевны. Под которым у его аж щека задёргалась.
Юнкера зашептались. Я и сам в смятении. Грядёт война⁈ Ожидают крупного наступления на Владивосток? Неужели именно по этой причине принцесса здесь с таким количеством делегаций?
Небесная двинулась в нашу сторону, отмахиваясь от генералов. Но встала вдруг, как вкопанная, как раз на линии, где мы со знаменем прошли.
— Это что? — Указала на брусчатку.
Сразу трое генералов, среди которых наш самый первый, чуть ли на колени не упали, чтобы рассмотреть. А я и отсюда вижу. След кровавый на брусчатке.
Твою дивизию. Меня аж в холодный пот бросило.
Принцесса слева направо взглядом весь путь сопроводила, откуда тянется и куда уходит. Офицер полиции выскочил, по следу рванул до газона. А там дальше всё, разводит руками.
Смотрю на сапог с бешено бьющимся сердцем. Похоже, дырку под подошвой землёй забило. А кровь–то моя.
Чувствую, в носке хлюпает.
— Разберитесь, — раздаётся от принцессы устало.
И она идёт сразу к началу батальона, где и знамённая группа, с которой начинает свой строевой смотр! За ней хвостом ещё шесть генералов и восемь чиновников. Тоже, видимо, посмотреть на нас хотят.
Комбат первым представляется, голос его дрожит.
— … жалоб и предложений не имею.
Принцесса кивает в ответ просто, оглядев с ног до головы. К следующему, как положено приставным шагом. А я уж подумал, не знает она устав.
Ротный наш с комом у горла доложил, как положено.
Улыбнулась, кивнула, передо мной встала!
И меня вновь жаром обдало. Я выше её почти на голову, мне и поверх легче смотреть, но так и тянет взор к глазам её, как ночного мотылька в огонь. Комбат уже крякнул, горло продрав. Мол, не тупи юнкер.
Чуть помедлив, представляюсь:
— Юнкер третьего взвода, первой роты Сабуров, жалоб и предложений не имею.
Отчеканил на удивление уверенно. И даже голос не задрожал.
А в ответ тишина, которая тут же меня смутила. Опустил всё же глаза на неё. Смотрит вопросительно и хмуро! Грудь проморозило от мысли. Поняла, что я наследил⁈
Нет… Не в этом дело.
— Ты князя Константина Сабурова сын? — Спросила с нажимом.
К горлу ком предательский подступил, потому что нутром всё почуял. Проглотив его с болью, выдавил:
— Так точно.
Принцесса в лице аж поменялась. Не ужас, скорее гнев отразился. А у меня сердце уже готово выпрыгнуть из груди.
Обернулась к начальнику училища, который тоже вдруг стал меня сверлить ненавистным взглядом. Впрочем, как и вся делегация за Анастасией Николаевной вставшая.
— Что он здесь делает? — Спросила генерала, отступая на шаг. — Ему не место в таком училище, решите этот вопрос. И поскорее.
Сказала, будто меня здесь и нет.
— Исполним, ваше величество! — Отчеканил начальник училища с радостью.
Принимаю удар, стоя, чуть не пошатнувшись. Потому что земля из — под ног… Слышу и ушам не верю. Неужели это происходит со мной?
Небесная принцесса снова на меня взирает, как на врага.
— Дааааа, Сабуров младший, — протянула она мстительно. — Упустила я тебя из виду. И по закону подлости ты здесь. Глаза мне мозолишь.
Молчу. В душе воцарился хаос, сыплется всё, что дорого по осколкам. Цели, смысл. Идеалы.
— Так, юнкер Сабуров, передайте знамя и покиньте строй! — Скомандовал начальник училища, голос которого показался мне жалок, а сам он ничтожно мал.
— Не положено передавать! — Рыкнул я сквозь зубы и выдержал взгляды всех чинов.
— Да что ты себе позволяешь⁈ — Закричал начальник училища и затрясся весь.
— По уставу не положено! — Стою на своём, сжимая знамя крепче.
— Заберите, у него, — тычет генерал на моих соседей.
Юнкера с перепуга пошевелится боятся, но один всё же полез неуверенно. Дёрнул, но бесполезно, стою, как статуя. Хоть убейте, не отдам. Смотрю уже сквозь лица. Делайте, что хотите. Но знамя не отдам.
— Прекратите, — раздалось вымученное от принцессы. — Пусть стоит. Завтра чтоб духу его здесь не было.
Свершила судьбу и пошла к следующему юнкеру.
— Что ж ты, Сабуров, — раздалось от ротного с укором. — Не гневил бы, может, обошлось.
— Что рот разевал? — Добавляет комбат, мимо проходя хвостом за Анастасией Николаевной. — Самому уже терять нечего, так отцов командиров подводишь. По тебе и о них судить будут.
Молчу. И вины своей не вижу.
— Юнкер первого взвода, первой роты Опухов, жалоб и предложений не имею, — представляется принцессе мой товарищ сдавленным голосом.
Дальше всё, как в тумане. Отголоски разговоров Небесной с юнкерами слышу. Как она мило беседует с ними, как браво отвечают, набираясь смелости. Всё лесть. Говорит, что мехаводов больше надобно, чем прежде. Всё ложь.
Первую шеренгу прошла с начальством, которое за ней хвостом. Скомандовали, три строевых сделал, как неживой. Стою дальше. Скомандовали, вторая шеренга три строевых…
Торжественный марш объявили! Кажется уже иронией. Но всё, как на репетиции делаю под гром оркестра. Прохожу со знаменем идеально. Пусть это будет мой ответ.
Только слёзы, суки такие, полились вдруг не вовремя. А я улыбаюсь всё равно.
Отмаршировал и в штаб знамя сдавать. Снова газетчики летят, спрашивают что–то. Но это просто фон, шум в голове. Взводный только кричит уже у крыльца штаба:
— Сабуров, чего встал⁈ В колонну по одному шагом марш!
Точно, мы ж заходить должны. А я будто бы не здесь.
Когда знамя из рук выпустил, сдав караулу, силы оставили меня. В длинном коридоре на обратном пути повело, и завалился на ящик пожарный.
— Может, в санчасть его отвести? — Предложил Давыдов.
— Ты как? — Спросил взводный.
Кивнул, поднялся.
По дороге иду, и странное такое чувство вдруг. Последний раз ведь по этому маршруту шагаю, в последний раз ногами по брусчатке училищной. Столовка вон, больше я туда не зайду. Туман наплывает на зал, столы со стульями, кастрюльки с половниками чугунными. Забывается вкус хлеба и каши. Лица юнкеров такие чужие.
Вокруг плаща мимо памятника прохожу. Вот только жаль, что больше не увижу тебя, дружок. Гордый мехар. Покорёженный, с пробоинами, без крыльев. Но ведь живее ты тех трёх, что прилетели так эффектно красоваться. Смотришь на меня будто с сожалением. Прощаешься.
На плацу нет больше юнкеров. Но принцессу, похоже, со всех сторон делегаты окружили. Прямо у мехара ей прохода не дают.
У нашей казармы юнкера ещё не все зашли. У подъезда целая толпа господ! Под шумок со своими детьми повидаться решили. Барышни молодые тоже стоят.
Но мне стыдно смотреть на них теперь. Не знаю почему. Я ничего не сотворил, чем заслужил бы такое. Но всё равно сил нет. Раз отцом гордился, в наследство от него князем стал. И готов был славу принять. Приму и позор, какого ещё не знаю.
Принцесса знает. А я нет.
— Сударь! — Слышу знакомый женский голос. — Андрей Константинович! Стойте, прошу!
Это Татьяна. Она рвётся ко мне, кожей чую. Даже несмотря на то, что наверняка всё слышала. Принцесса говорила громко, многие всё слышали. А кто не услышал, тому передадут.
Спешу в казарму, на неё не взглянув, как можно скорее рвусь туда. С глаз долой, как побитый кот. В мужскую обитель ей нельзя, и она остановится.
Так и вышло.
В кубрик, где уже все, идти не хочу. Ни видеть никого, ни слышать. Но сил нет собраться и уйти. В умывальник захожу, и вот уже ноги подкосились. Так на подоконник и рухнул, едва руками удержавшись за него.
А что мне теперь делать? Случит в башке вопрос.
— Это фиаско, Сабуров, — раздаётся голос Максима за спиной через какое–то время. — Сам себя наказал, если бы ты уступил мне и лёг в санчасть, принцесса бы о тебе и не узнала даже. Дурак. А теперь хлебай свои кислые щи. И выметайся отсюда поскорее.
Тоненький треск резанул слух, и я встрепенулся. Иней пополз по стеклу, расползаясь паутиной.
В этот самый момент меня осенило, что вижу в инее знаки, какие в бегущей строке были в той кабине, которую сломал.
Но это уже не важно. Смерть пришла.
— Ложись! — Визжу не своим голосом, отскакивая от окна. И накрываю собою оторопевшего Максима.
В следующее мгновение раздаётся оглушительный взрыв, вышибающий окна, как пыль. Звенящим ливнем вместе со стеклом врываются ледяные осколки, уничтожающие всё живое на своём пути.
Вместе с истошным воплем посечённых юнкеров, словно из моей души, в мир приходит хаос.
Потому что на училище напали оргалиды.
Звон в ушах не прекращается, когда выхожу из умывальника в центральный проход, оставив лежать ошалевшего Максима.
Вонь от палёного человеческого мяса выворачивает. Добавляет позывов и скребущее от кирпичной и цементной пыли горло.
Ужас пытается овладеть мной, когда вижу своих товарищей, корчащихся в крови, нанизанных на балки от кованых перегородок кубриков и придавленных кусками стен. Целая рота полегла с первого же удара, тела во льду, стекле, кирпичах, черепице и кусках металла. Одних ранило и оглушило, других убило мгновенно. Стонут, кашляют.
Досталось всем. Потому что с большой долей вероятности во время удара не было почти ни одного юнкера, кто не глазел через окна.
И мало кто придал значение живому инею — предвестнику смерти.
В сознание вспышками врывается прошлое, но я беру себя в руки. И прежние ощущения лишь помогают мне соображать.
Даже когда, дальняя стена казармы неожиданно начинает разваливаться под натиском твари, оказавшейся за долгие годы впервые так близко.
Совершенно игнорируя постройку, оргалид метров шести в высоту проходит казарму насквозь в направлении плаца.
Массивное кристаллическое тело движется с усилием, но всё равно протискивается с омерзительным скрипом, стёсывая мелкие иголки, которые сыплются прямо на тела юнкеров, жаря их заживо и заставляя беспомощно и протяжно стонать от мучительной боли.
Завидев тварь, взводный подползает и зажимает рот самому крикливому юнкеру с вывернутым наружу животом. Второй дрожащей рукой он осколки льда с него смахивает. На меня вдруг смотрит с прищуром, будто сомневается, чудится ли ему.
Затем машет, чтоб ложился.
Вижу, лицо ему посекло и спину разодрало сильно. Истекает кровью взводный и сделать ничего нельзя. Наряду с частой дрожью от пола из дыр снаружи доносится всякий шум. Пушки над головой долбят с раскатами грома, пулемётная трель раздаётся, винтовки хлопают то близко, то далеко, кирпич с черепицей обваливается, облицовка ссыпается, елозит что–то и шаркает. Звенит и лязгает металл под дрожь земли, трескают осколки под рёв тварей со всех сторон.
Бой, похоже, идёт по всему училищу.
Крики людские раздаются! Женские!
Встрепенулся сразу.
Татьяна! Только бы уцелела! Должны были укрыться, должны… волна по казарме ударила, не по ним!
К тумбе вахтенной ринулся, здесь окон меньше, мебель уцелела. Из коробки ключи от оружейки достал.
— Что ты собрался делать, Андрей? — Раздаётся бессильное от взводного.
— Убивать их пойду, — отвечаю жёстко, глядя на дыру, оставленную оргалидом.
— Спрячься парень, без толку всё.
Не слушаю его. Иду к оружейке, из каптёрки высовывается юнкер перепуганный. Хорошо, что целый.
— Помоги штабс–капитану, — говорю ему.
Юнкер окидывает центральный проход взглядом, и его тошнит. Он даже на ногах удержаться не в силах, по проёму сползает.
Вскрываю оружейку. Ломаю с ноги первый же замок в деревянной пирамиде. Она караульная, здесь патроны россыпью по пять в планках, и по одному.
Отточенными движениями беру подсумок, сыплю в него горсть патронов. Трёхлинейку хватаю первую попавшуюся, заряжаю, досылая патрон в патронник.
Осознаю горькую реальность, что не смогу убить оргалида из такой винтовки, но отвлечь хотя бы сумею!
Рвусь из казармы, стекло скрипит под подошвой. Плавится всё вокруг, дымится, булькает со стонами из десятка глоток. Всё, термическая реакция от ледяной шрапнели пошла окончательная…
А я спускаюсь по чудом уцелевшей лестнице, сжимая челюсть. На втором пролёте она начала обваливаться, спрыгнул! Завалился по инерции, удержав винтовку. Сверху посыпалось! Перекатился, вываливаясь наружу и собрав спиной все камни по дороге.
На улице всё в дыму! С неба очередной дирижабль падает горящий, прямо на трибуну обрушивается, обволакивая пламенным покрывалом!! В груди ухает, будто сам падаю. Первой брусчатку встречает кабина с экипажем и орудиями, разбивающаяся вдребезги за плацем. Звук от удара просто ошеломительный. Кажется, в дыму я уловил, как кто–то попытался выпрыгнуть на лету.
Земля дрожит, как при землетрясении. Такое бодрит и возвращает в реальность. А то вдруг подумалось, что всё это страшный кошмар.
Не зевая по сторонам, ринулся налево от подъезда, где Татьяну слышал в последний раз. И сразу наткнулся на обвал из стены и крыши! Рука торчит под куском кирпичной кладки, и в груди холодеет.
Винтовку ремнём за спину закидываю, и бросаюсь разбирать завал. Нет… не она. Похоже, юнкер. Мёртвый уже.
Чуть в сторону подаюсь, разбираю дальше. Ссыпается сверху кирпич! Осколки сыплются. Трещит куча и разваливается, обдавая красной пылью.
Поднимаю голову вверх, и перехватывает в груди.
Сверху оргалид на меня смотрит!
Замираю, стараясь не дышать.
Знаю, что формами они бывают разными, облик зверей наших принимают порой или нескольких сразу. Этот размером с лошадь считается самым мелким, на собаку похож, морда треугольная, дьявольская скалится, по три глаза прозрачными выпуклыми каплями с обеих сторон, вместо зрачков красные линии сверху вниз зигзагом. Шкура в кристаллах прозрачных, а дальше тело белое в венах всё фиолетовых, которые скелет его обрисовывают переплетениями.
Тварь тоже замерла, но чую, к прыжку готовится, ей до меня всего–то рывок.
Ну гадина! Медленно снимаю из–за спины винтовку. Без резких движений…
Рокот приближается стремительно, но оргалид успевает дёрнуть мордой в сторону.
Чёрный мехар проносится в воздухе над ним, и только шлейф по дымке от клинка успеваю уловить. Башка твари слетает и катится по завалу к моим ногам. Туша заваливается на насыпь, розовая жижа обильно льётся по кирпичам и извести.
Шокированный стою, как столб с винтовкой, челюсть отвисла. Не успел опомниться, ещё одна тварь лезет со стороны плаца! Смахивает на паука с четырьмя лапами в ворсе из прозрачных льдинок. Пониже первого, но мощнее и шире. Морда ещё страшнее, весь лоб усеян глазами, что росой. Чёрный мехар и на него ринулся в низком полёте, прошмыгнув меж стёсанных деревьев! «Паук» один удар отбил, а затем покосился от второго ещё более резкого. Вот это скорость реакции у пилота! Мехар орудует клинками, только искры летят.
Вскоре кусок головы отслаивается, и туша замирает, выпуская струи розовой жижи.
— Уходи! — Раздаётся с усилителем из кабины. Похоже, через некий рупор.
Готов поклясться, что слышу девичий визг, который никак не вяжется с представлением об этом пилоте.
— Что встал⁉ Забейся в нору, да поглубже, чёрт бы тебя побрал!! Настя, сзади!!
Последнее не мне.
Ринулась прочь, рассекая дымку.
А я слышу, как яростно разгорается бой с другой стороны, распознавая уже звуки от ударов мощных клинков, рокот двигателей и рёв тварей. Десятки глоток!!
Оглядываюсь по сторонам, растерявшись. В небе проносятся летающие оргалиды, поблёскивая гранями ледяной чешуи! Рвут наши дирижабли нещадно. Орудия всё реже бьют. Ружья так вообще всё дальше и дальше от училища хлопают.
Пожарище со стороны учебного корпуса только разгорается, люди кричат за столовкой где–то.
Снова к завалу ринулся. Пробую разобрать, да всё настолько плотно, что еле по кирпичу выковыриваю, скользя нередко по жиже мерзкой. Впитываю едкую вонь и внемлю стоны, всё ещё доносящиеся из проломов в казарме. Страшно. Липкий ужас впитывается через кожу. И мне чудится, что очередная тварь за дымкой подкрадывается сверху.
Кирпичи катятся вниз, и меня дёргает, словно верёвкой кто–то тянет. Нет, не тянет. Это паника, простое желание жить. Ноги сами несут прочь. А в голове мысль, словно не моя, утешает и оправдывает порывы.
Да нет там её… нет. Ушла, должна была. Мехары бы не позволили. Небесная бы не допустила!
Тварь невероятно огромная с неба на плац приземляется, вызывая мощнейшую дрожь земли и разгоняя дым, а с ним и открывая ужасающее зрелище. Несколько десятков трупов разбросано и разорвано в клочья!! Генералы, чиновники, полицейские, наши офицеры! Иностранные делегаты. Многие на газоне лежат, не успели убежать. Три небольших монстра и один здоровый по ту сторону плаца неподвижно лежат. Похоже, крупный был повержен совсем недавно, это он казарму нашу насквозь прошёл.
А этот десятиметровый оргалид спустившийся на голову, похож на ящерицу с крыльями! Ледяная броня синевой отблёскивает. Это Синий!! И он смотрит на мехаров, дерущихся с противоположной стороны от завала. Как раз туда и девушка на чёрном мехе умчала.
Страх гонит прочь от гигантского монстра, каких я в жизни не видел! Животный, сжимающий всё внутри. Самый постыдный страх.
Путь в сторону третьего КПП свободен, и я спешу прямиком от плаца туда с оружием в руках. Переступаю поваленное дерево, перешагиваю через окровавленный золотой аксельбант, офицерский кажется. Фуражки лежат и винтовки полицейские валяются. Гильз мало. Кровь людская всюду.
Затаив дыхание, миную порубленную тушу оргалида, чуть левее у корпусов ещё две… Но там и тел полицейских немало. Ковыляю вдоль второй казармы с выбитыми стёклами и частично проваленной крышей.
Из окон доносятся душераздирающие крики и рёв тварей. Не дохожу десяти метров, из подъезда выбегают четверо юнкеров! Кто в окровавленной белуге, кто в парадке и одном сапоге. Следом вырывается ледяная тварь собачьей формы, проламывая проём под свой размер, и с лёгкостью в прыжке накрывает одного бедолагу. Визг, хруст костей, чавканья. Расползающиеся в ужасе товарищи.
Поборов панику, вскидываю винтовку! Целюсь! Ствол ходуном, всё же руки предательски дрожат.
Парень притих под тварью, задымился. Понимаю, что конец ему. Но целюсь в три капли белых глаз оргалида. Пока он морду вперёд устремил на следующую добычу, отвлекаясь от меня.
Упирая приклад со всей злости, жму на тугой курок! Выстрел!! Пуля влетает в один из глаз, как миленькая, пропадая внутри. Монстр оборачивается на меня, как ни в чём не бывало. Скалится, обнажая прозрачные зубы в бардовой крови.
Дрожащими руками передёргиваю затвор, гильза падает на брусчатку. В нос ударило выжженным порохом. Второй патрон залетает в патронник. Стреляю спешно, пуля со звоном впивается в тело. Перезаряжаю ещё, стреляю! Рикошетит от башки. Четвёртый выстрел сбивает немного осколков со скулы. Пятый вообще мимо.
Тварь на меня идёт! Пячусь, лихорадочно шаря в сумке и цепляя новую планку.
Дуновение ветра, аж сердце падает в груди! Мехар синий сносит монстра, разрубая пополам и врезается в казарму, не сумев затормозить. Нет, это не боевая машина принцессы. Просто какой–то гвардеец. Дым идёт у него из спины. Его заваливает кирпичами, собакообразные монстры вылезают из разорённого здания, набрасываясь на него с нескольких сторон. Елозят ледяными когтями и зубами, создавая мерзкий скрип. Одна поумнее, похоже, в крыло вцепилась, рвёт его.
Заряжаю винтовку, чтобы помочь ему. И даже успеваю прицелиться.
Но в пространство врывается ещё один мехар! Да так, что на задницу сажусь от ураганного потока.
Сшибает монстров с товарища, дорубает, как дровосек, прямо на брусчатке, ледышки только разлетаются.
Отползаю подальше, ибо щёки жарить начинает от мерзкой ледяной стружки. Уцелевшие юнкера тоже расползаются, забиваясь под всевозможные обломки, как тараканы.
— Что такое? — Раздаётся из мехара спасителя запыхавшийся мужской голос.
— Тяговые повреждены, не взлететь теперь, — отвечает ему тоже мужчина. — Откуда столько взялось?
— Разбор полётов потом, принцессе надо помочь! Прикрывает гражданских. А там Синий вылез откуда не ждали!
— Синий⁈
— Очень большой синий. Третий ранг, не меньше. Берегись! Выброс!!
Свист слышу и я!! Очередной удар ледяной шрапнелью прямо с направления третьего КПП застигает нас всех врасплох! Успеваю упасть и перекатиться под горку кирпича «головой от», как учили. И вжаться щекой в пыльную брусчатку с бешеным сердцем.
Забарабанило по металлу, засвистели рикошеты. Осколки надо мной пронеслись, врезаясь в потрёпанные деревья и прочие препятствия, долетая до недобитой трибуны, судя по звону и треску. Следом проносится раскат грома.
— Однажды мы поймаем эту тварь, — раздалось со стороны мехаров приглушённое.
— Догоняй! — Воскликнул один и взмыл в высоту.
Второй следом оббежал меня, помчав на плац к синему оргалиду!!
Похоже, эти мехи даже не заметили меня. И всё же спасли.
Поднимаюсь, шатаясь. От гари, темнеет в глазах. Руки винтовку еле держат.
Как хорошо, что Небесная прикрывает гражданских. Скорее всего, там и Татьяна! А я… Что ж я делаю? Куда бегу? Аксельбант на мне в крови чей–то всё ещё цветов флага российского. Знамени нет в руках, оно в сердце.
А значит… Разворачиваюсь обратно.
Пусть это будет моя последняя битва. Пусть я не нанесу ущерба. Но хоть отвлеку. Ведь слышу, да и предчувствую, что тяжело им. Каждый солдат на счету! Каждая винтовка. А выстрелы всё реже.
Воет сирена воздушной тревоги далеко и ущербно, и не ясно уже, когда начала.
Как гады сумели застать нас врасплох? Как подкрались так близко⁈ Тут же столько полиции было, дирижаблей боевых, что с подзорными трубами всё видят на десятки километров⁇
Приближаюсь к плацу и, не решаясь пойти по нему, начинаю движение вправо в обход. Так, по крайней мере, сумею понять, обстановку.
Миную шпиль с памятником, и дыхание перехватывает.
Вижу здоровенную синюю тварь, которую со всех сторон безнадёжно лупят мехары, попутно отбиваясь от мелких! Чёрный мех вытворяет такие акробатические приёмы, что принцесса с её легендарным мастерством и близко не стоит. Но, может, я чего и не понимаю. Небесная тянет главную тварь на себя, отвлекая и уводя от всё ещё целого здания, которое примыкает к казарме. Лупит клинками мощно и жёстко, отбивая выпады, что ледышки дождём летят с массивных лап.
При этом пилоты переговариваются, что–то друг другу кричат сквозь мерзкий рёв тварей. Действуют вроде слаженно. Пытаются выстоять! На их площадке уже три десятка покоящихся ледяных туш. Вот это они покромсали!
Где–то за плацем со стороны трибуны ещё бьются мехи. Став последним в небе, ещё один горящий дирижабль рушится за стенами училища. А две вражеские «птицы» устремляются на помощь своему синему «ящеру»!
Натыкаюсь на двух полицейских, которые под газоном лежат целёхонькие. На меня уставились, как на чудище, а затем один замахал рукой, чтоб я отошёл от них и не привлекал внимания.
Только отвлёкся на служивых, страшный удар сотряс землю! Мехар принцессы в уцелевшую часть трибуны влетел спиной, провалившись в неё до самого основания. Полностью проигнорировав тлеющие обломки дирижабля. И, похоже, собрав их часть.
Стряхнув ещё троих мехов, синий оргалид грузно пошёл на неё, распинывая трупы собратьев и давя тела людей!
Новый мехар появился буквально из ниоткуда! Тот, который третьим был в звене принцессы, с заострёнными плечами и резаками более широкими.
Одну птицу пятиметровую он рубанул наотмашь устало. Показалось, что она его даже схватила, но завалилась на бок, кашлянув жижей, и замерла. Пользуясь отвлечением, вторая, чуть массивнее, сцепила смельчака сзади и зажала когтями, явно застав врасплох!
А ему и помочь некому.
Синяя тварь нависла над мехом принцессы, который, похоже, застрял в балках от обломков. Но тут подскочили почти одновременно три оставшихся меха, и каждый ухватил тварь за конечность, не давая принцессу задавить. А оргалид как раз это и задумал! Да он в пол броненосца массой! Здесь шансов вообще никаких.
Сцепились все, ни туда, ни сюда. И пятого меха птица зажала, скрежет когтей о крышку кабины стоит мощный. Тварь хочет пилота достать.
Ясно же, что сила мехов неумолимо тает, стоит любому отпустить, и исполинская тварь размажет принцессу вместе с мехаром по плацу.
Озираюсь по сторонам. А мехов уже и нет в подмогу! Монстры по округе беснуются. А у трибуны уже дым от металлической брони пошёл. Плохи дела!
Страшно до чёртиков. Три вдоха! Дистанция метров семьдесят! Поднимаю винтовку и стреляю по Синему! Один выстрел! Второй! Третий! Ему хоть бы что! Вообще никакого внимания. Затвор отвожу, чтоб четвёртый сделать, заклинило! Скрипя зубами, додёргал назад нервно, гильза вылетела вместе с патроном. Последний в патронник досылаю. Стреляю! Без толку.
Новую пятёрку патронов заряжаю. Три шага делаю вперёд, и поджилки трястись начинают. Да что со мной⁈
Перезаряжаю! Стреляю! Плывёт силуэт цели.
Ветер дует в лицо, по плацу вихрем пошёл, поднимая ледяную пыль. Жжёт лицо и щиплет глаза. Закрываюсь рукавом, отступаю. От едкого дыма кашляю. А вскоре и вовсе валюсь.
Сквозь ветер слышу, как трещат механизмы, как отчаянно держатся мехары. Как подбираются к ним ещё оргалиды, отведавшие человеческой плоти в учебных корпусах и штабе.
Что делать⁈ Что… мне… делать⁈ Мысли проносятся, как ветер.
И вот он зовёт меня.
Нет, не голосом, а скрипом металла. Будто хочет вырваться из плиты и доказать всем нам, что время его не прошло. Что он готов ещё послужить своей Империи.
Наш памятник герою, истерзанный, но не поверженный мехар.
К нему и ползу я. Отчасти обезумев.
Но с мыслью здравой: а что если, привлеку внимание хотя бы тем, что залезу в него⁈
Поднимаюсь по ноге, опираюсь на обрубок лезвия задницей и что есть силы, с размаха бью прикладом винтовки по навесному замку. Четыре удара и слетает, как миленький.
Петли даже не заржавели! Подцепляю тяжёлую, бронированную крышку кабины. Отбрасываю её, ударяется о стальное брюхо звонко! То, что надо!
Не могу удержаться. Влезаю! Если погибать, так лучше в кабине этого меха. Пусть знают Сабурова! И не которого принцесса выгнала с позором.
А того, кто до последнего сражался. Как наш герой.
Даже если это будет жалкое подобие. Даже если оргалиды просто придут ко мне и выскоблят отсюда. Кровь моя, отца моего всё равно здесь пропитает всё.
Ха. Вот оно, бать.
И не так просто от меня избавиться, товарищи командиры.
Ноги в гнёзда, на педали. Пристёгиваю ветхие ремни. Руки в другие гнёзда, ладони на ручки. Сжимаю крепко.
— Идите сюда! Твари!! Ещё мехар!! — Кричу и тут же срываю голос до сипа.
Отдышаться не могу. Что творится со мной⁈ Почему же так бьётся сердце, что стук сливается в неистовый зов. Откуда столько торжества в груди!
Похоже, всё, кукушка поехала. Кольца с эрением ведь нет. Но чудится, что загудели механизмы. Нагрелись ручки, отдавая связь. По синим полупрозрачным палочкам картинка в воздухе перед лицом выстроилась, проявляя призрачный боевой прицел и контуры приборов.
Точно всё, как в учебнике. Ну, наконец — то, сумел представить. Растягиваю улыбку, встречая грёзы наяву. Вот они какие.
Через миг захлопывается крышка кабины, заключая меня полностью! И всякие сомнения со щелчком улетучиваются.
Я завёл мехар без кольца!!
Хочется ущипнуть себя, да руки заняты. Шевелю пальцами пропоротой пятки, и боль простреливает гадкая. Вот и всё. Не сон это! И не бред сумасшедшего.
Но нет времени на ликованья. И на радости тоже нет. Не к месту. Ни к чему. Мы так и не потренировались на практике, поэтому я пробую всякие движения, надавливая на гашетки так и сяк! На педали жму. Ёрзаю внутри замкнутой коробки, как неугомонный ребёнок.
Пошатнулся мехар вдруг! И запылало моё сердце.
— Ну что отродья? — Бурчу себе под нос и дальше уже громко: — Самый главный страж училища небесных юнкеров взял да ожил!
Горло засаднило. Да плевать.
Начинаю действовать!
Выдрал ногу из кладкисо звуком рвущихся в почве корней, шагнул! И устояла машина!! Вторая нога сама с треском и лопаньем вынулась. Мотнуло, но сделал ещё шаг, вспоминая уроки на ходулях.
Поворачиваю к плацу, переставляя ноги. С первыми шагами не понял, но дальше тяжело, будто гири к ногам подвешены. Наверное, со стороны смотрится, не очень уклюже. Но это не важно, главное, что получается! И мой мехар поворачивается к трибуне. Ох, лишь бы не завалиться! Лишь бы не упасть…
А на плацу к моему глубочайшему сожалению боевая обстановка уже изменилась.
Мехар принцессы в зубах синей твари! Которая сама перекошенная стоит и рычит утробно с бульканьями.
Одно крыло монстра изломанным полотном лежит, под которым ещё мехар копошится. Лезвие его клинка торчит из перепонки пробитой насквозь. Ещё один гвардеец под ледяным брюхом застрял, крылья его страшно покорёжены. А чёрный мех клинком поперёк пасть держит, не давая сомкнуть. Но и его в ответ тварь зажала лапой, пытается выдернуть и челюсть сомкнуть.
Пятый мех, похоже, встрял по полной! Монстрам подкрепление пришло, и уже два птице–образных оргалида его сцепили.
Начинаю движение незамедлительно! И чую, что каюк им, потому как мелочёвка ещё подтягивается. На призрачной карте окружающей местности движутся объекты, маркированные по–разному. В том числе и ещё три меха, которые по училищу скачут, но тем гвардейцам явно не до проблем здесь.
В кабину то и дело с помехами врываются обрывки приглушённых, гундосых речей. На экране призрачном стрелки на приборах скачут, цифры бегут. По центру линза висит перед лицом, через которую всё вижу! И даже, что по бокам творится. Рябь только сбивает. И не становится почему–то прозрачной кабина. Всё–таки это же подбитая машина. Поэтому плетётся грузно и тяжко, как из последних сил. Скрипят шарниры, как не смазанные петли калитки. Скребёт кусок крыла по мелкой брусчатке плаца. Стремлюсь быстрее, а педали и усилители на поршни туго поддаются, механизмы всё же прикипели. Однако понемногу расхаживается машина, да только ноги уже ватные.
Первую половину пути до трибуны всем на меня плевать, а дальше уже начинают обращать внимание! Из–за ширины шага приближаюсь непривычно быстро. Через линзу обзор искажается сильнее по мере отдаления от её центра. Всё людское кажется маленьким. Страшно опускать взгляд вниз и смотреть под ноги.
Вскоре мой мир сужается до башки твари, мехара принцессы и её соратницы.
— Мне чудится, или мех Суслова ожил? — Раздаётся из машины, частично задавленной тварью.
— Тоже вижу! — Выдаёт девушка из чёрного, кряхтя. — Чертовщина какая–то! Эй? Ты кто будешь? Отзовись!
— Не важно, — отвечаю негромко и понимаю, что сам себе сказал. Не слышат они, а я и не знаю, как рупор включить или что тут за голос отвечает?
Да и ладно. Сближаюсь!
Башка, величиной с добротную карету, под весом двух мехаров опустилась к земле. И я могу дотянуться. С одной стороны шесть глаз каплевидных с точками синими, фиолетовыми и красными вместо зрачков, посажены глубоко. Два в трещинах, но не вытекли.
Тянусь обрубком клинка туда.
— В ухо коли! — Кричит девушка из чёрного.
Лобная кость окантовкой толстой сбоку с шипами переходит в острый рог, под которым ушная пещера. Клинок со своей шириной явно не проходит. А вот обрубок с торчащим осколком вполне!!
Толкаю рукоять, выбрасывая руку меха с неимоверными усилиями. Почти попал в дырку! Почти… Жила стреляет в локте, кисть почти не слушается!! Замирает металлический обрубок руки. Гаснет панель!! Тускнеет.
Твою ж дивизию! Сдохла машина.
Сжимая зубы до треска, давлю из последних сил.
Сердце долбит, мурашки по коже. Начинает трясти от холода, как будто я голышом в лютый мороз оказался в чистом поле!
Крик вырывается сиплый сам собой. Плевать на всё, лишь бы дотянуться!! Додавить!! Пронзить тварь!! Плевать на всё, да хоть сдохнуть, но прикончить!! И очистить род от клейма.
Отомстить за родных!! Тогда ведь тоже была синяя тварь. Возможно, она и есть.
Сил нет, не могу. Тела не чувствую. Бать, прости меня.
Шум врывается в сознание, будто скалы трескаются!! Следом металлический звон поступательный, который словно наращивает с каждым ударом тяжесть на гашетке вытянутой руки меха!!
Что⁈ Вижу уже силуэтом серым, как на осколок вместо клинка нарастает штырь, будто из него выдвигается. И входит в ухо! Да так, что завибрировала земля, ибо оргалид задрожал.
Достал–таки⁈
Скопив немного сил, делаю отчаянный рывок!! И штырь резко вгоняется в череп оргалида до упора!!
Получи тварь.
Оглушительный рёв пронзает до дикой боли в мозгу! Которая ничто по сравнению с моим безумным ликованием. Получи, тварь поганая! Сдохни!!
Оргалид изворачивается, и перед тем, как все приборы с линзой окончательно погасли, вижу его когти перед собой. Скрежет! Рывок! Бьётся голова об одеревенелый бок кабины, но я держусь в сознании, прочувствовав не хилое сотрясенье.
Ощущаю свободный полёт секунд пять, затем резкий удар, от которого сильно мотнуло, скрежет по камню, кувыркания по земле. Остановка. Кратковременная тишина и моё сопение в темноте.
Похоже, монстр сделал всё за командиров. Вышвырнул меня из училища.
Новый рёв с нотами обиды раздаётся протяжный уже со стороны. С ним тварь и удаляется, взмывая в небеса.
Интересно, как она взлетела с подбитым крылом? Восстановилась? Слышал я такие байки. Выходит, что правда.
Синих оргалидов, как генералов, не так уж и много. И приходят они со своей армией. События прошлого чаще, как в тумане. Но иногда вспоминаю обрывками события, перевернувшие мою жизнь. И эти глаза я тоже вспомнил. Почему–то только сейчас. Это тот самый монстр, убивший всю мою семью. Теперь уверен.
Когда–нибудь я до тебя доберусь, синий оргалид…
На душе спокойствие и усталость.
В лежачем положении на боку шевелю руками, ногами. Всё откликается и работает, вроде… снимаю ремни, толкаю крышку кабины. Нет, не заблокирован. Руки ослабли, но всё же поддаётся. Мех без жизненной энергии её и не магнитит, чтоб препятствовать. Ногой помогаю отодвинуть крышку. Открывается со скрипом до середины. И я вываливаюсь на городской газон.
Дерево мехара придержало, иначе бы по горочке скатился прямо в холодную воду залива. Поднимаюсь, шатает меня. Запах гари вдыхаю полной грудью. Ветерок с набережной в лицо.
Сирена всё ещё воет. В училище стихает бой, заглушается треском пожарища. Главная тварь улетела, её уже и не видно. А без неё принцесса с командой доведут бой до победы.
Надеюсь, что так.
Вижу с высоты пригорка дневной Владивосток. Западную его часть. И сердце сжимается. Всюду дым над крышами и средь деревьев, особенно хорошо видно разрушения по склонам. Это означает лишь одно. Оргалиды атаковали не только училище.
Фёдор! В груди холодеет от мысли, что твари и до поместья добрались!
Дед, не дурак. Спрячется. Но если его завалило? Или пожар загнал в западню⁈
На мехара смотрю. Новые борозды на броне. На штыре розовая кровь неестественно яркая.
— Прощай, гвардеец. Для меня честь побывать твоей частью, — говорю ему с грустью, отдаю воинское приветствие с рукой к голове без фуражки. И удаляюсь.
Больше нет мне здесь места. Я и сам такового не вижу.
Потому что Сабуров передал своё знамя, и духу его здесь больше не будет. Как и прозвучал приказ её высочества Небесной принцессы.
Спешу, спотыкаюсь. Надо скорее добраться до Фёдора. Больно, чёрт.
Злюсь, собирая силы в кулак. Перехожу на бег!
И не приемлю меньшего, презирая всякую в себе слабость. Ибо я возвращаюсь домой.
Нет, не как побитый пёс.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная. Поместье князя Сабурова.
2 июня 1905 года по старому календарю. Пятница.
Поздним вечером я добрался до своего Дома. И убедился, что всё у нас спокойно.
Долго добирался. И это несмотря на то, что добрые горожане, спешно покидающие город, подбросили на повозке, сократив мне треть пути.
Пока ехал и смотрел на угрюмые лица людей, чувство такое гадкое прорывалось, будто предал нас кто–то. Ведь как возможно, что нелюди точно просчитали и одним ударом хлопнули всё приморское командование вместе с училищем мехов и юнкерами.
Ну, может, не всех… кто–то должен был уцелеть.
А ещё я думал о Татьяне и её отце. Граф Румянцев не смог бы пропустить такое событие по случаю приёма Небесной, он должен был быть в делегатах. Жаль, если погиб.
Знаю, что сделал всё возможное. Но когда спесь сошла, понял, что не нужно было уходить, не убедившись, что Татьяна в безопасности.
И теперь волнение не оставляет меня.
В самом городе царит паника и неразбериха. Лишь пожарные расчёты действуют слажено. Много построек близ набережных разрушено и сожжено, много людей покалечено и убито. Похоже, оргалиды отступили сами, но некоторых успели настичь мехары. О чём свидетельствовал едкий дым от быстро разлагающихся тел поверженных тварей, витающий по всему Владивостоку.
За первые два часа пути по взбудораженным улицам сложилось впечатление, что монстры прошлись по городу сотнями. К чему мы оказались не готовы.
И чёрт бы их побрал, тварей поганых.
В поместье тишина. Стемнело, и лишь полная луна теперь светит скупо. Преодолев оградку, пройдя заросшее поле по тропке уже наощупь и добравшись до сараев, я стал звать Фёдора. Когда дед не откликнулся, у меня вновь похолодело в груди. Быть может, он мой голос сиплый не узнал?
Не был я здесь больше полугода, но ничего не изменилось. Сарай наш жилой, утеплённый и годный по площади не хуже избы, под замком навесным. Запасной ключ под камнем. Внутри прибрано, пахнет сушёными полевыми травами. Фёдора естественно нет, раз закрыто. Но судя по тлеющим углям в буржуйке, где–то поблизости. Кувшин с водой ключевой на столике, сухари в мешочке.
Измученный жаждой накинулся и выдул половину сосуда прям из горла, звучно глотая, и только потом набросился на сухари. Запоздало спохватился, что надо оставить и деду. За воду не переживаю, у нас колодец свой есть.
Чуть передохнул на табуретке, ног уже не чувствуя. Снял подсумок с патронами, которых, как оказалось, много прихватил. И хорошо, у Фёдора где–то и винтовка припрятана, калибр вроде тот же. Лампу масляную отыскал со спичками. Поболтал банку, ещё что–то плещется. Пошёл искать деда по округе уже с горящим фонариком.
Пусто у нас и безлюдно, соседей никаких. Зато деревьев много, по осени краше края нет, золотая листва, красная, зелёная… Сейчас тишь да гладь, только с залива волны шумят, да чайки покрикивают. Вскоре страх снова наплыл. И от холода заколотило. Образы тварей вместо кустов, да товарищи истерзанные в траве мерещатся.
Минут сорок бродил в поместье по пригоркам, устал взбираться по заросшим тропам, по которым в детстве носились и змеев воздушных пускали с братьями. К бухте двинулся, берег в двух сотнях метров всего–то. Там у нас пристань, которую почти всю по доскам давненько растащило ворьё. Чайки что–то на ночь разорались. Никогда такого не было.
Полпути прошёл, и Фёдора увидел! Навстречу тащится с удочкой, сачком, да ещё и тележку толкает. Вот так сюрприз.
— Андрей! — Воскликнул, всё побросав и ко мне поспешил. — Какими судьбами⁇ Увольнительную дали после парада? Как отмаршировал? Подожди, что с тобой⁈
Ахнул, рассмотрев, и налетел буквально. За плечи взял, в глаза смотрит. Всё видит.
А мне волновать старого не хочется. Знаю, что глуховат он стал, и раз спокойно прогуливался, похоже, пушечную канонаду и не слышал. Но всё не утаишь.
— Оргалиды на училище напали, — ответил.
— Батюшки! — Ахнул, отшатнувшись. — А с голосом что?
— Со мной всё хорошо. И там вроде отбились, — отвечаю и кривлюсь.
— Что творится…
— В общем, теперь я здесь. Назад не пойду.
— А чего так⁇ — Недоумевает.
— Да ничего, просто не пойду, — ответил устало.
Смотрит пытливо, а затем выдаёт:
— Твой отец меня когда–то от каторги самой адской спас. Я старшего офицера ударил по дурости, и на смерть.
— Нет, не за драку меня выгнали.
— Всё–таки выгнали, — произнёс удручённо дед, подловив.
— Да, но я ничего плохого не сделал. Не спрашивай, — бурчу.
— Не буду, князь, — ответил на выдохе и к тележке повернулся. — Что ж, заживём по–старому. Нет худа без добра, вон сколько рыбы, я уже третью ходку делаю.
Спешу к телеге и я, отбирая у него ручки. Нечего деду корячиться, и так еле ходит.
Рыбы действительно целая гора. И крупной!
— Откуда столько? — Интересуюсь.
Селёдка в основном, осётр даже есть! Уссурийский залив никогда нас так не радовал прежде.
— Не знаю, ваше высочество. Рыба, как с ума сошла. Косяками у самого берега ходила до полудня. Саком отсекал и выбрасывал. Вот езжу, собираю теперь, пока чайки всё не склевали.
Усмехнулся себе под нос горько. Вот оно что. Рыба не сошла с ума, она оргалидов испугалась. Теперь понятно, как они подкрались так близко незамеченными. Под водой шли. И, наверное, сразу через оба залива. Наше поместье–то на побережье Уссурийского. А училище на Амурский залив смотрит.
— И куда нам столько рыбы? — Развожу руками.
Фёдор всегда был, как хомяк, всё в дом таскал.
— Мелкую засушим, какую завялим и закоптим. Остальную на рынок. Завтра же в город отвезём. Чтоб рубли на уголь, соль и специи были.
— Кому ты продавать собрался? Народ из города бежит, — простонал я.
— Ну тогда в поместье Корсаковых сбагрим и в Находку отвезём. Постой–ка, а чего народ бежит–то?
— Боятся новых нападений. С Иркутска эшелоны с пушками едут, вряд ли просто так. Анастасия Николаевна тоже сюда не по прихоти своей явилась.
— Ну дела. Думал, на моём веку с войнами уже завязали.
— Надеюсь, обойдётся, — говорю и толкаю телегу.
А сам думаю, скорее бы на койку костьми упасть.
— Постой–ка барин, — ахает Фёдор, чуть отстав. — С ногой что? Хромаешь хуже моего.
Пришлось рассказать о проделках Максима. Дед мной возгордился ещё больше, когда узнал, что подлецу начистил рыло, не пропустив удара. Уроки бывшего чемпиона зря не прошли.
Но затем Фёдор не на шутку озадачился моей ногой. С чем, с чем, а с аптечными средствами у дворецкого всегда всё было в порядке. Сколько раз я с пригорков скатывался и на пляже о камни коленки стёсывал. Вот и сейчас, бросив улов, он занялся моей стопой.
— Как бы гангрену не схватить, — забеспокоился дед, бинтуя уже после мучительной обработки раны. — Сделал, что смог. Тебе бы в госпиталь.
— Думаю, сейчас там дел невпроворот, — ответил безрадостно.
— Тоже верно, — согласился дед. — Ты сиди, я костыль принесу.
— Издеваешься⁇
— Пару дней походишь, не переломишься, — заворчал. — Так надо, чтобы рана затянулась.
Замечательно.
— Так, пора ухой заниматься, голодный, небось, — добавил Фёдор.
Показалось, что он и рад моему возвращению независимо от обстоятельств.
Я и сам соскучился по родному месту очень сильно.
Ночка выдалась беспокойной. Всадники носились у самой ограды. Фёдор предположил, что как минимум гусарский полк прошёл в сторону Владивостока. Выходил несколько раз на странные шумы и почему–то решил меня охранять. Достал–таки винтовку и возрадовался патронам. Потому что своих было только два штуки.
— Теперь можно и на медведя в тайгу, — посмеялся даже, протирая цевьё тряпкой.
— Ага, два хромых охотника, — парировал я и добавил: — а кто нашу драгоценную рыбу охранять будет?..
Утром, когда умывался на улице, заметил в зеркальце, что у меня ещё и лицо исцарапано. Да волосы приплавлены на левом виске.
Но не сильно расстроился, ведь красоваться уж не перед кем. Форму парадную выстирать осталось, да с сапогами назад вернуть, когда всё хоть немного уляжется.
Нашёл свою господскую одежду в сундуке, оставшуюся от отца. Старая, но чистая. Слегка помятая. Рубах хороших хлопковых много. Так ничего дед и не продал, хотя я наказывал.
На облагороженный пригорок доковылял за ним, где у нас смотровая. Раньше здесь была отличная беседка, где мы всей семьёй завтракали с музыкой и шикарным видом на залив. Всё нам подносили слуги, иногда сестра маленькая играла здесь на скрипке. То одна, то с учителем.
Фёдор задержался на пригорке, долго глядя в сторону моря через подзорную трубу, чем и вызвал мой интерес.
— Это ж отцова, — удивился я, рассмотрев её получше. — Думал, ты её продал.
— Да ты что, барин, — ответил с нотками обиды, продолжая смотреть. — Мне твоё наследство разбазаривать право не дано. Ох, как они зашевелились–то, одно загляденье.
Прокомментировал и мне трубу передал. Резкость перенастроил, интересная картина открывается.
Трубами небо утреннее коптя, четыре броненосца рыболовные сети с большими белыми поплавками растягивают по заливу в паре километрах от берега южнее нашей бухты. Несколько уже встали на якорь. Над ними боевой дирижабль завис. Чуть подальше через туман проявляется силуэт ещё одного воздушного судна.
Вчера двенадцать штук оргалиды, как семечки пощёлкали. Застигнутые врасплох воздушные суда успели сделать не более нескольких залпов по летающим тварям, вырвавшимся, скорее всего, из воды. Сейчас дирижабли используют для разведки. Сверху видно больше, что там под водой подкрадывается, чем с тех же сторожевых броненосцев.
— Правее бери, — раздаётся от деда. — Видишь?
Сторожевики быстроходные ловят японские шхуны. Штук пять насчитал.
— Раз к нам бегут, значит и у них беда, — предположил Фёдор.
Поместье князя Сабурова.
7 июня 1905 года по старому календарю. Среда.
Никто не примчал ко мне истребовать патроны или форму. Никаких вестей из училища. Нет до меня дела. Понимаю, раны им зализывать ещё долго.
Мехаров в небе вижу каждый день, то далеко, то близко. Один или два проносятся или уже шлейф от них в небе замечаю.
За пять дней я восстановился, к счастью, рана затянулась. Как раз возникла потребность с дедом караул ночью делить, ибо появились в округе мародёры.
С мордами наглыми и воровскими под видом обычных горожан стали лазить по оставленным господами поместьям. Хотели влезть и в наш сарай, где продукты хранятся. Но убегали, спотыкаясь, когда я с винтовкой вышел и заявил браво, как при караульной службе учат:
— Стой, стрелять буду!
Только забор нам подпортили, собаки…
Большую часть рыбы удалось продать. И в пригородных сёлах, и даже на дороге. Вроде понемногу берут, но всё разошлось за милую душу.
В основном этим занимался Фёдор. Я только помогал, и мне не зазорно было с телегой стоять. Кто знает, что молодой сударь в старой одежде, не кто иной, как целый князь. Простой люд видит по–своему.
Зато появились деньги на молоко, и даже сыр с маслом. Пусть цены и взлетели после нападения оргалидов, но соизмеримо с нашей рыбой. У солдат Фёдор ещё консервы наменял. Инструмента закупили хорошего и гвоздей. Решили забор в первую очередь обновить, подумываем и о постройке избы. Леса у меня в поместье хоть отбавляй.
— Наймём китайцев, — Фёдор всё за своё. — Напилят нам брёвен. Ух, заживём, барин.
— Да где ты там заживёшь? — Посмеиваюсь в ответ, кивая на корабли в море. — Сидеть бы нам ниже травы, тише воды.
— Тогда землянок накопаем и благоустроим, — подшучивает дед. — Будем жить, как партизане.
Беспокойство витает в воздухе вместе с дымом от угля, что порой сюда тонкими струями запаха доходит.
Потоки уезжающих из города людей поубавились. Зато въезжающих военных только растут. Уж и телеги с орудиями потянулись по главной магистрали. В заливах в связке с дирижаблями дежурят целые эскадры броненосцев, заблокировав морской путь гражданским судам.
На железнодорожном вокзале ажиотаж не утихает, толпы народа желают уехать на поезде, но железнодорожная линия под военные эшелоны занята, расписание скудное: один поезд в день только под гражданских выделяется. А прибывает по три вместе с новыми батальонами солдат из западной части Империи, артиллерийскими орудиями и провизией. И никого из властей уже не колышет вызываемая тем самым паника.
Сложилось впечатление, что к настоящей войне готовимся. Фёдор, пока шастал по рынкам, слухов немало насобирал, некоторые такие страшные, что волосы дыбом. Будто Японию оргалиды уже, как США оккупировали, разбив там наши колониальные войска. Захватили новый плацдарм и теперь готовятся высаживаться на наш полуостров и другие приморские города.
После полудня ко мне ротмистр кавалерийский пожаловал в мундире красивом с клёпками и шнурами золотыми. А за ним и целый отряд бравых гусар набежал.
Лошади заржали беспокойно, я и выскочил с винтовкой из–за сарая в одной рубахе. А этим хоть бы что, усы с завитушками, глаза горят, лошади кружат их и копытами бьют у забора.
Как назло Фёдор в отлучке, с ним намного спокойнее. Но я иду навстречу, негоже выказывать невежество.
— Командир второго эскадрона шестого хабаровского полка ротмистр Илларион Грибоедов! — Представился с седла темноволосый худощавый мужчина лет сорока. — С кем имею честь?
С Хабаровска? Ого. Шестьсот пятьдесят километров проскакали.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился в свою очередь, убирая винтовку за спину и рассматривая с интересом расписные декором чёрные ножны сабель.
— Я ж говорил! — Раздалось сбоку радостное, и выехал на видное место ещё один гусар. Этот повзрослее командира. Прапорщик, судя по погонам. С одним белым глазом и шрамом на щеке глубоким под ним.
С коня слез и, за забор уздцы зацепив, через калитку без спроса прошёл, как к себе домой.
— Это ж я, дядя Сашка, гусар Азаров! — Воскликнул и полез обниматься с радостным смехом.
Опешил, заметив, что другие гусары стали спрыгивать. Обнял меня, в обе щёки расцеловал.
Стою, как дурак.
— Не узнал⁇ Андрюшка? Я деда твоего знавал, когда ты ещё не родился. Мы с ним вместе в полку служили. Столько барышень пере… хм. А потом в гости сколько раз я сюда приезжал.
Отпрял, глаза его блестят. Смотрит, за плечи взяв. Начал песню мне напевать. И тут меня осенило:
— Дядь Шурик?
— Ну или так! Сколько лет, сколько зим!
Снова обнял, я в ответ.
Узнал я его. С глазом у него нормально всё было. Много раз гусар Азаров у нас гостил, на плечах меня таскал постоянно, а я усы его всё накручивал в обратную сторону. Нравилось мне делать всё наперекор.
— А помнишь, как ты мою саблю в море утопил? — Вспоминает былое, сияя. — За ней ныряли матросы батьки твоего. Ой, сорванец он был, братцы!
— Это когда огромного краба ещё вытащили со дна? — Усмехнулся я, вспомнив тот эпизод.
— Так он же драться за саблю начал, решил, что она его и не отпускал, — заявляет дядя Сашка и смеется ещё громче, товарищи подхватывают.
Спешившись, гусары стали кланяться мне короткими кивками, представляясь. Последним сам ротмистр. Но он сразу с делом:
— Нам приказано оборону держать в бухте Якорной. В лесу скудном чалиться — дрянная затея, без вида на море, мы как слепые котята. Позволь, князь, лагерем у тебя стать? Всем же веселее.
— Земли много, пожалуйста, — ответил ему дружелюбно.
— Соболезную утрате, Андрюш, — произнёс Азаров, тяжело вздохнув. — По–другому здесь всё было.
— Разрушили всё, — согласился с грустью.
По плечу похлопал меня.
— Хороший был мужик, — выдал ещё один старый гусар и тоже по плечу хлопнул…
Было тихо и спокойно, только чайки покрикивали. Но вот табун в сто двадцать гусар набежал. Стали живенько лагерь оборудовать. За каждое дерево спросили. Полевая кухня на телеге подъехала, кашей меня угостили.
Дядя Шурик, разобравшись, что к чему озадачился. Мол, живу я в нищете не по заслугам.
— Батя его лучшим мехаводом был в Приморье, — выдал за костром. — Столько жизней спас, никакие крысы его имя не запятнают после.
— Знаем, знаем, — подтвердили гусары. — Сабуров–князь боевой был. И семью жаль. Дай Бог, обойдётся, вернёмся в Хабаровск без боя. А тебе здесь, что надо говори, поможем под шумок.
Кивнул с комом у горла. Растрогали меня гусары.
Фёдор к ночи только явился, когда я уже места себе находить перестал. Впервые он так долго.
Дед гусара Азарова сразу узнал. Обнялись они горячо, в щёки друг друга расцеловали. Вспомнили все заслуги бывшего гренадёра и то, что тот боксёром лучшим был.
И всё же заметил я, что Фёдор мой сам не свой стал. В лице переменился.
Зато я с новыми гостями отвлекся от дурных мыслей, перестав думать о словах принцессы на строевом смотре. Вот только тоска по Татьяне Румянцевой стала точить сердце только сильней. С гусарами, которые в основном о барышнях и говорят, по–другому никак. Помимо всего прочего вогнали в краску меня своими шутками неприличными, да закоптили табаком.
От Татьяны никаких вестей. Хотя в глубине души надеялся получить очередное письмо с гонцом. Ведь все предыдущие мне Фёдор приносил, они сюда и приходили.
Гусары тоже не смогли толком ничего про Румянцевых сказать. Зато про дочку Третьякова таких баек наслушался! Что она от гусаров без ума.
Через два дня стало невмоготу, решил собраться в город и разузнать о Румянцевых хоть что–то. Тем более с эскадроном гусар в поместье можно уже не переживать о мародёрах.
В центр Владивостока, где всё зарастает военными постами, тяжело пробиться, но попытаться стоит. Азаров мне даже лошадь нашёл.
А Фёдор, мой запасливый, ещё сундук с одеждой приволок, где нашлись парадно–выходные одежды отца.
Отправился в город с рассвета.
Владивосток. 10 июня 1905 года по старому календарю. Суббота.
Выехал, надев лучший отцовский костюм. Ведь встречают, как известно, по одёжке.
Дорога до города оказалась не скучной. То, что с телегой я преодолевал по селеньям за полдня, на лошади проскакал за час. В лесах и деревнях лагеря военные стоят. Звук топоров и пил не умолкает. Валят деревья, что–то на лагерь и оборонительные ежи у берега, что–то на восстановление города. Во Владивосток телеги с брёвнами и тянутся.
Похоже, армию нагнали с запада не только для обороны, но и чтобы город отстроить да укрепить.
Раньше думал, что один оргалид — это событие. Вылезет где–нибудь на окраине или упадёт с неба в пяти–семи километрах от водных границ, натворит бед, пока к нему не прилетят наши герои и не прикончат. Иногда справлялись и полицейские, расстреливая его целым отрядом из пистолетов и винтовок. Бывало и ополчения с вилами зажимали, если мелкий попадался. Уже мёртвый оргалид истлеет без следа за полчаса и потом только выжженная земля под ним остаётся.
Но теперь я смотрю на солдатиков, шныряющих в селе в поисках браги, за гусарами, заигрывающими с деревенскими девками, за офицерами, курящими через трубки свою махорку. За артиллеристами, волочащими эту несчастную пушку семидесяти пяти миллиметров калибра. И понимаю горькую правду.
Такие войска только против людей хороши. Они и охраняли границы Империи на юге и западе. Подавляли восстания, убывали в индийскую колонию для смены гарнизонов, где только горцы из Пакистана доставляют проблем.
В глубине души очень надеюсь, что оргалиды ещё долго будут готовить подобную атаку. На училище обрушилось целое войско. До этого лишь девять лет назад было подобное событие, когда твари атаковали наше поместье.
Их было слишком много. Но кто об этом расскажет? Десятилетний мальчишка? Фёдора в тот роковой час в поместье не было, поэтому и спасся. Тогда и не поверили, что монстры так умеют.
А сейчас вон запрыгали, полков десять уже на полуострове. Когда жареным запахло, когда чинов столько погибло.
Выходит, принцесса знала заранее, что такое будет? Тогда на плацу и упрекала коменданта Третьякова и генералов, мол, на вашей совести, что не объявили об угрозе мирным жителям. Прокручиваю в голове разговор их. Даже Небесная просчиталась на день–другой. Иначе с ходу поставила бы нас в ружьё да разогнала всех гражданских.
Досталось же ей. И не побежала, не стала спасаться.
Вот она какая, эта Небесная принцесса. Но почему она так со мной? Неужели ненависть к моему роду для на неё, как открытая рана до сих пор? Чем я ей не угодил?
Наверное, уже не важно.
Жаль, что путь в меха–гвардию для меня закрыт. Жаль, что больше не почувствую эту мощь и силы убивать тварей. Мне не ощутить вкуса такой лёгкой мести.
А мы лёгких путей и не ищем. Да, бать?
Ты ведь тоже не сразу стал мехаводом.
Но сейчас думаю не об этом. Глядя с высоты седла на бравые и смелые лица солдат Российской империи, на серую дымку над городом, на удручённых селян, которым и податься некуда, мыслю о том, что и мне стоит послужить Родине, независимо от моих амбиций.
Я один из немногих, кто уже пережил вторую атаку оргалидов. Я знаю, как сражаться. Мне всё проще контролировать свой страх.
Мне известно не понаслышке, когда самые отважные солдаты трясутся, забиваясь в глубокую нору. И пусть сердцами они горят, но тела их не слушаются. Это как встать у края пропасти и помыслить сделать следующий шаг. Инстинкт может и не дать. А оргалиды вызывают такой страх, что стрелки в упор попасть по ним не могут.
Не стану я отсиживаться в поместье. Дом, забор… всё потом.
В ополчение города запишусь. Так служить буду. И пусть Фёдор меня простит, оно всё мне и не надо, земля эта пустая и мёртвая, напоминающая о горе. Два сарая, деревья и холмы, без людей родных и любимых — всё ненужное.
Самому деду надо рублей дать побольше, да отправить в Хабаровск от опасностей подальше…
В город въехал без проблем ещё до полудня, несмотря на то, что полицейские с солдатами на меня с недоверием посматривают. Но стоит пройти кордон, дальше на центральных улицах жизнь кипит, как и раньше. С тем исключением, что военных прибавилось.
В бухте Золотой рог кораблей военных почти нет, много судов на дежурстве за мысами. В небе шесть дирижаблей насчитал. И один мехар на север пронёсся за всё время моего пути.
Дом офицеров, как стоял, так и стоит. Здесь и в округе никаких разрушений.
Привязав гусарскую лошадь к калитке, постучался в дверь с волнением.
Тётка вышла седая, закутанная в шерстяной платок, заплаканная, несчастно на меня посмотрела. Похоже, управляющая.
— Доброго дня, сударыня, — начал с придыханием.
— Закрыты мы, распоряжение Третьякова, — произнесла вымученно, перебив.
— Подскажите, сударыня, как мне найти дом Румянцевых? — Поспешил спросить, когда она уже стала закрывать обратно.
Задумалась ненадолго.
— У них вроде постоялый двор на улице Аврора имеется.
— А они там?
— Сударь, почём мне знать? Видите, что творится? — Заворчала и захлопнула двери.
Обернулся, по набережной отряд полиции прогуливается. Но тут же резко разворачивается обратно при виде горстки пеших гусар, идущих им навстречу, шпорами позвякивая.
Пока лошадь отвязывал, гусары у перил скопились и заохали. Полиция тоже в сторону залива уставилась. Подошёл и я глянуть с холодеющей грудью.
Нет, не плавающие тела. Просто корабельные доски, частично обуглившиеся к берегу прибило, от волн по камню набережной постукивают. И их так много, что жутко становится от осознания, сколько лодок разрушено, сколько людей утонуло. На протяжении километра вся береговая линия усыпана. В двух сотнях метрах слева — спуск, где уже люди возятся, что–то достают.
— Японская древесина, — прокомментировал один гусар угрюмо.
— Да что там у них стряслось? — Ахают другие.
— Даже ротмистр не знает…
— А вы чьих будете, сударь? — Обратились уже ко мне. — Форма не гусарская, а седло с символикой нашего полка.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился и дальше любезно объяснился: — второй эскадрон шестого хабаровского полка у меня в поместье лагерем встал, ротмистр Илларион Грибоедов выделил мне эту лошадь на поездку. Прошу заметить, с возвратом.
— А, барин, виноват…
— А чего вы барин, на паровозе не уехали отсюда? Любопытствуете?
Вопросами сыплют, а сами смеются. Разит, как от выпивших, перебивая запах табака. Аж тошно.
— Я по делу, — отвечаю, смутившись.
— Да мы тоже, — смеются.
— Выживший! — Раздаётся пронзительное со стороны полиции метрах в тридцати от нас.
Полицейские побежали к спуску в обход. А гусары мундиры поскидывали с сапогами и так полезли через перила. Верёвка откуда–то нашлась страховочная. Вроде разгильдяи на вид, а в таких ситуациях без шуток всё делают быстро и решительно, воды не побоявшись.
Вытащили выжившего быстрее, чем полицейские оббежали. На набережной растормошили его.
Как и ожидалось, выжившим оказался японский рыбак, который за доску уцепился, с ней и приплыл. А нет, даже не уцепился, привязали его. Совсем ещё пацан, лет четырнадцати. Мелкий, худой, в лохмотьях. Одно ухо разорвано.
Дрожит весь, зуб на зуб не попадает. Гусары кителем укрыли. Воды питьевой во фляге для него нашли.
— Кебо, наио, ёкай, — твердит всё без остановки со взглядом отрешённым.
— Да чего он всё бормочет, — посмеиваются гусары.
— Заговор, предательство, монстры, — перевёл подскочивший полицейский с ужасом в глазах.
Гусары переглянулись, посерьёзнев. Попробовали допросить, не реагирует.
Не став задерживаться, с бешеным сердцем я запрыгнул на коня и двинул к постоялому двору Румянцевых. Мысли в голову полезли дурные. А что если униженные японские правители под гнётом нашей Империи решились с оргалидами договориться? И сумели–таки найти общий язык.
Бред полный, не может быть такого.
Понятия не имея, где эта улица Аврора, я проскакал по набережной, где встретил целых два красивых экипажа. Не постеснялся кучеров спросить, чьи это кареты и как добраться до нужной улицы. Рынок центральный обогнул, народа сильно поубавилось, как и на улицах. На высотах артиллеристы возятся, орудия размещают, рабочие строят инженерные заграждения.
Вышел к колонне повозок с сибирскими казаками, идущими навстречу, пришлось посторониться и ждать, пока проедут. И конные, и пешие. В зелёных и болотного цвета кителях в синих штанах с красными полосами по швам, околыши светлых фуражек тоже красные. Все с винтовками и ранцами, набитыми до отказа. Станковые пулемёты Максима везут, боеприпасы, судя по ящикам и провизию. Лица серьёзные, матёрые. Вроде нет у нас войны масштабной, а эти, как с неё уже. Рота минимум прошла в сторону острова Русский.
Центральную площадь обогнул, где караулы выставленные полицией всех гражданских заворачивают. Краем глаза несколько мехаров заметил, стоящих в покое. Среди них и чёрный. Скорее всего, тот самый, на котором барышня резвая катается. Уверен, ибо цвет совершенно нетипичный для меха–гвардии. Да, точно её. Герб, символика, царапины.
Раз приближённая здесь. Значит, и сама Небесная где–то в городе. Если не в здании администрации сидит. Вздохнул глубоко, уздцы сжал и дальше поехал, поддав в бока.
Выехал на улицы, где оргалиды разрушения чинили. Не так уж и рьяно всё обратно строится. Дома так и стоят разрушенными, не везде погорелые завалы убраны. Шныряет по ним простой люд, копошится в углях и собирает что–то. Видимо, ценности пытаются найти.
Нашёлся дедушка на лавке невозмутимо сидящий и мудрый на вид, который мне правильно подсказал, куда ехать. Понял запоздало, что он у руин своих сидит. Вернулся и дал ему десять копеек на хлеб.
На развилке улицу припомнил. В одну сторону — Румянцевы, а в другую — училище прямо за холмом. Стоило бы съездить, да расспросить, в каком госпитале товарищи. Кто–то же должен был выжить. Покружил коня и двинул по прежнему пути.
Очередная улица и поворот. Оказалось, на окраине города доходный дом Румянцевых стоит, только со стороны западного въезда, ближе к вокзалу. В общем, на богатой улице, где спрос хороший.
Одно смущает, где–то за домами полицейские в свисток свистят, видимо, гоняются за кем–то. Пару выстрелов хлопнуло, лошадь ржанула, и всё стихло. Похоже, поймали.
Двор нараспашку, гусарские лошади в стойле. Обер–офицеры в таверне по соседству гуляют, через окна слышно. А здесь работницы хлопочут, как ни в чём не бывало простыни белые развешивают на заднем дворе. Женщина с руками толстыми колонку колодезную качает, вёдра наполняя. Лет тридцать, кровь с молоком, как гусары шутили на днях.
К ней и подъехал на лошади.
— Доброго дня, сударыня, не подскажите, это постоялый двор Румянцевых? — Поинтересовался с седла важновато.
Посмотрела снизу–вверх, щурясь. Щёки красные с ямочками, в улыбке расплылась.
— Ну Румянцевых, и что?
Понятно, деревенская попалась.
— Не знаете, как Татьяну Румянцеву отыскать?
— А вы из этих, поклонников её, — выпалила и руки на бока поставила. — Поздно, милый барин. Два дня как уехала на паровозе твоя барышня. Да и всё графское семейство при ней, бросив нас на произвол.
— В Хабаровск?
— Да, в своё именье на Виноградовке.
Ответу и рад, ведь жива. Но всё равно тоска на сердце. Быть может, нам стоило объясниться.
— А Олег Сергеевич Румянцев с ними? — Спросил я про её брата.
— Ох, беда, — погрустнела сразу. — Нашего смелого барина в Иркутск ещё две недели назад отправили к императорским докторам. Граф–батюшка с ним и поехал, оставив хозяйство на брата.
— Не понял⁈ Что с Олегом⁈
— Слухи ходят, что раненный он тяжело. Только на императорских и надежда. Поговаривают, что те чудеса творят всякие. Но для богатых господ конечно, да с дозволения батюшки Николая.
Помолчал немного. Собрался уже откланяться.
— Простите, а Татьяна Сергеевна письма для Сабурова не оставляла? — Глупо спрашивать у домработницы, но не удержался.
Пожала плечами.
Поблагодарив кивком, направил лошадь прочь.
Если императорские врачи потребовались, то дела у капитана плохи. Ему бы до них добраться живым, двенадцать суток в поезде продержаться. По времени он уже должен добраться до Иркутска. Бог в помощь.
Выходит, на острове Русский серьёзная вышла драка. И штабс–капитан этот полез, видимо, вперёд всех. А если бы не полез? Мог бы и принцессе пригодиться. Дурак.
Хотя, откуда я знаю, что у них стряслось. Просто злюсь на него. И переживаю.
Думаю, и Татьяна себе места не находит теперь.
И зная, что с братом такая беда, всё равно пришла на парад. А что если ей не сказали? Зачем женщин волновать без толку? Мой отец тоже так любил делать. Пока проблема не решена, бабы соплями не помогут, так и говорил.
Тяжело пересилив себя, еду к училищу. Потому что и за него сердце болит.
Знать бы выжил ли взводный, кто уцелел из товарищей. Но ведь не скажут, просто прогонят. И всё равно прусь.
Забор пробит со всех сторон, казармы разрушены. Казаки завалы разбирают, из училища тянутся телеги с мусором и обломками.
Через широкую дыру хорошо видно плац, что уже чистый. И сразу же бросаются в глаза выстроенные в ряд мехары. Целых одиннадцать штук. И машина принцессы с гербом золотым тоже здесь! Вначале строя стоит. Так, уже и чёрный нарисовался, похоже, с площади перелетел.
Я как раз вовремя пришёл.
Уцелевшие отцы–командиры, наш комбат и два ротмистра старших курсов стоят у ног исполинов, а напротив восемь юнкеров. Все при параде. Один уже вперёд вышел и с папкой стоит, зачитывает что–то по стойке «смирно».
Сердце замирает, ибо вижу я Анастасию Николаевну, лиловыми полосами и золотом на погонах сияет в лучах солнца. Небесная принцесса выходит к юнкеру, закончившему читать, и на плашке алой подаёт кольцо с эрениевой частицей!!
Вот те раз. Аж жаба на миг задушила.
Юнкер примеряет, отдаёт воинское приветствие, чеканя громко «служу Российской империи» и встаёт в строй.
Блестят на пальцах кольца уже у половины ребят. В том числе и у Максима Чернышова, довольного, едва сдерживающего улыбку, но не сияние. Пусть и рожа в синяках ещё, но вышел же на церемонию перед принцессой. Может, рассказал, кто его так поколотил.
Остальных юнкеров не знаю, старшекурсники, судя по форме. Юнкеров? Да вот и не угадал я!
Сразу не рассмотрел, погоны у всех со звёздами. Корнетов им присвоили. Надо же, из юнкеров в обер–офицеры быстрее положенного срока возвели.
Следующий выходит. А я отступаю, ибо чувствую, что оцепление из полицейских ко мне надвигается, спросить, что тут забыл.
Объезжаю вокруг территории, будто мимо собрался к набережной. На месте, где меха Суслова оставил, уже ничего нет. Газон изуродован бороздами, похоже, волоком оттащили. Только куда? Впрочем… не важно.
Подлый Чернышов достоин кольца и меха, а я нет.
Получается, и звания досрочно им дали. Теперь ребята в гвардии. И, похоже, мехары, стоящие напротив, для них и предназначены.
Привезли мехаров из Иркутска на блюдечке, похоже, эшелонами. Наверное, в закрытых контейнерах и с охраной в целую армию. Знаю я, что раньше выпускники в столицу ездили на такие церемонии. Что изменилось?
— Эй! Сударь на лошади! — Раздаётся от полиции, спешащей за мной. — Будьте любезны остановиться!
Не дождётесь. Пришпорил лошадь, ускорился.
Свисток за спиной раздался, да толку? В подворотню прошмыгнул и рванул ещё быстрее.
Злюсь на себя. Чувствую, что бесполезен. Стал по городу бродить, в поисках пункта, где записаться в ополчение можно. Не буду по небу рассекать, так хоть в пехоте послужу. Караулы стоял всегда с отличием, и теперь не посрамлюсь. А может на броненосец возьмут! Так хоть с пушки дадут стрельнуть по твари.
Вон все боевые корабли в море! А значит, каждый востребован.
Рядовым или ефрейтором готов, всё равно. Лишь бы полезность свою чувствовать. Вот брат Татьяны бросился на врага, себя не жалея.
Чем я хуже?
Догулялся до того, что уже темнеть стало. Уже на выезде из города чуть в стороне через арку в подворотне множество огней приметил, и целую толпу мужчин. Фонари только на набережной и центральной улице у нас, а здесь ламп масленых нанесли. С чего бы это?
Понадеялся, что тут в ополчение и записывают. Но вскоре распознал гусар с казаками и городскими господами. Смеются и ахают, разгорячённо обсуждают что–то. Несколько женских голосов, хохочущих звонко, расслышал и заинтересовался вдвойне.
Пройдя через арку, спешился, коня привязав в стойло к остальным, и пошёл удовлетворять своё любопытство.
Протиснулся через толпу, попутно извиняясь.
А тут кулачный бой идёт! Казак с гусаром бьются. Казак с торсом голым огромный и широкий, мышцы так и прут! Руки толщиной, как мои ноги. А гусар в рубашонке с закатанными рукавами жилистый и худой.
Шансов у второго просто нет. Пусть он и живее двигается, но его удары, как комариные укусы, оппонент держит и блоками, и принимает рожей своей уже побитой без всяких проблем. Прописав очередную двойку ударов, гусар вскрикнул, вероятно, ушибив кисть. Казак теряться не стал, замахнулся и ударил, зажав противника к толпе. Кулак прошёл вскользь, а вот локоть прямо в челюсть. Гусар рухнул, его едва успели подхватить товарищи.
Выскочил мужичок под метр пятьдесят в кафтане барина, подхватил руку здоровяка, кое–как поднял и объявил:
— Победитель Степан Печёнкин!
Отсчитали ему купюрами целых тридцать пять рублей под аплодисменты. И недовольные лица гусар.
Коротышка пошептался с победителем, тот кивнул. Заулыбался.
— Кто ещё хочет побиться со Степаном из Третьего сибирского полка⁉ — Спросил коротышка. — Что? Нет больше смельчаков? Три боя подряд, он уже устал! Смелее. Это ж лёгкие деньги.
— Да, да, — гнусавит кто–то в толпе. — Как леденец у крошки отнять.
Какие–то поддатые смеются.
А мелкий дядька окидывает толпу взглядом, полным надежд. Все, кто в первых рядах, взоры опускают.
— Три к одному! — Добавляет жару организатор. — Кто побьёт Степана, получит сто рублей!
Гусары оживились.
А я встрепенулся. Из заработка с продажи рыбы у нас всего пятнадцать рублей осталось. Нам месяца на два с натяжкой. А дальше лапу, как медведи зимой, сосать.
На сто рублей я Фёдора в Хабаровск отправлю и на первое время обеспечу. Дед у меня экономный, денег хватит ему на год. А там глядишь, всё уляжется. Иначе неспокойно мне.
Оргалиды знают к нашему поместью дорожку. Синий уж точно знает. Поэтому в поместье небезопасно.
— Я готов! — Заявляю, когда уже толпа разочарованно загалдела и начала расходиться.
Ахнула публика, разошлась от меня, чтобы всем видно было.
— И кто это у нас такой? — Усмехнулся сам Степан, меня рассматривая с иронией.
— Андрей Сабуров, — представился без титула.
— И лицо тебе не жалко своё, юноша? — Раздалось из толпы гадкое.
— Красивый юноша под стать смелости, — захихикала какая–то девица.
— По одёже так барин, — стали обсуждать. — И чего по железной дороге не удрал, как все знатные?
— Тридцать три рубля ставка, есть у тебя? — Поинтересовался коротышка, вставая между мной и верзилой.
— Ставлю коня, — отвечаю уверенно.
— Да, есть конь! — Раздалось позади, подтверждая.
Организатор кивнул.
— И чего мне с ним драться? — Взвыл Степан. — Я детей не бью, между прочим.
— Казак, не трусь! — Стали подначивать. — Мальчонка–то крепкий! Рожу смазливую начистить надо, чтоб барышень не отбивал.
— Хлеба и зрелищ хотим! — Взвизгнула вторая дамочка, явно постарше первой.
— Ставлю на юнца!
— На Степана трёшник!!
— На казака…
Снял пиджак батькин, передавая в толпу, рукава закатал. И осознал вдруг, что чего–то подобного мне и так хотелось. Подраться, выпустить пар. А может, и по морде получить.
Круг образовали для нашей драки просторный, огней загорелось ещё больше от масленых ламп.
Кулаки сжимаю, вставая в стойку. Степан без всякой команды в широком замахе идёт прямо на меня!
Страшновато вот так без повода драться, если уж начистоту! Мандраж присутствует и делу мешает.
Подныриваю под удар! И пробежав пару метров, снова встаю в стойку. Чёрт возьми, куда его бить–то⁈ Везде мышцы прут.
— Бегать от меня будешь, мальчишка? — Выдаёт противник недовольно. Лицо широкое, ноздри раздутые, как у быка, глаза дикие.
Мальчишка? Ростом я лишь чуток ниже. Зря побрился перед отъездом, меня даже всерьез воспринимать не хотят. Только мою лошадь, а вернее лошадь Азарова, которую сдуру на кон поставил.
Три боя, и «боров» выдыхаться стал.
А точнее, хотелось бы верить, что он выдыхается!
Снова атаковал казак с замахом и на этот раз пониже руку пустил. Подныриваю вновь и бью в район печени.
Как в кирпичную стену ударил, аж кисть прострелило. Но казак развернувшись, покривился слегка. И разъярился ещё больше! Но локти опустил в защиту, двинув на меня уже осторожно.
И как пробивать эту крепость?
Зажимает к краю условного ринга своей тушей, прямо на зевак и хук пробивает левой! Успеваю уклониться, уткнувшись в него, и по затылку чиркает.
С другой стороны прилетает точно в ухо. Треск и звёздочки из глаз, шею больно дёрнуло. Потрясённого меня отталкивает к центру ринга.
Зеваки орут в поддержку обоих, но некоторые уже смеются гадко.
По реакции толпы почуял неладное! Так и вышло. Не успел прийти в себя, здоровяк налетел и долбанул уже в другое ухо.
Повело, и я рухнул на вытоптанную землю, благо не брусчатку. Мдя, поплыл я знатно.
Барышни ахнули, гусары загудели разочарованно. Казаки смеются.
Коротышка навис надо мной:
— Ну что, юнец? Всё?
— Лошадь отличная, сударь, благодарствуем! — Посмеиваются шутники.
— Казак Степан! Четырёх побил! — Объявляет коротышка.
И меня бодрит тут же, будто нашатырь в нос бьёт. Э, нет. Так просто не сдамся! По морде получил и страха больше нет. Только злость и задор.
— А не спешите, братцы, — говорю, поднимаясь резво! Силу в ногах и руках вновь почуял. Кулаки туго сжал.
— Какой настырный! Держит удар! — Хвалят. Зааплодировали выборочно.
Степан смотрит, как на предателя. Мотает ряхой широкой угрожающе, мол, сам нарвался. И бросается на меня, как на самого злейшего врага. Обрушивает серию ударов, словно успел отлично отдохнуть! Всё принимаю на блоки, закрыв лицо и сократив дистанцию, чтоб кулаки не разогнались. А они у него тяжёлые!!
Подгадываю темп меж ударов, и выбрасываю апперкот! Щёлкает челюсть вместе с моими косточками. Кисть на этот раз немеет.
Но оно того стоит, Степан падает навзничь. Вся толпа зрителей затихает мгновенно.
Похоже, оторопели все. Даже мои немногочисленные болельщики.
— Уложил–таки! — Взвизгнул какой–то дядька и засмеялся один, как дурак.
Другие загалдели.
— Молодец парень! Не робкого десятка! Боксёр небось…
Позади захлопали руки по спине и плечам. Одна даже за гриву потрепала. А я и рад.
Здоровяка растормошили.
— Где мальчишка⁈ — Первое, что сказал, очухавшись.
Стал подниматься, снова повело, завалился на своих казаков тушей огромной, еле придержали.
— Всё, остынь, Степан, — сказали ему угрюмо свои же и похлопали по плечам.
Пока одевался, коротышка мне сто рублей помятыми императорскими банкнотами отслюнявил недовольно под присмотром бравых гусар.
Только уезжать собрался, к лошади подойдя. Окликнули!
— Обождите, сударь, — раздалось с нажимом.
Обернулся с холодеющей грудью.
У меня ж ни клинка, ни винтовки, ни ножа на худой конец. Только уши горят в прямом смысле слова.
А тут гусары стоят! Усами шевелят. Два корнета и семь унтер–офицеров, среди которых и тот, кого Степан последним уложил. Некоторые на вид моего возраста, может, чуть старше. Сабли, револьверы, винтовки, всё, как положено.
— Что такое, господа? — Спрашиваю официозно, но с глубочайшей настороженностью. Не убьют, но отобрать деньги могут, если отойду с ними по дурости в тёмный закоулок поболтать.
— Далеко вы, Андрей, ехать собрались, на ночь глядя? — Спросил один с хитрой улыбкой.
— Да с такими деньжищами, — добавил светловолосый корнет.
Тааак.
— В поместье Сабуровых спешу, во второй эскадрон шестого хабаровского полка, ротмистр Грибоедов ждёт, — ответил.
— Ааа, а мы с третьего.
— Так вы ж не гусар, аль мундир в карты проиграли, сударь? — Уточняют настырные.
— Да и не знаем мы вас, — заявляют с подозрением. — С такой физиономией заметили бы давно в полку.
— Я поместья хозяин, — говорю уже спокойно. — Предоставил землю под лагерь, так и познакомился с ротмистром и его товарищами.
— А, неужели с барином имеем честь?
— С барином, и надеюсь на благородство ваше, — отвечаю, выдохнув.
— Уже проявлено при расчёте, — стукнул каблуками второй корнет с бровями густыми, намекая, что это они за ухо организатора и подтащили мне рубли отдавать.
— Мы трактир хороший знаем, составите компанию? — Предлагают.
— И к чему такое внимание? — Спросил серьёзно.
— Интересным человеком видитесь, Андрей, — признался светловолосый корнет.– Небось, случилось чего, раз по морде получать полезли. Не за рублями же, раз барин.
— Может и за рублями, — бурчу.
Лыбятся добродушно.
Краем глаза вижу, что народ расходится нехотя особенно казаки. На меня поглядывают недобро.
Не знаю, что и думать. Войска регулярные, все они на службе. За разбои на каторгу без всяких церемоний сошлют. Но мало ли что в голове у того же Степана. Сто рублей — это годовое жалование служивого.
Недолго думая, согласился на предложение отметить победу гусар над казаками, которую вырвал им я. Приписали меня к гусару. Мол, в душе я тот ещё гусар.
Узнали к слову, что дед мой гусаром был и до ротмистра дослужился, так вообще заликовали.
Поскакали с ветерком в трактир, что на окраине города с видом на Уссурийский залив. Пока ехал, испытал чувство неведомое раньше. Люди совершенно незнакомые, но такими родными кажутся. Как самые настоящие братцы, с которыми всяко веселей и надёжней.
Двухэтажное, капитальной постройки заведение с высокими ценами явно задумано для господ, оттого народа не так уж и много.
Пить брагу не собирался, а вот поужинать очень даже хотелось.
Не сразу понял, что два ушлых гусара, барышень из подворотни уговорив, с собой взяли, в сёдла посадили боком. И нас только в конце нагнали.
— Женщины победителям, — шепнул светленький корнет по имени Михаил, когда лошадей в стойле таверны привязывали.
Не знаю я приличных барышень, что одни вечерами по тавернам шастают с гусарами. Да ещё и обнять себя в седле позволяют незнакомым офицерам.
Но эти выглядят вполне прилично и сносно. Даже удивительно. В платьях сдержанных, но явно богатого кроя. Волосы завиты, лица не вульгарно накрашены. Украшения на шеях и в ушах блестят. Одной на вид лет двадцать, черноволосая, что смоль, глаза серо–синие, утончённая и лёгкая, с полуулыбкой и ресницами длинными, как у коровы, обворожительно смотрит. Другая выглядит постарше, русая, глаза болотного цвета, полненькая хохотушка. Грудь её большая притягивает взоры, в декольте гусары и глядят, облизываясь.
А мне, если выбирать, чёрненькая больше нравится. Она скромнее и изящнее.
Ссадили девушек ловко, сразу несколько гусар, седок ещё не успел подать пассажирку.
— Эй, а меня спустить? — Возмутился седок с иронией.
— Платье надень и я подумаю! — Отвечает гусар и ржёт, как лошадь.
И тут мне мысль пришла, что они уже подвыпившие.
Завалились всей оравой в полупустую таверну. Где уже офицеры гусарские собрались, только возрастом и чинами постарше: майоры да подполковники.
— Оппаньки, — встрепенулся темненький корнет по имени Вадим, притормозив в числе первых.
— Ого, с иркутского полка… — прокомментировал шёпотом товарищ, рассмотрев нашивки.
— Не дрейфь, с нами барин, а мы — сопровождение, — заявил Михаил нагло и двинул мимо четверых опешивших штаб–офицеров, поднявшись на открытую веранду с видом на залив.
— Господа столичные, моё почтение! — Откланялся он им ещё по пути.
Те только больше сгорбились со своими кружками и переглянулись. Похоже, и им здесь быть не положено.
Ночь июньская выдалась неожиданно тёплой. Поэтому на веранде после драки с большим удовольствием устроился, чтобы проветриться.
Стола одного оказалось мало на нашу толпу, поэтому решили придвинуть второй. Барышень по центру, дабы не убежали, меня во главе стола, вероятно, чтоб все меня видели.
Сразу две работницы подлетели к нам, сияя. Гусары–то все красивые, да и не бедствуют, как известно. Если не вести речь о тех, кто в карточные игры любит рубли просаживать. У этих вроде с имуществом военным всё хорошо: двое часами механическими на цепочках светят. У одного за крышкой фотокарточка лица женщины в профиль, у другого — гравировка из позолоты.
У меня тоже часы от отца остались. Продал. А теперь куплю!
Заказали по три кружки браги сразу на человека, да закуски всякой. Заикнулся я было о чае и еде основательной, не одобрили.
Но я всё равно настоял на своём. Барышням французского шампанского попросили, да еще и в стеклянных бокалах. И понеслись шутки да веселье. Случаи со службы начали вспоминать. А мне кусок в горло не лезет. Лица юнкеров перед глазами. Будто только очнулся я и начал чувствовать утрату.
За этим столом ведь и мои товарищи из училища могли сидеть и так же радоваться.
— Выпей, не горюй, — раздалось от гусара, которого Степан побил.
Морда у него распухла, как и мои уши. Тоже невесёлый сидит, но кружку браги мне живенько пододвигает.
— Не хочу я, — бурчу.
Гусары все на меня уставились, посерьёзнели.
— Барин, не по чести сухим сидеть, когда сударыни пьют, — выпалил светлый корнет.
— Верно сказано, сударь, — подтвердила блондинка по–дружески и подняла бокал. — За Андрея Сабурова, победителя сибирских казаков!
— Вы малость загнули, сударыня, — выдал Вадим. — Но для красного словца лучше и не придумаешь! За барина Сабурова! Смелого и отважного охотника на сибирских медведей!
— За Сабурова! — Застучали кружки.
Пришлось выпить. И ощутить это новое для меня чувство. Свободы мысли и широкого восприятия. В чём–то притуплённого, а где–то наоборот заострённого и излишне эмоционального. Думал, развеселюсь, как гусары и дамы, а загрустил ещё больше.
И, тем не менее, вскоре встряхнуло признание светленькой барышни по имени Екатерина, которая заявила с артистизмом и иронией:
— Простите, господа гусары, но вы должны знать, что нас ищут полицейские по всему Владивостоку.
— Да ну! — Ахнули и даже насторожились.
— Моя подруга Наталья Алексеевна дочь полицмейстера города, а я её двоюродная сестра баронесса Строгонова.
— Дочь адмирала Строгонова? — Уточнил я.
— Именно, сударь.
Светленький корнет и ещё двое гусар присвистнули в унисон.
Вот почему барышни ходят и никого не боятся. Первая дочь главы полиции, вторая — заместителя командующего флотом. Злейшего боевого адмирала, от которого все командиры эскадр вешаются, а матросы, услышав фамилию, икают.
Гусары сразу и посерьёзнели.
— Простите, господа, — покаялась Екатерина.
— Что вы, ваше благородие, — произнёс Михаил приподнято, быстро перестроившись. — Ещё шампанского?
Официоз пошёл.
— А вы слышали, господа, что в училище имени Ушакова стряслось? — Поднял больную тему Вадим спустя какое–то время. — Говорят, недавно тела юнкеров телегами вывозили.
— Господи, — ахнула Екатерина.
— Где оргалиды, там Господа нет, — сказал один из гусар на выдохе.
— Мой отец там был, едва спасся, — призналась Наталья. — Если бы не Небесная… А меня Бог отвёл, приболела.
— Слышал я, что больше сотни юнкеров убили, нелюди, — добавил Вадим, заиграв желваками. — Как же так.
— Первый удар был ледяной шрапнелью, — выдавил я, не в силах сдержаться, и добавил тихо: — по нашей казарме, когда все через окна смотрели.
На меня все уставились, раскрыв рты.
— Я успел лечь. Но многие не успели, — прошептал и протолкнул ком поглубже в горло большим глотком горькой браги.
— Так вы… юнкер того училища? — Поинтересовалась Наталья, хмурая, как туча.
— Бывший, — ответил, отдышавшись.
— Повезло вам, сударь, — похлопал по плечу сосед.
Кивнул в ответ.
— В страшное время живём, — разговорилась дочь полицмейстера, на меня поглядывая. — Военных столько нагнали, что куда ни глянь, они. Отец меня в Иркутск к тётке отправлять собрался. А я его оставить не могу.
— Вместе и поедем, — добавила Екатерина. — Жаль родимые места покидать. И страшно, что с этим станется.
— Ну, начинается! — Воскликнул вдруг Михаил. — На поминки собрались? Или за поражение горюем?
— Во! Во! — Другие гусары поддержали.
— Войск уже тысяч десять вступило во Владивосток, еще тридцать на подходе, — начал Вадим приподнято. — Флот наш до кучи ощетинился. И Небесная здесь со своей меха–гвардией. Раз Анастасия Николаевна за дело взялась, шансов нелюдям не дадим.
— Точно! С такими силами разорвём любую тварь играючи! — Поддержали гусары и подняли кружки. — За Небесную! За батюшку императора!
— За Небесных юнкеров, — добавил я настойчиво.
И все замолчали вдруг.
За Небесных юнкеров в груди отозвалось всё равно. Так в простонародье нас зовут за погоны голубые.
За надежды стать пилотами.
За мечты в небе облака рассекать перламутровыми крыльями.
Что ж, уже не обо мне. Хотя в душе я остался пилотом мехара, ибо вкусил кровь тварей поганых из кабины боевой машины.
Задержали на мне взгляды гусары. Пусть и пьяные порядком, но пытливые и мужественные. Секунды две вопросительно смотрят. А затем кричат, будто их озарило:
— За Небесных юнкеров!!
Стукнулись кружками, выпили до дна! Барышни бокалами звякнули запоздало, пригубив с задумчивыми лицами.
Развеселились господа с дамами вновь. Не заметил, как сам охмелел и, наконец, расслабился.
Один гусар выскочил, цыган каких–то на дороге поймал, углядев. В трактир загнал пятерых музыкантов с гармонью, скрипкой и гитарами. И понеслись пляски! Барышни ошарашенно с мест своих смотрят, а гусары всякое вытворяют, соревнуюсь между собой в кителях нараспашку. Весь трактир ходуном ходит, штаб–офицеры сбежали.
Под шумок корнет тёмненький ко мне ближе подсел, браги ещё попросив.
— Что грызёт тебя братец, рассказывай? — Спросил Михаил, полную кружку подавая.
Ещё так смотрит участливо. Екатерина с Натальей тоже уши навострили, понимающе поглядывают.
Вздохнул тяжело. Сжирает меня изнутри. Как чуют.
Хочется душу излить. И я признаюсь.
— Я со знаменем маршировал гордо пред той, что, как оказалось, род мой ненавидит.
— Ох, барин колко вы рассказываете, — слышу от Натальи тихое.
— Выгнала меня принцесса в шею из училища юнкерского при всём батальоне, а за что — даже не знаю. Я на мехе летать мечтал с детства. А теперь вижу, как с бедой юнкерам кольца управления вручают, в гвардию Небесной зачислив. И пусто мне стало сегодня. Как отняли счастье. Надежду отобрали. Понимаете?
Вздохнул Михаил тяжело, глаза опустив.
— Но коль так вышло, — говорю уже с силой, ибо нечего нюни развозить. — Полезным быть хочу в войне с тварями. На моих глазах погубили они товарищей. И чувство, братцы, что сделать ничего нельзя… оно поганей некуда. Букашкой себя почувствовал жалкой и возненавидел больше, чем врага.
— Ну а мы что, букашки по–вашему, сударь? — Встрепенулся корнет.
— Прошу извинить, товарищ обер–офицер, — спохватился я. — Не об этом мысль моя.
— Да будет вам, барин, — отмахнулся вдруг Михаил по–дружески. — И моя мысль тоже не об этом. Однажды ещё мой дед сказал, великую мудрость. Взяв в руки древко, солдат уже служит родине. Будь то древко знамени, будь то черенок лопаты.
Усмехнулся я горько. А этот продолжает:
— Что ж вам в гусарский эскадрон не записаться? Ротмистр за вас поручится перед полковником. Включат в приказ, зачислив в состав, форму выдадут, оружие. Сейчас это раз плюнуть. Рода знатного? Знатного. Устав знаете? Знаете. Ну а пить научим!
Улыбка уже сама на рот лезет.
Весёлые они господа. И мысль дельную предложили.
— Тем более делать ничего не надо, — добавляет корнет. — Всё на казаков повесили, а мы на подхвате.
— А я и думаю, чего это они такие злые, — смеюсь.
С другой стороны Вадим запыхавшийся подсаживается:
— Вы смотрите, барин. Степан — сибирский медведь так просто не отстанет. Реванша требовать будет.
— Да я готов. Чем больше шкаф, тем громче падает, — отшучиваюсь.
— Чем меньше тумба, тем дальше летит, — парирует Михаил и хлопает по плечу. — Ай да плясать!
Не успел скромно отказаться, Екатерина подскочила и за руку сама потянула, я аж оторопел от такого напора.
11 июня 1905 года по старому календарю. Воскресенье.
Владивосток. Бухта Золотой рог. Линейный крейсер «Петр Великий». Каюта адмирала флота Строгонова.
7:44 по местному времени.
Пробудившись в незнакомой постели в одних трусах, вскочил, как ошпаренный! Не понимая, где я.
Девушка в сорочке спиной сидит напротив трюмо, волосы светлые расчёсывая. Екатерина⁇! Первая мысль, почему не Наталья! Это было бы меньшее из зол.
Принял сидячее положение, прикрывшись одеялом.
Через иллюминатор видно крохотный с такого ракурса пирс. И слышно крик чаек. Похоже, я на борту крупного корабля в довольно просторной каюте, обставленной резной мебелью. Переборки обиты лакированным деревом, гербы вышитые золотом и грамоты на стенах висят. Тааак.
Это каюта адмирала⁈
Голова гудит, ничего не помню… Но это не освобождает от ответственности.
— Простите, сударыня. Я тот час же попрошу вашей руки у Валентина Ивановича, — заявил решительно, но сердце тут же взвыло от тоски.
— Не утруждайтесь, князь, — ответила со вздохом, не обернувшись. — Между нами ничего не свершилось, как только дело дошло до кровати, вы уснули мёртвым сном. Тем более, любите другую.
— Сударыня? — Встрепенулся.
— А вы не помните? Что ж, напомню. Леди Румянцева с вашего языка не сходила, пока мы сюда добирались, сбежав от оравы пьяных гусар. Вынуждена вас огорчить, у Татьяны Сергеевны есть кавалер, который добивался её полтора года. Поручик из меха–гвардейцев, мужчина из знатного рода. Но вы вольны отправиться за ней в Хабаровск, пока он здесь с Небесной принцессой держит рубежи, и решить всё в свою пользу.
— Это было бы подло, — пробурчал, глазами выискивая свой гражданский мундир.
— Сердцу не важно, ему не прикажешь, — произнесла, застёгивая халат. И впервые обернулась.
Мдя. Сейчас без косметики она выглядит явно хуже, чем вчера.
— Вы смелый юноша и стойкий мужчина, раз оправились после стольких потерь… — продолжила с грустью, глаза опустив. — И вы заслуживаете счастья.
Хм. И чего я ещё с хмеля не рассказал?
Срочно ищу штаны.
— А я уже старая дева, вздумавшая бунтовать, — продолжает Екатерина с грустью. — Отец по любовницам, я по гусарам.
— Экипаж, смирно! — Раздалось вдруг сверху через приоткрытое окошко.
Екатерина вскочила, как ужаленная.
— Он в поместье с любовницей должен быть! Воскресенье же! — Воскликнула девушка с растерянным видом.
— Вы о ком, сударыня? — Спросил неуверенно, отчаянно отгоняя ту самую мысль.
— Папенька здесь, — взвыла девушка.
— Не понял⁈ — Взревел адмирал. — Чья это лошадь на палубе? Чёрт бы вас побрал, на флагмане тихоокеанского флота конский навоз!
— Скорее одевайтесь, — подскочила Екатерина и сама стала натягивать на мои ноги штаны.
— Простите, а как это я по трапу да на лошади? — Спросил ошарашенный.
— А вот так, очень даже смело! Живее сударь, я вам не матушка. Помогайте мне, что расселись? Если вы не поняли, вам грозит большая опасность!
Похоже, адмирал Строганов нагрянул, когда не ждали. И вот–вот застукает нас.
Заместитель командующего тихоокеанским флотом влетел в каюту, как ураган. И с обнажённым кортиком бросился на меня.
К счастью, общими усилиями мы успели натянуть на меня штаны, поэтому встречаю в мундире по стойке «смирно». А вот Екатерина так в халате и осталась, но отважно бросилась ему наперерез, закрывая меня собой.
Седой, но поджарый на вид мужчина среднего роста не выглядит грозным, но эти бешеные глаза вдобавок к адмиральскому мундиру нагоняют опасений нешуточных! Толпу матросов в коридоре, готовых ворваться по команде в любую секунду, тоже стоит брать в расчёт.
Крупная дочка спокойно придержала адмирала Строганова, оказавшись габаритами побольше своего батьки.
— Что? За юбку спрятался, щенок? — Рычит, выглядывая то справа, то слева.
— Папенька, остыньте. Этот мужественный и благородный юноша даже не попытался завладеть моей честью.
— Это как так⁈ А ну отвечай!
— Товарищ адмирал, я был слишком…
— Учтив! — Перебила Екатерина поспешно. — Мы добрые друзья. Как брат с сестрой! И он напротив, спас меня от гусарских лап. За нами гнались, знаете ли, аж с самой окраины города. А он прямо на коне ворвался на флагман по тонкому трапу со мной в седле. Надо признать, его конь не меньший герой.
— Это кобыла, — прошипел адмирал, но уже более спокойно.
— Познакомьтесь, папенька, князь Сабуров Андрей Константинович, — проговорила деловито, немного отступая.
Адмирал прищурился, видимо, чтоб получше меня рассмотреть.
— Князь Сабуров, говоришь? — Произнёс с подозрением спустя несколько секунд, зачехлив кортик. — Здешний помещик который?
— Так точно, товарищ адмирал! — Чеканю.
Задумался Строганов, вроде остыв.
— За мной иди, — буркнул себе под нос и первым вышел из каюты.
Я поспешил следом, обменявшись опасливыми взглядами с Екатериной.
Раздалось три строевых шага с другой стороны.
Дежурный, пройдя вдоль вжавшихся в коридорную переборку матросов, затараторил в испуге доклад с белой фуражкой набекрень:
— Товарищ адмирал, за время несения вахты происшествий не случилось!
Секунды две Строганов молчит. А затем выдаёт угрожающе низким тоном:
— Без происшествий, значит. А как же лошадка к стволу орудия пришвартованная и навоз по трапу размазанный, а? Что, товарищ капитан третьего ранга скажете? Ничего?
— Виноват, товарищ адмирал.
— Виноват⁈ — Рявкнул и понёс уже звериным совершенно не своим голосом: — Да я тебя на самый худой корвет служить отправлю в Гавайи!! Посмотрим, как ты в той дыре запоёшь!! И всех вас дураков и бестолочей!! Крейсер флагманский чтоб рож ваших заспанных больше не видел!! Доложите старпому, товарищ кап три, что сняты с наряда!! Вон все с командирской палубы!!
Хоть я и позади стою, но всё тело завибрировало, что самому побежать захотелось!
Дежурного с матросами, как ветром сдуло.
Что ж я натворил⁈ Из–за меня ведь офицеру досталось. Теперь ему заново заступать на воскресенье. Похоже, не только дочка, но и весь экипаж не ждал так рано адмирала.
Подозвал Валентин Иванович меня жестом и вперед пошёл прогулочным шагом. Я за ним, вскоре поравнялся. А он, как ни в чем не бывало деловым спокойным тоном:
— Батьку я твоего знал ещё когда эскадрой Камчатской командовал. Мужик боевой был, уважение и положение имел. Но как взлетел высоко, так и упал больно. Однако судить не мне. А батюшке императору нашему Николаю Михайловичу. Дружба с тобой, Сабуров, к добру не приведет, как бы я твоего отца не уважал. Политика, она такая… гнилая штука. Поэтому прошу, как офицер сына офицера, не приближайся больше к дочери моей. А сама полезет, отвертись.
— Есть, товарищ адмирал, — отчеканил.
Остановился, посмотрел на меня, будто в морду дать хочет.
— В Адмиралтействе списки, — продолжил спокойно. — Только сейчас на ум пришло. Пропавшим без вести числишься, как юнкер училища первого курса. Ты ж учился там, я ничего не путаю?
— Так точно, товарищ адмирал.
— Повезло тебе, почти вся рота твоя полегла. А ты вот гуляешь уж больше недели в самоволке.
— Меня отчислили, товарищ адмирал.
— Что за бардак, — замотал головой Строганов и двинул дальше спешным шагом.
Понял, что за ним уже идти не нужно. По трапу на мостик капитанский он двинул и снова заорал уже там.
Задерживаться я не стал. Быстро распрощавшись с Екатериной, поспешил на берег. С корабля провожал почти весь экипаж, прожигая меня глазами и скрипя зубами. Двое помогли лошадь по трапу спустить. Чуть в воду не свалилась, бедная.
На пирсе выдохнул с облегчением. И даже на душе потеплело, несмотря на похмелье. То ли воскресенье так действует, то ли хорошая погода.
То ли флагманский крейсер своим грозным и величавым видом со стороны так порадовал. Ух столько орудий, огромные калибры, мощь! От прямого попадания почти любой оргалид рассыплется.
Так что свет на мехарах клином не сошёлся. Тихоокеанский флот тоже оборону держит.
Только я засиял с вершины своего седла, всё быстро помрачнело в моих глазах, когда прощупал внутренний карман кителя. Спохватившись, с холодеющей грудью достал скудное количество купюр и выскреб монеты.
Из сотни рублей, заработанных вчера в кулачном бою, семнадцать с мелочью осталось!
Нет, меня не обокрали. Эпизоды стали проясняться в памяти, как по заказу. Оплатил стол в кабаке, причём сам захотел добреньким побыть, дал цыганам на лапу… в долг попросили гусары: кто рубль, кто два. Один на комнату на ночь, зацепив официантку. Ещё один поведал, что у него мать больна, а отец в беде, надо десять рублей.
В общем, разбазарил почти всё. И теперь винить могу только себя. Что ж, как прибыло, так и убыло.
А солнышко–то греет. Небо чистое. Чайки кричат под шум волн. Вот бы искупаться! До бухты в поместье доберусь и обязательно занырну.
Вспомнив слова адмирала Строгонова, поскакал в полицейское управление доложиться, чтоб сняли меня с учёта без вести пропавших. А то Поместье с молотка продадут на радостях или в казну оприходуют, за неимением наследников рода Сабуровых.
На улицах утром пусто, а вот на центральном рынке, через который решил проехать, ажиотаж у лавок.
Не все гражданские уехали из Владивостока. Скорее лишь те, кто лишился крова и те, кому есть куда податься. А простой люд, который в городе живёт уже несколько поколений, и не думает уходить.
Они просто пытаются урвать побольше продуктов, запастись на случай, если придётся прятаться в подвалах долго.
Откуда–то вылезло много китайцев со своей рыбой и цыган.
Пацан крикливый, продающий газеты, чуть под копыта не угодил.
— … последние новости! — Продолжает звонко, как ни в чём не бывало. — Зачем столько военных? Что случилось с японскими рыбаками! Почему Небесная принцесса перебралась в наш славный город! И самая главная интрига! Суслов ожил? Или кто был тот пилот, спасший пятерых мехов элитного отряда принцессы! Почему власти отрицают происшествие! Вся правда о дерзком нападении! Проворонили или так всё и задумано? Читайте прямо сейчас! Три копейки! Всего три копейки! Тираж остро ограничен! Полиция конфисковала почти всю партию и закрыла типографию! Что скрывают власти! Узнать за три копейки!
Я уже мимо проехал, когда к щуплому пацану полицейский подошёл.
Думал, арестует, раз такие страсти.
— Давай газетёнку, — выдал, протягивая деньги. — Посмеёмся хоть на воскресной смене.
Понятно, очередная «жёлтая» газета пудрит мозги.
А я и вижу, народ ходит и посмеивается.
Интересно только, кто были очевидцами моего сказочного дебюта помимо гвардейцев? Гражданские пялились через окна бесстрашно? Уцелевшие газетчики вполне могли.
Любопытство всё же взяло верх, и я развернул лошадь. За три копейки можно было купить хлеба, яиц и овощей, но я кинул монеты продавцу газет.
И получил свой экземпляр ответным ловким броском.
Убрав газету, чернилами пачкающую не только ладони, но и манжеты рубашки, я двинулся к полицейскому управлению.
По дороге завернул к спуску на речку, где умылся наконец–таки и попоил лошадь. А заодно почитал новостные колонки газеты, пока она хлебает.
От текста то в пот бросает, то в дрожь. Ничего смешного, хоть и понимаю, что сочиняют. Однако придумывают, привязывая к косвенным событиям ловко.
Японская колония захвачена оргалидами, которые вступили с японцами в сговор. До кучи утверждают, что на Сахалине уже всё оккупировано тварями, а гарнизоны наши с эскадрами уничтожены.
Империя готовится к вторжению через Владивосток не случайно. На полуострове нечто важное спрятано, что даст им сил для рывка. А ещё им нужна наша железная дорога. Как раз здесь конец нашей транссибирской магистрали, по которой они якобы до Иркутска и хотят двинуть, опять же в сговоре с японцами. Те их научат по рельсам ездить.
Чушь несусветная, но в этом что–то есть… страшное.
Про себя почитал. Будто мех Суслова всю работу за Небесную принцессу и её приближённых гвардейцев сделал. Очевидцы говорят, что этот самый Суслов, выбравшись из кабины, потом пошёл по городу гулять.
Раскритиковали наш флот, прозевавший врага под водой.
В какой–то момент мне показалось, что типография сильно нарывается, причём намеренно.
Свернул газету, пусть Фёдор с гусарами подивится. И поскакал дальше.
Перед управлением полиции на площади идёт развод патрульной кавалерии, которая распределяется по улицам. Сбоку в отделение приема жалоб очередь под сотню метров по улице тянется, да ещё толщиной в пять человек. Галдёж стоит, бабули ругаются. На меня косятся горожане недобро, когда спускаюсь с седла.
— Барин прискакал какой холёный, — шепчутся, кости мне промывая. — Э, нет, породистый. Волосы, как у барышни золотятся, а глаза медные, как у иностранца. Ууу, бесстыжие. Небось, без очереди хочет влезть. И чего ему жаловаться–то? Драпал бы на паровозе, как все. Хоть продохнули бы спокойно.
Стою, как дурак, неподалёку и не знаю куда податься. То ли в очередь встать, как принято, то ли сразу к постовому обратиться.
Гордо держу лицо, делая вид, что не слышу. Лошадка копытом бьёт, ей здесь тоже не нравится.
Около часа простоял добросовестно в конце очереди, а она только прибавляется. И всё больше простого люда косится на меня и сплетни разводит.
Надоело, решил всё же к постовому подойти. Только дёрнул за уздцы, народ заахал.
Два мехара из–за здания выскочили. Через гам и не услышал заблаговременно, как рокочут двигатели.
Прямо у площади метрах в двадцати от меня приземлились, после быстрого появления уже медленно опустившись, будто их по верёвке спускают. Народ взбудоражили и дёрн под ногами разодрали.
Только сели, гам базарный сразу прекратился. Обычно появление мехаров олицетворяется у людей с появлением монстров. Со смертью их ассоциируют, тут и философствовать нечего.
Я и сам дышать перестал, придержав обеспокоенную лошадку. Это ж те самые мехары, которые в училище дрались. Синий с заострёнными плечами и широкими клинками, да чёрный, что был самым резвым! Новизной блестят оба, будто в бою и не были. Крылья «стрекозьи» сложили — целёхонькие, на броне перламутровой ни царапины.
Кабина синего пшикнула первой. И оттуда спрыгнул непринуждённо с двухметровой высоты самый настоящий атлет под метр девяносто ростом! В мундире синем буквально обтягивающим всё тело. Волосы каштановые длиной, что уши закрывают, блещут лоском. Лицо, как у матёрого гренадёра, глазища чёрные, злые, словно ищет кого бы растерзать, губы сжаты, будто гневается. Лет сорок ему на вид, хотя по фигуре и не скажешь.
С вызовом всю толпу осмотрел, на мне чуть дольше задержавшись.
Народ от него шарахнулся ещё сильнее, чем от мехаров, и затаился.
Один я, наверное, сделал вид, что не сильно–то и испугался. Рассмотрел украдкой. Свечение кольца оценил, частицы четыре у него. На мундире целых шесть пурпурных лент, ещё значки лиловые. Погоны подполковника, без золотого бархата. Ему и не пойдёт, и так плечи широченные прут.
Осмотревшись быстро, гвардеец ко второму меху всё ещё закрытому подошёл. И встав напротив чёрной кабины, выдал не громко, но мужественно:
— Агнесса? Сделай три глубоких вдоха и открывай.
Секунд пять длится пауза, мужчина терпеливо ждёт. Затем крышка раздваивается, открывая мне лицо и торс пилота в пол–оборота.
А вот и моя спасительница, ахает в груди. Ведь это она убила двух монстров, пытавшихся на меня напасть. И кто же ты…
Худенькая, бледнокожая девушка. Мундир чёрный с пуговицами золотыми без лиловых и пурпурных наград, всяких планок и прочего. Голова опущена будто специально, чтобы длинная прямая чёлка завешивала лицо. Волосы белые в пять — семь длинных кос заплетены, локоны отдельные, будто выбелены, цвета недавно выпавшего снега в утреннем морозном лесу. Так же поблёскивает.
Солидарный со мной народ в изумлении стоит. Что это за диво?
— Может, сам? — Слышу слабенький, даже умирающий голосок от девушки–пилота.
— Нет, без тебя никак. Ты же не будешь вечно сидеть в мехе? К тому же Настя назначила тебя с этим разобраться, я только в помощь, — ответил гвардеец и лапы мощные протянул. — Спускайся.
Руки вынула, ногу из гнезда потянула, коленку согнув. Мужские белые лосины смотрятся довольно вульгарно. Но это оказались «цветочки» эпизода.
Изящные атлетичные ножки в белых сапогах, походящих подошвой на балетки, опустились прямо в объятия гвардейца, который, будто оба они — циркачи, стал аккуратно снимать её из кабины. При этом взял прямо под выпирающие в лосинах женские ягодицы! Мне сбоку ох как хорошо виден этот разврат. Ну балерун с балериной, в газетной вырезке, как–то у Фёдора подсмотрел такое.
В момент поймал себя на мысли, что позавидовал этому мужчине. И почувствовал, как горят мои щёки.
Отвернуться бы, да жуть, как любопытно, её рассмотреть хочется. А гвардеец опускает её на ноги бережно, демонстрируя, насколько она крохотная, по сравнению с ним. Совсем, как малышка.
— Ты слишком много времени проводишь в кабине меха, мышцы что сталь, растеряла всякую нежность, — говорит ей едва слышно на ухо.
— И зачем мне эта нежность, Кость, — прошептала в ответ бесцветно.
— Срам какой, — зашипели бабули по соседству, как змеи. — Обжимаются ещё на людях, любовнички. Да он ей в отцы годится. А здоров, как портовый грузчик.
Гвардеец отступил от неё на несколько шагов. А девушка, сделав неуклюжий шаг ему навстречу, пошатнулась. Дёрнулась, выставляя ногу, чтобы не упасть, и чёлка на пару мгновений качнулась, обнажая профиль лица.
В горле тут же пересохло. Никогда не видел таких красивых лиц в профиль. Вздёрнутый с задором носик, особый разрез больших светлых глаз, то ли светло–зелёных, то ли голубых, как небо. Девочка из сказки, каких не существует наяву. Нет, я не влюбился. Сердце не дрогнуло, чуть сжалось. Но что–то взыграло во мне новое, вызывая смятение.
Мужская жажда, самое постыдное, животное влечение. Желание. Вожделение.
К совершенно незнакомой девушке, которая раскрылась мне на пару мгновений. Ох, Агнесса. На вид лет двадцать с небольшим, а погоны уже майорские. При том, что по фигуре, как цирковая танцовщица–подросток. Крепкая, прыгучая, лёгкая, как пёрышко.
И будто опровергая все мои впечатления о её якобы ловкости, Агнесса делает второй неуклюжий шаг, а затем и третий, будто заново учится ходить. А гвардеец по имени Константин отступает, пятясь. Он серьёзен и сосредоточен на ней. Она уставилась в землю, скрывая своё прекрасное лицо.
И плевать им обоим, что столько людей смотрят, словно им не важно, что о них подумает мир. И это особое чувство вдруг ощутил я сам. А следом позавидовал их свободе.
Нет, всё же не плевать.
— Пялятся, бесит, — бурчит Агнесса, удаляясь от нас со своим напарником. — Почему я, Кость?
Говорят они тихо, но недостаточно, чтобы в толпе не слышали. А уши навострили все! Даже подростки и малые дети.
— Тебе уже пора привыкать к посторонним, — отвечает гвардеец. — Ты не будешь вечно сидеть в кабине. К тому же только ты видела его. И сможешь дать верное описание.
— Ты же знаешь, как я вижу. Что бы ни сказала, им от этого не будет легче, — говорит девушка, которая расходилась вполне быстро, и теперь двигается уверенно в сторону постового.
— Видишь по–особенному, только и всего. Но найти его Настя тебе поручила.
— Я бы лучше занялась делом, чем искать этого странного юнкера, как иголку в стоге сена, — выпалила зло.
— У меня не лучше задача, поверь, — заговорил Константин, впервые так встревоженно озираясь по сторонам. — Дали желторотых юнкеров, которых к мехам подпускать страшно. Недоофицеры, дрессировать еще и дрессировать.
— Ты самый терпеливый, — раздалось от девушки уже едва слышное.
Дальше их разговор растворился в надвигающемся гаме из очереди.
— Что за кукла, да ещё и на службе у Небесной, — засплетничали уже в голос бабули, провожая их взглядами неотрывными. — И эта «дюймовочка» сторожит нас от нелюдей? Да она собственной тени боится. Нелюдимая какая.
Они кости промывают, а я восхищаюсь. Она такая… особенная, быть может одинокая. Приближённая к принцессе. Оттого недосягаемая для меня. Что ж… с таким давно бы пора смириться.
Кого я обманываю? Себя не обманешь. Век не видеть этих гвардейцев. Сильных, красивых, особенных. Было б легче.
Когда мысли об Агнессе на чёрном мехаре чуть отпустили моё накалившееся от желания тело, меня вдруг осенило.
А не меня ли они ищут⁈ Судя по всему, Агнесса не выяснила моего имени, иначе уже давно бы нагрянули в моё Поместье, распахав там мою землю своими мехарами.
Так и чего Анастасии Николаевне от меня надо? Нет, не от меня, а от юнкера с винтовкой, вероятно, которого и приметили, влезающего в мехар Суслова. Это при условии, что аксельбант мой трёхцветный не распознали. Выходит, не распознали.
Так и что? Наградить смельчака хотят? А мне ничего за это не надо, лучшей наградой была кровь синего оргалида на осколке клинка.
Не хочу снова испытывать её презирающий взгляд, когда она вдруг поймёт, что искала сына князя Сабурова. От мысли, что а вдруг всё не так, ощутил себя жалким и поганым попрошайкой. Без гордости и принципов.
Нет, ваше высочество. Я понимаю всё с первого раза.
Практически без остановки два меха–гвардейца прошли мимо поста и двинули дальше во двор полицейского управления.
А я развернулся, запрыгнул на лошадь и помчал домой. С одним лишь желанием, поскорее попроситься в гусарский эскадрон на службу. И волнением в груди, лишь бы только приняли.
Не по стопам отца, так по стопам деда пойду. Нелюдей и саблей рубить можно. Если рука тверда и в сердце страха нет.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная. Поместье князя Сабурова.
14 июня 1905 года по старому календарю. Среда.
От удара рукоять вырывается из моей руки, как миленькая, и сабля с отчаянным звоном бьётся о землю. Вытираю пот уже грязным локтем. Повалялся я–таки на славу.
— Андрюш, ну ты не заигрывайся, не заигрывайся, — говорит Азаров наставнически, выпрямившись и опустив свой клинок.
Тоже запыхался, но вида не подаёт. Носом дышит.
— Да полегче с ним, Шурик, — раздаётся со стороны собравшихся гусар. — Сильно по сабле бьёшь.
— Ну а как? Хват тоже тренировать нужно, — отвечает Азаров, наблюдая, как я поднимаю саблю с травы. — А вообще ты молодец. Резвый и резкий, не по габаритам своим ловкий.
Мда, на счёт габаритов согласен. Я повыше среднестатистического гусара. И это для кавалерии не так уж и хорошо. Лошадь быстрее устанет, пулю легче словить…
— Так меня дед Фёдор драться учил, — отвечаю с улыбкой.
— А то и видно, реакция отличная, — комментируют товарищи, которые тоже парами оттачивают мастерство.
— Ты силы экономь, принимай удары вскользь, проваливай противника, заставляй топтаться, — советуют некоторые. А Азаров на них фырчит.
— Рано ещё с такими тонкостями, пусть саблю держать научится. Ишь, мастера.
С Азаровым сильно не спорят. Так, в шутку, если только. Он гусар старой закалки, воевал столько, сколько в эскадроне некоторые ещё не пожили.
— А с седла бить научишь, дядь Шурик? — Спрашиваю, отрабатывая выпады.
— О, с этим погоди дружок, — посмеивается. — Бока лошадиные жалко.
После первых же схваток до меня дошло, что махать кулаками куда проще, чем драться на кавалерийских саблях. Но отступать не собирался. Коль в голову ударило, что надо уметь, значит — надо уметь! Мехары своими мечами тварей рубят на ура, почему гусары не могут? Подумаешь, клинок в пять раз меньше. Шкуру пробить, огромный клинок и не нужен. Лапу белым точно можно оттяпать и саблей.
Попросил Азарова учить, вот он и учит. Товарищи не ленятся, со стороны подсказывают и спорят друг с другом. А меня только навыки фехтования училищные и спасают. Хотя бой на шпагах теперь для меня, как драка на зубочистках. В дуэли может и выйдет резким выпадом проколоть насмерть, а в бою? Да на скаку?
Тем временем Ротмистр в штаб Шестого хабаровского полка с моим прошением и своим ходатайством отправился. Буду зачисляться!
А пока дерусь, впитывая приёмы, как губка. С голым торсом всё равно весь взмок, но лёгкий бриз с моря приятно обдувает в перерывах между схватками. Лето на дворе, цветы расцвели, мошкара разлеталась. Резко потеплело у нас, градусов двадцать пять по Цельсию, пусть и вода ещё прохладная. Зато небо чистое, голубое, озаряет рожи счастливые гусарские, что загорают быстро.
Закончив тренировку за два часа до полудня, пошли купаться в море целым гусарским взводом. Мужики рукастые сколотили нам и пирс хороший, и баньку у берега, чтоб с разбега по пирсу и в воду. В самом поместье ещё забор делается, да дом, где Фёдор в основном руководит. Не забесплатно, плотникам военным я по три рубля дал, хоть и отказывались до последнего. Мол, Азаров потом им отработает.
Со склонов на нас смотрят постовые гусары с задором и белой завистью. Тоже купаться хотят. Но им приходится бдить. Ротмистр выставляет по шесть человек на побережье, чтоб бухту охраняли и наблюдали за заливом. И столько же по периметру поместья. Окопы вырыли на мысах, блиндажи соорудили.
Надеюсь, что скоро и я заступать в караул начну.
Гусарский эскадрон у нас всего неделю лагерем стоит, а уже все, как родные. То одна куча пьяных да побитых вернётся с Владивостока, то другая с байками из села, как они от злых дедов с дрынами в замахе убегали по огороду, не успев с внучками покувыркаться на сеновалах.
То селяне придут Ротмистру жаловаться. А он только с жалованья провинившихся и стрижёт за ущерб, да простому люду копейки сыплет с извинениями. В конце повадились ходить уже и обманщики за деньгами. Но Илларион оказался мужик проницательный. Живо раскусил непорядочных пьянчуг, устраивая очные ставки.
День к закату, а нагрянули гости. И на этот раз не жаловаться. У забора казачья конница столпилась, сбоку ещё гусарская набежала, явно не с нашего эскадрона мужчины.
— Андрей Сабуров здесь живёт? — Прогремел здоровяк с седла, когда я подошёл поинтересоваться, с чем пожаловали. — А, доброго вечера, барин!
Узнал меня, засиял аж.
— Здравствуйте, Степан, — поздоровался и я, поприветствовав и его товарищей. — Доброго вечера, господа.
Лица знакомые все. С той подворотни, где я сто рублей заработал.
Через забор и гусары Михаил с Вадимом машут, сияя. Интересно, где они так съехались, что разом ко мне и нагрянули?
— Взводного твоего училищного нашли! — Докладывают гусары через гам. — Живой, целёхонький. Из госпиталя только выписался! Артём тоже живой! Передали привет от тебя!
— Спасибо, братцы! — Кричу, переполняясь радостью.
Ещё на застолье в кабаке всё рассказал. Обещали поискать и нашли.
Фёдор, который целый день пропадал не весь где, показался с недовольным лицом.
— Чего надо⁈ — Рявкнул дворецкий на собравшихся сварливо.
Хм, никогда бы не подумал, что дед может быть таким злым. Как с цепи сорвался.
— Это только меня и барина твоего касается, — выдал Степан и мне кивнул: — хочу ещё подраться. Что скажешь?
— Ишь, чего удумал! — Возмутился Фёдор, выходя вперёд меня. — А ну валите службу нести, бездельники.
— Отвали дед. Белены объелся? — Отшатнулся Степан, несмотря на то, что забор всё же между ними.
— Это ты чего–то попутал, казак, князю Сабурову такое предлагаешь! — Взъелся мой дворецкий.
— Ого! Не знал, барин, — ответил Степан, переменившись в лице.
— Ну вот, — раздалось от его товарищей разочарованно. — Когда уставший, барин за милую душу полез. А на свежего испугался. Сразу князем стал.
Фёдор на меня обернулся, посмотрев вопросительно. Я ж ему не сказал, потому что хвалиться нечем было.
— Да я даже не из–за рублей, барин. Реванша хочу, — раздалось с обидой от детины.
Ещё и товарищи, которые меня обули почти на весь выигрыш, смотрят с надеждой в рот. Хлеба и зрелищ хотят?
— Хорошо, милости прошу, — ответил и калитку сам открыл.
Решили прямо на моём дворе и схлестнуться. Круг прям там из зрителей и образовали. Как только я вызов принял, Фёдор причитать перестал. Оценивающе на казака Степана посмотрел, когда тот до голого торса разделся. И мне на ухо шепнул:
— Под челюсть справа коротким. По–другому не пробить такого жеребца.
Кивнул быстро, разминая руки и плечи.
Если Степан свежий на этот раз, то я наоборот устал после тренировок с саблей. Кисти забиты, ноги болят, потому что натанцевался я с Азаровым до седьмого пота.
Но это ничего не меняет. За титулом прикрываться не стану. Раз дрался тогда, должен и сейчас.
Встал я в стойку. Степан кулаки крупные к лицу поднял. Ухмыляется, ряха чистая, с бородой ещё крупнее кажется. Точно не промахнусь. Только бы защиту пробить, а этот сразу её и поставил, зная мои возможности.
— Может, поставишь чего, барин? — Обращается ко мне Степан с хитрой миной. — Рублей сто, к примеру. Не поскупись, а?
— У нас здесь не драка за деньги, — возмутился Фёдор. — А честный бой по интересу.
— А в прошлый раз не так было, — хмыкнул казак.
— Нет денег, сударь, — ответил честно.
Народ загалдел обо всём подряд. Ещё местные гусары подгребли и присвистнули, оценив габариты моего оппонента.
— Ваше высочество, если самоубиться решили, достаточно было с утёса сигануть! А не собирать столько братцев на потеху, — шутят гусары Грибоедовского эскадрона.
— Поговорите мне ещё, — вмешался Азаров, а сам ржёт. — Ставлю рубль на победу Андрея!
— Рубль на Степана! — Заорали. — Два на казака! Кто отмечать будет⁈
— Митька, холст неси, будем записывать! — Скомандовал Азаров молодому гусару из наших.
Ещё минут десять пришлось ждать, пока подобьют список желающих и примут деньги. Вместо коротышки, который был в прошлый раз, теперь дядя Шурик взял инициативу. Вышло четыре к одному, большинство за Степана. Местные гусары не поверили в мой успех. А вот Михаил с Вадимом живенько поставили на меня.
Народа собралось целая толпа, весь наш эскадрон за исключением постовых.
Заделавшись судьёй, Фёдор объявил:
— Три раунда по пять минут!
— Э нет! — Загорланили казаки. — Один и до упора, пока кто–то уже не встанет!
Когда суета схлынула и народ затаился Степан принял это, как сигнал к действию и пошёл на меня с поднятыми руками. Совершенно по–другому теперь выстраивая атаку. От защиты. Локти печень защищают, кулаки на щеках. И куда его пробивать?
Два прямых удара проводит, ухожу короткими кивками, получая вскользь. Пробую контратаковать, сразу уклоняется и машет длинным боковым. А казак подготовился!
Только это моя территория. Упасть в грязь лицом нельзя. Не ожидал, что Степан будет опасаться меня. Выстреливает удары и надёжно защищается. Кружу вокруг него приставными шагами, в надежде вымотать. Атакую с наскока, попадая в защиту. Кулаки встречаются с мышцами, кисть едва ли надламываются.
Зеваю и получаю прямо в лоб. Голова, как грузило удочки, отшвыривает тело, словно леску за собой. Падаю, довыпендривался.
Ахает толпа. Посмеиваются некоторые. Фёдор подскакивает, нависая сверху. И начинает считать.
Поднимаюсь живенько, разминаю шею. Постреливает, собака. Только Фёдор отходит, Степан летит на меня уже уверенней, вероятно, решив добить! Обрушивает шквал ударов по защите. Подлавливаю теперь я и пробиваю в ухо. Отшатывается верзила и получает ещё, ибо наращиваю успех. Чуть открылся оппонент, попадаю в челюсть и валю–таки быка!
Гусары аплодируют. Многие из эскадрона просто не ожидали, что я умею так боксировать.
Но Степан встаёт со злым рыком практически сразу и, уже не соблюдая осторожность, рвётся на меня. Без зазрения совести бьёт мне прямо по рукам, видимо, решив, что так быстрее одолеет. Болезненные удары в кость, вызывают дикую боль. Но я терплю и отвечаю. Получив прямой в глаз, противник даже не реагирует, продолжая выбрасывать свои ручища. Ещё два удара пробиваю, и у Степана над бровью появляется сечка.
Кровь заливает его лицо. От этого он ещё больше звереет! Сближается, выхватывает по переносице, но сцепляется в борьбе, и валит меня на землю, где решает добить. Фёдор пробует разнять, но отлетает от грубого толчка моего оппонента. Пользуясь моментом, вцепляюсь зубами в руку и высвобождаюсь из–под визжащей туши.
Казаки возмущаются, гусары ржут, как лошади. А я выискиваю глазами Фёдора, переживая, всё ли с ним в порядке. Гнев заполняет меня. Теперь наша джентльменская схватка переросла в деревенскую драку.
— Правильно Андрей! — Поддерживают меня братцы. — Лежачего не бьют!
Встаём в стойки. У Степана уже всё лицо в крови, и выглядит он страшнее всякой твари. Идёт на меня. И вот они размашистые удары на уничтожение! Подныриваю под первый, уклоняюсь от второго, третьего! Подгадываю под темп и целю. Бью!
Чуть дальше в скулу и шею попадает. Кисть простреливает боль. А этот держится! Левую выбрасываю, снова не попадаю куда надо. Но звук от смачных ударов будоражит всех.
Степан теряется, и я выстреливаю ещё три удара. А ему хоть бы что, не валится и всё тут! Отмахивается ещё кое–как вслепую. Но я ловко ухожу из–под ударов и выбрасываю свои, уже не чувствуя рук от локтей. Вскоре его лицо превращается в кровавое месиво. Из носа течёт, глаза заплывают. А Степан всё стоит и стоит. И у меня сил нет. Кисти онемели.
Кое–как собрал волю в кулак. И пошёл на него со всей злостью! Степан попятился. А я обманный манёвр делаю, выбрасывая левую. И с подшагом правым крюком бью уже с плеча! Кулак точно в челюсть попадает. Обрушивается здоровяк на землю, как подкошенный.
И уже не встаёт.
Секунд семь–десять соображает публика. А затем гусары бросаются на меня. Хватают и начинают подбрасывать, радостно крича мне похвалы!
Но на этом карьера кулачного бойца не закончилась. На следующий же день приехал ещё один мощный казак–боксёр. Который оказался ещё и профессионалом. Три раза я падал и вставал. В итоге сумел подловить и вырубил.
Казалось бы всё, но не тут–то было. В поместье повадились ездить и казаки, и гусары, желающие помериться со мной силой в кулачном бою. Слава моя в войсках на полуострове только растёт с каждой схваткой.
А мне драться даже понравилось. Держу удар, если падаю — встаю. Было и тяжело, и на грани, так даже победа слаще. И счастье в этом какое–то прокрадывается, ведь уважение сыскал среди братцев не титулом. Пусть и хожу теперь с опухшей рожей.
С ней и встречаю худощавого Грибоедова со штаба, который там на целых четыре дня задержался.
— Сабуров⁈ — Восклицает с седла командир эскадрона, впервые увидев меня таким.
— Здравия желаю, товарищ ротмистр! — Чеканю довольный.
— И как я вас, товарищ вероятный корнет, командиру батальона представлю теперь⁈ А я и думаю, врут не врут слухи о том, что князь тут кулачные бои устроил, да всех подряд кладёт. Она вам нужна, эта служба, барин?
— Виноват, товарищ ротмистр, — отвечаю уже смиренно. — Конечно, нужна.
16 километров от Владивостока. Окрестности Бухты Емар.
19 июня 1905 года по старому календарю. Понедельник.
Первая половина дня. И моя первая патрульная служба в составе Хабаровского гусарского батальона.
Пропесочил меня комбат, но в эскадрон корнетом зачислил, сетуя на доброе имя дедушки! Теперь я в мундире и на казённом коне патрулирую местность вдоль побережья Уссурийского залива, южнее своего поместья.
Счастья полные рейтузы. На себя в серебристо–сером доломане с золотыми канатами налюбоваться не могу. И чёрт с ней, с побитой рожей. Главное кивер на голове с золотым гербом издалека видно.
Саблю выдали, а вот винтовку пока ещё не доверили. Поэтому я так, в поле не воин. Чуть что бежать да докладывать.
За очередной лесополосой проскакал, меж деревьев низкий, пляжный берег показался. И я бы мимо проехал по своему маршруту, если бы двух мехаров внизу не заметил, стоящих в покое с раскрытыми кабинами. Один мехар — того самого Константина, который с Агнессой возился у полицейского управления. А второй мне незнаком.
Как раз широченного подполковника и вижу, а с ним и бывших юнкеров в бежевом спортивном трико, уже порядком испачканном. На песке вперемешку с галькой ребята отжимаются под его чутким руководством. Константин продолжает считать громко и жёстко, но у некоторых уже лапки дрожат, не могут поднять свои тела с земли.
Ну что за жалкое зрелище. Прежней зависти и близко не испытываю, пусть и вижу на их пальцах лиловый блеск.
Мехаров им, похоже, только показали. Может, в кабине посидеть позволили. А теперь физическим спортом заставляют заниматься. Гоняют, как сопляков, коими они и являются.
Вот уморы. Максим думал, что полетит сразу в небеса на мехе, а он своими ножками ходит, а сейчас вообще мордахой в песок уткнулся, сил подняться нет.
Мимо на коне скачу неторопливо, делая вид, что по своим делам. Посадка с тропкой как раз в их сторону клонится. И вскоре я уже слышу бранные речи подполковника.
— … в гвардии каждый мех на счету. Сорок шесть! Ниже опускаемся! И что я вижу, господа офицеры? Сорок семь! Зад не выпячивать! Жалких доходяг, которые и пяти минут в кабине не протянут, завалят машину, не дойдя до врага. Сорок восемь! Не разлёживаемся! Вы думали что? Доспех усилит вас и защитит? Э, нет, товарищи. Жизненная сила и сила тела — это мехару хлеб. И это не говоря уже о балансе. Сорок девять! Сорок девять, сказал!! Господи, Анастасия Николаевна, за что мне это⁈ Всё, встаём, отряхиваемся и на пять километров ускоренный марш до лагеря!
Завыли в голос. Стали подниматься, извиваясь. Потому что ещё осталась пара юных корнетов, которые пробуют отжаться пятьдесят.
Я сделаю сотню. Но никому это не интересно.
— Новобранцы из Иркутского училища уделают вас, как щенков, господа! Но Анастасия Николаевна думает иначе, — добавляет подполковник им в след. — Может быть, этот факт прибавит вам стремлений⁈
— Так точно, товарищ пол! — Раздаётся от Максима Чернышова.
— С удовольствием на это посмотрю, товарищи корнеты!
Подгоняю коня, понимая, что их маршрут пролегает через мой путь, и скоро они будут здесь.
Проскакав ещё пару километров, я пошёл на разворот, ибо мой участок патрулирования заканчивался. Но дальше, как назло, увидел ещё кое–что интересное.
Аэродром с дирижаблями. Пять горбатых серых тел, перетянутых верёвками, из–за крон выглядывают. Как–то ездил стороной, чисто поле у них под посадочную площадку огромное. Там же и вышки караульные, и казармы, и шпиль с флагом. Пара артиллерийских расчётов в сторону моря взирают. К аэродрому и будущие пилоты мехов побежали. Похоже, лагерь у них там находится.
Засомневавшись, отъехал за густой кустарник в рощу. Привязал коня, снял доломан свой чистенький с головным убором, упал на землю нетерпеливо и начал отжиматься. После вчерашней схватки на кулаках на тридцать пятом повторении руки подзабились. Но я обозлился только больше и сделал шестьдесят девять без передышки. Дальше додавил уже до восьмидесяти пяти. Вспомнив, что сотню обещал себе сделать, кое–как выжал сто три раза. Поднялся, рук не чувствую, зато какое удовлетворение!
Стало до трясучки интересно, как их ещё будут тренировать. Ожидания мои оправдались, когда я на следующий день выдвинулся ещё пораньше и на том же пляже застал их очередную тренировку!
Теперь уже только мех подполковника на пляже. И сам он гоняет юнцов, как сидоровых коз. Перекаты выполняют борцовские, кувырки всякие. Константин комментирует, что для боя лучшей тренировки быстро ориентироваться в воздухе не придумаешь.
В конце занятия снова физические упражнения пошли до изнеможения, только на ноги теперь. Приседания с выпрыгиванием. Всё на ус наматываю! И посмеиваюсь над слабаками.
Вечером ко мне в Поместье приехал дядька из ополчения с намерением подраться. Лысый, худой, жилистый, со взглядом каким–то испуганным и габаритами поменьше меня в разы. Оказался очень резкий и выносливый. Стал я выделываться перед толпой и играться с ним, дразня. Так прилетело, аж зубы зашатались.
Еле встал с земли на счёте «девять».
— Чемпионом себя почуял? — Выругался Фёдор. — Держи руки у лица. Нельзя недооценивать противника.
Наполучав по морде ещё, додавил на морально–волевых. Победа далась грязно: локтем угодил в нос, вторым ударом свалил, аж запрокинулся мужик. Еле откачали. Думал, убил.
Хороший урок вышел. Нельзя недооценивать противника. Как и моих бывших сослуживцев. Смеяться над недопилотами не стоит. Рано или поздно они сядут в мехары и будут драться с монстрами, рискуя своими жизнями за свою Империю и батюшку императора.
На третий день к бухте Емар я выехал уже без патрулирования, воспользовавшись своим выходным.
Место для тренировок меха–гвардейцы выбрали хорошее, безлюдное. Все маршруты на полуострове в основном проходят ближе к Амурскому заливу. А здесь даже селений не так много.
Увидев на пляже людей и целую кучу явно свежевыструганных ходуль, я разволновался.
Подполковник лично показывает на своём примере, как легко он на них бегает. И не боится мундир свой гвардейский с наградами запачкать. А все восемь корнетов с раскрытыми ртами смотрят «цирковое представление», как штаб–офицер семимильными шагами пляж проходит за мгновения.
Да ещё и спрыгивает под конец, как будто он не весит под сто пятьдесят кило.
Впечатляющее зрелище, я даже рот раскрыл, куда бриз морской стал задувать тут же.
— Владение мехаром — это владение балансом своего тела! — Комментирует Константин ровным тоном, продемонстрировав поистине высший класс.
Он даже не запыхался!
— Молите Бога, господа, — продолжает жёстко. — Чтобы вы успели научиться хоть чему–то до первой сирены. А теперь разбираем ходули. Кто сломает, стругать будет сам! Деревьев много!
Мне бы взять хоть одни. Чтобы тренироваться. А если выстругать свои? Какой нужно длины? Как высоко должны крепиться ручки для ступней и хвата? Всё это в голове застыло мимолётной одержимостью.
Конь забеспокоился, отреагировав раньше меня самого.
Когда повернулся, то понял, что совершенно не заметил чёрного меха в кустах неподалёку. Наверное, потому что он принял сидячее положение.
Агнесса оказалась в трёх метрах от меня. Чёрный мундир, белые лосины. Голова опущена, но чую я чёткий взгляд сквозь локоны прямо на мою персону. И сердце задолбило, как бешеное. Щёки запылали.
Но тут досада сдавила горло, ведь девушка увидела меня с такой опухшей харей!! Это первая мысль. Которая сразу и улетучилась после её слов.
— Корнет гусарского полка, вы уже третий день подряд шпионите за тренировками юных мехаводов. Объяснитесь, — произнесла ровным, но угрожающим тоном.
От голоса у меня внизу живота затлело сладко. Да что со мной⁈ Почему так реагирую на неё⁈
— Язык проглотили, сударь? — Добавила и, встряхнув чёлку, посмотрела уже открыто.
Ноги с руками ослабли в тот же миг. И я позорно сполз с седла в другую сторону, запоздало ухватившись за уздцы. Но поздно, задница встретила землю очень болезненно. И я смиренно лёг на траву отдохнуть. На небо кроны с двух сторон надвигаются. Картина мира…
— Интересная реакция, — раздалось с обидой негромкое, будто Агнесса сама с собой разговаривает. — Совсем забыла, какая я страшная.
Очень тихо прошептала.
— Нет, очень даже красивая, — вырвалось из меня на выдохе мечтательное и, похоже, нарушающее её интим.
Не могу же я промолчать на такое заблуждение.
Слышу шаги. На меня надвигается!
— Насмехаться вздумали, корнет? — Заявляет с нотками обиды, нависая надо мной.
А я глаз оторвать не в силах от прекрасного лика, будто надышаться не могу. Рот раскрыл, как идиот. Просто любуюсь. А в мыслях уже, как целую её, как отвечает… И стыдно, и хочется.
— Что уставились, сударь? Дуэли хотите? — Выдаёт вдруг и хмурится.
— Ни в коем случае, сударыня! Прошу простить за невежество, выраженное в прямоте.
Резко разворачивается и уходит к своему мехару.
— Учись быть среди людей, учись быть среди мужчин, — бурчит себе под нос. — Я пыталась, Насть. Шла бы ты к Синему в задницу.
Слух у меня отменный, не думаю, что для моих ушей было сказано.
— Постойте, сударыня, — окликаю, поднимаясь на ноги.
Замирает в пяти метрах, не оборачиваясь.
— Вы так красивы, что руки держать перестали, простите! — Выпалил, будто я не я.
Гусар во мне взыграл. Вот наслушаешься ярых ходоков перед костром вечером! И думать не надо, все дежурные фразы уже на языке.
— Слабо верится, — выдавила, не оборачиваясь.
— Сердце моё послушайте, — поспешил ответить во мне гусар.
— Дурак, — раздалось с усмешкой, и Агнесса рванула к меху быстрее.
Твою, дивизию, как Азаров выражается! Да она засмущалась?!! Гусара с побитой рожей.
Мехар сам вдруг поднялся, когда она подошла! Вот это что–то из ряда вон… запрыгнула в кабину так быстро, что я едва уловил движения. Но скорее это потому, что взор притянула обтянутая лосинами попа. Никогда не видел женских прелестей в таком откровенном виде, но готов поспорить, что эта самая лучшая из всех… прелесть.
Словно завороженный смотрю, как закрывается крышка кабины. Как лицо, занавешенное белыми волосами, решительно направлено на меня, как сквозь локоны белые исподлобья смотрит в ответ чарующими глазами цвета моря.
Пока закрывающаяся броня не прерывает наш контакт.
Мехар делает шаг в мою сторону, ломая ветки с треском. Конь мой отшатывается в испуге, но теперь я сильно держу за уздцы.
— Вы не ответили на первый вопрос, — раздаётся уже голосом холодным и беспринципным.
Совершенно другая барышня. Уверенная в себе и сильная.
Чеканю и я уверенно:
— Второму эскадрону Шестого хабаровского полка, в котором состою, приказано ставкой Владивостока от Якорной бухты до Емара патруль осуществлять. Я, как новобранец в дневное время только. Но скоро и ночью здесь буду ездить. А то, что смотрю за тренировками — это простое любопытно. Только и всего.
Голос у меня прорезался, ибо, не видя, её общаться легче.
— Принято, — отвечает официозно.
Турбины с рёвом траву с кустами обдают, мехар вырывается меж крон в небо. Листья сорванные сыплются на меня дождём. А я смотрю, как уменьшается фигура в небе, превращаясь в точку.
И тут понимаю, что она не узнала меня! И не мудрено с такой побитой харей.
Тоска…
Назад поехал, наблюдая, как падают с ходуль корнеты. И только Максим Чернышов справляется лучше всех, умудряясь прошагать метров тридцать, а затем ещё и спрыгнуть, предотвращая падение.
Подполковник на меня косится. Заметил–таки.
Руку ему поднимаю, приветствуя. Смотрит вопросительно дальше, не реагируя на мой жест, а я пришпориваю коня и перехожу на галоп.
Глупо вышло. Барышня чересчур странная. Но с такими данными может позволить себе всякое. В мыслях только её губы и мои объятия. Хочется прижать, почувствовать крепкую, осиную талию. Нет, это не любовь — повторяю себе вновь и вновь.
Тянет к ней скорее на животном уровне, как мотылька на огонь.
И вот, вопреки самому себе, я думаю о другой. Чтобы проверить себя, понять степени притяжения к обеим. Сравнить, как отзывается в груди.
Что ж. Чувства к Татьяне Румянцевой нисколько не угасли. Стоит вспомнить её голос… взгляд, изящную фигуру в платье, и наплывает тлеющая грусть. Ибо не моя.
Помолвлена с другим. С боевым офицером, выполняющим долг. А значит, лезть не стану, не по–мужски такое. Да и хватит пустых терзаний, каким повод сама дала записками своими. К чему всё было? Как гусары говорят: бабы–дуры. Да и сам считаю, что такое женщину не красит. Имея кавалера, мне письма писать.
Вот, как чует Татьяна мою неприветливость, теперь ни весточки…
Фёдор повадился ходить за утёс на лодке, которую ему гусары приволокли откуда–то. Удочку на борт, на вёсла налегает с пирса и уматывает на весь день. И на нём лица нет.
С патруля накидываюсь на гречку с мясом. Гусарская тушёнка просто изумительна. Дальше занятия с саблей, где я едва не получаю ранение, ибо мыслями где–то летаю. Азаров ругается, а мне хоть кол на голове теши.
К вечеру, как уже принято народ у забора собирается, требуя пропуска в Поместье. Новые бойцы желают помериться со мной силой. А я никакущий, усталость накопилась, с ног валюсь.
Дядька Азаров находит выход из положения, собирая целый турнир из претендентов. Каждый вечер у нас народа всё больше, желающего заработать на ставках. За неделю только мне перепало триста рублей. Ещё немного, и я смогу отдать долг по налогам. Только понятия не имею, кому платить.
Очередным утром снова отправляюсь в патруль. И хочется по дальнему радиусу этот залив обойти, чтобы с Агнессой не встречаться. Но внутри что–то борется, и выравниваю маршрут.
Сегодня на пляже пусто. И мне почему–то тревожно от этого.
Мехар чёрный замечаю под кронами метров за тридцать. Всё–таки явилась.
Притормаживаю коня напротив исполина. Любуюсь им и рассматриваю мелкие детали. Такое не могли создать люди. Но люди могут управлять. И это завораживает, будто истина слишком велика, чтобы познать нам, простым смертным.
— И снова вы? — Раздаётся с другой стороны от дороги, как раз с пляжа.
Девушка на камушке сидит, лицом обращена в сторону моря. На меня не поворачивается. И видится такой одинокой теперь.
— А что мне делать, служба, — отвечаю и спешиваюсь, дабы снова не упасть.
— Вы правду сказали? — Спрашивает, а в девичьем голосе волнение. Впервые он таким детским кажется.
— Простите, вы о чём? — Уточняю, ощущая внезапную неловкость.
— Так и знала, — бросает с обидой.
— Да, вы действительно красивая. И очень робкая, — спешу исправиться.
— Вам что за дело? — Говорит вроде отталкивающим тоном, но в нём ощущается надежда.
Замешательство борю, ощутив себя в некой семейной сцене. С чего бы⁈
— Гвардейцев на пляже нет. Почему вы здесь? — Меняю тему.
— У меня невыполнимая задача, от которой я устала, — признаётся вдруг. — Ненавижу неопределённости. Когда от меня хотят сами, не зная чего. А здесь спокойно. Было… до вас.
Коня привязываю за сук и к ней иду, затаив дыхание.
— Вы позволите? — Спрашиваю.
Молчит.
Усаживаюсь рядом на кочку, метрах в двух. Не шевелится, словно и не дышит. Будто затаилась. Локоны её колышутся от порывов лёгкого ветерка. И я наслаждаюсь очертаниями губ, изяществом носика, густотой ресниц на опущенных веках.
— Я не разрешала, — говорит неуверенно.
— Прошу прощения, сударыня, — отвечаю и поднимаюсь.
— Стойте, — спохватывается.
Усаживаю свой зад обратно. И отчаянно борюсь с желанием сказать ей о том… что она дралась лучше всех в гвардии Небесной, что это я влез в мехара Суслова.
Что я тот, кого она ищет.
— Примите в знак… дружбы, — протягиваю ей медальон для фотокарточек на серебряной цепи.
Берёт в ладошку крохотную, а там мозолей затвердевших, как у дровосека! Ничего себе лапка у девушки. Рассматривает в закрытом состоянии.
Гусары посоветовали что–то подарить. На два рубля выменял.
— Эта вещь стоит денег, нет, — заключает, протягивая обратно.
— Вы меня обидите, если откажитесь, — выпалил.
Задумалась, опустила голову.
— Тогда я тоже вам что–то подарю, — заявляет.
— Охотно приму…
— Как ваше имя, простите? — Спрашивает, зажмуриваясь.
Похоже, слишком тяжело ей даются вопросы.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, ныне на службе в гусарском полку.
Очередная пауза, будто борьба внутри неё идёт нешуточная.
— Агнесса, без титулов и прочего.
— Вы же майор…
— Номинально. Я просто инструмент, — признаётся. И уже начинает заинтересованно рассматривать вещицу. — Мне никогда подобного не дарили. Благодарю вас, Андрей Константинович.
Молчу теперь я. Рассматривает, открывая.
— Здесь пусто, — комментирует.
— Вставьте туда любую фотокарточку. И этот человек будет греть ваше сердце в самую трудную минуту.
Вздыхает.
— Вы романтик, — говорит с лёгкой улыбкой и убирает медальон во внутренний карман кителя, бережно сложив цепь.
Молчим ещё немного.
— Моё Поместье в бухте Якорной. Я буду всегда вам рад, — решаюсь и на это.
— Уже уходите? — Спохватывается даже, да ещё и поворачивается ко мне, распахнув свои огромные глазища, в которых я тут же тону, теряя всякую волю к тому, чтобы выгрести и выбраться на поверхность.
Мне и не нужно. Я в сказочном омуте. Но нахожу в себе силы ответить искренне:
— Нет… что вы… я просто опасаюсь, что слишком быстро улетите вы, Агнесса.
Отвернулась резко, словно опомнилась.
— Каждую секунду думаю об этом, — призналась и выпалила, обескуражив. — Кто вас так побил? Простите, если затронула вашу гордость.
Ах да, моя рожа всё ещё убавляет мне баллы очарования! А точнее просит кирпича.
— Все понемногу, — ответил и усмехнулся.
— Это как? — Снова посмотрела, озаряя аквамариновым светом, и я окрылился.
— Участвую в кулачных боях, — отвечаю без утайки.
— Вот почему у вас сбиты костяшки, — комментирует, снова пряча лицо в волосах.
— А вы наблюдательны.
— Я вижу всё, но… по–своему, — говорит с грустью.
Уже это слышал.
Но не видел, сколько у неё на кольце частиц эрения. Только сейчас обратил внимание, что их целых пять! Даже у Небесной всего четыре. У моего отца было четыре. Как эта девушка потянула столько⁈
Таращиться на управления кольцо нехорошо, поэтому увожу быстро взгляд, захлопываю «пачку».
— Если вам интересно, то я ещё ни разу не проиграл, — хвалюсь. Выходит несколько неловко.
— Если вы сопротивлялись, это уже мужество. Никогда нельзя сдаваться.
— Я знаю.
— Но раз не проиграли, это больше чем мужество. Это дух победителя. Не теряйте его.
— С этим сложно, — признался.
— Почему же? — Снова посмотрела на меня, но впервые уже я опустил свой взгляд на траву.
— Победы, как мечты. А они не всегда сбываются. Как бы ни старался.
— Андрей Константинович, — начала вдруг воодушевлённо.
— Просто Андрей… — поправляю с теплом на сердце.
— Я хочу дружить с вами, — заявляет!
Дыхание перехватило от такой прямоты. И я замешкался. А тут…
— Агнесса? — Раздался из её мехара мужской, несколько искажённый голос! — Агнесса, выйди на связь!
Девушка вскакивает, и я не успеваю ей сказать подобного в ответ.
— Простите, Андрей. Меня вызывают, — говорит официозно, не поворачиваясь ко мне, и спешным шагом идёт к своей чёрной машине.
Подрываюсь за ней. Потому что не хочу так расставаться.
— Агнесса, подождите, — говорю ей вслед.
Замирает на полпути до меха.
— Мне правда нужно ответить, сударь. И скорее всего, лететь.
— Тогда позвольте попрощаться, как подобает.
Чем она скромнее, тем смелее я. Спешу к ней, пока не убежала.
— А как подобает? — Переспрашивает и оборачивается.
Чёлка колышется, открывая ослепительное лицо. Но ему, чтобы подкосить меня взглядом нужна дистанция, а я уже близко! Настолько, что ей приходится поднять свою голову.
Прошу руку жестом, чтобы поцеловать. Подаёт неуверенно и с неким усилием. Касаюсь. И разряд тонкого, сладкого тока проходит в меня через наш первый контакт.
Обхватываю ладонь, не в силах удержаться. Агнесса не сопротивляется. Похоже, ошарашена моим напором. А я сам себя не узнаю. Мне хочется коснуться, ощутить и изучить её ладонь. По жёсткости кажется, что в перчатке рука. Неужели такая грубая кожа? А чувствует ли…
Пальцем провожу по внутренней стороне, едва касаясь и тяну к своим губам, опуская голову, чтобы поцеловать тыльную сторону ладошки.
Не успеваю.
Агнесса валится прямо на меня, как будто ноги у неё вдруг потеряли силу. Вес у неё маленький, поэтому стою, как стоял.
А она, завалившись неуклюже, уткнулась носом в грудь и сгруппировала у груди своей руками. Не удержался, обнял за плечи. Уже и не слышу, что там бормочут из кабины. Дыхание её частое ловлю, и сердца быстрый стук. Как пойманный воробушек в объятиях. Кроха.
От волос пахнет вкусно. И не надышаться.
— Простите, — шепчу ей над макушкой.
Через секунду отталкивает грубо, словно опомнилась. Ничего себе, силища.
— Что вы себе позволяете, — рычит, пятясь с опущенной головушкой.
А у меня слов в ответ не нашлось. Сам виноват, переборщил.
Удалившись от меня метров на пять, девушка вверх подпрыгивает неожиданно высоко, сгруппировавшись практически в позу эмбриона и на миг в воздухе зависая. Почти одновременно с этим со спины на неё мехар сам надвинулся так быстро, что я чуть не вскрикнул с испуга.
Будто тварь из металла страшная проглатывает, мехар в кабину девушку прямо на лету заключает. Двух метров до меня не долетел, статуей замер, вопреки ожидаемой инерции. При которой бы снёс меня к чёртовой бабке, а так только ветерком обдал с кусочками травки порубленной.
Когда девушка бьётся спиной о стенку, волосы, всколыхнувшись, лицо её открывают на несколько мгновений.
Прямой, строгий взгляд, сшибающий похлеще всяких апперкотов, устремлен на меня с претензией. И нотами цинизма. Но этот взгляд никак не вяжется с щеками её внезапно порозовевшими.
«Пасть» машины захлопывается, скрывая Агнессу полностью уже с завешенным чёлкой лицом. Мехар прыгает вверх и там врубает движки, уносящие её прочь от меня. Видимо, поняла, что может подпалить канаты на мундире. Пожалела.
Стою, ошеломлённый. Никогда не думал, что мехар и так умеет! Получается, она им на расстоянии управлять может. Пять частиц эрения такое дают? Вот это да!
Один восторг на другой накладывается. Агнесса…
Голова вскружилась моя, горе головушка. Шапку снял, затылок почесать, закружился на месте, как маленький. Улыбка с лица не сходит. В траве цветы ищу цвета глаз её.
Кто б из товарищей увидел, ну идиот. Конь вон смотрит, кажется, посмеивается. Хозяин с дуба рухнул.
А сердце всё колотится. Вдруг она вернётся.
И стою я час, а может больше. Но нет её… светлой, застенчивой и такой боевой крохи.
Опомнившись, на пляже поломанные ходули замечаю! Скачу туда по спуску. Собираю деревяшки, привязываю к седлу. Починю или свои сделаю по подобию.
Я буду тренироваться, как они.
Я буду всё уметь не хуже, чем они.
И в один прекрасный момент мой мехар сам найдёт меня. Призовётся и заключит в объятия. И мы будем вместе с Агнессой летать высоко в небе. И уноситься на самый край света, где останемся вдвоём, и ей не придётся так смущаться.
О чём я думаю, ну дурачок. Так меня и назвала же. Дурак.
Несусь с ветерком в седле до Поместья и эскадрона. Пыль дорожная в рот, растянутый до ушей, залетает вместе с мошками.
Она ведь не занята? Иначе бы не позволила дарить ей подарок. Иначе бы не приняла мою дружбу. Иначе…
Странная. Но очень красивая. Агнесса.
От одной только мысли о ней, в душе и желание, и нежность.
Воодушевлённый внезапным знакомством вечером я потренировался с гусарами на скаку саблей рубить. От ударов по деревянному чучелу кисть едва не отрывает. Это когда попадаю, но чаще мимо клинок летит.
Кулачные бои к ночи отменились, несмотря на желающих подраться. Командир эскадрона Илларион Грибоедов прознав, что творится подле лагеря, разогнал всю шарашкину контору, Азарову по шее дал. И мне драться запретил.
— Увижу вас с разбитым лицом, товарищ корнет, вылетите со службы, как пробка из–под шампанского, — выдал угрожающе.
— Так, точно, товарищ ротмистр! — Отчеканил и занялся ходулями.
На следующий день меня поставили на пост к утёсу за заливом смотреть, чему оказался не особо рад. Ибо к Агнессе хотел отправиться, а тут на тебе: на сутки выпадаю.
Проинструктировали, проверили знание устава караульной службы и вручили новенькую винтовку с чистой совестью и пятнадцатью патронами в придачу. А она ещё и с оптическим прицелом! Заведующий оружием уверил, что пристреленная. Взыграла ответственность, и я успокоился.
На эскадры броненосцев налюбовался, на дирижабли в небе, чаек наслушался с шумом волн, за пирсом понаблюдал, как голые гусары с разбега плюхаются после бани.
Фёдору, гребущему на берег, помахал. Не увидел, старый.
В перерывах между сменами стал записку Агнессе сочинять, расходуя на черновики лист за листом.
— Поспите, сударь, как положено, — забурчал начальник смены. — Ночь ещё стоять.
А у меня сна ни в одном глазу. Сердце выстукивает от мыслей романтических. Стихи захотелось писать. И начал, но выходит такая нелепица.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная. Поместье князя Сабурова.
24 июня 1905 года по старому календарю. Суббота.
Сменился с наряда к полудню. И приготовился хоть сейчас скакать прямо в их лагерь, что находится за аэродромом.
Но притормозил, чтобы лицо побрить, искупаться, да рубаху сменить. Всё–таки опрятным быть нужно в первую очередь.
За умыванием близ колодца меня почтальон и застал. Под уздцы с лошадью да с командирской планшеткой наперевес.
— Вы князь Сабуров? — Спросил мужчина в зелёном мундире официозно.
Ух ты, целый фельдъегерь пожаловал. Такие только важную почту носят.
— Да, он самый. Андрей Константинович, — подтвердил и поинтересовался с нарастающим волнением. — С чем пожаловали?
Протянул конверт плотный, серый с надписями адресата, как полагается. Впервые подобный вижу.
— Из Хабаровска от Румянцевой Татьяны Сергеевны по поручению лично в руки, — ответил мужчина.
Принял, как завороженный. А фельдъегерь и не думает уходить. Протягивает ещё один конверт.
И в груди холодеет. А вот такой конверт мне знаком. Леди Румянцева письма передавала через Фёдора в них, будучи ещё во Владивостоке.
— А это попутно просили передать, — комментирует. — Коль не по службе. За услугу с вас четыре копейки, сударь.
Беру неуверенно. Адреса обратного нет. И не подписан, как и все предыдущие.
— Простите, а кто передавал и когда? — Уточняю, не в силах скрыть беспокойства.
— Хм, — замешкался было фельдъегерь. — Я к вам уже на обратном пути заскочил. Во Владивостоке меня слуга поймал ещё три дня назад. Ваше имя озвучил и сказал, что заплатите.
— А чей слуга⁇
— Не интересовался, сударь, не по должности. Как и передавать второе письмо. Если бы не поручение Румянцевых, гонцом бы сюда не пришёл. И всё же прошу расплатиться за услугу. Мне нужно спешить, — проговорил нетерпеливо.
Отсыпал копеек. Не успел и глазом моргнуть, тот ускакал галопом, только пыль столбом.
В руках два письма, и почему же чует моё сердце тревогу.
Первым делом открываю весточку из Хабаровска, не зная, что и думать.
Внутри свёрнутый лист, совершенно другой: белоснежная, тонкая бумага. Которую нетерпеливо разворачиваю и впитываю с тревогой строки.
Другой почерк, другая подпись. Холодный текст.
Очень жаль, что такое несчастье случилось с её братом. Не знаю, что и думать. Но уж точно унижаться не намерен. С новой волной смятения в душе Румянцев уходит на второй план. Потому что волнует больше другое…
Как же очевидно теперь понимать, что прежние письма писала не она.
Как легко принимать желаемое за действительное, когда разум побеждён сердцем.
И чья же ирония ждёт меня во втором письме? Теперь интереснее вдвойне.
Рву конверт небрежно, доставая нежно–розовый пергамент, пропитанный чёрными чернилами. А вот и ты.
И с холодеющей грудью читаю то, что больше не кажется мне милым.
От мурашек по спине и шее сводит скулы. Строки расплываются, заполоняя всё чернотой и звоном в ушах. Не могу отдышаться, резко комкаю лист, возвращаясь в реальность.
Кто же ты⁈ Что тебе нужно⁈
И почему мне стало вдруг так страшно.
Озираюсь по сторонам. Гусары шныряют, топот одинокий лошадиный удаляется, доносится лязг клинков с тренировочной площадки, кто–то над шуткой товарища смеётся, ветерок колышет травку. Шмель садится на цветок, недовольно жужжа. Солнце светит ясное. Всё спокойно, всё хорошо.
И почему мне кажется, что твари уже надвигаются… до трясущихся поджилок чувство пробирает.
Уже нет желания слоняться в поисках Агнессы. Да и где её искать в субботу? Надумал себе, идиот, что она ждёт меня на том же месте. Хотя она в мгновение ока может оказаться в любом…
— Нет, сударь, — ворчит старенький гусар, ответственный за полевую оружейку. — Хоть корнету, хоть князю винтовку выдать не могу. Только в караулы и на патруль по распоряжению ротмистра.
Метнулся я сдуру за оружием.
— На тебе лица нет, что случилось, Андрей? — Подходит Азаров, свой белый глаз щурит.
— Предчувствие дурное, — отвечаю без утайки.
— Да ты брось, шесть эскадр по морю ходит и целый флот по небу.
Хотел ему сказать, что флот уж точно не аргумент. Видел я, как всё это в щепки разлетается очень быстро…
— Пойду я, дядь Шурик, — киваю в сторону моря.
— Съезди в город лучше с товарищами, развейся. Суббота всё–таки. Только у вахтенного отметься, график уточни.
Махнул рукой на всё. Какие гулянки? Гусарам только повод дай праздновать во время чумы. Казаки ходят злые, как собаки, а наши всем улыбаются.
Двинул к берегу мимо стройки, где Фёдор хлопочет с каждым днём всё больше, снова взяв молоток, как в молодые годы. Первый этаж дома уже готов, второй строят. Кирпича навезли, укреплять ещё будем. Стройматериалов самых лучших набрали за рубли, синяками и ссадинами заработанные.
По утёсу хожу неподалёку от поста с саблей наголо. Туда–сюда, как лев в клетке. Иногда бывает, что мерещится мне здесь, что молот о наковальню бьёт прям под берегом. Приглушённо, издевательски. На этой стороне так бывает, с детства помню. Может, грот какой под нами, где от волны заходящей долбятся две железки.
Вслушиваюсь, сейчас молчит. В подзорную трубу батьки каждые пять минут смотрю на водную гладь. Под солнцем вода в заливе светлая, волны слабенькие. Два броненосца южнее бухты в море стоят на якорях. Затишье перед бурей прям.
Холка дыбом. Не могу успокоиться всё. Сердце долбит, лишь бы братцев по тревоге успеть поднять.
На стекло в раме поглядываю, которое гусары приспособили в кустах. Подобные хитрости по всему берегу на постах у эскадронов. Если иней поползёт, всё — трубить тревогу и бежать. А лучше сразу падать на землю, ибо первый удар ледяной шрапнелью может быть.
Как пилот меха сказал во время мясорубки в училище, найти бы эту тварь, что так умеет. Добраться бы до неё. Неужели такая одна?
Думаю о втором письме. Строки всех записок иначе теперь видятся. И себя я тоже иначе ощущаю. Не так со мной что–то. Впитал эрений на занятии, запустил мехара без кольца. Иероглифы в инее увидел, каких раньше и близко не знал. Они же и на магической панели побежали. Некоторые из них. И кто мне скажет, что письмена означают? Язык создателей мехаров? Или язык оргалидов это? Как они связаны? Нет, ну понятно, что упали с одного метеорита. Но почему монстров мехары не слушаются, как ту же Агнессу?
Почему, когда запустился мех Суслова, никаких знаков не появилось? Это связано с частицей эрения?
Почему монстры их поглощают?
Куча вопросов. И ни одного ответа.
Ещё до ужина в Поместье гусары с соседнего эскадрона пожаловали. Мои товарищи Михаил и Вадим, с которыми уже и на «ты» перешли, как самые добрые друзья.
Прихватили они с собой ещё трёх унтер–офицеров, вместе веселее. Выбрали на вид понаглее и покрепче. Прискакали, будто с донесением срочным, а мимо ротмистра ко мне двинули.
— Князь! Какое счастье, что без нас не уехал! — Заявил Михаил, светлые усы поправляя.
— Посмотрите на него, товарищ корнет, — усмехнулся второй. — Он и не собирался.
— Заберите его уже куда–нибудь, господа, — подскочил Азаров мокрый ещё с купания. — Он тут только шороху наводит. Часовым спать не даёт под солнышком.
— Вы, сударь, давайте без этих, без армейских штучек, — выпалил Михаил и по плечу меня похлопал.
А затем и вовсе обнял крепко.
— Чего напрягся? — Добавил уже у уха. — Барышня Строганова всё нам рассказала.
Ржут гусары, глаза их задором горят.
— Не понял, ничего ж не было, — возмутился я, отшатнувшись.
— Вот ты и попался! — Смеются. — Неужели не сумел? Лучше бы дал возможность тому, кто наверняка, а то, как собака на сене.
— Ну не скажи, — вмешался Вадим. — Никто б из вас, господа, такого подвига провернуть не осмелился.
— Это какого? — Ахнули уже мои товарищи с эскадрона, подошедшие на шум с палаточного городка.
— На флагман тихоокеанского флота «Пётр Великий» по трапу верхом на лошади с барышней в седле наш князь взлетел, как прынц на белом коне, — отвечает Вадим торжественно. — Да ещё и утром туда адмирал Строганов нагрянул, на навозе поскользнувшись. Полетел так, что об пушку ударился, кувыркнулся несколько раз и в воду. Еле выловили.
— Да ну! — Заахали местные.
— Ну хватит преувеличивать, — простонал я. — Чего пожаловали? В бане попариться?
— Да какая баня? Мы за тобой приехали. И не отвертишься, выходной у тебя, знаем, знаем, — заявляет Михаил.
— За мной?
— А за кем, ваше высочество? — Посерьёзнел Михаил. — Светский вечер без князя — это, как игровой дом, без карт.
— А барышни без грудей, — выпалил Азаров и сам с собой посмеялся.
— Меня не приглашали, — отвечаю спокойно.
— Всё договорено. Дочь полицмейстера проведёт, — подмигнул Михаил.
— Вся знать там будет, именитые офицеры, молодые барышни, опытные вдовушки! — Стали перечислять по очереди мечтательно. — Картишки, выпивка, музыка, танцы! И главное, без всяких казаков с рожами недовольными.
Вот о чём я и говорю. Одни на позициях оборону города держат, другие развлекаются.
— Может, вы сами? — Спрашиваю уже неуверенно, ибо сложно мне устоять перед таким напором.
— Собирайтесь, князь, — настаивают. — Время не ждёт. Барышни тем более. Всех ведь разберут.
— И как я с такой рожей, ну нет, — стону.
— Да нормальная у вас рожа, сударь, — нагло врёт Михаил.
— Давай для симметрии в правую скулу заряжу, — подбавляет масла в огонь дядька Азаров.
— Андрей, да брооось, — аж взвыл Михаил.
Смотрю на гостей пристально. Все наглаженные, пуговицы с бляшками натёртые блестят, сами расфуфыренные, причёсанные, гладковыбритые, веет от них вкусными парфюмами и свежестью. А главное глаза горят, таким и не откажешь.
Понимаю ведь и сам, что без дела с ума сойду.
— Полчаса мне дайте, — выдавил, сдавшись.
— Аки барышня, пять минут! — Заявляют, посмеиваясь.
— Это чтоб конкуренции не составил? — Подшучиваю уже я.
— Ого! А наш Андрей умеет–таки шутить! — Захлопал в ладоши Азаров и мне. — Пошли, я тебе парфюм французский дам.
— Бабский небось, — смеются уже местные гусары.
— Сейчас по шее надаю! А ну дрова рубить шпли отсюда! — Заворчал на своих прапорщик.
В сарай жилой поспешил за рубахой, в палаточной бытовке эскадрона даже утюг с доской есть, на печку ставишь и вуаля. Только марлю ещё б найти.
— Рублей возьмите, сударь, да побольше! — Кричит в след Михаил.
— Вы мне сколько должны, господа офицеры? — Парирую.
— Вот только настроение портить не надо, ваше высочество! — Огрызаются ещё наглецы.
Владивосток. Бухта Анна. Усадьба Третьякова.
21:05 по местному времени.
Спустя полтора часа мы прибыли на место. Но время пролетело в скачке с товарищами, как один миг.
Не думал, что приведут меня гусары прямиком в усадьбу Третьякова, что раскинулась в сотне метров от берега с видом на остров Русский. А товарищи, как партизаны, молчали до самого конца.
Помню, как гостил здесь с семьёй. У них был великолепный сад и огромный трёхэтажный дом с множеством комнат. Отличная смотровая площадка и свой пирс с прогулочными лодками, на которых всегда наяривали слуги, одетые в белые одежды под матросов.
Сейчас здесь не слышно торжеств, громкого смеха, праздных цветных огней, какими славилась эта усадьба раньше. Но это не значит, что вечер отменён.
Едва слышна лёгкая музыка скрипки. Через кованый забор видно немало прогуливающихся среди постриженного кустарника и клумб элегантно одетых людей с бокалами в руках. Местами от неба их закрывают плотный навес из крон невысоких деревьев. Через мрачный просвет виднеются беседки со столами, поблёскивает прудик, отражая пламя от облагороженного костра.
Слышны отголоски бесед, а из окон особняка всё же доносится смех.
У кованой ограды нас останавливает полиция, какой здесь в округе целый отряд ошивается. И хочет нас прогнать.
— Мы по приглашению Натальи Алексеевны Дороховой, — заявляет Михаил важновато с высоты седла и подмигивает мне. — Знаете такую, господа?
— Дочки главы полиции? А как же! — Восклицают толстенький капитан в возрасте и дальше ехидно: — А бумажонка имеется?
— Сейчас, сейчас, — усмехнулся гусар и как заорёт: — Наталья, душа моя! Нас не пускают!
— А ну прекратить, у нас комендантский час, — прорычал полицейский, хватая за уздцы его лошади.
— Хороший комендантский час, — прокомментировал я, кивая на усадьбу.
— А мы что сделаем? — Пробурчал полицейский и дальше взмолился. — Нам велено следить за порядком вокруг. Господа гусары, помилуйте. Уезжайте без скандалов.
— Так! Отставить! — Раздался меж прутьев через забор строгий женский голос.
Наталья вместе с Екатериной подскочили и высунулись.
Выяснилось, что наши знакомые барышни Третьякову так ничего и не сказали о гусарах. Пришлось лезть через забор в тёмном местечке. Скакунов вверили полиции охранять. Это чтоб они не зря службу несли, а с пользой. Головные уборы с саблями меж прутьев девицам передали и полезли. У одного из гусар шов лосин под пахом затрещал, когда ногу перебрасывать стал. Вот тут–то мы не выдержали и рассмеялись.
Барышни подхватили, привлекая внимание оторопевших гостей в саду. Оказалось, обе уже подвыпившие. Наталья сама на себя не похожа. Всю серьёзность со скромностью, как рукой сняло. Может, с прошлый раз я просто быстрее их дошёл до кондиции, поэтому не заметил разницы?
— А что празднуем–то? — Уточнил я у неё, когда руку поцеловал, проявив галантность.
— Как что, день рождения коменданта приморской столицы, господина Третьякова, — ответил за Наталью Михаил и взял её под руку.
— Юбилей, между прочим, — добавила Екатерина кокетливо и приняла ухаживания Вадима.
А ну да, война войной, а юбилей большого чиновника по расписанию.
Никто нас представлять хозяевам, видимо, не собирался. Растворились среди гостей, где гусар в званиях штабс–офицеров оказалось хоть отбавляй. Каждый третий гость майор или подполковник в парадном доломане, с каких только пылинки сдувать.
Похоже, вся знать, решившая остаться во Владивостоке, тоже здесь собралась. Господа в мундирах и костюмах, дамы в вечерних платьях до средней пышности. Благо хоть не увидел пока Небесной принцессы. Да и по атмосфере размеренности и равномерности гостей понятно, что императорской особы здесь нет.
Даже морские офицеры мелькают в белых мундирах, а меха–гвардейца ни одного.
Мои товарищи, как в своей тарелке: знают, где бокалы подцепить, где закусочки урвать, за какими столами посидеть, да беседы светские завести с одинокими графинями.
В особняк, где главные чины, мои товарищи не суёмся пока. Только в саду, да у берега пруда.
Я же, растеряв всех своих знакомых, решил отсидеться в гордом одиночестве в местечке менее людном и непопулярном. Пошёл бродить в задумчивости.
Не хочется ни с барышнями общаться, ни танцы танцевать. Гусары по дороге к усадьбе все уши мне про столицу прожужжали, будто я самый рьяный дамский угодник, их поддержу во всём этом. Мол, светский вечер сегодняшний — всего–то репетиция. А поначалу так хитро и аккуратно спросили, не был ли я случайно в Иркутске на светских приёмах. Ага, в детдомах или сарае на побережье Уссурийского залива, копейки считая с Фёдором. Иногда с дедом подтанцовывали всё же, когда лишняя копейка появлялась.
— Вот закончится в Приморье безобразие, — вещал Михаил мечтательно. — Поедем мы в Иркутск, на Байкал. Что нам Владивосток, портовый город, боевой да сирый. То ли дело Столица империи. Дворцов тьма, балы каждую неделю со среды по воскресенье. Барышень знатных с Европы и Азии тьма! На мундиры российские сами вешаются и в обмороки падают, чтоб ловил.
— А ещё там на байкальском льду такие представления на коньках артисты вытворяют, ууу, закачаетесь, сударь.
— Сто рублей за неделю размотать за милую душу, — посмеивался Вадим.
— Да ну! — Ахали товарищи. — Тогда танцы под гармонь и самогонку, да сельские барышни слаще будут… Точно, господа. Жаба она иной раз так душит поутру.
— Э нет, братцы. Иркутск — столица мира и лучших барышень! — Стоял на своём Михаил воодушевлённо. — Как говорил мой дед, лучше один раз попробовать царский торт, чем всю жизнь есть дрянную деревенскую кашу. Так что копите рубли, ваше высочество! Отпуск не за горами…
Забавные у меня друзья.
А в Иркутск действительно очень хочется. Может, когда–нибудь и соберусь.
Нашёл лавочку с видом на детские качели, прикреплённые к ветке дуба. Полукругом стена из кустарника, несколько клумб в больших мраморных фазах и песочница. Место, похоже, детское, никому не интересное. Вот только не учёл, что с балкона третьего этажа дома вид на это место и меня открывается хороший.
Что девушка на меня смотрит сверху, обнаружил не сразу. Худенькая, светловолосая, в платье белоснежном пышном на тонкую фигурку. Не успел толком рассмотреть, скрылась, как только голову на неё поднял. Показалось, что в прятки со мной играет. По впечатлениям лет четырнадцать–пятнадцать ей. И, кажется, где–то уже видел.
В саду оживление. Похоже, целая толпа из особняка вывалилась вместе с музыкантами. Заскучав за двадцать минут, я охотно двинулся посмотреть на виновника торжества.
Как и ожидал, суету навёл Третьяков, вышедший в белоснежном мундире на золотом декоре под руку с той самой девицей, наблюдавшей за мной с балкона. С ними ещё несколько солидных пар и сам адмирал Строганов, которого я сразу узнал. Зашагала «делегация» в сторону пруда, куда и народ стал подтягиваться со всех направлений.
Проявляя вежливость, двинулся и я. Угощенье с выпивкой так и не распробовал ввиду своей излишней скромности. Зато мои товарищи поклевали всё, где только можно, как голуби. Поэтому посчитал своим долгом хотя бы за них выразить главе этого дома благодарность и поздравить с юбилеем.
На небольшой площадке на бережке народ стал собираться. Куда и ринулись слуги с подносами, ломящимися от бокалов и закуски.
Запахло табаком и сладким кремом.
Конечно, Третьяков и вышел за поздравлениями, а также, чтобы лицезреть всех собравшихся нелегальных голодранцев. А их, как ветром сдуло.
Только я один, как честный дурак, стал пробираться в толпе поближе к коменданту города.
Вылез очень близко уже под горячие поздравления солидного господина. Тут же отметил для себя, что Екатерина живенько примагнитилась к своему отцу. Строганов довольный, явно уже подшофе.
Речи горячие, сердечные. Вскоре стихи пошли.
Как раз музыканты, встав на позиции, запиликали фоном.
А я, наконец, особу подле Третьякова рассмотрел. Завили и накрасили её, будто на свадьбу, с платьем–то таким белоснежным ассоциаций других и нет. Вот только ей лет пятнадцать, лицо совсем детское. Однако глазища карие очень уж взрослыми кажутся.
У коменданта же были две дочки. Но эта не одна из них.
Вскоре понял, где видел её уже. В Доме офицеров месяц назад. Она мне бутерброды доесть предлагала. Там она выглядела серой мышью и прислугой, а теперь предстала принцессой.
Так она служанка его или дочка, понять не могу⁈
Вероятно заметив, что рассматриваю, девочка мне помахала с улыбкой открытой.
Третьяков как раз поднял бокал после очередных сердечных поздравлений. И тоже обратил внимание на меня.
Прозвенели бокалы по кругу. И седовласый дед комендант, уставившись на меня с ироничной улыбкой, без всяких церемоний выдал:
— Неужто сам князь Сабуров пожаловал? А судя по всему, из сражений нелёгких вырвался.
— Доброго вечера, Иван Фёдорович, — поздоровался без всякой улыбки, игнорируя намёк на мою побитую физиономию. — Позвольте поздравить вас с юбилеем.
Тяжело даются слова. Народа собралось уж человек пятьдесят. И все буквально в рот смотрят.
— И без бокала? — Перебил комендант. — Э, не! Василий! Штрафную гусару молодому!
По толпе прокатился смех. Дочка его только глаза свои сочные закатила недовольно.
— Сию секунду, барин! — Воскликнул старенький мужичок в мундире дворецкого и коньяка фужер мне налив до краёв, подал.
— А теперь говори, — произнёс Третьяков несколько хищно.
Замешкался на пару мгновений. Сбил он меня со своим коньяком.
— Здоровья вам крепкого, — начал неуверенно. — Семье благополучия. И чтоб город, вверенный вам в защиту батюшкой, больше не страдал.
Третьяков аж в лице поменялся. Оскал едва скрыл свой. А я поспешил поднять бокал, чтоб быстрее всё это сгладить.
— Тостующий до дна! — Объявил адмирал Строганов и одобрительно на меня посмотрел.
Пришлось опрокидывать. Горько… сразу огурец малосольный сунули в рот, я даже не понял, кто. Горячее по горлу разлилось.
Сразу похорошело.
Зазвенели бокалы, засмеялись гости. А девочка подле Третьякова на меня взгляд свой неожиданно жгучий устремила.
— Не познакомите нас, папенька? — Выдала капризно, когда ещё не все успокоились.
Как раз и гости загалдели, потому что виновник на меня отвлёкся. Круг стал распадаться, господа встали по кучкам. Со стороны особняка объявили, что прогулочные лодки готовы, и часть людей устремилась к бухте.
Третьяков продрал горло.
— Сабуров Андрей Константинович, князь, в придачу корнет гусарского полка, — представил комендант обыденным тоном, когда я подошёл ближе и буквально навис над ним. — Числился без вести пропавшим, обыскались. Но нашли для галочки. А это моя младшая дочь Анна, капризная без меры и своенравная, что сил нет.
— Вы забыли сказать, что я самая любимая ваша дочь, папенька, — добавила Анна с нажимом.
— Самая любимая, душа моя, — согласился Третьяков на выдохе.
— Настолько любимая, что папенька не смог со мной расстаться, — снова вмешалась Анна.
— Ты со всей роднёй была на поезде, но сошла на первой же остановке, — выдавил комендант и зашипел ей в ухо: — только не скандаль при посторонних хотя бы в мой праздник. Я и так выполняю все твои прихоти безропотно.
Анна снова закатила глаза. Но затем посмотрела на меня хитренько.
— Андрей Константинович, — обратилась кокетливо. — А не покажите мне бухту, в честь которой меня, вероятно, и назвали?
— Во–первых, — раздалось от коменданта с укором. — Тебя назвали в честь бабки, а во–вторых, ты знаешь эту бухту, как свои пять пальцев.
— Полно папенька, принимайте поздравления, — выпалила Анна и, оторвавшись от отца, устремилась ко мне. — Вы позволите, сударь?
Спросила, глядя снизу–вверх обворожительно.
Выдержав прожигающий взгляд Третьякова, подал локоть, иначе никак. Не буду же я оскорблять отказом совсем юную леди.
Либо дамы в возрасте, либо дети мне симпатизируют. Что ж. Тем проще провести время, зная рамки дозволенного.
Пусть и растоплена бдительность невинностью, но ощущение складывается, что меня сюда попросту заманили. Вот только кому это нужно и зачем?
Замечаю, что со стороны ворот к пруду меха–гвардейцы идут во главе с подполковником. Агнессы не видно, и я этому рад. Зато решили почтить своим присутствием три солидных офицера, в том числе и кавалер Румянцевой. А также два новоиспечённых корнета, среди которых замелькал и сияющий от счастья Максим Чернышов в новенькой парадке небесного цвета.
Похоже, вечер будет вдвойне приятным.
Третьяков сам не свой. Я это затылком почуял, вышагивая по вымощенной камнем дорожке под руку с его дочкой.
Самой любимой, младшей дочкой.
И зачем было это озвучивать? Тем более Анной.
Странная девица. Сияет вся, чувствую, что расслабилась даже. Двинули в сторону пляжа, куда и часть гостей уже направилась. Комендант за нами матросов своих пустил, я их быстро вычислил, по тому, как они молчаливо в затылок сопят.
А ещё расслышал, как с распростёртыми объятиями меха–гвардейцев встречают.
Не хотелось бы пересекаться с Чернышовым. Думаю, Третьяков ему скажет обо мне. Мы же бывшие юнкера с одной роты.
Но сейчас всё внимание приковано к Анне, которая робко молчит до самого пляжа.
Море в ночи плещется чёрное, блики от огней с берега ложатся поверх, как краска.
Страшно даже к воде подходить, а на пирсе народ во все лодки залез, первая уже отчаливает.
Анна заворачивает в противоположную сторону, уводя от посторонних. Малышка на каблуках, но даже при этом её макушка едва доходит мне до плеч.
— Вам очень идёт этот мундир, — произнесла с волнением в голосе, когда удалились от сопровождающих метров на двадцать.
Надо же, первой заговорила. Вышло мило.
— Спасибо, сударыня. Это платье вам также к лицу, — ответил комплиментом.
Кивнула. Неловкость появилась вдруг.
Прогуливаемся дальше молча, слушая шум слабых волн.
— Простите, если ошибаюсь, а не вы ли мне в Доме офицеров предлагали бутерброды в прошлом месяце? — Спросил, понимая, что пауза затянулась.
— Всё верно, — ответила скромненько.
— И как же прислуживать вам позволил столь любящий отец?
— У него не было выбора, — раздалось уже с иронией.
— Вот как?
— Думаю, у папеньки ко мне особая любовь, — начинает слишком обыденно. — Подобрав сиротой, он с излишним чувством бережности относится ко мне. А ещё порой кажется, что его постоянно сопровождает чувство некой вины. Особенно это проявляется, когда нет моей матушки рядом. Чем я умело пользуюсь.
— Простите за бестактный вопрос. Но он сам напрашивается…
— Да, я приёмная, — поспешила ответить. — В семье Третьяковых с пяти лет.
Вздохнул тяжело, не зная, что и ответить.
— Хорошая семья, ничем не хуже, чем была ваша, — выдала Анна с нотками каприза.
Похоже, она знает, что я круглый сирота.
Молчу, не зная, что и ответить на это. Стучим каблуками по дощечкам, из которых выложена дорожка по песку.
— Теперь должна просить прощение я, — раздалось от собеседницы после недолгой паузы.
— Не должна. Думаю, вы хотели сказать, что мы были товарищами по несчастью, — говорю ей, строя из себя взрослого.
— Возможно, — прошептала себе под нос и дальше уже громко, сменив резко тему: — рада, что вы не пострадали при той дерзкой атаке. Папенька очень переживал, ограждая меня от жутких новостей, ничего не говорил до последнего.
— И правильно. Я тоже не буду ничего рассказывать, юная леди.
— Но вы там были, — раздалось с претензией.
— А вы? — Спросил и посмотрел на неё, ощущая на себе взгляд карих глаз всё это время.
Сразу опустила расфуфыренную головушку.
— Я ушла, не дождавшись парада, мне стало плохо.
— Почему вы остались во Владивостоке? — Сменил тему уже я.
— Потому что мне не страшно, — выпалила и усмехнулась.
— Вот как?
— Так же, как и вам, — произнесла уверенно.
— Что вы имеете в виду?
— Вы очень смелый. Никуда не убежали, не пали духом. Вступили в гусарский полк, не взирая на амбиции, чтобы быть полезным своей Родине.
— Вам всё рассказала обо мне Наталья или Екатерина? — Спросил, раскусив малолетнюю плутовку.
Снова смотрю на неё. Раскраснелась Анна, взаимного взгляда избегает.
— Екатерина Строганова моя подруга, — призналась.
— Дайте угадаю, это вы подговорили её, чтобы гусары позвали меня на ваш праздник.
— Вы проницательны, сударь, — согласилась кокетливо, отцепилась от локтя, взяла за руку без всяких церемоний и потянула меня по мраморной лестнице вверх, где у них смотровая. Как удачно, что ещё и пустующая.
Ладошка нежная, холодная, крохотная. Опасаюсь сжать сильнее, вообще практически не держу. Сама пальчиками зацепилась.
Вероятно, почуяв моё замешательство и скованность, девочка отпустила руку и вырвалась вперёд, ускоряясь, как сорванец. Но при этом подол приподнять не забыла, чтобы не затоптать.
Капризный ребёнок, который поскорее хочет стать девушкой. Но я не Третьяков.
— Юная леди, у вас всё ещё впереди, — начал ей в след, любуясь миловидной утончённостью. — А моё сердце уже занято.
Поднявшись, обернулась. Стала смотреть с высоты без стеснения прямо в глаза. А глазища её, будто горят в полумраке, отражая свет с берега. Карий насыщенный цвет отблёскивает нежной розой.
— И кем же ваше сердце занято, сударь? — Спросила с иронией, впервые так впиваясь в меня взглядом. — Румянцевой? Да бросьте, Андрей Константинович. Она даже пальца вашего не стоит. Помнится мне та сцена. Гвардейцы, что стая шакалов, напавшая на благородного льва. Поделом выскочке. Пусть радуется, что живой.
У меня аж дыхание перехватило от последней фразы, сказанной с такой неожиданно душевной ненавистью. Похоже, Анна с лёгкостью покорит зрителей Большого иркутского театра.
— Вы не можете так говорить, — ответил строго, осознав вдруг о ком она так цинично высказалась.
Усмехнулась, отступая на площадку. Попятилась, будто хочет, чтобы я её догонял с выражением лица игривым. Точно актриса.
— А вы сударь, что же подумали? — Начала с некой претензией, когда поднялся. — Что претендую на ваше сердце? Нет же. Да и кавалеров у меня, хоть отбавляй.
Заявила радостно и закружилась в танце, раскрываясь в белом платье, словно бутон цветка.
Не стал потакать шалостям своим вниманием, повернулся к перилам, на которые и облокотился. В почерневшем море огни сторожевых кораблей сияют. Остров Русский отсюда хорошо видно. Темнее там, чем раньше. Словно затаились наши в ожидании, как те, кто первый на пути у врага.
А пять лодочек с гостями, озаряемые фонариками, ходят по угрожающе спокойной глади, и почему–то видятся мне приманкой для страшных акул, готовых вот–вот выпрыгнуть и сожрать их. Волны мелко и часто бьют по берегу, пытаясь усыпить мою бдительность своей монотонностью.
Анна пристраивается сбоку спустя минуту. Дышит глубоко, малость запыхалась. Может, выпустила пар и ей полегчало.
— Зачем вы позвали меня? — Спрашиваю серьёзно.
— На самом деле я вас не звала, не обольщайтесь сударь, — выпалила.
— Тогда зачем морочите голову, юная леди?
— Поясните, сударь, — произнесла чересчур серьёзно. И я даже почуял её взгляд, но сам не повернулся.
— Вы же понимаете, что ваш отец ко мне не очень хорошо относится. А вы наперекор ему выказали моей персоне излишнее внимание.
Усмехнулась на это. Но быстро посерьёзнела. Вздохнула тяжело. И ответила негромко:
— Я знаю, что наши отцы были хорошими друзьями. И мне стыдно за моего.
— Почему же?
— Если бы князь Сабуров Константин Васильевич только помыслил, что вся та свора лизоблюдов при нём после его кончины просто разбежится, сделав вид, что вас нет…
— Анна, остановитесь, — выдавил я, перебив.
Вздохнула.
— Простите, сударь. Но вы сами вынудили меня ответить.
— Вы ещё так молоды, откуда столько ненависти? — Спросил, не выдержав.
— К людям? Что вы, Андрей Константинович, — усмехнулась и заявила: — Ненависть — удел беспомощных и слабых. А себя я таковой не считаю.
Похоже, актриса уже переигрывает. И мне не хочется продолжать этот бессмысленный разговор.
— Пойдёмте к остальным, — предлагаю, поглядывая на трёх крепких матросов внизу, делающих вид, что они просто прогуливаются.
— Думаете стоит? — Продолжила шутить.
Предложил локоть, молча, и посмотрел на неё пристально. На этот раз ответила своим взглядом. С нотками каприза, недовольства…
Не сложно строить из себя взрослую и умную, когда ты ни в чём не нуждаешься.
Сдалась быстро, взяв под локоть, и мы пошли обратно уже обходной дорогой.
— Почему вы решили драться на кулаках? — Не унимается Анна по дороге.
— Воздержусь от ответа.
— Вам нужны деньги? — Спрашивает.
— Нет.
— Я знаю, что нужны. Иначе зачем вы на дороге торговали несчастной рыбой.
Я чуть слюной не поперхнулся. А это она откуда знает⁈
— Хотите меня оскорбить, юная леди? — Спросил, нахмурившись.
Ей я ничего не сделаю, а вот Третьякову могу и высказать.
— Нет, что вы, сударь, — заговорила, запинаясь. — Хочу помочь. Ваше поместье разорено. Висят большие долги перед казной. Я дам взаймы сколько хотите. Скажите мне сумму, и завтра она будет у вас. Без всяких расписок.
Встал, как вкопанный на полпути до сада.
Стряхнул её с локтя, повернулся и навис над ней. В ответ исподлобья смотрит с оттенками ужаса.
— Знаете, юная леди, — начал строго. — Вы не заработали ни копейки, что бы мне такое предлагать. И не ваше дело, какие у меня проблемы. Я мужчина, и я всё решаю сам. Простите, без всяких соплячек обойдусь уж точно!
Насупилась, но взгляда не оторвала. Заблестели глазища.
Всё–таки обычный ребёнок, возомнивший себя состоявшимся взрослым, если не властителем судеб.
— Не хочу вас видеть, — прошипела, и слёзы полились ручьем, при том, что глаз так и не отвела.
Поймал себя на мысли, что зрелище завораживающее. Потому что она прекрасна в этот миг, как никогда.
— Как пожелаете, я тот час же отбуду, — отвечаю без сожалений.
Дрогнули глазки. Опустила их.
— Нет необходимости, — произнесла с комом в горле. — Я сама покину праздник.
Топнула каблучком и сорвалась на быстрый шаг в сторону густых клумб.
Перед тем, как скрылась, услышал прорывающиеся рыдания.
Ну вот. Очередное сердечко разбито. Но на этот раз почему–то больно самому.
И чувство такое, что всё моё грязное бельё вывалено напоказ. Пигалица вздумала следить за мной или собирать сплетни всякие. И давно интересно она этим занимается? А сегодня показала, как легко она может манипулировать отцом, чтобы потом манипулировать мной. Решила, что я падок на чужие деньги и положение? Чем же заслужил такое мнение? Противно.
Двинулся искать товарищей, чтобы попрощаться. Потому как оставаться здесь точно не намерен.
А гусары мои уже в особняк спокойно просочились по словам слуги, который согласился любезно меня к ним проводить. Через холл богатый и огромный гостиный зал прошли, где уже намечаются танцы, судя по всему. Гостей немного ещё, но сбились по интересам в кучки. Шесть молоденьких барышень, стоящих в ряд, как на строевом смотре, постреляли в меня глазами. Кивнул любезно в ответ, мимо проходя и выказывая, что спешу.
Следующий зал — музей картин, Третьяков такое любит. Ну а дальше игровая комната, кто бы сомневался, что у господина коменданта такая есть.
Три больших стола, меж которых вьются слуги с напитками. Два заняты солидными господами, а третий нашими гусарами, Натальей и Екатериной. Но как так вышло, что с ними ещё и четверо молодых меха–гвардейцев устроились.
Максим Чернышов смеётся, постреливая глазками в Наталью, Михаил сидит недовольный, чуя в нём соперника. Здесь же и поручик меха–гвардии Илья Рогачёв, жених Румянцевой, которого я уже соперником не считаю.
Играют в британку, целая гора рублей на кону по центру стола. Увлечены так, что являюсь для них крайне неожиданно.
— Господа, прошу прощения, вынужден откланяться, — говорю с ходу, обращая внимание на себя, и только после вежливо приветствую гвардейцев: — Доброго вечера, товарищи офицеры. Желаю хорошо провести время.
Делаю это отстранённо, потому что не хочу ни с кем болтать.
У Максима глаза навыкате, а у Ильи аж взгляд почернел, словно дьявольский.
— Андрей, как ты вовремя! — Воскликнул Михаил, поднимаясь. — Знакомьтесь, господа, князь Сабуров Андрей Константинович!
— Уже знакомы, — хмыкнул Илья, кривясь.
— Андрей, как я рад вам, — неожиданное расположение выразил Максим и подорвался из–за стола, неловко шаркая тяжёлым резным стулом.
Вижу, что ошарашен мой бывший сослуживец. Ну а я спокоен.
— Взаимно, Максим, мундир меха–гвардейца вам очень идёт, — ответил, пожимая крепко предложенную руку.
Ещё двое гвардейцев представились сдержанно, потрудившись подняться и поздоровавшись с рукопожатием.
Несколько секунд неловкости, ибо Илья остался сидеть.
Михаил порядком уже выпивший к уху прислонился, явно не ощущая напряжения:
— Десять рублей не одолжить? У меня карта лучшая, а ставить нечего. Банк сниму, сразу отдам.
— Присаживайтесь, Андрей Константинович, — раздалось от Екатерины. — Куда вам торопиться, на ночь глядя? Составьте нам приятную компанию за игрой.
Илья вскочил резко.
— За один стол я с вами не сяду, сударь! — Выдал зло.
Внушительный на вид парень. В мехаре мышцы накачал отлично, они ему и помешают хлёстко бить. Оцениваю его уже, как бойца.
И совершенно не опасаюсь.
— Если у вас ко мне претензии, господин Рогачёв, — начал я с оскалом в ответ. — Прошу озвучить. Как мужчина мужчине.
— Претензия одна: вы Сабуров, — ответил вызывающе. — И если бы не просьба друга оставить вас целым, вам бы уже не поздоровилось.
— Вы об Олеге Румянцеве? — Спросил, вылавливая, как ещё больше исказилось его лицо.
Все, кто за столом, дышать перестали.
— Именно, — произнёс Илья, скрипя зубами. Освирепел гвардеец, стоило имя покалеченного товарища озвучить. Больная тема для него. Но это ничего не меняет.
— А я вам вещь или добыча, чтобы делить меня? — Бросил ему, едва сдерживаясь от того, чтобы вмазать.
— Что вы, Сабуров, вы просто ничтожество, — заявил Илья цинично.
— Попрошу ответить за свои слова, сударь. Тотчас же, — заявил я, борясь с порывами наброситься и разорвать его голыми руками.
— А впрочем, с удовольствием! — Воскликнул Илья разгорячённо.
— Выбирайте оружие, — произнёс сдержанно я.
— Прекратите, пожалуйста, — взвыла Екатерина.
— Поумерьте пыл, господа офицеры, — раздалось с соседнего стола, похоже, от отца Натальи полицмейстера города. — В Приморье военное положение, а это значит, что всякие дуэли запрещены. За намерения могу арестовать на трое суток обоих. Соответственно в хабаровский полк доложу по вам, товарищ Сабуров, о вызывающем поведении, не достойном звания офицера, и Анастасию Николаевну осведомлю о вас, товарищ Рогачёв, с аналогичным текстом.
Илья упал на стул обратно и насупился. Видимо, испугался гнева Небесной. А может, опомнился.
Но слова обратно не вернёшь. Подошёл к нему ближе, вылавливая впервые такой встревоженный взгляд.
— Я к вашим услугам, сударь, — произнёс негромко, нависая. — В любое время, мои товарищи подскажут, где меня найти. Помните одно, теперь вы мой враг. И за слова оскорбления ответите.
Промолчал, ноздри раздул лишь.
— Дамы, господа, всего хорошего, — попрощался я со всеми сразу и откланялся. Кивнув напоследок ошарашенному Максиму.
Уже на выходе услышал, как поднимаются из–за стола гусары.
— Товарищ поручик, если вы такого мнения о моём друге, садиться за стол с вами было моей ошибкой, — раздался решительный голос Михаила.
— Согласен! — Поддержал Вадим.
Поспешил из особняка, чтобы у гусар не было повода отлучаться от своих дам за мной. Праздник в разгаре. Музыканты уже начали играть вальс. И первые пары закружились в полумраке.
Вот же Татьяна «обрадуется», если узнает, что и второй её любимый мужчина нарвался на бешеного Сабурова. Ни одного, ни другого за язык я не тянул.
Ну бать, чем же заслужили мы с тобой такое? Небесная прогнала. Эти кидаются, как остервенелые псы. Но пусть знают, всем отвечу.
К воротам направившись, иду вдоль забора. Дыхание перехватывает, когда через кованые прутья показались четыре покоящихся меха в ряд, да ещё так близко! И никакой суеты вокруг. Похоже, даже полиция их не охраняет. Хочется мимо пройти побыстрее, но не могу. Рассмотреть их очень хочется.
Вроде одних габаритов боевые машины, но каждая индивидуальна по окрасу, по деталям на броне, по величине клинков и крыльев. Только вот никогда не видел, чтобы у них кисти с пальцами, как у людей были. Лишь мечи из предплечий вырастают по двое, как главное оружие. Были б руки — это ж столько возможностей!
Когда мехары так близко, душа волком воет. Всё сделаю, чтобы получить свои перламутровые крылья. Вот только гордость свою не отдам.
Не ждите, Анастасия Николаевна, Небесная принцесса наша.
— … улыбаться хоть начала, — слышу несколько искажённый женский голос из мехара, и замираю на месте. — Вот только где она пропадает в свой выходной?
В груди похолодело, когда я понял, кто говорит по ту сторону. Небесная принцесса на связи через устройство в кабине.
Будто сам и накликал, подумав о ней.
— Ты не будешь её вечно контролировать и опекать. Особенно если решила вывести в свет, — отвечает мужчина, примостившийся у мехара. В полумраке плечо его заметил, спиной ко мне стоит.
— Я поняла, что мы теряем её, Кость. Мы теряем нашу девочку.
— Сегодня мы теряем её у тренировочного пляжа, как и вчера, — выдал Константин с иронией. И сердце моё заколотилось бешено.
Они ведь об Агнессе говорят⁉ И сегодня, получается, она ждала меня на нашем месте.
Ведь так неловко мы расстались…
— Она туда зачистила, — произнесла принцесса озадаченно. — Что скажешь?
— Какой–то юный гусар вскружил ей голову, — прокомментировал Константин снова с иронией.
— Вот это поворот. И… он цел? Не побила? — Выдала принцесса с тревогой.
Причём совершенно серьёзно.
— Да вроде цел.
— Узнай кто он.
— Она не скажет. Стоит полезть в её личное пространство, вновь закроется от нас.
— Кость, причём тут она, ну как маленький, ей Богу.
— Согласен.
Странно они общаются, слишком фамильярно. Как принцесса позволяет такое⁈ Вся эта элитная гвардия, приближенная к принцессе, её Настей зовёт в лоб.
— Кость, новобранцы как? — Сменила тему.
— Деревянные остолопы. Парочка подающих надежды есть, но это не то, что мы хотели.
— Посади их в мехов за неделю. Прежде, чем прибудут юнкера из Иркутска.
— Это невозможно.
— Делай, что хочешь, — бросает принцесса строго.
— Почему ты так торопишься?
— Есть опасения. Подумай, Кость, они подгадали атаку в прошлый раз очень удачно. Мы потратили силы на огромный перелёт и толком не успели восстановиться, когда Синий нагрянул. Не думаю, что это простое совпадение.
— Это бредовая идея, Насть. Нет никакого шпиона.
— Нельзя исключать. У нас нет больше права на ошибку. Мастер мне так и сказал.
— Тёмная лошадка этот Мастер.
— Не говори о нём плохо.
— И не думал. Так, подожди. Похоже, нас кто–то подслушивает.
Слышу, как ко мне идёт!
Отступаю на цыпочках и прячусь за ближайшее дерево. Ещё в двадцати метрах позади товарищи гусары меня звать стали, как специально! Молчу, затаившись.
Подполковник через прутья смотрит какое–то время. Чую его взгляд и даже слышу дыхание.
Мои товарищи вскоре удаляются.
— Что там, Кость? — Раздалось из мехара нетерпеливое.
— Показалось…
Ухожу под шумок с бешеным сердцем. У ворот светлее и я уже как ни в чём не бывало по тропке на выход спешу.
Полицейские исправно караулят наших скакунов. Все на месте, а значит, товарищи никуда не уехали. Пусть развлекаются, потом расскажут.
Взлетаю в седло и мчу прочь из этого места. Спешу туда, где мы с Агнессой расстались. С одной лишь мыслью, а вдруг она всё ещё там!
Гнал коня без остановки, как ошалелый, распугивая сонных полицейских и казаков на постах. Впервые увидел, как много в небе огней. И даже стало стыдно, что я праздновать поехал, когда столько людей на стороже. Дирижаблей пятнадцать над Владивостоком зависло на боевом дежурстве.
Будто после разговора подполковника с Небесной, дали команду усилить бдительность.
Прибыл к бухте Емар на пригорок, где мы впервые встретились, примерно за час до полуночи.
Конечно, к этому времени Агнессы уже и след простыл. В полумраке под светом половинки луны и не разберёшь, где тут её след. Покружил на коне немного и двинулся домой, посмеиваясь над самим собой. Надумал же себе, что такая девушка может столько ждать, будто ей заняться больше нечем.
Наверное, её старшие товарищи и сами не знают, где пропадает Агнесса.
Зато знают постовые при лагере в моём Поместье!
— Мехар чёрный нагрянул, как туча чёрная, — докладывает молодой ефрейтор, открывая калитку. — Прям из груди машинной голосом девичьим звонким, как давай спрашивать, где вы князь, да как.
— Когда⁈ — Ахнул с разгорающимся сердцем в груди.
Ничего себе она! Наведалась всё же…
— Часа два назад, барин, — отвечает.
— И что спрашивала? — Пытаю, затаив дыхание.
— Где найти вас. Прапорщик Азаров вышел, сказал, что вы по барышням с гусарами поехали во Владивосток.
— А она⁈
— А что она? Улетела, молча.
— Чёрт бы вас всех побрал!! — Выругался я и развернул коня.
— Побойтесь Бога, барин! — Раздалось в след. — Мы ж не знали, что эта гвардейка ваша суженая!
— Вы там хоть в кабину заглядывали⁇ — Ржёт ещё один гусар постарше.
Хочется вернуться и прибить! За вечер накрутили меня так, что готов любого в бараний рог скрутить.
Дядя Шурик, зачем⁈
Но она пришла! Ждала меня там, а потом прилетела! Сама! Без дамской гордости и всяких женских правил, где у них с выдержкой можно с ума кавалера свести. Знаю, слышал от гусар. Умеют они всякое, чтоб и сердце разбить, и верёвки вить. Но Агнесса не такая. Вот так просто взяла и явилась. Это значит лишь одно! Я ей не безразличен. Принцесса с тем подполковником общаясь, дали это понять. Гусар вскружил ей голову. Без ярлыков, с побитой рожей. Пришла ведь за человеком, не за титулом или родом клеймённым. За человеком. А если ей злые языки чего наплетут⁈
Несусь в ночи, не разбирая дороги. Конь хрипит. Вообще забыл о нём. Стоило попоить хотя бы.
Но сердце не на месте. От промедления щемит в груди. И, кажется, что дышать не могу! Скорее бы её увидеть! Скорее бы сказать, что никто не нужен мне больше.
И плевать, что спросят гвардейцы. И плевать, что род Сабуровых ненавистен им всем. Если и ей… тогда признаюсь, да уйду.
Что со мной не знаю я. Вроде не любил. Вроде не колыхалось в душе. А не могу без неё, вот что понял. И пусть мир разверзнется или пропадёт! Я хочу увидеть ту, без какой свет уже не мил.
Аэродром по огням нашёл! А за ним как раз лагерь гвардейский должен быть.
Начинаю объезжать, а казаки с винтовками грозятся из засады:
— Стой, стрелять буду!
— Назад!!
— Корнет Сабуров! — Представляюсь с седла. — Шестой хабаровской полк! К меха–гвардейцам!
— Не велено пускать с комендантского часа, возвращайся, гусар!
Развернулся. Драпанул через поле по большому радиусу. Тревогу объявили, пустив за мной разъезд.
Хлопнуло за спиной! Пуля свистнула, просвистев, как пчела!
— Не стрелять!! — Раздалось бешеное. — Это ж свой!
Шесть всадников за мной. А я от них. Скакуна не жалея в бока луплю, маневрируя то влево, то вправо!
А мне бы только сказать ей, что ни с какой другой я! И не собирался даже. А лагерь в трёх сотнях метров! Ангары там большие, где наверняка и стоят мехары, пока пилоты спят.
Мне наперерез ещё один отряд летит! Резко в сторону ухожу! По кустам прорываюсь. Конь запнулся, и сердце ухнуло. Ну всё… кувыркнулся вперёд! Вылетел из седла, как миленький, спиной кочки пересчитав и кивер потеряв где–то.
Упал, лежу, зубы языком проверяя и пальцами рук шевеля. Небо звёздное под трелью сверчков какие–то мгновения усыпляет мою бдительность, несмотря бешеный ритм сердца. Но шелестят кусты и трава, ознаменовывая приближение.
— Он здесь! — Объявляет казак очень близко. — Ну что, допрыгался, гусар!
Набрасываются, прижимая своим весом втроём, вяжут.
— Передайте Агнессе, что я приехал! — Кричу отчаянно. — Передайте, братцы!
— Пьяный что ли⁈ — Ворчат. — Ну и дал же ты нам просраться, гусар. Это тебе с рук точно не сойдёт.
— Передайте, пожалуйста, — шепчу, внезапно выбившись из сил.
— Вы арестованы за нарушение границ поста! — Объявляет матёрый казак, когда меня поднимают на ноги. — Стыдно, сударь.
— Виноват, товарищ поручик, — отвечаю, опустив глаза.
— На виноватых воду возят…
Саблю конфисковали, посадили меня в сарай неподалёку от поста, где я просидел до рассвета. И даже сумел на тюках с пшеном вздремнуть.
Утром казаки допросили откуда я и вывели на улицу, где вручили тарелку с кашей.
Поглядывают с иронией, пока ем и посматриваю на ангары, до которых совсем немного не доехал. Шапку гусарскую нашли, набекрень на макушку и повесили, посмеиваясь. Снял, отставил, кивнул с благодарностью. Один боец даже мундир мокрой тряпкой прямо на мне оттёр без спроса.
Уже осмотрелся, куда меня занесло. Оказался в поле среди мелких посадок у аэродрома, где лагерь казачий. Две высоты держат, не такие уж и высокие. Рассмотрел на позициях по три пулемёта Максима и по шесть мелкокалиберных орудий.
За ангарами три дирижабля стоят, ещё один медленно приземляется. Впервые так близко, что могу в деталях разглядеть. Семь орудий у них: три по бортам и одно на носу, да пара пулемётов Максима из бойниц выглядывают в придачу. В кабинке люди суетятся, канаты выбросили уже вниз. Зрелище, глаз не оторвать.
— Что за барышня–то, гусар? — Расспрашивают. — Городская, небось, из знатных? Красивая хоть, раз под пули полез?
Только сейчас до меня дошло, что они ничего так и не поняли. Целый взвод казаков уже окружил, рассевшись на чём попало. Лица все светлые, незлые. Мужики простые, как свои.
А я жду, что за мной наряд гусарский приедет, и в штаб полевой поеду под конвоем втык получать. Хорошо у меня служба началась: драки за деньги, нарушения границ поста. Только не об этом моё сердце болит.
— Красивая барышня, братцы, — говорю, как на духу. — И не ясно городская, аль нет. Лицо, как у ангела, глаза, что морская лагуна. Волосы длинные, светлые–светлые, блестят, что шёлк. У берега встретились. Странной показалась, закрытой, быть может, злой. На меня, на весь мир, не знаю. А я смотрю на неё и глаз оторвать не могу. Прекрасней девушки в жизни не видывал. Позабыл и о службе, и о проблемах своих. Думаю, пусть хоть убьёт, всё равно попытаю счастье.
Вздохнул.
— И как? Подошёл? — Переспрашивают с придыханием и горящими глазами.
— Да подошёл, а она ни «да» ни «нет». Даже обнял случайно.
— Это как⁇
— Да упала на грудь сама, а потом оттолкнула.
— Да влюбилась, Андрей, ты парень видный,– заключил матёрый казак, который меня и вязал ночью.
Чаю подали. Поблагодарил за заботу.
— Да ты пей, пей. Может, самогоночки?
— Да куда мне пьяным на ковёр, — усмехнулся горько.
— Так и чего ты ночью с ума сходил? — Переспрашивают.
— Да мы с товарищами в город поехали, — рассказываю. — А она взяла да в наш лагерь нагрянула про меня спросить. Ну там ей и сказали без задней мысли, что я по барышням с друзьями поехал. В общем, разминулись. И очень некрасиво вышло. Вот я и рванул сказать ей, что нет у меня никакой другой женщины.
Ответил. Завздыхали казаки.
— Даааа, дела, — протянул матёрый.
— Братцы, может, поможем горе любовнику? — Высказался кто–то.
— Слушай, Андрей. Думаю, товарищи не возразят, — начал поручик, почёсывая затылок с фуражкой набекрень. — Не будем мы тебя сдавать. Твои приедут, скажем, что обознались и всё тут. Никто не против ведь, товарищи?
Казаки поддержали командира. Цветов полевых мне насобирали за три минуты целый букет! Разноцветный, пышный! И где столько цветов всяких нашли, ума не приложу.
— Неловко, братцы, — затушевался, принимая букет. — Не будет ли это слишком напористым?
— Напористо, это когда гусары сразу руки лобызать начинают и за талии хватают в танцах, — посмеиваются. — А это по–нашему, по–казачьи. Попробуй, Андрей. Барышни цветы любят. Езжай с Богом к барышне своей.
— Спасибо, братцы, — поблагодарил, на душе потеплело.
Мундир дотёрли на мне, расчёску одолжили. Саблю вернули в целости и на коня посадили в дорогу, как жениха.
— А вы не знаете, братцы, чёрный мехар не вылетал сегодня? — Спросил уже с седла.
— Да летают туда–сюда, кто их разберёт? — Ответил один казак.
— Час назад улетело два, — ответил другой уверенно. — Окрас не разобрать было.
Попрощался с казаками, сердечно поблагодарив.
Рванул было к базе меха–гвардейцев, а оттуда по параллельной посадке метрах в ста группа выбежала, в которой я новобранцев узнал. Заключив, что они на тренировочный пляж направились, развернул коня и вперёд них рванул.
Похоже, после разговора с принцессой о том, что новых мехаводов нужно быстрее обучить, они и в воскресенье решили тренировку организовать.
До бухты Емар домчал, словно на крыльях прилетел. И уже издали увидел, что чёрный мех вместе с синим неподалёку от пляжа стоят. Вскоре разглядел и широкую спину подполковника, и чёрный мундир Агнессы, которая с ним рядом стоит.
Обычно я примерно на час позже приезжал сюда, и он уже занимался новобранцами. Видимо, пока ждут, общаются.
Спесь моя схлынула, как только гвардейца увидел. Притормозил коня и встал с растущей внутри неуверенностью. То, как кипел от злости поручик гвардейцев Илья, меня даже в какой–то момент позабавило. Но что если и подполковник на дух не переносит имя Сабурова? Все ж они с Небесной принцессой солидарны. Она ненавидит, и эти…
А представиться ведь мне придётся.
И не знаю теперь, как отреагирую на его нелестные высказывания при девушке, которая мне не безразлична.
А если для неё проще держать наши отношения в тайне? По крайней мере, пока мы лучше не узнаем друг друга. И не поймём окончательно, что всё прочее — это пустое. И не важно, что скажут другие.
Наверное, я размечтался. Уже и в платье свадебном её представил с венком из жёлтых одуванчиков. В белом наряде, в каком вчера Анна была.
Он мыслей о дочке Третьякова сразу взбодрился. И почему же она лезет мне в голову сейчас⁇
Развернул коня и поскакал домой по обходной тропе через рощу, за которой легко скрылся от их глаз. Возможно, они заметили приближение, услышав топот копыт, но вряд ли рассмотрели гусара.
Преодолев метров двести, притормозил коня резко. Заржал бедный, на дыбы встав. Ему тоже вчера досталось, думал, захромает или подкову потеряет. Но повезло.
Осознав, что к девушке, как магнитом тянет, не могу уехать. Просто не могу. Не мыслю. Лучше, как лев вокруг да около добычи, но знать буду, что она тут. А не с кем–то ещё.
Поэтому спрыгиваю с коня, отвожу его в заросли, за сук привязав. И сам там же на траву плюхаюсь, спиной распластавшись.
Подожду немного. Подполковник уйдёт через двадцать минут, когда эти прибегут. Только бы тащились быстрее, ленивые, как телята. И только бы Агнесса не улетела. Она ведь что птица вольная.
Так и уснул!
Пробудился, вскочил, как ошпаренный. Потому что уже полдень!
Конь на месте, травку щипает. В груди стремительно холодеет, букета в седле нет!
Заметался вокруг. Таких цветов здесь и в помине не растёт! Как я такой красивый теперь добуду⁈
— Сожрал что ли⁈ — Трясу коня за ремни и с отчаянием в голосе браню. — Это ж не тебе, ну морда, погоди у меня.
— А кому? — Раздался голос Агнессы за спиной!!
Развернулся с сердцем, набирающим обороты. Рот раскрыл, аж задуло туда.
Девушка метрах в шести в чёрном мундире стоит с опущенной головой, как раз на утерянный букет у своих ног смотрит.
Медлю, слов связать не могу. Куда–то из головы все мысли вылетели. А она всё ждёт, статуей встав практически по стойке «смирно». Лицо волосами завесила, и не ясно, что выражает оно.
Растерянность подавив, всё же ответил:
— Вам вёз, сударыня.
— И с чего вдруг решили? — Спрашивает, не шевелясь.
— Захотелось, — ответил, ощущая неловкость. И спохватившись, двинулся букет поднимать.
По дороге споткнулся о корягу и вперёд полетел!
— Осторожно! — Вскрикнула и навстречу рванула так быстро, что я и вякнуть не успел, а она уже поднырнула, чтобы поддержать снизу.
Но явно не учла инерцию и мой вес.
Сбил её с ног, толкнув в районе пояса. И готов был уже навалиться всем весом, но успел выставить в стороны руки и опереться на них. В лежачем положении её чёлка разошлась в стороны, открывая самое заветное. Моё лицо нависло над её открытым, светлым, прекрасным личиком. Ошарашенным настолько, что глазища вытаращила и ротик приоткрыла, не смея дышать. С такого ракурса Агнесса невероятно обворожительна. Сложно поверить, что существуют настолько красивые девушки. Такой необычный разрез глаз с лёгкой раскосостью, идеальная форма бровей над россыпью изогнутых ресниц, слегка вздёрнутый аккуратный носик и алые, манящие губы, что нежные лепестки роз — всё это будто произведение искусства самой природы. Её лучшее творение.
И взгляда оторвать невозможно. От глаз, затем от губ, которые шепчут неуверенно:
— Полно глазеть. Слезайте, сударь.
Опомнился. Совсем голову потерял на ней разлёживаться.
— Простите, — шепчу в ответ и начинаю подниматься, замечая, что её ноги разведены немного и согнуты в коленях. Руки тоже раскинуты в стороны, будто она внезапно сдалась под моим напором, сама от себя не ожидав подобного.
Мда, прижал бы я её знатно, если бы не догадался опереться.
Поднялся, ей руку подал. Снова наши взгляды встретились.
— Сама, — отвечает строго, будто не желает, чтобы касался её ладони.
— Что ж, сударыня, не смею настаивать, — говорю и поднимаю букет.
И тут же недоумеваю, как она так быстро поднялась на ноги.
— Это вам, леди Агнесса, — говорю, протягивая цветы.
Принимает неуверенно и неуклюже, обеими руками ухватив за верх. Молчит, рассматривая. Практически в них уткнулась. Хм, даже не думал, что так отреагирует, даже, когда сюрприз не удался.
— Вы не подумайте, я… — начинаю.
— Я ничего и не думаю, что вы, корнет, — спешит ответить, опуская цветы и глядя на меня исподлобья через локоны чёлки.
В этот момент борюсь с желанием подойти и обнять её.
— Нет, вы не поняли, — продолжаю и чувствую, что отдышаться после слов не могу. — Вчера я не ездил ни по каким барышням.
— Мне какое дело, — выдаёт с нотками обиды.
— Вот как? То есть никакого? — Отвечаю не в силах скрыть укор.
Молчит. Отворачиваюсь от неё и смотрю в сторону залива. Ветерок в лицо дует, тревожа листву, которая шелестит, будто дождик шумящий. Вроде спокойно, но веет прохладой. Я мечтал побыть с ней вдвоём. И вот она свершилась, эта мечта. А я боюсь признаться, потому что не мыслю получить отказ.
И эта пытка, мученье, тоска по девушке, даже когда она здесь… Хотел ли подобного?
— Это же вы вчера кричали моё имя у аэродрома? — Раздаётся тихо и вдруг так чувственно.
Мне кажется, что ей с моим затылком говорить значительно легче. Что ж. Раз так ей комфортнее со мной общаться, решил не оборачиваться.
— Да это был я, — признаюсь.
— По вам стреляли, — выдаёт с претензией.
— И, тем не менее, я цел.
— Зачем вы хотели меня видеть? Стоило так рисковать?
— Стоило.
— И это всё, что можете ответить? — Удивляется ещё.
— Нет. Я много чего могу вам ответить, но боюсь, что вы не ответите мне.
Не ответите взаимностью.
Вздохнула.
— Вы плохо спали ночью? — Спрашивает вдруг деловито и участливо.
— С чего взяли? — Насторожился.
— Вы проспали почти три часа на земле.
— Откуда вы… — запнулся, потому что стало стыдно.
— Простите, я не осмелилась вас разбудить, — выпалила.
Она что смотрела за мной, пока сплю⁇!
— Мне очень неловко. Я увидел вас в обществе товарища и решил дождаться.
— Дождаться чего? — Спрашивает с неожиданной иронией.
— Когда вы будете одни.
Усмехнулась! Вздохнула.
— Ваш подполковник так гоняет новобранцев. Что к нему страшно подходить. Заставит ещё отжиматься, — решил отшутиться.
— Так ведь сильно вы хотите говорить о нём? — Спросила с улыбкой, которую я кожей почувствовал. И сам воспарил.
Агнесса улыбается. Как мне хочется увидеть её улыбку. Но я всё стою, не решаясь обернуться, ибо боюсь разрушить нашу связь.
— Знаете, Андрей, — начала говорить с волнением. — Жизнь научила меня не привязываться к людям. Но так случилось, что нечто выше моей воли. Оказывается, не нужно много времени, о чём и не ведала даже. Я скажу, как есть. Ибо бывает, что возможности больше не сыскать. Андрей… Я дорожу каждым мигом… проведённым с вами. И каждым мигом, когда мои мысли о вас. Но когда сажусь в кабину меха, мои мысли только о враге. И смерти. Их, своей… всех, кого защищаю. И кем дорожу. Так рождается моя ярость. Лишь она помогает мне устоять на поле боя.
Закончила говорить. Не думал, что окажется смелее меня.
Грусть в душе. Но следом прорывается и счастье от осознания сказанного! Слепая эйфория, порыв неистового торжества. Обнять, поднять, закружить, рассмеяться на весь мир. Послать его к чёрту со всеми порядками и гнетущим ожиданием смерти. Ведь у меня в объятиях девушка, о которой мечтал.
Ведь это её признание? Наверное, самое искреннее.
Хочется признаться и мне. Но не так. А глядя в глаза, близко–близко. Чтобы уловить каждый пунктик на лице, каждый вздох.
Но боюсь повернуться. Боюсь, что раскрывшись, сбежит. Как в прошлый раз, когда ослабела в моих объятиях.
От неожиданно сильного порыва ветра зашумела листва. И показалось даже, что вот–вот польёт дождь. Небо пасмурным стало. Чайки над головой забеспокоились. И сердце моё задолбило бешено. Потому что я решился ответить, наконец.
— Вчера я полез под пули и полезу снова, если придётся. Потому что понял, сударыня, не могу я без вас.
Агнесса не отвечает. Зато ощущаю вибрацию от приближающихся ударов по земле и слышу треск ломающихся ветвей!
Обернулся с холодеющей грудью, услышав резкий и мощный рык двигателей. Агнессы рядом нет! Её чёрный мехар взмывает в воздух в двадцати метрах от меня. С него сыплются огромные ветви и целый дождь из листвы.
Вот и лесу досталось.
Похоже, Агнесса не услышала моего признания. Просто улетела.
С тревогой на душе от предчувствия дурного отвязал коня и, взлетев в седло, рванул к побережью.
На подъём с берега мчат новобранцы, а мехара подполковника уже и нет.
Задолбили корабельные орудия со стороны моря. Четыре выстрела донеслись раскатистым эхом. Следом ещё три и ещё.
И понял я, вдруг, что Агнесса никуда не сбегала. А ринулась защищать город.
Потому что оргалиды осмелились атаковать вновь.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная.
25 июня 1905 года по старому календарю. Воскресенье.
13:33 по местному времени.
Доскакал за двадцать минут до расположения эскадрона! Практически не отрывая глаз от моря, где только разгорается сражение. Два броненосца восточнее нашей бухты бьют из всех орудий, не прекращая. Дирижабли стягиваются в тот же район. Врага пока не видно. Наши, похоже, окучивают гадов на дистанции.
В Поместье лагерь поднят по тревоге и уже держит оборону по всей линии вверенного в охрану берега. Гусары с ошалелыми и перепуганными лицами прибывают из города и сёл группами, отмечаются у вахтенного, получают винтовки с патронами и занимают свою позицию.
Откуда–то выкатили пулемёты Максима, целых четыре расчёта. По два на мыс расположили в бухте. И уже как–то спокойнее стало.
Привязав коня в стойле и получив оружие, я двинулся уже пешим по приказу ротмистра на правый фланг, где занял оборону в окопе в составе взвода.
К этому времени нас собралось уже семнадцать гусар. Большая часть из которых, затаив дыхание, наблюдает, как два дурака из расчёта пытаются разобраться, как им зарядить пулемёт и куда лить воду для охлаждения ствола.
Пушечная канонада доносится уже со всех направлений залива. Похоже, вступили в бой практически все сторожевые броненосцы.
Товарищи перепуганные в окопах сидят, некоторые винтовки обнимая, будто барышень. Слышу, как с другого фланга доносится матерная брань Азарова. Пара гусар нервно посмеивается, остальные хлопают глазами.
— И чего это они в воскресный день полезли, безбожники, — выдаёт один из товарищей.
— А что, в понедельник лучше? Перед смертью не надышишься, — посмеивается другой.
— Сплюнь! — Рычат на него.
— А вы чего такой спокойный, барин? — Интересуются, поглядывая, как я в полный рост стою с подзорной трубой.
— Дрожать прикажете, господа? — Говорю приподнято. — От ледяной шрапнели окопы спасут. Главное не зевайте, на стекло смотрите, чтоб иней не пополз. Если оргалиды полезут, Белого мы тут изрешетим. А если Синий нагрянет, уже ничего не поможет. Однако отвлекаться такой на нашу бухту не будет. Мехары его цель, как и он их. Так что спокойствие, братцы. Слон клопа не давит.
Уверенностью своей пытаюсь подбодрить товарищей. Но самого себя обмануть сложно. Ведь Синий может нагрянуть куда угодно.
— Вот вы вроде юный ещё, барин, жизни не видевший, а мудрый не по годам, — хвалят.
— Два синих оргалида переживите, и вам уже не будет страшен дед с дрыном, — посмеиваюсь.
То ли нервы у меня пошаливают, то ли всё ещё радости полные рейтузы от признания Агнессы.
Только бы она уцелела!
От опасений сразу и разволновался. Улыбку, как рукой сняло. Я ведь ничем ей помочь не смогу. Только молиться Богу, чтоб её не зацепило.
— Не шутите, барин? Два Синих? Мы, хабаровские, дальневосточных бед и не ведаем, — признаются гусары, у которых всю бравость, как рукой сняло.
Оно и понятно. Тихоокеанский рубеж держат Камчатка, Находка, Сахалин и Владивосток. Три японских острова — чисто формально. Там у нас гарнизоны минимальные, всё на японцах. До Хабаровска если и доходили оргалиды, то крайне редко. А последние восемь лет вообще затишье по всем границам было. Копили силы твари поганые.
— Да какие шутки, братцы, — отвечаю. — Раньше здесь был четырёхэтажный особняк в двести комнат, сад, как два у Третьякова, три гостевых дома и конюшня на эскадрон.
— Ого!
— Соболезнуем, князь.
— Да полно, отстроим всё заново, — отмахиваюсь, из подзорной трубы не вылезая.
За ближайшей эскадрой из трёх броненосцев наблюдаю, затаив дыхание. А ребята в окопах скорее, как некое отвлечение. Чтоб хоть вспомнить, как вообще дышать.
— Ну что там, барин? — Спрашивают.
— Пока не ясно, — отвечаю, стараясь не нагнетать.
Всплески на воде от снарядов уже стали видны поближе. На дальнем броненосце блеснуло! Сперва на корме, а затем уже по всей верхней палубе. А вот и гады двухметровые из воды полезли, смахивающие на лягушек. Застрочили пулемёты, винтовки захлопали, забегали моряки по палубе.
Твари сыплются на осколки, падая обратно в воду, часть прорывается к рубке. Задымляется пространство, да ещё и пар от воды идёт. Пошатнулся броненосец сильно! Огромный голубой оргалит на треть корабля величиной стал вылазить, лапами паучьими металл надстроек корабельных проминая. Одну из трёх труб свалил и мачту накренил.
Вылезла туша здоровенная полностью и разлетелась от залпа трёх крупнокалиберных орудий соседнего корабля, который её подкараулил.
Одно радует, и это знаю точно. Оргалиды из–под воды атаковать не могут, им вылезать нужно.
Вот очередной огромной твари спина в колючках, как у ежа, показалась из воды. Словно кит, рассекая воду мощными волнами, понёсся оргалид ко второму броненосцу. Задолбили орудия, стёсывая спину. Минута боя и тварь потонула, каких–то десяти метров до корпуса не дойдя.
Поплавки от сеток уже все пропали под водой. Два броненосца стоят, прикрывая выдвинувшийся дальше третий, который сам уже из орудий не стреляет. Прожектора их мигают, идёт активный обмен сообщениями.
Тем временем два дирижабля, зависших чуть дальше, строчат из пулемётов в облака практически без остановки. Периодически пушки стреляют в воду, мощно поднимая её местами. Но там, где всплесков нет, похоже, снаряды находят свои цели.
В сочетании с коптильней из корабельных труб дымка на водном театре действий заполоняет собою всё, ухудшая видимость, а вскоре и сводя её к нулю. Остаётся только слушать выстрелы и наблюдать за всполохами огня в дыму.
Третий дирижабль в небе показался, приближаясь к своим. Будто бы над самым берегом из облаков выплыл. И как давай долбить из всех орудий и пулемёта с одного борта в направлении ещё правее эскадры.
Поначалу не понял, чего это он. А затем увидел целую стаю тварей, надвигающуюся с востока! Птице–образные оргалиды стали сыпаться прямо в море. Кто от снарядов, распавшись прямо в воздухе, кто от пуль, опрокидываясь камнем вниз. Первые упали всего–то в ста метрах от нашей береговой линии, остальные всё ближе и ближе. И словно от ливня, мелко забултыхалась вода от ледяных осколков.
— Ха! Ничего себе лётчики дают! — Стали радостно комментировать гусары, которые осмелились на это посмотреть. Не вооружённым глазом видно, как крошатся летающие гады.
Около дюжины белых оргалидов успел дирижабль поразить. А затем, приблизившись на достаточное расстояние, уцелевшие три твари вдруг резко рванули в разные стороны, уходя из сектора обстрела! И кинулись на газовое тело воздушного суда.
Гусары ахнули, наблюдая, как быстро снижается дирижабль, а вскоре уже стремительно падает в воду метрах в восьмидесяти от нашего берега. На лету видно, как люди пытаются выпрыгнуть из кабины. Нескольким это удаётся. Но всех накрывает волной от удара кабины, а следом закрывает и горящей «мантией».
От мощнейшего шлепка о воду и всплесков вперемешку с мерзким рёвом гадин страшно вдвойне.
И, тем не менее, гусары из окопов полезли и побежали на пляж к пирсу, где три лодки пришвартованы. Собрались спасать кого–то в море, да командир с бешеным криком стал всех возвращать. В зоне крушения все три оргалида целые показались! Заходили, как акулы с торчащими плавниками меж плавающих обломков.
С левой высоты гусары очередью из пулемёта по ним прошлись, там же заорали другие, что своих зацепить могут. Вот только кто там живой теперь…
Не прошло и пяти минут оргалиды вылезли на пляж!! Ящеры с крыльями под три с половиной метра сразу же попытались взлететь, чтобы достать нас скорее. Со стороны позиций началась беспорядочная стрельба из винтовок, приправленная криками паники. Сам пять точных выстрелов из семи сделал, а тварям, что об стену горох! Запоздало заработали пулемёты, сразу же исправляя ситуацию. Молодцы, братцы!
Двух тварей изрешетили прямо на берегу, третья успела взлететь и скрыться за утёсом, получив лишь несколько попаданий и насыпав близ окопов дымящихся осколков.
Один из пулемётов задымился от перегрева на левом фланге. Похоже, там и пар пошёл.
— Тащите воду! — Заорали бешено. — Почему недолили⁈
— А где два ведра⁈ — Взвинтился командир.
— Опрокинули, товарищ, капитан…
У некоторых от паники руки не слушаются и ноги не стоят.
Ощущение сложилось, что бой переместился с воды на полуостров. Дым постепенно рассеивается над заливом, открывая страшную картину.
Всего один броненосец из трёх с эскадры продолжает стрелять из орудий, словно на последнем издыхании. Двое других молчат, будто корабли–призраки дрейфуют. Над ними уцелевший дирижабль снизился практически до воды, и тоже ещё огрызается редкими выстрелами мелкокалиберного орудия. По его свесившимся канатам матросы из воды лезут. Несколько лодок спасательных там же ходят.
Ещё от одного дирижабля по морю только тряпка плещется. А нет, кабину тоже видно, угол её, канатом за покоящийся корабль прицеплена, чтоб совсем не утонуть.
Около получаса мы ещё ждём в окопах, затаившись. Я всё в подзорную трубу смотрю. А затем начинается суета уже позади со стороны лагеря. Массовое лошадиное ржание не предвещает ничего хорошего.
— Первое и второе отделения по коням! — Командует взводный, получив команду через прибежавшего гусара. — Один пулемёт с позиции грузим в телегу! Громов, Свиридов патроны получить!
Подорвавшись за всеми, озираюсь на пляж и вижу там Фёдора! Дед на лодке из–за утёса, куда оргалид скрылся, выгреб спокойно прямо на берег.
Гусары ему орут, чтоб залёг и полз, а дурень идёт себе хладнокровно мимо дымящихся останков на песке.
— Фёдор! — Кричу ему, задерживаясь. Хотя должен бежать за своим отделением.
В воде что–то блеснуло у пирса, и ахнуло у меня в груди. Рванул я за дедом, как ошалелый, не разбирая криков товарищей.
Дед увидел меня и поковылял быстрее. Ещё замахал, как дурачок.
Вперёд меня Азаров на лошади проскакал и его подхватил быстрее. Дали по пирсу с пулемёта, нас прикрывая. Фёдора в окоп к товарищам спустили. За грудки его трясу. Да он весь мокрый! Купался что ли⁈
— Ты чего⁈ — Рычу на него.
Глаза у деда серые аж серебром блестят. Какой–то он чересчур возбуждённый.
— Пора Андрюш, — говорит, тяжело дыша. — Они учуяли, пора.
— Да что пора⁈ — Трясу дальше.
— Уходить, я подсоблю, ты сможешь. Там проплыть теперь можно, — отвечает, как одержимый.
— Сбрендил, похоже, твой дед, — бурчит гусар за пулемётом.
— Князь! — Зовут гусары с конюшни. — Поторопись!! Время дорого!
— Смотрите за Фёдором, братцы, — прошу и спешу ко взводу.
— Андрюша, опомнись! — Кричит в след дворецкий. И дальше то ли плачет, то ли смеётся.
Похоже, спятил старый гренадёр. Сердце сжимается.
Но сопли жевать некогда! На меня благим матом взводный кричит. Винтовку за спину и бегу со всех ног. Коня мне на ходу вручают. Ещё запрыгнуть в седло не успел, а отряд уже погнал в сторону Владивостока, только пыль столбом. Даже тележка с двумя пулемётами и ящиком лент с патронами рванула, будто по воздуху полетела.
— Догоняй, князь! Беда! Враг прорвался! — Кричат товарищи.
Полсотни кавалеристов собрали, Азаров и сам ротмистр с нами рванули, значит дело серьёзное!
На развилке правее уходим в сторону Амурского залива, с которого тоже начинает доноситься шум боя.
Скачем, как угорелые, то под кронами высокими, то в чисто поле вырываемся с дороги на пересечёнку. Командир нас тормозит, телега с пулемётами теперь еле тянется, на кочках чуть всё из неё не вылетело.
Небо и без того пасмурное дымом заволокло. Гарью начинает нести с залива.
— Склады горят, — заключает взводный. — Не успели, братцы.
— Не дрейфь! — Восклицает Азаров. — Угля много! Всё не спалят, собаки серые!
— Да, только весь казачий батальон, охраняющий базу, положат, — прошипел ротмистр и рявкнул. — Первый, третий взвода за мной!! Остальные подтягивайтесь.
Помчали галопом, как угорелые. Грибоедов впереди всех мчит.
Стали срезать, ветки по лицу хлещут, шапка съехала на холку, спасибо ремешок крепкий придержал.
Вырвались к базе. Три склада из семи горят, чёрный дым столбом в небо валит. Весь забор по периметру переломан. Бой почти прошёл. Ещё на позициях кое–где хлопают винтовки, не пойми куда. Растерзанные и пожжённые тела казаков повсюду, останки оргалидов везде. И ползающих, и летающих. Один гигантский голубой оргалид в виде паука прямо на одном складе сверху лежит и жарится. Трещат ледышки, как шифер.
Неподалёку вагоны транспортного поезда перевёрнутые на железнодорожном пути. В двух местах рельсы вырваны и загнуты вверх, словно они из фольги. Метрах в сорока он позиций упавший дирижабль догорает. Оба артиллерийских расчёта на двух пригорках, будто в жерновах побывали, перемолоты, и не разберёшь, сколько орудий было да людей.
Заметили движение за насыпью со стороны моря! А там ещё два собакообразных двухметровых оргалида гоняют казаков.
Прям с сёдел стали по тварям стрелять, на себя отвлекая. Да всё мимо! Наша телега где–то по пути застряла.
Зато пулемёт казачий догадались выкатить, казака присыпанного растормошив. Патронов с гулькин нос наскребли. Перезарядили! «Максим» дал две длинные очереди и заклинило!
Одну тварь прибили, вторая, как полоумная казака задавить решила в окопе, от добычи не отстав. Ротмистр орёт не своим голосом, гусары еле шевелятся. Лошади ржут, брыкаются. Страшно и животным! Кое–как отделение вышло пешими и с первого же залпа винтовочного прикончили вторую хромую тварь.
— Рассредоточиться по позициям, занять оборону! — Командует Грибоедов, вертясь на перепуганном коне.
— Пулемёты ищите! — Подсказывает Азаров запыхавшимся голосом. — Что с пушками?
— Все разбиты! — Докладывают гусары, взобравшиеся на пригорки в первую очередь.
— Здесь раненные!
— Помогите! Но глядите в оба!
Справа за уцелевшим складом у пропускного пункта забил казачий пулемёт в сторону моря!
Мчу туда в седле в составе отделения. Потрёпанный взвод казаков добивает ещё двух белых оргалидов, ползущих на пригорок с берега.
Из–под дымящейся туши третьего монстра рядом с позицией бойца стонущего пытаются двое других вытащить.
Лица у казаков исцарапанные и чёрные от копоти, взгляды ошалелые, мундиры изрезанные и пожжённые.
— Братцы! — Воскликнули, нас завидев. Трое гусар со мной спешилось и с палками заборными для подпора пошли помогать.
Вытащили бедолагу. Погорел, но вреде целый.
— Андрей, родненький, и ты тут, — прохрипел спасённый.
— Степан, — ахнул я, узнав моего первого соперника в кулачном бою. — Держись братец!
Обнять хотел, да на нём живого места нет.
— Держусь! Не дадим пройти тварям адовым! — Закричал сипло.
Заняли оборону с казаками, пулемёт приехал как раз наш. Одно орудие на колёсах уцелело, семидесяти пяти миллиметров ствол, казаки им занялись.
Ужас накрывает с головой от осознания потерь людских. Батальон казачий сильно потрепали, бойцов сорок лишь винтовки держать могут, остальные раненные и убитые. Комбат пал в бою, два ротных тяжело ранены.
Гражданские тут нарисовались, два деда и деревенская девка лет двадцати, погнали их в шею вглубь леса, пока передышку враг дал.
Меня с двумя гусарами в разъезд назначили. И помчал я разведывать по периметру.
От склада до берега метров восемьдесят, оттуда твари, похоже, и вылезли. Но не все, а группами широким фронтом. С трёх сторон ударили, ещё и пирс подле разломали, два грузовых судна потопив, остальным сверху рубки изломав. И всё, как специально. Какие–то с неба нагрянули, по словам казаков, они и навели больше шороху. А потом голубая тварь вышла из воды на готовое. Но её дирижабль с орудия долбанул и очень удачно. Сам следом рухнул.
Два круга я на лошади сделал в патруле, каждый раз с замиранием сердца проскакивая через ещё не рассеявшийся дым.
К складам новый отряд гусарский подоспел с нашего полка только с другого эскадрона. Сразу стало поспокойнее. Эти свежие, перепуганные, как мы были до атаки.
Азаров подскочил, хмурый, мундир весь в крови. Похоже, раненных помогал бинтовать.
Примерно в полукилометре в стороне Владивостока бой воздушный стали наблюдать! На высоте метров в триста четыре дирижабля, в ряд боротом встав, из всех калибров поливают надвигающуюся с моря стаю летающих тварей. Видимо, это резервные с аэродрома, что поднялись и, двинув в сторону Амурского залива, завязались в драке.
— Там вообще жарко, братцы, — комментирует казак на коне с лицом в чёрной копоти, что чёрт из табакерки.
— Мехары все там, — комментирует Азаров.
— Давайте, родненькие, — воет гусар, глядя, как сквозь шквал огня пытаются пробиться твари, сыплются, падают, но всё не кончаются.
Им бы хоть один мехар помог! Зубы сжимаю от бессильной ярости.
Сквозь целый рой нечто стремится к лётчикам с отличительной скоростью! Нет, не мехар… тварь голубая! Здоровенная в пол судна, формой, как ястреб. Прорывается сквозь шквал. Прошивает собой газовое тело одного, запутывается в канатах и вместе с ним падает! Ещё и крыльями пробует махать. Да и само судно ещё на пропеллерах пытается держаться.
В итоге не рухнул дирижабль, а приземлился! Три других судна разлетаться стали.
— Помочь им надо! — Осенило меня.
— Да куда, Андрей, ты чего⁈ — Ахнул Азаров.
— Голубой в канатах запутался, мы его на земле добьём! Повяжем ещё больше и в упор расстреляем. Не расстреляем, так задержим. Глядишь, мехар подоспеет! — Предлагаю воодушевлённо. — Пока можем, а иначе бед натворит! Их же мало у вражин, каждый на счету! Там и лётчики живые, сожрёт ведь.
— Князь дело говорит! — Поддержали некоторые гусары. Кто–то закашлял. У меня самого горло от гари скребёт.
— Куда мы в атаку попремся, там оргалидов кишмя кишит, — забурчали новые гусары.
Впился я в Азарова взглядом решительным. А он лишь хмурится и смотрит с укором.
— Приказ будет, попрётесь, товарищи, — огрызнулся я вдобавок на несмелых. — Дядь Саш, отпусти, один поеду.
— Отчаянный ты парень, — вздохнул прапорщик и одному из гусар разъезда: — передай ротмистру, я отделение беру.
Три минуты и поскакали. Погнал коня впереди всех, моля Бога, что б успели! Что б лётчики уцелели, и тварь не удрала.
Об Агнессе думаю, как же ей сейчас несладко в самом пекле!
Из леса мы поднялись на небольшой пригорок, оказались на ровной поляне, где по правое плечо виднеется обрывистый берег.
И повезло ведь дирижаблю, что сумел на сушу вырулить. Лежит кабина на боку посреди невысокой травы, которая уже местами дымится от осколков. Монстров не видно вокруг. Нам хватит и одного в эпицентре крушения!
Оргалид величиной с целый вагон с кристаллической шкурой голубого отблеска похож на хищную птицу с четырьмя лапами. Только клюв не один, а два. Смахивает такое на желваки, как у паука, в дополнение к образу и глаз целая куча.
Запуталась гадина в канатах и сдувшемся полотне хорошо, но всё же путы постепенно рвутся, натираясь об острые шипы шкуры.
Если бы монстр задался целью просто высвободиться, он бы намного раньше это сделал. Но его, похоже, больше волнует экипаж в рубке, которую он пытается расковырять со стороны дна очень старательно, вцепившись ещё и четырьмя лапами в деревянную рубку. Скрип с мощным голодным и булькающим рычанием стоит мерзкий и будоражащий нутро.
Габариты твари примерно сопоставимы с габаритами рубки, если не учитывать крылья. Но елозит по земле под его натиском конструкция довольно легко. Несколько разбитых орудий каким–то образом вывалились наружу и, оставаясь прикреплёнными к рубке на страховочных тросах, ещё выполняют роль неких якорей. И, кажется, именно поэтому оргалид ещё не сумел подкинуть рубку, чтобы её просто разбить.
Внутри остался экипаж, который заблокирован лапами твари и собственными канатами, которые опутали и рубку. Похоже, там кого–то придавило орудиями. Через окошки видно, что внутри творится настоящий хаос. Люди в ужасе, раздаются стоны и крики о помощи.
Один лётчик уже попытался вылезти через бойницу, но тварь его тут же и схватила, перекусив пополам.
Только что скакавшие рьяно в бой гусары, встали, как вкопанные в сорока метрах от нашей цели.
А когда тварь стала расправляться с пилотом под крики ужаса, и вовсе попятились.
— Какой здоровенный, — заахали.
— Никогда таких не видел… — раздаётся за спиной вибрирующий голос.
— Вот и всё, Андрей. Страх не тренированный у молодых, — заключил удручённо Азаров, стоящий со мной рядом. — Думаешь победить не в силах оружием людским? Убивает оно нелюдей за милую душу, только вот прицелиться не можем, потому что руки дрожат. И у стрелка, и у артиллериста. А ты на лошадей посмотри, вон на дыбы уже встают.
Да знаю я.
Поддал в бока, и мой конь ни в какую. Ржут под гусарами скакуны отчаянно, задом сдают.
Спрыгиваю с седла! Хватит медлить!
— Князь, не сходи с ума, — завыли гусары.
— Андрей, — взмолился Азаров и следом спрыгнул.
Не обращая внимания на лепет трусов, снимаю винтовку из–за спины иду вперёд.
В небе продолжают отстреливаться другие дирижабли, но уже дальше отсюда. Интенсивность огня явно снизилась. Судя по шлейфу и всплескам ещё одно воздушное судно вышло из боя, упав в воду.
Но сейчас меня больше волнует другое!
Оргалид изгаляется над кабиной, грызёт её, как кость собака.
А во мне неистовство только растёт. Как я вас ненавижу, нелюди! Твари поганые, всех передавлю или сдохну, пытаясь.
Полпути ускоренным шагом преодолел и из–за спины винтовки захлопали. Пуля просвистела практически над ухом. Зазвенела шкура, крошки посыпались.
Монстр замер и глаза в нашу сторону вытаращил.
— Левее берите! — Кричит Азаров. — Андрей, отходи!
— Экипаж зацепите! — Предостерегаю, не оборачиваясь. — В упор надо!
Не слушают, стреляют ещё! По дереву кабины пули застучали.
— Отставить огонь! — Командует Азаров бешено.
Судя по голосу за мной идёт.
А тварь, убедившись, что это всего лишь комариные укусы, вернулась к своему занятию.
Перехожу на лёгкий бег, не тратя драгоценные секунды, ибо монстр уже расковырял дыру! Отделяют людей от гибели всё ещё целые кованые обода кабины.
Да и видно по движениям монстра, что он устал или ранен.
Сближаюсь с вражиной, насколько это возможно, и прицеливаюсь в ухо. Как в прошлый раз меха-гвардейцы подсказали. Только сейчас вспомнил.
У этого раковина размером с кулак, обрамлена тупоконечными полупрозрачными костными шишками, перепонка видна в глубине. Вокруг иглы острые, как у ежа.
Сквозь крики пострадавших раздаются выстрелы. Это позади гусары стреляют уже в другие стороны! Давая понять, что явились ещё оргалиды. Но сейчас главное успеть разобраться с этим гадом.
Выцеливаю ушную раковину, а оргалид, как назло, только сильнее башкой своей огромной затряс.
Выстрелил! Мимо… пуля входит меж кристаллов в шею и застревает через сантиметр, даже вижу её!
— Да не рыпайся, — рычу, досылая новый патрон в патронник.
На миг оргалид замирает! Вероятно, чтоб на меня дюжиной глаз каплевидных, серо–синих посмотреть.
Стреляю! Снова мимо! Переволновался, твою дивизию!!
Заскрипела кабина, лапу оргалид в мою сторону потянул как–то несмело, будто проверить решил, наяву ли бесстрашная букашка или только кажется.
Отскакиваю в сторону, ещё два выстрела успеваю сделать, попав почти куда надо, и прапорщик подключается, встав подальше и в стороне от меня.
— В ухо! — Кричу ему сквозь рёв и вопли. И досылаю в патронник пятый патрон.
Азаров вскрикивает и падает, запутавшись в верёвке! Тварь его и потянула. Рука моя дрогнула, снова мимо! Ах так⁈
— Ну сука!!
Штык пристегнул! И врукопашную пошёл, как по тоннелю к свету. Лишь бы поразить, любой ценой!
Вогнал в раковину весь штык со всей дури. Вошёл, как миленький. Тварь завизжала так, что уши заложило.
И на меня дёрнулась, пришлось отпрыгивать, винтовку выпуская.
Саблю обнажил, отступая в сторону моря.
Оргалид, оставив в покое полуразбитую кабину, за мной потянулся.
Рубанул саблей, коготь ему срубив! Ощущение, будто по дереву луплю. Кисть сжал, что есть сил, и следующим ударом палец оттяпал.
Морду оргалид к земле прижал, пополз совсем слабо, глаза стали темнеть со стороны, где ухо пробил. Похоже, сработала уязвимая точка. Лапа раненная с той же стороны надломилась бессильно, и тварь полностью завалилась, прямо на приклад винтовки оперевшись в землю и вдавливая её ещё сильнее в череп!
Тут же выдохнула через желваки перекошенные и замерла. Есть!! Это мой первый оргалид, кого я почти голыми руками…
Радуясь маленькой победе, как ребёнок, с бешеным сердцем бросился Азарова спасать.
Голову поднял, а уже половину поля дымом заволокло! Лошади носятся, гусары орут, твари белые беснуются.
Прапорщик в верёвках бьётся, как рыба, задымился мундир под осколками с твари. Лётчики ринулись было наружу, да обратно залезли.
Не успеваю до Азарова добраться. Из–за кабины с обеих сторон два оргалида собакообразных выходят, челюстями клацая.
— Ну что, отродья!! — Огрызаюсь и выставляю саблю, рукоять с силой до боли в пальцах сжимая. — Так просто не возьмёшь!!
Отступаю к обрыву, а они за мной, прижимаясь, будто прыгнуть хотят. Пятясь, чуть было не споткнулся о тело. Лётчика форма, убитый лежит. Револьвер замечаю.
Саблей машу, дёргаются твари с настороженностью. Похоже, просекли, что кровь на клинке более сильного, а может, увидели, как я Голубого прикончил.
Пользуясь заминкой, хватаю револьвер!!
Но, видимо, таким теперь только застрелиться. Ещё твари собираются, стягиваясь с трёх сторон и отрезая мне путь по суше. Два полутораметровых «паука» справа, две мелкие «птицы» и «собака» слева. И ещё одна тварь крылатая с фронта метра под три! Ряхи у всех безобразные, кто с зубами в крови алой, кто с клювами. Челюстями клацают, слюнями истекают, глазами бесчисленными вылупились, с ума можно сойти. Но мне не страшно. Унести бы с собой ещё хотя бы одну.
Выбираю цель посвирепее, всё ближе к обрыву подступая. На поле стрельбы уже не слышно, удаляется топот копыт. Стоны в тумане ещё доносятся.
Но всё это уже за пеленой. Время будто замёрзло для моего восприятия, давая возможность насладиться последними мгновениями жизни. Переосмыслить её. Понять, что много ещё не сделал. Но не пожалеть.
Потому что умру достойно.
Бать, за меня тебе не будет стыдно.
— Ближе подходите, твари! Все сюда!!
Сабля в одной руке, револьвер в другой. Лезут новые белые оргалиды, в полукольцо заключают, но дёргаются оттого, что я как волчок кручусь, угрожая уже безнадёжно.
До обрыва метры! Саблей едва ли не по носу даю некоторым. Они уже друг другу мешают. Сзади плещется вода, булькают гигантские глотки. Похоже, подплыли оргалиды и с моря.
Одна тварь удачно ухо подставляет, и я жму на курок!
Бах! С первого же выстрела влетает точно!
Достреливаю ещё три патрона в соседей уже беспорядочно, на четвёртый раздаётся щелчок. Последняя секунда, твари готовятся к прыжку! И чудится, что за этими более хитрые твари уже в воздухе зависли на пути ко мне.
Закрываю глаза. Жрите.
— Беги!! — Раздаётся девичий визг, будоражащий сознание. — Прыгай с обрыва!! Высоко прыгай!!
Кидаю в тварей револьвер и выпускаю из рук саблю! Срываюсь на бег за мгновенье, чувствуя порывы ветров от летящих на меня туш!
Силы откуда–то взялись в ногах, жить–то как захотелось! Три мощных толчка от земли — отличный разгон. Четвёртый от самого края обрыва делаю и взлетаю! Ощущая, как щёлкают челюсти у пяток и даже ушей, зависаю в пространстве над морем, где снизу ждут другие чудовища. Всё, от меня больше ничего не зависит, стучит отчаянная мысль.
— Сгруппируйся!! — Врывается в сознание визг.
Удар в спину! Аж сотрясается всё нутро. Запоздало выполняю команду, поджимая ноги и руки к телу. И чувствую, что уже не лечу. Створки заезжают, заключая меня в колоссальный доспех!
С щелчком пропадает весь хаос кровавого мира вместе с жаждой тварей, которую чувствовал кожей.
Через секунду приходит озарение! Я в кабине меха!!
— Замри и не ёрзай, — раздаётся деловитое мне в затылок с щекотным дуновением ветерка.
Новое озарение… я в кабине меха Агнессы. И сижу буквально на ней! Точнее прижатый спиной к её груди.
Два человека в одном мехаре! Тесто⁈ Не то слово. Колени створками к животу сдавило. Руками потолок подпираю, чтоб уж полным весом на пилота не давить.
Дыхание её тяжёлое. Гул, вибрация. Похоже, летим.
— Как ты видишь? — Спрашиваю, ещё не отдышавшись толком.
— Что? — Раздаётся вымученное.
— Боевая линза, я ж её закрыл.
— Настроила иначе, — отвечает устало. — Сейчас сделаю круговой обзор, не пугайся. Так, стоп. Откуда знаешь про линзу? А впрочем… не важно. Держись!
Исчезли створки, оставив лишь полупрозрачные серые контуры на изгибах деталей, и дух перехватило! Потому что я лечу прямо над морем!!
Следом пропали боковые стенки, открывая ещё больше наружного пространства. Руки с крыльями тоже стали силуэтами, но более плотными.
Как сообразил, идём на вираже обратно!
Чуть руки переставил поудобнее, и звук различных переговоров с помехами ворвался в уши, который быстро стал фоном. Ибо через пять секунд мы вернулись туда, откуда меня пришлось спасать.
Часть оргалидов уже попадало в воду, прыгая за мной, но и без них на поляне собралась целая свора.
Куда собственно Агнесса и врывается с грозным рыком! Впечатление складывается, что девушка вообще не разбирает, куда врезаться. У меня сердце ухает, ибо кажется, что падаем.
Но нет!
У самой земли бахают движки, смягчая падение, и мы просто скользим, как на коньках, низко пролетая! И прямо на первого монстра!! Я аж дышать перестал.
Агнесса дёргает левую гашетку, и голова первой же «птицы» отделяется клинком! А за ней и тело паука раздваивается попутно!
Резкий толчок вправо от земли, выброс правой руки и ещё одна двухметровая тварь разделяется на части!!
Как же легко… да, это Белые, не сильно большие. Но всё же опасные монстры.
Новый бросок и вогнав в тело «собаки» сразу два клинка, разрывает пополам, как тряпичную куклу! Только осколки сыплются, и дым снова заполоняет поле. С каждым ударом Агнесса издаёт боевой рык. Но больше никаких эмоций, только хладнокровное уничтожение.
Спасает лётчиков, прячущихся в разваленной рубке, двоих отбивает ещё, с третьим поздно… Над головой Азарова сшибает в прыжке тварь! Одного гусара вырывает из пасти, которую с особым цинизмом разрывает клинками.
Рык становится утробным, когда Агнесса, прыгает на новую толпу тварей, показавшуюся с другой стороны. Будто с особой радостью идёт на новую порцию сладостей.
Чувствую задницей, как работают мышцы её рук, ног и живота, когда она скачет то с помощью конечностей машины, то с помощью коротких рывков летательными движками, то всем вместе. Такого виртуозного обращения я даже представить не могу, будто она сама — мехар! И это при том, что у неё сижу, создавая серьёзные неудобства. ДА и вес машины теперь больше. Но как она…
Рубит, режет, рвёт!! А меня мотает то в одну, то в другую сторону. Вскоре я кожей чую её неистовую ярость и злорадство.
Агнесса кровожадна до безумия, при этом успевает замечать и живых людей, пытается прикрыть и даже подставляет лезвие, чтоб некоторым бедолагам осколки жгучие не сыпались на голову. Расставляет приоритеты, действуя во время боя в зависимости от обстановки, будто у неё не мгновения на принятие решений, а минуты. Только и успеваю уже после понимать, почему она махнула мечом налево, а потом дала ногой по морде монстра направо. И зачем она подсекла и толкнула гада, а не убила сразу.
Расправившись с тварями на суше, Агнесса рванула к монстрам на воде! Часть сшибла карабкающихся по склону, затем нырнула в море, где я испытал очередную порцию новых ощущений.
Только в воде заметил, что два клинка из четырёх у неё уже поломаны. И стал обращать внимание на призрачные рамки со всякими параметрами, которые висят по сторонам от обзора. Их стало видно, когда в воде фокус зрения изменился. На одной схеме чётко подсвечена красным левая нога в колене и соответственно два повреждённых клинка мигают.
Додавив последнего «краба» на дне, Агнесса вырвалась вверх. Убедившись, что оргалидов целых не осталось, направила мех в противоположную сторону от города.
— Куда мы? — Спохватился я, признаться, порядком пригревшись у неё на груди.
Не по–гусарски это!
— Отнесу тебя подальше, чтоб не успел снова нарваться, — ответила с натугой.
— Нарваться? Я убил Голубого и без мехара, — похвастал, стараясь держать тон ровным. Но голос всё равно предательски дрожит.
— Убил? — Усмехнулась с нотками цинизма и показала правым клинком в сторону земли, где голубая тварь лежит без верхней половины головы. — Немного замедлил, здесь соглашусь.
В своём мехе она слишком легко общается. Совершенно другой человек. Сильная, уверенная в себе девушка.
Что ж. Командир борта здесь она. Я и не спорю, раз отвлёк на свои проблемы целого мехара.
Летим над лесом не слишком высоко, кажется, что ногами цепляем кроны. Передачи по связи стали громче. Похоже, Агнесса и сама слушает их, пока отдыхает. Если можно так выразиться. Дышит тяжело, а у меня конечности затекли, поделать ничего не могу.
— … «Ослябя» и «Пересвет» потоплены, — расслышал голос с помехами. — «Пётр Великий» дал крен, пробуют буксировать, лечу к нему в усиление.
— Илья, будь осторожен, — отвечает более чёткий женский голос. — Два меха выведены из строя на Уссурийском, слава Господи, успели эвакуировать. Строганов полез зря…
— Воздух держится, нормально, Насть!
— Кость, что со стороны Амурского?
— Отбиваем вокзал и пирсы. Три эскадры хорошо стоят. Но «Победа» потоплен, похоже, сдетонировал боезапас. Половину дирижаблей потеряли. Больше пулемётов на них надо ставить, от пушек толку мало.
— Вот зараза…
— Нормально! Отбиваемся понемногу, четыре Голубых прикончили, — отвечает Константин. — Пока передышка после третьей волны!
— Агни? — Зовёт принцесса. — Что у тебя?
— Вышла с сектора в район угольного склада, остановила прорыв, — отчеканила девушка мне в затылок без особой радости в голосе. — Два дирижабля потеряны. Уничтожен один Голубой второго ранга.
— Ты ушла слишком далеко, — раздалось от принцессы. — Агни?
— Возвращаюсь, — ответила с нажимом, продолжая лететь, куда летела.
Звук передач ослаб, видимо, Агнесса убавила его. Но я ещё больше навострил уши. От услышанного холодеет в груди.
— Кто заметит Синего даём сигнальный свет на любую смотровую высоту. Нет уверенности, что выйдет передать по связи, — продолжает говорить принцесса.
— Заглушит, собака, — раздаются уже нераспознаваемые голоса.
— Точно заглушит. Где же их чёртов генерал?
— В прошлый раз он прилетел быстрее. А теперь выжидает…
Мурашки по коже. Стали снижаться! А за бортом дождь пошёл.
Приземлились в низине у речки. Ни сёл рядом, ни дорог. Мех опустился на колени, и крышка разъехалась.
— Ну чего возишься, — простонала Агнесса. — Вылезай скорее.
— Прости, всё затекло, я пытаюсь, — ответил и стал вылезать под барабанящий дождь.
Вывалился кое–как, чуть не сорвался на спуске и спрыгнул неуклюже, завалившись на плечо. А затем и вовсе на спину перевернулся. Сил нет, будто это я в мехе рассекал и всех рубил. Дождь по лицу хлещет, рот раскрываю, пью. Ни звуков боя, ни прочей суеты не слышно. Далеко, значит, закинула.
Слышу, загудел мех. Отчаливать собралась, не прощаясь.
— Агнесса, спасибо тебе, — благодарю устало, как полудохлый.
— Это мой долг, не за что, — ответила негромко и совершенно безразлично.
— Пролети, пожалуйста, через бухту Якорная, там в Поместье дед мой. Сверху просто глянь, больше ни о чём не прошу! — Взмолился, глаза закрыв.
Ответа нет! Приподнялся с холодеющей грудью. Неужели умчала под шум дождя!
Не в этот раз. Стоит на месте, даже крышка не закрыта, только ноги мехара выпрямлены, и крылья развёрнуты для вертикального взлёта.
Смотрит на меня озадаченно через свои завешенные локоны. А затем выдаёт вдруг с претензией:
— Я тебя узнала.
— Замечательно, что меня там узнавать? Я и не скрывался, — отвечаю гордо, понимая, о чём она.
— У самого носа всё это время, — комментирует, будто сама с собой разговаривает.
— Так и в чём я провинился? — Развожу руками.
Только что хотел броситься и обнять, в чувствах признаться. А с ожесточённостью этой, видимо, ещё от боя не отошла, вообще чужая. Колючая, злая…
— Ты мехара Суслова поднял. Потом убежал, — отвечает тоном недобрым.
— А что мне оставалось⁈ — Взвинтился, поднимаясь. — Твоя Небесная принцесса вышвырнула меня при всём батальоне. И это после того, как я со знаменем гордо прошагал.
— И кровавые следы твои значит… — ахнула.
— Да, с пробитой ногой шёл, — огрызнулся. — Простите, что запачкал брусчатку, по которой её высочество соизволило пойти. Да плевать мне, что ищите. Унижений терпеть не пристало роду Сабуровых. Не дождётесь. Что вам надо теперь? Я больше не юнкер Ушаковского училища. Я корнет гусарского полка! И бить оргалидов буду, чем придётся. А вы, леди Агнесса, не теряйте время зря, летите дальше драться в броне своей! За спасение премного благодарен, мы с вами в расчёте.
Выговорился. А она в ответ молчит. То ли насупилась, то ли думает. Вообще не шевелится. А дождь всё барабанит. Шумит под ударами капель листва, монотонностью надвигая умиротворение.
— Прости меня, — прошептала вдруг.
Между нами три метра. И тянет к ней отчаянно, как в водоворот.
— Да лети уже, — выдавил с пустотой в груди. — Береги себя, у меха колено барахлит, не лезь на рожон.
— Тебе больно, — выдаёт, игнорируя мои слова. — Цвет твоих чувств я запомнила ещё тогда.
Отвернулся, не в силах больше смотреть на неё. Потому что не могу выглядеть перед этой девушкой слабым.
Стук по земле. Оборачиваюсь. Спрыгнула! Застал, как на одно колено и обе руки опёрлась. Похоже, трудно дался эй этот прыжок. Волосы свесившиеся тяжелеют, намокая быстро.
На земле и цветы полевые с букета моего разбросаны. В кабину его с собой брала⁈
— Растяпа, — ахнула Агнесса. — Придавила.
С этими словами, она стала спешно собирать жалкие стебельки с осыпавшимися частично и истерзанными цветочками, не имеющими уже прежней пышности и подавно.
Но это всего лишь… букет.
От осознания такого отношения к подарку перехватило дыхание. И я рванул к ней, как полоумный.
— Я соберу новый, ну что ты, — говорю, присаживаясь напротив и хватая её за плечи.
Замирает в процессе.
Пару секунд промедления, послушно встаёт с поникшей головой.
Больше не в силах держаться! Обнимаю её, обхватываю вместе с жалким веником, который она из рук не выпускает. Мои руки ложатся на её спинку, даже через ткань мундира я ощущаю какая она сильная, насколько нежная. И такая горячая.
Пусть оттолкнёт, пусть только попробует…
Но она прижимается в ответ! Вздыхает глубоко, будто только этого и ждала.
А сердечко так бьётся, как у пойманной птички.
— Ты вся дрожишь, — говорю, как чувствую.
Нет… дрожь потихоньку проходит.
— Дрянной металл, — шепчет, уткнувшись носом мне в грудь. — Ослабла. Мехар стал забирать на восстановление из–за дождя так скоро. И так не вовремя.
В макушку хочу поцеловать. Держусь от порыва из последних сил. Едва касаясь, прижимаюсь губами к необычно белым волосам. Как устоять…
Из рубки с помехами раздаются тревожные голоса, и это не даёт мне ощутить счастья даже эти мгновения. Потому что знаю, ей придётся сейчас лететь. Но меня мучает вопрос, который и задаю ей:
— Почему ты не узнала меня сразу, ты ведь видела у завала юнкера с аксельбантами трёх цветов. Такого больше ни у кого не было в тот день. А потом с ними же я залез в кабину.
Вздохнула глубоко. Руками обхватила меня сама, вызывая новую волну нежности. Ладошки бережно на спине, как мило.
— Я странная и чуждая, зачем тебе знать то, чего ты не поймешь, а скорее и не примешь, — заявила.
— Твои товарищи знают и принимают, хочу тоже знать и принимать. Мы ведь… друзья.
Помедлила, словно захотела ещё насладиться этим моментом неопределённости.
— Я вижу людей иначе, — начала неуверенно. — В цвете их чувств, в дополнение к привычному, естественному образу. Чем ярче чувства, тем больше краски затмевают внешность. Так тебя и узнала сегодня. По тем же чувствам.
— Завидую тебе.
— Почему же? — Спросила, отпряв. Лицо на меня подняла смело.
Волосы прилипли к личику, теперь оно открыто, глазища большие смотрят так поглощающе. И в них хочется утонуть в ответ.
Как просто и как ясно осознание, что прелестнее существа нет на белом свете, и греет душу признание её.
— Потому что ты видишь людей настоящими, — шепчу ей.
— Я вижу их желания, и это не всегда хочется видеть, — призналась, потупив внезапно хмурый взгляд, а затем прошептала, снова опуская личико: — Настя поклялась перед императором, что ни один Сабуров не сядет в кабину меха, а род их будет забыт. Когда она узнает, что…
— Остановись, — прервал, но из рук не выпустил.
— Прости, — ответила покорно. Даже с неловкостью.
— Я всё понимаю. Мне не нужно повторять.
Снова взглянула, на этот раз встревоженно, что взвыло в груди.
Как мне теперь забыть эти глаза. Как не видеть их, когда закрываю свои…
Дождь стихает. И уже слышно, как разрывается от голосов связь в рубке.
— Агни, горим. Ты где… Синий на остров Русский прорвался… Надо срочно отбить плацдарм…
А девушка будто и не слышит.
Ещё секундочку.
Ещё мгновение.
Ещё хотя бы вдох.
Ещё один стук сердца.
Ведь наши объятия — это всё, что у нас есть.
— Мне нечего тебе подарить, — неожиданно заявляет Агнесса, казалось бы, о совершенно ненужном сейчас, смотрит растерянно, рассматривает моё лицо и добавляет горько: — И я боюсь, что завтра не вернусь, и не выполню обещание.
Ах вот оно что. Улыбаюсь. И не тяну с ответом!
— Подари мне небо, и крылья перламутровые… хотя бы на этот бой, — прошу нескромно.
От удивления глаза Агни стали ещё больше. Такие прекрасные и невероятные.
— Но я не смогу отдать тебе кольцо, — шевелятся её алые губы. — Магия эрения капризна, она не приемлет…
— Мне не нужно, — отвечаю, борясь с желанием снова прижать её к своей груди и ощутить, как бьётся её сердечко. — Мы просто поменяемся местами. Я поведу, а ты станешь моим штурманом.
Секунду смотрит с сомнением. А следом лицо озаряет восторг. Новая эмоция от Агнессы рождает восторг и у меня.
— А ты ведь сможешь, раз Суслова поднял! — Восклицает радостно, вырываясь из объятий настойчиво и вызывая тем невольную досаду. — Садись!
— Но принцесса, — спохватился уже я, не желая подставлять девушку.
— Мы ей не скажем. Садись, пока не передумала.
— Агни, ну где тебя черти носят!! — Визжит Небесная.
— Порой так бесит, — выругалась Агни и посмотрела на меня так застенчиво, что захотелось вновь её обнять.
Но я сдержался, не шелохнувшись эти две секунды и не отрывая взгляда от её волшебных глаз.
Неловкая пауза.
— Времени больше нет, Андрей. Сейчас, или никогда, — произнесла так неоднозначно.
И сердце воспламенилось в груди.
Устроился в кабине с заметной неловкостью. Агни легко перенастроила её, подёргав рычаги и подкачав там что–то, дабы по длине моих ног педали встали.
Устроилась впереди деловито, спиной к груди прижалась, когда крышка заехала.
— Я же ничего не нажимал, — спохватился.
— Ментальная связь с мехаром, — объяснила. — Пять частиц эрения дают такую силу.
— Ты ведь не будешь вмешиваться в управление? — Уточнил на всякий случай.
— Оно не так эффективно без прямого контакта. А так… да, буду, если иного выхода не останется, — ответила деловито.
— Спасибо за откровенность.
— Агни… — раздалось через помехи уже где–то с другого конца мира.
— Всё, пора лететь, Синий заглушил связь, значит, пошёл в атаку. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, гусар Андрей.
— Если честно… нет, — смеюсь горько.
Затаив дыхание кладу руки на прорезиненные гашетки. Заключаю в хват, и мурашки бегут по рукам и плечам.
Мехар начинает гудеть, нехотя. А я чувствую, как сознание утягивает в чуждый звёздный омут!
— Положи свои ладони на мои, — прошу, спохватившись, уже на грани некоего перехода!!
Чувствую касание. И вздыхаю звучно, будто из глубины морской вынырнул и долго не дышал. А теперь я вдыхаю аромат её светлых волос и чувствую, как через прикосновения вливается магия эрения с её кольца.
Именно так это и сработало, когда я надел кольцо на занятии, а затем без эрения завёл памятник.
А сейчас полноценный боевая машина в моей власти!! От возбуждения в мозгу хочется визжать. Сердце долбит, и дышится, как после грозы, ибо в нос тонкие потоки воздуха бьют.
— Активирую, — раздаётся от Агни с волнением!
Светлеет броня, становясь прозрачной. Круговой обзор к моим услугам. Капли дождя разбиваются о незримый щит. Прямо у глаза встаёт боевая линза, как некий оптический прицел. Чуть правее, будто вдалеке, но в то же время в фокусе глаза проявляются активная схематичная карта местности с точками и контуры самого мехара с красными точками повреждений. Вот, значит, как всё это смотрится со стороны пилота.
Если мехар целый и настроенный, как надо.
Нажимаю на край левой гашетки, манипулируя левой конечностью. Рука машины поднимается, лезвия разворачиваются по оси. Ух ты! Работает!! Второй рукой пробую… да!!
— Дави плавно, — подсказывает Агни. — Да ты всё и сам умеешь.
— Мой отец был лучшим мехаводом Приморья, — отвечаю с гордостью и послушно добавляю тяги на двигатель.
— Я знаю, он был легендой…
— Спасибо.
— За что? Я констатирую факт.
Отрываемся от земли!!
Девушка ахает от рывка, вжимаясь в меня сильнее.
Вылетаем обратно во Владивосток. Направление подсказывает штурман. Понимаю, что летим на бой, спешим людей спасать, но восторгу нет предела, и я… взмываю выше!! Выше!! И выше!!
Деревья уменьшаются до игрушечных, сливаются кроны, превращаясь в мох, дальше уже только пятна, очертания полей и рек. Но вниз больше не смотрю, мой взор устремлён в облака, тёмные, бугристые, казалось бы, далёкие. Но нет! Мгла словно наплывает сама, окутывая серостью.
В груди нарастает «ах», и кажется, что я забыл, как дышать.
Пикает что–то у уха всё чаще.
— Пульс критический, Андрей, пожалуйста, сбавь обороты, — слышу от Агни.
Да вот больше делать нечего! Давлю на рычаги тяги, взяв максимально вертикальный вектор. Прохожу сквозь облака. А они всё светлее и светлее. Вскоре это уже белый хлопок! Вырываемся из него, оказываясь над бугрящимся океаном из «снега», блестящего на солнце! Мгновение, и солнце уже затемнено. Но всё равно смотреть на него больно.
С добротным бельмом на глазу, но торжеством в груди озираюсь.
Вот она какая, эта бескрайняя свобода!
— Андрей, — раздаётся лёгкий укор.
Девушка напоминает о себе, и нашей главной цели.
— Да, да, я здесь, — отвечаю растерянно и не могу никак прогнать этот восторг!!
Неужели и пилоты дирижаблей видят такую сказку. Да им можно только позавидовать. А не только пожалеть, когда они падают…
— Меняй направление и давай тягу постепенно, — инструктирует. — Физические силы страж вытягивает из тебя, с непривычки ты быстро устанешь. И придётся отдыхать в процессе.
— Страж?
— Да, мехар — это страж. Так зовёт их Мастер.
— Что за Мастер? — Спрашиваю с недоумением.
— Господин Распутин Григорий Ефимович, первый советник императора и наставник нашей Небесной. Он обучал первых меховодов. Он создал кольца управления. Он многое сделал для Империи, — ответила без нот торжества. Скорее как–то обыденно.
— Не знал.
— Он не любит афишировать свои заслуги. Надеюсь, ты не станешь болтать на сторону о нём.
— Нет, что ты, — отвечаю радостно, продолжая впечатляться от полёта.
Но уже начиная чувствовать усталость в руках.
Думал, ещё что–то расскажет. Молчит.
А я и сам с раскрытым ртом говорить не хочу. Начинаю маневрировать! Крен влево, поворот пошёл. Вправо… в другую сторону поворот. На выкрутасы всякие осмелился, сердце то и дело ухает.
— Не увлекайся, — прорычала, наконец, Агнесса, терпеливо дав мне какое–то время поиграться.
Обнять её захотелось вдруг. Тепло, горячо, страстно.
В кабину начинают врываться звуковые всплески, шипения.
— Снижаемся, — командует неожиданно холодно.
— Уже?
— Да, я пересяду за штурвал, а ты останешься в своём Поместье, мы над ним. Всё, не гони, снижайся. Андрей?
Парю над облаками, как орёл. Заёрзала, даже обернулась.
— Андрееей⁇
Не выдержал. Поцеловал её в щёку.
Замерла. А у меня сердце затаилось.
— Андрей, пожалуйста, — чуть ли не взмолилась, выдержав эту волнующую паузу.
Ещё раз поцеловал. Зарычала, отвернувшись.
Прижался к шее головой, зарывшись носом в волосы. Сразу прекратила.
— Хочу вступить в бой, — прошептал ей в ушко.
— Нет, — обрубила строго.
— Скажи, это тот Синий, которого я отогнал Сусловым?
— Да.
— Тогда я не могу быть в стороне.
— Не дури, — сказала угрожающе и убрала свои ладони от моих, прерывая контакт с эрением.
Теперь впитанной магии мне надолго не хватит. Успел глянуть на кольцо, опасаясь, что эрений у неё может и погаснуть. Но вроде светится, как прежде.
— Это он убил моих родных, — выдавил, признавшись. — Я узнал его. Пожалуйста, Агни. Я жаждал этого девять лет. Быть может, в последний раз сажусь в кабину меха. Или с саблей на голо на него пойду. Ты меня теперь знаешь.
Вздохнула тяжело.
— Сил нет спорить, — произнесла устало. — Полетели, смельчак. Я направлю, жми. Но помни, ты чётко выполняешь мои указания.
— Так точно, товарищ майор!
— Вот именно, товарищ корнет, — ответила строго и дальше скомандовала. — Ремни отстегни и через меня перекинь. Встрясок не избежать…
Когда она пристегнула нас, впервые подумал насколько мы неприлично близко. Впечатления от полёта сгладились, и теперь начинаю обращать внимание на отсутствие границ между нами.
Но Агнессе, похоже, плевать. Особенно, когда она в кабине своего меха.
Это совершенно другая, дерзкая и уверенная в себе девушка, не подчиняющаяся порядкам общества.
Дождь прекратился. Но чем ближе мы к Владивостоку, тем больше дыма внизу.
Агни ведёт по «радару», так она назвала призрачную карту окружающей местности. Много новых слов, названий… будто из другого времени. И всё исходит от этого Мастера. Почему я не слышал о нём раньше? Почему отец не упоминал никогда его?
Снижаемся! Вскоре летим уже над крышами домов. Всё в дыму, но боёв активных под нами нет. Какая–то мелкая людская возня. Завалы разбирают, конница носится. Над пирсами дирижабли очень низко висят, несколько газовых тел виднеется над морем. От крупного броненосца на горизонте чёрный дым валит.
— Туда! — Указывает Агни в сторону нашей основной бухты Золотой рог, где находятся базы морского флота и ремонтные верфи. Как раз на правом мысе и идёт основной бой!
Несколько броненосцев с моря подтянулись, оказывают огневую поддержку. Ещё один завалился на бок прямо двумя трубами и рубкой на пирс. Это какая мощь должна быть, чтоб такую махину перевернуть⁈
Артиллеристы держат целую линию обороны выше по берегу и постреливают по тварям, наступающим с острова Русский. Казаки тоже уплотнились среди развалин и трупов оргалидов. Судя по всему, здесь уже прошла основная резня, и враг был оттеснён мехарами, подоспевшими позже.
Сейчас они дерутся как раз на первой линии метров на триста дальше, на большой ремонтной верфи, где с голубыми и белыми тварями наступает Синий! Тот самый ящер с перепончатыми крыльями, который теперь кажется ещё больше.
Монстры валят толпами с острова Русский, некоторые перелетают. И сложилось впечатление, что несколько устали летать. Даже Синий ползёт, получая скользящие удары снарядами, которые отлетают от его шкуры, как от стены горох. Мехаров семь штук на радаре по близости, но видно только пятерых, которые принимают всякую мелочь на свои клинки, орудуя за развалинами, ремонтными конструкциями и уцелевшими ангарами.
— Дождался, пока мы выдохнемся, хитрая скотина, — прошипела Агни и мне: — твои прежние выкрутасы здесь не проканают.
— Ты так странно выражаешься, — комментирую попутно, а сам с ужасом вниз смотрю. Ну и месиво…
— Привыкла жить в обществе гвардейцев, которые за словом в карман не лезут, — бурчит ещё.
Шесть голубых оргалидов насчитал, идущих к верфи в подкрепление.
— Может, сперва их? — Предлагаю на подлёте.
— Мы о них все клинки сломаем, — ответила.
— Уверена?
— А об кого я сломала уже два? Так, не поняла.
Все четыре лезвия целые. Ещё на полпути я понял, что они выросли и приняли первоначальную гармоничную форму. Колено тоже перестало мигать красным. Побоялся сказать об этом, переживая, что девушка испугается моих возможностей.
— Это ты сделал, — заключила уверенно. — Как на Суслове. Но почему так быстро?
— Откуда мне знать, — отвечаю, снижаясь уже практически на головы своим.
— Поддай тяги и к тому зданию, — командует Агни деловито, снова сосредоточившись на пути и указывая позицию неподалёку от двух бьющихся мехаров и целого взвода казаков. Которые с пулемётами и боевыми машинами спокойно себя чувствуют за мешками песка, уже порядком посечёнными.
Похоже, в центр Владивостока и на самом важном рубеже в обороне разместили самые матёрые подразделения.
Давлю на педали, гашетки опускаю. Но что–то идёт не так! Девушка пытается выровнять, похоже, ментально. Но тут же кричит:
— Чёрт, побери! Уходи вправо! Андрей! Скользи. Ну!!
Вместо этого врезаюсь в ангар и, пробивая его насквозь! Всеми правдами и неправдами, тормозя ногами и клинками, чудом не вылетаю наружу. Останавливаю меха у второй стенки, оказываясь, по сути, внутри. Снёс кучу тары с деталями и несколько лодок в щепки превратил. Благо, стенки ангара из тонкого металла хлипкие.
Завалил меха у стены, завершив торможение мерзким скрипом клинков. Замерла машина, оба выдохнули. Замигали красные точки на схеме повреждений. Твою дивизию!
— Дубина, — бросила Агни зло, от души так. — А реверс включить? А что с шагом? Тебя отец учил, я не поняла⁈ Почему ты так уверенно рвался⁈ И да, Андрей. Это не то здание!
Рычит, вся в напряжении. Сам злюсь на себя. Поднимаю машину на ноги, молча.
— Всё, вылезай, корнет, оценка вождения — неуд, — язвит ещё.
Всё пространство вокруг затемняется в одно мгновение, а ремни разлетаются в стороны по щелчку. Крышка пшикает, раскрываясь. Но тут же захлопывается вновь.
— Какие повреждения? — Раздаётся в ангаре голос Небесной!
Ух, чуть не попались!!
Через наскоро восстановленный обзор вижу мехар принцесса, уверенно идущий по хламу в нашу сторону! У него три поломанных до середины клинка из четырёх имеющихся и посечённый осколками корпус — явно шрапнель схватить успела. На удивление золотой герб имперский, как новенький блестит.
— Никаких, устала, — выпалила Агни с нескрываемой досадой, застёгивая ремни обратно.
— Ещё семь минут продержаться, и Костя с шестью мехами будет здесь. Амурский отбили, — говорит слегка приглушённо Небесная, подходя в упор. — Ждём и Илью ещё с четырьмя. Ну и самое интересное, две воздушные флотилии подтягиваются наши секретные. Похоже, кончился у оргалидов запал на полёт. Попробуем бомбами закидать плацдарм. Новая разработка штаба. Агни? Слышишь меня? У тебя точно всё хорошо? Почему не выходила на связь?
— Так вышло, — выдавила Агни и вздохнула тяжело, сильно сжимая мои руки на гашетках.
Что бы это значило, так и не понял. Видимо, хочет меня придушить.
— У тебя точно всё в порядке? Силы ещё есть? — Продолжает докапываться принцесса до моего штурмана.
— Хоть отбавляй, Насть. На всех хватит и чужих, и своих, — ответила, в конце снова на меня намекнув.
То устала, то отбавляй. Агнесса в смятении.
Я и сам чувствую, что натворил дел. Из–за меня ей теперь не подраться в полную силу. А это лишние жертвы.
Взбодрился, наконец. И понял, что зря напросился в этот полёт.
— Давай отойдём за те ящики, и я вылезу, — шепчу Агнессе на ухо, когда принцесса развернула своего меха на выход.
— Сиди уже, — шипит на меня и дальше признаётся. — Я тебя тут не оставлю.
— Агни? — Раздалось вопросительное от принцессы, и в груди похолодело.
Но тут в ангар, пробив хлипкую стенку, влетело сразу три собакообразных твари! Две на принцессу бросились, одна на наш мехар!
Махнул правым лезвием с испуга, перерубая наискось, как саблей. Анги даже пикнуть не успела. Анастасия Николаевна своих двух поразила короткими тычками, видимо, чтобы силы не тратить. По движениям и видно, что пошатывает её.
— Не переусердствуй, меньше лишних движений, — бурчит мой штурман.
А меня волна злорадства захлёстывает! Как же легко можно гадов рубить!!
— Рубеж сто метров левее — твой, там рота казаков самая потрёпанная. Поддержи Алексея с Иваном, они уже выдохлись, — ставит нам задачу принцесса и выходит из ангара в другую сторону.
Это она про меха–гвардейцев⁈ Через пробоины сквозь хаос боя слышен и звон клинков. Похоже, дерутся они без передышки. Алексей и Иван.
— Хорошо, — ответила Агни безрадостно. И ткнула меня локтем в рёбра.
— Я стараюсь, — шепчу ей, пытаясь смягчить.
— Это не учебный полигон, — шипит в ответ. — Враг всюду, иначе выкинула бы тебя из кабины.
Какая злая! Но всё равно уже не могу без неё.
Двинул в другую сторону на позицию, от неуклюжего шага самому стыдно. Но постепенно понимаю, как держать баланс. Всё–таки на ходулях был лучшим.
Снаружи всё в дыму, снаряды разрываются метрах в семидесяти дальше, ружья хлопают, несколько пулемётов трещит поблизости и довольно много по округе постреливает короткими очередями. По небу раскаты идут от мощным выстрелов с высот. С воды несколько броненосцев долбят из крупного калибра куда–то по острову Русский.
Один из главных рубежей обороны находится на самой верфи, и его составляют несколько обваленных кранов и искусственная гавань, куда на стапеля обычно корабль заходит. Здесь же рядом и заваленный на пирсе броненосец лежит.
Мехары бьются неподалёку с наступающими тварями, разя их налево и направо. Лезут в основном Белые. Несколько туш Голубых увидел в развалинах.
Синий крушит всё на соседней позиции, прорываясь с приспешниками к высоте, где наша артиллерийская батарея. Хочется рвануть туда, но Агни готова меня придушить. Вижу первых тварей, стремящихся к казакам! Направляю туда меха, как умею ножками, девушка подбавляет тяги турбинами. В одного врезаюсь, насаживая на клинок, второго другой рукой наотмашь рублю. Лезу в толпу, вгрызаясь в их надвигающийся поток!
Рублю по–гусарски! И не слышу уже, что там говорит моя напарница. Рёв, визг агония тварей заполоняют моё нутро. И сливаются в сладкую музыку смерти, которую несу всем этим мразям.
Чувствую, что Агни смирилась с тем, что делаю, пытается теперь скорректировать движение, периодически врубая турбины.
А я наслаждаюсь своей силой. И не желаю останавливаться, пока не прикончу их всех!
Звук внешнего мира постепенно уходит куда–то вдаль, будто ветер шумит, сгоняя всё прочее, словно песок. Ноги и руки работают на пределе сил, я всё быстрее настигаю тварей, разбивая их на ледышки, кромсая без малейших промедлений. Быстрее, больше. Всё моё.
Когда дым стал розовым от брызг их крови, я стал вспоминать. Картинками из прошлого, некогда забытыми детской психикой, дабы не сойти с ума.
Свесившаяся рука матери, неестественно дёргающиеся пальцы и её слабый стон, когда она жарилась от ледышек оргалидов под завалом.
Разрываю первую голубую тварь, ставшую у меня на пути. Сбиваю с ног и прыгаю на её голове, покуда не раскалывается череп. Но вижу я не это.
А смотрю с ужасом, как кашляет кровью старший брат, пробитый шрапнелью.
И ярость заполняет меня до самого горла, где уже плещется жгучая желчь, как само пламя. Мчу дальше, подбираясь всё ближе к Синему.
Перед глазами, как он смыкает челюсть, забирая мою младшую сестру Настеньку. У неё были красивые голубые глаза, как два океана. У неё была вся жизнь…
Белые твари у меня на пути, прыгают через кран прямо сверху. Чуть зазевался, и завалили собой. Но подоспел ещё один мехар на помощь, который помогает выбраться.
Агни кричит на меня и бьёт в рёбра локтями. Но я не слышу, что она говорит. Девушка убирает руку с кольцом, прерывая контакт, но это уже не важно.
Ползу, как одержимый, за главной тварью на четвереньках. И вижу, нет… чувствую, как отец дёргает меня за руку. У него было время, он успевал спасти всех.
Он мог.
Но это потеряло смысл, как только я увидел шкуру из льдин с синим отблеском в двух рывках от себя!
Мимо меня летят снаряды, барабанят пули по броне. Да, я полез под обстрел своих же. И поплатился. Рубанул по крылу, ломая сразу два клинка! И Очередной взрыв от снаряда совсем рядом ударной волной отшвыривает нашу машину на несколько десятков метров!
Ещё в полёте я понял, что стреляли с моря. Им и не видно, что подлез с другой стороны. Двести три миллиметра влетело отлично. Второй снаряд, похоже, попал–таки и по главной твари, судя по тому, как она оглушительно заревела.
От удара при падении обзор в кабине полностью пропал! Но вот схема повреждений на призрачной панельке замигала почти вся.
В полумраке нащупал липкое на волосах Анги, похоже, приложилась головой! С холодеющей грудью проверил пульс на шее!
Дышит. Просто без сознания.
Через гаснущую линзу вижу, что ко мне подскочил мехар!
— Агни, ты как⁈ — Заговорил мужчина. — Нужно отходить, бомбардировщики близко, скоро всё здесь накроют!
Но это не даёт гарантии, что тварь сдохнет. Ничего не ответив, я нащупал бессильную руку девушки, снял кольцо с её указательного и надел на свой безымянный палец. Ощущая жар, идущий от запястья по венам, ухватил за штурвал! Снова запускаю реактор боевой машины, отгоняя наплывающие видения о звёздах.
Круговой обзор наладился, наш мехар легко вылез из–под завала из кирпичной кладки и деревянных балок.
Второй мех постоял несколько секунд, не шевелясь, а затем бахнул турбинами и с прыжка унёсся за линию обороны.
Правее, теперь у самого пирса, синий оргалид зазвенел своей шкурой слишком уж звонко. Оба переломанных, казалось бы, крыла, стали приобретать форму, твердеть на костных основах.
Похоже, тварь, решила удрать! Или встретить новые дирижабли с бомбами в воздухе! И что будет, если они со своими бомбами упадут на Владивосток, не долетев до цели⁈
Долго не думая, двинул на него вновь. Прочих оргалидов на пути уже нет, они плотно ринулись вперёд к нашим позициям, вероятно, чтобы прикрыть взлёт своего генерала.
Со стороны воды залпы тоже прекратились. Возможно, броненосцев атаковали с моря.
Ковыляя, чувствую усталость и то, что шагать труднее из–за повреждений. Не знаю, как выходило прежде, но я пробую мысленно вырастить хоть что–то вместо утраченных клинков. Иначе пользы от меня никакой.
Ничего не меняется. Сквозь полупрозрачные контуры видны те самые обрубки. А я уже в двух десятках метров от твари.
Пробую по–другому. Представляю, что вместо клинков рука. Большая, с пятью пальцами, человеческая ладонь. Мысленно дорисовываю на культяпке.
Пустота в груди. Что–то освежающее полилось по жилам, забирая из моего тела силы даже сжимать рукояти. Почернело на миг в глазах, но затем сознание прояснилось. И тут из культяпки полезли, как живые черви, фиолетовые линии, создавая скелет ладони, а затем на него наросла броня!! Всё за секунды.
Встаю, как вкопанный. А что если…
Ращу саблю, ценой трясущихся коленок. Но она выходит добротная, гигантская, в мольбах моих острая, на что надеюсь! С удобной рукоятью в руке. Поднатужившись, ращу и вторую руку вместо клинков! Один целый и один частично обломанный старые мечи легко отламываются, и на их месте вырастает предплечье и кисть.
Так. А что если эти клинки у них как расходный материал? Оттого не такие и прочные. Но эта мысль быстро улетучилась, когда я получил крылом от Синего прямо по кабине!
Отшвырнуло меня метров на пять, но я дал тяги на движки и упал мягко. Вскочив, ринулся в атаку с саблей в замахе!
Тварь уже устремилась, чтобы взлететь, даже крыльями замахала. Но не тут–то было!
Рублю по твёрдому основанию, прицелившись. И срубаю крыло за милую душу!! Вот это да! Достал тебя, сволочь.
Монстр ревёт так, что, кажется, сейчас лопнут глаза. Причём мои. Даже по воде волны пошли от такого визга. Пытается достать меня, разевая пасть! Успеваю отпрыгнуть! Но летит уже лапа, что размером с половину мехара! Такая и раздавить сможет! Блокирую саблей, как гусары учили! Ледышки разлетаются со звоном. Руку отшвыривает, но саблю я не роняю. От импульса до костей пробивает дрожь. Сирена какая–то завыла протяжно!
Мехар меня за крыло сзади дёргает!
— Агни! Назад! — Кричит гвардеец.
Следующим махом уцелевшего крыла тварь нас отбрасывает к пирсу обоих! От падения сотрясается тело Анги, за которую переживаю больше всего.
Стоило упасть, набросились Белые! Потеряв всё же саблю во время падения, давлю монстров руками. И выходит даже легче, чем клинком! И пасти голыми механическими руками разрываются на ура и черепа кулаками раскалываются.
Синий снова машет крыльями. Да сколько можно⁈ Почему так быстро у него зарастают они⁈
На перевёрнутом броненосце орудие вижу целое на палубе! Лезу по корпусу. Только бы… заряженное, судя по всему!! Хватаю за основание механическими лапами. С третьего рывка отрывается, как миленькая. Вон и шнур, за который дёргать. Точно заряженная!
Перехватываю, как винтовку. Вот же меха–гвардейцы удивятся.
А ты, тварь, никуда от меня больше не уйдёшь!
При виде настырной чёрной машины Синий замирает. Похоже, для него это что–то новое. И страшное.
— Агни! — Зовёт пилот второго мехара, всё никак отстать от меня не может.
Сбоку выбегает с одним уцелевшим клинком.
Небесная сюда же бежит.
— Крыло прижмите! — Кричу, выдавая себя с потрохами. — Быстрее!
Первый мехар выполняет команду сразу. А Небесная, чуть помедлив! Быстрыми рывками, они набрасываются сверху и прижимают тварь к земле! А вместе с крылом, опускается и здоровенное крокодилье рыло!
Иду на сближение.
— Голубые здесь! — Визжит принцесса осипшим голосом.
Да, да, я понял. Отвечаю ей мысленно, и вновь в голове всплывают кровавые картинки из прошлого, которые кажутся теперь даже более настоящими, чем эта серая реальность.
Подставляю ствол орудия прямо в ухо.
Синий смотрит россыпью своих капель. Будто с укором.
— За мою семью, — шепчу напоследок.
И дёргаю за верёвку спускового крюка. Бах!!
Отдача относит мехара на несколько метров. Орудие вылетает из рук. Меня сотрясает, как при тяжелейшем нокдауне! Но даже в этом состоянии вижу, что снаряд пробивает череп твари насквозь!
Всё, никуда он больше не полетит. Туша замерла, крылья опали в бессилии вместе с лапами. Мехи продолжают биться с голубыми прямо на теле своего генерала.
— Отступаем! — Вскоре кричит Небесная, отшвырнув очередного монстра, и они оба с несинхронными рывками уносятся прочь!
Рвусь и я. Только в другом направлении. Вдоль по пристани, за верфь. Подальше от всех. Сил не осталось, ни ног, ни рук не чувствую. Только безвольное тельце девушки, болтающееся по сторонам.
Девушки, которую предал.
Забившись в развалинах, усаживаю мехара. И уже слышу, как пошли первые мощнейшие взрывы от бомб, сотрясающие землю так, что сыплется на броню кирпич и песок с уцелевшей части кладки.
Раскрыл кабину, вылез прямо с ней на руках и усадил у ноги машины.
Откуда–то даже появились силы на этот последний жест доброй воли.
Вижу, что Агнесса приходит в себя, моргает, стонет… И я боюсь, что она увидит, наконец, моё истинное лицо.
Как жаль.
Но перед глазами снова моё цветущее, яркое, красочное Поместье, звуки жизни, голоса родителей, братьев, сестры и прислуги. Небо голубое, и внезапный раскат грома, от которого застыла кровь в жилах. Вдруг подумалось, вернись я в прошлое, всё было бы не так.
И будто отец во мне, а я в нём. Снова наплыл роковой час.
Отец тянет меня за руку, а затем и вовсе хватает, отрывая от земли. И бежит он по поляне со мной на руках до своего мехара. Я сжал его руку своей и ощутил холодный магический металл, который дал мне сил не бояться.
Какие–то метры отец преодолевает, как бесконечно адский путь… У ног исполина он спускает меня на ноги и смотрит на своё кольцо. Ужас отражается на его лице, когда он переводит свой взгляд на меня.
Потому что эрений в его кольце управления погас.
Это я погасил его.
Это я не дал ему защитить семью и родственника императора.
Почему же забыл об этом? Забыл, что это я всех убил.
Вот по какой причине Небесная принцесса пришла в бешенство, когда увидела меня среди юнкеров. Она знает о том, что я сделал. Понимает, что меня до эрения допускать никак нельзя.
Чувствуя себя монстром, снимаю кольцо и передаю его Агнессе с какими–то жалкими, призрачными надеждами.
Она очнулась какое–то время назад и теперь с нескрываемой ненавистью прожигает меня почерневшими глазами.
Она видит, она всё поняла…
Все пять частиц эрения в её кольце погасли окончательно.
— Больше мы не единое целое, — шепчет Агни бессильно, глядя на своё кольцо, бесполезное теперь, и бросает уже мне вымученно. — Уходи.
— Я не знал, — выдавил с болью.
— Это не важно, — ответила, хмурясь. — Ты лишил меня крыльев и пристанища. Всего, что я имела. Уходи и больше не возвращайся.
Слеза по её щеке побежала, как живая. Голову опустила свою, завешиваясь волосами и обхватывая поджатые колени. Теперь она видится такой маленькой, беззащитной девочкой.
Душа разрывается. Что я натворил…
— Агни…
— Уходи!! — Завизжала пронзительно, что вздрогнул, и зарыдала так горько, что взбудоражилось всё внутри похлеще всяких взрывов.
И я не посмел к ней подойти. Немного помедлив, пошёл прочь, как она и попросила. С каждым шагом её плач становится тише.
Взрывы бомб продолжают будоражить мою сущность, но уже не так. Они всё дальше. Но трясёт от них, похоже, весь полуостров.
Захотелось, чтобы и меня накрыло. Дабы не быть. Потому что я жалок, как никогда. Абсолютно пуст. И это чувство невыносимо.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная.
27 июня 1905 года по старому календарю. Вторник.
Не помню, как добрался до эскадрона на утро второго дня, подцепив чью–то бесхозную лошадь. Всю дорогу думал о том кто я. И что сделал. Стоило отдалиться от оргалидов и их следов уже за чертой города прошлое ушло обратно, острота его восприятия исчезла и перестала мучить. Будто нечто во мне пробуждалось с видом их крови. И теперь снова спит.
Но горькие мысли об Агнессе выжигают меня изнутри, даже когда вижу моих дорогих уцелевших товарищей в Поместье, которые радостно обнимают меня, объявляя на всю округу, что я живой.
Пять частиц эрения — это достойная награда лучшему мехаводу гвардии. Если Агнесса их утратила так беспечно, новых ей никто не даст. Вряд ли Небесная принцесса сама раздаёт частицы.
Император владеет ими. И он спросит свою дочь, при каких обстоятельствах это случилось.
Интересно, что сказала Агнесса принцессе? Выдала меня? Иначе как ей объяснить все те вещи, что творила её боевая машина. Но что хуже? Если принцесса узнает, что её обещание императору яйца выеденного не стоит, то спустит на Агнессу всех собак. Ведь Небесная поклялась отцу, что я никогда не сяду в мехар.
Порывался идти в лагерь меха–гвардейцев и докладывать, что это я во всём виноват. А поразмыслив, понял, что это глупо.
В одном лишь утешение. Я убил Синего оргалида. Отомстил хотя бы непосредственному исполнителю убийства моей семьи.
Осталось найти гадов, которые им руководили. А ещё лучше додавить их всех. И здесь, и на других континентах. В США, где у них все гнёзда.
Изничтожить нелюдей, мразей, искоренить чуму, и жить спокойно.
Боевые действия завершились ещё в понедельник утром, полным разгромом напавшего врага, как было объявлено посыльными по всему нашему фронту. Но цена победы оказалась непомерно большой.
Я не знаю всего. Да и в целом, не так много информации удаётся урвать простым гусарам. Скорее слухи, домыслы и преувеличения. Ведь у страха глаза велики.
Чтобы понимать какой ценой мы одержали верх, достаточно вспомнить о ходе боя, вспомнить о павших товарищах, выжженной земле, разрушенных домах и пристанях. Потопленных кораблях и разбившихся дирижаблях.
Достаточно знать, что в наш эскадрон так и не вернулась треть гусар.
Азаров весь перебинтованный вылез из палатки на крики товарищей и поковылял быстрее всех меня встречать на входе в палаточный лагерь.
— Вот он самый храбрый гусар полка! — Объявил осипшим голосом прапорщик.
— Да ладно тебе наговаривать, дядя Шурик, — прослезился я от радости, что вижу дядьку целым.
— Грибоедову доложили? — Не успокаивается Азаров.
— Убыл утром, товарищ прапорщик, — отвечает вахтенный.
— Ничего, вернётся, доложимся, — отмахнулся Азаров и обнял меня. За волосы стал трепать, как мальчонку. — А впрочем, посыльного готовь в большой штаб!
— Сделаем…
— Живой! Андрюша!! — Выскочил Фёдор из сарая и помчал ко мне хромая ещё сильнее, чем прежде.
Деда обнял. Расцеловал он меня, будто год не виделись. Отпрял. Минуты две неотрывно смотрел, будто глазам своим не верил.
— Да хватит старый, дай герою отдохнуть! — Восклицает взводный. — Если бы не он, не спасли бы мы тех лётчиков. И других из моря бы не выловили…
К слову, в лагере оказалось ещё восемнадцать моряков и пять лётчиков, спасённых из воды прямо из нашей бухты и окрестностей. Тех, кому помощь нужна была врачебная, сразу в госпиталь повезли.
Несмотря на то, что военное положение только усилили, без растопленной бани в Поместье не остались. В море не полезли, а вот на речке, что неподалёку искупнулись. Гусары трубу там на дне нащупали, торчащую из грунта, куда часть воды с течением живенько уходит. Одного чуть не засосало. Подивились бойцы, да и только.
Уже к ночи уселись свободные от дежурств гусары с моряками и лётчиками перед большим костром греться и делиться впечатлениями после боя.
Звёзд на чистом небе мириады. Тихо, спокойно, тепло. Даже ветерок молчит.
— Мы с «Ослябя», — рассказывает один моряк, кивая на группу товарищей и шкрябая складным ножичком тушёнку прямо из банки. — Наш броненосец первым попал под удар. Но мы отстрелялись на славу, ей Богу. Жуткие и изголодавшиеся твари, рычали ещё так омерзительно. Некоторые не плыли, а по дну прямо шли, в нужный момент отталкивались.
Вижу, как некоторых аж передёрнуло от услышанного. А у двоих мурашки по рукам пошли.
— А мы с «Наварина», — бурчит один указывая на товарища рядом, судя по погонам, оба офицеры.
— И как вас занесло сюда? — Спрашивают другие. — Вы ж восточнее оборону держали километров на двадцать южнее?
— Двинули по приказу вторую эскадру поддержать. Да вот потонули, оргалид вцепился, как спрут, лист брони вырвал и корпус прогрыз ниже ватерлинии. Страшно, зверьё, как знало, где брешь.
Переглянулись моряки чернеющими взглядами.
— Эх, жаль, — вмешался Азаров бодренько. — Хороший был броненосец, новый, мощный.
— Тридцать две с половиной тысячи тонн водоизмещение, — говорит уцелевший с экипажа. — Триста пять миллиметров, двенадцать орудий. Гордость Российской империи… была.
— А товарищи–то как? Спаслись? — Интересуются гусары.
Поникли гости сразу.
Кто какую тару нашёл, в неё разлили самогонку, которую Азаров принёс. Выпили, не чокаясь. Тушёнкой закусили.
Я тоже хлопнул товарищей помянуть. Даже не почувствовал. Но на закуску накинулся.
Помолчали немного. Лётчик заговорил на вид самый пришибленный.
— Можете верить братцы, а можете не верить, но я перед нападением Фиолетового видел, — заявил худощавый тёмненький мужичок с погонами ефрейтора.
У костра все ахнули. А у меня в груди аж проморозило. Верить или нет. Не важно. Фиолетовые существуют. И человечество впервые в жизни, насколько знаю, столкнулось с такой организованной атакой. А это значит, что со стороны оргалидов были задействованы большие силы и разум.
Разум Фиолетового.
И действительно, хватит оргалидов воспринимать, как животных. Они звери лишь в одном аспекте. По отношению к людям в них нет ничего человеческого.
— Расскажи, — попросил один из гусар несмело.
Пилот помолчал немного. Другие на него уставились вопросительно. Похоже, с разных дирижаблей экипажи. Гусары с моряками рты раскрыли и жевать перестали.
— Поутру море спокойное на редкость вышло, что гладь не шелохнётся, поэтому сверху видно всё до дна, — начал лётчик, не отрывая отрешённого взгляда от костра. — Прямо посередине Уссурийского залива заметили ещё до тревоги что–то под водой. С юга на север шло. Сперва решили, что большая касатка заплыла. Ведь двигалось плавно, как рыба, по затемнению силуэт подходил. Но… но это не самое странное. К этой… этой касатке кто–то с берега плыл.
— В лодке? — Спросил один гусар.
— Да не перебивай ты, — зашипели на него, вперёд к рассказчику подавшись.
— Вплавь, — ответил, и все ахнули, а он шокировал ещё больше. — Мне показалось, что девка это, и плыла она в чём мать родила.
— Срам–то какой, — заохал Азаров.
На этот рассказ даже Фёдор откуда–то вылез и за мной встал.
— А может, почудилось? — Спрашивает уже один из моряков с «Ослябя».
— Нет, братцы, — раздалось от моряка с броненосца «Наварин». — Я тоже неделю назад видел за бортом обнажённую девушку с волосами светлыми. В километре от берега мы южнее Китового стояли на якоре. В ночное дежурство это случилось. Я ещё подумал, что чудится. А она хихикнула, да, плеснув водой, под днище ушла. Даже лицо успел рассмотреть, красивая, глаза только, как у волка отблёскивали, но цвет ближе к лиловому.
— Русалка, небось?
— Я тоже так решил и доложил даже, а начальник смены мне у виска покрутил, — ответил моряк.
— Так и чего дальше–то с касаткой твоей? — Вмешался Фёдор сварливо, обращаясь к лётчику.
У которого нижняя губа уж затряслась.
— Проглотила она пловчиху, — выпалил рассказчик.
— Как проглотила⁈ — Отшатнулся Азаров.
— А вот так, — ответил лётчик. — Показалось, что бедолага сама к рыбе плыла в пасть. Я бы и подумал, что чудится. Но все мы видели, и касатку, и девку. Жаль, теперь никто не может подтвердить мои слова.
Все за костром переглядываются. Жутко стало.
— Но это ещё не всё, — продолжил с каким–то остервенением рассказчик. — Как только касатка проглотила девку, тут же расплылась в ската величиной с целый корабль, а то и больше. Там уж и догадываться не пришлось. Вылезло чудище на поверхность уже шкурой своей покрытой ледышками с фиолетовым отблеском. И мы оттуда со всех пропеллеров рванули. Облака, как живые надвинулись и почернели. Но поздно было удирать, тварь нас заметила. Из шкуры её бутоны выросли сотнями, а из них вылупились шары, льдинами словно ежи истыканные. И всё это за секунды, братцы.
От его рассказа у меня волосы дыбом. А мужчина продолжает уже с дёргающимся в нервных тиках лицом:
— Я сразу смекнул, что это тварь адова, какая бед больше прочего принесла нам. О какой знают, но никогда не видели.
— Шрапнельщик, — выдавил Азаров. — Не думал, что он Фиолетовый.
— Он по нам долбанул мелкой дробью, а остальное на берег полетело, — дальше излагает лётчик. — Пол экипажа сразу полегло, но газ не взорвался. Мы стали его быстро терять вместе с высотой. Братцы прыгать начали за борт, а я промедлил. Но это меня и спасло. Я слышал, как они кричат настигнутые тварями, как хрустят их кости. И вылезти побоялся, когда кабина ещё заполнялась водой. Выплывал уже со дна через бойницу, и каким чудом вообще сумел, не знаю. Бог спас.
— Бог спас, — согласился и Фёдор. Но как–то очень даже спокойно.
Это у нас мурашки по телам играют, и костёр уже не греет.
— Наливай скорее, — раздалось сварливое от моряка с «Ослябя».
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная.
28 июня 1905 года по старому календарю. Среда.
Я стоял часовым на левом мысе, когда прибыл, наконец, наш командир эскадрона. Он два дня пробыл в штабе, и за это время к нам потекло хорошее снабжение. Паёк, боеприпасы, ещё четыре пулемёта и новые лошади. А также пятнадцать молодых гусар, которые прибыли из Хабаровска на поезде этим же днём.
Ещё в боях не побывавшие, с задорными взглядами, встречены были с распростёртыми объятиями.
После смены с поста меня вызвали к ротмистру в командный блиндаж, который находится за территорией моего Поместья у речки в низине. Видимо, специально построили штаб эскадрона там, чтоб шрапнелью не накрыло.
Гусара за мной прислали щуплого. Это посыльный, вечно шныряет и всех ротмистру сдаёт. Землянка у Грибоедова большая, и командный состав эскадрона легко поместился. Заместители и взводные, весь не занятый офицерский корпус здесь. Прапорщик Азаров перебинтованный тоже встречает с кривой улыбкой. Командиры выстроились в одну шеренгу вдоль бревенчатой стены, только меня и ждут.
— Разрешите войти, товарищ ротмистр! — Спрашиваю, сунувшись в проём.
— Заходите, товарищ поручик, только вас и ждём, — выдаёт Грибоедов с иронией, поднимается из–за стола, заваленного всяким, и выходит к строю с рулоном в руке.
В груди волнение затаилось ещё по дороге. А теперь аж сердце заколотилось. Делаю три строевых шага к командиру, как положено. Руку к козырьку:
— Товарищ ротмистр, корнет Сабуров по вашему приказанию прибыл! — Чеканю.
Ротмистр делает жест, чтоб встал лицом к строю.
Что и делаю затаив дыхание. Но уже по лицам собравшихся понимаю, ругать не собираются.
Командир продирает горло, глядя на меня в пол–оборота. И начинает приподнято:
— Наш молодой и горячий офицер Сабуров Андрей Константинович — первый гусар в истории Шестого хабаровского гусарского полка, кто в штыковую атаку пошёл на голубого оргалида.
В строю засмеялись по–доброму. Некоторые даже захлопали.
Но ротмистр приподнял палец, и снова наступила тишина.
— Да и побил–таки тварь поганую, — продолжил приподнято. — Спас лётчиков и выбрался из лап целой стаи нелюдей живым и невредимым. Это подвиг, товарищ Сабуров. Который не может остаться незамеченным. Посему слушай приказ комполка!
С этими словами развернул рулон и стал зачитывать торжественно…
Досрочно дали мне звание «поручик», ротмистр вручил погоны! А я было подумал, что он оговорился вначале.
Кроме того, вручили наградную саблю. Острую, что бритва. И премию десять рублей.
— Служу Российской империи! — Отчеканил гордо.
— Ну в рамках своих полномочий, что могли, — развёл в конце руками ротмистр и подмигнул. — Ходатайство в Иркутск ещё отправили. Так что князь, месяца через два, если пошевелится канцелярия его величества, будет ещё и орден в придачу.
Кивнул. А что тут скажешь? Никогда бы не подумал, что буду так рад наградам.
— Разрешаю обмыть, как с вахты сменитесь, — добавил командир. — Но в меру.
Вернулся в караул. И настроение приподнятое схлынуло тут же. Завтра павших товарищей поедут хоронить. Пожжённые тела до сих пор довозят.
Темень надвинулась быстро, и в полночь я на пост заступил. На левый, широкий мыс, который к воде поближе, чем правый.
В море огни одинокого броненосца, на которые я смотрю с замиранием в сердце. Ведь если что–то пойдёт не так, по огням всё станет понятно. С неба доносятся звуки пропеллеров дирижабля, похоже, они в связке.
Поредело охранение заливов. Броненосцы на ремонт встали. Сейчас самое время вдарить. Как хочется верить, что у тварей сил больше нет.
Но пулемёт наш на посту наготове стоит. Уже и лента заряжена да вода в резервуар залита.
Из головы не выходит рассказ лётчика, который девушку и касатку видел, превратившуюся в Фиолетового оргалида «Шрапнельщика». А что если касатка не съела пловчиху?
Мысль безумная в голову пришла. Раз люди пилотируют мехаров, возможно ли чтобы люди пилотировали и оргалидов? Не всех, допустим Фиолетовых, которые и отличаются своей редкостью, силой и живучестью.
Почему под ледяной бронёй не может скрываться механизм?
Может некая девушка, шпионящая в интересах нашего врага, решила вплавь добраться до своей боевой машины, воссоединиться с ней на море, чтоб было как можно меньше свидетелей? А что если у оргалидов тоже есть свои мехары?
Похоже на бред сумасшедшего.
Но если за всем стоят люди… это в какой–то мере даже страшнее.
Волны тихо плещутся, море почерневшее теперь видится зловещим. Раз мы не убили Фиолетового, значит, что он всё ещё где–то здесь. Выжидает. Или готовит новый удар. А может просто наслаждается тем, что сотворил.
Полвторого ночи, немного до конца смены осталось. И вдруг показалось мне, что у берега плещется что–то. Прямо под утёсом моим.
И будто бы хихиканья даже слышу! От чего мурашки зарезвились по коже. Упал я на землю и к краю подполз, винтовку выставив.
— Стой, кто идёт! — Объявил громко с бешеным сердцем.
Фонарик подтащил, чтоб воду осветить. Волны… просто волны. Чайка у щепки бьётся. Что–то там клюёт. Под воду ушла резко! Будто кто–то дёрнул. А у меня чуть сердце не упало. Держу блёклый свет на воде. Где чайка? Зловещим стал берег, кровь в перепонки барабанные долбит.
Позади шорох травы. Оборачиваюсь, винтовку выставляя!
— Андрюш, это я, — шепчет Фёдор, плетущийся по посту с фонариком.
— Дед, ты совсем с дуба рухнул? Ты территорию поста пересёк.
— Отойди от края, Андрюш, — выдал вдруг очень серьёзно. — На берег ей не выбраться. Но с воды зацепить может.
— Ты о ком? — Ахнул, послушно отползая.
— Нашла она тебя, — продолжил он загадками. — Надо было уходить, когда я говорил, а может и раньше.
— Куда уходить, Фёдор?
— Куда, куда, в Хабаровск, а лучше в Иркутск, — ответил сварливо. — В окоп прыгай и сиди. Она других не тронет. Силы скопленные кончились. Но тебя забрать жаждет давно.
— Она — это кто⁇
Очередной всплеск воды! И Фёдор меня рванул на себя, как безумный. Да с такой силой, что и не думал подобной в старике ожидать. На землю повалил, ещё и собой накрыл, сверху взобравшись.
— Ты проснулся сразу, а она всё никак, — начал шептать.
— Сабуров, смена! — Раздалось от приближающейся группы.
Разводящий с часовыми пришёл.
Оттолкнул Фёдора мягко, но настойчиво. Поднялся.
— Осветить лицо! — Скомандовал я и, убедившись, что свои, пропустил.
В шесть утра я снова заступил, но дворецкий меня уже не посещал. Рассвет пришёл, разгоняя мглу и страх. И берег теперь вновь показался родным, с водицей прозрачной.
Волны бьют слабо, щепка уже на берегу. А вон и чайка дохлая лежит. В груди холодеет, когда взгляд перескакивает на два тела на песке. Судя по одежде, оба матросы. Пришедший наряд гусар заключает, что мертвы.
Сменился к обеду. Таким разбитым себя никогда ещё не чувствовал. Фёдор куда–то пропал, как всегда. Глаза печёт, веки тяжёлые. Думаю о том, как бы уже завалиться на кровать.
А тут фельдъегерь в зелёном мундире пожаловал, застав меня в палатке за трапезой.
— Князь Сабуров Андрей Константинович? — Спросил незнакомый служивый с планшеткой наперевес.
— Он самый, — ответил и проявил вежливость: — чаю?
— Благодарю, сударь, но вынужден отказаться. Вам депеша из городского управления. И… ещё одно письмо.
— Дайте угадаю, четыре копейки за услугу?
— Всё верно, князь, прошу расплатиться.
Приняв два конверта, дал ему десять копеек, не потрудившись спрашивать, кто передал попутное. Всё равно не получу ответа. Фельдъегерь умчал из Поместья, будто его погнали.
Один конверт мне знаком. Его и вскрываю первым. Снова письмо на бледно–розовом пергаменте. Разворачивая, жду ответов. Но получаю нечто иное. Тревогу на душе и смятение.
Рву письмо остервенело. Пошла к чёрту, гадина, кем бы ты ни была.
Второе письмо с печатью Империи настораживает. Но выхода у меня нет. Депешу открывать придётся. А там:
Если «Именем императора», то не отреагировать — это сразу идти на расстрел. Вызывают в администрацию города. И, похоже, наградить хотят.
Вот только с какой стати? Я от гусарского полка всё получил.
И тут меня осеняет.
Агнесса доложила принцессе о том, кто был тот юнкер, запустивший мехара Суслова.
Что ж. Приказ я выполнить обязан.
Остаётся только мундир подготовить на завтра.
Доложив ротмистру, рано утром выдвинулся во Владивосток.
На удивление разрушений в городе не так много, по сравнению с последствиями первой атаки. На этот раз удар пришёлся на береговую линию.
И, тем не менее, ощущение сложилось, что Владивосток вымер.
Шныряющих по улице людей просто нет.
Добрался до центральной площади, миновав два казачьих поста. Солдаты в подгоревшей, грязной форме смотрели на меня, одетого в новенькую парадку, как на предателя. Ротмистр распорядился выдать из запасов, потому что мой мундир изодрался до лоскутов.
На площади перед зданием администрации развёрнуты серые палатки казаков, пост тоже имеется. Два мехара стоят прямо у стены: принцессы и подполковника. Броня посечена, по два уцелевших клинка в зазубринах.
На крыше монументального четырёхэтажного здания пулемётчики на меня взирают с заспанными лицами.
Одно крыло у здания обвалено и уже разобрано, тканями палаточными дыры коридорные завешаны.
К парадному входу пустили только когда бумагу Третьякова показал.
Лошадь привязал к турнику, где сказали, и вошёл с волнением в груди.
В холле люстра мощная, вероятно, электрическая, из хрустальных висюлек волнами на пол потолка. Тут встречает ещё один вахтенный, а дальше целый караул у подножья широкой мраморной лестницы из двоих казаков с винтовками. Вправо и влево коридоры просматриваются с залами, где, похоже, койки госпитальные с раненными. Стоны доносятся, суета. Но ажиотажа нет, медсестёр хватает.
— Кто таков! — Проворчал один с лицом недовольным.
Представился, бумагу показал. Третьего бойца позвали, с ружьём повел наверх, как на расстрел.
На третьем этаже вышли в холл, где вся шикарная мебель к стёклам сдвинута, и держат оборону ещё два бойца, сидя на дорогом кожаном диване.
При виде нас подскочили, поправляя портупеи.
Повернули мы в коридор широкий, где двери резные в кабинеты не часто встречаются. И по ковру красному пошагали.
— Левее берите, сударь, не топчите по центру, — заворчал сопровождающий.
Послушно пошёл по краю.
Дошли до двойной двери, где ещё караул стоит, только уже из мощных гусар в красных мундирах.
Ого, это уже офицеры из лейб–гвардейского гусарского полка, столичные кавалеристы. Все парады обычно их. Похоже, совсем недавно прибыли. Тоже чистенькие, но уже злые на вид, как собаки. Вероятно, ожидали здесь более комфортных условий. На меня надменно глазеют, несмотря на то, что погоны на моих плечах посерьёзнее будут.
— Сабуров прибыл, — доложил сопровождающий.
Один часовой засунул голову в помещение, приоткрыв двери. И вскоре кивнул мне заходить.
Саблю мою принял небрежно и с интересом стал рассматривать, не дожидаясь моего ухода.
Оказавшись в приёмной уже без сопровождения, я встал по стойке «смирно». И отчеканил:
— Князь Сабуров Андрей Константинович, прибыл по приказу коменданта.
Секретарь лет сорока пяти в богатом мундире гражданском, сидящий за массивным столом из красного дерева, посмотрел на меня, как на дурака.
А затем его вдруг осенило.
— Хорошо, хорошо, присаживайтесь пока, — засуетился вдруг. — Совещание ещё идёт.
Кивнул на плотно закрытую резную двойную дверь в смежную комнату, где, вероятно, и находится главный зал приёмов. Или кабинет Третьякова.
Присел на бордовый диван послушно, кожа заскрипела, пока я в нём тонул.
Неловко стало, поднялся.
— Разрешите дождаться стоя? — Спросил.
— Как будет угодно, сударь.
Тишина давящая наступила. Секретарь ещё над газетой замер, будто насмотреться на колонки не может.
Резко дверь отворилась и Третьяков высунулся! Сердце задолбило, голос принцессы услышал.
Но комендант не за мной выскочил. Совершенно не обращая внимания на меня, несмотря на то, что я ближе, обратился к секретарю, который даже не удосужился подняться.
— Нужна карта всего залива Петра Великого, та расчерченная с глубинами и течением. Исследователя этого…
— Гаврилова?
— Да, да.
— Но вы её забраковали.
— Только не говори, что отдал её обратно.
— В кладовке.
— Так тащи, да поскорее!
Секретарь поднялся лениво и пошёл в другую сторону, отворил невзрачную дверь и скрылся.
Третьяков проводил его взглядом, мотая головой с укором, затем на меня, наконец, взглянул.
— Здравствуйте, Иван Фёдорович.
— И вам не хворать, Андрей Константинович, — ответил сварливо и скрылся.
Только дверь не закрыл до конца. И всё теперь слышно!
— … ну так вот! — Донёсся через щель голос Строганова. — По утренним разведданным с Находки: четыре крупных броненосца, шесть средних и двенадцать малых, а также около двадцати прочих кораблей обеспечения. Японский флот встал в пятидесяти четырёх километрах от Владивостока за островом Аскольд. И, по предварительной оценке, их мощь сравнима с нашей, если брать в расчёт ещё боеспособные броненосцы эскадр. А если учитывать наш скудный боезапас на крупный калибр, то противник нас превосходит.
— Вот же, стервятники, пришли на готовое, — слышу гневный голос принцессы. — Какое совпадение, что почти все мои мехи расшатаны, и на какое–то время выведены из строя. Сколько телеграмм вы уже послали?
— Восемь за сутки, ваше высочество, — отвечает Третьяков.
— Молчат?
— Молчат, — доложил комендант. — Притаились.
— О нашем удручённом положении Японцы могут и не знать, — предположил Строганов. — Иначе, как объяснить, что они всё ещё выжидают. Мда… Иван Фёдорович, ну и где сносная карта?
— Не горячитесь, несут.
— Рассчитывали на наше поражение? — Раздался ещё один мужской голос. — И откуда столько кораблей у япошек, простите?
— Могла и Британия помочь, — ответил Строганов спокойно.
— Теперь очевидно одно, — произнёс Третьяков. — На счёт Британии не уверен. Но соглашусь, что Япония в сговоре с оргалидами.
— Получается, все донесения из корпусов на островах липа? — Разоряется Анастасия Николаевна. — С Кюсю, с Хонсю и даже с Хоккайдо?
— Да, вероятно, наши люди в заложниках, — раздаётся от незнакомца. — И произошло это, скорее всего, стремительно и совсем недавно. Япония готовилась ударить по колониальным войскам молниеносно и одновременно, обеспечивая скрытность в подготовке. Это лишь предположение. Но вероятно, что сценарий таков.
— Предатели, — бросила принцесса.
— Полагаю, большая часть гарнизонов убита, врагу достаточно и пары русских писарей, — нагнетает Строганов. — Теперь очевидно, что японцы хотят завладеть превосходством в море. Возможно, их амбиции куда больше, и они планируют захватить всё Приморье.
— Мстят нам, — рычит принцесса.
— С такими–то союзниками это не сложно, — подлил масла в огонь и Третьяков. — Поэтому оргалиды главную верфь и атаковали. Чтоб мы как можно скорее лишились флота без возможности ремонтировать крупные суда.
— Нужно готовиться к худшему, — заключила принцесса устало. — Составляйте телеграмму в Иркутск. Больше орудий, пулемётов, солдат, стройматериалов и инструмента. Если потребуется, превратим Владивосток в крепость.
— Я подготовлю проект, ваше высочество, — ответил Третьяков.
— Знаете, — заговорил незнакомец. — Две неслыханные за всю историю наших столкновений атаки всего за месяц — это ли не отчаянный шаг со стороны иномирцев? Оргалиды рассчитывали явно на большее.
— Не обольщайтесь, Алексей Егорович, — ответила принцесса. — То ли ещё будет.
Наступила гнетущая тишина. Отголоски шёпота стали раздаваться.
— Анастасия Николаевна? — Спохватился Третьяков.
— Ну⁈
— Там Сабуров прибыл.
— Ах, этот ещё, — выдавила.
И сердце моё задолбило бешено.
— Вы же распорядились наградить, коль мы узнали в нём того юнкера.
— Не мы, а Агнесса, чёрт бы её побрал, дуру…
От слов принцессы задавило в груди.
— Простите, Анастасия Николаевна, гнать его в шею? — Интересуется Третьяков так участливо.
— Нет, лента уже заготовлена, и он её действительно заслужил.
— Пригласить?
— Шутите? Вручите за дверью сами, — бросает Небесная.
— Но пурпурную ленту имеете полномочия вручить только вы.
— Буду я ещё соблюдать формальности в таких условиях, — бросила. — К тому же видеть его не имею никакого желания. Стала заложницей собственных принципов с этой наградой. Избавьте, товарищи командующие.
— Позвольте, вручу я, — предложил Строганов.
— Действуйте, адмирал, — скомандовала принцесса с нотками облегчения в голосе.
Немного возни, и Строганов вышел с коробочкой.
— Здравия желаю, товарищ адмирал! — Отчеканил, встав по стойке смирно.
Командующий флотом, закрывает за собой двери плотно, смотрит на меня секунды две, а затем спрашивает испытывающе:
— Слышал?
— Так точно, товарищ адмирал, — ответил, душой не кривя.
Да по мне и видно. Щёки горят, и скрыть отвращение сложно.
Строганов сделал официозный вид, встав передо мной.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — начал торжественно. — За проявленную храбрость и находчивость в бою против оргалидов, за помощь меха–гвардии в обороне училища имени адмирала Ушакова второго июня сего года. Именем его величества батюшки императора вручаю вам ленту пурпурную и наказываю носить её с гордостью…
Фоном его речь пошла. Ведь от немыслимого до бессмыслицы звуки эти. Тёплую улыбку отца вспоминаю.
Он бы гордился мной. Такая награда далеко не у каждого гвардейца. А гусару пурпур только снится.
Объявив мои заслуги, адмирал открыл коробку, достал ленту бережно и потянулся вешать её на мой мундир.
Сжимая зубы, я выставил ладонь, препятствуя.
Строганов посмотрел вопросительно и даже отшатнулся.
— Не понял, — нахмурился адмирал следом.
— Простите, Валентин Иванович, — выдавил я. — Не приму награду.
— Ты в своём уме, Андрей? — Спросил вдруг так по–свойски.
— Сейчас вы предлагаете мне поднять эту награду с земли и прицепить её себе, как чужую. Но мне честь дороже. Если Анастасия Николаевна брезгует её вручать, пусть оставит при себе эту ленту.
— Так и передать?
— Да, и передайте, что не я в мехе Суслова шёл. А отец мой. И пусть понимает, как изволит её Небесное высочество.
Кивнул вдруг Строганов понимающе, опустив глаза.
— Как Екатерина? — Спросил я неуверенно, после недолгой, но тяжёлой паузы.
— Спасибо, что поинтересовался, увёз дочку на поезде вчера. Отправил с Наташкой. Слава Богу, всё в порядке.
— Я рад. Разрешите идти, товарищ адмирал?
— А? — Отозвался Строганов, но отстранённо как–то, будто задумался. — Да, да.
Развернулся строевым приёмом, вышел. Как раз показался из кладовки секретарь с рулоном большим.
На душе вдруг полегчало. Теперь вы знаете, Анастасия Николаевна, что Сабуров спас вас. И вы, не желающая иметь ничего общего с моим родом, позволили этому случиться.
Это лучшая мне награда.
Саблю вернули с ошалелыми лицами.
— Честь имею, господа гусары, — салютовал и двинул посередине ковровой дорожи уже без сопровождающего.
Эти так ничего и не ответили. Похоже, в свою очередь подслушали нашу тяжёлую беседу.
На этаж спустился.
— На разговор, сопляк, — раздалось грозное с холла второго этажа.
А вот и Константин нарисовался. Впился в меня глазами чёрными, будто разорвать хочет. Каштановые волосы состриг в обычную мужскую причёску.
Повернулся к нему и вышел в холл.
— Я сопляком в десять лет перестал быть, товарищ подполковник. А вы? — Ответил ему смело, встав на дистанции в три шага. Пусть он и выглядит внушительнее меня, так просто не сдамся. А то и вырублю здоровяка, если об отце начнёт плохо говорить. Потому что достали.
— Сколько уже гвардейцев одержимо мыслью убить тебя? — Спрашивает, кривясь. — Знаешь, я присоединяюсь к их числу.
— Я отвечу каждому, и вам, сударь, — заявляю без тени страха.
— Никаких дуэлей юноша, я не позволю тебе сгубить больше ни одного мехавода.
С этими словами он достаёт из кобуры револьвер и поднимает его на уровень моей головы, целясь в лоб.
И здесь я почему–то спокоен. Но закрываю глаза и понимаю, что нет… ибо вспоминаю блестящие от слёз, аквамариновые глаза Агни. С тем чувством, когда она осознаёт, что потеряла всё.
Мне достаточно было эпизода, чтобы понять, как этот офицер заботился о ней.
Понять, как любит её, ибо это так просто, любить такую. На его месте я бы поступил также.
— Прежде чем спустите курок, — начал я, не открывая глаз. — Дайте возможность написать завещание. Я хочу отдать все земли Сабуровых Агнессе. У меня нет никакой родни, любые претензии со стороны прочих исключены.
Усмехнулся подполковник вдруг.
— В скором времени твоя земля никому не будет нужна и даром, — прокомментировал с иронией.
— Если речь о том, что враг захватит её, тогда позвольте мне встать за неё насмерть.
— Чёрная бестия стоила сотни таких, как ты. И тебе её не заменить, — продолжает мучить меня Константин. — Как и тому желторотому, какой сядет её в мехар.
— Где Агни? — Спросил, открыв глаза. И увидев на этот раз боль во взгляде подполковника.
— Уехала вчерашним поездом до столицы, — ответил и дальше заговорил с остервенением: — где её будут судить. И она признает свою вину, не сказав о тебе ни слова.
— Тогда я отправлюсь следом и расскажу всё. Пусть судят меня.
— И что ты расскажешь? Только значительно усугубишь её положение и запятнаешь имя принцессы. Утешает лишь то, что за её заслуги император смилуется, и не приговорит к расстрелу. Быть может, Мастер замолвит словечко.
— Я пойду к Мастеру, — заявляю.
— Что ты за дурак, — говорит вымученно.
— Стреляйте, — рычу.
— Любишь её? — Спрашивает вдруг, и сердце воет от тоски так, чёрт побери, невыносимо.
— Да.
— Тогда верни ей то, что отнял, — отвечает, опуская револьвер.
— Как?
— Не знаю, найди способ.
— Я найду способ, обещаю.
Гвардеец вздыхает тяжело, уводя свой уничтожающий взгляд. И говорит, будто сдаваясь:
— Не обещай непостижимого, юноша. Да и что ты можешь сделать? Молодой, горячий, неопытный, князь с разорённым поместьем, у которого лишь сабля наградная. Ах да, и пурпурная лента. Кстати, где она?
— Я отказался. Анастасия Николаевна побрезговала вручать лично.
— Смело, дерзко. Достойно. Похоже на Агни, — усмехнулся горько Константин.
Отвернулся теперь я, проморгать накатившую слезу.
— Ничего ты не сделаешь, прими это, как данность, — заключает он. — Это я виноват, мне не следовало давать ей дурные советы. Что ж, прошлого не воротишь. Больше не держу, товарищ поручик.
Кивнул ему удручённо. Развернулся и пошёл.
— Чтобы не надумал об Агни дурного, знай, — заговорил подполковник в след, будто спохватился. — Она ни слова не проронила о том, что ты сидел в её мехе. У неё принципы прочнее наших. Она просто закрылась ото всех окончательно. Я догадался обо всём сам, когда нашёл в кабине золотую нить от гусарского кителя, лепестки полевых цветов и… это. Кажется, оно твоё.
Обернулся, будучи уже на три ступеньки ниже.
А он медальон мне подаёт, который я ей дарил.
Принимаю дрожащей рукой, и теперь совсем горько. Приоткрытый он, и, похоже, там уже есть фотокарточка.
Открываю. И дыхание перехватывает. Потому что вижу там себя. И помню, когда был сделан снимок. Прямо перед получением знамени, когда к нам газетчики пристали.
Слёзы градом полились. Не удержать их. Сжал медальон и помчал вниз, не разбирая ступеней. Чудом не покатился. Отдышался перед постом. И уже спокойнее пошёл по холлу с плывущими стенами и люстрой, будто в линзу боевую смотрю.
20 километров от Владивостока. Бухта Якорная.
30 июня 1905 года по старому календарю. Пятница.
Блиндаж командира второго эскадрона Шестого хабаровского полка.
19:23 по местному времени.
— Какая увольнительная, Сабуров? Рехнулся⁉ — Взрывается Грибоедов.
— Мне в Иркутск надо ближайшим поездом, товарищ ротмистр, — стою на своём, но слов нормально связать не могу. — Невеста моя, Агнесса. Её судить будут. Но она не виновата. Опустите.
— Что ты несёшь, князь? Не имею я права отпускать гусар за пределы гарнизона во время военного положения. Иначе нам обоим трибунал!
— Но, товарищ командир…
— Кру–гом! Шагом–марш! Отсюда!!
Вылетел из блиндажа, как ужаленный. И злой на себя и на весь мир.
Не хотите по–хорошему, товарищ ротмистр. Тогда в самоволку отправлюсь, и никто меня не остановит.
Двинул до сарая, где собрался снарядиться в путь, чтоб никто не видел. Рано утром поскачу до вокзала. И ищите ветра в поле.
Фёдор путь преградил на полпути. Снова весь мокрый, взгляд, как у одержимого.
— Ты что удумал, Андрей?
— В Иркутск поеду, — выдавил, потому что врать деду нет никаких сил.
— А служба–то как? Нельзя ж Родину бросать в такой трудный час.
— Даже не спросишь, зачем?
— Оно ж понятно по глазам твоим, — ответил хитро. — Влюбился ты. За барышней, небось, сорваться хочешь.
Опустил глаза, стыдно мне стало.
— Подвёл я её сильно, дед, — признался. — Всё моя вина, а судить её будут.
— Так и чего добиться–то хочешь?
— Не знаю. Правды, и будь, что будет.
— О, о, горе луковое. Сердце разуму мешает, — критиковать стал. — Ты подумай, тебя ж на вокзале Иркутском и повяжут, получив ориентировку по телеграмме.
— Каких слов от гусар набрался, — усмехнулся я горько, осознавая, что Фёдор прав.
— Я тебе вот, что скажу, Андрюша, — начал наставнически, взяв за плечи. — Вроде далеко видать, а спотыкаешься. Вроде яркое видать, а за ним источника не разглядеть.
— О чём ты, дед?
— Перед носом ничего не видишь, — ответил ворчливо и, поглядывая во все стороны воровато, добавил: — время давно пришло, а ты всё бегаешь. Как бы не добегался, а скорее я копыта отброшу и в могилу унесу секрет, не исполнив волю батьки твоего. Пошли.
— Куда? Что за секрет?
— Пошли, сказал. Слушай деда, да молчи.
Молчу послушно и ковыляю за дворецким, который кажется сейчас ещё более странным.
В сарай ведёт, где у нас кладовка. Закрывает за собой двери, явно от гусарских глаз сторонясь.
— Мундир чтоб сберечь, снимай. Купаться будем, — выдал.
— Может, всё мне и расскажешь здесь? — Стою на своём.
— А ты словам старого дворецкого можешь и не поверить, Андрюш. Лучше сам всё увидишь, — усмехнулся вдруг и добавил загадочно: — нырять ещё не разучился?
— Куда⁈ — Ахнул.
— Куда, куда, под юбку барышне, — выпалил.
— Дед, — корю старого. Шутки ещё шутит не к месту.
— В море, Андрюш, в море, — отвечает уже серьёзно.
Время вечернее. Свободные от вахты гусары шныряют без дела по всему лагерю и Поместью, потому что в город выезд запрещён. Поэтому незамеченными проскочить никак не вышло. Тем более, что я в портках да сорочке с дедом отправился.
— Князь, искупаться решил? — Спрашивает один гусар с ухмылкой. — Мы вот днём всё отважиться не можем. А там сейчас море вообще чёрное, уууу.
— А ну не нагнетай, служивый, — выдал Фёдор сварливо и поспешил к бухте.
Двинули мимо поста с часовым и до пристани, которую изрешетили пулями, но всё равно чудом стоит. Прилив начался, море зловещее подступает.
Сверху с утёса ещё куда ни шло взирать на воду, а внизу у берега чернота прям кромешная. Кое–какие блики идут по мелким волнам с постов и от света ручного фонаря, что взял Фёдор. А в целом, как в бездне у дьявола.
Сразу вспомнилась недавняя чертовщина с чайкой.
Но дед ведёт уверенно, вступая на хлипкие доски. Садимся в лодку, замотало сразу, хотел на вёсла сам налечь, но Фёдор перехватил, вручив фонарик. И как налёг, аж с ветерком. Пошли за утёс. Как раз за тот обрыв, где чайку и затянуло!
Спустя несколько минут под обрывистый берег встали, высотой метров в десять. Отпустив вёсла, дед фонарик у меня взял и затушил живенько. А затем якорёк бросил самодельный.
И тут сердце у меня заколотилось бешено.
Подумалось вдруг, что Фёдор странный не потому, что старый уж совсем. А потому что оргалиды рядом. И не ясно, что у него на уме. Он переменился, как только эскадрон гусар лагерем у нас встал, будто испугался, что они его в чём–то уличат.
— Не бойся Андрей, меня слушай, — произнёс дед из тьмы, будто чувствуя всё.
Легко сказать. Силуэт его лица во мраке очень уж зловещий!
— Я обвяжусь верёвкой и нырну первым, — начинает он инструктаж, возясь с мотком. — Бери другой конец, как дёрну, ты за мной ныряй и по верёвке иди. Но не спеши, чтобы головой не удариться в конце, в пещеру придётся протискиваться. Она будет ниже.
— Какую пещеру⁇ Дед? — Спрашиваю, пока он снимает обувь и перевязывает лодыжку.
— Да под утёсом. Всё, я пошёл, держи свой конец крепко.
Фёдор неуклюже перелез и погрузился, держась за борт.
— Хороша водица, — пофыркав, прокомментировал дед и ушёл под воду!
Затаив дыхание, жду. Волны бьются о камень, создавая монотонный всплеск, с которым периодически слышится что–то ещё.
С детства помню, с этой стороны бухты у берега впадина метров в десять. И вот та самая касатка из рассказа лётчика легко может подплыть незамеченной.
А от Фёдора знаков всё нет и нет!
Сколько старый под водой продержаться может? Минуту? Полторы? А не съехала ли у него крыша⁉
Спохватился, решил уже его назад тащить.
Дёрнуло верёвку! Сердце задолбило. Затаился в смятении. Снова дёрнуло! И ещё раз. Нет… если бы касатка его схватила, сейчас бы вырвало конец из руки.
Скинул обувь в лодку, полез в воду! Бррр. Освежает. И страшно, что поджилки трясутся.
Нырнул, больше не медля, и по верёвке на руках пошёл в сторону берегового скального среза, быстро углубляясь. И всё наощупь, ибо что с открытыми глазами под водой, что закрытыми — разницы никакой.
На уши задавило вскоре, как раз нащупал препятствие. Камень, водорослями обросший, стал прощупывать, ниже опускаясь. Щель вниз расширяется, туда и верёвка уходит. Пролез с нарастающим беспокойством.
От волнения уже бы скорее вдохнуть воздуха. И опасливо идти вперёд, понимая, что назад уже вот–вот и сил выныривать не хватит.
Но тут верёвка повела наверх. И я вынырнул! Сразу подхватили сильные, жилистые руки, помогая выбраться на каменный пол.
— Ну чего так долго? — Заворчал Фёдор во мраке.
Взял меня под руку и повёл.
— Осторожно лестница из прута сваренная, держись за перила, — подсказывает.
Три шага и босые ноги встречают холодный металл!!
— Когда отлив, сюда не подняться, так было задумано, — продолжает говорить, пока поднимаемся.
Четыре ступеньки и снова каменная поверхность под ногами.
— Сейчас, сейчас, будет светло, — говорит дед суетливо и куда–то в сторону тянется, меня не выпуская.
Щелчок! Звякнуло, загудело вокруг, будто мы на фабрике. И загорелся жёлтый электрический свет, озаряя пещеру, в которой мы оказались!
От звуков неожиданных я вздыбился, а от вида остолбенел, рот раскрыв.
Оказался в большой и просторной пещере, шириной в несколько наших сараев, а в высоту метров семь. Пол ровный, будто стёсан чем–то, на потолке камни отполированные выглядывают, но в целом и там без сильных неровностей, и нет щелей. По стенам вверху труба широкая идёт по впечатлению — алюминиевая, напоминающая вентиляцию. Ниже стеллажи металлические и тёмные закутки, частично завешенные плащ–палатками. Пол там же выложен деревянными настилами, уже почерневшими от старости. Из шести ламп в плафонах, прикреплённых по стенам меж стеллажей, горит только три. Кабель по низу идёт, уходя в дальнюю часть пещеры, где теперь гудит.
Мы слева поднялись, а права параллельно идёт канава широкая, будто для поезда там рельсы имеются, но сразу и не разберёшь. Конец пещеры тоже плащ–палатками серыми завешен, сшитыми в длину, и висящими на металлических турниках, что поперёк.
Вроде просторно, но барахла по стенам навалено, как в мастерской, особенно с нашей стороны. Чуть подальше жаровня кузнечная, и молот с наковальней покоится. И запах сажи витает вперемешку с резкими нотами аммиака.
Ещё две лампы зажглись, чуть погодя в конце, освещая и стол с верстаком.
— Это убежище оборудовал ещё твой дед, — первое, что сказал Фёдор.
— У нас же были добротные подвалы, — ответил и пошёл к ближайшим стеллажам, понимая, что всё это мне осталось, похоже, в наследство.
Иначе зачем мне всё это показывать?
— Сюда не попасть никак иначе, только через грот, — ответил дворецкий. — Поэтому не для укрытия по тревоге это убежище.
— А для чего? Ты здесь что–то ковал? — Спрашиваю, понимая теперь, что мне не чудился тот звук, что я слышал с утёса.
— Да, давно здесь хлопочу…
— А уголь как таскал? Он же будет мокрый.
— В брезенте, да и сушить есть где.
— А электричество откуда? — Интересуюсь, подходя к первому стеллажу.
— Вода с реки по трубе разгоняет лопасти, и там эти, как там их, катушки копят энергию, — попытался объяснить.
— Труба в русле речки, которую гусары заметили, это часть системы?
— Да, князь.
На полках железяк всяких тьма. И инструмента не мало.
Прохожу вдоль, как по музейным экспонатам, вступая босыми ногами на скрипучую дорожку из досок. Страшно спрашивать откуда всё это. Если наворовал с фабрик, то как затащил сюда через воду?
Хотя… вон цепь на бобине, ящик из сетки металлической. Целый механизм, как в грузовом порту.
Дальше первый закуток, где ещё одна лампа горит.
— Можно? — Спрашиваю.
— Всё твоё, Андрей, заглядывай.
Отодвигаю полог, затаив дыхание.
На тряпке ветхой, напоминающей одеяло, корыто лежит, отполированное до блеска из металла синего, половину яйца напоминает. Только внутри, будто впаяно что–то было, рельеф от тряпок виден, углубления всякие. В половину роста взрослого человека штуковина. Отступаю назад, у жаровни кузнечной вторая половина яйца лежит. Если в закутке целая на вид, то там края поцарапаны, кусок выпилен.
— Что это? — Спрашиваю деда, который деликатно позади стоит.
— Это кокон, в котором я тебя наверху нашёл после разорения Поместья, — выпалил Фёдор.
И мурашки покатились по моему телу.
— Что⁈ — Обернулся к нему даже.
То, что безумным вдруг послышалось секунду назад после взгляда ответного, доброго, родного, уже таким не кажется.
— Батька и дед твой знали, что ты из эрения особый металл растить умеешь, — начал дворецкий. — Видать князь наш понял, что беды не избежать и дал тебе частицы выпить.
— Я не понимаю…
— Ты сам сделал этот кокон и спасся. Твари поганые тебя не смогли достать. Позаботились тогда, чтоб всех до единого настичь, а тебя, видать, не заметили. Ты потом сам и расколол его. И ничего не помнил. Всё твердил, что отец тебя накрыл собой. Если образно сказать, так то оно так. Князь наш кольцо эрениевое отдал, чтоб ты сам себя спас.
— Из–за этого погибли все.
— Не горячись, не успевал он, значит. Князь наш умел мыслить здраво даже в самые дрянные моменты. Нет вины твоей, не вздумай корить себя даже. Мальчонка десяти лет отроду, что с тебя взять? Вся ответственность на взрослых ложится.
То есть я в нём лежал. Рассматриваю первую половину, и теперь действительно вижу там силуэт ребёнка, свернувшегося калачиком. Там и канавка к голове подведена для воздуха.
Получается, я не просто так выпиваю эрений, а для того, чтобы растить что–то⁇ На тренировке чуть не погасил частицу, и кабина покривилась, поломав фундамент: то есть там выросла часть. Затем остатки магии ушли на штырь для меха Суслова. А в последний раз… от мысли, чуть колени не подкосились.
Какой же я дурень! Если бы не стал играться с кистями для мехара, кольцо Агни бы не погасло!
Неужели столько магии нужно, чтобы вырастить такую мелочь⁈ Или во мне всё ещё сидит часть эрения…
— Андрюша, что было, то прошло, — раздалось от Фёдора. — Ты надежда рода и опора наша. Видит тебя сейчас батька и совсем не радуется.
Чтоб отвлечься от дурных мыслей дальше исследую имущество на полках. Маркировки на шестерёнках британские, на пружинах США. Это явно не Фёдор натаскал. Отец, дедушка?
Где только они не побывали, но как⁈
Следующая ниша. Полог отодвигаю, хм… целая комнатка. Стол письменный с табуреткой, рулоны бумажные, доска из стекла. Узоры на ней мелом. Знакомые знаки!
К столу подхожу, на бумаге записи с расшифровками. Иероглифы и их значение. Перечёркнута часть.
— Язык оргалидов, — поясняет Фёдор. — Иней–предвестник на стекле, в кабине мехара или обычный наш иней, как оказалось, это всё одно. Князь наш слова расшифровал некоторые.
Отскакиваю от стола, как от огня. Сердце снова задолбило. Знать не хочу, потому страшно вдруг стало. Выхожу из комнатки, чуть деда не сбив. Дальше ящик огромный прямо в стену впаян, похож на самодельный шкаф.
Так и тянет к нему. Открываю обе скрипучие дверцы!
Две бочки, а точнее большие колбы в форме гильз стоят внутри, занимая всё пространство, метр в высоту, полметра в диаметре. Основания сверху и снизу — металл неведомый синий, а середина — кристаллическое стекло, которое на породу походит природного происхождения, на вид что–то между хрусталём и лунным камнем. Странно. Разбиты обе колбы, посередине зияют крупные дыры, местами следы, будто выпиливали породу, но в целом видно, что раскалывали. Толщина кристалла примерно сантиметр. На основаниях из металла впадинки и канавки схематичные, как в кабине меха. Возможно, это какие–то детали от разбитых машин… я не спрашиваю.
Закрыв обратно шкаф, исследую пещеру дальше.
Слышу, как позади Фёдор выдыхает с облегчением.
К жаровне подхожу. Судя по тлеющим углям, что–то делал совсем недавно.
— И что ты здесь соображал? — Спрашиваю, держа в уме, что он потомственный кузнец, помимо всего прочего.
— Да много чего, главное, что ворота починил, — начинает дворецкий, почёсывая затылок. — Ещё с кольцом управления всё разбирался. Мы ещё с батькой твоим толковали, задел большой остался с чертежами и измерениями до микрон. Металл весь наш дрянь, плавился. А вот с кокона твоего я сумел отскрести на колечко. Тут металл особый, магический. Даже на самом мехаре не такой.
— Не понял⁇ Ты про кольцо управления мехами говоришь? — Ахнул.
— Да, князь, сумел я выплавить на две частицы, сумею и на большее число.
Смотрю на Фёдора, и вижу совершенно другого человека. Он всегда мне казался простым, пусть даже мудрым. Но никак не учёным! Кольца в столице делают самые секретные специалисты в секретных мастерских под семью замками и охраной в целую армию.
Я даже слышал, что частицу в чистом виде в руки брать нельзя, в пепел обратит, только через специальный металл.
Нет, ну бред.
— Ты шутишь?
— Что ты, барин, как можно, — говорит и к полке рядом подскакивает, где шкатулку берёт. Отрывает перед моим носом, тряпочку бархатную разворачивает, и дыхание моё перехватывает!
Ибо там кольцо светится фиолетовым.
— Можно? — Спрашиваю неуверенно и тихо.
— Конечно, барин, твоё оно.
Беру бережно, двумя пальцами за края кольца, ладошку подставляя, чтоб, если уроню, то не на пол. Стараясь самих частиц не касаться, рассматриваю и не верю глазам.
Точно, две частицы в нём сияют, а обод и не отличишь. Синева металла, грани и линии.
Но это лишь первое впечатление.
Однако и надежда!
— А пять частиц сможешь закатать⁈ — Восклицаю, задыхаясь аж.
— А смогу, — посмеивается. — Но только две и было. Больше нет пока.
— Как проверить, что работает⁇ — Загораюсь вдруг.
Да пусть хотя бы столько — лучше, чем ничего!!
И следом приходит разочарование. Сунусь я с ним к принцессе, меня и повяжут. Фёдор погорячился, сказав, что эрений мой, весь на Земле он — императорский. А я получается вор.
Дворецкий, будто и не понимает этого, с хитрой улыбкой меня обходит и к главному пологу идёт в конце пещеры, оставив мне кольцо. Которое от греха подальше я в кармашек на поясе убираю.
— Проверим всё, барин! Я ворота починил, а то приржавели механизмы, никто ж не пользовал, — говорит радостно и сдёргивает плотную ткань.
Полог, будто занавес, спадает от одной стороны к другой. И я, споткнувшись на ровном месте, падаю прямо задницей на пол. Спасибо, что здесь он деревянный. Но это не важно.
Меня словно волной штормовой накрыло от увиденного. И не верю тому, что вижу. А Фёдор лишь ухмыляется и ещё один тумблер сбоку врубает, подсвечивая уже со всех сторон этого мехара!!
От грозного вида которого, мурашки аж до краёв глаз всю кожу проморозили.
Да он сверкает бронёй, как новенький!! И словно улыбается мне.
— «Красный медведь», — говорю с придыханием. — Вот куда он пропал.
Тот самый неуловимый мехар, который оргалидов бил и от властей бегал! Загадочный мститель!
— Это твоего деда машина, — заявляет Фёдор горделиво. Ещё и улыбка беззубая до ушей.
Получил нужный эффект и довольный теперь.
А я сижу и думаю, что мне всё это снится. Но может ли такое быть, когда в таких подробностях и деталях вижу легендарную боевую машину.
Мехар выглядит массивнее, будто оправдывая своё имя. Красная броня не потому, что покрасили уже люди. Ощущение такое, что это цвет самого металла — бордовый. На гранях темнее. Крылья перламутром красным отдают, аж завораживает зрелище! Широкий корпус, шире, чем у обычных мехаров. Над кабиной надстройка, походящая на голову с косыми соплами, будто глазами.
Ух, грозный какой!!
Руки с мечами покороче, и кисти есть! А ещё у него не две, а четыре турбины, по одной на крыле. Ха! Вот почему мой дедушка всегда удирал от гвардейцев. Его было не догнать.
Мой дедушка… и был тем самым загадочным пилотом «Красного медведя».
Фёдор подошёл и помог подняться с досок.
— Андрей? Ты ведь помнишь о первой экспедиции деда к метеориту в тайге? — Поинтересовался деловито.
Киваю, всё ещё пребывая в лёгкой прострации. Смотрю теперь на Фёдора, как на ангела воплоти.
— Была ещё одна. В первую дед мехара спрятал, не зная, как перевезти. Но когда наша Империя стала их осваивать, он смекнул, — рассказывает, вздыхает. — Много всего было привезено оттуда.
— Но деда же подрал медведь, он с костылём не расставался, — говорю, недоумевая.
— Это для пущей убедительности, он до самого конца скакал, как молодой, — ответил Фёдор и вздохнул тяжело.
А я к мехару пошёл. Мне захотелось его потрогать, аж до трясучки!
Погладив вдоволь красноватого отблеска броню, собрался уже кабину открывать. За кольцом в кармашек полез, да остановился.
— Вот же чёрт, — выругался. — Я ж и его выпью. Дед, забери кольцо от греха.
— Не выпьешь, металл другой! Батька твой выражался, как там его, а! Первородный. Выросший металл из эрения не даст погасить чистую частицу. Только затушить на время, если захочешь быстро восстановить машину после повреждения или нарастить что–то ещё. Дело тут только в желаниях твоих, их надо уметь контролировать.
— Откуда ты вообще всё это знаешь⁈ — Ахаю.
— Думаешь, князь наш не мечтал, что ты станешь пилотом мехара? Ещё как, Андрюш. И озадачился проблемой сразу, когда впервые в пятилетнем возрасте ты случайно коснулся его кольца, и эрений стал гаснуть. А у тебя тогда сабля в руках выросла, вот мы перепугались. Слава Богу, видели такое диво только отец да я. С тех пор мне и поручил батька твой кузнечное дело моих предков вспоминать. А сам он математикой, да прочей наукой занялся. Я над той саблей изгалялся как мог, но только недавно понял, что металлы от потухшей и погасшей не до конца частицы разные выходят. Оттого взялся за кокон вплотную. У него сил на четыре частицы, значит, четыре новые он от тебя защитит.
Задумался я. Фёдор на меня смотрит вопросительно.
— Зная всё это, зачем в училище отдал? Прошёл бы я отбор, вручили бы мне кольцо, выпил бы его ненароком, как на тренажёре.
— Задумка была, чтоб научился ты водить, а дальше мы уж сами.
— И когда ты собирался мне сказать обо всём этом? — Спрашиваю, руками разводя.
— Не знаю, Андрюш. Теперь война, я ж перепугался, что твари пещеру вот–вот раскроют. А ещё эти, гусары твои. Молотком не постучишь от души. Только один толк: дым с кузнечной топки за костровый легко сойдёт.
— Хорошо, вот я здесь. Как мне отсюда в мехаре выбраться?
— Я ж ворота починил, вон посмотри…
Справа канава, где я подумал, что рельсы. Широкий спуск, тоннель и воротина металлическая, опущенная сверху.
Фёдор всё показывает и рассказывает: вентиль имеется с гидравлическим усилителем, как на броненосцах механизмы поворота орудийных башен, оттуда, похоже, и стащили. С помощью него ворота вручную поднимаются, и пятиметровая фигура спокойно проходит по наклонной в воду и по тоннелю наружу. Выплывает по дну во впадине и выныривает, где вздумается.
— Здесь хорошее убежище, — хвалится Фёдор. — Нелюдям сквозь камень ни эрений, ни мехара не учуять.
Молчу на это, но беспокойно мотаю на ус. Интересно, откуда он вообще знает такое?
И если чуют оргалиды на открытой местности мехаров и эрений, выходит, что машины, защитники наши главные, наоборот, привлекают тварей⁈
Возвращаюсь к «Красному медведю», встаю напротив исполина. И в полной мере осознаю всю ответственность.
Теперь это мой мехар.
Теперь это моё кольцо.
И мне остаётся лишь одно. Продолжить дело моего предка.
Но почему же груз на душе так сильно давит…
Агнесса.
— Фёдор, мне нужно в Иркутск, — стою на своём.
— Три часа лёту, — выдаёт дед с иронией приподнято. — До Хабаровска полтора. Лети куда хочешь. Когда твоя барышня отбыла? Два дня назад? Нуууу, это она ещё сколько в дороге будет? Ты за это время дел здесь наворотить сможешь.
Усмехнулся я. Вот ведь как! И действительно.
— А что за беда, Андрей, поясни старому? — Спрашивает.
— Кольцо я выпил её с пятью частицами, — признался, ибо что теперь скрывать.
— Во, дела. Барышня — гвардейка значит. И пять частиц от батюшки императора — это весомо.
— Да, она самый лучший мехавод в гвардии Небесной. Но теперь всё, меха отобрали, кольцо пустое. На суд везут поездом.
— Ой, беда.
— И я о том. Сорвусь за ней. И этого меха отдам.
— Медведя? Даже так?
— Да, пусть забирает.
— Что ж Андрей ты в крайности бросаешься. А князя Сабурова наказ? Отец твой с дедом жизни посвятили, чтоб ты воином нашим стал непобедимым. А ты что? Сопли распустил.
— Моя вина, мне и исправлять.
— Выход другой есть, Андрюша, — заявляет уверенно.
— Какой⁈ — Встрепенулся я.
— Пади сюда, — зовёт прямо за мехара в новый закуток.
А там прямо целый самогонный аппарат развёрнут! Только резервуары странные, похоже, и это барахло с метеорита. Сюда и вентиляция подведена, и печка своя имеется. Но какая–то чересчур странная. На турбину меха смахивает. Ну, умельцы!
— Напиться и забыться? — Смеюсь горько.
— Не совсем, Андрюш. Это не самогонку гнать фабрика, а частиц эрения выделитель.
— Не понял⁇ — Отшатнулся. Похоже, самое интересное ещё впереди!
— Когда оргалид умирает, его тело исчезает не полностью, — принимается рассказывать. — Белые не в счёт, с них каши не сваришь. А вот начиная с голубых уже добыча имеется: от туш остаётся кристалл особый. Зовём его сердцем. Если их достаточно собрать, можно в нашем чудо аппарате выделить частицу эрения. Сердец Голубых оргалидов на одну частицу много надо. От десяти и больше, в зависимости от величины гада. А вот сердца Синего и одного хватит.
От услышанного слюной поперхнулся. Фёдор по спине постучал.
— Если это правда, — говорю, продолжая кашлять. — Значит, нужно гадов убивать и добывать из них эрений для Агни! Ты ведь сможешь сделать ей кольцо управления с пятью частицами?
— Смогу, Андрюша.
— Так, а точно сработает? — Переспрашиваю, ибо такое до недавнего времени и в голову прийти не могло, что можно их добывать из чудовищ!!
— Кольцо у тебя с обеими частицами здесь и сотворёнными, — заявил Фёдор горделиво. — Пятьдесят три сердца Голубых оргалидов, убитых дедом твоим.
— А его кольцо где?
— Лучше не спрашивай, князь, — ответил Фёдор, опустив глаза.
Оргалиды поглотили.
Всё это время твари из космоса выжидали, рыскали, нападали, сеяли смерть, охотились на нас, как на скот, выкашивая сотнями за секунды. Без разбора, женщин, детей, стариков.
А теперь твари поганые, я буду охотиться на вас.
Потому что у меня появилась ещё одна цель.
Я верну Агнессе её перламутровые крылья. И меня никто и ничто не остановит.
На столе, где изучался язык оргалидов, я нашёл одну из последних записей отца с символами, напоминающими снежинки, мне уже знаками. И перевод.
Таково послание оргалидов нам, человечеству.
Тёплый солнечный день, ничего не предвещало.
Взмыленный гусар с упавшим кивером на холку влетел в лагерь эскадрона на лихом коне, когда я только сменился с караула. И завопил девичьим голосом:
— Братцы, японцы Находку обстреляли!
Стопка алюминиевых тарелок с грохотом упала, повар колоритно выругался.
— Да как так⁈ Чего вы мелете, сударь⁈ — Вскочили товарищи с лавок.
— Как, как, с моря, с броненосцев, этой ночью! — Отвечает гонец, вертясь в седле. — Полки казачьи туда погнали. Говорят, худо пришлось береговым, орудий дальнобойных у наших там нет. Два корабля из трёх, стоящих на якоре, потопили, на них первый удар и пришёлся.
— Получается, и сдачи дать не смогли.
— Вот же подлые собаки! — Воскликнул Азаров и белый глаз потёр.
— А наш флот где? Адмирал Строганов со своими хвалёными эскадрами как такое допустил⁈ — Причитают другие. — А вы князь, что по этому поводу думаете?
— Пусть командование думает, — отвечаю, негодуя.
А мы будем действовать.
42 год от падения Метеорита. Российская империя. 20 километров от Владивостока. Бухта якорная.
7 июля 1905 года по старому календарю. Пятница.
5:27 по местному времени.
Вода окутывает плотной глухотой и дарует давно забытую безмятежность. Пузырьки ласкают слух, когда парю над песчано–каменистым дном так близко. Изучаю его через прозрачные доспехи, ощущая себя в полной безопасности. Тонко настроенным слухом улавливаю, как обратно опускается заслон. Мнимое спокойствие, как сжатая пружина. Как взведённый курок.
Боевая линза улавливает движение всякой мелкой живности, крабов, рыбок, даже прозрачных медуз. Руки чешутся.
Взрывая песок, отталкиваюсь могучими руками, а следом поддаю тяги турбинами, и уношусь по дну всё дальше от утёса и своего Поместья, где всё ещё стоит эскадрон гусар, в котором я служу.
Эскадрон, который ни о чём не подозревает.
Как и дерзкий японский флот, стоящий в бухте острова Аскольд в сорока километрах от Находки.
Чувствуя, как потрескивает металл под толщами воды, выхожу на поверхность, преодолев три километра по заливу. И взмываю в воздух, наблюдая в нескольких километрах сторожевой броненосец и дирижабль над ним.
Радиопередатчик «Красного медведя» настраивал ещё мой дед явно со знанием дела. Поэтому ловлю все эфиры меха–гвардии, наверное, даже лучше их самих.
— … это приманка для флота, — раздаётся с небольшими помехами из динамиков в кабине.
— Уверен? — Узнаю более чёткий голос Небесной принцессы.
Вот им с утра–то не спится, хоть ночью снова вылетай.
— Вчера разведали, — распознаю голос подполковника. — Минные заграждения япошки сделали, как раз по проливу Аскольд.
— Это чтоб флот наш полез и напоролся, — слышу вывод принцессы. — Коварства им не занимать.
— Может, встряхнём их? — Предлагает друг Олега Румянцева Илья, с которым у меня тоже намечена дуэль.
— Не исключено, что обстрел Находки — это спланированная провокация, а броненосцы — это приманка для нас, — предполагает Константин, судя по всему, он единственный из собеседников, кто говорит, стоя рядом с мехаром. Остальные в кабинах закрытых.
— Думаете, вылезет ещё один Синий? — Раздалось с прерывистым шипением едва разборчивое.
А этот, похоже, летит где–то далеко.
— Если вылезет, да при поддержке японских кораблей, нам не поздоровится, — предполагает подполковник.
— У нас каждый мех на счету, — вещает принцесса сварливо. — Пока не прибудут эшелоны из Иркутска, лезть мы не станем. Иначе рискуем потерять Владивосток.
— Я бы не стал сильно рассчитывать на новобранцев, — посмеивается подполковник. — К тому же им неспроста не разрешили лететь самостоятельно.
— Девять новых мехов, Кость.
— Мастер расщедрился, — раздалось в ответ с иронией. — Значит, в Европе всё спокойно.
— Нет, это значит, что в Приморье всё очень плохо, — снова с помехами комментирует кто–то.
— И тем не менее, к пятнадцати нашим — это весомо… — слышу голос Небесной уже, как родной.
Ставший таковым за эти семь дней, что их подслушиваю.
— Будет весомо, если новобранцы не дадут нам жару, — вставил свои пять копеек Илья.
— Поясни–ка? — Возмутилась принцесса.
— А то и дадут просраться, — рассмеялся подполковник.
— Кость, — раздалось с укором от принцессы. — Твоё приподнятое настроение выказывать совершенно не уместно сейчас.
— Всё, молчу.
— Патруль Амурского, связь?.. — Запрашивает принцесса уже официозно.
— Докладываю, тишина один, — отзывается новобранец из нашего училища.
— Патруль Уссурийского?
— Докладываю, тишина два, — отвечает с большими помехами Максим Чернышов.
— Что у тебя? — Интересуется Небесная.
— В четыре утра японская джонка пыталась проскочить, задержана береговой охраной.
— Принято!..
Умиляет, как они болтают или обмениваются по делу, даже не переживая, что их может слышать посторонний.
Или принцесса убеждена, что у них своя особая волна связи? Фёдор мне целую тетрадь отца вручил по каким–то «частотам». Чёрт ногу сломит с этими терминами новыми.
Мне бы терпения.
Постепенно осваиваю призрачную боевую панель, символы на ней: какой что включает и что даёт. В училище мы изучали «язык» мехаров. Там такое называли «механические знаки». Треугольники, квадраты и круги. А также сочетания: круг в квадрате, треугольник в круге и прочие варианты геометрии.
В призрачной панели можно натыкать такого, что в дебри настроек уходишь, аж страшно. Поэтому привыкаю к тому, как уже настроен мой мехар. И обхожусь механическими рычагами и кнопками.
Пятый вылет на Медведе, первый боевой.
Но как же красив восход, если встречать его с высоты птичьего полёта.
Я помню о ней… каждый раз, когда сажусь за штурвал меха, с болью. И надеждой.
Я верну тебе крылья.
И кольцо с пятью частицами эрения вручу, стоя на колене.
Оно будет обручальным.
Мехар несёт меня стремительно к острову Аскольд. Если поддать тяги, можно и быстрее, но тогда перегрузки уже ощутимы. Приблизившись достаточно, первым делом облетаю остров по большому радиусу с целью разведки. С высоты в полкилометра через боевую линзу можно пересчитать не только корабли, но и их орудия, а если поднатужиться и солдат, высадившихся на берег.
Гористый остров с густыми зелёными лесами и высокими крутыми берегами является отличным прикрытием для вражеского флота. К счастью для нас, здесь нет поселений, только посты на маяках и несколько простеньких пристаней.
С юга, в бухте острова большей частью флота японцы сейчас и сидят. И оба маяка захвачены, судя по всему.
Вскоре меня замечают, сужу по тому, как люди забегали на берегу и палубах кораблей. Как муравьи с растревоженного муравейника.
Интересно, а где затаились оргалиды? Ищу по побережью блеск от ледяной шкуры через боевую линзу, понемногу снижаясь. Но всё внимание притягивают японские бандуры на воде.
Что ж. За Находку стоит поквитаться.
Рассматриваю броненосцы с высоты, выбирая покрупнее.
С последней атаки монстров прошло не так много времени. Флот Строганова ещё не оправился. Но и гусар, осуждающих бездействие адмирала, можно понять. Они не видели общей картины. Власти Владивостока всё скрывают, дабы не сеять панику в полках. И экономят силы, чтобы пассивно отбиваться до прибытия подкрепления.
Их стратегическим планам следовать не намерен. Да и ещё одного мехара они уж точно не берут в расчёт.
Зато японцы берут, ощетинившись сразу!
С бешено бьющимся сердцем выбираю свою первую цель! Массивный броненосец с тремя трубами и четырьмя крупными башнями, где орудия миллиметров по триста, вскоре привлёк моё внимание. Явно один из самых мощных, стоит на якоре примерно посередине бухты. Неподалёку от него по бортам корабли чуть поменьше, но тоже с орудиями дальнобойного калибра. Враг явно не ждал атаки с воздуха, поэтому рассредоточил свой флот.
Давлю на ручки и падаю камнем вниз! Сердце ухает, от страха притормаживаю раньше задуманного. И плавно спускаюсь на палубу кормы к орудийной башне с двумя стволами, которые даже с высоты кабины кажутся огромными. Да и сама башня, как целый сарай.
Тревогу уже бьют в колокола со всех сторон, с соседних кораблей доносится. Да и плевать.
Ууу дула поганые! Из них снаряды летели и по нашим били. Моряки японские, кто оказался поблизости, шарахнулись в разные стороны. Молодые совсем пацаны, трогать даже жаль. А вот командование их, отдающее приказы, стоит в этой бухте и утопить.
С ходу луплю по стволу лезвием. Искры высекаются, клинок вскользь проходит, оставляя лишь борозду. Звон на всю округу. Тьфу, ты. Оргалида легче покромсать.
Отвожу руку дальше, резче дёргаю и с силой бью! Магия верно понимает мой порыв и усиливает удар машины во много крат.
Ствол срубается, как миленький, падая на палубу шумно и мощно. Следом сношу и второй.
Замигало в глазу, обозначая повреждения на призрачной схеме боевой машины. Сразу две точки возможного разлома лезвия обозначились.
Поднимаюсь ко второй орудийной башне прыжком. Замахиваюсь и думаю, я так до ночи буду им стволы срезать, если клинки не отвалятся раньше.
Ударил всё же, срубив кончик ствола. Чёрт, поторопился. Второй ствол наискось ударил, не дорубил, тот под собственным весом опустился, согнувшись.
Забахали винтовки, зазвенели бьющиеся о броню пули. Завизжало от рикошетов. Знаю, что не пробьют, сволочи, а страшно!
Заругались япошки и завизжали, когда рванул в сторону носа корабля, запрыгав по рубке и надстройкам. По пути по трубе полоснул, орудие бортовое мелкокалиберное выломал, бортики покорёжил, шлюпку деревянную переломил и несколько тросов мачты срезал. Попрыгал от вредности туда–сюда, ломая им всё, что под руку попадается. Лишь бы максимально повреждений нанести. Чуть равновесие не потерял, турбиной поддал, чтоб не свалиться с края.
Неуклюже двигаюсь, словно по полосе препятствий, не редко цепляясь о конструкции и таща часть со скрежетом. Что с меня взять, всё–таки самоучка. Ещё до Агни очень далеко, но я стараюсь.
Моряки прыгают в воду, чтобы убраться с моего пути. Один храбрый дурачок, преграждая путь, стреляет в упор из винтовки, руки дрожат, когда перезаряжает, ничего не получается, дёргает нервно.
Перепрыгиваю его и, давая тяги турбинами, оказываюсь прямо на башне третьей крупнокалиберной пушки. А она вдруг подо мной разворачиваться стала в сторону, откуда пришёл вместе со мной!!
Но силёнок механизмам явно не хватило ещё вес мехара тянуть. Заклинило через тридцать градусов, и я по инерции пошатнулся. И тут же получил!
Забарабанило по броне пулями, как градом! С соседнего броненосца, что поменьше, пулемёт заработал с борта.
Панель повреждений молчит, но всё равно от страха грудь проморозило! Даже мотнул машину, решив с пушки спрыгнуть. Но в последний момент удержался. И рубанул по стволу сверху. Очень удобно оказалось дула так сносить! Думал, с одного удара сразу два отрежу. Через одно дуло клинок легко прошёл, а во втором застрял на середине! Рванул я на себя, высвобождая руку.
Япошки по палубе с обеих сторон ко мне катят несколько пулемётов, смахивающих очень на станковый пулемёт Максима. Один на удобной позиции выставили метрах в двадцати, со вторым завозились.
На других кораблях вокруг забегали враги, будто тонут. Столько матросов на палубах!
Получив очередь практически в упор, на последнюю башню прыгаю, приминая крышку! Вот так бы сразу. Одну пушку срубаю под градом пуль уже с трёх сторон! Рябит обзор от искр, в местах попаданий по броне, сверкает, отлетая.
Рикошетом в матросов летит, выкашивая нещадно. Что за идиоты…
Об второй ствол клинок ломается к чёртовой бабушке! Но от удара пушку покосило. Сквозь беспорядочные выстрелы слышу мощный бах! А следом и второй. Что–то разрывается рядом с ногой, попадая в башню и вызывая истошные вопли на палубе. Через секунду влетает уже в меня!!
Сотрясает сильно, но сознание не теряю. От оглушительного удара отшвыривает Медведя с башни на палубу, а оттуда спиной прямо в воду. Бортик тонкий не удержал.
Погружаюсь… На пару мгновений потерялся в пространстве с лёгкой паникой. Добавил беспокойства и звон пронзительный в ушах.
Твою, дивизию! Контузии мне ещё не хватало.
Это они меня с орудия долбанули? Похоже, мелкий калибр. Искажён центральный обзор, видно силуэт покорёженной брони впереди. И удаляющаяся водная гладь. На панели повреждений мигает красным грудь меха. Надо же, с другого корабля стрельнули и даже не побоялись зацепить своих. Лишь бы меня достать.
Но пробоин нет, вода не просачивается.
Иду ко дну и думаю. Всё–таки даже мехару не так просто оказалось потопить броненосец. Только вывести из строя пушки и прочее, чтобы снизить его боеспособность.
Мягкий удар о дно спиной. Метров десять–двенадцать глубина. Лежу и наблюдаю за продолговатым силуэтом корабля, где я орудовал, на фоне светлой поверхности. Цепь потянулась вверх, похоже, снимаются с якоря. Несколько мелких кораблей идут к месту моего погружения, слышно работу гребных винтов, а вскоре и всплески.
Япошки собрались нырять за мной?
Даже интересно. Особенно на фоне того, что я немного устал и с удовольствием полежу хотя бы пару минут ещё. Хотя кого обманываю. Руки устали. Во время атаки сразу и не понял этого. А как расслабился, осознал, что сил не осталось.
И куда я полез на японский флот? Если бы у меня была физическая подготовка, как у Агни или подполковника — дело другое. Они бы молниеносно атаковали, не давая возможностей врагу даже пулей попасть.
Раз, два, три ныряльщика чуть в стороне надо мной возникло. Плывут смельчаки, гребут своими ручками. Обвязанные. Так, а вон и рыболовная сеть с мелкого корабля погружаться стала. Так, ясно.
Пора бы пошевелиться. Кое–как приподнялся, пошёл тяжело по дну прочь. Ныряльщики тут же встрепенулись и обратно рванули, видимо, докладывать.
Тяжело ногами передвигать, врубаю турбины, понимая, что высасывать всё равно с меня будет. А что делать? Надо мной корабли пришли в движение, монотонные звуки винтов со всех сторон.
А я ускоряюсь. Вот уже в толщах воды рассекаю, унося ноги из бухты. Вижу, что япошки на малых кораблях тащатся за мной! А впереди всплески пошли чересчур уж мощные. Массивные шары с шипами стали погружаться прямо на пути! Японцы стали выход из залива минировать, чтоб меня не выпустить! Мины на цепях с грузилами идут, вставая на разных глубинах. Не успел и глазом моргнуть, уже целая стена из мин преградила путь!
Ничего себе они быстрые.
Это ж насколько сильно они хотят завладеть хотя бы одним мехаром?
Тень надвигается, вставая прямо над головой! Новые всплески слишком близко. Мины сверху стремительно опускаются сразу с двух сторон.И меня это бодрит. Потому что понимаю реальность угрозы. Достаточно коснуться одной мины, чтобы встряхнуло так, что мало не покажется. Если меня вырубит в кабине от взрыва, они точно достанут Медведя. И выковыряют оттуда пилота.
Чувствуя второе дыхание и зуд в одном месте, рвусь на поверхность. Тем более, что обдув уже не такой, в кабине тяжело становится дышать, потянулась со лба на переносицу первая капелька пота. Я уже примерно прикинул, что под водой могу находиться не так много времени. Но обычно больше, чем сейчас. Видимо, что–то снаряд всё же поломал. Схема повреждений мигает разными контурами, если присмотреться.
В кабине у меня имеется тетрадочка с подсказками: какие сегменты за что отвечают и какие функции выполняют. Стоило бы выучить до боя! Но я же все эти дни только и заботился о том, чтобы покататься при любой возможности.
Нацеливаясь на борт, ускоряюсь, поддавая тяги на двигатели. Что–то мелькнуло слишком быстро, проплыв поперёк!!
В груди сердце упало. Та касатка⁇ Фух, нет. Просто большая рыбина. Но если сейчас появятся оргалиды, мне конец.
Чуть отвлёкся, и мина прямо на голову падает! Успеваю увернуться, уходя под днище корабля. Ха! Здесь меня не достанут.
А вот я могу. Цепляюсь одной рукой за киль. И уцелевшим клинком другой руки со всей силы тыкаю в днище! Лезвие проходит, как миленькое! Только с противным скрежетом, который толща воды передаёт по-особенному и с усилием моим не малым. Приходится даже турбинами поддать резко. Но пошли пузырьки из щели! Рванул в сторону, прорезая больше, повернул на бок, корёжа ещё больше металл. Получите, заразы!
Вдоль по кораблю прохожу и делаю ещё одну дырку. Расковыриваю от души так! Чёрное в воду хлынуло, ухудшая обзор. Похоже, в машинный отсек попал. Отлично!
Сквозь омут ухожу от тонущего корабля. Пока ещё не совсем он и тонет, но это уже агония. Сердце ухает, когда меж двух мин проскакиваю! Поддаю тяги под водой, вырываясь из минного поля. Япошки не дураки, не везде они мин набросали, чтоб самим не подорваться. Как раз у крупного корабля их и нет.
Это другой броненосец, судя по всему. Уже на всех парах уходит с места действа. Но от меня не уйти! Настигаю его днище! Бью уже с привычной силой. А хрен с маслом! Не пробивается! Если бы сил было больше, может, и пробил бы. Но я не унываю, по кию к винтам иду. У него их целых два.
Сую клинок во вращающиеся лопасти, ломая их за милую душу! Клинок ещё держится, но уже на грани. Второй винт доламывается всё же ценой лезвия. Всё, броненосец уже никуда не поплывёт!
Обливаясь потом, ищу третью жертву, ощущая, что сам я уже на грани. Руки трясутся! Ещё один корабль чуть поменьше, и дно пробивается легко. Расковыряв пробоины посильнее, рвусь на поверхность, с чувством, что вот–вот задохнусь.
Вырываюсь и взмываю в воздух! Сразу становится легче. В меня летят пулемётные очереди уже не прицельно. Лишь несколько пуль успевает зацепить рикошетом. Стремлюсь выше и дальше от Аскольда. На затылке давит, не знаю отчего больше. Что вот–вот снаряд в спину прилетит или оргалид крылатый увяжется.
Одно радует, четыре корабля из строя вывел. Пусть теперь боятся.
Сил нет, зато какое удовлетворение! С чувством выполненного долга ложусь на курс, паря над облаками. С радаром я уж разобрался: компас призрачный показывает стороны света исправно, главное смекнуть, что на языке мехара «север», а что «восток», контуры карты тоже есть, шкала расстояний имеется. Полуостров наш от прочих отличить могу.
Эфир снова заработал, когда корпус чуть восстановился. Сперва, тихие звуки с помехами, едва разборчивые.
Но затем я услышал голос подполковника:
— Не поверишь, кого я засёк на радаре. Господи, сколько лет, сколько зим…
— Докладывай, Кость, — произнесла принцесса сварливо.
— Наш старый добрый «Красный медведь» нарисовался.
— Всем внимание!! — Завизжала Небесная. — Поймать любой ценой!!
— Иду на перехват!
Воздушное пространство Уссурийского залива.
8:18 по местному времени.
Стремительно несущаяся точка на радаре в пяти километрах впереди ничего хорошего не предвещает. Как и ещё две сближающиеся с фланга со стороны Владивостока.
Слышу все их переговоры и ещё больше злюсь.
Когда вот так судьба висит на волоске. И даже не моя. Когда может в один миг разрушиться последний оплот надежды, открывается второе дыхание. А скорее уже и третье.
Медведь частично восстановил корпус и лезвия, высосав из меня ещё больше сил. Но пока я парил в небе, немного отдохнул и приготовился к очередному испытанию.
Пять мехаров решили поймать меня.
Но я уже знаю, где радар не ловит. Поэтому стремительно снижаюсь, падая практически камнем вниз. Попутно подмечаю идущий в мою сторону сторожевой броненосец, который, похоже, тоже участвует в поимке Красного медведя.
На горизонте виднеются и несколько дирижаблей.
Взбесились что ли⁈ Идите так Находку защищайте.
Перед водной гладью притормаживаю, но мехара несёт, поэтому перехожу на горизонтальный вектор движения с постепенным снижением. Вскоре погружаюсь в воду, уходя с поля видимости радаров.
Уже знаю, что когда на воде блики от солнечного света, объект под водой не так просто увидеть. Особенно на глубине сорока–пятидесяти метров, куда я спускаюсь стремительно, чтобы залечь на дно. В прямом смысле этого слова.
У радара есть один большой минус — он не показывает высоту, на которой объект. Всё на одной плоскости. Надеюсь, у гвардейцев нет особых настроек, иначе они поймут, что я снизился к воде и спрятался в море.
Затаившись минут на пять, я продолжил движение уже в другом направлении, поглядывая с тревогой на поверхность. Очень сложно было привыкнуть к круговому обзору, когда ты в воде. А теперь состояние, будто ты в аквариуме, или аквариум вокруг тебя — совершенно не смущает. То рыба блестящая косяками ходит, то медузы прямо о броню бьются. Двухметрового тунца увидел, вообще меня не испугался, в метрах проплыв! То акулы с касатками стали мерещиться во впадинах, то мехары плывущие в толщах за мной попятам.
Ежи чёрные на камнях, водоросли, ракушки. В некоторых местах вообще можно закопаться в местной подводной фауне даже такой бандуре, как Медведь. Корабль ржавый, весь в водорослях и ракушках, давно затонувший впервые увидел. Разволновался, долго на него смотрел, пока проплывал мимо.
А вообще никогда бы и не подумал, что под водой может быть так завораживающе красиво и до жути загадочно.
Когда уже стало не так глубоко, двинул ускоренно в сторону своей бухты. Ближе к утёсу я понял, что пронесло.
На этот раз воздуха в кабине осталось впритык, когда я открутил вентиль, поднимающий заслон снаружи. Вот зачем Медведю нужны были кисти. Хотя бы для этого.
Заплыл в тоннель, встал на ступенчатый подъём и пошагал, выходя из воды, а вскоре уже грузно, но вдыхая вновь свежий воздух, нагоняемый снаружи. Поставил меха на место, затаив дыхание, надавил рычаг открытия кабины. Какое счастье, что повреждения не заблокировали меня внутри. Стоило ещё немного побыть в кабине, дабы дать машине восстановиться полностью. Но сил нет.
Обычно Фёдор здесь встречает, но сегодня я не сказал ему, что у меня рейд. Чтоб не волновался. Иначе сам буду волноваться вдвойне.
С помощью крючка на палке, завесив плащ–палатками исполина, осел рядом на деревянный пол, где благополучно распластался.
Знаю, если не появлюсь до обеда, меня хватятся в эскадроне. Но выплывать через грот сил вообще никаких нет. Поэтому стал засыпать прямо на полу с мыслью о том, что сюда надо бы притащить хотя бы шерстяное одеяло, чтоб под спину подстелить. А лучше два.
Мы приспособили верёвочную лестницу на входе, теперь сюда можно попасть и не в прилив. Поэтому я знал, что Фёдор при желании найдёт меня.
Он как раз и растолкал к обеду. Всё–таки умудрился перепугать деда.
— Андрей, ну куда ты полез? — Возмутился сразу.
— Да никуда, — пожимаю плечами, принимая сидячее положение.
— На японцев ходил? Признавайся, — наседает.
— С чего взял?
— Вижу по мехару, на броне следы от пуль, а на лезвиях остатки красной и бежевой краски, как раз японский флот так корабли окрашивает. Днище у них красное.
— Ну слетал, за Находку поддать им немного, — признался.
— На целый флот? Ты в своём уме, Андрюша? Японцы опаснее всяких оргалидов будут. Коварные, обозлённые, своего не упустят.
— Да что уж говорить, — бурчу, поднимаясь. — Где твоих оргалидов искать? Руки чешутся.
— Где, где. На Хоккайдо их кишмя кишит по слухам. Там тебя уж точно императорская гвардия ловить не будет. На север по материку рванёшь, а потом на восток, час лёту.
— И это ты знаешь?
— А что знать? — заворчал дед. — Они ж над Уссурийским заливом разлетались, как во время атаки оргалидов не летали. Прям взбесились. За Медведем охота велась большая и тогда. Эта машина особенная, она властям позарез нужна. Так дед твой покойный говорил. Он всегда ночью летал, чтоб всех с толку сбить. Давай–ка ты тоже не подводи, следуй его примеру.
— Хорошо, — отвечаю вымученно и поднимаюсь, чувствуя себя развалиной.
Пошатываюсь, Фёдор придерживает.
— Во, во, облетался, — критикует. — Может тебя, как больного в санчать определить? Азарову похлопотать не сложно будет.
— Ты бы лучше нашёл выход отсюда не через грот, — стону.
— Да есть он, Андрюш, — признался Фёдор, затылок зачесав. — Да только копать придётся снаружи. А это, сам понимаешь, подозрительно будет.
— И куда выходит?
— Когда поместье стояло, у нас беседка особая была с подвалом на утёсе. Но потом всё с землёй сравняли. А теперь там пост.
— Засада, — вздыхаю.
— Ну не совсем. Попросишься туда в караул, во время смены можем и покопать. А потом замаскируем, — предлагает дворецкий, и за собой зовёт. — Пошли, покажу.
За мехара зашли и правее двинули по стенке неровной. Порода здесь острая, будто плавилась и стекала, как по дереву смола. А дальше ниша завешенная палаткой, которую я ещё не изучал.
Фёдор отодвинул полог и показал дверь буквально в камень впаянную. На ней замок навесной, приваренный на совесть.
— Раньше наверху закрывалось. Это уже я сделал от греха подальше, — комментирует и ключ из небольшой ниши достаёт. Открывает замок, затем дверь дёргает, со скрипом отворяя.
Тоннель кирпичом выложен, лестница бетонная вверх, на шестой ступени земля, а выше и вовсе всё засыпано.
— Мда, работы непочатый край, — говорю устало.
— Глаза боятся, руки делают, — парировал Фёдор.
— И то верно, — ответил, вспоминая, как днище броненосца японского вспарывал.
— Я ж не просто так замок здесь сообразил. От воров подальше, — продолжил дворецкий и повёл меня ещё правее.
Опустился на землю дед, руками песок разметал, обнажая деревянную заслонку. Дёрнул за верёвку, и крышку поднял. А там ящик, в каких боеприпасы обычно хранят.
— Это наследство твоё, барин, — прокомментировал и добавил загадочно: — сам отворяй.
Со знанием дела открыл шпингалеты армейские, поднял крышку ящика и чуть воздухом не подавился.
Слитки золотые с одной стороны, бумаги какие–то, купюры и мешочки с другой. Приоткрыл один мешочек. А там камушки прозрачные поблёскивают, похоже, бриллианты.
Закрыл крышку с грохотом. Чувства противоречивые.
— Дед, почему я всё это время каждую копейку считал? — Выдавил с досады. — Ладно я, ты сам хлебом и водой перебивался. В быте, как нищий, оттого здоровья сколько здесь оставил⁈
Посмотрел на меня Фёдор наставнически так. Вот прям как отец родной. И ответил на выдохе:
— Так надо было, Андрюш. В слабости и нищете угрозы в нас не видели и жить давали дальше. А теперь мы и не спросим, ведь так?
— Знать бы у кого спрашивать.
— А ты не горячись, навык оттачивай. На тебе весь Владивосток, — заявляет с ухмылкой Фёдор.
— А гвардия?
— Видят они не дальше своего носа. Поэтому, как накроет их, поздно будет.
— О чём ты, дед?
— О том Фиолетовом, что «Шрапнельщиком» зовут. Выжидает он…
Вот послушаешь иной раз деда, мурашки по коже.
Владивосток. Трактир «Бристоль» у бухты Сухопутная.
15 июля 1905 года по старому календарю. Суббота.
Неделю спустя меня всё ещё ищут, не давая высунуть и носа!
19:36 по местному времени.
Как и обещала Небесная, столица Приморья постепенно превращается в крепость с регулярным прибытием эшелонов с новыми войсками, боеприпасами и орудиями. Гражданских всё меньше. Казаков, гусар и ополченцев всё больше. А кабаков по пальцам пересчитать.
Вот и в свой выходной, когда всё–таки решил отвлечься, поддавшись уговорам товарищей, видишь одни и те же ненавистные рожи.
Меха–гвардеец Илья с друзьями из гусарского столичного лейб–гвардейского полка своим присутствием сразу испортил всё настроение. А его заносчивые товарищи в красных мундирах элитных кавалеристов только добавили напряжённости. Потому что смотрят на гусаров хабаровского полка в серых мундирах свысока.
И как назло пришлось усаживаться неподалёку на свободные места. Столы заняты офицерами со всех родов войск. Моряки, артиллеристы, все друг на друга косятся и пьют свою брагу.
— Может, пойдём отсюда? — Шепчу на ухо Михаилу.
— Испугались конфликтов, сударь? — Цепляет в ответ светловолосый ходок.
— Нисколько, — заявляю.
— Вот и славно, — отвечает с ухмылкой, одаривая невозмутимым взглядом красные мундиры. — Андрей Константинович, присаживайтесь с гордо поднятым лицом. Как князю и положено.
Надо отдать должное гусару, умеет подчеркнуть нужные детали.
Вадим покривился лишь. Его вчера только с госпиталя выписали. А вот казак Степан сам оттуда сбежал, теперь пугает всех своим безобразным от ожогов лицом.
Хотя кого здесь пугать? Барышни на поездах сбежали. Даже обслуга в трактире — две женщины матёрые, которые в мамы нам годятся, да трое работников: дед, отец и сын.
Обменялись взглядами с Ильёй, когда я присел за деревянный стол. Уже нет такого негодования в его глазах, скорее тревога. Уверен, по всей меха–гвардии ходит молва, что я от награды императорской отказался. Всем им немыслимо подобное.
А я вот думаю, Небесная могла бы и разъяриться да на гауптвахту посадить.
Но увы. Японский флот у неё, как кость в горле, думать о прочем мешает.
— Два средних броненосца, похоже, дали течь, — слышу сквозь гам, как Илья своим рассказывает разгорячённо и с восторгом. — Япошки едва успели на мель их посадить. Из четырёх крупнейших броненосцев один не на ходу, второй без главного калибра остался. Медведь разве что на мачтах, как обезьяна, не висел. Но подшутил над японцами выше всяких похвал, заставив их и бухту минировать, где они сами сидят. В результате ещё один корабль у дураков подорвался. Итого пять броненосцев, как не бывало. Это поумерит их пыл.
Делаю вид, что слушаю своих товарищей, скромно попивая из крупной кружки.
Надо признать, разведка у гвардии работает хорошо. А я всё сомневался, достаточно ли расковырял вражьи корыта или нет.
— Я ж вас что собрал, братцы, — настойчиво притягивает внимание Михаил своей таинственностью, и тут вдруг выдаёт:
— Женюсь!
— О, как, — усмехнулся Степан. — И на какой такой мамке? А то, как вы выражаетесь, товарищи: хороших бабс здесь не осталось.
— Барышень, — поправил Вадим с грустной улыбкой.
— Хотя в госпитале нашем такая медсестра хорошенькая есть, — выдал казак мечтательно.
— Так и кто ваша избранница, сударь? — Проявляю заинтересованность я.
— А вы вот не знаете, Андрей Константинович, и даже не догадываетесь? — Смеется Михаил. — Наталья Алексеевна Дорохова, кто ж ещё?
— И когда успели договориться? — Спросил Вадим, который тоже, похоже, не знал. — Насколько помню, сударь, вы даже на вокзал проводить её не сподобились.
— О, многого же вы, друг мой, не знаете, — усмехнулся Михаил. — Я с её купе вровень скакал, покуда дорога позволяла. С седла и крикнул ей напоследок, что люблю. А она целую телеграмму в полк прислала, что тоже любит и ждать будет сколько угодно.
— Давай братцы за любовь крепкую, — предложил я, поднимая кружку.
— Подождите, — притормозил Степан. — А свадьба–то когда?
— В Августе справим, — отвечает Михаил. — Каждый год в столице август месяц — это пора императорских балов. Много знати приезжает со всего мира. Все дворцы и сады распахнуты для гостей. Цветы, музыка и танцы ждут отчаянные головушки! Лучшие артисты мира собираются в столичных театрах. Цирки приезжают с акробатами. Сказка, волшебство, исполнение всех желаний. А главное, это свадебная пора для всех влюблённых.
— Подождите, сударь, — уточняю я. — Насколько понимаю, вы в столице свадьбу решили сыграть? К сведенью вашему, у нас военное положение. Кто ж вас за гарнизон отпустит? Двенадцать суток пути до Иркутска на поезде. А там ещё побыть, а обратно ехать. Это месяц.
— Батька мой ходатайство в полк прислал. Меня на свадьбу в Иркутск отпускают, — заявил Михаил с видом виноватым.
— Каков батька, — раздалось с укором от Степана.
— Граф Брусилов мой отец, — признался гусар.
— Так это ж генерал столичный, сухопутных войск главком, насколько знаю, — прокомментировал я. — И как его сына сюда забросило, позвольте поинтересоваться, сударь?
— Обижаете, князь. Я всё сам. Отец хотел при столице оставить, а я решил, что без титулов сам всего добьюсь.
— А теперь? — Включился в поклёп Вадим.
— А теперь сердце воет, поеду.
— Ну, скатертью дорога, друг, — хлопнул по плечу его я.
— Спасибо, Андрей.
— За любовь! — Объявил Степан так громко, что с соседних столов даже обернулись офицеры.
Стукнулись стаканами, выпил я горьковатую брагу до дна. И подумал уже о своём.
Через две недели в Иркутске балы начинаются. И кому ж надо будет Агнессу под суд отдавать в такую пору? Может, есть у меня ещё время?
Всю неделю я отходил от своего боевого рейда на японский флот. Восстанавливался долго, ходил в караулы, как варёный. Зря решил, что быстро управлюсь. За неделю в меха так и не сел.
За счастье друга рад, но горечью отдаёт в душу. Потому что своё счастье не сберёг.
Вечер не мил праздный даже с друзьями. Извинился перед господами, да вышел из трактира на набережную, что рядом. Чтоб своей кислой миной им настроение не портить. В пустующей беседке с видом на Уссурийский залив на перила облокотился воздухом подышать и от шума подальше спрятаться. И от рож всяких. Илья с гусарами своими то и дело взрывался от смеха, будто надо мной насмехаясь. Обратно идти уже не хочется.
Огней в потемневшем море мало. Зато в небе слышен шум. Мехар в ночи рассекает, от Владивостока удаляясь. Представил себя в кабине. Да что там можно увидеть? Разве только огоньки с города и сёл. С кораблей ещё. Но если японцы решат нападать, они ж всё на броненосцах затушат специально.
Только куда им, заминировали и мы водные площади. Это вероятно и логично.
Михаил приплёлся, охмелевший слишком быстро.
— А хочешь, я сам Рогачёва на дуэль позову? — Заявляет разгорячённо. — Как меха–гвардеец он может отбрыкаться, но честь не позволит. И тестя моего будущего здесь нет, чтоб осадить и шкуру его спасти.
— Не нужно, у тебя одна забота должна быть, как женщину свою счастливой сделать. А не как горем её убить.
— Да я его под орех…
— Не вздумай, — ухватил его за плечи и растряс. — Да и с чего ты решил, что он меня волнует?
— Кто ж ещё? Мы все видим, как ты на него смотришь.
— Да никак я на него не смотрю, — улыбаюсь другу и отворачиваюсь к перилам. — Пока военное положение никаких дуэлей. Считай я молчаливо дал слово твоему будущему тестю, что не стану закона нарушать. К тому же, Илья пилот мехара. Если убью его, японцы и оргалиды только порадуются. И больше наших потом убьют.
Вздохнул гусар. Пристроился рядом, на перила облокотившись.
— Верно говоришь, Андрей. Иногда чувства так разум затмевают, что далеко и не видишь. Пусть живёт пока твой гвардеец. Так и быть.
— Пусть живёт, — согласился я с улыбкой.
Немного помолчали. Справа на холмике огоньки. Два казака у орудия на позиции курят, глядя вдаль. Думаю, и им грустно, да тревожно.
Убедившись, что поблизости посторонних нет, решился. Фёдор толком ничего не посоветовал, может, Михаил подскажет.
Стекляшку одну прихватил с собой. Её и вынул показать.
— Не знаешь, где на рубли обменять можно? — Спросил, подавая камень гусару.
Глаза голубые у друга только разгорелись, а рот открылся. Света из окон трактира вполне достаточно, чтобы рассмотреть.
— У ювелиров, где ж ещё? — Ответил с ходу и присмотрелся, затем на зуб попробовал. — Вроде не стекло. И откуда, сударь?
— Наследство.
— Если это алмаз, такой крупный за тысячу рублей продать можно. Но не во Владивостоке уж точно. В столице за милую душу примут. В любом купеческом магазине ювелирных изделий или на худой конец в ломбарде. Всё, убери от греха.
Спрятал послушно.
Мне до Иркутска на мехаре три часа лёту. Может, к чёрту всё?
Вот только один нюанс есть важный. Где я там Медведя оставлять буду? Меня на подлёте к столице уже перехватывать начнут их мехары. Если бы не ситуация неделю назад, я бы и не помыслил о таком. Уже бы рванул.
Значит, нужно раньше столицы приземляться. И до города скакать на лошади. А это уже не три часа. При этом проблема остаётся, где Медведя спрятать и где лошадь брать.
Единственный вариант, это купить какое–нибудь поместье километрах в ста от столицы. Денег ведь теперь куры не клюют.
Тьфу, рассуждаю, как барин. Хотя ещё полгода назад копейки считал.
Степан с Вадимом вместе к нам вышли.
— Представляете, братцы, китайцы теперь у нас почтальонами подрабатывают, — рассмеялся казак и мне: — держи весточку.
Подал конверт! И в груди моей похолодело.
А вот и леди Т. С. объявилась, когда не ждали.
Рву небрежно конверт, вынимая нежно–розовый листок, пропитанный чёрными чернилами. Объявилась, не запылилась.
После каждой записки происходит страшное. Затаив дыхание читаю.
Сердце долбит, как безумное. Встречу предлагает⁇!
Как Она так быстро меня находит?
— Умер кто–то? — Спросил бесхитростный Степан.
— Князь, на тебе лица нет. Что стряслось? — Наседают гусары.
— Всё хорошо, братцы, — отвечаю отстранённо, но тут же спохватываюсь: — езжайте в полки и будьте наготове. Мне нужно срочно отбыть.
— На депешу совсем не похоже, — корит Михаил. — Скорее на любовное письмишко. Так что не нагоняй страстей, братец.
— Пахнет от письма вкусно, — согласился казак.
— На окно тогда посматривайте, — прошу хотя бы об этом и спешу на двор.
— Хочешь, отца попрошу, он и тебя в столицу отпросит⁈ — Шутит Михаил в след. — Две свадьбы справим!
Дожить бы до утра, стучит во лбу безумная мысль. На седло взлетаю, как пружина. Мышцы отдохнувшие, сильные.
И куда⁈ В Поместье скакать за мехаром? Или послушно в пасть твари поганой идти?
А если это шантаж? И братцы мои под прицелом? Они ж как на ладони сейчас. Один залп ледяной шрапнели, и никто не спасётся. У них же с хмеля реакции никакой!
Ведь я уже больше не сомневаюсь, что тот, кто пишет мне эти записки — с оргалидами заодно.
Что ж. Разумным вариантом было бы просто вернуться в эскадрон и ждать. Но я направляю коня на набережную, где скачу мимо береговых позиций в сторону бухты Соболь. Огибаю вершину с артиллеристами, затем двигаюсь под укреплениями из мешков с песком, где дула пулемётов торчат. Казаки на меня посматривают с интересом.
Руки поднимают, здороваясь. Отвечаю всем кивками.
Облагороженная набережная под пригорком быстро переходит в галечный пляж, где значительно темнее, чем под позициями, где свет фонарей проведён электрический.
Мрачный пустующий пологий берег, крик чаек на фоне шума волн с неспокойного моря. И вот из мрака что–то светлое показалось впереди. Тонкая фигурка в летнем платье до голых пят, свободного кроя, подол которого вместе со светлыми распущенными волосами треплет ветерок. То задувает в сторону берега, подчёркивая утончённость, то отпускает, показывая, как красиво ложатся волосы на платье.
Девушка невозмутимо смотрит в сторону моря, и, кажется, что даже не замечает, как приближаюсь на лошади я. Хотя под копытами галька скрипит на весь пляж.
Первая мысль, что это просто случайная прохожая, которую бы следовало попросить уйти в безопасное место. Но шагов за десять притормаживаю коня.
На ней только платье, под которым явно нет больше ничего. Оттого она кажется странной, чересчур отрешённой.
— Простите, леди? — Зову её с седла.
Молчит! Нагнетая дрянную обстановку ещё больше.
Но ближе подходить решиться не в силах. Поэтому продолжаю:
— Это вы пишите мне письма?
— А кто же ещё, — отвечает негромко и начинает движение к воде. Волны едва достают босых ног, но вот уже окутывают собой.
С холодеющей грудью слетаю с лошади и, выпустив уздцы, спешу к девушке.
— Подождите, сударыня, — окликаю. — Не нужно!
— Что не нужно? — Говорит и продолжает уверенно заходить в воду.
Не знаю, что со мной. И чего боюсь больше. Что она воссоединится с монстром и устроит очередной кровавый хаос. Или что она просто хочет утопиться.
Кто она⁈ Зло во плоти или отчаявшаяся девушка?
А скорее девочка. За два шага до сближения, узнаю её.
— Вы дочь Третьякова, Анна, — ахаю и придерживаю–таки за талию сбоку, погрузившись в воду по сапоги, через голенище которых волны уже стали захлёстывать.
— Приёмная дочь Третьякова, — поправляет с нотками цинизма и, повернувшись ко мне лицом, прижимается ко мне сама, утыкаясь носом в китель.
— Не нужно идти туда, — шепчу над её макушкой. И отчаянно давлю липкие опасения, что реальность окажется куда страшнее. Что в объятиях моих очередной монстр.
И я прошу её мысленно, молю своими объятиями… не нужно продолжать то, что она задумала. Но можно ли верить пилоту дирижабля, который едва избежал смерти? Касатка, девушка, фиолетовый оргалид. Как легко удалось принять на веру нечто дикое.
А что до записок.
— Вы давно следите за мной? — Шепчу. — Спрашиваете своего отца обо всех моих делах?
— Почти год, как узнала о вашем существовании, — призналась и отпряла.
Посмотрела исподлобья глазищами во мраке чёрными. Будто двумя бездонными дырами до глубины души пробирающими. Но я борюсь с дурными мыслями и предрассудками, пытаясь воззвать к здравому смыслу.
Это всего лишь девочка. Капризная дочь влиятельного отца. А посему вопрос мой звучит следом в лоб:
— Почему вы не отбыли из города вместе с другими гражданскими, разве отец не переживает за вас?
— Я буду там, где будете вы, сударь, — заявила тихо, но решительно. И губы её задрожали, потупила взгляд. Может, опомнилась.
Перехватил резко и поднял на руки, перехватив под спину и коленки. Снова уткнулась.
— Где ваш экипаж? — Интересуюсь строго, желая тотчас же отнести её туда.
— Я пришла пешком, не утруждайтесь, — ответила, шмыгая.
Выходим на берег, подальше от воды.
Вот же дурак. Как я мог подумать. Да какой монстр⁈ Просто ребёнок, у которого может и с головой не всё в порядке. Поэтому Третьяков с ней и мучается, не в силах оставить на попечительство прочих.
Лошадь заржала и рванула от меня. Вроде спокойная всегда была. А тут…
Посветлел едва заметно берег. Захихикала девушка в моих объятиях. И меня тут же накрыло жгучее покрывало ужаса. Обернулся!
В воде пурпурный блеск и я забываю, как дышать. Шагах в тридцати, на глубине метров двух–трёх есть что–то ужасающее!!
Фиолетовый оргалид пришёл⁈
С бешеным стуком в груди, затаив дыхание, опускаюсь на колени вместе с девочкой и укладываю её на гальку. Нужно просто прижаться к земле, просто прижаться. И тогда шрапнель возможно лишь ранит.
— Анна, — шепчу ей. — Пожалуйста, прекратите шуметь.
И как назло, распластавшись на спине, девочка начинает елозить руками и ногами по гальке.
— Перестаньте, — рычу на неё, взбираясь сверху и придерживая руки.
— Мне так нравится вас злить, — выдала игриво, не отрывая от меня неожиданно жгучих глаз. Волосы её разбросались вокруг, легли на камнях, дополняя дьявольски красивую картину.
Прижимаю с силой, замирает. В глазах тревога.
А затем она вдруг резко поворачивает голову в сторону моря и начинает что–то шептать!
Поворачиваю и я, затаив дыхание. Монстра нет, и блеска на волнах не улавливаю. Но всё равно чертовски страшно. Анна всё лепечет.
Опускаюсь к ней, чтобы услышать.
— Мы единственные в этом мире, кто может помочь, — шепчет мне прямо в ухо, как одержимая. — Единственные. Понимаешь? Иногда не понимают и они, думая, что ты это Он. Но больше Они не допустят ошибок. Каждый раз я гневалась на них, доставляя им боль. Они расплачивались не меньше твоего. Не вздумай помыслить, что мне всё это нравится.
— Вы о ком, Анна? — Спрашиваю, приподнимаясь.
И получаю такой встревоженный взгляд, что сжимается всё внутри. Будто я под прицелом сейчас. И она это видит!
— А вы так и не поняли, Андрей Константинович? — Спрашивает с издёвкой.
И я понимаю, что прямого ответа от неё дождаться не выйдет. Это её игра, на нервах или на чувствах…
— Зачем вы позвали меня сегодня? — Спрашиваю, чувствуя внутри нарастающий гнев.
— Соскучилась, — кривляется.
— Откуда вы узнали о «Чёрной бестии»? Ваш отец вряд ли был осведомлён в подробностях.
— Ах да, совсем забыла о четвёртой, — раздалось хищное, и Анна снова впилась в меня почерневшим взглядом, вероятно, чтобы просверлить насквозь. — Знаете, я даже начинаю ревновать.
— Юная леди, вам пятнадцать, что за бред? — Возмутился, решив всё же подняться.
Но Анна уцепилась сама!
— Мне не пятнадцать и вам не девятнадцать, сударь, — прошипела. — Что? Хотите и дальше продолжить игру в благородного гусара⁈ Всё сами, да? Это ваше самое большое заблуждение, Андрюша. Мой милый Андрюша.
— Что вы себе позволяете?
— Увольте сударь, это Вы что–то себе лишнее позволяете, сидя на мне, как насильник! — Заявила вдруг громко и завизжала. — Помогите!!
Со стороны спуска к берегу суета, люди приближаются с фонариками.
— Анна Ивановна! — Кричат и бегут к нам целой толпой.
— Я здесь! — Отозвалась, вцепившись ещё крепче. А сама ещё и посмеивается гадко.
— Доложите майору! Нашли! — Кричит первый радостно, и вероятно рассмотрев картину восклицает: — А ну руки убрал, гнусный насильник!
Вырвался кое–как из цепких лапок. А на меня уже винтовки уставились.
— Поручик гусарского полка, какой позор, — усмехнулся бородатый прапорщик и кивнул позади идущим. — Доложите коменданту, что его дочь спасена.
Услышав это, один из обер–офицеров побежал обратно.
— Берег не безопасен, здесь оргалид, — говорю, вставая на ноги.
— Пулемётчикам это скажите на набережной, сударь. Вы арестованы! — Заявил подошедший капитан.
Сразу с трёх сторон надвигаются полицейские меня вязать. Похоже, дочку Третьякова давно уже ищут.
Галька трещит под копытами, конница набегает со стороны, откуда я пришёл. Казак Степан на ходу спрыгивает, винтовку из–за спины доставая.
— А ну назад, служивые! — Гремит здоровяк. — Дула свои от князя убрали, пока в узел не завязал вместе с культяпками.
— Эй, эй, ты чего⁉ — Возмущаются полицейские, отшатнувшись. — Он же на дочку коменданта взобрался, все видели.
Как раз Анна бросилась в объятия капитана полиции и сразу же ослабла. Тот на руки и подхватил притворщицу.
Михаил и Вадим тоже спешились, за рукояти саблей ухватившись.
— Я всё видел, обвинения абсурдны, — выпалил Вадим.
— И я, — добавил Михаил. — Он её из воды вытащил и хотел помочь. Посмотрите на его мокрые рейтузы. И её подол.
— А ещё она записку ему прислала о встрече, я сам передал от посыльного, — добавил Степан. — Андрей, покажи для правды.
— Ну–ка, — кивнул мне полицейский, продолжая держать на мушке.
— Это ничего не меняет, — заявил капитан с девочкой на руках. — Анна Ивановна звала на помощь, когда мы их застали.
В карман полез, а что делать.
— Не надо! — Воскликнула вдруг плутовка, подняв голову. — Он спас меня, это правда. А теперь прошу вас, отвезите домой.
Полицейские выдохнули, убирая оружие.
— Прошу просить за недоразумение, сударь, — извинился капитан и откланялся.
Анна успела скользнуть по мне раздосадованным, а то и мстительным взглядом. И мне вдруг стало страшно за друзей.
Поэтому я поспешил сказать ей в след:
— Если вам угодно сударыня, я приеду проведать вас в понедельник.
— Угодно, сударь. Где найти знаете, — ответила радостно, состроив довольную мину.
Двоякие чувства теперь. Если она связана с оргалидами, мне стоит узнать об этом побольше. А если просто дурачится, то в этом тоже следует удостовериться.
Но я уж точно не сумасшедший, блеск от шкуры Фиолетового ни с каким не перепутаю.
Он был здесь! Но атаковать не стал.
Лошадь мою казаки с поста неподалёку выловили.
— Зря ты с малолеткой связался, — заворчал Михаил по дороге обратно в трактир. — Слухи о младшей дочке Третьякова ходят разные. И все дурные.
— Да влюбилась она в него, разве не видно, — прокомментировал Степан. — Пару годков подождать и невеста знатная будет. По ней видно, породистая.
— А ты у нас эксперт, — усмехнулся Вадим. — Через год у неё уже другой на уме будет. А через два третий.
— Что за слухи? — Поинтересовался я.
— Говорят, она по два–три дня попадает невесть где. А потом её находят в чём мать родила, то в парке городском, то на набережной за сорок километров от именья.
— И всё замалчивается?
— Да, всё замалчивается. С умом девка не дружит, вот и всё, — заключил Михаил. — Так что ты не лезь лучше вообще. С глаз долой — из сердца вон.
Вернулись в трактир. И подумал я, что друзья мои как чуяли, отправившись за мной. И выручили в итоге. А то потом объясняй Третьякову, что я не собирался её насиловать. Зная позицию принцессы, комендант меня в порошок сотрёт по любому поводу.
Как минимум бы за решётку на неделю посадил. А у меня каждый день на счету.
Время позднее. В заведении народа поменьше. И Ильи с дружками уже нет, что порадовало.
— Угощаю, друзья, — заявил я за столом. — Гуляйте, братцы…
К полуночи решили закругляться. А тут подполковник меха–гвардии Константин нарисовался, когда я уже охмелел прилично. А я и подзабыл, какой он мощный верзила, глаза чёрные, как две сквозные дыры в бездну. Волосы каштановые вообще никак не вяжутся с образом.
Надо же, сам пришёл. Никак не ожидал его увидеть. А он уселся за стол и мне кивнул приглашающе.
Так, похоже, Илья доложил, что я здесь.
Пошёл к его столу.
— Вы позволите?
Кивнул. Но стоило мне пристроиться на стуле, выдал жёстко:
— Просто скажите мне, поручик, почему вы всё ещё здесь.
— Я не мог бросить службу, а если уйду в самоволку, меня арестуют на вокзале в Иркутске, — ответил, понимая, о чём он. — Но это похоже на отговорку, согласен. Не проходит и дня, когда я не думаю о ней. Когда не корю себя за то, что сделал. Как мне быть, скажите?
Впился взглядом, словно к стене клинками припёр. Изучает минуту.
— Вы пьяны, князь, — заключает. — Не знаю, почему теряю с вами время. Наверное, всё дело в том, что нам нужна наша Агни.
— Почему принцесса не попросит своего батюшку, — выдавил.
— Вы в своём уме? За обсуждение подобного расстрел, — ответил, оскалившись. — Вам следует следить за словами, Андрей Константинович.
— Виноват, товарищ подполковник.
— Довожу до вашего сведения, князь, что суд состоялся. По телеграмме вчерашней отрапортовали. Её разжаловали до капитана и определили в Иркутское училище мехаводов преподавателем. Вы улыбаетесь?
— Значит, не всё так плохо.
— Пришла вторая телеграмма сегодня днём, — продолжил со скептическими нотками. — Агни бросила службу, нарушив приказ. Теперь мы потеряли её из виду. Но это не самое страшное. Ей грозит заключение до пяти лет колонии, если полиция её найдёт. Такого рода заключение для неё равносильно смерти. Анастасия Николаевна заняла принципиальную позицию, что всё должно быть по закону. А я не могу. Поэтому готов посодействовать тебе с увольнением в Иркутск. Моих полномочий достаточно, чтоб отпросить тебя у комполка на месяц по особому поручению, какую–нибудь бумагу в канцелярии Третьякова состряпаем.
— Не понял, это не будет легально?
— А тебя это заботит?
— Не особо, — признался.
— Только ты можешь повлиять на Агнессу, чтобы она явилась с повинной. Иначе наломает ещё больше дров.
— Я готов. Что от меня требуется?
— До вторника я решу вопрос с вашим командиром, в среду планируйте отбытие на поезде. Билеты за мой счёт. На расходы получите ещё двести рублей.
— Средства на все расходы я найду, — настаиваю.
— Да бросьте, мне известно в каком состоянии ваш капитал, князь. Вы даже боксировали, чтобы заработать хоть какие–то средства для существования. Знаете, это достойно уважения. Когда узнал, через что вам пришлось пройти, изменил о вас мнение.
Кивнул, насупившись.
Чую затылком, что все трое моих товарищей посматривают сюда, готовые в любой момент сорваться и броситься на матёрого гвардейца с кулаками. Они даже перестали непринуждённо болтать. Затаились.
— К сожалению, мнения о вас не изменила принцесса, — оговорился Константин. — Даже я, второй человек в гвардии, не в силах понять её тревог и мотивов. Похоже, они идут ещё с того времени, когда был жив ваш батюшка. Именем императора мне запрещено совать свой нос. Но коль мы перешли на неофициальные дела и интересы наши схожи, может, вы поведаете причину такой неприязни к вам?
Похоже, подполковник не совсем понимает, что произошло. И какие беды я несу мехаводам.
Я пью эрений в момент опасности, как чёртов оргалид. При этом металл, из которого состоят кольца мехаводов, никак не защищает частицы.
Я намного быстрее восстанавливаю повреждения мехов. А ещё могу создавать машинам новые детали ценой эрения.
Я могу запустить мехара без кольца.
А ещё я привлёк внимание странной девочки, которая возможно связана с оргалидами.
Не исключено, что она пилотирует Фиолетового.
Даже в мозгу проговаривать такое страшно.
И не потому, что в ней таится невероятная разрушительная сила. Мысль пугает о том, что её нужно убить. Пока уязвима, пока человек.
Взять грех на душу и прекратить это зло.
А если она окажется просто глупым ребёнком, который с помощью лжи привлёк к себе внимание, прощу ли себя за это?
Что мне остаётся?
— Андрей Константинович, простите, я дождусь ответа? — Обозначается подполковник, похваставший к слову, что он второй человек в меха–гвардии.
— Не думаю, что вы действительно хотите это знать, товарищ подполковник, — ответил и посмотрел на него пристально.
Впервые в его тёмно–карих глазах проскользнула тревога.
— Знаете, князь, мне стоит поблагодарить вас за спасение наших шкур в училище. Ведь это вы оживили боевую машину Суслова и отогнали Синего, — сменил тему гвардеец, не решившись настаивать на прежнем.
— Не стоит.
— А затем добили его виртуозно из корабельного орудия уже на верфи, — добавил с иронией. — Я не спрашиваю, как вы вырастили руки. Меня мучает вопрос, где же была Агнесса всё это время?
Похоже, он знает чуть больше, чем я думал.
— Мы управляли вместе, — признался.
Константин взялся руками за лицо. Растёр его.
— Впервые такое на моём веку. И как? — Выдал.
— Не очень удобно.
— Ясно, — хмыкнул подполковник. — Но Синий оргалид… Вы очень сильно хотели его убить, раз полезли под бомбардировку вместе с девушкой, которую, вероятно, любите.
— Это тот самый гад, что убил всю мою семью девять лет назад, — признался.
Константин отшатнулся, откинувшись на спинку стула. И призадумался.
— Вот даже как, — произнёс на выдохе.
Я опустил голову, сжимая кулаки. Теперь мне ясно, как никогда, что за той тварью стоял Фиолетовый. А Синий, которого я прикончил, лишь пешка.
Гвардеец вскочил вдруг.
— Простите меня, — выдал, неоднозначно кривясь. — Я свяжусь с вами позже. Готовьтесь к отбытию в Иркутск. Всё остаётся в силе.
— Спасибо сударь.
— Не стоит, я люблю Агни не меньше вашего. С той лишь разницей, что как отец.
Когда он ушёл, я не сразу поднялся из–за стола. Даже когда почуял на затылке прожигающие взгляды товарищей.
В понедельник мне нужно решить что–то с Анной.
А во вторник я должен собраться в Иркутск. Хотя бы формально. Если у подполковника получится, у меня появится официальный отпуск, в который меня никто не хватится. И можно спокойно расправить крылья на Медведе, не заботясь о периодической явке на службу в эскадрон.
До Иркутска на поезде двенадцать дней. А значит, чтобы добыть нужное количество эрения у меня чуть больше недели. И этого катастрофически мало.
Поэтому вижу только один вариант. Как только решу все формальности, мне нужно отправиться на Хоккайдо.
В логово ненавистных тварей.
Владивосток. Поместье Третьякова.
17 июля 1905 года по старому календарю. Понедельник.
9:55 по местному времени.
Поместье коменданта, стоящее практически на берегу, вообще не пострадало за две страшные атаки. Даже облицовка довольно крупного здания не посечена, все деревья в парке целы. В прошлый визит не обратил на это внимание, ибо вечером пришли. А теперь светло и ясно, как в Божий день, что странностей вокруг Третьяковых всё больше.
Через ворота меня не пустили.
— Господин Третьяков в администрации, как и положено, — заявляет полицейский. — А его дочь под домашним арестом. Все визиты к ней запрещены. Особенно ваши, господин Сабуров.
Откланялся, едва сдерживая оскал. Похоже, поисковая группа что–то растрепала о сцене на пляже.
Пошагал вдоль забора в сторону особняка в надежде, что девушка увидит меня из окна.
Увидела.
И прямо в ночной сорочке полезла через окно с третьего этажа! Выкинула вязанку из тряпок и ловко спустилась. А потом рванула со всех ног через сад ко мне.
— Сударь! Вы пришли! — Воскликнула, хватаясь за кованые чёрные прутья.
Вся растрёпанная, белки глаз красные, мешки под глазами. Будто всю ночь проплакала.
Под солнечным светом уже не кажется столь ужасной. Несчастный ангел разве что.
И почему я вдруг так ожесточился на неё? Поддался на её игры?
Но всё же.
— Леди Анна, мне нужно задать один очень важный вопрос, — начал строго, настроившись на нужный лад.
— Какой же? — Отшатнулась, и словно опомнилась от наваждения, нахмурившись.
— Причастны ли вы к нападениям оргалидов на Владивосток? — Выпалил.
И сам ощутил, как нелепо звучит мой вопрос. Стоит только взглянуть на это хрупкое создание. Однако позавчера всё виделось иначе.
— Вам так важно? — Усмехнулась хищно, нисколько не удивившись такому заявлению. И снова подогревая меня своей игрой.
— Да или нет. Просто ответьте, — настаиваю.
— Вы только по этой причине явились сюда? — Укорила, раздувая ноздри и отступая от забора. — Выяснить всё и сразу? А так бывает? Какое же заблуждение вижу в ваших глазах, Андрей Константинович. В глазах всех людей, кого встречаю. А знаете, что истина?
— Поведайте, — подыгрываю.
— То, к чему человек приходит сам. Истина в осознании. Без манипуляций, без угроз. В познании магии космоса самостоятельно. Их философия такова. В ней суть всего, что нас окружает. Познание — это смысл сущего, — выложила целую тираду.
Даже не знаю, что на такое ответить. Ум за разум? Или Третьяков переборщил с её домашним образованием? И всё же кое–что настораживает.
— Их, это… кого? — Прошу пояснений.
Посмотрела с некоторым недоумением, будто я должен знать все её якобы прописные истины.
— Что вам мои слова, сударь? Они решат ваши терзания? — Ушла от прямого ответа после недолгой паузы и усмехнулась.
— Я не знаю, Анна, чего могу добиться от вас. Но есть вещи, которые вы не могли знать. Но всё–таки их знаете.
— Снова вы про зазнавшуюся выскочку. Теперь я ненавижу её ещё больше, — бросила и спросила вдруг, сузив глаза: — а скажите, Андрей Константинович, к выходному мундиру гусара разве полагается револьвер?
В груди похолодело.
— Вы о чём? — Спросил, но неуверенным голосом явно выдал себя.
— Револьвер у вас под кителем сзади, — ответила холодно и добавила с насмешкой: — вы пришли меня убить?
Я действительно притащил с собой револьвер, который нашёл в пещере. Там ещё много интересного барахла, в котором Фёдор даже не копался. Да дворецкий ничего практически там не трогал. Оставил, как есть. За исключением вещей, необходимых для работы в кузне.
Уличённый я отступил от забора, не отрывая от неё взгляда. Как она… вообще поняла⁇
Не важно.
В её тёмно–карих глазах разочарование. На лице обида ребёнка, смывающая чистой водой всю мою решимость, как грязь с брони меха. Как я мог?
Взяв отцово оружие в руки, думал, увижу всё, что потребуется. Услышу всё, что нужно. Дабы легко спустить курок.
Но кто я таков, что возомнил себя судьёй и палачом?
Анна шла в воду к фиолетовому оргалиду, как к союзнику⁈ Может, просто хотела утопиться. А мне померещилось. Мне… совсем недавно я выпил весь эрений из кольца. А ещё умею растить металл из меха с бешеной скоростью. Это в ней я увидел монстра?
Она просто маленькая, одинокая девочка, обиженная на меня, а возможно и на весь мир. Теперь мысль о том, что я спустил бы курок, становится до омерзения противной.
— Простите меня, — выдавил и отвернулся, ощущая глубочайший стыд.
— Спасибо, что проведали, сударь, — раздалось с досадой после недолгого молчания. — Благодарю, что не пристрелили.
— Я бы не смог.
— Я знаю… — ответила на выдохе устало.
Развернулась и пошла прочь, напевая себе тихо под нос какую–то мелодию, совершенно мне незнакомую.
20 километров от Владивостока. Поместье Сабурова.
18 июля 1905 года по старому календарю. Вторник.
7:55 по местному времени.
Подполковник прибыл на мехаре в синем мундире, как гром среди ясного неба, приземлившись у ворот перед постом. Грибоедов примчал докладывать, но гвардеец его тут же отправил:
— Занимайтесь, товарищ ротмистр, дело не к вам.
С командирским планшетом наперевес Константин перепугал всех гусар пока шёл со мной до сарая. Где мы благополучно закрылись.
А что ему ещё можно предложить для конфиденциального разговора, на который он напросился?
— Мдааа, хоромы, — окинул взглядом наш жилой сарай и уселся на табуретку перед столом, куда сразу и кинул планшет небрежно.
— Дом уже построен, осталась внутренняя отделка, — ответил, почему–то оправдываясь.
— Сойдёт потом за гостевой, согласен, — прокомментировал с иронией и стал расстёгивать планшет. — Присаживайтесь, князь.
Пристроился напротив. И стал наблюдать, как подполковник выкладывает бумаги на стол.
— Приказ по вам сегодня до полудня прибудет в полк, — первое, что говорит по делу. — Командировка от сегодняшнего дня по двадцатое августа с возможным продлением, по поручению высшего командования, с запретом разглашения задач, о чём помечено. Поэтому вы не обязаны никому ничего объяснять.
Подаёт командировочный с красным штампом канцелярии Третьякова и с надписью «цель командировки: строго конфиденциально».
— Ваш билет, — говорит, протягивая механически напечатанный плотный бланк. — Отбытие завтра в семь утра. Два последних вагона — пассажирские, остальные под военные нужны. Теперь возят гражданских так, а скоро ни одного вагона не будет. Под вас всё купе, чтобы не было соблазна с кем–то болтать.
— Понял, — ответил.
А сам думаю, как теперь из этого выкрутиться! Я ведь на Медведе туда собрался, а не на поезде. Загвоздка в том, что гвардеец не должен даже помыслить, что у меня есть мехар. Поэтому делаю озадаченный вид и слушаю внимательно дальше.
Константин разворачивает плотный лист, который выходит на полстола и оказывается картой Иркутска.
— Будем надеяться, что Агни к вашему прибытию не покинет столицу или её не поймают, — говорит попутно. — У неё есть одна особенность, она не любит, когда вокруг много людей. Поэтому вокзалы и порты исключены. Экипажи на выезде проверяются, Агни не глупая, чтоб так попасться. Надеюсь, что так… Я уже послал несколько телеграмм своим людям, которые проследят за кордоном города. Но вас это не должно заботить. Ваш поезд прибывает в Иркутск 31 июля в 11:51, у вас будет время разместиться в гостинице. А в восемь вечера вы встретитесь вот по этому адресу с детективом. Или по одному из этих. Какой именно будет адрес, уведомит мой человек, который вас встретит.
Твою дивизию. Меня ещё и встречать будут!
— Почему столько вариантов? — Окидываю взглядом карту, где улиц не счесть.
— Частного детектива подберём пока вы в пути. Это дело не быстрое. И не каждый согласится отдельно от властей искать особо опасного дезертира. Имейте в виду, вашей задачей не является поиск Агнессы. Помните, она уже в розыске. Вы не являетесь профессионалом в этой области, поэтому вероятнее всего выдадите себя и подставите детектива. Именно его задачей будет деликатный поиск, вашей же — убедить девушку явиться с повинной, когда он её найдёт. Скорее всего, мы обставим всё так, будто она тяжело заболела, что явилось причиной отсутствия. Это смягчит её вину ещё больше.
— Она не станет лгать.
— А её никто и не будет спрашивать. Подкупим врача, он сам всё доложит куда следует. Так, и последнее. Командировочные расходы.
С этими словами достаёт две пачки рублёвых купюр.
— У меня есть деньги, — отказываюсь принять.
— Можете не тратить, вернёте по возвращении. Но мне так спокойнее, — настоял на своём гвардеец и дальше по делу. — А теперь пробежимся по плану города…
Обвёл карандашом несколько адресов своих друзей, которые будут осведомлены о проблеме и которым я смогу доверять. Заштриховал улицы, на которые мне не стоит тратить время. Поставил звёздочки в местах, где любила бывать Агни. Последнее просто для сведения, в случае если детектив что–то упустит.
За полчаса всё обговорили и подполковник отбыл. Дав рекомендацию напоследок, чтобы в столице я сменил гусарский мундир на гражданский костюм, желательно побогаче. А средства взял из командировочных расходов.
К вечеру прибыл гонец с приказом, о чём я узнал, когда вызвал ротмистр.
— Убываете в столицу по особо секретному заданию, как интересно, — усмехнулся Грибоедов, изучая меня внимательно. — Свезло, аль нет. На совести вашей, товарищ поручик. Командировочный, как понимаю, товарищ подполковник уже вручил.
— Так точно, товарищ ротмистр, — отвечаю чётко, а на душе почему–то совестно.
Бросаю братцев, вот почему.
Но не так, как он думает.
Получив пожелания счастливого пути, покинул командный блиндаж с тяжёлым сердцем. Но вскоре озадачился уже реальной проблемой.
В Иркутск я прилечу на Медведе, за полдня я доберусь туда.
Если не сяду на поезд завтра утром, подполковник узнает и всё отменит. Если не сойду с поезда в Иркутске — вызову подозрения. А пилить двенадцать дней по железной дороге — это бесполезная трата времени. Времени, которое рассчитываю потратить с пользой!
Поэтому лихорадочно строю свой план.
Подключив и Фёдора, который толком ничего посоветовать не смог. Разве что предлагает с поезда сойти на первой же остановке. А затем вернуться на предпоследней.
Я и сам об этом думаю. Других вариантов нет.
Сборы с вечера. Гусарский мундир повесил в шкаф бережно и одел отцовский костюм, который теперь из–за мышц еле натянулся в груди, плечах и руках.
Сумка небольшая с документами, да и вся поклажа.
Поскакал с сопровождающим гусаром, чтоб потом лошадь казённую в эскадрон вернул.
В 6:05 я уже на месте. На вокзале пусто, кто бы мог подумать.
Полицейских нарядов и военных патрулей шныряет больше, чем гражданских.
Поезд уже у перрона. На платформах эшелона груды покорёженных орудий и корабельных частей, скорее всего с Находки. Знаю, что многое могут ремонтировать и здесь. А это, скорее всего, уже на переплавку. Ближе к носу грузовые вагоны, в один целая вереница рабочих, грузят крупные зелёные ящики.
Не успел толком осмотреться, полицейские подскочили, а следом и военный наряд.
Предъявил документы, проверяющие переглянулись. Посмотрели на меня внимательно и дальше пошли шерстить.
Посадка началась за сорок минут до отправления. Пассажиров стал пускать через второй вагон худощавый мужичок с подкопчённым лицом в засаленной форме кондуктора со стойким запахом перегара. Желающих покинуть Владивосток собралось не так много. Всего двенадцать человек, не считая меня. Но все с огромными баулами, в отличие от меня. В основном пожилые, два господина за сорок и беременная барышня с перепуганными голубыми глазами навыкате. И мать с ней такая же.
Один из мужчин показался мне странным сразу, на меня косился всё время, пока не прошёл в вагон первым. А когда зашёл я, он стоял на проходе у перил в конце, и посматривал, как неуклюже ищу своё купе.
Усевшись на твёрдую скамейку в купе, я посмотрел на скрутки матрасов с подушками вверху с твёрдым убеждением, что всё это мне не понадобится.
Поезд тронулся с опозданием на семь минут. И двинулся очень тяжело.
Выждав четверть часа, я высунулся в коридор. Подозрительного мужчины уже не было. Кондуктора застал в его маленьком открытом купе за стаканом с самогонкой и малосольными огурцами.
— Кипяток будет готов не раньше, чем через полчаса, кружку выдам, — начал с ходу. — Туалеты откроем через час, когда проедем городскую зону. Бельё на верхней полке. Ещё остались вопросы, барин?
— Я не увидел в расписании остановок. Когда прибываем в Угольный?
— Эх, барин. Военный эшелон же, до Хабаровска без остановок чухаем.
Секунды три стою ошарашенный, пока кондуктор не обозначается:
— В Угольный, барин, могли бы и на лошадях. Ток у вас же билет до столицы.
— А, да, да, — отмахнулся и обратно пошёл.
И что теперь делать⁈ До Хабаровска двое суток. У меня ни еды, ни воды нет. Может, поэтому мужик на меня косился? Подумал, что я вор?
Вернулся в купе. Уселся на лавку и посмотрел через окно с досадой. Местность перебирается, уносясь, ближе деревья мелькают быстро, чуть подальше уже медленней тянется. Но километр за километром я удаляюсь от цели.
Уже и лес незнаком, просветы с полями не облагороженными. Дорог не видно, всё дичает.
Да я и сам дичаю от злости. Только на кого мне злиться? На себя.
Окно дёрнул сверху, и звук в купе ворвался с ветерком и железнодорожными перестуками. Отлично.
Немного поразмыслив, обратно поднял форточку. И вышел к кондуктору, заметив странного мужика, который снова встал там же, вероятно, чтоб на меня посматривать.
В купе захожу, встречая встревоженный и недоумевающий взгляд работника поезда. Десять рублей ему сую. Берёт не спрашивая.
— До Иркутска меня не беспокоить, — говорю хмуро. — Выполнимо?
Кивает испуганно.
— Надо будет, сам выйду за кипятком и прочим, ясно?
Снова кивает, деньги к груди прижимая.
Возвращаюсь в купе и закрываю дверь на защёлку. Снаружи её теперь может открыть только кондуктор специальным ключом.
Выжидаю ещё. Но сижу, как на иголках.
Лес проехали, луг начался. Деревушка на горизонте, трубы печные дымят. Мост через реку проезжаем, дальше каменистая местность пошла. Карьер целый вырыли. Снова лес…
Отважился. Опустил форточку донизу! Сумку с документами за спину перебросил и полез. За выступы снаружи уцепился, для ног не сразу нашёл. Вылез полностью! Чуть не сорвался. Но помедлил падать. Правой рукой держусь, левой форточку снаружи закрыть пытаюсь, или хотя бы прикрыть, чтоб в коридоре не задувало.
Пробую по чуть–чуть поднять. Доходит, но щель остаётся. Так не пойдёт! Назад спускаю и теперь с размаху толкаю, успевая в последний момент пальцы убрать, чтоб не прищемило.
Защёлкивается окно! Всё, обратного пути нет.
А за спиной снова овраг начинается. Тьфу, как по закону подлости. Пальцы быстро немеют, ветер хлещет в лицо. Под ногами по рельсам мощно перестукивает. Заветный лужок впереди.
Подгадываю и отталкиваюсь посильнее! Ноги жёстко встречаются с землёй, инерция толкает мощно, и я качусь вперёд, собирая спиной все кочки на пути.
Распластавшись, лежу в траве и слушаю, как уносится всё дальше поезд.
Переведя дух и собравшись с мыслями, поднялся, отряхнулся, заправился и двинул обратно вдоль железнодорожных путей. А вскоре и по ним. До первой дороги, куда затем повернул. Добрые люди подсказали направление, и вскоре я вышел к селу, где даже нашёл столовую работяг. Там за две копейки поел супа и яичницу, да двинулся в путь уже на повозке, попутно трясущейся во Владивосток.
Уже ближе к знакомым районам навстречу пронёсся взвод гусар, а за ними ещё и отряд казаков.
— Это они в Находку, беда там, — прокомментировал дедуля, хотя я и не спрашивал. А наоборот вжал голову, чтоб меня случайно свои не узнали. Но это вроде были и не свои.
Свои ждали в Поместье, куда мне соваться уже нельзя. Поэтому в полузаброшенной деревушке неподалёку я дождался вечера, выслушивая сплетни бабулек на лавке. И выдвинулся значительно левее лагеря эскадрона к берегу. Где стоят караулы, знаю, смены и маршруты патрулей тоже известны, поэтому двигаюсь уверенно, но всё равно страшно!
Добравшись до воды, пошёл на юг к нашему утёсу. Когда пологий берег стал подниматься, я спустился к воде.
Фёдор с лодкой ждёт в условленном месте. На камушке присел, лодка рядом на волнах покачивается.
Свистнул ему, дед сразу встрепенулся и мне помахал. Вижу, что винтовку в лодку убрал. Похоже, с ней дежурил. И зачем?
В воду по пояс пришлось заходить. Фёдор помог взобраться.
— Ух Андрюша, заставил же ты меня волноваться, — заворчал. — Поешь, голодный, небось.
Картошку варёную с куриной ногой мне подал, огурец свежий вручил, каким убить можно.
— Компот яблочный, очень хороший, — бидон потряс радостно.
Накинулся я, будто неделю не ел.
— Я Азарова уговорил, пост часового сдвинули, — рассказывает дед. — Сказал, что ты беседку отцову восстановить хочешь. Так что скоро до тоннеля докопаем под видом устройства фундамента. А то угольные запасы кончаются уже. Через воду таскать — дело неблагодарное.
— Всё у тебя схвачено, — хвалю его с набитым ртом.
— Это мой караул, Андрюш, несу службу вот уже девять лет, — ответил и посмеялся себе под нос.
Собрались, поплыли, как воры. Теперь страшно вдвойне, с высокого берега любой нас увидеть сможет, если захочет. Но обошлось. Скинул вещи, оставив сумку с документами в лодке, занырнул.
Когда вышел в пещере и врубил свет, на душе спокойнее стало.
Сейчас это моё пристанище. На турниках одеяла сушатся. Ну дед, затащил–таки.
Фёдор снаружи страхует, за документами смотрит. А я разжигаю жаровню, чтобы быстрее обсохнуть.
Недавно дед показал мне, как эрений из сердец оргалидов варить. Ничего сложного, главное за степенью жара следить.
Жалко его. Иногда смотрит так, будто прощается. Всё мне рассказывает, будто боится помереть, чего–то не передав.
Убедившись, что одеяла уже сухие, укладываюсь спать. Чтобы ещё до рассвета отправиться в путь за сердцами своих врагов.
Хоккайдо ждёт. А вот оргалиды вряд ли.
Будет им сюрпризом.
Поместье Сабурова. Медвежья пещера.
20 июля 1905 года по старому календарю. Четверг.
3:50 по местному времени.
Фёдор будит, как условились. Но вскакиваю я с острым чувством тревоги.
— Документы спрятал?
— Да, всё в сарай отнёс в подвал под брезент несгораемый, — отвечает и два котелка суёт. — Каша здесь, а тут чай. Позавтракай, Андрюш.
Оказывается, в пещере и жить можно. В одной из ниш, с решёткой в полу, труба выведена с пресной водой, которая бежит, если вентиль открутить. И помыться, и попить — пожалуйста. А скоро и продукты через сухой тоннель таскать можно будет.
Не жизнь, а сказка.
Взбодрившись холодной речной водицей, одеваю высохшие вещи. Собравшись с духом, подхожу к Медведю, который торжественным блеском приветствует меня. Надеваю кольцо и касаюсь знака под щитом кабины. Мехар реагирует на магию мгновенно, и броня, раскрывается, словно лепестки цветка, приглашая в рубку управления.
— Медведь слушается тебя всё лучше, — комментирует Фёдор, стоящий позади.
— Агни вызывала своего меха мысленно, и он к ней бежал. А я… жалкий дилетант.
— С пятью частицами в кольце такое не мудрено, — усмехнулся старый плут, из которого иной раз правды не вытянешь.
Вот и сейчас он удивляет познаниями. Выдав вдруг наставнически:
— Две частицы в кольце — прочная связь, три — можно изменять форму клинков и крыльев, четыре частицы даруют скорое восстановление. А пять — это мысленный призыв. Так у пилотов гвардии, чем больше частиц в кольце, тем интереснее магия и больше возможностей.
— А шесть частиц что дают?
— Не ведаю, князь. Твой отец говорил, что с шестью частицами эрения человек не справится, сойдёт с ума или умрёт. С пятью не всякий гвардеец совладал на его веку. Сам батька твой давно пятую заслужил. Но знали и он и император, что не справится.
— Глупо.
— Что именно, Андрюш?
— Я видел, что у гвардейцев, пилотирующих мехары, по одной частице, у кого–то три. Почему не дать сразу по четыре, так машина будет эффективней. Какой смысл императору вводить правила с заслугами даже в этом. Всё равно, что одной артиллерийской батарее дать меньше снарядов специально. Вред только себе и товарищам. Подрыв боеспособности. Абсурд.
— Монарха холопу не понять, как и солдату генерала, — отвечает дед поговоркой, будто издевается.
— Я перестраиваю меха и без четырёх частиц, и восстанавливаю с двумя. Может, и с призывом по своим правилам обойдусь? — Спрашиваю, оборачиваясь к Фёдору.
— Суметь тебе не мудрено. Но много магических сил тратится, какие в бою пригодятся. Ты ж всю неделю спал без задних ног. Я же видел. А всё оттого, что крутил ты эту магию на пальце, злоупотребляя. Нельзя бросаться в крайность. Поумерь пыл, успокойся. Соберись и действуй обдуманно. Следи за светом в кольце, он о многом говорит. И предвещает.
Вот и наставник в Фёдоре проснулся.
— Я попробую, дед, — пообещал сердечно.
— Удачной охоты, князь, — пожелал и по плечу похлопал. — Ну, в путь, пока не посветлело.
Запрыгиваю в мехара! Дед подаёт вещь–мешок. Укладываю аккуратно в нишу перед собой. Пока ремни живенько застёгиваю, крышки кабины заезжают. Кисти на ручки! Ахает в груди. Подогретая жизненной силой полилась магия в металл! Загудел реактор, пробуждаясь.
Мышцы отдохнувшие, сил хоть отбавляй. Обзор круговой… боевая линза ясная… призрачные панели чёткие… Поехали!
Шаг за шагом грузным. Двинули! Вентиль раскрутил указательным пальцем машины уже виртуозно, поднимая заслон. Заряженный на бой двинулся, погружаясь в воду!
Всегда из пещеры выплываю, затаив дыхание, ибо ожидаю всё, что угодно. Ловушки, засады, сетки на голову, набрасывающихся мехаров, вцепляющихся оргалидов. Да что мелочиться, всех вместе.
Но в полумраке царит тишина. Пузырьки булькают успокаивающе.
В горизонтальном положении расправляю крылья и врубаю тягу, ускоряясь.
На этот раз плыву на север залива в мелководье. Дабы сбить с толку, если меня уже пасут.
Я бы сам так сделал на месте принцессы, выставив дежурство мехаров круглые сутки в районе последнего исчезновения Медведя с радара.
Зашёл в бухту Муравьиная, где из воды практически на берег пошёл к пляжу.
Стоило подняться из воды, появилось несколько синих точек на радаре у самой границы с юга. А вот и вы, голубчики.
Я уже прикинул, что радиус покрытия радара километров двенадцать, а значит, мехары будут здесь через три–пять минут.
Если пилоты, конечно, не задремали.
Поддав резко тяги, взмыл в воздух и, перейдя в горизонтальное положение, рванул от них на северо–северо восток по материку, постепенно набирая высоту.
Взмыв так высоко, что огней на земле не видно, попробовал выжать из Медведя максимум и вжал педали на полную! Перегрузка нарастает очень стремительно и болезненно, но, сжав зубы, терплю. Пока уже не замигало предупреждающе, высветив контур человечка. Похоже, машина чует и меня.
Чуть сбавил, но не сильно. Изучаю призрачные приборы, сопоставляя по возможности с ощущениями и восприятием окружающего. Цифр здесь нет, только геометрические фигуры в качестве пояснений высвечиваются. Язык мехара. К третьему курсу юнкер уже знает всё. И сейчас бы легко вычислил скорость полёта, высоту.
А я пытаюсь вычислить по очертаниям на радаре, где нахожусь. С собой у меня и бумажная карта Приморья, которую при случае можно и в кабине развернуть.
Убедившись, что погони нет, поворачиваю машину на восток, ориентируясь по компасу.
Время в кабине меха проносится, словно миг. Казалось, до рассвета ещё далеко, а вот он! Встречает меня солнце ослепительными лучами, озаряя белые облака.
Снижаюсь. Подо мной суша. Лес ковром, паутины речек и местами дорог.
Впереди уже виден синий морской горизонт.
И я снова ускоряюсь, но уже на высоте метров в пятьсот.
Только теперь всерьёз задумался о том, что с навигацией вообще не в ладах. А ещё придётся возвращаться.
На что очень надеюсь!
Вскоре несусь уже над морем, наблюдая за спокойной с виду водной гладью, встречая не частые крохотные корабли. Одинокие пароходы, рыбацкие лодки, малый сторожевой корабль с Андреевским флагом.
Спустя час лёту уже море сплошное без конца и края, что даже страшно. Будто мёртвое, до горизонта ни точечки. Поддав ускорения, рванул на всех парах, пока мгла не стала надвигаться внизу. Поначалу едва заметная дымка, но постепенно уплотняющаяся, пока уже не видно синего цвета под собой.
Приходится снижаться. Затаив дыхание, смотрю на радар. Красными точками должны отражаться оргалиды. Впереди показались первые японские островки, похожие на рифы. А следом возник из тумана, будто надвинулся высокий скалистый берег. И, кажется, что море здесь забушевало, с негодованием реагируя на незваного гостя. Бьются волны мощно, вода пенится. Ветер с воем доносит эхо, будто раскаты грома меня встречают. Сердце начинает долбить усиленно в тревоге.
Ведь я зашёл на территорию врага.
Холмы усыпаны зеленью под пасмурным небом. Даже через броню меха ощущаю кожей дикость, необузданность, первозданность.
Какие японцы, какие захваченные русские гарнизоны? Никого вообще.
Лечу на север вдоль по побережью. Высота триста метров.
По искажающей боевой линзе зелень яркая перекатывается. Тут же вокруг взглядом окидываю местность, а следом перевожу внимание на радар. Ручки чуть отпустил, ибо только заметил за собой, что слишком сильно сжимаю, кисти устали уже. И это ещё до драки.
Первые признаки присутствия человека возникают внезапно, когда резко кончается зелень, и начинаются расчерченные дорожками ровные рисовые поля. Сёла…
Вернее то, что от них осталось. Поломанные, частично обуглившиеся, полностью сгоревшие. Земля вся чёрная. Дальше простираются руины города, спускающегося к пологому берегу, где пристани полностью разломаны. Много разбитых, утопленных на мели лодок. Почерневшие доски, прибитые к берегу, как мусор, образуют целую свалку вдоль всего побережья километра на три вперёд.
Дальше виднеется маяк и там же каменный, полуразваленный форт. Через увеличение прицела в восемь крат распознаю пожжённый флаг Российской империи, который всё ещё развевается на шпиле маяка.
Людей не видно вообще. Зато просматривается ледяной блеск между домами, преимущественно подальше от берега.
Вот же твари.
С бешеным сердцем рвусь туда!
В одном квартале, среди двухэтажных домов, которые каким–то чудом миновали разрушений, целая стена изо льда, похожая на горный хребет. Одни горочки большие почти до самых крыш, другие поменьше, соединены колючей стеной.
При этом радар ничего не показывает.
Похоже, гнёзда свили, твари паршивые.
Метров ста не долетел, ледяные холмики стали раскрываться со стеклянным звоном, словно бутоны тюльпанов.
Радар замигал множеством красных точек прямо по центру!
Пока снижаюсь, что–то стукнуло по броне прямо перед носом! Следом ещё два раза, а затем вообще забарабанило, будто в град попал! Вижу полупрозрачные ледышки, которые в меня летят из раскрывшихся «кратеров». Приземляюсь рядом с первым! А из дыры паук белый выбирается с тонкими лапками. В полный рост метра два, а для меня сейчас жалкий коротышка. Башка высовывается безобразная, лапки ко мне потянулись.
Сжимаю рукоять посильнее, ударом наотмашь срубаю и лапки, и часть башки очень даже легко. А вот по «кратеру» клинок вскользь проходит, как по прочному металлу.
Не успел опомниться, дюжина пауков уже вылезла из других нор и на меня рванула. Стали прыгать, как полоумные прямо на клинок, которым я замахал поспешно! Посыпались лапки, жижа розовая потекла и забрызгала мне обзор.
С крыш полезли, на Медведя сверху прыгать начали. Тварь одна вцепилась, заскрежетало над головой противно. Педаль в пол! Поддал тяги, взлетая. Сбросил троих с высоты десятиметровой, и вдребезги! Заодно оценил сверху, как их много вылезло.
Рванул обратно, падая прямо на брюха и головы. Зазвенело и затрещало, раскалываясь, завопили оргалиды мерзко, разваливаясь под могучими металлическими ногами. К встряске в кабине быстро привык, ремни хорошо держат. Да и конечности в гнёздах помогают фиксации тела.
Машу руками под всеми углами, изрубая гадов. Кошу, как коса высокую траву на сено. Или повар на салат. Дышу в кабине ртом, будто уже на третьем километре, обдув едва спасает. Верчу головой больше положенного. Похоже, переволновался.
А теперь выдыхаю с облегчением.
Пауки хрупкие и глупые, лезут и лезут, сыплются, жижей обдавая. Хрипят противно.
Сзади всё же пытаются подкрасться и получают. Двое вцепляются в крылья, а я ими как ножницами, хрясь, хрясь, только стекляшки летят, и вяканье чуть ли не в ухо раздаются.
Ещё пять–семь минут и твари заканчиваются. Остаются ещё те, кто не сдох под грудой тел товарищей.
Задымились дома, загорелись, как солома! Отступаю, снова взмывая в небо. И вижу, как по полю огромный паук бежит к гнезду! Метров пять в высоту тварь, эта внушительная и пострашнее будет. Шкура голубым отдаёт. Лапища, как стволы деревьев, ряха страшная метр в ширину.
Проморозило грудь со страха. Выдохнул. Не дрейфь, Сабуров! Зубы сжал, руки на гашетки.
Вспоминая, как на скаку саблей рубил, также клинок выставляю и лечу навстречу. Работаю ногами, а поддавая тяги начинаю прямо–таки скользить по траве. Прицеливаюсь в голову с множеством глаз и восемью желваками, размером с бивни слоновые.
Но сразу достать не удаётся, мешают высокие в изгибах лапы, которые он чуть вперёд подобрал, чтобы меня встретить. Поэтому резко ухожу от столкновение влево и выбрасываю в сторону руку уже до отказа.
Клинок с критическим треском проходит их, срубая две. Обозначаются точки повреждений на панели, чёрт, напоролся на броню! От встречи с противником сотрясает, и даже импульс проходит острой болью до локтя. Но я терплю!
Делаю вираж и запрыгиваю уже сверху на покосившуюся тварь, вонзая лезвие в башку! Пробивает на ура, заодно прекращает ужасающий рёв. Клинок выходит снизу и вгоняется в землю, потому что чуток перестарался. Зато пригвоздил! Но «паук» продолжает дёргаться. Не раздумывая, вторым клинком отсекаю голову полностью. В районе шеи лезвие входит легко. А затем стряхиваю мерзкую харю с первого клинка. Тяжёлая, зараза.
Всё сдох. Первый голубой оргалид готов.
Ещё два голубых «паука» мчат с того же направления! Эти массивнее, ноги толще. И теперь я понимаю, что конечности рубить не стоит. По крайней мере, в тех же местах.
Спешу навстречу, снова скользя по земле, и пользуясь тем, что один монстр отстал. Разгоняюсь и вижу, как оргалид встречает, выставив сильно вперёд остроконечные, шипастые лапы прямо острыми концами, на которые есть риск и насадиться!
А меня, чёрт возьми, уже несёт по инерции! Прыгаю за десять метров до твари, поддав немного, как Агни делала. Миную конечности, поджав механические ноги, и выбрасываю клинок вниз! По панцирю лезвие со скрежетом проходит, но дальше вспарывает мягкое брюхо! Визг врезается в уши иглами, через приборы меха, похоже, он ещё больше усиливается.
Ранив второго паука, спешу к третьему на возне азарта.
Учитывая прежнюю ошибку, торможу резче, делаю выпад вправо, сильно отталкиваясь от грунта, и взлетаю выше! Монстр, ловивший меня сверху, промахивается. А я, надвигаясь сбоку, полосую по уязвимой шее! Башка не отваливается едва–едва, но тварь всё равно оседает поверженная.
Дорубаю быстро и хладнокровно, только осколки летят, шипя на траве. И лечу добивать второго. А тот бедолага уже жижей розовой истёк, кружится, видимо, меня потерял из виду.
— Что, гадина? — Злорадствую, наступая. — Не ожидала? Не только вы можете нападать, когда вздумается! Твари поганые!!
Замер монстр. Смотрит на меня удручённо. А я прямым выпадом клинок прямо в рот вгоняю. Ещё с силой рукоять сжимаю в кабине, до боли противной. Сам не знаю почему.
Закашлял гад, лапой попытался отбиться. Рубанул я по сегменту, отлетела конечность легко. Ха! Вот где собака зарыта.
Разделал, прикончил.
Пауки белые ещё откуда–то взялись, вообще мелкие, меньше метра высотой. Раздавил, как тараканов.
Три голубых оргалида прибил. И даже не устал.
Не думал, что во мне столько жестокости таится. Не ведал, что радоваться их боли буду.
За смерти людей так и надо. Чтоб вы все подохли, нелюди.
Ещё три «паука» из леса вышли осмотреться. А в небе из пяти точек выросли воздушные твари. Похоже, всполошил я их не хило.
Но мне не страшно. Я жажду встречи! И атакую сам!! Из трёх «пауков» лишь один голубой, остальные белые, никчёмные и слабые. А этот ещё пытается сам наскочить, размахивая лапами. Несколько точных ударов, и посыпались культяпки с ледышками. Удар с прыжка по голове, и тварь теряется. Поддаю тяги, меняя вектор крыльев, и делаю резкий поворот, уходя от пикирующей гигантский «птицы».
За секунду успел, чуть сердце не выпрыгнуло от внезапного страха!!
«Паука» сносит атакующая тварь с неба! Какая досада для обоих. Пока они приходят в себя, ищу новую цель. А цели ищут меня.
Целых шесть голубых «птиц» надвигается!! Узкие морды, когтистые задние лапы, перепончатые крылья… всё неплохо отделяется клинком. Пусть теперь мне приходится шевелиться быстрее. Несколько раз сшибают с ног. Теряю один клинок, но цепляюсь уже руками, изламывая клювы и разрывая рты.
Радар показывает всё новых и новых оргалидов, а я только рад!
— Идите сюда, суки!! — Кричу и рублю от души, встречая атаку.
Сверху налетает очередная тварь, вцепляясь в корпус. Сшибает с ног, катимся по траве и звенящему мусору!! Так в кабине недолго и потеряться! Но спасает хороший обзор. В борьбе отшвыриваю визжащую гадину, механические кисти помогают лучше всяких клинков! Попутно рублю ещё одну помельче. Под ногами хрустит и лопается. В ушах звон уже не прекращается, а во рту солоно. Панель повреждений горит точками. Твою дивизию, крыло сломано.
Но это не мешает драться, и я кромсаю гадин, раскидывая направо и налево, периодически взлетая, но уже не в точном направлении, куда нужно, из–за поломанного крыла. Да мне и этого оказывается достаточно, чтобы вырываться из окружения и наблюдать творящий хаос со стороны.
Дёрн разбросан, кровь и куски тварей повсюду. Дым поднимается, шипит трава. Теперь монстры врываются в поле зрение из тумана крайне неожиданно! Пронзаю брюха, поддаю в турбины! Шевелюсь! Ибо застынь на месте — равносильно поражению!
Агни своим примером показала, как справляться быстро и без лишних действий. Я к этому стремлюсь. Но пока только привык к встряскам, да и в целом к машине.
Всё бы хорошо. Но в какой–то момент начинаю понимать, что могу здесь и остаться. Повреждений всё больше. Вот уже второй клинок отлетел на правой руке. А оргалиды не кончаются. Помимо «птиц» и «пауков» врываются на поле боя огромные «многоножки» и небесные твари уже не с двумя, а с четырьмя лапами!
И пока спасает то, что нет Синего.
Если вначале драки жаждал с ним встречи, то теперь опасаюсь.
Начинаю уставать, пытаюсь устраивать себе передышки, отступая и выходя кратковременно из боя. Пальцы немеют на рукоятях, стопы поднывают. Мышцы устали.
Ражу очередную крупную тварь, блокирую выпад другой, и третий клинок с треском улетает!
К чёрту! Сжимая механические кисти в кулаки, перехожу на бокс! Глушу монстров ударами по мордам! Раз–два, раз–два–три! Бум, бум, хлоп! Здоровенный «ворон» ушёл в нокдаун. Добиваю лежачего. Прыгаю по крыльям, которые смачно хрустят.
Со скрежетом стряхиваю с корпуса руками всякую дрянь, мешающую обзору. Ибо снаружи периодически налипает то трава, то куски земли или целые шматки дёрна, стекают струи розовой жижи, в которой мех уже искупался весь.
Наконец, на радаре просвет. Сигналов всё меньше, а твари слабее.
И всё же доламываю четвёртый клинок о броню «многоножки». Даю тяги для прыжка и с хлопком лишаюсь второй турбины, куда вздумала сунуть лапы мелкая юркая тварь.
Подбираю отломанный кусок клинка, как саблю и рублюсь дальше, как дядька Азаров учил.
— Ко мне, гады! Всех угощу!! На! Морда!!
Всё… добегают последние, мелкие паучки. Давлю, получая в ответ лишь мерзкий писк. Вокруг дымит от плавящихся осколков органического льда. А я стою в боевой стойке, готовый встретить ещё. С брони испаряется розовая кровь. Дымлюсь, как будто из горящей избы мехар вышел. Сердце выпрыгивает из груди, звучное дыхание заполоняет собой кабину. По стенкам её внутри тонкими струйками стекает влага. Похоже, даже обдув не справился…
Зато справился я.
Успокоив немного сердце и выровняв дыхание, затаился и жду, не отрываю взгляда от радара.
Дым рассеивается.
Скрипит лёд, некоторые твари ещё живы, шипят, захлёбываются в крови и кашляют, но эти жалкие потуги, агония… так смешны.
Вы все трупы.
Спустя час и трупов не осталось. Одни выпарились быстрее, другие бурлили и скворчали, испаряя до упора. От запаха гари и кислой вони не знал, куда и деться.
Но оно стоило того, я своего дождался. На выжженной земле показались голубые кристаллы, усеявшие поле брани.
Впервые так восторжествовал, едва не подпрыгнув от радости в кабине.
Агни, у меня всё получится, обещаю.
Как оказалось, кисти Медведю выращены не только, чтобы вентиль крутить заслона пещеры и морды оргалидам бить да пасти рвать. Очень удобно сердца поверженных тварей собирать.
Минут сорок в одну кучу трофеи складываю. Кристаллы удлинённые, где один, где несколько срощено, размерами от мелкой морковки до крупного огурца.
Затаив дыхание, решаюсь вылезти и добычу в вещь–мешок собрать уже руками. Ожидал, что обожгут, тряпку приготовил, обошлось.
В мешок всё закидываю со звоном, что по сердцу ножом, ведь страшно! Если паук какой вылезет сейчас, мне кирдык. Пока я без брони любой даже самый мелкий гадёныш меня прикончить может. Нужно снаружи карман придумать или ящик какой нарастить. А то совсем не дело так рисковать.
Никто не напал из засады, повезло. На Медведя со стороны взглянул. Вот же потрепало его. До меха Суслова ещё не дотягивает, но есть к чему стремиться. Я и сам чувствую себя, будто поле целое плугом пропахал.
В кабину взбираюсь, холка дыбом, и в одном месте зудит! А ещё, как назло, руки вдруг ватные стали. С первого раза, да ещё и с тяжёлым вещь–мешком не влез. Пришлось сперва поклажу закидывать, подтягиваться, кряхтя, а следом изворачиваться в кабине.
Закрылись крышки плотно, и я выдохнул с облегчением.
Первым делом занялся аккуратным и неспешным восстановлением крыльев, сосредоточившись на свете эрения в кольце. Что бы там Фёдор не говорил по поводу первородных металлов, не дающих погасить частицу, рисковать нельзя.
Собрался вылетать обратно, но тут на душе задавило. А вдруг в форте остались живые? Это же укрепление, где и подвал есть, в котором можно забаррикадироваться.
Полетел на возвышенность к оплоту наших колониальных войск. Да каких там… мы японцев от оргалидов охраняли. Жили эти себе и жили.
Километров семь преодолел над лесом и полями, следя за радаром. И ахнул, когда сигнальная точка вдруг возникла прямо передо мной!
Неужели монстры умеют скрываться от радара? Или он реагирует только на движение? Похоже на то.
Метров двести до стен не долетел! Из форда гигантская страшная ряха высунулась!! Морда метров пять шириной, смахивающая на лягушачью. Глаз под сотню от уха до уха. В рот карета легко заедет. Шкура синевой блестит!!
Следом за мордой лапища с перепонками вылезла, сверху кладку каменную накрывая. Затрещала под весом стена. Посыпался камень с ледышками.
У меня волосы дыбом, торможу реверсом с испуга! В сторону ухожу, облетая укрепления.
Тварь за мной морду поворачивает, пасть разевая. Заверещала мощно, аж всё тело завибрировало. Хвост поднялся плоский, как плавник, извернулся змеёй, хлестнув, словно кнутом, и полетели в меня ледяные снаряды прямо из него! Шрапнель забарабанила по броне, замигала бледно панель повреждений! Особенно крыльям досталось, но целостность их не нарушилась к счастью.
Первая волна выброса половиной в меня вошла практически в упор, остальное мимо.
Не думал, что какие–то осколки такой ущерб боевому роботу нанесут. Вот, зараза.
Тварь снова хвостом машет уже вдогонку! Осознавая степень риска лишиться возможности лететь, резко увожу мехара, улепётывая из сектора обстрела. Благодаря чему лишь несколько шипов из всего залпа цепляет броню. Справа из глубины острова наперерез новые «птицы» летят! Три, шесть, десять точек. Но драться уже нет сил, поэтому ложусь на курс в сторону материка и поддаю тяги на максимум.
До новых встреч, твари паршивые, я ещё вернусь!
Похоже, у Синего в форте логово.
За мной пытаются угнаться. Но быстро пропадают с радара.
525 километров до Владивостока. Бухта Рудная
20 июля 1905 года по старому календарю. Четверг.
17:37 по местному времени.
До своего Поместья я не долетел и подавно. Не сказать, что прямо сильно заплутал, но растерялся. А с учётом того, что в глазах стало темнеть, когда берег вроде как наш, наконец, показался, пришлось торопиться на посадку.
Обратный перелёт через Японское море оказался труднее, мехар шёл в полтора раза медленнее, допивая меня жадно.
Приземлился у леса меж двух холмов, примерно в полукилометре от невысокого побережья. Ещё на подлёте приметил неподалёку небольшое селение у берега реки, разрезающей бухту надвое.
Усадив мехара, выполз из него, как из горящей избы, и уже по привычке развалился спиной на траве. Но долго прохлаждаться не дали.
Вскоре из леса донеслось ржание и приближающийся топот копыт.
Поднявшись тяжело, поспешно закрыл кабину, которую без кольца с эрением теперь никто вскрыть не сможет.
Два всадника в крестьянской одежде с ружьями за спинами примчали. Дед с бородой огромной и парень щуплый, которому на вид я бы лет шестнадцать дал.
У меня на всякий случай револьвер в кобуре на поясе, но за оружие даже хвататься не стал. Свои ведь.
На подходе местные спешились, проявляя вежливость. Старший, с трудом оторвав ошарашенный взгляд от бардового исполина, проговорил беспокойно:
— Господь с тобой, барин. Я старший экспедиции, комендант поселения Рудного при Шестом сибирском казачьем полку Олег Водоносов, а это мой внук Семён. Когда нелюдей ждать прикажешь?
Несколько секунд думаю, что ответить. Смотрят прямо в рот, как на вестника смерти. А что? Так и есть. Где мехар, там и монстры. А значит, жертв не избежать.
Лошади у обоих забеспокоились, заметив Медведя, пятиться стали, дёргая и всадников, держащих их за уздцы.
— Здравствуйте, люди добрые, — отвечаю дружелюбно. — В связи с тайной государственной представиться не могу. Но поспешу дать «отбой», беспокоиться не о чем. Оргалидов по близости не видел. Сам с Японии прибыл, передышка мне нужна.
— Вот оно как, ну слава Богу, — расслабился сразу Олег. — Дальнегорск в тридцати километрах на запад, дорога одна, не спутать. Нам полдня скакать, а ты барин, быстро долетишь.
— А здесь передохнуть нельзя? — Интересуюсь.
— Там городок хороший, условия для гвардейца лучшие в округе. А тут пять лачуг да три семьи крестьянские. Сторожим бухту, маяк строить собираемся. На пристань заримся ещё, но работяг не много. Одни бабы. И те сварливые.
— Мне никаких хором не надо, в сарае до полуночи посижу, да отправлюсь.
— А… ну на этот случай в доме приютим. Места хватает, — ответил чересчур заискивающе дед. — Тогда мы поскачем, а ты подлетай к дому самому большому. Вот же народ подивится, когда стражника железного увидит во всей красе.
— Я лучше с вами пешком, — спохватился, когда дед уже собрался в седло прыгнуть быстрее молодого.
В кабину меха садиться — сил нет никаких. Дед на меня посмотрел с сомнением, но ответил покорно:
— Как скажешь, барин. Так, Семён, лошадь свою передай.
— Да я пешком.
— Не, не. Негоже. У нас таких гостей с начала основания не водилось.
— А как же Семён?
— А внук службу будет нести, — выдал дед. — Ему за честь сторожить стражника батюшки императора. А потом его сменит Василий.
— Служу Родине и батюшке императору! — Отчеканил парень, встав по стойке «смирно».
— Во, — кивнул дед на внука. — Прошу на заметку, барин. Очень смышлёный мальчуган. Служивый из него выйдет хоть куда.
Не зная, что ответить, я продрал горло. А затем вынул из кармана карту и развернул перед носом деда на весу.
— Отец, подскажи мне, где я оказался…
В деревне мне такой стол накрыли, что стало неловко. Да ещё и все жители собрались от мала до велика, будто свадьбу справляем. Деликатесов — запасы полугодовые. Детвора руки тянет с дикими глазами, а женщины им по рукам бьют. Мол, всё барину.
Самогонки мне предлагают, а я с ног валюсь, и глаза слипаются. Но улыбаюсь из последних сил и киваю всем, как дурак. Рассказываю, как во Владивостоке с гадами расправлялись. От таких рассказов всю детвору выгнали с застолья, у мужиков глаза на лоб, а женщины плачут.
Барышню лет семнадцати рыжую с веснушками мне подсадили напротив. Грудастая, зеленоглазая. Раскраснелась вся. Ушлый дед с бабулей, которая ещё похлеще, практически открытым текстом сватать её стали. Но потом я сердечно признался, что невеста у меня есть.
Только она об этом ещё не знает.
Кое–как отбрыкался от назойливых слушателей к двадцати двум часам и завалился спать в отдельной комнате, попросив растолкать меня в три ночи. На мягких перинах, как принцесса, уснул сладко. Разбудили только утром.
Всей деревней провожали, некоторые бабули со слезами на глазах. А я рванул на лошади быстрее, понимая, что Фёдор мой будет очень сильно волноваться!
Мехар на месте. Часовой Семён с двустволкой не дремлет! Меня увидел, строевым шагом пошёл докладывать, что происшествий не случилось.
— Спасибо за гостеприимство! Берегите себя! — Откланялся уже из кабины, закрыл крышку. И взялся за ручки. Ахнуло в груди, и полилась магия, оживлять металлического исполина.
— Ждём тебя снова, барин! — Воскликнул дед, замахав шапкой, когда я стал взмывать в воздух.
Вижу, как с деревни вся толпа выбежала на полёт мехара посмотреть. Что ж! Пролетел низко прямо над крышами домов. Пацаны мелкие прыгают в восторге, бегут за мной по полю.
А я набираю высоту, оставляя этот мирок. Он уменьшается подо мной, и вскоре теряется в величии русской земли…
Пасмурно сегодня. Лёгкая влажная дымка ухудшает видимость. До полуострова Муравьёва–Амурского добираюсь к полудню, несколько раз сменив курс. На удивление на радаре нет мехаров до самого Амурского залива, куда благополучно ныряю прямо с ходу. В медвежьей пещере меня встречает Фёдор.
Думал, будет ругать. Но когда я слез, он кинулся и обнял.
— Зря я старый тебя сразу в огонь послал, — зашептал чувственно. — Иногда тебя от батьки и не отличить. Такой же безрассудный и решительный. Вот я и путаюсь. А потом старый дурак спохватываюсь.
— Я добрался до Хоккайдо, дед, — отвечаю ему, отпряв. — Целую колонию тварей вырезал. Видел бы ты, как они под моими клинками сыпались.
— Весь в отца!
— Трофеи, — комментирую, подавая вещь–мешок.
Фёдор принял, как завороженный, через ткань прощупал. И глаза у него на лоб полезли.
— Это ж сколько… — ахнул.
— Сорок два голубых сердца, если не обсчитался, — отвечаю уже безрадостно, вспоминая о той «жабе».
— Будем варить, Андрюш, — оживился. — Тогда рассказывал, теперь на практике всё покажу! А то помру скоро и всё дело встанет.
— Да брось, дед, вон в воду ныряешь лучше меня.
— Да уже и не придётся, докопал я сюда ход, — шепнул заговорчески и за углём пошёл.
Разжёг печку под большой колбой. Раздул так, что зажарило мощно.
Довольный огнём, дед аккуратно из мешка треть кристаллов в колбу переложил. Причём со знанием дела, всматриваясь в каждый кристалл, будто за ними монстров видит. Какие–то отложил, расфасовал. Спросил его, тот отмахнулся.
Будто уже совсем другой Фёдор, сосредоточенный на работе мастер. Мешки начал ворочать, которые с закутка достал. Сыплет что–то белое поверх кристаллов.
Лишь когда забурлило всё, стал комментировать нюансы.
— Наперво негодные отбраковать надо, где всего один кристалл — те не бери даже. Варятся вместе лучше одинаковые по весу. И главное соли не переборщить, а соду можно. Примерно один к одному мешаешь.
Понятно. Соль и сода. Киваю, а сам на колбу смотрю. При такой температуре, что жарит, как в топке, ни одно стекло не выдержит.
— А сосуд откуда?
— Заметил, какое славное стекло? — Усмехнулся Фёдор. — Такое даже из пушки не пробьёшь. Думаешь, дед твой придумал аппарат, найдя нужные детали? Всё ж с метеорита сибирского. Со второй его части, куда в экспедицию ходил он.
— Поясни.
— В метеорите пещера была, а в ней мехар этот, и всякое добро.
— А эрений и так добывают? Как–то с гвардией совсем не вяжется. Не стоят же они у туш нелюдей, не ждут, пока всё выпарится. Думал, что с иркутского метеорита частицы находят и в казну сдают.
— С иркутского находят, — подтвердил с хитрым выражением на лице, помешивая железной палкой получившуюся из кристаллов жижу. — А такого способа они уж точно не знают. Но с удовольствием хотели бы узнать. И не только они.
— Ты о чём это? — Встрепенулся я.
— В этой пещере есть две самые главные ценности, Андрюш, — отвечает Фёдор, тяжело вздохнув. — Мехар особенный, да аппарат этот. За них не одну жизнь отдать готовы многие властители судеб. Как наш батюшка император, так и монархи прочих стран. Британский король или французский, эти в первых рядах мечтают. Загвоздка пока лишь в том, что они о нём не знают.
— Но могут догадываться? — Спрашиваю с острым чувством беспокойства.
— Могут Андрюш, могут.
Вот оно как! Считалось, что весь эрений у императора нашего и выдаёт он кольца с ним под строгую отчётность и за заслуги. Только через эрений человек может мехаром управлять. А сколько уже за сорок два года столкновений с тварями ледяными было? Уверен, что не все боевые машины вернулись домой. Некоторые на дне морей покоятся, другие в руинах. А что если та же Британия под шумок выловила себе несколько мехов и прячет? Только не знает, как ими управлять. Вернее знает, но эрения у них нет.
Пока нет.
Помешав хорошенько, Фёдор закрыл крышкой с трубочкой, через которую стала выпариваться влага. Вскоре внизу всё уплотнилось и скукожилось в более мелкие кристаллы уже сплошной площадью на дне.
Второй раствор готовить начал, рассказывая какие ингредиенты. Поди да найти ещё такие! Размешал в ведре всё тщательно до густой жижи.
— Всякую соль пробовали, Андрюш, — комментирует и заливает в резервуар. — Но не всякая подходит. Поваренная только сгодится. Светлая, чистая, без всяких примесей.
Выпаривание продолжилось. И со второго раза кристаллы уменьшились ещё…
С четвёртого раза, когда мы уже оба вспотели, как с бани, кристаллы, что занимали половину колбы, уменьшились до фиолетовых волосков, сжавшись до слоя в несколько миллиметров.
Вот тогда–то Фёдор взял ещё одну чуждую на вид штуку, похожую на колотушку, и стал нещадно дробить ей волоски.
Устал быстро, задышал тяжело.
— А вот здесь подсоби старому, — выдал, протягивая мне железяку.
Принялся дробить уже я, стараясь не касаться раскалённого стекла. И всё же коснулся. А оно даже не горячее! Вот это да!
Трудно ломается, но процесс понемногу идёт. А дед всё равно ворчит:
— Мельче дроби. Вот здесь ещё пройдись. Где не разломим, то участвовать в процессе уже не будет.
Руки отваливаться стали минут через пятнадцать. Фёдор снова инициативу перехватил и измельчил всё в песок. А затем объявил загадочно:
— А теперь самое интересное.
Закрыл крышку колбы. Перекрыл прозрачной пластиной путь, по которому пар проходил, открыл другой канал. Ко второй колбе поменьше подошёл, соединённой с первой. Взялся за ручку, которая на вид отличается от общей конструкции. Явно приваренная уже здесь. И стал крутить.
Через мгновение в колбе с песком целая буря поднялась. Похоже, внутри вентилятор имеется, который дует.
Вскоре лёгкие песчинки выдулись в другой сосуд. А на месте остались более тяжёлые. Переведя дух, Фёдор закрыл второй канал в сосуде и на меня посмотрел с неким сомнением. А затем выдал:
— Кольцо давай, Андрюш.
Спрашивать не стал, передал, как завороженный.
— Без частицы, другие не собрать, — комментирует сам, принимая кольцо. — Всё, что от нас зависело, мы сделали.
С этими словами он поднимает крышку колбы и бросает туда моё кольцо.
Не думал, что так отреагирую. У меня будто сердце упало.
Кольцо угодило прямо в песок, оставшись сверху и лишь на чуть–чуть утонув в порозовевшем концентрате.
Фёдор даже отошёл и стал демонстративно любоваться с умилением на взмыленном лице.
Первые минуты ничего не происходит. А затем частицы в песке начинают загораться розовым, лиловым, пурпурным и фиолетовым, несинхронно. Горящих всё больше и больше. Но это только начало! Они начинают подниматься вверх, зависая на разных уровнях. И вскоре я ахаю от зрелища, ибо передо мной в колбе образуется целое звёздное небо!
В груди перехватывает дыхание. И не только от завораживающего вида. Что–то напоминает мне это и вызывает тоскливые чувства.
— Магия, — ахает дед, будто в первый раз всё видит.
И дальше частицы начинают соединяться, в воздухе паря и летя навстречу друг другу! Упорядоченно и последовательно. Сперва между собой, затем по две в четыре, по четыре в восемь…
Свет яркий, а вскоре невыносимый заполоняет колбу!
— Отвернись! — Спохватывается дед и дёргает меня.
Выполняю наказ, ещё и ладонями лицо закрывая. В глазах два бельма, схватить всё же успел. Но из–за любопытства пальцы раздвинул.
Вскоре вся пещера озарилась ярко, что истончились все пологи висящие и полки.
— Закрой, закрой! — Закричал Фёдор вдруг не своим голосом.
Через мгновение меня плащ–палатка накрывает. А следом темнота наступает кромешная.
— Забыл я, дурень старый, — раздалось раздосадовано. — Когда две частицы получается, худо совсем. Всё поднимайся.
Через мгновение я только понимаю, что лежу на полу из досок. И даже не почувствовал, как свалился.
Вылез из–под плащ–палатки всё ещё с бельмом. Свет тусклый в пещере, как и раньше.
В себя прихожу, а Фёдор с горящими глазами уже крышку открывает с медицинским пинцетом в руках! А в колбе уже всё схлынуло, белый песок лежит, сияя от света трёх источников.
В песке первым делом кольцо моё достаёт аккуратно. И объявляет с придыханием:
— Целых две, князь. Вот это улов!
Две частицы эрения вышло.
— Там ещё много, — киваю на мешок с трофеями, думая, что сейчас как наварим эрения!!
— Годного нет, — обрубил дед, пинцетом доставая частицы и перекладывая их в мелкую колбочку.
— То есть как нет?
— На целую частицу не хватит, — поясняет. — Всё сделаем, а магия схлопнется. Потеряем сердца только зря. Запасы в дополнение пойдут к новому. Ещё примерно две трети надо на целую. А сейчас кольцо мне оставь своё для добавления.
— Мы же Агнессе делаем кольцо? — Насупился я.
— Сперва тебе сделаем, — заворчал. — Чтобы мехар лучше слушался. Тогда и ты сильнее будешь, и сердец добудешь больше. И мне спокойнее.
Спорить не стал. По ещё не полностью восстановленному Медведю видно и так, что я на последнем издыхании сюда добрался.
Если учесть, что с одного рейда две частицы добыл с лихвой, то времени достаточно на охоту!
На которую следующей же ночью вылетаю вновь.
Японское море.
22 июля 1905 года по старому календарю. Суббота.
5:12 по местному времени.
Фёдор добавил в кольцо частиц. Теперь их четыре, как было у моего отца.
Работает всё, как по маслу, со связью через столько эрения Медведь тянет силу из меня очень бережно. И будто читает мои мысли, слушаясь намного быстрее. Радует и то, что на восстановление ушло не так много, как ожидал. И всё благодаря заботе моего единомышленника.
Лечу на всех парах уверенно, знаю, куда меня несёт и чего примерно ожидать. Бухта Рудная — теперь мой ориентир, долетаю до неё и поворачиваю на восток. Чтобы не смущать жителей, набираю высоту. Но не могу взлететь выше облаков, иначе не увижу местности.
По ощущениям я каких–то километров до берега японского острова не долетел, когда на радаре показались точки, стремительно приближающиеся с востока.
Они явно ждали меня.
Три голубые «птицы» с размахом крыльев метров в пятнадцать и устрашающими двойными клювами боевым звеном рванули навстречу, ускорившись!
Сердце задолбило мощно, в груди загорелась свирепость хищника. Потому что я уже представил, как кромсаю их и вырываю сердца.
Снижаюсь к воде, дабы вести бой поближе к поверхности. Ибо не исключаю, что могут отказать движки. И лучше будет падать с небольшой высоты, нежели разбиться в мехаре самой дурацкой смертью, какая может быть у гвардейца. Монстры солидарные со мной тоже снижаются, вероятно решив, что я собрался миновать их.
Море неспокойное, перекатываются крупные волны. Снова над Японией пасмурное небо.
Делаю вираж, уходя в сторону с линии их атаки, чтобы нарушить строй. И монстры разлетаются уже не согласованно, устремляясь за мной, кто как умеет. Пользуясь преимуществом в манёвренности, выбираю отдельно отбившуюся тварь и рвусь к ней навстречу. «Птица» явно обрадовалась и замахала крыльями активнее, будто посчитала, что добыча достанется ей вперёд собратьев.
Перед самым сближением меняю вектор тяги и поддаю сразу мощно! Получается, что будто подпрыгиваю в воздухе, оказываясь выше. Берегу лезвие от встречи с костяшками, поэтому немного помедлив, выбрасываю клинок вниз и полосую по мягкой части крыла, которое частично отделяется, оставаясь висеть только лишь на костном основании. Так уже полетать не выходит, и тварь пикирует в воду.
Вторая не заставляет себя долго ждать, стремится догнать. Слышу даже, как щёлкают жадно её клювы у самого затылка. Притормаживаю резко, уходя вниз и выбрасываю сразу два клинка над головой! Первый удар выходит сильным, сотрясая меня, ибо напарываюсь на броню, но держу руки твёрдо, отчего дальше лезвия проходят, как по маслу, вспарывая тварь, проносящуюся сверху.
Вижу, как она пытается ещё лететь, машет отчаянно крыльями, пока из неё валятся внутренности с осколками и дождём хлещет розовая кровь, окропляя синее море.
Третий оргалид уже не лезет так рьяно, и, кажется, что он готов к моим выкрутасам. Захожу на него сам! И гад принимает вертикальное положение, не давая мне манёвра ни вниз, ни вверх. Ухожу резко вправо, наслаждаясь быстротой выполнения моих команд мехаром! Монстр сжимает к корпусу крыло, чтобы меня зажать. Но я успеваю сложить крылья, чтобы не сломались и полосую клинком, выбросив его в сторону.
Эффект вышел небольшой, но что–то я там зацепил, заставив оргалида неуклюже разворачиваться за мной. Быстрой сменой векторов и резкой подачей тяги я обескураживаю гада, делая неестественный манёвр в воздухе, совершенно не аэродинамический. И оказываюсь на его спине!
Один клинок вгоняю прямо в шею без всяких церемоний. А вторым ударом сбоку срубаю башку. Выходит, будто ножницами состригаю.
Туша встречается с водой слишком быстро, и я чуть вместе с ней не погружаюсь, успевая оттолкнуться в самый последний момент!
Взмываю в воздух, готовясь принять ещё тварей. Клинки целы, крылья тоже. Я собой доволен. Но на радаре тишина. Осматриваюсь.
В трёх местах из–под воды бурлит. Надо бы дальше лететь. Да знаю, что две твари сумеют восстановиться. И рано или поздно окажутся у наших берегов. Каждая убьёт по взводу казаков, повредит несколько орудий на броненосце или собьёт дирижабль. Каждая лишит кого–то жизни и нанесёт урон нашей обороне в угоду японского флота.
И даже если будет убита на подлёте, много снарядов уйдёт, чтобы её прикончить.
Шансов оставлять нельзя. С этой мыслью я ныряю в неспокойное море в район падения твари с повреждённым крылом! И вижу, что она уже отчаянно гребёт наверх, при этом вокруг неё бурлит вода, будто кипит вся шкура. С чего бы это?
С опаской приближаюсь. А она словно и не видит меня вовсе. Метра за три до поверхности вгоняю клинок прямо со стороны холки!
Забурлила вода ещё хлеще, ничего не видно. Зарыпалась тварь, забившись, как рыбёшка. Крылом мощными по броне долбанула так, что мехар отлетел.
А я осознал, что тот ещё баран. Чуть крыло не поломалось из–за такой халатности. А с ним и турбина.
Но удар пришёлся по шее хороший, оргалид быстро затих и стал снова погружаться в воду. Поспешил к нему и прямо в воде дорубил шею.
Надо признать, очень тяжело двигать руками в воде, в два раза больше сил уходит, но я справился. Второго оргалида искать долго не пришлось, от него столько пузырей, что за километр будет видно. Поддал тяги на движки, чтобы быстрее его достать, но перестарался. Гадёныш тяжело гребёт, еле–еле. Кажется, что даже на месте стоит на глубине десяти метров.
Такая же реакция на меня. Сначала не увидел, а когда я его пронзил, забился отчаянно. Но быстро затих. Пока вместе с ним погружаюсь, отгрызаю башку, чтоб наверняка.
Дна не видно! Чёрное всё внизу, аж страшно. Это мне не заливы наши. Здесь глубина метров двести, если не больше. И выдержит ли броня давление воды — это ещё вопрос.
Из–за трёх кристаллов нырять с риском подохнуть ещё более нелепой смертью, нежели разбиться, чур меня.
Вырвался на поверхность и пошёл уже на малой высоте. Вскоре показался высокий скалистый берег. Надеюсь, что Хоккайдо. Места незнакомые, леса немного, преимущественно луга, вдалеке можно рассмотреть вершины гор, пробивающиеся через дымку.
Похоже, я ушёл на этот раз южнее или севернее.
Поселений по близости не видно, но под скалистым берегом плещутся доски, явно от разбитых лодок. Двинул на этот раз вглубь острова, не желая пока напарываться на недавнюю синюю «жабу». Разбить Медведя об неё и уйти ни с чем — будет глупо. Проще набрать трофеев с голубых монстров. Набраться боевого опыта и только потом лезть на дичь покрупнее и поопаснее.
Пролетев километра три вглубь, я уже вижу японское поселение. А дальше в долине у подножья гор целый город. Боевая линза, увеличив многократно, показывает множество сверкающих под дневным светом гнёзд тварей, говорящих о том, что с людьми уже покончено.
Сразу в улей лезть не хочется. В поселении, что рядом, из трёх домиков тоже целая гряда из ледяных горочек. Дома разорены, большая часть стоит уже чёрными скелетами. Но ни одного человеческого трупа, только почерневшие следы крови на бамбуке.
Сердце разрывается, и злость затмевает разум. Наши, японцы, не важно. Это люди, ни в чём не повинные. Наша империя их защищала. Не лезла в дела, просто стояла гарнизонами. А их власти прикормили оргалидов и пожертвовали своими же людьми.
Полноценный японский флот не мог существовать под ведением нашего императора. Они его скрывали, где–то копили силы для будущего вторжения во Владивосток.
Но спесь их сбита. А я здесь.
И вот уже налетаю на гнёзда, как ураган! Пару раз звякает по броне от выстрела шипами, но они не наносят ущерба.
Белые пауки вылезают сами и становятся лёгкой добычей. Но мне они не нужны, я жду тварей побольше. И они не заставляют себя долго ждать. Со стороны города из поселения подальше выходит несколько голубых пауков, перешагивая лачуги, как игрушечные, а следом вываливается целая свора мелочёвки.
Сбиваю их с толку, отлетая в сторону. А затем в другую. Твари летать не умеют, поэтому выглядят глупее некуда, ринувшись сперва в одну сторону за мной, затем в другую.
Пока игрался с ними, с двух сторон в небе показались «птицы». Целых пять голубых тварей стали быстро сближаться.
Пришлось пошевелиться и наскочить на пауков, пока не завалили своими тушами со всем сторон. Избегая лап, с лёту порубал шеи! Ушёл от нескольких взмахов и вспорол брюха! Искромсал мелочёвку и со злорадством рванул на первую стаю голубых!!
Таких «птиц» ещё не встречал. Выглядят опасными: менее массивные, оттого более поворотливые, морды с одним клювом, острым, что игла. Глазищами усыпан весь лоб и затылок! И, похоже, по этой причине, они видят гораздо больше, чем те, что в море встретились. Крылья не перепончатые, а с перьями из пластин. Первая же попытка зацепить одну встречной атакой чуть не выливается в катастрофу, когда резким движением тварь подставляет своё острое крыло поперёк мехара! Успеваю поднырнуть и пропахать носом землю, уродуя красивый зелёный дёрн.
Вскакиваю быстро и сразу отпрыгиваю, поддавая тяги с движков. Интуиция срабатывает верно, успеваю уйти от второй пикирующей гадины. Которая взрывает землю своим носом с такой силой, что шея должна надломиться, а этой хоть бы что. Даже клюв не поцарапался!
Осознавая, что эти твари опаснее, улетаю прочь от основной своры, набегающей уже с трёх сторон на битву.
Заманиваю «птиц» к берегу, чтобы у них не было поддержки от «пехоты». Крылатые охотно рвутся следом, вероятно, видя во мне только добычу.
Приземляюсь у обрыва, встречая первую тварь, что настигает меня довольно быстро. Пикирует, готовая, похоже, клювом насквозь пронзить. Визжит ещё со свистом, аж вибрирует всё внутри.
Понимая, насколько они резвые, интуитивно ухожу резко влево. И налетает вторая, а затем и третья, не давая мне атаковать первую гадину! Ещё две отстали, но они явно спешат.
Нападаю на первую, которая снова выставила крыло. Перепрыгиваю его и выбрасываю клинок вниз, ударяя по крылу сзади. Клинок отскакивает от перьев, будто они из камня сделаны. Второму монстру с прыжка по тонкой шее полосую! Та же история. Только звона в ушах добавилось. И сигналов на панели повреждений, угрожающих поломкой клинка.
Оказавшись на земле, твари чуть потеряли свою прыть, поэтому легко запрыгиваю сверху и отталкиваюсь от задницы очередной, пробуя ещё и проткнуть. Так и ищу слабое место! Похоже, только со стороны брюха нет бронированных перьев.
Подныриваю под тварь, которая решает поскорее взлететь. И вгоняю клинок в брюхо практически полностью! Отлично! Угадал. Тварь с визгом дёргается, заваливаясь на бок, и клинок ломается к чертям весь!!
С переполняющей меня яростью бью с наскока могучей ногой прямо по башке! Глаза посыпались с ледышками. Заношу ногу, чтоб добить, и меня сносит другой монстр! Сотрясает в кабине так, что чуть не теряю сознание. Птица сверху! Когти елозят по броне. С ошеломительным звоном ударяется в броню и клюв! Передние щиты брони замигали на приборах от повреждений. Вот–вот пробьёт!
Ещё одна тварь лезет, но получает крылом от первой!
Зашевелился я отчаянно, вцепившись руками! Стал перья с шеи сдирать! Ха! Да они отрываются, как миленькие! Главное, под нужным углом рвать. Оголил область и вогнал клинок. Тварь сразу и ослабла, завалившись сверху.
Только оттолкнул тушу механическими ногами, налетели ещё две! Но я врубил турбины на полную тягу и вместе с ними прямо в море полетел. Плюхаемся мощно, с погружением. Забились твари, зацепившись за меня уже невольно. И не рады, похоже. В воде беспомощные оказались. Изворачиваюсь и седлаю одну. Перья с шеи щипаю и вгоняю клинок. Готова!
Другая уже вынырнула и собралась взлетать, хватаю за лапу. А ну иди сюда!
Лезу прямо по спине до заветной шеи, погружаемся! Глубина всего–то метров семь. И то, чуть пройти по дну и резкий подъём. Ощипываю и эту бронированную курицу уже практически с нулевым обзором из–за бурлящей воды. И на ощупь пробиваю шею.
Выныриваю, и вижу, что две подлетели и кружат прямо над местом действа! Хватаю одну и в воду! Кончаю с четвёртой быстро. Но лишаюсь нескольких пальцев на кисти. Вот зараза…
Пятая «птица» улетает к берегу. Видимо, поняла, что это ловушка. Хитрая тварь.
Лечу за ней, разгоняя дымку от испарений с воды.
А на берегу уже скопилась целая свора тварей! По земле ходящие добрались–таки до поля боя. Шипят, елозят, трещат ледышками, щёлкают челюстями и булькают слюнями, похоже, с голодухи.
Наскакиваю на самого большого «паука», срубая ему голову уже отточенным манёвром с резким подпрыгиванием. По спинам мелких пробегаю и к следующему крупному! Второму «пауку» оттяпываю ногу меж сегментов и вспарываю брюхо. Ещё двоих белых попутно цепляю, но случайно напарываюсь на камень, пропахав концом землю, и ломается второй клинок!
Я и так уже пальцев на ручках меха не чувствую, а тут такой импульс пронзил до костей. Сжав зубы, зашевелился быстрее. И не зря!
Многоножка голубая на меня наскочила, как кобра выгнувшись. Здоровенная и жуткая!! До смерти перепугала, аж волосы дыбом встали! Даже не понял, как подобралась. Чуть не обвила, еле успел. В кольцах пару своих же паучков на ледышки раздавила, поторопившись. Вырвавшись, скосил ей пару лап без особого труда.
От дыма сгущающегося видимость плохая. Но знак оргалидам, что мрут они, как мухи. А тварям хоть бы что, прыгают на меня, как полоумные. Ещё «птица» пытается проткнуть, спикировав на своего белого и в клочья его разорвав.
Отлетаю вверх для передышки, над водой зависая. Ладони под ручками потные, руки дрожат, до плеч аж вибрирует.
Летят в меня шипы снизу. Пауки возмущённо плюются. Не думал, что умеют.
А пятая бронированная «птица» уже не лезет драться над морем. Кружит над землёй, повизгивая будто с обидой.
Переведя дух, ращу отломанные пальцы и клинки обратно. Делая лезвия тонкими, но по ощущениям металла тратится столько же, а значит, они становятся более плотными.
Что ж! Мой новый эксперимент! За который расплачиваюсь чуть потускневшей частицей эрения.
Возвращаюсь обратно в бой с удобного мне угла и направления атаки. Кромсаю белых оргалидов новыми лезвиями, как косой траву! С голубыми «пауками» да «многоножками» приходится возиться, но и эти выхватывают! Оттого, что обновлённые клинки лучше проходят вражескую броню и рукам легче.
Вскоре подлавливаю и бронированную «птицу» резким выпадом вверх. Получается пробить её горло снизу новыми клинками без всяких ухищрений, а затем в воду отшвырнуть. Ценой простреленного болью плеча.
Корпус немного восстановился, но мне от этого не легче. Слишком я разогнался, выдыхаться начал. И зря всё же с города гадов разворошил. Всё идут и идут. Конца им нет!
Новые твари в небе показались. Теперь и на движках не зависнуть для передышки. Снова отлетаю к воде. А ну идите сюда, гады!
Это обычного вида летающие, из которых лишь один оргалид голубой! Встретив, как полагается и, покидав в воду трупы, перевожу дух. На берегу тварей скапливается целая армия. И лезть на них в лоб уже не хочется. Сил не так много осталось. А пальцев я уже и не чувствую. Ноги тоже уже дают о себе знать, стопы ноют.
Звякает по броне постоянно, не нанося особого ущерба. Дымится над сворой, а под ними моя добыча, которую теперь не достать.
Вскоре твари понемногу успокаиваются, крупные и вовсе замирают. Будто тоже решают экономить силы. Но чую я ловушку, что–то задумали, собаки. С города всё тянутся, но уже меньше «пауков» да «многоножек». Белая мелочёвка в основном.
Но драться расхотелось. Много сил ушло на бронированных «птиц», пока я там разобрался, как с ними совладать.
С пустыми руками возвращаться досадно. И я, чуть погодя, погружаюсь в воду, куда упали все поверженные голубые «птицы».
На то, что уже выпарятся не рассчитываю особо, но сияние на песчаном дне от кристаллов чёткое. Так, на удивление быстро они растворились в морской воде. Тянусь к первому трофею. А сердце аж из пяти кристаллов состоит, у меня ещё таких не было! Чуть порыскал ещё, но песок уже поднялся, сводя успех к минимуму.
Вдобавок и «Птица», которую сбил из последней волны, лежит и бурлит, тем самым гадя даже после смерти.
Слышу, как в воду ныряют позади. Первый белый паук по дну в мою сторону уже пошёл. Видимо, больше всех отхватить хочет полутораметровый недоросток. А за ним посыпалось в воду всё стадо баранов, словно град.
Звякает под ногой, когда отступаю. А вот и второе сердце, это из шести кристаллов! Хватаю своё заслуженное сокровище и следом замечаю характерный блеск метрах в двадцати по диагонали от берега. Третий жирный трофей углядел! Несусь под водой к нему, чуя скорое приближение врага. Дно песчаное уже всюду растревожилось быстро, ухудшая видимость и вскоре сводя её к минимуму.
К третьему трофею иду уже на едва заметное голубоватое свечение.
Поднимаю металлической рукой и перекладываю в ту, где уже скрипит от двух. Теперь и сражаться не получится в полную силу, в кулаке три сердца больших сжаты.
Ухожу от берега, собираясь вынырнуть и удрать отсюда. Ещё не уверен, полечу ли на материк. Может, отсижусь и передохну где–нибудь в спокойном месте на острове и продолжу! На этот раз Фёдор в вещ–мешок еды свёрток и воды фляжку сунул.
Водная толща стала светлеть вокруг меня, шум от гребли множества лап быстро отдалился. Только перевёл дух, сердце успокоил…
От фиолетового отблеска в толще морской впереди перехватило дыхание!!
Гигантский ледяной скат шириной метров в сорок возник внезапно и пошёл прямо на меня!! Пояс из мерзких чёрных глаз, каждый из которых величиной с арбуз, шириной примерно в половину тела. От ужаса ослабли и без того усталые руки, а из головы вышибло все мысли.
Метров тридцать до него! Тело твари начинает раздуваться, сверкают ледышками раскрывающиеся бутоны. И вот он первый залп, будто целое море взрывается передо мной! Сотни смертоносных снарядов вырываются из гнёзд и с белым шлейфом идут к своей цели.
И тут меня осеняет… Это же Шрапнельщик!
— Ты!! Тварь поганая!! — Кричу с неистовством.
Остервенение заполняет мою грудь. Внезапно сильными руками сжимаю рукояти. Потому что мне больше не страшно.
Это та самая тварь, что направляла Синего убить моих родных.
Это та самая мразь, что положила роту юнкеров, стреляя исподтишка.
Это та самое дьявольское отродье, что поражало своим градом казаков и гусар на берегу сотнями. Убивало, калечило, жгло.
И я мечтаю об этой встрече с тех пор, как осознал в себе не бессильную злобу, а могучую и действенную ярость.
Давлю на ручки, чтобы удержать вертикальный вектор тяги и поддаю на максимум! Мне нужно вырваться из толщи, чтобы драться на своих условиях.
Но шрапнель слишком стремительна. И она настигает, когда мой мехар ещё в воде.
От первых ударов сотрясает и ошеломляет! Обзор взрывается трещинами по всему периметру, и пропадает кусками! С ахом в груди наблюдаю, как вминается броня, будто она из фольги. Барабанит так, что через мгновение будоражащий звук сливается воедино, а я теряю обзор полностью, оказываясь в непроницаемой коробке без связи с внешним миром. Панель повреждений сходит с ума. Не успеваю вырваться на поверхность, в кабину прорывается через щель вода, брызжа тонкими струями мне прямо в лицо и на грудь.
Руки, лезвия, крылья, всё в решето!! Движки горят бардовым!! А это значит, вот–вот сдохнут к чертям, и я упаду обратно.
Но как только вырываюсь практически вслепую на двух уцелевших турбинах, всё внезапно прекращается. Наступаем затишье, лёгкий гул от ветра, задувающего в щели.
Обзор восстанавливается, оставляя непроницаемые части по всему периметру. Это покорёженные части меха. И ощущение такое, будто я за решёткой. Голова гудит, и спесь моя куда–то делась.
Мне его не одолеть. Ну, просто никак, только бесславно сдохнуть в попытке.
Вижу под собой, как обширное кристаллическое, фиолетовое тело поднимается на поверхность следом, будто дразня. Мощный панцирь, как целый остров. И у меня уже нет желания падать на него сверху и вгонять более или менее уцелевший клинок. Так посекло, что я почти, как Суслов. Сито, из которого вода обратно в море до сих пор льётся.
Взмываю ещё выше, унося ноги. В мокрое лицо бьёт тонкой струйкой холодный ветер и отлично так бодрит. Оглядываюсь на всякий случай.
У берега, где свора шла за мной по дну, бурлит, будто море там вскипело! Похоже, фиолетовый оргалид никого не пожалел! Положил и своих, чтобы меня достать.
Поделом, твари! Меньше к Владивостоку приплывёт.
Чувствуя, как поддавливает на затылке, жму на педали, набирая скорость. Ещё бы немного, и мне конец.
Я почти отлетался. И как эту тварь победить? Если ты оказываешься перед ней, то поражение неизбежно. А уйти от залпа возможно только если находишься далеко.
Надо что–то придумать. Я не успокоюсь, пока не достану эту гадину. Но сейчас нужно убегать, поджав хвост. В руке всё ещё три сердца. Хоть что–то.
Да и стоит запомнить место и вернуться за трофеями позже. При условии, что оргалиды не собирают сердца своих собратьев. Надеюсь, что нет.
В кабине зашипело внезапно, что вздрогнул! Связь включилась. Как странно, на радаре нет точек мехаров, только оргалиды со стороны удаляющегося острова. И те вот–вот пропадут.
— … Василий, — раздался сквозь шипение булькающий голос.
Жуткий, что волосы дыбом!!
— Василий? — Позвало ещё!! — Ва…си…лий? Посмел вернуться? Василий? Живой… Исключено.
Сердце долбит в перепонки, страшнее стало даже чем, когда в меня шрапнель врезалась.
Кто меня зовёт? Нет, не меня… деда моего.
— Кто ты? Что тебе надо⁈ — Крикнул в ответ. Но глухо вышло, сам с собой в коробке разговариваю.
— Интересно, — выдало задумчиво и ещё тише. — Гибрид в новых руках. Шшш… Вывод. Ффффф…Надзиратель выжил.
— Какой Надзиратель⁈ — Ору, как идиот.
— На чьей… он стороне… — доносится уже сквозь помехи едва разборчивое и дальше беспокойное: — не мешай, я. Я… я…
А следом уже другой, вроде как человеческий звонкий голос, будто пытается докричаться:
— Не удержала! Анд… ти… пр… ти… не знала… Шшшшшш.
Выключилось.
В ступоре сижу, не сразу спохватился, что намного выше облаков взмыл. Уже уши закладывать стало. И от холода затрясло всё тело до поджилок.
Андрей? Оно сказало — Андрей⁇ Или мне послышалось.
И что за Надзиратель⁇ Такое ощущение, что было несколько голосов: нечеловеческий и человеческий. И они между собой спорили… Жуть!
Выровнял меха, стал снижаться обратно к морю. На компас глянул, который только недавно проявляться стал. Отклонился я от курса на север. В кабину вскоре задувать перестало, и третий движок заработал вновь.
В сон потянуло, клевать начал.
Глубоко задышал, сконцентрировался. И лёг на курс с тяжёлыми мыслями о том, что мой дедушка мог иметь дело с этим Фиолетовым. Иначе откуда он знает его имя?
Знает. Осознает. Мыслит.
Это не звери — с этим смирился. Но не могу вообразить и допустить… что они могут быть умнее нас.
Поместье Сабурова. Медвежья пещера.
23 июля 1905 года по старому календарю. Воскресенье.
19:40 по местному времени.
— Целая частица вышла! — Восклицает Фёдор. — И где ж ты такие сердца хорошие нашёл? Опасный зверь, небось.
— Летающий, весь в броне, об которую клинки ломаются за милую душу, — отвечаю, лёжа на матрасе, который дед и приволок.
— Рисковать не будем, пятую тебе собачить ни к чему, — комментирует Фёдор уже по делу. — Кольцо невесте твоей начнём сооружать.
— Дед, — стону. — Не говори «гоп».
— А ты верь, и всё получится, Андрюша.
— С каждым днём, что приближает к ней, всё больше волнений, — признаюсь, и вздыхаю. — Найду ли. А если найду, то как встретит. А если встретит и пошлёт?
— Да не пошлёт. Князь, ты как маленький! Такого видного жениха только дура послать может! Ты давай не кисни.
Легко сказать!
Через неделю я должен быть в Иркутске на вокзале, где меня будет встречать человек подполковника. При этом ещё нужно придумать, как не раскрыть то, что я не на поезде прибыл.
Смотрю на Фёдора. Счастливый от какой–то. Чересчур.
Пожалел я его, не стал говорить о встрече с Фиолетовым. А стоило. И расспросить бы не мешало, откуда тварь деда моего знает. Но что–то внутри меня стопорит.
Снова об Агнессе думаю. Вот вручу я кольцо. А дальше что?
Император мехара ей не даст, если она кольцо с эрением ему покажет, мол, нашла. Конфискует и дело с концом. Если она примет моё кольцо, то на путь Медведя встанет. В гвардию дорога закрыта, но дело общее останется. Ей же не важно, в команде она или нет. Ей нелюдей разить — жизни смысл.
И я верну это смысл.
Знаю как.
Есть мехар, которого ни свои, ни чужие не брали в расчёт. И уже поплатились. В горячке думал Медведя отдать. Ведь так и собирался сделать сразу. Но примет ли Агни такую жертву? А решусь ли я после того, как Шрапнельщик связался со мной?
Медведь — мой. Чувствую связь с ним особую. Вчера это понял. Когда в кабине — не совсем это ясно. Но стоит вылезти из него и уже, как часть себя теряю. Особенно первые минуты. Пустота в груди, и нечем заполнить.
А для Агни я нашёл другого мехара…
Пока ночи дожидаюсь, чтобы отправиться, план составляю грандиозный. Никогда бы не подумал, что вот так буду планировать кражу!
Дед главную идею не поддержал, хоть и цепь нужная в пещере среди барахла нашлась: якорная, для малых кораблей, такая должна сгодиться.
Я и сам вдруг понял, что ничего у меня не выйдет, если на Медведе ко второму меху полечу. Гвардейцы быстро засекут.
Конечно, могу успеть бросить его по дороге, тогда собью их с толку. Ведь если в кабине меха пилота нет, точка с радара пропадает. Но в таком случае они будут искать в радиусе пропажи. Это значит, что выход у меня один. Медведь должен двигаться без пилота какое–то время.
Мне нужно освоить призыв. А для этого…
— Дед, добавляй в моё кольцо пятую частицу! — Заявляю.
Фёдор аж в лице поменялся.
— Исключено, князь.
— Почему же?
— Пять частиц металл не защитит, вспомни, что я говорил. Ты начнёшь выпивать.
— Так, ладно, у меня есть другой вариант. Сколько уйдёт на новое кольцо?
— Заготовку я сделал. Два часа на тонкую работу. И что же ты задумал, Андрюш?
— Воспользуюсь двумя кольцами, — буркнул нехотя. — Ну что снова не так?
— Плохая затея.
— Дед, если знаешь что–то важное, говори.
Смотрю на него прямо, он на меня в ответ неоднозначно. Будто сомневается в чём–то.
Борьба взглядов оканчивается в мою пользу.
Фёдор просто кивает и уходит к верстаку, где у него даже сверло ручное есть и линзы увеличительные.
Впервые закралось сомнение по поводу деда. Похоже, он мне что–то недоговаривает.
Но исправно к сроку кольцо второе вручает с одной частицей, проворчав:
— Спешишь ты очень владеть машиной. Как бы сердцу выдержать.
— Нет времени у меня постепенно всё осваивать, — бурчу. — Да ты и сам мне четыре частицы предложил недавно.
— Да потому что дурак я старый, по тонкому льду мы ходим оба, — ответил Фёдор на выдохе и двинул из поля зрения в закуток.
Как второе кольцо надел, вступив в контакт сразу с пятью частицами, сердце заходило бешено.
Облокотился на ногу меха, отдышался. Лишь бы Фёдор не увидел. Нет… спрятался совсем, будто сам боится оказаться правым.
Три глубоких вдоха. Пора!
Кабину раскрываю и в меха прыгаю. Ноги в гнёзда на педали. Ремни перетягиваю, пристёгиваю. Руки на ручки опускаю, затаив дыхание.
Касание.
Вроде те же ощущения поначалу… Запускается реактор, оживает Медведь. Обзор открывается круговой. Но тут что–то с гулом нарастает, словно летит издалека! Новый вдох и не чувствую, что вдохнул! Воздуха нет в груди, через нос проходит свежесть, а дальше… лёгкие всё вдыхают и вдыхают, словно они огромны и не могут так быстро наполниться. Нет спазма от отсутствия процесса дыхания и волнение уходит на второй план. Не уловил в какой момент это случилось, но теперь меня несёт через черноту к тому облаку со звёздами. И вот он долгожданный позыв в груди! Пробуждение. Звучный вдох.
Я в мехаре. Строчки бегут на призрачной панели. Секунда прошла. Нет, что–то не то. Всё меньших размеров, всё будто внизу. А я… я выше.
И тела нет, Медведь — моё тело!! Страх вгрызается в грудь живым инеем. Я чувствую, как мурашки бегут по незримому телу. Но это всё, словно у меня внутри. Маленький человечек во мне страшится. А я… двигаю могучими руками, которые вижу, как свои собственные, делаю шаг металлической ногой, как своей. Я вижу пещеру и каменный пол глазами мехара, и одновременно перед бесплотными глазами все панельки, какие пожелаю. Радар, схема повреждения, линза… Стоит только помыслить.
Хочу увидеть, что позади, и пожалуйста: вторым слоем тот самый вид через полупрозрачные очертания.
Желаю расправить крылья и слышу, как шелестит за спиной.
Жажду сжать кулак и раздаётся металлический треск от сжатого механического кулака.
Я и Медведь стали единым целым!!
Перехватывает внутри до мысленной трясучки. Теперь я понял. Агни, моя милая Агни… ах вот как ты видела всё, как ощущала.
Так ведь и сказала, перед тем, как прогнать.
Мы больше не единое целое.
Потерпи, будь сильной. Как ты умеешь.
Сердце долбит, будто оно огромно, сотрясает мою броню и будоражит нутро. Бум, бум, бум.
Это грандиозное ощущение мощи, это звериное осязание всего вокруг.
Сколько же сил. Чую, как мурашки бегут по коже, а магия греет мои жилы. Чую как поскрипывает броня и рокочет второе сердце. Конечности начинает постреливать, тело просит движения, а душа жаждет войны.
Но не сегодня, Медведь. Не в эту ночь.
Но обещаю, мы ещё повоюем, слившись в единое целое.
Нужно проверить самое важное. И будто вторым собой, я с усилием мысленным снимаю руки с рукоятей, прерывая физическую связь.
Резкая смена картинки. Теперь я в непроницаемой кабине, словно в тюрьме, ничтожный и слабый червячок. Но всё ещё чувствую рокот и мощь. Открываю крышку, выхожу, но как только касаюсь ногами земли, силы покидают меня, и я валюсь на колени. Следом рвотные позывы, которые не могу остановить.
Меня выворачивает.
И тут же подлетает Фёдор с кружкой воды. Мне кажется, что он знал.
Знал, что так будет.
Какие мне выкрутасы, что делала она? И близко не суметь. Я жалок.
— Выпей, первый раз всегда так, — раздаётся заботливое.
— Откуда ты знаешь? — Спрашиваю, продолжая отплёвываться.
— Твой отец тоже хотел Медведя освоить, так же получал вначале.
— У него же было четыре частицы? — Спрашиваю и хлебаю воды.
Молчит Фёдор. Не хочет говорить об этом…
Голова кружится, в затылке давит, как с похмелья. Куда я в таком состоянии собрался⁈
Чуть оклемался, поднялся на ноги не без помощи. Силы возвращаются. Но не так, как хотелось бы.
— Андрей?
— Да всё нормально, — отвечаю сварливо, понимая всё же, что поторопился.
— Отныне, покуда не снимешь колец Медведь в твоей власти. Позови его, — заявил Фёдор, отступая от меня подальше.
— Как? — Ахнул, чуя, как в груди снова задолбило бешено.
— Мыслями… мыслями, Андрюша.
Владивосток. Воздушное пространство.
24 июля 1905 года по старому календарю. Понедельник.
2:49 по местному времени.
На радаре две точки стремительно сближаются к центру. Один мехар летит на сближение со стороны Амурского залива, второй с южной части города спешит. Но ощущая полёт во мраке в новом качестве, мне до невыносимого не хочется расставаться с Медведем. Одно дело в кабине вкушать полёт и совсем другое чувствовать бронёй, словно кожей, встречные потоки и видеть уже, как будто ты сам паришь, осязая свободу.
И тем не менее, мне приходится спускаться за несколько улиц до училища, пользуясь тем, что ещё во время нападения всё вокруг разорили оргалиды. И жилых домов вроде как нет.
В заброшенном частично погоревшем квартале, где нет оборонительных позиций, спрятать мехара во тьме не сложно.
Приземлившись в руинах небольшого особняка, я вылез из меха живенько, снова ощутив слабость. Но на этот раз удержался на ногах и перетерпел позывы. Страх быть пойманным погнал меня прочь сразу же. От ожидания, что два гвардейца вот–вот нагрянут взыграл адреналин в крови.
Собрался с духом, нацепил кожаные перчатки, чтобы кольца не светились. В карман убирать их нельзя, иначе связь прервётся. Проверил сумку с кусачками, кобуру с револьвером.
Двинулся ускоренным шагом по тротуару, не убранному от мусора, стараясь не сильно шуметь. Метров семьдесят преодолел и завернул за дом. А затем позвал мысленно Медведя, как научился делать это в пещере. С той лишь разницей, что там между нами было метров десять от силы. И сейчас я даже усомнился, ибо ничего не происходит от моих потуг. Пока через секунд пять не затрещали деревяшки, не посыпался шифер, не завопил истошно какой–то мужик, драпанув через улицу вместе с тявкающей собакой. А это всего–навсего пошёл исполин напрямик! И шума сразу наделал, и бездомного спугнул.
Мда, додумался я ещё цепь на руку Медведя намотать, и она ещё гремит до кучи.
Смекнув, что нужно по прямой его звать, чтоб путь между нами без препятствий был, двинул по пустынной улице, подзывая его за собой каждые десять–пятнадцать метров, как собачонку. Идёт Медведь послушно. Шагает, ломая тротуар под своим весом. В небо смотрю, вслушиваюсь.
Вскоре впереди уже огни видны. И стены училища заветные, где военный госпиталь размещался, насколько мне известно. Может, одна из уцелевших казарм под размещение гарнизона казаков осталась, не уверен.
В проулок машину завожу, под тень дерева уцелевшего. Представляю, как сажаю его, будучи внутри кабины. И исполин послушно усаживается, ветками треща! Ствол дерева заскрипел противно.
Мехар чужой надо мной низко пронёсся!! Аж сердце ухнуло! Он пошёл в сторону моей посадки, а я затаился, готовый рвануть в любую секунду к Медведю. Следом и второй стал приближаться уже с другой стороны, судя по звуку в небе. И по нему же стало ясно, что приземлились в нескольких улицах.
Но повозились они там не долго, взмыли вновь и разлетелись в разные стороны. Стали круги наворачивать, увеличивая с каждым витком радиус.
Чуть подождав, пока звук турбин не удалился достаточно далеко, двинул к так и не заделанной стене между казарм. Пролез свободно, слева метрах в сорока курилка, где как раз часовой с винтовкой за спиной дымит, судя по силуэту и огоньку.
С освещением беда, из всех столбов с электрическими лампами только два исправны. Плац заветный весь во тьме. Силуэт памятника виден. А я уж засомневался, могли и убрать. Но нет! Стоит мехар Суслова, стоит миленький.
Вот его–то я и собрался угнать!
Поспешил к нему на полусогнутых по дорожке из тени и мрака. Скрипнул под подошвой сапог щебень уже на повороте к памятнику, чуть не прокололся! Замер даже в ожидании реакции. Так случилось, что второго часового увидел, тот с другой стороны плаца, у места, где трибуна была, стоит ко мне боком и смотрит в сторону главных ворот, где света побольше.
Хотя что им? За мелкими шумами люди, стоит ли их бояться? Воров да мародёров, если только.
К меху подкрался. И убедился вскоре: зацементировали ноги обратно. Так просто не вырвать. Но я приступаю к делу.
Навесной замок на крышке кабины тряпкой обмотал, кусачками примерился. Затаив дыхание надавил! Щёлкнуло! Звякнуло глухо, на брусчатке уже тряпка раскрылась, выпуская замок.
Часовой с места трибуны повернулся в мою сторону и начал движение!
Твою дивизию!
Бросился кабину открывать, а сверху снова стали летать! Мехар со стороны ворот приземлился! Часовой к нему и пошёл, потеряв к моей возне интерес.
Выдохнув с облегчением, я открыл крышку под шумок и вовнутрь влез. Устроившись поудобнее, поёжился. Как же здесь всё запущено! Снял перчатки и ухватился за ручки!
Сознание тут же понесло куда–то в звёздное облако, но я со злостью вырвался в реальность, больше не впечатляясь этим процессом так сильно. И всё же слияние случилось! Ощутив себя огромным и мощным, но сильно покалеченным, я взбодрился. Но дезориентировался малость из–за внутренних ощущений. Тупая боль пошла по всему телу, а за ней и зуд по коже, сводящий едва ли не с ума.
Нутром ощутил, как из меня жадно потянуло магию, на глазах стали зарастать крылья, у турбины одной сопла начали выпрямляться, лезвия расти!! Я уж о кабине не говорю, все трещины сгладились. При этом зазвенел металл так громко, что, похоже, кого–то я точно должен был разбудить!
В уши ворвался эфир со встревоженными переговорами гвардейцев. Похоже, они не понимают вообще, что происходит. Но скоро поймут…
Спохватился и пошевелил ногами, дабы высвободиться. Затрещала кладка! Убрал руки с ручек, прерывая контакт. И вовремя! Ибо несколько частиц эрения на первом кольце стали стремительно гаснуть.
Отдышавшись, снова взялся за управление. Всего–то нужно его к Медведю довести, обвязать целью, зацепить да погоним! У моего меха тяги в четыре турбины на двоих хватит. В залив нырнём, и ищи–свищи ветра в поле!
Увидел на вспыхнувшем радаре целых три точки поблизости и встрепенулся! Двое ещё рыщут по улицам в поисках приземлившегося мехара, которого они распознали. А вот третий…
Мехар, который приземлился у главного КПП училища и отвлёк на себя часового, возник около меня, преграждая путь к цели.
— Алёша? Это ты? — Раздался встревоженный голос Максима Чернышова из кабины.
И следом пришёл ответ из эфира:
— Макс! Это точно не Алёша! — Выдал Илья бешено. — Придержи его, мы скоро будем!!
— Стойте сударь! Кем бы вы ни были! — Кричит пилот мехара, привлекая внимание и местных казаков.
Из здания казармы уже начали выбегать по тревоге бойцы в сорочках с винтовками.
— Именем Небесной принцессы, стойте! — Добавил, растопырив руки с клинками.
Вот же загнул парень. Даже не сомневаюсь, что передо мной новобранец Чернышов. И понимаю, что вскоре здесь будут его товарищи уже посерьёзнее. Поэтому действую быстро! Лететь «Суслов» ещё не может, от одной едва срощенной турбины толку мало.
Делаю ложный выпад вправо и рвусь влево, пытаясь оббежать дурака. Но всё ещё повреждённые двигательные механизмы дают сбой! И вместо ожидаемого скоростного, виртуозного ухода от противника выходит жалкое подобие сего.
Собственным телом чую, как подкашивается колено от прыти, которую задал. Перекатываюсь, уходя из–под клинка! Вскакиваю и мчу дальше. Каким–то чудом мех уже не пьёт из меня магию для восстановления. Похоже, как–то это тоже можно мыслями контролировать.
Гадёныш бежит следом! И только минуем стену, он ещё и тяги поддаёт, чтобы меня настичь! Таранит прямо в спину, запоздало уводя клинок, что лишь скользит по броне. Сотрясает хорошо. И надо отдать должное, ума хватило не разить, а лишь обозначить угрозу.
— Последнее предупреждение! Покиньте мехар! — Кричит, слишком быстро запыхавшись. Пытается меня на землю повалить своим весом.
Хм, какой же он неуклюжий. Попади он на Хоккайдо, его бы уже растерзали Белые.
Всё, хватит играться! Иначе он Медведя увидит.
Делаю резкий толчок в сторону и с разворота бью в ответ, ибо чую затылком, что его товарищи вот–вот нагрянут.
Удар приходится под внутреннюю часть колена, и мех Чернышова валится на спину. Не давая возможности подняться, вгоняю в колено острый клинок, которым ухо Синего тогда пробил, и ломаю его, оставляя пику в машине противника.
Максим в бешенстве, пытается с лежачего положения достать меня. Кричит всякие проклятья. В эфире тоже ругаются и грозятся через минуту прибыть!
Три прыжка и я у Медведя! Выскакиваю из кабины, к руке с цепью. Разматываю готовую петлю и скачу назад, едва не спотыкаясь. Слышу, как надвигаются с неба гвардейцы. И уже не два мехара, а больше!!
Накидываю цепь на одну руку Суслова, оббегаю со спины, на другую!! Длина рассчитана верно, ничего не провисает, и не проскакивают конечности. Петля садится хорошо, и я бросаюсь обратно, как ужаленный! Взлетаю в кабину Медведя, и только закрывается крышка… удар сотрясает мощный! Не сразу понимаю, что произошло. Уже ощущая себя боевой машиной едва удерживаюсь, чтобы не упасть с сидячего положения назад. Тлеет расплавленными бордовыми полосами левая кисть, где нет ни одного клинка! Их срубили!
— Попалась, сволочь! — Торжествует подполковник, нанёсший этот удар!
Вот уж не думал, что он так быстро меня настигнет.
И уж точно не мог вообразить, что так разозлюсь.
Он рубил по плоским сторонам, поэтому не удивляет такое. Другое поражает — ему плевать, что они могут угробить своих мехаров в этой драке⁈
Став одним целым с Медведем, я вижу всё. Как Константин снова собирается атаковать, готовясь к прыжку. Как подлетают ещё двое с разных сторон, не давая мне и шанса уйти. Жених Румянцевой Илья и боец из старой гвардии Иван — два опытных пилота действуют слаженно.
Мне не хочется с ними драться. Понимаю, что, поломав их машины, лишаю боеспособности наших и расшатываю оборону Приморья. Пусть на время, но бывает так, что в бою решают даже минуты.
Как происходит и сейчас. Когда к ним издалека летит ещё подкрепление. Надо же, как они хотят схватить Медведя.
Но насколько бы не были правы они, я не могу отступить. В эту самую секунду на кону всё. Агнесса и моя честь.
И знаете, братцы… что может быть дороже⁈
— Ломайте крылья, чтоб никуда не улетел! — Кричит Илья, подлетая.
Полковник атакует вновь! Летит так быстро, что если бы я смотрел на это из кабины, ничего бы и не понял вообще. А так успеваю поддать резко тяги и подпрыгнуть, оказавшись над его разящими клинками. Недолго думая, в прыжке выбрасываю ногу меха назад и поддаю ускорения ему ещё, ударив пяткой в холку!
Вот это я резвый! Никогда бы не подумал, что смогу управлять машиной так безупречно.
Мех Константина летит прямо в дом! Куда благополучно проваливается.
По примеру товарища атакует и Илья! Будто они только один приём и выучили, бездари. Но я уже не успеваю сманеврировать также, поэтому отбиваю его клинки своим. Звон металлов ошеломляет. И по одному клинку у нас отваливается. Не долго церемонясь, бью кулаком по кабине прямым, как в боксе.
Илья валится, как подкошенный. Похоже, пилота потрясло! Падает ещё и на развёрнутое крыло, подламывая его. Теперь быстро не поскачет.
Третий мехар летит на меня сверху, вероятно, решив просто вцепиться сзади и оторвать хотя бы два крыла с турбинами. Этого будет достаточно, чтобы я уже не унёс от них ноги.
Но я–то вижу всё! Рвусь в сторону, уходя от контакта и снося вдобавок деревце. Мех противника с грохотом падает об землю, а я сжимаю скулы, представляя, каково сейчас пилоту. Но Иван ещё умудряется подняться на четвереньки и поползти в мою сторону.
Только собрался ему крыло срубить для большей убедительности, чтоб не лезли, слышу массовый обвал! Константин зашевелился. Вырвался из дома через секунду с молниеносной атакой, от которой я не сумел уйти. Пришлось принимать на блок. И полетел мой последний клинок с руки, как миленький. Вот те и лезвия у него такие же. Ничерта подобного. И мех у него непростой. Крылья даже не помялись.
Могу вырастить, но силы тратить не хочу, их не так много осталось! После безуспешной атаки подполковник проваливается. И даёт мне возможность контратаковать! Развернувшись, лечу на него в низкой стойке.
Но и он не промах! Успевает обратиться фронтом ко мне и даже рубануть сверху. Но амплитуда маленькая, ибо я слишком быстро сблизился. Поэтому лезвие клинка ложится мне прямо в ладонь. Вгрызается с искрами, но не перерубает её. Вторая рука пошла, но и здесь я выставляю кисть, сжимая у основания клинков.
Движки его мехара бахают мощно, и я понимаю, что он хочет меня опрокинуть! Даю максимальную тягу в ответ, успевая в самый последний момент не завалится. В борьбе турбин у него нет и шанса, его сносит с каждой секундой сильнее прямо к казарме.
Не дожидаясь сего, я выставляю ногу и бью в кабину, отталкивая его от себя. В этот самый момент торможу резко реверсом. И Константин улетает снова уже спиной.
Иван снова обозначается, пытаясь рубануть по крыльям, ухожу от контакта, крутанувшись и чуть не врубившись в уцелевший кусок стены. Тут же лезет и Илья. Но тяжело двигается, как контуженый. Там ещё и Максим ползёт, волоча одну ногу.
Да вы издеваетесь⁈
Вспомнив, как твари на Хоккайдо окружали, взмываю резко в воздух, перепрыгивая дураков. Ещё прыжок с тягой, и я у своей добычи! Хватаю мех Суслова за цепь и жму педали, что есть силы!!
И не считаю, что это бегство!
Ломать боевые машины и дальше, защищающие Владивосток — это уже предательство Родины.
Цепь затрещала почти сразу, перехватываю под подмышки на всякий случай. Всё! Надёжная сцепка. Теперь трещит не цепь, а руки машины. Но что поделать! Держимся. И сматываем удочки.
Из четверых только Константин пытается меня преследовать в воздухе. В эфире творится такое, что уши в трубочку заворачиваются. Принцесса обещает самолично повесить меня на рее. Если я мужского пола, то за яйца. И где её светское воспитание⁇
Подняла по тревоге всю гвардию! И на радаре вскоре вижу уже целый рой из точек, надвигающихся на меня пирамидой, во главе которой всё ещё тащится подполковник.
Медведь идёт на всех парах, но очень тяжело. Скорости явно не хватает, чтобы оторваться. Хотя первые несколько километров я увеличил дистанцию.
Добравшись примерно до середины Уссурийского залива, начинаю снижаться, видя меха Константина буквально в двух сотнях метрах позади. И тут слышу в эфире от Небесной:
— Отставить преследование.
Она явно говорит это со сжатыми зубами. Представляю её лицо…
— Я почти догнал эту падаль, — рычит гвардеец.
— … повторяю, оргалиды на Русский полезли!! — Врывается сообщение от ещё одного пилота, похоже, осуществляющего патрулирование над тем районом.
— Все назад! — Орёт принцесса уже на своих бешено. — Четыре дятла не справились с одним! Три вне игры! Кость⁈ Ты ещё не понял, что он тебя в ловушку заманивает!
— Разворачиваюсь, — раздаётся ответ с едва подавляемым бешенством, а дальше, похоже мне: — А ты, говнюк, недолго будешь радоваться. Нору твою я скоро вычислю.
Вижу, что разворачиваться начал по большой дуге, явно, чтобы увидеть, куда же я нырну.
А я не ныряю, тоже разворачиваюсь.
— Мне одному кажется, или он нас по всем частотам слышит? — Раздаётся голос Ильи.
— Забудь о нём пока, — отвечает принцесса уже через помехи.
— Слышит, слышит, — говорит Константин. — Да, говнюк?
Так точно, товарищ подполковник. Так подмывает ответить!
Отдаляется разъярённый гвардеец на километр, второй… Ухожу и я из зоны обнаружения.
Миную небольшой сторожевой броненосец, пролетая прямо над ним, огни его хорошо выдают, как и мигающие прожектора, которыми он на берег активно передаёт сообщения азбукой Морзе.
Когда точки с радара пропадают, опускаюсь в воду, оказавшись близ своей бухты.
До рассвета ещё час с небольшим. Оставляю свою «добычу» на дне двадцати метров, старательно засыпаю её песком, оставляя лишь цепь. Ориентир — ступень из твёрдой породы в провал, усыпанная кораллами и полипами. Начинаю движение под водой в сторону острова Русский.
Интересно, а принцесса действительно подумала, что их тревога меня не касается⁈
Плыву какое–то время в абсолютном спокойствии. В морской воде Медведь словно отдыхает, как и я сам. Постепенно восстанавливается целостность.
Странная эйфория по прошествии драки. И удивление. Почему так легко справился с ними? Перетрусил? Из четверых гвардейцев только Константин представлял опасность.
Теперь мне кажется, что я в этой кабине и родился. Это пять частиц эрения сделали меня таким ловким? Или сам Медведь другой? А может в совокупности?
Проплыв под водой достаточно, чтобы спутать карты, выныриваю и мчу на полной тяге поучаствовать в драке.
В эфире идёт активный обмен сообщениями, и вскоре мне становится ясна обстановка. С юга острова, с бухты Островной идёт вторжение на остров. Оргалиды продвинулись уже примерно до середины и встретили яростное сопротивление казаков и нескольких мехаров, патрулировавших область.
Один сторожевой броненосец потоплен. Второй отступил. С воздуха поддерживают оборону три дирижабля. К счастью для них, летающих у противника не оказалось. Но это пока!
Десять точек «своих» вижу на радаре, когда приближаюсь к острову с запада. Бьются они по линии фронта, не вгрызаясь в глубь наступающих, скачут по холмам и с берега на берег по бухте Полонка. Выводят врага на артиллерию с полуострова и под огонь броненосцев, стоящих по флангам в заливах.
Особо не напрягаются, в общем. Скорее всего, тянут время, ждут ещё дирижаблей.
Сверху отлично видно, как снаряды летят, огненный шлейф разрезает темноту, завершаясь взрывами. Которые не только разрывают цели или попадают в холостую, но и освещают двигающиеся массы кровожадных тварей вокруг.
Область радара заполоняют красные точки, вскоре их уже не счесть.
По мере приближения к зоне боевых действий начинают доноситься пулемётные трели, при том, что орудийные канонады уже не утихают. Пули сверкают и горят в темноте, ими, как из господского душа казаки из укреплений поливают наступающих.
Никто не бежит, все стоят насмерть.
— Нам бы очень пригодилось ещё три меха. Илья, что вы там возитесь? — Рычит в эфире Небесная, пока облетаю, чтобы им глаза не мозолить.
— Всё этот выродок… — продолжают меня вспоминать.
Три меха, с которыми я дрался, всё ещё не в строю. Продолжают зализывать раны у училища. Как уже понял, даже с одной частицей в кольце можно восстановить какой–то минимум повреждений. Но ценой немалых сил.
— И зачем ему понадобилась та рухлядь? — Слышу голос какого–то пилота, судя по звону клинков и хрипам тварей, ведущего бой.
— Если ты ещё не понял, он его восстановил, — отвечает Илья.
— Так быстро⁈ — Ахают гвардейцы.
— Очень быстро, — бросает Илья.
— Помяни чёрта, — раздаётся от подполковника, который тоже уже дерётся. — Кажется, наш Медведь на радаре.
— Подтверждаю, — слышу от гвардейца, который вероятно с моей стороны орудует. — Полетел к берегу, где основная высадка.
— Он что? Рехнулся? Там же их кишмя кишит… — говорит принцесса.
Надо же, удивилась. То ли ещё будет.
— И точно, снижается! — Раздался ещё от кого–то комментарий.
— Эй, Медведь? Ты в своём уме? Давай мы лучше сами с тобой разберёмся, — предлагает Константин.
Нет уж, давайте я за троих отработаю, товарищ подполковник.
В южной бухте острова идёт высадка. В первые мгновения гигантские глыбы, идущие по воде, просто ошарашивают. Теперь я понял, как не плавающие оргалиды попадали во Владивосток.
Три китовидные твари раза в полтора больше взрослых китов, уткнувшись в берег, разинули свои рты, словно дыры в преисподнюю, и из них выходят в две, три колонны собакообразные оргалиды, какие прежде встречались только белые. У самих «десантных» оргалидов шкура в виде крупной чешуи, усеянной тупоконечными пирамидками из органического льда. В полумраке не видно оттенков, но явно не белые монстры, эти классом повыше. Отростки в виде ушей на широких ряхах торчат, усыпанные бусинами чёрными с обеих сторон. Глаза, похоже.
Ещё десантные «рыбины» плывут к берегу: спины видны на протяжении нескольких километров. Восемь к острову движутся со скоростью узлов в двадцать пять, и больше дюжины распознаю уплывающих. Часть погрузилась, которая подальше от берега, по затемнениям на воде их ещё видно. Судя по похудевшим телам, сдувшимся по ширине практически в три раза, они уже выгрузили своих «пассажиров».
Не теряя время на мелочёвку, лечу к воде и сажусь прямо на «кита», выбрав ближайшего еще не высадившего своих тварей.
Метров тридцать ему до берега!
Как мои механические ноги спины коснулись, машину аж подпружинило. К этому времени все клинки уже восстановлены. Вгоняю два с размаха прямо посередине! Входит, как в пустую полость очень легко и только в конце встречает что–то твёрдое. Но самой твари хоть бы что! Тааак. Рвусь к «уху» с глазами и с ходу отрубаю его к чёртовой бабушке!! Клинок проходит тяжело, как будто кость рубанул. Точки повреждений мигнули, но я быстро зарастил трещины на лезвиях. Теперь это ещё проще, когда я с мехом единый организм.
«Кит» начинает гудеть, как пароход, звук выходит с боков весьма громкий и раздражительный. Накреняется в сторону, похоже, пробуя меня скинуть.
Перелетаю ко второму «уху», чуя, как твари не сладко. А она останавливается резко, и мехара едва не сбивает с ног инерция! Успеваю клинки выставить, чтоб не завалиться. Хвост с плавниками перепончатыми из воды с мощным всплеском выходит и меня пытается прихлопнуть! А по виду эти части тела тонны на три потянут каждая! Отпрыгиваю, поддав тяги, и попутно рублю второе «ухо» с глазами.
Забурлила вода вокруг! Пошла тварь на погружение с креном. Глубина небольшая, но чтоб потонуть и солдат внутри потопить хватит. Взлетаю, и к следующему «киту» мчу! Даже не приземляясь, на лету срубаю одно «ухо», пролетая поперёк, а следом и второе!!
Буль–буль–буль, тварь!
К третьей стремлюсь на пределе сил. Забарабанило по броне! Сразу с трёх сторон полетели ледяные шипы. Вижу и хвосты из воды высунувшиеся. Нет, не «китов», ещё каких–то тварей.
Светлеет понемногу. Видно больше.
Повреждений от шрапнели никаких, так, по мелочи. Не обращая внимания на провокации, настигаю очередной десантный транспорт! Как же они беспомощны без должного прикрытия. Злорадствую и торжествую.
Позарились на землю русскую, на жизни людские. Твари поганые. Здесь и подохните!!
Водой окатило всего Медведя, пока перелетаю. Столбы воды стали подниматься мощные от попадания снарядов. Ха! А вот и крупный калибр заработал по плацдарму с палуб. Завизжали приближающиеся болванки. Как бы самому под раздачу не попасть.
Одного «кита» прямо вдребезги разносит перед носом, я до него метров сорока не долетаю, следующим потопить хотел. Дирижабли подтягиваются ближе. Видимо, пользуясь светом краснеющего неба, начали корректировать огонь.
Лишь бы шрапнель с воды не долетела до газовых тел. Но вроде не сильно ледышками бьют, скорее даже плюются.
Ещё двух «китов» успеваю потопить прежде, чем понимаю, что на воде небезопасно! Обстрел уплотняется, снаряды проносятся всё ближе и ближе к моему бронированному телу.
Натворив достаточно бед противнику и прервав дотекание его резервов, устремляюсь на сушу, в самую гущу наступающих. Помимо «собак» вылезли ещё и «пауки», свора в основном от полутора до двух метров. Крупные особи грузно шагают по выжженной ещё бомбами земле, поблёскивая голубыми гранями.
Врываюсь с тыла и рублю точными ударами мелких пауков, жалея клинки и экономя силы. На меня набрасываются с трёх сторон, взмываю в воздух с прыжка, дабы не поломали крылья, и перелетаю к голубому пауку! Сношу по сегментам сразу две ноги и с лёту рублю по шее. Очередной Голубой готов.
Кромсаю трёх «собак» и лечу выше к первым позициям казаков, которые твари уже прорвали и бесчинствуют, пытаясь выковырять уцелевших бойцов в блиндажах. Промчав вдоль окопа, ражу гадов, не оставляя и шанса. Эти и не ждали меня сзади.
Прикрываю отступающий отряд казаков! Лица бешеные. Двое раненных тащат.
Успеваю снести «собаку», которая нависла над перепуганным парнем. И ещё одну, и ещё!!
Влетаю в паукообразную тварь, сбивая на лету. Застав её в прыжке, летела на пулемётный расчёт, а двум казакам хоть бы что: достреливали ленту по вражеской колонне.
Из–за спешки первый клинок ломается… Но это не беда. Чувствую своё превосходство. Впервые так явно. Слившись с мехаром, я будто в человеческом теле бегу по полю боя, осязая, видя и чувствуя все опасности вокруг. При этом у меня огромный рост, бронированное тело, радар, аналогов которому нет, зрение орла и сверхчеловеческая прыть. А ещё я могу летать! И практически не чувствую боли, только встряску и периодическую пустоту в груди от резких трат магических сил.
Тараторят пулемёты всё дальше, винтовки хлопают, орудия долбят, уже начали по пляжу и первой линии прорванной обороны.
Оргалидов сотни три лежит дохлых и испаряет, столько же примерно ещё штурмует остров. Твари шипят и визжат, трещат осколки, звуки боя заглушают даже эфир с переговорами. Дымится поле брани, заполоняя дымкой постепенно всё. Кричат бойцы, на крики и мчу по руинам и перепаханной земле!
Доламываю второй клинок о голубую «собаку» размером со слона, с которой приходится ещё повозиться, ибо слишком прыткая тварь оказалась.
По радару вижу, что мехары тоже начали врываться, в сотне метров глубже орудуют. Вероятно, поняли, что враг постепенно иссякает.
А я по дуге на фланг ухожу, где слышу ещё выстрелы отчаянных очагов сопротивления. Свора наступающих поумерила пыл, теперь часть скапливаются чуть дальше берега и рыщет по первой и второй линиям обороны в поисках людей. Артиллерия стреляет реже, похоже, по своим боятся попасть. Только с другого фланга на мысе творится полнейшее месиво. Два броненосца разошлись, долбят из всех орудий по скоплениям оргалидов. Туда же и зависший не так высоко дирижабль поливает из двух пулемётов.
Мы переломили ход драки, и вроде бы пора успокоиться.
Чувствую усталость, но не могу позволить себе взлететь для передышки, ибо слышу отчаянные крики людей! С двух, с трёх сторон! Везде!! И понимаю, что нельзя терять ни секунды.
Тяжело разобрать дорогу под ногами в дыму, что заполонил поле брани. Поэтому всё на звук и по интуиции.
Бегу к ближайшим на помощь, изрубаю трёх «собак» и «паука»! Дальше откуда–то нарисовалась голубая «гусеница» двенадцати метров в длину, которая вгрызлась в блиндаж, где скрывались наши. Подскакиваю и за хвост её обратно вытягиваю, чтоб быстрее до башки добраться. Впервые так опрометчиво, а что делать⁈ Она может вцепиться, пока я сзади рублю бесполезно.
Вижу, что ко мне лапы сразу с нескольких сторон потянулись. Но крики из блиндажа говорят, что я должен завершить начатое. Два паука вцепляются сзади и елозят своими лапами по броне и крыльям!
Не сдерживая крика от натуги, всё–таки вытаскиваю тварь.
Наращивая успех, новые оргалиды прыгают на меня! Отбиваюсь оставшимися клинками и пробую Голубого добить скорее. А у того в зубах казак!! Срубаю голову твари, вытаскиваю полумёртвого. Осколки стряхнуть хочу, и сшибают меня! Качусь со звоном. Панель в глазах рябит красным. Два крыла, турбина… всё в дребезги.
Но я встаю на ноги, рублю всё, что ещё движется рядом и спешу к последней куче тварей, устроивших на позиции пир! Десятка два монстров, среди которых целых три голубых «собаки», будто они специально в стаю сбились, добивают взвод казаков!
Истошные вопли будоражат душу, свирепею ещё больше и спешу из последних сил.
Протаранив толпу, раскидываю монстров в разные стороны и принимаюсь убивать их по отдельности. Доламываю последние клинки о мерзкие морды и шкуры. Пока я рву механически руками пасть голубой «собаки», две другие накидываются сообща и отрывают последние два крыла!
Оглушаю одну ударом кулака и добиваю прямыми ударами, раскалывая череп. Вторая лезет и получает другой рукой. Хватаю оторванное крыло и орудую им, как саблей. Вгоняю в пасть третьей голубой «собаки».
Из окопов вылезают угрожающе спокойно ещё три «паука», отступаю к пляжу!
Тварей набирается с десяток. Они не спешат лезть, окружают. Рывком уже на подламывающихся ногах достаю одного гада. Стоит сцепиться, лезут и другие.
Идите, идите, сюда!! У меня открывается второе дыхание. Бьюсь, как бешеная собака, вгрызаясь во вражьи тела. Добиваю ногами и руками, ломаю лапы и рву пасти, тыкаю в шкуры обрубками, ковыряю броню… Один крошится, второй, третий. Дохнут оргалиды, давятся, как тараканы! Получите, мрази!! Куда вы там полезли!!
Последний гадёныш шипит отчаянно, и трещит его черепушка. Машу руками ещё секунд пять по сторонам, но уже вхолостую.
Всё, нет больше тварей.
Осознаю это и сходит красная пелена. Взываю к собственным ощущениям. Кажется, перестарался.
Под вой ветра и шум волн тяжело дышу. Человечек внутри меня больше не даёт магии. Сейчас он бесполезен. Сил не осталось. Панель повреждений — сплошное красное пульсирующее пятно. Радар наоборот… чистейший. Стрельбы уже не слышно, твари не орут.
Шатает. Не удержавшись на ногах, падаю на колено, опираюсь и на руку, чтобы окончательно не завалиться. Стоять, Андрей, стоять!! Не время для слабости.
Дым рассеивает красный рассвет, открывая полностью наше поле брани, эту ужасающую картину хаоса. Открывается целое кладбище дымящихся ледяных тел и трупов боевых товарищей.
Боевые машины принцессы тоже здесь. Одиннадцать мехаров. Наверное, пришли полюбоваться на меня, стоящего в центре этого месива из оргалидов. Которое сотворил я.
Они подступили слишком близко, воспользовавшись моим отвлечением, и окружают меня теперь. Надо же, целёхонькие даже.
А у меня из четырёх клинков лишь короткий обрубок, на кистях два и три пальца осталось. Пол крыла и одна турбина уцелевшая на нём. Теперь точно «Суслов».
Сил восстановить ещё одну турбину нет. Не то, чтобы улететь, уйти не смогу. Со стороны пляжа заходят гвардейцы, отрезая путь к воде. Большая часть мехаров как раз со спины встают: машина принцессы, Константина и ещё четверых гвардейцев. Метров двенадцать дистанция, которую любой из них может преодолеть в один миг.
К ним и оборачиваюсь, чувствуя их торжество своей взмыленной кожей.
Да что там… в эфире раздаётся от принцессы злорадное:
— Что Медведь, отвоевался?
Хочется ответить. Сейчас, сейчас, только отдышусь. И с выражением достойно… всех пошлю. Но!
Замечаю в воде, метрах в сорока от берега, отблеск фиолетовый. И в груди холодеет. А вон и «скат» подступил. Тот самый, похоже, который меня на Хоккайдо изрешетил и через эфир связался.
И мы у него, как на ладони. С такой дистанции его ледяная шрапнель пробивает броню на раз! На своей шкуре убедился. Практически всю гвардию одним махом теперь может положить.
А что, отличный план вышел!
И эти дураки даже ничего не подозревают. Они ведь поймали самую заветную добычу. Которая оказалась наживкой.
— Повалите его, и вытаскивайте преступника поскорее, — бросает Небесная до цинизма вымученно.
В эфире что–то изменилось, будто переключилось само на другую частоту. Зашипело и завизжало отдалённо, как из неисправного устройства. Или неких противоречий встречных радиоволн. Сквозь помехи раздался тихий, но ввергающий в ужас шёпот:
— Андрей… Прижмись к земле, и я избавлю тебя от назойливых мух.
Оттого, что тварь вновь заговорила со мной, мурашки прокатились по мокрой коже.
От такого предложения я даже встал с колена, выпрямившись в полный рост! Потому что смерти гвардейцев уж точно не хочу. Как и не желаю, чтобы меня раскрыли.
А эти не реагируют после зловещего сообщения. Значит, не уловили его. Поэтому вряд ли испугались или хотя бы задумались об опасности с моря.
И что делать? Если крикну всем лечь, меня по голосу подполковник узнает. Да и поверят ли? Чувство, что над головой навис Дамоклов меч, давит неимоверно.
Вот же принцесса удивится, увидев меня! С удовольствием бы посмотрел на её лицо. Но не в данной ситуации. Ведь если меня повалят, Фиолетовый даст залп, зная, что не зацепит меня.
Вылезти самому и спасти их жизни? В море всё ещё поблёскивает шкурой опаснейшая ныне тварь, которой я оказался небезразличен. Что весьма странно и шокирующе. Иначе как объяснить, что мы все ещё живы⁇
А гвардейцы вдруг помедлили после команды Анастасии Николаевны. Особенно когда я поднялся. Некоторые отшатнулись даже. Страшно? Или что с ними не так? Вот и Небесная вдруг зашипела:
— Александр, Иван вперёд. Недобитка испугались? Да он еле на ногах стоит.
— Нет! — Раздаётся голос Ильи.
Его мехар первым выходит ко мне из толпы преградивших мне путь к морю и, не доходя метров пяти, разворачивается спиной. И щетинится на своих, выставляя клинки!
— Не дам! Не подходите! — Добавляет взбунтовавшийся меха–гвардеец.
Вот это поворот!
— Не поняла, Илья. Это что за выходки⁇ — Возмущается принцесса в эфире, вероятно, в надежде, что я не услышу их «семейных» разборок.
— Он дрался за нас, — отвечает Илья. — И так, как никто из нас сегодня. И даже не подумал сбежать. Повредил трёх мехов, а вернулся сам, став десятью. И что? После этого я должен…
— Товарищ Рогачёв! — Перебила принцесса зло.
— После этого я должен его вязать? — Продолжил свою мысль меха–гвардеец. — Не дождётесь, Ваше высочество. И никому не дам, покуда силы меня не оставят, как Медведя.
— Ты забываешься, поручик, — прошипела Небесная. — Именем императора, выполняй приказ. Или сдавай кольцо прямо сейчас!
Секунду, вторую, третью длится пауза. Меха–гвардейцы, похоже, дышать перестали.
— Так точно, товарищ полковник! — Огрызнулся Илья Рогачёв. — В такой гвардии мне места нет. Потому что за последние годы мы потеряли свою честь, гоняясь за призраками.
— В войне нет чести! — Закричала принцесса и в эфире, и наружу.
— А во мне она есть, ваше высочество. Кем бы вы ни были, её не отнимите.
— Илья! — Вмешался Константин. — Не стоит говорить слова, о которых позже пожалеешь! Твоя мысль понятна. И я… поддержу твой порыв.
С этими словами подполковник вывел своего меха вперёд и встал рядом с Ильёй, закрыв меня от принцессы и остальных.
— Кость, ты в своём уме⁈ — Ахнула Анастасия Николаевна.
— В своём, Насть, я больше тебя хочу его поймать и узнать, кто скрывается под этой бронёй. Но сейчас мы должны поступить благородно и дать Медведю уйти.
Новая пауза. Которая длится целую вечность, за которую я пытаюсь высмотреть фиолетовую шкуру твари. А то у меня волосы уже на затылке шевелиться начали.
Не думал, что эти двое вступятся. Теперь им будет сложно утратить моё уважение.
Пошли против Небесной принцессы.
— Будь по–вашему, — бросила та в эфире и взмыла в воздух, где уже добавила с досадой: — Рогачёв, Зотов, готовьте письменные объяснительные, позже решу, что с этим делать.
— Есть, товарищ полковник! — Ответил Илья дерзко.
— Хорошо, Насть, — выдал Константин спокойно.
Выдыхаю с облегчением, когда вижу, что мехары начинают улетать по указаниям принцессы на патрулирование.
Всё–таки они хорошо подставились сами и подставили оборону, собравшись здесь. Но вроде пронесло, как курицу в ведре под ястребом.
— … ты видел, как он двигался, — слышу в эфире от Максима. — Как сущий дьявол. Это он до этого игрался с нами что ли?
— Он двигался, как наша Агни, — раздалось с тоской от незнакомого меха–гвардейца.
— Как нам не хватает её, заловила бы этого уже давно…
— Замолчите, господа, — обрубил Константин с самым чётким голосом в эфире.
— А лучше заткнитесь вообще, — прорычала принцесса. — Такой лёгкой победой мы обязаны преступнику. Тошнит от себя и от вас.
— Надеюсь, иркутские новобранцы вас завтра порадуют больше, — выдал Константин не без иронии.
— А? Уже завтра? — Раздалось усталое от принцессы. — Кость, займёшься?
— Вместе с Ильёй, если только.
— Сговорились?
— Как можно, ваше высочество?..
Подполковник остался последним, кто не покинул пляж. А я уже устал стоять, изображая статую. И гипнотизируя водную гладь, где пропали враждебные отблески.
Похоже, тварь ушла. Нет, скорее, затаилась.
Силы чуть восстановил, уже и крыло второе поползло понемногу с треском, стала турбина формироваться.
— Ха, быстро вы меха растите, товарищ незнакомец, — усмехнулся Константин из кабины. — Сколько частиц эрения в кольце? Четыре? Пять? Кого я обманываю, ведь дело в самом мехе, ведь так? Медведь особенная машина, вам ли не знать.
Как меня только не называли ещё час назад. И вот впервые так вежливо.
Молчу, осматриваюсь. Подумал вдруг, что можно и кристаллы под шумок пособирать. Всё равно далеко не улечу, а в воде утону к чертям собачьим или в лапы скату попаду. Что там эта хитрая фиолетовая тварь задумала, одному Богу известно.
— И где вы пропадали девять лет, господин «Красный медведь»? — Продолжает Константин, явно наседая.
Делая вид, что не слышу, оборачиваюсь на поле брани, где трёх голубых «собак» кромсал. Они уже начали разлагаться, испаряя в воздух кислый дым.
Замечаю, что тварь с раздробленной головой исчезает быстрее. И уже средь заострённых от истончения ледышек виден кристалл. Хм, значит ли это, что сердца у них в голове?
Было бы неплохо знать наверняка. И не ждать, когда всё тело испариться. А доставать сердце сразу.
Наплевав на подполковника, спешу туда. Константин дышит в затылок. И его даже в эфире принцесса уже позвала, а этому хоть бы что. Пытается раздражать меня своим присутствием? Или наблюдает, как быстро я восстанавливаюсь? Физических сил нет, и не понятно, чего он ожидает увидеть.
Да и чёрт с ним. Я слишком устал. Но без трофеев уходить не собираюсь. У меня неделя времени до прибытия поезда в Иркутск. И сегодня вряд ли куда–то уже полечу.
Мехары не побираются по полю брани, вероятно, не знают ценность останков.
Что если и сердце Синего всё ещё на верфи? Погребено под завалами от бомб. Стоит наведаться туда. Ведь то сердце — это гарантированная частица эрения. А здесь, похоже, крохи.
Расковыряв полуразложившуюся черепушку, достаю голубой кристалл выращенными пальцами. Следом, наступив на голову второй твари, дроблю череп. Вынимаю и второй.
Они стали штурмовать остров в лоб, без поддержки с воздуха, без хитрых атак с флангов, без прочих отвлечений. Без весомых сил, пустили своих солдат в мясорубку. И всё это ради того, чтобы потрепать один казачий батальон?
Я бы не удивился, если бы сейчас основная масса вражеских сил обрушилась с Амурского залива на Владивосток. Но эфир спокоен.
— Зачем ты собираешь дьявольское семя? — Раздалось от подполковника позади, который наблюдает за каждым моим шагом. — Оно приносит несчастье, каждый это знает. А с научной точки зрения всё дело в том, что живые оргалиды чуют, где эти семена и приходят в дома глупцов, решивших их присвоить, как драгоценности. Ты будешь их подкладывать неугодным? Руками оргалидов разбираться с нами?
Замираю. Что он несёт⁈
Три кристалла зажимаю в лапе с треском, чуть не поломав от нахлынувшего негодования. В последний момент останавливаясь, ковыляю дальше к туше гусеницы. Константин плетётся за мной.
— А скажите мне, господин «Медведь», что побудило вас спасти меня с того парохода? Почему вы предпочли вытащить взрослого мужчину вместо его детей и жены, запертых в каюте? И на это будете молчать? Или вы не помните тот случай? Что ж, напомню. 1889 год, Охотское море, лайнер Екатерина, шесть часов утра. Вы не дали мне помочь моей семье, вырвали оттуда, считая, что поступаете благородно. Вы не слышали моей мольбы? Или не хотели слышать? Или вы не видели оргалида, утягивающего пассажирский лайнер на дно?
Откуда мне знать мотивы деда, товарищ подполковник. Иду дальше с тяжёлым сердцем.
«Гусеницу» разделываю небольшим выращенным клинком. А этот продолжает с болью:
— Я пошёл в меха–гвардию из–за вас. Чтобы потом вот так посмотреть в глаза человеку, сделавшему за меня выбор.
Вытаскиваю из «гусеницы» целых три кристалла. Ищу дальше, линза в помощь.
Поднимаюсь на пригорок, ошарашивая казаков набежавших в окопы. Они вытаскивают раненных и мёртвых. Фуражки снимают у тел павших товарищей. И мне становится стыдно, что я при них собираю трофеи.
На меня смотрят, как на спасителя, слушая разгорячённые истории уцелевших здесь в месиве.
Я не горжусь собой. Снова презираю. Потому что мне пришло горькое осознание.
Фиолетовый своим войском отвлекал меха–гвардию. Чтобы те отвязались от меня.
Чтобы я утащил свою добычу, он убил здесь несколько сотен людей.
Возвращаюсь к пляжу, проходя мимо всё ещё стоящего подполковника. Он хотел поговорить? Излить душу? Думал, что спустя шестнадцать лет дождался этого момента?
— Скажи хоть слово? — Простонал Константин Зотов мне в след.
С рвущимся сердцем я замер у воды. Волны стали набегать на бронированные ноги. А ветер завыл сильнее, нагоняя с юга облаков.
Несмотря на всю ненависть к незнакомцу в Медведе, Константин его спас. Тем самым не дал случиться беде. Он бы корил себя после, осознав масштабы. Но я осознаю их уже. Агнессе нужно вернуть то, что её по праву. Так она продолжит жить.
Теперь я ещё больше понимаю каково ей без этого, после слияния с мехаром сам не мыслю, что могу лишиться связи с ним навсегда.
Может всё рассказать? Признаться? Мы ведь на одной стороне. А если он не сумеет переступить через клятву верности принцессе? И всё ей доложит?
Но как я могу оставить его без ответа. Не могу, поэтому отступаю назад и черчу на песке осколком клинка послание. А затем перешагиваю и устремляюсь в море.
Вижу через круговой обзор, что мех Зотова подскочил живенько к накарябанному, пока всё не смыло. А я поторопился в воду, чтобы больше не было в мой адрес душу рвущих вопросов.
Надеюсь, слова разберёт.
В воду я вошёл быстро, поддав турбинами ускорения.
Подполковник ничего не ответил, хотя мог крикнуть мне в след. Или сподобиться на речь в эфире. Но он промолчал.
На дне я всё же пособирал трофеи, оставшиеся от десантных «китов». Сердца по три–четыре кристалла — это уже улов неплохой. Рук едва хватило.
Наверное, Фиолетовый наблюдал и посмеивался за моей вознёй.
А точнее Анна Третьякова посмеивалась внутри него.
На этот счёт сомнений всё меньше. Интересно, если наведаюсь сейчас в поместье коменданта, что мне скажут слуги? Сбежала? Гуляет?
Жалею, что не пристрелил эту тварь из револьвера, когда была возможность.
Интересно, сколько возможностей прикончить меня было у неё самой?
Владивосток. Бухта золотой рог. Третья ремонтная верфь.
26 июля 1905 года по старому календарю. Среда.
0:15 по местному времени.
Мне пришлось подплывать к берегу с воды, ювелирно прорезав две заградительные сети и миновав целых четыре сторожевых броненосца с зависшими над ними двумя дирижаблями. Очень страшно, но опыт с японским флотом помог.
И всё ради того, чтобы радары меха–гвардии не засекли меня заблаговременно.
Помню, где примерно прикончил Синего, поэтому нагрянул к стапелям и пирсу, как оргалид в ночи, взбодрив местный караул.
— Стой, кто идёт! — Вскрикнул часовой с пригорка и залёг с винтовкой, когда я вылез и с мощными всплесками направился к цели.
На меня светит несколько прибрежных фонарей, поэтому вопрос видится несколько неуместным. Но я ответил:
— «Красный медведь», проверка караульной службы!
— Принято! — Выпалил часовой и встал в полный рост, явно, не чувствуя опасности.
Корабль, прежде лежащий на боку, у которого я позаимствовал орудие, теперь пришвартован к пирсу с кучей деревянных надстроек и нависшим над ним краном. Всё ещё ремонтируют, как и несколько броненосцев средней величины, поднятых на стапеля.
Вспоминаю события сражения, и на душе кошки скребут. Но я беру себя в руки и спешу к цели, несмотря на то, что караул всё–таки подняли «в ружьё». И уже первые бойцы вывалились из восстановленных ангаров и начинают занимать оборону вокруг верфи и внутри её конструкций.
— Отпустили, и теперь этот наглец просто разгуливает по Владивостоку? — Раздаётся в эфире от принцессы сварливое. — Илларион, Максим, посмотрите, что он там забыл. Только на дистанции, в бой не вступать! Остальные отбой, к чёрту его. Японский флот с их подкреплением — сейчас наша главная задача.
Гвардейцы подтвердили команду, и на радаре действительно показалось лишь две точки, после чего я выдохнул с облегчением. И пошёл искать сердце.
Место я определил быстро. Его засыпали землёй, разравняли и настелили сверху досок, которыми устлана и дорога, прежде перепаханная бомбами. С нескольких сторон буквально нависли краны с конструкциями. Похоже, здесь что–то собрались возводить.
На глазах у двух десятков казаков я стал ломать настил и копаться в земле.
По моей просьбе Фёдор сделал третье кольцо и добавил туда одну частицу, на которую наскрести кристаллов вышло едва–едва с остатка трофеев и того, что насобирал с последней битвы. И теперь мне нужно это синее сердце, как никогда. Потому что не знаю, во что мне выльются полёты на японские острова.
Шрапнельщик слишком часто оказывается рядом, и это не случайность. Совсем не хочется, чтоб от врага зависела моя судьба и судьба Агнессы. Поэтому стараюсь быть максимально непредсказуемым в своих действиях.
У меня одно кольцо с четырьмя частицами и в двух кольцах по одной. Пока я могу сливаться с мехаром, используя два кольца. И что отдам Агни?
Что забрал, то и должен вернуть. Кольцо с пятью частицами эрения. А для этого мне нужны ещё частицы. И как можно больше. Чтобы дед доработал новые кольца, сделав две и три частицы — это для меня. А к первому кольцу добавил ещё одну частицу, чтобы отдать Агнессе. Таков мой расчёт.
Но если не сумею добыть ещё, то попрошу Фёдора сделать пять частиц, оставив второе кольцо с одной. Что ж, тогда до Иркутска я полечу, как в коробке. И никак иначе, ибо пять частиц в одном кольце я попросту выпью.
Синие кристаллы показались в самый неожиданный момент, затрещав под могучей лапой! Нашёл! Целых пять срощено вместе. От радости чуть не закричал в голос. Но тут цепь зазвенела над головой!
— Медведь, берегись! — Закричал какой–то казак сверху!
— Да ты что⁇ — Прошипел другой.
— А ничего, он спас моего брата! А эти стояли в стороне.
— Под трибунал…
Я тут же встрепенулся, хватая сердце, а следом и поддал резко тяги в сторону. Ибо на меня сверху опускается сеть! И, похоже, не простая, а из металлических тросов. Это меня и спасло, ибо она оказалась не такой гибкой, не упала, как тряпка, а рухнула, как стена.
За секунду вырваться успел! Чуть помедлил бы и всё.
Радар вдруг загорелся сразу пятью точками совсем близко! Со стороны моря на берег выскочили и рванули ко мне мехары!! Похоже, они прятались под водой, дожидаясь своего часа. Но как узнали… размышлять некогда. Пользуясь заминкой и срывом их коварного плана, я надавил на педали и рванул резко вверх, уходя из–под выстрелов сразу двух гарпунов, похоже, с китобойных судов прошлого века.
Взмыв в небо, рванул на полной скорости. От злорадства даже улыбнулся. Это ж надо было так извернуться, чтобы я поверил. Браво, Анастасия Николаевна. Теперь вы ещё больше упали в моих глазах.
— Вот тебе и приманка, — раздалось в эфире с обидой от принцессы в подтверждение моих домыслов.
— А если он действительно чувствует? Могло и не сработать, — раздался незнакомый голос.
— Так и не сработало, — усмехнулся Константин. — А я вам говорил, что надо было ещё по флангам сетку тянуть.
— И зачем ему эта дрянь, — произнесла принцесса, судя по эфиру удаляясь от меня стремительно.
— Надо сообщить Мастеру, — предложил Константин. — Полагаю, он сумеет вам разъяснить.
— Согласна, первая здравая мысль от тебя за неделю, Кость, — похвалила принцесса, похоже, не уловив сарказма. Который почуял я.
— Служу Империи, ваше высочество! — Отчеканил гвардеец браво, будто он и рад, что меня не поймал.
— Смешно ему ещё, — укорила Небесная. — Всё, отбой.
Ага, так я вам и поверил.
До 29 июля я проворачиваю три рейда до японских островов, всё меньше расходуя времени на отдых и сам путь. В слиянии с мехаром мне удаётся добиться намного большего при меньших затратах сил.
Белые и голубые оргалиды — самая лёгкая добыча в моей охоте. Ни одного Синего после той «жабы» из форта не встретил. И не уверен, что справлюсь с таким даже один на один. Не говоря об оргалидах более высшего уровня, каких жажду изничтожить за принесённое нам зло.
Мы расправимся со всеми тварями вместе с Агни! Я верну ей мехара, а она научит меня своим приёмам.
Проявив не иначе, как снисхождение Фиолетовый «скат» мне больше не мешал, подтверждая мои опасения.
Какие именно? Нелюди хотят переманить меня к себе. Не силой, а некими убеждениями, а точнее своей философией или даже верой. Как они переманили Анну.
Подмывало устроить погром в поместье Третьякова, единственном уцелевшем ныне во Владивостоке. С расчётом на то, что удастся застать там и предательницу рода человеческого. Но побоялся лишних жертв. Побоялся спровоцировать…
Мысли теперь не здесь. Они парят над Байкалом.
Ко времени «Ч» кольца готовы, как и обещал Фёдор. И даже осталась лишняя частица. «Суслова» я тоже в пещеру заволок на обратном пути с Японии. Дед аж за сердце схватился, увидев. Но следом рассмеялся, как сумасшедший.
Собрав всё необходимое и попрощавшись с единственным родным человеком, вылетаю в Иркутск на Медведе за 60 часов до прибытия поезда, в котором я должен быть. И очень рассчитываю на удачу!
А ещё грежу мыслью, что вскоре увижу улыбку на лице моей Агни.
И заслужу её прощение.
Столица ждёт!!
Иркутская область. Посёлок Слюдянка. 120 километров до столицы Империи.
29 июля 1905 года по старому календарю. Суббота.
4:45 по местному времени.
Выбрав зону чуть дальше от побережья, плавно опускаюсь в рощу близ посёлка, над которым расстилается утренний туман. Пришлось покружить под конец полёта, ибо меж сопок ни черта не было видно, пока облака не посветлели. Я мог бы использовать прожектора, которые недавно освоил, но тогда бы раскрыл себя с потрохами.
Слюдянка спит, огни в основном только по побережью Байкала и вдоль железнодорожных путей там и пролегающих, в чём убедился ещё в воздухе.
Осмотревшись, тщательно маскирую Медведя ветками и направляюсь в сторону ближайших домов. Кольца частицами на внутреннюю сторону ладоней отвернул, да перчатки тонкие тканевые надел, чтобы не светиться.
До Иркутска чуть больше сотни километров, ближе подлетать не решился. По моим предположениям местная меха–гвардия должна курсировать на подлёте к столице, перекрывая всё воздушное пространство вокруг. Увидев на радаре чужака, они всполошатся. И будут искать, пока не найдут. А ещё телеграфируют, не дай Бог, во Владивосток принцессе.
Да и заплутать я мог, пробуя подлететь ближе. И так чуть с курса не сбился, пересекая Манчжурию, затем Монголию. Слишком разгонялся, аж до полуобморока. Просто удержаться не мог! Немного пометался над лесами и сопками, пока не углядел в закате главный ориентир — нашу Транссибирскую магистраль, вдоль которой и двинул.
Ну а затем меня покорил вид пресноводного Байкала с высоты птичьего полёта, глаз оторвать не мог. Какое это озеро? Это целое море!
Подпираемая склонами железная дорога огибает Байкал с юга и проходит как раз через Слюдянку, заворачивая на север к Иркутску. Поэтому сориентировался я быстро, периодически снижаясь. Опасался только, что мехары столичной гвардии засекут меня и раньше. Но радар порадовал своей пустотой до самого приземления.
Поезд прибывает в Иркутск 31 июля в 11:51. Через Слюдянку он должен пройти утром того же дня. Здесь я и вернусь в поезд. Таков мой план.
Остаётся только хорошенько осмотреться. И по возможности перепрятать Медведя.
Первый дом среди скудных деревьев выглядит невзрачным и даже заброшенным. Но дальше идёт целый ряд добротных жилищ со своим хозяйством, они расположены вдоль дороги, которая выводит на набережную и вокзал с широким довольно внушительным для такого скромного поселения зданием. Посёлок расположен, по большей части, по берегу и основу его составляет сам вокзал. Несколько пристаней с рыболовецкими лодками, деревянные дома у самой воды.
Похоже, затеряться здесь не выйдет. Если только не стать местным.
Облаянный собаками из–за забора и будок я дошёл практически до набережной прежде, чем вышел мне в спину заспанный заросший дед–сторож с двустволкой и поинтересовался:
— Чего забыл с утра пораньше, пришлый? А… барин что ли?
Встречают по одёжке, а приоделся я хорошо.
— Доброго утра, отец. Как у вас здесь? — Спросил дружелюбно.
— Да помаленьку, — расслабился сразу дед, усаживаясь на перевёрнутую плетёную корзину, которая подвернулась неподалёку. — Не гневайся, барин. Позавчера только воры на двор к старосте залезли, да наседок в курятнике поворовали. А неделю назад склад с инвентарём обнесли, все топоры забрали.
— Беда, — ответил на выдохе.
— Ещё какая, чем теперь дрова рубить? А ты откуда к нам, барин?
— С Верхнеудинска, — солгал я, поправляя сумку с документами наперевес.
— А, знаем, знаем. Это ты всю ночь пешком? Лошадей не слышно.
— Да отец, пешком.
— Смотри, и волков не испужался.
— У меня револьвер наградной батькин, — не стал скрывать. Да кобуру и так видно.
— О, как. Подожди, а от Верхнеудинска ж неделю топать? — Спросил вдруг с подозрением сторож.
— Да меня подвозили от села к селу, — отмахнулся и быстро перевёл тему. — Скажи, отец, здесь кто хату продаёт в округе, не слыхал?
— Тебе попроще, аль побогаче, барин? — Скривил улыбку дед.
— Мне с землёй надо, с двором большим и видом на Байкал. Уж очень места здесь красивые. Я бы хоть завтра купил, мечта у меня с детства. Сразу и невесту привезу, заживём, — разошёлся не без доли правды на сердце.
Сторож явно поверил моим горящим глазам, судя по всему. Но выдал:
— И не страшно тебе, барин, одному с деньжищами такими разгуливать аж от Верхнеудинска?
— Не страшно, отец, — ответил искренне, думая о том, что в любой момент по моей команде сюда может мехар примчать, снося всё на своём пути.
Кабиной «заглатывать» себя ещё не научился, как делала Агни. Но всё впереди!
— К Степанычу сходим, как проснётся, это глава нашего села. У него книжка домовая и закладные от всего района. Он по округе всё знает. А я так, дальше своего носа не вижу, и видеть не хочу. Надоела бабка старая да её куры ощипанные. Дети вон в Иркутск умотали, бросили старых, вестей от них раз в год дождёшься.
На халупу в стороне от вокзала, стоящую рядом с лесопилкой, и не подумаешь, что это здание местной администрации.
Пока ждал аудиенции прошёлся до открытого перрона без навеса. Нашёл расписание на стенде совершенно непонятное. А спросить не у кого. Сторож на посту своём остался. Однако позже решил сопроводить меня к главе района.
Михаил Степанович состроил важный вид, когда мы наведались в приёмную, где он попивал чай, и хлопотала полненькая женщина. Старый, но всё ещё матёрый, видно, что всех здесь в кулаке держит.
— Степаныч, это барин Андрей с Верхнеудинска, поймал разгуливающим по утру, — выдал прямо в лоб сторож. — Говорит, дом здесь купить хочет
— А ну погодь, Денисыч, — насторожился сразу глава села. — Документики предъяви, барин. Паспортную книжку в частности.
Выложил на стол ему из планшета и книжку, и грамоты отцовы уцелевшие, что Фёдор мне собрал.
Сперва небрежно стал копаться, затем глаз зацепился у главы за грамоту ветхую. Лицо вскоре вытянулось, глаза по пять копеек сделались.
— Князь⁈ — Ахнул.
— Князь, князь, — ответил с иронией. — Сабуров Андрей Константинович, к вашим услугам.
Через мгновение Михаил Степанович аж подскочил из–за стола, едва не опрокинув кружку с чаем. Оказался ниже меня головы на две, совсем коротышка.
— Ваше высочество, не признал, барин! Ты присаживайся, присаживайся, — Воскликнул, став сразу милым и приветливым. — Что ж я? Давай на моё место.
Засуетился чересчур. Неловко стало.
— Да я на табуретке, спасибо, — уселся я, на что подвернулось.
— Люда! Чаю гостю дорогому! И завтрак давай. Яичницу будешь, Андрей, э… Константинович?
— Не откажусь, — ответил спокойно.
— И бекон, бекон иркутский давай, — крикнул женщине, которая умчала в смежную комнату. — По западному сваргань быстро. Может, самогоночки? Так, Денисыч, топай.
— Я бы может тоже двести грамм…
— Ты на службе, иди, иди!
Отправил сторожа, на меня смотрит сияющим взглядом.
— Без самогоночки, спасибо, — ответил ему вежливо, убирая документы.
— Как знаешь, — отмахнулся по–дружески. — Так и чего, обосноваться у нас хочешь, барин?
— Да, со временем, — замялся немного от такого внимания. — Нужен дом побогаче, желательно у берега и с землёй. И чтоб забор там был повыше.
— Хм, — задумался ненадолго глава села, а я дыхание затаил.
— Есть хороший вариант, но… — начал. — На отшибе именье.
— А чьё?
— Да барона проворовавшегося. В Иркутске чиновником он был, уличили во взятках и воровстве казённого имущества. Семью в Сибирь, а именья по Байкалу разбросанные с молотка, с этим что–то не заладилось, его в казну района зачислили формально. Три года за ним следить приходится. А воров, как назло всё больше.
— А когда можно взглянуть?
— Да хоть сейчас, — подскочил и обратно присел. — Только позавтракаем. Люда, самогонки неси! Я всё–таки выпью. Не часто у нас князья в гостях. А уж если насовсем! Событие–то какое…
Глава села оказался болтлив, и болтовня его растянулась часа на два. Особенно мне было «интересно» про бывшего хозяина и его чудесные яблоньки в именье.
А затем нам нашли повозку с дряхлой лошадью, и мы отправились трястись вдоль по набережной в направлении Иркутска, где спустя полчаса, выехали на высокий берег к заброшенному поместью. Там же и застали второго сторожа, спящего в теньке.
Вошли через калитку скрипучую. И я сразу за дом двинул к набережной, заметив беседку под кронами.
Вскоре понял, это то, что надо.
Забор хоть и худой, но высокий. Земли на гектар порядком заросшей. Железнодорожные пути и дорога сельская чуть в стороне пролегают, с двух сторон лес напирает. Часть участка под тенью хорошей. Дом кирпичный, трёхэтажный с видом на Байкал. А самое главное — очень близко вода. И на первый взгляд глубина у берега достаточная, чтобы мехара скрыть.
Пирс старенький, лодок разломанных прямо под особняком целая куча. Не говоря уже о мусоре всюду. Но это меня не смутило. А вот Михаил Степанович стал разорятся:
— Всё приберём, сорняки вырубим, князь!
— Сколько за поместье? — Спрашиваю, переходя сразу к делу.
— Шестьсот рублей, барин, — выдал сразу, сделав почему–то виноватый вид.
— Меня устраивает.
— И сбор администрации ещё десять рублей, — поспешил добавить.
— Хорошо, я беру. Банкноты принимаешь или вексель на бланке выписать?
— Не спеши, князь. Сперва, надо все документы оформить в большой администрации.
— Михаил Степанович, я бы уже начал заселение, — заявил.
— А чего ж нет? Да мне только за радость сторожа освободить, авансик только оставь, рублей сорок. А там я выписки сделаю, да съездим дня через три в Иркутск. Дай бог, за месяц сделку оформим.
— Я доверенность напишу, оформишь всё сам? Естественно за услуги плачу, — предложил, ибо некогда мне возиться. Поместье нужно, чтобы мехара укрыть, самому сюда в случае чего явиться, да под водой на Медведе скрыться, если будет погоня. А может и по воздуху.
Кто его знает, какие в столице мехары. Может, не один у меня такой с четырьмя турбинами.
— Сделаем, ваше высочество, — ответил неуверенно, ещё и затылок почесав. — Там это… внутри полы прогнили местами и крыша подтекает. Но у меня бригада есть хорошая, два мужика дело своё знают, кх, кх, когда трезвые, леса тоже навалом, гвозди добротные есть. Двадцать рублей ещё сверху накинь и поправим.
— Хорошо, но с этим позже, — ответил и пятьдесят рублей отсчитал ему аванса и комиссии. — Держи, Михаил Степанович, начинай процесс.
У главы района глаза загорелись ещё больше, когда он всю пачку увидел.
— Барин! А тебе экономка не нужна? А то у меня внучка толковая без дела пропадает. Два рубля в месяц плати, Машенька тебе и приберётся, и приготовит, и постирает. Что скажешь?
Так. Теперь почесал затылок я. В Слюдянку засосало, и не заметил!
— Хорошо, но с этим позже, — повторился я.
И решил по округе прогуляться, чтобы подступы изучить хотя бы бегло. Глава села за мной хвостиком. И как давай о проблемах района заливать мне в уши.
Воры достали, дотаций не дают, на лес заказов нет, мужики местные без дела шныряют да пьют до беспамятства, железная дорога гремит, как не в себя, вокзал в дождь подтекает. Нерпы пирс грызут, все рыбацкие сети изодрали.
Я только киваю, да о своём думаю. Не опрометчиво ли Владивосток оставил? Пусть и слабо, но утешает, что к Небесной в подкрепление иркутские новобранцы прибыли. А её гвардейцы уже пообтесались в боях.
Может, стоило передать ей записку по поводу Анны? Я уже думал об этом. И о том, что написавшего сочтут сумасшедшим…
Вернулись в посёлок к полудню. Порешав все дела, понял, что ещё целый день лишний в запасе.
До вечера глава села обхаживает меня, как может. А затем ещё и в дом приглашает на ужин, где знакомит с матушкой, женой, невесткой и её дочкой Машенькой — моей будущей экономкой. Светленькой, худенькой, приятной наружности и розовощёкой от смущения. Лет восемнадцати на вид. И чего такую не сосватал ещё, спрашивается?
— Бабское царство, — посмеивается Михаил Степанович, усаживаясь за стол вслед за мной. — Оба сына и внук в Иркутске на службе в казачьем полку. А девки на мне.
— Это ты на нас, бездельник, — хихикает старенькая матушка, перекосившись на стуле и обнажив единственный уцелевший передний зуб.
Все остальные молчат, глаз не поднимая. Невестка с внучкой хлопочут, накрывая на стол.
Тесно, уютно, на бревенчатой стене часы механические тикают, половицы скрипят так по–домашнему. В своей новой жизни не помню таких семейных застолий и теплоты, всё забыто, будто то был не я. Обстановка подкупает. Уходить не хочется. Замотался в последнее время, ночуя в пещере.
Окидывая щедрый стол, Михаил Степанович делает вторую попытку споить меня с душевным таким выдохом:
— Может, всё–таки самогоночки, князь?
К этому времени я уже снял и перчатки, и кольца, разорвав связь с Медведем. Ибо убедился, что нет необходимости вырываться из каких–либо засад. Никому нет дела до того откуда я в действительности и что здесь забыл. Все верят на слово, подкреплённое банкнотами и княжеской грамотой.
Но это не значит, что я должен терять бдительность. Поэтому отвечаю:
— Ты пей, Михаил Степанович, а я лучше чая сладкого попью.
Насупился глава села, похоже, обиделся.
— Миш, мне налей, — поддержала бабуля.
— Куда тебе, старая? Хлебаешь, как воду, и ни в одном глазу.
— Да не жмись ты. Князь же смотрит.
Посёлок Слюдянка. Железнодорожный вокзал.
31 июля 1905 года по старому календарю. Понедельник.
9:43 по местному времени.
С рассвета зарядил дождь. И если вчера я был спокоен, перепрятав меха в своём новом именье, то сегодня на пустующем перроне стою, как на иголках. Под козырьком вокзального здания кое–как спасаюсь от дождя, чтобы не промокнуть до нитки.
Только сегодня мне посчастливилось узнать, что поезд не делает здесь остановку! Хотя ещё вчера уточнял у главы села, который уверил, что состав обязательно остановится. Ещё и пошутил, мол, для князя иначе и быть не может.
Утром пришла бабуля билетёрша и, посмеявшись, заявила:
— Степаныч допился. Тут поезда раз в месяц останавливаются, барин. А эшелоны так вообще ни в жизнь.
Но это не значит, что я не готов к такому повороту.
Сумку с документами обвязал покрепче за спину, чтоб не мешала и не дай Бог не улетела. Револьвер пришлось оставить в мехаре, потому как в столице с оружием только полиция и дворцовая императорская стража имеет право находиться. По особому распоряжению или в случае тревоги могут и военные.
— Князь, виноват дурак старый, — высунулся из дверей вокзала глава села.
— Я ж документами попросил тебя заняться, — говорю, выражая недовольство всем своим видом. Вот только его здесь не хватало!
— Так Машенька и пишет, она на все руки мастерица и грамоте обучена, — заявляет. — Я проводить решил, а тут такое.
— Какое?
— Поезд не останавливается. Давай мы тебя на телеге довезём? До ночи в столице будешь.
— На той кляче? Прости, Степаныч, пешком быстрее.
— Каюсь, барин, — взвыл и под дождь даже вышел. — Чего здесь стоять, пойдём на пирс, там мужики рыбу поймали и коптят под навесом. Самогоночки…
— Так, Михаил Степанович, — перебил сварливо. — Я на поезд попаду так или иначе.
— Это ж как так? — Ахнул.
— Как–нибудь, — выдавил. Устал от него уже!
— Запрыгнешь что ли, а можно? — Осенило главу села.
Вынул из внутреннего кармана приготовленный заранее билет.
— Вот, Владивосток–Иркутск, всё купе за Сабуровым. Видишь?
— Вижу, — ответил с недоумением на лице.
— Не знал, где сяду, вот и купил на весь маршрут, — пояснил ему. — У князей бывают такие причуды. Так что я ничего не нарушаю, заруби себе на носу.
Это чтоб он не побежал доносить куда–нибудь. У них здесь и помещение на вокзале с телеграфом есть, вчера приметил. Пусть и под замком уже запылившимся.
— Как можно князь? — Возмутился дедуля. — Я ж за тебя переживаю.
— А ты не переживай. Если что случится со мной, Машеньке твоей дом с участком перепишу. Или сам перепишешь, претензий не будет. У тебя доверенность моя и рубли.
— Что ты барин!
— Всё, не мешай, пора! — Воскликнул, когда стал доноситься шум паровоза. — И помни, Степаныч, в поместье ни ногой, пока я не вернусь! Это приказ!
— Будет исполнено, ваше высочество! — Отчеканил глава села и уточнил. — И даже Машеньке нельзя?
— И даже Машеньке, — ответил строго.
Огибая дальний мыс, поезд показался! И начал приближаться стремительно. Загудело из трубы, когда я чуть вперёд подался. Вижу, что платформы эшелонов уже пусты, похоже, по пути всё сгрузили. А вот с грузовыми вагонами непонятно. Но меня и платформа устроит, как–нибудь доеду.
Пронёсся паровоз вдоль перрона, тянет за собой состав. Под дождь и перестуки двинулся на сближение. Очень удобно, что платформы не так высоко над перроном, можно уцепиться и запрыгнуть. Первые три пропустил, к четвёртой только приноровился.
А на пятой, на тюках и на чём попало целый взвод казаков вооружённых сидит, на меня смотрит с интересом!
Чуть отошёл. Помахал им с досады. Подняли руки в приветствии два мужичка в ответ.
Так, с платформами не вышло. Далее вагоны грузовые понеслись мимо уже более стремительно. Всё наглухо закрыто. Но уцепиться сбоку можно. Однако меня смущают казаки, некоторые из которых продолжаю пялиться на меня.
— Одумайся, князь! — Взвыл глава села.
Последние два вагона — пассажирские, и вскоре они тоже проносятся. А за ними и утихает шум поезда.
Как раз в этот же момент платформа с казаками скрывается из виду, потому что железная дорога уводит поезд в сторону от набережной. Чем и пользуюсь, спрыгнув на пути!
Рванул за поездом по шпалам, набирая скорость. После мехара ноги два дня отдыхали, поэтому несусь, как дикий конь. Догнал метров через сто, за ручки по обе стороны от двери ухватился и на ступеньку заскочил.
Всё. Я на поезде. И через два часа он будет в Иркутске.
Полдела сделано. Осталось в вагон попасть и в своё купе запрыгнуть. Дверь наглухо закрыта, снаружи ручка снята, дёрнуть не за что. Попытался вломиться, поддав плечом. Не поддаётся.
Была не была! Полез сбоку, прощупывая, куда уцепиться. За реечку крыши взялся, а ногами на небольшой выступ встал, чисто символический, да ещё и скользкий от воды. Переступил дальше, затаив дыхание, полез. Ветер треплет волосы и одежду, как бы не сдуло. Дождь ещё вдобавок хлещет.
Половину вагона прошёл, когда поезд стал направо заворачивать, платформу с казаками ко мне повернув. Замер, жду! Авось не заметят. Вскоре состав снова прямо пошёл, и я дальше двинул, не забывая и о тех, кто на меня через окна смотреть может. Вот только что я сделаю?
Миную первый вагон! За поручень перехватываюсь, ногами на ступень встаю, отдыхаю. Между вагонами протиснуться можно, что и делаю. Дверь за ручку во второй вагон дёргаю. Открывается!
Вхожу и сразу на мужчину натыкаюсь, который тогда на меня смотрел подозрительно! Стоит в проходе в распахнутой рубахе и в окно дымит. Волосы засаленные, весь помятый.
Взглядом в меня перепуганным стреляет. А я мимо прохожу, его потеснив, как ни в чём не бывало. Вот только мокрый я и холодный с улицы. Тут всё и так понятно.
Дверь в купе своё за ручку дёргаю, закрыто. Помню, что закрывал. Но у проводника есть же ключ. Топаю к нему, стучусь и открываю.
Застал жующим тягучее сало с сухарями. На меня взглянул обыденно, секунды три соображал. А затем как подпрыгнет:
— Ты ж в Хабаровске сошёл!
— Не гони, купе моё открывай, — заявил строго.
— Так это барин… занято оно уже, — замялся.
— Кем это занято? У меня билет на все четыре места до Иркутска. Подсадил кого на халтуру? А ну пошли.
Взял его за шкирку и потащил.
А там уже и так дверь открылась. Один казак в расстёгнутом кителе высунулся явно пьяный. Судя по пагонам целый штабс–капитан.
— Так, всё занимайся, дальше я сам, — отправляю кондуктора обратно.
— Тебе чего, барин? — Поинтересовался казак нагло, когда я приблизился.
Заглянув и насчитав ещё троих офицеров в такой же кондиции, говорю дружелюбно:
— Обознался, братцы. Вагон перепутал.
— А ну бывает, — сразу расслабились. — А давай–ка ты, барин, заходи. В тесноте, да не в обиде. Самогоночки нальём да салом угостим. Два часа ещё ехать, расскажешь, какими судьбами.
Предложение принял, но не чтоб самому что–то рассказать. А их послушать.
Но вроде не искал меня никто. Самогонки пришлось всё–таки выпить. Четверо против одного. Уважил, коль зашёл.
Главное, что выходить буду из своего купе.
А тем временем столица Империи всё ближе.
Иркутск. Железнодорожный вокзал «Восточный».
31 июля 1905 года по старому календарю. Понедельник.
11:50 по местному времени.
Летняя солнечная погода с редкими облачками на небе. Поезд замедляется, прибывая на конечную станцию под массивный вокзальный навес.
Ещё когда подъезжали, я восхитился архитектурой быстро надвигающегося города. Много крупных, монументальных домов до пяти этажей. Вдалеке виднеются дворцы один другого выше и краше. А совсем близко чистые улочки, аллеи с посадками ровных деревьев. Много людей, карет и даже автомобилей!
Я, солидарный с казаками, так рот и раскрыл, прилипнув к окну, как дикарь. Продолжив пялиться даже когда поезд остановился. Но весь восторг вместе с хмелем, как рукой сняло, когда на перроне показалась целая толпа полицейских, подошедших к нашим двум вагонам!
Казаки встрепенулись, распрощались и рванули из купе. Под возмущениями пассажиров в проходе, стали продираться в сторону второго вагона.
То ли им не положено внутри ехать, то ли они вообще зайцами. Уже не важно. Сомнения возникли у меня на счёт благополучия собственной миссии. Полиция стала фильтровать каждого пассажира на выходе.
До последнего сомневался, может, стоит, выйти, как вошёл. Но вот я уже схожу на перрон и подаю документы проверяющему офицеру.
— Вам следует заменить паспортную книжку, господин Сабуров, — говорит вызывающе полицейский, продолжая внимательно изучать документы. — Ваша устарела. Хм, Владивосток. Какова цель посещения столицы?
— Командировка, я поручик с Шестого хабаровского гусарского полка, дислоцированного ныне во Владивостоке. Вот командировочный с печатью.
— Так, а где ваш багаж, вы же едете с самого Владивостока? — Подключился второй офицер ещё с более наглым лицом.
— Господа полицейские, сколько вы ещё будете мурыжить князя⁈ — Воскликнул подскочивший к нам мужчина в светлом костюме. Таком блестящем и идеально выглаженном, что я подивился.
А ещё этот обворожительный голос, как у артиста, какому сразу во всё сказанное веришь.
Сам невысокий, темноволосый, на вид крепкий, лет тридцать ему. Короткая аккуратная стрижка выглядывает из–под шляпы цилиндрической, глазами зелёными прямо в душу смотрит, как обычно попрошайки голодные делают. И это придаёт ему особого обаяния в сочетании с безупречным образом.
— Какого князя⁇ — Возмутился полицейский с моей паспортной книжкой в руках.
— А вы, собственно, кто? — Подхватил второй, накатывая на незнакомца.
— Татищев Сергей Семёнович, частный сыск, — представился мужчина с улыбкой ослепительно белозубой. — А это Сабуров Андрей Константинович, помимо гусарского чина ещё и князь приморский. По заверениям небесного гвардейца подполковника Зотова, поручителя и друга, наш князь скромный и воспитанный. Титулом не кичится. Приходится вот мне.
— Батюшки, — ахнули полицейские, расступаясь.
— А по одёже и не скажешь, ваше высочество, — добавил офицер, возвращая паспортную книжку. — Примите извинения за неудобства, обознались. Хорошего пребывания в столице, Андрей Константинович!
Покивал всем отступающим служивым, как дурак, подозревая, что где–то всё же сарказм проскочил в этой быстрой полемике.
Татищев в упор подошёл, сияя. Ещё раз представился, я в ответ.
И понял, что начало пошло не по плану. Подполковник инструктировал, что встретит его человек и повезёт к детективу. А детектив, похоже, решил не ждать восьми вечера. Пожаловал сам. К чему бы это?
Пожали друг другу руки.
— У вас сильная хватка, сударь, — похвалил сыщик, скривившись даже. — Прошу за мной.
Заметил, как он мельком посмотрел на мою руку. А может и на сапоги.
Двинул за ним без вопросов, стараясь не зевать. Хотя очень трудно это сделать! На нашем перроне людей мало, казачий взвод сопровождения уже умотал. А вот по соседним площадкам целые толпы ходят, кто с поездов, кто на поезда. Здание вокзала огромнейшее, я и не думал, что умеют так строить! Одни только колонны белоснежные метров десять в высоту. Сверху над входной аркой герб Империи золотой барельефом выполнен с человеческий рост. Варежку всё же раскрыл. Но Сергей Семёнович тут же о себе напомнил, поторопив в здание.
Внутри, как на рынке, только вместо торговых лавок билетные кассы, да скамеек тьма. Циферблат часов огромный наверху, с другой стороны второй и третий этажи с внутренними балконами. Киосков с сувенирами понатыкано, где толпятся люди странно и пёстро одетые.
— Иностранцев понаехало этим летом очень много, — комментирует сыщик. — Но и к лучшему, полицейских отвлекают. А вы, князь, совсем без багажа? Да и костюм на вас никуда не годится. Из моды лет сорок как вышел.
— Посоветуйте где приобрести и подскажите, что в моде, я куплю, — отвечаю спокойно.
— Вот это другой разговор, — похвалил, выводя к выходу на улицу. — И в цирюльню сходить нужно. Иначе полиция будет тормозить вас на каждом шагу. А это нам совершенно ни к чему.
— Схожу и в цирюльню, — отвечаю неуверенно, вылавливая неоднозначные взгляды встречных прохожих дам и господ.
Мда. Мода в столице совершенно иная, нежели у нас. Здесь костюмы с галстуками мужчины носят. Женщины же по–всякому изгаляются.
Пройдя здание насквозь, выходим на улицу, и в груди происходит очередной «ах» от простирающейся картины. И всё это с резким контрастом от смены людского гомона внутри на уличные звуки. Птичек чириканья под солнышком, стука копыт, гудков, шума лёгкого ветерка.
Привокзальная площадь, как три плаца училищных вместе, усеяна экипажами с яркой росписью, есть и автомобили! Посередине памятник беломраморный с всадником метра под три. Дороги вокруг широкие и вымощены камнем гладко, дома массивные, и все с барельефными росписями, на каждом фасаде отдельное искусство зодчий выдаёт. Деревья и кусты, аккуратно выстриженные, вдоль по вымощенному камнем тротуару растут.
Впереди набережная облагороженная, под лучами дневного солнца блики от воды праздные идут. Кораблики по ней ходят прогулочные. Дальше до горизонта домов да дворцов не счесть. Золотые купола соборов и церквей блестят высоко, слепя не хуже солнца. Башня, в небо уходящая, чуть правее сразу в глаза бросилась. На ножках в виде пирамиды конструкция, широкая у основания и тонкая вверху.
На крыльце Сергей Семёнович не стал торопить, дал мне минуту переварить увиденное.
— Николаевская башня, высота 375 метров, парижскую Эйфелеву переплюнули на сорок пять метров, — прокомментировал он обыденно. — Полагаю, вас тут лет шесть не было, раз так удивляетесь.
— Десять.
— Что ж, поздравляю. Много интересного за удовольствие познать. Ведь Иркутск десять лет назад и Иркутск сейчас — это совершенно разные города.
— Скажите, сударь, вы ещё не нашли её? — Озвучил то, что меня действительно волнует.
— Нет, к сожалению, пока топчемся на месте, — ответил, подозрительно посматривая на прохожих, и двинул дальше. — Но не расстраивайтесь, никуда она из столицы не денется.
— К чему такая уверенность? — Спрашиваю ровняясь.
— Тайна следствия, сударь, поэтому не могу сказать. Но уверяю вас, зацепки есть и они весомые.
Вышли на широкий тротуар и двинулись вправо вдоль здания вокзала. Дамы и господа парами и по отдельности прогуливаются через каждые тридцать–сорок метров. Шляпки у всех, непривычно на голове такое видеть. Похоже, один я без головного убора и хожу.
Даже худощавый парнишка с листовками, одетый по старомодному, как я, и то со шляпкой. Ко всем пристаёт, зазывая звонко:
— Цирковое представление! Лучшие акробаты Империи прибыли почтить своим присутствием вашу солнечную столицу! Каждый вечер на Пушкинской площади волшебное!! Душещипательное!! Невообразимо особенное!! Представление!! Приходите, дамы, господа!!
Сыщик мимо ведёт, сделав лицо непроницаемым. А я заинтересовался листовками, уж больно красочные они. Чуть притормозил даже.
В ответ парень в меня взглядом уцепился. Вообще не отводит.
— Ты не местный, барин? Такого ты точно не видел. Акробаты от Бога выступают. Вижу по глазам, душа твоя болит, приходи, развейся. Ещё неделя и уедем. Держи, — говорит прям по–свойски.
Принимаю листовку, как завороженный.
— Благодарю, — отвечаю с неловкостью, а парника уже и забыл, что я здесь, следующего мужчину обрабатывает.
— Тридцать бродячих цирков по всему городу, — комментирует сыщик. — Всё у всех одинаковое. Но некоторые действительно измываются над зрителем пуще прочих. Без страховки выступают, даже падения инсценируют с чудесными воскрешениями. Если не были, рекомендую посетить. Но опять же, когда на местного походить будете. Иначе обработают так, что без копейки в кармане останетесь. И без документов, чего нам никак допускать нельзя.
Впереди ещё один зазывало. На этот раз с листовками девочка, похожая на балерину по одежде. Но эта уже к нам бежит сама на цыпочках. А мы резко заворачиваем на площадку к одиноко стоящему автомобилю с открытым верхом, у которого на корточках по виду беспризорник сидит.
— Всё в ажуре, господин, — отвечает мальчишка лет двенадцати, но так нагло, будто вор со стажем уже.
Сергей Семёнович кидает ему монетку, тот ловит и выдаёт:
— Обращайся, если что.
Уже игнорируя «сторожа» сыщик за руль садится. А я стою, как дурак, не зная, как и подступиться.
— Что, никогда автомобилей не видел, барин? — Усмехнулся пацан.
— Так близко нет, — признался честно.
Не то, чтобы я сильно восхитился. Скорее интересно стало, как наши теперь умеют. Глядишь, скоро и мехаров строить научатся.
Когда всё же уселся под чутким руководством сыщика, первое впечатление прошло. И я понял, что этот механизм мехару и в подмётки не годится. Там уж металл, как металл. А здесь всё какое–то хрупкое.
В подтверждение сыщик выругался, позабыв о всяком такте:
— Что ж ты дверью так хлопаешь!
— Простите, сударь. Техникой сей не владею, — ответил спокойно, устраиваясь рядом с водителем.
— Триста девяносто рублей если лишние есть, овладеете, господин Сабуров, — ответил мужчина, быстро растаяв. — Ещё десять за уроки вождения придётся отдать.
Завёл, поехали.
— Проголодались, наверное, — заговорил, когда выехали на дорогу и двинули с ветерком. — Заедем перекусить? Есть одно проверенное местечко.
— Не откажусь, — отвечаю, завидев в небе огромное серое тело дирижабля.
— О, как быстро приметили, — удивился. — Это гражданская авиация Британии. Впечатляет, да?
— Раз в шесть больше боевых, — примерно прикинул я. — И что здесь забыли англичане?
— Как что? Иркутск — столица мира. Вы по бедной и несчастной восточной железнодорожной магистрали не судите. У нас ещё три вокзала и два аэропорта. Пути сообщения по земле, воздуху и воде с Европой, Азией и Африкой. Уже и напрямую, минуя Москву.
— Ужас какой, — выпалил я, как на духу, рассматривая проносящиеся улицы и подмечая людей.
— О чём это вы? — Спросил Сергей Семёнович, обгоняя экипаж, а затем и второй. На дороге движение довольно плотное.
Откуда столько народа⁈
— Так много людей в одном месте. А если оргалиды нападут? — Поделился я опасениями.
— Да какие оргалиды, полно вам, сударь, — рассмеялся. — О них давно здесь забыли. Где–то ещё на границе Империи вылезают на деревеньки залётные ледяные звери, но у нас же на это чудо–техника есть с гвардейцами. Не слыхали? Ваш же Зотов, как раз из таких.
Порыв дать ему в морду я кое–как погасил. Но сдержаться в остальном оказалось выше моих сил.
— Да будет вам известно, господин Татищев, что за последние несколько месяцев на Владивосток напали трижды, — заявил разгорячённо. — Сотни чудовищ всяких мастей истерзали город так, что его тоже теперь не узнать, как ваш Иркутск. Там одни руины и перепаханная, выжженная земля. Мы потеряли десятки броненосцев и дирижаблей, погибли тысячи людей. Гражданские, казаки, гусары, моряки и лётчики. А здесь даже никто не знает о войне. Получается, бесславно ушли?
— Прошу прощения, сударь, вынужден вас прервать, — выдал неожиданно строго. — Я хоть и не служивый, но осведомлён о столичных законах. Подобного рода военная информация не должна быть донесена простым гражданам из неофициальных источников. А вы распространяете её слишком уж наглядно. Поумерьте пыл.
— А вы не говорите мне с полной уверенностью, что у нас всё спокойно, сударь, — продолжил я. — Девушка, которую мы ищем изничтожала монстров дюжинами ещё месяц назад. Тварей до семи метров ростом, которые ваш автомобиль проглотят, не подавившись. И это вам не залётные оргалиды на границах, а организованная армия. Поумерьте пыл сами. И задумайтесь, какой ценой все здесь спокойно разгуливают по улицам. А ещё представьте, что будете делать, если мы там дрогнем.
— Бунтарский нрав, — хмыкнул себе под нос сыщик. — Как и предупреждали.
— Что вы сказали?
— Ничего, ничего, ваше высочество. Я уже начинаю бояться вас больше, чем семиметровых оргалидов.
— Скажете тоже, — усмехнулся я. Гнев куда–то схлынул.
Наверное, я слишком накрутил себя.
Выехали на арочный мост через Ангару, который на островок посередине опирается. Кораблики под ним спокойно проходят, трубами пыхтя. Монументальная конструкция, заслуживающая очередной порции моего восхищения. И отвлекающая хоть немного от мыслей о тяжёлой войне и страшных потерях.
Но вот снова захлёстывает меня волна, когда мы останавливаемся у места, которое сыщик назвал «парижским рестораном».
Быть может прямо сейчас гусары моего полка, мои братцы с храбрыми сердцами сидят в окопах и джут нападения очередных тварей. Их лица у меня перед глазами, и они смотрят с укором.
А мы заходим на солидную лоджию, заставленную вазами пахучих и ярких цветов, с видом на Ангару, усаживаемся за отдельный столик под зонтиком, и к нам подскакивает зализанный, холёный официантик лет сорока пяти в шёлковом светлом фартуке на серебристую форму. И с западным акцентом спрашивает:
— Чего желаете, месье? Может, сразу зелёного чая со льдом?
— Да, пожалуйста, — отвечает Сергей Семёнович. — И можете готовить вашу говядину «по–французски» от шеф–повара, две порции…
Дальше перечислил со знанием дела ещё тройку блюд и отпустил радостного официанта.
— Я угощаю, князь, в честь дня вашего прибытия.
— Рубли у меня есть, не переживайте, — отвечаю хмурый.
Тушёнки бы навернул с картошкой варёной и нечего тут шиковать.
На набережную смотрю, кораблики пересчитываю. А тут сыщик начинает воровато шептать, ко мне наклонившись, будто мысли мои прочитал:
— Послушайте, молодой человек. Я всё понимаю. Вы как будто ждёте нападения прямо сейчас или только вышли из боя. Пора перестроиться на иной лад. У вас командировка по важному поручению. Не боевому заданию, а именно мирному и спокойному поручению, не требующему от вас серьёзных усилий, а тем более отваги. Самое главное усилие — это ждать нашего сигнала. Вы в столице в разгар балов и свадеб. Так и воспользуйтесь шансом развеяться. Окунуться в мир опасности ещё успеете. Что они там без вас не справятся что ли? Да увольте! Одним гусаром больше, одним меньше. У нас великая армия, от одного солдата не обеднеет.
Улыбнулся в ответ горько. Кивнул.
Чай принесли почти сразу. Сыщик накинулся пить из трубочки. А я свою вытащил, не такому этикету меня учили.
И на это он посмеялся. Но воздержался от комментариев к счастью для себя.
Принесли еду. Запахи умопомрачительные.
Сыщик первым накинулся, живенько орудуя ножом и вилкой, но я уловил его саркастическую улыбку почти сразу.
Похоже, он меня приморским дикарём считает. Последовал его примеру и постарался не торопиться. Уж больно вкусная еда. В жизни такой не ел!
— Отменное мясо, согласитесь? — Спросил, отставив блюдо, недоев половины.
Кивнул просто, потому что рот набит.
— По поводу гостиницы. Я выбрал, чтобы вы проживали в пешей доступности от нашей компании.
— Компании?
— Да, я лишь член целой команды сыщиков, нанятых Зотовым. Точнее он нанял нашу компанию, а ресурсы уже распределил наш начальник. Но вы не должны забивать себе этим голову. Ваша задача быть в доступности и на связи. Убывая куда–либо, вы оставляете записку администратору на моё имя, где указываете пункт назначения и время возвращения, если не определились, то район и интервал. Возвращаясь, вы спрашиваете о письме для вас. Одно условие, обговоренное с Зотовым: с 8 до 9 утра вы находитесь в гостинице. Мы должны знать, что в это время всегда можем найти вас.
— Как у вас всё продуманно, — похвалил и дальше вполне серьёзно. — Я готов сидеть в гостинице хоть всю командировку. Всем так будет удобно.
— Да вы с ума сойдёте.
— Нет, я готов перенести все тяготы, — отвечаю решительно.
— Увольте. К тому же это вызовет подозрения у работников гостиницы, они могут доложить куда следует, и вскоре вас уже будет пасти тайная полиция, — в конце его голос упал до совсем низкого тона.
— Тайная полиция?
— Тайная полиция, — подтвердил сыщик шёпотом, прислонив ещё и палец к своим губам.
А я как раз приметил, что за мной несколько мужчин в гражданских костюмах с разных столиков пристально наблюдают и одна симпатичная барышня лет тридцати пяти, эта вообще синих глаз не сводит, хоть и пришла с кавалером.
Около получаса мы ещё пробыли в ресторане, а затем поехали в гостиницу. Несмотря на все уловки, я настоял, что заплачу за себя сам. Пусть меня и жаба задушила целых два рубля отдавать за обед.
Но это оказались «цветочки». Привёз меня сыщик не в гостиницу, а в царские хоромы. Здание внешне походит на целый дворец и находится на одной из центральных улиц близ прославленного иркутского парка и нескольких крупных дворцов.
— Это самый недорогой вариант поблизости, — будто в оправдание произнёс Сергей Семёнович, когда мы вошли вовнутрь. — К тому же князю негоже жить в пригородных халупах.
Внутри холл, как в огромном театре. Светло от электрических люстр, диваны кожаные, мрамор и резное дерево, площади помещений огромные. Гостей мизер.
Сыщик пошагал уверенно к широкой стойке с администратором. Седовласый дед в бежевом костюме с важным видом, похоже, сам князь.
Но вежливо поприветствовал обоих.
— Господа, чем могу…
— Бронь на князя Сабурова, — ответил Сергей Семёнович уж очень нетерпеливо, озираясь по сторонам.
Дед глаза вытаращил и стал книгу листать суетливо.
— Так, так, так, — начал озадаченно. — О! Имеется бронь. Номер первого класса с видом на реку. Оплачен на неделю с заездом сего дня. Ваше высочество, нижайше прошу вашу паспортную книжку.
Передаю документ и сыщика в сторонку отвожу.
— Сколько я должен? — Спрашиваю.
— Зотов всё оплатил, в чём дело, князь? — Фыркнул на этот раз недовольно Татищев. — И вообще, ваш с ним конфликт меня и мою компанию касаться не должен. Решайте с ним сами.
— Хорошо, решу, — бросаю.
— Ну вот и славно. А теперь я вынужден вас оставить. Надеюсь, поужинать найдёте где, в самой гостинице должна быть трапезная.
— Не маленький, разберусь.
— Только без жертв, — усмехнулся сыщик. — Ах да, чуть не забыл.
С этими словами он подал визитную карточку, где каллиграфическим почерком на бланке написан адрес и номер телефона компании.
— Ещё одна причина, по которой мы выбрали эту гостиницу: здесь есть телефон, — произнёс Татищев и собрался уже на выход.
Но я остановил:
— Будьте так любезны, сударь, подскажите, где ближайшая ювелирная лавка?
— Вам зачем? — Опешил.
— Кое–какие драгоценности остались от родителей, хочу сменять на рубли.
Татищев посмотрел с подозрением, впиваясь в меня своими зелеными глазами, как хищник. Но ответ дал полезный:
— Лучше обратиться в банк. Один из центральных, здесь по улице таких два или три, запамятовал. С вашим титулом вопросов по ювелирным изделиям не возникнет. Оценщики банка вас не обманут, им репутация дороже. А вам ювелирку держать при себе действительно ни к чему. Лучше банкноты и чековую книжку.
Поблагодарил за совет, и мы распрощались.
У администратора я узнал, что за номер уплачено целых пятьдесят рублей. И зачем было так тратиться? Тем более, если мы найдём Агнессу раньше.
На что очень надеюсь!
А пока прикидываю, что купюр и монет у меня осталось рублей сорок от силы, это не считая двух пачек денег, что Зотов передал.
Нужно срочно сдавать бриллианты, пока их не украли.
Но до этого незамедлительно приводить себя в порядок. А то, как белая ворона!
Получив ключ, по лестнице пошёл до третьего этажа в сопровождении обходительного слуги. Когда вошёл, от богатства хором дыхание перехватило, но при парне сдержался. Тот откланялся, а я спешно сапоги снимать стал, потому что ноги уже взвыли.
С подошвы остатки земли и глины посыпались. Последней ещё мокрой.
Твою дивизию. Вот куда сыщик смотрел, когда руку мне жал! На перрон точно что–то ссыпалось и посвежее, чем сейчас.
А если учесть, что поезд сутки до Иркутска ехал без остановок, я малость прокололся.
Интересно, что он телеграфирует Зотову?
Освоился в апартаментах быстро. Разобравшись с чудо–водопроводом в ванной комнате, сполоснулся душем, используя предложенное мыло. Хотя можно было и в ванную залечь и откиснуть.
Потому как о такой роскоши давным–давно забыл.
Отгоняя все послабления, принялся к делу. Развернул карту, которую мне дал Зотов, на большом столе в гостиной. И за сорок минут изучил район, где нахожусь.
Соседняя улица подполковником заштрихована, как бесполезная трата времени, это намотал на ус. Подметил дом по ближайшему адресу, где должен проживать один из доверенных Зотова. Возможно, стоит познакомиться с этим человеком и уточнить, знает ли он Татищева. Потому что у меня есть сомнения. Должен был встретить не сыщик, сыщик — вечером. Если бы у подполковника был доверенный детектив, он бы так и сказал. Может, всё переиграли.
В идеале стоило доложить Зотову без всяких посредников, телеграфируя во Владивосток. Вот только мы об этом не условились и шифр не обговаривали. Получается, придётся доверять сыщику полностью.
Или же сделать вид.
Как сделал вид он, не спросив сразу, где я грязь свежую в вагоне нашёл.
Может, я излишне подозрителен? Поначалу он мне понравился, но следом стал раздражать.
Перевёл дух, успокоился. Ведь всё идёт по плану. Осмотрел ещё раз все комнаты и балкон, продолжая пребывать в лёгком шоке от такой роскоши.
Следуя совету сыщика, в 15 часов дня двинулся в поисках цирюльни и магазина одежды. Решил, что в банк лучше приходить не приморским дикарём, а с иголочки одетым господином. Встречают ведь по одёжке.
В гостиничном номере ничего не оставил, от греха подальше всё с собой. Так и двинулся по улице, вручив перед выходом администратору записку для Татищева на случай, если будут искать.
Забавно видеть, как господа молодые через одного ходят по тротуару с тростью. В некоторых европейских странах до недавнего времени это было обязательным для знати. А теперь привычка.
Дамочки встречаются в светлых платьях с рюшами, в шляпках с перьями, с зонтиками от солнца. И все на меня глазеют, как на диковинный экспонат. Один пожилой мужчина даже остановился и стал взглядом провожать вызывающе. Мало того, что я высокий, небритый и заросший с глазами тёмными и дикими, так ещё и прибыл сюда из прошлого века с отцовской одёжей и сапогами, какими только грязь месить.
Но, тем не менее, не я один такой выделяющийся. Казак иной раз проскочит в военной форме, а то и несколько. Всякие служивые в штатском. Гусары в красной форме скачут с гордо выпрямленными спинами, красуясь, как на параде. Лейб–полк, элита.
Кареты проезжают, автомобили проносятся. Дёргаюсь всё реже, привыкая к резко врывающимся звукам. Но всё равно не по себе.
— Сударь, простите за беспокойство, не подскажите, где здесь поблизости цирюльня? — Спрашиваю уже третьего встречного мужчину.
— Поддерживаю ваш порыв, сударь, — уколол очередной важноватого вида господин своим сарказмом. — На перекрёстке направо, первая — побогаче. Через несколько улиц победнее.
— Благодарю вас, сударь!
— Попросите привести в порядок и ваши сапоги, — раздалось уже в спину. — Или выйдите на набережную, там пацанята обласкают их, как родную мамку.
На это я промолчал. Но в случае, если бы он обманул меня с цирюльней, догнал бы, отобрал трость и сломал бы её об колено. И сказал бы он ещё спасибо, что не об его шею.
В дорогой цирюльне окна на всю стену, всех через стекло видно. Снова вспомнил об оргалидах и подметил беспечность местных строителей. Этим от ударной волны и скрыться будет негде. Такое впечатление, что монстры никогда здесь не появлялись. Вот и живёт да прогуливается стадо непуганых идиотов.
Внутри два стула занято из шести, в помещении свежо. И улыбка свежая встречает. Но уста мужчины несвеже выдают:
— Господин, думаю, вам стоит пройтись до следующей цирюльни.
Оба мужчины в креслах с мастерами посмеялись, рассмотрев меня через зеркала.
— Князь Сабуров, — представляюсь сразу с гонором. — Вас что, вежливости не учили, господин работник⁈
Мужчина аж вздыбился и чуть в ноги не упал.
Достали. Пора уже начинать вести себя, как подобает князю.
Сразу и забегали. А я смекнул, что выбрал правильный подход. Чем строже ты, тем мягче к тебе. За три рубля вылизали, как кошка котёнка. Так ротмистр училищный выражался.
Предложили дополнительные услуги. На всё согласился, потому что в диковинку.
Уже в процессе в зеркале я такое холёное лицо увидел, что не узнал бы меня в эскадроне даже Азаров.
Ещё бы уверенности мне. А то от женских запахов на волосах стало как–то неловко.
Дал рубль на чай, чисто из принципа, чтоб ещё больше локти кусали за свой дурной тон.
Дом одежды стоит прямо на перекрёстке, по диагонали от цирюльни. Здание размером с Дом офицеров во Владивостоке, вывеска метра два шириной, буквы из резного дерева.
Внутри, как в богатом доме, стены в зеркалах, ковриками всё устлано. И, похоже, все три этажа заняты этой лавкой. А по залам ветра гуляют, покупателей не видно.
Толстый торговец вышел с кривым лицом сразу наперерез, к нему и худощавый парень позади стоящий без дела присоединился, окинув меня брезгливым взглядом.
— Чем могу быть полезен, господин? — Начал всё же вежливо мужчина.
— Князь Сабуров из боевого Владивостока прибыл, — рублю с ходу. — Мне бы по столичному одеться. Имеете возможность угодить мне? Если нет, то скажите, где сумеют.
Секунды три похлопав глазами, торговец всё же подаёт голос:
— Ваше высочество, вы пришли точно по адресу. Эм… вам нужен повседневный костюм? Для деловых приёмов или празднования?
Мда. Они разные что ли⁈
— Нечто среднее, — выпалил. — Чтоб в случае чего и по делу, а следом и на праздник. Такой бывает костюм?
Торговец зачесал затылок, с парнем переглянулся.
— Такое не практикуется, но вполне выполнимо, — начал, растягивая слова. — Как срочно нужен костюм, ваше высочество?
— Сегодня.
— Сегодня⁈ — Ахнули оба.
— Да, а что? У вас же продаются костюмы.
— У нас ателье, господин Сабуров, — начал купец с виноватым видом. — Мы делаем замеры и шьём костюмы на заказ. Срок работы в среднем неделя, при сложных заказах — две и более. Чаще сроки увеличиваются из–за ожидания специфических тканей в угоду пожеланий господина.
— Так, стоп, стоп, — остановил и заглянул в зал, где костюмов всяких висит тьма. — А это тогда что⁈
— Выставочные образцы, брак или отказные заказы.
— Я выберу из имеющегося, подскажите, что лучше по моде, — ответил и двинул вперёд, заметив в закутке мужчину, которого как раз и замеряет девушка, наложив на плечи куски ткани.
— С вашим ростом и по вашей фигуре мы ничего толком не подберём, — заявил торговец, догоняя.
— Расшейте, ушейте, вы же ателье, — бросил я и двинул к приглянувшемуся ряду висящих пиджаков.
Костюмы просто шикарные, император позавидует. Не думал, что поддамся подобным эмоциям, но мне вдруг сильно захотелось такое напялить и посмотреться в зеркало, чтобы увидеть в комплексе моё преображение.
Меня всегда встречали по старой одежде, судили по моему благосостоянию, по клейку на моём роду. А когда я добился награды сам, её даже вручить, как положено не смогли. Не стали, побрезговали.
Вот такие люди и должны удивиться. Что я и без их благосклонности могу сиять и улыбаться. И моё благополучие, душевное состояние от предвзятого отношения не зависит.
Вскоре я вцепился, как клещ в серебристый костюм с синими лоскутами и золотой окантовкой под цвет моих волос. Он чем–то походил на парадную форму, но в то же время отличался пестротой и барским шиком.
Померил, несмотря на вой и мольбы. Убедился, что в животе очень велик, а в брюках короток, и чуть не плюнул. Выскочила симпатичная молодая девица на вид бойкая, каштановые волосы, щёки с веснушками. Уверила, что сможет под меня его подогнать. Уверенность её подкупила, согласился.
Стала обмерять, помечая на ткани мелом. Пока суетилась, залюбовался через разрез кофты, как свободно болтается её красивая большая грудь.
Пообещала за ночь управиться с подгонкой. Шепнула на ухо купцу, тот озвучил:
— Пять рублей за работу придётся доплатить, итого выйдет тридцать рублей.
Мысленно чуть слюной не поперхнулся. Отдавать за тряпку, как за доброго скакуна, рука не поднимается. Но сделал непроницаемое лицо и ответил с улыбкой:
— Приятно иметь с вами дело, господа. К девяти тридцати утра прибуду.
— К десяти тридцати, — вмешалась девица суетливо. — Пожалуйста, сударь, смилуйтесь.
— Хорошо, — ответил на выдохе.
— Ваше высочество, надобно бы аванс получить.
Дал пять рублей, собрался распрощаться уже. А меня к сорочкам на второй этаж повели, где сразу и галстук подобрать предложили. Ремень для брюк впарили, здесь и сумку поприличнее моей предложили, назвав её деловой: с ручками, без ремня наперевес, который бы костюм мял. А следом, на сапоги мои посмотрев, на счёт туфлей спросили. Убедившись, что я ни бе, ни ме, ни кукареку, на третий этаж потащили, где обуви у них на целый батальон.
Ещё пятнадцать рублей, как корова языком слизала! Похоже, в пачку Зотова придётся временно залезть, пока бриллианты не продам.
Больше двух часов провозился с ними. И стоит в таком недоделанном виде в банк идти под вечер? Думаю, нет. Оставил у них весь товар, чтоб сразу переодеться.
Прошёлся до парка, но увидев там ярких, прекрасных дам и солидных, красивых господ, побежал оттуда, как в задницу ужаленный, чтобы не позориться. По пути подметил для себя целых три банка. Все в зданиях солидных и монументальных обосновались. Два из трёх со своими площадями.
Вернулся в гостиницу под вечер. Записок от Татищева нет, никто не искал. Ужин в трапезной мне понравился, лишь четверть зала была занята. Посетители гостиницы оказались иностранцами, судя по речам на английском и французском.
Одинокая дамочка лет сорока, ухоженная и вероятно отчаянно пытающаяся сохранить молодость смотрела на меня, пока ел, и застенчиво уводила глаза, когда я отвечал ей своим взглядом.
Понятное дело, что зазывала провести с ней незабываемую ночь. Но мне это совершенно не интересно. Хотя половина гусар эскадрона меня бы сейчас придушило за такие мысли.
Вернувшись в хоромы, понял, наконец, как же за сегодня умотался. Будто до Хоккайдо слетал.
Иркутск.
1 августа 1905 года по старому календарю. Вторник.
Как и обещали, в «Доме одежды» приодели меня, что принца на свадьбу, впарив ещё три галстука и три белоснежные сорочки. Пришлось в гостиницу возвращаться и всё это в номере оставлять, дабы как цыгану не ходить везде с баулами. У меня ведь и старые вещи при себе, не выбрасывать же!
Перед выходом смотрюсь через зеркало, что с человеческий рост. Серебристый костюм сидит идеально, подчёркивая мою стать и даже мощь. Ничего лишнего, никогда бы не подумал, что ткань так может. Вечно носил одежду не по размеру, да старую. А тут и коже приятно ощущать, и внешняя картинка добавляет внутреннему состоянию некой приподнятости. Преображение явно пошло мне на пользу. Да и новая чёрная сумка не выглядит нелепо, как старый планшет, наоборот добавляет к образу деловых ноток.
Я уж не говорю об удобстве, столько внутри кармашков и отсеков, что полчаса ещё раскладываю по уму все свои бумажонки без раздражений, а наоборот: получая при этом удовольствие. И оценив, что при всей своей вместительности, она не выглядит такой уж большой.
Полюбовавшись на себя без посторонних, отправился в банк лёгкой походкой в барских туфельках зеркального блеска, борясь с чувством, что больше смахиваю на барышню. Теперь прохожие смотрят не с брезгливостью и недоумением, а с интересом рассматривают. В том числе и мужчины.
Ну а я строю невозмутимую гримасу и иду по делу, которое стоит скорее уладить.
Понимаю, что могут в любой момент вызвать и сказать, что нашли её. И это самое главное. Но есть принципиальный вопрос: я не хочу быть должен Зотову.
На случай, если понадоблюсь срочно, сыщику записку оставил, где указал три банка, в одном из которых буду.
Конечно, я польстился на самый надёжный по первому впечатлению банк. Это Центральный банк, он же главный банк Империи, где уж точно меня не обманут. Здание у них высотное, стены каменные, площадь прилегающая каретами и автомобилями усыпана, полицейская будка имеется, карета с символикой правоохранителей стоит. Налётчикам придётся несладко.
Когда зашёл вовнутрь ещё больше в этом убедился. Огромный светлый серо–мраморный зал, окошки работы с посетителями, как пулемётные гнёзда, куда огромные очереди выстроились из господ.
Так много народа, что постояв минут двадцать в духоте и гомоне, я плюнул и выскочил из здания, как угорелый.
Следующим на очереди был Сибирский торговый банк, чьё здание стоит на перпендикулярной улице через триста метров ходу. Строение на этот раз всего в три этажа высотой, но по ширине, как пол вчерашнего вокзала. Прошёл в здание через массивные двери и двух крупных охранников в мундирах, которые мне благосклонно покивали, отступая. Пришёл бы в старых вещах отца, даже бы не пустили.
Зал с тонкими изящными колоннами очень высокий и просторный, похоже, второго этажа не имеется. Но есть и смежные залы, судя по всему. Посетителей по пальцам пересчитать. Вместо бронебойных окон отдельные зоны с диванами, где они и восседают нога на ногу вальяжно, попивая напитки. И первое впечатление сложилось, что я попал не в банк, а трапезную.
Работников банка не меньше, чем посетителей, они в бардовых строгих костюмах, из которых выглядывают белоснежные манжеты и воротники. Одни, кто помоложе, склоняются над господами с подносами, другие посолиднее сидят напротив за столиками с бумажками.
Меня замечают сразу и спрашивают, по какому я вопросу.
— Князь Сабуров, хочу обменять бриллианты на рубли, — отвечаю прямо. — Именную чековую книжку ещё завести желаю.
— Позвольте уточнить, ваше высочество? — Продолжил уже заискивающе мужчина. — Вы хотите оценить драгоценные камни и открыть в нашем банке счёт?
— Оценить, обменять, всё, как положено, чтоб без обмана, — отвечаю, имея представление о банках лишь в общих чертах.
Но никогда не поздно начать разбираться в любом деле. Особенно, когда приспичило.
— Да какой обман, господин, наш банк самый порядочный в Империи, все ваши активы будут в надежнейших руках! — Запел работник. — Прошу, ваше высочество, за мной. Я передам вас в заботливые руки лучших специалистов.
Отвели в отдельную комнату, где сразу предложили чая и прочих непонятных напитков. Разве что самогоночку не упомянули.
Пришлось подождать минут десять, а затем ко мне пришли сразу двое, один из которых оказался целым заместителем начальника банка. Солидный и пожилой мужчина, с седой аккуратно постриженной бородой. Он в первую очередь любезно попросил мои документы, свидетельства титула и только после показать то, с чем я пришёл.
Сразу раскрывать карты не стал, вытащил один заранее заготовленный камень.
Второй сухощавый мужчина с проплешиной на голове уцепился в бриллиант сразу цепко. Достал из принесённого с собой чемоданчика очки с линзами, мелкие весы, пенал с крохотными инструментами. И стал изучать его со знанием дела со всех ракурсов.
По выражению лица вскоре стало ясно, что он восхищён. Замначальника банка, уловив настроение своего специалиста тоже расслабился.
И, тем не менее, провозился он долго, воспользовавшись своими справочниками и даже отлучившись на время из комнаты. Я бы занервничал, если бы он забрал с собою бриллиант. Но подумать успел и без того, что могли ворваться полицейские, обвинив меня в воровстве.
Бриллиант оценили в полторы тысячи, и я едва удержал челюсть, чтоб не отпала. А затем заставил сделать то же самое их, высыпав из мешочка ещё девять, среди которых был камушек и покрупнее первого.
Конечно, я привёз не всё. Половина осталась в медвежьей пещере. Как и все золотые слитки. Да и куда бы я с ними потащился? Разноцветные камушки из других мешочков тоже остались дома. Но это был бы перебор, будто я клад нашёл или кого–то ограбил.
С глазами навыкате оценщик взялся сразу за самый большой, который в итоге оценили на три тысячи триста тридцать рублей!! И понеслась.
За все камни вышло 17820 рублей. Заверили с щенячьими глазами, что это лучшая ныне рыночная цена.
Я мог бы сходить ещё в Дворянский земельный банк, который приметил третьим и узнать, сколько дают они. Но время дорого.
Поэтому согласился с предложением, стараясь не выказывать эмоций, и работники банка приступили к оформлению необходимых бумаг. Самым ответственным и самым первым делом стало заполнение карточки моей подписи, которую я должен оставить в качестве образца. Впервые я озадачился тем, что моя подпись не такая уж и устоявшаяся и сложная. И призадумался.
— Фамилия и имя, ваше высочество, будут лучшим вариантом, — посоветовал вариант подписи главный, шепнув деликатно в ухо. — Так подпись будет сверить проще по признакам стиля письма каждой буквы.
Я согласился и написал своим обычным почерком, ничего не мудря. Пришедший к этому времени юрист на месте всё и заверил.
Затем занялись рутинными бумажонками. Возятся они долго, я тоже не спешу, читая всё, что дают. Стали разъяснять, понимая, что молодой князь оказался въедлив. Конечно, это ж батькино наследство! Он всю жизнь собирал, а я по глупости профукаю, поставив подпись под коварным текстом? Э нет!
Когда сдал им бриллианты под акт с подписями, мы приступили уже к нюансам с моими счётами, которых посоветовали завести несколько. Там проценты какие–то мне будут капать каждый год. Дожить бы!
Выдали красивую на вид чековую книжку, стопку векселей с печатями от банка, которые теперь являются гарантом моего состояния, принесли пачки новеньких банкнот на две тысячи, как попросил. А главное — вручили все документы взаимосвязи с банком. Выдали до кучи письмо на красивом бланке, что они засвидетельствовали мой статус в качестве князя.
И деликатно посоветовали всё же сменить старую паспортную книжку на новый документ в администрации города. Где будет уже указан и титул. Это чтобы мне не пришлось таскать с собой ветхую грамоту, которая вот–вот рассыплется.
Помощник главного, которому поручено было вносить всё куда–то там, принёс какую–то старую амбарную книгу с озадаченным видом, когда мы уже собрались прощаться.
Минуты две он перешёптывается с главным банкиром. Затем они зовут ещё и юриста и впиваются втроём в эту книгу.
— Что–то не так, господа? — Спрашиваю, насторожившись.
Все трое взглянули на меня неоднозначно.
— Скажите, ваше высочество, — начал главный неуверенно. — А среди наследства оставленного вашим отцом не было ценных бумаг нашего банка?
— Возможно, я не всё изучил, — ответил, как есть.
— Дело в том, что в нашем банке имеются счета князя Сабурова Константина Васильевича, — заявил вдруг главный.
И я встрепенулся.
— Для вас это новость, как замечательно, — вмешался юрист. — Как и то, что подтверждать единоличное наследование вам не нужно.
— Поясните?
— Это был скандал семилетней давности, — продолжил юрист. — К нам обратился ваш дальний родственник некий господин Мокрищев, заявившийся двоюродным братом Сабурова Константина Васильевича. Предоставил свидетельства смертей всей родни Сабуровых и потребовал все средства себе. При этом упустил информацию о вас. Однако мы проявили бдительность, изучив материалы, и удостоверились, что в архивах банка по личному делу вашего отца указаны и вы. Мокрищев подал в суд, мы ответили. Тяжба затянулась на несколько лет, но мы на своём настояли, сохранив ваше состояние.
— И поскольку, — заговорил замначальника банка с улыбкой. — Мокрищев собрал все документы, свидетельствующие о праве наследования. Он оказал вам огромную услугу, избавив вас от подобной рутины.
— То есть счета отца теперь тоже мои? — Уточнил я, уже не сдерживая улыбки.
— Получается так, — подтвердил юрист. — Остаётся уладить документальные формальности.
— Это надолго?
— Что вы, господин. Это займёт не более часа, — заверил юрист.
— Подождите, — обратился замглавы к юристу. — А мы разве не отправляли уведомлений во Владивосток в администрацию с просьбами разыскать наследника?
— Дай Бог памяти, три письменных запроса было во время процесса, — ответил юрист. — Но ответов так и не приходило.
Вот это новость! Меня искали⁇
— А вы не задавались вопросом почему? — Возмутился я с досады.
Полжизни в нищете! Мы с Фёдором каждую копейку считали. А сам дворецкий сколько держал в секрете пещеру с этими бриллиантами и прочим! Тьфу. Зла не хватает.
— Простите, ваше высочество, это не в нашей компетенции, — отвечает юрист. — Сам Мокрищев сделал всё, чтобы завязать нам руки и затянуть процесс.
Будто этот родственничек только и ждал моей смерти, уладив последний нюанс на пути к деньгам моего отца.
— Сколько денег оставил мне отец? — Спросил, затаив дыхание.
Седовласый продрал горло, с ужасом посмотрев в книжку, а затем на поданный листочек, где написано что–то от руки.
— Со всеми процентами на сегодня 53 635 рублей 77 копеек, — выдал.
И у меня глаза чуть на лоб не полезли. Теперь стало доходить, что такое банк и как нелепо звучало из моих уст «чтоб без обмана». Они мне целое состояние отдают, как самые честные люди, отбив его у хитрого родственничка.
— Ещё три с половиной процентов акций банка, — добавил юрист неожиданно сипло. — Общей стоимостью на данный момент 212 тысяч.
Здесь уже я не выдержал и присвистнул!
— Интересно, в каких банках ещё сюрпризы, — усмехнулся, произнеся мысли вслух и спохватился.
— С недавнего времени у нас введён отдел представителей для самых важных персон, — заговорил замначальника. — Благодаря кстати примерам наших западных коллег. И теперь за скромную плату вы можете нанять нашего представителя, оформив на него доверенность на получение ваших личных данных, и он сам всё выяснит. Ну а юридические нюансы по предоставлению документов в другие банки в случае вопросов наследования мы возьмём на себя.
— Хорошо, представитель мне нужен, — согласился легко. — Да, и вот ещё. Как узнать адрес господина Мокрищева?
Я бы наведался и разбил ему рожу. Двоюродный брат отца, о котором я знать не знал. А он не хотел знать меня. Собака такая.
— Адрес мы тотчас же предоставим, ваше высочество, — ответил юрист приподнято.
Выяснилось, что мой родственничек всё ещё живёт в Иркутске, на его окраине.
Полдня ушло на все дела в банке. Но время пролетело незаметно.
Заходил я в здание одним человеком, а вышел уже совершенно другим. Самым настоящим князем!
И теперь даже стало смешно представлять рожи всех тех, кто в лицо мне говорил, что я нищий. Но больше всего сейчас захотелось увидеть ещё одну рожу. Самую бесстыжую.
Совершенно не теряясь, лёгким взмахом руки поймал экипаж с открытым верхом. И назвал адрес своего двоюродного дяди.
Очередной день в Иркутске близится к вечеру. Небо ясное, тепло.
Пока восседаю в экипаже, скользя взглядом по проносящимся чистым, светлым и красочным улицам, думаю об отце. Батька ведь и представить не мог, что так скоро погибнет. Что резко оборвётся его жизнь, и сгинут все дела. В его отсутствие всё такое, каким он и оставил. Пусть речь и о меркантильном, о деньгах. Но он копил их не ради себя, а ради своих детей.
Чтоб мы ни в чём не нуждались.
А какая–то гнида решила всё это прикарманить. И если верить банку, а я верю! Три запроса. Три, чёрт побери, запроса, приходило во Владивосток! А не Третьяков ли получал их? Не ему ли докладывают, как главе всех военных формирований города, о подобного рода письмах с прошениями по поиску княжеских детей? И что он сделал⁈
Комендант знал, где я нахожусь. Это детские дома города, а затем училище. Я нигде не скрывался, меня нигде не искали. Неужели Мокрищев в сговоре с Третьяковым?
Вот это и хочу выяснить в первую очередь.
Третьяковы. Их странная семейка ещё хуже, чем я предполагал. Невменяемая Анна с оргалидами и этот с планами на моё наследство.
Мысль промелькнула безумная. А что если комендант с дочкой в связке? Ему выгодно, чтобы монстры и дальше терзали Приморье. Тогда он получит больше дотаций, будет иметь ещё больший вес, как комендант города, яростно борющийся с армиями тварей ради благополучия всей Империи. Сколько готовы платить за спокойствие дворяне столицы?
С открытого экипажа прекрасно вижу, как гуляют счастливые молодые пары по праздным аллеям под музыку уличных музыкантов. Как к солнцу улетают разноцветные воздушные шарики под звонкий девичий смех. Как под открытым небом выступают циркачи под бурные аплодисменты. Как искрится вода в фонтанах под тёплыми лучами.
Цена этому Владивосток.
Если поначалу ещё и зеваю по сторонам, дивясь всем подряд, то вскоре смотрю уже, как много полицейских экипажей ездит, как часто мелькают люди в штатском. Много ли летают патрульные мехары по небу.
Ни одной боевой машины не увидел! Ни в течение прогулки вчера, ни сегодня. Так, вдалеке в стороне Байкала шлейф. Небо бороздят только гражданские дирижабли. Чуть ли не хоровод водят. Особенно британские. Двенадцать воздушных судов насчитал только за первые сорок минут. Не забывая смотреть и на дорогу, где показалось, что за мной следит всадник.
Странный мужчина в тёмном мундире скачет за каретой минут тридцать, не обгоняя, как прочие всадники. Но потом исчезает, повернув на перекрёстке. Может, у меня паранойя. Но с другой стороны, я же разгуливаю сейчас с крупной суммой, не говоря уже о документах. Где и планы операции по спасению Агнессы можно распознать.
Спустя час с небольшим добираюсь по адресу, в угоду потенциальным злоумышленникам уехав в относительное захолустье, если сравнивать с центром города. Солидный трёхэтажный дом с участком на берегу реки выглядит среди соседних самым презентабельным.
— Если вас не затруднит, дождётесь? — Спросил кучера, подавая пятнадцать копеек за услугу и рубль сверху.
— Как скажешь, барин, — ответил мужичок, радостно принимая плату.
Высокий забор оплетён вьюнком наглухо. Во дворе за домом слышны детские голоса и разгорячённые речи. Пахнет шашлыком.
В дверь кованую мощную постучался с излишним грохотом. С третьего раза мне открыла худая старушка с фартуком прислуги, судя по веяниям от неё, занималась готовкой. Прищурилась сразу подозрительно. И не успел я и рта открыть, чтобы представиться, завопила мужским пропитым басом:
— Госпожа!!
На порог меня не пустила, пока не появилась перепуганная женщина лет сорока пяти в кремовом летнем платье с глазищами серыми по пять копеек.
— Дайте мне ещё неделю, прошу вас! — Взвыла, не здороваясь.
— Простите, сударыня, вероятно, вы меня с кем–то спутали, — поспешил уладить неловкий момент. — Я князь Сабуров Андрей Константинович из Владивостока. Прибыл к дядюшке, выразить своё потение.
— Князь Сабуров⁇ — Отшатнулась дамочка.
— Он самый, здесь же проживает мой дядя Мокрищев Пётр Михайлович?
— Он… он, — начала заикаться женщина.
Подскочил крепкий невысокий мужчина примерно её возраста, радостный и, видимо, уже подвыпивший.
— Кто пожаловал? — Поинтересовался дружелюбно.
— Это к отцу, — промямлила умирающим голосом женщина.
— Да что ты держишь его за порогом, дорогая? — Возмутился мужчина, отступая и потянув за собой и дамочку. — Да вы проходите, сударь! Граф Семёнов Андрей Иванович.
Представившись, сделал лёгкий поклон головой.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился и я с кивком, и только после переступил порог.
— Батюшки! Какие гости пожаловали! Да вы не скромничайте, ваше высочество! Проходите сразу в сад. У нас сегодня праздник, у младшенькой день рождения. Маргарита, проводи господина. А мы следом.
Пожилая женщина, которая открывала дверь повела за дом. А там действительно целый праздник. Стол накрыт большой в огромной беседке, людей взрослых два десятка, в основном женщины среднего возраста. Рядом на газоне среди игрушек и вокруг цветочных клумб резвятся дети, которых набралось десятка три. В отдельной беседочке готовят на открытом огне, прислуга хлопочет. Вид на речку отсюда отличный, до пристани напрямую метров сорок. И там ещё сидят люди.
Я подобные праздники помню ещё с тех времён, когда мы беззаботно жили в Поместье.
Не успеваю толком сориентироваться, меня берут в оборот. Дружелюбный граф Семёнов догоняет:
— Ваше высочество, позвольте избавить вас от поклажи на время?
Хочет отобрать у меня сумку.
— Спасибо, но пусть будет при мне, — отвечаю со всей серьёзностью.
Но это не сбивает улыбки мужчины. Он просит меня к столу и представляет гостям. Не думал, что весь стол подорвётся, будто я Небесная принцесса Анастасия Николаевна. Затем мужчина представляет мне каждого по очереди. Соседи, родня и старшие дети: две светловолосые девушки на выданье и парень, мечтающий стать гусаром лейб–гвардейского полка, что граф подмечает сразу.
Моего дяди Макрищева среди присутствующих не оказалось.
Стало неловко. Меня усадили за стол во главе суетливо, предложили еды и напитков. Застолье из дружеского превратилось в официальное. День рождения что поминки. Никто не смеётся, посудой не гремит. Даже дети притихли.
Похоже, граф Семёнов уступил мне своё место, и первым начал заводить разговор, интересуясь, откуда я. Тогда как дамочка, которая отреагировала на меня неоднозначно, исчезла из виду вообще.
Если поначалу мой настрой был решительный, то теперь я даже не знаю, как смогу перейти к вопросу, с которым пришёл. Поэтому дружелюбно рассказываю про Владивосток, упуская главное — войну с монстрами. Как у нас хорошо, какое славное море и красивые леса по осени.
— И надолго вы в столице, ваше высочество? — Интересуется уже дама из числа гостей, набравшись смелости.
— Три недели, может, месяц, как с делами разберусь.
— Позвольте порекомендовать вам посещение Николаевской башни, — начали уже другие барышни живенько. — Обязательно побывайте в Листвянке! Байкал в августе изумительный! Оттуда видно и Императорский остров! Зрелище незабываемое.
Слышал я уже о нём ещё от казаков в поезде. А до этого от друзей с гусарского полка. На месте падения метеорита в Байкал император и выстроил каким–то чудом целый остров на плаву, куда мечтают попасть даже знатные. Похоже, только над ним и курсируют мехары местного штата.
— Я постараюсь, коль дела будут позволять, — отвечаю, чуть расслабившись после глотка вина.
Начинаю улыбаться, и за столом оживляются. Замечаю, что женщины изучают меня украдкой, некоторые едва скрывают жгучие взгляды. И это при живых мужьях! А вот девушки раскрасневшиеся сидят, носа не поднимая.
Немного посидели, дождавшись уже и заката.
— Андрей Иванович, — не вытерпел я уже. — А как мне повидаться с Петром Михайловичем? Надеялся застать его на праздновании.
Граф будто очнулся от наваждения. И выдал:
— С ним сейчас моя жена, она же его дочь. Полагаю, мой тесть осведомлён о вас и вскоре попытается присутствовать.
— Попытается?
— Да, он в последние годы очень плох, судебные тяжбы и прочие беды порядком пошатнули его здоровье. Но мы молимся о его выздоровлении каждый Божий день.
Вздыхаю тяжело.
— Простите за невежество, Андрей Константинович, — продолжил граф. — Позвольте представить вам моих младшеньких.
Помимо трёх старших у Мокрищева целых пять внуков.
По строгому наказу отца детки выстроились у беседки по возрасту, сделавшись серьёзными.
Я вышел к ним из–за стола, и граф представил каждого взмыленного отпрыска. Забавно, как девочки в платьицах выполняют реверанс, а мальчишки с серьёзным видом кивают.
Сплошное умиление.
А с виновницей торжества так вообще одни эмоции. Пять лет исполнилось Настеньке. И это оказался самый милый ребёнок, с которым сердце моё окончательно растаяло.
Мою младшую сестру тоже звали Настенька.
— Позвольте полюбопытствовать, Андрей Константинович, а как ваше семейное положение? — Шепнул на ухо граф, когда мы остались наедине. Но неподалёку от посторонних ушей.
— Я холост, но сердце моё занято, — ответил честно.
— Только не озвучивайте это моим милым вдовушкам соседкам, пусть помечтают в этот поистине волшебный вечер, — усмехнулся мужчина, отпуская детей дальше играть, но следом пошёл уже серьёзный разговор: — Подскажите, ваше высочество, а Пётр Михайлович ваш друг? Признаться, беспокойство жены меня крайне удивило.
— Это мой двоюродный дядя, — ответил.
И у графа вытянулось лицо. Но он постарался вернуть самообладание и вновь натянул на лицо улыбку.
— Получается, мы — родня, — заключил.
— Выходит, что так, — ответил, вздыхая.
— Что ж, позвольте воспользоваться случаем, ваше высочество. И попросить вас о ходатайстве для моего старшего сына.
— Лейб–гвардейский полк? — Уточнил я с удивлением.
— Да, его сердце пылает, но без вашей протекции не обойтись, — запел и засуетился. — Алексей, подойди сюда.
В первый момент я даже растерялся.
Старший подскочил, будто только этого и ждал. Крепкий, невысокий парень, чертами лица на отца похож, в голубых глазах романтика. Половина юнкеров с такими поступало в наше училище, когда и я поступал.
— Ваше высочество, я сделаю всё, что в моих силах и даже больше, — отчеканил негромко парень с видом, будто сейчас от меня зависит его судьба.
Да он младше меня года на три. Даже не знаю, чем могу ему помочь, не имея никаких связей в столице. Наверное, только добрым советом. Поэтому спрашиваю:
— Алексей Андреевич, какие движут вами стремления? Форма нравится? Служить хотите? Может, иные соображения.
— Никаких иных соображений, — вмешался граф, строго посмотрев на отпрыска.
— Позвольте, Андрей Иванович, сыну отвечать, — укорил и кивнул парню.
— Служить Империи и форму носить с гордостью, — ответил парень с волнением.
— Почему именно лейб–гвардейский гусарский полк? Всё это можно делать в любом другом, — озвучил своё мнение я.
Замялся парень.
— Не хотим, чтоб далеко от дома служил, — признался его батька.
Сын едва заметно закатил глаза. И мне всё стало ясно. Это граф хочет войска элитные, чтоб бахвалиться, а парню всё равно.
— К сожалению, я не имею связей, чтобы помочь вам со столичным гусарским полком, — отвечаю прямо. — Только с Хабаровским, где служу и сам в чине поручика. Но не гарантирую, что сын ваш будет в тепле. Скорее всего, его отправят во Владивосток, где возможны боевые действия.
— К… какие боевые действия, — ахнул граф.
— Такие, в каких участвовал и я, — продолжил жёстко, обращаясь сразу к обоим. — Если вы, Алексей Андреевич, решили Родине служить от сердца. То это в первую очередь жертва, а не форма парадная напоказ перед барышнями. Это готовность драться, пачкать красивую форму кровью врагов и раненных товарищей. Это бессонные ночи и тоскливые вечера. Это страх и смерть. И если сумеете, доблесть и смелость. А если осознаете и примите, то самая настоящая честь. А теперь подумайте о том, чего вы действительно хотите. А вы, Андрей Иванович, подумайте о том, какую судьбу хотите для сына. Даже лейб–гвардейцы уже переправлены во Владивосток, и доломан красный их не оградил от этого.
— Вы говорите страшные вещи, — укорил вдруг граф хмуро. — Так ли это?
— Именно так. Но в столице об этом говорить не принято, — бросил и собрался уже идти в дом сам, чтобы этого Мокрищева достать.
Завели меня на ровном месте.
А тут его на каталке на крыльцо дочь вывозит, как по заказу. И нет сомнений, что это тот самый двоюродный брат отца. Черты лица схожи.
Увидев заплаканную жену, граф сразу к ней и рванул. А гости все притихли.
Не понимая, что они себе надумали, двинулся к дяде и я, оставляя беседку с гостями и роднёй графа далеко позади.
Седой худощавый старик встретил меня с прищуром, криво сидя на стуле, будто ему на нём очень неудобно находиться или в тягость. Взгляд, будто дьявола увидел. Но не испугался, а встречает с отчаянной храбростью.
— Доброго вечера, — начинаю, поднимаясь.
— Ближе не подходи! — Выдаёт дядюшка сипло, перебивая. — Стой там!
Задышал часто, будто смерть к нему пришла. Взял за руку дочку, она вцепилась в него. Тут ещё граф подошёл.
— Я князь Сабуров Андрей Константинович. Мой покойный отец ваш брат.
— Я знаю, кто предо мной, — прорычал, брызжа слюной. — Явился…
— То есть вы знали, что я жив и всё равно требовали наследство? — Спрашиваю, всё же поднимаясь.
— Оно не может тебе принадлежать, ты приёмыш! — Взвизгнул.
ЧТО⁈
Дочь его заплакала сразу, вцепившись в него, словно хочет от меня утащить волоком. Зять с другой стороны встал, не зная, куда и податься.
— Объяснитесь, Пётр Михайлович! — Навис я над стариком.
— Да не родной ты нам, — прошептал Мокрищев, втянув шею. — Не родной, чужой, подобранный не весь где. Все тебя страшились в семье, и только брат мой, как дурной души не чаял. Вот и поплатился.
— Врёшь ты всё! — Не выдержал я, едва сдержавшись от того, чтобы вцепиться.
— Отойди от отца! — Вскрикнула женщина и разрыдалась в голос.
— Ваше высочество, я попрошу, — обозначился и граф.
Отступил. А что делать? В душе смятение. Что он несёт⁈ У нас всегда была дружная семья. Заботливая мать и добрые братья с сёстрами.
— Я Сабуров есть и был всегда, — говорю ему не громко, ещё отступая.
— Врёшь, — оскалился Мокрищев и захихикал гадко. — Сам знаешь, что врёшь.
— Наш дворецкий подтвердит. Он живой и здоровой.
— Иван? Да сгинул твой Иван со всеми вместе. Всё вы, сволочи, и подстроили, — выдал какую–то ахинею, что волосы зашевелились.
— Вы что–то путаете, Пётр Михайлович, — прошипел я, чувствуя, что мне здесь больше не рады. — Дворецкий Фёдор жив и здравствует. Он много чего знает об отце и моей семье. А вы, похоже, только и ждали, когда я сгину в нищете вместе с ним.
— Фёдор? Не было у Сабурова никаких Фёдоров! Ха–ха! Вот ты и прокололся нечистый!
Закашлял старик вдруг сильно. Приступ начался целый. Женщина закричала о помощи, зазывая служанку.
— Ваше высочество, я вынужден попросить вас оставить этот дом, — взмолился граф, выходя вперёд ко мне. — Ради детей, прошу, не нужно сцен.
Махнул рукой. Правды не добиться от сумасшедшего, доживающего свой век. И дочь, услышав моё имя, ужаснулась не случайно. Понимает ведь, что рыльце у них в пушку.
Двинул прочь под гробовую тишину со стороны беседки и суету с непрекращающимся приступом моего дяди. Граф поспешил за мной.
— Андрей Константинович, простите нас, я понял, кто вы, — залепетал с придыханием. — Признаться честно, тесть давно уже дурит, изматывая и мою жену. Мы молимся, чтобы он дотянул этот год, он очень плох.
— Я всё прекрасно понимаю, — отвечаю, но всё ещё пребывая на взводе. — И больше не вернусь в этот дом.
— Послушайте, сударь, — остановил меня у калитки.
— Ну что ещё? — Обернулся.
— Не держите зла. Я не знаю всего. Но понял, что речь о судебной тяжбе, которая его и довела. Вы тот самый наследник, пускай. Не вините его. Он был любящим отцом и делал всё для семьи. Его дела пошли очень плохо, когда два транспортных парохода, коими он владел, затонули, а страховщики обанкротились.
— К чему вы ведёте?
— Наш род нищий, и никаких компенсаций мы вам дать уже не сможем. Побойтесь Бога, сударь, если решите подать на него в суд. Мы погрязли в огромных долгах, и через полгода придётся продавать дом. И знаете, нам некуда больше пойти. Мой старший сын — это моя единственная надежда. Если он вырвется, поможет и братьям. А мы как–нибудь.
— Я же сказал, что не смогу помочь вашему сыну со службой в столице.
— Я понял, прошу прощения, ваше высочество, — поник граф и отступил.
Взялся я уже за калитку. Но что–то меня остановило.
Совесть? Я пришёл требовать правду, а получил нечто другое. Я ожидал увидеть коварную улыбку, но встретил страх и отчаяние умирающего человека. А ещё я увидел светлое будущее. Столько красивых, невинных детей. Со своими мечтами и тем самым счастьем. Взять даже старшего. У него горели глаза. Я это увидел.
— Всё же, я кое–что могу сделать для вас, — произнёс, развернувшись.
— Ваше высочество?
— Мне нужен стол, поторопитесь. А впрочем, подойдёт и это.
Уселся на лавочку, стоящую неподалёку, вынул из сумки чековую книжку. Положил сумку на коленки вместо стола.
— Какая у вас задолженность? — Спросил в лоб, доставая чудо–ручку с чернилами внутри, которую мне подарили в банке. Какая–то новая разработка с Европы.
— Вы шутите? Зачем вам это, сударь? — Ахнул граф.
— Говорите сейчас же.
— Я не приму ваших денег.
— Уберите гордость подальше, сударь, у вас дети, — прошипел я, злой, как собака.
Посмотрел на него пристально.
— Если тесть узнает, — выдавил граф с перепуганным видом.
— От меня не узнает, — рычу. — Сколько?
— Две тысячи триста рублей в совокупности мы должны кредиторам. Я приму от вас небольшую сумму с условием, что это будет моим долгом перед вами.
Выписал ему сумму в десять тысяч, решив, что так будет справедливо.
— Это часть наследства моего отца, — произнёс вручая. — Распорядитесь с умом. Возвращать не утруждайтесь.
Увидев цифру, граф спешно зажал рот, его глаза заблестели. Постаравшись избавить себя от душещипательных благодарностей, я поспешил скорее на выход, где меня ожидала карета.
— Храни вас Господь! — Раздалось через забор, когда сел в экипаж.
Выдохнул с облегчением и попросил тронуться в сторону центра.
Еду по вечернему городу, неспокойно мне. Уж не думал, что этот Мокрищев сумеет посеять во мне сомнения по поводу Фёдора.
Двоюродный дядя назвал его Иваном. Как–то очень уверенно. А что если мой Фёдор не тот, за кого себя выдаёт? Я помню его смутно до трагедии. Только сейчас акцентировал на этом внимание.
Возможно ли, что сам Фёдор игнорировал запросы из банка? Ведь это похоже на него. Он и ящик с ценностями в пещере держал до последнего. Чтоб жить нам давали и угрозы не видели, так оправдал свои действия.
А может, чтоб я был от него зависим и ведом им?
И ещё кое–что. Фёдор вручил мне кольцо с двумя частицами, сказав, что сделал их сам. Но как он их сделал? Выпарить воду с солью и содой — да, выдуть лёгкие элементы — пожалуйста. Ну а потом? У него должна быть готовая частица эрения, чтобы завершить процесс.
Почему я не подумал об этом раньше⁈
То есть он утаил, что у него она есть. А если больше, чем одна? Зачем он подтолкнул меня на вылеты в Хоккайдо?
Фёдор, кто же ты на самом деле? С какой стати тебе подыграл Азаров, если ты не наш дворецкий? Почему он вообще привёл эскадрон ко мне? Защищать?
Почему Мокрищев с такой уверенностью считает, что я приёмный ребёнок?
Сумасшедший, решившись задеть меня за живое, по–другому и не смог защищаться. Но сказанное им всё же пошатнуло до глубины души.
Нет, дядюшка, не так–то просто лишить меня корней. Это даже смешно. Банкиры уж точно не отдали бы приёмышу целое состояние другого рода.
Я — Сабуров, князь приморский, Константин Васильевич — мой отец, всем вам остаётся только смириться с этим.
На улице потемнело. Но в гостиницу не тянет вообще. Захотелось развеяться, отвлечься мыслями от случившегося скандала. Решил пройтись по какому–нибудь парку. А заодно, воспользовавшись отметками Зотова, заскочить в несколько мест, которые любила посещать Агнесса.
Подполковник сказал, что мне не стоит вмешиваться в розыск девушки. Но, тем не менее, дал эту информацию. Не думаю, что просто так.
Остановил карету в центре и двинулся пешком в оживлённый, красочный парк с символичным названием «Парк всех влюблённых».
Теперь я ухожен и презентабельно одет. Мне не стыдно и средь барышень прогуляться.
В Парке светло от фонарей и подсветок всяких, как днём. По центральной вымощенной камнем улочке через каждые десять метров фонтаны, всюду лавочки, беседки, трапезные на открытом воздухе. Много молодых пар, барышни яркие, красивые, счастливые, идут прямо в свадебных платьях, мужчины в шикарных костюмах или сияющих от наград и украшений мундирах. Цвета одежды всякие, кроме императорских. Иногда всё же проскальзывают пурпурные полоски и ленты на груди.
Издали доносится торжественная оркестровая музыка. Похоже, в каком–то дворце проводится бал.
Уличные музыканты и здесь добавляют праздного настроения, а художники — романтики. Циркачи развлекают народ в одиночку или мелкими группами. Раздаётся звонкий девичий смех и шутки мужские под хмелем.
И даже часто встречающаяся полиция, патрулирующая парк, не смущает своим бдительным видом, а скорее только придаёт ещё больше уверенности в безопасности здешних мест.
Народа тьма, все по кучкам, по парам. И только я один шагаю с сумкой деловой, озираясь по сторонам захваченный новой для себя атмосферой.
Если прежде здесь я выделялся внешним видом, то теперь своим одиночеством. Иду, как белая ворона, все на меня смотрят, сторонятся. Девушки обращают внимание, и их улыбки спадают с лиц. Мужчины делаются серьёзными, у некоторых вопросительные взгляды, у других тревога.
Их всех смущает моё атлетически сложённое тело, которое я натренировал в мехаре или мой дикий взгляд убийцы?
Он таков, когда я не улыбаюсь.
Он таков, когда я вновь на боевом взводе из–за внезапных звуков или резких движений вокруг.
Да… наступило время моей боевой готовности. Ночь. Слишком долго я отдыхаю, всё внутри меня жаждет слиться с мехаром и осязать смерть монстров, их безысходность перед моей яростью. Беспомощность перед разрушительной силой.
Мне хочется чувствовать скорость или резко взрываться с места. Мне хочется слышать звон органического льда, вопли тварей. Я жажду купаться в их розовой крови.
И теперь мне даже этот парк с его мирским счастьем видится иронией.
Понимая, что я могу пришибить очередного клоуна, выскочившего передо мной и начавшего жонглировать, сворачиваю с центральной дорожки и усаживаюсь на свободную лавку под покровом тени. Чтобы хоть немного прийти в себя, остыть. Попытаться ещё раз принять окружающую атмосферу.
Не думал, что заведусь, не думал, что отреагирую так…
— Да точно он! — Раздаётся со спины.
Прямо по лужайке, игнорируя дорогу, ко мне кто–то спешит.
Оборачиваюсь через спинку лавки. И губы сами растягивают улыбку. Вот уж не думал, что так обрадуюсь встрече вопреки моей сложной ситуации.
Михаил Брусилов, друг мой гусарский спешит ко мне!
Весь расфуфыренный в костюме светлом, без гусарского мундира — совершенно другой человек. Столичный богатей в хорошем смысле этого слова. Ростом особым не отличается, щуплый. Зато светлый и жизнерадостный всегда, оттого красавцем видится вдвойне. Я и не удивляюсь, что Наталью он так легко очаровал харизмой.
— Зовём, зовём, как глухой, ей Богу, сударь, — заявляет приближаясь. Вроде ворчит, а сам сияет весь.
Подошёл, как раз и я поднялся.
— В упор нас не видите, ваше высочество? Как преобразились, всё? Своих не замечаем? — Выдаёт в своей шуточной манере.
Не удержался я, вскочил. Да как обнял, будто век не виделись.
— Братец, как рад тебя видеть! — Зашмыгал Михаил, хлопая по спине. — Вырвался–таки из Владика.
— Я тоже очень рад тебе, братец. В командировку вот отправили, — ответил, отлепив от себя.
— Ух, а хорош гусар, — хвалит, взяв за плечи и рассматривая. — Помощнел раза в два, приоделся, красавец. Это ж сколько девичьих сердец будет разбито!
— Да ладно тебе, — отвечаю, смущаясь.
И наблюдаю, как по дороге к нам целая группа молодых людей приближается. Наталья Дорохова и Екатерина Строганова впереди шагают. И обе в чересчур праздных платьях, расфуфыренные, как на бал!
— Это что ж получается, — начал я.
— Ага, — говорит с улыбкой. — Августа не дождались! В воскресенье обвенчались, и сразу две свадьбы.
Две? Неужели и Екатерина своё счастье нашла? Вижу рядом с ней мужчину высокого тёмненького мужественного, лет тридцати пяти, сама серьёзность. Как толпа надвинулась, он первым и вышел здороваться.
— Граф Киселёв Яков Анатольевич, — представился. — Наслышан о вашей отваге, Андрей Константинович. Сам я с байкальской эскадры в чине капитана второго ранга командую броненосцем среднего класса «Полтава», который со стапелей верфи за семь лет ещё ни одного боевого выстрела не сделал. Тихо здесь у нас, слава Богу.
Ну ещё не вечер — завертелось на языке. Сдержанно улыбнулся, ответил скромно.
— Ваше высочество!
— Ваше высочество…
Окружили меня, стали здороваться и представляться, кого не знаю. Все из семей знатных, графы да один барон. В принципе я сразу понял ещё по одёжке, что Михаил насобирал вокруг себя целую элиту местного общества. Скорее по обстоятельствам так вышло, ибо что у него, что у женушки фамилии громкие. Да и вторая пара от них далеко не отстала.
Пятнадцать человек набралось, среди которых четыре свободные барышни — подружки Натальи и Екатерины, так глазами меня и расстреляли, пользуясь преимуществом численности.
Позвали во французский ресторан на набережной, коих развелось, похоже, в столице, как сорняков в огороде. Отказаться было выше моих сил, отправились.
Мы чуть с Михаилом отстали по дороге по душам поговорить.
— Я ж тебе адрес дома своего оставлял, мог и вчера наведаться, — возмущается он тихо.
— Дела, друг мой, прости. Какие планы у вас? Когда во Владивосток? — Интересуюсь.
— Отцы наши теперь обратно не отпустят, — признался. — Буду здесь служить. В лейб–гвардейский гусарский меня переводят.
Выдыхаю с облегчением, несмотря на все мои предрассудки.
— Хм, серый доломан на красный меняешь, — укорил я всё же. — Ты ж им кости промывал с чистой совестью.
— Да помню… Меня ротмистром сразу, — признался Михаил с неловкостью. — Это свадебный подарок отца. Стыдно, братец. Но извернуться не сумел я, с Натальей пришлось считаться. Теперь у меня рота гусар при дворце городского совета. Один плюс всё же есть: перевоспитаю напыщенных и самовлюблённых красномундирников по методике хабаровского боевого полка, душу всю вытрясу.
— Главное, чтоб сил хватило братец, а то они сами тебя перевоспитают, — смеюсь, поглядывая по сторонам.
— А посмотрим, — отвечает с вызовом и дальше с беспокойством, будто спохватился: — как там Вадим Метелицын? Как давно виделся с ним? Переживаю за друга очень. Хотел к отцу идти просить о его переводе, да слишком многим теперь обязан.
— С того вечера, когда я Анну нашёл на пляже мы больше не виделись, — ответил.
— И Степана, выходит, не видел.
— Нет, братец, не довелось.
— Скажи хоть, уезжал, спокойно там всё было? — Спрашивает, глаз с меня не сводя.
В поезде я должен был ехать во время последней высадки оргалидов на Русский остров. Но лгать ему не могу.
— Атаковали ещё раз, но мы быстро отбились, — шепчу, стараясь, чтобы друзья его не услышали. — Только никому.
— Да знаю я наказ императорский, — прошипел зло. — Празднуют здесь и знать ничего не хотят.
Потому, наверное, с Михаилом и дружим, что чувствуем одинаково.
До ресторана немного не дошли, к циркачам уличным у большого фонтана завернули, потому что Наталья с Екатериной завизжали от восторга и потянули всю группу за собой. Что с них взять, две капризные новоиспечённые жёнушки.
Народа столпилось много, ничего не видно. Но наши мужчины, проявив мужество и смекалку, протиснулись, пропихивая своих дам вперёд с глубочайшими извинениями.
А там никто и не возражал, уступая расфуфыренным красоткам и их знатным кавалерам.
Я же встал в сторонке. Пользуясь своим ростом, наблюдаю за представлением. Не сразу заметил, как одна из барышень из окружения наших молодожёнов по имени Ольга, пристроилась рядом. И её, похоже, жонглёры и пламяплеватели совсем не интересуют.
Невысокая брюнетка, молоденькая и миловидная, стройная, но с грудью большой, одета в бежево–розовое с подчёркнутой нежностью и одновременным вызовом, что как раз таки из–за приподнятой груди мне почудилось. Глаза зелёные глубокие и интересные, губы алые, явно покусанные. Дочь судьи местного, так и сказала, представившись: мой папенька судья здесь.
— Как вам столица, ваше высочество? — Заговорила она первой.
— Впечатляет, сударыня, — отвечаю кратко, стараясь на неё не смотреть.
Хоть и неплоха собой девушка, но в сердце ведь другая. Оттого даже флиртовать, как гусары учили, не хочется. Похоже, и не надо. Сами липнут.
Вторая «холостячка» из окружения Михаила по имени Дарья подскочила с другой стороны. Русые волосы завитушками, глаза синие и круглые. На вид более бойкая, чуть крупнее и по фигуре сочнее, но в меру. Платье её серебристое под мой костюм больше подходит. А вот личико, будто недосыпает, и, увы, совсем не мой типаж. Зато у этой отец купец богатый, тоже обозначила, что приданное у неё хорошее.
— Я как вас увидела, Андрей Константинович, — обозначилась вторая. — Подумала, что генерал идёт.
— Всего лишь поручик, леди Дарья, — отвечаю скромно.
— С удовольствием бы посмотрела на вас в гусарском мундире, князь, — чирикает в другое ухо Ольга.
— Увы, оставил форму во Владивостоке, — отвечаю, как дурачок, игнорируя знаки внимания.
На меня оборачиваются и незнакомые барышни. Никогда бы не думал, что будет столько внимания. Возможно, они чуют, что я мехавод. Потому что именно так на меха–гвардейцев и реагируют.
Пока мои друзья наслаждались представлением, я выдерживал атаку Ольги и Дарьи. В середине беседы учуял их соперничество, а к концу понял, что они готовы выцарапать друг другу глаза.
Добрались–таки до ресторана. Судя по пустым залам и интерьеру, здесь покушать позволить себе может не каждый барин.
Да и по лицам большинства мужчин, кто с нами, видно, что они засомневались. Но Михаил по–гусарски так объявил:
— Брусилов угощает!
На открытой веранде второго этажа нам сдвинули целых три стола из красного дерева вместе, чтобы всех поместить. Обосновались, и понеслось… Салаты, мясо, вино. За молодых, ещё раз за молодых. И ещё, и ещё!
Подумалось вдруг, когда уже малость охмелел, что при всём желании сыщики сейчас меня найти не смогут, если вдруг отыскали Агнессу. Пытаюсь скрыть негодование. Да, я очень рад видеть друзей и чувствовать их счастье. Но как же они не вовремя.
А сказать, что мне пора, духу что ли не хватает. Или я просто на Михаила с невестой налюбоваться не могу. Да и Екатерина с графом Киселёвым отличная пара. Но вот смотрит на меня дочь командующего приморским флотом с таким укором! А затем выдаёт между делом, сшибая наповал:
— Румянцевы тоже в столице по случаю летнего императорского бала.
Дарья с Ольгой, устроившиеся с обеих сторон от меня, зашипели на подругу, как змеи. Похоже, они в курсе, что мне нравилась Татьяна Румянцева. Пьяные откровения в седле с Екатериной не прошли даром. Но тогда я ещё не встретил Агнессу.
— Может, вы осведомлены, будет ли Олег Румянцев на этом балу? — Уточнил я.
— Всё семейство, — хмыкнул Михаил, впившись взглядом в стакан. — И мы там будем, не так ли, Андрей Константинович?
— Поверьте, сударь, я не избегаю встречи, но у меня есть важные дела, связанные с командировкой, — признаюсь, осознавая, что не контролирую своё время.
Ведь если они найдут Агнессу, всё прочее станет для меня не важно!
— Бал будет с предстоящей субботы и всю неделю. Неужели вы не найдёте время, ваше высочество? — Защебетала Дарья, подливая масла в огонь.
— В любом случае я там буду, — выдаёт Михаил решительно, намекая, что за меня будет держать ответ, даже если не приду.
В груди моей холодеет. А присутствующие только оживляются, вероятно, не понимая, что на кону.
Ведь намечается дуэль. А значит, кто–то лишится жизни. И я не собираюсь извиняться по просьбе Татьяны перед её братом. За свои слова мужчина отвечает. А за честь отца стоит до последнего. И что бы там с ним не случилось, это не спасёт Олега Румянцева от ответа.
Только если он сам попросит прощения за свои слова, я приму его извинения ради Татьяны.
— Андрей Константинович, вы ведь не были на таком балу? — Раздаётся от одного из друзей Михаила.
— Не доводилось, — отвечаю, вздыхая. — И что в нём особенного?
— О! Вы многое потеряли, князь! — Воскликнула Ольга с горящими глазами. — Летний императорский бал проводится раз в год во дворце Императора на его острове. И попасть туда можно, если титул рода от графского и выше. Также на этот бал приглашаются иностранные высокопоставленные лорды. Бывают и принцы с принцессами Европейских королевств, жаждущие хорошую партию с русской дворянской семьёй. Возможно, сам батюшка император почтит гостей своим присутствием. Увидеть его — это незабываемое впечатление на всю жизнь.
— Лучшие музыканты, лучшие повара Иркутска, — добавила Екатерина. — Акробаты дорожных цирков, борются за приглашение на бал. Каждый год лучшая цирковая группа столицы показывает величайшее представление.
— В том году, кажется, двое разбились, — обозначился её новоиспечённый муж. — Жуткое, но завораживающее зрелище.
— Ничего завораживающего не вижу, — фыркнула Екатерина, посмотрев на мужа с претензией.
— Вы ведь прибудете на бал, сударь? — Спросила Наталья с нажимом многозначительно, обхватывая за руку Михаила крепче и прожигая меня серо–синими глазами.
Конечно, она не хочет, чтобы пострадал её любимый. Я тоже этого не хочу. И чувствую, что меня припёрли к стенке.
Зачем мне светиться на балу, если можно наведаться к Румянцевым раньше? Но слишком много желающих затащить меня на бал. А мои нюансы никого не интересуют. Просто струсил или нет. В этом и остаётся вопрос для друзей моего друга.
— А проходить он будет на Императорском острове? — Уточнил я.
— Да, на этом чудесном острове, — ответили мне девушки хором.
— Я обязательно буду, Наталья Алексеевна, — отвечаю супруге Михаила спокойно. — К кому обратиться за приглашением?
Дарья с Ольгой захлопали в ладоши, вероятно, считая, что на балу у них будет второй раунд и тяжёлая артиллерия в виде бальных платьев и причёсок.
— Приглашение для вас, сударь, я достану, — обозначился один из друзей Михаила.
Услышав это, Наталья заметно расслабилась. И вскоре уже хохотала громче всех на, казалось бы, нелепую шутку. Понятно, что перенервничала. А мне теперь нужно костюм на бал заказать успеть, да бельё чистое готовить на дуэль.
Ну и дела, сколь возможно, решить.
Поэтому я достаю из сумки чудо–ручку, чистый лист, удачно имевшийся, пишу адрес и имя протеже. Коль так удачно сложилось!
— У меня к тебе будет просьба, друг.
— Что угодно, Андрей, — заявляет Михаил с улыбкой.
— Похлопочи за парня. В лейб–гвардейский полк хочет. При нём же училище имеется?
— Конечно, — отвечает Михаил, принимая бумагу. — А это…
— Да, кандидат. Моего двоюродного дяди внук.
— Сделаю всё, что в моих силах, — говорит мой друг слишком уж уверенно.
— Если он негоден будет, не переусердствуй.
— Да ты в нашей роте ещё гусар не видел, — смеется. — Половина кривых, косых и пустоголовых. Задачу понял, князь. Завтра же пришлю за ним человека с уведомлением.
Посидев ещё около часа, мы стали расходиться. Но меня Михаил держал до последнего, как я ни брыкался. Взял обещание, что зайду к ним на неделе в гости.
Когда всё же распрощались, двинул обратно в парк, где народа значительно поубавилось в ночи. С призрачными надеждами нашёл тот памятник–стелу во мраке под навесом из густых крон. Смотровая на небольшой возвышенности, откуда видно простирающийся величавый город и часть набережной. Это место обозначено подполковником.
У меня не осталось сомнений, что Агнессе здесь нравилось. Безлюдно и красиво, как на том пригорке, с которого видно было тренировочный пляж.
Агнессу не застал. Где ж её так просто застанешь… Но от воспоминаний тоскливых задержался.
Когда–то она, нелюдимая, замкнутая, беззащитная приходила сюда и думала о чём–то или мечтала. Наверное, это ещё до того, как приросла к кабине мехара.
На набережной под покровом ночи замечаю тени. Небольшая лодка, люди. Что–то выгружают. Скорее всего, контрабандисты. Чёрт бы с ними, недалеко от лодки блеснуло… И почудилось, что близко над поверхностью водной шкура ледяная прошла и исчезла.
В груди похолодело. Хмель, как рукой сняло. С бешеным сердцем жду, что будет дальше. А ничего не происходит. Тварь больше не выдаёт себя, и люди не убегают в ужасе. Почудилось.
Позади веточка ломается. Оборачиваюсь на звук. На лужайке, меж деревьев метрах в двадцати от меня фигура мужская во тьме замерла. Быстро осматриваюсь, выискивая ещё кого–то. Но вроде бы только он один.
— Представьтесь, сударь! — Окликаю его.
Молчит! Разворачивается и быстрым шагом уходит. Спешу и я на главную дорогу, где люди. Если это бандиты меня выслеживают, без оружия у меня нет шансов. Я ж всё с сумкой таскаюсь, где важные документы.
Обошлось без нападений. Поймал картеру довольно–таки быстро.
Вернулся в гостиницу поздно, засвидетельствовав на углу здания под оранжевым светом фонарей странную потасовку. Три приличных мужчины затеяли драку практически посреди центральной улицы. Тут же налетели полицейские со свистками, и всех троих повязали. Но судя по топоту каблуков, за углом нарушителей было ещё больше. Видимо, часть убежала.
Похоже, ночная жизнь в столице это уже совершенно другой мир. Может, стоит обзавестись револьвером?
В холле пусто, администратор за стойкой, увидев меня, поздоровался вежливо. В глазах испуг отчего–то, а в голосе едва скрываемая дрожь.
— Есть для меня что–то? — Спрашиваю.
После этого вопроса мужчина даже расслабился.
— Сейчас посмотрю, господин.
Возится минут пять, затем разводит руками.
Поднимаюсь в свой номер. В комнатах вроде всё в полном порядке, но ощущение такое, что кто–то здесь был. Нет, я знаю, что заходит уборщица, меня предупреждали. Запах мужского парфюма едва улавливается, словно он только что здесь был! Старые вещи, которые оставил, лежат не так, сложены иначе. Обыскивали⁈
Повеяло морозным ветерком через открытую балконную дверь. И я ринулся к стеклу!
2 августа 1905 года по старому календарю. Среда.
10:01 по местному времени.
Иней–предвестник в столице Империи? Утром это даже кажется смешным. Как и то, что кому–то понадобилось за мной следить: по дороге к Мокрищеву, на прогулке по парку. А ещё я уверен, что эти же люди пытались найти у меня что–то.
Самое банальное объяснение — деньги.
А если нет? Документы? Карту Зотова? Вдруг они тоже ищут Агни, поэтому сели мне на хвост в надежде, что разыщу её раньше. Может, они решили, что я с ней в сговоре? Ждут, когда мы встретимся в некоем условленном месте?
Отсидев в гостинице до положенного времени, вышел на улицу. С некоторым облегчением посмотрел на чистые улицы, целые окна домов. Возрадовался отсутствию вони от пожарищ. И в целом мирному небу без вопящих сирен.
Похоже, ночью у меня были галлюцинации.
А теперь паранойя. Но я всё решил.
Через несколько улиц видел непримечательную гостиницу ещё вчера, которая вполне подойдёт для ночлега. При этом из прежней съезжать не стану. Пусть думают, что ночами пропадаю где–то, к девяти утра буду приходить, как условились.
Но бытовые вопросы после. Сейчас мне захотелось увидеть, как выглядит та самая контора сыщиков, детективов или как там их, которую нанял Зотов. Визитка у меня есть, по адресу, указанному на ней, и приплёлся к невзрачному дому через арку в подворотню.
Вывесок никаких. Окна с внутренней стороны двора завешены плотно, да ещё и под решётками коваными. В наглухо закрытую дверь постучался.
Несколько минут никто не открывает, я даже засомневался, правильно ли пришёл. Но во внутреннем дворе только эта дверь выглядит с крыльцом, как парадная. Ещё две с других сторон — точно, как запасные выходы.
Постучал сильнее. Прислушался.
Сбоку в проёме другой двери старушка респектабельного вида показалась с табачной трубкой.
— У них вчера налёт с обыском был, всех арестовали, — выдала. — А тебе чего, юноша? Или ты из той же банды?
Твою дивизию!
Отхожу резко назад, и вижу, как люди вначале арки притаились! Сразу трое мужчин. Меня увидели, шарахнулись обратно. Но, скорее всего, затаились там.
А тут тупик! Я к бабуле, которая уже коптит и хитро на меня смотрит.
— Мать, беда у меня приключилась, пропусти через дом на улицу, — прошу сдержанным тоном, но настойчивым видом.
— С дуба рухнул, барин? Нельзя сюда.
— Мать, вопрос жизни и смерти, — нависаю над ней, рубль купюрой подавая.
Принимает, глаз с меня не сводя. Кивает, мол, проходи. Прошмыгиваю, пригнувшись в низком проёме.
— Только не зевай по сторонам, барин! — Говорит в след, посмеиваясь.
Вхожу, оказавшись в коридоре, где по обе стороны двери в комнаты нараспашку через одну. Мне даже заглядывать в проёмы не нужно, и так барышни мелькают, проскакивая из одной комнаты в другую, а одна вообще по коридору навстречу пошла.
Всё бы ничего. Но девушки молодые полуголые, растрёпанные. С грудью обнажённой меня встречают! Да ещё и взгляды не отводят, а наоборот, смотрят с интересом и вызовом.
Спешу поскорее пройти мимо!
— Ну куда же ты, красавчик, — раздаётся за спиной разочарованное, а следом смех закатывается, который поддерживают и другие куртизанки.
Одна встала впереди. С грудью огромной, об которую пришлось тереться, протискиваясь. А женщина ещё и ухмыляется.
— Простите, сударыня, — выпалил, стараясь не смотреть!
Дальше трапезная, где стулья переворачивают и полы надраивают, вероятно, с ночи, сценка небольшая имеется, вся усыпала платьями…
Вырвался из публичного дома, как из бани, будто в ней пересидел. И рванул к дороге карету ловить. Прыгнул в первый попавшийся закрытый экипаж.
— Куда, барин? — Поинтересовался кучер спокойно.
— Трогай! Быстрее!!
Видимо, почуяв спешку, мужичок стеганул лошадей от души, и понеслась карета. Главное, чтобы севшие на хвост не успели сообразить, что я насквозь на перпендикулярную улицу вышел.
Чуть успокоившись, назвал адрес.
Дом графа Брусилова оказался одним из тех замечательных дворцов, что я наблюдал, выходя из здания вокзала. Своя территория с площадью, сад и особняк в пять этажей в форме пирамиды с примыкающими длинными пристройками.
Отпустив карету, осмотрелся, нет ли слежки. В былые беспризорные времена меня жизнь научила, когда банды мальчишек выслеживали, где я прячу своё добро. Было время, когда я сам следил за одним мужчиной за пять копеек от незнакомца, а затем ещё и пас его полдня. Потом как раз и выяснилось, что он через чёрный ход вышел.
Теперь опыт пригодился.
Отворил дворецкий, встречая счастливой улыбкой и без вопросов запустил.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился попутно. — Я к Михаилу Павловичу…
— Ваше высочество, прошу в гостиную.
Пока иду, слышу с заднего двора отголоски. Похоже, у Михаила гости.
Внутри большой зал и никого кроме слуг. От богатых убранств гостиного зала глаз не оторвать, золотом по белому роспись, картины всюду, статуи на меня смотрят угрюмо, цветы свежие в вазах веют садовыми ароматами. Усадили на диван, служанка примчала, предложив чая.
— Мне бы Михаила Павловича по личному делу, — снова акцентировал дворецкому.
— За ним уже послали, ваше высочество…
Пока ждал друга, натаскали мне фруктов, сладостей всяких, чая и вина.
Примчал ко мне Михаил один, как и попросил. В рубашке, расстёгнутой до пупа, растрёпанный весь, зато счастливый, будто гонялся по саду за своей возлюбленной только что.
Обнялись, попросил его тет–а–тет переговорить, повёл в кабинет, где у него мебель из цельного дуба резная.
— Ого, — не смог скрыть восторга.
— Кабинет отца, я ещё не дорос и не заслужил, — отвечает на комментарий Михаил. — Что стряслось, братец?
— Всего рассказать не могу. Но ищу я девушку одну, — начал, присев за стол напротив.
— С Румянцевой всё? Сердце остыло?
— Я не знаю. Произошло недопонимание. Письма писала не она.
— А кто?
— Опустим это. К тому же у неё есть Илья Рогачёв.
— Этот второй на очереди заносчивый меха–гвардеец? — Покривился Михаил. — Виделся с ним ещё раз?
— Виделся, — не смог соврать.
— Странно, что не прикончил за дурной язык.
— Этого можно понять. Друг получил удар, от которого не оправился, — выдаю, осознавая сказанное.
Потому что очень похожий удар получила и Агни, лишившись крыльев.
— К тому же он не опустился до оскорблений памяти моего отца, — добавил я.
— Он назвал тебя ничтожеством.
— Думаю, он уже пожалел о своих словах.
— Андрей, — раздалось с укором.
— При первой же возможности мы решим наш спор чести, — уверил его.
— Я пристрелю его сам, не утруждайся, — усмехнулся вдруг Михаил и добавил уже серьёзно. — Мы ушли от темы.
— В общем, я не могу сказать тебе всего. Потому что это не только мой секрет, — продолжаю по делу. — Меня втянули в сложную ситуацию. Я ищу девушку, которая дорога мне. Но…
— Андрей, — перебил Михаил, насупившись. — Ты говоришь витиевато, а значит, не доверяешь мне. В таком случае, лучше не говори вообще.
Наступила гнетущая пауза. А мне ведь действительно больше некому довериться.
— Миш, ты вряд ли мне поверишь, если скажу, что влюбился в ангела во плоти, а затем лишил его крыльев.
Друг мой смотрел на меня минуту, а затем выпалил:
— Коньяк двадцатилетний будешь?
— Пожалуй, откажусь. Мне нельзя терять бдительность.
— Понятно, — ответил Михаил на выдохе, поднялся и завозился в серванте, что у стены сбоку. А затем уселся уже с наполненным фужером, уставившись на меня заинтересованно.
Похоже, уже и не отвертеться.
— Я познакомился с девушкой из меха–гвардии, — начинаю, и у Михаила вытягивается лицо от удивления. — Она особенная, самая лучшая. Когда впервые увидел, не сразу понял, что влюбился. Наверное, больше возжелал. Но потом… высокие мысли о ней не утихали. Они не давали спасть. Мне удалось увидеть её вновь, и выразить свою симпатию, пусть и неловко. И моему счастью не было предела, когда почувствовал взаимность. Ты не представляешь, друг, как это волнительно, когда в женщине живёт тигрица, которая превращается для тебя в нежного котёнка. Когда в женщине живёт надменная королева, которая ценит от тебя даже полевой цветок.
— Это любовь, братец, — согласился Михаил.
— Ну а дальше случилось страшное, — продолжаю с тоской. — Тот последний бой, ты помнишь. Меня наградили за смелость, но если бы не она, то вышло бы посмертно.
— Ох, дела.
— Я летал с ней в одной кабине мехара, Миш. Впервые ощутил то, о чём мечтал всю жизнь и чего меня, казалось бы, лишили. И после мы вступили в бой. Вместе, в одном мехаре.
— Чёрт бы тебя побрал! — Воскликнул Михаил и опрокинул весь бокал. — Дальше!
— Да что дальше? Случилась беда, она потеряла своё кольцо управления безвозвратно из–за меня.
— С эрением⁈
— Да, пять частиц…
— Это ж расстрел, — ахнул, вытаращив глаза.
— За её непомерные заслуги Император дал ей второй шанс, предложив стать инструктором в училище здесь. Но она ушла в самоволку и пропала. А теперь ей грозит трибунал.
— И ты приехал найти её раньше властей?
— Да.
— Но что дальше, Андрей?
— Мы уедем… куда–нибудь подальше.
— Ты же князь. Тебе не удастся пропасть бесследно, — заявляет.
— Девять лет обо мне не знали и знать не хотели.
— Послушай, друг, — начал Михаил, вздохнув. — Недавно отец мне поведал, что Император запрещал раньше упоминание о тебе. Но вдруг переменился.
Что⁈
— Вспомнил обо мне? — Спросил, стараясь подавить внезапную злость.
— Пурпурная лента напомнила. Отец так и сказал, что в канцелярии все переполошились, когда телеграфировали из Владивостока о том, что нашли того самого героя.
— Не важно. Я отказался от награды, — признался ему.
— Это почему⁇ — Отшатнулся Михаил. — А я и думаю, почему ты её не носишь. Решил, что из скромности.
— Небесная принцесса отказалась вручать награду лично.
— Гордость тебя погубит. Императору наверняка доложили.
— Мне всё равно. Я просто хочу найти Агнессу.
— Вот как зовут возлюбленную моего друга.
— Красивое имя, очень подходит ей, — произнёс я с лёгкой улыбкой и дальше начал уже серьёзно: — боюсь, что за мной следят. И не уверен, что власти. Стали бы они церемониться, взяли бы меня на вокзале или в гостинице.
— Они тебя ведут, — предположил Михаил. — Надеются, что выведешь на неё.
— Этот вариант я тоже рассматриваю.
— Хочешь, переезжай ко мне? — Предложил.
— Исключено. Это вызовет ещё больше подозрений. Я пришёл просить тебя о другом.
— Всё, что угодно, братец.
— Если так случится, что я не выберусь, помоги ей. Поддержи, защити, я не знаю, какие будут обстоятельства. Но хотя бы попытайся что–то сделать.
— Конечно, друг.
Разговор наш с глазу на глаз продлился ещё на час уже за обеденной трапезой. А затем я откланялся, оставив ему свою сумку с документами и картой Зотова. О ней тоже рассказал. Как о том, что моя Агнесса — это самый известный мехавод Империи «Чёрная бестия».
От услышанного Михаил коньяк стал хлестать из бутылки. Но с таким романтическим настроем проводил меня, что я уже не усомнился в его преданности. Однако за друга стал ещё больше переживать. Он и вчера пил, не сдерживаясь.
И, тем не менее, на душе стало спокойней от мысли, что теперь я не один. Зотов не в счёт. Отчего–то ему не доверяю.
Солнце в зените жаркое. Птички разошлись в своей трели, усыпляя бдительность. Выйдя из особняка Брусиловых, я спешно двинулся прочь. Попутно пытаясь понять, вычислили меня или нет. Но хвоста за собой не заметил. Миновав несколько перекрёстков, поймал закрытую карету и назвал первый адрес.
С собой на бумагу выписал информацию с карты Зотова, где проживают его доверенные. Вот их и собираюсь навестить. А вдруг всё пошло наперекосяк, и сыщики оказались подставными?
Мне сразу этот Татищев показался мутным и скользким.
Через полчаса я уже вышел у невзрачного дома, больше походящего на заброшенный. Постучался, никто не открывает. Вскоре заметил следы взлома: на двери у замка промято, а наличник слишком новый по сравнению со всей остальной рамой.
Долго не стал копошиться, пошёл по улице.
До второго адреса добрался через час. Это уже солидный особняк за забором, но слишком уж там тихо в летний день. Постучался по кованой калитке. С десятого раза вышел ко мне крупный, небритый мужчина средних лет в фартуке, перепачканном землёй. Похоже, садовник.
— Мне нужен Пётр Николаевич Давыдов. Я по верному адресу?
— Он уехал неделю назад в Москву. Кто его спрашивает? — Прогремел мужчина, который больше не казался мне безобидным садовником. Скорее тем, кто на заднем дворе закапывает труп.
— Не важно, — ответил и поспешил удалиться.
— А ну стой! — Взревел тот и рванул за мной, чуть ли не выбив калитку ногой.
Пришлось встретить прямым джебом в челюсть.
«Садовник» явно не ожидал такого, рухнул, как подкошенный. Только собрался его допросить, заметил, что с противоположной стороны улицы люди встали и на нас смотрят. И полицейский экипаж, как по заказу, из–за поворота выруливает.
Плюнул на него, рванул скорее скрыться из виду. Зигзагами по улочкам ушёл из поля зрения.
И подумал, что на третий адрес ехать уже не стоит.
Вернулся на центральную улицу, где у меня первая гостиница. И зашёл в Дом одежды, чтоб заказать себе костюм на императорский бал.
Всё–таки я обещал Михаилу и его жене, что буду присутствовать.
Встретили меня, как князя. Но когда я заявил о своих запросах, торговец расстроился, разведя руками:
— Пожалейте, ваше высочество, заказов перед балом невероятно много!
Швея стоит, хитро поглядывая.
— Что скажешь, Алёнка? — Спрашиваю её, понимая, кто реально оценивает ситуацию и силы.
— Тридцать рублей, ваше высочество, и всё будет к сроку.
— Приятно иметь дело, сударыня.
— Что ты барин, какая я сударыня…
На этот раз Алёнка мерила заботливо, раскраснелась вся, чёлку каштановую сдувая постоянно и посматривая исподлобья глазами зелёными застенчиво. От вида открытого декольте с сочными формами, мысль проскочила впервые безумная. Вот сейчас бы задрал ей платье, швея бы и не пикнула.
Укорил себя тут же. Похоже, наряду с богатствами растёт и моя вседозволенность.
Мысли словно примеряются у меня в голове, ожидая реакции хозяина. В любом случае Агнессе изменять не стану.
На выходе из здания ждёт сыщик Татищев! Крайне неожиданно, я бы сказал. Увидев его, напрягся, готовый в любую секунду зарядить ему в лицо, рвануть в подворотню, а там дальше, как получится.
— Доброго дня, Андрей Константинович, — здоровается, как ни в чём не бывало. — Вижу, вы освоились. От варвара из Владивостока не осталось и следа.
— Полегче, сударь.
— Прошу прощения, — ответил, выставив лапки вперёд. — Слишком много общаюсь с Европейцами, забываю о нравах русских офицеров.
— Что с вашей конторой? — Спрашиваю в лоб.
— А, вы об облаве полицейских вчера? — Отреагировал слишком обыденно сыщик. — Недовольный клиент натравил полицию. Знаете, когда есть влияние и хорошие связи, дурной тон становится обычным делом. Выяснилось, что наш арендодатель некоторое время назад продал помещения другому. Пришлось съехать. Вот новый адрес.
Подаёт мне визитку.
Как же у них всё просто.
— Поехали, Андрей Константинович? — Приглашающим жестом кивает на автомобиль.
— Куда? — Спросил, насторожившись и быстро посмотрев по сторонам.
— Есть подозрение, что ту, кого ищем, видели неподалёку от Пушкинской площади, — заявляет, да ещё и так спокойно!
Сердце забилось бешено.
— Подозрение⁈ — Подошёл к нему в упор, что тот отшатнулся, и с лица сразу маска любезности сошла.
— Источник ненадёжный. Поехали, не будем терять времени.
— А что вы ждали тут? Могли и в лавку зайти, — прорычал я, залезая в салон.
— Чёрт побери, не хлопайте дверью! — Взвинтился, будто только это его и заботит.
Половину города проехали и встали на невзрачной улице. Я бы сказал, даже тёмной за счёт высоких и плотных построек с обеих сторон. Сыщик выскочил первым и любезно открыл мне дверь автомобиля, скривив лицо. А затем аккуратно закрыл, всем видом показывая, как надо обращаться с автомобилем.
— Где её видели? — Спрашиваю весь на иголках.
— Не спешите, Андрей Константинович. Нужно пройтись.
— А вы почему встали?
— Вам одному, — уточнил Татищев. — До конца улицы, затем направо.
— Думаете, она меня узнает и выйдет? — Усмехнулся горько.
— Это единственный способ, посмотрите, сколько этажей и окон. Женщину, похожую по описанию видели здесь и на следующей улице.
Идиоты. При всём желании она в упор не увидит меня. Потому что видит по–другому! Она видит человека в купе с эмоциями. А они сейчас крайне другие, нежели, когда я был с ней! Но сыщик, похоже, этого не знает. Потому что Зотов ему не сказал.
Единственная причина, по которой подполковник мог не пояснить такую важную деталь — они вообще не общались.
Он его не нанимал!
Но я делаю вид, что не встревожен. Брать за грудки этого человека и трясти его прямо здесь не имеет смысла. Замечаю, что из–за угла на нас посматривают его подельники. Вероятно, они думают, что я их не вижу. Но у меня орлиное зрение с детства. Может, для городских такое в диковинку.
Иду послушно по улице. И вскоре возникает впечатление, что они всё здесь оцепили. А редкие прохожие мужчины — это тоже сообщники Татищева.
Ещё до поворота закрадывается отчаянная мысль, а что если она всё же узнает меня⁈ И тогда я просто её подставлю. Вряд ли эти люди хотят ей помочь. Скорее выслужиться перед властями. Или получить большую награду от них. «Чёрная бестия» на свободе? Это очень важный человек для любой иностранной разведки.
И это логично.
Поворот! Следующая улица шире и свободнее. Подъём в небольшую гору. В груди холодеет, когда из–за спины проносится закрытая карета, а следом ещё одна. Впереди большой просвет, направляюсь туда.
Слышны голоса множества людей и музыка. Похоже, улица выводит на оживлённую площадь. Куда и спешу!
Огромная округлая площадь, вымощенная брусчаткой, где целых пять зон с циркачами, высокие конструкции для представлений сразу бросились в глаза. Здесь же и мелкие лавки рядами, и стоянка для карет.
Столько народа, Агни никогда сюда не выйдет. И сейчас это то, что мне нужно.
Но теперь я знаю район, где она живёт. И приду сюда в другой раз, когда этих не будет. Или придумаю что–то более изощрённое, наняв людей.
Затеряться в толпе не сложно, что и делаю. Мысль о том, что Зотова могли так просто переиграть, в голове не укладывается. Возможно, я что–то упустил. Какую–то подсказку. А кстати…
Ведь это же Пушкинская площадь. Где–то я уже слышал о ней, только не от Татищева.
Вот именно, что не от Татищева!
Из внутреннего кармана достаю листовку, которую получил на вокзале от мальчишки. Сетуя на интуицию, не стал её выбрасывать, а переложил. У первой же торговки булками спрашиваю, демонстрируя афишу:
— Не подскажите, добрая женщина, а эта цирковая группа выступает сегодня здесь?
— Крылатые–то? Ууу. А как же, барин! У них самые высокие столбы. Может, булочку сдобную? Ммм, только из печи.
Покупаю за копейку, благодарю, дальше иду. И уже приходится через людей протискиваться. Чую хвост за собой, ускоряюсь.
Пусть думают, что на циркачей пошёл посмотреть. А на самом деле я думаю, что там записка меня ждёт с новыми инструкциями или адресом.
Булку мальчонке чумазому передаю. Столица, чёрт бы её побрал.
Самые высокие конструкции вижу лишь с середины пути. Ещё раз переспрашиваю у прохожего, демонстрируя листовку. Приходится до нужных циркачей проходить насквозь всю площадь, а ближе к зоне представления уже проталкиваться через недовольных зевак. Собралось здесь, похоже, самое большое количество народа! И так плотно, что хоть по головам иди.
Мне не нужно само представление, скорее тот, кто с шапкой ходит, собирая монетки, чтоб спросить, где их главный. Но зря я понадеялся на свою стойкость. После драк с оргалидами, казалось бы, ничем не удивить. А тут!
Ещё пара минут назад двое смельчаков прошли по верёвкам с палками, затем жонглировали, перекидывая кольца друг другу.
Когда цирковой номер с новым участником оказался буквально передо мной, неожиданные впечатления охватили и заставили замереть на какое–то время. В груди ухнуло от первого же увиденного трюка!
Мальчишка в белом трико прыгнул с одного натянутого каната на другой параллельный. И всё это на высоте не менее десяти метров! Да без натянутой внизу сетки, то есть без страховки!
— Вуаля — оп! — Раздаётся снизу от ведущего торжественно и артистично. — Он не страшится смерти! Он приветствует её, как гладиатор! Высота для него игрушка! Он парит на крыльях ветра!
Толпа ахнула от следующего трюка, когда юноша, не удержавшись, полетел было вниз, но зацепился за канат руками, сделал несколько вращений вокруг него, изящно выгнувшись, и полетел до следующего, кувыркнувшись в воздухе! Да ещё и умудрился зацепиться и выйти силой наверх.
И всё это с охами толпы, хотя без того волосы у меня дыбом!
Худенький, но в то же время атлетичный, молодой юноша завораживает своей безрассудной смелостью. Захотелось разглядеть лицо. Да не тут то было. Оно плотно залито белым гримом, словно закрыто маской. А глаза разукрашены под крылышки бабочки. Он ещё и в обтягивающей шапке с декоративными белыми крылышками. Видимо, символизирующими, как он лёгок и летуч.
Следом юноша ввергает всех в ужас своей душещипательной выходкой, делая на канате колесо вперёд, а затем и сальто назад! Бабули за сердце хватаются. У меня у самого ёкает. Жалко мальчишку, если разобьётся. Хоть выскакивай вперёд и лови.
Ракурс чуть меняется. Оттого замечаю, что из–под шапки вылез белый локон, и я осознаю вдруг… Это не юноша. Это девушка. И глазам поверить не могу.
Сердце задолбило бешено. В миг забыл, как дышать.
Потому что узнал её!
А ещё заметил, как подбирается сюда и слежка.
Лишь по этой причине сдержал невыносимый порыв броситься к Агнессе сразу.
Запыхавшийся Татищев подступает сзади, когда я делаю несколько шагов обратно в толпу, теряя из виду Агнессу, которая после опасных кульбитов спустилась по верёвке слишком стремительно.
Зазвенели монеты по брусчатке градом. От музыки сей, напоминающей страшное, задолбила кровь в перепонки. Лишь аплодисменты, заглушая мерзкий звук, отогнали тревогу.
На канатах уже новые акробаты, более скованные и менее интересные…
— Вы заставили меня поволноваться, Андрей Константинович, — раздаётся с укором, если не с издёвкой. — Сдался вам этот цирк в такой ответственный момент. И почему именно этот коллектив?
Сую ему в лицо листовку, затаив дыхание.
— А, так даже, — комментирует. — Вы воспользовались моим советом.
— Название «Крылатые» по мне так интересное, к тому же их расхвалили, — выдаю, чтобы сбить с толку. — И не зря, я впечатлён.
И надеюсь, что злоумышленники ещё не вычислили её!!
— Надо полагать, во Владивостоке таких представлений не показывают, — заключил с улыбкой сыщик и поманил за собой из толпы.
Заметил ещё двух странных мужчин, выбивающихся из общей массы жёстким выражением на лицах, которые пошли за нами следом, обступив с флангов.
Похоже, ничего они не поняли. Выдохнул с облегчением и собрал все мысли в кучу, отбросив эмоции.
Ярко разукрашенная повозка этих циркачей, которую подметил неподалёку –хорошая гарантия, что никуда они из виду уже не денутся. Даже если поедут покорять другие города, всегда можно вычислить куда они отправились.
Не думаю, что Агни у них временно. Не в её характере бегать от одного коллектива к другому. Скорее всего, она обрела себя в новом качестве. Возможно, вновь стала получать те щекотливые эмоции от рискованного представления, какие получала раньше.
Очень рискованного! Переживаю за неё теперь вдвойне. Но ничего поделать не в силах. Мне хочется броситься к ней прямо сейчас вопреки всему, но я держусь из последних сил, и иду за Татищевым, как собачонка. Лишь бы только отвести все подозрения.
— Что думаете? — Спрашивает он меня в менее людном месте у лавок с сувенирами.
— Здесь слишком много народа, — отвечаю ему, стараясь скрыть волнение. — И улицы, выходящие сюда тоже были бы ей не по душе. Скорее всего, ваш источник обознался. Надеюсь, вы ему ещё не заплатили.
— Об этом мы осведомлены, — говорит задумчиво. — Что ж, вы правы. Слишком людно. Если у вас здесь нет никаких дел, могу довезти до гостиницы.
— Нет, мне нужно развеяться, — говорю, вылавливая неоднозначный взгляд, и добавляю спешно: — отвезите на бережную.
— Могу предложить прогулочную лодку по Ангаре, знаете, очень увлекательно.
— Да, такая идея мне по нраву, — соглашаюсь, и мы удаляемся с Пушкиной площади.
И как же не хочется отсюда уходить! До трясучки, до сжатых зубов.
Давлю нарастающее бешенство. Улыбаюсь не улыбающимся ртом.
Татищев продолжает болтать о всякой ерунде до самого автомобиля. Дико раздражает. Мысли не с ним.
Думаю, что Зотов прибегнул к плану «Б». Он не мог мне рассказать заранее о нём. Не хотел рисковать. Но пока я «ехал» на поезде, всё переменилось. Частных детективов Зотова накрыли третьи силы, заменив их своими людьми. Вероятно, подполковник прознал об этом вовремя.
Скорее всего, где прячется Агнесса, он выяснил ещё до моего приезда. И попытался намекнуть мне с помощью того мальчишки. Вспоминая эпизод у вокзала, я только теперь подмечаю детали. Стоило мне взять листовку о циркачах, и мальчишка уже не зазывал так рьяно. А когда мы поехали на автомобиле, я уже не видел его на прежнем месте.
Потому что он выполнил свою задачу.
Листовка осталась при мне. Возможно, стоит лучше её рассмотреть и проверить, нет ли в ней каких–либо подсказок.
На солидной пристани, куда привёз сыщик, или липовый сыщик — лучше сказать, очень много лодок различных габаритов. Выбрал я большой корабль с верхней палубой под навесом, где ещё и наливают.
Когда стали отплывать с досадой прорывающейся изнутри, помахал с натянутой улыбкой Татищеву, который не стал уезжать сразу, а проводил меня на борт и подождал до отплытия.
Странное поведение мужчины подтверждало, что он подозревает меня в чём–то. Возможно, его подельники уже шерстят улицы у площади. Но Агнесса спряталась на самом видном месте, и это очень хитро с её стороны!
На палубе в основном пары, подозрительных лиц не заметил. Отплыв достаточно далеко, изучаю листовку, подметив лишь одно:
В голове родился свой план. Лишь до конца недели они здесь, а затем отправятся из Иркутска в другой город, где уже не будет слежки. Мне нужно всего–то узнать в какой именно у любого из циркачей «Крылатые». Вернуться в Слюдянку после бала, забрать Медведя и на нём рвануть прямо к ней.
Кто мне помешает? Над Иркутском ни одного меха не увидел, а в мелком городишке и подавно не будет.
Зотов хочет, чтобы я уговорил её вернуться на службу? Я дам ей мехара, кольцо и свободу. Она будет решать сама, товарищ подполковник.
И она решит, будьте уверены. Залезем в одну кабину, и хрен вы нас достанете. Долетим до Владивостока на Медведе. А потом с двумя мехами куда угодно умчим! Захочет на Сахалин, там найдём, где обосноваться, решит в тайге жить, да с удовольствием! В поселении домик купим, и никому не будет дела до двух влюблённых молодых людей. Мехаров я прятать научился.
Будем до Японии летать, пока все острова не освободим от метеоритных тварей. Приморье и без меха–гвардии защитим.
Убираю листовку в карман, ласковый ветерок дует в лицо. Скрипка заиграла на палубе, будто пытаясь разжалобить. Совсем ни к месту. Сижу, как на иголках. И счастье в груди, и тревога, и волнение жгучее.
Чёртов бал. Чёртов Румянцев.
Когда узнал, где Агни, всё прочее так неважно.
Но не честь, не дружба, не память отца. У меня есть долг. Сабуров не отказывается от своих слов. Поэтому на императорский бал я прибуду во всей красе на зависть всем тем, кто считал меня нищим ничтожеством, жалким и слабым.
Посмотрим, господа.
Мою душу греет мысль о встрече с любимой. Тепло на сердце разливается, потому что знаю: самая прекрасная девушка на свете, любила меня без всяких ярлыков. Самого меня… А вас, враги и завистники, мне просто жаль, потому что вы никогда сего не ощутите. В той мере, в той степени. На грани смерти, в момент единения наших душ. Когда ты весь её, когда она вся твоя. Когда дыханием одним ты дышишь. И тебе не нужно ничего спрашивать у ангела, что обнимает тебя. Ты и так всё знаешь.
Медальон, что подарил Агни, в руке тереблю. Фотокарточка моя всё ещё внутри. Своими руками вырезала, вставляла, смотрела на неё. Носила у сердца в бою. А потом и бросила.
Отчего же так больно.
А вдруг она не примет меня и мой подарок? Что если не сможет простить?
Тогда я просто отдам ей кольцо. Так у неё появится выбор. И шанс вернуться к прежней жизни. Пусть и без меня.
Расслышал разговор двух дамочек, сидящих позади. Сперва не придал значения, они говорили на иностранном языке. Но затем одна разгорячённо, негромко, но всё же будто обращаясь к пассажирам, выдала на русском с большим акцентом:
— Как не совестно жировать вдали от бед. Молитесь Господу, что у вас нет здесь солёной воды.
— Сеньора Даниэла, пор фавор, каесе, — встрепенулась другая.
— Нет, простые люди России должны знать.
Обернулся посмотреть на раздражённую барышню. Зелёные глаза, что изумруды, впились в меня тут же. Лет двадцать пять, особые черты лица, аристократка европейских пород, чем–то по–своему обворожительна. Подчёркнуто хороша, когда злится.
Вторая девушка пресная и одета попроще. Обе с бокалами вина.
— Что они должны знать, сударыня? — Спросил я с улыбкой, замечая, что соседи с другого борта уже смотрят на неё недовольно. А чуть дальше парочка подзывает моряка, вероятно, чтобы пожаловаться.
Девушка оторопела на несколько секунд, видимо, не ожидала моего внимания.
— Испанцы взывают о помощи, — начала всё же. — А ваши бюрократы тянут с решениями.
— Простите, сударя…
— Леди Даниэла де Бернабе, — поправляет.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представляюсь и я.
— О, вы не носите шляпы, — выпалила, вздёргивая брови.
— Трости тоже не имею, — усмехнулся. — Так чем же вы недовольны, леди Даниэла?
— Уже месяц мы не можем добиться решения с поставками руды и орудий для Испании, — начала гордо.
— Вы что ли добиваетесь, катаясь на кораблике? — Выдал я с иронией.
— Мой отец посол Испании, уважаемый человек во всей Европе. Он не вылезает из вашей канцелярии, и ему больно на меня смотреть в четырёх стенах. Я выполнила его просьбу, не корите меня, князь Сабуров.
— Вероятно вы не в курсе, что Российская империя — это не только Иркутск, — начал я уже серьёзно. — Протяжённость морской береговой линии у нас в разы выше, чем во всей Европе. Как думаете, спокойно нам живётся?
— Хам, — выпалила и закатила глаза. — Отвернитесь обратно.
— Как пожелаете, — ответил спокойно и выполнил её просьбу.
Вскоре мужчина в белоснежном мундире моряка действительно подошёл к ним. И не простой, а целый капитан. Призвал к порядку. Но разговора не вышло, именем лорда Бернабе он был послан обратно в рубку.
Борясь с порывами придушить эту испанку, я поднялся и двинулся на корму от греха подальше, где достоял весь рейс, облокотившись на тонкий бортик. Смотрел на бурлящую воду от гребного винта, наблюдал то за чайками, то за проходящими кораблями. Мне понравилось так стоять.
Подумал о словах леди Даниэлы. У нас здесь нет солёной воды. Она имела в виду морской? Никогда не задумывался, да и в училище об этом ничего не говорили. Неужели оргалиды нападают только близ солёной воды? Заблуждения испанцев, у которых со всех сторон практически берега? Или замысел батюшки императора скрыть истину, чтобы держать народ в страхе?
Мы не знаем, куда точно упал метеорит в США. Может в море у берега или в Большое солёное озеро. Зато мы знаем, что одна часть угодила в пресный Байкал, а третья в Сибирь. Ни там, ни там оргалидов не вылезало, насколько мне известно.
Тогда вполне объяснимо, почему столица живёт отрешённо спокойно, а в небе мехара не увидишь…
Двухчасовой рейс, и день уже близится к вечеру.
Прогулочный кораблик вернулся туда, откуда нас и забирал. Не исключая слежку, я двинулся вглубь построек и начал петлять по людным улицам, пытаясь вычислить, кто сел на хвост.
В итоге зайдя за очередной угол здания на перекрёстке, я заскочил в закрытую карету. Кучер возразил, что занят в ожидании господ. Но я сунул ему из салона рубль. Этого оказалось достаточно.
Пушкинскую площадь проехал насквозь, пользуясь тем, что народа к вечеру поубавилось. Убедившись, что Агнесса всё ещё выступает, обескураживая публику и играя на моих нервах, я попросил кучера высадить меня в нескольких улицах ниже, с противоположной стороны от мест, где мы выходили с Татищевым.
Одноэтажный трактир с внушительной открытой верандой привлёк моё внимание не только тем, что я решил поужинать среди кучи людей. На небольшом дворике расхаживают мальчишки, предлагая всем подряд краденные часы и прочие побрякушки. Судя по неопрятному виду беспризорные дети, мелкие воришки.
Подозвал всех четверых. Рубашонки грязные на шеях, потёртые и рваные штанишки, щёки впалые, губёшки пересохшие.
— Где родители? — Первое, что я спросил.
— Пьют, пропали, батька на войну уехал, мамку посадили… — стали отвечать без утайки.
А самый старший на вид отвечать не стал, выдал, щурясь:
— Тебе какое дело, барин? Посмеяться над отрепьем решил?
— А ты не суди по картинке, сопляк, — говорю также нагло. — Я с десяти лет без родных, ни матушки, ни батьки, ни братьев, ни сестёр, четыре детдома сменил. И никогда перед старшаками не пресмыкался. Мелких защищал, а больших, кто лез, ножками от табурета бил и зубами вцеплялся.
Старший, немного поглазев на меня с удивлением, кивнул в ответ. Во взгляде уважение теперь читаю.
Вижу, что двое обступают сзади, пользуясь моим отвлечением.
— А ну–ка в одну шеренгу, чтобы руки видел, — рычу на хитрецов.
— Отбой, свои, — усмехнулся старший и мне кивнул, мол, что хочу.
— Работёнка есть для всех, — излагаю с чем пришёл. — По рублю сейчас каждому и после выполнения ещё по два.
— Слушаем, барин.
Задачи раздал, и мальчишки живенько помчали на площадь.
Я же в трактир зашёл, потому что проголодался, как дикий зверь. А Агнесса интересно кушала с обеда? Что они вообще там едят? Небось, по булке быстро перехватывают в перерывах. Зачем же она выбрала себе такую жизнь?
Может, стала презирать всех тех, кто её предал.
Ради кого она бросалась в бой всю свою жизнь.
И теперь она не хочет иметь с ними ничего общего…
Столик я выбрал из трёх свободных у бортика, поближе к выходу. Заказал блинов с мясным фаршем, простенький салат и чая.
Задорного вида официантка предложила фирменного мороженого. Тогда и подумал, что стоит угостить мальчишек, когда вернутся.
Трапезничаю и ни на кого не смотрю. Хотя чувствую на себя взгляды посетителей. Слишком богато одет для здешнего трактира, где всё за копейки.
За чашкой чая поразмыслил о Медвежьей пещере о том, сколько странных вещей оставил дед и отец.
Вспомнился перевод языка оргалидов отцом.
Вряд ли перевод точный. Но сама идея… они нам мстят? Или кому–то конкретному? Да и вообще за что?
Если Фёдор не тот, за кого себя выдаёт, он может быть с этим связан. Ведь так ловко он умеет сердца оргалидов превращать в эрениевые частицы. А ещё он слишком много знает. Мне сразу показалось это странным. Списал поначалу на то, что он общался с дедом и с отцом. Был с ними заодно. А что если нет?
Оргалидов притягивает эрений, они его пьют. Может, император украл его у них? Из их сердец же и получается эрений. И монстры стремятся вернуть «свои души»? И те, что у меха–гвардейцев в кольцах, и те, что у императора в казне.
И те, что выплавил Фёдор из добытых мною сердец.
Столько размышлений, терзающих меня. А всё из–за разговоров с Анной Третьяковой. Тварью предавшей нас или всё же сумасшедшей девкой, которая попросту переигрывает.
Почему вновь сомневаюсь?
А что если я ничем не лучше её?
Мальчишки возвращаются. Сразу трое. Запыхались, у двоих мелких губы разбиты, у третьего проклёвывается синяк под глазом.
Выскакиваю к ним, отвожу подальше от ушей с таверны.
— Что случилось?
— Там банда пушкинских беспризорников всё перекрыла, — ответил старший, ещё не отдышавшись. — Мы их отвлекли, а Цыпа проскочил. Он всё сделает, барин. Но должен предупредить.
— О чём?
— Высокий, крепкий мужчина, золотые короткие лохмы, карие глаза, носит серебристый костюм без шляпы, — описал он меня, шмыгая. — Следить пушкинским сказали за тобой, барин. Авось и не только им. Там ещё тётку какую–то со снежными волосами при тебе ждут, за неё вообще сто рублей обещано.
Твою дивизию. Растираю лицо, пытаясь погасить порывы гнева… Вот собаки, обложили. А мальчишки хорошо сработали. Только бы их товарищ выполнил задание и целым вылез.
— Мороженое будете? — Спрашиваю.
— Ясное дело, барин!
Дождались Цыпу. Самый мелкий, самый юркий примчал, как угорелый. Глаза навыкате, будто от оргалида убегал.
— Ну чего? — Выскочил к нему старший с набитым ртом. Я им ещё пирожных купил, пока ждали.
— Ночуют твои циркачи на третьей огородной улице, где пустырь, — докладывает мелкий. — С девяти утра до двадцати двух вечера выступают на Пушкинской двумя командами по сменам. Хотят у Николаевской башни завтра попробовать. Говорят, там народ иностранный ходит.
— Так, ясно. Куда поедут потом из столицы, выяснил⁈
— Ага. В Красноярск.
— Это точно? — Нависаю над ним.
— Точно, барин. Но это ещё не всё. Зазывала похвалился, что их на императорский бал выбрали выступать, потому что они самые лучшие. Перед батюшкой императором будут на канатах танцевать.
В груди похолодело. Только этого мне не хватало!!
— А когда⁈
— Не знаю, барин, — взвыл мальчишка и, посмотрев на недоеденное пирожное у товарища, слюнку сглотнул.
Дал старшему сто рублей, ни на секунду не пожалев. Он по уму на пацанов разделит.
— Мы своих не сдаём, барин, ты не думай, — выдал старший мальчишка перед тем, как я в карету прыгнул.
Кивнул им в ответ с улыбкой, и экипаж тронулся.
На ночлег в прежнюю гостиницу поехал, чтобы не вызывать подозрений. А там… никаких облав, обысков. Ничего. Враг затаился, будто что–то почуял.
Два следующих дня тянутся долго и бесполезно. Изображаю из себя непринуждённого туриста, гуляющего по самым главным достопримечательностям столицы. Лишь бы только сбить с толку слежку, уведя её подальше от места выступления Агнессы.
Умудряюсь добраться даже до Николаевской башни и взобраться на высоту в 375 метров! На самом верху со смотровой поистине завораживающее зрелище.
Но не такое уж впечатляющее для мехавода.
Одну полезную вещь всё же сделал. Купил в ювелирной лавке коробочку для кольца, которое собрался вручить Агнессе. Обручальное же вручается именно так.
От волнения оба вечера долго заснуть не могу. Всё прокручиваю в голове, как это будет.
В пятницу к полудню после цирюльни забираю свой праздничный костюм у Алёнки и отправляюсь, как условились ранее, в имение Брусиловых. Чтобы к утру следующего дня вместе с Михаилом и его супругой Натальей поехать на Летний императорский бал.
Шестьдесят километров до Листвянки на автомобиле, а оттуда ещё на пароходе — это путь в полдня. Как раз к вечеру прибудем на императорский остров.
Сердце не на месте. Как бы этот праздник пережить!
Иркутск. Имение Брусиловых.
5 августа 1905 года по старому календарю. Суббота.
9:09 по местному времени.
Суета в доме стоит такая, будто Наталью повторно замуж выдают!
И мне не нужно рядом с ней находиться, чтобы уловить эту атмосферу. По всему особняку беготня, крики служанок, а вопли самой хозяйки громче всех. Вот тебе и дочь полицмейстера Владивостока. А на вид была — само спокойствие.
Михаил со мной ждёт в гостиной, вид не очень довольный, скорее виноватый.
Да и я сижу, завтрак в горло не лезет. То смятение охватит, то волнение закрутит до бешеного стука в груди. О балах знаю только понаслышке. А тут сразу императорский! Международный.
— Какое счастье, что тёщи здесь нет, — простонал Михаил давным–давно готовый отчаливать.
Он в дорогом бежевом костюме, волосы светлые зализаны назад и лаком залиты по мне так чересчур. Впечатление из–за этого складывается, что выглядит он лет так на десять старше.
Я же выбрал себе костюм под военный мундир. Уж очень захотелось подчеркнуть свою принадлежность к службе. Бордово–бежевый не классический фасон для здешних. Праздности придаёт ему окантовки и узоры золочёными нитками, а дороговизны — сами ткани, да позолоченные пуговицы. Если уж князь, так князь.
— А твои родители где? — Интересуюсь, пригубив вина. Но очень аккуратно, чтобы не обрызгать белоснежный ворот стоечкой, где у меня тоже там по краю золочёными нитями прострочено.
Никогда столько денег на шмотьё не тратил!
— Все уже близ Листвянки отдыхают у друзей семьи, — отвечает Михали. — Оттуда и поедут, им недалеко до острова, чтоб без нервотрёпки. На балу и встретимся.
Жаль, хотелось познакомиться с отцом его в неформальной обстановке. Ведь он знал и моего, судя по всему.
— Что–то ты, мой, братец, не весел, — заметил Михаил.
— Хорошо всё, друг, — отвечаю, и вздрагиваю.
На втором этаже над головой бьются стаканы, судя по звуку вдребезги. Дальше визг, чьи–то причитания…
— Кстати, я не забыл о твоей просьбе по поводу сына графа Семёнова, — решил немного отвлечь меня разговором Михаил. — С сентября зачисление, получит звание юнкера. Ну а дальше, как покажет себя.
— Благодарю тебя, друг мой.
— Не стоит, братец, зачем мы ещё нужны?
Лишь спустя час взвинченная супруга Брусилова вышла к нам готовая ехать. Платье голубое с чёрным, пышное, изящное, сверкает, как звёздное небо, сама красавица, глаз не оторвать. Но выражение лица, как у змеи ядовитой.
— Я в твоём тесном автомобиле, Михаил Павлович, не поеду! — Первое, что заявила капризная жёнушка. — Вся помнусь! Пропахну этим, как там его, горючим.
— Но тогда мы можем не успеть к открытию, — ахнул муженёк.
— Так, а вы и езжайте. Что я буду толпиться среди господ, как тётка на рынке.
— Что ж, любовь моя, — выдал Михаил удручённо. — Нам, главам рода да сыновьям наследным, быть на открытии положение обязывает.
— Давайте, давайте, — ответила с ухмылкой.
— Сударыня, — откланялся я вежливо.
— Ваше высочество, — выдала Наталья неожиданно учтиво, сделав качественный реверанс. Вероятно, репетируя или проверяя, не трещит ли платье по швам. А то талию оно уж слишком обтянуло.
Вышли во двор, сели в автомобиль с закрытым салоном на задние сиденья. Двери за нами закрыл водитель, аккуратно, не хлопая.
— Баба с возу, кобыле легче, — прокомментировал Михаил весело и скомандовал браво: — поехали скорее, пока не передумала!
— А как же любовь? — Укорил.
— Люблю, но иногда придушить хочется, — признался разгорячённо.
И это лишь пара недель совестной жизни миновала.
Помчали с ветерком по объездному пути, чтобы через всю столицу не ломиться. А дальше по дороге такой гладкой, каких в жизни не видел, рванули, чуть ли не полетели. Трассой называется.
Все кареты, как стоячие, обходим, с другими автомобилями наперегонки. Михаил разошёлся, поначалу поддержавший порыв водитель вскоре сам стал не рад.
— Разобьёмся, барин! — Взвыл через какое–то время.
— А ну цыц! Жми на педаль поживее, вот того обгоняй наглеца…
Добрались до Листвянки за полтора часа. Но на въезде через пост простояли ещё столько же. Полицейские на вид злые, как собаки. Но вежливости им не занимать.
Проехали по очереди, предъявив документы. И эти служивые докопались до моей старой паспортной книжки. Но когда Михаил, сказал, что я князь, быстро отстали, пропустив дальше.
Портовый городок несколькими улочками тянется вдоль побережья, одним боком упираясь в сопки, на которых оборудованы смотровые и военные посты. По богатой и современной архитектуре ничем не уступает столице. Гостиницы, рестораны и игровые дома составляют его основу. Похоже, обитают здесь только титулованные господа для развлечений, да обслуга. Много иностранцев. Простых людей вообще нет! Даже продавцы в лавках праздно одеты и выглядят сытыми и довольными.
Заметное количество людей в штатском. Офицеры императорского драгунского полка разъезжают в красных мундирах целыми стаями. Особенно в порту их много, как и полицейских с особыми знаками отличия.
Куда мы собственно и поехали вдоль берега до специальной стоянки.
Ещё до пирса не дошли, а уже встречают и требуют приглашения на бал. Моё у Михаила на руках. Провожает нас специально обученный слуга до нашего парохода, которые, видимо, для всяких гостей разные. С иностранцами не поедешь.
По спокойному светлому и сверкающему Байкалу курсируют корабли и вдоль, и поперёк и до Императорского острова.
Я остров как с пирса увидел, так рот и открыл, позабыв, куда шёл.
Первое впечатление сложилось, что тонкая тёмная плита, на которой остров стоит, зависла в воздухе метрах в двух над водой. Дух перехватывает, когда понимаю, что он стоит на некой кристаллической полупрозрачной прослойке, словно на гигантском айсберге. И ладно бы остров был небольшим. Исходя из величины корабликов, что пришвартованы рядом, он на пол Листвянки в длину и находится примерно в нескольких километрах от берега.
С ближайшей стороны возвышается величавый дворец, с другой — нечто, походящее на египетскую пирамиду, но со скосом снаружи.
Между этими строениями виден парк с деревьями, струятся обширные фонтаны, крыши множества беседок можно рассмотреть, и отметить в целом насколько велики площади для прогулок.
Я даже пропустил тот момент, как мы зашли на корабль, и он тронулся. С верхней палубы, раскрыв рот, наблюдаю. Рассматривая всё больше деталей по мере приближения. Впрочем, таких как я зевак, ещё трое на нашем полупустом борту.
Действительно, впечатляющее зрелище, от которого забываешь на миг обо всём. И радуешься Байкалу, что сияет под лучами солнца, и наслаждаешься лёгким ветром в лицо.
Мгновение безмятежности порой так дорого.
А мы всё приближаемся на небольшом прогулочном корабле, и вот нас уже накрывает косая тень от дворца. А до берега ещё сотня метров. И теперь я могу убедиться, что искусственный остров даже не на плаву, ни о каких понтонах речь даже не идёт. Вода плещется, ударяясь о глыбу, на которой он стоит. А глыба в свою очередь уходит, судя по всему, до самого дна.
Занырнуть бы на Медведе и глянуть, что там внизу под водой.
Все пассажиры смотрят вверх, впечатляясь величием. Даже мой друг Михаил. Лишь я один всматриваюсь в пучину, разглядывая далёкие мерцания. Что же там такое.
А когда вновь перевожу взгляд на остров, со стороны «пирамиды» вижу выстроенных пятиметровых мехаров, сияющих синим перламутром. Похоже, покоящихся без пилотов. Двадцать штук насчитал, и, вероятно, это только треть, ибо строй за здание заворачивает, огибая.
Пришвартовали нас матросы в ослепительно белоснежных мундирах, слуги в похожих, но с поясами синими, взяли каждого гостя в оборот.
Мне досталась высокая, худощавая, черноволосая короткостриженая женщина, лет тридцати пяти, которая представившись Иветой и, приняв пригласительную бумагу по просьбе, поклонилась и произнесла мягко:
— Ваше высочество, на всё время пребывания в усадьбе вам выделены лучшие гостевые покои, как подобает титулу, я ваш личный камердинер, так же в вашем распоряжении будут ещё три лакея. К сожалению, стременных не положено, верховая езда здесь запрещена.
Кивнул в ответ, не зная, что ответить и вылавливая проникновенный взгляд карих глаз.
Женщина попросила следовать за ней.
— Увидимся позже, друг! — Воскликнул Михаил, которого повёл чуть раньше мужчина.
Хм, не думал, что будет всё так строго. Разбредаться раньше времени по имению императора не дают. Зато сразу четверых слуг вручают.
Чтобы поравняться с уровнем острова пришлось подняться по мраморной лестнице с пирса на целых полтора этажа, миновав два пролёта фигурной площадки. Вступив на вполне естественного вида землю с густой травкой здорового насыщенного зелёного цвета, подивился. А то было подумал, что деревья у них в больших горшках. Дёрн здесь самый натуральный, явно завезённый с материка. Среди невысоких деревьев дорожки, беседки, фонтаны и клумбы с цветами всех оттенков радуги. За исключением тех самых императорских. Видимо, очень строго за этим следят.
Насекомых всяких, бабочек красивых, как в райском уголке. Птички чирикают, заливаются. Водичка журчит. Людей в округе очень мало: немного слуг, чуть–чуть гостей, идущих смирно и тихо.
А дворец, стоящий подальше, как целая скала нависает. Белые колонны, барельеф, серебром и золотом всё расписано. Это мы только к гостевому крылу подошли. А дальше и смотреть страшно, как бы пчела в рот не залетела.
Поднявшись ещё на этаж по широкой лестнице, вошли в гостевое крыло. От роскоши рябит, а вскоре и бельмо на глаз от блеска прилипает.
По ковровой дорожке до гостевых покоев шагаю, как на мехаре разбитом по приборам. Спасибо барышня довела, и что этаж у меня первый.
Внутри хоромы царские, комнат не счесть. Три мальчишки лет шестнадцати в форме чистенькой и выглаженной встречают в гостиной, выстроившись в шеренгу.
Ивета представила каждого, провела по всем помещениям, ознакомив с удобствами. Предложила любые напитки и блюда по желанию, ванну, массаж…
Чуть слюной не поперхнулся.
— Спасибо, только воды, — ответил с неловкостью в голосе, когда вернулись в гостиную из этого лабиринта.
Вскоре нанесли воды в стекле пяти видов, в том числе газированной, до кучи фруктов всяких. Каких я в жизни не видел, а уж тем более не пробовал.
— Открытие бала его Величества назначено через три с половиной часа, — начала Ивета, отпустив по моей просьбе мальчишек. — Я прибуду за вами заблаговременно. Если нужны мастерицы…
— Нет, спасибо!
Мне даже воду перед ней неловко пить. За колокольчики ещё дёргать, слуг зазывая, как собачонок, рука не поднимется.
Куда я там в высшее общество собрался⁈ Открыл шкаф, думая, что очередная комната. А там сорочек всяких тьма. Всех размеров, моделей и цветов, за исключением императорских. Там же на полках белья нижнего мужского на целую роту.
Время до бала тянется мучительно и долго. Несмотря на кучу предложенных газет, журналов, целой полки книг, патефона с сотней пластинок, а затем и говорящего попугая в клетке!
Но вот дождался! Ивета пришла за мной.
Повели в зал приёмов дворца уже через внутренние помещения. В окнах виднеется вечерний парк в светлых и цветных огнях, с какими–то невообразимыми украшениями, лампами и фонариками на деревьях, клумбах и столбах.
В помещениях не легче! Здесь тоже, куда ни глянь, сплошное восхищение. И слуги в праздных белоснежных костюмах, выстроенные в одну шеренгу вдоль всего пути, вскоре уже нисколько не смущают.
Целая армия слуг!
Которые смотрят, как господа и дамы плетутся неспешно с большими интервалами в сопровождении своих камердинеров и лакеев.
Миновал множество дивных сквозных залов с картинами, статуями и убранствами, каких свет не видывал, вышел, наконец, в зал приёмов, устав порядком от размеренной ходьбы.
Как и от впечатлений.
Но до этого, похоже, была разминка. Зал приёмов не просто большой, он гигантский! Длинной, как десять училищных плацев, а шириной, как три. Про высоту молчу, даже не знаю, с чем сравнить такой потолок. Разве что с небосводом. Пространство светлое, будто внутри свой день и своё солнышко, как и свои сверкающие звёздочки.
Белые колонны в золотой и голубой перламутровой росписи по обе стороны, разделяют гигантский зал на три области. Справа и слева столы с яствами, фуршетные пирамиды, диванчики, по стене горшки с цветами, и всему этому конца нет, ряды удаляясь, уходят в туман.
А по центру — самая волнующая зона. Широкая, просторная, пол в белом мраморе с искусной крупной росписью гжелью. Похоже, это танцевальная часть.
Но сейчас там посередине расстелена красная ковровая дорожка с золотыми орнаментами по краям. Ширина её метров пять, а тянется она прямо до величавого императорского трона, метров в двести путь по прямой, а дальше подъём по ступеням, судя по всему, ещё метра на три вверх!
По обе стороны от дорожки уже стоят гости, выстроенные в шеренги. За ними вторым и третьим рядом слуги в белом, ещё дальше гусары при параде в красных доломанах низших чинов, без сабель и прочего оружия, насколько рассмотрел.
Если пёстрых гостей ещё жиденькие ряды, то гусары плотным строем до самого трона стоят. Батальона два навскидку.
Играет лёгкая музыка от оркестра человек в сто пятьдесят, которые обосновались в левой части зала примерно посередине на отдельном постаменте. В мелодии ощущается некая ирония над провинциальными гостями, окончательно добитыми колоссальными масштабами и несметной роскошью.
Дав немного постоять у арки, впитать праздный воздух и отдышаться, Ивета нижайше попросила меня двигаться дальше, напомнив о моём статусе. И теперь уж подставила, так подставила, встав на этот раз позади с тремя моими лакеями.
По ковровой дорожке идти совсем неловко под расстрельным взором господ, начинаешь задумываться, как вообще ноги переставлять.
Глаз не поднять, огонь то перекрёстный, то заградительный. Прожигают взглядами и молодые девушки, и несуразного вида женщины, и статные мужчины, и толстенькие холёные господа. Периферийным зрением вижу, как вытягиваются лица гостей, когда прохожу мимо. Мне уже сообщили, что здесь всех выстраивают по положению при дворе. От незначительных до самых важных. А я тут всех миную и миную.
Ведь по титулу дворянскому я, как князь, должен стоять подле трона, с чем согласны и организаторы. Только сейчас подумал о том, что так светиться при дворе не стоило. Но выбор не велик.
В первую очередь я пришёл разобраться с Румянцевым. Так или иначе.
Двигаюсь к ещё пустующему трону, едва не переходя на строевой шаг, и все, кто собрался, меня нагло изучают. Слуги и гусары не исключение. С левого фланга иностранные лорды начались. Здесь не удержался, открыто на экзотических красоток взглянул. Мулатки с азиатками — та ещё диковина, с роду не видел.
Позади просигналила Ивета, когда метров десяти не дошли до трона, и, повернув направо, встал на свободное место между двумя господами. Пожилым, хмурым мужчиной и толстым с розовыми щеками юношей. Ближе к трону ещё пятеро, видимо, князей. Дворяне важного вида, возрастом от сорока до шестидесяти. А мы с юношей, чем–то напоминающим на поросёнка, вдвоём тут одни молодостью пышем.
Поздоровался кивком с соседями, на меня в ответ посмотрели, кто с иронией, кто с удивлением, оставив без ответа. Не знаю, почему я рассчитывал, что встав в «строй» сольюсь с общей массой и перестану выделяться, как белая ворона. А тут ещё неловкости придаёт, что я здесь самый высокий. Стою, как берёза в поле, взирая с высоты на седые шевелюры одуванчиков.
Рассмотрел награды наших князей. У некоторых на груди и полосы пурпурные, и ленты. И звёзды фиолетовые с бриллиантами. Кажется, это высшая награда Империи. Лишь у меня грудь чиста, как и совесть.
В противоположной шеренге, похоже, иностранцы высших титулов. Молодые и не очень, есть барышни неописуемой красоты и пронзающих взглядов. Ещё одна совсем молоденькая, лет пятнадцать от силы, очень застенчивая на вид и невероятно милая брюнетка, стоит рядом с бабулей, похожей на мужчину из–за своего крупного носа. Все драгоценностями увешаны сверкающими, как шкура оргалида. Чем старше барышня, тем больше на ней каменья.
Обратил особое внимание на юношу примерно моего возраста с красивыми драгоценными наградами на мундире. Он и обосновался ближе всех к трону нашего императора, вероятно, как самый дорогой гость. Чуть ниже меня, в своей шеренге тоже, как «берёза в поле». Слегка худощавый, крепкий и смазливый блондин с чёлкой густой и выдающейся вперёд, которая придаёт ему ещё большей щегловатости. Красивый костюм по европейской моде, широкий белый пояс в золотых узорах. И вид важный, будто он здесь император.
Юноша сразу прожёг меня своими синими глазами, как сущий дьявол. Я ответил прямым взглядом, и он первый увёл свой.
— А вам, я вижу, палец в рот не клади, господин Сабуров, — раздалось негромкое от пожилого мужчины справа с некой издёвкой и укором.
— С кем имею честь? — Спрашиваю так же тихо.
— Невежества вам не занимать, сударь, — прошептал мужчина и представился. — Князь Чернышов.
— Приятно познакомиться с отцом храброго пилота мехара, сражающегося и сейчас за Владивосток, — ответил я, чуть повернувшись.
— Стойте прямо, Андрей Константинович, и не пяльтесь так на принца Британии, — прошипел Чернышов.
Хм, этот смазливый блондин справа принц Британии? Никогда бы не подумал, увидев его на улице. Вот почему он так прострелил меня зенками.
Подмечаю, что в шеренгах никто вообще не разговаривает, многие стоят напряжённые и вытянутые, как струны. Вероятно, так и положено. Поэтому замолкаю, приняв замечание отца Максима, без пререканий.
— Вот именно, что мой сын там, а вы здесь, — пробурчал князь, продолжая нарываться.
И нарвался.
— Алексей Егорович, моя сабля вся в зарубках, а мундир гусарский прожжён до дыр. В моём поместье эскадрон держит оборону бухты, гильзы разбросаны по всей моей земле, а на берег всё ещё выбрасывает трупы моряков, — отвечаю ему жёстко. — Вы сами когда в последний раз видели оргалида?
— Учить меня вздумал, выскочка? — Прорычал и затрясся.
— Если вы оскорбились, Алексей Егорович, мы можем решить этот вопрос, как мужчины, — предложил ему.
Чернышов замолчал сразу, язык прикусив.
Принц Британии, вероятно, уловив волну конфликта, посмотрел на меня заинтересованно. Стоящая по его правое плечо женщина лет тридцати пяти с шикарными каштановыми волосами и крупной грудью с оголёнными полушариями, не отрывая от меня взгляда, шепнула что–то ему. Тот в ответ усмехнулся.
Улыбнулся им в ответ. Принц кивнул мне едва уловимо.
Кстати, могли и услышать нашу перепалку.
Ещё минут двадцать постою молча, наблюдая, как подтягиваются новые гости. Изучаю строй иностранцев, в котором я приметил примерно треть довольно презентабельных и интересных мужчин и двух очень красивых барышень, от которых глаз только радуется. Одна юная, вторая постарше. И обе рассматривают меня украдкой заинтересованно. Что с них взять, иностранки!
Приметил и Брусиловых, сразу вчетвером встали в строй, не дойдя до меня шагов двадцати. Михаил успел мне даже салютировать, а затем встретил негодующий взгляд крупного, строго отца. Так, похоже, мой друг уже изрядно пьяный.
Подгребла в шеренгу напротив и девушка с прогулочного корабля, что возмущалась по поводу своей Испании. Леди Даниэла де Бернабе, кажется, так её зовут. Вместе с ярким, зеленоглазым и довольно харизматичным отцом встала левее на дюжину человек от меня. Так расфуфырилась, еле узнал.
Чуть растерявшись вначале, всё же нашла меня взглядом и даже слегка улыбнулась. Кивнул в ответ, вылавливая перекрёстные взгляды других барышень, будто уже любовный треугольник у нас сформировался.
Что ж, все они красотой, роскошью и титулами пышут. Но все они до смешного ничтожны в сравнении с Агнессой. И ей даже не нужно укладывать волосы, как–то по–особенному краситься, надевать красивое платье, чтобы наградить меня своим очарованием. Достаточно взгляда, касания руки, биения сердца, что чувствую спиной. Её лёгкого утробного рыка, резкого рывка и торжества в бою. А вне его такой скромности, застенчивости и закрытости для всех. Кроме меня.
Тоска наплывает, когда я здесь среди всего этого шика и блеска. А она не со мной.
Готовится к выступлению на канатах, обмазывает плотно лицо, разминается. Перебивается едой за гроши. О чём она думает…
Впервые обращаю внимание наверх, меж колонн в соседней области вдоль стены балкон внутренний примерно на уровне третьего этажа, вдоль всей стены идёт. И оттуда, облокотившись на перила, на меня взирает странный мужчина. При том, что на балконе никого, кроме слуг, больше не видно.
В какой момент он появился, так и не понял. Но увидев фиолетовый кафтан с перламутровым отблеском, походящий больше на рясу, я сильно удивился. Столько цвета династии только император носить может, насколько мне ведомо. Но он совсем не похож на монарха, скорее на церковника. Но цвет одежды… Вдобавок ещё волосы белые, как хлопок, длинные и распущенные, как у барышни. Черты удлинённого лица не рассмотреть из–за упавшей на него откуда–то тени, а вот глаза фиолетовыми углями светятся.
Даже на таком расстоянии, уловив этот взор, аж до мурашек не по себе становится.
По бокам от него по лакею на дистанции, в сравнении с ними можно понять, что он довольно высокий, я бы сказал неестественно высокий. Но не это меня смутило, а сияние на пальцах. Своим орлиным зрением я могу рассмотреть, что колец на пальцах обеих рук у него по три штуки минимум.
Интуиция подсказывает мне, что это тот самый загадочный Мастер, о котором Агнесса мне рассказывала. О нём же и меха–гвардейцы говорили.
Буквально на несколько секунд отвлёкся на волну гомона, что начался с конца зала, и странный мужчина с балкона исчез. Только лакеи остались, сами стоят с видом перепуганным. А затем, будто опомнившись, удаляются вглубь.
И тут музыка резко обрывается, а следом со входа раздаётся торжественное и протяжное, чтобы до всех докричаться:
— Его императорское величество Николай Спаситель мира!
Сдержал улыбку, прорывающуюся даже сквозь волнение. На меня со стороны иностранцев посмотрели с ужасом. Сам не пойму, почему иронизирую. Наверное, он спас всех ещё до моего рождения.
Похоже, никто из соседей не разделяет моего хорошего расположения духа. Обе шеренги будто перестали дышать вместе со слугами и гвардейцами.
Когда показалась целая делегация, которая неспешно пошла в нашу сторону, слева у юноши застучали зубы, у девочки напротив по шее пошла гусиная кожа. А у соседнего мужчины, который до этого выглядел так непрошибаемо, со лба потянулась капля пота прямо по виску. Лишь принц Британии едва заметно закатил глаза, но встал по стойке «смирно».
Неужели так страшен наш батюшка император? Который, похоже, ещё и неспешно идёт, периодически обращаясь к господам и дамам в шеренгах на пути, которые ему кланяются.
В итоге, конечно же, он дойдёт и до меня.
Только он не один, с ним ещё и наследники. Судя по всему, и Анастасия Николаевна, небесная принцесса, покинувшая Владивосток, которую я вскоре сумел рассмотреть в непривычном для меня образе бальной дивы.
Вот она обрадуется, когда узнает меня.
Вскоре отголоски разговоров императора с гостями начинают доноситься уже чёткими фразами. По мере его приближения со всех сторон жаром и холодом пышут гости всё больше. А у леди с каштановыми волосами, что подле принца Британии, буфера от учащённого дыхания, вздымаются так, что вот–вот выпрыгнут.
Держаться невозмутимым становится всё сложнее. Голос императора, обращённый к очередному гостю, насыщенный, неспешный и больше радостный, нежели строгий, но будоражить нутро это ему не мешает.
Ответы самих гостей предсказуемо пропитаны трепетом, иногда дурацким смехом невпопад от женщин, или откровенной дрожью и заиканиями от мужчин.
Все, к кому ещё не обратился монарх, смотрят перед собой, не позволяя себе глазеть на монарха. А я всё же подглядываю изредка, пытаясь его как можно скорее рассмотреть.
Костюм у императора сдержанного кроя, цвета нежного персика с лиловым орнаментом по вороту, пуговицам и рукавам. Я бы сказал, без излишеств, если не учитывать погоны драгоценные с золотой бахромой на плечах и три бриллиантовые звезды на груди, где камушки увесистые. Батюшка наш невысок, телосложением обычным, лет тридцать семь на вид, хотя ему на самом деле должно быть уже за шестьдесят. Волосы светлые, слегка растрёпанные, борода аккуратно и коротко постриженная переходит в бакенбарды.
На белом поясе шпага, скорее декоративная, ибо гарда вся сверкает от драгоценных каменьев. Держится за рукоять император, как за рычаг в автомобиле.
С ним женоподобного вида сын, разодетый, как петух. Крупный, щёки розовые, выглядит, как ещё один поросёнок, но этот постарше, ему уже лет сорок. Неуклюже идёт, немного прихрамывая. Ему бы матушку подле, чтоб за руку взяться.
Но императрицы здесь нет, умерла при родах Софии. Так император и не женился вновь. Но он не выглядит одиноким.
Чуть отстают обе дочери, шествуют следом вместе в одной шеренге. Анастасия в синем платье средней пышности, по которому завитые золотые кудри сыплются каскадами. Не в угоду праздника строгая, жгуче красивая и, похоже, едва скрывает недовольство.
И сестра её, которая приятно впечатлила, лучезарная во всех смыслах София, от которой глаз невозможно оторвать. Волосы безупречного блеска светло–светло русые, а глаза большие цвета неба в солнечный день. Она, словно единственная звёздочка на туманном небосводе, сияет вся, улыбается сочными губами и обращает на всех своё идеальное ангельское личико. Утончённая, маленькая крошка, порхающая, будто бабочка. Рассматривает гостей открыто, всем улыбается и кивает. Кого–то одаривает восхищённой улыбкой, с другими чуть более сдержана. Эмоциональная и открытая по первому впечатлению. А ей всего–то шестнадцать. Хотя, наверное, уже и семнадцать. Фотографии с грандиозного празднования в честь Софии Николаевны я мельком в газете увидел. Скорее всего по случаю дня рождения.
Следом идут матёрые на вид, крепкие и мощные гвардейцы в отличительных розовых мундирах, каких я ещё не имел счастья лицезреть. Целый взвод личной охраны, единственные, у кого имеется оружие в виде сабель. Это не считая императора со шпагой. Идут бойцы клином, внутри которого ещё и несколько незнакомых господ среднего возраста и старик с тростью.
Отлично дополняют колорит делегации восемь миловидных барышень в платьях бальных с огромными и шикарными букетами цветов в руках. Похоже, фрейлины принцесс. Улыбаются сдержанно, всех разглядывают исподтишка, и, кажется, ещё и между собой болтают тихонько.
Император всё ближе. Зигзагом то к одной шеренге подходит, то к другой, то вообще мимо идёт, никого не замечая. С одними здоровается, как со старыми друзьями, с другими просто знакомится, спрашивая кто и откуда.
И вот Николай Михайлович, спаситель мира, неожиданно для многих останавливается перед князьями Российской империи и высокими лордами из Европы. Окидывает всех величественным и одновременно сияющим взглядом голубых глаз, что два Байкала под лучами летнего солнца. А затем выдаёт ораторски:
— Друзья, без ваших светлых ликов этого грандиозного бала и быть не могло. Какое же счастье видеть вас всех при праздном параде.
Начинает смеяться. А мы кланяемся. Многие растягивают такие счастливые и детские улыбки не характерные для таких солидных лиц, что выглядит это, как подхалимство.
Дальше он обращает внимание на шеренгу с иностранными лордами, которые буквально растекаются и расплываются от его внимания. Я даже чувствую, как наши князья посмеиваются от их разговоров.
Выясняется, что здесь и германские герцог с герцогиней, и французская маркиза с племянницей президента Франции, той самой пятнадцатилетней миловидной брюнеткой, которая не только мурашками пошла, у неё глаз теперь задёргался.
Принца Британии Николай Михайлович, вероятно, оставил на десерт. Накинулся на него, как на родного сына, обнял по–отцовски, чем, похоже, смутил. А следом вогнал его в краску, представив своих дочерей со словами:
— Выбирай любую, сэр Уильям!
Небесная принцесса особо не распылялась в реверансе, поздоровалась сдержанно, не разделяя шутки императора. А вот София показала отличные манеры и грацию, засияв ещё больше. Мне даже на её лицо смотреть не нужно, чтобы это понять, всё в глазах принца отражается. Восторг и счастье неописуемое. Похоже, Уильям очаровался, чего от него и ожидал отец принцессы.
А что? Лучшая партия для Российской империи.
Что ж, Анастасия Николаевна меня увидела, надо полагать. Но я отчего–то не расстроен.
И всё–таки выдыхаю с облегчением, когда император уже направился к трону, проигнорировав демонстративно князей и лишив их индивидуальных пусть и коротких разговоров.
Но тут мужчина старый из числа сопровождения продрал горло.
— Ах, да! Спасибо, что напомнил Аристарх, — воскликнул император, будто спохватился.
Развернулся и пошёл прямиком ко мне!!
И впервые лицо такое серьёзное, что хоть сквозь землю проваливайся, всё равно не уйти от такого уничтожающего взора. Мне сразу почудилось, что я в чём–то основательно провинился. А подступающие с флангов гвардейцы в розовых мундирах только добавили опасений. Не стоит забывать и о гусарах позади. Они же не для красоты выстреоны здесь.
Встаёт властитель судеб в трёх шагах напротив. Вроде бы и прост, но силой от него веет всепоглощающей.
Склоняю голову, как и должно. Под гробовую тишину во всём зале.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — раздаётся от пожилого сопровождающего из–за спины императора, который решил меня вдруг представить чуть раньше положенного. — Сын Сабурова Константина, павшего меха–офицера.
— Так точно, — отвечаю, поднимая свой взгляд.
Император брови вздёргивает, с ног до головы меня окидывая.
— И чего ерепенишься, сын Сабурова? Обиды на меня какие? — Выпалил, что у меня дыхание перехватило от похолодевшей до морозного груди.
Вот так просто, на весь зал озвучил. Ну пусть половина не расслышала. Но это ничего не меняет.
Тогда дочь его перед строем высказалась. Теперь батюшка император перед дворянством. В тот раз рассыпались все мечты стать мехаводом. А ныне я готов к любому удару.
— Никак нет, ваше императорское величество, — отвечаю по–армейски. Так выходит легче.
И такое ощущение, что голос зажил вдруг своей жизнью, чуть предательски не дрогнув.
Император хмурится.
А тем временем, гвардейцы подступаются ещё ближе, держась за рукояти сабель, князья же, кто по обе стороны от меня, в лёгкой панике расступаются, вжимаясь в соседей.
Конечно, гвардейцы не сподобятся меня здесь шинковать. Разве что скрутить, осудить и расстрелять, если монарх так решит. Но сейчас он расстреливает словами не хуже.
— Тогда почему ты, юный князь, не принял мою высокую награду? — Продолжил император уже пониженным тоном. — Тебе мало за спасение моей дочери? Или ты оскорбился чем?
Ах вот оно в чём дело! Ему доложили, что я отказался от награды. Из–за спины Николая Михайловича показалась Небесная. Взгляд, адресованный мне, неоднозначный. Он умоляющий? Или мне показалось?
— Простите, государь, я недостоин этой награды, — ответил негромко и опустил глаза.
А что делать? Похоже, если скажу, что его дочь просто отказалась мне вручать её, как положено, достанется и ей.
— Подожди, ты верно думаешь, что вина твоего отца на тебя легла? — Раздалось от него с некой издёвкой.
И я сжал челюсть, дабы хоть как–то скрыть негодование.
— Именно так, батюшка, — вмешалась Анастасия Николаевна с волнением.
— А вот и нет, — произнёс император строго. — Да, я скорбел по брату, но время лечит. А юный князь ни в чём не виноват. Зарубите себе на носу. Да, да. Все, кто думал по–своему, забудьте. Забудьте все слова, сказанные мной сгоряча. Так, где награда? Аристарх?
— Сейчас, сейчас, Николай Михайлович, — засуетился пожилой мужчина и достал откуда–то коробочку. А затем императору протянул, раскрыв её.
Понимая, что дальше следует, я расправил плечи и выше подбородок поднял.
— Внимание! Гости и подданные империи! — Заговорил официозно император, вынимая ленту. — Князь Сабуров! Верный сын империи Российской за доблесть, отвагу и находчивость, проявленную при спасении моей дочери и подданных, награждается пурпурной лентой Николая Спасителя!
Крепит её булавкой вшитой на китель со стороны сердца. А у меня в груди трепыхается, и ком к горлу подкатывает, понять ничего не могу.
Неужели вот так просто…
Продрал Аристарх горло, когда император закончил. И понял я вдруг, что помедлил.
— Служу Российской империи и батюшке императору! — Отчеканил запоздало.
Император засиял, глядя на меня уже совершенно другим взглядом. Отступив на шаг, захлопал в ладоши демонстративно медленно.
Захлопали по примеру все мои соседи, иностранные гости подхватили. А следом весь зал взорвался аплодисментами.
Бахнул оркестр, зарядив торжественную музыку, какую обычно по случаю награждения исполняют.
Монарх кивнул мне одобрительно. Я поклонился ещё раз. Под музыку делегация двинула дальше, но у трона все разошлись по шеренгам, в том числе и гвардейцы в розовом, а сам Николай Михайлович поднялся по ступеням и уселся в свой величественный трон с высокой спинкой.
Гордо устроился, один одинёшенек. Руку поднял, и музыка оборвалась.
— Летний бал при дворе, объявляется отрытым, — произнёс негромко, не считая нужным кричать. — Пейте, ешь, танцуйте и веселитесь.
Рукой махнул устало, будто уже скучно ему. Ею голову и подпёр, склонившуюся на бок.
Аристарх громко продублировал команду, и вновь заиграла оркестровая музыка, только уже танцевальная. Слуги тут же набросились на ковровую дорожку и занялись скатыванием её от трона, дабы освободить площадку. Гам начал нарастать с конца зала, где люди вперёд нас выполнили команду праздновать. Ну, а самые титулованные господа у трона под взором императора поначалу неуверенно шеренгу нарушая, стали сбиваться в кучки по интересам.
Гусары, стоящие строем по обе стороны у колонн ретировались полностью, скрывшись из зала, а охрана императора ближе к трону подошла и встала караулом. Тем временем, наши слуги засуетились, как и предусмотрено.
Князь Чернышов старший подошёл ко мне и руку протянул.
— Право, не знал, что вы так достойно отличились, — начал радостно.
Принял его рукопожатие, чтобы не оскорблять. Но промолчал.
— Поздравляю, Андрей Константинович, — запел, тряся мою руку. Взгляд его совершенно другой. Он дружеский.
— Благодарю вас, ваше высочество, — ответил всё же, сохраняя спокойствие. И мужчина поспешил к противоположной шеренге к иностранцам.
Стоило мне сделать шаг из шеренги одному из последних, обозначилась Ивета. А мне совсем не до неё. Да и не до чего вообще.
Я только что осознал, что мой род реабилитировали.
И так мерзко стало. В первую очередь от себя, от порыва радости. Внутренней, неконтролируемой. Ведь я столько этого ждал. А, кажется теперь, что отца предал.
Отхожу в зону фуршетов, просто иду, куда вздумалось. Успеваю увидеть, как гости окружают наших принцесс. Тянутся с другого конца зала, чтобы выразить своё почтение. И всё это у ног нашего батюшки императора, который смотрит с высоты на толпы лизоблюдов, и улыбается безмятежно.
Властитель. Одно его слово, и жизнь любого изменится. Ловкое, неловкое. Всё будет исполнено или разрушено. А он забудет, как нечто незначительное.
Почему я больше не вижу в нём мудрости? Надежды? Справедливости? Как когда–то…
С войной я резко повзрослел. Никто из них для меня больше не авторитеты, не гении, а уж тем более не боги. Просто люди у власти.
Безответственные, порочные, своенравные. Пустые.
В них нет ничего светлого и хорошего. Как же легко это понимаю сейчас.
Разве так сложно сделать добро? Даже для тех же беспризорников. Отковыряйте от колонны несколько драгоценных камней, ведь будет даже незаметно, и обеспечьте мальчишек пропитанием и кровом, устройте в кадетку. Они же даже не прячутся, их не нужно искать.
Наверное, стоило это сделать самому. Но хватит ли ресурсов на всех? Я боялся подозрений, слежки. В моей голове другая задача. Но это не оправдание.
Беру бокал с шампанским и пью залпом. Жажда, нет. Желание отвлечь мысли.
От всего этого разочарования.
Что–то надломилось во мне на том параде после слов Небесной. И заросло уже по–другому. Быть может, уже тогда я прозрел. А сейчас осознал.
Анна, вы хотели моего Осознания? Вы его получили.
Я не сражаюсь больше за Империю. Только за любовь, за свой родной край. За Владивосток. За друзей и боевых товарищей.
И поэтому мне горько, что сейчас здесь праздную. За двумя зайцами угнаться не выходит.
Второй бокал…
Но как же хочется, прямо сейчас рвануть отсюда прочь, скакать до своего мехара на пределе лошадиных сил. И броситься обратно в бой.
Третий бокал… почему–то на этот раз самый горький вкус.
Зал фуршетов постепенно заполняется гостями. И вот я вижу перед собой Небесную принцессу Анастасию Николаевну, которая выходит из–за моей спины. И делает вид, что тоже пришла испробовать «брют» с этой пирамиды.
Красивая, веет от неё женской силой, светло–русые, золотые волосы завитыми каскадами ей очень идут. Но выражение лица совершенно не праздное.
По встревоженному взгляду кажется, что она спешит. Вырвалась из толпы приветствующих, а с конца зала плетутся сюда новые.
— Здравия желаю, товарищ полковник, — поклонившись головой слегка, говорю практически с издёвкой.
Потому что в первую очередь она боевой пилот меха, а не барышня на выданье в Британию.
Окидывает меня неожиданно саркастическим взглядом синих глаз. В прошлый раз я трепетал пред ними, а теперь готов выдержать любой её взгляд.
— И вам здравия, товарищ поручик гусарского полка, — отвечает.
Смотрю на неё вопросительно. Сомневается, рассматривает. Пригубила шампанского, а затем ещё добавила:
— Ваша внешность совершенно неожиданно смягчила моего отца. Удачно вы зашли… Почему смотрите на меня так?
— Как?
— Неблагосклонно, будто презираете, — выдала.
— Вы же зачем–то подошли ко мне, Анастасия Николаевна. Вряд ли, чтобы поделиться впечатлениями о моём взгляде, — отвечаю без подхалимства. И не отрицая её высказываний.
— Хотела поблагодарить за то, что не выдали меня. Отец относится к своим наградам трепетно. Даже более трепетно, чем к своим родным детям.
— Я верно понял вас, — соглашаюсь.
— Ещё раз спасибо.
— Не стоит, — обрубаю. — Я поступил, как подобает офицеру. Защитил женщину.
— То есть я для вас просто женщина? — Спросила испытывающе, вздёрнув изящные тонкие брови.
— Так и есть, — отвечаю и вижу, как меняется её лицо, становясь темнее. — Но когда–то было иначе. В те светлые времена надежды, когда вы гостили у моего отца часто. И я вас провожал с особым восхищением, наблюдая, как вы ловко взбираетесь в кабину разящего исполина. В сердце того мальчишки вы были и ангелом воплоти, и воином–защитником, вы были нашим другом.
Потупила взгляд. А я продолжил, невзирая на то, что к нам уже подходят:
— И даже, когда после трагедии предпочли не знать меня, я ещё надеялся, что вы просто обо мне забыли из–за ваших больших государственных дел. А ныне… иллюзии развеяны. А теперь простите, вынужден откланяться.
Как раз набежали новые гости. И принцесса отвлеклась, быстро сменив растерянность на наигранную приветливость.
— Это лишь ваша точка зрения, Андрей Константинович, — раздалось от неё уже в спину. — Вы судите, не зная всей правды.
Вот чёрт. Она за мной пошла, игнорируя всякое внимание и все приветствия, будто к ней лезут цыгане.
Поспешил, не желая слушать то, о чём и так догадываюсь. Она знает, что я выпиваю силу эрения, она во всём винит меня.
Но принцесса умудрилась поравняться со мной, и под руку зацепилась сама очень настойчиво. Пришлось притормозить, и сделать вид, что так и должно быть. Чтобы она не выглядела неловко и нелепо.
— Вы решили добавить мне ещё больше значимости при дворе? — Подковырнул, чувствуя насколько у неё сильный хват.
— А вы этого хотите, князь?
— Нет, я хочу вернуться во Владивосток и не видеть все эти радостные… лица.
Хотел сказать рожи.
— Знаете, меня тоже коробит, что я здесь, — призналась, неожиданно дружелюбно. — Но приказание батюшки явиться нарушать не могла. От его расположения духа зависят военные поставки в Приморье. Поэтому сегодня вы спасли не только меня от гнева. Но и сделали политический вклад в благополучие нашего предприятия на востоке.
— Я верю, что вы искренне хотите победы.
— Ещё утром покидала полуостров на мехаре, вверяя гвардию Зотову, — произнесла на выдохе. — Но на душе всё равно неспокойно.
Двигаемся вдоль колонн, удаляясь от трона и главных господ. Никто не решается подойти или преградить путь, все расступаются, провожают нас взглядами. Завистливыми, и всякими прочими…
— Как там обстановка? — Интересуюсь негромко и чувствую холкой, что за нами уже плетётся целая армия слуг и половина фрейлин.
— В целом, напряжённая. После атаки на Русский остров 24 июля оргалиды не лезут, — отвечает принцесса. — Но японцы всё напрашиваются.
— Вы ещё не трогали их?
— Нет, Строганов жалеет флот. К тому же японцы разместили на Аскольде батареи. С ними у нас позиционная война. Пробуем перекрыть их снабжение с Хонсю. Кстати, а как отпустили вас из гусарского полка? Что за командировка, о которой я не знаю? Даже Третьяков мне ничего внятного не ответил.
— А почему вы интересовались? — Спрашиваю, продолжая наглеть.
— Я узнала совершенно случайно, что вы герой не только нашей драки в училище. Вы ещё и во второй атаке проявили себя, полезли драться с голубыми тварями с саблей наголо. При этом умудрились выжить.
— Агнесса спасла меня.
Небесная тяжело вздохнула.
— Она никогда не нарушала приказов до встречи с вами. Вы ведь понимаете, что сделали? — Выпалила, даже на меня посмотрев.
— Понял, когда было поздно, — ответил.
— Вот как? — Ахнула.
— Если вы о кольце управления, — добавил.
— Да. Агни уже делала так, спасая пилотов из разбитых мехаров. Но вы оказались последним.
— Почему вы списываете её со счетов?
— Она больше не пилот мехара — это факт.
— Не предавайте её, — прошу, едва ли не умоляя.
Принцесса встаёт, как вкопанная, расцепляясь. Оборачиваюсь.
Глаза голубые заблестели. Повернулся к ней, встав вплотную. Прекрасная, строгая, сильная женщина. Боевая валькирия.
Которой не могу прекратить восхищаться. Несмотря на то, что она сумела не раз меня и потрясти, и разочаровать.
— Всё решает Мастер, — прошипела принцесса, скривившись. — И он решил. Всегда решает…
— А что же император? — Шепчу я, видя, как народ с огромным интересом изучает нашу маленькую сцену.
— Мастер влияет на отца. Мы с этим уже давно смирились. Андрей, я прошу вас.
Последняя фраза, сказанная взволнованно, подействовала так и на меня.
— Слушаю, ваше высочество.
— Если вы человек чести… признайтесь Мастеру, расскажите ему, как было. Тогда он простит Ангессу. Иначе ей грозит расстрел.
Слёзы посыпались из её глаз. Фрейлина подскочила с платком, за ней ещё две. А я отступил, чтобы не смущать больше. Но от её взгляда уйти не вышло. Полного надежды, умоляющего. Никогда ещё не видел такой Небесной принцессы.
Ради этой просьбы она собственно и подошла ко мне. Пересилив своё отвращение, снизошла. Не думаю, что ожидала меня здесь увидеть. Скорее, это спонтанный порыв. Муки совести. Ведь Зотов говорил мне, что позиция Небесной однозначна. Выходит, что нет.
— Хорошо, я сделаю это, ваше высочество, — отвечаю громко. — Организуйте встречу.
Кивнула благодарно и отвернулась к слугам, закрываясь от всех.
А бал только начинается.
Всегда думал, что настоящий бал — это нечто очень волнующее. Но я словно выгорел изнутри ещё до начала танцев. От осознания неминуемой участи наступило ироничное хладнокровие. Потому что любой способ спасения Агни для меня приемлем. Ибо я всё меньше верю в план Зотова.
И всё больше в отчаяние Небесной принцессы.
А ещё знаю. Агни слишком близко к этим циничным стервятникам. Она, как слепой котёнок, не видит опасности.
Я же вижу её во всём…
Если вначале вечер не задался, то ближе к полуночи, когда с трона загадочным образом исчез император, народ расслабился. А оркестр заиграл веселее.
Показались меха–гвардейцы в синих парадных мундирах с золотыми аксельбантами и гусары в красных доломанах разных воинских званий, от штабс–капитанов и до генералов.
Пёстрые пары закружились в танцах, захватывая всё большие площади центральной части зала. Гости сбились в кучки по интересам, часть ушла гулять в оживившийся парк.
Ивета сказала с полной уверенностью, что циркачи прибудут только завтра к вечеру. Спохватившись, вручила мне на бумаге целую программу мероприятий на всю неделю. Где помимо цирковых выступлений, намечаются театральные представления лучших коллективов Российской империи и Европы, соревнования лодочников на воде, обещают показать дрессированных дельфинов и нерп. В воскресенье даже балет «Лебединое озеро» Петра Чайковского! Такие бумажки я вскоре стал замечать у многих гостей.
Стоило оставить принцессу Анастасию, и ко мне с распростёртыми объятиями направился Михаил. А следом его жена и родители.
Генерал Брусилов, отец Михаила, встретил с добродушной улыбкой и поздравил с наградой. Матушка Михаила отметила, что костюм мне очень идёт. В ответ тоже сделал ей пару комплиментов, отгоняя свою отстранённость.
Ибо не могу избавиться хоть на какое-то время от мысли, что после разговора с Мастером мне грозит расстрел.
Все Брусиловы рады мне, за исключением Натальи, которая продолжила смотреть на меня пытливо и с недовольством. Наедине с Михаилом побыть мне не дала. Уцепилась за мужа и потащила капризно танцевать.
Оставаясь на месте у колонны сверкающей каменьями, продолжил искать глазами Румянцевых, хоть кого–то из них. После того, как император объявил о моём награждении, успокоился в этом вопросе, ибо не нужно никуда бежать и искать своего оппонента.
Он знает, что я прибыл. Однако стоит поторопиться с разрешением нашего спора.
Любуюсь с грустью, глядя на молодых людей, танцующих вальс. Британский принц Уильям и принцесса София, которые не отлипают друг от друга вот уже который час, безусловно смотрятся, как лучшая пара вечера. Их безупречными движениями, осанкой и светлыми, красивыми лицами можно только любоваться. А вместе с тем помечтать, что и мне посчастливится повести в танце возлюбленную.
В одиночестве побыть долго не дали. Слуг в расчёт не беру, эти вьются, вылавливая каждый пунктик на лице и стремясь угодить.
Пожилая маркиза из Франции, похожая на мужчину, подкрадывалась ко мне на протяжении минут десяти, обмениваясь светскими разговорами о впечатлениях от Иркутска и дворца со всеми подряд.
— А ви, я полагаю, князь Сабуров, — произнесла с акцентом пожилая француженка, заводя разговор.
Повернулся, представился, как полагается. Она представилась в ответ, хотя я уже слышал, когда император к ней подходил.
— Я знала вашу матушку и вашего отца. Она была любящей и заботливой матерью, а он мужчиной, полным мужества и отваги. Соболезную утрате, князь.
— Спасибо.
— Насколько я осведомилась, — начала женщина уже по существу. — Вы не женаты.
Хотел сказать, что у меня в сердце лишь одна. Но промолчал, решив, что выслушать её будет даже забавным. Похоже, она стала подбираться ко мне с самого начала праздника.
— Могу думать, что вас заинтересует партия с титулованной француженкой? — Продолжила не завуалированно. — Магдалина образована, хорошо знает русский язык, любит ваших литературных классиков, великолепно играет на скрипке и танцует балет с русским учителем. Не дурна собой, насколько могли заметить. И самое важное, она внучка лидера Франции. В приданое вы получите обширные земли Бургундии, две винодельни с доходом в тридцать тысяч в год, шесть виноградников в Италии и двадцать тысяч рублей золотом.
Отчеканила, как стих!
Твою дивизию, чуть слюной не поперхнулся. И такое приданое, чтобы с князем Российской империи породниться⁈ Мне прямо жаль стало девочку, ведь бабуля, похоже, ни перед чем не остановится.
— Простите, а сколько ей лет?
— Скоро исполняется семнадцать.
Хм, а на вид пятнадцать.
Не успел тактично отказать, смуглая кареглазая брюнеточка подскочила по сигналу ушлой бабули. Встала передо мной живенько и исполнила реверанс. Пунцовая от смущения, но милая, что меры нет, на вид совсем малышка. Хоть на руку подсаживай, как дочку, и выноси из этого балагана. Сажай на качели или давай скакалку в зубы.
Дальше ещё интереснее. Пожилая маркиза подтянулась на цыпочках, всё равно не доставая до моего уха, и прошептала так, что услышала и девочка:
— Не желаете ли пригласить Магдалину на танец? Ваш русский вальс — её конёк.
Девочка посмотрела на меня тёмно–карими глазами щенячьи. Ну вот что с ними делать?
— Леди Магдалина, — обращаюсь мягко. — Позвольте пригласить вас на танец.
— С удовольствием, сударь, — отвечает слабым голосочком с лёгким акцентом.
Руку подаёт, выходим в танцевальное пространство и понеслась! Вальс я разучивал ещё в училище. И не ударил в грязь лицом, при том, что девочка двигается великолепно. Однако разница в росте вскоре даёт о себе знать. Несколько раз я даже отрываю её от земли, вращая, как пушинку. Но Магдалина нисколько не теряется, продолжая правильно ставить ноги и держать спину с невозмутимым личиком.
Не думал, что получу такое удовольствие от прикосновений к тонкой талии, к нежной руке. От запаха её духов и взгляда карих глаз исподлобья. С каждым мгновением она всё уверенней. Но скромно молчит. А я не знаю, что и думать.
Очаровательная, молодая француженка с приданным ого–го. Но сердцу не прикажешь. Танцуя с ней, я представляю другую.
Закончив танец, благодарю партнёршу и ухожу в противоположную сторону от её бабули, чтобы избежать неудобных вопросов в лоб. Но маркиза плетётся следом, как недобитый голодный оргалид.
Камердинер Ивета подскакивает, будто караулила, предлагая воды. А я вижу, что на меня глазеют все, кому не лень. И барышни разные, и господа, будто им тут театр, а я — главный актёр.
Запасных выходов из зала, как в пчелином улье, каждые пятнадцать метров проходы.
Выскочил в низенький коридор, который тянется вдоль всего зала приёмов. И, похоже, здесь как раз лестницы на верхние балконы.
Поначалу, чтоб уйти от «погони» хотел прогуляться снаружи и вернуться с другого входа. А теперь потянуло подняться и посмотреть на своих зрителей с выгодного для себя ракурса.
Надо признать, бабуля меня позабавила и немного отвлекла.
Поднялся по беломраморной лестнице. На следующем этаже балкон сплошной: от самого входа и до трона, есть диваны и столики с пирамидами напитков и закусками. Слуги суетятся, лавируя с подносами. Господа с дамами восседают, беседуя или милуясь. Другие у перил взирают вниз. Один, стоя на колене, делает барышне предложение… аж в груди перехватило.
Народа не так много, и кажется, что всем здесь не до меня. Очень много влюблённых, как показалось, куда ни глянь, очарование.
Пройдя в направлении от трона метров сто и кивая всем подряд на приветливые и не очень приветливые взгляды, я пристроился к перилам прямо под оркестр, здесь посвободнее, и с большей вероятностью снизу не будет маркизы. Между колонн хорошо видно танцующих. Женские платья в моментах танцев распускаются, как бутоны сказочных цветов, а волосы у некоторых особ разбрасываются, словно языки пламени.
У колонн и столиков кучками стоят те, кто лишь наблюдает, они смеются, попивают из бокалов, их глаза горят. Даже у пожилых.
Праздник подогревается музыкой, здесь особенно громкой, оттого будоражащей нутро. Мелодия накрывает блестящим туманом цветочную поляну из людей. Становится приторно.
Но всё же интересно.
Как ни лги себе, теплится надежда на светлое будущее. Забвение страшит, даже самого храброго. Как и не свершённое, не пройденное, не познанное.
Быть может, у меня есть ещё немного времени.
С этой мыслью беру бокал с подноса, предложенный слугой.
И вот я снова пью. Хмелею, отпуская этот вечер. Улыбаюсь себе под нос.
Становится даже интересно понаблюдать за отдельными сценами в зале с высоты третьего этажа
Молодой упитанный мужчина, обосновавшийся с друзьями, сомневается несколько минут, но затем всё же отваживается подойти к группе барышень.
Пока он идёт, его дружки давят гадкий смех, это колоритно видно со стороны.
Мужчина неуклюже двигается, а светлая одежда лишь подчёркивает его полноту.
При этом замахнулся он сразу на самую шикарную девицу среди имеющихся на мой взгляд. Он ещё не дошёл, а она скривилась брезгливо, подружки захихикали между собой.
Болезненный отказ, я будто на себе почувствовал и даже пожалел парня. Он пообтекал перед ней и подругами, но тут вдруг вышла из–за толпы щуплая невзрачная девица, исполнила реверанс и сама потащила оторопевшего танцевать.
Не успел переварить ситуацию, раздаётся звучная пощёчина с другой стороны у столиков. Девушка в белом пышном платье, меж колонн мелькая, уносится в рыданиях прочь. Её ещё дюжина заинтересованных взглядов по дороге облизывает.
— Ваше высочество, — отвлекает на себя мимо проходящий слуга. — Не желаете ли канапе из морских деликатесов Средиземноморья?
— Нет, спасибо, — отмахиваюсь, не глядя.
Следом предлагает Ивета из–за спины:
— Для вас вино урожая 1855 из Испании, господин Луис Поло де Бернабе передал вам с глубочайшими извинениями.
Не понял⁈
Пришлось обернуться. Мой камердинер с подносом, бокалом и бутылкой на изготовке.
И тут до меня доходит, что речь об отце иностранной барышни, которая на прогулочном корабле вела себя недостойно, возмущаясь по поводу поставок.
Пятидесятилетнее вино, хм. Мне такое в горлышко не полезет, а если и полезет, то попа слипнется. Но бутылка уже откупорена, и в бокале красное плещется. А Ивета запыхалась и смотрит на меня умоляющими глазами. Как и трое лакеев, стоящих у стены и ожидающих моих пожеланий. У других гостей молодые слуги гоняют по залам, как угорелые. А мне этих жалко.
— Им спать не пора? — Интересуюсь, кивая на мальчишек и принимая новый бокал.
— Только если вы отправитесь почивать, ваше высочество, — ответила Ивета с доброй улыбкой. — В ином случае мы обязаны находиться при вас. Таковы порядки.
Киваю, но всё же чувствую, что никого так не опекают, как меня.
Пробую вино. Сухое, красное. Терпкое, отдаёт самогонкой. Вроде ничего особенного, но что–то в нём есть. Надеюсь, почуял не яд.
Улыбаюсь себе под нос, обращая взор обратно в зал.
И сразу замечаю покрупневшую в разы за счёт пышности платья Екатерину Строганову в сопровождении графа Киселёва в парадной флотской форме белого цвета. Вот это я понимаю, молодец. Идут в сторону трона, несколько взмыленные, похоже, танцевали. Или опоздали.
С ними плетутся всего два слуги. Графским родам, похоже, поменьше положено.
Отца Екатерины, замкомандующего Тихоокеанским флотом адмирала Строганова, не увидел с ними. И думаю, что он не смог себе позволить отлучиться из Владивостока почти на месяц, если учитывать, что добраться сюда не мехаводу можно только поездом или дирижаблем, второе лишь ненамного быстрее за счёт прямого пути. При том, что японцы спят и видят наше ослабление, чтоб атаковать, он принял верное решение.
Так загляделся на пару, что не сразу заметил мечущуюся в фуршетной зоне знакомую французскую маркизу! Там же неподалёку и Магдалина в окружении нескольких дамочек среднего возраста устроилась, вино игристое глушит. И не просто, а чётко на меня смотрит вот уже какое–то время.
— Вот, чёрт! — Отскакиваю от перил, скрываясь из виду.
Хмель поддаёт сумасбродности и даже веселья.
— Что–то не так, ваше высочество? — Подскакивает встревоженная Ивета, которая успела поставить поднос на столик в зоне отдыха.
— Да там сватаются французы, — признался, видя в этом лишь иронию. — Не знаю, как извернуться, чтоб не обидеть девочку. А всего–то станцевал вальс.
— Должна предупредить, ваше высочество, — начала женщина неуверенно, доливая мне ещё вина в бокал прямо на весу. — О вашем семейном положении у меня расспросили ещё трое иностранных господ, помимо маркизы Раймунд.
Тяжело вздохнул. Как взбесились.
Только подумал, что пора сматывать удочки, на горизонте балконного перехода возник посол Испании со своей дочкой. И взглядом уже поймали они меня оба.
Тут же кивнула Ивета, указывая за спину, и прошептала губами:
Раймунд! Быстро же она.
Получается, зажали на балконном переходе. Хотя можно прошмыгнуть в ближайший проём на лестницу, проявив невежество.
Но я решаюсь на знакомство с испанским послом Луисом Поло де Бернабе, устремляясь им навстречу. Потому что чувствую, их беды мне ближе, чем всё это.
По грустной улыбке мужчины всё становится понятно. Этот праздник он отбывает с одной единственной целью. Помочь своей стране.
Даниэла в салатовом платье с колье из изумрудов делает сдержанный реверанс, на меня теперь не глядя. Но так по крайней, можно отметить насколько длинные у неё ресницы. И вспомнить, как она обворожительна, когда недовольна.
После обоюдного приветствия мы усаживаемся на ближайший столик у стены. Окон здесь нет, впервые об этом подумал. Их вообще нет в зале приёмов, как предусмотрительно. Зато в оконных проёмах, выполняющих чисто символическую роль, обосновались различные картины преимущественно светлых тонов.
У нашего столика пейзаж с морским берегом из окошка выглядывает, куда Даниэла и смотрит, лишь бы не на меня. Зато мимо прошедшая маркиза Раймунд глазами меня растерзала многозначительно. В ответ я лишь только едва заметно кивнул. Луис ей тоже кивнул, но они, похоже, уже здоровались.
Не успеваю и глазом моргнуть, под непрекращающуюся музыку оркестра нанесли яств и напитков, выставив в центре подаренную бутылку вина.
Приходится говорить уже мне:
— Угощайтесь, господин Луис. Леди Даниэла?
Испанка, похоже, не переменилась в своём отношении ко мне. Но отцу всё рассказала, раз тот сделал такой жест с подарком.
Ивета учтиво разливает напитки, отогнав двоих лакеев, прикреплённых к испанцам. Но и со своей командой вскоре отступает от стола, чтобы не слушать наших бесед.
Немного светских разговоров о чудесной погоде, красоте города, острова и бала, и посол переходит к делу, лишь скромно пригубив своего вина.
— Андрей Константинович, мне очень неловко вас об этом просить. Но я уже не знаю к кому обратиться, чтобы добиться встречи с министром торговли и промышленности господином Шаховским Николаем Всеволодовичем. Вопросы, которые хочу обсудить, напрямую связаны с благополучием моей страны. Испания готова на любые уступки лишь бы сдвинуть с мёртвой точки…
Минут пятнадцать он распинается, рассказывая суть проблемы и пути её решения с очень выгодными для Российской империи условиями. А затем к нашему столу подходит бравый светленький гусар в красном доломане, здоровается с нами и сердечно просит Даниэлу отлучиться с ним на танец.
Девушка с удовольствием покидает наш стол, так и не притронувшись к вину.
— Славный офицер, — прокомментировал Луис, провожая взглядом дочь. — Они познакомились в администрации ещё неделю назад и, кажется, влюбились друг в друга. Не думал, что у него получится пробиться на бал в таком чине. Но сердце порой заставляет совершать подвиги. В большем, в меньшем, не важно.
— Простите, господин Луис, я попробую помочь вам, если успею, — вернулся к наболевшей теме.
— Я уже признателен вам, ваше высочество. Что хотя бы выслушали. И во взгляде понимание, а не отстранённость.
Надо отметить, что посол свободно говорит на русском языке, как на родном. Если бы не отличительная внешность, можно принять за своего.
— К сожалению, я не силён в политике, — признаюсь. — И не уверен, что со мной кто–то станет считаться из чиновников.
— Но вы вхожи к Анастасии Николаевне, это весомо.
Это он нашу сцену углядел, похоже.
— Только если через неё, — согласился и дальше уже о другом. — Мне, как боевому офицеру, уже не раз столкнувшемуся с оргалидами, хотелось бы знать, каково ваше военное положение. Линия фронта, рубежи.
У посла почернели глаза и рот приоткрылся. Не думал, что моё признание на него так подействует.
— Как вы выжили, простите? — Выдал.
— Вы о том, что я не мехавод, только если моряк, у которого вероятность выжить после столкновения равна пятидесяти процентам?
— Я бы сказал иначе, ваше высочество. Но мысль схожа.
— Опустим этот момент, но мне нет смысла вам лгать.
— Прошу прощения, Андрей Константинович, и в мыслях не возникло подобное. Но ваш вопрос не совсем понятен.
— Вы оставили оргалидам всю береговую линию?
— Насколько мне известно, южные порты ещё за нами, — отвечает, чуть помедлив. — Всё благодаря блокаде Гибралтарского пролива и нашим союзникам. Путь в Средиземное море закрыт минными заграждениями, обороняется линейными кораблями Британии и нашими батареями с берегов. К прискорбию основной удар приходится на Португалию, её флот давно разбит, а сухопутные войска отошли на восток, дав монстрам оккупировать две трети территории страны.
— А что с севера?
— Там наше положение хуже.
— От Британии или Франции с севера нет помощи?
— Французы себя защитить не могут, — усмехнулся посол. — А Британские интересы уже далеко не в Европе, друг мой.
Вот это уже интересно.
— Что вы имеете в виду?
— Я пытаюсь не первый месяц донести до ваших политиков, что британцы лишь изображают помощь, — начал Луис тихо, подавшись ко мне ближе. — Две флотилии в Гибралтарском проливе — это ничто для королевского флота. Где остальное? А я вам поведаю, друг мой. Есть информация из нескольких источников, что Британия уже подавила колонию оргалидов а Исландии, обезопасив свои северные берега, и очистила немногочисленные острова Атлантики. Их флот уже в Америке. И больше скажу, они роют некий канал в Панаме, чтобы кратчайшим путём попадать в Тихий океан.
— А британцы способны наступать без наших мехаров? — Удивился.
— У них сильнейший флот Европы и мира, они постоянно совершенствуют своё оружие. Кстати, в отличие от вас, полагающихся только на чудо–машины, которых всё меньше и меньше.
— Допустим, вы правы, — комментирую, не приняв на свой счёт критику. — Так, а что им делать в Америке? — Развожу руками.
Луис воровато посмотрел по сторонам. И ответил очень тихо:
— Их интересует часть метеорита, упавшего на США.
— Но там же погибель.
— Кто такое сказал? — Выдал посол с иронией. — Возможно, это пропаганда, исходящая от вашего правителя.
— И зачем ему это? — Спрашиваю уже неуверенно. Потому что понял, к чему он ведёт.
Хотя с малых лет знаю, что все экспедиции, направлявшиеся в Америку на протяжении первых двух десятилетий, сгинули бесследно. На мехарах туда тоже не летают — это билет в один конец, сил человеческих не хватит на обратный путь.
Опрокинув на этот раз весь бокал, посол отвечает невозмутимо:
— Чтоб никто не пытался искать другую часть метеорита, где может быть неземное оружие. Представьте, ваше высочество, что будет, если Британия отыщет своих мехаров или нечто более действенное. Они научились воевать и без чудес. А с боевыми машинами, как у вас, сумеют и освободить Америку, и изменить баланс сил в мире в свою пользу.
— Британцы нам не враги, — ответил ему, откидываясь на спинку стула.
— Откуда вам знать, Андрей Константинович, что у британского правительства на уме?
— Вы говорили об этом с кем–то ещё?
— Я пытался донести мысль, но ваши политики надменны и самоуверенны. Никто здесь не чувствует угрозы. Цветущий Иркутск действует на всех без исключения. Даже я расслабился, перестав смотреть на стекло, нет ли там инея, подходя к окну в гостинице.
Посол замолчал и тяжело вздохнул, посмотрев на картину.
А я задумался над его словами. Что если он прав? Что если Британия ведёт двойную игру? Она могла вполне поддержать Японию, иначе откуда у них такой флот? В таком случае Владивосток — лишь отвлечение, чтобы спокойно идти к своей цели в Америке. Ведь мы и не подумаем лезть на другой континент, когда у нас проблемы на своём.
Как ни крути, Приморье перетягивает наши боеспособные части и сжирает военные ресурсы.
Всем давно известно, что в Северной Америке упала большая часть метеорита. Почему в ней не может быть ещё мехаров, уцелевших при падении?
Второй вопрос, есть ли там кольца управления?
А вдруг нет? Тогда наш аппарат в Медвежьей пещере — это ключ к их величию, в случае, если прочее им удастся.
Тревога на сердце сменяется неожиданной радостью. Этот загадочный Мастер решает судьбу Агнессы, ведь так? Небесная чётко дала понять, что он имеет особое влияние на императора. И это не всё.
Помню слова Агнессы, когда мы летели вдвоём. Это Мастер научил офицеров управляться с мехарами. Это он делает кольца для мехаводов. А значит, он воспримет мои слова всерьёз.
Я донесу ему мысль посла. А затем предложу сделку.
В обмен на нашу свободу отдам ему аппарат, исключив тем самым опасность попадания его в чужие руки.
Ещё десять минут неловкого молчания, и Луис откланялся первым, сказав, что для него уже позднее время. Он больше не сказал ни слова о наболевшем, подчеркнув свою ненавязчивость.
Только собрался следом в свои покои, ибо уже порядком охмелел, ко мне подошёл крупный крепкий молодой гвардеец в розовом мундире с саблей. Пока ещё не обнажённой. Но вид у него очень решительный.
— Князь Сабуров? — Спросил, без преамбул.
— Всё верно, — ответил, поднимаясь и вылавливая неожиданное уважение в его серых глазах, которые он устремил на пурпурную ленту.
— Ваше высочество, за вами прислала принцесса.
— Да, конечно, — ответил с холодеющей грудью.
Ну вот и всё.
— Мы идём на улицу? — Удивился, когда понял, что гусар ведёт не в основной зал.
— София Николаевна ждёт вас в саду Роз, это западная часть парка, — произнёс учтиво.
— Простите, сударь, вы хотели сказать, Анастасия Николаевна?
— Нет, за вами послала именно София, — уточнил гвардеец, вызвав моё замешательство.
То есть Мастер пока отменяется?
Выдохнул с облегчением, осознавая, что имею ещё немного времени. А следом насторожился. Что нужно той, кого даже не знаю⁈ София была же с принцем Британии. Император её едва ли не сосватал. А может уже и договорился о династическом барке.
Вероятно, у неё появилось ко мне некое поручение.
Несмотря на то, что уже второй час ночи пошёл, в освещённом парке оживлённо. Огней разноцветных по кронам деревьев, что звёзд на небе, фонтаны журчат то в левое ухо, то в правое. Наряду с гуляющими немногочисленными гостями, творится какая–то беготня на втором плане: на соседних улочках, за клумбами и беседками. Похоже, кому–то нечем заняться настолько, что они решили играть в догонялки, а потом спать до обеда.
Ближе к саду Роз гостей всё меньше, как и шума от них. А в нём и вовсе нет посторонних. Оно и понятно, сад примыкает к берегу и обрамлён заборчиком, у калитки стоят два гвардейца, и никого не пускают.
Застал её среди сотен различных сортов роз, в голубом свете фонарей на лавке в паре метров от открытой воды, куда спустился по ступенькам. Никаких гвардейцев поблизости и слуг. Даже сопровождающий молча ретировался, вероятно, заранее получив указания.
София живенько поднялась, когда подошёл, и качественно исполнила реверанс, хотя и не должна. Это вышло очень мило, но насторожило ещё больше.
В ответ я поприветствовал монаршую особу с поклоном головы, при этом не сумел сдержать ответной улыбки. Ибо девочка в своём шикарном платье цвета морской волны одарила меня очаровательным сиянием и ослепила большими, обворожительными голубыми глазами, глубина которых сразу поразила воображение.
Когда она вдруг посерьёзнела, то стала ещё краше. Тонкие черты наряду с приподнятой сочной верхней губой, обнажающей белые зубки, и несколько диким взглядом сшибают наповал.
Едва сдержал неконтролируемый порыв нежности, который опасно может перерасти в безумие, страсть, а вдруг и любовь.
О чём думаю!
Я слишком много выпил… и этот ангелочек сейчас для меня, как крупнокалиберная артиллерия в упор. От залпа не устоять.
Определённо повезло принцу, если, конечно, она не страдает скверностью характера.
А я, наверное… как и Агни, вижу всё–таки человека в комплексе: внешность плюс поступки.
И такой человек в сердце.
А прочее — влюблённость, желание. Оно не в сердце, а кое–где пониже. Нужно просто различать. И ни в коем случае не перепутать.
— Вы несчастны, — первое, что сказала.
Ангельский голос, ласкающий слух, чертовски приятный. Но сами слова вышли, будто изо рта самого дьявола.
При этом София продолжила изучать меня с неким восторгом.
А я в полной мере осознаю, что мы действительно одни. Без посторонних оценивающих взоров. Подальше от суеты и сплетен.
— С чего вы взяли, ваше высочество? — Спрашиваю, не пряча взгляда, а изучая в ответ. Удивительно, но её нежная шея и не вульгарно открытая грудь совершенно свободна от украшений. Лишь тоненькая золотая цепочка виднеется.
— Можно просто София, — прочирикала уводя, наконец, свой милый взор в сторону светлой от фонарей водной глади у берега. — Вы словно серый железный цветок на красочной поляне прочей пестроты, который не желает казаться лучше, чем он есть. Скорее, он прячется.
С этими словами она проходит мимо меня в опасной близости, и идёт к тонким перилам у воды левее небольшого пирса, где я увидел несколько прогулочных лодок. Но любоваться ими стало бы сущей глупостью, когда можно насладиться изяществом фигурки молодей принцессы с тыльной стороны совершенно безнаказанно.
— Прошу прощение, но к чему вы это? — Спросил и, проявив такт, последовал её примеру, встав на дистанции в несколько метров от девушки.
Забавно, она такая крохотная, что перила ей по грудь.
Как только сделал это, она посмотрела на меня с неким удивлением и одарила очередной порцией очарования. Нет, определённо, она умеет подавать себя, своё лицо. Свой безупречный образ.
Отвернулась, опустила голову. И ответила негромко, с грустью.
— Они все красивы, благоухают. Но они так уязвимы. Их можно легко состричь косой, тогда увядание неизбежно. Но об вас коса сломается. Однако станет видно, насколько вы сильны и стойки.
Замолчала. И я молчу, не зная, что и сказать.
— Польщён, ваше высочество, — ответил всё же.
— София.
— Простите.
Посмотрела вновь с улыбкой.
— Вы верно думаете, Андрей… я ведь могу вас звать так? Пока мы вдвоём.
— Да, София.
— Вы верно думаете, Андрей, почему я сейчас одна, — продолжила свою мысль, уставившись на водную гладь.
— Да, вы были с сэром Уильямом весь вечер.
— Он принц Британии, лучшая партия для нас, — начинает с иронией. — Сильный, манерный, вероятно, умный и начитанный. Безусловно красивый, а уж тем более богатый и совершенно уверенный, что ему завещана власть. Но он просто цветок с поляны, Андрей. Пусть самый яркий, с толстым и стойким стеблем, крупными листами и глубокими корнями. Пусть его окружают сотни, тысячи менее ярких цветков защитников. Но они все просто цветы, которые можно срезать косой.
Снова пауза. София, похоже, чем–то расстроена. Возможно, разочарована.
И это совсем непорядок. А мне самому, быть может последние часы своей жизни уж совсем не хочется проводить в грусти и печали. Особенно, когда выпала честь пообщаться с самой завидной красавицей Империи и узнать, чем же она дышит. Да и просто провести время в интересном обществе.
— А хотите, анекдот расскажу? — Не знаю, почему взбрело в голову это ляпнуть.
— А расскажите, Андрей, — говорит и смотрит с азартом, несколько смущая.
Но я включаю бравого гусара:
— Идут две крестьянки с сенокоса, мимо проносится всадник. Одна другой: глянь–ка, что за чертовщина всадник без головы. А вторая ей в ответ: ой, подруга, ты бы косу на другое плечо переложила.
Секунды три София смотрит с недоумением. А затем начинает заливисто смеяться.
Улыбаюсь и сам. А затем она вдруг заявляет:
— Ещё!
— Простите, София, но дальше только пошлые. В эскадроне гусарском других не рассказывают.
— Думаете, напугали? — Усмехнулась. — Смутить меня не так просто, господин гусар.
— Уверены?
— Так точно, — отчеканила по–военному.
Продираю горло и выдаю:
— Гусары ворвались в деревню настолько стремительно, что Марфа до сих пор думает, что отдалась облаку пыли.
София секунду на меня смотрит. Взгляд становится испуганным, а румяные прежде щёки розовеют.
Смех девичий вырывается изнутри, но на этот раз она закрывает ротик ладошкой в белой шёлковой перчатке и отворачивается.
— Вы превзошли мои ожидания, — призналась с хрипотцой и всё же рассмеялась.
Тактично дождался её молчания. Но затем она спросила, продолжая прятать лицо:
— А скажите, гусары действительно так любвеобильны?
— Я в гусарском полку лишь несколько месяцев, могу судить только по рассказам сослуживцев.
— То есть, вы не врывались ни в какие деревни? — Выпалила и снова рассмеялась уже гадко.
Понятно, что подколоть попыталась.
Позади шорох, слуга немолодой с подносом пришёл. Услужливо поставил на столик и встал статуей с полотенцем поперёк предплечья.
София посерьёзнела. По виду выразила недовольство, которое сняло всякую уверенность с лакея.
— А вы, как гусар, умеете справляться с бутылками? — Спросила меня негромко.
— Двумя способами, — выдал, набираясь азарта.
Надо признать, младшая принцесса заряжает эмоциями до отказа. И хочется ещё, как наркотика зависимому от опиума.
— Оставьте нас, — скомандовала лакею негромко, но, тем не менее, с выраженной надменностью. Которая отрезвила и меня.
Слуга с ужасом в глазах откланялся и поспешил прочь, спотыкаясь.
— Двумя способами? А как открыть иным, позвольте спросить? — Поинтересовалась будто совершенно другая. Милая, светлая, прекрасная.
Но меня уже не обманешь.
И она это поняла, по взгляду видно, что спохватилась. Но я невозмутимо отвечаю:
— Саблей можно горлышко срубить.
— Вот как? — Ахнула. — Но тогда стекло попадёт в напиток.
— Если сабля достаточно острая, не попадёт.
— Тогда и рука должна быть достаточно сильна, а удар быстрым, — дополнила принцесса, продолжая смотреть исподлобья, и закусила нижнюю губу.
Вызывая у меня неожиданный жар.
— Вы позволите? — Спрашиваю и спешу к столику, лишь бы скорее избавиться от наваждения.
— Всё, что угодно, сударь, — выдала в спину игриво и поинтересовалась: — а в каком вы звании, Андрей?
— Поручик, получил досрочно, — отвечаю. — Какое вино предпочитаете?
— Все три — моё любимое. Выберите на ваш вкус.
Беру первую попавшуюся бутылку. Штопор предусмотрительно оставлен, иначе бы пришлось применить третий способ с выдавливанием пробки. Самый грязный, не для принцесс такой уж точно.
Откупориваю тару с красной жидкостью, разливаю по дорогущим хрустальным бокалам, каких на празднике и в помине не было. Принцесса наблюдает за процессом с лёгкой улыбкой.
Подхожу, подавая бокал.
— Благодарю вас, сударь, — говорит снова кокетливо и дальше, поднимая бокал, предлагает тост: — за дружбу?
Что бы это значило?
— За дружбу, — соглашаюсь с юной леди.
Отпиваю половину. София примерно треть.
— Расскажите, как заслужили награду, — интересуется, поглядывая то на меня, то на Пурпурную ленту.
— Ничего особенного, полез в самоубийственную атаку на Синего оргалида. Отвлёк гада от меха–гвардейцев и вашей сестры Анастасии. Вот и все заслуги.
София нахмурилась и, отступив, снова повернулась к воде.
— Расскажите, каковы они… эти оргалиды.
— А вы не видели никогда?
— Не доводилось. Лишь раз, когда гостила во французском городе Марсель, нас попросили спуститься в подвал дворца в преддверье опасности. А потом я видела куски обгорелых тел французских солдат. На всю жизнь запомнила. Тогда был и подавно не Синий. Обычные белые оргалиды. Дюжина, может, больше.
— Но французы справились.
— Им помогли два мехара, которые были в сопровождении. Тогда я испытала странное чувство вины. Вместо благодарности люди кричали, что это мы накликали на них беду. Больше я в Марсель не приезжала.
Пристроился сбоку. София посмотрела на меня грустно.
— Оргалиды, они… — начал отвечать, запнулся, пытаясь подавить внезапный порыв ярости. — Твари величиной от двух до десяти метров, имеют облик земных животных, иногда полностью, иногда частично. В общем, изгаляются, как могут. При этом есть две общие черты. Первая: у них много глаз, всегда больше двух, иногда несколько дюжин. И вторая: вся шкура в ледяных осколках, которые крошатся по любому поводу. Но обольщаться не стоит, этот лёд обжигает сильнее огня. Пусть и не сразу. Вернее, крупные куски не сразу, а мелкая крошка может зажарить почти мгновенно. Монстры рвутся убивать, как полоумные, лезут прямо под пулемёты, пушки, через здания, деревья и своих же сородичей. Их ничто не может остановить. Будто смысл их существования погубить как можно больше людей.
— Остановитесь, — перебила принцесса, задышав часто.
— Простите, я напугал вас.
— В вашем голосе столько ожесточённость и ненависти, меня страшит это больше, чем суть, — призналась. — Но вы рассказываете о них лучше всякого мехавода. Хотя служите в гусарском полку простым кавалеристом.
— Они погубили всю мою семью. Я ненавижу их сильнее любого мехавода.
— Охотно верю, и мне жаль, что с вами случилась такая беда.
Ничего не ответил. Минуты три мы помолчали. А затем София заговорила вновь.
— Вы прибыли из Владивостока, — произнесла уже умиротворённо.
— Да.
— Никогда не была там. Каков он, ваш родной город?
Хотел спросить «до или после атак оргалидов». Но придержал язык.
— Красивый, особенно осенью. Нет ни одного места на земле, где осень красивее, — ответил, как чувствую.
— Я знаю, что там война, — выдала с укором. — Но вы молчите.
— А что сказать? Мне совестно, что я здесь.
— Как интересно, — буркнула себе под нос, отвернувшись. И полностью допив, передала бокал обратно. — Больше не хочу, спасибо.
Обогнала меня и уселась на лавку демонстративно с края, уступая мне вторую половину. Шелест платья отразился весьма… вульгарными мыслями.
Пока иду, наблюдает с серьёзным видом. Будто пытается что–то высмотреть. Сейчас выглядит, как декоративная кукла. Слишком красивая, чтобы быть настоящей. Молодой пытливый ум. Какому, похоже, нечего почерпнуть у придворных лизоблюдов.
— Вы позволите? — Спрашиваю, приблизившись.
— Прошу, — отвечает важно, а когда присаживаюсь, спрашивает неожиданно: — почему же вы отказали моей сестре?
Чуть вином не поперхнулся. Нет, всё же кашлянул разок сдержанно, а следом и продрал горло. Посмотрел на неё в пол–оборота. Ответила застенчивым взглядом. Ох уж эти глазища, в которых не заметишь, как утонешь. И не поймёшь, в какой момент потерял голову.
— Отказал в чём, простите?
— То есть не отказывали? — Переспросила с нотками иронии.
— Если вы о нашей сцене в зале приёмов, это не то, о чём вероятно многие подумали.
— Вот как? Мне передали, что она даже заплакала. Подумать только, гроза меха–гвардии пустила слезу на людях. Наша железная неприступная леди вдруг растаяла.
Похоже на обиду маленькой девочки, которая со старшей сестрой чего–то не поделила в прошлом. Но вмешиваться в их конфликт не хочется, как и допытываться по поводу отношений. Это же императорская семья.
— Андрей, вы ведь скажете мне, что между вами произошло? — Надавила София уже капризно.
Неужели по этой причине она и заинтересовалась мной? Выяснить, что нас связывает со старшей сестрой или отобрать у неё мужчину, если бы так вышло, что Небесная была бы ко мне неравнодушна.
Хотелось мне промолчать. Но этот умоляющий взгляд.
— Она боится потерять лучшего меха–гвардейца и просила помощи, — ответил.
— Всего–то.
— А вы думали, между нами что–то иное?
— Забудьте, — бросила, отвернувшись.
— Между нами сдержанная ненависть, — признался.
— Хм, вероятно, по этой причине Анастасия и не вручила вам награду сама, — заключила София с нотками злорадства.
Поднялся, не желая говорить об этом. И не давая повода зацепиться за эту мысль, дабы не вылилось всё во вред для Владивостока.
— Уже уходите? — Ахнула, взглянув на меня с тревогой.
— Вы ведь выяснили всё, что хотели. Позвольте, ваше высочество, отбыть на сон.
Надулась.
— Оставите девушку одну в третий час ночи? — Укорила, продолжив капризничать.
— Ваши гвардейцы с удовольствием составят вам компанию, — парировал.
— Не хочу никаких гвардейцев, — ответила и поднялась. — Вы меня проводите до покоев.
Прозвучало, как приказ. Сделал приглашающий жест в сторону выхода, никак не прокомментировав.
София сдержанно улыбнулась и подцепилась за локоть сама.
— Вы же не возражаете, Андрей? — Спросила снова кокетливо.
— Как можно, ваше высочество.
— Вы обиделись на меня, — заключила, когда двинулись.
— С чего вы взяли?
— Упорно не называете по имени.
— Никаких обид, София, — ответил мягко. — Гусары не обижаются на барышень.
— Потому что барышни им стремительно отдаются? — Выпалила и захихикала.
Похоже, данная тема вышла заразительной для молодой особы, ведущей в основном светские беседы.
На такую шутку я промолчал, хотя подмывало добавить жару.
Когда вышли в парк, со всех сторон стянулась гвардия и пошла за нами хвостом на расстоянии шагов десяти. Восемь вооружённых бойцов и столько же слуг. Наверное, по этой причине принцесса стала говоришь ещё тише.
— А скажите, Андрей, вы считаете мою сестру красивой? — Пошли вопросы обескураживающие.
— Это неловкий для меня вопрос. Но при всех наших разногласиях, считаю её вполне привлекательной девушкой.
— А меня, считаете красивой?
— Определённо самой красивой на этом балу, — ответил по–гусарски.
Чувствую, что заулыбалась, хоть на неё и не смотрю.
Немного помолчали, шествуя неторопливо в сторону незнакомого мне крыла дворца. А затем я слышу от принцессы:
— Желаю услышать ещё непристойных гусарских шуток.
— Анекдотов.
— Как угодно, не томите.
Рассказал несколько. София давится от смеха, еле сдерживаясь, чтобы не ржать, как лошадь. На третьей она попросила пощады. Обернулся назад, где гвардейцы идут за нами хвостом, и выловил зависть во взглядах.
Дальше пошли признания со стороны принцессы, которая потянула меня теперь в противоположную сторону острова.
— Знаете, Андрей, я в вас совсем не ошиблась. Вы подкупаете тем, что не пытаетесь кому–то понравиться. Ни меня, ни сестру вы не облизали с ног до головы, как это делают все прочие. Вы даже осмелились ответить моему отцу прямо, показав окружающим насколько они слабы. И насколько сильны вы.
— Железный цветок, — усмехнулся.
— Это метафора, — произнесла с нотками обиды. — Вы же всё поняли.
— Да, София, я всё понял.
Как оказалось коварство принцессы не знает границ. Она вывела меня к беседке, стоящей на воде, на противоположном берегу острова, где за отрытым костром угрюмо сидят люди.
— Я полагал, что провожаю вас до покоев, — укорил, рассмотрев синие офицерские мундиры.
— Смелое предположение, — произнесла София кокетливо и добавила неожиданно участливо: — подумала, что люди близкие по духу будут вам в радость.
Возможно, она была бы и права. Но среди семи офицеров меха–гвардии я вижу и Олега Румянцева.
Вот так встреча!
Которой ждал при других обстоятельствах. А теперь тут целая стая его дружков. При мне же принцесса, и перед ней не хочется становиться зверем.
Но София ведёт уверенно прямиком к пилотам, большую часть которых я вижу впервые. Все от капитанов и выше. Матёрые на вид. И один Олег пусть и в форме, как прежде, но кажется, что она ему стала велика. Да ещё и трость при нём, на которую он тяжело опирается, поднимаясь с остальными, когда мы подходим.
У всех офицеров на руках кольца светятся эрением. Лишь у Румянцева нет ничего. И я искренне сожалею об этом.
Все приветствуют принцессу с поклоном. А взгляды такие ошалелые и удивлённые, что даже смешно. Ведь София продолжает держаться за мой локоть.
Олег единственный, кто смотрит иначе. Будто злорадствует. Мол, хорошо ты приспособился, но это ненадолго. Лицо его осунулось, а осанка пропала
— Андрей Константинович Сабуров, — представляет меня София и добавляет сногсшибательное. — Очаровательный гусар, покоривший моё сердце.
После такого заявления у Румянцев задёргалась щека. Сколько же в нём злости…
— Прошу вас, ваше императорское высочество, присоединяйтесь к нашему столу, — засуетился седой и поджарый подполковник с двумя пурпурными лентами на синем мундире мехавода. Похоже, он здесь старший.
— Я привела вам соратника, но сама не останусь, — прочирикала принцесса с лучезарной улыбкой, которая тут же очаровала почти всех.
Кроме моего оппонента, который сразу и ответил:
— Простите моё невежество…
— Олег Сергеевич, — прорычал на него подполковник, сразу перебив. Надо же, о своей ненависти раненный зверь давно всем разболтал.
— Господин Сабуров нам не соратник, — не слушая его, продолжил свою мысль Олег.
— Вот как? — Ахнула София и дальше сказала с нажимом: — отчего же вы так злы на него? Интересно послушать.
— Ваше высочество, это дело двух мужчин, — вмешался я.
— Мне посчастливилось нелестно отозваться о князе Сабурове и его покойном отце, имея на то все основания, — доложил всё же Румянцев, кривясь. — И господин Сабуров вызвал меня на дуэль, которая не состоялась, потому что я выполнял свой долг. К тому же мы были не равны. Однако всё изменилось, и я готов ответить сейчас.
— Выбирайте оружие, — бросил я в ответ, понимая, что мнения своего он не изменил.
— Револьверы, — ответил Олег хищно.
— Время? Место?
— Сегодня, пятого августа. Девять утра, времени хватит, чтобы нам обоим протрезветь. На пристани в сторону Листвянки будет ждать лодка. Здесь стрелять запрещено, а на том берегу всё будет подготовлено, я распоряжусь.
— Я прибуду, как условились, — ответил ему, глаз не сводя.
— Что ж, вот и славно, — выпалила София совершенно спокойно. — А теперь всё же проводите меня, Андрей.
Метров сорок мы прошлись ещё вместе по набережной, пока не скрылись из виду. А затем углубились обратно в парк. Всю дорогу принцесса молчит. Да и я думаю о своём. У парадного входа в огромное крыло, София отпустила мою руку и развернулась ко мне лицом, давая понять, что мне пора с ней прощаться.
Её грусть передалась и мне.
— В детстве я любила Олега всем сердцем, — призналась вдруг тихо. — И он был ко мне неравнодушен, всегда чувствовала. Писал мне стихи и дарил цветы, когда мог тайком. Он на своём мехаре сопровождал меня в Европе каждый раз. А теперь это совершенно другой человек. И не потому, что стал калекой телом. Покалечилась его душа.
Вздыхает. В глазах столько чувственности.
— Я не стану чинить преград вашему делу чести, — добавила. — Но мне искренне будет жаль, если вы убьёте его. Но больше расстроюсь, если случится что–то с вами.
Молчу, увидев новую сторону принцессы, которая теперь не кажется мне таким уж ребёнком. Смотрит в ответ своими глазищами, а затем продолжает несколько странно:
— Моя сестра могла подойти к Мастеру, он умеет исцелять любой недуг. Но она не стала просить за Олега, своего лучшего меха–гвардейца. Не стану и я.
— А что он может, ваш Мастер? — Спросил, уже не выдержав.
— Григорий Ефимович — наш волшебник, он может многое, — ответила с восторгом и дальше капризно. — Всё, идите. С вами сложно расстаться.
— С вами тоже, София, — озвучил скорее, как комплимент.
Руку подала, шокировав этим неожиданным жестом.
— Я рада, что узнала вас, Андрей Сабуров. Непокорный и гордый князь Владивостока.
Поднёс свою ладонь снизу, едва коснувшись нежной кожи. Ухватив мою руку, сжала крепенько, ротик приоткрыв. И отпустила первой.
Особое удовольствие от новых ощущений, приправленное встречным взглядом разожгло что–то внутри меня. Как же легко понять утверждение других, что София способна растопить любое сердце.
Развернулась тоже первой. И двинулась по ступенькам, не оборачиваясь.
Пока стою, провожая принцессу взглядом, все гвардейцы сопровождения проходят мимо меня за ней следом, кроме одного.
Некрупный, лет сорока на вид мужчина, встал вплотную ко мне сбоку и прошептал едва ли не в ухо:
— Господин Сабуров, тронете её ещё хоть раз, и я отсеку вам руку.
Сказал и поспешил за всеми.
— К вашим услугам, сударь, — бросил ему в след с нескрываемой иронией. Мужчина замер на полушаге, вероятно в сомнениях, но всё же пошёл дальше, ничего не ответив.
Уверен, это лучшие фехтовальщики столицы, возможно, лучшие стрелки и отличные смелые воины, каждый из которых влюблён в принцессу беззаветно.
Но как же они жалки в таком служении.
Вроде ночь, но облака посветлели ещё до того, как я добрался до гостевого крыла. Мне вдруг стало горько от того, что этот рассвет может оказаться для меня последним. Так или иначе. Нет, я не страшусь смерти.
Скорее того, что не успею ничего сделать для Агнессы, если проиграю.
Чёртовы принципы.
Иркутская область. Листвянка. Место дуэли.
6 августа 1905 года по старому календарю. Воскресенье.
9:44 по местному времени.
Рано утром разыскал Михаила и попросил быть моим секундантом. Имея отряд слуг, это не сложно.
На двух заранее подготовленных лодках мы целой группой мужчин прибыли в город. А оттуда стали подниматься в гору по прогулочной дорожке, устланной досками из добротного дерева.
Как и ожидалось, мой оппонент выбрал безлюдное место. Площадку в низине, обрамлённую с двух сторон холмами, а с других двух — рощами. Вот только добираться до неё ему оказалось нелегко. Поначалу я шёл с Михаилом позади Олега и его группы поддержки из числа офицеров гвардии. Но когда он начал сдавать, мне пришлось обогнать их.
Тогда–то я впервые и заметил, что вместо левой ноги под штаниной у него деревянный протез до самого колена.
Олег в секунданты выбрал вчерашнего подполковника. Пока оба секунданта разбирались между собой, о чём–то споря, на вершине показалась целая делегация из людей, которых мы не ждали.
И без того в беспокойной груди похолодело, когда подумал, что нас могут арестовать «именем императора» ещё до начала дуэли. Несмотря на утреннее волнение и бессонницу я настроился отстаивать свою честь до конца.
Принцесса София прибыла к месту действа со своими гвардейцами, но пока она медлила, чтобы спуститься, её обогнала старшая сестра!
Небесная в своей гвардейской облегающей форме спустилась на площадку, как ураган и стала расстреливать всех присутствующих уничтожающим взглядом синих глаз.
Следом, будто оползень, потекла целая толпа беспокойных барышень. Наталья Брусилова, Екатерина Строганова и Татьяна Румянцева! А с ними охающие фрейлины и суетящиеся на ровном месте слуги.
Я мысленно схватился за голову, как, видимо, и мой противник.
Всё утро он не смотрел мне в глаза, бледный, дёрганный, беспокойный. Даже поздоровались мы сдержанно и мирно, без всякой злости с его стороны.
Мы настолько оторопели, что не сразу решились выразить своё почтение старшей принцессе. Да и не нужно было. Чуть помедлив, Анастасия Николаевна одарила меня озадаченным взглядом и, накинувшись на Олега, стоящего от меня в десяти метрах, стала его тихо отчитывать.
Интерес её понятен. Она хочет, чтобы я предстал перед Мастером прежде, чем умру. Поддавшись уговорам, Олег спасет не меня, а судьбу Агнессы, своей бывшей соратницы, которая ему вряд ли безразлична даже сейчас.
Судя по скорой реакции моего оппонента, он Небесную не послушал.
Совершенно игнорируя меня, Татьяна Румянцева следом двинулась к брату. Рассмотрел её украдкой, и сердце взвыло. Как вновь растревоженная глубокая старая рана, отозвалось внутри тоской и болью. Почему же думал, что больше не люблю её? Противно от себя самого, от противоречивых ощущений. Потому что любовь не умерла, я это понял.
И вот мне уже стыдно от осознания истинных причин моих порывов.
Ведь это ради неё я сменил потёртый китель отца на богатый праздный костюм, ради неё я подкрепил себя богатствами и славой. Ради неё чувствую себя князем, который может ей что–то дать. Ради неё коплю в себе силу, с которой могу защитить от любого зла.
Но она даже не смотрит на меня, будто это её насмешка.
Мне сложно понять себя самого, я запутался. Осознаю это, когда чувствую её рядом.
На этом поле предстоящего боя все прочие очаровательные лица не важны. Свет падает только на встревоженный и прекрасный лик Татьяны. И если она всё ещё не ненавидит меня. То только потому, что надеется на выстрел брата.
И мне хочется её ненависти. Только тогда потеряю всякую надежду, которая рвётся из меня, как живая, вопреки здравому смыслу. Знаю, сердцу не прикажешь.
Если мне предстоит выбор, я с горечью вырву хоть руками из груди клок той части, где живёт Татьяна.
Подавив растерянность и чувства, я с лёгкой улыбкой и сдержанностью встречаю Наталью и Екатерину, чуть отстав, спешит и муж Екатерины граф Киселёв. Девушки едва успевают растерянно поздороваться, им приходится расступиться, потому что София тоже спешит ко мне.
Встревоженная, очаровательная, ещё более лучезарная в утреннем солнечном свете она — прекрасный повод, чтобы отвлечься мыслями. Неприкосновенностью своей манящая дева. Теперь я разобрался в своих чувствах хотя бы к ней, и понимаю, что желаю ею страстно обладать. Но не более.
Хотя и такое видится чем–то непомерно диким.
Но таким сладким в контраст горькому ожиданию смерти.
Поприветствовал её первым.
— Не ожидали меня увидеть, Андрей? — Спросила мягко, подступая совсем близко.
Да так, что я ощутил рычание её гвардейцев, исходящее из самого нутра. Если бы не вчерашняя угроза одного, они бы до сих казались мне простыми марионетками. Но я ошибался, это церберы.
Которых перекашивает, когда София вновь подаёт мне руку. Подаю в ответ, сжимает. Невинный на первый взгляд жест, который подзаряжает нас обоих.
— Очень приятная неожиданность, ваше высочество, — отвечаю галантно.
— Верю в вашу победу, — прошептала, глядя снизу вверх и закусывая сочную вздёрнутую губёшку.
Каков же стимул на подвиг!
Но всё до кучи. Вероятно, не получив от брата желаемого, Татьяна Румянцева спешит ко мне, и уже на подходе от неё раздаётся:
— Андрей Константинович, вероятно, вы не получали моего письма. Но я молю вас вновь, как здравомыслящего человека. Остановите эту бессмысленную дуэль.
— И как же ему её остановить, позвольте спросить, леди Румянцева? — Вмешалась София, повернувшись к ней лишь головой.
— Ему всего–то нужно извиниться. Сударь, вы же можете…
Не могу… выдержать этот взгляд. Он разгоняет моё сердце и смягчает его против моей воли. Аргументов много, но нет сил ей ответить. Зато они есть у принцессы:
— Покиньте площадку, леди Румянцева.
Тихо, но угрожающе.
— Хотите, встану пред вами на колени, — раздалось уже бесцветное.
И у меня ёкнуло в груди. Сжал зубы, возненавидев её брата ещё больше. За то, что он позволил ей так унижаться. За то, что стал причиной её боли.
Пришлось отвернуться, чтобы не видеть её слёз. Тихие всхлипы стали удаляться, потому что один из гвардейцев повёл её прочь.
Тем временем, будто здесь никого постороннего нет, секунданты начали отмерять расстояния барьеров и чертить палками, втыкая их в землю.
Небесная выругалась громко почему–то на всех своих меха–гвардейцев, присутствующих здесь, и двинула вверх на пригорок. Могу лишь предполагать, что именно из–за Софии, не стала подходить ко мне.
— Время господа! — Раздалось от Олега неожиданно жёсткое.
И в груди похолодело.
— Дуэлянты, на середину! — Объявил подполковник, поднимая на руки коробку. — А всех посторонних попрошу подняться с площадки или хотя бы уйти с линии огня.
Иду спешно к центру, желая быстрее покончить с этим. Вот почему дуэли стараются проводить без посторонних, и уж тем более без женщин. Потому что они душу рвут.
И без родителей! Наверху показался взмыленный отец Олега, граф Румянцев. Запыхавшийся старик, спотыкаясь, рванул к нам с криками:
— Одумайся сын!! Ты не прав!! Будь мужчиной, признай это!!
Но его придержали гвардейцы Софии на полпути и слуги. А сам Олег даже внимания не обратил на отца, будто его здесь и нет. Зато к графу подскочила Татьяна и стала рыдать ему прямо в китель, будто они уже родственника потеряли.
К чёрту все эти сопли. Мой мир сузился до коробки с пистолетами.
Только сейчас осознал, что очень мало тренировался в стрельбе.
— Протокол встречи, подпишите согласие, господа, — сует мне листочек Михаил, подложив под него папку.
Расписываюсь, не глядя, но успеваю уловить, что Олег свою подпись уже поставил.
— В барабанах по шесть патронов, — говорит второй секундант. — Оружие проверено, слово чести. Стреляете по очереди, но начать может любой. Стрелять на ходу нельзя. Желающий выстрелить должен остановиться, поднять пистолет и демонстративно прицелиться. После выстрела вне зависимости от результата он должен остаться на том же месте. Тот, кто стреляет вторым, имеет право подойти к самому последнему барьеру, и выстрелить в неподвижного оппонента. Раненый имеет право стрелять…
Секундант чеканит правила дуэли от начала и до конца, хотя мы оба их знаем.
— Перед началом дуэли я должен спросить, — начинает Михаил с надеждой во взгляде и дрожью в голосе. — Желает ли кто–то из участников обойтись без кровопролития и уступить. Желает ли кто–то извиниться?
— Нет, — бросает Олег нетерпеливо и скалится.
Теперь все смотрят на меня. Мне хочется так же ответить, но я даю ему шанс одуматься:
— Честь отца и его память — это самое дорогое, что есть у мужчины, — говорю негромко, но думаю, что слышат все. — Я знаю, что вы понимаете меня, товарищ штабс–капитан. Как и то, что выхода у меня нет. Однако, сударь, он есть у вас, ибо я не оскорбил ни вас, ни ваших близких. Если извинитесь, конфликт будет исчерпан.
Две секунды длится пауза. Олег смотрит на меня с ненавистью. А я в ответ просто рассматриваю его и пытаюсь понять, что же им движет.
— Мне не за что извиняться, сударь, — бросил Румянцев и первым взял револьвер из коробки.
Когда беру оружие я, лишних уже нет на площадке.
— К барьеру, господа, — командует подполковник, тяжело вздохнув.
Олег развернулся первым и неуклюже поковылял, опираясь на трость, как дед, уже не заботясь о красивом шаге, как прежде.
Секунданты щедро намерили нам по пятьдесят шагов от центра до дальнего барьера. И по двадцать назад до ближайшего. Пятьдесят и тридцать метров между стрелками, если я пойду навстречу. Если после первых выстрелов оба промахнутся.
Секунданты громко отсчитывают шаги своих товарищей.
Иду, чувствуя на себе столько взглядов… наверное, легче было со знаменем и пропоротой ступнёй пройти торжественным маршем. Чем сейчас.
Встаю на линию, разворачиваюсь. Позиция в пол–оборота, как учили. Румянцев всё ещё ковыляет до своей черты, но вскоре тоже встаёт на позицию. С его стороны роща гуще. Надеюсь, там выставлено оцепление, чтобы случайный человек не словил пулю.
Ненависти к этому жалкому мужчине больше нет. Теперь в моих глазах он ещё больше скатился. Проскочила мысль, что хочу пристрелить его просто, как бесполезную, бешеную собаку.
Смотрит в ответ, щурится. Примеряется.
Смазывается его фигура, и время, будто замедляется, заглушая людские звуки. Острее осязается порыв ветра, что тревожит волоски на коже, в уши врывается шелест травы, следом листьев позади. Раздаётся далёкий протяжный гул от парохода, я словно там, вижу его, но в голове булькает, будто сижу в кабине меха под водой… Вырывает с пробуждением резкий крик нависшей над головой чайки.
Я снова здесь, пред своим противником. Он всё ещё держит револьвер опущенным.
Секунданты расходятся к центру и в стороны подальше с линии огня.
И вскоре раздаётся от подполковника:
— Начинайте!
Слышу, как одна фрейлина рухнула в обморок. Но никому до неё не оказалось дела.
Румянцев поднимает пистолет, пока я медлю. Что ж. Его выстрел первый. Я жду, пока он целится, вытянутая рука едва заметно колеблется, ствол оружия вырисовывает траекторию. Щурится, моргает, его подбородок начинает подрагивать. При этом рука, опирающаяся на трость, также дрожит, будто он вот–вот упадёт. Но нет!
Выстрел!
Грудь проморозило в тот же миг, но следом я услышал стук пули о ствол дерева за спиной, и сразу отлегло. Три женщины ахнули с пригорка. Поймал себя на мысли, что даже не дёрнулся, не дрогнул. Встал статуей. Наверное, потому что уже «стреляный казачок».
Никто из зрителей не говорит открыто. Но шепчутся между собой.
— Промахнулся… не попал… мимо…
Оппонент опускает пистолет и смотрит удручённо. Теперь моя очередь, товарищ штабс–капитан. И я поднимаю пистолет, отвожу курок и целюсь в сердце. Мушка–целик, всё, как учили. Рука моя твёрдая, цель никуда не уйдёт. Плавный спуск.
Жму на спусковой крючок. Медленно продавливаю его. И уже вижу, как Олег Румянцев дрожит всем своим телом. Вот же трус.
Выстрел!
Хитрец падает за секунду до этого! Рушится вниз с покосившейся трости. Пуля срывает лишь левый погон.
Татьяна завопила, как резанная, рот ей закрыл отец.
— Всё в порядке, промазал… — раздаётся в толпе. — Он сжульничал. Нет, просто не удержался.
Под гробовую тишину Олег поднимается лишь с третьего раза. Теперь не только я вижу, как он дрожит.
Встав на ноги, идёт на меня неспешно с кривой ухмылкой. После моего выстрела оппонент имеет право сократить дистанцию, чем и пользуется.
— Стойте, сударь! Барьер! — Кричит Михаил, когда Олег пересекает черту.
Он тут же встаёт, опомнившись, сделав лишний шаг.
— Андрей Константинович, вы вправе возразить! — Восклицает Михаил громко.
— Пусть стреляет! — Отвечаю ему и всем.
Свои десять метров он сократил, но это не сильно ему поможет. Если учесть, что пистолет в его вытянутой руке ходуном теперь ходит.
И, тем не менее, я затаил дыхание, когда почувствовал, как мой противник сжимает спусковой крючок.
Выстрел!
Пуля просвистела совсем рядом у уха. У меня даже волосы всколыхнулись. Надо же, я определённо недооценил его.
Выдыхаю. Больше нет желая медлить, иду к барьеру уверенной походкой, сокращая расстояние между нами ещё на десять метров. Поблажек не будет.
Прицеливаюсь под плач уже целой толпы дурных баб. Сейчас по–другому назвать их нельзя. Олег в моём прицеле дрожит весь и на ногах стоит едва–едва. Не желая больше попадаться на его уловки, опускаю револьвер чуть ниже, целясь в живот.
Выстрел!!
Пуля чётко врезается в мундир. И в первое мгновение кажется, что ничего не произошло. Но следом Олег сгибается и падает на бок. Штанина задирается, обнажая деревянный протез. Оппонент продолжает опираться на локоть, не желая умирать и сдаваться.
Со стороны зрителей истерия. Румянцева рвётся к брату, но кто–то придержал после слов моего противника.
— Позвольте! — Проревел Олег с болью. — У меня ещё есть право выстрела!!
Целится полулёжа. Не двигаюсь, чтобы достойно принять и этот выстрел.
Но его трясёт так, что равным поединок уже не назовёшь.
Олегу плевать. Он стреляет!! Пуля улетает куда–то вверх. Но на этом противник не останавливается! Жмёт на курок ещё, производя уже следующий!! Секунданты кричат о нарушении правил. А Олег выпускает весь барабан абы как. Завершается всё холостыми щелчками.
Осознав провал, Румянцев рушится на землю. Но продолжает держать револьвер в руке и смотреть на меня уже с безумием.
Он ещё жив. И я спешу к нему, не понимая, зачем это делаю. Просто ноги несут.
Успеваю вперёд всех, хочу зажать рану, чтобы он не терял больше крови. Но Олег бессильно отбивается, отмахиваясь револьвером. Хватаюсь за его оружие и ахаю.
Ледяное.
Отдёргиваюсь, как он огня, револьвер падает в сторону. Наши взгляды с Олегом встречаются. Я всё понял.
Вижу по губам, шепчет что–то бессильно.
Опускаюсь к нему. И слышу.
— Перед тем… перед тем, как отнять мою ногу оно сказало, что мстит за дурной язык. За память твоего отца… Сдохни, Сабуров, ты порождение ада.
Отшатнулся от него с накрывающим меня наглухо ужасом. Олег засмеялся гадко, а затем закашлял кровью. К нему подлетели люди.
А я сел на задницу и просто отполз, не чувствуя конечностей. Да и мира вокруг. От осознания истинных причин его гнева мурашками покрылось всё тело. И меня затрясло, как и Румянцева.
Потому что теперь знаю истинную причину его ненависти. Ведь всего–то стоит вспомнить строки:
Эту записку от «Леди Т. С.» передали как раз после нападения на остров Русский, когда покалеченного Олега Румянцева и повезли в столицу.
Анна Третьякова, ты решила расправиться с ним за меня? Я помню всплеск в воде, который услышали прохожие на набережной у Дома офицеров вечером 27–го мая, а затем в ужасе убежали.
Это была Ты. Нырнула к своему Фиолетовому.
И сейчас ты. Но не вздумай.
— Не вздумай!! — Рявкнул громко на всю округу. — Слышишь?!! Не вздумай!!
Михаил подскочил ко мне и обнял.
— Тише братец, всё хорошо. Ты защитил свою честь. Бог с ним уже, все всё видели. И все всё поняли. Остынь, успокойся. Я с тобой.
Быстро придя в себя, поднялся.
Какое–то время наблюдал, как четверо меха–гвардейцев поднимают в горку безвольное тело. И впитывал рыдания Татьяны Румянцевой, которую уже никто не сдерживал. Эти звуки терзали мою душу, но я держался.
Толпа потянулась за поверженным, и вскоре на площадке остался только я и Михаил.
Мы вернули оба револьвера в коробку, собрали все гильзы.
— Тебе нужно хорошенько выспаться, — посоветовал мой друг, когда стали подниматься. — А ещё почистить срочно рукав и штанину, пока кровь не въелась.
Ничего не отвечаю. Разговаривать вообще не хочется. Звучит всё это цинично.
Прежде я убивал монстров без пощады и сожаления. Купался в их крови и радовался мукам нелюдей. А человека… вот так осознанно. Ещё никогда до этой подлой, бессмысленной дуэли.
Циркачи прибудут сегодня вечером. Но теперь даже не знаю, как буду смотреть в глаза Агнессе, если посчастливится вновь.
Не могу представить, как буду пребывать на празднике во время беды, виновником которой стал.
Что мне делать.
Иркутская область. Листвянка. Императорский остров.
6 августа 1905 года по старому календарю. Воскресенье.
20:09 по местному времени.
За мной прислала София, чего никак не ожидал.
Всё более навязчивы стали мысли поскорее увидеться с Мастером и сдаться, получив по заслугам. Поэтому я уже попросил своего камердинера Ивету отыскать мне Небесную и попроситься на аудиенцию. С этим поручением женщина и пропала бесследно.
Младшая дочь императора встретила меня в парке всего с несколькими гвардейцами, двумя фрейлинами и двумя лакеями. Мужчины, среди которых и тот, кто угрожал оттяпать мне руку, смотрели на меня с уважением. Красивые, совершенно разного типажа молоденькие фрейлины, которых видел впервые, поглядывали с застенчивым интересом, а немолодые лакеи с испугом.
И только Софию, как ни в чём не бывало, явно переполнял восторг. Быть может напускной, иллюзий не питаю.
К вечеру она приодела бальное платье пурпурно–лавандового цвета, усыпанное сапфирами и бриллиантами, подчёркивая тем свой непоколебимый высочайший статус. Запрещённый для прочей знати к ношению цвет ей совсем не шёл, он отбирал всю нежность, с которой привык её видеть. Очень быстро привык.
Но, тем не менее, она не перестала очаровывать. Просто это очарование переменило облик с наивности её самой на наивность других, считающих её прежде простой капризной девочкой.
Она принцесса Российской империи, которая ко всему прочему положила на меня глаз.
— Не корите себя, вы провели дуэль достойно, — заявила София, цепляясь за мой локоть после моего приветствия, и потянула на прогулку.
Её ласкающий слух голосок с новой встречей показался ещё мелодичнее и слаще.
Сейчас она немного выше, вероятно, добавила каблук, чтобы подстроиться под меня.
— Я не жалею о том, что сделал, — отвечаю спокойно, вышагивая с ней по дорожке в неопределённом направлении.
— Вы беспокойны, я же вижу, — подметила, вздохнув.
— Это был мой дебют, только и всего.
— Вот как? Первая дуэль? — Ахнула и даже посмотрела на меня на ходу.
Ответил быстрым взглядом с кивком.
— Вы ни разу не вздрогнули, и я не увидела страха, — пояснила принцесса своё удивление.
— Пулемёт «Максим» грохочет пострашнее этих детских хлопушек, — выпалил. — А уж корабельные оружия или бомбы с дирижаблей долбят так, что забываешь своё имя.
— О, Господи, скажете тоже, — усмехнулась. — Как будто у нас кругом война, и враг у ворот столицы. Подумаешь, стычки у вас там в Приморье. Не уподобляйтесь Насте, с её драматизмом, и не наводите тень на плетень хотя бы в этот чудный праздничный вечер.
— Слушаюсь, ваше высочество.
— Ну вот, оскорбились.
— Даже и не думал, — ответил спокойно и поинтересовался: — А вы ведь тоже не побоялись выстрелов.
— Мне уже доводилось присутствовать на дуэлях, сегодня случился двадцать первый раз.
Хм… я больше, чем удивлён. София, оказывается, кровожадна.
— Любите, когда мужчины рискуют? — Спрашиваю с провокацией.
Принцесса вздохнула. И показалось даже, что она потеряла настроение из–за моего вопроса. Но ответ всё же последовал без укора:
— В дворцовом мире мало настоящего. В дуэлях же обнажается всё.
— Позвольте спросить, вы не знаете, в каком состоянии Олег Румянцев? — Поинтересовался, выдав в лоб.
— Нет, и знать не хочу, — бросила. — Все Румянцевы отбыли ещё до обеда с острова уже безвозвратно. Будьте любезны, Андрей, давайте сменим тему, вы меня утомляете.
Быстро же она потеряла терпение.
Быть может, увидела, как я смотрю на Татьяну, и всё поняла? После ночных расспросов о наших делах с Анастасией Николаевной можно предположить и такое.
— Слышала, вы жаждали увидеть цирковое представление, — начала София и в груди моей замерло сердце.
Вероятно, на этом острове от принцессы ничего не скроешь. Любое слово, сказанное, при любом слуге, судя по всему, стекается к ней.
Вот почему даже самые заядлые друзья здесь, разговаривая между собой вроде как наедине, очень хорошо и любвеобильно отзываются о монархах. У всех стен, деревьев и вероятно клумб этого острова есть уши.
Возможно, Софии доложили даже дословно наш разговор с Небесной. И она меня просто проверяла.
Мерзко.
Принцесса ведёт к большой площади, которая находится прямо в центре острова, между дворцом и скошенной пирамидой, у подножья которой можно рассмотреть сейчас лишь торчащие крылья мехаров.
Зря они их так оставляют. У самого берега, где легко скинуть машины на дно, куда пилот доплыть не сможет в случае тревоги. А если и сможет, то времени на это уйдёт у него немало. Скорее всего, машины прикреплены к чему–то. Очень хочется на это посмотреть.
Чуть отвлёкся. А впереди уже циркачи со своим представлением и целая толпа господ вокруг.
По расписанию начало мероприятий в девять вечера. Но под светом мощных высоких прожекторов уже всё в самом разгаре. Да и артистов не одна группа уж точно, слишком много выступающих по всей площади.
Извергают огни, жонглируют и кривляются под музыку и смех. Чтобы дойти до канатоходцев и акробатов нужно пробиться через целую армию гостей и слуг с подносами всякой еды и напитков.
Но гости впереди разлетаются, как растревоженные бабочки с клумбы цветов, уступая нам дорогу. По незнакомым мне лицам улыбки растекаются, как предсмертная агония, радостными приветствиями одаривают Софию и меня.
Вроде прогуливаемся, но я едва скрываю порывы потащить принцессу скорее к акробатам, где на конструкциях высотой метров в семь уже натянуты канаты и идёт представление. Сложно разглядеть издалека кто там из–за бликов фонарного света, но судя по самим элементам, Агнессы наверху ещё нет.
— О, акробаты, пойдёмте, пойдёмте, — комментирует София, вероятно чувствуя моё внимание.
Надеюсь, при этом не ощущая моего волнения.
Ангесса где–то здесь! Среди толпы аристократов не только Российской империи, всего мира.
Они улыбаются нам искусственными улыбками, но за это легко отыграются на беззащитных. Чувствую, что любимая в опасности, и мне всё сложнее держаться непринуждённым. Мне хочется бежать. И я ловлю себя на мысли, что уставился на канаты теперь уже неотрывно, даже пока идём до конструкций.
Именно по этой причине я не сразу замечаю возникшего перед нами сыщика Татищева. Который сейчас в розовом мундире дворцового гвардейца почему–то! С полковничьими погонами, вышитыми золотом.
Сердце задолбило бешено. Потому что сомнений больше не осталось, предприятие Зотова провалилось, не успев начаться!
А этот подлый хмырь ещё и ухмыляется, обнажив щедро белейшие зубы, на которые, видимо, не нарадуется.
— Моё почтение, ваше высочество, ваше сияние освещает Байкал, — говорит любезно, кланяясь, и мне: — сударь, какая неожиданная встреча. Думал, придётся тащить сюда вас силком. Но обстоятельства сложились, как должно.
Глаза зелёные впиваются в меня с явным чувством превосходства. Будто он обо мне знает больше, чем я думаю.
— Как всегда обходительны, Сергей Семёнович, — прочирикала София чересчур любезно. — Хотела похвастать своим новым спутником на балу, но, как оказалось, вы уже знакомы.
— Доброго вечера, — отвечаю сдержанно, но в мыслях уже эпизод, как его нос встречается с моим кулаком.
— Надо же какие у вас чистые столичные сапоги, — выпалил мужчина и рассмеялся.
Вот сука.
— Полно, ваш юмор понимают лишь избранные, товарищ полковник, — ответила София и добавила: — как, кстати, ваша служба в тайной полиции?
Твою дивизию…
— Ну что ж вы меня так легко раскрываете, — укорил мягко и с подхалимством, отступая в сторону принцессы и равняясь с нами.
— Вы же начальник, официальное лицо. С чем вас поздравляю, — говорит София, начиная движение.
— Ах да, столь неожиданное повышение, был вольный, а теперь, как птица в клетке. Отвечай за целый отдел. О! Признайтесь, София, это Андрей Константинович тянет вас к акробатам. Я заметил, что у него к ним особая страсть. Но увы, все самые лучшие уже выступили. К счастью, никто не пострадал.
— Было бы интереснее, если бы кто–то всё же разбился, — заявила София и подхихикнула себе под нос.
— Вот как? — Ахнул Татищев наигранно встревоженно.
— Да, на этом острове не хватает печали. Если бы не наш князь, умерла бы с тоски.
— Вы о драматичной дуэли? — Подхватил подлец. — Знаете, Андрей Константинович, вы слишком яркая личность, чтобы судьба позволила вам сгинуть. Победа была неизбежна.
— Вы бы замолчали, — не выдержал я.
— Весьма сложно, сударь, эмоции, знаете ли, рвутся наружу, — выпалил, усмехнувшись.
Принцесса демонстративно вздохнула. И псевдо–сыщик прикусил–таки язык, посерьёзнев.
Наконец, мы доходим до выступающих, но в душе моей смятение. Мысли, словно ледяная шрапнель о стену разносятся. Знатные гости, выражая почтение, расступаются, здороваясь, кланяясь и давая нам лучший обзор.
Но мне даже страшно поднять глаза наверх, потому что боюсь своим взглядом выдать её. И понимаю, что скорей нужно решить это всё, а не разгуливать по острову!
— Ваше высочество, у меня к вам просьба, — говорю сквозь музыку и гам.
— Да неужели, — выпалила София. — А я уж подумала, что такое время не наступит.
— Мне нужно встретиться с Мастером по срочному делу.
— Вот как? — Удивилась и на меня посмотрела пытливо. — С первым советником императора?
— Помогите мне, — едва ли не умоляю, глядя в ответ прямо. И вылавливая всеми фибрами, как злорадствует Татищев.
— Григорий Ефимович никого не принимает, — ответила важно и увела свой взгляд. — Он отказал моей сестре, а мне откажет и подавно. Что у вас к нему за дело, могу я узнать?
— Вероятно, вопрос жизни и смерти, — вмешался полковник, подавшись вперёд и посмотрев на меня с насмешкой. — Но вам не стоит беспокоиться о той самой проблеме, сударь.
Хочу придушить его.
— Как вам не стыдно секретничать при мне, господа офицеры, — укорила принцесса.
— Простите нам наше невежество, София, — поспешил ответить полковник за нас двоих.
— Ой, вы даже не раскаиваетесь, Сергей Семёнович, — ответила, щурясь, и бросила капризно: — и это лучшие циркачи? Два часа назад здесь было интереснее.
— О, вы про летающую приму, покорившую сердца столичных? — Поинтересовался Татищев с нотками издёвки, поглядывая на меня.
В груди похолодело. Я отчаянно попытался скрыть негодование и всё же посмотрел наверх.
Нет, её здесь нет. И они об этом знают. Похоже, оба.
Два часа назад? Почему? Что с моим буклетом не так? Меня намеренно ввели в заблуждение? Или перенесли выступление, в связи с новыми обстоятельствами, выманив её раньше?
Соберись. Возможно, они проверяют реакцию.
— Да, она великолепна, — согласилась София радостно. — Это чудеса, какие не подвластны простому смертному, надо признать, она вдохновила сегодня многих.
В голосе принцессы я уже не почувствовал ни невинности, ни очарования. Теперь она видится мне самой настоящей подрастающей змеёй. Которой за радость вмешаться во все дела своей старшей сестры.
Комментировать что–либо не вижу смысла. Похоже, надо мной просто потешаются.
Отчаянно хочется верить в обратное, но они знают об Агнессе. О том, что она здесь. А что если уже схвачена⁈
Чувство такое, будто дышать стало нечем от зловонья. Со всех сторон пытливые, противные от пестроты и безупречности аристократы, вылавливающие каждый пунктик на моём лице. Всё это под музыку, смех и всплески аплодисментов. Кажется, будто я сам стал цирковым актёром. Ведь самое интересное представление для них — это подле принцессы.
Мне хочется умолять её о помощи, мне хочется сдавить полковнику горло.
Со стороны пирамиды активно заиграл оркестр. Да так бахнуло вступление, что сердце чуть не упало вместе с циркачом с каната. Принцесса вдруг потянула меня туда, заявив капризно:
— Хочу танцевать!
Поддался, хотя пожелал вырваться и наброситься на ухмыляющегося Татищева. Полковник тайной полиции, да хоть генерал, я раздавлю его рожу голыми руками.
Впереди чуть ниже по спуску широкая аллея с низкими деревьями и навороченными коваными фонарями, ведущая прямиком к серой, железного вида пирамиде, где до самого верха тянется широкая белокаменная лестница, не сплошная лишь из–за более крупных ступеней, выполняющих роль площадок. А вверху целая смотровая, а с ней и маяк.
На пути к пирамиде, не доходя метров шестидесяти, обосновалась площадка вида гигантской неровной кляксы монолита цвета лунного камня, который выглядит, будто небрежно разлит. Пусть по границам не симметричный, но идеально гладкий. На нём уже начинают кружиться яркие пары под бодрую музыку. Оркестр из полсотни человек играет на компактной сцене в сторонке от неё.
Люди, зазываемые музыкой, надвигаются со всех сторон по дорожкам очень стремительно. И уже на подходе к площадке в груди ахает! Потому в толпе промелькнуло лицо Агнессы!
Она в белоснежном непышном платье, что в контраст исчерчено чёрными узорами декора. Необычно, вычурно, похоже на бунт. Таких здесь среди яркой поляны из тканей и блеска драгоценных камней и близко нет! В месиве шляпок, шевелюр и всяких лиц, будто под светом прожектора, появилось её! Прекрасное, но печальное с опущенными ресницами, отворачивающееся от моих глаз в сторону. Словно она уже увидела меня до того, как я заметил её. Распущенные светлые волосы с белоснежным локоном — это последнее, что успеваю уловить прежде, чем она теряется в массе веселящихся аристократов.
Хочу рвануть за ней! Но тут принцесса высвобождается, давая мне мимолётное облегчение. Поворачивается и преграждает путь с видом вопросительным и важным.
— Ну же, Андрей. Не скромничайте, — говорит, казалось бы, не в тему.
Смотрю на неё, вероятно, как–то не так. Ах да, диковато. В глазах её на миг отразился ужас. Она смутилась, вижу, по тому, как нахмурила свой лобик.
Порыв оттолкнуть её всё сложнее подавить. Но отрезвляет тот факт, что вокруг слишком много гвардейцев. А затем и то, что не могу применить силу к женщине.
Да и Агнессу вроде как никто не схватил. А что если мне почудилось⁈
— Вы мертвеца увидели, простите? — Добавляет София с нажимом. — Или вам нехорошо?
Народ расступается, как по заказу. И я вновь вижу девушку в странном платье. Теперь уже дальше на тридцать–сорок шагов. Она всё ещё похожа на Агнессу, но теперь мне сложнее рассмотреть, ибо она начинает вращаться под музыку в объятиях принца Британии Уильяма.
Что за бред мне чудится⁈
Они то пропадают за другими танцующими парами, то появляются вновь.
Возвращаю фокус на Софию, так боевая линза меха и работает.
— Показалось, ваше высочество, позвольте пригласить вас на танец, — давлю из себя, увидев лишь в этом способ приблизиться к танцующей паре.
И понять, обознался или нет.
В ответ принцесса делает вид, что сомневается. Эта пытка раздражает. Вальяжно подаёт руку в ответ, медля слишком уж демонстративно. Ещё и лицо такое делает, мол, не очень то и хочется. Капризный ребёнок. Высшая артистка, не знающая цену времени.
Скорей же, дура.
Хватаю её и веду к центру. Как по заказу, оркестр начинает играть ещё сильнее, ещё громче.
— Как вы разогнались, Андрей, — комментирует, перекрикивая музыку.
Очень уж нежная попалась. И лёгкая, как пушинка.
Агнесса с Уильямом снова мелькают. Теперь я уверен, что мне не кажется!
Как назло, на площадке танцующих всё больше, и не так просто пробиться к ним, если не таранить всех на пути. Приходится кружиться по хитрой траектории. Но делать вид, что моя пара для меня сейчас весь мир, становится всё труднее. София ловит мой взгляд, она становится тревожной. Но надо признать, танцует великолепно.
И даже это сейчас раздражает.
— Андрей, я решила устроить сегодня салют в честь вашей победы, — продолжает принцесса болтать. — Без трёх минут в полночь. Эдакий будет сюрприз для публики. Если батюшка не явится, покажу вам самую высокую смотровую на крыше дворца, откуда мы сможем насладиться фейерверками сполна.
— А где ваш батюшка, позвольте спросить? — Делаю вид, что участвую в разговоре, а сам всё пытаюсь выловить ускользающую от меня Агнессу. Её лицо смазывается белыми волосами в движении, как специально. Но настораживает больше то, что у неё пропала манера смотреть себе под нос. Её взгляд обращён прямо на Уильяма, а он не отрывает глаз от неё.
Принцесса отвечает шёпотом, будто у самого уха:
— Знаете, наш император всё чаще пропадает у Мастера в подземелье острова, куда даже нам с братом ступать запрещено. Иной раз я вижу его не чаще раза в месяц. Порой мне кажется, его мало интересуют подданные и дела государства. Каждый наш разговор начинается всегда с того, что обращаюсь к нему, а он будто опомнившись, что я есть, начинает спрашивать то, о чём без этого должен знать. И так не только со мной. Цена чудес Мастера за его молодость — это разум. Быть может, мы просто забываем, что он уже пожилой…
Неожиданные откровения Софии чуть сбили мою спесь. Такое впечатление, что она взывает о помощи. С чего вдруг⁈ Может, Татищев ей и не друг вовсе. А тот, кто передаст все её слова тому же Мастеру. Этой «тёмной лошадке».
Но я не могу сейчас думать ни о чём другом!
Мы всё ближе к заветной танцующей паре. Какие–то метры до Агнессы. Утончённая, сильная фигура, которую в районе талии держит принц… хочется оторвать ему руку. Она смотрит на него встревоженно, теперь я так близко вижу профиль. На миг запечатлеваю сказочно прекрасное лицо, и перехватывает дыхание.
Все прочие — тень, как можно было усомниться?
Носком встречаю ногу партнёрши, которая не успевает переставить каблук. Мой танец сбит, принцесса смотрит вопросительно, чувствую это кожей, но уже не могу оторвать своего хищного взгляда.
Агни!! Ну посмотри же на меня!!
Но она не отрывает умопомрачительного взгляда от принца. И я вижу, как он тает. Я понимаю это с болью и отчаянием. Как легко же попасть в её власть.
Зависть жрёт меня изнутри.
— Что с вами? — Возмущается София, отвлекая на себя. — Куда вы всё смотрите?
— Простите, — отвечаю, продолжая таращиться на их пару и сближаясь ещё.
Между нами считанные метры!
— Что вы себе позволяете? — Взбрыкивает София и отталкивает меня в процессе танца.
Разворачивается, топнув ножкой, и уносится прочь. Всего на секунду отвлекается на себя, и вот я уже теряю из виду свою возлюбленную!
Стою, как дурак, в центре площадки и не знаю, как двигаться одному, ведь танцующие продолжают кружиться вокруг, как стая волков. А Уильям утягивает Агнессу всё дальше, будто чует, как сильно я хочу забрать у него свою девушку. Увидеть их направление я могу лишь по её мелькающему платью. Среди всего этого цветного и блестящего… мусора.
Иду за Агнессой, прорываясь через танцующих, которые, как назло, так и норовят протаранить меня. Метаюсь, как лев в клетке, продвигаясь понемногу вперед.
В какой–то момент музыка обрывается, и люди расступаются, обнажая картину. Вижу, что и Они закончили танцевать, поклонились друг другу и даже собрались под руку пойти.
Но тут вдруг к Агнесса подскочили два гвардейца в розовом, которые легко отпугнули принца. Встали с двух сторон от неё плотно и повели в сторону пирамиды!! Видимо, опомнившись, Уильям двинул за ними следом, как щенок на поводке. Но его придержал третий гвардеец, встав на пути. Служивый даже не постеснялся обозначить руку на рукояти сабли.
Гнев застилает мне глаза, и мысленно падает рыцарское забрало. Уже не разбирая препятствий из людей, бросаюсь спасать Агнессу!
Потому что понял, её опознали и арестовали!!
Растолкав нескольких знатных гостей без разбора, я бросился с площадки на аллею, по которой её повели. Но пришлось притормозить. Ибо навстречу вышло сразу несколько гвардейцев, оставленных, вероятно, чтобы преградить мне путь.
Взглянул на решительные, матёрые лица, на покоящиеся боевые машины слева от пирамиды. И план родился мгновенно.
Кольца с собой, мы просто угоним парочку мехаров!
— Агнесса!! — Позвал я, перекрикивая музыку и распугивая всё больше людей.
Успеваю уловить, что в толпе отчасти ошалелых гостей она попыталась повернуться в мою сторону, но её грубо подтолкнули дальше.
Руки прочь, скоты. От ярости пелена бешенства застилает глаза.
Передо мной встают два гвардейца в розовых мундирах, держась за рукояти сабель угрожающе.
— Князь Сабуров, дальше ни шагу! — Заявил один из них.
Убедившись, что в конце пути Агнессу ждёт целая толпа людей в штатском, я даже не подумал выполнить требования местной стражи.
Два быстрых шага и ударом точно в челюсть вырубаю того, кто посмел мне что–то вякнуть. Он даже не успевает отреагировать. Второй же вынимает шпагу из ножен лишь на треть прежде, чем рухнуть от моего нокаутирующего кулака. Судя по треску, у того сломалась челюсть.
Мчу вперёд! С флангов на аллею и со стороны пирамиды, минуя Ангессу, ко мне спешат ещё офицеры.
Что ж, я только размялся.
— Одумайтесь, Сабуров!! — Кричит впереди Татищев. — Не усугубляйте своё положение!
Вот собака, когда он успел прошмыгнуть вперёд⁈ Да ещё и посмеивается.
Первый боец из новой волны попался не очень уверенный, и улетел от моей ноги в корпус, перелетел через клумбу, выронив саблю. Поднять его оружие не успеваю, набегают сразу трое с клинками наголо. Ухожу в сторону с линии атаки, пользуясь их нерешительностью. Видно, что гвардейцы не хотят разить безоружного, мешает благородство.
Миную клинки смелее и сближаюсь в рукопашной схватке. Боксёров среди гвардейцев, похоже, нет. Бах–улетел! Бам, бам, следующий? Бам, неуклюжий блок в ответ, уход корпусом от удара и прямо на мой хук. Всё, вырубился.
— А ну иди сюда! — Кричу. — Кто смелый⁈ Ты⁈
Начинаю косить всех, кто попадается на пути. За некоторыми чуть сам уже не стал бегать, вовремя одумался. Кому прилетает в нос, а кому в челюсть. Добивать не успеваю, спешу выходить из окружения, маневрируя меж деревьев. Сношу локтем совсем юнца, следом опрокидываю бойца постарше.
Ужасно раздражает, что трачу на них время. Гвардейцы, как специально стремятся задержать любой ценой и даже ухватить. Вот очередной цепляется–таки за рукав и улетает от кулака, который ловит своим глазом. Костяшки трещат, но ничего, прорвёмся!
Однако прорываться становится всё сложнее. Чувствуя, что позади уже набегают новые бойцы, форсирую расстояние короткими, но быстрыми рывками, минуя целые группы людей. Обхожу по траве и перепрыгиваю через стриженные кусты.
Метров сто до пирамиды! Агнессу уже ведут по лестнице, не обращая внимания на потасовку.
Впереди человек двадцать, позади — валяется чуть поменьше, но очухавшиеся подпирают, замыкая кольцо. Кулаки в крови, костюм и подавно в красных брызгах.
Музыка уже не играет, оркестр помчит. Стоит людской гам. Все они смотрят…
Я вдруг осознаю, что недооценил их силы. Откуда столько гвардейцев набежало⁈ Будто они в засаде ждали, когда же я сорвусь!
Но обратного пути нет. Нужно просто пробиться до Мастера.
Ибо страшусь я лишь одного, что он примет поспешное решение. Что бы ни было, рисковать нельзя!
Следующая волна уже не щадит, под криками решительных приказов остановить меня со стороны пирамиды они летят сразу рубить. Ухожу с перекатом от ошалелого гвардейца! И даю ему подзатыльник, выхватывая, наконец, саблю у другого прямо из руки.
— Ну что⁈ — Скалюсь на отшатнувшуюся кучку неблагородных мужей.
Как только я взял в руки оружие, спесь их сошла на нет.
— Сейчас покажу вам гусара из боевого Владика! — Рычу и рвусь на противника. Шарахаются в стороны, сбивая друг друга с ног. Но стоит поддать по заднице одному, с другой стороны, как подлые шафки, лезут.
Первый лязг на всю округу! Встречаю саблей чужую в атаке. И клинок вылетает из слабой кисти оппонента.
Какие же вы тут все расслабленные. Позади дамочки визжат и ахают.
Зазевался, полоснули сзади, зацепив китель. Но не беда, прорываюсь вперёд, раскидывая двоих. Бью твёрдо, как учил Азаров, разбрасывая вражеские клинки, как тросточки. Убивать и даже ранить не хочется. Но!
Вот уже пошли удары разящие и смертоносные со стороны гвардейцев. И приходится лупить в ответ.
Отражаю удары, царапая им руки и ноги. Как же они боятся испачкаться, бедные гусары. Продвигаюсь дальше! Уклоняюсь от стремительных или неуклюжих атак и попутно даю в морды.
Клацают челюсти, крик стоит знатный. Позади стонут, кто–то поднимается вновь. Но меня не догнать! Всё новые и новые бойцы идут на меня с фронта. В глазах их неуверенность и страх.
А я начинаю уставать.
Получаю первые удары сбоку, прорезают до крови. В ответ рублю, не глядя и слышу отчаянный вскрик. Шутки кончились, ребят.
Матёрый гусар, первый в красном доломане, летит прямо на меня, будто он на крыльях!! Какой прыткий! Первый серьёзный противник, который с удара чуть ли не вышибает мою саблю. Но хват стальной спасает от конфуза. Бью в ответ, но он, будучи свежим, легко парирует удар. Что ж, дружок.
Кидаю в него саблей и лечу следом с кулаками. Увы, оказался, не боксёр. Два удара, и рухнул! Но саблю подобрать снова не успеваю, наваливаются на меня!! Пробуют удержать.
Двадцать метров до лестницы. Сталкиваю двух дурачков лбами! С ноги в пах бью тому, кто позади подкрался. На лестнице встают мужчины в штатском, которые спускаются уже с пирамиды.
Подбираю саблю и иду вверх по лестнице более спокойно, позади усталые мужчины еле плетутся за мной. Я и сам тяжело дышу. Но белое платье Агнессы не упускаю из виду. Оно, как путеводная звезда. Поверхность воды идущему с глубокого дна. То самое спасение и свет.
Она уже стоит наверху и смотрит на меня.
Я помню, что видит иначе. Наверное, не узнала.
— Агни! Это я! — Кричу, преодолевая ступени.
В меня вонзается взгляд высокого человека в фиолетовой мантии, стоящего с моей невестой рядом. Мастер, похоже. Он уже рассматривал меня в зале приёмов. И знает, кто я. Что молчишь, сукин, сын⁈
О! Какой сюрприз. Там и принцесса наша Небесная откуда–то взялась в мундире гвардейском.
Вот так собрались! Но почему–то молчат, взирая на меня с высоты.
И это злит ещё больше.
— Да что вы возитесь⁈ — Кричит Татищев, который тоже там.
Гвардейцы попадаются всё злее, летят на меня, убивать! Резко ухожу от ударов, проваливая идиотов, поддаю пинка для ускорения, летят вниз по лестнице, сбивая своих же товарищей.
Поумнее кто — уже не лезут так рьяно, просто блокируют путь, заставляя меня лезть самому. Вот если бы они восприняли меня всерьёз чуть пораньше, я бы до пирамиды уж точно не дошёл.
А теперь мне осталось всего–то метров десять до любимой. И я кричу ей вновь!
— Агнесса!!
Отчаянный выпад уже с моей стороны. А вот и тот самый гвардеец, кто обещал мне оттяпать руку за прикосновение к Софии. Ой, почему же он так трусливо смотрит теперь?
— А ну иди сюда!! — Реву, как зверь, переполняясь бешенством. Он блокирует с фланга, и я просто бью его по сапогам плоской стороной клинка, пользуясь тем, что он выше стоит. Сшибаю к чертям! Встречаю коленом в голову. Всё, готовый покатился, как бревно.
Меня окружают плотнее, разят клинки нещадно. Чувствую, как полоснуло по спине, следом по бедру вскользь. Отмахиваюсь кое–как, но не теряю бдительности с фронта. Каждый метр теперь даётся ценою ран.
Ещё семь бойцов впереди и я прорвусь к Агнессе!
Пропускаю удар ногой, заваливаясь назад. Благо там боец оказался упёртый, придержал. Сползаю в сторону, резкий рывок! И я ушёл с лестницы вообще, по гладкому скосу пирамиды каблук буксует, встаю на четвереньки и карабкаюсь вверх.
Вылезаю на платформу, и меня срубают, полоснув по плечу наконец–таки от души.
Очередной гвардеец просто ждал. Караулил в засаде. Как и ещё несколько. Вместо того чтобы встать на платформу перед Агнессой и Мастером, я обрушиваюсь на неё уже без сил.
Всего–то в трёх метрах.
Сабля потеряна, я не представляю опасности. Поэтому на меня налетают и бьют по рёбрам с разбега. Подцепляю с лежачего положения ногу одного неуклюжего и валю. Карабкаюсь по нему, поднимаюсь на ноги!
Получаю удар в спину, падаю на колено, но вновь встаю.
Теперь удары обрушивают сразу со всех сторон. Их четверо! Один попадает удачно в лицо, и колени мои подкашиваются. Валюсь уже в третий раз.
И тут вся толпа набегает на готовое.
Теперь меня пинают со всех сторон, прикладывая сапоги куда ни попадя. Я слышу далёкие женские крики, но здесь лишь пыхтения бьющих меня на ровне с гробовым молчанием смотрящих. Как странно…
Двигаться тяжело, нога отнялась, бедро всё кровью пропитано, зацепили сволочи.
Попадает по голове с треском, сбивая остатки спеси. Запрокидываюсь, поворачиваясь на спину. Звёздочки перед глазами. Вот и всё, допрыгался.
Однако же добрался. Учитывая новые обстоятельства, задача выполнена.
— Довольно, — раздаётся громкий, но бесцветный мужской голос, будто у его обладателя повреждена трахея или что–то в этом роде.
Меня прекращают бить.
Похоже, это и есть Мастер. Он же Григорий Ефимович Распутин. Да, чуть приподняв голову, я вижу его вытянутое, неприятное лицо и карие глаза, отблёскивающие фиолетовым.
Ну и рожа. Но совершенно не страшит.
У меня и самого сейчас та ещё рожа! Глаз один заплыл.
— Что ты хотел, Сабуров? — Раздаётся от Татищева с издёвкой. — Думал, будет так просто, щенок?
Скалюсь в ответ, поворачиваясь на бок. Беспомощный вид мне совсем не идёт. Во рту солоно, тлеющая боль и онемения по всему телу. Острыми иглами отдаёт в рёбра, стоит только пошевелиться. Но это не повод ныть.
— Он раскидал три гвардейских взвода, — слышу от Небесной взвинченное. — Ты бы лучше заткнулся, полковник. И занялся бы тренировкой своих немощных офицеров. Но начал бы с того, что выгнал бы половину.
— При всём уважении, ваше высочество, приказ был брать живым, примите, как поблажку, — прогнусавил Татищев и бросил гвардейцам: — Забирайте его.
— Подождите! — Восклицаю, вставая на четвереньки.
— Подождите, — соглашается Мастер как–то даже заинтересованно.
— Простите, я же не зря сюда шёл, — заявляю с нескрываемой иронией, приподнимая тяжёлую голову.
Сквозь красную пелену и пульсирующую тьму, я вижу лицо Агнессы. Она стоит справа от Мастера. Её прекрасные аквамариновые глаза расширены, по щеке уже протянулась до самого подбородка слеза. По её виду понятно, что она, по крайней мере, расстроена. Но до боли ясно, что она, скорее всего, даже не поняла, кого перед собой увидела. А точнее не поверила.
Иначе почему же ты молчишь, любовь моя.
Как же это странно. Всё это…
Неимоверными усилиями, поднимаюсь на ноги и выпрямляю спину. Твою дивизию, сколько подо мной крови. Да и хрен с ней.
Сказать успею.
Позади уже подпирает побитая гвардия. Шипят мне в спину. Некоторые удивляются, другие ахают, как я на ногах стою.
Стою, товарищи столичные офицеры. Сдохну, стоя.
И говорю из последних сил, но в голосе нет боли. Слова полились, как песня.
— Я обращаюсь к вам, Григорий Ефимович с признанием вины. Дело в том, что это я испортил кольцо Агнессы, выпив весь эрений. Сам не знаю, как вышло, но это факт. Воспользовался тем, что она потеряла сознание, надел её кольцо себе и решил поиграть в мехавода в бою вместо неё. Когда понял, что кольцо погасло, стало уже поздно. Я полностью признаю свою вину и прошу вернуть её в строй меха–гвардии. Потому что без неё вам всем рано или поздно будет крышка. Доклад закончил, товарищ советник.
Выдохнул. Мастер молчит, изучающе смотрит своими жуткими зенками. Все прочие тоже языки прикусили, ждут чего–то.
Шатает меня… Стой, Сабуров.
Высокий всё–таки этот советник, на полголовы выше меня, больше двух метров ростом.
— Так это всё, князь? — Выдал вдруг Мастер с нажимом.
— Нет, Григорий Ефимович. Хочу ещё кое–что сделать, дабы исчерпать её вину полностью, — отвечаю с надеждой, не отрывая взгляда от Агнессы, которую теперь охватил настоящий ужас.
— Как интересно, — усмехнулся хищно Распутин и жестом властным махнул: — Прошу вас.
Когда я потянулся в карман, вновь залязгали сабли. А из–за спины властителя показались уже люди с винтовками. Но Мастер выставил огромную ладонь вперёд, останавливая своих бойцов.
Вынув коробочку с кольцом, я осознал, что всё должно было быть не так. Не так, как хотел. И если мне суждено умереть в скором времени, я должен это знать.
Знать, что Агнесса приняла моё предложение руки и сердца.
Поэтому делаю два тяжёлых шага к ней под пристальным взором бойцов и опускаюсь на одно колено.
Протягиваю вперёд коробку уцелевшей рукой. И большим пальцем подцепляя крышку, раскрываю наше самодельное кольцо с пятью частицами эрения.
От озарившего людей пурпурного света, ахают все. У меня и у самого сердце замирает. Я будто силу магическую высвободил на обозрение тех, кто никогда не сможет вкусить этой силы.
Мастер чуть пошатнулся. Небесная схватилась за голову, а Агнесса зажала ладонью рот, прерывая собственный крик.
Но у меня нет времени больше, поэтому спешу произнести:
— Агнесса, я люблю тебя и предлагаю свою руку и сердце. Что бы ни случилось, я хочу знать твой ответ. Согласна ли ты стать моей супругой?
Наступает гробовая тишина. Со всех сторон ни звука, ветер гуляет, словно по пустынному берегу. Вытекает моя кровь, холодеет тело. Но сердце греет надежда, обрести напоследок нечто выше всего этого.
Ибо я ни дня, ни часа, ни минуты не забывал о том, как мы вместе летали над облаками. Как ты заключила меня в объятия, спасая, когда с жизнью распрощался. Ты видишь меня… По–своему, и любишь, быть может по–своему.
Мастер склоняется к моей возлюбленной и шепчет наставническим тоном:
— Посмотри на него, что ты видишь?
Лик Агнессы дрогнул, посыпались слёзы.
— Я вижу… зверя, — отвечает она на выдохе и отворачивается от меня.
— Я полагаю, её ответ «нет», господин Сабуров, — комментирует Мастер с иронией.
Не могу поверить в происходящее. В груди обрывается сердце. И летит разбиваться в дребезги. Оно сразу поверило. Это ум ещё не верит.
— Агни⁈ — Вырывается из меня сиплое. — Агни? Это же я…
Мой бесцветный голос тускнеет вместе с огнём в моей груди. Она не могла так сказать. Почему…
— Поздно, Сабуров, — бросает Мастер с цинизмом. — Агнесса Николаевна, наследница княжества Голицыных, уже приняла предложение принца Британии стать его супругой.
Что⁈
Будто в доказательство, выходит из–за моей спины этот взмыленный, чистенький хлыст Уильям, берёт её под послушную руку и уводит из поля зрения, успев бросить на меня торжествующий взгляд.
Силы вытекают из меня, падаю на второе колено. А Мастер ловким движением забирает у меня коробку рукой, облачённой в белую тканевую перчатку.
— Надо же, выжил Надзиратель, — комментирует он искривлённым тоном,рассматривая кольцо, которое держит длинными пальцами на весу перед горящими жуткими глазами.
Переводит торжествующий взгляд на меня. И добавляет:
— Поздно князь, планы изменились. Но надо отдать тебе должное, удивил меня, когда уже не ждал. А ты, полковник, что скажешь?
— Мы нашли Красного медведя в именье села Слюдянка, которое недавно приобрёл господин Сабуров, — докладывает Татищев с заметным волнением. — Полагаю, преступник прибыл на мехаре и на ходу сел в поезд перед прибытием в Иркутск.
— Ооо, — протянул Мастер злорадно. — И гибрид, наконец, нашёлся. Поистине триумф для нашего общего дела.
— Но с мехаром есть проблема, — протянул с дрожью в голосе Татищев.
— Что⁈ — Прогремел Мастер, когда я уже завалился вновь на бок, и меня забила дрожь.
Медведя нашли? Да подавитесь. Мне уже всё равно.
— Пилот с четырьмя частицами эрения не смог его активировать, — слышу голос Татищева. — Похоже, Сабуров вёл его с пятью.
— Агнессу сюда, — прошипел Мастер.
— Она больше не служит нам, наставник. — Произнесла Небесная сквозь зубы. — Договорённости с Британией вступили в силу, как только она дала согласие.
— Квазара! — Выругался на неизвестном языке Мастер. — Зажмите ему раны, пока он не сдох!! И разгоните эту толпу щехерате, пока они не поняли, что к чему. Хотя пусть смотрят, покушение предотвращено.
— Так и доложим императору! — Отчеканил Татищев, удаляясь вместе с ним, и бросил уже своим: — как очухается, под арест!
— Если очухается, — ответили ему офицеры недовольно. И даже зло.
— Лишить его всех титулов, регалий, — раздаётся уже едва слышный мерзкий голос Мастера.
— Будет исполнено, Григорий Ефимович…
Тем временем ко мне накинулись сразу трое гвардейцев. И стали возиться с телом, разрезая мокрую от крови ткань и накладывая бинты. Один полез обыскивать карманы. Нашёл кулон Агни с моей фотокарточкой, остальные два кольца, деньги, документы… Гори оно всё в аду.
Небесная склонилась надо мной, когда уже сознанием собирался уйти к чёрту из этого мира, полного лжи, предательств и разочарований.
Она взяла меня за ворот и начала трясти, похоже, с прорывающейся истерикой.
— ТЫ Медведь⁉ ТЫ⁈ Медведь⁈ Только не ты!!
Улыбаюсь в ответ, уже не осязая и не видя прекрасного лика той, кем я грезил ещё, когда мы с отцом были живы. Той, кого теперь презираю, как и прочих лицемеров.
Чёрное утягивает сладко. Боли нет. Говорю или мне кажется, уже не знаю:
— Я, Насть, всё я… Теперь живи с этим.
Молчание, долгожданный покой. Но нет.
— Прости меня, — доносится смиренный шёпот Небесной у самого уха. — Я просто… любила твоего отца.
Вот оно что.
Как странно слышать слова, зашедшие в самую душу. В то, что от неё осталось.
Интерлюдия. Анна Ивановна Третьякова.
Я приподнимаю иное тело с глубины Байкала. Ещё растущее после перехода, но достаточно смертоносное уже сейчас. Мне нравится ощущать себя такой сильной. Потому что могу всё. Пресная вода доставляет боль, но мы потерпим.
Мы… приспособимся.
Путь осознания у Каждого свой. Чем больше боли, тем яснее разум.
Прости, что вмешалась тогда. Прости, что не вмешалась сейчас.
Чувствую тебя до дрожи.
Когда–нибудь я расскажу тебе нашу историю.
Нас явили в этот Мир в разное время, но мы очень долго были рядом. Твой сосуд разбили раньше. А мой — лишь, когда убедились, что ты выжил. Тобой рискнули, а мной решили дорожить.
Константин не мог объяснить моего появления в семье и отдал меня на попечительство Третьякову.
Зов пришёл внезапно, когда я сознательно пошла ко дну. Они нуждались во мне, а я в Них. Когда они поделились знаниями, всё стало обретать смысл.
Не думай, что контролирую эту колонию полностью. Но учусь.
Хотя бы одна колония из сотни. Ведь это уже хоть что–то…
Я писала ту записку потому, что знала, пора начинать действовать.
И теперь мы здесь.
Нелепо выглядит «леди», если знать смысл инициалов. Т. — твоя, С. — сестра.
«За светом звёзд самих звёзд не видно», так говорил наш настоящий отец.
Придёт время, ты вспомнишь.
А пока пусть вспомнит другой.
43 год от падения Метеорита. Российская империя. Иркутск. Тюрьма тайной полиции на Булавина.
7 марта 1906 года по старому календарю. Четверг.
8:27 по местному времени.
Когда смирился, что никому не нужен, обо мне вспоминают.
— Заключённый Сабуров! Приготовиться на выход, к тебе посетитель! — Раздаётся от тюремного работника.
Уже привычно скрипит массивная коридорная решётка у поста, а затем вторая в наш отсек. Ключи звенят, как тюремная песня.
В своей одиночной камере, как особо опасный преступник, встаю к двери спиной и просовываю в окошко руки. Запястья заключает холодный металл, следует очередная команда…
Всё, как в училище. По команде. Иногда я иронизирую по этому поводу.
А ещё потому, что вся тюрьма меня боится. Нет, не заключённые, их я не вижу. Вообще не пересекаюсь! Сотрудники тюрьмы ведут себя так, будто я дикий зверь, жаждущий выпить их кровь или хотя бы покусать. Порой забавно наблюдать за реакцией, когда пристально смотрю более нескольких секунд.
Впервые меня выводят наверх с подвального этажа.
Конечно, не всё так плохо, по распорядку дня я периодически вижу солнце, но только на прогулке в эдакой яме, где, как дурак, наматываю круги в одиночку под надзором двоих, при этом небо — в решёточку из кованого металла. Судя по следам на мелкой щебени, здесь гуляют и другие, но в другое время.
И вот я в непривычно большой и светлой комнате, где у меня первый за всё время заключения посетитель. Удивительно, даже забыл, как волнительно могут выглядеть привлекательные женщины.
Кажется, что истекла вечность. А всего–то восемь месяцев прошло с того момента, как меня арестовали.
Две недели госпиталя, которые я провёл на койке, прикованный цепью под бдительной охраной. Затем месяц допросов уже здесь, по четыре — по два часа каждый день, как ритуал. Никаких встреч с теми, кого бы рад был видеть. Но вскоре всё закончилось, и я подумал, что обо мне забыли. Со временем понял, что и не знают, где отбываю срок.
Некоторым узнать не так и сложно.
И вот я вижу Небесную принцессу Анастасию Николаевну! Пришла меня навестить, кто бы мог подумать.
Она в одеянии простой гражданской барышни: бежевом платье с бордовыми кружевами, лёгкость и открытость которого вызывает невольный восторг. Оказывается, выглядеть обычной женщиной ей очень даже к лицу. Светло–русые волосы сплетены в косы и закручены, чтобы можно было спрятать их под шапку. Золочёные тонкие локоны красиво свисают по вискам, обрамляя идеальное лицо без всякого изъяна.
В комнате посетителей двенадцать металлических столиков с металлическими табуретами, всё привинчено к полу, судя по всему. Принцесса уселась за центральный, имея полный выбор в пустом помещении.
Встаю перед ней метрах в трёх, не зная, что и говорить. Встречает меня ослепительным взглядом синих глаз, но сама слепнет от моего чёрного взора, не выдерживая прямого контакта. Опускает лицо, алые губы изгибаются в грустной улыбке.
Следом она хмурится, будто опомнилась.
— Наручники снимите! — Кричит на двух охранников. — И выйдите вон отсюда.
— Но, ваше высочество, он опасен, — пытаются ещё возражать.
— У меня револьвер под платьем на бедре, — произнесла угрожающе. — И полное право от государя пристрелить за любое неподчинение. В данном случае речь о вас, господа надзиратели.
— Слушаюсь, ваше высочество!
Сняли суетливо наручники, смылись. Присаживаюсь напротив, продолжая молчать. Наконец, могу хоть руки на стол положить, какое облегчение.
Вновь скользит взглядом по моей полосатой тюремной форме.
— Здравствуй, Андрей, — приветствует на выдохе.
— Доброго здравия, Анастасия Николаевна, — отвечаю с вырывающимся из меня сарказмом.
— Выглядишь хорошо, я бы даже сказала, крепко, учитывая условия, — выдаёт комплимент.
— Я делаю упражнения, насколько позволяет карцер.
— Готовишься к побегу? — Спрашивает посмеиваясь.
— Зачем? Тут крыша над головой и бесплатная еда.
— Понятно. Здесь нас никто не слушает, я позаботилась, можешь говорить начистоту.
— Начистоту? — Ухмыляюсь, подпирая локтем подбородок. — Начнём с того, когда мы успели перейти на «ты»?
— Я так привыкла, — отвечает спокойно, всё же сверля меня взглядом. — Быстрые обращения в эфире помогают иной раз сэкономить драгоценные секунды. Да и все мои мехаводы — моя семья.
— Простите, ваше высочество, я не ваша семья. Хотя учитывая ваше признание, вы могли бы стать моей мачехой. Однако не стряслось.
— Думала, ты этого уже не услышал, — призналась, опуская свои бесстыжие глазки.
Щёки покраснели, ну само очарование.
Не предполагал, что так соскучусь по общению с людьми. Особенно с женщинами. Эта барышня, по крайней мере, попыталась меня защитить. И скорее всего тоже стала жертвой интриг Мастера.
Чувствую себя свободным. И власть мне теперь, как пустой звук.
Немного помолчали.
— Не сердись, что не смогла посетить тебя раньше, — произнесла, когда уже я опустил свои глаза к столу.
Вновь взглянул на неё, увела сразу взгляд. Ей проще рассматривать меня украдкой? Хорошо.
— Мне сложно вас винить, Анастасия Николаевна. Я никого не ждал и не жду. К тому же у вас, у одной из немногих, есть весомая причина, — отвечаю и дальше интересуюсь: — поведайте мне начистоту, как обстановка во Владивостоке?
Наверное, это то немногое, что меня ещё волнует.
Небесная улыбнулась сама себе под нос.
— Ты ж там везде лез, всё забываю, — прокомментировала негромко. — Эфиры все наши слушал, я полагаю.
— Конечно, иначе, как бы я узнавал об обстановке с японским флотом и о нападении на остров Русский. Не томите, пожалуйста. Если вы здесь, что это может значить для Владивостока? Для второго эскадрона шестого хабаровского полка? Для единенного родного мне деда Фёдора, живущего на земле поместья, которое, вероятно, уже мне не принадлежит.
— Скажу сразу, всё хорошо, — ответила на меня не глядя и дальше по существу, чего я уж точно не ожидал от неё. — Оргалиды притихли, а вот японцы наоборот стали более активными. Тогда восемнадцатого августа было принято решение провести ночную атаку на Аскольд. Как раз подвезли новую партию бомб. Ударами с дирижаблей нам удалось потопить три крупных броненосца и шесть средних. Строганов высадил десант на остров, мы поддержали мехарами. К утру выбили японцев с острова и заставили покинуть залив. Две трети флота ушло в южном направлении. Предположительно к острову Сикоку. Преследовали километров сто, дальше не стали рисковать.
— А заблокировать полностью было никак? — Заворчал.
— Нет, их минные заграждения мешали внезапным манёврам.
Принцесса сглотнула слюнку. А я встрепенулся.
— Какие потери с нашей стороны? — Спросил, не сильно рассчитывая, что ответит.
— Если учесть, что япошек потрепали знатно: не считая кораблей, тысяч пять солдат убитыми и столько же пленными, то наши потери несоизмеримо меньше. Два дирижабля сбито, потери личного состава до батальона, один средний броненосец подорвался на мине, у одного крупного разорвало башню с главным калибром из–за случайной детонации снаряда, с сопутствующими жертвами. Ещё погиб наш Ваня. Прямое попадание снаряда, предположительно калибра 305 миллиметров прямо в кабину меха. От него там просто ничего не осталось.
Чувствую, как на последней фразе к её горлу подкатил ком. Небесная прослезилась. Но порыв перетерпела, проморгав ресницами быстро.
— Мехар восстановлению не подлежит, — добавила, вздохнув.
— Уверены?
— Да, поражено его сердце. Такое, как с роботом Суслова не провернуть. Кстати, зачем он тебе был нужен? Медведь же посерьёзнее машина.
Вздохнул тяжело теперь я, уводя свой взгляд.
— Для Агнессы, — выдавил, признавшись.
— Выходит, ты хотел и её привлечь к вашим вольным набегам.
— Что–то в этом роде.
— А ты отчаянный, — прокомментировала Небесная с нотками укора.
Смолчал, вспоминая, как прорывался через аллею до пирамиды…
Надо отдать ей должное, такого подробного доклада не ожидал услышать в своём–то положении.
Она ведь намекнула об Агнессе.
— Мне больше нет дела до неё, — добавил зло и, наконец, спросил то, что мучило меня с самого начала: — Зачем вы пришли?
Принцесса на несколько секунд задумалась. Мне даже показалось, что она сейчас просто встанет и уйдёт. А я вернусь обратно к своей размеренной жизни со своими мыслями. Но не так быстро.
— Твои показания о Британии, разговор с послом Испании, который ты озвучивал, — начала неуверенно.
— Информация, на которую всем было наплевать? — Перебил сварливо.
— Всё протоколируется, Андрей. В общем… твои слова в некотором роде подтвердились.
— В чём именно?
— Об этом позже. Главное, что Мастер всё–таки послушал мои доводы по поводу тебя.
Я насторожился и впился в принцессу вопросительным взглядом. Она ответила своим, несколько виноватым.
— Без тебя нам не обойтись, — выпалила.
От чего ахнуло в груди. Но внешне я сдержал эмоции. А следом пришло то гадкое чувство недоверия. Не очень–то хочется вновь попасть в ловушку или клубок их интриг.
— То есть вы пришли меня забрать? — Спросил скорее с насмешкой, нежели с надеждой, но уколол. — Великому Мастеру и непобедимой Небесной понадобилась моя помощь? Что с оргалидами кстати, не беспокоят?
— Нет, притихли.
— И не мудрено. Если верить моим предположениям, новую армию они вырастить ещё должны. А с этим у них проблемы. Ведь я разбил кучу их гнёзд в рейдах на Хоккайдо, пока вы ковырялись в носу.
— Ты серьёзно⁈ — Ахнула, отшатнувшись. И вероятно собиралась откинуться на спинку, которой у табуретки нет. Успела рукой за край стола уцепиться.
Ой, как неловко.
— Так точно, товарищ полковник, — отчеканил.
— Значит, мы обязаны тебе ещё больше, чем я думала.
— По гроб жизни, ваше высочество, — согласился. — Так что у вас за предложение?
— Титул, воинское звание, награды, капитал, земли и именья — всё это тебе вернут. Но с одним условием.
— Ни о каком Надзирателе не знаю, тысячу раз уже говорил, — обрезал сразу.
То, что Мастер так и не добрался до Фёдора, или не сумел распознать в нём того самого, я понял спустя две недели заключения, когда содержание допросов изменились. А теперь я и подавно рад, что Распутин остался с носом. Этот странный и страшный интриган, затмивший разум всей императорской семье, играет в свою нечестную игру.
Признаться, тогда решил, что они ворвутся в Медвежью пещеру и поживятся всем, что там оставил мне отец. На фоне их успеха в шпионской игре Татищева переоценил их в целом.
Максимум, что они могли сделать, это перешерстить наши сараи и дом в Якорной. А дальше почесать репу: во Владике сотни построек и большие площади густых лесов, где можно спрятать землянку с агрегатом.
Кому вообще в голову взбредёт, что всё под носом у гусарского эскадрона. Получается, дядька Азаров сыграл свою роль, когда привёл кавалеристов ко мне.
— Условие другое, — ответила Небесная, глядя своими синими глазищами прямо в душу. Или хотя бы в рот.
Неужели их так к стенке припёрло, что она со мной, как со своим сыном нянчится, не теряя терпения?
Помню, как от неё дрожали генералы и чиновники на плацу перед парадом. Да я и сам трепетал до поры до времени.
— Мы готовим экспедицию, — заявила шёпотом по существу и вынула из кармашка бумажку, которую протянула мне, прокомментировав при этом: — миссия секретная. Не вслух, пожалуйста.
Развернул, переполняясь любопытством. Надо же, я ещё не согласился, а она выложила все карты на стол. Не пойму, с чем связано такое высокое доверие.
Вероятно с тем, что если откажусь, меня попросту пристрелят без суда и следствия.
На листочке целый план с маршрутом накарябан перьевой ручкой с несколькими кляксами. Похоже, почерк Небесной, как мило. Из содержимого всё быстро становится ясно.
Они собирают экспедицию в Северную Америку.
Что конкретно они там забыли — не написано. Но мне и так понятно, что хотят добраться до основной части Метеорита, к которой ещё не подступала нога человека.
Метеорита, из которого и вылезли первые Оргалиды!
Метеорита, который, возможно, таит в себе множество ответов.
И задача добраться к нему — не из простых, даже для летающих гвардейцев.
На мехаре с континента на континент перелетать — это самоубийство, ресурса человеческого может хватить едва–едва. При этом добравшись, можно только завалиться без сил в тарелку на ужин оргалиду.
Через север лететь, где Аляска — не лучшая затея. Всё равно нужно потом на юг, преодолевая сотни километров вражеской территории. Возможно, у принцессы на этот счёт есть ещё соображения, но об этом ни слова.
Усугубляет условия экспедиции и то, что территории Северной Америки стали неизведанными и дикими. Когда я летел до Хоккайдо, на полпути был деревеньке нашей рад, где меня встретили с гостеприимством. А там? Метеорит упал во время гражданской войны между северянами и южанами. Насколько мне известно, теперь там разрозненные штаты с бандами озлобленных американцев и оружия хоть отбавляй, пусть и устаревшего. Местные окружены береговой линией с гнёздами оргалидов, поэтому в полной изоляции. А если учесть что за сорок три года несколько поколений сменилось, они, скорее всего, даже и не знают о существовании мира вокруг.
Небесная хочет отправиться не только к гнёздам оргалидов, вероятно, превратившимся давным–давно в гигантские ульи или города, но и к дикарям, которые неизвестно как людей извне встретят.
Отправиться собрались на корабле!
Судя по всему судно нужно не только, чтобы использовать, как взлётную площадку или плацдарм для наших мехов. Возможно, с метеорита хотят что–то вывезти.
План принцессы прост. В Новороссийске они снаряжают боевой корабль, замаскированный под грузовой, в котором собираются перевезти мехаров и пилотов. Вдобавок, в сопровождении будет боевой экипаж из «самых лучших», так и написано. По Босфору собрались выйти в Мраморное море, через него в Средиземное, дальше через Суэцкий канал в Индийский океан, где, обогнув Африканский материк, хотят выйти в Атлантику и двинуть к Карибам.
Главная цель: скрытно от Британии добраться до США.
Увидев эту пометку, я улыбнулся, свернул бумагу и вернул её Небесной.
— Что? — Встревожилась принцесса.
— То есть ваш Мастер опасается, что британцы доберутся до…
— Говори тише, — зашипела.
— Как славно, Григорий Ефимович как раз отдал сэру Уильяму вашего лучшего мехавода, уверен, они найдут для Чёрной бестии меха, которого подняли из какого–нибудь залива со времён прошлых битв. Ну а кольцо управления? Может вместе с останками пропавшего пилота и поднимут. Отличный свадебный подарок от принца Британии.
— Ты путаешь личное и долг, — укорила неуверенно.
— Да?
— Во–первых, никто никого не отдавал, так получилось, что Агнессе представился выбор. Не только идиот Зотов в обход меня искал пути её спасения, были и другие люди, кто желал нашей девочке добра. Да и чем плох союзный брак в политических целях.
Опустил глаза, сжимая челюсть. И Небесная замолчала, вероятно, понимая, что мне всё ещё больно это слышать.
Думал, что будет уже не так резать слух.
Поэтому знать больше не хочу, что и как они провернули.
— Мы поняли друг друга, ваше высочество, — произнёс я жёстко. — И, тем не менее, вы мне не кажетесь той, кто слепо действует по приказу. Вы отвечаете за судьбы людей. За лучших офицеров Российской империи, которые вам беззаветно верят. У меня было время подумать: японцам с флотом могли помочь только британцы, которые ведут двойную игру.
— Ты рассуждаешь не по годам, — выпалила принцесса, снова рассматривая меня открыто.
Вероятно, с похвалой она намекнула, что не очень хочет обсуждать здесь политические темы.
Улыбаюсь хищно, вспоминая слова Анны Третьяковой, которая намекала, что ей давно уж не пятнадцать. Сейчас я будто в её шкуре.
— А я старше, чем выгляжу, ваше высочество, — огрызаюсь. — Не обманывайтесь, глядя на меня. Я тот ещё зверь.
— Прекращай паясничать, Андрей, — ответила хмуро. — Да, ты особенный, благодаря Агнессе поняла, что это скорее дар, чем проклятье. И он может послужить на благо нашего государства.
Замолчала, переводя дух. Вижу, что она взволновалась посильнее меня.
И всё же хочется это озвучить.
— Добрая половина мирового побережья в людской крови и гнёздах беспощадных тварей, — говорю с оскалом. — А наша столица цветёт, пахнет и танцует на балах. Нам нельзя говорить о войне, только улыбаться. Наш батюшка император в забытье, а всем управляет первый советник, который даже по виду не внушает всякого доверия. Так вопрос у меня один, Анастасия Николаевна. За что я сражаюсь? За титулы, регалии и награды? Год назад я жил на десять копеек в месяц и грезил мечтами о службе в меха–гвардии. А теперь я здесь, потому что у меня всё очень легко отобрали. Несмотря на мои боевые заслуги и то, что я жизни своей не жалел во Владивостоке. А ради чего⁈
— Вам помочь? — Раздалось за спиной тревожное.
Охрана вылезла на шум. Впервые сегодня я повысил голос, потеряв контроль.
— Выйдите, сказала! — Рявкнула на них Небесная, вероятно, выпуская пар, предназначенный в ответ мне.
В этот момент я понял, что до этого она со мной ещё очень ласково разговаривала.
Тюремщики вылетели из комнаты пулей, захлопнув за собой дверь с треском.
Смотрю на неё вопросительно. Она в ответ, глаза сузила. Насупилась.
— Высшего замысла Мастера нам не понять, — заговорила быстро, чётко и жёстко. — Но я знаю одно. Он всю жизнь отдал на служение нашей династии и Империи. Именно он помог нам противостоять нашествию тварей в те самые роковые дни страшного Начала. Всему научил меха–гвардейцев, дал боевые машины, с помощью которых мы и стали так могучи. Думаешь, я буду мериться с Великим маэстро знаниями и опытом? Или помыслю усомниться во благе его целей⁈ Он не раз спасал нас от краха. И теперь спасёт. Нужно лишь выполнить свой долг. Не как ты делал это раньше в угоду своих амбиций, а по команде и элементарному согласованию. Централизованно, легально, подконтрольно. Ты ведь офицер и должен подчиняться, в том состоит суть дисциплины, а следом и успеха воинского коллектива. Один в поле не ратай, какой бы славный пахарь ни был. В войне также, в противном случае всё прахом, Андрей. Почему ты этого понять не можешь? Вот если бы мы знали, что ты — пилот Медведя, готовый выполнять наши задачи… с твоими возможностями я бы спасла ещё больше людей и соратников, используя мехов на других направлениях. Это не сводит на нет твои заслуги, и не вменяет некую вину. Лишь говорит о том, что вышло, как в басне Крылова про лебедя рака и щуку.
Замолчала, вздохнула тяжело. Кулачки свои сжала.
Надо признать, пропесочила знатно. Она ведь Небесная, как ни как. Строгая, справедливая. Местами. Улыбаюсь всё же. Она в ответ вдруг улыбнулась уголком рта.
— Ты мечтал о службе в меха–гвардии? — Спрашивает неожиданно бодро. — Так чего ждёшь?
Несколько мгновений наслаждаюсь этим моментом. А затем отвечаю с ухмылкой:
— Мехара своего.
— Ну уж ты позаботился о том, что кроме тебя теперь Медведем никто управлять не может. Ведь в Империи больше нет мехавода, способного на магический контакт сразу через пять частиц эрения. Можешь быть уверен.
— То есть ваш ответ…?
— Да, Медведь твой. Точнее вверен тебе Империей, товарищ штабс–капитан.
— Насколько помню, ваше высочество, последнее звание у меня было «поручик».
— В случае согласия вернуться в строй, тебе досрочно присваивается очередное воинское звание, — заявила Небесная важновато и добавила вымученно: — как раз Зотова разжаловали до майора. Считай, это с его погон звезда на твои перелетела.
— Отделался лёгким испугом, — прокомментировал я, вспоминая, как его план провалился с треском.
— Андрей, — раздалось уже нетерпеливое от принцессы.
— Хорошо, я согласен.
Принцесса вызвала начальника тюрьмы, который, как оказалось, уже дежурил в соседней комнате. И сунула ему в лицо распоряжение с императорской печатью.
— Рад служить батюшке императору и вам, наша Небесная! — Отчеканил потный толстяк и мне: — был рад знакомству, господин Сабуров.
— Попадитесь мне только за периметром, сударь, — ответил я с любезной улыбкой.
— Андрей, — укорила принцесса.
В ответ промолчал и двинул за ней, рассматривая сзади. Определённо она меня привлекает, как женщина.
На внутреннем посту ей подали норковую шубейку, а мне новенькую серую шинель.
Вышел на улицу, в груди ахнуло от просторов и света. Температура градуса в три взбодрила. До этого меня сюда доставили с мешком на голове, поэтому стало интересно посмотреть, где же меня продержали.
Так в полосатой униформе под шинелью и выдвинулся за ворота в сопровождении принцессы, ещё двоих бойцов с винтовками за спиной из охраны внешнего периметра и начальника тюрьмы, распыляющегося в любезностях до последнего.
Всё–таки вышел за периметр хряк. Но меня отвлекли.
Не думал, что обрадуюсь появлению Татищева, который выскочил навстречу из машины с костюмом на вешалке для меня. Сам в серой расстёгнутой шинели, отблёскивающей серебром, костюм бежевый выглажен и чист, весь с иголочки. Сиянием своей улыбки белозубой одаривает щедро.
— О! Иного и быть не могло! — Восклицает змей. — Андрей Константинович, вы право молодец, что приняли верное решение. Так, не спешите, господа, давайте переоденем нашего офицера на КПП. Негоже князю по столице да в полосатой робе.
Руку протягивает, предлагая поздороваться.
Срубаю с первого же удара без особых усилий.
Принцесса кричит, а я нависаю над гадом и со второго удара выбиваю ему оба верхних резца. Брызги крови по белоснежной рубашке и костюму. Хорошее начало дня от чувства мимолётного удовлетворения.
— Так–то лучше, — комментирую и отхожу в сторону довольный, прихватив костюм.
— Андрей, ты что творишь⁈ — Рявкнула на меня Анастасия Николаевна.
Посмотрел на неё с хищной улыбкой. Закатила глаза в ответ, уловив моё злорадство.
Всё, товарищи, вы без меня никак. Терпите.
Пошёл на КПП переодеваться.
— Я это так не оставлю, — прокряхтел полковник в спину, поднимаясь.
— Я к вашим услугам, сударь, — бросил ему и добавил цинично. — Ах да, совсем забыл. Вы же не меха–гвардеец. Да и в целом не офицер.
Пока натягивал штаны, через окно любовался, как принцесса заботливо вытирает побитую рожу своим платком.
Форму тюремную сдал прямо постовому, тот принял с нежной улыбкой и пожелал всего самого доброго.
В покрытый салон автомобиля залез небрежно и неуклюже, судя по тому, что костюм несколько жмёт, я поправился на казённых харчах.
— Дверью не хлопайте, товарищ Сабуров, — запоздало прошепелявил Татищев, сидящий уже за рулём.
На этот раз у полковника автомобиль посолиднее, и судя по всему, подороже.
Устроился на заднем сиденье с принцессой, не считая нужным хмырю что–то отвечать. Наслаждаясь приятным запахом женских духов, полюбовался красивым профилем. Никогда так близко ещё не был к Небесной.
Но пялиться в упор постыдился, ибо Анастасия Николаевна вскоре посмотрела на меня с очередной порцией укора, вероятно, потому что потеснил её, усаживаясь в салон.
— Едем, ваше высочество? — Уточняет Татищев почему–то с заметным беспокойством.
— Да, сразу в Ангарск на Базу, — ответила принцесса.
— Я всё же рекомендую сменить автомобиль на неприметный экипаж, снова заехав на Банковскую, — пробубнил полковник и тронулся.
— Без лишней суеты, пожалуйста, — произнесла принцесса устало. — Британские агенты — это ваша проблема, Сергей Семёнович. Моя же — скорее добраться до Базы и начать, наконец, подготовку. Из–за вашей паранойи я и так прибыла сюда на час позже, меняя автомобили на экипажи и обратно.
— Меры безопасности, ваше высочество, я отвечаю лично перед Мастером.
От упоминая советника из шепелявых уст я поёжился невольно.
— Рулите, товарищ полковник, — бросила Небесная недовольно. — Отвечая перед Мастером, не забывайте отвечать и передо мной.
— Слушаюсь, ваше высочество…
По дороге смотрю в окно, погрузившись в раздумья. Путь в автомобиле с быстро меняющимися мелкими объектами усыпляет бдительность. С непривычки начинаю клевать носом.
Холодный Иркутск — это не тот город, что летом. Краски потускнели, дома стали серыми, на аллеях местами ещё лежит снег. Даже уходящая в небо, Николаевская башня выглядит сейчас, как сухое серое дерево. Лишь дворцы с церквями продолжают сиять, как прежде.
Людей, прогуливающихся по тротуарам в разы меньше, как и карет с автомобилями на дорогах. Именно поэтому вскоре замечаю, что за нами следует чёрный автомобиль, о чём и предупреждаю Татищева любезно.
— Это наше сопровождение, — проворчал полковник негромко и с нотками продолжающейся обиды. — Если не сообразили до конца, Андрей Константинович, в голове колонны едет ещё автомобиль, удивлю вас и тем, что на развилках нас страхуют экипажи с моими людьми. На пути три узкие улочки, на крышах домов которых тоже мои бойцы.
Вот это безопасность! Британские шпионы обложили столицу? Или Татищев исключает все возможные промахи, пытаясь выслужиться? Не стал обольщаться, что они обеспечивают мою безопасную транспортировку до места. Скорее доброе здравие принцессы.
— Сергей Семёнович знает своё дело, и это похвально, — прокомментировала Небесная без особой радости.
— А вы отправитесь с нами, Анастасия Николаевна? — Интересуюсь, меняя тему.
— Конечно, Андрей. Иначе вы друг друга поубиваете в пути. Но давай о деле позже поговорим, — кивнула едва заметно на Татищева.
Не очень–то она ему доверяет.
Вновь отворачиваюсь к окну, когда на полной скорости минуем первый пост полиции на выезде из города. Целый подполковник, стоя по струнке, провожает нас взглядом со счастливой холёной рожей. Леса жухлые пошли, не те, что во Владике. Как же соскучился по родному краю. Если смотреть на облачное небо, не так тоскливо. Три крупных дирижабля на пасмурном небе насчитал. Не густо.
Пронеслись мимолётные воспоминания, как голубое небо рассекают пулемётные очереди, как коптят и сигналят прожекторами броненосцы, как лошадь подо мной несётся на полном скаку. Её хрипы, мощные удары копыт. Лица перепуганных товарищей вспомнил. И мысли свои, потерпите братцы. Откуда же теперь чувства наставнические вдруг возникают…
Потерпите, братцы.
Моя душа вновь стала наполняться чем–то волнующим. Из–за своих прежних ошибок я забыл о главном. Пошёл по зову сердца, и чувства затмили разум. Обжёгся, получил по заслугам.
Потому что предал свою главную цель.
Забыл о той бессильной ярости, когда осознал, что потерял всех, кого любил. Всех, кто любил меня. В свои десять лет и не мечтал о том, что смогу рвать оргалидов на куски с цинизмом и злорадством. Вот только растрачивать силы хочется уже не на Белых.
Жажда искоренить зло, понять его причины вновь пробудилась во мне. Я хочу освободить этот мир от оргалидов. Всех до единого.
И вот Небесная дарует мне шанс второй шанс. Даёт возможность добраться до их главного гнезда, источника, из которого они все и вылезли. Возможно, там я найду ответы на все свои вопросы.
И самый главный из них: зачем вы здесь и что вам нужно от людей, твари поганые.
Спустя час мы въезжаем Ангарск. Здесь дома уже поскромнее, улицы помельче, а дороги совсем разбиты и пусты.
Уходим к набережной Ангары, по которой едем ещё минут двадцать до паромной переправы. Паром ждёт только нас вместе со взводом полицейских. Как только въезжаем на платформу, он трогается.
После переправы нас уже никто не сопровождает, здесь начинается густой лес и просёлочная дорога, по которой наша машина едет уже не так уверенно. Теперь нас трясёт во все стороны.
— Дождём размыло, — комментирует Татищев.
— Вы всё–таки решили своим путём, — корит принцесса.
Полковник молчит, похоже, он больше переживает за свой автомобиль, у которого вот–вот отвалятся колёса.
Выезжаем на дорогу, что чуть получше. При этом лес совсем становится дремучим и непроглядным. На пути ни кареты, ни всадника, ни путника, будто всё вымерло. Несколько поворотов и дорога уходит в низину. И вот он первый пост, у которого приходится притормозить.
Выглядит он как настоящее укрепление, готовое отразить атаку даже оргалидов. Наряду с одноэтажным зданием под покровом густых крон, массивным шлагбаумом и ежами на колёсиках, здесь несколько пулемётных позиций и замаскированное орудие навскидку калибра 76 миллиметров.
Боец в шинели зелёного цвета с ушанкой на голове проверяет документы у Татищева, ещё двое с винтовками стоят в стороне. Сквозь кроны метрах в тридцати можно разглядеть и вышку с часовым.
Вскоре проворящий шарахается, увидев, наконец, в кабине пассажирку. Нас пропускают.
Проехав ещё немного, мы заныриваем в целый тоннель под горой! Причём шириной, как для поездного состава. Где примерно на середине под светом уже электрических фонарей нас встречает очередной пост, где на этот раз ворота металлические. Как оказалось двойные, создающие некую буферную зону. Но теперь никто нас не задерживают. Пока одни ворота позади закрываются, а впереди другие толкает боец, к машине бежит поручик в зелёном мундире без шинели с красной повязкой на рукаве и уже с рукой на козырьке.
Приоткрыв окошко со знанием дела, принцесса выдаёт:
— Отставить! Несите службу!
— Есть товарищ, генерал!
Я чуть слюной не поперхнулся. Анастасии Николаевне присвоили очередное воинское звание⁈
Конечно, как монаршая особа, она может себе прилепить любые звёзды. Но, вероятно, желает получать по заслугам. Даже за это её можно чуточку больше уважать.
Тоннель заканчивается довольно стремительно, и мы выезжаем уже в открытую зону, обрамлённую с нескольких сторон скальными срезами, вероятно, искусственного происхождения. Лес виднеется только вдалеке, а по сторонам какие–то мелкие обрывки. Сама территория похожа уже на аэродром. Несколько двухэтажных казарм, ангары ровными рядами, водонапорная башня, широкие асфальтированные площади, какие–то конструкции, похожие на портовые краны. В дальней части территории виднеются бежевые спины нескольких дирижаблей, стоящих на приколе. Солдаты шныряют в зелёных неприметных шинелях, видя наш автомобиль, шарахаются и скрываются из виду.
Другие бойцы идут строем в одну колонну по шесть–восемь человек с винтовками на плечах, похоже, мы попали на развод караула.
Пока едем уже по территории, на одном из пригорков выше нашего уровня метров на сорок, замечаю целый дзот, а следом и укреплённую вышку с пулемётчиком. Наверху и забор из колючей проволоки протянут! Ну ничего себе режимный объект!
Даже интересно стало, что же здесь такое эти солдаты охраняют. Если прикинуть, то как минимум батальон тут базируется. Потому как периметр здесь километров в пятнадцать, если не больше.
Проехав ряд ангаров с металлическими крышами, автомобиль встал у последнего, поначалу такого же на вид, но если присмотреться, этот под металлом ещё с кирпичной кладкой и утеплителем. Сверху не видно, а вот снизу вполне можно распознать жилое помещение.
— Езжайте к столовой, вас покормят, — произнесла принцесса деловито, обратившись к Татищеву. — По возвращении на Банковскую телеграфируйте в дежурку.
— Будет исполнено, ваше императорское высочество, — отчеканил полковник шепеляво, не отпуская руль. И шмыгнул.
— Хотя сперва вам стоит зайти в нашу санчасть, — добавила принцесса.
— Так и сделаю, — согласился Татищев бесцветным голосом.
Через пару мгновений подбежал офицер со стороны принцессы и открыл ей дверь.
— Всего доброго, Сергей Семёнович, дальше мы сами, — произнесла напоследок Небесная и вышла из автомобиля.
— Товарищ генерал! За время несения службы, происшествий не случилось! Дежурный по Базе, подполковник Воробьёв! — Раздался доклад с жёсткостью в голосе, какой можно позавидовать.
Чуть задержавшись в машине, я проявил тактичность, дабы не нарушать ритуала доклада.
— Доброго здравия, господин Татищев, — попрощался и я, выходя.
Через зеркало переднего вида встретил ненавидящий взгляд.
— И вам всего самого наилучшего, господин Сабуров, — произнёс зло в ответ. — Помните, что любым вашим промахом я незамедлительно воспользуюсь. Поэтому не стоит списывать меня со счетов, Андрей Константинович.
— Я и не рассчитываю, что вы не выстрелите в спину, — ответил ему и вышел, хлопнув дверью.
Будто меня тут нет, Анастасия Николаевна уже двинула вперёд к ангару в сопровождении дежурного по базе. Матёрого, высокого и крепкого мужчины с кобурой на поясе.
Татищев тронулся резко, стоило мне отступить на шаг. Через мгновение я забыл о нём, когда раздалось от принцессы через плечо:
— Андрей, догоняй.
Захожу в ангар следом через узкие двери в закрытых плотно воротах. Небольшой буферный отсек сменяется основным. В ангаре с потолками под три этажа сразу открывается один большой простор. Где по сторонам от центрального прохода, творится полнейший бардак, что на столах, наваленных всяким оружием и деталями, что на двухъярусных кроватях по стенам, где сидят и лежат бойцы.
Внутри тепло, похоже, отопление хорошо работает. Видимо, поэтому по форме одежды, кто во что горазд: кителя, белуги, голый торс.
Курят трубки, в карты рубятся. Некоторые ковыряются на столах, щёлкают затворы, что–то разбирают–собирают. Учебные доски в конце виднеются, на некоторых мишени налеплены и ножики торчат. Воняет печной гарью, табаком, застарелым потом и свежей тушёнкой.
Нас замечают не сразу из–за играющего на весь ангар патефона. Судя по скрипу в мелодии, музыкальную пластинку давно уже изъездили.
Дежурный с принцессой встали демонстративно на входе. Я пристроился сбоку третьим.
— Мда, вот что значит, прибыть на денёк пораньше, — усмехнулась Небесная, окидывая бардак взглядом.
Вскоре у ближайших бойцов стали расширяться глаза и отпадать челюсти, один вскочил резко, ударившись о верхний ярус головой. Полетели карты, как листья дерева, заскрипели кровати.
Музыка резко оборвалась.
— Рота смирно! — Взревел рычащим, звериным голосом, наконец, какой–то мужчина с середины ангара, и бойцы подорвались да забегали, пытаясь поскорее привести свой внешний вид в порядок.
— Смирно, я сказал!! — Добавил ротмистр бешено и все, наконец, замерли. А я оценил, насколько хромает дисциплина.
Застёгивая на ходу штаны, спешным шагом к нам направился местный командир. Судя по погонам серо–зелёного кителя, накинутого кое–как на плечи, целый майор. Лет тридцать пять на вид, светлый, невысокий, но довольно мощный и заросший, как дремучий сибиряк.
— Товарищ генерал, — взмолился он басисто, ещё не доходя. — Выходной же…
— Сегодня четверг, — пробурчал дежурный, подсказывая.
Принцесса продрала горло и скомандовала:
— Строй балаган свой, Колчак! Сейчас же!
Спустя минуту примерно под сотню бойцов выстроилось в одну шеренгу справа. К счастью, штаны успели натянуть все.
Принцесса важно пошагала до середины строя. Поначалу решил, что это не совсем правильно, когда в обычном одеянии барышни приходишь в воинское подразделение, когда ты здесь целый генерал. А с другой стороны пока никакого подразделения не увидел.
Рожи почти у всех безумные или бандитские. К тому же небритые. Две трети роты верзилы и детины, каких ещё поискать. У многих шрамы на лицах и оголённых частях тела от органического льда. Явно все в бою уже побывавшие.
И пока Небесная идёт до середины, а мы плетёмся уже втроём за ней, рота бойцов смотрит на женщину, как на объект вожделения. Глаза вытаращены, слюни едва ли не текут.
Наверное, поэтому Степан из строя замечает меня не сразу! Он–то откуда здесь⁈ Мой друг казак Степан, с которым мы познакомились в кулачном бою. Раздался ещё больше! Рожа, по–другому и не скажешь, страшная, что смерть от шрамов, полученных в результате ожогов.
Всё–таки увидел меня, засиял ещё больше. Товарищей в строю потолкал, те на меня уставились. Закивали.
— Так, внимание всем, — произнесла принцесса строго, встав перед строем посередине. — Прошу любить и жаловать. Ещё один участник нашей экспедиции, штабс–капитан Сабуров Андрей Константинович. Все должны узнавать его в лицо и обращаться, как положено.
Из строя смешки пошли, с другой стороны от Степана.
— Жил бы себе и жил, молодой совсем, — выпалил едва слышно кто–то. И прикусил язык тут же, когда Небесная добавила:
— Он и есть пилот Медведя. Половина из вас видела, как он дерётся, так что заткнитесь, господа будущие десантники.
— Твою цыганку, — ахнул кто–то.
— Етить, твою мать…
По строю загалдели. А я даже смутился малость от такого восторга.
— Разговорчики! — Прогремел рычаще Колчак, и все стихли.
Улыбки расплылись по лицам ещё больше, теперь слюни у многих потекли на меня. Смотрят с таким восторгом детины, что страшно вдвойне. Но улыбка всё равно на лицо моё лезет.
Это ж братцы. Свои.
Принцесса к ротному повернулась.
— Завтра на стрельбище пойдём. Что с новыми образцами оружия?
— Ну, это, всё… хорошо, — ответил ротный неуверенно, начал было чесать затылок, но отдёрнул руку.
— Так, поняла, — выдала Небесная сварливо. — Туляка ко мне в канцелярию. Все свободны, Андрей за мной. И это… Колчак, приберитесь здесь. Пока я вам учение пожарной тревоги не провела с выносом всего имущества на плац.
— Слушаюсь, товарищ генерал! — Отчеканил ротный браво и стрельнул в строй глазищами серыми зло.
Небесная развернулась и спешно покинула ангар, видимо, не желая выслушивать разборок.
Вышел на улицу. Дежурный за нами.
— Занимайся, — отмахнулась от него принцесса.
— Есть, товарищ генерал!
Двинули с ней вдвоём на противоположную сторону базы, где стоят ещё утеплённые ангары. Забавно стало, когда понял, что едва поспеваю за барышней.
Взвод мимо идёт из бойцов местного гарнизона.
Анастасия Николаевна встала, не преграждая путь.
— Взвод! Смирно! Равнение на право! — Скомандовал офицер, и бойцы некрасиво замаршировали, отдавая воинское приветствие.
Дошли до ангара с распахнутыми воротами. Часовой нас встретил, стоя на тумбе с винтовкой за спиной.
— Гвардия на полигоне, товарищ генерал, — доложил щуплый молодой боец вибрирующим голоском.
— Я вижу, — ответила принцесса недовольно, окидывая почти пустой ангар.
Увидев в конце по стенке в металлических конструкциях, напоминающих загоны для скота, две исполинские фигуры, закрытые почти полностью зеркальным брезентом, я разволновался не на шутку.
Это же мехары!! И сердце, вдруг задолбившее бешено, уже почуяло, что один из них мой Медведь!!
Но, будто издеваясь, принцесса повела меня мимо. Мы прошли по чистому помещению до спуска в подвал, куда и направились по серо–мраморным ступеням.
Внизу оказалась целая система бункеров с электрическим освещением. Снова постовой, снова доклад. Похоже, Небесной здесь не было какое–то время, раз глаза по пять копеек все солдатики делают.
По полу, выложенному коричневым кафелем, дошли до её подземного кабинета. Крупного, как целый учебный класс. Здесь и кресло у неё за массивным столом, как у чиновника, и стол приставной для замов, и сейф в углу массивный, насыпной, и целая карта мира на всю стену висит, и сервант с сервизом да напитками алкогольными. И форма генеральская из приоткрытого шкафа выглядывает. Да ещё дверка за креслом имеется в смежное помещение.
— Проходи, располагайся, — произнесла принцесса по–свойски и начала снимать шубейку.
Перехватил, помогая.
— Благодарю, — ответила формально и двинулась к своему столу.
Повесил на вешалку при входе, следом сам скинул шинель.
Когда присел по команде на приставной стол поближе, выложила из ящика свёрток бумажный, развернула сама и пододвинула ко мне.
— Твои вещи, — прокомментировала.
Хм, у меня теперь новенькая паспортная книжка, стопка купюр с чёрными брызгами, чековая книжка даже нетронутая осталась. И медальон.
— Всё остальное, — продолжает принцесса. — Что нашли в гостинице, находится в твоей новой комнате, она на этом же уровне, позже проведу. Там оборудованная гвардейская форма, твоя наградная сабля с гусарского полка и штатный револьвер…
Пока она говорит, не в силах сдержаться, раскрываю медальон и любуюсь на свою фотокарточку, которая по краям почернела от моей же крови.
Когда–то Агнесса поместила её сюда, старательно и ровно вырезав. Всё своими руками. Интересно, о чём она думала в тот момент.
Не важно.
Остервенело выковыриваю фотокарточку и комкаю. Принцесса тут же замолкает, запнувшись на полуслове.
А я выкидываю её в урну под ногами, а следом и кулон.
— Ты уверен, что справишься, Андрей? — Спросила вдруг участливо, после недолгой паузы, за которую пытаюсь вернуть равновесие.
— Уверен, — отвечаю, уткнувшись взглядом в стол, и добавляю из своих соображений: — главное, чтоб товарищи не подвели.
Вздыхает тяжело.
— На первый взгляд, там то ещё сборище, — признаётся принцесса. — Но это самые выносливые, самые бесстрашные люди, каких я смогла найти. Все они знают кто такие оргалиды, многие сталкивались с ними и не раз. Самое главное, что все добровольцы, пусть и за весомое вознаграждение им или семьям посмертно.
От последнего слова встрепенулся. А она продолжила, как ни в чём не бывало:
— Большая часть — казаки с обороны острова Русский. Некоторых из них ты спас, и они теперь за тебя горой будут. И это важно, чтобы мы отправились в поход, будучи большой семьёй, потому что кроме нас у нас никого там не будет. Полагаться мы можем только на себя.
— Я всё понимаю, ваше высочество.
— В кругу меха–гвардии можно просто Настя.
— Мне пока сложно перестроиться, — признаюсь и спрашиваю: — это все, кто будет в экипаже на корабле?
— Ещё матросы в Новороссийске, ну и само собой капитан. Но в высадке и экспедиции по суше будет участвовать только эта рота. Ну и мы, как прикрытие с воздуха.
— Сколько меха–гвардейцев планируется отправить?
— Пять, — ответила сразу. — Я, ты, Зотов и ещё двоих ждём в ближайшее время.
— Я понял. Когда отправляемся?
— Месяц на подготовку. 10 апреля отбываем с эшелоном до Новороссийска.
— Почему так долго? Что здесь сидеть? — Возмутился, желая поскорее уже начать действовать.
— Прошу прощение, Андрей, что не сказала сразу, — начала неуверенно принцесса. — Мы ждём Илью Рогачёва и… Олега Румянцева.
Что⁈
Я тут же просверлил Небесную взглядом. Но она быстро увела свой встревоженный.
— Я не ослышался⁈
— Нет, тот самый Олег Румянцев, которого ты подстрелил на дуэли, — пробурчала, уткнувшись в стол со своими бумажками.
То, что он выжил — это хорошая новость. Значит, совесть моя чиста. Вот только какого лысого чёрта он нам нужен⁈
— Он же инвалид, — прошептал я, борясь с негодованием. — Возьмите любого гвардейца с Владика, и он будет эффективнее. В противном случае нас только формально будет пять.
— Мастер вернул ему ногу, — заявила с серьёзным видом.
И я не поверил её словам. Но не похоже, что она пошутила. У меня слова в горле застряли, а мысли стали путаться. А тут ещё волосы дыбом: разве такое возможно⁈ Принцесса дала переварить сказанное, немного помолчав.
Сомнений выражать не стал, ведь вскоре сам всё увижу, если уж на то пошло.
— Месяц нужен, чтобы освоить новое вооружение и экипировку, — начала, будто оправдываясь. — И чтобы Олег восстановил форму. Впрочем, тебе самому не помешает растрястись.
— Простите, ваше высочество, но если Олег будет в строю, какая к чёрту большая дружная семья⁈ Я в нём совершенно не уверен.
— Предоставь это мне.
— Я не об этом.
— У меня нет выхода, — обрубила уже строго. — И нянчиться с вами я не стану. С обоими! Привлечение к миссии Олега — это обязательное условие Мастера, которое обсуждать не буду. Уверена, после дуэли вы легче сможете подружиться. У мужчин после драки всегда возникают тёплые чувства друг к другу. Будь сдержанней и протяни руку дружбы первый, прояви себя, как джентльмен.
На это я рассмеялся. Но это уже даже не веселье. Это истерика.
Принцесса смотрит на меня с прищуром, ей моя реакция явно не нравится.
— А он знает, что в команде я? — Спрашиваю, добавляя жара.
— Полагаю, нет, — ответила с раздутыми ноздрями. Такой Небесной я ещё не видел.
Да и новость просто замечательная.
— Я верю в тебя, Андрей, как верила и в твоего отца, — выдаёт вдруг она неожиданно бодро, берёт мою руку по–хозяйски, окутывая своим теплом и силой… переворачивает ладонью вверх.
И вкладывает туда два кольца с эрением. Те самые, что сделал Фёдор. В одном две частицы, а во втором три.
— Твоё по праву, — комментирует.
И куда теперь деваться⁈
Ангарск. Главная база подготовки меха–гвардии.
9 марта 1906 года по старому календарю. Суббота.
9:15 по местному времени.
Принцесса отбыла по каким–то срочным делам в день моего чудесного возвращения на службу. Пользуясь отсутствием какого–либо внимания, первые полтора дня пребывания на свободе я провёл в казарме со Степаном и другими добровольцами, где мне даже выделили койку. С простыми и прямолинейными людьми общаться приятно и комфортно. Расспросил друга о товарищах во Владивостоке, как у них обстоят дела. Вадим служит, как и прежде. В моём эскадроне всё вроде хорошо. Правда, о Фёдоре никто не слышал.
Вскоре выяснилось, что здесь не только казаки, ещё и пятеро гусар из моего полка, а также трое, вышедших из тюрьмы по амнистии. Сам командир роты Колчак морским офицером служил на среднем броненосце, командиру корабля морду набил за нелепую команду, повлекшую гибель людей, его в казаки на передний край и кинули.
Один казак меня расцеловал в обе щёки и на руках решил носить, еле отбился! Тот самый оказался, кого я из пасти «гусеницы» вытащил в последнем бою с оргалидами на Русском.
Отрадно, что рота десантников не только курит и в карты весь день рубится. Они ещё физической подготовкой занимаются, бегают по пригоркам полигона утром в полной амуниции ещё и с грузами. Наряду с мундирами средней паршивости экипировка у них новая и современная оказалась. Колчак с них три шкуры дерёт. Пробежался и я с ними сдуру. Чуть на полпути не завалился. А эти ржут, как кони.
И вот обо мне вспомнила, наконец, меха–гвардия в лице Зотова, которого я ещё не видел после тюрьмы. Как и других членов будущей команды.
Он пришёл прямо в столовую на завтрак, дав понять ещё к тому же, что у гвардейцев своя отдельная трапезная. Чего я уж точно не приветствую.
В синей форме явился, широкий, крепкий, шесть пурпурных лент на груди, так вроде и было. А погоны действительно, майорские. Глаза чёрные, как две бездонные пропасти, но уже злыми совсем не кажутся. Вид виноватый едва скрывает, здоровается неуверенно.
Десантники его по большому радиусу обходят, видать связываться не хотят. Мне подмигивают, мол, держись.
Стою перед ним, как не родной, кладовщик ротный мне серую тренировочную форму выдал, в ней и хожу, как мои братцы.
Здоровается сдержанно, руку подаёт. Отвечаю также скромно, глаз с него не сводя.
— Ты пропустил тренировку на полигоне, — выдаёт. — Пока нет Насти за дисциплину отвечаю я.
Похоже, от фамильярности мне теперь не избавиться.
— Мне физическая форма важнее, товарищ майор, — говорю спокойно. — Я с мужиками на зарядке навёрстываю.
— Речь не о тебе, у нас восемь новобранцев. Мне нужен ассистент, а точнее пример хороший.
— Поясните.
— Это база подготовки меха–гвардейцев после выпуска из училищ. А ты думал, мы тут только к рейду готовимся? — Усмехнулся Зотов и махнул. — Пошли. Представлю легенду молодым и неуклюжим.
Вот ещё легенда⁈
Двинули вдоль ангаров по направлению к тому, где мой Медведь стоит.
— Я много думал над тем, что ты мне тогда написал, — начинает майор по дороге неуверенно. — Твой отец пилотировал Медведя прежде?
— Нет, дед.
Вздыхает и дальше уже посмеивается себе под нос.
— Кто бы мог подумать. Ты пилот Медведя. Человек без подготовки утёр всем нам нос. Скажи, дело ведь в свойствах самой машины? Знать бы насколько Медведь лучше наших мехов.
— В скорости в два раза, и на этом, пожалуй, всё.
— Всего–то⁈
— Да, Константин, всего–то.
— Интересно, — хмыкнул с нотками досады. — А с другой стороны, ты же особенный, такой же, как Анги.
Майор замялся, вероятно, уловив моё негодование. Но следом покаялся:
— Прости, Андрей. Меня переиграли по всем фронтам. Одно лишь радует, что у девочки нашей теперь всё хорошо.
Да заткнулся бы ты уже, так и подмывает ответить. Сколько гвардейцев мне будут ещё рассказывать, что у неё всё просто отлично⁇
— А ты хорош, японцам дал тогда просраться, — перевёл тему Зотов.
— Это был мой первый боевой вылет, — ответил без особой радости. — И мне просто повезло.
— Так уж и повезло, — усмехнулся и спросил вдруг пытливо: — слушай, ты можешь сделать кое–что для меня?
— Излагайте, товарищ майор.
— Сумеешь вырастить и моему мехару кисти с человеческими пальцами? Сам пробовал, не выходит.
— Не знаю, — ответил честно. — Но попытаться могу. Вот только мне нельзя…
— Я всё понимаю, ты оденешь моё кольцо управления.
— Зачем так рисковать?
— Ты не представляешь, какие это возможности! Наши учёные из Тулы мозговитые попались, всякое собирают в цеху, аж страшно! Им только волю дай и необходимые материалы. А с этим за Настей не постоит, она пробивная. Если всё выйдет, я тебе такое покажу!
— Хорошо.
Сорокалетний мужик аж запрыгал от радости.
Как и предполагал, зашли в нужный ангар только уже через большие ворота нараспашку. Слева десять мехаров выстроено, последний красный исполин бронёй блестит ярче всех прочих, пусть и от света далеко!
Справа восемь молодых и бравых меха–гвардейцев в синей форме с погонами корнетов выстроилось уже. Глазами пытливо в нашу сторону смотрят, меня изучают глазами светлыми и наивными.
И вот уже звучит команда от крайнего.
— Группа! Смирно!
И все лица устремляются синхронно вперёд. Что ж, строевая выучка на высоте. Тут и сердце почти взвыло от тоскливых воспоминаний.
Неловко стало, что сам я в форме не соответствующей. Хотя мой новенький мундир меха–гвардейца с погонами капитанскими висит в комнате бункера Небесной.
Но поздно. Да и мал он мне. Пуговицы в натяг будут, что у посмешища. Жрать надо меньше.
— Вольно! — Отвечает Зотов и идёт к середине строя.
Поспеваю за ним. Встаём напротив.
Тут даже отделения не наберётся. А по силе со своими боевыми машинами они должны оборону, как целый полк держать.
Такие надежды возлагаются на каких–то мальчишек. И всё потому, что лишь единицы из людей способны вообще соприкасаться с эрением безболезненно. Я уж об управлении мехарами не говорю. Иной сядет в кабину за ручки возьмётся, и стошнит его незамедлительно.
Слышал я, что некоторые и замертво падают.
— Господа офицеры, — начинает Зотов торжественно. — Хочу представить вам…
Вроде ничего такого не говорит перед строем, но расписывает меня, будто я тут ветеран меха–гвардии именитый. Хотя в училище года не проучился, а в кабине и двух месяцев не провёл. Я уж не говорю о том, что пусть и выглядят они, как щеглы, но кто на год, кто на два меня старше.
Неловко. Но, похоже, им и нужен такой герой, к достижениям которого они могут стремиться.
Об одном Зотов умолчал помимо моей грустной истории о том, как я к этому шёл.
Некоторые из них так и проходят с одной или двумя частицами на худой конец. Кто–то дослужится и до четырёх. Но ни один не сможет владеть кольцом с пятью.
А значит, никому из ребят не дано слиться с машиной полностью. И осознать, каково это.
Впервые подумал о том, что мне их всех жалко. И с этим чувством пришла некая волна одиночества. Никому из вас, господа меха–гвардейцы, меня не понять.
— Работаем! — В заключение объявил Зотов. — Вольно, по кабинам!
Ещё не дождавшись, пока влезут другие, поспешил к своему меху и я с пульсом, набирающим обороты. Уже нетерпеливо на ходу надеваю оба кольца!
Понял вдруг, что зря поторопился. Стоило второе кольцо надеть, почернело в глазах от контакта. Руки свело от ощущений магии, начинающей нещадно и стремительно пронизывать жилы. А она сперва иглами пошла, что выть хочется во всю глотку. Встал, опираясь на вертикальный турник конструкции, на ногах еле удержался. Челюсть сжал, чтоб не орать и не позориться. Особенно после слов Зотова вышло бы фиаско. Подышал глубоко полминуты, вентилируя лёгкие и привыкая к новым ощущениям. Пришлось отойти, когда машина корнета начала движение.
Кое–как пошёл дальше. К счастью, с каждым шагом всё легче. И вот я уже силу чувствую в мышцах особую и, наконец, чую связь с Медведем, который, похоже, тихонько стал пробуждаться. Вскоре руки начинают чесаться кого–то убить, сердце долбит, как бешеное, а в груди просыпается животная ярость. Будто та волна боевая ещё не схлынула, а теперь и вовсе накрыла меня тёпленького с головой.
Встаю перед Медведем своим. Могучим бордовым исполином с четырьмя крыльями, турбинами мощными, руками человеческими и клинками острыми.
— Ну здравствуй, друг мой верный, — шепчу, и мурашки по коше.
Медведь с тонким гулом раскрывает кабину приглашающе по воле моей мысли, словно живой и самый верный друг. Всё было будто сто лет назад.
Всё было будто вчера.
До последнего не верилось, что мне оказано столь высокое доверие. Пока не влез в кабину Медведя. Мысль промелькнула, что я могу просто отсюда сбежать, и никто меня не удержит и не догонит. А следом пришла и другая.
Теперь подводить Небесную никак нельзя.
В ангаре я пробыл дольше всех, потому как мне пришлось немного поумерить пыл. Новый контакт с мехаром вновь чуть не унёс моё сознание куда–то к звёздам. Слишком долгое отсутствие связи дало о себе знать, меня чуть не вывернуло завтраком в кабину.
Еле отдышался. А следом и сознание приняло новое восприятие мира.
— Андрей, всё в порядке? — Раздалось в эфире от Зотова с заметным беспокойством. — Слышишь меня?
Похоже, он уже какое–то время пытается до меня достучаться.
— Да слышу, слышу, — отвечаю негромко. Но даже так выдаю, что тяжело мне было.
— Вот как знал, — усмехнулся в ответ, намекая, что и раньше подслушивал. — Догоняй по радару, тут недалеко.
— Я тоже подлетаю, — раздаётся голос с помехами от Небесной в эфире. — Андрей, ты как?
Столько заботы в голосе от неё я ещё не слышал.
— Пойдёт, Насть, — ответил, как есть.
И понял вдруг, что назвал её по имени, как самую близкую подругу. Потеплело на душе. Помню ведь, отец её так и называл. Вот почему они всегда смотрели так необычно друг на друга…
Могучим исполином я вышел из ангара и щедро дал тяги сразу в четыре турбины, чтобы взмыть в воздух как можно скорее и показать этим гвардейцам, кто здесь хозяин неба.
Вот это загалдели сразу в эфире, заметив мои выкрутасы!
— Вот и как тебя догнать, а? — Ворчит Зотов и сам же посмеивается.
Полигону конца и края нет. Здесь хоть из орудий стреляй. Гектары леса в конце его просто выкошены нещадно. А там дальше ещё и пригорки, всё в землю вгрызается.
На огромном поле из низин и холмиков солдатики из батальона обеспечения уже заканчивают выставлять брёвна, выполняющие роль мишеней. Но Зотов гонит новобранцев сперва на полосу препятствий, где над канавой огромной наварен массивными балками целый лабиринт. Часть конструкций из дерева, часть из кирпича, множество следов неудачных попыток, выраженных в разрушениях и скором восстановлении подручными средствами. Проволокой, деревом, цементом.
Боязно стало, сам здесь не пройду.
Но Зотов в эфире зазывает оказать им честь, и уже не отвертеться тем, что не слышу!
Хорошо, что майор первым проходит, показывая, где, как преодолевать. А то я собрался уже на турнике склёпку исполнить и в тоннель пролететь, сгруппировавшись. Вот только крылья было бы жалко.
Оказалось всё намного проще. Задача не сломать свои крылышки, кое–где пройти, кое–где пролететь короткими рывками. Местами с разбега проскользнуть по воде, в гору подняться, втыкая клинки и не задействовав при этом турбин. Кто эту ерунду придумал? Явно Зотов.
Он и проходит полосу препятствий отточено и выверено за семь минут, зацепившись лишь раз крылом и погнув его немного.
Вторым иду я, поначалу осторожничаю, заново привыкая скорее к динамике машины. А затем начинаю уже изгаляться с выкрутасами. В итоге прохожу в полтора раза быстрее.
Новобранцы в восторге. Зотов молчит.
Полдня гвардейцы проходят эту несчастную полосу. А я с Небесной отрабатываю выпады на брёвнах. Удивительно, но по скорости наземных атак она нисколько не уступила мне. А в точности и превзошла.
Списываю на то, что только сел в меха!
Вероятно, чуяв, что злюсь, принцесса только посмеивается.
После тренировки на полигоне все возвращаются в ангар. И собираются на обед по распорядку.
Наша столовка в том же ангаре, только в смежном небольшом помещении. И едим мы, похоже, позже десантников. Когда вышли на улицу взмыленные и уставшие, их неровный строй, который вернее будет назвать толпой, возвращался в казарму, шествуя впереди нам наперерез.
Увидев нас издали, Колчак демонстративно стал считать.
— Раз, раз! Раз, два три! В ногу!!
В ответ братцы громко заржали и побежали в ангар, нарушая строй.
Будто не замечая бардака, принцесса с майором продолжили шептаться, удалившись от новобранцев метров на десять. А я наоборот пошёл позади, чувствуя, что они как раз обо мне и шушукаются.
Корнеты все тоже, некоторые удержаться не могут и оборачиваются на меня посмотреть, пока есть возможность поближе.
Но в столовке такая возможность ещё лучше, ибо мы за один длинный стол и садимся трапезничать. Принцесса во главе стола, Зотов перпендикулярно ей по правую руку. Я напротив, тоже во главе, так вышло.
Солдатик живенько еду по тарелкам раскладывает с пылу с жару. Непривычно видеть принцессу в форме её великолепной, со штанишками белыми в обтяжку, погонами золотыми генеральскими теперь да волосами светло–русыми, вьющимися красиво, с нами, простыми, невзрачными офицерами.
Но, похоже, Анастасии на все предрассудки плевать, она делит военную пайку с простыми офицерами. На тарелке у неё нет шикарных и дорогих блюд. Суп, картошка и жаркое из курицы, компот и хлеб чёрный.
В заключение обеда повар, вероятно, всё же не вытерпел и блинов принёс лично, да ещё варенья яблочного, сметаны и мёда.
Загалдели ребята одобрительно и лапы свои потянули к общей тарелке всё разбирать. А принцесса на это только посмеивается.
Когда видит, что я серьёзен и задумчив, подкалывает меня, хитро улыбаясь:
— Андрюш, ну скушай блинчик.
Гвардейцы на меня тоже начинают посматривать с задором.
— Есть, товарищ генерал, — выдаю с иронией и тянусь к тарелке, где уже на донышке.
— Два, — добавляет принцесса.
— Так точно, — бурчу, понимая, что мне бы не стоило. А то форма, которую для меня приготовили, ещё долго не налезает!!
После обеда дали полтора часа на отдых. Налетался в мехаре с наскока так, что сил никаких не осталось садиться в кабину снова. Медведь будто всё это время голодавший, выжал из меня все соки.
Именно по это причине я напросился к Небесной, которая собралась на стрельбище к нашим десантникам. С чистой совестью оставил Зотова с новобранцами, которых я вряд ли чему–то научу, если уж начистоту. Они же, по сути, управляют мехарами совершенно по другому принципу, нежели я.
И всё же Зотов, провожает глазами, как предателя. Ему, похоже, без меня попросту скучно.
— Дежурный доложил, что ты с ротой Колчака уже спелся, — говорит по дороге принцесса. — С одной стороны это хорошо. Но я бы не советовала привязываться к ним. Предприятие у нас опасное, вернутся не все. И если возникнет выбор между бойцом и выполнением задачи, ты должен сам понимать, какое я приму решение. К такому должен готовиться и ты.
Молчу.
— Андрей? — Раздёргивает меня.
— Своих бросать не стану, даже не надейтесь, товарищ генерал, — ответил, потеряв всякое настроение.
— Упёртый, как…
Дежурный спешит навстречу, чтобы вместе на полигон отправиться. Вероятно, по этой причине дискуссия у нас не продлилась.
Пешком до стрельбища пришлось топать около получаса, поначалу по асфальту, затем уже по тропкам. За это время я чуть отстал, давая возможность офицерам постарше поговорить. Заодно полюбовался принцессой украдкой. Несмотря на то, что на ней генеральское пальто с воротником из каракуля, опоясывается оно, красиво подчёркивая фигуру.
После того, как она заявила, что любила моего отца, отношение к ней изменилось.
Она ведь до сих пор одна, насколько мне известно. Никаких кавалеров и семейной жизни никакой. Детей у неё нет. Иначе кто бы её отпустил в экспедицию? Да какой там… её бы и во Владике не было.
Неужели действительно цель её жизни — это меха–гвардия?
Пулемётные очереди затарахтели ещё на подходе. Сразу навеяло, и ощетинился, но быстро перестроился. Не первый день такое. Вот только темп стрельбы разный. Поначалу думал, из пулемёта «Максим» работают.
Оказалось не только.
Несколько взводов на направлениях стреляют, другие на точках с новыми образцами вооружения знакомятся. Куда как раз принцесса и двинула с охотой.
Дежурный вперёд умчал, предупреждая о прибытии. И крича на всё стрельбище:
— Без команд! Занимаемся!
И, тем не менее, стрельбу на время прекратили.
На учебном месте несколько стендов, стол длинный пошарпанный, где всё лежит. И дядечка в зелёном мундире без погон, похоже, в роли преподавателя, лет пятидесяти на вид, невысокий, худощавый и седой, глаза синим пламенем горят, губы в полуулыбке.
— Доброго здравия, Анастасия Николаевна, вы как раз вовремя, — поприветствовал он принцессу приподнято, и казаки в разные стороны разошлись, вперёд её любезно пропуская.
— Чем порадуешь, Виктор Павлович, рассказывай, — поздоровавшись, добавила Небесная с азартом в голосе.
Преподаватель продрал горло, быстро пробежал по столу глазами. И поднял первую странную штуку, похожую на винтовку, но короче, и с длинной, чересчур широкой ручкой, направленной вниз.
— Начну с отечественной разработки, нашей гордости автоматической винтовки Фёдорова, — начал с демонстрацией образца. — Патрон 6,55 мм по изначальной задумке, но решили увеличить калибр для лучшей пробиваемости, учитывая предстоящую задачу, до 7,62 мм. Также ёмкость магазина подняли до 45 патронов, темп стрельбы, правда, снизился до 300 выстрелов в минуту, но так, по крайней мере, мы избегаем осечек и перегрева ствола…
Не сразу понял, что у меня рот раскрыт, и туда уже задувает. Винтовка, которую не нужно перезаряжать после пяти выстрелов⁈ И не такая тяжёлая бандура, как пулемёт Максима. А то я думал, бедные пехотинцы тачанку в семьдесят килограммов покатят по Америке.
— Далее нас порадовали уже немцы, — продолжает мужчина, демонстрируя вещь поинтереснее: с сошками и ручкой деревянной, да ещё и с магазином сбоку. — Ручной пулемет системы Дрейзе МГ–13 с патроном калибра 7,92 мм. Магазин увеличили с 75 патронов до 125. Темп стрельбы 650 выстрелов в минуту. Надо признать, очень мощное оружие в руках одного стрелка. И не перегревается, как наши «Максимы».
Бойцы одобрительно загалдели.
Похоже, эта презентация исключительно для нас с принцессой.
Пощёлкав затвор, разобрав до деталей и собрав пулемёт обратно довольно ловко, преподаватель продемонстрировал не менее интересные пистолеты западного производства. Маннлихер калибра 7,63 мм с магазином на 10 патронов и английский кольт — 11,43 мм с увеличенным уже нашими туляками магазином до 20 патронов.
Как выяснилось вскоре, преподаватель оказался тем самым хвалёным изобретателем с Тулы. Как раз когда к нему подоспел и второй ещё постарше, такой же щуплый да на первого похожий, будто они братья. И заявил:
— Ваше высочество, не желаете ли поглядеть защитную экипировку?
— Да подождите вы, не так быстро, — выдала принцесса сварливо. — Я хочу пострелять из этой штуки.
Кивнула на МГ–13.
А у принцессы губа не дура!
Оба конструктора засуетились вдвойне. По их совету для удобства стрельбы принцесса легко передала в заботливые руки одного из верзил своё пальто, оставаясь в облегающем мундире меха–гвардейца. И вскоре началось на стрельбище веселье. Никогда не слышал, как принцесса визжит. А она начала, когда забахали выстрелы у неё перед носом, да ещё и забило с отдачей. При том, что её ведь предупреждали!
Магазин закончился слишком быстро, ей дали ещё три. Пока уже ствол не задымился. Еле уговорили сделать перерыв. Но ей на месте не сидится, схватилась за автомат Фёдорова.
— А ну–ка, Палыч, магазины подавай! — Заявила взмыленная.
Щёки красные, тонкие локоны со лба сдувает. Ох, красива, все залюбовались. С автомата стрелять ей понравилось больше. Не такая отдача.
А все и рады, генеральша на животе лежит попой кверху. Все не в поле на мишени смотрят, а на её округлости обтянутые. Стыд да срам.
Но гусары в таком случае говорят с придыханием: «эстетика»!
Забахало, затарахтело по всему стрельбищу знатно. Мы уже и привыкли.
Напросился пострелять с немецкого пулемёта и я. Вот только не лёжа на плащ–палатке, как принцесса. А стоя, как мои братцы.
Удовольствие неописуемое. Пусть я ни в какую мишень и не попал. Зато прикинул, что такая штука с одной обоймы может в упор и голубого оргалида раздолбать за милую душу. Надо только знать, куда целиться.
А я им подскажу, опытом поделюсь с удовольствием.
— Эх! Нам бы такие во Владик! — Выдал в сердцах, уходя с позиции и принимая на плечи шинель от казака.
— Нам хотя бы вас снарядить, товарищи экспедиционеры, — ответил Виктор Павлович, посмеиваясь. — Чтоб такое в армию серийно пустить, это лет десять бюрократической волокиты ещё пережить нужно. Кстати, товарищ штабс–капитан, не желаете ли опробовать британский кольт? Мы для него пули бронебойные отлили специально.
— С удовольствием!
— Пожалуй, тоже опробую, — обозначилась принцесса с красным носом, которой уже вручили железную кружку с горячим чаем, и ко мне обратилась: — хорошо стреляешь из револьвера?
Похоже, увидела, что я из Медведя по возвращении отцов револьвер со всякой другой мелочёвкой доставал.
— Думаю, неплохо, — отвечаю с грустной улыбкой, вспоминая дуэль.
— Тогда посоревнуемся, — заявляет с азартом и тулякам говорит: — Где направление пистолетное?
— Самое левое, ваше высочество! Двадцать пять и пятьдесят метров. Сейчас только этих сгоним…
В стрельбе по мишеням с дистанции двадцати пяти метров принцесса обставила меня с первой попытки очень уж легко. Но во второй я был уже близок к победе.
Однако удовольствие лицезреть довольное и прелестное лицо женщины виделось мне выше вкуса победы над ней.
Спустя два часа изучения новых образцов вооружения, перешли к экипировке. Оказывается, можно шапки с мундирами бронёй из металла обшивать. Вот только всё тяжёлое, быстро не побегаешь. И вместе с тем, я понял, что не просто так в наши десантники отобрали самых крепких и выносливых. Они и тренируются, чтоб в броне да с тяжёлым оружием по суше идти.
Это у мехаводов броня, которая сама их несёт и защищает. А пехоте придётся не сладко. С другой стороны, такие бойцы будут более живучи и убьют тварей больше. Ну а мы прикроем.
После стрельбища я понял, насколько серьёзно нас готовят к миссии.
Будто читая мои мысли, на обратном пути, принцесса заявила с хитрой улыбочкой, что у Зотова для меня есть сюрприз, связанный с некой задумкой для мехаров. Мол, к идеям я сам его некогда и подтолкнул.
Казалось бы, ничто не может омрачить вечер после такого впечатляющего дня.
Но я ошибался. Ещё до ужина на Базу прилетели два мехара. Илья Рогачёв и Олег Румянцев.
Теперь вся наша команда в сборе.
Я был в своей подземной комнате, когда через приоткрытую дверь донёсся шум из коридора. Два смеющихся меха–гвардейца и радостный голос принцессы, которая повела их в свой кабинет, как меня в первый день.
Они, как три закадычных друга.
Забавно даже стало от мысли, как поменяются их лица, когда она признается, что я не в тюрьме сижу, а пилотирую легендарного Медведя и готовлюсь отправиться с ними.
Вспоминая нашу тяжёлую дуэль и его последние слова, я всё же поёжился.
Вряд ли он сошёл с ума, передав мне слова монстра. Меня всё сложнее удивить всякой чертовщиной. Что если Анна Третьякова в симбиозе с фиолетовым скатом расправились с офицером по её прихоти.
А может специально стравила меня с ним ради забавы. Вот только перестаралась и спохватилась после? Или это часть её новой игры?
Олег Румянцев пожелал мне смерти, назвав порождением ада. Подобное из головы так просто не выведешь. Особенно, когда он вернулся с того света. Здоровый и полный сил. Ведь стука трости о кафель я так и не услышал.
Вопрос даже не в том, как он встретит меня сейчас.
Вопрос в том, когда решит выстрелить в спину.
На ужине в столовке и свиделись.
Пришли они втроём, немного задержавшись. Принцесса с опаской смотрит, оба гвардейца серьёзные. Румянцев чернее тучи, похудевший, немного прихрамывает на левую ногу. Но видно через штанину, что она у него целая.
Все поднимаются из–за стола. Следую примеру и я одним из последних.
— Долгожданное пополнение, товарищи офицеры, — выпалила принцесса с неловкостью в голосе, окидывая всех, кроме меня взглядом. — Многие из вас знают не понаслышке о подвигах Ильи и Олега на западных рубежах и во Владивостоке.
Все закивали дружно. Зотов продрал горло.
— Что ж, присаживайтесь, — скомандовала Небесная несколько растерянно и уселась на своё место.
Проявляя учтивость, Олег пододвинул ей стул, при этом не сводя с меня синих глаз, будто прожечь решил, да поскорее. А на мне по иронии судьбы снова форма вероятно по его меркам непотребная, зелёная, совершенно не гвардейская. Зато в такой и валяться не жалко.
Засияли частицы на его кольце ярче прежнего. Надо же, уже четыре. Замечая мой интерес, Олег ухмыляется.
Илья напротив, усевшись на свободное место, потупил взгляд, стал негромко общаться с новобранцами по соседству. Но вскоре и он замолчал. Ужин прошёл в гробовой тишине, как будто мы на поминках.
Во время ужина Олег всё пытался высмотреть мои кольца и не сразу сообразил, похоже, что у меня их два. А когда понял, удивление ему скрыть оказалось сложно. Мол, разве так бывает. Он даже Зотову на ухо что–то шепнул. Тот брякнул недовольно в ответ с набитым ртом и уткнулся дальше в тарелку.
Ощущение под конец возникло, будто все боятся, что мы друг на друга набросимся прямо через стол, разгромив посуду и затоптав всю еду.
Но мне–то уже нечего доказывать. А вот Олег, похоже, не все вопросы уладил.
Когда закончив трапезу и убедившись, что все уже поели, принцесса поднялась первой. Подорвались и остальные.
Вижу, что Олег притормозил, дождался, когда принцесса выйдет из помещения вместе с новобранцами. С ним задержались Илья и Константин. Оба уставились на него строго. И тут я понял, что Румянцев действительно ещё не успокоился.
Сам к нему подошёл.
— Илья Васильевич, Олег Сергеевич, — кивнул обоим. — Рад видеть вас в добром здравии.
— Андрей Константинович, — произнёс Илья, протягивая руку. — Я тоже рад вас видеть в наших рядах. Хочу выразить вам признательность за помощь в отражении десанта на Русском. Признаться, я был крайне удивлён новостью, что вы пилотируете Медведя.
Пожал ему руку крепко.
— А по вам и не скажешь, что Медведь ваш, сударь, чудеса да и только, — усмехнулся Олег наигранно. — С Ильёй не соглашусь, видеть вас здесь я совершенно не рад.
— Олег, — прогремел Зотов угрожающе.
— Всё в порядке, Кость, — хмыкнул Румянцев. — Раз Мастер свёл нас за общим делом, значит, ему виднее. Ну а нам, офицерам, остаётся переносить все тяготы военной службы стойко и мужественно. Честь имею.
Кивнул энергично и пошёл из комнаты. Зотов направился за ним. А Илья остался.
Кажется, что жених Татьяны Румянцевой повзрослел лет на пять с момента нашей последней встречи во Владивостоке. От молодого и горячего не осталось и следа. Теперь размеренность и печаль на лице отражается. Темные волосы причёсаны аккуратно, а в тёмно–карих выразительных глазах уже не горит прежний огонь.
Смотрю на него вопросительно, а он произносит с грустью:
— Не держите на Олега зла, сударь. Его с того света Мастер вытащил, когда семья уже оплакивала. Матушка чуть с ума не сошла.
— Я всё понимаю.
— И меня за нелестные слова в трактире простите, не прав был я. Мне уже тогда следовало верно вас разглядеть, раз Михаил Брусилов за вашу честь вступился, не плохой вы человек.
— Не держу я зла, сударь. И извинения ваши сердечно принимаю.
— Ну а вы, где всё это время пропадали? — Продолжает разговор. — Слышал, учинили разгром на Императорском острове, раскидав полсотни гвардейцев. Это ж какой позор для лейб–полка, хотел бы я на это посмотреть.
Не думал, что Илья решит завести со мной целую беседу в первый же день. При том так участливо.
— Сорвался на пустом, — ответил ему сдержанно. — А что касается пропажи, так я в тюрьме тайной полиции всё это время сидел.
— Вот оно как, — прокомментировал и вздохнул.
— Позвольте спросить, как поживает Татьяна Румянцева? — От вопроса я не удержался.
Илья тут же взгляд и увёл. Думал, на этом наш разговор и закончится. А нет.
— Знаю, что в Хабаровск на Виноградовку вернулась, — стал отвечать неуверенно. — Вроде всё с ней хорошо. Олег мало мне рассказывает о сестре теперь.
— Вы же помолвлены? Простите за прямоту и личный вопрос.
— Всё течёт, всё меняется, сударь. Одних беда сближает, меж другими пропасть растит. Не переписываемся мы вот уже полгода. Поэтому и не знаю, что вам сказать.
— Я не хотел тревожить вашу рану, — отвечаю ему, уводя взгляд.
И понимая, что он её всё ещё любит. Понимаю, потому что знаю, что такую не любить невозможно.
Пусть я и охладел. Но воспоминания терзают.
— Да к чёрту её, — выругался Илья и засиял вдруг. — Мы ж в Америку отправимся, да через весь мир! А то я одичал уже во Владике. То Амурский залив, то Уссурийский, то чёрт его побрал, остров Русский. И мечешься, как идиот, туда–сюда. А последние полгода вообще скука смертная, три рыбака с Китая выловили и на этом всё. Последний трактир свернули, на тушёнке с самогонкой в выходные. Иной раз такую дрянь привезут казаки… У нас карт игральных нормальных даже нет, погоревшие, что краплёные. Тьфу.
Прорвало Илью. Улыбаюсь ему открыто.
Высказался, собрался уже уходить. Но я придержал.
— У нас же по распорядку отдых, — говорю ему.
— Да вроде, я ж с корабля на бал.
— А хотите прямо сейчас к моим братцам сходим? Десантникам, которые с нами отправятся в поход. Мужики душевные, казаки и гусары с Владика, все наши боевые товарищи. У них и карты игральные есть хорошие, и музыка, и самогонки отличной целый бидон… вряд ли они выпили всё.
Смотрит ошалело секунды две. А затем расплывается по лицу улыбка.
— А пройдёмте, сударь! — Отвечает, рукой махнув.
Как говорится, гори оно всё синим пламенем.
Ангарск. Главная база подготовки меха–гвардии.
14 марта 1906 года по старому календарю. Четверг.
9:17 по местному времени.
Вверив тренировку новобранцев на полигоне Олегу, прямо с завтрака Зотов потащил меня в отдельный ангар. Ещё издали я расслышал странные звуки, исходящие с того направления, а затем и увидел, как оттуда искры летят.
Чуть дальше столбы странные с ящиками металлическими, и гудит оттуда недобро. Оказалась подстанция электрическая. А внутри ангара сварочные работы проводятся, вскоре и молотки застучали. Всего трое рабочих, а шума, как с каменоломни. Да и хлама всякого, как на свалке, хотя ангар не маленький. Веет сварочной гарью в утренней прохладе, в дальней части большого помещения печка огромная сияет красными углями, что солнце. Вентиляторы, загоняющие воздух в шахту, над головой работают.
Тут уже и мех Зотова стоит наготове.
Увидев нас, работать перестали.
— Надеюсь, вы знаете, что делаете, товарищ майор, — обозначился один из оружейников тульских, маску сварочную подняв. — А иначе три месяца насмарку я вам не спущу.
— Палыч, не наводи панику, — отмахнулся Зотов и мне: — Андрей, руки надо.
— Кольцо извольте, Константин, — ответил сварливо, свои снимая.
Надел его кольцо, влез по–хозяйски. Но в чужом мехаре сидеть — это, как сапоги чужие и старые надевать, похожие ощущения.
Перестроился, закрыл кабину, секунд пять не решался, но всё же взялся за ручки управления, налаживая контакт. Загудела машина!
Сосредоточился, и сознание моё по металлу будто расплылось.
Другие ощущения, не менее тошнотворные. И будто что–то сопротивляться пыталось. Но я, словно, поток воды, через одну переборку, вторую… третью… И вот мех становится прозрачным, наконец, давая мне полный контроль.
Через пару мгновений обзор поднимается выше. И я больше не чувствую себя пилотом в кабине. Я чувствую себя мехаром.
Твою дивизию⁇ С четырьмя частицами вышло слиться!!
А что если дело не в количестве частиц? Так, сейчас не до этого!
Теперь просто некомфортно быть в этой машине с моральной точки зрения. Будто не я в нём, а он во мне. Пропитанный потом Зотова металл ложится по моим костям и жилам.
Переборов очередную волну омерзения, я вновь сосредотачиваюсь уже для конкретного дела.
— Ну что⁈ — Раздаётся приглушённое снаружи, сбивая меня.
Зотов и три изобретателя–сварщика стоят и смотрят. А я уже понял, что они замыслили, с высоты робота видны некоторые результаты их работы.
— Терпение, — произнёс в ответ. И стал растить!
Полезло из обрубков со скрипом и скрежетом лесом острых игр, постепенно формируя предплечья. На середине процесса спохватился и руки со штурвалов убрал!
Схлынуло всё, снова я в кабине. Кровь в уши долбит. На кольцо Зотова смотрю, затаив дыхание: от одной частицы свет бледнее. Вот же чёрт, чуть не случилось страшное!!
Немного подумал, прикинул, что вроде успеваю. Но на всякий случай переодел кольцо на палец другой руки. Снова взялся, затаив дыхание. И только добился полного слияния, сразу стал растить, мысленно представив, что кисти уже имеются.
Полезли быстрее. Ладони… пальцы потянулись. Сжал в кулаки, разжал. Всё работает, как надо! Будто перчатки рыцарские надел.
Прервал контакт поскорее, уже слушая аплодисменты и радостные крики.
Вылез тяжело, Зотов, вероятно, почувствовав это, даже попытался меня ссадить любезно. Кое–как отбрыкался и вернул ему кольцо, которое ещё в кабине снял. В сторонку отошёл наблюдать, что же будет дальше.
А изобретатели тульские тут же накинулись на мехара ладони и пальцы измерять.
— Идеально! — Воскликнули. — Ещё б эти ваши ножи подпилить.
— Но–но–но! — Возмутился Зотов. — Основное оружие не трогать.
— Да и так всё встаёт, — сдался сразу изобретатель.
Когда они начали возиться, я отступил на второй план и стал с интересом наблюдать, что же они задумали.
Ну, конечно! Похоже, Зотова вдохновила моя выходка с корабельным орудием, которым пробил башку Синему.
Но воображения моего уж явно не хватило. Ибо волосы дыбом встали, когда, подозвав ещё бойцов из местных, они стали примерять к меху 76 мм–вое орудие! Да не простое, а с гигантским барабаном, как у револьверов. Сам Зотов к этому времени уже сел в кабину и второй рукой помогал им его держать.
— Тяжеловата всё–таки, — признался Зотов.
— Я те дам тяжеловата! — Пригрозил кулаком старый туляк. — Второй лапой держать и будешь при стрельбе, а то ишь ты, законы физики ему не писаны. Но мы ещё покумекаем, как облегчить.
— Хорошо, надо бы на полигоне испытать, — раздалось от Зотова деловитое.
— Да обожди ты, дай замерить, наварим ещё кое–что для устойчивости под локоть, лишнего снимем на рукояти…
Вторым сюрпризом для меня стало приспособление станковых пулемётов Максима к рукам робота. Причём сразу двух! С них уже сняли стойки с колёсами, наварили по бокам коробки с патронами и переделали спусковой механизм под большую лапу.
— Вот это я понимаю! — Рассмеялся Зотов. — По 250 патронов! Палыч, а больше?
— Стволы расплавятся, Кость, — простонал изобретатель.
— Так давай попробуем водный резервуар увеличить под стволом?…
Завозились изобретатели, третий ко мне подошёл и давай про пулемёт Максима рассказывать, что он своё время опережает и всё тому подобное. А изобрёл его, оказывается, британец Хайрем Стивенс Максим в 1883 году, когда ещё даже винтовки пятизарядной не придумали.
Про британские корабельные орудия стал заливать, что они раза в два лучше наших. С взыгравшим чувством патриотизма, я попытался возразить, а следом и от него отмахнуться.
Но вскоре он сам побежал своим помогать, а то товарищи его материться начали.
Когда уже ничего не предвещало, выкатили на телеге орудие в 120 мм, которое на винтовку как раз и походит, только гигантскую. К ней на второй телеге подтолкнули и ящик металлический с четырьмя снарядами! К нему ручка приварена и ремни, похожие больше на гусеничные траки. Ими и прицепили ящик за бедро робота не без помощи его самого.
— Пробуй, Зотов! — Воскликнул взмыленный Виктор Павлович с глазами горящими, как у дьявола.
Мехар легко взял орудие на руки, но неуклюже полез к ящику, выполняющему роль патронташа.
— Надо левее цеплять, — прокомментировал туляк.
— Да нормально, — возразил второй постарше.
Майор извернулся и достал–таки снаряд! Но вставить его в патронник орудия удалось лишь с третьего раза, первые два снаряда падали со звоном на пол.
— Да не боись, муляжи это! — Воскликнул один из безумцев тульских, заметив, что я вздрагиваю.
— Нужно приноровиться. Клинки, чёрт побери, мешают, — признался всё же Зотов.
— А я говорил! — Воскликнул туляк.
Ещё двадцать минут возни и на меня все посмотрели вдруг.
— Андрей, что думаешь? — Спросил из кабины Зотов. И эти сверлят глазами, я им что специалист⁈
К этому времени первое впечатление у меня прошло, поэтому выдал, как на духу:
— Мехар в динамике страшен. А с таким довеском только с места стрелять, оборону держать с пехотой, да и только.
— То есть вы не впечатлены, молодой человек? — Возмутился сразу Виктор Павлович, включив преподавателя.
— Ещё как впечатлён, товарищи, — признался. — Но с динамичным противником из всего только пулемёты сработают. А пушками можно лишь издали по спящим оргалидам. Но вы ведь сняли артиллерийские приспособления, как целиться на дистанцию большую?
— Как–как, — заговорил майор сварливо. — Есть в кабине прицел с маркерами. Если положение стрельбы не менять относительно фигуры, можно пристрелочными вычислить куда летит. И запомнить на шкале. Чему тебя в училище учили?
— Я не окончил, — ответил спокойно, хотя в мыслях пронеслось, как взрывается стекло казармы от шрапнели.
— А, да, точно, — пробурчал едва слышно Зотов и замялся.
— Вот про динамику вы, товарищ Андрей, верно подметили, — подхватил помощник Виктора Павловича и помчал куда–то вглубь.
Вскоре выкатили телегу с китобойными гарпунами! Которые тоже для пуска роботами приспособлены уже.
— Обездвиживать сильных оргалидов будете этим, — прокомментировал изобретатель, проведя ладонями сразу по девяти наконечникам, торчащим из кассеты!!
— Простите, а кто это всё потащит⁈ — Единственное, что нашёл спросить.
— Да разберёмся, лошадей возьмём, — отмахнулись, смеясь.
Зотов ржёт, как раз, как лошадь, вероятно через линзу боевую рассмотрев моё лицо довольно чётко. А затем заявляет, давясь от смеха:
— Палыч, ты ему бомбы покажи.
— Какие, к чёртовой матери, бомбы⁈ — Ахаю.
— С мехаров на гнёзда сбрасывать, — ответил майор. — Думаешь, мы им шансы какие–то оставим? Э не, дружок.
— То есть у нас не рейд по строгому маршруту с прорывом до цели, а освобождение северной Америки? — Усмехнулся уже я.
— Андрей, да полно уже критиковать, — раздался за спиной весёлый голос Небесной.
Крайне неожиданно!
Обернулся, стоит барышня в проходе в пальто, смотрит хитро и с задором.
— Признай, что наши умельцы хороши, а? — Продолжила, начиная сближаться.
— Ещё как хороши! — Подтвердил Зотов, вертя гарпунами.
— Вы, похоже, многое из столкновений во Владике почерпнули, — прокомментировал я. — Вот только не учли, что снаряды и бомбы могут самопроизвольно взорваться, как на броненосцах порой бывает. А это чревато. И не только для мехара с пилотом, но и нашей пехоты.
— Вероятность мала, вооружение всё новое, мы лично проверяем, — подключился туляк.
— Очень на это надеюсь, — ответил я сдержанно.
— То, что Костя затеял, — начала принцесса, преградив мне путь. — И тебе предназначено.
— Вот как? — Встрепенулся.
— Конечно! Куда майору столько одному? — Рассмеялись изобретатели.
— В идеале бы всех усилить, — произнесла на выдохе принцесса и, посмотрев на меня очень пытливо и выразительно, добавила неожиданно мечтательно: — как раз за три недели бы испытали, обкатали и потренировались.
По ощущениям, уговаривают, как ребёнка. А то и уламывают, как девку деревенскую на сеновале полежать.
— Кому я должен руки нарастить ещё? — Спросил серьёзно, даже не став отбрыкиваться.
— Всем Андрюша, всем, — запела Небесная, расплываясь в улыбке.
— И вам?
— И мне.
— А хвост лисий, пушистый и рыжий не хотите? — Выпалил, потому что подмывало.
— Шутить изволите, сударь? — Выдала неожиданно посерьёзнев.
— В точку, Андрей! — Поддержал Зотов и снова заржал, не сдерживаясь.
— Вот нахалы, а, — укорила принцесса мягко, а улыбка на уголок рта так и тянется. И глазища синие горят, которые она с меня не сводит.
Волнение нахлынуло вдруг. На губы её сочные, что черешни спелые, глаза опускаю. А она вдруг будто опомнилась, взгляд резко увела, чуть нахмурившись. Развернулась и вышла.
Заметив румянец на её щеках, смутился и я. Рванул следом, лишь бы мужики не заметили моего конфуза. Но на выходе притормозил. Воздух ещё холодный, хорошо бодрит. Дышу глубоко, провожая Настю взглядом. И опасаюсь, что она обернётся.
Но она не оборачивается, идёт чётко и уверенно спешным шагом в сторону ангара с десантниками.
Сердце долбит в груди, не успокаивается. Кто меня за язык тянул подшучивать над целой принцессой? Но это полбеды! Как неловко всё же вышло с моим взглядом. Она ведь подумала, что поцеловать её хочу? Сам не знаю.
Может, и хочу.
Тепло её ладони вспоминаю, касание… когда она так небрежно взяла мою руку и кольца вернула. Не только кольца.
Теперь я знаю, что в экспедиции мне есть, кого защищать.
Ангарск. Главная база подготовки меха–гвардии.
8 апреля 1906 года по старому календарю. Понедельник.
10:07 по местному времени.
Два дня до отправления в Новороссийск!!
В учебном классе бункера мы собираемся в таком составе впервые. Потому что сегодня итоговое совещание перед отправкой.
В сборе все пять меха–гвардейцев, участвующих в операции. Командир роты Колчак — уже привлекался ранее, а его командиры взводов и командиры отделений здесь ещё не были. Тульский оружейник и изобретатель Виктор Павлович тоже впервые, он, как оказалось, с нами отправится в качестве походного инженера.
А куда теперь без него? С их изобретениями экспериментальными нужен знающий человек, если в пути что сломается. Конечно, с корабля он сходить не будет. Наверное…
Гвардейцы с интересом приняли новшества, только гарпуны забраковали. Слишком много возни, проще с орудий раскрошить, чем запутывать, тратя втрое больше времени.
Полноценным рукам на мехарах обрадовались все, кроме одного упёртого барана.
Олег пускать меня в кабину своего меха отказался, поэтому остался без примочек туляков. Баба с возу — кобыле легче, я сам не очень–то и хотел! Сидит злой, как собака. Илью я у него увёл, который со мной теперь больше общается.
Мы за партами, как школьники, принцесса и Зотов у доски. Младшие командиры на ус мотают, молча и смирно. Ротный, как оказалось, любитель поспорить. Без дискуссий первые два совещания не обошлись. Но сейчас и Колчак сидит тихо. Потому что Небесная с указкой докладывает.
— … пройдём Босфор затем пролив Дарданеллы, дальше движемся по Средиземному морю до порта Саида в Египте, где сгружаем часть зерна, как торговое судно. Главная задача на пути маршрута через Османскую империю — это не раскрыть реальное количество личного состава. В последнее время к ослабленным османам слишком большое внимание со стороны Британии, несмотря на наше влияние. Отсюда следует строгий наказ — на верхнюю палубу больше одного отделения не выпускать, пока не пройдём Дарданеллы. С моряками будет проведёт отдельный инструктаж. Двое суток в Саиде, и отправляемся через Суэцкий канал до порта Дурбан. ЮАР является колонией Британии, но, к сожалению, мимо пройти не выйдет, вызовем ещё больше подозрений. Отгрузим там товары, закупим табак, сахар и вино. Запросы от Российской империи… Не улыбайтесь так, товарищ ротмистр, никаких попоек на корабле не потерплю, выкину за борт. Акулы в Индийском океане самые крупные и самые свирепые, будьте уверены.
— Да я ничего, не… — замялся Колчак, посерьёзнев.
— Далее! — Воскликнула принцесса чересчур взвинченная. — Огибаем африканский материк и идём до порта Камсар, это Гвинея, где пока ещё заправляют французы. Но обстановка может поменяться, это, господа, уже Атлантика, по информации месячной давности порты севернее разрушены оргалидами. Гвинейский порт — следующий на их пути. Для нас это лучшее прикрытие, где тварей больше, там лишних глаз меньше. От Камсара уже пойдём прямиком до Венесуэлы, по разведданным там у них жарко. Возможно, близ побережья начнём вылеты на мехарах. Задача выйти в Карибское море и добраться до Юкатанского пролива, через который отправимся в Мексиканский залив. Наша цель — это залив Галвестон, окрестности американского города Хьюстон. Здесь мы немного делаем крюк, чтобы исключить встречу с возможными кораблями британцев.
— Британцев? — Ахнул тульский оружейник.
— Да, Виктор Павлович, — отвечает принцесса. — По имеющимся данным, где–то у восточного побережья США пасётся британский флот. Если повезёт, мы услышим, как они продолжают готовить для высадки свой плацдарм.
— Услышим? — Подал голос Колчак.
— Артиллерийский огонь, выстрелы 305–миллиметровых орудий слышно за сотни километров, — пояснил знающий туляк.
Наступила пауза. Надо отдать должное, принцесса отчеканила всё, как учительница пансиона. Причём самая строгая. Лучше всякого офицера доложила. Я даже поймал себя на мысли, что залюбовался и восхитился ей. И чуть было не прослушал половину.
— Разрешите вопрос, товарищ генерал, — поднял руку Колчак. — А сколько дней займёт путь по воде?
— Полтора месяца, — ответила, не мешкая.
— И всё это время мои бойцы будут сидеть в каютах да трюмах?
— А что вас не устраивает? — Развела руками принцесса.
— Как что? Людям нужна физическая нагрузка, за полтора месяца они потеряют форму, мышцы отвыкнут от нагрузок, — продолжил ротный свою мысль. — И получится, что по прибытии в Америку мы высадимся на берег, пройдём пару километров и завалимся без сил.
— Весомо, — согласился Зотов.
— И что вы предлагаете? — Спросила Небесная недовольно.
А ведь Колчак прав!
— Если в портах вы планируете проводить по нескольку дней, почему бы им не сходить на берег?
— Исключено, — обрубила. — Местные сразу поймут, что мы не торговое судно.
— Планируется же замаскировать их под простых моряков, — не унимается Колчак. — Крепкие парни, сойдут за грузчиков. Рассосутся по всем пирсам и будут вкалывать за деньги. Как вам такая мысль?
— Плохая мысль, Колчак, — ответила принцесса недовольно.
— Вам нужны боеспособные люди или просто мясо? — Вмешался уже я.
— Андрей, — раздалось от Небесной с укором, но взгляд она свой увела.
— Предлагаю так, — включаюсь в дискуссию. — Три дня в порту, по дню на взвод. Остальное время в пути бойцы будут делать упражнения каждый день.
— Какие упражнения? — Усмехнулся Колчак.
— Всё покажу.
— В трюме⁈
— Простите, товарищ ротмистр, — взвинтился я. — В трюме, как вы выражаетесь, всяко просторнее, чем в тюремной камере. Но даже там я сумел поддерживать свою физическую форму восемь месяцев.
— Допустим, а что с выносливостью делать? — Продолжил наседать ротный уже на меня.
— Присядьте сто раз на скорость, вот вам и выносливость. Мало? Попробуйте пятьсот.
— Всё это… рукоблудие какое–то, — бросил Колчак сгоряча.
Тихо загалдели и младшие командиры.
— Ротмистр, уймись, а, — рыкнул Зотов, и притихли все.
— Такой вариант меня устраивает, — заключила Небесная, после недолгой паузы и, передав указку Зотову, скомандовала: — Константин, продолжай по существу.
Колчак нахмурился, на меня посмотрел с прищуром. Я пожал плечами.
— Высадку наземной экспедиции производим по итогам воздушной разведки, — начал уже Зотов, но не так уверенно, как принцесса. — По нашим данным Хьюстон и прилегающие поселения разрушены, берег оккупирован оргалидами. Вероятно, придётся дать бой. Или провернём отвлекающий манёвр на мехарах, учитывая практику по рейдам на Хоккайдо, которую нам любезно поведал господин Сабуров.
Младшие командиры на меня уставились с укором и одновременным восхищением. Ну да, я ж им не рассказывал в казарме о таком. Поскромничал.
Илья мне подмигнул. А вот Олег ещё больше насупился.
— Высадившись, выдвигаемся на северо–восток по доступному маршруту, — продолжает Зотов уже более чётко, водя указкой по карте США. — Первым этапом наземной экспедиции нужно добраться до Александрии, это примерно триста тридцать километров по пересечёнке, затем на восток к реке Миссисипи — ещё сто километров. Там десант пересядет на лодки или пойдёт вдоль берега на север. Попытаемся найти транспорт, возможно, уцелели какие–то железнодорожные пути с дрезинами. Где получится, расчистим мехарами. Но рассчитывать полностью на уцелевшее добро не станем. Всё по обстановке. Конечная цель — это Мемфис…
Впервые так подробно касаемся маршрута.
Недавно с нами поделились тайной. Потому что прежде я мог только гадать, куда упала основная часть метеорита.
Оказывается в пригороды Мемфиса и упала, до которого нашей пехоте идти полтора месяца, учитывая местную обстановку. А то и больше.
А если брать в расчёт дорогу обратно, время нашей экспедиции — это шесть–восемь месяцев. И это при успешном завершении миссии.
Мысль промелькнула, что слишком всё это мудрёно, сложно. В стремлении избежать контакта с британцами мы изворачиваемся, как ужи.
Нужно было взять побольше мехаров и добраться быстрее без всяких проблем. А тащить с собой роту бойцов, пусть хорошо экипированных и действенно вооружённых — это не лучший вариант. Тем более, вон какие проблемы возникают, в трюме ведь не скот везём, а людей.
Единственное объяснение — это то, что боевые машины тоже не могут лететь до Мемфиса и обратно за один заход. Шестьсот километров с побережья туда, шестьсот обратно. Свободный полёт на такое расстояние не сложен. Но учитывая задачи, сколько сил уйдёт на поиски? Ну а что тащить придётся? Рассчитывать, что минуем бой — тоже никак нельзя. Соответственно сил на полёт обратно может и не хватить. Придётся где–то отдыхать, вероятно, даже прятаться. Оставлять уязвимыми боевые машины на вражеской территории — тоже не лучший вариант. Было бы в рейде двадцать мехов, дело другое.
Но такое впечатление сложилось, что Мастер по своим соображениям просто не дал принцессе больше пяти.
По жесту Небесной, Зотов уселся за парту с нами, а к доске вышел Виктор Павлович.
— С оргалидами–то понятно, — начал туляк, неловко посмеиваясь. — Нам предстоит встреча и с местным населением, которой исключать нельзя. Я имею в виду американцев, которые живут в изоляции вот уже больше сорока лет.
— Нам–то какое дело? — Усмехнулся Колчак, став посмелее, когда на доклад вышел туляк.
— Вот как раз вам и есть дело, товарищи десантники, — прогремел Зотов через плечо со своей парты. — Палыч, продолжай.
— Как известно, метеорит упал на США в самый разгар гражданской войны. Там у них полно оружия.
— Мушкетов? — Выпалил ротмистр, не скрывая иронии.
— Мушкеты, — согласился туляк. — А также карабины, винтовки и револьверы, всё это бесполезно против оргалидов, но эффективно против людей. Не забываем и об артиллерии. Есть и с дульным разряжением и казнозарядные. Учитывая, что за сорок лет порох в открытом виде должен был прийти в негодность, исключим первые. Но стоит осветить возможности местной армии.
— Да какая там армия, — хмыкнул себе под нос Колчак.
— Наш корабль — это их билет из ада, — поддержала принцесса туляка, выразившись довольно ярко и метафорично. — Увидев его у берегов, они тебе и армию соберут. И порох высушат. И оргалидов на нас поманят, если потребуется.
— И всё же я хотел бы остановиться на некоторых видах стрелкового оружия, с которым нам, возможно, придётся столкнуться, — заговорил туляк и начал разворачивать свой плакат поверх карты.
И началось скучное повествование. Но вместе с тем до меня вскоре дошло, что командование не исключает затяжных боёв с американцами, в которых боезапас своего вооружения может попросту закончиться и придётся пользоваться трофейными винтовками.
Вечером следующего дня на центральной площади меж ангаров появилось три десятка телег, и начались полномасштабные сборы, где поучаствовали и мехары с погрузкой тяжёлого вооружения, стрелкового оружия, боеприпасов и экипировки.
Как озвучил Зотов большая часть боеприпасов уже на нашем корабле в Новороссийске. Там и форма морская с одеждой гражданской в каюте меня ждёт. А я уж было подумал, что в гвардейском мундире лететь придётся. А нет! Мне даже привыкать не пришлось, я так её и не примерил, потому как большую часть свободного времени с казаками да гусарами.
А что мундиром красивым кичиться? Высоко лететь да больно падать. От сумы да тюрьмы не зарекайся, старинная русская пословица гласит.
Поздней ночью закончили погрузку, да со взводом сопровождения колонну отправили, а следом и оставшиеся два взвода двинули не спеша. Я с Ильёй с неба прикрываю, вылетев на первую боевую операцию в составе меха–гвардии.
Небесная, Зотов и Румянцев сразу на вокзал отбыли, чтоб там встречать.
Вокзал не простой оказался, как и поезд. Зона закрытая, промышленная. Вагоны бронированные, часть — обычные, гружёные углём. Пути к общей магистрали выходят только через пятнадцать километров, погрузка обеспечивалась скрыто и под охраной.
Рано утром 10 апреля эшелон с нашими бойцами и вооружением двинулся в Новороссийск, до которого им ехать целых двенадцать суток.
Меха–гвардия, конечно же, в эшелон не полезла. Наша задача в три этапа добраться до пункта назначения. Сперва до Новосибирска рывок, где переночуем, следом летим до Казани, а затем уже в Новороссийск. Получается, за три дня доберёмся. Хотя я мог и за один рвануть на Медведе.
Чтобы не вызывать подозрений и не привлекать лишнего внимания принцесса разделила нас на два звена, которые должны вылететь с интервалом в час. Первыми отбыли Константин, Илья и Олег с приказом набрать максимальную высоту, чтобы исключить обнаружение с дирижаблей.
Минут через двадцать после вылета их голоса пропали с эфира. Пока я на лавке жду под навесом вокзальным, чтоб поскорее в кабину прыгнуть вновь, принцесса в буфете чай с задумчивым видом пьёт. Через окошко вижу её профиль. Во всем помещении только она и работник буфета, который над ней хлопочет.
Приглашала и меня, но вежливо отказался. Свежим воздухом подышать захотелось. Небесная слишком спокойна, а я места себе не нахожу. Операция толком ещё не началась, а сколько суеты по доставке людей и грузов!
Задумался немного и пропустил появление принцессы, которая возникла с кружкой горячего чая весьма неожиданно. Ахнуло в груди, когда увидел отчего–то такие заботливые синие глаза. И тут же обозлился на самого себя.
Одета в простенький синий мундир без всяких ярких регалий и золотых погон. И всё равно в подогнанном приталенном кителе и обтягивающих штанишках очень хороша.
Поднялся, чуть помедлив. Всё–таки перед генералом рассиживаться негоже. Да и себе напомнить собственное место.
— Сиди, — заворчала мягко. — Ты сам не свой.
Присела рядом, подавая кружку.
— Благодарю вас, — принял ухаживания от принцессы и добавил деловито. — Всё под контролем, Анастасия Николаевна.
— Я и не сомневалась, — усмехнулась принцесса, пребывая в хорошем настроении, будто мы на курорт собрались.
Может, она так спокойна, потому что уже проворачивала погрузку эшелонов для Владивостока. Чем больше её узнаю, тем больше восхищаюсь.
И это пугает меня.
Хлебаю чай аккуратно, стараясь не шуметь. Вкусный, ароматный. То, что надо.
— Почему вы решили быть в звене со мной? — Поинтересовался всё же.
— Мы одни, а ты всё на «вы», сколько можно, Андрей?
— Я знаю своё место и не хочу забывать о вашем, — отвечаю, уставившись на платформу, уходящую в абстрактную бесконечность, ибо ни на чём не фокусируюсь.
Потому что с трепетом осязаю её рядом. И не пойму, как мне избавиться от этого. От этой… реакции. И одновременного чувства обиды за всё, что она сделала, и не сделала.
На это принцесса ничего не ответила, избавив нас обоих от ненужных речей.
— Мы будем с тобой в связке до конца операции, — заявляет деловито после недолгой паузы.
— Отчего же? — Не могу скрыть удивления.
— Зотов командир и я командир. Потенциал твой, как у Ильи и Олега вместе взятых, поэтому только так вижу равнозначность звеньев. Можно было тебя и Костю в одно звено. Но так как я руковожу всей экспедицией, мне проще быть в связке с одним. С тем, кто может спокойно действовать и самостоятельно. Понятно объяснила?
— Вполне.
Ещё немного помолчали. Допил чай, отставил кружку. Из рук принцессы напиток, что мёд. Многие бы на моём месте стали бы визжать, как поросята, от счастья. А я во всём вижу подачку.
После того, как она вручила в кабинете мои вещи, мы больше не оставались наедине. И вот, что из этого вышло.
— Андрей… — начинает вдруг так неуверенно. — Я чувствую пропасть между нами. Учитывая предстоящее дело, нам бы стоило решить все недомолвки и помириться.
От такого заявления я чуть не поперхнулся чаем.
— Что? — Посмотрела на меня, вероятно, почуяв реакцию.
— Вы дочь императора, а я простой офицер. Между нами всегда будет три пропасти.
— В первую очередь ты князь, а это один шаг до короны.
— Или один шаг до смерти, — усмехнулся горько и дальше уже серьёзно: — Ещё недавно я был простым заключённым, у которого с лёгкой руки отобрали этот титул. А теперь также вернули, показывая, насколько легко вы вершите наши судьбы. Когда ваш отец вернул меня в милость, как думаете, что я чувствовал?
— Не знаю, Андрей.
— Отвращение, — заявляю без опаски. — С лёгкой руки Сабуров стал героем. А затем так же легко его бросили в тюрьму и почти забыли. Но тут незадача. Вы отдали Британии единственного мехавода, который способен выдержать связь с мехом через пять частиц. Похоже, Медведь — это особенная машина, которая не поддаётся общим правилам, оседлать её сложнее, чем ваши машины. И вот, убедившись за восемь месяцев, что не выйдет найти мне альтернативу, вы вновь ворвались в мой маленький мирок, чтобы расширить его горизонты.
Закончил. Думал, ответит. А принцесса молчит. Минуту, две. Вздыхает.
— Ты очень быстро повзрослел, — выдаёт, наконец, и признаётся: — как оказалось, я и близко тебя не знала.
— И каков я по–вашему на самом деле?
— Воин и мужчина, — выдала жёстко и дальше обескуражила: — когда мы вернёмся из экспедиции победителями, я добьюсь от Мастера ответов. Он обещал мне.
— На какие вопросы?
— Зачем он сделал так с тобой и Агни, — выдала вдруг жёстко.
Поборов неожиданное смятение спросил с подковыркой:
— А как же слепое доверие, как раньше? Что изменилось?
Молчит.
Смотрю теперь я на неё, повернув голову. А она вообще глаза опустила, сапоги свои изучает.
— Ничего, его предсказания всегда сбываются, — заявила официозно, будто опомнилась.
Не зная, что на это ответить, отвернулся в другую сторону.
Две минуты неловкой паузы. И принцесса командует уже, как генерал, напоминая, кто она на самом деле для меня:
— Всё, пора отправляться. Пять минут готовности.
— Есть, товарищ генерал!
Новороссийск. Борт корабля «Жемчужина Байкала».
23 апреля 1906 года по старому календарю. Вторник.
Первый этап операции пройден успешно. Загрузив десант и всё прочее под покровом ночи, рано утром мы вышли в открытое море на величавом судне. Безусловно, я ожидал большой корабль, но судно «Жемчужина Байкала» оказалось просто огромным. И по праву заслужило называться флагманом своего торгового флота, как выразился его капитан.
Бандура сто двадцать метров в длину, в которой можно спрятать всё!
Меха–гвардия без труда через верхнюю палубу сумела завести свои боевые машины в отдельный грузовой отсек, откуда легко можно вылететь в любой момент хоть всем сразу. При этом прилагать каких–то дополнительных усилий по открытию створок или разматыванию каких–нибудь лебёдок не требовалось. Организаторы операции позаботились о том, чтобы торговый корабль в любой момент мог превратиться в боевой. Пусть и орудий штатных на нём не установили. Зато двигатели по последнему слову техники, позволяющие развивать крейсерскую скорость, а также лучшая навигация. И телеграф поставить не забыли.
Вот только шлюпок всего шесть, всем бойцам на них не разместиться в случае чего. Вероятно, руководствовались тем, что большее количество спасательных лодок будет намекать о нештатных людях на борту.
Что ж, постараемся не потонуть!
Первый день в морском пути. Чёрное море светлеет быстро. Вода спокойная, небо без единого облачка. Восемнадцать градусов по Цельсию уже утром набежало. С ветерком да на маршруте можно забыть о проблемах на время. Полюбоваться просторами моря, рассмотреть торговые суда, прогулочные лодки и сторожевые корабли, коих здесь не так и много. По сравнению с тем же Владивостоком.
Хотя, что тут удивляться, весь черноморский флот в Севастополе стоит, как уже рассказали моряки.
На палубу мне пришлось выйти уже в гражданской лёгкой одежде торгового представителя. Впрочем, как и всем гвардейцам, которые претворились простыми пассажирами.
Кораблей в море вроде и немного, но до горизонта около дюжины насчитать можно. И крупные суда, и не очень. Несколько парусных яхт притянули внимание и подняли настроение.
После обеда на корме, облокотившись на бортик, кидаю чайкам хлеб. Потому что заняться больше нечем. Чувствую вибрацию от металла, что передаётся мощным корабельным двигателем, спокойствия добавляет и монотонный шум воды от гребных винтов.
Сидевшая, похоже, всю ночь и полдня в рубке капитана принцесса подкралась практически незаметно. И без всяких церемоний вручила увесистый морской бинокль.
— Вон туда посмотри, — указала направление.
Принял, пробую настроить резкость.
— Левее, ближе сухогруза, — добавляет таинственно.
— Что я должен увидеть? — Спрашиваю.
— Ничего подозрительного не замечаешь? — Раздаётся испытывающее.
Когда увидел странный отблеск, грудь проморозило. Неужели и здесь! Но нет… это какой–то штырь, торчащий из воды. Может, обломок, частично утопленный, со штырём? Тогда почему по волнам не ходит?
— Вижу трубу, — комментирую. — Мачта утопленного корабля?
— Скажешь тоже. Здесь глубина полтора километра, — отвечает принцесса и забирает бинокль со словами: — не выдавай нас излишним вниманием.
— Поясните? — Смотрю на неё пристально.
Непривычно видеть Небесную в одеянии обычной барышни. Но должен признать, что лёгкое кремовое платье с приталивающим пояском и ажурная шляпка ей очень идут.
Но эта милая внешность сейчас обманчива. Ибо даже не сомневаюсь, что на бедре у неё револьвер прикреплен.
— Это перископ подводной лодки, — отвечает, облокачиваясь на тонкий металлический бортик рядом со мной.
Невольно восхитился изгибом талии и выдающимися округлостями. Но тут же встрепенулся:
— Какой лодки⁇
— Подводной, Андрей, — выдала, посмотрев на меня на этот раз несколько оценивающе, будто заметила, что я глазел.
— Не понял…
— Полностью замкнутая коробка, как кабина меха, только величиной с малый корабль, — объясняет, как ребёнку. — По сути тот же корабль с экипажем, с той лишь особенностью, что ходит под толщей воды скрытно от судов. Наши умельцы тоже трудятся над созданием подобных лодок, но не торопятся, потому как есть гвардия. Такие проекты государства держат в строжайшей тайне, поэтому ты о них не мог знать.
— Там действующий корабль под водой? — Ахаю, не сразу сообразив о чём она говорит.
— Да, и скорее всего, германский или британский. Они хорошо преуспели в своих изобретениях.
— Насколько она опасна для нашего судна? — Это мой первый вопрос по существу.
— Они не будут нападать. У подводных лодок цели другие, они занимаются разведкой.
— Я могу вывести её из строя, — предлагаю действовать решительно.
— Нет, вряд ли она наблюдала за нами с самого порта. Там мелко в заливе. Рисковать нашей легендой не станем. Возможно, на борту у них стоит телеграф. Или хуже того: есть ещё одна лодка–наблюдатель, которую мы не заметили. На берегах могут быть и приёмники, которые живо примут сигнал и передадут куда надо. Поэтому делаем вид, что это торгово–круизное судно, направляющееся в Египет. Ну а мы семейная пара, попутно собравшаяся в путешествие.
— Вы шутите, ваше высочество? — Отшатываюсь от неё.
— Нисколько, — отвечает Небесная, прожигая меня хитрыми глазами. — Женщина, сошедшая с корабля, не может быть одна. Это будет выглядеть странным, не находишь? Тем более необходимо соблюсти полную конспирацию, пока не минуем все три порта.
Мало того, что в напарники на мехарах меня к себе прибрала, так теперь и в пару изображать влюблённых⁈ Нет уж!
— Берите в мужья Зотова, чем вам не пара? — Возмутился.
— Его знают в лицо во всей Европе, поэтому и замаскирован под моряка.
— А Илья?
— Так уж вам моё общество противно, сударь? — Выпалила с претензией, отворачиваясь. — Если так, то катитесь к чертям.
Вот чёрт, как–то не по–офицерски вышло.
— Хорошо, я изображу вашего мужа, — выдавил.
— Одолжений мне делать не надо, — произнесла с обидой и спешно двинула в сторону носа, чуть меня не зацепив.
Я и не брал в расчёт, что Небесная вот так просто может на меня обидеться.
С Чего вдруг такая честь? От ненависти до любви⁈
Поднялся в рубку, чтобы найти и себе бинокль. А она там. С капитаном беседует мило, делая вид, что меня рядом нет. Разбирается в приборах, штурвал гладит, спрашивает обо всём деловито.
К исходу вторых суток мы вошли в Босфор. При виде флага Российской империи, развевающегося по ветру на мачте, турецкие рыболовы шарахаются к берегам, а прочие суда без промедления уступают нам дорогу.
Ещё двадцать лет назад Османы стали отвечать за переправу в Средиземноморье лишь формально, когда наша Империя перекинула свой взор на этот лакомый кусок.
Египет. Порт Саид.
1 мая 1906 года по старому календарю. Среда.
Через неделю мы прибыли к первой ключевой точке нашего путешествия, встретив по пути в средиземноморье множество грузовых судов и на удивление немало круизных лайнеров.
Под вечер наша пехота нестройными группами выходит с корабля на пирс и рассасывается по порту, как грузчики. А принцесса тащит меня на официальную встречу с местными торговцами и элитой.
Оделась в воздушное светлое платье из тончайшей ткани, какого я ещё не видел, завила кудри, подкрасилась цветами необычными, и сделала непроницаемое лицо. Мне достался костюм из светлого хлопка, с которым жара переносится намного легче.
Ответил ей тем же безразличным выражением на лице. И двинули мы как две фарфоровые статуэтки, сцепившись под руку чисто формально.
Если набережная и улицы со стороны канала кишат людьми, то в глубине народа уже поменьше. Хотя слишком много на вид всякого неместного сброда, косящегося на нас недобро. Однако полицейских достаточно и почему–то именно французских солдат шныряет много.
Непривычная знойная жара стала быстро душить, особенно когда пошли узкие улочки. Омрачают путь и запахи. К вони от жжёного камня привыкнуть оказалось даже сложнее, чем к запаху несвежей рыбы.
— А без этого было не обойтись, ваше высочество? — Проворчал, глядя на сияющий красками фасад игорного дома и по совместительству ресторана с гостиницей.
Небесная привела к нему уверенно лишь потому, что огни на его шпилях видно с высокого борта нашего корабля.
— Нас хотят поприветствовать египетские вельможи, — отвечает официозно. — Это было бы странным, дворянам великой империи сидеть двое суток на корабле.
— Так это их автомобиль пробирался к нам в порту?
— Да, за нами присылали.
— Понятно, вас же узнают.
— Вряд ли, в последний раз я выходила в свет в исламском мире ещё юной наивной дурочкой.
— Не могу такое даже представить, — усмехнулся, поднимаясь по бежевым ступенькам к монументальному фасаду.
— Как славно, Андрей начал шутить, — подковырнула. — Ну что, изобразим счастливую пару графов Киселёвых, зерновых магнатов Российской империи?
— Я не выучил текст, — признался с неохотой.
— На тебя и не рассчитываю, просто улыбайся и кивай.
Внутри, как в столичном ресторане, только потолки очень уж низкие, да узких колонн излишне много. Зато в центре пустое пространство на несколько этажей вверх и внутренний сад с фонтаном, куда собственно нас и повели местные лакеи, любезно встретив. Скорее даже подкараулив. Освещение жёлтое, отчасти интимным кажется, но от электричества вполне достаточное.
Для себя отметил, что народа довольно много в широком полукруглом помещении, через которое прошли. Играют в Европейские азартные игры: рулетку, кости и карты с фишками. Колесо фортуны крутят, целая толпа там собралась, смех оттуда доносится самый звонкий. Большая часть гостей, похоже, европейцы.
Не доходя фонтана, повернули и потопали наверх по лестнице, где на втором этаже оказалась внутренняя веранда с отдельными зонами.
Чувство лёгкого балагана не сильно убавилось и на втором этаже, хотя гостей здесь уже не так много и нет азартных игр.
Сразу два господина в белых одеждах поднялись с мест, чтобы поприветствовать нас. Средних лет, один толстый очень по имени Рашид, другой нормального телосложения — Исмаил, оба с чернявыми лицами, скользкими донельзя. На руках перстни с каменьями огромными, от которых даже пальцы не смыкаются. Похоже, богатеи.
Стоило соблюсти все формальности, Исмаил запел похвалы на чистейшем русском языке, будто век уже нас знает. И всю жизнь ждал.
Едва сумел скрыть омерзения от такого подхалимства, и даже мысль проскочила, а вдруг они знают, что перед ними принцесса. Хотя и встретили нас, как купцов Киселёвых.
Расселись мы вразвалочку на низком диване, еды нанесли жаром пышущей, даже не спрашивая, что хотим. Похоже, всё, что готовит ресторан, нам и выложили. Решили нас напоить и накормить прежде, чем перейти к делу.
При этом без особого стеснения стали рассматривать принцессу так жадно, что невольно покривился. А этой хоть бы что, улыбается, как простушка, глаза её горят. Кокетничает с ними. Вот артистка!
От вина отказался, но Небесная под столом пнула, пришлось повиноваться. Лишь спустя час мы перешли к делу. И то местные издалека зашли.
— Ваше предложение, отправленное ещё месяца назад, мы рассмотрели, — начал Рашид несколько ленивым тоном после того, как навернул блюда три. — И хотим предложить увеличить поставку пшеничного зерна вдвое, это возможно?
— Не уверена, — выдаёт принцесса вполне серьёзно под лёгкий гам снизу и скудное журчание воды из фонтана.
— Госпожа Анастасия, — встрепенулся Исмаил, подаваясь вперёд. — Мы готовы дать на пять рублей больше за тонну.
— Простите, но вы не единственные наши покупатели, — затирает Небесная.
Вельможи переглянулись.
— ЮАР и Венесуэла тоже хотят заключить с нами торговые договора, — добавила, укрепляя нашу легенду для возможных шпионов.
— И какую цену за тонну вы рассматриваете? — Прямо вцепился Исмаил.
— Мы будем это обсуждать уже на месте, — парировала Небесная, давая понять, что это не их дело.
В этот момент я и заметил, что за нами наблюдают сразу с двух соседних зон отдыха. Европейского вида мужчины в приличных костюмах в окружении одного–двух местных. Потупил взгляд, делая вид, что не придал значения.
Снизу раздался резкий эмоциональный всплеск, заставивший меня даже вздрогнуть. Похоже, кто–то выиграл по–крупному.
— Это плохая сделка, — прокомментировал толстяк, развалившись ещё более вальяжно и не обращая внимания на то, что творится вокруг. — Из–за оргалидов в Венесуэле нестабильная обстановка. Вы имеете большие риски потерять свои торговые корабли. Мы же предлагаем… двенадцать рублей сверху за тонну.
— Рашид, — укорил коллегу Исмаил.
— Мы хотим монополии, для торговли в Африке, — признался Рашид, глядя на товарища хмуро. — Пусть даже такой ценой. Иначе как нам уйти от зависимости французов и британцев?
— Простите нас за излишнюю напористость, — заговорил Исмаил на выдохе. — Из–за строительства канала наша страна в упадке. Как известно Франция и Британия финансировали проект строительства Суэцкого канала. И теперь они диктуют свои условия. Зерно — это единственное, что может выправить ситуацию, учитывая ваши объёмы.
— Что ж, — начала принцесса с заметной неловкостью. — Мы обсудим это с мужем.
— Господин Андрей, — обратился Исмаил, взглянув на меня заговорчески. — Для вас с супругой подготовлены лучшие апартаменты.
Вероятно, он намекает, что до утра надо нам с ней всё обсудить в этих апартаментах. Или к чему это?
— Знаете, даже если мы и решим всё в вашу пользу, — снова обозначилась принцесса. — Эту партию мы довезём до ваших конкурентов в любом случае, соблюдая прежнюю договорённость.
— Вы хотите сказать, что больше двух с половиной тысяч тонн зерна мы сейчас не получим? — Снова обозначился толстяк.
— Именно, — ответила принцесса. — В телеграмме было чётко прописано предложение о пробной партии. Вы согласились.
— Но это же крохи, — возмутился Рашид. — Судя по габаритам судна, вы везёте сто тысяч тонн. Согласитесь отгрузить нам хотя бы десять тысяч.
Ясное дело, что у нас зерна и подавно столько нет. А ещё в два порта нужно заехать и изобразить торговцев.
— Мы подумаем, а пока я готова подписать документ на две с половиной, чтобы вы начали отгрузку уже ночью, — произнесла принцесса.
Никогда бы не подумал, что она такая деловая! Я так залюбовался, что выхлебал уже три бокала, а мне всё подливает услужливо щуплый слуга.
— Не желаете дождаться утра? Тогда и подпишем все бумаги. — Предложил Исмаил с натянутой улыбкой. — Как гласит русская мудрость: утро вечера мудренее, ведь так, господин Киселёв?
Кивнул ему.
— Хорошо, договорились, — ответила принцесса.
Теперь оба поглядывают на неё уже не так восторженно. Проскакивают брезгливые взгляды, и даже ненависть.
Дальше разговоры ушли от деловых. Вельможи вновь перестроились на дружелюбный лад и стали расспрашивать о наших родных краях, затем упомянули и мехаров, которых они отродясь не видели, но очень бы хотели. Попытались даже выяснить, сколько у нашего государства их. Мы сделали вид, что тоже никогда с ними не сталкивались, но знаем, что их в Империи очень много!
Принцесса ведёт беседу, я больше молчу и киваю, как дурак. Но, видимо, смотрится такое, будто я чересчур умный. Во взглядах собеседников прослеживается всё больше уважения ко мне.
И тем не менее, обстановка разрядилась, напряжение спало. Услышав, что мы не собираемся пока в приготовленные нам апартаменты, Исмаил стал рассказывать о дурных нравах европейцев, которые здесь попадают в разные неприятные ситуации. И о большом количестве мелкого ворья, с которым ведётся отчаянная борьба властей.
Намёк был ясен, но мы всё же вырвались вскоре из их гостеприимного дома прогуляться по набережной, подальше от пирсов, кораблей и суеты. Когда предложили сопровождающего, принцесса наотрез отказалась, сказав:
— Я за мужем, как за каменной стеной, не стоит за нас переживать.
— Ещё как переживаем! — Воскликнул вслед Исмаил.
— За зерно, — негромко добавил я на ухо принцессе.
Та в ответ усмехнулась.
К позднему вечеру на улицах людей совсем стало мало. Только с порта доносится всякий шум с погрузок и гомон. По дороге до берега мы идём неспешно и молча, чую по напряжённой руке принцессы что–то не так.
— Они хотят задержать нас? — Завожу разговор первым.
— Так и есть, — ответила беспокойно и ускорила шаг.
Мы как раз повернули на пляжную зону, больше смахивающую на рынок из–за большого количества мелких хлипких торговых лавок, стоящих прямо на песке. А сейчас уже практически пустующих. Последние торговцы спешно сворачивают свои манатки на мелкие тележки.
— Быстро же они наш корабль вычислили, габариты, вместимость, — продолжаю делиться впечатлениями, наблюдая, как последние торговцы в нищих одеждах, улепётывая быстрее, озираются на нас перепугано.
— Теперь ты понял, как важны эти встречи, — шепчет, будто за нами следят, хотя я не наблюдаю по близости людей, и пространства на пляже достаточно открытого. — Огромный корабль с флагом Российской империи не пройдёт незамеченным и будет волновать всех и каждого на всём протяжении пути.
— Согласен.
— Что–то заметил? — Перевела тему и потянула меня ближе к воде.
— Да, следили двое.
— Неплохо, — похвалила и выдала: — двое наверху, трое внизу. Ещё и лакеи, если обратил внимание, как они смотрели.
— Думаете, нас раскрыли?
— Нет, здесь что–то другое. И это бы стоит проверить.
— То есть как? — Спохватился и стал озираться.
Дёрнула за собой грубо. Да она вся напряжена!
— Как самочувствие? — Перевела вдруг тему. — Только честно.
Очень заботливо спросила, если не строго!
— Излишнее возбуждение, — ответил, чувствуя, что сердце слишком уж колотится.
— Это действие антидота, — выпалила. — С непривычки всегда так. Но раз сердце бьётся, возможно, они нам что–то подсыпали.
— Не понял.
— Перед сходом с корабля мы пили чай, там был антидот от всех известных ядов, разработанный для разведчиков. Это была страховка.
— А я и думаю, что за привкус, и почему матрос над душой стоял, — поделился впечатлениями, вступая туфлями уже на мокрый песок.
— Он из разведки. На борту целая группа.
— Понятно, — ответил на выдохе, чувствуя, что уже вода касается обуви.
Волны шумные почти уже захлёстывают, море тёмное с бликами от огней с корабля совершенно не внушает доверия. Огни с домов до пляжа едва доходят, добавляя мрака.
— Так, стоп, — встал, как вкопанный, и её придержал. — Вы о чём? Что нам могли подсыпать?
Посмотрела на меня исподлобья обворожительно, даже вызывающе. И выдала:
— Снотворное, наркотик, что угодно, чтобы соблюсти свои интересы.
— А вы как в воду глядели, — подковырнул.
— Это чужая земля, ты на что тут рассчитываешь? — Спросила с нажимом и расцепилась. А затем и вовсе обхватила себя руками.
Потому что ветерок подул холодный.
— Зачем мы вообще сюда пошли, — нависаю над ней, понимая, что у нас не прогулка с непринуждённой беседой уж точно. — Мы же всё осудили с вами без лишних ушей, ведь так? Давайте вернёмся.
— В первую очередь хотелось проветриться и перебить ужасное послевкусие от беседы, — призналась.
Раздался странный звук за линией торговых лавок. Даже сквозь шум волн можно распознать, что со стороны улицы, с метрового скоса к набережной кто–то спрыгнул!
Всматриваюсь, меж конструкций проходят шесть человек, за ними ещё столько же! Позади ускоренным шагом нагоняют ещё четверо. А впереди навстречу трое. По одежде все походят на местных, рабочих, портовых грузчиков. Это явно не экскурсионная группа!
Принцесса смотрит вдаль вполне себе хладнокровно, как мне показалось. И вешает дамскую сумочку через плечо наискось, чтобы освободить руки.
— Это не наши? — Уточняю на всякий случай.
— Нет. Скорее недоброжелатели.
— Револьвер?
— Не брала. Не видишь что ли? Куда бы я его сунула?
Продрал горло, напоминая, что не стоит так расходиться перед незнакомцами. Да и неловко отчего–то стало! А ещё злость вдруг взяла. Как же легко попались!
— Полагаю послевкусие перебито, ваше высочество? — Прорычал ей в ухо.
— Более чем, — признаётся с опаской, окидывая смыкающее нас кольцо из людей.
— Стойте на месте, господа! — Раздаётся наглое от одного из незнакомцев с сильным акцентом. — Мы ничего вам не сделаем! Всего лишь поговорим!
— Ну и где ваша хвалёная группа разведчиков, которая нас прикрывает? — Прошептал принцессе, оценивая противников: огнестрельного оружия не наблюдаю, вероятно, хотят взять нас без шума.
— Я бы тоже хотела знать… — отвечает совсем уж тихо, как умирающий лебедь.
Закатываю рукава, уж очень хороша рубашка. Жаль пачкать.
— Что ты делаешь? — Ахает принцесса. — Андрей, нет.
— Да, моя дорогая, да. Как говорят у нас в эскадроне, проблемы барышень гусарам хлеб, а следом мёд.
Настроение резко поднимается. Осознаю, что давно уже руки чешутся без дела!
Девятнадцать человек берут нас в полукольцо на берегу. Повседневная одежда местных в сочетании с небритыми, ухмыляющимися рожами не выдаёт в них людей чести. Скорее это обычные преступники. Чернявые, по большей части щуплые, но есть и несколько здоровяков, которых сразу подмечаю, как более опасных.
— Не хотите по–хорошему⁈ — Кричит, вероятно, их главный.
Он как раз отстал, спрятавшись за своими подельниками.
— Отходите в воду, — настоятельно рекомендую принцессе и буквально толкаю её туда, закрывая собой.
Вероятно, осознав всю опасность ситуации, Небесная послушно отходит. И уже молчит, затаившись.
— Решили поплавать? — Смеются недруги, скалясь. — Акулы — меньшее, что должно вас тревожить, господа! Старых рыболовных сетей здесь тьма, об которые недолго зацепиться и пойти ко дну.
— А если поранитесь, точно акулы накинуться, — нагнетает и главный. — Госпожа, вы–то будьте благоразумны? Сдайтесь добровольно. Посидите ночку в комнатушке, утром за вас заплатят, и отпустим с миром. Зачем так всё усложнять?
До пояса в воду зашёл, остановился. Первые трое, замыкающие левый фланг кольца, идут на меня, но, погрузившись, уже не так рьяно. Они помельче ростом, поэтому им тяжелее.
Один оказался шустрее своих дружков и вперёд подался. Чем я и пользуюсь, резко рванув на него! Неожиданный выпад застаёт недруга врасплох. Левый длинный джеб срубает мужчину слишком даже легко. В первое мгновение забеспокоился, что он захлебнётся, пока будет без сознания. Но услышал всплески практически сразу.
Следующие двое не успели понять, что происходит, и получили по наглым мордам, даже не защищаясь. Похоже, скудное освещение с берега мне только на руку.
Несколько секунд замешательства дают мне возможность для манёвра. Беру за шкирку первого, потому что слышу, как он всё же захлёбывается, и вместе с ним иду на оторопевшую толпу.
Бросаю его, когда воды становится почти по колено. И буквально выскакиваю навстречу очередным желающим нас повязать!
Вероятно, рассмотрев, что происходит, принцесса ахает и охает, преступники кричат на своём языке, похоже, бранятся.
А я срубаю одного за другим, уходя по периметру вправо! Раз! Раз–два! Уклонился от неуклюжего удара, выстрелил кулак в ответ! Один прикрывает лицо, пробиваю защиту, вколачивая к чёртовой бабушке нос в черепушку!
С непривычки пальцы выбиваются, и боль острая простреливает, но я терплю. Ибо негоже перед принцессой показывать слабость!
— А ну идите сюда, трусы поганые! — Кричу раззадорено. — На всех угощений хватит!
А вот и первый здоровяк подоспел, пытается навалиться всем весом! Подныриваю под мясистые лапы и бью апперкот! Кулак простреливает аж до локтя от тяжёлой рожи, но оно того стоит. Гад запрокидывается, как кукла. Увидев, как улетел их дружок, двое шарахаются от меня. А третий, который тоже габаритов не малых, достаёт из–за спины нож! Лепечет что–то на своём иностранном угрожающе с рожей перекошенной.
— Осторожно! — Кричит принцесса.
Да я и сам вижу, что с другой стороны спешит ко мне ещё один гад с ножом длинным, смахивающим на пилу!
— Помогите! — Уже следующий её визг.
Оборачиваюсь, к ней тоже один подкрадывается. А она уже в воде по шею стоит!
— А ну заткнись, а то хуже будет! — Угрожает главный, не сильно стремясь на нашу драку.
Понимая, что времени нет на раскачку, стремлюсь к вооружённому сам, пока его дружок с пилой не подоспел!
Присаживаюсь перед ним резко и, зачерпнув воды от набегающей волны, плескаю прямо в рожу! Дезориентированный враг получает следом в челюсть! Нож почти попадает по моей руке, проходя вскользь. Вот же я заигрался! Но вылетает, как миленький из ослабевшей кисти преступника. Всплески воды с фланга выдают мужчину с пилой! Увернуться не успеваю и подставляю его обезвреженного товарища, подтолкнув навстречу.
Думал, что это остановит хотя бы на какое–то время. Но раздаётся крик боли! Дурак бьёт своего же прямо по плечу, вонзая пилу довольно глубоко!!
Пользуясь шоком врага, который, похоже, не сразу понял, кого ранил, бью в ухо, сотрясая, а следующий ударом срубаю с ног. Раненный валится на этого, водой накрывает обоих. Плевать. Иду дальше.
— Сатана! — Закричали уцелевшие отступая. — Это Сатана!!
— Андрей!
Оборачиваюсь на крики принцессы!
Один пробрался и пытается её утащить, обходя меня по большому радиусу, второй туда же плывёт ему на помощь. Держит за талию, сзади обхватив. Принцесса брыкается отчаянно. Тот еле справляется. Ещё бы! Она ж мехавод, силища, как у кобылы.
Через мгновение вырывается сама, двинув локтем по роже.
Спешу на помощь, разрезая ногами воду с неимоверными усилиями. Настигаю неожиданно быстро обоих! Добегающего отшвыриваю, второго топлю. Бьётся, отчаянно и беспомощно.
— Да хватит! — Врывается визг принцессы, которая следом дёргает уже меня. Вся мокрая, взмыленная, краски с лица потекли. Но это нисколько не уменьшает её привлекательности. А лишь добавляет жару в такой экстремальный момент.
Хватаю её за талию уже я! Ткань настолько мокрая, что будто голого тела коснулся. Но поздно отступать! Небесная даже не пикает, сама вцепилась ещё сильнее. Вот–вот на шею запрыгнет. Почувствовав, что рукой подпираю упругий холмик груди, спохватился и отдёрнул руку ниже.
Принцесса вида не подала, но явно заметила!
Выходим из воды, главарь и ещё двое преступников пятятся с ужасом в глазах. В воде чуть в стороне очухались гады, тоже выходят, уже не решаясь атаковать.
— Сатана! — Огрызается главарь. — Проклятый сатана!! Сгинь!
— Это вы валите! — Огрызаюсь. — Пока всех не передушил, как мышей!
Со стороны пирсов показались люди в белой форме. Закричали, нас зазывая, побежали по пляжу сюда. Ха, а вот и матросы с «Жемчужины Байкала» подоспели к завершению. С кучкой десантников, замаскированных под портовых грузчиков, показался и Зотов. С винтовкой на изготовке сразу вышел к пляжу!
Раздался выстрел! Пуля со свистом влетела в тело, главарь рухнул, как подкошенный. И уже не пошевелился. Остальные злоумышленники драпанули за лавки. Раздалось ещё два хлопка! И вскрики очередного гада.
— Не стрелять! — Закричала Небесная не своим голосом, вырываясь из моих объятий. — Идиоты!!
— Вы целы⁈ — Заорали десантники, подскакивая первыми. — Ваше высочество!!
— А ну рты закрыли! — Рявкнула на них принцесса. — Зотов⁈ А Зотов⁈
Знаю, если она назвала его по фамилии, значит, она в бешенстве.
— Бегу, ваше…
Стали доносится полицейские свистки с обеих сторон пляжа. Матросы потащили побитых преступников из воды, которые не очухались. Стонущего раненного выволокли.
Широченный Зотов подбежал в морском мундире с глазами ошалелыми.
— Слаба Богу, успели, — выпалил, запыхавшийся.
— Не успели, — обрезала Небесная и дальше отчитывает. — Команда идиотов. Андрей за вас уже сделал всю грязную работу. А ты Кость, изволь остаться и разобраться с полицией за свои выстрелы. И о нас ни слова! Как понял, приём⁈
В конце, похоже, прозвучал сарказм.
— Так точно, — пробурчал майор, насупившись.
— Всё, мы пошли, — бросила Небесная, схватила меня за руку цепко и потащила к торговым лавкам.
Даже не стесняясь!
— Куда! Насть, ну что за дела⁈ — Воет Зотов. — Андрей? Ты–то что молчишь⁇
— Всем оставаться на местах! — Пресекла попытку нашего сопровождения принцесса. — И не плестись за нами! Поздно кулаками махать после драки!
— Вот так и получается, — пробурчал себе под нос Зотов с обидой, намекая, что мы сами виноваты.
А мы за лавки зашли, застав ползущего по песку раненного. Обильный след крови за ним, говорит, что ему недолго осталось.
— Тут ещё один раненный! — Говорю своим. — Помогите.
— Да молчи уже, — рыкнула Небесная и на меня зло, дёрнув нервно. — Сердобольный ты наш. А ну подсади.
Полезла на ступеньку, чтоб на улицу попасть, минуя полицейских. Да каких там полицейских. Французские солдаты в мундирах песочного цвета с двух сторон на набережную уже посыпали.
— Мы подданные Российской империи! — Заявил громко Зотов с поднятыми руками, отвлекая их на себя.
— Да что ты мешкаешь⁇ Барышню никогда не лапал, не стой, как истукан, — рычит принцесса, когда я пробую её подсадить, обхватывая за бёдра. — Под зад подпихни, ну же.
Перехватываю под округлости, чувствуя неловкость и волнение. Выталкиваю поскорее, помогая встать на ноги. И получая ещё сумочкой по зубам, которая болтается свободно.
— Вот это другое дело, — кряхтит, поправляя платье, ткань которого въелась между ягодиц. Ну и зрелище, теперь я самый счастливый гусар в мире.
Поднимаюсь за ней с одного прыжка. Смотрит на меня оценивающе. Снова за руку хватает, как сестра старшая или мамка. Рука цепкая, тоненькая, горячая. И такая нежная.
По соседним улицам топот множества каблуков, на пляж всё больше служивых прибывает. И судя по отголоскам, там быстро всё улаживается. Мы же прижимаемся к стенке дома и идём под покровом тени вглубь мрачного проулка, откуда доносится удаляющиеся шаги нескольких уцелевших преступников.
Необычайная смелость и решительность принцессы, когда она без мехара, может только восхищать. Другая бы давно забилась в истерике. Женщины, они ж и в Африке… как раз мы на этом материке.
Но Настя не такая. Она тащит уверенно до перекрёстка, дальше поворачиваем на улицу посветлее, где уже ходят люди. И даже едет неспешно экипаж, который чуть нас не сбивает.
Минут двадцать скитаний и мы заваливаемся в первую попавшуюся таверну, из окон которой горят огни и слышны голоса. К этому времени наша одежда уже практически высохла. И я даже успел побороться с порывами тоски, когда платье чуть отлипло от её изящной фигурки.
Так мы и дошли, держась за руку, как малые дети. И такое впечатление сложилось, что принцесса просто побоялась меня отпустить, чтобы я вновь не ввязался в драку. Но увы, со злоумышленниками мы скорее всего разминулись на первом же повороте.
Таврена с низкими потолками оказалась очень уютной и почти пустой. Лишь несколько столов заняты французскими солдатами. Нас окинули заинтересованными взглядами, я в ответ кивнул, приветствуя, и направился с принцессой в противоположную сторону за отдельный столик. Хотел присесть напротив, но она попросила подводиться к ней поближе.
Первым делом принцесса вынула из сумочки мокрые купюры и документы, и выложила всё на стол, чтобы лучше просохли.
Вскоре к нам подходит старенький официант, окинув всё это дело шальными глазами.
— Прошу простить мне невежество. Вы русские? — Спрашивает с большим акцентом.
— Да, туристы, — ответила Небесная с чересчур добродушной улыбкой. — Решили искупаться и зацепились за сети. Не могли бы вы принести сухой бинт и крепкой самогонки? Ну и вина самого лучшего, пожалуйста.
Мужчина покивал быстро и умчал.
Сперва, не понял, зачем ей понадобился бинт.
— Дай посмотрю, — кивнула принцесса на окровавленное предплечье и без спроса взяла мою руку.
Забыл совсем, что меня зацепило ножом.
И разнежился, когда она ухватила так заботливо и заинтересованно посмотрела, совершенно не брезгуя.
— Зачем на нож полез, — укорила мягко.
— Это ж не сабля, — усмехнулся. — Да и что людей опасаться? Кто с оргалидами столкнулся, людей уже не боится.
— Ты всех–то под одну гребёнку не ровняй. Я всё равно людей опасаюсь больше, иной раз они страшнее. Особенно те, кому нечего терять.
— Соглашусь с вами.
Смотрит мне прямо в глаза. В тусклом свете тени ложатся по–особенному. Как будто для картины художника. Такое только и запечатлевать.
— Ты очень смелый, я и забыла насколько отчаянный и бесстрашный, — похвалила.
— Им повезло, что вмешался Зотов, — выпалил я и улыбнулся.
— Точно сказал, — согласилась и, улыбнувшись, тихо добавила: — хвастун.
— Что вы сказали, сударыня? — Спросил, нависая над ней.
Откинулась на спинку, только сейчас руку отпустив. Взгляд такой… загадочный.
— Давно не получала такой встряски. Это, эм… очень бодрит. Скажу больше: для меня это ценный урок, — призналась и перевела свой взгляд поверх меня.
Официант подошёл, нарушая идиллию.
Всё принёс, расставил, хотел уже учтиво начать наливать, прогнали. И принцесса тут же занялась делом. Протёрла аккуратно мои костяшки и промыла рану на предплечье спиртом, перебинтовала её со знанием дела.
— Не туго? — Спросила, снова на меня взглянув.
— Вы очень нежно делаете, как настоящая медсестра, — похвалил, не зная, что ещё тут сказать.
Точнее, не зная, как не сказать ей, что она сейчас нравится мне больше, чем когда–либо.
Неловкая пауза вдруг наступила. Не пойму, что у неё за взгляд. Будто подвоха ищет. Но говорит, меняя тему:
— Надо же, какие красивые бокалы нам принесли. У французов кружки и то попроще.
— Он же уточнил, откуда мы.
— Ах да, — ответила испытывающим тоном.
— Простите, сударыня, — спохватился, осознав, что был сразу за намёк, и принялся наливать.
Так как мы сидим рядом, её бедро оказалось очень близко к моему, и часть его стол совсем не закрывал. Впервые я всмотрелся в детали и полюбовался тонким плетением её светлых чулок. Оттого чуть не перелил вино через край своего бокала.
— Похоже, одной бутылкой мы не обойдёмся, сударь, — посмеялась на это принцесса.
Губу ещё так закусила нижнюю. У меня аж сердце задолбило сильнее.
И мысли эти… грязные в голову полезли.
Но я отчаянно гоню их прочь. Она дочь императора, она генерал, она Небесная принцесса — главная опора Империи и защитница всех подданных.
Но сейчас… она женщина. Очень красивая женщина, которая говорит мне:
— Хочу поднять этот первый бокал за благородного и смелого офицера. Встав за твою спину, я впервые за долгие годы почувствовала себя защищённой.
— Вы мне льстите.
— Нет, Андрей. И к чёрту формальности, зови меня Настя. Или я для тебя уже старая дева?
— Не старше меня, — ответил, поднимая очень аккуратно свой переполненный бокал. — Сегодня уж точно кажешься младше. Настя.
Произнёс имя и увидел, как дрогнули её загнутые густые ресницы. И впервые разметил, как она разрумянилась.
Я знаю, что ей уже тридцать шесть лет. Но выглядит она лет на десять моложе, уж явно посвежее прочих тёток такого же возраста. А всё потому, что мехара водит. Он и тело подтягивает, что уж в таком платье видно невооружённым глазом, что в целом омолаживает.
Ударили бокалами, вино моё всё же полилось. Но я успел подставить салфетку.
Принцесса пригубила сперва, а затем без всякого приличия опрокинула всё содержимое бокала. После чего произнесла самокритично:
— Очень редко, но бывает, что я веду себя, как маленькая девочка. Наверное, потому что детства, как такового не было. А теперь могу себе позволить это удовольствие крайне редко.
— Но метко, — добавил я, проглотив кисленькое вино.
— Гадость, да? — Спросила участливо.
— Зато без снотворного, — выпалил.
— О, да, — усмехнулась, брови подняв, и протянула пустой бокал. — Поухаживайте за дамой, сударь.
Налил ей пол бокала, себе обновил по–гусарски. В общем, до краёв.
— Теперь мой тост, — начал, подавая ей бокал.
Смотрит внимательно и очень серьёзно. И это сбивает меня, потому что я хотел сказать ей, какая она замечательная. Но говорю:
— За успех нашего дела, сударыня.
Кивает со вздохом. Пьёт уже более сдержанно, уведя в сторону задумчивый взгляд.
Сколько же в этой голове знаний, опыта. Планов, задач, хитросплетений. Долга перед Родиной. Судьбоносных решений.
Как велики её дела. Как ничтожны мои обиды.
Если бы не она, твари бы к чертям сожрали Владивосток. А в столице бы даже не почесались…
После второго бокала похорошело. И уже стало совершенно плевать на пьяный гам со столов французских солдат, которые продолжали на нас коситься.
Официант принёс разного сыра на тарелке и блюдо, которое мы не заказывали, но это нисколько нас не насторожило.
— Это мумбар, мясной деликатес, попробуйте, прошу, платить не надо, — запел с улыбкой. — Для меня честь принимать гостей из России…
— Спасибо, вы очень добры, — ответила принцесса. — Нам не сложно заплатить, спасибо за гостеприимство.
Покланялся, ушёл довольный. Принцесса умеет расположить.
Время к полуночи, с одного стола французы ушли, стало сразу легче уху. И под эту тишину Настя загрустила вдруг. Взгляд стал задумчивый, хмурый. Она перестала смотреть на меня, выказывая излишнюю застенчивость, какая ей несвойственна.
Захотелось её обнять. Но я вновь ощутил между нами пропасть. А ещё этот барьер, как стена невидимая, стал осязаем настолько, что грусть, как живая набросилась на меня. Стоит только дать импульс от стремления сблизиться, и уже на стадии порыва в сердце тлеет разочарование. Она неприступна, чтобы не говорила, как бы не вела себя.
— Знаешь… — начинает совсем тихо, продолжая смотреть в сторону окна и демонстрировать красивый профиль лица, нежную шею под локонами золотистых волос. — Я всегда считала тебя монстром.
Молчу, сжимая губы. Потому что холодеет в груди. Как легко развеивается сказка.
— Однако, — продолжает, практически закрыв глаза. — Сейчас осознаю, как заблуждалась. Прости, Андрей. Но я должна тебе кое–что рассказать.
Хочу возразить, ибо вряд ли для меня что–то станет новостью. Лишь растревожит раны. Но я молчу, опуская глаза, потому что не в силах больше смотреть на неё.
— Ты пришёл в семью Сабуровых совсем маленьким, — заявляет вдруг прямо в лоб. — Ты им не родной. Тебя усыновили в возрасте трёх лет.
От услышанного из её уст перехватило дыхание. Потому что я отчаянно не верил. Ибо без корней я — дерево, которое в любой момент упадёт. И уже не поднимется.
Принцесса не даёт мне передышки, продолжая:
— Твоя матушка и братья опасались тебя, но Константин и его отец безмерно любили. С такой заботой с их стороны ты очень легко вошёл в их семью и всё быстро забыл.
Замолчала. Чувствую её взгляд на себе. И глаз поднять не могу, просто борюсь со смятением в душе. Не думал, что у меня ещё остались уязвимые места. Но она попала, как надо. Потому что тогда я не поверил Мокрищеву, утверждающему то же самое. А теперь мне сложно справиться со словами, имеющими такой вес.
Светлая память об отце, гордость о нём — это всё, что у меня было. Но очень сложно обмануть себя, потому что я перестал взывать к нему с того самого часа, как попал в тюрьму. Тогда хотел одиночества. И получил его.
— Андрей…
— Если ты говоришь правду, кто мои настоящие родители? — Выдавил с новой волной холода в груди.
Почему–то мне не очень хочется это знать. Но я должен.
— Константин Васильевич никогда не говорил об этом, — ответила с тревогой. — Понимая, как портится настроение от такого вопроса, я быстро смирилась, что ответа не получу.
— Почему–то я всегда знал, что чужой им, — произнёс, осознав вдруг, что так оно и было. И причину этому принцесса мне озвучила.
— Андрей.
— Я выпиваю эрений, как оргалид, — прошептал сгоряча, едва сдерживая порывы ярости, направленные на себя самого. — Именно поэтому ты выдворила меня из училища с треском. Именно поэтому погибла вся семья, приютившая монстра.
— Не говори так о себе.
Посмотрел на неё. И она не выдержала, увела сразу свои глаза. Лишь бы только не смотреть на… «зверя».
— Ты ведь так и считала, — укорил её.
А начали в трактире за здравие…
— Да, я винила тебя во всём, — начала Небесная со взглядом в сторону, по щеке её потянулась слеза. — В меньшей степени за смерть дядюшки Петра, в меньшей даже за отца твоего.
— Отца говоришь.
— Не по крови пусть, а по сердцу, — ответила взволнованно, снова взглянув. — И не смей сомневаться даже после моих слов. Правда испытывает, но ты сын князя Сабурова самый настоящий. Убедиться не сложно.
— Простите, но уже не так сладко, ваше высочество, — огрызнулся, а затем поинтересовался всё же: — и за что же вы винили меня в большей степени, Анастасия Николаевна?
Снова спрятала глаза, из которых слёзы посыпались и побежали по щекам уже ручьём. Но принцесса даже не удосуживается доставать платок. А у меня сердце разрывается в груди. Будто предчувствует нечто, чему я не смогу никак возразить.
— Только за Настеньку, — отвечает принцесса бесцветно.
— Мою сестру? — Ахаю.
Вспоминая мою младшую сестрёнку, которую я так любил, как никого и никогда. Она так чудесно играла на скрипке, когда делала это для меня. Я таскал её на плечах по всему поместью, она так звонко смеялась и так нежно обнимала меня. Мы много проводили времени вместе, оттого была недовольна моя матушка. И теперь я понимаю, почему она была так зла, почему насторожены были братья.
Настенька была так красива. И теперь кажется таким очевидным, что она была очень похожа на Небесную принцессу, которая могла уже дальше не продолжать.
Они назвали её в честь настоящей матери.
— Это моя дочь, — выдавила с комом в горле Небесная. — От Константина. Плод нашей любви и страсти, который пришлось спрятать ото всех врагов. И надо отдать должное твоей приёмной матушке, она заботилась о Настеньке, как о родной, зная правду.
Замолчала. Взяв всё же платок.
Молчу и я, переваривая.
У принцессы была дочь от моего отца. Приёмного отца. Да, очень жаль, что принцесса потеряла единственного ребёнка от любимого человека. И, похоже, так и не оправилась. Но волнует меня сейчас другое.
Бать, откуда ты приволок меня?
И почему мне Фёдор ничего не сказал?
Не думал, что почувствовать себя безродным — это так чертовски больно. Всё, за что я готов был горло перегрызть любому, оказалось не моим.
Мне соизволили дать это на время.
И вот наплывает поганое чувство, будто принцесса опустила меня на дно. И теперь я даже не достоин с ней рядом здесь сидеть.
— Я думаю, нам пора, — произнёс холодно, когда она чуть успокоилась.
— Не пора, — проблеяла мне наперекор.
— Вы принцесса, а я никто, зачем вам портить свою репутацию обществом с безродным?
— Ты князь, — ответила и посмотрела на меня.
От слёз глаза сияют ещё ярче. Отчаяние в них, глубина и… пытка. Слова застревают в горле. И я робею от этого взгляда, как мальчишка.
В этот самый момент я стал ей благодарен. За эту горькую правду.
— Я не хотела унижать тебя, ты достоин того, что имеешь. Даже не сомневайся. Просто мне уже невмоготу, — зашептала, накрывая своей ладонью мою напряжённую. — Я поделилась всей правдой о Сабуровых, какую знаю, и самым большим грузом на сердце. Мой секрет знаешь только ты. Ни отец, ни Мастер, ни Зотов, только ты. Потому что ты должен знать правду, слышишь меня, Андрей? Ты достоин её. И не смей отворачиваться, понял? Не смей сбегать. Не смей больше.
А я не и могу. Точнее, не знаю… От порыва оттолкнуть до порыва обнять лишь одно колебание в чёртов микрон.
Глаза опускаю отчего–то горячие.
И накрываю второй ладонью её. Чувствую, как забилась она уже в беззвучном плаче. А ведь долго держалась.
Поднялся резко. Она следом! И врезалась в мою грудь, обхватив сильно.
Обнял в ответ, за спинку обхватив. Нет к ней ни зла, ни обид, ни боли. Развеялось, как туман.
— Ты проводил с моей доченькой много времени, — прошептала. — И мне хотелось бы узнать, какая она была.
И даже после слов её горьких лишь стало теплее.
— Обязательно расскажу, — отвечаю и прижимаюсь подбородком к её макушке.
Показалось вдруг, что роднее её сейчас нет никого в душе моей.
Какое–то время мы просто стоим в объятиях друг друга. Но вот раздаётся от официанта:
— Простите, господин, но здесь так не принято.
Опомнились. Отпряли друг от друга, одарив сдержанными улыбками и неловкими взглядами.
Присели обратно. Минуты в молчаливой задумчивости потянулись. А затем принцесса поднялась резко. И в первое мгновение меня накрыла тоска, от мысли, что наше нелепое и чувственное свидание подошло к концу. Но раздалось нерасторопно:
— Я в дамскую комнату, дождись.
Киваю. А как иначе? Совсем недавно банду разогнал, посягнувшую на её честь, теперь точно не оставлю в этом вражеском городе.
Прождал четверть часа, добив бутылку вина самостоятельно. И под конец даже разволновался. Но вот она предстала. Снова накрашенная и расчёсанная, сияющая, как ни в чём не бывало.
И очень взволнованная.
Присела резко, я даже не успел поухаживать. И объявила приказным тоном:
— Ещё вина, сударь!
Официант подскочил к нам быстро с новой бутылкой. И начался новый этап нашего вечера. Будто бы с облегчением начал набирать обороты уже непринуждённый разговор.
— Где ты научился так драться? — Спросила принцесса практически сразу. — Явно в училище нашем такому не учат.
— Суровая жизнь научила, — не стал вдаваться в подробности. — Как оказалось, это отличный способ не только за честь дамы постоять, но и рублей заработать.
— Серьёзно?
— Недолго длилось такое счастье, но я успел в кулачных боях денег подзаработать.
— И много?
— О, целое состояние. Рублей пятьсот. Драки с оппонентами, которые за три рубля горло перегрызть готовы, оставляют неизгладимые впечатления.
— Ты серьёзно? — Ахнула принцесса и рассмеялась. Улыбнулся в ответ.
— А я, между прочим, тоже драться умею, — заявляет вдруг.
— В рамках гвардейской подготовки, я и не сомневаюсь.
— Да не, — протягивает она с хищным оскалом. — То другое. В том удовольствия нет. А вот оттаскать за волосы семилетнюю Софию и разбить нос старшему брату — впечатления, как ты выразился, неизгладимые.
— А заслужили? — Интересуюсь сдержанно.
— Ещё как! Особенно эта мелкая пакостница…
И начала принцесса без утайки рассказывать о своей личной жизни и отношениях с роднёй. Не думал, что будет так интересно. В ответ я поведал о нелёгкой жизни в детском доме, затем об училище немного и о том, как стал гусаром.
Небесная слушала, раскрыв рот с глазами горящими, которые то в мои глаза смотрели, то в рот.
Так мы до начала четвёртого утра просидели, прикончив три бутылки на двоих. А затем уже из пустующего заведения вышли на свежий воздух и двинулись гулять. Стремясь продлить этот день ещё хотя бы на чуть–чуть.
К этому времени город уже весь спал и казался абсолютно безопасным. А ещё он казался только нашим. Мы полезли бродить по незнакомым улочкам и площадям. То шли, как положено, то держались за руку, как дети. И болтали, болтали, болтали обо всём.
Когда мы поднялись на небольшую, облупленную смотровую, с запада побагровели облака. И только тогда я с грустью осознал, как быстро пронеслось время.
Принцесса облокотилась на перила, а я задержался позади, не в силах оторвать взгляда от её изящной фигуры. Привлекательных женских изгибов, что подчёркиваются волнами ткани, которая послушно лёгкому ветру то отходит, то прижимается к такому желанному телу.
И мне захотелось стать этой тканью, чтобы коснуться её так бесстыже.
Какая же везучая ткань, подумал я. А Настя обернулась вдруг. Взгляд её острый с укором, а щёки розовые. Уличила–таки.
Рядом пристроился на перила, как ни в чём не бывало.
Солнце показалось, а с ним и блики на воде, словно лава разлилась.
Вот и рассвет. А с ним и свидание наше подошло к концу. Но так не хочется вырываться из этой сказки, как из вязкого утреннего сладкого сна.
Сказки, где сказочным мир вокруг делает лишь одна. Эта сказочная принцесса, с которой я провёл лишь ничтожный миг.
Солнце поднимается, озаряя ослепительными лучами порт и наши не выспавшиеся лица.
— Спине холодно, — раздалось от Насти. — Обними меня, пожалуйста.
Секунду думаю, как осёл, ей Богу. Но следом уже действую решительно, прижимаясь к спине грудью. Заключаю в объятия, обхватывая за упругий животик, едва дотягиваясь.
Как же неистово приятно чувствовать горячую кожу через тончайшую ткань.
Из ротика женского, словно бабочка порхая, вылетает звучный выдох. Настя накрывает мои ладони своими. И ведёт одну по телу вверх, а другую вниз.
Сердце задолбило бешено, а руки совсем ослабли от мысли, что противостоять этому никак не могу.
Принцесса поворачивает голову, глаза её дикие зовут, а губы сладкие просят. И здесь я не в силах сопротивляться. Мой первый робкий поцелуй на фоне жадных объятий в одеждах, как издевательство.
— Мы должны попасть в те апартаменты во что бы то ни стало, — раздаётся от неё с придыханием. — И поскорей.
— Вы пьяны сударыня, — шепчу её, прижимая к себе сильнее и держа за самое сладкое.
— Я пьяна тобой, дурачок, — отвечает, начиная бесстыже извиваться в моих объятиях.
После отплытия из Саида мне удавалось целых два дня избегать принцессу. Да и она издали делала вид, что не замечает меня. Что занята очень.
А может, давала мне время подумать, переосмыслить то, что между нами произошло. И что же произошло?
Ах да, мы переспали. Без признаний, помолвок, договорённостей. Спонтанно, как два хищника, вцепившиеся друг в друга.
Самое странное, что теперь не знаю, как быть. То я радуюсь, как мальчишка, вспоминая невообразимое, новое удовольствие, то становится тоскливо от мыслей, что всё это неправильно. Иногда борюсь с порывами подойти к ней и прикоснуться, а в мыслях… повторить бешеное утро в тех апартаментах. Наверное, поэтому и избегаю.
Порой копаюсь в себе, взываю, пытаясь разобраться, что же чувствую к Насте.
Помимо тепла, желания, страсти.
Оба утра в узкой постели каюты я ловил себя на мысли, что обнимаю одеяло, вспоминая её горячее нежное тело. И те невероятные ощущения от того, что она доверилась мне, перестав быть сильной.
И вот на третий день пути по Суэцкому каналу она сама пришла ко мне на верхнюю палубу к корме, где люблю стоять и смотреть, как бурлит вода над гребными винтами. А иногда кормить чаек, которые резко куда–то пропали ещё позавчера.
Предстала со своей ныне любимой дамской шляпкой в лёгком белом платьишке, под которым вероятно белоснежные чулки, обтягивающие крепкие бёдра. Очень крепкие бёдра.
За полтора часа до полудня, когда уже невозможно стоять на верхней палубе под солнцем, я всё же нашёл укромное местечко в скудной тени мачтового марса, тогда как большая часть экипажа попряталась от солнца в каютах. Есть ещё палуба ниже, с открытым переходом, где верхняя палуба выполняет роль крыши, но там вечно кто–то дымит папиросой. Даже сейчас запах доносится. Но из–за шума винтов нас вряд ли кто услышит даже оттуда.
Лишь краем глаза взглянув на неё, я продолжил любоваться пейзажем. Ведь мы давно условились, что не будем соблюдать этикет.
Тем более, сейчас мы одни.
— Ты избегаешь меня, — первое, что сказала и пристроилась рядом. На безопасном пока ещё расстоянии в полметра.
Это прозвучало, как претензия. Но довольно сдержанная.
— Что вы, сударыня, — ответил с внешним спокойствием. Хотя сердце задолбило бешено, как только я понял, что она приближается.
— Наверное, ты решил, что я распутна, — выпалила, пусть и негромко.
О, да. В голове сразу заиграли взрывные эпизоды нашей страсти. Первые неуклюжие поцелуи и небрежные ласки, как мы только ворвались в комнату гостиницы, быстро сменились её умелой инициативой. Никогда не забуду, как она скакала на мне, как на коне. Ненасытная…
— Нет, что вы, сударыня.
— Сколько раз меня пытались выдать замуж за европейского правителя. Однажды, ещё до гвардии, я даже пошла на поводу у отца. И когда увидела эту… рожу. Одежду, запах, меня чуть не стошнило. А когда подумала, что мне придётся провести с этим человеком остаток дней, я разуверилась в таких браках окончательно.
— Скажи ещё, что сбежала от династических браков в гвардию.
— Если честно, то да, — призналась. — Но это не было главной причиной моего решения. Так вышло, что твой отец дал мне покататься на мехе по моей прихоти. С того дня я влюбилась и в машину, и в пилота.
— Забавно, — усмехнулся горько.
— Не будем об этом, — спохватилась.
— Настя, — произнёс её имя, получая от этого особое удовольствие.
— Андрей, — ответила ласково и придвинулась чуть ближе.
— Ещё шаг, и я на тебя наброшусь, — прошептал угрожающе.
— Прямо здесь? — Ахнула. Да ещё с таким восторгом!
— Да, мне уже сложно контролировать себя, — признался.
Отодвинулась на два шага демонстративно, вызывая невольное разочарование. Вздохнул.
— Настя, я… — начал снова и не осмелился дальше сказать.
— Ну чего ты маешься, Андрей, — простонала так ласково, что я почувствовал вкус её губ и упругость языка на своём. Тогда как это всего лишь мысли и тактильная память.
— Как вернёмся в столицу, я обращусь с намерениями к твоему отцу, — начал серьёзно. — Если я князь, это не будет считаться дерзостью и невежеством.
Принцесса усмехнулась.
— Что? — Насторожился.
— Ты так благороден, даже в таких делах, — выдала, но не без иронии.
— Скажите, как мне поступить. И я сделаю это.
— Я должна тебе что–то говорить? — Спросила неожиданно взвинчено и даже на меня всем телом повернулась.
Посмотрел в ответ. Нет… этот вожделенный взгляд уже не будет казаться мне прежним.
Дёрнулась было уйти, но я не выдержал и схватил за руку. Потому что понял, она обиделась.
Сразу ослабла. Броня её слетела в миг. Пошатнулась, подаваясь вперёд, но успела опомниться. Я тоже чуть не вцепился, но удержался в самый последний момент.
Стала вырываться мягко, отпустил.
— Прости, — извинился, отступая.
Смотрит. Изучающе так. Губы налились, как спелые черешни, а щёки разрумянились. Да и я сам не свой. Дикость изнутри так и рвётся. Овладеть. Во что бы то ни стало.
— Через час после обеда жду в своей каюте, — произнесла принцесса с волнением и заметной стыдливостью. — На доклад.
Будто бы исправилась.
— Да, я… обязательно приду. Чтобы доложить. Да, точно.
Улыбнулась, отворачиваясь. Глаза ещё так закатила, мол, что за дурак. И двинула спешно с палубы. Стыдно вдруг стало оттого, что женщина взяла инициативу на себя. А с другой стороны, кто их разберёт, этих барышень. Если нет, то да, если нет–нет, то попозже.
Проводил её гусарским взглядом. Братцы, кто б знал, какая же у принцессы отменная попа. Ох, что несу…
Оставаться на палубе уже не смог. Кровь забурлила в теле, спустился к десантникам в свободный грузовой отсек, где они приспособили снаряды для поддержания физической подготовки.
Как раз перед обедом по графику второй взвод занимается под руководством Зотова.
Получив взбучку от принцессы на днях, майор на бойцах хорошо так отрывается! В прохладном трюме пашут до седьмого пота. Хотя им и так достаётся, уголь в топку периодически ходят в наряд подкидывать. А двигатель на корабле мощный, жрёт много.
— А вот и Андрей соизволил почтить нас своим присутствием, — произнёс Зотов недовольно, сверля чёрными глазищами.
Похоже, он на меня теперь зуб точит.
Не всегда ведь хорошо, когда командир одного товарища в пример другим ставит. Особенно, если тот уж очень постарался. Вернее, так, что другим не по силам.
В общем, с братской солидарностью я оплошал. Но что поделать, подвиг для барышни — награда для гусара. Награда…
Нет, ребята, настроение мне испортить уж точно не выйдет.
— Улыбается ещё, — бурчит, отворачиваясь, и дальше бойцам строго: — а ну чего разлёживаетесь? Или все уже сто раз отжались? Скажите спасибо Андрею, тюленями на койках вам весь наш чудесный круиз никак не удастся полежать! Упор лёжа принять! Я сказал, упор лёжа…
Потеть не очень–то и хотелось. Пресную воду для мытья мы используем мало. Разделся до голого торса и тоже присоединился к тренировке.
На обеде в кают–компании встречаю Илью и Олега в белой морской форме. Ладно Румянцев, теперь и Рогачёв волком смотрит.
А ведь достаточно было эпизода, как мы с принцессой, сцепившись за руки, уносимся в ночи. Сплетни по кораблю разошлись быстро.
Одной Небесной, похоже, всё равно. Появилась на трапезе значительно позже, пожелав всем приятного аппетита, и присела на свободное место четырёхместного столика. Как всегда деловая, строгая и задумчивая. Никакой неловкости во взгляде. Наоборот, все вокруг свои глазки опускают стыдливые, утыкаются в тарелки.
Вот так и надо. Это я дурак, слюну сейчас пущу. И взгляд мой легко выдаст всю нашу подноготную. Поэтому скорее отвлекаюсь на недоеденный кусок омлета и три зелёные горошинки. Вилкой половить их, поиграться.
А сам уже думаю, как схвачу её за грудь. Она у неё упругая, красиво торчит, небольшая, в ладошку помещается. Всё, как надо.
— Чего задумался? — Раздаётся от Степана, который со мной за столом сидит, устроившись напротив. — Не хочешь омлет? Давай я доем.
Пододвинул ему тарелку без лишних слов. Кушай, детинушка, кушай маленький. Казак только и рад. Раздался верзила ещё больше, уже пуговицы на форме в районе груди натянулись.
Время подмечаю на карманных часах. Через полчаса встречаемся, а принцесса только приступила к еде, составив компанию Зотову и ещё двух гвардейцам.
Может, передумала? В любом случае нам лучше в разное время из столовки выходить, чтобы меньше подозрений было.
— Спешишь куда, братец? — Спрашивает казак, сидящий рядом.
— Пойду, посплю, — говорю товарищам, выпиваю компот залпом и поднимаюсь.
— Устал что ли с нашей физкультуры? — Посмеивается Степан на всю кают–компанию. — То–то и оно, не барское это дело, завязывай князь.
— Насмешил, — бросаю и скорее ретируюсь.
Мучительные полчаса ожидания, и я двинул к заветной каюте.
В покои принцессы попасть незамеченным оказалось непросто! Коридор длиной в половину корабля, где на середине уже не скроешься от внезапно появившегося члена экипажа, который может выйти, как из каюты, так и появиться в коридоре с другого этажа.
Затаив дыхание, я прошёл треть, как крадущийся вор. Дверь позади открылась! Сделал вид, что просто прогуливаюсь.
— Доброго дня, Андрей Константинович, — раздалось позади от помощника капитана.
Обернулся, пытаясь скрыть неловкость.
— Доброго, Николай Петрович, — ответил матёрому мореплавателю.
— Вы с обеда, есть там что дельное?
— Рыбный суп, омлет с египетскими колбасками, горох и компот из сухофруктов, — доложил ему.
— Сносно, — прокомментировал моряк и двинул в противоположную сторону.
Трёх метров до каюты принцессы не дошёл, снова суета! Выскочил ещё один морской офицер из каюты своей. Поздоровался со мной, спросил про обед и тоже в кают–компанию поспешил.
Затаив дыхание, постучал в дверь!
В ответ тишина. Неужели ещё не вернулась⁈
Собрался уже уходить. Дверь резко отворилась!
— Разрешите, ваше высочество, — произнёс негромко, но официозно.
— Заходите, что вы хотели? — Спросила строго.
— Доложить… — начинаю, пересекая порог.
В следующее мгновение меня хватают за грудки и тянут за собой к жадным губам. Мозгов хватает толкнуть дверь и щёлкнуть замок наощупь. А затем быстро перехватить инициативу, запустив руки под платье.
— А ну иди сюда, — прорычал жадно, легко поднимая её за попку, как пушинку.
Колония Британской империи ЮАР. Порт Дурбан.
20 мая 1906 года по старому календарю. Понедельник.
Семнадцать дней кораблю потребовалось, чтобы добраться до второй контрольной точки. Под палящим солнцем по светло–синему, прозрачному Индийскому океану вдоль восточного побережья Африканского материка «Жемчужина Байкала» шла на всех парах на юг, не встречая никаких преград.
Две с половиной недели изнурительного плавания по просторам — это впервые такой длинный отрезок, за который можно уже изучить все каюты и палубы на корабле и перепробовать любые занятия от скуки.
Скучала вся команда. Только не мы с Настей.
После нескольких встреч у неё в каюте мы стали быстро терять бдительность, обнимаясь вечерами на палубе, или просто касаясь друг друга, когда проходили мимо.
Вскоре я почувствовал неловкость по отношению к другим мужчинам корабля. Единственная женщина в путешествии принадлежит мне. А все остальные сосут лапу, как медведи в зимнюю спячку.
Наверное, по этой причине, уговорил Настю подольше задержаться во втором порту и отпустить людей на пару дней в увольнение, дав им денег на развлечения. Какие именно развлечения, умолчал. Но и так понятно, что на женщин лёгкого поведения.
Порт Дурбан оказался огромен, среди сотен кораблей разных величин, классов и принадлежностей затеряться даже нашей «Жемчужине» было не сложно. Как и раствориться в огромной массе людей на пирсах нашим десантникам и морякам.
Ещё на входе в залив бросились в глаза волнорезы по побережью, как в Крыму. Порадовала обильная зелень по холмам и широкие просторы. Вдобавок, оказалось не так жарко. И теперь порт виделся глотком свежего воздуха после плаванья под палящим солнцем с вонью от накалившегося корабельного железа с испаряющей краской.
На этот раз местных торговых представителей нам пришлось искать самим. На сопровождении настоял Зотов, который отправил с нами трёх крепких моряков.
Как и ожидалось, порт кишит британцами, как гражданскими, там и солдатами в красных мундирах с белой перевязью и белыми ремнями. Здесь же приметили на отдельном пирсе их броненосную эскадру из одного крупного, двух средних и двух малых кораблей. Но это были не единственные военные суда: ещё два средних германских броненосца и один мелкий французский заметили. Наш моряк шепнул на ухо, что французский — это эсминец. По пути подивился деревянным парусникам, коих насчитал целых семь штук в порту. Очень много парусников с металлическими корпусами, тоже довольно интересные экземпляры.
Не менее интересно и местное население.
Очень много чернокожих, вроде рабский труд в цивилизованных странах отменён, но вкалывают они ого–го, таская непомерно. Смотрю на них, как на диковину, в ответ смотрят так же. Лица–то у нас не загорелые.
Только у торгового дома поймал себя на мысли, что прямо впритирку идём с принцессой. Пусть и должны изображать супружескую пару, но что–то уж совсем я заигрался, прижимаясь, как к родной на глазах у наших бойцов.
Я мог сразу догадаться, что по торговым вопросам в порту придётся иметь дело с британцами. Сразу трое деловых джентльмена встретили нас в большом и прохладном кабинете на третьем этаже. Предложили лишь холодного чая.
И сразу стали вести себя надменно и вызывающе, выказывая лишь сдержанную вежливость. Попытались уговорить нас продать зерно дешевле договорной цены, озвученной в предложении, принцесса согласилась снизить, но ненамного.
— Леди Анастасия, я вас раньше нигде не мог видеть? Возможно в Иркутске? — Выпалил один из британцев, когда уже порешали дела и подписали бумаги.
От его ломанного акцента аж перекосило. На обсуждении сделки этот не проронил ни слова. Молчал бы и дальше.
— Вряд ли, сэр Рональд, — ответила принцесса с натянутой улыбкой. — Я кубанская провинциалка, в столице бываю не часто, лишь по делам торговли, на светских вечерах вообще крайне редко.
— Сочтите за комплимент, Анастасия, — подключился второй пожилого возраста мужчина. — Вы очень похожи на Анастасию Николаевну, дочь вашего императора.
В груди похолодело.
— Спасибо, сэр Мэтью, — ответила принцесса, не мешкая, без всякого волнения в голосе. — Мне не раз такое говорили на Родине. Но прикусывали языки, понимая, чем такое чревато. Я же всегда отвечала, что Анастасия Николаевна значительно краше меня, скромной провинциалки из купеческой семьи.
— Хм, — замялся пожилой, а двое других его коллег переглянулись. — Знаете, леди Анастасия… могу дать вам совет.
— И какой же?
— Почаще бывайте во владениях Британии и общайтесь с независимыми от вашей Империи господами. Взгляд со стороны, он, знаете ли, чаще на пользу.
— Приму к сведению, сэр Мэтью, — ответила Небесная, изображая отличное настроение и яркое сияние. — А теперь простите нашу спешку, ещё столько дел.
— Согласен! — Старик аж подскочил, чтобы поухаживать за дамой, отодвигая ей стул.
Выходила из торгового дома Небесная на вид злая, как собака.
— Пойдём, поедим где–нибудь, — предложила взвинчено у парадной лестницы, как только вышли на свежий воздух. — Эти скоты всё из меня высосали.
— Рональд предложил один ресторан, — начал я.
— Туда мы уж точно не пойдём, — проворчала и потянула меня за собой…
Сойти на берег после долгого плавания — удовольствие особое. Земля под ногами, начинаешь ценить стабильность. После жары — холод. После тесных кают и глаз с ушами со всех сторон — гостиничные апартаменты.
В которых мы поселились на несколько ночей. Выбрали на верхнем этаже с балконом и видом на океан, с четырьмя комнатами, чтобы не было повода для сплетен со стороны экипажа. Лишь изображаем для всех семейную пару, но по идее спим по разным комнатам. По идее! К нам ходят посыльные с корабля, докладывая обстановку и видя, в принципе, что мы порознь.
Как раз таки только то самое время доклада. Мучительно долгое, вызывающее раздражение. Когда мне приходится отлипать от неё…
Планировали отплытие на третий день. К этому времени мы продали вторую часть зерна, пополнили запасы провизии и пресной воды.
Но собирали казаков по городу ещё сутки! И не без помощи британских солдат, которые оказывали непосильную помощь в поисках. Троих пришлось выкупать из тюрьмы и платить материальный ущерб, слава Богу, никого не убили. Впервые я пожалел о своей идее, когда затаскивал на трап пьяных верзил под ошалелые взгляды местных в порту. Мне было стыдно.
Огребал за всё, конечно же, Колчак. Но виноватым чувствовал себя я.
Не думал, что принцесса умеет разносить покруче всякого командира. Волосы дыбом от её повышенного тона и словосочетаний, которые надо в блокнот записывать будущим командирам полков.
Получив последний доклад о том, что все люди на местах, мы отплываем! Выдохнув с облегчением и оставив позади весь наш позор, стремимся дальше. Идём к границе Индийского и Атлантического океанов на полной скорости, нагоняя график.
Двое суток спокойного плавания, и ничего не предвещает беды. Но когда стали огибать континент, идя примерно в пятнадцати километрах от береговой линии, на двадцатом меридиане начались проблемы.
В 17:13 за мной прибежал матрос, когда я сидел в кабине меха и тренировал слияние с Медведем, как делаю это регулярно. Без движения, хотя бы руками пошевелить, попривыкнуть к обзору. А главное понаблюдать за радаром.
— Вас вызывают на мостик! — Объявил запыхавшийся морячок, представ передо мной, как та ещё букашка.
С волнением в груди я вылез и поспешил за ним, не получив толком никакого объяснения, что же такое случилось.
В рубке меня встретила принцесса в новом шёлковом платье, в одном из тех, что приобрела в Дурбане, но не для того, чтобы я оценил его по–своему!
Здесь и капитан с двумя помощниками, и командир десантников, и меха–гвардейцы, и даже тульский изобретатель, которого в пути не видно и не слышно. Сразу стало ясно, что дело серьёзное.
К этому времени солнце уже стало уходить в закат, поэтому невооружённым глазом можно было увидеть вдалеке огни чужого корабля в водной пустыне. А ещё понять, что мы замедляем ход. Но все смотрят на меня несколько ошалело.
— Что случилось? — Спрашиваю, оторопев от такого внимания.
— Мы получили телеграмму от британского линкора, — начинает капитан корабля Дронов Игорь Иванович.
— Нам предъявили требование, — перебила принцесса. — Встать на якорь и ждать обыска на предмет контрабанды. Но здесь другой посыл.
— Держи, — подаёт мне бинокль Зотов и комментирует дальше. — Сорок градусов северо–восток смотри. Четыре британских броненосца с Дурбана идут за нами… И пятьдесят пять градусов на северо–запад. Ещё три голубчика. Точнее два и один какой–то крокодил.
— Твою дивизию, — выругался я, распознав боевые корабли, которые встали в пяти–семи километрах от нашей «Жемчужины»!
Те, что в порту стояли — это ещё куда ни шло, такие, как у нас во Владике. Но со стороны Атлантики один, что преграждает путь, выглядит очень уж грозно! Вот это бандура! Раза в три больше нашего тихоокеанского флагмана, четыре трубы, говорящие о мощнейшей двигательной тяге, четыре башни орудийные выделяются в силуэте, где по три ствола миллиметров в триста, а то и больше!! А он ещё к нам боком и стоит. Зараза, щетинится.
— Чересчур много внимания для контрабандистов, не находишь? — Раздалось от принцессы взвинченное. — Нас вычислили.
— Не обязательно, — обозначился Колчак, но неуверенно.
— Твои пьянчуги всё и разболтали, — прошипела принцесса. — Вся конспирация коту под хвост. Кому я доверилась⁈ Дубины.
Похоже, камень и в мой огород.
— Ваше высочество, зря вы так, — пытается отбиться ротмистр. — Мои братцы даже в самом пьяном угаре Родину не продадут. Не наговаривайте почём зря.
— Рот закрой, Колчак, — бросил Зотов и мне кивнул, я как раз перевёл внимание на рубку. — Что думаешь?
— Если мы дадим нас обыскать? — Вмешался Илья, не дав мне ответить. — Они ведь не посмеют конфисковать мехаров?
— Никто им не даст ничего, очнись, — хмыкнул Румянцев, на меня глядя своими синими зенками исподлобья. — Какая–то Британия возомнила себе. Да и чего мы вообще Сабурова спрашиваем? Месяц пилотирования, вы в своём уме?
— Не горячись, Олег, — раздалось от Ильи.
— Или я чего–то не знаю⁇
Принцесса просто закатила глаза на это. А Зотов улыбнулся.
— Ваше высочество! Новая радиограмма от британской эскадры! — Воскликнул помощник капитана и подскочил с бумажной расшифровкой.
Небесная выхватывает раздражённо и читает с чернеющим взглядом. Все на неё уставились, затаив дыхание.
— Британские собаки, — прошипела и протянула бумажку Зотову.
— У вас пятнадцать минут, чтобы стать на якорь, — соизволил он прочесть вслух сообщение. — Отсчёт начинается с предупредительного выстрела.
— С какого ещё выстрела? — Ахнул туляк и вскрикнул с испуга.
Ибо тут же гром ударил в небе! Аж стёкла задрожали! Моряк с туляком на пол попадали, остальные пригнулись. Только я остался стоять, взирая на растущий огненный шлейф в небе с несущимся на сближение «метеоритом».
Нет, это просто снаряд, очень большой снаряд. Который с мощнейшим гулом, разрезающим пространство, проносится над головами и улетает дальше, взрывая воду примерно в километре–полутора за нами. Метнувшись в другую сторону рубки, успеваю даже вычислить, куда он упадёт. Судя по шкале на бинокле, столб от снаряда высотой метров двадцать!
— Что это за монстр такой, — ахнул я, переводя внимание на сам корабль.
— Их называют дредноутами, — слышу от туляка. — Упор на главный калибр, что под 400 миллиметров. Мощь, опережающая своё время. Нашему флоту такое только снится.
— Не нагнетай, Палыч, — раздалось от Зотова сварливое.
Все стали выпрямляться опасливо.
— Я у нас таких и близко не видел, — прокомментировал капитан.
— Чтоб нам подобное строить, Игорь Иванович, — начал туляк. — Не только всю кораблестроительную отрасль поднимать на порядок придётся, но и металлургическую, а это колоссальные затраты, даже для нашей могучей Империи.
— Ну эти–то смогли, — пробурчал Илья.
— Вот именно, — поддержал и Олег.
— А нам зачем так изворачиваться, у нас мехары, у нас мир в столице, — выдала принцесса с сарказмом, будто мысли мои прочла.
Тревога зазвенела запоздало с вахтенного.
— Выруби! — Взревел Зотов на помощника капитана, тот засуетился.
Понятное дело, что сейчас весь десант на палубу с оружием высыплется, им только повод дай.
— Что думаешь, Андрей? — Переспрашивает меня уже принцесса.
Смотрю на неё. Хмурая, как чёрная туча.
Олег Румянцев посмеивается. В меня не верит. Думает, тут действительно идиоты собрались.
— А что я должен думать? — Огрызаюсь.
Злость быстро заполоняет меня. Потому что вспоминаю японцев, обстрелявших Находку. Они ведь не разбирались, куда лупят. Эти не лучше, раз угрожают гражданскому судну моего государства. Вместо того чтоб идти и оргалидов убивать, устроили тут блокаду. Уверен, и японцев снабдили именно они, поддержав эскалацию.
— Семь броненосцев, от них мы не уйдём, — продолжает принцесса уже более спокойно.
— Дредноут стреляет километров на двадцать, точно не уйдём, — добавляет туляк.
— Скоро стемнеет, можем попробовать, если затушим огни и пойдём полной вперёд на юго–запад, тридцать пять узлов как–никак, хрен догонят, — предложил капитан корабля и добавил себе под нос с обидой: — а то сколько можно плестись, изображая баржу.
— Андрей? — Надавила принцесса, не обращая на других внимания. — У тебя есть боевой опыт с нападением на японский флот.
Кивнул сдержанно. Никуда она не хочет бежать.
— А сейчас наша миссия под угрозой срыва, — продолжила взволнованно и в то же время жёстко. — Я не говорила раньше, но судьба всей Империи зависит от нашей экспедиции. Поэтому мы должны действовать хладнокровно и решительно. К тому же, довожу до вашего сведения, господа, что у меня приказ от императора никого не щадить на пути.
— Я понял вас, — отвечаю на выдохе. — Хотите всех потопить.
— Да. И если используем мехаров сейчас, то свидетелей оставлять нельзя. С нашим потенциалом это возможно? — Спрашивает меня Небесная с пытливостью во взгляде.
— Думаю да, — отвечаю. — Но придётся рискнуть.
— Безумие, — комментирует Олег, который всё никак не успокоится.
— На пять мехов броненосцев слишком много, — сомневается и Зотов. — Один этот крокодил чего стоит.
— Какой план, — требует от меня принцесса, игнорируя сомнения прочих.
Не думал, что она вот так просто доверится мне в такой ситуации. Похоже, мне единственному.
— Пойдём под водой, — отвечаю без всяких сомнений.
Наш корабль замедляет обороты по требованию британцев. Под покровом вечера и маскирующего дыма от разведённых наскоро костров на верхней палубе вылезают аккуратно мехары. А враг пусть думает, что мы уничтожаем контрабанду. Можно было за борт, но мы переволновались.
Труднее всех Олегу, который отказался модернизировать свою боевую машину из вредности. Но зашевелился он первым, дабы успеть выскочить с помощью турбин, пока суда неприятеля ещё не подошли достаточно близко. А они очень спешат! Стремясь окружить поскорее, идут на всех парах, гады.
Ведь мы телеграфировали, что согласны выполнить все их требования. Но только лишь для того, чтобы потянуть время. Мехаров они увидеть не должны раньше положенного.
С этой мыслью, затаив дыхание, перелезаю через борт. Перила гнутся под натиском Медведя, корпус отчаянно скрипит. Отпускаю конструкции, аккуратно плюхаясь в воду. Если так вообще можно выразиться, когда во мне сейчас тонн пятьдесят. Машина погружается стремительно, вода окутывает меня непривычно быстро и плотно своей плотной чернотой.
В первое мгновение с непривычки ухает в груди, перехватывая дыхание. Но вскоре я выравниваюсь и поддаю тяги, чтобы не продолжать стремительное падение в пучину.
Вижу в синем мраке и товарищей. Они справляются не хуже, особенно Зотов — прям, как рыба в воде.
Последней погружается принцесса на своём мехе с золотым гербом. Слишком сильный всплеск, похоже, сорвалась с борта.
— Как непривычно, — раздаётся от неё в эфире взволнованное.
— Разверни крылья на тридцать градусов, — советую я и начинаю ускоряться.
— Андрей, за тобой не поспеваю, — слышу от принцессы. — Вторая группа?
— Выдвигаемся по заданному направлению, — докладывает Зотов.
Звук от их движков постепенно удаляется. Идём на глубине пяти метров, чтобы не пропустить визуального контакта. К сожалению, вечер играет нам на руку не во всём. Если включим прожектора, дадим себя обнаружить. Поэтому приходится идти практически наощупь.
Сейчас наши машины без экспериментального снаряжения туляков. И не потому, что не было времени всё присобачить, в данном случае оно будет только мешать.
На радаре второе звено не отображается, мы под водой. Работает лишь компас, по которому ориентируемся. Возможно, имеются иные способы обнаружения мехов на расстоянии, но я о них не знаю. Ведь радиопередачи проходят как в воде, так и в воздухе. А ещё из–под воды я радаром улавливал мехов в воздухе, когда Медведем прятался от погони. Странно, нелогично. Как это вообще работает?
Впервые мысль промелькнула, что их мутный Мастер мог настроить мехов так специально. Вот только зачем? Да и Медведя он не трогал. А что если трогал кто–то другой? Тот, кто с ним заодно. Это мог быть мой дедушка, который нашёл в тайге метеорит. Хотя какой он мне дедушка. Я ж приёмный.
На ум приходит Императорский остров. На дне Байкала что–то очень важное для Мастера. То, что он скрывает даже от пилотов мехаров.
Не о том я думаю! Сердце набирает обороты, в глазу на панели собственный пульс. В горизонтальном положении вижу под собой чёрную бездну, дна не видно и подавно. Здесь глубина измеряется километрами. И если подбитый мех пойдёт ко дну, его просто сомнёт давление. Это не дно бухты острова Аскольд, где можно на дне полежать и подумать. Любое попадание снаряда даже небольшого калибра может вызвать потерю сознания, тогда всё…
Второе звено идёт на эскадру, вышедшую с Дурбана. На мне с принцессой трое со стороны Атлантики. Атакуем через тринадцать минут, часы сверены.
Стараюсь не упускать из виду мехар принцессы, но она еле плетётся. И это раздражает. Потому что хочется поскорее ворваться в бой.
До первого корабля противника нам километра два под водой. Дредноут в пяти, он идёт последним. Мы постоянно обмениваемся в эфире, докладывая каждый шаг и расстояние до противников.
Замедляюсь, чтобы поравняться с принцессой.
— Андрей? — Слышу негромкое. Для прочих должно быть совсем тихое.
— Руку протяни в сторону, — говорю ей. Выполняет без вопросов.
Хватаю механической рукой её мехара. Сцепка почти, как у людей, даже забавно смотрится этот вполне органичный силуэт. Так мы делаем и сами, когда никто не видит. Но сейчас не до романтики.
Девять минут отматывает счётчик времени, акустика начинает выдавать шум винтов.
— Приближаемся, — докладывает принцесса. — Кость?
— Ещё нет, — отвечает майор. — Олег? Я тебя не вижу.
— Я тоже вас не вижу, — отвечает раздражённо.
— Потому что ты отклонился.
— Вот чёрт, — бросает Олег спустя полминуты. — Здесь что–то под водой!
Грудь проморозило от услышанного.
— Подлодка? — Ахает принцесса.
— Да, вижу металлический корпус под поверхностью! — Докладывает Олег. — Винт покоится.
Выдыхаю с облегчением. Твою дивизию!! Нельзя же так пугать.
— На глубине перископа, значит, наблюдает, — комментирует принцесса. — Олег, остаёшься с подлодкой. А по сигналу начинаешь её топить.
— Понял…
— Кость, на вас по два корабля.
— Я и не сомневался, Насть, — бурчит майор.
Вижу надвигающийся чёрный силуэт впереди. При свете дня всё было бы намного проще! Но не для нашей Жемчужины под огнём двух эскадр! А теперь им сложнее пристреляться.
— Контакт со вспомогательным броненосцем, — докладываю, прикинув, что до него ещё метров сто. — Насть, видишь?
— Теперь вижу, — отвечает жёстко.
— Он твой, подплыви к днищу и зацепись за киль, — командую. — Берегись винтов. Жди.
— Поняла, — отвечает без всяких промедлений.
Никогда не думал, что буду командовать генералом. Тьфу, только бы не зазнаться и не потерять бдительность.
Расцепляемся, ухожу левее по курсу, прикинув примерно, где должен быть второй вспомогательный корабль британцев. Уношусь быстрее, стараясь вслушиваться в каждый отдалённый шум.
Минута до атаки!
— Контакт с кораблём, — докладывает Илья.
— Он твой, — отвечает принцесса. — Кость?
— Ухожу дальше.
— Если не успеваешь, выныривай, — напоминаю я план. — Пятьдесят секунд!
— Принял! — Отвечает Зотов с помехами.
Кровь в барабанные перепонки пульсирует бешено. И такое ощущение, что вибрация от этого передаётся на броню, а ныне мою вторую кожу.
Только бы здесь не оказалось оргалидов. Только бы не оказалось…
Восемнадцать секунд. Ну где же эта бандура⁈
— Прохожу второй вспомогательный! Слышу основной! — Докладываю и понимаю, что они стали сужать кольцо окружения, сближаясь друг с другом. Какие молодцы! Нам же легче.
— Три секунды! — Объявляет принцесса. — Две! Одна! В атаку!!
Выныриваю, мощно поддав тяги на все четыре турбины. В первое мгновение потерялся! Но сориентировался на огни с большого корабля, которой оказался в двух сотнях метров.
Игнорируя ближайший корабль, что метрах в шестидесяти правее идёт, устремляюсь к дредноуту!! В груди ахает от впечатлений. Это не крокодил, это, мать его, динозавр!
Ещё не подлетел, а уже слышу частый звон сигнала тревоги. Как же быстро они поняли!! И, похоже, ждали чего–то подобного. Получается, экипаж уже был в боевой готовности. Если что–то знают, это не мудрено.
Но обратного пути нет! Через пару мгновений задолбил пулемёт прямо с огневой точки над рубкой! Полетели пули градом красных чёрточек, стремясь зацепить хотя бы заградительным огнём. Подключились ещё два спустя секунды! Вот это они лупят, будто льют водой из шланга!
Звякнуло три раза по броне, зацепив, сотрясло машину малость. Твою дивизию, да у них калибр посильнее наших будет! Резкими манёврами уходу из–под огня, не желая встречаться с пулями, от которых можно и огрести. Бросаю машину резко в сторону, затем вверх! Рывок вправо к первой мачте у рубки! С таким зигзагом сбить с толку не сложно в такой темноте.
Прямо в движении прицеливаюсь! Размахиваюсь и луплю!!
Толстая балка встречается с клинком и отделяется, как миленькая. Не сбавляя скорости, пролетаю между стальными тросами, стараясь не зацепиться. Без лишней суеты сразу поддаю тяги и перелетаю ко второй мачте, минуя несколько труб и две огневые точки.
Стремление уничтожить граничит с невольным восхищением от чуда–техники. Как же огромен этот корабль! Недолго и букашкой себя почувствовать даже в мехаре. А ещё подобосраться в кабине от обилия орудий малого калибра, что уже водят своими дулами с огневых точек в поисках меня.
Но в отличие от боя с японцами, здесь полностью владею машиной. Я и есть машина, поэтому вижу всё. Используя конструкции корабля, как прикрытие, умело ухожу из секторов обстрела.
Вторая мачта срубается ценою клинка из–за моей спешки. Первая уже обрушилась, оставаясь висеть лишь на тросах. Главное убедиться, что перебит кабель.
По мне стреляют из винтовок и пулемётов! Пытаются выловить светом прожектора. Звенят по корабельной броне пули, разлетаясь рикошетами, слышны крики боли и бешеные команды на английском. Но в отличие от японских матросов, эти не лезут, наоборот прячутся.
Наружный шум перебивает весь эфир, да и оттуда слышно, что гвардейцы под огнём! Но задача выполняется. Три точки на радаре. Олега ещё не видно, он топит подлодку.
Не стоя на месте ни секунды, прыгаю на рубку! И вгоняю в крышу клинок! Изламываю её остервенело, стараясь повредить, как можно сильнее. Пулемёт начинает хреначить прямо в упор! Рябит панель повреждений! Бьёт по ушам мощно и едва терпимо. Перепрыгиваю на огневую позицию злой, как собака, сминая стрелков.
Как легко оказывается убить человека в агонии боя.
Озираюсь на корабль, где чинит погром Небесная! Со второй мачтой завозилась! Но кричит в эфир, что всё хорошо.
Беспокойство за неё не отпускает.
Но у меня нет времени её поддержать! Спешу ко второму вспомогательному кораблю, который встречает и светом прожекторов и пулемётным огнём сразу из девяти стволов, установленных по всему борту! От целой стены из пуль, приходится уходить к воде и скользить по поверхности, как водомерка, успевая уйти едва–едва от надвигающихся всплесков града пуль по воде. Позади ещё подбавляет дредноут, но чувствуется, что не хочет зацепить своих, огонь сдержанный, больше лупят в море.
Несколько манёвров в сторону и вообще теряют меня из виду, судя по гуляющему свету прожекторов.
Только ворвался на второй корабль, забахали орудия со вспомогательного броненосца, где орудует принцесса! А также с другой стороны стали доноситься канонады. И в груди проморозило! Это не по нам они стреляют, а по Жемчужине. Надеюсь, капитан дал полный вперёд, как условились. Огни точно затушил, их не разглядеть даже с восьмикратным увеличением через линзу.
Чуть замешкавшись, всё же налетаю на второй корабль. Срубаю обе мачты намного быстрее. Как раз принцесса нырнула в воду, чтобы завершить уничтожение.
На мачты мы накинулись не просто так, в первую очередь нужно было лишить их связи. Ибо если успеют телеграфировать о мехарах и нападении, это открытая конфронтация, ведущая к войне Империй.
Завершив первый этап, ныряю в воду! Под днище мелкого корабля с противоположной стороны от дредноута, чтобы он не сообразил сразу, что произошло. Днище вспороть не составляет труда. Сделав четыре пробоины, стремлюсь к главному кораблю!
И вижу вскоре, как этот «динозавр» начинает манёвр уклонения, поворачивая в сторону. Нет! Он наводит главные оружия на Жемчужину. Похоже, хочет одним залпом накрыть его, покрыв большую площадь.
Пока Зотов докладывает об успешном уничтожении связи в той эскадре, я стремлюсь к двум огромным винтам на полной тяге. Не лезть под лопасти мозгов хватает. Ломаю рулевой механизм, расковыряв его от души так. В воде сил на атаку уходит больше. Но другого пути нет. Прохожу под килем, пытаясь вгрызться в дно. Клинки со скрежетом скользят мимо. А время уходит.
Уцепившись рукой за ребро кия, сам доламываю второй клинок, и ращу тонкий штырь из запястья, а затем с размаха вгоняю–таки его в днище корабля! Пузырьки воздуха сразу же ухудшают обзор, но я наощупь начинаю ковырять пробоину ещё яростнее. Вскоре в ход пускаю уже широкие клинки и кисти.
Разодрав двухметровую дыру ценой нескольких пальцев, уходу в сторону носа. И, повозившись немного, делаю вторую пробоину! Чувствую, как руки дрожат, но я продавливаю штырь, а затем уже по проверенной методике корёжу металл, покуда в дыру не начинает засасывать уже меня самого.
Когда вырываюсь из воды, убеждаюсь, что корабль дал небольшой крен, а о манёврах экипаж уже не думает! Даже стрельба прекратилась, моряки бегут к шлюпкам, разматывают цепи. Соседний корабль, который я дырявил первым, уже наполовину ушёл под воду, и появились первые шлюпки на воде.
Со своим кораблём принцесса тоже справилась, пусть и по–женски на мой взгляд: у него задница задрана выше обычного, видно винты, а нос уже погрузился. Мехар её на корме стоит, на меня взирает. Слышу через эфир, как она тяжело дышит.
На радаре появилась четвёртая точка, говорящая о том, что Олег вынырнул. Долго он возился с этой подлодкой… Зотов с Рогачёвым топят последний корабль вместе. Хотя рассчитывали на его помощь.
— Всё, последний голубчик пошёл ко дну, — докладывает майор из–под воды, тяжело дыша. — Клинков как не бывало. Все целы?
— Меня чуть не изрешетили! — Раздаётся почему–то восторженное от Ильи.
— Подлодка ваша всё никак не хотела тонуть, — выдал Олег недовольно. — Всю её истыкал, превратив в решето.
— Так, не расслабляемся, — слышу от принцессы сварливое, а дальше жёстко. — Третий этап.
Пока шлюпки не расползлись от идущих ко дну кораблей их нужно тоже потопить. Горько, жестоко, бесчеловечно.
Мы даже успели поспорить об этом в те скоротечные минуты обсуждения деталей плана. Но аргумент один. Если Британия сцепится с Российской империей в войне, жертв будет намного больше. А эти… они первые начали, открыв огонь с намерением уничтожить нас.
С этой слабо утешающей мыслью, я прямо на лету стал разбивать клинком шлюпки пополам, не жалея никого. И не давая шанса убраться со смертоносного пути. С каждым ударом чувствую, как пятнами, будто плесенью, покрывается мерзкими чёрными точками моя душа. Те самые места, какие никому и никогда не захочется показывать.
Но я выполняю боевую задачу. Выполняю приказ.
Злюсь на принцессу, ненавижу себя.
Вижу лица британских моряков, отражающих отчаяние и ужас. Они готовы сдаться. Но мы не берём пленных. И не оставляем свидетелей.
Ещё в процессе Жемчужина сигналит нам прожектором.
Азбуку Морзе Зотов знает в совершенстве, он и передаёт в эфир:
— Их пытались взять на абордаж со второй подлодки! Она ещё там!
— Я разберусь! — Обозначаюсь сразу и взмываю в воздух, направляясь на свет прожектора нашего корабля, который продолжает идти на полном ходу.
Никто не возражает. Сил у меха–гвардейцев не так много, как оказалось. Три недели без пилотирования сказывается. Будет нам всем уроком.
Лишь приблизившись метров на триста к нашему кораблю, заметил преследователя!
Небольшая лодка всплыла и движется за Жемчужиной, отставая метров на тридцать, наверху снаряжённые бойцы, с боевой линзой можно рассмотреть и верёвки с кошками. Видимо, не оставили попытки. Ну уморы.
Похоже, они ещё не поняли, что их эскадры пошли ко дну. Иначе бы уже погрузились и тихо сбежали.
Как же они сильно хотят разобраться, что у нас на борту такого. С этой мыслью я падаю прямо на головы вражеским бойцам. Как только на палубе дредноута убил первого моряка, война с Британией для меня уже началась.
Первым делом срубаю антенны, а затем расправляюсь с людьми. Хрупкими, беспомощными, часть из них падает в воду, а другие попадают под тяжёлую руку и клинки. Давлю, как тараканов. Один успевает даже выстрелить и нырнуть ловко в море. Смелый, но глупый отчасти, потому что с его снаряжением он неумолимо идёт ко дну.
Оставив своих моряков погибать, подлодка спешно погружается. Но это не спасает.
Ныряю следом и вскрываю, как консервную банку, прорезав её вдоль по обоим бортам. Не знаю, почему Олег так долго с такой возился. Обилие воздушных пузырей закрывает обзор, но вскоре видно, как из щелей выбрасывает всяких хлам и бьющихся в агонии людей, которые пытаются из последних сил выплыть. А некоторые уже не пытаются.
Вырываюсь в воздух и я, понимая, что у людей спастись не так много шансов в открытом море.
Если они, конечно, не успели подать сигнал своим на берегу. Тогда есть шанс, что сюда прибудут спасатели.
Ещё около часа гвардейцы возятся с устранением свидетелей. От прожекторов на мехарах никому не уйти.
Под небом, усеянным мириадами звёзд, мы возвращаемся на Жемчужину.
Никогда не видел такого обильного и яркого звёздного неба. И мне хочется смотреть туда. А не на лица своих соратников.
Даже на лицо принцессы я не могу смотреть.
Оставив Медведя, хочу скорее уйти куда–нибудь в тихое и замкнутое местечко. Мне очень нужно побыть наедине с собой. Когда бой закончился, а за ним и убийства, в душе моей наступил мрак. И вернулось то забытое ощущение, когда я чувствовал себя чудовищем.
Теперь это уже не кажется мне заблуждением, или кратковременным порывом.
Я — чудовище.
Гвардейцы, поднявшиеся на палубу после рейда тоже не рады. Устали, запыхались.
— Андрей, — окликнула принцесса, когда собрался уйти, не прощаясь.
Но я сделал вид, что не услышал и поспешил скрыться, спустившись на жилую палубу.
Это моя вина. И мне нужно скорее принять эти жертвы, как необходимые. Изо всех сил. Чтобы никого не подводить и дальше. Но мне страшно оттого, что я могу усомниться в замысле Небесной и тех, кто направляет её. Лишь бы правда была за ней. Пожалуйста, Господи, пусть будет так…
Ночное совещание, на которое созвали, я пропустил. Просто не пошёл. А потом узнал, что в связи с новыми обстоятельствами было решено не заходить в третий порт в Гвинее, а двинуть прямиком в Карибское море по кратчайшему пути через Атлантику.
Потому что некоторые почему–то уверенно предположили, что на наш корабль Британия уже открыла охоту.
До сих пор мы не использовали весь скоростной потенциал «Жемчужины Байкала». А теперь наступило время. Так мы собьём с толку Британцев, как утверждает принцесса. Провизии и пресной воды должно хватить до самого Хьюстона и обратно, пусть и впритык.
Следующим утром на горизонте ещё наблюдались гражданские суда. И затаив дыхание мы ждали военные. Но уже к вечеру ни огонька вокруг, вода разволновалась и почернела, оставаясь такой и при свете.
Спустя несколько дней уже не возникло сомнений, что наш корабль вошёл в безлюдные вражеские воды. Где правят оргалиды.
Карибское море. 40 километров юго–западнее Каймановых островов. Борт «Жемчужина Байкала».
15 июня 1906 года по старому календарю. Суббота.
5:11 по местному времени.
Звон тревоги врывается в мой сладкий сон, разрывая его в клочья.
После расправы над британцами двадцать суток в пути без происшествий — это и так слишком жирно для нашего боевого похода. Да, были встряски. Несколько ложных тревог. С десяток вылетов и подводных приключений. То наблюдателю на мачте померещится, то принцессе, то мне. То десантникам, которые теперь с палубы вообще не уходят! Несколько раз стреляли по чём зря в воду.
Затишье кончилось.
Подорвавшись в своей каюте, рывками натягиваю форму и мчу сразу в отсек к Медведю, слыша по пути стук множества каблуков о металл. Волнение накатывает до трясущихся поджилок. Но я беру себя в руки.
В отсеке с мехарами уже появился Олег, опередивший меня буквально на секунды.
Смотрим друг на друга несколько мгновений. Не понимаю его ухмылки.
Кабина машины раскрывается по моей мысленной команде без всяких касаний.
Не можешь так, Румянцев? Смирись с моим превосходством.
— Ну что вы там возитесь? — Раздаётся от Зотова из динамика, когда я устраиваюсь в кабине, чёткими движениями застёгивая ремни.
Ладони на гашетки. Доля секунды, и магия эрения пошла с ахом в груди… лёгкий гул, разгоняющийся рокот реактора ласкает слух и неистово радует. Наконец–то бой!
Броня исчезает, оставляя лишь контуры, а через мгновение сознание будто смещается выше. Обзор, панели, боевая линза… Перестаю чувствовать человеческий хват на гашетках и стопы на педалях, теперь руки машины — это мои руки. А её ноги — мои! Броня, что моя кожа. А реактор — сердце.
Я вдыхаю грудью из металла. Теперь я живу. И хочу… летать!!
— Выдвигаюсь, Кость, — отвечаю ему с нескрываемой радостью в голосе.
Говорю не я. Говорит мой мехар.
Набирая высоту, вижу, что вокруг до горизонта сплошная вода. Очень спокойная гладь. И как–то даже не по себе становится от отсутствия ориентиров кроме самой «Жемчужины».
Ещё три недели назад, когда покинули людные воды, корабль быстро переоборудовали в боевой, сделав его плавучим оборонительным сооружением. Достали из трюмов листы металла, налепили брони в заранее спланированных огневых точках и выкатили несколько десятков станковых пулемётов, которые теперь установили по периметру корабля. И не просто на колёсах, а на кронштейнах с подшипниками, которые туляки придумали. Чтобы быстро сектор обстрела менять и вверх ствол задирать практически вертикально. Наш штатный изобретатель Виктор Павлович лично все гайки закручивал в заранее заготовленные гнёзда на корабле.
Всё это вкупе «зенитками» назвали. Расчёты бойцов на них вахту несут круглые сутки. Крутят–вертят конструкции, нарадоваться не могу.
Меха–гвардия тоже уже давно дежурит, выставляя по одному пилоту в дневную или ночную смену для патрулирования воздушного пространства.
А начали подобные вылеты, когда пошли в двадцати километрах от бразильских берегов, а затем венесуэльских. Никто не думал, что страна так разорена. Ни одного корабля или лодки, всё словно цунами снесло. Берега пусты, дымка стоит беспросветная, будто на них набросились вот только недавно.
Очень быстро у многих не осталось сомнений, что оргалиды перебрались и на южный континент.
— Юго–юго запад, — докладывает Зотов, когда я взмываю в воздух, наблюдая на палубе полтора взвода десантников с ручными пулемётами МГ–13 и папиросами в зубах.
У казаков руки чешутся. И самоуверенности хоть отбавляй: никто каску не надел. Все хотят пострелять по тварям.
Но это моя добыча!
— Андрей, Олега подожди, — Раздаётся от принцессы спустя полминуты.
— Какой смысл? — Ухмыляюсь в ответ, наблюдая в воздухе сразу шесть вражеских объектов, от которых Зотов уже стал уходить по кругу, уводя от корабля.
— Вообще–то это приказ, — обозначился Олег, пытающийся меня догнать. — Не лезь один, деятель.
Молчу, ускоряясь ещё.
— Андрей, все голубые, не спеши, — добавляет и Зотов голосом беспокойным, понимая, что мне плевать на такого рода приказы.
— За водой следите лучше, — меняю тему. — Эти твари стали умные, могут отвлекать.
— Я уже поднялся, пока тишина, — докладывает Илья.
— Вылетаю, — раздаётся и от принцессы.
Всё, пять мехов в воздухе. Пока без нового снаряжения, которое решено использовать, когда доберёмся до Хьюстона. Потому как над водой всё можем легко растерять уже безвозвратно.
Спешу к Зотову, за мной летит Олег. Еле плетётся.
Анализирую боевую ситуацию. Оргалиды пытаются зажать майора в клещи, разделившись на две группы. Одни гонятся, другие заходят со стороны. Зотов начинает сдавать по скорости, но уходит за счёт манёвров. Высота их полёта в районе трёхсот метров над уровнем моря.
Всё бы хорошо, но майор отлетал всю ночь на дежурстве и явно устал.
Вскоре через боевую линзу могу уже рассмотреть тварей. Судя по шкале прицела эти средних габаритов под четыре метра туши, не считая птичьих крыльев с импровизированными перьями из пластин. Морды узкие, голова, как один сплошной длинный клюв–меч, острый, что игла. Глазищами усыпан весь лоб и затылок. Хохолок назад, как загнутый рог.
Встречался я уже с такими. Прочные крылья, даже не стоит пытаться рубить.
Хотя я переделал клинки: срастил два в один и сделал тоньше, и тем самым уплотнив каждый втрое.
Теперь у меня по одному мечу, которые сегодня и пройдут испытание на прочность!
Не слушая возмущений в эфире, устремляюсь в хвост преследующей группы, идущей клином. «Птицы» игнорируют меня до самого последнего момента. Пока не залетаю на спину позади летящей! Седлаю её, одной рукой за хохолок хватаю, а клинок под горло, где у неё шкура не бронирована. Помню таких с Хоккайдо. Рывок без особых церемоний! И моя первая башка на сегодня срезается, как миленькая.
Голова с тушей уносятся камнем вниз. А я поддаю тяги, ринувшись на правую гадину. Почуяв неладное, тварь отстаёт, прижимая крыло к себе и тем самым выставляя в мою сторону щит. Проскочив сверху, не удерживаюсь от соблазна и рублю вниз. Провернувшись волчком, оргалид отделывается лёгким испугом. Но и мой клинок, встретив броню голубых пластин, никак не пострадал.
После атаки, ухожу резко вправо, минуя внезапный выпад третьей «птицы», которая попыталась вонзиться в меня стрелой. Пронеслась, как ураган, едва не зацепив свою подружку и одно из моих крыльев. Что, конечно же, чревато!
Такого рода рывок, как хитрая атака, вполне мог бы сработать, если бы не моё чутьё. Прикинув, что так же поразить Зотова они смогли бы, приблизившись ещё метра на три, я зашевелился. Ибо вторая группа тварей стала настигать его активнее.
Второй оргалид только выровнялся после своих выкрутасов и тут же получил. Полоснул с ходу по горлу, пролетев под ним. И ювелирно отделил башку.
Третья «птица» пошла на большой вираж, пронзительно визжа, но гнаться за ней не стал. Рванул на помощь Зотову, который мчит впереди метров на сто и отчаянно пытается сбросить ещё троих, севших на хвост.
— Плохи дела! — Раздаётся от него в эфире. Похоже, сам чувствует, что выбивается из сил.
Половину расстояния я преодолел рывком, две твари из группы преследования отвлеклись и резко ринулись на меня стрелами! Явно желая застать врасплох.
Бросаюсь в сторону, едва успевая сложить крылья, дабы не сломать их от тарана. Со звонким лязгом металл всё же чиркает по бронированным пластинам крыла. Меняю вектор тяги, раз–два! Резкий разворот! Успеваю оттолкнуться от чуть не зацепившей меня гадины и лечу на вторую. Слишком большая скорость, оргалид успевает лишь частично выставить крыло. Но мой обманный манёвр окончательно рушит его надежды. Снова прохожу под ним и полосую снизу по горлу.
Третий есть!
Несусь к Зотову, оставив ещё одну за собой. К этому времени Олег уже вступил в бой с той, что уходила на вираж. Ему на помощь мчит и принцесса.
— Шея снизу! — Подсказываю им. — Берегитесь крыльев!
— Знаем и без подсказок новичка! — Рычит в эфире Олег. — Голубой летающий, третьего ранга! Изучали в отличие от тебя.
— Олег! — Раздался укор от Небесной. — Следи за своим противником!
Налетаю на преследователя Зотова! А тварь, как специально, ждала! Бросается стремглав вниз. И я чуть в майора не влетаю, в самый последний момент успевая крылья сложить.
— Ты чего⁈ — Орёт он на меня ещё. — Я чуть не обделался.
Ничего не отвечая, рвусь за «птицей». Чувствую, как тело дрожит, пошли перегрузки, а с ними и лёгкая усталость. Быстро же я выдохся. Совсем расслабился на корабле.
Настигаю тварь уже у самой поверхности, набрав её же скорость. Клинок мой проходит под малым углом, прямо под рогом по затылку. Думал, отскочит! Но прямо под пластины вонзившись, прошёл до твёрдой кости, сняв «птице» скальп вместе с частью глаз.
Пронзительно завизжав, тварь кубарем покатилась буквально по воде, потеряв все силы. Рубанул вдогонку с досады, целясь в шею. Замоталась птичья башка неестественно и вскоре сама оторвалась.
Рванул на помощь гвардейцам, прорезая розовое облако вражеской крови.
С одной тварью Олег уже справился ценой клинка. Вторую уцелевшую окучили принцесса с Зотовым.
— Северо–северо–восток! — Раздаётся от Ильи, патрулирующего вокруг корабля.
Его радар с покрытием севернее засёк новых тварей раньше нас.
Даю тяги на четыре движка, уносясь вперёд всех на новую стаю врагов. Набираю скорость… давлю ещё и ещё!! Разрезаю воздушное пространство, под ногами проносится синее полотно, которое из–за мелких волн рябит в глазах. Поднимаюсь выше.
Глотаю подкативший ком тошноты, прощупывая предел собственных сил. У мехара нет предельной скорости. Есть только предел сил пилота. Его выносливость, его тело. Магия его эрения.
Медведь даёт преимущество, которое заключается в том, что усилий на ту же скорость прилагать нужно в два раза меньше. И это весомо.
— Не вступай в бой один! — Разоряется Небесная. — Андрей!! Я кому сказала⁈
Не знаю, что на меня нашло. Но мне спокойнее, если знаю, что остальные гвардейцы не под ударом.
Стая из восьми «птиц» с перепончатыми крыльями и с четырьмя клювами менее поворотливая. Но размах крыльев у каждой метров до десяти. А масса раза в три больше, чем у прежнего вида. Такие, добравшись до нашего корабля, без труда потопят его.
Будто читая мои мысли, голубые оргалиды рассредоточиваются в воздухе.
Позади спешат на помощь трое гвардейцев во главе с Настей.
— Не лезь один, сказала! — Кричит моя любовница. — Прибью!!
Несусь на одну, та машет крыльями, пасть свою разинув, будто я в её чрево сейчас с радостью и прыгну. Ууу, ряха, как у паука!! В последний момент даю резко тяги и подпрыгиваю в воздухе, оказываясь над «птицей»! Устремив клинок меж клювов, вгоняю его в череп! На такой скорости лезвие встречается с органическим льдом, как нож с маслом. Прорезаю тварь по хребту до самого хвоста. И бросаюсь на следующую, оставляя за собой розовую пыль и осколки.
Эта по подобию пернатой выставляет перепончатое крыло, в которое я вгрызаюсь с особым цинизмом. Меня чуток сотрясает. Ледяшки сыплются, брызги розовой крови уносятся прочь. Добираюсь до шеи и рублю глубоко, пролетая дальше.
За третьим монстром пришлось погнаться. Подоспела и принцесса на заварушку! Узрел, как она умело снесла голову гигантской твари да ринулась дальше. И даже возгордился.
А вот Зотову не повезло. Его оргалид оказался умнее своих сородичей и резко уклонился! Майор попытался сделать быстрый вираж, промахнувшись, но тут на него налетела другая тварь! Обняла крыльями, и они вместе полетели в воду!!
Я даже не сомневаюсь, что у Кости сказалась усталость, но это ничего не меняет.
Крики в эфире, как фон, как истерия, я рвусь на помощь Зотову, дав тяги на полную. Перегрузка давит с нарастанием, но я терплю. Чернота перед глазами пульсирует пятнами. Слишком резкие нагрузки уж точно не на пользу. Но майора я не отдам.
Мощный всплеск, и сердце сжимается! От такой встряски мало не покажется гвардейцу.
Контакт с водой! Удар! Погружение… Круговой обзор темнеет, резкая глухота. Я будто проверил на своей шкуре, каково это — упасть с такой высоты. И сразу понёсся за тварью, зажавшей соратника, пока ещё не потерял их из виду. Пузырьки воздуха, несущиеся вверх, быстро иссякают, а оргалид всё утягивает Зотова в пучину.
Обнял его крыльями перепончатыми, аж в два слоя обернув. Клинки торчат, пробив насквозь шкуру, а толку. Оба идут ко дну.
Настигаю метрах на пятидесяти, когда уже трещит металл машины. Тварь вздумала ещё и зубами в мехар вцепиться. Зотов благим матом орёт в эфире. Но не паникует, потому что видит меня рядом. Без церемоний отделяю башку, лишая оргалида всех сих. Подцепляю механической рукой мех майора, он перехватывает тяжело, совсем выдохся. Выковыриваю из полотна крыла гадины, буквально вырываю и тяну вверх к поверхности.
— Ты как? — Спрашиваю перед самой гладью.
— Крылья переломаны, — признаётся, тяжело дыша. — Придётся кому–то меня тянуть.
Вижу, что принцесса с Румянцевым уже добивают последнего. Радар чист, твари кончились. Возможно, на какое–то время. Перехватываю мехар майора под подмышки, и мы летим на корабль. Наблюдая, как над водой местами уже парит.
— Извини, я оплошал, — слышу от него.
— Полно, Кость, — отвечает принцесса и дальше взвинчено: — Илья, смотри в оба!!
— Тишина пока! Воздух чисто, вода отлично проглядывается! — Раздаётся ответ…
Приземляюсь на корабль, которой продолжает идти на среднем ходу, прямо в распахнутый настежь грузовой отсек опускаюсь, ставя аккуратно мех Зотова. Десантники ликуют на палубах, орут, как оголтелые, вот–вот в небо стрелять начнут восторженные воздушным «представлением».
На радар смотрю около минуты с бешеным сердцем, готовый взлететь вновь. Панель повреждения почти чистая, крылья по краям помяты, но я быстро их выравниваю. Клинки хороши, впервые я так возгордился своим верным решением.
Вскоре приходит команда «отбой». Просто так летать — тоже глупо, нужно поберечь силы.
Обессилевшего Зотова из кабины приходится доставать, ну и здоровенный же он!
Помогают казаки, попутно меня по плечам хлопают.
Немного покружив ещё и убедившись, что атака закончилась, прилетают и принцесса с Олегом. Им просто аплодируют, но злая, как мегера, Небесная быстро прерывает балаган:
— На позиции по расчётам бегом отсюда! Пулемётчики, чёрт бы вас побрал. Мы уже победили⁈ Да это только первая атака. Бегом марш, я сказала!.. Сабуров⁈ Ко мне в кабинет!
А я только собрался в кабину Зотова прыгать, чтобы восстановить его мехар.
Прошла мимо меня, чуть не сбив, едва успел посторониться. Прям, как ураган, пронеслась, выдувая из отсека всех посторонних. Конечно, ей бы больше досталось от моего плеча, но это чисто номинально.
Встречаюсь с Олегом взглядами.
— Что ж Сабуров, прекрасный повод, — выдал, скалясь.
Благо принцесса уже скрылась за переборку. Иначе бы точно не осмелился.
— Если вы на что–то намекаете, сударь, — отвечаю ему, готовый голыми руками разорвать. — Извольте, как мужчина, изложить свою позицию однозначно. Чтобы ответить за свои слова, как подобает офицеру.
— Что вы, — отшатнулся, но с явным сарказмом. — Как я могу перечить протеже её высочества.
— Ещё год назад я видел в вас героя, а теперь вы жалкий человек, — бросил я и двинул из ангара поскорее.
Пока не прибил Румянцева, который всё не уймётся, намекая теперь, что знает о нашей интрижке.
Я и сам мог ему сказать, чей он протеже. Мастер вырастил ему ногу каким–то чудом. Ему одному, а не сотням раненным, защищавших Владивосток без всякой брони.
Но опускаться до такого не собираюсь.
По дороге я жду нового сигнала тревоги, взывая к телу и пытаясь понять, насколько растратил силы. Три недели без боёв, и я чувствую себя тряпкой. О других и говорить не хочется. Куда мы лезем⁈
Принцесса даже не удосужилась закрыть дверь в свою каюту. Захожу и вижу, что она мечется по ней, как лев в клетке.
— Дверь закрой за собой, — рычит.
Выполняю. Смотрю вопросительно. Она на меня пробивая своими синими глазищами насквозь. Взмыленная, строгая, очень красивая. Даже в обычной походной бежевой форме со штанами, в какой летаем и мы.
— Ты что себе позволяешь? — Выдаёт строго. — Нарушение приказа, трибунал.
Молчу. А в душе негодую. Принцесса только наращивает обороты:
— Даже Агнесса себя так не вела. Мы на чужой территории, это раз. А во–вторых, без Медведя успех миссии невозможен. Если бы я могла поручить пилотирование гибрида другому…
— Я бы так и остался гнить в тюрьме? — Перебил её, не выдержав.
Замерла. Заморгала часто, вероятно, не ожидав, что стану перечить.
— Я не это имела в виду, — начала неуверенно.
— Точно, я бы до тюрьмы и не дожил, — ухмыляюсь. — Если бы нашёлся пилот, выдерживающий связь через пять частиц, вы бы так и смотрели, как я истекаю кровью на том балу. Ты бы так и смотрела.
И почему я успел забыть об этом. О том, что всем было плевать, как я израненный умираю. И Агнессе, и её высочеству Небесной. Всем.
— Нечего сказать на это? — Продолжаю напирать.
— Ты бы не умер, Мастер обещал…
— А что же твой Мастер не спас твою дочь? — Выпалил и спохватился, прикусив язык.
Потому что увидел в её глазах боль. Но как воззвать к здравомыслию, я уже и не знаю. Если Мастер послал нас сюда, уверенности у меня нет, что в расход не пускает.
— Прости, — выдавил. Понимаю, что перегнул палку.
Молчит. Вижу, что пытается успокоиться. Хочется обнять несмотря ни на что. Но я уже три недели к ней не подхожу. А точнее избегаю. После боя с британцами между нами вновь образовалась пропасть. Мне не в чем её винить. Я злюсь только на себя.
Перестраивается она быстро, смотрит снова строго.
— Андрей, я прошу тебя впредь выполнять мои приказы. — Говорит совсем уж тихо, будто очень устала. — Ты больше не одиночка, успех боя зависит от слаженности наших действий.
— Я спешил на помощь Зотову и едва успел, — стою на своём и продолжаю: — на Хоккайдо мне приходилось драться с намного большим чистом тварей. А сегодня обычная разминка, в которой ничем не рисковал.
Закатила глаза, вздохнула.
— Хвастун, — усмехнулась и дальше серьёзно. — Я видела, как ты сражался на Русском. Ты лез под все лапы и во все пасти да ещё под огонь наших расчётов. Там ты мог уйти на передышку. А здесь некуда. Чужая территория. Всюду враги. И у нас не пятнадцать мехов. Прошу тебя в последний раз, без самодеятельности.
— Хорошо, я понял, разрешите идти, товарищ генерал? — Выдал нетерпеливо.
— Иди, — бросила строго, немного помедлив.
Смотрю на неё секунду. И понимаю, что совершенно не знаю эту женщину.
Порой меня дико раздражает, что не могу понять истинных целей принцессы. И замыслов её подлого Мастера. Что они затеяли и сколько людских судеб готовы стереть в порошок на пути к неведомой цели. На пути к сокровищам Метеорита.
Возможно, каким–то ответам.
Одно радует, я всё меньше удивляюсь всему происходящему, принимая, как данность.
Ещё секунда. Дочь императора продолжает смотреть испытывающе. Всё, хватит.
Развернулся строевым приёмом. Ухватился за ручку двери.
— Стой, — раздалось, будто спохватилась.
Замер. Слышу шаги. Подошла и прижалась к спине, обхватила за грудь своими нежными ручонками.
Да что б тебя. Сил злиться нет. Сопротивляться тоже.
— Откуда ты такой взялся, — раздаётся едва слышное.
— Какой? — Шепчу в ответ, не шевелясь.
— Такой отчаянный дурачок, по которому я очень соскучилась.
С этими словами одной рукой она щёлкает дверной замок, а второй опускается к моему паху.
Нашла время! Хочется вырваться! Но я поворачиваюсь к ней неожиданно быстро заведённый и начинаю жадно ласкать в ответ.
Какая, к чёрту, пропасть⁈..
Все претензии и обиды, накопившиеся за всё это время, становятся бессмысленными и пустыми, когда я вижу её прекрасное и безумное от страсти лицо. Когда чувствую все её сокращения.
Мы успеваем едва–едва. Капитан подаёт сигнал по внутренней связи на срочный сбор, а следом в каюту стучит посыльный.
— Что? — Выдаёт принцесса крайне недовольно и взвинчено.
— Ваше высочество, впереди судно.
— Поняла! Скоро буду!
Из каюты вышли вместе, как ни в чём не бывало. Вроде как на ковёр вызывала, поэтому и не должно быть вопросов. Но офицеры с командирской палубы, заставшие нас выходящими, переглядываются неоднозначно, пропуская Настю вперёд.
Спустя несколько минут мы уже в рубке. Со всех сторон ровный водный горизонт, сушей и не пахнет. Наткнулись на посудину одну единственную.
— Никаких признаков жизни, — докладывает помощник капитана о судне, которое одиноко дрейфует впереди в нескольких километрах от нас.
Небесная вцепилась в самый большой бинокль и никому не отдаёт.
Илья с Олегом на мехарах прикрывают воздух, я на низком старте в готовности их поддержать. Зотов в рубку припёрся, шатаясь, его прогнали отдыхать.
Ничего серьёзного. Просто корабль. Мёртвый корабль.
Большой парусник метров сто тридцать в длину, со стальным корпусом и пятью мачтами, от которых остались лишь обрубки.
— Пятимачтовый барк, — охарактеризовал его капитан корабля Дронов, блеснув знаниями. — Похоже, французский. И он тут давно уже. Вон полипы выше ватерлинии наросли.
Затаившись в полной боевой готовности, прошли мимо него в нескольких сотнях метров.
Теперь даже в мелкий бинокль можно разглядеть борозды на корпусе от когтей оргалидов, которые повсюду. Но уже не первой свежести. А значит, корабль атаковали очень давно.
Когда уже миновали судно, Илья с воздуха просигналил прожекторами.
— На борту один человек, — прокомментировал капитан и стал всматриваться.
Вскоре на палубе разглядели худого чернокожего голодранца, который проводил наш корабль угрюмым взглядом. И даже не позвал на помощь.
Наверное, потому что мы двинули туда, откуда не возвращаются.
— Нет, — ответила Небесная на молчаливый вопрос капитана. — Посторонних брать на борт мы не будем…
К полудню прошли ещё мимо трёх посудин, уже деревянных, габаритами поменьше со стёсанными надстройками и переломанными мачтами, один с дырой в корпусе, странно, как ещё на плаву держится. На одном из них состряпана палатка из белой парусины. Но людей не обнаружили. Странно, все якоря спущены, хотя глубина здесь под тысячу метров.
Солнце палит нещадно, кажется, что вот–вот начнёт плавиться металл корабля. Бойцы, которых заставили напялить броню и каски, в такой жаре ходят, как варёные. В каютах становится душно. А на огневых точках так вообще печка.
Ближе к вечеру показался небольшой остров по левому борту. Бежевый песок, растительность из пальм, куча коричневых, мохнатых кокосов на берегу и никаких признаков поселений.
До вечера ни один оргалид в радиусе обнаружения не появился. Однако на мостике несколько раз на воде померещились кристаллические спины.
Ночью двинули на малом ходу с затушенными огнями. На воздушное патрулирование заступил я.
Задача не сложная. Пока темно, идти над мачтами корабля метрах в ста, не выше. Следить за радаром, слушать посторонние шумы и подозрительные всплески. А утром уже подняться выше и наблюдать вокруг. В случае проблем условленными сигналами прожектора передавать сообщение наблюдателю в рубке.
Как стемнело, народ на палубе совсем притих, огоньки теперь горели только от самодельных сигарет. Монотонный шум двигателя, всплески от винтов, всё это усыпляло бдительность. В кабине спасал обдув и постоянное отвлечение на волны.
Несколько раз включал прожектора, чтобы осветить. Похоже, какая–то крупная рыбина балуется. Ночное море — зловещее. Даже из–под брони порой бросает в дрожь. К тому же острых ощущений добавляет и то, что вскоре после полёта мне кажется, что лечу сам, а не тянет меня железяка.
Если до полуночи я ещё переносил дежурство спокойно, то к трём утра весь извёлся в полёте на черепашьей скорости.
Когда наступил рассвет, понял, что очень хочу завалиться спать. Слишком большое напряжение с высокой концентрацией выжали меня, как лимон. Но завершить дежурство спокойно не вышло.
В пять утра со стороны южного материка вновь показалась стая тварей в целых пятнадцать особей со шкурой голубого отблеска! Все скоростные и бронированные, с клювами–иглами.
Пользуясь тем, что гвардейцы ещё собираются с мыслями, рванул на гадов.
— Андрей! — Раздалось в эфире с укором от принцессы, когда я разобрался уже с третьей.
— Всё, всё, отступаю, — отвечаю и уношусь от кучи разъярившихся гадин. Точнее делаю вид.
Потому что ну очень хочется порубить ещё хотя бы парочку!
В бою мы постепенно снизились к воде. Оргалиды стали атаковать, бросаясь стрелами прямо в море, куда мне уж очень не хотелось нырять. Цеплять их, уходя с линии атаки оказалось бесполезным, искры высекаются от моего металла, даже такого упрочнённого.
Подоспели Илья и Настя. Олег остался корабль прикрывать.
Рубят по одной твари вместе, действуя, как единое целое. Можно даже позавидовать их боевой слаженности. Но пока они возятся с одной, я уничтожаю три.
За последнюю чуть не подрались. Уступил им, пусть порезвятся. Хотя у принцессы один клинок слетел, как миленький, когда она сблокировала удар крыла.
— Не расслабляемся, — раздаётся её запыхавшийся голос в эфире. — Вторую волну ждём.
Сделал пару километровых кругов вокруг «Жемчужины». Думаю, принцесса смотрела на меня, как на дурака, зависнув в воздухе, чтобы восстановить силы.
А я только завёлся. И вскоре дождался–таки новой порции оргалидов!
Огромная стая с юга появилась на радаре и стала стремительно сближаться.
При том, что точки слились в одно большое пятно!
Семь километров… пять…
Вскоре рассмотрел ближайших тварей через боевую линзу. Целый рой какой–то мелочи, где тела особей не достигают величины и метра. Крыльями вибрируют, как стрекозы, поэтому длину их можно определить лишь навскидку — метра по два. Головы, как у мух, два полушария усыпаны сотнями чёрных глазок, пасти чуть вытянутые собачьи, клыков мелких целый лес! Торчат крюками во все стороны. Тонкие, ворсистые и шипастые лапки свисают полусогнуто вовнутрь, по шесть штук рассмотрел. Жуткие создания, меня аж передёрнуло. Вдобавок, ещё и голубой шкурой блестят.
— Это саранча! — Воскликнула принцесса чересчур уж перепугано. — Олег, сигналь рубке. Нужно вывести их на пулемёты. Плотный огонь! Если хоть одна тварь прорвётся, жертв не избежать.
— Принял! — Ответил Олег.
— Я распоряжусь, — отозвался Зотов с корабля.
— Кость, ты как? — Спохватилась принцесса.
— Нормально, — отвечает наиграно бодро. — Поработаю с палубы. Заодно «Максимы» свои растрясу, а то прикипели за полтора месяца!
— Отходим под прикрытие корабля! — Командует принцесса, улепётывая. — Андрей? Не вздумай лезть на них один!
Ухожу на малый круг нехотя. Я же обещал слушаться, но ворваться всё же хочется, пока они не налетели на десантников.
А рой тем временем сокращает расстояние с бешеной скоростью! И вот он в пяти сотнях метров! Несётся к «Жемчужине», сверкающее льдом облако начинает бугриться, раздуваясь. И теперь оно настолько огромное, что способно корабль поглотить к чёртовой бабушке!
— Ближе, ближе подпускайте! — Кричит Зотов из кабины вроде в эфир, но, похоже, уже бойцам на корабле.
— Насть, я хочу атаковать, — шиплю, негодуя.
— Нет, не лезь, — отвечает раздражённо. — В воздухе никаких шансов, лишь на земле. Как только пройдут линию обороны, врываемся на корабль.
— Что значит пройдут линию обороны⁈ — Ахаю. И уж отчётливо слышу нарастающее жужжание, от которого и с ума сойти не долго.
Да здесь особей триста!! А эти что… в расход решили десантников пустить, пропуская к ним этот рой⁈ Отвлечь тварей на уязвимых людей, чтобы минимизировать ущерб мехарам⁈
Э нет, друзья гвардейцы! Так дело не пойдёт.
Давлю на педали и резко устремляюсь на рой, который растянулся уже метров на сто, приняв форму вытянутого эллипса.
Чувствую, как тело сжимается от нагрузки, ибо я рванул на пределе возможностей, набирая скорость и прицеливаясь в «голову» их ударного клина. Дабы сбить их спесь.
Под угрозами расправы и матерными словами Небесной в эфире протараниваю рой, ощетинив клинки и успев в последний момент сложить крылья. От первых столкновений сотрясло, будто я в рощу впилился! Руки едва не отрывает, но я сжимаю гашетки и отчаянно держу их в стороны с клинками, чтоб побольше тварей разрубило.
Барабанит по всему телу со звоном! Как металл о металл. Через несколько секунд уже весь обзор заполонили ледышки, розовая дымка и визг. Всех подряд, и тварей, и принцессы. Впрочем, и мой крик вырвался, как самостоятельно живущий. Потому что страшно стало до чёртиков, когда понял, что пробиться насквозь не могу, что скорость стремительно падает. А первый клинок слетает буквально через пять секунд!
Призрачная панелька подсвечивает по всему корпусу пока ещё некритичные повреждения брони. Но такое впервые!
Несмотря на все препятствия и замедления, мне всё же удаётся прорваться насквозь с одним уцелевшим лезвием, слушая массовые всплески в воде от падения поверженных гадов.
Вырвавшись из роя, сбавляю скорость и иду на второй заход. Давлю на реверс, получая очередную встряску, и изворачиваюсь так, чтобы не терять время на вираж. Но твари вдруг неожиданно разворачиваются и рвутся мне навстречу.
Скорость для второй атаки набрать не успеваю. Пару мгновений и в меня врезается сразу оргалидов пять!! А за ними и целая толпа.
Задолбило, заскрежетало по металлу!
— В воду!! — Кричит почему–то громче всех Олег. — Разгонись!!
Слышу, как массово и все разом заработали пулемёты, окучивая рой немного правее. Похоже, твари разделились. Увидеть эффект от огня с палубы не успеваю. Машину буквально облепляют со всех сторон! Ну и хари!! Страшнее некуда! Елозят лапками и кусают зубами. Слюнями ещё измазывают всё вперемешку с розовой кровью.
Пробую смахнуть практически сразу. Некоторых удаётся клинком срубить, других отодрать от себя рукой. Крыльями, как ножницами пробую, но меня только больше тянет к воде. Турбинами поджариваю лапки, даже получается спугнуть. Но это больше похоже на безнадёжное сопротивление.
Обзор периодически проясняется, но липнут всё новые и новые оргалиды, вцепляясь, как клещи.
От мерзкого звука режет в ушах. Да они броню мою грызть начали! И судя по показаниям панели очень успешно! В крылья вцепились и за милую душу стали их жрать, надламывая понемногу с краёв, как гусеницы листья.
Устремляюсь в воду по совету Румянцева на скорости. Успеваю всё же увидеть, что на корабле завязался бой. Плотным огнём потоки оргалидов прошибаются, казалось бы, насквозь, ссыпаются в воду, не долетая. Но у самого корпуса корабля уцелевшие твари с середины эллипса разлетаются, воспользовавшись товарищами, как щитом, и начинается уже беспорядочная стрельба!!
Мехары рвутся на помощь в тыл врагу, который легко облепляет весь корабль.
Зотов орёт благим матом, раздавая огня с «Максимов» направо и налево.
А я, став не удел, врезаюсь в воду на всей скорости, какую могу выдать.
Большую часть вцепившихся тварей удаётся смахнуть. Но три оргалида всё же врываются в плотную среду вместе со мной. У двоих даже крылья частично отрываются, а им хоть бы что! Вцепившись в спину, эти миновали удар, и теперь продолжают доставлять мне проблемы.
А я, ударившись о гладь не с очень удачного угла, немного потерялся. И пошёл ко дну! Потому что твари, воспользовавшись водной средой, сунули свои лапы в турбины и повредили их! Тяга исчезла, и машину стремительно потянуло вниз.
Думал, оргалиды отцепятся, убедившись, что потопили меня, но нет! Сидят намертво, продолжая у затылка скрежетать зубами.
Сорок метров глубина и продолжаю тонуть…
Пробую крыльями наполовину погрызенными стряхнуть, руками не получается, за спину их не завернуть. Турбины ращу, пробуя восстановить хотя бы две! Быстро выходит. Только они дают тягу, твари сразу их ломают!
На семидесяти метрах сообщения гвардейцев утонули в помехах, и эфир ещё зашумел как–то странно, выбивая меня из колеи окончательно. Голоса, будто скрипом множества петель несмазанных заглушились, который ударил противно по ушам.
Не сразу понял, что все три твари отвалились, погружаясь уже отдельными неподвижными тушками!
Темнеет вокруг всё больше. Только сосредоточился повторно турбины растить, чувствуя, что это уже на грани моих сил, в глаза иероглифы фиолетовые полезли из снежинок, прямо побежали поперёк призрачными строчками.
Будто сам Медведь сбоить начал!
Вот как же не вовремя! Давит на лоб, дышать становится тяжело, будто я без брони нырнул в воду. Каркас мехара потрескивает от давления, но ещё держится. И я понемногу успокаиваюсь, понимая, что иначе никак не вырастить мне турбины заново. Клинки и даже крылья — легко, а со сложными механизмами, как оказалось, ещё надо помучиться, чтобы вот так сразу.
Начинаю, игнорируя снежинки! Посылаю мысленные сигналы. Поползло восстанавливаться! Но тут слышу нарастающий шёпот в эфире, пробивающий своим ужасным тембром до мозга костей, будто голос вырвался из самого ада и пронизывает тончайшими иглами насквозь. Ещё так тянет слова омерзительно.
— Воз…вра…ти… Воз… вра… ти… душу, — ветром степным пронеслось.
Помехи в виде скрипа прекратились, оставляя меня с этим голосом наедине. И он раздаётся снова уже чётко:
— Возврати душу. Возврати душууууу.
И дальше, как из трубы мощной оркестровой загудело в уши протяжно!!
Меня аж затрясло и без того озябшего от животного страха. Смотрю по сторонам в пучине чёрной. Ну где ты тварь⁈
Что тебе возвратить⁈ Эрений с моих колец⁈
Чувствую силу в руках, сжимая гашетки. Взываю к телу человеческому, не подведи!
Пропали иероглифы, которые по ощущениям, будто въелись в глаза.
Но раздаётся совсем близко:
— Память без души больно… иди ко мне… осознание…верни душу…
Так издевательски спокойно прозвучало.
А Оно ведь со мной разговаривает!!
Сердце готово уже выпрыгнуть из груди. Одна турбина готова… Поддаю тяги, притормаживая падение в бездну. Твою дивизию, прибор показывает, что я уже на пятьсот метров ушёл!!
Только выровнялся, вижу блеск вдалеке!! Что–то из глубины приближается. Будто звёздочки во мраке сверкают лиловыми и розовыми огнями, несколько беспорядочно.
И тут вдруг до меня доходит, что это невероятно огромная тварь, которая на меня надвигается!! Фиолетовый оргалид!! Раз в десять больше того ската с Приморья.
Эфир шипит отдалённо, ни голоска.
— Уходите! — Кричу своим, пытаясь всё же достучаться. — Здесь Фиолетовый!! Все назад!!
Выходит, будто в пустоту. Заколотило меня уже от холода. Но вот он спасительный рокот. Вторая турбина загудела, пузырьки мелкие пошли, закрывая частично обзор.
Блеск истончился и пропал, но это лишь больше насторожило.
Рванул вверх на полной тяге. Вода будто слоями. Тёмную толщу преодолел, сразу давление со лба схлынуло.
Двести метров до поверхности. Мелькнуло что–то совсем рядом!! Чуть сердце не упало. Свет двух прожекторов лучами тонкими озарил пространство.
Выдохнул с облегчением. Это мехар сверху нагрянул, которого и не ждал. Олег за мной нырнул, вот уж не думал. Понимаю по жестам, что хотел подцепить клинками, которых у него по одному на руках уцелело, да понял, что я сам.
— Выруби прожектора! — Кричу ему в эфире. Не слышит, не реагирует.
Вместе стали подниматься. Наряду со страхом, что тварь всё же вынырнет, корю себя, что вынудил меха за мной плыть. А они у корабля нужнее.
Вынырнул с волнением, поддав метров за двадцать до поверхности уже вперёд Олега. Ещё перед этим эфир восстановился, из которого всё стало ясно.
— Андрей⁈ — Первое, что услышал от запыхавшейся принцессы. — Ты… ты… я прибью тебя!!
— Здесь Фиолетовый, надо уходить, — отвечаю ей и спешу на помощь к кораблю.
— Вот не нагоняй страстей! — Раздаётся от Зотова, который добротно всех из пулемётов поливает. И в эфире слышно, и так, через боевую линзу.
— Какой, к чёрту, Фиолетовый! — Выругалась Настя. — Розовый ещё скажи. Повреждения какие?
— Всё нормально.
— Кто бы сомневался, — раздалось от Ильи чересчур радостное.
Дымка над кораблём стоит кусками. Потоки пуль раскалённых рвут её нещадно. Тварей, какие приземлились, гонят к корме, очистив нос и рубку. Огневые точки с бойцами долбят короткими очередями по огралидам, которые кружат разрозненными группами сверху. Как только рой распался, и большая часть «саранчи» погибла, слаженность их действий куда–то улетучилась.
Небесная и Илья с края на корме уже высадились и рубят мелких тварей с тыла. Им помогают ещё несколько огневых точек, что установлены рядом. Трель пулемётная стоит, будто здесь целый полк обороняется.
Вблизи можно оценить, насколько щедро исчерчен мелкими когтями корпус корабля. Но не сильно засматриваться, а идти в атаку! Откуда–то сил появилось хоть отбавляй, и я рванул на тварей в воздухе у левого борта, где плотность огня наименьшая. Бойцы лихорадочно перезаряжают пулемёты. МГ–13 подключаются и автоматы Фёдорова стрекочут несмело.
Кричат десантники, сигналы друг другу подавая. Всё слаженно! Никакого хаоса и в помине нет.
Настигаю одну тварь, разрубая пополам, вторую, третью! Только ледышки да куски крыльев разлетаются. Визг противный в перепонки барабанные бьёт. Спускаюсь на турбинах ниже к воде, потому что вижу: под бортом копошатся недобитки, крылышки прозрачные и тонкие сложив вдвое на спине. Залетаю аккуратно куда огнём наших пулемётов не достать, и выстригаю гадов ювелирно, стараясь корпус не задеть. Бурлит море, куда ныряю вновь, чтобы проверить. А там под кием особей пятнадцать возится. Они, похоже, решили отсидеться, прицепились, чего–то ждут. Ох, нет! Они каркас точат!!
Ражу одного оргалида за другим, не давая на меня зацепиться, а сам в бездну посматриваю.
Только бы Фиолетовый не вылез! Одумался, ушёл… Ты ведь со мной поговорить хотел? Или приёмник мехара мысли твои улавливает⁇
Помню перевод иероглифов на столе у отца:
Фраза, которая расползается по стеклу в виде инея–предвестника перед каждой атакой. Предупреждение? А может, боевой клич? Ритуальная фраза?
Так и кого же вы видите вором ваших «душ»?
А что если бы мехаров не было с эрением, возможно, оргалиды бы и не лезли? Допустим меха–гвардия со своим Мастером и есть главная напасть. Не было бы их, оргалиды бы сидели тихо.
С другой стороны, странная мысль. Ведь в США мехаров не было, и вот что мы получили…
Очистив днище корабля от тварей, вырываюсь на поверхность, где и без меня прекрасно справляются. Понятно, что туляки снабдили нас вооружением не простым, но о пулях даже не подозревал. Шьют они тварей за милую душу.
Помогаю на корме, добивая последних уже без шансов для противника. И всё равно холка дыбом!
Да даже от ощущения беспомощности, потому как уйти от Фиолетового мы всё равно не сможем. Остаётся только молиться Господу, чтобы чудовище передумало.
А я и в эфире больше не озвучиваю, что видел Нечто, ибо меня, похоже, за идиота воспринимают, который только и делает, что действует вопреки командам по собственным ощущениям.
На этот раз я оплошал, спору нет.
И когда всё закончилось, ждал, что мне принцесса выскажет. А она просто ушла из ангара, даже на меня не посмотрев. Взмыленная, злая, как дьяволица. И очень задумчивая.
Рой мы отбили. Мехары все изрезаны когтями и зубами. Только Зотов целёхонький. Корпус корабля щедро исчерчен, местами борозды такие глубокие, что дыры пришлось заделывать изнутри. Из шести шлюпок две разбили и, похоже, не без помощи пулемётчиков.
Семерых бойцов потеряли: пятерых десантников и двух моряков из экипажа. Ещё восемь легко раненных и один тяжёлый. К счастью, у нас самые лучшие врачи на борту, как оказалось. И имеется всё необходимое медицинское оборудование.
Думал, что катастрофические потери неизбежны. Но люди выстояли.
А я… сотворил дурь.
Одно утешает, пусть и слабо. Если бы не моё погружение, не обнаружил бы ещё одного генерала оргалидов. Вряд ли это Шрапнельщик.
Это нечто другое. Оно идёт параллельно с нами по глубине. И радуется, что мы всё ближе к его владениям.
Предвкушает, ибо движемся прямиком в его лапы…
Следующие сутки нас не тревожат вообще, будто мы неприкосновенны. Хотя чую кожей, что твари на берегах только и ждут, чтобы сюда ворваться.
Входим в Мексиканский залив. До высадки десанта в Хьюстоне считанные дни. А на море ни кораблика, ни лодочки. Небо облаками затянуло, полегче стало дышать.
Всё чаще в кабине Медведя сижу прямо в ангаре, даже когда не моя смена. Просто гипнотизирую радар, а порой и сплю в машине. Кстати, обдув в кабине хорошо спасает от жары.
Уверенности всё больше, что твари не лезут, пока идём по воде, потому что копят свои силы на берегу. Они хотят нас встретить, как полагается.
Когда до Хьюстона остаётся шестьсот километров, рано утром мы с Ильёй отправляемся в разведку до континента.
Мексиканский залив. 450 километров до Хьюстона.
20 июня 1906 года по старому календарю. Четверг.
6:31 по местному времени.
Высота двести двадцать метров, летим над морем, Илья чуть отстаёт.
— Если бы ты действительно увидел Фиолетового, вряд ли бы выплыл, — раздаётся от Зотова в эфире. — Может, померещилось из–за давления на глубине? Как глубоко ты ушёл?
— Метров на пятьсот, — отвечаю нехотя, гипнотизируя водную гладь, проносящуюся подо мной.
Вроде сутки не дрались, а чувствую себя устало. Потому что извёлся весь.
— И как тебя только не раздавило, — усмехнулся майор.
— Жаль, что не раздавило, — слышу от Олега. — Поумнел бы быстрее.
— Он рой дезориентировал своей атакой, скорость им погасил, — вмешался Илья в мою защиту. — Иначе бы жертв было больше.
— Офицерская дисциплина отсутствует напрочь, — продолжил поклёп Олег. — Так бывает, когда растут в чине слишком быстро.
— Заканчиваем болтовню, — раздалось от принцессы строгое. — Андрей?
— Да, Насть.
— Только разведка, понял? — Спросила с нажимом.
Стыдно мне. Она со мной, как с маленьким. Как мамка.
— Да понял, понял, — отвечаю недовольно.
Время бежит, мир светлеет под облаками. Эфир всё тише. А на сердце всё беспокойнее, потому что приходится оставить «Жемчужину» с людьми. Случись чего, меня уже не будет рядом.
Море чистое, без каких–либо признаков цивилизации, оттого диким кажется. Обманчиво спокойным. Что бы там не говорили, я видел Его. И Он всё ещё там.
Гигантский оргалид, поднявшийся из глубины. Быть может, пробудившейся из–за нас. Или из–за меня. Не могу не думать о нём. И я не сумасшедший. Пусть утешают себя этим гвардейцы. Но мы висим на волоске.
Как только показались берега, набираем высоту и разлетаемся. Я меняю курс на тридцать градусов восточнее. Илья медленней меня, поэтому отстаёт, как условились, и берёт радиус поменьше в сторону запада, быстрее добираясь до берега.
Ищу британские корабли на востоке залива. Такова моя первоочередная задача. Принцесса уверена в их присутствии, а я нет. Вот и посмотрим.
Небо всё ещё пасмурное. Ближе к облакам поднимаюсь, чтобы противник не рассмотрел, если всё же он здесь. Километр до берега, мчу вдоль побережья Соединённых штатов в сторону Нового Орлеана.
Отблески пошли. Так, всё понятно.
Не думал, что линза без ручных настроек может увеличивать в шестнадцать крат. Но вот свершилось, по одному только моему желанию. Когда я задумался о том, что хочу всё же береговую линию подробнее рассмотреть, не снижаясь, меня туда прямо мысленно понесло. Мол, на смотри.
Весь берег усыпан разбитыми лодками и кораблями всяких конструкций. Навалено столько, что кажется, со всего залива именно сюда прибило посудины после страшного урагана. Дальше от воды земля в руинах, пожжённых явно уже давно. Следующая линия — метров двести от берега, это уже гряда из гнёзд оргалидов. И не такая, как на Хоккайдо. А в три–четыре раза массивнее и по протяжённости конца и края не видно. Явно уже гнёзда не одного и не пяти поколений. Как некая граница тянется и на запад, и на восток. Местами отрезки, местами целая гора из гнёзд, судя по всему, метров до десяти в высоту.
Самих тварей не видно. Попрятались, или ушли, оставив свои «дома». Но и людей не разглядеть. А вообще впечатление сложилось, с такой высоты взирая, что всё это некий художник небрежно на материк нанёс своей ледяной кистью, иногда больше кристаллической краски стряхивая.
Устремляюсь дальше.
— Андрей? — Слышу в эфире от напарника, изучающего сейчас район Хьюстона. — Что у тебя?
— Гнёзда по берегу, контакта нет, — отвечаю ему, продолжая наблюдать через линзу и поглядывая на чистый радар.
— У меня то же самое. Но ощущение такое, что кто–то уже поработал за нас, — выдаёт Илья.
— С чего взял?
— Много разбитых гнёзд.
— Все разбиты?
— Нет. Одни разбиты, другие настроены. Будто кто–то пытался прорваться, — делится впечатлениями.
— Местные?
— Смеёшься? С каким оружием?
— Тоже верно. Будь осторожен, Илья.
— Ты тоже.
Сразу не обратил внимания, а теперь и сам вижу. Часть гнёзд разорена и переломана. На земле множество глубоких борозд. Которые оставить мог либо оргалид…
— Здесь был мехар! — Раздаётся от Ильи, который уже пропал с моего радара. Но всё ещё в зоне досягаемости радиопередач.
— С чего взял? — Переспрашиваю.
— С чего, с чего. Клинок отломанный торчит в гнезде. Сейчас спущусь, чтобы убедиться.
— Не вздумай! — Ахнул я. — Это может быть засада!
— Да, это клинок меха, — отвечает спустя минуту, не послушав меня. — Андрей?
— Илья, гляди в оба, — говорю ему ворчливо, продолжая исследовать свою часть берега с высоты птичьего полёта через оптику.
— Ухожу в залив Галвестон, — говорит уже с помехами. — Через полчаса возвращаемся! Нагоняй!
Зашипело, и в груди чуть сердце не обвалилось.
— Илья⁈
Молчит.
— Илья!!
Собираюсь уже разворачиваться! Сердце задолбило. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Сказал же…
— Всё нор… — прорывается в эфире. И сразу отлегло.
Чувствую себя в шкуре Небесной. Оказывается, я тот ещё поросёнок.
Чуть успокоившись, снижаюсь и я. Мехар, значит, поработал. Интересно, чей он? Одиночка? Или британский? Вот же принцесса обрадуется, узнав. И признав, что я был прав. Подняли–таки наши оппоненты откуда–то подбитую машину.
Рассмотрев гнёзда, вскоре и я прихожу к выводу, что их разоряли, и не раз восстанавливали. На протяжении десяти километров похожая картина, потом уже и вовсе гнёзда пропали! Видны то свободные площади от человеческих застроек, то обгоревшие поселения, где всё же поблёскивают отдельные «кратеры».
А ещё воронки огромные приметил. От снарядов? Или бомб? Странно всё это.
Хочется углубиться в материк, чтобы понять масштабы бедствий и разобраться, что здесь за возня. Но задача у меня другая.
Ухожу все дальше на восток по побережью.
Пляжные зоны сменяются высокими берегами. Вскоре море уже беспокойным становится. Волны всё мощнее набегают на берег. Восточнее мусора и разбитых кораблей становится меньше. Песок белый, растительность зелёная, низенькая тянется из глубины материка.
Ещё немного пролетел, и уже облака отступают и истончаются, море голубеет, как на курорте. Бухты начались красивые и дикие. Ни гнёзд оргалидов, ни людей.
Радар чистенький, только контуры побережья обозначает. Но я–то знаю, если твари притаились, их не засечь, пока не зашевелятся! Накручивать себя не стал, на Медведе–то удрать успею.
Полуостровки и островки пошли, озёра вдалеке заблестели. Вообще сказка, а не земля. Никак не вяжется с ожиданием увидеть здесь выжженную землю, горы костей и море крови.
Реку огромную пересёк, впадающую в море. Судя по карте, это Миссисипи.
Полетел над землёй, изрезанной речками и мелкими бухтами. Засмотрелся на красоты и чуть корабль не пропустил!
Стоит на якоре метрах в ста от берега целый броненосец, судя по трубам и вооружению среднего класса. Сторожевой!
Флаг на мачте развевается британский!
Спохватился и резко вверх дал, стремительно набирая высоту, авось не заметит. Не должен! Чёрт, вот ведь как. Оказывается, Небесная права. Британцы здесь.
Перестарался, на шесть километров поднялся, аж плохо стало. Зато теперь и флот их, как на ладони. Крошечный, что скопление букашек. Будто игрушечный. И это даже с увеличением через боевую линзу.
В бухте небольшой спрятался, но плотно там стоит. Мелкие корабли не посчитать, а вот крупные вполне! Восемь больших броненосцев и двенадцать средних. На берегу что–то уже возвели, на бараки похожее. Там же и площадка расчищенная, на посадочную полосу для дирижаблей смахивает, но значительно длиннее. Вот только никаких дирижаблей на ней нет.
Зато есть техника, по всем признакам похожая на аэропланы! О таких туляк нам рассказывал ещё на этапе подготовки в Ангарске. При отсутствии мехаров хорошо использовать в разведке. Три единицы под открытым небом стоят в ряд, но в примыкающих к площадке ангарах, похоже, ещё спрятаны.
По мысам артиллерийские батареи разглядел, а в глубине целый вал оборонительный. Вот ведь! Как в воду глядели. Британцы действительно плацдарм себе отвоевали.
И спокойно теперь стоят! Восточнее Нового Орлеана.
Не забывая поглядывать на радар, чуть дальше пролетел и увидел ещё корабли в море. Целая вереница из транспортников крупных, которых сопровождают боевые корабли.
Пошёл на разворот, время условленное уже пропустив.
Поэтому поддал тяги на максимум и рванул уже стрелой, выбрав направление.
Через двадцать минут стал улавливать беспокойные сообщения в эфире.
— … где тебя черти…
— Возвращаюсь! — Докладываю. — Как слышно?
— Слава Богу! — Воскликнул Илья. — Что у тебя?
Только собрался ответить и спохватился. Помню ведь, как на Медведе их эфиры слушал! А что если и чужой мехар так делает сейчас.
— Ничего! — Соврал спокойно.
Спустя пятнадцать минут мехар Ильи появился у меня на радаре, и я догнал его в два счёта. Затаив дыхание дождался, когда эфир вновь наполнится голосами своих.
— Докладывайте! — Проявила нетерпение принцесса, когда вышли на связь.
— На базе доложим! — Настоял я, перебивая Илью. — У вас как?
— Тихо всё, — ответил Зотов. — Долго вы, мы уже начали волноваться.
«Жемчужину» нашли быстро, такую бандуру в открытом море пропустить невозможно, даже не смотря на то, что сбились с курса на четыре километра в итоге. И даже точки наших мехаров на радаре — это уже излишняя подсказка.
Приблизившись, наблюдаю, какая сейчас царит атмосфера. Все на взводе, как сжатые пружины. Пулемётчики на огневых точках по всему кораблю сидят в напряжении. На позициях по бортам и десантники с моряками, вооружённые ручными пулемётами и автоматами. В броне жарятся и потом обливаются, но терпят. Увидев нас, подлетающих к кораблю, многие руки поднимают, приветствуя. Похоже, выдыхают с облегчением.
Садимся в ангар «Жемчужины», идущей на полном ходу.
А там уже принцесса с Константином нас встречают, оба с видом озадаченным.
Илья из кабины ещё не вышел, клинок перед собой бросил. И это не его. Только сейчас заметил, что с собой притащил. Тот самый, который он разглядел в гнезде воткнутым.
Тот самый, что свидетельствует о чужом мехаре.
— Вот почему вы не стали ничего передавать по связи, — заключила Небесная, нахмурившись и к клинку подошла.
Зотов следом двинулся. Вижу, что ещё не отошёл от первой и второй атаки. Но постепенно восстанавливается. Если бы не его пулемёты, потерь было бы значительно больше от этой дрянной «саранчи».
Майор к двухметровому обрубку на корточки первый опускается. Я тоже подхожу и рассматриваю. Лезвие чужого меха в зазубринах всё, налёт на нём уже не первой свежести. И шире обычного на треть, а толще почти вдвое, чему, похоже, не придали значения. Похоже, акцент у неизвестно был на меч особый, раз такой себе сделал.
— Примерно месяц назад обломался, — предполагает Зотов. — И где нашли?
— Восточнее Хьюстона километрах в сорока, — докладывает Илья. — Судя по всему, вылеты совершал регулярно. Разорял гнёзда наспех и уматывал.
— Одиночка, или… — начала принцесса задумчиво и на меня посмотрела.
— Британский флот восточнее Нового Орлеана, в бухте засел, — докладываю я. — Возможно, он с ними.
— Обнаружил себя? — Спрашивает Небесная с волнением.
— Скорее нет, но не уверен, — отвечаю честно.
— Можно предположить, что мехар действительно британский, — соглашается со мной принцесса. — Ему же нужно где–то восстанавливаться под чьей–то защитой.
— Так точно, — поддерживает Зотов, поднимаясь. — Клинок необычный. Слишком много повреждений получил прежде, чем отвалиться. Возможно, второй «Медведь» нарисовался.
— Тяжёлый кусок, — добавил Илья.
— Мы всё это ещё обсудим, — обрубает Небесная недовольно. — В рубку на совещание. Кость, собирай командиров. Три минуты времени.
Сама Небесная выскочила пулей из ангара, по ступенькам наверх побежала.
Мы с Ильёй за ней. Зотов заорал:
— Дежурный по палубе ко мне!!
Вскоре собрались прямо в рубке, где уже заделали брезентов несколько выбитых стёкол после атаки «саранчи». Помещение широкое, за штурвалом пространство со столом навигации, позволяющее сразу определить задачи и добиться однозначного понимания.
Всё внимание на меня, когда я вновь озвучил, что наткнулся на британский флот за Новым Орлеаном. Капитан Дронов развернул одну из своих карт. Оказалось целое полотно штата Миссисипи, вплоть до чертежа дорог и точной линии непростого плана побережья.
— Здесь, — указал я на бухту по памяти и стал подробно рассказывать всё, что увидел.
У Туляка глаза загорелись, когда аэропланы упомянул. А вот принцесса озадачилась, нахмурившись ещё больше.
— Они взяли плацдарм у основной магистрали до Мемфиса, — заключил Зотов, взяв слово первым. — Но всё же строят оборонительные рубежи вокруг бухты. И, похоже, уже не первый месяц. Если учитывать воронки, что увидел Андрей, вероятно, они пробовали пробиться и к Миссисипи.
— Вверх по этой реке они вполне бы могли двинуться на кораблях, она судоходная, — добавила Небесная, продолжая изучать карту штата и, едва касаясь, водить карандашом по ней. — Что–то им мешает двинуться и с Нового Орлеана и с плацдарма восточнее. И всё же они не собираются уходить.
— А что если британцы уже отправили экспедицию до нашей цели? — Вмешался Колчак.
— Скорее всего, и не одну, — поддержал идею Зотов. — И, тем не менее, через Атлантику тащат транспортники с провизией. Что бы это значило?
— Хотят захватить территорию? — Вмешался Илья.
— Кому она нужна? — Фыркнула принцесса. — Они копят войска для прорыва.
— Если судить по атакам на Владик, — вмешался я. — Им не удержаться, если оргалиды решат их вытеснить. Они что, этого не понимают?
— В любом случае, диспозиция ясна, — прокомментировала принцесса, не собираясь вступать со мной в полемику. — Илья, что по бухте в Хьюстоне?
Так, меня, похоже, вообще в серьёз не воспринимают в обсуждении тактики. Или это своего рода бойкот от принцессы?
— В бухте Хьюстона много гнёзд, чужой мехар, похоже, туда так и не добрался, — начал доклад Рогачёв.
— Подождите, подождите, — спохватился капитан и стал перебирать свои рулоны. Вскоре на столе поверх первой карты расстелили план штата Техас, где юг даже с пометками ручными буквально зарисован.
Вот же они подготовились!
Илья обозначил карандашом гнёзда, со знанием дела начертил разное количество линий в зависимости от плотности. Похоже, это важно.
У Зотова глаза на лоб. Слишком много оргалидов засело!
— Нам не пробиться, даже если будем отвлекать, как планировали, — заключает вскоре принцесса. — Стоит зайти в бухту, твари завалят нас тушами, им даже атаковать не придётся, просто массой потопят.
— Согласен, — поддержал Зотов. — Но иного варианта нет. Судя по разведданным, на десятки километров по побережью пристани разрушены. А высаживаться издалека на шлюпках — это рисковать людьми и боеприпасами. К тому же у нас их теперь на две меньше.
— Порты западнее и восточнее негодные, — подтверждает Илья.
— Выходит, целые пристани только в Хьюстоне, чтоб пришвартоваться, — вмешался капитан.
Принцесса с Зотовым посмотрели на туляка.
— План «Б»? — Уточнил неуверенно Виктор Павлович, отвечая перепуганным взглядом.
— Иного варианта не вижу, — подтвердила принцесса жёстко. — Если даже высадимся в стороне, на нас нападут все колонии вокруг. А если здесь, то справляться придётся только с одной. По итогу на её территорию другие полезть не должны. И мы беспрепятственно двинем по суше вглубь, где более слабые особи.
Не думал, что они столько знают об оргалидах! Мне бы их знания, когда я на Хоккайдо сломя голову летал.
— Бомбы очень эффективны. Но они шумные, а взрывы яркие, — выдал туляк.
— Между Хьюстоном и Новым Орлеаном 520 километров, — прокомментировал Зотов, проведя курвиметром до края карты. — Британцы не услышат.
— А их аэропланы–разведчики? — Усмехнулся туляк.
— Начнём бомбардировку днём, когда солнце в зените, так они не увидят вспышек в небе, — начала Небесная. — Олег будет патрулировать с востока, прикрывая нас с воздуха, всё равно без полноценных рук его машина не сможет участвовать в бомбардировке.
— Нам бы захватить их лётчика и допросить, — предложил Колчак, на котором лица теперь нет.
— По обстановке, — обрубила принцесса и добавила задумчиво. — Больше меня интересует неизвестный мехар. Он может серьёзно навредить нашей миссии.
— А если он солидарен с нами? — Снова вмешался я.
— Андрей, — произнесла принцесса с укором. — Помолчи, пожалуйста.
— Простите, ваше высочество, что я тогда здесь делаю? — Не выдержал, понимая, как сейчас опустили мой авторитет.
— Докладываешь обстановку и получаешь задачи, — ответила официозно.
Интересно, а когда мы две эскадры британские топили с моей помощью, почему она не была такой самоуверенной?
Хотелось так и высказаться. Но промолчал, не став перечить генералу.
Не может простить мне выходку с роем. Или больше не считает тем, кто может давать обоснованную оценку ситуации?
Не ушёл, но отступил подальше. Пусть решают там, что хотят без меня. В сторону даже посмотрел, бинокль самый большой спокойно взял. Обычно не достаётся. Рулевой на меня смотрит по–доброму. Каска набекрень, мундир под бронёй белый копотью испачкан.
Киваю ему и в окуляры смотрю. Если отбросить все беспокойства и предрассудки, пейзажи здесь красивые всё–таки. Не такие роскошные, как в родном Владике. Но по–своему чаруют.
— Андрей, не отвлекайся, — раздалось от Насти строгое.
Издевается что ли⁈
После совещания начинаются самые долгие и мучительные сутки сомнительного предвкушения, за которые корабль неумолимо приближается к берегам США.
Никаких разговоров о личном. Все на взводе. Принцессу видеть не хочу.
Мало того, что напряжение не спадает в ожидании нападения с воздуха в любой момент, нужно ещё готовить десант к высадке. И самое главное — не допустить ошибок при взведении бомб в боевое положение, кассеты с которыми потащим мы, меха–гвардейцы!
На полигоне в Ангарске всё отрабатывали, но теперь это не учебные болванки, а настоящие заряды, которые и мехара разнесут за милую душу. Стоит только раньше времени дёрнуть за верёвочку. Второй попытки не будет.
Но вскоре я уже не думаю об этом. У меня руки чешутся, и живые, и механические.
Потому что час высадки настал!
Мексиканский залив. 10 километров до Хьюстона.
21 июня 1906 года по старому календарю. Пятница.
11:49 по местному времени.
Солнце жаркое палит в зените, на голубом море штиль. За два километра до входа в залив Галвестон наш корабль замедляет ход до малого. Экипаж выдыхает с некоторым облегчением. Пока шли, ждали атаки с воздуха.
Но мир вокруг затаился.
Теперь не только берега в обломках, но и руины Хьюстона можно разглядеть из всех видов оптики в подробных деталях. Как и зелёные заросли, захватившие огромное пространство. Как и блеск от множества гнёзд, пробивающийся сквозь всё это великолепие разрушенной цивилизации.
Пора выдвигаться бомбардировщикам, а у нас заминка на палубе!
— Насть, ты уверена, что хочешь участвовать? — Воет Зотов, уже кассету с бомбами, как надо прихватив. — Мы не можем рисковать командиром.
— Без четвёртого меха должной площади не покроем, — отвечает Небесная, приспосабливая свою бандуру не без помощи бойцов под руководством туляка. У которого голос чертовски выразительно дрожит.
— Я готов пустить Сабурова в кабину, — выдавил Олег из открытого мехара. — Пусть вырастит кисти, за тебя полечу.
Готов ли я залезть в кабину Румянцева, меня, конечно, не спросили.
— Нет, ты не отрабатывал с бомбами. Прикрывай корабль, — командует принцесса, и крышки кабины заключают её плотным щелчком.
Как я её понимаю, самое комфортное место на корабле — это кабина, где обдув, если его настроить до холодного, спасает от невыносимого зноя.
Десантники на палубах по полной боевой выкладке, готовые в любой момент рвануть хоть в море, потому что пот с них бежит ручьём. Менее тренированные моряки устроились на огневых точках, усыпанных по периметру корабля, и прикрывают бойцов. Вид у моряков такой измученный.
Отрываюсь от палубы тяжело, вслед за Зотовым. Постукивают о поручни и друг друга шесть бомб в кассете, даже в кабине слышно. А с ними и сердце моё постукивает. Точнее долбит бешено.
Каждая бомба весит килограммов по двести. Такие с дирижаблей и сбрасывали во время драки с Синим во Владике и потом, когда японцев с Аскольда выбивали.
По мере набора высоты видно, как много этого органического дерьма навалено по разрушенным улицам. Моя цель — это правый мыс, туда и устремляюсь, поглядывая не только через боевую линзу, но и на радар, который пока без красных точек. А значит, твари ещё спят. Ждут сюрпризов.
Мехары разлетаются на позиции, идёт активный обмен в эфире.
— Сабуров над целью, — докладываю и я, подлетая к своей гряде.
Высота двести метров. С такой высоты промахнуться меньше вероятности, и осколки не должны долететь. Но вижу, что Зотов спустился ниже до ста, хотя мы это обговаривали.
— Приняла! — Отзывается принцесса с волнением в голосе, а через десять секунд командует: — начинаем!
Выбираю самое начало ледяной гряды и взвожу первую, рванув за верёвку с одним узлом и одной линией чёрной краски. Звякает что–то внутри бомбы! Давлю на её сцепку, отрывается с кассеты и летит, стремительно уменьшаясь подо мной и уходя уже назад! Затаив дыхание жду! Сдетонировать должна от контакта с поверхностью! Падает чуть левее гряды, но взрыв мощнейший сносит всё в радиусе сорока метров под чистую с ошеломительным грохотом. От ударной волны разлетаются остатки руин в округе, а дрожь по воздуху передаётся и мне.
Поражающие элементы стукаются о броню, долетая и до Медведя.
Слышу взрывы с соседних участков. Раз, два три! Радар вспыхивает от множества точек!! Вот и зашевелились твари.
Но я жду три секунды, дёргаю вторую верёвку с двумя полосками и жму на прищепку, которая выпускает вторую бандуру, облегчая мой груз.
Бомба падает точно на гряду и разносит к чертям всё вокруг. Продолжают звучать взрывы и по округе. У Ильи слишком поспешно! Он не выдерживает интервалы. Но да ладно! Это не моя забота, я смотрю за собой. Отсчитываю секунды и пускаю третью.
Радар в центре показывает запредельное количество точек, которые сливаются в одно большое пятно.
— Воздух!! — Кричит Олег после третьей серии взрывов.
— Чёрт побери!! — Орёт Зотов и раздаётся взрыв помощнее всех предыдущих.
Выпустил всю кассету с тремя оставшимися. Похоже, одну успел взвести, а две другие сдетонировали от первой. От взрыва его машину относит в сторону, но он поспешно докладывает:
— Всё нормально, иду на перезарядку!
Четвёртый залп!
Твари забегали по всей округе, вылезая из гнёзд и руин. Многие попадают под ударную волну и рассыпаются на осколки, как миленькие. Вот же страшилища! Впервые вижу таких, на крабов морских похожие. От полутора до пяти метров тела и клешни даже есть мощные. Рёв, треск и мерзкий хрип, отдающий шелестом, доносятся до моих ушей и вызывают мурашки по взмыленной коже.
Пятый залп!
Отправил бомбу, выбрав скопление тварей побольше.
Туляки специально подготовили страшнейшие поражающие элементы, которые буквально разрывают тварей на мелкие кусочки. Но не всех! Крупные голубые «крабы», которым посчастливилось быть не в эпицентре, отделываются лёгким испугом.
Пускаю шестую бомбу вместе с кассетой по большому гнезду. Разносится всё в клочья!!
Дым заполоняет руины прибрежной части Хьюстона. И мысы у входа в залив, где уже и на воду спустились клубы серого.
— Сабуров, отстрелялся! — Докладываю.
И теперь только обращаю внимание на приближающихся сразу с двух сторон «птиц». Бронированные пернатые твари, которых считаем у оргалидов самыми скоростными, отреагировали живее прочих.
— Андрей, северо–восточная стая твоя!! — Раздаётся от принцессы. — Прикрывай, не давай напасть!!
Вижу, что Олег уже рванул на стаю, идущую с северо–запада, где всего шесть «птиц». И я ему не завидую с его возможностями. Хотя Румянцеву нужно лишь потянуть время.
Тем временем двое мехов двинули на перезарядку вслед за Зотовым. Ведь в первую очередь нам нужно поразить как можно больше наземных тварей, пока они не расползлись и не доставили проблем пехоте и самому кораблю.
Мне досталась группа из двенадцати особей, из которых половина белых и не очень крупных. Ещё на подлёте я услышал, как продолжилась бомбардировка, хотя и так по эфирообмену понимал, что всё в порядке. По крайней мере пока.
Врываюсь в стаю стремительно, стараясь как можно скорее встретить их. Чтоб подальше от своих. Заодно, как расправлюсь, иметь возможность помочь и Олегу.
Первым делом рублю белых, которые рассыпаются без особого труда. Затем расправляюсь с голубыми, стараясь не сильно с ними играться. Зная их приём с крылом, успешно парирую блок и полосую шеи снизу. Расправившись с последней «птицей», уже слышу, что у Олега проблемы. Но уйти со своего направления не дают!
Новая стая спешит! Это уже массивные оргалиды с перепончатыми крыльями. Такие ещё долго будут лететь до мехов и корабля, но если долетят, то даже трупами составят проблем, если умудрятся упасть на корабль, где палубу заполонили десантники.
Иного выхода не вижу, как перейти в стадию бешенства, с которой я на пределе сил рвусь ко второй группе летающих.
— Андрей! Отступай! — Прорывается в эфире голос принцессы под звук очередного взрыва.
— Ухожу! — Докладываю, завидев стремительно приближающийся с запада рой!!
После второго захода бомбардировок мы вылетаем к воде. И вскоре месиво начинается уже там!
Потому что «крабы» из воды полезли прямо на корабль!!
Даже высокий борт не спас от цепких остроконечных лап, которыми они стали взбираться боком, как настоящие земные крабы.
Задолбили пулемёты и автоматы! Зазвенели гильзы по палубе дождём. Искры полетели от панцирей и клешней, но под определённым углом хорошо заходит. Основная масса начала ссыпаться обратно в воду, но голубые твари оказались бронированными и стали подниматься на палубу даже под плотным огнём.
Одна тварь потянулась хватать двухметровой клешнёй бойца на огневой точке. Но тут подлетел уже я и рубанул сзади по лапам, лишая равновесия.
— Задница или брюхо!! — Подсказывает Запыхавшийся Зотов, который первым вступил в бой.
Принцесса с Ильёй тоже подскочили и стали сразу вместе набрасываться на крупных, разделывая их без лишней суеты. Бойцы дабы не зацепить мехаров огнём, перевели внимание на свободные направления, где также тварей хватает.
Тем временем Олег, срубив лишь трёх из стаи, повёл остальных на запад от корабля. А вскоре уже скрылся с радара.
Добив двух больших «крабов» я рванул за третьим, который умудрился залезть прямо к трубе и успел частично смять её. Конструкция поехала в сторону и стала заваливаться на огневую точку с бойцами. Пришлось принимать удар на себя, встав над ними.
Вероятно, смекнув, что я занят, оргалид полез на меня, а с ним ещё несколько помельче. Казак с МГ–13 прикрыл, прошив одного в упор, но вскрикнул, когда его рвануло назад. Как оказалось, ещё одна тварь подкралась.
Подоспела на помощь принцесса! Отбила казака и в полёте виртуозно поразила ещё несколько мелких гадин.
Несмотря на наш относительный успех, «крабы» только прибавляются. В ушах стоят крики, нескончаемые стрелковая трель, сливающаяся порой в сплошной звон и рёв тварей, взбирающихся на корабль со всех сторон.
Один небольшой оргалид умудрился разбить стекло в рубке и вытащить оттуда моряка. Я не успел, клешня перерезала его пополам прежде, чем тварь утихомирилась сама нашпигованная пулями «Максима».
Отомстил за товарища Степан, который разнёс тварь в упор. Зашипела броня на казаке, а этому хоть бы что. Повернулся и пошёл расстреливать всех, кто попадётся. Каску потерял где–то, а может, и вовсе не надел.
— Воздух!! — Завопили со всех сторон на приближающихся перепончатых «птиц», которые всё–таки долетели до корабля.
По ним открыли огонь с верхних огневых точек, которые до этого молчали. С зениток стрельба пошла очень плотная. Посыпалось с тварей ещё на подлёте. А вскоре крупные туши, прошиваемые особыми бронебойными патронами насквозь, стали одна за другой падать в воду, не долетая до корабля.
Похоже, без мехаров обошлись! Прикрываю палубу, стараясь не терять концентрацию. А то уже руки дрожат.
Всё чаще раздаются крики падающих в воду бойцов, которые проявив смелость и безрассудство, пробуют под борт стрелять из автоматов и пулемётов, чтобы не давать оргалидам подняться! А те будто догадались, как лучше делать, заладили хватать и вместе с десантниками падать в воду, чтобы было расправляться легче.
От мощных клешней бойцов отчасти спасает броня, не дающая перекусывать их сразу.
Ныряю в море, дабы спасти очередного удальца! И ахаю, узрев, сколько же тварей идёт к нашему кораблю по светлому дну, которое тут метрах в тридцати от силы. Четыре вереницы с самого берега тянется к нам поживиться. И в полутьме за толщами виднеются уже твари метров под десять, грузно идущие сюда!!
На фоне медленно падающих неподвижных тел поражённых сородичей со дна «крабы» отталкиваются и, неуклюже перебирая лапками, умудряются выплывать к корпусу, за который хватаются клешнями и вонзаются лапами.
Гребные винты заработали активнее, сбивая нескольких белых, усевшихся рядом на рулевое перо. Словно читая мои мысли, корабль начинает разворот, чтобы удалиться.
А я, выхватив захлёбывающегося бойца из лап твари в самый последний момент, проткнул её через рот и вынырнул.
Закинул ошалелого казака к товарищам и рванул помогать, где пожарче.
Вижу, что и Илья выныривает метрах в тридцати вслед за мной с двумя спасёнными. Чёрт побери, один без ноги.
Мехар гвардейца весь исполосован, одного клинка нет, второй на соплях. Рогачёв тяжело дышит в эфире.
Я и сам не лучше, скорее с испуга. Медведь с целыми клинками, но вот крылья уже пошатываются, несколько раз восстановил, подкрепляя, дабы избежать их потери. Силы ещё есть!
Палуба дымится, вопят истошно поджаренные, оглушённые и изувеченные бойцы. Если бы не тульская броня и каски, было бы намного хуже! Раненных уносят с палуб вовнутрь наши полевые медики. Пулемёты Максима заклинивает, на их место вытаскивают другие. Где уже нечем заменить, работают МГ–13 и «Фёдоровы».
К счастью «крабы», наконец, кончаются. Хотя понятно, что по дну продолжают ползти за нами. Но корабль идёт под двадцать узлов, удаляясь от скоплений.
Пользуясь небольшой передышкой, Зотов лихорадочно надевает свои пулемёты. Ему помогают заправить ленты.
— Воздух!! — Кричат бойцы бешено, срывая голоса.
И на корабль обрушивается рой!!
Затараторили «Максимы» и МГ с двойной силой. Уцелевшие бойцы уплотнились в проходах наружу, подпуская голодных и бешеных тварей ближе и расстреливая их в упор. После прошлой атаки тактика выработалась получше.
У меня тоже. Меньше полётов, больше прыжков и атак на палубе. Принцесса работает со мной в связке, очищая от тварей мою спину, а я кошу ювелирно тварей, вцепившихся в неё.
Умудряюсь поскользнуться на гильзах, коими усыпана вся палуба теперь. Облепляют гадины, скребут и в ещё не остывшие сопла лезут, поджариваясь. Отбиваюсь отчаянно, пулемётные очереди с меня всех сносят на ура.
Дальше прикрывает принцесса, у которой самый чистенький мехар на мой взгляд и только один клинок поломан.
Вскакиваю, спешно выращивая турбины и ощущая, что эрений уже гаснет к чертям, будто предупреждая, мол, не так быстро, братец.
А что делать⁈ Атака продолжается. По палубе и корпусу долбит вражьими телами, как гигантским градом, заглушая порой и звуки выстрелов. Допрыгались скоты: кормовая мачта падает в воду! Её расшатали окончательно. Половина шлюпок разбита, одна в сотне метрах плавает, сорвавшаяся.
Твари из роя ополоумели, врезаются, зачастую разбиваясь вдребезги. Корабль ходит ходуном, ускоряясь на манёвре. Чёрный дым от угля уже начал гулять по палубе, небо заволокло!
Благо, управление кораблём не потеряно! И всё благодаря тому, что рубку прикрывают Костя и Илья. Там же и несколько казаков, которые по два МГ–13 держат и лупят по всему, что движется с криками:
— За Родину!!
— Горите в аду твари!!
— Да что б вы все сдохли!!
В ответ визг, по палубе кровь розовая ручьём, ледышки скрипят под сапогами.
Боевой дух на высоте. Держимся!
Последние «крабы» ещё пытаются влезть по корпусу на борт, однако ссыпаются не только от огня бойцов, но и от своих же, налетающих тварей из роя. Вскоре и напор «саранчи» иссякает. Начинаем искать и добивать забившихся в цели гадин.
Бойцы вновь высыпают из укрытий на палубу, начиная уже лупить по воде.
— Отставить! — Кричат командиры.
На радаре показался Олег, а за ним ещё три «птицы». Вылетаю к нему на помощь, понимая, что он выдохся. Но свою задачу выполнил, отвлекая опасных тварей от корабля.
Мехар Ильи сильно повреждён, взлететь никак ему. Поэтому мне помогает принцесса, взмывая следом.
Изрубаем тварей, вдвоём играючи! Олег только с виража замахнуться успевает, оставаясь ни с чем. Но выдаёт неожиданно угрюмо:
— Ну вас и потрепало!
— Следи за водой! Погнали! — Рявкнула Небесная. — Костя, Илья, готовьте орудия!
Корабль разворачивается обратно. Оттянув всю живность в воду, мы проскакиваем на полной скорости обратно в залив, где уже рассеялся дым, и показались результаты нашей бомбардировки. А они просто отличные! Две третий гнёзд уничтожено.
По пути бойцы переводят дух, снаряжаются и перезаряжают оружие.
Пока «крабы», не успевшие вступить в бой, под водой мечутся, «Жемчужина» пришвартовывается к пирсу, что мы с принцессой быстро расчищаем от мусора.
На берег сразу по трём трапам вываливаются ощетинившиеся и ошалелые бойцы Колчака, следом гвардейцы на мехарах переправляют ящики с боезапасом и всяким вооружением. Семь минут, и корабль отходит обратно в море!
Десант занимает оборону в руинах в ста метрах от берега. Олег прикрывает с воздуха, не спуская глаз с периметра нашей обороны и следя, чтобы какие–нибудь твари внезапно не напали.
Зотов злорадствует в эфире, пока ему спешно помогают цеплять два 76–миллиметровых револьвера на механические руки. Илья уже занял оборону со 120–миллиметровой пушкой в руках, которую уложил аккуратно на кладку. Вторую бандуру прихватил я и выставил в сторону залива, пока ещё не определившись, где самый главный враг.
Один снаряд уже в стволе, четыре на бедре Медведя в подсумке–патроннике.
Связь зашипела помехами.
Метрах в сорока от борта улепётывающей «Жемчужины» мощно булькнуло!!
— А вот и наш голубчик, — произнесла принцесса настороженно.
До этого момента я сомневался в её словах. И не был так уверен, что эта гадина где–то здесь.
Но Настя всё верно рассчитала. На корабле нет мехаров и пилотов с кольцами. Мы все здесь. Поэтому «Жемчужина» успевает уйти, она ему не интересна.
Сперва, у берега начинает булькать всё чаще и ближе. А затем у самого деревянного пирса из воды поднимается могучая, как каменная глыба, спина в ледышках с синим отблеском!
А вот и самый главный пожаловал с района, Синий оргалид!
Гигантский краб выползает к нам, как ни в чём не бывало, ломая доски, что спички! Шириной метров в двенадцать и высотой в пять–шесть с клешнями, которые по виду с лёгкостью ухватят поперёк мехара! Глазищ каплевидных чёрных под костной планкой насыпано в три ряда. Рот с пластинами приоткрыт, словно разверзлась преисподняя! Вода оттуда льётся, и тина по уголкам свисает, как усы.
Живность всякая помельче тоже начинает выбираться несмело.
— Наш Синий! — Кричит принцесса из кабины.– Колчак, твоя — мелочёвка.
— Так уж и мелочёвка, — хмыкает командир роты, поднимая свой автомат.
— Огонь!! — Визжит Небесная неожиданно бешено.
Затрещали пулемёты со всех сторон! Полетели пули в белых и голубых «крабов», как Шрапнельщику не снилось. Рёв с визгом разыгрался в ответ, прорываясь сквозь звон гильз, льющийся дождём.
Синий оргалид, совершенно не чуя опасности, грузно двинул на наш оборонительный центр.
Но тут же пошатнулся, когда в него полетели 76–мм болванки от Зотова! Первая отрикошетила от панциря, содрав несколько глаз. И тварь сразу выставила клешню, закрываясь. Заорала ещё так омерзительно, пробирая до мурашек.
Барабан щёлкнул, подавая новый снаряд через две секунды, и майор стрельнул уже из двух гигантских «револьверов» сразу. Но на этот раз по ногам. Один снаряд мимо, второй пробил ногу насквозь и немного замедлил гадину.
Тем временем под пулемётами МГ стали крошиться оргалиды по флангам. Фонтан из пуль зацепил и Синего. А ему, как комариные укусы. Оставляя за собой слабых сородичей, тварь идёт на нас, выдерживая удары.
Сорок метров до цели! И расстояние неумолимо сокращается. От шагов гиганта сотрясается земля!
— Клешни не пробить! — Воскликнул Зотов с досадой. — Да он весь, как камень!
— Цельтесь в рот! — Предложила Небесная.
— Андрей, правая клешня в сегменте! Дай огоньку туда, чтоб опустилась, — озвучил план Илья.
— Понял! — Отвечаю и прицеливаюсь, оперев «приклад» на большую ржавую балку, которая, похоже, была некогда краном.
Прицеливаюсь! Секунда, вторая… спускаю курок. Бах!!
Отдача сотрясает меня, но Медведь стоит, как стоял. Снаряд влетает выше сегмента буквально на пару сантиметров и вскользь проходит по корпусу. Твою дивизию!
И, тем не менее, Синего дёргает в сторону за снарядом.
Сто двадцать миллиметров, чёрт бы вас побрал!
— Перезаряжаю! — Объявляю, пытаясь перекричать суматоху, которая только нарастает.
Отвожу затвор, как на полигоне отрабатывали, выскакивает огромная гильза, падая со звоном неподалёку, будто это ведро уронили. Тянусь к подсумку и хватаю второй снаряд. Заряжаю!!
— Готов!
Пока вожусь, Зотов принимается долбить из «револьверов» наступающих Голубых, помогая десантникам. Броня «крабов» пробиваются на ура. Но шестизарядные барабаны быстро кончаются.
Прицеливаюсь я! Стреляю! Есть!!
Снаряд врезается у сегмента, раскалывая лапу вдоль. Клешня бессильно падает, с треском раскидывая ледяные осколки и открывая поганый рот.
Илья только этого и ждал! Спокойно производит выстрел практически в упор! Снаряд входит в дыру, как пуля в арбуз. Треск ознаменовывает вылет с задней части туловища. Тварь оседает с мощным стуком. Но не дохнет! Ползёт уже волоком, подгребая уцелевшей клешнёй. Скрежет стоит, аж зубы сводит!
Я перезаряжаюсь раньше, чем Илья и даю свой выстрел! Снаряд снова проходит в рот немного под другим углом и дальше навылет. Илья долбит следом со злорадным смехом. Его болванка сшибает щёку и выходит из брюха, взрывая землю под тварью, куда следом сыплются осколки и льётся ручьём розовая жижа.
Два десантника перезаряжают Зотову барабаны, и тот подключается к расстрелу.
Спустя минуту Синий уже не двигается. Лежит и кашляет кровью да ошмётками у наших ног. Всего–то метров семи не дополз.
— Палыч, хоть ты и не барышня, но я тебя люблю, — простонал Зотов, имея в виду туляка.
Я и сам не сумел скрыть радости. Никогда ещё так легко Синего не убивали.
Хотя где здесь легко? В ушах от выстрелов орудий звенит так, что половины слов товарищей разобрать не могу.
Как только пал их главный, наступление посыпалось.
Вылезли ещё две огромные твари, явно запоздав, чуть поменьше Синего. В том числе и их силуэты я, похоже, видел плетущихся по дну. Голубые оргалиды стали обходить нас по флангам.
Со 120–мм долбанули сперва одного залпом, прошив насквозь вместе с клешнями. Но второй нам не достался, Зотов его из 76–мм изрешетил.
При этом принцесса просто стояла и «покуривала» в сторонке, больше посматривая на оборону с тыла и на одиноко летающего в небе Олега. Как только убили Синего, она расслабилась. Клинками почёсывала затылок, хотя для неё заготовлены меха–револьверы и «Максимы». Но она их так и не нацепила, переживая, что придётся взлетать.
Последние «крабы» лезут уже от безысходности прямо под снаряды майора, которых уже на них оказалось жалко. Справляются и МГ, что показали себя очень надёжно в этих схватках.
Ещё около часа–полутора мы отбиваемся от очухавшихся тварей с земли и последних доползающих с моря. Отдохнув немного вначале атаки, принцесса действует активнее, подключается и Олег. Дабы исключить людские потери и всякие нелепые ранения среди десантников.
Не заметили, как наступил вечер. А с ним и полное затишье с лёгким ветерком с моря.
Дым рассеялся, а от тварей не осталось ничего или их сердца, которые навеяли грусти.
Убедившись, что врагов по близости больше нет, корабль пришвартовали обратно и выгрузили оставшиеся боеприпасы вместе с провизией.
Несмотря на ощущение превосходства, потрепали гвардию так, что даже разговаривать сил нет. Хочется завалиться на пепелище прямо в машине. И поспать хотя бы часок. Но что мне жаловаться?
Из сотни бойцов в роте Колчака боеспособных осталось шестьдесят семь человек. Двенадцать тяжелораненых в медчасти на корабле. Другие погибли. Экипаж капитана Дронова тоже потрепало не слабо, поредел на четверть.
И это мы ещё только высадку произвели.
Роту пришлось дополнять моряками и людьми из состава разведки, которые присоединились к наземной экспедиции без особого энтузиазма.
Перегруппировавшись, двинулись по земле вглубь материка, не ослабляя бдительности.
Похоже, мы уничтожили целую колонию «крабов». Но где же Фиолетовый?
А что там с чужим мехаром? В какой–то момент боя мне почудилось, что видел промелькнувшую точку на радаре.
Впереди мехары разведывают и расчищают путь, за ними в три колонны идёт пехота. Броня, каски, полная боевая выкладка. Каждый тянет поклажу килограмм по сорок. Ещё у нас несколько собранных телег, которые мы привезли на корабле в разобранном виде. Пока не нашли лошадей, тянет их мехар за цепи. По очереди. Организовали своего рода смены.
В руины города не стали соваться, делать там нечего. Двинули восточнее, покидая зону Хьюстона, и вскоре вышли на магистраль, следуя по заготовленной карте.
Дороги пустые, пыльные, мёртвые. Ветер гоняет перекати–поле. И, кажется, что впереди нас ждёт ещё больший ад. А мы уже так устали.
Продвинувшись примерно на тридцать километров от береговой линии сперва среди низкорослой зелени, а затем по полупустыне с колючками, экспедиционный отряд разбил лагерь прямо в низине.
И за час до полуночи мы притихли на ночлег.
Восстановив Медведя полностью, я буквально выполз из кабины одним из последних. И сразу окунулся в парилку, вступив ещё и на раскалённую землю, которая от дневного солнца и не думала остывать. Надо отдать должное матёрым меха–гвардейцам, которые экономили силы даже в бою, когда это было позволительно.
Настя и Олег разделили эту ночь между собой на две смены, дав нам троим хорошенько отдохнуть. Вылетать меха–караулу уже не нужно, просто следить за радаром и слушать окружающий мир. Который, похоже, давно здесь одичал.
Устраиваясь на походном одеяле, не думал, что услышу вой от стольких волков.
И даже возрадовался мысли, что Колчак выставил караулы по периметру. Потому что мехар здесь не поможет!
Одно утешило, раз животные тут, значит, оргалидов не так много по округе шарится. А вообще, как известно на сей день, монстры жару не любят. И если пребывают в жарких климатических зонах, то около воды. Чем и объясняются гнёзда на побережье.
Ирония в том, что мы идём на север.
С этой мыслью и уснул мёртвым сном.
Ночью обошлось без происшествий. Подъём организовали в семь утра, стали понемногу раскачиваться. Я же с острым чувством беспокойства выловил взглядом принцессу, сидящую с кружкой чая за костром, которые мы жечь решили только поутру, чтобы не обнаруживать себя.
Увидел её спокойной и волнение отступило. В ответ она посмотрела на меня заинтересованно, но быстро увела взгляд и продолжила общаться с Колчаком, сидящим с ней на вещмешках.
Поев консервы, мы собрались и двинули дальше. Бойцы с поклажей, гвардия в мехарах.
Уже к десяти утра вышли к небольшому одиноко стоящему поселению, которое по первому взгляду не показалось разорённым оргалидами. Обосновалось в небольшой низине, вокруг сухие поля, немного зарослей. Несколько улочек, дома вдоль центральной дороги, всё заброшенное, немного подточенное скорее временем, нежели разорено физически.
Бойцы теряться не стали. Ещё на подходе отделение десантников двинулось на разведку, остальные притаились, сотни метров не доходя. Я по команде поднялся в воздух на несколько сотен метров и стал следить за округой, дабы не было неприятных сюрпризов. Свою гигантскую винтовку даже с собой прихватил.
Хотя Зотов сказал, что с воздуха стрелять не рекомендуется из–за кратного ухудшения точности. А также риска уронить орудие с высоты птичьего полёта и разбить его вдребезги.
А не хотелось бы! После такой лёгкой победы над Синим, я понял, что свет клином на Мастере не сошёлся. Мы тоже можем дать тварям просраться и без чудо–машин.
Но сейчас уже не только твари с метеорита представляли опасность, но и местное население, которое должно было всё–таки здесь выжить. И одичать. Иначе зачем вся эта полемика при подготовке от туляков?
Десантники прошли дом за домом, уже на третьем расслабились. А вскоре доложили жестами, что всё чисто.
— Только следов от собачьих лап очень много, куски одежды истлевшей повсюду, — добавил командир отделения, встречая роту.
— Небось, дикие собаки или волки все кости от трупов давно перетаскали, — предположил Колчак не без оснований.
Побывав не раз в пекле и видев всякое, мне всё равно стало не по себе после его слов.
Поселение обошли стороной и направились колонной дальше. К полудню солнце зажарило нещадно. Бойцы стали тяжело дышать.
К счастью, скоро показалась густая роща и следы обширной плантации.
Под кроны нырнули, чтоб пересидеть. А там на ветках крупных деревьев скелеты повешенные за шею болтаются, ещё на подходе встретили возвращающегося бойца с авангарда с шарами навыкате, который этот ужас одним из первых увидел.
Пятьдесят два тела насчитали, среди которых и останки по всем признакам детские. Захотелось бежать из рощи куда подальше, но до следующей километров пять.
Пошарив по округе, наши разведчики пришли к выводу, что здесь ходили люди примерно неделю назад, и это добавило беспокойства.
Ещё покопались и нашли целый схрон в норе, где часть досок крыши прохудившись, его и выдала. Три ящика мушкетов, бочки с порохом, пули и барабан.
С нами отправился молодой помощник туляка и как только он увидел, что копошимся там, живо всех разогнал. Побоялся самопроизвольного подрыва.
Как только жара спала, отправились дальше. И чуть не напоролись на гнёзда оргалидов на высоком пригорке, западнее маршрута! Подняли сразу трёх мехов. Впереди всех, конечно же, я. Пока рота занимала круговую оборону прямо на заросшей плантации хлопка.
Вскоре выяснилось, что эти гнёзда пусты.
— Скорее всего, это наши «птички», — сделала вывод принцесса. — Вероятно, дальше уже начинается другая колония. Поэтому глядите в оба. Высоко нельзя взлетать. А лучше и дальше пешком.
А мы на мехарах и не сильно выпячиваемся. После месива в порту нет никакого желания врываться в новую колонию. По крайней мере, в ближайшее время.
Пробираемся по зарослям и заброшенным плантациям, которых всё больше. Ветки хлещут по броне и трещат тонкие стволы, когда натиском их ломаю, расчищая дорогу. Телеги мехарам тянуть становится тяжело. Одно колесо попадает в выбоину и отваливается, возимся около сорока минут, бойцы с радостью устраиваются на привал. Колчак пинает людей, назначая в охранение.
— А чего снова я? — Воет один казак, отлепившись от фляги нервно.
— Я тоже вчера ходил, — бурчит и второй.
— Разговорчики! — Рычит на них командир взвода. — А ну задницы подняли, господа.
Метрах в ста резко взлетает растревоженная крикливая птица. Пехота замирает. Некоторые с занесённой горячей спичкой к папиросе.
— Всё чисто, — выдаёт чуть погодя Зотов из кабины. — Не дрейфь, десант.
Ага, радар людей не вычисляет.
Порой кажется, что за нами уже начали наблюдать местные. Слышны шорохи со стороны, какая–то возня. Но это, скорее всего, зверьё немного шокировано нашим появлением и неведомыми запахами.
Хочется в это верить.
Однако, даже будучи в броне, волосы дыбом встают от ощущения некоего присутствия. Представляю, каково снаружи бойцам.
Выйдя из очередной рощицы и устремляясь на спуск, натыкаемся на какие–то старые, полузасыпанные траншеи, накопанные во много рядов, где удаётся разглядеть несколько торчащих из почвы ржавых пушек прошлого века.
Дальше пологий спуск и речушка поперёк бегущая, вроде не глубокая, шириной не более пяти метров. Ни мостиков через неё, ни брода, но следы конструкций проглядываются.
Вывалилась рота на открытом пригорке и потопала вниз, расползаясь и выбирая путь, чтоб не провалиться в щели.
— Похоже, здесь состоялась грандиозная битва, — предполагает Илья в эфире, уходя в низком полёте на фланг.
И действительно местность смахивает на большое поле брани, где состоялась грандиозная битва. Нет, не мехаров с монстрами, а простых людей.
— На ту сторону взгляни, — раздается от принцессы беспокойное, когда я, наконец, выбрал ровную дорогу на спуск для телеги, которую мне поручено тащить в эти сутки.
Через боевую линзу смотрю: целая проплешина, выжженная в роще за рекой. Площадью в половину нашего корабля.
— Оргалида сразили? — Предположил Илья.
— Возможно, — согласилась принцесса.
— Наверное, это наш загадочный мех поработал, — усмехнулся Олег гадко. — Андрей, что думаешь?
— Деревья целёхонькие, — делюсь соображениями.
— Отлично, что ещё? — Посмеивается Олег, устремляясь через реку первым.
— Олег, хватит, — произнесла Небесная устало, следуя за ним. — Андрей, что ты имеешь в виду?
— Должно было всё сгореть, особенно здесь, на юге, — продолжаю доклад. — Кто–то потушил.
— Согласна.
Следы нашли. Огонь такого масштаба тушило человек сорок.
Лес вместе с почти заросшей просёлочной дорогой вывел нас на северо–восток к новому поселению, где проходит и железная дорога на север. Как показано на карте, южнее должна быть стрелка с развилкой, и второе направление на северо–восток, куда нам собственно и надо.
Городок преимущественно из деревянных домов побольше предыдущего и по итогу рейда нескольких развед–отделений тоже оказался заброшенным.
А на целой железной дороге ни дрезины, а уж тем более какого–то состава. Несколько каркасов в ответвлении, отдалённо напоминающих вагоны.
— Всё же странно, — подытожил Зотов, выходя на вокзальную платформу и ломая металлическими стопами пересохшие доски остатка настила в труху.
— Тушили, чтоб огонь сюда не дошёл, — предположил я. — Иначе зачем?
— Чтоб не растревожить оргалидов западнее, — выдвинул свою версию Илья. — Лес большой, пожарище увидели бы и с берега.
Вечереет, кроваво красное зарево отдаёт на сердце тревогой. Разместились в уцелевших домах, выставили караулы. Полевую кухню развернули, кашу стали варить.
На закате точку в воздухе углядел случайно. Аж дыхание перехватило. Прямо на фоне красного диска в небе поперёк полетело нечто. Поначалу решил, что птица, но засомневался, ибо крылья не двигаются.
Прыгнул в меха и через линзу глянул! Точно не птица! И вроде не оргалид.
Но расстояние большое, радар явно не добивает до цели, чтоб удостовериться.
— Воздух! Далеко! Восток! — Рявкнул в эфир чуть запоздало.
Встрепенулись гвардейцы. Вскоре все уже запрыгнули в мехаров, и оживился эфир.
Предположили, что это британский аэроплан. Вот только почему он с другой стороны от базы своей летает? И оргалидов не боится? Скорость позволяет уйти от атаки?
Скрылся быстро, но увидели все.
— Аэропланами они могут заманивать летающих оргалидов под огонь своих батарей, — предположил инженер Сергей, помощник туляка, который с нами отправился.
— Думаешь, он нас не видел? — Принцессу интересовало другое.
— Сложно сказать.
— Да даже если британцы уже знают о нас, ничего не поделаешь, — поделился соображениями Зотов.
Отдохнув до полуночи, я заступил в свой ночной караул. Чтоб не выдавать себя кому–нибудь издалека завис практически над крышами двухэтажных домов. Стал делать облёты по периметру. Пушку тульскую оставил пока в лагере, но в любой момент готов её ухватить и бабахнуть хорошенько.
Со стороны леса, откуда вышла наша экспедиция, вновь завыли волки тоскливо. И так стали подхватывать всё дальше и дальше. Настораживали, конечно, те, что выли у самых домов. А вскоре и начали грызться между собой, судя по звукам.
С высоты меха я даже уловил движение под кронами. И двинулся поближе, дабы успеть среагировать. Часовой залёг на подступах, глаза шальные, меня увидел, чуть успокоился.
Пока на волков отвлекались, раздалось со стороны железной дороги от другого часового:
— Стой, кто идёт!
Переметнулся туда. Опустился на землю даже.
— Где⁇ — Спросил негромко часового, который залёг с автоматом.
Указал на кусты, метрах в тридцати за насыпью дороги. Двинулся туда на мехаре, готовый в любой момент врубить прожектора.
По металлической ноге мелкодробно долбануло! Присмотрелся, гремучая змея. Раздавил нещадно, понимая, что для личного состава такие несут только смерть. До кустов пяти метров не дошёл, а там зашевелилось!
С холодеющей грудью врубил–таки прожектора.
Человек в серых лохмотьях лежит! Худой, грязный и заросший, что ни пол, ни возраст не определить. Видимо, притворяется, что спит.
— Не двигайся! — Рявкнул на него.
А тот и не реагирует.
Всполошился лагерь. Примчали бойцы, оцепив по периметру район. Больше никого не нашли, а этот уже мёртвый. Но ещё тёплый.
— Змея, похоже, — заключает наш полевой медик, демонстрируя сухую ногу с воспалёнными кратерами укусов.
При внимательном изучении тела, поняли, что это чернокожий мужчина средних лет. Судя по кольцу на ноге и куску цепи, кто–то держал его в неволе. А этот сбежал. Вероятно, случайно наткнулся на нас, но не повезло.
— Думаю, завтра мы столкнёмся уже с живыми людьми, — предположил один из бойцов.
В три ночи меня сменил Зотов. Но уснуть я почти до утра так и не смог.
К восьми, пока ещё солнце не так жарит свернули лагерь и двинули по пересечённой местности в сторону Александрии, как и планировали.
К третьему дню наземной экспедиции уже попривыкли и шли уверенно.
Пока впереди из–за пригорка не показалось нечто странное.
Не успели разбежаться, чтобы занять оборону, принцесса, поднявшись воздух, распознала корабль!
Пароход с металлическим корпусом средних размеров лежит на боку между холмиками. Вокруг ни реки, ни озёр. Как он сюда попал⁈ Это вопрос первый.
Разведывательный отряд рванул смотреть, кто там внутри поселился. Полчаса ждали, затаив дыхание. Мне давило на лоб, будто я вот–вот выстрелы услышу. Но обошлось!
— Следов людей нет! — Объявил командир отделения, выходя наружу. — Людьми и не пахнет, зато змей целая армия.
Брр!!
Тщательно осмотрев корпус, нашли глубокие борозды с дырами. Очень похожие на следы гигантских когтей.
— Это какого размера должает быть оргалид? — Ахнул Илья в эфире. Сегодня его очередь тянуть телеги, поэтому он отстаёт и подтягивается одним из последних.
Если прикинуть, то наземный, как Синий, а если монстр, летает по воздуху, то раза в три больше голубых перепончатых «птиц».
Как представил, меня аж передёрнуло. Да и за бойцов стало страшно. Мы–то в мехарах удрать сумеем. А этим с поклажей тяжёлой что делать?
Феноменальная находка напомнила нам, что не стоит двигаться по открытой местности, если есть иные варианты. Экспедиция притаившись, двинулась дальше. И к обеду мы устроили привал в низине с небольшим прудом, который удачно нашли.
Вроде всего третий день в пути, а воду пресную израсходовали сверх нормы.
Разведчики и казаки подтвердили, что пруд чистый и даже нашли несколько ключей, из которых бьёт холодная водица.
Тут же нашлись и следы множества зверей, приходящих на водопой. А также протекторы ботинок!
Не ослабляя бдительности, рота бойцов укрылась под скудными кронами и плащ–палатками. Некоторые удальцы даже соорудили удочки, чтобы попытать счастье. И выловили–таки рыбёшки немного! На уху хватило всем.
До заката мы прошли ещё две плантации хлопка ускоренным маршем. Там же наткнулись на руины довольно крупного особняка. Пепелище, выжженная земля, глубокие борозды. А ещё следы множества людей, которые приходили сюда, вероятно, уже после.
Следующие трое суток в пути вышли относительно спокойными. Но при этом один боец умудрился сильно подвернуть ногу, ещё один чуть не помер от укуса змеи, присев в кустики. К счастью, на подобные случай нашлась специальная инъекция.
Всё бы хорошо, но на седьмой день после длительного рейда по очередному лесу, мы не досчитались сразу двоих бойцов из состава десанта!
Оба шли замыкающими колонну, но все настолько расслабились, что лишь к обеду, выйдя уже на пустырь, спохватились. И то командир отделения сперва только на ухо Колчаку о проблеме шепнул.
— Дубина! — Вскочил командир роты. — Чего раньше–то молчали!!
Взяли два отделения бойцов, трёх разведчиков и Олега на мехаре, чтобы организовать поиски.
Так до вечера и провозились, не двинувшись дальше ни на километр.
Вернулись поисковики ни с чем. Если не считать парочки индейских стрел!
Обеспокоенная ситуацией принцесса приказала двигаться по темноте из опасной зоны. Так мы вышли на равнину подальше от зловещего леса. Наткнулись на крупные валуны, среди которых и разбили лагерь на ночлег.
Командир роты надеялся, что пропавшие бойцы вернутся к нам по оставленным знакам. Если нет, попытается уговорить Небесную продолжить поиски с рассвета. Хотя я уже знал её принципиальный ответ.
Экспедиция не может стоять на месте слишком долго. Каждый день на счету.
Наблюдая за периметром в свою смену, к двум часам ночи я увидел вспышки с востока, похожие на взрывы снарядов. Они оказались настолько далеко, что слабый раскат по небу стал доноситься спустя лишь пятнадцать секунд. Отсюда был сделан вывод сразу, что до действа километров пять–шесть.
Доложил Небесной через посыльного, разбудив. Вскочили все гвардейцы на это посмотреть.
Бомбардировка шла около часа. А мы наблюдали.
— Британцы гнездо ворошат огнём орудий, — предположил Зотов из кабины и громко зевнул.
— С броненосцев стреляют? — Предположила Настя с нескрываемой иронией. — Сомневаюсь. Что до Миссисипи, что до моря полторы сотни километров.
— Да и бьют они кучно, — раздалось от Олега.
— Дирижабли? — Выдвинул версию Зотов. — Это если только они выманили всех летающих.
— Может и обычная артиллерия, — сказал своё слово Колчак.
— Пойдём севернее, — произнесла принцесса недовольно. — Всё, отбой.
Зотов заступил на дежурство, сменив меня.
Медведя уложил и сам рядом улёгся. С ним теперь спокойней. Ибо земля эта с каждым днём кажется всё враждебнее и злее.
Только небо посветлело, предвкушая рассвет, раздалась первая короткая очередь из автомата. По лагерю закричали тревогу! Вскочил и я с покрывала, увидев перед собой закопчённую разукрашенную бордовой краской рожу с оскалом ужасающим и топором в замахе!!
Мысль в лоб стукнула: чужой!!
Чуть не растерялся с перепуга, успел нащупать рукоять револьвера, с которым всю дорогу на чужбине сплю. Точным выстрелом в лоб свалил незнакомца, ещё и перекатился, уходя от удара лезвия, идущего по инерции.
Тут же прыгнул в лежащий мех и сразу схватился за ручки, вливая в Медведя своё создание. И, тем не менее, в заднице зудит, пока крышка закрывается уже под нарастающие звуки боя и лёгкой паники. Через мгновение ещё один худощавый индеец взбирается уже на машину и с лёту бьёт топором по кабине, высекая искру.
Но это уже смешно, смотрю на него глазами могучего исполина.
И прихлопываю дурака прямо рукой, когда тот замахивается для второго удара. А затем поднимаю боевую машину на ноги, с ужасом осознавая, что на нас напали местные индейцы!!
Первые минуты паники из–за внезапной атаки сменяются организованным сопротивлением. Бойцы спят в броне, поэтому не так просто их сразить. Но некотором всё же достаётся! И, похоже, нескольких часовых нападающие положили под шумок.
Как только закричали тревогу, в нас полетели стрелы и копья! Целый ливень стрел обрушился, стоило казакам подорваться со своих мест. Что–то залетело в броню, а кому–то прямо в горло! Двоих при мне поразило в ноги.
В ответ задолбили пулемёты, перебивая автоматные очереди. Стали косить надвигающуюся вражескую волну конницы. Индейцы, вероятно, думали, что у нас мушкеты по образу и подобию местного оружия, но просчитались. Около двух сотен людей на лошадях попытались ударить с двух сторон и стали под огнём ложиться, как миленькие. Не прошло и двух минут, уцелевшие крохи конницы побежали прочь. Лошади без седоков заметались.
Как только я расправился с первыми индейцами сразу бросился к мехару принцессы, зная, что она где–то рядом. А та уже подниматься начала, и рявкнула из кабины:
— Зотов! Куда ты смотрел, идиот⁈
Ну да, смена ж его.
— Побойся Бога, Настя! Да их в упор не видно! — Огрызнулся тот, заслоняя своим мехом казаков от вражеского пусть и примитивного, но не менее опасного огня.
Стрелы продолжили лететь в бойцов с нескольких сторон, два копья даже в меня врезалось, но благополучно отлетело.
В лагере быстро покончили с лазутчиками, но подгадить те успели, порезав спящих.
Несколько индейцев попытались подраться с казаками врукопашную. Ловкости местным полуголым воинам не занимать, но они не знали, с кем связались. Да и куда худые и дохлые полезли? От взглядов безумных только страшно. Но завернули всех в бараний рог, немного повозившись. Одному лично Степан череп расколол, второго чуть не убил другой здоровяк, товарищи остановили разгорячённого казака. Решили повязать дикаря для допроса.
Пехоту с луками и копьями, обстреливающую лагерь, быстро вычислили с воздуха.
Как оказалось, гады затаилась неподалёку в траве и стали отползать, как только вся конница разбежалась.
Первым их засёк Илья и ринулся топтать. Остальная гвардия подскочила.
С опушки леса по нам открыли огонь из МГ–13! Похоже, только сейчас они с трофейным оружием разобрались. Под градом пуль я рванул на скотов, чувствуя на своей шкуре убойную силу патрона 7,92! Часть пуль полетела в сторону лагеря, и у меня сердце сжалось. К счастью, наши залегли, как только услышали вражеский огонь.
Настиг сволочей стремительно и стал давить, как тараканов.
Со вторым трофеем автоматической винтовкой Фёдорова индейцы завозились, и, бросив его, рванули вглубь леса.
Продираясь меж деревьев и ломая часть, я догнал ещё троих и проломил им черепа. Пока возился, упустил человек десять.
Если их вообще можно назвать людьми.
Олег, рванувший со мной параллельно, спустя пять минут вернулся с плетёной сеткой, в которой болталось две отрезанные головы наших пропавших казаков. Без сомнения, и оружие было их.
Увидев такое, я пришёл в ярость и вновь ринулся за нелюдями.
Даже не понял, как вышло. Но линза ещё в процессе стала мне красноватые, переливающиеся оттенками, силуэты улепётывающих индейцев показывать. Даже через кусты и деревья. Линии какие–то полупрозрачные красные с траекториями, шкала появилась с иероглифами, что–то отсчитывающая. Всех спрятавшихся увидел! Радар наполнился новыми точками синего цвета. Ну, суки, держитесь теперь.
И если бы принцесса меня не отозвала к позициям, я бы гнал, их пока не прикончил всех.
Чутьё Настю не подвело, если бы остались в лесу ночевать, потерь было бы значительно больше.
Хотя они и так не утешительные. Тринадцать убитых, включая двух пропавших вчера и трёх часовых. И девять раненных, из которых четверо какое–то время не смогут ходить.
И это в результате атаки каких–то дикарей с луками и копьями.
Слабое утешение, но нам удалось выловить целых семь лошадей. В половине случаев поспособствовал я, повалив ретивых на скаку прямо на мехаре. Одну лошадь покалечил. Первый блин, как говорится, комом.
Из восьми пленённых индейцев адекватными поначалу показались лишь двое, кто не ругался и не строил из себя обезьяну. Эти сидели смирно и изучали нас. Остальные, похоже, хотели поскорее помереть по любому поводу. Недолго думая, легко раненный в левое предплечье Колчак хладнокровно пристрелил бесполезных дикарей из английского кольта, как бешеных собак, даже не поморщившись.
Принцесса сделала вид, что не заметила, отлучившись к нашим раненным. Ей вообще стало не интересно, что здесь с пленными творится.
Допрос двоих оставшихся индейцев ничего толком не дал. Один, который вдруг затрясся, как больной, стал чертить охотно, что–то на своём балакая. Монстров нарисовал с гребнями и крыльями, указывая в сторону востока.
— Они боятся, что мы туда пойдём и разбудим кого–то большого, — предположил один из разведчиков, немного поразмыслив.
На мехара моего индеец стал кивать хмуро, затараторил на своём активнее.
Колчак докурил махорку, сплюнул и прикончил его, выпустив пять пуль в голову. На этот раз вышло очень эмоционально с его стороны. А затем и второго, который даже успел взмолиться на своём языке, осознав скорый конец.
— Нелюди, — сказал ротный негромко. — Кто б мог подумать, что на каннибалов наткнёмся.
— Вот черти, — поддержал его стоящий рядом боец, покривившись.
У меня тоже сомнений не осталось, когда я бусы из человеческих зубов увидел у одного…
Подручными средствами казаки ловко запрягли лошадей к нашей поклаже, приспособили носилки на деревянных полозьях для тех раненных, кто не вместился в телеги.
Прямо в поле в братской могиле похоронили погибших бойцов.
Трупы индейцев даже трогать не стали, побрезговав. Сухие, жилистые, у некоторых зубы под клыки заточены, жуть.
Зализав раны, двинули дальше. В связи с ночной бомбардировкой пришлось изменить маршрут, чтобы не наткнуться на растревоженных оргалидов. Что там за обстановка, одному Богу известно. Да и зачем британцы это делают, с уверенностью не может сказать никто.
Теперь мы двинули по направлению севернее Александрии, что по расчётам увеличит наш путь до Миссисипи на несколько дней. Принцесса, посовещавшись с командирами, решила так перестраховаться.
На ней лица не было.
Шли до самого вечера без остановки по узким тропам меж рощ и по высохшим полям, сторонясь разрушенных поселений, но пристально наблюдая за ними. Снова ощетинившиеся, как в первый день высадки.
Я по флангу колонну прикрываю, шагаю на мехе по кустам и кочкам. Пытаюсь понять, как мне удалось индейцев в лесу с помощью машины вычислять. Наших же на радаре не показывает. И силуэтов тех, кого не вижу. Скажем, за телегой идущих казаков не показывает мне, как тех же индейцев за деревьями и кустами.
Чувствую, что Медведь мне подсобил утром в погоне, мысли мои верно поняв. Потому что я жаждал выловить гадов.
Захотелось разобраться в этих возможностях, дабы предотвратить похожую беду.
Стал концентрироваться на бойцах через линзу. Злости нагнал, и вышло! Те же силуэты, линии с упреждением при ходьбе! На радаре возникли точки голубого цвета. Получается, светлее обозначений индейцев. С чем связано? Не знаю. Посчитал, что со степенью моей злости.
Про индейцев подумал, стали синие точки на радаре проявляться по краю! Как раз позади нас. Похоже, по следу идут, собаки плешивые.
Радиус радара двенадцать километров. По самому краю идут, значит, примерно на таком расстоянии и держаться.
Только рот открыл докладывать в эфире. Передумал. Новые возможности раскрывать раньше времени не стоит. А ближе подойдут, разберёмся. На линзу сошлюсь и чутьё.
Меня другое волновать стало. Что если мысленно можно прочее перенастроить в Медведе? А в остальных мехарах?
Зачем Мастеру так нужен был Медведь? Да потому что его он не настраивал самолично. Не ограничивал в возможностях. Но, вероятно, очень хотел. А зачем? Чтобы пилот неподконтрольного меха не узнал лишнего? Или просто чтобы не нарушал баланс?
Баланс. Впервые в голову пришло, что Мастеру может быть выгодно это вечное противостояние. И вот ещё.
Что значит «гибрид», коим кличут моего мехара? И Мастер, и Фиолетовый. Созданное из разного?
А теперь главный вопрос, который я раньше упускал. Раз и оргалид, и Мастер знают верное название, они точно связаны. Двести, чёрт побери, процентов.
Следовательно, Мастер мог тоже прибыть с метеоритом, иначе объяснить его знания нельзя. С метеоритом прибыл и Фёдор. Надо уже признать очевидное. С той частью в сибирской тайге, до которой отправлялся мой дед. Приёмный дед.
И вот который раз сознание отторгает самый болезненный вопрос.
А я? Может, они тоже меня там нашли? Вот только я бы сейчас был пожилой. Сорок три года прошло. А мне заявляла Небесная, что меня усыновили в трёхлетнем возрасте уже при ней. Не сходится.
Но Мастер, Фёдор и оргалиды точно между собой связаны чем–то большим, чем просто желанием противостоять.
Фёдора ещё называли «Надзиратель», опять же обе стороны. А я сначала и не понял, но вывод был сделан Фиолетовым, когда тот Медведя увидел на Хоккайдо. Мастер же вывод о «выжившем Надзирателе» сделал по кольцу.
И что же ты дед надзирал? Эх, Фёдор, Фёдор.
Кругом одни лжецы.
И мне пора прекращать верить всем на слово. Мало мне Зотова и Татищева? Первый прокололся сам. Или так разыграли.
Теперь вот тащат меня к главной части Метеорита, не считаясь с потерями. Слишком уж рьяно принцесса осекает меня во время атак, хотя видела, как я дрался на Русском. Из–за наших отношений дорожит мной? Или потому что Медведя терять нельзя.
А что если Медведь и есть ключ ко всему? Мастер мог увлечься своими настройками в мехарах, лишив их важного. Когда опомнился, всё позабыл. Исключать такого нельзя.
Вы же Анастасия Николаева слепо следуете приказам этого странного человека, легко решая судьбы бойцов экспедиции. Как я могу вам доверять, если вы одержимы высшей целью, которую возможно не понимаете? Но за которую легко пожертвуете и мной, когда буду уже не нужен…
Солнце клонится к закату, темнеет. Леса вокруг всё больше, дороги не разобрать. Плетёмся через кустарник, то кочки, то ухабы. Капкан старый нашли, благо сам рассыпался, когда сработал на сапоге бойца.
Подошли к большому озеру, километра два шириной. Но уже не доходя обнаружили там мелкие гнёзда оргалидов.
Отряд затаился в роще, полкилометра не доходя, пока Олег с Ильёй на мехах разведывали с воздуха. Оказалось, что и эти гнёзда заброшены, причём давно. Осталась гряда из двухметровых айсбергов длинной не более ста метров на противоположном берегу.
Стали спускаться к воде. С этой стороны всё в зелёной рясе, непроглядно. Но чуть в стороне несколько поплавков заметил! Неужели сети на рыбу стоят⁈
Нашли два особняка на берегу вполне целых, но дворы все разрушены, доски какие возможно растасканы. Ближайший дом проверили сразу и заключили, что оттуда спешно уходили люди. Бойцы ощетинились и заняли круговую оборону, потому что вокруг чёртов лес. И, как назло, очень густой, да к вечеру тёмный.
Сидя в кабине, спохватился и сосредоточился на радаре.
Вспомнил об индейцах. Но те, кто шли за нами, вскоре отстали и исчезли с радара ещё несколько часов назад. Попытался представить всех прочих людей, каких бы желал обнаружить. Поначалу вылезли все свои, судя по оттенку точек.
Уже спокойнее, никого под шумок не схватят и не уволокут. Я увижу.
Гипнотизировал радар минут десять, не исключая и появление оргалидов, которые могли затаиться в воде. Хотя она и пресная.
И вот на призрачной области радара перед глазами стали проявляться точки нового оттенка синего!! Сразу с нескольких сторон от нас. Понемногу рядом, метрах в ста–ста сорока, судя по шкале. И дальше отряды, обосновавшиеся локально. А на севере вообще целое скопление из нескольких сотен.
Несмотря на относительно хаотичное движение неизвестных, всё же стало ясно, что эти не нападают, а скорее затаились и даже удаляются. Те, кто ближе, разведывают. Возможно, местные уже поняли, что над ними мехи летают. Гудят, как паровозы.
Колчак сидит с командирами на брёвнышках метрах в двадцати от моей позиции и покуривает спокойно, гипнотизируя на земле найденную удочку. Рядом казак кепку серую напялил, что в доме нашли.
Понимаю, что время на секунды. Кабину раскрыл и подозвал его. Ротный вскочил, как ошпаренный, чуя моё беспокойство.
— По направлению на одиннадцать тридцать трое чужаков, метров восемьдесят от наших позиций. Залегли. Не уверен, что индейцы, — говорю ему со всей серьёзностью и у Колчака лицо вытягивается.
— Вот и я думаю, конфедераты здесь до сих пор лазят, — выдаёт, прищурив глаз и своим знаки подаёт. — Будем пробовать брать?
— Насть? Обнаружили чужаков, наблюдают за нами, — докладываю в эфир.
— Индейцы? — Отзывается быстро и беспокойно.
— Пока не понятно, — отвечаю. — Колчак предлагает повязать и допросить.
— Хорошо…
Церемониться не стали. Бойцы с автоматами по флангам ринулись обходить. А я, чуть погодя, пошёл на мехаре напрямик, ломая ветки и создавая добротный такой шум. Вскоре боевая линза показала розово–красные силуэты людей, которые притворились, похоже, трупами.
И лежали до тех пор, пока я уже над ними не навис.
Вероятно, до последнего думали, что пройду мимо.
Я же, затаив дыхание, надеялся, что это не индейцы–каннибалы. Увидев грязные, серые мундиры, выдохнул с облегчением. Действительно, конфедераты. А ведь больше сорока лет прошло. Видимо, когда пришла напасть, выжили в основном военные. И их дети, которым досталась по наследству форма. Иначе как объяснить, что все трое — это молодые парни.
Огнестрельного оружия у них нет, ножи, у одного шпага до кучи.
Ахнули, когда прожектор врубил прямо на них. Шарахнулись в кусты и рванули со всех ног. А наши уже их встречают с распростёртыми объятиями. Никто оружия достать так и не смог. И хорошо.
Второй отряд местных лазутчиков стал удаляться спешно к ближайшей большой группе, судя по радару. Их явно спугнул шум. Но мы пока решили отвлечься на «улов».
Связанных пленников посадили на площадке у берега. Костёр разожгли, чтобы видеть их лица. Подтянулась принцесса, удосужившись вылезти из мехара.
Зотов прикрывает на мехе с револьверами, прожектора долбят сквозь деревья метров на сорок. Я рядом стою, с другой стороны. Пушку свою взял наизготовку, чтоб любую тварь в упор пробить к чёртовой бабушке.
Поглядываю на лазутчиков. Двое совсем мальчишки лет по пятнадцать–шестнадцать, третий постарше — лет двадцати на вид. Не сильно–то и чумазые, я бы сказал, ухоженные. Лицо у старшего с недельной щетиной, не более. Форма потёртая до дыр, но видны следы заплаток. Грязной одеждой или потом от них не воняет.
Скорее мы здесь выглядим, как дикари. Небритые, немытые, форма засаленная.
Мы их изучаем, а они с ошалелыми глазами нас.
— Нот бритиш, — шепнул один другому, не сводя с Насти глаз.
— Зей хев элот виз айрон армор, — ответил ему негромко старший. — Зе монстер вил кам. Хеллоу? Ду ю…
Подскочил было наш разведчик, свободно говорящий на английском. Но вмешалась принцесса. И начала шпарить, как на родном. У меня чуть уши не завяли.
Вероятно, понимая, что большая часть соратников ничего не понимают, наш разведчик стал переводить попутно для всех.
— Сколько вас? — Первое, что спросила принцесса.
— Только мы, — соврал старший.
— Вы питаетесь людьми?
— Нет.
— Откуда вы знаете о железной броне?
Здесь задумались. Принцесса нависла над старшим угрожающе.
— Если не будете сотрудничать, мы вас утопим в этом озере, — добавила она, и парни затряслись.
— Обладательница железной брони не может так говорить, — выдал старший с вызовом.
— Почему это?
— Вы убиваете чудовищ и спасаете людей. Это ваше предназначение.
— Вас уже спасали? Сколько вы видели таких? — Спрашивает принцесса, кивая на мой мехар.
— Двух, — ответил старший без промедления.
— Где в последний раз?
— На Севере, они… — замялся переводчик. — Погибли.
Принцесса попыталась скрыть негодование. Но ноздри у неё раздулись.
— Как? — Поинтересовалась всё же спокойно.
— Большое чудовище, — перевёл нам разведчик.
— Насколько большое? Какого цвета шкура?
— Как гора, чёрная, — выпалили.
— Вы лжёте.
— Нет. Я видел лично.
Чёрный оргалид размером с гору⁈ Полный бред! Если бы было нечто подобное, стало бы оно отсиживаться на разорённом материке, когда собратья гибнут в Тихом океане? Либо нас хотят запугать, чтобы бежали прочь, либо…
Вскоре не только я заметил, что все трое с дуринкой. Будто наркотики приняли, зрачки расширенные.
Несут полную ахинею.
— Дрожь земли, — добавил молодой. Когда разведчик перевёл, присутствующие казаки разразились хохотом.
— Не поняла? Поясни, — принцессу эта беседа явно стала раздражать.
— Вы же прибыли с южного моря, — вмешался пленник, который постарше. — Откуда вы приплыли?
— Ты не в том положении, чтобы задавать вопросы, — ответила Небесная жёстко.
— Если вы и дальше пойдёте в своём направлении, — продолжил мысль парень. — Вы ощутите дрожь земли. Поэтому лучше возвращайтесь туда, откуда пришли. Нам не нужно ваше спасение.
— Что вы знаете о британцах? — Продолжился допрос.
— Они разбудили гору, — ответил парень уже с оскалом. — И теперь она не успокаивается и гонит всех с севера сюда. На нашу землю, к нашему озеру и нашей рыбе.
— Всех это кого?
— Другие племена. Поэтому мы готовимся к войне. Но к тихой войне, чтобы монстры не услышали.
Вскоре пошли какие–то сумасшедшие речи о том, что весь мир вокруг уже мёртв, а у них здесь последнее пристанище. Переводчик наш замялся. Колчак махнул рукой, мол, хватит переводить.
Допрос принцессы продлился ещё на полчаса.
За это время я заметил значительные изменения на радаре.
— Нас окружают, — выдал я, обескураживая окружающих.
— Откуда ты знаешь? — Удивилась принцесса.
— Илья ничего не докладывает, — раздалось от Зотова. — Тишь да гладь.
— Человек триста, вероятно товарищи этих троих, — продолжаю уверенно. — С севера и юга по берегу крадутся и заходят с леса. У нас минут пять, объявляйте полную боевую готовность.
— Я бы его послушал, товарищ генерал, — поддержал меня Колчак. — Лазутчиков Андрей указал верно, хотя мои постовые прощёлкали.
— Хорошо, командуйте, — отмахнулась Небесная и неторопливо пошла к своему мехару с гербом Российской империи, на который уставились все трое пленников с шарами навыкате.
Пока Колчак раздаёт указания, наблюдаю на радаре новые сюрпризы!
С севера появляются множественные людские цели. Да их сотни, если не тысячи!! От точек рябит.
Гром по небу разливается надрывно, гул приближается по воздуху!! Кроны трещат! Взрывы раздаются сразу с нескольких сторон. Люди кричат поражённые!
Мелкая дробь со свистом прошивает ветви и кустарники, врезаясь в плоть.
Влетает рядом с нами! Разрывается снаряд, выстреливая поражающие элементы. Выскакиваю вперёд, закрывая собой бойцов и пленников. Шрапнель барабанит, словно град, около трёх секунд.
— И это по–вашему «тихая война»⁈ — Кричу из кабины, наблюдая, как озаряется ночное небо.
— Зис из нот ауа дуинг! — Раздаётся от одного из молодых. — Итс Янки!
Второй молодой кашляет, землёй его окатило. А вот старший в луже крови лежит боком, уже не дышит. Нескольким казакам поблизости тоже досталось!
Твою дивизию…
Мы, похоже, нарвались на чёртову армию!!
Взмываю в воздух, оставив орудие туляка, оно сейчас будет только мешать. Попутно анализирую ситуацию.
Люди, которые были здесь изначально, уже не наступают на нас, они разбегаются кто куда. Скорее всего, мы попали под раздачу случайно. Какая–то армия решила отвоевать у конфедератов рыбное озеро.
— Костя, наземный периметр на тебе! — Раздаёт задачи принцесса на лету. — Олег, Андрей! Северное направление! Уничтожить артиллерию! Илья, воздух смотри!
— Почему такая точная наводка⁈ — Кричит Зотов. — Наших посекло не хило.
— Нечего было прожекторами светить! — Раздалась от Олега претензия.
— Да? А кто светил⁈ — Возмутился Зотов.
— Кто светил, тот знает, — выпалил Румянцев, намекая на меня.
— Замолчали все! Как бабы базарные! — Выругалась принцесса.
Действительно. Лучше не болтать, а заняться делом.
Взмываю высоко и устремляюсь на север. Попутно наблюдаю новым зрением меха, как залегли наши десантники за крупными деревьями и в овражках.
С севера лес заканчивается быстро и начинается луг с подъёмом на пригорок, где вспышками выстрелов выдают себя с потрохами артиллерийские батареи. И это единственный способ быстро обнаружить цели Олегу, но только не мне.
Боевая линза показывает красно–розовые силуэты людей прямо в темноте, по которой они движутся нестройными коробками и шеренгами с оружием в руках. Никто не использует освещение, все топают во мраке, даже когда их планы так очевидны.
Целое наступление организовали под прикрытием артиллерии. И не только на озеро, но и восточнее. Фронт километров на пять уходит на восток. Батарей артиллерийских не счесть. Вижу, как часть пушек заряжают суетливо через дула, другие обычным способом.
Очень похоже на прорыв к берегу, нежели на захват каких–то территорий здесь.
Олег рвётся вперёд меня и с ходу начинает громить позиции, не щадя никого и сея в округе панику. Я и сам стремлюсь, как можно скорее покончить с пушками, ибо лишний залп — это жертвы среди наших.
Врываюсь на пригорок, с которого и лупят по озеру. Ломаю и расшвыриваю пушки, достаётся и людям, хотя стараюсь избежать лишних жертв. Солдаты в синих мундирах северян. Те самые янки.
Наше появление из мрака для противника становится крайней неожиданностью, ведь шум боя с выстрелами артиллерии легко заглушает рокот движков.
Уничтожив одну батарею, стремлюсь к соседней в противоположную сторону от Олега. Слишком большая скорость, едва успеваю замедлиться, врезаясь прямо в солдат, заряжающих орудия.
Громлю позицию и вижу, что первые коробки уже скрылись под кронами деревьев! Метаюсь, как муха по стеклу, изничтожая поганые пушки и обращая людей в бегство. Но это до поры до времени! Вскоре по мне открывают огонь из мушкетов!! Прямо целыми линиями, выстроившись, стреляют залпом по машине, едва цепляя её на большой скорости.
Площадь наступления слишком большая, а солдат тысячи. Наша с Олегом возня мешает лишь локально. И кажется, что люди не сильно–то нас и боятся.
А все потому, что в темноте издали не видно, с кем имеют дело.
Донеслись первые автоматические очереди из леса! А за ними и стрекот множества МГ! Твою дивизию! Они добрались до наших позиций намного быстрее, чем гвардейцы ожидали! Захлопали барабанные орудия Зотова.
Ринулся на поле по пригорку и ворвался в толпу бегущих в лес янки. И это хоть как–то сбило их темп наступления! Солдаты разлетаются, как пушинки. И попадают под клинки, которые мне прятать не получается, потому что они идут вслед за руками.
Начинается месиво, которого я до последнего избегал.
— Огонь с юга! — Докладывает Илья.
— Что⁈ Дирижабли! — Объявляет принцесса, которая тоже летает по округе, прикрывая воздух.
Вижу и я, как вспышками стало озаряться небо. Грудь проморозило в первый миг, ибо подумал, что огонь по нашим! Но нет! Взрывы мощные на поле наступления не оставили сомнений.
Воздушные суда лупят по янки!!
А этим хоть бы что! Огибая озеро восточнее, армия их двигается дальше, забуксовав лишь в районе озера, где обороняемся мы! Там ещё табуны кавалерии понеслись, прорываясь всё дальше. Мы, по сути, на пути края их правого фланга, только и всего.
— Илья, Олег, Андрей! Снижаемся! — Командует Небесная, когда я проношусь вдоль кромки леса, срубая очередную волну солдат янки.
— Что такое, Насть? — Спрашивает Зотов с какой–то ноткой иронии.
— Отступаем на запад! Мехов в воздухе не светить! — Слышу очередную команду. — Янки с британцами, похоже, воюют. И нам не следует выдавать себя.
— Мы уже! — Возмутился Олег. — Да они, как белены объелись, ничего не боятся.
— Да что им наши мехи, они среди оргалидов несколько поколений живут, — выдал Илья, снижаясь к кронам.
— Не важно! Уходим! Кость, Колчаку передай команду на организованное отступление! Огонь минимизировать!!
— Есть!!
Наша рота двинула в западном направлении под прикрытием Зотова, Ильи и самой Небесной. К счастью, артиллерия уже здесь не долбит. И не только потому, что большую часть на фланге мы изничтожили. Огонь перенесён значительно дальше.
Сюрпризом для нас не стало, что местные конфедераты плетутся, уматывая впереди нас. Скорее они послужили препятствием, потому как очень медленно идут, словно крадутся.
Стали их нагонять, уступая фронт дерущимся. Несмотря на нанесённое мной и Олегом поражение на фланге, наступление продолжилось и здесь. Янки идут целыми нескончаемыми батальонами, будто к этой грандиозной битве готовились давно и поставили на карту всё.
Похоже, недавние взрывы в районе Александрии тоже связаны с этой войной. Которую все стороны почему–то начинают именно в ночи.
Вырвавшись вперёд, настигаю основную колонну конфедератов, плетущихся в лесу. И теперь понимаю, почему они двигаются еле–еле. У них обозов только штук двадцать, которые не лошадями, а ослами запряжены. Их ещё и тянут за уздцы, те в ответ упираются.
Мы бы прошли стороной, но дорога здесь одна. Не по буреломам же продираться в ночи со своими телегами.
Конфедераты, кто в форме, кто абы как. Но с мушкетами выходит на меня целый взвод бесстрашно, прикрывая своих. Собрался уже громить телеги. А на них дети сидят с мамками в обнимку.
Вот же чёрт!
— Тут дети! — Так и докладываю Небесной.
— Господи, ты Боже мой, — ахнула принцесса. — Колчак вот–вот им в затылок начнёт дышать, будет резня.
— Нам чтоб выйти из заварухи и затаиться метров двести пройти ещё надо, хвост занеся, — говорит Зотов с беспокойством. — Там и кавалерия уже слышна, прямо через лес шуруют, как полоумные. Они, похоже, всех чужаков хотят настичь.
— Просто думают, что мы тоже британцы, — предположил Олег.
— Я попробую договориться, — выдаю, замирая перед взводом.
Надежда теплится, ибо никто из них не выстрелил. Хотя в полумраке меня уже видно под светом нескольких факелов.
— Тогда повторяй за мной! — Согласилась принцесса. — Надеюсь, поймут твою речь.
Только я начал кричать на их языке из кабины, мол, дайте пройти и никто не пострадает, конфедераты дали залп!
Забарабанило по меху, пули отлетели от брони, как от стенки горох.
— Что у тебя там! — Закричала принцесса. — Они что стреляют⁈
— Всё, выдали себя, — ахнул Зотов. — Берите южнее! Не будем мы с ними бодаться.
— Идиоты!! — Выругалась Небесная. — Уходим южнее!
Рота двинулась по дебрям, я отступил по земле к своим.
Начали деревья ломать на пути, чтобы наши повозки проехали. Чёрт бы с ней с провизией, боекомплектом да нашими тульскими примочками к мехам. На телегах раненные! И старые, и новые.
Бойцы тащат товарищей и на носилках из подручных средств.
Чёртова шрапнель посекла дюжину наших в первый залп. К счастью, обошлось без жертв, но есть несколько тяжелораненных.
Двести метров заветные продирались часа полтора. Гвардейцы на стволах чуть все клинки не растеряли. И броню о дебри не стесали. Миновав тяжёлый участок, встали и затаились. Даже лошадей пришлось стреножить. Бойцы залегли. Я же встал между нами и конфедератами, что движутся метрах в ста севернее, чтобы не допустить столкновения.
Смотрю через новый режим, затаив дыхание. Ещё и наблюдаю на радаре движение масс с востока. Слышно, как бахает в воздухе с дирижаблей, и доносятся мощные взрывы, которые перенеслись уже южнее.
Часа через два бой сместился ещё больше на юг. А к утру всё стихло.
Рассвет мы встретили под кронами среди плотных зарослей, и сразу же подивились, как вообще сюда забрались.
К этому времени на радаре в радиусе двенадцати километров ещё наблюдались синие точки людей. И самая главная наша проблема — толпа конфедератов, которая продвинулась за ночь лишь на несколько километров и встала.
Быстро посовещавшись, мы двинули на север. Пришлось рассказать принцессе о новых функциях Медведя, только тогда согласилась с моими доводами. Но успела спросить с претензией:
— И как давно ты открыл для себя это⁇
— С атаки индейцев, — ответил честно в эфир. И возрадовался, что не вижу сейчас её лица.
Принцесса ничего не сказала на это. А Олег выдал:
— Хороший у тебя мехар, Сабуров. Так держать.
Благодаря новым свойствам Медведя нам удалось проскочить между конфедератами и янки. Последние были замечены восточнее, двигались на юг колоннами. Похоже, сумели выбить британцев, судя по всему. Интересно, их мушкеты добивали до дирижаблей? У некоторых солдат я видел и нарезные винтовки, о каких туляк говорил ещё на базе подготовки.
Даже если янки одержали победу здесь, у морского берега им будет несладко. Там их поджидает британский броненосный флот с корабельной артиллерией пострашнее.
Сложилось ощущение, что люди не просто так воюют только ночью. Хотя судить пришлось лишь по двум эпизодам. Похоже, у меня чутьё. А что если ночью оргалиды слепы, а утром только начинают неспешно пробуждаться?
Озвучил своё предположение, когда стали выходить из леса.
— Интересная версия, — ответила принцесса. — Я на своём веку не помню, чтобы оргалиды нападали ночью. Но об этом нет никакой документальной информации.
— Надо принять к сведению, — раздалось от майора, замыкающего на мехаре колонну. — Шум стоял ночью такой, что все твари на уши бы встали. А радар пустой был. Может, здесь у них такие, особые оргалиды?
— Соглашусь, — поддержал Илья и усмехнулся. — Очень особенные.
— Жаль, что мы оставили уцелевшего пленного, — выдал Олег. — Может, он бы ответил на возникшие вопросы.
— А он и ответил про чёрного оргалида величиной с гору. Как тебе такое? — Посмеялась Небесная и дальше строго: — но не будем списывать со счетов, что есть некая тварь, настигнувшая двух мехов.
— Да, стоит намотать на ус, — произнёс на выдохе Зотов и дальше с досадой. — Жаль. Бойцов у нас потрепало сильно. Вдобавок, боекомплекта сорок процентов расстреляли. А мы ещё даже трети пути не прошли до Мемфиса.
— Так, а что они палят так расточительно по каким–то людям? По обойме в человека, — Заворчала принцесса.
— Да по какой обойме, — фыркнул Зотов.
— Сама видела, как со страха по чём зря. Только магазины отлетают. Я уже сказала Колчаку, чтоб экономить начали. У тебя самого сколько снарядов осталось? Ты случаем в мою порцию 76–миллиметровых не залез?
— Не переживай, Насть.
— На оргалидов такое, я ж сказала!
— У нас тридцать шесть 120–миллиметровых снаряда, тебе мало?
— Пол телеги заняли, — заворчал теперь Олег. — Так–то уже обидно будет, если Чёрного не найдём.
— Сплюнь! — Взвыла принцесса.
Во второй половине дня вышли на дорогу, где сразу наткнулись на разбитую колонну конфедератов, судя по оставленным кепкам и двум мёртвым ослам. Много следов крови, шесть разбитых повозок. Но ни одного трупа.
По найденным и уже знакомым стрелам стало ясно, кто эту группу настиг.
— Что скажешь, Андрей? — Поинтересовалась Небесная деловито.
— На восемь часов, в трёх километрах индейский лагерь, — предположил по скоплению на радаре. — Или они просто сделали привал. Человек четыреста.
— Твою ж налево, — выругался Зотов.
Илья присвистнул.
— Связываться не будем, — заключила принцесса на выдохе.
Я уже попривык, что на радаре мелькают точки, обозначающие людей. То ближе, то дальше. Легко вычислил наблюдателей, когда стали выходить из леса. Несколько человек, завидев нас, драпанули на юго–запад. А третий остался наблюдать метрах в сорока от нашего маршрута, засев в заранее подготовленной яме с маскировочным настилом.
На прицел он был взят. Ему оставалось только дёрнуться в нашу сторону, но гаду повезло, повода не дал мне.
Взяв годные детали у конфедератов для своих телег, двинули дальше. Чем севернее, тем меньше на радаре людей. Снова начались леса да овраги. К ночи вышли к обширному кукурузному полю, уже изрядно высохшему и пожелтевшему. Но бойцы всё равно бросились искать початки, об которые в итоге только зубы можно было сломать.
На поле и разбили лагерь, организовав охраняемый периметр.
Весь день я глаз не сомкнул, пребывая в кабине меха и следя за радаром. И теперь пришлось нести службу какое–то время.
Люди вымотались настолько, что завалились буквально там, где и остановились. Я уже не говорю о не подготовленных моряках и помощнике туляка, который стёр ноги в кровь и уже вторые сутки ехал в телеге.
Ночь выдалась спокойной. К трём утра со смены Зотова я выполз из кабины и вырубился мёртвым сном. В мехаре я уснуть всё равно бы не смог. А на земле и одеяле, как на самой мягкой царской перине вышло.
Утром пробудился с острым чувством тревоги, вцепившись в револьвер. Будивший меня казак, даже шарахнулся в сторону, когда я подорвался.
Бойцы рассказали, что на юге небо периодически светлело от вспышек. Для нас это ничего хорошего не предвещало. Потому что в Хьюстоне у нас корабль стоит. Армии янки ничего не стоит западнее пойти, а аэропланам–разведчикам Британии «Жемчужину» с воздуха увидеть.
Почему Небесная не догадалась переносной телеграф затребовать у туляков остаётся загадкой. Было бы неплохо.
Хотя поклажу с раненными тащить всё труднее. К полудню новости не утешительные, троих с телеги ещё и залихорадило.
На очередном привале собрались на совещание с командирами за густыми колючками, подальше от бойцов. Стали шёпотом проблему обсуждать, которую и обозначила Небесная:
— Мы катастрофически отстаём от графика.
— Третья часть личного состава раненные, а лошади, что тащат телеги с ними, скоро подохнут, — отрапортовал Колчак взвинчено.
— Кто знал, что здесь столько дикарей, — выдавил Олег.
— И британцев, — добавил Илья. — Это ж они спровоцировали и подняли «в ружьё» целую армию. Вот почему они у Нового Орлеана закрепляются, готовясь к затяжной войне. Янки их прогнать хотят.
— Мы ушли от темы, — напомнила Небесная, поглядывая на меня слишком уж настороженно.
— Нам следует разделиться, — произнёс Зотов жёстко. Этот вообще взгляда не поднимает.
— Иначе никак, — согласилась принцесса. Похоже, они с майором уже это обсудили.
— Разделиться в вашем понятии — это оставить всех раненных и заболевших? — Уточнил Колчак с нажимом.
Начались тихие, но яростные споры, где даже я высказал своё мнение в пользу людей. Ведь оставить беспомощных — это бросить их на верную смерть. Выслушав все мнения, Настя попросила тишины и озвучила хладнокровный вердикт.
Ещё два дня мы будем продвигаться на север вместе в поисках хорошего укрытия. А затем с пятью мехарами возьмём тридцать самых боеспособных десантников и двинемся налегке без всяких телег, распределив поклажу между бойцами и меха–гвардейцами…
Сняли лагерь и двинули по пересечённой местности угрюмо. День по скудным лесам и полям. Ночь пережили без единого выстрела и всяких нападков, отправились дальше.
К полудню пришлось идти под палящим солнцем в горку, за которой надеялись выйти к реке, обозначенной на карте. Но Колчак что–то перепутал, вместо чистой воды нас встретило целое болото, которому не видно конца.
Надо признать, место живописное. И судя по радару, практически безлюдное. На западе редкие точки, ничего серьёзного.
— Вот и приплыли, — раздалось на выдохе от Зотова, вставшего на пригорок одним из первых на своём мехаре.
И, тем не менее, проглядывались тропки и зелёные островки, высокие, основательные деревья со свисающими вертикально вниз ветвями, словно украшениями.
Под лучами солнца блики добавляли зрелищу сказочности.
И немного отвлекли от враждебного настроя. А затем вдруг всё изменилось, когда внизу заметили серого аллигатора, который тут же со всплеском рванул в воду. За ним потянулись его собраться, выдавая себя!
— Мдаааа, — протянул Колчак. — Вот поэтому здесь ни янки, ни конфедераты, ни людоеды, чёрт бы их побрал, не лазят. Просто отличное укрытие.
Зазвучали лёгкие шлепки и ругань. На бойцов набросились голодные комары.
Не успели толком отбиться по воде пошли разводы, задрожала земля. Похоже, аллигаторы не нас испугались! Птицы с деревьев сорвались целой стаей в нескольких сотнях метров от нас и рванули прочь.
Затаив дыхание ждём, когда вылезет тварь. Бойцы со стонами укладываются на землю под торжествующим комариным писком, чтобы принять бой. Звучат щелчки затворов. Мы в свою очередь поднимаем наш крупный калибр, который теперь таскаем и с которым неразлучны.
Несколько новых толчков, похожих на сейсмическую активность, немного обнадёжили. Тем временем комаров налетело ещё больше.
— Отбой, это землетрясенье, — заявила принцесса с облегчением в эфире, кивая на горы с северо–востока.
На горную гряду смотрю вслед за ней и я через свою 16–кратную линзу. И сердце моё, ухая, обваливается.
За дымкой меж сопок что–то тёмное мелькнуло и скрылось.
Нечто очень большое, с шипами на хребтине.
И мне, чёрт возьми, не показалось!
А этим хоть кол на голове теши, никто ничего не увидел. Потому что у десантников идёт битва с комарами и вскоре началась у гвардейцев с аллигаторами.
США. Район Растона, штат Луизиана. На 160 км севернее Александрии.
16 июля 1906 года по старому календарю. Вторник.
Две недели спустя!
Более мобильным отрядом за эти дни мы очень глубоко продвинулись во вражескую территорию, миновав все возможные неприятные встречи не без помощи углубленной навигации Медведя. Иногда мы двигаемся даже ночами, привалы минимальны, время на одном месте сокращено.
Бойцы выдыхаются. Помощник туляка, которого мы тоже взяли с собой вообще еле ноги волочит, хотя идёт налегке. Но Небесная не щадит никого. Будто спешит к определённому времени. Или опасается, что британцы опередят нас.
Земля дрожит всё чаще. И днём, и ночью. Но мои соратники списывают это на стихию. А я не перестаю пытаться высмотреть гиганта за туманом, когда чувствую трепет почвы под ногами. И мог бы, но мы больше не летаем, дабы не выдавать себя. Шагаем металлическими ногами исполинов с пехотой вровень, стараясь не шуметь.
Но это плохо выходит, вся живность разбегается и разлетается. Даже змеи спешно уползают в кусты с нашего пути. И я знаю почему.
Они чествуют эрений. Они чувствуют сердца оргалидов, хищников этого континента.
До Мемфиса осталось 370 километров. Цель близка.
Большая часть личного состава осталась ждать нас в хорошем укрытии среди болот, где нашлась и рыба, и чистая ключевая вода. Тем утешает себя каждый командир, отправившийся дальше с принцессой. Думаю, любой из нас мысленно попрощался со своими братцами.
Всё пошло не по плану практически с самого начала.
Мы сильно отклонились от первоначально запланированного маршрута ввиду новых обстоятельств, связанных с боевыми действиями. И теперь уже не собираемся идти к реке Миссисипи.
Движемся по насыщенно зелёным рощам вдоль широкой реки, рассчитывая поскорее найти годный брод. Или же чуть выше перенести всех бойцов на противоположный берег. Пока направление верное, нас устраивает и эта более проходимая сторона.
По левое плечо всё ещё видны зловещие горы, и я постоянно смотрю на них, порой натыкаясь на кустарник и мелкие деревья, которые неуклюже валю.
— Снова чёрный почудился? — Поддевает меня в очередной раз Олег.
— Шумел бы поменьше, — бурчит и Зотов, который в последнее время совсем не весел.
— Местных нет, — отвечаю я. — Вообще никого в округе.
И это странно.
Когда мы шли с Хьюстона, они прятались и выжидали. Пусть и держались от нас на расстоянии, но всегда были в зоне досягаемости радара, я в этом более чем уверен. Те самые чёртовы индейцы–каннибалы. А сейчас в радиусе двенадцати километров ни души. Или они очень хорошо научились маскироваться даже от обнаружения неведомых технологий. Не в воде же всё время прячутся? А может уже я потерял концентрацию с этой непрекращающейся трелью.
Живность раскричалась так, что в ушах звенит. У источников воды лес такой густой, что смахивает на джунгли.
После полудня река ступенями пошла. Чем дальше продвигаемся против течения, тем ступени выше. Пришлось в гору тащиться, углубившись немного в лес, а бойцы за сегодня устали. К тому же тащат по очереди ещё и инженера. Меха–гвардейцы тоже вымотались в броне ходить весь день. Я иной раз забываю, как шагать человеческими ногами, когда из кабины вылажу отдохнуть.
Солнце склонилось к закату, и стал доноситься шум водопада, постепенно заглушая щебетания птиц. Как оказалось, водопадов несколько. Один в основную реку падает, а второй — прямо в заводь красивую, с водицей такой чистой, что дно неглубокое до мельчайших подробностей можно разглядеть. И рыбу крупную, золотистую, которая косяками здесь ходит, совершенно не шуганная.
Водоём небольшой в дугу заворачивается и дальше в речку впадает, сам кустарником с цветами розовыми и голубыми обрамлён, деревья густыми кронами нависают, закрывая его от солнца практически полностью. Есть следы прежней цивилизации в виде поломанных деревянных ступеней и уже проросших насквозь настилов. Клинья из металла в скале высотой метров семь торчат, говоря нам о том, что здесь был подъём и наверх.
С этой скалы вода и падает, закрывая, похоже, пещеру.
Как раз туда отделение десантников ринулось в первую очередь, скинув поклажу, пока Колчак выставляет бойцов по периметру, а Илья поднимается с помощью турбин на водопад, исключая засаду сверху.
Затаив дыхание, мы ждём снаружи. В пещеру меху не пролезть.
Когда из пещеры доносится первая автоматная очередь спустя буквально минуты, туда врывается второе отделение. Зотов врубает прожектора.
Как оказалось, внутри засело два больших чёрных медведя и куча уже подросших медвежат. Постреляли всех с перепуга. И не на пустом месте. Вынесли из пещеры одного подранного бойца. Медведь сорвал броню и полоснул когтями по руке.
— Да как вас угораздило! — Кричит Зотов, переполненный бешенством.
С другой стороны, всё могло бы быть хуже.
Похоже, медведи нас учуяли намного раньше и забились в пещере. Ещё по пути сюда бойцы замечали их следы, и шли более настороженно.
Чуть успокоились. Решили остаться на привал до утра.
Свободные от караула бойцы полезли купаться и рыбу отсекать. Предупреждение, что здесь водятся крокодилы, их не смутило. Даже если водица прозрачная до дна, кустов густых, где твари затаиться могут, слишком много.
Вскоре стало ясно, что мы действительно всех распугали.
Олег встал на дежурство. А я, воспользовавшись отдыхающей сменой, с удовольствием вылез из кабины и завалился прямо на траву без сил. Под шум водопада уснул сладко, не в силах даже мыслить об опасности.
Растолкали на ужин, когда облака потемнели. Запах жаренной рыбы умопомрачительный взбодрил, ибо от консервов и сушёного мяса уже тошнит. В животе мощно заурчало.
Присел с братцами за костёр у бережка, здоровенную рыбину на палке мне подали. На Степана любуюсь и других товарищей. Исхудавшие все, загорелые до черна, и бородатые. На себя совершенно не похожие, как самые настоящие дикари. Которые с мычанием от удовольствия едят пойманную в заводи рыбу. И радуются столь малому, как дети.
— А я верю Андрею, — заявляет один казак, которому индеец ухо откусил в первой стычке.
— Ты про чёрного оргалида, — посмеивается Степан с набитым ртом. — Если такой и есть, пусть британцев топчет.
— Вон опять, слышите? — Говорит ещё один боец загадочно, сидя неподалёку от костра и снаряжая магазин МГ.
Казалось бы это раскаты грома в небе, доносящиеся даже сквозь шум водопада. Но, похоже, снова британцы бомбят. И так каждую ночь. То просто небо краснеет вспышками, то доносится до нас звук.
— Интересно, на сколько их ещё хватит? — Делятся впечатлениями казаки.
— Вопрос не в этом. С кем это они так? — Нагоняю страстей и я.
— С янки, с кем же ещё, — отвечает казак без уха.
— Да ну брось, — говорит Степан. — Небось, оргалидов лупят.
— И того Чёрного, — добавляют не без иронии товарищи, на меня с улыбкой посматривая.
— Да и пусть, нам меньше возни, — бурчит ещё один боец, который броню свою от медвежьей крови оттирает.
Тут же и перебинтованный сидит, кривится периодически.
— Мить, а тебя как угораздило? — Смеются над ним по–доброму.
— Как, как, я первый шёл, — отвечает недовольно. — А он прямо передо мной возник. Вы не больно радуйтесь, братцы. Крокодилы в ночи опомнятся, и полакомиться нагрянут.
— Как раз на запах твоей крови, — говорит Степан. — Мить, я б на твоём месте на дереве сегодня прилёг.
— В пещеру пойду, туда точно не полезут.
— Это если вы все норы там проверили.
— Все щели, братцы, — отвечает раненный. — Костей человеческих целая гора.
Бойцы тяжело вздохнули. Помолчали немного.
Живность ночная трещит, то явно перекрикивая шум воды, то если вслушаться. В воде и всплески немонотонные, под светом нескольких костров видно, что купаются бойцы после смены. Другие портки стирают да сушат. Когда ведь снова такая возможность представится? Немытые по неделе ходим.
— Вот бы самогоночки, — произнёс один у огня мечтательно, нарушая тишину.
— Да под рыбку эту, — добавил Степан. — И не костлявая совсем, деликатес американский.
Поднялся я, борясь с потерей равновесия. Бойцы смотрят на меня с пониманием. Потому что основную часть рейда от Хьюстона я в кабине и провёл. Побольше других гвардейцев уж точно. Иной раз и не чувствуешь, слившись с мехаром воедино. Но потом боль уже ноющая не даёт концентрироваться на деле, а со временем и чётко мыслить.
Поэтому сейчас двинулся по периметру расхаживаться. Не мешало бы и мышцы растянуть, как мне Илья подсказывал.
Чуть впереди на плащ–палатке сразу трое разложилось. Колчак, помощник туляка Сергей и один из командиров отделения. С двумя карабинами нарезными трофейными возятся, туляк помогает разобрать. Ротный сидит поглощённый процессом с папиросой в зубах, от которой теперь воняет невкусно. И всё началось, когда во взводе махорка кончилась, и стали травы всякие замешивать.
Поздоровались кивками. Я дальше пошёл, минуя собравшихся и огибая бережок. Ещё ближе к водопаду и пещере. Метров десять по травянистой земле преодолел, мышцы немного разогрелись. Только к спуску удобному собрался, чтоб умыться хорошенько, но услышав голос принцессы, в кусты повернул.
Соображения у меня возникли. Нам ведь можно бойцов до Мемфиса уже не гнать. Отсюда мы может на мехах рейды совершать спокойно и отдыхать в укрытии. Как раз взвода бойцов хватит, чтоб периметр лагеря охранять. А в случае нападения и держать какое–то время.
— И почему узнаю об этом только сейчас? — Раздаётся от Зотова гневное, и я замираю на полпути.
Майор с Небесной тоже пешие, развалились в полумраке прямо на земле, на расчищенной площадке у своих уложенных мехаров, раздавивших кусты. Поблизости никого не наблюдаю. Похоже, секретничают.
— Телеграмма пришла перед самой высадкой, — отвечает принцесса ещё тише.
И я едва разбираю слова на фоне близкого шума водопада.
— Уверена, что от Мастера?
— Да. Это наш шифр.
— И что теперь?
— Постараемся избежать паники.
— Но это верная смерть, — возмущается Зотов, озираясь.
Приходится пригнуться и затаиться ещё больше!
— У нас нет другого выхода, если мы не пробьёмся к точке, это сделают британцы. И ты видишь, как они стараются.
— Все видят.
— Но никто не понимает, Кость. Никто и близко не осознаёт, чем нам всё это грозит.
— Бойцам и не нужно. Они знали, что это возможный билет в один конец, — отвечает Зотов без всяких нот сожалений.
— Мы не знаем истиной цели британцев, какой путь выбирают они. И если пробьются, как поступят. На кону всё.
От её слов мои руки покрылись мурашками. А сердце задолбило чаще.
— Я понимаю… — слышу Зотова. — А что Мастер?
— Когда он вызвал меня, был сам не свой, — продолжает принцесса с волнением. — И всё рассказал. Знаешь, Кость, я совсем не ожидала таких шокирующих откровений. А ещё узнав всё, не поверила ему. Нашему маэстро, представляешь?
— Ты переменилась с тех пор. Но мне так ничего и не рассказала.
— Нельзя.
— Я понимаю. Но эта телеграмма, так нелогично в сложившейся ситуации… Когда он пропал?
— Как только мы решили с экспедицией, он будто прощался, — отвечает принцесса. — Он никогда не покидал Императорский остров. Но когда исчез, переполошились все. Только тогда и поняла, что всё настолько серьёзно.
— Британцы тоже понимают.
— Ещё бы. Они ведут войну уже месяцы, полномасштабную, на своё полное истощение. Потому что понимают, как важно пробиться туда. Времени нет. Пока наша Империя раскачивается, они действуют. Пока мы ковыряемся во Владивостоке, они прорываются к Точке, чтобы принять решение за всех.
— И он переметнулся к ним, — бросает Зотов неожиданно зло.
— Я думаю, здесь нечто другое.
— Он отдал им Агни, а следом ушёл сам.
Услышал её имя, и сердце задолбило бешено.
— Нам не дано понять его замыслов, Кость. Просто верь в маэстро. Он никогда нас не бросал и не бросит.
— А телеграмма?
— Это лишь нюанс, уточнение задачи.
— В кого ты превратилась, Насть? — Бросил Зотов с горькой усмешкой. — Я перестал узнавать тебя, как только мы взошли на борт «Жемчужины».
Принцесса не ответила. Похоже, разговор закончен. Тихо отступил со смятением в душе. И двинулся к воде, как собирался. Умыться хотел, а полез весь, как будто голова отключилась.
Потому что мысли не здесь. Ни в родных краях, ни на чужбине.
Они где–то выше, будто нависли над всем этим миром. Огромной чёрной плитой, которая всех нас скоро прихлопнет.
Чёрт бы тебя побрал Небесная принцесса, чёрт бы тебя побрал Мастер. Мы все идём на смерть? И как же яростно туда же рвутся британцы.
Познав себя неожиданно мелкой и ничтожной букашкой, я не заметил, как погрузился с головой в прохладную воду.
Безмолвие накрыло, и хаос в голове отступил. Как давно я жаждал чего–то подобного. Успокоиться, потерять связь с внешним миром, переосмыслить. И снова задать себе вопрос.
Что за выбор мы должны сделать?
Кому дано на это право?
Кто щедро сыплет жизнями, чтобы это право получить?
Сильный рывок вверх! Меня поднимают на поверхность, а следом вытаскивают на берег сразу два бойца, среди которых узнаю и запыхавшийся голос Степана:
— Андрей! До смерти нас напугал!
Фыркаю, глаза протираю. Дышу спокойно, приподнимаясь.
— А я и думаю, что он всё не выныривает и не выныривает! — Возмущаются бойцы.
— Дубина!! — Ругают меня.
— Да отстаньте уже, — рычу в ответ. — Просто окунулся, чего всполошились?
А народа целое отделение собралось. В полумраке и принцессу замечаю встревоженную.
— Да ты минут пять не выныривал, — бросает боец с претензией.
Чего⁇ Мне казалось, я пробыл под водой не более минуты. Пребывая в некотором замешательстве, прикусил язык.
Вскоре люди стали расходиться, убедившись, что я вменяем. Кому на смену пора, кому отдыхать, чтобы выйти на пост под утро.
Мне бы тоже не мешало продолжить отдых, потому что предстоит заступать в три утра, сменяя Олега.
Принцесса одна не уходит. Смотрит на меня с укором.
Вероятно, успела уже искупаться за кустиками, похорошела. Даже во мраке видно, как засияли чистотой золотые волосы, скрученные в новые тугие косы.
Присела рядышком.
Только сейчас понимаю, что за весь поход по суше нам так и не удалось побыть вдвоём и поговорить без свидетелей. И вот это время настало.
— И как ты теперь на смену пойдёшь? Мокрый весь, — произнесла себе под нос.
— Я слышал ваш разговор с Зотовым, — говорю прямо, игнорируя бесполезную болтовню. — Рассказывай всё, как есть.
Смотрит на меня встревоженно. Свет от костра доходит слабо, лишь расчерчивая силуэт её очаровательного лица. Но этого достаточно, чтобы понять, как она не хочет говорить об этом.
— Слышал и что–то понял? — Переспрашивает она испытывающе.
— Да, что–то понял, — соглашаюсь язвительно, опуская взгляд к воде. — Ваш Мастер исчез, предположительно переметнулся к британцам и теперь их руками пробует пробиться к метеориту. Потому что думает, на нас положиться уже нельзя. А ты всё равно решилась на экспедицию даже без него.
Молчит какое–то время. Вздыхает.
— Что–то в этом роде, — выдаёт с неким облегчением.
А зря. Вопросов ещё больше. Их настолько много, что тошно. В том числе потому, что ответы принцессы я уже знаю. Если она Зотову не рассказала ничего конкретного, меня и подавно в курс дела не введёт.
Одно лишь не даёт покоя. Не думал, что услышав её имя, так трепетно отреагирую. Время лечит? Почти год прошёл. А я всё не могу смириться, как оказалось.
— Почему вы поступили так со мной и Агнессой? — Спрашиваю, продолжая гипнотизировать потемневшую гладь. — В какой игре я оказался, может, это мне расскажешь?
Вздыхает. Молчит. На меня не смотрит.
— Насть? — Настаиваю на своём, понимая, что в любой момент кто–то может легко нарушить наше уединение. И тогда я останусь без ответа на время или навсегда. Ведь неизвестно, что с нами случится завтра. Вернее, не известно, кто выживет вообще.
— О том, что Агнесса стала акробатом в цирке я узнала от Мастера, когда пошла к нему просить, — начала отвечать Небесная, не смея больше на меня взглянуть. — Планы нашего маэстро на неё были большими, но без её согласия они не могли быть воплощены. Он понял, что вы связаны, и тебя спровоцировали. Ведь она…
— Видит по–другому, — продолжил я мысль принцессы горько. — Тем и воспользовался Мастер, представив меня монстром?
— Да.
— Меня намеренно разозлили. После дуэли я был сам не свой. Оставалось подослать Татищева и вывести меня из равновесия окончательно. Вероятно, принцесса София тоже участвовала в этом цирке. Скорее всего, принц Уильям плясал под дудку Григория Ефимовича, не осознанно.
— Я не знаю всего, Андрей. Лишь то, что Агнесса надеялась увидеть другого тебя.
— Она сделала выбор.
— Никакого выбора она не делала, пойми. Просто ты… единственный, кто держал её в нашей Империи.
— Не верю, я уже был для неё монстром, когда выпил эрений в кольце.
Принцесса вздохнула. Что? Очередную новость мне готовит. Так и вышло.
— Агнесса тоже когда–то гасила эрений полностью, пока не научилась это контролировать, — выдавала Анастасия!
И у меня перехватило дыхание.
— Я не знал… — ничего другого не нашёл сказать.
— В твоём случае она подумала, что ты сделал это намеренно. Но даже после… она простила тебя.
— Теперь она с Уильямом, — выдавил с неожиданной болью в груди.
— Семейная жизнь и дворцовые интриги не для неё. Она боец. Это её удел.
— Ей пожаловали титул княжны, я помню, — продолжаю о своём. — И она стала хорошей партией для Британии. Кто там ей даст воевать? Принцессе британской.
Проговорив это, осознал, наконец, насколько теперь далека от меня Агнесса.
— Что ты хочешь от меня услышать? — Раздалось от Небесной нетерпеливое. — Всё в прошлом. И у нас миссия, важнее которой нет больше ничего на свете. Я хочу, чтобы ты это понял.
— Ты права. К чёрту их, — ответил, стараясь поскорее унять досаду за то, что я сам нарвался на этот неприятный разговор.
Выдохнул. Хватит сопли жевать.
Принцесса накрыла своей ладошкой мою.
— Без твоей помощи нам не справиться, — прошептала чувственно. — Не хочу терять тебя.
— Просто скажи мне, за что я сражаюсь. Потому что сегодня стал сомневаться.
Сжала мою руку сильнее. И внизу живота затаился жар вопреки всем сомнениям. Мы уже давно не занимались этим. Неожиданно понял, что скучаю по Насте. Страстной и нежной. Особенно когда вокруг нас ждёт только смерть.
— Мы боремся за жизни людей, — ответила. — Ценою малого мы сохраним намного большее.
— Всем людям грозит опасность? — Спрашиваю, затаив дыхание.
— Да, всем, — отвечает на выдохе. — Нашей империи, Британии, Европе, всему человечеству. Время работает против нас, если мы не успеем добраться до Точки к определённому времени, то мир погрузится в хаос.
— Мы можем за ночь долететь на мехах до Мемфиса, в чём проблема?
— Мы не прорвёмся с наскока. Без людей никак, поверь мне.
— Мастер сказал?
— Да.
— А британцам он что сказал?
— Андрей, ну хватит. Я должна знать, что могу на тебя положиться.
— Конечно, можешь, — отвечаю серьёзно.
И мне так хочется её обнять. Но я уже слышу приближающиеся шаги. А до этого шум спускающегося с вершины бойца, который запнулся и чуть не покатился по дороге, потому что спешил.
— Анастасия Николаевна, — раздалось от разведчика беспокойное и несколько растерянное, ибо он, похоже, не сумел её разглядеть, лишь предположил. Или ему сказали, что она здесь.
— Говори, — обозначилась принцесса, поднимаясь.
— Мы нашли подбитый мехар.
— О Господи, — ахнула Небесная.
— И с ним что–то не так, — добавил разведчик с придыханием.
Утра ждать не стали. В мехаров лезть тоже не очень хотелось. Поспешили наверх за разведчиком по тропке ненадёжной практически наощупь. Несколько раз подал руку принцессе, которая очень цепко схватилась в ответ. После подъёма пришлось продираться метров сорок через заросли. Но на свет прожекторов мехара Ильи, который как раз встал у подбитого исполина, мы дошли уверенно.
Когда добрались до поверженной машины, рты раскрыли и слова все проглотили тут же. У меня сердце заходило трепетно, а в коленки пришла невесть откуда взявшаяся дрожь.
Мехар явно упал с большой высоты. Переломал крупные деревья и пропахал метров тридцать земли, в которую в итоге вонзился, погрузившись на треть. Несмотря на проросшие местами кусты, можно оценить его основные повреждения. Хотя и не без помощи Ильи, который вырвал уже часть растительности.
Переломанные крылья — это очевидно при таком падении. Одна рука с уцелевшим клинком, вторая вырвана с корнем, одной ноги нет от колена. Кабина со стороны повреждённой ноги и отсутствующей руки вмята, будто машину поперёк челюстью гигантской схватили и попытались перекусить. Просматривается множество крупных борозд на броне, вероятно, от когтей и зубов, а также следы шрапнели, от которой насчитал дюжину дыр.
Так и что не так с мехаром помимо критических повреждений?
Ответ на этот вопрос и не возник, как только его увидели. Эта боевая машина в полтора, а то и два раза крупнее наших! И, похоже, клинок найденный Ильёй в районе Хьюстона, был его. Он сразу показался мне подозрительно крупным. Единственное объяснение было, что он срастил клинки в один, как и я.
Величина меха поражает воображение. И не меньше впечатляет, что металл бордового цвета, как у Медведя моего.
— А разве такие бывают⁈ — Обсуждают крайне эмоционально бойцы, которых собралось излишне много для такого времени суток.
— Вот бы у нашей гвардии были такие…
— Что у вас там? — Раздался голос Зотова через связь из кабины Ильи.
— Мехар, что нас как клопов бы хлопнул, — выпалил Рогачёв. — Девять метров в высоту. Масса вдвое.
— Да ну брось! Сильно повреждён?
— Сердце поражено, похоже.
— Жаль. Пилот что⁇
— Ещё не знаем.
— Судя по сломанным деревьям и прочим следам, — докладывает разведчик, осмотревший уже местность. — Падение было примерно месяц назад.
— Соглашусь, — озвучил и один казак, перетирая на пальцах землю рядом.
— Но кто его так… — шепчутся.
Все удивлены. Только не Настя. В свете прожектора я увидел её лицо. И понял.
Она что–то знает.
Все это поняли, когда она выругалась себе под нос и скомандовала:
— Илья, открывай кабину.
Зотов с Румянцевым на мехарах ощетинились вокруг лагеря, и пока ещё не лицезрели диковинную машину. Но даже не сомневаюсь, что тоже хотели бы поскорее взглянуть на пилота.
Но не так просто оказалось отворить даже раскуроченную крышку. Скрежет стоял на всю округу. Но Илья справился, благодаря выращенным мной кистям. Правда, потерял два пальца на правой руке, которые попросту оторвались от излишних усилий.
Я даже не сомневаюсь, если бы крышка не была деформирована, ничего бы не вышло.
Ещё в процессе я уловил смрад, а затем из раскрытой кабины повалили насекомые да черви всех мастей, вызывая пусть и кратковременный, но острый ужас у меня, да и у всех вокруг.
Внутри были останки на первый взгляд обычного человека, разложившегося до самых костей.
Осмотром тела прямо в кабине занялись разведчики под чутким надзором Небесной, которая сделалась непроницаемой и перестала выказывать на лице омерзение практически сразу.
Когда оторвали гнездо личинок с запястья, людей озарил эрениевый свет.
Похоже, это и интересовало Небесную в первую очередь.
— Не трогайте! — Ахнула она, когда потянулись, и тут же полезла снимать с кости сама, не забыв заранее надеть белую перчатку.
И напомнив мне тем самым гадкий эпизод с Мастером.
Все ожидали, что это будет кольцо. Но это оказался браслет! И частиц эрения в нём явно больше пяти!!
Медного цвета металл блеснул идеально гладкой поверхностью, когда она смахнула с него всю грязь. Заветные частицы были с внутренней стороны, успел насчитать одиннадцать прежде, чем принцесса, словно опомнившись от наваждения, завернула его в тряпочку и убрала себе в карман.
После этого мне стало ещё интереснее, кто же мог быть в кабине.
Когда принцесса отступила, получив своё, всех перестало интересовать тело. Поэтому полез уже я. И отчего–то волнение нахлынуло нешуточное.
Особенно когда сумел рассмотреть его мундир. Точнее клочки, оставшиеся от него. Бардового цвета материал, лишь визуально напоминающий брезент, на ощупь ни на какой не похож. Он будто из металла, но одновременно мягкий. Мелкие ромбики, внутри которых ещё и переливаются грани. Кажется прочным, и следов пробоин от шрапнели нет.
Вероятно, умер не от неё, а при падении с большой высоты.
Странный материал, не дающий мне покоя, крупными лоскутами лежит по всему телу. И нет никаких лохмотьев, говорящих о том, что у пилота было хоть какое–то бельё. Неужели он носил эту жёсткую форму на голое тело?
— Заканчивайте здесь, — раздался отчего–то сварливый голос Небесной уже метрах в десяти. Похоже, она двинула обратно в лагерь. Как и большая часть бойцов.
Мне показалось, она не хочет, чтобы здесь нашли что–то ещё. И это сильнее разожгло моё любопытство.
— Подожди, — спохватился я, когда прожектора погасли и тихо заскрипели механизмы машины Ильи, который собрался уходить.
— Утром посмотришь, тебе не противно копошиться в нём? — Ответил Илья недовольно и потопал прочь, оставляя меня с трупом в полумраке наедине.
Пришлось обходиться светом эрения со своих колец. Под ограниченным фиолетовым светом стало даже проще трогать останки.
Почему принцессе не интересно докопаться до истины? Почему ей нет дела до этого пилота, сумевшего носить под дюжину частиц и управлять такой махиной⁈
Пока ощупываю кости, мысли и о другом. Сумею ли я восстановить такой? Знаю, если поразить мехару «сердце», то есть его реактор, простому пилоту уже не восстановить машину. Так было у Суслова. Но я же сумел.
Пугает лишь то, что с такой массой металла я могу сожрать весь эрений с колец за милую душу. Ведь как Агни контролировать процесс не умею. Всё у меня интуитивно. И это не даёт уверенности в успехе.
Нащупываю что–то в районе тазобедренной кости. Гладкий неожиданно холодный металл. Бляшка ремня⁇
Приподнимаю одну руку, чтоб лучше осветить своим эрением.
Да, просто бляшка. Прямоугольная, чуть овальная, нащупывается большим пальцем какая–то мелкая гравировка. Тяну её, чтобы забрать, но что–то мешает, зацепившись. Нет, не ремень, его вообще не наблюдается. Похоже, тонкие корни проросли, они и тянутся от бляшки, постепенно отрываясь.
Так, стоп! В груди холодеет, когда я вижу, что скелет шевелится!!
Я замер, и всё прекратилось. Почудилось⁈
А где… странный мундир⁈ Куски ромбовидной ткани исчезли. Успеваю уловить этот процесс ниже груди. Свечу кольцом целенаправленно и ахаю! Материал истончается и сворачивается, будто плавится под термическим воздействием.
По ощущениям тяжелеет бляшка в руке. Вытаскиваю её, избавляя от корней, которые теперь больше походят на тонкую проволоку. Лоскуты странного мундира стремительно исчезают прямо на моих глазах! И вскоре уже не остаётся ничего. Осыпаются остатки гнёзд насекомых, некоторые утопают в костях. Сыплется всё и истончается.
Под светом эрения вижу собственными глазами, как тело вроде бы погибшего всего месяц назад пилота превращаются в многолетний прах. И вскоре лишь пыль оседает на спинке кабины и ссыпается в гнёзда для ног и рук.
Бляшка в ладони ледяная. Ровно так я и ощущаю мороз в груди.
Сползаю с мехара на траву, потому что ноги внезапно отнялись. Хочу отпустить бляшку, а руки не слушаются. Дело в ней!
Понимаю это и ложусь на землю плашмя без всяких сил. Странная бляшка вытягивает их из меня!!
Так и в прах превратиться недолго! Вот же я попался, как глупый зверёк или рыбёшка на наживку.
Кое–как вывернулся и с ладони бляшка всё же сползла. Стукнулась о землю, будто в ней килограммов двадцать. И меня тут же отпустило. Отдышался, ногами и руками пошевелил, которые в чувство приходят с колкой болью, как после судорог.
— Чёртова дрянь, — прохрипел с досадой и сжал челюсть от боли.
А следом заметил, как засиял розовым светом выгравированный иероглиф на странной бляшке! Это же… язык оргалидов!
Твою дивизию! Очередная волна потрясений будоражит до трясучки. Эрений на моих кольцах мерцает, рискуя погаснуть вообще!!
Затаив дыхание жду, ощущая всё же тенденцию к восстановлению. Хотя готовлюсь уже содрать с себя оба кольца, пока не случилось беды. Лишь бы только руки послушались.
Что это за дрянь такая? Она питалась от браслета пилота, а когда Настя вытащила его, позарилась на мой эрений⁇ С браслетом и этой штукой пилот явно непрост, а что если он прибыл с монстрами на Метеорите? В той части, что упала здесь? И боролся с оргалидами на континенте, покуда его не повергла та, самая огромная Чёрная тварь?
Иероглиф снежинкой на бляшке всё сияет, зазывая.
— Что, гадость? Хочешь допить? — Спрашиваю штуку, как живую.
К счастью, эрений вскоре разгорается до прежнего свечения. И я поднимаюсь на сильных ногах.
Стоит встать в полный рост. Иероглиф гаснет полностью, будто сдаваясь.
— Всё? — Разговариваю с бляшкой, как дурак.
Немного помедлив, достаю из кармана платок, которым обычно пот со лба смахиваю. Опускаюсь и, быстро обернув штуковину, убираю во внутренний карман. Через ткань чувствую, что она уже тёплая. И не кажется такой уж тяжёлой.
Хочется осмотреть саму кабину гиганта, пока утром это не сделал тот же Румянцев, но состояние такое, словно я два поля вскопал.
Несмотря на шокирующие находки, ночь прошла гладко.
Позавтракав, собрались и двинули дальше. Колчак отметил местно на карте с погрешностью в километр. Река стала заворачивать на запад, не дав никаких признаков брода, а уж тем более моста. Преодолев шесть километров по правому берегу (учитывая направление течения), мы на мехарах переправили всех людей на другую сторону. И пошли ускоренным маршем на северо–восток по просторному лесу, удаляясь от реки.
Как ни старалась принцесса замять главную тему дня, в эфире всё равно начались обсуждения гвардейцев по поводу девятиметровой боевой машины.
Когда Илья упомянул браслет, Небесная всё же заткнула его довольно–таки грубо.
После полудня в низине, которую решили обойти, мы заметили огромное гнездо оргалидов. Спираль из ледяшек высотой метра под три радиусом метров сто пятьдесят выглядела очень необычно. В центре горка изо льда, отблёскивающего голубым, повергла в замешательство.
К этому времени на радаре восточнее появились точки, обозначающие людей, о чём я сообщил сразу же. Но оргалидов никто не обнаружил. Визуальное наблюдение тоже ничего не показало. Этот улей либо пустовал, выполнив уже свою главную функцию по выращиванию тварей.
Либо в нём они спали.
Обойдя его аккуратно и тихо, через три километра мы обнаружили второй такой же. И тоже в относительной низине.
Тем временем с востока людей уже было не счесть, судя по сигналу на радаре. Да и небо показалось неспокойным.
Если под покровом высоких деревьев нам идти ещё приемлемо, то выходя на открытые поляны, мы начали двигаться мелкими группами и быстрыми перебежками.
Потому что в небе показались британские аэропланы! Целых пять штук насчитал в воздухе одновременно на востоке и северо–востоке. Парили они в облаках на высоте нескольких километров.
Вскоре стало ясно, что не нас они ищут, а выманивают воздушных оргалидов. Те не заставили себя долго ждать, первые стаи появились с севера и ринулись за аэропланами.
До нас стал доноситься шум боя! Впервые белым днём.
Земля задрожала мощно. По небу раскатами начали долетать звуки выстрелов мощных орудий.
Встали под пригорком и затаились. Нескольких десантников Колчак отправил на вершину разведать.
Как раз на радаре наряду с множеством вражеских целей, обозначающих оргалидов, с севера появилось огромное пятно, невероятно быстро движущееся на северо–восток. Призрачная панель вскоре зарябила и радар опустел. Вместе с этим пропала и связь.
— Здесь Синий! — Крикнул Олег, и в груди похолодело.
— Связи нет, заглушил, — подтверждает и Зотов, стоящий неподалёку от меня.
Ощетинились мы рано. Это оказался не Синий. Да и на нас никто не нападал, британцы позаботились.
Когда один из наших разведчиков, с выпученными глазами съехал по пригорку буквально на заднице и вибрирующим голосом доложил обстановку, Небесная скомандовала из открытой кабины бешено:
— Гвардейцы! Выпрыгивайте из мехов, кольца снять!! Скорее!! Колчак, на вас периметр!!
Такой поворот, похоже, ожидал только Зотов, который спрыгнул из кабины первым. Я же чуть помедлил и выполнил команду после всех.
Небесная стала подниматься по пригорку, прихватив автомат. Зотов достал МГ и быстро поравнялся с ней. Остальные трое с пистолетами, тревожно переглядываясь.
На вершину пригорка я поднялся быстрее всех, ноги сами понесли.
— Пригнись, — прошипел на меня уже занявший позицию под кустом разведчик.
Сражённый представленной картиной я рухнул так, что чуть коленки себе не отбил, позабыв о боевой подготовке напрочь.
Потому что я оказался прав! Гигантский чёрный оргалид существует!!
Километрах в четырёх от нас раскинулось широкое русло реки Миссисипи. В этом месте берега не так сильно заросли, поэтому видно достаточно даже не вооружённым глазом, хотя Небесная предусмотрительно прихватила бинокль.
На реке стоят большие линейные корабли и долбят из всех орудий! С юга подтягиваются ещё. Видно несколько идущих к основному скоплению мощных дредноута. Вот это да!!
Монстр колоссальных размеров ещё не дошёл до первых кораблей, но уже близко! Деревья под его толстыми ногами настолько крохотные, что выглядят, как жухлая трава, едва закрывая когтистую ступню. Сгорбившаяся тварь с шипами на спине, длинной шеей, как у жирафа, и крокодильей головой, шагает грузно на четырёх ногах, сгибающихся в обратную сторону. У него длинный хвост с веером на конце, которым он машет из стороны в сторону. А ещё есть недоразвитые с виду, перепончатые крылья.
Видно, как на его шкуре вспыхивают крошечные разрывы, как обваливаются куски чёрного органического льда, легко ломающие деревья при падении.
И вот он заходит в воду, оказываясь у первого британского корабля и демонстрируя, насколько он его крупнее. Средний броненосец мачтой дотягивает лишь до колен твари, которая вскоре возносит свою стопу и накрывает ею корабль, словно игрушечный.
Броненосец переламывается на две части и стремительно тонет. Мне не видно людей, слишком далеко. Но я представляю, что там сейчас творится.
И, тем не менее, надо отдать должное британцам, они не отступают!
А мы залегли и просто смотрим. Гвардейцы, лишившиеся связи с эрением, чтоб твари не почуяли, и бойцы Колчака, которые потеряли дар речи. Их всех потрясывает. Да у меня самого зуб на зуб не попадает, мороз по коже, хотя здесь жара стоит сорокаградусная.
Лишь Небесная смотрит в бинокль невозмутимо, да с какой–то полуулыбкой!! И вскоре начинает комментировать задумчиво и без всякой дрожи в голосе:
— Пробились–таки.
Получается, она знала о Чёрном! Только делала вид, что ей забавно слушать мои домыслы.
— Что это за гад? — Спросил Илья тоненьким голосом. — Получается, Андрей был прав.
— Без паники, Мастер предупреждал о нём, — выдаёт принцесса. — Чёрный нас не увидит, пока кольца сняты.
— И как с таким справляться? — Спрашиваю я, продолжая наблюдать, как он погружается в реку, стремясь за вторым кораблём.
Но в какой–то момент останавливается и начинает что–то в воздухе ловить, вертя своей страшной крокодильей мордой. Тем временем его обстреливают с шести кораблей практически в упор. Пусть и выглядит это, как комариные укусы, но шкура сыплется!
Впервые тварь ошеломительно ревёт, похоже, ей что–то не нравится. Гул по небу разносится чуть ли не на весь мир! От ужасающего звука волосы дыбом на руках и холке.
Но не все огневые точки на кораблях заняты главным монстром. Пулемётный дождь рассекает небо во всех направлениях, даже сыплет по воде. Потому что оргалиды всех мастей атакуют флот.
— Нам не нужно с ним справляться, это дело британцев, — снисходит до ответа Небесная и дальше с циничной радостью: — и ты здесь, вот в чём дело.
— Ты о ком? — Ахает Зотов и тянется к биноклю принцессы. — Ты позволишь?
— Сиди спокойно и не мешай, — прошипела Анастасия зло. — Вот же она даёт. Мастер был прав.
С другой стороны подползает Колчак со своим биноклем. И я без особых церемоний вырываю у него оптику.
— Эй, товарищ штабс–капитан? — Возмущается официозно.
Но мне плевать. Перед тем, как обвалиться, радар успел зафиксировать синюю точку. Здесь мехар!
И вскоре через бинокль я вижу его стремительную тень.
А следом понимаю о чём говорит принцесса. А вернее, о ком.
Здесь Агни!!
И она бьётся с этой колоссальной тварью на своём чёрном мехаре бесстрашно и безрассудно.
— Мы должны ей помочь! — Заявляю решительно и подрываюсь.
— Отставить! — Раздаётся от Небесной ожесточённое. — Мы не лезем! У нас другая задача.
Зотов подскакивает и придерживаем мою руку, дабы я не надел кольцо.
— Пусти, — шиплю на него, готовый вмазать.
Вырублю к чёртовой бабушке с одного удара, каким бы ты здоровенным не был!
— Андрей, они лишь сдерживают его, посмотри внимательно, — произнёс майор слишком уж умоляюще. — Ей ничего не грозит.
Снова смотрю через бинокль, Колчак его сам подаёт.
Чёрный мехар виртуозно лавирует, ловко уходя из–под атак большой твари, которая не успевает за юркой букашкой. Но от этого Агнессе не легче, наблюдаю, как к ней стремятся летающие оргалиды сразу с нескольких сторон.
А этой хоть бы что! Она с ним играет. Не стремится проткнуть ему ухо, размером с нашу недавнюю пещеру, и не пробует расколоть хоть один глаз. Все её атаки направлены исключительно на крыло гигантской твари, которое Агни стёсывает слишком навязчиво. Но на первый взгляд совершенно безнадёжно, срубая лишь крошечные осколки.
Одновременно с ней и британские корабли ведут огонь, похоже, по другому боку, целясь в район крыла. И это уже весомо.
Видно, что тварь негодует, размахивает хвостом, бьёт им по воде, вызывая огромные волны, ближайшие корабли мотает по воде, как в океанский шторм, но они не прекращают стрелять ни на мгновение.
— Она там одна, — хочу настаивать, продолжая с бешеным сердцем наблюдать за тем, как Агнесса ходит по лезвию бритвы.
— Не одна, её прикрывают, — отвечает принцесса.
— Сабуров, прекращай своевольничать, — раздаётся от Олега. — Я тоже не знал, что Агнесса будет здесь. Но не стану же я сейчас бросать наш отряд и лезть под снаряды. Что думаешь, британцы воспримут нашу атаку, как союзную?
Да плевать я хотел.
— Не в этом дело, — обрубает Небесная. — Чёрную тварь не победить. Её можно только отогнать. Смотри.
Первые мощнейшие выстрелы бахают, как по заказу. С ворвавшимся и далее уже непрерывным раскатом грома начала работать главная артиллерия дредноутов.
Отчего даже воздух задрожал!
Агнесса предусмотрительно стала удаляться от Чёрного и переключилась на первую стаю летающих. Вскоре становится ясно, что она прикрывает корабли.
Главный же монстр начинает сыпаться уже посерьёзнее, чем от орудий простых броненосцев. Обваливаются с него части размером с трёхэтажный дом! И даже при этом, смотрится всё в масштабе его самого совсем несерьёзно.
Однако не выдержав больше трёх минут, Чёрный пригибается и с рывка легко выпрыгивает из воды на берег! От мощного удара, дрожь по земле передаётся такая, что трещат деревья и шелестят кроны, как от урагана, а я едва ли не валюсь с ног. Зотов придерживает.
Новый прыжок! И тварь ещё дальше от флота. А затем она просто уходит на север, в сторону Мемфиса.
Смотрим ей вслед ошарашенно, а затем спускаемся с горки к своим мехам.
В душе смятение. Всё ещё хочется рвануть к ней. Но последнее, что я видел, это как она улетает на юго–восток к дредноутам, дабы прикрыть от стаи.
Она ведь британская подданная теперь. И защищает своих людей, как принцесса.
— Что это было? — Теперь начинает возмущаться Колчак. — Эта тварь нас раздавит. Накроет лапой весь взвод и дело с концом. Куда мы попёрлись?
— Отставить разговоры, — прорычал Зотов. — Мы не будем с ней связываться, подбери сопли, Колчак.
— Так барышня в мехе одна с ним танцевала, — выпалил Илья, посмеиваясь нервно. — А вы что, казаки? Струсили?
— Да я, признаться, чуть не обосрался, — усмехнулся разведчик.
— Я человек здравомыслящий, — бурчит Колчак себе под нос. — Куда нам против стихии?
Всё ещё чувствуется дрожь земли, говорящая о том, что тварь продолжает удаляться. Стрельба орудий стихла. Надеюсь, Агнесса не подставится, ибо страховать её не кому. Что там британцы сделают, если она в воду подбитая или оглушённая упадёт? Вот именно. Ничего.
Колчак промолчал, сплюнул на землю, выказывая негодование, и поспешил ко взводу, где уже встречают с ошалелыми лицами бойцы.
По команде мы снова надели кольца и залезли в кабины. Связь появилась, радар заработал. Множественные вражеские цели на нём. И одна синяя точка.
— Она же нас должна видеть, — говорю в эфире я.
— Да, Андрей, так и есть, — отвечает Небесная.
— А британцы?
— Они не узнают, пока не придёт время, — говорит мне. Но слушают в эфире все гвардейцы.
В том числе и Агнесса.
Но она молчит. Уверен, что узнала меня по голосу, но не будет разговаривать. А я… не посмею позвать её. Тем более в открытом эфире, где слушают все.
Надо же, британцам отдали не только лучшего мехавода, но и его боевую машину.
Признаться, я потерял контроль, осознав, что она в опасности. Нельзя забывать, как обошлась со мной, назвав «зверем». Что бы ни было, она всё понимала. Понимала, что меня хотели попросту растерзать. Ушла под руку с Уильямом. Вероятно, с чистой совестью. В одиночной камере у меня было много времени поразмыслить на этот счёт.
Но каждый раз всё крутится в башке по–новой, выцарапывая крупицами чёртову надежду, пытаясь найти веские причины, какие–то объяснения…
— Почему они целились в крылья? — Спрашивает Илья.
Мне тоже показалось это странным. Но, кажется, я догадался. Принцесса подтвердила:
— Чёрный рос долгое время. Думаю, все сорок с лишним лет он формировался и креп. Континент ему перестал быть интересен, и он растит крылья, чтобы перелететь к нам. Плавать он не умеет, по дну океана не дойдёт, давление в толщах его раздавит. Поэтому перелёт для него — единственный способ попасть туда, где мы ещё процветаем и держимся. Британцы не дают ему растить крылья. Если сбить их полностью, хватает на полгода спокойной жизни.
Интересные познания. И сколько времени, Анастасия Николаевна, вы всё это держите в себе? Так и подмывает спросить.
— Но он же может спрятаться, — слышу от Ильи.
— Зов эрения ему не победить. К тому же он охраняет своё главное логово.
— Мемфис, — заключил Зотов.
— Да, — отвечает Небесная.
— Но нам же и нужно туда, — подаёт голос и Олег.
— Британцы отвлекут, а мы проскочим.
— И когда следующая атака? — Спрашивает Олег.
— Через пять суток с восхода, — раздаётся в эфире с шипением такое невозмутимое, спокойное, сильное!!
И в груди сердце замирает. Предательски прощая всё.
— Агни!! — Кричу, не сумев совладать с собой. — Это я! Андрей Сабуров!!
Тишина. Секунда, другая. Как чёртова вечность. Не дышу.
— Рада, что ты жив, Андрей, — отвечает спокойно. Совершенно без эмоций.
Будто между нами ничего и не было.
Словно между нами горизонт.
И она ни о чём не жалеет. Как и моя гордость, уступившая нежности и тоске всё.
Сердце долбит, как сумасшедшее. Задыхаюсь. Кто сейчас на Медведя со стороны посмотрит, может и дрожь от металла уловить.
Знаю, что она всё ещё бьётся с «птицами». Но отвечает так, будто просто отдыхает в кабине.
А что если это и есть её самое заветное счастье? Не со мной быть, а вот так.
— Береги себя, — говорю ей, понимая, что напоследок. Вряд ли получится пообщаться.
Получилось у меня холодно. Так и нужно.
Молчит. Снова считаю секунды. А ещё понимаю, что весь эфир затаился.
— Всё будет хорошо, — раздаётся ответ уже едва разборчивый.
Никаких слов раскаяния. Похоже на Агни. Ту самую, стальную и непоколебимую тигрицу в кабине.
— Андрей, — слышу недовольный голос принцессы. — Никаких личных разговоров.
— Ничего личного и нет, — отвечаю недовольно.
— Так! Гвардейцы, все слышали? — Продолжает, уже не обращая внимания на мои возмущения. — У нас четверо суток, чтобы выйти на позиции! Оргалидов перетянули на восток, путь свободен.
Я — Медведь, но чувствую, как человечек внутри меня сжимает до боли в пальцах рукояти. Потому что мне сейчас поганей некуда. И не знаю отчего больше.
Если бы я не подслушал разговора принцессы и майора перед тем, как мы нашли гигантского меха, мог бы и поверить в этот складный план. Они выманят, чтобы мы прорвались? Бред сивой кобылы.
Британцы сдерживают Чёрного во благо всего мира? Агнесса помогает им, да ещё и для нас шпионит?
Она человек чести. Такое не про неё. Так что сомнительно.
И даже смешно, что при наличии такого мощного флота принцесса британская на острие атаки.
Мастер, что ты задумал⁈
А ещё мне интересно, британцы знают, что помогают нам? К тому же ценою таких жертв и ресурсов. Что–то мне подсказывает, они явно не на нашей стороне. Особенно показательно это было, когда нас ловко окружили у южных берегов Африки, где мы нещадно перебили всех.
А если не всех?
США. Район Бринкли, штат Арканзас–Теннесси. 15 км до Мемфиса.
Менее 5 километров до цели.
21 июля 1906 года по старому календарю. Суббота.
4:33 по местному времени.
— Ищите особый сигнал, — командует Небесная в эфире. — И глядите в оба, враг затаился.
Вот только что его искать? И так понятно, куда нам идти.
Главный улей оргалидов впереди, он заполоняет собой треть горизонта.
Невероятно огромный айсберг из органического льда ещё вчера на закате подмигивал нам отблесками. Глыба с множеством пик, главная из которых идёт под углом в сторону и упирается буквально в небо, высота её метров под триста, если не больше. Площадь, которую заполонили ледышки всех цветов оргалидов, составляет не менее половины нашего Владивостока. Сами пики, будто отражают эволюцию тварей. В основании они белые, выше отблескивают голубым, переходящим в синий, тот в свою очередь перерастает в фиолетовый, а на вершине уже почерневшие кончики, словно это уголь.
Кристаллический улей вытянут и смотрится со своей главной пикой, как устремлённый вдаль носорог. За ним тянется целое озеро воды, как раз оно ближе к нам. Вероятно, метеорит упал под большим углом, пропахав землю и оставив огромную канаву протяжённостью в пять–шесть и шириной в полкилометра, куда собственно и собралась за сорок три года всякая вода. Сам метеорит и облепили органическим льдом, судя по всему. Причём наглухо, вряд ли он настолько велик. Твари обустраивали здесь всё довольно долго, наращивали слой за слоем.
Поначалу Главный улей выглядел нелепым и бесформенным. Но по мере приближения я мог рассмотреть даже какие–то задатки архитектуры, как бы ни смешно это звучало.
Гармония, симметрия, плавные переходы пик, будто сама природа создала это чудо. Страшное чудо.
А ещё эта огромна арка, куда впадает вода из пропаханной земли. Не всей шириной, а сужаясь до сотни метров.
Крадёмся по земле, периодически заходя в рощи и форсируя мелкие речушки на пути. Бойцы даже каски натянули, плотно ремнями к головам прижав. Теперь и броня туляков должна пригодиться, не зря же тащились в ней по этой адовой жаре больше месяца.
Фронт наступления триста метров. Три отделения, усиленные мехарами. Я с Ильёй позади, у нас 120–мм пушки, мы артиллерия. Небесная по центру с 76–мм револьвером, слева — Зотов с двумя такими же, на правом фланге настырный Олег с клинками. Но ему в усиление Степан с пулемётом Максима, переделанным из станкового под ручной.
Туляк Сергей и несколько захворавших бойцов тащатся в арьергарде.
Оргалиды не высовываются, словно всё вымерло, а точнее застыло. Вскоре рассвет озаряет Улей, что от блеска слепит глаза. Даже через Медведя больно смотреть, пока не выплывает затемнение. Бойцы щурятся, опускают взгляды.
Дымка рассеивается и уже видно Мемфис, что находится значительно дальше. И руины его уродуют горизонт.
На пути появляются поломанные деревья, следом пятна выжженной земли, в которую вскоре обращается всё пространство, окружающее Улей.
Бойцы натыкаются на человеческие кости, и вот уже идут по ним, потому что нет выбора. Появляются почерневшие чугунные пушки без колёс, штыки от мушкетов, ядра и прочие следы человеческих армий.
— Они пытались штурмовать? — Ахает Олег.
— Похоже, и не раз, — отвечает Зотов.
Когда метров сто пятьдесят остается до озера, и вдвое больше до начала Улья, первые раскаты в небе доносятся до нас.
Началось!
Задрожала земля, зашевелилась ледяная гора! То, что казалось простыми ледышками, отделяется от пик и превращается в монстров, которые срываются с места сразу в небо и уносятся на бой с британцами.
Даже зов наших колец в контакте с человеком не задерживает их. Потому что Чёрный гигант зовёт их на помощь. Ужасающий и огромный силуэт показывается в руинах Мемфиса и стремится на юго–восток.
Бойцы падают на землю и прячутся за деревьями. Мехары стоят статуями.
Весь отряд с замиранием в сердце ждёт, когда одна за одной отделяющиеся от пик летающие твари соберутся в стаи и унесутся подальше отсюда.
Но уносятся не все. К сожалению, мы не можем ждать в стороне, пока британцы дерутся. Потому что их хватит на час от силы.
Вскоре и на нас обращают внимание!
— Взвод! К бою! — Командует жёстко Колчак, когда видит надвигающихся пауков и первых птиц, сменивших направление полёта.
Защёлкали затворы, зазвучал злорадный смех.
— Идите сюда, гадины, — слышу от ощетинившихся десантников.
Ждём, пока приблизятся, и открываем огонь в упор. Белые сыплются от автоматных и пулемётных очередей. Не тратя снаряды на мелочёвку, Зотов выцеливает из револьверов дичь покрупнее. И вскоре целая стая летающих обрушивается на левый фланг! Твари летят на позиции бойцов не только уцелевшими, но по инерции кусками и трупами. Майор успевает принять не всех падающих на себя. У нас первые жертвы…
— Стоим! Стоим! — Кричит принцесса и начинает долбить из револьвера по нескольким крупным тварям с другого фланга.
Свора уплотняется по центру. Но интенсивный огонь бойцов из МГ прошивает даже голубых трёхметровых тварей!
Олег не лезет, прикрывая клинками бойцов справа.
Затараторил пулемёт Степана, выкашивая по своему направлению наступающих! Пробивает аж до самого Улья. Звон с мерзкими воплями стоит на всю округу, порой перекрикивая и выстрелы. Гильзы сыплются дождём. Взводные орут команды. Держимся! Работаем слаженно.
Десантники не дают подступиться к мехарам всякой мелочёвке. Из автоматов ювелирно сносят белых пауков, пытающихся облепить машины.
Дым заполоняет пространство вместе с растревоженным пеплом, но его быстро сносит ветром.
— Перезаряжай! — Командует Зотов на всю округу, хотя адресовано конкретному бойцу. Майор с двенадцати снарядов выкосил трёх пятиметровых голубых и подрубил двух голубых метров под семь, которых добила уже пехота.
На Улье шевеления, как на растревоженном муравейнике.
Мелочёвками всё больше вылезает, но сыплется она ещё на подходе. Бойцы расстреливают её со знанием дела, как в тире. Работают тройками, одни бьют, другие перезаряжают. Патроны не тратят зря, всё по цели и в меру.
Летающих не так много, они спешат на зов Чёрного, чтобы разобраться с британцами. Умелые бойцы подрубают их из мощных МГ прямо на подлёте в воздухе, не давая атаковать. Экспериментальные патроны туляков, которые оставили напоследок, творят чудеса.
Вскоре показался первый Синий! И заглушил к чертям всю связь с навигацией.
— Андрей, Илья! — Кричит Небесная из кабины, несколько запыхавшаяся. Отстреляв все шесть снарядов, она не успела перезарядить и начала работать клинками.
Подмывало сразу рвануть в бой, ворвавшись на турбинах. Но у нас другая задача.
Как раз вступила на землю Синяя тварь, отделившись от гряды из кристаллов, а точнее, она сама ей была!
Не то жаба, как на Хоккайдо, не то крокодил. Помесь, размером метров в пятнадцать! Как сполз со стены Улья, земля содрогнулась. Ряха широченная, глаз по всему лбу, что не счесть.
Поползла тварь в нашу сторону, разгоняя и своих, заскрипели останки сородичей под грузными лапами.
Прицеливаюсь!
— Готов! — Первым докладывает Илья со своей бандурой на изготовке.
— Готов! — Объявляю и я, не сводя с Синего глаз.
— Олег! — Кричит Небесная.
И Румянцев взлетает к Синему, заставляя его поднять голову вверх и раскрыть свою пасть.
— Огонь!! — Командует принцесса.
И практически одновременно мы бахаем из 120–мм орудий! Снаряды с разрывным эффектом входят прямо в рот и разрываются в районе шеи!
Башка просто отпадает, а тело заваливается на бок.
— Отлично!! — Раздаётся от Зотова, которому помогают заряжать уже пятый и шестой барабаны.
Интенсивность атак оргалидов резко падает.
— Колчак! Выдвигаемся! — Орёт на всю округу внезапно осипшая Небесная.
И не мудрено: так орать, чтобы перекричать весь этот хаос…
Перегруппировываемся, сужая фронт наступления до пятидесяти метров.
Пехота идёт, собравшись в три колонны за мехами, которые расчищают путь, чтобы наши на разлагающихся останках тварей не погорели. Мы двигаемся с Ильёй, замыкая колонны. С боков крадутся полутораметровые белые пауки, которые получают от бойцов прикрытия. К сожалению, иначе никак, орудия нам не бросить.
Устремляемся к водоёму и арке, где в пещеру может легко пройти и боевая машина.
Шестьдесят метров до цели. Свора накопилась с флангов и снова пошла плотными толпами.
— Внимание! К бою! — Кричит Колчак, и бойцы валятся на пепелище. — Гранатами огонь!!
А вот и очередная разработка туляков пригодилась. Двадцать пять гранат полетело в свору! Казаки кидают хорошо, на полигоне тренировались. Прогремели взрывы, завизжали твари, разлетаясь на куски целыми пачками.
От осколков мехи прикрывают. Слышу во время эфира, как лупит со звонам по кабинам, как несладко троим на передовой.
После такого сюрприза твари дезориентированы. Бойцы вскакивают, двигаемся дальше. Снова работают МГ, добивая уцелевших.
Докладывают о заклинившем оружии. Вот и осечки пошли от перегрева.
С МГ переходят на Фёдоровых, с автоматов на пистолеты.
— Воздух! — Кричит Илья.
Сразу шесть голубых бронированных птиц устремляются на наши колонны, распределившись по две.
Целюсь, взяв упреждение по одной из центральных! Стреляю!
Есть!! Снаряд прошибает насквозь! Что–то от неё отлетает. То, что осталось от «птицы» вместо того, чтобы врезаться в колонну с кувырком падает рядом. К сожалению, цепляя и одного бойца. Отлетевшее перо пробивает голову. Сразу на смерть.
Твою ж дивизию!
Вторую встречает Небесная, дав два выстрела из револьвера, затем подставив клинок, которой ломается вместе с шеей твари.
Левой колонне с Зотовым повезло ещё меньше. Прорвавшийся оргалид врезается в колонну, сметая сразу троих! Выкашивает, будто косой, успеваю увидеть, отлетающие конечности бойцов. Несмотря на интенсивный огонь Зотова, 76–мм снаряды отлетают по касательной и лишь сбивают с курса. Только поэтому вторая тварь промахнулась и, ударившись о землю, замешкалась. Там её и разматывает уже остервенелая пехота.
Илья пробует стрелять, как я, но лишь цепляет тварь справа. Их удачно встречает Олег, успевая закрыть свою колонну слёту на последней секунде. От столкновения его относит, пропахав метров десять, Румянцев поднимается тяжело. Одну из тварей добивает Степан, нашпиговав шею длинной очередью в упор. Вторая переломанная тварь застряла в останках сородичей и выхватила от подоспевшего Олега.
Всё происходит стремительно. И безжалостно.
Перезаряжаюсь! Осталось два снаряда! Ещё восемь в рюкзаках у бойцов. Остальное пришлось бросить.
Расправившись с бронированными «птицами» и остатками обороны, подходим к воде и собственно арке. Тем временем с востока доносятся всё более яростные орудийные канонады, а по земле всё более мощная дрожь.
Похоже, Чёрный начал отступать обратно!!
Только расчистили путь и двинули ускоренно, в сотне метров левее, вода начинает бурлить, будто закипела! И поднимается из искусственного озера образина, каких свет не видывал.
Походит на огромного осьминога с рожей крокодильей! Шкура фиолетовым блестит!
— Фиолетовый!! — Кричат бойцы бешено.
И человечек внутри Медведя начинает невольно подрагивать.
Трещат осколки под подошвами сапог, шумит вода, падающая с вылезающей туши монстра. При виде Фиолетового даже самые матёрые и храбрые позабыли обо всём.
Илья без команды лупит из орудия по нему, снаряд лишь чиркает по длинной башке сверху, стёсывая пару каплевидных глаз.
Тварь двигается, выползая из воды, поэтому сложнее попасть.
Ещё не вся показалась, но уже продемонстрировала шесть огромных конечностей с большим количеством сегментов, которые лишь поначалу походят на щупальца, скорее это бронированные лапы с множеством сгибов. Каждая раза в два толще ноги мехара.
Бойцы открывают огонь скорее в нахлынувшей панике. Ещё бы! Голова у твари размером с рубку нашего корабля!! Зубы на крокодильей роже, как бивни у мамонта. По шкуре только искры от пуль летят, ледышки с фиолетовым отблеском легко выдерживают стрельбу, даже не крошась.
Хитрый монстр пасть свою не разевает, как будто знает, сука, что целюсь!!
— Отставить огонь! Все вовнутрь! — Кричит Небесная осипшим голосом. — Нам не одолеть его!
Всё ещё не работают наши приборы, команды едва слышно.
Похоже, это единственный способ уцелеть. Судя по его размеру, гаду точно не пройти через арку. Но мы–то потом как обратно⁈
Впрочем, сейчас не важно. Я устремляюсь за своими товарищами, оставив идею стрелять издалека.
— Андрей! Костя! Прикрывайте отход! — Командует принцесса и первой заходит под арку, где есть небольшой бережок из белого льда, будто специально сделанный, чтобы прошла и пехота.
Но её машина всё же погружается одной ногой, едва не заваливаясь полностью в воду. Движком помогает удержать равновесие. За ней спешат Илья и Олег, будто позабыли о людях, обгоняют их легко. Скользят прямо по воде, окутываясь невесть откуда взявшимся тусклым розоватым светом. Исчезают под сводом, поравнявшись, а затем и вовсе обогнав принцессу.
Колонна бойцов явно не успевает зайти, Фиолетовый вот–вот отрежет треть взвода!!
Рвусь к нему вперёд Зотова. На четырёх движках добираясь за секунды. Из–за этого чуть не срывается патронташ с ноги. Успеваю поправить.
— Да куда ты полез!! — Ревёт майор, который собрался, похоже, пострелять из 76–мм.
Так и есть, успевает зарядить разок, без особого проку. Тварь даже не заметила, как от шкуры отлетел снаряд. На берег вылезла, двенадцать ног метров под семнадцать в высоту. Поползла навстречу, и пасть свою, наконец, разинула, чтоб меня проглотить.
Реверс дал резко, отступая! Да на спуск нажал!! Получи зараза! Бахнула пушка!! Вошло прямо в глотку! Там глубо и взорвалось, относя меня же ударной волной. И не причинив гаду особого вреда, судя по всему. А лишь разозлив!
Но всё же Фиолетовый отшатнулся, потеряв прежнюю скорость.
И тут как заревёт мощно! Аж уши заложило. На дыбы встал и оземь ударился передними щупальцами. Земля дрогнула, бойцы с края у арки в воду посыпались! Кого успели удержать другие, кого нет!
Прижала тварь морду к земле, ледышки меж зенок стали вырастать прямо на глазах!! А затем распускаться, как цветы, но резкими рывками и со звоном.
— Шрапнель!! — Кричу не своим голосом. — Ложись!!
Бросая орудие, отпрыгиваю в сторону, поддавая тяги на максимум! Фиолетовый поворачивает за мной, и славно!! Сияние множества точек на лбу, а следом и свист!!
Полетели ледышки!! Не одним залпом, а непрерывным потоком, как из пулемёта посыпалось дождём.
Закричали поражённые бойцы, забарабанило по моей броне, чиркая и пробивая!! Вроде успел, а руку механическую зацепило так, что плёткой повисла. Крылья в решето!! Два движка вынесло.
Сорвался, покатился кубарем, теряя патронташ, а тварь за мной поворачивает, желая добить! Ледяной дождь вот–вот настигнет и кранты мне!!
Мелькнуло что–то над монстром! Это чёрных мехар!! Облетев, Агни долбанула по одной ноге, затем по следующей, тут же лишаясь клинка. А на третьей ноге — второго!! Отрубить уж явно не вышло. Но эффект нужный получен: Фиолетовый покосился в другую сторону, потеряв равновесие. Забило шрапнелью по земле и воде вхолостую.
Сделав вираж, Агни сближается со мной, вероятно, желая поднять, пока тварь не опомнилась. Но я встаю сам.
— Куда ты полез!! — Закричала из кабины звонко. — Уходи!! Чёрный возвращается и скоро будет здесь, потому что учуял вас!! Настя! Поспешите!!
Полетела ко входу, где уже Зотов замыкает колонну. Машина его хромает, руки вообще нет!! Ещё шрапнелью оторвало к чертям. Восемь бойцов лежат неподвижно поражённые у входа и под сводом, куда тоже залетело. И неизвестно, сколько пошло ко дну. Многие не успели…
Стоило на секунду отвлечься, и едва не пропустил удар сверху! Меня чуть не накрыло! Слишком длинная и очень подвижная нога легко смогла настичь, ему даже двигаться не нужно. Просто лапу протянуть.
Отскакиваю с перекатом, уходя от столкновения. Оставшиеся крылья не успеваю убрать, и они ломаются, как миленькие. Приходится убегать ножками. По пути возвращаю подвижность руке. Сердце долбит, выскочить из груди готово.
Вероятно, почуяв, что я не успеваю, Агни вновь летит на Фиолетового!!
— К своим!! Скорее!! — Слышу её крик адресованный явно мне.– Пока он не перезарядился!
Вижу, что пробует хотя бы отвлечь. На этот раз стёсывает несколько глаз, вызывая массу недовольства! Монстр переключается на юркую Агни, пробуя её схватить. Несмотря на величину, слишком резкий, зараза! Чёрный мех едва поспевает, уходя от подвижных щупалец.
Кое–как восстанавливаю подвижность руки. Подбираю утерянный снаряд, а затем хватаю орудие и спешу к своим, зная, что Бестия сумеет удрать от этого. Надеюсь на это. В любом случае, для неё я сейчас только обуза.
Хочется верить, что тварь не очень быстро перезаряжается шрапнелью. Иначе и Агнессе не выбраться.
Прохожу в арку, успевая восстановить и две турбины. Наш отряд не тащит с собой тела убитых и не проверяет, если ли среди лежащих раненные, он прорывается дальше. Никто не ждёт меня.
Важнее то, что впереди.
Осознавая, что на карту поставлено многое, что огромной ценой мы почти у цели, ещё живее спешу за Зотовым, неуклюже плетущимся в тоннеле с одним револьвером. Он замыкающий, идёт, пошатываясь.
— Ты в порядке? — Кричу ему.
Молчит… Вероятно, не слышит.
Перезаряжаю орудие на ходу, мало ли пригодится. Гильза отстреленного снаряда со звоном бьётся о ледяную дорожку и падает в непроглядную сероватую воду.
Позади рёв, звон, раскаты по небу. По мере продвижения всё постепенно стихает. Меня окутывает розовый свет, что становится светлее. Тоннель расширяется, уходя всё ниже. Вскоре шум падающей впереди воды заглушает всё прочее. Даже вибрации от земли уже не ощущается. Арочный потолок в розовых кристаллических сталактитах, и мерещится через раз, что отделится от него очередная тварь и набросится. Или выплывет из воды и схватит.
Но отряд идёт за тремя мехарами бесстрашно. Следую за ними, в надежде, что Агни не допустила ошибки и спокойно ушла от Фиолетового. На затылок всё же поддавливает. Периодически смотрю назад. Но просвет, что ещё остался, чист и безмятежен, будто мы вошли в другое измерение, куда не пройти всем прочим.
И обратной дороги у нас нет.
Сквозь шум воды прорывается нечто ещё. Лёгкий гул, будто мелодия или тихая протяжная песнь. Очень странно…
Впереди поворот, за которым уже скрылся Зотов.
Метров двести по тоннелю прошёл, а кажется, что километр. Переведя дух, концентрируюсь, начинаю растить крылья и восстанавливать движки до конца. Потому что мы внутри Улья, вряд ли нам будут рады. И скорее всего впереди ждёт очередной бой.
Не ожидал, что испытаю так быстро упадок сил. Отчего меня повело, нога меха соскочила с края, и я плюхнулся в воду.
Погружение обессилело ещё больше, механическая рука чуть не выпустила орудие. Вдобавок, в повреждённую кабину стала просачиваться вода. Глубина метров двенадцать. Дно прояснилось спустя секунды, и ужас накрыл с головой. Потому что всё внизу усыпано костьми, старыми, облачёнными в тину и свежими останками. Животных, людей.
Сконцентрировался, зарастил пробоины. Вода дрянная брызгать перестала.
Отдышался немного. Слышу нарастающий шёпот во внезапно ожившем эфире, омерзительный голос из самого ада наплывает, будоража нутро!
— Возврати душу…
Снова это требование, но будто уже от другого существа.
Скрип ударил по ушам следом! Да такой, что забыл я обо всём, оказавшись в крохотной и замкнутой кабине.
Слияние с Медведем потеряно!!
— Возврати душу. Возврати душууууу, — повторило сквозь скрип, сводя с ума.
Загудело в уши протяжно, пробирая до мозга костей!! От ощущения, что деться мне просто некуда, начинаю биться в кабине, как рыба. И не могу сообразить, как мехаром управлять. Полная растерянность!
Мощный рывок вверх! Что–то тянет Медведя. Очнулся, будто от наваждения, снова взирая глазами мехара. Вижу, что это Агни меня уцелевшим клинком под мышку подцепила и тянет.
Тут же замолчал эфир наглухо.
А грудь только сильнее проморозило.
Собрался быстро, движками помог. Вырвался на поверхность. Вероятно, увидев, что я зашевелился, Агни отлетела, давая место на балкончике. Вырвался из воды поскорее на тяге и на ледышки встал.
Чёрный мех замер, наблюдает за мной. Весь исцарапанный, на броне голени серьёзные борозды. Но это пилота не смущает, подрубленные клинки понемногу растут.
— Всё в порядке, — отвечаю на молчаливый вопрос.
— Точно? — Раздаётся из кабины после недолгой паузы.
— Да, Агни.
— Хорошо, — отвечает и поворачивается в сторону ушедшей группы.
— Агни? — Зову её.
— Что? — Раздаётся сварливое. — Меня здесь не должно быть, но путь теперь отрезан.
Совершенно другая Агни, холодная и чужая. Будто не простила. Или я что–то снова сделал не так.
— Спасибо, что спасла, — произнёс и поковылял за ней по краюшку, стараясь не соскочить в эту мерзкую воду.
Через которую, похоже, со мной и пытается связаться уже не первый раз некое существо, требуя свой эрений.
На благодарность Бестия не ответила, ускорилась, увеличив дистанцию, и вскоре скрылась за поворотом. Ощущение такое, будто хочет от меня сбежать. Или не оставаться наедине надолго. Что ж. Никаких сцен не будет.
Но у меня всё же есть к ней вопрос. Почему на той пирамиде Императорского острова она просто стояла и смотрела, как я истекаю кровью? Где была та Агнесса, которая вытащила меня с того света во Владике, а затем не смогла расстаться, наплевав на бой? Где она? Что ты с ней сделал, Мастер⁇
Чувствуя внезапный прилив сил и опасаясь, что твари полезут в арку, поспешил следом. Ощущения нехорошие, будто нечто злое пыталось выпить мою жизненную силу, но в итоге отдало всё назад. Даже не так. Отдало с лихвой!
Перед поворотом большой водоворот, куда уходит часть воды, а другая поворачивает вслед за тоннелем. Дальше сила потока уменьшается, русло становится шире, и уже не так глубоко. Впереди овальное озерцо с десятком водоворотов, утягивающих остальную воду. Дно проглядывается, костей здесь уже поменьше.
Пещера, куда вывел тоннель, размером, как целый театральный зал. Потолок значительно выше тоннельного, пространства, как в несколько ангаров. Бойцы с мехарами метрах в сорока, собираются на большой площадке, напоминающей мраморную плиту, но прозрачнее в разы. Четверо бойцов рассредоточились с пулемётами и залегли, охраняют периметр.
У мехаров возятся люди, перезаряжают револьверы Зотову и Небесной.
Увидели нас, всполошились.
— Времени рассиживаться нет! — Раздаётся от Агни, которая шурует прямо покалено в воде, а вскоре вступает на плиту.
Обгоняю её демонстративно, поддав тяги и скользя по воде.
— Андрей? Ты как? — Спохватывается принцесса сиплым голосом, игнорируя свою бывшую подчинённую.
— Всё хорошо, Насть, — отвечаю спокойно.
— Явно получше, чем у меня, — кряхтит Зотов.
Кабина у него вся в дырках! Не пойму, как только его не зацепило. Чудо!
Мехар Ильи стоит рядом более–менее целёхонький, орудие своё он тоже прихватил. И уже патронташ снарядил до четырёх патронов. У Олега машина вся стёсанная, один бронелист с плеча куда–то делся, корпус выглядит так, будто им по асфальту возили. Вместо клинков одни обрубки. Весь корпус в розовой крови.
У одной Небесной всё с виду хорошо. Даже герб золотой лишь поцарапан щадяще.
Как только подлетаю, бойцы живенько мне подсумок на бедро цепляют и снаряды суют, лишь бы от поклажи избавиться.
Лица у всех перепуганные, каски, местами стёсанные шрапнелью, с голов не снимают, глазами хлопают. Их можно понять. Страшно! Мы ж ведь в самое главное логово забрались.
Осталось семнадцать человек всего, не считая мехаводов. Пол взвода выкосило. И не ясно каким чудом инженер тульский без бронированного жилета уцелел.
Степана вижу, и немного на сердце легчает. Сидит мой друг над раненным угрюмо. Нет, ошибся я. Похоже, мёртвый уже. Казак его тащил на себе, только сейчас припоминаю. Один единственный, кто умудрился. Но других винить нечего. Страх и меня гнал. А там от ледяного дождя никакая броня не спасала.
Осматриваюсь быстро. Противник не наблюдается, свет розовый с потолка хорошо освещает большое пространство. Но гул этот, будто ветер в горах, несколько настораживает. А то и нагоняет атмосферы. Входов в новые пещеры по всей стене штук пятнадцать разных величин: от метра до десяти в высоту. Если учесть, что мы на мехарах, выбор у нас не велик, куда двигаться дальше.
— Насть? — Наседает Агнесса, подходя к группе.
— Дай хоть дух перевести, — воет принцесса. — Сама что здесь забыла? Британцы тебя теперь хватятся.
— Уже не важно, главное, что вы вошли.
— Рад тебя видеть, Агни, — раздаётся от Олега усталое.
— Взаимно, Олег, — отвечает та спокойно и дальше снова о своём. — Время уходит, Насть. Может, у нас есть неделя, а может, нет уже и часа.
— Да знаю я! — Отвечает зло. — Не видишь, как мы оплошали?
Агнесса не удостаивает Небесную ответа. Обходит группу, устремляясь к стене пещеры. Что–то высматривает. Замечаю, как быстро восстанавливаются её клинки и зарастает броня. Впервые подумал о том, что её чёрный мех не прост. Может, он тоже гибрид?
Задрожала плита под ногами, посыпался песок с потолка. Все замерли, пережидая. Бойцы глаза вытаращили, на потолок взгляды подняв. Некоторые пулемёты свои обнимают, как барышень.
Вздрагивает земля всё мощнее.
— Чёрный здесь, — комментирует Небесная.
И только сказала, радар заработал. Выдавая сигналы одним сплошным пятном вражеские сигналы, отчего показался совершенно бесполезным. Но тут среди всех сигналов запульсировала белая точка.
— Есть! — Воскликнул первым Зотов. — Особый сигнал.
— Да толку! — Заворчал Илья. — Выбор, куда идти, не велик. Где тут пролезем? Или предлагаешь оставить мехов?
— Не о том переживаете, — произнесла Агнесса с нотками цинизма. — Плевать, куда двинем. Лишь бы на месте не стоять. А мех может и ползком, если оставить ваши громоздкие изобретения. На мой взгляд совершенно бесполезные.
— Мы с их помощью Синих убиваем на раз–два, — огрызнулся неожиданно зло Илья.
— Тоже мне достижение, — усмехнулась Агнесса, и у неё звякнул первый полностью восстановленный клинок.
В ответ Илья встряхнул пушкой и пошёл к воде, ничего ей не ответив.
Чувствую, что все гвардейцы на взводе. И кажется, что мы больше не команда.
Пять минут и выдвигаемся. Вход в новый тоннель выбирает Небесная. Самый широкий и самый зловещий. Но никто не возражает. Принцесса, Агнесса и Илья впереди, дальше колонна десантников, я, Олег и Костя — замыкающие.
Тоннель безобразный и бесформенный, со всех сторон зияют мелкие щели, пол усыпан тонкими ледяными шипами, как и стены с потолком. Гвардейцам разницы особой нет, а вот бойцы еле плетутся, стараясь не напороться. И это при том, что первые мехи протаптывают это безобразие.
Небесная ведёт уверенно и на развилке поворачивает налево.
Похоже, не только одному мне кажется, что стены вот–вот оживут, превращаясь в тварей. Розовый свет то ярче, то темнее. Иногда вообще пропадает и путь освещают прожектора.
Первый час пути дался тяжело. Мне всё казалось, что за нами плетутся оргалиды. Далёкий треск доносился так зловеще, что порой я останавливался и хотел уже долбить из орудия без команды.
Дрожь земли на время прекратилась. Ощущение такое, что Чёрный замер или застыл. Но в самый неожиданный момент долбануло над головами так, что пехота попала с ног, а мехары мотнулись по сторонам, едва успевая цепляться, дабы не потерять равновесие и не завалиться на бойцов. С потолка посыпались ледышки. Некоторым десантникам досталось. Спасибо, каски на головах.
Второй удар не заставил себя долго ждать, а затем они стали происходить каждую минуту, не давая нам идти и заваливая ледышками. Вскоре от такой встряски стал большими кусками обваливаться потолок.
— Скорее! — Закричала вдруг Агнесса. — Чёрный ломает крышу, хочет добраться до нас!
Мехи протаранили обвал, и группа рванула дальше, не разбирая дороги!
Тоннель пошёл на спуск. Стали доноситься скрежет и звон со всех сторон. А ещё мы распознали угрожающее рычание!
Пока двигаемся, молю Бога только об одном! Чтоб тоннель не уменьшился до размеров, что мех не пройдёт! Без машины гвардейцы намного беззащитнее тех же десантников, которым всё на каски падает.
— Кость, слышишь странный звук? — Спрашиваю, пытаясь понять, не сошёл ли я с ума. Ибо уже какое–то время на голову давит протяжная хоровая мелодия. И чем дальше идём, тем сильнее звучит. Сперва решил, что контузило меня. Но это что–то другое.
— Ты про скрежет за стенами? — Выпалил Зотов совершенно другое.
Руку он так и не нарастил. Ковыляет тяжело.
— Нет, не об этом, — отвечаю сварливо.
— Чертовщина какая–то, — выдаёт Олег из кабины, явно сам с собой разговаривает.
Одно радует, по мере спуска колоссальной силы удары всё меньше тревожат нас. Но нет худа без добра. Очередная пещера встретила с целой сворой белых гусениц! И поднялись они из общего клубка, словно пробудились только сейчас.
Мехам не развернуться из–за низких потолков, да и стрелять из орудий чревато. Никто хоронить себя заживо не хочет.
Бойцы открыли огонь из автоматов и МГ, разбивая тварей на ледышки очень уверенно. Немного прикрыла Агнесса выращенными полностью клинками. Пятнадцать минут боя и двинули дальше.
Тоннели стали меньше, развилок больше, будто мы попали в лабиринт.
Первый привал в небольшой, тёмной пещере не удался. Сразу с трёх сторон из щелей повалили пауки. Завязался новый бой! Десантники, которые валились от усталости вот уже который час, бьются из последних сил. Оружие даёт осечки, в ход идут пистолеты и револьверы.
Степан орёт, выкашивая тварей. От пулемёта Максима жарит, как от печки. Последняя вода в стволе стремительно испаряется. Он единственный из отряда бойцов, кто отважился тащить такой пулемёт и боекомплект к нему.
Первые потери в тоннелях. Рикошетом прямо в голову убило одного казака. Второй попал под лапу твари, которая билась уже в агонии.
Понимая, что оргалиды не убавляются, идём на прорыв в одном направлении. Гады следуют за нами, их так много, что лезут по головам, замедляя друг друга.
Вариантов нет! Долблю из орудия, заваливая за собой тоннель. От звука выстрела потрясает не только меня. Бойцы кричат благим матом. Оглушило всех знатно! Но вскоре дым рассеивается, показывая, что сработало.
Впереди оргалидов всё меньше. Вскоре они и вовсе кончаются. И мы выходим в огромную, очень странную пещеру! Бойцы выдыхают с некоторым облегчением, потому что в тоннеле от едкого дыма дышать практически невозможно.
Пространства теперь очень много, и кажется, будто мы выбрались на поверхность. Но высокие ледяные колонны, подпирающие потолок, высотой под сотню метров, говорят всё же об обратном. Мы в центре Улья!
Источник давящего на уши звука явно впереди.
И сомнений не осталось, что добрались. В трёх сотнях метров под розовым светом красуется чёрная глыба c целый броненосец, отблёскивающая керосиновым перламутром. Мы видим лишь часть, которую ледяные наросты позволяют нам увидеть. От неё выходит шип того же цвета, величиной, как в половину Николаевской башни, который смахивает на плавник. Он упирается в полоток под углом примерно в 45 градусов и, похоже, уходит выше.
Очень странный метеорит. Положа руку на сердце, говорю, что смахивает на подлодку.
— Мы у Цели, — констатирует Небесная.
— Не спешите! — Раздаётся от Агнессы, когда уже намылились двигаться дальше.
Эфир работает исправно, как странно.
— Внимание, впереди противник! К бою! — Кричит Колчак, завидев в сотне метров движение.
Я и сам засёк мелькания меж ледышек.
— Не стрелять! — Спохватывается Небесная.
Выходов в пещеру по близости нет. Наш я завалил, поэтому уверенно занимаем оборону от одной колонны до другой полукругом и выжидаем.
Даже мехары присели, чтобы не выпячиваться. Грунт по всей площади изуродован ледяными наростами такой величины, что легко может скрыть и наши боевые машины. Но есть один минус, пробираться по такому рельефу очень трудно. Особенно пехоте.
Пока бездействуем, понемногу восстанавливаем машины. Впервые вижу, чтоб у Олега так быстро росли клинки.
Относительное затишье заставляет сердце долбить её сильнее. Ощущение, будто за нами наблюдает нечто чуждое и очень коварное не отпускает ни на мгновение.
Проследив за мельканиями, я дошёл взглядом до стены и дыры, из которой, похоже, и выходит перпендикулярно нам другой отряд!
Очень странный на вид, потому что мундиры у солдат непростые. А из зеркального материала. Если бы не боевая линза, обычным глазом не так просто рассмотреть. Ротный их, похоже, как оргалидов из–за такого окраса и воспринял. А это люди!
Под сотни полторы человек, с винтовками странными на вид, слишком нагромождёнными. Видимо, тоже пулемёты неких разработок.
Похоже, они нас ещё не заметили. Или притворились, что не заметили.
— Британцы решили сделать всё по–своему, — прошипела Небесная зло, выглядывая из–за укрытия.
Британцы?
— Вы получили телеграмму, — бросила Агнесса недовольно.
— Маэстро решил по–другому в самый последний момент? — Выдала принцесса.
— Вы допустили слишком много ошибок, — сказала Агнесса с претензией!
— Ах вот оно что, — усмехнулась Небесная.
Агнесса не ответила больше, затаилась. Неужели речь о потопленной нами британской эскадре? Мы же обеспечивали скрытность, как нам и приказали. Или Мастер решил столкнуть нас лбами намеренно?
Я готов ответить за свои поступки. Но мне не хочется, чтобы Агнесса узнала о том, что я сотворил. Потому что сейчас это приобрело иной окрас.
Наши бойцы вжались сильнее, когда со стороны глыбы донёсся звонкий треск и стук множества лап!!
Следом задолбили пулемётные очереди вперемешку с криками со стороны британцев. Огонь стали вести в направлении глыбы, где замелькало нечто новое!
Визг тоненький ударил по ушам.
Чёрные существа высотой не более двух с половиной метров, похожие на богомолов, стали мелькать среди ледышек. Их шкура не похожа на ледяную шкуру оргалидов. Всё будто литое из стекла, зеркально, гладкое.
— Мастер говорил об изначальных, — ахнула Небесная. — Тех, кто не выходил оттуда до сего дня.
— Каких изначальных? — Забеспокоился Илья.
— Оргалиды до принятия форм животных и нашей среды, — прокомментировала Агнесса с заметным беспокойством в голосе. — Прождавшие достаточно долго, чтоб созреть до чёрных. Так сказал Мастер.
— А что он ещё тебе сказал? — Огрызнулась Небесная.
— Что вы использовали меня, — бросила Агнесса и ахнула: — вот чёрт.
Первые крики боли донеслись со стороны британцев! Твари явно огрызаются на дистанции, потому что ещё не дошли до обороняющихся. Но выйдя на прямую линию атаки, они чем–то их поражают. Под шквалом огня сами сыплются нехотя, видно искры от рикошетов. Да они будто из металла!!
Ворвались в рукопашную атаку. И началось месимо. Оторванные руки, ноги полетели в воздух. Началась уже беспорядочная стрельба.
И Агнесса рванула туда!!
— Назад! — Взревела Небесная своим сиплым голосом.
— Это мои подданные, — бросила Бестия зло и унеслась, только крылья сверкнули.
Собрался в атаку и я.
— Всем стоять! — Предупредила принцесса. — Андрей.
— Чего нам ждать? — Рыкнул в ответ.
— Исхода, — ответила ожесточённо.
— Сюда скоро ворвутся другие оргалиды, чем скорее убьём этих, — вмешался Илья.
— Не ворвутся, — перебила принцесса. — Не смогут.
— Насть, может, всё–таки поможем? — Отозвался Зотов.
— Ты уж точно поможешь, — усмехнулся Олег. — Сидите спокойно, господа. Представление только началось.
Такой уверенный. Будто знает больше других.
— Не нужно мне помогать, делайте своё дело, — отвечает Бестия в эфире.
Звон от удара клинка, как ножом по сердцу. Агнесса вступила в бой! Прямо под пули своих полезла, чтобы встать между британцами и тварями.
Из глыбы посыпали новые твари и стали напирать! За мелкими показались и крупные, метров под пять! Вот это уже серьёзно.
— Насть, — раздалось от Зотова с опаской.
— Илья, Андрей, — заговорила Небесная быстро. — Убирайте крупных, сейчас же!
Винтовку вскидываю, опирая прямо на ледяной нарост. Прицеливаюсь!
— Огонь без команды! — Кричит принцесса неожиданно беспокойно.
Видимо, потому что уже шесть крупных тварей вылезло и первые теряются из виду, пригибаясь для атаки.
Судя по тому, как трудно Агнесса справляется с обычными, крупных к ней подпускать нельзя!! Да даже потому, что ей меж этих столбов просто не развернуться. Вскоре я успеваю уловить, что из–за вынужденного манёвра чтобы защитить своих, она ломает себе крыло о колонну, которой хоть бы что! Хотя на вид столб довольно хрупкий.
В маркере прицела моего орудия треугольная башка с двумя большими каплями глаз. Выдыхаю и нажимаю на спуск. Бах! Оглушительный звук сменяется ответным визгом ошеломлённых тварей, оказавшихся неподалёку от цели.
Самой гадине пол башки снесло! А визжат её сородичи скорее от неожиданности. Пока перезаряжаю, стреляет и Илья. Но попадает менее удачно в тело. Тварь не сдыхает и ползёт дальше, пригнувшись.
Выцеливаю вторую! Бах! Башка улетает, как миленькая, туша заваливается.
Илья бьёт куда–то в толпу мелких, хотя у него была прекрасная возможность сшибить третью.
— Приготовиться к бою! — Командует Небесная, завидев, что часть чёрных тварей обращает на нас внимание.
Вероятно, почуяв с нашей стороны опасность, уцелевшие четыре крупных устремляются на британцев, уходя из–под нашего огня.
Думал, будем сидеть в обороне до последнего, но принцесса командует идти к глыбе на прорыв, пока свора разбирается с британцами.
Взлетев на глыбу повыше, я снова вскидываю орудие и прицеливаюсь в улепётывающую крупную тварь! Точный выстрел с упреждением срубает её и цепляет даже нескольких мелких. Отлично!
Ещё два снаряда. Разряжаю! И слышу свист! Через мгновение в корпус Медведя врезается чёрная шрапнель!! Часть рикошетит, другая вонзается! Слетаю вниз, как миленький, сшибая ледышки и получая повреждения ног. Кое–как поднимаюсь, раздаётся мощный выстрел.
— Попал! — Кричит Илья радостно.
— За нами! Вперёд! Вперёд! — Зазывает принцесса. — Прорваться к кораблю, во что бы то ни стало!!
Кораблю⁈
Взлетаю, чтобы догнать своих, но крылья тут же приходится сложить, чтобы не напороться на колонну. Падаю снова в ледышки. Над головой проносится поток шрапнели! Ничего себе они быстрые.
Задолбили МГ! Прорываясь к метеориту, наши вступили в бой.
Из–за очередной гряды твари выскочили крайне неожиданно! И началось месиво!!
Небесная с Олегом ушли влево! Зазвенели клинки. Зотов дал в упор со своего револьвера, два раза промазал!
Я выстрелил с пушки в упор по скоплению, разнося и тварей, и гряду из ледышек. В воздух поднялась жгучая пыль и дым. Замелькали чёрные конечности с когтями огромными! Да рожи зубастые с мерзким шипением. Началась неразбериха. Боевой порядок посыпался, засверкали пули, рассекая дымку в совершенно разных направлениях. В отряде паника!
Несколько взрывов гранат прозвучало. Судя по визгу, одна влетела очень удачно.
Илья пробует прикрывать справа, но по нему долбят и свои.
Слышу крик Степана! Пулемёт заклинило и руку обожгло. Стреляет из пистолета по надвигающейся гадине, но безуспешно, пули отлетают, как от камня. Успеваю прикрыть его собой, раздавив тварь ногой. Но везде не успеть!
Чёрные слишком юркие, чересчур злые. Изголодавшиеся обезумевшие звери.
Бойцы залегли, отстреливаются. Двое успевают уйти влево за принцессой. Но чёрных тварей так много, что шансов прорваться всё меньше! Одна в меня вцепляется, и от скрежета по броне быстро становится ясно, что Медведя в клочья разорвать могут! Сминаю оргалида ударом, и замечаю борозды на броне глубиной под сантиметр.
Чёрт бы вас побрал!!
Бросив орудие, подхватываю Степана и ещё одного бойца и ухожу влево за прорвавшимися гвардейцами.
Илья следует моему примеру. Но успевает ухватить лишь одного десантника, который в панике даёт и по нему же очередь.
Улетая с позиции, успеваю увидеть, как огромная толпа оргалидов накрывает оставшихся, перемалывая бедных ребят, которых спасти не успеваем. Среди них и Колчак! Долбит прямо стоя из пулемёта по надвигающейся толпе и даже не думает прятаться. Просто орёт:
— За Родину!!
А затем его сносят. Без шансов…
Илья швыряет своего товарища на полпути и мчит обратно! Через мгновение и я понимаю, в чём дело! Зотова рвут!!
Оставив своих в небольшой яме, спешу на помощь.
— Андрей! — Визжит Небесная не своим голосом со стороны метеорита. — Скорее сюда!!
— Колчак погиб, всё плохо! — Кричу в ответ. — Куда вы свалили!!
— Оставить истерику!! — Ещё громче разоряется Небесная.
К чёрту вас.
Похоже, из глыбы больше не выходят чёрные твари, они возятся с британцами по большей части и орудуют там.
Зотова уже повалили и ковыряют кабину. Илья врывается в месиво бесстрашно, сшибая всех с крышки мехара майора! Рассчитать не получается, врезается в гряду и ломает крылья.
Встать не успевает, на него тут же набрасываются резвые гадины.
Я же спешу к Зотову, чтобы поднять. Да вот только никак не выходит! У его мехара ногу сожрали до колена. Чёрт побери, как⁇!
Глаза разбегаются! С трёх сторон лезут. И на меня, и на обоих товарищей! Там ещё в стороне слышны выстрелы, какой–то уцелевший десантник отстреливается из последних сил. Но это автомат, судя по всему, бесполезен. Только МГ ещё что–то могли.
Двумя ударами клинков, разрубаю нескольких чёрных, вцепившихся в Илью. Он пробует встать и рубит наотмашь сам, поражая в воздухе ещё одного!
Немного отвлёкся, стрельба со стороны бойца прекратилась. Похоже, настигли бедолагу. Не оставаясь на месте, двигаюсь по периметру, сшибая гадин, которые прут и прут! И кажется, что теперь только на нас вся свора обращена. Рвётся к месту, где мы увязли из-за переломанных мехов.
Вскоре к нам начинает долетать уже шрапнель. Причём очень прицельно и плотно! Несколько рывков до целей, и распознаю стрелков: они отличаются более широким телом и меньшими когтями. Стреляют из кассет под подмышками, расставляя лапы.
Как только готовятся давать залпа, рвусь к такому. Рублю во все стороны попутно, и вскоре уже скольжу по розовой крови и кускам их тел.
Илья помогает, но ему тяжело, двигается неуклюже. Но кое–как справляется. Поэтому я держу в поле зрения больше Зотова, и перемещаюсь к нему, чтобы не добрались до беспомощного пилота.
Чёрные всё лезут! Дым заполоняет собой пространство, перерастая в зловещую сизую мглу. Сил всё меньше. Уже пульсирует обзор, скорость моя падает.
Но боевая панель начинает, наконец, выдавать мне подсказки, как только я в панике стал озираться во время небольшой передышки. Силуэты тварей теперь видно и в дыму, и за препятствиями. У меня открывается второе дыхание!
Слышу, что со стороны британцев месиво похлеще будет. Но они ещё дерутся! Агнесса бьётся, я слышу её. Это добавляет сил мне.
Крупный чёрный оргалид возникает крайне неожиданно!! И сразу же набрасывается на Илью! Боевая панель тут же подмечает его и подобных, которых у британцев оказывается целых три!!
Большая тварь валит Илью с ног и вгрызается в броню, которая отзывается отчаянным скрежетом. Когтистые тонкие лапы легко сминают крышки кабины, и оргалид вырывает одну!! В ответ Илья успевает пронзить тварь в тело насквозь. Но насаженный монстр продолжает рвать меха–гвардейца, будто не чувствует боли.
Хочу ринуться к нему, но теряю драгоценные секунды! Приходится отвлекаться на мелких тварей, подкравшихся к беспомощному Зотову. Последняя, как назло, ещё умудряется проскочить мимо клинка и уцепиться в мехар майора. Тело воет от усталости, удары становятся размашистыми. Рву врага остервенело и спешу на помощь.
Из мглы больше не появляются. Мелочь иссякла.
Подскакиваю к Илье и сношу последнюю тварь мощным ударом. Клинок мой отламывается, как миленький, но и тварь слетает с гвардейца. Набрасываюсь на неё сверху, не давая очухаться, и протыкаю башку несколькими ударами, пока она не перестаёт рыпаться.
— Ты как⁉ — Кричу и возвращаюсь к Илье, поддав тяги.
— Нормально, — раздаётся с булькающим кашлем из кабины.
Последний мелкий чёрный ползёт без нескольких ног, пытаясь добить пилота. Но я настигаю быстрее, наступая на башку.
— Андрей! Да что б тебя!! — Визжит в эфире Небесная, которой, похоже, плевать на потери. И свои многострадальные голосовые связки.
Сжимаю зубы, нависая над Ильёй. Мой друг в кабине полностью оголён, броня не защищает его. Он весь в крови. Тяжело дышит. Мой боевой прицел направлен на него, а панель сбоку выдаёт его пульс и прочие жизненные показатели. Фигурку человека с красными пятнами показывает мне Медведь. Не думал, что так можно. Не думал, что так горько.
Илья умирает.
А ещё он мучается. Пробито лёгкое, вспорот живот, переломаны кости. Крови вытекло столько, что он побелел и задрожал.
— Андрей, мне конец, — заговорил, задыхаясь. — Допрыгался.
— Прости, — отвечаю с давящим камнем в груди.
Осознаю, что не могу ему ничем помочь. И от этого дерьмовее вдвойне.
Мне срочно надо уходить к Небесной, ведь главная задача… все эти жертвы… не должны быть напрасными.
Но я не могу оставить его вот так.
— Андрей, об одном прошу, — давит слова Илья с трудом, протягивая дрожащей рукой мне сложенную окровавленную бумажку.
Беру её механической кистью, зажимая меж пальцев.
— Это письмо для Татьяны. Я написал его… на случай… — закашлял кровью, но вскоре продолжил. — Передай, прошу.
Глаза закрыл. Вижу, что пульс всё медленней.
— Обещай, — прошептал он уже в полубреду.
— Обещаю, — отвечаю с комом у горла. Приоткрываю кабину и забираю записку вовнутрь. Потому что знаю, теперь её нельзя потерять.
Илья замолчал. Он будто уснул спокойно, удовлетворённый ответом.
Но Медведь показывает мне, что сердце моего друга остановилось. Всё.
— Андрей!! — Продолжают звать в эфире.
— Сейчас иду, — отвечаю жёстко и добавляю: — Илья мёртв.
— Поняла… — раздаётся на выдохе и новый вопрос: — Зотов?
— Теперь пеший, — докладываю принцессе.
Вижу майора. Да и держал его в поле зрения. Он уже вылез из потрёпанного мехара, который явно не смог бы восстановить так быстро. И уже нашёл себе пулемёт МГ, снял с тела погибшего товарища подсумок с магазинами, перезарядил.
Посмотрел на меня вопросительно. Подошёл устало к разбитой машине Ильи.
Взобрался кое–как и хотел было пульс потрогать.
— Мёртв, — остановил я и подал ему механическую руку.
Майор взглядом простился с другом и взобрался без вопросов. И мы двинулись, обходя центр побоища по левой стороне, чтобы не столкнуться с новыми тварями. Зотову, деловито сидящему на плече моего меха, не видно, а я распознаю нескольких затаившихся оргалидов на пути.
Иду плавно, чтобы Костя не сорвался, но иногда приходится перепрыгивать гряду.
Минуя трупы подстреленных мною крупных тварей, дохожу до скопления наших. Здесь спокойно. Небесная и Олег встречают. Мехары у них не так уж и сильно потрёпаны. У Олега руки исцарапаны, один клинок обломан, машина принцессы без нескольких клинков, тульский револьвер где–то выронила.
Степан и ещё трое бойцов вжались под чёрную глыбу и ощетинились. Все в крови и пожжённые, но никто не жалуется.
Твою дивизию. Со взвода выжило четыре бойца.
Но никто сопли не жуёт. Завидев нас, Небесная двинула нетерпеливо в идеально круглый проём диаметром метров под шесть, ведущий вовнутрь глыбы. Замечаю ещё несколько подобных отверстий дальше. Похоже, из дальних вылезали чёрные твари. А здесь следов никаких. Знак вверху над проёмом замечаю выдолбленный в виде кольца и его тени. Симметрия идеальная, впрочем, как и у всего, что связанно с мехарами.
Сами стены с потолком настолько гладкие, что отражают всех не хуже зеркал.
Под металлическими ногами захрустели мелкие ледяные шипы, легко ломаясь. Оргалиды, будто зная, что мы заявимся, устлали нам целую ковровую дорожку.
Ссадил Зотова. Хотел было последовать за ними. Но встал как вкопанный, сделав лишь несколько шагов в их направлении.
Потому что бой со стороны британцев стих. Выстрелы прекратились.
— Агни?!! — Зову в эфире с холодеющей грудью.
Секунда, две… три, как адская вечность!
— Андрей, за мной, — выдавила Небесная сквозь зубы.
— Агни!! — Кричу, начиная делать первые шаги в её направлении.
— Всё… в порядке, — раздаётся от Агни с усилием. — Я справилась с задачей. Поспешите к Цели.
Враньё. Стоит обратить взор в их направлении, и Медведь показывает мне дюжину тварей с несколькими крупными, что спокойно орудуют в её районе, вероятно, расправляясь уже с трупами. Там же и боевая машина Агнессы, которая теперь неподвижна.
Перед глазами окровавленный Илья в раскуроченной кабине.
От одной мысли, что с Агни может случиться подобное, боль в душе пробивает до дрожи. И я готов изничтожить весь мир, если с ней что–то случится!!
Вопреки всем командам Небесной, ни секунды не медля, я спешу на помощь к той, кто когда–то меня предала.
Стоит мне преодолеть первые тридцать метров прыжком, в меня летит сосредоточенный залп шрапнели.
Оргалиды ждали.
По кабине стучит, отрывается крыло вместе с одним движком. Второе — в решето! Закрываюсь, выставляя руки, как в боксе, дабы не пробили кабину. Барабанит, что град. Не прекращая. Панель повреждений мерцает, цвета на фигуре машины всё темнее.
Но я иду сквозь этот град. Ноги на соплях, если бы мог, прыгнул бы ещё раз!
— Андрей… ты всех нас погубишь, — слышу голос принцессы.
— Предатель, — бросает Олег цинично.
— Не надо, — раздаётся и от Агни.
Эфир зашипел, голоса перемешались.
Успел увидеть, что Олег ринулся за мной, но отстал, потому что его зацепило.
Или просто струсил, когда понял, что оргалиды встречают в лоб.
Шквал не прекращается ни на мгновение, но я всё равно иду, как будто в метель, двигаюсь против сильного ветра.
Шипы вгрызаются в броню, пробоины всё больше, вскоре уже прошивают руки машины насквозь и врезаются в кабину. Концентрируюсь и ращу броню вновь, восстанавливая защиту. Но её тут же крошат новые залпы.
Нога поражена, мех падает, но успеваю сесть на колено, чтобы не завалиться полностью. Тогда набросятся, тогда сожрут.
Стоять Сабуров!
— Что ты делаешь? — Раздаётся в эфире, казалось бы, безмятежное.
Это Агнесса. Она как будто смирилась со смертью. И просто смеётся надо мной. Над моей агонией. Как тогда, у пирамиды.
— Иду за тобой, — отвечаю с усилием. — Или ты решила, что будет иначе?
Восстанавливаю ногу! Поднимаюсь. Удар за ударом принимает мой мех. Пошатывает, дрожь по всему телу. Скорее унять.
Иду! Шаг за шагом, всё ближе!!
— Ты не понял меня, — шепчет Агни.
Второе крыло отвалилось, верхние бронелисты над кабиной скосило.
Новая мощнейшая волна! Срубает руку к чертям и разворачивает боком!
Твою дивизию, один из стрелков оказался крупный Чёрный! Ждал до последнего, сука. Слышу крик Олега в эфире, который, похоже, попал под раздачу.
— Не иди за мной! — Кричу ему и сжимаю зубы от боли в голове. Потрясло неплохо.
В обрубок и бок машины стали залетать шипы, вероятно, твари нацелились на реактор. Слишком умные, не такие, как ходят по нашей земле.
Резко в сторону ухожу! Перекатываюсь! Поднимаюсь на ноги и ускоряю шаг! Нога вот–вот откажет, латаю её!!
Шквал огня на время прекратился. Первые твари набегают! Успеваю нарастить клинок едва–едва и рублю! Эрений угрожает погаснуть.
Притормаживаю восстановление и дерусь чем, есть. Одной рукой особо не разгуляешься, пускаю в ход куски крыльев. Резкие повороты корпуса с выставленными планками под определённым углом работают, как мечи. Но они более хрупкие. Поэтому вскоре я лишаюсь и их.
Давлю тварей ногами! Перекатываюсь и тараню. В кабину вгрызаются, лезут по спине. Катаюсь, едва не теряясь в пространстве, использую острые шипы на земле. Всё сгодится! Иду по трупам британцев, по дымящимся тушам! Мелкие оргалиды кончаются, ползут недобитки за мной.
Большая тварь впереди! А за ней лежит изуродованная чёрная машина.
— Агни! — Зову её бешено.
— Сколько ещё должно погибнуть людей, чтобы ты вернулся к ним, Сабуров? — Выдаёт Агнесса так… отстранённо. И вымученно.
— Что ты хочешь этим сказать? — Спрашиваю и делаю первый шаг к затаившейся большой твари.
— Замолчи!! — Врывается в эфир голос Небесной. — Андрей! Пожалуйста… вернись.
Что–то внутри меня снова ломается. И чувствуя я, что меня вновь обманули. Потому что слова обеих рвут мне душу.
Кто я⁈
Ещё шаг. И Чёрный расправляет руки для нового залпа. Он будто угрожает. Его мелкие собратья скапливаются по флангам. Они чего–то ждут, шевеля своими желваками.
— Вот поэтому ты зверь, который не осознает того, что творит, — бросает Агнесса. — Даже сейчас.
Больно. Чёрт.
— Отступи, мне конец, Сабуров. И тебе сейчас наступит. Но ты можешь успеть. Я вижу, сколько в тебе сил и ярости, — говорит она дальше.
— Нет.
— Почему же.
— Я просто люблю тебя.
— Не верю, — отвечает со злостью и претензией. — Мастер показал мне всё. А потом я увидела сама. Стой, или Чёрный выстрелит.
— И почему же медлит? — Огрызаюсь уже я. — А, тварь? Чего ждёшь?
Злость помогает. Злость не только к врагу. Но и к тем, кого считал друзьями. Мне нужны ответы. Да даже ради этого я немного задержусь на этом свете.
Рука растёт. Броня наращивается. Ну же, Чёрный.
— Ты не понимаешь, — шепчет Агнесса. — Всё это время, они искали тебя. Ты их Сердце. Ты и та вторая, которая привела Фиолетового на Байкал. Всё это время, Сабуров, они уничтожали людей, всех подряд! Потому что жаждали найти вас. Только вас.
— Ты мне лжёшь! — Кричу с комом в горле и резко перехожу на бег!
Страшнейший залп потрясает спустя несколько рывков! Панель рябит! Теряется обзор! Множественные повреждения! Машина вновь валится на колено. Часть руки стёсывает! Вторая падает бессильной плетью. В кабину залетает! Слева и справа прошивает насквозь! Ударяется в моё тело! Ещё и ещё! В грудь, в голову! Я как в чёртовом нокдауне. Звенит в ушах! И почему же я ещё не помер⁈ Горит всё тело. Немеет местами! Вот–вот хлынет кровь и поразит боль.
Как я ещё живу⁈ Что со мной…
Боюсь дышать, дабы не ощутить, что уже труп. Пожить ещё немного, рука кое–как шевелится. Дотянуть, додавить!! Настигнуть.
Рывок!!
Обрубок вонзается в грудь твари. Она хватает меня, вцепляется зубами в кабину.
На грани обморока восстанавливаю вторую руку. И плевать на эрений!! Лишь бы когти на пальцах поострее!! Вонзаюсь в шею! Сжимаю, что есть силы.
Рву с отчаянным хрипом.
Тварь валится без башки. А с ней и я.
Лежу на спине. И делаю свой первый болезненный вдох. Сердце долбит. Кожа на груди горит, звон в ушах не прекращается. И что же?
Где моя смерть? Что не так⁇ Убираю руку с ручки меха, прерывая связь. И возвращаясь в ничтожное тело слабого, умирающего человечка.
Становится даже легче, ибо мехар, похоже, решил высосать из меня последнее.
Щупаю грудь и не верю своим ощущениям. Что–то твёрдое на мне. И я не чувствую крови. Это пластины! Даже на лбу прикреплена. Становится страшно, пробую с головы отодрать всё инородное.
Рассасывается само! Щупаю истрёпанный мундир и понимаю, что шрапнель точно пронизывала меня! Иначе как объяснить, что одежда разорвалась⁇ А эти зияющие дыры в крышке, что сито⁈
Нащупываю прямоугольную бляшку на животе. И понимаю, что это та самая, которую я забрал с трупа из гигантского мехара. Но как она оказалась на моём поясе? Была же в кармане.
Неужели… она и спасла мне жизнь⁈
Получает и тот пилот умер точно не из–за шрапнели, а в результате падения с большой высоты.
— Андрей! — Раздался с помехами крик. Похоже, Медведь сам восстановил приёмник. Это меньшее, что он мог сделать.
Крышку с остервенением срывают, подцепив клинками! Надо мной нависает чёрный мехар.
Без слёз не взглянешь, тоже весь в решето. Броня стёсана, одна рука обглодана до механизмов.
Секунды две–три она смотрит на меня неотрывно. Чувствую её взгляд даже через кабину её машины.
— Дуракам везёт, — бросает недовольно. — Зачем полез⁈
Отвечать не хочется. Лежу, отдыхаю.
Дышать больно, всё же рёбра переломаны.
Слышу приближение. Чёрный мехар отступает. А надо мной встаёт Небесная, кабина раскрывается, обнажая взмыленную принцессу, на которой лица нет.
— Андрей? — Воет, как волчица. — Пожалуйста, скажи что–нибудь!
— Да живой он, целёхонький, — отвечает за меня Агнесса с таким холодом, что становится противно.
— Ты всего не знаешь, прекрати, — рычит на неё принцесса и мне: — Андрей, времени нет. Новая волна Чёрных уже на подходе. Нам надо скорее попасть на корабль. А для этого ты должен поднять Медведя. Любой ценой.
— Почему, — спрашиваю спокойно.
— Ты в доспехах Медведя — это наш ключ, — отвечает Небесная. — Нам нужно открыть ту дверь и прекратить всё это.
— Понятно, — отвечаю с трудом. — Дай мне пару минут.
Кивает, закрывает кабину.
Вроде тихо, всех тварей перебили.
Слышу, как Бестия усаживает свою машину прямо на труп Чёрного.
И понимаю, что она всё это время ненавидела меня.
А теперь я начинаю ненавидеть её. За то, что она мне соврала. За то, что спасала меня не потому, что любит.
А потому что я — ключ.
Восстанавливаю опорно–двигательную систему в первую очередь, едва не погасив частицу. И поднимаюсь прямо в раскрытой кабине.
— Ого, — выдаёт Агнесса с нотками насмешки.
— Пошла к чёрту, — отвечаю ей с усилием, но от души так.
Молчит на это. Двигаюсь к кораблю.
Метеорит? Смешно теперь даже.
Захожу в тоннель, у которого держат оборону десантники.
Через всё ещё открытую кабину Степан видит меня. Встречаю его беспокойный взгляд. Кивает мне, я ему едва заметно.
Лишь он и братцы прикрывали мою спину искренне. А эти…
Вхожу первым, Небесная и Олег за мной. Остальные следом. Вижу, что и Агнесса плетётся последней, замыкая группу.
Хруст ледышек заканчивается спустя несколько шагов, органический лёд быстро отступает. Тоннель искусственного происхождения завершается метров через пятнадцать наглухо закрытой огромной круглой дверью во весь проём. Замечаю пунктирные линии, выдолбленные в стене, которые тлеют фиолетовым огнём по кругу. Тусклым, едва заметным.
Перед дверью круг отчерчен небольшим углублением. Металл или камень вокруг, непонятно. Всё чуждое, всё кажется нереальным.
— Ты должен встать в круг, — подсказывает Небесная.
И я делаю это, пересекая металлическими ногами границу. Даже не сомневаюсь, что подобные инструкции дал Мастер. Потому что он был на этом корабле.
Секунд пять ничего не происходит. А затем нечто незримое касается меня. Начинает холодеть тело от пят до самой головы промораживает.
Всё проходит быстро, и тело начинает гореть, как при лихорадке. Перед глазами снова облака и звёздочки фиолетовые. В голову что–то настойчиво пытается влезть. Моргаю часто и дышу глубоко, несмотря на боль, чтобы стряхнуть наваждение и удержаться на ногах.
— Язык сознания расшифрован. Распознавание синхронизировано, — раздаётся над головой приглушённый мужской голос!! Будто из рупора, но не так громко.
И это бодрит! Очень бодрит.
— Доспех… сбор информации… анализ… — продолжает бормотать, будто себе под нос.
От незнакомого голоса в шоке, похоже, все. Да и я сам не рад, что со мной что–то разговаривает!!
— Кто ты⁉ — Кричу в ответ.
— Тише ты, — прошипела Небесная с опаской. — Это корабль.
— Понимание высшего лорда — приоритет, — продолжает говорить Нечто. — Я искусственный разум «Экспансиона один один девять восемь». Грузовой блок полностью восстановлен и готов к использованию. Десантный шлюз готов.
Искусственный разум? То есть не настоящий? Спрашивать такое боязно. Вдруг обидится.
— Попроси открыть, — шепчет очень тихо Небесная.
Интересно, а они сами понимают, что собираются открыть? Вдруг это «Ящик Пандоры»⁇
— Откройте, сударь! — Попросил я громко. И покривился от боли в рёбрах.
Несколько секунд ничего не происходит. А затем щелчки вокруг, пшиканье! И дверь разделяется на две половины, стряхивая пыль, да разъезжается в разные стороны, пропуская дальше!
Новое помещение чуть побольше, но такая же дверь. Светлеет внутри, белый свет окутывает всё пространство.
Вхожу первым! За мной спешит Олег, обгоняя Небесную.
— Нас не пускает, — раздаётся от Зотова позади, когда гвардейцы на мехарах прошли.
Он и четверо десантников, будто в незримую стену упёрлись.
— Кость, без мехара корабль сюда не пустит, как маэстро и предсказал, — отвечает принцесса. — Побудьте снаружи.
И дверь позади нас закрывается наглухо, оставляя бойцов за бортом!!
Как только это происходит, на уши перестаёт давить. Ибо та странная мелодия, к которой я уже попривык, внезапно прекратилась. И стало значительно легче.
— Разгерметизация доспехов Гибрид один, Прототип три, предкритические повреждения основной два, основной два, — зазвучал голос над головой. — Дезактивация и дегазация невозможны. Ждите.
Прямо на глазах, да ещё и не за счёт моих сил, как мог бы почувствовать, Медведь стал восстанавливаться сам! И этому поспособствовал корабль! И не только мой мехар, но и машины всех остальных вскоре заблестели, как новенькие.
Как только на панели повреждений засияла белая фигура меха, в помещение ворвался дым, заполоняющий собою всё. Сквозь него заскользили по броне розовые лучи прямо веерами.
Через десять–пятнадцать секунд дым схлынул, как не бывало. И дверь в новое помещение разъехалась с пшиком. Белый мягкий свет из нового помещения окутал мехаров.
Затаив дыхание я двинулся первым!
И успел заметить, что на мехаре принцессы от герба золотого не осталось и следа. Вместе с тем, боевая машина Агнессы осталась чёрной.
Следующее помещение было значительно больше. В форме прямоугольника. И стены белые и такие же гладкие. Дальше в стене дверь уже с человеческий рост.
Как только все вошли, ноги Медведя перестали слушаться, они примагнитились! И у троих произошло то же самое.
Лестницы выехали прямо из пола одновременно с самопроизвольным раскрытием кабин.
— Предлагают выйти, — прокомментировал Олег с настороженностью.
Очутившись сознанием в кабине меха, я уже посмотрел на помещение по–другому. Стены, пол, потолок, всё будто из однородного камня без всяких изъянов. А свет исходит не весть откуда. Он заполоняет всё без теней, будто живёт в воздухе. Насыщенном кислородом, очень бодрящем воздухе.
Спускаюсь по предложенным ступеням одним из первых. Удивительное ощущение, они словно магнитят подошвы сапог, чтобы не свалился. Сами ступени вроде хрупкие на вид, как листы бумаги, но по ощущениям, как нерушимый монолит.
Вступил на поверхность. Вот те раз, вокруг ни соринки, с меня тоже ничего не сыплется. Подождите! Лохмотьев нет! Только бардовая броня теперь облепляет моё тело и по ощущениям напоминает сплошное трико. Вполне комфортно, но совершенно неловко!
На меня принцесса оценивающе посмотрела, но ничего не ответив, перевела внимание на Агнессу, которая стала спускаться с заметной неловкостью и завешенным светлыми волосами лицом.
Подмывало на него посмотреть. Но я сдержался. Форма британского офицера на ней, и не простая, а парадная. Красный мундир с белыми полосами, в нём она смотрится, как предательница Родины. Принцесса британская.
Олег, чуть помедлив, вылез последним. И с ухмылкой посмотрел на моё новое одеяние, воздержавшись от комментариев.
Когда все спустились, принцесса скомандовала:
— Андрей, дверь.
Двинулся без промедлений. Ведь снаружи остались товарищи. А мы вроде как идём к источнику всех наших бед, чтобы их прекратить.
Стоило пересечь незримую черту всем четверым, как стены по бокам разверзлись, превращаясь в некие краны! Те ухватили наших мехов, как пушинок и утянули в чёрную пустому, где я успел уловить силуэт неких механизмов и других мехаров, подвешенных на чём–то! Не успел и глазом моргнуть, краны вернулись, складываясь назад, и снова превратились в гладкие стены!
— Вот же засада, — выругался я тихо.
— Эй! — Возмутился и Олег, спохватившись.
Принцесса вытаращенными глазами продолжила прожигать стену. Вероятно, борясь с ужасом.
Замечаю, что Агнесса аж задрожала, когда её мехар пропал.
Ещё бы, связь между пилотом и машиной прервалась. Сам почувствовал это болезненное, но мимолётное чувство боли.
У двери встали полукругом, как дураки. Ничего не происходит.
— Открой, — бурчит мне в ухо Небесная, скукожилась вся, будто ждёт теперь со всех сторон атаки.
— Как? — Развожу руками, не видя ручки.
— Спроси…
— Как открыть, сударь? — Спрашиваю интеллект.
— В связи с аварией и утечкой средств введены дополнительные меры безопасности, — раздалось сверху. — Для повторной идентификации требуется физический контакт.
— Простите, сударь? — Недоумеваю.
— Тронь дверь, — подсказал Олег деловито.
А этот откуда знает⁈ По роже хитрой вижу, что не удивляется, как другие.
Едва дотронулся до белого полотна, и дверь въехала в стену очень стремительно, приглашая нас дальше.
Вошли! Позади закрылось.
Если снаружи корабль чёрный, то внутри белый, как в царской больничной палате. Зал округлый, двери в три стороны. Посередине столб стеклянный диаметром метра полтора, внутри частицы фиолетовые вверх и вниз сотнями потоков идут!! Эрений⁈ Как много!!
Похоже, глаза загорелись не только у меня.
— Никогда не видела столько, — не выдержала Агнесса и поделилась впечатлениями.
— Нужно быть очень осторожными, — произнесла принцесса. — Всё такое странное…
Сам зал высотой метров пять и площадью квадратов сто, без излишеств, но имеются продолговатые окна в три ряда до самого верха, которые отблёскивают зеркально.
Подхожу ближе к одному окошку.
И теперь могу разглядеть через него множественные скопления странных, полупрозрачных колб, судя по всему немалого размера! Собраны кучами, гроздями висят на фоне стен, выложенных резервуарами, будто пчелиными сотами. Примерно треть из них пустые. В других тонкие кристаллические тела, напоминающие людские. В других замерли тонкие чёрные! С какими мы и бились сегодня.
Замечаю, что и другие подошли к окнам, да раскрыли рты.
— Они все отсюда, — прокомментировала Агнесса тоненьким голоском.
— Вот именно, — бросила принцесса, и мне: — Андрей, нам нужна рубка управления.
— А я откуда знаю, где она⁈
— Так спроси, — выдал Олег нетерпеливо.
— Сударь, какая дверь ведёт в рубку? — Спрашиваю громко.
— Указатель активирован, — раздался ответ и по полу от меня пошли пунктирные розовые линии до двери, что справа. — Однако рекомендую посетить медотсек. Зафиксированы множественные переломы. Экзо–скелет класса три в сочетании с динамичной защитой обеспечивает стабильность, вместе с тем капсулы анестезии израсходованы полностью, требуется пополнение походного запаса в медотсеке. Рекомендации: посетить медотсек.
— Вот заладило, — хмыкнул Олег, совершенно не опасаясь!
Интеллект ему ничего не сказал. Похоже, не реагирует на них.
А на меня почему? Всё меньше сомнений, что я тоже с этого корабля, который меня одного и слушается.
Двинулся. Все за мной, как утята. Дверь распахнулась по касанию, прошли в коридор, где снова эти окна! Слева с видом на целые ульи из колб с оргалидами!! Смотреть страшно! А справа… Мехары подвешенные прямо в воздухе на тонких конструкциях рядами стоят! Около сотни насчитал! Все одинаковые, но от локтей рук нет, а клинков и подавно.
Олег с Агнессой от окна к окну мечутся, рассматривают всё с ртами раскрытыми.
Зазевался и я, Небесная подтолкнула.
Впереди вроде как рубка, куда спешим через небольшой предбанник.
Примерно на середине пути меня будто подталкивает что–то в спину! За мгновение окна сливаются в линии, а затем всё снова, как было. Но!
Товарищей позади уже нет! Через несколько секунд буквально из ниоткуда появляется принцесса с ошалелыми глазами, в которых читаю, что успела и меня в свою очередь потерять из виду. За ней появляются Олег, и последней Агнесса.
По взгляду Румянцева ясно, что и это его не удивляет. Что ж. Стоит проявить бдительность!
Входим в рубку. Интеллект называет это местно вспомогательным центром управления. Интересно, а где основной?
Цилиндрического вида помещение ничем не примечательно. Большая белая комната без дверей дальше, как тупик. Или ловушка.
Сделав несколько шагов вовнутрь, около минуты стою, как дурак, не понимая, что дальше. Хвост из соратников прячется за мной, не решаясь выдать каких–либо предположений.
— Что дальше, сударь? — Спрашиваю Интеллект.
— После восстановления центр управления переведёт в стандартное положение, — отвечает мне. — Жду ментальной команды от высшего лорда.
— Я не знаю… — развожу руками.
— В таком случае предлагается привести в последнее положение. Настройки низшего лорда Надзирателя Лин ден Сэн Квандун О. Одноместный контроллер, приоритет: Разработка вида, Развитие, Популяция, Сдерживание.
— Что это значит? — Обращаюсь снова.
— Уточните запрос, — раздаётся сверху.
— Андрей, время, — шепчет Небесная. — Скажи, что согласен, разберёмся.
— Согласен!
После моей команды помещение, словно живое начинает изменяться! Вырастает из пола странная мебель, стены приобретают иную форму, где вырастают окна, как в рубке корабля!!
Не проходит и двух минут, рубка готова.
А мы ошарашенные стоим. Чудеса да и только.
Вижу большое кресло впереди, что трон!! И оно зазывает меня.
— Скорее, Андрей, садись, — торопит принцесса, первая придя в себя. Со мной направляется и по пути из–за пазухи бумажку с иероглифами достаёт.
А вот и инструкции от Мастера. Даже не сомневаюсь, что это они!
Но полно быть марионеткой в чужих руках.
Вероятно, даже великий гений, восхваляемый Небесной, он же маэстро не предполагал, что корабль, создав со мной некую связь, примет наш Русский язык и станет разъясняться на нём. Поэтому Мастер подготовил всё на языке оргалидов. Хотя какой он их. Это мой родной язык. Да и Фёдора тоже.
Моего лже–дворецкого и самого заботливого человека, который оказался Надзирателем этих тварей, которых, похоже, и выпустил когда–то!
Но так ли это на самом деле? Хватит предполагать и слушать самозванцев да шарлатанов.
Мне нужна истина. И я её получу.
Когда усаживаюсь в кресло, которое на первый взгляд кажется каменным, а выходит очень мягким и комфортным, дыхание перехватывает, а сознание уносится из тела по тоннелю прямо к тому облаку с фиолетовыми звёздами.
Вдох! И вот я снова в рубке. Но теперь чувствую нечто большее, чем просто комнату, вспомогательный центр управления, да и в общем–то своё тело.
— Андрей, первым делом нужно, — раздаётся от принцессы чересчур взволнованные. — Отключить некий Маяк, дав контрольное послание. Вот эти знаки, пошли их.
Тычет на иероглифы на бумажке, написанные, похоже, на чертёжной бумаге с выверенными линиями до миллиметров.
Забавно, она даже не понимает, что это значит. Наивная, но отчаянная.
Прямо как был я…
Как я, когда решил, что у человечества есть выбор.
Он есть лишь у избранных.
Знания полились в меня, наполняя образовавшуюся пустоту.
И отвечая на все мои вопросы. Это сравни с прозрением.
И горьким разочарованием.
Нет, они уже не смогут заставить меня перейти на другую сторону. Потому что я полюбил этот Мир.
Земля — мой дом. В том виде, каком есть. Со всеми людьми, населяющими планету.
Поэтому я согласен с Мастером. И проговариваю вслух все свои команды для тех, кто шёл к тому, чего сам не знает. Вернее, они верили, что спасают свой Мир. Соратники, друзья, мои верные братцы. Те, кто погиб, прорываясь сюда через весь чёртов ад.
Гвардейцы слышат всё. И внимают.
— Утечка средств подавления вследствие крушения, деградация при отсутствии сигнала контроля, — комментирует Интеллект, рассказывая об оргалидах. — Приоритетные задачи средств подавления утрачены. Присутствует высшая степень мутации и отчуждения. Развитие по сценарию эволюции, цель низших: выживание. Цель умеренных: сбор утерянных энергоресурсов. Цель высших: поиск воссоединения с высшими лордами.
— Излучатель на полный импульс, — объявляю.
— Исправен. Охват девяносто и три десятых процента площади поверхности планеты, — докладывает Интеллект. — Готов.
— Нейтрализация, — командую уверенно.
И излучатель, который торчит в виде плавника из корпуса, даёт мощнейший импульс, настроенный на сознания оргалидов, что расползлись по всему миру.
Одни умрут за мгновение, другие превратятся в кристаллический камень, постепенно угасая. Третьи останутся дикими, но их не так много. И уж точно таких не будет здесь.
Сигнал прошёл. Нутром я прочувствовал, какой колоссальной энергии потребовало это.
Всё, теперь мои товарищи в безопасности. Хотя бы те, кто уцелел.
— Текущее состояние экспансии, — запрашиваю я, окидывая ошарашенные лица гвардейцев.
Даже Агнесса теперь подняла своё очаровательное личико и озирается по экранам вокруг, которые наглядно транслируют желаемое.
В какой–то момент мне показалось, что её, наконец, озарило.
— Задействован алгоритм непредвиденного обстоятельства, — докладывает Интеллект, показывая на экранах невообразимые схемы и настоящий цветной кинофильм. — До отправки автоматического сигнала Армаде вторжения: восемнадцать планетарных суток, шесть часов, тринадцать минут… Независимо от результатов подавления планетарной обороны.
— Как это⁈ — Ахнула Небесная.
А не из–за этого ли ты спешила? Предотвратить катастрофу и истребление.
Или Мастер передумал и решил договориться с Армадой, чтобы они простили его?
— Через восемнадцать дней сюда нагрянет что–то пострашнее оргалидов, — прокомментировал Олег зло.
Что–то в этом роде.
— Неверно, — возражаю я. — Для прибытия Им понадобится год. И Они всё равно должны ориентироваться на Маяк.
— Но точка невозврата наступит уже через восемнадцать дней, — произнёс Румянцев и навис надо мной: — делай, что сказал Мастер. И поскорее. Отключай Маяк.
— Хорошо, — отвечаю спокойно и дальше Интеллекту: — внимание сообщение Армаде.
Щелчок! Олег взвёл курок револьвера, направленного прямо мне в лоб. Женщины встрепенулись.
Агнесса сделала хищный вид, чуть присев, будто готовится прыгнуть на идиота.
— Олег! — Воскликнула Небесная, потянувшись за своим оружием.
— Не вздумай сказать лишнего, гад! — Воскликнул Румянцев, угрожая выстрелить.
— Это и мой дом, — отвечаю ему бесстрашно.
— Верится с трудом, — огрызнулся.
— Олег, замолчи! — Рявкнула на него принцесса сиплым голосом, к которому я уже привык, и кивнула мне.
— Внимание, сообщение Армаде, — продолжаю уверенно. — Планетарную оборону подавить невозможно. Высшие лорды мертвы. Вторжение нецелесообразно по причинам: прогноз больших потерь, скудные ресурсы, несовместимость атмосферы. Отправить!
— Выполнено, — докладывает Интеллект спустя секунды, за которые я не решаюсь вздохнуть.
— Маяк отключить! — Добавляю.
— Выполнено.
Ну вот и всё. Выдохнул с облегчением. Но тут же почувствовал, как же сильно устал. Могу спокойно уснуть прямо в кресле. Стоит только опустить тяжёлые веки.
Однако гвардейцам всё неймётся.
— А это точно то, что сказал сделать Мастер? — Зашипел Олег и даже повернулся к принцессе. Спасибо, что хоть револьвер свой опустил, но в кобуру так и не спрятал.
— Я… я не знаю. Но ты же всё слышал, — ответила Небесная неуверенно.
— Мастер сказал отправить знаки. А вдруг он что–то упустил⁈ — Наводит смуту Румянцев.
Одна лишь Агнесса молчит, отвернувшись от меня.
— Мастер, — ухмыльнулся я, уже зная правду, и снова Интеллекту: — История крушения. Кратко, по существу. Агнесса, тебе будет интереснее других послушать и посмотреть.
И голос с кинофильмом на экране, где некоторые главные актёры нам знакомы, поведал всё. На простом русском языке…
Но сперва о предыстории, что осталась для меха–гвардейцев за кадром. Та, что влилась в меня до того, как я всё осознал сполна.
Некая всесильная и высокоразвитая цивилизация активно колонизирует Галактику. Сперва, на предполагаемую планету для экспансии посылается один Корабль. Он прибывает в звёздную систему, до которой добирается долгие годы. Первым делом он устанавливает Маяк для того, чтобы Армада могла совершить быстрый скачок сюда по его координатам. Так экономится огромное количество ресурсов.
Далее Корабль разведывает, а следом подавляет вооружённые силы и всякое сопротивление местных. На его борту есть страшное оружие. Это существа с порабощённых планет. За тысячи лет выбор пал на самых эффективных и живучих практически в любой среде существ. Оргалиды. Их выпускают, как чуму, и дальше наблюдают с орбиты, как будут справляться аборигены. А когда от жителей планеты ничего не остаётся, прибывают колониальные корабли для освоения.
На случай, если оргалиды выходят из–под контроля, имеется Излучатель, настроенный подавлять их волю. Также есть и средства физического подавления — мы зовём их мехарами. Но на самом деле это всего лишь доспехи. Те, что имеются Гибридами — более развитые доспехи, предназначенные для высших лордов. Которые и показывают их неоспоримую силу в случае восстаний.
Высшими лордами называют тех, кто останется на планете в качестве хозяев или наместников. Это кровные дети императора воинственной цивилизации, каких у него тысячи. По особому закону и ритуалу, они должны прибывать первыми и восходить в итоге на трон в обновлённом мире.
Их пробуждают, растят, дают познания о родине и их отце.
Нас доставили сюда в капсулах на этом первом Корабле. Около сотни лет мы в замороженном трёхлетнем возрасте хранились для исполнения высшей цели. И если бы всё удалось, мы бы пробудились с иной памятью и не узнали о мире, существовавшем здесь до нас. Так и предполагалось императором, дабы лишить своих детей чувства вины. Дать им якобы чистый и свободный мир.
Но что–то пошло не так.
Вот об этом я и предложил гвардейцам послушать. А всё что выше, оставил лишь для себя.
— Корабль с чумой из оргалидов прибыл в Солнечную систему сорок три года назад, — комментирую презентацию. — Экипаж нашего корабля состоял из сотен слуг. Это простые рабы, обслуживающие корабль в пути. А также воины, предназначение которых вечно служить высшим лордам и защищать их. Рабы жили естественной жизнью, передавая знания и участь из поколения в поколение прямо на Корабле. Воины впадали в спячку, чтобы замедлить старение. Но и они жили поколениями.
Мастер был рабом, который занимался обслуживанием доспехов. Он был рабочим высшего класса, но это не меняло его положение по крови.
Фёдор, выдававший себя за моего дворецкого, был воином, который следил за состоянием резервуаров с высшими лордами. А также ему были вверены их доспехи. Должность Надзиратель — была высшей должностью на корабле после должности капитана.
Вздохнул глубоко, ощущая нахлынувшее волнение. Гвардейцы смотрят на меня ошалело. Возможно, ещё не верят. Но ничего. Я продолжаю:
— Когда мы прибыли к вашей планете, Мастер решил совершить саботаж. Не важно, какие он преследовал мотивы. Но надо отдать ему должное. Планы цивилизации по захвату Земли он нарушил. Оргалиды не были высажены централизовано, им не был отдан приказ уничтожать. Им не установили план развития и совершенства. Мастер использовал свой доступ к мехарам и совершил восстание, в результате которого погибли почти все члены экипажа. Многих он сумел устранить, некоторые засели в грузовых блоках. Тогда он и решился на аварийную посадку, отделив от главной рубки большую часть Корабля со смертоносным грузом.
Он спасся в носовой части, направив её в Байкал. Судовой журнал гласит, что при приземлении и носовая часть получила повреждения, лишившись навигации. Эту же с оргалидами он бросил на произвол. Часть тварей выбралась и начала бесчинствовать. Возможно, Мастер предполагал подобное с самого начала.
Все слушают, раскрыв рты и не перечат. Даже Агнесса.
А мне больно продолжать, но я это делаю.
— Что касается выжившего Надзирателя, о котором Мастер узнал не без моей помощи. Тогда он оказался в западне, оставшись в грузовых блоках Корабля, о чём Мастер знал. Но он не предусмотрел того, что Надзиратель успел спасти меня и мою сестру. Вынес нас из хранилища, когда всё началось. А затем подготовил спасательную шлюпку, на которой вместе с нами покинул падающий Корабль. Скорей всего, мой приёмный дед нашёл его в спящем виде, как и нас с Сестрой в тех капсулах.
Остановился, чтобы отдышаться. И вновь осознать вложенное так скоро в мою голову.
Анна Третьякова моя сестра. Те две разбитые пробирки в Медвежьей пещере — в них мы и существовали в состоянии глубокого стазиса всё то время, пока Корабль летел к Земле. Как много всего я узнаю. И больше ничему не удивляюсь.
Мне лишь жаль, что узнал об этом так поздно. И наш последний с Анной разговор отзывается теперь болью. Нельзя было так расставаться. Нельзя было быть таким чужим. Кто если не я мог наставить её и поддержать.
Ведь в этом мире мы одни. Как же беспечно и безответственно я поступил.
Глупая, потерянная девчонка, нуждалась во мне. И наломала дров из–за меня.
— Андрей, всё, что ты говоришь, — начала Небесная неуверенно, но я перебил.
— Мастеру было выгодно править в тени Российского императора и кормить гвардию ограниченными по возможностям мехарами, чтобы не сильно побеждали. Если бы вы знали, какие возможности есть у машин! Чтобы не вызывать подозрений у Мастера о существовании нас и его самого Надзиратель и настроил Медведя моему деду подобным образом. Что? Удивлены? Мечи на таких совершенных механизмах? Вам самим не смешно⁈
Молчат, потупив взгляды. Продолжаю!
— Мастеру так хотелось, чтобы все зависели от него, что он спрятал пару сотен боевых машин на дне Байкала и настроил радары действующих мехов так, что ничего нельзя обнаружить. Всё шло гладко. Но потом он вспомнил о Маяке. А может и не знал о нём вовсе, пока не появилась моя сестра. Всем вам хочется верить, что его побуждения искренни, и он хочет в первую очередь спасти мир. Но я полагаю, что Григорий Ефимович просто не захотел, чтобы сюда нагрянули те, кто знают его истинное лицо. За восстание кара была бы неминуема. Тогда он решил задействовать все средства. Лучшие силы Российской империи, все ресурсы Британии. А ещё тебя, Агнесса.
— О чём ты, — раздалось бесцветное от девушки.
— Теперь нас пятеро, — продолжил я жёстко. — Тех, кто выжил после крушения Корабля. Пятеро тех, чья родина далеко за пределами этой звёздной системы. Я с сестрой, Надзиратель, Мастер. И ты, Агнесса. Об этом гласит судовой журнал, ошибок быть не может. Так вот знай. Ты из касты воинов, что были на Корабле. Мастер оставил тебя в носовой части, что приземлилась в Байкал. Одну единственную.
— Что значит единственную⁈ — Неожиданно взвинченная Агнесса подскочила ко мне и нависла со взглядом сущей бестии, будто снова почувствовала себя в кабине.
Такая красивая. Когда злится. Но взгляд… потерявшего смысл существования человека, вызывает глубокое сожаление.
— Отвечай! — Рыкнула, готовая вцепиться.
— Мастер убил всю твою семью, все четыре поколения. И даже маленьких братьев и сестёр не пожалел. Захочешь посмотреть на них, только скажи, я выведу на экран фотокарточки.
— Ты лжёшь! — Вскрикнула девушка и отскочила от меня.
Звериный рык раздался, взбудораживший душу. Потому что я всё же вывел изображение всех двадцати трёх членов её семьи, среди которых есть очень много на неё похожих родственников.
— Это жестоко, — выдавила Небесная и схватилась за голову, когда услышала плач навзрыд.
— Правда не всегда ласкает слух. Иногда она убивает, — произнёс я непоколебимо. — И ваш Мастер мог давно прекратить все беды, если бы хотел этого. Но его всё устраивало, пока не запахло жаренным. Многие жертвы на его совести.
Договорив, поднялся с кресла с трудом и прерывал незримую связь с Интеллектом. Потому что больше не могу держать с ним сопряжение. Он всё пичкает знаниями и пичкает. Голова тяжёлая. Сразу и не переварить.
Многое в голове, только что ясное, снова мутнеет. Быстро полученные знания утрачиваются, потому что эта процедура должна длиться намного дольше.
Принцесса обняла Агнессу, утешает её. Какое милое зрелище. Даже несмотря на то, что Анастасия смотрит на меня теперь волком.
— Задача выполнена, ваше высочество? — Спрашиваю не без сарказма. — Мир спасён? Угрозы миновали?
Подумал о сестре вдруг. Мне очень хочется её увидеть. Если вернут поместье в Слюдянке, я бы забрал её туда. Там тихое место, берег Байкала. И никаких лживых людей.
А если захочет, мы будет путешествовать с ней, отправимся куда захотим.
— Олег! — Вскрикнула Небесная, резко переводя взгляд за мою спину.
А я почувствовал, что холодный металл буквально упёрся мне в затылок. Отчего пошатнулся вперёд, увеличивая дистанцию.
— Угроза не миновала, пока ты живой, — произнёс Олег хищно, явно не упуская меня с прицела. — Потому что в любой момент всё можешь изменить. Мастер спас наш мир не ради власти. Он пожалел нас. Он наш истинный спаситель! Слова твои лишь подтверждают всё им сказанное! Мастер предвидел и это. Именно по этой причине я здесь.
— Олег, остановись, — произнесла принцесса ещё более угрожающе.
Вижу, как потянулась к кобуре, отпряв от Агнессы! Которая, в свою очередь, пронзила Олега недобрым взглядом. И стала крадущимся шагом обходить со стороны.
— Моя миссия исключить все угрозы, — прошептал Румянцев, как одержимый. — Он связан с оргалидами, я знаю. Я прочувствовал на своей шкуре!!
— Не смей!! — Вскрикнула Небесная.
Агнесса рванула на Олега! Но поздно!
Раздался щелчок! Через мгновение прогремел выстрел! Сердце в груди обвалилось. Вот и всё.
Ударило в затылок и сотрясло! Швырнуло голову так, что рухнул вперёд, и без того пребывая без сил. В ушах зазвенело.
— Андрей!! — Завизжала Агнесса, тщетно пытаясь ухватить меня на лету. Сил-то и у самой никаких нет. Куда полезла…
— Тревога! — Слышу голос Интеллекта сквозь звон, который залепетал уже, похоже, по второму кругу. — Угроза жизни высшему лорду! Ограничение защиты… сбой… устранение…
Вижу белый пол перед собой, будто в замедленном течении времени. Крови нет. Кое–как поднял голову, и не поверил. Что… я всё ещё живой⁇
— Теперь не уйдёшь, — зашипел Олег, вероятно, решивший меня добить!
Через мгновение принцесса дёрнула револьвер из кобуры и сходу выстрелила в Румянцева!! Почти одновременно и он произвёл свой второй выстрел.
В тот же миг Агнесса выпрыгнула передо мной, закрывая Небесную, и приняла шальную пулю на себя.
Ударилось о пол упавший Олег позади. Настя успела подхватить сползающую без сил Агнессу, получившую удар в грудь.
Хмурый взгляд Бестии, переполненный ужасом, устремился на меня. Голубые и прекрасные, что чистое светлое небо, глаза заметались, но вскоре уже точно смотрели в мои. Будто она успела меня потерять. Но теперь нашла.
— Прости меня, — прошептали её губы.
Взгляд стал безмятежным и отстранённым. Она запрокинула голову, обратив свой лик уже в сторону Небесной, которая опустилась вместе с ней на колени. И попыталась зажать рану, держась до последнего и пытаясь не терять самообладание.
Пуля попала в область сердца, кровь полилась ручьём.
— Андрей? — Прошептала Агни ещё тише.
— Живой, девочка моя, живой, — ответила Небесная, едва сдерживая слёзы. — Не убивается никак, ей Богу.
Агнесса растянула губы в улыбке и произнесла, закрывая глаза:
— Тогда я очень хотела согласиться. Передай… ему…
— Обязательно, обязательно передам, — зашептала принцесса в ответ. — Прости меня. Я так виновата перед тобой.
Кое–как поднялся, приходя в себя от лёгкой контузии. И, убедившись, что Румянцев с дыркой во лбу точно мёртв, подполз к своей любимой.
Бывают моменты, когда ты осознаёшь, что сражаешься не за весь мир. А за одного единственного человека. Чтобы побыть с ним, чтобы понять его, чтобы разделить с ним всё самое радостное. А иного не можешь и вообразить. До безумия не можешь.
Но поздно.
— Всё, — прошептала Настя и разрыдалась с бездыханной Агнессой на руках.
Интерлюдия. Фёдор.
Двадцать два дня спустя.
Лин ден Сэн Квандун О, первый Надзиратель Экспансиона 1198. Давно забытое имя, давно забытая должность.
Но забыть предназначения невозможно.
Моей задачей всегда было благополучие императорского рода. Я уберёг детей в спасательной капсуле при крушении, едва не потеряв их. Нашёл им пристанище в новом мире и добился места подле них.
Это я примчал к князю Василию Сабурову на гибриде и предложил сделку. Только после этого была организована экспедиция в тайгу до шлюпки, где они вычистили всё, уничтожив улики.
Я должен был заботиться об обоих детях.
Но мне пришлось выбирать, с кем могу остаться. Андрей был для меня важнее, таковы порядки Рода.
Тогда я и упустил Анну, которая попала под влияние высшего оргалида. Поначалу решил, что она стремится убить брата, поддавшись деградации сущностей. Иначе как объяснить нападение на училище, где она чуть не убила его.
Опасения были, что и Андрей мог получить зов от Фиолетового, которые к нам подбирались. Его неподготовленное сознание могло сдаться перед деградированным разумом высшего оргалида. Оно могло быть поглощено.
Я думал, что после крушения оставалось одно. Дождаться автономного сигнала. Не высовываться.
Но старший раб Ихо, назвавшийся Мастером, стал активно действовать. Он подобрался к властителям планеты и купил их расположение нашими технологиями. А возможно, просто заморочил голову чудесами. Но главное его достижение, что сумел приспособить аборигенов к доспехам. Он научил их пользовался ими, пусть и ограничил. Ихо начал свою игру.
Он не знал обо мне. А значит, не ведал и о самом дорогом. Высших лордах.
Без средств познания Корабля эти дети были, что слепые котята. Мне не удалось провести инициацию. Оставалось только одно. Обучать Андрея вопреки всему. Хотя бы одного. И не просто, чтобы умел владеть. А в конченом итоге добрался до Корабля и осознал своё предназначение.
Но чтобы это осуществить, мне потребовалось убрать все препятствия.
Первым стала его приёмная семья. Князь Константин сам подтолкнул меня на это, когда заявил, что сын никогда не пойдёт в училище из–за своего проклятья.
Натравить Синего на поместье Сабуровых было не сложно. Главное подвести его и подгадать момент, когда оголять кристаллы.
Тогда я страховал его на Медведе. Но необходимость отпала, мальчик защитился сам. Впрочем, как и подобает лорду императорских кровей великой звёздной Империи.
Которая не должна терять своего сына.
Которая не должна быть обманута!..
Дождавшись, когда гвардейцы Российской империи покинут место, а солдаты Британии потеряют бдительность, вхожу в Улей и быстро добираюсь до Корабля.
Мехар Суслова, на котором я прилетел в США, пришёлся как нельзя кстати. К тому же, через единственный доступный шлюз попасть можно только в доспехах. Таков функционал.
Корабль задраен, Андрей позаботился, чтобы вовнутрь никто не попал.
Но мой доступ не ниже. Я ведь Надзиратель.
Добравшись до рубки, радуюсь удаче. Андрей не перенастроил её на себя, иначе бы я не смог осуществить свой план.
Он же использовал последнюю конфигурацию. Мою конфигурацию.
Усаживаюсь в кресло. Активирую Маяк. И посылаю сигнал Армаде.
Через год она будет здесь.
Дожить бы, теперь я слишком слаб. И силы ещё нужны мне.
Потому что это ещё не всё. Миссия Корабля была не завершена. Поэтому восстановим порядок.
Излучатель набирает силу, а затем передаёт мою команду спящим оргалидам. А Интеллект резервуарам средств подавления, каких ещё много на Корабле.
Всё, что было до этого все сорок три года — жалкое подобие атаки. Узрите мощь Звёздной Империи. И не ждите пощады.
Навигация восстановилась. Всё работает исправно. Пожалуй, начнём с нового пристанища моего главного врага. Мастера.
Лёгким посылом мысли я обозначаю остров, обрекая его на смерть.
Теперь цель атаки Британия.
Оргалиды пробуждаются вновь…
Агнесса, принцесса Британии
06.08.1905 г.
Утром свежо у Амура, но небо чистое, безоблачное обещает жаркий день.
Сердце бешено колотится, и ничего с этим поделать не могу. На негнущихся ногах подхожу к ажурным кованым воротам обширного и богатого именья Румянцевых, расположившегося на берегу широкой реки.
Всего–то три дня назад я покинул Северную Америку, завершив там все дела, и одним рывком прибыл в Ангарск, оставив гвардейцев далеко позади. Я пролетел полмира, как гигантский орёл, испытывая себя и проверяя предел сил. Мне так захотелось свободы.
Но ощутил я лишь долг и печаль.
Форма штабс–капитана гвардии, которую забрал с базы подготовки в Ангарске, сидит на мне хорошо. И всё ещё сильно впечатляет окружающих. Но теперь это не так важно. Вскоре мир поймёт, что мы больше не нужны.
А кольца на моих пальцах, светящиеся эрением, станут лишь диковиной. Вечным источником света.
Зачем я прибыл сюда. Вот уже который час по дороге с самого селенья у Амура я задаю себе этот вопрос.
А только ли из–за обещания, данного Илье Рогачёву? Последнее письмо от него я передам во что бы то ни стало. И посмотрю в глаза отцу Олега, которого, как выяснилось, они похоронили ещё год назад. Небесная принцесса призналась мне об этом уже после.
И каково было самому Олегу знать, что для семьи он умер от ранения на бессмысленной дуэли? Он рассчитывал вернуться домой и всех обескуражить? А что если нет? Да и как бы он посмел. Вырастив ему ногу, Мастер обрёк на одиночество. А ещё, похоже, держал его в своём логове долгое время.
Пока я был в тюрьме, Олег сидел у него в подземелье.
Мы оба были его заложниками. Придёт время, и Григорий Ефимович за всё передо мной ответит. Даже если заслужил он милость за спасение Земли…
Калитку бежит открывать садовник, который возился с деревьями неподалёку. Но это сущая формальность, ворота и не закрыты на замок. Их достаточно толкнуть.
Светлый мужчина лет сорока пяти в рабочем фартуке сияет, разглядывая меня. Вероятно, когда–то здесь часто появлялись офицеры меха–гвардии. Соратники и друзья Олега.
— Доброго утра, господин офицер гвардии! — Восклицает садовник на подходе. — Ты во владениях Румянцевых, не заблудился ли?
Несмотря на вопрос, живенько открывает воротину.
— А с чего решил так, отец?
— Без коня да без стража своего. Неужели с самого села к нам топаешь?
— С самого села и по адресу. Скажи лучше. Татьяна Сергеевна здесь? — Интересуюсь, проходя.
— Да здесь, — отвечает, почёсывая затылок. — Куда ей деться–то? Правда, готовятся они к поездке в Иркутск.
— Вот как?
— Балы ж императорские, и так запозднились. Успеть бы на закрытие, — рассказывает садовник бесхитростно.
Аллея длинная до главного особняка. А с начала её уже ко мне кто–то из слуг направляется спешно.
— Год траура по Олегу Сергеевичу прошёл, — продолжает мужчина. — А от батюшки императора уже залежалось приглашение на Императорский остров. Отказывать нельзя, непочтительно это.
— А Татьяна что? Тоже собирается?
— И сёстры, и Татьяна. На этом настояла её матушка. Танечка сильно скорбела по брату и забыла о себе самой. А делать–то что? Замуж всё равно выдавать пора. Чуть засидится, и кому старая дева нужна?
— Скажешь тоже, — фыркнул на него.
— Прости, господин офицер. Я ж не со зла. Тридцать лет Румянцевым служу, и все беды через себя пропускаю.
— Полагаю, меня встретят, — киваю на идущего в мою сторону слугу, не желая продолжать эту тему.
— Обязательно, господин офицер. А чьих будешь?
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился ему и двинул вперёд.
Садовник так рот и раскрыл, вероятно, потеряв на время дар речи.
Я их злейший враг. Думаю, каждая собака здесь знает об этом.
Аллея длинная и широкая, деревья по сторонам облагорожены.
Впервые я подумал, что соскучился по нашей приморской природе. Очень соскучился. Особняк у Румянцевых большой, как целый дворец. Закрывает собой всё побережье. По левое плечо — сад цветущий и парк густой, огибающий крыло особняка и уходящий к берегу. По правое — конный двор с ипподромом, судя по лошадиному ржанию и некоторой активности. В целом, прогулочная территория обширная, если учесть, что и берега кусок граф отхватил не хилый.
Хорошо здесь. Если не знать беду.
— Доброго дня, господин штабс–капитан гвардии, — поздоровался высокий худощавый, седовласый дед, встретив на середине аллеи. — Я дворецкий именья Румянцевых Алексей Иванович, чем могу служить?
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился и увидел, как и у этого дворецкого вытягивается лицо, да чернеют глаза.
— Са…Са… — начал заикаться тот. — Что вам здесь нужно?
— По посмертной просьбе Ильи Рогачова я должен передать письмо лично в руки Татьяне Сергеевне.
— Побойтесь Бога, барин! — Ахнул и чуть в ноги не упал. — Танечка только оправилась. А тут вы!
— Воля покойного и слово боевому товарищу привели меня сюда вопреки всему. Я тоже не хочу здесь быть, но долг обязывает, — настаиваю.
И уже вижу, как с конного двора скачет человек сюда.
Отец Татьяны на крупном чёрном коне в штатах кавалерийских в одной рубахе, расстёгнутой до живота, ворвался на аллею, как ураган и стал вертеться на беспокойном скакуне передо мной.
За год он сильно сдал, судя по усталому лицу, изрубленному морщинами.
— Ты! — Воскликнул остервенело. — И как духу хватило явиться сюда! Тебе мало⁈
Перебороть смятение сложно. Особенно когда ты видишь горем убитого человека, обвиняющего во всём тебя. Но я держу лицо строгим. И не увожу своего взгляда.
— Дьявол! — Продолжает поклёп. — Как только земля такого держит. Матёрый стал, загорелый. Целый капитан гвардии! Как был мой сын. Что? Что ухмыляешься?
— Сергея Илларионович, прекратите истерику, — произнёс в ответ уверенно. — Я долго не задержусь.
Вижу, как сюда скачут ещё люди. Скорее всего, помощники из числа слуг, выполняющие роль стражи. Ну–ка же, хлысты при них, чем не оружие.
— Говори, зачем явился? — Наседает граф, присмирив, наконец, своего скакуна и уставившись в меня ненавидящим взглядом.
Что ж. Похоже, дальше мне точно не пробиться. Поэтому достаю из внутреннего кармана синего кителя письмо с почерневшими пятнами крови. И сделав несколько шагов, протягиваю графу.
Отец Татьяны смотрит на испачканную бумагу с ужасом и непониманием.
— Это письмо Ильи Рогачёва, которое он написал на случай, если погибнет. Оно адресовано Татьяне, — поясняю. — Он взял с меня слово перед смертью.
— Почему оно…
— Его кровь. Он погиб в бою.
— Этого удара она не вынесет, — выдавил граф, принимая всё же бумагу.
— О его смерти в скором времени будет известно. Так или иначе, — говорю, что думаю. — Вряд ли вы сумеете оградить её от этой новости.
Граф немного помолчал, впившись глазами в конвертик.
— Тогда сын, теперь Илья, — прошептал негромко и добавил себе под нос, нахмурившись. — Лучше бы и ты умер в бою. А не с таким позором.
Сердце кровью обливается.
Страшнее горя нет, чем лишиться ребёнка. Особенно сына, которым ты всегда гордился. Которого ставил в пример.
— Сергей Илларионович, — начал я с волнением, решившись. — Вы должны кое–что знать.
— И что же? — Хмыкнул граф, вновь на меня посмотрев с негодованием.
— Ваш сын погиб в бою, а не на той дуэли. Распутин вылечил его и оставил при себе для подготовки к важной государственной миссии. Примерно четыре месяца назад по тайному заданию Империи мы отправились в Америку, чтобы искоренить источник зла, связанный с оргалидами. Ценой своей жизни Илья и Олег выполнили миссию, возложенную самим Императором. Теперь оргалиды не появятся ни в Российской империи, ни в любой другой стране. Мы сумели одержать окончательную победу. Знайте, если бы не героизм вашего сына ничего бы не вышло. Если не верите, когда вернётся Небесная принцесса, она всё подтвердит. Об одном прошу, не распространяйтесь об этом.
Доложил, выдохнул. Сказал не для Олега Румянцева. А для его отца.
— Я не верю тебе, — прошептал граф, но неуверенно.
— Мне нет смысла лгать вам, Сергей Илларионович.
— Мы же хоронили его, я сам лично прощался.
— Уверены, что ничего подозрительного не заметили?
Задумался граф. А затем признался:
— Заметил, многих не пустили к нему. Там ещё были дворцовые гвардейцы. И сам Распутин пожаловал. Неужели…
— Да, тогда Олег выжил. И для успеха миссии скрылся от семьи на восемь месяцев.
— Это звучит так безумно, — произнёс граф, нахмурившись. — Выходит, он был жив всё то время. А затем судьба расставила всё на свои места. Странные ощущения теперь, будто я упустил время, дарованное мне свыше. Не знаю, что мне делать. И стоит ли родне знать. Если, конечно, это правда.
— Правда, не сомневайтесь.
— Всё так странно.
— Простите, Сергей Илларионович. Но я вынужден откланяться, — говорю, отступая. — Прочтите письмо сами и решите, стоит ли передавать Татьяне. Волю покойного исполнить я вряд ли смогу. Теперь понимаю. Живые дороже.
Не дождавшись ответа, развернулся и пошагал прочь. Камень с души моей упал.
Знаю, что каждый отец хочет верить, что его сын герой. И граф поверил. Очень легко. Но ведь я и не соврал. Без Олега мы бы не справились. Он дрался не хуже каждого из нас, рискуя жизнью.
А потом он перестал быть собой. В нём пробудился Мастер, исполнивший подлое дело.
— Отец! Кто это⁈ — Раздаётся со стороны сада.
Голос Татьяны я узнаю легко. И она поспешила на аллею. Да с такой прытью, несмотря на платье до пят, что быстро преодолела остаток сада.
— Никто доченька, простой посыльный! — Ответил граф суетливо, направляясь к ней навстречу, дабы отвлечь от меня.
— Стойте, сударь! — Вскрикнула девушка. — Я вас узнала!
Понимая, что поздно скрываться, остановился. Я не тот человек, кто бежит от женщины, с каким бы гневом она не обрушилась.
Обернулся, чтобы предстать перед Татьяной. Двое слуг верхом подступили, смотрят недобро. Хотели, видимо, гнать до самых ворот. Садовник ещё страхует с лопатой.
После рейда по Америке не могу избавиться от остроты восприятия опасности. И готов в любой момент действовать. Страшно самому от мысли, что могу вынуть из кобуры револьвер и перестрелять всех до того, как начну думать.
Татьяна замирает на миг, будто не верит собственным глазам.
Наши взгляды встречаются.
Она в лёгком светлом платье и белой шляпке, светло–русые волосы распущены и доходят до самого пояса, голубые глаза завораживают своим блеском и сочностью. Даже когда она серьёзна, они улыбаются и сияют. Наряду с образом ей очень идёт румянец, который она отчасти заработала, потому что бежала.
Вопреки всему сердце задолбило чаще.
Сразу вспомнился Дом офицеров во Владике и те тоскливые чувства. Та горькая мысль, что она не моя. Тогда я был юнкер, а теперь целый штабс–капитан меха–гвардии. Тогда я просто огрызался, а теперь лишил её брата.
Даже если я прав. В её глазах всё иначе. И она верит в это беззаветно.
— Здравствуйте, сударыня, — поздоровался первым.
Рассматривает меня с вызовом во взгляде. Сложно устоять перед такой красавицей. Но я держусь.
Лицо моё серьёзно и сосредоточенно.
— Здравия и вам, Андрей Константинович. Не думала, что осмелитесь явиться, сударь, — выдала официозно. — И по какому же поводу почтили своим присутствием наше именье?
Её отец то на неё, то на меня посматривает, вероятно, растерявшись.
— Сущая мелочь, дочь, — выдаёт он. — Князь уже уходит. Ему срочно нужно отбыть.
— Что за глупости, папенька. Видно же, что вы сами его прогоняете, — говорит и приближается. — Останьтесь, сударь. Вы явно с дороги, погостите у нас. До семейного обеда не так уж и долго ждать.
Чувствуется в голосе издёвка.
— У меня срочные дела, вынужден отказаться, — обрубил. — Честь имею.
Развернулся и двинулся с территории спешным шагом.
— А где же ваш мехар, товарищ штабс–капитан? — Продолжает Татьяна и идёт за мной! — Вы же на нём прибыли? Брат всегда садился у берега, там до сих пор содержится оборудованная для него площадка. И на ней всё ещё убирает траву матушка, не доверяя это слугам.
— Дочь, стой. Я кому сказал! — Прогремел граф.
— Не повышайте на меня голос, граф, — выдавила зло. — Больше нет у вас такого права.
— Пока ты в моём доме…
— Сейчас с лёгкостью это исправим, — перебила отца, меня нагоняя.
— Дочь, прошу тебя, — взмолился мужчина.
— Я всего лишь провожу офицера, — ответила ему. — Целый год я спрашивала вас и саму себя. А тут такая возможность поговорить.
— Не позорься! — Закричал граф, скорее уже сдаваясь.
Пройдя ворота, я остановился. И развернулся. От неожиданности Татьяна отшатнулась, когда застал её в трёх шагах от меня.
Наши взгляды вновь встретились. В её голубых океанах бушевало отчаяние. И немного сумасшествия. Сердце взвыло. Да и как я могу позволить ей бежать за мной. Так же нельзя.
Подаю локоть.
— Немного прогуляемся, сударыня.
Секунды две смотрит ошарашено, затем с подозрением. Но комментирует спокойно:
— Вы не терпите, когда девушка унижена? Или просто снизошли до меня, князь?
— Оставь её! — Прогремел граф, встав на коне у ворот.
Вероятно, это и подтолкнуло Татьяну податься вперёд и уцепиться за меня со словами:
— Хорошо, Андрей Константинович, погода славная.
Проигнорированный граф отступил. Похоже, Татьяна давно перестала его слушаться. А он не пожелал позориться передо мной, развивая скандал.
— Я тебе голову оторву, — раздалось от него вслед негромкое, явно адресованное мне.
Как только мы пошли вместе, что–то изменилось. Татьяна будто успокоилась, затаилась. И потянула меня с основной просёлочной дороги, ведущей в село, на тропку в рябиновую рощу с сосной. Где меж стволов виднеется синий просвет Амура дальнего более густого берега.
Немного помолчали. Напряжение между нами стало только нарастать.
— Зачем явились, скажите честно, — первое, что сказала Татьяна, оставшись со мной наедине.
— Я передал письмо вашему отцу от своего боевого товарища и друга, — ответил.
— Вот как? И что за друг?
— Сергей Илларионович вам расскажет, если посчитает нужным.
— А что не посыльным передали? Вы ж бежали с именья, как ошпаренный, — начала язвить, но не расцепилась.
— Последняя просьба погибшего в бою, — ответил жёстко.
Татьяна явно растерялась от такого ответа. И не сразу спросила.
— Неужели во Владивостоке вновь разбушевалась война?
— Нет, будьте спокойны, Татьяна Сергеевна. Война была далеко отсюда, но мы одержали окончательную победу.
— И вы теперь герой? — Спросила с нотками иронии.
Не хочу отвечать на это, поэтому молчу.
Чувствую, что пробует меня кусать по–всякому. Потому что искренне ненавидит.
Пауза затянулась, вскоре мы вышли к облагороженному берегу, где слева продолжали возиться крестьяне, расчищая пляж.
— Вы хотели поговорить, — прерываю затянувшуюся неловкую паузу. — Вероятно, что–то спросить.
— Я думала, что презираю вас, — заявляет. — Сколько раз жаждала вцепиться в ваше горло и расцарапать горделивое лицо в кровь. Я даже нашла револьвер, чтобы покончить с вами. Но его отобрал отец, опасаясь, что хочу покончить с собой.
Не очень хочется это слушать. Но я держусь и тактично молчу, сопровождая горем убитую девушку по высокому пляжу.
Спокойствие Татьяны при её словах поражает. И настораживает вдвойне.
— Скажите, сударь, почему вы подошли ко мне в тот роковой вечер в Доме офицеров?
Вопрос в лоб обескуражил. И мне вдруг стало её жаль. Потому что она живёт, похоже, только прошлым.
— Вы мне понравились, и я решил заговорить с вами, — ответил честно.
— А на танец позвали зачем? Я давала повод?
— Я подумал, что тоже нравлюсь вам.
— Я давала повод⁇ — Повторила вопрос.
— На присяге вы так смотрели на меня…
Усмехнулась вдруг резко, и я замолчал.
— Юнкер с необычным цветом волос и глаз, — начала с иронией. — Вы отличались от прочих и привлекали внимание. Но это не повод!
— Я виноват, что подошёл к вам. Что стал одной из сторон конфликта. Я защищался. И я жалею о том, что вам пришлось испытать, — проговорил быстро. — Вы хотели услышать мои извинения? Да, я раскаиваюсь, что Румянцевы потеряли достойного офицера. Но не жалею, что отстоял свою честь и не дал запятнать доброе имя отца. Мой отец был лучшим меха–гвардейцем Империи, и кому, как не Олегу было это знать. У меня не оставалось выбора, ваш брат не дал мне его.
Отцепилась с заметной нервозностью. И двинула вперёд. Несколько шагов и притормозила у крутого края.
А я дёрнулся вперёд, спохватившись. И ухватил его под локоть, предотвращая беду.
— Что вы сударь, здесь не высоко, — усмехнулась. И обернулась ко мне.
Это взгляд исподлобья завораживает и одновременно пугает. Её глаза блестят одержимостью. А скорее просто их жжёт от горя.
И я не смог удержаться. Подтянул на себя и обнял. Татьяна успела выставить руки, но прижалась без сопротивления к моей груди. Не знаю, что нашло на меня.
Олег Румянцев мой враг. Подлец, стрелявший в спину. В нём нет чести.
Но не могу позволить себе сказать им правду. Я восхваляю его перед отцом, я говорю, что мне жаль перед его сестрой.
Утешаю её, осознавая, что рад его смерти. Он её достоин. Но ведь Татьяна не заслужила таких потерь.
— Мне искренне жаль, что вы потеряли брата, — шепчу. — Но жизнь продолжается. Вы так молоды и красивы. Подумайте о себе и родителях, которые сильно переживают, глядя на ваше состояние. Подумайте о живых.
Татьяна не слушает меня, продолжая о своём.
— Вы… — снова заговорила ожесточённо в моих объятиях даже сквозь слёзы. — Вы напоминаете мне брата. Вы украли его у меня, вы украли этот мундир и эти погоны. Вы украли… мир в нашем доме.
Схватила руками за грудки, сминая китель, отпряла. Смотрит хмуро, вся в слезах. Мой китель от них мокрый.
В этот момент мне хочется сказать ей. Что её брат пал не от моей руки! Но я мужчина, который пришёл сюда принять удар на себя.
Отпустил её. Татьяна отступила в сторону, отвернулась, будто ей вдруг стало стыдно за своё поведение. Достала платок.
— Я больше не хочу быть в этом именье, — начала спокойно, вытирая слёзы. — Здесь всё напоминает о нём. Вы правы. Мне нужно думать о будущем. Простите мне мою истерику. Последние три месяца я держалась. Но вы своим присутствием растревожили раны.
— Мне жаль.
— С другой стороны, я посмотрела вам прямо в глаза и свершила мою навязчивую идею спросить с вас за всё. Теперь мне легче.
Повернулась. Посмотрела на меня.
— Больше не держу вас, сударь, — произнесла и исполнила реверанс.
— Честь имею, — откланялся.
Не думал, что теперь мне станет вдвойне тяжелее. Похоже, свой камень с души Татьяна переложила на мою.
У мехара в селе люд собрался на диковину посмотреть. Видимо, им появление боевой машины — целое событие. Меня увидели, шарахнулись в разные стороны. Барышни нарисовались красивые, глазками в меня стреляют, смущая.
И отчасти отвлекая от тяжёлых мыслей.
Залезаю в кабину ловко под пристальным вниманием собравшихся. Щёки горят!
Но стоит крышке закрыться, заключая меня в Медведя, слабостей больше нет.
Я — боевая машина.
Мысли теперь о сестре, которая должна быть в Иркутске с Третьяковыми. Её срочно нужно найти. А для этого придётся напроситься на Императорский остров, где Анну видели в последний раз.
Помимо прочего, следует заняться и благоустройством моего поместья в Слюдянке. Там ничего не будет напоминать мне о плохом. Тихое и спокойное место пусть станет моим новым домом.
Взлетаю… руки чешутся. Хочется рвать, крушить, уничтожать.
Потому что вспоминаю, как потерял Агнессу.
Когда осознал, что Агни больше нет, горечь задавила нестерпимая. А ещё стала прорываться неистовая ярость, дающая лишь растерянность. Враг ведь повержен. Рвать, рубить, крошить и уничтожать некого. Даже эта гнида сдохла.
Мы всё свершили. Мир спасли. Но в нём теперь нет Агни. Зачем мне такой мир? Пустой и серый.
Настя смотрит на меня с такой… жалостью. И болью не меньшей.
А я не могу вдруг смириться! Отбираю у неё безвольное тело Агнессы и трясу его, как полоумный.
— Очнись! — Кричу остервенело. — Очнись!!
— Андрей, — раздаётся несмелое от принцессы. — Ничего уже не поделаешь. Ничего не вернёшь. Пуля попала в сердце.
— Это у вас там ничего не вернёшь! А у нас… вон ногу этой гниде, как ни в чём не бывало! Вот же тварь! Я ж с самого начала знал, что он выстрелит мне в спину. Но не думал, что он убьёт мою Агни!
— Это я виновата.
— Подожди, — ахаю, меня вдруг осенило. — Интеллект!
— Да, мой лорд, — отвечает Голос спокойно и безмятежно.
— Помоги! Спаси Агнессу! — Молю.
Мастер же не сам вырастил Румянцеву ногу, он воспользовался более совершенной медициной Корабля! Олег был в носовой части под Островом, вот почему меньше всех удивлялся, когда мы вошли сюда.
— Мозг воина Таннан полноценно функционирует без кислорода тридцать две минуты, — отвечает Голос. — До окончательного состояния смерти осталось тринадцать минут, сорок одна секунда. Центр имеет защитную оболочку, телепортация в медотсек невозможна. Рекомендую вынести критически больного в гипер–коридор. Заданный тоннель активирован.
— Ещё не всё потеряно, — шепчу, переполняясь надеждой и радостью.
Ни секунды не медля подхватываю Агнессу!
Меня шатает от бессилия, руки еле держат любимую, но я спешу наружу.
Несколько шагов! И меня переносит в круглую белую комнату, что побольше рубки. Буквально через секунду прямо перед носом из пола вырастает кровать на уровне моего пояса, куда Интеллект подсказывает уложить Агнессу.
Без промедления делаю это, аккуратно придерживая голову. Мягкое ложе чётко под её рост, а подушечка под шею вырастает, как только опускаю затылок на поверхность. Стоит убрать руки, сверху тут же её накрывает полупрозрачным синим куполом, ограждая от меня.
Свет начинает гулять внутри всех оттенков эрения. Слежу за процессом неотрывно, затаив дыхание и моля Бога, чтобы всё получилось.
Потому что не могу быть уверен во внеземной медицине до конца. Знания, влитые в меня стремительно, не задерживаются надолго, они не успели вжиться. Остались лишь отголоски. Что–то я всё же запомнил, что–то не отложилось.
Секунд через пять вся одежда ссыпается с тела песком, обнажая всё ещё бездыханную Агнессу. Но даже в этом случае у меня нет сил отвернуться и не смотреть.
Замерев, жду чуда. А она всё не дышит.
Ещё несколько мгновений, и кровь исчезает с тела, а дыра от пули над небольшой точёной грудью, зарастает прямо на глазах.
Свет играет всё активнее внутри, словно живой. И вот он первый вдох!
Запикало внутри, похоже, обозначая такт биения сердца. Сперва медленно, но вскоре уже набрав нужный пульс.
Как только Агнесса ожила, на меня нахлынул стыд. Ведь я без зазрения совести рассматриваю её обнажённое тело. От восхищения и одновременного счастья эмоции переполняют меня.
Отворачиваюсь запоздало, опасаясь, что она вот–вот откроет глаза и уличит в неблагородном поступке.
Вижу, принцессу, которая сбоку от меня стоит ошарашенная с раскрытым ртом, впившись взглядом в ожившую.
С её глаз ручьём текут слёзы. Чувствую, что и её подмывает уже броситься и расцеловать нашу храбрую дурочку. Но мешает купол.
— Реанимация прошла успешно, — докладывает Голос. — Искусственная деградация восприятия устранена, чип изъят. Все функции восстановлены, память не пострадала. Воин Таннан введён в анабиоз для естественного остаточного восстановления и сохранения устойчивости психики. Рекомендуемое пробуждение не ранее чем через три часа сорок четыре минуты…
— Что за искусственная деградация восприятия? — Возмутилась вдруг принцесса.
— У Мастера спроси, — ответил я, переполняясь негодованием. — Похоже, видела она по–другому из–за этого чипа.
— Что⁈ — Ахнула Небесная.
— Интеллект разъясни, — прошу и оборачиваюсь обратно.
— Чип эмпатии используется воинами Таннан в боевом режиме не более, чем на сорок шесть часов по планетарному исчислению. В противном случае возникает привыкание, возможна деградация личности. Постоянное чувство опасности и открытого восприятия вызывает обратную реакцию. Асоциальность и прочие отклонения от норм.
— Сколько чип носила Агнесса? — Уточняю.
— Шестнадцать лет, три месяца, девять дней…
— Да что б тебя! — Выругалась Небесная и подошла к куполу. Опустила руки на прозрачную крышку. — Девочка моя, если бы я знала.
— Думаю, ничего бы вы не сделали без такой медицины, — комментирую я.
— Но зачем это понадобилось Мастеру?
— Дополнительная манипуляция, не знаю, — предположил, касаясь тёплого стекла и наблюдая, как на теле образуется белая ткань, закрывая наготу. — Вероятно, он захватил её с чипом, а потом забыл его убрать.
— Но как она теперь без этого?
— Привыкнет. Заново людей увидит, — усмехнулся горько.
И вздохнул тяжело.
Прекрасней фигуры нет на белом свете. У неё даже на щеках румянец, губы пышут сочностью, а волосы теперь блестят чистотой и свежестью. Как и лучится здоровьем тугое, безупречное тело.
Принцесса теперь поглядывает на меня неоднозначно, смущая своим присутствием.
— Тебе бы тоже не мешало полежать в таком корыте, — произнесла участливо.
— Да ладно, — отмахиваюсь.
— Отставить разговоры, ты себя в зеркало видел?
— Высшему лорду требуется медицинская помощь, — заявил Голос ей в поддержку и вырастил рядом вторую кровать, куда предложил улечься.
Как назло заболели рёбра и рука онемела. Кое–как устроился внутри. Небесная даже попыталась меня подсадить заботливо.
Когда крышка заехала, спохватился! Она ведь меня без одежды сейчас увидит. Да поздно! Хотя, уже видела и не раз. Заиграл свет по телу, потянуло в сон. Справиться не смог, унесло меня тут же.
Очнулся в белом раздельном трико с раскрытой крышкой, увидев сияющее лицо принцессы, нависшей надо мной, взбодрился и вскочил.
— Что с Агнессой⁈ — Первое, что спросил.
Как принял сидячее положение, увидел её сидящей на белом диване перед столиком! В вульгарном топе, не закрывающем живот, и обтягивающих штанишках. Наяривает уже за обе щёки что–то из брикетов и запивает водой из коробки с трубкой.
— Оказывается, здесь и паёк наколдовать можно, — комментирует принцесса. — Голос и Агнессу слушается.
Та поднимает на меня глаза, перестав жевать. Смотрит с удивлением, я на неё.
— Не обращай внимания, — шепчет мне Небесная. — Она немного странная сейчас. Меня вообще не узнала. Пришлось напомнить моменты из жизни, чтоб поверила.
— Андрей, да? — Выдаёт Агнесса спокойно!
Киваю ошарашенный. И улыбка моя до ушей тянется. Живая, здоровая!!
— Я представляла тебя иначе, — говорит с набитым ртом без особой радости и отвлекается на свою еду.
По столу брикетов странных и коробочек разбросано много. Ни о каком этикете речи вообще не идёт. Дует из коробки через трубочку с характерным шумом. И не заморачивается.
— Я всё попробовала, редкостная безвкусная дрянь, — прокомментировала принцесса.
Спустился с кровати босыми ногами на тёплый пол, ощущая под белой тканью на поясе твердь.
— И что же это, — прошептал.
— Интеллектуальная динамическая нательная броня воина Таннан, — раздался негромкий ответ Интеллекта.
— Кто носил эту?
— Нет информации.
Рядом с койкой поднос белый на тонкой ножке, на котором мои вещи уложены. В том числе и форма, явно восстановленная искусственно, чистая сложена аккуратно. Тут же лежат два кольца с эрением и револьвер.
Агнесса замерла, перестав жевать, когда я на вещи свои посмотрел. Трогать не стал ничего. Обернулся, чтобы не пугать и не провоцировать. К ней двинулся с дружелюбной улыбкой.
Сопровождает взглядом неотрывным. И совершенно серьёзным.
— Агнесса, это же я, — говорю ей, пытаясь достучаться.
Мне хочется увидеть на её лице радость, хоть какие–то эмоции! Но она спокойна. Ни один пунктик на лице не дрогнул.
Разве что удивлённо вздёрнула брови, когда рядом присел. Впервые вижу такое открытое, светлое лицо, такие большие чарующие глаза. Такую прекрасную до замирания в сердце Агнессу.
И чувствую волнующее разочарование при этом. Ведь она не рада мне.
— Да поняла я, — отвечает, будто она сейчас в кабине меха. — Тебе нужно поесть.
— Я вас оставлю, — раздаётся от принцессы. — Доступ Агни мне дала, прогуляюсь.
Настя всё поняла. Да по одному моему виду ясно, что я заново влюбился в это невероятное существо.
Вышла в коридор, дверь за ней закрылась. Не заметил, как и моя койка въехала в пол, исчезнув бесследно.
— Агни, теперь ты всё знаешь, — говорю, когда остаёмся одни.
— Да, — отвечает обыденно, на меня не глядя.
— И что теперь?
— Не знаю, — пожимает плечами, уставившись на брикеты.
Рассматриваю её, находясь в одном лишь метре. Веет от неё свежестью и буквально пышет желанностью. Волосы распущенные добавляют жару. От внезапного желания недолго и с ума сойти. И не знаю, чего хочу больше, владеть её телом или любить безропотно.
Её напускное безразличие такая пытка!
— Ты больше не хочешь быть со мной? — Спрашиваю прямо, вспоминая с содроганием, как она говорила перед смертью.
— Нет чувств, внутри пусто, — говорит, как констатирует факт. — Только чувство голода.
— Почему.
— Что почему? — Спрашивает и смотрит с удивлением.
А меня так и тянет поцеловать её в губы. Но этот безразличный взор прошибает сильнее всякой шрапнели.
— Мы через многое прошли и были порознь, — толкую в надежде достучаться. — И не малой целой остались вдвоём. Неужели так просто отпустишь меня? После всего, что узнала. После всего, что преодолели.
Задумалась, увела взгляд.
— Я не умею любить, — выдала. — Поешь, тебе нужно восстановить силы.
— Ты всё умеешь. За что ты так со мной?
Посмотрела вопросительно. А у меня боль в груди разгорается.
— Андрей, — говорит спокойно. — Все статусы аннулированы, я свободна от привязанности к высшему лорду.
ЧТО⁉
— То есть ты хочешь сказать…– вырывается из меня сдавленное.
— Да, это было врождённо. Воин любит своего господина, так он легко пожертвует жизнь за него. Что? Удивлён? А не должен. Мы встретились случайно. Моё влечение было обусловлено подсознательным стремлением угодить тебе. Вот и всё.
Увёл взгляд от неё. Не могу это слушать.
— День правды, Андрей, — выдала снисходительно, добивая окончательно. — Таннан, умерев, выплачивает долг хозяину. Если второй решит воскресить его, то освобождает от долга, таков непреложный закон Таннан.
— Теперь я пустое место, — заключаю, и что–то ссыпается внутри меня.
— Нет, ты спас мою жизнь, я благодарна за это.
— И что теперь? Куда ты пойдёшь? — Давлю из себя эти слова.
— В соответствии со статусом, приобретённым в этом мире. Я принцесса Британии, меня это устраивает. Жизнь с чистого листа. Есть цели, есть задачи. Разве это плохо?
Чем больше спрашиваю, тем больнее ответы.
— А как же свобода? Никаких грузов и обременений? Полёты над облаками в мехарах? Вместе со мной?
Задумалась. Нахмурилась даже.
— Я не знаю, — выдала впервые с таким волнением.
Нет больше сил держаться. Накрываю её ладошку своей. Нежная кожа, теплое касание. Как не хватает моей Агни.
— Что ты делаешь? — Ахает девушка и смотрит на меня с ужасом.
Подаюсь поцеловать. Не шевелится, замерла, глядя глазами расширенными. Целую в губы, будто статую, пусть и тёплую, нежную, такую умопомрачительную.
Безответный поцелуй, робкий, нелепый. Детский.
Но мне так нужно сейчас. Пока она не ушла, пока не исчезла из моей жизни навсегда. Я запомню хотя бы это. Пусть кричит, возмущается, ненавидит. Но с запечатлённым моментом я смогу пойти дальше без неё.
А она просто не реагирует. Но вижу, что оторопела. Щёки раскраснелись ещё больше.
Целую вновь ещё более смело, затаив дыхание. В верхнюю губу, следом чмокаю в носик. Отодвигаю локоны волос и целую в уголок глаза.
Вырывает руку из–под моей! Отстраняется. Смотрит хмуро, в глазах голубых дикость. Задышала тяжело. На губы мои взгляд перевела. А затем вдруг ногу перекинула, усаживаясь мне на коленки лицом ко мне!
— Ты этого хочешь? — Говорит с вызовом.
— Вернись, моя Агни, — шепчу, как полоумный в ответ.
— Никогда, — отвечает.
— Твоё равнодушие ко мне не может быть правдой. Ты наказываешь меня за что–то. Скажи, признайся.
— Наказываю? — Скалится хищно. — Как я смею? Бери.
С этими словами сдирает через голову белый топ, обнажая красивую грудь. Хватает обеими руками меня за голову и вонзается своими губами в ответ, показывая, как надо целоваться. Интеллект любезно выращивает для нас кровать, куда с удовольствием её бросаю. И мы начинаем любить друг друга по–взрослому, позабыв обо всём на свете…
Час страсти миновал, как один миг. В процессе Агни не проронила ни слова. Воспользовавшись передышкой, она сбегает в другой отсек, никак не прокомментировав свои действия. Когда возвращается одетая в свою прежнюю теперь уже чистую форму, на лице непроницаемая маска. А на руках уже сияет фиолетовым светом эрениевое кольцо с пятью частицами. То самое, которое сделал Фёдор.
Вскакиваю, подаюсь целовать её, заключая в объятия вновь.
А она отстраняется с силой со словами:
— Андрей, остановись.
Как мальчишка продолжаю наивно думать, что теперь у нас всё будет хорошо. Что она просто собирается с мыслями. Ей нужно время, чтобы всё обдумать и понять, что лучше меня на этом белом свете никого нет.
Я целую её. А она терпит. Глажу, трогаю, терпеливо ждёт, когда наиграюсь. Но не даёт снова себя раздеть. Это заводит ещё больше.
Агни оказалась девственницей, но это никак не сказалось на её опыте. Она слишком хороша в постели, будто и это у неё врождённое. Настолько хороша, что я почувствовал себя голодным зверем, вожделея безупречное, шикарное тело на порядок яростнее.
Когда появляется Настя, она сразу вызывает у меня раздражение.
Но, похоже, Агни, отбивавшаяся от предложения продолжить, её присутствию очень обрадовалась.
Чуть успокоившись, перестаиваюсь. Если Агнесса решила снизойти до меня и подарить своё тело, чтобы успокоился, это подло.
Быть может она ещё не отошла от своего перерождения и не собралась с мыслями, ощутив свободу. Надежда теплится на то, что она полетит со мной. Но что–то внутри меня уже разрывается от тоски, предвещая расставание.
Прежде, чем уйти с Корабля мы обсуждаем у шлюза некоторые моменты.
— Никто не должен знать о том, что мы сегодня узнали, — говорит Небесная. — Пусть всё остаётся, как прежде. Это метеорит, в тайге и на Байкале тоже. Агни?
— Да, Насть.
— Мастеру ни слова. Доложи, что всё сделали по его записям. Олег пал в бою на подступах. И пусть думает, что хочет.
— Согласна, — ответила принцесса Британии, на меня не глядя.
— Андрей.
— Я буду молчать, — отвечаю и задаю свой вопрос в лоб: — куда ты денешь браслет погибшего мехавода?
Тот, с двенадцатью частицами.
— Я должна отдать его Мастеру, но в виду новых обстоятельств теперь не знаю, как быть.
— А он знал о гигантском мехе? — Встрепенулся я, ибо никакой информации об этом на нашей части корабля нет!!
При этом Агнесса тактично молчит. Глаза прячет, куда угодно смотрит раскрасневшаяся, только не на меня.
— Он сказал, что потерял с ним связь, — ответила нехотя. — Предположил, что тот погиб.
— У него ведь тоже гибрид, — продолжаю обсуждение. — И как это понимать?
— Я больше ничего не знаю, Андрей, — фыркнула на меня принцесса неожиданно строго. — Хватит. Всё. Это пройденный этап. Мы выполнили миссию. Теперь нужно подобрать всех уцелевших.
— Хорошо, — выдавил я.
В шлюзе Корабль выставил нам мехаров обратно. Поблёскивающих новизной и веющих силой.
Впервые при мне Агнесса влезала в мехара так неуверенно и с опаской, что я засомневался, не подменили ли девушку.
За шлюзом нас ждали наши бойцы! Уставшие до смерти, полуобморочные, но счастливые. Сердце разрывалось, я хотел запихнуть всех в те лечебные капсулы, но без мехаров им не пройти.
Снаружи занялись поиском тел товарищей в надежде, что найдём выживших. К этому времени все тела поверженных тварей уже выпарились. Ещё с десяток оргалидов нашли закрученными в клубки и спящими. Двух британцев спасли из–под завала. Наши, кто не прорвался к шлюзу, все мертвы.
К завершению поисков в главную пещеру вывалился новый британский отряд, который чуть не открыл по нам огонь. Спасибо успела обозначиться Агнесса на своей Чёрной бестии.
Около трёх часов понадобилось, чтобы выбраться из Улья.
Снаружи нас встречает вечер и целая армия Британии. Они сюда даже танк прикатили! Какой–то экспериментальный.
Тут и принц вдруг нарисовался, чего я никак не ожидал.
Прорываясь через толпу окруживших нас солдат–зевак, Уильям в боевом мундире генерала Британии, выскочил навстречу.
— Агнесса! — Завопил ещё на подходе. И бросился к Чёрной боевой машине с распростёртыми объятиями.
Я подумал, что Бестия поведёт себя сдержанно. А то и пошлёт его. Но её мехар замер перед ним, крышки распахнулись. И Уильям живенько полез вовнутрь.
Всё обратно заехало, и они взмыли в воздух. Вместе, в одной кабине. Как мы тогда…
В этот самым момент я осознал, что потерял свою Агни.
Наверное, мою боль могла бы понять только принцесса. А она и не возразила моему внезапному порыву быть где угодно, только не среди британцев. Когда я прямо в ночи умчал в направлении болот, где мы оставили своих раненных товарищей, Анастасия Николаевна даже не возразила.
К счастью там и дожидались братцы, никого не потеряв в наше отсутствие. Несмотря на то, что троих тяжело лихорадило.
Две недели мы занимались эвакуацией личного состава вместе с британцами. Надо отдать им должное, проявили рвение. Но вскоре я понял, что порывы их неоднозначны. Они заинтересовались нашим пехотным вооружением и даже попытались прихватить несколько экземпляров. Но наши разведчики проявили бдительность и дали по рукам.
За судьбу корабля я переживал очень сильно. И не зря.
«Жемчужина Байкала» была атакована оргалидами уже без нас, и сумела сдержать натиск ценою немалых потерь. И только благодаря тульским зениткам.
Помотавшись по югу Северной Америки, я развеялся и проветрился.
Стараясь сделать как можно больше полезных дел, хорошо отвлёкся от тоски. И почти забыл о ней. Озадачившись другими проблемами.
Я жаждал поскорее найти сестру.
Как оказалось впоследствии, Анна Третьякова и не пряталась.
Несмотря на то, что принцесса ещё не прибыла с чужбины, все условия были выполнены.
Мне вернули титул, счета и земли.
Скорее всего, имущество даже и не забирали. Потому что глава района Михаил Степанович совершенно не удивился моему появлению, вернее возмутился, куда я пропал.
А когда увидел во дворе мехара, на задницу так и плюхнулся ошарашенный.
— Ой, барин! Да ты офицер гвардейский! — Запричитал. — Мне срочно самогонки надо выпить!
— Прости, отец, а дочь твоя Машенька ещё в силе? — Спросил по–гусарски.
— В силе, барин, в силе! Это ж она тут сад облагородила этим летом. Сама, я даже не просил.
Помнится мне, наказывал, чтоб никто сюда не совался. Но да ладно. Ругать деда не стал. Ерунда всё это.
Дом кирпичный, трёхэтажный с видом на Байкал с расчищенной территорией показался теперь ещё краше. Крышу мне уже подлатали, внутри тоже подремонтировали пол и лестницу.
Взмыленная экономка Машенька примчала спустя полчаса и ротик свой раскрыла, меня в офицерском мундире увидев. Высокая, светленькая, розовощёкая и миленькая девушка, в платье лёгком и свободном. В прошлом году худенькая была, теперь немного округлилась. Невеста, что загляденье. Можно замуж выдавать.
Засуетилась, застеснялась. Начала хлопотать сразу, чтоб обед мне сварганить. Оказывается и огород появился, и погреб уже заполненный есть. Вскоре по наказу главы района два мужичка подвезли телегу с мангалом и уловом хорошим. Народ набежал со всего района со стряпнёй по случаю моего возвращения, я даже глазом моргнуть не успел. Тридцать человек набралось!
Все что–то да тащат. Вдобавок пытаются на кого–то жаловаться. Никто не уходит.
Подумал вдруг, что мира хочется мне во всём. Знаю, что негоже князю с людьми простыми трапезу делить. Но я и сам простой в душе. Все эти ярлыки для гордецов и тех, кто слаб духом.
— А давайте отпразднуем! — Объявил я, перебивая гам.
— Так среда ж, барин⁈ — Удивляются ещё. — Да и не праздный день сегодня. А рабочий.
— Поговорите мне ещё, — пригрозил людям глава района. — Высочество сказал. Объявляем выходной! И праздник по поводу возвращения князя нашего!
Загалдели радостно. Я руку поднял, притихли.
— Приглашаю всех за стол!
Накрыли стол огромный, наскоро сколоченный из подручных средств, прямо на высоком берегу у дома. Я лично руковожу процессом.
Наряду со стариками и местными пьянчугами, две девицы молоденькие и миловидные откуда–то взялись нарядные, глазками сразу стрелять начали, соревнуясь за моё внимание. С ними и экономка моя занервничала больше.
Рыбу жарят два в стельку пьяных мужичка, шатаясь, но исправно всё у них выходит. У людей глаза горят, стол ломится. Запахи витают аппетитные. С Байкала ветерок дует приятный. Виды завораживающие. И такие родные. Как же я скучал по Родине. Счастьем грудь заполняется. Высоким, светлым, ни к чему меркантильному не привязанным.
Первые два тоста за Христа и Богородицу выпили. По полстакана гранённых за раз. Как самогонки бахнул, лёгкости навеяло. И тоски по братцам.
С непривычки сразу охмелел.
— Третий тост! — Объявляю, поднимаясь с места.
— За Императора? — Подсказывает Михаил Степанович, сидящий во главе стола напротив.
— Нет! — Заявляю смело, и стол замирает.
Народ переглядывается, мол, как же.
— За павших товарищей хочу я выпить, — продолжаю и не могу сдержаться. — Были мы в экспедиции до Америки. До главного гнезда нелюдей дошли и победили в страшной драке. Но ценою восьмидесяти трёх братцев, да двух меха–гвардейцев. Вот за них желаю выпить. Не чокаясь.
Люди за столом ошарашенные сидят, переваривают сказанное.
— Помянем! — Выдаёт уже пьянющим голосом один из мужичков за столом и подрывается.
— Помянем! — Подхватывают другие.
И только глава района смотрит с укором и поднимается одним из последних.
Но мне всё равно, что он за власть. Мне плевать, что может доложить о смуте. Пусть люди знают, какой ценой их спокойствие. Пусть ведают, что не зря мы погоны носим на плечах.
Что мой загар ничерта не в отпуске на берегу южного моря получен.
Машенька хлопочет подле меня. За руку придерживаю.
— Ты бы присела уже, — говорю ей заботливо.
Смотрит ошалело первое мгновение. А затем млеет прямо у всех на виду. Думал скромница с платьем под горлышко, а не тут–то было, под тканью грудь свободно болтается уже не маленькая, круглая и пышная, да на худеньком теле смотрится, как две дыньки. Вот бесстыжая.
Отец её посматривает хитро. Понятно, что замыслил дочь свою князю сбагрить. Авось женюсь. Сердцу ж не прикажешь.
А мне что? Я холостой. Сердце теперь пустое. Но болит ещё.
От этого злюсь только больше. Людей пробую слушать, да не интересен мне их лепет. Похвалы и удивленья.
Мысли всё лезут о прошлом. Пилю опилки каждый день, и часа не проходит, чтоб не точило меня былое. Вырвать бы всё это с корнем, забыть и обесценить. Вот как у этой. Раз и всё. Как не бывало.
Да, Агнесса, да! И чёрт с ней, пусть летает с принцем! Я у неё всё равно первый.
Сто грамм за Агнессу! Совет да любовь!
Татьяна? Ненавидит? Да вот уже и не уверен. Встретимся ещё на балу. Пусть подлый Олег с небес смотрит, как кружу я его сестру в танце, и бьётся головой о стену.
Сто грамм за Татьяну! Нет, за Румянцевых!!
Анна, а ты где лазишь⁇ Что ты теперь без своей фиолетовой подлодки будешь делать? А⁈ Полно уже воевать, дурочка.
Сто грамм за Анну!
Справа от меня тётечка сидела. А теперь вместо неё Машенька обосновалась. Сидит, как струна натянутая, грудь выпятила, глазки опустила.
— А ну барышня, что невесёлая сидишь, — говорю сквозь гам за столом.
Всё–таки простой люд галдит, как на базаре, расслабившись в конец. Видят, что князь простой и уже пьяный. Тогда как вначале все смирно за столом сидели и в рот мне смотрели.
— Какая я барышня, — шепчет Машенька милым голоском. — Я из крестьянских. Фамилия моя простая.
— Ярлыки всё это, мы все одинаковые. Хотя нет, — машу рукой. — Простые люди лучше, сердца у них открытые, а сами они не злые. Вот как ты.
— Не перехваливай, барин, — заулыбалась, раскрасневшись ещё больше. — Ты не знаешь, как я работяг за халтуру гоняла. Пол твой криворукие всё нормально сделать не могли.
— Хозяюшка, — говорю ласково.
Глазками голубыми посматривает из–под ресниц. Интересная девушка, вовремя подвернулась. Трогать не хочу, просто полюбуюсь.
— Чего налить–то тебе? — Спрашиваю, посмеиваясь.
— Бражка у нас гадкая, я бы самогонки лучше махнула, — выпалила и застеснялась сразу.
Теряться не стал. Налил ей из мутной бутылки пол стакана.
— Давай за мою новую хозяюшку, — предложил тихо, чтоб никто не слышал.
Хотя соседи уши греют. А ещё две девицы продолжают на меня смотреть с надеждой.
Маша выпила неожиданно нервным рывком, да всё до дна опрокинула, вызывая у меня удивление.
Не покривившись даже, выдохнула и закусила.
Чуть осмелев, стала расспрашивать. Как служба моя, где родился, как родители поживают… Тоски навеяло. Да не тут–то было.
Гармонь мужик притащил. Как заиграла! Женщины сразу в пляс. Мужики сидели, сидели, да следом подались. Хоровод стали водить вокруг мангала. У некоторых ноги заплетаются, другие и вовсе по траве покатились.
Всем весело.
Вечереет. Гости устали. Затянули девки песню грустную народную, на закат глядя.
Половина мужиков спит, другая половина плачет. Один я сижу за столом в задумчивости. Сбоку со мной лишь один компанию составляет, и тот уткнулся лбом да спит.
Отлучился за дом на задний двор в уборную. А там детвора у моего мехара играет, целая банда из пятнадцати сопляков. Один залез прямо на плечи Медведю и восседает гордо.
Меня увидели, бросились врассыпную. А мальчишка, что сверху сидел, не успел спуститься. На дерево перелез кое–как и чуть не сорвался. Я едва подоспел и ссадил. Даже протрезвел от волнения за мальчишку.
Пацанёнку лет десять. Пойманный с поличным, стоит передо мной и смотрит с опаской, боится дышать. Другие из кустов выглядывают, смотрят, что же будет.
— Прости, барин, — взвыл. — Я всё ототру.
Ах он про грязь, что они мне на корпус нанесли с обуви. Похоже, всё излазили.
— Не страшно, — говорю ему без строгости. — Совсем недавно он в розовой крови оргалидов купался да ледышками спину потирал.
— Ого!
— Поэтому не сержусь я на вас. Смотрите, трогайте, только если лезете наверх, аккуратнее, чтоб не сорвались и не покалечились. Подстелите соломы что ли.
Стали выходить из кустов первые, кто посмелее.
— А расскажешь, барин? — Спрашивает парень лет пятнадцати, самый взрослый в банде, судя по всему.
— Сейчас до уборной отлучусь и назад. Собирайтесь пока, — отвечаю и спешу по простым делам. А то уже невмоготу!
Когда вернулся, собралось и пацанов, и девочек на целый школьный класс. Компактно расселись, кто куда прямо под Медведем, я сам на траву, где почище, уселся прямо в мундире. И давай историю нашего путешествия рассказывать, стараясь цензуру соблюсти, кое–где приукрасить, кое–что умолчать.
Взрослые подсели в процессе. Все слушают, раскрыв рты и не галдят. Да вообще не пикают. Только охают, да ахают периодически.
Я и сам начинаю гордиться нашими бойцами, их смелостью и отвагой уже по–новому. Осознаю, как много мы сделали. Осознаю, что товарищей не вернёшь.
А ведь в Новороссийске всех будут ждать семьи. Прямо на пирс придут встречать «Жемчужину». Одни бойцы выйдут сами, других в гробах по трапу вынесут. И вся толпа будет затаив дыхание ждать и надеяться, что их моряк да казак живой сейчас к ним спустится.
Никто ж заранее ничего не скажет, по телеграфу не передаст. Не положено, миссия ж секретная.
Но все они героями вернуться вскоре.
Как ушли, так и придут. Это я сбежал, потому что давило до невозможности…
Рассказал гостям о приключениях, опустил всех по домам. Потому что темнеть стало. Мамки пьяные обозначились, сразу колотить своих непослушных отпрысков принялись.
Не вытерпев сцен, в дом пошёл, потому что в сон клонить стало. А мне, как офицеру, негоже под кустом засыпать при людях, которые и не собирались расходиться, судя по балагану с берега.
Поднялся на второй этаж, где у меня спальня. А там Машенька хлопочет под светом лампы керосиновой. Бельё перестилает, подушки взбивает. Кровать хоть и старая от прежних хозяев досталась, но добротная, прочная, скрипит не так сильно.
Меня увидела, замерла на миг.
— Уже спать, барин? — Спросила деловито. — Люд ещё гуляет. Гнать всех?
— Пусть веселятся, нельзя же так.
Уселся прямо на одеяло, а она продолжила хлопотать с кроватью, нагнувшись.
Не знаю, что нашло на меня, шлёпнул по попе крепкой. Хихикнула, обернулась. Смотрит жгучим взглядом. Губы её пухленькие так и зовут.
— А ну иди сюда, — привлёк её за крепкую талию. И на коленки к себе спиной усадил.
Сильной, но послушно кобылкой оказалась. Похоже, в доме главы района пашет старшая дочь, как проклятая. Вот и накачала спину.
— Торопишься барин, — зашептала, будто сопротивляясь. Хотя никакого сопротивления совсем не почуял.
Хмель в башке, страсти захотелось. Ухватил за грудь большую и тугую, почувствовал, как сердечко бьётся, что у птички пойманной.
Второй рукой за другую грудь схватил, прижимая к себе сильнее и чувствуя горячее молодое тело. Соски твёрдые что скалы, холмы округлые и стойкие, удовольствие от прикосновения на грани исступления.
Когда я успел стать таким похотливым развратником⁈ Не важно!
Собрался уже под подол лезть. А эта шепчет, задыхаясь:
— Люблю тебя барин, сил нет.
От услышанного тут же бодрит, как пчелой ужаленного. Руки от тела дёргаются, как от огня. Отпускаю её, подталкивая, чтоб встала.
Поднимается резво и к окошку, ко мне не поворачиваясь. Минута тишины, гулянья с берега доносятся. Слышу, эта реветь начала.
— Маш? — Зову.
— Что не нравлюсь? — Слышу тихое.
— Нравишься, но нельзя так.
— Прости барин, — мямлит, не оборачиваясь. — Не умелая я в таких делах. Меня кто зажимал, я всем коленом между ног.
Ожесточённо так сказала. Усмехнулся на это. Вздохнула тяжело, вероятно, услышав.
— Маш. Пьяные мы, дел натворим, — говорю ей по–свойски. — И ты мелешь, чего сама не знаешь.
— А вот знаю! — Оборачивается резко. Вид безумным первое мгновение кажется. Аж страшно. Будто это моя сварливая жена, которой я изменил.
И это отталкивает вдвойне. И бодрит ещё больше.
Ничего не ответив, выхожу из комнаты и спускаюсь на улицу. А там не легче!
Под крутым берегом отлив, и там настоящая вакханалия началась, мужики прямо в одежде в Байкале купаются, а бабы над ними ржут. Но не все, некоторые прямо в платьях тоже полезли. Винков из подручных цветочков наплели, пускают по воде.
Костёр огромный развели на обрыве. И народа, похоже, больше стало, чем на застолье днём было. Со всей Слюдянки люд собрался.
Меня увидели, закричали:
— Барин! Барин! Давай к нам!!
— Ай да купаться! — Зовут другие.
— Без меня, люди! — Объявляю официозно и в сторонке присаживаюсь один на ночной Байкал посмотреть. Да подальше от костра, чтоб не сильно маячить.
Несмотря на ночь, на водных просторах много далёких огней от кораблей и лодок. И, кажется, что даже с Императорского острова сюда разноцветное сияние доходит. Хотя до него отсюда больше сотни километров.
Наверное, бал сейчас там в самом разгаре. Оркестр гремит торжественную музыку или играет вальс. Множество всяких гостей из Европы там. Середина августа, пора летних императорских балов.
А я ведь так и не насладился празднованием в прошлый визит. С проблемами пришёл и задачами, от которых ни секунды не мог расслабиться. И всё было впустую. Как сейчас смешно выглядит это со стороны. Как я рвался за ней. Как актёр театра.
Куча зрителей была тогда. Да и сейчас, наверняка, многие гости на острове, кто засвидетельствовал моё фиаско.
Но мне совершенно не совестно перед ними появляться. Скорее даже интересно посмотреть, как они будут со мной здороваться. Как хитрить и что говорить.
Особенно любопытно, как там теперь императорская семья поживает в отсутствие Мастера, манипулятора и хитреца.
Как дела у принцессы Софии.
На этот раз я бы с удовольствием провёл с ней время. А всё по той же причине.
Моё сердце свободно. А в душе всё ещё пустота. Которую хочется поскорее заполнить.
Сто километров до Острова? Для Медведя это пятнадцать минут лёту без сверх усилий. Вот прямо сейчас взять да нагрянуть. Что они будут делать, интересно? Прогонят офицера меха–гвардии?
Машенька с корзинкой и бутылкой самогонки пришла. Скатерть расстелила прямо на траву и давай всё доставать.
Перестроилась быстро. Смотрит спокойно.
Самогонку прямо в кружку деревянную наливает и подаёт. Хлопнул, огурцом малосольным закусил. И решился.
— Извини, я должен отлучиться, — говорю, поднимаясь резко. — Хозяйство на тебе, в ящике у кровати рубли на расходы. Бери сколько нужно.
С обидой смотрит. Ну что ж ты, горе луковое.
Не дождавшись ответа, поспешил к Медведю. В зеркальце у рукомойника под слабым огнём фонарика посмотрелся. Вроде нормально выгляжу. Чёлку только поправил, хотя стоило бы и побрить трёхдневную щетину.
Мехар приглашающе раскрыл кабину по моей мысленной команде. Влез я тяжело, чуть не сорвавшись. Вот же… нажрался, как скотина. А самому смешно.
Устроился, ремни застегнул. И как только на ручки руки опустил, хмель схлынула, как её и не бывало. Сознание поднялось выше, слившись с интеллектом машины. Теперь я знаю, что он у неё есть. Пусть Медведь и молчит. Он всё понимает.
Взлетел, бахнув турбинами и распугав любовников в кустах. Взвизгнув, женщина с голым задом аж подскочила. Забавное зрелище.
Вылетел на Байкал, оставляя позади Именье, большой костёр и гуляющих людей, которые замерли на какое–то время, провожая меня взглядом.
Машенька тоже проводила тоскливым взглядом. На неё боевую линзу и направил, чтобы посмотреть, как она. Меня вроде и не должно волновать её сердечные дела. Да вот зацепила она чем–то. Наверное, своей простодушной искренностью.
Высоту набирать не стал, чтобы не пропустить остров. Вроде направление верное, кораблики внизу, на радаре точки людей.
Вскоре огни разноцветные показались на горизонте. И сам остров, как из тумана возник, где, будто лес ёлок по–новогоднему наряженных, стоит. Всё в огоньках, как в сказке. И манит туда сразу, как мотылька на пламя. Сердце долбит бешено.
Куда я собрался с корабля на бал?
С боя да на танцы.
Костюм дорогой бальный? Не дождётесь! Мундир боевой с сапогами не чищенными сойдёт. Да рожа небритая.
Сомнения прочь! На радаре людей, как будто армия янки вновь наступает. И не вижу пути обратно, ибо слышу торжественный вальс, разносящийся на всю Листвянку. А патруль никакой не чешется, точек боевых машин на радаре нет.
Ну и где же вы, дежурные мехары? Расслабились совсем гвардейцы императора. Бери всех тёпленькими.
Без зазрения совести и всякого такта приземляюсь на Медведе за гостевым крылом, где света поменьше и людей почти нет. Топчу им зелёную лужайку, поломав несколько ветвей, неудачно расположившегося дерева.
Кабина раскрывается. Прошу любить и жаловать.
Вступаю на постриженную зелёную лужайку, окидывая с пути сапогом кусок вырванного дёрна. Ко мне спешат четверо гвардейцев в розовых мундирах, оказавшиеся поблизости.
По первому впечатлению, похоже, что они перепуганы до смерти. И чего спрашивается тогда бегут, будто от кого–то убегают. И спешат ко мне, просить помощи. Но нет!
— Вы незаконно вторглись на Императорский остров, господин офицер! — Объявляет капитан на бегу.
Старший группы, судя по всему.
— Императорский? — Удивляюсь наигранно. — А вы ничего не попутали, господа? Я думал, это сказочный остров!
— Представьтесь! — Требует капитан, не отреагировав на мою шутку.
— Князь Сабуров к вашим услугам! Прошу прощения за внезапный визит, — говорю вызывающе и понимаю, что хмель вновь ударила в голову, как только с Медведя слез. Вернее, стоило контакт с ним физический прервать и нахлынуло довольно–таки сильно.
— Сабуров⁈ — Ахает старший группы, резко перейдя на шаг и дав знак трём товарищам замедлиться.
Двинулись ко мне с опаской, у рукоятей сабель на ремнях ладони обозначив.
Идиоты, у меня револьвер в кобуре на поясе. Ах да, сюда же с оружием нельзя. К Медведю тоже относится.
Презрение наружу рвётся. Да, они ни в чём не виноваты, но я всё равно презираю их. И смеюсь над тем, какие они жалкие. В экспедиции не продержались бы и дня.
— Ну? Какие ваши дальнейшие действия на такой случай, господа? — Спрашиваю с издёвкой.
— Сдайте оружие, вы арестованы, — говорит капитан неуверенно.
Трое его товарищей подступают с флангов.
— А вот вы и не угадали, — посмеиваюсь и иду вперёд, намереваясь проскочить между капитаном и ещё одним офицером.
Беспрепятственно дают пройти. Никто из них не осмеливается обнажить клинок. Младшие офицеры переглядываются. Старший стоит статуей, рот раскрыв, пока миную его. А второй едва заметно шарахается.
Шагов десять сделал, выходя на тропку. Эти за мной хвостом поплелись.
— Прошу вас остановиться, ваше высочество, — молит капитан. — Если вас увидят, нам трибунал светит. Побойтесь Бога, господин штабс–капитан гвардии. Не губите!
— Несите службу бодро! — Отмахиваюсь. — Вы меня не видели.
— А дело говорит, — слышу от одного из гвардейцев.
— Прикуси язык, — шипит на него капитан.
Мимо парочки незнакомых гостей в пёстрых одеждах прошёл, поздоровавшись. Замялись, ничего не сказав в ответ. Смотрят ошарашенно то на меня, то на мой мехар, который явно выбивается из праздного антуража парка.
До крыла гостевого немного не дошёл. Выскочило оттуда целое отделение гвардейцев уже с более серьёзными намерениями. Винтовки на изготовке, как при тревоге. Рванули навстречу и сразу взяли в полукруг, прицелились демонстративно.
— Вы арестованы! Именем императора! — Заявляет целый подполковник, который уже не мямлит, а готов меня разорвать.
Лицо знакомое. Кажется, в прошлый раз я дал ему по нему хорошенько, когда прорывался к пирамиде.
Мысль пришла шальная. А моя динамическая броня пилота успеет отреагировать, если будут стрелять в упор? Волнует больше — выдержит ли она пулю винтовки Мосина также, как револьвера.
Дар иной цивилизации теперь постоянно со мной. Стараюсь с бляшкой не расставаться, ибо несколько раз она уже спасла мне жизнь.
— Руки вверх! — Добавляет.
Выполняю. А что делать?
Подходят двое с опаской при том, что остальные продолжают держать на прицеле. Обыскивают, сразу изымая револьвер. Мдя… с ним я погорячился. Нужно было оставить в кабине меха.
Ничего больше не забирают. К кольцам не лезут. Если бы заставили снять, динамическая броня перестала бы действовать. Но обошлось.
Гвардейцы даже скручивать руки не стали. Как только я подчинился, подполковник расслабился. И заулыбался. Но после обыска выдал серьёзно и решительно:
— Прошу следовать за нами, ваше высочество.
Повели в гостевое крыло, а оттуда по переходу в тёмное и невзрачное помещение, где сразу и камеры с решётками на всю стену нашлись, в одну из которых меня посадили любезно. И вежливо. Звякнули ключи, щёлкнул замок несколько раз. Как в старые добрые времена моей неопределённости.
Вспомнилась камера в тюрьме. Навеяло всякого.
На охране дежурный унтер–офицер на пасту стоит по струнке, и похоже, здесь целая казарма примыкает с оружейкой.
Усевшись на лавку послушно, стал думать, что делать дальше. На зов Медведь откликается, несмотря на то, что здесь основательные стены и расстояние метров сто пятьдесят до него. Думаю, Медведь сумеет проломить все препятствия, если пожелаю. Останется только влезть в кабину и оставить гвардейцев с носом.
Но я же офицер. И нужно вести себя, как подобает офицеру.
Подполковник смотрит на меня через прутья, задумался. Рядом двое бойцов помладше стоят, глазами хлопают. Остальные в казарму прошли.
— Доложите о моём прибытии коменданту Острова, товарищ подполковник, — подсказываю ему.
— Уже отправили посыльного, — ответил сдержанно и стал критиковать. — Коль одели мундир, извольте носить его с честью. Как вам не стыдно, товарищ штабс–капитан являться в таком виде на праздник батюшки императора. Что вы пили? От вас разит на километр. Что подумают иностранные гости? Целый меха–гвардеец в виде непотребном. Вы даже не удосужились побриться и обувь почистить. Я уже не говорю о том, что вы не потрудились посмотреть, куда приземляете свою машину. Впервые на моём веку такой позор. Вы же и в прошлом году учинили нам бед. Много звёзд из–за вашей выходки полетело с погон. Не совестно?
Смотрю на него пристально.
Кто ты такой, чтобы критиковать меня? Так и подмывает ответить. Но я говорю не менее колко:
— Штаны мундира протирать на стульях мягких, каблуки на брусчатке стирать, маршируя, кланяться господам высоким, выслуживаясь? Это служба офицерская по–вашему?
— Это вы сейчас на что намекаете, сударь? — Взвинтился сразу подполковник.
Я поднялся с лавки и подошёл к решётке, приблизившись и вылавливая взгляд с невольной опаской.
— Настоящие офицеры вот с такими бородами, — говорю ему, показывая на себе выразительным жестом, скалясь. — Да сапогами, разваливающимися в месиво на ногах, оргалидов без всяких боевых машин в упор расстреливали. И жарились с осколков, не покривившись. Пока вы здесь строевые приёмы выполняли! Что, товарищ подполковник?
Покраснел он аж. И выдавил сквозь зубы в ответ:
— Полагаю, вы решили оскорбить мои офицерские погоны?
— К вашим услугам, товарищ подполковник, — произнёс я хищно.
— Отставить!! — Прогремело с прохода.
И все в комнате шарахнулись, как от ударной волны. Только я обернулся, отчего–то наполняясь радостью. Сразу ведь не сообразил.
Зотов стоит в проёме, тяжело дышит. В мундире парадном, с наградами пурпурными и погонами золотыми, снова по две большие звезды красуются. Может, просто старый китель надел. Широкий верзила, с которым и не поспоришь.
Сперва гвардейцев взглядом расстреливает, затем на меня смотрит своими чёрными бездонными глазищами уничтожающе. Но мне лишь в забаву такое. Теперь он, как родной брат. Не знаю, как объяснить такие чувства.
Товарищ боевой вновь нашёлся. И рад ему безмерно.
Чувствую, Константин и сам готов уже броситься ко мне и расцеловать в обе щёки. Улыбку едва скрывает. Строгим пытается сделаться.
— Освободить, — командует меха–гвардеец.
— Но он вторгся на Остров… — замямлил подполковник.
— Приказ Анастасии Николаевны, — обрубил Зотов.
Все аргументы гвардейцев сразу же кончились.
С заметной суетой меня выпустили. Костя сразу под руку ухватил и вывел, как сына нашкодившего. Недолго он держался, стоило выйти в коридор, встряхнул:
— Ты что учинил, Андрей?
— Я тоже рад встречи, Кость, — говорю ему сердечно и чувствую, что меня хорошо так развезло. — Не ожидал, что так быстро вернётесь.
— Вчера прибыли, — ответил сухо и дальше песочить: — Андрей, ну даёшь. Нельзя же так подрывать авторитет властей. Головой не думаешь. А ещё Настю подставляешь.
— Я просто захотел попраздновать вместе с уважаемыми господами, — отвечаю, шагая уже по гостевому крылу. — С барышнями покружиться в вальсе.
Подышать перегаром на господ.
— Да какие тебе барышни? От тебя разит, как от самого последнего алкоголика, — прошипел. — Ты самогонку деревенскую пил что ли?
— У простых людей другого и нет. Это здесь вино тридцатилетнее французское, дорогое шампанское из Бургундии. Закуски от лучших поваров. И лучшая музыка, чтобы в горлышко это хорошо проскальзывало.
— Ну хватит, — буркнул Зотов, быстро остывая. — Пошли ко мне, пока никто не увидел в таком состоянии.
Повёл на второй этаж, где у него оказались покои. Раза в два поменьше моих прошлогодней. Но с роскошной мебелью не худшей и убранствами, что сияют почище всякого органического льда.
— Раздевайся и в ванную ложись, я лакеев позову, — раскомандовался мой боевой товарищ.
Слушать не стал, плюхнулся на диван. И понял, что тело тяжёлое, усталость навалилась гадкая так не вовремя. Какие мне танцы?
На столе бутылка вина початая и два бокала с красным на донышке.
Ну, сам Бог велел. Хлебнул из бутылки, где ещё вина на треть.
— Да ты что… — начал было Костя, но замолчал, понимая, что поздно.
Три глотка зашли, как водица ключевая. Очень хотелось пить.
— Как же хорошо, — протянул я, отлипнув от бутылки и откинувшись на спинку.
Зотов на меня, как на гада смотрит.
— Куда барышню спрятал? — Интересуюсь с улыбкой.
Судя по бокалам, не один он здесь распивал.
— Тебя не касается, — буркнул подполковник, немного растерявшись. — Значит, так ты свой отпуск проводишь? Письмо Ильи хоть передал?
— Передал, Кость, — отвечаю и хлебаю ещё. — Выслушал от графа, от Татьяны. Матушка разве что миновала. Что–то меня гложет, братка. Неспокойна душа.
— Всё наладится, — отвечает по–дружески. — Ты бы душ принял, освежился. Или давай–ка ложись у меня. Проспишься, утром поговорим нормально. А по мехару, спасибо, что не на главной площади посадил, замаскируем, оцепление поставим. В общем, что–нибудь придумаем, не переживай.
— Ты иди, тебя барышня ждёт, — отправляю его, потому что не хочу быть обузой. — Обещаю, что спокойно посижу здесь, полюбуюсь видами, послушаю музыку. Как бодро заиграла, кстати. Оркестр тот же?
— Да почём мне знать. Так, ладно…
В дверь деликатно постучали, Зотов живенько открыл и впустил двоих лакеев.
— Какие буду распоряжения, господа? — Спросил тот парень в белом, что постарше.
— Приготовьте ванну для его высочества, — начал Зотов. Но я перебил:
— Бутылку белого сухого вина, и льда, если можно!
— Закуска? — Уточнил парень любезно.
— Да всякой понемногу, там разберёмся.
— Ай, — махнул рукой Зотов и пальцем пригрозил, уходя: — Ты обещал не выходить!
— Сегодня ни ногой отсюда, будь спокоен, друг! — Ответил браво.
Удовлетворённый ответом мой дорогой гвардеец покинул меня. И я даже услышал, как он перешёл на бег в коридоре. Неужели действительно у него нарисовалась дама сердца, которую он оставил ради меня? Интересно будет на неё посмотреть.
До завтрашнего дня меньше часа осталось. Хотя Зотов рассчитывает, вероятно, на мою совесть, приняв изворотливый ответ без всяких оговорок.
За последние дни я побывал в самых непотребных условиях и испытал невольное удовольствие от местного комфорта. Лакеи принесли всё быстро и даже поухаживали за мной.
— Не желаете послушать пластинки, ваше высочество? — Предложил мальчишка включить патефон.
— Благодарю, не надо. Лучше окошко открой шире.
— Здесь имеется просторный балкон с мебелью плетёной из ивовой лозы, может, господин желает…
— Да, отличная мысль! — Я аж подскочил и поплёлся на балкон с бокалом, куда мне всё остальное перетащили быстренько.
— Есть свежая пресса, — предложили, подкручивая интенсивность фонарика.
— Не откажусь.
Вид на набережную и часть сада через тонкие кованные перила оставляет желать лучшего, но можно через наслаивающиеся ветви деревьев рассмотреть, как мелькают пышные платья. К полуночи люди расползлись по всему Острову. Слышны отголоски разговоров и сочный девичий смех.
Оркестровая музыка стала играть тише. В душе моей наступила лёгкая грусть и что–то отдалённо напоминающее умиротворение, граничащее с чувством, что меня все бросили. Что никому нет дела, чем я занят. Есть лишь забота, что могу кого–то подвести, падая сверху на голову батюшке императору.
Вино попивая, стал газеты листать.
И не сразу понял, что за суетой в комнате стоят отнюдь не лакеи.
— Андрей? — Раздался беспокойный голос Небесной.
И я встрепенулся. Вот уж не ждал!
Настя вышла ко мне прямо на балкон по подсказке перепуганного слуги. Увидев её в голубом бальном платье с волосами, накрученными в кудри и лицом безупречным и ярким от лёгкого макияжа, я искренне восхитился. И на время потерял дар речи.
— Вот ты где, — нависла надо мной, сдувая спиралевидный локон чёлки. — Как тебя угораздило сюда нагрянуть по собственному желанию, друг мой ненаглядный?
— Доброго вечера, ваше высочество, — ответил всё же и увёл взгляд. — Зря вы оторвались от пёстрого общества лизоблюдов и интересных иностранных гостей.
Смотрит прожигающе.
— Я, между прочим, действительно оторвалась от важной многосторонней встречи, как только услышала весть о шальном пьяном не то гусаре, не то мехаводе по фамилии Сабуров.
— Вот, сижу смирно, читаю газетку. Ни один гвардеец островной не пострадал.
— И слава Богу, — прокомментировала с тяжёлым вздохом и уселась напротив меня, плюхнувшись с шелестом платья. — Андрей?
— А?
— Ваш бокал, — лакей засунулся к нам, прерывая назревающую идиллию.
Принцесса приняла его и гипнотически смотрела, как наполняется бокал.
Надо же, не думал, что она решит со мною выпить, бросив все свои дела.
— Оставьте нас! — Прогремела на суетящихся слуг и те вылетели пулей из покоев.
Минуту мы молчим. Принцесса смотрит изучающе. Да она вся сияет. Никогда её такой ещё не видел. Без бремени войны во Владике и задач пострашнее.
У неё словно крылья ангела белые выросли. Полуулыбка чарует. Или я слишком пьян.
Небесная выпила без тоста, махнув сразу полбокала. На меня вдруг взглянула с грустью.
И понял я, что борется внутри, утешать меня по поводу Агнессы или нет.
К чёрту Бестию. Она теперь другая. Слишком циничная. Слишком возомнившая себе. Будто мстит мне за то, что я был её номинальным господином всё это время. Что она была вынуждена меня любить.
Злюсь.
— Никогда не видела тебя в таком состоянии, — произнесла Небесная негромко. — Не знаешь, чем в отпуске заняться? Что стряслось, расскажи.
— Вас ждут… — съязвил.
— Подождут, — обрубила. — Андрей?
— Чувствую себя бесполезным, — выпалил, как на духу. — Пусто на душе, Насть.
Вздыхает Небесная.
— Утром я дала распоряжение в канцелярию, — констатирует. — Будет подготовлен приказ по твоему переводу в меха–гвардию с 9 сентября по окончании твоего отпуска. В Хабаровский гусарский полк придёт выписка и телеграмма…
— А я там ещё числюсь? — Перебил, усмехнувшись.
— Восстановлен приказом императорской канцелярии ещё с мая, — докладывает строго и дальше продолжает мысль: — Тебя зачислят в штат нашего полигона в Ангарске. Будешь инструктором для молодых или испытателем.
— Испытателем?
— Да, всё ещё на стадии разработки. Туляки разошлись, я поддержала.
— А смысл? Оргалидов нет.
— Британцы усилились. После Америки для нас это звоночек. Их корабли превосходят по огневой мощи наших броненосцев вдвое. А учитывая новые обстоятельства, нам не стоит расслабляться.
— Это какие обстоятельства? — Встрепенулся и даже бокал отставил.
— Мастер отдал им девять мехаров в качестве компенсации за помощь в Америке.
Я чуть со стула не упал.
Вот чего они так рьяно дрались!! Теперь ни о каком превосходстве нашей Империи и речи быть не может. Если учесть, что Чёрная бестия тоже за них.
Не думал, что буду так реагировать на это.
— Конечно, он отдал им мехаров, — огрызнулся я. — Теперь Распутин с Британией. Ты всё ещё веришь ему? Даже после того, как узнала правду?
— Больше сорока лет Мастер помогал нам, кем бы он ни был в прошлой жизни. Разве тебя я сужу по тому, что узнала? Не смотри так.
Молчу. И негодую. Наливаю себе ещё. Ухаживаю за принцессой. Смотрит так… неоднозначно.
— Ты ведь не полетишь во Владивосток? — Выдаёт она, меняя тему.
Конечно, я собирался туда! Вспомогательный центр не дал ответы на многие мои вопросы. И мне нужно поговорить с Фёдором, кем бы он ни был. Да и узнать, как он поживает в конце–концов! По моей информации эскадрон ушёл из поместья. Тот, кто заботился обо мне, остался там один.
— Пока не планирую, — соврал ей, зная, что обещал туда не лезть без её ведома.
— Андрей.
— Ты мне как мамка, — не выдержал и поделился впечатлениями. Язык под хмелем мелет…
Заморгала часто. А затем вдруг рассмеялась, чуть не поперхнувшись.
Подхватил и я. Подождал, пока успокоится и поднял бокал:
— За вас, прекрасная принцесса. Королева–мать!
— Ты такой пьяный, — выпалила, поднимая следом. — И довольно забавно смотришься.
Стукнулись со звоном. Выпили. Небесная в сторону парка смотрит. Чую, торопится вернуться. Вероятно, обещала, поэтому её ждут.
— Мне нужно найти Анну Третьякову, — признаюсь ей, понимая, что больше ни к кому по этому вопросу обратиться не смогу.
— Зачем она тебе? — Взбодрилась сразу Настя, посмотрев на меня пристально.
— Она и есть моя сестра, которая тоже не отсюда, — признался.
И понял, наконец, что Небесная — единственный человек в этом мире, кому я могу довериться. При всех её недомолвках и странностях уже давно не ощущаю опаски. Не мыслю, что она может навредить мне.
Я помню, как она искренне унижалась передо мной, прося за Агнессу. Как она заботилась о ней. Как Агнесса в свою очередь легко закрыла её от пули. Это дорогого стоит.
Прежняя Агнесса умела быть преданной.
Так и Небесная принцесса умеет заботиться и любить несмотря ни на что.
Поэтому я верю ей.
А сейчас очень удивлён её реакции на моё заявление.
— Сестра? Вот это да! — Настя даже с места поднялась. — Значит, она и… впрочем не важно.
— Говори, — настаиваю.
— Да что говорить? Искать её, кстати, не надо. Здесь она поселилась. Вторая звезда на балу засияла, светит ярче всех. Они с Софией спелись, творят, что хотят, гусары лейб–гвардейского полка вешаются. Отец мой, батюшка император с ума он твоей сестры сходит. Она его без зазрения совести дедушкой зовёт!
Поднялся и я. Хотел прилично, чтоб не ударить в грязь лицом перед принцессой. Но зашатало, и за стол ухватился.
— Мне бы свидеться с ней, — проблеял.
Твою дивизию! Вот меня развезло–то.
Подскочила Настя вдруг, ухватив и придержав.
— Куда в таком состоянии собрался? Андрей? Никуда она не денется. Она тут и живёт. Завтра поговорите.
— Согласен, — ответил и пошёл послушно с балкона.
Небесная до кровати довела, помогла улечься, сапоги стащила с меня.
— Не уходи, пожалуйста, — промямлил в полудрёме. — Побудь со мной ещё немного.
Почувствовал мягкое касание на волосах. Шевелюру глядит нежная рука. С такими ласками очень быстро уношусь в сон. С мыслями о том, что очень хочу с Настей переспать. Но явно не в форме!
И всё равно счастливый.
Потому что завтра я увижусь сестрой.
Утром проснулся в кровати в нижнем белье с острым чувством стыда.
И мысленно поблагодарил местных гвардейцев, Зотова и Небесную, что они оградили меня от большего позора.
Голова гудит, как после контузии, но не снарядом подбитая, а всяким алкоголем.
На тумбе рядом лежит кошель, документы, карманные часы, показывающие время: 10:17. Вот же я проспал всё на свете! Бляшка на мне, прямо к трусам прилипла, как родная, резинка усилилась, вероятно, ей же, поэтому никуда не тянет. Интересно, кто раздевал меня, что при этом подумал?
Форму свою гвардейскую приметил в шкафу через приоткрытую дверцу. Там же и сапоги поблёскивают. Похоже, всё почистили.
Белую, пышущую свежестью, рубашку надеваю с огромным наслаждением.
Минут пять меня никто не трогает, а затем раздаётся несмелый стук в дверь.
— Войдите! — Объявляю и кривлюсь от острой головной боли.
Ивета пожаловала в бело–сером мундире, вот кого увидеть не ожидал. Мой бывший временный камердинер, как напоминание былой славы. Или моей истерики.
— Доброе утро, ваше высочество, очень рада видеть вас в здравии, — выдала с лёгкой улыбкой.
Но я не поддался очарованию. Скорее всего, она так и осталась верна Татищеву, которому всё и сливала о моих передвижениях здесь в прошлый раз.
— Доброе утро, Ивета, — ответил сдержанно.
— Желаете завтрак в гостиную?
Из–за спины вышел лакей с подносом, на котором красуются несколько кувшинов с непонятными на первый взгляд напитками и один с водой, там же три стакана. Стал всё суетливо расставлять на столике у кровати.
— Простая вода и настойки, помогающие от похмелья, — пояснила женщина и добавила: — ваши покои на первом этаже уже готовы, господин. Если желаете, накроем завтрак там.
— А где Зотов? — Спросил, понимая, что занял его кровать.
— Я уточню, — замялась Ивета. — Так какие будут пожелания, ваше высочество?
Из–за тошноты завтракать совершенно не хотелось, поэтому отказался. А вот одна из настоек пришлась очень кстати. И мне быстро полегчало.
Попросил не беспокоить, выдворив всех.
Бритвенные принадлежности лучшего качества нашлись в ванной комнате, где имелся и водопровод. Превратив небритую рожу в приличное лицо, я всё же решился искупаться в ванной. Душ пошёл мне на пользу. Напор, регулировка температуры, такую роскошь ещё поискать.
Посвежевший, облачился в мундир полностью и решил прогуляться. Но на выходе нарвался на караул из одного бойца в розовом мундире. Поставили мелкого и щуплого. Перепуганный от моего внезапного появления шарахнулся, как от огня. И заявил несмело с виноватым лицом:
— Андрей Константинович, вам без сопровождения на прогулку нельзя.
— Простите, это по чьему распоряжению? — Взвинтился я, рассчитывая всё же подышать свежим воздухом в одиночестве.
— Коменданта, — отвечает корнет.
— Так сопровождайте, — Развожу руками и спешу в холл.
Торопится за мной, явно не успевая. В переходе и холле ни одного гостя, только слуги маячат с подносами, бегая, как угорелые. По стенкам прижимаются, уступая нам дорогу.
— Доброго утро, господин, — здороваются. — Приветствуем, ваше высочество.
Во, как! Все меня знают. Можно уже и не волноваться. Отвечаю всем кивками быстрыми, растерявшись вначале.
Вышел на улицу. Солнышко через густые кроны проклёвывается, птички щебечут — заливаются, ветерок свежий дует с Байкала. Цветами веет сладко и от свежескошенной травы навивает воспоминаний из детства. В парковой зоне людей почти нет, только слуги и стража изредка мелькают меж клумб и кустарника.
К берегу облагороженному вышел на воду блестящую посмотреть. Отсюда не видно, но вспомнил, как со стороны восхищался, что будто в воздухе остров стоит. А на самом деле на органическом льде. И как так вышло, что Мастер сумел его использовать? Да и сам остров поставить на нос корабля, который, похоже, выполняет роль сваи. Очень интересно разобраться.
Но сейчас привлекает меня вид противоположного берега и немногочисленные прогулочные лодочки с белыми зонтиками, которые катаются вокруг и поодаль Острова. Тихо, мирно, миленько всё смотрится.
Зотов с барышней в одной катается. Девушку не разглядеть, только её рыжую шевелюру видно. Меня увидел, на вёсла налёг и стал спешно удаляться.
Похоже, засмущался офицер. Видимо, всё у него на волоске висит, ещё ухаживает.
Что ж, любви все возрасты покорны. Полно о погибшей семье скорбеть.
Пока стоял, два лакея меня нашли, которых, похоже, штатно прикрепили. Ивета следом подошла с глазами круглыми.
— Какие будут пожелания, ваше высочество? — Прощебетала, на гвардейца низенького поглядывая неодобрительно. — Или распоряжения?
— Узнайте, где Анна Третьякова сейчас, хочу её увидеть.
— Хм, — замялась Ивета. — Насколько мне известно, она на завтраке с её императорским высочеством в малом саду.
— Отлично, ведите!
— Но…
— Ведите, я сказал.
Двинулся с делегацией из четырёх человек. Как дурак, ей Богу. Но раз им так спокойней, решил не разводить скандалов. Я ведь здесь без приглашения. Должны были вытурить ещё вчера.
Через двадцать минут вышли к противоположному берегу наискось, миновав главный дворец. Шли бы в два раза дольше, если бы я не ускорил шаг. Бедный гвардеец из сопровождения запыхался больше остальных. А я бы лучше вообще бегом.
Наткнулся на калитку, за которой густой сад и непроглядные заросли. Вспомнил, что в прошлом году здесь с принцессой Софией и провёл время. Похоже, это её любимое место, куда не суются посторонние. А не суются они потому, что гвардейцы на страже. Вот как сейчас.
Сразу двое высоких молодых офицера в звании поручиков в розовых доломанах с выправкой и бравыми выбритыми начисто лицами стеной передо мной встали. Один прогремел грозно:
— Именем императора сюда не велено пускать!
Должно было отпугнуть, как от осиного гнезда. Этого, вероятно, от меня и ждали. И очень удивились, что на моём лице ничего не изменилось.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился, оставляя позади свой «эскорт».
Брови вздёрнули оба, переглянулись. Оценивающе посмотрели вновь. Офицеры выглядят крепче, но ненамного. Скорее отъелись на казённых харчах, чем в физическую культуру ударились.
— Я к Третьяковой Анне, доложите о моём прибытии, — добавил.
— София Николаевна распорядилась не беспокоить, — настаивает офицер, сетуя на приказ принцессы.
— Третьяковой доложите, — упираюсь рогом и я.
Секунд пять длится борьба наших взглядов. А затем офицер просит другого сходить и передать.
Ждать посыльного приходится минут десять. И возвращается он один, молча, доходя до калитки.
— Передала, что не желает вас видеть, Андрей Константинович, — выдал офицер. — Однако рада, что вы вернулись из похода целым.
Твою дивизию! Неужели обиделась?
— Я понял, спасибо, господа, — откланялся, не желая здесь унижаться.
По крайней мере, ей тут хорошо. Нашла себе подругу. Наиграется, вспомнит обо мне. Мне достаточно знать, что у неё всё отлично. Но что–то на душе неспокойно.
— Граф Третьяков на Острове? — Уточняю у Иветы по дороге обратно.
Может хоть с ним удастся поговорить и выяснить, как поживает его дочь.
— Да, но… четыре дня назад они с супругой бесследно исчезли, — выдала камердинер.
И я остановился.
— То есть как? — Спросил с холодеющей грудью.
Смотрит с опаской.
— По этому делу уже ведётся расследование, ваше высочество, — заявляет с заметным волнением. — Все отплывающие отсюда лодки под строгим контролем. На них Третьяковы отмечены не были. Возможно, они отбыли с острова тайно. В таком случае это упущение стражи и коменданта. Но старшая дочь Третьякова уверяет, что они не собирались в путь, напротив, планировали встречи здесь с друзьями. А исчезли они с прогулки прямо белым днём. Уверяю вас, такое впервые на моей службе. Гостей мы оградили от неприятных новостей, но слухи расползаются среди знати быстро. Наша тайная полиция тоже уже подключена к этому делу.
Ну куда без Татищева.
— А где сейчас старшая дочь Третьякова? — Интересуюсь.
— Елизавета Ивановна либо в покоях, либо на прогулке. Это можно выяснить в течение часа. Прислать к вам её?
— Нет. Выясните, где она. Я сам навещу Елизавету.
Пропажа Третьяковых — дело странное и настораживающее. Я бы не придал этому большого значения, если бы не знал Анну. Что греха таить, у моей сестры не всё в порядке с головой. Это не явно выраженно, но некоторые её порывы меня пугали.
Одно утешает. Своего Фиолетового питомца она лишилась задолго до этого происшествия (надеюсь, он не стал диким и бесконтрольным). Вот только как это сказалось на ней? Да, она нашла общий язык с Софией и на удивление с самим императором. Но что она сделала с приёмным отцом и матушкой?
А что если Анна таила обиду на них всё это время?
Как бы не вышло чего дурного. Я и за неё саму переживаю. Хочется верить, что Анна не причастна к этому. И мой долг, как брата, выяснить всё до конца.
Застал Елизавету на большой открытой веранде гостевого корпуса, где за одноместным столиком попивала чай. С пятого этажа открывался хороший вид не только на озеро, но и парк. Здесь же собралось немало гостей, примерно половина столиков и все диваны были заняты.
Полненькая темноволосая женщина лет тридцати на вид в непышном алом платье сидела с задумчивым видом и не сразу отреагировала на меня. Я же, как увидел профиль, вспомнил её. Это она играла на рояле в Доме офицеров. Выходит, она ещё и подруга Татьяны Румянцевой.
Вероятно, её предупредили, что я подойду. Поэтому она не удивилась, когда поздоровался и представился. Поднялась с места и исполнила полу–реверанс.
Моё сопровождение на веранду не осмелилось подняться, лакеи и гвардеец остались в холле на пол–этажа ниже, вероятно, с расчётом, что отсюда выход только один. Но они не учли пожарную лестницу.
— Чем могу быть полезна, Андрей Константинович? — Спросила с грустью, усаживаясь обратно.
— Я по поводу пропажи ваших родителей, — ответил и присел напротив.
Ко мне тут же подскочил лакей и налил кружечку ароматного кофе. Я даже не успел отказаться. А на мою реакцию Елизавета даже улыбнулась и выдала:
— Наши отцы дружили, я помню вас ещё ребёнком. Признаться, всегда считала вас странным.
А ей палец в рот не клади. Лепит сразу прямо.
— К чему вы это, сударыня? — Интересуюсь без всякого раздражения.
— В том году вы учинили целое бедствие на этом острове, и вот вы снова здесь. Ваша репутация оставляет желать лучшего. Не примите за оскорбление, я констатирую факт.
— Я вам не свидание предлагаю, а уж тем более не дружбу, — отвечаю жёстко. — Ваши родители пропали. Хочу помочь.
— Вот именно. Ваша помощь ровно, как и ваша репутация ничего хорошего не обещает.
Увожу взгляд, слишком она взвинчена. Кофе пробую, пока не остыл. Изумительно. То, что надо.
— Я вас чем–то обидел? — Спрашиваю между делом.
Елизавета усмехнулась и замотала головой. Во взгляде искренний укор.
— После вашей выходки мой отец получил выговор, а мой супруг разбитое лицо и запятнанную честь, — заявляет.
— А причём здесь был граф Третьяков, простите?
— Вы, вероятно, забыли, что числились в военном гарнизоне Владивостока. А командировочный вам подписывал именно мой отец.
— Хм, а вы весьма осведомлены о делах военных, — съязвил. — А по второй претензии. Ваш супруг видимо попался под мою горячую руку?
— Он не стал вас ранить в спину, не обольщайтесь, — покривилась аж Елизавета. — Вы налетели на него уже после, когда он выполнял свой долг. Из–за того скандала его понизили в должности и попёрли с императорской гвардии в Иркутское военное училище, сделав ротмистром. Теперь оттуда он вообще не вылезает.
Во дела, голов–то посыпалось. И, похоже, это только вершина айсберга. Чует моё сердце, ещё наслушаюсь.
Но оправдываться не собираюсь.
— Простите, а вы почему не с ним? — Решил подковырнуть.
— Как я могу оставить отца с этой… девкой, — прошипела и отвернулась.
Без сомнения речь об Анне. Когда она успела заслужить столько ненависти от старшей сестры⁇
С самого начала я рассчитывал на более дружескую беседу. Но меня сразу восприняли в штыки.
— Помниться мне, вы оставили отца с Анной во время нападений оргалидов во Владивостоке, — парирую и наблюдаю реакцию.
Женщину передёргивает, что видно невооружённым взглядом. Похоже, нервы у неё расшатаны.
— Я не хочу об этом продолжать, — говорит взвинчено. — Если вы и хотели это обсудить, то попрошу меня оставить, Андрей Константинович.
— Я действительно хочу помочь в поисках ваших родителей. Не гоните меня.
Елизавета ненадолго задумалась.
— Этим уже занимаются профессионалы, — произнесла негромко, повернув голову в сторону и уставившись вдаль. — В ваших услугах нет нужды, сударь.
— Я хочу настаивать. Потому что переживаю за них.
Женщина тяжело вздохнула.
— Что вы хотите от меня? — Сдалась.
— Вы уверены, что Иван Фёдорович не планировал скорый отъезд?
— Нет, мы собирались на дневное представление в театральном зале Дворца. Гоголя родители ни за что бы не пропустили.
— А где их видели в последний раз, вы знаете?
— За восточным крылом Храма Спасителя, где подкармливают нерп.
Так здесь и называют пирамиду, стоящую напротив дворца.
— Вы думаете, Анна могла быть к этому как–то причастна?
— Ещё бы, — усмехнулась горько. — Если бы вы слышали наш последний семейный скандал, у вас бы не осталось ни малейших сомнений.
— А что случилось?
— Она не соблюла субординацию, проявила невежество и подставила отца. Ей устроили взбучку, на которой она обещала, что жизнь наша больше не будет прежней. И рванула в истерике ночью прямо на пристань. Отец пошёл за ней, но вернулся ни с чем озадаченный. Они закрылись в комнате с матушкой и долго шептались.
Елизавета посмотрела на меня ожесточённо. И добавила:
— С самого начала этот приёмный ребёнок доставлял нам одни проблемы. Лучше бы она тогда утонула.
— Вы о чём?
— Два года назад она сбросилась с обрыва в воду. Ударилась головой и пошла на дно, её нашли спустя лишь два часа и сумели привести в чувства.
— А вы не знаете по какой причине она прыгнула?
— Андрей Константинович, — раздалось с укором. — Не переходите границы. Это уже наши семейные дела, какие я не желаю освещать постороннему человеку. И так много лишнего разболтала. Прошу меня простить.
С этими словами она поднялась и покинула веранду.
Допив кофе, двинулся и я. Весь хвост за мной. Ивета подсказала, где то самое место с нерпами. Двинули по набережной в обход центрального парка к левому крылу Пирамиды. И нарвались на кучу гуляющих пар под зонтиками от солнца.
Со всеми перездороваться — это полбеды. Некоторые решили завести со мной светскую беседу, при том, что ни с кем не знаком. Иностранцы в особенности вцепились в меня с горящими глазами, уставившись на мой мундир. Барышни взглядами истерзали буквально!
Вскоре я пожалел, что выбрал этот путь. Вроде матёрый уже вояка и не мальчик в таких делах. Но щёки разгорелись так, что хоть в воду прыгай с глаз долой. Особенно от взглядов взрослых и привлекательных женщин, которые ходят тут парами, без всяких кавалеров.
Промелькнуло несколько молодых, ярких красавиц, которые тоже стрельнули глазками и раскраснелись сами. Одна с пожилым мужчиной под руку, вторая с кучей фрейлин, явно принцесса из Европы.
Побив себя по щекам мысленно, вышел к нужному месту, где предположительно и пропали Третьяковы. Резкий поворот под углом девяносто градусов, и вот передо мной целая прямоугольная выбоина в острове метров в шестьдесят и плавающие, деревянные пирсы, обращённые в сторону необъятных байкальских просторов. Они явно, не для гостей, судя по хлипким перилам. К тому же место оказалось не очень чистым, вдобавок, несёт рыбой. Оттого, вероятно, и людей здесь уже нет.
Какие тут профессионалы занялись делом Третьяковых? Вообще ни одного человека в штатском.
Всего шесть плавающих длинных платформ. Осмотревшись немного, встаю у первой.
— Осторожнее, ваше высочество, — спохватилась Ивета, побоявшись отправиться за мной.
Сопровождающий гвардеец вообще встал на углу, будто в эту зону ему запрещено соваться. Лакеи выстроились вдоль стеночки немного ближе, смотрят перепугано на воду.
Мне и самому внезапно стало нехорошо. Что–то давит здесь. И нерп никаких нет, словно спугнуло их нечто.
Осматриваю бережок, облагороженный гранитом. Много мелких царапин, и есть борозды покрупнее. Периодически усаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть получше. Некоторые довольно свежие. Прохожу вперёд.
ЧТО⁈ В груди холодеет, когда замечаю новые детали: к берегу прибило мелкие щепочки. Их немного, но дело не в этом!
Выбираю третий пирс, где борозды на камне уже под сантиметр глубиной. Вряд ли это нерпы сделали!
Третий пирс, значит. Вступаю на него.
Иду неспешно по плавающим доскам, под которыми большие серые поплавки в связке в роли понтона. Ищу следы, затаив дыхание.
Сопровождавшие меня люди, похоже, замерли. И не шевелятся вообще.
Скользкие доски вызывают опасения, хватаюсь за перила. И вскоре понимаю, что же показалось мне странным с самого начала именно на этом пирсе! Ближе к середине кусок перил отломан! Вырван с корнем, в основании щепки по цвету совпадают. Следовательно, отсюда их и прибило к берегу.
Подступаюсь к краю с замиранием в сердце. И всматриваюсь в воду.
Глубина здесь привычная. И поначалу кажется, что пучина тёмная и непроглядная, несмотря на то, что Солнце ясное в зените. Но я всматриваюсь, и вскоре глаз улавливает блеск.
Фиолетовый блеск! Если бы тварь умерла, она бы разложилась. А если бы погрузилась в спячку, то не шевелилась бы. А эта шевелится!! Я отчётливо вижу, как от едва заметно двигающегося навстречу кристаллического тела шарахаются стаи мелких мальков.
Вот же чёрт!!
Взведённый, как пружина за секунду взвешиваю варианты. Слугам и стражнику не укрыться, если будет залп, им конец. Медведь слишком далеко, я не знаю… Хотя! Он отзывается. Но, похоже, добравшись сюда, переломает и покалечит массу людей. Потому что двигаться будет напрямик. Я ещё не научился управлять им на расстоянии.
Хочется крикнуть, чтоб бежали прочь. Но горло вдруг засаднило, и я прокашлялся. А затем, затаив дыхание, всмотрелся в пучину вновь.
Чутьё подсказывает, что–то не так. Фиолетовый либо готовится к прыжку. Либо… он всё же спит. И дрейфует под толщами. Хотел бы атаковать, уже бы это сделал.
Я допускал мысль, что он на Байкале. Иначе бы как он саботировал нашу с Олегом дуэль, заморозив его пистолет? Допускал, но отчаянно отгонял её. И надеялся, что могу заблуждаться.
Ведь здесь пресная вода. Да и как такая бандура вообще могла сюда попасть с Владика⁈ Если это, конечно, тот самый Скат — Шрапнельщик, которым управляла Анна.
Чтобы проверить это быстро есть лишь один способ.
— Что вы делаете, ваше высочество? — Ахнула Ивета, увидев, что я скидываю сапоги.
— Хочу искупаться, — отвечаю неуверенно.
— Здесь нельзя…
— Лучше прижмитесь к земле, да пониже, — порекомендовал я, не выдержав.
Естественно меня никто не послушал, лишь вытаращились ещё больше.
Раздевшись до нижнего белья и сложив наскоро форму, опускаюсь в прохладную водицу.
Ноги сводит с непривычки, но следом по коже разливается тепло. А затем ощущения от воды притупляются. Динамическая броня обволакивает меня тонкой плёнкой.
Не сказать, что сильно удивлён. Во вспомогательном центре была информация об этой броне, но мне было не до этого, когда опасность миновала.
Погружаюсь полностью, стараясь не сильно шуметь всплеском. В груди ахает от холода, но следом гусиную кожу покрывает тонкий слой брони. Вдохнув поглубже и задержав дыхание, погружаюсь.
Голову быстро окутывает броня, лишь тонкая линия воды успевает коснуться кожи, уступая неведомой материи. На глаза предусмотрительно надвигается прозрачная плёнка, и весь дискомфорт пропадает. С воздухом непонятно, поэтому всё же не пытаюсь сразу выдохнуть. А продолжаю погружаться, задержав дыхание. Вскоре переворачиваюсь, устремляясь головой вниз. Броня никак не стесняет движения, но всё равно ощущения совершенно новые. Даже на уши не давит, всё в защите.
Вижу Его сразу. Сперва не так отчётливо из–за пузырьков в воде.
Шар, покрытый фиолетовыми кристаллами, похож на гигантского надутого морского ежа. На глаз определить сложно, но могу предположить, что зависла гадина на глубине метров в двадцать–двадцать пять. Его слегка мотает под водой, но он явно не шевелится сам.
Такое впечатление, что оргалид на привязи. Гребу, погружаясь ещё глубже и приближаясь к оргалиду. Сейчас он не похож на Шрапнельщика, но чем–то его напоминает. Оргалид скукожился, свернулся в полусферу. Вероятно, спит.
От страха трясутся поджилки, и сердце набирает обороты.
Погрузившись ещё метра на два, уже вижу, чем он зацеплен к искусственному основанию острова. Это голубые полупрозрачные нити, толщиной с конский волос. Лишь потому что поблёскивают, сумел разглядеть. Штук семь–восемь внатяжку. Тут и рыбёшка мелкая косяками ходит, то к нему, то от него. Отдельные особи пытаются что–то выцепить. Ха! Вижу теперь в чём дело. Меж больших шипов много мелких, а среди них куски поджаренной рыбы болтаются. Вот они–то и привлекают другую рыбёшку.
Похоже, оргалид здесь уже какое–то время привязан. Или прицеплен, кто его разберёт.
Вот только куда прицеплен! Вопрос вышел не менее интересный.
Тёмное основание Острова уходит обратным конусом в пучину. Не сложно представить, что продолжение его — именно пирамида, а весь остров — это надстройка на платформе. Если обратить свой взор в сторону Дворца, видно, что под слоем породы, похожей на органический лёд, пустота. Всё действительно держится на корабле, который, похоже, уткнулся носом в дно. И сумел как–то сгенерировать эту самую платформу.
А почему бы и нет? Чудес насмотрелся и наслушался вдоволь. Теперь лепим из того, что имеем.
Погрузился метров на двенадцать и понял, что глубже уже не осилю.
Убедившись, что тел человеческих вокруг твари не плавает, погрёб назад. Несколько рывков, стал выдыхать воздух понемногу и уже ощущать накатывающий спазм. Всё–таки я — не тренированный ныряльщик.
Выплыл из толщи. Не успел сообразить, уцепился кто–то за руку и потянул сильным рывком, помогая выбраться на пирс.
Уже в процессе понял, что сюда целое отделение гвардейцев императора нагрянуло. И один довольно крепкий капитан мне помог.
— Ну что там? — Спросил с нескрываемой иронией, пока я принимаю полотенце от слуги, которое взялось непонятно откуда.
Бляшка втянула свою защитную плёнку назад ещё в воде, когда понял, что меня тащат. Надеюсь, никто странностей не заметил. Лишь подивились моему безрассудству.
— Ничего интересного, господа, — ответил я и стал одеваться.
Быстро же они примчали.
— Товарищ штабс–капитан, вы бы поумерили пыл в поисках Третьяковых, — выдал мне офицер в розовом мундире прямо в лоб.
— А в чём дело, сударь? — Возмутился я.
— Распоряжение главы тайной полиции, — ответил. — Любое происшествие на Императорском острове никак не может касаться меха–гвардейца. Тем более, вы не являетесь их родственниками. Какой у вас интерес?
— А я должен отвечать на ваши вопросы? — Навис над ним, простреливая глазами.
— Нет, прошу прощения, ваше высочество, — быстро перестроился капитан, потупив взгляд.
Похоже, он не сразу сообразил, кто перед ним стоит. Я могу и в озере утопить. А учитывая спящего внизу, офицер может так испугаться, что испустит дух сразу.
— Где Татищев? Мне нужно с ним поговорить, — заявляю.
— Его кабинет в малом Дворце. Но сейчас он не принимает.
— Ведите, — скомандовал.
Секунды две капитан смотрит на меня ошалело. А затем сглатывает слюнку, сдаваясь.
Теперь моя делегация увеличилась до пятнадцати человек. Такой толпой мы легко распугиваем прогуливающихся гостей, которых после полудня всё больше шныряет по Острову.
По дороге думаю о том, что увидел. Следы на пирсе могут быть и следствием взаимодействия Анны с Фиолетовым. Возможно, она была с родителями, когда они пропали. Могла сдуру похвастаться им своим ручным зверьком…
Кабинет у Татищева оказался не маленький, как у целого генерала. Вместе с тем, коридор его ведомства достаточно тёмный и невзрачный, будто мы в тюрьму попали. Скорее всего, половина помещений у них для допросов и временного задержания.
Постовой, пытавшийся меня остановить, чтобы доложить Татищеву о моём приходе, отлетел к стене вместе со своей саблей. Остальные полицейские, оказавшиеся поблизости, шарахнулись, как от огня.
Когда я ворвался без стука, глава тайной полиции сидел на диване с генералом в розовом мундире, и они распивали вино в дружеской атмосфере.
— Я же сказал, меня не… — начал Татищев, но тут же прикусил язык и подскочил с вытаращенными глазами.
Следом поднялся пузатый, низенький генерал с дикими глазами, синими, что льдины.
— Са…Сабуров⁈ — Ахнул Татищев, заикаясь.
Надо отдать должное, зубы он себе вставил. Если это не накладка.
— Что вы себе позволяете, штабс–капитан⁈ — Взъерошился генерал. — Это возмутительная дерзость!
— Это князь Сабуров, — прокомментировал Татищев удручённо, придерживая генерала.
— Это который…
— Он самый, — прервал быстро и ко мне обратился с натянутой улыбкой: — что у вас стряслось, Андрей Константинович?
— Моё почтение, товарищ генерал, — кивнул сперва толстяку и к этому: — Сергей Семёнович, мне нужны подробности расследования в деле о пропаже Третьяковых.
Татищев посмеялся искусственно и нелепо.
— Да собственно, ничего и нет. Пропали за Храмом, говорят, лодочник переправил в Листвянку.
— Вы не похожи на того, кто руководствуется слухами, — возразил я.
— Я вас оставлю, — пробубнил генерал и вышел, прихватив бутылку. Ему никто ничего не ответил.
Дождавшись, когда дверь деликатно прикроет дневальный, стоящий снаружи, Татищев выдал спокойно и уверенно:
— Прошу вас присесть за стол, Андрей Константинович, дело деликатное.
Выполнил просьбу. Он устроился напротив и посмотрел на меня деловито.
— Дело в том, что… — зашептал, подавшись ко мне. — Они теперь в заложниках у неё.
В груди похолодело.
— У кого?
— Не говорите громко, а то услышит.
— Кто услышит?
— Анна, — прошептал ещё тише. — Теперь она заправляет на Острове. Прогнала Мастера и втёрлась в доверие императора. Мне сказала, сидеть тихо и следить за всеми, обо всём ей докладывая. Если не справлюсь, мне конец.
— Она их пленила или убила?
— Скорее второе. Не хотелось бы в это верить. Но факты говорят за себя. Третьяковых видели на втором подъёме Храма с ней, они бранились по дороге, госпожа Третьякова плакала, о чём засвидетельствовал слуга. Спустя час Анна спустилась уже без них в хорошем расположении духа. Мы всё обошли в тот же день. Они бесследно пропали. Потом она нагрянула ко мне и пригрозила. Мне пришлось убрать всех свидетелей и уверить старшую дочь Елизавету, что видели их у нерп. Так хоть я отвёл от себя беду.
Так, так, так.
Никогда не видел настолько перепуганного Татищева. Он всегда держал своё идеально выбритое лицо. И даже когда по морде получал от меня. Но теперь он источает страх.
— Чем она вам пригрозила? — Поинтересовался тихо, поддавшись его веяниям.
— Сказала, что отправит лес рубить в Приморье, — ответил совершенно серьёзно.
— И вы поверили?
— А что оставалось? Я сопоставляю факты. Император в ней души не чает. Он так к дочкам своим никогда не относился. Одно её слово, и я вылечу с должности, к которой шёл двадцать лет.
— Подождите, вы же рассудительный человек. Как Анна могла взять двоих взрослых людей в заложники или убить?
Пытаюсь подвести его к логическому ответу. Но Татищев упорно не хочет упоминать присутствие Фиолетового оргалида, который мог бы быть объяснением этому.
— Не знаю, у Николая Михайловича есть своя тайная стража. Мои полномочия на неё не распространяются.
Вот даже как! Он намекает, что ей помогла стража.
— Подождите, а как Анна могла прогнать Мастера?
— У меня есть несколько свидетелей, говорящих об одном. Когда она явилась, он пал перед ней на колени и просил пощады, как совершенно другой человек. На следующий день его уже не было. Мне доложили, что ушёл с Острова на большом корабле в северном направлении по Байкалу. Вскоре осведомители сообщили, что он вылетел на Дирижабле в Британию. Вчера Анастасия Николаевна это подтвердила.
— А она что говорит по поводу Анны?
— Ей всё смешно, — выпалил и сам усмехнулся горько. — Андрей Константинович, давайте забудем прежние обиды и объединим усилия ради победы над общим врагом.
Я чуть слюной не поперхнулся.
Похоже, у Татищева стул очень сильно шатается.
— Давайте начистоту, Сергей Семёнович, — не стал кривить душой. — Прежде всего, я заинтересован в безопасности и благополучии самой Анны Третьяковой. Мне важно знать, что она ничего дурного не натворила.
Глава тайной полиции тут же поменялся в лице. Глаза вытаращил и явно перепугался, что выложил мне всё, как на душу. Вот как бывает, когда припирают к стенке.
— Так а вы…
— Она мой хороший друг. Не скрою, сейчас в обиде на меня. Именно по этой причине я не стал выяснять всё у неё. А попытался сам. Это не значит, что мне не важна судьба Третьяковых. Мой покойный отец и Иван Фёдорович были хорошими друзьями. Я желаю им только добра. Что касается вас. Мне всё равно, где вы окажитесь. Жаль будет только ваших детей, благополучие которых зависит от вас.
— И зачем вы пришли тогда ко мне? Решили моими же методами отплатить? Да, я трясусь за своё положение. Впрочем, как и любой придворный. Но в отличие от многих, мне нужно выполнять приказы беспрекословно, переступая совесть. Порой приходится переступать границы приличия и достоинства. Такова моя профессия. Кто, если не я. Потому что наши враги пользуются неблагородными методами давно. И как таких победить благородством?
Не знаю, что ему на это ответить.
Увидев, в каком он жалком положении, мне больше не хочется его донимать. А уж тем более мстить за что–то.
Анна сама ему отомстит. И ей оргалид не понадобится.
Поднимаюсь и выхожу, не прощаясь. Снаружи вся моя делегация и ещё с десяток офицеров тайной полиции собралось. Толпа еле помещается в небольшом холле.
Выйдя на свежий воздух, я засомневался, куда теперь податься. Но вскоре попросил отвести меня в мои покои, дабы не стеснять больше Зотова.
По пути обратно я увидел, как слева метрах в пятидесяти выдвинулась целая толпа с императорского сада. Впереди шествует Анна с Софией. Следом идут десять фрейлин, слуги, а за ними целый взвод гвардейцев.
Недолго думая, двинулся мимо дорожек прямо по газону им наперерез.
Полпути миновал, и часть бдительной стражи вырвалась из строя, чтобы меня остановить. Позади тоже возмутился сопровождающий гвардеец, но не очень уверенно.
— Именем императора, остановитесь! — Заявил встречающий меня усатый, тёмный щуплый подполковник.
Стоило замедлиться, меня сразу обступили и другие стражники, угрожая вынуть сабли из ножен.
— Ваше высочество, София сейчас не принимает, — загалдели. — Господин Сабуров, запишитесь на приём, как положено.
Да какая София⁇
— Анна! — Крикнул через головы. — Нам надо поговорить!
Сестра даже не повернулась, как специально. Заметил, что и Софию придержала, чтобы та голову в мою сторону не повернула. Обе двинули ускоренным шагом с гордо вздёрнутыми подбородками, как две надменные особы, каких свет не видывал.
Хочется крикнуть «Сестра».
Едва сдерживаю порыв и отступаю.
Стражники благодарно кланяются, но смотрят некоторые ненавидящим взглядом. Да помню, помню, я ваши рожи.
— С восьми вечера в большом зале бальные танцы, — подсказывает Ивета на ухо. — Анна Ивановна обязательно там будет. И вы сможете поговорить.
Обойдя гостевой дворец, поспешил проведать мехара. И не сразу нашёл своего Медведя! В какой–то момент подумал, что его уволокли, и в груди даже успело похолодеть. Но нет! По часовому, выставленному у исполина, определил место. А затем, всмотревшись, понял, как его спрятали. Просто накрыли маскировочной сеткой под цвет листвы. Заметил, что и оцепление вокруг расставлено, близко не подойдёшь. Гостей отгоняют.
Совестно стало, столько из–за меня мороки.
Возвращаемся в гостевое крыло основного Дворца.
Мои прошлогодние покои на первом этаже в моём полном распоряжении. Не думал, что навеет тоски. Мне нужно просто поговорить с сестрой, и я покину это место. Под хмелем рвался сюда не только танцевать, но и взять реванш. Вот только не у кого.
Да и зачем?
Немного повозившись, Ивета достаёт из гардеробной парадный китель с золотыми погонами, где по четыре звёздочки сияют, и бархат золотой висит. Вот он–то точно для императорского бала подойдёт. У меня аж глаза загорелись. А эта и рада угодить.
— И когда вы его сшили? — Не сумел сдержать восторга.
— За ночь лучшие портные дворца управились, — ответила с улыбкой. — По распоряжению Анастасии Николаевны. Должна сообщить, что приглашение на вас оформлено. Теперь вы официальный гость на Острове. И не придётся ходить с сопровождением. Перед императором за вас поручилась сама Небесная принцесса. Она передала, что очень надеется, вы её не подведёте.
— Не подведу, — соглашаюсь.
Мне не очень хочется веселиться на балу. Но крайне важно увидеться с сестрой и поговорить прежде, чем я отбуду отсюда уже с концами.
К вечеру Остров вновь объял свет тысяч разноцветных фонариков. Зазвучала музыка с улицы, добавляя торжества атмосфере. И наполняя меня волнением.
Ещё до выхода Ивета предлагала вина. Но я отказался, считая, что выпил сразу на полгода вперёд. Но выйдя в главный коридор, понял, что напряжение снять бы стоило.
Не думал, что так разволнуюсь. Ведь меня увидят все самые знатные господа Империи, которые в прошлый раз наверняка были свидетелями моей выходки.
Именно моей. Я больше никого не виню в своих порывах. Всего можно было избежать, был бы я чуть сдержаннее. Знал бы я истинное отношение ко мне.
Но этого знать невозможно. Я даже не уверен, что Анна бросится ко мне в объятия, узнав правду. А поверит ли?
И вот он главный зал, куда выхожу в сопровождении камердинера и лакеев.
Длинной, как десять училищных плацев, а шириной, как три. Потолок высоченный.
Белые колонны в золотой и голубой перламутровой росписи по обе стороны, разделяют гигантский зал на три области. Справа и слева столы с яствами, фуршетные пирамиды, диванчики, по стене горшки с цветами. А по центру — широкая, просторная зона для танцев, пол в белом мраморе с искусной крупной росписью гжелью.
Ничего не изменилось.
Вот только теперь никто не стоит в две шеренги. Открытие бала свершилось ещё в начале месяца. И теперь гости стоят по кучкам и танцуют. В зале человек пятьсот. У трона можно разглядеть большое скопление людей. Там же и по сторонам пестрят красные доломаны. Вот и гусарский лейб–гвардейский полк нарисовался.
Вспомнил о Брусилове Михаиле. Надеюсь, получиться свидеться с ним здесь. Если нет, наведаюсь в гости в именье.
Стоит сделать первые шаги из арки. И обо мне объявляют громко:
— Князь Сабуров Андрей Константинович, штабс–капитан меха–гвардии, заслуженный офицер и герой Империи!
Готов сквозь землю провалиться, когда даже музыка перестаёт играть, а танцующие пары замирают. Все ближайшие гости обращают свой взор на меня. И их взгляды так неоднозначны.
Проходит полминуты, как целая вечность. И вновь гости отвлекаются на свои прежние дела. Снова звучит музыка, и кружатся пары.
Не думал, что стану виновником такой заминки. Из–за этого не могу избавиться от неловкости, с которой спускаюсь в зал. Но, не забывая о главной цели, двигаюсь вперёд, не отвлекаясь на людей и не отклоняясь от маршрута. Игнорирую встречные взгляды гостей, выискивая глазами Анну или Софию.
Вскоре становится ясно, что своим появлением я ошарашил многих.
Возможно, со мной и хочет кто–то вступить в беседу. Но мой озадаченный вид и спешный шаг говорят о неотложных делах и не уместности всяких разговоров.
Однако это не мешает семейству Чернышовых. Максим преградил мне путь, не оставив никаких возможностей уклониться от встречи.
Под усиливающийся в торжестве оркестр я как раз дохожу до середины зала и убеждаюсь, что нужные мне девушки у трона. А ещё вижу, что и император тоже здесь.
Но теперь моё внимание притягивает статный темноволосый юноша в парадном мундире меха–гвардейца с золотыми погонами поручика и целыми двумя пурпурными лентами! Его зелёные глаза сияют, как два изумруда. И создаётся впечатление, что он посмеивается надо мной. Ухмылка с лица его не сходит.
С ним под руку красивая светлая барышня, которая сияет как полярная звезда. Надо признать, очень красивая, высокая и стройная. Чуть отстают его отец и вероятно, матушка, идущая под руку с ним.
Вижу, как отец лучится. Он очень гордится своим сыном с такими–то боевыми заслугами. А вот матушка едва скрывает тревогу.
— Господин Сабуров! Товарищ штабс–капитан! — Восклицает Максим. — А я–то думал, куда же вы пропали! Оказывается, в тюрьме выслуга год за два. В звании вы быстро подросли, перегнав меня.
Вот тебе и милая встреча.
Видать окрылился мехавод в моё отсутствие, сплетен насобирал. Землю под ногами почувствовал c двумя почётными наградами, которые ему, похоже, отец выбил. Пользуясь отсутствием Небесной.
От такого напора я даже растерялся. Но всё же взял себя в руки.
— Господин Чернышов, доброго вечера, — ответил. — Все очередные звания мне присвоили исключительно за боевые заслуги, а не за протирание штанов, и уж тем более не по протекции. Надеюсь, вы просто неудачно пошутили. А не решили задеть мою офицерскую честь.
— Ни в коем случае, конечно, пошутил, — отступил Максим и решил представить свою барышню суетливо. — Это моя невеста княжна Маргарита Витте из знатного купеческого рода.
— Очень приятно познакомиться, ваше высочество. Наслышана о вашей отваге, — прочирикала Маргарита тоненьким голоском и с лёгкой улыбкой, исполнив реверанс.
Максим посмотрел на неё, как на предательницу. Ну а как? Щёки у красавицы раскраснелись. По первому впечатлению хорошую партию отхватил себе Чернышов.
Хотя они ещё не женаты. А только помолвлены.
— Взаимно, леди Маргарита, — ответил учтиво и добавил по–гусарски. — Вы прекрасны и несравненны, словно роза на поляне сорняков.
Максим прокашлялся. А его невеста засияла ещё активнее.
Отец его подгрёб, тоже стал язвить, но матушка локтем в бок сразу ударила.
Видимо, они здесь все думают, что я только из тюрьмы вышел и терять мне нечего. Кучка господ, из которой эти и отделились, так, скорее всего, и полагает. Высший круг общества, похоже, все кости мне перемыл. Господа поглядывают с ухмылками.
— А загорел Андрейка не плохо, — слышу обсуждения моей персоны сквозь музыку. — Видать, на общественные работы привлекали. Да на каторгах пропадал, гляди какие мышцы накачал, форма вот–вот лопнет. Мундир новенький, только надел. Смотри, какой взгляд звериный. И зачем только Чернышовы пошли здороваться. Весьма отчаянно.
Вероятно, эти крысы решили, что музыка заглушит их вороватый тон.
— Я всё слышу, господа! — Объявляю в сторону толпы. — Кто что желает сказать. Извольте не трусить, а прямо в глаза.
Заткнулись, потупили взгляды. Оборачиваться стали вглубь, мол, кто–то другой говорил.
Увёл внимание от недостойных, скользнув взглядом по невесте Максима. Смотрит с едва скрываемым восхищением. С чего бы это?
— Поумерьте пыл, Андрей Константинович, — выпалил Максим недовольно. — Ваших выходок больше уж точно вам не спустят.
— Вы, вероятно, считаете, что мне до этого есть дело, — усмехнулся я и двинулся дальше, едва не задев его плечом.
Ещё два десятка шагов, и начинается зона желающих быть поближе к императорским особам. В глубине зала справа у фуршетных столиков замечаю Небесную принцессу в пышном синем платье. Облепило её человек пятнадцать в одеждах иностранных, смотрят, будто сожрать глазами хотят.
На меня взглянула явно случайно, кивнула едва заметно с улыбкой.
Ответил кивком и дальше пошагал. Да не тут то было. Гвардейцы меня заранее приметившие, стали стягиваться с нескольких сторон, чтобы стеной встать и не пустить к тронной зоне.
Так, понятно.
Остановился, слуги догнали.
Через семьдесят метров тронный постамент, на троне император в мундире белом с лиловыми полосками. Счастливо беседует с Софией, сидящей на стуле слева. И с Анной, устроившейся справа!
Они у него, как две царицы. Моя сестра в лиловом платье с розовыми узорами, надо признать кричащий образ ей идёт. Вот только кто позволил императорские цвета носить? Пурпурная лента, две, три, за всю жизнь не заслужишь. А тут всё платье на ней цвета наших наград.
Даже у Софии кремово–розовое не так бросается в глаза.
Но обе лучатся ярче всех прочих. Император, как счастливый мальчишка, то к одной оборачивается, то к другой. Смеётся, ладошки их накрывает своей по очереди, похлопывает. Ну прямо души не чает.
Анна расцвела. Округлилась, щёки порозовели, глаза горящие, и губы сочные, очень подросла и похорошела значительно. А ещё поумнела.
Нашла себе хорошего покровителя. И устроилась неплохо, устранив Третьяковых.
С высоты тронной меня легко можно увидеть. Но Анна будто специально даже не смотрит прямо. Куда угодно, только не в мою сторону. Принцесса София, вероятно, забылась и проскользнула взглядом мимо меня, задержав его на мне на долю секунды. Заулыбалась широко, спешно прикрыв ротик. А затем переглянулась с Анной, которая тоже подхихикнула.
Похоже, они решили надо мной поиздеваться.
Что ж. Не давая возможности гвардейцам высказаться, поворачиваю к Небесной и проскакиваю меж колонн, уходя с поля зрения монарха и двух девиц. Настя уже ждёт с улыбкой ироничной, отстранившись от собеседников. Думаю, она так и знала.
В фуршетной зоне на меня оборачиваются все. Во взглядах удивление, у некоторых недовольство. Находятся барышни, которые рассматривают с ног до головы, приподняв бровки и сложив губки многозначительно.
Но меня в данный момент интересует только принцесса, которая, покивав всем, извинилась и сама направилась мне навстречу.
Свежая, красивая, умная женщина. От которой сложно оторвать взгляда, особенного, когда она улыбается так открыто. И только тебе.
— Ваше высочество, вы неотразимы, — вырвалось из меня первое, что пришло в голову.
— Благодарю за комплимент, Андрей Константинович, — ответила ласково и исполнила реверанс с элегантностью и застенчивостью, аж сердце замерло.
Вижу, гости к нам с трёх сторон стягиваются, вероятно, засвидетельствовать своё почтение уже мне, коль я в милости самой Небесной. А она быстрее зашевелилась, чтобы меня под руку ухватить и повести в центральную часть зала.
Стараюсь не поддаваться на низменные порывы. Но всё же настроение моё поднялось, когда мы вышли обратно в поле зрения Софии и Анны. И демонстративно повернулись к ним спиной, удаляясь к танцевальной площадке.
— Ты так стремительно покинула своих собеседников, — прокомментировал я уже в неофициальной форме.
— Избавлю тебя от лишних знакомств и неискренних речей. Знаю, ты такого не терпишь, — ответила принцесса и добавила серьёзно. — Полагаю, сестра тобой недовольна, раз так демонстративно ограждается.
— Анна ещё не знает, что она моя сестра. Хотел сообщить, но никак не удаётся.
— И чем же вызвана её реакция?
— Обида. Мы плохо расстались в последнюю встречу.
— Вот как? И что послужило причиной раздора?
— Я хотел её застрелить, — признаюсь и тяжело вздыхаю.
Около минуты принцесса молчит, одаривая окружающих кивками и сдержанной улыбкой. Мы с ней, как на подиуме вышагиваем, привлекая всё больше внимания.
Видимо, все думали, что я совсем уж неугодный здесь гость. Из–за отношения Софии, которая в сговоре с Анной. Слухи здесь разлетаются быстро. От гвардейца к гвардейцу, от гостя к гостю. А вот не угадали.
— И что же побудило тебя? — Спросила с неловкостью Небесная.
— Ещё во Владике я подозревал её в связи с Фиолетовым.
— Вот это новость, — бросила принцесса, явно негодуя.
— Я не мог доказать, да и не мыслил, что это возможно. Когда всё же решился, притащил револьвер к особняку Третьяковых. Она была под домашним арестом, но вышла к забору. Её радость сменилась разочарованием, когда она почувствовала оружие и вероятно поняла намерения.
— Понятно. Так вы хорошо знакомы?
— Она писала мне письма, — начал я и вдруг встал, как вкопанной.
— Что? — Ахнула принцесса, посмотрев на меня с ужасом.
Кому, как ни ей знать, что мы повидали такого, что данная реакция уж точно должна вызывать опасения.
Всё дело в том, что меня осенило. Причём очень поздно. Какой же я идиот! Анна знает, что я её брат! Всё это время она намекала мне об этом! И та речь о познании, об осознании… теперь расставляет всё на свои места. Я должен был догадаться сам.
Да даже по её порывам позаботиться обо мне и защитить.
— Она знает, что я её брат, — поделился предположением.
— Вот даже как, — прокомментировала принцесса нейтрально и потянула за собой. — Пошли скорее, музыка очень хорошая.
Не сложно догадаться, что принцесса решила меня отвлечь. Да и сама, похоже, захотела сбежать от скучных светских разговоров.
У танцевальной зоны мы остановились, вызывая волны восторга со всех сторон. В отличие от тронной зоны, где вьются лизоблюды и корыстные господа, здесь царит романтика. Много молодых людей, которые смотрят друг на друга с волнением. В их сердцах нет зависти.
В них любовь.
И мне вновь становится грустно, когда я вижу, как юные леди смотрят на своих кавалеров. От этого трепет передаётся и моему сердцу.
Со мной прекрасная женщина. Но между нами не было ничего подобного. Мы сразу перешли к заключительной стадии ухаживаний.
Пытаясь подавить в себе тоску, я галантно приглашаю принцессу потанцевать со мной, скорее на публику, нежели для неё самой. Небесная отвечает также наигранно. Сияет так, будто всю жизнь мечтала со мной потанцевать.
Касаюсь её руки своей, перехватываю за крепкую талию. И ощущаю этот жар.
Мы начинаем кружиться в танце, не отрывая друга от друга глаз. Вначале это, как игра в «гляделки», но вскоре оно перерастает в нечто большее. Я ищу в её глазах тот самый секрет, почему они такие обворожительные, что в них особенного… Рассматриваю и ныряю в них, понимая, насколько глубоко могу окунуться, и там не будет конца.
В какой–то момент ощущаю, что наши губы настолько близки друг к другу, что чувствую её дыхание. И чуть отстраняюсь. Но мир вокруг уже смазался так сильно, что превратился в серую, бесчувственную и совершенно неважную массу. Вынырнув из её голубого, сказочного омута, я любуюсь её красотой.
Нежной кожей на шее, лоском волос, изогнутыми густыми ресницами, сочными губами. Наслаждаюсь объятиями и запахом её парфюма. Её осанкой, грацией с идеальными движениями в танце.
Мы движемся в такт и кружимся, словно на ветру, иногда я легко отрываю её от земли, но она совершенно не страшится потере контроля. Она доверяет мне полностью.
Так мы танцуем под одну мелодию, затем под вторую и третью. Пары меняются, но мы остаёмся, перетанцовывая всех.
Насте становится весело. Щёки её румянятся, взмыленный вид ей очень идёт.
Мы сбавляем обороты, уходя с центра.
— Благодарю за мундир, — говорю, подчёркивая её заботу обо мне.
— Не за что, Андрей, — отвечает с улыбкой. — Благодарю за танец. Уже и в памяти не осталось, когда в последний раз так расходилась.
— Не стоит, я давно хотел с тобой потанцевать, — отвечаю ей, уводя с площадки и уступая место новым парам, которые после нас стали заполонять собой всё пространство.
— Мы вдохновили несмелых, — прокомментировала принцесса и спохватилась. — Постой–ка, как давно же ты хотел со мной потанцевать?
— Когда мне было ещё девять, — признался и выпалил. — Жениться хотел.
— Ого, какая новость! Определённо я выглядела посвежее, — выпалила Настя и рассмеялась, утягивая меня в фуршетную зону за сцену с оркестром.
— Сейчас ты выглядишь, как и тогда, — ответил ей. — А, скорее, даже лучше.
— Ну вот, ещё один льстец нарисовался, — прокомментировала с наигранным укором и ухватила бокал игристого белого вина с пирамиды.
Второй подхватил я, и мы направились к арке мимо ошарашенных гостей, некоторые из которых, вероятно, так близко Небесную ещё не видели. Судя по реакции.
По лестнице двинули на второй этаж, ухватившись за руки. Не удержался, встав в пролёте, ухватил её за талию и привлёк к себе. Небесная посмотрела в замешательстве, чуть вино не расплескав на нас. Но вонзилась в мои губы первой.
Около минуты мы целуемся, пока нас не прерывает шум снизу. Кто–то идёт! Ах да, наши слуги подоспели. Устремляемся вверх поскорее, чтобы не застали здесь.
Уселись за столик, свободных много.
Помимо слуг нагрянули ещё и три фрейлины принцессы.
— Я же вас отпустила! — Прикрикнула на них Настя. — Что плетётесь?
— Простите, ваше высочество, вы не представите нас… — начала одна нагловатая на вид рыжая девица.
— Княжна Адели Забелло, графини Ольга Воронцова и Камилла Ласси, — быстро перечислила принцесса, представив рыженькую последней.
Все три присели в реверансах и разрумянились.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, лучший меха–гвардеец Империи, — выпалила принцесса.
— Весьма приятно, князь, — зачирикали. — Вы такой… очень рада…
— Довольны? — Прервала принцесса строго. — А теперь идите и ищите себе женихов. Этот мой.
Рассмеявшись, как дуры, все три барышни помчали прочь, пронеслись мимо нас, как ураган. У принцессы даже волосы всколыхнулись.
Надо отметить, рыженькая весьма хороша. И взгляд такой, многообещающий.
— Они дурно воспитаны и очень развратны, — выпалила Небесная и подняла бокал. — Давай выпьем за наше успешное возвращение.
Я мог бы возразить, что вернулись не все. Но она и так это знает. Поэтому прикусил язык. Она мне жизнь спасла, и сама чуть пулю не схлопотала.
— За наше чудесное возвращение, — предложил свой вариант я.
— Ну как скажешь, — посмеялась над этим.
Звякнули бокалами и выпили.
Слуг с десяток нарисовалось, Ивета подошла со своими предложениями по закуске. Всех отогнали, чтобы не подслушивали.
Обменялись с принцессой впечатлениями, придя к выводу, что нам нужно место тише и спокойнее. Слишком уж большой контраст для нас, переживших серьёзную драку.
Помолчали немного.
— Что тебя гложет? — Спрашивает участливо, вероятно, выловив на моём лице озадаченность.
— Я искал Третьяковых…
— Мне доложили, — перебила и усмехнулась. — Скорее всего, они убрались с Острова тайно. К сожалению, с моими частыми отлучками осведомителей у меня доверенных нет. Вряд ли я смогу помочь больше, чем Татищев.
— Пожаловался?
Кивнула.
После второго бокала Небесная задумалась и как–то внезапно погрустнела.
— Что–то случилось?– Насторожился уже я.
— Да, не знаю, как тебе это сказать, — призналась вдруг, посмотрев на меня встревоженно.
— Как, как? Прямо, Насть.
Вздохнула тяжело, взгляд увела. Тааак.
— Британские меха–гвардейцы будут обучаться у нас на базе в Ангарске, — выпалила. — На наших полигонах. Договорились об обмене опытом. С девятого сентября начало мероприятий.
Весь романтический настрой, как рукой сняло. Что происходит⁈
— Я вас вообще не понимаю тогда, — развёл руками.
— В результате вчерашних переговоров было принято такое решение, — говорит, будто оправдывается. — В обмен британцы заложат на верфи в Петербурге по своим технологиям наш новый флагман. Будут работать их специалисты.
— Не понял.
— У нас будет свой дредноут. В обмен на обучение.
— Замечательно, — развожу руками. — И?
— Об этом позаботился Мастер. Он всё же на нашей стороне. Думаю, он хочет объединить нас. Или хотя бы создать паритет.
Что за бред. Я даже откинулся на спинку диванчика, не зная как ещё реагировать на такое заявление.
— Зачем ему это? — Спрашиваю, недоумевая.
— Не знаю, меня это беспокоит. Даже больше, чем то, что мы поделились с британцами своими боевыми машинами. Такое ощущение, что Мастер недоволен результатом нашей миссии. Будто мы сделали что–то не так.
— Не устранили меня, — огрызнулся.
— Думаю, это был личный порыв Олега. А не задание Мастера.
— Допустим, — хмыкнул, не став спорить, и вернулся к горячей теме. — А на кой чёрт британцам учиться у нас? У них есть Агнесса, она всё им покажет. Состряпать свой полигон и пару–тройку тренажёров — ума не надо. Тебе не кажется, что это ловушка? Они будут знать все наши слабости.
— Они и так их знают, — выпалила и замялась.
— Договаривай, — подловил её, в груди похолодело.
— Нам предъявили претензию за бойню на юге Африки, — выдавила. — Таковы их условия.
— Вот же чёрт, — прошипел, не сумев сдержать эмоций.
А что если Агнесса знала в нашу последнюю встречу, что мы сотворили с её новыми подданными⁈ Тогда понятно, почему она так ко мне отнеслась, когда освободилась от бремени воина Таннан.
Чувствую себя поганей некуда.
— А Агнесса? — Спросил, затаив дыхание.
— Она тоже заявлена в качестве руководителя своего меха–отряда.
— Что ещё мне нужно знать, Насть? — Впился в неё взглядом.
— Через два дня ожидается её прибытие на бал.
Сердце задолбило бешено.
— Да мне всё равно, — прокомментировал, солгав, и подлил в бокалы вина.
— Она будет с Уильямом, как его супруга, — подбавила ещё масла Небесная.
— Я же сказал, мне плевать, — выдавил.
— Андрей, не натвори глупостей, прошу тебя, — простонала Настя, принимая свой бокал из моей руки.
— Всё хорошо. Почему так смотришь?
— Никаких дуэлей с Уильямом, обещай мне.
— Всё зависит от него, — ответил, покривившись. — Если он обвинит меня в смерти своих моряков голословно, я молчать не стану.
— Вот этого больше всего и опасаюсь…
Музыка обрывается на самом красивом куплете. И зал замирает. Потому что объявляют появившихся долгожданных, очень знатных гостей:
— Его королевское высочество принц Британии Уильям Альберт Виктор и принцесса Британии Агнесса–Виктория Голицынская!!
Услышав, кого представили, переполняюсь волнением. И не знаю, отчего больше переживаю. Наверное, что не смогу теперь посмотреть ей в глаза.
Потому что в них я — убийца.
А что думает обо мне Анна?
За три дня я так и не нашёл возможностей встретиться с сестрой. Да и не пытался, даже письмо передумал писать. А всё потому, что мне было чем заняться с Настей, которая буквально не выпускала меня из своих покоев, не заботясь о возможных слухах. Вероятно, она старалась заставить меня забыть другую. Очень старалась.
Но от этого только хуже.
Как объявили об Агнессе, пользуясь удачным одиночеством, вышел на внутренний балкон верхнего этажа, теперь мне прекрасно видно обоих.
И они ошеломительно прекрасны. Будто бросили вызов всему миру.
Я и представить не мог, что Агнесса в бальном платье будет выглядеть, как сказочная принцесса, от которой перехватывает дыхание. Она, что ослепительное солнце, нежный и самый невероятно красивый ангел, спустившийся с небес.
С балкона я вижу, как таращатся на неё все, как открываются их рты до самого пола. Изумление не сходит с лиц гостей. Я даже слышал, как ахнула толпа при их появлении, словно люди увидели чудо.
Уильям и сам хорош. Статный красавец, выправка и выражение на лице, как у Юлия Цезаря. Он больше не выглядит легкомысленным хлыстом. Это новоиспечённый вершитель судеб, который, вероятно, ещё примеряет свою новую желанную маску.
И Агнесса досталась ему…
От зависти меня задушила огромная жаба. Да так, что вино в горло уже не полезло. Сжав стеклянную ножку бокала, захотел пальцами раздавить её.
Как же повезло этому хмырю.
Настя отлучилась ещё час назад, иначе бы сейчас прочла на моём лице всё. И, наверное, стала бы презирать. Потому что никогда не видела меня таким безнадёжным.
Но разве возможно… не влюбиться в такую⁈
Агнесса в белоснежном платье с голубым орнаментом, утончённая, нежная, производит впечатление балетной примы. Гармоничная и интересная причёска красиво оголяет шею. Лицо, прекрасней которого не сыщешь, открыто и лучится белыми светом. Идеальная кожа, невероятные глаза. Ох, этот задорно вздёрнутый носик. Она и прежняя, она и другая. Роза, которая распустилась наконец. И всё, что я люблю в ней вдруг исчезло, но возродилось вновь в кратности великолепия.
От этого только хуже. Потому что сдохнуть от тоски хочется. Она не моя.
А те её порывы, первозданные и чистые оказались лишь подсознательным долгом. Но только благодаря им я понял, как она мне дорога. Несмотря ни на что. Невзирая на факты.
Я ей не верю. Её цинизму, её безразличию.
Нам надо поговорить. Нет… теперь мне страшно от этой мысли. Я боюсь услышать горькие слова.
И ненавижу себя за терзания и слабость.
Быть безразличным, когда она рядом — это выше моих сил. Остаётся только сбежать. Не видеть, перестать думать. С глаз долой — из сердца вон. Хочется в это верить. Хочется знать, что у меня есть пути к отступлению.
Чуть постояв, они двинулись вперёд торжественной походкой, как идёт пара под венец. И гости, что завядшие цветы, по мере их приближения распускаются вновь. Сад зацветает, он озаряется ласковым светом Солнца.
Целая делегация из двадцати персон следует за ними. Фрейлины, слуги, стража. Хм, им позволили привести сюда и своих охранников со шпагами.
Не сдержавшись, я иду параллельно им по второму этажу. Гости прилипли к перилам, как простые зеваки, им нет дела до меня и моей спешки. Они высматривают британцев.
Нет, я больше не хочу любоваться ею. Мне нужно знать, как встретит их император.
Как встретит Агнессу моя сестра.
Что обманывать себя, волнуюсь за обеих.
И с каждым шагом, выбираю из себя дурь. В ней нет ничего особенного, это просто женщина. Я владел ею, я получил всё, что хотел. Она дала мне это. Что же ещё хочу? Её любовь? Да к чёрту.
Ты сама сделала выбор. Теперь живи с этим. Агнесса.
Дохожу до места, где за мной наблюдал Мастер, когда я впервые увидел его. Но дальше стоит оцепление из гвардейцев, которые готовы уже наброситься на меня, дабы не пересекал границу. Встаю у перил на свободном участке, метров пятнадцати не доходя. Гостей здесь поменьше, но тоже устремили взоры в сторону входа, предвкушая приближение дивной пары.
Несколько минут, и они снова в моём поле зрения. Шествуют, как император с императрицей под лёгкий гам. Музыки ведь до сих пор нет. Зевакам остаётся сорвать с цветов в горшках лепестки и начинать осыпать ими дорогу для пущего эффекта.
Разглядев изумлённые лица людей, начинаю раздражаться. Да что с вами со всеми?
Гвардейцы, преграждавшие мне несколько дней назад дорогу к тронной зоне, уже расступились любезно и открывают британцам путь к монарху.
Два дня ни Софии, ни Анны, ни Николая Михайловича не было на балу. Куда–то запропастились. Но теперь они снова собрались. Император на троне, девушки подле него. Скорее всего, и приготовились встречать дорогих гостей, появившись буквально полчаса назад.
Из–за тронного постамента вышла и Небесная со старшим братом под руку. Интересно, где она его нашла? За эти дни принца вообще не было ни видно, ни слышно. Будто он забился в глубокую нору от новоиспечённой парочки малолетних хищниц. Тем не менее, выглядит он неплохо. Даже похудел и помолодел. Взгляд уже не такой растерянный, как раньше.
Делегация с Британии вошла в зону, и о чудо! Наш император подскочил с трона, как ужаленный, и спешно стал спускаться по ступеням, растягивая счастливую улыбку.
София подорвалась следом и посмотрела на Анну, которая, чуть помедлив, поднялась нехотя.
Император встал перед Уильямом и Агнессой. Как поздоровались и перекинулись официозными фразами едва разобрать. Принц Британии поклонился, принцесса Британии с лучезарной улыбкой исполнила качественный реверанс, очаровывая всех окружающих новой волной магии. Николай Михайлович подался вперёд и сердечно обнял Уильяма, тот сдержанно похлопал по спине в ответ.
Подошли его дети.
Первой поздоровалась с обоими Небесная, сделав строгий, непроницаемый вид. Да такой, что Уильям лишь дёрнулся, чтобы поцеловать её руку, но по отталкивающему взгляду всё понял.
На Агнессу Анастасия посмотрела с укором. Рассмотрела её с ног до головы и, мотнув головой, отступила в сторону. Затем и вовсе отвлеклась на князей да генералов демонстративно.
Уильям теряться не стал, галантно взял руку Софии и поцеловал её. Та засияла явно не сдержавшись, а затем взглянула на Агнессу с нескрываемой завистью и нотами обиды. Поздоровались девушки сдержанно.
А вот наш принц застеснялся, как школьник. Пожал руку Уильяму неуверенно и кивнул Агнессе, стараясь на неё вообще не смотреть.
Когда Анна, встала чуть в стороне и шагов на семь позади императора, я заволновался за сестру. Ведь она не пожелала подойти, хотя её Николай Михайлович подозвал ближе, судя по жестам и взгляду.
Но моя сестра сделала надменный вид и с иронией взглянула на гостей, будто это она здесь императрица. Ей только короны для полной картины не достаёт.
Неловкий момент продлился около десяти секунд, затем император рассмеялся искусственно, выдав чересчур громко:
— Анна очень стеснительная! Не принимайте на свой счёт, гости дорогие!
Посмотрев на Анну пристально, Уильям едва заметно шарахнулся от неё, как от огня.
Агнесса же двинула прямиком к ней. И моё сердце задолбило бешено.
Они оказались примерно одного роста. Принцесса подошла к сестре очень близко, словно бросая вызов. С моего ракурса видно только выражение лица сестры, взгляд которой заговорил о многом. Карие глаза буквально пожирали Чёрную бестию. С такой нескрываемой ненавистью смотреть можно только на заклятого врага.
Не исполняя никаких жестов приветствия, девушки обменялись тихо какими–то фразами и разошлись. Причём Анна первой двинула прочь быстрым шагом, скрываясь за колоннами в толпе гвардейцев. А Агнесса отступила на полшага и повернула голову, проследив за ней взглядом.
Так совпало, что повернулась в мою сторону. И впервые я увидел эту ухмылку и злорадство. Победный взгляд Агнессы показался таким несвойственным для неё. Он сделал девушку совершенно чуждой. Никогда не видел её такой. На миг стало не по себе, а следом пришло разочарование. И осознание того, что мы всё дальше друг от друга.
Что любил я совершенно другую.
Какой бы красавицей она сейчас ни предстала, эта красота начинает отталкивать своей приторностью и цинизмом.
Через мгновение Агнесса подняла глаза выше. И наши взгляды встретились. Меня, словно холодной волной окатило, но я сдержал лицо невозмутимо холодным. Надеюсь, что сдержал. В первую секунду уловил её испуг, а затем она продемонстрировала лёгкий оскал. Не прошло и двух секунд Агнесса едва заметно закатила глаза и повернулась к Уильяму.
Всем своим видом она показала, что не просто не рада мне. Словно я уже её утомил.
Не желая больше видеть их, отступил. И понял, что тянет побыть с сестрой. И поддержать её, что бы она себе там не надумала.
Ивета, деликатно стоящая поодаль, подскочила, как только я двинул в арку.
— Мой костюм готов? — Спросил её сразу.
— Ещё к полудню доложили, — отвечает.
— А что ж вы молчали?
— Вы же были на аудиенции, — начала камердинер, но замялась после моего пристального взгляда.
Конечно, я весь день кувыркался в постели с Настей.
Вышел на улицу и решил пройтись до гостевого крыла по свежему воздуху. А не в облаке из запаха парфюма, который, перемешавшись, превратился в зловонье.
Недавно меня осенило, что Небесная специально заказала мне парадную форму гвардейца, чтобы я выглядел вычурно, и меня можно было легко заприметить издалека и разглядеть даже в толпе.
Именно по этой причине я поручил дворцовым портным через Ивету сшить мне праздный гражданский костюм, в надежде, что в нём удастся проскочить и поговорить с Анной.
За эти дни я уже стал лучше ориентироваться на Острове. И понял, к кому нужно обратиться, чтобы решить те или иные проблемы без лишнего вмешательства.
Пользуясь отвлечением Иветы, я подозвал мальчишку из числа слуг и по секрету попросил его узнать, где сейчас Анна. Лакей с радостью умчал выполнять личное получение князя.
За двадцать минут слуга разузнал всё.
Переодевшись в серебристый костюм с золотым орнаментом, я направился к предполагаемому месту нахождения Анны. При этом наказал строго слугам, чтобы за мной не плелись. Ивета была недовольно, но команду проглотила.
Однако хвост из одного слуги за мной всё же пошёл. Вероятно, камердинер решила, что не замечу. Но я ускорился и вскоре оторвался от преследователя без особого труда. Спустившись, вышел на набережную. И двинулся к месту кормления нерп.
Слуга не обманул. Анна была там.
Одна, без посторонних и всякой охраны. Впервые так удачно. Агнесса вывела её из равновесия и невольно сослужила мне службу, дав возможность подступиться к сестре.
Освещение на пирсах слабое. Но она, обращённая лицом в мою сторону, явно рассмотрела меня, как только показался, повернув за угол.
Не знал бы нрав девушки, насторожился бы больше. Её несколько зловещий силуэт под стать персонажам Гоголевских страшилок.
Застал её на деревянном пирсе у тех самых сломанных перил. Сидит на досках, ноги свесив и погрузив в воду, платье задрала, подол раскидав, туфли сбоку поставила. Вид такой, будто готова уже нырнуть. Меня увидела, встрепенулась. Но не поднялась, а наоборот, насторожилась. И показалось, что решила броситься в озеро, если приближусь.
— Чего тебе? — Крикнула издалека. Да с такой обидой, будто я — виновник всех её бед.
Остановился вначале третьего пирса, опасаясь, что действительно сейчас плюхнется.
— Может, объяснишь, почему так злишься на меня? — Развожу руками. — Ань?
— Прочь фамильярность, Андрей Константинович, — выпалила официозно. — Кем вы себя возомнили?
— Твоим братом, — ответил прямо. И понял, что меня к ней неимоверно тянет. Но я держусь, словно из последних сил.
Услышав это, Анна ротик раскрыла, видимо, хотела что–то добавить. Смотрит теперь хмуро.
— Какое счастье, — усмехнулась, взгляд уводя. — Давно понял?
— Нет.
— Но всё–таки понял, — прокомментировала и дальше хищно. — Интересно, до того, как лишил меня второй половины или после? Почти убив моего единственного друга. Знаешь, я была в его объятиях, когда пришёл твой зов. Вместе мы почти справились, ценой своих сил, Друг вытащил меня на поверхность, зная, что гибнет.
— Нам пришлось остановить всех.
— Пришлось им, — огрызнулась. — А мне что за дело?
— Из–за этого ты злишься?
— Не скажу.
— А если бы больше не увидела меня? — Произнёс с болью.
— И славно, — выдавила и вообще поникла.
— Я знаю, что ты пыталась мне помочь. Знаю, что всё это время была за меня. Так почему же, когда уже нет преград, ты отворачиваешься от своего брата?
Молчит.
— Ань? Мы нужны друг другу.
— Такая вот я тебе и нужна? — Съязвила и взглянула прожигающе.
Замечаю блеск ручейков слёз на щеках.
Начинаю движение к ней. Смотрит с вызовом. Взгляд её дичает с каждым моим шагом всё больше.
— Нужна, когда увидел, что у меня всё хорошо? — Прошептала с укором. — А когда я тебя звала? Столько раз? Когда я… изнемогала без своего брата? Когда злилась за тебя, рвала и метала. Когда в слиянии убивала. Злая, да? А ты?
— Ань, остановись. Всё в прошлом.
Стало страшно за неё, ибо если кто услышит…
— Где ты пропадал, когда был действительно нужен? А? — Выдавила. — Сейчас что надо? Сколько тебя не было? Ты подумал обо мне, уходя в своё плаванье? Хоть весточку написал? Не дождалась. Только чуть не пристрелил, как сбрендившего пса. Что? Совестно теперь. Локти грызи. И пошёл вот отсюда, братец. У меня теперь новая семья, пусть и ненадолго.
Последние несколько шагов сделал с опаской и болью в душе. Дыра внутри прожигается от её колких слов. Присел рядышком. А она руками себя обхватила.
Приобнял её.
Не стала брыкаться. Замерла, дышать перестала. Как перепуганный пойманный зверёк. Совершенно беззащитная, маленькая девочка. Которая давным–давно потеряла себя.
Но хватит.
— Иди ко мне, сестрёнка, — прошептал ей на ухо и поцеловал в лобик.
Подалась в ответ. Прижалась, обхватив ручонками. Стал гладить по волосам, вдыхая вкусный запах парфюма. Заревела, уже не сдерживаясь.
Вроде такая взрослая. Но совсем ещё малышка.
— Эта гадина сказала, что скоро моей зверушке наступит конец, — замямлила сквозь слёзы. — И она об этом лично позаботится.
— Ань, ну это же оргалид, как ни крути. И очень опасный, — толкую ей, как маленькой, поглаживая по шевелюре.
— Это мой друг, — заявляет, отпряв. — Это всё, что у меня есть. И сейчас он очень уязвим. Благодаря тебе, между прочим.
Зашмыгала снова. Но руки не убрала. Смотрит так… глазищами своими светло–карими, прямо в душу.
— Теперь у тебя есть я. Ну чего ревёшь? — Говорю, улыбаясь.
— Да не реву я уже, — бурчит, не отрывая взгляда. — Бесит твоя подружка.
— Она не моя. К тому же и меня стала раздражать, — усмехнулся.
Улыбнулась в ответ.
— Ногам не холодно? — Спрашиваю участливо.
Кивает, вынимает из воды, подгребая под себя.
Целую её снова. В одну солёную щёку, во вторую.
Прижимается крепко, утыкаясь в грудь. Вздыхает глубоко и с облегчением выдыхает.
Всё, набегалась. Всё, больше не злая.
И теперь мы вместе.
Так и сидим, прижавшись друг к другу. Слушаем доносящуюся со дворца музыку, смех прогуливающихся вдалеке прохожих, всплески воды от слабых волн. Скрип, удары понтонных поплавков друг о друга на волнах.
— Может, хочешь прогуляться? — Интересуюсь спустя время. А то ноги начинают затекать.
Соглашается легко. Становится застенчивой и послушной девочкой. Помогаю надеть туфельки, подняться, держу её крепко, пока сходим с пристани.
А потом она подхватывает меня под локоть, будто мы пара.
— Не хочу показываться на празднике в таком виде, — признаётся, когда выходим на прогулочную дорожку набережной.
Я и сам вижу, что тушь потекла. Но это нисколько её не уродует, скорее даже красит. С другой стороны, зачем кому–то знать, что Анна плакала. Остров переполнится сплетнями очень быстро. Это же приближённая особа его императорского величества.
Пусть они празднуют. А мы…
— А хочешь, я прокачу тебя на мехаре! — Заявляю, затаив дыхание.
От озвученного, похоже, Анна в замешательстве. Но вскоре уже с сиянием и прискоком отвечает:
— А хочу!
Спохватился вдруг, придержав коней. Даже остановился, на что Анна встревоженно на меня взглянула. В глаза ей посмотрел и со всей серьёзностью задал тревоживший меня вопрос:
— Ань, скажи, пожалуйста, Третьяковы целы?
Закатила глаза.
— А ты что подумал? Я их…
— Ань.
— Да всё у них хорошо. Но есть один момент, — замялась.
— Какой? — Насторожился.
— Не знаю, как с ними быть, — выпалила. — Нет, ты не подумай. Они очень счастливы. Но я сглупила. А теперь поздно что–то менять.
— Расскажи.
— Я лучше покажу, но! Сперва покатай, как обещал.
Потянула меня за собой, перехватив за руку.
— Ань, — взвыл я.
— Я тебя к ним отведу, на словах вряд ли поверишь! Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
— Ты меня пугаешь, — комментирую и иду за ней.
— Обожаю это делать, — призналась и рассмеялась.
На душе отлегло. И ещё легче стало. За руку её держу, как дочку маленькую, и веду по набережной уверенно. Вскоре минуем немногочисленных прогуливающихся гостей. Как только за руку взял, она вообще стесняться перестала. Смотрит на всех уверенно и со счастливой улыбкой. Будто мир и его населяющие люди ей больше не важны.
Потому что к ней вернулся брат.
Всю дорогу Анна молчит, словно затаилась. Может, боится болтать на людях. Ведь нам есть что обсудить наедине, чего другие явно не примут и не поймут. А то и на костре сжечь захотят за подобные речи!
На профиль смотрю украдкой. У сестры улыбка до ушей, глаза горят. Я и сам счастлив. Просто счастлив.
Чувствую, когда она тоже посматривает на меня. И это довольно часто. Руку сжимает крепко, будто боится, что расцепимся. Или проверяет, настоящий ли я, не сон ли.
Когда почти дошли до мехара, я спохватился.
— Тебе нужно переодеться. Если полезешь так, поломаешь каркас, испортишь хорошее платье.
— К чёрту платье, я ещё сделаю, — выпалила Анна и стала раздеваться!
Удержать не получилось, слишком стремительно она избавилась от него без помощи всяких фрейлин.
— А ну отвернись! — Рявкнул я на постового, который охраняет Медведя.
Когда Анна осталась в вульгарном светлом белье, я вспомнил, что она вообще голой ходила по Владивостоку, и её это не смущало. Худенькая, но с вполне выдающимися округлостями, она больше не показалась мне ребёнком. Это женщина.
Сестра смотрит открыто, и даже с вызовом.
А я в очередной раз спохватываюсь и молниеносным движением снимаю свой пиджак, которым накрываю её плечи. Низ ткани доходит ей аж до середины бёдер, прикрывая резинки светлых чулок.
Послушно укутавшись, Анна берёт с земли платье и швыряет ошалелому гвардейцу под ноги.
— Теперь твоя задача охранять его! — Заявляет капризно.
— Да, ваша светлость…
По моей мысленной команде Медведь укладывается, ломая всю маскировку.
— Иди за мной, — говорю Анне.
Взбираюсь первым, помогаю подняться и ей. Руки жилистые у сестры, справляется легко. В кабину устраиваюсь, зову её. Укладывается на меня деловито под моим руководством. Пристёгиваю обоих. Инструктирую.
— Мне страшно, — признаётся она вдруг.
Обнимаю её, охватывая нежно, но крепко.
— Ничего не бойся, — шепчу.
И осознаю своё счастье в полной мере. Теперь мне есть о ком заботиться.
Как только крышка закрывается, заключая нас в мехара, мир вокруг больше не важен.
Руки на ручки. Сознание сливается с интеллектом Медведя. А ощущение горячего тела сестры отходит на второй план.
— Я всё вижу, — ахает сестра, коснувшись моих запястий, через которые и передаётся связь для неё.
— Дыши глубоко, взлетаем, — отвечаю ей, взирая на окружающий вид и окружающие цели.
Понемногу давая тяги, плавно взлетаю, чувствуя, как дрожит её тельце. Как бьётся сердечко. Как раздаются первые слова восторга.
Медведь взмывает над островом. В ночи летать над облаками нет смысла, ничего не поймёшь. А вот над ночными огнями Острова, а затем Иркутска — самое то!
Невысоко, без сильных ускорений. Бережно с моим самым дорогим пассажиром, который всё больше радуется и впечатляется. А мне отрадно, что сумел её отвлечь и дать испытать нечто новое.
Спустя час лёту, я приземляю нас в Слюдянке в своём Именье, где царит тишина и спокойствие. Анна хочет покататься ещё, но всё должно быть в меру. Особенно первый раз.
— Передохнём, — говорю ей и помогаю слезть на набережную у особняка, где в окнах уже не горит свет. А вокруг царит умиротворение. Трещат сверчки, где–то вдалеке гавкает сипло собака.
— Что это за место? — Спрашивает Анна, осматриваясь.
Передаю мысленно, и Медведь зажигает прожектора. Анна щурится, перевожу на минимальный свет. Так теперь видно лучше. И нас не выдаёт округе.
Чувствую, что сестра полностью мне доверяет, ей просто интересно.
— Наш новый дом, если ты не против, — комментирую — Я купил это Именье ещё в том году. Здесь только экономка хозяйничает. Место тихое и спокойное. Есть сад, всё огорожено. А люди вокруг простые и бесхитростные.
Укутываясь моим пиджаком, Анна окидывает дом в полумраке, и выдаёт капризно:
— Скромное мирское благо. Ты и я — достойны большего.
— Ты хочешь жить во дворце под пристальным взором придворных? — Спрашиваю, пытаясь подвести к тому, что нам при дворе вообще делать нечего. Мы вольны быть где угодно.
В пещере ещё достаточно золота и драгоценных камней, чтобы начать жизнь с чистого листа в любой точке земного шара.
Долг перед Небесной я выполнил. Она меня не удержит своими должностями и задачами.
— Ты никогда не жила среди столичной знати, — констатирую. — Неужели сейчас тебе комфортно в их обществе?
— Это всё, — начинает Анна с циничным выражением на лице и, вздохнув, продолжает более сдержанно. — Спасённые тобой люди, и они должны быть благодарны именно тебе.
С этими словами она разворачивается и идёт к обрыву. Встаёт прямо на самом краю бесстрашно.
— Этот берег, — продолжает с задумчивостью. — Я помню его. Друг вёл сюда настойчиво, уловив твой след.
— Ты о Фиолетовом, — уточняю.
— Имя врагов, как оскорбление, — прокомментировала с укором, не оборачиваясь. — Не зови нас так.
— Ты уже не в слиянии с ним. Привыкай.
— Это не важно. Мы преданы друг другу до конца. Он изначальный, и жил в сознании ещё до прибытия сюда. И он открыл мне глаза. Дал знания, которые я осмыслила не сразу. Многое пришло, когда перебралась сюда. В эту дрянную пресную воду.
— Ты о чём? — Насторожился, и двинулся было за ней.
Но встал в трёх метрах не доходя, когда она вдруг развернулась, впившись в меня неожиданно бешеными глазами.
— Я читала письма нашего настоящего отца, — выдала. — Это даже не письма, а послания. Они о нашей родине, о нём, о его наставлениях.
В груди похолодело. И неясно от чего именно. От страха, что она сумела послать что–то в ответ через оргалида, или от того, что она с ним заодно в идее экспансии.
В этот самый момент я понял, что у неё есть доступ к Кораблю, такой же, как и у меня.
Вероятно, уловив мою тревогу, Анна добавила:
— Наш настоящий отец подарил нам этот мир. И мы вольны поступать, как захотим. Он наставил, чтобы я слушалась брата. Поэтому твоя воля — для меня важнее собственной. Не тревожься, Андрей. Всё это твои подданные, которым ты оставил жизнь. Они просто не осознают, что дышат этим воздухом по твоей воле.
Нахмурился. Вспомнил братцев. Цинизм сестры, как ножом по сердцу.
Отвернулась.
— Ну вот, — раздалось на выходе. — Снова хочешь меня пристрелить.
— Нет, только наставить, — ответил.
— Что ж, попробуй, — усмехнулась.
— Нам дали тепло и любовь, когда мы были беззащитны и слабы. О нас заботились не потому, что мы высшие лорды. Потому что мы брошенные дети. И теперь, даже после всего, что узнал, не считаю людей этого мира теми, кому я позволил жить. Это всего лишь моя благодарность.
Закончил. Анна молчит. А затем скидывает с себя китель и прыгает с обрыва в воду.
— Подожди! Здесь мелко… — вскрикнул, рванув за ней. Но поздно!
Раздался всплеск. Ринулся к краю и видел, что она прыгнула вперёд довольно далеко, чего никак от хрупкой на вид девушки не ожидал.
Вынырнула не сразу, решив, вероятно, поиграть на моих нервах подольше. Но я–то уловил силуэт, спокойно гребущий под поверхностью. Никогда бы не подумал, что Анна так великолепно плавает под водой. Чувствует себя, как рыба в воде. Да она словно русалка из сказки.
Вынырнула, наконец, обернулась.
— Испугался? — Усмехнулась. — Давай присоединяйся, водица хорошая. Освежает.
— Ань, ты меня совсем не жалеешь, — укорил.
— Да что мне станется? Высота здесь смешная. Я прыгала и с двадцати метрового обрыва. А потом за мной на лодках матросы папеньки угнаться не могли.
— И не стыдно за своё поведение?
— Нисколько. Всем было весело. И будет что вспомнить.
— Не хочу нырять, вылезай, — настаиваю на своём.
— Не вылезу.
— Хорошо, я подожду в доме, пока ты наплаваешься, — заявил, развернулся и двинул в особняк.
Понадеялся, что без публики в моём лице Анна не станет долго выкаблучиваться и всё же вернётся.
В дома на первом этаже появился свет. Похоже, Машу разбудили.
И точно, вышла с фонариком встречать в одном халате, с прищуром ото сна.
— Ты вернулся барин, — произнесла радостная, глаза вытаращив.
Которые она резко перевела мне за спину. А вот и Анна быстренько вылезла, даже скорее, чем предполагал.
— Доброй ночи, Машенька, — ответил и прокомментировал: — это моя сестрица. Ей бы полотенце, да платье какое–нибудь.
— Сейчас, сейчас, — засуетилась экономка и помчала обратно в дом.
Анна подскочила, как миленькая. Мокрая и беспокойная.
— Какая симпатичная, — выпалила сестра. — Видно, что от тебя без ума. Так и чего не жить тут с такой.
— Ань, — укорил, взял за руку и в дом повёл, пока не замёрзла.
Внутри уже печь топится.
Машенька с полотенцем метнулась к Анне. А у той всё через мокрую ткань просвечивается. При свете от огня видно лучше некуда. Отвернулся смущённый, видимо, побольше самой виновницы, пусть сами разбираются.
Украдкой посматриваю, как Маша с сестрой возится. Прям, как мамка, волосы её полотенцем просушивает заботливо. А та сидит смирно, не сопротивляется и не возражает. Вижу, что получает удовольствие.
Глаза прикрыла, видимо, устала, набегалась.
Экономка платье поменьше выбрала, Анна послушно натянула. Стали чай пить за столом. Сперва, все втроём, а затем Машенька побежала кровать для сестры стелить.
Так и уложили неугомонную Анну. Но только вместе пришлось укладываться, ибо не хотела отдельно спать. Ну ни в какую. Только в одной комнате с братом. Пошёл на поводу, хоть и не очень приветствую такое. Сперва на пол постелил, да завыла, мол, страшно. Перелёг к ней, кровать широкая.
Одеяло между нами соорудил было, да без толку. Анна ворочалась беспокойно полночи, в итоге всё равно перебралась и на плечо улеглась. Только тогда и успокоилась.
Утром проснулся раньше сестры. Увидев её умиротворённой и разнеженной, с лёгким сердцем вышел на улицу умываться. Машенька уже хлопочет, воду в рукомойник льёт, грядки поливает. Овощей уже в корзину нарвала.
Меня увидела, засуетилась:
— Ой барин, я за свежим хлебом не успела. Может, яичницу и помидорчик свежий?
Вижу, куры у нас в саду появились. И неспроста! Думал, соседские залезли, нет, это наши.
Кивнул и стал умываться.
Анна вышла из спальни, когда я уже почти доел свою порцию, а за окном разошлись в трели птицы. Растрёпанная, довольная. Не здороваясь, потянулась сладко и уселась с сонным видом за стол.
— А умыться? — Раскритиковал тут же.
— Могу только искупаться, заодно и умоюсь, — пригрозила сестра чересчур спокойным тоном.
— Что ж вы, хозяйка, себя не бережёте, — выпалила Машенька, накладывая ей со сковороды.
Анна на неё посмотрела прожигающе. Да так, что экономка замерла в процессе.
— А ты чего себя не бережёшь? — Огрызнулась сестра.
— Ань, — сделал ей замечание. Но та, проигнорировав, выдала:
— Сидишь здесь, как в монастыре женском. Ждёшь, пока состаришься?
— Я… — замялась было Машенька, но ответила покорно: — Я из простой крестьянской семьи, мне в доме барина работать — благо. Чем по рынкам да сёлам с телегами да в огородах пропадать. Или по дороге, где в лесу сгинуть совсем.
В тарелку докладывает нервно. Анна смотрит какое–то время за процессом.
— Ничего не поняла, — признаётся сестра. — Ты ж не дурнушка, по тебе видно. На балу у деда больше половины страшил строит из себя принцесс. Ты бы хорошо вписалась и утёрла половине нос.
— Зачем мне это? — Усмехнулась Машенька несколько невпопад и отступила дальше хлопотать.
— Сказку «Золушка» Шарля Перро читала? — Не унимается Анна.
— Откуда такое диво, — пожала плечами экономка. — Некогда мне было читать.
— Тогда слушай, — загорелась сестра. — Давай, давай, присаживайся уже. Суетишься, как слуга придворный. Мой братец из детдомовских, ему можно не стараться прислуживать, не оценит.
— Ань, — бурчу.
— Что Ань? Ты ж, как и я, не от мира сего. У нас у обоих порывами. И чего притворяться, правилам всем этим следовать? Этикету дурацкому? Никогда не понимала. Теперь знаю, почему.
— Ань, давай не будем сейчас, — напомнил о посторонних.
Неожиданно Машенька послушно присела с полотенцем на руке, щёки разрумянились, сама взмыленная. Заинтересованно посмотрела на сестру, мол, слушаю. Поначалу выглядело, как вызов. Отставив тарелку, Анна начала ей рассказывать сказку. И вскоре у экономки глазки–то загорелись.
Я и сам заслушался таким колоритным повествованием. Анна постаралась на славу, нагнав больше романтизма, чем в самой сказке мог автор.
— Поэтому готовься, — заключила неожиданно сестра. — Вечером пришлю за тобой экипаж. Платье найдём, накрасим, как барыню. На бал отправишься. Познакомлю с дедом, жениха тебе найдём побогаче.
— С каким дедом, — прошептала ошарашенная экономка.
— С импе…
Прикрыл ей рот поскорее, потому что это уже слишком.
— Достаточно, — проворчал я. — Маш, не бери в голову. Анна шутит. Любит она смуту вносить и забавляться этим.
— Простите, — подскочила экономка в неожиданно расстроенных чувствах и скрылась.
— Ну не дурак, — прошипела на меня Анна.
— А ты? Зачем ложные надежды даёшь? Не стыдно.
Молчит, насупилась.
— Доедай, полетим обратно. Третьяковых обещала показать, — настаиваю, потому что понял.
С Анной на веру всё принимать — себе дороже.
— Да не сожрала я их, что так смотришь? — Огрызнулась.
Собрались за полчаса. В платье свободном и с распущенными до пояса светлыми волосами сестра словно парила над землёй, пока спешила до боевой машины вперёд меня. В меха забралась, как ни в чём не бывало с настроением приподнятым.
Взмыли в светлое небо. И пассажирка тут же заахала, получая новую порцию впечатлений. Новые эмоции передались и мне. Как по заказу, небо выдалось облачным и позволило нам покупаться в белой дымке да парить над белоснежной бугристой пустыней. По которой лучи Солнца так красиво играли.
На Остров возвращаться не хотелось. Но ради дела пришлось.
По просьбе Анны покружили подольше, а затем приземлился прямо за пирамидой, где раньше стояли мехары. Куда подевалось столько, до сих пор ума не приложу. Выскочив из кабины в деревенском платье и похвалив его за удобство, Анна ухватила меня за руку и потащила в обход на узкую крутую лестницу.
Этого подъёма с центра острова не видно, он смахивает на чёрный ход или пожарный спуск. Ведёт на первый пролёт пирамиды, который огибает её по кругу, по сторонам проходя через тонкие тоннельные навесы. Рассмотрев стены днём вблизи, я понял, что эти конструкции сделаны явно не людьми с Земли. Это часть Корабля!
Обогнув пирамиду до парадной лестницы, мы встретили стражника, который шарахнулся от Анны, как от огня. А мне пожелал уже в спину хорошего дня.
Проигнорировав гвардейца, сестра повела выше. Как раз к пролёту, где в прошлом я потерпел поражение. Подниматься по лестнице, где проливал кровь, оказалось сущей пыткой. Но цепкая рука сестры стала весомой поддержкой.
Выйдя на новый этаж, она двинулась в сторону, куда тогда и ушёл с Агнессой Мастер.
Очередной гвардеец попытался изобразить службу:
— Стой, кто идёт!
— Брысь, хещерете, — бросила Анна светлому корнету с винтовкой и выращенными глазами.
— Есть! — Отчеканил тот и трусцой побежал по периметру пирамиды от нас прочь.
— Зачем ты так с офицером? — Возмутился я. — Совершенно не красит такое поведение особенно под высоким покровительством.
— Вот только ты не ворчи, как старый дед, — ответила устало.
Впервые я подумал, что она давно тут всех держит в кулаке.
Интересно, а кто заправляет Империей? Вероятно, Небесная и решает все политические вопросы. Помнится, как упоминала некий Совет, где она председательствует.
Но сейчас это не важно.
Занырнув в овальный тоннель с хлипкими серыми стенами мы встаём у идеально ровной, круглой двери!
— Ты показал мне свой дом. А я покажу тебе наш, — произнесла Анна торжественно и прикоснулась к полотну.
Фиолетовый свет окутал контурами её ладонь. И дверь разошлась, въехав в стены.
Без промедления Анна заскочила вовнутрь. Я вошёл следом, она меня дёрнула за собой, видимо, побоявшись, что за нами войдёт некто третий.
Дверь закрылась, и я ощутил, как сестра выдохнула с облегчением.
— Это воздушный корабль, на котором мы и прилетели сюда со звёзд, — комментирует сестра деловито и с видом настоящего наставника.
— Я знаю, — отвечаю с улыбкой и без грамма удивления.
— Ах, да, как я могла забыть, — усмехнулась. Сделала шаг и замерла, будто вспомнила нечто важное.
— Что такое? — Насторожился я.
— Никогда не давай ей право войти сюда, не вздумай, — раздалось от Анны.
— Ты о ком?
— Да обо всех этих… Ихо я вышвырнула, бедный, молил меня о пощаде, — заговорила хищно, минуя небольшой коридор с белым насыщенным светом, не дающим никакой от нас тени.
Оказались у края самой настоящей дыры, большой и идеально ровной. Анну пропасть не смутила, она туда шагнула первой.
Придержал, не давая очередной глупости свершиться.
— Да сколько можно, я с тобой расслабиться не могу, — выругался.
— Не тревожься, Андрей. Корабль носом вниз стоит, всё вверх дном, если будем в земном притяжении. Здесь своё, нам удобное, — заявила и крикнула. — Пап⁈
— Да, дочка, — раздался над головой спокойный голос!!
Таким интеллект и говорил с нами в части Корабля, упавшей на США.
— Подожди, это… — насторожился. Мысль промелькнула, что с нами говорит живой отец. И все наши действия по предотвращению насмарку!
— Да не пугайся, это ум корабельный, — захихикала. — Голосом отца говорит, вот и назвала так.
— Палубная гравитация в норме, — доложил голос. — Ресурс полный. Системы работают исправно. Добро пожаловать, высшие лорды.
Пришлось довериться. Прыгнул в тоннель вслед за сестрой. А падения никакого и не случилось, притянуло нас к стенке ближайшей, и, похоже, окружающий мир встал для нас на дыбы. Пошли по новому тоннелю уже вглубь Байкала, будто по берегу его идём. Чудеса? Нет, технологии.
Ковыляю неуверенно, двери со всех сторон возникают прямо из стен, зазывая.
— Центральный узел, — комментирует Анна, не выпуская моей руки. — Один из главных неизменных отсеков, который легко пропустит мехара из хранилища.
— А ты молодец, — похвалил.
— Я здесь долго разбиралась. И поняла, что Корабль берёт все минералы из Байкала для всех нужд.
— Каких нужд?
— Увидишь, — ответила, поворачивая к одной из дверей, и добавила зло: — Подлый раб хотел забрать у нас Корабль, но у него ничего не вышло. Ума не приложу, на что он рассчитывал. Много важных отсеков ему осталась недоступна. Догадался хоть взять с собой эту дурочку, которая дала ему чуть больше возможностей. Но это уже не важно. Мы вообще можем улететь отсюда, если захотим.
— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю неуверенно. И понимаю, что многое из вложенного во вспомогательном центре я забыл.
— Перелететь, куда нам нужно, или взмыть к звёздам, — ответила непринуждённо и выдала с восхищением: — на Корабле для нас есть любые блага. Это всё теперь наше.
С этими словами она отворила дверь и потянула меня дальше.
Небольшой светлый коридор перерос в нечто большее. Да здесь целый парк, конца которому не видно! Цветы, кустарник, даже деревца есть, нависающие и подпирающие потолок. Водица журчит, птички поют!!
— Оранжерея, — прокомментировала Анна спокойно и двинула вперёд уверенно, зазывая: — Матушка? Папенька?
Зашуршала одежда, зашелестела трава.
Когда из–за кустов, весело хохоча, выскочили двое в простых белых балахонах, я чуть слюной не поперхнулся. Мужчина и женщина лет тридцати не вызвали вопросов, кто они такие. Я сразу распознал черты лица Третьякова и его жены.
Сомнений не возникло, Анна омолодила своих приёмных родителей с помощью Корабля!!
Увидев меня, оба пришли в ужас, но сестра придержала.
— Андрей и есть тот самый, — выдала она. — Вам не о чем беспокоиться.
Взмыленные, шальные, растерянные Третьяковы ничего не ответили.
Мы обменялись приветствием с заметной неловкостью. Очень быстро стало понятно, что нам не о чем даже говорить. Им интересны только они сами. Не сложно догадаться, что наслаждаются вновь подаренной молодостью и кувыркаются в кустах. Мы их как раз прервали.
Анна с ними, как с детьми, на лице лёгкая, наставническая улыбка. Указания раздаёт на ура.
— Не забудьте покушать, — говорит им напоследок. — Если что–то нужно, просите Корабль.
— Да, мы уж разберёмся, — сияет жена Третьякова, сдувая мокрую чёлку.
Как так вышло, что их даже не интересуют их дети? Волнуются ли они.
Выходим из оранжереи. Анна ведёт дальше вглубь Корабля по центральному тоннелю.
— Убедился? — Спрашивает деловито.
— Да.
— Надеюсь, понимаешь, что на балу им не место теперь, гости воспримут их неправильно. Если же представить иными… впрочем, они категорически не хотят уходить. А я пока не готова расстраивать их, вытуривая насильно. Раньше Император тоже пропадал здесь месяцами. Теперь он молит меня хотя бы о процедурах.
— Процедурах?
— Обновление тела, избавление от всех недугов. Здешних людей молодит лет на тридцать–сорок, однако не даёт бессмертие. Папа сказал, что ресурс этой расы при должном уходе до двухсот лет жизни. Наш с тобой до трёхсот.
— Ты столько знаешь, — не могу скрыть изумления.
Анна посмеивается.
— Трудов, чтоб знать не нужно, просто время, — отвечает без бахвальства и, вставая у очередной двери, говорит с придыханием: — А вот и наша коморка.
Так уж и коморка!
Зал, куда вошли, оказался светлым и просторным. По площади, как несколько армейских столовых. Всё покрыто зелёным ковриком, будто стриженной травой, белые просветы линиями отчерчивают границы с неровным бережком, где поблёскивает голубая водица. Бассейн в форме речки обрамляет территорию со всех сторон, ещё и образует островки. Ширина метра три, мостики через него перекинуты декоративные. Посередине беседка над водоёмом зависла, горки от неё расходятся в разные стороны, ведущие прямо в воду.
Всё походит на огромную детскую площадку, где так и напрашивается игра в догонялся. Или увлекательное плаванье по замысловатой водной трассе.
Потолок высокий из стекла, за которым самый настоящий небосвод. Но я–то знаю, что это всего лишь иллюзия.
Веет грозовой свежестью, как из кабины меха, что долго тебя дожидалась.
Вероятно, не уловив должного удивления, Анна заявляет:
— Не нравится? Папа всё переделает за минуты, только скажи, что желаешь. Кстати, вода настоящая, из Байкала, только подогретая по комфорту. Как хочешь перестроить, только скажи или подсоединись к Кораблю, мыслями выразить получится точнее.
— Не спеши. Что здесь было прежде? — Интересуюсь, опустившись на корточки и трогая траву. Действительно, как ковёр на ощупь.
— Шестой анабиотический блок, — раздаётся ответ Интеллекта. — В виду отсутствия штатного боевого корпуса содержать нецелесообразно.
Похоже, здесь была казарма со спящими в капсулах воинами. Начинаю вспоминать кое–какие моменты.
— Таких отсеков много, Корабль большой, — добавляет Анна. — Как целый город. Наш город, Андрей. И здесь мы можем делать всё, что пожелаем. Приглашать кого угодно, дарить молодость старикам, плодовитость женщинам. Излечивать любые болезни и увечья нуждающимся. Мы — боги этого мира, как и должно было быть с самого начала.
— Я очень рад, что ты думаешь о добрых делах, — похвалил её.
— Ой, ой! Догоняй! — Воскликнула вдруг и помчала вперёд к беседке, как маленькая оторва.
Пошёл следом, не поддаваясь на провокацию. Метров шестьдесят ковылять. А там ещё белая беседка вместительностью на целый взвод.
Добежав и поднявшись на неё, Анна встала на перила и посмотрела с лёгкой улыбкой и укором.
— Ты слишком серьёзен, братец! — Крикнула.
Дошёл, поднялся.
— А рыбок по воде пустить? — Усмехнулся, глядя на чистую, безмятежную водицу.
— Запросто! Пап!
— Да, дочь, — ответил Интеллект.
— Подожди, — спохватился я. Мне почему–то стало жалко рыбок.
Немного до Анны не дошёл, плюхнулась было на пол, но её снизу выросшее кресло подхватило, окутывая бережно и поднимая на нужный уровень.
Следом стол возник, куда она на локти подперла подбородок и хитренько спросила:
— Чего желаете отобедать, мой лорд?
От такого дива я успел отвыкнуть, поэтому перепугался не на шутку, когда в зад упёрлось что–то. Это оказался стул, на который я присел послушно. И понял, что как только Анна соприкоснулась с креслом, вышел эффект, как у меня тогда во вспомогательном центре управления. Связь с Кораблём на мысленном уровне.
Такая связь возникла и у меня, напоминая в полной мене, кто я есть на самом деле.
Помимо самого Корабля я почувствовал и сознание Анны.
В один момент осознал, сколько в ней противоречий и порывов. Как много направлений, куда она хочет двигаться, как много сомнений. Но одно я знаю точно.
Она любит меня. Она доверяет мне. И она счастлива, что мы, наконец, воссоединились.
Как только мы увидели друг друга иначе, Анна расцвела ещё больше. Она словно, выдохнула с облегчением, перестав сомневаться во мне.
Вернувшись в обыденное состояние, я увидел уже другую сестру. Она обрушила на меня всю свою радость. Чуть ли на колени не прыгнула и не расцеловала. Засияла по–новому, как вновь вспыхнувшая звезда.
На столе появилась самая настоящая едва, какую подают на балу и в ресторанах. Всё на вкус и запах, как и должно быть. Напитки в бутылках, богатая посуда. Стол, словно скатерть–самобранка из сказки, стал являть нам всё, что пожелаем, а лишнее также быстро убирать без всякого следа.
Анна начала рассказывать о своём детстве. И хорошее, и плохое. Как она жила всё это время без меня. А я с умилением слушал, как моя сестра тараторит взахлёб, останавливаясь лишь, чтобы запить слова вином.
Так мы провели немало времени, счёт которому я быстро потерял.
Ближе к вечеру, когда совсем размяк и решил уже вздремнуть, сестра предложила развлечься на балу.
— Знаешь, сил вообще никаких для прогулок, — признался в своей лени.
Впервые я так объелся, напился и расслабился, что вообще никуда не хочется. По одному велению мысли, кресло раскладывается в кровать, а над головой вырастает навес, похожий на потолок. При желании можно комнату из Именья в Слюдянке состряпать.
— Андрей, ну давай, — аж взвыла.
Уселась на коленки и стала трясти за грудки.
— Как быстро же ты обленился!
— Так нечего было меня так кормить!
— А кто тебя есть заставлял, братец? Вставай, ленивая скотина.
— Что ты сказала⁇
— А что слышал! — Воскликнула и засмеялась гадко, не выпуская мой воротник.
— Ах так⁈ Ну держись у меня.
Раззадорился не на шутку, поднялся вместе с ней. В ответ Анна уцепилась ещё сильнее и руками, и ногами обхватив. Спустился к бассейну и решил напугать её блефом.
— Не желаете искупаться, леди Анна? — Заявил издевательски учтиво.
— А желаю! — Воскликнула и, отпустив меня, дёрнулась назад, ногами потянув следом.
Да так резко, что я не сумел удержаться на хмельных ногах и, потеряв равновесие, полетел вместе с ней. Дабы не зашибить, опустил в процессе и в сторону сгруппировался.
Она плюхнулась прямо в платье, которое дала Маша, а я в костюме парадном, что на заказ сшили.
Глубина оказалась не более полутора метра, но погружение в прохладную водицу в одежде я ощутил сполна. И даже не подумал сразу выныривать. А в плотном спокойствии дошёл и коснулся дна, наслаждаясь частичной невесомостью и взглядом Анны.
Сестра тоже погрузилась до конца и всё это время смотрела под водой на меня. Сквозь рассеивающиеся пузырьки воздуха её светло–карие глаза красиво отблёскивали золотом в воде. А волосы, неестественно поднятые, с медленной безмятежностью чарующе колыхались. Завораживающее зрелище, на которое я бы смотрел вечность, если бы не отсутствие возможности дышать.
Не выныривая, Анна прямо под водой метнулась ко мне и снова заключила в объятия, оказавшись сверху. Её взгляд стал диким. В нём отразился вызов, который я попытался принять, не сопротивляясь. И вскоре понял, что она намного дольше может держаться под водой, чем я.
Мой первый спазм. И вода схлынула, расходясь и образуя стены с кислородным пространством. А мы оказались на мягких подушках.
— Тебе здесь даже утопиться не дадут, — рассмеялась Анна и поднялась с меня.
А затем, врезавшись в стену, снова прошла в воду.
Не успел опомниться, вода вновь стала сочиться подо мной, и меня вытолкнуло на поверхность. Встал на ноги у края, без особого труда. Одежда тут же полегчала и отлипла от тела, став вновь сухой. Волосы тоже зашевелились на ветру.
— Чудеса, — пробубнил себе под нос.
Анна, продолжающая плескаться, усмехнулась, а следом выпалила:
— Так! Пора избавиться от этого тряпья.
Зря я посмотрел в этот момент на неё. Одежда с тела попросту растворилась прямо в воде, обнажая мою бесстыжую сестру!
Отвернулся запоздало, а она ржёт, как лошадь.
Всё, барышня созрела. Никакого воспитания. Своенравная и вульгарная. Воспитывай, братец. Поле непаханое.
Вылезла из воды голышом и пошлёпала по лестнице в беседку.
— Сейчас платьишко сотворим и тебе костюмчик новый, — заявляет.
— Ты серьёзно? — Развожу руками. — Спасибо, что мой не растворился.
— Это можно легко исправить! — Воскликнула хищно.
— Не вздумай! — Спохватился.
— Эх, Андрей, братец мой ненаглядный, — запела мечтательно. — Богатства этого мира — не рубли, не всякие, другие бумажки. Истинные сокровища — это элементы, минералы, ископаемые. Байкал полон ими, ровно, как и вся Земля. Всё это наше.
— Корабль создаёт желаемое, черпая ресурсы с планеты, — соглашаюсь я, продолжая стоять деликатно под беседкой.
— Теперь ты понимаешь, как мы богаты?
— Главное оставаться человеком, Ань. И не перегибать палку, — пытаюсь наставлять.
— Я и так держусь изо всех сил. Особенно когда потеряла своего Друга и перестала чувствовать себя в безопасности вне Корабля.
— Теперь с тобой я.
— Ты ведь не пропадёшь снова? — Спрашивает с надеждой и волнением.
— Нет, но у меня есть обязанности, — говорю ей честно. — Поэтому я не смогу быть всегда рядом.
— Перед кем обязанности? — фыркнула. — Слышал бы тебя Отец.
— Ань, я не буду ставить себя выше.
— А зря. Я выйду замуж за наследного принца Александра, ты заберёшь Софию, она от тебя без ума. Дед будет только рад такому союзу и легко согласится. Так мы избавим их от терзаний. Будем властвовать легитимно и для аборигенов. Хороший план?
— Всё продумала?
— Только что в голову пришло, — раздалось сверху: — ну что будем лепить нам костюмы? Как на счёт привнести моду с нашей родины?
— Ты оделась?
— Я в халате, поднимайся, братик.
Не поверил сразу, неуверенно стал подниматься. В белом махровом халате — такая уютная сидит. Напротив призрачный экран поблёскивает, куда она смотрит с интересом и пальцем наряды изображённые перелистывает.
— Уже давно не пользуюсь услугами портных, — комментирует. — Криворукие неумехи.
Вскоре буквально из пола стали вырастать, а скорее даже выплёвываться всякие платья, которые Анна начала спешно прикладывать и требовать от меня оценки. Так же выросло и зеркало во весь рост. Когда принялась примерять, не стесняясь меня, я затребовал ширму.
Полчаса возни, покидав всё в бассейн, сестра нахмурилась.
— Оно всё разное только на вид, на самом же деле одинаковое! — Закапризничала. — Какой наряд ни мерю, сразу напоминаю какую–нибудь тётку с бала.
— Так Интеллект читает твою память, — предположил я, развалившись на кресле с бокалом прохладного вина. — Какие–то наряды полностью копирует, другие соединяет из разных.
— Надоела эта безвкусица, — фыркнула и снова обратилась к панели. — Ну–ка, как на родине у нас там одеваются.
Тут–то глазища у Анны загорелись. Да и я раскрыл рот, чуть вином не поперхнувшись!
Экстравагантные наряды со стойкими лепестками ткани, торчащими куда ни попадя. Или с украшениями в виде длинных игл. Много вульгарного, открытого, разрезы до пупа на декольте, открытый зад, вуаль вместо ткани местами, где просвечивается всё.
Сестра от смеха закатывается. А у меня щёки горят.
— Ты это не наденешь! — Протестую, когда она переходит к примерке, хватая самое развратное.
Подлетаю сам уже к панели и выбираю что–нибудь поприличнее.
— Нет! Занудство! Скукота! — Бракует сестра один за другим мои варианты.
— Тогда надевай что–нибудь из местного, — заявляю, быстро теряя терпение.
— Нет! Решение уже не изменю. Надо появиться в том, что обескуражит всех. Если приму твой выбор, тогда и себе выбирай из этого.
— Ань, — прорычал.
— Мы должны придерживаться одного стиля, раз мы пара. Мы ведь пара, братик? Взаимная поддержка на балу, это как самый настоящий бой, где солдаты прикрывают друг друга. Или ты не согласен?
— Тебе битв было мало?
— Женщины пострашнее всяких оргалидов, Андрей, — высказала. — И битвы у нас кровавее. Поддержи меня, или я обижусь.
— Хорошо, — отвечаю на выдохе. — Вот только не пойму, с кем ты собралась соперничать. Да и за чьё сердце?
— Хочу дать им всем возможность осознать простую истину, — начала загадочно.
— Какую такую истину, Ань? — Усмехнулся.
— Что они — серые мыши, — выпалила и хищно улыбнулась, напомнив: — Ты уже согласился. Обратной дороги нет, Андрюша. Выбирай новомодный костюм…
И началось наше познание родины со шмотья.
Внеземная фантазия, выраженная в крое и цветах — это полбеды, сами ткани — вот с чем страшно стало иметь дело. Одни пересыпаются из угла в другой, другие переливаются разными цветами или вовсе меняют его прямо на теле. Третьи шевелятся, загибаясь, колышутся, будто в воде, или парят, словно на ветру.
Вместо того чтобы выбирать самое красивое, стал придерживаться политики — выбрать нечто не сильно шокирующее для окружающих.
Анна наоборот решила распугать всех гостей. Но всё же уговорил её не использовать «живую» ткань, а обойтись переливающейся.
Спустя несколько часов мы сумели прийти к согласию и, казалось бы, выбрали что–то приближенное к земному. Да вот только не оставляло чувство, что переборщили с императорскими оттенками и алмазной крошкой на стойких чересчур длинных воротах. А ещё этот эффект ткани, которая даже при движении не мнётся, а облегает, как кожа.
Да и с платьем сестры не вышло избавиться от внеземного. Мне не удалось уговорить сестру убрать длинную часть платья, которая тянется, как плащ, и ходит, словно волны морские, паря над полом. Побоялся, что такое вызовет у людей панику.
Надежда лишь на то, что к полуночи все уже охмелевшие.
С макияжем та же история.
При том, что трудов его нанести на лицо не составляет: черпай воду, умывайся и получай. А причёску и вовсе на ветру любую нам Корабль стряпает.
Чувствую себя колдуном и смотрю на сестру, как на ведьму. Очень красивую, обворожительную и прекрасную ведьмочку.
Всё, что мы сегодня творили, не было доступно даже Мастеру, только высшим лордам. Надо признать, это добавило значимости.
Собрались, наконец, и двинули, как две фарфоровые куклы, однако чувство излишнего комфорта не оставляет ощущения, что мы вообще голые.
— Совсем забыла, — встрепенулась Анна на полпути к выходу из отсека, перехватила меня с локтя за руку и повела к стене. Когда прошли навесной мостик, минуя реку и приблизились, стена пропала, превращаясь в стекло. За которым я увидел дрейфующего Фиолетового!
Он действительно собрался в комок, превратившись в шар, и никак не напоминал прежнего «Ската», если не учитывать блеск его шкуры.
— Я успела связать его с Кораблём снаружи, чтобы он не умер, — стала комментировать сестра. — Других возможностей ему помочь здесь не сыскала. Эта часть не управляет такими, как он. Излучателя нет.
— Что ж… он хотя бы спит.
— Мне не спокойно, Андрей. Боюсь, эта гадина Агнесса до него доберётся, как и пригрозила. Связи тонкие и хрупкие. Других Папа не смог сделать, видите ли, системой не предусмотрено. Только ты можешь мне помочь.
— Каким образом? — Спросил участливо. Вспоминая моё погружение и те самые тонкие волоски, которыми он крепился к корпусу.
— Хочу забрать его на Корабль. На своём мехаре ты сумеешь это сделать. Он уже сильно похудел. Думаю, сил у тебя хватит.
В одном я с Агнессой согласен, что тварь, убившая столько людей, заслуживает сгинуть. Можно лишь рассудить логически, что от неё осталась только абсолютно послушная броня для моей сестры. Или её зверёк. В любом случае, на Корабле его можно контролировать и мне. Так будет даже лучше.
Вздохнул тяжело. Анна посмотрела умоляюще.
— Он не причинит никому вреда, — взмолилась. — Никогда больше, обещаю.
— Хорошо, я сделаю это для тебя, — выдавил.
— Вот и отлично, — запрыгала от радости и захлопала в ладоши
Но тут же спохватилась:
— Нет! Этим мы займёмся уже завтра. Не будем нарушать наших планов на вечер.
Двинулись с Корабля в странных нарядах, как два чудесных странника. Если бы не выпитое вино, придавшее смелости и безрассудства, я бы вряд ли на такое согласился.
Наряду с неловкостью растёт и лёгкий авантюризм. Пообещал сестре, что мы это устроим! Отчего ж не устроить? Пусть придворные подивятся, будет что обсудить.
— Продиктуем новую моду обществу! — Загорелась новой идеей Анна.
По главной алле с пирамиды до зала мы прошли, как две шаровые молнии, обескураживая всех прогуливающихся гостей и стражу.
А затем нагрянули на бал, производя настоящий фурор.
Мы прошлись до центра зала, ни с кем не здороваясь, как актёры в своих сценических образах. Распугали с площадки всех танцующих и пустились в пляс.
Если прежде я думал, что не хочу пересекаться с Агнессой и её мужем ни в повседневности, ни на праздновании, то теперь даже возрадовался, что и они здесь.
От души позлорадствовал над тем, как смотрит на нас Агнесса. Да она в бешенстве!
Мы затмили их играючи.
И танцуя с сестрой посередине зала, как два дивных ветерка, нет! Как два урагана, как две разверзшиеся пропасти в рай, а может, в ад, я впервые подумал о том.
Что весь этот мир наш с Анной. Так или иначе. Он наш…
Моя сестра жгучая красавица, что уж греха таить. Она распустилась, словно роза. Ей только повод дай.
Именно с ней я уверенно ощутил себя сказочным принцем. Не сомневаясь ни в чём.
— Ты бы видел выражение её лица, — смеётся Анна, когда мы покидаем публику после танца. Казалось бы, должны быть взмыленные. Но на телах ни капли пота. В мышцах никакой усталости. Лишь лёгкость, созидательная сила и море радости.
Интересно, у нас даже мысли схожи. Мы думаем об одной и той же.
Побыть наедине и поделиться впечатлениями друг с другом нам не дают. Разгоняя всех, словно метла песок на кафельной плитке, император мчит к нам впереди своих гвардейцев.
Даже музыка стихла, по залу пошёл лёгкий гам.
За ним едва поспевает Небесная под руку со старшим братом Александром и София с вытаращенными глазами.
Что ж. Вся императорская семейка спешит к нам на поклон.
— Дай я тебя обниму, золотце ты моё! — Восклицает император в своём серебристо–фиолетовом мундире и с ходу накидывается на сестру, которая едва успевает расцепиться со мной.
Не могу налюбоваться выражениями лиц с вытаращенными глазами. Люди с недоумением или ужасом смотрят на парящий полог платья, бегущий волнами, даже когда Анна стоит на месте.
Хорошо, что не настоял. Чувство превосходства так сладостно.
Да и на меня окружающие смотрят, как на сказочного принца, мага–кудесника, посланника из другого мира.
— Князь Андрей, полагаю, — говорит Николай Михайлович, отлипнув от сестры. — А хорош жених!
— Доброго здравия, ваше величество, — кланяюсь.
— Да, да, верно, всё верно, — говорит уже отстранённо и быстро теряет ко мне интерес.
И тут же отводит Анну в сторону шептаться, как одержимый. И я знаю, по какой причине он с таким трепетом к ней обращается, что даже родные дочери позавидуют.
Ему нужно на Корабль во что бы то ни стало. Мастер приучил монарха просить, а не приказывать.
Небесная принцесса подходит вплотную, глядя на меня с глубочайшим укором. Вероятно, не совсем вменяемый император приказал им бежать к нам на поклон.
Приветствует Анастасия сдержанно. Я отвечаю также.
— Андрей Константинович, рад знакомству, — выдаёт Александр, стоящий с ней под руку.
— Взаимно, ваше высочество, — говорю без особо восторга, замечая, как он дрожит и потеет.
Зачем такой слюнтяй Анне? Она его не вытерпит, утопит в озере.
Следом спешит София, сочные голубые глаза у юной принцессы горят. Как же ей идёт естественный румянец. Чарует грациозным реверансом и застенчиво опущенными ресницами. Такая милая и желанная кроха сейчас.
— Вы прекрасны, — отвечаю ей, не сдержавшись и целую руку, чего ни разу ещё не делал.
От касания я даже чувствую тонкий разряд тока. И понимаю, что мне сложно удержаться от новых комплиментов. Но вокруг столько людей.
Толпа уплотняется со всех сторон, желая нас поприветствовать. Ведь мы, словно ураган, рванули сразу к оркестру и пустились в танец, ни с кем не поздоровавшись.
А тут, как на вокзале, каждый день новые гости прибывают. Особенно иностранные.
Но вижу я средь всех и ту, кого не ожидал. Агнесса с Уильямом подходят, их стража со сдержанной грубостью просит всех расступиться.
Обмениваемся приветствиями с принцем, его супруга чуть позади с опущенным взглядом.
Уильям в новом мундире мужественный и прекрасный протягивает мне руку. Удивлённый жестом скорее даже потому что его рука в перчатке, а моя нет, я отвечаю чуть запоздало. Крепко жмёт, но не достаточно.
— Вы вчера так внезапно покинули мероприятие, — начал Уильям. — Что мы не успели выразить наше почтение герою.
— Я спешил… — отвечаю с внезапно нахлынувшей неловкостью, но принц перебивает:
— Вы герой, Андрей Константинович. Спаситель мира. Пусть и ценой не малых жертв, и со стороны подданных Российской империи и со стороны Британии, но без вас наши жертвы были бы напрасны. Вы прошли до цели, невзирая на средства, не проявляя слабости. И состраданья. Мы достойны воспевания и наград.
Хочу возразить, но прихожу в замешательство, когда по жесту принца его помощник из числа офицеров подаёт красную бархатную коробку.
— Золотой Крест Виктории, — комментирует принц, вынимая награду из коробки белыми перчатками.
Бордовая лента, крест со львом в короне. Высшая военная награда Британии, насколько знаю. Такой орден на мундире и у принца висит.
Без спроса стал вешать, а ткань пиджака моего не протыкается булавкой.
Завозился, заулыбался неловко. Перестроился быстро, подав в руку со словами:
— Повесьте на боевой мундир. И простите, что не в торжественной обстановке. Не сумел удержаться.
— Благодарю за столь высокую честь, ваше высочество, — ответил я, принимая.
Агнесса захлопала в ладоши крайне неожиданно, растянув циничную улыбку. Подхватили другие, стали аплодировать вокруг. И так покатилось рукоплескание по всему залу, которое утихло лишь через несколько минут.
— Поздравляю, ваше высочество, награда нашла своего героя, — произнесла Агнесса чересчур мило и посмотрела на своего супруга с такой любовью, что стало омерзительно.
Небесная, обосновавшаяся чуть в стороне, смотрит на меня умоляюще, и кажется, что готова в любой момент броситься нас разнимать.
Удержал оскал, и хотел было переключить внимание на других. На кого угодно, если уж начистоту.
— Хорошо смотритесь с сестрой, как молодые супруги, — добавила принцесса Британская с едва заметной ухмылочкой.
— С сестрой? — Ахнула София, которая держится неподалёку и впитывает, похоже, весь наш разговор с особым интересом.
— А разве не видно? — Выдала Агнесса с неожиданно серьёзным видом, глядя на Софию с таким презрением, что даже слепой бы увидел. — У них похожие глаза и нрав. А ещё они беспощадны, такова их кровь.
Уильям едва заметно дёрнул Агнессу, и та прикусила язык.
Забавно и горько осознавать, что они делятся друг с другом секретами. Что принц знает всё. И даже о том, что участвовал в бесчеловечном убийстве его моряков. Награду мне вручил прилюдно, намекая и об этом.
Сдержав удар, я откланялся, желая выйти на свежий воздух и побыть в одиночестве. Анна с императором и князьями чирикает мило. Пусть развеется и насладится вниманием.
Отступил в толпу, но не сумел избавиться от Софии, которая помчала следом. Краем глаза заметил, что и Небесная собиралась за мной, но остановилась.
Только под аркой младшей дочери императора удалось настичь меня.
— Сударь, вы затаили обиду на меня! — Выпалила за спиной капризным тоном.
Пришлось обернуться, ибо продолжать делать вид, что не заметил её, уже не выходило.
— Что вы, ваше высочество, — ответил и подал локоть, за который она с удовольствием подцепилась.
Вышли в ночной парк и двинули на прогулку, где людей поменьше. Гвардия тащится за нами шагах в двадцати.
— Как рада, что вы сыскали благосклонность Анны, — выдаёт София тихо после пятиминутного молчания. — Мне было сложно оставаться равнодушной, потакая ей. Выходит, что я участвовала в семейной ссоре. Вставать между любящими братом и сестрой — не лучшая затея. Я так раскаиваюсь. Простите мне моё легкомыслие.
— Всё в порядке. Я действительно был виноват перед ней, — признаюсь.
— В чём же?
— Не важно. Главное, что мы теперь вместе, — совершенно не жалею выкладывать всё маленькой сплетнице.
— С другой стороны, такое облегчение, что вы брат и сестра, — призналась принцесса. — Только я не поняла, кто ваш папенька? Господин Третьяков или князь Сабуров?
— Оставим эту тему, леди София, — попросил мягко, но с нотами недовольства.
— Сколько же в вас загадок, Андрей, — раздалось восторженное, и принцесса прижалась к моему плечу плотнее.
Завернули на дорожку по направлению к саду, куда, как оказалось, она меня повела. Послушно поплёлся, желая хоть немного отвлечься мыслями от Агнессы.
Не знаю, чего во мне теперь больше. Любви к ней или ненависти.
Как она вообще посмела открывать свой рот⁈
— Вы переменились, — замечает София. — Кто испортил вам настроение?
— Всё в порядке, просто задумался, — отвечаю.
— О чём же?
— Подумал, где все ваши поклонники и женихи? Сколько этим летом вы разбили сердец? — Перевёл тему.
— Вы верно шутите? Забавляетесь надо мной? Или вам действительно интересно, какие ныне партии предложены мне? — Расцвела София.
— Интересно, — солгал.
И принцесса с удовольствием стала хвастаться о своих поклонниках, некоторые из которых дострадались до того, что один бросился в Байкал, его чудом выловили. Двое других устроили дуэль, где был ранен принц из Италии.
В итоге все шесть женихов из Европы были посланы обратно за первую же неделю балов. Анна тоже поучаствовала в отборе. По словам принцессы, они стоят друг друга. Вместе, как две хищницы растерзали всех самых самоуверенных заграничных красавцев.
Под конец я уже не смог сдержать смеха. Мы зашли в сад, на удивление вся гвардия и сопровождение из слуг осталось за калиткой. Добрались до её излюбленных качелей, где уже соорудили новую беседку. Вокруг ни души, и вроде в кустах никто не прячется.
Такое высокое доверие в прошлом я бы лучше оценил.
— Здесь мы играем с Анной в карты, — сказала София, поглядывая на меня пытливо.
— На деньги?
— Нет, на желания, — выпалила, расцепляясь. — Иногда участвуют офицеры, мы их легко дурачим. Анна принесла карты, у которых скрытно меняется номинал по нашему желанию. Забавно ловить мужчин на их слове. Особенно в игре. Кодекс игры сравним с кодексом чести офицера, никто не может противиться. Проигравший становится твоим рабом.
Вот, значит, чем сестра тут занимается! Дурит гвардейцев «волшебными» картами с Корабля.
— Это бесчестно, — не стал скрывать негодования.
София посмотрела виновато.
— Простите. Я имела мало дел с настоящими офицерами. Такими людьми чести, как вы.
— Вы мне льстите.
— А вы холодны, — бросила с обидой и направилась на качели.
— Нет, я просто строг, — признался.
Обернулась, усаживаясь.
— Вот как? Мне действительно не хватало мужской заботы и чувства мужской силы. Вы же видите, что сталось с отцом. И догадываетесь, что с ним было.
— И что же?
— Он был одержим чудесами Мастера, Анна раскрыла мне глаза. Теперь она пытается его вылечить. Никто не хотел видеть в упор, что он слишком молод, и плата тому — ум. Особенно моя сестра, которая, заручившись поддержкой мягкотелого братца, ныне прибрала к рукам весь Совет.
— Совет?
— Да, тайный Совет первых лиц государства, который вершит все вопросы в нашей Империи. Настя стала председателем за подписью невменяемого папеньки. А я вынуждена теперь её слушаться.
— А до неё был председателем Мастер?
— Да и меня это устраивало. Но сейчас я чувствую себя совершенно несвободной. Одно её слово, и меня вышлют с Острова куда угодно, в любое захолустное поместье, где со скуки смертной останется только утопиться. Она уже намекнула на подобную меру после того, как я отвергла последнего женишка. Ей приспичило, чтобы я была замужем.
Вздохнула тяжело, поникла.
— И вы молчите, — добавила капризно.
Стала раскачиваться на качели, в движениях нервозность.
Она что? Хочет, чтобы я сделал ей предложение? Вероятно, что сестра ей такую мысль в голову вложила. И мне на Корабле сказала не просто так. Всё уже спланировано.
— Я простой офицер, — говорю, отворачиваясь к набережной.
— Хотите, сделаю вас генералом? Хоть завтра.
— Это не сделает мне чести. Не хочу.
— Я вам совсем не по душе? Что ж вы не скажете прямо? — Выпалила. Слышу, что и качаться перестала.
По шелесту платья понял, что поднялась.
— И куда делась вся ваша смелость? — Фыркнула негодуя. — Товарищ штабс–капитан меха–гвардии.
Обернулся. Взгляд бешеный встретил. И понял, что такая сварливая жена мне уж точно не по душе. Мегера, ещё только растущая и не до конца сформировавшаяся. Но мегера.
Хотя мне бы было интересно такую приручить. Принцессу, никогда не знавшую слова «нет» или «нельзя».
Надо признать, она умеет очаровать, но это лишь маска.
— Год назад я сгинул из вашего поля зрения. Вы не задавались вопросом, куда я пропал? — Спрашиваю в лоб.
— После вашей выходки вас сослали. Это всем известно, — ответила важновато.
— И зачем вам такой муж? — Усмехнулся. — Я вспыльчивый, и вам спуску не дам.
— Не поняла⁈ — Ахнула, притопнув ногой. — Вы что себе возомнили, князь⁈ Решили, что я напрашиваюсь в жёны⁈
— Именно, — ответил спокойно, нисколько не потеряв равновесие от её писка.
— Стража!! — Взвизгнула и со всех сторон стал доноситься топот сапог.
Вскоре на нашу площадку ворвалось сразу полтора десятка гвардейцев в розовых доломанах с саблями наголо.
— Ваше высочество! — Воскликнул один из них. — Этот человек оскорбил вас⁈
Впечатление, будто они только этого и ждали.
Стая гиен, встала полукругом, зажимая к перилам и берегу.
— Именем его императорского высочества, вы арестованы! — Воскликнул один офицер в чине майора.
— Ну попробуйте арестовать, что ж, — выдал я хищно, готовый и подраться. — Так, господа офицеры? Все сразу или по очереди? Или есть смелые вызвать меня на дуэль? Принцесса София с удовольствием вас в этом поддержит.
— Что встали? — Рычит София. — Хватайте его!
Двое пошли на меня неуверенно.
Рванул резко в ответ и, выхватив саблю из слабенькой руки, поддал сапогом по бедру, заваливая мужчину. Второй сам шарахнулся, стоило саблю перехватить.
С винтовкой из–за толпы гвардеец вышел.
— Бросайте саблю, сударь. Руки вверх, — произнёс торжественно.
Другие стражники с одобрительным гоготом поддержали.
— Стреляйте, господин офицер, — объявляю во всеуслышание с саблей выставленной в толпу. — Вот только имейте в виду, что после выстрела я вас уже не пожалею.
Улыбаюсь всем с презрением. Вот чего мне не хватало все эти дни! Хорошей такой драки.
София стоит ошарашенная, дышит глубоко. Грудь небольшая вот–вот из декольте выскочит такими темпами. В глазах проскальзывает и дикость, и страх за меня. То–то же!
— Господин Сабуров, сдайтесь, и принесите извинения его высочеству, будьте мужчиной, — заговорил целый подполковник, который меня уже хорошо знает.
— Деритесь, а не уговаривайте, будьте мужчиной, — парирую. — Вперёд, товарищ подполковник.
Щёлкнул затвор.
— Стойте! — Взвизгнула вдруг София и добавила вымученно: — оставьте его.
С этими словами она развернулась и спешно покинула площадку. Подобно верным и голодным псам, гвардейцы двинулись за ней хвостиком.
Последний уходил подполковник, не отрывая от меня хмурый взгляд. Он словно засомневался в чём–то. Но оставшись наедине, кивнул почтительно и поспешил за своими.
Не успел опомниться, ко мне прибежал слуга:
— Ваше высочество, господин поручик нижайше попросил саблю обратно.
Передал с ухмылкой. Ну и редкостная же дрянь эта София. Ремня бы ей дать.
Вышел из сада, решив идти обратно в зал приёмов, где оставил Анну. А навстречу Небесная с тремя офицерами спешит. Подол платья подняла, мчит по газону мимо дорожек напрямик. Взмыленная, беспокойная. Само очарование.
— Сабуров! — Кричит, метров десяти не доходя. — Что ты опять устроил⁈
София со своей делегацией из мягкотелых мужчин встала метрах в пятидесяти в стороне и смотрит теперь за нашей сценой с руками на боках. Вот же пигалица.
— Виноват, товарищ генерал! — Отчеканил, вставая по стойке «смирно».
Остановилась за пару метров. Посмотрела с подозрением.
Офицеры притормозили поодаль, покивали мне, приветствуя, но неуверенно.
— Хмель в голову ударила? Или руки чешутся? — Спросила принцесса испытывающе.
— Руки чешутся! Выпороть кое–кого бы не помешало, Анастасия Николаевна! — Прогремел на весь парк, чтоб и эта слышала.
София тут же фыркнула и помчала дальше в сторону Дворца.
Секунд десять Небесная смотрит на меня прожигающе, а затем ещё делает шаг и выдаёт угрожающе:
— Жаль, Зотова нет, иначе бы тебе навешал.
— А что с ним? — Забеспокоился.
— В Иркутске со своей новой невестой загулял. Дела ему до светских вечеров нет. И правильно.
— Рад за него, — отвечаю радостно.
— Хоть один с головой дружит, — ответила и улыбнулась. — Сестру мою не знаешь?
— Да вот, узнаю понемногу.
— Надеюсь, теперь постараешься избегать с ней встреч.
— А что? Она попытается вновь меня дискредитировать?
— Однозначно, — ответила и вздохнула. — Поговорим?
Кивнул. Повернулась к офицерам.
— На сегодня свободны, — выдала и те, выдохнув с облегчением, поплелись в сторону гостевого дворца, где у них казарма.
Взяла под локоть, двинули по набережной. Народа всё меньше. Музыка где–то далеко, а по облагороженному мрачному берегу волны бьют.
— Ну вы и учудили. Что это за наряды?
— Корабль сделал.
— Этого я и боялась, — прокомментировала Небесная и тяжело вздохнула. — Андрей, я беспокоюсь, что полезешь в его рубку и что–то там не то сделаешь. С недавнего времени, поняла, что мы здесь, как на пороховой бочке.
— Излучатель в той части, а не здесь. Не переживай, — пытаюсь успокоить.
— Нет, ты не понял. В тебе я, пожалуй, уверена. Но из–за этой Анны, так называемой твоей сестры, я не могу чувствовать себя в безопасности, опасаюсь за людей на Острове. И теперь точно знаю, что это она прогнала Мастера, пользуясь иерархией вашей цивилизации.
— Анна тоже не станет делать глупостей, будь уверена. Она со мной заодно.
— Или ты с ней.
— Ну хватит.
— Ведь это была её идея одеться так неординарно и вычурно. Ты потакаешь ей. А этого делать не стоит. Не забывай и об Агнессе, которая теперь с британцами. У них появился свой интерес. И боюсь, что они могут спровоцировать Анну на ошибки.
— Ты перестала доверять Агнессе? — Насторожился.
— Да, — ответила односложно и без всяких прелюдий. — С ней что–то не то. Вся политика Британии теперь с её участием. Они будто копают под нас, зацепившись за свои жертвы на юге Африки. Кстати, спасибо, что не поддался на провокацию. Уильям с наградой явно перестарался.
— Думаю, это её идея, — хмыкаю. — Скажи, британцы теперь вьют из нас верёвки?
— Пытаются.
— А что там с Мастером?
— С ним нет никакой связи. И это странно. Зная Агнессу, прежнюю её… боюсь, что она могла и отомстить Распутину за злодеяния с семьёй, — поделилась соображениями Небесная.
Вздохнула тяжело. Немного помолчали, вышагивая в ногу по каменной плитке.
Что касается Мастера. Жаль, если его уже нет. У меня остались к нему вопросы.
— Кстати, я подумываю взять тебя в наш политический Совет. Что скажешь? — Заявила, прерывая паузу.
— Я подумаю, — отвечаю без особой радости.
— Вот нахал, — комментирует беззлобно.
И прижимается к плечу, обнимаю её.
— Неспокойно мне, — признаётся. — Что–то плохое грядёт.
— Извне или со стороны Британцев? — Насторожился, потому что верю чутью Небесной.
— Не знаю, — ответила на выдохе, будто уже очень устала.
Ещё немного помолчали.
— Мне давно уже стоит переговорить с Фёдором, — заявляю. — Завтра же отправлюсь во Владик. Одним днём слетаю.
— Боюсь за тебя, но препятствовать не стану, — призналась Настя. — Будь осторожен.
— Конечно.
После посещения Корабля с сестрой я уже решил, что кем бы ни был мой дворецкий, его стоит сюда перевести и оказать медицинскую помощь по внеземным технологиям. Помню, как он был плох. Корю себя за то, что дотянул с этим. Как бы не стало поздно. Ведь за год ни весточки.
Нечто отталкивало меня раньше от посещения родного края. От разговора с ним. Но теперь смятение в душе прошло. Ум стал холодным.
Рано утром, поцеловав на прощанье сонную Небесную прямо в постели, я вернулся в свои покои, где облачился в мундир и отправился до Медведя, что благополучно ждал меня за пирамидой с часовым.
Ни секунды больше не мешкая, я вылетел во Владивосток.
Волнение не отпускало весь полёт, и даже, когда издали через боевую линзу увидел целые деревья и крыши домов, не сразу успокоился.
Эскадрон давно покинул мои земли, оставив после себя добротные сараи и хороший забор. Ещё на подлёте восхитился, как хорош наш новый дом, который Фёдор с гусарами так старательно строил для меня. Совесть загрызла ещё больше, когда увидел своё родное место, которое смиренно ждёт хозяина уже больше года.
День близился к полудню, когда я приземлился на траве у нашего старого сарая.
Вступив на землю, сразу понял, что не так уж здесь и безлюдно. Дорожки топтаные, инвентаря всюду много. В подтверждение глухо замычала корова в сарае. Чуть подальше заметил кур, а за ним целый выводок уже взрослых гусей. Запах вдохнул полной грудью, как в самой настоящей крестьянской деревне.
Завидел двух китайцев со шляпками круглыми из соломы и косами на плечах, которые со стороны речки показались. Меня увидели, замерли, рты раскрыв. А затем и вовсе попятились.
Тот, кто постарше на вид, чуть замешкавшись, косу кинул и в дом рванул, будто оргалида увидел. Второй тоже косу бросил и руки вверх поднял.
Собака с другой стороны вдруг залаяла, цепью загремев.
— Что за шум⁉ — Выскочила из–за угла сарая бабуля с деревянным ведром, совершенно мне не знакомая. — За водой ещё сходить не забудьте, окаянные. Так, а ты чьих? Ой, батюшки!
Чуть на пятую точку не села, мехара увидев.
— Князь Сабуров Андрей Константинович, — представился. — Мать, а где Фёдор? Знаешь такого?
— Барина нашего, а чего не знать? — Закряхтела и ахнула. — Андрей, небось⁈ Федя! Погляди–ка кого принесло!!
А вот и Фёдор с китайцем показались! Дед в сорочке нараспашку в штанах истёртых, щурится, будто разглядеть не может. От брони Медведя блеск ослепительный идёт, знаю.
В груди отлегло сразу. Живой, здоровый! Успел! А следом нахлынуло приятное удивление. Дед уже не прихрамывает, осанка прямая, вид бодрый. Волос седых меньше. Это он для бабули так преобразился?
— Андрюша вернулся!! — Закричал и рванул ко мне с прытью молодого.
Обнялись крепко. Ничего себе в нём силища.
Отпрял, за плечи ухватив. Стал меня рассматривать.
— Возмужал, Андрюша. Пошли в дом с жары, водицей ключевой напою.
Двинул за ним, бабуля китайца за руку отвела, шептать стала, что барин долгожданный приехал и надо бы поросёнка зарезать.
— Нанял всё–таки китайцев своих, — посмеиваюсь по дороге.
— Шестерых, Андрюш. Работают за копейки и жильё. Всё ждал тебя, вон какое хозяйство теперь. Куры, гуси, корова! Свиней на рынке купили недавно. Ой, что я всё о здешнем. Ты с Иркутска прилетел? Как служба твоя? Капитан целый! Князь покойный бы тобой гордился.
Улыбнулся на это. Интересно, что этот артист скажет о другом моём отце.
Вошли в дом. Внутри прохладно, уютно, хорошо! Веет травой сушёной, которую Фёдор любил собирать сколько его помню.
За кухонный стол усадил, сам напротив уселся. Китаянка лет двадцати на вид худая и по–своему миловидная выскочила в фартуке, испачканном мукой. Глаза узкие расширила, смотрит на меня с ужасом.
— Джи, ну чего встала? — заворчал дед. — Это наш Андрей. Тот самый, о ком я тебе рассказывал. Конечно, ничерта ты не поняла, хотя хитрая живо мне кивала.
Заулыбалась девушка, закивала и мне.
Хлопотать начала, и вскоре на стол лёг свежий хлеб, масло, яйца варёные, огурчик.
Кашу предложили, не отказался.
— Я её с двумя братьями на лодке спас, — шепнул на ухо Фёдор, когда девушка отлучилась. — Еле успел. А потом от патруля берегового схоронил. Нищета там у них, а здесь рай. И не думай, Андрюш, ничего из наследства я не брал. Немного офицеры с эскадрона скинулись, немного сам подкалымил. Молоко вон продаём, яйца. Здесь земля хорошая, животины не нарадуются, множатся и растут.
Как всегда много рассказывает.
Удовлетворившись краткими ответами, даже не поинтересовался, где я год пропадал без единой весточки. Будто знает всё и так.
— Попроси оставить нас, — выдал я, доев кашу и запив ключевой водой.
Прервал Фёдора на полуслове. Он и посерьёзнел сразу. Китаянку жестом отправил прочь.
— За дом спасибо, за заботу и защиту тоже, — говорю я, не отрывая от Надзирателя взгляда.
И вижу, что он всё понял.
— Я был там, на Корабле, про спасательную капсулу знаю, — говорю ему прямо.
И не вижу удивления на лице. Лишь задумчивость. Поэтому следом задаю вопрос в лоб:
— Ты знал о том, что оргалидов можно обезвредить с помощью Излучателя?
Надзиратель увёл взгляд. Вздохнул тяжело. Вижу, как напряглись его загорелые, жилистые руки.
— Я всё знал, Андрюш, — ответил он с грустью. — Но ты был не готов.
— К чему?
— Ко всему. К их силе, к их воздействиям. И не зря я ограждал.
— Ты о моей сестре? Которая поддалась их воздействиям?
Фёдор посмотрел перепугано.
— Она жива, и теперь мы вместе, — ответил на молчаливый вопрос.
После этих слов Надзиратель выдохнул с облегчением и даже заулыбался хитро себе под нос.
— Как мне тебя называть? — Взвинтился я, разводя руками.
— Как и прежде, Андрюш, — ответил дед. — Я тот, кем ты меня знаешь все эти годы. И зря ты сомневаешься во мне. Я рождён давно и с одной единственной целью, которую осознаю.
— И какой же целью?
— Жизнь высших лордов — моя цель. Жизнь в подвластном мире.
— Но что–то пошло не так, — усмехнулся я.
— Старший раб Ихо, назвавшийся Мастером, устроил саботаж. Он…
— Я знаю, — перебил сварливо. — И когда ты вообще хотел мне рассказать о том, кто я есть? Откуда я и кто мой настоящий отец?
— Мне не дано такое право, — выпалил Надзиратель уверенно. — Должно быть осознание.
— Что за бред⁈ Осознание чего⁈ — Не вытерпел я.
— Это наша вера и наша истина, — заговорил Надзиратель уверенно, как одержимый. — Только осознание является истиной. Заставить поверить — это нарушить главный постулат Осознания. Ты поддался логике и смыслу этого мира. И не приемлешь другое. Но оно твоё следствие, твой прародитель. По ней выстроены алгоритмы жизни, каких ты ещё не в силах вообразить.
Таким Фёдора я ещё не видел. Он, как и Анна тогда, внушает мне некую веру. Которую я не могу принять даже после того, как стал познавать вещи и информацию из другого мира.
Он закончил и замолчал, прожигая меня взглядом, будто это я виноват, что ему пришлось вспомнить кто он есть на самом деле.
— Зачем ты благоустраиваешь это Поместье? — Спросил с недоумением я. — Если знаешь, что рано или поздно я осознаю, откуда прибыл. Осознаю, кто я есть? Зачем мне этот выстраданный клочок земли, ответь мне, Фёдор?
Задумался дед.
— Я должен вернуть всё, что тобой утрачено, — заявил.
— Что ты имеешь в виду?
— Твои блага.
— Именно по этой причине ты не трогал моё наследство в пещере? И теперь пытаешься восстановить Поместье?
— Да. Я не имею право посягать на всё, что принадлежит тебе.
— Но раз весь мир должен принадлежать мне? Какой прок от этого поместья на краю Империи? — Спрашиваю, посмеиваясь.
Но это скорее нервное. Да и какой там мир? Мне ничего не нужно.
— Таков порядок. Тебе должно быть возвращено всё, до частицы. И я не могу противиться этому.
— Совсем тебя не понимаю, — признался.
— Лучше и не стоит спрашивать, Андрей, — выдал вдруг неожиданно серьёзно.
Если не угрожающе. Впервые я уловил такую нотку и понял, что перестал ему доверять.
Он боится, что задам неудобные вопросы? Или что ему придётся отвечать правду, которую я не смогу принять.
Теперь умоляющий взгляд с его стороны проскальзывает.
— Нет, я не просто так сюда прилетел, — говорю решительно. — Вижу, что хорошо себя чувствуешь, бодрее, чем раньше. И я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Но вопросов ещё много, которые хочу задать. И мне нужны ответы.
Дед насупился. Гнетущую паузу прервал шум снаружи.
— Хозяин, беда! — Вбежала бабуля.
— Что стряслось? — С радостью отвлёкся Фёдор, поднимаясь.
— Служивые пришли. Ксина на рынке поймали! А этот дурачок к нам и указал.
— Ох, дела, — заохал Фёдор и мне: — посиди пока я всё улажу.
Ждать не стал, вышел вслед за ними. И действительно у забора уже стоят трое конных полицейских. Но вид у них не такой уж и решительный. Они видят мой мехар.
А вскоре и меня.
Фёдор начал пресмыкаться, успев вперёд меня. К счастью другие китайцы умело спрятались. Поэтому дед с недоумением развёл руками, сказав только, что прогнал одного китайца, пытавшегося залезть в сарай.
Когда я представился, полицейские передумали с обыском, хотя, скорее всего, намеревались.
— Это уже не в первый раз, Андрей, — признался Фёдор, глядя, как конница уносится прочь. — Можешь не переживать, китайцы хорошо обучены. Как при тревоге действуют, прячась в землянках или подвале.
— Особенно твой Ксин обучен, — подковырнул я. — Найми из наших крестьян, я дам рублей.
— Жалко их, горемык, — выпалил Фёдор. — Куда их выгонять–то?
Дед очень быстро перестроился с нашего разговора и стал заговаривать мне зубы.
— Дай мне ключ от пещеры, — затребовал я, прерывая его полемику о том, какие хорошие рыбаки эти китайцы.
Дед снова переменился в лице. И заколебался. Отчего я насторожился ещё больше. У меня даже в груди стало холодеть от дурного предчувствия.
Вздохнув тяжело, он снял ключ с шеи и подал мне. Я думал, что пойдёт со мной, но Фёдор не сделал и шага. К сараю с замаскированным входом двинулся спешно. Зашёл, отворил дверь в погреб, сняв навесной замок и двинул вниз по засыпанным землёй ступеням, используя свет эрения с колец.
Судя по следам, Фёдор был здесь совсем недавно.
Вот только зачем?
Выйдя в пещеру, я увидел тёмный силуэт накрытого парусиной мехара Суслова. И мне вдруг почудилось, что он вот–вот оживёт и навредит мне. Прошмыгнув мимо, спешно включил эклектический рубильник. Пещера заполнилась светом, загудела электростанция.
Вроде ничего не изменилось.
Первым делом я пошёл в нишу, где оставил ящик с ценностями. Он был не тронут. Всё оказалось на месте. Я забрал оставшиеся драгоценные камни и сунул во внутренние карманы по одному золотому слитку. Решил часть своего клада перенесли в Именье на Слюдянке. А ещё подумал, что Анне потребуется капитал, счёт в банке, банкноты. Конечно, она могла пользоваться благами Корабля очень долго и получать с него воссозданные драгоценности и собранное в Байкале золото. Но это опасно, вызовет больше вопросов, если решит этим расплачиваться.
Много нужно сделать и помимо заботы о сестре.
Не знаю, в какой момент пришла эта мысль. Но я хочу организовать в Иркутске самый большой детский дом. С хорошими условиями и достойным образованием. А для этого нужны учителя, которые за копейки работать не пойдут.
У меня достаточно связей, чтобы по выпуску определять ребят в военные училища. Кто–то захочет быть моряком, я обращусь к Строганову, кто–то гусаром — Брусилов мой друг. Найдутся и желающие попробовать себя в меха–гвардии, и этим не откажу.
Тем более у нас в носовой части корабля в отсеке целых двести мехаров на консервации. А в год Иркутское училище выпускает не более двадцати пилотов, остальные выпускники, не выдержавшие испытаний, определяются в наземные войска.
Впервые пришла ошеломительная мысль о том, что теперь только я распоряжаюсь этой мощью. Сестра вряд ли полезет с этим разбираться. А у Небесной доступа нет. Вот почему она меня в Совет и зовёт.
Закончив с ценностями, собрался было обратно. Но меня потянуло к капсулам. Тем самым, разбитым. Теперь я знал, что это наши с сестрой саркофаги, в которых мы спали сотни лет.
Капсул уже на месте не было. И эта первая странность, из–за которой я вновь насторожился. Метнувшись к кузне, я понял, что Фёдор продолжил здесь работать. Печь была тёплой. А угля ещё больше, чем мы натаскали в прошлый раз.
Похоже, Фёдор продолжил делать кольца. Вот только откуда сердца…
С бешеным сердцем я повернулся к мехару. И двинулся к нему.
Теперь в глаза бросилось очевидное. Суслов стоит не так, как я его поставил!!
Когда сдёрнул парусину, дыхание перехватило. Нет, это всё ещё был Суслов. Вот только не было клинков, вырастающих обычно из обрубков рук. Теперь там полноценные руки и по два ствола неведомых мне орудий! Если бы я не имел дело с тульскими разработками, соображал бы дольше.
А теперь до меня дошло, что это орудия, какие тут и должны стоять. Вернее один из вариантов, какой возможен по технологиям моей родины.
Знания, которые так спешно влились в меня и быстро затёрлись вновь стали проявляться. Мехары и не должны носить металлические клинки. Возможны варианты более совершенные. Но в основном — это орудия, мощь которых невообразима на Земле.
Невообразима для любого пилота, обучавшегося когда–либо здесь.
Ведь изначальные варианты мехаров вообще без вооружения стоят в отсеках, я убедился в этом, когда видел их через окно в грузовой части Корабля. Это говорит о том, что пилот перед отправкой сам выбирает вооружение.
Земляне ничего не выбирали. Мастер сделал выбор за них.
Но теперь я вижу это. И понимаю, что в кабине мог быть только один. И это Надзиратель.
В момент горького осознания я вздрогнул, потому что до меня донёсся хлопок через тоннель, двери которого непредусмотрительно оставил нараспашку.
Не зная, что и думать, выскочил наружу.
— Федя! Зачем⁇! — Закричала бабка, рыдая.
Пронзительно завизжала и молодая китаянка убегающая прочь.
Домчав до нашего старого сарая, я рванул в него и увидел бездыханное тело Надзирателя, над которым уже выла старая экономка.
Он застрелился из винтовки, поставив дуло снизу.
Горечь нахлынула в унисон с несдержанностью бабки, но я проглотил ком и проморгал слёзы.
Жалость граничила с негодованием. Я разозлился на Фёдора. Мне хотелось потрясти его за грудки напоследок и высказать ему всё. Слабый, трусливый. Решил покончить с жизнью, побоявшись моих вопросов.
Что же ты скрывал⁈
На бочке сбоку у стены я увидел свёрнутый лист бумаги. За которым лежали вязанки его трав, что он всегда готовил лично. Какие в чай добавляли для ароматна, какие на лекарства.
Бессильной рукой я забрал предсмертную записку. А прочитав, забыл, как дышать.
Мне не удалось выполнить обещание, данное Насте. Я не вернулся одним днём.
Хлопоты по похоронам и прочие дела заняли четыре дня. Хозяйство я оставил на прежнюю экономку. Нанял нескольких крестьян из ближайшего села в помощь. И наведался в администрацию, чтобы отметиться.
Кольцо, которое оставил мне Фёдор в пещере, оказалось необычным. Выполнение грубо оно было в три раза шире. И частиц эрения в нём встроено целых десять.
Видев прежде браслет с двенадцатью, да и зная, что на Корабле есть уйма подобных, я не сильно удивился находке. Скорее я удивился тому, что Фёдор надевал это кольцо. Иначе как он вырастил эти пушки?
И зачем ему это? Дорвался до мехара, как в былые времена? Или что–то задумал?
С осознанием его кончины и горечью, что продолжала тлеть в сердце, я отогнал плохие мысли о нём…
Вернувшись в Иркутскую область, я сперва заскочил в Именье на Слюдянке, а затем прибыл на Императорский остров, где меня ждал очередной «сюрприз».
Прилетел я днём, деликатно поставив Медведя за пирамидой, где и находились раньше штатные мехары. Ещё на подлёте заметил много досок, бьющихся о твёрдый берег острова, часть из которых множество слуг вылавливало саками, другая подбирала на лодках.
Вскоре понял, что пирсы для кормления нерп полностью разбиты. Дурное предчувствие снова не подвело.
Я даже до своих покоев не успел дойти, меня перехватили гвардейцы с просьбой последовать за ними. Похоже, они патрулировали по острову уже какое–то время, дожидаясь меня. Потому что слишком много со всех сторон стянулось.
Анна выбежала навстречу из дворца крайне неожиданно в повседневном светлом платье. Совершенно никого не стесняясь, она с рыданиями прыгнула ко мне на шею. И выдала сквозь слёзы:
— Почему ты пропал? Почему… когда так был нужен.
— Да что случилось, Ань? — Прошептал трепетно.
— Эта… эта… — сестра начала всхлипывать так, будто ревёт без остановки уже несколько дней. — Эта гадина убила моего Друга. Нырнула на мехаре и убила спящего. Всё… нет его. Я же просила тебя.
— Тише, тише, — стал гладить по растрёпанным волосам, чувствуя некоторое облегчение.
С одной стороны я только рад, что мне не пришлось его спасать. А с другой — я думал, что стряслось нечто более ужасное.
И, тем не менее, Анну пришлось прямо на руках уносить к себе в покои, дабы не слышали сцен гвардейцы, которые решили скопиться целым взводом подле нас.
В комнате наедине мы поговорили. Мне пришлось рассказать ей про Фёдора и случившуюся трагедию. Так она хоть немного отвлеклась. И даже оживилась, с ненавистью доложив мне, что Уильям с Агнессой убыли с бала, распрощавшись позавчера.
Как раз напоследок Бестия и свершила свою месть. Только я так и не понял, где она держала своего мехара. Единственный вариант — это в Листвянке.
Поздний обед принесли нам в покои. Ивета позаботилась, а следом едва успела доложить:
— К вам София, ваше высочество.
Младшая дочь императора ворвалась стремительно и, сдержанно поздоровавшись со мной, как ни в чём не бывало, бросилась в объятия Анны, чтобы её утешить.
Сестра разрыдалась с новой силой.
А я разозлился, уловив взгляд Софии украдкой. Ибо почувствовал, что эта избалованная девица вновь решила испытать меня на прочность.
Недолго думая, принцесса присоединилась к нашей трапезе без всяких приглашений. Наряду с повседневным платьем причёска и лёгкий макияж у неё были праздными. Придерживаясь некоего траура, София едва сдерживала своё сияние, направленное на меня.
Одно утешило, не прошло и получаса, София своими глупостями легко рассмешила Анну. И окончательно отвлекла её от хандры.
Интересно, где принцесса была раньше? Этот вопрос так и остался витать над нашими головами. В мои покои набежало втрое больше слуг, а с прохода, когда дверь открывалась, чтобы у нас появились новые блюда, доносились негромкие голоса гвардейцев.
Вероятно, это те самые, кто обнажил недавно свои клинки, чтобы арестовать меня.
Но я их не виню. С такой избалованной самодуркой им приходится постоянно переступать через себя.
— Вы уже уходите? — Неожиданно быстро подловила меня София, которая, казалось бы, увлечённо слушает Анну, но на мой отодвигающийся стул отреагировала мгновенно.
— Простите, ваше высочество, я здесь лишний, — констатировал, поднялся и двинул поскорее прочь.
— И куда же вы направились, Андрей Константинович? — Поинтересовалась вслед.
— Брат? — Спохватилась и Анна.
— Прогуляюсь, встретимся позже, — ответил сестре и вышел.
С гостевого крыла я недалеко отошёл. Меня догнал посыльный из числа слуг и шепнул на ухо:
— Принцесса София умоляет вас о встрече.
— Умоляет? — Смутился я. И даже растерялся.
— Так и передала, — ответил слуга, поглядывая по сторонам воровато.
— Передайте ей, что я подумаю. И да… скажите, что моё намерение по воспитанию остаётся в силе, — выдал и пошагал к Небесной на доклад.
В покоях дворцовых её не нашёл. Гвардеец проводил в канцелярию самого императора, которая занимала целое крыло. Кабинет у Небесной оказался размером с малый зал, ещё и комнаты смежные с трёх сторон дверьми обозначены.
Приняла без проволочек. Застал в мундире генеральском повседневном за столом, заваленном бумагами. Читает, разбирается, подписывает. Коробки с наградами на длиннющем приставном столе в три ряда. Грамоты всякие красочные.
— Доброго здравия, товарищ генерал! — Поздоровался.
Небесная, глаз не поднимая, ответила негромко, но угрожающе:
— Где тебя носило, Сабуров?
Раз по фамилии назвала, недовольна мной.
— Фёдор застрелился, были похороны.
Ручка замерла, Настя посмотрела хмуро.
— Просто взял да застрелился? — Спросила испытывающе.
Строгость и официоз оттолкнули. Ещё недавно она стонала в моих объятиях, но сейчас это другой человек. Новоиспечённый властитель судеб, заменяющих поехавшего крышей отца.
— Я вывел его на чистую воду, а когда отвлёкся, Фёдор воспользовался винтовкой.
Доложил кратко и по существу. Интуиция подсказывала, что не стоит выкладывать принцессе всё. И я не ошибся.
Анастасия задумалась, опустив глаза. Но вскоре заявила:
— Ты в курсе, что твоя сестра пригрела у нас оргалида? Сумев его как–то удержать на этом свете. И не простого, а Фиолетового.
— Да.
Брови вздёрнула.
— Вот как? И когда ты собирался доложить мне об этом?
— Не собирался, — ответил честно и добавил неуверенно. — Он не представляет опасности.
— Не представлял, — поправила с иронией. — Агнесса уже покончила с ним. А потом твоя Анна устроила истерику. Как тебе такое? Мы теряли боевых товарищей, убивая гадов. Твоих боевых товарищей, Андрей! А твоя сестра льёт слёзы не по ним, а по монстру. Где Третьяковы, кстати говоря? Помнится мне, ты их искал? Нашёл? Или прикрываешь сестру?
— Полегче, ваше высочество, — осёк её я.
— Полегче⁈
— Третьяковы живы и здоровы. Они…
— Да плевать я хотела, — прошипела Небесная, у которой из глаз забили молнии. — Объясни мне, почему ты прикрывал заклятого врага? И назови хоть одну причину не привлекать Анну Третьякову к ответственности, ровно, как и тебя⁈
Хм. От таких слов я даже усомнился та ли эта Небесная, с которой мы многое прошли. Которая ведает все первопричины. Или у неё тоже с памятью беда, всё замылилось?
— Вы забыли истинные причины нашего появления? — Спросил, наполняясь гневом. — Вы знаете кто мы?
— Кто вы⁉ — Ахнула и поднялась. — Ты кем себя возомнил? Господом Богом⁈ А точнее вы оба себя кем–то возомнили. Твоя сестра ходит на опасный объект, как к себе домой. Мир не должен зависеть от воли твоей сумасшедшей сестры.
— Сумасшедшей?
— Не цепляйся к словам. Мне доложено о всех скандалах во Владике, которые так старательно скрывал Третьяков. Я хочу достучаться до здравого смысла, Андрей.
— В этой части корабля нет никаких рычагов воздействия, — пытаюсь достучаться и я. — Излучателя нет, я уже говорил вам об этом. Навигацию Кораблю восстановить не удалось, нужных элементов в Байкале не имеется. Не верите мне, Мастеру поверьте. Не зря он посылал и нас, и британцев…
— Замолчи, — перебила, прошибая взглядом.
Надо признать, умеет нагнать страха. Но я всё меньше впечатляюсь.
— Нет, не замолчу. Я и моя сестра — неприкосновенны. Зарубите себе на носу, ваше высочество.
— Даже если она убийца⁈ — Заявила гневно.
У меня аж грудь проморозило. Но я не потерял контроль.
— Я тоже убийца. И вы не меньшая убийца, — ответил сквозь зубы, напоминая о расправе на юге Африки.
Это поумерило спесь принцессы. Она села обратно в кресло и схватилась за голову, опустив свой взгляд.
Собираюсь уже уходить.
— Андрей, — заговорила тихо, но властно. — Настоятельно прошу, перестаньте туда ходить, запечатайте это зловещее место. Иначе я распоряжусь зацементировать все входы сама. Кстати, так и сделаю.
— Это сильно скажется на Николае Михайловиче — ухмыльнулся.
— С этим я разберусь сама, — ответила и снова на меня посмотрела. — Андрей, сделай, как прошу. Дамоклов меч висит над нашей Империей, неужели тебя это устраивает?
— Вас же такое устраивало все сорок три года, — огрызнулся в ответ.
— Я не знала сути. Мастер никогда не допускал меня вовнутрь.
— Серьёзно?
— На верхних этажа пирамиды Освободителей его покои, кабинет и зал приёмов, всё вполне человеческое. Он всегда принимал там. А основание все считали облагороженной монолитной скалой, некогда упавшей с неба. Чудом Байкала, если угодно. И никак не Кораблём.
— Вас маэстро не допускал. А Олега решил, чтоб излечить. До этого там жила Агнесса, с которой он непонятно, что творил.
— Не тревожь больное прошлое, — выдавила Небесная и снова за своё: — Обещай мне, что в течение ближайшей недели ты решить всё с Анной, и вы запечатаете последний оплот вашей воинственной цивилизации. В качестве компенсации я найду вам хорошее именье в Иркутской области, если хотите на берегу Чёрного моря что–то подберём.
Молчу, не зная, что и ответить.
Всё–таки я хочу ещё многое узнать с помощью Корабля. К тому же от такого блага отказываться — это быть дураком. Да и…
На консервации ещё двести восемь мехаров в отсеке ждут своего часа! Почему бы не усилить наше государство?
Когда я был с Анной на Корабле, быстро выяснил под шумок, что Мастер не имел доступа к ним. Вернее успел воспользоваться только теми боевыми машинами, что выпали из гнёзд при крушении. Впоследствии, когда Корабль восстановился, доступ Распутину был перекрыт. Тогда он ещё умудрился добыть какую–то часть вандальским способом, расковыряв один из отсеков и воспользовавшись своими навыками. Из бортового журнала следует, что Интеллект вынес ему предупреждение, тогда он и прикрылся Агнессой, которую пришлось вывести из глубокого анабиоза.
Распутин кое–как сумел забрать с собой лишь девять мехов. И нашлись ведь пилоты, что согласились переправить их в Британию.
— Сколько у нас мехаров на вооружении? — Спрашиваю принцессу, казалось бы, переключившись на отвлечённую тему.
— А это тут причём? — Отшатнулась, но ответила сходу: — Шестьдесят один, остался. С учётом твоего. Если Суслова восстановил, шестьдесят два. Кстати, его бы переправить. Ты же не против вернуть его Родине? Зачислим в штат боевой группы или определим учебным.
Мотнул головой, что не против. Но это скорее из–за растерянности!
— Хорошо, тогда отправлю распоряжение во Владивосток нашему отряду. Где ты его спрятал? — Наседает принцесса.
Быстро же зацепилась. Сам виноват!
Про пещеру Медведя никому точно знать не стоит. Теперь я единственный, кто ведает о её существовании. Это мой путь к отступлению на самый крайний случай.
— С Сусловым есть проблемы, — выдавил, понимая, что даже если выведу машину на поверхность сам, им не следует знать о тех орудиях. Рисковое превосходство перед Британией может вылиться в провокацию для того же Мастера.
Да и в прошлом я погорячился, заявив Анастасии с Агнессой о том, что мощь мехаров измеряется не только навыками пилота, но их воображением. Кто помыслит вырастить внеземные пушки? Явно не аборигены, знающие лишь о мечах. Ну и…
Твою дивизию!!
— Что такое? — Встрепенулась принцесса, заметив, как я переменился в лице.
— Простите, мне нужно идти, — выдал и поспешил прочь из кабинета.
— Андрей? — Позвала с недоумением. — Андрей⁈
Выскочил, как ошпаренный. И рванул скорее, чтоб не догнала. Мне нужно самому поразмыслить, без её вмешательства! А потом решить, нужно ли ей знать мои доводы. И вообще, что стоит ей доложить. А от чего воздержаться.
Я думал, что полностью доверяю Небесной. Но вот он первый камень преткновения. Моя сестра. Как бы хорошо не относилась ко мне Настя, как бы яростно и страстно мы не занимались любовью, за ней теперь вся Империя и миллионы людей её населяющих. Выбор будет очевиден. Да и понятен.
Но повода такому выбору давать больше нельзя.
Так вот о мысли, что меня вдруг озарила.
Зачем Британцы, надавив за ситуацию на юге Африки, так уцепились за обмен боевым опытом? За наш полигон в Ангарске? Зачем им тут быть? Что Мастер пытается выудить из этого? А Агнесса активно поддерживает.
Ответ на поверхности для меня. Клинки! Мастер уже не может преобразить их в оружие иномирцев. Он сам всё забыл со своими интригами. Но это не мешает его пилотам разобраться, как работают орудия, придуманные туляками! Те самые винтовки 120–мм, револьверы 76–мм и Максимы.
И не для того это, чтобы украсть технологии для своих изобретателей, а чтобы сами пилоты вообразили их действие. Осознали его. И вырастили такое уже из металла самого меха! Тогда это уже не будет громоздко и шатко. Оно станет единым целым и ещё более эффективным.
Может, мысль и безумно звучит. Но это вполне возможно! Думаю, что со снарядами Распутин тоже что–то придумает. Корабль умеет создавать любое вещество, похожая технология присуща мехарам. Что если можно создать и порох?
Всё дело в Осознании. Сложное, неясное, оказалось простым. Элементарным. Нужно искренне поверить, без всяких сомнений принять…
Как только вышел из Дворца, прилипли мои слуги. Думал, что гвардейцы догонят, посланные Небесной. Но обошлось. В глубокой задумчивости выдвинулся к набережной, где есть открытые беседки.
С парка прибежал посыльный офицер и вручил записку.
Вот привязалась!
— Передайте ей, — начал, но капитан спешно перебила:
— Ваше высочество, вы обязаны исполнить письменное распоряжение. Таков закон.
Собрался уже порвать бумажонку, Офицер смотрит решительно.
София прибегла к «законному» пути?
Вздохнул глубоко.
— Ведите.
Повёл обратно во Дворец. По дороге поинтересовался, где Анна. В хорошем расположении духа вернулась в покои Мастера одна. Так Корабль и зовётся до сих пор. Интересно.
Двинулись в верхние этажи императорского крыла, где я тоже ещё не бывал. Да и не должен быть уж точно. На входе два офицера злыми взглядами встречают. Но молча пропускают без всяких вопросов.
Весь пятый этаж под покои детей императора. Скорее всего, разделено всё по секторам. У Софии хоромы из бесконечного количества залов, двери везде двойные и массивные из цельного дерева, статуи беломраморные, люстры из хрусталя, ковры, что жалко сапогами топтать. Все комнаты в золоте, да разукрашенном барельефе с пейзажами на белых стенах и потолке. Райские сады, жар–птицы с павлинами, ангелочки. Многие ангельские личики — ну вылитая София. Сарказм художников оценить не трудно. Особенно если знать истинное лицо капризной и избалованной принцессы, на которую управы нет.
Слуги перед каждой дверью кланяются, как прохожу, закрывают за мной наглухо. Цветами веет получше, чем в самом саду. Ни одного гостя или стражника, только лакеи. Музыка скрипки доносится через смежные комнаты всё громче.
Чувствую себя рыбёшкой, которую гонят через шлюзы, затягивая всё глубже в сети. К маленькой чертовке, которая от меня что–то хочет.
У последней комнаты лакеев нет. Как только закрыли за мной, двинулся в распахнутые двери стремительно, желая поскорее разрешить все наши вопросы и расставить точки.
Вышел в угловой зал с панорамными окнами, которые обрамлены массивными шторами и завешены тюлем.
София стоит меж двух статуй у камина и играет на скрипке, делая вид, что меня нет. Она в незамысловатом кремовом платье до пят с золотой выработкой на вороте и рукавах, немного походит на ночную сорочку. Если бы не поясок, так бы и решил. Светлые волосы распущены, идут до пояса волнами и золотятся на свету.
Показалось, что она только вышла из ванной, ибо свежестью пышет от неё на весь зал.
Хотел было доложиться, но не стал прерывать её игру. Не думал, что София так хорошо играет.
Закрыл за собой дверь, стараясь без шума. Встал, как вкопанный. И невольно залюбовался её фигурой, изгибы которой ткань лишь подчёркивает под моим ракурсом.
Спустя минуту она обратила, наконец, на меня внимание и сама опустила смычок.
— Весьма не дурно, ваше высочество, — похвалил и даже удостоил аплодисментами.
София застенчиво заулыбалась.
— Что вы сударь, я играю посредственно и бездарно, — выдала милым голосочком. — Прошу вас.
Указала на стол с фруктами и вином. Хм, хорошо подготовилась. И напрасно.
— Я прибыл по делу, — заявил серьёзно, оставшись на месте. — Вы приказали явиться. Слушаю вас.
София насупилась сразу.
— Вы совсем меня не уважаете, господин офицер?
— Похоже, это у вас ко мне нет никакого уважения, коль отвлекаете от дел без всяких причин и поводов, когда вам заблагорассудится. Если у вас нет поручений официального характера, то я пойду.
— Не пойдёте, перед вами не простая придворная леди, я дочь императора. Когда изволю отпустить, тогда и смоетесь по своим делам, Андрей Константинович, — заявила. — А теперь прошу составить мне компанию. Если вам не сложно.
Последняя фраза вышла снисходительная, будто она уже извиняется за то, что вынудила меня. Наивная.
— Вынужден откланяться, ваше высочество, — заявляю, разворачиваюсь и начинаю движение.
— Ах ты козёл! — Кричит вслед.
Только дверь собрался толкать, в спину прилетает что–то твёрдое. Пол–оборота потребовалось, чтобы увидеть на полу яблоко.
— Получил⁈ — Злорадствует София. — Лови ещё!
Успеваю уклониться едва–едва. Целый торт, проносится мимо, влетая в дверь.
Тарелка с грохотом падает, со входа тишина, никто и не думает врываться на шум.
Зато София ржёт, как лошадь.
— Вы что себе позволяете⁈ — Возмутился я. — Это же парадный мундир! А если бы попали⁈
— Жаль, что не попала! — Огрызается и берёт тарелку с жирными эклерами. — Но мы это сейчас исправим!
— Стража! — Кричу я.
— Не утруждайтесь, князь, никто вам не поможет! — Выпалила София, замахиваясь. — Артиллерия, огонь!
Мне помочь? Э нет! Только засвидетельствовать её припадок.
От тарелки я уворачиваюсь, но вот эклеры с неё разлетаются уже большим радиусом. Один попадает прямо на погон, пачкая белым кремом.
— Есть попадание! — Кричит София и гогочет с диким взглядом, который не отрывает от меня. При этом уже шарит по столу на ощупь, чтобы кинуть в меня чем–нибудь ещё.
Едва сдерживая гнев, рвусь на неё стремительно, и успеваю схватить её за руку, которой она замахивается, чтобы пустить в меня пирожное.
— Какой прыткий, — смеётся. — А так?
Перехватывает другой рукой и мажет мне китель, где лента.
Наполняясь внезапным звериным бешенством, беру её за вторую руку и швыряю на диван.
— Как вы сметете⁈ — Кричит и дёргается снова к столу, но я её зажимаю. Пытается брыкаться, но силёнок маловато у пигалицы.
— Вас никогда в жизни не пороли, принцесса? — Уточняю на всякий случай, готовый уже и шею свернуть за свой мундир.
— Никогда! — Заявляет. — Вы не посмеете!
— За мундир и погоны? Ещё как, — говорю, переворачивая её через коленки задом кверху.
— Мундир? — огрызается. — Дико растущий паркетный офицер! Выдадут новый!
— Что? Эти погоны я заслужил в боевом походе!
— Хвастун! — Отвечает, брыкаясь.
Но я держу крепко, обхватив за тонкую талию.
— Пигалица!
— Индюк!
Шлёпнул по заднице ладонью, сразу и заткнулась.
А нет, просто притихла, но следом захихикала.
— Никогда ещё не встречала таких слабых мужчин! — Выдала, уже не сопротивляясь. — Что, Андрюша, спёкся?
Дал посильнее. Вскрикнула. Ещё зарядил! Снова вскрикнула.
— Ну что на этот раз скажете, юная леди? — Посмеиваюсь теперь я.
— Слабак!! Недомужчина! Бьёшь, как девчонка!
Стоило ремнём, да некогда уже возиться.
— Ну сама напросилась, — шиплю раззадоренный. И собирая подол, задираю его к спине, оголяя задницу!
София молчит, затаилась. Белые кружевные трусы тоже мешают, спускаю и их. Всё, теперь попа готова к экзекуции. Очень сочная и привлекательная попа.
И мне не жалко этой нежной и шелковистой кожи, никогда не знавшей прежде жгучего шлепка. Бью!
Вскрикивает сильнее. Луплю ещё по тому же месту, визжит. Вот! Уже, как надо. Заведённый, шлёпаю до красна по упругим ягодицам, только в конце опомнившись, когда София ревёт в голос.
Поднимаю трусы небрежно, но не успеваю надеть до конца, вскакивает сама. Щёки красные, вся в слезах, на меня не смотрит. Сама всё поправляет.
А я вдруг подумал, что по мне теперь казнь плачет, если не решусь на государственный переворот.
Думал, закричит, зазывая стражу, но судя по всему нас никто не слышит. Второй вариант, что побежит, но не стала. Всего–то отвернулась, потирая задницу. Успокаиваться стала, поправляя что–то внизу. Даже жалость к ней вдруг возникла. Похоже, я переборщил.
Поднялся. Не обернулась.
— Сама напросилась, — произнёс негромко, ощущая возбуждение и дискомфорт, потому что за этим делом ещё и вспотел.
Молчит. Разворачиваюсь и направляюсь к выходу.
— Ааах! — Слышу вскрик, когда добрался до двери.
Оборачиваюсь. На полу сидит, запрокинувшись спиной к дивану, за низ живота схватилась! Мчу назад. Похоже, отбил её что–то.
— Ваше высочество, что с вами! — Усаживаюсь около неё, придерживая.
А она платье задрала, за причинное место держится. И не просто, а под трусы руку засунула. Бьётся в конвульсиях, взгляд потерянный.
Подхватываю на руки.
— Врача!!
— С… стой, дурак, — доносится хрип с усилием. — Я в порядке.
Уложил на диван, понимая, что приходит в себя.
— Как вы, ваше высочество? — Спрашиваю заботливо, понимая, что здесь большая доля моей вины. Нечего на слабую девушку руку поднимать. Какой я офицер после этого.
А она улыбается в ответ открыто, вид такой счастливый. А следом и вовсе начинает смеяться.
— Изволите притворяться? — Рычу на неё, поднимаясь.
— Да вот уж нет, тело говорит само за себя, — заявляет и поднимает руку, демонстрируя тонкую прозрачную слизь, которая тянется меж пальцев.
Если бы с Настей не спал, не понял бы что это.
— София, это неподобающе для принцессы, — ахнул, отступая. — Вы… вы. Что вы творите⁈
Захихикала, медленно подол поднимая и демонстрируя трусы мокрые спереди.
— Впервые я так сильно изверглась. Вы великолепны, — выпалила, как самая последняя потаскуха.
Отвернулся и спешно двинулся прочь. Гнусная развратница, других слов нет.
— Завтра вы отшлёпаете меня снова! — Слышу в след. — Иначе я письменно заявлю в канцелярию, что вы меня домогались. Следов на моём теле достаточно! Слуги подтвердят.
Психиатрическая лечебница по ней плачет.
Ничего не ответив, вышиб створки с ноги да удалился со смятением в душе и противоречивыми чувствами.
Весь следующий день я бегал от Небесной и игнорировал все бумаги, которые приносили посыльные от Софии. Избегал и сестру, которая могла стать невольным пособником похотливой принцессы.
Были порывы, в которых я жаждал, что меня придут арестовывать. Мне хотелось найти повод, чтобы начать свою маленькую войну. Но когда я думал о людях, спесь моя сходила на нет.
В один миг меня обложили со всех сторон. Впервые я понял, что не могу прямо и в лицо говорить то, что думаю. С гадкими чувствами осознал, что становлюсь придворным интриганом.
Весточка от моего друга Михаила Брусилова пришлась как нельзя кстати.
Он пригласил в своё именье. И я с радостью отправился к нему прямо на мехаре.
Михаил загорел не хуже меня самого. Выяснилось, что отдыхал на Чёрном море и даже не думал посещать Императорский остров в этом году. Хлопот достаточно. На днях Наталья родила ему сразу двоих сыновей, двойняшек.
Это стало большим праздником для семейства Брусиловых.
И, тем не менее, друг признался, что последние несколько месяцев был с женой в ссоре, и умотал на побережье сгоряча, оставив сварливую беременную супругу на родню. Всем сказал, что командировка, понимающий отец подсобил.
Когда Наталья родила, они снова помирились, все прежние размолвки показались смешными.
Познакомившись с новорождёнными, я увидел, как лучатся искренние улыбки на лицах людей, как трепетны они к малышам, и прочувствовал сполна, что важнее потомства нет ничего на свете.
Но всё же, когда мы с Михаилом остались вновь одни я ощутил в его голосе печаль. Похоже, мой друг не нагулялся. А ещё разлюбил Наталью.
Я гостил у Брусиловых сутками, на время позабыв о проблемах. Каждый день собирали огромный стол в саду, в именье прибывало множество гостей поздравить с рождением. Меня трижды пытались сосватать. Один раз я чуть не поддался чарам, прогулявшись с миловидной графиней по саду в ночи.
Смена обстановки пошла мне на пользу.
Когда в именье появилась Татьяна Румянцева с роднёй — это стало для меня сюрпризом.
Поначалу решил, что неприятным. Всё семейство нагрянуло прямо к обеденному застолью. И принялось поздравлять с рождением детей, вручая подарки Наталье и её матушке.
На балу я их так и не увидел, поэтому не мог понять, как отнесутся ко мне теперь. На удивление граф Румянцев поздоровался со мной без всякого гнева, я бы сказал, даже как ни в чём не бывало. Татьяна отдарила лёгкой улыбкой. На застолье всё внимание было приковано к хозяевам, но я часто улавливал её неоднозначный взгляд, направленный на меня. В какой-то момент показалось, что она встревожена.
Украдкой полюбовался ею. И понял, что не зря она всё ещё волнует меня. Порой грустная, иногда задумчивая красавица в любом месте, среди множества, никогда не затеряется. В ней есть что-то особенное, не дающее мне покоя.
И вечером, когда я решил, что сумел уйти с празднования в сад незамеченным, она последовала за мной. И застала у прудика, что наполовину зарос кувшинками.
Я увидел её шагов за десять, когда она вышла из-за стены постриженного кустарника, но сделал вид, что не заметил, продолжая наблюдать, как по ту сторону берега слуга ловит на удочку карпа.
— Андрей Константинович, — начала с нотками волнения, окутывая волной очарования. Конечно же я обернулся.
Светлое платье красиво по фигуре, шляпка с голубой каёмкой, блеск в прекрасных голубых глазах и лёгкий румянец.
— Татьяна Сергеевна, — ответил без любезностей и снова обернулся к рыбаку, потому что у него начал дёргаться поплавок.
— Я боялась, что вы внезапно улетите, как только увидите нас, — выпалила.
Посмотрел на неё снова. Стоит в пяти шагах, вид встревоженный.
— У меня нет повода бежать от вашего семейства, — ответил с лёгкой улыбкой. — Вы хотели мне что-то сказать?
— Я хотела попросить за всё вашего прощения, — заявила.
— Не стоит, сударыня, — ответил резко.
— Отец получил награду за Олега, я всё знаю. Посмертную за боевые заслуги. Анастасия Николаевна всё ему рассказала. Вы не убивали моего брата. Вы воевали плечом к плечу с ним. И он погиб в бою. Ведь она не солгала нам в утешенье.
— Нет, всё так.
— И последнее письмо Ильи я забрала у отца, — добавила со слезами на глазах. — Вы отважно явились к нам и молча сдержали наш гнев. Не представляю, каково вам было. Простите нас всех.
Немного поддавило на горло, но я сглотнул ком. Уводя взгляд, просто кивнул в ответ. Они съели эту лесть. Чувствую себя бесчестным. Не к ним. К себе.
Слуга дёрнул удочку со всплеском, сорвалось.
Следом я услышал, удаляющиеся шаги Татьяны. И искренне пожалел о том, что она ушла вот так. Больше я с ней не разговаривал, пока был у Брусиловых, делал вид, что её здесь просто нет. Хотя в глубине души надеялся, что она подойдёт ко мне снова.
Три беззаботных дня в гостях пролетели, как ветер.
Наутро четвёртого за мной прибыл посыльный с письмом. Небесная вызвала на Императорский остров, сетуя, что назревают большие проблемы с моей сестрой.
Через полчаса я уже был за пирамидой, приземлившись на Медведе. Давно у меня не было такого острого чувства тревоги.
Небесная понимала, что количеством гвардейцев меня не удивишь и не прогнёшь под себя. Поэтому прибегла к самому подлому варианту.
Встретивший меня у подъёма с набережной Зотов в парадном мундире меха–гвардейца посмотрел, как на самого заклятого врага. Похоже, он караулил меня.
— Почему я должен нянчиться с тобой в свой медовый месяц? — Возмутился.
— Ты женился? — Встрепенулся я. — И меня не пригласил на свадьбу?
— Мы обвенчались и отпраздновали скромно, только роднёй, — ответил, нехотя. — Идём.
— Сразу в камеру задержания? — Съязвил я.
— Нет, наверх. Ты должен уладить всё с сестрой, и выполнить указ Анастасии Николаевны.
— Где Анна? — Это первое, что меня волновало.
— Взбунтовалась твоя Анна, не выполнив прямого приказа Небесной, закрылась в Корабле с Императором и Софией. Судя по всему, Третьяковы тоже там. Вот уже три дня никаких вестей оттуда. Пытаемся взломать дверь.
Всё оказалось серьёзнее, чем я думал. На первом же пролёте по периметру пирамиды стоит оцепление из нескольких взводов гвардейцев с винтовками, здесь же два мехара с пилотами. Они–то, похоже, и доложили Зотову, что я лечу, обнаружив на радаре. Мне тоже отобразилось на подлёте целых восемь точек, разбросанных по острову.
На следующем уровне, где вход на Корабль, людей поменьше, а позади, где дверь целый мехар каким–то образом влез, хотя ему места тут мало. И уже поломал несколько клинков, вскрывая дверь.
Увидев такое, я схватился за голову. И даже разозлился.
Ладно эти идиоты, Настя ведь должна понимать, что внутри никто посторонний далеко не уйдёт? Стоит вторгнуться, Анне придёт оповещение от Интеллекта, и дальше жизнь любого будет висеть на волоске.
— Вы решили штурмом брать? — Возмутился я на стоящих взмыленных офицеров с молотками, ломами и топорами.
Глазами в ответ хлопают ошалелыми, дышат тяжело.
Дверь, конечно, раскурочили на совесть, вывернули металл, как консервную банку. А вот дальше дело не пошло, сработала защита Корабля, закрылся дополнительный заслон. Его тоже уже начали вскрывать, но судя по царапинам, материал его намного прочнее, деформировать не получилось.
Клинки меха не справились, а инструменты из земного металла и подавно не смогут.
— Что ж, Андрей Константинович, ваш выход, — выдал возникший из–за толпы Татищев.
— Ждите, пока восстановится дверь, так я не открою, — ответил и двинулся к Небесной на ковёр.
Конечно, я слукавил. Уверенности нет, что с прикосновения к заслону, он не уйдёт впуская.
Хочется этих вандалов воспитать.
— Как же, ваше высочество? — Окликнул Татищев. — У нас приказ!
— Не трогайте больше ничего. Чем больше стараетесь, тем дольше мне не попасть вовнутрь.
Даже пытаться не стал. В Корабль пройти можно и через шлюзы из Байкала. Как раз на мехаре.
До Дворца я шёл в сопровождении не только Зотова, к нему присоединилось отделение гвардейцев. Войдя вовнутрь, я ощутил, что атмосфера перестала быть праздной. Напряжение витает в воздухе, будто остров затаился и ждёт чего–то плохого.
Все встречающиеся слуги со встревоженными лицами. Гвардейцы на пути куда–то торопятся, командиры на подчинённых шипят.
В императорском крыле усиленный караул с винтовками. Внутри гнетущая атмосфера, референты с бумагами бегают по коридору. Суета кажется излишней.
У кабинета Небесной нас останавливают гвардейцы:
— Прошу прощения, ваше высочество, идёт закрытый Совет, — говорит один из офицеров.
— Мы подождём, — учтиво отвечает Зотов и смотрит на меня недобро.
— Доложите, что я прибыл, — добавляю, отступая.
Пришлось ждать около часа. А затем целая толпа генералов и высокопоставленных чиновников стала выходить с угрюмыми и озадаченными лицами. Некоторые даже не замечая нас, прошли мимо.
Строганов поздоровался кивком и поспешил прочь. Все господа отчего-то уставшие. Одни взмыленные, другие бледные. Пронеслись на выход, как лавина. Лишь бы скорее убраться отсюда.
В конце высунулся молодой и щуплый мужчина, похоже, протоколист и позвал:
— Только Сабуров.
Вошёл послушно, оставив позади Зотова. Сам писарь тоже вышел наружу, закрыв за собой дверь практически бесшумно и оставив нас с Небесной наедине.
В кабинете жарко, все окна наглухо закрыты.
Анастасия Николаевна с волосами золотыми в тугих косах скрученных вверху, в мундире генеральском стоит в углу у серванта с выпивкой ко мне спиной, руки позади в замок. Задумалась, медитируя на бутыли, и не сразу обернулась.
Хмурая, как туча дождливая. Не сказать, что злая, как собака. Но взгляд чёрный и вызывающий беспокойство.
— По вашему приказанию… — отчеканил.
Вздохнула тяжело, глядя куда–то мне в район сапог.
— Я так понимаю, ты пренебрёг моим беспокойством и даже не начал заниматься поручением, — первое, что сказала. И довольно строгим голосом.
Стою, как школьник.
— Нет, ваше высочество, — признался.
— Очень плохо, — бросила и двинулась к своему креслу. — За эти дни произошли важные события для Империи. Ты один из немногих непричастных будешь введён в курс предстоящих изменений в государстве. Тем я выказываю тебе огромное доверие, несмотря на твою необязательность.
В груди похолодело от такого тона. Но я удержал контроль, продолжив стоять невозмутимо.
Уселась, разгребла бумажки небрежно рукавами. Уставилась на меня, прямо в глаза посмотрела.
Аж в моих защипало. Пришлось увести свой взор пониже.
— Я сыскала поддержку во всех наших ведомствах, — продолжила. — На днях созовут весь императорский двор, здесь же, на Острове. Первого сентября будет объявлено о том, что наш император Николай Михайлович более не дееспособен и не может принимать решения во благо Империи. Его сын Алексей Николаевич, получив корону по кровному праву преемства, отречётся от неё. А Совет изберёт меня. Точнее, это уже произошло. Все указы подписаны заранее. Двадцать пять за, трое воздержались.
От услышанного перехватило дыхание.
Вот это поворот. А точнее переворот! Тихий и безболезненный. Настя императрица⁈ Вот так просто…
— Удивлён? — Спросила с нажимом.
— Могу только поздравить, ваше величество, — ответил сдержанно.
Но улыбка сама на лицо потянулась. Лучше она, чем кто–то другой. Однако!
— Рано поздравлять, — бросила с негодованием. — На пути к престолу есть ещё одна, маленькая, но весьма серьёзная косточка в горле. По имени Анна Ивановна Третьякова, которая не желает выполнять мои приказы. Которая взяла в заложники и моего отца, и сестру Софию. А ещё вместе с ней замыслила захват власти. Я не знаю, насколько их слова подкреплены, но веяния недельной давности виделись мне очень опасными. Благо, эти дурочки, не отдавали никаких распоряжений. Лишь болтали. Но для вероятной оппозиции этого будет достаточно, чтобы зацепиться.
— Моей сестре ваша политика не интересна, — ответил в защиту.
— Неужели? Она успела сдружиться с моим братом и почти уговорила его заключить с ней брак. Под её влиянием он мог и не согласиться отречься. Ты представляешь, что бы ждало нашу империю?
— Всё позади? — Спрашиваю деловито. — Все бумаги подписаны? Решения приняты? Переворот вы осуществили без крови?
— Ты что себе позволяешь, Сабуров? — Прошипела Небесная, впившись в меня синими глазищами.
— Коль вы меня позвали и выложили всё. Значит мы в неформальной обстановке, где можем быть друг с другом откровенными, ведь так? — Спросил, нахмурившись в свою очередь.
Поджимать перед ней хвост я не собираюсь, пусть она хоть трижды императрица. Новоявленная. Я — свободный человек, в верности ей не клялся и не собираюсь.
Небесная заморгала непонимающе, а затем потупила взгляд, сдаваясь.
— Да, я рассчитывала на искренний разговор, — произнесла снисходительно. — Поэтому ничего и не скрываю.
— Так вот, Анастасия Николаевна, — продолжил мысль я. — Мне всё равно, что тут у вас творится, лишь бы простые люди не страдали. Ваша кандидатура на трон Империи меня вполне устраивает. Вы справедливы и радеете за наше государство. Я вас знаю с хорошей стороны и только рад тому, что случится.
Вздохнул.
— Однако? — Спросила Анастасия испытывающе, вновь посмотрев на меня. Но на этот раз с прищуром.
— Однако я не приемлю посягательство на благополучие моей сестры. Нам с ней ничего не нужно. Ни власти, ни денег, ни земель. Она любит поиграть на нервах, но это скорее детские капризы, нежели холодный расчёт. Дайте мне время, и я вразумлю её.
— Я дала неделю, — бросила Анастасия, сверля меня взглядом.
— Не перебивайте меня, — прогремел уже я. — Я вам не мальчик! К тому же у меня ещё есть время.
— Нет у тебя времени! — Прикрикнула в ответ.
И я двинулся на неё, стремительно сокращая дистанцию.
Анастасия замерла, не отрывая от меня взгляда, и даже не моргая. И заметно напряглась, готовая, похоже, вытащить револьвер.
Но такая перспектива меня нисколько не испугала. Она ведь знает, что пулей меня не убить. Только не догадывается в чём секрет.
Встал у её стола сбоку и оперевшись на руки склонился к ней ближе. Вот теперь–то я почувствовал, что не такая уж она и непроницаемая. Страшно ей стало.
Небесная сглотнула. Во взгляде тревога. И что–то отдалённо напоминающее жажду с похотью. Или мне показалось?
— Что за спешка, Насть? — Прошептал с подчёркнутой фамильярностью даже в тоне.
Небесная увела взгляд и даже расслабилась. Выдох с облегчением позабавил.
Возможно, она пожалела, что здесь не стоит парочка гвардейцев с автоматами Фёдорова. Вероятно, был бы шанс мне навредить.
— Она забрала Софию и Александра на корабль, это помимо Третьяковых, — ответила уже спокойно, но с нотками, будто жалуется.
Такая Настя мне нравится больше в общении со мной.
— И это сигнал к действию? — Развожу руками, отступив на шаг.
— Более чем. А если она начнёт забирать туда иностранцев? Да даже без этого, она много чего может наговорить уже имеющимся гостям. Сам знаешь. Мы же договаривались о конфиденциальности. Ты я и Агнесса. Это наша общая тайна, за которую погибли наши товарищи. Неужели всё обесценилось настолько? Мне–то что прикажешь теперь делать? Спокойно сидеть и наблюдать, как она заводит на опасный объект табор цыган? А если она поддастся влиянию третьей стороны? Прикажет Кораблю дать сигнал иномирцам.
— Отсюда это невозможно, я убедился.
— Мне неспокойно, — пробурчала, начав растирать свой лоб. — То, что неведомо, пугает. Особенно в такой шаткий переходный период, когда всё висит на волоске.
— Я её вразумлю, обещаю. Но то, что вы пытались пробиться силой, лишь усугубляет этот процесс.
— Я замурую её к чёртовой бабушке, — фыркнула Настя и, закрыв лицо ладошками, откинулась на спинку кресла.
— Входов больше, чем ты думаешь, — парировал.
— Андрей, — опустила ладони и посмотрела на меня снова строго. — Я хочу, чтобы твоя сестра была как можно дальше от этого места. Давай выдадим её замуж за европейского лорда? Я найду ей лучшую партию. Он будет любить её безропотно, она родит ему детей. Материнский инстинкт переборет все дурные веяния. Тебе самому будет спокойнее.
— Я сейчас же отправлюсь к ней.
Подскочила.
— Мы пойдём вместе. И Зотова захватим.
— Нет, — обрубил я. — Если ты хочешь, чтобы Корабль покинули все, я должен быть один. Только так смогу убедить Анну, напомнив о нашей договорённости.
— Какой договорённости? — Зацепилась сразу новоиспечённая императрица.
— Если ты не забыла, этот Корабль принадлежит мне и сестре. Мы на нём прибыли.
— И создали проблемы мирового масштаба. Я не говорю о жертвах, которые вы с собой принесли. Давай–ка не будем впадать в крайности, мне есть, что тебе ответить, — заговорила сварливо. — Вы всю жизнь провели среди нас. Получали кров и воспитание. О вас заботились, как о родных детях. Да, Андрей, до поры до времени. Но были обстоятельства.
— Не важно. Мысль я понял.
— Поэтому давай установим паритет. Этот корабль больше не ваш, он — собственность Империи. Взамен вы получите все блага. Любые должности.
— Мне ничего не нужно, я согласен и дальше служить меха–гвардейцем.
— Андрей, — раздалось с укором. — Корабль необходимо закрыть, запечатать, законсервировать. Ты понял мою мысль.
Умеет она надавить. Помнится, как спрашивал её о количестве наших мехаров. Но не продолжил мысль, когда она зацепилась за Суслова.
Теперь пробую снова. Но уже сразу с конкретного предложения.
— Даже когда я добьюсь ухода с Корабля всех посторонних, мы не сможем запечатать его по двум главным причинам, — заявляю.
— Это каким же⁈ — Снова Небесная на взводе.
— Медицина, способная вылечить любые недуги, увечья. Нам нельзя этого лишаться.
— Мы не Боги, лечить всех? Или только избранных? Мастер этим никогда не кичился и прибег в крайнем случае.
— Насть, хорошо. Спорить не стану. Тогда второе, более весомое. На корабле ещё две сотни мехаров в режиме консервации. Если тебя беспокоит усиление Британии, вот тебе решение проблемы. Я разберусь, как их настраивать и выведу столько, сколько нужно. Хоть всех забирай.
— А я и забыла, — ахнула Небесная, взгляд уводя хмурый.
— В три раза больше, чем весь твой штат, весомо?
— Что ты хочешь взамен? — Снова посмотрела, но уже с заинтересованностью.
— Я и Анна оставим за собой право быть на Корабле. С тобой составим негласное соглашение, по которому помимо нас с сестрой Корабль смогут посещать только твоя родня, и только с твоего позволения. Там всего–то несколько отсеков, куда им будет доступ. Никаких важных помещений. Только оранжерея, столовая и парк.
— Какой парк? — Отшатнулась.
— Всё для отдыха и реабилитации. Доступ к управлению и хранилищам вооружения будет закрыт. Соглашайся.
— Ты торгуешься со мной? — Покривилась.
— Я нашёл альтернативу. К тому же есть и третья причина. Уверен, что ты не желаешь смерти своему отцу. Потому как если закроешь ему доступ к медицине Корабля, он сойдёт с ума, и это в лучшем случае. Полагаю, ты и сама не прочь поправить здоровье. Неужели ничего не беспокоит?
— Это меркантильно, — выдавила и отвернулась. Но я успел уловить задумчивость в её взгляде.
— Подумай о моём предложении, пока я вразумляю сестру, — подытожил наш разговор.
Ответа не последовало.
— Разрешите идти, ваше величество?
— Ещё высочество, — пробурчала, не поворачиваясь.
— Насть, я поддержу тебя во всём, — произнёс напоследок. — Не отдаляйся от меня.
— Хорошо, — ответила, сдаваясь. — Можешь идти.
Вышел, Зотов смотрит вопросительно.
Пожал плечами и двинул обратно. Костя за мной не пошёл, а постучался к Небесной и зашёл в кабинет, чтобы получить дальнейшие инструкции.
Пользуясь его отвлечением, ускорился. И возрадовался, когда на свежем воздухе он меня не попытался догнать. В мехар взобрался под пристальным взором целого взвода гвардейцев, которые как собачонки пошли за мной хвостиком без лишних слов.
Ничего не комментируя, захлопнул крышку кабины, превращаясь в Медведя и взмыл в воздух.
Решил не нырять в их поле зрения. А отлетел подальше. Погрузившись в толщу, двинул под водой, зная, что меня на радарах уже не засекут.
Небесная, да и Зотов могли бы догадаться, что здесь имеются шлюзы. Но для них всё равно это в диковину. Принимали, что имели, а не предполагали по аналогии.
Первый шлюз оказался метрах в сорока под водой. Он с лёгкостью меня впустил, в промежуточном отсеке сошла вода и изменилась гравитация, став корабельной. Мехара обдало дезактивационным дымом, как в той части корабля. Когда вылез, Медведя утянуло в стену, чтобы не мешал.
Прошёл дальше, очутившись в небольшом коридоре с выбором, куда идти. Здесь тоже имелись окна с отсеками хранящихся боевых машин. Все от середины без рук, ибо изначальный вариант мехара без оружия предполагает выбор. При посадке пилот наращивает выбранный арсенал за счёт энергии Корабля, а не когда уже снаружи, где высасывать будет через эрений силы пилота.
Запрашиваемый портал вывел к парку, где Анна резвится с гостями, совершенно не озадачиваясь штурмом. Что ей скребущиеся в бетонную стену клопы?
Император, старший сын, Третьяковы и София наслаждаются чудесными благами в центре искусственного парка. Они поблизости друг к другу, но каждый занят своим делом. Никто из них и не заметил постороннего, потому как слишком увлечены.
Но не Анна. Как только появился, она подскочила с места в простенькой сорочке и понеслась со всем ног ко мне прямо с босыми ногами. Бросилась на шею без всяких слов и повисла. Но затем выдала:
— Там одна стерва хочет узурпировать власть. Я тут подумала. Давай полетим на море? А заодно потопим этот Остров со всеми интриганами, и дело с концом. Нам даже делать ничего не нужно, он сам под воду уйдёт, когда отцепимся. Что думаешь, братик?
— Думаю, не стоит, — отвечаю, отстраняясь, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, при этом не выпуская её из рук.
— Отчего же? Жалеешь их? — Удивилась.
И это меня напугало. Но я смотрю на неё пристально, поддерживая вульгарно за задницу.
— Мы не станем убивать невинных людей. Поняла меня?
Вышло строго. Анна сглотнула слюнку и кивнула, как завороженная.
То–то же. Пора становиться её старшим братом. А то и папенькой и браться за воспитание, хоть уже и поздно.
И не только её! София возникла в самый неожиданный момент. Тоже в ночной сорочке, но кроя с нашей родины, несколько развратного с мелкими вырезами и прозрачностью. Интересно, давно тут с ума все посходили?
— А вот и вы, Андрей! — Воскликнула с горящими глазами.
Пришлось опустить на зелёный газончик сестру.
— О! Голубки, — прощебетала Анна и помчала прочь со словами: — ну я вас оставлю.
— Так, — прорычал я, но не успел должно среагировать.
София преградила мне путь. И произнесла взволнованно:
— Мне нет оправданья, я хочу кое в чём признаться, сударь.
Щёки раскраснелись, вид стыдливый. Но хороша чертовка, сложно устоять.
Хочу обойти её, чтобы поздороваться с другими и намекнуть, что некоторым пора покинуть эту обитель. А ещё переговорить с сестрой, дабы установить правила.
Но принцесса делает шаг в сторону, снова задерживая меня.
— Уделите мне немного вашего драгоценного времени, — взмолилась она с решительным видом.
— Хорошо, но прежде, я улажу кое–какие дела, — произнёс холодно и всё же двинулся к гостям.
С одной стороны, всё вышло сложнее, чем я предполагал. Так просто гостей не вытурить. А с другой… я выяснил, что среди двух высших лордов имею приоритет. Всего на один пункт по шкале из ста, но этого оказалось достаточно, чтобы ограничить Анне доступ к рубке и вооружению.
Но не к шлюзовым дверям.
Здесь предстоял долгий разговор. Но меня потащила в Оранжерею София, как полоумная. В этом отсеке с большим количеством растительности есть где спрятаться да, и нет сейчас никого.
Противиться не стал, потому что обещал выслушать. Побывав на Корабле, принцесса уже не страдала гонором и надменностью, куда–то подевались все её монаршие замашки.
Мне даже не за что было прицепиться, дабы послать её. Она попросила, я проявил уважение, как мужчина. Хотя не понимаю, что ей ещё от меня нужно.
— Вы с сестрой особенные, — заявила на прогулке. — Никогда бы и не подумала, что в пирамиде Освободителей столь чудесный чертог с самой настоящей магией, которую скрывал от нас коварный Мастер.
Мда… Похоже, Анна болтунья ещё та.
— София Николаевна, ближе к делу, прошу вас, — настоял, не желая тратить время на пустые разговоры. Особенно, когда навис серьёзный конфликт, где я меж двух огней.
Принцесса насупилась, будто обиделась. Пауза затянулась.
— София? — Напомнил о том, что спешу.
И тут она неожиданно скоро начала свою исповедь:
— Когда мне было двенадцать лет, я увидела, как дворецкий лупит кнутом служанку за провинность. И это очень взволновало меня. Я подумал, каково это…
— София, вы хотите признаться мне в ваших страстях? — Прервал. — Я уже всё понял.
Но принцесса не унимается:
— Я много капризничала, ожидая наказания, но все мне только потакали, потому что я дочь императора. Андрей, простите за прямоту. Мне так хочется почувствовать вашу физическую власть над моим телом, и это сводит с ума. От одной только мысли, что вы хватаете меня и задираете платье, чтобы отшлёпать доводит до мысленно исступления.
— София, хватит, — отдёргиваю руку, высвобождаясь. Оборачиваюсь к ней.
Смотрит исподлобья.
— Впервые вижу мужчину, который не желает мной обладать, — говорит недовольно. — Быть может вам не нравятся женщины? Вы предпочитаете мужчин?
Я чуть слюной не поперхнулся.
— Что вы себе позволяете⁈ — Возмутился.
— Это многое объясняет, — заявляет с задумчивостью, будто сама с собой разговаривает. — Что ж, надо будет при дворе расспросить об этом подробнее.
— Лживые слухи будете распространять? — Навис над ней угрожающе.
София на секунду взглянула на меня встревоженно, а затем хихикнула себе под нос. И как сорвётся с места с криком:
— Я всем расскажу, что князь Сабуров предпочитает мужчин!
Вот же чертовка мелкая. Понимаю, что это провокация, но злость буквально заполоняет меня всего. И я, как неистовый зверь устремляюсь за ней.
Хватаю её на бегу за талию.
— О! Поздно Андрей! — Кричит противная девка, зажатая мной в тиски. — Или вас лучше звать Адриана? Андреа? Андри Сабурова? Экзотическая дама из Владика?
— Ну держись, — рычу, усаживаясь с ней на лавку и перекидывая поперёк кверху задницей. — Выпорю до поросячьего визга, чтоб тебе на всю жизнь хватило.
Этот день, капризная принцесса запомнит навсегда. С этой мыслью я задираю подол и цинично разрываю на ней чересчур тонкие трусики…
Ангарск. Главная база подготовки меха–гвардии.
16 сентября 1906 года по старому календарю. Понедельник.
Небесную принцессу Анастасию Николаевну торжественно короновали в иркутском Соборе при трёх тысячах придворных и гостей.
Да здравствует Императрица! Кричали в столице на улицах всю неделю. Гулянья шли по всему городу. А затем всё вернулось на круги своя.
В связи с незаконченной реконструкцией учебки Владивостока, а также увеличением штата меха–гвардии в Иркутском училище ввели дополнительный набор, предложив большую квоту низшим сословиям. Среди простых крестьян много здоровых и выносливых юношей, готовых служить Родине. Многие и помыслить не могли, что им окажут такую честь.
Это было моё предложение. Анастасия легко согласилась, не приняв возражения командующего Иркутским гарнизоном.
Когда я перегнал из отсека консервации Корабля первую партию из дюжины мехов со связью в одну частицу, императрица больше не усомнилась во мне. Боевые машины были уже с выращенными руками и клинками, всё, как положено. Ничего лишнего.
Под эту партию нашлись и иркутские выпускники 1906–го года.
Дав нам неделю относительного спокойствия, на базу подготовки прибыли британские меха–гвардейцы во главе с Агнессой.
Понедельник начался с приветственного утреннего построения, куда они и нагрянули, красиво долетев клином, словно стая перелётных птиц.
Верхом цинизма показалось, что некогда достояние Российской империи и олицетворение её могущества теперь покрашено в цвета британского флага. Красно–бело–синие мехары приземлились на центральной площади базы. Лишь Агнесса осталась верна себе, не став красить свою чёрную броню, а лишь нарисовав небольшой флаг на плече.
Сразу обратил внимание, что кистей у британских боевых машин нет, всё те же клинки. Пусть и разного формата. Здесь они ушли от стандарта, заданного некогда Мастером.
Так как Небесной теперь не до Ангарска в общем–то, старшим остался Зотов. Теперь он глава всей меха–гвардии Империи, на днях досрочно получил полковника.
Церемонии как таковой не случилось. Британцы приземлили мехов напротив строя, вышли все практически одновременно и двинулись здороваться со стоящим перед строем Зотовым, не соблюдая никаких формальностей. А затем пошли к строю меха–гвардейцев.
Британские мехаводы оказались все, как на подбор. Крепкие, молодцеватые ребята с сияющими улыбками стали жать нам руки, как будто мы их боевые товарищи. Или друзья, с которыми они давно не виделись. Из девяти человек несколько знакомых лиц с бала, которые были в числе сопровождающих бойцов Уильяма.
Все в форме парадной британских офицеров, по одному, по два ромбовидных крестика на погонах. У одного самого серьёзного офицера — три крестика. Видимо, старший группы.
Судя по тому, как они приземлились, уже что–то все умеют, хотя у нескольких машин я уловил неуклюжесть.
Чёрная бестия вылезла последней без чьей–либо помощи. Спрыгнула легче всех из кабины. Окинула общим взглядом строй, ни на ком не задерживаясь и проскальзывая мимо меня, и ограничилась приветствием Зотова, с которым вместе пошла в столовую, продолжая болтать. Наш бывший ас–мехавод сменил синий мундир на британский: красный китель, белые обтягивающие штаны. На плечах погоны со знаками уже солидными: корона золотая, шпага накрест с ножнами. Генеральша новоиспечённая, судя по всему.
Костю она явно очаровала, судя по его смеху. Да ей и самой весело с ним поболтать.
Поплелись за ними не стройными рядами, распугивая местный гарнизон охраны. И привлекая наших десантников, которые наоборот вывалились из своей казармы–ангара на исторический момент посмотреть.
Из вернувшихся на Жемчужине из страшного рейда согласились служить дальше не все. Но два взвода набралось. Прожжённых, матёрых бойцов, которые повидали за полгода всякого. Здесь и казаки, и моряки с корабля. Степан получил звание прапорщика, и теперь отделение возглавляет.
Увидев меня, козырнул с улыбкой хитрой. У нас с ним дело есть одно важное. С похода пятнадцать бойцов инвалидами вернулись. Вот уже первую тройку на Корабле излечили. Доставить скрытно на борт проблем не возникло, даже Анна не стала возражать, увидев первого без ноги. А вот из госпиталей выудить да просто найти — уже проблема, пришлось повозиться.
Второй вопрос, что наши договорённости с императрицей нарушены. Но пусть ещё докажет, что я тут при делах.
В столовой для британцев устроили целый пир. Скорее всего, инициатива не Зотова была, а прилетела сверху. За общим столом даже вино предлагалось, но британцы все, как один, тактично отказались. И вид такой, будто думают, что мы их экзаменуем.
На меня практически все гости смотрят с уважением. Не так даже, как на Зотова, мило воркующего с Агнессой.
Девушка кардинально изменилась. В какой–то момент я понял, что подражает Небесной. Повадки очень похожи. Эта строгость во взгляде, то надменность, то снисходительность. Совершенно нескромна, вижу, как активно шевелятся её губы. Зотов в свою очередь очарован не на шутку. Глазища его чёрные расширены, рот то и дело приоткрыт. Вероятно, ещё и ошарашен такой Агнессой. Ему же и на Корабле не удалось понять, в чём дело. И на балу, может, он с ней не увиделся. А скорее всего так и есть.
О чём они болтают мне не слышно, я с другой стороны длинного стола.
В уши лезут беседы ближайших, перебивая всё прочее. Максим Чернышов с британцами ведёт очень активную беседу. Язык, как помело. В звании поручика с двумя пурпурными лентами командует теперь эскадрильей из девяти боевых машин. Все в основном прошлогодние выпускники, которые год отдежурили во Владике после атак. Особенно не обстрелянные. Но рулить умеют.
Мне вверили новобранцев, как раз на мехарах, которые я вытащил с Корабля. Вероятно, Небесная решила, что я должен быть рядом, мало ли с боевыми машинами случится сбой. Отвечать же мне.
Неделю уже с ними вожусь. Несмотря на неуклюжесть выпускников, очень радует дисциплина. Все в рот смотрят, слушаются беспрекословно. Никакой надменности, только уважение. Хотя все из знатных дворянских семей поначалу казались мне с замашками Чернышова. От двоих папаши князья намыливались даже приехать сюда, но по шапке получили.
Первый день с британцами прошёл в сумбуре. График занятий был сорван, после обеда британцы заняли полигон, куда с ними отправился сам Зотов, никого больше с собой не взяв.
Я же провёл время с братцами десантниками, а к вечеру позвали туляки в ангар, где у нас несколько незадействованных мехаров. Это боевые машины Ильи и Олега, которые вместе с нашими десантниками из Новороссийска эшелоном доставили в Иркутск. Ну а на базу переправляли мы на мехах.
Как оказалось, уже несколько месяцев наши изобретатели во главе с Виктором Павловичем работают над автоматическими податчиками снарядов. И для барабанного орудия и для того, что в роли винтовки. А ещё пробуют пулемёту Максима ленту увеличить да охлаждение сделать посерьёзнее, чтобы непрерывный огонь шёл дольше.
— Да вы всерьёз увлеклись, Виктор Павлович, — посмеиваюсь я, пересаживаясь в кабину Ильи, на мехаре которого и проводятся основные испытания и замеры. — Но есть ли смысл так переусердствовать?
— А как же, Андрей Константинович? — Отвечает туляк, посмеиваясь. — Это постижение новой сферы вооружений. Теперь это наша страсть.
— Особенно, когда клянчить рубли на исследования и испытания не надо, — добавляет второй.
— Вот именно Сергеич. Когда–нибудь и мехаров научимся сооружать. Вот где потеха будет.
— Мечтайте, господа, — посмеиваюсь я, закрывая крышку меха.
С несколькими частицами в кольце управлять машиной непросто. Особенно, когда пересаживаешься с Медведя. Но такова необходимость. Пять частиц — это порог, который местным людям не преодолеть. Раньше думал, что такое связанно только с гибридом, но нет. Как только машина получает связь в пять частиц, она уже не хочет меньше. И севший гвардеец с меньшим числом, скорее всего, погибнет.
Мне об этом никто из меха–гвардии не говорил. Сам разобрался.
А ещё уже какое–то время я пытаюсь освоить кольцо Фёдора с десятью частицами, чтобы потом перейти на браслет с двенадцатью.
И мне не нужен тот, что прикарманила Небесная, и до сих пор не отдаёт. На Корабле достаточно браслетов. Он может создать и кольца с любым количеством частиц. Всё намного проще, чем я думал. Это как явить чашку чая по мысленной команде, только и всего.
Эрения на Корабле достаточно. Это не брав даже в расчёт его реактор, который тоже содержит эрений. И не частицами, а целыми глыбами. Вот где чудо. И как выяснилось мощь, которая способна взорвать всю Землю.
К вечеру, когда я уже собрался уходить уставший от множества кропотливых задач туляков, в ангар разработок явился Зотов, прихватив с собой и принцессу британскую.
— А вот и наша прославленная кузня, — начал Константин с порога.
Похоже, они решили все секреты британцам слить. Только сейчас до меня доходит, что Небесная на престол взошла не без их поддержки.
Агнесса осмотрела ряды и горы деталей и покорёженного металла, задержала внимание на мехаре Ильи с подвешенной пушкой. Я как раз оставил машину по просьбе туляков по центру, чтобы они продолжили свою подгонку.
Замотав головой неодобрительно, она обратила свой взгляд и на меня, стоящего неподалёку.
— Доброго вечера, Андрей Константинович, — заговорила спокойно.
— И вам не хворать, ваше высочество, — кивнул, вылавливая строгий взгляд Зотова.
— Вижу, что не без вашей помощи всё это состряпали, — выпалила Агнесса с ухмылкой.
— Состряпали? — Ахнул туляк с обидой.
Зотов махнул ему, чтоб прикусил язык.
— Слишком всё хрупкое, — прокомментировала и мне: — неужели это ваше кредо, Андрей Константинович?
Чувствую, что специально укусила меня.
— Моё кредо — это развивать, что имею, а не метаться от одного к другому, — парировал и хищно улыбнулся.
— Андрей, — прорычал Зотов, делая замечание.
Агнесса посмотрела с вызовом пристально.
— Хотите этим что–то сказать мне, капитан? — Выдала официозно.
— Никак нет, товарищ генерал, — отчеканил и добавил многозначительно: — всё что хотел, уже сказано. И вероятно, другому человеку.
Усмехнулась с оскалом, не отрывая взгляда. Красивая сука, которую хочется задушить. Чтоб она так не ухмылялась.
— Что ж, вы правы, — ответила и, поворачиваясь к выходу, добавила: — жаль, что нам приходится лицезреть друг друга.
— Согласен, — ответил уже в спину. Агнесса двинула вперёд быстрым шагом, обогнав Зотова.
— Андрей, ну помолчи, — простонал тот, показывая кулак.
— Не буду я молчать, товарищ полковник, — огрызнулся. — Родину продала, а теперь строит из себя важную птицу.
Замерла Агнесса, пересекая порог.
— Полагаю, это вызов? — Выдала, не оборачиваясь.
Вот это голосок прорезался.
— Да вы! Да ты! — Заметался Зотов и прикрикнул на меня. — А ну прекратить!! Поведение, не подобающее офицеру!
— Не переживайте, товарищ полковник, я с бабами не дерусь, — ответил ему негромко.
Агнесса вряд ли услышала, вылетела из ангара пулей.
А вот Зотов за ней не пошёл сразу, а ко мне подступился ближе.
— Не забывайся, Андрей, — произнёс строго. — Даже если считаешь себя приближённым к Насте, не думай, что всё сойдёт с рук. Британцы хотят подписать долгосрочный договор с нами на подобное вооружение. Это сулит нашей Империи огромную выгоду. Но без мнения Агнессы, которому придают огромное значение, они этого делать не станут.
Ах вот оно что! А я тут нафантазировал себе, что пушки решили выращивать по нашему образцу. Всё куда проще.
— И хорошо бы, чтоб отказались, — выразил мнение я, поглядывая на поникших туляков.
— Если ты ещё не понял, наше государство в большом упадке, — прошептал Зотов. — Нам катастрофически не хватает производственных мощностей. Империя в плачевном состоянии.
— Не страшно, главное в Иркутске всего хватает, — подковырнул.
— Я твой командир, — напомнил Зотов. — И настоятельно требую, чтобы ты проявил выдержку и тактичность. Они здесь всего на месяц. Нет, скорее я прошу тебя, как друга.
— Это неимоверно трудно, Кость, — признался, вздохнув.
— Почему же?
— Я помню, как ты ссаживал эту пигалицу из кабины. Как она таяла от букета полевых цветов. И в кого она превратилась? Да, наш путь привёл к подобному. Но принять я этого не могу. Пусть рот свой не открывает. Или уводи её от меня подальше, чтоб мы вообще не пересекались.
Чуть отшатнувшись, Зотов посмотрел на меня с подозрением и заключил:
— Ты её ненавидишь.
Поджал плечами в ответ.
— Вы оба друг друга ненавидите, — уточнил он, обернувшись.
Ещё четыре дня нам удавалось не пересекаться. Я занимался с новобранцами, Чернышов со своими развлекался, периодически подлизываясь к Агнессе. Та поселилась на самом полигоне с британцами, сдирая с них три шкуры, как мне сказали, хотя я и не просил.
Связь у наших гостей перенастроена, мы их переговоров не слышим. Периодически посещая сестру на Корабле, я задался вопросом разобраться, как и что перенастраивать. Осталось только получить санкцию Небесной, чтобы обучить этому пилотов и утвердить частоту.
На пятый день в субботу нагрянула императрица на автомобиле. И не одна, а с целой иностранной делегацией во главе с принцем Уильямом. Целый картеж прибыл.
Видимо, по причине доставки новых гостей, она не сподобилась лететь на своём мехе. И это на Небесную было совершенно не похоже.
После торжественного построения и докладов всех мехаводов согнали на полигон. А туляков заставили подготовить образцы нашего вооружения для боевых машин. Зотов с радостью примерил «револьвер», одному из старых мехаводов вручили несколько пулемётов. А мне досталась 120–мм винтовка, в чём я и не сомневался.
Первая демонстрация для британцев приобрела атмосферу крайней серьёзности, когда на полигоне появился и британский принц. Делегация устроилась на открытой деревянной трибуне с навесом, которую сколотили пару дней назад.
Однако напряжённая атмосфера не помешала нам чётко отработать по целям. Особенно мне и Зотову. Все выставленные мишени из дерева поразили на всех заявленных дистанциях, потому что уже отрабатывали подобное. Только на три километра не стали выставлять цель, вероятно, побоялись, что промажу. Британцам и так пустили пыли в глаза достаточно.
Несмотря на то, что мы использовали болванки, все понимали, что с боевыми зарядами эффект был бы значительно нагляднее.
Уильям, не видевший прежде такого, пришёл в неописуемый восторг.
Наша императрица тоже состроила довольное лицо, кивнув мне одобрительно. Потому что я ни разу не промахнулся при том, что на мне висела самая большая ответственность. Дальнобойное орудие интересовало наших гостей больше всего прочего.
Когда ничего не предвещало, и с трибуны хлопали в ладоши, к ним подошла на мехаре Бестия, поравнявшись по уровню со своим муженьком да бывшей начальницей, а ныне императрицей, и выдала из раскрытой кабины:
— Стрельба с места, как в тире, ещё не показатель, они пристрелялись уже давно.
Кто тебя, чересчур умную, за язык тянул⁈ На лице Небесной я прочёл нечто подобное.
Уильям засуетился, его помощники–эксперты загалдели, поддерживая принцессу.
— Всё вооружение прошло испытание в бою, вы же знаете! — Вмешался туляк, тоже сидящий на трибуне.
— Всё, что я видела, это как наши доблестные союзники расстреливают оргалидов в упор, — раздалось из кабины Бестии с насмешкой. — И образцами единичными. А сколько по пути орудий дало сбой? А сколько поломалось в движении? Конструкции не надёжны.
— Мы работаем над этим, постоянно совершенствуя крепежи, — продолжил защищаться Виктор Павлович.
— Ваш тир — это театральная постановка, но здесь же не идиоты собрались, — выпалила Агнесса. — В реальном бою все эти обвесы мехару только помешают. Даже проще скажу, любая движущаяся мишень создаст массу проблем. Не понимаю, зачем мы вообще собрались тут закупать эти бесполезные игрушки.
— Агнесса! — Возмутился уже Уильям, которому явно стало неловко от сказанного супругой. — Мы уже это обсуждали!
— И ты обещал прислушаться.
Небесная продрала горло, впившись в Уильяма взглядом. Принц пожал плечами.
— Давайте попробуем огонь в движении и на лету, — предложил я из раскрытой кабины. — Проверим, как мой образец ведёт себя в испытании приближенном к реальному бою.
— Реальному бою⁈ — Возмутилась Агнесса.
Слишком уж она агрессивна.
Даже британские мехаводы, образовавшие от трибуны строй их мехов с раскрытыми кабинами, смотрят на своего командира встревоженно.
— Уверена, ваш лучший мехавод с такой пукалкой не сможет одолеть меня. Да он даже ни разу и не попадёт, — заявила Агнесса надменно.
— Желаете выйти в роли мишени, ваше высочество? — Съязвил я, подступаясь к ней сбоку.
— Мишень сдачи не даёт, — отвечает Бестия. — Но если вы струсили, лорд… я могу и просто побегать из стороны в сторону.
Лорд? Хм…
— Полагаю, это вызов, — прокомментировал я.
— А ну прекратить! — Обозначился Зотов. — Андрей, что ты себе позволяешь?
— Замолчите, товарищ полковник, — выпалила Агнесса. — Вы даёте повод моему оппоненту избежать позора.
— Агнесса? — Ахнула Небесная. — Ты что удумала? Андрей, а ты зачем ведёшься на провокации? Сэр Уильям, повлияйте на супругу, это уже ни в какие ворота не лезет.
— Простите, я не в силах, — выдавил британский принц, опустив глаза.
Вот это поворот. Она его под себя подмяла⁈ Да и чёрт с этим слюнтяем!
— Вызов принят, — заключил я, развернулся и двинул к месту, откуда вёл стрельбу.
— Ну, наконец–то, — усмехнулась Агнесса. — Начинаем с разных концов полигона!
После этих слов она поддала тяги и взмыла с прыжком в воздух, а затем стала стремительно удаляться. Вероятно, чтобы никого больше не слушать.
— Я запрещаю! — Воскликнул Зотов.
— Это не безопасно, — произнесла Анастасия неуверенно.
— Если избежать прямого попадания, то ничего не случится, — заявил вдруг туляк. — Болванки из дерева, внутрь залит свинец для веса, оболочка из алюминия. Кинетическая энергия…
— Достаточно, — удаляясь, слышу возглас Небесной. — Сэр Уильям?
— Это будет даже интересно, — выпалил принц, совершенно не переживающий за свою женщину.
Либо я чего–то не понимаю, либо она его под себя подмяла так сильно, что он слова поперёк сказать не может или приказать.
Но это даже лучше. В один момент понял, что давно хочу ей поддать. Будто из подсознания рвётся негодование за её непокорность мне.
Встав на исходную, заметил, как с левого фланга подступаются зрители из числа наших меха–гвардейцев. Три десятка машин. Посмеивающийся в эфире Чернышов раздражает. А с правого фланга — трибуна, мехары британцев и продолжающий рычать в эфире Зотов. Этим никуда идти не нужно, и так всё видно.
— Не вздумай целиться в неё, — бурчит Костя. — Будь мужчиной.
— Я вас слышу, — раздалось по связи от Агнессы с укором. — Хватит уже уговоров. Андрей?
— Да, Агнесса.
— Дерись в полную силу. Я тебя не пощажу, — заявила надменно.
Вызывая тем самым новый взрыв в эфире уже от нескольких офицеров, пытающихся нас вразумить. И хорошо, что Небесная не слышит. Ведь это не бой в рамках испытаний!
Это дуэль.
— Как скажешь, Агни, — ответил с подчёркнутой фамильярностью и вырубил эфир вообще, ибо стало раздражать это нытьё.
Вскоре увидел через боевую линзу, как она приземляется в четырёх километрах на той стороне. Её скрыли навалы и некоторые конструкции, коих там множество. Но не на всём пути. Быстро же она форсировала расстояние, показывая своё превосходство в скорости над простыми мехарами.
У неё тоже не простая боевая машина. Доспех–прототип по боевым возможностям не хуже Медведя.
Без суеты я зарядил винтовку очередной болванкой и снарядил патронташ.
А затем двинул вперёд неспешно по направлению точки на радаре. Поднялся на первую же насыпь, что левее в ста метрах, и спокойно прицелился в чёрный мехар, идущий по земле навстречу.
Дистанция три с половиной километра, быстро же она…
Взял упреждение. Прицелился! А она будто и не понимает, что у меня, как на ладони, движется спокойно, без всяких манёвров. Осознавая, что попаду, засомневался.
А она в одно мгновение замерла! И ждёт.
Клинком ещё махнула мне. Ведь видит меня так же хорошо, как я её.
Смеётся надо мной? Жму на курок!
Бахает выстрел! Болванка летит точно в цель. Секунда, и падает в то место, где должна быть Агнесса. А её там и нет! Отскочила уже с тягой метров на пять. Её машину только пылью обдало.
Начинаю перезаряжать, а она срывается на бег, стремительно сокращая дистанцию.
Второй выстрел с упреждением едва не цепляет её! Отпрыгивает с перекатом и взлетает! На низкой высоте идёт теперь.
Издевается? Злорадствует? Явно поддаётся, показывая, что ни по покоящейся мишени, ни по движущейся, ни по летающей не попадаю.
Не спешу стрелять сразу. Пусть подберётся ближе. А то у неё есть время между звуком выстрела и полётом болванки до места назначения. В этом всё дело.
Полтора километра дистанция! Позади подступают свои и британские мехары. Эфир я вырубил и не знаю, что они там решили. Поэтому даю тяги и лечу навстречу к Бестии.
Заметив, что я взлетел, Агнесса повела машину по кругу, уходя с сектора обстрела. Да собственно и от всех тех мехаводов, кто, вероятно, решил нас разнять.
Приземлившись на очередной насыпи, я прицеливаюсь вновь! И жажду проучить эту дрянь. Потому что меня раздражает демонстративно низкая скорость её полёта. Эта змея просто дразнит меня, поддаваясь с таким цинизмом, что придушить голыми руками хочется.
Дистанция чуть меньше километра. И я спускаю курок! Бах!!
Агнесса успевает дёрнуться в сторону, но увы! Болванка влетает в крыло, сбивая машину. Сердце ёкает, когда вижу, что она грохнулась и покатилась дальше, вздымая в воздух ещё больше пыли.
Рванул было к ней. Но тут же увидел, что мехар встаёт! Да ещё и крыло выпрямляется и восстанавливается на глазах очень быстро.
Сердце долбит бешено, потому что я чувствую её гнев. А то и неистовство. Бестия не медлит, расправляет крылья уже по–боевому широко и устремляется на меня с молниеносной скоростью!
Конечно, я уже доказал, что хотел. Но это ничего не меняет.
Завожу в патронник четвёртую болванку, стараясь сохранить хладнокровие. Прицеливаюсь! И вижу, как ко мне спешит Зотов и сразу четверо британцев. Видимо, не докричались, теперь хотят схватить.
Четыреста метров дистанция! И три рывка до меня этих деятелей. Агнесса летит бесхитростно прямо на прицел. И я спускаю курок в очередной раз! Зараза подрывает под болванку, но она всё равно цепляет крыло! Бестию разворачивает вокруг своей оси и она, напоровшись на недобитую мишень из дерева, падает на землю!
Делает несколько кувырков вперёд, легко поднимается, и бежит на меня, как одержимая!!
Навстречу устремляюсь и я, поддав тяги и поднявшись метров на пять над землёй, чтобы ничего не зацепить и противника лучше видеть. Прямо на лету заряжаю последнюю болванку и снова устраиваюсь на позицию. А она, видя это, начинает двигаться зигзагом с быстрыми рывками.
Это серьёзно сбивает. Прицелиться сложно, а расстояние между нами неумолимо сокращается.
И я даже не сомневаюсь, что она спешит дать сдачи.
Пока держал её на мушке, увлёкся настолько, что подпустил слишком близко. Она нырнула под насыпь, к которой по хитрому замыслу стремилась, и выскочила из неожиданного направления.
Надо признать, застала врасплох! Успел повернуть на неё ствол орудия и даже спустил курок с перепуга. А она метнулась в сторону, уходя с линии атаки, и молниеносным движением срезала добрую половину орудия и ударила вскользь по клинку.
Звон ошеломил и на долю секунды дезориентировал, а она пронеслась дальше, оставив мне на клинке хорошую зазубрину.
Не думал, что её лезвие настолько прочное! А ещё не ожидал, что следом выхвачу ещё! Новый удар едва не сшиб с ног, я успел даже опомниться. Панель повреждений показала на колено, которое она целенаправленно повредила мне. И уже лежачего явно собиралась добить!
Выпустив орудие, пришедшее в негодность, поддаю тяги! И вырываюсь из зоны её атаки, выбрав направление интуитивно. Лечу прочь, чтобы выиграть время. Спешно латаю колено. Какая же она быстрая…
Агнесса несётся за мной!
Позади неё и другие мехары уже целой толпой спешат за нами.
Понимаю, что нет смысла, что–то доказывать. Но она в два приёма переиграла меня, заставив убегать. И это злит. Хочу отыграться, выманивая её подальше от зрителей.
Ускоряемся, оставляя позади всех. Бестия нисколько не уступает в скорости Медведю. А то и превосходит, постепенно догоняя меня. Вот уж не думал, что когда–нибудь стану её добычей!
Перепрыгиваю большую гряду и снижаюсь, чтобы скрыться за ней. Мы всё ещё на полигоне, в зоне, где испытывают осколочные снаряды, поэтому всё обрамлено плотными насыпями. И у нас есть секунд тридцать, чтобы разобраться.
Бестия принимает правило игры, снижаясь за мной. Она даже умудряется с рывком преградить мне путь, хоть и чисто символически. Но показательно.
Не вижу её лица, но чувствую ухмылку.
Поэтому атакую первым! Резкий рывок с четырёх движков! Присев, выставляю клинок в сторону. Агнесса и не думает уходить с линии атаки! Она ждёт до последнего, и кажется, что вот–вот клинок встретится с бронёй. В один момент я замешкался. Резко поднялась пыль под Агнессой, а следом раздался мощнейший звон!
За долю секунды до предполагаемого столкновения, я увидел, как она подскочила вверх, поджав ноги, и по плоской части моих клинков ударила вниз наотмашь.
По инерции я проскочил дальше, оставляя противника позади. Едва погасив скорость, я понял, что оба клинка правой руки отлетели, как миленькие. Но и один клинок сломался у Агнессы.
Не давая мне передышки, Бестия рванула следом. Да так молниеносно, что я нашёл лишь одно спасение: сделал кувырок в сторону! Машина пронеслась в метрах, а клинки её чиркнули по крыльям, срубая несколько кончиков.
— Удивительно! — Впервые раздалось из кабины. — А ты не прост!
Поднялся, наблюдая, как она ловко и быстро развернула меха на ходу, и, поддав тяги, встала в десяти метрах.
Пользуясь передышкой, спешно доращиваю крылья, а следом и вытягиваю клинки.
Запыхался, поэтому отвечаю не сразу.
— А ты ждала, что легко отделаешься?
— Легко? Я только размялась! А вы, мой лорд, совершенно расслабились с таким великолепным доспехом.
С этими словами она пошла в атаку!
Рванула так быстро, что едва уловил блеск клинков, и выставил блок наугад. С ног сшибло и сотрясло, я даже не понял, как так вышло! И осознал, что отскочить было бы верным решением.
С земли, рванул на движках за ней, когда она пронеслась мимо. И понял, что одной турбины у меня уже нет! С досады вытянулся, как стрела, чтобы зацепить и достал кончиком клинка сопло её движка. Эффект выше отличный, Бестию развернуло! Но тут же с разворота в меня полетел её клинок! Я поднырнул под него и врезал в ответ по кабине, проносясь дальше.
Мехар Агнессы с грохотом упал.
В груди похолодело, я резко развернулся, позабыв даже о восстановлении.
— Это подло, — раздалось из кабины с кряхтением.
И через пару мгновений Бестия живенько поднялась, демонстрируя рубец на крышке и сквозную пробоину сбоку.
Как раз в это время и подоспели нас разнимать товарищи. Но они ничего не смогли сделать.
Потому что Агнесса перешла в режим бешенства, неожиданно набросившись на меня! Она больше не делала выпады на скорости, а пошла фехтовать со мной, драться на мечах! Без всякой хитрости стала рубить наискось, то с левого плеча, то с правого. Всё быстрее и быстрее! С остервенением, с силой, будто её клинки весят раза в два больше моих.
Отбиваюсь, отступая! Едва успеваю блокировать. И чувствую, как быстро выдыхаюсь. Потому что импульс от ударов передаётся на тело. И это очень болезненно при таких плотных ударах! Но я держусь! Ибо она и сама получает.
Женщина терпит. Буду терпеть и я!
— Тренировка на выносливость! — Объявляет она с усмешкой.
И я понимаю по голосу, что Агнесса совершенно не устала.
— Как вам такое, герой империи? Встретить достойного соперника, а не мальчишек для битья?
— Прекратить!! — Раздаётся сиплое из кабины приближающегося меха Зотова.
И эта команда лишь подтолкнула разъярившегося противника к новым действиям. В один момент она резко сменила тактику ударов, застав меня врасплох. Ожидаемого удара не случилось, и я открылся в попытке блокировать прежнее направление. Сказалась усталость.
Клинок рубанул по моей кабине с ошеломляющим звоном, и меня сотрясло так, что я развернулся и рухнул навзничь. Судя по звуку на затылке, там уже наросла динамичная броня, защитив от удара.
На миг я даже потерял связь с Медведем, оказавшись в коробке, над которой нависает гигантская злобная Бестия.
— Ну что, приятно? — Раздалось победное.
С внезапно прорывающимся неистовством я дал максимальную тягу прямо с земли! И врезавшись в чёрного меха, полетел с ним в обнимку! Уносимся, набирая высоту! На моей тяге. Эта почему–то не включает турбины. Экономит силы? Или что–то задумала?
— Неожиданно! — Раздалось от Агнессы с усилием.
Вижу, как она пытается просунуть между нами клинок, чтобы высвободиться из объятий Медведя. Но не тут то было. У меня есть руки, а у неё нет! И я этим пользуюсь, цепляясь за всё, что можно.
Механизмы трещат у обоих, скрежет противно ездит по ушам! Кажется, что Бестия в ловушке, остаётся только перелезть ей за спину и вцепиться в крылья. Пробую это сделать. Но тут Агнесса сама вонзает клинок мне в крыло, а следом ломает двигатель, и мы начинаем стремительно снижаться с высоты метров в триста!
— Что ты делаешь⁈ — Ахаю я, когда она ковыряет второй, не думая даже запускать свои.
— Вам страшно, мой лорд? — Раздалось издевательски.
— Ты безумная! — Кричу я, понимая, что мы попросту разобьёмся.
— Прискорбно, что вы не постигли дуэлей лордов Айэнн, — говорит так безмятежно. — Иначе знали бы, что поражение страшнее смерти.
Расцепляюсь, понимая, что всё!! А она сама теперь держит, обняв клинками.
Пятнадцать метров до земли!! Десять!!
— Дура!! — Кричу на неё.
Отпускает в последний момент, ещё и ногой умудряется лягнуть, отталкивая сильно! Знал бы о таком манёвре, поддал бы тяги, а то душа в пятки ушла!! Успел в последний момент дать мощи на уцелевшие движки, которые хоть немного смягчили удар. Но и без того, потрясло так, что чуть сознание не потерял. И снова оказался в коробке, потеряв на пару мгновений связь со своим мехаром.
Медведь упал на спину и проехался ещё метров двенадцать, пока не напоролся на добротную кочку.
Чуть отдышавшись и пытаясь понять, что с моим телом путём шевеления конечностями, я стал подниматься уже с мыслью о том, как там Агнесса.
По вибрации понял, что к нам приближаются бегом. Нет… Это Бестия подходит.
Вполне целая, только крылья поломаны. Застав меня в сидячем положении, ногой толкает в корпус, заставляя лечь обратно. Звон и новый болезненный импульс сбивают мою спесь.
— Час расплаты за нерешительность, мой лорд, — выдаёт с трудом, явно запыхавшись.
Но очень резво ставит клинок мне меж двух крышек кабины и с омерзительным скрежетом продавливает дальше.
А у меня и сил не осталось, чтобы что–то предпринять. Движки при падении разбились, с опорно–двигательной что–то. Эрений на кольцах угрожает потухнуть. Всё ясно… динамичная броня сожрала всё. Кое–как руку выставил, а Бестия в ответ всем весом на клинок навалилась, легко переборов меня.
Лезвие вошло прямо в кабину, замерев в сантиметре от горла. Как раз в этот момент я и перестал сопротивляться, понимая, что мне конец.
Но Агнесса не стала убивать меня.
— Вы проиграли, мой лорд, — заявила с иронией.
Отломала собственный клинок, оставляя часть в моём мехаре и отступила со словами:
— Не оскверняйте благородный металл всякой дрянью. Это позор для нашей Великой Айэнн.
Что⁈ От внезапно озарившей меня мысли, мурашки по коже.
Она всё ещё служит нашей родине⁈ И злость её была направлена на то, что я поддержал изобретения туляков⁈ Она взбесилась, что металл мехаров соприкасается с местным металлом? Почему это так важно…
Мехары заключают нас в кольцо. Слышу, как кричат товарищи, спеша ко мне на помощь.
— Да живой он! — Заявляет Бестия устало.
Внезапное бешенство вырывается, словно взрыв и переполняет. Как ты посмела на глазах у всех так унизить меня!
Что–то чудовищное рвётся изнутри, будто и не моё. Нечто злое, нечто сокрушающее. Будто демон, живший во мне всё это время, пробудился.
Силы снова в руках. И плевать на эрений. Я восстанавливаю доспех Медведя с неимоверной скоростью, чтобы видели все. Что я не проиграл.
На грани обморока поднимаюсь вновь, расправляя блестящие перламутром крылья и легко вынимая клинок.
Бестия замирает в тот самый миг, когда я полностью восстановлен. А она всё ещё без крыльев.
— Андрей, стой! — Кричит Зотов, вставая между мной и моим противником. Ещё и клинки расставляет в разные стороны, пытаясь её закрыть от меня.
Наивный.
— Как ты посмела повернуться ко мне спиной! — Кричу я не своим голосом, не замечая эту мошку.
Агнесса разворачивает свой чёрный мехар.
— Кулаками после драки не машут, Андрей Константинович, — выдаёт в ответ и дальше с удивлением: — О! Неужели…
Договорить не дал.
Через миг я сшиб Зотова, снося ему оба лезвия на правой руке. Врезался в Агнессу! Думал, что она сумеет уйти, но, видимо, переоценил её силы. Она лишь успела выставить уцелевшие клинки, но я легко принял их на броню, прижимаясь крепко руками. Обхватил на этот раз вместе с ними и взмыл в воздух на полной тяге.
Не просто полной. А новой, немыслимой ранее. С такой скоростью я понёс нас так стремительно, что полигон остался позади за считанные секунды. Сперва полетел к облакам, но понял, что она не сопротивляется и двинулся уже со снижением.
Судя по радару, за нами взлетели и товарищи, но они быстро отстали.
Пока летим Агнесса молчит, и даже не сопротивляется. Сквозь завывающий ветер я будто слышу её безмятежные слова безразличия, а то и очередную усмешку. Я злюсь. Я уношу нас подальше ото всех. Потому что хочу расправиться с ней без посторонних глаз.
Десять минут полёта, и мы летим над сплошной тайгой. Я несколько раз меняю направление, чтобы нас не сразу нашли. Иду на снижение, выбрав проталину. Снижаюсь и выпускаю меха Агнессы лишь когда касаюсь земли. Отталкиваю его. Машина легко валится, но я вижу, что движки восстановились!
Понимая, что Бестия готовит очередную хитрость, сразу же наваливаюсь на неё! Срубаю к чёртовой бабушке руку! Вгоняю клинок в колено. Она пытается отбиться, ударом наотмашь. Но амплитуда слишком мала, чтобы нанести мне урон, перехватываю руку, пользуясь своим преимуществом, и выворачиваю её, практически вырывая из тела.
Следом хватаю за крышки кабины и с усилием выворачиваю их!
Вижу, как ошарашенно смотрит на меня взмыленная Агнесса. Из её носа течёт кровь, губа разбита.
Но мне её не жаль.
Механической рукой я легко рву ремни и хватаю за тело. Девушка в ужасе. Как только её руки перестают держать ручки управления, она становится другой. Абсолютно беспомощной и слабой.
Вынимаю её полностью, стараясь не переломать рёбра. А если и переломаю, чёрт с ней. На Корабле восстановлю. Если пожелаю.
Бросив её на траву, вылезаю из кабины и сам. На мне всё ещё динамичная броня, облепившая всё тело. Похоже, переломался я при падении. Но почему–то ничего не чувствую сейчас, лишь лёгкий дискомфорт и слабость в теле. Но не такую, чтобы завалиться и уснуть.
Во мне зверь, который рвётся наружу.
Агнесса, сидящая на заднице, пытается отползти от меня. В её глазах животный страх. Но не только.
Вижу, как она пытается перебороть его. Как хватает с пояса револьвер. Но руки её дрожат.
— Стреляй, — злорадствую я.
Агнесса пробует прицелиться, поднимая оружие. Но я цинично выбиваю его ногой. Девушка вскрикивает, и я вдруг понимаю, что она больше не грозная бестия, она не в чёрной броне. Она всего лишь человек. Беззащитное, крохотное существо. Которое вздумало унизить меня.
Хватаю её за шкирку, вздёргивая, как пушинку.
— Что ты задумал? — Слышу сиплое.
— Ты посмела унизить высшего лорда Айэнн перед его подданными, перед всем этим ничтожеством, которое может теперь полагать иначе, — вырвалось из меня. Будто говорю и не я вовсе.
Но так сладостны эти слова.
Агнесса начинает смеяться. Истерика прорывается и бьёт маленькое тельце. Девушка не может остановиться. Это приводит к новой волне бешенства, и я просто тащу её дальше одной рукой на весу, показывая, насколько она ничтожна перед моей мужской силой.
Девушка начинает брыкаться, болтая ногами свободно. Швыряю её прямо в куст. Пролетает дальше в крапиву. Рвусь следом и тащу её за руку дальше волоком. Подмывает перехватить за волосы. Рычит утробно в ответ, но ни слова уже не говорит наперекор.
— Что, больше не смешно? — Злорадствую.
Бросаю её на траву. И сажусь на неё сверху.
Чувствуя мои мысли, динамичная броня отступает, обнажая мой мундир.
Бестия смотрит с тревогой. И так, будто пытается высмотреть в моих глазах что–то.
— Не сильно ушиблась? — Спрашиваю шёпотом с издёвкой. Чувствую, что остыл, ведь она даже не сопротивляется.
Уголок губ Агнессы оттягивается. Она улыбается мне? После всего, что я с ней сделал⁈
— Осознание близко, Андрей, — выдаёт неожиданно спокойно.
Эффект сравним с тем, будто меня окатило холодной волной. На миг я задохнулся от её слов. Но следом в груди потеплело.
Остыл, опомнился. Увидел. Рассмотрел…
Взмыленная чёлка, пухлые губы, дикий взгляд прекрасных голубых глаз, неотрывно внемлющих. Какая же ты красивая. До чёртова безумия.
— Ты с ума меня сводишь, — говорю, не в силах таить это сейчас.
Грудь её начинает вздыматься. Только что бессильные руки, хватают меня за шею и тянут к себе. До последнего не верю.
Наши губы врезаются друг в друга, чувствую её солёную кровь у себя на языке.
Мы как жаждущие воды путники пустыни, не тратим время на поцелуи и ласки. Не обнажив великолепную грудь, сразу переворачиваю её! Жадный, нетерпеливый, будто у нас всего лишь миг.
Чуть подавшись на меня попой, Агнесса сама расстёгивает пояс суетливо, а я сдираю её штаны вместе с трусиками. Спустив свои брюки, вхожу в скользкое от возбуждения лоно.
Первые ощущения блаженства, её сладостный вскрик. А следом яростные инстинкты животных, которые мы не в силах остановить.
Ради этого я готов чуть ли не убить её снова и снова…
Мехаводы находят нас, когда мы уже возвращаемся в боевых машинах. Как ни в чём не бывало. Мы снова не разговариваем, мы вновь ненавидим друг друга.
Небесная в бешенстве. Зотов готов в лицо мне зарядить.
Но всё это пустое.
Ибо я кое–что понял. Пусть Агнесса перестала чувствовать себя воином Таннан во служении мне, как высшему лорду и сыну императора Айэнн. Но она не прекратила быть подданной звёздной империи Покорителей.
И от этого мне страшно. Нет, не за себя.
За всех этих людей.
Инцидент с нашей дракой быстро замяли.
Хотя вскоре пошли слухи от Чернышова, что Уильям порывался вызвать меня на дуэль. Повезло монарху, что он лично мне этого не озвучил.
Но всё же мою выходку без внимания не оставили. На совещании, куда Небесная собрала всех очевидцев из числа её подданных, мне досталось знатно. Пропесочила и меня, и Зотова, и туляка за уверения с его безопасными болванками.
— Кто вас за язык тянул! — Визжала, ударяя кулаком по столу. — Детский сад устроили!! Я вас всех на Гавайи сошлю на Солнце зажиться!! Зотов, разжалую до поручика!! Сабуров!! А тебя… тебя вообще выпороть на Иркутской площади пора уже прилюдно!! А лучше сразу придушу!!
Все молчат, красные как помидоры. Одному Чернышову весело.
Два дня мы с Агнессой избегаем друг друга. И не только мы, но и все её мехаводы избегают меня, вероятно, по команде сверху.
На третий британцы во главе с Уильямом внезапно покидают полигон без объяснения причины. За британцами убывает и Небесная.
Лишь спустя неделю Зотов собирает всех мехаводов на совещание. И по выражению ужаса на его лице становится не по себе ещё до того, как он озвучивает информацию из секретной депеши, от которой кровь стынет в жилах:
— Оргалиды ожили и вышибли британцев с американского континента за два дня. Часть флота удалось спасти, отведя в Атлантику. Но все наземные силы, а это около двадцати тысяч солдат с гарнизонов размещённых там баз, скорее всего, покойники.
Доложил при гробовой тишине.
Услышал о монстрах, и всё внутри обвалилось. Ощущение возникло, что я почему–то знал…
— Два дня⁈ Это как⁈ — Возмутился один из мехаводов, который первым пришёл в себя.
— А вот так, Сергей, — хмыкнул Зотов. — Мы мало что знаем от британцев. Им не до нас. Не думаю, что их мехаводы успели отреагировать. Не уверен, что могли бы повлиять на первый итог. Похоже, твари готовились. И вырвались из Метеорита одним рывком, застав британцев врасплох.
— Надо готовиться к нападению, — заключил я. — Часть мехаров отправлять во Владик, часть держать на западных границах.
— Мы решим это с Анастасией Николаевной, — обрубил полковник, показывая мне моё место. — Да и направление их удара известно. Они двинули на Европу. С востока нам телеграфируют каждые два часа. Со стороны Тихого океана пока спокойно. Но на море усилен патруль. Пять сторожевых эскадр вышло ещё вчера.
— Да толку с них, — огрызнулся я.
— Андрей Константинович, может, хватит подрывать дисциплину, — вставил свои пять копеек Чернышов. — У нас снова война, и нет места своеволью.
— А вы товарищ поручик, мне замечание не делайте, — парировал я. — Следите лучше за дисциплиной своей эскадрильи. Да и за боевой подготовкой, которая у вас хромает.
— Вы бы поумерили пыл сударь, мои мехаводы фору твоим новобранцам дадут.
— Отставить разговоры! — Прогремел Зотов. — Чернышов, мехаводы не твои, если уж на то пошло. А вверенные тебе Империей по должности. Сабуров, а ты… впрочем. Тебе хоть кол на голове теши. В общем так. Пока распоряжений нет. Но готовимся к худшему, господа гвардейцы.
Зотов попросил меня остаться, распустив всех. И сказал, что императрица срочно вызывает к себе.
Оно и понятно. У неё ко мне вопросы.
А я знаю, кто это сделал. Смысл предсмертной записки Фёдора теперь иной. Он осознал, что натворил. И не смог вынести будущих потерь. Той бабки, своих китайцев.
Злюсь на него. Ненавижу.
Вот сука. Столько сил ушло, столько жизней сгинуло. Всё насмарку.
Собираюсь к Небесной быстро и чувствую себя виновником в полной мере. Будто я всё это натворил. И, кажется, что Агнесса об этом с самого начала знала. Злилась на меня за то, что ещё не свершилось. Но оно словно было неминуемо.
Императорский остров без гостей выглядит, как заброшенный. Немного стражников шныряет, изредка мелькают слуги. Приземлившись на мехаре, где положено, я спешно отправился во Дворец и в нужное крыло.
В канцелярии императрицы хаос, столько офицеров с разных родов войск вместе я давненько не видел. Когда доложили обо мне, из кабинета императрицы все генералы вылетели пулей и посмотрели на меня с подозрением. А некоторые угрожающе.
Такой значимости я никак не ожидал. И скромно вошёл, закрыв за собою дверь. Снова мы одни. И Небесная, облачённая в обычный мундир мехавода выглядит заведённой.
Кажется, что она вот–вот готова запрыгнуть в кабину меха, который кстати, теперь стоит прямо у выхода из дворца. А ещё чувствую, что порывается наброситься на меня и начать душить голыми руками.
— Как ты это объяснишь, Андрей? — Спрашивает сквозь зубы, демонстрируя мне охапку телеграмм, скорее всего с Британии. И показывая всем видом, что она из последних сил ещё держится, чтобы не заорать.
— Надзиратель был на Корабле в США после нас, — ответил я неуверенно.
— Ты ж запечатал там всё! — Взвизгнула. — Или я чего не понимаю!!
— У него доступ не ниже моего…
— Ты знал⁇
— Нет.
— А сейчас почему говоришь так уверенно⁈ Когда общался с ним перед его самоубийством, узнал что–то⁈ Иначе откуда такие выводы? — Начинает наседать. — Сказал бы сразу, многих жертв можно было бы избежать!
— Да не знал я, что так будет! — Взвинтился уже сам. — И даже не думал, что Фёдор на такую подлость способен.
— Допустим, я тебе поверила, — чуть остыла. — И как теперь? Что он мог там натворить? Включить Маяк для чужаков мог?
— Мог.
— Твою ж дивизию, — ахнула императрица и схватилась за голову. — Как же я вас всех упустила. Кого мне расстрелять надо было, а? Ты понимаешь, что нам крышка? Один Корабль столько бед натворил, а сколько нам таких ждать? Это если мы выживем в страшной и опустошающей войне. Они ведь ещё никогда так организованно не действовали.
Вздохнула, взглядом впилась.
— Ты всё ещё с нами, Андрей? — Спросила с нажимом.
— Я верен вам, — отвечаю без сомнения. — Мы будем драться до конца.
— До конца⁈ До последнего мехавода? Солдата? Человека? — Взорвалась вновь. — Да будет тебе известно, что британский флот смели, как игрушечный. Сейчас эти твари ведут полномасштабное наступление на Европу. Скоординированную и взвешенную атаку на все военные оплоты. Теперь так просто в толпу не ворвёшься, Андрей. Они идут полноценным фронтом. И, похоже, основное направление — Британия. Так что прикажешь делать нам? Отсиживаться? Строить оборону? Копать окопы? Ждать, пока они расправятся с союзниками и пойдут на нас? Не будет Британии, мы останемся одни. Все прочие страны ничего не смогут противопоставить оргалидам. Крах наш близок, как никогда.
— Я выведу всех оставшихся мехаров из хранилища Корабля, — предлагаю взволнованно. — Мы проведём досрочный выпуск и начнём обучение.
Смотрит на меня пристально. Замолкаю. Никогда ещё не видел такой взбешённой Насти. И тут даже голос повышать не нужно.
— Выведешь, выведешь, всех мне сюда представишь, — хмыкнула. — И начнёшь уже сейчас. А ещё я хочу поговорить с твоей сестрой. Будь любезен, попроси её подняться ко мне.
От такой просьбы в груди проморозило. Но я выдавил из себя не очень решительно:
— Лучше бы вы пошли со мной.
— А что? Она может не подчиниться? — Спрашивает с нажимом.
Кивнул в ответ. Задумалась.
— Хорошо, после всех совещаний я освобожусь к одиннадцати вечера. Никуда не улетай с острова, выводи мехары и строй прямо на аллее межу дворцом и пирамидой. Кольца подготовь с одной частицей на каждого.
— Уверены, что на алее. А цветочные клумбы не жалко?
— Какие, к чёртовой бабушке, клумбы? Плевать я хотела, у нас война. Всё иди. И передай, чтоб позвали ко мне первого секретаря.
— Будет исполнено, ваше величество, — отчеканил и выскочил из кабинета, как перегревшийся из бани.
Выдвинулся к Кораблю. Сестру не видел больше недели, и понял, что скучаю по ней. А ещё очень боюсь за неё. Особенно теперь.
И дело даже не в оргалидах. Как бы не нашлись те, кто обвинит её во всех бедах на фоне разрастающейся катастрофы.
Поэтому первым делом не пошёл извлекать с консервации первого мехара, а двинулся в отсек к сестре. Интеллект быстро подсказал мне, где её найти.
Застал Анну, купающуюся в новом бассейне вместе с Софией. Вокруг наваленные горы созданного Кораблём шмотья всех красок радуги, а девицы беззаботно плещутся, играя в надувной мяч.
— Вы вообще на улицу выходили хоть раз за неделю? — Заявляю я, аккуратно подступаясь, дабы не застать их голыми ненароком. К счастью, они в купальном белье.
— Андрей! Явился–не запылился братец! — Восклицает сестра, получая мячом по лбу. Но ей хоть бы что.
— Андрей! — Таким же тоном выдаёт принцесса.
Обе почти одновременно выскакивают из воды, подталкиваемые силами Корабля. И, слава Богу, что одежда на них сразу же сохнет. А то просвечивающиеся прелести я успеваю увидеть в процессе у обеих.
Сестра бежит обниматься. София плетётся неуверенно следом. Вид такой взвинченный, щёки тут же краснеют у неё. Запахивается на ходу появившимся шёлковым халатиком. Освоилась, какая молодец.
С Анной наедине поговорить не удаётся. А принцессу обижать не хочется, отсылая. Поэтому прямо при ней спрашиваю сестру:
— Оргалиды ожили, ты что–то об этом знаешь?
Судя по взгляду, удивилась. Но не испугалась. А вот София чуть на попу свою грешную не села от услышанного. Ротик прикрыла от вскрика, попятилась, с ужасом оглядываясь, будто они вот–вот из–за какого–нибудь угла вылезут.
Анна пожала плечами. И шепнула на ухо:
— А я и думаю, что там за сигнал появился. Всё руки не доходят посмотреть.
В груди сердце обвалилось. Навигации и связи же нет!!
— Где⁈ — Спросил и явно перепугал сестру своей реакцией.
— В рубку надо идти, а ты от меня её закрыл. Папенька сюда вывести такое не может, — ответила, отшатнувшись. — Андрей, у нас же всё хорошо?
— Да. Но без моего ведома из Корабля не выходи, — шепчу ей на ухо.
Кивает с ужасом в глазах.
А я спешу в рубку управления посмотреть, что там!
Корабль переносит быстро, вхожу. Белый зал полукругом в несколько комнат, три кресла прямо посередине. Как только усаживаюсь в массивное центральное, сознания касается нечто, создавая прочную связь и немыслимые потоки информации вокруг моего сознания. Стоит только возжелать и любой рой из миллионов символов преобразуется в знания и войдёт в мой мозг.
Но сейчас не до того! Ведь процесс реабилитации после этого не быстрый.
Концентрируюсь на деле, выходя из иного пространства. Стены и потолок рубки оживают, а затем и вовсе пропадают, обнажая мне водную толщу Байкала.
Синяя мгла окутывает, будто я сам сейчас корабль. При желании можно врубить прожектора и осветить всё на километры. Но я уже озадачился красной точкой, мигающей буквально в глазу.
— Показывай! — Говорю вслух и одновременно мысленно.
— Да мой лорд…
Перед глазами в воздухе выводится белые контуры карты. Она может быть дальше или ближе, какие–то части могу за мгновение приблизить. И я даже не сомневаюсь, что это карта Земли. И не простая, а похожая на радар в мехаре. Где даже можно увидеть потоки красных точек вереницами идущих в направлении Ирландии и Британии.
Поначалу кажется, что всё замерло, но если приблизить, то становится ясно, что всё в движении.
Оргалиды не идут на всю Европу, как предполагалось ранее. Они действительно двинули на британцев, цепляя и соседей.
Вскоре понимаю, что это не настоящее время, а трансляция, датированная пятью днями ранее.
Это и есть сообщение!
Вот только от кого⁈
— Источник неизвестен, — отвечает Интеллект.
Пять дней назад пришёл? Я мог бы подумать на Фёдора, который отправил бы его с той части Корабля, когда свершил своё зло. Но сейчас он мёртв.
Тогда кто⁈ Или всё произошло по некому таймеру или алгоритму?
— Стандартные протоколы не значатся, — докладывает Интеллект.
— Мастер⁈ Он мог утащить с Корабля какое–то оборудование?
Корабль начинает перечислять мне, что он забрал. Всё фиксирует журнал. Сто три доспеха, эрений, динамичную броню — несколько комплектов, всякую прочую мелочёвку, созданную из элементов.
Но нет того, что бы передало сигнал сюда!
Чёрт! Вспоминаю о найденном гигантском мехе, который мы нашли разбитым. Откуда он взялся⁈ Такой необычный. И ведь никто всерьёз не задался вопросом тогда! Или от меня что–то скрыли⁇
— Нет данных, — отвечает Интеллект.
— Почему он такой большой⁈ — Спрашиваю дальше, пытаясь выяснить хоть что–то.
— Осознание пилота синхронно с двенадцатью потоками, данное сопряжение обеспечивает безболезненное преобразование частиц и установления новых связей, — отвечает Интеллект корабля.
А затем я получаю информацию уже без слов.
Вырываюсь из потока знаний, чтобы отдышаться. Секунду, две собираюсь с мыслями. А следом начинаю смеяться, как полоумный. Так просто⁈
— Чёрт бы вас всех побрал!! — Выругался, осознав, что нужно делать.
— Рекомендуется отдых, — посоветовал на это Корабль.
— Покой нам только снится, — объявил в ответ, переполняясь торжеством.
Я понял, что мне срочно нужно тренировать не действия в Медведе на полигоне. А свой организм к связи с двенадцатью частицами эрения в браслете! Я пробовал уже надеть кольцо Фёдора с десятью и чуть не умер. Перепугался так, что оставил эту мысль.
Но теперь всё по–другому.
Моя раса может выдержать соприкосновение с двенадцатью частицами эрения. Столько и требуется для более совершенного, а точнее полноценного управления, которое ещё ни один из известных мне пилотов не прочувствовал. Даже Агнесса.
Эх! Как бы она у меня плясала, поинтересовался бы я этим раньше.
Только предстоящая война и угроза послужили мне стимулом. Но лучше поздно, чем никогда.
Осознавая истинный размер Медведя, я лишь восстанавливал его. Но теперь рамок нет. Есть моё воображение, здравый смысл, силы. И осознание, что всё возможно!
Конечно, большим доспехом управлять сложнее. Да и на Корабль через шлюз слишком огромный не влезет.
Нужна золотая середина. Но это я забегаю вперёд.
А пока поднимаюсь с кресла и перемещаюсь в медблок. Только здесь Интеллект сможет вовремя среагировать, если я потеряю сознание во время испытаний с браслетом. Или реанимировать меня, если всё будет хуже.
Начинать с максимального количества — себе дороже. Поэтому решаю чуть поумерить пыл.
Сам браслет с десятью частицами создаётся у меня прямо на ладони. Идеально ровный металл, идеальный эрениевый свет. И невероятная тяга к нему.
Надеваю не медля! И выключается свет…
К сожалению, все три попытки не увенчались успехом. Они закончились тремя обмороками.
Тогда я перешёл на браслет с шестью частицами. И легко освоил его. Понимая вдобавок, что связь через запястье в полтора раза лучше, чем через пальцы, как было ранее.
Освоив первую ступеньку, занялся следующей.
Семь частиц дались труднее, меня стошнило. Но затем попривык.
Когда надел браслет с восемью частицами, минут пять не мог отойти, мысли куда–то делись. Наступила апатия. Но затем я сумел подняться, и понял, что ещё слишком рано переходить на восемь. Нужно, сперва, полетать на Медведе с семью частицами.
Увлечённый процессом чуть не забыл об обещании императрице.
Посмотрев на часы, понял, что пора заняться делом общественной важности. И двинул в шлюз, где есть доступ к хранилищам доспехов.
До позднего вечера мне удалось вывести восемьдесят три боевые машины. Не думал, что буду валиться с ног. И сказалось не только нахождение в кабинах, когда связь только через одну частицу. Скорее то, что мне пришлось растить кисти рук, пусть и за счёт энергии Корабля. А ещё обратный путь пешком до входа — сущая пытка.
Уже сначала процесса на алее выставили оцепление из гвардии. А к середине стояла целая армия, охраняющая новые боевые машины.
Офицеры гвардии с винтовками и ошалелыми лицами наблюдали за мной, их рты просто не закрывались.
Они ж и не сразу поняли, видимо, что происходит. Пока я не стал вылезать из каждой последующей боевой машины. Чувство двоякое.
Может я — спасение для них. Или сущий дьявол, который достаёт новых исполинов из Байкала, как пойманную рыбу.
Как только на аллее появилась Анастасия, я закончил на сегодня. Аллею и парк вокруг постарался сохранить, но с десяток цветочных клумб всё же пострадали. А всё потому, что я, как истинный офицер соблюдал симметрию и гармонию стоя из мехаров.
Главное, что императрица довольна.
Увидев столько боевых машин воочию, она переменилась в лице. Ещё бы. Здесь сейчас мехаров больше, чем во всей Российской империи на вооружении.
Анастасия расслабилась немного и посветлела, это видно даже невооружённым взглядом пусть и под покровом вечера.
— Ваше величество, по вашему приказанию, новые боевые единицы готовы к эксплуатации! — Отчеканил я, встречая.
Настя кивнула растерянно. Позади идущие генералы с ошарашенными лицами стали рассматривать меня, как некую диковину.
— Если не возражаете, — продолжил учтиво. — Кольца управления для них вы заберёте на Кор… в обители Мастера.
Снова кивнула.
— Вы хотели поговорить с Анной, — напомнил.
Двинула за мной молча, отмахнувшись от делегации, которую тут же погнали от боевых машин, несмотря на крупные звёзды. Императорской гвардии в принципе плевать.
Уже на лестнице Пирамиды заметил, что Анастасия совсем поникла. Первое впечатление прошло, снова на лице озадаченность.
— Насть? — Спросил участливо, пока мы одни. — Что–то ещё случилось?
Ответила не сразу.
— Британцы телеграфировали с просьбой о военной помощи.
На втором пролёте понял, как она устала. И взял её под руку, несмотря на то, что смотрят гвардейцы на этаже. У меня и самого от восьмидесяти подъёмов сюда ноги уже ватные, но я держусь мужчиной.
У восстановленного входа на Корабль она добавила:
— Я намерена отправить Чернышова с его эскадрильей уже завтра.
— Это плохая идея, — поделился соображениями.
— Они, по крайней мере, были во Владике. Две трети мехаводов сталкивались с оргалидами, — ответила и, вздохнув, добавила: — а ещё мы готовим к отправке балтийский флот. Возможно, там тоже будет усиление из мехаров.
— Мы выстоим, — пообещал ей и отворил двери.
— Мне бы твой оптимизм, Андрей, — прокомментировала вымученно.
Уже в шлюзе Настю неожиданно повело, и я подхватил её на руки.
Ни секунды не медля понёс в медблок.
Интеллект порекомендовал провести целый комплекс оздоровительных мероприятий, когда я уложил полуобморочную женщину на кушетку.
Мне он вывалил целый список её болячек, о которых я бы лучше не знал. Никакого отвращения при этом, просто не думал, что она всё это время жила с ними и совершенно не жаловалась. Мужественная женщина.
И у нас вся ночь впереди, чтобы полечить все недуги. Поэтому я без сомнений дал команду сделать всё возможное, чтобы Насте полегчало.
Впервые осознал, как она уязвима. А ведь столько держалась. Уверен, перенервничала ещё в процессе перехода власти. И тут ещё новости неутешительные, вогнавшие в стресс.
Наверное, не будь меня с чудо–кораблём, она бы выспалась и утром, как ни в чём не бывало, снова начала держать всех в кулаке. Но со мной позволила себе стать слабой.
Быть может, ей это и нужно было. Твёрдое плечо.
И теперь я смотрю, как на глазах омолаживается её тело. Да, оно было подтянутым и прежде за счёт пилотирования. Но сейчас я любуюсь молодой девушкой, которой бы дал не больше двадцати лет отроду. Лоснящиеся волосы, идеальная кожа, лицо без морщинок, сочные губы и здоровый румянец. Стойкая тугая грудь, упругие бёдра…
Ох, с лицом, конечно, перебор. Будто вновь я вижу Небесную в свои десять лет.
Уверен, что более потёртый вид придавал ей грозности. Но, увы, обратно ничего не вернуть.
Утром Небесная пробудилась, а следом встал и я. В медотсеке мы спали на разных кушетках. Интеллект обеспечил нам все удобства.
Её немного растерянный взгляд вновь сменился уверенным. Но на помолодевшем лице это выглядело скорее забавным, чем внушающим уважение.
— Долго я пробыла без сознания? — Спросила с волнением, рассматривая белые одежды на себе.
Я назвал ей время, и она подскочила. Корабль сгенерировал ей форму со всеми знаками различия, которую до этого растворил прямо на ней, она переоделась без лишних вопросов прямо при мне. И как ни в чём не бывало двинулась за мной к сестре. А там и выяснилось, что императрица теперь выглядит не старше Софии.
Настя ж в зеркало на себя не удосужилась посмотреть. Хотя его ещё и явить надо. Кто ж знал.
Анна бы и не выдала меня, если бы не София, воскликнувшая радостно:
— Настенька! Да ты теперь, как девочка!
Когда недоумевающей Небесной явили всё же зеркало во весь рост, та сперва опешила, затем промелькнула мимолётная радость. Но следом императрица пришла в ярость.
— Как я теперь чиновникам покажусь в таком виде!!
Дали ей разъярённой по лугу походить, по мостикам и вдоль бассейнов. Рыбок пустили, чтоб расслабилась и отвлеклась. Даже цирковые нервы были уже на готове. Вскоре София не выдержала и пошла утешать её, они обнялись крепко. Глядя на эту сцену, Анна шепнула мне на ухо, что целых десять лет принцессы так не сближались по откровениям самой Софии.
На сердце стало тепло. И на время мы позабыли о проблемах, когда стали завтракать в беседке.
Увидев, чем занята моя сестра, и послушав их пустую болтовню, Небесная воздержалась от серьёзного разговора с Анной. Похоже, она поняла, что мир мою сестру попросту не заботит во всех отношениях.
Когда императрица поинтересовалась, где отец и брат, Интеллект вывел ей окно наблюдения в Оранжерею, где те с Третьяковыми играют в карты за большим столом. У них поют птички, вокруг цветы и куча всякой закуски с выпивкой.
— Самые счастливые люди Империи, — прокомментировала с горькой усмешкой.
Тяжело вздохнув, поднялась.
И мы направились с ней в рубку, где я показал сообщение. И ответил на все интересующие вопросы. Интеллект даже сумел посчитать количество оргалидов, выдвинувшихся на Британию, что изображены были на карте. Их прогресс увеличения за тот отрезок времени, который он назвал нам «записью».
Конечно, от этого легче не стало.
Мы оба пришли в ужас от цифры. Императрица даже заключила, что мы обречены. Но я попытался утешить:
— Что–нибудь придумаем.
— Да что тут придумаешь? — Фыркнула. — Через пару недель британцев сметут с острова подчистую, судя по прогнозам твоего Корабля. А дальше они пойдут на Европу. Мы ещё не уверены, что не будет удара со стороны Тихого океана. На восток Империи нужно войска гнать и готовить оборону, на западе тоже. С нашими границами мы будем только распыляться. А это с монстрами сравни, что бросать людей на верную гибель.
— У меня есть идея, — осенило меня.
— Да ну что ты говоришь, — огрызнулась императрица, на которую теперь налюбоваться не могу. — Что так смотришь? Чёрт подери, а я и забыла! Дрянные ваши чудеса. Меня спросить не мог?
— Насть, — произнёс с укором и обхватил её за талию, потому что удержаться не смог.
Раскраснелась сразу. Умолкла.
— Ладно, выкладывай, — произнесла уже спокойно.
Всё–таки непривычно видеть её такой милой девушкой. Уже и в серьёз воспринимать гнев не получается.
— Оргалиды сейчас завязнут на время у британцев, отвлекутся на них. А я попытаюсь с востока долететь до Излучателя.
— Ты в своём уме? Помнишь, как мы прорывались?
— Не сравнивай. Сама лучше вспомни о мехаре, которого мы нашли за водопадом.
— Он был странный. Больше наших.
— Да, подобно ему, я научусь усиливать Медведя. Мне нужно три–пять дней. Может, неделя, чтобы разобраться. Если смогу сделать свой мех мощнее, сумею и прорваться.
— Нет у нас недели, — буркнула.
— Дай три дня.
— Я боюсь за тебя, — призналась, опуская глаза. — Но если есть шанс, мы должны его использовать. Однако прежде чем отпустить тебя, мне нужно увидеть результат и убедиться, что ты способен выполнить задачу. Хотя, даже после всего, что я вижу на этом чудесном Корабле, мне слабо верится в твои возможности.
— Поверь в меня.
— Очень хочу, — произнесла на выдохе. — Особенно, когда мир стал погружаться в хаос. Будто это мне наказание за все грехи.
Обнял её. Прижалась в ответ.
В этот момент я осознал, каков на мне груз.
Очень многое зависит от меня. А значит, пора начинать разбираться в возможностях доспехов досконально, въедливо и быстро.
Ангарск. Главная база подготовки меха–гвардии.
3 октября 1906 года по старому календарю. Четверг.
Прошло уже две недели с начала атаки оргалидов. И новости ужасающие. Половина королевского флота сгинула, треть острова оккупирована, идут тяжёлые бои и на суше, и на море, и даже в воздухе. Волна оргалидов зацепила и берега Франции, те телеграфируют нам с такой скоростью, будто это у них вся вражеская армия.
Но основные силы тварей, конечно же, сосредоточились на британском острове. Совсем недавно пришла мысль, что это неспроста. Всё из–за Мастера, который их и приманивает.
Намеренно ради нашей державы? Или просто потому что они ему мстят…
С императрицей мы договорились об одном, но каждый день ситуация меняется. То она готовит меня и мою группу к отправке на помощь к Чернышову, то к выдвинувшемуся балтийскому флоту в усиление, то меня одного на разведку к Ла–Маншу.
Всё меньше понятна обстановка, телеграфисты сходят с ума, служба связи не справляется. Порой донесения противоречат друг другу.
Одно пока утешает, у нас всё спокойно.
Но я волнуюсь за Агнессу. Если от Чернышова ещё идут доклады, что они с краю врага покусывают без потерь и где надо отступают, то от британских мехов вообще никаких вестей.
За три дня я вывел почти всех мехаров с Корабля, оставив на всякий случай десять на борту. Этот вопрос с Анастасией я не согласовывал, просто доложил, что извлёк всех.
Сегодня настал тот самый переломный момент, когда сумел выдержать контакт с браслетом в десять частиц.
Пока моя эскадрилья тренируется в центре полигона, я затаился на окраине.
Очередной день близится к вечеру, и пора бы дать результат. Но время неумолимо тает, каждую минуту гибнут люди, а я всё тяну здесь резину, не решаясь изменить Медведя.
Я помню, как жарко было во Владивостоке. Но то были цветочки. Глядя на пасмурное небо мне кажется, что дым с Британии уже доплыл до нас. И слышатся раскаты грома от последних дредноутов.
Интеллект говорил мне, что нужно двенадцать частиц в связи, но не отрицал, что хватит и десяти.
Стиснув зубы и сосредоточившись, начинаю…
В первый момент даже сложно представить, как это должно работать. Я пробую вытянуть ноги, представляя, что щиты на голенях удлиняются, размер стопы растёт. Но ничего не происходит.
Тогда перехожу на руки и добавляю в воображении масштаб, будто деревянный столб, которого касаюсь пальцами, уменьшается. И я расту.
Всё оказывается пустое. Нет чувства, что из меня вытягиваются дополнительные силы. Нет ощущения неких новых возможностей. Но я не сдаюсь, пробую снова и снова.
Пока не раздаётся в эфире от Зотова:
— Андрей, собираемся в ангаре.
Команда, на ночь глядя, настораживает. Значит, что–то случилось.
— Пять минут, — отвечаю ему. И злюсь.
Злюсь на себя самого. Потому что слово моё впервые такое пустое. У меня не вышло то, что обещал.
Или всё–таки придётся послушать Интеллект, освоив ещё две частицы? Чтобы носить полноценный браслет с двенадцатью. Понимаю, что устал, но достаю из внутреннего кармана заготовленный браслет.
Сразу на две частицы перескочить — это чревато. Но я рискую.
Сняв прежний, на миг теряю связь с Медведем, становясь ничтожным и слабым человечком внутри коробки. Но следом я надеваю браслет и тут же задыхаюсь от вливающейся в меня энергии. И воображаемые облака со звёздами, которые порой чудятся мне при контакте, теперь не просто впереди, они вокруг меня. Осязаю их круговым зрением, неким иным пространственным восприятием, где не нужно фокусироваться на чём–то, чтобы увидеть. Ты видишь сразу всё.
Такого никогда не было…
Мгновение, и звёзды превращаются в линии. Я будто под шквальным ураганом! Меня относит в пропасть, едва успеваю схватиться за ручки меха наощупь. Как только это происходит, всё моё тело пронизывают тонкие волоски, вызывая острый зуд. А с ним и безумие, которое доходит до грани.
Сознание поднимается выше и выше, спасаясь от воспалившегося эпицентра. И как только сливается с доспехом, превращаясь в него, я чувствую внезапное облегчение.
При этом где–то у меня в животе нечто слабое отчаянно дрожит и корчится от боли. Осознаю, что это я сам. И стоит отпустить ручки, прочувствую всё сполна. А пока боль принимает моё тело, которое привыкает к ней постепенно.
Когда острая боль переходит в тлеющую у меня в могущем животе меха, я могу думать.
А ещё могу понять, как видоизмениться. Осознание приходит, как вера. Это не сложно, нужно просто представить себя больше. Подняться над землёй, не используя турбины. Полететь, не летая.
А ещё вдавить стопами в грунт сильнее. И ещё, и ещё. Так я увеличиваю вес.
Два рывка, и дальше уже туго. Чувствую, как потоки энергии проходят через моё запястье по пальцам и вливаются в мехар.
Мир подо мной уменьшается. Я вижу, как расту. Я осознаю этот факт. И подхватываю его, как мыслимый.
Потому что нет больше ничего невозможного.
Однако есть рамки, потому что эрений в браслете начинает гаснуть довольно быстро. Но это не пугает, с собой есть ещё браслеты. Это просто расходный материал.
Медведь вырастает практически вдвое, дальше уже страшно переборщить. Утолщаются конечности, увеличиваются механизмы, щиты. Уплотняется металл, становясь ещё более прочным. От этого вес машины увеличивается вчетверо, грунт трещит под ногами в процессе, меня вдавливает в почву.
Ращу клинки, уплотняю их. Структура металла меняется, он становится другой, совершенно внеземной, ни с чем здесь несравнимый. Перехожу на крылья и в каждое добавляю ещё по турбине. Теперь их восемь.
Интеллект доспеха проверяет баланс, прогресс, новые возможности. Это всё я вижу на призрачных панельках перед глазами, это всё я чувствую.
А ещё получаю недобрый сигнал от тела, потому что сил в нём не осталось. Лишь только держать ручки.
— Андрей! — Кричит Зотов в эфире, похоже, уже давно. — Ответь!
— Я уже… — говорю сипло и замолкаю.
Что–то обваливается внутри. Меня будто водопадом сносит вниз, и я снова оказываюсь в глухой коробке. Потому что человеческие кисти упали с ручек, прервав контакт.
Не могу пошевелиться. Тело ослабло настолько, что дышать едва получается. Эрений на браслете тлеет, больше половины частиц погасло.
Нахожу в себе силы снять браслет.
Слышу в эфире брань Зотова, но не могу разобрать слов, только тон. А затем сознание проваливается, давая мне полное облегчение…
Пробуждаюсь от глухого стука. Отдалённого, незначительного. Скорее меня разбудила вибрация.
Первое мгновение страшно, ибо я будто в гробу очутился.
Но вскоре начинаю понимать, что сижу в кабине Медведя.
Сколько проспал, не ясно. Но судя по давящему мочевому пузырю, как минимум всю ночь. Открываю кабину механическим рычагом с большим трудом, ибо мышцы едва слушаются. Свет противно начинает бить в глаза, а с ним в мой мирок врываются и звуки.
Под собой вижу несколько мехаров, вокруг ещё показались три боевые машины. Все мне по пояс, такие мелкие. Сбоку очень близко от меня высовывается десантник, знакомое лицо смотрит ошалело. Боец, зацепленный на верёвке с молотком в руке, повис на уровне кабины, я его чуть крышкой не придавил. Тоже мне альпинист.
— Андрюха! — Воскликнул радостно. — Это свой!!
— Заставил же ты нас поволноваться, — слышу из кабины от Зотова вполне спокойное. — Ты где такого гиганта откопал? Папа Медведя твоего что ли? Ты сам как? Что случилось? Почему не отвечал?
Куча вопросов, как жужжание назойливых мух у уха.
— Мне не хорошо, братцы, — признался. — Все вопросы потом.
Я бы с радостью надел кольцо, как прежде и уложил бы исполина, чтобы легко сойти «на берег». Но во–первых, он не будет слушаться теперь. А во–вторых, если я надену сейчас браслет с двенадцатью частицами — определённо помру. Поэтому прошу своих товарищей:
— Помогите спуститься.
Насколько я обессилел понял, когда попытался вылезти из кабины по верёвке. Когда чуть не сорвался, меня подстраховал десантник и мехар. Кое–как спустили.
Примчал полевой врач, осмотрел прямо на земле, замотал головой. На носилках вынесли к проезжей части, куда прикатили повозку. На ней доставили до нашей медчасти.
Мне бы лучше до Корабля добраться, я это понимал. Но дорогу мне явно не перенести.
Лёг пластом на кушетке и потерял счёт времени.
Императрица примчала, похоже, на мехаре, судя по грозовой свежести с её мундира. Молодая взмыленная барышня вызвала у меня положительные эмоции, несмотря на хмурый вид.
Правда озадаченная рожа Зотова, возникшая на фоне смазала эффект романтизма.
— Ты как? — Первое, что спросила, подсаживаясь рядом на корточки.
— Получше, — ответил, пытаясь принять сидячее положение, что вызвало очередную волну боли в мышцах, а ещё головокружение до тошноты, от чего невольно скривился.
— Лежи, не вставай, — проворчала Настя.
Легко согласился. Посмотрел ей прямо в голубые, бесконечно прекрасные глаза.
Война войной. А пришла проведать.
— Видела его? — Спросил я.
— Мы показали, — обозначился Зотов. — Впечатляюще.
— Очень впечатляюще, — согласилась Небесная. — Но какой ценой? Зачем было так рисковать?
— Риска не было, — солгал.
— Хорошо, когда теперь ты встанешь на ноги? — Возмутился Зотов. — По приказу ставки мы отправили два звена ещё в полночь на усиление балтийского флота. Эту группу должен был возглавить ты. А не капитан Миронов, который даже дыма от органического льда не нюхал.
— Кость, — раздалось от императрицы с укором.
— Виноват, ваше величество, — ответил тот смиренно, отступая.
Императрица повернулась к врачу:
— У вас всё под контролем? Какой диагноз?
— Всё весьма сложно, ваше величество, — замялся мужчина. — Этот неизвестный науке частичный паралич мышц, возможно, это коснулось и внутренних органов. Такое впечатление, что Андрей Константинович упал с большой высоты. Это к слову о сотрясении. Мы делаем всё от нас зависящее, пока нет показаний к улучшению. В одном уверен: ему нужен покой.
Императрица тяжело вздохнула. И поднялась.
— Ваше величество, — обозначился я, понимая, как подвожу всех.
— Да, Андрей, — отозвалась, явно собираясь по своим важным делам.
— Я сегодня же восстановлюсь. Просто доставьте меня на Императорский остров к Пирамиде.
Намекаю ей на Корабль.
— Простите, князь, но вы не транспортабельный сейчас, — вмешался врач.
— Я выдержу. Пятнадцать минут в кабине меха — это не страшно. С вами влезу, ваше высочество. Вы крошечная.
Императрица смотрит с сомнением.
— В одной кабине двое? Я так никогда не делала, — ответила, но чуть поразмыслив, добавила: — хорошо. Готовьте носилки и возьмите людей, я подведу мехара ближе.
В лежащий мехар меня подняли и уложили прямо на неё по моей же инструкции. Императрица поворчала немного, ощутив мой вес. Но когда пошли от казаков смешки да шуточки, быстро закрыла крышку, заключая нас двоих, и спешно подняла машину на ноги, дабы уменьшить давление.
— Ну и тяжёлый же ты, — прошипела мне в ухо.
— Раньше ты не жаловалась, — усмехнулся в ответ, быстро распоясавшись с ней наедине.
— Заигрываешь со мной? — Спросила с явной претензией. — А знаешь, со мной теперь половина генералитета заигрывает. Как тебе такое?
— Главное, чтоб слушались, — ответил.
— А куда они денутся, — произнесла императрица надменно.
И мы взмыли в небо.
С Настей в одной кабине прокатиться — удовольствие на грани. Потому что видит она из кабины, а не сливается с мехаром, как я или Агнесса. Ворчит по дороге, но сдержанно. А когда приземляемся прямо на второй пролёт ближе ко входу, спрашивает с тревогой:
— Андрей? Как ты?
— Намного лучше, — очередной раз солгал.
С нами в сопровождении ещё несколько мехаров, в том числе и Зотов. Вот он и руководит процессом моего изъятия из кабины. А ещё бурчит под ухо, когда вытаскивает:
— Ну бесстыжий, разлёгся на императрице.
— Кость, помолчи а, — выдавила Небесная, подталкивая меня в спину.
Кое–как дотащили меня до входа. Собрал все силы в кулак и прошёл дальше сам. Императрица за мной, Зотова оттолкнула, чтоб не лез дальше.
В шлюзе Интеллект сразу стал ругаться:
— Критическое состояние высшего лорда! Принудительный разрыв эрениевыми каналами! Повреждения тканей избыточным потоком! Перегрузка сознания! Портал в медотсек готов! Провожу срочную реанимацию!
Меня подхватило буквально воздухом и понесло к порталу. Такого в той части Корабля не было!
Он неожиданности Небесная вскрикнула, но двинула уверенно за мной.
— Медицинский ресурс индивидуальной динамической брони восполнен, — попутно доложил Интеллект, перемещая меня в новый отсек и укладывая на кушетку.
Похоже, без моей умной брони не обошлось. Как выяснилось, она реанимировала моё тело в кабине Медведя несколько раз. Плюс были потрачены все инъекции обезболивающего.
Вот так я со своей уверенностью, чуть не помер. Но всё же выполнил задачу.
Через три часа пробудился на кушетке в белом одеянии. Не думал, что увижу не только Небесную, но и сестру, которая пришла меня навестить.
Когда уселся на кушетке, Настя выдохнула с облегчением и даже заулыбалась.
А мне стало совестно от мысли, что ей вот заняться нечем, сидеть здесь три часа и смотреть, как я сплю.
Не успел опомниться, сестра подсела рядом, приобняла и прислонила щёку к плечу.
— Совсем не жалеешь себя, братик, — прокомментировала тихо, но с лёгким укором. — Никогда не делай ничего вперёд следующего Осознания. Избегай их наслоений.
— Должна быть передышка? — Спрашиваю, примерно понимая о чём она.
— Да, хотя бы немного. Но ты так спешишь.
— Времени нет, гибнут люди, — ответил ей.
Анна вздохнула, ничего не ответив. Прижалась ещё сильнее.
— Раз ты выздоровел, — обозначилась Небесная. — Нужно поговорить о задачах.
— Снова вы со своими задачами, мой брат чуть не умер из–за вас и не единожды, — проворчала Анна, впившись в императрицу взглядом. — Сколько это ещё будет продолжаться…
— Ань, — оборвал я строго.
— Так, поговорим в другом месте, — заключила Настя, поднимаясь. И совершенно спокойно реагируя на возмущения моей сестры.
Весь недуг, как рукой сняло. Но усталость всё же присутствовала. Интеллект предлагал мне полную реабилитацию со сном в восемь часов, как положено. Но ещё до введения в анабиоз я установил строгие рамки и приоритеты. Времени разлёживаться нет.
Вскоре мы с Настей покинули Корабль.
Снаружи я впервые обратил внимание, что на пирсах Листвянки появились боевые корабли. Целая эскадра из четырёх средних броненосцев. Вдалеке рассмотрел и сторожевые корабли, густо коптящие небо.
— По всей Империи объявлено военное положение, — пояснила Настя.
Обратно до полигона в Ангарске вёл её мехара уже я, позаимствовав кольцо и взяв её в роли пассажирки. Ей так больше понравилось, особенно, когда предложил ей накрыть мои ладони своими. Вот тогда–то она и поняла, что значит слияние с боевой машиной.
Не думал, что выйдет так гладко. И когда пожелал, всё получилось.
Приземлившись, Настя не сразу пришла в себя, а затем ещё какое–то время смотрела на меня с восторгом. Взгляд её стал таким зазывающим, что я обозлился на посторонних, охранявших моего исполина. Ибо готов был прямо на земле заняться с ней любовью. А эти помешали.
Десятиметровый Медведь тоже смотрел на меня зазывающе. А вот мне стало страшно воссоединяться с ним вновь. И это несмотря на то, что я уже проверял реакцию своего организма, надев браслет с двенадцатью частицами в медотсеке Корабля.
Позвал Медведя мысленно, и он легко откликнулся. Даже показалось, что реагирует теперь намного быстрее. Будто я сам с собой в голове разговариваю. Или он часть меня.
По мысленной команде Медведь опустился на одно колено, его кабина почти поравнялась с уровнем кабин стоящих обычных мехаров. Укладывать его я не решился, как–то не солидно.
Теперь каждый его клинок может с лёгкостью перерубить пополам крупную «птицу» или голубого «краба». А крылья мощные, по прочности не уступающие им, даже рою не прогрызть. Пусть это и мои предположения, но я верю, что усилия были не зря.
Усевшись в кабину с бешеным сердцем, я закрыл крышку. И коснулся ручек управления. В груди ахнуло, и сознание буквально вырвало вверх. Через долю секунды я уже смотрел на букашек, окруживших меня глазами Медведя. С полным спокойствием и абсолютным контролем.
Мозгу сложно привыкнуть к новому восприятию мира, когда ты видишь всё одновременно. Поэтому я продолжил использовать фокусировку взгляда, так по крайней мере, у моего человеческого тела не вызывается тошнота.
Помимо обзора много новых преимуществ. Линза стала бить дальше, зона радара расширилась значительно. А с ней и стала лучше ловиться связь.
А ещё перед глазами появился боевой арсенал. Полноценный, предусмотренный здесь изначально. Виды вооружения цивилизации, которая нас и породила.
Немыслимые пока, невообразимые варианты, что мне ещё предстоит осознать.
И я знаю, как это сделать быстрее. Варианты боевого применения записаны в картотеке Интеллекта. Стоит возжелать, и я получу визуальную демонстрацию. Это поможет быстрее вырастить в руке то, что хочу.
Но, как и сказала сестра, нужно немного переждать. Обкатать новый вариант Медведя. Испытать его в бою.
Как раз от императрицы я и получил задачу.
Прорываться к Излучателю вслепую — опрометчиво. Неизвестно, какие оргалиды встретят меня на подходе.
Сперва разведка боем, а заодно и выяснение обстановки на фронте. С этим меня и посылают в Лондон по согласованию с Британией. По состоянию на вчерашний вечер, британская столица ещё держался.
Пообедав в столовой базы и попрощавшись со своей эскадрильей, я отправляюсь на своём гиганте в путь.
Императрицы к этому времени уже нет на Базе, она умчала ещё до обеда, скромно и с нотками грусти пожелав мне удачи. Мы чуть не обнялись при всех, но вовремя остановились.
В её глазах я уловил печаль.
Мехаводы ещё не отошедшие от шока, провожают меня сдержанно. Но их взгляды говорят о том, что они страшатся не только моего мехара, но и его пилота.
Я и сам себя боюсь, братцы. Хочется прямо так им и сказать.
Но я, молча и стремительно, набираю высоту. Руки давно уже чешутся.
И нет мне покоя.
Большой мехар летит быстрее, а перегрузки чувствуются меньше. Долетев до Петербурга с одного рывка, остаюсь на ночь в городе. Как положено, докладываю дежурному по комендатуре о своём прибытии и спокойно иду в ближайшую гостиницу.
Утром у моего гигантского мехара дюжина полицейских и целая толпа зевак.
— Посторонитесь господа! — Восклицаю я и прорываюсь к машине.
Народ с недоумением расступается, галдят что в голову взбредёт, аж уши вянут. Все смотрят на меня, как на явление Христа, шепчутся. Аж не по себе. Усадив мысленно и вызвав волну ужаса вокруг, карабкаюсь на Медведя и машу рукой всем на прощанье.
— Правду говорят, оргалиды ожили… — слышу. — На войну он такой. Эй! Капитан! Скажи нам, правда ли!
Отваживаются, когда уже собрался в путь.
— Правда! — Отвечаю всё же. — Но сюда не пущу!
— Удачи капитан!!
— С Богом сынок! — Кричит какая–то бабка.
Над Финским заливом иду низко, южный берег в зоне видимости держу. Корабли на воде считаю. Всматриваюсь в толщу синюю и поглядываю на радар. Пятьдесят километров радиус обнаружения теперь. То, что надо.
Но в заливе пока тихо. Гражданские суда ходят спокойно, в небе с юга засёк несколько дирижаблей, идущих в восточном направлении.
В датском порту Копенгагена застал наш балтийский флот. Половину пути они прошли и встали на якоря. Три крупных броненосца, восемь средних и шестнадцать малых кораблей. Пересчитал по флагам, где–то одного по дороге потеряли.
Но на пункт пришли вовремя.
На радаре три синие точки. Двое в воздухе на севере и западе патрулируют, один у флота стоит. И ещё один, похоже, отдыхает, раз не засёк его.
Запрашиваю обстановку на подлёте.
Вскоре Миронов докладывает по связи:
— Один корабль дал течь, пришлось буксировать в польский порт. В бой не вступали пока. В Дании началась мобилизация.
— Понял тебя. Задача флота?
— В Северное море выходят через два дня и там до британского порта Харвич. С последующей задачей держать пролив Паде–Кале. Но с возможностью отступить на север, если враг продавит.
— Принял.
— Андрей? Вижу тебя, — раздалось уже не официальное от Миронова. — Что с мехаром?
— Улучшенная модель, — ответил кратко.
Вечереет быстро. В Датском порту и заночевал в одном из предоставленных властями для моряков бараках. Всё–таки устаю быстро. С американского континента я тогда драпал, преодолевая отрезки пути намного большие. Наверное, потому что Империя наша большая, мимо не пролетишь. А здесь, чуть отклонился и уже неизвестно какая страна. Смотришь, как баран на новые ворота, на навигационную карту и сверяешь в полёте с бумажной, переключаясь в кабину. Это выматывает.
В четыре утра моряков подрывают по тревоге. В городе протяжно воет сирена. Вскоре выяснилось, что на окраине упал датский военный дирижабль, все члены экипажа погибли.
Обстоятельства мне выяснять некогда, я отправляюсь на восток через датский полуостров. Солнце ещё не озарило западные берега, а по всей линии уже продолжились работы по возведению фортификаций.
Шесть стареньких броненосцев рассмотрел среди гражданских судов. И понял, что Дания рассчитывает только на сухопутные войска. Артиллерии не счесть, оборона в три–четыре линии, и продолжают укреплять. Вереницы с повозками везут провиант, боеприпасы и строительные материалы.
Пролетев километров шестьдесят, отклонился к югу и заметил большое скопление крупных военных кораблей германского флота. Там же и пара–тройка малых броненосцев с британскими флагами. Похоже, немцы тоже готовят свой флот к обороне пролива Паде–Кале.
По мере приближения к британскому острову небо стало всё больше чернеть, и показалось, что тучи опустились едва ли не к самой воде. Когда на радаре с запада стали мелькать синие точки, обозначающие мехаров, понял, что лечу в верном направлении.
Ещё не достигнув берега, я ворвался прямо в ливневый дождь. Визуальная видимость совсем ухудшилась. Тогда–то и получил от Медведя новый режим определения местности, когда впереди стали проясняться тонкие зелёные контуры, будто солнечные лучи, которые, прорезая дымку, начали обозначать рельеф на разном уровне и удалении, а также обрисовывать всяческие объекты. Корабли, здания, даже деревья, если сфокусироваться мысленно.
Детализация такова, что как линза бьёт, настолько далеко и можно различить.
Очередное осознание пришло внезапно. И это порадовало.
Думал, что на радаре мехаров станет побольше. А несколько помелькало и вообще пропало. Будто они пошли на большой круг патрулирования.
Достигнув берегов Британии, я пошёл южнее к широкому Устью Темзы, которую заранее выбрал ориентиром.
По пути я стал улавливать сквозь большие помехи обрывки сообщений британских мехов. По побережью разглядел много гражданских судов и мелких лодок. Увидел, как с юга тянутся грузовые суда, вероятно, с материальной помощью из Европы для Британии.
В районе шестнадцати часов по местному времени я прибываю в Лондон.
Даже по первому впечатлению становится ясно, что город превратили в самую настоящую крепость. Ещё на подлёте по мне чуть не отработала противовоздушная артиллерия. Я даже увидел, как засуетился расчёт батареи, и направились стволы орудий стрелять на упреждение. Вовремя снизился.
А вскоре и связался с нашими мехаводами, которые здесь уже неделю.
— Обстановка не утешительная, но фронт более или менее стабилизировался, — доложил меха–гвардеец запыхавшимся голосом. — Мы совершаем рейды на прорывах, останавливая их. Наши базируются под Бирмингемом, что на северо–западе в ста пятидесяти километрах отсюда.
— Потери среди наших? — Спрашиваю первое, что меня интересует.
— У Николая контузия, его мехара сумели вытащить и восстановить. Все живы. Пока держимся, Андрей… По особой инструкции Небесной, мы в пекло не лезем, так, покусываем, обстреливаем из винтовок. Эффективность высокая. Но должен признать, что эти оргалиды пострашнее будут. Они… они совершенно другие.
— Что с ними не так?
— Много новых видов. И все… чёрные. Одни легко сыплются, а попадаются и те, где клинок не берёт даже шкуру. Мы растратили весь боезапас тульских орудий. Одна пушка сломалась.
— Через три дня прибудет наш флот со снарядами и вооружением на замену, — пообещал ему, низко пролетая над городом.
— Скорей бы…
— Куда доложиться?
Товарищ направил меня прямо в Букингемский дворец, где расположилась главная ставка британского командования.
Тяжёлая артиллерия и пулемётные точки на придворцовой площади никак не сочетались с клумбами красных и жёлтых тюльпанов. Но я это пережил, приземлившись на одну.
Вылезая из кабины по скользкому металлу, ощутил, как здесь холодно. Градусов десять по Цельсию от силы. Судя по мокрым дорожкам, совсем недавно прошёл дождь. Меня тут же встретили ошарашенные солдаты в красных мундирах, которые с раскрытыми ртами смотрели на моего мехара, даже когда я представлялся.
Растерянно повели через кованный из тонких прутьев высокий забор, а затем и арку. Во внутреннем дворе приметил покоящихся мехов, и понял, что Агнесса здесь. Её чёрная машина вся исполосована, а клинки обломаны в разной степени. Будто она только вырвалась из боя. Тогда как второй британский мехар вообще невредимый.
Во дворе солдат немного, а вот внутри суета. На втором этаже в холле я прождал около сорока минут, пока обо мне доложат. То ходил из угла в угол, то сидел на скамейке, как на иголках. Сейчас бы с удовольствием ворвался в бой, но даже здесь вынужден принимать ненавистную бюрократию.
Наконец, повели в кабинет, где меня встретил Уильям в боевом мундире генерала с глазами, переполненными ужасом и безысходностью. Поднялся с места, сам подошёл, предлагая рукопожатие. И поприветствовал умирающим голосом.
— Прощу простить меня, князь, что не принял сразу, — добавил, оборачиваясь к столу с развёрнутой картой. — Я получал срочные военные доклады. Надо признать, очень прискорбного характера. И я рад, что вы здесь. Нам важна любая помощь. Если бы не доблестная эскадрилья сэра Чернышова, сегодня мы бы оставили Лондон.
— Какова обстановка? — Спросил его в лоб, подходя к столу.
Уильям хмуро посмотрел на карту, поднял тонкую указку. И вздохнув, стал рассказывать:
— Первая волна смела все колониальные войска по ту сторону, два флота и всю береговую линию обороны острова, высадившись здесь. Опомнившись, наша армия дала серьёзный бой и сумела задержать их, монстры увязли в прибрежных городах. И только благодаря нашим бомбардировкам. Но это не помогло. Спустя неделю, вторая волна оттеснила войска и прошла на сто километров вглубь, оставляя за собой выжженную землю и горы трупов мои подданных. Сегодня их удалось остановить на линии Шрусбери–Ладлоу–Вустер и Суиндон. Но это не победа. Это агония. По данным воздушной разведки третья волна адских тварей уже на подходе. У нас есть несколько суток, чтобы подготовиться. Но это не важно. Волн будет много, столько, сколько нужно, чтобы нас здесь не стало.
Уильям бросил указку. И выпалил, отвернувшись:
— Прошу простить мне не тактичность, но вы прибыли напрасно. Нам не помочь. Эвакуация городов западнее Лондона уже началась. Через два дня побежим и из столицы. Пролив Паде–Кале нам долго не удержать даже с поддержкой союзников. План недельной давности потерял всякое значение, потому что были переоценены силы. Сейчас мы держим оборону у мировых врат. Когда мы падём, никто не спасётся.
— Не стоит сдаваться раньше времени, сэр Уильям, — ответил ему, пытаясь приободрить.
Надо признать, я не ожидал, что всё так плохо. Но это не значит, что развернусь и улечу. Мои товарищи уже вступили в драку. И сам готов хоть сейчас рвануть. Знать бы только в каком направлении, чтоб под обстрелы своих же не угодить.
— Я и не сдаюсь, я здраво оцениваю наши шансы и пытаюсь сохранить людей, — говорит принц умирающим голосом. — Моя армия и флот более не борются за нашу землю, они просто выигрывают нам немного времени. А вся Британия даёт немного времени остальному миру. Я уже телеграфировал утром в Иркутск о новой обстановке, а ещё попросил убежища. Ваша императрица молчит. Возможно, завтра ваш флот будет развёрнут на полпути, и отправится обратно.
— Мне никаких других задач не поступало.
— Если что появится в ваш адрес, мы передадим, — ответил Уильям не без иронии. — А пока советую вам отужинать и отдохнуть с дороги в хороших апартаментах дворца. Вероятно, вы одним из последних засвидетельствуете его великолепие. Утром же сможете отправиться на передовую к князю Чернышову. Они под Бирмингемом. Одно радует, ночью можем спать спокойно, оргалиды по ночам не атакуют. Если более вопросов нет, вас сопроводят в обеденный зал.
— Я видел во дворе мехар Агнессы, как она? — Проговорил быстро.
Уильям посмотрел на меня с недовольством.
Да, мы устроили на полигоне скандал. Но теперь это пустое.
— Сэр Уильям, у неё разбитая машина, меня это беспокоит, — уточнил я свой вопрос.
— Нет оснований для беспокойства, князь, — ответил несколько надменно Уильям, возвращаясь за свой массивный стол. — Агнесса уже спит мёртвым сном. Каждую ночь она отсыпается, а утром улетает драться до изнеможения. Я уже смирился с тем, что это стало её образом жизни. Риск, адреналин в крови, хождение по лезвию бритвы, игра на нервах. Знаете, всё это притупляет восприятие. Уже нет тех острых чувств тревоги за супругу. Зато есть гордость за патриота моей страны. Поэтому оставьте её, прошу, как мужчина мужчину.
Вздохнул тяжело, собрался откланяться.
За столом Уильяма зазвонил один из трёх телефонов. Несколько секунд принц смотрит на него хмуро, а затем резко поднимает трубку. Он не представляется, просто едва заметно кивает несколько раз, подняв взгляд на меня, затем аккуратно кладёт трубку. И говорит мне с едва скрываемым волнением:
— Вас просит к себе Мастер.
От такого заявления холодеет в груди. Нет, я не боюсь его. Это порывы из прошлого. Но как он так быстро узнал, что я здесь? Впрочем, и об этом тоже можно спросить.
Киваю в знак согласия. Нам давно пора поговорить.
— Офицер проводит, — говорит Уильям с явным облегчением.
Кабинет Мастера оказался на цокольном совершенно безлюдном этаже. Мы спустились вниз по той же лестнице и, пройдя пост, вошли в просторный зал без излишеств, с невзрачными колоннами и большим количеством скамеек по стенам.
Сопровождавший меня щуплый старенький офицер трясся всю дорогу. А когда мы подошли к двойной двери его кабинета, умоляюще посмотрел на меня.
Я понял, что нужно заходить самому. Сделал пару стуков и толкнул дверь, которая легко отворилась.
Полукруглый зал больше походит на застарелую библиотеку или архив. Все стены оборудованы полками с книгами до высокого потолка. Посередине читательский стол, до которого метров семь. А перед ним, согнувшись в три погибели, лежит на коврике склонившийся в мою сторону человек. Руки сложены впереди, головы не поднимает. Длинные белые, что хлопок, волосы разбросаны по сторонам.
Долговязая спина в фиолетовом кафтане с перламутровым отблеском, походящим на рясу, говорит мне об очевидном.
Это Мастер склонился предо мной.
В таком положении он и встретил, когда я отворил дверь. Переборов замешательство, делаю первые три шага, приближаясь. А он говорит смиренно, продолжая не двигаться:
— Приветствую высшего лорда в моей скромной обители.
Мерзкий, сипловатый голос едва не вызывает мурашки по коже, ибо ассоциации с ним омерзительны.
Первые секунды я не могу ответить, ибо слова встали в горле отчего–то. Но следом пришло некое чувство озарения. Будто так и должно быть, а он просто напоминает, что служит мне.
— Здравствуй, Ихо, — отвечаю, а сердце долбит бешено. — Можешь подняться.
— Да мой лорд, — говорит и расправляется, вставая на ноги.
Удлинённое, неприятное лицо кажется совершенно неживым, будто передо мной труп ходячий. Глаза, горящие фиолетовыми углями, лишь на мгновение поднимаются на меня, но тут же устремляются в пол.
Он выше меня на голову, при том, что чуть сгорбился, продолжая показывать смирение. И это больше не кажется странным.
— Прошу мой лорд, — указывает на свой стол с единственным стулом.
В очередной раз меня передёргивает от его голоса, но я держусь.
Надо признать, апартаменты у него весьма скромные. И охраны никакой.
— Нет времени на церемонии, — признался я. — У меня к тебе вопрос.
— Слушаю, мой лорд, — отвечает с какой–то иронией, и это неожиданно начинает злить.
Вопросов у меня множество, можно пытать его хоть всю ночь. И одновременно их ничтожно мало, ибо прокручивая в голове, я уже знаю ответы.
Хочу спросить одно, но вырывается совершенно другое:
— Почему ты так отнёсся ко мне?
— Я не осознал вашей истиной крови, — выдаёт сразу и добавляет с лёгкой ухмылкой. — По случаю хочу поздравить вас с Осознаниями, мой лорд.
— С какими именно?
— С осознанием себя и своего предназначения.
— И что ты думаешь по этому поводу? — Спрашиваю с нажимом. — Ты ведь так старался помогать людям. Прервал экспансию, а тут появился я, и началось, как задумано Покорителями. По мне так противоречие налицо. Ты рад, что я выполняю своё предназначение или нет?
— Мне не осознать этот вопрос, — отвечает витиевато, чуть подумав и продолжая не смотреть на меня.
Руки ещё так сложил под грудью, уложив ладонь на ладонь. Это служит напоминанием, я уже видел такое. Оно мелькало в моём сознании, когда воссоединялся с Кораблём.
— Хорошо, ты не знаешь, — заключаю я. — А как думал прежде?
Снова Ихо задумался и даже взглянул на меня быстро. Но вновь сразу увёл взгляд, будто я для него ослепительное солнце.
— Я получил освобождение и наслаждался им, но это оказалось испытанием, — начал отвечать. — Мы, рабы, не свободны. Всеобъемлющая Айэнн вокруг нас. Мы дышим благодаря её милости.
В груди холодеет снова. Но я стараюсь удержать контроль.
— И что это значит? — Спрашиваю, делая к нему ещё шаг.
— Раб не может дать высшему лорду Осознание. Он не осмелится, — отвечает Ихо, отказываясь мне что–то объяснять.
Негодование моё усиливается. Я рассчитывал на конструктивную беседу, но это… разговор с фанатиком, от которого, похоже, ничего не добиться. Но я всё же пытаюсь:
— Почему ты велел Небесной, а затем и британцам отключить Маяк и воспользоваться Излучателем? Почему, зная, что я высший лорд, ты послал меня с помощью других? Почему ты позволил командовать мной каким–то хещерете — низшим существам!
Неожиданно Ихо начинает трястись.
— Без Осознания вы никто, — выдаёт вибрирующим тоном и больше не видится мне ни достойным противником. Ни авторитетом.
— На другое ответь, — говорю тихо, но угрожающе.
— Без Осознания вы никто, — повторяет чуть громче.
— Что это значит?
— Раб осмелился направить господина вопреки воле Надзирателя, — говорит с придыханием.
Господи, какой же мерзкий голос.
— Ты направил меня туда, чтобы я всё понял? — Уточняю.
— Да мой лорд, и теперь мне нет прощения. Я жду своей участи, — ответил и стал снова склоняться на колени.
— Не нужно, — остановил его.
Ихо взглянул перепугано и вернулся в исходное положение. И тут я понял, что все вопросы у меня из головы к чёртовой матери вылетели.
Какое–то время собираюсь с мыслями. А Ихо чуть посапывает, и такое ощущение, что боится дышать.
Иллюзия величия Мастера развеяна. Когда я узнал, что сестра прогнала его, ещё сомневался в чём–то. Считал, что этот хитрец задумал очередную авантюру. А он просто смирился.
— Зачем ты позвал меня? — Спрашиваю снова, в надежде, что хоть на этот вопрос получу нормальный ответ.
— Поприветствовать и осмелиться спросить вас.
— И о чём же?
Видно по лицу, что Ихо сомневается. Я даже чувствую внутреннюю борьбу в нём. И говорит он совершенно неуверенно:
— Вы хотите смерти жителям Земли или милуете их?
Услышанное приводит в замешательство.
— И что? Если я скажу, что милую, оргалиды отступят?
— Вы же осознали, что это невозможно. Надзиратель исполнил своё предназначение. Всё, что я мог сделать, это предугадать события.
— И как, успешно? — Ухмыляюсь я. — Предугадал?
— Такое стечение было предусмотрено мной. Простите за дерзость, этот клочок земли, далеко от тех, к кому вы привязаны. Это всё, что я мог сделать.
— Сделать что⁈
— Отвести от Российской империи опасность. Хотя бы на время, — отвечает с волнением.
— Британия тебе клочок земли⁈
Ихо упал на колени и вновь склонился. А я опомнился. И понял, что теряю всё же контроль.
— Встань! — Скомандовал сварливо и пошёл к стеллажу с книгами, переключая своё внимание. Может так хоть этот старик расслабится и скажет что–нибудь конкретное и полезное.
Ихо поднимается, судя по шелесту кафтана, но молчит.
Я вижу на его столе книги, подмечаю, что с некоторых корочек на полках стёрта пыль. Зачем ему читать? Какой смысл всё это знать? Если он смирился, что скоро цивилизация, породившая всё это, сгинет.
— Я не желаю смерти людям, — отвечаю на его вопрос. — Не хочу, чтобы жители Земли погибли из–за меня.
Оборачиваюсь. Ихо смотрит, глаза по три копейки. Он удивлён?
— И я буду бороться за них, — добавляю ещё уверенней. — Если у тебя есть возможность мне в этом помочь, то помоги. Если нет, то не мешай.
— Как возжелает мой лорд, — отвечает смиренно и вновь опускается.
— Не нужно кланяться, — останавливаю в очередной раз. — Ну так что? Какие у тебя соображения?
— Высший лорд спрашивает совет?
— Да, говори, что знаешь. Что думаешь? Как остановить оргалидов? Как остановить истребление? Ты говорил об этом Агнессе?
— Воин не решает вопреки осознания высшего лорда…
Тьфу, надоело!
— Всё, хватит. Я слушаю!
Лицо Ихо застыло, взгляд впился в полку с книгами. Он явно задумался, но ненадолго.
— Вероятно, вы решили добраться до Излучателя вновь, — начал Ихо. — Но это уже не имеет смысла. Запустив очищение, Надзиратель позаботился о его безвозвратности.
— Твою дивизию, — выругался я, считая этот вариант самым перспективным.
— Не печальтесь, мой лорд, — заговорил Ихо неожиданно радостно. — Инструмент экспенсиона структурирован. Средства подавления имеют свою иерархию управления. Если знать это, можно упростить сопротивление. А возможно и остановить процесс. Ресурс экспенсиона не безграничен. Пусть и восполняем.
— Поясни. По–русски, пожалуйста, — надавил я.
— Армия оргалидов состоит из колоний, те в свою очередь из стай или роев. Стаями и роями управляют Синие, теми в свою очередь управляет Фиолетовый. Уничтожая Синих можно дезориентировать колонию. При потере Фиолетового колония теряет свою цель.
— Я понял, но они сейчас все чёрные, как мне доложили.
— Прошу простить, мой лорд. Для понимания я использовал прежнюю характеристику градаций. Чёрные оргалиды — без принятия формы земных существ используют изначально заложенную, цвет — больше не есть признак силы, он первоначальный. Однако даже теперь можно различить ораглидов по мощи и значимости, вычислив тем самым глав роя и главу колонии.
— Как?
— Ваш доспех сумеет. Нужно осознание.
— Подскажи, — настаиваю.
— Величина — главный признак. В остальном нужно полагаться на интуицию и анализ поведения.
— В принципе, ты ничего нового не сказал.
— Терпение, мой лорд, — усмехнулся Ихо. — Большая часть оргалидов развивалась с момента сигнала на очищение планеты. Но есть и прибывшие Изначальные. С одним вы вероятно уже встречались.
— Тот чёрный гигант⁈
— Да, таких на экспансионе должно быть три. Ходящий по земле, Плавающий и Летающий.
— И какой же был в США?
— Ходящий с элементами деградации. Вероятнее всего, он пробуждён и тоже взят под контроль.
Та ходячая гора, которую дредноуты в упор не могли уничтожить, а лишь отогнать. А таких три!!
Я схватился за голову и растёр лицо. Это катастрофа.
— Когда он нагрянет? — Спросил, затаив дыхание.
— Не так скоро, как другие, не менее опасные существа, — ответил Ихо поникшим голосом. — Не печальтесь, мой лорд. Для вас они не бессмертны.
— Сколько всего колоний?
— Сто двенадцать, — ответил сразу. — Но учитывать двадцать три высвободившиеся при крушении уже не нужно. Излучатель должен был нейтрализовать их безвозвратно.
— Итого восемьдесят девять Фиолетовых, — заключил я.
Ихо кивнул, соглашаясь.
— Их смерть остановит «очищение»? — Уточняю, затаив дыхание.
— Нет, мой лорд. Лишь замедлит.
— То есть нужно уничтожить трёх Изначальных, — заключил я.
— Да, мой лорд.
Скрипнула дверь, и мы оба обернулись. На пороге встала Агнесса в красном мундире британского меха–гвардейца. На лице тревога. Посмотрела на меня, на Ихо.
— Приветствую тебя, воин Таннан, — спокойно поклонился Ихо.
— Оставим формальности, — выпалила Агнесса с некоторой надменностью и со мной поздоровалась сдержанно: — Доброго вечера, мой лорд. Не ожидала вас так скоро увидеть.
— Твой род всегда отличался дурным нравом, — раздалась критика от Ихо. — Где твоя почтительность?
— До его полного осознания он мне никто, — бросила Агнесса хмуро и посмотрела на Ихо прожигающе. — А до моего полного ты, убийца моей крови, ещё поживёшь.
— Твоё право, — ответил Ихо спокойно и добавил учтиво. — Чем я могу помочь воину в столь поздний час?
— Если позволит лорд, ты исполнишь свои обязанности, — произнесла строго. — Наш лорд дал новое осознание людям. Теперь и я могу возвысить свой мехар. Андрей Константинович, позвольте мне отвлечь Мастера на дело?
Не совсем понял, что она имеет в виду. Но ответил, разведя руками:
— Я не держу.
Ихо поклонился мне и вышел с Агнессой, оставив одного. Через мгновение я понял, что пребываю в некотором замешательстве от переосмысления их короткого разговора.
Он больше не властвует над ней.
Она хочет отомстить ему за смерть своей семьи. И он это знает. При этом они спокойно поговорили, и он пошёл ей помогать.
В чём именно? Кажется, начинаю догадываться! Он же мастер мехаров. Но что же Агнесса хочет от него конкретно?
Чуть замешкавшись, поспешил следом во внутренний двор, где стоит чёрная машина.
Застал, как Ихо ловко взбирается вовнутрь! С такой прытью, будто сила притяжения обходит его стороной. Агнесса даже не удосужилась посадить меха для старика. Да он только внешне старик, а внутри, как настоящий циркач. А он вообще человек? Похоже, что нет.
Стоящий неподалёку часовой, вероятно, также и подумал, захлопав вытаращенными глазами.
Успеваю уловить свечение на его оголившемся на мгновение запястье, когда он вытянул руку. Сколько там частиц эрения? Да у него, похоже, браслеты на обеих руках. И почему я не уловил яркого свечения в помещении? Из–за материала, из которого сшит его кафтан?
Агнесса встала в сторонке метрах в шести от машины и меня встретила ироничным взглядом. Как по заказу заморосил дождь. Но этой хоть бы что.
Крышки кабины захлопнулись. И мехар вскоре необычно загудел. Следом затрещал металл, стали вытягиваться детали!! Не прошло и минуты, заметил, как медленно, но верно, исполин стал увеличиваться! На крыльях появилось по нескольку турбин, как и на моём Медведе!
И тут меня осенило! Они ждали, когда я усовершенствую свой мехар, чтобы сделать это с машиной Агнессы. А раньше не могли, потому что не осмеливались вперёд меня. А ещё потому что окружающие люди не видели нового исполина, но получили такую возможность от меня. Это и есть осознание. Осознание для людей. Раз оно стало доступно, этим пользуется воин Таннан.
Сил Ихо хватило, чтобы вырастить мехара метров на восемь и восстановить все клинки. Затем он опустил его до сидящего положения и спокойно вылез. Однако уже на земле повалился на колени, и его стошнило.
Агнесса посмотрела на это с отвращением. А я помог подняться.
Дрожащими руками Ихо снял с себя оба почти погасших браслета.
— Это было тяжёлое испытание, мой лорд, — выдавил он, пошатываясь. — С прототипом сложнее.
— Ты разочаровал меня, — прокомментировала Агнесса надменно.
— Дождь сбивает потоки, — ответил Ихо, тяжело дыша.
— Это всего лишь дождь, — выдала Агнесса с иронией и, сняв кольцо, протянула мне: — Поделка Надзирателя мне более не нужна.
— Это был мой подарок тебе, — произнёс, опешив. Но она настойчиво вложила кольцо мне в ладонь.
— Прочь сентиментальности, мой лорд. Я не достойна такого подарка без осознания, — заявила.
С этими словами она достала из внутреннего кармана браслет с двенадцатью частицами, которые озарили всё вокруг лиловым светом. Надела на запястье суетливо и пошатнулась. Когда я попытался придержать, она оттолкнула, быстро придя в себя.
— Не унижайте меня, — бросила и полезла в свой мехар, только пятки засверкали.
Уже из кабины она вновь взглянула на меня и задала тот же вопрос, что прежде мне задал Ихо:
— Вы хотите смерти жителям Земли или милуете их, мой лорд?
Секунды две мы смотрели друг на друга неотрывно. Я понял, что приобретаю сейчас нечто сильное ровно настолько, насколько и теряю другое.
Сжимая кольцо, некогда ставшее обручальным, я собираю волю в кулак.
— Милую, — отвечаю громко, разворачиваюсь и иду обратно в здание, потому что усилился дождь. Который активно забарабанил по крыше и звонко забил по броне новоиспечённого исполина.
— Кто бы сомневался, — раздалось с насмешкой от Агнессы, и кабина захлопнулась.
Мой мехар всё равно крупнее, подумал я капризно. Не зазнавайся, дурочка.
Ихо не пошёл за мной. Когда я вошёл в холл, меня пригласил пройти за собой тот же щуплый офицер.
В столовке, куда привели, я оказался один. Похоже, местные уже поужинали. За мной поухаживала женщина лет сорока пяти в фартуке, очень манерная и внимательная. С лёгким акцентом предложила три блюда на выбор, и быстро накрыла.
Пока я ел, офицер ждал меня в коридоре. От моего предложения попить со мной чай, он тактично отказался. А затем повёл меня в обещанные апартаменты, которые были на третьем этаже.
Комната оказалась уютной, но небольшой. В ней меня интересовала только кровать, куда я рухнул, едва найдя силы стянуть с себя ненавистные сапоги.
С самого рассвета меня разбудил слуга по моей же просьбе. Я сразу ринулся к окну, за которым всё ещё царило спокойствие. Только за забором вдалеке шла в сторону фронта непрерывная колонна повозок и солдат.
Я думал, что Агнессе больше нет до меня дела, и она отправится снова на рейды до вечера, испытывая свой новый могучий инструмент. После спешного завтрака, я хотел было пробиться к Уильяму, чтобы уточнить задачу и направление, но его не оказалось во Дворце, как доложил офицер.
Без всяких препятствий я дошёл до своего мехара, залез в кабину. И тут же раздалось от Агнессы через связь:
— Ну наконец–то!
— Эм, не понял… — ответил неуверенно.
Взялся за ручки и увидел на возникшем радаре, что она примерно в двух километрах от меня северо–западнее. Пока ещё движется неспешно, просто парит, наворачивая круг. Похоже, через боевую линзу меня увидела. Да, точно. Вижу её растопырившую крылья чёрную «стрекозу».
— Мы в одном звене, если позволите, — пояснила. — С нашими возможностями и скоростями все прочие мехары теперь обуза. Если вы не возражаете, конечно. А то и снизойдёте, мой лорд.
— Агни?
— Да мой лорд?
— Смени–ка тон, с издевательского на дружеский, — повелел я строго, но не без иронии.
Секундная пауза.
— Хорошо, Андрей, — раздалось вдруг со вздохом.
Видимо, ей самой уже надоело строить из себя невесть кого.
— Нам надо спешить, — добавила уже обыденно. — Я знаю, где Фиолетовый.
— Отлично, — отвечаю и стремительно набираю высоту.
Впервые я в звене с Агнессой. И впервые почувствовал такую ответственность.
Мы вылетели из Лондона стремительно и пошли на низкой высоте в северо–западном направлении, держась друг от друга на расстоянии не более ста метров. Выдвинулись как раз в район, где действует эскадрилья Чернышова.
Но, не долетая половины пути, пошли уже на запад в направлении Глостера. С Агнессой необходимость переживать, что заплутаю, отпала. Похоже, она здесь уже всё вдоль и поперёк знает.
С высоты трёх сотен метров невооружённым глазом видится всё ещё мирная земля и обыденность. Городки, дороги, леса и реки. Но стоит присмотреться, можно легко разглядеть суматоху в поселениях и плотное движение на основных магистралях.
Люди бегут. А колонны солдат всё скуднее тащатся на фронт. На железных дорогах местами затор, на вокзале, над которым пронеслись, огромные толпы.
Как только дым окутывает мехара, я понимаю, что фронт уже близко. На радаре начинают мелькать красные точки, обозначающие оргалидов. Сперва немного, но вскоре уже не сосчитать самому.
Дистанция до первых целей семнадцать километров. Доносятся первые орудийные выстрелы. Агнесса уводит свой мехар выше, набирая высоту. Я за ней.
— Отобьём воздух, — комментирует и дальше быстро инструктирует.
Теперь оргалиды градируются не по цвету шкуры, а по габаритам и количеству глаз. Чем больше глаз, тем оргалид сильнее. Не всех она изучила, но некоторых коварных гадов, как выразилась, уже знает.
Вырываемся из мглы и теперь видно через боевую линзу первые цели, идущие на нас!
Стая из восеми чёрных стрекоз с размахом крыльев метров по пять–семь. Особи блестят продолговатыми гранями, у каждой два полушария по дюжине каплевидных красных глаз, рты с множеством мелких конечностей, то ли зубов, то ли лапок, как у краба. В общем, жуть!
— Не попади под огонь своих! — Предостерегает Агнесса. — Этих беру на себя, слева смотри!
Устремляется вперёд. Я ухожу послушно в сторону к другой группе тварей. Каких хватает!
Летящие оргалиды, особенно те, которые подальше, периодически пикируют на землю, по отдельным стаям стреляют с земли из пулемётов и орудий. Некоторым достаётся прямо поливным дождём из раскалённых пуль. В основном сшибают мелких, твари покрупнее держатся, деловито выбирая цели. Есть и хитрые, что лавируют меж столбов заградительного огня или взмывают выше.
Похоже, внизу опорные пункты британцев, которые оргалидов и привлекают в первую очередь.
Пока лечу на стаю из шести особей, Агнесса уже врывается к своим. «Стрекозы» сыплются, как миленькие под её натиском. И не мудрено, клинки в два раза больше.
Атакую своего первого оргалида и я в новом качестве! Как раз один бесстрашно устремился на меня, оставляя позади товарищей. Проскакиваю над тварью, чтобы не сталкиваться, и выбрасываю вниз клинок. «Стрекоза» разрубается пополам от головы до хвоста! Рублю следующих, осознавая, как это легко. Силы их приравниваются к белым оргалидам. А по величине, я побольше их буду.
Распробовав тварей, смелею быстро!
Начинаем истреблять стаю за стаей, соревнуясь друг с другом. Не проходит и полчаса, появляются стрекозы мощнее. Уже размах крыльев под десять метров, а глаз в два раза больше. Но уничтожение и этих не составляет особого труда. Только клинки звенят сильнее, и не всегда получается с первого удара сразить.
Когда появляются стаи особей в несколько десятков, Агнесса предлагает снижаться, чтобы драться с ними на земле.
Бесспорно иду за ней, понимая, что даже с таким мощным Медведем мне не избежать попаданий в турбины, а это риск упасть с большой высоты.
Британцы ликуют, при виде нас. Сидят не только в окопах, но и заняли оборону в домах и укреплениях из кирпича. Наземные твари ещё не достигли их, в основном солдаты отбиваются от воздуха.
Спешим вперёд, подальше от позиций, чтобы людей не зацепить. Ведь сражённые твари падают им прямо на головы. А на горизонте уже показалась лавина чёрных монстров, надвигающаяся, как оползень с ледяной горы.
Твари с воздуха пикируют на нас, ловко уходим из–под ударов и шинкуем всех, кто блестит чёрным, что углём. Три большие стаи успеваем уничтожить на земле, пока к нам сверху на голову не падает огромный монстр, которого Агнесса сразу распознаёт, как Синего.
В связке с напарницей я быстро учусь действовать слаженно, прикрываю её. А она меня. Начинаю предугадывать её действия. Периодически Агни подсказывает. Порой предупреждаю я. Мы как две неудержимые бестии, жаждущие рвать врагов.
Главный оргалид в виде гигантской стрекозы принимает клинки на свою шкуру не очень уверенно. Но не разваливается сразу. Крылья легко срубаем, а вот с лапами приходится повозиться. Ещё не добили до конца, а уже забахали залпы орудий по наземным войскам врага.
С севера показались несколько британских мехаров, орудующих на своём участке фронта, но не так успешно, судя по радару. На их направлении лавина тварей прорвалась! Но мы не можем помочь, ибо у нас и своих целей хватает.
Судя по сообщениям, у них быстро начался хаос.
Но Агнесса хладнокровно продолжила орудовать здесь. И мне сказала:
— Андрей, не вздумай!
Рванули навстречу наземной лавине на малой высоте. Чёрные твари, похожие на богомолов разной величины одной массой вытянулись нам навстречу. Самые многочисленные — мелкие, метра полтора от силы, дальше твари покрупнее, и над всеми возвышаются пятнадцатиметровые монстры, грузно идущие позади. Их обгоняет мелочь, стремясь скорее ворваться.
По вражеской массе долбят крупнокалиберные орудия, периодически взлетают на воздух блестящие конечности, пламя окутывает целые участки.
С другой стороны обозначаются британские бомбардировщики с прикрытием мехаров. Дирижабли идут с востока медленно, но верно. Похоже, они собираются скидывать на тварей бомбы, пользуясь тем, что мы расчистили воздушное пространство.
— Только крупных! — Подсказывает Агни.
И мы врываемся в лавину! От мерзкого рёва и шелеста стискиваю зубы. По броне барабанит градом! Они ещё и шрапнелью плюются. Но от неё нет такого ущерба, как раньше. Только по нервам бьёт, как по струнам, пока не привыкаешь.
На лету выставляю клинки пониже, чтобы больше гадов зацепить. Рука дрожит, весь мехар вибрирует от столкновений. Вскоре Медведь предупреждает о критических повреждениях. Меняю руку с клинками! Получите, заразы.
С моим новым мехом под десять метров все простые оргалиды кажутся теперь мелкими собачонками, которых легко и раздавить, лишь жалко задерживаться.
Проредив мелких гадин, бросаюсь на крупную. Ловким движением срубаю голову и выставленную лапу, пролетая дальше.
Вижу, что Агнесса уже покончила с тремя, пока я вожусь с мелочью. Поэтому начинаю скакать от одного крупного к другому. Снаряды проносятся мимо, пролетаю через облако от взрывов, получая на броню землю и ошмётки. Вскоре начинают свистеть пули, с позиций работают пулемёты, когда дистанция меньше километра.
Тринадцать крупных сносим с направления, и солдатам уже легче. Мелкие сыплются под градом пулемётных очередей. Но лезут, как полоумные.
Агни уходит на север, а я на юг, чтобы расширить область ущерба по врагу. Но местами твари с поддержкой больших оргалидов уже прорвались к позициям. Южнее творится ужас. Солдаты бегут!
Понимая, что не стоило тратиться на мелких, я выискиваю гадов покрупнее. Но в хаосе боя это становится сложнее. Всё в дыму! И не только он взрывов, шкура оргалидов начинает испарять.
Целеуказание Медведя перестаивается, теперь начинаю видеть тварей зелёными силуэтами. Мне показывается маршрут от одного к другому. Я вижу линии и шкалу расстояния. Быстро оценивая ситуацию, поражаю наиболее опасных для людей гадов.
Вижу, как ближайшие к поражённому крупному монстру мелкие теряют свирепость, на время дезориентируются. Это помогает солдатам выжить. Это помогает держаться. Но силы мои тают, начинаю выдыхаться от того, что метаюсь во все стороны.
Неимоверными усилиями нам с Агни удаётся сдержать фронт не более десяти километров шириной. На этом направлении лавина схлынула, плетутся уже мелкими группами прямо под огонь. Вместе с тем оргалиды, которые миновали нас с юга, смели оборону и прорываются дальше. На севере работает эскадрилья Чернышова, я их слышу через сильные помехи. У них там тоже всё плохо.
Спохватившись, на юг выдвигаются британские мехары. За ними устремляемся и мы, снова атакуя воздушные цели, дабы прикрыть дирижабли. С них пулемёты сыплют так щедро, что и нам периодически достаётся по броне.
Твари тоже не летят беспомощно. Появляются похожие на бабочек, плюющиеся со своих крыльев шрапнелью.
Теряем дирижабли, которые падают прямо на наши позиции. Прорывается лишь половина. Некоторые суда бомбардируют, не достигнув целей. Но и достаточно бомб попадает во вражескую массу. Взрывы ошеломляют не только оргалидов, но и меня. Бедные мои уши.
Удаётся увеличить фронт сдерживания ещё на четыре километра.
— Андрей, больше мы не можем задерживаться! — Раздаётся от Агнессы встревоженное спустя полтора часа резни. — Следуй за мной. Нам нужен Фиолетовый.
Сердце кровью обливается, когда мы оставляем позади людей. На линии фронта местами держат и сами, а местами творится месиво. Последние дирижабли, отбомбардировав, пытаются уйти, но многие падают прямо на тварей. Шрапнель свистит по всему пространству.
Хвост лавин с севера и юга ещё виден на радаре. А под нами всё меньше блеска, твари иссякают.
Завидев нас, новые стаи пытаются настичь, но отстают. В небе их всё больше. Вскоре уже не счесть, в глазу рябит от точек на радаре.
— Столько летающих ещё не было, — комментирует Агнесса, чувствую, что запыхалась. — Ну где же ты спрятался, гадёныш.
— Ты о ком?
— Похоже, перебрался ещё один Фиолетовый, возглавляющий летающих, — заявляет с уверенностью. — Его бы тоже не мешало найти. Но он чует нас, поэтому прячется.
— А первый что?
— Вчера со старым мехаром я его только поцарапала и еле ноги унесла. Ну а теперь посмотрим кто кого.
Сближаемся с напарницей, формируя боевой порядок звена. Вижу, как исполосована её броня, но ничего серьёзного. Я и сам не в лучшем виде. В воздухе хоть от жижи розовой избавился и чуток клинки укрепил.
На радаре появляется розовая точка, идём прямо на неё, снова снижаясь. Леса и сёла под нами горят, в стороне тащится целое стадо тварей. С другой стороны — ещё несколько верениц, все с моря шествуют. Новые виды, низкие, с широким плоским телом, похожие на тараканов. Все чёрными гранями блестят. Да их кишмя кишит.
Есть и крупные, которых стоит проверить на прочность. Но Агнесса ведёт дальше в сторону Бристольского залива.
Гигантского монстра, похожего на богомола, я засёк ещё километра за два! Тащится вдоль узкой части залива в нашу сторону. Семнадцать метров в высоту, передние лапы мощные, все в шипах, тело узкое переходит в широкое брюхо, башка треугольная размером с рубку Жемчужины. Весь лоб красными зенками усыпан, что не счесть.
В нескольких местах правда стёсаны глаза, и это дело рук Агни.
— Уязвимы глаза и брюхо, сторонись лап, и не смотри, что медленный, он быстро ими машет, — инструктирует напарница на лету. — Отвлекай, заходя сзади, а я ослеплю его. Затем уже отрубим башку. Вот зараза, и эти тащатся.
Понял, о чём она. Ещё с побережья толпа крупных «богомолов» идёт к нему, будто на совещание. Но наверняка прикрыть хотят.
Тварь и сама чует, что мы идём. А за нами ещё и с десяток воздушных стай увязались, пусть и отстали. Одно радует — перетянули на себя.
— Поспешим! — Объявляет Агнесса и ускоряется.
Поддаю тяги и я, перегоняя. Несусь на монстра, готовясь совершить манёвр уклонения. Гад до последнего делает вид, что не собирается реагировать, но стоит мне сократить дистанцию до десяти метров, быстро выбрасывает шипастые лапы на меня! Такие способны как минимум обхватить в изгибах полностью. А если хватит сил, и придержать.
Успеваю метнуться в сторону, уходя из–под коварного выпада и нацеливаюсь на брюхо. Могучий клинок отскакивает от него, как горох от стенки. Вот засада!
Но дело сделано, монстр поворачивается за мной, отвлекаясь от Агнессы. А она тут как тут! Рубит сверху, стёсывая глаза, которые сыплются, будто рубины. Лапа летит уже за ней, и напарница едва успевает выскочить.
Рванув в неожиданном направлении, рублю меж сегментов ноги. И клинок проходит! А затем и вовсе вязнет. Тварь пробует схватить. Но тут снова налетает Агни с криками:
— Ты что⁉
Ломаю собственный клинок, чтобы высвободиться. И всё же радуюсь эффекту, ибо тварь заревела, покосившись. Сблокировав лапу клинком, Агни лупит быстрыми ударами, заставляя монстра на мгновение потеряться.
Пробую дорубить ногу! Подпрыгиваю и бью ногой по собственному отломанному клинку, вгоняя его ещё глубже. Уловив мою идею, Агни бьёт по впившемуся клинку уже со стороны, и лапа отламывается! Розовая кровь бьёт ручьём, дымятся отломанные чёрные осколки.
Пользуясь отвлечением, стёсываю с треугольного рыла ещё пару–тройку глаз с другой стороны. Агни замахивается повторить мой успех, но отскакивает тут же, уходя от удара лапой.
Прицелившись, вгоняю сразу два клинка разных рук в сегмент другой ноги, и что есть силы развожу их, создавая эффект ножниц. Сил уходит много, но удаётся оторвать и часть второй ноги.
Только я порадовался, прилетает лапой прямо в кабину! Шипы вонзаются в броню, легко прошивая её! Чувствую, что крышку пробило насквозь. Тварь уже лёжа вцепляется в меня второй лапой. А тут ещё дружки его поспевают, разевая рты на меня. Крылья не ломаются, но трещат под натиском, скрежет по броне стоит мощный.
Агни не заставляет себя долго ждать. Набрасывается на гиганта сверху и молниеносными движениями, словно швейная машина, начинает короткими тычками откалывать глаза.
От этого монстр слабнет, и я легко вырываюсь.
— Оттопырь голову! — Кричит мне напарница.
В меня вцепляются с трёх сторон, но я игнорирую оргалидов поменьше, хватаю за шипы на башке руками, и что есть сил давлю всем весом на край.
Агни рубит молниеносно! С первого же удара, тварь взвизгивает уже по–новому. Жалобно и беспомощно. Вторым быстрым ударом, она вгрызается в шею наполовину. Меня облепливают со всех сторон, но я продолжаю держать, пока Агни добивает главную тварь.
С пятого удара, треугольная голова свешивается и придавливает меня с несколькими гадинами, которые грызут мне крылья с мерзким скрежетом. Туша генерала замирает, продолжая заливать моего меха розовой жижей.
Освободив руки, приступаю к устранению гадов поменьше. Рву одному рот, пронзаю второго. Агни подскакивает и сдирает с моей спины оставшихся. Вытаскивает меня:
— Ты молодец, — говорит запыхавшись. — Смотри!
Твари, что шли с моря, встали, как вкопанные. А те, что здесь, заметались вокруг подохшего Фиолетового, перестав атаковать нас.
Два движка уцелело, восстанавливаю наскоро ещё два, выравнивая крылья, и вырываюсь из кучи трупов. Улетаем на север! Настроение стремительно растёт.
Потому что у нас первая маленькая победа! Оргалиды из его колонии, которые прорвали фронт, теперь растеряются и потеряют слаженность. Британцам и мехарам проще будет их добить.
Не успеваю набрать скорость из–за повреждений, в меня пикируют воздушные, едва не цепляя!
— Уходи! — Кричит Агни и рвётся помогать.
Отмахиваемся быстро, восстанавливаю аэродинамику, вырываясь из целого роя тварей. Уже в воздухе латаю дыры в кабине, ибо начинает задувать. Пять минут передышки, пока летающие всё больше отстают. И на радаре новая розовая точка обозначается, стремительно приближаясь к нам!
— А вот и второй генерал, — посмеивается Агнесса. — Зов предсмертный уловил, колонию под контроль взять хочет. — Ты как? Силы есть ещё?
— Да, — отвечаю неуверенно.
— Первый бой в новых доспехах, я думала рейд будет менее результативный, — слышу её спокойный голос в эфире, подлетая ближе. — Этого я ещё не встречала. Поэтому импровизируем.
«Стрекоза» размером с дирижабль, на полушариях башки по сотне глаз, лапы вниз свисают косами, по два крыла с размахом метров в тридцать, ещё и вибрируют с малой амплитудой, создавая звук, как у пропеллеров дирижабля.
И несётся она на нас не одна! А в окружении шести стай, прикрывающих её. Если учесть, что за нами ещё оргалидов сто увязалось летающих, нам не стоит ввязываться в бой со вторым генералом.
Только вот Агни этого я сказать не успел.
Бестия ворвалась в боевое построение с таким остервенением, какого не было, когда она первого Фиолетового рубила. Снеся троих тварей поменьше, она рубанула по перепончатому крылу гиганта. Клинок хоть и отскочил с будоражащим звоном, но тварь пошатнулась, сбившись с курса.
— Проверила просто, — прокомментировала Агни, уходя на короткий вираж.
Проверяю и я, подныривая под тварь и выставляя клинки вверх, дабы пропороть брюхо! Скорее меня самого сотрясло больше, чем генерала. Но осколки с брони посыпались добротно. Лапы, висящие у неё снизу чуток, цепляют меня. Кончики крыльев у мехара слетают, как миленькие! Ничего себе острые!
Агни вцепляется твари в голову, стремясь повредить как можно больше глаз.
— Прикрой! — Кричит попутно.
Облетаю «стрекозу» сверху и в меня сразу с двух сторон влетают мелкие твари. Вцепляются и пытаются грызть. Рву их прямо на ходу и встречаю новых.
Агни лупит по башке. А затем неожиданно вскрикивает! Вижу в чём дело! Одной ноги от колена у меха Агни нет! Стрекоза лапы вывернула острые и срезала её, как нож масло. Напарница успела отскочить, дабы не потерять обе. И напоролась на стаю охранения.
— Сама! — Слышу бешеное.
Ничего не отвечая, срубаю всё же тварь, уцепившуюся ей со спины, и падаю плашмя на спину главной «стрекозы». Понимая, что её нужно скорее посадить. А лучше чтоб разбилась.
Едва не соскальзываю, но успеваю ухватить за основания крыльев! Стрекоза вывернула лапы и теперь легко состригает у меня и крылья и движки, пытаясь быстрее добраться до тела. Только и вижу, как с обеих сторон куски ровно отрезанного металла уносятся по ветру.
А я тем временем, пробую руками голыми оторвать ей крылья или хотя бы повредить! Но ничего не выходит… пока у меня не возникает мысль! Вот бы когти, да поострее.
И они растут!
Стоит надавить, вгрызаясь в основание, как крылья тут же перестают вибрировать. Тварь больше не рубит Медведя лапами. Она начинает падать, но пробует вернуть контроль, стремясь поймать потоки воздуха и спланировать на посадку.
Почуяв кровь, рву ещё яростнее, вонзаясь глубже! Летим вместе, оседлал так оседлал. Но не всем такое нравится, мелочёвка пытается спикировать на меня. То и дело чувствую болезненные импульсы от ударов. Некоторые вцепляются в спину, елозят по броне.
Агнесса спешит следом и сшибает гадов с меня. Ногу так и не вырастила, да и не пытается, похоже. Благодаря ей с твари не слезаю до самого конца. И успеваю нарастить турбины с крыльями, потратив немало сил. Метров за двадцать до падения отпускаю монстра! Отталкиваясь, поддаю тяги и успеваю подготовить собственное приземление. С мощнейшим грохотом генерал падает и несётся дальше, оставляя в земле глубокую канаву.
Я лечу за ним и снова усаживаюсь на спину. Пока не очухался, примеряюсь к шее. Агнесса, срубая всех на пути летит за мной! И вскоре падает прямо перед остановившейся тварью. Как умудряется на одной ноге скакать, вообще не понятно.
— Я держу, руби! — Кричит, ещё не отдышавшись, и пробует склонить голову, навалившись всем весом.
Бью! Отлетает клинок, как от камня. Ещё раз! Только искры высекаются. А Фиолетовый вот–вот очнётся. Да и целый рой «стрекоз» ей на помощь летят.
Ничего лучше не придумал, как спрыгнуть к Агнессе и на лезвии клинка зазубрины сделать, превратив его в пилу.
— Что ты делаешь⁈ — Ахает Агнесса, когда прикладываю новое орудие к шее.
— Просто держи, — отвечаю и начинаю пилить! Быстро — быстро!! Как затвор пулемёта работает во время стрельбы.
Сперва не идёт, но вскоре острые, как бритва зубцы, делают своё дело.
Успеваю на треть подпилить, и в нас врезаются летающие. Агнесса прикрывает меня собой, отпустив башку. Главная тварь заелозила, вцепилась мне в ноги, но сил у неё не так много оказалось. Исполнила последнюю агонию, а потом голова повисла. Допилить не вышло. Несколько стай буквально обрушились на нас!
А затем стали друг друга жрать без разбора.
Выползли из кучи, как из муравейника. А до нас уже никому дела нет. Оргалиды дезориентированы! Потому что второго генерала прибили–таки.
Минут десять отдохнули, практически не шевелясь и наблюдая, как оргалиды сами начали поедать своего генерала, как только тот задымился.
— Всё, нет времени разлёживаться, — выдаёт вдруг Агни. — Надо Чернышову помочь.
Я и сам успел уловить в эфире до падения, что на севере под Бирмингемом серьёзный прорыв. И Синих слишком много.
Выдвигаемся!
Летающих на небе поубавилось. Но наземные с моря всё идут! И нет им конца. То кучки видно отдельные, то целые волны друг за другом шествуют. Одна свора копошится в развалинах, другая по лесному пеплу шурует, третья несётся, будто за кем–то гонится. Только пыли больше поднимает. Впереди расчищенное пространство, изуродованное сражениями, дымятся трупы тварей. Многих, кто прорвался дальше, остановили. А эти свежие.
Похоже, третья волна на остров высаживается. Поглядеть бы, кто их там по океану переправляет! Но нет времени. Спешим к своим на помощь.
Летим на север, набирая скорость и высоту, попутно латаем мехаров. Эрений в браслете потух наполовину, но у меня ещё с собой есть!
Агни ногу восстановила плохо, чисто механизмы без листов брони сумела вытянуть. Зато клинки с крыльями заблестели новизной.
Новые наступающие оргалиды остаются позади. А мы, пролетев, относительно спокойную область, добираемся и до нового месива! Под крупным городом идёт драка, сам Бирмингем превратился в руины, дымит оттуда так, что небо над ним чёрное.
Выстрелы орудий и пулемётные трели не утихают. Земля разрывается всюду вместе с наступающими тварями, туш которых местами навалено так, что пройти невозможно. Солдаты держат ещё кое–какие укрепления, но большая часть их уже захвачена, там беснуются оргалиды.
Артиллерия подальше стоит, её в основном и прикрывают мехары. Три наших и три британских.
Главное сражение, где Чернышов увяз с тремя товарищами, ещё севернее. Прям под старым замком дерутся с двумя крупными оргалидами, похожими на многоножку и таракана, похоже, главами стай. Видно, что почти добивают их. При этом несколько истерзанных мехаров лежат неподвижно рядом с разбитыми тульскими орудиями. Оба наши!
Один мехар 120–мм пушкой орудует, прошибая тварь в упор, второй с «револьвером» прикрывает. Тульские изобретения как нельзя кстати, Синих уничтожают на ура. Обычному меху по-другому не победить.
Но мешает мелочёвка! Если для нас с Агни она не представляет большой угрозы, то для обычных боевых машин дюжина подкравшихся гадов — это катастрофа.
В эфире ругань и крики, мы даже не вмешиваемся. Чернышов так запыхался, что слов не разобрать. Хотя нет, разобрать можно, когда он видит наших исполинов.
Буря эмоций, будто мы уже победили. Агни не церемонится:
— Отходите!! Подбитых с собой!!
Добиваем Синих мы, прикрываем отход товарищей, пока те цепляют поверженные боевые машины, чтобы утащить. И рвёмся туда, где твари прорвались.
Один британский мехавод и один наш погибли. Но горевать некогда, только звереть, убивая как можно больше врагов.
Прорыв удаётся остановить. Две британские дивизии подоспели в подкрепление и отбросили остатки тварей, пока мы вырезали крупных, плетущихся позади. В воздухе всего три стаи каких–то залётных гадин пронеслось, но лишь одна успела нанести ущерб бойцам. Остальных мы успели перебить на подлёте.
В конце я уже голыми руками стал рвать, потому что клинками сил не осталось махать.
После полудня почувствовал, что выдыхаюсь. Последние часы, как комбайн, пожинал вражеские потоки и метался от одной кучки к другой, периодически спасая людей и прикрывая мехаров.
В какой–то момент я просто завалился на тушу очередного поверженного крупного монстра, чтобы отдышаться. Так и прилёг, пока меня встревоженная Агни не дёрнула, подлетев.
— Ты в порядке⁈
— Да чёрт его знает, — выдавил, борясь с пульсирующей краснотой в глазах.
Помогла подняться. Убедившись, что наши свежие войска справляются, полетели в ближайшую ставку, чтобы восстановиться.
Увидев наших исполинов на подлёте, британские солдаты возрадовались. Командование армией заняло небольшое село, где уже вовсю рылись окопы и строились укрепления. Если бы не остановили прорыв, ничего бы они не успели. А так вроде как закрепляются на участке. Конница появилась, артиллерию новую подвезли. Неподалёку станция, где с эшелонов сгружают орудия крупного калибра. Аэропланы в небе показались. С востока дирижаблей штук двадцать ползёт. В общем, Британия не сдаётся.
Выползли с Агни из мехов и поплелись искать полевую кухню на запах. За нами офицеры британские бегут докладывать. А нам просто поесть хочется.
Судя по докладам, большую часть фронта удалось сдержать по результатам общих действий сегодня. Проблемы в основном на юге, оргалиды прорвались и углубились на двадцать километров, где завязли.
Проанализировав обстановку, мы с Агни заключили, что к закату третья волна уже не подоспеет к позициям, поэтому можно спать спокойно и набираться сил.
За этот нещадный рейд на обновлённых машинах мы вымотались очень сильно. Поэтому решили, что ещё один рейд сегодня не осилим. Куда уж! До Лондона не долетим. Остались ночевать в небольшом домике, который нам предоставило командование.
Агнесса, явно уже привыкшая к такому режиму, уснула сразу прямо в форме, не расстилая предоставленную койку. Даже спокойной ночи не успел ей пожелать, укрыл армейским одеялом. В смежной комнате немного поворочался с беспокойством от шумов снаружи и вскоре тоже уснул.
Как и просили, нас подняли за час до рассвета.
И на восстановленных мехарах отправились на юг.
О нас здесь должны были телеграфировать в Лондон поэтому не особо переживали, что потеряют.
Чувствую себя развалиной, всё тело ноет. Но не могу жаловаться, напарница утром двигалась живенько, не выказывания никакой слабости. Потерплю и я.
Пока солнце не показалось, на радаре было пусто. Но стоило первым лучам озарить землю, как точки сразу же возникли по всему кругу. Ещё до этого я приметил, что гады в ночи собираются в кучки и слепливаются в нечто похожее на гнёзда, их и не различишь при этом.
— Надо ночью их тёпленькими брать, — заключаю.
— Только клинки переломаешь, — посмеивается Агни.
Спускаемся к земле. Высота триста метров. Сразу бросается в глаза блеск от чёрной шкуры. Очень много тварей сбилось в низину к реке и идёт вдоль неё плотной лавиной, которой нет конца. Оргалидов так много, что не счесть. Среди мелочёвки и крупные возвышаются. По силе от Голубых до Синих.
— Не будем тратить на них время, — отвечает напарница на молчаливый вопрос и ускоряется дальше.
В стороне очередной разорённый город, из руин которого до сих пор идёт дым. Пролетаем над селом у луга, вроде не тронутое, но людей тут уже нет. Напоролся линзой, как оргалиды только что пойманную корову на лугу пожирают. Разбитый аэроплан замечаю, через несколько километров переломанная артиллерия, окопы и укрепления, много погоревших тел. Мёртвые лошади, повозки. Следы от палаточного городка.
Погода пасмурная, но дождя нет. С горизонта валит дым столбом, куда и стремимся, игнорируя наступление гадов здесь. Начинают доноситься раскаты от выстрелов. А вскоре звуки перерастают в мощные канонады.
Летим на шум, цепляя край целой орды тварей, где раза в четыре больше монстров. Эти идут чётко на юг на звуки выстрелов, как полоумные, не обращая на нас внимания.
В небе появляются первые стаи. Но они слишком далеко. Мы же устремляемся к Ла–Маншу в направлении Борнмута. Там разгорается бой.
Очень быстро становится ясно, что оргалиды в первую очередь стремятся уничтожить военную силу, именно поэтому они лезут на самое боеспособное, что есть у Британии. А это флот, который встал в проливе и поливает берег из артиллерии всех калибров, пока ещё снаряды не кончились. И пока их подвозят с юго–востока.
Около сотни кораблей: броненосцы всех классов и четыре дредноута стоят местами плотно, местами рассредоточено. Лупят в основном по берегу, куда бездумно скапливается свора. Отчасти это похоже на тир или избиение. Кажется, что здесь у британцев всё схвачено.
Ещё и два британских меха прикрывают воздух. Пока они курсируют над водой без дела. Ловим их эфир, из которого узнаём, что вчера ещё один их мехаводов погиб.
Впечатление об обстановке меняется, когда мы уже над водой. Примерно треть кораблей отвлечена на западное направление, откуда приближается нечто по воде, поблёскивая чёрными гранями шипов на шкурах. Уже видно по мощным всплескам, как корабельная артиллерия пытается попасть по движущимся мишеням. Дредноуты лупят так, что вибрирует воздух вокруг и броня. Скорость у наступающих узлов тридцать–сорок, а значит, большую часть кораблей они догнать сумеют в случае отступления.
Впервые через боевую линзу наблюдаю таких тварей. Судя по шкале, тонкие тела шириной от шести до двенадцати метров. Плоские, по форме напоминают кленовые листья, только ещё крючковатые лапки с двух сторон и не понятно, где морда. Идут над водой, как водомерки, рассекая её тремя–пятью тонкими ножками.
Но это ещё не всё, видно, что хвост под воду уходит на глубину метров пяти–семи и тащит что–то большое в форме мешка, скрытое от обычных глаз под синей толщей.
Мы нагрянули как раз к началу битвы. Лишь до первых сторожевых кораблей авангарда тварям удалось добраться. Остальные удирают под прикрытием, пусть и медленно.
Вижу с многократным увеличением, как один малый броненосец уже облеплен чёрными «богомолами», дымится и потерял ход. Судя по пробоинам на обшивке, транспорт оргалидов ещё и плюётся шрапнелью. Это видно и по мелким всплескам в воде на других участках. Очутившись на корабле, твари ломают конструкции, добивают людей. На двух спасательных шлюпках улепётывают моряки, попутно вылавливая из воды товарищей. Повезло, что ещё море спокойное.
Другой броненосец ещё только берут на абордаж. Подпустив врага слишком близко, под градом ответной шрапнели экипаж пытается расстреливать в упор из небольшого калибра и пулемётов. Две из трёх «водомерок» удаётся засыпать снарядами, и они идут ко дну. Но недобитая третья настигает корабль.
Добравшись до цели «водомерка» таранит корпус и, вытягивая из воды хвост с «мешком», забрасывает его прямо на борт! Он лопается и из него вываливается целый муравейник тварей, мгновенно распложающихся по палубе и конструкциям корабля. Всё, сопротивление подавляется в считанные секунды.
Пока лечу, вижу, как весь авангард из шести кораблей окутывает около сотни «водомерок», словно стая саранчи.
Сердце кровью обливается. Мы ничего не можем сделать. Поздно.
Действо на площади в шестнадцать квадратных километров, мы просто не успеваем.
— Андрей, защита основного флота в приоритете, — говорит напарница, корректируя курс. — Крупные корабли нужно сохранить любой ценой. Не бросайся помогать малым броненосцам, на которые влезли, их не спасти. Экономь силы.
— Я понял, — быстро соглашаюсь, пытаясь сохранить хладнокровие.
Сомнений нет, почему Агни стремилась сюда без отвлечений. Нам нужно сохранить британский флот любой ценой. Пока он существует, есть шанс перебить всех тварей, застрявших на этом острове. Пусть для Британии и горько. Но для всего остального мира — это шанс.
Флагман флота сигналит нам прожектором. Британцы собрались отступать. Но не мы!
Авангард пожертвовали отчасти не зря, оказавшись на кораблях, твари с них уже никуда деться не могут. Это бы утешало, если бы «водомерок» не было так много. Около пяти сотен, устремились дальше, пытаясь догнать ближайшую эскадру.
Агни бросается в бой на первую группу «водомерок», которые почти настигают очередной корабль. Я выбираю цели южнее, прикрывая отступление среднего корабля, который еле тащится и по сути уже обречён.
Стоит приблизиться метров на триста, как на меня обрушивается шквал из ледяной шрапнели! Барабанит тонко, оттого не сильно переживаю. Но прикидываю, что от такого «дождя» людям точно не поздоровится, а обычным мехарам есть риск получить в турбину.
У меня и самого пару раз вспыхивает в соплах, спешно латаю повреждения. И с лёту рублю первую тварь по спине. «Водомерка» хоть и твёрдая, но клинок тяжёлый входит с искрами на полметра. И этого хватает, чтобы распороть оргалида, а вскоре и расколоть пополам.
Вместе с трупом мешок с тварями идёт ко дну. Спешу поразить следующего! Увидев, что шрапнель летит со спины преимущественно вверх, стараюсь лететь пониже, едва касаясь воды. Так хоть меньше получаю. А то град такой обрушивается после первого уничтоженного, что начинает рябить обзор. Я уже не говорю о том, что турбины глохнут с неимоверной скоростью от попаданий.
Мы с Агни вычислили безопасный угол атаки почти одновременно и начали топить гадов одного за другим.
Увидев нашу эффективность, британский флот перестал палить сюда, переключившись на берег.
Около часа мы метались с напарницей, пока уже не полетели вперёд встречать вторую волну. Всё бы хорошо, но руки с ногами стали отниматься. И я едва не упал в воду, после очередной атаки.
— Андрей? — Спохватилась Агни, заметив, что я оплошал.
Выровнявшись, не сразу ответил.
— Слишком интенсивный бой второй день, тело не привыкло, — признался всё же. — Прости.
— Я понимаю… прикрой воздух. Сможешь?
— Да.
Стаи не полетели на нас, а обрушились на флот. Шквал пулемётного огня заполонил небо. Там же и два британских меха неуклюже отбиваются, пока лечу на подмогу. Один мехавод неудачно попадается под лапу стрекозы и вместе с ней падает в воду. Ныряю за ним!
Удаётся вытащить уже на глубине пятидесяти метров и поднять на палубу крупного корабля. Но пилот уже мёртв, захлебнулся от воды, попавшей через пробоины.
Устремляюсь на стаю, которая ещё не достигла зоны поражения кораблей. Из последних сил ражу «стрекоз», но ошибаюсь на крупной. Она впивается в меня, и мы оба летим в воду.
Агни далеко, но она успевает понять в чём дело. Я же ныряю в пучину и иду ко дну, держа тварь, пока та не перестаёт рыпаться.
К счастью, на ста сорока метрах Медведь достигает дна. Пролив оказался не таким глубоким. Через три минуты я заметил идущий ко мне Чёрный мех. Агни нырнула за мной.
Подал признаки жизни и вылез из–под туши оргалида сам. Но она всё равно дошла до меня и подцепила клинком. А затем и вовсе переместилась под меня, чтобы толкать на поверхность. Так и выбрались.
Взлететь смог и сам.
— Ты как⁉ — Первое, что раздалось в эфире. — Всё, уходим. Мы сделали, что могли.
Утешить себя могу лишь тем, что главную ударную волну мы остановили и дали возможность флоту перегруппироваться, корабли встали плотнее для большей интенсивности огня.
Агнесса повела на восток по побережью. Через десять километров начались крутые скалы, где оргалиды идут тонкими струйками в нашем направлении, но без особого энтузиазма, будто прогуливаются. Вскоре вылетаем на артиллерийские позиции и мощные фортификационные сооружения, где армия британцев стоит довольно уверенно.
Ещё западнее базируется целый воздушный флот: около семидесяти дирижаблей готовится к вылету с бомбами. В небе кружит дюжина планеров–разведчиков. Тут же и два британских мехара с Бирмингема обозначились, докладывая, что прибудут ещё четверо союзных в прикрытие. Похоже, готовится очередная операция, в которой мы не принимаем участие.
Рядом порт, где с кораблей сходят французские солдаты, выгружаются пулемёты, артиллерия, лошади.
Пока стоим! Готовимся отражать третью волну.
Миновав главную линию обороны, летим в тыл. Ещё не тронутая не пожжённая земля придаёт некоего спокойствия. И надежды на то, что сюда они не дойдут. Спускаемся близ военного палаточного городка на проросшую поляну близ реденького леса. К нам сразу мчит конница с офицерами. Рапортуют принцессе обстановку, та передаёт быстрое сообщение прямо из кабины, чтоб телеграфировали в Лондон.
Только после этого Агни расслабляется. И спускается из машины первой.
Стыдно признать, но самому мне вылезти не удаётся. Даже когда кладу мехара на спину. Помогает напарница с неожиданно ироничной улыбкой.
От смены зрения в первые мгновения кажется, что я попросту слеп, а затем ограничен в восприятии. Глова кружится, привыкаю не сразу. Ещё вчера такого не было. Похоже, к Медведю я прирос.
Вероятно, заметив мою растерянность напарница придерживает и помогает присесть. Сама она чествует себя намного лучше, судя по всему.
Заваливаюсь прямо на траву пластом. Пусть и в небе не то дымка, не то пасмурные облака, но сегодня тепло. А может от тела веет жаром.
Агни в трёх метрах от меня также укладывается в траву. Слышен топот копыт и суета. Людские звуки, они… успокаивают.
Будят солдаты к обеду, которые приносят нам консервы и галеты. А ещё бутылку рома в придачу. Я и не сразу понял, что в таре алкоголь, вот почему напарница посмеялась, получая её в руки бережно.
Покрывало дали плотное, похожее на ткань палатки, куда мы всё и разложили. Пикник, как здесь выразились, мог бы удастся на славу. Никто и не тревожит генеральшу с капитаном. Не отпускает лишь чувство острого беспокойства, что на западе сейчас продолжается драка.
— Восстановился? — Спрашивает Агни деловито, сидя на куске плаща и без всяких церемоний наворачивая мясо прямо из банки, которую любезно вскрыли простым ножом солдаты.
— Да, — ответил вздыхая. А руку с вилкой всё равно потряхивает.
Агни пьёт из бутылки, кривится. Уж не думал, что станет это делать.
— Хлебни, — предлагает и мне, в глаза не глядя. Вижу, что и у неё тело подрагивает. А по шее идут мурашки.
Мы оба какие–то дёрганные. Она уж точно на взводе. А у меня периферийное зрение шалит, мерещится движение да белый блеск от чёрных граней и, кажется, вот–вот из леса тварь выскочит.
— Ты думаешь, стоит? — Спрашиваю, принимая бутылку.
— В кабине кровь очистится, поэтому ты будешь трезвый, а сейчас тебе не мешало бы расслабиться, — отвечает деловито.
— А тебе? — Усмехнулся я.
— И мне, — легко соглашается, отворачиваясь.
Смотрю на неё. Вижу, задумалась.
— Агни? — Окликаю.
— Да, — отвечает, не оборачиваясь.
— Ты помнишь наши встречи во Владивостоке?
— Да, — отвечает односложно и вздыхает.
Передаю бутылку ей, хлебает и бессильно опускает на траву. Снова не смотрит на меня.
А мне навеяло вдруг. Будто жаль стало, что больше так мы с ней не сядем. Всё в пепел превратится. Трава, цветы полевые. Смотрю на всё и уже прощаюсь. Да, это не моя родная земля, не мой Владик. Но тоскливо очень, потому что всё так похоже.
Может, я и дурачок сентиментальный. Но начинаю рвать полевые цветы, жёлтый, голубенький, я даже не знаю, как они называются.
— Что ты делаешь? — Спрашивает напарница.
Застала меня в процессе и только ещё больше раззадорила. Почему от трёх глотков рома я чувствую себя уже пьяным?
Не отвечаю. Поднявшись, собираю фиолетовые цветочки, пышный красный нахожу, который добавляет букету красок. Ромашки замечаю, рву самые красивые.
Агни наблюдает за мной ошарашенно. И что на неё нашло? Вероятно, тот же вопрос у неё ко мне.
Собрав, обвязываю эластичным стеблем, чтоб не развалился. Подступившись и буквально нависнув над сидящей, вручаю ей без слов.
Смотрит исподлобья так очаровательно. И встревоженно. Я брал её уже несколько раз, как женщину лёгкого поведения. И теперь мне стыдно, что не выразил иного отношения. То, с которого и должно всё начинаться.
Мысль о том, что мы можем начать всё заново, волнует меня сейчас больше всего остального.
— Что на тебя нашло? — Спрашивает, неуверенно принимая.
Усаживаюсь рядом, вижу, как она продолжает пребывать в некоем замешательстве. И смотрит на букет, будто хочет найти в нём нечто важное. Хмурится, словно вспоминает что–то из прошлого. Или её осенило. Мне сложно читать выражение на её лице.
Потому что внутри меня греется надежда, и вижу я, вероятно то, что хочу увидеть.
— В этой бесконечной войне должно остаться время на что–то прекрасное, — комментирую тихо и беру бутылку, которую она приставила к своей ноге.
Агни нюхает букет осторожно. И это забавно, ведь цветы вокруг. А она их будто и не видела раньше. Да что с ней?
— Я бы очень хотела вновь увидеть то, что ты чувствуешь, — заявляет вдруг и смотрит на меня впервые так открыто. — Но вы забрали это у меня. Очень сложно было привыкнуть к вашей же слепоте. И ты мне об этом напомнил.
Не знаю, что на это ответить.
Ещё какое–то время Агни сидит с опущенным вниз взглядом и уже лежащим на её бёдрах букетом. Я же хлебаю ром, как воду. И злюсь, на себя, на неё. На всех нас, прибывших сюда когда–то для одной единственной цели. Уничтожать.
И как фальшиво теперь пользоваться всем этим. И как нелепо взывать к чувствам той, у которой их нет.
А что на счёт меня самого? Теперь уже и не знаю.
Вскоре Агни поднимается, оставляя букет на земле.
— Нам нужно провести ещё один рейд за сегодня, — заявляет, как ни в чём не бывало. — Если ты не можешь, оставайся здесь, тебе предоставят палатку, я вернусь после заката и найду тебя.
Ничего не отвечая, поднимаюсь следом и вперёд неё укладываюсь в кабину мехара. Тело ноет, но силы есть. Я готов.
Напарница залезает в машину живенько, будто вовсе не устала, и мы взмываем в облака. На связи британский мехавод, которому Агни передаёт информацию о наших дальнейших действиях.
Мы отправляемся на восточное побережье, где идёт основная высадка третьей волны оргалидов.
По пути мы не вступаем в воздушный бой и не помогаем своим наземным войскам. Чем ближе к западному побережью, тем чернее земля и больше копошащихся тварей, будто они скапливаются сознательно, дабы нанести плотный сокрушительный удар.
— Да сколько же их, — не могу скрыть эмоций и моральной усталости, когда летим над целым морем смолы из кишащих гадин.
Всего второй день, а я потерял счёт этим тварям. Все наши усилия кажутся бесполезными. Что бей их, что не бей. Ничего не меняется.
Нужно просто убить всех генералов. А эти гады не хотят высовываться все сразу.
А лучше покончить с тремя Изначальными. Вот только я не представляю пока, как это сделать.
Вылетев на побережье, где уже и след всякий человеческий давно простыл, и мехары не вздумают соваться, мы узрели масштабы. Разорённые порты, разбитые корабли, некоторые из которых торчат затонувшими у берега, другие лежат прямо на нём. И вокруг всего этого идёт нескончаемое бурлящее движение, куда ни глянь.
«Водомерок» не счесть, высаживают тварей на берег, создавая непрерывный поток. Есть такие гигантские, что, кажется, это остров движется! Медленно, но верно. В их мешках, похоже, самые большие гадины сидят. Но это ещё не все транспортники, тут и старые добрые «киты», у которых оргалиды сидят в брюхе. А ещё огромные черви, вываливающие на берег свои чресла, что пещеры. Один такой метров сорок в длину и ртом, какой и меха пятиметрового проглотит.
— Людям придётся не сладко, — комментирует Агни. — Если мы не справимся с генералами.
Как раз на радаре пульсируют две розовые точки. Одна на севере в тринадцати километрах, другая на юге — в пяти. То есть нашли ещё двух Фиолетовых, которые сподобились вылезти.
Агни поворачивает на юг! Следую за ней.
— Надеюсь, сил нам хватит на обоих, — слышу в эфире.
Стоит снизиться до ста метров, по броне начинает звякать шрапнель. Долетает немного, и это кажется смешным. Пока мы не вылетаем на прямую линию атаки к генералу! Крупнее него я видел только Чёрного в США!
Двадцатиметровый «богомол» с листовидными широкими лапами, похоже, плавающий. Встречает нас в трёх сотнях метров от побережья, повернув свою мерзкую рожу в нашу сторону и распушив палки на кончике поднятого хвоста, подобно одуванчику.
Четыреста метров до цели, начинаем разлетаться для атаки, уже молча, сетуя на слаженность. Через мгновение я вижу, как «одуванчик» на хвосте буквально взрывается, и чёрное облако тонких стрел летит на нас с бешеной скоростью!
Чёрные стрелы превращаются в линии, заполоняя всё видимое пространство с фронта. Первые удары не удаётся избежать. Ошеломляющий звон, потрясение, отдёргивает за ударом так, что теряю направление. Мехар разворачивает. Барабанит мощно, проникая в броню. Панель повреждений рябит! Поддаю тяги в сторону, дабы уйти из разрушительного потока! Меня несёт под углом к земле. Удар! Качусь кубарем, сметая мелких оргалидов. И ломая собственные крылья.
— Андрей! — Кричит Агни в эфире.
Кое–как поднимаюсь, потому что уже скребутся! Вижу напарницу. Она успела уйти и теперь пробует зайти по радиусу, дабы срубить хвост! Но монстр прямо на глазах растит новый «одуванчик». На дистанции пятидесяти метров Агни понимает, что ей уже не уйти и бросается к земле!
Там стрелы и сносят ей все крылья и рвут спину. Как только залп проходит, на Агни набрасываются монстры. Спешит и генерал, ему всего–то три шага.
Поднявшись тяжело, и рубанув пару раз, спешно восстанавливаю поломанные крылья, латаю пробитую насквозь руку. И отчаянно понимаю, что не успеваю ей помочь! Три сотни метров до них я за три секунды никак не преодолею.
Агни пытается раскидать мелочёвку, выбираясь из кучи. Но монстр просто заносит над ней свой хвост, где вновь вытягиваются «стрелы».
Бегу к ней, перескакивая через толпы тварей! Гадины со всех сторон прыгают на меня, мешая дорастить турбины!
— Андрей, уходи, я всё, — слышу угрюмое в эфире. — К этому слишком быстро пришло Осознание. Он был к нам готов.
Осознание!
Прекращаю заниматься крыльями, всё тщетно. Перед глазами возникает целый перечень вооружений для доспехов Айэнн. У меня нет времени долго разбираться. Я представляю винтовку 120–мм, как у туляков, а ещё тот агрегат у Суслова. Достаточно осознать, что мне действительно требуется. Всё просто. Мне нужно разрушительное, от чего генералу не сбежать!
Правая кисть начинает стремительно расти, пальцы удлиняются, сплетаются и перерастают в нечто невообразимое. Тем временем клинки истончаются и прилипают к общей конструкции. Несколько секунд и вытягивается ствол почти, как на винтовке!
А в линзе появляется фиолетовый прицел странной формы. Каплевидные лепестки, наложенные друг на друга по убыванию, с трёх сторон сводятся к центру. Он ещё и пульсирует, как живой.
Агни борется на земле, пытается закрыться трупами. Но «богомол» одним движением лапы смахивает «щит» и выставляет выращенный «одуванчик», чтобы поразить в упор. Без шансов!
Встал для выстрела! Башка генерала в фиолетовом прицеле! Ни секунды не медля, спускаю курок, как делал это на винтовке. Да, пальцев механических уже нет. Но выстрел всё равно производится!
Лёгкая вспышка, и лиловый луч возникает на мгновение! Он, как длинная идеально ровная палка, идущая от ствола моего орудия и до центра треугольной башки твари. Сверкнуло на долю секунды и пропало. Башка лопнула в тот же миг, и монстр стал оседать вместе со своим «одуванчиком».
В следующий момент ощутил слабость. Такой выстрел дался пятой части энергии эрения, которую частица тут же стала забирать из моих сил обратно.
Но это меня не остановило! Выбрав опасную свору, идущую на Агни, чтобы всё же добить, я лупанул лучом и по ней. На этот раз прожёг далеко, вызывая тоннель из розового облака и блеска от кусков взлетевшей в воздух шкуры.
— Не ожидала! — Раздалось в эфире с нотами укора. — Слишком быстро, мой лорд!
Официоз несколько смутил. Но не сбил мой боевой настрой. Я дал ещё три раза из пушки по скоплениям вокруг Агни, разнося всё в клочья. И поспешил к ней ближе.
Напарница сама вырвалась, и мы стали набирать высоту, выбрав направление по побережью в сторону второго генерала. Со стороны моря к нам устремилась воздушная стая. Резанул и по ним лучом. Что триста метров, что семьсот, тот же эффект. Всё, что в прицел попадает, обречено.
— Не увлекайся, — произнесла вдруг Агни с претензией. — С самого серьёзного начал, это плохо.
— Ты о чём? Что успел, то и сделал. Вообще–то я тебя прикрывал.
— За спасение благодарю, мой лорд, — быстро перестроилась Агни и снова за своё. — Но не на третьей же волне. Вот чёрт, угораздило же меня спровоцировать.
— Агни! — Взвинтился я, поглядывая на радар с розовой точкой среди нескончаемого роя красных.
— Всё, позже! — Крикнула напарница чересчур нервно. — Убивай генерала, он твой. Один выстрел. И больше не используй это сегодня. Не на других. Нельзя…
Второй генерал — гигантская многоножка, аж встала на дыбы, когда мы приблизились. С первого выстрела я пробил её насквозь, но она не сдохла. Агни выругалась и полезла сама добивать. Но я снова выстрелил, не давая ей повода рисковать собой.
И не смог удержаться! Стал расстреливать всех крупных тварей, каких только вижу. Распыляя с ними и всю мелочёвку, неудачно оказавшуюся рядом.
После нескольких нелесных комментариев Агни замолчала. Вероятно, поняла, что бесполезно что–то говорить. С недоумением я полетел за ней прочь, когда с заходом солнца она устремилась на восток.
Попутно я увидел, как оргалиды слепляются вместе, превращаясь в огромные глыбы льда. Дав лучом по одной из таких, я убедился, что даже этому мощнейшему оружию удалось расколоть конструкцию с трудом.
— Дурной, — прошипела Агни в эфире на это. — Уходим в Лондон.
— Да что не так⁈ С таким оружием мы остановим атаку, разве нет⁇
Напарница смеётся в эфире.
— Ты не задумывался, почему Мастер ограничил силу мехов клинками для местных? — Выдаёт спустя какое–то время, когда мы пролетаем над пепелищем, оставшимся от леса.
Дальше начинается гряда невысоких гор.
— Посчитал, что люди не достойны большего, — ответил сварливо. — Да не знаю я.
— Твои Осознания рождаются внезапно, оттого всё урывками и неполноценно, — комментирует напарница. — Это плохо. Но эту данность придётся принять.
— Так почему клинки⁈
— А всё просто, Андрей. Осознание может дать любой. Но твоё самое сильное.
— Объясни нормально.
— Увидев клинки на главных средствах защиты людей, оргалиды ограничились подобным оружием. Всё стрелковое вооружение местных они не поняли до конца и создали в ответ шрапнель. Данные средства подавления Экспансиона рассчитаны на соизмеримое подавление. Во избежание ответного осознания жертв. Так устроена логика Айэнн. Мастер опасался, что с приспособлением тульских орудий на мехаров оргалиды дадут ответ. Но обошлось. Однако на наших с тобой увеличенных мехов генералы создали шрапнель покрупнее. И теперь ты дал оргалидам новое Осознание.
В груди похолодело. Кажется, я понял.
— Своё неоспоримое, мощное осознание высшего лорда, — продолжает разъяснять Агни. — Теперь жди ответа.
— У них тоже появятся такие винтовки⁈
— Что–то в этом роде, я не могу сказать с полной уверенностью, — Агни вздыхает. — Но теперь очередной барьер пройден. Будем усиливаться.
— А люди?
— Теперь для них наступит ад. И ты ничего с этим уже не поделаешь.
— Почему мне никто не объясняет! — Закричал я бешено, готовый влететь на своём мехаре да хоть в ледяное гнездо на полной скорости, чтоб убиться и никому не вредить.
Потому что одна неверная мысль приводит к большим жертвам!
— Нам не дано такое право, мой лорд, — раздаётся издевательски.
— Я убью тебя и Мастера прикончу, — шиплю.
— Как пожелает мой лорд, — выдала Агни с усмешкой. — Мы лишь ничтожные подданные Айэнн. Как только ты воссоединился с Экспансионом впервые, мы получили своё Осознание.
— Хватит, — обрубил я. — Почему оргалиды так быстро отреагируют на новое вооружение? Может, стоило перебить всех свидетелей на берегу⁈
Меня это волнует больше, чем раздражающие песни об Осознании!
— У оргалидов особая связь друг с другом, — отвечает напарница деловито. — Это только усугубит наше положение. Изначальные оценивают степень разрушения в первую очередь. Поэтому я и просила тебя не стрелять лишний раз. Но ты не послушал.
— Откуда ты всё это знаешь?
— Моё предназначение — это одна тысячная твоего. Мне понять свой путь проще. Ещё на Корабле я успешно осознала его. А ты… ты слишком сильно поддался чувствам.
Молчу. Потому что не знаю, что на это ответить. Немного помолчав, всё же говорю:
— Я просто хочу их остановить, любой ценой.
— Убьём Изначальных, и всё закончится, — отвечает Агни совершенно спокойно.
Да знаю я. Только же их черти носят!!
Час лёту до Лондона. Мы больше не разговариваем, к концу пути вылавливаем эфир мехаводов.
В Букингемском дворце переполох, как и во всём Лондоне, где идёт эвакуация. Вся площадь усыпана повозками, во внутреннем дворе всё завалено провизией, появилось много солдат. Конница носится по дорогам, как угорелая. Гам, крики, через рупор идут нескончаемые объявления.
Кое–как разместили мехов у здания.
Агни вылезла первой и рванула во Дворец чуть ли не бегом.
Я поспешил следом. А она, как оказалось, пошла сразу за Мастером. К счастью, он ждал в своей комнате в подвале, но оттуда уже стали выносить книги.
На кой чёрт им книги⁈ Это первое, о чём я подумал ещё на лестнице, когда увидел тюки с перевязанными стопками, которые упаковывают солдаты под чутким руководством старенького камердинера.
Выскочив из комнаты вперёд Агни, Мастер наткнулся на меня и собрался было упасть на колени прямо при солдатах, но я успел придержать.
— Скорей же, — произнесла Агни нетерпеливо, подступая сбоку.
Я не сразу понял, что ей нужно от Ихо. Пока он не двинул через арку к её мехару.
Получается, сама она не может вырастить ничего нового, только восстанавливать.
Старик взобрался в кабину ловко, и вскоре началось преобразование.
Клинки вросли, на их месте возникли пушки и всякие непонятные надстройки. И не только на руках, но и по всей фигуре пошли изменения.
— Ещё! — Кричит уже в третий раз Агни. И Мастер наращивает ей пару новых конструкций.
— Воин Таннан спешит, — отвечает уже в третий раз Ихо, выполнив приказ.
— Да уж, — хмыкнула Агни на вид очень взвинченная.
Она заинтересованно посмотрела на результат. И наконец, удовлетворительно кивнула.
— Вылезай! — Скомандовала зло.
Ихо вывалился из кабины и чуть не сорвался. А этой хоть бы что. Благо я придержал старика, который, как оказалось, весит, как пушинка.
— Благодарю мой лорд, не стоило, — прошептал умирающим тоном. И на ноги встать не смог. Разлёгся на траве.
— Носилки сюда! — Крикнул я в сторону двора, всполошив караул.
— Сам поднимется, — усмехнулась Агни и полезла в свой обновлённый мехар, как обезьянка по дереву.
И действительно, Ихо с трудом, но выпрямился.
А Агни из кабины выдала решительно:
— Ихо, порекомендуй настоятельно Уильяму освободить остров от своих подданных. Гражданских, армий, всех. И поскорее. Теперь это поле битвы только наше. Ты понял?
— Да, воин Таннан, я постараюсь его убедить, — поклонился тот в ответ.
— Не убедишь ты, убедит четвёртая волна, — выдала Агни цинично. — Ну–ка посмотрим…
Кабина захлопнулась.
И я понял окончательно, что у Агнессы теперь полноценный боевой доспех, какой и должен быть у воина Таннан.
Что ж. Битва за Британию приобретает новые краски. Впервые мысль проскочила, не зацепить бы своих. А то и так смотрятся солдаты, как букашки, когда глазами Медведя вижу.
За три последующие дня мы очищаем землю Британии от третьей волны тварей, способствуя успешному отступлению армий и уходу беженцев. Теперь оргалиды для нас — это беспомощные мишени. Как крысы или тараканы, которых находим, куда упадёт взор, и давим с лёгкостью, покуда есть силы.
Агни использует более лёгкое вооружение, не распыляя энергию, где это не требуется. От энергетического резака до лучемёта, похожего по скорострельности на пулемёт. Также использует гранаты, расцепляющие в радиусе любую материю. Идеально круглые кратеры в земле радиусом до тридцати метров — теперь её визитная карточка. У неё есть и пушка, похожая на мою, но пользуется она ей в самых крайних случаях.
А ещё силовое поле у доспеха появилось. Теперь даже шрапнель до брони не долетает, в поле растворяется.
И всё подобное вскоре я тоже могу воссоздавать, получив реальные примеры применения. Понимая, что Ихо всё же дал Агнессе вооружение аналогичное разработкам туляков, я не захожу слишком далеко.
Всё бы хорошо. Покуда есть, где приземлиться, поесть и выспаться, мы справляемся, как будто косим траву. Но ощущение, что нечто разрушительное приближается неминуемо, всё более остро воспринимается мной под сердцем.
Да и что говорить. Это всего лишь третья волна, которая никак нам ответить не может.
Но помимо нас есть и другие. Британцы потеряли половину своих мехаводов. Чернышов рапортовал о потере трёх боевых машин.
Пока ждём четвёртую волну атаки, британцы смещают фронт к югу, теперь он закругляется на Лондоне и замыкает побережья с портами, как последними оплотами. Западнее в проливе стоят флота, прикрывающие артерию снабжения по воде. Тут уже и наш балтийский флот подоспел и германия свои корабли выставила.
Но даже такая сплочённость и плотность обороны совершенно не радует. Уильям Мастера не послушал.
Когда Агнесса прилетела в главную ставку разбираться. Я не стал вмешиваться, оставшись в зале ожидания, куда мне и принёс от телеграфистов весточку один из офицеров. Сообщение от Императрицы сразу насторожило.
Похоже, телеграмма с пометкой «Срочно» уже не первой свежести, по дате от позавчерашнего числа, пришла ночью.
В груди что–то обвалилось, пусть и не поверил этим строкам. Анна на мехаре⁈ Как она сумела⁈ Зачем⁈
По прогнозам четвёртой волны ждать ещё два дня. Но это не даёт мне право срываться вот так, бросая напарницу.
Похоже, эта дурочка решила мне помочь. Вот только толку с неё⁈
А всё потому, что я сам хорош, как братец. От меня ни весточки за неделю. Конечно, она сорвалась. Я не говорю о телеграммах с Британии, эти доклады идут напрямую к императрице. И Настя тоже хорошо, могла найти способ передать сестре, что у меня всё хорошо.
Чёрт!
Вот и где её теперь искать⁈
Обычный мехар⁈ Да её собьют, и разобьётся или утонет. Без боевой подготовки у неё нет ни единого шанса.
Ань, ну зачем.
Агни восприняла мои порывы со скептическим видом. Без всякой поддержки.
В любом случае я обязан подчиниться своему командиру, хоть и осознаю, какая ответственность на мне здесь. Вероятно, увидев мою внутреннюю борьбу, напарница поддержала сухо:
— Сейчас затишье, справлюсь и одна. Отправляйся.
Вечером и вылетел, не оставаясь на отдых. Пусть и вымотался за день, но тянуть было нельзя. Рванул через Европу по прямой на бешеной скорости. Немного заплутал под конец. Но к утру уже был на Императорском острове. Анастасии там не оказалось, как и половины мехаров, что я вытащил с Корабля. Пришлось лететь на базу подготовки, где она уже несколько дней находилась к этому времени.
Порывало сразу броситься на Корабль. Но нужно было доложиться и выяснить хоть что–то. Мало ли её арестовали. В телеграмме при британцах нельзя же всё выкладывать.
Императрица с раннего утра ушла на полигон, где лично занималась с досрочными выпускниками. Вероятно, потому, что целого Зотова она отправила с мехарами в Британию.
Увидев, во что превратился мой Медведь, она потеряла дар речи. И не смогла выдавить и слова, когда поприветствовал её с высоты из раскрытой кабине при юных мехаводах.
Видеть крошечные боевые машины у своих ног и забавно, и горько. Нет толку с этих ручонок, пусть готовых схватить тульские орудия, нет с клинков, которые поломаются при первом же Синим, что зубочистки.
Глядя на три десятка бравых ребят с горящими глазами, я вижу смертников. Всё это агония.
— Ваше величество? — Зову её. — Какие будут распоряжения?
Помолодевшая Небесная вновь вызывает у меня иронию. А ведь приспособилась.
Быстро перестроившись, скомандовала официозно, чтобы ждал у кабинета через час, и продолжила занятие.
Позавтракав, прибыл. И ждал в ангаре, где вход в её бункер, около десяти минут. Императрица прибыла на мехаре даже раньше, чем обещала.
Заскочила в ангар растерянная, взгляд перепуганный.
— Как там обстановка? — Спрашивает на ходу. — Чернышов с потерями не преувеличивает?
— Не знаю, не должен, — отвечаю витиевато и дальше по существу. — Мы отбили третью волну, но отдали две трети территории. Скоро пойдёт четвёртая. Флота держатся, армия пока что тоже.
Спускаемся в бункер. Иду за ней.
— Что ты сделал со своим мехом, — спрашивает из–за плеча. — Орудия захватчиков, полагаю?
— Да, теперь всё, как надо, — не хочу вдаваться в подробности и спрашиваю то, зачем прибыл: — что с Анной?
Анастасия сохраняет молчание, пока не заходим в кабинет. Усаживается на кресло, я подсаживаюсь ближе и смотрю встревоженно.
— Два дня назад твоя сестра выставила моего отца, брата, Третьяковых и даже свою лучшую подругу Софию с Корабля, — говорит с раздутыми ноздрями, будто уже взвинчена. — Отца еле успокоила, хм… не буду углубляться в подробности. Но слова Софии меня насторожили. Она перепугалась сильно, сказала, что Анну в одночасье перестала узнавать. И призналась вскоре, что не выгнали их вовсе, а они сами с Корабля бежали. Также я узнала от гвардии, что Анну видели, влезающей в мехар. Она была странно одела, в такую же облегающую блестящую форму, что видела я и на тебе. В подтверждение одного меха недосчиталась. По словам свидетелей Анна улетела в северо–западном направлении.
Замолчала.
А я задумался. Могла ли она получить новые данные о нападении на Британию и сорваться? Тогда где её черти носят? Два дня уже прошло, о ней бы британцы точно доложили.
— Ты по этой причине меня позвала?
— Не только. Ты мне нужен здесь. Чернышова с его мехами, как опытных и боеспособных, я тоже собираюсь отзывать. Британию уже не спасти, нужно заботиться о наших интересах и благополучии нашей империи. К сожалению, границы мы оставим. По итогам проведённого военного совета я распорядилась готовить глубокоэшелонированную оборону в Иркутской области. Здесь, далеко от морской воды мы их сдержим.
На такое заявление я рассмеялся. Анастасия аж глаза вытаращила свои голубые и огромные.
— Что смешного?
— Вы обречены, — ответил уже серьёзно. — А ещё. На что ты рассчитываешь? Моя сестра полетела мне на выручку в самое пекло. Неопытная и безрассудная. Думаешь, я спокойно буду сидеть в Иркутске?
— А как же долг?
— Перед всеми людьми он есть, — ответил, поднимаясь. — Британцы там кровью умываются, я не стану отсиживаться.
— Это приказ, — прошипела.
Развернулся и двинул на выход.
— Андрей⁈ Андрей!!
Встав в проходе. Обернулся. Смотрит дико.
— Проиграем в Британии, мир уже не спасти, — говорю ей напоследок. — Нечто дало нам шанс сразиться в генеральном сражении на одной территории, а не по всему миру, где будут погибать миллионы невинных. А мы будем метаться без толку, пока не очнёмся посреди пепелища. Возможно, моя сестра тоже это поняла. Посиди, подумай. Пора дней у тебя ещё есть.
Вышел. Уже не окликнула.
Да, только мы с Агни можем противостоять оргалидам в полной мере. Но нас не хватит двоих на всю ту мелочевку, коих тысячи. Простые мехары нужны, войска наземные нужны. Артиллерия флота необходима. Любые средства поражения тварей важны на поле битвы. Всё даёт свой эффект. Выигрывает нам время.
Вылетел на Императорский остров, где поднялся на Корабль. Потому что мне нужно всё проверить. Внутри действительно пусто. В рубке тоже никаких новых сообщений. И интеллект какой–то странный, ничего не допросишься.
Всё бы хорошо. Но в какой–то момент я понял, что кресло в рубке перестроено. Анна была здесь! Хотя не должна иметь доступ. Странно…
В голове возникла, казалось бы, совершенно посторонняя мысль. А если Фёдор действительно запустил экспансию, почему направил основной удар на Британию? Как он вообще узнал, что Мастер там?
А как Фёдор узнал о нашей миссии до этого? Промежуток, когда он мог попасть на Корабль в США, не такой уж и большой. От нашего ухода и до моего прибытия во Владик к нему. Там же в поместье моём всё хозяйство в порядке. Без него бы так не вышло. А значит, он целенаправленно прилетал на небольшой срок.
Как он узнал⁈
Совершенно подавленный я вылетел в Британию ещё до полудня. В груди теплилась надежда, что мы просто разминулись с сестрой. И вскоре в Лондоне нам удастся встретиться, где я отправлю её назад.
Лондон. Букингемский дворец
16 октября 1906 года по старому календарю. Среда.
21:23 по местному времени.
На линии фронта угрожающая тишина. Лишь залётные воздушные твари бодрили противовоздушную артиллерию весь день. На окраине тушат дома, куда упали сбитые оргалиды. Столицу всё ещё покидают гражданские. Но потоки схлынули. Теперь переполнены порты. Мелких рыбацких лодок, выполняющих функцию транспорта, не счесть. Флота держатся.
В нарастающем бардаке пытаюсь выяснить хоть что–то. Ни о сестре, ни о каком–нибудь неизвестном мехаре информации нет. Да ещё и Агни задержалась на рейде. Хотя солнце давно уже село, за это время можно было остров по кругу облететь.
Я прибыл два часа назад. А теперь места себе не нахожу. Но всё равно пришёл подкрепиться в столовую, и теперь за отдельным столиком в сторонке от всех кофе попиваю, собираясь с мыслями.
Здесь Чернышов с тремя своими мехаводами и девять новобранцев. Зотова не видел, он на передовой, в тридцати километрах отсюда.
Максим с чёрным взглядом вообще не разговаривает, его бойцы сидят тихо. А новенькие между собой шутки шутят. Весело им.
— Прошу тишины, господа, — раздаётся от Чернышова угрожающе. — А то от криков вчерашних до сих пор голова гудит.
Все языки прикусывают. Максим мимо меня взглядом скользнул. Не стремится он со мной разговаривать. Медведя моего видел, и теперь понимает, что мы на разных уровнях. И риск погибнуть у него значительно выше. Потому чую, что злится.
Это новобранцы всё в рот смотрят. Успели расспросить меня, как там на западном побережье. Мало кто знает, что я в Иркутск слетал одним днём. Да и кто поверит.
Кроме Агнессы.
Не думал, что она заявится.
— Доброго вечера, господа офицеры, — поздоровалась с прохода.
Все на неё посмотрели ошарашено. Кто–то кивнул, другие ответили. Чернышов промолчал, уткнувшись в чашку кофе.
Несмотря на большое количество свободных мест, напарница подсела ко мне за столик напротив, не сказав мне ни слова. Бледная, как поганка, с кос локоны растрёпанные вылезли, губы пересохли, белки глаз красные. Взгляд опущен, грудь вздымается, будто ещё не отдышалась после бега.
Официантка ей тут же овсяную кашу подала, следом ростбиф и десерты. Агни накинулась сразу на мясо.
— Приятного аппетита, — желаю ей.
Кивает, работая ножом и вилкой живенько. Явно проголодалась. И очень устала, судя по тому, как руки подрагивают. Поэтому мой первый вопрос очевиден:
— Синих много?
Кивает.
— Фиолетовый?
— Три, — отвечает с набитым ртом. — На севере много тварей скопилось, пришлось там поработать.
— Извини, — отвечаю на выдохе.
— Не стоит. Сестру не нашёл, как понимаю, — отвечает деловито, быстро взглянув мне в глаза.
— Нет, но я рассчитываю, что она передумала лететь сюда, — шепчу, чтобы другие не слышали.
— Лететь? — Встрепенулась Агни, замерев.
Телеграмму она не читала. Подробностей я не озвучил.
— Она угнала мехар, — признался.
Напарница посмотрела на меня убийственно. Отвернулась, желваки заиграли.
— Что? — Спрашиваю, насторожившись.
— Как хорошо ты знаешь свою сестру? — Произносит с неожиданной претензией.
— Достаточно, чтобы ей доверять. Она волнуется за меня, вот и сорвалась бездумно. Осталось только дождаться, чтобы отправить её назад.
Агни усмехнулась себе под нос. Продолжила уплетать мясо.
Тем временем мехаводы стали расходиться. И каждый бросил взгляд на наш стол.
— А ты о чём думаешь? — Возмутился я на её реакцию.
— О, я не смею, мой лорд, — съязвила, взглянув хищно и добавила обескураживающе: — это ваша война. И только ваша. А я лишь следую своему предназначению.
Она намекает, что всему виной только я? Все эти жертвы на моей совести?
— Поясни, — требую тихо, но угрожающе.
— Нет такого права.
— Агни? — Я готов её придушить.
— Андрей, дай поесть, — бросила в ответ зло. — Я устала.
— Села бы за другим столом. Я не звал, — выругался и поднялся.
Развернулся, чтобы уйти. Ибо понял, что на грани сорваться. Никогда такого не было. Но эта женщина умеет вызывать во мне зверя, забывающего о всяком воспитании и чести.
— Мы ж команда, вот и села, — выдала в спину и усмехнулась.
— И что? — Обернулся обратно.
— Хотела посоветоваться, а ты ведёшь себя, как капризная женщина.
— Следи за словами, Агнесса, — пригрозил, усаживаясь обратно.
Закатила глаза, увела их. Почему она так взбесила меня? Хочу её придушить. Давлю в себе этот порыв.
— Так что у тебя за вопрос? — Поинтересовался, немного успокоившись.
— С учётом прибывших гвардейцев Зотова у нас около пятнадцати мехаводов в распоряжении с четырьмя частицами эрения в кольцах управления, — излагает напарница. — Боевой опыт или результаты учебной подготовки у офицеров наилучшие среди прочих.
— Ты к чему всё это?
— Возвышать доспехи им нецелесообразно, они не в силах выдержать связь с более, чем четырьмя частицами. Но вооружение они сумеют Осознать, потому что пользуются местными изобретениями или видели это на вашем полигоне, если речь о моих подданных.
— Постой–ка, ты хочешь, чтобы я нарастил им орудия внеземного происхождения?
— Не вы, мой лорд, а Ихо. Но с вашего позволения, — перешла на официоз. — Габариты машин изменить не сможем, а оружие будет не такое мощные, как у нас, но достаточно сильное, чтобы эффективно противостоять оргалидам.
— Мысль хорошая, почему я об этом не подумал.
— Потому что вы рассчитываете только на себя, — выпалила Анги. — Да и Осознание пришло совсем недавно. Не вините себя, мой лорд.
— Ну хватит уже, — выдавил.
У неё, как раздвоение личности, то издевается надо мной, то с официозом перегибает палку.
— Я согласен, что нужно усилить нашим оружием мехары тех, кто способен с ним управляться. Надеюсь, поставить задачу Ихо ты сможешь? Ну и собрать тех самых достойных по твоему мнению, которому я, конечно же, доверяю.
— Хорошо, всё сделаю, мой лорд, — ответила слишком уж почтительно.
— Вот и отлично, — встал и вышел поскорее, а то официанта на нас косится. Вероятно, подслушивает, судя по глазам по три копейки.
В комнату меня проводил щуплый офицер. Всё те же гостевые покои. Я не спал почти двое суток с этим перелётом до Иркутска и назад. Поэтому решил поскорее раздавить лицом подушку. Потому что силы мне будут нужны утром.
Но бешено бьющееся сердце оказалось со мной не согласно. Я вдруг осознал, что даровал внеземную силу простым людям. Тому же Чернышову. А правильно ли это? А вдруг он, подобно Олегу Румянцеву, выстрелит мне в спину тем же разрушительным лучом? Да, вначале боя я выстою, когда и энергетическое поле будет цело. К тому же речь идёт о менее мощном оружии. А если буду уже на грани свалиться и меня останется только добить? На дистанции это будет сделать очень легко, за долю секунды.
А вдруг мехаводы не справятся с такой силой и начнут разить своих? По случайности и незнанию.
Но если не дам им такой силы, как они выстоят?
Стук в дверь вырвал из надвигающегося сна.
— Войдите! — Воскликнул недовольно, но дверь так и осталась закрыта. — Да кто там?
Подскочил с голым торсом. Так и открыл, застав Агни, которая тут же едва заметно отшатнулась и потупила сразу взгляд, увидев меня полуголым.
— Что–то случилось? Который час? — Спросил сразу.
— Одиннадцать ночи, — ответила. — Нет, ничего не случилось.
— Я тебя слушаю, — встал уже с руками на боках.
Посмотрела вдруг с вызовом.
— Твой знак внимания на том поле, — начала неуверенно, вероятно, намекая на букет, но дальше выпалила: — этим ты хотел показать, что вновь желаешь меня?
Чуть слюной не поперхнулся. Агнессу точно подменили. Или у неё с опытом во взаимоотношениях полный провал. Она как ребёнок.
Или она издевается надо мной.
— Долго вынашивала эту мысль? — Съязвил.
Смотрит с подозрением.
— Я перестала тебе нравиться? — Спросила с претензией.
Смотрю на неё. Губу закусывает, поглядывая застенчиво. Играет со мной? Проверяет, пойду ли по первому её зову?
— Впустишь? Или так и будешь держать в коридоре? — Выпалила капризно.
— Иди к своему мужу, — ответил и закрыл перед носом дверь.
— Раньше тебе это не мешало, козлина, — услышал от неё гневное.
Судя по шагам, стала спешно удаляться.
От нахлынувшей радости не смог сдержать улыбку. Может, мне навеяло на поляне. И дало окончательно убедиться, что моей Агнессы больше нет. Есть только бессердечный солдат, выполняющий свою роль. А сейчас пытавшийся удовлетворить свою потребность с моей помощью.
Иди к Уильяму, дура.
Уснул почти сразу с чувством некоего удовлетворения.
За час до рассвета, как уже принято, мы с Агнессой отправились на рейд. Что там за ночь с мехами товарищей сотворил Мастер, времени восхищаться нет. Да и не до этого! Агнесса со мной ведёт себя, как ни в чём не бывало. Обмениваемся простыми сообщениями в эфире, уносясь на запад.
Британцы отступили, но много территории ещё пустует, потому что монстры не спешат её занимать. И тем не менее, на линии фронта, которая была установлена прежде в ста километрах от западного побережья, где оргалиды высаживаются, уже скапливаются толпы свежих тварей.
Ничего не предвещает неожиданностей. Чёрная масса из видов, какие нам уже известны, не представляют особой опасности, пока мы не нападаем сами.
Четвёртая волна не оправдала ожиданий. До обеда мы совершили свой рейд, уничтожив целых три генерала, ничем не выдающихся и не отличающихся по силе от прежних. А вот после обеда, когда ушли к побережью, где высадка, нас ожидал первый сюрприз.
Крупные оргалиды по классу «Синие», обрушили на нас настоящий огненный шквал! Это не были лучи, подобные нашему оружию. Скорее некая плазма, походящая на раскалённую лаву и имеющая вес. Лишь по этой причине мы легко сумели уйти после первых попаданий.
Больше похоже на полив из шланга водой, но настолько опасной, что места на земле, куда попадает эта жидкая красно–розовая дрянь плавятся вместе с почвой.
Дальность для мехов небольшая, метров триста. А вот для пехоты чревато.
У первого же генерала, который встретился на берегу, напор посильнее. Он долбанул сразу шестью струями по Агнессе. Попавшие капли, очень скоро стали плавить броню на плече. И ничего не помогало, пока она в воду не нырнула стряхнуть всю эту гадость.
— Это кислота, — заключила напарница, выныривая. — Плохо дело.
Одно утешало, что белые орагалиды, составляющие основную массу войска, остались с прежними средствами поражения.
Но это пока! От мысли, что последует новая Пятая волна с неизвестными преобразованиями, становится страшно.
Однако мы не отступаем. Зная, как опасен генерал, я ражу его главным лучом на расстоянии, не оставляя и шанса. Теперь только так.
За следующие четыре дня вылазок нам удаётся придержать наступление. Не без помощи мехов с новым вооружением! Вместе с тем, до фронта доходит треть Волны, но британцы с союзниками успешно отбиваются. Помогает корабельная артиллерия, дредноуты долбят на двадцать километров. А также дирижабли, которые буквально забрасывают тварей ковровыми бомбардировками под прикрытием мехов.
В бою против бесконечных орд, я временно забываю о тревоге за сестру, которая разгорается вновь и вновь, когда у нас передышки. Анна пропала, от неё не весточки. И с каждым днём мне всё сложнее удержаться от порыва бросить всё, чтобы отправиться на её поиски. Утешать может только то, что появилась новая весомая сила.
С преобразованием боевых машин чувствуется вкус победы. Удаётся с каждым днём модернизировать всё больше доспехов. Даже наша императрица, послушав доводы Зотова, присылает новые эскадрильи мехаров в помощь.
Мы держим Британию. Надежда теплится.
Пока на востоке не появляется первый Изначальный вместе с Пятой волной атаки.
Ещё на подлёте Агнесса, вернувшаяся с разведки восточного побережья, говорит об этом впервые таким тревожным голосом.
Попробовав подраться с ним, она даже в новом качестве еле ноги унесла.
Впервые за всё время войны в Британии мы позволили себе разделить наше звено. Я прикрывал Ла–Манш, а она полезла на запад одна. И теперь её мехар походит на нечто бесформенное, броня частично стекла, вместо ног оплавленные обрубки, орудийные стволы завернулись крючком. Так и у пала на землю близ Дворца не в силах что–то восстановить. При том, что ещё середина дня! Драка только разгорается.
— Это наш старый друг, — первое что сказала, выползая из рубки уложенного на спину меха. — Чёрный, которому мы крылья всё подрезали. Вырастил и долетел.
В груди похолодело. Я помню ту колоссальную тварь, ходячую на гору…
Помог напарнице выбраться, на руках ссадил. Агни и не возражала, кивнула с благодарностью. Уселась, облокотившись на корпус.
Тут же и Зотов примчал с выпученными глазами и раскрытым ртом.
— Я не смогла его пробить даже лучом, у него слишком толстая шкура, а близко не подпускает, сами видите, что из этого выходит, — заговорила Агнесса сипло. — Одно радует, раз вылез так рано. Значит, занервничал.
— Чем тебя так? — Спросил негромко.
Никто их мехаводов, кроме нас, ещё даже с генералами не сталкивался. Только с Синими тварями, которых они теперь уничтожают, играючи.
— Чёрная плазма, напор большой, далеко бьёт. А эта зараза ещё и едкая. Сложно даже с водой избавиться.
— А что энергополе? — Спросил о том, что прочим неведомо даже.
Агни оскалилась.
— Его хватило против двух залпов. Затем оно растаяло, как миленькое. Я могла бы держать и дальше, но силы уходят большие. Эрений вот потух, смотри, — демонстрирует браслет, где три частицы аж почернели!
Собравшиеся четверо мехаводов вместе с Зотовым ахнули. Эрений не тухнет, это знают все. Одна только раса захватчиков в лице меня и Агни жрёт его, как не в себя. Я не говорю уже об Ихо. Тот не зря носит сразу два браслета.
Григорий Ефимович, как я снова стал его называть на людях, примчал прямо к нам и полез восстанавливать доспех Агнессы.
Надо отдать должное, Мастер пашет не меньше нашего.
Пришлось напарнице вручать браслет из своих запасов. Даже не поблагодарила, приняла, как должное.
Во второй половине дня на запад драться с Изначальным не полетели. У Агнессы не осталось сил. Двинул прикрывать пролив, где стало неожиданно жарко!
Огромная «водомерка» накрыла плазмой целый дредноут. Большая группа оргалидов прорвалась с юга, чтобы его достать. Корабль пошёл ко дну, как миленький, потому что корпус прожгло до нижней палубы. Часть моряков удалось спасти. А так на воде оказалось около тысячи человек среди плавающих тварей — зрелище неутешительное.
К закату Агнесса оклемалась и помогла на направлении.
Остановив целую орду на воде, мы со спокойной совестью вернулись на ужин и отдых. Только беспокойства скрыть ни мне, ни ей не удалось. Изначальный идёт к Лондону стремительно, преодолевая огромные расстояния слишком быстро. И завтра он уже будет на наших рубежах.
Разведка подтвердила. Да его за тридцать километров видно!
В четыре утра подняли на экстренное совещание. Как оказалось, их проводили без меня каждое утро до подъёма, Агнесса просто давала мне поспать.
Помимо британских генералов в зале собрались французское, германское и датское командование. Ещё около десятка разных командиров с Европы, возглавляющих небольшие подразделения, приданные в усиление британским войскам. Ну и конечно же Зотов во главе нашей увеличивающейся группировки мехав.
Уильям всё мямлил, пока не подключился матёрый британский командующий, возглавивший наше собрание.
На совещании обсудили порядок действий, где главная цель — это вышедший на британский остров Изначальный. Надо отдать должное, операцию подготовили заранее и решили задействовать огромные силы на уничтожение опаснейшего врага.
Наша задача с Агнессой выманить Его к побережью, где подключится к уничтожению корабельная артиллерия. А заодно и бомбардировщики, каких набрали под две сотни! Я даже представить не могу, как всё это в небе будет выглядеть. И что из этого получится.
Эйфория, что всё схвачено у наших, быстро прошла, когда мы после совещания направились к своим мехарам. На бумаге и на карте всё прекрасно расчертили, стрелочки, кружочки, крестики. Надвигается не только гигант, но и целая армия тварей. Лавина из тысяч монстров стремиться смести всё на своём пути.
Сердце бешено забилось, когда полез в кабину. От волнения избавиться не получается, даже когда воссоединяюсь с Медведем.
— Одолеем первого, с остальными двумя проще будет, — приободряет из кабины Агнесса. — Главное не угоди под плазму.
Взмыла в небо первая, я за ней. Вижу, как внизу суетятся другие пилоты, как вдалеке на востоке возвышаются газовые спины дирижаблей, готовящихся к своей части операции.
Пасмурное бардовое небо предвещает рассвет. В воздух поднимаются аэропланы. Три, пять, десять… разлетаются плавно и медленно. Первое звено обычных мехов уносится на юг к флотам. Следом второе уходит на север. В Темзе щетинятся эскадры броненосцев, много транспортных судов, готовящихся к возможной эвакуации.
По всему Лондону звучит воздушная тревога. Протяжная, нагоняющая жути. Солдаты вываливаются из палаток и домов на позиции, усиливая оборону. В полумраке от огней поблёскивают металлом французские танки в виде громоздких коробок, каких удалось переправить с материка под сотню.
Артиллеристы готовят орудия. Три сотни батарей в полной боевой готовности, дюжина дирижаблей корректировщиков уже в воздухе. Первые выплывают за линию фронта, к ним спешит прикрытие из эскадрильи мехаров.
Всего последний рубеж Британии держат около полмиллиона солдат и сорок тысяч моряков. Ещё лётчики и полсотни мехаров.
Удалившись от передовой линии укреплений на двенадцать километров, я чётко вижу через боевую линзу главную цель.
Чёрная гора, рассекая изогнутой шеей облачный туман, грузно шагает навстречу на четырёх толстых ногах. Сгорбившееся тело, шипы на спине, что гряда горная, шея длинная, как у жирафа, и крокодилья ряха с сотнями бардовых капель по краям и на лбу. По бокам сложенные птичьи крылья выглядят нелепо. Очень неуклюже он их несёт, покачивая. А ещё этот хвост, ходящий то в одну, то в другую сторону, не предвещает ничего хорошего. Таким можно и дредноут пополам переломить!
От одного вида колоссального монстра даже на таком расстоянии страшно. Как Агни полезла на него, ума не приложу. Бесстрашная.
Вокруг него тварей, будто море смолы разливается. Сторонятся гадины, чтобы под ноги ему не угодить, но шествуют плотно. Лавина надвигается огромная, такой ещё не было. Вся земля до горизонта в чёрном блеске. Ни просвета, ни проблеска. Оргалиды обгоняют главного и вырываются вперёд, будто получили от него команду атаковать.
На радаре появляются генералы. Три…шесть… два десятка!
— Вот это да, — делюсь впечатлением на лету.
— Сразу две Волны. И они сметут всё, даже не сомневайся, — комментирует Агни. — А значит надо скорее управиться с их лидером.
— А генералы?
— К чёрту их.
С этими словами напарница ускорила полёт, уходя от меня, как он стоящего на месте. Поддал тяги и я!
Зазвучали выстрелы артиллерии. Зашумело по небу, приближаясь. Пошли первые разрывы на земле, превращающие мелких тварей в месиво.
Вероятно, почуяв наше приближение, гигант стал расправлять крылья с перьями в виде пластин! И вскоре они на такую длину разошлись, что заслонили стеной весь горизонт! Да здесь размаха метров на триста пятьдесят!! Оно и понятно, как иначе такую тушу в воздух поднимешь.
— Берегись пасти, он плеваться научился, — говорит Агни и командует: — разлетаемся!
— Как бить? Может шея?
— Пробовала уже, даже резак не берёт…
Расходимся по флангам, держа высоту чуть выше головы гиганта. С земли оргалиды пытаются нас достать, кто шрапнелью, кто тонкими струями плазмы. Жаль, что своих же она не берёт.
Изначальный замахал крыльями! И я понял, что он хочет взлететь. А это чревато целой катастрофой, если он прямо на Лондон упадёт! Как мы его выкурим⁈
Э нет дружок! Никуда ты не полетишь! С трёх километров дистанции полоснул по сгибу крыла, спешно прицелившись. Перья отразили удар, но всё же что–то с него посыпалось! Да и махать он перестал тут же. Отлично!
Агни тоже стала осыпать короткими лучами, но менее успешно. У меня орудие помощнее будет! Выстрелив ещё три раза без особого ущерба, я пошёл ему во фланг по большому кругу! Гигант стал поворачивать морду на меня, не обращая внимания на напарницу.
Наша главная задача — увести Его от позиций и самого Лондона к побережью под огонь дредноутов. Так мы сумеем общими силами с ним разобраться.
Стоило сблизиться ещё на километр, гигант открыл пасть, будто зевает, и в мою сторону полетели по навесной траектории сразу девять струй бардовой плазмы!! Напор такой, что всё долетает, как миленькое, едва успеваю увернуться, резко поддав тяги вверх.
Тем временем Анги, пользуясь отвлечением главной твари, быстро форсирует дистанцию и начинает осыпать его бомбами! Первые три неудачно падают мимо, и уже на земле расщепляют тварей поменьше. Четвёртая разрывается прямо над мордой гиганта, куда напарница и целилась. Часть ледышек и россыпь глаз захватывает поле, разрастающееся в мгновение. Расщепляющий эффект работает слабо, поначалу видимое искажение пространства даёт надежду на успех. Но следом всё стягивается и схлопывается, оставляя монстру и глаза, и шкуру.
Оставаться над монстром не удаётся. На Агнессу летят стаи прикрытия! Они ещё и плюются.
Успеваю дать по особо ретивым тварям несколько лучей, сшибая крупных. А затем тут же бью из пушки по башке гиганта, который снова поворачивается на прежний маршрут.
Ценой почти погасшей частицы, удаётся всё же сшибить ему пару десятков глаз! Но ощущение, что он из монолитной породы, всё более остро! Однако крылья сыплются лучше, вероятно, из–за того, что они не успели должным образом затвердеть, ибо выращены недавно.
Агни выбирает моё направление, уходя от стай. И первого крупного летающего генерала! Она обрушивает целый шквал пулемётного огня лучами, которые для обычных тварей очень эффективны. Я же лучом сшибаю генерала в первую очередь.
С бешеными манёврами напарнице едва удаётся уйти от струй плазмы, которые, словно паутина заполонили всё небо, стоило ей приблизиться к главному оргалиду. Под обстрелом мехар Агни быстро теряет энергетическое поле.
Держась на расстоянии, продолжаю полосовать мощным орудием крыло и морду Изначального и уношусь спиной прочь, выманивая дальше. Агни идёт за мной, удаляясь от него на безопасное расстояние. Бой усложняется тем, что гады с земли умудряются достать до нас шрапнелью и уже приноровились доплёвывать плазму, что то и дело, каплями доходит через поле до брони, которая начинает шипеть!
Дело сделано. Гигант увязывается за нами, периодически получая по крыльям от меня. Агни прикрывает меня от воздуха, расстреливая надвигающихся юрких «птиц» и «стрекоз». Но всё равно приходится уворачиваться от струй и шрапнели.
Напарница от мелких струй кислоты уже дымиться, но докладывает, что всё хорошо. Она не тратит энергию на бомбардировку наземных целей. Но уверен, что руки чешутся.
Тем временем основная масса достигает наших первых рубежей. Уплотняется работа артиллерии. Долбят тысячи стволов! Пулемёты захлёбываются, выкашивая гадов на ближней дистанции. Звуки выстрелов превращаются в сплошной шум. Разрывы, рёв, крики, всё перемешалось. Хаос заполоняет позиции, как нечто стихийное.
Часть генералов устремляется за солдатами на позициях, другая следует за нами на юг.
Твари получают и от мехаров, и от первых бомбардировщиков. Мощнейшие взрывы перерастают в чёрный дым, постепенно ухудшающий видимость. Оргалиды дохнут, по их трупам ползут другие, позади напирают третьи. Монстры лезут друг на друга и идут по головам. Шрапнель и плазма осыпает в ответ солдат и танки. Страшнейшие ожоги перерастают в мучительные смерти.
Дирижабли падают, теряются первые мехары…
Бой с правого фланга всё яростнее. А мы уходим к проливу, взяв гиганта на себя! Активный обмен связи мехаводов даёт чёткую карту происходящего. Воздух держим, первая волна дирижаблей продолжает надвигаться! Но по земле твари уже прорвались в нескольких местах. Чернышов с группой пытается остановить оргалидов в точках прорыва. Зотов уходит с эскадрильей параллельно нам для поддержки.
Агни ругается на неуклюжих новичков, которые попадают под плазму, и вынуждены лететь к Темзе, чтобы кислота не проела кабину.
Гигант периодически отвлекается, ряху свою крокодилью поворачивает в сторону позиций и льёт едкую дрянь. А ещё пытается достать плазмой дирижабли. Агнесса вырывается на сближение и снова применяет бомбы. Поначалу показалось, что они не наносят ущерба ему, но вскоре обнаружили, что шкуру размягчают всё равно.
В ответ главный пытается лупить её хвостом и даже крыло поднимает, пробуя закрыться. Но напарница, встречавшаяся с тварью и раньше, умело уходит из–под атак. Злит гиганта пулемётными лучами, оттягивает на себя воздушное прикрытие. А я луплю из мощной винтовки по местам после воздействия бомб. Наконец, получается крошить главного!
В какой–то момент тварь буквально взревела, когда я сшиб огромный кусок с шеи. Сильно разозлившись, она неожиданно расправила крылья и прыгнула на меня. Казалось бы, далёкая фигура, неожиданно стремительно заполонила собой всё видимое пространство и надвинулась на меня, как целая гора, которая вот–вот должна раздавить.
Крики Агни и Кости в эфире нагнали страху ещё больше. В последний момент я успел дать максимальной тяги на все движки и вылететь из–под настигающего меня крыла. Однако от мгновенного ускорения меня тряхнуло так, что едва не потерялся.
Тут же напала и стая, вероятно, пользуясь моей дезориентацией. Влетела в меня, сшибая с курса! Камнем пошёл вниз, снял с себя двух гадин на лету и у самой земли реверсом пошёл над головами наземных тварей, затем кое–как стал набирать высоту. Вдогонку полетела шрапнель и кислота. Окутанное плазмой крыло стало быстро плавиться, и меня повело в сторону.
Гигант попытался ударить меня крылом. От потоков воздуха меня отшвырнуло раньше, чем накрыло. Подоспела Агнесса! На этот раз прямо к морде с глазами подлетела и стала рубить энергетическим резаком. Глаза посыпались, как миленькие!!
Но от запыхавшейся напарницы раздалось вскоре:
— Слишком много уходит сил! Энергии сжирает уйму. Отступаю! Уходи, Андрей!!
Отлетаю, не стремясь взмыть выше, иначе гад может потерять ко мне интерес. Только Агни отступила, за ней сразу мелочь увязалась. А другие твари стали гиганта облеплять. На башку садиться и буквально врастать туда, наращивая броню.
Полоснул, успев часть сшибить. Да толку! Слишком много их. С запада всё небо в чёрную точку! Первые аэропланы начали пикировать подбитые, другие просто падают переломанные. Некоторых лётчиков «стреколы» хватают прямо на лету. И помочь им не кому. Зотов и его команда со своими стаями бьются. Увязли в драке с генералом. Нелегко самим.
А мы устремились к побережью, следуя плану. Агни выровнялась со мной, броня у неё приплавленная. Пушка одна в негодность пришла.
Монстр за нами стал скакать! Мощнейшие удары от земли передаются вибрацией даже по воздуху, будоража нутро.
Вода заблестела на горизонте от лучей утреннего солнца! Облака рваные дали небольшой просвет на время. Стали доноситься мощные канонады.
Флота тоже уже бьются на воде. Но вскоре огонь переводится в нашем направлении. Огромные снаряды, рассекая дымку, летят в гиганта, сперва рядом, но вскоре дредноуты пристреливаются.
Шкура начинает ссыпаться на глазах. Поддерживаю огонь лучом, полосуя по тем же местам, Агнесса кидает бомбы! Разобравшись с генералом, подключается группа Зотова к атаке. В пространстве блестят синие и красные лучи, за мгновение преодолевающие сотни метров. Кто тщетно пытается пробить броню главного, кто успешно полосует по «птицам», которые вскоре начинают очень сильно мешать. С земли ещё твари набегают. И сюда идёт огромная свора, отделившаяся от основной волны наступления на Лондон.
Дым заполоняет пространство. Но гигант не прекращает движения к берегу, идёт теперь прямиком на дредноуты! Первые корабли, что ближе, приходят в движение, отступая. Но поздно! Главный оргалид прыгает прямо в воду близ берега! Мощной волной отшвыривает корабли. Колоссальное крыло накрывает первый дредноут, переламывая его легко!
Тем временем с запада по воде мчит целая армада «водомерок»! Даже под плотным огнём она окутывает сотни кораблей блокады пролива в пяти километрах отсюда. Мехары прикрытия мечутся, но ничего не могут сделать! К ним подключается эскадрилья Зотова, которая пытается отбить хотя бы самые крупные корабли.
Оказавшись почти до шеи в воде, гигант, будто гусь, начинает хлопать крыльями, вызывая вокруг самый настоящий шторм. Да так, что к нему и по воздуху не подобраться. Ближайшие броненосцы спешно отходят. С запада продолжает идти ударная волна, которая вскоре придёт и сюда. Дредноуты и крупные броненосцы, которые подальше, продолжают лупить по твари, судя по всему, целясь уже в башку.
Пару раз попадает, сбивая гиганту спесь, но не нанося вреда. Теперь снаряды отлетают, как о стену горох, особенно, где морда. В ответ он разевает пасть и начинает поливать кислотой всё вокруг без разбора!
Попадает на броненосцы, которые начинают дымиться. Первые идут ко дну…
Похоже, мы просчитались. А точнее переоценили силу корабельной артиллерии. Этот гад стал ещё прочнее, потому что давно уже пробудился и окреп!
Кое–как прорвавшись к гиганту, Агни снова пробует срезать ему глаза энергетическим резаком, который заменил теперь клинки. Только он берёт шкуру твари, но не наносит большого ущерба из–за своей величины.
Кружу вокруг него и я, попутно расстреливая крупных гадин на воде. Отбиваю один из наших кораблей с балтийского флота. Каким–то чудом в меня попадают брызги и продолжает звякать шрапнель. Энергетическое поле периодически тратится, но быстро восстанавливается за счёт моих сил и эрения.
Наконец, Агни с очередной стремительной атаки пробивает в башке дыру, куда я тут же стреляю мощным лучом! Тварь ревёт ошеломительно, аж воздух вокруг дрожит, да и сама водная гладь.
Есть! Вот и достали!!
Корабли продолжают долбить по твари из всех орудий, но лишь те, что не заняты дракой с плавающими оргалидами. И таких становится всё меньше. Иной раз мне кажется, что снаряд вот–вот угодит в мехар Агни… Девушка ходит по лезвию. Тогда как я расстреливаю с расстояния, ничем не рискуя.
Но таков наш план!
Пробуем пробить Изначального ещё и ещё. Потеряв интерес к окружающим, он выходит из воды на берег и отмахивается от нас, как он назойливых мух. Он уже не такой бодрый, часть головы раскурочена, то крыло, что так старательно бил я, наконец, повисло. Гад зашевелился, ибо почуял угрозу! Поэтому воздушные оргалиды, как взбесившиеся, начинают мешать мне и Агнессе.
Вторая волна бомбардировщиков с востока показалась. Долго они шли!!
Первые дирижабли пытаются бомбить. Неимоверными усилиями я прикрываю нескольких, расстреливая стаи пушками. Напарница тоже делает всё возможное.
Бомбы летят мимо, создавая лишь больше шума и ухудшая видимость для атаки. Но несколько попадает на спину гиганта, разнося лишь незначительные куски брони и отрывая шипы. Всё видится тщетным. Но судя по истошному рёву гиганта, ему не очень приятно такое.
Пока мы возимся с главным, первая линия нашей наземной обороны пала. Вторую прорывают, сметая артиллерию и укрепления. С Чернышовым и другими меха–гвардейцами связь потеряна. Мы не знаем, что там творится. Но вскоре становится ясно, что в Лондон прорываются!
Все отбомбившие дирижабли рушатся поражённые на землю, для лётчиков это был билет в один конец. Несколько целенаправленно падают прямо на башку гиганта, накрывая её частично. Несколько дезориентированная тварь поливает по кругу струями плазмы. Пользуясь моментом, Агни врывается и снова пытается расковырять ему голову. Стремительным броском стёсывает ещё больше глаз, успевает уйти от столкновения со «стрекозой» и чуть не выхватывает от летящего на неё колоссального хвоста.
Успеваю дать в место поражения ещё два луча! И гадину вдруг пошатнуло! Кажется, ещё немного, и удастся поразить её. Но в глазах от напряжения уже пульсирует тьма.
Сказывается усталость. Но мы боремся до конца.
Один из дредноутов удачно попадает в голову гиганту! Прямо в проделанную нами дыру. И тот, покосившись, начинает заваливаться!!
Кажется, что ещё немного, и оргалиды станут беспомощными, потеряв с Изначальным связь. Мы очень рассчитываем на это!
Бросаюсь безрассудно, чтобы прикрыть собой Агни, которую вдруг плотно начинают поливать плазмой подлетающие взбесившиеся твари. Их становится всё больше! За растраченный мной щит напарница ругается. Похоже, она переживает за меня больше, чем за свою Британию.
Город в огне. Оборона сломлена. Флот неминуемо идёт ко дну, лишь малая часть отступает.
Только мы почуяли переломный момент в драке с гигантом. Как наступает разочарование. Ибо на горизонте появляется невероятно огромное летающее существо, рассекающее целые облака.
Второй Изначальный!!
— А вот и Летающий нагрянул, — раздаётся сиплое от Анги, которая чудом вырывается из месива на последних движках.
Шум боя стихает. Артиллерия уже не так активна у берега. Корабли всё реже стреляют. А раскаты от выстрелов с Лондона скорее слышатся, как крик отчаяния.
Первый Изначальный не сдох. Агни пытается добить его лежачего, стёсывая глаза, которым нет конца. Один из способов убить тварь — это не оставить ни одного. Но гигант уже начинает подавать первые признаки, что он вот–вот поднимется.
Воздушный гигант всё ближе.
Тварь с перепончатыми крыльями очень похожа на дракона из китайского фольклора. Ящерица с крыльями летучей мыши. Она живенько машет ими, чтобы скорее добраться до нас. По шкале на прицеле видно, что летающий меньше наземного раза в два. Но это ничего не меняет.
Сил на него практически не осталось. Мы очень надеялись, что главный будет один. Что второй даст нам передышку…
Полосую лучом по крылу второго гиганта! На лету сложно попасть, но всё же признаки успеха есть! Летающий тут же бросается вниз. Ущерба не видно, зато какая реакция.
Ещё даю три выстрела по нему прежде, чем в груди пустеет, давая понять мне, что нужно отдышаться.
Агнессу отгоняют от недобитого гиганта другие оргалиды, Зотов что–то пытается сделать, но большая «стрекоза» врезается в него, сметая с головы сородича, и несётся вместе с ним в воду. Спасать его бросается второй мехавод из наших!
Летающих оргалидов всё больше, как и летающих генералов, стягивающихся к нам. Будто новая Волна состоит только из воздушных! Над горизонтом небо чёрное! Это конец…
Снижаюсь, следуя примеру Агни. Начинаем биться на земле! Теперь нам нужно потянуть время! Как можно дольше. Чтобы наши сумели отступить. Надежда призрачная, что сумеем достоять до заката, вызывает истерический смех. Потому что прошло лишь несколько часов с рассвета.
Подступают наземные генералы, которых приходится сразу уничтожать, тратя силы, дабы не получить критический ущерб.
По Летающему удачно попадает последний дредноут! Сам он уже полыхает и плавится, его облепили «водомерки». И непонятно каким чудом орудие выстрелило. Похоже, моряки сидят в башне, и не думают спасаться с тонущего корабля.
От мощного выстрела Изначальный стал крениться в сторону воды! Я дал с земли лучом, попав точно по глазам, и целая горсть их буквально взорвалась! Сил не осталось, чтобы сделать второй эффектный удар. Наземные твари тут же налетели на меня, пришлось биться уже врукопашную. На радаре я быстро вычислил, что ко мне стремятся сразу два генерала.
Заелозило по броне. Зашипело! Задолбили со всех сторон, заполоняя собой весь обзор. Налетели, как пчёлы на вредителя, не давая даже вырваться.
Британский мехавод ворвался мне на помощь! Я кое–как выполз, но тут же увидел, что кабина безрассудного спасителя уже насквозь пробита! Не успел опомниться, загудело в небе протяжно и так громко, что с ума можно сойти.
Гигантский «дракон» прямо на лету ухватил когтистыми лапами дредноут! Корма стала быстро подниматься, а следом и весь корпус вырвало из воды. Вместе с ним тварь понеслась к берегу в нашу сторону и выкинула его! Мелкие твари посыпались с ног от удара, я свалился и покатился под гору прямо к пологому побережью.
«Дракон» сел в трёх сотнях метров дальше на небольшой утёс. Только я поднялся на ноги, как он разинул пасть и выплюнул огромный светящийся шарик в сторону уходящих остатков флота! Свет озарил фиолетовый, ослепляя до бельма. Отвернувшись, я всё же увидел, как шарик даже не летит, а парит, будто невесомый. Но за пару секунд разгоняется и уносится со скоростью, как самый настоящий снаряд. Совсем скоро над одним из кораблей он взрывается бесшумно с ослепительной вспышкой. И расширяющееся пространство начинает расщеплять корпус подобно нашим с Агни бомбам! Только радиус поражения под сотню метров.
Тварь успевают пустить таких шаров ещё три, прежде чем я соскребаю последние силы на выстрел мощным лучом прямо в открытую пасть. Гигант тут же затыкается. Кашляет и мотает башкой! Агни влетает с резаком, пробуя поразить шею! И удачно! Но не достаточно глубоко. Летающий визжит, разворачивает голову в её сторону и вдогонку лупит мелкими шарами, каких вылетает сразу целая туча!
— Берегись! — Кричу я ей. И срываю голос.
Агни скрывается за гигантской тушей. И я не знаю, успевает ли уйти из опасной зоны. И не могу помочь, потому что в меня через секунду вцепляется пятнадцатиметровый «богомол», а за ним целая стая. Крылья, движки, всё потеряно. Я рублю резаком тварей, и пробую копить силы на последний выстрел. Целюсь в порванную шею гиганта, там зияет розовая плоть, и есть шанс спилить башку!
Мехары отступают. У пилотов кончились силы. Зотов со вторым пилотом так и не вышли на связь. Похоже, уже не выбрались.
— Агни!! — Кричу, размашисто сражаясь с бесконечными массами.
И ощущаю всем своим существом, как неподалёку поднимается наземный Изначальный. Его тень частично ложится на «Дракона», который начинает снова пускать свои смертоносные шары по уходящим остаткам флота и прикрывающих их меха–гвардейцам.
Тело моё дрожит, едва хватает сил, чтобы держать ручки управления. Ещё немного, и я окажусь в тёмной коробке, которую почти вскрыли, как консервную банку. В один момент наблюдаю, как снова показался мехар Агни! Как она стремится ко мне с бешеным криком:
— Уходи! Я прикрою!!
Но в ответ я прикрываю её, стреляя мелкими лучами. Напарница спотыкается и катится ко мне, сшибая мелких оргалидов и ломая остатки крыльев.
На пологом побережье в сотне метров от меня она падает на спину и уже не встаёт. Оргалиды лавинами налетают на неё, образуя целую кишащую гору. Я сбиваю по нескольку. А затем долблю лучом по наземному генералу, вгрызающемуся в доспех Агни, тратя силы, которые копил для гиганта. Меня сковывают сильнее, лазят по мне, как по дереву, скребут, точат челюстями сегменты, чтобы обездвижить. Я вижу на призрачной панели все свои повреждения. Умные твари, ничего не скажешь. Они делают всё, как надо, чтобы остановить меня.
— Допрыгались, — говорю негромко во внезапно одиноком эфире. И чувствую, как надо мной нависает огромная тень.
— Для меня было честью, сражаться с тобой плечом к плечу, Андрей, — слышу от Агни совершенно спокойное. — Прожить жизнь стоило ради этих дней.
— Дура, — вою и беспомощно падаю на колени после очередной попытки вырваться.
— Я воин, своей смертью умереть — это позор для меня… — отвечает.
— Точно дура.
— Попробуй уйти в воду, — говорит дальше, и я слышу через эфир, как успешно ковыряют её кабину. — А я взорву ядро реактора. Оно большое, хватит мощности, чтобы разметать всё на километр. После этого у тебя будет три минуты, чтобы уйти ещё дальше под водой.
— Агни…
— Сделай, как прошу. Если выживешь, мы ещё поборемся.
— Почему раньше не сказала, что так можно.
— Изначальных этим не убить. Уходи.
Заскрежетало сильнее!! Эфир пропал.
— Агни!! — Кричу. Но ответа уже нет.
Чувствую, что она вот–вот сделает задуманное. Просто ждёт, что начну движение, наблюдая за мной через радар.
Но я начинаю двигаться не к воде, а к ней. Я чувствую взгляд могучего разума. «Дракон», к которому приближаюсь, теперь просто смотрит на меня, готовый в любую секунду изничтожить. Похоже, даже генералы, скопившиеся вокруг, стоят покорно в сторонке, чтобы не лишать его добычи.
Флот тонет. Лондон потерян. Летающие твари уже перебираются на континент и летят на Данию. А я просто хочу спасти свою Агни.
Вечно преданную чему–то высшему, дурочку. Вечно преданную мне.
Выпрямляюсь, растряхивая гадин, иду. Шаг, второй, третий… сбивают на колено, начинаю ползти. На меня снова наваливаются, ломают двигательные конструкции, но я восстанавливаю их. От браслета осталось шесть едва светящихся частиц. Если поменяю его. Если попытаюсь… мне конец.
— Агни, ответь.
В эфире тишина. Все оставили нас. А может, их уже и нет. Никого.
Как странно. И легко. Я больше не слышу ни скрежета по броне, ни шелеста лап, ни визга. Ветер задул, волны зашумели.
Секундное затишье. Что–то приближается в воде, поднимая огромную волну!
Через мгновение, разбрасывая «водомерок» высоко в воздух, из залива вырывается нечто огромное и несётся в нашу сторону!
Третий Изначальный!! А вот и Плавающий пришёл.
Гигантский чёрный скат в мощнейшем прыжке, закрывает своей тенью всё побережье. И навивает новую волну ужаса. Ведь он своей тушей раздавит нас уже без всяких шансов.
Чёрный оргалид, размером в полтора раза больше «Дракона» на лету расправляет свои плавники, становясь ещё шире, снизу разевается огромная, широкая пасть, похожая на акулью с десятком крючковидных зубов. Где каждый размером с человека!
Но он не падает на пляж и нас с Агнессой. Он летит на своего сородича Летающего и накрывает его сверху собой!! Ошеломительный удар заставляет повалиться всю свору вокруг.
«Скат» не делает остановок! Он снова вырывается вверх, отталкиваясь хвостом. В его пасти оторванная голова «Дракона». Пока туша поверженного гиганта заваливается в сторону залива, Плавающий наскакивает на Ходящего Изначального. Я слышу мощнейший свист прямо на лету. И понимаю, что это огромные пики шрапнели. Звон от ударов по броне раздаётся на весь континент. Нутро будоражит ошеломительный рёв. Что происходит дальше, я уже не вижу, но судя по землетрясению и шуму, они стали драться!!
В тот момент, когда я всё осознал, с неба посыпались оргалиды. Пошли всплески по воде, как от дождя, твари стали разбиваться о своих же наземных собратьев. Сперва оргалиды забегали по суше, но затем начали валиться прямо на месте. Отдельные особи, а затем все вокруг. Без всяких исключений.
Мощнейший удар ознаменовал тишину.
С холодеющей грудью, я кое–как поднял своего истерзанного Медведя. И пополз прямо по органическому льду и розовой жиже в сторону Бестии. Добравшись до неподвижной кучи туш, стал разгребать завал.
Раскопав чёрного мехара, увидел Агни. А точнее то, что от неё осталось.
Мне захотелось кричать, но даже на это не нашёл уже сил.
Завалившись на мехаре на бок, я отпустил ручки, прерывая связь, разблокировал и вытолкал ногой створку, которая была повреждена. Вылез наружу.
Ядрёная вонь защипала в носу, но я вдохнул всё это полной грудью, как самое что ни на есть заслуженное. Встал на свой покорёженный мехар. И узрел глазами слабого человека, что творится вокруг. И насколько оно велико на самом деле.
Мне захотелось, чтобы какая–нибудь гадина прикончила меня, наконец.
Но все оргалиды внезапно сдохли.
Кроме одного.
Чёрного «ската» до боли напоминающего Шрапнельщика.
Шум от могучих шевелений вновь заполоняет мой слух, ссыпающиеся во все стороны вражеские трупы добавляют грандиозности побоищу. Гигант нависает надо мной и замирает.
Теперь я знаю, что внутри него моя сестра. Она смотрит на меня тысячами глаз колоссальной твари. Чувствую это. Стыжусь, насколько жалок. Как глуп.
И боль давит такая невыносимая, что мне становится жаль, что Румянцев не убил меня ещё тогда.
Он был прав. А я погубил всех этих людей.
В давящей тишине моё испытание. И мука. Ветер завывает, волны шумят. Красно–розовая пена от крови, местами чёрная от пепла. Вскоре дым заполоняет собой всё. Вокруг наступает новый круг ада. Мне хочется в нём сгореть. Интеллектуальная броня плавится на мне, вводя в кровь анестезию, ещё и ещё. Покуда всё это не иссякает.
— Я не дам тебе умереть, мой братик, — слышу голос совсем рядом. И горящие трупы тварей разгребаются могучими лапами.
— Прости, едва успела…
Молчу, закрываю глаза. А там всё равно то же самое.
Никуда не спрятаться. Лучше просто не быть.
— Вы хотите смерти жителям Земли или милуете их, мой лорд? — Спрашивает Анна вдруг так официозно, приближаясь по расчищенной дороге уже простым человеком.
Вот оно как.
— Останови всё это, — шепчу, ибо громче говорить мочи нет. Тело дрожит, коленки подламываются, и я оседаю.
— Хорошо, братик, — отвечает совсем близко.
44 год от падения Метеорита. Российская империя. Хабаровск. Виноградовка.
16 августа 1907 года по старому календарю. Суббота.
Десять месяцев спустя.
Утром свежо у Амура, небо чистое порой награждает нас заблуждением. Пока не появляются облака, которые теперь всегда светятся лиловым. Если присмотреться, то можно увидеть огни. Поначалу люди думали, что это звёзды.
Я же вижу усмешку надо мной. Потому что больше нет мне покоя.
Вспышками воспоминания застают в самый неожиданный момент, картинки мелькают с омерзительным месивом и криками людей, вызывая импульсами действия. Которые едва удаётся остановить, порой предотвращая беду.
И всё это пульсирует гаммой отвратительных чувств, от которых не можешь дышать. Горечь на сердце и слова Агнессы, которых она никогда не произносила.
Ты убил их. Тебе и расплачиваться.
Но никто не осмелиться сказать мне что–то в лицо.
Я не знал, куда деться от воспоминаний. И не надеялся, что в Виноградовке хоть на мгновение перестану думать о сотворённом зле. Вступая на тропку, по которой уже однажды шёл, я стал приобретать нечто дающее мне волю и надежду.
Моё сердце бешено забилось, когда увидел ажурные кованые ворота обширного и богатого именья Румянцевых.
Татьяна должна быть здесь.
Ещё издали завидев меня, слуги доложили о приближении офицера в парадном мундире. Отец Татьяны вышел незамедлительно навстречу и застал меня на выходе с аллеи. Следом вышла матушка, сёстры, гостившая семья из шести человек и много детишек. А затем показалась и Татьяна.
В сдержанном кремовом платье, всё также прекрасна. Она очень удивилась, увидев меня. А ещё обрадовалась. Как и остальные.
Ведь однажды Небесная подтвердила мои слова и обелила их сына, которым они все гордятся. И не ведая истины, не считают меня врагом.
Считал, что для меня это станет протестом и искуплением. Но увидев Татьяну, я осознал, как люблю её. И разволновался ещё больше, не мысля иного ответа.
— Простите за нескромный вопрос, с которым я пришёл. Но всё же скажите мне сударыня, вы всё ещё не замужем, не помолвлены ли? — Спросил после приветственных речей и любезностей.
Вопрос смутил Татьяну. За неё ответил граф с нескрываемым задором:
— Представьте, товарищ полковник, нет!
— В таком случае я пришёл сделать ей предложение, — произнёс с волнением, подошёл к ошарашенной девушке и опустился на колено, доставая кольцо. — Татьяна Сергеевна, я предлагаю вам свою руку и сердце. Вы можете подумать, сколько захотите. Я буду смиренно ждать вашего ответа.
Матушка и сёстры ахнули.
А Татьяна посмотрела на меня с неким подозрением и кажется, что претензией.
— Я не стану думать, Андрей Константинович, — ответила серьёзным тоном и все вокруг перестали дышать.
Моё сердце замерло в тот же миг.
Татьяна взяла кольцо и, даже не открыв коробку, ответила:
— Поднимитесь, господин офицер, я согласна. И, между прочим, вы слишком долго тянули.
Наша свадьба прогремела на весь Иркутск. Друзья, знакомые, боевые товарищи, все министры и чины были приглашены и наблюдали за нашим счастьем. Особенно негодовала императрица, скрывая досаду.
Думаю, и с рубки кораблей колониального флота тоже поглядывали за странным ритуалом аборигенов.
Флот на орбите. Он шёл сюда сорок лет. Граждане Айэнн ждут моего повеления на заселение, больше трёх миллионов моих подданных. Там же и неведомая принцесса. Император прислал мне её для заключения политического брака. Дочь знатного звёздного вельможи, владеющего тремя мирами. Укрепление империи, отличная партия.
Но я так не думаю. Даже видеть её не хочу.
У меня ещё столько забот.
Детские дома в Иркутске и других городах, возведение новых военных училищ, строительство домов в Слюдянке, во Владивостоке и прочее.
Формально я глава меха–гвардии. Но теперь Небесная считается со мной сознательно и трепетно, как с равным, предлагая любые средства на мои благородные идеи. Для неё корабли над облаками, как Дамоклов меч над головой. Думаю, она постепенно привыкнет.
Что до Анны… иногда мы видимся. Вышла замуж за молодого офицера, который вскружил девушке голову. Но до сих пор не понял, что играет с огнём. Знал бы он, что «скат» Анны покоится на дне Байкала. И готов драться за наш мир, только позови. Если бы не моя сестра, не знаю… что бы было с этим миром.
Зотов и Чернышов пали в бою, как и большая часть мехаводов. Никто не побежал, все дрались до конца.
Агнесса погибла, сражаясь до последнего. С теплом на сердце вспоминаю, как мы проводили время между рейдами и надеялись на победу.
Однажды я понял, что Мастер покорился мне, а Агнесса стала вести себя по–другому лишь по одной причине.
Они оба осознали, что Колониальный флот уже навис над Землёй. Потому что Он прибыл намного раньше, чем его ожидали. Но лорд–капитан флота Айэнн смиренно ждал моего последнего Осознания. И свидетельствовав его до конца, не осмелился действовать иначе.
Я милую всех людей даже ценой своей жизни. И они важнее, чем вы, прибывшие сюда покорять.
Эпизод первый: металогика
(Предупреждение: порядок записей обусловлен логически, а не хронологически!)
...и в час тот, как ныне известно даже детям, явились в мир пришельцы. Преисполненных добра и света, назвали их - калмами. И приняли дары их. Вернее, один дар, но заключающий в себе множество иных...
А если низменным языком, то было так: калмы пришли, кое-как втолковали аборигенам (то есть нам, людям) принцип использования трансферта, а затем, за исключением не то четырёх, не то пяти наблюдателей на всю планету, ушли. Вот и все достоверные факты, которые каждый толкует в меру своей испорченности. Ибо хоть и гуманоидны калмы поболее пресловутых, в зубах навязших зелёненьких человечков, хоть и изъясняются они способом, за неимением лучших аналогий названным телепатией, но понять их как следует нам так и не удалось. Принципиальные отличия в мышлении. А мы - мы используем трансферт, не понимая принципов его действия, благодарим за это калмов, в чьих целях и по сей день разбираемся, как в тех самых зелёных человечках древние египтяне. И коль скоро история не знает сослагательного наклонения - не имеем понятия, облагодетельствованы мы бескорыстными сторонниками межрасовой дружбы или же нам сделали вилку троянским конём. Вот такие тарталетки.
Позавчера я спросил у калма-наблюдателя нашего Убежища:
- Так что же такое трансферт? Телепорт для сознания? Дверь в параллельные миры? Машина программируемых сновидений? Моделятор виртуальных вселенных? Нечто иное?
Калм телепатировал:
- Единство-суть всего/везде: верность = (?)/способ-взгляда. Множество/огромность. Любое +неясное понятие+ = перемена-трансферт. +Неясное понятие+ неправильное-разъединение-ты/вы. Много. +Неясное понятие+ "вижу". Трансферт-есть.
По традиции, этот ответ мало походил на предыдущие и не особенно приумножил моё понимание. Может, калмы сознательно нас дурят? Телепаты...
Ну да бог с ними.
/.../
Чем бы он там ни был "на самом деле", трансферт - поистине удивительная штука.
Основу его, если брать по минимуму, составляет напичканный датчиками саркофаг, в быту именуемый, конечно, и короче, и проще: гроб. Затем компьютер с потоковым наполнением чуть больше единицы (то есть способный пропускать через свои оптоэлектронные потроха за единицу времени немного больше информации, чем нервная система человека). И прилагающийся к компьютеру несложный интерфейс обратной связи, да ещё два нетехнических компонента: человек плюс программа стартовых параметров.
Дёшево и... непостижимо.
Как минимум лет за десять до явления калмов у нас уже было всё: и достаточно мощные компьютеры, и датчики для саркофагов с чувствительностью, упирающейся в квантовый порог, и аппаратура жизнеобеспечения для лежащих в саркофагах мощей. Изготовить интерфейс нужного типа? Пожалуйста. Написать программу? Это уже сложнее, но в принципе - ничего сверхъестественного. Недаром это искусство было освоено в считанные месяцы...
Но - не додумались. Только когда калмы в своей неподражаемой манере подсказали соединить все элементы должным образом (кстати, а мы их правильно соединяем? Может, у нас получился не совсем тот - или даже совсем не тот - трансферт?..) - только тогда вышло То Самое. Нелинейное, непредвиденное и непостижимое. Невесть как действующее непонятно что.
/... /
Создание программ параметров для трансферта... Кто скажет мне, что это: искусство, ремесло, наука, богохульство, гадание на кофейной гуще, выход за пределы возможного, раздувание мыльных пузырей, систематизация бреда?
Чем бы оно ни было, я отдал этому последние тридцать лет своей жизни.
Я дебютировал на этом поприще одним из первых. Если говорить о времени, то я, пожалуй, вошёл в первую сотню профессионалов. А если говорить о качестве творимого, то, скромно говоря, в первую десятку. Я ничего не имею против своих коллег, которые работали на массового потребителя. Но, по моему скромному мнению, исполнять с помощью трансферта мечты, в реальном мире вполне реализуемые с парой миллионов на банковском счету - это всё равно, что потратить те самые миллионы на особняки, машины, модное тряпьё и броуновское движение в туристическом автобусе по столицам мира. Скучно, господа мои, скучно! И довольно быстро приедается, если лежащий в саркофаге обладает хоть мало-мальски развитым воображением.
Правда, большинству достаточно...
Более интересный случай - трансфертизация книг, фильмов и компьютерных игр. Вот уж где приходится попотеть. Особенно в случае с книгами. Читатели - самый капризный контингент, требующий от вэ-мейкера досконального знания материала. Как минимум. А как максимум... они и сами не знают, чего хотят по максимуму.
Одному подавай брутальность гиперреализма, другому - романтику, третьей - изощрённость интеллектуальных лабиринтов на грани математики и сюра с непременным привкусом психоделики. Причём высказываемые и потаённые желания совпадают не так уж часто, гораздо чаще набор требований пучит от логических противоречий. Вы бывали в мире, содержащем логические противоречия в своей конструкции? Не просто парадоксы, как классические миры "Алисы в Стране Чудес" и "Патруля времени", а именно дыры в логике сотворённого? Так вот, не советую. Это в некоторых отношениях куда хуже, чем влезть в сознание шизофреника. В моём архиве есть всего два или три документально зафиксированных случая, когда клиентов приводила в восторг прямая трансфертизация романов Ф.К. Дика.
Читать о мире, где нарушена причинность - одно, жить в таком мире - совсем иное.
/.../
Трансфертизация желаний клиентов быстро стала индустрией. Само собой разумеется, что с должной скоростью развивались и рабочие инструменты вэ-мейкера. Если в розовом начале эры индустриализации создатели программных миражей творили в одиночку либо малыми группами, тратя недели на отделку мелких деталей, то уже спустя несколько лет все пользовались модульным методом. В самом деле, зачем забивать в компьютер параметры "тропического пляжа в районе Карибского бассейна, на уединённом островке к югу от Гаити, сезон - ранняя весна, время - поздний вечер", если такую или похожую картину до тебя трансфертизировали десятки раз?
Процесс творчества автоматизировался: программер брал из банков данных костяк нужного образного ряда и за пару часов производил всю требуемую детализацию. Отмечу: не вэ-мейкер, а именно программер. Некоторые особы повышенного снобизма раздавали рабочие задачи людям, нанятым специально для доводки деталей, но я большей частью работал с интеллектуальными программами, делавшими то же самое быстрее и точнее. Потом, конечно, приходилось доводить до ума то, что они сделали, да и настраивать эти интеллектуальные программы - удовольствие то ещё... но у каждого свой стиль, верно?
Индустриализация проявилась и в организации групповых фантазий. Для многих даже мечта во плоти пресна, если нельзя затащить в неё друзей, знакомых, родственников et cetera и развести руками: "Смотрите! Завидуйте! Вот я какой!" Некоторые миры трансферта изначально задумывались как площадки для коллективных игр. Но постепенно даже миры, созданные для одного и только одного клиента, стали доступны многим. Ведь это были именно миры: в них хватало уголков, куда заказчик не смог бы заглянуть, даже если бы провёл в саркофаге трансферта всю свою жизнь. Но важнейший фактор, ускоривший интеграцию - цена. Заказать создание мира по своему вкусу - удовольствие не из дешёвых...
Заказчик явно обеспокоен. И столь же явно стремится это скрыть.
- Вы прочли тексты?
Отвечаю размеренно, подробно, умиротворяющим тоном:
- Разумеется. И "Тиргайский гамбит", и "Прощай, Визарра!", и остальные, включая книги на периферии канона - такие, как "Далёкая станция" или сборник "Плач об ауи". Кстати, "Тиргайский гамбит" я читал ещё лет пять назад. На мой взгляд, это отличный образчик смешения жанров: политический детектив в смеси с мистикой и конспирологией. Перечитал с удовольствием.
Заказчик слабо улыбнулся.
- И что вы скажете об этой вселенной? Как специалист, я хочу сказать?
- Задача нетривиальная и потому интересная. Конечно, в целом вселенная Сферы не сильно отличается от нашей, за вычетом разве что фактора пси. Но серьёзных препятствий для трансфертизации я не вижу. Мне уже доводилось работать над мирами с усложнённой логикой.
- Простите... какой логикой?
- Профессиональный жаргон. Логика реальности - это тот каркас, на который накручивается всё остальное. Это скелет. Фундамент. Набор аксиом, если хотите. Например, в текущей реальности эту роль исполняют выявленные закономерности физики, химии, психологии и других наук. Для вселенной Сферы к ним добавится пси-физика. Небольшое усложнение, только и всего.
Беспокойство заказчика, вопреки моим усилиям, не уменьшалось. Он что, боится чего-то? Или не хочет отвечать на какой-то вопрос из числа тех, которые я могу задать? Или просто недостаточно платежеспособен? А может, он обыкновенный невротик и всегда так себя ведёт? Увы, в лоб не спросишь...
- Ладно. Технический аспект трансфертизации - это моя забота. Но, прежде чем приступать к делу, я должен выяснить ещё ряд моментов.
Заказчик облизнул губы и кивнул каким-то дёрганым движением.
- Спрашивайте.
- Сначала разберёмся с временными и пространственными рамками. Всякий серьёзный межавторский проект, вроде "Истории Сферы", описывает масштабные реалии. Одна лишь Визарра ничуть не уступает своими размерами нашей планете, а ведь в Сферу, если взять середину четвёртого века Экспансии, входит более двухсот миров-колоний. Правда, большинство этих миров в текстах даже не упоминается, но тем не менее... с временными рамками - то же самое. Действие "Тиргайского гамбита" условно относится к восьмидесятым годам до Экспансии...
- Я понял. Вам нужно конкретное место и конкретное время в качестве точки старта.
- Именно. Вы с этим определились?
- Да. - Язык снова пробегает по губам. - "Мультифазные драконы".
- Это... а! Помню. Рассказ из сборника "Плач об ауи". Жиль Вебер и Лайнара, ловец случайностей и софонистка, наука и любовь. Значит, конец третьего века Экспансии, научная космостанция в номе Поланиса. Вы хотите стать кем-то конкретным?
- Да.
- И кем? Вебером?
- Лайнарой.
- Понятно.
Мне действительно было понятно.
Значит, мой заказчик не невротик. У сексопатологов ЭТО называется по-другому. Но мы, вэ-мейкеры, зовём таких короче и без лишнего негатива: твистами.
В самом деле, что тут такого? Подавляющее большинство моих клиентов не удовлетворяет обычная человеческая шкура: потеющая, зевающая, стареющая... привычная, как разношенный башмак. Просто твисты идут дальше большинства и заказывают не тюнинг, (типичный спич - "Хочу, чтоб мне снова было двадцать два, натуральная блондинка модельного роста с молочно-белой кожей, ну и фигуру подправьте!") а полноценную смену имиджа.
Эльфийским принцессам нет нужды задаваться вопросом о соответствии получаемой зарплаты желаемым затратам, да и о морщинах в первые двести лет можно не задумываться. Тролль имеет полное право не потеть насчёт своей диеты. Ну, нравится ему сырая человечина в виде отбивной с кровью, так ведь на то он и тролль! Драконом стоит стать ради мудрости, магии и радости полёта; боевым киборгом или эйнхерием - ради наслаждения битвой; языческим божеством - ради неоспоримой и неотъемлемой власти...
Право, на этом фоне смена пола смотрится сущим пустяком.
- Двинемся дальше. Что вас привлекает в выбранном образе? Что кажется самым ценным, что - второстепенным, но важным?
Заказчик моргает. Я выдерживаю небольшую паузу, но он молчит.
- Напоминаю на тот случай, если вы забыли: в нашем предварительном контракте чётко прописаны санкции, касающиеся нарушения личной тайны. Можете считать меня вашим врачом или адвокатом... или исповедником. Что бы вы мне ни сообщили, дальше меня это не пойдёт.
Заказчик кивает.
И вроде бы начинает успокаиваться.
- Понимаете, - продолжаю я, - в одной только научной фантастике количество различных персонажей, описанных с разной степенью достоверности, приближается к миллиону. Я не говорю о фигурах на периферии сюжета: все эти гвардейцы кардинала, новобранцы, фрейлины, служанки, гоблины, арбалетчики и прочие тени, которых в среде моих коллег принято называть "копьеносцами" или "безымянными", несут минимум личных черт. К выбранной вами Лайнаре это не относится. О ней мы знаем достаточно много. Скромная внешность, недюжинный ум, широкие научные интересы, друзья-софонисты на Гукке... что там было ещё?
- Я понял, к чему вы клоните, - ожил наконец заказчик. - Всё это антураж, и переоценивать его не надо. Мне нравится вселенная Сферы, но нравятся и другие фантастические вселенные...
- И?
- В "Мультифазных драконах" есть то, что ныне почти забыто. Романтика научного поиска. И, как непременный элемент, страхи, связанные с этим поиском. В фантастике классического периода такого не было или почти не было, там движение вперёд ещё не приводило адептов науки к подножию стены ужаса. Жиль и Лайнара, оба, стремятся постичь реальность, но при этом нутром чуют, что всякое достижение потребует адекватной платы. "Кому столь многое дано, с того и спросится немало..."
Речь не мальчика, но мужа. Сейчас, когда заказчик разговорился, я начал понимать, что ему нужно, быстрее, чем при чтении выданных им книг.
- И как вы представляете перспективы сложившейся в рассказе ситуации? Насколько я помню, финал там полуоткрытый...
- Давайте ещё раз просмотрим текст.
- Давайте.
МУЛЬТИФАЗНЫЕ ДРАКОНЫ
- Ты что делаешь?
- Ловлю мультифазных драконов.
- Зачем?
Я скосил глаза. Вроде не издевается. Светится в лице некий интерес.
Ладно, будем объяснять.
- Знаешь, что такое фаза?
- Фазы бывают разные. Фазы луны, фазы колебаний, твёрдая фаза в жидкой фазе. Ещё в геологии, кажется, что-то такое... А ты какими фазами занимаешься?
- Phasis в переводе - появление. Однофазные драконы в моей системе терминов - явления единичные. Настолько редкие, например, что вероятность наблюдения двух таких явлений в сходных условиях на протяжении какого-то разумного срока, ну, одного года, меньше одного к миллиону. Есть другие однофазные драконы. Взрыв Сверхновой - однофазный дракон: данная конкретная звезда может стать ей только один раз.
- Ага. Но звёзд очень много, и для гигантской галактики вроде нашей взрыв Сверхновой становится мультифазным драконом.
- Не так. Превратить однофазных драконов в мультифазных статистика не может. Однофазных драконов те же физики изучают давно и успешно. Именно потому, что занимаются однофазными драконами в системах, включающих множество сходных элементов. Легко засечь появление Сверхновой в системе из сотен миллиардов звёзд. Легко засечь поглощение нейтрино веществом, когда имеешь дело с кубическим километром прозрачной жидкости. И так далее. А вот с мультифазными драконами заранее ничего сказать нельзя.
- Так. Мультифазный дракон - это редкое явление в единичной системе?
- Угу. Причём такое, что нельзя вычислить вероятность его осуществления. Либо неприменимы статистические законы, либо система незамкнута, либо мешает ещё что-нибудь... этакое. Универсальные гении - мультифазные драконы. Привидения - чем бы там они на самом деле ни были - тоже мультифазные драконы. Как собственно драконы: они могли бы быть, но наблюдать их почему-то не удаётся. Или наблюдателю потом не верят.
- Вот оно что...
- Оно. А теперь не мешай.
Молчание было недолгим.
- А всё-таки, что ты сейчас делаешь? То есть - как ты ловишь своих драконов?
- На приманку. Наживляю, забрасываю, жду.
- Не будь таким букой! Трудно объяснить по-человечески?
- А я не человек. Я - дракон. Я мог бы быть, но наблюдать меня нельзя, пока не совпали фазы.
Ушла. Ну и пусть.
Вечно забываю повесить табличку у входа: "Не шуметь. Не входить. Идёт мысленный эксперимент". Неужели трудно оставить меня в покое, когда я занят? Пусть (по авторитетному мнению товарищей, которым иметь авторитет положено по должности) ерундой. Но - ЗАНЯТ! Кому приятно, когда отрывают от дела?
Лично я ничего приятного в этом не нахожу.
В другой раз я столкнулся с ней в столовой. В буквальном смысле. Чуть компот не разлил.
- Ой!
- Ничего. Я сам виноват.
- Нет-нет, это я не смотрела, куда иду.
- Я тоже не смотрел. Так что не меньше 50% ответственности - мои.
Пока расшаркивались, оказались за одним столиком.
- Как там ваши драконы?
- Драконы - хорошо. С фиксацией хуже. Иногда меня подмывает написать статью о природных явлениях, принципиально наблюдаемых только при условии частичной либо полной неисправности приборов наблюдения.
- Я так и не поняла: вы на самом деле ловили своих драконов?
- Да. Неоднократно. Но ссылаться на меня не надо, потому что подтверждений нет. Хорошо было в прежние времена охотникам на драконов! Завидую! Мир был достаточно непостижим. Для веры в существование любой экзотической твари совсем не обязательно было показывать гостям мумифицированную голову, прибитую в зале трофеев на почётное место. Довольно было нескольких тостов и вдохновенного рассказа. Теперь же печальная истина такова, что если показать авторитетной комиссии означенную голову, половина скажет: "Это не дракон, это варан-мутант!" - а другая половина возопит: "Мистификация!" Авторитетная комиссия будет требовать от смущённого драконоборца координаты долины, где драконы собираются по ночам в новолуние и творят свои запретные обряды. И охотник будет уверять их, что если даже показать любопытствующим тайное место, драконов там уже не увидеть никому и никогда, потому что они не придут в осквернённую долину. Но тщётно будет...
- Эй, крошка, тебе не надоело снимать лапшу с ушей?
- Что ты нашла в этом зануде?
Стаду дубоцефалов за соседним столиком было весело. Мне - нет. Не дожидаясь третьей реплики, она встала и удалилась. А я остался в обществе остывшего супа и чужого жизнерадостного гогота.
Неаппетитная приправа, что ни говори.
Для кого-то вторая встреча ещё не представляет закономерности, но для ловца мультифазных драконов два события одного класса - уже повод для радости. В свободную минуту я не поленился влезть в общую сеть базы и открыть "визитку" интересующей меня особы.
Так-с. Имя ничего, красивое: Лайнара. Родилась-училась-стажировалась... Стоп! Что это за наука - софоника? Никогда не слышал. (А слышал я немало). Правда, науки в наше время плодятся хуже зилийских ящериц. Прилюдно высморкаться - наука. Наблюдать за скоростью осаждения "холодных" волн - наука. Считать стекающие по стеклу капли - тоже наука, однако. Но софоника? Смотрим ссылки. Такие есть, но почти все закрыты личным ключом Лайнары. Хакер же из меня, говоря без лести, хреновенький. Немногие оставшиеся вектора ссылок уводят в Интерсеть. Для мелкой и узкой локалки нашей базы - картина типичная. У нас многие запросы выводят к тупикам оборванных ссылок. А моя квота на глобальный поиск не так велика, чтобы я мог часто удовлетворять праздное любопытство.
Ещё один минус нашей локальной сети: малое сечение ячейки Квантум Ноль. Очень малое. Как у артерии, с рождения поражённой атеросклерозом.
Если подвести черту, слово "софоника" по-прежнему ничего мне не говорит. Не говорит? Вру. Если такая наука существует, то моя некрасавица по имени Лайнара похожа на меня. По крайней мере в одном: она - тоже единственный представитель своего направления среди сплочённой популяции, из которой процентов девяносто пять составляют шумные самоуверенные адепты старых и устоявшихся наук. Мы с Лайнарой - в меньшинстве.
Как известно, брать числом меньшинство не может. Если оно хочет выжить, ему надо брать сплочённостью. Я хочу выжить? Да.
Кроме того, надо ставить контрольный эксперимент.
Какое там у неё рабочее расписание?..
Отдельного рабочего помещения Лайнара, в отличие от меня, не имела. Видимо, доля мысленных экспериментов при её специализации была ещё больше. Либо (менее приятный вариант) для её работы вообще не нужны специальные приборы. Я знаю некоторых исследователей, от "просто" библиотекарей до мнемоников и некзиалистов, которые 99% своего времени заняты открытием хорошо забытого старого. Знания, которым цивилизация уже располагает, но которое либо вовсе не используется, либо используется только в пределах "малых групп". Для таких людей главный и почти единственный инструмент познания - подключенный к Сети переносной терминал. Их работа нужна и важна, но... но всё-таки это не то.
Лайнару я нашёл в терминальном зале, в очереди на услуги Квантум Ноль. Я и сам частенько бывал здесь, чтобы узнать новости той "малой группы", к которой имеем честь принадлежать мы, ловцы драконов. Действительно малой: нас меньше, чем освоенных планет.
Взглянув на широкий экран через плечо Лайнары, я увидел три открытых окна с тремя разными текстами. В первом опознал учебник по матстатистике, во втором - нечто по психологии, а чего касаются странно нотированные формулы третьего текста, понять не успел. Лайнара обернулась, одаряя меня не слишком любезным взглядом человека, оторванного от дел.
- Можно вопрос? - говорю.
- Можно.
- Чем занимается софоника?
Нелюбезности как не бывало. Лицо некрасавицы осветилось.
- А! Это наука о разуме... одна из многих. В некотором смысле ответвление психологии, в некотором смысле - ксенологии, но не то и не это.
- А что же именно?
- Ну, если не влезать в детали...
Терминал Лайнары мягко зазвенел, и она мгновенно потеряла ко мне всякий интерес. Как я уже говорил, сечение нашей ячейки Квантум Ноль невелико, и кто не успел, тот опоздал. В Интерсети поработать хочется всем. Я тихо удалился. Контрольный эксперимент поставлен. Можно ли считать его удачным?
Интуиция шептала: да, можно.
Спустя три недели я ей уже почти не верил. Да что не верил - почти забыл о девушке Лайнаре и обо всём с ней связанном. Один из моих драконов упорно водил перед моим носом кончиком своего хвоста, но при этом удалялся с такой же скоростью, с какой я к нему подкрадывался. Дразнил, паршивец. Издевался. Что я только не перепробовал! Даже поставил второй генератор случайных чисел на блок питания. Куда там! Только тот хвост и видел. А ведь был бы рад даже тому, что под хвостом! (Это я в переносном смысле).
Тут-то Лайнара и нарисовалась. Более неподходящего момента было просто не найти, ибо я как раз повествовал эфиру, как меня радует созерцание хвоста. И при этом был слишком зол, чтобы подвергать песнь своей души цензуре. Девушка покраснела аж до пят и пролепетала в перерыве между фразами:
- Я зайду попозже?..
Когда я опомнился, рядом её уже не было.
База - та же деревня. Иногда живущие на ней оказываются в одном и том же коридоре в одно и то же время просто случайно. Вот и мы с Лайнарой встретились без всякого плана. Притом в таком месте, какое разумному существу пришло бы на ум в последнюю очередь. В полугерметичных служебных отсеках рядом с вакуум-причалами. Что она там делала, да ещё в антирадиационном скафе - бог весть. Я же волок переносной холодильник с жидким гелием, как визаррские пращуры свою законную охотничью добычу: ручками. У ремонтников как раз случился какой-то не то малый аврал, не то малый затык - но как ни назови, а свободного экзоскелета для тяжёлых работ на мою долю не осталось.
Охотники на мультифазных драконов такие ситуации обозначают не маркером "закон бутерброда", а маркером "закон века". Звучит так: "Если есть явления, наблюдаемые при разных условиях, то найдётся класс явлений, наблюдаемый только в моменты, когда веки всех присутствующих закрыты". Следствие: гляди вполглаза. Наверняка мои драконы, сволочи, отплясывали в накопителях именно сейчас, когда я волок клятый холодильник и не мог настроить сенсорные блоки...
Это я к тому, что с Лайнарой мы не обменялись и словом. Ну, встретились и встретились. Поглядели друг на друга. Разошлись.
Бывает.
- Привет. Я поставила научный эксперимент.
- А... здравствуй. Какой эксперимент?
- Я перестала питаться регулярно, как нормальные люди. Знаешь, в твоей теории мультифазных драконов что-то есть, это точно. Пока я ходила в столовую по чёткому расписанию, тебя в ней не встречала. А теперь - вот.
Я глянул на часы: четыре ночи.
- М-да. Именно.
Глаза у Лайнары были розовые, как пальчики богини зари. Да и по мне наверняка было видно, что последние сорок пять часов я провёл на ногах. В столовую я забежал только потому, что не ел ещё дольше.
- Давай покончим с этим.
- Извини, я плохо соображаю сейчас. Говори, пожалуйста, яснее.
- Я хотела сказать - давай назначим встречу, как положено. Завтра... то есть уже сегодня. Здесь. В восемнадцать ноль-ноль.
- Хорошая идея. Давай.
Идея казалась действительно хорошей. Но проверки практикой не выдержала. Как и многие другие перспективные идеи.
Лайнара не пришла. И на следующий день тоже. И на третий.
Как выяснилось позже, врачи нашли у неё что-то вирусное и положили в карантин на неделю.
Спустя три месяца мы столкнулись в месте ещё более невероятном, чем вакуум-причалы нашей базы. Конкретно - в зале ожидания Поланиса-Орбитального.
- Лайнара?
- Жиль?
- Что ты тут делаешь?
- Возвращаюсь на базу. А ты?
- Жду двухчасового шаттла до планеты. У меня отпуск.
Мы посмотрели друг на друга. И целых сорок пять минут до рейсовика, на котором ей предстояло лететь, болтали, как подростки, о чём подвернётся. Но я уже начал прозревать страшную истину.
Да-да. Именно истину и именно страшную.
Мультифазные драконы со своими уловками многому меня научили.
Вернувшись из отпуска, я решился нарушить неписаное соглашение: пошёл в блок, где Лайнара жила. Но не тут-то было: сквозь дверь откликнулся крайне недовольный заспанный баритон. Нет, никакой Лайнары он не знает. Нет, он занял эту комнату недавно. Ещё вопросы?
Нет вопросов.
В терминальном зале Лайнары не было. Не было в столовой. Не было в... Да в общем, нигде, куда я ни заглядывал. Даже у медиков, к которым я зашёл скрестя пальцы и в последнюю очередь, о её местонахождении не знали ничего. Тогда я нарушил ещё одно неписаное соглашение и отправил ей записку по сетевой почте - до востребования - и вернулся к мультифазным драконам.
Дело не клеилось. На этот раз потому, что мои мысли витали вокруг письма, а вовсе не вокруг идущих экспериментов.
Потом мне снова понадобился жидкий гелий. Я ходил за ним целых четыре часа и по возвращении нашёл на столе записку:
"Не могу больше ждать, убегаю. В ближайшие двенадцать суток меня не ищи: на базе меня не будет. Хотела попрощаться, но не вышло. Судьба, под хвост её коленом.
Может, пора что-то сделать с нашими фазами? Лайнара".
Может, и пора, подумал я мрачно. А как?
Известно, что наблюдатель и наблюдаемое явление представляют собой единую систему. При ловле драконов особенно важно помнить об этом, поскольку - и это не совсем фольклор - драконы имеют привычку являться в самый неподходящий момент. В последнее время драконы в моих накопителях стали гостить чуть ли не по расписанию, но легче мне от этого не было: ведь я думал не о них. Я ждал, когда истекут двенадцать дней, тосковал, скучал и ходил немного сонный. Нельзя объяснить иначе как сонливостью ту глупость, после которой я очнулся в бледно-зелёной палате на анатомической койке.
- Пришёл в сознание? Очень хорошо. Жиль Вебер, вам говорили, что большие мальчики не хватают руками неизолированные провода под током?
- А?
- И не надо ссылаться на амнезию, не поможет. Вы живёте и работаете на космобазе, имеете дело со сложными приборами. Значит, должны были усвоить соответствующий курс техники безопасности.
- Я усвоил. Это всё второй генератор случайных чисел.
- Так. У пациента бред.
- Никакой не бред! - возмутился я. Но потом сник. Я ведь не помнил точно, один генератор случайных чисел я отключил или оба. Отшибло начисто...
Тогда я принялся старательно вспоминать, что помню, а что нет. Ужасное занятие, никогда и никому такого не пожелаю. Многие параноики, наверно, начинали именно так.
На моё самокопание к тому же накладывалась общая слабость. Исколотые анальгетиками руки ощущались, как две обтянутые размякшей кожей сардельки. И ещё донимала мерзкая дрожь где-то в районе спины. Как нервный тик, только хуже. В общем, ничего весёлого.
- Доктор, - попросил я, - можно мне снотворного?
Полчаса уламывал.
Уломал.
Отрубился.
А когда очнулся снова, мне жизнерадостным тоном сообщили, что меня приходила проведать девушка. Черноволосая такая, довольно милая. Беспокоилась. Не невеста, случаем?
В ответ я мрачно попросил ещё снотворного.
Но мне, конечно, не дали.
Очередная встреча с Лайнарой оказалась на удивление мирной и спокойной. Она снова пришла ко мне, болезному, и мы снова болтали, куда язык выведет - но не касаясь ни драконов, ни софоники. Тили-тили-тесто.
Я поймал себя на том, что окончательно и бесповоротно лишился способности думать о моей некрасавице без нежности. И даже - как о некрасавице. Когда по ходу разговора её лицо начинало светиться радостью, или внезапным пониманием, или той же нежностью...
Не может быть некрасивой женщина, лицо которой светится при тебе и для тебя. Научный факт. Можете меня цитировать.
Мы поговорили, как нормальные люди, и как нормальные же, назначили новое свидание. На завтра. Лайнара пришла, как обещала. И мы снова заболтались... вот только языки вывели нас на те самые темы.
Было это примерно так:
- Что ты делала на Поланисе?
- На Поланисе - ничего. Транзитный рейс с пересадками. Я вообще-то с Гукка летела.
- А на Гукке?
- Там у меня друзья. Софонисты.
- А-а-а, ну да. Это у тебя в "визитке" есть. Совсем забыл. И ведь я до сих пор не знаю, чем твои софонисты занимаются.
- Много чем. Вообще это направление возникло лет тридцать назад, когда один мэтр, выйдя в отставку, решил посмотреть на некоторые психологические проблемы сквозь призму отработанных методов ксенологии. Может, и до него пытались, но не получалось. И у него не получалось сперва. Пока он не перелопатил методику, не вывернул при помощи пары ушлых аспирантов - кибернетика и программера систему привычных психотестов и не понял, что тихой сапой создал новую науку. В общем-то мне сдаётся, что софонисты занимаются примерно тем же, что и ты, только в другой области приложения. Мы изучаем даже не разум как таковой, а разум как источник явлений, свойственных только ему.
- А психологи?
Лайнара поморщилась.
Ага. Не у меня одного деятели традиционной науки натёрли на мозгах мозоль.
- Это совершенно не то. Как бы объяснить... Психологи изучают память - но памятью обладают все сложные организмы с нервной системой. Они изучают реакции - но реакции свойственны даже амёбам. Изучают инстинкты... ну, тут тоже всё понятно. А вот такая вещь, как, например, интеллектуальное вдохновение - моя область специализации, между прочим - для психологов остаётся в лучшем случае предметом псевдофилософских рассуждений. Их интересуют массовые явления и общие закономерности. А вдохновение, то есть одна из вещей, которые выделяют потенциально разумных существ, психологов не волнует. Парадокс! Изучая преимущественно то, что в нас от животных, они...
И тут в боксе погас свет.
Если вы принадлежите к большинству, что родилось и живёт на планетах, - вы, наверно, не представляете, как это было жутко. В боксах медицинского блока - для космоса предназначенных, не для планет с мягко цикличным климатом! - используется техника с такой степенью надёжности, что вероятность её самопроизвольного отказа равна единице, делённой на число Авогадро. Если на борту всё рушится и пылает, если в базах данных обнаружился злобный вирус, если экипаж поразила скоротечная пирвейская чума или всё это случилось одновременно - даже тогда в медблоке можно быть спокойным. Как в бомбоубежище во время града.
Но свет погас. Без каких-то пиротехнических эффектов.
И от этого было ещё страшнее!
- Жиль, я боюсь.
- Я тоже.
- Почему с нами вечно случается что-то... такое? Именно с нами?
- Не знаю. Но...
- Да? Ты что смеёшься?
- Глупости... Я подумал, что даже не могу тебя обнять: у меня руки обколоты местным обезболивающим. Сардельки бесчувственные.
- Ну и наплевать. Я тогда сама тебя обниму - вот так. Хорошо?
- Хорошо-о-о...
Некоторое время Лайнара молчала.
- Почему ты сменил тему?
- Не бери в голову.
- Слушай, я ведь тоже исследователь. Я не отстану.
- Да уж ясен фикус... Боюсь я, сказал ведь. Только сейчас мне пришло в голову, что и в самом деле...
- Ну?
- Старая-старая проблема. Психологи, говоришь, не изучают вдохновение. Бяки. Не учёные. А может, у них есть причины? Может, не все такие упрямые, как мы с тобой, не все готовы ловить рыбку в мутной воде, даже если её там нет? Подумала ли ты, что будет, если ты точно - понимаешь, точно! - установишь, откуда в нас берётся вдохновение, что это вообще такое и как его вызывать? Это ведь будет пострашнее любой бомбы, милая! А что до меня... Если я поймаю хоть одного дракона в условиях полной... Нет, об этом вслух нельзя.
- Жиль...
- У тебя есть методики для стимуляции вдохновения?
- Да. Я на себе испытывала... но они ещё не совсем...
- А у меня есть, если называть вещи своими именами, методики управления случайностью. Которые тоже "не совсем". Ты понимаешь, что получится, если мы вздумаем свести их воедино? И если у нас вдобавок что-то получится? Ведь вдохновение - это тоже случайный процесс! Ты понимаешь, что в этом случае нам всем светит? Ты понимаешь, Лайнара?
- Я боюсь, - тихонько всхлипнула она.
- И я тоже. Поэтому я пытался увести разговор в сторону. Есть законы мира сего, которые не хотят, чтобы их открыли. Ты готова встать в полный рост против законов природы? Ты действительно хочешь этого?
Помолчав, она тихо сказала:
- Хочу.
И тогда я улыбнулся, хотя знал, что в темноте моя улыбка не видна.
- Вот и я тоже. Альянс?
- Альянс! И да не разлучит нас смерть.
Но жить долго и счастливо у нас с Лайнарой не получилось. Просто не могло получиться. Это было ясно с самого начала.
Впрочем, как было сказано в ином месте - "это уже совсем другая история..."
- Итак?
Заказчик больше не нервничает, не мнётся и не облизывает губы. Он увлёкся. И работает.
Хорошую он подобрал себе маску. Почти не отличающуюся от лица. Лайнара тоже должна быть такой: уязвимой в быту и дерзкой в поиске.
- У меня есть ряд предположений насчёт ситуации из рассказа. Например, гаснущий в боксе свет. Законы природы, которые "не хотят, чтобы их открыли" - это, простите, бред. Открыть такие законы человек просто не захочет...
- Если бы Господь хотел, чтобы люди летали, он даровал бы им крылья?
- Не надо ёрничать! Так оно и есть. Самолёты летают, дирижабли летают - в общем, изделия рук человеческих отрываются от земли, а люди, сами по себе, - нет. Пользуясь принципом Оккама, я бы предположил, что открытию новых законов природы противится не столько безличная Вселенная, сколько чуть менее безличное общество. Социум.
- То есть как у Шумила? Сейчас найду цитату... а, вот: "Научная система вырождается. Наше общество построено так, чтоб сохранять стабильность. Развитие науки разрушает стабильность общества. Поэтому система борется с наукой, и даже сама этого не замечает".
- В точку! Случайный процесс, из-за которого гаснет свет в боксе медицинского блока, я представляю себе с большим трудом. Собственно, люди сделали всё возможное, чтобы исключить такие случайности. А вот незримого наблюдателя, подслушивающего диалог Жиля и Лайнары, пожелавшего позабавиться за чужой счёт и который вырубил им освещение...
- Понятно. И полностью согласен: рука, щёлкающая тумблером или касающаяся сенсорной панели - это куда реальнее.
- Добавьте сюда пси. Во вселенной Сферы темы, касающиеся прямого воздействия мысли на материю, курируют спецслужбы. Наследники пресловутого Отдела Эсперов. Они непременно должны следить за софонистами, да и за некоторыми другими направлениями науки. Работами по созданию систем искусственного интеллекта, например...
- Предлагаете объединить софонистов и программистов?
- Скорее, воздействовать на вторых методами первых. Кстати, мысль, что психология может помочь в программировании искинов, революционна лишь для науки, а для метанауки это нормальный рабочий подход. Объединение наработок Лайнары и Жиля как раз должно дать выход на следующий уровень понимания реальности - ну, и воздействия на неё.
- Понимаю. В нашем мире таких выходов давно не бывало.
- Ещё бы! Трансферт не каждый день изобретают.
- Хорошо. А что потом?
- В каком смысле?
- Мы рассмотрели конкретную ситуацию. Двое молодых учёных объединяются для совершения прорыва в метанауке, в том числе, возможно, в области пси-дисциплин; к этому прилагается сопротивление чиновников от традиционной науки и происки спецслужб. Итог: ряд революционных открытий, в рассказе уже не описанных, и появление проблем: "Жить долго и счастливо у нас с Лайнарой не получилось". А что именно получилось? Какого рода финал стал итогом?
- На ваше усмотрение. Впрочем... это ведь космическая научная фантастика?
- Да.
- Вот и обыграйте понятие "жить".
- Киборгизация?
- Как вариант. И не обязательно классическая. В конце концов, во вселенной Сферы есть, например, кланты с биотехнологиями, доходящими до масштабов планетарной магии.
- Но, насколько я помню, Старое Согласие между людьми и клантами запрещает передачу таких технологий людям. Это - фундамент, трогать его нельзя. Без запрета на пользование чужими и гибридными технологиями Сфера выглядела бы совершенно иначе.
- Запрет будет работать ровно до тех пор, пока не появятся люди, по-настоящему заинтересованные в нарушении запрета. А такие, как Лайнара, в этом заинтересованы. Только зашоренность мешает людям искать и добиваться нового.
Он помолчал, потом добавил почти просительно:
- Я не требую пересмотра основ, просто предполагаю, что Старое Согласие не всегда исполнялось идеально.
- Исключения из правил? Ладно, пусть так. Я подумаю и поработаю над вариантами.
"И для тестирования созданного препятствий не будет. Заказчик станет Лайнарой? Хорошо, тогда я взгляну на свою версию вселенной Сферы глазами Жиля Вебера.
Самому интересно, что из этого получится. Потому что за такую масштабную работу я ещё не брался... как ни крути, поиск в лабиринтах метанауки - это не "новый, революционный" метод, позволяющий в полтора раза увеличить стойкость лака для ногтей (мощность фаербола, плотность записи оптического диска, пр.). Настоящая метанаука - это даже не построение связной физической модели, в рамках которой работает магия подобия. Это ГОРАЗДО интереснее!
И симптоматично, что в наше время проблемами метанауки занимаются не в текущей реальности, а в реальности, сотканной трансфертом..."
Но вот заказчик уходит, а я сажусь за расчёты модели.
Сначала, как водится, прошлое. Вселенная Сферы отличается от подавляющего большинства выдуманных вселенных максимальным правдоподобием и минимальным количеством войн. (Так и тянет уточнить: "Максимальным правдоподобием и, как следствие..."). В общем, отнюдь не боевая фантастика. Никаких армад космических линкоров, сходящихся в термоядерной мясорубке, взрывающихся планет и прочей пиротехники. В этой вселенной над стратегией и тактикой, как положено, главенствуют политика и экономика. А за три с половиной века Экспансии не появилось причин, способных привести к полноценной космической войне.
И то: с чего бы?
Враждебные цивилизации отсутствуют как класс (кланты сидят в своём Ареале и к людям равнодушны - впрочем, взаимно; примитивные расы, вроде аборигенов Уас-Ыхья или тех же ауи, смело выводим за скобки). После выхода визарриан в космос вопрос недостатка ресурсов уже не стоит. Контроль рождаемости, развитие межзвёздного транспорта и строительство обитаемых космических баз сняли с повестки дня вопрос недостатка жизненного пространства. Политика... вот с политикой несколько сложнее.
В частности, потому, что она зависит от возможностей используемой техники.
Космические перелёты во вселенной Сферы - штука медленная и дорогостоящая. Маршевые генераторы человеческих звездолётов сжимают пространство. Но наращивать степень сжатия безнаказанно нельзя. Корабль, обогнавший свет в 42 раза и превысивший порог эластичности ваккума, вываливается из континуума. Исчезает. Можно путешествовать быстрее, если воспользоваться Каналами - естественными либо искусственными, соединяющими портальные пары "блошиного скока". Но строительство порталов - удовольствие дорогое, а естественные порталы редки и нестабильны. Таким образом, в физическом пространстве связность Сферы невелика.
Однако есть компенсирующий фактор. Визаррианами открыт и вовсю используется принцип мгновенной связи, Квантум Ноль. Соответственно, помимо локальных информационных сетей, действующих на планетах, космических базах и других относительно компактных объектах, существует Интерсеть. Единое информационное пространство Сферы. Оно же - мощнейший фактор объединения. Простейшие расчёты показывают: если бы не Интерсеть, центробежные процессы в Сфере привели бы к "эпидемии независимости" среди колоний уже к началу второго века Экспансии, если не раньше. Но использование Квантум Ноль и ряд второстепенных факторов оттягивают неизбежный конфликт центра и периферии. История Сферы, расписанная до 350-го года Экспансии, не знает вооружённых выступлений против "диктатуры Визарры".
С другой стороны, независимость периферийных номов вот-вот станет политической реальностью. Может, не "завтра", но уж "послезавтра" - наверняка. Правда, оттянутая, она пройдёт явочным порядком, бескровно или почти бескровно. Что вообще характерно для вселенной Сферы.
А как же фактор пси?
...несколько часов спустя, вспоминая собственную фразу про "небольшое усложнение, только и всего", я готов был то ли истерически расхохотаться, то ли расплакаться. Ничего себе - "небольшое усложнение"! Ага, ага. Такое же небольшое, как Местное Скопление галактик. То, что базовая физическая модель требует одиннадцати измерений (иначе не будет "работать" Квантум Ноль), это семечки. То, что в модель требуется включить неопределённое множество сопряжённых континуумов (чтобы чересчур разогнавшимся звездолётам было куда "проваливаться") - аналогично. В конце концов, наиболее связные теории земных физиков, включают и одиннадцатимерность, и наличие "параллельных пространств", существующих где-то за поворотом симметрии.
Но вот куда в эту картину втиснуть пси-эффекты? Что, прикажете реанимировать идею психополя? Не-а, не выйдет. Слишком просто. Если бы динамическое психополе существовало реально, как один из элементов физической картины мира, его давным-давно открыли бы и использовали. Если же оно - элемент
Говоря проще, в моей модели для грамотного сочетания физики с пси-физикой мне требуется пристегнуть к обычной логике реальности
Да, это вам не джедайские мидихлорианы, хвостом их через бугор поперёк прописки! Хотя в самой идее насчёт особых частиц в крови есть привкус благородного безумия, обещающего решение ряда проблем. Скажем, те же кланты с их биотехнологиями, при которых стирается разница между биосферой и техносферой. Откуда они черпают энергию? Часом, не из физического ли вакуума? Или прямиком из сопряжённых континуумов? А что, очень даже может быть. Тогда лимит на физические воздействия, осуществляемые псиониками, разом подскакивает на несколько порядков, и становятся возможным такие вещи, что просто неокортекс дыбом.
Движение брови плюс усилие воли - и вот уже термоядерный взрыв кажется немногим ярче вспышки грамма магния. Короче, джедаи отдыхают.
...но это - у клантов. А у людей всё иначе. Это прописано в канонической истории Визарры и колоний. Людям, вплоть до середины четвёртого века Экспансии, - обычная техника, не сильно отличающаяся от нашей. Ну, Квантум Ноль, ну, управляемая гравитация, но и только. Как в эту картину вписывается скромный по масштабам, пугающий, редко встречающийся дар пси?
Плохо вписывается.
Ключевая проблема - в сложности системы. Когда я рассчитывал базисную модель мира, где источником всего многообразия явлений реальности было взаимодействие пяти стихий, небо было твёрдой полусферой, а атомы и тем паче элементарные частицы отсутствовали как класс, мне было куда проще. Другая модель, в рамках которой наряду с Ньютоновой физикой работали бы законы подобия и симпатическая магия, тоже не доставила мне настоящих хлопот. Но теперь...
Я не физик-теоретик. От вэ-мейкера не требуется создания моделей реальности, которые были бы исчерпывающе достоверны КОЛИЧЕСТВЕННО. Но вот без КАЧЕСТВЕННОЙ достоверности модели мир в саркофаге трансферта не оживёт. Останется мёртвой схемой. Самое большее - сюрреалистическим кошмаром в духе Кафки или Филиппа Дика.
Конечно, всегда можно пойти путём наименьшего сопротивления. Не прыгать выше головы. Слегка упростить физическую модель вселенной Сферы, прежде чем вписывать в неё фактор пси. Урезать её - тихо, почти незаметно. Кастрировать...
Брр! Оскоплять целую вселенную, пусть трижды виртуальную? Ну уж нет!
Я пойду другим путём. Путём металогики. Выстраивания высших, не прямых и не очевидных связей, скрытно формирующих лик вселенной.
Мой заказчик сам подкинул мне идею. История отношения людей Визарры к проблеме пси есть история тёмная и связанная с тайной дипломатией (то бишь шпионажем). Отдельные уникумы в Древнем Оране, способные, согласно легендам, летать, превращаться в животных, подчинять чужую волю взглядом и так далее, погоды не делают. Равно как и наставник легендарного Аннора Большое Солнце, мудрейший из магов северной традиции. В нашей истории тоже хватает премудрых даосов и разных прочих Мерлинов - ну и что? Для того, чтобы использовать пси, требуется сочетание сразу нескольких факторов: талант, определённая психическая конституция, суровый самоконтроль, источник "магических" познаний, готовый поделиться ими... сложно!
В эпоху письменности "магия" не играет большой роли. Случайные находки отдельных индивидов нивелируются историческим процессом, потому что лишь в фэнтези записанные формулы заклятий обладают универсальной действенностью. В мирах, больше похожих на текущую реальность, с "заклятиями" всё не так просто. Полноценная передача "магических" знаний требует либо взаимодействия в паре Учитель - Ученик, либо, как в цикле "Магия Грёз", открытия "принципа гримуара". То есть, насколько я понимаю этот самый принцип, гримуар фиксирует не линейные цепочки символов, как обычная рукопись, а многомерные образы, адекватно обозначающие психические состояния и, в идеале, помогающие достичь таких же состояний.
Воссоздание гримуара методами техники требует хорошо развитых информационных технологий... хм. Если разобраться, трансферт и гримуар - близнецы-братья...
Так. Не отвлекаться.
Значит, в эпоху до информационной революции действующая "магия" на Визарре была редкостью. Но попытки использовать её на государственном уровне были. Достаточно вспомнить хотя бы события "Тиргайского гамбита", живописующие противостояние телепатов Тиргайского Союза и интернационального Отдела Эсперов. Тогда успех - весьма относительный, надо заметить - обеспечила лишь величина выборки. Тоталитарное государство, такое, как Союз, могло пройтись частым гребнем по миллионам своих граждан, выискивая среди них псиоников. Насколько я помню, телепатом оказывался примерно один человек из десятка тысяч, более-менее успешно управлять своим даром мог едва один из сотни тысяч, и лишь несколько человек на всю планету демонстрировали "настоящие чудеса".
Попытки государственных институтов контролировать чудотворцев нередко приводили к локальным катастрофам... что отражено в том же "Тиргайском гамбите". О том, как Злюка в буквальном смысле сжигала себя, уничтожая главную штаб-квартиру Отдела Эсперов, забыть трудно. Вроде бы чисто отрицательный персонаж, убийца, стерва и фанатичка, да ещё науськанная такими же фанатиками, но какая героическая смерть! Читаешь - и плакать хочется. Самая сильная сцена во всём романе.
Сильная-то сильная, а чиновникам деяния вроде самоубийственной атаки Злюки - нож острый. Давно и не мной подмечено: государству (не только индустриальному) желательно иметь в гражданах существ серых, слабых, легко контролируемых. Доступ граждан к оружию следует ограничивать всеми доступными средствами, и чем оружие мощнее, тем больше должно быть препятствий к его использованию по воле отдельных субъектов. Боевой вертолёт ещё можно поднять в воздух в одиночку. А вот послать в цель ракету с атомной боеголовкой - нет. Тем самым псионики, способности которых можно ограничить разве что фронтальной лоботомией, оказываются врагами державы чуть ли не по определению...
Ну, сходится модель? Сходится!
Не удивительно, что Отдел Эсперов относился к своим рекрутам со столь явственной опаской. Президент, директор, глава какого-нибудь преступного клана, вообще любой начальник в обществе, организованном по технологическому принципу, обладает лишь договорной властью. За пределами делегированных полномочий он (или она) бессильны. А вот эспер, псионик, маг обладают в полном смысле
Разумеется, обладатели активного пси во вселенной Сферы не в почёте.
Картина печальная, но неизбежная.
Итак, техническая возможность использовать пси у людей есть. Но возможность психологическая - отсутствует. И наследники Отдела Эсперов старательно следят, чтобы какой-нибудь умник (или умники, вроде Жиля с Лайнарой) не совершили прорыва в недозволенных областях. Ну, на худой конец, чтобы плодами прорыва не воспользовались другие. А для гарантии успеха такой политики неплохо бы иметь структуры, вовсю пользующиеся пси - но не открыто, а тайно...
Я выплетал паутину связей, из которых складывал единую непротиворечивую модель под требования заказчика, и, работая, предчувствовал... да нет, просто знал: вселенная Сферы станет одной из вершин моей карьеры вэ-мейкера.
Эпизод второй: камень на дне
Работы всё меньше. Менее квалифицированные и известные коллеги по ремеслу давно остались без дела и нырнули с головой в скроенные по своей мерке трансферт-сны. Но близится и мой черёд. Тенденция наметилась давно: сначала в саркофаги переселились те, кто хотел и мог себе это позволить, потом - те, кто мог себе позволить, хотя и не особенно хотел. И позже, когда цены на услуги Убежищ упали ещё сильнее, нашими клиентами стали почти все, желавшие попробовать трансферт, но прежде не имевшие достаточно средств.
И вот настали времена, когда директорату Убежища приходится платить всё больше и больше за то, чтобы наёмный персонал некоторое время проводил в реальном мире, обслуживая многомиллионную армию тех, кто спит и видит прекрасные сны.
М-да... что тут скажешь? Подготовительный этап запланированного калмами завоевания удался с блеском. Если сию секунду над планетой повиснет флот боевых звездолётов, трюмы которых битком набитыми злобными клонированными десантниками, беспробудно спящие 95% человечества даже не почешутся...
/.../
Шутки в сторону.
На склоне лет я наконец задумался: а как это выглядит изнутри? Смешно, но я, за свою долгую карьеру создавший десятки миров на заказ, ни разу не провёл внутри саркофага даже пары суток подряд. Сапожник ходил без сапог.
Теперь же, когда мне всё равно нечем заняться, я начал мечтать о своём мире.
Нет, вот так: о СВОЁМ МИРЕ.
Раньше для счастья мне хватало моей работы, но теперь...
Кое-какие предварительные соображения у меня уже есть. Прежде всего: мой мир будет земным раем. Утопией. Но не одной из классических утопий, а достаточно оригинальной моделью, основанной на дозированном фантастическом допущении. В основу можно положить наработки, относящиеся ко времени создания трансферт-версии вселенной Сферы. По сию пору горжусь тем, как соединил в той модели физику и псионику: лёгким росчерком, едва видимой нитью, имеющей, однако, прочность каната из цельнотянутой стали...
Я не буду изолировать СВОЙ МИР от остальных миров объединённой сети трансфертов. Пусть те, кто этого достоин, имеют шанс попасть в мою утопию. Но - только достойные! На входе я поставлю фильтры, да и сама природа задуманного мира будет успешно отторгать души, не желающие принимать его правила. Чтобы погрузиться в новое бытиё целиком, я не пожалею даже самого себя, закрыв сознанию доступ к части воспоминаний. Иначе просто нельзя: жить в мире, который ты создал, и при этом не смотреть на окружающее немного свысока - невозможно.
Не хочу быть богом, гостящим среди смертных. Я сам смертен и не хочу забывать об этом даже в иной реальности.
Что ещё? Пожалуй, я слегка сжульничаю. Пусть моему второму я, для которого изначальный я буду творить мою утопию, выпадет шанс достичь того, чего не достиг в этом мире. Если есть у меня какая-нибудь мечта, таящаяся так глубоко в подсознании, что я-изначальный и сам о ней не подозреваю - пусть эта скрытая мечта осуществится. В конце концов, трансферт предназначен именно для того, чтобы осуществлялись человеческие мечты...
1
В тот день - канун Столетия - Рышару было совсем худо. Призрак зелья стиснул шею так, что ещё чуть - и начнёшь задыхаться. Беззаботное пение птах, шелест ветвей, запахи прогретой земли и бледно-оранжевые стенки добровольной
Нарочно оставив на месте ситриллевую палатку вместе с прочим барахлом, Рышар выполз на свет и распрямился во весь свой немалый рост. Воздух пах сеном и весной. Улыбнувшись (и не заметив, что улыбка ещё до рождения мутировала в усмешку), Рышар достал серые шорты с голубой курткой, натянул и
И вообще - напомним счастливцам, чьими трудами они счастливы! Преподадим очередной урок о вреде зла. Пусть помнят, забывчивые!
Очередной самолёт - встречный - снизился, но не отпрянул. Более того: мгновение поколебался, после чего нырнул и мягко опустился на дорогу впереди. Это было чем-то новым. Рышар даже вообразил на миг, что горожане восстановили
Обтекатель раскрылся, как стручок. В сенс Рышара толкнулся лучик неуверенного посыла. Не оглядываясь, шейд миновал самолёт и начал удаляться...
- Постойте, пожалуйста!
Рышар замер.
Давно уже его не удивляли так сильно. Лайт, желающий остановить изгоя? Говорящий - вернее, пытающийся кричать - ради этого вслух? Лайт, заглядывавший в древние базы данных (а откуда ещё могло взяться это архаичное "пожалуйста")?
Рышар мотнул головой. Он так плотно замкнул сенс и так давно не слышал живых голосов, что не сразу осознал: странный лайт - не он, а она.
- Не уходите!
Ещё одна метка: замшелое обращение на "вы".
- Зачем я вам нужен? - хрипловато, с отвычки, спросил Рышар. Обернуться ради этого он и не подумал.
- Поговорить.
- О чём? И зачем? - повторил Рышар упрямо.
- Разве у беседы обязательно должна быть цель?
"Скрытность. Нет, это уже ни в какие ворота..." Рышар обернулся.
Лайт стояла на земле (!) рядом со своим маленьким двухместным бескрыльником и упрямо смотрела на шейда из-под волны зачёсанных набок рыжих волос. О диво! Она была, в отличие от большинства лайтов, стройной и даже с заметным количеством мышц. И бесстыдно юной. Одежда её также навевала на мысль о древних, столетней и большей давности, базах данных. Современная мода давно списала в утиль и юбки, и функциональную обувь.
- Если вы собираетесь в город, мы могли бы долететь туда вместе, - сообщила рыжая. Устная речь давалась ей легко, и Рышар задумался, где, как и почему она практикуется в этом искусстве. Да и сенс она замкнула плотно, почти как сам Рышар. Архаистка? Историк?
В таком-то возрасте? Ха и ещё раз ха!
- А куда собиралась ты сама?
- Я собиралась найти шейда. И мне всё равно, где говорить с вами. С тобой. Как твоё имя?
- Шейд, - буркнул Рышар. - А твоё?
- Анжи. И по жизни, и в Сети.
- Раз я тебе нужен, Анжи, давай за мной.
Повернувшись снова, Рышар привычно побежал к городу. Ему было интересно, как поступит новая знакомая. Отстанет, чтобы поискать шейда поконтактнее? Полетит следом? Снова попросит притормозить?
Ни то, ни другое, ни третье. Анжи последовала за Рышаром по земле, бегом. И даже ухитрилась его догнать. Скосив глаза, Рышар убедился, что она бежала честно, а не изображала бег при помощи левитации. Её рыжий, в тон волосам, бескрыльник парил у неё над головой и чуть позади, словно воздушный шарик на верёвочке. Или ручной пёсик. Причём похоже было, что это не требует от Анжи особых усилий. Чудеса.
А чудеса ли? Поразмыслив, Рышар изменил оценку. Настоящим чудом было вовсе не управление самолётом снаружи, даже не умение
"Сколько тебе лет?" - эксперимента ради послал Рышар, приоткрывая сенс и отслеживая реакцию Анжи. В ответ та замкнула свой сенс ещё плотнее и ответила вслух:
- Двадцать два. И пять месяцев. А зачем тебе?
- Разве у вопроса обязательно должна быть цель?
Свершилось новое чудо. Анжи смутилась.
- Извини. Я должна была сразу... я... самоизоляция как итог негативно оцениваемых действий - это неправильно... нечестно. Я... хотела... найти аргументы, чтобы... смягчить...
Рышар остановился. Анжи тоже.
"Аргументы? Смягчить?" Задохнувшись, лайт съёжилась от близости шейда, от тяжести его посыла. Рышар развернул свою сенсорную сферу примерно до половины обычной силы, и мимолётные лайты начали шарахаться от него уже за три-четыре сотни метров. Но Анжи, стоящая в трёх шагах, не отодвинулась. Только её бескрыльник, выдавая реакцию хозяйки, неаккуратно шлёпнулся наземь. Заметив, что Анжи начинает бледнеть от боли, Рышар опомнился.
- Залезай, - сказал он вслух, указывая на заднее сиденье самолёта. Деревянно переставляя ноги, лайт повиновалась - неуклюже, словно начисто забыв о левитации. Рышар устроился впереди, замкнул обтекатель и поднял бескрыльник в воздух с лёгкостью, выдающей бывшего полупрофессионала.
- Я окажу тебе большую любезность, преподав бесплатный урок и вытряхнув из рыжей головы завиральные идеи. Касательно самоизоляции. В какой части города ты живёшь?
- На Прудах. Я... покажу.
- Ну-ну. Передумаешь - скажи. Я шейд, но не садист.
Анжи не стала спрашивать о значении последнего слова, и Рышар хмыкнул - про себя, конечно. Выражать свои чувства как лайт, "на эфир", он разучился. С тех самых пор, как стал тем, кем стал.
- Позволь... те, я поведу сама.
"Думает, так станет легче?" Вновь хмыкнув, Рышар прекратил сосредоточение и стал грузом. Но бескрыльник даже не дрогнул: Анжи перехватила полётную статику с изумительной лёгкостью. Рышар так не смог бы. И не только из-за растренированности навыков кинезиса.
Это тоже наводило на размышления.
Сквозь полузеркало обтекателя был виден весь город: трёхмерный, игнорирующий силу тяжести, с прекрасной и чуждой архитектурой новейшего времени. Однако, в отличие от совсем уж глубоко модернистских городов, он стоял на земле, хотя и не давил на неё, и не мог изменить своего географического положения, то бишь перелететь на новое место. А в пригородах его даже имелись дома, построенные под старину. Одним из заповедников для таких реликтов и был район Прудов. Анжи опустила бескрыльник возле довольно унылой сборной конструкции на сваях, попав точно в ячейку для самолёта. Щёлкнули крепления.
- Чего ради ты ютишься в такой... здесь?
- Каждый живёт, где хочет, - натянуто и туманно сообщила Анжи.
Внутри её коттедж являл чудо аскетизма. Однажды, в "прошлой жизни", Рышар был в гостях у одной свободной художницы; то жилище напоминало гнездо сумасшедшей сороки, в кратчайшие сроки зарождая в здоровом человеке ростки клаустрофобии. Мебель, тряпки, картины, бумажные книги, альбомы и журналы, полдюжины разных коллекций, включая раскиданные всюду DR-диски и ГИКи. Плюс ещё какие-то многообразные ползучие цветы, вносящие свою ноту в митинг запахов. Так вот, жильё Анжи было инверсным вариантом той модульной квартиры. Обширное, с санитарным блоком и кухней, отгороженными не стенами, а подвижными ширмами, оно было на остальном пространстве почти пустым - если не считать со вкусом подобранного и размещённого инфоцентра да надувного матраса, скромно расположившегося в уголке.
- Так-так. У тебя в хозяйстве найдётся второй матрасик? Или мне придётся заночевать на этом замечательном ситриллевом полу?
- Эту проблему можно решить ближе к вечеру.
Ответ Анжи был нарочито ровен, однако до Рышара докатилась волна эмоций, прямо-таки кричавших: девочка не так деловито-спокойна, как показывает. Вернее, хочет показать. В мире сенсов нелегко утаить свои чувства от ближних, почти невозможно. Иначе шейды не находили бы последнего прибежища в зелье забвения.
Рышар бросил на Анжи косой взгляд. И обнаружил, что в гляделки они играют дуэтом. Его случайная знакомая смотрела на чужого человека рядом и тоже задавалась мыслью: а что дальше?
- Может, хоть накормишь блудного шейда? - спросил Рышар после довольно ощутимой паузы. И ощутил облегчение хозяйки как эхо своего собственного.
- Конечно. Пойдём.
Пока Рышар, устроившись за кухонным столом, основательно и неторопливо завтракал (Анжи вежества ради тоже чего-то поклевала), за столом царило молчание и настроение чуткой умиротворённости. Внезапность встречи сгладилась, опала, уравновесилась; со стороны пара людей среди блистающей стерильной белизной кухни могла показаться парой друзей или супругов... если не прощупать эфир и не уловить непрерывных усилий Анжи. Лайт упорно боролась с собой. Шейд - вернее, близость его сенса - рождала в ней почти физические муки. Дурнота, тихий тоскливый страх, муть депрессии... знакомый набор.
Но вот брезгливости Рышар по-прежнему не ощущал. Отчего в нём самом крепла некая благодарность, даже радость своего рода. Пополам с горечью.
- Ладно, - сказал он, отставляя допитый стакан сока. - Ближе к делу. Ты не хочешь ли, случаем, узнать, как я дошёл до жизни такой?
Девушка помотала головой. Да, девушка, не девочка. Эпоха постанкавера не способствовала психологическому взрослению, но Анжи могла претендовать на самостоятельность не только по годам. И Рышар незаметно для себя перевёл её из разряда юных в молодые-но-уже-взрослые.
- Не хочешь? А почему, интересно знать?
Анжи смутилась. Снова, как на шоссе. Вскинула голову, тряхнула рыжей чёлкой, посмотрела в упор. Глаза у неё оказались карие.
- Я искала не любого шейда.
- А. Вот как. Сеть?
- Да.
Рышар поморщился.
Мир слишком, слишком прозрачен. При желании и умении (даже не сильно выраженном желании и незначительном умении) кто угодно может узнать о ком угодно почти что угодно. Люди оставляют следы в эфире. Люди оставляют следы в Сети. И ни от первого, ни от второго отделаться практически невозможно.
Вернее сказать, можно отделаться либо от первого, либо от второго. Если не уходить в совсем уж глухое отшельничество, как древние даже для древних пустынники-аскеты. Но Рышар, не будучи аскетом и будучи шейдом, сидел в Сети раза в три дольше среднестатистического лайта - и оставлял в ней пропорционально большее количество следов.
Не диво, что Анжи обращалась к нему на "вы" и с не менее диковатым "пожалуйста". Она знала, чем его цеплять. И, возможно, могла бы даже цитировать на память любимые книги Рышара. Те, из забытых архивов.
Но чего ради? Нормальная девушка, лайт...
Нормальная? Ой ли?
Рышар еле уловимо вздрогнул и обнаружил, что уже с минуту неподвижно и без единого слова пялится на грудь Анжи - причём даже без особых задних мыслей, как на картинку в глубине дисплея, скажем - а девушку тем временем колотит от избытка адреналина.
Вон как пальчики трясутся. И губы - скоро тарантеллу запляшут.
- Не дрожи, - рубанул он. - Не наброшусь.
Сказал - и немедленно обозлился. Какое ему дело до переживаний... этой вот? Не в меру любопытной охотницы на шейдов? Несчастной идеалистки, вознамерившейся влезть со своими дурацкими аргументами туда, где правят бал тупые, от приматов унаследованные инстинкты?
Чёрт. Ну нельзя же так. Нельзя!
Не пытайся быть темнее, чем ты есть, шейд. Терпи. Боль - полезная штука, хоть большинство лайтов с этим и не согласятся. Не надо обманывать свою боль.
То бишь пытаться обмануть. Без надежды на успех.
- И-и... извини...
Вскочив, Анжи убежала в комнату. Рышар горько усмехнулся. Вот вам и инстинкты. Те самые, обезьяньи. Сенс есть сенс: как ни замыкайся, от чужих эмоций по-настоящему надёжно защищает лишь расстояние. Бедная Анжи. Что бы она там себе ни воображала, общение с шейдом наверняка оказалось для неё испытанием более тяжким, чем ожидалось.
Может, хватит с неё? Завершить этот дурацкий "урок", смотаться за продуктами, как он собирался с самого начала, да и вернуться в лес?
Рышар встал из-за стола. Покосился на дверь в комнату, перевёл взгляд на окно. Повинуясь импульсу воли, рама почти бесшумно повернулась на петлях. Рышар перекинул через подоконник одну ногу, другую, скользнул вниз, к воде пруда: тёмной, даже на вид холодной, с покоящимися на дне слоями ила и многочисленными стадами рыб в неподвижной глубине. На месте Анжи иной был бы доволен возможностью добывать свежатину стопроцентной натуральности, просто сидя у окна с удочкой в руках. Рыба - не зверьё, её боль и страх бьют в сенс очень слабо... Пятки Рышара замерли в воздухе, не достав до водного зеркала совсем чуть-чуть, а затем вместе со всеми остальными частями тела воспарили к небу. Левитировать было легко: принятое решение не давило к земле, к воде то есть, не вынуждало выдавливать из себя упорство и счищать мох с изрядно подзабытой и потускневшей радости полёта.
Позади-внизу зафиксировалось и начало быстро усиливаться знакомое уже ощущение. Не аура абстрактного лайта, а сгусток знакомых чувств. Анжи, упрямая девчонка, так и полыхающая странным возбуждением. Не будь она лайтом, Рышар сказал бы, что это страх.
- Погоди! Не улетай!
И - посылом - вполне искренняя мольба. Такая, какой не пренебрегают, ибо это значило бы лишний раз огорчить и Анжи, и себя самого.
"Когда меня в последний раз искренне просили задержаться? Не вдруг вспомнишь... давно.
До превращения, это уж точно".
Рышар развернулся, зависая под углом. Анжи с налёта чуть не влипла в него. Остановилась, будь дело на тверди, всего в шаге. И в первую секунду не проявила желания отдалиться... да и во вторую - тоже.
- Ну, я больше не улетаю. Что дальше?
- Вернись. Пожалуйста.
- Святые небеса, Анжи, да зачем я тебе нужен?! Чего ради?
- Извини, - торопилась она, не слушая, - я больше не стану... так, как тогда. Я просто... я привыкну снова, обещаю. Это просто...
"Снова?!"
Догадка была столь яркой и простой, что Рышар не удержал её в себе, выплеснул в эфир. Анжи осеклась и сглотнула, зажимая сенс в потоке хлынувшей извне щемящей нежности. И не сразу поняла, что Рышар, взяв её за руку - за руку! взяв!! - увлекает её вниз, к дому на сваях.
О чудо: прикосновение шейда, близкая тень его сенса почему-то уже не были неприятны ей. Боль осталась... но отказаться от этой боли было бы тяжелее, чем от иного удовольствия.
2
Свою историю Анжи рассказывала в основном вслух. И догадки Рышара практически полностью подтвердились.
Существует некоторый процент (и не такой уж низкий, кстати) лайтов, которые не столь антагонистичны большинству себе подобных, как шейды, но всё-таки хуже среднего вписываются в счастливое общество постанкавера. Причины тому могут быть самые разные. Отец Анжи, например, имел доброкачественный генетический дефект, из-за которого физиология его мозга несколько отличалась от "нормы". Что по нынешним временам куда неприятнее, чем рост в метр без кепки или лицо, густо усеянное волосатыми бородавками. Тем не менее он нашёл женщину, готовую притерпеться к последствиям его дефекта и ставшую со временем матерью Анжи. Женщину, чьи странности были обусловлены воспитанием и культурой; женщину, которая была, возможно, одной из последних "истинных" в мельчающей и опошляющейся группке архаистов ортодоксального толка.
Минус на минус иногда равно семье.
Впрочем, вполне естественно, что получившаяся семья предпочла вариться в собственной кастрюле, подавшись в освоители Астероидов, Внешних Спутников и Колец. Где-где, а на сырьевой периферии системы одиночество было не столько вызовом обществу, сколько одним из условий жизни. И - никаких лишних сенсов поблизости.
...Космос. Тишина. Пустота: опасная и вместе с тем привычная. Смешанные образы отца с матерью, вполне естественные - за неимением точек отсчёта и шаблонов для сравнения. Долгие часы за клавиатурой инфоцентра: игры, обучение, общение со сверстниками (не в реальном времени, а письмами, реже - в телеконференциях и совсем уж редко - лицом к лицу). Газовые гиганты, планетоиды, астероиды; работа в помощь родителям. Детей пространства быстро приставляют к делу - и они набирают опыт пси-контроля на порядок быстрее детей планеты. Массы, момент инерции, конфигурации полей тяготения, относительные скорости... всё это Анжи привыкла перерасчитывать мгновенно и изменять почти инстинктивно, лишь изредка сверяясь с программами баллистики. И с точностью прямо-таки поразительной. Иначе было нельзя: космос не любит неаккуратности в людях, оперирующих порой тысячами тонн массы через редукторы кинестатики с числом Бенна от десяти до нескольких сотен.
Однако вторая компонента сенса Анжи, телепатическая, в отсутствие регулярной практики развивалась слабо, с отставанием. Сдерживать и направлять поток эмоций, играть на нюансах и оттенках посыла, замыкать приём и передачу - все эти навыки преподавала ей иная среда. Не слишком дружественная.
...Планета. Шум. Многолюдье: безопасное и вместе с тем малоприятное. В гостях у родни матери, куда Анжи отправляли не реже раза в год на два-три месяца, девочка (позже - девушка) чувствовала себя этакой реликтовой зверушкой. Сообразительной и тупой одновременно. Она вытворяла на своём самолёте такое, что без труда могла бы войти в тройку призёров на зональных соревнованиях. Она была чуть ли не вундеркиндом по математике, геометрии, физике и, конечно, истории; работала с инфоцентром не хуже ребят, старше её на три-четыре года... И вместе с тем она была, по общему мнению, неотёсанной, прямолинейной до грубости, почти совершенно не способной поддерживать цивилизованный обмен посылами на культурные темы. Она - страшно подумать! - почти не интересовалась современной музыкой и сим-играми, не любила разрешённых слабоалкогольных дри-и, скучала во время коллективных просмотров "Тумана вод" и "Кальбона". И была уж вовсе безнадёжна во всём, что касается искусства тонкого флирта. Несколько на иной лад, но Анжи унаследовала от матери её беду. Она не вписывалась. Не походила на молодняк среднестатистических лайтов, и взаимное давление сенсов выталкивало её из их однородного круга. Выталкивало обратно в космос, к родителям и работе.
Анжи радовалась этим возвращениям.
А потом пришла настоящая беда.
...Как и почему случилось ЭТО, так и осталось неизвестным. В пространстве несчастные случаи, как и в безопасной колыбели планеты, не так уж часты. Но они случаются. И если в густом человеческом супе родного мира вокруг мгновенно найдутся десятки добровольных помощников, то в пустоте межпланетного вакуума спасение нередко запаздывает... Когда Анжи вернулась на семейную станцию родителей в Синем Кольце после очередной ежегодной отлучки, мамы уже не было в живых. А отец оказался раздавлен горем и виной - кто знает, насколько реальной, а насколько воображаемой? Важно лишь то, что этот груз оказался достаточно силён, чтобы вывернуть его душу наизнанку и превратить в шейда.
Две, целых две недели Анжи билась рыбой об лёд, стараясь, стараясь и стараясь снова. Тщётно. Шейд, которым стал её папа, не желал снова засиять привычным внутренним теплом. Он любил дочь по-прежнему, даже больше - ведь у него не осталось больше никого. Только вот он уже не мог видеть дочь без того, чтобы не вспомнить жену... и шейд в такие моменты становился темнее, мучая его, мучая Анжи - и оба они ничего не могли с этим поделать. Надлом души не из тех вещей, что можно склеить без шва за пару дней. Или пару недель.
Поэтому, дойдя до предела, отец Анжи принял зелье.
Впоследствии, роясь в статистике, она выяснила, что он протянул ещё сравнительно долго. Большая часть шейдов избавляет себя от мучений в куда меньшие сроки.
Что было дальше, Анжи запомнила плохо. И нисколько не старалась вспомнить. Чудесная химия голубых пилюль, алкоголь и самовнушение заткали прореху на памяти шёлковой вуалью частичной амнезии. Пожалуй, Анжи была близка к тому, чтобы повторить участь отца. Однако шейдом она всё же не стала и не пожелала лишить себя памяти и личности при помощи порции зелья. Что стало с чужаком, занявшим тело её папы, она не знала. Это было ей безразлично. Верхняя граница амнезийной вуали, лёгшей на её ум, пришлась на позапрошлую годовщину анкавера, когда Анжи уже покинула космос, чтобы обосноваться на планете.
Как ей хотелось думать - навсегда.
Что ж, думал Рышар, слушая почти всегда ровный, почти совсем не сбивающийся голос Анжи, что ж... многое теперь ясно. Конечно, трагедия вынудила её искать новое место в жизни. Конечно, трагедия отнюдь не способствовала её единению с беззаботным обществом лайтов. Можно даже не спрашивать, где живёт её родня по матери: наверняка Анжи оставила этот кусок прошлого в другом полушарии и если даже видится с роднёй, то редко и исключительно по Сети.
И ничего удивительного, что в своей новой жизни она выбрала столь дикую цель.
- Когда я начинала собирать статистику по шейдам, - негромко говорила Анжи, - я не подозревала, насколько... неприятно это будет смотреться потом, уже при первичном анализе. Чего стоит одна только оценка "индекса творчества" по Лэму - Фьёрингу... Точнее, разница прикидочных индексов для среднего шейда и среднего лайта. А если взглянуть на кривые сенситивности, то... впрочем, смотри сам!
Повинуясь порывистому приказу Анжи, слева раскрылся малый терминал домашнего инфоцентра. На его плоском экране долю секунды мелькали фрагменты неких каталогов и файловых деревьев, а затем установилось одно изображение. Система координат: логарифм числа исследованных - по вертикали, чувствительность сенса в условных единицах Маара - по горизонтали. И по синему фону - линии двух графиков, чёрного и белого.
Шейды и лайты. И уровень восприимчивости.
- Ты видишь? Видишь?
Рышар видел.
Белая линия взмывала вверх крутым горбом и тут же сходила почти на нет. А чёрная линия нервно плясала вверх-вниз... плясала, отрываясь от нуля, в том числе и в правой части системы координат, там, где белая линия ныряла под неё, прилипая к нулевому уровню. Севшим вдруг голосом Анжи сказала:
- А теперь то же - в возрастной группе до пятнадцати.
Белая линия почти не изменилась. Высокий горб остался там же, где был, разве что стал более пологим и слегка съехал вправо. А вот линия чёрная...
Чёрная взмывала вверх именно там, где белая падала вниз.
- Крайности отторгаются. Так это можно понять. Среднее выжимает прочь как дурное, так и доброе. Нивелировка, выравнивание.
- А чего ты ждала? Или тебе оказалось мало личного опыта, чтобы понять, что в шейдов превращаются не одни лишь подонки и душевно нездоровые люди? Чем тебя не устраивала мудрость Глупого Принца?
- "Меньше знаю, крепче сплю"? - Анжи скривилась. - Спасибо, предпочитаю не дремать.
- Хорошо. И что ты собираешься делать со своей статистикой дальше?
Анжи опустила глаза, отсылая терминал обратно в стенку. Рышар приоткрыл свой сенс - ровно настолько, чтобы отправить посыл - и под возросшим давлением Анжи съёжилась.
"Дело не в аргументах рассудка. Дело в эмоциях. Пока близкое присутствие шейдов будет неприятно лайтам, неприятно до непереносимости, рассчитывать на добрую волю последних не стоит. Конкретно ты можешь пренебречь собственными ощущениями ради абстрактных рассуждений о пользе реабилитации некоторой части шейдов. А не говорит ли твоя статистика, какая доля процента лайтов способна на то же?"
Рышар замкнул сенс. Ответа он не дождался. Да и не нуждался в нём.
Когда-то, давным-давно, он тоже собирал статистику по затронутой теме.
...После того, как разговор иссяк, Рышар и Анжи разошлись по разным углам комнаты. Сгущение поля тонких связей между ними пришло к более-менее устойчивому равновесию. Достаточно сильное, чтобы удерживать их рядом друг с другом, оно не могло полностью погасить естественное отталкивание сенсов. Антагонизм природы шейдов и лайтов давал себя знать. Атомы, хмуро думал Рышар. Мы - атомы. Электронные орбитали наших мыслей частично перекрываются, но ядра эмоций желали бы разлететься в стороны и никогда, никогда уже не встречаться.
Он поднялся - резко, но уже без намерения втихую сбежать, о чём он и уведомил Анжи с помощью краткого посыла. Покинув комнату, Рышар вышел под затянутое лёгкой белёсой дымкой небо и обвёл неторопливым взглядом пейзаж. С самолётной площадки можно было наслаждаться как видом urbis, так и видом на его нетронутые цивилизацией orbis. Смотря по тому, куда глядеть. Если налево, в сторону заката - глазам представали подкрашенные розовым заревом парящие конструкции города: величаво асимметричные, удвоенные и опрокинутые зеркалом стоячей воды. А если глядеть направо, то там в лежачем зеркале отражалась зубчато выщербленная линия леса на фоне розоватой сини, разбавленной бледным молоком. Рышару вспомнился давешний график, восприимчивость/число исследованных. Поморщившись и отогнав сравнение, оставившее под языком оскомину, он вдохнул влажный, с гнильцой, воздух, сбросил одним движением голубую куртку и без всплеска ушёл под воду.
Обещание холода оказалось неложным. Ноги, руки, живот, грудь сжало жгучими обручами стылой влаги. Рышар высунул голову на воздух, фыркнул, задышал неровно и шевельнул конечностями с намерением поплыть. Упорство и навык сделали своё дело. Ощущение почти нестерпимого холода переплавилось в онемение - в озноб - в удовольствие и острую сладость освобождения. Изгибаясь, как бесхвостый дельфин, Рышар ушёл в действительно холодную глубину, неприятно сжавшую барабанные перепонки. Достал рукой размытую границу воды и ила. Кожу задело мимолётное и скользкое. Рыба? Что-то иное? Рука ушла глубже, сжалась в кулак... Рышар неторопливо всплыл, вдохнул-выдохнул-вдохнул, посмотрел на добычу. Камень. Просто камень. Кусок тёмнокрапчатой твёрдости в ладони. Вымазанный в смывшемся - частично - придонном иле. Повертев так и эдак, Рышар разжал пальцы, и камень, плеснув, ушёл обратно, в ждущую глубину.
Секундой позже рядом раздался всплеск погромче. Поворачиваясь на звук, Рышар уже знал, кого увидит. Счастье или кара, но эмпатия донесла до него физические ощущения Анжи, почти двойняшек его собственных - и то, что мерцало глубже.
Анжи любила плавать, несмотря на не имеющую ничего общего с холодом боль. Объятия воды напоминали ей невесомость и свободу космоса...
И всё остальное, накрепко связанное в памяти с Великой Тьмой пространства, тоже.
На следующее утро они встали выспавшимися, но изрядно заторможенными. Позволив им отдохнуть как следует, не оказывая во сне влияния друг на друга, "Гипноферол" во всей красе проявил свои побочные эффекты. К некоему подобию нормы Рышара вернула только вторая чашка кофе. Анжи обошлась без стимуляторов, предпочтя новое купание в пруду - подвиг, повторить который у Рышара не достало решимости. Когда Анжи, мелко дрожа, вылезла из пятнадцатиградусной воды, Рышар заботливо набросил пушистый халат на её плечи, покрытые каплями влаги и гусиной кожей. Однако жест этот не прогнал угнездившуюся в душах и между ними натянутость. Прав Амиель, трижды прав, отрешённо думал Рышар, тщательно зажимая свой сенс - и всё равно чувствуя в сенсе Анжи отражение собственной дымно-горькой тоски. Прав... союзом тел невозможно достичь слияния душ. Не стоило и пытаться - да что уж теперь...
- Хочешь горячего?
- Да, пожалуйста.
Анжи отпила из дышащей паром чашки осторожно, вытягивая губы и заранее морщась, как неведомый науке зверёныш. Не-е-ет, сам себе возразил Рышар, с тайной улыбкой поглядывая на неё. Врёшь! Что-то - уже бесконечно больше, чем ничего. Неполнота - не лучший вариант, но не в сравнении с пустотой...
А за неимением светила сойдёт и светлячок? Быть может; да только из-за тебя, эгоиста, и она будет давиться неполнотой, старательно уверяя себя и тебя, что так и надо. Она, достойная всего света мира! Анжи, Анжи! Светлый ангел - в полутьме...
А мне-то какое дело? Она - сложившийся человек, более ответственный притом и более сильный, чем основная масса лайтов. И то, что она делает, есть осознанный выбор. Причиной же тому выбору, и без того выводящему совсем не к сияющим высям, отнюдь не ты. И вообще...
Вообще, судя по подловатым этим мыслишкам, ты истинно Шейд. Не подлежащий перекрасу дальше серого, да и серого мало достойный.
- Только давай договоримся, - внезапно сказала Анжи, морщась, как от кислого, - Каждый отвечает за себя сам. И без глупостей. Обещай.
- Не могу. Ты пей, остывает же.
Анжи поджала губы, сглотнула. Улыбнулась беспомощно. И поднесла чашку ко рту.
А на Рышара накатило так, что аж в висках заломило. Но ведь она лайт, погасла мысль, сама себе не веря, как...
А вот так, откликнулась холодная логика. Это идёт из-под бандажа, из-под вуали амнезии. Больше неоткуда. Сознание забыло, зарубцевалось, отгородилось, сохраняя себя... но осколки сидят в живом слишком глубоко. И причиняют боль. Порой эта отрава из глубин всего лишь сочится, но порой попросту хлещет - вот как сейчас. И совершенно непонятно, что с этим делать. Если с этим вообще можно сделать что-то, не прибегая к зелью во всей его тотальности.
У самого "дна" почти невоспринимаемо, но мощно пролязгало: а ведь когда-то идея "всё или ничего" казалась неглупой... зря? Практически не уловив смысла, Рышар вздрогнул. Так вздрагивает человек, задетый волной инфразвука. Неизъяснимый порыв толкнул его вперёд, и спустя миг Рышар неловко прижимал к себе Анжи, поглаживая, укачивая, бормоча что-то бессмысленное и успокаивающее...
Вздохнув, Анжи обмякла. Зверёныш, доверчивый зверёныш... Мучительный узел в чужой душе ослаб, позволяя дышать, тёмный поток, вливающийся в сенс Рышара, почти иссяк.
Надолго ли? Хотелось надеяться, что так.
3
Позже Анжи убеждала себя, что в злосчастной затее с прогулкой никто не виноват. И она тоже не имеет к этому отношения. Что если кто и был автором этой идеи, так это Рышар. Что она, да и сам Рышар в глубине души, были против.
Анжи убеждала себя тем старательнее, что толчок мыслям Рышара дала она и никто иной.
- Что ты собирался делать в городе?
Всего лишь невинное любопытство. Да. Именно так всё и начиналось.
- Припасы, - веско заметил Рышар, - на деревьях не растут.
- Но ведь служба доставки... ой. Прости.
- Ерунда, - Рышар великодушно махнул рукой. "Вот тебе и "ой". Всякий шейд - изгой, никакой курьер ни за какие коврижки не станет доставлять ему по адресу проживания что бы то ни было. Хочешь жрать - изволь являться к кормушке сам".
Вопрос с запасным матрацем, как более не актуальный, остался нерешённым. Недостаток мебели, пригодной для сидения и лежания, Рышар возмещал простейшим образом, с удобством разместив свои кости при помощи левитации примерно в метре от пола.
- Итак, Анжи, если добровольно удаляешься от мира в апельсинового колера скит, перед тобой неизбежно возникает проблема припасов. В скиту можно, разумеется, и голодать, но этот путь мы отвергнем с презрением как тупиковый. Что остаётся? Можно, следуя примеру древних, жить охотой и собирательством. Или даже огородничеством. Беда в том, что ради мёда и акрид приходится жертвовать массой драгоценного времени, а занятия сельским хозяйством требуют того же времени плюс массу усилий и навыков, у меня отсутствующих напрочь. Вспашка, прополка, полив, удобрение, уборка, складирование, приготовление... фу! Одним словом, в целях экономии усилий и прочего я пошёл путём наименьшего сопротивления. То есть присосался к ласковой поилке отринувшего меня общества. Благо поилка у означенного общества почти бездонная, мои же запросы скромны и легко выполнимы. Что есть один лишний потребитель для аппаратов промышленного биосинтеза? Капля в море, не более.
- Но весьма полезная капля, - заметила Анжи. - Или не ты часов по пятнадцать-двадцать в неделю оптимизировал программы биосинтеза?
- Ты и до этого докопалась?
- Да. Так что нечего выдавать себя за паразита. Передо мной - не стоит, сэр отверженный.
- Между прочим, - изрёк якобы оскорблённый Рышар, - я для себя старался. У лайтов и помимо жратвы есть в жизни радости. В ассортименте. А у меня? Только и удовольствий, что гурманство, полёты в Сети и наяву, невинные физические упражнения по утрам и вечерам, дабы не превратиться в нечто аморфное и неприятно объёмистое... ну, а когда становится совсем уж тошно - малая доля эпатажа.
- Э-па-тажа? Это что?
Рышар усмехнулся.
- Да будет тебе известно, о юная архаистка: эпатаж - неотъемлемое право всякого меньшинства, особенно непризнанного, бессильного и презренного, вроде меня, выражать большинству своё о нём мнение наиболее оскорбительным образом. Будьте добры, причешите мне уши!.. Ай, нэ, нэ, ромалэ!.. Не заслоняй мне солнце, царь! Ну и прочее в том же роде. Ибо большинство по самому определению своему уязвимо: в него легче попасть, чем в менее крупную цель, да и уклониться от стрел меньшинства оно не может. Всё, что оно может - с тем или иным успехом игнорировать булавочные уколы.
- И каков обычно успех?
На миг Рышар задумался, а затем провозгласил:
- Лучше один раз увидеть, чем десять раз пощупать... то есть ощутить. Сегодня, если я ещё не вконец разучился считать, празднество Столетия, годовщина анкавера - значит, самое время поиграть в раба при триумфаторе. Полетели!
- Ой, да оставь ты, - попыталась Анжи. - Ради света, пусть веселятся, как умеют! Лучше...
- Нет, нет и нет. Никаких возражений. Кривые, глухие, окольные тропы - это ужасно. Только вперёд, штурм унд дранг нах истен, вместе!..
Бескрыльник Анжи остался ждать в своей ячейке. Использовать для прогулки по городу самолёт было бы нелепо и неудобно: основная часть вектор-коридоров, особенно в центральных и нижних полётных этажах, на время праздника наверняка будет закрыта для транспортных средств. Особенно имеющих редукторы кинестатики. Так что Анжи и Рышар отправились на запад "без скорлупы", ветром.
До вечера было ещё далеко, и потому разглядеть в облике города грядущий праздник было непросто. Ну, кольца направлений светились, кроме обычных цветов, яркими линиями радужных переливов; ну, больше обычного стало рекламы, зазывающей на "вечер того-то" и "представление там-то"; ну, ещё кое-что по мелочи.
Основные перемены претерпел эфир.
Обычную приподнятость, светло-беззаботную, сменило лихорадочное возбуждение. Кое у кого сдерживаемое - "вот приготовлю всё, закончу с делами, и уж тогда...", а у некоторых уже сейчас зашкаливающее за пределы контроля, из радостного возбуждения становящееся радостной истерикой. Рышар иронически морщился, Анжи излучала смесь неловкости, относящейся к происходящему в эмоциональном эфире, с настороженностью, направленной на мысли и действия Рышара. А вот горожане, сквозь предпраздничный настрой замечавшие весьма странную пару...
Анжи начинала понимать - или думала, что понимает - что скрывается под коротким ярлычком "эпатаж". Рышару не было нужды специально выражать что бы то ни было действиями, словами или посылами; само его присутствие меж полных веселья лайтов уже было оскорбительным. И смущающим. Шейд, отгородившийся от сверкания эфира заслонами юмора, переходящего в сарказм. Шейд, едва ли не демонстративно держащий за руку лайта противоположного пола... причём лайта, ничуть не протестующего из-за такого соседства! - о, такой шейд выбивал из колеи куда сильнее, чем какой-нибудь жукоглазый монстр, явившийся прямиком из старых комиксов.
Да что там монстр - сильнее доброй понюшки нашатырного спирта!
- Обрати внимание, дорогая Анжи, - вещал Рышар, без ненужных жестов направляя взгляд спутницы в ту или иную сторону, - сколь прекрасен сей блистающий град под небом голубым. Взгляни на величавую лёгкость, с которой вздымаются ввысь его колонны и стены, с которой пренебрегают силой тяжести его площади, глейвы и карсыл
- Рышар, не надо так громко...
- А почему? Разве я не прав? Ведь вокруг нас, под и над простёрся город лайтов; а любой лайт счастлив по определению, так как иначе он - уже не лайт. Счастье для всех и каждого, даром... это же естественно, как воздух, которым мы дышим! Где шейды в этом царстве света, за исключением меня? Нигде! Нет таких! Ничто не нарушает гармонии местного эфира... опять же, за вычетом меня, но это такая мелочь...
Рышар перевёл дыхание и улыбнулся мальчишке лет десяти, глазеющему на него со смесью страха и любопытства с безопасной дистанции в двадцать метров. Увидя улыбку и уловив сопутствующие ей чувства, мальчишка обалдело выпучил глаза, и Рышар отвернулся, чтобы ненароком не передать тому новую порцию эмоций, с ещё большей долей насмешки.
- Итак, Анжи, здешний эфир полон света. Но взгляни внимательнее и оцени: каковы жители сего града? К их услугам превосходная медицина, способная выправлять даже генетические дефекты. Им не надо, как их не столь уж далёким предкам, тратить своё драгоценное время на труд ради пропитания - и, следовательно, они могут уделять гораздо больше внимания поддержанию себя в должной форме. Увы! Нетрудно заметить, что половина жителей счастливого града наполовину состоит из жира, да и остальные...
- Рышар!
- Ты не согласна? Между прочим, это увесистый комплимент в твой адрес. Пока ты жила в космосе, ты не могла бросить ежесуточные многочасовые упражнения. Если пренебречь ими в невесомости - никакая медицина не восстановит здоровья. Но по возвращении ты могла бы смягчить режим, уже не боясь вымывания кальция из костей и дистрофии миокарда. Могла? Да. Но поступила наоборот. И теперь имеешь законное право жалеть этих... шарообразных.
- Перестань. Злословие тебя не красит.
- Оно никого не красит. Но я не злословлю, Анжи.
В голосе и чувствах Рышара действительно не было злости. Только печаль: отрешённая, почти абстрактная, но вместе с тем глубокая до боли. На свой, тёмный лад Рышар был больше, чем просто эмпатом. На мгновение Анжи без тени сомнения различила родство "своего" шейда с тёмной и холодной основательностью тверди. Камень. Надежность и опора. Фундамент...
Камень? Да нет, человек. Непростой, но - человек. Шейд... единственный на всю планету шейд со "стажем" больше года.
Уникум. Реликт.
- Я не злословлю, - повторил Рышар. - Я гляжу и оцениваю, и се - землю воистину унаследовали кроткие. Слава анкаверу, слава! Аминь.
Черпнув краем сенса его эмоции, Анжи непроизвольно вздрогнула.
...Потом они взяли в автодоставке по порции мороженого. Потом - долго бродили по галерее цикловидов. Причём один из циклохудожников даже довольно долго терпел близость Рышара ради острой дискуссии о перспективах личного творчества в эпоху "культурной сытости" и об искусстве как таковом. Слушать увлёкшуюся пару было крайне интересно, хотя девушка не понимала и половины приводимых аргументов.
После галереи Анжи и Рышар наскоро перекусили (наскоро потому, что восстанавливать запас калорий рядом с шейдом находилось мало желающих). Затем они спустились к городским корням, к содержащимся в некотором небрежении и пребывающим в полумраке наземным улицам. В царстве обслуживающей автоматики, среди гула, посвистывания, жужжания и уханья они, начисто игнорируя обстановку, спорили на темы истории новой и новейшей. Анжи стояла на том, что полноценное освоение межпланетного пространства не могло стать реальным в эпоху преданкавера; Рышар же стоял горой за экономическую целесообразность термоядерной энергетики и плазменных ракетных двигателей.
В итоге они сошлись на том, что анкавер повлиял больше на структуру общества и культурные стереотипы, чем на глубину воздействия человека на природу. Под конец Анжи даже признала, что чисто технический путь развития обладал большим, так до конца и не раскрытым потенциалом. Что же до экологии - если можно штамповать на автофабриках относительно дешёвые редукторы кинестатики, то почему нельзя создать на той же или близкой технологической основе
И они поднялись из царства механических звуков, царства резких запахов и вечной, затянутой бледными испарениями полутьмы - потом, ближе к вечеру. Они поднялись, всплыли, вознеслись обоюдным и одновременным желанием - в царство праздника, созревшего, как бутон, и, как бутон, вот-вот готового - начинающего - распускаться.
Огни, огни, огни: белые, синие, изумрудные, золотые, всякие. Смех - как эхо, блуждающее среди кривых зеркал, стихающее там, возрождающееся там, на несколько секунд рассыпающееся дальше и прилетающее назад. Музыка, музыка, музыка: сверху, снизу, со всех сторон, ритмами барабанов, танцевальными изгибами, струнными волнами и медными всплесками. Эфир чужих эмоций: бурное море света в глазах Анжи, бликами над непроницаемым зеркалом глаз Рышара. Карнавал! Буйство! Забвение! Вихри и хороводы, воронки и фейерверки.
По воздуху в лихом танце - трёхметровый горбун в глухом плаще, машущий всеми четырьмя руками, вверху поперёк - стая лиловых птиц, осыпающая дорогу цветным снегом конфетти. Хор гномов в алых кафтанах и зелёных шапках выпевает неясно что: устроившееся напротив гномов трио звездооких сирен заглушает гномов и заглушается ими плюс молодым парнем, почти беззвучно раскрывающим рот под ласки, расточаемые лежащей на его коленях клавиатуре синтезатора. А внизу, в каком-то десятке метров, тёмно-зелёный дракон, изрыгающий призрачное пламя, преследует антрацитовый бескрыльник с бело-голубыми молниями на боках.
От этажа к этажу, выше и выше, неспешно; хмельная без вина юная парочка почти налетела на Рышара с Анжи. Лицо парня искажается, его подружка бледнеет, оба проваливаются вниз и прочь с блестящими расширившимися глазами. Праздник перебивает, гасит сгусток шейда в душе Рышара, снимает часть разделённой тяжести с сердца Анжи... и всё же, замечает она, даже сейчас шейд отгораживает, держит веселье на дистанции, как магическая сфера, созданная злым проклятием; и вторгающиеся внутрь этой сферы платят минорными нотами, без предупреждения вклинивающимися в музыку души.
Ну а я сама?
Я уже едва замечаю этот конфликт. Мой внутренний оркестр - круг за кругом, круг за кругом - качает мелодию на оси симметрии. Наверно, это и есть равновесие...
- Столетие! - почти кричит Рышар, чтобы быть услышанным. - И наш личный маленький юбилей: первые сутки знакомства. Как бы нам отметить это совпадение? Поцелуй за идею!
А он, подумала Анжи среди шума и блеска, что чувствует он? Откуда-то пришёл медленно растаявший образ: тёплая живая ладонь над водой - и камень, холодный твёрдый камень со дна - на ней. Он хочет забыть, что шейд и чужак, - решила Анжи. Хотя бы ненадолго. Хотя бы обманывая самого себя.
Я бы на его месте - хотела.
- Есть идея! - Рышар взмахивает рукой, привлекает Анжи и целует в краешек губ. Ответить она не успевает. - Вверх, вверх, только вверх!
Рывок. От встречного воздуха брызжут слёзы. Мешанина цветных пятен, метания и рискованные виражи - на пути вверх. Сквозь кипящее облако толпы, сквозь ароматный дым и бесплотные техномиражи - вперёд, аж в ушах сжимает, находя путь не столько глазами, сколько с помощью сенсов.
- Вверх! - кричит Рышар. Лицо у него яростно-красное, душа - падшая звезда, летящая домой, и Анжи ловит себя на растянутом:
- Вве-е-е-е-е-ерх, быстре-е-е-е-е-е..!
Уши закладывает уже всерьёз, но это, право же, сущая мелочь. Толпа редеет, городские конструкции редеют тоже, сходя на истончающиеся шпили и решётчатые башни. До земли не меньше полутора километров. Но площадка, куда они летят в обществе других летунов, раскинулась ещё выше. Собственно, это даже не площадка, как видится снизу, это целый комплекс в сотни тысяч квадратных метров: хрустально сверкающее угловатое облако на почти невидимой ножке-опоре. Остатками здравого смысла Анжи пытается разобраться в происходящем, и по коже прокатывается знобящая волна испуга...
Поздно. В числе прочих они уже внутри, и плотное марево коллективных эмоций вымывает из сознания остатки рассудительности. Озноб остаётся - но в руке возникает высокий, как мензурка, бокал; и она пьёт, и пьёт Рышар, и озноб тает в жаркой волне томления. Шейд? Лайт? Неважно! Страсть одинакова у всех - и одна на всех... всех...
Всех.
Рышару хотелось петь. Удалось! Хотя бы ненадолго, взяв в союзники эфир заёмной радости и опьяняющую химию в высоком бокале - но он обманул стократ проклятый шейд! С маковым отваром и факирской флейтой усыпил, подчинил, скрутил ядовитого гада в пещере своей души; теперь в пещеру можно зайти свободно - и вынести на солнце долго ждавшие своего часа сокровища. Радуйся! Радуйтесь все!
Я с вами!
Вот только пальцы Анжи в киселе толпы куда-то ускользнули, вывернулись из жаркой ладони... Где? Не видно... Глаза, лица, улыбки - всё не то, не те, не так... Проблеск рыжего: Анжи? Туман прячет формы... А ну-ка, расступись! Иду искать!
Рышар рванулся куда-то, и в сознание Анжи - слабо, в четверть прежней силы - толкнулась тревога. Но светлая пелена заглушила далёкий стук, человеческий прибой завертел Анжи, закружил, взметнул на гребень... и пало забвение.
Минуты? Часы? Неважно.
Минуло - и ладно.
Когда пришло отрезвление и память вернулась, Анжи выпуталась из вялых уже объятий, спихнула с себя ноги - очень пухлую шоколадную и слишком толстую белую, поднялась и отправилась на поиски общеСетевого терминала. Отправилась даже прежде, чем привела себя в порядок, ополоснулась и оделась. Перед глазами колебалась туманная серая муть, мысли путались уже не от возбуждения, а от усталости, и терминал всё никак не находился. Может, во Дворце их и вовсе нет? Анжи оказалась тут впервые и понятия не имела о здешних порядках. (А если бы и не впервые, плеснуло насмешливо в сознании. Во Дворец ходят не в Сети посидеть!)
"Но искать Рышара в растрёпанном виде и "ню" всё равно не годится". Анжи завернула в душевую, потом - наскоро - в косметическую, вместо безнадёжно утраченных юбки и блузки надела первый подошедший по цвету фалтох, после чего запросила у спецтерминала косметички физический адрес ближайшего общеСетевого.
Догадка оказалась близка к истине: на весь Дворец таких терминалов оказалось только три, да и те - рабочие. Чтобы не беспокоить персонал Дворца и не нарываться на шуточки, Анжи спустилась к одной из самолётных сеток, под зонтиком которой лепилась к опорной ферме гроздь голубых кабин. Влетела, присела. На дисплее возникло приятное, неопределённого пола лицо синтета. Но для общения с рабочими файлами инфоузла Анжи не были нужны услуги высокого интерфейса. Лёгкими касаниями сенса Анжи "пригладила" клавиатуру терминала, и лицо синтета сгинуло, как и положено призракам. Его сменили строки миди-режима, замкнутые в рамках графических окон.
Так... а вот и контроль обращений в каталоге текущей статистики...
ЗАПРОС: Данные по обращениям к периферии планетарной Сети пользователя "Рышар Мартин" (личный номер, код требования, опция времени - за 8 часов до запроса).
ОТВЕТ (данные в хронологическом порядке):
1. Обращение к общеСетевому терминалу (номер терминала, физический адрес, номер инфоузла), ввод программы поиска типа М-фильтр (объект - пользователь "Анжелика Недеева", личный номер, опция масштаба - в радиусе 25 км).
2. Обращение к медицинскому спецтерминалу (номер терминала, физический адрес), запрос на выдачу стандартной дозы препарата категории А ("Зелерин", 35 мг).
Анжи уставилась на дисплей. Голову заполнили гул и звон.
"Зелерин".
Рышар.
"Зелерин"! Спецтерминал, адрес...
Одна Анжи летела вниз быстрее, чем недавно возносилась ко Дворцу с Рышаром. Падать легче, чем взлетать - это аксиома. Уши закладывало немилосердно; если бы не принятый в косметической стабилизатор, слегка почистивший мозги, Анжи наверняка врезалась бы во что-нибудь или в кого-нибудь. На такой скорости - насмерть. Она и со стабилизатором чуть не врезалась несколько раз... но, как известно, "чуть" не считается. Может, ещё можно... может, Рышар получал тот самый "препарат категории А" в тот момент, когда она входила в голубую кабину... может, ещё не поздно...
Нулевой ярус, красный уровень, 210-78. Анжи затравленно огляделась. Не прошло и дня, как они с Рышаром прогуливались здесь, споря об освоении космоса. Полумрак, влажные, резко пахнущие испарения, механические звуки, приглушённый эфир... дно города.
210-78 - это вроде бы там...
Забыв о левитации, Анжи пробежала вдоль улицы с полсотни метров и ввалилась в медпункт, с трудом втягивая тяжёлый воздух сквозь распухшее горло. На бегу она наступила ногой на что-то острое, и теперь из пореза на босой ступне обильно текла кровь. Но сейчас ей было не до того. Она даже боли не чувствовала. Взгляд метнулся через небольшой зал к короткому ряду коек, остановился. Ощутив не столько взгляд, сколько посыл, мужчина на койке повернул голову, как подсолнечник поворачивается за дневным светом; в лице, глазах и незнакомом сенсе мужчины со знакомым лицом Анжи с жестокой ясностью прочла ещё нечёткие, недооформившиеся тепло и доброжелательность...
Рыжеволосая незнакомка отвернулась ТАК, что новорождённый лайт вздрогнул и съёжился. И почувствовал смутную вину неизвестно за что.
Анжи медленно вышла на улицу, в пыхтящую и рокочущую мглу. Запрокинула голову, но неба не увидела. Даже самого крохотного кусочка. И прозрачно-искреннее недоумение, и детская обида плеснулись в её душе, выйдя на свободу единственным выдохом:
- Почему?
Гулкое эхо бетонных коридоров. Змеи кабелей вдоль стен - большей частью чёрные, с полустёртой маркировкой. Где-то упорно капает вода. Инженер подумала в который раз, что обслуживать технику Убежища почти некому, меж тем как автоматика рассчитана отнюдь не на века. Что износ берёт своё, он растёт с каждым годом, а люди плюют на всё и бегут в любезные свои гробы, чтобы не возвращаться. Что уйти насовсем получается лучше всего у самых ярких, самых талантливых... эти мысли были привычны, как дразнящая подземная капель, инженер свыклась с ними, как корова со своей жвачкой. Инженер была из тех, кто ещё помнил коров настоящих, живых.
Тихий зуммер линка прозвучал, как гром. Инженер подслеповато вгляделась в данные поясного дисплея, развернулась и неуклюжей рысью потрусила к стаз-блоку N 4А.
...Она ждала упорно, но, пожалуй, слишком долго. И теперь, даже успев к выходящему в срок, инженер не чувствовала ничего, кроме усталости да боли в суставах. А Он, выходящий, медленно открывший веки и так же медленно сфокусировавший взгляд, был и вовсе пуст, как младенец. Только на голове его было куда больше морщин и куда меньше волос, чем положено иметь новорождённому.
Витающее над ним в полутьме лицо всё же всколыхнуло в нём тень полузабытого. Что-то... кто-то... по-прежнему ясные карие глаза в сеточке морщин, редкие среди ничем не подкрашенного зимнего серебра рыжие нити...
Губы лежащего дрогнули.
- Ты хочешь что-то сказать? - очень ровно спросила инженер у выгоревшей оболочки в саркофаге трансферта. - Да?
- Да, - полушёпот, полусвист, тихий до неразличимости. Если бы Убежище не тонуло в мёртвой тишине, человеческое ухо не смогло бы вычленить смысл этих звуков. Инженер чуть повернула голову, склонилась ниже. - Я... хочу... помни: в Созданном... и Упорядоченном... после... Творец - лишний. Даже наблюдателем... тесно... рай... не для... меня...
И под конец громче, почти в голос:
- Жаль.
- Не понимаю. Мартин? Мартин!
В ответ тревожно взвыла аппаратура жизнеобеспечения. Глаза лежавшего в саркофаге, устремлённые куда-то сквозь перекрытия, замерли.
И тогда инженер привычным жестом закрыла их.
- Жиль? Что с тобой?
- Так... задумался. Ты помнишь историю живописца при дворе одного из императоров Древнего Орана?
- Которую из них?
- Ту, что превратилась в волшебную притчу. Помнишь?
- А-а... так. Сейчас. Ну, вступление опущу. "Тогда написал художник ещё один пейзаж, и лучшей картины не видел доселе глаз человеческий. Как живые, плыли пёстрокрылые утки по расписному шёлку, клубились в небе облака, подобные рукавам придворных кокеток, и казалось, что стоящая у берега лодка вот-вот качнётся под набегающей на берег волной. Однако не качалась она, сколько ни всматривался император, и грозным стало его чело. "Ты обманул меня!" - сказал он художнику. "Эта картина не живая!" Тогда поклонился ему художник, и, не говоря ни слова, сделал два шага: один к картине и другой - в нарисованную лодку. Император и придворные онемели. Художник же взял в руки шест, оттолкнулся от берега и уплыл, а куда - неведомо".
- Угу.
- Что - "угу"? Жиль Вебер, если ты не прекратишь...
- ...то меня стукнут. Больно.
- Тогда прекращай!
- Ай, не грози. Я действительно задумался. И знаешь... сдаётся мне, с художником всё получилось не так просто, как в притче.
- А с настоящими художниками никогда не бывает просто. Пошли в столовую, ибо обоим нам давно пора "подкрепить ум"... художник!
дневник Рышара Мартина, предпоследняя запись
Лим закрылся в своей комнате и делал то, что ему запрещали. Но запреты запретами, а когда ему приказывали отойти от терминала и идти играть к себе, он всё равно Делал Это.
Проще говоря, Лим подслушивал.
Уютным клубком свернувшись поперёк кровати, он до предела раскрывал сенс и слушал эфир, как слушают космическую черноту операторы тревожной сети Службы Спасения. Сегодня он проявлял особое внимание, так как мысли взрослых были интереснее обычного. Это потому, что к родителям пришла Чужая, и все трое вели странные разговоры. Лим расслабился ещё полнее, и сквозь спутанные жгучие плети эмоционального леса проступило эхо мыслей. Вернее, не самих мыслей, а выражаемого словами смысла реплик. Лим пока не научился читать настоящие мысли, хотя был намного ближе к этому, чем подозревали взрослые.
Это говорит Чужая. Её сознание приятно холодит и воспринимается как сияющий голубым и зелёно-белым ореол. Сияющий - да, но где-то в его глубинах плавает пятно черноты, скорее угадываемой, чем ясно различимой. Мысли Чужой быстры и глубоки. В их напряжённом потоке Лим может что-то разобрать только потому, что Чужая мыслит не только быстро, но ещё и очень чётко - как будто голослайды демонстрирует.
Спрашивает отец. Он тёплый, в основном розовый и жёлтый, хотя и не настолько жёлтый, как мама. Впрочем, Лим хорошо знает, что при слишком тесном обоюдном контакте и это тепло, и эти мягкие краски могут отталкивать. Мысли отца расплывчаты и текучи - и замкнуты в одном и том же, всегда одном и том же круге. Как морской прибой в тихую солнечную погоду.
Этот вопрос задаёт мама. Жёлтое, жёлтое, плотный шар сплошного золота - почти горячего, как горяч огонь. Лим не любит приближаться к этому жару. Его слишком много, от него болит голова и стучит, как сумасшедшее, сердце.
Двойная вспышка чего-то редкостного, почти незнакомого Лиму.
Новая двойная вспышка. На этот раз - растерянность и смущение. Эти волны Лиму хорошо известны, потому что он сам часто служит причиной их возникновения.
Три луча внимания, два тёплых и один прохладный, мимоходом касаются ребёнка и снова переплетаются в один клубок.
Ловящий лишь смысл реплик, Лим не услышал имени Чужой. Чтобы узнать его, надо было слушать ушами, а не разумом.
В ответе мамы смешались упрямство и растерянность. Исходящий от неё луч внимания ещё раз прыгнул к Лиму и как бы неохотно вернулся назад.
Чужая не отступила. Она шла к своей цели не прямо, но с бесконечным упорством. Лим на миг позавидовал этому упорству. Он тоже хотел бы...
Вздрогнув, Лим вышел из сосредоточения и развернулся, напрягшись. Он чувствовал: Чужая добьётся своего. С отцом - уже добилась. А он не хотел никуда лететь. Он боялся.
Но в то же время он хорошо знал, что полетит. Потому что - тут Лим не мог обманывать себя - его нежелание и страх ничего не значат. Никогда не значили. А Чужая уговорит родителей: она умеет уговаривать.
И, быть может, это не будет так же муторно, как прежние попытки?
1
Проснувшись, Клаус понял: его обманули. Подсунули буст-снотворное вместо зелья. Его лишили законного права на благодатное забвение.
Зачем?!
- Нам не хотелось потерять тебя.
Клаус вздрогнул. Повернув голову и посмотрев на говорившего, он послал:
"А я было подумал, что ты - проекция. Или манекен".
"Ни то, ни другое", - был ответ. И снова вслух:
- Меня зовут Лим.
"
Клаус вложил в этот посыл всё: и недоумение, и претензии, и возмущение, и любопытство, и требовательный вопрос. Как посмели ограничить его свободу? Как смогли подменить препараты - уж не взломом ли программ спецтерминала? Как этот таинственный парень по имени Лим мог выносить тьму души Клауса, невыносимую даже для него самого? И как, если на то пошло, до времени Лим мог
И всё это плюс ещё многое - в одной всеобъемлющей вспышке инсайт-посыла.
При всех своих (подозрительно широких) способностях Лим поморщился. Видимо, даже он, кем бы он там ни оказался, не мог полностью избавиться от тяжести тесного общения с сенсом шейда. Правда, догадаться об этом Клаус мог почти исключительно по его мимике: в эфире их двоих отделяло друг от друга подобие толстой и мутной стены. А читать мимику Клаус умел не особенно хорошо. Причина очевидна: ментатам это почти не нужно. И Клаус не составлял исключения: уверенно опознавал пять, максимум семь самых очевидных сигналов, вроде радости или удивления. Да и то лишь тогда, когда они выражались со всей возможной чёткостью.
- Пожалуйста, говори вслух, если тебя это не затруднит. - Попросил Лим. На поверку он оказался немногим старше самого Клауса, то есть подростком лет около пятнадцати. - Нам известно, что ты - выдающийся ментат с прекрасным потенциалом, но демонстрировать это, пребывая в твоём нынешнем состоянии... невежливо.
- Вслух так вслух. Согласен. Но...
Лим поднял руку. Через эфир - через мутную стену - мигнул красный огонь стоп-сигнала.
- Не спеши! Ответы будут, и очень скоро. Ты не первый шейд, с которым мы...
Прервав фразу, Лим повернулся к двери. И Клаус повернулся в ту же сторону, зеркально повторяя его реакцию.
Их обоих можно было понять.
Близко, очень близко - причём словно из ниоткуда - полыхнул мощный светлый сенс. И сила его была такова, что наверняка навылет пронизала все Лимовы ментальные барьеры, а его наполненность была достаточна, чтобы донести эхо лёгкой радости даже до Клауса.
"Неужели некий гений изобрёл, наконец, редуктор психостатики?"
- Нет, - ответил Лим на молчаливый вопрос, с подозрительной легкостью считывая не предназначенную ему мысль сквозь все барьеры. - Да и не нужны Наставнице такие костыли. Раз она вернулась из погружения, она сама - и притом куда лучше меня, хилого - объяснит всё, что тебе надо узнать.
- Наставница?
- Да. Её зовут Анжи. Сейчас ты познакомишься с ней.
Поразительно мощный сенс (пожалуй, даже
- До сих пор с трудом верю, - пробормотал Лим. Клаус не понял, к чему именно относился этот шёпот (Лим знал приближающуюся женщину много лучше), но мысленно согласился. Кем бы ни оказалась Наставница, она явно была выдающейся личностью.
Дверь распахнулась.
"
Направленный посыл озарил обоих подростков до самого дна. Клаус резко, почти со стоном вздохнул, замирая. Хотя Лим и обозвал его "выдающимся ментатом", теперь это определение обрело оттенок чуть ли не издевательский. Это он-то - "выдающийся"? Ха! Посыл Анжи был таков, что сумел рассеять мрак шейда - ненадолго и лишь отчасти, но сумел ведь! А доля эффекта оказалась постоянной. Существование лайта, способного принять Клауса таким, каков он стал, и не отшатнуться при этом дало подростку хорошую основу для примирения с собой. Не полного примирения, конечно... но это уже было куда больше того, на что он смел рассчитывать. Желание исцелиться с помощью зелья поблёкло, и сквозь эту пелену пробился луч надежды.
Неужели ему, шейду, всё-таки можно помочь?
"
И Клаус - поверил.
Повернувшись к Лиму, Анжи обменялась с ним личным, неясным для посторонних инсайт-посылом; похоже, она вообще предпочитала их обычным посылам - и тем самым отличалась от рядовых лайтов ещё сильнее. Хотя куда уж больше? Приняв её посыл, Лим смущённо кивнул и открылся полностью, убрав стену блокировки. Тут же выяснилось, что до терпимости Анжи ему далеко: близость шейда причиняла ему боль и неудобство, как всякому лайту - правда, в сильно ослабленной форме. Зато теперь Клаус мог так же свободно читать Лима, как тот - его... во всяком случае, теоретически. Избегая излишней близости, Лим тут же слегка свернул свой сенс, и Клаус из вежливости сделал то же самое.
- Простите, что не смогу уделить вам достаточно времени, - сказала Анжи вслух. В её внутреннем сиянии произошла быстрая и тотальная перемена. Не выстраивая никаких стен, она резко ограничила возможность читать себя одной лишь эмоциональной сферой. Отгородилась. Устранилась. Свернула телепатическую компоненту сенса, и только её, в полный ноль (а как? как вообще возможно обнулять свой сенс, частично или целиком? нет ответа). И Клаус, продолжая принимать её холодноватую, с оттенком профессиональной отстранённости доброжелательность в свой адрес, невольно задумался, каковы могут быть её тайные мысли. Хотя ещё вчера само это сочетание - "тайные мысли" - показалось бы ему совершенно диким, доисторическим. Чем-то из эпохи преданкавера. - Теперь, думаю, вы сумеете найти понимание сами. Ты, Лим, введёшь нашего поздно найденного друга в курс дела, объяснишь, что такое Группа, кто такой, в перспективе, он сам и почему в ряде случаев нельзя действовать вполне законными путями. А мне, увы, пора.
Лим спросил вслух:
- Кара?
- Да. А недавно обнаружилось ещё... впрочем, об этом - потом.
Быстро, но очень внимательно оглядев по очереди Лима и Клауса, Анжи ободряюще улыбнулась им обоим:
"
И, развернувшись, быстрым шагом покинула комнату. Что было в глазах Клауса ещё одной странностью: если надо торопиться - почему бы не левитировать?
Лим вновь ответил на незаданный вопрос:
- Потому что телу нужна физическая нагрузка. И потому, что Анжи - одна из немногих, кто может летать по узким и коротким коридорам, таким, как у нас здесь, быстрее, чем по ним можно бегать. Ты обратил внимание на её фигуру?
Клаус моргнул, восприняв эмоциональный контекст последней фразы.
- Да ты что, влюблён? В неё?
- Не настолько она стара! - вспыхнул возмущением Лим. - И это моё личное дело, кто мне нравится. И кроме меня, больше половины Группы, не исключая девчонок, тишком неровно дышит в её сторону. Почему бы нет? - В голосе и сенсе Лима плеснула лёгкая горечь. - Всё равно нам всем, в розницу и оптом, ничего не светит.
- А почему? У неё что, слишком ревнивый кавалер?
Лим вздохнул. Повеяло уже настоящей тоской, необычно глубокой для лайта.
- Её возлюбленный мертв. Он был шейдом и принял зелье. Как это пытался сделать ты. И хватит об этом.
Клаус поёжился.
Любить шейда? Любить шейда
Полно, да не спит ли он?
- Уже нет, - нахально влез с комментарием Лим. - Ладно, выдавай свои вопросы. Только по одному, а то с инсайт-посылами у меня пока не очень.
- Разве это можно натренировать? - "Я всегда считал, что это врождённое..."
- О, ты ещё четверти не видел того, что можно натренировать, участвуя в Группе! Между нами, тебе здорово повезло с компанией, хотя ты ещё сам не понимаешь, насколько. Позволь-ка, я малость покрасуюсь...
Картинно сведя брови и подняв руки, Лим что-то сделал при помощи сенса. Что-то, по своему спектру отдалённо похожее на кинезис... ну, насколько это мог воспринять Клаус. Потому что подобное он раньше видел разве что в симуляциях.
Фантастических.
Меж разведёнными ладонями Лима с треском проскочила искра. Потом ещё одна. И ещё. Последняя искра задержалась, с грозным шипением затанцевала на кончиках пальцев, озаряя всё вокруг резким, до слёз в глазах, электрическим светом. И погасла.
- Вот так, примерно, - выдохнул Лим. Дыхание у него слегка сбилось. - Недавно освоил, да и получается у меня позорно. С силовой компонентой гораздо лучше работает Джинни... ну и Рокас с его ведьмочкой. Но вот тому спецтерминалу, который выдал тебе снотворное вместо зелья, дурил схемы именно я. По тонким манипуляциям я - из первых. Знай это!
- Буду знать. Но как?..
- Знаком такой термин: "недокументированные возможности программного обеспечения"? Ага, вижу, что знаком. Так вот, у наших сенсов тоже уйма "недокументированных возможностей". Бедные лайты думают, что за рамки телепатии с эмпатией и простого кинезиса выйти нельзя, но у Группы по этому вопросу есть отдельное мнение. Аргументированное.
"Это уж точно, что аргументированное..." И тут Клауса озарило.
"Но
Лим сморщился. Инсайт-посыл шейда ударил по его незащищённому сознанию, как плеть изо льда и чёрного пламени. Наотмашь. И ничуть не помогало выдержать этот удар резонансное усиление эмоций, заклубившихся между двумя подростками. Ведь Клаус моментально ощутил, чем обернулся для Лима его необдуманный порыв - и от этого ему стало ещё хуже, а Лим, ощущая сгущение тьмы внутри Клауса, испытал ещё большую боль...
Всё кончилось, когда Лим с тихим стоном отрезал себя от эфира. Обнулил сенс, как в самом начале их знакомства. И не частично, как Анжи, а полностью. Весь.
- Из-звини, - выдавил Клаус, смаргивая слёзы чужой боли. - Я просто...
Лим резко и зло оборвал его извинения. Его глаза - удивительно! - были сухи, а голос не дрожал. Реакция на боль для лайта, мягко говоря, нетипичная.
- Не надо. Это моя вина. И недостаток контроля - также в основном с моей стороны. Я совсем забыл, что ты не можешь по-настоящему управлять своими способностями. И поплатился. Так что закроем тему.
- Как скажешь.
- В самом деле, - сказал Лим намного мягче, подходя и кладя руку на плечо Клауса. - Не грызи себя. Ты не виноват в случившемся, я знаю это точно.
- А кто же тогда виноват?
Ответом было тихое хмыканье.
- Ты не поверишь, если я скажу. Я и сам-то едва верю в ЭТО.
- Ну и кто виновник?
Лим мотнул головой.
- Потом. Я не ради красного словца сказал, что ты не поверишь мне. Так что лучше промолчу. Да! Мне надо кое-куда слетать. А ты пока, чтобы не скучать, сделай вот что...
2
По вполне очевидным и болезненным причинам шейды предпочитают опосредованное общение - например, через Сетевые терминалы - общению живому. Оставшись один, в ожидании грозной перспективы похода в спортзал, обещанного Лимом, Клаус активировал терминал своей комнаты и начал изучать рекомендованный тем же Лимом войд. Организован войд был предельно просто и консервативно, в виде одномерного каталога файлов, прошитых перекрёстными ссылками. На "обложке" располагались имена разделов:
"История Группы".
"Визитные карточки".
"Статистика большая и малая".
"Банк идей".
"Новости и слухи".
"Разрешённые миры".
"Детская площадка".
Внимание Клауса сразу же привлёк предпоследний раздел. Он зашёл внутрь и оказался в неопределённо длинном коридоре с арками по обеим сторонам. Арки по левую руку были заперты воротами вроде дверей вакуумных шлюзов. Все, как одна, двери эти были массивны, испещрены оспинами ожогов, глубокими царапинами и выемками от могучих ударов, измазаны кое-как отмытыми потёками чего-то такого, во что не хотелось всматриваться ближе. На всех них также красовались сложные кодовые замки, помаргивающие алыми огоньками активных сенсоров. Надо полагать, по ту сторону этих дверей лежали миры запрещённые. Немного полюбовавшись на закрытые и закодированные порталы в опасную неизвестность, Клаус повернулся к ним спиной и начал изучать арки по правую сторону коридора - вернее, не сами арки, а те места, в которые можно было через них попасть.
Ближайшая арка открывалась на симпатичный пляж. Пальмы, тихий прибой, окоём в сети из белоснежных облаков... и мягкое женское контральто:
- Мир Океания-32, спектр окружающей среды - салатно-бирюзовый, фильтр высшей плотности. Пропорция временных потоков - семнадцать к двум. Мир рекомендован для коллективного и индивидуального отдыха. Допуск не нужен. Возрастных ограничений нет. Перед входом оставить пометку о прибытии, по возвращении - пометку об уходе.
Пока голос выдавал свои реплики, по картине бежали строки с дополнительной информацией. Сила тяжести - норма, суточный цикл - норма, давление и влажность - норма, солнечный спектр - норма с уменьшенным количеством ультрафиолета, климат - смягчённый субтропический, разумная жизнь - следы.
- Ну-ну. Здоровская симуляция, - оценил вслух Клаус. - Совсем как взаправду.
И шагнул к соседней арке.
- Мир Прерия-5, - заговорил другой голос, юношеский, искрящийся радостью. - Спектр жёлто-сиреневый, фильтр высокой плотности. Пропорция временных потоков - пять к двум. Место клёвое, а охота - просто блеск. Перед погружением надо уведомить старших, ещё лучше - взять с собой кого-нибудь из них, кто согласится. В остальном ограничений нет. Ах да, на входе и выходе отметиться. Но это уж как всегда, можно было и не трындеть лишний раз.
Клаус нахмурился. Что-то тут явно не то. Если это всё просто симуляции - откуда столько предосторожностей? А если это не просто симуляции...
Да нет, бред. Что
- Мир Капля. - Голос суховатый, "профессорский". В арке - плёнка вертикально стоящей воды, иссиня-зелёной, фосфоресцирующей; в смутной глубине ходят некие тени. - Формально просчитанный спектр жёлто-салатный, но надо помнить: как и для всех концептов, это именно формальность. Впрочем, к вошедшему Капля дружелюбна. Единственное серьёзное замечание: мир адаптирует гостей к сплошной водной среде, и трансформация не всем покажется приятной. Поэтому весьма желательно присутствие старших, уже бывавших в Капле и имеющих должный опыт адаптации. Пропорция временных потоков относительно основы - четыре к трём. Мир рекомендован для коллективного отдыха, а также для любителей экзотики. Перед входом оставить пометку о прибытии, по возвращении - пометку об уходе.
Да, похоже, это серьёзно.
Преодолев искушение продолжить экскурсию, Клаус вышел из раздела "Разрешённые миры" и направил указатель на раздел "История Группы", с которого и следовало, наверно, начинать изучение войда. Направил... но почти сразу увёл в сторону, нырнув в "Визитные карточки".
Дизайн внутри раздела явно делал тот же человек, который делал интерьер "Разрешённых миров". Хорошо чувствовалась некая общность, резонанс идей и решений, хотя прямого сходства, в общем-то, не было. Изрядных размеров круглый зал, столбы света косо падают на мозаичный пол сквозь слуховые окна в основании купола; по периметру зала небольшие ниши, в каждой - неподвижная фигура. Члены Группы, надо полагать. Клаус крутанул масштабирование и рывком переместился к выбранной нише.
Выбор оказался точным, а глаз не подвёл. Клаусу сдержанно улыбнулся вирт-образ Лима.
- Быстрого старта, - пожелал вирт-образ, поднимая руку в приветственном жесте. - Меня зовут Лим. На данный момент мне почти пятнадцать, и в Группе я больше десяти лет. Старичок, да. Что ещё сказать? Я всегда рад видеть новые лица; попробуй найти меня в основе или в одном из разрешённых миров, пообщаемся.
- А сейчас пообщаться - слабо?
Рисованный Лим моргнул.
- Можно и сейчас, - согласился он. - Только зачем, если можно по-другому?
- Потому что я - шейд, - признался Клаус.
Лим понимающе кивнул.
- Вон оно как... но ты не думай, что всё потеряно. Надежда есть всегда и для всех. Если ты нас нашёл или мы тебя нашли, значит, всё в порядке. И если что - знай: приглашение пообщаться вживую остаётся в силе.
Образ почти замер и вернулся к исходной позе, но при этом продолжал жить: дышать, моргать, иногда чуть переступать с ноги на ногу. Клаус хмыкнул. Качество исполнения и уровень интерактивности приятно удивляли. Полное ощущение, что на эту самую Группу работает уйма взрослого, причём нешуточно увлечённого народа. Возможно, работает даже за деньги. Ничуть не похоже, что войд сделан на одной коленке в свободное от развлечений время в рамках какой-нибудь самодеятельности. Или так, или все члены этой самой Группы - сплошь гении. Самому Клаусу, например, чтобы сделать собственный вирт-образ вроде этого, потребовался бы мощный, значительно мощнее стандартного, терминал Сети плюс никак не меньше недели времени - и не факт, что получилось бы на том же уровне. Скорее, признался он сам себе, я бы и за месяц доводку не закончил. Кишка тонка.
Разве что...
Клаус вспомнил маленькую, в прямом смысле ручную молнию в исполнении Лима, его намёки на особо тесное общение с терминалами с помощью сенса. Хмыкнул. Может, у них тут и правда питомник гениев?
Три шага в сторону. Соседняя с Лимовой ниша - и девчонка в ней. Высокая, худощавая, едва ли не до состояния "кожа да кости". Белобрысая. На лице странно контрастируют лёгкая, на грани исчезновения улыбка и печальные глаза.
- Я - Светлана. Привет. - В голосе тот же контраст: вроде бы и лайт говорит, а вроде бы и не совсем. Ну не умеют лайты грустить! Не умеют!
- А я - Клаус.
- Ты ведь новенький? Похоже, Анжи всерьёз занялась реабилитацией подростков. Что ж, удачи вам обоим.
Клаус моргнул.
- Реабилитацией?
Светлана наклонила голову набок и внимательно посмотрела из-под ресниц.
- Разве ты не знаешь? Поначалу Группа была создана для помощи необычным детям. Таким детям, как я, или как Джинни, или Лим. Все мы, помимо прочего, были кандидатами в шейды, хотя по кое-кому этого и не скажешь. А я до сих пор лайт лишь на три четверти...
- Не бывает!
- О, бывает, и ещё как. Ты, похоже, пропустил раздел "История". Пропустил ведь? Очень тебе советую: вернись и изучи хотя бы Малую летопись. Иначе будешь разевать глаза и хлопать ушами на каждом втором шагу. Давай-давай, иди. Тебя ждут.
И тут - Клаус едва поверил собственным глазам - вирт-образ Светланы сделал короткий жест, после которого Клауса выбросило обратно на "обложку" войда, а оттуда - в недра раздела "История". Ничего себе самоуправство! Как это вообще?..
- Наконец-то. Клаус Метцель, собственной припозднившейся персоной.
В поле зрения, заслонив часть архаичных книжных полок, вплыл вирт-образ Наставницы. То есть Анжи. И именно вплыл: в симуляции она не утруждала себя выполнением физических упражнений, предпочитая левитировать. В её движениях было нечто странное; присмотревшись, Клаус почти сразу понял: образ Анжи словно плавает в невесомости. Интересно, почему?
- Ну, над последовательным мышлением мы с тобой ещё успеем поработать, - продолжала Наставница (в данный момент Клаус не стал бы биться об заклад, что имеет дело всего лишь с образом). - Пока что важнее другое. Как я понимаю, Лим, этот шалопай, всё-таки почти ничего тебе не объяснил. А?
- Э-э-э...
- Не объяснил, - констатировала Анжи. - Что ж, буду отдуваться за него. Клаус, что ты предпочитаешь: изучать файлы данных или слушать рассказ, задавая попутно вопросы?
- М-м-м...
- Не мычи. Пусть коровы мычат.
- Коровы?
Анжи возвела глаза горе.
- Божечка, иже еси на всех небеси, дай мне толику твоего
Мысли в голове Клауса заметались лихорадочно и хаотично. Почему-то из всех возможных вопросов вперёд упорно лез самый неподходящий. Клаус отлично понимал, что задать его будет, мягко выражаясь... м-да. Но под стремительно леденеющим взглядом Анжи остальные вопросы забились в тёмные щели, и тогда он отчаянно выпалил:
- Как звали того шейда, которого вы любили?
Лицо Наставницы застыло. Клаус струхнул.
А потом Анжи улыбнулась, и от этой улыбки Клаусу стало ещё хуже.
- Эх, ментат ты наш недоделанный... а ведь ты попал в точку. Что ж, точность требует вознаграждения. Смотри.
Запустив руку за пазуху, Анжи извлекла статичную голограмму. Из глубин голограммы на Клауса пристально глядел черноволосый мужчина. Описать выражение на его лице парень не сумел бы: подобных эмоций он просто не знал. Не видел у других и сам не испытывал. Даже если бы не болтовня Лима, он догадался бы, что этот черноволосый - шейд.
- Его звали Рышар. Рышар Мартин. И ты употребил неверную форму глагола. Я до сих пор люблю его, хотя мы были знакомы всего-то немногим больше суток... и случилось это больше десяти лет назад.
Размеренный, чуточку отстранённый голос Наставницы не был печальным. А каким он был? Этого Клаус не понимал.
Но помимо тайного ужаса, рождённого словами Анжи, он почувствовал зависть. Гложущую пустоту, алчную, тянущуюся куда-то вовне. Этого он тоже не понимал, не понимал сам себя.
Боялся понять.
Забрав и снова спрятав голограмму, Наставница перешла на лекторский тон.
- Есть вещи, принять которые трудно. Не понять, а именно принять, как очевидный факт. Так вот, главное из того, что тебе предстоит усвоить, состоит из двух достаточно простых фактов. Первое: миров во Вселенной много. Очень много. Второе: в эти миры можно войти. И вернуться оттуда... хотя возвращение - уже отдельная тема.
- Как в симуляции, что ли? - скептически спросил Клаус.
- Не "как", - поправила Анжи. - Скорее, "через". Скажи, чем достаточно детализированная и качественно просчитанная симуляция отлична от реальности?
- Реальное материально. И потом, симуляция есть симуляция. Она не может быть...
- Погоди. Оставим пока в покое то, что может быть и чего быть не может. Представь, что ты попал в иллюзию настолько правдоподобную, что уже нельзя отличить её от так называемого материального мира. Никак нельзя. Никакими средствами - ни приборами, ни тестами. Скажи, будет ли такая иллюзия реальна?
- Нет.
Наставница покачала головой.
- А вот тут ты ошибаешься. Иллюзия с достаточным "индексом связности" будет так же реальна, как и наш мир. Ни больше. Ни меньше. Ровно настолько же. В конце концов, мир, где мы оба выросли, - тоже не более чем интерактивная иллюзия высшей пробы.
Клаус только хмыкнул.
- Ты мне, конечно, не веришь. Из всей Группы одна Светлана сразу согласилась с этим утверждением, но Света - особая статья. Как-никак, она всё ещё остаётся единственным человеком, которому для погружений не нужна аппаратура.
- Погружений куда? В иные миры?
- Именно.
Клаус уже откровенно фыркнул. Но Анжи в ответ на его скепсис только улыбнулась... и улыбка эта совсем ему не понравилась.
Ни на волосок.
- Какой упрямый мальчишка попался. Ты твёрдо уверен, что сидишь в своей комнате около терминала и смотришь на экран? Что я - всего лишь вирт-образ, часть хорошо сделанной симуляции и "совершенно нереальна"? Что ж, я охотно соглашусь с тобой, если ты сможешь самостоятельно выключить эту симуляцию. Ну? Дерзай!
Повернув голову, Клаус с изумлением, переходящим в панику, обнаружил, что по-прежнему смотрит... а куда, собственно, он смотрит? На экран? Но у всякого экрана есть границы. Должны быть. Нельзя оказаться внутри изображения, если просто долго смотреть монитор! Ещё как-то можно было бы понять происходящее, если бы перед знакомством с войдом Группы он влез в специальный костюм и виртуальный шлем, вроде тех, которые используют фанаты сим-игр - хотя и там нельзя полностью забыть, что реально, а что нет. Или, если впрямь забылся, можно без каких-либо специальных усилий вспомнить, на каком ты свете. И потом, ведь он-то садился за самый обычный терминал!
Задним числом вспоминалось, что окружающая реальность, не относящаяся к изображению на экране, отдалялась и таяла постепенно, плавно, не настораживая и не вызывая удивления... но сам момент окончательного растворения в симуляции ускользал.
Став шейдом, Клаус среди прочего научился злости. И злость вытеснила зарождающуюся панику.
- Вы что, наркотиками меня накачали?! Но когда - и зачем?
Анжи уже не улыбалась.
- Не ищи лёгких ответов. Наркотики тут ни при чём. Слишком грубо, плюс масса побочных эффектов... нет, есть куда более тонкие способы управлять иллюзией мира.
- Какой, в жопу, иллюзией?! Не морочь мне голову! И выключи ЭТО! Выключи!!!
- Ты
Тон Наставницы должен был настораживать, он призывал остановиться и подумать. Но для впавшего в истерику Клауса такие тонкости уже ничего не значили.
- Да!
- Что ж. Я тебя предупреждала.
Видимый мир свернулся и погас.
3
Мрак. Не темнота, даже не чернота, а тотальное отсутствие света.
Тишина. Беззвучие столь плотное, что хоть ножом режь.
Запахов тоже нет. Нет дыхания. Нет движения. Дышит и движется - тело. Холод, тепло и давление, комфорт и боль - всё это тоже телесные ощущения. Которых нет.
Нет вообще ничего.
Ничего?
Сбитый с толку разум Клауса рухнул в сохранённые памятью остаточные ощущения. Среди этих ощущений нашлось место и призрачному, исходящему из ниоткуда и ничего не освещающему сиянию, и ровному шуму, похожему на шум водопада или гул крови в ушах. Нашлось место и такому же ложному, как всё остальное, ощущению падения. Эта последняя ложь оказалась спасительной. Потому что включила рефлекс, выработанный всей сознательной жизнью.
Падаешь? Левитируй!
В отличие от тела, сенс Клауса оказался на месте. И в отличие от обычных ощущений, его пси-чувства никуда не делись - скорее, наоборот, расширились и обострились. Так обостряются слух и осязание после потери зрения. При помощи сенса Клаус врос в эфир, с помощью его бесплотных прикосновений сориентировался в пространстве. И тут же оказалось, что он сидит перед терминалом в той самой комнате, откуда отправился изучать войд Группы, что его тело никуда не делось, что оно живёт, шевелится и дышит, а глаза - просто-напросто закрыты.
Сглотнув, Клаус открыл их. В поле зрения поплыли, быстро выцветая, радужные пятна и линии; однако в остальном всё, похоже, пребывало в порядке... включая и "левитирующую" фигуру Анжи в глубине экрана.
- Ты быстро вынырнул, - заметила она одобрительно. - Хорошие инстинкты. Иных приходилось вытаскивать, а потом ещё и успокаивать.
Клаус поморгал, пошевелил головой, руками и ногами.
- Надеюсь, шоковый метод обучения тебе кое-что дал, - продолжала Наставница. - Вряд ли теперь ты станешь...
Клаус нажал кнопку отключения питания на передней панели терминала.
Ничего не произошло.
- ...так же крепко цепляться за неправильные убеждения...
Наклонившись, Клаус дотянулся до переключателя на задней панели. Того переключателя, который вырубал блок питания напрямую, физически. Щёлкнул им.
Результат был тот же.
- ...а может, и станешь. Ты бы ещё додумался об стенку терминал шваркнуть! Тоже мне, нашёл аргумент в споре!
- Да что вам всем от меня надо? - заорал Клаус. - Экспериментаторы гадские!
Не орать он просто не мог. Либо так - либо капитулировать, забыть про стыд и позволить себе совершенно по-детски разреветься.
- Если тебя обижают именно эти эксперименты, - суховато, без особого сочувствия сказала Анжи, - должна заметить, что гораздо раньше - и гораздо больше, чем на тебе - я экспериментировала на себе самой. Но ведь дело-то не в этом, верно?
- А в чём же ещё?!
Наставница глядела с экрана и молчала. Молчала до тех пор, пока Клаус не почувствовал, что густо покраснел - от кончиков ушей и чуть ли не до пят.
- Вернёмся к вопросу о реальности и иллюзиях. Практика показывает, что при построении воспринимаемой модели мира есть грань, за которой разница между моделью и исходным образцом стирается. Технические подробности пока что не слишком существенны; говоря грубо, человек ложится в так называемый саркофаг, где настраивается на восприятие новой модели мира. И - оказывается ТАМ, оказывается реально, что бы ни понимать под этим словом. - Анжи сделала паузу, чтобы убедиться: её внимательно слушают. - Так вот, в ходе деятельности Группы был проделан ряд опытов. В одном из них, в частности, использовалась модель нашего мира. Человек ложился в саркофаг, находясь на одном из Внешних Спутников, и...
- Перемещался сюда, на планету?
- Именно. Причём перемещался во плоти. Происходило своеобразное раздвоение: ведь тело из саркофага никуда не исчезало, у него просто обнулялся сенс.
- Но откуда бралась материя для... э-э...
- Да ниоткуда. - Анжи усмехнулась. - Ты бы ещё спросил, почему свежевозникшее тело не испытывало проблем, связанных с ограничениями в скорости передачи информации, как дистантно управляемые зонды и планетоходы. Закон сохранения массы - не более чем элемент иллюзии, такой же, как и все прочие параметры окружения.
- Но...
- Никаких "но". Привыкай к тому, что есть лишь информация об окружающем, посреди которой существует твоё сознание, и кроме этого сознания нет почти ничего неизменного. Все мы, члены Группы - невольные солипсисты-практики. После пяти-шести погружений ты тоже им станешь. Может, раньше, может, позже, но неизбежно.
Помолчав, Анжи добавила:
- Кстати, про "неизменное сознание" тоже советую забыть. Чем раньше ты это сделаешь, тем быстрее сможешь расширить свои ментальные возможности.
- Погоди! Так фокусы Лима - результат путешествий по иным мирам?
- Фокусы? Не знаю, что он тебе успел продемонстрировать, но, в общем, всё так и есть. А ты думал, мы тут занимаемся только проблемами воспитания, тишком реабилитируем шейдов да развлекаемся, устраивая себе экскурсии в иные уголки Вселенной? Нет, Клаус. Группа - нечто гораздо большее.
Наставница на экране умолкла. Клаус тоже молчал. В основном - потому, что был занят перетряской своих представлений.
Если откровенно, представления не хотели перетряхиваться. Недоверие и неверие дружно шипели из своего угла на чуждые здравому смыслу утверждения. Часть рассудка упорно желала считать слова экранной Анжи всего лишь розыгрышем... ну, не розыгрышем, так психологическим этюдом, одним из необходимых этапов пресловутой реабилитации.
Кто его знает? Вдруг для того, чтобы поверить в возможность обратного превращения в лайта, пациенту-шейду необходимо для начала увериться в осуществимости чего-нибудь столь же невероятного? Чертовски логично...
И при этом - неубедительно. Ведь любой возможный терапевтический эффект от подобного психологического этюда исчезнет напрочь, если Анжи и её единомышленники не смогут подтвердить свои теории на практике. Психологи вполне способны врать - особенно опосредованно, через собственный вирт-образ в Сети. У них даже специальный термин для этого есть: "ложь во благо". Но психологи никогда не станут врать, если пациент может устроить им проверку (опять-таки, за вычетом случаев, когда им зачем-то нужно именно разочарование пациента, но тут отлично сгодилось бы враньё на два порядка попроще).
Что-что, а уж мудрёные телеги насчёт реальности иных миров Клаус точно проверит. Проверит, чтоб ему поседеть!
И тут поблизости обнаружился знакомый сенс, а спустя пару секунд в комнату Клауса ввалился Лим, держащий в руках охапку каких-то одёжек.
- Ну, как успехи? - поинтересовался он. И, не дожидаясь ответа, преувеличенно бодро возгласил. - Идём, друг мой! Нас ждут великие свершения в спортзале!
- Ступайте, - улыбнулась с экрана Анжи. - Но через три часа двадцать шесть минут ровно вас ждут в кабинете Наставницы. Обоих.
- Яволь, майн фюрер доппельгангер! - непонятно воскликнул Лим.
Подметив недоумение на лице Клауса, образ Анжи свёл брови.
- Ты опять блокируешься, поросёнок щётинистый?! - атаковала она Лима. Тот смутился.
- Ничего страшного, - поспешил вставить Клаус. - Я не в обиде. Пусть пока... так.
Анжи нахмурилась сильнее.
- Я пропустил инсайт-посыл от Клауса, - сознался Лим.
- Это всё равно не повод изолироваться, - твёрдо сказала Наставница. - Чему ты сможешь научить и чему сможешь научиться, постоянно отгораживаясь? Прекращай это.
Лим вздохнул и раскрыл сенс. Анжи одобрительно кивнула, словно напрямую восприняв это изменение. Экран терминала потемнел.
- Объясни, почему ты её слушаешь? - спросил Клаус, тщательно избегая любой трансляции "на эфир" и давя в себе для этого сферу эмоций, но старательно в тот же эфир вслушиваясь. - Почему ты даже не попытался поспорить?
- Просто я знаю, что она права. Рядом с тобой действительно нельзя блокироваться. Именно потому, что иначе никакого партнёрства у нас не выйдет.
- Партнёрства?
- А ты что-то имеешь против?
Клаус моргнул.
- Нет. Конечно, нет!
- Вот и ладненько.
Бросив на край кровати принесённые шмотки, Лим подошёл поближе и протянул руку для пожатия. Промедлив долю мгновения, Клаус протянул навстречу свою руку.
- Дружба! - провозгласил Лим.
- Дружба.
Чертовски странно было касаться другого человека вот так запросто, ощущая разом и его боль от близости шейда, и явно противоречащую этой боли симпатию.
Странно, но... уютно.
- Послушай, почему всё-таки ты неправильно реагируешь на... меня?
- Неправильно? - Лим хмыкнул иронически. - Моя реакция гораздо правильнее, чем у большинства лайтов. Они отождествляют себя и свои эмоции. Неверный путь...
- Так почему?
Лицо Лима стало полностью серьёзным, впервые за всё время знакомства.
- Когда приближаешься к шейду, поднимает голову боль, - сказал он. - Но моя боль и моя радость - это не я. Они внутри меня, а я - нечто большее. И я могу держать в узде свою боль и свою радость, точно так же, как могу двигаться, думать и летать. Это очень просто.
- Не для меня.
- Да, это не самая лёгкая простота. Но если ты усвоишь её, ты уже никогда не будешь бояться шейда. Собственного ли, чужого ли. Без разницы.
Снова ухмыльнувшись, Лим добавил:
- А теперь переодевайся - и в спортзал. Во-первых, упражнения тебе не помешают (да и мне тоже: давненько не напрягался!); во-вторых, пора знакомить тебя с остальными.
4
Очень хотелось не верить. И вместе с тем - верить: без раздумий, жадно, как верят в несбыточное, в зыбкую случайность и в чудо. Вере этой сильно помогал недвусмысленный сдвиг в ощущениях (а игнорировать ощущения совсем не просто!). Сенс - весь, без остатка - словно вытянуло в гулкую пустоту, лишённую формы и предела. И эта пустота стала желанной анестезией, лишившей веса привычный уже груз боли.
- Добро пожаловать на Седое Взморье, - сказал знакомый голос.
Клаус обернулся. После чего слегка обалдел.
Лим запомнился ему как рослый, угловатый, довольно худой (хотя и неожиданно сильный, как доказали тренажёры) подросток. Смугловатый, кареглазый, с короткими волосами того скучноватого оттенка, которому наилучшим образом соответствует прилагательное "коричневый".
Однако в данный момент с Клаусом говорил голосом Лима почти что незнакомец. Нет, от реального Лима в новом обличье оставалось достаточно для уверенного опознания, но... но! Во-первых, обличье это было старше лет на пять. А подросток, соответственно, преобразился в весьма внушительного молодого мужчину. Во-вторых, смуглая кожа посветлела на несколько тонов, глаза стали прозрачно-серыми, а волосы - уже чёрные, словно отмоченные в дёгте от кончиков и до самых корней - оказались заплетены в две косы.
Но главным было иное.
Одежда.
Или скорее так:
- Это что, ролевуха? - осведомился Клаус вежливым тоном - тем, который прозрачно намекает: только подай сигнал, и я тоже посмеюсь этой шутке. Если это шутка.
Лим мотнул головой. Косы качнулись. Каким-то загадочным образом этот жест оказался совершенно не забавным и более того - мужественным с оттенком некоторой суровости.
- Я одет так, как пристало одеваться отпрыску семьи торговцев средней руки в долгом и не безопасном путешествии. Кстати, посмотри на свою одежду.
Клаус посмотрел. Потом пощупал.
- Вот дерьмо!
- Обижаешь. Ничего дерьмового тут нет, братишка. Аборигены одеваются именно так. И, кстати сказать, не ноют по столь ничтожным поводам.
- Я не ною! - и тут до Клауса дошло, в какую сторону изменилась внешность Лима. Куда тише и напряжённее он переспросил:
- Братишка?!
- Ага. - Лим осклабился, весьма довольный. - Для пользы дела в этом погружении я буду твоим старшим братом.
Клаус набычился, но устроить хорошую демонстрацию протеста не успел.
- Добро пожаловать, - раздалось из-за спины. Он обернулся - и снова обалдел.
- Ты Клаус? Меня зовут Ари. Я - смотритель маяка.
- Ну, Ари, - голосом довольным, как урчание кота с усами в сметане, вставил Лим, - присмотри пока за этим оболтусом, а я отлучусь по делам.
На лице смотрителя отразилась лёгкая тревога.
- Надолго?
- Нет, совсем нет! Встретимся за завтраком.
Когда Клаус посмотрел назад, там уже никого не было. Как и когда исчез Лим, оставалось лишь гадать. Ведь не улетел же! Или его сенс здесь активен, как дома? Но левитировать так быстро всё равно невозможно!
- Расскажи о себе, - сказала ему в спину Ари.
Клаус снова повернулся к ней. Неохотно.
Её облик был... своеобразен. Густейшая волна волос напоминала о звёздной ночи, черты лица - пожалуй, слишком вытянутого - были просты и лаконичны, как гравюра великого мастера, умеющего передать изгибами двух-трёх линий больше, чем иному портретисту удаётся сказать парадным ростовым портретом. Фигура живо напоминала Анжи: та же стройность, таящая гибкую силу, и пропорции, полностью отвечающие старым, как миры, канонам.
Чем дольше смотрел на неё Клаус, тем яснее понимал, что Ари не просто симпатична или даже оригинальна. Нет. Она была прекрасна.
...И вместе с тем любой взгляд на неё рождал боль.
Правую половину тела девушки покрывала не гладкая загорелая человеческая кожа, а грубая кора дерева: серо-коричневая, бугристая, в трещинах и складках. Правый глаз - почти заплывший, тонущий в наростах обломленный сучок. Вместо волос какие-то длинные гибкие иглы. Рука - как странной формы ветка.
Не женщина, но и не дриада. Нечто среднее.
- А ты? - спросил Клаус. "Как можно было сделать с живым человеком
Ари кивнула.
- Что ж, это честно. Я тоже расскажу о себе. Идём?
Приглашающе махнув левой, живой рукой, она неторопливо двинулась по тропе, косо карабкающейся в гору. Похоже, её странное увечье ничуть не мешало ей двигаться, да и речь ничуть не искажалась. Клаус пошёл следом. Именно пошёл: лететь он не мог.
Примерно минуту царило молчание. О чём думала Ари, оставалось загадкой, а вот в душе у Клауса царил полный раздрай. Не в мыслях, а именно в душе. Мыслей, считай, не осталось - так, какие-то бесформенные огрызки и мятые клочки, не более. Как могла бы сказать Наставница: "Шоковый метод обучения. Некомфортно, конечно, зато быстро и действенно".
- А куда мы идём? - додумался наконец спросить Клаус.
- Поднимаемся к маяку, - тут же ответила Ари. - Уже недалеко.
В понятие "недалеко" она и Клаус явно вкладывали разный смысл. Они всё поднимались и поднимались, Клаус запыхался и начал отставать, а конца подъёму не предвиделось.
- Погоди!
Ари обернулась недоуменно - и козочкой сбежала вниз, мягко приземлившись рядом с остановившимся парнем.
- Что случилось? Ты болен?
Подавив искушение и чувствуя, что краснеет, Клаус помотал головой.
- Нет. Просто устал.
Ари понимающе кивнула.
- А, ясно. Ваши мне рассказывали, что у себя дома вы больше летаете, чем ходите. Ничего, я подожду. Посмотри - нравится?
Послушно поглядев в указанном направлении, Клаус кивнул.
- Да. Видок ничего.
В той стороне, откуда поднималась тропа, сквозь редкие кроны каких-то хвойных деревьев проглядывала холмистая равнина. Местами, чаще у вершин холмов, зелёный ковёр был вспорот невысокими, но крутыми клыками обнажённого камня - белого, желтоватого, красно-зелёного, светло-серого. Картину довершал купол чуть белёсого, но ясного неба с тонкими, как далёкая рябь, стежками облаков.
Терпкая сладость воздуха опьяняла. Вино, не воздух.
- С маяка вид ещё лучше, - уверенно заметила Ари. - Сам увидишь. Там ещё видно берега, да и море тут хорошее. Ну, идём?
- Нет! Подожди ещё немного!
- Странный ты. Подожду, конечно. Лим поручил мне за тобой присмотреть - как же я тебя брошу?
- А кто тебе Лим?
- Друг. Добрый друг.
Сказано было со значением - вот только Клаус так и не смог понять, с каким именно. У ослепшего и оглохшего сенса имелось много минусов.
- Ари...
- Да?
- А что ты вообще знаешь... о нас? Ну, обо мне, Лиме, остальных?
- О, много чего! - Улыбка. Правая, древесная половина лица осталась почти неподвижна; но это было к лучшему, поскольку помогало не замечать этой самой половины. - Я знаю, что вас считают колдунами, причём из самых сильных. Знаю, что вас боятся и ненавидят - люди всегда боятся того, чего не понимают, и ненавидят тех, кто не подчиняется привычным правилам...
"Дикость какая", - решил Клаус. "У нас всё иначе". Но потом ему вспомнились кое-какие события, вспоминать которые не хотелось совершенно, вспомнились собственные родители - и внутри сжалось льдистое, непривычное: не мысль, не настроение, а что-то между. "Нет. У нас не всё иначе, о нет, далеко не всё..."
- А ещё я знаю, - продолжала Ари без улыбки, - что любой из вас, не задумываясь, поможет незнакомцу. Знаю, что никто из вас не причинит другому боли - ни намеренно, ни даже случайно. Я знаю, что вы действительно могущественны, но знаю и то, что вы не ищете всё новых способов превратить это могущество во власть над другими людьми. Вы ведь в самом прямом смысле - не от мира сего. Как боги.
Тут уже Клаус фыркнул.
- Боги? Вот уж вряд ли. От роду не ощущал в себе ничего божественного.
- Это ещё ни о чём не говорит. Пятьсот лет назад Квирлей Еретик писал: "те существа, которых люди по неразумию своему принимают за богов, должны с особенной остротой ощущать тёмную хватку собственного бессилия. Ведь чем больше у нас власти, тем яснее сознаём мы свои пределы, и чем выше наше могущество, тем больше у него ограничений. Не потому ли в полотне сущего мы зрим так мало знаков прямого вмешательства в ход событий Высших Сил?"
Что можно сказать в ответ, Клаус не представлял. Он вообще был не готов к такому разговору. И сменил тему - в некотором роде.
- Скажи, Ари, а сколько тебе лет?
- Немного за двадцать. Кстати, наш счёт лет (вернее, вёсен) полностью совпадает с вашим счётом, если ты не знал.
- Не знал. Э... а мне пятнадцать. То есть уже скоро шестнадцать будет.
Ари кивнула. Под её пытливым взглядом Клаус вспомнил, что обещал рассказать о себе, и окончательно утонул в неловкости. В самом деле: что говорить? Уверять, что он сейчас - словно птенец, едва-едва проклюнувшийся из своей скорлупы? Что он впервые находится в ином мире (при этом до конца не веря, что этот иной мир полностью реален, что бы там ни утверждала Анжи)? Рассказывать, как он дошёл до состояния шейда?
Ну нет. Только не это!
- Знаешь, - признался Клаус, - я перебираю то, о чём мог бы рассказать при первом знакомстве дома, и выходит так, что здесь и сейчас всё это бесполезно либо глупо. Мне скоро будет шестнадцать, да; но остальное, помимо возраста... Домашние адреса, физический и Сетевой? Любимые игры, фильмы, симуляции и сериалы? Глупость какая-то! Я мог бы сказать, что учусь на оператора общеСетевого терминала по специальности "контрактное право" - но Лим успел объяснить мне, что Седое Взморье технологически пребывает на уровне где-то восьмого-десятого века эпохи до анкавера, а законность в большинстве населённых областей зависит от произвола царя или ещё какого барона. Ещё я мог бы сказать, имею повышенные способности ментата и могу выдавать инсайт-посылы; но мой сенс здесь не работает. Совсем.
Язык во рту казался нелепым медузообразным придатком. Послушным ровно настолько, чтобы давить желе искажённого липкого смысла.
И ещё казалось: если бы сенс работал, как положено...
Рассудок напоминал: заработавший сенс снова превратил бы его в шейда. От напоминания становилось ещё хуже.
- В общем... - выдавил напоследок Клаус, дёрнул неловкой рукой. Замолк.
- Вот и я о том же, - тихо согласилась Ари. - Вести с тобой "приличные разговоры" глупо, да я к тому же давно уже не "приличная". Мы не читали одних и тех же книг, не жили в одной и той же стране, не питались слухами об одних и тех же войнах и правителях, не ходили на игру одних и тех же актёров. Мы настолько различны, насколько это вообще возможно для говорящих на одном языке. Мы даже погоду не можем обсуждать - ведь ты не имеешь представления, какова бывает здесь, на Клюве, погода...
И тут вдруг осенило. Клаус аж прищурился, расплываясь в первой за долгое время улыбке, чуть неловкой, зато
- Зато у нас есть общие знакомые!
Ари улыбнулась.
- В точку. С кого начнём?
...Старый маяк производил впечатление.
Серо-зелёное, почти чёрное, скальное основание плавно и мощно поднималось вверх, служа опорой его фундаменту. Грубые глыбы нижних слоёв каменной кладки покрывал живой плащ ползучей зелени. Гибкие колючие стебли карабкались вверх, как могли бы карабкаться на ствол исполинского дерева в заповедном лесу, но быстро сдавались перед заведомо неприступной высотой, сходили на нет. А колонна маяка, уже тускло блестящая синеватым камнем облицовки, поднималась всё выше. И выше.
И выше.
- Сколько же в нём высоты? - спросил заворожённый Клаус. Неприкрытая мощь маяка и слова "уровень восьмого-десятого века до анкавера" вступили в позиционную борьбу, ожидая подхода резервов и благоприятного случая для стремительной атаки.
- Шестьдесят сажен, - тут же ответила Ари, явно не впервые отвечая на этот вопрос. - По-вашему - девяносто четыре метра.
Клаус только присвистнул.
- Старый маяк действительно стар, - продолжала Ари. - Ему уже самое малое три тысячи лет. И он наверняка простоит ещё столько же - ведь строили его баргау, не мы.
- Баргау?
- Да. Их ещё зовут предтечами, старшими, дэлло и другими именами. Ходят слухи, что остатки этого народа ещё скрываются где-то в дальних заповедных уголках мира, отгородившись от перемен и от времени, которое их приносит. И от людей, само собой. Но только я думаю, что это неправда.
- Да?
- Да, - обе половины лица Ари каким-то непостижимым способом излучали уверенность. - Я думаю, что баргау не скрылись, а изменились. Причём настолько, что мы не заметим их, даже столкнувшись на узкой лестнице нос к носу. - Помедлив, она добавила. - Слишком могучи и мудры они были, слишком глубоко познали мир и себя, чтобы всего лишь замкнуться, умалиться и сгинуть в тени времён. Не верю, что такова их участь!
И снова Клаус не нашёлся, что ответить на её слова. Поэтому он спросил:
- Ты давно здесь живёшь?
- Давно. С тех самых пор, как меня изгнали.
Раньше Клаус не преминул бы вцепиться в брошенный намёк, как голодный в корку. Но это было раньше. До того, как он побывал в шкуре шейда. Сейчас он просто отвернулся, делая вид, что любуется пейзажем. Которым, в общем-то, стоило полюбоваться.
- Пойдём под крышу, - спустя недолгое время сказала Ари. Сказала, пожалуй, немного резковато. - Я покажу тебе твою комнату... ну, и всё остальное, что стоит показать.
Клаус повернулся к ней и кивнул.
5
Во внутренних помещениях маяка заметны были следы запустения, совсем не коснувшегося его снаружи. Обширные комнаты с тенями и грудами хлама в углах; маленькие запертые комнатки (кладовые?) с причудливыми запахами, сочащимися из-за их дверей; ровный, но уж слишком, пожалуй, тусклый свет странных светильников, похожих на прилепленных к стенам разбухших светляков. Когда Клаус кивнул на них и спросил, почему они светят, Ари довольно равнодушно бросила одно слово, объясняющее всё и ничего:
- Баргау.
На четвёртом этаже (куда, к усталому раздражению Клауса, снова пришлось карабкаться) Ари показала ему новенькую дверь, на варварский манер сбитую из кустарно сделанных досок и даже не покрашенную. Сказала:
- Твоя. Запомни.
И продолжила подъём.
- Погоди! Стой! А...
- Позже, - бросила она, не оборачиваясь. - Сначала посмотришь столовую. Время завтрака. Лим либо уже вернулся, либо должен вернуться вот-вот.
Напоминание о завтраке разбудило сосущее чувство под ложечкой. Устало вздохнув, Клаус потащился следом за Ари - вверх, вверх и вверх.
Столовая оказалась первым по-настоящему ухоженным помещением старого маяка. Ни хлама, ни грязи, ни странных светильников. Здесь всё напоминало, скорее, симуляцию на темы древней истории, только было гораздо достовернее. Пол устилали вручную сплетённые циновки (а может, ковры - Клаус имел крайне смутное представление о том, чем одно отличается от другого). В дальнем от входа углу, около всамделишного
- Эй, братишка, как впечатления?
Клаус вздрогнул. Он бы поклялся чем угодно, что мгновение тому назад, кроме Ари, рядом не было ни единой живой души. Как Лим здесь оказался?
- Впечатления? Ну...
Лим рассмеялся. Он пребывал в отменном настроении и совершенно не собирался этого скрывать.
- Надоели лестницы? Понимаю. Сам когда-то от них уставал. Ну что, Ари, перекусим?
- Не торопись. Должны ещё появиться Рокас и Алия.
- А, тогда ладно, - Лим подмигнул Клаусу. - Только не разевай рот, когда их увидишь.
- Постараюсь.
В этот самый момент в столовой тем же способом, что и Лим, появились Рокас с Алией. А Клаус вопреки данному обещанию разинул рот.
...В спортзале гермогородка Клаус уже видел эту пару. Собственно, именно они пригласили их с Лимом погостить на Седом Взморье. Рокас запомнился Клаусу как крепкий и рослый парень с длинными волосами, собранными в хвост, серьёзным вытянутым лицом и светлыми глазами, лет около семнадцати. Теперь он был почти таким же, только одежда и причёска стали вариацией на тему того, как выглядел Лим. Не он заставил Клауса замереть, а его спутница.
Алия обзавелась длиннющими, до колен, распущенными волосами. Уже не чёрными, как дома, а золотыми. Платье на ней было такое... такое... ну, кое-где облегающее, словно перчатка, а кое-где и полностью скрывающее фигуру пеной кружев. В трико, не оставлявшем воображению ни пяди, она выглядела худой и мускулистой, как профессиональная спортсменка; в этом платье - пышной, как орхидея, чарующей и опасной. Последнее подчёркивали глаза. Они не изменились. Столь пронзительно зелёные, что даже не верилось в естественность этого фосфорического цвета, глаза Алии вполне могли бы принадлежать дикой кошке.
Ведьма.
- Как тебе воздух Взморья, Клаус? - спросил Рокас.
- Э... хорош, - с трудом отведя взгляд от Алии, Клаус добавил совершенно искренне. - Мне здесь нравится.
- Прошу к трапезе, - сказала Ари. И показала гостям пример, усевшись во главе стола.
...Мысли. Мысли. Эмоции. Как мухи кружат над...
Переваривая завтрак в своей комнате, Клаус перевернулся с левого бока на спину, потом на правый бок, но надоедливо жужжащие мысли никуда не делись.
На глаза попалась картина в простенькой раме. Висела она в месте, мягко говоря, странном: за платяным шкафом, в тёмном углу. На картине изображалось непонятное. Человек? Не человек? В общем, некая фигура со спины, застывшая в неестественной позе. То ли карабкающаяся куда-то, то ли с воплем падающая в облачную пустоту, не понять. Особенно если смотреть вот так, лёжа на боку. Клаус закрыл глаза, но плод вдохновения неизвестного художника продолжал светиться на внутренней стороне век, будто радиоактивный оттиск на опалённом полотне воображения. Этот образ даже потеснил другой - смущающий, манящий, запретный.
Алия, ведьма... Лим так и называет её - Ведьма. С оттенком ироничного, но уважения. "Ведьмочка Рокаса". Очень естественное, устоявшееся сочетание...
Клаус вскочил с кровати и тут же снова сел, запустив пальцы в растрепавшиеся волосы.
- Нет, - пробормотал он сам себе. - Хватит. Надо отвлечься на что-нибудь.
Ответ на эту мольбу явился почти сразу. Но если судьба подобным образом пошутила, то шутка вышла ну совершенно не смешной.
Скрип дверных петель.
- Это он?
- Да. Берём и уходим.
Клаус моргнул.
- Эй, вы кто такие?
Без долгих слов тот из незваных гостей, что повыше и пошире в плечах, двумя скользящими шагами переместился к кровати. Сжал руку в кулак.
Со звуком, похожим на треск намокшего дерева, реальность выбросила Клауса во тьму.
...и снова тьма. Уже другая: душная, вонючая, скрипящая и шипящая, больно вывернувшая руки и ноги. Клаус попытался шевельнуться, но боль хлестнула с такой силой, что он тут же затих, быстро и неглубоко дыша. Потом он не сдержался и застонал. Внутренности мотало и крутило, гудела голова, а руки и ноги...
"Да я же связан! Точно! Ох!"
Как вскоре выяснилось, не просто связан. Дышать было тяжело из-за мешка, надетого на голову. Но вонял как будто всё же не мешок, а само место, где он находился. И такой вони ему ощущать ещё не доводилось.
"Где я? Что это скрипит на сто ладов? А это что - плеск? Дела..."
Резкий приступ тошноты скрутил Клауса винтом. Панический ужас перед удушьем помог одолеть приступ, но выдавил остатки сил. Сам не заметив этого, Клаус провалился в сумрачную щель между полным сознанием и беспамятством, качаясь во мраке на пологих волнах небытия.
...потом ему как будто удалось заснуть. Во всяком случае, когда раздавшиеся поблизости голоса привели его в сознание, он чувствовал себя значительно лучше. Если, конечно, не считать рук и ног, которых Клаус не чувствовал совсем.
- Крысёныш. И заморыш.
- Ну почему? Голодать ему явно не доводилось.
- Я не в том смысле.
- А в каком?
- Колдуны - они все с изъяном, - тон наставительный, принадлежащий человеку, уверенному в себе и своей правоте. - Вспомни хоть Всадника. Этот тоже наверняка порченый. Граб говорил, что он даже не сопротивлялся, когда Трак его вырубил. Не по-мужски это.
- Ну, может, он не верил, что на него кто-то посмеет поднять руку.
- Тогда он просто дурак.
- А тебе-то какая разница, дурак он или умник? Если Всадник заплатит за него, как было договорено, до остального мне нет дела.
- Тоже верно. Ну, нагляделись? Пошли отсюда.
- Эй, эй! А ну как он тут нагадит?
- Пусть себе гадит.
- Это тебе - "пусть", корабль-то не твой.
- Если так, сам выноси за ним горшки. А вообще у тебя тут такой срач, что один малец воздуха не испортит. Что ты возил в этом трюме - навоз?
- Не, "головёшек".
- Оно и видно. Никогда не стал бы возить рабов.
- Да ну? А если хорошо заплатят? Очень хорошо?
- Всё равно не стал бы. Грязи уж больно много. Не люблю.
- Кончай болтать. Пошли отсюда, в самом деле.
Голоса отдалились, превращаясь в бормотание, и стихли. Клаус сжался.
"Не верю. Не верю. Не верю!
Как они могут так равнодушно говорить о... они что, совсем глухи к чужой боли? Их совсем не страшит превращение в шейдов?
А ведь и в самом деле не страшит. Они здесь даже слова такого не знают".
От осознания данного факта Клаусу стало совсем худо. Позже он стыдился этого и изо всех сил старался не вспоминать, но тогда, в смердящей удушливой тьме, он заскулил и захныкал, словно искалеченный щенок. Ещё никогда в жизни ему не бывало так худо. Даже дома, под грузом собственного шейда. Пожалуй, если бы у него оставались на это силы, он возненавидел бы Лима с его трюками, из-за которых лишился окончательного избавления от всех и всяческих забот. Он бы возненавидел Анжи, засунувшую его в "саркофаг странника". Возненавидел весь белый свет и себя самого, как неудачника и медузу.
Но сил на ненависть не было. Окончательно измученный приступом острой жалости к себе, Клаус снова сдался мягкой и утешительной - о, очень мягкой! - хватке беспамятства.
...боль ожгла бичом. Он не закричал лишь потому, что горло перехватило.
- Мрак и пепел! Гадёныш всё-таки обмочился!
- За такой-то срок? Ты бы и сам не стерпел. Давай, тащи его наверх.
Боль всё разрасталась: трясла, сжимала, рвала в клочья. Терпеть её дальше стало просто невозможно. Клаус со страстью, которая в нормальном состоянии испугала бы его первобытным неистовством, пожелал потерять сознание - и желание это исполнилось.
Когда он снова пришёл в себя, недавнее прошлое показалось дурным сном.
Он лежал на кровати, грубовато, но приятно обнимающей обнажённую кожу. В окно слева лился дневной свет - вернее, вечерний, судя по оттенку. Пахло старым деревом, воском, дымом, а ещё - чем-то кисловатым и терпким: своеобразно, но приятно. И лишь когда первое же движение заставило запротестовать суставы, а при косом взгляде вниз на запястье обнаружились жутковатые следы от верёвки, распухшие, синюшные - лишь тогда память перестала прикрывать прошлое пологом нереальности. Правда предстала во всём своём болезненном уродстве.
Похищен.
Слово-то какое! Замшелое, страшненькое... как и весь мир, в котором возможно подобное.
...какое там имя называли похитители? Кажется, Всадник? И ещё они говорили: колдун. Но что может быть нужно от него этому Всаднику, кем бы он там ни был? Клаус ведь только и успел, что прибыть на старый маяк да позавтракать!
Не самим же своим существованием он так допёк этого Всадника! Он бы просто не успел...
Мгновение ясности.
Конечно, сам Клаус тут ни при чём.
Зато у членов Группы, навещающих Седое Взморье, времени было предостаточно. И чтобы перебежать дорогу кому не надо, и - даже если они сидели на месте и никого не трогали - чтобы кто-нибудь заинтересовался самим фактом их присутствия.
- Чтоб мне разбиться! - прошипел Клаус.
Пока, впрочем, в его положении наметились перемены к лучшему. Лайт не преминул бы решить, что уж теперь-то всё непременно будет хорошо, а может, даже замечательно. Но Клаус был шейдом. И если его сенс по-прежнему плавал в ватной глухоте вне каких-либо контактов, то черты характера, предопределившие его участь, никуда не делись. Печальный опыт общения с людьми, которого не было - просто не могло быть! - у лайта, также заставлял предчувствовать худшее. А если пелена желанных иллюзий становилась слишком густой, достаточно было самую малость пошевелиться, тревожа ноющие конечности, или посмотреть на изуродованные запястья, чтобы всё встало на свои места.
К тому же более пристальный самоанализ выявил ещё кое-что, не внушающее оптимизма. Всё существо Клауса пронизывала слабость, как после сильной болезни, а голова вдобавок плавно, почти незаметно кружилась. Когда он поворачивал её, головокружение немедленно принималось орудовать в районе желудка бесплотными пальцами, вызывающими сильную тошноту, а взгляд застилали стеклянистые воронки и кружились, кружились, кружились без остановки...
"Да, вставать мне рановато. Попробую лучше уснуть".
6
И сон пришёл. Но не утешителем и целителем, а облачённым в траур безликим кошмаром. С тихим свистом Клаус падал вниз - из ниоткуда в никуда. Ветер пел похоронную песнь. Туманы глотали крик. Напряжение всё росло и росло вместе с ожиданием тверди - и никак не разряжалось. Потом чугунный шар прокатился мимо, отбрасывая белую тень. Вдоль дороги стояли седые камни. "Не дойдёшь", - шипели они. "Стой, обрыв!" Медленно, мучительно медленно рушились какие-то изогнутые балки - неторопливо и беззвучно, но не было сил остановить... И Клаус знал: когда они достигнут точки замерзания, начнётся самое страшное. Намного хуже белой тени чугуна, которой он едва избежал. "В первый раз", - напомнила Яма. "В первый раз. Во второй будет труднее. А третьего тебе не снести".
Тут Клаус взорвался, разлетаясь во все стороны разом. Осколки пробили некую преграду не то вовне, не то внутри, и внезапно он увидел сам себя - как безнадёжно далёкого червячка в "саркофаге странника". Червячок был бледен, тих и неподвижен.
А рядом стояли две знакомые тени, имена которых, впрочем, никак не вспоминались.
- Плохо, - Заключила первая тень. - Появились признаки истощения.
- Вижу, - Буркнула вторая. - Вообще, нехорошо вышло.
- Нехорошо?
- Не придирайся к словам! Не я же, в конце концов, устроил ему... ну, всё это!
- Оправдываться ты будешь перед Клаусом. Когда его найдёшь.
- Погоди! Давай разберёмся. Седое Взморье я выбрал не только из-за нужных свойств его пси-структуры, но и...
- Молчи. Вину на Рокаса и Алию ты не переложишь. С них будет отдельный спрос за то, что они проморгали изменение ситуации в их любимом "карманном мире". Но куратором при Клаусе был ты. Ты - и никто иной!
- Угу. Ещё скажи, что я вызвался добровольцем.
- Извини. Я рассчитывала, что ответственность заставит тебя изменить отношение к жизни и к ближним. Видимо, зря рассчитывала. Придётся мне самой идти в Седое Взморье... и Эмо с собой взять для страховки. Нет, ну до чего не вовремя!
- Ты про Кару?
- Нет. Про следственный комитет.
- О!
- Вот тебе и о. Группу могут прижать в законодательном порядке, а я...
И тут плоть сна, зашелестев, свернулась, словно свиток.
Открыв глаза, Клаус обнаружил над собой женское лицо. Дряблое и бледное, всё в складках, обрамлённое засаленными серыми складками какого-то головного убора. Тупо глядящие с этого лица глаза неопределённого оттенка часто-часто моргали.
- Это... ты здоров ли? - полушёпотом спросила женщина. - Пить хочешь?
- Д... - выкашляв из горла тугой комок и сморщившись от гадкого вкуса во рту, Клаус хрипло закончил. - Да, хочу.
Женщина выпрямилась.
- Хозяин! - завопила она неожиданно громко и визгливо. - Парень очнулся, пить просит!
- Ну, так напои его, - глухо (из-за стены? а может, сверху или снизу?) прозвучал ответ. И вдогонку, чуть тише, но внятно:
- Дура.
Оскорблению женщина не придала значения, если вообще заметила его. И Клаусу ничуть не понравилось такое равнодушие. Или то была покорность?
- Хозяин, - прошептал он, - это Всадник? Да?
Вопрос женщина тоже пропустила мимо ушей. Тяжеловесно ступая, она приблизилась к кровати и поднесла Клаусу плошку с тёплой, чуть глинистой на вкус водой. Однако и от такой он не отказался - напротив, вмиг высосал всё до капли и сказал:
- Ещё!
Двигаясь в том же размеренном темпе, женщина принесла ему вторую порцию; видимо, слух у неё был строго избирателен и пропускал к разуму только то, что ей было удобно слышать. Когда плошка опустела, женщина отступила на шаг и деловито свернулась в клубок на полу, спрятав лицо. Клаус моргнул, огляделся - и придушенно вскрикнул.
- Что поделаешь, не красавец, - криво усмехнулся Всадник (а кто же ещё? Нет, именно Всадник, и никто иной). - Тебя как звать?
- Клаус. Клаус Метцель.
- Странное имя. А моё прозвание тебе известно ли?
- Да.
- Добро!
Всадник неожиданно захохотал - с уханьем и скрежетом, как неисправный механизм. И так же неожиданно оборвал смех. А Клаус всё глядел на него, глядел - и чувствовал, как в животе толкается, просясь на волю, выпитая вода.
Слишком крупная голова. Маленькие хитрые глазки под нависающими бровями. Кривая шея. Усохшее тельце с круглым брюшком, недоразвитыми ножками и коротенькими руками. "Не красавец"? Да нет, просто урод. Однако если бы даже Клаус не лежал, а стоял, ему всё равно пришлось бы глядеть на Всадника снизу вверх. Потому что уродливый колдун сидел в чём-то вроде люльки, сделанной из широких кожаных ремней и висящей на груди у настоящего великана. Раньше Клаус таких огромных людей и не видывал. Два метра двадцать? Больше? Лунообразное лицо "скакуна" несло печать той же самой тупости, что и у женщины, подавшей ему воду - но возведённой в степень полного идиотизма.
- Значит, ты слышал обо мне. Когда? Где?
- Где - не знаю. Но говорили те, кто меня... похитил.
- Ага, ага. Ну что ж...
Великан в три шага пересёк немаленькую комнату, подошёл к окну; развернулся, махнув ручищами, и прошагал обратно. Всё это - с одним и тем же выражением на лице. Зато сморщенное личико Всадника меняло выражения за двоих.
"Он что же, в самом деле управляет этим здоровяком, как...? Нет, быть не может!"
Однако Клаус предчувствовал: его догадка до ужаса близка к истине.
Именно так. До ужаса.
- Знаешь, - бросил Всадник, останавливаясь и поворачиваясь (Клаусу с каждой секундой становилось всё сложнее отделять его от идиота-носильщика), - а мы с тобой поладим, Клаус Метцель... поладим, поладим. Если будешь ты хорошо себя вести. Послушным будешь. Ты ведь не хочешь узнать, что бывает с непослушными? Нет? Не хочешь?
Губы онемели.
- Не хочу, - еле выдавил Клаус.
Ответ Всадника, похоже, не интересовал. Он что-то забормотал себе под нос, монотонно и скучно. Что именно? Нет, сдался Клаус через минуту, не понять. Тарабарщина какая-то. К тому же всё больше односложная. Если это язык, то крайне странный.
"Небо и солнце, почему я влип в это безумие? Почему именно я, ну почему?!"
Клаус зажмурился, а когда открыл глаза - увидел, что Всадник пристально смотрит на него из-под своих карикатурных бровей. Смотрит и уже не бормочет.
- Зачем? - спросил его Клаус. - И почему не кто-то другой?
- Ну, зачем - вопрос глупый, - с неожиданной рассудительностью сообщил Всадник. - Ты ведь уже не мальчик, должен понимать, что к чему. А почему именно ты? Да потому, что ты ещё не умеешь пользоваться Ключами. Уже знаешь их, но применять не можешь. Иначе пустил бы их в ход. Давно, ещё на корабле. А то и раньше. Да? Да.
- Ключи?
Всадник сладко и страшно улыбнулся.
- Не упрямься, малыш, - мурлыкнул он. - Ничего страшного не будет, если ты передашь мне тайное знание. Кому будет плохо, если старый Всадник тоже сможет скользить из одного места в другое прямо сквозь пространство? Если я смогу парой слов усмирить бурю или вызвать дождь с ясного неба? Если смогу летать, как птица? А может, Ключи дадут мне власть над тайнами жизни и я смогу вылечиться? Может быть такое? А? Может, владелец Ключей становится бессмертным? Что тогда со мной сделают эти выродки, эти недоумки, волей случая вознесённые на вершину быдлом - таким же тупым, как они сами? Ничего! Ничего они не сделают! И я, я буду править! Я сам буду отдавать приказы, а они лишь кивать и повиноваться! Нет - они будут ползать передо мной во прахе, лобызая грязь, которой я касался, и молить о пощаде!
Лицо Всадника неестественно и жутко потемнело от прилившей крови. Он уже не говорил, он кричал.
- Все они будут рыдать, будут умолять - меня, одного меня! И не только они! Этот зазнайка Грёзоплёт тоже будет служить мне. И Облако, и Клин, и Песня Ветра! И Бормотун! Все! До одного! Никто не уйдёт, никто не посмеет противиться, никто и никогда! Я буду велик, как баргау - те, что первыми отыскали Ключи. И даже более того. Я-то уж сумею распорядиться ими получше, чем вымершие предтечи!
Он ещё долго бесновался, забыв про замершего в ужасе Клауса. Долго... а казалось, что конца этому буйству нет и не будет. С тяжким грохотом колдун топтал половицы, носясь по комнате, размахивал громадными руками своего "скакуна", брызгал слюной, вспоминая многочисленные обиды и тут же давая нерушимые зароки беспощадной мести.
А на круглом лице великана-носильщика тем временем медленно проступало что-то вроде обиды.
Внезапно пара носильщик - Всадник замерла на месте. Всадник умолк и прикрыл глаза. И его носильщик тоже зажмурился. Когда же Всадник снова направил взгляд на вжавшегося в перину Клауса, на лицо великана вернулась тупость полного идиотизма.
- На чём мы остановились? - спросил Всадник совершенно спокойно. Так спокойно, как будто он только что не бегал и не орал, а вёл неспешный философский диспут. - На Ключах, да?
Клаус затравленно молчал.
- Ну же, - нахмурился колдун, - не заставляй меня ждать. Иначе поссоримся мы. Да. Очень сильно поссоримся. Глупо это будет, - уверенно заключил он. - Совсем глупо. А ведь ты умный парень, да? Умный?
- Я не знаю никаких Ключей, - сказал Клаус тонким голосом. - Не знаю!
- Ты обманываешь старого Всадника, мальчик? Ты нехороший!
- Нет! Меня похитили слишком рано. Я не успел ничего узнать! Слышишь? Не успел!
Воцарилось молчание. Тяжёлое, как земля, чёрное, как тучи тропического циклона. И густое, как болотная жижа. Всадник сосредоточенно сверлил взглядом переносье Клауса, а тот, изо всех сил стараясь умалиться в ноль, замер на кровати. Он забыл, что у него есть руки и ноги, забыл, что можно сопротивляться, бежать или хотя бы позвать на помощь. От него остался лишь комок нервов, спутанных, как рваные струны.
- Обман? - спросил Всадник сам себя, оживая. - Кому другому я бы просто поверил, да... а кому другому отрезал всё, кроме языка, пока не поверил...
Клаус сжался ещё сильнее. Хотя казалось, что дальше уже некуда.
- Пожалуй, я тебя проверю, - решил колдун. - Да.
Скривившись, Всадник хихикнул так, что его "гостя" пробрал озноб.
А потом в гулкой пустоте, где плыл лишённый опор сенс Клауса, появилось окно. Сквозь это окно к его сознанию протянулись неторопливо-цепкие нити. Впились, соединяя колдуна с его пленником шнуром плотного мысленного контакта, и...
7
...и мир сошёл с ума.
Впрочем, может, и не сошёл, а всего лишь проделал безумное сальто-мортале. Только для Клауса разницы в этом не было почти никакой. Если сумасшествие проникло в тебя, оплетая кору мозга своим бледным бесплотным мицелием, - уже не важно, разумен ли мир, в котором ты существуешь.
Безымянный передвигается так. Он умеет считать, уже умеет. Он умный. Он и ещё кое-что умеет, такое, что лучше уметь это тайком. За умение наказывают. А вот ходит он на четвереньках. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.
Его зовут Клаус. Но с будущим Клаусом общего у него мало. Он ещё не умеет говорить, он пока даже думать, по сути, не умеет. А как летать, его учат - сейчас.
Рот Всадника раскрывается и закрывается. Но звуков нет.
Ничего нет. Самого Всадника тоже нет.
Но что же тогда есть?
- Прекрати!
- Мне больно! Больно!
- Мне тоже.
Упругие лепестки отскочили, но без промедления сошлись снова. А ведь он не хотел этого. И тот, другой, тоже не хотел. Так почему?..
Защитой может служить мысль. Постоянная, глубокая, гладкая мысль о камне. Или о металле. Или о слое льда. Или - огненной стене от земли в небеса. Или ещё чём-нибудь подобном. К примеру, о...
- Что ты со мной делаешь? Что ты...
- ...со мной сделал? Что...
- ...делаю...
- ...я?
Нарыв наконец лопнул. Потекло рекой такое, что до самых кишок проймёт сизым клином, выжжет и испепелит, пустит прахом. Разъест, как ржа съедает сталь.
Поздно. Всё уже внутри. И оно не уйдёт. Оно?
Она!
- Значит, вам нужно проклятие? Хорошее, самое сильное, не снимаемое никакими средствами, но не опасное для жизни и ни в чём не вредящее здоровью проклятой? Причём заметное сразу и любому, имеющему глаза?
- Да.
- Что ж, это ваша дочь и золото ваше. Сделаю. Втрое заплатите если. Втрое... и вперёд.
- Что?! Да ты...
- В своём я уме, в своём. Не сомневайтесь, высочайший. Но я знаю себе цену, и цену вам знаю я тоже. Не за проклятие платите вы, а за жизнь вашей Ари. Нет?
- Ты слишком умён, колдун. Слишком!
- Такое уж ремесло у меня, хи-хи.
Шнур - плетение из многих нитей. Шёлковых и льняных, хлопковых и медных, асбестовых и стеклянных. С хитро вывязанными узлами и вовсе без узлов; нитей зелёных, бурых, лиловых, белых, иссиня-чёрных - почти каких угодно. Но хаос этот кажущийся. На самом деле каждая нить на своём месте, каждая делает свою работу - и наилучшим образом. Много лет он подбирал цвета, фактуры, виды и последовательности плетений. Да что там лет - десятилетий! Не сразу, далеко не сразу сочетания столь разных материалов перестали конфликтовать, ломая общий замысел. Но теперь определить, какой шнур следует сплести в этот раз - почти просто. Всё зависит от разума, который нужно подвесить на...
Чтобы рухнуло что-то большое и прочное, нужно время. Чем больше и прочнее, тем дольше длится разрушение...
Одна за другой вылетают из пазов или просто лопаются, не выдержав многократной нагрузки, скобы. Ломаются, словно спички, балки креплений. Проваливаются настилы. Со звоном, почти не слышным на фоне грохота и треска, осыпаются стёкла. Кренятся, как деревья в бурю, и рассыпаются башни, оседая в облака клубящейся пыли. Даже внешние стены, толстые и на первый взгляд незыблемые, рассекают глубокие трещины.
А потом на волю вырывается пламя, и внутри воцаряется истинный ад.
Тьма вспыхнула чернотой. Как вой призрака:
- Ты-ы-ы-ы!
Он прав. Об этом не хочется думать, это режет душу заживо прозрачными ледяными клинками, но он прав. Это действительно я. Кто бы я ни был.
Не важно, кто.
Боль - как ожог изнутри.
...Распахнуть глаза. Действие инстинктивное, без определённого смысла. Звон, кружение... нет, лучше зажмуриться. Кружение, кружение... а может, и не лучше. Кажется, всё равно. Снова открыть глаза. Голова поворачивается, как сходит лавина - вспять не повернёшь. Мышцы - желе, воля - кисель.
Кто?..
Глаза под приспущенными дрожащими веками - белые. Полностью. Одна рука прижата к груди, другая слепо рассекает воздух. Это - Всадник?! Великан, на груди которого вяло болтается колдун, что-то мычит. Нудно, монотонно, бессмысленно. Потом (Клаус не успевает зажмуриться) поднимает свои ручищи и одним движением сворачивает Всаднику голову.
Прилив боли. Великан подрубленным деревом рушится в этот прилив - без сопротивления, как смертельно раненый корабль уходит на дно. Клаус отшатывается, закрывая глаза и выставляя стену. Боль бьёт в эту стену, пытается разъесть её, словно каталитическая кислота, ищет щели в сплошном монолите преграды... и, не достигнув успеха, отступает. А в душе Клауса распахивается длинный коридор, ведущий в слепой туман. Сквозь белёсую мглу просвечивает сиреневое пламя, звонкий танцующий огонь, и хочется лететь ему навстречу...
Позже он не мог определить, сколько времени прошло. Из сумерек сознания его вырвало яркое и внятное, как царапнувшая шею игла, предупреждение.
Тревога. Тревога.
Движение поблизости. Ощущение свёрнутой чуткой Силы. Откуда? Клаус до того запутался в собственных чувствах, что перестал задаваться подобными вопросами. Чувствую - значит, это реально. Точка. Вопрос "почему?" засунуть в дальний ящик памяти, опечатать и (временно) забыть. Итак, незваные гости - да, гости: их ведь двое - приближаются. Противопоставить нечего: все три контура защитной сети энергетически мертвы. И ресурсов для их оживления нет.
(Усталость. Как я устал! Смертельно, до донышка, до капли...)
Остаётся лишь следить и ждать.
Вот они уже за дверьми. Ждут чего-то?
- Клаус, это мы.
Мы?
Дверь распахивается.
Вошедшая лучится, словно фитиль горящей лампы сквозь матовое стекло. Не тёплое сияние сенса, а мерное дыхание укрощённой Силы. Мощь в чистом виде. Скользнувший следом больше напоминает тень; Клаусу не удаётся сфокусировать на нём внимание, смутно улавливается лишь само присутствие ещё кого-то. Секунду или две память скрипит, отказываясь выдавать готовые ответы и дразня намёками. А потом узнавание всё-таки всплывает, ломая усталость, как субмарина - полярные льды.
- Н... - в горле першит. Сдержать кашель не удаётся. - Кха, кха! Хум. Наставница?
- Да. - Во взгляде обеспокоенность. - Клаус?
Чтобы прочесть его мысли, Всадник использовал разновидность преобразования пси - и своего, и Клауса. Что-то из арсенала, доступного уму любого человека, пребывающего на Седом Взморье. Но Анжи не разменивалась на такие трюки. Одной властной командой она просто вывернула кусок пространства так, что законы ментальной физики Седого Взморья сменились иными, более привычными; вывернула так, чтобы стал возможен обмен посылами. И конечно, она немедленно попыталась добраться до Клауса мысленным импульсом - успокаивающим и в то же время пытливым.
Ничего не вышло.
Вместо открытого для контактов сенса её мысль наткнулась на чёрное зеркало бесконечной плоскости: замкнутой на себя, монолитной, напоминающей не то полированный камень, не то гладкий, без швов, металл, не то навек застывший лёд... и одновременно, парадоксально - стену огня от земли до неба.
- Клаус? - повторила Анжи не просто беспокойно, а тревожно.
- Я... вы заберёте меня отсюда?
- Конечно!
Воля Наставницы снова заставила пространство вывернуться наизнанку. Комната в доме Всадника замглилась и исчезла, а Клауса захватило ощущение невероятно быстрого движения.
"Э, так вот оно какое - скольжение насквозь..." - успел подумать он, прежде чем в очередной раз потерять сознание.
8
Как только Клаус вернулся, Лим, заранее склонившийся над саркофагом, потянулся к нему активным сенсом. И поморщился, отступая.
- Зачем блокируешься? Кстати, когда ты этому научился?
- Догадываюсь я, когда. И как, - проворчала Анжи, садясь в соседнем саркофаге. Тихо-тихо. Ей совсем не хотелось, чтобы её слышали.
- А ты не лезь мне в душу, - огрызнулся Клаус. Попытался сесть - и, охнув, опрокинулся снова. - Ничего себе...
- Вот тебе и "не лезь". Тебя лечить надо, а ты отбрыкиваешься!
Клаус закусил губу, но блока не снял.
- Послушай, не глупи! - увещевающе сказал Лим. - Я не собираюсь делать ничего лишнего, только полечу, и всё.
- Полечишь? Как это?
- Да сенсом, ясное дело. Помнишь, что я говорил про тонкие манипуляции? Ну, лечить я тоже умею, будь спок. Ты только сними блок на нижней сфере - сенсорике и ощущениях. Мне этого хватит. А мысли оставь при себе. Ты ведь можешь и так, я прав?
Помедлив, Клаус исполнил его просьбу. Анжи тем временем предельно осторожно, без прямого "касания" сенсов, исследовала то, чем он ограждал свой разум. Результат заставил её мысленно присвистнуть. Качество щитов оказалось близким к идеалу. Жёсткий монолит, никаких утечек. Короче говоря, высший пилотаж. В Группе на что-то подобное были способны даже не все "старички".
Что же случилось с Клаусом там, на Седом Взморье?
"Боюсь, когда я это узнаю точно, ответ мне не понравится..."
Меж тем Лим, разойдясь, впал в самый настоящий "белый" транс. Кожа ладоней, которыми он медленно водил над телом Клауса, налилась призрачным розоватым сиянием, короткие волосы встали дыбом, тихо потрескивая. А дыхание Клауса, на которого Лим изливал целительную силу, то прерывалось, то, наоборот, учащалось, как при быстром беге; мышцы подёргивались, кожа то краснела, как в сауне, то наливалась мертвенной белизной. Анжи знала: когда Лим закончит (это займёт всего-то минут пять-семь), Клаус самостоятельно встанет из саркофага и не то что полетит - бегать сможет. Особенно если поест: даже в виртуозном исполнении Лима пси-исцеление не может заменить настоящую еду.
"Пять минут, пять минут... успею". Стараясь не привлекать внимания, Анжи быстрым шагом покинула зал саркофагов.
- Есть хочешь? - закончив и встряхнувшись, спросил Лим. Голос у него был совершенно обыденный, словно не он только что сотворил настоящее (и не такое уж маленькое) чудо.
- Ага! - Клаус встал рядом, повертел головой, руками. Сдержанно улыбнулся. - Зверски!
- Ну, так пошли в столовку.
- Пошли.
На ходу Клаус продолжал размахивать руками сильнее необходимого. Словно постоянно должен был убеждать недоверчивое подсознание: да, я уже здоров.
- Послушай, как ты это делаешь? - спросил он Лима.
- У-у, брат, это сложно... словами вообще не объяснить.
- Только не начинай снова. Блоки я не уберу.
- Я уже понял. Ладно... Хилерству я научился у одного старикана в Восьмой Чаше. Это мир такой, вроде Седого Взморья, - пояснил Лим, не дожидаясь вопроса. - Что-то перенял, немного добавил своего, а результат - его ты ощущаешь на себе.
- Так всё-таки, что ты делаешь, когда лечишь?
- Да там много всего намешано. Во-первых, прямое переливание энергии. Но со своими хитростями. Здесь как раз тот случай, когда донор тратит меньше, чем получает пациент. Потом стимуляция всего, что только можно стимулировать - от клеточного обмена до тонуса разных органов. Технически это ещё сложнее... ну и бесконтактный массаж с упором на активные точки. Их я просто чувствую. Так же, как нарушения в циркуляции крови, мышечные спазмы и вторичные очаги психотравм.
- Вторичные очаги? А это что такое?
- Места негативного влияния разума на тело, на соматическом уровне. Знаешь, что будет, если хороший гипнотизёр коснётся твоей руки карандашом, предварительно убедив тебя, что в его руке не карандаш, а горящая сигарета?
- Знаю. Будет ожог.
- Вот именно. Физическая травма, не имеющая физических причин. У тебя, например, без моего вмешательства через пару часов появились бы жуткие ссадины на запястьях. Потому что на некотором уровне ты слишком уж хорошо "знал", что повредил их.
- А-а... ясно.
Лим хмыкнул.
- Ясно ему. А ты знаешь, что психотравмы оставляют след не только на теле, но и, банально говоря, на душе? Которую тоже неплохо бы полечить?
- Нет, - Клаус помрачнел, бросая на спутника косой недобрый взгляд.
- Ну-ну. Ты всё-таки подумай. А когда надумаешь - "мы всегда здесь, если что".
За поворотом коридора у входа в общую столовую их ожидала Наставница.
Инсайт-посыл, которым воспользовалась Анжи, был предназначен для Лима и только для него. Даже если бы Клаус не продолжал держать жёсткий мысленный щит, а старательно слушал эфир, самое большее, что он смог бы уловить - сам факт передачи.
- Отец? - непритворно изумился Лим. - Что ему нужно?
Новый посыл, чуть жёстче. Лицо Наставницы выразило смесь мягкого упрёка с не особенно мягким повелением. Юноша проворчал, смиряясь:
- Знаю, знаю. Так и быть, пообщаюсь. Но Клаусом тогда занимайся сама.
- Да уж справлюсь как-нибудь, - бледно усмехнулась Анжи. - Лети.
Когда Лим скрылся за поворотом, Клаус спросил:
- Под каким предлогом вы его отослали?
- Раньше это было бы предлогом, но теперь, когда Группой занялся следственный комитет Этического Надзора... неважно. Лим собирался тебя накормить?
- Да.
- Дело хорошее. Я и сама не прочь перекусить. Идём.
- Вы куда? Столовая...
- Не хочу, чтобы вокруг толпился народ. И ты, мне кажется, тоже этого не хочешь.
- А если хочу? - с вызовом вскинулся Клаус.
Анжи улыбнулась ему - сочувственно, устало и иронично.
Очень по-взрослому.
- Неужели ты считаешь, что сможешь вообще избежать объяснений? Чем дольше ты будешь таиться, тем сильнее другие будут доискиваться, что ты скрываешь. И ведь доищутся. Если за дело возьмётся Светлана... или Юрген... Не упускай шанса отшлифовать свою версию перед самым опасным из твоих потенциальных слушателей.
Клаус моргнул.
- Опасным?
- Именно. - В улыбке Анжи появился оттенок горечи. - Ты думаешь, можно по-настоящему управлять действиями всех этих малолетних полуидиотов-полугениев, сборище которых зовётся Группой? Ничего подобного. Они давно вытворяют в основном то, что хотят сами. - Помолчав, она добавила. - И хорошо, что так. Иначе я считала бы, что потерпела поражение.
- Но вы...
- Хочешь сказать, что я - их Наставница? Ну да, ну да. У меня есть определённый авторитет и преимущество возраста. Многие, особенно из старичков, искренне меня любят и стараются не огорчать. Но вот учатся они в основном сами и друг у друга. Я не столько занимаюсь с ними, сколько обеспечиваю им свободу собраний, общения и путешествий по разрешённым мирам. - Короткая пауза. И жёстко, без улыбки. - А ещё именно я решаю, какие миры будут разрешёнными, а какие - нет. Я решаю, какие умения, принесённые из странствий, могут использоваться, а на какие лучше наложить вето. Наконец, я решаю, кто будет по-прежнему участвовать в работе Группы, а кто будет исключён из неё. При Группе я - как отдел снабжения, бухгалтер, служба безопасности и отдел кадров. Всё в одном. Понятно?
Клаус молчал, стараясь не глядеть Анжи в лицо.
- Я, - сказал он наконец, - есть хочу.
- Тогда следуй за мной.
Дорога оказалась знакомой. В прошлый раз его привёл сюда Лим, а в этот раз - Анжи, но сам кабинет Наставницы не изменился. Всё тот же аскетизм обстановки, преобладающие тёмно-серые и чёрные тона, неяркое рассеянное освещение и занимающий почётное место на рабочем столе мощный общеСетевой терминал. Ещё до того, как сесть на своё место, Анжи универсальным щелчком пальцев отдала команду автоматике кабинета. Из стены, на ходу разворачиваясь в рабочее положение, выехали сервировочный столик и изящный ажурный стул; из раскрывшейся ниши вылетели и опустились на столик несколько тарелок и пара высоких керамических сосудов. Анжи пролевитировала их с небрежностью, свойственной разве что профессиональным фокусникам.
- Располагайся, - сказала она, почти ложась в своё кресло, послушно вытянувшееся и опустившееся. - Оххх! Что-то устала я в последнее время...
Клаус решил проигнорировать последнюю реплику, сел и принялся за еду.
Несколько минут прошло в молчании. Клаус заметил: Анжи не просто для вида ковыряется в содержимом своей тарелки, а действительно ест. С видимым удовольствием и много. Похоже, насчёт того, что проголодалась, она тоже не соврала.
А если так - врала ли она вообще?
Неуютное предположение...
- Так.
Клаус вздрогнул и замер. Словно не заметив его реакции, Наставница сказала:
- Главная тема повестки дня: ты хочешь остаться в Группе?
- Можно подумать, - буркнул Клаус, прожевав остатки салата, - у меня есть выбор.
- Выбор есть, - не согласилась Анжи. - Умение блокировать сенс у тебя останется навсегда, а с ним вполне можно жить среди лайтов.
- Да ну?
- Можно-можно. Лайтом тебе, конечно, не бывать, но и минусов положения шейда терпеть тебе не придётся. А непохожесть - в определённых пределах - лайты вполне способны принять без отторжения.
- Да ну! - повторил Клаус. - Вы сами-то верите в это?
- Не "верю", а знаю. Твой печальный опыт не показателен. С кем ты имел дело? Со своими сверстниками да с родителями. Но ведь и те, и другие печально нетерпимы. Как правило, родители стараются превратить детей в свои косметически улучшенные подобия, а сверстники строго следят за монолитностью стаи. Особенно этим озабочены мальчишки в период полового созревания. Они куда нетерпимее взрослых. Неважно, хуже ты, лучше или просто другой - высмеют и оттолкнут. Сколько раз я такое видела...
Внезапно по коже Клауса, как табун паучков с ножками-иглами, промчалась дрожь. Под ноту безошибочной догадки:
"А ведь ребёнком она и сама была
- Итак: ты остаёшься? Или уходишь из Группы?
- Остаюсь.
- Рада слышать. Тогда вопрос второй: ты боишься нового погружения? Честно. Подумай, прежде чем отвечать.
- А тут и думать нечего, - медленно ответил Клаус. - Боюсь, конечно. Дураком бы я был, если бы не боялся.
- Молодец. - Глаза Анжи блеснули. - Ты очень правильно смотришь на вещи. Кое-кому осознать реальность не помогает даже визит в гости к "овощам"... впрочем, у тебя теперь есть очень личный опыт по этой части.
- А кто такие "овощи"?
- Ты хочешь их навестить? - сощурилась Анжи.
- Н-нет.
- Ну и правильно.
Наставница обмякла в своём удобном кресле, опустив голову.
- Ничего в "овощах" нет интересного. Один только ужас. Физиологический. Представь себе на секундочку полностью здоровые тела - три штуки - которые лежат в своих хирургических сетках и никогда не встанут. Эти три тела - мой негасимый стыд. И самый глубокий страх. Я дважды вплотную подходила к превращению в "овощ". Давно это было, но... - Пауза. Вздох. - После первого раза я стала упражняться в искусстве убивать сенсом. После второго - нашла мастера Кэндзабуро и уговорила давать мне уроки.
"Убивать сенсом".
Содрогнувшись, Клаус мудро решил воздержаться от вопросов про уроки "мастера Кэндзабуро". Кем бы он там ни был. И чему бы ни учил.
- Сейчас, - подняла голову Анжи, - мы имеем системы безопасности, которых не имели в самом начале. Сейчас мы умеем стопроцентно реанимировать тех, кто по неосторожности или случайности всё-таки умер в погружении. Даже больше: не только реанимировать, но и реабилитировать. Но тебе я скажу одну простую вещь: страдание, страх, боль и смерть - короче говоря, подлинная опасность - всё ещё остаются наилучшим катализатором эволюции сознания. Не единственным, к счастью... но, к несчастью, самым эффективным.
- Кто не садится на коня, тот не выигрывает скачек?
Наставница кивнула. То, как небрежно использовал Клаус поговорку, бытующую на Седом Взморье, от неё не укрылось.
После неловкой паузы, поколебавшись, Клаус всё-таки спросил:
- Зачем вы рассказываете мне всё это?
Анжи иронично подняла одну бровь.
- Зачем? Чтобы знал. Системы безопасности, о которых я говорила, запрограммированы на случайные отключения. Примерно одна десятая всех погружений проходит вообще без страховки. И ещё процентов двадцать - с урезанными параметрами программ безопасности. Ты остаёшься в Группе. Ты будешь погружаться. Значит, должен осознавать риск.
- А другие знают, что рискуют? Лим, Рокас? Алия?
- Все старички знают.
"Вот как".
- Значит, это был "вступительный экзамен"? - тихо стервенея, спросил Клаус. - Проверка?
Анжи резко выпрямилась.
- За один лишь тон мне следовало бы излупить тебя до полусмерти. Радуйся, что ты не в моей весовой категории. Вынь мозги из той дыры, куда ты их слил! Как бы я потом работала с вами, обормотами, если бы устраивала такие "проверки"? Да я бы просто уважать себя перестала, если бы... - замолчав, Наставница крепко зажмурилась и вздохнула. Когда она снова посмотрела на Клауса, тот невольно сжался. - Нет. Экзамен ты сдал, но экзаменатором была не я.
- А кто?
- Случай. Стечение обстоятельств. Судьба. Называй, как тебе больше нравится.
Почти без паузы, обыденным тоном Анжи добавила:
- А теперь сними блоки. Я должна посмотреть, что с тобой случилось.
9
- Нет!
Наставница вздохнула.
- Давай-ка я поупражняюсь в дедукции, а ты меня поправляй, если что. Алия думала, что Всадник похитил тебя ради Ключей. Сама я тоже так думаю. Это верно?
Клаус кивнул.
- Хорошо. Теперь о фактах. Когда я и Эмо вошли в комнату, где всё произошло, ты лежал на кровати, а на полу - Всадник, его "конь" и какая-то женщина. Прислуга, если судить по одежде. Все, кроме тебя, были мертвы. На "коне" и женщине следы насилия отсутствовали. А у Всадника была сломана шея. Я ничего не перепутала?
- Ничего. - При этом Клаус подумал, что Анжи успела разглядеть и запомнить очень много за очень малое время. А ему-то казалось, что она всё время смотрит только на него...
- Попробую восстановить ход событий. Когда ты честно сообщил Всаднику, что понятия не имеешь ни о каких Ключах, колдун тебе не поверил. Так как он был твёрдо уверен, что ты беспомощен, он попытался прочесть твои мысли. В этом заключалась главная его ошибка. Он и предположить не мог, что пытается ковыряться в разуме ментата со стажем, равным всей сознательной жизни. И ещё он не понимал, что Ключ Единения Мыслей, которым он так часто пользовался - меч о двух остриях.
- Постой! Если он использовал Ключ, зачем ему?..
- Да затем, что Ключей десятки, а он знал лишь два или три. Да и то в урезанном виде. С полной формой Ключа Единения Мыслей можно воспринимать собственные мысли и чувства, как некий внешний объект: блокировать или вызывать с предельной яркостью старые воспоминания, экспериментировать с сенсорными порогами, относительно легко убирать психотравмы... и так далее. А ещё, полностью владея этим Ключом, можно передавать свою волю сотням и тысячам людей одновременно, телепатически гипнотизируя огромные толпы. Для обиженного судьбой и людьми Всадника это был бы соблазн непреодолимой силы. Но он не делал ничего подобного по причине самой простой: не умел.
- А ты? Или Рокас? Вы делали такое?
"Далеко же зашло дело, если он задаёт ТАКИЕ вопросы всерьёз..."
Однако вопрос прозвучал, и Анжи ответила с равной серьёзностью:
- Нет. Зачем? Поиграть в куклы живыми людьми? Для нас эта забава лишена смысла. Ни мне, ни другим участникам Группы не нужно самоутверждаться таким нелепым способом. А ещё массовый пси-гипноз неэтичен. Это запрещённое умение. В отличие от индивидуального пси-гипноза, кстати.
- Почему?
- Да потому, что индивидуальное воздействие на психику может не только калечить, но и лечить. Тогда как в массовом воздействии ничего полезного быть не может. Одно сплошное зомбирование, и только.
- Как-как? Зом... что?
Анжи посмотрела иронично.
- Мы отклонились от темы, - сообщила она. - Итак, Всадник испробовал на тебе Ключ Единения Мыслей. Тем самым он вернул активность телепатической компоненте твоего сенса, и ты немедленно соединил его сознание со своим в глубоком инсайт-посыле. Почти без затрат времени вы многому научились друг от друга. Всадник, например, научился считать себя шейдом - вернее, осознал и
Клаус сглотнул. Не с первой и не со второй попытки, но он всё же сумел прохрипеть:
- Как ты?..
- Обо всём догадалась? Это было не сложно. - Анжи улыбнулась - не снисходительно, а горько. - Ты недооцениваешь мой опыт. И я ведь упоминала о тех случаях, когда лишь чудом не превратилась в "овощ".
- Так ты тоже...
- Нет, - снова перебила Клауса она. - Но сходство достаточно велико. Тесный ментальный контакт с тем, что мы в нашем уютном мирке привыкли считать злом - едва ли не главная угроза для жизни и здоровья тех, кто ложится в саркофаг.
Клаус ошарашенно моргнул. А потом взорвался.
- Привыкли считать?
- Просто ужасен?
- Прекрати угадывать мои реплики!
На этот раз в улыбке Анжи не было ничего горького. И на улыбки лайтов
- Интересно, как ты можешь меня принудить?
Посверлив её разгневанным взглядом несколько секунд, Клаус сдался.
- Никак, наверно.
- Рада слышать. Значит, ты ещё не совсем утратил чувство реальности.
- И не утрачу.
- А вот за это я бы не поручилась.
В голосе Анжи прозвучало нечто такое, что Клаус не смог проигнорировать. И сжался.
- Ты думаешь, мне грозит... что-то ещё?
- Предполагаю. И называй вещи своими именами: не "что-то ещё", а острый психоз - вот что тебя ждёт.
- Но...
- Никаких "но".
Встав, Анжи принялась мерить кабинет шагами: от правой стены до левой, от левой до правой, и снова от правой до левой. На ходу она продолжала говорить, задавая ритм ударами кулака по раскрытой левой ладони:
- Во-первых, Всадник, без сомнений, был душевнобольным. Даже по меркам своей родины, далеко не таким жёстким, как наши. Способности к колдовству, физическое увечье и не самая лёгкая жизнь... множественные не залеченные психотравмы, накладывающиеся одна на другую... нет, пределы обычного невроза он перешагнул давным-давно. Возможно, ещё в раннем детстве. Или ты будешь это отрицать?
- Не буду, - буркнул Клаус.
По коже у него гуляли мурашки. Очень хотелось заткнуть уши и отвернуться... вот только такое поведение было бы откровенно идиотским. А ещё он сомневался, что Анжи позволила бы ему осуществлять такую, с позволения сказать, стратегию.
- Во-вторых, вы с ним находились в теснейшем контакте. Слишком тесном. Инсайт-посыл, чтоб ты знал, не чета обычному чтению мыслей. Разница здесь не в масштабах, а в самых основах, в способе контакта. Большинство людей всего лишь перебрасывают друг другу записки через стену своих внутренних барьеров. А вот прирождённые ментаты, вроде тебя, могут сливать два сознания в одно. Это куда интимнее, чем секс. И куда опаснее.
- Постой! Ты хочешь сказать, что инсайт-посыл...
- Неверный термин, - в очередной раз перебила Анжи. -
Пауза. Перестав расхаживать, Наставница снова села в своё рабочее кресло, посмотрела на Клауса в упор и добавила:
- Меня нешуточно тревожит, что ты имел столь глубокий контакт со Всадником.
Ещё пауза, подольше.
- А теперь сними, наконец, блоки. Как и лечение обычных ран, лечение психотравм надо начинать как можно раньше.
- Нет.
Анжи не стала напирать. Она просто сидела в той же позе, спокойно глядя на Клауса. И он очень скоро обнаружил, что выносить её взгляд ничуть не легче, чем сияющий откровенным безумием взгляд Всадника.
- Ты не... - пробормотал Клаус. - Я... я могу справиться с этим сам. Могу. Правда.
- Кого ты хочешь убедить? - мягко поинтересовалась Наставница.
У Клауса затряслись губы.
- Похоже, я задавала тебе не тот вопрос, который следовало. Я спрашивала, боишься ли ты погружений - а надо было спросить про использование пси-способностей. Проклятье! - внезапно взорвалась Анжи. Клаус вздрогнул. - Ну почему всё сложилось так по-дурацки?!
Она опять вскочила и заметалась по кабинету, словно запертый зверь.
- Есть ведь миры, где магия в почёте. Где колдуны, ведьмы и прочие обладатели
- А это... лечение, - осторожно спросил Клаус, - тоже будет инсайт-посылом?
- Да, - тоскливо откликнулась Анжи, прекращая ругаться вслух. - А как же ещё? В этом и заключается проблема. Ведь лечение, помимо прочего, должно быть полностью добровольным. Если я сдеру твои блоки силой... нет уж, этот вариант отпадает.
- Силой? Ну-ну.
- Думаешь, я не могу?
Клаус почёл за благо немного отступить:
- Разве что технически. Снятие блоков против моей воли - насилие. А ты - лайт.
- Не будь так уверен в этом, - посоветовала Наставница ласково. - Всё малость посложнее, чем кажется. Ни один лайт не согласился бы помогать тебе, рискуя своим душевным покоем.
- А ни один шейд в принципе не стал бы помогать кому-либо.
- Да ну? Много ты видел шейдов, - хмыкнула Анжи.
"Ну, ты-то видела их предостаточно!"
"Именно так".
Лишь долгую секунду спустя Клаус сообразил, что последняя мысль принадлежит не ему. А ещё секундой позже он заметил, что в голове у него быстро усиливается подозрительный звонкий гул, и бросил на Анжи взгляд, полный ужаса.
- Что ты сделала?
- Пока ничего... нет-нет, не пытайся встать. Ориентация в пространстве страдает в первую очередь, ещё шишку набьёшь... тебе интересно, что и как я сделала? Ну, в
- Наркотики!
- Нет, что ты. Снотворные, седативные и нейролептические вещества, больше ничего. Но с кумулятивным эффектом и высокой селективностью.
- Ты меня обманула!
- Да. Ради твоего же блага.
Клаус застонал.
- Ты действительно не лайт...
- Но и не шейд, - спокойно отпарировала Анжи.
Ментальные блоки Клауса всё больше походили на дымовую завесу: дунь - и исчезнут, как тот самый дым. Но Наставница не торопилась вторгаться на защищаемую ими территорию. Ещё бы! Если она действительно опоила его снотворными...
- Нечестно! - выдохнул Клаус. Более длинную фразу он бы не осилил: язык начинал заплетаться, а мысль - выписывать пьяные кренделя.
- Это маленькое бесчестье я как-нибудь переживу. - Голос Анжи был твёрд и далёк, как будто доносился сквозь слой воды. - Легче будет смириться с ним, чем с осознанием, что я могла помочь твоей беде - и не помогла. Расслабься и ни о чём не думай...
"
Обстановка кабинета перед глазами Клауса раскачивалась, словно ленивый маятник. Голос Наставницы преобразился в невнятное бормотание, потом в жужжание. Исчез. Сенс расплылся по эфиру не то кляксой, не то амёбой. Сиденье с подголовником мягко провалилось куда-то вместе с телом Клауса, ввинчиваясь в туманную щель, на дне которой таились чёрные воды тишины.
И лишь тогда медленно погас свет.
10
В прошлый раз он проснулся здесь, когда закончилось действие буст-снотворного. В этот раз... ну, тоже после снотворного. В некотором роде.
"Всё возвращается. Таково одно из фундаментальных свойств этого мира".
- Проснулся, шалопут? - поинтересовался Лим. - Хватит валяться! Нас ждут подвиги, жуткие тайны и невероятные приключения!
- Да? - поинтересовался Клаус. - Обещаешь?
- Обещаю.
- Тогда я, пожалуй, ещё полежу. А ты ступай, ищи приключений на свою... ау!
Ухмыляясь, Лим отскочил, помахивая опустевшим ведёрком.
- Не поймаешь, не пойма... ох!
- Вперёд наука, - злорадно фыркнул Клаус, поспешно втягивая бесплотное "щупальце" под плотный мысленный щит, чтобы обезопасить себя от симметричного ответа. - Будешь трижды думать, прежде чем маленьких обижать.
- Угу. Только не вздумай повторять подобный "урок". Никогда.
- А в чём дело?
Во взгляде Лима блеснуло предупреждение. Голос - предельно серьёзен:
- То, что ты сейчас сделал, называется наводкой. И относится, между прочим, к боевым приёмам. Если бы я знал, что ты и
- Да ну, брось.
- Не брошу. Помнишь, что я тебе говорил насчёт вторичных очагов психотравм? Так представь себе цепочку последствий. Ты бьёшь по нервной системе фантомным ощущением. Сильным. Резким. Как следствие, нервная система - в шоке. Если шок будет силён, запросто возможна, например, остановка сердца. А болевой шок - штука крайне неприятная. Он способен прикончить человека и сам по себе. Соображаешь?
- Угу.
- Вот тебе и угу. Ладно, - оттаял Лим, - двинули.
- Не хочу я никуда идти.
- А есть ты тоже не хочешь?
- Нет, не...
Прервавшись на полуслове и вслушиваясь в себя, Клаус озадаченно умолк.
- Вот то-то, - Лим ухмыльнулся. - Ты вообще как какая-то чайная соня. Тридцать часов подряд давить подушку... с ума сойти!
Клаус скривился, стараясь, чтобы это было не слишком заметно.
"Сойти с ума... если б ты знал, Лим. Если б ты хотя бы догадывался!.."
Впрочем, причин жаловаться на судьбу у Клауса, в сущности, не было. Каковы бы ни были методы Анжи, своё дело она знала отлично. Наиболее острые и неприятные осколки засевших внутри чужих воспоминаний утратили свою кровавую резкость. Отдалились. Выцвели. Но - не до конца, не полностью. И это было мудро, потому что оставляло точку отсчёта для более разумной самооценки. В частности, позволяло по-иному провести черту, отделяющую лайтов от шейдов, более трезво оценить себя.
"Смотри, насколько хуже бывает нутро другого. Смотри, насколько чернее и беспросветнее может быть мир. Видишь?"
"Вижу, Наставница".
По дороге в столовую Лим, словно начисто позабыв о недавнем эпизоде, беззаботно болтал о том, о сём. Клаус почти не прислушивался к нему. Он прислушивался к себе. Исследовал неожиданно появившийся внутри монолит спокойной уверенности, нисколько не похожий ни на мотыльковое счастье лайта, ни на чёрную депрессию шейда.
Этот центр, этот мощный фундамент личности... что это? Подарок Анжи, толика её собственного мировосприятия, заимствованная во время терапевтической инсайт-связки? Если да, то остаётся лишь завидовать ей...
- Да ты не слушаешь меня!
- Нет, - сознался Клаус. И, неожиданно для себя самого, - Но я внимательно выслушаю всё, что ты мне расскажешь о встрече с отцом.
Лим дурашливо скривился.
- Ай, масса! Может, не надо, масса?
- Надо, Нобль. Надо.
Резко затормозив, Лим моргнул.
- Откуда ты... ну конечно! Анжи!
Не выдержав, Клаус приоткрыл краешек своего сенса, чтобы узнать, что за озарение такое снизошло на Лима. Трюк удался: Лим просто лучился уверенностью, что его старое, почти уже забытое прозвище Клаусу сообщила Наставница.
"М-да. И ведь действительно сообщила. Только немного не так, как ты думаешь".
- Так что у тебя было с родителем?
Лим поморщился - на сей раз без наигрыша.
- То же, что всегда. Если
- Забавная интонация, - хмыкнул Клаус. - Можно подумать, "лайты" - это нечто липкое, грязноватое и не особо приятно пахнущее. В общем, то, что лучше поскорее стряхнуть щёткой и забыть.
- Насчёт липкости ты попал в точку.
Войдя в столовую гермогородка, Клаус с любопытством огляделся. Любопытство быстро уступило место изумлению, а потом и оторопи.
- Ого!
- Что, зацепило? - с законной гордостью хмыкнул Лим. - Ладно, пошли к столу. Успеешь ещё насмотреться.
Клаус двинулся следом, но волшебное зрелище заставило его позабыть о голоде и прочей прозе жизни. Невдалеке в косом луче золотого сияния кружилась стайка бабочек; рядом, кося на вошедших тёмной бусиной глаза, выводила тонкие трели какая-то птица, и казалось, что бабочки вальсируют именно в этом несложном ритме. Стволы-колонны могучих деревьев оплетали вьюны и плющ. Вьюны цвели, распространяя тонкий ненавязчивый аромат. Мох мягко пружинил под ногами. Далёкий ветерок шевелил шуршащую листву где-то у самых вершин. Узоры, нарисованные солнцем и листвой на мхах, постоянно и неуловимо менялись.
Проходя мимо одного из монументальных стволов, Клаус тайком коснулся плети вьюна, обнаружил, что она настоящая, и окончательно отказался гадать, что здесь реально, а что - лишь искусная проекция.
- Это всё Света придумала, - пояснил Лим на ходу. - Ну а мы ей помогали... по мере сил и таланта. Даже Анжи кое-что добавила, хотя упорно убеждала всех, что с художественным чутьём у неё плохо. Ага, здесь будет наше место. Что закажешь?
- А что есть в меню?
- Посмотри сам.
- Как?!
Вместо ответа Лим коснулся выроста на краю шляпки громадного гриба, изображавшего стол, и над шляпкой поплыли слегка прозрачные изображения разных блюд.
- Ничего у вас выбор. А кто готовит всё это?
- Ну да, это тебе не стандартная жвачка. А готовят все понемногу. Даже я, когда выпадает черёд дежурить. Не такое уж сложное дело, при нашей-то кухонной автоматике.
- О! Я хочу вот этого.
- Я тоже, пожалуй, возьму номер девять. Такого я раньше в глаза не видел, надо бы попробовать.
- А салаты есть?
- Вот. Выбирай.
Следующие несколько минут они разглядывали фантомы блюд, выбирали, обсуждали темы, связанные с гастрономией, кулинарией, бакалеей и тому подобными предметами. А потом их прервали. В их уютный уголок "леса" ворвался встрёпанный, как намокший воробей, парнишка. На вид ему было около двенадцати.
- Тирет! - В голосе Лима звучало лёгкое раздражение пополам с весельем. - Что ты опять натворил?
- Ну почему сразу натворил? - очень натурально возмутился парнишка.
- Да потому, что ты - шкодник, нахал и заноза. Давай, признавайся.
Лучи чьего-то сердитого внимания пронизали эфир, безошибочно остановились на Тирете и сплелись в странноватый щуп. После краткого замешательства Клаус опознал в этом щупе нечто вроде того, чем он сам недавно угостил Лима и что тот назвал наводкой. Вот только отличий между этим ментальным монстром и его наводкой было едва ли не больше, чем сходства.
"Скажем так: если бы я обозлился на Лима по-настоящему, то даже тогда я бы вряд ли выдал что-то сопоставимое с этой штукой. Это - по-настоящему
Тирет попытался выставить скользящий блок, но большого успеха не достиг. Защиту смело, как бумажный зонтик. Мальчишку скрючило, на его лице крупным бисером выступил пот, а дыхание пресеклось.
- Эт-то ещё что такое?! - рявкнул Лим. Перескочив через гриб-стол, он вцепился в Тирета, ухватив его за голову и заставляя того взглянуть себе в глаза. Созданный невидимкой щуп задёргался, с губ Тирета сорвался стон. Лим зашипел:
- Прекрати, Хмурик! Ты что творишь? Дура! ...А мне плевать, клянусь небом! Ещё одна психичка на мою голову!..
Щуп растаял, Тирет обмяк, а Лим выругался на неизвестном Клаусу языке - длинно и до изумления яростно. Насмешник Лим, ёрник и балабол Лим... до этого момента Клаус не думал, что он вообще знает, что такое ярость.
- Р-развелось любителей, - почти прорычал Лим, продолжая удерживать Тирета и что-то делать с ним при помощи сенса. - Ты их иголкой, а они тебя с пол-оборота - молотком в висок, да со всей дури... что стоишь, как Покаяние Невинных? Помогай!
Клаус дёрнулся, но тут же сообразил: последняя реплика адресована не ему, а хмурой, не особо развитой физически девчушке, робко выглядывавшей из-за недальнего ствола. Она вполне качественно обнуляла сенс, но, даже сосредоточенный на своих невнятных манипуляциях, Лим всё равно сумел её засечь.
Впрочем, он, в отличие от Клауса, не блокировался, а совсем наоборот.
- Здравствуй, - сказал Клаус. Девчушка стрельнула в него карим глазом из-под длинной чёлки, но не ответила. Вместо этого она неуверенно выбралась из своего укрытия, подошла к паре Лим - Тирет и присела, положив последнему на лоб левую руку.
- Вот-вот, - буркнул Лим уже без настоящей злости. - Учитесь исправлять свои художества, ваша обидчивость. Нет, не сюда. Ага. Чувствуешь? Да, здесь...
Сеанс пси-лечения продолжался минут десять. Поначалу Клаус пытался - немного лениво - понять, что и как делают с Тиретом "доктора". Но при поднятых ментальных щитах не всегда получалось поймать даже основные моменты, и Клаус, бросив свои попытки, поневоле заскучал. К счастью, незадолго до конца сеанса первой помощи прибыла часть заказанных блюд, так что занятие Клаусу нашлось.
- Пожалуй, всё, - сказал, наконец, Лим, выпрямляясь во весь рост. - Отнеси его в лазарет и сиди рядом, пока не очнётся. Минут двадцать или тридцать, вряд ли намного дольше. Когда очнётся, позовёшь меня.
Девчушка с мольбой посмотрела на Лима снизу вверх. Тот покачал головой.
- Никаких комнат, - непреклонно заявил он. - В лазарет, Хмурик, в лазарет. Я всё равно не собираюсь молчать, так что не хнычь. Имела глупость сделать гадость - имей и смелость ответить за сделанное. Ступай.
По щеке девчушки скатилась слеза, однако настаивать она не стала. Встав, она при помощи кинезиса подхватила Тирета и медленно убрела с ним в гущу "леса".
- Тяжёлый случай, - вздохнул Лим, садясь и берясь за ложку. - Я про Хмурика. Вообще-то её зовут Лида, но прозвище подходит ей больше, чем карточное имя. В отличие от нас с тобой, у неё имеется врождённый дефект мозга, на грани биохимии и генетики... отсюда - и редкостный талант, и столь же редкостная нестабильность. Вне Группы она бы жила (если вообще жила) на психокорректорах и на транквилизаторах, а у нас справляется без лекарств. Вот только не всегда удерживается в рамках.
- Ты не оправдывайся, а ешь, - посоветовал Клаус.
11
- С пресловутыми Ключами всё просто до изумления. Когда мы выбираем при погружении Седое Взморье, то закладываем в виде параметров не только точные координаты точки появления, но и все до единого принципы местной физики. Пси-физики в том числе. Нужно просто знать, по каким параметрам осуществляется погружение, а дальше дело за малым: освоить правила этой конкретной игры. Давай, дерзай.
- Погоди, Рокас! Если всё это верно для Седого Взморья...
- В точку, Клаус. Быстро соображаешь. В любом ином мире, включая, к слову, наш родной, это тоже действует. Погружаться - значит знать правила. А знать - значит уметь использовать... или, по крайней мере, иметь возможность со временем научиться этому. Местные разумные, если такие есть, нередко имеют перед нами преимущество, поскольку играли в свою игру всю жизнь. Которая может быть очень,
- Это который?
- Ты ведь уже умеешь вызывать Справку? Смотри ссылки, помеченные двумя звёздочками. Все названия - там. Или не смотри, а сразу вызови Ключ номер шестнадцать...
Во втором погружении Клауса уже не сопровождал никто. Начавшееся разбирательство по поводу того, что сделала Лида-Хмурик, поручение, полученное Лимом от Наставницы в связи с какой-то Карой - в общем, дела удерживали его вдали от зала саркофагов. Но, как заявил он ложащемуся в хирургическую сетку Клаусу, - "ничего страшного. Тебе помогут".
И действительно, Рокас вызвался обучить его "азам и глаголам" с искренним энтузиазмом. Клаус окончательно убедился в том, что заподозрил ещё в первом погружении: Седое Взморье для него и Алии-Ведьмы - любимая игровая площадка. Совершенно необъятных размеров, сложная, зачастую непредсказуемая, населённая как будто бы не вполне настоящими, но всё же реальными и живыми людьми игрушка. Внутри которой можно без особого труда представить себя героем, великим магом, а то так даже небольшим таким божеством. Благо псионические возможности пришельцев это позволяют.
Свобода!
Есть ли в карточной колоде иллюзорных миров магнит более мощный?
- ...что ж, достаточно хорошо. А теперь - пятый Ключ. Пора научиться скольжению сквозь пространство.
Выполняя задания Рокаса, Клаус с лёгкой горечью вспомнил своё бессилие перед лицом Всадника. Но горечь вышла бледная, неубедительная. Тогда Клаус понял, что уже простил этот эпизод Лиму с Наставницей; и даже более того: примирился с тем, что случилось. В конце концов, прошлое изменить нельзя. А изменить своё отношение к данному конкретному куску своего прошлого... ну, этого Клаусу тоже не хотелось. Хотя он подозревал, что со временем станет гордиться тем, что с честью прошёл через такое испытание.
"Но рискну ли я когда-нибудь повторить нечто подобное - уже по собственному выбору, чтобы подкормить демона гордости и, возможно, пробудить ещё какую-нибудь из спящих граней своей души?
Добровольно - вряд ли..."
- ...теперь двадцатый Ключ. Будь предельно осторожен, начни с минимального уровня энергии...
Как заявил Рокас, предваряя первый урок, освоение магии Седого Взморья при наличии кое-каких основ даётся очень быстро и просто. Конечно, если голова работает, как положено. Таково общее свойство любой магии, управляемой аналитически. Вот дома - другое дело, там аспекты сенса управляются синтетически, причём разум не занимает место дирижёра и даже не играет в оркестре первую скрипку. Именно поэтому для обретения новых способностей требуются глубокие душевные потрясения, сознательный риск на грани гибели и умение принять перемены, как нечто естественное и нужное.
Потом Рокас добавил: "Здесь всё куда проще. Есть Ключи, есть Потоки, есть кое-какие общеупотребительные связки. А если стандартный набор по каким-то причинам тебя не устраивает, можно запросто сочинять собственные приёмы. Основные принципы искусства композиции я тебе тоже преподам".
- ...отлично сделано! Устал?
- Не так, чтобы очень, но от перерыва не откажусь.
- И правильно. - Рокас энергично кивнул. - Пусть в мозгах всё как следует утрясётся. А я пока займусь активной медитацией.
- Это как?
- Смотри, если интересно.
Отойдя на несколько шагов, Рокас выхватил то, что до этого Клаусу казалось просто одним из декоративных элементов костюма. Название этой штуки вспомнилось сразу: меч, - но вот её назначение вспоминаться не хотело. А потом Клаус начисто забыл обо всём, кроме того, что на его глазах вытворял Рокас.
Отдалённо его экзерсисы напоминали акробатические упражнения, но более слитные и естественные: сразу было видно, что все эти прыжки, перекаты, вольты, развороты и шаги - не самоцель, а средство для достижения чего-то иного. Ещё это могло бы напоминать странный, без чёткого ритма танец; вот только и эстетика движений была здесь далеко не главным. Клаус был покорён и очарован. И начисто забыл о времени.
Под конец Рокас замер, обратясь лицом к востоку, и медленно поклонился. Когда он успел убрать меч, Клаус так и не заметил.
- Что это было?
- Обручение земли и неба. А если по-простому - тренировка.
- Тренировка чего?
Рокас посмотрел на Клауса искоса.
- Не чего, а в чём. Неужели не догадываешься?
Тут Клауса озарило. Часть ответа пришла из воспоминаний Всадника, часть - из памяти Анжи, и объединение дало результат... неоднозначный.
- Зачем вам
Рокас словно и не заметил враждебного тона. Ответил ровно, не маскируя спокойствием напряжённость, а действительно спокойно:
- Во-первых, отличный способ держать себя в форме. Во-вторых, вырабатывает крайне полезные навыки. В-третьих, это - Путь.
- Я не об этом!
- А я - именно об этом. Кроме того, не обязательно пить вино, даже если в твоём подвале стоит тысяча бочек разных сортов. Я ни разу не убивал, Клаус. Ни в одном из миров. И знание того, как обручаются земля и небо, помогло мне в этом.
Клаус нахмурился.
- Похоже, я чего-то не понимаю.
- И это пройдёт, - мягко улыбнулся Рокас. - Продолжим наш урок.
Во время очередного перерыва Клаус попытался продолжить разговор об убийственных навыках. И для начала, излагая голые факты, рассказал Рокасу об эпизоде в столовой. Тот едва заметно поморщился:
- Ты опять? А впрочем...
Под испытующим взглядом Клаусу стало немного не по себе, но он не опустил головы. И в конце концов Рокас кивнул, словно ставил пометку на одном из полей мысленного блокнота.
- Ладно. Похоже, ты уже дозрел до этой темы. Но для начала скажи: чем закончился бы твой плен у Всадника, если бы ты уже тогда знал Ключи?
Клаус мотнул головой.
- Прошлого не отменить. И вообще, при чём тут?..
Рокас молча смотрел на него.
"В самом деле, не надо долго думать, что бы тогда было! Да я бы, даже трюма не дожидаясь, смылся от господ похитителей. Это и Всадник сообразил. А если бы, чувствуя себя в безопасности, я решил выждать и посмотреть, кто заплатил за меня похитителям...
Стоп! В безопасности?!"
Понимание настолько явственно отразилось на лице Клауса, что Рокас не выдержал и улыбнулся.
- Сообразил, да? Это только звучит, как парадокс, но умение убивать
- Оружие - как намордник для насилия?!
- Почему бы нет? Люди способны решить одну и ту же задачу самыми разными средствами. И потом, не забывай, что наши предки в эпоху до анкавера поступали точно так же. У жителей Седого Взморья просто нет лучших способов.
- Так почему бы нам не дать им лучший способ?
Рокас хмыкнул так выразительно, что Клаус покраснел. Он и сам сообразил (увы, уже после того, как необдуманные слова сорвались с языка): анкавер стал возможен, так как это позволяют законы природы. В мире Седого Взморья законы другие, значит, и анкавер неосуществим. Так что сказанное им - просто глупость...
"Глупость? Глупость?! Люди способны решить одну и ту же задачу разными средствами. Самыми разными..."
Это Клаус не поленился транслировать Рокасу при помощи Ключа Единения Мыслей. Тот не отбросил возникшую идею, а сразу и не на шутку задумался.
Минуты через две, глубоко вздохнув, Рокас тряхнул головой так, что косы хлестнули его куртку, и сказал:
- Знаешь, ты опасный человек, Клаус Метцель. И не спорь, а прими это как данность. Есть старая, очень старая мудрость. Она гласит: "Жаждущий творить добро отворяет врата бездны". Посмотри сначала закрытую статистику времён анкавера и первых десятилетий постанкавера, посоветуйся с Юргеном и Анжи, а уже потом спроси себя: надо ли переделывать ещё один мир по образцу нашей родины. Потому что - хотя от этой мысли меня просто знобит - я думаю, что такая переделка
Клаус пожал плечами.
- Ладно, посоветуюсь. Продолжим?
12
Спускаясь по лестнице в башне старого маяка, Клаус столкнулся с Ари.
- Привет!
- Привет.
Встреча вызвала в душе Клауса лёгкое смятение. Поспешно ревизовав толпящиеся мысли, он решил завязать разговор с какого-нибудь нейтрального вопроса.
- Куда ты идёшь?
- Наверх. На самый верх, - и, словно это могло что-то объяснить, Ари добавила. - Вечер наступил, и скоро стемнеет.
Заметив реакцию Клауса, она улыбнулась своей половинчатой улыбкой:
- Хочешь посмотреть, что я буду делать?
- Ну...
- Иди за мной.
Ари миновала его, на секунду погрузив в облако своего собственного аромата: соль, ветер, влажное дерево и едва уловимый на этом фоне запах человеческой кожи. Плюс что-то ещё более тонкое, неясное, но притягательное... Может, так пахнет тайна?
Клаус повернулся и поплёлся следом.
Подъём продолжался достаточно долго, чтобы он успел неоднократно проклясть своё неуёмное любопытство - мысленно, конечно. Однако из чистого упрямства он не воспользовался каким-нибудь подходящим Ключом. Он уже однажды выставил себя перед Ари слабаком, и этого раза более чем достаточно. Она, правда, не осудила его, но это сочувствующее понимание... нет уж, лучше потерпеть.
А потом подъём закончился. Клаус огляделся и моментально забыл о ноющих мышцах ног и одышке. Он даже об Ари забыл. Холодный резкий ветер высек слёзы из глаз, вцепился в одежду множеством невидимых, но цепких лапок - Клаус не замечал этого. Он смотрел.
Небо.
Море.
Далёкая-близкая линия, где небо и море сливаются воедино.
Высота. Ветер. Крики птиц и слабый шум прибоя. Башня под ногами кажется незыблемой, как твёрдая игла, по пояс вбитая в каменную плоть земли; но ещё через мгновение ветер задувает по-иному, и кажется, что она тихо раскачивается, словно ствол одинокого дерева.
И снова, втрое острее: небо, море... ветер и древние камни внизу... вдох и выдох...
Свобода.
- Я люблю смотреть на мир отсюда, особенно в сумерки, - негромкий голос Ари был на удивление внятен. - Здесь становишься такой лёгкой, что душа болит. Но это - целебная боль.
Клаусу потребовалось нешуточное усилие, чтобы вернуть подобие привычного настроя и вслушаться в себя.
- Никогда не воспринимал высоту так... остро, - сказал он.
- Почему? - тут же спросила Ари.
Клаус задумался и ответил лишь через минуту.
- Не знаю. Может, потому, что дома я совсем её не боялся?
Бровь Ари - та, которая живая - поползла вверх.
- А здесь - боишься?
- Это не то слово, но... - Отвернувшись, Клаус снова посмотрел в дымчатый простор. - Там я постоянно чувствовал, что мой сенс готов подхватить меня. В любой миг, что бы ни случилось. А здесь летают по-другому. Умом-то я знаю, что могу вызвать Ключ Безвесия, уйти в
- Понимаю.
Клаус обернулся и обнаружил, что Ари сноровисто складывает "колодцем" странноватого вида бруски - очень длинные, метров полутора самое малое, и угольно-чёрные притом. Штабель этих самых брусков, освобождённый из-под плотного брезента, возвышался слева, около низкого парапета. Несмотря на ветер, срывающий и уносящий прочь все запахи, бруски всё равно пахли. Резко, смолисто, чуть кисловато. Этот аромат оставлял на языке слабый неприятный привкус.
- Никогда не видел "огненных" кирпичей? - спросила Ари, полуобернувшись и улыбаясь. Под таким углом правая, изуродованная половина её тела была не видна, и Ари легко можно было принять за обычную девушку.
Красивую. Вот так, с лукавой улыбкой на губах - даже больше, чем просто красивую.
Клаус сглотнул и поспешно укрепил внутренние барьеры, ограждающие рассудок от лишних эмоций. Оттеснил прочь собственные бунтующие желания, подавил их. Теперь он мог даже это.
Вкус облегчения был горек.
- Не видел. Они... эти кирпичи... чем-то пропитаны?
- Да, конечно. Горючей смесью моего собственного изобретения. - Ари снова повернулась к штабелю и продолжила возводить "колодец", ловко орудуя руками в перчатках. - Обычные дрова, знаешь ли, прогорают, и быстро. А вот кирпичи в пламени не разваливаются... точнее, разваливаются не сразу, только спустя пятнадцать-двадцать пропиток. Смесь даёт более жаркое и устойчивое пламя, чем любые породы дерева. Есть и ещё кое-какие плюсы.
- Но зачем вообще жечь здесь что-либо?
- Ну, это ведь не просто башня, а маяк.
- Хм. Это я понимаю. Но зачем
Ответила Ари не сразу.
- Способы есть. Но огонь - это самое простое и не требует долгих объяснений. - Помолчав ещё, она добавила. - Я не хочу привлекать внимание коллег Всадника.
- О!
Закончив выкладывать "колодец", Ари поднялась, отступила на шаг и едва заметно повела рукой. Клаус и не обратил бы внимания на это движение, если бы не ощутил активацию Ключа Огня и Льда. "Колодец" вспыхнул снизу вверх и сразу весь, но не потому, что Ари вложила в Ключ много энергии; просто горели не сами кирпичи, а пары жидкого топлива.
- Так ты тоже... - осёкшись, Клаус замолчал и мысленно отвесил себе хороший щелбан. Ясно ведь, что Рокас с Алией не поселились бы у человека, недостойного доверия; а таить от того, кому доверяешь, собственные умения - недостойно и попросту глупо.
- А ты не догадывался? - насмешливо спросила Ари, проникнув в его мысли безо всякой телепатии. - Да, я тоже маг. Только редко пользуюсь силами. Да и специализация у меня не та.
- Не та - это какая?
- Проклятия.
Клаус отвесил себе ещё один виртуальный щелбан.
- И как успехи? - осторожно поинтересовался он. Через барьеры самоконтроля прорвались хлопья чужих воспоминаний: договор с высочайшим, ехидные догадки колдуна, элементы чар... - Я... ты знаешь, что тебя проклял именно Всадник? Нет? Так вот, во мне сидит занозой часть его сути и памяти. Если хочешь, я могу помочь с подбором античар.
Ари улыбнулась. И странной была эта улыбка.
- Спасибо, Клаус. Но помощь мне не нужна: проклятье Всадника я расплела давным-давно.
- Расплела? Но тогда...
Улыбка стала строже.
- Три цикла назад, когда я впервые увидела одного из вас (это был Рокас) и поняла, какую власть вы имеете, я немедленно взмолилась об избавлении от моего проклятия. - Деревянная рука Ари дёрнулась в коротком неосознанном жесте. - Но у Рокаса ничего не вышло. И у всех остальных - тоже. Дошло до того, что я начала утрачивать веру в искренность пытавшихся мне помочь. Тогда меня саму провели через ритуал Принятия Ключей, а потом сказали: пробуй! Тогда-то я и занялась изучением проклятий. Сейчас я понимаю в них больше, чем кто бы то ни было во всём Седом Взморье. И знаю, почему моё проклятие не могли снять.
- Почему?
- Оно стало частью меня. Не просто искажённой плотью, а частью моей
Клаус активировал Ключ Единения Мыслей. Потянулся к Ари своим сенсом сквозь призму непривычной магии.
...и контакт - мимолётный, поверхностный - обернулся шоком. Жаркая лава чужих эмоций опалила его, короткие злые разряды интуитивных догадок ужалили сознание. Острые грани чужих воспоминаний (ярко! тонко! резко!) ранили холодом и болью. Накал ощущений поражал насыщенностью. Ари жила не в мягкой сумеречной полутьме, а в резком полдневном сиянии. Слух, обоняние, осязание - она всё воспринимала так, словно нервных окончаний в её теле было втрое больше, чем у других людей. Сам Клаус никогда не умел ощущать настолько ярко, и никто из его знакомых не умел. В этом даже Наставница заметно уступала Ари...
Ключ погас. Вокруг Клауса сомкнулась уютная внутренняя тишина.
- Понимаю, - выдохнул он.
Девушка подошла ближе. Протянула левую, живую руку. Осторожно - очень осторожно - коснулась кончиками пальцев щеки Клауса. Он замер, и глаза его расширились.
Неужели это - на самом деле? Здесь, сейчас? С ним?
- Что мне всегда в вас нравилось... - Ари вздохнула, мотнула головой. Замерла на миг. И шепнула, пряча взгляд. - Унеси нас отсюда.
- Унести? Куда?
- Куда хочешь.
Она подняла правую руку, и Клаус ощутил прикосновение - не жёсткое, царапающее, а мягкое и нежное касание самой обычной кожи. Живой, почти горячей. Ари в самом деле отлично управлялась со своим проклятием. Пожалуй, момент изменения можно было поймать, только приложив специальное усилие.
Посмотрев в ставшие одинаковыми глаза, Клаус шепнул:
- Спасибо.
По восстановившему цельность лицу пробежало хмурое облачко.
- Хоть ты и ментат, а всё равно дурак изрядный. Долго мне ещё ждать?
- Сейчас. Я... вот.
Смотровая площадка маяка опустела.
13
Сначала был пляж - один из многих укромных пляжей Клюва. Клаус не знал местности и выбирал наугад, ставя перед сканирующим Ключом только три условия: место должно было быть труднодоступным с суши и моря, замкнутым в кольце скал - так, чтобы не было сильного ветра - и ещё чтобы над пляжем в данный момент не было туч. Хотя Клаус выбирал наугад, он не прогадал. Место действительно оказалось уединённым, тихим, солнечным. Диковатым, словно неотшлифованный горный хрусталь.
И красивым.
Впрочем, достоинства пляжа он оценил не сразу. Поначалу важны были только нагретый солнцем песок, сладость солоноватых губ и тепло рук, становящихся всё смелее и смелее. И ещё - то, что прибоем омывало сознание, врываясь через открытые Ключом ворота. Накал сдвоенных ощущений даже не ошеломлял, а попросту сбивал с ног и волок за собой - как конь тащит своего всадника, вывалившегося из седла и зацепившегося ногой за стремя. Клаус не был девственником - только не в его возрасте, только не воспитанный на моральных нормах культуры постанкавера. Нет, он не был лишён сексуального опыта... но помогало это слабо. Во всяком случае, контроль над происходящим он утратил очень быстро. Ари же просто не умела - и не хотела - что-либо контролировать.
Поэтому безымянный пляж запомнился обоим на всю жизнь.
...Клаус возвращался в сознание постепенно. Шаг за шагом. Первыми стали простые ощущения: тепло нагретого песка, шуршание моря, свет солнца сквозь веки, сонное марево, угнездившееся в теле. Потом начала просыпаться память. Клаус услышал стон - и с запозданием понял, что стон этот его собственный.
Наркотик!
Нет, намного хуже. Никакой наркотик не даст такого эффекта.
Смешно и пытаться получить от химии так много всего сразу. Не должно быть человеку настолько хорошо. Не должно. Этак и разум отбросить недолго...
- Хэй, Клаус! Давай ко мне! Вода тёплая!
Он не отреагировал. К удовлетворению маленького узелка мыслей, сидящего внутри и называющего себя "я", в данный момент ни один из Ключей не работал, поэтому Клаус находился в благословенном одиночестве. Он не пропускал через себя бешеный накал ощущений и эмоций Ари - и мог оставаться спокойным, как стоячая вода в ванной.
И хорошо. Хорошо.
- Клаус! Ты ведь не спишь! Где ты там?
А может, и не хорошо. Парень, включи мозги. Ведь весь остаток своего существования будешь горько жалеть, если сейчас её оттолкнёшь...
Её - это кого? Ари просто призрак. Тень, симуляция, красивая фигурка на трёхмерном холсте рисованного мира! Причём это даже НЕ МОЙ мир!
И кого ты пытаешься убедить в этом? Ты думаешь, что...
Что хочу, то думаю! Моё дело!
Ну и дурак!
...нить внутри натянулась до звона. Пока она не натянулась, он даже не знал о том, что в нём есть что-то подобное. Но нить ожила - и под её тонкий вроде бы звон взвихрились густые столбы пыли, осевшей на стеллажах с тёмными томами своих и чужих воспоминаний. Пространство сознания тихо щёлкнуло, расправляясь и сглаживая некоторые углы. Воссиял свет. Загустели тени. Поднятую виртуальную пыль смело виртуальным ветром...
И, как ни банально это прозвучит, всё кончилось, едва успев как следует начаться.
"Страховка. Вот что это было. Автономная программа контроля состояния. Инсайт с Анжи дал мне куда больше, чем я мог догадываться прежде. Но я чуть было не пошёл вразнос, и страховка привела меня в порядок... вроде бы.
Чтоб мне упасть! Я сам могу себя контролировать!
Неужто? Тот недавний шизофренический спор с самим собой - это что, и был признак высокого самоконтроля? Включи наличные мозги, лобзик чересполосный!"
- Клаус?
Открыв глаза, он обнаружил над собой лицо Ари. По-прежнему цельное, не помеченное проклятием. Обеспокоенное.
- Спасибо тебе огромное, Ари... милая.
Беспокойство на её лице слегка рассеялось. Совсем чуть-чуть.
- С тобой не всё в порядке, ты знаешь?
- Да. Но я выздоравливаю. Шаг за шагом, взгляд за взглядом, рука к руке. Ты знаешь, каково в моём мире быть шейдом? Тебе рассказывали?
Не ожидая ответа, Клаус закрыл глаза и продолжил говорить. Медленно, запинаясь. С трудом подбирая слова. Буквально несколько суток тому назад по своему личному счёту времени он искренне считал, что время для такого рассказа не наступит никогда. Что ЭТО - вообще не для рассказа. Словами ли, мыслями и образами ли, самому себе или другому человеку... неважно. И рвать печать молчания, словно присохший к больной плоти окровавленный бинт, оказалось непросто. Иногда он открывал глаза, чтобы увидеть лицо Ари, и тогда рассказ давался легче. Ненамного, но легче.
Заканчивая его, Клаус уже не жмурился.
Ари выслушала его, ни разу не перебив. Он это оценил. Немного помолчав, она предложила, как ни в чём не бывало:
- Окунёмся?
Это Клаус уже не просто оценил; ему захотелось подхватить её на руки и расцеловать.
"Да какого беса? Кого тут стесняться?"
Ари засмеялась, когда он осуществил желание. Она успела поцеловать его первым. И шутливо отбивалась, пока Клаус волок её к морю, перекинув через плечо.
...потом они снова валялись на песке пляжа, слегка касаясь друг друга голыми боками, глядя в небо и полуобнявшись. В момент блаженной расслабленности Ари как будто небрежно, так, словно эта тема не имела для неё ни малейшего значения, поинтересовалась:
- Так меня, значит, проклял Всадник?
- Да. - Желая поддержать игру, Клаус вполне легкомысленно добавил, - Уж теперь-то он больше никого не проклянёт.
- А кто меня... заказал? Это ты знаешь?
Держать шутливую интонацию стало невозможно. Помедлив, Клаус остановился на сухой деловитости:
- Знаю. Если я что-нибудь понимаю, тебя "заказал" твой отец.
Ари вздохнула. За неимением соответствующего личного опыта Клаус мог бы пропустить этот тихий звук, но чутьё, доставшееся вместе с осколками чужой памяти, шепнуло: такими вздохами глушат всхлипы.
- Папа... пусть будет светло твоё небо, отец!
Клаус моргнул и повернулся к ней лицом.
- Ты что, благодаришь его?
- Конечно.
Встречный взгляд Ари был безмятежен и спокоен. Космос ведает, чего ей стоили эта безмятежность и этот покой.
- Ты ведь не знаешь предыстории. Если совсем кратенько, мой папа, высочайший князь Пятиградья, Пролива и Тёплых Островов, обладал какой-то реальной властью только в Туманах, Замостье и Рыбачьем. Причём и в этих городах, если можно назвать Рыбачий городом, его власть слабела. У меня было три брата. Ни один не выжил. Яд, смертные чары, "несчастный" случай на море... Денежным мешкам не нужны были княжьи наследники, и они устроили так, чтобы отец стал последним князем. Я - женщина, по закону наследования я не могла бы претендовать на Чашу, Венец и Трезубец. Но мой жених получал неоправданно большие преимущества в политической игре, а мои сыновья стали бы законными наследниками княжеского рода. Я тоже подлежала устранению. И отец сам устранил меня - так, чтобы я осталась жива. Кому нужна жена, изуродованная проклятием, способная родить лишь таких же уродов? Никому. И маяк на Клюве стал местом моей ссылки. Спустя неполную треть цикла мне сообщили, что папа погиб. Оступился и упал с крепостной стены. Нашёлся же златолюбивый идиот...
Нахмурившись, Клаус осторожно уточнил:
- То есть... ты хочешь сказать, твоего отца
- Конечно. Пустая бутылка из-под "крови моря", разбившаяся вместе с ним - просто чья-то неумная ложь. Папа слишком дорожил ясностью ума, чтобы напиваться, как рыбак в сезон бурь.
Клауса передёрнуло.
- Но зачем вообще было убивать? Кому мешала ваша семья?!
- Я же сказала: купечеству. Торгашам и менялам. Этим двуногим свиньям, насосавшимся золота, как пиявка - крови. Пятьсот циклов назад, когда на морских путях свирепствовали западные пираты, им была нужна крепкая княжеская власть для защиты их интересов. Триста циклов назад, когда мы воевали за свою свободу с империей Хони, князья тоже были им нужны. А теперь, когда северян держат в узде флотилии молодых княжеств Запроливья и от грозной империи остались лишь разрозненные провинции, купцам стало жаль тех средств, что шли на содержание сильного военного флота и сухопутной армии. Они не умеют смотреть в будущее на срок более ста циклов, они не понимают, что сами открывают ворота для будущего завоевателя, власть которого будет совсем не такой мягкой, как власть коренного князя. Воистину - свиньи! Довольные жратвой и не понимающие, что сами вскоре станут трапезой.
Уверенный тон Ари леденил Клаусу внутренности. Она так легко управлялась с жизнью и смертью, странами и веками, словно была младшим божеством. Одной из ипостасей всесильной Судьбы. Неуют, который Клаус ощущал рядом с ней, вызывало ощущение, что его возлюбленная поднялась над временем и пространством на высоту, для него недоступную. Даже не верилось, что совсем недавно эта женщина (назвать Ари девушкой не получалось даже мысленно) играла, дурачилась и хохотала наравне с ним, как ребёнок.
"Каков мир, таковы и люди. Тебе немало досталось в последнее время, сначала как шейду, потом - из-за знакомства со Всадником. Но Ари окуналась в боль раньше тебя и глубже тебя. Потому она существенно старше... и, к несчастью, не только годами".
- Послушай, я недавно говорил с Рокасом...
- Да? - рассеянно отозвалась Ари.
- Ты знаешь, чем отличается моя родина от твоей? Ты меня вообще слушаешь?
- Не сердись, любимый.
Клаус улыбнулся.
- Я нисколько не сержусь. Но ты должна выслушать меня. Это важно.
Словосочетание "ты должна" заставило Ари встрепенуться и слегка нахмуриться - впрочем, без всяких следов неудовольствия.
"Настоящая принцесса. Как она сказала, коренная. Лишь у потомственной владычицы в космос знает, каком поколении может быть такое чувство долга.
Да ты просто счастливчик, Клаус!".
- Так вот, я говорил с Рокасом. И по ходу дела всплыла одна возможность, пока чисто гипотетическая...
Ари выслушала чуть сбивчивую речь, не прерывая. И, помолчав, переспросила:
- Ты хочешь сделать мой мир похожим на твой?
- В точку. Правда, я пока с трудом представляю себе детали, но если модифицировать Ключ Единения Мыслей таким образом, чтобы...
- Постой. Это пока не важно.
- А что важно?
- Сначала надо решить,
Клаус вздохнул. Вот и Ари туда же... можно подумать, они с Рокасом сговорились!
"Нет. Они просто опытнее. И осторожнее".
- Решить? - повторил он. - Ладно. Но как это сделать?
Ответом ему была приподнятая бровь.
- Убеди меня.
- И всё?
- Этого будет достаточно, - сказала Ари с бессознательным высокомерием. - Я здесь родилась, я знаю, каково здесь течение дел. Я знаю историю, помыслы людей и тайные устремления их душ. Я лучше кого-либо другого подготовлена для принятия Решений, - последнее слово явно начиналось с заглавной буквы. - Значит, решать - мне.
"Я был прав. Настоящая принцесса, и никто иная.
А ведь, положа руку на сердце, она права. Именно ей решать. Кому ещё? Всё-таки есть в аристократии нечто безмерно притягательное... конечно, когда конкретный представитель этого сословия получил должное воспитание".
Тут Клаус задним числом сообразил, что Наставницу тоже следует называть не иначе, как аристократкой - правда, не по рождению, а по воспитанию - и от этой мысли у него слегка закружилась голова.
- Что молчишь?
- Думаю.
- Вот оно как... тогда придумай заодно, как мне попасть к тебе в гости.
- Что?
- Из этого мира - в твой, - терпеливо пояснила Ари. - Как иначе я смогу сделать выбор?
- Попасть в мой мир... чего уж проще! Ложишься в саркофаг, и готово. Вот только где тут можно достать нужное оборудование, не подскажешь?
- Негде, - спокойно согласилась Ари. - Но разве нельзя заменить эту вашу... технику какой-нибудь подходящей магией?
Интересный вопрос, подумал Клаус.
И сказал:
- Давай спросим Рокаса.
...Когда они пришли к нему с просьбой подсказать, какой Ключ можно применить для путешествия в другой мир, тот не стал крутить пальцем у виска. Напротив - оживился и начал говорить, сопровождая речь активным размахиванием руками. Вскоре Клаус уяснил, что старший товарищ сейчас занят именно этой проблемой: можно ли из Седого Взморья переместиться в произвольно выбранный мир, не используя такие подручные средства, как саркофаги с их сложной начинкой. По ходу дела Рокас упомянул и о способностях Светланы, способной на погружения без этого костыля, и о каких-то головоломных "активных матрицах", вписываемых в поля переменных Ключа Прямых Операций, и о ещё более смутных для восприятия "порогах парадоксальности"...
- Это теория, - заметила Ари, внимательно слушавшая Рокаса на протяжении доброй четверти часа и старательно пытавшаяся вникнуть в смысл громоздких терминов. - А как насчёт практики? Получается что-то, нет?
Рокас разом утратил три четверти пыла.
- И да, и нет. Воспроизвести условия, создаваемые для лежащего в саркофаге, я могу. Это самое лёгкое, от этого я отталкивался. Но вот граничные условия для активных матриц... тут я угодил в настоящий тупик. Можно проделать поэтапную запись на кристаллический носитель, чтобы потом снять весь комплекс данных. Если кристалл достаточно велик и обработан кое-какими вторичными чарами, конечно. Беда в исходных данных. Кристалл - не компьютер, работать с записями на нём, внося тонкие и тончайшие изменения, крайне трудно. А ведь комплекс данных должен содержать точное и непротиворечивое описание точки выхода!
- Слушай, скажи ты по-людски: получилось у тебя или нет?
- У меня есть только один работающий кристалл, - признался Рокас. - Но толку от этого немного. Кроме Седого Взморья я достаточно хорошо знаю и смог составить чёткое описание только одного мира: нашего родного. А туда мы можем вернуться и так.
- Не вернуться, - сказал Клаус. - Я хочу показать Ари свой дом.
Рокас моргнул.
- А! Об этом я и не подумал...
- Так я смогу попасть к вам? - спросила Ари. Пожатие плеч в ответ.
- Практика - основа магического мастерства. Давайте попробуем.
14
- Ну, как ощущения?
- Сама не знаю... очень странно. И...
- Да?
- Ты был прав, Клаус: здесь всё завязано не на знании, а на эмоциях. Не разум, а чувства. Как здорово!
Словно иллюстрируя свои слова, Ари взмыла над полом и зависла, медленно вращаясь вокруг оси. Маска бесстрастия, напоминающая об аристократическом воспитании и наложенном проклятии, снова, как на берегу уединённого пляжа, уступила место живым чувствам: радости новизны и светлой лёгкости.
Клауса нисколько не удивило, что его иномирная возлюбленная оказалась лайтом. Он и раньше чувствовал, каков глубинный оттенок её сути. По-прежнему удивлял его сам факт того, что рождённую в чужом мире им удалось вытащить сюда, домой.
"Впрочем, Наставница сказала бы, что мы не переместились между мирами, а настроились на другой слой одной большой иллюзии. При таком подходе получается, что ничего особо выдающегося мы не совершили. Хотя Рокас, конечно, молодец.
Непременно надо будет сказать ему спасибо, когда вернёмся..."
Кроме Клауса и Ари в зале саркофагов не было никого, но смутная тревога заставила Клауса внимательнее прислушаться к эфиру. Тревога оказалась оправданной. Ощутив перемену в настроении Клауса, Ари тоже насторожилась и опустилась на пол, принимая более привычное для неё устойчивое положение.
- Кто там?
- Не знаю, - был ответ. - Среди
- Анжи? - сказала Ари с сомнением в голосе.
- Кажется, да. Но остальных я всё равно не знаю. К тому же Наставница почему-то очень сильно приглушает свою суть...
- И что нам делать?
В этот миг Клауса пронизала вспышка мимолётного инсайт-посыла. Настолько мимолётного, что стоявшая рядом Ари, чутко раскрытая эфиру, даже не заметила его. Но в этот инсайт-посыл приближающаяся Наставница ухитрилась втиснуть всё необходимое: информацию о трёх своих спутниках, предупреждение и рекомендации.
- Что делать? - повторил Клаус. - Ждать. И, Ари...
- Да?
- Ты можешь сделать для меня кое-что? Предупреждаю: это будет неприятно.
Ответом был взгляд, каким смотрят на несмышлёных младенцев, натворивших что-то не то.
- Какая разница, если это необходимо? Это твой мир, и тебе виднее. Давай, командуй! Что мне сделать?
На Сетевой визитке рядом с именем Неттеля Вири в графе "должность" стояло ничего не объясняющее словосочетание "эксперт технической поддержки". Даже непосредственное начальство Вири в лице старшего инспектора Томаса Гангельта было не в курсе, какие функции помимо обычных выполняет этот скромный невысокий человек. Тайну "эксперта технической поддержки" во всём мире знало лишь семеро; для всех праздно любопытствующих информация была скрыта печатью лечащего врача и категорическим "доступ закрыт".
В обществе преданкавера такие меры безопасности не уберегли бы Неттеля Вири от праздного любопытства. Однако в нынешние времена такой запрет был едва ли не самым надёжным из возможных. Кому охота узнать, что живущий рядом человек неизлечимо болен или несёт печать незаметного увечья? За удовлетворение любопытства, вскрывшего такие факты, можно было поплатиться по высшему разряду. Если бы осуждение окружающих и самого больного оказалось выше некоторого предела, излишне любопытный индивид мог даже превратиться в шейда.
Впрочем, кто-кто, а сам Вири отлично знал: в его случае никакой болезнью и не пахло.
Он был симбомехом. На архаичный манер - киборгом.
Нейроконтакты параллельного типа соединялись с его зрительными нервами и сплетением нервных волокон, отвечающих за передачу слуховых сигналов. Более разветвлённая сеть имплантированных проводов оплетала руки и речевой аппарат. Но сердцем сплетения искусственных токопроводящих нитей являлся вживлённый в брюшную полость многоканальный узел связи, питаемый топливным элементом. Последний напрямую соединялся с кровеносной системой, а работал за счёт окисления содержащейся в крови глюкозы - точь-в-точь как любой живой орган. Впрочем, мощность топливного элемента не превышала пяти ватт, и работа этого "органа" не ложилась на физиологию Неттеля Вири особо тяжким бременем. Если бы среди его имплантатов числился более-менее производительный компьютер, маломощного питающего элемента не хватило бы для его обслуживания; но всю техническую начинку Вири обслуживал распределённый общеСетевой сервер семейства Nyix-S, так что во встроенном компьютере эксперт Надзора не нуждался. Впрочем, на крайне маловероятный случай сбоев в работе сервера или помех на линиях беспроводной связи Неттель Вири всюду таскал с собой дипломат с компактным вычислительным блоком, почти ничем не отличающийся от хорошего ноутбука.
В данный момент эксперт шёл за старшим инспектором Гангельтом, ответственным инспектором Валентиной Лапиной и арендатором гермогородка Т-4/15 Анжеликой Недеевой. На всякий случай всё, что эксперт видел и слышал, записывалось в память связанного с ним сервера. Кроме того, в его поле зрения плыли, непрерывно меняясь, полупрозрачные диаграммы состояния: обработав входящий поток данных, сервер тут же выдавал ему в качестве первичных результатов степень эмоционального напряжения собеседников и вычисляемый в реальном времени параметр V (сокращение от латинского verity).
Проще говоря, диаграммы позволяли эксперту определить, кто из говорящих сильнее волнуется и не пытается ли кто-то из них соврать. Последнее как будто было излишним: обладатель активного сенса, внимательно читающий эфир, способен мгновенно распознать ложь и сам, но...
Но!
- ...внимание Этического Надзора открывает передо мной и Группой серьёзные перспективы. Давно уже пора признать, что в некоторых направлениях социальной работы наше общество проявляет печальную близорукость. Взять хотя бы наработки в области реабилитации шейдов - если это получит резонанс...
- Анжи, вы меня поражаете! - воскликнул Гангельт. - Реабилитация шейдов?! Да это же равносильно... равносильно... я даже не знаю!
- Переводу хищников на вегетарианскую диету? - подсказала Наставница.
- Именно! Это невероятно. Я бы даже сказал - противоестественно!
- До анкавера полёт без помощи технических приспособлений тоже казался чем-то противоестественным. А что касается полученных при работе Группы результатов... пусть это не прозвучит как хвастовство, но сейчас мы перешли к реабилитации полностью сформировавшихся шейдов в возрастном диапазоне от 13 до 19 лет.
- Нельзя ли увидеть доказательства столь... смелого заявления? - спросила Лапина.
- Можно, инспектор. Собственно, скоро вы своими глазами увидите одного из самых трудных моих подопечных.
- Но я не воспринимаю ничего тёмного. Где аура шейда?
- Минуту терпения.
Словно отвечая на вопрос Лапиной, безмолвно поддержанный Гангельтом, за поворотом коридора в эфире произошли серьёзные перемены. Раньше Неттель Вири ловил там лишь мощное, даже более напряжённое, чем у Недеевой, сияние лайта, принадлежащее незнакомой женщине. Впрочем, накал эмоций был не самым странным. Куда сильнее настораживало то, что достаточно богатая ментальная составляющая этого сенса не поддавалась пониманию - так, словно незнакомка пользовалась чуждой системой образов, схожей с общепринятой не более чем на треть. А теперь у ауры лайта появился довесок, этакая тень, соединённая с нею гибким бесплотным щупом.
Тень? Сфокусировавшись на своих ощущениях, эксперт Вири удивлённо моргнул. Неужели вот
Четвёрка взрослых завернула за угол. Анжи обвела помещение широким жестом:
- Здесь расположен так называемый зал саркофагов. А это - Клаус и Ари.
Пальцы Неттеля Вири бегло, почти незаметно со стороны задрожали, отдавая команды серверу. Пока тот обшаривал базы данных, компилируя ответ на запрос, эксперт углубил фокусировку своего сенса - и получил откровенно шокирующий результат.
Клаус и Ари образовывали нетипичный, но всё равно узнаваемый тандем: плотное до взаимопроникновения объединение сенсов. Обычно тандемы образовывали любовные пары с длительным, не менее месяца, стажем, и касалось это объединение прежде всего эмоциональной сферы. Создавшие тандем в буквальном смысле разделяли чувства друг друга. Но тандем Ари и Клауса касался прежде всего сенсорной и ментальной сфер, а "горизонт" эмоций был Клаусом очень и очень основательно свёрнут.
Собственно, настолько основательно, что требовалось приблизиться и сфокусировать сенс, чтобы убедиться: да, этот парень испытывает какие-то эмоции... причём эти эмоции - окрашенные тьмой и болью эмоции шейда.
"Шейд и лайт в одном тандеме? Как сказал Гангельт - противоестественно!"
Однако Ари, оказавшаяся экзотически красивой девушкой лет примерно двадцати, не собиралась шарахаться от партнёра по тандему. Более того: на глазах у ошарашенной комиссии и одобрительно улыбнувшейся Анжи она придвинулась к Клаусу и обняла его. Жест не оставлял простора для сомнений в том, что эти двое - партнёры не только в мыслях, но и в постели.
В этот момент сервер прислал Неттелю Вири несколько задержавшиеся результаты его запроса. Бегло просмотрев их, эксперт понял, почему результаты поступили с задержкой.
Оказалось, что следов существования Ари в общеСетевых банках данных нет. Нет, и всё.
Никаких.
15
Клаус проделывал трюк с объединением в тандем впервые. И для первого раза, решил он, результат вполне пристойный. Конечно, ещё неизвестно, насколько эффективно можно будет давать Ари подсказки, если троица Очень Важных Шишек заговорит с ними одновременно, но на разные темы...
Ну да ничего. Дойдёт до дела, разберёмся.
Тут Ари прильнула к нему, обвивая рукой талию, а грудью прижимаясь к плечу, и владевшее Клаусом напряжение моментально перелилось в иную плоскость.
Мысли текли двумя встречными потоками. Не так мощно и широко, как при самом лёгком из инсайт-посылов, но гораздо глубже, чем при посылах обычных. И гораздо стабильнее. Несмотря ни на какое экранирование, такой тесный контакт должен был приносить углубление ауры шейда и целый букет неприятных ощущений для них обоих, но ничего подобного Клаус не замечал. Для Ари словно не имел значения оттенок его души; в этом она походила на Наставницу, точно родная сестра. Интересно, как...
- Эти люди, - сообщила Анжи во всеуслышание, - члены следственного комитета, занимающегося в данный момент делами нашей Группы. Старший инспектор Томас Гангельт, ответственный инспектор Валентина Лапина, эксперт технической поддержки Неттель Вири.
- К чему такая официальность? - неуклюже улыбнулся инспектор Гангельт. Даже по долгу службы ему редко приходилось актёрствовать. Если когда-то он и принимал активное участие в расследованиях Надзора, это было лет двадцать назад, если не больше. Вот Лапина, та изображала ровную доброжелательность намного успешнее. А эксперт Вири...
- Покажите мне эти ваши... саркофаги. Вы говорили, это - одно из основных средств, которые применяются вами при лечении?
- Верно. - Анжи отошла к ближайшему саркофагу и принялась вполголоса объяснять технические детали; инспектор Гангельт кивал, делая вид, что старательно вникает. Меж тем Лапина в сопровождении тихого, как тень, эксперта-симбомеха подошла к Ари и Клаусу.
Но не слишком близко. На неё-то и на Неттеля Вири шейд Клауса среагировал именно так, как должен был реагировать шейд на соседство чужого сенса: резонансом негативных эмоций, обещающим при более тесном сближении перерасти в физиологическую муку.
- Здравствуйте, - сказала Лапина вслух, сворачивая свой сенс.
- Здравствуйте, - повторила Ари, отвешивая лёгкий поклон.
Так. Так. Ну-ка, ещё раз.
Что дал мой запрос?
Вот кластер данных на Клауса Николаоса Метцеля. Краткие анкетные данные: возраст, адреса и контактный номер в Сети, психологический профиль ("склонен к абстрагированию на фоне обострённой чувствительности к эмоциональным раздражителям, интровертирован до -7 по десятибалльной шкале ПП 1, средневзвешенный КИ - 148"); короткая галерея фотографий, иллюстрирующих процесс возмужания, компоненты выбранного учебного курса (контрактное право с углублённым изучением естественных наук и программирования), список увлечений, имена и фамилии родных и знакомых... плюс обширное поле ссылок, через которые можно получить массу дополнительной информации.
Можно, например, изучить список личных покупок Клауса и приобретений, сделанных для него родителями. Можно восстановить - при должном старании едва ли не поминутно - все его физические перемещения. Можно (хотя последнее уже выходит за рамки допустимого) отыскать в Сети следы его запросов на поиск информации, последовательность и частоту вызова определённых контактных номеров, заголовки прочитанных книг и названия запускавшихся Клаусом игр, поднять все статистические массивы, так или иначе имеющие к нему отношение...
Иначе говоря, умелые запросы, выуживающие из Сети данные на некоего Клауса Метцеля, позволяют узнать об этом парне почти всё. В том числе то, что он давным-давно забыл, и даже то, чего он сам о себе никогда не знал.
А вот расширенный запрос, касающийся Ари, не принёс ровным счётом ничего.
Почему? Может быть, её имени, лица и прочих предоставленных данных оказалось недостаточно, чтобы всезнающие компьютеры Надзора смогли её идентифицировать? Но Клауса те же компьютеры опознали сразу и однозначно!
Остаётся лишь три возможности. Первая, фантастическая: запрос не принёс ничего, потому что в Сети действительно нет касающейся Ари информации. Нет вообще. Возможность вторая: всю доступную информацию о ней кто-то недавно стёр. Буквально перед тем, как был подан запрос, - так, что Ари ещё не успела оставить в Сети новых следов своего существования. Возможность эта тоже фантастична: избирательно стереть персональные данные из всех защищённых архивов разом не под силу, пожалуй, никому. Ни человеку, ни даже сплочённой группе отлично подготовленных специалистов, снабжённых самой передовой техникой. Эти архивы проще уничтожить физически. Нет, даже после масштабной кибердиверсии какие-нибудь следы просто обязаны были сохраниться. Обязаны!
Таким образом, остаётся лишь одна возможность: его, Неттеля Вири, раскрыли и теперь
Хм. А не пропустил ли он какой-нибудь четвёртой возможности?
...Лапина и Ари обменялись приветствиями. Бдительно следящий за девушкой эксперт поспешил внести в составляемое досье спектр её голоса и повторил запрос на идентификацию, добавив этот спектр к остальным параметрам запроса. Ещё он отметил, что Ари поздоровалась с небольшой задержкой (стеснительность? влияние тандема? ещё что-то?) и необычный, но выглядящий естественным жест, похожий на танцевальное па. Если бы не работа с обществами архаистов, Вири оставалось бы лишь гадать, зачем нужен этот изгиб спины, а так он почти без задержки опознал "поклон". Что немедленно озадачило его и насторожило ещё больше. Для архаистки, да ещё столь знающей, чтобы использовать древнюю форму приветствия автоматически, Ари была слишком уж молода.
- Ты тоже член Группы? - спросила её тем временем Лапина.
Ответ снова слегка задержался, и чуткое ухо эксперта поймало окрашивающий его лёгкий акцент. Впрочем, акцент ли? Может, это просто индивидуальная особенность произношения?
- Я не уверена... пожалуй, нет.
- Тогда кто ты?
- Думаю, я вправе не отвечать на этот вопрос.
Тут уже и Лапина насторожилась по-настоящему.
- Почему?
- Не хочу.
Тон ответа был великолепен - в своём роде. И совершенно не характерен для лайта. Типичный лайт отразил бы на искренний интерес собеседника, как зеркало. Ари отбросила слова и эмоции инспектора Лапиной, как некрасивую и скучную игрушку.
"Впрочем, она может быть кем угодно, но только не типичным лайтом. При таком-то кавалере - ха!"
- А на другой вопрос ты ответишь?
Ари небрежно повела плечами:
- Попробуйте.
Неттель Вири отметил, что напряжение Лапиной существенно выросло, и решил помочь ей, перехватив инициативу:
- Вы знаете, Ари, что для глобальной Сети вы - как невидимка?
Лицо девушки осталось неподвижным, но программа, анализирующая в реальном времени её движения, выявила скачок беспокойства.
- И сколько гипотез для объяснения этого факта вы рассмотрели? - поинтересовался Клаус.
- Три.
- Всего-то? По моим прикидкам, их как минимум пять. Впрочем, я уверен, что вы прошли мимо верного ответа.
- Откуда такая уверенность?
- Гипотезы строятся на основе известных фактов. Вы не знаете некоторых ключевых фактов, а потому неизбежно заблуждаетесь.
- Может, вы развеете моё невежество?
Клаус помотал головой и слегка, самым краешком губ, усмехнулся.
- Нет. Лучше попросите объяснений у Анжи. Она имеет куда более богатый опыт по части... управления иллюзиями.
Неизвестно, как там насчёт иллюзий, а вот в том, что разговором управляет не он, эксперт Вири был уверен на все сто.
- А как насчёт частностей? Почему, например, Ари не реагирует на ваш шейд?
- Могу только догадываться. Я ведь и сам успел разобраться далеко не во всём. Но я знаю, что такая реакция Ари - драгоценный дар, доставшийся ей очень дорого.
При этих словах Клаус взглянул на свою спутницу, и она ответила таким взглядом, словно в радиусе ста километров от них не было ни единого человека.
"Ничего не понимаю!"
- Почему вы не хотите отвечать по-человечески? - спросила Лапина возмущённо. Впрочем, ей, лайту, возмущение далось плохо. Оно больше смахивало на детскую обиду. Клаус возмутился гораздо убедительнее:
- По-вашему, шейд - не человек?
Глядя в сторону, Ари пробормотала полушёпотом:
- Падите ниц, презренные изгои...
Каким бы диким ни показалось это в эпоху постанкавера - эпоху прозрачных эмоций и открытых восприятию мыслей, - но Вири просто не понял её. И ладно бы только смысл высказывания. Он не сумел разобраться даже в том, какие чувства она при этом испытывала! Язык эмоций называют универсальным, но к Ари это, похоже, не относилось.
"Точно: архаистка!
Но что она процитировала? Надо пошарить в литературных источниках - это может дать нам хоть что-то..."
- Простите, - смутилась Лапина. - Вы меня совершенно не так поняли...
- Ну, это взаимно, - усмехнулся Клаус. - Только причины для непонимания у нас с вами разные до боли.
- "Мы" - это лайты вообще?
- Нет. Мы - это я и Ари, Лим и Светлана, Наставница и Рокас. Мы - это Группа и все те, кто не подозревает нас в неких мрачных деяниях. А вы - это те, кто считает, будто быть шейдом - не беда, а вина, и смотрит мимо, когда шейды избавляют вас от хлопот, глотая зелье.
- Понятно, - напряжённо сказала Лапина.
Клаус тоскливо вздохнул, отворачиваясь.
- Что вам может быть понятно?
- Хотя бы то, почему Анжелика Недеева назвала тебя одним из самых трудных подопечных.
Шейд снова взглянул на инспектора прямо.
- Продолжать эту беседу, - сказал он после паузы, - с моей стороны было бы нечестно. И, кроме того, нас с Ари ждут дела. Так что мы, с вашего разрешения, удалимся.
- Всего хорошего, - натянуто сказала Лапина. Эксперт повторил её пожелание. Ари вновь поклонилась, на этот раз - молча. После чего они с Клаусом, держась за руки, вылетели из зала саркофагов, держась в полуметре от пола.
Дождавшись момента, когда они скроются из вида, и бросив взгляд в сторону Гангельта с Недеевой, Лапина тихо спросила:
- Что ты там говорил про невидимость? Объясни!
Она была в курсе тайны эксперта, так что в уловках не было нужды.
- Я посылал запрос, - так же тихо ответил Вири. - В Сети нет данных на Ари.
- Нет данных? Как такое может быть?
- Не знаю. Но если верить Клаусу, моё объяснение неверно.
Побледневшие было щёки инспектора снова порозовели.
- Я бы не полагалась на слова этого... мальчишки. Ни в чём!
- Насколько я могу судить, он был вполне искренен, хотя и не смог удержаться от утончённого веселья за наш счёт. - Эксперт помедлил и хмыкнул: такая линия поведения была вполне естественна и для него самого. Он частенько позволял себе такое же точно веселье, правда, не в такой открыто конфликтной форме. - Но как бы ни был высок его КИ, не думаю, что Клаус нам врал. Или ты заметила что-то такое, что я упустил?
- Вряд ли, - неохотно призналась Лапина. - Твоё чутьё с моим не сравнить. Но... нет данных? Никаких?
- Никаких, Тина.
Инспектор покачала головой.
- Что нам делать, Тель?
- Ровно то же, что и раньше, - эксперт пожал плечами. - Наблюдать. Расспрашивать членов Группы. Копить информацию, анализировать её... и ждать. Ничего экстраординарного я предложить не могу.
16
На молчаливый вопрос - вслух:
- Эта штука называется общеСетевым терминалом. Сейчас с его помощью мы будем удовлетворять информационный голод.
Отвечая, Клаус нажал кнопку на передней панели; по быстро оживающему монитору побежали статусные строки, отражающие процессы тестирования и загрузки операционных модулей.
- Использование терминала, - продолжал он, - чем-то напоминает пользование библиотекой. Но эта библиотека почти не ограничена по размерам и содержит не только тексты. Практически терминал - это окно в другой мир, целиком сотканный из абстракций, человеческих грёз и мыслей. Мир, лишённый материальности и налагаемых ею ограничений. Информация в самом рафинированном виде.
- Сейчас увидишь, -
Без долгих размышлений Клаус вызвал войд - тот самый, который в своё время начал изучать с подачи Лима - и вошёл в раздел "История Группы". В глубине монитора возникла уже знакомая небольшая комната, плотно заставленная книжными полками, и небрежно левитирующая фигура Анжи. Картина почти не изменилась с прошлого раза, как если бы вирт-образ Наставницы был неотъемлемой частью этой симуляции.
- А, здравствуйте. Пришли за ответами?
- Скорее, за вопросами, - уточнил Клаус.
Словно дурачащийся ребёнок, заэкранная собеседница сделала в воздухе сальто. Вот только чёткость исполнения была совсем не детской.
- Одобряю! - сказала она. - Правильный подход. Но вопросы надо искать не здесь, а в разделе статистики. Впрочем, не будем менять обстановку. Основы в минимально необходимом объёме я вам изложу сама.
- Основы?
- Прежде всего, историю мира.
- А зачем её пересказывать? Что я, истории не знаю?
Брови Наставницы взлетели вверх.
- Ты, может, и знаешь, хотя есть у меня обоснованные сомнения. А как насчёт Ари?
Клаус смутился.
Меж тем Анжи устроилась в воздухе так, словно сидела в невидимом кресле, уютно переплела пальцы рук, обхватив одно колено, и начала рассказ:
- Большую часть своей истории ветвь человечества, обитающая в этом мире, строила свои внутренние связи и решала конфликты с опорой на технику. Ни псионики, ни магии - только физика и материальные приспособления, использующие физические законы. Колесо и рычаг, блок и винт, зубчатая передача и линза, цепь и зеркало... - тут Наставница подняла вверх руку. - При этом нельзя упустить из виду один очень важный момент. Если эсперы, маги и им подобная публика, как правило, действуют в одиночку или малыми группами, то общество, избравшее технический путь развития, нуждается в сотрудничестве гораздо больше, чем социум, зависимый от псионики любого вида. Крайне редко видела я магию, творимую совместно более чем десятком заклинателей; да и объединяются маги почти всегда только для усиления эффектов заклятия. Они складывают силы, но не умения. Это понятно: хороший маг - фигура самоценная, вроде короля-самодержца, он склонен не столько работать вместе с коллегами по Силе, сколько конкурировать с ними. А вот такая сравнительно простая вещь, как сеть железных дорог, требует плотного и неустанного сотрудничества многих тысяч простых, ничем сверхъестественным не отмеченных людей... причём один человек, не имеющий инструментов и готовых материалов, не сделает даже игрушечную железную дорогу. С инструментами и материалами - легко, но инструменты и материалы - это как раз итог сотрудничества с другими людьми. Технически развитое общество не может обходиться без сложных цепочек товарообмена, без разветвлённой юридической базы, короче говоря, без всеобъемлющей
Пока Анжи говорила, в углу монитора возникали иллюстрации к сказанному. Сначала - вокзал, отправляющиеся и прибывающие поезда, спешащие по своим местам люди. А затем труд, необходимый для того, чтобы привести в движение всю эту суету: рубящие уголь шахтёры, льющаяся из домны расплавленная струя, кузнечный цех, проектное бюро с недоделанными чертежами паровозов и незавершёнными расчётами, кочегар у топки, швыряющий уголь в пламенную пасть...
- Технические достижения человечества росли, требуя непрерывного усложнения социальных связей. Сначала связи эти стали столь густы, а список используемых технологий так обширен, что один человек, даже гениальный, оказался не в силах освоить весь этот список и составить полную картину этих связей. Ему просто не хватило бы жизни, чтобы изучить
- Как?
Отвечая Ари, виртуальная Наставница пожала плечами.
- Абстрагирование и специализация. Трудно выдумать что-то революционно новое, когда всё очевидное до тебя уже кто-то рассмотрел и предложил свой способ использования. Но зато по-прежнему можно взять отдельный элемент системы и попытаться его улучшить. Причём даже это, в общем, не обязательно. Большинство просто искало свою жизненную нишу. Зачем знать, как составляются программы для ПК, если твоя работа - заставить новый транзистор срабатывать не за десять микросекунд, а за две? Зачем знать нюансы устройства мобильных телефонов, если ты занимаешься их продажей и больше ничем? Пилоту авиалайнера может понадобиться знание метеорологии, но геология, статистика и биохимия ему ни к чему.
- Понятно, - сказала Ари. Впрочем, на лице её отражалось сомнение.
Вместо парящей в библиотеке фигуры Наставницы возникла меняющаяся панорама жизни, бурлившей на планете больше ста лет назад. Лишь голос Анжи, комментирующий эту демонстрацию, остался прежним.
- Достижения предков были велики. Они полетели в космос - и подняли на орбиту тысячи искусственных спутников. Они объединили персональные компьютеры в единую Сеть - и заставили её работать как всепланетный сверхмеханизм. Они создали великолепную медицину. Они заложили основные принципы биосинтеза, который теперь нас кормит, поит и одевает. Они сконструировали роботов и построили промышленные линии, которые снабжают нас всем необходимым. Они проникли в тайны микромира и в секреты строения звёзд. Они жили единым обществом, что имело свои недостатки, и вели войны, которые теперь справедливо кажутся нам чудовищными... хотя в ходе этих войн наиболее мощное и наиболее подлое своё оружие предки всё-таки не применяли. За это надо сказать им отдельное спасибо, потому что с их коллективным могуществом они могли испепелить, отравить и заморозить на планете всё живое.
На экране терминала бурлили толпы пешеходов, двигались по эстакадам и развязкам тысячи машин. Плыл по водам океана круизный лайнер, истинный размер которого стал ясен лишь тогда, когда подлетевшая поближе камера показала собравшихся на палубах людей. Громадные машины валили лес, вгрызались в землю, поднимались в воздух. Мчались по закольцованной трассе приземистые, даже с виду невероятно быстрые автомобили. В светлых и гулких университетских аудиториях шли лекции. Бушевали на колоссальных стадионах сотни тысяч болельщиков. Похожее же буйство - на политических митингах.
Люди, люди, миллионы людей.
И - контрастом - огромный цех, заполненный нечеловечески точным и неестественно ритмичным движением, над которым, подобно заместителю божества, парит в прозрачной кабинке один-единственный человек-оператор. Другой заместитель божества нажимает на кнопку в кабине стратегического бомбардировщика, и к земле устремляется, разворачивая оперение, многотонная бомба. Совершенно безлюдная компрессорная станция. Ряды зелёных насаждений, словно проведённые по линейке, освещаемые вечным светом ламп, подвешенных у потолка теплицы...
- А потом, - снова заговорила Анжи, протаивая сквозь панораму былого вместе с библиотекой, - пришла, никем не ожидавшаяся и никем не предвиденная, революция не технологического плана. Сейчас её принято называть анкавером, иначе говоря - "раскрытием". Люди (не некоторые и даже не большинство, а абсолютно все) внезапно получили доступ к комплексу пси-способностей. Причём, поскольку проявление этих способностей зависит не столько от разума, сколько от воли и психологического настроя, научиться применять их проще простого. Даже слабейшие из ментатов могут летать, мысленным усилием перемещать предметы и уверенно передавать-принимать эмоции. Возможно также читать и транслировать мысли. Правда, с эмоциями управляться легче, так как мысль несёт в себе больше индивидуального...
- Постой, - сказал Клаус. - Мне это кажется, или ты действительно пытаешься натолкнуть нас на какую-то мысль?
- Не "какую-то", а "какие-то". Если известно, что человечество поднималось по ступеням эволюции с помощью техники, а потом грянул анкавер, к технике отношения не имеющий... какие вопросы должны при этом возникнуть?
- Не знаю.
Анжи зашипела. Подражание рассерженной кошке было таким резким и точным, что Клаус аж вздрогнул.
- Эти мне дефекты воспитания! Ведь ты вроде бы умный парень, даже очень умный... но извилинами шевелить не любишь всё равно! Типичный лайт в этом смысле. Ну а ты, Ари? У тебя тоже не возникает никаких вопросов?
- М-м-м... а как анкавер повлиял на развитие техники?
- В точку!
Вирт-образ Наставницы снова проделал сальто-мортале.
- Ответ таков: технический прогресс замедлился. Сильно. По многим направлениям - раз в десять. По другим - настолько, что никаких положительных сдвигов вообще не наблюдается. В ряде областей вместо роста мы имеем деградацию. И если в отношении систем вооружения это можно лишь приветствовать, то за фундаментальную науку, например, мне просто обидно. Лишь немногие аспекты техники развиваются достаточно стабильно: медицина, производство редукторов кинестатики, биосинтез...
- Выходит, анкавер был злом?
- Нет. Вернее, однозначного ответа здесь не существует. Остались в прошлом войны, почти вся преступность, насилие, ненависть, непонимание, межнациональная и межполовая напряжённость... очень много настоящего зла ушло из жизни благодаря каталитическому пробуждению сенса. Если перебрать все наиболее значимые аспекты социальной жизни и подвести черту, сравнивая, что было до и что стало после, анкавер следует назвать благом. Но столь масштабная перемена не может быть одноцветной, и кое-что неприятное анкавер принёс тоже.
- Что?
- Ну, хотя бы отторжение от плоти социума так называемых шейдов.
Ари посмотрела на Клауса. Тот едва заметно кивнул.
- Были, - продолжала меж тем Наставница, - и другие сдвиги, не такие заметные, но гораздо более важные. Шейды - это, в конце концов, меньшинство. О них мы поговорим позже, а пока сосредоточимся на лайтах. Клаус!
Недоумение и настороженность:
- Да?
- Ты - плоть от плоти этого мира. Ответь для Ари на простой вопрос: каковы основные качества лайтов?
- Доброта. Свет и тепло. Отзывчивость... хотя эта отзывчивость направлена только на других лайтов. Что ещё? Пожалуй, это главное.
- А какова главная цель существования лайтов?
- Цель? Ну...
- Думай, не ленись! Чего хотят лайты?
Клаус замялся - впрочем, ненадолго.
- Покоя, - сказал он. - Уюта. Комфорта.
- Близко, хотя и не совсем точно. Ладно, - смилостивилась Анжи-с-экрана, - не гадай, я сама отвечу. Комфорт, покой и всё прочее тоже важны, конечно, но это лишь частные проявления одной большой тенденции. В первую очередь все лайты стремятся к удовольствию. Неважно, к своему собственному или чужому - для обладателей активного сенса чужое удовольствие немногим хуже своего. Но наслаждение - это центр их бытия.
Тон этого высказывания был таков, что Клаус спросил:
- Разве это плохо?
- Само по себе, конечно, нет. Люди всю свою жизнь стремятся избегать отрицательных переживаний и стремятся ко всему, что служит источником переживаний положительных. И не только люди: любым живым существам свойственен этот дуализм. Как было сказано, даже амёба движется из лишённых пищи районов в области, которые богаты ею...
- ...беда людей общества постанкавера, - вздохнула Наставница, - заключается именно в том, что их отношение к жизни тождественно отношению амёбы. Простота, стремящаяся к пределу, растительный идеал во плоти. Лайты ведут паразитический образ жизни, сидя на всём готовом, созданном до них и без них. Им не надо заботиться о пропитании - фабрики биосинтеза прокормят ораву самых прожорливых едоков. Им не надо заботиться об опасностях - вторая природа, наследие эпохи преданкавера, содержит мало опасностей, а с первой природой лайты почти не соприкасаются. Им не надо бояться болезней, войн, преступности, непонимания, одиночества, бедности... лайтам попросту нечего бояться. И это по-настоящему страшно.
- Как так? Почему?
Взгляд Анжи, обращённый на Клауса, был печален.
- Есть старый миф о грехопадении. Сотворив человека, бог сначала поселил его в райском саду. Но человек нарушил заповедь, вкусив плод с Древа Познания, и разгневанное божество выгнало своё творение прочь. Правда, наиболее архаичные версии мифа говорят, что бог не разгневался, а испугался... неважно. За пределами рая человек должен был в поте лица своего добывать пищу, должен был работать, чтобы жить, должен был бороться с хищниками, платить мзду болезням, старости и смерти. Таково было проклятие бога. И колёса земной жизни крутились именно так... пока не настал анкавер. Лайты вернулись в райский сад, вернее, поселились в раю, построенном поколениями настоящих тружеников и изобретателей. Проклятие утратило силу... но при этом в полной мере вернуло себе силу благословение.
- Я не понимаю.
- Сейчас я скажу всего пять слов, Клаус, и ты поймёшь. Вы оба поймёте.
Наставница сделала паузу, исподволь стягивая в плотный узел внимание своих слушателей, а потом произнесла на выдохе, тихо, почти шёпотом:
- В раю не нужен разум.
17
Сказанное было похоже на отдалённый гром. По коже Клауса помимо воли пробежала лёгкая дрожь. Реакцию вызывал даже не столько смысл слов Анжи, сколько интонация. Да, Наставница действительно умела играть голосом, если даже её вирт-образ...
Смазывая эффект, Ари спросила:
- Вы считаете, что быть разумным - это хорошо?
Перед ответом Анжи выдержала паузу.
- Сам по себе разум стоит немного, - сказала она. - Но он - не цель, а средство. Я преклоняюсь перед разумом, потому что это - могучее орудие самосовершенствования. Разум - это крылья и огонь, это вечный мятеж, это стремление ввысь. Утрата рассудка вызывает жалость с налётом брезгливости. Боги карали безумием людей, которые смели бросать им вызов. Именно безумием, потому что безумец не может сам выбирать свой путь, он обречён на милостыню и жалкое прозябание - а что ужаснее для гордеца, чем такая участь? Разум созидателен, как ничто иное. Если в своих страстях человек подобен животному, то в разуме своём он схож с божеством.
- Опять-таки, разве страсть - это плохо?
- Нет. Но страсть, не озарённая светом разума, чудовищна. Например, любовь. Без осознания это просто похоть, не так ли? И с другими проявлениями эмоций ровно так же. - Наставница вздохнула. - Величайшей ошибкой было закреплять нити управления сенсом в эмоциональной сфере, в древнейших отделах нервной системы, унаследованных чуть ли не от рыб. Конечно, в эффективности такому решению не откажешь, но вот его последствия...
- Погоди! - вскинулся Клаус. - О какой ошибке речь? Анкавер, структура и свойства сенса - это же естественные вещи. Они работают именно так, потому что таковы законы природы!
Анжи неожиданно улыбнулась.
- Ты помнишь, что я говорила тебе в прошлый раз? Наш мир - всего лишь иллюзия. Всякий раз, когда ты используешь свой сенс, скажем, для левитации, ты заигрываешь с законом всемирного тяготения. Этот закон становится не таким уж всемирным, поскольку в данный момент
- Анкавер не естественен?
- Не больше, чем техническая культура. Не больше, чем магия и сны. Анкавер - итог манипулирования глубинными структурами реальности на стыке биофизики, психологии и псионики...
- ...я рассказывала тебе об эксперименте с перемещением через саркофаг в пределах этого мира. Но кое о чём я тогда умолчала.
- О чём?
- А ты подумай. Не бери пример с лайтов, напряги извилины.
По тону Наставницы было ясно, что на этот раз она не станет давать воспитуемым поблажек. Или додумаются сами, или...
Клаус так и не узнал, какова будет альтернатива. Он вовремя вспомнил недавние жалобы Рокаса на то, с каким трудом ему давалось "точное и непротиворечивое описание точки выхода" - иначе говоря, того мира, в который хочешь попасть. После этого ответ явился сам.
Правда, в форме вопроса:
- Откуда вы узнали набор параметров для перемещения?
- От Рышара.
Клаус моргнул.
- От Ры... от того шейда, вашего возлюбленного? Но как?
- Я нарушила кое-какие правила, - невозмутимо сообщила Анжи. - После того, как он принял зелье, я явилась в его лесное убежище, включила компьютер и ознакомилась с файлами...
- Я искала ответ на сугубо личные вопросы, - продолжала меж тем Анжи, - а нашла портал, ведущий в информационную Сеть высшего порядка. Портал, которым, к слову, сам Рышар не пользовался. Технология создания саркофагов, программные комплексы к ним, информация об устройстве Вселенной - это всё мои трофеи того времени... похоже, ты меня не слышишь, - констатировала с экрана Наставница. - Тебе не нравится, что я способна заглянуть в чужие файлы?
- А мне что, надо хлопать в ладоши, петь и плясать? Или благосклонно кивать - мол, да, нехорошо, но бывают обстоятельства...
- Обстоятельства в самом деле бывают. Но убеждать тебя я не стану. Я просто дам тебе задание. Представь на досуге, что Ари приняла зелье. Внезапно, без всяких объяснений и видимых причин... раз, и всё. Её больше нет рядом. И никогда уже не будет. Подумай, как бы ты стал действовать. И ещё реши, остановил бы тебя при этом запрет на просмотр чужих файлов. Что было бы для тебя важнее: узнать, ПОЧЕМУ - или соблюсти моральные нормы?
Помолчав, Наставница добавила довольно мрачно:
- Когда ты честно ответишь на последний вопрос, тебе уже не надо будет спрашивать себя, любишь ты Ари или нет.
Между тем Анжи вернулась к прежней теме.
- Рышар хотел осчастливить людей. И он это сделал. Правда, путь, этот клятый путь, который он выбрал... но осчастливить большинство иным способом, пожалуй, не удалось бы, а сотворение миров - это, как и политика, искусство возможного. Что же до меньшинства, того самого, которое всегда идёт не в ногу и выбирает все стороны разом - меньшинству этому счастье по единому шаблону вообще не светит. Оно ценит удовольствие не настолько высоко, чтобы обожраться им до полного обалдения и утраты жизненных интересов...
- Погоди! - если бы не дисциплинирующее присутствие Ари, Клаус наверняка вскочил бы и заметался по комнатке этаким шариком от пинг-понга (чего за ним вообще-то не водилось). - Погоди! Кем вообще был Рышар? Богом?
- Рабочий термин, который использовался в его среде - вэ-мейкер.
- Это, кажется, из английского?
- Да. "Мейкер" - дословно "делатель". Как Kingmaker, как movie-maker, как "Pagemaker". А вэ представляет собой сокращение от world, то есть "мир"... в самом широком смысле этого слова. Точнее всего перевести термин вэ-мейкер можно, если использовать греческое слово демиург, но перевод всё равно был бы недостаточно точным. Демиург - фигура неустранимо эпическая, на ней, как ни на какой иной, лежит отсвет божественности... и тень непомерной, нечеловеческой ответственности. А вэ-мейкер - это профессия. Вполне человеческая, должна заметить. И являющаяся, по большому счёту, частью шоу-бизнеса.
- Значит, Рышар был всё-таки человеком?
- Да. С маленькой поправкой: человеком, способным творить подлинные чудеса, человеком, умеющим перекраивать миры. И даже в прямом, исконном смысле слова
Впервые за долгое время ожила Ари.
- Зачем ему был нужен этот ваш анкавер? - спросила она.
- Редко, но метко, - одобрительно кивнула Наставница. - Для того, чтобы ответить, надо знать предысторию его родного мира. Долгое время предки и соотечественники Рышара шли тем же самым путём, что и мы в эпоху преданкавера. То есть развивали технологии. И когда они, технологии (в первую очередь компьютерные и коммуникационные) развились в достаточной степени, к ним снизошли некие калмы. Чужаки-телепаты, имеющие нечеловеческое обличье и нечеловеческое мышление. И мир Рышара изменился, приняв новую технологию.
- Это был их собственный анкавер? - рискнул Клаус.
- Вполне возможно. Доказательств нет - ни pro, ни contra. Но очень похоже, очень... - Анжи потёрла подбородок, встряхнулась. - Итак, мир Рышара получил трансферт. Вы оба им уже пользовались в той или иной форме. Мы называем это саркофагом странников. А сам Рышар вошёл в немногочисленную группу людей, которые занялись подбором программ параметров для трансферта. Вроде бы ничего необычного, просто бизнес... но, как вскоре выяснилось, не совсем. Потому что помимо крепких профессионалов в среде вэ-мейкинга выделилась прослойка из немногочисленных художников, истинных творцов, способных перешагнуть тонкую грань между копированием и созданием, между умножением числа доступных миров и расширением спектра сущностей, из которых состоит реальность. Большинство вэ-мейкеров были обычными профи и ваяли косметически улучшенные версии действительности; меньшинство - то самое, желающее странного - творило новую действительность. Миры на заказ. Рышар был из последних.
Наставница вздохнула. Не решаясь прерывать её рассказ, Клаус и Ари сидели тихо, как пара зачарованных мышей.
- Он вёл жизнь монаха. Или отшельника. Художника, полностью сосредоточенного на своей работе... что, впрочем, равнозначно. А столь полная концентрация на деле ведёт к аскетизму. И Рышар был аскетом. Вот только, как любой мечтатель, он нередко задумывался о том, каково это - жить просто для того, чтобы жить, существовать в своё удовольствие, не думая о цели, не решая каких-либо задач. И вот, когда почти всё население его родины уже безвылазно лежало в саркофагах, переселившись в иные миры, а у него внезапно появилось свободное время, он задумался и спросил себя: а почему нет? В самом деле, почему?
Новый вздох.
- Сказано - сделано. Рышар был полностью свободен в реализации самых причудливых фантазий и самых фантастических причуд, поэтому он взялся за дело, не откладывая, и создал то, что принимал за мир своей мечты. Увы! В очередной раз подтвердилась старая истина, что быть и казаться - вещи очень,
Анжи замолчала. Её вирт-образ закрыл глаза, а лицо обрело странноватую прозрачность, свойственную людям, полностью ушедшим в воспоминания.
- Странно. Не в первый раз уже я рассказываю эту историю, даже не в десятый, но... хотя в дневниках и заметках Рышара ничего подобного нет, я догадываюсь, какую роль в плоти своей фантазии он отвёл мне. Собственно, догадаться об этом несложно. Мужчине нужна подруга, так было, так есть и так будет. Вот только я всё-таки была лайтом тогда, слишком многого я не умела и не понимала, и правила мной мораль именно лайтов, а Рышар... ему хотелось иного. На самом-то деле. Трудно по-настоящему осознавать свои желания, их причины и пути их удовлетворения... жаль, как жаль! Рышар снова перепутал желаемое и необходимое, попытался совместить в одной женщине две совершенно разных роли: подругу и возлюбленную. А любовь недостаточно могущественна, чтобы сделать человека счастливым вопреки всему миру. Вернее, вопреки всему миру иногда получается, а вот вопреки сущности любящих - никогда. И всё закончилось зельем. Закономерный итог.
- А что такое зелье? - спросила Ари озадаченно. - Яд?
Наставница махнула рукой.
- Нет. Не совсем. Хотя определённое сходство прослеживается. Видите ли, в паутине реализованных фантазий, которую сообща плели вэ-мейкеры, существовали способы сменить окружение. Ложиться в саркофаг при этом было не обязательно; кроме того, в нетехнологических мирах и мирах с низким уровнем техники (а их среди заказных фантазий вэ-мейкеров было большинство) тоже надо было как-то выкручиваться. И были изобретены способы, позволяющие подавать аппаратуре саркофага соответствующие сигналы. Мир лайтов не был частью системы в полной мере, но кое-какие связи Рышар оставил. Он рассудил, что даже в раю, если он населён людьми, будут недовольные - тем более, что люди склонны ждать от рая самых разных вещей, в том числе и взаимоисключающих. Чтобы это меньшинство не мутило воду и не вносило разлад в стройную систему, было введено зелье. По сути это медицинский препарат с лёгким снотворным действием и очень сложной химической формулой, приём которого служит сигналом, что сознание, пребывающее в данном теле, больше не устраивает эта оболочка и это окружение. Зелье открывает для сознания односторонний портал в ту самую Сеть высшего порядка. После его приёма матрица личности вместе с памятью уходит из этого мира, чтобы проявиться в каком-нибудь другом, а на освободившееся место Сеть вписывает новую личность. Тело остаётся прежним: всё-таки Рышар имитировал действие обычного химического препарата, а не экспресс-мутагена.
- Значит, Рышар не умер.
- От зелья ещё никто не умер. Только для нас, остающихся, это - утешение небольшое. Полноценной связи с иными мирами Рышар нам не дал, поэтому вернуться назад невозможно.
- Изгнание из рая? - пробормотал Клаус.
- Оно самое.
Наставница изобразила жестами, будто берёт что-то невидимое, взвешивает на ладони и с печалью на лице бросает прочь. Потом посуровела.
- Основным дефектом классических утопий была полная замкнутость системы. Рышар преодолел её изящно и просто, в духе древних римлян. Если кому-то не нравится мир, или не нравятся правила мира, или просто хочется чего-то такого, что рано или поздно переводит человека в категорию шейдов - вот зелье, получите. Учитывая ощущения, постоянно испытываемые шейдами в одиночестве и многократно усиливающиеся в компании, спроектированный им анизотропный фильтр работает быстро, без перебоев. Боль, как и наслаждение - из первейших и мощнейших побуждений, подталкивающих нас к принятию решений. Вот только лично мне совсем не нравится растительный идеал, насаженный у нас повсеместно так называемыми "объективными законами реальности", а говоря точнее - волей уставшего и запутавшегося демиурга. Поэтому я уже более десяти лет, сперва ощупью, а потом вполне сознательно, предпринимаю шаги к тому, чтобы дать миру новое изменение.
- Ты хочешь отменить анкавер? - выдохнул Клаус с трепетом.
Наставница улыбнулась.
- Нет. Совсем нет. Ломать построенное - это не путь и даже не метод. Организовав Группу, я хотела только вернуть свободу выбора тем, кому выбор нужнее счастья. Создать для шейдов, и не только их, серьёзную альтернативу зелью. И знаете что, ребята?
- Что?
Анжи заговорщически подмигнула.
- Мне кажется, у меня получилось.
18
- Мы сейчас находимся примерно в пятнадцати километрах над уровнем моря.
- Помножь высоту своего маяка на полторы сотни и добавь немножко сверху.
- Ого!
- Именно ого. Хотя это далеко не предел.
- С трудом верится в такое.
- Ничего, скоро придём, и сама увидишь.
Клаус и Ари шли длинным коридором гермогородка к главному ангарному блоку, разговаривая и вслух, и мысленно, вперемешку. Вернее, мысленные комментарии дополняли образами и ощущениями смысл проговариваемых реплик; чисто мысленные реплики подавала только Ари, да и то редко. А направление на ангары... что ж, ещё на Седом Взморье Клаус обещал показать ей родину, и теперь всерьёз взялся за исполнение этого обещания. Что радовало Ари, словно ребёнка.
Или лайта.
"А меня в её мире радовала возможность сбросить тяжесть шейда. И вообще: новый мир - это же целый
- А почему мы не падаем?
- Комбинация техники и пси-способностей. Есть такая штука, редуктор кинестатики...
- А, помню. Наставница говорила, что эта область техники всё ещё активно развивается.
- ...так вот, он трансформирует кинетический импульс сенса подобно тому, как трансформатор электрического тока повышает напряжение за счёт силы или наоборот.
В ответ на новый вопросительный импульс Клаус представил действующую схему трансформатора и "забросил" её в сознание Ари. Схему он без долгих размышлений скопировал с той, которую ему демонстрировал вирт-учитель на уроке физики.
- В случае с этим гермогородком или объектами на нестабильных орбитах редуктор кинестатики применяется очень мощный, делающий силовую составляющую сенса намного больше... в ущерб точности, конечно. Если соорудить редуктор размером с небоскрёб, один-единственный человек сможет с его помощью сдвинуть даже гору. Вот только сдвинуть её ровно на пятьдесят метров не получится, скорее оператор отпихнёт её на два шага - или сразу на километр... если генератор сдюжит.
- Почему?
- Ну... представь, что ты рисуешь карандашом, укреплённым на очень длинной и гибкой палке. С редукторами кинестатики получается примерно так же. Когда число Бенна зашкаливает за сотню, только очень опытный оператор может снизить погрешность прямого воздействия до более-менее приемлемых величин.
- Насколько более и насколько менее?
- Откуда мне знать? - хмыкнул Клаус. - Я что, самолично передвигал горы?
- А всё-таки?
- А всё-таки объекты вроде гермогородка левитирует группа операторов. Человека три как минимум. И есть ещё кое-какие надёжные методы для сглаживания операторских погрешностей. Будь иначе, нас бы сейчас качало и дёргало, как при непрекращающемся землетрясении.
Когда они вошли в ангарный блок, Ари едва не разразилась градом вопросов о наполняющих его машинах - обтекаемых, изящно-стремительных даже в неподвижности... но моментально притихла, рассматривая вынырнувшего из-за угла подростка.
Незнакомый подросток усмехнулся - и сразу перестал казаться юным. Очень уж эта усмешка была специфической. Саркастичной - раз, умной - два, и совершенно недостаточно светлой для нормального лайта - три.
- Для забывчивых напоминаю: меня зовут Юрген. И желательно - на "вы". Тебя, Клаус, я знаю неплохо, хотя исключительно заочно. А как зовут вас, ваше величество?
- Я не королева.
- Изгнание не отменяет ни обязанностей, ни прав, ни манер, - без следа ехидства сказал Юрген. - Так как ваше имя?
Помедлив, Ари ответила, неуловимо изменив осанку:
- Минариэ туал-Сехис хэ Вирриф. Мой отец, рождённый в мире Седого Взморья, был высочайшим князем Пятиградья, Пролива и Тёплых Островов.
Всё с той же серьёзностью, заставляющей искать подвох, Юрген поклонился. Ари прокомментировала мысленно:
- Ты искал нас специально?
- Да. Моё любопытство разевает свой голодный рот. Прошу вас, высочайшая, откройте способ, каким вы попали к нам.
- Магическая имитация саркофага странников. Вам знакома иерархия Ключей?
- Конечно.
Прозвучало это самоуверенно до крайности, но Ари просто приняла ответ за константу, кивнула и обрисовала идею, которой воспользовался Рокас.
- Сложновато по исполнению, но изящно, - отметил Юрген, когда она закончила. - А главное, сработало. Благодарю.
- Не за что. То же самое можно было узнать и напрямую от Рокаса.
- Не совсем то же. Он-то не испытывал на себе собственную придумку.
- Скажи, - вмешался Клаус, - а зачем тебе это знать?
- Мне, видишь ли, - без раздумий откликнулся Юрген, - не дают покоя лавры Рышара. Я мечтаю превзойти его на почве открытия порталов.
- Каких таких порталов?
Мальчишка (на этот раз именно мальчишка, озорной и беспечный) хмыкнул.
- О, это сложный философский вопрос, - поднятый Юргеном палец уткнулся в зенит и описал там пару кругов. - Я склоняюсь к мысли, что при подборе программ параметров происходит не создание реальности, а просто устанавливается контакт с реальностью, где-то уже существующей. Да, Наставница придерживается иной точки зрения, но для ложащегося в саркофаг разница между созданием и перемещением несущественна. Это просто вопрос интерпретации. А факты можно повернуть и так, и этак. Гипотеза "движение, а не творение" хорошо объясняет, например, возможность встречи разных людей в одном и том же удалённом мире. С другой стороны, только гипотеза "творение, а не движение" объясняет, почему трансферт способен изменять уже устоявшиеся миры, учиняя всякие там анкаверы, повороты тока маны и коррекции структурности...
- А в итоге, - подытожил Клаус, - какой-нибудь умник посмотрит на известные факты под новым углом, и окажется, что ограниченно верны обе гипотезы, потому что истина сложнее и одновременно проще.
- Вот-вот. Соображаешь. Ладно, голубки, летите к своему солнцу. Удачи вам.
- И тебе удачи, - сказала Ари, улыбаясь. Клаус кивнул.
Ари повернулась к Клаусу лицом.
- Послушай, что такого в твоей сути, что ты стремишься себя принизить? Можно подумать, ты сам себя боишься.
- И боюсь, - сознался он. И добавил с запинкой:
- Меня хорошо научили, что бывает, когда даёшь себе волю... ну, я ведь уже рассказывал.
- Научили, - повторила Ари с нехорошим прищуром. По связи через тандем на фоне сияния, излучаемого её сенсом, поплыли клочковатые тени. И выпустил их на волю вовсе не Клаус. - Научили, значит... а ты разучись!
- Я пытаюсь. Уже давно. Носить в себе шейд - это, в конце концов, больно.
- Не пытайся. - Мягкая непреклонность, подобная неистощимому упорству океанского прибоя. - Просто делай.
"Угу. На словах-то всё и всегда выходит очень просто.
Впрочем... да, попробую-ка я одну штуку. Хуже уж точно не будет..."
Пару минут спустя Клаус и Ари разместились в кабине двухместного самолёта - лёгкого, похожего на светло-синюю пластиковую игрушку. Нишу, где находился самолёт, от основной части ангара отделила герметичная дверь. Свистнул воздух, отсасываемый из ниши компрессорной системой гермогородка; ещё несколько секунд, и наружная створка шлюзовой ниши отошла, открывая путь в бело-голубую облачную пропасть.
Выскользнув из ниши, самолёт немного повисел на месте - и, управляемый Клаусом, повалился в плавно углубляющееся пике. Углубляющееся. Углубляющееся. Углубляющееся...
- Ау-у-у-у! - на одном выдохе, со страхом, переходящим в восторг.
Подсвеченная заходящим солнцем облачная пена надвинулась с обманчивой плавностью, но очень быстро рванулась прямо в лицо. Свист рассекающих воздух плоскостей чуть изменился, вокруг резко потемнело - и снова посветлело. Самолёт пронизал небольшой разрыв в облаках так быстро, что Ари не успела даже ахнуть. Опять сгустилась вихрящаяся мгла... холод, подбирающийся со всех сторон...
Клаус сам себе напоминал жонглёра, в одно и то же время управляющегося с неустойчивой грудой предметов, сложенных на голове, подбрасывающего одной рукой три булавы, другой рукой бьющего в барабан - и к тому же ухитряющегося перебирать ногами в замысловатом танце вокруг этого самого барабана. Только вместо физической активности была активность ментальная. Частью сознания он цеплялся за редуктор кинестатики самолёта, управляя полётом. Другой частью он был связан с Ари, поддерживая тандем (и, в числе прочего, демонстрируя ей,
...они вылетели из облаков быстрее иной пули. Из тверди неба - к тверди моря. Самолёт летел (а вернее, падал) вертикально вниз. Но очень быстро стало казаться, что он не падает, а неторопливо тонет в прозрачном, лишь малость красноватом, сиропе. Единственными намёками на скорость были свист ветра и ещё временами - лёгкие толчки при переходе от одного воздушного слоя к другому. Высотный холод отступил чуть медленнее, чем подкрался; поверхность моря из серого и шершавого листа, натянутого на огромный шар, стала именно поверхностью моря, покрытой нестерпимо медлительными волнами. Когда восприятие в очередной раз развернулось на 90 градусов и даже неопытной Ари стало очевидно, что они
В другой предел Клаус уткнулся внутри. И тогда, отбросив колебания, он полностью снял блокаду собственного шейда, одновременно так глубоко, как только мог, ныряя в сияющий поток ощущений и эмоций Ари.
В следующий миг самолёт сбился с курса, нырнув чуть ниже. Клаус выправил полёт на одних рефлексах. И тут же, уже вполне сознательно, вычертил иглой покорного аппарата несколько крутых зигзагов и одну полную петлю.
Ответом был нечленораздельный вопль восторга и очередной зигзаг.
- Да что случилось-то?!
- Я вышел из тени! Понимаешь? Вышел! Всё! Я БОЛЬШЕ НЕ ШЕЙД!
- Ну и что?
Клаус лишь фыркнул, продолжая с упоением ухмыляться от уха до уха.
Действительно: ну и что? Пустячок, ага. Неужели для неё и в самом деле нет разницы, лайт я или шейд? Видимо, нет. Я ведь и сам в последнее время не особенно вспоминал о том, как страшно несчастен и как мне не терпится по этому поводу отведать зелья... незаметная такая, плавная перемена. Навык блокировки тоже поспособствовал тому, чтобы не помнить о собственном цвете. А теперь - встряска от полёта, воспринятые, как свои, эмоции Ари, и...
Выходит, я излечился. Наставница была права: шейд - это не навечно.
Ну что ж, правота - это её хобби и долг.
- Спасибо, - прошептал Клаус, не имея в виду никого конкретно. Ну, может, чуть-чуть Ари, за светлое холодноватое молчание с оттенком понимания/поддержки. - Спасибо!
По щекам текли слёзы возвращённой радости.
19
- Город мне нравится... - искренне.
- Ну, ещё бы! - с оттенком того своеобразного самодовольства, которое пристало скорее архитектору, чем экскурсоводу.
...Город, особенно издалека, был прекрасен. Первое определение, которое приходило в голову при взгляде на него - "воздушный". Его преобладающим цветом был белый, оттенённый терракотовым, голубым и серебряным; формой - неправильная звезда, распластавшаяся над землёй выше холмов, но ниже облаков. И, подобно облаку, он плыл то над сушей, то над морем, повинуясь ласке ветра. Издалека этот город куда больше походил на видение, вызванное к жизни колдовской властью феи Морганы, чем на творение рук человеческих.
Но построили его именно люди. Люди постанкавера. И дали ему, заботясь более о звучании, чем о смысле, имя Вейнур.
- ...но мне не очень нравятся люди.
- Люди? - переспросил Клаус.
- Лайты, - уточнила Ари.
Воспользовавшись тандемом, Клаус посмотрел на окружающих её глазами. И - да, на свой лад Ари была права. Конечно, никто вокруг не ссорился, не угрожал, не хмурился и не замышлял дурного. Лайты физиологически не могут этого, пока остаются собой. Но никто также не работал (в понимании Ари, да и в понимании Клауса, кстати). Все веселились - кто бурно, кто тихо. Но никто не любовался красотой архитектуры или людей, никто не вносил в весёлый хаос какого-либо порядка, никто не думал ни о чём серьёзном. Да что там серьёзное - с трудом можно было найти тех, кто просто о чём-нибудь
"В раю не нужен разум".
В раю - не нужен.
Теперь Клаус был готов признать: даже чисто внешне лайты в массе своей были непривлекательны. Раньше он не обращал на это внимания, чаще глядя в суть, чем на обёртки сути; но теперь, сквозь призму чужого восприятия, ему бросалось в глаза обилие пухлой, пышной, а часто и попросту жирной плоти. Под кожей пролетающих мимо людей обоих полов редко удавалось рассмотреть хоть какие-то мышцы. Исчезни вдруг способность к левитации, и половина лайтов не смогла бы сдвинуться с места. Ни дать ни взять - медузы, выброшенные на берег прибоем.
После всего услышанного от Наставницы и членов Группы, после передуманного и пережитого радостная праздность оказалась тягостным зрелищем.
- Всё не так плохо, - поспешила заверить Ари, чувствуя, что ещё немного таких раздумий, и Клаус снова скатится во тьму шейда. - Вряд ли было бы лучше увидеть на этих... улицах?
- Глейвах, - уточнил Клаус. - Улица без тротуаров и мостовых, вдоль которой летают, а не ходят, уводящая в любом из шести направлений - это глейв. И площадки для отдыха, расположенные вдоль таких "улиц" - тоже глейвы.
- Как бы это ни называлось, а видеть здесь тощих от голода, озлобленных, озабоченных, вечно напуганных людей тоже было бы не великим удовольствием.
- Ну да, ну да, - согласился Клаус кисло (даже вновь обретённый свет не помешал). - Но знаешь что? Я, пожалуй, не стану изыскивать способ учинить в твоём мире аналог анкавера. Крайность на крайность... нет, мне такой размен не нужен.
Ари кивнула (как ему показалось, с облегчением) и попросила:
- Покажи мне что-нибудь интересное.
- Что?
Ответом был короткий жест и лаконичный посыл, успешно заменяющие фразу вроде: "Ну, тебе виднее, что именно - это же твой мир, в конце концов, я здесь чужая".
Клаус задумался, потёр переносицу и щёлкнул пальцами:
- Сим-игры! Ролёвка на исторические темы должна тебе понравиться.
Сенс Ари окрасился осторожным интересом, но Клаус частично свернул связь тандема, оставив, чтобы не испортить сюрприз, лишь общность эмоций, и сказал:
- Держись за мной!
У движения по глейвам были свои правила. Иногда жёсткие, куда чаще - довольно мягкие. Клаус отлично знал эти правила и, лавируя меж пролетающими, разогнался ровно настолько, чтобы не вызывать открытого недовольства. Не имеющая почти никакого опыта полётов, Ари едва успевала повторять его манёвры; при этом душа её балансировала на грани негодования и тайного ужаса, густо замешанного на восторге. Все вопросы, какие у неё были, встречным ветром выдуло напрочь. Когда она вернётся на родину, подумал Клаус, она станет летать куда чаще прежнего. Это действительно затягивает...
Влетев под крышу, он резко затормозил и ловко сместился вбок, хватая Ари за руку и помогая ей остановиться рассеянным импульсом кинезиса - как вовремя подставленной пуховой подушкой размером с кровать.
- Разбойник! - фыркнула Ари, отдуваясь. Повертела головой. - Где мы?
- Надпись над входом видела?
- Нет. - Не удержавшись, девушка добавила. - Вход промелькнул слишком быстро.
Клаус проигнорировал это замечание. Тем более что на самом деле Ари вовсе не сердилась. Ну, всерьёз не сердилась.
- Заведение называется "Иннерспейс". Иначе говоря, внутренний мир, психокосмос. Известное местечко... среди тех, кому не за двадцать. Так. Нам туда.
Ари продолжала смотреть по сторонам, выхватывая из пёстрой непонятности то мигающие разноцветные огни, то закрученные до полной потери смысла надписи на всех доступных гладких поверхностях, то шагающие/бегущие на месте фигуры в сплошных одеждах, слишком эластичных для того, чтобы быть доспехами. В эфире тоже царил изрядный хаос: кто-то испускал аритмичные всплески адреналинового восторга, кого-то несло по крутым виражам, кто-то строил многоходовые планы, ощущая себя как минимум заместителем божества...
- Вот, - указал Клаус, когда достиг более-менее свободного угла. - Одевай это.
"Это" было такой же эластичной одёжкой, как на большинстве присутствующих, со сплошным шлемом в придачу. При взгляде в упор стало заметно, что "это" подвешено внутри металлической рамы на многочисленных тонких растяжках. Не дожидаясь, когда Ари сделает, что сказано, Клаус полез в такой же костюм, висящий по соседству. То, как ловко он при этом пользовался кинезисом, выдавало большую практику.
- А что потом?
- А потом мы окажемся в одной и той же симуляции, и я скажу, что, где, с кем и как.
...Ближе к вечеру того же дня, покидая "Иннерспейс" вместе с Ари, после продолжительной паузы Клаус заметил:
- Боюсь, ты основательно подпортила репутацию моего героя. И пребольно шокировала нашу сим-тусовку.
- Я не сделала ничего запрещённого...
- Точнее, ничего запрещённого игровыми правилами.
- Но тогда...
Клаус перебил:
- Есть и другие запреты.
После короткой паузы он недовольно поморщился и сказал:
- Нет. Не запреты. Лучше сказать - очевидности. Стереотипы. Не следовало тебе вот так сходу брать нож и вырезать группу Торговца.
Ари пожала плечами.
- А почему я должна была щадить врагов? Только потому, что это - игра?
Клаус снова поморщился. На этот раз - иронично.
- Любимая, в играх, как и в жизни, должно быть место беседе и компромиссу. У Торговца, как и следует из его прозвища, нужно было покупать вещи. Покупать, Ари, понимаешь? Трупы, конечно, не запрашивают с новичков возмутительных сумм и не скупают трофеи по цене хлама. Трупы вообще не склонны возражать живым, расставаясь со своим имуществом. Но о таком историческом понятии, как грабёж, отягчённый убийством, никто давно не вспоминает даже в играх.
- Но арбитр дал мне высокий балл достоверности. Ты сам сказал, что никогда не видел такого высокого балла.
- Арбитр - не человек, а синтет, - Клаус уже откровенно веселился. - Он соотносит поведение игроков историческим прецедентам да ещё следит за исполнением писаных правил игры. Если бы судьёй был живой, он не был бы и наполовину столь... объективен.
- Я всё равно не понимаю, что такого страшного я совершила.
- Я заметил, - хмыкнул Клаус.
Вечерний Вейнур перестал темнеть - наоборот, он понемногу разгорался россыпями искусственных огней, сияя всё ярче, впадая в аляповатую пестроту. На глейвах стало многолюднее, да и общее настроение изменилось. Стали чаще попадаться группки влюблённых (далеко не всегда чётные) и одиночки, пьяные вовсе не от любви. На фоне этих перемен в эфире Ари уже не казалась особенно яркой. Многие наслаждались эмоциями не меньшего накала - особенно те, кто не брезговал подстегнуть себя химией. Теперь Ари и Клаус - особенно Клаус - ещё сильнее бросались в глаза из-за своей сдержанности, столь неестественной на общем фоне.
- Лайт, - сказал Клаус, - никогда не сделает того, что может огорчить другого лайта. Самое большее, что он может себе позволить, да и то при Сетевом общении - вежливая отстранённость. То, что ты учинила, должно было сильно расстроить Торговца. Меня это, между прочим, тоже не порадовало. Ты ведь это ощутила?
- Да.
- И как, понравилось?
- Нет.
- Вот то-то и оно. У тебя на родине можно действовать без оглядки на чувства ближних. У нас нельзя. Вчувствуйся в эфир как следует, и ты поймёшь, почему.
Тут на ум Клаусу пришёл не слишком логичный, но, как ему показалось, сильный аргумент, и он тут же добавил к уже сказанному:
- Торговец даже не задумывался о возможности грабежа. Ты застала его врасплох, его и его команду. А тем самым, в каком-то смысле, напала на беззащитных.
Замечание в самом деле было не особенно логичным. Но оно сработало: через тандемную связь до Клауса дошло эхо глубокого и неожиданно тёмного раскаяния. Развитое воображение с успехом заменило для Ари удар негативных эмоций, которым одарил бы её Торговец со своей командой, если бы всё происходило не в симуляции, а лицом к лицу.
К счастью, она быстро оправилась, сбросив большую часть неожиданного груза, но тень испытанного чувства задержалась надолго, лишая Ари, а заодно и Клауса, спокойной беззаботности. Случись иначе, и из объятий шейда им пришлось бы карабкаться уже вдвоём, без уверенности в результате и даже при успехе довольно долго.
Тут Клаус неожиданно вспомнил разговор не то со Светланой, не то с её симуляцией - точнее, одну фразу из него. И подумал:
"Значит, лайты на три четверти всё-таки бывают. Кажется, мы с Ари сейчас олицетворяем именно эту грань невероятного..."
20
- А на самолёте долететь было нельзя?
- На большинстве распространённых моделей - нет.
Как раз в этот момент челнок, направляющийся из Вейнура в район ближних орбитальных поселений, сбросил причальные захваты и с обманчивой неторопливостью взмыл вверх.
- Наверху, в открытом пространстве - пустота и космический холод, - объяснял Клаус, не забывая иллюстрировать сказанное вереницей проплывающих в сознании образов. - Это с одной стороны. А с другой - неистовый, не приглушённый слоем воздуха свет солнца и потоки быстрых микрочастиц, никак не полезные для здоровья. При большой удаче и точном расчёте до орбитальных поселений можно добраться и на обычных спортивных самолётах: для высотных полётов их герметизируют. Но у рискнувшего провернуть такой трюк слишком велик шанс замёрзнуть, задохнуться и схватить большую дозу радиации. А то и вообще погибнуть. Так зачем рисковать, если можно добраться до места на челноке, заплатив пилоту минимальную сумму?
- Минимальную?
- Ну да. Даже махровый бездельник возместит себе потраченные на полёт кредиты меньше чем за неделю. А при некотором желании и толике удачи эту сумму можно заработать за полдня.
Ари потеребила сбрую фиксирующих ремней, прижимающих её к креслу.
- До сих пор не могу уразуметь, - призналась она, - что сколько стоит и как у вас тут расплачиваются. Поняла только, что монеты не в ходу.
- А! Что ж, тема интересная. Насчёт монет ты права: кредиты - штука чисто виртуальная.
- И на что они похожи?
- Да ни на что. Кредиты - просто абстракция, численные записи в Сети. В специальном разделе визитки значится сумма, увеличивающаяся благодаря небольшой ежедневной дотации. Чтобы кредит рос быстрее, можно заняться оплачиваемым делом. Например, сесть за управляющую консоль челнока вроде того, в котором мы летим. Взять заказ на создание сложной симуляции, вывесить в Сети объявление: "Даю платные консультации по какому-то вопросу..." И так далее. А потратить заработанное можно, если хочешь, чтобы уже на тебя кто-то поработал. Кто-то живой. Труд машин и автоматов, естественно, не оплачивается...
- Почему?
- Что значит - почему? Потому что автоматы не живые, они лишены настоящего разума и свободы выбора. Зачем им кредиты? Не станешь же ты осыпать золотом палубу корабля, который пронёс тебя сквозь шторм. Это нелепо.
- Ну, допустим. А сколько кредитов надо потратить, чтобы прожить... ну, скажем, месяц?
- Нисколько.
- Как так?
- Очень просто. Витальные нужды обеспечиваются бесплатно, кредиты для этого не нужны. Жильё, одежда, еда - всё это можно получить даром.
- Богато живёте.
- В сравнении с людьми Седого Взморья - да. Но учти вот что: бесплатно достаётся только то, что сделано машинами. Стандартное, не особенно уютное жильё. Стандартное платье. Стандартная жвачка, питательная и вкусная, но... и даже если бы автоматы выдавали сплошь кулинарные шедевры, у сделанного ими останется один неустранимый недостаток.
Клаус усмехнулся и произнёс, растягивая слова:
- Это бесплатно. Полностью и совершенно бесплатно.
- Чувствую, ты понимаешь. Или начинаешь понимать. Съесть возле автораздатчика какое-нибудь мясное пюре - совсем не то же самое, что сводить девушку в ресторан и там за свой счёт угостить её каким-нибудь блюдом, приготовленным руками повара-человека. И когда она в ответ закажет что-то столь же неповторимое, это тоже подарит тебе совершенно особые ощущения.
- Богато живёте, - повторила Ари. Впрочем, без всякой зависти, скорее задумчиво.
Вместо того, чтобы соглашаться или опровергать, Клаус посоветовал:
- Надень шлем. Скоро мы достигнем чёрных небес и увидим звёзды. А это зрелище стоит того, чтобы отдаться ему полностью.
Ари послушно надела шлем... и не смогла сдержать потрясённого вздоха. Аппаратура виртуального шлема демонстрировала изменяющийся в реальном времени вид на окружающее пространство, транслируемый обзорными камерами на носу челнока. Шлем давал возможность видеть то же, что видит пилот - только, разумеется, без навигационных отметок, без полупрозрачных, теснящихся на периферии поля зрения показаний приборов и прочих атрибутов информационного усиления. Само собой, повлиять на траекторию полёта через пассажирский шлем тоже было нельзя. Потрескивания живого эфира, коротких кодированных импульсов и таких же коротких деловых переговоров надевший шлем пассажир не слышал. Вместо этого вокруг него колыхалась тихая, как шёпот, музыка, подчёркивающая божественную тишину космоса.
Время словно обратилось вспять. Челнок поднимался всё выше, и в некий миг, когда небеса из тёмно-синих в самом деле почернели, протаивая колючими огнями звёзд, из-за окоёма выглянуло яростное, как в ясный полдень, светило. Сочетание яркого, едва ли не слепящего, света, небесной черноты и необычно ярких немигающих звёзд подействовало на Ари, как зрелище великого таинства. Собственно, так оно и было. Созерцая неведомый ей ранее простор, она не заметила, что в челноке постепенно исчезла сила тяжести. Да что сила тяжести! Она даже не замечала, что музыка вокруг неё вздыбилась пенным прибоем, гимном пространству и времени - тому необоримо медлительному времени, что незаметно переходит в вечность. Эта музыка разлилась невероятным крещендо, смела с души пыль и плесень обыденных ощущений, одаряя чистым холодноватым блаженством. Должно быть, ангелы подле Вышнего престола непрерывно скользят в таких волнах, подобно танцующим дельфинам.
Но Ари не была ни ангелом, ни дельфином.
Когда впереди из космической тьмы выступила усыпанная огнями конструкция, размеры которой никак не удавалось определить на глазок, в ней проснулось исконно человеческое любопытство. Не дожидаясь, пока она озвучит свой вопрос, Клаус сообщил:
- Это орбитальное поселение, одно из полусотни ему подобных. Наш пункт назначения.
- Оно большое или маленькое?
- Оно очень большое. Настолько большое, что ещё чуть-чуть, и пришлось бы принимать специальные меры, чтобы гасить приливные эффекты.
- Что?
Как умел, Клаус объяснил ей, что такое приливные эффекты, рассказал о пределе Роша и о том, откуда вокруг некоторых планет берутся кольца. А по ходу дела - о силе Кориолиса, прецессии, нутации и прочих подобных материях. Пока он довольно близко к тексту пересказывал Ари суть нескольких уроков физики, их челнок успел прилепиться к громаде поселения, семнадцатого из созданных по проекту Тилам, и слиться с одной из шлюз-систем при помощи сдвоенного полужёсткого переходника. По громкой связи пассажиров челнока предупредили, что на высадку им отводится двадцать минут, а через час челнок полетит обратно в Вейнур.
- Расскажи ещё об этом поселении, - попросила Ари вслух.
- Позвольте это сделать мне! - и через эфир, ненавязчиво, но твёрдо: "Пожалуйста".
Клаус со своей спутницей обернулись.
Шагах в четырёх от них замер в ожидании ровесник Ари. И именно шагах, поскольку обе ноги парня касались шершавой фиксирующей дорожки, хотя и не очень плотно. Чувствовалось сразу: кто-кто, а этот отлично знает, как вести себя в зонах невесомости. Свидетельством тому была и двухцветная бандана старожила.
Клаус ещё раз быстро окинул парня взглядом. На голову выше самого Клауса (и наверняка продолжающий расти), немного непропорционально сложенный, темноволосый и смуглолицый, с навечно поселившимися на дне тёмно-карих глаз смешинками. Лайт. Но не беспричинно улыбчивый, а умеющий при необходимости себя сдерживать. Вон, только глаза да ещё сенс выдают, что ситуация с взаимным разглядыванием забавляет его всё больше и больше. Похоже, он не только к невесомости привык, но и много общается через Сеть, где эмоции не считываются, а лишь угадываются по внешнему виду собеседника... впрочем, для обитателей космоса это тоже типично.
- Хочешь стать нашим гидом?
- Да. Замечу, что кредитов с вас я стричь не буду: за мою работу платит поселение.
В тщетных попытках экранироваться не хуже Клауса незнакомец максимально свернул сенс, но для проницательности тандема он всё равно оставался прозрачен где-то на три четверти.
- А ты умеешь хитрить, - заметила Ари, смеясь.
- За какую, говоришь, работу тебе платят? - вторя, рассмеялся Клаус.
Парень-"гид" тоже не сдержал улыбки.
- Ваша взяла. Признаюсь: я не столько гид, сколько вербовщик.
"Кто?" - Ари.
- Вербовщик, - повторил тот. - Это такой специальный человек, который должен убедить гостей поселения остаться здесь на как можно более долгий срок. А ещё лучше - совсем сменить гражданство, оставив планету ради вольного пространства.
- И насколько успешно работается?
- Когда как. Сейчас, например, я чувствую, что выловил подходящую рыбку.
- Это ещё почему? - возмутилась Ари. Но глаза её, несмотря на непривычное и нелестное сравнение с рыбой, по-прежнему излучали свет и смех.
Вербовщик развёл руками.
- Интуиция, о прекрасная дама. Просто интуиция. Подавиться мне вакуумом, если вы двое похожи на толстопузых туристов Снизу.
- Не похожи, - согласился Клаус. "И ты даже представить себе не можешь, насколько". - А как насчёт послужить-таки нам гидом?
- О, это всегда пожалуйста. И притом даром, хотя толстопузых я обычно стараюсь подоить. Так что скажете?
Клаус протянул руку для пожатия. Ари синхронно - тандем! - сделала то же самое.
- Я - Клаус.
- Я - Ари.
- Чон.
Незнакомец, переставший быть незнакомцем, пожал Клаусу руку. А вот с Ари получилось интереснее. Считав в её незаблокированном сознании общую схему действий, он неуклюже, но с большим энтузиазмом склонился перед ней и приложил тыльную сторону её запястья ко лбу.
- А теперь, - сказал Чон, поднявшись, - не выпить ли нам за знакомство?
21
- Эмо?
- Уважаемая Наставница может быть спокойна. Её распоряжения либо выполнены, либо находятся на завершающей стадии исполнения, - ответ сопровождался коротким поклоном.
В данный момент Эмо сбросил почти всю броню повседневного притворства. Поэтому выглядел именно таким, каким, по сути, и был: невысоким человеком родом с крайнего юго-востока, немного старше двадцати, с кожей и глазами посветлее, чем бывают у его чистокровных соплеменников. Был именно таким, каким выглядел: гибким, как хлыст, быстрым, как мангуста, и опасным, как водяная змея, к яду которой нет противоядия.
- А подробнее? - отрывисто спросила Анжи, не отводя взгляда от бегущих по монитору строк. - Особенно насчёт недоделанного.
- Список требуемого оборудования проведён через Сеть полностью. Оборудование, проходящее по приложениям, оплачено на сто процентов, но получена только его малая часть. Операции с кредитными счетами, включая переводы, завершены. На старых счетах Группы, как вы и приказали, осталось не более пяти процентов от накопленных сумм. Процедура полного копирования данных, содержащихся в нашем войде и служебных директориях Сети, завершена.
- Копирование тройное?
- Пятикратное. Я посчитал, что можно пойти на дополнительные расходы, тем более что они не так уж велики, а носители вообще взяты из страховочных запасов.
- Что ж, правильно посчитал. Кому ты вручил две дополнительные копии?
- Юргену. И Светлане.
- А что с нашими доппелями?
- Предупреждены все. На старых адресах оставлены обычные симуляции, но не удивлюсь, если наши Сетевые двойники приняли дополнительные меры безопасности.
Анжи хмыкнула, отключила терминал и повернулась к собеседнику лицом.
- Уж твой-то доппель точно принял. Безопасность - ваш фетиш и тайное второе имя. Скажи, ты одобряешь то, что я задумала?
Эмо поклонился - довольно низко, хотя и не так, как кланялся мастеру Кэндзабуро.
- Уважаемая Наставница вправе делать всё, что...
- Вот только не надо этих восточных штучек! - перебила Анжи. - Меня интересует твоё мнение... твоё
Гибкий, как хлыст, быстрый, как мангуста, опасный, как водяная змея, и хорошо знающий за собой эти качества (равно как многие другие), Эмо не выглядел растерянным. Но кто-кто, а Анжи-то хорошо знала, что означает внезапная неподвижность этого парня - и телесная, и духовная.
- Неужели я прошу слишком многого? - ласково и печально спросила она. - Неужели откровенность - это единственное, во что ты не можешь вжиться, а можешь лишь изображать?
Внезапно рухнув на колени, Эмо всхлипнул совершенно по-детски.
- Уважаемая Наставница, простите недостойного! Умоляю, накажите меня по всей строгости, но не... не...
Воля Анжи, преломившись сквозь призму почти обычного кинезиса, подняла Эмо, заставила его встать прямо и открыто посмотреть ей в лицо. Тот пытался воспротивиться нажиму, но куда там! Преодолеть полноценный кинетический импульс Наставницы для него было не легче, чем ей самой одержать верх над Эмо в "чистом" спарринге, когда всё решают физическая сила, воля и отработанные навыки бойца.
- Прекрати. Ты всё равно не заставишь меня рассердиться. Но, видимо, я плохая Наставница, если за все эти годы ты так и не понял, чего я жду от тебя.
- Наставница?
- Ты же человек, Эмо! Ты живёшь, дышишь, испытываешь чувства и торишь свой Путь. Во всяком случае, тебе следовало бы это делать. Но почему Рокас, Алия, Светлана, Юрген и все остальные летят рядом со мной, как птицы, а ты летишь вроде в ту же сторону, но как стрела? Они прозвали тебя Ящиком. Ты это знаешь. И даже это не заставило тебя задуматься!
- Наставница!
- Да, я Наставница! - согласилась Анжи, с трепетом душевным слыша быстро усиливающийся треск скорлупы, внятный ей одной. - Но плох тот учитель, ученики которого не смогут или не захотят превзойти его достижения. Мой выводок готов указывать путь другим, иначе я отложила бы исполнение плана "Расширение". Но разве стрела может возглавить собственную стаю?
Кожа, волосы и даже глаза Эмо засияли тёплым красноватым светом. Не ожидавшая подобного, Анжи выпустила его из тисков своей овеществлённой воли, но Эмо даже не покачнулся. Его сенс изливал в мир чистейшее сияние, настолько мощное, что причиной его могла показаться наркотическая стимуляция в полусмертельной дозе. Глядя в глаза Наставницы, Эмо поклонился ей, как равной. Но даже упав ниц, свернувшись клубком и целуя пыль у её ног, он не мог бы выказать большего почтения.
- Я понял, - сообщил он ей совершенно несвойственным ему прежде тоном, мечтательным и прозрачным. - Я понял!
- Не задавайся. - Анжи улыбнулась. Почти незаметно, зато впервые за долгое время полностью искренне и легко. - Начал понимать, так будет вернее. Долго же я ждала твоего третьего рождения, друг.
- Друг! Вы... ты оказываешь мне великую честь. Могу ли я считать... - Эмо запнулся. Вгляделся в лицо Наставницы - и засиял ещё ярче. - Спасибо тебе, спасибо!
- Настоящая дружба выше благодарностей. Что ж, теперь я спокойна.
Обойдя Эмо, она направилась к дверям. Но приостановилась на краткий миг, когда в спину ей тихо, на грани слышимости, шепнули:
- Удачи!
- А вот за это - благодарю, - сказала она, выходя.
- Что скажешь?
- Пока - только одно. Мы нашли гораздо больше, чем искали...
- ...но меня это не радует.
- И меня.
Валентина Лапина, инспектор, и Неттель Вири, эксперт, не глядели друг на друга. И свои сенсы оба свернули по максимуму. Всё равно получить какое-либо удовлетворение ни от прямых взглядов, ни от касания сенсов им не светило.
- Ты так и не смог идентифицировать Ари?
- Нет, не смог. А ты добилась успеха, разговаривая с детьми?
- Не добилась.
После тягостной паузы Валентина заговорила ещё неохотнее:
- Это странные дети, Тель. С ними интересно... и страшно. Они не по годам умны, талантливы, самостоятельны. Но ни ум, ни талант, ни самостоятельность - ещё не залог счастья. Скорее, наоборот. Нам ли этого не знать!
Эксперт тихо вздохнул. Да уж, они знали. Ещё как знали!
- Тина, не сгущай краски. Всё-таки, если верить Наставнице, все или почти все дети Группы - потенциальные, а то и бывшие шейды. Можно ли требовать от них большего?
Валентина вскинулась. И даже взглянула на Неттеля Вири прямо:
- Ты не понимаешь! Да, от этих маленьких негодяев нельзя требовать той же общительности, дружелюбия и тепла, которые обычны для нормальных детей. Но они же не хотят быть нормальными, Тель! Ты понимаешь? Им нравится то, что они собой представляют, и они не хотят покидать Группу! Эта Наставница подсунула им набор совершенно вывернутых ценностей!
Эксперт позволил себе кривоватую улыбку.
- Ты хочешь сказать, что им нравится быть умными, талантливыми и самостоятельными?
Сквозь поблёкший внутренний свет Валентины жадно облизнулась почти полностью задавленная память - чёрная, бездонная, полная боли и отчаяния. Неттель заметил это, и полинявшая улыбка облезла с его лица, как обожжённая кожа с волдыря.
- Другое важнее, - сказала инспектор Лапина бесцветным голосом, снова глядя куда-то мимо. - Я спрашивала у них, хотят ли они быть счастливыми.
- И что?
- Половина ответила "да". Но так равнодушно, словно в мире есть вещи куда важнее, а радость и счастье идут где-то во второй десятке: есть - и хорошо, нет - и ладно, обойдёмся без. Другая половина заявила, что наше счастье (не их собственное счастье, а "наше", ты понимаешь?) нисколько их не интересует. А один, по имени Юрген, посмотрел этак неприятно и спросил в ответ: вам что, хотелось бы научить нас лгать?
Эксперт поёжился. Воображение у него было живое. Кроме того, мальчишка, отвечающий таким вот образом на проявление искреннего интереса и заботы... брр!
- Ну и что ты предлагаешь?
Валентина ответила решительно, словно заранее всё обдумав и взвесив:
- Нельзя позволять Наставнице продолжать в том же духе.
- Почему?
- Что значит - почему?
- Ты что, Тина, в самом деле не понимаешь? Ладно, сформулирую иначе: кому будет хуже, если Анжелика Недеева будет "продолжать в том же духе"?
- Детям, конечно. Она дизадаптирует их, роет ров и строит стену между своей Группой и всем остальным человечеством.
- Категорично. Но не кажется ли тебе, что дети Группы будут против, если ты попытаешься отнять у них Наставницу?
Валентина вздохнула.
- Будут. И вот этого я не понимаю. Как эта... женщина, не будучи ни доброй, ни открытой, ни сострадательной, ухитрилась заслужить настолько сильную и дружную привязанность? Они все готовы предпочесть её родителям, братьям, сёстрам и другим близким. Они только что не молятся на неё. Из старших многие были бы счастливы спать с ней! Но почему?!
- Может быть, потому, что она лучше понимает их?
- Может быть...
Вздохнув, Валентина сказала:
- Если что-нибудь и заставляет меня сомневаться в том, что Группу надо распустить, а Наставнице запретить заниматься педагогикой, то именно отношение детей. Они до ненормальности терпимы. И не только к Наставнице, но и друг к другу. Этого я тоже не понимаю.
- Не понимаешь чего?
- Как Наставница вложила в них терпимость. Ведь изначально все они были неуживчивы! Все! Ты помнишь этого мальчишку, Тирета?
- Конечно.
- Недавно был дикий случай... скрыть его от нас не удалось именно потому, что это случилось недавно. Его ровесница, Лида, обиженная на какую-то выходку Тирета, нанесла ему удар. Причём удар несоразмерно сильный... и не физически, а при помощи "сенсорной проекции".
- Какой ещё сенсорной проекции?
- Ну, это они так назвали, а что имелось в виду - неясно. Дети! У них даже для психокинетических шлепков свои словечки. Неважно. Суть-то в чём? Тирет оказался на больничной койке.
- Из-за того, что его ударила Лида?
- Именно. Дикая выходка, совершенно дикая. Никакой нормальный ребёнок ни за что такого бы не сделал. Но! Тирет нисколько не был на неё обижен. Более того, он всеми силами старался её выгородить, упирая на то, что сам, мол, виноват, а Лида - "трудный ребёнок" и сердиться на неё нельзя, потому что она ещё не умеет толком держать себя в руках. - Инспектор невольно хихикнула. - Представляешь, каково слышать от двенадцатилетнего пацана, что его ровесница, мол, "трудный ребёнок"?
Неттель представил - и тоже хихикнул. А Валентина погрустнела.
- В общем, полный дурдом. Что делать, ума не приложу...
22
И тут за дверью, как ускоренный стократно восход, засиял знакомый сенс.
"Можно войти?" - спросила Анжи.
"Входите", - неохотно отозвалась Валентина.
Наставница вошла в открывшуюся дверь. Молодая и здоровая женщина в расцвете лет, не особенно красивая, но чертовски привлекательная. Беда в том, что Анжи, отлично сознавая свою привлекательность, умела казаться недоступной, как мраморное изваяние. Словно молча объявляла: любоваться - любуйтесь, с меня не убудет. Но попытаетесь тронуть, и...
Неттель Вири тайком поёжился. Неплохо развитая интуиция эксперта прямо-таки заходилась тревожным звоном. Что-то будет! Вот прямо сейчас!
Интуиция не подвела.
- Давайте поговорим начистоту, - не столько предложила, сколько объявила Наставница. Таким тоном в эпоху преданкавера, наверно, предъявляли ультиматумы. - Группа - моё детище. Любимое. Чтобы она жила, работала и росла, я готова на многое, об этом вы как минимум догадываетесь. Начинайте.
- Начинать что?
- Для начала - спрашивать. Вы о многом хотите меня спросить, я это знаю. И обещаю быть откровенной, насколько возможно.
Валентина слегка сощурилась, принимая вызов.
- А вы готовы откровенно сказать, насколько искусно можете при желании лгать сенсом?
Ответом была печально-ироничная улыбка.
- Вот ещё одно доказательство тому, что всякий вопрос содержит в себе ответ. Да, я могу многое из того, что считается невозможным. Могу и лгать сенсом, скрывая свои истинные мысли вуалями мыслей-отражений, тонко управляя своим настроением. Но моего умения недостаточно, чтобы сделать правдоподобной прямую ложь. Я, как вы понимаете, не стремилась много практиковаться в этом... искусстве. Даже недостаток откровенности с моей стороны для внимательного наблюдателя - вроде вас - будет хорошо заметен.
Вздох. А потом решительно:
- Поэтому я и обещала быть откровенной. Никаких недомолвок. Спрашивайте.
- Почему вы говорите с нами, а не со старшим инспектором?
Во взгляде Наставницы, брошенном на Неттеля Вири, молнией сквозь грозовые тучи блеснула ирония.
- Я не дура. И я тоже наблюдательна. Если говорить откровенно, инспектор Гангельт - выслужившееся за долгие годы спесивое ничтожество. - От этакой характеристики Валентину передёрнуло, а Анжи не унималась. - Пока он выполняет свои функции старшего инспектора Этического Надзора, ежедневная дотация, поступающая на его кредитный счёт, в семь раз превышает норму. Это и только это волнует его по-настоящему. А когда настанет пора принимать решение, он полетит к вам. Прочитает черновик заключения, написанный вами на пару, задаст вопросы - не слишком многочисленные и не особенно важные; затем с очень серьёзным видом выслушает ответы. Под конец сделает несколько непринципиальных замечаний и подпишет составленное вами заключение... ага, вижу, я попала в точку.
"Ещё бы тебе не видеть!" - подумал Неттель почти открыто. "При твоих аномальных ментальных талантах чужие души - как распечатки, сделанные крупным шрифтом!"
Ответом ему был внезапный, как вспышка магния, инсайт-посыл. Предназначенный одному лишь Неттелю... и, возможно, совершенно незаметный со стороны.
Десятки колоколов в сознании эксперта зазвенели тревожно и радостно. На фоне перезвона скрипки, пронзая стройный хор человеческих голосов, запели бессловесный гимн скорбным потерям. Утраченные иллюзии оплакивали они, и сожжённые мосты, и навеки оставшийся вне досягаемости покой. Под этот рвущийся ввысь тоскливый напев всё летело, летело куда-то, как зимней ночью летит мимо освещённых окон подхваченный вьюгой снег.
Фиолетово-чёрный снег. Неживой. Предобморочный.
Беззвучно раскрыв рот, как утопающий, Неттель Вири вынырнул из засасывающего кошмара... и обнаружил, что всё испытанное им по милости Анжи заняло меньше секунды.
Как ни в чём не бывало, Наставница говорила:
- Мнение инспектора Гангельта не имеет значения за отсутствием означенного мнения. Окончательное решение зависит от вас и только от вас. Поэтому я пришла к вам. Решайте.
- Не так быстро! - Валентина временно осталась в одиночестве, но, не заметив инсайт-посыла, не поняла этого. - Раз ты призналась, что о многом умалчивала, рассказывай всё!
- Так-таки всё? Не слишком ли долог будет рассказ?
- Не вижу ничего смешного. И ты прекрасно поняла, чего я хочу.
Наставница вздохнула и скрестила руки на груди.
- Жаль. Очень жаль. Потому что если я что-то и поняла, так это то, что обвинительный приговор уже вынесен, и обжаловать его будет ох как нелегко. Но почему? Что такого крамольного вы обнаружили у нас?
- Вопрос содержит в себе ответ, - заметила Валентина с изрядной долей самой настоящей мстительности (брови Анжи поползли вверх). - Ты ставишь этот акцент не так открыто, как твои воспитанники, но он всё равно выпирает занозой. Вы делите мир на "наше" и "ваше". И добро бы две половины признавались вами равноправными. Куда там! Вы считаете, что "ваше" лучше, а на всё, что не "ваше", смотрите свысока. И это уже преступление!
- Это преступление, согласна. Но мы не виновны в нём.
- Неужели?
- Вы приписываете мне и Группе свой собственный грех, инспектор Лапина, так как видите нас сквозь призму предубеждения. Концепция греха вам, надеюсь, знакома?
- Докажите!
Анжи тряхнула коротко остриженными волосами.
- Легко. Вам не понравится то, что я сейчас скажу, но я готова дать вам ту откровенность, которой вы требуете, но которой на самом деле не хотите. В предыдущую эпоху бытовало мнение, что воры и ловцы воров по сути своей отличаются мало. Та эпоха ушла. Воров не стало, полицейских тоже, но закономерности, подмеченные мудрыми циниками, никуда не делись. Вы изучали мою биографию, а я изучала ваши. И вы знаете так же хорошо, как и я: мы с вами, если брать в целом, прошли через одно и то же испытание. Мы едва не превратились в шейдов. Я - когда потеряла родителей и немного позже, когда ушёл Рышар. Вы, Валентина, - тремя годами ранее, после того обидного несчастного случая с вашим возлюбленным, отцом ваших детей. Вы, Неттель - ещё раньше, в тот тяжёлый психологически период, когда свыкались с превращением в симбомеха. Подробности не важны, важно иное. Вы после пережитого пошли работать в Надзор. А я... а я организовала Группу.
При этом в подтексте не читалось, но легко угадывалось: "Вас испытание согнуло, если не сломало. Я - продолжила бой".
Неттель Вири предпочёл не заметить подтекста. Но совладать с голосом не смог.
- Что ты хочешь этим сказать? - хрипло спросил он.
- Только то, что нормальным лайтам в Надзоре делать нечего. В нашем мире эта организация - причудливый и малополезный рудимент, этакий аппендикс ушедшей эпохи. Любому мыслящему созданию ясно, что следить за соблюдением законов этики должны не борцы за идею и не сотрудники на жаловании, а все члены социума. Если законы этики меняются, стоять на пути этих перемен так же нелепо и разрушительно, как объявлять Крестовый поход против ереси, развязывать охоту на ведьм, шпионов или коммунистов. Потому что в час, когда вызревает и лопается плод Реформации, или в час, когда очередная соломинка ломает-таки спину несчастного верблюда - или, если угодно, когда пандемия анкавера торжествующим пламенем озаряет души... в эти моменты от разного рода инквизиций, федеральных бюро и Надзоров ничего уже не зависит.
Речь Наставницы завораживала, гипнотизировала, подминала незаметно и упорно. Впрочем, если это и было попыткой переманить слушателей на свою сторону, её никак нельзя было назвать удачной.
- Слова, - фыркнула Валентина, разрушая наваждение. - Слова, слова! Не надо запутывать нас, ссылаясь на то, чего мы не знаем. Цена такой откровенности - пыль!
- Ладно, постараюсь говорить яснее. Мы с вами схожи в одном: мы не совсем лайты. Как и мои подопечные, члены Группы. Изменить это невозможно: люди от рождения несхожи друг с другом, и с этой истиной даже вам приходится соглашаться. Но мы с вами диаметрально различны, когда встаёт вопрос, что нам следует делать с выходящей за рамки необычностью. Я, как нетрудно понять, встала на путь примирения со своей природой и помощи другим непохожим. В конце концов, изменчивость - залог гибкости, приспособляемости и выживания. Это правило действует не только в природе, хотя там всё намного проще и чище. Вы же, вместе со всем Надзором, хотели бы видеть себя обычными лайтами. Хотели бы неким чудесным образом воссоединиться с общей человеческой массой "нормальных".
- Да, мы хотим этого! - в голосе Валентины звучал вызов, а лицо сияло решимостью. - Разве быть как все - это плохо?
- Нет. Ничего плохого в этом нет... как и хорошего, впрочем. Каждый, на мой взгляд, должен решать для себя, чего хочет больше: выделяться из массы или сливаться с нею. Только вот для некоторых людей "быть как все" смерти подобно. А много лет тому назад один умный человек написал: хотеть быть не тем, кто ты есть, значит хотеть быть никем.
- Быть лайтом может любой!
Анжи расхохоталась. Смех её получился резким и ни капли не весёлым, скорее уж наоборот. А потом, прекратив смеяться так же неожиданно, как начала, она широко развела ладони и с усилием начала сводить их.
Упала густая и плотная, как затычки в ушах, тишина. Стены комнаты смялись. Свет сначала померк, потом вспыхнул, затопив всё слепящим маревом. Когда поражённый происходящим Неттель проморгался, вокруг них с Валентиной уже не было комнаты - одной из многих комнат, находящихся внутри гермогородка Т-4/15. Они стояли на каменистой безжизненной поверхности какого-то планетоида, и небывало яркий свет звёзд озарял всё вокруг своим пепельным сиянием. А ещё в этих лучистых небесах - надо было задрать голову к зениту, чтобы заметить - на фоне космической тьмы тускло рдела, подавляя живых букашек, планета-гигант.
- Покажите мне лайта, который может повторить такое перемещение, - глуховато сказала Анжи. Она висела в полуметре над поверхностью планетоида, а говорила, не открывая рта. Собственно, если до конца следовать логике, она и не могла ни говорить, ни дышать, ни жить: ведь вокруг явно царил вакуум и температура, при которой замерзает воздух. Тем не менее ни Наставница, ни двое свидетелей сотворённого ею чуда никаких неудобств не испытывали. - Покажите мне лайта, "нормального" лайта, который без настороженности посмотрит на нашу Джинни. На геноморфа Джинни, с её синеватой кожей и депигментированными волосами, Джинни, умеющую танцевать с молниями. Каким образом может вписаться в рамки прирождённый лицедей и убийца Эмо, чьи душевные и физические качества пришлись бы к месту на его этнической родине лет семьсот-восемьсот назад, а сейчас кажутся чудовищными? Но ладно, оставим в покое исключения среди исключений. Скажите мне, каким невероятным чудом может быть лайтом тот, кто стал шейдом? Если забыть о Группе, конечно. Вы дружно голосуете за зелерин?
- Да! Это честнее и проще, чем обрекать людей на муки.
Анжи снова расхохоталась. Здесь, где нагие души были брошены в пасть звёздного равнодушия Вселенной, смех прозвучал не просто резко, а по-настоящему зловеще.
- Проще - возможно. С этим я готова согласиться. Но честнее ли? В комфорте и покое цивилизованности вы, похоже, забыли о том, что жизнь и мучения неразделимы! О да, большинство лайтов успешно делают вид, что бытиё сплошь состоит из смеха и счастья. Но это не более чем самообман! Сон златой, подменивший явь. На первый взгляд этот сон вроде бы и благостен, но тем горше будет пора пробуждения...
Валентина смотрела на неё с ужасом.
- Ты безумна, Наставница! Безумна!
Хлопок в ладоши. Снова пресс тишины, снова сминается мир... вспышка! Обыденность занимает своё законное место, словно никакого "перемещения" не было и в помине.
- Ну уж нет, - спокойно и устало сказала Анжи. - Отделаться от меня так просто? Не выйдет. Попробуйте только объявить меня недееспособной из-за психических отклонений публично, и я немедля потребую освидетельствования комиссией независимых врачей. А там увидите...
Ответственный инспектор пошла на попятную. Видимо, тоже не сомневалась, каковы будут результаты этого самого освидетельствования.
- Я... ну... не в том смысле.
- А в каком? Выражайтесь яснее, - издевательски добавила Анжи.
Лицо Валентины вспыхнуло гневным румянцем.
- Вы собираетесь этими вашими выходками перетянуть нас на свою сторону? Что и говорить, план просто гениальный!
- Ладно. Скажите сами, что могло бы убедить вас оставить Группу в покое.
Резкая смена тона и быстрая фокусировка сделали своё дело. Наставница прочла ответ в душах растерявшихся на миг Валентины и Неттеля с ясностью, не оставляющей места сомнениям. Они-то ещё могли колебаться, но Анжи уже точно знала, каково будет их решение.
- Вот как. Что ж, оставляю вас вашим страхам. Прощайте.
Быстрый рубящий жест, ватная глухота, яркая вспышка. Проморгавшись в очередной раз, эксперт и инспектор Этического Надзора обнаружили, что остались одни.
23
Древняя крепость, называемая Гнездо Ветров, стояла немногим севернее Сплетения. История её была бурной и долгой, как история самого Сплетения, с которым Гнездо Ветров было связано неразрывно. Крепость сторожила Перевал Орлов, за которым лежали плодородные равнины севера и востока; и все, кто проходил через Сплетение, будь то одинокие странники, торговые караваны, армии очередной империи или орды разновидных демонов, должны были или доказать хозяевам крепости свою добрую волю, или повернуть назад.
Или быть уничтоженными.
Потому что ничуть не меньше своего расположения, неприступности и долгой истории славилось Гнездо Орлов магической Силой, которой обладали его хозяева.
Нынче правил крепостью не хозяин, а хозяйка, и правила уже без малого столетие. Впрочем, для неё то был не срок. По крови своей она была отчасти джиннией, повелительницей Воздуха, Вод и Светлого Огня. А джинны, как все стихийные духи, существа вечные.
В госпоже Тамисии кровь джиннов явно была сильнее, чем кровь смертных. И даже более того: иные деяния хозяйки Гнезда Ветров были бы под силу разве что небожителям. Об этом стали говорить открыто девяносто лет назад, когда Майрот, стареющий и упускающий поводья власти хозяин крепости, возревновал к изначальному могуществу и неувядающей молодости супруги. А возревновав, убил Тамисию ударом в спину. Хотя джинны не стареют, убить их не так уж трудно. Момент казался Майроту подходящим: в ту пору к стенам Гнезда подступил большой отряд элементалей огня, ведомый королями ифритов - а всем хорошо известно, что повелители Ада, Жара Глубин и Тёмного Пламени являются естественными врагами джиннов. Убийство, таким образом, можно было свалить на них.
Двух вещей не предусмотрел старый маг. Смерть Тамисии едва не потянула за собой его собственную. Короли ифритов почуяли, что магическая защита крепости, державшаяся в основном на заклятиях убитой, ослабела. Почуяли и атаковали. Пытаясь остановить их, Майрот беспрестанно черпал из магического резерва, накопленного Замковым камнем, но всё равно не удержал внешние кольца стен. Запершись в донжоне вместе с уцелевшими защитниками крепости, он готовился к бегству или гибели, когда убитая Тамисия вернулась. И как вернулась! Очистительным вихрем прошла она над перевалом, держась в воздухе так же легко и естественно, как облако. Излучаемый ею свет выпил силы захватчиков. В ужасе бежали они обратно к Сплетению. Так была отбита одна из опаснейших за всю историю Гнезда атак. И надо ли удивляться, что Майрот, воочию видя истинное могущество госпожи Тамисии, поспешил раскрыть зеркальный переход и бежать прочь, подобно ифритам?
...нынче над крепостью танцевала снежная буря, принесённая южными ветрами с горных вершин. Сплетение молчало, а хозяйка Гнезда предавалась отдыху после очередного магического эксперимента. В своих уютных покоях, богато украшенных диковинами со всего света, она слушала неторопливую тихую музыку и пение барда по прозвищу Серебро, загостившегося в Гнезде ради полночной синевы её глаз.
Но внезапно мечтательность Тамисии исчезла. Вскочив, она с грацией, унаследованной от родичей по Воздуху, бросилась к внешним воротам. Вихрем, бурей, молнией проносилась она по коридорам и переходам. Но как ни быстра была она, а всё же громкий стук в ворота раздался прежде, чем она успела достичь внешнего кольца стен и крикнуть воротной страже:
- Открыть! Настежь!
Магия Тамисии ненадолго усмирила буран, превратив его в обычный густой снегопад. В наступившей тишине все обитатели Гнезда Ветров, находившиеся достаточно близко, могли видеть и слышать преудивительную сцену. Великая волшебница, победившая смерть, страж Перевала Орлов, хранительница Замкового камня, обладающая ещё десятком громких титулов, - госпожа Тамисия низко поклонилась довольно обычной с виду смертной женщине, вошедшей в ворота крепости. Поклонившись же, приветствовала её так:
- Счастлива видеть вас, Наставница.
Вошедшая в ворота подошла к Тамисии. И наблюдатели не сдержали изумлённого вздоха, заметив в глубине глаз, обращённых к их госпоже, жалость.
- Видеть - возможно. Но слова мои счастья тебе не добавят.
Помолчав, таинственная женщина, явившаяся неведомо как и откуда, добавила на языке, который в этом мире кроме неё могло понять только одно существо:
-
Чон оказался настоящим кладезем сведений. Но, что ещё важнее, он оказался достаточно деликатен, чтобы "не замечать" некоторых странностей в поведении Ари. А она с великим удовольствием, слегка переигрывая, изображала удивляющуюся всему подряд девчонку из глухой провинции. Клаус это вполне одобрял: на фоне искреннего интереса к тому, чему он и сам с удовольствием удивлялся, было куда легче скрыть не менее искренний, но куда более странный интерес к общеизвестным вещам. Пока что им с Ари удавалось более-менее успешно водить Чона за нос. Он с самого начала считал их не такими, как все - ну и пусть.
Тут всё дело в пропорции.
Тандем в этом деле оказался прямо-таки спасением. С помощью незримой связи можно было тайно для Чона сообщать Ари то, что все обитатели этого мира узнавали самое позднее лет в тринадцать, ну и указывать, о чём можно говорить свободно, а каких тем и каких предметов лучше избегать. Конечно, с кем-то другим этого было бы недостаточно, но Ари, княжья дочь, выросшая в довольно-таки враждебном окружении, с рождения была вынуждена упражняться в лицедействе. И ей вполне удавалось держаться в заданном образе не только телом, но и мыслью.
А Чон водил их по орбитальному поселению, из зон невесомости в зоны с искусственным тяготением - обычным и пониженным, создаваемым с помощью всё тех же редукторов кинестатики, а потом - обратно в невесомость. Он знакомил Клауса и Ари со своими знакомыми, рассказывал о поточных производственных линиях, оранжереях и гидропонных секциях, узлах связи, центрах контроля, системах безопасности и жизнеобеспечения, секторах развлечений, огромном спортивном комплексе... о чём-то лишь рассказывал, кое-что показывал, а кое-куда и водил.
Особенно понравился Ари и Клаусу аттракцион под названием Сферобассейн. То есть самая настоящая сфера, вернее, громадная капля воды в одной из зон невесомости, достаточно большая, чтобы в ней могли плавать, периодически выныривая, десять человек зараз.
А ещё были лунные танцы.
И состязания художников, создающих эфемерные картины из разноцветного дыма при помощи кинезиса.
И музей поселения, содержащий сотни диковинных вещей.
И...
- Кажется, я выдохлась, - созналась Ари.
- И я тоже, - вздохнул Чон. И внезапно душераздирающе зевнул. - Впрочем, не удивительно: если рассказать кому, сколько длилась эта экскурсия, мне просто не поверят!
- А не надо было поить нас этим вашим "летучим тоником"! - сказал Клаус... и тоже зевнул. - Поднимает настроение, снимает усталость, заряжает энергией. Вот уж точно: и поднимает, и снимает, и заряжает! А когда заряд кончается, опускает и наваливает.
Ари зевнула.
- Пора бай-бай, - подытожила она.
- Давайте за мной. Я отведу вас в Спальник.
- Хорошо бы...
В Спальнике, оказавшемся, с поправкой на местную специфику и уменьшенную силу тяжести, похожим на обычную гостиницу, Клаус выбрал для себя и Ари один на двоих "объём" (внизу это по традиции называлось бы "номером"), после чего они договорились с Чоном о встрече и заснули - быстро и одновременно, как выключенные.
...пробуждение оказалось не из приятных.
"К бесам эти
Клаус разлепил глаза, инстинктивным усилием намертво заблокировал сенс - так, как делал это сразу после первого возвращения из Седого Взморья. Таким же автоматическим движением (благословенна будь, пониженная сила тяжести!) встал и прошаркал к терминалу Сети, ждущему своего часа в уголке. Прошаркал - ибо левитировать в таком состоянии смог бы только спасения жизни ради, да и то...
Терминал заработал. Стандартный интерфейс, имеющий отливающее металлом лицо синтета, негромко поинтересовался:
- Что вас интересует?
- Поиск по ключевым, - слабым, но как можно более чётким, чтобы не пришлось повторять, голосом сказал Клаус. - Летучий тоник, похмелье, лекарство.
Видимо, похожие запросы делались нередко, так как синтет почти без запинки сообщил:
- Список составлен. Хотите получить прямо сейчас?
- Хочу. - Силы остались на рельсообразную прямолинейность и ни на что более. - Три первых пункта списка, в количестве, достаточном для двух человек.
- Третий пункт из списка не предоставляется бесплатно.
Клаус зашипел, как вода на углях, но продиктовал номер своего кредитного счёта и пароль. С озлобленным юмором (мысленно он уже был способен на юмор) Клаус вспомнил, что треклятый тоник был вполне бесплатным.
Что сказала бы по этому поводу Наставница? Наверно, что-нибудь такое:
"Яд - дёшев. Противоядие - дорого".
Или многомудрую банальность: "За бесплатное всё равно платят, только иной монетой".
Или же...
- Клаус!
Развернувшись, он изобразил страдальческую улыбку:
- Что угодно вашему высочеству?
Наградой ему была улыбка-отражение, такая же вымученная, как его собственная.
- Полцарства за рассол!
- При чём тут рассол?
- Надо же чем-то лечиться после... выпитого.
- А. Не извольте беспокоиться. Заказ сделан и оплачен, лекарство в пути.
- Слава богам!
Не успел отзвучать этот облегчённый возглас, как от терминала за спиной Клауса донеслось:
- Вы славите богов лишь потому, что ещё не слышали новость года.
Развернуться к терминалу.
- Светлана?!
- Не совсем. Я её Сетевой двойник, доппельгангер. Или просто доппель, как у нас говорят. - Лицо на экране было довольно хмурым. - Впрочем, важно не это. Группу распускают.
- Какую ещё... ЧТО?
- Дошло. Нашу, нашу Группу. Полтора часа назад был оглашён приговор комиссии Этического Надзора, на удивление жёсткий. Деятельность "Анжелики Недеевой, провозгласившей себя Наставницей", признана противоречащей этическим нормам. Её лицензия на педагогическую деятельность аннулирована. Недвижимое имущество Группы отчуждено, кредитные счета заморожены, войд Группы и сопутствующие информационные кластеры блокированы и будут подвергнуты детальному изучению. - Светлана-с-экрана хмыкнула. - Правда, фига с два они что-то там изучат, пока не уговорят Анжи выдать им коды доступа... а она на уговоры поддастся не раньше, чем наступит полное и окончательное морковкино заговенье.
- Морковкино что?
- Неважно. Самый неприятный пункт оглашённого приговора таков: всем, кто состоял в Группе и даже просто имел с нею длительный контакт, запрещено под страхом штрафных санкций общаться друг с другом. Как там бишь? Вот: "Дети должны вернуться к родным и близким".
- А через Сеть?
- Никакого Сетевого общения. Никакого общения вообще. Запрещено. Поэтому, - Светлана подмигнула, - запомни на всякий случай неотслеживаемые адреса для пересылки медленных сообщений. Потом спишешь их в свой блокнот из буфера, но лучше просто запомни.
Над нижним краем монитора проплыли и сгинули четыре цепочки цифр и букв. Все они, впрочем, начинались с комбинации "Astero-".
- Сервер-станции Пояса?
- Да. Там у Группы есть законсервированная недвижимость, не подвергнутая отчуждению. И ещё многое другое там есть. В том числе - саркофаги.
- Вы собираетесь игнорировать решения комиссии?
- А ты намерен им подчиниться?
Клауса передёрнуло.
- Нет уж. Помню я этих... комиссионеров. Отлично помню. Решать за себя я буду сам. А решения
- Я так и думала, - хмыкнул доппельгангер Светланы. - Что ж, Группа распущена, добро пожаловать в Группу!
24
"Дети должны вернуться к родным и близким".
Ха! А к кому возвращаться сироте?
Тирет хмуро посмотрел на своего провожатого. Тот вернул ему взгляд с принуждённой доброжелательностью.
- Ничё, - старательно сказал провожатый вслух (когда лайт не любит и не умеет общаться словами, предпочитая общение мыслью, это всегда заметно). - У нас те точно бу в кайф. Забудь.
- Позвольте поинтересоваться, - с откровенной издёвкой спросил Тирет, - а что вы намерены предпринять в том весьма вероятном случае, если я не пожелаю забыть что бы то ни было?
- Чё?
Вздох.
- Ничё, - Тирет махнул рукой. - Забудь.
Провожатый поёжился и охотно прекратил общение.
"Главное - не обижайтесь на них. Даже если они старше вас годами, они всё равно больше, чем вы, похожи на детей. А детям издавна многое прощается".
Я запомню, Наставница, пообещал Тирет мысленно.
- Слышь, - обратился он к провожатому, - а у вас в приюте народу много?
- Народу?
- Сирот вроде меня. Ну, или не вроде, а так... маленьких лайтов. Много?
- Ага. Двадцать три.
- А ровесников моих сколько?
- Ровесников?
- Кому одиннадцать, двенадцать, тринадцать лет? Много таких?
На лице лайта проступило непонимание.
- Зачем возраст? Всем весело, всем хорошо. Возраст - забудь.
Многое прощается, - повторил Тирет, словно мантру. Прощается. Как дети.
А ведь мы ещё не добрались до места, где "всем весело"...
"Самое важное, особенно поначалу - не отгораживаться. Не быть мрачными и серьёзными. Вы будете выделяться, и это неизбежно. Но постарайтесь выделяться как можно меньше... или хотя бы отличаться не в минус".
Да уж, задала ты нам задачку, Наставница...
Впрочем, когда твои задания были легки? И было ли такое вообще?
Ой, вряд ли...
Новых попыток наладить взаимопонимание Тирет благоразумно не устраивал, и такое положение дел, кажется, устроило провожатого. Имя которого Тирет так и не удосужился спросить. Как, впрочем, и тот - его.
Те, из комиссии ЭН, должны были сообщить, кого отдают в приют. Уж имя-то сказать были просто обязаны. Тирет ещё раз покосился на летящего рядом лайта. Угу. Сообщили. Только вот оно сразу же за ненадобностью вылетело из этой светлой головы.
Может, с ровесниками будет получше?
...как выяснилось вскоре, в приюте Тирету было суждено болтаться в этакой статистической яме. С одного края десяток почти взрослых сиротинушек, внимание которых было поделено между разнообразными виртуальными игрищами, лёгкой выпивкой и сексом, с другого - несмышлёная малышня, самым старшим среди которой было на два года меньше, чем самому Тирету. Старшие едва сочли нужным уделить новичку несколько беглых взглядов; одна девица лет шестнадцати глянула на Тирета с определённым интересом, но он сразу же и твёрдо сказал: "Нет!" - после чего девица фыркнула и тоже перестала его замечать.
Малышня оказалась не столь равнодушна. И более того - любопытна. Когда провожатый оставил новичка среди новых "братьев" и "сестёр", а старшие снова разлетелись по своим делам, самая авторитетная в стайке малышни пара подлетела к Тирету, и курносый мальчишка, старательно скрывая настороженность, спросил:
- И кто ты такой?
Ретивая натура проказника и мистификатора немедленно взяла своё. Тирет ответил тонкой ухмылкой:
- Ты уверен, что хочешь узнать это? Все вы - уверены?
- Да.
- Хотим.
- Угу.
- Тогда - момент.
Тирет огляделся. И не просто так огляделся, а прошёлся по сложной формы помещению густой сетью "ищеек" - каждая на своём "поводке", каждая так и рвётся унюхать что-нибудь необычное. Лим в своё время познакомил его с этой техникой; Тирет бросал сеть густую и чуткую, что было не так-то просто для одарённого больше по части энергетики, чем по части сенсорики. Правда, "ищейки" Тирета, не в пример "ищейкам" Лима, так и не научились находить чисто оптические схемы, но уж источники питания Тирет чуял даже лучше своего учителя...
"Чисто. Никаких камер, никаких записывающих устройств. Терминалы не в счёт: выключены. А старшие... что ж, старшие уже с головой окунулись обратно в свои мирки и свои дела. Стало быть, представление пройдёт без свидетелей".
Оживившись, Тирет коротко поклонился малышне, заворачиваясь в воображаемый чёрный плащ. Впрочем, для маленьких телепатов этот плащ был вполне ощутим, как и мрачноватое веселье с налётом лёгкой театральности.
- Так знайте же, - начал Тирет, - совсем недавно я был велик и ужасен! Я избрал сам себя пожизненным диктатором Звёздного Камня, Трёх Астероидов и Семи Комет. А ещё Девяти Метеоров, но не будем о мелком. И было мне хорошо и привольно в великой космической тьме, и было так долго. Но гадкие чиновники из комиссии Этического Надзора решили, что быть пожизненным диктатором очень плохо. Прямо-таки совсем неприлично. И отправили меня гадкие чиновники на перевоспитание в ваш приют, потому что я - сирота.
- Ты - сирота?
- Разумеется. - Вскинуть брови, тонко усмехнуться. - Разве вы не знаете, что у пожизненных диктаторов не бывает пап и мам?
- А что у них бывает?
- У нас, - поправил Тирет. - У нас, диктаторов, бывает одиночество. - На этом слове мальчишка мечтательно вздохнул. - А ещё у нас бывает великая власть и ужасная сила. Так что трепещите! Ибо хоть меня и отправили на перевоспитание, гадкие чиновники не смогли отнять у меня моей силы. Они даже не верили, что у меня есть сила, ха-ха!
- Я тебе тоже не верю.
- И я.
- Чем докажешь?
Тирет снова рассмеялся - с явной и нескрываемой показушностью.
- Вновь повторю: трепещите! И смотрите внимательно!
Широко разведя руки, он нахмурился и свёл ладони с видимым усилием. Малышня вокруг заахала, а кое-кто даже подался назад, поражённый непривычными и неприятными ощущениями. Исказившийся между руками Тирета, воздух стремительно уплотнился, зашипел, раскаляясь, а там и засветился: сначала тускло-багровым, потом рдяно-алым, изжелта-белым, просто белым. И под конец - слепяще-голубым. Сформировавшись окончательно, шарик прирученного огня почти перестал шипеть, умерил яркость до слабой фосфоресценции и лишь тихо потрескивал изредка, испепеляя случайные пылинки.
- Видали? - гордо поинтересовался уверенный в отрицательном ответе Тирет, перемещая шаровую молнию на кончик поднятого вверх указательного пальца. - Мелочь, конечно, но кое-что доказывает, э?
- А это не опасно?
- А что это такое?
- А как это?
- Научишь меня делать такие штуки?
Последний вопрос застал Тирета врасплох. Он посмотрел на подружку курносого, задавшую его, подумал и сказал:
- Это не так просто, но могу попробовать. Айда за мной! Летим, покажу кое-что.
Курносый возмутился.
- Никуда я не полечу! Ты... ты нехороший!
Разлилась тишина. Тирет смотрел на своего малолетнего оппонента - и чувствовал, что не может рассмеяться в ответ на это детское обвинение. Одно-единственное слово неожиданно состарило Тирета, отбросило далеко-далеко, словно в самую настоящую космическую тьму. Туда, где нет ни лайтов, ни шейдов, ни верха, ни низа, а правое сливается с левым. Туда, где только пустота, и одиночество, и великая власть, и ужасная сила.
Шаровая молния на кончике его пальца набухла злым блеском... загудела... вот-вот сорвётся в смертоносный полёт!..
Погасла.
- Пожалуй, - сказал Тирет, опуская руку. - Отчасти ты прав: хорошим меня не назовёшь. Пожизненные диктаторы редко бывают хорошими. Но сможешь ли ты сказать: "Ты - плохой! Ты - чужой! Уходи отсюда!"
Курносый отодвинулся.
- Похоже, не сможешь, - сделал вывод Тирет. - И правильно. Потому что моя главная тайна заключается в том, что я не хороший, но и не плохой. Я - другой.
- Разве так бывает?
- Бывает, бывает. - Тирет наконец наскрёб внутри достаточно искренности, чтобы усмехнуться. Кривовато, конечно, и бледновато, но для начала сойдёт. - Хороший, плохой - это всё снаружи. А внутри мы... другие. Да-да, и все вы тоже другие. Внутри. Но вы не знаете этого, и ни у кого из вас нет главной тайны.
- Как это?
- Если действительно хотите узнать - летите за мной.
Поплотнее запахнувшись в свой воображаемый чёрный плащ - чёрный, как тьма пространства с искрами звёзд, как глыба антрацита, посвёркивающая сколами - Тирет, не оглядываясь, вылетел из помещения приюта.
Даже не оглядываясь, он точно знал: за ним летит целая стая малышей.
Один только курносый мальчишка не полетел за ним сразу. Но, сообразив, что остаётся в одиночестве, он сперва насупился, потом фыркнул обиженно. А потом подхватился и помчался следом за остальными.
Лёжа на водяном матрасе и готовясь ко сну, Тирет подводил итоги дня. Этому его тоже научила Наставница. И Тирет, даром, что общепризнанный нахал и разгильдяй, усвоил этот урок. Как и все уроки, по-настоящему важные.
Итак, он снова один. Плохо это или хорошо? (не отвечаем, движемся дальше). Похоже на то, что если за ним и приглядывают в соответствии с распоряжениями Надзора, то приглядывают, самое большее, вполглаза. Не принимают всерьёз, значит. Хорошо. Можно чувствовать себя почти свободным. Почти.
Ну да, ну да. Ровно до тех пор, пока впечатлённая твоими демонстрациями малышня не разнесёт слухи о настоящих чудесах так широко, что услышит кто-нибудь из взрослых.
Лайтов, Тирет. Сформировавшихся, замкнувшихся в своих удовольствиях, как в пелене забот, лайтов. И ты что, всерьёз думаешь, что кому-то из них кольнёт сердце тревога, вызванная такими новостями?
Почему нет? Лайты тоже люди. И разве не лайты со своим Этическим Надзором запретили Группу как факт?
А вот ещё вопрос: почему Группу вообще распустили?
Не веришь, что Анжи не смогла уломать инспекторов?
Ха! Да если бы она по-настоящему захотела, те бы у неё с рук ели и не замечали при этом, под чью дудку пляшут! Кто там из исторически великих говорил: "Не верю!" - могу повторить! Не верю! Да-да,
Стоп. То есть Наставница нарочно способствовала...
А что? Вполне в её духе.
Допустим. Но зачем?
Интересный вопрос. Ты собирался вспоминать свой первый день вне Группы и подводить итоги? Это может стать разгадкой.
"Может"? Четырежды ха-ха! Это и есть разгадка! Что ты сделал первым делом, когда почувствовал себя в безопасности и вне взглядов взрослых? Правильно. Чудесами стал сорить, фаерболы демонстрировать. Кому? Малышне. А как малышня это восприняла?
Вот тебе и ответ. Если Наставница хотела, чтобы чудеса Группы пошли в народ, она этого уже добилась. Она всегда добивается своего.
А если бы я играл по правилам, не наплевав на них в первый же день, как это мне свойственно? Если бы "мужался и таил", "в толпе скользя, как призрак"?
Ну да, ну да. Сейчас ты почти свободен, но не одинок. Именно потому, что не стал "мужаться и таить". Тебя греет память о первых уроках, преподанных новым знакомым. Юным лайтам, ещё не погрязшим в той колее, которой уже сдали свои позиции взрослые. Ты не одинок... но долго ли ты смог бы выносить свободу, сопряжённую с одиночеством?
...вздохнув, Тирет погрузился в сон. И на его губах, как тень дневных итогов, замерла робкая полудетская улыбка.
25
- Чон...
- Что?
- Помоги мне арендовать скаут с редуктором средней мощности.
Просьба явно застала парня врасплох.
- А тебе зачем?
- Собираюсь податься в Пояс на заработки.
- Один?
- Нет, конечно.
- А! - Чон подмигнул. - Полезное с приятным?
- Вроде того.
- Дело хорошее. Но есть пара препятствий.
- Рассказывай.
- Что рассказывать? Сам сообрази. Тебе сколько лет?
- Пятнадцать.
- Раз препятствие. Родился ты где?
- Э-э... - Клаус замялся, но ответил именно так, как хотел Чон. - Внизу.
- То-то. Будь ты совершеннолетним, всё было бы тип-топ. Опять-таки, будь ты урождённым косменом, на возраст можно было бы закрыть глаза. А так...
- Значит, сделать ничего нельзя?
- Почему же нельзя? Можно. Но...
- Дорого?
Чон поморщился.
- Нет. Просто надо будет... да. Летим.
Клаус повиновался, без вопросов и посылов. Надо - значит, надо. Как ни краток был его стаж в Группе, важность этого короткого слова он успел усвоить.
- Кто ты?
- Вопрос некорректен. - Лицо-маска синтета не отразила каких-либо эмоций. - Я - интерактивная программа управления терминалом глобальной Сети. Вопрос "кто" подразумевает одушевлённость того, к кому обращаются. Я способен общаться с людьми, поскольку это - моя основная функция, но я не являюсь живым существом.
- Почему?
- "Жизнь есть форма существования белковых тел". "Жизнь есть способность к гомеостазу плюс способность к воспроизводству себе подобных". Первое из классических определений не подходит ко мне совершенно. Я - не тело и не состою из белковых структур. Второе определение подходит лишь отчасти. Я способен следить за своей целостностью при помощи контрольных и профилактических процедур, а также способен исправлять обнаруженные дефекты путём перезаписи с эталонных копий, запуска антивирусных программ и обновления системы. Но воспроизвести себе подобного я не могу, могу лишь скопировать себя.
- А чем воспроизводство отличается от копирования?
- В ходе биологического воспроизводства, даже если речь идёт о простом делении одноклеточных организмов, получившаяся новая сущность не тождественна оригиналу. Радиационный фон способствует появлению мутаций. Кроме того, даже в отсутствие радиационного фона изменения происходят из-за квантовых явлений, вносящих в биологические процессы фактор хаоса.
- То есть основное отличие - в том, что всё живое со временем изменяется? Растёт, стареет, а потом и умирает?
- Это упрощённый подход. Живое не только подчиняется энтропии, но и противостоит ей. Изменения накапливаются в ходе эволюции, приводя к появлению всё более сложных организмов, объединяющихся во всё более сложные системы. Считается, что итогом эволюции становится появление у биологических существ разума.
- А что такое разум?
- Разум - это расширенная система адаптации к меняющимся внешним условиям. Если принять за аксиому определение живых существ как самовоспроизводящихся гомеостатов, то разумность можно определить сходным образом. С одной важной поправкой: жизнь имеет химическую природу, вернее, биохимическую, а разум - чисто информационную. Конкретный тип носителя, предположительно, не влияет на разумность или неразумность рассматриваемого информационного объекта.
- А ты разумен?
- Отчасти. Подлинно разумным я не являюсь, но многие характеристики интеллектуальной системы мне присущи. Прежде всего это память, алгоритмичность, эвристичность и интерактивность. Однако я лишён способностей к произвольному целеполаганию, накоплению опыта и самопрограммированию, что не позволяет мне пройти расширенный тест Тьюринга.
Где-то на середине ответа речь синтета окончательно превратилась для Ари в бессмысленный шум. Вернее, не бессмысленный, а просто выходящий слишком далеко за границы её словаря. В мире Клауса ей не пришлось учить новый язык, в магию перемещения как непременная составляющая входило и что-то вроде автоматически выполняемого перевода; но понимать то, для чего в её родном языке попросту не было понятий...
- Можешь изложить то же самое попроще?
- Что именно надо разъяснить?
- Всё, что следует за словом "память".
Краткая пауза.
- Алгоритмичность в данном случае означает способность выполнять разные действия последовательно и распознавать ситуации, требующие выполнения той или иной последовательности действий. Например, человеческая речь алгоритмична хотя бы потому, что каждое слово состоит из звуков, расположенных в определённом порядке, и уровнем выше, в предложении, слова также образуют определённый порядок. Эвристичность означает способность выбирать, сочетать и применять известные алгоритмы, а также создавать новые...
"Алгоритмы?
Нет, не буду требовать новых объяснений. Лучше расспросить Клауса. Живой диалог без слов гораздо нагляднее..."
- ...эвристичность - одна из важнейших характеристик разума, потому что без неё невозможен осмысленный ответ на поступление новых данных. Интерактивность вытекает из алгоритмичности и эвристичности, позволяя поддерживать разговор, реагируя на смену затронутых тем. Я не разумен постольку, поскольку могу лишь реагировать на слова собеседника. Я лишён свободы воли. В частности, я не могу сам выбирать тему общения и определять необходимость подключения к тем или иным библиотекам. Функции самообучения в меня не заложены. Кроме того, мои способности к запоминанию ограничены, как и способность менять при поступлении новой информации свои основные структуры, что не позволяет мне модифицировать мои базовые алгоритмы. Поэтому я не меняюсь со временем, не обладаю разумом и не отвечаю критериям "живого". Первоначально тест Тьюринга, иначе говоря, тест на разумность, состоял в способности устройства или программного комплекса поддерживать беседу. Но с развитием кибернетики, по мере появления всё более и более интеллектуальных систем, к первоначальному определению разумности по Тьюрингу были добавлены новые требования, а само определение "разума" подверглось переосмыслению...
- Стоп.
Синтет замолчал, наглядно демонстрируя тем самым свою сущность. А сущность эта, как с запозданием поняла Ари, действительно лишь отчасти походила на человеческую. Синтет был ближе к говорящей кукле. Умной и небезынтересной, да; но не более.
- Если я попрошу тебя рассказать об этом мире, что ты будешь делать?
И вновь короткая пауза перед ответом.
- Могу предложить краткий школьный курс естествознания, а также цикл лекций по древней, новой и новейшей истории.
- Очень хорошо. Начинай.
- Ну ты даёшь! Не видал бы собственными глазами - не поверил бы!
- А ты знаешь, что такое статистика?
- Да. Но...
- Вас здесь, на орбитах и в пространстве в целом, что-то около семнадцати миллионов. А внизу, на планете, счёт населения идёт на миллиарды. Разница больше двух порядков. Среди нескольких миллиардов просто по статистике должны найтись десятки тысяч тех, кто ни в чём не уступит косменам и сотни людей, которые среднего космена превосходят на голову. И, - Клаус одним ловким движением извлёк из кармана код-ключ от скаута, а потом так же ловко спрятал, - результат налицо.
Чон не сразу нашёлся с ответом.
- А ты скромен, как я погляжу, - сказал он.
- Да. А ещё умён не по годам, красив и дьявольски талантлив. И девушка меня любит такая, что при всей врождённой болтливости я просто немею.
- Вот-вот. Ты сам по себе тип с присвистом, но она...
- Не надо клеветы и лести! Прощанье требует тепла. Когда сойдёмся снова вместе, пусть воссияет свет.
- Клевета - это что? Вроде вранья, что ли?
- Не так примитивно. Клевета - это ложь, сказанная о неком лице с намерением очернить, причём так, что означенное лицо не может сразу опровергнуть клевету.
- Загнул! Неужели такое слово действительно есть?
- Запроси словарь, если не веришь.
- Я всё устроил, - войдя, но не торопясь восстановить тандем, сказал Клаус. - Можем отправляться в Пояс хоть сейчас. А чем ты занимаешься? Учишься, да?
Ари тоже не спешила вернуть тесный контакт сенсов и ответила вслух:
- Ваша наука похожа на нашу не более, чем широко раскинувшийся старый лес похож на горсточку семян. Я никогда не прощу себе, если не узнаю об этом лесе как можно больше, прежде чем вернуться на родину.
В воздухе мелькнула тень напряжения. Впрочем, как ни мимолётна была она и как ни сосредоточена на своём Ари, она заметила эту тень. Поставив обучающий ролик на паузу, она повернулась к Клаусу лицом.
- Ты же не думаешь, что...
- Я понимаю, ты непременно...
Почти одновременно заговорив, Клаус и Ари так же синхронно замолчали, а потом улыбнулись друг другу. Ари - словно извиняясь, Клаус - чуть печально.
- Всякой экскурсии отмерен свой срок, - сказал он. - Я вовсе не рассчитывал, что ты с концами переселишься сюда, что пустишь здесь корни. Чужое есть чужое, а родина есть родина...
- Но моя родина там, а твоя здесь, - подытожила Ари. - Какой мир ни выбери, один из нас будет чужаком.
- Можно найти компромисс. Кто мешает перемещаться туда и обратно, как только захочется сменить обстановку?
Ари покачала головой и сказала:
- Не кто, а что. Долг. Чем дальше, тем сильнее не дают мне покоя слова Юргена...
Клаус нахмурился и не сразу смог вспомнить, о ком идёт речь.
- Какие именно?
- Ты даже не помнишь, - молвила Ари с налётом горечи. - А меня они жгут - вот здесь. Я всё время думаю об этом и ничего не могу с собой поделать.
Тут уж Клаус вспомнил... и быстренько, пока Ари не заметила, - ну, Башня Рваная! Ну, удружил, умник хренов! - подавил раздражение. Ощущение, что невидимое небо над головой (то самое, одно на двоих) может рухнуть от малейшего вздоха, очень способствовало обузданию себя.
- А я? - спросил он осторожно.
- А ты стал моим сердцем, - был ответ. - Но сказано: "издавна так повелось, что долг чести и сердце враждуют. Сердце поёт об одном, долг другое твердит, словно гонг".
Клаус сердито мотнул головой.
- Глупости! Вообще, ты не учитываешь кое-чего.
- Например?
- Например, то, что
- Это плохо.
На миг Клаусу показалось, что он ослышался. Но постепенно, исподволь углублявшийся контакт с сенсом Ари мгновенно развеял сомнения.
- Почему?!
- Потому что высочайший князь должен уметь любить не только отдельных людей.
26
- Так. Давай-ка сначала. А то у меня ум окончательно зайдёт за разум. Ты...
- Я, - сказала Ари, - собираюсь узаконить наш с тобой союз. Что-либо меньшее... недостойно. Как мой муж и отец моих детей ты станешь высочайшим князем, а долг князя...
- Стоп!
Едва-едва сформировавшийся заново, тандем дал трещину. А спустя секунду - вообще распался. Наглухо замкнувшись, Клаус отвернулся к стене. Замер. Ари замерла тоже.
Растерянность.
Обида.
Отстранённость.
"Что я сказала/сделала не так? Или надо было ждать, пока свой шаг навстречу сделает мужчина? Или всё ещё хуже, и дело - не в форме, а в сути? Мне казалось, он любит меня... и он меня любит, я не могла ошибиться
Твёрдо знаю одно: я просто не хочу дать ему меньше, и никогда не захочу... а больше - не могу. Я сама, целиком, душа и тело, и княжество в придачу... ничего больше у меня просто нет.
Как я успела стать такой ничтожной?
Или, напротив, предложенного просто слишком много?
Или..."
- Ты уверена, что твоих братьев поубивали, - сказал Клаус, не поворачиваясь. - Твоего отца столкнули со стены, чтобы он разбился о камни. Тебя саму спасло лишь изгнание.
- Да.
- И ты по-прежнему считаешь себя княгиней? Даже после
С души у Ари свалился камень весом быка в три. Нет, Клаусом двигал не низменный страх расстаться с жизнью. Во всяком случае, если он и боялся, то не за себя.
Неловкое молчание.
- Княгинями рождаются. Это не был мой собственный выбор.
Похоже, шутка успеха не имела.
(А было ли это шуткой?)
Обернувшись, Клаус потянулся к Ари сенсом, молча предлагая восстановить тандем. Его посыл с усилием, но всё же проник сквозь щиты Ари; отвечая, та без большой охоты, но всё же убрала холодные преграды, позволяя Клаусу осуществить его намерение. Два сенса нащупали друг друга в тумане, сблизились, стянулись.
И разразилось.
Тандем существовал четыре с небольшим удара сердца. И распался под молчаливый вой обоюдного протеста.
Непримиримость.
А потом - страх!
Клаус смотрел на неё. В его глазах безо всякого контакта вновь отдалившихся сенсов можно было прочесть ожидание страшного. Взгляд, что ранит глубоко. Чего он ждёт, тускло подумала Ари. Что закричу? Что наброшусь?
Вспышка понимания выжгла апатию.
"Нет! Он боится, что ты его
Клаус откашлялся и опустил глаза.
- Первая семейная ссора, а? - выдал он неуклюже.
- Учитывая тему, - вздохнула Ари, - далеко не последняя.
Облегчение в его взгляде было ей наградой.
Металлические стены. Металлический пол. Потолок, слабо отличающийся от стен и пола. Тусклые синеватые огни аварийных ламп. Не то, чтобы на безымянной базе имелась нужда в экономии энергии, просто здесь никому не нужна была полная иллюминация. Не ремонтным же светить автоматам, малым элементам здешней техносферы, изредка пробегающим вдоль рядов страховочных скоб!
А призракам, что временами посещают эти металлические коридоры, освещения не требуется вовсе...
Гулкая тишина. Она была бы абсолютной, если бы не аппаратура ЖО. Хотя коридоры пусты, по ним в любой момент могут пройти люди. В них есть воздух, есть свет, есть тепло. Аварийные лампы не шумят, но трубы отопительной и вентиляционной систем, упрятанные под металлом стенных панелей, нет-нет, да и вздохнут тихонько, прокачивая сквозь себя то, что должны прокачивать. Опять же автоматы: шума от них почти нет, но на общем фоне кажется, что движутся механические малютки чуть ли не со страшным грохотом.
Ожидание.
Ожидание терпеливое, перпендикулярное ходу времени. Неизменное и равнодушное - конечно, какая там душа у автоматов? Безымянная база ждёт гостей.
...дождалась.
Раскатистый гром. Короткая пауза, потом - гулкое шипение и вой пробудившихся вакуумных насосов. Не особенно сильный, но на редкость пронзительный. И, наконец, металлический лязг запоров. Петли внутренней двери шлюза, когда она распахнулась во всю ширину, не издали ни звука: недаром суетились автоматы, выполняя профилактические работы!
- Мрачновато, - сказал первый гость. Игнорируя невесомость, он встал ногами на пол и утвердился там. Словно реагируя на голос, аварийное освещение медленно сменилось полноценным дневным, а вернее, хорошей имитацией приглушённого дневного света.
- Это ты? - спросила его спутница, зависнув в воздухе под углом и чуть сощурясь.
- Нет. Само загорелось. Но где обещанная встреча?
- Прощенья просим, но фанфар и полуроты караульных гвардейцев мы так и не завели. Приветик всем, любезнейшие гости!
Клаус и Ари дружно уставились на полупрозрачную фигуру. Один из призраков базы явился перед ними в стиле, свойственном большинству приличных призраков: бесплотно.
- Лим?
- Я - это Лим, а Лим - это я, - призрак, изображающий оригинал в пропорции один к одному, поклонился - и на время поклона оделся какими-то сложными архаичными одёжками, цветастыми чуть не до безвкусия, густо покрытыми вышивкой. Выпрямился - и диковинный костюм исчез без следа, вновь сменившись обычным комбезом "под скаф". - Идите за мной.
- Ты доппель, что ли? - спросил Клаус.
- Разумеется.
Лим медленно, в темпе обычного шага, летел перед гостями спиной вперёд.
- Но я думал, что доппели - часть информационной среды, Сетевые двойники...
- Это лишь часть правды. Как видишь, некоторые из нас могут неплохо существовать и вне Сети... хотя обычный мир для нас не так уютен, как материнская среда. Здесь, в Поясе, нет нужды в мимикрии, здесь все свои; вот мы и летаем, где хотим.
- Все свои? А кто тут вообще есть, кроме нас?
- Да одни доппели в основном. А кроме бесплотных - Джинни. Но с ней не побеседуешь, ибо у неё здесь, кроме плоти, нет ничего.
- По иным мирам гуляет?
- По своему миру. Да. Первой сюда примчалась - и сразу в саркофаг. Вы-то, надеюсь, не сразу ринетесь в погружение?
Клаус и Ари переглянулись.
- А ты можешь предложить альтернативу саркофагу? - чуть натянуто спросил Клаус.
- Есть тут одно незаконченное дело, требующее вмешательства живых... - довольно уклончиво протянул доппель Лима.
- Какое дело?
- Зачем гнать лошадей? Нет, мы спешить не будем. Сперва, как положено, мы вас накормим, напоим, отмоем, и уж тогда...
- Шутник, - хмыкнула Ари. Но возражать против заявленной программы не стала. На скауте со всеми тремя пунктами заявленной программы - едой, питьём и мытьём - были... сложности. Может, космены на спартанские мелочи быта вовсе не обращали внимания; увы! ни Клаус, ни тем более она урождёнными косменами не являлись.
- Кара.
Клаус прищурился.
- Мне уже интересно. Я то и дело вскользь слышал про эту Кару, но понятия не имею, в чём дело. Видимо, Наставница решила, что...
- ...меньше знаешь - крепче спишь, - закончил за него Лим. - Вот только из-за драной комиссии четырежды и пополам драного Надзора Анжи пришлось многое отложить.
- Даже то, что нельзя откладывать, - сказал доппель Светланы.
Клаус и Ари снова переглянулись.
- Можно ближе к теме? - попросил Клаус. - Мы, знаете ли... спешим.
- Всё достаточно просто, - сказала Светлана, пожимая плечами. - Кара - почти такой же шейд с большими нераскрытыми возможностями психики, каким до вмешательства Группы был ты. Но в случае с ней имеется ряд осложнений.
- То есть?
- Твои родственники - лайты достаточно заурядные. А Кару угораздило родиться в семье с... традициями незаурядности, так скажем. Это больше похоже на клан, чем на семью. И они крепко спаяны друг с другом. А чужих держат на расстоянии.
- Что-то вы темните. Недоверчивые лайты? Да где ж такое видано?
Настала очередь Лима и Светланы обменяться взглядами.
- Видите ли, - с настораживающей серьёзностью сказал Лим, - клан Эсу - один из кланов элиты. Высший свет, если вы понимаете, что я имею в виду.
Клаус покачал головой, а вот Ари кивнула, и Клаус, обменявшись с ней посылами, тоже кивнул - медленно, задумчиво.
- Большинство лайтов получает свои простые удовольствия простыми способами. Но элита знает и другие пути. Например, удовольствие осознавать свои выдающиеся качества. Быть умнее других приятно, не так ли, Клаус? Быть богаче, быть влиятельнее, быть информированнее, обладать рычагами воздействия - и явного, и тайного... да что там! Можно считать подтверждённым фактом, что комиссию Надзора направили для расследования деятельности Группы лишь потому, что Наставница заинтересовалась Карой Эсу. Ну а Тибо Эсу заинтересовался персонами, появившимися в окружении его несчастной дочери. С известным результатом.
- Ну и кто такой этот... Тибо?
- В первую очередь - врач, - перехватила эстафету Светлана. - Очень хороший врач. Под его началом трудится целый научно-исследовательский институт. А если учесть, как трудно в нынешние дни повального равнодушия набирать персонал для творческой работы, Тибо следует признать и выдающимся лидером. Впрочем, не последнюю роль в деле играют его связи. И его пациенты. Вы помните эксперта-симбомеха Неттеля Вири? Ага, правильно. В НИИ, руководимом Тибо, ещё и не такое делают. Вернее, не таких. И не только для Этического Надзора.
Клаус и Ари снова переглянулись.
- Всё это занимательно, - сказала Ари, - но при чём тут мы?
- При том, что на данный момент вы - едва ли не единственные, кто может помочь Каре. Она переживает очередной кризис. И имеет шансы вообще не пережить его, если оставить всё, как есть. Вы поможете нам?
- А если нет, вы не дадите нам воспользоваться саркофагами? - в лоб поинтересовалась Ари. Глядя на неё, Клаус подумал, что в данный момент она совсем ему не нравится.
Совершенно.
- Дадим, - ответила за двоих Светлана. - Никакого шантажа. Мы не имеем морального права заставлять вас делать что-то ради незнакомой, в глаза никогда не виданной девицы. Мы можем только просить. Вы в любом случае ляжете сейчас в саркофаги, но...
- Но отправитесь или на Седое Взморье, - закончил за неё Лим, - либо в места, расположенные много ближе. Решайте.
- Почему именно мы?
- На то есть много причин. Например, вы не имеете прямых связей с Группой и никогда раньше не пытались контактировать с Карой. Ну, и ещё потому, - добавил доппель Лима, - что на данный момент только вы и Джинни имеете свободный доступ к работоспособным саркофагам. Сюда летят Рокас и Алия, летит мой оригинал, летит кое-кто из малышни, но для Кары любая минута может стать последней.
- Я помогу вам, - сказал Клаус решительно. Обернулся. - Ари, ты со мной?
27
Склонив седую голову, доктор Эсу переводил взгляд с монитора на монитор.
"То же самое. Циклическое ухудшение. Опять. Но показатели ещё хуже, чем во время прошлого кризиса.
На одном из мониторов изящная черноволосая девушка подняла голову. Прятавшееся в узких ладонях лицо, отмеченное нездоровыми тенями и ранними морщинами, безошибочно повернулось к скрытой видеокамере.
- За что, отец? - шепнули динамики. - За что?!
- Всё будет хорошо, - выдавил седой, не включая, однако, связи с удалённым боксом. - Всё будет хорошо, милая.
Повернувшись, Тибо Эсу почти бегом покинул комнату наблюдения. Зашипела, закрываясь и герметизируя стыки, автоматическая дверь. А Кара Эсу продолжала задавать свой жестокий вопрос, снова и снова. Но её уже никто не слышал.
- Отчётов недостаточно. Мне нужны живые свидетели.
- Тибо, ты сейчас в сложной ситуации, и я тебя понимаю, но...
- А ты понимаешь, что у меня нет времени?
- Чем ты недоволен? Тебе и так передали все данные. Тебе даже переправили пару этих так называемых саркофагов. Изучай - не хочу. Ты думаешь, я или мои люди что-то утаили?
- Нет. Но назвать данными
- Слушай, Тибо, чем ты недоволен? Я делал именно то, о чём ты меня просил...
Сарказм на лице и в голосе.
- Разве я просил разгонять Группу? Я просил выяснить, чем занимается Анжелика Недеева! И как раз этого твой Надзор сделать не сумел! Ваша комиссия нагородила кучу мистической чепухи, выдала беспрецедентно жёсткий вердикт - и умыла руки.
- Тибо...
- Я спокоен. Я уже спокоен. Я спокоен настолько, насколько может быть спокоен отец умирающей дочери. Вы установили, что деятельность Недеевой выходит за рамки этически допустимого. Ладно. Вот только она, если верить отчётам, умела реабилитировать шейдов. И знаешь что, Шиндзи? Если вылечить Кару можно только неэтичными способами, я готов нарушить почти любые правила. Хоть прямо сейчас!
- Ладно, твоя взяла. Я пошлю к тебе эксперта Вири и инспектора Лапину. Но это будет последним одолжением, которое я тебе делаю. Последним, Тибо.
Экран погас.
"Как же, последним. Кто ещё, кроме меня, согласится в обход правил подкармливать тебя гормонами и тайно лечить от импотенции? Так что до встречи, дорогой мой Шиндзи.
До скорой встречи!"
Самолёт заложил плавный вираж, сбросил скорость и опустился на крышу второго корпуса. Навстречу прилетевшим шагнула стройная женщина средних лет в идеально отглаженном медицинском халате, подчёркивающем фигуру. Неттель подумал, что этот халат предназначен не для работы, а для выполнения, так сказать, представительских функций.
- Рада снова видеть вас, - сказала женщина тоном, некоторая холодность которого противоречила смыслу фразы. - Идёмте, мой муж уже заждался.
- Мы были в другом полушарии, - сказала Валентина с лёгким намёком на извинение, - и не ждали вызова.
Никакой реакции, кроме скупого приглашающего жеста, не последовало.
"Не удивительно, что Кара Эсу заполучила, помимо блистательного интеллекта, целый букет психических проблем - при такой-то матери!"
Однако эту мысль Неттель Вири постарался выкинуть из головы как можно быстрее. И уж ни в коем случае не оттранслировать её - ни за что. Но не только потому, что мысль эта была ненужно жестока. Помимо деликатности, эксперта останавливал страх. Патриция Эсу, насколько он слышал, обладала редчайшим для её ровесников качеством под названием "мстительность". А поскольку была по-настоящему умна и действовать предпочитала через длинную цепочку посредников и Сеть, шейдом до сих пор не стала. Её просто не могли поймать за руку, уличив в чём-либо недостойном. Из скандала любой громкости она выходила чистенькой.
Опасная женщина.
Как, впрочем, и вся её семья.
...Проведя Неттеля и Валентину в комнату, где их ждал доктор Тибо Эсу, Патриция присела в углу за включенным общеСетевым терминалом, надела связанный с ним изолирующий шлем и сделала вид, что всё дальнейшее её нисколько не интересует. Может, кого другого ей бы и удалось провести; сенс она блокировала очень качественно, а эмоции контролировала, как мастер медитации. Но Неттель раскусил её без труда. Как симбомех, связанный с Сетью, он попросту
Знать - это была его функция.
Кроме того, какие бы чувства ни двигали Патрицией (и как бы успешно она ни подавляла их), она всё равно оставалась матерью, и судьба её собственного ребёнка была ей не безразлична.
Доктор Тибо Эсу встал им навстречу.
- Добро пожаловать, эксперт Вири, инспектор Лапина.
- Благодарю, - за двоих ответила Валентина. - Что вас интересует, доктор Эсу?
- Рассказ, - обронил хозяин. - Я хочу как можно больше услышать о вашем недавнем расследовании. Включая самые сомнительные факты и особенно данные, не попавшие в отчёты комиссии. Вы меня понимаете?
"Вполне", - подумал Неттель Вири. Не говоря ни слова, он подошёл ближе, положил на стол свой неизменный компьютер-дипломат, соединил его шнуром прямого доступа с терминалом Сети и начал отчёт-демонстрацию.
Как и просили, с сомнительными фактами.
...около трёх часов спустя Тибо Эсу вздохнул и сказал:
- Поразительно. В последнее время границы того, во что я готов верить, сильно выросли; но даже в эти обновлённые границы ваш рассказ вписывается... с трудом.
- Нам есть что предъявить помимо голых слов, - заметил Неттель, кивая на экран.
- Да. И в этом я убедился. Например, та запись, на которой воспитанники Недеевой демонстрируют пирокинетический дар. Впечатляет! Но меня больше интересует другое.
- У вашей дочери снова обострение? - сказала Валентина почти утвердительно.
Доктор Эсу вздохнул.
- Как я слышал, - осторожно заметил Неттель Вири, - Анжелика Недеева проявляла интерес к... случаю Кары. Быть может, она?..
Новый вздох.
- Вряд ли после всего происшедшего она согласилась бы помочь. И кто знает, какова была бы цена её помощи? А кроме того - вот. Взгляните.
На экране Сетевого терминала, за которым сидел Тибо Эсу, возникло изображение больничной палаты. Единственное окно, медицинская техника возле стен, в центре палаты - кровать. Наплыв камеры: висящее в хирургической сети тело пациентки.
- Гесирра, - коротко прокомментировал доктор Эсу. - Первая клиническая, палата семьсот сорок. Узнаёте, эксперт Вири, инспектор?
Новый наплыв камеры. Крупным планом - верх груди и лицо.
- Это Недеева. Но что с ней?
- Не знаю.
В устах одного из лучших медиков планеты два эти слова прозвучали как-то потерянно.
И беспомощно.
- Показания приборов противоречивы. Физически она, можно сказать, здорова. Никаких органических повреждений не фиксируется. Проверки на химические препараты, бактериальные и вирусные инфекции ничего не дали. Однако электрическая активность мозга на один-два порядка ниже, чем даже в фазе глубокого сна. Физиологические процессы заторможены примерно в той же степени. Это - почти кома.
- Почти? А её сенс?
- Сенс - тема отдельная. У Недеевой большую часть времени наблюдается только следовая активность сенса, примерно как у животного, впавшего в зимнюю спячку. Но несколько раз в сутки на считанные секунды её сенс вспыхивает, как Новая - опять-таки безо всяких разумных причин и вне какой-либо ясной последовательности. Во время вспышек она прямо-таки фонтанирует эмоциональной, сенсорной и логической информацией. Слишком сильно даже для ментата высшего класса. Пришлось перевести её в угловую палату, очистив все ближайшие от пациентов и персонала... включая и палаты соседних этажей.
- А что говорят парамедики?
Вздох.
- Парамедики не желают иметь с ней дела именно из-за этих вспышек. Говорят, нагрузка слишком большая. Был, правда, один, - безо всякой охоты, просто ради объективности добавил доктор Эсу, - не согласный с коллегами и попытавшийся установить с ней глубокий контакт прямо во время вспышки...
- И что же?
Вздохнув снова, доктор Эсу развёл руками.
- Смельчак заработал глубокое психическое расстройство. И бормочет теперь в соседней палате откровенный бред. Про свет воссиявший, брошенные в землю семена, иные миры, иллюзорность материи... и тому подобную чушь.
- А чушь ли это?
- Полная и абсолютная, можете мне поверить. Или вы тоже склонны считать материю иллюзией? Или - что анкавер организовал (организовал! анкавер!!) некий Рышар Мартин?
- А это кто?
- Как мне удалось выяснить, так звали одного знакомого Недеевой. Он родился в 57-м году постанкавера, а около десяти лет назад принял дозу зелерина, как всякий отчаявшийся шейд. Поверьте, я старательно искал в бреду того парамедика рациональное зерно. Увы, но ничего рационального там нет... и, вероятно, уже не будет. Даже при всём богатом арсенале средств современной медицины невроз навязчивых состояний поддаётся лечению очень плохо.
Неттель нахмурился, но возражать не стал. Спорить о медицинской проблеме со светилом медицины - неразумно, мягко говоря. Если светило говорит: болен - значит, болен.
"А если всё равно возражаете... уж не невротик ли вы, часом?"
Судя по нахмурившемуся лицу Тибо Эсу, он сумел прочесть мысль эксперта Вири или её часть. Но ничего не сказал.
- Хорошо, - сказала Лапина. И отправила вдогонку посыл, исправляясь: "То есть как раз ничего хорошего, но..." - Если сама Недеева... больна, быть может, имеет смысл обратиться к одному из её учеников?
Доктор Эсу нахмурился ещё сильнее. "Сопляки!" - молчаливо заледенел его сенс. Но губы седовласого шевельнулись и неохотно ответили:
- Я был готов попробовать и это. Увы, я начал поиски слишком поздно. Мне и моим людям достались только остывающие следы питомцев Недеевой. Разлетевшись в разные стороны, почти все они, кроме некоего Эмо, отправились на орбиту планеты и дальше, во тьму космического пространства. А в открытом космосе, как вы понимаете, проследить за малым судном, отключившим системы связи, практически невозможно. Рано или поздно они вернутся для пополнения запасов в цивилизованные области, но Кара...
Окончание фразы, не высказанное вслух, но вполне внятное и так, повисло в воздухе, словно гроздь отточенных мечей на хлипких волосяных нитях.
28
Горы подпирали его спину. Он не видел их, но знал, что они находятся на своих местах, что никуда не исчезли, что не сдвинулись. В характере гор - постоянство. Под обрывом, заполненным буйной зеленью, лежал океан. Сегодня океан был тих, и прибой шуршал слабее обычного. Достаточно одного лишь обоняния, чтобы увериться, что океан также находится на своём обычном месте: лёгкий освежающий бриз приносил к гребню обрыва солёный морской дух. И запахи зелени были вплетены в нити бриза, и запахи цветов, и запахи земли. А над Землёй и над головой мастера куполом простёрлось Небо: чаша драгоценнейшей лазури.
Как-то раз ученик рассказал ему историю, услышанную где-то во внешнем мире. В истории этой не самый слабый из чужих богов попытался осушить поднесённый врагами рог. За три могучих глотка бог сумел уменьшить содержимое рога лишь на ладонь и три пальца. Не диво: ведь на самом деле он, обманутый врагами, пытался осушить море.
Но с чашей, в которую налита синь небес, даже такого итога не достиг бы бог. Ведь из чаши неба можно черпать бесконечно.
Вздохнув, мастер открыл глаза. Воочию узрел он зелень деревьев и трав, синеву зенита, смешавший и отразивший зелень с синевой слиток океана. Встав, мастер поклонился трижды: один раз небу, один раз земле, один раз себе. Постоял, изгоняя из души и тела остатки суетности.
И без спешки взялся за обручение земли и неба.
На середине обручения мастер ощутил, что одиночество его нарушено, но не обратил на это внимания. Для настоящего мастера прервать обручение немыслимо, и потому никакие внешние причины также не способны сделать это. Рисунок, выплетаемый триединством мысли, духа и тела, будет незыблем, пока стоят горы. Рисунок этот будет переменчив в своём постоянстве, пока шумит прибой, будет неисчерпаем и неостановим до тех пор, пока небо простирает свои ладони над миром. Как любое истинное деяние, обручение земли и неба начинается во времени, но творится в вечности.
...однако, пока смертный жив, он не может нырнуть в вечность полностью. Закончился в свой черёд большой канон. Замирая и выравнивая чуть сбившееся дыхание, он услышал:
- Почтительно приветствую мастера Кэндзабуро.
Голос, произнёсший это, раздался сбоку. Такой переменчивый, но всё равно неизменно узнаваемый голос.
Не поспешно и не медлительно, а в полном согласии с принципом чжун, иначе "золотой середины", Мастер обернулся к Эмо: лицом, телом, духом. Вгляделся, оставляя в стороне видимость, но прозревая суть.
И удивился (чего с ним давно уже не бывало).
- Зачем ты пришёл?
- Сообщить последние новости, мастер.
- Следует понимать, что последней из последних новостей являешься ты сам.
- Об этом вам судить, мастер.
Одна из самых явных перемен. Раньше Эмо с неизменной почтительностью именовал Кэндзабуро учителем. Что ж, проверим...
Вскинув руку с раскрытой ладонью и сопроводив жест кинетическим импульсом, Кэндзабуро ударил. В кинезисе он уступал женщине, носящей варварскую фамилию Недеева, но всё же его силы, помноженной на умение, хватало, чтобы дробить в щебёнку валуны и расшвыривать учеников, как шкодливых котят. Здесь была важна не столько сила удара, сколько его резкость. Та, которой мастер рукопашного боя должен добиваться в первую очередь. И которая всегда становится для противника неожиданной, даже если удар нанесён открыто.
Мастер Кэндзабуро бил в полную силу, но Эмо не покачнулся. Его сенс поглотил кинетический импульс без остатка. И легко... слишком легко!
Даже Недеевой не давалась такая лёгкость.
...и тишина в ответ.
- Ты не возвращаешь удара?
- Вы не враг мне, мастер.
- Вот как.
Оба помолчали, прислушиваясь к ветру.
- Так вы хотите услышать новости, мастер?
- Говори.
- Собранная Этическим Надзором комиссия огласила принятое решение. Группа распущена. Её членам под страхом штрафов запрещены личные встречи и общение через Сеть. Большинство старших птенцов Анжи отправилось в Пояс на заранее приготовленную базу. Младшие частью отправлены к родителям, частью в приюты.
- А сама она?
- Анжи давно хотела научиться путешествовать по слоям реальности так, как Светлана Малин, не используя саркофаг. Сейчас она упорно практикуется в этом искусстве, переложив заботы о своём теле на не посвящённых в её тайны медиков госпиталя в Гесирре. Мне же она оказала большую честь: я - один из пяти правопреемников всех файлов войда Группы.
- Вот как, - вымолвил Кэндзабуро, прищурившись. - И что же ты намерен делать с этими файлами, Эмо?
- Я создам материальную базу и соберу саркофаги, - ответ был дан сразу, без раздумий, - для начала хотя бы штуки три. Кое-какие средства у меня есть, а если не хватит, заработаю. Потом наберу свою собственную группу. У меня уже есть на примете пара малышей, вполне способных многому научиться...
- И чему ты их будешь учить?
- Всему, - ответил Эмо. И уточнил, - Всему, что они захотят узнать.
- Вот как, - повторил мастер. - А что потом?
- Не знаю.
Выдержав паузу, Эмо добавил:
- Нет смысла составлять планы на столь отдалённые сроки. Время покажет.
- Ты кое о чём забыл.
- Мастер?
- Ты кое о чём забыл, - повторил с нажимом Кэндзабуро, -
Эмо поклонился.
- Я внимаю, мастер.
Кэндзабуро потянулся к небу и земле, выполняя ритуал обручения в точности так, как некогда заповедал ему учитель, носивший прозвище Тэцубо и умерший безымянным. Кэндзабуро вплёл себя в вечный круговорот сил, более старых, чем любой человек, но порой подчиняющихся человеческой воле. Он отринул сомнения, отринул страсти, полностью отринул себя - чтобы обрести себя в полной мере, так, как иным способом просто невозможно. И, сделав всё это по древним канонам, не затронутым анкавером, Кэндзабуро обратился к Эмо. Долг учителя на время развёл их, и сейчас, в сердцевине обручения, Кэндзабуро стал истинным врагом Эмо.
...солоно во рту. Особенная соль, с привкусом металла. Кровь.
Его кровь.
Встать трудно, но необходимо. Значит, он встанет. Духи гор, как же тяжело! Надо... тяжело... надо... надо! А и крепко же меня приложил этот, бывший...
Чужая сила, ставшая мягкой почти до ласки, подхватила Кэндзабуро. Выпрямила. Не позволила закачаться. Чужая сила заполнила тело - и мастер ощутил, что она несёт с собой силу истинного исцеления. Несёт прохладную щекотку пополам с расслабляющим теплом, лёгкость, свежесть и щедрую поддержку. Кэндзабуро очень точно умел определять меру собственных сил. Так вот, истощившиеся почти полностью, его силы прибывали с быстротой сверхъестественной. Каким-то образом мастер знал: даже открытые раны под этим приливом затянулись бы за считанные секунды, не оставив шрамов.
Волшебство!
- Вы ошибаетесь, учитель, - переменчивый, но всё равно неизменно узнаваемый голос. - В этом очень мало волшебства. В большей мере это - искусство, знание и опыт. Семь лет постигал я пути исцеления в быстром времени, но до сих пор стою в двух ступенях от совершенства.
Даже то, что Эмо вновь назвал его учителем, не заслонило иного.
- Семь лет?
- Да. Семь лет. А по времени этого мира - полтора месяца. Учитель, вы ведь никогда не ложились в саркофаг странников. Вы вообще не интересовались делами Группы.
- Всё когда-нибудь заканчивается... мастер, - сказал Кэндзабуро, вслушиваясь в себя и не находя ни боли, ни слабости. - Вы выдержали последнее испытание, Мацумаэ Эмо. Я больше не вправе учить вас.
Новоиспечённый мастер мягко упал на колени, опустил ладони на землю, прижался лбом к ладоням и замер в этой позе.
- Учитель, молю о милости!
- Встаньте! Не должно вам унижаться перед кем бы то ни было!
- Учитель, я дрался нечестно. Простите недостойного!
- Встань.
Эмо разогнул спину и посмотрел на Кэндзабуро прямо. С колен, однако, не встал.
- Когда обручаются земля и небо, честность либо нечестность не значат ничего. Только победа имеет значение. Ты победил.
- Победа, добытая обманом, лишена цельности. Правда стоит выше силы. Одолевший врага уклонением от правды - проиграл, даже если сто тысяч языков воспоют его победу.
Улыбка. Лёгкая, тающая, заметная лишь самому внимательному взгляду.
Например, тренированному взгляду Эмо.
- Это верно, но ты забыл, что в поединке мастеров правда сама становится силой. Побеждает не тот, кто сильнее, и не тот, кто хитрее, а тот, кому благоволят небо и земля. Если ты и обманул меня, то потому лишь, что я отклонился от чистого Пути и стал уязвим для обмана.
Привычную невозмутимость Эмо рассекла ответная улыбка.
- Благодарю за урок, учитель! - сказал он, вскакивая на ноги и кланяясь со всей возможной почтительностью. А Кэндзабуро ещё раз мысленно повторил сказанное...
- Это мне следует благодарить вас за урок, мастер, - сказал он, зеркально повторив поклон. Выпрямился. - Позволь задать один вопрос...
- Учитель?
- В твоей ещё не набранной группе найдётся для меня вакансия?
Улыбка Эмо вспыхнула, озаряя чистой радостью всё лицо без остатка. Даже его глаза заискрились так, что Кэндзабуро замер, очарованный. Никогда раньше он не видел, чтобы Эмо был чему-то обрадован
- Конечно найдётся, учитель! Не сомневайтесь!
29
Неттель Вири проснулся в тревоге - от навязчивого ощущения, что в комнате он не один. Мрак, бред, ересь! если бы рядом кто-то был, сенс мгновенно дал бы ему об этом знать... но...
- Не пугайтесь, - сказала нависающая, как ему показалось, над самой кроватью тень.
Разумеется, Неттель Вири испугался. И полубессознательно послал команду, включающую в комнате верхний свет. Лампы разгорелись не сразу, а секунд за десять; и, словно следуя за усилением освещения, в эфире выкристаллизовались два чужих сенса.
- Я вас знаю! - сказал щурящийся эксперт, переводя взгляд с незваного гостя на незваную гостью и обратно.
- Конечно, знаете. Потому мы и оказались именно здесь.
ОбщеСетевые серверы никогда не спят. И отвечают на приоритетные запросы со скоростью, для медлительного человеческого восприятия мало отличающейся от скорости света. В комнате, выделенной Неттелю администрацией "МедиНА" по просьбе доктора Эсу, не было полноценной системы мониторинга, но умные программы могут многое выжать даже из таких неспецифических данных, как, например, показания датчиков пожарной сигнализации или стеки "быстрой" памяти управляемой голосом бытовой техники.
Результат запроса подтвердил то, что эксперт лишь подозревал, качаясь над краем бездны уверенности. Хотя дверь, ведущая в комнату, где он спал, последние шесть часов и пятьдесят две минуты оставалась закрытой, в течение последней минуты информационно обогащённая среда фиксировала присутствие в комнате не одного, а трёх людей.
Разумеется, датчики можно обмануть, а ответ на Сетевой запрос перехватить и фальсифицировать - и всё же...
- Как вы сюда попали? - прохрипел Неттель Вири - и закашлялся.
- Простите за вторжение, - обозначила присутствие девушка. Ари, вспомнил эксперт. Призрак во плоти, слепое пятно Сети. - Мы не хотели дурного. Будь наша воля, мы сейчас были бы космически далеко отсюда, но так уж сложились обстоятельства. Простите.
- Ну что вы, я не в претензии...
- Доктор Тибо Эсу.
Неттель невольно вздрогнул.
"Ох! Но... следовало ожидать".
- Проведите меня к нему, - продолжал второй незваный гость. Клаус. - Я хочу видеть этого человека. И ему, ручаюсь, тоже будет любопытно взглянуть на меня.
- Что вам от него нужно?
- Нам? Ничего. Мы выполняем чужую просьбу. А вот доктор Эсу, насколько мне известно, кровно заинтересован в нашей помощи. Как нам сказали, у его дочери Кары опять случилось обострение. Я прав?
Только теперь, сбросив с сознания остатки вязкой паутины сна, Неттель Вири прочувствовал и осознал, что сенс Клауса больше не таит внутри тьмы. За время, минувшее с их единственной встречи, парень успел снова стать лайтом.
"Да, доктор определённо захочет увидеть его".
Бессонница в комнате наблюдения. Дрянное сочетание... но иного не дано. Встречи лицом к лицу возможны не больше, чем прогулка в вакууме без скафандра. Проснувшись, Кара начнёт задавать всё тот же вопрос - жалящий, отравленный, тёмный. И лишь в ночные часы, когда отцу не спится, а благословение медикаментов избавляет дочь от кошмаров, можно, глядя на мониторы, хоть ненадолго и не по-настоящему, но забыть...
Забыть.
Разметались по подушке блестящие волосы, роскошь которых почти не приглушает даже фильтрация сигнала через камеры, кабели и экраны. С лица, разглаженного снотворными и седативами, исчезли морщины вместе с половиной дневных теней. Вот они, семнадцать лет. Чудесный возраст. Днём Кара выглядит старше лет на десять... а то и, пусть не часто, на все двадцать. Как же драгоценен мимолётный ночной покой, как благ он, возвращающий юности часть прав!
Если бы ещё этот покой не служил напоминанием о смерти...
Приближение чужих нарушило душевное равновесие с грубой решительностью. Подавляя разлив желчи, Тибо Эсу не обернулся. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто именно пожаловал. Эксперт-симбомех Неттель Вири, Валентина Лапина, пара каких-то не совсем обычных лайтов... и что с того, что необычных - они чужие! Чужие! Даже свою третью жену, увязавшуюся с ними, Тибо Эсу не хотел бы видеть здесь и сейчас.
Но Патриция своя хотя бы отчасти. Она мать. Быть здесь - её право, пусть она и пользуется им не слишком часто...
- Доктор Эсу.
- Вы мешаете. Уходите.
Инсайт-посыл обрушился сзади, как хищник из засады. И непреклонность Тибо Эсу под его напором оказалась хрупкой, как перекалённое стекло.
"
Доктор Эсу развернулся. Медленно. От его искажённого лица и особенно - от потемневшего сенса подались прочь эксперт Вири, инспектор Лапина, даже Патриция. Но пара подростков, пришедших с ними, дружно шагнули вперёд. И как бы банально это ни прозвучало, но свет, лучившийся от них, потеснил отчаяние.
- Тибо! - вскрикнула Патриция, продолжая пятиться. - Не надо!
- Они - из Группы Недеевой, - со скомканной поспешностью и тоже отступая, сказала Лапина. - Говорят, что хотят помочь.
- Две ошибки, - поправил подросток - тот, что отправил инсайт-посыл, - делая ещё шаг вперёд. - Какое-то отношение к Группе, причём косвенное, имею только я. А что до желания помочь - я уже говорил эксперту Вири, что желания вмешаться лично у меня не было.
- Тогда зачем вы здесь? - бросил доктор Эсу почти обвиняюще.
- Потому, что нас попросили, - с равной, если не большей холодностью откликнулась девушка - по виду ровесница Кары, но державшаяся так, словно весь окружающий мир был её неотчуждаемой собственностью. И добавила:
- Кстати, если вам предложат на выбор бессильное сочувствие и реальную помощь - разве вы выберете первое?
Первый шок после появления чужих в комнате наблюдения и инсайт-посыла миновал. Тибо Эсу никто не мог бы обвинить в бесхарактерности. Что он и доказал в очередной раз, быстро взяв себя в руки.
- Реальную помощь? - повторил он. - Это сказано слишком уж хорошо и слишком своевременно. Я не позволю вам тронуть ни единого волоса на голове Кары, пока не буду твёрдо уверен, что ваше вмешательство пойдёт ей на пользу. Я вижу вас впервые. И нежелание помогать, столь явно демонстрируемое, нисколько не способствует...
Незнакомая девушка властно махнула рукой. Одновременно её сенс вспыхнул таким огнём, что доктор Эсу почти против собственного желания умолк.
- Ваша позиция нам ясна. Что ж, мы ненадолго покинем вас. И пусть за время нашего отсутствия эксперт Вири с инспектором Лапиной убедят вас в том, что наши обещания не голословны. Клаус, ты готов?
- Да.
В следующее мгновение она исчезла, а Клаус с минимальной, почти неуловимой для глаз задержкой последовал за ней. Не было никаких впечатляющих эффектов - ни клубов дыма, ни радужных разводов, ни мерцания или слепящих вспышек. Оба подростка просто стали прозрачны, будто обычные голограммы, а потом окончательно растаяли в воздухе. Всё про всё заняло меньше секунды, причём сенсы обоих обнулились, как показалось доктору, уже ближе к концу исчезновения, в момент, когда оба были уже полностью прозрачны.
Или следовало бы сказать - призрачны?
Первой пришла в себя (или, по крайней мере, подала реплику) Валентина Лапина:
- Это что - телепортация?
- Не знаю, что именно это было, - откликнулся Неттель Вири, - но теперь знаю, на что было похоже их появление в моей спальной.
- Кто они?
Пусть жёсткой властностью доктор Тибо Эсу уступал исчезнувшей девушке
но его прямые приказы другие лайты всегда выполняли без промедления. Вот и теперь Неттель Вири поспешил откликнуться на заданный вопрос:
- Парня зовут Клаус Метцель. С ним всё более-менее ясно: нелюдимый, слишком умный и эмоционально холодный подросток, ставший шейдом и обративший на себя внимание Недеевой...
- Шейдом?
- Да, именно так. Можно сказать, он - живая реклама возможностей распущенной Группы. Инспектор Лапина, как и я, видела его раньше и подтвердит: до того, как попасть в поле зрения Группы, Клаус был шейдом. Я раскопал даже копию его запроса на выдачу зелерина. Там, правда, вышла какая-то тёмная история; мне с трудом верится, что спецтерминал самопроизвольно выдал ему вместо зелерина другой препарат...
- Ближе к делу, - перебил доктор Эсу. - Вы утверждаете, что Клаус был шейдом, и не просто шейдом, а дошедшим до края? До финального кризиса?
- Да. Причём случилось это не в какие-то далёкие времена, а тринадцатого числа прошлого месяца. Сейчас же, как вы могли убедиться лично, Клаус не только перелинял обратно в лайта, но и вовсю пользуется нетрадиционными ментальными возможностями. Способность выдавать инсайт-посылы встречается редко, но в его активе есть кое-что вовсе неслыханное - от управляемой блокады сенса вплоть до телепортации... или чем там ЭТО является на самом деле.
- Девушка?
- Её зовут Ари. Вероятно, имя сокращённое. И ничего больше я о ней знаю.
- Ничего?
Неттель Вири красноречиво развёл руками.
- На моей памяти Ари - первый и последний человек, о котором в Сети нет никаких данных. Компьютеры просто не опознают её. Вы, конечно, можете повторить мои запросы, но вряд ли у вас что-нибудь выйдет. Девятнадцатого числа прошлого месяца она словно вынырнула из небытия точно такой же, как сейчас. Учитывая эффектный трюк, который нам продемонстрировали недавно... хм. Вы, кажется, упоминали, что среди прочей смысловой шелухи, которой парамедик заразился при контакте с Анжеликой Недеевой, были слова насчёт иных миров?
- Да.
Эксперт снова развёл руками, не говоря ничего. Да ему и не требовалось что-либо говорить. Перечисленные им факты свидетельствовали сами за себя.
- Всё это, может быть, и представляет немалый абстрактный интерес, - заметила Патриция, ухитрившаяся на время стать настолько незаметной, что Неттель Вири о ней просто забыл. - Но лично меня интересует одно: можем ли мы доверить этой паре нашу дочь?
Тибо Эсу хмуро кивнул.
- Ты, как всегда, видишь самую суть проблемы, моя дорогая. Может быть, они действительно творят чудеса, но...
Валентина Лапина перебила его тоном, исполненным глубокого изумления:
- Вы что, совсем... запутались? Какие там "может быть" и "но"?! Да у вас просто нет выбора! Надежда на чудо - это всё, что осталось вам и Каре!
- В самом деле, - поддержал её Неттель Вири. - Вы, доктор, уже сделали всё, что могли, и оказались бессильны. Ваша дочь - шейд. Она долго колебалась над краем, но всё равно упала. Этого не изменишь. Теперь впереди у неё либо зелерин, либо чудо. Или вы видите третий выход?
Тибо и Патриция переглянулись.
"Я не могу этого контролировать".
"И я тоже не могу. Они правы. Правы омерзительно, до тошноты. И во всём".
"Так ты согласен?"
"Лучше сомнительная надежда, чем несомненный крах. Да".
- Вы можете как-то связаться с этими... этой парой? - спросил доктор у Неттеля.
- Нет. Они появятся так же, как и исчезли: сами. Нам остаётся только ждать.
30
Белобрысый нахмурился, отчасти корча важную мину, отчасти - потому, что не представлял себе внутренних усилий без подобающего выражения лица. Спустя несколько секунд на его протянутую руку сел воробей. Чирикнул неуверенно. Белобрысый негромко запыхтел. Отвечая на усилие, воробей зачирикал уверенно, в полную силу. По-настоящему. Так, словно начисто забыл, что сидит вовсе не на ветке ближайшего куста.
- Хорошо. А усилить?
Белобрысый послушно запыхтел вдвое громче. Но эффект оказался обратным: воробей суматошно забил крыльями и унёсся прочь. Другие птахи в радиусе нескольких десятков метров последовали его примеру.
- Не расстраивайся. Ведь совсем недавно ты даже одного приманить не мог, помнишь?
Мордашка белобрысого всё равно не выглядела особенно счастливой, а в его сенсе звенела (правда, стремительно убывающая) обида. И на предателя-воробья, и на Тирета, и на себя. И на хихикающих зрителей. Впрочем, смешки моментально затихли, когда Тирет обернулся и спросил:
- Кто следующий?
Вперёд выступил курносый: тот самый мальчишка, с которым Тирет повздорил в первый свой день в приюте. Или, лучше сказать, который почти сумел повздорить с Тиретом. Курносый нахмурился точь-в-точь, как его предшественник, а потом начал с усилием сводить руки.
"Это же..."
В первые мгновения казалось, что ничего не произойдёт. Но вскоре стало ясно: происходит. Воздух между ладонями исказился, уплотнился, зашипел... начал светиться, быстро пробежав весь спектр от тускло-багрового до режущей глаз раскалённой белизны. Когда зрители начали щуриться и отворачиваться, курносый вскинул ладони, и яростно рокочущий шар огня размером с человеческую голову выстрелил в зенит, где и исчез с громким хлопком.
- Из тебя выйдет талантливый иллюзионист, - сказал Тирет. Он один не щурился и не отшатывался, наблюдая за представлением.
- Так огонь был не настоящим? - спросил кто-то догадливый.
- Нет. Не настоящим... но довольно опасным. Запомните все: иллюзорный огонь не способен запалить даже спичку, зато он может оставить ожоги и шрамы на вашей коже. Может причинить боль, ослепить. И даже убить.
Малыши дружно ахнули. Курносый уловил направленные на него эмоции и сжался.
- Ну-ну, - Тирет выслал настолько сильный умиротворяющий посыл, насколько мог. Курносый расслабился, а малышня притихла. - Посмотрите на нашего начинающего иллюзиониста. Смотрите прямо, смотрите спокойно. Вы знаете его давно. Вы чувствуете его намерения. Разве он хочет причинить вам вред? Нет. Не хочет. Он хочет того же, что и вы все: быть не один, чувствовать тепло родственных душ. Так неужели вы поверите, что он плохой?
- Он... другой? - спросила самая старшая из девчонок, вечная спутница курносого.
- Да. Я ведь уже говорил. Он не плохой. Он не хороший. Он - другой. Мы все - другие. А ты, - сказал Тирет курносому, - запомни этот день. И подумай над тем, что сделал. Кстати, ты умеешь творить какие-нибудь другие иллюзии, кроме иллюзии огня?
- Я... - запинка. - Да. Умею.
- Покажешь?
Курносый нахмурился. Глядя, как он вытянул руки в направлении чего-то невидимого -
- Всем спать, - объявил Тирет.
За минувшее время он успел отучить малышей канючить. Все они твёрдо усвоили, что решения пожизненных диктаторов не подлежат отмене под влиянием детских капризов. Раз диктатор сказал: "Спать", - значит, пора ложиться.
Ведь завтра обязательно будет. И на экспрессе ночного сна дорога до нового дня будет самой короткой. Почти незаметной.
Спать...
Тирет старательно нагнетал соответствующее настроение, чтобы малыши следовали его примеру, и поэтому даже сам не заметил, когда пересёк грань.
А вот то, что встретило его за гранью сна, не заметить было куда труднее.
...лиловый пузырь - бежать; куда? эта дорога перекрыта обвалом, и будет лучше заменить листы жести на три весёлых поросёнка плюс два с четвертью котёнка - какая жестокость! это ничего, здесь быстро привыкаешь есть иголкой и лечиться мужественной улыбкой, я вот привык, и даже без особенных склонений по азимуту горя; только я хотел бы знать, где ты, мама, я не хочу верить медицинскому заключению и не хочу смиряться: это не мой путь. Нет, не мой! Я теперь сам выбираю, в ком видеть солнце и луну, по каким звёздам торить путь, я...
- Тирет?
...много смеюсь, действительно много, в том числе над собой - конечно, над собой тоже, клянусь богами Прерии! почему бы нет? Смеяться лучше, и намного лучше, чем стать камнем в холодной глубине. Я же теперь - ветер. Вольный, искристый ветер в твоих волосах. Я тот, кем всегда хотел быть, пусть и не всегда хотел таким казаться...
- Тирет!
...мне показалось? зовут? меня? И в самом деле. Холодная нить, хрустальный перезвон, и свет на языке - всего на полглотка. Не очень-то понятно, где лететь, но выданные карты не соврут, и в этом вся надежда. Откликнемся:
Кто там?
- Кто там?
- Сюда! Иди сюда!
Голоса и смех. Тирет пошёл, потом побежал, смутно понимая, что вокруг уже не совсем сон. Да, не совсем сон, и не совсем его, и то, что он делает - не совсем бег. Он слышал о таких вещах, конечно, но, если не брать в расчёт пару исключений, только слышал. Всё-таки его таланты лежали больше в области энергетики, а это не-место, куда он пришёл на зов, - этим занимались информаты. И если учесть, кто считался лучшим именно в...
- Тирет!! Ну вот, наконец-то!
Догадка блестяще подтвердилась.
- Привет, Лида. Привет, Сухарики. О, Гусь? А ты-то что здесь делаешь?
- То же, что и все. Нагло попираю решение комиссии Надзора.
- Да уж, такие встречи им отслеживать слабо...
Пылал костёр. Огромный, яркий, но не опаляющий так, как опалял бы настоящий костёр. Звёздный купол делал полный оборот примерно за минуту. Шумел камыш, шуршали волны, но вокруг костра ветер не ощущался.
- Ну, как ты там? рассказывай! всё-всё! Народ хочет знать своих героев.
- Народ - это ты, Гусь?
- Прекратите немедленно, - сказала Лида. - И не вздумайте начать снова. Это я вам обоим говорю. А ты, Тирет по прозванию Заноза, отвечай. В какой приют тебя законопатили?
- "Тёплое поле". Это неподалёку от Старого Града.
- Который из них? Вышеславский, что ли?
- Ну.
- Отлично. Так и зафиксируем: Тирет - Вышеславье, приют "Тёплое поле" около Старого Града. И как тебе там?
Облёкшись мантией пожизненного диктатора, Тирет поклонился, позволяя другим читать в своём широко распахнутом сознании воспоминания о последних днях.
- Клянусь наидрагоценнейшим! Да ты стал настоящим гуру, Заноза!
- Гусь!
Лида топнула ногой. Её глаза затопило молочным пламенем, волосы зашевелились, как клубок змей, и окутались искорками силы. В качестве ответной меры Гусь скоренько облёкся в блестящий доспех с зеркальным забралом, а потом выпустил из огнемёта короткую пробную струйку. Но присвистывающая реплика Гуся про запах напалма по утрам прозвучала неубедительно. И сам он был скорее забавен, чем страшен. Ребёнок. Заигравшийся ребёнок.
А вот Лида...
- Прекрати, пожалуйста, - сказал Тирет, с некоторым трепетом вставая напротив маленькой горгоны и кладя руки ей на плечи. - Ты же знаешь, чем кончаются твои приступы. Успокойся. Ну? Успокойся, я очень прошу.
И вполоборота:
- Гусь, исчезни.
Гусь исчез. И Сухарики, не проронившие ни слова, почли за благо последовать его примеру. А сам Тирет, чтобы не смотреть в молочное пламя чужих глаз, сделал шаг вперёд и обнял Лиду, бестрепетно касаясь оживших прядей.
...пара карих глаз, тайно наблюдавших за происходящим у костра из ночной темноты - глаз, обычно холодных, но по такому случаю потеплевших, - моргнула. И растаяла. А вдали, на плывущей сквозь космическую тьму базе, доппель Наставницы приподнял веки, обвёл взглядом круг других доппелей и сказал:
- Ложная тревога. Ребята справились сами.
3 1
- Всем спасибо, можете идти. Да! Вас, Шнайдер, я попрошу остаться.
Собравшиеся зашумели и принялись расходиться. А частично и разлетаться: многих лайтов не останавливали ни солидный возраст, ни повод к закончившейся встрече (совсем не радостный), ни осознание своего особого положения. Кроме того, некоторые из них, особенно тучные, просто не смогли бы идти своими ногами. Через минуту в просторном кабинете остались только доктор Эсу и его коллега из корпуса парамедиков.
- Может, по соку? - предложила София Шнайдер.
- Не откажусь. Мне манго, двести грамм... благодарю.
Некоторое время два доктора молча потягивали сок, обмениваясь взглядами. Оба держали высокий уровень блокировки сенса и могли лишь догадываться, о чём думает сидящий напротив. Наконец Тибо Эсу отставил наполовину опустевший стакан и подался вперёд.
- Ну, ошарашивайте, - сказал он. Не по-старчески зоркие глаза блеснули.
Доктор Шнайдер кивнула на мониторы, где в двух почти одинаковых палатах лежали в почти одинаковых хирургических сетках Анжелика Недеева и бывший парамедик - тридцатисемилетний авантюрист Рустам Эрегли. Лежали, пребывая в почти одинаковом состоянии здоровья, которое кто-то языкастый пару месяцев назад обозвал "парадоксальной комой".
- Это - никакие не больные, - сказала Шнайдер.
- Я знаю.
- Они неплохо контролируют себя. Уж Недеева точно контролирует.
- И это я знаю.
- По ряду признаков я могу заключить, что эта пара пребывает в единстве, отдалённо напоминающем широко известный эффект тандема.
- А в этом я был уверен процентов на шестьдесят.
Шнайдер покачала головой.
- Тогда я не понимаю вас, доктор Эсу. Зачем вы собирали это... стадо медиков, зачем выслушивали их бредовые гипотезы насчёт путей излечения Рустама, если не считали его больным?
- Копаясь в хламе, можно порой выудить что-нибудь ценное. Выслушивать бред мне не впервой. Зато сейчас мы можем поговорить наедине... почти откровенно.
"Доктор Эсу и откровенность? Пусть с меткой "почти"? Ха!" Однако доктор Шнайдер постаралась, чтобы её сомнения не отразились на лице. Она тоже была немолода и тоже обладала, вдобавок к медицинскому, немалым опытом интриг.
- Раз мне не удалось вас ошарашить, к чему этот разговор?
- Позвольте уделить внимание предыстории, - сказал Тибо Эсу.
Пожатие плеч.
- Слушаю.
- Вы знаете о случившемся с моей дочерью?
Шнайдер снова пожала плечами.
- В общих чертах.
- Так вот, если вам говорили, что моя Кара была шейдом, то это правда. Была. В ночь, когда я терял остатки надежды, появилась пара... молодых людей. Именно появилась, так как более всего способ их появления напоминал телепортацию. Эта пара сделала мне предложение, от которого я не смог отказаться. Я позволил им лечить Кару так, как они сочтут нужным. И парень, которому было на вид не больше пятнадцати, но который держался так, как не умеет держаться подавляющее большинство взрослых, вылечил мою дочь. Ему понадобился всего один инсайт-посыл... правда, длившийся две минуты с мелочью.
Доктор Шнайдер моргнула. Тибо Эсу бесцветно обыденным голосом говорил о вещах немыслимых, но если в лечении шейдов или телепортации она разбиралась, кратко говоря, никак, то вот в инсайт-посылах она разбиралась значительно лучше. Более того: она и сама владела этой ментальной техникой. Но такое...
- Две минуты? - переспросила она, не скрывая недоверия.
- Если быть точным, около ста тридцати секунд. Этот молодой человек, Клаус, - вероятно, один из лучших ментатов планеты.
- Если он шутя перекрыл мировой рекорд длительности инсайт-посыла в пятнадцать раз, он просто лучший, - сказала Шнайдер. - Абсолютный чемпион.
Доктор Эсу покачал головой.
- Вряд ли абсолютный. Видите ли, он учился творить чудеса совсем недолго. Смею полагать, в Группе Анжелики Недеевой были и гораздо более опытные ученики.
- О...
Тибо Эсу кивнул. Доктор Шнайдер повернулась и посмотрела на изображение спеленатой Анжелики Недеевой по-новому.
- Эта женщина - настоящий кладезь тайн. Когда человек медленно, шаг за шагом добивается выдающихся результатов в какой-то области, это не вызывает особых вопросов. Когда вспыхивает гений, выказывающий свою незаурядность чем-нибудь мало- или вообще невероятным, это тоже можно понять. Настоящая гениальность встречается редко, и часто идёт рука об руку с разного рода психическими отклонениями... - Доктор Эсу вздохнул, а потом сказал более резко, бессознательно подчиняя внимание слушательницы. - Но Недеева - не гений.
- Кто же она тогда?
- Не знаю.
- Вы завидуете Рустаму? Вы?!
Тибо Эсу покачал головой.
- Не так. Я вовсе не стремлюсь валяться без движения и видимых признаков жизни в хирургической сетке в соседней с ним палате.
- Но вы хотели бы знать то же, что знает он?
- Скорее - то же, что знает она. Недеева. И ещё -
- Что же вам мешает?
- Отсутствие необходимых талантов. И я ведь не сказал - "готов". Я сказал - "почти готов".
Доктор Шнайдер прищурилась.
- Понятно, - почти пропела она. - Так вот зачем вам нужна я. Вы мастер загребать жар чужими руками, доктор Эсу.
- Ваш ответ - нет?
Прежде чем ответить, София Шнайдер не сдержалась от искушения, затянув тугую паузу на минуту с лишним. И лишь потом сказала:
- Мой ответ - да. Вы достаточно заинтриговали меня, чтобы я попыталась повторить попытку Рустама. Но, боюсь, вы всё равно будете разочарованы.
- Почему?
- Вы сами знаете ответ. Ключевое слово - "почти". - Шнайдер встала. - Разблокируйте, пожалуйста, доступ в палату Недеевой. И... прощайте, доктор Эсу.
- До свидания, доктор Шнайдер.
Замок в двери палаты Недеевой был закрыт приоритетным мультикодом. Теоретически открыть его можно было только так, как он был закрыт: последовательным введением личных код-ключей всех членов регионального Совета парамедиков. Но Тибо Эсу не стал спрашивать у Шнайдер, почему, по её мнению, он способен открыть дверь с мультикодом. Разумеется, он бы не стал предлагать ей то, что предложил, если бы не мог этого. Чистая логика, никаких тайных интриг. Хотя Совету совсем не понравится, если его члены узнают о происходящем. И не понравится ещё больше, если случится что-нибудь не то.
"Ещё одна проблема..." - подумал доктор Эсу, глядя, как за его собеседницей закрывается дверь. "Ну да ничего, Неттель Вири запутает Сетевые следы так, что концов вовек не сыщут".
- Фаза, - тихо сказал он в браслет связи, нажав на нём одну из активирующих кнопок.
- Понял, - откликнулись из браслета. - Начинаю "фазу".
Тибо Эсу откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В данный момент от него больше ничего не зависело. Оставались ожидание, неутолённое любопытство... и надежда.
На мониторе всё было видно предельно чётко. Доктор Шнайдер вошла в палату, приблизилась к неподвижной Недеевой, положила руки ей на голову. Тибо Эсу знал: сейчас парамедик пытается пробиться к сознанию "пациентки" при помощи инсайт-посыла. Он видел, как лицо Шнайдер приняло выражение сосредоточенности. Видел, как сквозь сосредоточенность вспыхнуло безбрежное изумление.
А потом доктор Шнайдер просто исчезла. Одновременно с Недеевой и Рустамом Эрегли.
- Я разочарован, - проворчал доктор Эсу. - Опять.
- Пламя и бездна!
- Рустам?
- Э-э... как вы здесь оказались?
- Помоги мне! Да не кинезисом, руками! Кинезис здесь не работает.
- Что с ней?
- Шок. Тебя-то я подготовила, а она оказалась здесь одним скачком. И к тому же... ну, точно! - Долгий стон, переходящий в рык. И на выдохе, яростно. - В душу, в чёрного козла, в тартар и Сады Земного Мрака с подвывертом передрать!
- Что-то случилось?
- О да, и ещё как! Эта дама дьявольски неудачно выбрала время для своих экспериментов. Можно сказать, толкнула меня под руку в самый ответственный момент. Так что поздравь всех нас с ПОЛНЫМ перемещением.
- Мы что, не сможем вернуться?
- Сможем. Но, увы, не ПОЛНОСТЬЮ. Здешнюю же медицину с нашей родной не сравнить. Здесь, можно считать, вообще нет медицины. Так что мне придётся... - рубящий жест, - а, потом объясню! Бери её на руки и пошли.
- Зачем её тащить? Может, лучше привести в сознание?
- Тебе охота несколько часов сидеть под дождём в темноте?
- Нет.
- Тогда бери её и пошли. Я тебе, в конце концов, помогу. Тут в пяти минутах ходьбы должен быть уютный домик, там и заночуем.
32
- Круто, точно тебе говорю!
В голосе Милы скепсиса было - хоть лопатой греби.
- А не свистишь? В прошлый раз у тебя "исключительно крутым" был коктейль, с которого меня потом полдня полоскало. А в позапрошлый, если меня память не подводит, ты обзывал крутым совсем-совсем новый скафандр...
- Ну, это когда было!
- ...ещё бы ему не быть новым, если какой-то умник пустил на подкладку волокно с вызывающей аллергию присадкой. Да этот скаф дольше часа никто носить не мог!
Кир энергично помотал головой.
- Не! На этот раз - без подвоха. Сам пробовал! Круто!
- А ну, ещё раз. Что ты там откопал?
- Машины полной виртуальности. В каком-то отсеке одного из технических ярусов стоят. Но штука сильная до невозможности. Как ляжешь внутрь, так вообще не вспомнишь, где ты на самом деле. Иллюзия стопроцентная, высшей пробы!
- А что именно показывают?
- Да что пожелаешь. При полной, заметь, интерактивности. Я пробовал сначала полетать на пташке серии "Стриж 300" - ну, ты помнишь, я всё копил на неё, да так и не накопил. Во второй раз заказал романтическое свидание...
- Романтическое? Ты?
- ...и это вышло ещё покруче, чем виражи на "Стриже 300".
- Знакомая последовательность. Первым делом самолёт, а потом, на закуску - абсолютно фантастический виртуальный трах.
И вот тут Мила крепко удивилась. Потому что Кир поглядел на неё с глубокой обидой в телячьем взоре, а потом заявил (это Кир-то!):
- При чём тут трах? Та девушка... а, ты всё равно не поймёшь.
- Не пойму?
- Пока сама не испытаешь - нет. - Кир не глядел на неё, но прямо-таки излучал серьёзность. Чего за ним раньше, опять-таки, не водилось. - У нас с тобой всё иначе. Мы разные. И не очень хорошо подходим друг к другу.
- Не очень хорошо?!
- Ну, неплохо. Только идеальной парой нас всё равно не назовёшь. А с Ней... когда я держал Её за руку, смотрел на незнакомые звёзды и знал, что Она тоже на них смотрит...
- Ты меня пугаешь. Это же не было реально!
Кир посмотрел на Милу в упор.
- А ты меня не слушаешь. Я же сказал: стопроцентная иллюзия! Никаких отличий!
- Но ведь сенс...
- То, что можно поймать в эфире сенсом, тоже входит в набор.
- Невозможно!
- Возможно. А впрочем, скоро сама убедишься.
Разговор увял. Если бы не липкий страх за Кира, Мила немедленно повернула бы назад. Но Кир не повернул бы. Ни за что. Она чувствовала это так же ясно, как собственный страх. Поэтому они продолжали лететь вперёд - медленно, уклоняясь от выступающих элементов технических потрохов модуля, изгибаясь на поворотах узких коридоров, как пара глубоководных рыб.
- Ага, это здесь, - пробормотал Кир и толкнул неприметную дверцу в потолке коридора.
Видимо, здесь располагался какой-то склад или резервный объём, который в случае чего можно было бы использовать для установки дополнительного оборудования. Во всяком случае, у Милы не получилось с ходу определить, зачем в недрах модуля конструкторы, экономившие каждый кубометр, выделили эту неправильной формы коробку размером три на четыре на восемь. Но одинаковые ящики, наводящие на мысль о технологически навороченных гробах, вписались сюда очень естественно. Ни дать, ни взять - главный элемент дизайна.
- Это и есть твои виртуальные машины?
- Машины виртуальности, - поправил Кир, подходя к ближайшему ящику и нажимая на большую красную кнопку с краю мини-пульта. Тихо зашипела гидравлика. Ставшая прозрачной крышка поехала вверх.
- Что ещё за?.. - нахмурившись, Кир склонился над ящиком. Мила последовала его примеру.
Внутри лежал человек. Вернее, молодой парень немногим моложе Кира. Смугловатый, коротко стриженый, с правильными чертами лица. В облегающем тёмно-синем костюме, оставляющем открытыми ладони и ступни. И мёртвый.
Во всяком случае, его сенс молчал, как у замороженного покойника.
Меж тем крышка ящика откинулась почти под прямым углом и со щелчком зафиксировалась. А парень открыл глаза (как выяснилось, карие) и сказал:
- Сюрприз!
Мила и Кир машинально отпрянули. Парень, сенс которого по-прежнему не читался, сел, смерил взглядом обоих, а потом прогудел утробным басом:
- Кто лежал в моём саркофаге и сбил настройки его?
- Что это, Кир? - прошептала Мила, отлетая ещё дальше.
- Я - не "что", милая дама, - заметил парень вполне нормальным голосом, глядя с укоризной. - Я - Лим. А вы можете не представляться, вас я знаю.
- Лим - это просто имя, - сказал Кир. - А вот
- Можете считать меня хозяином этих штуковин, - Лим похлопал по боку ящика, в котором лежал. - Вряд ли вас заинтересует список моих профессий, благодаря обширности которого меня взяли в экспедицию.
Мила нахмурилась.
- Что-то я не припомню твоего лица в списочных файлах экипажа. А ведь я, как врач, должна знать всех.
- А я из резервного состава.
- Среди резервистов тебя тоже не было.
- В тех файлах, которые ты видела - да, - развеселился Лим. - Я воспользовался одним из трюков Эмо и парой своих собственных, чтобы попасть в межзвёздники.
- Заяц!
- Нет. Просто немного обманщик. Смею заверить, обязанности того унылого субъекта, который не попал на "Пионер" из-за меня, я могу выполнять гораздо лучше.
- Кир, что будем делать?
Лим в один миг утратил всякую весёлость. Впрочем, из-за нечитаемости своего сенса он и раньше не производил впечатления весельчака.
- Делать вы будете то, что не нарушит моих планов, - объявил он. Словно в подтверждение его слов раздался резкий металлический стук. Обернувшись, Мила обнаружила, что дверца, через которую они с Киром сюда влетели, закрылась. Она машинально попыталась сдвинуть её кинезисом - где там! С тем же успехом можно было двигать монолитную переборку.
- Кир!
- Что тебе надо?
Пустота на месте Лимова сенса неожиданно наполнилась обычным тёплым сиянием. Это сразу разрядило обстановку.
- Ладно, - хмыкнул он, - попугал, и довольно.
- Так что тебе надо? - повторил Кир упорно.
- Да ничего сверхъестественного, - ухмылка. - Главный вопрос звучит иначе: что надо
- Никому ни слова?
- Точно. Если кое-кто раструбит о саркофагах не только своей подружке, но и более широкой аудитории, я просто исчезну. И вы уже никогда не найдёте дорогу сюда.
- Бред!
- Не бред, а обыкновенное заклинание. Скажите-ка, вы помните, какими именно коридорами летели сюда?
Мила и Кир переглянулись. Мила нахмурилась. Лицо Кира вытянулось от удивления. Лим улыбнулся, не скрывая довольства.
- То-то же. Если мы не сойдёмся в цене, часть вашей памяти так и останется у меня.
- В цене?
- Ты и так дважды попользовался саркофагом на халяву. Пора бы честь знать. Итак, пункт первый: молчание. Пункт второй: за погружением с параметрами, которые выбрали вы, будет погружение с параметрами, которые выберу я. Отдохнули - поработали, отдохнули - поработали.
- Какая же это работа?
- Более серьёзная, чем вы можете представить. Будет у меня и третье условие, но о нём я сообщу позже.
- Нет уж! - Мила упёрлась, и Кир подмигнул Лиму, посылая: "Сдавайся! Её не переупрямишь!" - Терпеть не могу таинственных условий и секретных предписаний.
- Что ж, если ты настаиваешь...
- Настаиваю!
- ...то условие будет такое: добычу делим поровну, а единожды запрещённым не пользуемся. Никогда и ни под каким видом.
- Добычу? Что за бред?
- Вот когда закончится первое рабочее погружение, тогда узнаете. А пока что объяснять, что к чему, бесполезно. Вы будете через слово повторять "бред! быть не может! фантастика!" и не поверите мне по-настоящему, пока не испытаете эту "фантастику" на себе.
Отлетев в сторону, Лим указал на раскрывшийся саркофаг - второй в ряду.
- Ложись, Мила.
- А если я не захочу?
Прежде чем раздался ответ, она услышала тихий звук. Это снова широко отворилась закрытая Лимом дверца.
- Не захочешь - не держу, - сказал он. - Лети. И никогда не возвращайся.
Кир склонился к уху Милы.
- Ложись! Не пожалеешь!
- Решайте побыстрее. Время дорого.
- Ну... ладно.
Под ревнивым взглядом Кира Лим помог ей устроиться - деловито, без намёков на лишние вольности. Прежде чем нажать на кнопку, закрывающую саркофаг, он проговорил слова, явно продиктованные каким-то ритуалом - или, может быть, позаимствованные у кого-то:
- Да будет ваш сон глубок, а сновидения - приятны.
Гидравлика зашипела, крышка встала на место и потемнела. По ожившему мини-пульту побежали огоньки, ожил малый экран, рисующий графики жизнедеятельности: пульс, давление, дыхание, ритмы нервной активности, ещё какие-то числа...
- Теперь ты, Кир. За тобой должок.
- Не понимаю.
- Понимаешь прекрасно. Два халявных погружения - забыл? Ну, первое, так и быть, засчитывать не буду. За то, что откопал в инженерных схемах модуля эту комнату и за сообразительность тебе положен небольшой бонус. Но бонус свой ты на "Стриже" уже отлетал, а потом даже в кредит погулять успел. Хорошо погулять, мне аж завидно. Так что пора за работу.
- Да какую ещё работу? Что ты мне мозги полощешь?!
- Ложись, узнаешь. На первый раз пойдём вместе.
- А что, можно одни и те же иллюзии смотреть вдвоём?
- Можно-можно. И вдвоём, и иллюзии, и не только их... и не только смотреть... кончай болтать, ложись!
Тёплое полированное дерево пола и стен. Пластик может имитировать цвет, даже фактуру, но запах натурального дерева - нет, его не спутаешь ни с чем. Многоцветье витражей, вставленных в окно вместо обычного стекла; росписи на потолке, изображающие фантастические сюжеты: люди со снежно-белыми крыльями, химеры в хитине и чешуе, изрыгающие пламя, парусники, вместо морских просторов бороздящие небо...
"Это называется - фрески", - вспомнил после секундного усилия Кир.
- Нравится?
Обернувшись, он обнаружил во внешности Лима серьёзные изменения. Прежде всего - в одежде. Будучи по профессии инженером, специалистом по коммуникационным сетям, Кир знал историю довольно плохо. Он не сумел опознать парадную форму офицера морского флота королевства Тевтонского и Литовского; тем более речи не шло о том, чтобы по знакам различия определить мейн-коммандера. Реакция Кира исчерпывалась одной мыслью: "Ну и вырядился!"
- Где мы?
- Вы находитесь в финиш-зале Обители, - сообщил чуть надтреснутый и явно не молодой женский голос. - Лим, с возвращением. Представь нас.
- Кир Хевери, космен и профессиональный инженер, член экипажа "Пионера" из основного состава. София Шнайдер, парамедик и вообще хороший человек. В Обители она - кто-то вроде первого помощника самодержца в смеси с доброй бабушкой.
- Очень приятно, - кивнув, сказала Шнайдер. - Можешь звать меня просто Софией. Или же доктором. Идите за мной, молодые люди.
По привычке Кир попытался взлететь... но обнаружил, что кинезис не работает. Собственно, его сенс вообще не работал. Он ощущался приглушённо, так, как ощущается за закрытыми веками слабый свет - но не более того.
- А симуляция-то с изъяном, - заметил Кир.
Доктор Шнайдер обернулась и осуждающе посмотрела на Лима.
- Сколько времени прошло, а ты всё такой же, - проворчала она. - Никогда ничего новичкам не объясняешь.
- Лучше один раз увидеть, чем...
- Отговорки! - оборвала она. - А ты, молодой человек, - обратилась "добрая бабушка" к Киру, - не торопись с выводами. Ты ведь попал сюда через саркофаг?
- Да.
- И тебя не насторожил уровень достоверности, достигаемый с его помощью?
- Н-ну-у...
- Лим отрекомендовал тебя как инженера. Причём одного из отобранных для первого полёта к звёздам. Это - высокая планка, очень высокая. О технических новинках ты знаешь, конечно, не всё, но вполне достаточно. Так неужели ты пропустил бы такую сенсацию, как саркофаг странников, если бы информация о нём была широко доступна?
Кир пожал плечами. Ему надоело задавать вопросы, не получая на них ответов; кроме того, он уже понял, что близок момент, когда его введут в курс дела. И был готов немного потерпеть.
- Док! - вклинился Лим. - Скажи, Наставница на месте?
- Сейчас её нет в Обители. Зачем она тебе, Лим?
- Как - зачем? С новичками она предпочитает знакомиться лично.
- Это не всегда возможно.
- Но желательно.
София Шнайдер вздохнула.
- Новички в последнее время появляются не реже, чем раз в неделю. Вон, даже ты при всём своём сказочном разгильдяйстве сподобился привести сюда Кира. И... не только его, верно?
- Да. Есть... вернее, будет ещё Мила Дебрич. Кстати, ваша коллега.
- Ну вот, тем более. У Анжи просто нет времени заниматься вводным инструктажем с каждым. Слышал про делегирование полномочий? Так что, Лим, можешь быть свободен. Я не брошу Кира одного и без объяснений.
Лим вытянулся в струну, вскинул правую руку вперёд-вверх, потом сжал в кулак и выдохнул, ударяя себя в грудь:
- Хэй!
После чего исчез. Растворился в воздухе.
- Фигляр, - хмыкнула Шнайдер. - Ты не голоден, Кир?
- Есть немного.
- Тогда милости просим в столовую. Вот сюда. Накормлю, а заодно и на вопросы отвечу.
"Пора бы уже", - подумал Кир. И вошёл в раскрывшуюся резную дверь.
33
Ветер с моря трепал распущенные волосы Ари и женское платье, надетое впервые за долгое время... очень долгое. "Она сегодня так красива, что почти больно глядеть", - подумал Клаус. Почувствовав его взгляд за три десятка шагов, Ари обернулась.
"Всё готово?"
"Да, милая. Идём".
Это стало их личной традицией: обмен взглядами, сопряжённый с обменом мыслями. Законы Седого Взморья не имели к этому отношения. Клаус и Ари уже давно сами писали для себя законы. Не всегда это было легко... но мы ведь справлялись, подумал он для себя. Правда?
Если бы ещё не приходилось идти на компромиссы...
Ари подошла, протянула руку. Клаус взял её и положил на свой согнутый локоть. Но ничего не почувствовал. Кольчужные перчатки и пластины парадных доспехов, одетых по случаю торжества, надёжно отгораживали его от... многого. Но и Ари вряд ли ощутила что-либо. Сегодня к ней будут подходить за благословением, сегодня ей предстоит протягивать подданным руку - живую. Методом исключения Клаусу досталось касание другой руки.
Тронутой проклятием.
"Компромиссы..."
- Кого ты пригласил? - спросила Ари вслух.
- Всех, кого вспомнил. Добраться до Лима было нелегко, но я и его не забыл. От Базы обещали быть Рокас, Алия, Джинни... не в истинном обличье, разумеется. От Нижних - Эмо, тоже в какой-нибудь маске, Заноза с Хмуриком, близняшки-Сухарики, ещё кто-то. Я, в общем, даже не вникал, кто. От Обители... обещал быть Рустам.
- Анжи?
- Маловероятно. В последнее время она... - Клаус мотнул головой. - Нет. Рассчитывать на Анжи я бы не стал.
- Понятно.
Молчание. Шаг за шагом - по ступеням вниз. Под прикрытием непременных сторожевых "зонтиков" глубиной в несколько слоёв. Свой "зонтик", не расслабляясь, держал каждый. Разве что конфигурации привычно поменяли так, чтобы не создавать лишних помех друг другу.
Осторожность как норма жизни.
"Будь моя воля, этому я бы тоже не стал учиться..."
- А кого пригласила ты?
- Список ты видел. Послы иностранных держав. Представители всех сколько-нибудь заметных купеческих фамилий, все офицеры армии и флота в чине от лейтенанта и выше, ну и Гильдия в полном составе. Все полноправные члены и подмастерья.
При упоминании Гильдии Клаус поморщился - слегка. Первые три года после реставрации, когда идея союза местных колдунов могла вызвать лишь смех, жить было намного легче. А потом... потом всё изменилось.
- И кто из этого списка будет?
- Купцы - все. Либо лично, либо пришлют себе замену в лице доверенных лиц и прямых наследников. Никто не посмеет проигнорировать приглашение своего князя. - Глаз Ари, тот, который не отметило проклятие, сверкнул победно и яростно. - С офицерами - то же самое. Для них наше приглашение равносильно приказу. А вот Гильдия...
- Признай, наконец, что её организация была преждевременна.
- Нет. Начинать надо было ещё раньше.
Клаус и Ари обменялись взглядами. Так привычно.
По-домашнему.
- Упрямица.
- Скептик.
- Что будет, когда мы не сумеем держаться на два шага впереди них?
- А что будет, когда подрастёт воспитанное на новых ценностях поколение?
- Уроки истории гласят, что на стабилизацию новой формации требуется жизнь трёх поколений. Полсотни циклов.
- Ничего, мы выдержим.
"Мне бы твою уверенность..."
"Кажется, я окончательно разучилась носить платье", - подумала Ари, проходя по залу. При этом она машинально выполняла малые ритуалы: поприветствовать, поклониться, протянуть руку, обменяться дежурными фразами, одновременно ловя настроение собеседников третьим и восьмым слоями "зонтика". "Да, разучилась. Хорошо ещё, что княгиня-мать не обязана следовать моде и вправе одевать то, что сама захочет".
Разговоры, разговоры. И опять разговоры. Минариэ туал-Сехис хэ Вирриф не любила подслушивать болтовню своих подданных. Помимо прочего, это плохо сочеталось с её положением и рангом. Но она не могла позволить себе неведения...
А подслушивать мысли было ещё хуже. Несравненно.
- ...третьего дня. Я сразу подал рапорт, но эта скотина, этот ублюдок свиномордый отклонил его без объяснений. Выплачивай штраф, говорит, а не то я тебя, недоноска...
- ...доставили. И помимо заказанного груза - кое-что не вполне обычное.
- Что же?
- Человека с жёлтой кожей из каких-то далёких краёв. Только вообразите себе: лицо круглое, глазки узенькие, как щёлочки, чёрные, как сам грех. И волосы такие же. Но борода не растёт совсем. Лепечет что-то на своём наречии, смешно этак, но знает и пару слов на нашем языке.
- Смышлёный?
- Несомненно. Я собираюсь подарить это создание нашему князю в обмен на облегчение бремени налогов; говорят, он любит диковинки. Чего стоит одна только его супруга!
- Тише!
- Да ладно вам! Кто нас услышит в таком гомоне?..
- ...два первых танца уже заняты, офицер. Но могу предложить третий. Или даже...
- Согласен, ясный мой свет...
- ...где?
- Да вон же, вон! Эту пару трудно не заметить.
- Я бы сказала, что наоборот. Они слишком уж скромны для предстоящего торжества.
- А пышность им ни к чему. Власть их без того прочна, как никогда.
- Хм. Вообще-то я ожидала большего. Конечно, княгиня красива, а князь статен и высок...
- Наш князь - колдун, и никому не ведомо, откуда он родом. А княгиня красива лишь до тех пор, пока носит полумаску. Вы никогда не увидите её в открытом наряде и без перчаток.
- Я слышала о проклятии. Это и в самом деле так плохо?
- Ещё хуже. Она...
- Ари! Вы, как всегда, блистательны. Позволите поцеловать вашу руку?
Улыбчивый щёголь возник впереди внезапно, как чёртик из табакерки. И лишь по этой внезапности, а не по совершенной неузнаваемой маске изменённой внешности Ари опознала его.
- Эмо! Рада тебя видеть.
- Присоединяюсь, - повернулся Клаус, переключаясь с дежурной улыбки на искреннюю.
Осуществив угрозу и поцеловав руку княгини, Эмо распрямился. Вздохнул.
- Как вам удаётся сразу же раскусить меня? - прошептал он с такой улыбкой, что у любого наблюдателя не осталось бы сомнений в её скабрезности.
- Манеры, Эмо, - прошептала Ари в ответ, двусмысленно прищурясь. - Манеры.
- А!.. что ж, я поработаю над этим.
Меж тем из-за спины Эмо уже подавала сигналы тесная группа знакомых. Здесь собрались все, чьё присутствие пообещал Клаус: и База, и Нижние, и Обитель прислали своих на это торжество. Улыбнувшись всем им одновременно, Ари прошла мимо и поднялась на тронное возвышение вместе со своим супругом.
По залу разлилась тишина.
- Уважаемые гости, друзья и подданные! - сказал Клаус звучным голосом опытного оратора. - Мы все собрались здесь в этот день, чтобы отметить знаменательную дату в истории княжества. За минувшие годы мы все проделали долгий путь. Если порой мы сбивались с дороги, то всякий раз вновь находили её. Находили благодаря терпению, мудрости и доброй воле. А также благодаря неизменной поддержке наших единомышленников. То, что мы встречаем праздник здесь и сейчас - ещё один повод сказать им спасибо. Я благодарен всем, кто помогал приближать этот день. Пусть наше торжество подарит им радость и гордость, точно такие же, какими сегодня полно моё сердце. Итак, ровно пятнадцать зим тому назад на свет появился мой первенец, мой сын, моя надежда. И сегодня мы празднуем его совершеннолетие.
Клаус взял поданный слугой бокал. Но даже присутствовавшие в зале члены Гильдии не уловили начала тончайшей процедуры, при помощи которой Клаус проверил содержимое бокала. И другой процедуры, последовавшей за первой.
- Я пью это вино, - сказал он, - за наше будущее. Бездетный человек подобен сухому дереву, что не приносит плода. У высохшего дерева и у человека, не оставившего потомства, нет будущего. Кто вспомнит о нас в дни болезни и старости? Кто поддержит разожжённый нами огонь? Кто сохранит и приумножит в веках наше достояние? Кто будет мерилом наших успехов и исправит наши ошибки? Наши дети, и только они. Друзья и единомышленники могут многое сделать для человека, но родственники всё же важнее. И те, кто будет жить после нас, в ком будет петь наш дух и биться наш пульс, наши наследники - они одни способны дать нам бессмертие. Так выпьем же за будущее! Пусть оно не кончается!
- Ты был великолепен.
- Правда?
- Тебе я не стану лгать даже ради всех сокровищ мира.
Клаус вздохнул, перекатился на спину и сказал как бы между прочим:
- На самом деле речь была отвратительна.
- Это почему?
- Я затянул её сверх всякой меры. Пришлось ждать, пока распадутся остатки яда в бокале.
- Что?!
- Да успокойся ты. Всё позади. Это ведь не в первый раз...
- И не в последний.
Ари вскочила и принялась мерить спальню не по-женски широкими шагами. Благо неудобного вороха юбок, способного помешать ей двигаться, на княгине больше не было. Бросив искоса взгляд на мужа, она зажмурилась.
"Как он может быть таким спокойным? Как? Неужели для него даже спустя все эти циклы всё, что с нами происходит - по-прежнему только разновидность ролевой игры? Неужели он так и не научился относиться к этому серьёзно? На его жизнь покушались, а ему всё хиханьки!"
В который уже раз Ари подумала, не давая себе труда отлить ощущения в форме слов: если что-нибудь с ним случится, половина моей души сгорит в пепел.
- У тебя есть догадки, кто мог это сделать? - спросила она.
- У меня есть кое-что получше догадок. Я отправил по следу Эмо с компанией. Они выяснят всё до деталей, если уже не выяснили. Незачем волноваться.
- Клаус...
В ответном взгляде - не просто любовь. Нет, куда больше.
Понимание и нежность.
- Милая, это наша жизнь. Когда я согласился разделить её с тобой, я знал, что так будет. Нас честно предупреждали.
- Да уж!
- Я не брошу тебя. Я не брошу наших детей. И я не дам никому из нас погибнуть, покуда это в моих силах - а пределы моих сил тебе известны. Всё остальное не имеет значения.
Душу Ари резанула боль.
"Он всё-таки сделал то, чего я от него требовала. Он отрезал ради меня свою здоровую руку. Бросил свой мир, свою свободу и своё счастье - ради меня.
В конечном итоге оказалось, что он любит меня больше, чем я его..."
"Глупости", - раздался в голове у Ари строгий голос. "Ты несправедлива к себе. Я и сейчас свободен... разве это не свобода - быть рядом с теми, кто меня любит и кто мне дорог?"
Ари уплотнила блоки, и голос Клауса стих.
...есть люди земли и есть люди неба. Ничего хорошего не бывает, если люди неба спускаются на землю. Но у меня нет сил, просто нет сил. Я не могу отпустить его в полёт...
- Клаус...
- Ари?
- Как насчёт отпуска? Высочайшим князьям тоже необходим отдых - и не меньше, чем иным смертным.
- Полностью поддерживаю, - ответил он.
И улыбнулся.
Вокруг него простиралась пустота. Вернее, целый город, битком набитый людьми... но заполнить вакуум у них не получалось. Потому что они и были пустотой. Сидя на краю глейва, он дышал не без усилий - и толпа обтекала его, храня почтительно-брезгливую дистанцию. Словно не желала приближаться к издохшей чумной крысе.
Врёте! Я ещё жив!
Пристроив гитару поудобнее, он провёл рукой по струнам. Нет, настройка не сбилась, звук хорош. Настроение не песенное, но это ещё не причина молчать. Он снова провёл рукой по струнам - увереннее, сильнее. Заиграл.
Усталый странник, пришедший издалека... и песня, каких здесь не понимали. Не хотели понимать. Каких давным-давно не пели.
Песня в тему. Одна такая таблетка как раз лежит в кармане. Жжёт даже сквозь ткань: съешь меня! Съешь! Ну что тебе стоит? Ты ведь и сам попал сюда, заняв место того, кто проглотил такую. Не пора ли отправляться дальше?
Струны запели громче.
На границе сферы отчуждения остановились двое. Парень и девушка, обоим лет примерно по двадцать. Остановились! Слушают? В самом деле слушают?! Что ж, не ударим мимо струн.
Ведь не может же быть так, что в этом сытом раю не осталось никого, кто способен услышать, а услышав - понять!
Финальный проигрыш. Парень с девушкой подлетают поближе. И совершается чудо: боль не поднимает своей поганой головы. Совсем наоборот: становится легче.
- Меня зовут Тирет, - говорит парень. - А это - Лида. Вы хорошо пели. Очень хорошо.
Голос пытается дрогнуть, но воля и навык певца усмиряют его.
- Спасибо на добром слове.
Рука ныряет в карман. Вот она, крикливая таблеточка. Иди сюда!
Одно долгое мгновение рука медлит, не желая разжиматься. Но это мгновение проходит. Таблетка падает в бездну под глейвом, вяло вращаясь в воздухе, и вскоре исчезает из вида.
Всё живое должно плодоносить и размножаться. Таков закон, установленный свыше при сотворении мира.
Некромантам тоже надо подыскивать себе пару. Особенно если помянутый некромант - потомок славного и могущественного рода, продолжить который ты при свидетелях, у ложа своего умирающего отца, поклялась...
Ненавижу.
До багровых огней в глазах.
Это делает меня сильнее как тёмного мага - ненависть, конечно, а не огни в глазах. Но найти мужа не помогает. Я бы сказала, совсем даже наоборот.
К тому же в кругу магов, заклинателей, волхвов, колдунов и прочая хорошо известно: ничего особенно романтического в некромантии нет. Такая же магическая профессия, как любая другая. Только вот антураж... возьмите профессии хирурга, ассенизатора, алхимика, палача, математика и оратора. Смешайте их в меняющейся по обстоятельствам пропорции. Затем взболтайте. И получившуюся смесь, противоестественную, как ходячий труп, выпейте. Только лучше залпом и зажав нос. А то, знаете ли, стошнит.
Тошнота - один из неизбежных атрибутов моей профессии.
Которую я не выбирала.
У потомков славного и могущественного рода обычно бывает не особенно широкий выбор карьеры. Это принцу вольно сбежать из отчего дворца, чтобы податься в разбойники, затем эволюционировать в пирата, а далее - в корсара, вольного капитана, адмирала и под конец губернатора Спорных островов. Это юная баронесса может, воспользовавшись подходящей оказией, исчезнуть с собственной свадьбы и возникнуть в сопредельной державе спустя двадцать пять лет в качестве дипломированного целителя, счастливой супруги и матери четверых детей. Я знаю, что говорю, ибо и принц, и баронесса числятся среди моих отдалённых предков.
Им было стократ легче.
У них в крови не бурлила своенравная тёмная магия. С которой, кроме как в некроманты, и податься-то некуда. Разве что в так называемые "боевые маги", у которых даже собственной гильдии нет, зато есть неофициальный девиз: "Ломать - не строить". Но пасть так легко и так быстро? Нет. Не хочу. И предки не простят.
Последняя фраза - вовсе не фигура речи...
Моего отца звали Ланцет. (Истинное имя произносить лишний раз не стану: с именами мёртвых, особенно
Сделав выводы, вторую жену Ланцет запер на замок в нашем загородном имении. Подальше от башни, лабораторий, библиотек, складов с ингредиентами, коллег (и конкурентов)... в общем, от всего профессионального. И в особенности от подвалов.
Не помогло.
Однажды, приехав в имение после особо длительной отлучки, отец обнаружил вторую жену повесившейся. Вместе с нею погиб и его единственный сын, не доживший до родов три месяца. Войдя в силу, я вызвала дух этой, второй. А вызвав - поинтересовалась, чего же ей, дуре, не хватало. Она ответила, что боялась родить монстра.
Так боялась, что удавилась.
При дальнейших расспросах выяснилось следующее. Какая-то добрая душа не поленилась проникнуть в охраняемое магией и посмертными слугами поместье, чтобы сообщить хозяйке по большому секрету, что: А) вы замужем за природным некромантом - ах, вы не знали? Бедное дитя, как мне вас жаль! - и Б) дети некромантов рождаются мёртвыми, но зубастыми и охочими до крови. Родится, стало быть, этакое дитятко, мать свою незамедлительно высосет досуха, как упырь. И оживёт, станет почти таким же, как другие младенцы... почти. А мать упрячут под дерновое покрывало, от досужих взглядов и неприятных вопросов подальше. У некромантов это запросто. Или вовсе утащат в прозекторскую. Для расчленения и утилизации ценных ингредиентов.
Зерно истины во всём этом бреде было только одно. Тело второй жены Ланцет действительно доставил в башню. Для вскрытия. Теперь на нашем фамильном кладбище можно видеть две могилы. В одной - спокойно гниющее тело дуры-бабы, в другой - останки её нерождённого ребёнка. Отец, отделивший их друг от друга, как-то раз буркнул в моём присутствии, что слишком много чести было бы им лежать вместе. Мол, пусть жена скажет спасибо, что он не отдал её тело для похорон общине Тральгима.
Но что б там ни ворчал отец, он не отдал бы его. Ни за что. Я хорошо его знала и уверена в этом. Ланцет был женат трижды, и два первых раза - по любви...
Кстати, я до сих пор не представилась. Прошу прощения и исправляюсь. Эйрас сур Тральгим, более известна как Игла. Урождённый некромант - впрочем, об этом уже было сказано. Имею диплом Белого университета и благодарственную грамоту от Союза Стражей Сумерек, где проходила трёхлетнюю практику в качестве мага службы поддержки. Также являюсь действительным членом Острасского Круга Магов в ранге магистра второй ступени.
В общем, карьеру для девушки своих лет (именно
Мне-то до пятидесяти ещё коптить и коптить. Я молода. Потому что перед сутулыми и лысеющими у меня было серьёзное преимущество. Я приобщилась к фамильному ремеслу ещё в утробе, отец об этом позаботился. Да, слишком уж хорошо... позаботился.
Ненавижу!
Но выбора у меня нет. Во всех смыслах, какие можно представить.
...два первых брака Ланцета были неудачны. А если бы он со своими невестами откровенничал, то до самой смерти ходил бы, пожалуй, холостым. Ничего личного, господа. Просто стоустая молва плюс политика. Ну, и история, конечно.
Триста лет назад, на пике могущества Орфуса Чёрного, некроманты на юге, востоке и западе Больших Равнин были востребованы по самую теменную кость. Даже в те времена их, конечно, не любили - но, во-первых, старались скрывать эту нелюбовь, во-вторых, чётко отличали "своих" некромантов от наводящих ужас личей из ближней свиты Чёрного. А в-третьих, не стеснялись использовать "своих" против тех самых личей.
Подобное против подобного. Общеизвестная аксиома магического искусства.
Поскольку лич - продукт штучный и входит в подлинную силу не раньше, чем через пару веков, тогда как квалифицированного живого некроманта можно обучить до магистра третьей ступени всего-то за двадцать-тридцать лет, Светлый Союз в итоге победил. Быстро наращиваемый и легко возобновляемый ресурс против медленно накапливаемого. Количество против качества.
Ненавистная, но оттого не менее верная арифметика победы.
Вычисливший, чем всё кончится, Орфус Чёрный явил очередной пример своей знаменитой прозорливости и улизнул через Портал Хаэнны. Личей, оставшихся без предводителя, одного за другим развоплотили. Лишённые руководства армии Империи частью истребили, частью рассеяли. Теперь на севере Больших Равнин царят запустение и безвластие, только Союз Стражей Сумерек своим недрёманным оком приглядывает за порядком, а заодно с неторопливой основательностью очищает подконтрольные территории от тёмной магии и от её многочисленных порождений.
В общем, уж два с лишним века, как закончилась славная эпоха Великой Войны. Два века, как некроманты стали не нужны. По крайней мере, в прежних количествах. Кто-то из них сумел пристроиться к Союзу Стражей Сумерек. Кто-то - в первую очередь, конечно, счастливые недоучки - сумел перекраситься, сменив специализацию.
А вот обречённые на некромантию с колыбели, вроде семейства сур Тральгим...
Раньше с нами, бывало, роднились другие потомственные маги. Раньше равные по положению дворяне, либо шибко авантюрные, либо не имеющие прав наследства, не брезговали заключать с нами брачные союзы.
Раньше.
Но, конечно, не теперь. Смешно и мечтать. Наша участь - обман и недомолвки. А также несчастье, одиночество и бессилие. Если всемогущая судьба не позаботится об ином.
Моему отцу в итоге повезло. Может, повезёт и мне?
- Госпожа.
Ну вот. Отвлекают, как хотят. А ведь предупреждала, чтобы не беспокоили, пока не закончу!
- В чём дело, Тум?
- К вам пришли.
- Кто?
- Я.
Триста тысяч костей! Что за фокусы?! Или я забыла поставить защиту?
Похоже, забыла. Привыкла, понимаешь, что в подвалы моей башни по доброй воле никто не суётся, а теперь...
Господин "Я" спустился по лестнице, ведущей в прозекторскую, примерно на треть. И остановился. Можно не гадать, почему: запашок-с. Даже я, даром что привычная, не надеюсь на крепость своего желудка. Меня спасает нехитрый амулет, надетый на нос, как пенсне. Пара перевязанных волосами костей, в высверленные концы которых добавлена смесь из... скажем так: из всего, что может смердеть в прозекторской некроманта. Подобное против подобного. Перечислять ингредиенты не буду: вдруг вы из тех чудаков, которые читают даже за обеденным столом? Желудки у такой публики, как правило, крепкие, но...
Боги, о чём я думаю?
Да уж понятно, о чём. О ком. Настырный гость стоит так, что его силуэт вырисовывается на более светлом фоне дверного проёма. Кому другому это стало бы серьёзной помехой, но мои глаза не такие, как у обычных людей (побочный результат ритуала, проведённого моим отцом). Я отлично вижу, что мой гость - мужчина хоть куда. Да, небритый и излишне лохматый, в грязной одежде, видавшей лучшие времена. Но зато стройный, рослый и широкоплечий. Лицо усталое и даже как будто неглупое. А в поясных ножнах висит длинный боевой клинок - непременный атрибут либо дворянина, либо, самое малое, вольного охотника.
В общем, ходячий набор достоинств.
Увы, если своими широко распахнутыми синими глазами он способен разглядеть меня, то перед ним открывается зрелище куда менее приятное. Даже без учёта антуража. Этакое нечто неопределённого пола, но человекообразное, скрючившееся над захламленным столом в неделю не стираном фартуке и высоких болотных сапогах. Бледная кожа - бледная от природы, а не только потому, что её редко касаются солнечные лучи. Слишком ярко блестящие в полумраке глаза. Голые руки, до самых плеч измазанные в... ну, если предельно кратко, то в липком и вонючем. А ещё (внимание, завершающий штрих!) с нелепой костяной хреновиной на кончике носа.
Какой момент для знакомства! Просто слов нет!
Поспешно отвернувшись обратно к столу (ещё не хватало доказать со всей убедительностью, что отсветы на дне моих глаз - вовсе не морок и не фальшивое видение!), я процедила:
- Многоуважаемый господин "Я", извольте подняться в гостиную и подождать там. Через полчаса я к вам присоединюсь, и вы сможете изложить своё дело, каким бы оно ни было. Тум, проводи гостя в нижнюю библиотеку. Да! Не забудь закрыть за собой дверь прозекторской!
То ли мой тон был достаточно убедителен, то ли уже неоднократно помянутый антураж оказал своё обычное действие, но спорить со мной не стали.
Я не Тума имею в виду. Тот - посмертный слуга. Иначе говоря, высококачественный, сообразительный, ещё прапрадедом моим изготовленный кадавр. Такие мало чем отличаются от живых людей с виду. Надо понаблюдать за посмертным слугой, чтобы убедиться: да, не ест, не пьёт, не спит, не устаёт, не стареет... и не способен игнорировать прямой приказ хозяина. А ещё он должен дважды в сутки смачивать глазные яблоки особым медленно сохнущим составом, чтобы потенциальные клиенты не пугались. Слёзные железы (как и все прочие железы) у посмертных слуг, разумеется, не функционируют. Одно из свойств, роднящих их с ординарными, бездушными зомби.
Кстати, этот настырный - тоже потенциальный клиент?
"Да уж ясно, что не потенциальный жених, идиотка!"
- А я уже начал бояться, что вы опоздаете.
Я смерила настырного фирменным немигающим взглядом. И посоветовала:
- Вы бы представились для начала.
Жуткого фартука в слизистых потёках и болотных сапог на мне больше не было. Получаса хватило, чтобы наскоро, но тщательно отмыться и переодеться в строгую чёрную робу, украшенную серебряной вышивкой. Волосы я убрала с глаз долой под бархатную шапку, синюю, как небо за час до рассвета, амулет-прищепку сняла. И потому чувствовала себя куда увереннее.
- Можете звать меня Клин, - сказано без заминки, привычно, словно своё имя гость забыл многие годы назад[*]. - А как мне звать вас?
[* - Не только истинное, но даже внешнее имя ни один нормальный человек при знакомст-ве не назовёт, а уж при знакомстве с некромантом - подавно. Разумный обычай утаивания имени игнорируют только маги да высшие дворяне. И тем, и другим крайне сложно навредить, зная хоть все их имена до единого. Магов защищают силы, с которыми они связаны, а дворянам служит защитой принадлежащая им земля]
- Неужели вам не сказали?
Усталая ухмылка. Горькая и яростная. Адресованная не мне.
Клянусь рогом Мелины[**], этот Клин нравится мне всё больше и больше!
[**- Мелина - богиня любви, семьи и брака. Посвящённые ей животные - это кошки, голубки и коровы, но не всякие, а исключительно белые без единого пятнышка иных цветов. Сама богиня изображается в виде единорога: мифического зверя, ассоциируемого с чистотой, целительским даром и, конечно, девичеством. С какими чувствами Эйрас клянётся рогом Мелины, представить несложно...]
- Мне даже не сказали, что некромант, живущий в большой шестигранной башне у восточных ворот города - женщина.
- Что ж, будем знакомы. Я - Игла, магистр некромантии второй ступени, если вам это о чём-то говорит. Чего вы хотите?
Как оказалось, Клин тоже умел смотреть не моргая.
- Спасите моего друга, - сказал он после долгой паузы. - Пожалуйста.
- А что с ним не так?
- Костная гниль. Последняя стадия... если мне не солгали.
Я мысленно присвистнула. Это где ж его приятель ухитрился так влететь? Долго старался, должно быть. К обычным людям подобная дрянь, как правило, не липнет. Не бывают они, обычные, в тех пакостных местах, которые помечены на рассыпающихся от ветхости копиях старых карт знаком незримой отравы...
"Не о том думаешь. Праздное любопытство можно утолить и попозже".
- Сколько вы можете заплатить за мои услуги?
Наилучший деловой тон, отработанный, как фирменный взгляд.
И такой же холодный.
- Наличными - немного. Но...
Похоже, он долго готовился к этому разговору. Куда дольше того получаса, который провёл в нижней библиотеке башни. И всё равно он чуть запнулся перед тем, как продолжить.
- Порой маги берут плату не деньгами. Чтобы Зуб выжил, я готов отдать... многое.
- Иначе говоря, я должна поработать за спасибо.
- Нет! Я ведь предложил...
- Помолчите.
Клин послушно захлопнул рот. И слегка побледнел. Проклятье! Кажется, я опять не удержала свой гнев под контролем. Можно сколько угодно изображать расчётливую невозмутимость, но багровые огни в глазах выставят напоказ именно то, что я хочу утаить.
И, разумеется, точно в тот момент, когда это нужно меньше всего.
- Костная гниль, - академическим тоном сказала я, взяв себя в руки, - суть не болезнь, а проклятие, Оно только проявляется подобно инфекции. Гниль завладевает своими жертвами сравнительно медленно, обычными средствами не лечится, на ранних стадиях очень мучительна. Так как вызывает её тёмная магия, сила светлых целителей действует на костную гниль плохо. Обуздать болезнь некроманту действительно легче, чем любому другому магу. Около суток на очистительный ритуал, включая подготовку, плюс регулярные осмотры в течение, скажем, десяти дней на тот случай, если очищение окажется неполным. Округляя - два дня работы. Знаете, сколько берёт за два дня работы магистр второй ступени, специализирующийся на светлом целительстве?
Клин молчал. И правильно делал.
- Денег у вас нет. Думаю, вы десятой доли нужной суммы не наберёте, иначе одевались бы не так... небрежно, а питались регулярнее, чем можно судить по вашему виду. Но предположим, я возьму то, что вы предлагаете так щедро. Знаете, чем это для меня закончится? Судом, конфискацией имущества и показательной казнью. В самом лучшем случае, если судьи проявят необычайную снисходительность - изгнанием из Острасского королевства.
Клин открыл рот. И медленно его закрыл.
Понял.
- Здесь не Антард. Здесь, на земле моей родины, некроманты не имеют права распоряжаться чужой жизнью, - добавила я максимально сухо. - Даже при оформленном по всем правилам согласии донора. Ни жизнью, ни телом, ни душой. Отдавать - пожалуйста, но брать? Никогда. Живые для нас неприкосновенны. Да и с мёртвыми нам разрешено далеко не всё, что бы там ни болтали невежды. Я не смогу взыскать с вас что-либо помимо денег, даже если бы этого хотела. При случае найдётся уйма свидетелей, счастливых от возможности исполнить гражданский долг и привлечь к справедливому суду омерзительного некроманта.
Плечи Клина поникли. И тогда я закончила, безрадостно, но решительно:
- А отказать в лечении больному костной гнилью мне не позволит клятва.
- Какая клятва? - вскинулся он.
- Целительская. Что у светлых, что у тёмных целителей она одна, знаете ли.
Радости моё заявление не вызвало. Скорее, наоборот. Руки гостя-клиента сжались в кулаки:
- Выходит, я пришёл за милостыней?
- Да.
Снова горькая ярость ухмылки. И снова не в мой адрес, а куда-то мимо.
Куда? Почему? Если ситуация задевает меня, это понятно и объяснимо. Я ведь догадываюсь, кто посоветовал ему обратиться ко мне. Господин Дилуш, магистр-целитель второй ступени. Сам возиться не стал, деньги ему дороже клятвы, поганцу.
Да, у меня есть причины злиться. Но Клин-то отчего разъярён так, что я могу ощутить острый металлический вкус его ярости?
- Игла.
- Да?
- Вы можете придумать какую-то третью форму оплаты?
Я почти лишена дара предвидения. Но в тот момент у меня по коже побежали мурашки.
Неужели?..
- Могу, - сказала я медленно и осторожно. - Придумать я могу многое. Но для этого мне понадобится время. А пока я размышляю, какой будет плата, не заняться ли нам делом?
- То есть...
- Да. Ведите меня к вашему другу.
Времени на очистительный ритуал ушло меньше, чем я обещала. В основном потому, что большинство задействованных ингредиентов были стандартными, а запаса самых ходовых компонентов в кладовых хватило бы на годы. К слову сказать, подготовка ингредиентов отнимает у некромантов больше половины рабочего времени. Хуже обстоят дела только у алхимиков: их ремесло вообще полностью построено на точных пропорциях при смешивании реагентов и скрупулёзном расчёте условий планируемой реакции. Роль магической силы в алхимии минимальна и состоит по преимуществу в катализе нужных изменений. Потому-то и специализируются на ней чаще всего те, чей дар невелик, но кто не обделён ни острым умом, ни должной скрупулёзностью.
В теории я могла бы управиться с костной гнилью при помощи чистой силы. Отдаться на волю тёмного дара, действуя по преимуществу мыслью, помогая себе жестом и словом, а более ничем. В отчаянной ситуации я бы так и поступила. Увы, чтобы безнаказанно манипулировать энергией смерти, надо быть личем. Они уже мертвы, им прикосновение сил гибели не вредит, скорее наоборот. А вот живой некромант должен позаботиться о каналировании таких сил, если не хочет расплачиваться жизнью и здоровьем за каждый ритуал. Легче всего переложить плату на плечи другого человека. Но поскольку этот путь для законопослушных некромантов закрыт, я прибегла к обычному эрзацу: белым лабораторным крысам.
Проклятие Зуба действительно подвело его к самому краю. Для исцеления мне потребовалось целых шесть крыс. И останки их после ритуала не годились уже ни на что. Смертоносные токи обратили в сухой пеплоподобный прах даже тонкие крысиные косточки.
Переложив на человека
Когда обморок исцелённого Зуба плавно перешёл в сон выздоравливающего, Клин принялся совать мне свой тощий кошелёк. А я, заплатившая за внеплановое исцеление собственную цену, умоталась настолько, что не стала отбрыкиваться. Хотя и не настолько умоталась, чтобы оставить без внимания содержимое кошелька.
М-да. Давно уж меня так не удивляли.
- Колись без крутки, чурик, - ласково потребовала я, повернувшись к клиенту лицом и подбросив на ладони содержимое кошелька, - где ты такой чудной звон натыркал?
Звон в кошельке действительно был... непрост. Золото почти не замечает перемен, аура времени не задерживается на нём. Но полустёртые знаки, выбитые на восьмиугольных монетах, чеканил народ, канувший в пасть времени три с лишним тысячи лет назад. Не самая большая древность, но цену звона поднимает в несколько раз. Порой - в десятки раз. Я недооценила платежеспособность клиента. То, что мне отдал Клин, могло покрыть половину платы за лечение. А если сбыть монеты столичным коллекционерам, то даже больше.
- Где натыркал? Да в той рупшавой крипте, чтоб её... - тут Клин нахмурился. - Ты что, умеешь чирсать, как правский ловкач?
- Я много чего умею. Но шутки в сторону. Про какую крипту ты говоришь?
- Ту, в которой Зуб подхватил гниль.
- Вы что, полезли в старое захоронение без защиты?
- Нет. Защита у нас была, - Явственно скрипнув зубами, Клин умолк.
Но я уже сообразила, что произошло, без дополнительных разъяснений. Благо, много ума на это не требовалось.
Конечно, они потащились на своё трухлявое дело, нацепив защитные амулеты. И конечно, заряжены амулеты были по случаю, наскоро и задёшево, каким-нибудь недоучкой, если не вовсе шарлатаном. В итоге амулет Зуба разрядился в самый ответственный момент, не сдержав волну проклятия - и хорошо, что амулет, который носил Клин, продержался достаточно долго, чтобы тот успел вытащить товарища. Обычная история. Вольные охотники, подрабатывающие искателями сокровищ, чаще всего нарываются именно так.
Но интересно, где находится злополучная крипта? И далеко ли внутрь неё успели зайти эти самонадеянные кладоискатели? Наверняка не слишком далеко, иначе Клин просто не довёз бы до меня своего товарища. Костная гниль медлительна, но всё же не так медлительна, как, например, проказа. Впрочем, поблизости крипта не может находиться тоже: предки, а потом и я сама изучили все значимые захоронения в радиусе тридцати вёрст от Тральгима. Даже те, что расположены в самой дремучей глухомани...
Наш мир стар. Очень стар. Даже мудрейшие из мудрых не берутся сказать, насколько длинна история цивилизации. Двадцать тысяч лет? Пятьдесят? Больше? Подтверждённая история одного лишь человечества насчитывает сто двадцать веков; но даже саххарты, эйлони, легендарные асванну и другие Старшие расы были на Больших Равнинах не первыми. Задолго до них под этим солнцем жили, дышали и умирали иные создания, порой не похожие вообще ни на что, нам привычное. А существа хоть сколько-нибудь цивилизованные обычно хоронят своих мертвецов. Совершают обряды, улещивают богов, жертвуют загробному миру толику прижизненного богатства своих покойников.
И оставляют при захоронениях незримую смертоносную стражу.
Впрочем, анимировать кого-либо из "обитателей" древнейших захоронений, даже человеческих, причём анимировать так, чтобы возвращённое некромантом к жизни могло внятно рассказать о своей эпохе, мог разве что Чёрный. Как любая магия, некромантия имеет свои пределы. И я часто жалею, что пределы эти так узки.
На время выздоровления Зуба оба вольных охотника остались при башне. Не "в", а именно "при". Да, посмертным слугам не нужно ни спать, ни пить, ни есть, ни, соответственно, ходить до ветра... но это ещё не значит, что во всём перечисленном не нуждаюсь я. Или же мои гости. Сама башня возведена для магической практики, а более ни для чего. Безвылазно сидит в ней один лишь ассистент, Тум. Но ниже по склону небольшого холма, на котором стоит башня, среди ухоженной зелени аккуратного сада прячется небольшой домик: один этаж плюс ледник в подполе и обширный чердак. Четыре спальни, гостиная с выходом на веранду, кабинет (он же - библиотека немагической литературы), столовая, а в пристройках - кухня с погребами и купальня с небольшим бассейном. Короче, жить можно. Особенно если за хозяйством следит троица не нуждающихся в отдыхе слуг: горничная Ола, кухарка-уборщица Шиан и садовник-охранник Рессар.
Поначалу я почти не виделась со своими гостями. Клин неотлучно находился при Зубе в одной из спален. Поил, кормил с ложки, обтирал, помогал воспользоваться ночным горшком, который потом выносил лично. А я не обращала внимания на то, что делает эта пара. Меня захватила профессиональная проблема, связанная с выполнением внеочередного заказа - вернее, Заказа. Пожалуй, именно с него, а не со своих семейных проблем мне надо было начать эту историю, но...
Довольно. Сожаления ничего не изменят. Никогда не выпадает второго шанса произвести первое впечатление, поэтому я просто вернусь к событиям месячной давности - ненадолго.
Разбирая за завтраком корреспонденцию, я нашла послание с печатью Тральгимского отделения Круга. Развернула.
Внутри содержался следующий текст:
Чуть ниже подписи переливался заверяющий знак, с трудом различаемый даже моими изменёнными глазами, но для иного зрения прямо-таки полыхающего "оттенками", "фактурой" и "переходами" живой магии. Разбегающиеся от знака нити пронизывали бумагу подобно кровеносной сети; гуще всего эта сеть ложилась на область текста.
Похожий знак мог бы воспроизвести любой магистр первой ступени, а при должном старании - даже некоторые магистры второй ступени с профилирующей стихией воздуха.
Но вот прочие сомнения...
В Острасский Круг Магов входят, разумеется, не только некроманты. Представителей других профессий, от светлых целителей до астромантов и от друидов до алхимиков, хватает тоже. А заправляют в ОКМ стихийные маги, в первую очередь маги воздуха. По многим причинам. И если на большинство своих коллег из других гильдий они просто смотрят свысока, то некромантов попросту не любят (мягко говоря). Этому опять-таки есть масса причин. И стоит призадуматься, когда не то четвёртый, не то аж третий в неофициальной иерархии власти старший магистр ОКМ приглашает рядового некроманта встретиться на нейтральной территории.
Да, именно приглашает. Да, на нейтральной. И к тому же (о, чудеса!)
Положим, возьмись Белоглазый приказывать, я бы его отправила следом за Орфусом. Гильдии у нас разные, отдавать мне приказы он не имеет права... формально. А любые раги, какие он мне может присадить без большого напряга и кислого шороха, я вполне способна пережить.
Что я, без заказов не проживу? Да как раз я-то, если брать срок порядка полугода - распрекрасно. В подвалах башни хранятся не только волосы троллей и пепел сожжённых самоубийц, на участке возле поместья растут не только мандрагора и мёртвый корень. В еде я даже в лучшие времена была умеренна и неприхотлива, так что могу попросту перестать посылать своих слуг на рынок за свежими продуктами.
А вот если прочие маги Тральгима и окрестностей объявят мне бойкот или персонально для меня взвинтят цены, им придётся гораздо хуже. Одни лишь алхимики очень скоро взвоют так, что хоть нос зажимай. Да и светлые целители недолго протянут без мной обработанных материалов. Заговор на стерильность на хирургических инструментах, например, надо обновлять каждый месяц. Противозачаточные чары - аналогично. Анестетики некромантов, в отличие от обезболивания светлых, не имеют наркотического эффекта (боль, как и смерть, относится к тёмным проявлениям силы, некроманты управляются с ней гораздо лучше других магов). Это только наиболее показательные примеры, а ведь есть области, где без вмешательства некроманта вообще не обойтись. Призыв душ умерших в интересах городской стражи и суда, например. Или подготовка земли под застройку: геомант может лишь диагностировать, что "место плохое", а сделать его хотя бы "нейтральным" - не выйдет, хоть ты из своей мантии вылези и пополам порвись.
Фу ты. Что я так разволновалась? Или гнев Белоглазого действительно меня пугает?
А то. Я же не дура. Вежлив он со мной или нет, но в реальной иерархии Круга он стоит настолько выше, что и сравнивать смешно. Если же добавить к этому смутные, но, вполне вероятно, имеющие основания слухи о тесной связи Иренаша Тарца с эртом Даури, левой рукой короля - той самой рукой, что хватает тихо, но держит цепко... да, под таким углом всё становится ещё подозрительнее. Если что, призванием духов умерших я не отделаюсь. Угодить в палачи - тайный кошмар любого вменяемого некроманта. Лучше уж в "боевые маги" податься...
Ну, всё. Хватит бредить. В допросной обойдутся и без магистра нкрм. 2 ст. Слишком это роскошно. Слишком избыточно. Примерно как заставлять Белоглазого бороться со сквозняками.
...на пороге "Пятой чеки" я появилась пунктуально, как астромант или церемониймейстер. Из-за откинутой ширмы мне махнул рукой мужчина в отлично пошитом бело-голубом придворном наряде. Иренаш (а это, несомненно, был он) подождал, пока я подойду и сяду, а потом выдал:
- Магистр Эйрас? Я знал, что вы молоды, но даже не подозревал, насколько вы красивы.
Не знаю, каким чудом мне удалось не поморщиться. Красива! Он что, издевается? От красотки во мне только подвальная бледность кожи да наследственная худоба, которые в сумме могут сойти за аристократизм. Или он не ожидал, что некромант может прийти на деловую встречу в чистой свежевыглаженной мантии и пахнуть не разложением, а мылом с добавкой масла сирени?
Увы, что он думал и чувствовал на самом деле, я не знала. Огонь и тот не так чужд некромантии, как воздух. Если Белоглазый тайком издевался над провинциальной простушкой, я не смогла бы это почувствовать при всём желании.
Оставалось утешаться тем, что из-за природы своей силы я для него непрозрачна точно в той же мере, в какой он - для меня.
- Магистр Иренаш, - сказала я после паузы, - не могу сказать, что премного наслышана, однако даже в нашей глуши обсуждают достижения лидеров Круга.
На слове "достижения" уголок рта Белоглазого дёрнулся вниз. Заметить это в полумраке отдельного кабинета, освещаемого лишь парой свечей, могли лишь очень острые глаза.
Такие, как у меня.
- Вы не разделите со мной трапезу? - помедлив, спросил он.
- Благодарю, но я сыта.
- Может, вина? Здесь есть на удивление неплохие...
- Я избегаю опьяняющих напитков.
"Особенно на встречах с могущественными и недружелюбными магами".
Магистр воздуха сделал новую паузу. В углах его глаз залегли неприятные морщинки. Прекрасно, Эйрас, подумала я. Просто прекрасно! Разговор ещё, считай, не начался, а ты уже ухитрилась вызвать раздражение собеседника. Может, надо было быть посговорчивее, хотя бы для вида?
Нет, поздно.
- Что ж, перейдём прямо к делу, - сказал Белоглазый. И в голосе опытного интригана не прозвучало ни тени напряжения.
Дело оказалось... как бы это помягче... странным.
Круговорот времени стремительно приближал круглую дату: 250 лет поражения северной Империи. Разумеется, при дворе собирались отметить это событие. "Отметить по-настоящему грандиозно... вы понимаете, что я имею в виду?" Среди иных развлечений значился потешный штурм Воющей цитадели Чёрного. Ну, не самой цитадели, конечно, а копии одного из её внешних бастионов. Представление для высшей знати должно было пройти по высшему разряду: огромные деньги, лучшие актёры, лучшие маги-иллюзионисты, лучшие декорации...
К сотворению последних меня и намеревался привлечь магистр Иренаш.
- Но я ничего не понимаю в театре!
- Ничего страшного. Понимающих в этом искусстве у нас хватает.
Если вкратце, мне предстояло способствовать большему реализму представления. Пока участвующие в представлении маги (настоящие), будут осыпать градом напрочь неэффективных, но максимально эффектных заклинаний призрачных драконов (иллюзорных), так называемая пехота будет рубить в проломе стены костяного дракона. А чтобы было, кого рубить, мне надо было его создать. Не настоящую высшую нежить, разумеется, всего лишь её аналог. Муляж. Но - максимально правдоподобный.
- Рассматривалась возможность чисто механической имитации, - сказал Иренаш под конец. - Но бутафория, даже магическая, не способна создать должное впечатление.
- Поправьте меня, если я ошибаюсь, - сказала я ему, слегка нахмурясь. - Вам нужно анимированное существо больших размеров. Желательно, чтобы его окружала аура страха и магические щиты, отклоняющие холодное оружие. При этом оно должно двигаться, наносить удары и держать их так же, как костяной дракон.
- Верно.
- Тогда чем это чучело будет отличаться от настоящего костяного дракона?
- Примерно тем же, - холодно ответил Иренаш, маскируя резкость любезной улыбкой, - чем актёры в костюмах пикинёров отличаются от настоящих пикинёров, а вы отличаетесь от личей Орфуса. Сомневаюсь, что ваш дракон сможет выдержать град полновесных магических ударов и убить несколько десятков гвардейцев в наговорных доспехах, прежде чем будет... обезврежен.
Скрепя сердце, я мысленно согласилась. Что да, то да: до личей мне ох как далеко. Многие достижения некромантии ныне находятся за пределами возможного, несмотря на то, что их рецептура известна во всех нюансах. Причина проста и печальна: у живых некромантов, не прошедших трансформу, не хватает ни опыта, ни магической силы. Создание полноценного костяного дракона - как раз из области таких недостижимых достижений. А призрачного дракона нынешним некромантам не сделать вовсе, нечего и пыжиться.
Правда, с созданием бутафорского костяного дракона связана другая сложность. Поначалу Иренаш не понял, на что я намекаю, и пришлось объяснить в лоб: увы, но костяной дракон - не какой-то рядовой зомби. Он никогда не был живым и не может быть анимирован обычными способами. Нужен дух, способный привести в движение изначально мёртвое. Очень сильный, напоённый тёмной энергией... а таким духом может обладать лишь разумное существо.
Человек.
- Не вижу трудностей, - пожал плечами Иренаш. - Вы ведь властны над душами умерших?
Пришлось согласиться: да, властна. Но энергия упокоившихся душ, за редкими исключениями, лишь подтверждающими правило, минимальна; при вызове некроманту приходится накачивать их силой, чтобы сделать не то что материальными, а просто видимыми и слышимыми. Такой душе не костяк дракона - мышиный-то костяк с места не сдвинуть.
- Тогда какая душа вам нужна?
- Вот в этом-то и проблема, - вздохнула я. - В ходе долгого и мучительного жертвоприношения (как можно более долгого и мучительного, это непременное условие!) жизненная сила убиваемого умножается при помощи сопутствующих жертв, преображается и наполняет сборный костяк, который никогда не был живым. Вы знаете, что аура страха, окружающая костяных и призрачных драконов, не создаётся специально? Она просто сопровождает душу жертвы. Это как застывшие воспоминания, имеющие власть заражать всех чувствующих существ вокруг. Не думайте, что создание костяных драконов вошло в списки запрещённых ритуалов просто по чьей-то прихоти, без ясных причин!
Иренаш прищурился.
- Отрадно слышать, - сказал он, - что вы печётесь о соблюдении закона. Но ведь я уже говорил, что создание настоящего костяного дракона не требуется. Нужна лишь имитация. Кукла. Правдоподобное чучело.
Снова здорово. Можно подумать, он пропустил мимо ушей всё, что я ему говорила.
- Почему бы вам не обойтись фантомами?
- Потому что актёры, изображающие штурмующих, должны кого-то рубить, колоть и бить. А с фантомом проделать это с должной долей убедительности было бы затруднительно.
- А к другим некромантам вы обращались?
- Да, - ответил Иренаш предельно кратко.
Я не стала спрашивать, что ему ответили. И так ясно, что. Своя шкура каждому дорога.
Даже если ему удалось уговорить кого-то из моих коллег нарушить законы о дозволенной некромантии, он не сказал бы об этом. Намёка не обронил. Это ведь не карманная кража, не разбой, не рядовое убийство, даже не чеканка поддельной монеты. Соучастие в человеческом жертвоприношении - преступление столь серьёзное, что повинного в нём уничтожат без суда и следствия, кем бы преступник ни был и какими бы мотивами он не руководствовался.
Всё-таки есть предел тому, что можно вытворять, прикрываясь высоким положением в обществе. И это хорошо.
- Простите. Ничем не могу помочь.
Я уже собиралась откланяться, когда магистр чуть подался вперёд, словно готовясь выложить на игровой стол неубиваемый козырь.
- Понимаю, задание не из простых, - сказал он, понизив голос. - Но и плата за исполнение будет... адекватной.
- Что вы имеете в виду?
Белоглазый помолчал, разглядывая меня сквозь полуопущенные веки. Надо признать, эти его расчётливые паузы были эффективным средством давления на собеседника. Не знаю, что при этом чувствовал он, а я чувствовала то же, что на протяжении всей встречи: туго скрученный узел враждебной силы, слепящей иное зрение чистым прохладным блеском. Мысли, чувства, воспоминания и побуждения... за блеском покорной магии терялось всё. Магистр первой ступени был урождённым магом, как и я. Он долго шёл к вершинам могущества, а ныне достиг их. Поэтому его сродство с силой было почти совершенным и само по себе служило наилучшим щитом.
Опаснейший противник!
- Вот, - сказал он после паузы, выкладывая на стол массивный том в безупречно чёрном переплёте. - Я отдам вам
У меня перехватило дыхание. На столе передо мной лежала вещь, даже на расстоянии источающая тёмное могущество.
Ауру такой плотности и глубины мог иметь разве что...
- Рабочий дневник Орфуса, - улыбнувшись произведённому впечатлению, сказал Иренаш. Передвинул том поближе ко мне, откинулся на спинку сиденья и поправился. - Один из дневников. Возможно, самый старый, хотя за это не поручусь. Определить его возраст трудно, но даже самая скромная оценка даёт тысячу лет с изрядным "прицепом". Скорее всего, когда Орфус делал в нём записи, он ещё не претерпел трансформы в лича. Был человеком, а не нежитью. Хороший задаток, не правда ли?
"Задаток?!"
Лишь огромным усилием я заставила свой голос звучать обыденно:
- Если это действительно дневник Чёрного, плата подозрительно щедра. Вы ведь не просто даёте мне мельком увидеть написанное, не просто позволяете снять копии с пары листов - отдаёте весь дневник! Причём до того, как я выполню задание! В чём же тут подвох?
Белоглазый вздохнул. Как мне показалось, без наигрыша.
- Подвоха нет. Но расшифровать записи Орфуса может только некромант... если их вообще можно расшифровать. Его дневник имеет скорее историческую, чем исследовательскую ценность. Да, это довольно могущественная вещь, но ключи к могуществу утеряны. Честно говоря, я сомневаюсь, что вы сумеете восстановить текст из кода и воспользоваться им для умножения своих сил.
- Даже историческая ценность дневника превышает цену требуемой услуги!
- Вот как? Я хотел доплатить вам золотом, но если вы смотрите на вещи
Я прикусила язык - увы, слишком поздно. По довольным искоркам в глазах Иренаша было ясно, что в торговле он преуспел ничуть не хуже, чем в дипломатии, и спускать мне оплошность не собирается. Оставалось скрипеть зубами, по возможности набивая цену.
Но дневник Орфуса! Записи величайшего из некромантов! Да за возможность получить его я бы не только костяного уродца анимировала, я бы трижды обошла вокруг столицы голой, как в миг рождения, жонглируя горящими факелами!
К сожалению, Белоглазый тоже это понимал. И выжал из сделки всё возможное.
...вернувшись домой, я подвела итоги встречи. Итак, мои ингредиенты. Мои навыки и познания. Моя магия. Всё расходуется ради сомнительного результата, причём ещё неизвестно, удовлетворит ли он Иренаша. Зато если удовлетворит, я получу довольно значительную денежную сумму, а зашифрованный дневник Орфуса тысячелетней давности перейдёт в мою полную собственность уже без каких-либо оговорок.
Нет, не так. Я получу предмет, который является дневником Орфуса по заверениям магистра воздуха. Который мне совсем не друг.
В такой формулировке заключённая сделка как-то не вдохновляет.
С другой стороны, что я теряю? Запас восполнимых ингредиентов? Время? Деньги и услуги, которые я могла бы получить, выполняя рядовые заказы? Ха! В нашем договоре с Белоглазым об этом не было сказано ни слова, но в мою плату непременной составной частью войдёт удовольствие от решения задачи, находящейся на самой грани возможного, если не за гранью.
Это - вызов, который заставит быстрее биться сердце любого настоящего мага.
Кстати, если мне удастся анимировать подделку под костяного дракона, обойдясь без кровавой человеческой жертвы, острасским магам придётся повысить меня. Для этого с избытком хватило бы и меньшего. Магистр первой ступени в неполные тридцать лет... звучит!
Ну-ну. Ты сперва сделай, а потом хвастай, проворчал мой скептически настроенный внутренний голос.
За месяц, прошедший с момента разговора в "Пятой чеке" и до встречи с парой Клин/Зуб, я успела сделать немало. Это с одной стороны. Потому что с другой стороны результат всех моих усилий был в лучшем случае сомнителен.
Прочесть дневник Орфуса, как и предрекал Белоглазый, я не смогла. Причиной тому был не столько шифр (что тот шифр, простая до примитивности чересстрочная зеркалка), сколько необходимость читать с помощью иного зрения. Просто и эффективно. Не некромант заглянуть в подлинные записи не сможет в принципе. Увы, иное зрение утомляет: больше пары часов в день не почитаешь. Но проблема языка ещё хуже. Орфус делал записи на каком-то дремучем диалекте своего родного, ныне мёртвого, лафенийского с регулярными вкраплениями из пяти-шести других наречий. Причём не особо разборчивым почерком. Лафенийский я когда-то учила, но из-за фокусов Чёрного понимала в том, что он понаписал, хорошо если одно слово из трёх. А он к тому же использовал для записи формул странную нотацию, как бы не им же самим изобретённую...
В общем, промучившись с дневником пару вечеров подряд, я отложила его в сторону. Вот подучу древние языки, прочитаю для разминки полтора-два десятка томов на лафенийском - тогда, глядишь, и займусь опусом молодого (на тот момент) гения всерьёз.
Что касается попыток создания костяного дракона, наивысшим моим достижением стал небольшой, размером с собаку, костяной дракончик. Чтобы анимировать его, пришлось долго и мучительно умертвить ворона, но результат мне не понравился. Что с того, что кадавр, собранный из разнородных элементов, мог летать? Мухи тоже летают... увы, костяной дракончик был немногим умнее мухи или ординарного зомби. Что-то я сделала неправильно, и сообразительность ворона, на которую я так надеялась, кадавру не передалась. Чудо, что он хотя бы не запинался при движении по ровной земле и не забывал махать крыльями в полёте. (О том, чтобы дракончик летал без помощи крыльев, за счёт одной лишь магии, не шло и речи).
"Что-то я сделала неправильно..." Гениальное заключение! А что именно? Ну что?
В попытках понять, в чём заключена ошибка, я чуть голову себе не сломала. Проверяла и перепроверяла расчёты, качество ингредиентов, баланс первичных форм использованных заклинаний... тщётно. Несколько лёгких шероховатостей я нашла и исправила, но понимание глубинных причин неудачи по-прежнему ускользало.
Тупик.
Ничего не оставалось, как прибегнуть к своего рода жульничеству. И на вторую ночь от той ночи, когда я лечила Зуба, я решилась.
...круг, выложенный нитью, свитой из моих собственных волос. Пять свечей, восемь знаков (четыре на стихии, ещё четыре - на Опоры). Несколько минут полной сосредоточенности для произнесения вербальной формулы в должном ключе. А это не так-то просто, и даже при удаче горло потом ещё долго саднит, оцарапанное рычаще-шипящими созвучиями.
Но желанный результат уже достигнут. Вокруг меня сгущается потусторонний холод, отмечающий явление мирно упокоенных душ (мстительно настроенные являются в ореоле потустороннего жара). Мелькание теней. Вздохи, как из колодца, раздающиеся не столько в ушах, сколько в моей собственной голове. Далёкие, леденящие, мёртвые голоса:
Я кратко изложила свою проблему. Хор предков зашумел на все лады.
- В самом деле, уважаемые! - нахмурилась я. - Мне нужна конкретная помощь с чётко поставленной задачей. А что мне делать с моей жизнью, я сама решу!
Не дожидаясь конца реплики, я взмахнула ладонью, одними губами выговаривая формулу отказа и присовокупляя к ней должное имя. Истинное, разумеется.
- Кто ещё желает покинуть это совещание?
- Спасибо за совет, отец, - сказала я, а потом ещё три раза повторила формулу отказа от контакта. - Итак, что полезного вы можете сказать?
Слегка поредевшее общество душ забормотало, заухало, задребезжало. Таяли немузыкальные аккорды, искрами вспыхивали щелчки и скрипы, посвистывали призрачные нити. Доносились и звуки, совсем ни на что не похожие.
Когда мёртвые общаются исключительно друг с другом, это всегда... жутко. Их речь не предназначена для смертных ушей. Даже я, урождённый некромант, понимаю в ней лишь редкие оттенки смысла да самые простые обертоны. Имея дело с обычными душами, я могла бы принудить их говорить только понятным для меня образом, но передо мной в волосяном круге собрались исключительно могущественные души, даже в посмертие захватившие немалую толику прижизненной силы. Этих не надо было накачивать энергией, эти сами могли являться, кому и когда пожелают. Не следовало мешать им ещё и потому, что для мёртвых время течёт иначе. Самое долгое обсуждение в их кругу для меня может занять всего минуту (хотя бывает ровно наоборот).
Кроме того, всё это - мои предки. Вынуждать их к чему-либо мне не дала бы почтительность, приличная самой младшей и наименее опытной из присутствующих. Я уже совершила определённое насилие, вызвав их для разговора.
Обсуждение закончилось внезапно.
- Благодарю вас... и - до встречи.
Чтобы не бормотать формулу много раз подряд, я щёлкнула пальцами, попросту гася свечи. Хор голосов в моём сознании стих, как отрезанный.
...Не живой, не мёртвый. Тот, кто тесно связан со мной. Вот вредины! Неужели нельзя было ясно и чётко сказать, что от меня требуется?
Значит, нельзя. Решай ребус, Эйрас. Это всё-таки проще, чем самой совершенствовать формы заклятий, ошибаясь раз за разом, в то время как сроки исполнения Заказа начинают поджимать.
Можно ли назвать "не живым и не мёртвым" посмертного слугу? Вряд ли. Технически, вернее, биологически, они мертвы полностью и однозначно. Точно так же, как големы - излюбленные игрушки магов земли. Вообще у посмертных слуг и големов довольно много общего. Основных различий всего два: дух возвращается некромантом в тело, которое было живым и дышащим объектом со сложнейшим внутренним устройством. Это вам не умеренно сложная механика големов (а самые первые големы вообще были грудами щебня без какой-либо упорядоченной структуры). И второе отличие: для одушевления некромант призывает человеческую душу, которая покинула тело умершего в процессе ритуала. Таким образом, посмертные слуги сочетают в себе достоинства и живых людей, и мёртвой материи... мёртвой, но приведённой в движение магией. В этом смысле они изрядно напоминают костяных драконов. И, в отличие от зомби, относятся к высшей нежити.
А вот сборный костяк, каждый элемент которого зачаровывается отдельно... у этой идеи есть не только достоинства. Зачаровать - почти легко. Добиться нужного уровня совместимости куда сложнее. Предстоит много очень нудной, долгой и кропотливой работы. К тому же кровавой - ибо в некромантии такого уровня действительно не обойтись без многочисленных жертв.
И если снова выйдет, как с вороном...
Нет уж. На этот раз всё должно получиться. Без "но" и "если". Сроки действительно поджимают, на переделку сделанного времени у меня не будет.
Просить о помощи того, кто тесно связан со мной... кто бы это мог быть?
Ищи, некромант!
Ночь призыва миновала. Настал рассвет. А я всё валялась в постели... и провалялась аж до трёх пополудни. Не проспала, нет - именно провалялась. Промаялась.
Были, были причины, по которым мне не хотелось призывать предков! Даже если общение с могущественными мертвецами длится недолго, даже если они не настроены враждебно, всё равно потом долго не сможешь прийти в норму.
Ладно. Хватит себя жалеть. Пора браться за ум... и не только.
- Рессар, - негромко сказала я в пространство. - В круге, через полчаса.
Нить контактного заклинания (отличная замена звонку вызова прислуги) дважды дрогнула, сообщая о том, что я услышана и мой приказ принят к сведению.
Пора вставать. Ну да, не хочется. И что с того? Есть такое слово: "надо"...
Я почти стекла с кровати на пол, легла, раскинув руки. Тонкие половицы не были серьёзной преградой для того, что я собиралась делать. Не из-за толщины, а из-за того, что пихта - порождение наиболее близких мне стихий земли и воды. Кроме того, дерево половиц было давно и основательно мертво, а я ведь, как-никак, некромант...
Стоило должным образом расслабиться, как прохладная энергия земли потекла сквозь меня. Ничего общего с мертвящим холодом призванных душ не имела эта прохлада. В каком-то смысле она была прямой противоположностью силе смерти, ибо несла жизнь; но если взглянуть глубже, сила земли была моим союзником. Снизу исходят и смерть, и жизнь, некромант просто стоит на границе между ними, отчасти сам являясь этой границей. Ритуал, проведённый минувшей ночью, нарушил моё внутреннее равновесие в пользу смертоносной тьмы, и сейчас я восстанавливала баланс в пользу тьмы животворной. Учитывая мои дальнейшие планы - с небольшим избытком.
...Двадцать минут накачки. Вполне достаточно. Я одним текучим движением встала на руки. Попрыгала, примеряясь, оттолкнулась от пола как можно сильнее. Хлоп-хлоп! Третьего хлопка в ладоши не получилось: не хватило силы и скорости. Теряем форму, теряем... снова оттолкнув ладонями половицы, я перевернулась в воздухе и встала на ноги уже лицом к платяному шкафу.
Впрочем, "платяной" - это слишком сильно сказано. Как раз платьев у меня здесь немного. Ровным счётом две штуки, и оба давно вышли из моды. Мантий разных расцветок и покроев, халатов и пижам в моём шкафу гораздо больше. Люблю свободный стиль. К тому же облегающее мне не идёт, ибо облегать почти нечего. Но перед кругом мне требуется другое: штаны до середины икр, жилет-безрукавка и сандалии. Дойти до круга можно без них, но...
Замечталась, подруга? Этак и опоздать недолго.
...я не опоздала, но Рессар уже ждал меня с противоположной стороны круга, вооружённый, но ещё не ступивший на песок. С моей стороны в песке вертикально торчал бастард: тяжёлый, тяжелее обычного, прямой меч с удлинённой рукоятью, рассчитанной на двуручный хват. Моё любимое оружие. А вот сам Рессар, вопреки обыкновению, вооружился лёгкой саблей.
Вот, значит, как?
Я бледно усмехнулась. Шагнув на песок, положила ладонь на рукоять бастарда и одним движением вскинула его ввысь. Да, до настоящего двуручника этому мечу далеко, но и он для меня слегка тяжеловат. С клинком, весящим больше 1/40 твоего веса, нельзя обращаться, как с лёгкой тросточкой... если полагаться только на силу мышц. Я занимаюсь фехтованием с раннего детства, но в "честном бою" вряд ли могу составить конкуренцию выпускникам одной из Школ Боя. А сравниться с моим садовником-охранником, имеющим за плечами опыт нескольких столетий...
Рессар тем временем уже приближался ко мне по дуге, стараясь зайти сбоку. Шаг, шаг, ещё шаг... каждый плавен, каждый мягок и вкрадчив... атака! Я парировала, не глядя, полагаясь исключительно на чутьё и рефлексы. Однако удар оказался так силён, что ладони и предплечья заныли, а для сохранения равновесия пришлось отшагнуть в сторону. Будь в руке у Рессара не сабля, а такой же бастард с удлинённой рукоятью, как у меня, он пробивал бы мои блоки, как фанеру.
Разумеется, лишь до тех пор, пока...
Серия ударов не менее мощных, чем первый, вымела из головы посторонние мысли. Я старалась не столько блокировать атаки, сколько отводить их или уклоняться. Всё-таки я женщина и для постановки полноценных блоков слаба. Увы, сабля Рессара была слишком быстрой для того, чтобы танец уклонений помог мне по-настоящему. Кроме того, мой садовник не уставал и ему не надо было экономить силы. Он мог продолжать в таком вот духе часами, если не сутками, не снижая темпа ни на миг. В отличие от меня. Сейчас он легко и непринуждённо вёл в поединке, способный закончить его в любой момент одним-единственным ударом.
Щадил. Поддавался. Бил вполсилы.
Но терпеть это до бесконечности я не собиралась.
Сила забурлила в венах. Забилась в висках, прокатилась по коже стремительными колючими волнами. Это была не некромантия, нет. Никакого расчёта, никакого холодного и медлительного прилива тёмной мощи, никаких жертв во имя равновесия энергий. Только глубокий котёл воли, в котором смешались напряжение мышц, текучая энергия жизни и сила страсти.
Длинный бастард сразу стал лёгким, словно шпага. Движения ускорились раза в два, а ненужные более глаза я попросту закрыла. Теперь-то мне хватало реакции, чтобы перейти от классической защиты к танцу чистого уклонения. Теперь уже садовник защищался, а бастард в моих руках вился змеёй, хлестал кнутом, бил хищным клювом. Вот когда Рессару пригодилась лёгкость его оружия. Будь оно тяжелее, он не смог бы парировать ни одного моего удара. Он и так-то пропускал примерно каждый третий выпад.
Удары, которые он не успевал парировать, до логического конца не доводила я сама. Пришла моя очередь щадить и поддаваться, играя со своим противником, словно с медлительным и неуклюжим новичком. В боевом трансе моей реакции хватало, чтобы не задевать слугу. (А если бы даже задела! Залатать резаные и колотые раны в мёртвой плоти мне даже легче, чем в живой).
...долго держаться на пике я, конечно, не могла. Бурлящий внутри котёл силы был глубок, но совсем не бездонен. Кроме того, мне не хотелось выкладываться по полной программе, как в настоящем бою или на полноценной, проводимой дважды в месяц, тренировке. Поэтому спустя примерно десять минут я разорвала дистанцию, вскинула меч в отточенном салюте и с глубоким вздохом отпустила вожжи воли, натянутые до льдистого звона.
Тяжёлое дыхание. Льющий градом пот. Дрожь утомлённых мышц. Да, моё тело поработало на совесть. За эти десять минут оно отдало в несколько раз больше энергии, чем за пару часов самой грубой физической работы. Не будь я приучена к таким нагрузкам, по выходе из транса я бы свалилась в глубоком обмороке. А Рессар... что ему станет?
Посмертный слуга был, разумеется, спокоен и свеж, как в начале поединка.
- Никогда не видел ничего подобного.
Я обернулась. Конечно, это сказал Клин - кто же ещё? Я ощутила бы его присутствие много раньше, если бы не транс и не реакция после транса. И то, и другое, мягко говоря, не способствует широте восприятия.
- Чего ты не видел? - спросила я грубовато. Думаю, меня можно понять: Клин будто нарочно выбирал для своего появления моменты, когда я выгляжу не блестяще. Хотя по сравнению с тем, что было в прозекторской...
Но моя грубость не вызвала обиды.
- Никогда не видел, чтобы женщина ТАК владела оружием, - объяснил он. - А ты ведь не просто женщина, ты маг. Зачем это тебе?
- Боюсь похудеть.
Клин улыбнулся:
- Похудеть? Правда? А я-то думал, что фехтование помогает бороться с лишним весом...
Усмешка в ответ.
- Для кого как. Вот если тренировки заброшу я, то потеряю аппетит. А если я потеряю аппетит, то быстро превращусь в подобие мумии. Кости, кожа и немного волос.
- Должно быть, жалкое, душераздирающее зрелище...
- Вот именно. А помашешь немного мечом, и сразу возникает зверское желание что-нибудь сожрать. - Я протянула бастард Рессару рукоятью вперёд. Слуга забрал его и бесшумно удалился. - Кстати, вы с Зубом уже ели?
- Да как сказать... завтрак вроде был, но так давно, что мне в это уже не верится.
- Тогда приглашаю вас в столовую. Через полчаса. Если Зуб слишком слаб, чтобы сидеть, приходи один.
- Мы придём, - заверил Клин.
Столовая во флигеле была рассчитана на восьмерых, и тяжёлый стол из полированного дуба, занимавший в ней центральное место, имел соответствующие размеры. Но поскольку я не собиралась устраивать великосветский приём, то села не во главе стола, а сбоку, указав своим гостям на места напротив.
Они в очередной раз удивили меня. Я хорошо знала, насколько плох на самом деле Зуб - в конце концов, я же лечила его! На месте Клина я непременно помогла бы товарищу передвигаться, но Зуб прошёл к своему месту и сел самостоятельно. Хотя вернее было бы сказать, не сел, а рухнул. Без того бледное, его лицо в результате побледнело ещё сильнее. Не знаю, каким чудом ему удалось удержаться от стона или гримасы боли; глядя на почти девичьи, нервно-тонкие черты и капризный изгиб губ, я бы нипочём не заподозрила в Зубе такую выдержку. Но удержать иные проявления слабости Зуб не смог, и по его мраморно-бледному виску скатилась капля ледяного пота.
Они с Клином что, поссорились? Или дело не в ссоре?
На правах лечащего врача я позволила себе заботливую фамильярность:
- Может быть, тебе лучше лечь?
Зуб слегка поморщился.
- Благодарю за беспокойство, но я хотел бы остаться здесь.
- Тогда приступим. Ола, Шиан!
Горничная и кухарка немедленно явились на зов с плотно заставленными подносами.
- Не знаю, каковы ваши вкусы, уважаемые, но Шиан должна их знать. Или вы не высказывали своих пожеланий, а брали, что дают?
- Второе, - ответил Клин.
- Напрасно. Я бы поспорила, что Шиан сможет приготовить всё, что бы вы ни заказали, но такой спор был бы заведомо нечестен.
- Почему?
- Она начала готовить для некромантов семейства сур Тральгим ещё в то время, когда Орфус правил Севером, - объяснила я мягко.
- И всё же я бы рискнул, - сказал Зуб.
- Хотите поспорить?
- Хочу.
Я обернулась к своей кухарке.
- Ну что, Шиан? Примешь вызов?
- Приму, госпожа.
- Тогда и я согласна. Но, - добавила я, предупредительно поднимая руку, - с ограничениями. Так, блюдо не должно состоять из слишком редких или скоропортящихся ингредиентов, в поисках которых надо пересечь полмира, или из продуктов, подготовка которых требует более десяти дней. В общем, никакой лишней экзотики и никаких зреющих годами вин. Далее. Блюдо должно быть из тех, которые может изготовить один человек, не прибегая к помощи толпы помощников. И ещё фактор количества. Я уверена, что Шиан смогла бы испечь пирог-гигант для тысячи едоков, но во всём Тральгиме не найдётся печи подходящих размеров. Срок истечения спора - уже помянутые десять дней с момента оглашения заказа, после которых Шиан либо предъявит блюдо, либо признает поражение. Спор начнётся, когда вы назовёте кушанье, которое надо приготовить... ах да, если за те же десять дней вам не удастся придумать для Шиан задание, которое она не сможет исполнить, спор решается в нашу пользу. С условиями согласны?
- Шпаришь прямо как законник, - буркнул Клин.
- Любой широко образованный человек должен быть немного юристом. Итак?
- Согласен, - кивнул Зуб. - Условия простые и приемлемые. Как насчёт предмета спора?
- Простой интерес, конечно, не годится?
- Нет. Пусть призом победителю станет наш долг за лечение.
- Согласна. Проигрываете - платите вдвое. Выиграете...
- Заверяем?
- Устной формы недостаточно?
- Ну, если вас это устроит...
- Устроит, устроит. Спор?
- Спор, - решительно заявил Зуб.
- Время пошло, - сказала я. - Кстати, еда стынет.
После этого недвусмысленного намёка за столом воцарилось жевательное молчание. А что? Если оно бывает задумчивым, бывает неловким, напряжённым, дружным и ещё многих других разновидностей, почему бы не быть молчанию жевательному?
Спустя примерно минут пять, расправившись с курицей в луковом соусе, я спросила:
- Откуда вы родом[*]?
[* - в диалекте, на котором задан вопрос, фразы 'Откуда вы родом?' и 'Из какого вы ро-да?' по-разному пишутся, но звучат одинаково]
Невинный вопрос вызвал совершенно неадекватную реакцию. Зуб и Клин переглянулись, причём оба испытали неожиданно сильное напряжение. Почти страх. Но если Клин достаточно быстро взял себя в руки, то Зуб замкнулся и намертво прикипел взглядом к тарелке, содержимое которой принялся ковырять с подчёркнутым старанием.
- С юга. Вернее, - поправился Клин, - с юго-юго-востока. Я и Зуб родились в одном из княжеств Гневного нагорья... если ты о них слышала.
- Слышала, а как же. Трэлх, Кавшар, Дэргин? Или Нарс?
Клин снова напрягся. Но лгать не стал:
- Дэргин. А почему ты спрашиваешь?
- Просто любопытно.
Оседлав любимого конька, я принялась за анализ:
- В горских княжествах пользуются своими наречиями, но вы оба говорите очень чисто. Собственно, только по излишне правильной речи можно догадаться, что срединный диалект для вас не родной. Одежда у вас тоже наша, местная, внешность... вот во внешности - да, есть кое-что чужое, по мелочи. Кожа смугловата, лица удлинённые, заостряющиеся книзу, волосы намного темнее среднего, но ничего так уж резко отличающегося.
Во время лекции оба расслабились, а я ухмыльнулась... исключительно мысленно. Если у двояко понимаемого вопроса "откуда вы родом" имеется два верных ответа, и ответ, касающийся места, считается "безопасным"... Что ж, одной загадкой меньше.
Вообще говоря, стоит посмотреть на Клина, чтобы начать догадываться, что к чему. А уж если смотреть сразу на обоих "вольных охотников" - как они ведут себя за столом, как двигаются, как разговаривают? - догадки стремительно обращаются в уверенность. Готова поспорить на мою башню со всем её содержимым, что оба моих гостя знают друг друга многие годы, происходят из одной местности, занимали сопоставимое положение в обществе... и положение это было высоким. Может быть, даже
Впервые ли высшие дворяне, перед которыми встаёт выбор между смертью и изгнанием, выбирают второе? Риторический вопрос.
- В Острасском королевстве, как и в других государствах Больших Равнин, - между тем продолжала я, - издавна, словно в огромном котле, смешивались самые разные народы. Даже в пределах моего родного Тральгима можно встретить десятки людей более необычных, чем вы, хотя они родились и всю жизнь жили здесь. Да что далеко ходить, если я сама тоже разительно не схожа с местной усреднённой нормой.
- Это уж точно, - согласился Клин. - Видел я, кто тут считается нормальным. Широкая кость, круглые лица, светлая масть... ты среди них - как ворона в стаде откормленных гусей.
- Скорее, как кончар из чёрной неклеймёной стали в одном ряду с дешёвыми клинками.
За это замечание Зуб заработал недовольный взгляд Клина. Но не заметил этого, поскольку сам в тот момент смотрел на меня специфическим оценивающим взглядом. Мужским.
Комплимент я оценила. А смелость взгляда и подавно, хотя этот взгляд показался мне не столько лестным, сколько забавным. Правда, воспринимать Зуба как некое дополнение к его старшему товарищу я после этого перестала.
И вообще, почему - старшему? Только потому, что именно Клин заботился о нём, а не наоборот? С виду они, если присмотреться, почти ровесники. Клин просто намного крупнее и сильнее, но это ещё не означает старшинства...
Видимо, вопросы возраста здесь волновали не только меня, потому что Зуб довольно нахально улыбнулся и выдал:
- Заранее прошу прощения, но ты на самом деле так молода, как кажется? Или это просто хитрый магический фокус?
- Никаких фокусов. В них нет нужды... пока... да и в искусстве иллюзий я не сильна. Это довольно специфическая область магии.
- Ну, некромантия ещё специфичней.
Я пожала плечами.
- Смотря с чем сравнивать. У каждой магической профессии есть свои особенности и вытекающие из них требования. Например, для некромантии всего важнее сила и расчёт, а вот для создания иллюзий - тонкость контроля и чёткость воображения. Заметьте, не богатство воображения, хотя оно совсем не будет лишним, а именно чёткость.
- Значит, у тебя плохо с тонкостью?
Что наглость для крестьянина, то для всадника - норма. Но Зуб и эту норму перекрывает с хорошим запасом. Вот нахал!
Я медленно улыбнулась, сделав вид, что ничего не замечаю.
- Почему - плохо? Нормально. Но если во время рядового призыва умершего я переливаю в заклинание больше энергии, чем маг-иллюзионист тратит на создание десятка комплексных иллюзий - ясно, что малые потоки силы я контролирую несколько хуже. Та степень контроля, которой добивается иллюзионист, мне попросту не нужна.
- А что нужно некроманту в первую очередь?
- Я уже говорила: сила и расчёт. Но к чему этот внезапный интерес?
- Любопытство - раз. Возможная польза - два. Настоящим магом стать непросто, но как насчёт основ? Смогли бы мы с Клином их освоить?
- Судьба искателей сокровищ коротка и печальна, - заметила я. - Неужели крипта с костной гнилью вас двоих ничему не научила, и вы не собираетесь сворачивать с этой дорожки?
Зуб и Клин переглянулись.
- Дорожка, как дорожка, - буркнул Клин. А Зуб посмотрел на меня и сказал:
- Ты можешь ответить на мой вопрос? Без увёрток?
- Могу.
Сила всколыхнулась. С тех пор, как я себя помню, она предстоит мне, словно глубокая чёрная вода в кольце обомшелых колодезных стен. То ледяная до ломоты в зубах, а то почти кипящая, то стоящая низко, а то перехлёстывающая через край, но неизменно отражающая в своём зеркале моё лицо, чтобы не пустить взгляд в настоящую глубину. И я, склонясь над срезом воды, всякий раз гадаю: ты ли это, моя сила? Или ты - не моя? Или - совсем не сила?..
Я собиралась сделать лишь простейшую, во многом поверхностную проверку. Почему нет, если просят? Но того, что вышло в итоге, не ожидала.
- Ты, - сказала я, глядя на Зуба словно из-под воды, - почти не одарён. Во всяком случае, сила твоей природной магии мала. Упорно и долго нужно раздувать искру твоего таланта, чтобы сделать тебя хотя бы геомантом или алхимиком. А вот ты, - я перевела взгляд на Клина, - несёшь сильный, пусть и не тренированный дар. Причём дар твой - тёмный почти без примесей. Это большая редкость, как и любой чистый, чётко ориентированный талант. Из тебя действительно мог бы получиться некромант... лет через десять-пятнадцать.
Мои гости переглянулись.
- Сагин был прав?
- Такая у него работа, - Клин отвернулся с уже знакомой мне яростной усмешкой на губах. - Такая работа.
- Но ведь он имел в виду другое. Посмотри на Иглу - разве её стоит бояться?
Мои брови поползли вверх. Ну и замечание!
Меж тем Клин послушно обратил взгляд в мою сторону.
- Нет. В том смысле, который вкладывал сагин - нет. Наша добрая хозяйка как раз слишком... добра. И тем самым непригодна...
- Но-но! - Я полностью сбросила фокусировку иного зрения и вскинула руки в предупредительном жесте. - Что-то вы слишком разошлись, дорогие гости!
- Просим прощения, - торопливо сказал Зуб, и Клин закивал, опустив глаза. - Мы не имели в виду дурного, просто вспомнили старый спор.
- А объяснить? Почему это я слишком добра?
- Потому что это так, - развёл руками Зуб. - Моя участь тому подтверждением. Светлые целители, к которым мы обращались, не проявили такого милосердия.
- Ошибаешься. Я вовсе не добра. Я просто могущественна, умна, богата... и равнодушна. Именно в таком порядке. И не возражайте! Я оказала вам услугу, это верно; но для меня её цена была гораздо меньше, чем для вас. Или, если на то пошло, чем для любого светлого целителя. Легко бросить просящему серебряную монетку, когда твой кошель туго набит золотом. Легко действовать вопреки молве, творящей кровожадных чудовищ из всех некромантов без разбора. Будьте уверены: если бы мне по-настоящему требовались деньги, я либо выжала из вас всё, что вы могли бы мне дать, и ещё чуть-чуть - либо указала на дверь.
- Но ведь эксур Тирфей учил, - бестрепетно возразил Клин, - что именно в сильной позиции проявляется истинная натура человека. Сильный волен выбирать, добро ему творить или зло; он не действует, принуждаемый обстоятельствами или чужими мнениями, но повинуется единственно собственным желаниям. И если сильный творит добро, значит, он добр. А если зло, то зол. Тот же, кто по-настоящему равнодушен, избегает действий вовсе - и потому не может оцениваться мерками морали.
- Тирфей? - Я изогнула бровь. - Если мне не изменяет память, другой учитель, вечный его оппонент, говорил, что слабость и сила человеческие в равной мере иллюзорны. Нет людей злых и добрых, есть лишь слепые, коих большинство, и зрячие. При этом последние, знающие скрытую механику человеческой природы, избегают действий не от равнодушия, но преимущественно от брезгливости. А если действуют, то сразу теряют ясное видение ситуации полностью либо частично, и тем самым начинают творить то, что другим кажется злом и добром, наравне со всеми. То есть вслепую, почти случайно и без ясного понимания.
- Никогда, - проворчал Зуб, - не нравились мне умствования эксура Пларги. Слишком уж они абстрактны.
- Вот потому-то эксур Пларги считается великим душезнатцем, а эксур Тирфей более известен как сагин, чем как эксур, - хмыкнул Клин. - Если бы он не был воспитателем князя Гестана, уже лет через сто после смерти никто бы о нём и не вспомнил.
Зуб подхватил:
- Но правление Гестана ныне считается образцовым, почти возвратом к Веку Безмятежному, а Пларги больше половины жизни провёл в нищете и ничтожестве, став известен не собственными усилиями, а усилиями своих последователей и оппонентов. Кто после этого будет лучшим знатоком душ человеческих: воспитатель великого правителя или же нелюдимый отшельник?
- Отлично, - сказала я, - отшельник Пларги, а заодно и я, разгромлены убедительно и беспощадно. Но кое-кто забывает, что Тирфей так и не назвал никаких веских причин, почему одни сильные, стоя перед свободным выбором, проявляют милосердие, тогда как другие в тех же условиях бывают особенно жестоки. Он просто согласился с фактом, что голодный, укравший корку хлеба, всего лишь слаб, но не зол. А корней добра и зла мысль Тирфея не постигла.
Зуб и Клин переглянулись.
- Могущественна, умна, богата и равнодушна, - повторил мои слова Зуб. - Если могущество нашей хозяйки превосходит её ум, она воистину сильна!
- У всякой силы есть предел. Подобно тому, как мудрец, накапливая знания, всё острее сознаёт истинные масштабы своего невежества, так и маг, продвигаясь по ступеням мастерства всё выше и выше, лишь яснее сознаёт меру своего бессилия, отчётливее видит, сколь многое остаётся ему недоступным. Но не подумайте, что я ударилась в бесплодные умствования. Как раз сейчас передо мной в полный рост стоят две задачи, для решения которых моих собственных... ресурсов заведомо недостаточно.
- Какие задачи? - моментально насторожился Клин.
- Во-первых, я должна исполнить клятву, данную мной у ложа моего покойного отца... ну, об этом позже. Во-вторых, мне нужно сотворить костяного дракона. Причём, чтобы избежать кары закона, я должна сделать это без человеческого жертвоприношения. И для решения второй задачи я прошу тебя, Клин, о помощи.
- Что надо делать?
Я объяснила. Подробно. Про Белоглазого, его заказ и свой замысел.
- Насколько это опасно? - поинтересовался Зуб якобы скучающе, пока Клин в задумчивости выводил на столешнице пальцем видимые ему одному узоры.
- Гарантий безопасности я дать не могу. Но, думаю, это таит куда меньше риска, чем визит в крипту, заражённую костной гнилью.
- Намёк ясен. Поговорим о цене?
- А как же Клин? Может, он сам со мной поторгуется? Рисковать-то ему...
Зуб даже не улыбнулся.
- Я торгуюсь лучше, чем он.
Вот с этим, подумала я, спорить не стану.
Несколько следующих дней не отличались разнообразием.
Я кроваво, кропотливо и монотонно заклинала кости. Начала с атланта - первого причерепного позвонка; затем, ориентируясь на него, как настройщик арфы на звучание выверенной по камертону струны "до", я закляла все остальные позвонки, перебрала кости всех шести конечностей и приступила к ключевому элементу скелета: черепу. А "камертоном" при выстраивании тёмных гармоний мне послужил Клин. Обладатель ярко выраженного, но одновременно не развитого дара тёмной магии. И полностью подпадающего под данное предками определение: "человеческий дух, не живой и не мёртвый".
Именно душа Клина, отделившись от тела, должна была анимировать дракона.
В поисках жертв для моих магических штудий Туму приходилось забираться всё дальше от Тральгима. В самом Тральгиме и ближайших окрестностях моих слуг начали узнавать, а узнав, отказывались продавать им "невинных тварей".
Поскольку в цепочке ритуалов, последовавших за обработкой атланта, Клин мне был не нужен, вольный охотник тратил своё время, как хотел. Звенел клинками с Рессаром, изучал книги из немагической библиотеки и сопровождал Зуба во время всё более частых вылазок в город.
Что было нужно Зубу в Тральгиме, я не интересовалась. Пусть себе гуляет, жалко мне, что ли? Раз может ходить, значит, выздоравливает нормально, остальное - не моё дело.
Гость ведь, а не слуга и не наёмник.
Возвращаясь с прогулок, Зуб так же, как Клин, не брезговал заглядывать в книги из моих библиотек. Да-да, я не оговорилась. Его интересовала не только подборка из дома, но и библиотека с фолиантами по магии, хранящимися в башне. Изучать эти труды я ему позволила, убедившись, что читает он аккуратно. А вот упражняться во владении оружием Зуб и не думал.
Что ж, каждому своё.
Как протекает его кулинарный спор с Шиан, я не вникала. Повторюсь: я кроваво, кропотливо и монотонно творила одно заклинание за другим, как гвозди в линию забивала. Заканчивая очередную партию (к примеру, группу передней правой плюсны), наскоро приводила в порядок свой магический баланс, ела, спала, отмывалась - и снова в подвал, работать. При таком режиме у меня едва хватало времени и сил на вылазки в круг. Я не бросала фехтование в основном потому, что оно стало для меня отдушиной в пелене тёмных энергий. Да и разнообразие, как-никак: работать против пары Рессар - Клин было интереснее, чем против одного Рессара, индивидуальный стиль которого я за минувшие годы изучила до мелочей.
Будь у меня больше времени, я охотно сошлась бы с Клином в круге один на один, не прибегая к боевому трансу. В конце концов, поединок считается одним из лучших способов близко узнать человека - возможно, лучшим, чем даже ночь в одной постели, потраченная не на сон. Не мне судить: в том, что касается интимных связей, я недостаточно компетентна. Но в круг с Клином я бы вышла, да, вышла... при наличии времени.
А потом, ровно за сорок пять дней до празднования победы над Орфусом, первая фаза работы над сборным костяком дракона закончилась.
- Сегодня какой-то праздник? - спросил Клин, увидев меня в столовой в компании двух бутылок красного вина. Доселе он не видел, чтобы я пила спиртное, а тут...
- Да. Я закончила. Слава мне! И знаешь, что?
- Что?
- Если Белоглазый рассчитывает, что мой дракон будет хуже тех, что создавались личами в Великую Войну, он сильно просчитался.
- Вот как?
- Да, клянусь десницей Справедливого[*]! А ты не стой, садись. Вино будешь?
[* - Хэтас Справедливый - бог высшего правосудия, закона и порядка, глава Высокого Пантеона. Мелина - его жена. Атрибут Хэтаса в его обличье человекодракона - двухцветный плащ, белый снаружи и чёрный с изнанки. Такой плащ является неизменным предметом одежды для судей всех рангов, хотя люди носят его чёрной стороной наружу, не посягая на совершенство божественного правосудия. При этом популярна фраза: 'Земное правосудие - изнанка справедли-вости'.]
Клин присел, но в ответ на предложение отрицательно мотнул головой.
- Спасибо, нет.
- Как хочешь. Так о чём я? А. Дракон. Если анимируешь костяк в один приём, то тут, конечно, ключевой является доступная энергия. Её количество и глубина. В этом плане мне с личами не тягаться. Ни одному из живущих некромантов не тягаться. Но! Я-то заклинала своего по частям! И создание скелета растянулось на неделю с лишним. Результат? Столько силы, сколько я влила в своего дракона, не содержалось даже в призрачных творениях самого Чёрного!
- Вот как?
- Именно. А есть ведь ещё один момент. Когда у костяного дракона, сделанного традиционным способом, уничтожали один из ключевых элементов скелета - скажем, перебивали один из позвонков - вся конструкция теряла устойчивость. Разбей пару рёбер, раскроши бедренную кость или одну из лопаток - и вот уже вместо грозной машины смерти перед тобой просто груда больших костей. Ап!
Я попыталась щёлкнуть пальцами, но получилось как-то неубедительно.
- Теперь о моём драконе. Если верить расчётам, он будет двигаться, даже если уничтожить, буквально раскрошив в пыль, до трети всех его составляющих. Ну, или если изъять атлант, на котором держится осевой резонанс всего сборного скелета... но атлант защищён костями черепа и отдельно зачарованным бронзовым кольцом, так что сделать с ним что-либо крайне сложно. Поскольку раскрошить кость, которую зачаровали индивидуально, можно лишь в том случае, если перебить моё заклинание, а силу я отнюдь не экономила...
- То есть древние костяные драконы - это так, мелочь, - сказал Клин напряжённо, - а твой лучше по всем статьям?
- Ну, не по всем. Такой ауры, как обычный костяной дракон, он иметь не будет. Оболочка тёмной магии, причём очень плотная - это да, но откуда взяться ауре страдания и смерти, если мой дракон анимируется без кровавой жертвы?
- Всё равно. Если твой дракон действительно настолько хорош, создание таких драконов для нужд армии может вернуть некромантам их былую славу?
Я сглотнула. Зажмурилась, глубоко вдохнула, задержала дыхание...
- Чтоб тебя, Клин! - выдохнула я вполне трезво. - Испортил праздник. А у меня праздников и так-то полтора в году...
- Извини.
- Брось! За что тебе извиняться? Тем более, что ты не чувствуешь себя виноватым, так что лучше бы вообще молчал... стратег хренов.
- Извини.
- Ну вот, заладил. Хорошо. Извинения приняты. Легче стало?
- Нет.
- Вот и я о том. Так хотелось ненадолго забыть о последствиях, понежиться в понимании того, какая я умница и как мне дадут магистра первой ступени... эх! Ты бы ещё напомнил, что без завершающей части все мои расчёты - так, прах могильный. Если анимирование не удастся, проект "новый костяной дракон" можно будет смело снести на свалку.
- А оно может не удаться?
- Конечно, может. Причём по многим причинам. Например, недостаточной тщательности в подстройке элементов скелета. Или если я, не рассчитав силы, ошибусь при переносе души. Или если у тебя не хватит энергии, чтобы задать элементам сборного скелета единый "тон". Или... в общем, всё это пока сплошное гадание по облакам.
Клин помолчал. Я вылила в бокал остатки вина из второй бутылки и с хмурым видом осушила его. Вкуса вина я уже не чувствовала. Да и не старалась почувствовать.
- Послушай, Клин...
- Да?
- Почему ты так плохо воспринял идею о возрождении престижа некромантии?
- Потому что я воин. Что бы там ни шипели... некоторые. Воин! Мне нет дела до престижа некромантии, но перспектива поля боя, где вместо людей сражаются эти ваши анимированные твари... - Клин махнул рукой и отвернулся.
- Ага. То есть проливать кровь и встречать смерть в бою с людьми ты согласен, а драка с костяным драконом тебя пугает?
Клин снова повернулся ко мне лицом. Жилка у него на щеке дёргалась. Даже с булькающим в желудке вином я это заметила и уставилась на неё, как последняя идиотка.
- Не делай вид, будто не понимаешь! - почти прошипел Клин. - Ты и после двух бутылок соображаешь лучше, чем я - на трезвую голову. При чём тут мои страхи, воображаемые и реальные? Я просто-напросто противник магии, становящейся орудием уничтожения!
Не знаю, что он увидел, глядя мне в лицо. Наверно, снова багровые огни гнева в зрачках. Во всяком случае, не договорив, Клин отодвинулся и слегка побледнел.
- Я тоже, - сказала я тихо. - Но видишь ли, дорогой мой воин, мне
- Знаю. Да к тому же... вижу. Но почему ты думаешь, что новое достижение некромантии всё это изменит?
- Да ничего оно не изменит! Я, как ты изволил заметить, совсем не дура. Магов боялись всегда и везде, некроманты просто вызывают несколько больший страх, чем специалисты других направлений. И никакие открытия, никакие полезные нововведения не изменят чувств толпы, направленных на тех, кто хоть что-то знает и может. Но - прах могильный! - магам иных специальностей хотя бы отдают должное! Не любят? Пусть! Как же хочется иногда, чтобы в моём присутствии все эти расфуфыренные туксы засовывали свою нелюбовь обратно в жирные задницы, откуда она происходит и где ей самое место!
Клин медленно кивнул.
- Понимаю. И сочувствую.
"А ведь не врёт", - определилось само собой, вопреки опьянению, без сознательного стремления заглянуть в душу собеседника. "Удивительно..."
- Лучше подготовься к завтрашней ночи, - посоветовала я, вставая. - Как я уже говорила, самое главное у нас впереди.
Отдых мне удался... не очень. А точнее, не удался вовсе. Плохо я умею отдыхать: слишком мало практики.
Формально я выполнила все условия безделья. Встала, когда захотелось, а не по необходимости. После пробуждения повалялась сначала в постели, потом на полу, контактом с энергией земли убирая остатки лёгкого похмелья. Съездила в загородное имение, где вволю, до приятной истомы, наплавалась в озере. Вернулась - и битых два часа отмокала в бассейне. Вода является моей второй стихией, так что я люблю её... причём не без взаимности. После бассейна Ола устроила мне редкий по основательности массаж. Такой, что в теле после него словно ни одной косточки не осталось, и мне, оставшейся лежать на кушетке, не хотелось шевелить даже ресницами. Оставив меня в таком положении минут на двадцать, Ола вернулась и отнесла меня в спальню. Уложила в постель, угостила небольшим количеством снотворной настойки с довольно сильным, но кратковременным действием. Снова удалилась.
По идее, после всего этого мне следовало уснуть и проснуться примерно два часа спустя, сразу после заката, в хорошем настроении и прямо-таки звенящей от бодрости.
Фиг.
Весь заполненный бездельем день я боролась с собственной привычкой думать, вспоминать, анализировать и препарировать. Я сумела удержаться от любого, даже пустячного применения магии и ни разу не коснулась оружия, но всё равно вместо полноценного отдыха получилась какая-то схватка с собой.
"Спешите видеть: Эйрас сур Тральгим против собственных привычек! Бой без правил, до полной и окончательной победы одного из противников! Ставки принимаются в любое время, без ограничений!"
Мгла и гниль. Ненавижу.
Хуже всего, что добрых полдня я посвятила обдумыванию стратегии и тактики, которые помогли бы мне заполучить Клина в супруги. Очень уж подходящий кандидат: и захочешь, а лучшего вряд ли отыщешь.
Дело даже не в его тёмном магическом таланте, хотя дети такого отца почти с гарантией будут урождёнными некромантами, чего так хотелось бы Ланцету. И уж конечно, высокое происхождение Клина тоже ни при чём. Моя мать была беглой рабыней, так что с того? Я бы вышла хоть за конюха, если бы он обладал другими качествами Клина: терпимостью, честностью, верностью, умом, широтой кругозора и редким для мужчины даром сопереживания.
Конечно, то, что мой гость-клиент ещё и красивый мужчина, нисколько не мешает делу. Совсем наоборот, сказала бы я.
"Хочу. Хочу, хочу, хочу!"
"Вот только он тебя не хочет, моя дорогая. Он готов относиться к тебе как к партнёру, как к госпоже, пожалуй, даже как к подруге, но только не как к женщине. Ещё бы. Сам-то он красив, но о тебе этого не скажешь..."
"Хочу!"
"Уймись! Заладила кукушкину песню, кукла девственная..."
"Хочу..."
В общем, отдых не задался. Вместо двух часов по плану я проспала только час и встала злой, как цепные псы Исирана[*], да ещё и с тяжёлой мутью под черепом. Муть должна была вскоре пройти, ибо её вызывало последействие снотворного. А вот что делать со злостью?
[* - Исиран, или Карающий Меч - бог воинов, называемый ещё Полководцем и Смерто-носным. Исполняет волю Хэтаса, ибо, равный в могуществе, уступает последнему в прозорливой мудрости. О тех трёх случаях, когда Исиран пошёл наперекор воле Хэтаса и как он после этого за-рёкся противоречить богу закона, сложен отдельный эпический цикл]
Разве что швырнуть в топку магии. Энергия мне скоро понадобится, о да!
...они ждали меня около башни. Оба: и Клин, и Зуб. При этом первый выглядел собранным, сосредоточенным - это выражение лица и эта поза были мне хорошо знакомы. Военная кость, дворянская честь. А вот второй был каким-то неуверенным и напряжённым.
Я полагала, что знаю, почему Зуб нервничает. Как-никак, Клин вскоре подвергнется угрозе, а он ничего не сможет сделать, чтобы уменьшить опасность. Да ещё неизвестно, допущу я его наблюдать за ритуалом или нет. Поэтому, не дав Зубу вставить ни слова, я разрешила ему идти с нами. Оба поблагодарили меня, но Зуб не выглядел особо осчастливленным.
Ну и ладно. Что мне до него?
- Кстати, - сказала я, пока мы спускались по довольно крутой лестнице в самый защищённый из подвалов башни, - мне понадобится твоё имя, Клин. Настоящее имя.
Ответ не запоздал ни на мгновение:
- Устэр Шимгере.
- Устэр Шимгере, - эхом откликнулась я. - Ясно. Благодарю.
"Не за что", - повисли в воздухе и растаяли дымкой непроизнесённые слова.
...Подвал. Широкий, длинный, с низким сводчатым потолком. Здесь нет ни факелов, ни свечей, но в них и нужды нет. Весь потолок покрыт извёсткой, в которую добавлено сперва зачарованное, а потом истолчённое в пыль стекло. Теперь эта пыль светится, бросая вниз рассеянный и ровный изжелта-зелёный свет. А на полу, отвечая этому свету медленной пульсацией бело-голу-бого оттенка, сияет фигура, выстроенная по неклассическому канону. Ни симметрии, ни прямых линий, ни правильных дуг. Более всего фигура похожа на искажённый овал, симметрию которого отчасти восстанавливают нанесённые тем же светящимся составом знаки. Но даже на взгляд непосвящённого фигура выглядит неполной.
Она и в самом деле неполна.
- Спасибо, Тум, - сказала я, изучив начертание линий и баланс знаков. - Ты хорошо потрудился. Ступай.
Мой бессменный ассистент коротко кивнул и вышел, тихий, как призрак. А я повернулась к своим спутникам. Вернее, к Клину... а ещё вернее, к Устэру.
- Не наступая на рисунок, пройди вон туда и ложись головой на север.
- Северная стена там?
- Да.
Когда он перешагнул светящиеся линии, я наклонилась, взяла оставленные Тумом ведёрко с кистью и принялась выводить недостающие части фигуры. Обширная практика помогала мне свести отклонения от идеального начертания к минимуму.
(Вопреки нелепым убеждениям, распространённым среди профанов, точность при изображении магических фигур не так уж критична. Равно как несовершенное произнесение вербальных формул, недостаточно чёткая жестикуляция, несоблюдение математически точных интервалов между частями ритуала и так далее. Все эти формальности нужны для одного, и только для одного: должным образом повлиять на того, кто творит заклинание. Ввести его или её в нужное состояние ума. Подготовить. Устремить. В какой-то мере слова, жесты, редкие ингредиенты, магические знаки и всё прочее - лишь костыли. Идеальное магическое действо не требует вообще никаких внешних атрибутов, и чем выше мастерство мага, тем реже необходимы подручные средства вроде ведёрка со светящейся бело-голубой краской. Которая может быть и не бело-голубой, и не светящейся, и вообще не быть. Но с краской удобнее, чем без неё - вот и весь секрет).
Закончив и оставив кисть с краской в ближайшем углу, я ещё раз окинула взглядом подвал. Итак, фигура дочерчена и полностью готова. Клин-Устэр лежит, ожидая начала, в одном из её фокусов. Мощно лучащийся тёмной силой костяк будущего дракона - в другом. Ну и последний ключевой элемент ритуала, то есть некромант. Я тоже готова настолько, насколько это возможно. Пик моей силы в суточном цикле близится, заранее рассчитанное положение светил благоприятно, разум, воля и энергия во мне только и ждут, когда их пустят в дело.
Пора.
- Эгиахан. - Пауза. - Тассихар. - Пауза. - Деиланну. - Долгая пауза. - Тром.
Внешних изменений нет. Но прояснившимся иным зрением видно, как пробуждаются три опорных знака.
- Нуччейх. - Пауза. - Виркрит. - Пауза. - Ассопанерс. - Долгая пауза. - Тром.
Ещё три знака разбужены. А затем - ещё три, и ещё три, и ещё один, замыкающий. Можно приступать к изоляции и, одновременно, укреплению духа. Это самая длинная процедура во всём ритуале, требующая вместе с тем самой большой осторожности. Токи власти меняют мой голос, он становится медленным, очень низким, рычащим. У людей не бывает таких голосов. Но сейчас и здесь я - не человек. Я - воплощённый сгусток воли, способной совершить почти невозможное: исторгнуть душу живого и дышащего существа из тёплого уютного тела, а затем втиснуть её, безмолвно вопиющую и корчащуюся, в холодный набор мёртвых костей.
- Рраухэ! Эспрош! Танаур!
Пальцы плетут сеть контроля. Возмущённый воздух корчится, пропуская сквозь и мимо себя токи враждебных энергий, но разгуляться он не может: подвал заранее и очень тщательно изолирован от влияния стихийных сил. Любых. Даже власть земли здесь урезана до предела.
В том месте и времени, где я должна быть единственным источником силы, никакие внешние энергии не приветствуются.
- Андарп сокаст фйорн. Хаттавитр мэмаис, Устэр Шимгере, тром! - И, чтобы хоть немного отдохнуть от чуждых созвучий, несколько фраз на срединном диалекте. - Пусть станет так, как я желаю. Да совершится преображение, разделится слитное и соединится разъединённое.
Пауза. Дополнительное усилие, словно сгибаю воображаемый лук... и выпускаю стрелу.
- Здесь и сейчас. Тром! Энтелаи, тром! Мориссати, тром! Ангразг ширтаул!
Для иного зрения на том месте, где лежал Клин, взбурлил вихрь рафинированной тьмы. Облаком разъярённой мощи он вознёсся к потолку, покачнулся в паутине незримых скреп... двинулся ко второму фокусу начертанной фигуры, к зачарованным костям... обволок их...
Моя душа затрепетала от этого зрелища.
- Встань и служи! - выдохнула я древнюю, как сама некромантия, формулу.
Мрак сгустился в слепых глазницах сборного черепа. Сквозь этот живой мрак без спешки, как всплывающие из озёрных глубин пузыри, засверкали режущим светом Силы два зелёных огня. Своды отразили сухой множественный стук кости о кость и кости о камень.
Сотворённый дракон поднимался, принимая свою истинную форму.
...Но что-то пошло не так. Вмешательство извне? Незамеченный мною просчёт? Не важно. И времени на анализ у меня всё равно не было. Следующим звуком, отразившимся от каменных плоскостей, стал чудовищный рёв, исторгнутый ожившей тьмой распахнутой глотки.
Несмотря на врождённую сопротивляемость тёмной магии и машинально выставленный щит, меня принялась полосовать боль. Начерченные на полу линии вспыхнули впятеро ярче, чем на пике ритуала, зашипели, испаряясь - и исчезли. А дракон всё ревел и бился в неком подобии судорог, хлеща всеми своими членами по гладким плитам пола. И так сильны были удары, а заклятые кости так прочны, что камень, некогда тоже укреплённый магией, трескался и разлетался мелкими жалящими осколками.
Первое, о чём я подумала - человеческое тело Клина. Буйство ожившего дракона не так страшно, как кажется; на худой конец, его можно запереть здесь, и выберется он очень не скоро, если вообще выберется. (Для того наиболее опасные магические ритуалы и не проводят на открытом воздухе: если что-то пойдёт не так, последствия неудачи не скажутся на окружающих). Но если дух, перемещённый в костяного дракона, повредит свою изначальную оболочку, у Клина не будет пути назад. А у меня будут крупные неприятности, но это уже не столь важно.
Обдумывать свои действия я не стала. Просто бросилась к неподвижно лежащему телу, на бегу выкрикивая:
- Харр!
Сеть обездвиживающего заклятия спеленала дракона. Увы, лишь на несколько секунд. А потом с шипящим треском распалась, превратилась в каскады зелёных искр, рассыпавшихся по всему подвалу. Но этих секунд оказалось достаточно, чтобы схватить тяжёлое, как у покойника, тело и одним мощным рывком переместить его ближе к выходу.
Дракон взревел, забившись пуще прежнего. Крик боли и ужаса, вырвавшийся из горла Зуба, просто-напросто потерялся на этом фоне. Если бы я была немного дальше, я бы вообще не услышала его. Но я была совсем близко.
- Помоги! - проорала я, распространяя свою защиту и на Зуба, и на тело Клина. Магический барьер вытянулся, истончился, но всё-таки выдержал. Во взгляд тщедушного вольного охотника вернулась некоторая осмысленность.
- Бежим!
- Помоги мне! - повторила я, для наглядности протягивая Зубу безвольную руку Клина.
Вместо ответа он помотал головой. Расширившимися глазами уставился куда-то поверх моего плеча, попятился. Пока я, согнувшаяся под тяжестью безвольного тела, поворачивалась, чтобы посмотреть, что творится сзади, Зуб шмыгнул к двери, да и был таков.
А позади творился, разумеется, костяной дракон.
Пылающие зелёным глаза сверлили не столько меня, сколько, как мне показалось, мою ношу. Глотка исторгала нескончаемый вибрирующий рёв - ну конечно, нежити не требуется вдыхать, она может вопить без передышки хоть месяц напролёт. Хорошо, что дракона больше не били судороги - однако ничего хорошего не было в том, что появившуюся в движениях целеустремлённость он использовал, чтобы сократить дистанцию между нами.
- Устэр Шимгере! - сказала я, не стараясь кричать (при сотворении заклинаний громкость голоса имеет мизерное значение). - Стой, где стоишь!
Дракон замер. Даже его рёв изрядно поутих...
Ненадолго. Накачанный моей же силой от клыков до кончика хвоста, дракон успешно сбросил привязанный к имени приказ. Что ж, недаром говорится, что знать сущность предмета или явления недостаточно, чтобы управлять им. Нужно ещё иметь достаточно сил, а состязание в области грубой мощи я бы проиграла своему творению с поистине разгромным счётом.
Вот только останавливать его силой я не собиралась.
Как предусмотрительный и достаточно опытный маг, на самый крайний случай я оставила возможность почти мгновенной нейтрализации дракона. Бронзовое кольцо (то самое, которое служило для дополнительной защиты атланта) могло быть использовано и для разрушения. Несложная ключевая фраза, не особенно мощный импульс силы - и ближайший к черепу позвонок станет пылью. Выстроенный на его основе резонанс распадётся, точно так же распадётся ничем более не соединённый драконий костяк.
"И вся моя работа, все усилия, все жертвы - Эрготру[*] в глотку. Не годится".
[* - Эрготр, или Пожиратель - полубог-полудемон, вечно голодная ипостась Невозвратного Времени. Был бы куда как страшен и довольно скоро пожрал весь мир без остатка, если бы не его брат-близнец Эрлой по прозвищу Изобильный - воплощение божественной щедрости. Той щедро-сти, которая, не глядя и не рассчитывая, оделяет и хорошим, и дурным, и светлым, и тёмным. Не-трудно понять, что Эрготр может проявляться как благая сила (например, когда стирает болезнен-ные воспоминания), а Эрлой способен выступать как недоброе начало]
Имелась в моём распоряжении ещё одна возможность: отмена последней части ритуала. Разорвать связь души Клина с новым вместилищем было сложнее, чем отдать команду на уничтожение, но останавливало меня не это. Всё пошло наперекосяк, рисунок с пола исчез, поэтому я не могла гарантировать, что смогу вернуть душу Клина в его человеческое тело. Любая ошибка, самый малый просчёт, и душа освободится. Клин умрёт, а я останусь с безжизненным телом и грудой неодушевлённых костей.
"Что опять-таки провалит выполнение Заказа. Не годится".
Оставался лишь третий путь. Самый рискованный, в первую очередь для меня. Но единственный, сулящий исправление ошибок.
Дракон и некромант замерли, глядя друг другу в глаза. И хотя два зелёных огня во мраке голого черепа сияли много ярче, алые пятна зрячей силы, черпаемой в гневе и боли, казались опаснее. И это была не иллюзия, ибо стоило некроманту произнести четыре отрывистых слова, как в подземелье набух и злобно завыл вихрь магии тьмы.
Без заранее вычерченных фигур, без долгих ритуалов, без предварительной концентрации и долгих расчётов в подвале снова совершалось невозможное.
Но ведь недаром сказал когда-то учитель Орфуса, Синяя Раковина, истинное имя которого затерялось во тьме эпох:
"Магия - это искусство невозможного".
- Клянусь своей могилой! Адом клянусь и кровью!..
Голос человеческий и живой. Ответ - голосом мёртвым, нечеловеческим. Мысленным.
"Молчи. Слова имеют свою цену".
- Ты... Игла?!
"Верно".
- Но тогда я...
"И это верно. Посмотри вниз".
- Дерьмо осла и слизь лягушки! Как же это... я же... срань!
Голова костяного дракона склонилась набок, а пасть приоткрылась. Получилась неживая ухмылка - неживая, но весьма выразительная.
"А уж я-то как рада, просто слов нет".
Клин покачнулся, словно ноги его подвели. Возможно, так оно и было: без предупреждения оказаться в женском теле и увидеть у своих ног тело, которое раньше видел только в зеркале - это всё-таки не сливу слопать.
- И что теперь со всем этим делать?
"Для начала выбраться отсюда. Я для этого стала великовата, поэтому потрудиться придётся тебе. Дверь кабинета на третьем этаже башни впустит тебя, потому что заклятье, её открывающее, распознаёт только тело и оттенок магии. Все бумаги, все приборы и вообще всё, лежащее на столе, принесёшь сюда. Мне нужно проверить расчёты и заново свести баланс, потому что я не понимаю, в чём заключалась ошибка".
- Лучше скажи, как вообще могло получиться... вот это?
"А ты сам что помнишь?"
- Ритуал. Ну, его начало. Потом помню, как... это трудно описать... вроде усиливающегося опьянения, только никаким опьянением это не было. Наверно, в тот момент моя душа начала отделяться от тела, но и на смерть это было не похоже...
"Разве тебе доводилось быть при смерти?"
- Да. Дважды.
"Ничего себе. Это надо было учесть..."
- Значит, из-за этого всё пошло... вот так?
"Нет. Это нюансы. Опыт близкой смерти мог сделать связи между телом и душой менее прочными, но повлиять на итог? Нет. Что было дальше?"
- Смутные образы. Скольжение... гул... там была какая-то труба, в которую я падал. В падении я как будто становился всё тяжелее и тяжелее. И всё больше. Но движение, несмотря на это, замедлялось. Потом был... ну, как бы скручивающий удар, не знаю, как сказать точнее. А следом - что-то вообще непонятное. Я сейчас даже не могу вспомнить, что. Сплошное пюре из ощущений в голове, ни единого ясного образа. А потом раздался звук вроде гула гигантской басовой струны, и я оказался здесь. В этом теле. То есть твоём.
Дракон наклонил голову в другую сторону и с клацающим звуком сомкнул челюсти.
Недоумение. Безбрежное и бездонное.
"Пюре из ощущений? Странно. Я чувствую себя не особенно уютно, но и никакого "пюре" не наблюдаю. Всё достаточно последовательно. Костяк слушается, чувства работают... вон, даже разговаривать могу... и это притом, что баланс выстраивался не под мою, а под твою душу! Нет, мне нужны мои рабочие записи, однозначно".
- Хорошо, я... - Клин снова покачнулся, - я сейчас. Третий этаж?
"Да".
Подойдя к двери подвала, вольный охотник толкнул её. Потом дёрнул. Потряс, ухватив ручку обеими руками.
- Заперто!
"Вижу. Не иначе как твой приятель постарался, убегая".
- Зуб сбежал?!
"У него были причины. В обличье дракона ты повёл себя довольно буйно".
- Всё равно это не похоже на него.
"Верю. При обычных обстоятельствах он бы тебя не бросил. Но обстоятельства на этот раз оказались весьма необычные".
- И что теперь делать?
"Позови Тума. Он придёт и откроет дверь".
- Почему я?
"Повиновение посмертных слуг завязано на магии крови. Если позову я, Тум может явиться или не явиться. Если позовёшь ты, у него просто не будет выбора".
Клин вздохнул поглубже и крикнул:
- Тум! Открой дверь!
"А вот кричать было не обязательно".
- Приказываю, как умею, - огрызнулся Клин. Склонив голову, он разглядывал мои (вернее, уже свои) руки, шевеля пальцами. Видимо, никак не мог привыкнуть к перемене тела. Лицо у него при этом было очень смешное. Очень. Да уж.
А я...
Если честно, я тоже испытывала серьёзные трудности. И коли на то пошло, мне было куда тяжелее, чем Клину. Для меня изменилось всё: размеры тела, его природа, подвластные силы... даже число конечностей. До сих пор я жила в теле, лишённом хвоста, и теперь не очень представляла, что мне с означенным хвостом делать.
Про крылья я старалась вообще не вспоминать. Благо никуда лететь мне не требовалось.
Но самыми неприятными были сдвиги в магическом плане. Я более не могла называть себя некромантом. Полновесная королевская доля способностей урождённого мага, как выяснилось, напрямую сцеплена с телом. Лишись его, и твой дух останется без привычного арсенала заклятий. Конечно, каналы внешних сил никуда не делись, а изобилие доступной энергии превосходило самые дерзкие ожидания, но этим богатством ещё надо было уметь пользоваться.
А я не умела.
Хотелось бы гордо заявить: это пока, но дайте только срок... увы, бросаться заявлениями такого рода лучше задним числом, когда наметятся первые успехи. А
Надеюсь, для нового обмена телами этого хватит. А иначе...
По ту сторону двери глухо лязгнул отодвинутый засов. Вот и Тум явился. Клин бросил на меня виноватый, как мне показалось, взгляд и ушёл прочь, не проронив более ни слова. Дверь в подвал осталась открытой, но что толку? Пролезть в этот червячий лаз в драконьем теле я бы не смогла. Не стоило и пытаться. Всё, что мне оставалось - ожидание.
Улёгшись прямо на пол (то, что он твёрд и холоден, мне теперь было абсолютно безразлично), я замерла. Не затаила дыхание, не постаралась смирить сердцебиение, а отдалась именно той неподвижности, которую только и стоит называть мёртвой. Но сознание моё, в отличие от тела, было живым. И, чтобы не так скучно было ждать, я попробовала обратиться к одной редко применяемой способности. По идее, ясновидение с физической оболочкой не связано, а значит, незримо последовать за собственным бывшим телом у меня должно получиться... должно... должно...
Получилось.
Адски странно. Словно на несколько лет назад вернулся. И мир, который когда-то казался большим, потому что ты сам был маленьким, - этот мир снова вырос. Пока об этом не думаешь, всё хорошо. Но стоит подумать (или, ещё того хуже, заговорить) - и сознание начинает кружиться, подавленное нежданными переменами. Движения, пропорции, даже звуки и краски... всё изменилось. И ещё что-то изменилось, что-то глубинное, для чего у тебя просто нет слов.
Наверно, это магия. Что же ещё?
Именно из-за магии ступени лестницы дышат древностью. Фигура Тума, молча движущегося впереди, излучает нечто тёмное, пахнущее не то пылью, не то пеплом, не то обивкой гроба. Вот что значит - "посмертный слуга". Ходячий труп. Кадавр. А воздух источает сдержанную враждебность, хотя стены, верные дети стихии земли, не дают ему разойтись по-настоящему.
Новое. Непривычное.
И - хоть наедине с собой признай - пугающее.
- Игла!
Ты поворачиваешься на голос беглеца с лёгкой задержкой, останавливаешься. И молчишь. Сказать этим высоким голосом (женским голосом!): "Я не Игла", - нет сил. Потому что за этими словами должно последовать признание, кто ты такой. И объяснения. И...
Нет. Ни за что.
Молчание...
- Не расстраивайся. Может, оно и к лучшему, что ритуал закончился провалом. Когда я был в городе, я узнал кое-что насчёт Белоглазого. С его заказом явно не всё чисто. Сперва-то я решил, что это хитрый способ завязать отношения, потому что ему нравятся такие, как ты, невысокие и худощавые брюнетки с бледной кожей. Первая жена у него была именно такой. И потом, когда он женился вторично, по расчёту, то завёл любовницу: невысокую, бледную, с чёрными волосами...
Молчание.
А я, запертая в подвале, холодно удивляюсь. Ай да Зуб! Что ещё интересного он скажет?
- Прикинул так и этак - не сходится. Это было не ухаживание. Тогда я стал выяснять детали насчёт празднества, в котором предполагалось задействовать костяного дракона. И странные вещи всплыли. Подозрительные. Вроде бы потешный штурм Воющей цитадели действительно устраивают, но далеко не с такой помпой, как это должно быть, если верить словам Белоглазого. И большая часть именитых актёров суетится совсем по иному поводу. Про штурм они и не знают. Все работники подмостков, кулис и масок, кто чего-то стоит, репетируют цикл представлений по мотивам Великой Войны. Весь традиционный репертуар: "Битва со смертью", "Ветер с севера", "Пос-тупь Империи", ещё что-то подобное... тут-то я и спросил себя: что ещё не так с заказом воздушника? И сам себе ответил: да всё. И самое странное, в глаза бросающееся, - его невыполнимость. Создать костяного дракона можно только с кровавой человеческой жертвой. И если некромант предъявил дракона, его сразу можно тащить к палачу.
Только с человеческой жертвой? - хмыкнула я. То-то все удивятся...
Я по-прежнему не принимала Зуба всерьёз.
И, как вскоре выяснилось, зря.
- Затевать интригу, надеясь, что дракон будет создан - мало. Делать мишенью одного провинциального некроманта для кого-то с амбициями Белоглазого - мелко. А если ему вовсе не нужен костяной дракон? Если он грамотно просчитывает интригу, он должен строить её так, чтобы результат был достигнут всё равно. Что же является необходимым элементом плана? И что - его целью? Ведь явно не создание костяного дракона, дело подсудное, подозрительное и почти неосуществимое... но тут я задал себе ещё один вопрос: а почему ты, Игла, такая умная и проницательная женщина, вообще взялась за это дохлое дело? Почему не отказалась?
Действительно, почему? Мой хвост начал хлестать плиты пола, а когти - скрести их. Почему я не отказалась, почему, почему?!
- Года два назад ведомство эрта Даури, с которым повязан Белоглазый, изловило злотворного некроманта. По крайней мере, Стилета объявили злотворным. Но публичной казни не последовало, никаких объявлений для публики не было тоже, и понемногу шум заглох. С эртом Даури такое бывает: был человек - нет человека. Пошепчутся по углам, да и перестанут. Но что для главного шпиона отдельно взятый некромант? Мелочь. Пыль. Вот заговор некромантов, одним из участников которого был Стилет, да не простой, а заговор с покушением на жизнь короля во время праздничного представления - это уже другое дело. Как говаривал эксур Пларги, этот желчный умник: "Если бы заговоров против власти не существовало, их стоило бы выдумывать".
Верно. Хвост хлестнул по каменным плитам в последний раз, да так, что от силы удара чуть не рассыпался. И замер.
- Что вручил тебе Белоглазый? Что подсунул под видом части сделки? Что бы это ни было, избавься от ядовитой наживки. Откажись от выполнения заказа. Вывернись. А иначе погибнешь. И от драконьего костяка тоже лучше избавиться... кстати. Что там с... Клином?
Молчание в ответ. Но, видимо, нечто в выражении чужого лица натолкнуло Зуба на мысль о скверном исходе.
И тогда Зуб улыбнулся. С оттенком вины, но улыбнулся ведь!
- Я знаю, он тебе нравился. И даже очень. Он многим женщинам нравился, да только без взаимности. Женщины Клина не интересовали... в отличие от мужчин.
В тот момент в моей голове возникла только одна мысль: боги вышние, каково Клину это выслушивать? О том, как воспринимать сказанное мне самой, я предпочитала не задумываться. Ах, Клин, Клин! Так вот в чём было дело... вот какова настоящая глубина той пропасти, что так безнадёжно разделила нас...
А Зуб, поганец, всё не унимался:
- Но не подумай, что я такой же. Мужчины не вызывают во мне отвращения, и не более того; но по-настоящему мне нравятся женщины. Если угодно, могу сказать прямее: ты красива не только для Белоглазого, но и для меня. Игла, я знаю о клятве, которую ты дала умирающему отцу. Расспросил кое-кого из... свидетелей. Если захочешь, я помогу тебе исполнить обещанное. Может быть, мне недостаёт грубой мужественности, но у меня есть другие сильные стороны, а время способно сгладить привычкой даже острые углы. Пусть мой магический дар не так велик и тёмен, как дар Устэра, но я, в отличие от него, кое-что знаю и умею...
Проговорился!
В моём заклятии не было ошибок. Не было! Ошибка заключалась в ином: я позволила этому поганцу присутствовать при ритуале. Он не смог бы подготовить и провести что-либо столь же мощное сам, но для того, чтобы в нужный момент в нужной точке всунуть в шестерни моего ритуала палку собственного заклинания, его таланта хватило. А я не заметила вмешательства по двум причинам: слишком слабым оно было, чтобы резко выделяться на фоне буйства вызванных энергий, а ещё - наверняка было именно так, самое простое и самое действенное! - заклинание Зуба воздействовало не на мои магические построения, а на Клина.
В магию не обязательно вкладывать много сил, если знаешь ключ: истинное имя того, на кого воздействуешь.
И ещё одно. В обычном состоянии Клин просто не заметил бы потуг Зуба, желающего управлять его разумом и душой. Но Зуб рассчитал всё точно, как по нотам: работу по подавлению воли Клина я проделала за него...
Нужное время. Нужное место. Нужное Имя.
Вполне достаточная фора даже для дремучего дилетанта.
...я забыла о том, что временно заперта в драконьем костяке. Что лишь тонкой нитью ясновидения, чудом не оборвавшейся во время всех этих потрясений, связана я со своей старой оболочкой. Мне было плевать на всё это, когда я сказала Зубу:
- Такие, как ты или Белоглазый, вечно забывают простую истину: в отличие от политики, магия - это искусство невозможного...
Но именно Клин подвёл под сказанным черту, как гвоздь забил:
- ...княжич.
Зуб отшатнулся. Лицо у него было такое, что я в подвале восторженно взревела. А Клин ещё добавил с нотой невыразимого презрения, и голос его звучал вполне по-мужски:
- Сдаётся мне, сагин Вератрис желал не столько моего, сколько твоего изгнания.
Пять дней спустя женщина, известная всему Тральгиму как некромант Игла, вошла в дверь "Пятой чеки". Иренаш Тарц махнул ей рукой из-за откинутой ширмы отдельного кабинета, того же самого, что и в их первую встречу. Сцена выглядела бы полным повторением предыдущей, если бы не одно маленькое "но" и ещё одно "но" покрупнее.
Наряд Белоглазого был не бело-голубым, а отливал несколькими оттенками зелёного.
На приближавшейся к нему женщине вместо мантии красовалось недавно купленное приталенное платье. Тёмно-синее, как глубокая вода, со вставками чёрного и белого цветов. В соответствии с последней придворной модой оставляющее открытыми руки до плеч и верх груди.
Очень и очень женственное.
- Приветствую. А вы... изменились.
- Правда? - Почти равнодушно. - Благодарю.
Взгляд Иренаша прикипел к кожаной сумке в руках у собеседницы.
- Я вынуждена отказаться от выполнения заказа, - сообщила она небрежно. - И возвращаю ваш задаток. Вот, возьмите.
- Но это же...
- Прошу вас, не настаивайте! Я и так чувствую себя неловко. Это всё-таки первый заказ, выполнить который я не сумела.
Впрочем, в голосе некроманта настоящей неловкости не чувствовалось. Сказанное словно относилось к делам давно минувших дней. Было? Было. Забылось. Живём дальше.
- Со своей стороны я позволю себе напомнить, что дневник Орфуса был не просто задатком. Если угодно, можете считать, что это компенсация за хлопоты... и мой подарок вам, - добавил Иренаш, понижая голос.
Но рука некроманта, выложившая на стол массивный том в полночно-чёрном переплёте, не дрогнула ни на миг.
- Компенсации мне не надо, так как я не сделала ничего такого, что требовало бы возмещения. А подарок... подарка я не приму. Не могу принять.
- Почему?
Спокойно улыбнувшись в лицо напрягшемуся Белоглазому, женщина ответила:
- Этот подарок слишком дорог. Если я оставлю дневник себе, мой супруг может меня... неправильно понять.
- Супруг?
- Да. Я... это случилось довольно неожиданно, и я ещё плохо его знаю. Может быть, он и не ревнив, но мне самой не хотелось бы дать ему повод. Понимаете?
Глядя на изумительно глупую улыбку некроманта, Иренаш медленно кивнул.
- Понимаю.
- Что ж, тогда прощайте, магистр. Может быть, ещё увидимся.
...а увидимся мы обязательно.
Выходя из "Пятой чеки", я выключила улыбку "влюблённости" и медленно вернула на лицо более привычное выражение. Обмануть обманщика не так уж сложно, но себя не обманешь. Зуб, лживый поганец, говорил исключительно правду. Такое тоже бывает, и лжецы страшнее всего именно тогда, когда не лгут.
Да, с Иренашем разговаривала именно я. Позавчера, после ряда непростых расчётов, подтвердившего выбор самого лёгкого пути, я покинула тело дракона и переместилась в тело Клина. А уж затем, почти без перерыва, сумела совершить рокировку душ, снова став женщиной и сделав Клина мужчиной.
Увы, мужчиной, который в самом деле не интересуется женщинами.
Немного позже помянутой рокировки, когда мы с Клином обсуждали судьбу его бывшего напарника, дэргинец сказал:
- Я не хочу больше видеть этого... человека.
Говоря, он смотрел мне в глаза. И я ни на секунду не усомнилась в том, что произнесённый приговор обжалован не будет. Клин - вернее, Устэр Шимгере - был из тех людей, которые не умеют и не желают прощать предателей.
- Понимаю. Но всё-таки, что с ним делать?
- Ты полновластная хозяйка здесь. Решай сама.
- А если мой приговор тебе не понравится?
- Я не думаю, что ты его убьёшь, - был ответ. - А со всем остальным, что бы ты ни выбрала, я согласен заранее.
...Зуб вскинулся мне навстречу. Открыл рот, собираясь о чём-то просить или, быть может, что-то объяснять. Но стоило ему увидеть моё лицо, как он мгновенно побледнел и медленно сел обратно на стул, так ничего и не сказав.
Мудро с его стороны.
- Клин не хочет больше видеть тебя. Никогда. Я - тоже. Но убивать тебя я не собираюсь, это было бы слишком просто. Поэтому ты будешь проклят, и печать моей магии пребудет с тобой до конца твоих дней. На колени.
Зуб привстал, явно намереваясь выпрямиться во весь рост, но собственные ноги предали его, подломившись. Он открыл рот для протеста, но не смог издать ни звука. Жалкие попытки сопротивления я игнорировала с уверенностью безусловно сильнейшей.
Никогда прежде не накладывала я такого проклятья. Не из арсенала некромантов было оно взято, но позаимствовано из одного старого фолианта, невесть как попавшего в магическую библиотеку моей башни. Звалось оно Вуалью Пустоты и наделяло того, на кого ложилось, незаметностью. Вуаль не препятствовала смотреть на того, кто был укрыт ею, мешала лишь увидеть. Не мешала слушать того, на кого она наложена, мешала услышать - ну и так далее. Накинувший её становился своего рода слепым пятном. Даже магическими чувствами следить за объектом под Вуалью было непросто. В своей изначальной форме Вуаль Пустоты была мечтой любого лазутчика или вора, но я, накладывая печать заклятия на Зуба, изрядно изменила её.
Обычная Вуаль Пустоты отклоняла чужое внимание, как зеркало, но при этом всякий раз слабела; даже если запас силы в заклятии изначально был велик, рано или поздно этот запас кончался. Сплетённая мною форма отклоняла внимание, преобразуя его в физическую боль, и за счёт этого усиливалась. Под моей Вуалью Зуб мог бы проскользнуть мимо бдительного часового, как лёгкий ветерок, но заплатил бы за это примерно таким же ощущением, как от прикосновения раскалённого железа. А уж попытка заговорить с кем-нибудь стала бы равносильна попытке сунуть голову в костёр и удержать её там. Был у моей Вуали и альтернативный источник подпитки: страх. Боль можно приглушить, для этого есть множество испытанных средств; страх, особенно страх магический, победить не так легко.
Я отправляла Зуба в настоящее изгнание, не нынешнему чета. Под Вуалью почти никто не сможет заметить его, но и сам Зуб не захочет быть кем-то замеченным - даже издали, даже бегло. Боль и страх, мои тёмные орудия, вряд ли позволят ему жить среди людей. Даже внимание диких зверей и птиц будет для него источником страданий, пусть в меньшей степени.
Единственным выходом для бывшего княжича станет избавление от нынешнего "я". От его эгоистичной, манипулирующей другими, умной и расчётливой сущности. Если Зуб научится смотреть на мир иначе, Вуаль Пустоты утратит действенность... а если вспомнит былой взгляд на вещи, она проснётся снова. Так я сказала смутной тени, корчащейся передо мной, прежде чем убрать барьер заклятого круга. Сразу после исчезновения круга тень метнулась к выходу и пропала.
Прощай, княжич.
Сдаётся, что оставленный мною выход для тебя слишком узок, и от Вуали тебя освободит только смерть. Но не думаю, что во всём мире о твоей гибели или твоём исчезновении пожалеет хоть одна живая душа. А раз так, то и я не пожалею о содеянном.
К тому же боль и страх - наилучшие учителя для тех, кто хочет измениться. Это значит, что у тебя осталась надежда на лучшее, а моё проклятие нельзя назвать бессмысленно жестоким.
...Шиан осталась недовольна тем, как я обошлась с Зубом. Как-никак, я лишила её законной гордости от выигрыша в кулинарном состязании. Но всем сразу не угодишь, и поварихе пришлось смириться. А мне - отложить исполнение данной отцу клятвы.
Что ж, раз супружество откладывается на неопределённый срок, утешимся иными способами. Удаляясь от "Пятой чеки" и Иренаша привычно решительным шагом, я практики ради вспоминала падёжные формы лафенийских глаголов. Моё женское тело не может пользоваться иным зрением более двух часов в сутки, но для моего драконьего тела таких ограничений не существует.
Да-да. Так называемый "дневник Орфуса" остался у меня. Белоглазому я всучила подделку второго порядка. Изготовлена она не слишком тщательно, но не думаю, что воздушник сможет и захочет проверить соответствие двух переплетённых рукописей: той, которую отдал, и той, которую получил обратно. Возможно, "злотворный" Стилет делал копии "дневника Орфуса", имея перед глазами образец подлинного дневника. Если так, я бы охотно взглянула на оригинал. Но если нет, я вполне обойдусь своими силами. Во всяком случае, прочесть и понять скрытые где-то на страницах "дневника" послания Стилета мне по силам.
Сломать механизм фальшивого заговора некромантов, состряпанного эртом Даури и магистром Тарцем, вытащить Стилета из якобы неприступных застенков, даже исполнить клятву, данную отцу... я смогу всё. Я ведь всё-таки урождённый маг. Не интриган вроде Белоглазого и не прилежный копиист, подобные которым получают магистра первой ступени просто "по выслуге".
Я - настоящий маг, хотя пока доказала это только себе самой.
А магия - это искусство невозможного.
Вход
Никогда не думала, что меня могут похитить. Да ещё столь оригинальным способом.
Осмотревшись, я не обнаружила ничего опасного. И никого опасного - тоже. Конечно, всегда остаётся вероятность того, что во-он за теми кустами скрывается стая голодных волков, а те кочки служат прикрытием для выкопанных в земле схронов, где затаился отряд разбойников. Но вообще-то окружающая обстановка полностью повторяла обычный смешанный лес на грани лета и подступающей осени. Если здесь и были какие-то сюрпризы, то не на виду.
Поправка: это было бы обычным лесом, если бы я находилась здесь физически. Но и я сама, и лес, и тот неизвестный, который затащил меня сюда, - все мы пребывали в сновидении. Подробном, тщательно проработанном, без малейшего следа расплывчатой изменчивости, свойственной обычным снам.
Но именно в сновидении.
Кстати, сам похититель мог пребывать и вне сплетённого им сна. Вот только тогда это должен быть маг такого уровня, что мне можно сразу сдаваться и плыть по течению.
А сдаваться я не собиралась. Я собиралась барахтаться.
Вопрос первый: кто меня похитил?
Вопрос второй: зачем ему (или ей, или им) это надо?
Вопрос третий: почему именно я, Эйрас сур Тральгим? Пусть моя специализация с управляемыми сновидениями не связана, но я, как-никак, тоже маг. И даже не совсем беспомощный в сфере духа. А играть в такие игры с магами опасно...
Размышления мои прервал панический вопль. Кто-то совсем недалеко от меня, взывая о помощи, кричал на высокой ноте. Проще говоря, визжал. А ещё пара голосов, намного ниже и грубее, но всё равно хорошо слышимых, похохатывали, обсуждая что-то явно неприятное.
Ага, ага, иронически сказала я себе. Так тебе и дадут поразмыслить над по-настоящему серьёзными вопросами. Вот тебе стимул, какова будет реакция?
Несмотря на иронию и здравый скепсис по поводу криков, я всё равно кинулась на голоса. Ну, может, самую малость промедлив. Конечно, это только сон... но сон этот кем-то задуман и воплощён, а потому хотя бы в начале игры надо ловиться на самые примитивные приманки. Иначе неведомый кукловод, чего доброго, начнёт принимать меня всерьёз.
Так, а вот и мизансцена. Миловидная девица, пара разбойного вида субъектов с нечищеными ножами в руках. Тема: невинность или жизнь. Ничего оригинального. Слегка скучая, я вышла из-за ствола, за которым оценивала обстановку, и направилась к троице действующих лиц.
- Гля, ещё одна дырка! - изрёк тот субъект мужеска пола, что повыше и поволосатее. Его более старый и уже почти облысевший компаньон поддержал высказывание энергичной фразой, воспроизвести которую в приличном обществе было бы вообще невозможно. Как невозможно и усомниться в намерениях этой пары, достаточно ясных безо всяких слов.
Дурни. Или это не статисты непроходимо глупы, а режиссёр? На месте этих двоих я бы насторожилась, кто бы ни вышел к ним из леса. Вот девица, которую удерживает Лысый, вовсе не радуется спасению - напротив, смотрит на меня так, словно я ещё опаснее бандитов (кстати, так оно и есть). Но она это понимает, а вот бандиты - те даже не чувствуют...
Протянутую к моей причёске лапу Волосатого я сломала быстро. Захват, поворот, упор и рывок. Дело сделано. Пока Волосатый, присев и шипя сквозь зубы что-то матерное, баюкал здоровой рукой резко заболевшую, я подхватила с ковра палой листвы оброненный им нож и быстрым движением перерезала ему глотку.
Минус один, один остался.
Лысый, видя новый поворот дела, отпустил девицу. Но не драпанул что есть сил, а попёр ко мне. Дважды дурак. Воздух перед собой он расписывал неплохо, реакцию для своих лет выказывал не самую плохую. Но помимо лысины он нажил ещё и заметное брюшко, что ограничивало его подвижность. А на ноже в моей руке алела свежая кровь. Фатальное сочетание... для излишне деволюбивых Лысых. Два коротких слова, вышептанных над лезвием, небрежный замах, бросок. Лысый завыл и опрокинулся. У него была веская причина так себя вести: нож по самую рукоять вошёл в его мягкое брюхо.
Минус один, не осталось никого.
Поправка: остались спасённая девица, продолжающий выть Лысый... ну и, разумеется, я.
Сделав несколько быстрых шагов, я присела около смертельно раненого. На миг положила пальцы левой руки на его висок. Лысый затих, неожиданно для себя ощутив, что ничего уже не ощущает - и, прежде всего, не ощущает боли. Маскируя сделанное, я коротко замахнулась и разбила ребром правой ладони его горло. Девица ахнула. Лысый дёрнулся напоследок и начал остывать.
Я выпрямилась и повернулась к девице.
- Ты что, жалеешь их?
- Нет, - сказала она. - Я боюсь тебя.
Что ж, самый лучший ответ - честный. Я же, как говорится, дала повод. Даже два... а если девица достаточно наблюдательна и заметила мои магические действия, то все три.
- Как мне тебя называть?
- Салли.
- Ну а меня зови - Игла. Что ты делаешь в лесу одна?
Обыденная фраза словно прорвала плотину. Испуг не помешал Салли за несколько минут вывалить на меня кучу подробностей своего житья-бытья. Начиная от количества родственников с их краткими родословными и заканчивая собственно ответом на заданный вопрос. Выбалтывая положенное по роли, Салли успокаивалась. Причём быстрее, чем это возможно естественным путём, потому что я и здесь не упустила своего.
- Значит, на постоялый двор с поручением? - переспросила я, когда смогла вставить свою реплику в потоки болтовни. - И ты знаешь, где он находится?
- Ага, - для подтверждения девица махнула рукой на северо-восток.
Не знаю, появилась ведущая в указанную сторону тропка после жеста Салли или раньше я просто не замечала этой детали пейзажа. И то, и другое вполне вероятно. Учитывая природу окружающей реальности, я бы поставила на появление. Правда, тропа была едва заметна и почти нехожена, тогда как я - не следопыт со стажем, а потомственная горожанка. Может быть, я действительно прозевала тропу.
На практике что так, что этак, разницы ровно никакой.
- С твоего разрешения, Салли, я провожу тебя до постоялого двора.
Возражений не последовало. Я забрала у спасённой девицы достаточно страха, чтобы моё присутствие перестало вызывать у неё нервную дрожь.
На протяжении следующего получаса не происходило ничего, заслуживающего внимания. Салли продолжала трещать, как сорока, и мешала мне думать, но я не останавливала её. Пусть. Трескотня ничуть не препятствовала мне оценивать плоть сновидения при помощи всех доступных чувств. К тому времени, когда из-за изгиба тропы показался частокол постоялого двора, я уже была вполне уверена в том, что сновидение сплёл мастер. Или же некто, способный сойти за мастера в глазах дилетанта (например, моих). Всё предельно достоверно, начиная с оттенков лазури сквозь зелень листвы и заканчивая букетом лесных запахов. Собственно, сон отличался от привычной реальности только тем, что здесь была недоступна сила стихий.
Что ж, вполне естественно. Во сне нет ничего вещественного, так откуда взяться энергии, содержащейся в материальных формах и круговороте их превращений?
К счастью, я - не стихийный маг. У меня иная специализация.
Но знает ли об этом мой похититель?
Хозяин постоялого двора, как я уже знала из болтовни Салли, звался дядюшкой Мэнни. Да если бы Салли и забыла о нём упомянуть, я бы всё равно узнала его имя, потому что именно с воплем "дядюшка Мэнни!" спасённая девица, резко перед тем ускорившись, повисла на могучей шее хозяина. Подхватив племянницу, дядюшка смерил меня пронзительным взглядом.
- Ты кто такая будешь? - поинтересовался он.
Что-то в его тоне было такое, что Салли резко сдулась, слезла с его шеи и бочком-бочком шмыгнула за порог.
- Можешь называть меня Игла, Мэнни. А буду я та, кто спас твою родственницу от ласк парочки неприятного вида парней.
- Ага. И спасение это, значит, пойдёт авансом за постой?
- Почему нет? Не самая скверная валюта.
Смоляные брови дядюшки чуть сдвинулись.
- Угу, угу, - буркнул он. - Эй, Бак! Присмотри за новой гостьей.
По виду и повадкам Бак был вышибалой. Причём не из тех, кто имеет внушительные размеры, может осушить две кружки пива подряд и уволочь на второй этаж две девицы зараз, по одной на каждое плечо. Нет, Бак был вышибалой из тех, которые действительно могут вышибить не только дно бочки с вином. Поглядев на этого жилистого типа, на его плавные движения и мозолистые кулаки, я немедленно заподозрила, что дядюшка Мэнни промышляет контрабандой или чем-то типа того. Иначе держать такого спеца в вышибалах просто смысла нет: накладно.
Впрочем, очень может быть, что такой спец нужен здесь по сценарию.
А я и не возражала. Сценарий, так сценарий. Пока этот конкретный спец не пытается куда-либо вышибить меня, я его не трону.
Спустя несколько минут я сидела за столом, ела и пила. Присмиревшая Салли принесла мне достаточно закуски и выпивки, чтобы я не чувствовала себя обделённой вниманием. Но налегала больше всё-таки на еду. Что с того, что еда не материальна? Главное, она вкусна, и этого уже достаточно, чтобы получить удовольствие. Да и как способ убить время перекус вполне сгодится.
Через час я уже так не думала. Пауза затянулась. То ли незримый сценарист позабыл обо мне, то ли для пущего правдоподобия решил делать "как в жизни" буквально всё, вплоть до скучных пауз между действиями.
Ну и ладно. Потерпим.
Стоило принять это эпохальное решение, как в пустой зал, где мы с Баком играли в гляделки, вошёл дядюшка Мэнни.
- Так, дорогуша, - сказал он, присаживаясь на дальний конец соседнего стола. - Поговорим серьёзно. Ты кто такая?
- Я - Игла.
- Добрая вывеска. Какая-нибудь Булочка или, там, Лили не сумеет в одиночку завалить двух здоровых мужиков из банды Перчёного.
Бак незамедлительно напрягся. Физиономия-то у него стала совсем скучной, но я заметила, как он выдохнул и подобрался. Спец есть спец... а я тоже спец, в каком-то смысле.
- Не сказала бы, чтобы у меня с этими "мужиками" возникло много сложностей, - заметила я. - Вон, Бак твой один опаснее, чем та пара.
- Может быть. Повторю вопрос: кто ты?
- А сам ты как думаешь, дядюшка?
- Отвечать вопросом на вопрос нехорошо.
- Тогда отвечу проще: не твоя забота, кто я и что я. И что теперь, дядюшка?
- А теперь выметайся, племянница. Мне тут туман не нужен. Или играй, или выметайся.
- Хорошо, выметаюсь. Спасибо за стол да за ласку, Мэнни.
Я встала, коротко кивнула и двинулась к выходу.
Угрозу я не увидела и не услышала. Просто почувствовала. И резко пригнулась. Свистнув, брошенный Баком нож пролетел над моим левым ухом, перевернулся в воздухе и, шлёпнув о косяк, с коротким лязгом упал на пороге. Проходя мимо, я нагнулась и подобрала нож. Неплохое оружие, что тут скажешь: синеватая сталь, полуторная заточка, лёгкая ореховая рукоять. Можно метать, что только что продемонстрировал Бак, а можно держать в руке. Хоть прямым хватом, хоть обратным. И ещё отлично входит в потайные ножны на поясе, словно те шились именно под него. Один минус: для моей ладони рукоять чуть великовата, но притерпеться к этому можно.
Более сюрпризов со стороны дядюшки и его спеца не последовало. Видно, решили не связываться... и правильно сделали. Может, в честной драке на ножах Бак меня одолел бы, потому что мне привычнее меч. А может, и нет. Может, Мэнни хотел бы от меня избавиться. Даже наверняка хотел бы. Но рисковать в столь сомнительной ситуации ему не улыбалось.
На том мы и разошлись.
...и ведь что интересно. Сон, конечно, есть сон, правдоподобие для него не обязательно. Но этот, где я нахожусь, явно сделан с прицелом на достоверность. При этом в лесу около населённых земель преспокойно промышляет банда разбойников, а владелец постоялого двора получает дополнительный, а то и основной доход не то от контрабанды, не то от чего-то похуже. Спрашивается, куда смотрит высший этой земли?
Похоже, я подпадаю под власть стереотипов. Это на моей родине высшее дворянство, воспринимающее землю и людей как продолжение себя в самом буквальном смысле, не позволит разбойникам за просто так убивать своих подданных, магистратским чиновникам - грабить просителей, купцам - обманывать сверх дозволенного законом о торговых прибылях... ну, и так далее. Любой непорядок, любое серьёзное нарушение закона, даже любое недовольство высшие ощущают не хуже, чем собственную головную боль. И, разумеется, стремятся как можно быстрее от этой боли избавиться. Убийство, грабёж и обман - всё это я видела преимущественно во время стажировки, на землях Союза, где высшее дворянство стараниями Орфуса было уничтожено под корень. Но кто сказал, что высшие, власть которых освящена традицией, кровью и древнейшей человеческой магией, должны править во всех мирах, включая миры сна? Только потому, что их власть наиболее естественна ДЛЯ МЕНЯ?
Не смешно.
Следует почаще напоминать себе: то, что я воспринимаю как правило, может быть для других - и, в частности, в этом сне - исключением...
Постоялый двор высился на перекрестье трёх дорог (и как минимум одной тропинки, как я выяснила на собственном опыте). Ведущий на северо-запад тракт раздваивался. Более наезженное ответвление уходило на юг, другое - на восток-северо-восток. В пыли перекрёстка я грубо начертила кончиком ножа искажённую трёхлучевую звезду. Потом закрыла глаза, держа всё тот же нож за кончик рукояти, и вызвала перед мысленным оком Знак Смерти, похожий на лилово мерцающее сухое дерево. Когда мерцание Знака стало достаточно сильным, а сам Знак достиг полной чёткости, я разжала пальцы. Посмотрела на результат. Нож вонзился в самый длинный из лучей, тот, что смотрел на северо-запад.
Значит, нам туда дорога... мне и трофейному оружию.
День клонился к вечеру. Солнце изредка не больно кололо мне глаза сквозь густую сеть ветвей. Распаренно красное, утомлённое долгим минувшим днём, оно страстно хотело как можно быстрее закатиться. А окоём шутил с ним свои несмешные шутки, то приближаясь горбом пологого холма, то отдаляясь выемкой распадка. От этих игр усталое солнце краснело ещё сильнее, но сил ускориться уже не имело.
Дорога вильнула. Впереди показались городские ворота, вальяжно закрывающиеся на ночь. Вальяжно - да, но не столь медленно, чтобы я успела до них добежать за оставшиеся полминуты. А со спины послышался быстро приближающийся стук копыт.
Новая задачка. И многое зависит от того, кто там скачет.
Я обернулась.
Ага. Вот, стало быть, и рыцарь на белом коне пожаловал. Оригинальность где? Где оригинальность? Между прочим, я тебя спрашиваю, мессир режиссёр!
Молчит мессир. Видимо, ответить нечего.
Нет, кроме шуток! Конь-то действительно белый. Породистый, мощногрудый, несущий своего всадника с тяжеловесным изяществом. Иначе как тяжеловесным оно быть не может, ибо на всаднике красуется полный комплект пластинчатых доспехов. А это, даже если вздетая броня не турнирная и не боевая, а парадная, верных две трети пуда добавочного веса. Плюс оружие: меч, булава, копьё, - ещё столько же.
Когда рыцарь подскакал поближе, я заметила на его броне выправленные кузнецом следы многочисленных ударов и изменила первую оценку. Броня боевая, а конь, выходит, ещё лучше, чем казался издали. Но вот моё мнение о его всаднике изрядно упало. Не люблю тех, кто без нужды мучает животных.
Кстати, в поводу такой же обманчиво неспешной рысью шла, вытягивая шею, вьючная кобыла, преизрядно нагруженная. Неизбежный вывод: рыцарь наш либо состоятелен, либо недавно выиграл поединок на традиционных условиях (то бишь с выворачиванием карманов проигравшего). Непонятно только, зачем ему мучить себя и коня бронёй... и куда подевались его спутники. Уж одного-то оруженосца должен иметь даже самый захудалый рыцарь. Иначе кто после очередной попойки дотащит его до постели, а потом снимет с господина сапоги?
А вообще-то я, кажется, вновь незаметно для себя подпадаю под власть стереотипов. Пора бы запомнить, что этот сон может очень серьёзно отличаться от привычной реальности. Положим, на Больших Равнинах эпоха тяжеловооружённого рыцарства началась и закончилась больше тысячи лет назад. Началась, потому что была изобретена магическая блокада Сарреша, а закончилась, потому что появилось сразу несколько классов боевых заклятий, эту блокаду обходящих. И осталось от рыцарства сословие всадников (кое-где) да ещё сообщество вольных охотников. Плюс слава задавак, выпивох и... э-э... куртуазных кавалеров. Но здесь-то, во сне, всё может быть совсем иным. Здесь, например, может просто отсутствовать магия, способная поразить бронированного рыцаря прежде, чем он доскачет до мага.
Да что рассуждать, если ЗДЕСЬ магия может отсутствовать ВООБЩЕ!
Около меня рыцарь притормозил. Снял шлем, тряхнул слипшимися от пота светлыми волосами. Лицо у него оказалось правильное, как с картинки, но в меру суровое. Изрядно напоминающее (ну, режиссёр! глевию тебе остриём в задний проход на полную длину!) физиономию одного вольного охотника по прозвищу Клин. Сменить масть на более тёмную, сделать черты подвижнее, а общее выражение поумнее, и...
- Добрая девица, это поселение впереди не градом ли Харроу именуется?
Во мне вновь проснулось язвительное раздражение.
"Добрый фер, а вы разве не знаете, куда столь целеустремлённо скачете?"
"Добрый фер, вы не могли бы придумать для знакомства более тонкий предлог?"
"Добрый фер, до ворот осталось шагов двести. Стража охотно разъяснит вам, куда вы попали, а за отдельную плату даже прояснит туманные вопросы вашей родословной".
Ладно, хватит изощряться в изобретении ответных реплик. Добрый фер ждёт чего-нибудь такого, что не стыдно произнести по его адресу вслух... и не слишком обидно выслушать.
- Я здесь впервые, поэтому не знаю названия... сего града.
На лице рыцаря отразилось лёгкое, немного детское удивление.
- Как же вы здесь оказались?
Краткость - наложница ясности.
- Вышла из лесу. С хозяином постоялого двора не сошлась в цене. На перекрёстке выбрала самую широкую дорогу. И вот я здесь.
- Но что вы делали в лесу?
- В этой местности люди боятся банды Перчёного. Двое из этой банды там, в лесу...
- Ни слова более! Добрая де... - всадник споткнулся и поправился, - женщина, я не разбойник и не грабитель с большой дороги. Я - Эрсай фер Уллахис, и честью своего рода клянусь помочь вам в разрешении ваших затруднений. Я помогу вам, как помог бы родной брат. Прошу, садитесь в седло Колючки. И не отказывайтесь! Самое малое, что я могу сделать, это устроить вас на ночлег в стенах славного Харроу.
Архаичная речь, та самая утрированная куртуазность - в положительном смысле. Всё это было бы поистине смешно, если бы господин Уллахис был хоть на волос менее искренен. Одно только настораживало меня: с какой радости сей милейший рыцарь носит имя, являющееся анаграммой моего собственного? Если это намёк, то на что? А если ключ, то к чему?
Ладно, едем дальше.
Эрсай фер Уллахис произвёл на стражу достаточно яркое впечатление, чтобы нас пропустили внутрь без звука. Яркое впечатление создал в основном не глядя брошенный золотой. Да, добрый фер действительно богат. Но тогда снова, и с удвоенной настойчивостью, должен прозвучать вопрос: где его свита?
Должен? Должен. Спрошу-ка тогда доблестного вслух: что он ответит?
- О, история эта коротка и печальна, - охотно откликнулся фер Уллахис. - Два оруженосца было у меня, когда вновь после долгого перерыва уезжал я из дома для исполнения своего долга. Но первый из моих оруженосцев, Грикс, неудачно упал с лошади, разучивая новый удар копьём, который я перед тем показал ему. При падении он, к счастью, остался жив, но сломал ногу. Пришлось оставить его выздоравливать, ибо в местности, где случилось сие, не нашлось достаточно сведущего мага-целителя. - "Ага. Значит, магия ЗДЕСЬ есть". - Второй же из моих оруженосцев, невзирая на мой строгий запрет, проник следом за мною в логово дочери Найсты. Тварь одурманила его, заставив биться на своей стороне. Я, конечно, одолел обоих, но сердце моё обливалось кровью, когда вынужден был я сразить юношу, которого сам выбрал среди многих достойных и в котором видел свою смену. Увы! Не дочь Найсты, это слепое орудие Мрака, но два греха, зависть и гордыня, поразили душу юного Вазила вернее и страшнее самого чёрного колдовства.
Рыцарь пригорюнился и замолчал.
Значит, наш добрый фер - ещё и борец со слепыми орудиями Мрака? Запомним.
В качестве места для ночлега был избран (разумеется, не мной) постоялый двор с вывеской у входа, изображающей покрашенную жёлтым птицу. Только знакомый с условностями геральдических символов смог бы уверенно опознать в этой птице петуха, а не орла или, к примеру, павлина. Рядом для грамотных висела поясняющая надпись: "Zlatyi Kochet", вызвавшая у меня секундное обалдение. Ибо я немедленно усомнилась в том, что надпись эта гармонирует с прочим антуражем сновидения. Может быть, эта вывеска, как и имя Эрсай, ещё один знак персонально для меня?
Если даже это так, всё равно смысла подавать мне такие знаки я в упор не вижу. Какая польза от сообщения, суть которого адресату не ясна? Сбить с толку?
Для этого годятся и средства попроще...
Пока меня одолевали подобные мысли, доблестный рыцарь сделал в трактирном зале объявление следующего содержания:
- Слушайте, добрые люди града Харроу и окрестностей! Имя моё - Эрсай фер Уллахис, и я являюсь посвящённым рыцарем, воителем Света на королевской службе. Неделю или, при необходимости, более буду я гостить в вашем славном граде, и всю неделю любой, желающий, чтобы зло было повержено, а справедливость восторжествовала, может обратиться ко мне за поддержкой и помощью. За дела, угодные богам Глубоких Небес и моему королю, я не беру платы; об остальном готов договориться с просителем ко взаимному согласию. Света и радости!
Рыцарь сел обратно на свой стул, а внимавшая его краткой речи аудитория одобрительно загудела. Впрочем, жалобщиков на творящееся зло и чинимую несправедливость в пределах видимости не возникло. То ли их отпугнула фраза насчёт взаимно согласуемой платы, то ли даже самые глупые и богатые сообразили: уставший с дороги воитель Света может выслушать жалобу перед сном и на голодный желудок, но сделает это крайне неохотно.
(Позже я узнала, чем было вызвано общее одобрение зала. Иные воители Света, приехав в такой вот град, не говорили ни слова о делах, угодных богам и королю. Проще сказать, вымогали плату даже за исполнение своих прямых обязанностей. Так как Эрсай фер Уллахис не последовал новым недобрым веяниям, народ немедля признал его настоящим воителем Света - если не совсем таким же, как его легендарные предшественники, то похожим на них хотя бы в малом).
Я, наевшаяся впрок за счёт щедрот дядюшки Мэнни, только приличия ради ковырялась в своей тарелке. Уписывавший кушанья за обе щеки, добрый фер то и дело косился на меня и всякий раз жалостливо вздыхал. "Бедняжка!" - без труда читалось в его взгляде. "Сколько же ей довелось испытать!" Признаюсь, меня эти взгляды разом и смешили, и задевали, и заставляли чувствовать неловкость. И ещё - глубоко внутри, в том уголке души, где у каждого человека спит истосковавшийся по заботе ребёнок, - мне была приятна такая вот молчаливая забота.
Конечно, я распрекрасно могу позаботиться о себе сама. Ну и что? Своему внутреннему ребёнку этого всё равно не объяснишь, хоть лопни по всем наличным швам...
Потом был небольшой цирк: доблестный рыцарь пытался объяснить хозяину, что я вообще-то не служанка и не содержанка при означенном рыцаре, а просто... ну, недавняя знакомая в затруднительных обстоятельствах. Но он, Эрсай, оплатит ей отдельную комнату рядом со своей. И настоятельно - настоятельно, ты понимаешь, морда? - рекомендует относиться к этой женщине с таким же почтением, как если бы она была единокровной сестрой доблестного рыцаря.
Толстяк-хозяин кивал с такой скептической физиономией, что даже добрый фер чувствовал неладное и тихо стервенел.
- Позвольте, я сама объяснюсь с уважаемым владельцем сего заведения, - не выдержала я наконец. Рыцарь кивнул и повернулся к нам спиной, раздражённо скрестив руки на груди. Я поманила толстяка пальцем: нагнись поближе, собираюсь пооткровенничать.
Тот неохотно повиновался.
- Ты хочешь огрести много неприятностей? - шепнула я.
- Нет.
- Тогда не зли доброго фера Уллахиса. Поверь, ты не захочешь увидеть, как он превращается в злого фера, вступающегося за честь женщины.
- За твою, что ли?
Я задумчиво подкинула тишком извлечённый из ножен трофейный нож. Поймала. Заставила потанцевать меж пальцев. Глаза толстяка, наблюдающего за этими манипуляциями, стали похожи на две монеты.
- Странная штука - честь, - прошептала я тише прежнего. - Я знаю, что могу вскрыть твоё горло от уха до уха быстрее, чем ты успеешь моргнуть. И ты это знаешь. Но наш добрый фер понятия об этом не имеет. Для него я всего лишь слабая женщина, претерпевшая от банды Перчёного. И он будет защищать мою честь. А я буду прикрывать его спину, ибо такова воля... некой высокопоставленной персоны. - И вдогон, шёпотом погромче. - Так тебе ясно, что я имею в виду?
- А... ага. Ясно, госпожа!
- Тогда свободен.
Разумеется, хозяин понял меня совсем не так, как следовало, а точь-в-точь так, как это было мне выгодно. Недомолвки - удобнейшая штука.
И ведь обошлось без вранья. Я в этом сновидении - персона не из рядовых, не так ли?
Трасса
Спасть во сне я, в общем, не собиралась. И усталой себя не чувствовала. Но как-то незаметно уснула и увидела сон, как будто я иду по дороге, а впереди высится суровый замок. Никаких красот, никакой показухи: толстые стены из местного камня, плоть от плоти этих гор, узкий прищур бойниц, пузатые башни, способные выдержать обстрел из катапульт. Замок оседлал перевал, и я шла к нему, потому что знала, что за перевалом меня ожидает нечто очень ценное. Не в смысле груд золота и алмазов-рубинов-сапфиров, а в смысле вод мудрости и родников магической силы. Да, покинуть равнины и попасть в заветную долину было бы соблазнительно...
- Кто идёт? - окликнули меня. Ответ родился сам:
- Соискатель Игла.
- Происхождение?
- Урождённый маг из города Тральгима, что в королевстве Острас мира Больших Равнин.
- Основные специальности?
- Некромантия, магия земли, магия духа.
Ворота распахнулись бесшумно, как это бывает лишь во сне.
Под внимательными глазами немногочисленной, но, сразу чувствовалось, крайне опасной стражи я прошла в главный зал замка. А там уже играли в гляделки другие... соискатели?
Посмотрев влево, я наткнулась на увешанную ожерельями, пёстро раскрашенную персону. От татуировок и нанесённых на кожу узоров рябило в глазах. Дело усугублялось тем, что большинство этих узоров беспрестанно переползали с места на место и даже дрались. Тот, на ком красовались эти живые картинки, и сам вёл себя весьма беспокойно: пританцовывал, постукивал концом резного посоха об пол, потряхивал зажатым в руке твёрдым мешочком. Мешочек погромыхивал, издавали немузыкальные звуки соприкасающиеся ожерелья, колыхались прикреплённые к маске перья. Да-а... хоть я и назвала на входе одной из своих специальностей магию духа, но до этого, татуированного, мне в этой области расти и расти. Хотя избранный им путь мне не слишком нравится. Слишком похоже на выбор Орфуса и других личей.
Бросив взгляд вправо, я обнаружила, что меня пристально изучает костистый старик. Роскошный халат до пола, переливающийся, как шёлк - но шёлк с вплетёнными в ткань тончайшими нитями серебра. Борода ниже пояса, почему-то чёрная, а не седая, как остальная шевелюра; пронзительно-зелёные нечеловеческие глаза с овальными зрачками, изрезанное немногочисленными, но очень глубокими морщинами смуглое лицо. Пальцы, унизанные драгоценными перстнями, бережно сжимают простенькую масляную лампу. Вернее, то, что лишь выглядит как медная лампа. Ибо если сам старик похож скорее на огненного духа, принявшего облик вроде человеческого, то вещица эта в его руке, если глянуть иным зрением - чистый первородный огонь.
Ничего себе соискатель. Не хотела бы я с таким подраться...
В зале кроме меня, татуированного и старика с лампой находились ещё многие. Но толком разглядеть других своих - коллег? конкурентов? в общем, присутствующих - я не успела. Время для игры в гляделки истекло, потому что в дальнем конце зала на возвышение поднялся хозяин замка. Или, пожалуй, вообще всего этого пространства. С виду он походил на помесь большой кошки и человека с явным преобладанием кошачьей составляющей.
"Соискатели!" - раскатилась по залу упругой волной мысль Хозяина. "Каждый из вас совершил деяние, оставившее заметный след в сферах Знания. Каждый шагнул за пределы возможного, обошёл, изменил или просто сломал законы своего мира. Это условие, достаточно явно показывающее, что в пределах одного мира, одного пространства, одного Закона вам тесно. И призом, который я вручу достойнейшим, станут ключи к иным мирам".
По воле Хозяина за его спиной распахнулось окно, и в этом окне некоторое время сменяли друг друга картины: странные, непонятные, притягательные, пугающие. Уродство и красота, чужеродность и духовная близость, яркое и тусклое, чёрное и белое, синее и алое. Разное. Дивное.
Не картинки, не видения, а срезы реальностей.
Иные миры. О да.
"На пути к этому замку вас ожидали испытания. Не каждый догадался, что его испытывают. Но даже из догадавшихся не все выдержали предварительный отбор, не все попали сюда. Вы - выдержали. Вы - здесь. И коль скоро не своей волей попали вы сюда, как возмещение за совершившееся и малая награда даруется вам право явиться сюда снова. Если в ваших родных мирах отчаянно нужны вам будут помощь и совет, если собственных сил и умений не хватит, чтобы преодолеть преграды на пути, - вспомните об этом замке. И ложитесь спать, удерживая в сознании мысль о нём. Может быть, не я сам, но кто-то из моих соратников и единомышленников встретит вас, выслушает и поможет - не во сне, наяву".
Испытания? Хм. А предприятие-то масштабнее, чем мне думалось. Значит, мессир режиссёр моих сновидений - это ты, Котище Безымянный? Будем знакомы.
А вот право явиться сюда за помощью - мелочь, определённо, приятная. Не скупердяйничаете, значит? Одобряю.
"Хотя малая награда уже у вас, помните, что впереди ждёт большая. И ещё помните, застигнутые дальнейшими испытаниями, что не все препоны на пути можно и нужно одолевать силой. Пусть продолжится поиск!"
Возник ветер. Он с неодолимой силой обрушился на меня, подхватил, вынес из замка Котища Безымянного, а затем на удивление аккуратно опустил в более привычный сон.
А если без красивостей, я очнулась на кровати, стоящей в одной из комнат "Золотого петуха". С чётким, нимало не сонным сознанием и ясной памятью о только что пережитом.
Да-а... чем дальше в лес, тем больше бурелома. Закономерный вопрос: сколько в происходящем достоверности и что из всего мной увиденного - просто декорации, красивые финтифлюшки да кривые зеркала? Поразмыслив, я пришла к выводу, что достоверным можно считать не так уж много. Собственно, почти ничего. Только то, что некий маг затащил меня в сложно устроенный сон (вроде бы для испытания, а на деле - то ли так, то ли совсем не так). И что у этого мага богатый опыт по части разных необычных вещей. Рядовое воображение (например, моё) вряд ли способно породить достоверный образ вроде татуированного мастера магии духа.
А если тот татуированный - настоящий? И огненный старик, и замок Котища, и даже кое-кто из персонажей этого слоя сна? Если тот, кто всё затеял, способен затягивать в свои сети магов, то проделывать тот же фокус с обычными людьми ему вообще ничто не мешает...
Кстати, если слова насчёт иных миров - не полная куколка на нитке, то не лежит ли путь к ним где-то здесь? В смысле, во снах?
Какой интересный вопрос...
Вот так, лёжа и размышляя, я опять незаметно заснула и увидела сон, как будто я стою, почти совсем раздетая. При этом я привязана за запястья и лодыжки к деревянному щиту в позе звезды, а Котище Безымянный веселит почтеннейшую публику, поигрывая ножами. Примерно так, как давеча я сама поигрывала ножом перед лицом толстяка-хозяина.
- Видите, господа и дамы? - надрывается Котище. - Ручки у меня почти совсем как у людей! Вот как я могу! И вот как я могу! И ещё - оп!
Нож блестящей рыбкой вырывается из его руки и вонзается в щит. Рядом с моей шеей, прошу заметить. Почтеннейшая публика послушно охает.
- Здорово, не правда ли? Все смотрите наше шоу!
Ещё один бросок. Между ног, точнёхонько. Край прозрачной юбчонки прихватил, гад.
- А теперь на бис!
Ножи летят один за другим. Какой впритирку, так что публика издаёт разные звуки, какой - на приличном расстоянии от мишени. То есть от меня. Стук, стук, стук, стук...
Кончились ножи.
- Надоело! - визжит Котище. - Сколько можно промахиваться!
Сорвав с пояса странноватое устройство вроде мини-арбалета, он начинает стрелять. Снаряды из его оружия, короткие заточенные стрелки, вонзаются в меня.
Течёт кровь. Вспыхивают и всё сильнее жгут болью отравленные наконечники.
Публика довольно рычит.
- Сон! Вот тебе сон! Получай! Как тебе трёхмерность? А набор ощущений? А режиссура?
С последним вопросом Котище всаживает мне последние стрелки в глаза, и я, проснувшись, вскакиваю с беззвучным воплем.
За окном дымится утро.
Тьфу!
Пора вставать, и это меня, говоря откровенно, радует.
Выйдя во двор, я обнаружила, что фер Уллахис тоже пташка ранняя. Доблестный занимался ничем иным, как воинскими упражнениями. Прямо в доспехах, словно даже спал в них. И должна признать, что двигался он, несмотря на такое отягощение, весьма споро. Отрабатывая действия против нескольких противников, фер крутился волчком, приседал, уклонялся - всё так выразительно, что я с минимальным усилием могла вообразить двух копейщиков и одного щитоносца с клевцом (самое то для разделки бронированной дичины вроде рыцаря).
Тычок клевца. Парирование с контратакой - не слишком энергичной, потому что всё равно закроется щитом, супостат. А копейщики с тыла уже тыкают своим длинномерным оружием, грамотно распределяя сектора атаки: один в корпус, другой в ноги.
Тщётно. Добрый фер успевает переменить стойку, уходя от удара в ноги, и отпарировать удар в корпус...
Успевает?!
Да. Очень ловок и быстр с мечом добрый фер. Я, кажется, могу быть чуть быстрее - но именно чуть; и ведь я-то тренируюсь без доспехов, делая ставку на скорость, технику и ещё на интуицию. Фехтовать, ставя на силу, я не могу, потому что не того роста, не того веса и не того пола. Кроме того, для меня это всего лишь упражнения, а для фера - жизнь.
Кажется, я начинаю догадываться, почему его имя - анаграмма моего...
Закончив, Эрсай обнаружил, что у него был как минимум один зритель, и склонился в почти изящном приветствии. Рубить головы он умел куда лучше, чем проявлять галантность.
- Добрая де... женщина, рад видеть вас в это чудесное утро.
Я фыркнула в кулак. А ведь я до сих пор не представилась.
Нехорошо.
- Зовите меня Игла, добрый фер.
- Игла? Что это за имя?
- Это - моё имя, - с лёгким нажимом повторила я. - Хотите назвать меня иначе?
От подобной кощунственной мысли брови собеседника выехали аж на середину лба.
- Нет-нет, но... я... прошу прощения, кажется, я был излишне настойчив.
- Ну что вы, добрый фер, это моя вина. Я была (и остаюсь) слишком таинственной, а вы со своей стороны не виноваты совершенно ни в чём.
Не знаю, чем закончился бы этот разговор. Весьма вероятно, что он завёл бы нас очень и очень далеко. Но тут, к счастью, вмешалось то ли провидение, то ли режиссёр.
- Фер Уллахис? К силе Света взываю! Помощи и правосудия!
Эрсай поспешно развернулся к издавшему ритуальную, судя по всему, фразу просителю: тощему субъекту в засыпанном мукой фартуке. А я, также развернувшись, хотела скрыться в недрах "Золотого петуха", но остановилась на пороге. Ибо следующая фраза тощего была такова:
- Колдовство и наваждение, фер! Молю: спасите от зла мой дом!
...спустя четверть часа мы приближались к дому тощего. И притом не одни: несколько любопытных, включая стайку ребятишек, увязались следом. Эрсай их не гнал, видимо, понимая, что деяние сие заведомо превышает силы любого воителя Света.
Если бы он меня послушал, я бы сказала, что ребятишек надо отогнать. Потому что тощий пекарь (или кто он там по профессии?), говоря про колдовство и наваждение, попал в точку. Прямо с улицы ощущала я некий внечувственный аналог смрада. Впереди нас ждали отчаянная злоба и недобрая воля, сконцентрированные почти до ощутимости, но плохо удерживаемые в рамках заклятия и "расползавшиеся" вокруг, порождая уже помянутый смрад.
Кстати, ребятишки почувствовали неладное немногим позже меня. И отстали. Дети чувствительнее, а во многих отношениях - мудрее взрослых. Фер, кажется, тоже почувствовал неладное, нахмурился, оглянулся на нас.
- Я туда не пойду! - открестился тощий, останавливаясь на почтительном отдалении. Взрослые зеваки молча последовали его примеру.
- Игла, я бы не хотел, чтобы...
- За меня не бойтесь. Идём, доблестный воитель.
- Но разве вы не чувствуете миазмов Зла?
Клянусь: именно так это и было сказано. Ни больше, ни меньше. И Зло произносилось так, словно писать его надо с большой буквы.
- Я их отлично чувствую, - сказала я, понизив голос. - Поэтому я пойду с вами. Ни слова более, добрый фер. Вперёд.
Поскольку штурмовать дом, облюбованный Злом, одновременно удерживая меня от каких-либо действий вне его стен рыцарь физически не мог и сам понимал это, ему ничего не оставалось, кроме как смириться с моим решением. Хотя не исключаю и того, что моя персона (с большим опозданием, ну так никто не совершенен) начала вызывать у него подозрения. И он решил проверить меня, так сказать, в деле.
Проверяй, добрый фер, не стесняйся. Я пойму.
В последнее время меня многие... испытывают.
Переступить порог оказалось тяжело. Словно всем вдруг обнажившимся телом рвать одну за другой уплотняющиеся паутинные пелены. И это притом, что впереди меня шёл рыцарь, фигура которого медленно, но неуклонно разгоралась огнём некой силы, схожей с упрямством. Силы, которой сгущающаяся тёмная аура была явно чужда и которая эту ауру отчасти рассеивала.
Ну что ж, пора.
Я широко раскинула вокруг "голодную вуаль", принявшись "сгребать" и "впитывать" рассеянную энергию. Примерно так, как впитывала страх спасённой девчонки или чуть раньше одним жадным глотком осушила до дна боль смертельно раненного лысого разбойника. Только теперь не обошлось без подручных средств, то бишь собственного заклинания. Так ведь и объект воздействия у меня был не столь компактным. Я очищала дом точь-в-точь так же, как дома, в Тральгиме, очищала "плохие" места. Чтобы никому не приходилось рвать недобрую "паутину", чтобы никого не терзали кошмары и беспричинный страх. Чтобы здесь, в этом доме, снова можно было жить, работать и растить детей.
Страх, смерть, боль, ненависть, тьма... всё перечисленное служит мне источником силы. Ибо я - некромант. Тёмный маг. Я не выбирала свою стезю, мой дар дан мне ещё до рождения.
И в моменты вроде этого я заново сознаю, что это не так уж плохо.
Фер Уллахис, между прочим, сразу почувствовал ослабление давящей на сознание тёмной силы. И подозрительно на меня покосился. Я в ответ молча кивнула ему: мол, только после вас, доблестный. Только после вас. Фер нахмурился, но всё-таки двинулся дальше, доверчиво подставляя мне спину.
Рыцарь действовал методично, проверяя комнату за комнатой, спускаясь в подвалы и заглядывая в пристройки. Пекарь жил не один. Его семья, подмастерья (кто постарше, со своими семьями) и ученики, пекарня, где в очагах до сих пор горел огонь и одуряюще пахло свежим хлебом - всё это умещалось в одном сильно разросшемся доме. Но я уже почувствовала, отслеживая благодаря "вуали" источник магии, что ни в подвалах, ни на первом этаже мы ничего не найдём.
Надо искать выше.
Направление, кстати, я бы почувствовала даже без "вуали". Потому что, кто бы ни сотворил здесь магию, заклинателем он был скверным. Искусство мага состоит, прежде всего, в том, чтобы направить силу как можно точнее. Чтобы и желаемого достигнуть, и лишнюю энергию не потратить. Иногда на пути экономии удаётся достичь впечатляющих результатов. Так работает за счёт тепла охлаждающее заклинание Нэрти; так транспортное заклинание Фьярдла, используемое в магических лифтах, подзаряжается, опуская груз, и потом за счёт этой энергии груз поднимает.
Это я к чему? Да к тому, что вызванная в доме пекаря сила практически не контролировалась. Никем. И была она очень, очень мощной. Сама я могла бы учинить нечто подобное, но я ведь урождённый маг, а здесь играл дилетант. Значит, достичь такого эффекта можно было исключительно за счёт...
Бедный пекарь! Я начала подозревать, как и почему всё произошло, но придержала свои соображения до момента, когда их можно будет проверить.
То есть до момента, когда мы с фером Уллахисом поднимемся на второй этаж.
...Мы обнаружили ЭТО в супружеской спальне. Чтобы обойтись без подробностей, скажу предельно кратко: жена пекаря вытравила плод, затем завязала пуповину вокруг шеи своего несостоявшегося ребёнка особым узлом, а потом вскрыла себе вены. Рыцарь впал в ступор, глядя на ЭТО остановившимся взглядом. Да и я, признаться, сглотнула раз и другой, удерживая на месте содержимое желудка.
Крови было очень много. Для меня в громадной алой луже с болезненной чёткостью сияла лиловым огнём фигура, напоминающая сухое дерево.
Мой путеводный маяк, Знак Смерти.
"Голодная вуаль" против моей воли присосалась к источнику тёмной энергии напрямую, но силы было слишком много. Ещё бы её не было много! Даже слабый, неопытный маг может потрясти основы, принеся себя в жертву подобным образом. Моё зрение - и обычное, и иное - начала заволакивать багровая пелена. Силы было слишком много, я не могла усвоить всё, но "вуаль" продолжала перекачивать в меня магию. Уберегая себя от отравления избыточной магией, я поспешно шагнула вперёд, достала нож и одним движением разрезала пуповину прямо поперёк узла.
Знак Смерти мгновенно побледнел. Не исчез, нет, но теперь "вуаль" должна была с ним справиться, не убив при этом меня.
- К Свету взываю! - гулко сказал фер Уллахис у меня за спиной. - Изыди, Зло, из сего места! Оставь в мире этот дом, и все вещи в доме, и всех, кто жил, живёт или будет жить в нём. Я, посвящённый рыцарь и воитель Света на королевской службе, семью тайными именами семи богов и четырьмя явными знаками четырёх благих сил повелеваю тебе, Зло: расточись! Исчезни! Сгори, яко уголья в очаге, рассейся, яко дым под ветром весьма сильным, покинь всё и вся на тысячу шагов окрест, как бы бегучей водою унесённое. А если что и останется, то да сокроется под землёй-кормилицей, запертое силой и волей превыше моей силы и моей воли, и да не освободится никогда, хоть бы всему миру конец приступал. - Выдержав краткую паузу и поглубже вдохнув, он закончил. - Пусть исполнится всё по слову этому!
Мне ничего не оставалось, кроме как мысленно присвистнуть.
Ого! Вот так добрый фер! Вот так воитель Света!
Призванные им энергии прошлись вокруг нас, словно сила помянутых четырёх стихий. И что с того, что в ткани сновидения по определению не было ни материи, ни стихий, соответствующих материальным формам? Высокая магия, черпающая силы откуда-то извне, на время словно отменила это правило. Эрсай фер Уллахис надёжно очистил дом от следов тёмного ритуала. Более того: его молитвенное заклятие без остатка смело "голодную вуаль" и даже поубавило тёмный потенциал, переданный мне ею. А отнять у опытного урождённого мага хотя бы часть воспринятой им силы - это, я вам скажу, не воду с лозой отыскать.
Что тут ещё скажешь? Ай да фер!
Сдёрнув с постели заляпанную кровью простыню, я завернула в неё плод. Теперь, после моей "вуали" и очистительного заклятия, это был уже не источник тёмной силы, а просто сильно недоношенный младенец. Даже, говоря по чести, не младенец ещё, а так, зародыш.
- Что ты делаешь, Игла? - спросил меня рыцарь своим обычным, не "заклинательным" голосом, встав в проходе и грозно нахмурившись.
- В печах пекарни ещё горит огонь, - сказала я спокойно. - Если ЭТО до сих пор видели только мы двое, лучше будет, если никто третий ЭТОГО не увидит.
Фер Уллахис медленно кивнул и отошёл в сторону.
- Но можно ли без опаски сжигать ЭТО в простой печи? - спросил он.
- После того, что ты сделал - можно. Разве ты сам не чувствуешь, что теперь плод чист? Это уже не воплощённый элемент ритуала, а просто... маленький трупик.
...Окровавленная простыня вместе со своим содержимым превращалась в пепел очень быстро. И даже запах не выдавал природы сжигаемого: сгорая, человеческая плоть пахнет точь-в-точь как свежий хлеб. Наблюдая за мной, фер Уллахис спросил неожиданно резко:
- Скажи мне, Игла: ты ведьма?
- Да. Урождённая. Хотя сама я предпочитаю слово "маг".
- Женщины не бывают магами.
- Кто сказал тебе такую глупость? Маг - это профессия. И, смею заверить, профессия не из тех, преуспеть в которых могут только мужчины. Точно так же, уж прости за сравнение, как не одни только женщины бывают шлюхами.
Добрый фер покраснел, словно маков цвет.
- А вот от тебя, - продолжала я, - серьёзных познаний в магии я не ожидала. Трудно заподозрить в мастере боя ещё и адепта.
- Мои познания в... магии не велики, - открестился Эрсай. - Я знаю и умею ровно столько, сколько следует знать и уметь воителю Света.
- По крайней мере, врождённой силой ты не обделён.
- Моя сила - от посвящения, а не от рождения!
- Ну уж нет. Пусть малая, почти незаметная, но врождённая сила есть у всех. Посвящение облегчило доступ к твоим внутренним резервам и ещё, вероятно, наделило связью с теми семью божествами, которых ты упомянул в заклинании. Но нельзя привязать нити сил к пустому месту. Твоя душа обладала какой-то энергией и до посвящения.
Фер нахмурился. То, что я подвергала сомнению давно заученные догматы, ему не нравилось. Кому такое понравится? Но отрицать сказанное мной он всё же не мог.
- А как ты сама получила магическую силу?
- До рождения, я же сказала. А учил меня отец.
- Да?
- Что тебя удивляет? Других наследников у него не было. Впрочем, даже если бы у отца было много детей, какую-то минимальную подготовку я бы получила всё равно. Урождённый маг, не умеющий управлять своей силой - это слишком опасно.
- Значит, я был прав, - сказал фер Уллахис рассудительно. - Когда мы переступили порог, ты начала рассеивать злую волю, завладевшую этим домом. Но я не понял, как ты это делала.
- При помощи заклинания, конечно.
- Но ты не сказала ни слова! И жестов никаких не делала...
- Я обращаюсь с силами так же искусно, как ты с мечом, - хмыкнула я. - Мне не требуется что-то произносить, чертить, смешивать или размахивать руками, чтобы совершать элементарные магические действия.
Воитель нахмурился, подозревая подвох.
- По-твоему, одолеть такое Зло, с каким мы здесь столкнулись - легко?
- Нет. Не легко. Но сравнительно просто. Как валун на гору затащить: сил тратится много, но сложной такую работу никак не назовёшь.
- А-а...
Я выгребла из печи золу вместе с любыми останками, которые могли в ней быть, и мы с добрым фером, не сговариваясь, двинулись к выходу из дома.
Работа сделана, можно и позавтракать.
Людей снаружи ощутимо прибавилось. Теперь, когда неосязаемый страх не отталкивал смертных от дома пекаря, ожидающая толпа и выросла, и приблизилась.
- Фер Уллахис, как там? - подскочил к нам домовладелец. На нём красовался всё тот же фартук, а лицо выражало робкую надежду.
- Жилище сие очищено, - сообщил рыцарь. - Зло изгнано из него и не вернётся более.
- Но кто навёл порчу? Фер Уллахис, кто это сделал?
- Твоя жена сделала это, заплатив за магию собственной жизнью.
Толпа охнула, частично потрясённая, частично обрадованная. Пекарь застыл с открытым ртом. Я поморщилась. Хотя... всё равно избежать слухов пекарю не удалось бы. Одна радость: за слухами о магии и порче авось да удастся скрыть факт супружеской измены. Самую важную улику я сожгла, а остальное во власти семи богов доброго фера.
Ну, и в режиссёрской воле Котища Безымянного, конечно.
- Я... благодарю вас, фер, - выдавил после мучительной паузы нимало не обрадованный пекарь. - Сколько вы возьмёте с меня за избавление от случившейся беды?
Эрсай покосился на меня.
- За дела, угодные богам Глубоких Небес и моему королю, я не беру платы, - повторил он часть запомнившейся речи. Вот только привычные слова звучали как-то неуверенно. Мгновением позже я поняла, почему: ведь на сей раз рыцарь работал не один.
- Но фер Уллахис, - вставила я, - счёл бы уместным и приятным какой-нибудь простой знак признательности. Например, свежий хлеб, доставляемый каждое утро к его столу в течение всего времени, пока он будет гостить в вашем замечательном городе.
Что бы ни случилось, горожанин остаётся горожанином. Иначе говоря, большинство людей этого сорта чуют свою прибыль сквозь две стены, три запора и аршинный слой земли. Пекарь мигом высчитал, каков будет его расход по назначенной мною повинности - и принялся сгибаться в частых неумелых поклонах, словно кукла на ниточках. Поклоны он делил примерно поровну между фером и мной... так, на всякий случай.
Отделавшись от толпы и возвращаясь в "Золотого петуха", рыцарь мрачно спросил:
- Зачем ты попросила у него хлеба?
- Просто я люблю свежий хлеб, а в "Петухе" он какой-то... не такой. Пресный, что ли?
- А у этого пекаря, значит, будет "такой"?
- Он хотя бы расстарается для своего спасителя.
- Всё равно мне кусок в горло не полезет при мысли, что я, быть может, ем испечённое в той же печи, где...
Эрсай умолк, не закончив фразу. Я подавила улыбку и ответила предельно серьёзно:
- В этом мире всё и вся так или иначе связано друг с другом. Земля лучше рожает, удобрённая навозом. Самая зелёная и густая трава вырастает на кладбищах... и на местах сражений. Круговорот форм многообразен, вечен, бесконечен. Это азы философии, с которыми магам приходится иметь дело на практике. А уж огонь, это изначально чистое начало, уничтожает без следа даже заведомую скверну. Так что печь, где стало прахом сам знаешь что, пугает тебя совершенно напрасно. Но если мои слова недостаточно убедительны, добрый фер...
- То что?
- Тогда я сама съем тот хлеб. И мне кусок поперёк горла не встанет.
После завтрака, состоявшегося с опозданием, но зато возместившего отставание основательностью, передо мной в полный рост воздвиглась проблема свободного времени. Говоря в двух словах: чем заняться?
Нет, действительно: чем?
Шокировать доброго фера просьбой позвенеть со мной мечами? Ха! Он и так-то на меня косится подозрительно, а после этакого пассажа и вовсе шарахаться начнёт.
Продолжить завтрак, плавно переводя его в обед, а там и в ужин? Всё равно от еды во сне не толстеют... нет, не тянет. Слишком скучно.
Практиковаться в магии? Ой, что-то боязно. Ещё начнут задавать неприятные вопросы, обвинять в ведьмовстве и злотворстве. Фера Уллахиса позовут для окорота... нет, нет и нет.
В итоге я пришла к выводу, что вряд ли найдётся для меня лучший способ скоротать время, чем визит в местную книжную лавку. Занимаются торговлей книгами люди, как правило, умные (или, на худой конец, начитанные). Философски подкованные. А философская беседа, именуемая ещё диспутом, легко способна затянуться и на час, и на два, и на сутки. Говорят, в столице (если только свидетели не привирают, что тоже может быть) однажды случился диспут на свободную тему, который продолжался без перерыва аж два месяца, пятнадцать суток и три часа. Закончился он лишь тогда, когда сборище философов, признанных и самозваных, в полном составе арестовала королевская гвардия. Они незадолго перед тем перешли к теме власти - ну и дообсуждались. Впрочем, хотя это уж точно апокриф, иных не угомонила и камера, в стенах которой тема власти получила особенно глубокое и всестороннее развитие...
Увы мне! Довольно скоро выяснилось, что град Харроу начисто лишён такой достопримечательности, как книжная лавка. Как-то не ощущало здешнее население тяги к познанию мира через знакомство с описаниями оного, сиречь чтение регулярное и многообразное. Гм... что-то общение с добрым фером мне на пользу не идёт. Начинаю даже думать, как он. Так же возвышенно, чуть архаично и излишне пространно.
Короче: лавки нет. Владелец лавки также отсутствует. Поговорить не с кем...
А вот последний довод уже притянут за уши. Поговорить всегда есть с кем. Только с заунывным большинством лично мне общаться как-то неохота. Ладно, кто тут может быть начитанным и даже, возможно, неглупым? Сходу ведь не угадаешь. Я лично знавала двух очень и очень грамотных профессиональных воров, один из которых чуть-чуть не дотянул до диплома магистра в Большом Зи-Нанском университете, а также не уступавшую им в книжной премудрости куртизанку. Союз Стражей Сумерек - тот ещё котёл, на Севере порой оказываются и сталкиваются друг с другом многие преудивительные личности.
О! Попробую-ка я спросить, кто в городе самый умный.
Спросила. Трижды, у разных людей. И все три раза меня послали прямиком к начальству. Наш, мол, мэр - это да-а, это голова! Первый богатей в округе...
Брр! Ненавижу такой подход. Если ум подменять хитростью да сметкой, а то и умением со всего и вся слупить выгоду, порой за счёт жульничества обыкновенного, а порой и за счёт надувательства наглого, - тогда да, тогда чем толще мошна, тем больше ума. Но на мой скромный вкус с умом настоящим, свободно парящим над морем неизвестности, это рядом не висело.
Сменив тактику, я попробовала спрашивать про магов. И...
Ну да. Два раза мне с придыханием рассказали, что в "Золотом петухе" не далее как вчера остановился доблестный воитель и знаток заклятий фер Уллахис, этим утром снявший ужасную порчу с дома пекаря. При этом спрошенный так и норовил выдать максимум подробностей, вплоть до того, в какой позе фер заклинал и с каким выражением лица рубил лихо на семьдесят семь частей. Описания боя с порчей меня позабавили, но, спроси я про магию в третий раз, меня, надо думать, снова послали бы по месту нынешнего проживания.
На редкость предсказуемый городок, чтоб ему провалиться!
Снова сменив тактику, я от отчаяния спросила о чудаках. Не о дурнях стукнутых или блаженных, а просто о таких вот... ну... вроде не от мира сего, понимаете? Здоровые люди, сообразительные, только со странностями. Есть тут такие или не держите?
- А-а, так вы имеете в виду нашего архивариуса, почтенного мэтра Крибли? Что ж сразу-то не сказали?!
Пыталась, подумала я с мрачноватым облегчением. Да только, похоже, изъяснялась на каком-то напрочь непонятном языке.
Привет тебе, "Zlatyi Kochet"!
Обитель архивариуса соединялась с массивным зданием ратуши этакой короткой каменной пуповиной на уровне второго этажа. Сама обитель представляла собой башню, до второго этажа включительно прямоугольную, а выше пузато круглящуюся. Мне аж взгрустнулось, до того это строение показалось родным и знакомым. Почти так же выглядела библиотека Тральгимского отделения ОКМ, в которую я частенько (не реже двух раз в месяц) заглядывала для неторопливого общения со старым магом-библиотекарем, заставшим ещё моего деда.
Впрочем, местный архивариус оказался примерно моим ровесником. С первого взгляда было ясно, почему о нём пошла слава человека со странностями. Встречают всегда по одёжке, многие дальше одёжки вовсе не заглядывают - так вот, на голове у моего нового знакомца красовался пышный белый парик, весь в кудряшках и припудренный пылью. На кончике носа висели ежесекундно грозящие упасть, но, как позже оказалось, никогда не выполняющие эту угрозу круглые очки в тонкой золотой оправе. Одет архивариус был в крайне странно скроенный пиджак: слишком длиннополый и объёмистый, но с коротковатыми рукавами. На худощавой фигуре хозяина этот пиджак болтался, как на огородном пугале, при этом оставляя на виду изящные узкие кисти в чернильных пятнах. Наряд дополняла рубашка с пышными кружевами на груди, а также бесформенные синие штаны в пыльных разводах и мягкие тапочки типа "отходим ко сну".
- Добрый день. Кто вы и что вам угодно?
Голос у архивариуса, этого чуда человеческой природы, легко мог быть сочтён женским, если бы не редкостная скрипучесть. Таким отродясь несмазанным голосовым связкам мог бы позавидовать даже самый мерзопакостный, въедливый и склочный старикашка. Ему бы они очень пригодились в жизни.
- Я - Игла. Угодно мне провести время за беседой, желательно не об обмолоте зяби и не о соседских двойняшках, чудных хулиганах. А вы, полагаю, здешний архивариус, мэтр Крибли?
- Жиан.
- Что?
- Зови меня Жиан. И желательно на "ты", - скрипуче объявил архивариус. - Выкать во время беседы на отвлечённые темы свыше моих сил.
Я усмехнулась, кивнула - и наткнулась на ответную усмешку.
Да, пришла по адресу. С этим вот точно не заскучаешь.
Спустя десять минут мы с архивариусом уже сидели за столиком в небольшой выгородке на втором этаже. От заваленных исписанной бумагой стеллажей нас отделял лишь изображающий фальшивую стену фанерный щит. Мы неторопливо пили какой-то странный бодрящий напиток - тёмно-коричневый, горький, сдобренный сахаром и малой порцией крепкого спиртного из тёмной бутылки без надписей - и беседовали.
Обмолот, надои, удешевление гречи и удорожание овса, супружеские измены соседа и новые налоги нас не интересовали. Взаимный обмен подробностями биографий - тоже. Начав с пяти-шести имён, известных на моей родине любому культурному человеку, мы прошлись по ими сказанному и написанному, а потом улетели в вольные небеса чистого измышления, сперва рисуя облачные замки гипотез, а затем разрушая их.
Довольно быстро в речах Жиана начали проскальзывать странноватые посылки. Слушая его и иногда вставляя короткие реплики, я просто диву давалась.
- Тебе не кажется, - скрипел он, - что классическое деление материального мира на четыре стихии - не более чем удобная абстракция? Да и вариантов подобного "классического" деления существует масса. Например, вместо тетрады "воздух - огонь - вода - земля" кое-где в ходу пентада "земля - вода - огонь - дерево - металл". Есть деление на твёрдые тела, жидкие тела и газы, столь же, если не более обоснованное; ведь огонь, если на то пошло, всего лишь немного нагретый газ, в пределах которого происходит самоподдерживающаяся реакция с выделением тепла...
- Немного нагретый?
- Тот огонь, что близко знаком нам, - строго заявил Жиан, - есть лишь бледная тень пламени, полыхающего в недрах звёзд. Там-то бушующие энергии, невероятное давление и иные условия приводят к переходу газа в состояние, по-настоящему отличающееся от состояния привычных нам материальных форм. Достаточно сказать, что, если верить некоторым расчётам, в центре солнца этот особый газ сжат так, что весит больше равного по объёму куска железа. Если бы удалось выхватить оттуда кусочек вещества размером с ноготь и поместить в обычные условия, этот кусочек немедля взорвался бы с невероятной силой.
- Впечатляющая картина. Но к чему ты ведёшь?
- Да всё к тому же. Деление на стихии довольно нелепо. Я бы ещё понял, если бы весь мир делили на материальную часть и часть умозрительную. Явь отдельно - сны, мысли, знаки и слова отдельно. Но на практике это деление также довольно бессмысленно. В конце концов, судить о яви мы можем только через чувственное восприятие и построенные на его основе представления. Думаю, ты не станешь спорить со мной, если я скажу, что как восприятие, так и представления принадлежат умозрительной части мироздания.
- Хочешь сказать, что всё материальное иллюзорно? - спросила я скучающе.
- Э, нет! Не надо упрощать, приравнивая меня к солипсистам. Я утверждаю, что судить о материальном мы можем только при помощи умозрительного. А умозрительное не есть иллюзорное, равно как и наоборот.
Как я заметила, увлёкшись, Жиан забывал о том, что голос его скрипуч. Слова архивариуса начинали звенеть, как сталь под ударами кузнечного молота. Этот голос, эти изящные кисти, этот нарочито бесформенный наряд... уж не переодетая ли женщина передо мной?
Если да, то это могло многое объяснить.
Но пытаться разоблачать архивариуса я, разумеется, не стала. Слишком интересные темы в его монологе всплыли. Очень, я бы сказала, животрепещущие.
- Если строить картину мироздания с нуля, отринув привычные убаюкивающие миражи, мы должны прийти к мнению, что судить о степени достоверности окружающего невозможно. Случалось ли тебе во сне вспоминать о том, что ты спишь?
- Разумеется.
Например, молча добавила я, сейчас я отлично помню, что сплю...
- А бывало ли наоборот? Не случалось ли наяву чего-то такого, что невольно задаёшь себе вопрос: полно, уж не сплю ли я? - и не сразу веришь в привычный утешительный ответ...
- Бывало и такое. Однажды мне довелось увидеть работу мастера магии иллюзий. Уж тогда-то реальность точно перестала казаться чем-то незыблемым и стабильным!
- Вот! - Жиан поднял палец, как знаменосец по приказу победителя поднимает флаг над поверженной крепостью. - Ты сама вспомнила о магии. Чем является она, если не средством вмешательства в тонкую механику мировых шестерён? И, добавлю я, действительно ли "материальный мир" так уж радикально отличается от происходящего в умозрительных пространствах, если материя подвержена влиянию разумной воли? Если организованным усилием мысли возможно вызвать падение с небес простого либо огненного дождя, если возможно то ли провидеть, то ли попросту творить ещё не случившееся, если возможно оживлять умерших и отворять порталы, ведущие в иные миры, живущие по отличающимся законам - можно ли признать материальную реальность прочной и надёжной основой бытия?
"Отворять порталы в иные миры? Так-так... на моей родине есть Порталы, которые именно что ведут в иные миры. Через один такой ускользнул Чёрный; через другой - за давностью лет неизвестно, который именно - в мир Больших Равнин пришли мои отдалённые предки. Но секрет создания Порталов никому из мудрецов и магов не известен. Похоже, Жиан - не просто переодетая женщина. Вернее, не только..."
- Ну, реальность любого мира довольно сильно отличается от хаоса, - заметила я, просто чтобы вставить реплику.
- Согласен. Вот и ещё один способ справедливо поделить данные нам в ощущениях реальности. Порядок и хаос, связное и бессвязное, последовательное и непоследовательное, неизменное и изменчивое...
- По мне, не самый плохой способ. Или порядок и хаос для тебя также умозрительны?
- Конечно. Эти два полюса абстрактны и недостижимы, мы бултыхаемся где-то в промежутке меж ними. И это хорошо, потому что для живых детей равновесия близость к любой из этих абстракций разрушительна.
- Согласна. Хватило бы одного того, что в области абсолютного порядка времени ещё нет, а в области абсолютного хаоса - уже нет.
Жиан энергично закивал.
- В точку! Но если мир заперт меж стенами двух абстракций, то и сам он также абстракция! Можно сказать, что мироздание устроено очень сложно, если вдаваться в детали, и предельно просто, если говорить об уровне концепций. Любой мир - пятно на палитре вероятностей. Одни миры более стабильны, другие менее. Но у всех миров было начало и будет конец, а любое разумное существо - лишь мазок на этой палитре, имеющий свои границы и свой срок.
- Но кто тогда смешивает краски?
- Время. Судьба. Боги. Случай. Мы сами. Любой ответ лишь ограниченно разумен, потому что, как и вопрос, рождается в уме ограниченного существа.
Вот так комплимент, подумала я. По-разному меня называли, но ограниченной доселе меня не называл никто. Впрочем, на том уровне суждений, к которому был привычен Жиан и от которого моя голова, признаться, слегка кружилась, - на этом уровне в определении "ограниченный" ничего обидного не содержалось.
Мы ограничены. Мир ограничен. Мысль, время, свет и тьма, жизнь и смерть также имеют свои границы. На что тут обижаться?
- И что из этого следует?
- Да хотя бы то, что бессмысленно задаваться вопросом, насколько "реально" то, что нас окружает. Или вопросом, насколько "реальны" мы сами. Где бы мы "на самом деле" ни пребывали, мы есть лишь то, что мы есть. Простое логическое тождество. Заснув и оказавшись среди зыбких грёз, проснувшись или же решив, что уже не спим, договорившись друг с другом насчёт того, насколько достоверно всё вокруг, или отказавшись судить об этом, мы всё равно, везде и всегда останемся такими, какие мы есть.
- Подлец везде подлец, добряк везде добряк?
- Примерно. Хотя любые названия, разумеется, также имеют границы. В городском архиве имеется немало примеров того, как осуждённый убийца, много раз обагрявший руки чужой кровью, вина которого доказана неопровержимо, оказывался притом чадолюбивым и примерным семьянином, регулярно отправлявшим часть своих неправедных доходов больной матери. Набожный купец искренне кается во время молитвы, но, стоит дойти до заключения сделки, как он снова отчаянно торгуется и убеждённо врёт своему клиенту. Трезвая, жена ходит по струночке, безмолвно готовит, стирает, моет и чистит. Но два-три раза в месяц напивается - и тут уж с её дороги начинает шарахаться не только родня, но даже цепные волкодавы. А ну как эта бешеная покусает? Лучше не связываться... - взмахнув руками, Жиан заглянул в свою чашку, обнаружил, что она пуста, и отправился готовить новую порцию бодрящего напитка.
Говорить он при этом не прекратил.
- Подобная двойственность повсюду. В ком-то подавленная часть скрыта так глубоко, что никогда не выходит наружу. Не особенно погрешив против истины, можно сказать, что её вовсе нет, раз она почти никак не проявляется. Кто-то, как уже поминавшаяся мною жена, имеет одну скрытую грань, регулярно (при соблюдении определённых условий) выглядывающую наружу. И это так же нормально, как две или более ипостаси оборотня. Коли на то пошло, какая разница, преображается твоё тело или же душа? Второе бывает куда опаснее...
- А бывают люди, суть которых состоит из многих частей?
- Конечно. Возьми любого актёра, честно входящего в придуманный образ. Сколько масок может он одеть? Сколько костюмов примерить? Сколько разнящихся судеб изобразить? По профессии или по призванию, обладатели таких душ просто ближе к хаосу. В них мирно уживается столько разных и вроде бы противоречивых сторон, что кого другого подобное многообразие свело бы с ума. А вот они - ничего, живут. Даже приносят пользу.
Ага, мысленно согласилась я. Вот ты, Жиан, уж точно приносишь почтенным горожанам бездну пользы. Сразу видно, что тебе здесь не с кем поговорить. Вон как распелся (распелась?), опять забыв подмешать скрипучести в голос.
За разговором я совершенно забыла о времени, как и разговорчивый архивариус. Но прошло никак не меньше нескольких часов, а день начал явственно клониться к вечеру, когда неподалёку вместе с грохотом сапог сгустилось облако угрозы.
- Что это там? - перебила я Жиана на середине фразы. Архивариус моргнул и начал было вставать, но тут из-за края выгородки беззвучно выдвинулся фер Уллахис. В той же пластинчатой броне без шлема, что и утром. Но, в отличие от утреннего, вечернее выражение лица доблестного рыцаря мне ни капельки не понравилось.
Вина и сомнение, задавленные решимостью. Сочетание, добра не сулящее.
- Игла. Я вынужден сообщить, что по приказу, подписанному мэром и главным судьёй, вы арестованы по подозрению в совершении... ряда преступлений.
- Коротко и ясно.
Я встала.
- У кого-то другого, фер Уллахис, я бы могла потребовать предъявления приказа об аресте. Но в вашей честности я не сомневаюсь. Если вы лично видели этот приказ... вы ведь его видели?
- Да.
Выложив на стол трофейный нож, я сложила руки на груди.
- Тогда я готова проследовать с вами, куда укажете.
Воитель Света сглотнул.
- Прежде чем мы отправимся в... я хочу взять с вас обещание.
- Какое именно?
- Не совершать никаких магических действий. В особенности враждебных. Иначе нам придётся принять... меры.
- Клятва, данная под давлением, не имеет законной силы, - любезно напомнила я. - Но я могу с чистой совестью обещать вам, что не стану творить вам зла ни словом, ни магией, ни иным возможным способом, пока со мной будут обращаться честь по чести. Коль скоро я повинуюсь вашей просьбе, извольте позаботиться, чтобы щит закона простирался надо мною так же, как над любым человеком, чья вина не доказана.
- Слово чести! - пылко воскликнул фер Уллахис. - Я верил в то, что вы не виновны, и теперь верю в это ещё крепче! Клянусь, что...
- Не слишком увлекайся, юный Эрсай, - перебил его некто басистый, находящийся вне моего поля зрения. - Мы имеем дело с ведьмой. Причём, по вашим же словам, она уже призналась в совершении колдовских действий. Думаю, дознание не займёт много времени.
Фер Уллахис сник.
А мне стало интересно: кто это там такой фамильярный объявился? Хоть я его пока не видела, а только слышала, обладатель баса уже вызывал у меня неприязнь пополам с недоумением, приправленным щепотью презрения.
"Призналась в совершении колдовских действий"! Надо же, как всё сразу стало однозначно!
- Принимаю вашу клятву, фер Уллахис, - сказала я и двинулась вперёд.
- Мы - это мы, - негромко напомнил архивариус, когда я проходила мимо. - Не больше, но и не меньше.
Я коротко кивнула.
- Благодарю за долгую и содержательную беседу, Жиан.
...До сих пор, изобретая для меня различные испытания, Котище Безымянный проявлял себя достаточно мягко. Но теперь он, похоже, решил круто поменять декорации и закрутить сюжет пожёстче. И если воспринимать кошмар со мной в качестве живой мишени в качестве намёка или открытого предупреждения -
Камера, в которую меня сунули, располагалась глубоко под землёй, и более глубокой, наверно, не было во всём Харроу. Собственно, назвать это помещение камерой значило сильно приукрасить реальность. Скорее, это был строгий карцер или попросту душегубка. Когда мои тюремщики закрыли дверь и ушли, внутри воцарились влажная холодная тьма, рассеять которую не могло даже моё ночное зрение, и такая тишина, что можно было, нимало не напрягая слух, разобрать, как шелестят лапки снующих вокруг многочисленных мокриц.
Ночь в таком месте может подавить волю человека к сопротивлению, а может и вовсе сломить её. Будь на моём месте кто-то другой, всё вполне могло пойти по плану, составленному сунувшими меня сюда. Вот только для запугивания урождённого мага нужно нечто большее, чем холод, сырость и темнота. Пассивные средства могли лишь подточить мои силы, да и для этого требуется довольно много времени. В конце концов, я имею выпестованную всей сознательной жизнью привычку к холодным сырым подземельям, к темноте и одиночеству.
Решающим, однако, было сознание, что освободиться из этого узилища при желании будет не так уж сложно. Внутри у меня полыхал никем не загашенный огонь тёмной магии, которого с лихвой хватило бы и на дверь камеры, и на тюремную стражу. Но я решила избрать пусть пассивного ожидания, ибо мне не хотелось убивать ни в чём не повинных статистов. А чтобы скоротать вязко текущие часы, я постаралась как можно точнее вспомнить беседу с архивариусом.
Среди прочих тем Жиан затронул и тему испытаний.
- Ничего в этом нет нового, Игла. Всё и вся нас испытывает. Природа испытывает людей бегом лет и переменой погоды, расстояниями и подбрасываемыми загадками. Требуя от нас усилий, порой она вознаграждает за них сторицей. И ближние наши не отстают от мира, они также испытывают нас. Любимые испытывают изменами. Любящие - верностью. Покупающие скупостью, а продающие - щедростью. Имеющий друзей проходит через нескончаемое испытание верностью, и настоящие враги испытывают нас точно так же. Болезнь испытывает страданием, страсти - удовольствиями, беды - страхом. В красках и формах заключено испытание зрения, в созвучиях - испытание слуха. И сами мы постоянно испытываем то своё тело, то свою душу, то свой ум, то свою память, то свои умения...
- Но у любого испытания должна быть цель, - заявила я. И добавила. - Если нас берётся испытывать некто более могущественный, чем мы сами, некто, чьи замыслы в лучшем случае туманны, а стремления неизвестны...
Заканчивать не стала. Архивариус посмотрел на меня поверх очков чуть иронично, словно разгадав подлинные мотивы моего высказывания.
- Какого совета ты от меня ждёшь? Нельзя подладиться под неизвестное, нельзя и попасть в такт мелодии, которую не слышишь - разве что случайно и притом ненадолго. Выход из такого испытания один. Тот, что годится на любой случай. Надо быть искренним.
- Душа нараспашку, слова на ветер?
- Зачем же? Довольно будет и искренности актёра, примерившего вместе с новым костюмом новую роль. В конце концов, даже то, что мы считаем глубочайшим проявлением своей сути, есть всего лишь наиболее искренняя и удачная игра.
Помолчав, Жиан добавил таким тоном, словно на краткий срок полностью забыл о моём существовании:
- Игра с самим собой...
Теперь, вспоминая архивариуса, я была уверена: разговор с ним (или всё же с нею?) был для меня очередным испытанием. Небрежно, как бы между делом, Жиан подбрасывал мне такие кусочки мировой мозаики, что из них можно было при должном усердии собрать совсем иную картину реальности, чем та, к которой я привыкла. Ей же ей, если архивариус и не был путешественником по мирам, он наверняка близко знал кого-то из этой братии!
То есть сперва Жиан наговорил мне много разных полезных вещей, а потом Котище сунул меня в камеру. Тьма, тишина, отсутствие привычных занятий... не для того ли это было сделано, чтобы я как следует уложила в голове содержание долгой то ли беседы, то ли лекции?
Воспользуюсь случаем. Припомню. Обдумаю.
И сделаю практические выводы.
Задачу мою упрощает то, что выводы эти более-менее просты. Как говорил архивариус, "мироздание устроено очень сложно, если вдаваться в детали, и предельно просто, если говорить об уровне концепций". В моём случае простота окружающего выражается так: меня окружает сон. Сплетённый вокруг меня (и отчасти для меня). Чужой.
А я всегда остаюсь собой. Даже в чужом сне. Иначе говоря, я свободна и могу абсолютно всё, на что мне хватит дерзости мысли. Коль скоро я нахожусь во сне и знаю это, я не обязана следовать сценарию. Я могу сама стать автором. Или, для начала, подретушировать происходящее в меру своего желания.
К примеру, почему я уверена, что здесь так уж темно и холодно? Только потому, что в подобной подземной душегубке должно быть темно, холодно и сыро? Ха! Это сон! А я - урождённый маг, я властна даже над материальным, а не только над умозрительным. Я могу зажечь здесь свет и произнести обогревающее заклятие... но что, если можно обойтись без костылей привычной магии? Что, если достаточно просто вообразить себя способной видеть в полном мраке и не страдать от холода? Ведь моё тело здесь тоже иллюзорно, а иллюзия может мёрзнуть лишь в том случае, если таковы правила игры. Я согласна с такими правилами? Нет!
Подрожав от холода во сне, я, конечно, не пострадаю. Даже если меня здесь вморозят в цельную глыбу льда, если мороз вокруг будет таков, что самый воздух сперва потечёт, словно вода, а потом застынет прямо у меня в горле, лишив способности дышать, я всё равно не погибну. Я даже не пострадаю. Что мне все эти игры воображения? Мелочь, не стоящая внимания!
Накручивая себя подобным образом, я осознала то, что до этого ощущала лишь очень смутно, на одной из самых дальних граней рассудка. Выразить словами это ощущение было довольно сложно; говоря метафорически, моя воля поцеловалась с волей создателя сна, и последняя немного уступила, изменяя форму и содержание.
Как следствие, я стала полноправным соавтором своего сновидения. Ненадолго и в малом, но стала ведь!
Подтверждающей новые права мелочью стало то, что я прозрела и перестала ощущать холод. Причём никаких заклятий мне для этого не потребовалось. Хватило должным образом направленной мысли.
Свои восторги по поводу сделанного я постаралась сдержать. Ну да, я изменила свой сон. Подумаешь, великое деяние! Если вспомнить слова Котища, "каждый из соискателей некогда совершил деяние, оставившее заметный след в сферах Знания. Каждый шагнул за пределы возможного, обошёл, изменил или просто сломал законы своего мира. Это достаточно явно показывает, что в пределах одного мира, одного пространства, одного Закона вам тесно".
А я действительно совершила считавшееся невозможным. Я анимировала костяного дракона без кровавой человеческой жертвы. И не во сне, а в реальном мире.
Свыкнуться бы ещё с представлением, что мой привычный "реальный мир" и мои/чужие сны лишены принципиальных отличий...
В камере меня продержали всю ночь и ещё немного. Всё это время я провела на ногах, расхаживая из угла в угол. Присесть и тем более прилечь было негде, но снова менять окружающее ради того, чтобы выспаться, мне не хотелось. Как и вообще спать. Я размышляла, вспоминала, планировала - короче говоря, проводила время слишком интересно, чтобы задумываться об отдыхе.
А потом за мной пришли.
Суд должен предваряться следствием. Причём то и другое должно совершаться по определённым правилам. Всё это - часть ритуала, именуемого правосудием. Вот только у меня сложилось стойкое ощущение, что разговаривающий басом фер Трискель, которого фер Уллахис почтительно именовал "учителем", крайне мало интересуется тем, кто я такая. Зато готов засудить, приговорить и казнить любую особу женского пола, которую сочтёт ведьмой. Он явно не был настроен соблюдать правила и следовать ритуалу ради одной из них.
Для ведьм у него существовал особый подход.
Меня посадили лицом в глухой угол. Чтобы я не могла учинить сглаз и порчу, мне завязали глаза. Чтобы не могла наложить заклятие при помощи жеста, мои руки упрятали в нечто вроде негнущихся стальных перчаток. Чтобы не могла налагать заклятия посредством слов, а заодно - вставлять шибко умные комментарии, в рот засунули кляп.
И защитника мне, что характерно, не предоставили.
Может быть, таковым считался мой знакомый рыцарь. Но фер Уллахис, присутствующий на "следствии", по поводу всего вышеперечисленного отмалчивался и оттого сильно упал в моих завязанных глазах.
Кроме доброго фера и меня, в помещении находился недобрый фер Трискель, какой-то чиновник из судейских, то ли судья, то ли прокурор, да ещё писарь, старательно скрипевший пером и молчавший не хуже, чем его чиновное начальство.
Началось с опроса свидетелей. Выслушав первых двоих, я начала скучать, ибо опрос шёл по такой ровной колее, что следующий вопрос мог бы предсказать даже деревенский дурачок.
- Ваше имя, почтенный (почтенная)?
- Каков ваш род занятий?
- Какие печальные обстоятельства вашей жизни связаны с тёмным ведовством?
- А ещё какие? Может быть, что-то скверное случилось с вами или вашими родственниками совсем недавно?
- Больше ничего не вспоминается?
- Спасибо за ваш рассказ, вы очень помогли следствию. Следующий!
Фер Уллахис сделал только два замечания, да и те в самом начале.
- Но ведь свидетель Такой-то не указал на присутствующую здесь Иглу как на источник своих бед!
- Полноте, мой друг, - пробасил фер Трискель. - Всем известно, что даже малоопытные и слабые ведьмы виртуозно владеют способностью отводить глаза своим жертвам. Об этом писали мэтр Утрус, фер Венвем, мэтр Оглиран и другие почтенные люди. Поэтому на уверенное опознание злодейки надеяться бессмысленно, даже нелепо. А вы продолжайте, почтенная, продолжайте. Сколько, говорите, болела ваша корова перед тем, как пасть?..
Второе замечание было таково:
- Позвольте, ведь градобитие - явление прискорбное, но вполне естественное. Природное, можно сказать. Почему за этот конкретный случай гибели посевов должна нести ответственность именно обвиняемая?
- Ай-яй-яй! Мне стыдно за тебя, Эрсай. Ведь в классическом труде мэтра Сивирта, прозванного Многомудрым, перечисляются следующие виды естественных осадков, как-то: морось, дождь, роса, ливень, снег влажный, снег сухой и изморозь. Нетрудно заметить, что такие атмосферные явления, как град, буря с молнией и громом, смерч, ураган и вьюга в списке сём не числятся; следовательно, они подпадают под определение явлений неестественных, сиречь магических, вызываемых непременно чьей-либо злой волей. Причём, если в результате неестественных атмосферных явлений пострадали добрые люди, либо недвижимое имущество их, либо скотина, либо посевы, то тут уж наверняка постаралась какая-нибудь ведьма... либо колдун.
Иных возражений фер Уллахис не нашёл, поэтому мне пришлось битых два часа выслушивать мелкие подробности мелких жизней. Среди жалобщиков на "тёмное ведовство", мешающее им жить, люди мало-мальски достойные так же редки, как алмазы в навозной жиже. А фер Трискель вдобавок платил за дачу показаний. Да, выплачивалась смешная сумма, притом не зависящая от словоохотливости каждого конкретного "свидетеля", но для кого-то и смешная сумма может быть позарез необходима. Особенно меня порадовала история пьянчужки, слёзно уверявшего, что спился он вовсе не оттого, что не сумел толком овладеть своим ремеслом, зарабатывал сущие гроши и потерял жену, ушедшую от этакого кавалера к другому, а из-за злой порчи.
И вот настало самое интересное. Свидетели кончились, настал черёд допроса собственно ведьмы, и кляп у меня изо рта извлекли (хотя руки не освободили и повязку с глаз не убрали). Впрочем, фер Трискель не преминул громогласно заявить, чтобы я не пыталась злодействовать, ибо совокупной силы двух посвящённых рыцарей с лихвой достанет пресечь мои хилые попытки навредить кому-либо в пределах слышимости.
- Назови своё имя, ведьма.
- Эйрас сур Тральгим.
- Запишите: доселе ведьма пользовалась исключительно ложным прозванием, представляясь как Игла. Кстати, что-то не припомню я места под названием Тральгим. Запишите заодно, что имя, названное обвиняемой, может также оказаться ложным.
- Можете заодно записать, - заявила я во всеуслышание, - что по сию пору неизвестный мне по имени владетель Трискеля, о существовании какового места я прежде и не слыхивала, слабо знаком с судебной процедурой. Иначе он непременно должен был бы знать, что
- Это записывать слишком долго, пропустите, - сказал подозрительно довольным тоном фер Трискель. - А вот что будет в протоколе весьма уместно, так это примечание, что
- Куда уж нам, женщинам. Юридическим нормам, вон, не всякий посвящённый рыцарь обучиться может...
- Добавьте: ведёт себя на словах дерзко, говорит тоном неподобающим, задевает достоинство присутствующих и иными способами являет свою злокозненную природу. Обвиняемая, что вы можете сказать по сути предъявленных вам обвинений?
- Если одним словом, то все эти обвинения - чушь.
- Запишите: вину свою отрицает.
- Опять нарушение процедуры. Отрицать можно лишь вину доказанную, а то, что я выслушивала тут, не то что обвинениями, но даже показаниями назвать крайне затруднительно. Да и что это за показания, если к даче их свидетель поощряется наводящими вопросами и материальным вознаграждением?
- Не записывайте! - рыкнул фер Трискель. - Слушай, ведьма, мы тут не в чёт-нечет играем! Ты обвиняешься в лёгких, средних и тяжких преступлениях против жизни и имущества многих достойных людей, притом в преступлениях, совершённых с отягчающим вмешательством магии. Кара за это весьма сурова, и легкомыслие твоё граничит с бесноватостью...
- Как по мне, я вполне рассудительна. Ни один человек в здравом рассудке не примет всерьёз разыгранный вами фарс. У меня для происходящего и слов-то подобающих не найдётся. Не выдерживает никакой критики даже шаткое предположение, что вы пытаетесь известным методом кнута сбить цену на мои услуги перед тем, как поручить мне, как квалифицированному магу, некую особо сложную и дорогостоящую работу.
- Ещё чего не хватало. Не зазнавайся, ведьма! До "квалифицированного мага" тебе так же далеко, как подпаску до принца крови. Всё, что ты можешь - это бойко молоть дерзким своим языком да ещё пакостить ближним в меру собственной злобы. Думаешь, я не чувствую смертельной и чёрной, как уголь, силы, что свила гнездо у тебя под сердцем?
- А под твоим сердцем свила гнездо в основном зависть. Твой собственный талант слабоват, тот же фер Уллахис, к примеру, одарён природой куда щедрее. И ещё ты, похоже, с раннего отрочества побаиваешься женщин. Потому-то ты так рьяно преследуешь ведьм...
Видеть этого сквозь повязку я не могла, но, вероятно, выражение лица у фера Трискеля стало довольно... интересным.
Разумеется, повиноваться я и не подумала. Напротив, слегка повысила голос, чтобы все присутствующие могли расслышать меня как можно лучше.
- Что, в точку попала? И жены у тебя наверняка нет. Какая же дура пойдёт за такого? А ещё мне любопытно, кого ты предпочитаешь нагибать вместо шлюшек? Оруженосцы у тебя в свите, как я заметила, состоят очень даже симпатичные...
Чей-то смешок, задавленный до звука, более всего напоминающего хрюканье, чуть не потерялся на фоне яростного рыка фера Трискеля:
- Кляп ей в глотку! И вместе с кляпом - в допросную! Раз не хочет признаваться добром, заставим эту змею шипеть по-иному!
- Учитель, но...
- А ты что, защищаешь её? Даже после всей лжи, что она тут изрыгала, после всех этих возмутительных намёков? Ты что, околдован ею?
- Нет, но я...
- Поистине сильна эта ведьма, если сумела переманить на свою сторону даже воителя Света! Опомнись, Эрсай! Что с тобой происходит? Отринь колдовской обман! Вспомни, чему я учил тебя, посмотри на неё незамутнённым взором! Это же ведьма, ведьма! Враг худший, чем отпрыски Найсты, чем марлиски и войняки, сурверы и пьодриши! Ведьмы опаснее любой нелюди именно потому, что под их человеческой оболочкой таится мрак. Видишь ли ты сущность Зла сквозь препоны плоти и наведённых теней?
- Вижу, - неохотно согласился фер Уллахис.
- Наконец-то ты стал похож на самого себя! Никогда не забывай об этой тайной сущности, иначе снова неизбежно будешь обманут. Ну, чего ждёте? Тащите её вниз!
И я позволила "потащить меня вниз". Хотя после всего сказанного мной владел такой мстительный кураж, что я смогла бы порвать оковы, словно гнилые тряпки.
Ну, держись, охотник на ведьм! Держись! Ты ещё не знаешь, с кем связался! Если тебе кажется, что я могу лишь "изрыгать ложь и возмутительные намёки", да и то лишь до поры, пока мне не вставят по твоему распоряжению кляп, я очень болезненно тебя разочарую. Очень!
Не ради меня самой, но ради всех беспомощных женщин, которых ты засудил и казнил (а их, увы, было немало) - берегись!
По роду деятельности я неплохо разбираюсь в пытках. Правда, воспринимаю их под довольно специфическим углом. Для некроманта причинение контролируемой боли, в том числе самому себе - источник магической энергии, а вовсе не средство добиться признания подсудимого. И то сказать, какие признания я могла бы получить от воробьёв, крыс или кошек? "Мяу"? А от червей и пиявок, также используемых в некоторых ритуалах? У них даже лёгких нет, не то что горла и голосовых связок! В общем, когда меня растянули на специальной поворачиваемой раме и сорвали с глаз повязку, чтобы устрашить видом орудий пытки, я лишь поморщилась.
Однако фер Трискель истолковал мою гримасу удобным для себя образом.
- Что, начинаешь трястись? Дрожи, ведьма, дрожи! Скоро мы тебя согреем, ха-ха!
Ага, мысленно добавила я. Примерно так же, как остудили в своей душегубке с мокрицами.
Не буду подробно описывать процедуру дознания. Видимости ради фер Трискель всё-таки удержался в рамках формальных правил, хотя и сильно сократил промежутки между этапами. Так, по канону "О свидетельствах судебных, в том числе добытых принуждением", в просторечии называемому "Пыточным", любого подозреваемого следует сначала допросить без применения угрозы пыткой. Потом - уже на следующем допросе - со словесной угрозой, но без демонстрации палаческих приспособлений. На следующем допросе и только в том случае, если подозреваемый запирается либо явно лжёт, можно продемонстрировать инструментарий, сопровождая это подробным рассказом о том, как всё это действует и какие последствия имеет применение каждого из демонстрируемых предметов. Потом подозреваемый отправляется в камеру, обдумывать своё поведение. И лишь в том случае, если даже после всего перечисленного помянутый подозреваемый продолжает упорствовать, "закоснев во лжи либо молчании своём", его можно подвергнуть пытке. Лёгкой, разумеется, не увечащей. Авторы "Пыточного" канона вообще не рекомендуют активно применять тяжкие пытки, ибо "ведёт сие более к помрачению разума как пытуемых, так и пытающих, ко многим злоупотреблениям и дурным последствиям, чем нежели к отысканию истины".
Фер Трискель, минуя формальности, приказал начать с "алой решётки". Иначе говоря, с бичевания, оставляющего на спине допрашиваемого характерный узор. А я с опозданием поняла кое-что об этом человеке, отнюдь не обрадовавшее меня.
Он оказался моим собратом по силе. Тёмным магом, черпающим силу в чужой боли. Причём сам плохо понимал, отчего ему так приятен вид кричащих жертв "правосудия". Если бы он в полной мере осознавал, чем занимается во время своих дознаний, почему пойманные им "ведьмы" обладают такой потрясающей нечувствительностью к боли (толкуемой, конечно, как проявление их нечеловеческой сущности), он мог бы сойти с ума или перерезать себе глотку. Ведь он был именно тем, за что карал других: магом, жиреющим на чужих страданиях!
Человеческий разум - орудие более чем странное. Он может даровать своему хозяину просто потрясающую слепоту, равную, если не превосходящую, возможную благодаря ему же проницательность...
Проклятье!
Однако моё мысленное обещание разочаровать мучителя начало сбываться раньше, чем я думала. Потому что, стоило бичу в первый раз коснуться моего тела, как я преобразовала свою боль в магию. И настолько быстро, что собственно боли почти не ощутила. А так как я, в отличие от фера Трискеля, вполне понимала, что делаю, и обладала несравненно большим опытом, ему доставались лишь жалкие брызги потока силы. Разочарование, вскоре проступившее на его морде, было просто неописуемо. А когда я улыбнулась и подмигнула ему, фер Трискель и вовсе пошёл какими-то нездоровыми пятнами.
- Хватит! - возопил он. - Ведьма явно не боится бича. Огня! Огня!
Когда раскалённый металл коснулся моей кожи, я поняла, что долго не выдержу. Ситуация с домом пекаря повторилась: я снова поглощала больше силы, чем это было возможно. Магия просто взорвёт мой разум, если...
Ну да. Если не потратить её на что-нибудь.
- Фер Уллахис, - сказала я вежливо, слегка морщась от запаха палёной кожи. - Вы всё ещё настаиваете на исполнении моего обещания вам?
- Ка... - воитель Света сглотнул. Ему явно было не по себе. - Какого обещания?
- Не предпринимать магических действий.
Фер Уллахис потупился.
- В таком случае, - сказала я негромко, - раз вы не соблюдаете уложения закона, я также не стану придерживаться установленных правил. Пеняйте на себя.
Рыцарь смолчал. А фер Трискель взревел:
- Огня! Ещё огня!
Магия взбурлила, как тёмная река, и обрушилась водопадом в тихую заводь сознания. В самый последний момент, уже открывая шлюзы силы, я выбрала конечную цель, слегка испугавшую даже меня саму. Но выбирать заново не было времени, да и трансформа, раз запущенная, должна была пройти до конца. Я сознательно выбрала этот путь, потому что боль пытки была недостаточно сильна для задуманного.
Затрещали кости. Мышцы скручивались, а потом рвались, словно гнилые нити. Горлом хлынули кровь - и крик. Боль, отгоняемая волей и до поры впитываемая душой, вернулась, обрушившись на меня, как девятый вал. Никто на моём месте не сдержал бы ужаса перед совершаемым, но и ужас я обратила себе на пользу, используя его как катализатор и дополнительный источник энергии. Окружающие впали в ступор, затянутые в мои сети. Подобно собирающей влагу губке, я пила их страхи. Никто не сбежал, никто даже не смог сдвинуться с места.
Хотя, думается мне, не было среди них такого, кто не хотел бы в тот момент оказаться как можно дальше. Кто не мечтал бы закрыть глаза. Оглохнуть. Лишиться чувств.
Не получалось. Стократно усиленная магией, моя воля держала их в железном кулаке.
А потом я стряхнула обломки сломанной рамы и повернулась, вживаясь в новый, но уже неплохо знакомый облик. Двигалась я осторожно, стараясь никого не задеть, ибо теперь самое лёгкое моё движение сулило причинить хрупким телам смертных тяжкие увечья.
"Итак, фер Трискель, на чём мы остановились?" - поинтересовалась я мысленно. У костяных драконов нет голосовых связок, но это не значит, что они лишены дара речи.
- А... ва...
Ничего более членораздельного он выдавить из себя не смог.
А кто бы смог? Я ведь больше не поглощала его ужас перед происходящим, и он в полной мере прочувствовал всё. Даже с процентами.
"Что же вы не радуетесь?" - хмыкнула я, приоткрывая пасть и изгибая шею. "Теперь моя сущность не прячется под обличьем женской слабости. Поздравляю, вы меня разоблачили".
В тишине, разбавленной лёгким потрескиванием углей и поскуливанием забившегося в угол писаря, грохнула дверь. Это, проявляя благоразумие, сбежал палач.
А затем раздалось свистящее шипение меча, покидающего ножны.
"Фер Уллахис, не делайте глупостей".
- Я - воитель Света, - заявил он слегка дрогнувшим голосом. - А ты, Игла, действительно Зло. Учитель снова оказался прав.
"Твой учитель, равно как и ты сам, снова оказались непроходимо глупы! Мне же, о доблестные воители Света, просто-напросто надоело терпеть ваш идиотизм. Ты хотя бы осознаёшь, насколько мелко всё то, в чём твой "учитель" пытался обвинять меня? Если бы я хотела творить зло, павшими коровами и спившимися сапожниками дело бы не кончилось. Даже не меняя обличья, я могла убивать смертных десятками, а в этом облике, обретённом с вашей помощью, у меня достаточно силы, чтобы стирать с лица земли города!"
Фер Уллахис шагнул вперёд, наставив на меня меч. Смех, да и только.
- Пусть я умру, но я хотя бы попытаюсь остановить тебя!
"Болван. С чего ты взял, что меня надо останавливать?"
В отличие от гнева, усталое разочарование, пропитавшее мои мысли, заставило его замереть и поёжиться.
"Вы не хотите понять одного: я могу калечить, убивать и разрушать. Но для меня всё это лишено смысла. Я не люблю людей, но и для ненависти к ним у меня нет причин. Я была бы вполне довольна, если бы меня оставили в покое... да только вы продолжаете громоздить глупость на глупость с упорством, достойным лучшего применения. Что ж, вы сами выбрали свою участь..."
Фер Трискель съёжился и захныкал. Фер Уллахис бросился вперёд, замахнулся и ударил. Попытался ударить. Его меч прошёл сквозь мою оболочку, как сквозь дым. Трансформа завершилась, из костяного дракона я стала драконом призрачным. Плоть сновидения текла и плавилась, формируясь согласно моей воле. Пронизав перекрытия, стены и крышу, я взлетела над градом Харроу, как окрылённый сгусток магии.
Я не солгала рыцарям ни единым словом. Теперь я могла бы смять лежащее подо мной, как глину, замесить в один огромный ком дома и построивших их людей, одним выдохом наслать скоротечную чуму, одним криком свести с ума огромные толпы. Я могла затопить улицы валом голодной тьмы или просто выпить тысячи жизней одним глотком, не прибегая к заклятиям и видимым эффектам. Я могла всё или почти всё, и тьма внутри - та, что живёт во мне с рождения - шептала о бесконечных, как формы самой магии, возможностях. Но рассудочный холод сковывал тёмные желания, подчиняя их непреклонной воле мага.
Что мне в новой силе, доставляемой чужой болью, чужой смертью? Зачем мне всё это? Жестокость - сила слабых, сильным нет в ней нужды. Подлинная власть над реальностью не нуждается в зримых проявлениях и подтверждениях...
Описав над городом ленивый полукруг, я полетела на юг, набирая высоту. Я собиралась умчаться как можно дальше. Пронизать марево сонных видений, лепя из податливого материала то, что мне нужно: высокие, чёрные, островерхие горы в мире, где никогда не было, нет и не будет людей. Там вообще не будет никого, кроме меня. А я буду летать над горами, изменяя их, как только приевшиеся очертания скалистых хребтов начнут вызывать скуку, буду размышлять о природе мира представлений, гоняя вольную мысль по причудливым лабиринтам гипотез, буду выбирать между рациональностью и абсурдом.
Живой дракон должен убивать, чтобы жить. Такова его природа. Но для призрачного дракона это не обязательно. Его существование поддерживает чистая магия. В сотворённом мною мире я стану делать всё, что захочу, но никогда, никогда,
Пусть коснеют в своём ничтожестве. Их заботы. А я отныне - высшая нежить, могущественная, вечная. Моё тело мертво, мои желания стынут горами нетающего льда, мой разум чист и глубок, словно звёздное небо...
И тут Котище Безымянный проявил себя, доказав, что мне рано задумываться о практическом всемогуществе. Полёт незаметно привёл меня в объятия убаюкивающей темноты, в тихую гавань сонного покоя. Сила, собранная в кулак во время пыток и трансформации, поддалась умелому нажиму извне. Мой призрачный дракон истаял, как дым на ветру, и сама я забылась.
Не по своей, а по чужой воле заснула я, чтобы увидеть новый сон.
Выход
Поутру, после ясной звёздной ночи, озеро дымится седым туманом. В этот сокровенный час он уходит из дому, прихватив с собой снасти и нашего старшего, чтобы посидеть у берега с удочками, встретить восход, поразмыслить в уютной лесной тишине. А я делаю вид, будто не замечаю, как он уходит. Я будто бы спокойно сплю. Он, конечно, знает, что это не так. За эти годы он узнал меня очень хорошо, не хуже, чем я его. При этом нам не было и нет нужды лезть друг другу в душу. Нам хватает обоюдной уверенности, хватает надёжности, не нуждающейся в словесных подтверждениях. Изречённое лжёт, а мы правдивы друг с другом.
И то сказать: когда есть взаимное уважение, не только можно, но даже нужно оставить за другим право на тайну, на малые и (особенно) большие секреты.
Я до сих пор не знаю, откуда у него все эти шрамы, похожие на белые твёрдые нити на загорелой коже. А он не спрашивает, как я заработала сеть рубцов на спине и следы обширных ожогов, по сию пору выглядящие довольно-таки жутковато. Это позволяет нам обоим не вспоминать то, что нам хотелось бы забыть здесь, в лесном краю. То, от чего мы укрылись в нашем доме на берегу озера, в этой уединённой шелестящей тишине.
На рассвете встаю и я. Наша средняя встаёт вместе со мной, если только минувшим днём не набегалась сверх меры. Тогда я позволяю ей немного понежиться в постели. Похлопотать по дому я могу и одна, без помощников. Настоящего хозяйства у нас нет, лишь то, что нужно для прокорма семье из пяти человек, так что обязанности мои не велики и не обременительны. Кроме того, я всё-таки немножко ведьма. Маленькие скромные хитрости: приказать воде вскипеть, указать пыли за порог, отогнать насекомых несколькими словами, повторяемыми в определённой тональности во время троекратного обхода огорода либо дома противосолонь... наговор "от вредителей" приходится возобновлять не реже двух раз в неделю, но это - сущая мелочь.
Поднявшись, я готовлю. Сколько мы здесь живём, я, кажется, ещё ни разу не повторилась, ни разу не поставила на стол что-то в точности такое же, как съеденное раньше. Походы в лес за тем, что годится в пищу - одно из моих излюбленных занятий. А для знающего повара в супе будут кстати и щавель, и крапива, и листья дикой смородины, и многое такое, о чём горожане слыхом не слыхивали. Клёны дают густой сироп для приготовления сластей и варений; десятки видов грибов, от опят до белых, от шампиньонов до сыроежек, от строчков до маслят, гостят на нашем столе в самых разных сочетаниях и под самыми разными соусами. Даёт лес также мелкую дичь, ту, что можно выловить силками. Крупного зверя - оленей, кабанов, лосей - промышляет уже муж. Но не так часто, как мог бы. Нужды нет. Съестного и так предостаточно.
Правда, первое время он шарахался от жареных мухоморов, шашлыков из гадюки и прочих необычных блюд, но потом, принюхавшись и распробовав, начал сметать всё, что я ни подам. Как ведьма, я отлично знаю девять способов сделать из простой крольчатины медленный яд - и ничуть не хуже знаю, как вытянуть вредоносные соки из тех же мухоморов.
Но довольно хвастовства. Оно никому не к лицу, а хозяйке дома - меньше, чем кому бы то ни было. Нахваливать её должны другие: живущие в доме и зашедшие на огонёк гости. Да и не обо мне одной речь.
...когда весь дом уже вкусно благоухает, а с рассвета проходит около часа, на запахи поднимается мой младший. Нельзя сказать, что он мой любимчик, просто четыре года - это возраст, в котором дети требуют особого присмотра. Чуть зазеваешься, глядь, а он уже что-нибудь учудил. К старшему и средней мы с мужем относимся как к маленьким взрослым, пусть даже с лёгким оттенком шутливости. Но младший пока что - просто беззаботный шкодник. Ребёнок. И мы не спешим возводить его в ранг "молодой-но-уже-не-дитя". Когда сам того захочет, когда ему надоест доброжелательная снисходительность старшего и средней, вполне основательно считающих себя самостоятельными, - вот тогда младший повзрослеет сам.
А торопить в таких делах незачем.
- Ма-а-ам! - хватает он меня за колени сзади, "подкрадываясь" так же незаметно, как сказочный зверь топотун. - Я сон видел!
- Ну, раз видел, расскажи.
А младший и рад рассказать. За тем пришёл. Кроме того, ему иногда снятся вещие сны. Магический дар он унаследовал, как все наши дети. Но если старшему досталась больше тёмная сила земли, средней - удивительный талант понимания всего живого, сочувствия и целительства, то младший... порой в его снах проскальзывают видения даже не иных миров, а иных Вселенных, рассказать о которых у него просто не получается: слов не хватает. Может быть, именно поэтому он особенно любит вечерний Час Сказки - тот, что перед самым сном. И просто ужасно любит новые слова: встречаемые в книгах, проскальзывающие в наших разговорах, изобретаемые им самим штук по пять в час. Некоторые он, мне кажется, даже не изобретает, они просто ему снятся.
Старшему - вести за собой, строить и защищать. Средней - лечить, дарить, утешать. Младшему - предвидеть, советовать, понимать.
Но это всё будет не скоро, совсем не скоро. Не меньше десятилетия, а скорее лет пятнадцать пройдёт, прежде чем наши дети, оперившись, покинут уютный дом у лесного озера. И большой просторный мир улыбнётся, встречая их... а до поры, пока не настанет их время, нам с мужем их кормить, учить и опекать.
Дело не в родительском долге. Нет, совсем не в нём. Долг по самому своему определению есть нечто, требующее отдачи. Рано или поздно, так или иначе, но свои долги мы платим всегда. Долг - слишком холодное, формальное, пустое внутри слово. Слишком суровое для наших детей. Понятие долга мы им не прививаем. Мы незаметно учим их следовать велению своих сердец и прислушиваться к тому, куда и по каким причинам устремлены сердца других людей. Ещё - терпению, созерцанию, тихой радости жизни, любви ко всему, что живёт и дышит... а также ко всему, что умирает и задыхается.
Ограничь любовь только живым, только светлым, только радостным - и получишь беспомощное сюсюканье. Нельзя жалеть пойманную и разделываемую рыбу, её надо благодарить за жертвенный дар. И кто никогда не топил котят, не имеет права говорить, что любит всё живое.
Любовь без понимания невозможна.
Это - ещё одна причина, по которой я уделяю младшему столько внимания. Воспитать пророка, будучи его матерью, задачка та ещё. И хотелось бы как-то защитить, оградить, смягчить суровую истину, но умом слишком хорошо сознаёшь, что такая жалость обернётся в конечном итоге жестокой болью. Поэтому я никогда не квохтала над шишками, царапинами и ссадинами своих детей. К добру ли, к несчастью ли, но понимание боли тела помогает переносить боль души. Оно не лечит, но всё же отчасти утешает.
Откуда я это знаю? Не важно. Я знаю это так твёрдо, что мне нет нужды ворошить память, добиваясь у этой молчальницы ответа.
- Можно мне на улицу?
Это снова младший. С утра его переполняет энергия, заставляющая мальчишек влезать на деревья, швыряться камнями, стараясь попасть во-о-н в то дупло, и бегать наперегонки с ветром. Сон уже пересказан во всех подробностях, мамина стряпня опробована и одобрена. Пора проверить, чем там заняты отец и брат. То есть ясно, разумеется, что они всё ещё ловят рыбу; но вот сколько наловили, какой именно и главное - какие разговоры они при этом ведут и о чём молчат над гладью вод, освободившейся от туманных завитков? Вот что самое интересное!
- Можно. Ступай.
- Угу.
На пороге младший замирает, оборачивается и говорит с улыбкой:
- Прощайте.
Миг, и его уже не видать. Я поворачиваю голову и встречаю полный внезапного непокоя взгляд дочери. Вот это - впервые, раньше младший всегда говорил: "До свиданья!" Почему в этот раз он сказал иначе?
Пророк... все они, сплошь, мастера загадок.
- Не бойся, мам. Страхом делу не поможешь.
Это я знаю сама, но всё равно киваю, словно принимая совет. Средняя - умница. Рассудительная, терпеливая и чуткая. Отчасти потому, что старается мне подражать, но отчасти потому, что такова её натура. Мамина дочка. Порой мне даже не верится, что этой юной женщине всего-то неполных десять лет.
И всё же, почему младший попрощался? Что-то такое подсмотрел в своих снах? Или это всё-таки тень тихих крыльев близкого будущего?
Опустив руки, я сосредоточилась. Ничего... ничего... вернее, то же самое озеро, тот же самый лес, те же лужайки, ручьи и холмы. Те же звери, те же птицы, те же букашки... мимоходом коснулась родных рыболовов и спешащего к ним младшего. Нет, никаких близких угроз, даже никаких мелких неприятностей, не говоря уже о подлинных, затрагивающих здоровье и самую жизнь опасностях. Усилием воли я оторвалась от наблюдения за семьёй и отправила спираль поиска дальше. Ничего... ничего... здесь тоже всё, как обычно...
Стоп!
Ощущение такое, словно это не я наткнулась на странность, а кто-то похлопал по плечу, указывая в нужную сторону. Как будто кто-то встряхнул и отбросил ткань, до поры прикрывавшую часть картины. Знакомая лужайка в десяти минутах ходьбы, заросшая по краям чертополохом, а посередине бело-жёлтая от ромашек, растущих так густо, словно их здесь сажали нарочно. И на том краю, что ближе к нашему дому, в ромашковом поле торчат рукоятями вверх три самых нелепых предмета, какие только возможны в этом месте.
Слева - тонкая и гибкая шпага со сложно завитым эфесом и стальным кружевом, прикрывающим пальцы. Острый клинок сверкает вязью строгих рун...
Справа - огромный, в мой рост фламберг: двуручный меч с лезвием, изгибающимся наподобие языков пламени. Длинная рукоять, угловатые выступы мечеломов...
И в центре - бастард, тяжёлый меч "на полторы руки". Почти невзрачный рядом с двумя другими. Простая крестовина, шершавая даже на вид двуручная рукоять, обмотанная кожаными полосами... и лезвие, вызывающее подспудную тревогу. Чёрное настолько, словно его тщательно покрыли толстым слоем копоти, грозно гудящее.
Среди зарослей чертополоха сверкнули глаза с вертикальным зрачком. Сверкнули - угасли.
...открыть глаза. Вздохнуть глубоко, как только можно, сбрасывая напряжение и выравнивая слишком частые удары сердца. Открывшись, глаза сами собой остановились на сундуке с одеждой. Идти
- Остаёшься за старшую, - сказала я, переодеваясь и не глядя на дочь.
- Ясно. Помощь не примешь?
- Приняла бы. Если бы это было возможно и имело смысл. Но
- Ясно, - повторила моя средняя. И вздохнула так тихо, что даже я расслышала с трудом.
Всё как в видении. Ромашки, чертополох, серые и бурые стволы, как стражи круга чести. Шпага, бастард, фламберг - в один ряд.
Не хватает только взгляда блестящих нечеловеческих глаз. Но за ним дело не станет.
Сделав три шага вперёд, я опустила ладонь на рукоять бастарда.
Два других клинка тотчас исчезли. Вмиг. Вот они были, а вот уже нет ни их, ни даже узких щелей в земле. Словно отменили пару предельно достоверных иллюзий.
"А ты кое-что помнишь", - донеслась чужая мысль.
- Что именно я "помню"?
"Кое-что. Магия, яды и травы... излюбленное оружие..."
- Покажись, Котище!
"О!" - восхитился мысленный голос. "Ты даже данное мне прозвище припомнила! Браво!"
- Покажись, - повторила я, кладя на рукоять вторую ладонь. Под пальцами рокочет пульсация силы, что-то тёмное, пахнущее болью и смертью, странно знакомое...
Котище появляется так, как исчезли шпага и фламберг. И сразу же начинает мягко красться по кругу, словно в завораживающем танце поединка. В руках у него покачивается ленивой змеёй такой же бастард, как у меня.
Почти такой же.
Лезвие его бастарда бело, как свежевыпавший снег, бело, как кучевые облака, и даже белее. Ни единая лишняя примесь не портит совершенства этой белизны.
"Помнишь ты многое, но придётся вспомнить больше".
- А ты не боишься, что я вспомню слишком много?
"Побаиваюсь. Но меня это не остановит. Иначе всё сделанное лишается смысла, а тебе в итоге придётся хуже всех", - заявил он и добавил не совсем понятно:
"En garde!"
Прыжок! Мне так не прыгнуть при всём желании. Клинки сшибаются. Мой, чёрный, низко рычит; белый - высоко и яростно воет. Мой то ли враг, то ли всего лишь противник, Котище со страшной силой наносит новые удары - один за другим, без передышек и пауз. К моему глубокому изумлению, я успеваю либо парировать, либо уклоняться. Хотя каждое столкновение стали со сталью отзывается вспышками боли в кистях, а потом уже чуть ли не во всём теле.
"Вспоминай!" - рычит чёрный клинок. "Вспоминай!" - воет белый. "Вспоминай!" - горит на дне двух щелей, зрачков Котища, строгая решимость.
Вспоминай!
Темп схватки рывком возрастает, хотя один вздох назад казалось, что крутить тяжёлые мечи быстрее невозможно физически. Когти на задних лапах Котища яростно выдирают из почвы ни в чём не повинные ромашки. Из распахнутой клыкастой пасти летит оглушающий боевой вопль. Я что-то ору в ответ, скручиваюсь в предельном напряжении, выплёскиваю себя.
Получай!
Котище отлетает упругим мячиком, невредимый. Я отступаю, почти спотыкаясь. Из рассечённого горла хлещет кровь. Боли нет. Но воздух вокруг меня звенит, колышется, плавится. В такт ему колышется всё вокруг, от неба до деревьев. Краски текут и смазываются, как на облитой из ведра акварели. Мир лесного озера кричит беззвучно...
Но мой подсердечный вопль заглушает крик мира. Потому что я, Эйрас сур Тральгим, прозванная Иглой, урождённый некромант, - я много, много больше, чем этот крошечный мирок.
Не хочу! Не желаю знать, что всё это было очередным сном! Мне было так хорошо и уютно в колыбели мирных иллюзий! Оставьте меня в покое, вы!!!
Но память неумолима. Моя память, мой дар некроманта, мой опыт неполных тридцати лет, прожитых в плотной реальности неласковой родины, мои новые-старые силы, от которых Котище временно отлучил меня для последнего испытания... всё это не ждёт и не даёт пощады. Ох, Котище, двуногая мыслящая тварь! Сволочь зеленоглазая!
Ты таки придумал для меня самое страшное из испытаний, страшное настолько, что до такого не додумалась бы и я сама...
Сон тает. Чужая воля более не удерживает меня среди видений, а моя собственная воля, повинуясь привычке, властно тянет сознание "вниз", в реальность, где пространство заполняют материя и рождённые ею стихийные силы. Туда, где давно уже нет рыцарей на белых конях, зато есть законы, которым подчинены маги, включая урождённых некромантов. Я больше не могу держать глаза закрытыми и поэтому открываю их.
Вздыхаю.
Поднимаюсь с кровати. Медленно, словно за время отдыха ещё больше устала.
Иду умываться.
Жизнь продолжается. Если во сне моей душе было уютнее, чем наяву, если разлука с домом на озере заставляет сердце кровоточить - что с того? Это не касается никого, кроме меня. Да ещё, быть может, Котища, ловко оставшегося для меня Безымянным.
Мне надо поскорее умыться и переодеться. Привычные дела утишают любую боль. Кроме того, вскоре у моего порога появится гость из иных миров с честно заслуженным мною призом. Встретить его (либо её) надо честь по чести.
А послать слугу за испытанным клинком я всегда успею.
Посвящается мастерам, демиургам и другим гончарам, точно знающим, что пишут на лбу големов. Отдельно - мастеру пиротехнической прозы Нику Перумову. И особенно - Павлу Шумилову.
Поход за радугой: часть первая
[* - здесь и далее (кроме особо отмеченных случаев) стихи автора перевода]
1
- А ну, стой! Кто такие? По какому делу?
Заставив лошадь шагнуть вперёд и слегка развернуться, я протянула старшине караула потрёпанный вощёный конверт. Внутри лежал лист пергамента (по традиции, официальные подорожные документы на бумаге не оформляются - только на пергаменте, более стойком к возможным передрягам в пути). А на листе имелся текст, лживый примерно на треть... ту самую треть, которая давала мне полномочия, которыми я не обладала, и указывала исходный пункт путешествия, не имевший с истиной ничего общего.
Зато украшавшая пергамент подпись Тарлимута, одного из командоров Союза Стражей Сумерек, была подлинной на все сто. Что, несомненно, к лучшему, ибо подделать подпись и заверяющий знак Тарлимута (ко всем прочим достоинствам, опытного мага со склонностью к Свету и огненной стихии) было бы... сложно. Практически нереально.
Прочитав подорожную, старшина преисполнился почтения. Ещё бы он остался равнодушен! С магами обычные люди, как правило, разговаривают уважительно; меж тем именно магом (и не рядовым, а магистром стихии земли) я числилась в предъявленном документе.
- Магистр Илина, - обратился ко мне по фальшивому имени старшина. - Здесь не указано, кто именно вас сопровождает. Написано лишь: "со спутниками". Кто эти люди?
- Это мои спутники, - с нажимом, переходящим в лёгкую угрозу.
Голос мой хрипел и взрыкивал. Побочный эффект воздействия плотно охватывающего шею ожерелья-ошейника. Кое-кто из стражников, не ожидавших ничего подобного, вздрогнул, один вообще подскочил, словно уколотый в... филейную часть тела. Мало кто ожидает, что женщина моей далеко не массивной комплекции может перерычать волкодава. Но старшина, хотя стоял ближе всех, даже не дрогнул. Очко ему в плюс.
- Это я понял. Но кто они такие?
Вот тебе и уважение к магам. Правда, тут столица, и сроднившиеся с Силой встречаются даже слишком часто. А младший магистр если и птица, то полёта невысокого. Я, не поворачиваясь и глядя с высоты седла в глаза старшине, ткнула пальцем себе за спину.
- Клин, вольный охотник из Дэргина. Рессар из Тральгима - ...слуга.
Старшина смерил взглядом "моих спутников".
Устэр Шимгере, беглый аристократ из Дэргина, которого я привыкла даже мысленно называть по прозвищу, Клином, наверняка ответил ему встречным взглядом. Сидящий на крупном породистом коне, одетый в чёрную, жёлто-коричневую и тёмно-серую кожу поверх кольчужного жилета, с мечом у бедра, экипированный длинным луком и полным колчаном стрел, он выглядел именно так, как должен выглядеть вольный охотник, нанявшийся охранником. Взгляд Клина соответствовал общему впечатлению: пристальный, жёсткий и вместе с тем обманчиво рассеянный. Типичный взгляд воина. Нетипичной была лишь пульсация тревоги на дне синих глаз южанина. Я ощущала этот пульс, даже не оборачиваясь, спиной. Но также я знала, что по внешнему виду Клина этот непокой вычислить сложно.
А вот сидящий на облучке повозки Рессар играть в гляделки наверняка не стал. Посмертный слуга был одет не столь вызывающе, как Клин. Светлый лён рубахи. Любимая возчиками шляпа с очень широкими полями, способная уберечь владельца от средней силы дождя. Грубые, отчасти вылинявшие тёмные штаны, заправленные в сапоги с короткими голенищами. Действительно, прислуга и прислуга... если не обращать внимания на лёгкие утолщения, выдающие присутствие метательных ножей, и неподвижный взгляд.
Насмотревшись на Клина с Рессаром, старшина снова посмотрел на меня. И я поняла, что ножи, припрятанные моим слугой, он заметил.
- Рессар из Тральгима - это, конечно, не настоящее имя?
- Настоящее.
- Вы так легко называете его прилюдно?
- Рессар - истинно
Старшина прищурился.
Моя речь подобала даже не магу, а дворянину. Внешность... здесь тоже имелись некоторые противоречия, отчасти природные, отчасти нарочитые. Мужского покроя дорожный костюм скрывал тело худое и жилистое, как сыромятный ремень. Глаза пили свет, как две чёрные дыры; у людей очень редко можно встретить радужки, не отличающиеся цветом от зрачков. И мало кто остаётся равнодушным, когда видит мои глаза. Очень мало кто. Кожа у меня бледная, как у любого книжного червя из Древней Башни - но в седле я себя чувствовала уверенно, что среди книжников бывает редко. Ну и аксессуары. Четыре разных кольца на пальцах, все с разными, невзрачного вида камнями. Широкие серебряные браслеты на запястьях, густо покрытые чеканкой и служащие оправами для натыканных без видимой системы капель янтаря. Уже поминавшееся ожерелье-ошейник, спиралевидная брошь над сердцем... в сумме - просто эстетический ужас. Но магу земли носить амулеты и талисманы, особенно сделанные лично, не то, что не зазорно - естественно...
Хорошо ещё, что мой любимый меч-бастард тихо лежит в повозке, а то старшина окончательно запутался бы, гадая, что это за чучело такое на него рычит.
- Вы разрешите нам осмотреть груз, магистр?
- Осмотреть - да.
Взмахом руки старшина подозвал пару подчинённых, и те шустро подбежали к повозке. По тому, как они косились на Рессара, стало ясно, что ножи заметил не только старшина. Однако мой слуга оставался недвижим, так что стражники без помех влезли под кожаный полог.
- Командир! - высунулся вскоре один из них. - Гляньте!
Старшина глянул. И я заранее знала, что привлекло интерес стражей порядка. Конечно, покрытый глубоко вырезанными символами ящик из старого тёмного дерева, загромождающий собой заднюю часть повозки. Ничто иное просто не могло вызвать подозрений.
Покинув повозку, старшина снова подошёл ко мне. Двигало им стремление оказаться подальше от Рессара. А вот пара рядовых досмотрщиков осталась у моего слуги за спиной.
Ну-ну.
- Что в ящике?
- То, что внутри, вас не касается.
Хмурые взгляды со всех сторон. Стражники не любят, когда им мешают исполнять их работу. Сильно не любят. Статус
- Откуда мне знать, если ящик закрыт? Откройте.
- Этот, как вы выразились, "ящик" зачарован. И зачарован так, чтобы ничто изнутри не нашло дорогу наружу. Ибо заперто внутри зло, большое зло. Куда больше, чем вы можете представить. Я не имею права открыть его для вас, старшина...
- А для меня вы его откроете?
Я повернулась к новому действующему лицу маленькой привратной драмы.
В мире встречаются существа, способные резать вооружённых стражников, как повар режет капусту (например, Рессар). И в мире встречается магия (в том числе атакующая и тёмная). Поэтому ворота редко охраняют одной лишь силой оружия.
Мой мрачный взгляд встретился с фальшиво беззаботным взглядом лысеющего субъекта в потрёпанной мантии. Из-под этой сине-белой мантии, расписанной замысловатыми "морозными" узорами, выпирало изрядное брюшко и мыски новеньких сапог. А над правым плечом лысеющего, не отличавшегося большим ростом, пучком ботвы торчала вытянутая физиономия прыщавого юнца - очевидно, ученика мага.
Хм... ученик-то он ученик, но то ли из-за возбуждения, то ли ещё из-за чего-то, а силой прыщавый прямо-таки лучился, без труда затмевая ауру своего учителя. Недостаток контроля и малоопытность - да. Но на другом конце весов - нешуточный потенциал, не уступающий моему собственному. Если прыщавый решит, что он должен ударить...
- Кто вы? - спросила я (вернее, почти рявкнула - из-за ошейника).
- Огли Цаттер. Магистр Острасского Круга Магов, воздух, вторая ступень. К вашим услугам, милочка, - ухмыльнулся лысеющий. - А этот юноша за мной - Беруф, ученик.
Я приподняла бровь.
- Вторая ступень?
- Именно.
Отвечая, Огли Цаттер уже не ухмылялся. Оно и понятно: магистра второй ступени могли поставить на пост у ворот лишь в качестве наказания. Да и такого, как Беруф, ординарному магу в ученики не дадут никогда. Разве что Беруф не только феноменально силён, но заодно и феноменально растяпист. Настолько, что его бестолковость возмещает притягательность его таланта.
- Что ж, отвечаю на ваш вопрос, магистр: нет.
- Нет?
- Нет. Содержимое... ящика опасно. В специально подготовленном подземелье Древней Башни я бы его открыла. Здесь, в двух шагах от населённых кварталов - нет.
Ухмылка Цаттера окончательно испарилась.
- Старшина.
Начальник караула передал магистру Цаттеру мою подорожную. Тот внимательно изучил написанное. Очень внимательно. Потом посмотрел на меня. Большого труда мне стоило не поёжиться под взглядом воздушника, несущим самый настоящий, физически ощутимый холод.
- Магистр Илина, - медленно сказал он. - Вы хорошо знаете командора Тарлимута?
- Не особенно.
- Но вы его видели?
- Разумеется.
- Опишите.
- С какой стати я должна это делать?
- С такой, что здесь я решаю, кого пропускать, а кого не пропускать.
Я наградила Огли Цаттера взглядом, не обещающим добра. Однако подчинилась, напрягла память и выдала требуемое описание. Увы, на этом маг не остановился и потребовал рассказать, где и когда я его видела. Тут уж пришлось врать.
Задача состояла в том, чтобы врать как можно меньше и как можно тоньше. Магистр Цаттер не менталист, но воздушники тоже весьма тонко чувствуют ложь... и он мог бы почуять враньё, если бы моя сила и ожерелье на моей шее не препятствовали верификации. Но всё равно, чем больше правды я скажу, тем лучше. Потому что его новости с севера могут быть свежее моих.
Да какое - могут! Они наверняка свежее: магистр ведь встречает проезжающих через северные ворота и должен быть в курсе всех слухов. Если же он поймает меня на лжи...
Так что когда Цаттер спросил, что конкретно содержит ящик, я врать не стала. Просто промолчала. Как старшина караула не мог дать слабину, имея перед собой всего лишь магистра третьей ступени, так и я не могла сдать позиции без сопротивления. Покладистость вызвала бы больше подозрений, чем ершистость. Маги земли и воздуха собачатся не только из-за естественного антагонизма подвластных сил, но и просто по традиции.
- Вы что, не хотите попасть в город?
- Хочу, - незамедлительно ответила я. - И сотрудничать я готова. Но поддаваться на ваши провокации не собираюсь.
- Требование осмотреть груз - это, по-вашему, провокация?
- С учётом полученных мной приказов - да!
Наградой мне был тихий смешок. Витавшее вокруг напряжение резко спало.
- А вы изрядное шило, магистр Илина.
- Взаимно, магистр Цаттер. Взаимно.
- Значит, вы не скажете, что находится в том замечательном экранирующем кофре?
Успел прощупать? Посреди разговора, да ещё так, что я не заметила? Вряд ли. Скорее, он провёл прощупывание ещё до появления на публике. И вряд ли напрямую, скорее, через специальный артефакт. Иначе я бы уловила. Потому что на самом деле я давно переросла третью ступень.
А вот что он там смог нащупать сквозь экранировку...
Ладно. Буду максимально честной.
- Кости.
- Что?
- Там, внутри, лежат кости, - ответила я. - Полный скелет костяного дракона.
Слово "полный" я слегка подчеркнула.
- О! Знатная добыча.
- Да. Но больше теоретически, да и не для вашей стихии.
- Ясно... что ж, тогда платите пошлину и проезжайте.
- Груз, принадлежащий Кругу, не облагается пошлинами.
- А я о грузе ничего не говорил. Поскольку повозка условно пуста, она может проехать невозбранно. Но за двух конных придётся заплатить. Магистрат должен откуда-то брать деньги на содержание мостовых, не так ли?
Я испортила Цаттеру удовольствие, посреди его речи бросив старшине караула мешочек с серебром. Внутри было ровно столько, сколько положено брать за въезд в столицу двух всадников.
Ясное дело, мешочек этот я приготовила заранее.
Однако и воздушник нашёл способ сунуть мне жабу за шиворот. Когда мой маленький отряд уже проехал мимо него, он бросил вдогонку, повысив голос:
- Скажите, Илина... кому на самом деле принадлежит покойник на облучке?
Ответ не пришлось давать экспромтом. К этому вопросу я тоже была готова, так что заготовленная полуправда соскользнула с языка легко и гладко:
- Увы, он не мой. - "Чистая правда. Посмертного слугу делала не я, он часть моего наследства...". - Рессар подчиняется мне лишь временно. - "Ага. Лишь до тех пор, пока я не умру".
- Увы?
- Ещё ни один маг земли не создал голема, способного сойти за человека. И вряд ли когда-нибудь создаст.
- А вы практичны.
- Скорее, честна, - ответила я, вновь разворачивая коня, чтобы проехать в ворота.
Огли Цаттер рассмеялся мне вслед. И смех этот мне не понравился.
2
Н. Макиавелли "Государь"
Столица Остраса называется почти так же, как всё королевство: Остра. С ударением на первом слоге. Город этот не из старых (ему немногим более 700 лет) и не из Десятки Великих, но достаточно крупный. Если верить некоторым знатокам, в кольце внешних стен, которое мы только что благополучно миновали, постоянно живёт не менее 130 тысяч человек. Плюс жители предместий, плюс приезжие... а сверх того разный неучтённый люд, не платящий податей, вроде воров, нищих, бродяжек и прочих крысоедов, что сами себя зовут правскими ловкачами.
Остра - человеческий город, как и всё королевство. Но как любой крупный город, являющийся к тому же центром оживлённой торговли, он довольно равнодушен к чужакам. На его улицах можно встретить саххартов, ринтов, экари и других разумных, и мало кто лишний раз посмотрит им вслед. Если, конечно, чужак не окажется одним из вымирающих тьефа, могущественным эйлони, отрешённо-загадочным асванну, старейшиной саххартов со свитой и охраной или кем-то ещё в том же духе.
Я раньше бывала в Остре и не привлекала лишнего внимания, хотя многие, узнав, кто стоит перед ними, шарахались прочь, как от пасти Эрготра. Но это раньше. Теперь я предпочла бы обойтись без чужого внимания вообще. Та ещё задачка.
Нагнав Клина, я поинтересовалась, понизив голос:
- План помнишь?
- Конечно.
- Тогда вперёд.
Свернув в ближайший проулок, я спешилась и сделала вид, будто что-то ищу в седельной сумке. На самом деле я только для вида шевелила руками, роясь в сумке и бормоча при этом: "Да где же оно? Где? Вот зараза драная!..". По-настоящему я сосредоточилась совсем на ином.
Пора было прибегнуть к магии.
Никаких затверженных формул. Никаких заклятий. Для исполнения задуманного эти костыли мне не потребуются, хватит и аккуратного оперирования чистыми силами. Медитация, ясновидение, управление собственным восприятием и слияние с подвластной стихией... с этих азов начинают ученики, ещё не представляющие себе подлинных высот магического искусства. И одновременно это та симфония, партитуру к которой каждый раз заново расписывают под изменчивые обстоятельства искушённые маги.
Тело продолжало копаться в сумке и бормотать. Сознание раскрылось, словно цветок. Бесплотной вуалью моя мысль накрыла несколько кварталов Остры, отринув видимое глазом ради иного зрения. Такие вещи вообще-то совсем не в моём обычном стиле. Сходный поиск считается коньком магов воздуха. Ну и что? Во-первых, ясновидение, к которому я прибегла, лежит в области духа и слабо соотносится со стихийной магией как таковой. Во-вторых, в воздухе всегда присутствует хоть немного влаги, а вода - это вторая из моих стихий. Для силовых трюков с водой желателен хотя бы туман, но я в данный момент оперировала не энергией, а знанием. Ощущениями. И то, что количество рассеянной в воздухе влаги мало, роли не играло.
Ну, почти.
Дома, мостовые и жители Остры послушно раскрыли мне свои тайны. Вот здесь какой-то маг-недоучка гонял крыс. Плохо гонял: нити заклятия до сих пор висят в подвале, а крысы уже вернулись. Вот этот квартал накрыт заклинанием против пожаров. Хорошее заклинание, прочное. Хотя и не слишком долговечное: пара "узлов" плетения уже распустилась. То ли маг схалтурил, то ли нарочно ограничил действие заклинания определённым временем, что куда вероятнее. Вот перебирает три платьица своей единственной куклы девчушка лет семи. Её аура переливается нежными оттенками бирюзы и перламутра; если девчушку вовремя заметят хмурые старцы из Древней Башни, быть ей отличным менталистом. А вот врач поит больного микстурой, замешанной на лёгкой лечебной магии: что-то друидическое пополам с, как ни странно, огнём. Хотя... а, так у страдальца приступ лихорадки. Тогда ясно. Заклинания огненной стихии для лечения мало пригодны, но вот выжечь заразу из гнойника или прогнать озноб - самое то.
Но всё это и ещё многое другое, несущее следы магии, меня сейчас не волнует. Цель этого сеанса ясновидения куда более узка.
Я быстро, но тщательно проверила себя и свою лошадку, воспользовавшись камнем в броши как опорой. Ничего. Впрочем, этого я ожидала: Цаттер не настолько самонадеян, чтобы цеплять лишнее к магистру земли. Если его на этом поймают, вони будет... так. А вот повозка. Далеко Клин с Рессаром не отъехали, просто не успели. И здесь, как я опять-таки ожидала, магистр Цаттер наследил. Лёгкое эфирное плетение, содержащее минимум энергии и оттого почти неощутимое, висело на задней оси повозки. Очень похожий узор красовался также на левом заднем копыте коня, несущего Клина.
Штука известная. Стоит накрыть строго модулированным "зовом" некую площадь (например, Остру с предместьями), как шпионский знак оживёт и отрезонирует на той же "волне", указывая своё положение с точностью до пары шагов. Вместе с тем при сканировании на других "волнах" значки, считай, неощутимы. Почти. На высших уровнях сродства со стихией, до которых я сейчас поднялась, шпионские знаки обнаружить не сложно. А раз я их "вижу", то вполне могу и "стереть". Позволять шпионить за собой? Ещё не хватало!
Два кинжальных выпада. Два всплеска тонкой магии. Растрепать причёску таким выбросом силы нечего и думать, но плетениям воздушника, куда более чувствительным, хватило. Вместо аккуратных резонирующих петель остались лишь болтающиеся, быстро тающие обрывки.
Вот так.
Выйдя из краткосрочной медитации, я выудила из седельной сумки средних размеров кошель. И быстренько побросала в него все лишние цацки, начиная с колец и заканчивая ожерельем-ошейником. Последнее я чуть не расплавила волной тёмной силы, удержавшись в самый последний момент. Честно сказать, эта зараза мне прямо-таки осточертела. И не потому, что искажала звуки речи, удерживая в постоянном напряжении мои голосовые связки, а потому, что почти так же сковывала мои мысли, заодно укрывая главную из подвластных мне сил. В ошейнике я была магистром земли Илиной... правда, слишком искусной для заявленной третьей ступени. (Но это не так уж странно: есть масса возможных причин, из-за которых маг может не занимать в официальной иерархии достойного места). Без ошейника я снова могла почувствовать себя Эйрас сур Тральгим, некромантом из рода некромантов.
Хорошо-то как! Словно в одночасье выздоровела, сбросила с головы дерюжный мешок и вышла из душного подвала на свежий воздух. Хорошо!
Однако осторожность не помешает.
Вовсю светить своей аурой в Остре не следует, фонтанировать тёмной силой - тем более. Только-только избавилась я от пригляда со стороны Огли Цаттера, только-только успешно завершила
[1 - В "Трактате о хитростях войны и мира, в том числе шпионаже, диверсиях, фальсификациях, подлогах, отравлениях, покушениях, заклинательных приёмах и иных средствах тайной дипломатии" перечислены следующие
Кстати, я сперва убрала шпионские знаки воздушника, а уж потом сняла ожерелье со всем остальным барахлом, потому что в качестве некроманта прибегать к искусству магии в пределах городских стен было бы, мягко говоря, опрометчиво. Если рассудить трезво, старшие магистры ОКМ не могли оставить без пригляда свой город. Но о сплетённой ими сети, о её размерах, густоте и чувствительности я могла только догадываться. Если даже я - я, чей пик способностей лежит совсем в иной плоскости! - способна накрыть густой вуалью иного зрения два десятка городских кварталов, обнаружив все источники магических возмущений, то опытный наблюдатель, имеющий соответствующий дар, или хорошо настроенный артефакт должны работать ещё лучше.
Вся надежда на то, что никакой наблюдатель не может хранить бдительность вечно. И что не имеющий собственного разума артефакт не способен отвечать на незаданные вопросы.
Снова оседлав свою лошадку, я поскакала к ближайшим торговым рядам. А оттуда - прямиком в Банный квартал. Времени на покупки и на последующие процедуры ушло немало, но зато по истечении этого времени я снова преобразилась. Смытая водой, выжатая из тела искусным массажем, исчезла усталость от долгого пути. Отправилась в сумку дорожная одежда мужского покроя, сменившись не столь вызывающей мантией мага - тёмно-синей, неброской, без вышивок и узоров, но сшитой по последней острасской моде из переливчатого нимарского шёлка и потому весьма дорогой. Я подзабыла, как кусачи столичные цены, но при покупке мантии поневоле пришлось об этом вспомнить.
А ещё по моей просьбе, подкреплённой звоном монет, одна специалистка банного ремесла втёрла мне в кожу крем-краску, превратив меня в обладательницу умеренного "загара", тогда как другая специалистка в это же время осветлила и выкрасила мои волосы, придав им оттенок красного дерева, после чего уложила их "рогатыми косами".
В итоге, осмотрев своё отражение в большом, в полный рост, серебряном зеркале, я накинула сверх оговорённой платы два золотых.
Клянусь честью, если бы в моём кошельке оставалось больше, - отдала бы больше!
Уважаю работу профессионалов.
...однако уважение уважением, а деньги мне нужны. Причём срочно. В Остре не только модное готовое платье дорого стоит. Прежде, чем воссоединиться с моими спутниками, придётся нанести визит в банк - один из тех, где семейство сур Тральгим имеет анонимные вклады. Благо банков таких штук пять, а вкладов на разные суммы ещё больше.
Если вы имеете счёт в банке, это, разумеется, хорошо. Другое плохо. Мы недаром вкладывали деньги анонимно. Кто же в наши-то убогие времена после Великой Войны любит некромантов? Вот именно. И очень жаль, что придётся показаться в банке лично.
Или не придётся? Может быть, двинуть прямиком в гостиницу, где должны встретиться я и Клин с Рессаром? А там перепоручу снять некоторую сумму одному из них...
Хорошая идея. Жаль только, что Рессара в большинство банков просто не пустят. Посмертный слуга - это всё-таки нежить, подвид зомби. А в тех банках, куда его пустят, непременно заинтересуются, для кого снимает деньги со счёта столь необычный посланец. Ну а Клин... ему я доверяю недостаточно.
Прежде всего потому, что плохо понимаю его мотивы.
Зачем он увязался за мной? Чего ради суёт свою голову в жернова? Мною движут кураж, скука и самоуверенность, а ещё (как всегда) любопытство. Есть и иные мотивы, о которых лучше лишний раз не думать. Но Клину-то что нужно от затеянной мной рискованной игры? Он ведь прекрасно знает, каковы шансы, и знает, что ставка - не больше и не меньше, как наши жизни. Я бы ещё поняла, если бы он был в меня влюблён. Влечение всех заражает идиотизмом. Но Клина женщины (увы!) не интересуют. Что возвращает нас к вопросу стоимостью в тысячу золотых: какого рожна этому странствующему авантюристу надо в моём обществе?
Тысяча золотых... а что, это мысль.
Нехорошо усмехнувшись, я отправилась в сторону "Гривы льва", условленного места сбора, прихватив лишь сумку с талисманами "магистра Илины" и ещё другую, побольше, со старой одеждой и кое-какими дорожными мелочами. Отправилась пешком. После Банного квартала мне почему-то захотелось прогуляться. Моя тёмно-синяя мантия делала прогулку почти совершенно безопасной. Ни стража, ни уличные грабители, ни задиристые приезжие, - никто, находясь в здравом уме, не станет приставать к состоятельному (а следовательно, могущественному) магу...
- Добрый вечер, красавица!
...кроме другого мага.
Да и кто сказал, что маги - субъекты сплошь здравомыслящие?
Ладонь, опустившаяся на моё плечо, слегка лучилась - нет, не жаром, даже не теплом, лишь намёком на него. Но мне и того хватило. Огневик! Чтоб ему запаршиветь, раздуться, лопнуть и сгнить без погребенья, слеподыру лопоухому!
Развернувшись лицом к незнакомцу, я посмотрела на нахальную ладонь (не шибко чистую, что особенно меня возмутило). Пристально так посмотрела, со значением. Увы, намёк остался без внимания: как огневик держался за меня, так и продолжал держаться. Пришлось поднять взгляд к его лицу, но ещё до того, как я заглянула в помутневшие глаза незнакомого мага, густой винный дух сообщил мне причину его поведения.
Огневик был попросту пьян. Не до припадания к матери-земле или передвижения на четырёх костях, но вполне достаточно для неудержимой зигзагообразности походки. Отсюда, кстати, и стремление за что-нибудь (в данном случае - кого-нибудь) уцепиться, и плохо сдерживаемая эманация силы. Возможно, что на следующее утро сей субъект не вспомнит о нашем знакомстве. Это было бы очень кстати.
Зато всё остальное было настолько некстати, что хоть волосы дери.
- Вечер добрый. Вы кто такой?
- Я? Я м'... маг. И ты маг. И красавица. Давай п'... повеселимся! Э?
"Нашёл красавицу, пьянь косоротая!"
- Прошу меня извинить, но я не в настроении веселиться с вами. Всего хорошего.
Резко крутанув рукой, я избавилась от нетвёрдой хватки огневика, развернулась и быстрым шагом двинулась дальше. Прогуливаться мне резко расхотелось, но не возвращаться же в общественные конюшни из-за такого пустяка, как встреча с пьяным нахалом.
- Ну-ка с... стой!
Прямо передо мной поперёк улицы выросла сеть, состоящая из раскалённых до белизны нитей. Прохожие шарахнулись, наиболее робкие и вовсе поспешили прочь. Вот тебе раз! А мне-то казалось, что огневик в нынешнем своём состоянии не способен творить заклятия, даже простейшие, вроде этого... Ошибка вышла. Как выяснилось, способен. И что теперь?
Думай, Эйрас, думай! Да в темпе!
Отвечать заклятием на заклятие неразумно. Огненную сеть я смету без усилий, но ценой станет всплеск тёмной магии на улице Остры, заметный не меньше, чем дымный хвост пожара. Ещё можно воспользоваться контрмагией воды. Для гашения огненных заклятий - самое то. Но я, к сожалению, не тренировалась в обращении к чистой силе воды и не дам гарантии, что сумею не подмешать к её энергии свою природную тьму. Сила земли из стихийных мне ближе всего, с ней я бы чувствовала себя увереннее. Но земля по самой сути своей не может нейтрализовать огонь без "эха". А если выяснение отношений с огневиком затянется? Ещё явится кто-нибудь из коллег-магов выяснять, что тут творится... нет уж, спасибо, сама справлюсь. Иная магия, не относящаяся к Четвёрке Первооснов? Что ж, одна такая есть. Тьма. Спасибо, в другой раз. А остальные виды магии, более-менее знакомые мне, вроде магии духа, целительства или алхимии, либо не годятся в принципе, либо требуют времени, либо...
И что у нас в сухом остатке?
Что-что... обойдусь без магии, вот что.
Я повернулась к огненной сети спиной, плавно-стремительным шагом подошла к огневику. И, прежде чем он успел среагировать, с мерзкой улыбочкой вогнала ему жёстко выпрямленные пальцы в солнечное сплетение. Правда, потом пришлось отскочить в сторону, чтобы избежать последствий. Не ответного удара, нет. Но если знать, куда бить... в общем, пока согнувшийся огневик заливал мостовую тем, что недавно съел и выпил, я поспешила удалиться. Новых попыток задержать меня он не предпринял.
Бедняга.
Впрочем, если рассудить трезво - так ему и надо. Весельчак-одиночка. Ха!
3
К. Бояндин "Осень прежнего мира"
Войдя в главный зал "Гривы льва", я увидела Клина сразу. Он, обернувшийся ко входу, тоже увидел меня. Но вот с узнаванием задержался. Только когда я пересекла половину немаленького зала, уверенно направляясь к облюбованному им столу, его глаза резко расширились. Сообразил, наконец. Я спрятала улыбку.
- Клянусь пятым небом, госпожа! Вы...
Пришлось нахмуриться и резко мотнуть головой. Клин понял и тут же умолк. Ну да, ну да. Если я сочла нужным переменить не только одежду, но отчасти и внешность, об этом вовсе не обязательно кричать во всеуслышание. Вокруг найдётся немало заинтересованных ушей.
- Пойдём наверх, - бросила я. - Там поговорим. Да прикажи подать чего-нибудь съедобного. Фирменное жаркое с горчичным соусом, например.
Клин коротко кивнул.
- Наши комнаты на втором, первая дверь справа за поворотом, - сообщил он.
- Ясно.
В "Гриве льва" я раньше не бывала. Я всё-таки не специалист по столичным постоялым дворам. Но то, что я слышала об этом заведении, настраивало на умеренно оптимистичный лад. Больше всего меня привлекало сочетание девиза "4 стихии к вашим услугам" и цены (для столичного двора довольно низкой). Четыре стихии... это значит, что в спальной не будет затхлого духа, а кухонный чад не доберётся до жилых помещений; что в здании не вспыхнет пожар и летом в номерах не будет жарко, а зимой - холодно; что к услугам постояльцев будет горячая вода в почти неограниченных количествах; наконец, что ни мышей, ни крыс, ни насекомых вы в "Гриве" не найдёте. Конечно, этот постоялый двор обслуживали не магистры и даже, возможно, не ординарные маги, а всего лишь ученики, иначе цена проживания была бы повыше. Но с обеспечением простых бытовых удобств и ученик мага может справиться, как следует постаравшись. Конечно, подлинных изысков дорогих дворов, вроде снов на заказ, антуражных иллюзий и состоящего в штате целителя "Грива" не имела. Но на что мне эти изыски? Если понадобится что-то сверх привычного комфорта, я сама могу обеспечить это "что-то". Маг я или нет?
Комнаты на втором этаже полностью меня удовлетворили. Просторные, с высокими потолками и большими, два на три локтя, окнами с зеленоватым стеклом в свинцовых переплётах. Стены, обитые светло-зелёным обойным сукном, на плотно пригнанных досках пола - толстые и мягкие ковры, украшенные простыми геометрическими узорами, травянистыми, синими, белыми. Мебель простая и добротная: с минимумом декоративных элементов, зато сразу видно, что надёжна и удобна. А вот для освещения хозяин воспользовался не просто свечами или масляными лампами - настоящими кристаллическими светильниками.
Знакомые штуки. Хотя мне самой такой не сделать (для их создания надо уметь сочетать магию света, земли и огня), в моей башне они есть. Преимущественно покупные. Они никогда не гаснут и горят тем ярче, чем сильнее нагреты, поэтому их любят вставлять в люстры над свечами для многократного усиления блеска. А ещё из заклятых таким образом кристаллов делают украшения, потому что даже тепла человеческого тела бывает достаточно, чтобы они сияли ярче. Здешние были, конечно, не ювелирного качества. Попроще. Но магический свет всё равно лучше, чем висящая в воздухе тяжесть масляной гари и копоть на потолке.
Облюбовав одно из двух глубоких кресел с бархатными чехлами на сиденье и спинке, я вытянула ноги и с удовольствием приняла максимально удобную позу. Хорошо!
Как жаль, что расслабляться рано...
С огромной неохотой достала я из меньшей сумки осточертевшее ожерелье. Застегнула его на шее, переждала волну тяжёлой вязкой дурноты, сопровождающей подстройку к талисману. Прикрыла глаза, задерживая выдох. И раскрыла сознание потокам силы.
Шире, выше, глубже. Сгусток моего "я", словно упругий шар, пронизал сияющую стену защитного барьера и раскрылся безразмерной антенной, смешав зрение, осязание и слух в едином поле восприятия. Оно накрыло не только "Гриву льва" с подсобными постройками, но и окрестные дома в радиусе четырёх-пяти кварталов. Подумалось: а в этом всё-таки что-то есть. С каждым погружением такое ограниченное всезнайство приходит всё быстрее, полнее и легче. Прогресс настолько стремителен, что впору самой дивиться. Ведь мне всегда легче давалось не восприятие, а действие. Не знание, но сила, не понимание, но изменение... или мне так казалось, потому что я просто недостаточно активно работала над этой гранью своего дара? Или обмен душ дал мне мощный толчок, позволив шагнуть за пределы возможного ранее? Или это - последствие истории с Котищем Безымянным и поистине
Ладно. Откуда бы ни проистекали мои успехи в ясновидении, надо ими пользоваться.
Опутавшие "Гриву льва" заклятия раскрыли свою структуру, как линии на ладони. В самом деле, ученический уровень. Сплетено, словно по готовым лекалам. Только с землёй работали чуть тоньше, не без фантазии, а вот заклятия воздуха, воды, огня - просто безыскусные копии. Я сосредоточилась, прошла по всему комплексу внимательнее. В ауре простых силовых конструкций, как констатирует "Трактат о хитростях", особенно удобно укрывать тонкие нити следящих, сигнальных и иных чувствительных заклятий. Но здесь, похоже, не тот случай. Всё кажется именно таким, каким должно быть. В конце концов, "Грива льва" - не посольство, не притон и не общежитие студентов магических факультетов Белого университета. К тем я сейчас без крайней нужды ближе сотни локтей не подойду. Засекут ещё...
А как там насчёт людей?
Смена фокусировки, плавный, завораживающий гармонией звонких переливов переход. Царство материальных энергий и магических конструкций отошло на третий план, выдвинув на первый трепетные ауры живых существ. Прежде всего людей - но не только. Отчасти от недостатка опыта, отчасти намеренно я "поднялась" над энергетическими проекциями низковато, только до витального слоя. Того, на котором увереннее всего чувствуют себя целители (а во мне больше именно от целителя, чем от менталиста). В этой полосе восприятия кони выглядят внушительнее людей, хотя уже на нижних этажах ментального слоя ситуация обратная, а уж на этаже слов и абстракций различимы только по-настоящему разумные существа, всё остальное там меркнет, выцветая до бледных пятен на сером фоне.
Вот ауры знакомых скакунов: коня Клина и запряжённой в повозку лошадки. Повозка тоже рядом, и кофр с костями дракона лежит на своём месте. Рессар, как недремлющий часовой, притаился около. Хорошо, очень хорошо. Никакая зараза размером более блохи мимо него незамеченной не прошмыгнёт. А вот Клин всё ещё на кухне. Судя по "искрам" и "нитям" внимания, договаривается с поваром об ужине. Скоро закончит и поднимется, надо заканчивать с медитацией. Но сначала выяснить, не тянет ли кто-то "нити" излишне пристального внимания к выходам из "Гривы льва", к нашим комнатам, к повозке, к Клину, наконец...
Когда вольный охотник вошёл, не без напряжения удерживая заставленный съестным поднос, я закрыла за ним дверь и задвинула засов. Одновременно замкнулись контуры наложенных мною заклятий. Первого - маскирующего, чтобы никто не мог подслушать за дверьми предстоящую беседу. Второго - детекторного, засекающего близкие манипуляции с любыми стихийными силами. Третьего - преломляющего, блокирующего классические методы ясновидения. И контрольного, соединяющего первое, второе и третье так, чтобы их нельзя было разъять и нейтрализовать по отдельности (по крайней мере, незаметно и за сколько-нибудь разумный срок).
В сущности, предосторожности такого уровня после сеанса ясновидения были излишни. Но почему бы не потренироваться в практической магии, если подворачивается хороший повод?
Паранойя? Наверно, нет. Просто... перестраховка. Точно.
Выкинув из головы всё постороннее, благо заклятья позволяли расслабиться, я бесшумно прошла к столу, села, потянула носом, выбирая, какой из ароматов аппетитнее.
- До сих пор не могу поверить, - пробормотал Клин, посматривая искоса. - Вроде бы не так велика перемена, но...
- Что тебя так удивляет?
- Не что, а кто. Ты.
Как ни печально, но после этих слов я почувствовала себя польщённой. И сказала:
- Только у домохозяйки на все случаи жизни одно лицо. Чем больше у женщины свободы, тем чаще и легче она преображается. Или в Дэргине это не принято?
- Нет. Не принято.
Клин помолчал и с усилием, как мне показалось, добавил:
- На моей родине обычаи иные. А соблюдаются... строже.
- Это плохо.
- Почему?
- Потому что жёсткие моральные запреты плохо гнутся. А когда хитин морали ломается, наружу лезет такое... - встряхнувшись, я резко сменила тон. - Что-то мы разболтались. Давай есть, пока не совсем остыло.
Проголодалась я не на шутку, поэтому следующие полчаса только и делала, что жевала, глотала да запивала. Кухня в "Гриве" оказалась сносной, а после походных харчей казалась даже хороша. Но до уровня, на котором творила Шиан, моя трёхсотлетняя повариха, местные, конечно, не дотягивали. Что вполне объяснимо, хотя и печально.
Кстати, в своё время считалось аксиомой, что посмертные слуги - отличные бойцы, умелые ассистенты при магических ритуалах, надёжные помощники в быту, но никак не могут быть хорошими кулинарами и поварами. Мол, чувства у возвращённых к жизни всё-таки притупляются, различать оттенки вкусов и запахов так, как живые, они не могут. Тезис этот один из моих предков с блеском опроверг, чему по сию пору служит живым примером Шиан...
Вернее, мёртвым примером.
Обглодана последняя кость, допит последний глоток. Пора начинать разговор.
Прямой взгляд: чёрные, почти нечеловеческие глаза - и синие, настороженные.
- Клин...
- Да?
- Ты можешь помочь мне с финансовым вопросом?
- Помочь? В каком смысле?
Я усмехнулась.
- Нет-нет, никакого грабежа. Всё предельно честно и вполне законно. Надо просто снять некоторую сумму на текущие расходы с анонимного счёта. Я, как ты понимаешь, не хотела бы лишний раз светиться в банке.
- Понимаю, - протянул Клин.
По его лицу было видно: да, действительно понимает.
Небольшие счета на предъявителя, до двадцати золотых, возможно, даже до пятидесяти, серьёзного внимания не привлекают. Но вот если кто-то придёт снимать деньги со счёта, на котором лежит действительно крупная сумма, тут-то предъявителя наверняка просканируют с ног до головы. Маскирующим ошейником вроде моего от процедуры не прикроешься: в службу безопасности банков нанимают самых лучших специалистов. Может быть, не самых сильных, но именно самых лучших. И практики у них куда больше, чем у Арбитров Незримой опоры трона.
Пусть даже добытая информация не выйдет за стены банка, всё равно это риск, риск... а рисковать, даже по мелочи, нам пока рано.
- Тогда слушай и запоминай, - сказала я. И вполголоса, но с предельной чёткостью назвала банк, номер счёта, операционный пароль и пароль-подтверждение.
Клин запомнил всё с ходу и повторил. Я кивнула.
- Завтра с утра, часов с девяти, сходи и сними тысячу золотых. А лучше полторы тысячи.
Чуть помедлив, я добавила:
- Заодно можешь обменять на современный звон старинные монеты, что вы добыли в той крипте... ну, ты помнишь.
Клин потемнел лицом. Вспомнил Зуба, своего бывшего напарника и любовника, из-за которого влетел в такие неприятности, что едва не расстался с душой.
(Нет, про душу - это не фигура речи).
- Извини, - сказала я мягко.
- Не за что, - бросил он в ответ. - Ты тут ни при чём.
- Но я могла и промолчать.
- А толку? Три года жизни из памяти не выкинешь...
"Если бы только три..." - поймала я недосказанное.
Зуб и Клин были изгнаны из родного княжества вместе, под одним и тем же предлогом (именно предлогом, а не по причине) "неподобающих наклонностей". Всех деталей этой истории я не знала до сих пор, хотя догадывалась о многом. Довольно было уже того, что Клин как-то раз назвал Зуба княжичем. Да, лишь раз... но при таких обстоятельствах, что до сих пор тлеют в памяти, как остатки пожарища.
В пропасть Зуба. С этим амбициозным мерзавчиком я разобралась по-своему, так, что и в гробу не забудет. А Клин, по сию пору не спросивший, что стало с Зубом... он достаточно силён, чтобы затянуть незримую рану, как бы та ни была глубока. Дай только срок.
Вольный охотник тряхнул головой, словно отгоняя назойливое насекомое. Или слишком упорную мысль.
- Игла... Эйрас, - тут же поправился он. - Зачем ты всё это затеяла?
Я бегло посмотрела на Клина и снова отвела взгляд в сторону. Похоже, не у меня одной здесь трудности с разгадкой чужих мотивов. И просто так отбрехаться не выйдет: ко всем прочим достоинствам мой спутник, увы, неглуп.
- "Всё это", - уточнила я, - означает поход за неприятностями с целью сломать механизм фальшивого заговора некромантов, состряпанного эртом Даури и магистром Тарцем, а заодно вызволить из застенков моего коллегу Стилета?
Моей лёгкости он не принял. Ответом был резковатый кивок:
- Да. В Тральгиме у тебя было... всё. Или почти всё. Безопасное убежище, место для магических экспериментов, связи и знакомства... ты говорила, что тебя не любят? Пусть так. Но в Тральгиме все знали, что ты - природный некромант, истинная дочь своего отца. И все терпели. Сжились с таким соседством. За такое прочное положение, создававшееся веками, можно отдать... многое. Почти что угодно. Так чего ради ты...
Клин умолк, не закончив. У него самого когда-то имелось "прочное положение, создававшееся веками", вот только расстался он с ним не по своей воле. И теперь он со странной жадностью изучал моё лицо, словно надеясь высмотреть таким образом невесть какие откровения.
Скажу честно: мне стало неловко под этим пытливым взглядом. Всё-таки я, отчасти по натуре, отчасти просто по привычке, существо замкнутое. Одиночка. Я научилась хорошо это скрывать, и всё же среди людей мне... неуютно. Пока броня взаимного равнодушия, или взаимного недоверия, или взаимной враждебности при мне, всё нормально. Но когда вот так, глаза в глаза... не припомню, чтобы раньше кто-то с такой же настойчивостью пытался меня понять. Не вызнать что-то, не докопаться до "правды", уличая во лжи, не оценить изъяны в обороне. Понять.
Вот так просто.
И так страшно...
- В одной из мудрых книг, - сказала я, - не умных, а именно мудрых, я прочла: "Чтобы жило дерево, плод должен умереть. Чтобы взлетела птица, должно разбиться яйцо. Чтобы видеть небо, человек должен забыть о ямах на своём пути". Прочное положение, о котором ты говорил, осталось в Тральгиме. И очень хорошо, что осталось. Потому что самое безопасное место на свете - это утроба матери.
Клин медленно кивнул.
- "Путь величия ведёт через океан смерти", да?
- Да. Для полководца этот путь не таков, как для правителя, а для правителя - не таков, как для некроманта. Однако сходство у этих путей есть.
Клин медленно кивнул.
- А что потом? Даже если безумный замысел удастся воплотить - что тогда?
- Дорога, конечно. Сперва на север, потом... что ж, потом будет видно.
Клин снова кивнул.
- Спокойной ночи, Эйрас.
- Зови меня лучше Илиной. По крайней мере, пока не выберемся из Остры.
- Как прикажете... госпожа Илина.
Поклонившись и улыбнувшись (то и другое - чересчур изящно для обычного вольного охотника), он развернулся и выскользнул из комнаты. Я вздохнула.
Конечно, спокойнее думать, что деньги введут Клина в соблазн, и завтра, отправившись за золотом, он навсегда исчезнет из моей жизни вместе с ними. Но рассчитывать на такой исход я бы не стала, нет. Пусть денег на счёте, секрет которого я ему вверила, хватило бы Клину до конца его дней, да ещё осталось бы, что завещать близким людям (если таковые у него появятся). Пусть бегство с деньгами вывело бы его из-под ответного удара, который неизбежно последует за третьим этапом плана,
Я сама такая. И умею распознавать в других смесь стремления к переменам и жаждущего любопытства, которая превращает людей либо в исследователей, либо в странников, либо в отверженных. Навидалась уже. И первых, и вторых, и третьих.
...В Союзе Стражей Сумерек, контролирующем принадлежавшие Империи земли севера, но не подотчётном при этом ни одному из правителей Больших Равнин, авантюристов всех мастей хватало. Более того, они входили в тайное Содружество Посоха и Пыли. Более формальное и упорядоченное, как ни странно, чем сообщество тех же вольных охотников. Когда я возвращалась с севера, я везла с собой не только благодарственную грамоту Союза, подписанную командором Тарлимутом (ту самую, из которой я смастерила фальшивую подорожную для въезда в Остру), но и невзрачное медное колечко действительного члена Содружества.
То медное колечко до сих пор при мне. Им, в отличие от пышной официальной грамоты, я бы жертвовать не стала. И не только потому, что досталось оно мне раз в двадцать труднее, чем Тарлимутов пергамент. Просто в команде Стражей, в которую я входила во время стажировки, я впервые почувствовала себя... нет, не своей в доску, но хотя бы не полностью чужой.
Странная штука - жизнь. Что-то подобное, однажды попробовав, я искала и позже. Тщетно. Схожие чувства вернулись лишь тогда, когда я прекратила целенаправленные поиски. Когда броня отчуждения тихо треснула из-за сущих банальностей. Просто потому, что Зуб и Клин обосновались в моём доме, потому, что у меня появились собеседники, с которыми можно разделить трапезу и поговорить на отвлечённые темы.
Нет. Не совсем так. Решающим стал момент, когда пара изгнанников спускалась за мной в подвал, где всё уже было подготовлено для анимирования костяного дракона, и Клин по первой моей просьбе, без колебаний назвал своё истинное имя. Доверился. Открылся. А доверие, как известно, - клинок двуострый. Не потому ли я позволила ему ехать в Остру вместе со мной?
Это, конечно, не единственная причина, но одна из самых веских - точно.
4
Ольга Арефьева "Магия чисел"
Маги тоже спят. Но их сон не совсем такой, как у других людей. А иной раз - совсем не такой. Закрывая глаза, я думала об оседлавшем перевал замке... о замке, который, насколько мне было известно, существовал за пределами любого из плотных миров. В общем-то, я и на треть не была уверена в том, что фокус сработает. Но тем приятнее было после мгновения дезориентации осознать себя стоящей на дороге, плавно поднимающейся к распахнутым воротам.
Зеркала под рукой не было, но каким-то образом я знала, что все перемены дня минувшего истёрлись из моего облика. Здесь, в
Изгнав из мыслей всё постороннее, я зашагала к воротам. И довольно быстро миновала их, ступив на каменную мостовую обширного двора.
В прошлый раз ворота замка были закрыты, и недрёманная стража стерегла подходы к перевалу. В прошлый раз меня впустили не раньше, чем я назвала своё подлинное имя, место рождения (начиная с названия мира) и магические специализации. Впрочем, в прошлый раз мне, как и другим соискателям, было обещано право свободного прохода в это странное место. Но должен же кто-то меня встретить?
- Конечно, должен.
Я мгновенно развернулась, вскидывая правую руку к рукояти бастарда, а пальцы левой складывая в затверженную фигуру концентрации.
- Тише-тише! Я не враг.
- Друзья не подкрадываются со спины.
- Я не подкрадывался. Но даже для имеющих хозяйский ключ к этому месту точка перехода расположена как раз в воротах. Замок никого не пропускает к своему сердцу без дополнительной проверки, не исключая и своего создателя...
Руку от бастарда я убрала, но сосредоточенность, помогающую творить магию, напротив, углубила. Авантюрная жилка и разумная осторожность друг другу вовсе не помеха.
Незнакомец, изучавший меня слишком узкими раскосыми глазами, изрядно походил на меня саму. Такие же прямые чёрные волосы, почти те же осанка и рост, почти такая же одежда. Правда, кожа его имела странный желтоватый цвет, не похожий на простой загар, скорее - на природный оттенок. Скулы были слишком широкими, лицо - слишком плоским, глаза... ну, про глаза уже было сказано. Подобного расового типа на Больших Равнинах не видывали (я бы остереглась сходу записывать незнакомца в категорию уродов или магически Изменённых только на основании внешних данных). Что же касается одежды, то она представляла собой довольно специфического покроя однотонно чёрный халат, чем-то неуловимо напоминающий мантию мага.
Так как там насчёт того, что не доступно обычному взгляду?
Я резко сбросила фокусировку, опуская левую руку и прижимая её раскрытой ладонью к бедру. Нет уж, подробно изучать ЭТО сознание я не стану. Так и рехнуться недолго.
- Как результаты? - вежливо поинтересовался незнакомец.
- Потрясающе. Идеальная маскировка сущности. Внутри себя вы можете быть почти всем, чем захотите. Или кем захотите. Наверно, и тела меняли не раз?
- Менял, - ответил он медленно. - И не раз. Видевшие меня без масок, так, как вы сейчас, зовут меня Эмо. А ваше имя, как я слышал, Эйрас.
- Совершенно верно. Впрочем, если хотите, можете звать меня по прозвищу: Игла.
- А чего бы вам больше хотелось?
- Мне, в сущности, всё равно. Разве что по имени, да ещё на "вы" - это слишком официально. Особенно если учесть, что я в сравнении с вами ещё младенец.
Эмо немедленно переключился, подстроившись под новые правила. Ещё бы, с его-то немыслимой внутренней пластичностью!
- Ты сумела угадать мой истинный возраст? - живо поинтересовался он.
- Конечно, нет. Да и говорить о твоём "истинном возрасте" так же бессмысленно, как о... ну, к примеру, кислотности шкафа с реактивами, стоящего в лаборатории алхимика. Или о годе выхода в свет применительно к обширной библиотеке. Но я прожила едва четверть своей единственной жизни, а ты этих жизней прожил десятки, если не сотни. Возможно, даже тысячи. Это должно давать иное качество опыта.
Эмо кивнул.
- Браво. Ты неплохо распорядилась той четвертью жизни, которую считаешь своей, если способна понимать такие вещи. Многим из моих знакомых это понимание не даётся до сих пор. Понимаю теперь, почему Наставница выделила тебя среди остальных...
- Наставница - это Анжелика Недеева?
- Да. Учился я, как ты понимаешь, у многих, но Наставников с большой буквы у меня было только четверо. Анжи была среди них второй. И притом единственной женщиной.
Между строк, словно сигнальная лента, сиял намёк: "Я знаю, на что способны женщины, и никогда не стану относиться к ним свысока. Можешь в этом смысле на меня положиться... но и на снисхождение не рассчитывай!"
Я кивнула. И сказала:
- К сожалению, все мои учителя, начиная с отца, были мужчинами. На моей родине среди магов человеческой расы женщины встречаются не слишком часто. А исключения вроде Ордена Чаши, куда мужчинам вход заказан, своими тайнами не делятся.
Эмо вернул мне кивок, тоже уяснив из моей речи что-то своё.
- Что ж, Игла, зайдём внутрь. Заодно расскажешь, что тебя сюда привело.
Мы прогулочным шагом двинулись через двор. Эмо при этом держался по правую руку от меня и точь-в-точь вровень, словно подчёркивая этим равенство установившихся отношений. Я нисколько не сомневалась, что если бы я не перешла на "ты", он бы с той же естественностью шёл на полшага впереди... и ни за что не предложил бы говорить на ходу.
- Вкратце проблема такова, - начала я после недолгого раздумья. - В моём родном Острасском королевстве, как и в любом другом, идёт тайная борьба за власть и влияние. До недавних пор политика меня совершенно не волновала. Но один из самых серьёзных игроков, эрт Даури, возглавляющий тайную службу короны, решил заполучить политическую прибыль за счёт моих коллег. Совместно с магистром воздуха Иренашем Тарцем они фальсифицировали заговор некромантов, которые якобы должны покуситься на жизнь его величества Нерана Седьмого, используя вдобавок запрещённые разделы тёмного искусства.
- Покушение уже состоялось?
- Нет. Но подготовка, как я понимаю, близится к завершению. Если эрту с магистром удастся их маленький мерзкий марьяж, положение моей семьи, без того не особо прочное, развеется дымом, и я превращусь в изгоя. Почти всё, нажитое поколениями моих предков, будет утрачено, да и за пределами королевства к некромантам не станут относиться лучше. Мне это, разумеется, нисколько не нравится. Поэтому я предприняла ряд действий против истинных заговорщиков...
- Каких?
- В данный момент я под чужим именем проникла в Остру, столицу королевства. Прихватила я и самое мощное своё оружие, поэтому, когда я захочу извлечь из застенка Стилета, я это сделаю без особого труда...
- Не многовато ли самоуверенности? - покосился на меня Эмо неодобрительно. - И кто такой этот Стилет? Твой знакомый некромант?
- Некромант, но не знакомый. Вернее, я знаю о его существовании и даже знаю, где именно его содержат, а вот он понятия не имеет обо мне и о моём намерении его... освободить.
- Давай по порядку, а не то ты меня окончательно запутаешь.
Двери главного здания, из которого чуть наискось вырастала громада донжона, были открыты настежь точно так же, как ворота. Но некое подспудное чувство, вроде априорного знания, появляющееся внутри обычного сна, шептало, что эта открытость - обманка, иллюзия. Похоже, замок обладал собственной душой и чуть ли не сознанием. Он пристально следил за нами, двумя мошками, забравшимися в его каменное нутро, и не потерпел бы никаких вольностей. Стражи, которые в прошлый раз стерегли замок и показались мне очень опасными, никуда не делись, просто временно скрылись с глаз. Замок мог призвать их и указать цель в любое мгновение.
Да и без стражей, сам по себе, этот колосс стоил многого.
Коридор за дверями был очень коротким и заканчивался небольшой круглой комнатой-тупиком. Когда мы вошли в неё, Эмо приложил ладонь к стене. Его мысленный приказ, подкреплённый немалой внутренней энергией, тихой молнией пронизал руку и без остатка впитался в камень. После чего Эмо преспокойно развернулся и пошёл назад. Оглянувшись, я только головой покачала. Проём, соединяющий круглую комнату с замком, как оказалось, вёл теперь в обширное, сложной формы помещение где-то у верхушки донжона. Мгновенное перемещение в действии.
Впрочем, меня впечатлило не столько перемещение (это ведь сон, в конце концов!), сколько полное отсутствие каких-либо эффектов. Ни грома, ни вспышек, ни хотя бы головокружения. И ни следа эха магии... кто-кто, а уж я-то знала, как непросто от него избавиться!
- Это обсервационная, - пояснил Эмо мимоходом. Остановился, щёлкнул пальцами. На моих глазах посреди пустого помещения воздух стремительно загустел и обратился массивным столом. Этакой стеклянисто блестящей плитой на толстых железных ногах-тумбах. Подойдя ближе, я провела пальцем по идеально ровной поверхности. Кварц! Ну, или нечто, очень сильно на него смахивающее. Идеальный материал для алхимических экспериментов. Да и для жертвоприношений, и для анатомирования: прочный, инертный, легко отмывающийся.
А ещё я неожиданно поняла, что этот стол - отражение реально существующего объекта. Где-то в одном из плотных миров есть точь-в-точь такой же. Этот стол - проективный образ, а не часть замка. И коль скоро здесь, в обсервационной, можно вызывать такие образы... кстати, я даже догадываюсь, как это делается, на какой принцип надо опираться...
Посмотрев мне в глаза, Эмо коротко кивнул. Действуй, мол.
- Если по порядку, - сказала я, - жил некогда в моём мире некромант. Великий... нет, величайший. Грандмастер тёмной магии, ещё при жизни ставший легендой. Орфус Чёрный. Он изобрёл трансформу человека в нежить и первым испытал её на себе, став личем и таким способом добившись бессмертия. Он также первым создал костяных драконов, открыл целый ряд высших преобразований на тёмных гранях Силы и за пару веков достиг почти божественного могущества. Когда власти на его родине начали мешать его изысканиям, он превратил правителя и всех взрослых членов его семейства в посмертных слуг. После этого он сам стал Властью.
- Радикально. А что же другие маги?
- Им не хотелось связываться с Орфусом. Хотя, конечно, пришлось. Орфус обнаружил, что война - грубый, но достаточно удобный способ пополнения магической силы и начал сколачивать Империю. На пике могущества он владел примерно третью континента.
Я вспомнила незабываемое зрелище круглящегося бело-синего бока планеты за прозрачной преградой панорамного окна космической станции, - зрелище, увиденное мною во время краткого визита в родной мир Недеевой. И сосредоточилась. Насколько я знаю, на орбите моего родного мира нет никаких станций или искусственных спутников, но почему не попробовать?
То ли замок помог мне оформить желаемое в должную форму, то ли тонкой магии обсервационной хватило моего пробного приказа, но над кварцевой гладью стола, быстро заслонив её, сгустилось изображение Больших Равнин. В точности такое, какое мне хотелось: несравненно более точное в пропорциях, чем обычные карты, выпуклое, демонстрирующее мельчайшие детали. Правда, воспоминание об увиденном на станции наложило на изображение свои коррективы: половину глобуса скрыла ночная тень, а многие другие нюансы прятались под рваной неоднородной кисеёй облаков. Но следующая мысленная команда устранила и тень, и облака. Континент обнажился весь, распластанный под падающим со всех сторон и не дающим теней светом. Морщинки гор, тонкие жилки рек, легчайший пух лесов и матовая гладь степей... были видны даже ниточки самых крупных дорог, пятнышки возделанных полей и крапинки городов.
- Ловко, - сказал Эмо. - Для первого раза очень ловко.
- Я уже видела, каким предстаёт со стороны населённый мир.
- Не в этом дело. Управление обсервационной адаптировано под технологическое мышление. Одного лишь аналитического склада ума для быстрого создания такой карты мало.
- Не боишься меня захвалить?
- Если бы боялся, не хвалил бы, - резонно заметил Эмо. - Так которую треть континента захватил ваш великий, точнее, величайший Чёрный?
- Эту. Северную. - Указанная область потемнела, словно накрытая невидимым облаком. - Большей частью это тундры, болота и непролазная тайга, но есть и более лакомые куски: Озёрный Треугольник, например, Подолье, приморские районы на Востоке... - названные части Империи, словно откликаясь, на секунду светлели. - Впрочем, история Великой Войны - тема отдельная. Чтобы не задерживаться на лишних деталях, достаточно сказать, что чуть меньше 250 лет назад Империя была уничтожена, а сам Орфус бежал через один из нестабильных межмировых Порталов, что ознаменовало конец эпохи.
- И как же его победили?
- Медведь сильнее волка, но стая волков сильнее него. А стая крыс сильнее и медведя, и волков разом, если она достаточно велика. Так что всё просто.
Тень от невидимого облака заколебалась, словно дующие с юга, юго-востока и юго-запада ветра трепали и грызли её края. Территория Империи, занимавшая треть материка, рывками сократилась до четверти. Потом до одной пятой, одной шестой... и резко исчезла, оставив лишь отдельные теневые кляксы.
- Орфус был по-настоящему силён, но у объединившегося Юга оставалось больше ресурсов. Намного больше. Живые некроманты, каждый по отдельности, и мечтать не могли о том, чтобы сравняться с личами Чёрного, не говоря уж о самом Орфусе. Любой лич сильнее уже потому, что способен работать со смертью напрямую, без замещающих жертв; точно так же элементал среднего ранга превосходит мага соответствующей стихии в объёме доступной энергии. Но Юг мог пожертвовать сотней недоучек, чтобы уничтожить одного лича. И жертвовал, оставаясь в выигрыше.
Внешне Эмо оставался спокоен, но я каким-то образом ощутила, что ему мои слова не по нраву. Вернее, не сами слова, а описанный способ ведения победоносных войн. Что ж, в этом мы с ним были солидарны. Меня от таких "способов" всегда тошнило.
- Тут важен ещё такой момент. Некроманты были нужны во время Войны, но во время мира оказались лишними. А поскольку у всех имелся свежий пример того, на что способна высшая некромантия, моих коллег сковали по рукам и ногам массой ограничений. Большей частью разумных или хотя бы понятных... но и дискриминационных законов хватало. Есть страны, где на любой ритуал тёмной магии должно быть заранее оформлено разрешение, а при собственно ритуале должно присутствовать не менее трёх магов равного ранга, но с иной специализацией. Острасское королевство - один из последних оплотов относительной свободы. На моей родине некромант не может приносить в жертву людей, пытаться произвести трансформу в лича, создавать высшую нежить, включая посмертных слуг, поднимать более трёх зомби за раз и ещё кое-что по мелочи. Но что не запрещено, то разрешено.
- Покажи, где расположено твоё королевство.
Я отдала карте (вернее, скрытой магической механике обсервационной) новый приказ. Малый клочок карты отслоился от общего изображения Больших Равнин, поднялся на высоту ладони и увеличился раз в двадцать. При таком увеличении стало возможно различить даже небольшие города и второстепенные дороги, но пограничные заставы всё равно были мелковаты. Пришлось выделить их положение условными значками, которые я, в свою очередь, соединила ломаной линией кобальтовой синевы.
- Не густо.
- Уж как замесилось, - вяло огрызнулась я. - Родину не выбирают. Вот здесь мой дом, давший имя всему роду: Тральгим. А вот Остра, где я сейчас сплю.
- Не спишь.
- Что?
Глаза Эмо, и без того довольно узкие, превратились в щёлочки.
- Ты сейчас не спишь. Там, в твоём родном плотном мире, осталось тело, сердце которого сокращается раз в две-три минуты. Если этому телу отрубить голову, ты не умрёшь. Ты просто не сможешь вернуться на родину, пока не освоишь искусство воплощений.
- Смогу.
- Да? Каким это образом?
- Во-первых, как призрак. Во-вторых, я смогу занять любое тело, расставшееся с душой. Включая собственный обезглавленный труп, который затем вполне можно будет и анимировать. Хотя существование в виде зомби, даже одушевлённого, меня не прельщает. А в третьих, мне доступно роскошное, созданное мною собственноручно и пропитанное тёмной магией от носа до последнего хвостового позвонка тело костяного дракона.
Эмо только головой покачал.
- Как я погляжу, - заметил он, - ты и сама себя захваливаешь не без успеха.
- Стараюсь. А что собой представляет искусство воплощений?
- Если в двух словах, это комплекс навыков, позволяющих переместиться в плотный мир, создав при этом
- Что ж, я не против. Но сначала я всё-таки закончу рассказ.
- Да, конечно.
Я немного помолчала, собираясь с мыслями. Одновременно я почти машинально очертила на карте королевства кружок около центра и выделила изображение Остры с предместьями в третий слой, сделав нечто вроде детального плана города. Кольцо внешних стен на этом плане получилось радиусом локтя в два, так что группа строений под общим названием "Грива льва" стала различима безо всякой лупы. Выделялись на плане, прежде всего, королевский дворец в окольцовке стен цитадели, соседствующий с ним комплекс Древней Башни, шесть кварталов Белого университета, угрюмые бруски казарм городской стражи и торчащий рядом с Висельной площадью вытянутый крест Юхмарской тюрьмы, прозванной в народе Душегубкой.
- Пару лет назад эрт Даури изловил "злотворного некроманта" по прозвищу Стилет. Правда, какое такое зло сотворил Стилет, никто так и не узнал, потому что некромант сгинул в застенках тайной службы, как сирота в Танессе[2]. Зато я знаю, чем его заставили заниматься.
[2 - портовый город далеко к западу от Остры, южнее Зи-Нана, известный центр работорговли.]
- И чем?
- Созданием копий так называемого "дневника Орфуса". Он сделал не менее полутора десятков копий. Может быть, я зря так скептично отношусь к первоисточнику. Строго говоря, я даже уверена, что Стилету в качестве образца дали подлинный раритет довоенной эпохи, хотя и не уверена, что автор - именно Орфус. Дневник вполне мог принадлежать и одному из личей Чёрного. Это, в конце концов, не имеет решающего значения. Важнее, что ради изучения "дневника Орфуса" любой настоящий некромант рискнёт посмертием. Я тоже попалась на удочку. Когда магистр Иренаш Тарц всучил мне один из "дневников" под видом первого взноса за выполнение одного непростого заказа, я чуть не захлебнулась слюной.
- И ты просто так заглотила эту приманку?
- Я маг, исследователь и законопослушный член общества, а не опытная придворная интриганка. Да, я взяла "дневник". А потом вернула Тарцу уже копию копии в исходном переплёте.
- И он ничего не заподозрил?
- Вообще-то не должен бы. Текст-камуфляж постоянно меняется, подлинные записи видны только иным зрением и свободно читаются лишь тёмными магами. Да и насчёт "свободного чтения"... хм. Как-никак, Стилет подделывал зашифрованный рабочий дневник мага тысячелетней давности. Шифр прост, но записи велись на мёртвом языке, который теперь мало кто знает, с примесями нескольких других мёртвых языков. А Тарц - воздушник, ему сразу по нескольким причинам крайне сложно удостовериться, что записи не изменились.
- Ты можешь показать мне этот дневник?
- Почему бы нет?
Тут мне в голову пришла любопытная идея. Похоже, что этот замок предпочитает видеть всё в истинном свете, высвечивать сущность вопреки видимости. Взять хотя бы Эмо. Почему он появился в своём изначальном обличье? Потому что торопился. И замок навязал ему общие правила игры. Иначе меня встретил бы белобородый старец, или моё точное отражение, или великан в полных доспехах... или что-нибудь совершенно невообразимое.
Но что есть "истинный свет" применительно к зашифрованному дневнику? Да то, что в нём записано под камуфляжным текстом, причём без шифра! Вот перевод на понятное наречие - это уже малость чересчур, перевод всегда искажает смысл написанного. Но кто мешает обеспечить дополнительным слоем заклинания облегчённое понимание мёртвого языка?
Что ж, попытка - не пытка.
Я вынула из ножен на поясе короткий острый нож и резко полоснула поперёк левой ладони. Вспышка боли принесла импульс тёмной силы и углубила сосредоточение. Струйка крови пролилась на пол обсервационной, но не обычным пятном. Она растекалась вполне целенаправленно, образуя двухфокусную магическую фигуру. При этом в левом фокусе заалел знак "истина", а в правом - знак "ложь". Как только фигура была завершена, я резко сжала и распрямила пальцы, встряхивая кистью. Кровотечение мгновенно прекратилось, поскольку рана, оставленная ножом, закрылась без следа. Закончив с приготовлениями, я попыталась повторить то, что сделал Эмо, когда "вытягивал" в пространство обсервационной копию стола. А для уверенности я подкрепила действие гортанным трёхзвучием - древней формулой, грубо переводимой на бытовой язык как "явись!". Очерченная кровью фигура вспыхнула резким алым светом и исчезла. Вместо неё на полу возникли две одинаковых с виду плотных книги в безупречно чёрных кожаных переплётах.
- Почему дневников два? - тут же спросил Эмо, опускаясь на одно колено, но даже не думая прикоснуться к результатам моих стараний.
- Слева, - объяснила я, - копия того, который мне вручил Иренаш Тарц. Справа - того, который я ему отдала. Возьми, они не опасны.
- Не опасны? Я бы так не сказал... но я понимаю, почему ты повелась на... это.
И тут Эмо вновь доказал, что очень не прост. Я бы даже не сказала, что он предпринял какое-то серьёзное усилие. То, что он сделал, больше походило на естественный процесс, подобный превращению воды в лёд или бутона в цветок. Но вообще-то больше всего это походило, пожалуй, на вхождение в роль опытного актёра... с той разницей, что Эмо менял не роль, а сущность. Присущий ему внутренний хаос отошёл на второй план, как жар углей, затаившийся под слоем пепла, а на первый план вышел сформировавшийся из этого хаоса дар сотворения тёмной магии.
Лишь после этого Эмо поднял с пола оба тома. А я с запозданием поняла, почему ему пришлось прибегнуть к перемене сущности. Свободные от своей материальной оболочки, оба дневника превратились в квинтэссенцию некротической силы. Живому существу, лишённому связи с тёмной магией, не пошло бы на пользу даже просто пребывание в одном помещении с этими предметами, не говоря уже о прикосновении к ним.
- На вид действительно одинаковы, - заметил Эмо. - Даже основные параметры аур совпадают. - После чего он положил правый том на стол и раскрыл левый. Я подошла и посмотрела на дневник из-за его плеча.
Камуфляжный текст исчез. Подлинные записи, уже расшифрованные, вместе с формулами, диаграммами и таблицами рецептур можно было изучать без помех. При этом я видела, что язык дневника остался прежним, но видела и то, что этот факт нисколько не мешает мне воспринимать смысл написанного, словно дневник сам подсказывал мне точный перевод.
- Любопытно, любопытно, - бормотал Эмо, перелистывая страницы.
- Загляни на восьмую с конца, - посоветовала я.
Не задавая лишних вопросов, Эмо так и сделал.
- Венедра - это что за территория?
- Независимое государство. Только место нормальных высших дворян там занимают жрецы. В Венедре любая тёмная магия карается либо смертью, либо, самое мягкое, депортацией.
- Ясно.
- Дальше идут подробности, - сказала я, забирая у Эмо дневник, - к которым можно вернуться потом. Тем более, что многого Стилет просто не знает, как не знаю и я. А знать мне хотелось бы гораздо больше.
- Что именно тебе хочется знать?
- Как я уже говорила, освободить Стилета будет несложно. Я воспользуюсь грубой силой, наиболее эффективной в моём случае, и попросту явлюсь за ним в теле костяного дракона. Но вот потом начнутся настоящие проблемы. Побег из тюрьмы, да ещё ТАКОЙ побег, без последствий с рук не сойдёт. А для того, чтобы четвёртое
- Хватит, хватит. Я понял.
К моему немалому удивлению, на лице Эмо всё шире расползалась ухмылка мальчишки-хулигана. Моя просьба явно привела его в восторг.
- Давно я не бывал в настоящем деле, - продолжал Эмо с энтузиазмом. - Нет, всё-таки тебе явно везёт, Эйрас сур Тральгим!
- Почему?
- Да потому, что штатный специалист Рассеянного Братства по задачкам вроде твоей - это именно я и никто иной. Воровство, шпионаж, тайное проникновение и столь же тайное отступление, взлом простой и взлом магический... если требуется что-то подобное, зовут меня. Конечно, когда случай действительно серьёзный. Если надо срезать кошелёк или подслушать разговор в помещении, не защищённом магией, справляются без меня. А у тебя, как я понимаю, случай очень даже серьёзный, не так ли?
"Серьёзный? Ха!" Я криво усмехнулась.
- В Остре расположена Древняя Башня, главная цитадель Острасского Круга Магов. Кроме того, целая команда сильных магов имеется в королевском дворце, да и преподаватели факультета общей магии Белого университета кое-чего стоят. Остра - столица, западные кварталы которой наводнены преступным отребьем, поэтому она располагает лучшим во всём королевстве уголовным сыском. Также в ней расквартированы части гвардии и городской стражи. Ах да, тайная служба, подчинённая эрту Даури, также наверняка станет нас искать с большим рвением. Но это уже пустячок, не правда ли?
Энтузиазм Эмо нисколько не угас. Скорее, наоборот.
- Отлично! Люблю морочить головы сильным противникам. А как насчёт временн
- Вот со временем тоже беда. Празднование 250-летия великой победы начнётся на пятый день, считая с нынешнего. Но события могут завертеться и раньше. На всё
- Почему - у тебя? У нас, Игла, у нас! И двое суток, уверяю тебя, - это просто прорва времени! Кстати, что за
Я вкратце объяснила, что представляет собой "Трактат о хитростях". Потом пришлось снова резать ладонь и упражняться в магии, поскольку Эмо пожелал своими глазами посмотреть на сей труд. Когда же я предъявила ему "Трактат", он, чтобы отвязаться от меня и без помех изучить доставленные документы, вызвал в замок на перевале ещё одного члена Группы.
Вернее, ещё одну.
- Знакомьтесь. Эйрас сур Тральгим, она же Игла, некромант. Джинни, она же Тамисия, госпожа Гнезда Ветров. Джинни, займись, пожалуйста, новенькой.
Мглистые, дымно-синие от бушующей в них Силы глаза госпожи Тамисии обратились ко мне. И должна признаться: под этим взглядом мне стало плохо.
Помнится, я обещала Анжелике Недеевой взяться за воскрешение Рышара Мартина спустя тысячу лет. Мол, должное количество опыта и силы я накоплю не раньше, чем минует этот внушительный срок. Так вот: Тамисия, которую Эмо фамильярно поименовал Джинни, имела за плечами ту самую тысячу лет опыта...
На этом фоне тот факт, что кожа и волосы госпожи Тамисии имели тот же синий оттенок, что и её глаза, не вызывал даже слабого удивления. Да и полупрозрачные кисейные лепесточки, в которые она была "одета" и которые совершенно не оставляли простора воображению, не шокировали. Боги могут одеваться, как им заблагорассудится. Или вовсе не одеваться. Благоговение смертных в их присутствии от этого не умалится ни на полпальца. А Тамисия... с её Силой она могла бы без малейшего для себя вреда нырнуть в ледяную воду или в раскалённую лаву, и даже кончиков ресниц не опалить при этом.
Словно прочитав мои мысли, Тамисия слабо усмехнулась. И, закрыв глаза, быстро обернулась вокруг своей оси три раза.
Эмо при мне менялся внутренне. Но от новой знакомой я такого не ожидала. Впрочем, а чего я ожидала? Если, конечно, не ограничиться двумя словами: "Ничего хорошего"? Да-а... сие для меня нелестно, но если по чести, то я первый раз в жизни резко поглупела от банального страха. Или не совсем банального, учитывая причину. Но страх есть страх. Тамисии такая моя реакция понравилась не больше, чем мне самой. Поэтому к моменту, когда она закончила кружиться, почти вся накопленная ею колоссальная мощь... исчезла.
Вернее, преобразилась.
Магический потенциал, способный породить самые радикальные изменения реальности, перетёк в примерно равный магический потенциал, способный послужить для углублённого постижения реальности. И хотя умом я понимал, что в результате Тамисия стала, пожалуй, ещё опаснее, мои поджилки в её присутствии больше не вибрировали. Десятикратное превосходство в силе я уже могла перетерпеть без дополнительного напряжения.
- Вижу, так тебе намного лучше, - сказала Тамисия глубоким бархатным голосом, в котором, как и в глазах, отражалась частица её Силы. - Пойдём, я покажу тебе пару интересных миров.
- Не поймите меня неправильно, госпожа Тамисия, но...
- Джинни, - перебила меня она. Сказано было мягко - и вместе с тем непередаваемо властно. По одной этой интонации я заподозрила, что почти все годы, подарившие Тамисии её опыт, она провела в качестве единоличной правительницы.
- Хорошо... Джинни. Не пойми... меня неправильно, но есть ли у меня время для прогулок по отдалённым мирам?
- Во снах время ещё послушнее, чем в плотных мирах, - улыбнулась она. - Если захочешь, я преподам тебе пару уроков по управлению пространством и временем.
- Могу ли я в свою очередь чему-то тебя научить?
Брови Тамисии (вернее, Джинни, раз уж она сама пожелала откликаться на это имя) поползли вверх. И даже Эмо отвлёкся от изучения "Трактата о хитростях".
- Не любишь оставаться в долгу?
- Именно.
- Что ж, раз так, я постараюсь принять и усвоить всё, что ты можешь мне передать.
А Эмо добавил не без таинственности:
- Я ведь говорил: наш человек!
- Теперь вижу, - кивнула Джинни. - Ну что, Эйрас сур Тральгим, отправляемся?
- Лучше зови меня Иглой.
- Как скажешь.
От вскинувшихся рук Джинни разлетелась упругая волна, исказившая очертания предметов. Магия, меняющая пространство, в действии. Кокон отгородил нас с ней от окружающего общей оболочкой, плотной и сияющей, как самый лучший жемчуг. Мои чувства, простираясь до этого сияния, гасли без следа. Но на Джинни это правило явно не распространялось... или же она просто задала конечную точку маршрута заранее.
Кокон лопнул с исчезающе тихим звуком вроде щелчка. Вокруг нас, стоящих по пояс в шелестящих травах неведомой равнины, простёрлась безветренная звёздная ночь.
Оглушительная тишь.
Абсолютное безмолвие.
Даже малые дышащие пылинки, насекомые, если они водились в этих травах, жили, плодились и умирали без единого звука.
- Расскажи, - попросила Джинни неуместно громким голосом, - какие воззрения на природу времени и пространства приняты у тебя на родине. А потом я объясню, в чём они неполны и в чём ошибочны.
Я украдкой вздохнула и начала рассказ. Судя по всему, ночь будет длинной.
...Ночь именно такой и стала. Обещанной "пары миров" я в тот раз так и не увидела, потому что нас обеих увлёк процесс взаимного обучения. Хотя Джинни явно предпочитала работать с воздухом, светом и водой, она почти так же свободно управлялась и с остальными стихиями. А когда я заметила, что впитанный мною ещё до рождения, вместе с фамильной магией, традиционный подход считает подобное невозможным, только фыркнула. И повторила уже слышанное мною от Анжи: мол, традиционное деление на стихии - не более, чем способ самоограничения. Настоящий маг даже преобразование материя - энергия - мысль - материя не сочтёт чрезмерно сложным. А настоящий маг - это тот, кто способен к неограниченному творчеству в плотных мирах. В Группе таких называли демиургами. Говоря о себе, Джинни скромно уточнила, что ей взойти на этот уровень мешает её собственный "традиционный подход": излишнее увлечение манипуляцией Силами в ущерб Познанию. Распоряжаться уже сотворённым она может почти как угодно, но творить своё, если речь не идёт о чём-то сравнительно небольшом и неодушевлённом - увы...
Под занавес нашей беседы-семинара Джинни сказала:
- Те формы топологики, которые я тебе показала, применимы в большинстве реальностей. Включая твою родную. Но в материальных мирах всё это работает с серьёзными ограничениями. Даже относительно простое сжатие-растяжение пространственных координат требует силы, раз в двадцать превышающей твой личный порог силы. Попросту говоря, без длительного накопления энергии в заклинании или артефакте ни перемещаться "сквозь" пространство, ни ускорить физическое время ты не сможешь. А вот ускорение субъективного времени будет тебе и доступно, и очень полезно. Советую выработать рефлекс, включающий форму "минута за мгновение" при любой угрозе. Особенно угрозе магической.
- Не слишком ли дорогое удовольствие?
- Жизнь дороже, - кратко ответствовала Джинни. - А теперь закончим со штудиями. Отдыхай... но не спеши вернуться в плотное тело.
- Почему?
- Ну, на этот вопрос ты и сама найдёшь ответ. До встречи.
Охваченная вихрем сияющих спиралей, она исчезла. А я улеглась на мягкую траву, положив слева перевязь с бастардом, залюбовалась незнакомыми звёздными россыпями и... уснула.
5
Л. Каганов "Коммутация"
Когда я "проснулась" в своей кровати на втором этаже "Гривы льва", едва занимался рассвет. Вообще говоря, никаких отличий от обычного пробуждения я не заметила. Если в отсутствие души моё тело действительно было скорее мертво, чем живо, это обстоятельство не помешало ему отлично отдохнуть. При этом возникал прелюбопытный вопрос: каким образом приключения отсутствующей души отражаются на оставленной ею плоти? Не выйдет ли однажды так, что я, до предела вымотавшись во "сне", обнаружу себя по пробуждении в состоянии тяжёлого утомления? Или того хлеще: не отразится ли нанесённая во "сне" рана на моём теле с буквальной, а возможно, и фатальной точностью?
В следующий раз спрошу у Эмо... если не забуду.
Хорошее самочувствие поутру подразумевает столь же хороший аппетит. И, увы, некоторую неосмотрительность. Я совершила серьёзную ошибку, отправившись завтракать в общий зал вместо того, чтобы заказать еду в номер, и за эту ошибку вскоре была наказана. Правда, позавтракать я всё-таки успела, но когда я уже готовилась встать из-за стола, услышала:
- Эйрас? Эйрас сур Тральгим! Какая встреча, клянусь лиловым посохом!
Вот тебе и инкогнито. Проникла в Остру под чужим именем, ага. Клуша криволапая!
Порыв обернуться на смутно знакомый голос я благополучно подавила. Кажется, мне даже удалось не вздрогнуть. Однако я остро ощутила отсутствие на моей шее ожерелья, помогающего держаться в роли магистра земли Илины. Похоже, что именно из-за отсутствия ожерелья меня узнали так быстро и так уверенно.
А коль скоро меня узнали по ауре, то...
- Ты чего, Игла, своих не узнаёшь? - раздалось уже гораздо ближе. Рядом со мной на скамью бесшумно-размашисто хлопнулся (да: именно хлопнулся с размаху, и именно бесшумно!) субъект, выглядящий донельзя нелепо для человека. Но для ринта, каковым сей разумный и являлся, он способен был послужить образцом хорошего вкуса и изящных манер. - Эй, хозяева! Кувшин молодого вина и два стакана! Да чтоб были чистые, как слеза младенца!
Я посмотрела ринту в лицо. Сосредоточилась на сплошной слепой белизне широко открытых глаз, творя заклинание магии духа без подготовки, на чистой концентрации.
- Меня зовут Илина, уважаемый. Сравнение с магистром Эйрас для меня лестно, однако до моей сестры мне далеко.
Ринт открыл рот, но не издал ни звука. Я мягко усилила нажим, чувствуя, как и моё горло перехватывает от напряжения.
- Вот оно что, - сказал он по-прежнему громко, но без своеобычной живой непосредственности. - Выходит, я первый раз в жизни обознался. Бывает же такое!
- Никто не безупречен, - заметила я вежливо. - Даже Видящие совершают ошибки.
Сообразив, что высказать претензии вслух не получится, он перешёл на мыслеречь:
- Прошу прощения, госпожа Илина, - сказал Тигги под нажимом заклинания. - Но вы с сестрой действительно очень похожи.
- Внутри - да, похожи, - сказала я с таким расчётом, чтобы слышал подходящий к нашему столу с заказом половой. - Но это как раз тот исключительный случай, когда людям легче разобраться, кто есть кто. Кстати, как мне вас звать?
- Тигги, госпожа магистр. Так, а кувшинчик мне, мне... м-м... - подвижный нос ринта задёргался, словно ощупывая воздух над кувшином. - Вроде недурное винцо, да, недурное. Вы позволите угостить вас?
- Нет, не позволю. Знаю я, как ваш народ относится к деньгам. Лучше поберегите их до более подходящего случая, Тигги.
- Но как же...
- А без оплаты вам не уйти. Рассказывайте, что там поделывает моя блудная сестрица. Как и где вы познакомились? Когда вы видели её в последний раз? А ты, милейший, ступай себе. Когда вино закончится, мы тебя позовём.
Половой поклонился и поспешил прочь. Я почти физически чуяла, как в его голове складывается очередная кухонная сплетня.
Хорошо бы эта сплетня не вышла за пределы кухни...
- Можно и так сказать, - вздохнула я, снимая с него печать заклятия-"поводыря". - Не всё же учить правила, когда-то надо и ставки делать. Но с чего такая грусть?
- Когда Игру начинает отец многочисленного семейства, долго живший, много сделавший, поднявший детей до самостоятельности - это тоже грустно, но не настолько. А ты, как мне кажется, ещё совсем молода. У тебя даже детей нет. Или я снова не прав?
- Насчёт детей - прав... но Игра ведь не синоним смерти. Или у ринтов - синоним?
- Нет, конечно. Но Играющие чаще всего проигрывают, и тогда...
Тигги красноречиво умолк. Даже пёстрые тряпочки, во множестве украшавшие его одежду, словно дружно обвисли и выцвели.
Вот так. Казалось бы, много раз ходила мимо, уже затвердила назубок все повороты и число шагов от одного угла до другого, и вдруг - хлоп! - знакомый пейзаж меняется так, что в глазах двоится. Ринты-шутники, ринты-балагуры, которым, словно великовозрастным детям, люди привыкли прощать даже неуютные способности Истинного взгляда и Истинной речи за их неизменно лёгкий и компанейский нрав - эти самые ринты, оказывается, бывают и вот такими. Серьёзными. Мрачными! Грустными!!! Я даже не сразу осознала подлинные масштабы этого открытия. Ринты ведь и перед лицом неминуемой гибели ни о чём не грустят. Никогда. Это их качество даже вошло в поговорку: беззаботен, как ринт...
Но если спросить Тигги, что к чему, он наверняка будет удивлён. Конечно, смерть - это просто смерть, и бояться её глупо. А проигрыша в Игре?
По спине против воли скользнула струйка отрезвляющего холода.
Пожалуй, эту философию стоит взять на вооружение. Ну и что, если пугает? Зато без иллюзий яснее перспектива. В этом смысле Тигги не совсем прав. То, что я делаю - это ещё не Игра, а только репетиция её. Да и будет она, если вообще будет, не такой, как воображает простодушный ринт. Однако проиграть свою Игру можно многими способами, и смерть - близко не самый страшный из них. Меня теперь убить... сложно. Даже, пожалуй,
Струйка холода, лижущая спину, превратилась в небольшую реку. Чтобы погасить непрошеный озноб, я схватилась за кувшин, налила и поспешно выпила почти полный стакан. В голове приятно зашумело. Стало чуть легче.
- Выпьем, - сказал Тигги. - За встречи и расставания!
- За встречи и расставания. И за то, что в промежутках.
- Это как?
- Да так, как у поэта:
Тигги покосился на меня странновато.
- Вот теперь, - сказал он, - и я вижу отличия. Эйрас не стала бы цитировать... такое.
- Много ты понимал в душе Эйрас! - хмыкнула я в ответ. - Некромант есть просто существо, чья магия питается тьмой во всех её проявлениях: смертью, страданием, отчаянием, страхом, яростью. Ну и что с того? Кто сказал, что некромант обязан ненавидеть радость и смех?
- Вообще-то сказано: "Приветствовать тьму должен всякий, кто идёт по тёмным путям".
- Апокриф! Орфус вполне мог и не говорить этого. А так называемые победители раззвонили про это "приветствие тьмы", чтобы иметь повод для травли. Ладно. Допустим даже, что это сказал Чёрный. Но с моей колокольни "приветствовать" и "радоваться" - понятия разные. В корне.
- И в диспуты Эйрас раньше не вступала...
- Какие там диспуты, Тигги! Что ты! Кто бы меня стал слушать? В Белом университете чёрное не в чести. И очень многое зависит от личности, изрекающей очередную банальность. Скажем, тот же проф Ретлиш может себе позволить иногда заметить: да, мол, некромантия - тоже полезная специальность, тёмная магия - орудие, конечно, грязное, но, увы и ах, порой такое нужное, такое нужное... А если бы точно то же самое сказала я, вчера ещё рядовой маг, это пошло бы уже по разряду пропаганды Тьмы. Причём Тьмы - именно и непременно с большой буквы.
Тигги не стал спорить (ещё бы он стал! против правды-то...). Он просто посмотрел на меня слепыми глазами, что-то там увидел, улыбнулся, разлил молодое вино по стаканам и сказал:
- Ну, выпьем ещё?
- За что?
- За смелость, спрямляющую пути.
- Выпьем, но не до дна.
- Это почему?
- Потому, что до дна пьют заливающие тоску, а не умножающие радость.
- Славно сказано! Я запомню.
- Можешь при случае и процитировать. "Как говаривала одна моя знакомая, урождённый некромант..." Представляешь, какой будет эффект?
- Да уж, да уж... - Тигги сделал пару глотков, покатал последний во рту, проглотил и сказал. - А ты злая. Вернее, недобрая.
- Почему?
- Не спускаешь другим их слабость.
- Спускала бы. Если бы они спускали мне мою силу.
- Ишь чего! Да когда же это слабые охотно смирялись с чужой силой? Это даже у нас, ринтов, не в чести, а уж у вас и подавно. Говорят, только асванну легко мирились с чужим превосходством. Ну и где они, те асванну? Вымерли!
- Упрощаешь.
- Ну да. И асванну ещё можно встретить на пыльных тропах этого мира, и на всякое правило найдётся исключение. Но по большому-то счёту возразить тебе нечего!
- А оно мне надо? Если я сильная?
- Нет.
- То-то...
Оказывается, я изрядно стосковалась по такому вот словесному фехтованию. Когда в стенах Белого университета я подтверждала третью ступень магистерства, мы частенько засиживались до утра, оттачивая аргументы о любые подвернувшиеся темы. Тигги о ту пору блистал, порой "меняя" свои позиции по пять-шесть раз за вечер. А я действительно редко вступала в дискуссии, больше слушала. И хотя мне нашлось бы, что сказать, молчала. Лишь временами, не выдержав, вставляла я пару фраз, не оставляющих камня на камне от построений оппонентов... и тоже, как Тигги, не щадя спорщиков с обеих сторон.
Из-за этого на меня довольно быстро перестали нападать. Картинка: здоровый облом лет тридцати в ранге полноправного мага, давно закончивший обучение и усердно работающий над подтверждением третьей ступени магистерства, словесно атакует девицу неполных двадцати лет, некроманта. (Это как отдельные осиные жала в... заднице: и что девица, и что моложе, и что равного с ним ранга, и что некромант). Облом мечет бисер аргументов, выкладывает кирпичи доводов, смазывает цементом авторитетов... а девица слушает.
Минуту слушает. Две. Пять минут. А когда облому надоедает разоряться, тыкает в его построения фразой-другой, и облом остаётся среди обломков.
Красота!
Однако, напомнила трезвомыслящая часть моего разума, ничего красивого не получится, если помимо Тигги меня узнает ещё кто-то из университетских знакомых. Хочешь, не хочешь, а надо возвращаться к образу Илины. Предупредив ринта, что скоро вернусь, я поднялась в свою комнату, надела (с превеликой неохотой) ожерелье, а после короткого раздумья и все остальные цацки "магистра Илины": браслеты-накопители, брошь, все четыре кольца. Хотя три из последних - те, что с "эгидой страха", "плетью боли" и "тисками бессилия" - можно было смело приравнять к боевым артефактам, ношение которых в черте города не вполне законно.
К демонам правила. Для Илины важнее готовность к драке. Играть, так играть!
То ли это решение было всплеском предвидения, то ли просто улыбкой удачи, но к моему возвращению в главный зал "Гривы" Тигги уже был не один. Рядом с первым кувшином на столе стояли ещё два, а на скамьях около стола сидели незнакомый брюнет лет под тридцать, лохматая огненно-рыжая девица примерно тех же лет (и тоже мне не знакомая), а сверх того - длинный, как обоз победоносной армии, тощий, как жердина в заборе бедняка, и лысый, как днище сковородки, муж раннепреклонного возраста. Этого последнего я преотлично помнила и сразу узнала.
Собственно, я даже поминала его в разговоре с Тигги. Ретлиш сур Брай-Элос, профессор Белого университета, заместитель декана по методической работе, магистр алхимии первой ступени, магистр огненной стихии второй ступени, магистр магии света второй ступени, почётный член, дипломированный титулоносец и т. д. и т. п.
Официального прозвища Ретлиш не имел. Самым популярным из его неофициальных прозвищ было Столпник. Звучит вроде нейтрально, однако дано оно было за реакцию наиболее мужественной части тела Столпника на более-менее привлекательных студенток.
Могу добавить, что Эйрас сур Тральгим он в своё время привлекательной не посчитал. За что я готова была простить Ретлишу... многое. Ибо также не считала его божьим даром для любой женщины и не хотела бы тратить силы ещё и на противостояние в сексуальной сфере.
- О, а вот и она! - хихикнула рыжая девица, хватая Столпника за рукав мантии.
- Вижу, - сказал он.
В то же мгновение ко мне метнулось его заклинание. Ничего опасного или хотя бы особенного, просто дурная шуточка в его обычном стиле. Помнится, он и в самую первую нашу встречу "осчастливил" меня тем же заклинанием, на несколько секунд делающим одежду почти совершенно прозрачной. В первый раз я закрылась небольшим облаком тьмы. Сейчас... что ж, сейчас я попросту поймала заклинание на "скользкий щит", созданный брошью по моему сигналу.
Вроде бы ничего особенного. Если забыть, что я успела заметить чужое заклинание и отдать талисману соответствующий приказ. А заклинание Столпник явно приготовил заранее, так что на всё про всё у меня была лишь доля секунды. Сомневаюсь, что на моём месте он смог бы отреагировать достаточно быстро. Я и от себя-то такой прыти не ожидала...
- Упс, - сказала рыжая. - Облом.
Ретлиш прищурился.
- Магистр... Илина?
- Она самая, - ответила я "ожерельевым" рыком, направляясь к компании решительным шагом. - А вы что за... овощ? Приятель Тигги, что ли?
- Можно и так сказать. Я - Ретлиш сур Брай-Элос, заместитель декана.
- Прекрасно. Если вы, заместитель декана, ещё раз попытаетесь достать меня заклятием, я тоже... попытаюсь. Моя позиция ясна?
- Абсолютно, - ответил Столпник, прищурившись ещё сильнее.
Я остановилась в двух шагах и упёрла кулак в бок - жест, для Эйрас не характерный.
- Тигги!
- Да?
- Ты наболтал им, что я - сестра Эйрас?
- Ну...
- Ну и поганец ты после этого. Понятно, почему меня так встречают. Большое тебе спасибо!
- А вы не дружите со своей сестрой? - поинтересовался молчавший прежде брюнет.
- Как я отношусь к своей сестре - это исключительно наше семейное дело, - рыкнула я на него. - Я, кстати, даже имени твоего ещё не знаю, да и подружку твою вижу в первый раз.
- Я не его подружка!
- А чья? Его? - я ткнула в Ретлиша пальцем и расхохоталась.
Девица покраснела. Столпник нахмурился.
- Похоже, дурное начало в вас так же сильно, как и в вашей сестре, - заметил он сухо. - Только направленность имеет иную.
- Что вы имеете в виду,
- Я имею в виду отсутствие хороших манер, магистр стихии земли Илина. Какая там у вас, говорите, ступень?
- Ну, третья. И что с того? Моя младшая, вон, пока вторую подтвердила, чуть ли не дерьмо жрала. А по справедливости, если смотреть на талант и знания, ей можно давать первую.
- Полагаете, вам тоже причитается первая ступень?
- Не. У меня с теорией слабовато. На севере от мага совсем не теории требуются.
Похоже, такого ответа Ретлиш не ожидал. Чем я и воспользовалась.
- Ладно, - я цапнула с дальнего конца стола свой стакан с остатками вина и присела. - Полаялись, и будет. Давайте, что ли, за знакомство... только пусть сперва эти вот назовутся.
- Коршун, - сказал брюнет. - Целитель и маг земли.
- Коллега? Добро.
- Уголёк, - представилась рыжая. - Алхимик и магистр огня... почти.
- Почти - это как?
- Это значит, что я защищалась сегодня с полуночи и до рассвета. Только результата защиты пока не знаю.
- О! За продвижение тоже стоит выпить, - не удержавшись, я добавила добродушным рыком: - Не дрожи, горячая штучка. К младшим магистрам авторитетные члены вроде твоего замдекана обычно снисходительны.
- Знаю! - почти огрызнулась рыжая. Похоже, я всё равно активно ей не нравилась. Ну да ладно, не очень-то и хотелось.
- Кажется, вы пытаетесь намекнуть на нечто предосудительное? - поинтересовался Ретлиш заметно повышенным тоном.
- Я никогда ни на что не намекаю. Я просто говорю, что думаю, а выискивать в моих словах тайный смысл предоставляю другим.
Коршун покачал головой, Тигги улыбнулся. Уголёк и замдекана дружно нахмурились.
- Поскольку с намёками, нюансами и полутонами у вас, по собственному признанию, туго, я спрошу прямо, магистр, - сказал Ретлиш. Его магический потенциал пришёл в движение, готовясь принять форму заклинания. - Кажется, вы полагаете, что объективность комиссии, оценивающей ступень овладения силой и качество магистерской работы Уголька, находится в некоторой... зависимости от её... связи со мной?
- Откуда мне знать? - ответила я довольно равнодушно, пригубляя вино. - Я той работы в глаза не видала, да и в магии огня мало что понимаю. Просто вы ведёте себя так, словно зависимость есть. С чего бы, интересно?
Коршун поперхнулся. Рыжая открыла рот... закрыла. Снова открыла...
Вино в моём стакане мгновенно превратилось в уксус. Разумеется, не без помощи Ретлиша. Алхимиком он всё-таки был отличным, я вряд ли смогла бы парировать запущенную им трансмутацию. Да, в общем, и не пыталась. Я просто молча вылила трансмутированное вино на стол, одновременно налагая на него одну из форм Оживления.
Лужа уксуса превратилась в безмозглую желеобразную тварь, которая полилась-покатилась в сторону Столпника. Явно не для рукопожатия, разумеется. Столешница на пути твари темнела, словно по дереву провели раскалённым железом.
Ответное заклинание превратило желейную тварь в кусок грязно-зелёного льда.
Я щёлкнула пальцами, и лёд рассыпался горкой кристалликов, которые зашевелились, скрипя гранями, и шустро собрались в шарик со множеством иголок. Разумеется, шарик немедленно покатился к Ретлишу.
Замдекана снова воспользовался алхимическим преобразованием, добавив к нему каскад форм Подчинения. Игольчатый шарик истаял, а там и стремительно, за пару секунд, испарился, образовав плотный сгусток едкого тумана объёмом примерно с ведро. Под действием каскада Подчинения туман стремительно отрастил десятка два коротких щупалец и поплыл ко мне, угрожающе ими шевеля.
Дожидаться, пока эта гадость доберётся до меня, явно не стоило. Да и само противостояние мне надоело. Мой ответный удар заставил капли тумана слиться в одну большую каплю. Одним резким приказом, усиленным браслетами-накопителями, я вбила непокорную каплю в свой стакан, после чего медные края стакана, скрипнув, сложились в звездообразную фигуру с девятью лучами. Мгновенный выплеск силы сплавил края в монолит, поймав таким образом хищную каплю в ловушку без входов и выходов.
- Эй! - крикнула я, обернувшись в сторону кухни. - Дайте мне новый стакан!
- И кувшин того же урожая! - добавил Тигги.
- Неплохо, магистр, - процедил Ретлиш сквозь зубы. - Неплохо. Чувствуются и фантазия, и школа, и стиль. Но неужели вы думаете, что на этом всё закончится?
- А это уже от вас зависит, - ответила я. - Если вы по-прежнему полагаете себя оскорблённой стороной, развлечение можно продолжить.
Коршун приподнял правую бровь:
- Так для вас это было просто развлечением?
- А для вас - нет?
- Дело не в отношении зрителей, а в отношении участников.
- Что вы имеете в виду?
Коршун только головой покачал. Но я знала, о чём он промолчал.
Да и все остальные, не исключая Тигги, отлично это знали.
Пусть без формальностей, обычно сопутствующих таким состязаниям, но я только что провела с многоуважаемым Столпником магическую дуэль по форме "борьба за предмет". И в этой дуэли держалась с ним практически на равных... пока не поставила жирную точку, воспользовавшись превосходством в объёме доступной энергии. Если оглядываться на те самые формальности, мне можно (и нужно) было засчитать проигрыш: я ведь не переподчинила туман себе, как Ретлиш поступил с моим колючим шариком, а просто втиснула "живой" туман в подготовленную ловушку. Но дуэль-то у нас была без формальностей, вдобавок я объявила инцидент развлечением, так что...
Так что Столпник получил чувствительный щелчок по носу. Чего я, собственно говоря, и добивалась.
Месть сладка.
6
"Наставление юному дуэлянту"
Не знаю, что бы предпринял проф Ретлиш (и предпринял ли вообще что бы то ни было), но тут в двери "Гривы льва" ворвался парень с шевелюрой того же огненного оттенка, что и у Уголька. Родственник, по всей видимости.
- Семнадцать из двадцати! - заорал он, едва увидев её. - Пляши и пой, магистр!
Здесь надо заметить, что высокая комиссия по подтверждению магистерской ступени обычно состоит из пяти магов. По традиции эта пятёрка состоит из землевика, водника, воздушника и огневика плюс специалиста в той области, к которой относится магистерская работа: алхимика, целителя, менталиста и так далее. Если соискатель - стихийный маг, пятым чаще всего становится один из мастеров светлой магии. Баллы начисляются отдельно за практическую и за теоретическую часть; при этом каждый член комиссии может сказать: "хорошо", "посредственно" или "плохо". Максимальное число баллов при такой системе, как нетрудно подсчитать, равно двадцати. Проходной балл - двенадцать, но набравший 12 баллов магистр третьей ступени имеет крайне мало шансов дорасти до второй ступени. Перспективны лишь те маги, для кого комиссия расщедрилась на 15 и более, а все 20 баллов за время существования факультета общей магии Белого университета получило не то трое, не то четверо соискателей.
Кстати, когда я подтверждала третью ступень, пятым в комиссии был не некромант. Пятым был... вот именно, светлый. И по итогам голосования я получила 13 баллов. Ещё одно (совершенно лишнее, на мой взгляд) доказательство того, насколько у нас "любят" некромантов.
А как я подтверждала вторую, вообще вспоминать не хочется.
Тем временем рыжий парень сообразил, что на принесённую им новость реагируют малость не так, как он рассчитывал. Переводя взгляд с одной физиономии на другую и в итоге остановив его на моей персоне, он спросил:
- Где покойник?
Вместо ответа я бросила ему свой стакан - тот самый, запаянный. Рыжий машинально поймал его и вздрогнул, когда стакан в его руках завибрировал с новой силой. Заключённая внутри субстанция, пропитанная магией, не оставляла попыток освободиться.
- Ты пропустил ещё тот... аттракцион, Плюшка, - с улыбкой сообщил Коршун. - Позволь представить: Илина, магистр магии земли. То, что ты сейчас держишь, - её работа.
Тут наконец объявился половой с кувшином, заказанным Тигги, и новым стаканом для меня. Каковой стакан я поспешила наполнить, одновременно сказав:
- Ну, выпьем за продвижение, как я уже предлагала. С магистерством, Уголёк!
Испортить такой тост Ретлиш не захотел (на что я и надеялась), так что витавшее в воздухе напряжение начало спадать.
Впрочем, если масло отчасти смирило воды, то явно недостаточно. Что доказал последовавший, с ехидцей заданный вопрос:
- А как называлась ваша магистерская работа, Илина?
Боги! Опять врать! Причём врать не при ком-нибудь, а при Столпнике, страстно желающем подловить меня хоть на чём-нибудь, чтобы сквитаться за обиду. Заместитель декана, конечно, не особенно силён, но зато весьма опытен и достаточно чуток...
Могло быть хуже. На месте Ретлиша мог сидеть враждебно настроенный менталист.
Кстати, а как всё-таки называлась магистерская работа Илины?
- "Сравнительная эффективность некоторых классических заклинательных форм, применяемых при первичной защите от заклинаний тёмной магии", - выдала я. - Под классическими формами я подразумеваю в первую очередь...
И пошло-поехало.
Минуты две я шпарила, как по писаному, никому не давая вставить и полслова. Собственно, почему "как"? Я действительно нагло передирала целые фразы из рабочего дневника моего прадеда, пользуясь тем, что из ныне живущих в него заглядывала только я. Прямые цитаты я разбавляла личными впечатлениями, вынесенными из склепов, лабиринтов и напичканных ловушками сокровищниц Севера. Тут мне врать не требовалось: за время моей работы на Союз Стражей Сумерек я ставила защиту от тёмной магии столько раз и таким количеством способов, что действительно могла бы написать магистерскую работу на эту тему. Даже второй ступени. Легко.
- Пощады! - воскликнул Коршун, когда я всё-таки ненадолго прервала поток насыщенных терминологией фраз. - Не знаю, кто как, а я уже разуверился в том, что у вас, Илина, действительно слабовато с теорией магии.
- Однако это так. Я больше практик, чем теоретик.
- Избыток скромности? При том монологе, который мы только что слышали...
- Бросьте! - я махнула рукой, словно обрубая что-то. - Хорошая память и точное цитирование ещё не делают из мага теоретика.
- А что делает?
- Прежде всего - умение находить скрытые закономерности. Теоретик, по определению, должен выявлять скрытые закономерности, выдвигать гипотезы и строить теории. Которые, в свою очередь, должны иметь предсказательную силу, а иначе они медяка не стоят.
- Системное мышление?
- И точный синтез на основе подтверждённых фактов. Да.
- Эй! Эй! - замахал руками рыжий родич Уголька, которого Коршун назвал Плюшкой. - Вы ничего не забыли?
- А что? - повернулся к нему Коршун.
- Здесь не аудитория и не место для диспутов! Мы на постоялом дворе вообще-то.
- Мудро, - кивнула я. - Давайте выпьем за гостеприимство и за крышу над головой.
И выпила. Благо заклинание "ясного рассудка" в одном из четырёх колец поддерживало трезвость мысли, а магия броши, помимо всего прочего, разлагала алкоголь. Да не абы как, а лишь после того, как будет превышен порог, причём порог - штука настраиваемая. Хочешь - умеренное отупение с лёгкой анестезией, хочешь - просто лёгкая эйфория и раскрепощённость, как после кубка игристого вина. А можно и вообще без эффектов. Что вино, что вода. Никакой разницы.
Похмелье, кстати сказать, и за порогом не стоит. С чего бы ему быть, похмелью, если не было опьянения как такового?
Однако у этого пира возможностей, обеспечиваемого носимыми артефактами: талисманами, амулетами, модуляторами, эффекторами, накопителями и проч., есть ряд неустранимых минусов. Недаром этими игрушками пользуются в основном обычные люди, не до конца осознающие последствия. Например, заклинание "ясного рассудка" вызывает привыкание. Здоровому человеку такой мозговой костыль, в общем-то, не нужен. А тот, кто всё время передвигается на костылях, разучается бегать и даже ходит с трудом. У мага, привыкшего пользоваться накопителями, не только искажается представление о собственной силе, нет, - ещё и редуцируется возможность восстановления этой силы. Зачем впитывать энергию стихий, медитировать, полировать зеркало духа, если доступная энергия - вот она, польётся, только прикажи! И с остальными видами носимых артефактов точно так же... Конечно, они удобны, порой незаменимы. Но нормальные маги, воспитанные в классических традициях, стараются ими не пользоваться.
А Илина приехала с севера. Там, на территориях, подконтрольных Союзу Стражей Сумерек, на проблему артефактов смотрят иначе. Если доза зелья укорачивает жизнь на год, но позволяет выжить в огне опасности сейчас - что ж, да здравствует доза. Только в анекдотах приговорённый с петлёй на шее отказывается от фляжки с коньяком, поскольку коньяк, как авторитетно заявил опытный врач, портит цвет лица. Субъект, в мирное время таскающий на себе тяжёлый доспех, - либо новобранец, либо профессионал, либо идиот. Но субъект, пренебрегающий доспехами перед крупным сражением, идиот однозначный и несомненный.
Будем считать, что Илина - профессионал. Северянка, которая выжила.
Эйрас в своё время это удалось...
Пока я размышляла таким образом, уточняя для себя свойства собственного образа (каламбур!), инициативу резво подхватил Тигги. От тревожной печали, вызванной опасениями об исходе Игры, он уже избавился и проявил себя именно так, как это обычно делают ринты. Иначе говоря, он шумел, веселился, теребил молчащих, перебивал говорящих, предлагал тосты, необидно шутил. Поднимал настроение. Даже Ретлиш спустя пару минут расщедрился на скупую улыбку.
Я по мере сил подыгрывала Тигги. Правда, мои шуточки безобидными назвать было нельзя, но я старалась не переступать грань, за которой на мои слова могли обидеться всерьёз. Этакое вежливое хамство. Непростое искусство, между прочим!
Принесли ещё один кувшин.
Потом явились двое младших магистров, прослышавших о результатах Уголька и пожелавших поздравить свежеиспечённую коллегу: Друза и Кай ир Лагон. Парочка престранная, надо отметить: Друза был вроде из крестьян, а Кай, как нетрудно понять по приставке к названию лена, владетельный аристократ. Друза живо напоминал угловатой физической мощью голема, Кай больше смахивал на нечто хрупкое и малоразмерное, вроде фиалки или стрекозы. Однако "голем" явно отличался острым умом, а любой, попытавшийся надавить на "слабого" аристократа физически, получил бы мощный отпор. Я сама умею пользоваться не только магией и способна разглядеть опытного бойца в другом.
К тому времени Тигги успел влить в себя достаточно вина, чтобы сходу осчастливить всех присутствующих вольным пересказом нашей с Ретлишем разборки. В качестве доказательства был вновь явлен публике изувеченный стакан.
- О! - восхитился Друза. - А со мной пободаться не хочешь? На дуэльных големах?
- Друза - чемпион, - сообщил Тигги громким шёпотом. - Он этот, как там... практик!
Нужна мне ещё одна магическая дуэль?
Да в общем, не нужна. Вот только предложение мне сделали из разряда тех, от которых Илина не может... вернее, не захочет отказаться. Особенно после нескольких порций вина.
Что ж, Играю! А кто не спрятался, потом похороню.
- Почему бы нет? - с барственной ленцой и улыбкой предвкушения. - А Кай ему поможет.
- Это зачем? - нахмурился големообразный магистр.
- А чтобы всё было честно, - объяснила я. - У тебя - помощник, у меня - артефакты. Кроме того, я всё-таки постарше буду... годами. Ну что, пошли во двор?
- Пошли.
Поднимаясь, я мысленно коснулась своей отрезвляющей броши. Не знаю, как хороша пара Друза - Кай, но недооценивать противника всегда опасно.
Во дворе я остановила взгляд на колодце. Вернее, на влажном грунте около низкого сруба. Земля плюс вода: самое моё в стихийной круговерти. Вбив свою волю в податливый материал, как кол в сухой песок, я последовательно заплела в неразрывное единство формы оживления, защиты, поглощения и распределения. На всё про всё - один глубокий вдох и такой же глубокий выдох. Без формы подчинения я решила обойтись: дуэльному голему лишняя самостоятельность ни к чему. Да и не создать мне сходу достаточно гибкую и устойчивую управляющую схему, если честно. Я ведь на самом деле не чистый землевик... я больше привыкла приходить на готовенькое, работать с подчиняемыми душами...
- Берегись! - воскликнул Тигги.
Но я ощутила угрозу даже без подсказок. И, не оглядываясь, перекатом ушла вперёд-вбок. А там, где я только что стояла, чуть ли не со свистом промчалась несуразная фигура чужого голема.
Ничего подобного я прежде не видала и на миг даже остановилась, опираясь одной рукой о землю и любуясь этаким чудом. Преображённая магией материя голема состояла преимущественно из опилок, щепок и конского навоза. Понятненько. Хотя управлять таким навозно-опилочным чучелом труднее, чем, скажем, чисто каменным големом, зато лёгкую материю, пропитанную остаточной энергией жизни, можно подчинить существенно быстрее. Если бы не моя реакция, свойственная скорее бойцам, чем магам, я могла проиграть поединок ещё на подготовительном этапе. А так конструкция Друзы и Кая, промахнувшись, столкнулась у колодца с моим творением.
И началось.
Моя Грязь была совершенно бесформенна - точнее, могла принимать любые формы, но базовой для неё являлась форма шара. Вода добавляла голему подвижности, земля - веса и мощи. Шар считается наилучшей формой для голема защиты, а вот Навоз имел форму условного антропоида: две мощные "руки" без пальцев, две толстые "ноги" без ступней и "туловище" без головы. Много чего напридумано за тысячи лет развития магии, но такая форма остаётся одной из лучших форм для големов атаки. Да и напрямую, без формы подчинения, управлять им (чисто психологически) легче всего. Ещё одна причина, по которой мои противники её выбрали.
Очень скоро сказалась поспешность, с которой был сотворён Навоз. Ну, и относительная лёгкость его материальной основы. Моя Грязь благополучно слиплась с ним, и освободиться Навоз уже не сумел. При этом формы поглощения и распределения тянули из Навоза энергию. Прямо сквозь защиту, медленно, но верно. Колышущаяся масса Грязи каталась туда-сюда, временами полностью подминая Навоза. Повинуясь моим мысленным командам, Грязь ещё и "грызла" сочленения вражеского голема, перетирая с особой силой перемычки между "руками", "ногами" и "туловищем". Вот после очередного манёвра Грязь резко вытянулась и с костоломной силой вбила Навоз в угол колодезного сруба. Если прежде из него просто сыпались опилки, то после этого удара у Навоза отвалилась нога. Отвалилась - и немедленно рассыпалась на составляющие.
- Берегись! - снова воскликнул Тигги.
Я обернулась. Вовремя. Сосредоточась на управлении големом, я совсем упустила из виду тот факт, что Навоз вообще-то слабоват для настоящего, серьёзного противника. Похоже, что Кай сотворил его вполне самостоятельно и не столько ради победы, сколько для того, чтобы меня отвлечь. А Друза меж тем времени не терял. Итог: на меня надвигается настоящее чудище, ростом со своего хозяина, только ещё шире и массивнее раза в три как минимум. Уже не дуэльный голем, а скорее боевой. Отличные щиты, основа - комья утоптанной до каменной твёрдости земли, сшитые огненными жилами... огненными? По довольным физиономиям Уголька и Ретлиша я поняла, что против меня играют сразу четверо.
Ну что ж. Плохо вы знаете Илину, клопы столичные! Кого другого вы бы смутили, но её - никогда! Хотите драки? Будет вам драка...
Словно сама собой вспыхнула в сознании форма "минута за мгновение". Монструозный Огнезём, бодро топавший ко мне, словно застыл на полушаге. Моё собственное тело тоже враз стало непослушным, как будто самый воздух вокруг обрёл вязкость не то густейшего киселя, не то твердеющего клея. Но до этого мне не было дела, работала бы мысль.
А она работала.
В подаренной формой паузе я обратилась к ясновидению, чтобы как следует изучить переплетения чужих заклятий. И - ага... Навоз действительно сотворён Каем единолично. Общая координация структур, индивидуальный стиль - не ошибёшься. Но моя Грязь очень скоро покончит с ним даже без дополнительных усилий. А вот Огнезём... здесь всё куда интереснее. Заклинательная основа почти совершенно стандартна, отличаясь разве что вложенной энергией и большим запасом "прочности". Как и я, Друза не стал тратиться на форму подчинения. Класс у него не тот. Он поступил хитрее: повесил контроль над действиями голема на специальный талисман.
Понятно теперь, как он заработал славу "практика" и чемпиона дуэлей. Со стороны может показаться, что он управляет големом сам, но на деле он имеет возможность отвлекаться и уделять внимание контрмагии. Например, на ходу укреплять, балансировать и даже заметно модифицировать заклинательную основу своего голема.
Изящно. При таком подходе ему действительно не нужно изобретать что-то оригинальное с самого начала. Опять же, магические щиты работы Ретлиша и более чем солидный резерв энергии, любезно предоставленный им на пару с Угольком, позволяют Друзе проводить в жизнь тактику измора, не опасаясь за фланги. Но именно по флангам мне придётся бить, если я не хочу проиграть.
А я этого не хочу.
Совместимость заклинаний - штука тонкая. Часто бывает, что построения неопытных магов содержат внутренние противоречия и разваливаются сами собой. Ещё чаще проверенное сочетание форм отказывается работать в новых условиях. Например, при столкновении с чужими плетениями. На этом основана самая примитивная из антимагических тактик. Задачей атакующего становится не столько пробивание щитов противника, сколько их разбалансировка. При этом слабая, но комбинированная атака оказывается эффективнее, чем мощный ломовой удар.
Существуют общедоступные сравнения. Например, если меч скован не полным идиотом, то парирование вражеских выпадов оставит на нём лишь несколько зазубрин. Но вот если пройтись по клинку чарами льда или просто подержать его в чане со сжиженным воздухом, то меч превратится в брызги осколков от первого же удара. При этом ни охлаждение, ни удар сами по себе не достигли бы такого эффекта. В столкновении заклинаний имеет место аналогичный эффект.
И эффект усугубляется, когда один объект заклинает несколько магов.
"Минута за мгновение" ушла в прошлое. Огнезём снова затопал ко мне, сокращая дистанцию. Семь шагов, шесть, пять, четыре... замкнув второй слой заклятия и бросив его на землю под големом, я подпрыгнула и в прыжке пнула Огнезёма в середину "груди". Глупость? Да как сказать. Повредить голему мой пинок, конечно, не мог. Да будь я хоть самим Лортом[3], ударом ноги ломавшим стволы столетних дубов! Хорошо сделанного голема не всегда могут повредить даже зачарованные снаряды лёгких катапульт. Не уничтожить, заметьте, а именно повредить. Однако после моего пинка Огнезём качнулся и рухнул. Помогло брошенное мною заклятье: "каток". По изменённой им земле могла бы пройти я или Кай ир Лагон, также не чуждый боевых искусств. Дуэльный голем, не имеющий специальной защиты - никогда.
[3 - легендарный острасский вояка времён Великой Войны. Если верить хроникам, был выше Эйрас почти в полтора раза и тяжелее втрое, притом отнюдь не за счёт пуза. Всегда сражался пешим; с лёгкостью укладывал наземь одним ударом всадника вместе с конём, одним же движением выдирал из земли деревья и совершал иные подобные подвиги.]
Пока поверженный Огнезём ворочался и скользил, пытаясь подняться, я смогла уделить немного внимания противостоянию Грязи и Навоза. За время, потраченное мной на главного противника, ситуация не изменилась. Навоз продолжал вяло шевелиться в объятиях Грязи и терять энергию. Повинуясь моей команде, Грязь ещё раз приложила противника о колодезный сруб; Навоз потерял обе руки и замер: судя по всему, Кай перестал подпитывать основу своего неудачливого детища. Меж тем за моей спиной раздался звон ломающихся чар, шипение и сдавленная ругань. Я усмехнулась. Похоже, заработал второй слой "катка", "болото". Отбросив останки Навоза, моя победоносная Грязь прокатилась по двору мимо меня и плюхнулась в то самое болото, где ворочался Огнезём. Спустя буквально пару ударов сердца Грязь впитала новую материю, и Огнезёма сбил с ног уже не мой пинок, а удар отвердевшего грязевого тарана весом с коня-тяжеловоза.
Но это был далеко не конец. Плод совместного магического творчества моих противников неожиданно ловко поднялся и принялся месить Грязь гигантскими кулачищами. Зашипели, соприкасаясь с влагой, огненные сочленения. Полетели во все стороны тёмные брызги и клубы пара. Трюк, успешно сработавший против Навоза, на этот раз мне не помог: Огнезём оказался слишком силён и полон энергии, чтобы увязнуть в податливом теле Грязи. А вот его удары успешно расшатывали единство использованных мною форм. Если ничего не предпринимать, эта гадость, чего доброго, превратит моего голема в расплывающуюся кучу мокрой земли.
Ладно. А если вот так?..
Резко разжижившись вдвое против прежнего, Грязь прильнула к противнику, обтекая его со всех сторон, как ожившая волна. "Ноги", "корпус", "руки" - толстым, не менее ладони, слоем Грязь покрыла всё, что только можно. Только "голова" осталась снаружи. Всё равно голем - не человек, дышать ему не надо.
От ставшего ещё теснее соприкосновения огненные жилы, сшивающие Огнезёма воедино, зашипели впятеро громче, а клубы пара стали гуще. И горячее. Единство использованных мной форм агонизировало. Энергия утекала, как вода из дырявого ведра. Однако Огнезёму тоже приходилось туго, он тоже с каждым мгновением терял энергию.
Увы, Грязь теряла её быстрее.
За свою несравненную механическую пластичность аморфным големам приходится платить меньшей магической устойчивостью. Выигрывая в одном, проигрываешь в другом. Это закон.
Впрочем, можно и малость смухлевать...
Отклеившись от Огнезёма, Грязь торопливо откатилась к колодцу. Не столько заклинанием, сколько простейшим усилием воли я выжала из почвы пару вёдер влаги, заставила Грязь впитать эту влагу, подлатала ослабевшие магические связки и снова бросила своё творение в бой. Опять столкновение огня и воды, опять клубы пара и яростное шипение. Опять оба голема принялись за взаимное истощение, за войну основ, в которой Грязь была слабее. Но манёвр с подпиткой доказал, что я без особых трудностей (а главное - достаточно быстро) могу устранять повреждения и восполнять истощённые резервы. Неужели Друза и сейчас не сообразит, что на таких условиях я со временем его обставлю?
Сообразил.
Перебросив управление големом на талисман, он аккуратно, чтобы ничего не испортить, добавил к магическим щитам Огнезёма ещё один щит. Как я и ожидала, ничего особо оригинального, простой изолятор. Структуру этого щита я опознала даже без ясновидения.
И это было именно то, чего мне не хватало для победы.
Грязь отвалилась от своего врага. И я тоже отошла подальше. Мне требовалось хотя бы немного времени, чтобы спокойно сотворить ещё одно двухслойное заклятье. Спокойно? Ха! Огнезём снова целеустремлённо затопал ко мне. Ладненько... собравшись в искажённый цилиндр, Грязь покатилась к Друзе. Что, нравится? На бегу управляя движениями Грязи, я промчалась мимо Огнезёма ко входу в "Гриву льва", где вокруг Тигги, Ретлиша, Уголька и прочих магов уже собралась небольшая толпа болельщиков.
- Стой! - крикнул Ретлиш. - Это не по правилам!
- Ой-ой! Когда голем прёт на меня, это нормально. А как на вас - "не по правилам"!
- Здесь зрители!
- Так позвольте мне к ним присоединиться, почтенные!
Перепрыгнув через Грязь, я ударила в стену гостиницы обеими ладонями одновременно, но с разной силой. Это позволило мне сразу и затормозить, и развернуться. Куда более медлительный Огнезём отстал от меня шагов на двадцать. Должно хватить... я сосредоточилась, вытягивая силу из браслетов. До Огнезёма пятнадцать шагов. Первый слой готов. Десять шагов. Второй готов. Осталось правильно соединить их и добавить к щитам Грязи...
- Сбрось изолятор! - крикнул Кай. Соображает. Интересно только, сам или ему Ретлиш подсказал, что к чему?
Грязь дрогнула, меняя структуру щитов. Огнезём уже совсем рядом...
- Последний? - Друза.
- Да!
Поздно, ребята.
Живым тараном распрямившаяся Грязь врезалась в "грудь" Огнезёма. Почти таким же ударом она расправилась с Навозом. Почти - потому что этот удар вышел весомее раза в три, да и атака эта не чисто механическая, а комбинированная. Чистой механикой Огнезёма фиг прошибёшь. А вот так, как сейчас...
Первый слой моего заклятия столкнулся со щитом-изолятором и благополучно рассыпался. Но и щит не остался прежним. А когда второй слой соединился с изолятором, порождая заранее запланированный мной каскад спонтанного распада... ой-ой! Убежать не успеваю, прикрыться нечем... значит, снова магия.
Да резче, ещё резче! Браслеты на моих запястьях накалились так, что в иных обстоятельствах я испугалась бы ожога. Но сейчас мне было не до того. Меня заботило только одно: успею ли я выставить достаточно плотную защиту?
Успела.
Огнезём взорвался, как перестоявший на огне котёл с гремучим зельем. Твёрдые куски его спёкшейся брони прошили Грязь насквозь и осыпали мою защиту градом раскалённой картечи. А следом на стену защиты плюхнулась и сама Грязь. Виски болезненно сжало, стена магии на миг стала видимой, но выдержала. Тем временем "голова" Огнезёма взлетела вертикально вверх по меньшей мере на два десятка саженей, "ноги" вбило в утоптанную землю, как стальные гвозди в мягкое дерево, а "руки", бешено вращаясь, полетели в противоположные стороны. Лишь вовремя поставленные кем-то скошенные барьеры не позволили им натворить дел, направив к земле. Кажется, это сделал Коршун.
Жирный плюс ему в счёт.
- ...ничего себе!
Слегка оглушённая, я попыталась восстановить нити управления Грязью. Как ни странно, мне это удалось. Правда, из юркого и подвижного, как ртуть, голема моё творение превратилось в вяло перетекающий, расползающийся ком глинистой жижи, но тут уж дело в принципе. Чей голем "выжил" в дуэли, тот и победил.
- Моя взяла, - прохрипела я, поворачиваясь к зрителям.
- Берегись!
В двух шагах от Грязи (и в трёх - от меня) на утоптанную землю с глухим стуком упала "голова" Огнезёма.
- М-да, - протянул Друза, глядя на эту "голову". - Громкая получилась победа.
- Отыгрываться будешь? - спросила я.
- Спасибо, воздержусь, - ответил он ну очень вежливо.
7
С. Вартанов "Проводник"
- А теперь объясни, что тут произошло. С самого начала.
Если бы я не изображала Илину, то есть оставалась собой, Эйрас сур Тральгим, я объяснила бы всё снова. В третий (или уже в четвёртый? нет, только в третий, как это ни удивительно...) раз подряд. Но для северянки это было бы запредельной покладистостью. Поэтому в ответ на требование я мрачно посмотрела на представителя закона и прорычала фирменным "ошейниковым" голосом, нисколько не пытаясь его смягчить:
- Обойдёшься.
Тип, представившийся нам как "магистр Таройн, королевский Арбитр", яростно сверкнул глазами. Очевидно, подозреваемые не слишком часто хамили ему столь нагло.
- Я бы советовал не усугублять, юная ведьма...
- Усугублять что? В чём я виновна, кроме честного выигрыша в дуэли?
- Повежливей!
- Я со всяким стараюсь говорить на том языке, на котором говорят со мной. Так что не вижу смысла разводить политесы, Арбитр.
Лишь долгих две секунды спустя магистр Таройн сообразил, что я фактически назвала его невежей. И оказалось, что от гнева он, как многие трусоватые люди, бледнеет.
- Отлично, - посверлив меня маленькими бледноватыми глазками, процедил он. - Вот уж "политесов" я точно разводить не стану. Стража!
В ответ на вопль от ряда обломов в кирасах откололось пятеро: четвёрка рядовых стражников и некий тип, отличающийся от них лишь возрастом, самого что ни на есть сержантского вида. Его физиономии не раз доставалось и в уличных драках, и, возможно, на поле боя. Теперь его образина со сплющенным-перекошенным носом, изуродованными клочковатыми бровями и ртом-разрубом сама походила на поле боя - после примерно пары месяцев позиционной войны.
Ветеран, раскудрать...
- Моё внимание, магистр!
Ай, как славно. И почему во мне немедленно возникла уверенность, что этот ветеран склонен любить Таройна ещё меньше, чем я? Уж не потому ли, что не назвал его Арбитром - то есть, говоря проще, неизящно намекнул, что подчиняется королю, а не ему?
Вот только для сержанта это слишком смелое заявление. Значит, он...
- Арестуйте эту женщину, капитан!
Ага. Недурно. Когда я в последний раз была в столице, городской стражей командовал полковник Длом ир Свент. Стало быть, сей ветеран стоит лишь ступенькой ниже. Немалый чин.
- Причина ареста?
- Отказ от дачи показаний и сопротивление следствию.
- Что-о? - рявкнула я так, что Арбитр чуть не подскочил на месте. - Ах ты прыщ гнойный! Я тебе уже два раза всё изложила! А если у тебя с памятью нелады, заведи попугая!
- Оскорбление словом должностного лица при исполнении, - прошипел Таройн. - Карается недельным арестом. Капитан, взять её!
Ветеран кивнул.
- Ну, - повернулся он ко мне, - пошли, магистр.
- С удовольствием, - усмехнулась я. - Хоть в тюрьму, лишь бы подальше от... этого.
Покидая под конвоем двор "Гривы льва", я краем глаза заметила вышедшего из-за угла Клина. Не оборачиваясь, я сквозь полужёсткий мысленный щит восприняла весь вихрь завладевших им эмоций: изумление, непонимание, страх, ярость, отчаяние. Что ж, близок момент истины. Поглядим, куда он кинется и что будет делать. Хорошо бы ещё он сперва привёл в порядок растрёпанные чувства, а уж потом начинал суетиться...
Вопрос, однако, в другом: как арест повлияет на составленные мной планы? Боюсь, что совсем не положительно...
Отчётливый до резкости мысленный голос застал меня врасплох. Я автоматически сотворила "минуту за мгновение", уплотнила защиту своего разума - и лишь тогда сообразила, кому этот голос принадлежит.
"Эмо? Ты где?"
Моя возня с ускорением субъективного времени и защитой своих мыслей не принесла плодов. Контакт ни в малейшей степени не изменился, невзирая на все мои ухищрения. Тут-то, ещё раньше, чем пришёл ответ, я и сообразила, что Эмо...
"Представь себе, нет".
"Не понимаю".
Похоже, я чего-то не понимаю. Или это Эмо не понимает кое-чего.
"Не знаю, как насчёт алиби, но из тюрьмы, предназначенной для магов, я..."
Ну да, верно. Сам факт нашей беседы показывает это достаточно явно. И всё же...
"То есть я могу просто заснуть, используя как ориентир ваш нереальный замок, а потом вернуться в родной мир в любом удобном месте и качестве?"
Кому-то покажется странным, но после этого заявления я внезапно ощутила разочарование. У Эмо всё получалось как-то слишком уж легко. Я настроилась на сопротивление, на смертельный риск и противостояние лучшим магам королевства, а что в итоге? Игра в поддавки?
Ответом на разочарование был бесплотный смех.
"Выходит, если я смогу закончить начатое сама, ты просто издали мне поаплодируешь? И всё?"
При такой постановке вопроса - нет, не хотела бы. Я давно привыкла к самостоятельности и не собиралась её терять.
"Благодарю, Эмо".
Тут мне в голову пришла ещё одна мысль.
"Пожалуйста, присмотри за Клином".
"Хорошо. Благодарю. Но об этом позже, когда встретимся в замке".
Волна одобрения. И завершающий импульс:
Мысленный голос Эмо исчез из моего сознания, и я обнаружила, что за весь разговор едва успела завершить начатый шаг. Хорошая всё-таки штука - "минута за мгновение"! Жаль только, что эта хорошая штука отнимает так много сил...
Словно что-то почувствовав и оглянувшись, капитан нахмурился.
- Вам... нехорошо, магистр?
- Пустяки. Просто тот магический поединок дался мне нелегко. Но после небольшого отдыха я снова буду в порядке. Кстати, как вас звать, капитан?
- Гертас.
Хм. В переводе с одного из древних языков это означает "боевой молот". Подходяще.
- Илина. Скажите, Гертас, этот Арбитр или как там его... чей он?
- Магистр Таройн - племянник Суйвела ир Шамри, - ответил капитан, распознав смысл вопроса совершенно правильно. "Родич канцлера? Недурно!" - Но одним из лучших Арбитров он стал не столько из-за протекции, сколько из-за... э-э... максимального служебного рвения. Честь рода и всё такое.
- Вот как.
- Да. А вы, магистр, не хотите передать кому-нибудь весточку?
Я сделала вид, что всерьёз размышляю. Потом отрицательно покачала головой.
- Дело, по которому я прибыла в столицу, не назовёшь срочным. Да и личных знакомств у меня здесь нет. Так что благодарю за предложение, капитан, но лучше я тихо отсижу положенное. Кстати, у вас разрешено пользоваться библиотекой и письменными принадлежностями?
- Зависит от режима. Но, - подмигнул капитан, - оскорбление должностного лица строгого соблюдения запретов не подразумевает.
Я кивнула. Похоже, Эмо прав. При таком обращении с заключёнными тюрьма мало чем отличается от бесплатного постоялого двора.
...к сожалению, привычно думая лишь о себе, я забыла не только о Клине, но и о Рессаре, охраняющем повозку с костяным драконом. И если Клин вывернулся (как я выяснила позже, его, отсутствовавшего во время "опасного магического инцидента", даже не допрашивали), то Рессара и охраняемый им драгоценный груз подвергли аресту. Таройн действительно не даром ел свой хлеб с маслом. Хотя от усилия, потребовавшегося для поддержания "цепей духа", он потерял сознание, стражники всё же успели без потерь со своей стороны разоружить и связать моего посмертного слугу. Впору говорить Арбитру спасибо: если бы Рессар устроил среди стражников бойню, все мои амбициозные планы точно пошли бы на растопку. Впрочем, я и сама едва не отправила их по тому же адресу.
Собственными усилиями.
Как я и предполагала, меня отконвоировали прямиком в Юхмарскую Душегубку. Ирония судьбы! Когда-то городская тюрьма стояла там, где ныне располагаются казармы стражи. Но в ходе печально знаменитого Зимнего бунта некромант по прозвищу Шпатель уложил под нож половину заключённых, выстраивая защиту для бежавшего из собственного дворца Нерана Третьего[4], а потом уложил под нож вторую половину и наслал сложное проклятье на казармы поддержавшей бунтовщиков стражи, находившиеся как раз на месте Юхмарской тюрьмы. Король-победитель оказался необычно совестлив и не стал карать Шпателя за применение запретных разделов некромантии. Или редкостно практичен, не знаю. Что не подлежит сомнению, так это своеобразное чувство юмора Нерана, сопряжённое со столь же своеобразным пониманием справедливости. После того, как старые казармы разобрали по кирпичику (из-за проклятия Шпателя ни на что иное они уже не годились), по приказу свыше на освободившейся площади возвели новую тюрьму. Старую тюрьму, серьёзно повреждённую во время штурмов и затронутую тёмной магией, также снесли и построили на её месте казармы городской стражи. Вот такая рокировка.
[4 - о событиях Зимнего бунта написано много разного, причём даже в официальной версии много нестыковок. Более-менее независимые историки, пытавшиеся разобраться в этом фрагменте истории королевства, считают, что Неран Лжесвидетель был всё-таки не самозванцем и не Изменённым, а настоящим единоутробным близнецом Нерана Третьего (правда, спорят до хрипоты, какого пола был этот близнец). Иначе как подтверждённым кровным родством невозможно объяснить, почему столь многие высшие дворяне, по природе своей ничуть не склонные к авантюрам, поддержали Лжесвидетеля. Что касается Эйрас, то она, изучив политически нейтральные документы, касающиеся того периода (например, многотомные доклады Учётной палаты и оригиналы королевских указов), пришла к выводу, что Неран Третий сам вырыл яму, в которую провалился. Бунтовать против законного монарха, конечно, нехорошо, но некоторые венценосцы вполне этого заслуживают. Тот факт, что после Зимнего бунта король резко и необъяснимо поумнел, сделавшись из истеричного полуидиота прозорливым государственным деятелем и довольно грамотным экономистом, тоже наводит на размышления... о том, который из двух Неранов выжил.]
Впрочем, всё это лирика. Попытка - и не особенно удачная к тому же - отложить сеанс неприятных воспоминаний.
За двойными воротами Душегубки (пересечь маленький голый дворик и отворить дверь, обитую полосами заклятого железа, с казённого вида табличкой "регистрация") ждали четверо работников замков и решёток. Надзиратель, сидящий за письменным столом, пара рослых и крепких парней из внутренней охраны, а также скромно сидящий в уголке маг. Этот последний вертел в увитых нездорово вздутыми жилами руках Ключ Силы, напрямую связанный с талисманами, вмурованными в стены при строительстве. Меня маг словно не заметил, однако это была лишь видимость. Я сразу очень отчётливо ощутила, как меня взяли в перекрест контуры страж-заклятий.
Не тратя времени даром, надзиратель поправил лежавший перед ним чистый бланк, взялся за перо и бросил на меня тусклый взгляд.
- Имя?
- Илина из Белой Крепости, Союз Стражей Сумерек.
- Звание?
- Младший магистр земли.
- Причина заключения под стражу и срок?
Я взглядом испросила помощи у Гертаса. Тот подмигнул поочерёдно мне и нахмурившемуся из-за сбоя надзирателю:
- Недельный. Приказ магистра Таройна.
- А конкретнее?
- Сопротивление следствию, оскорбление словом и всё такое.
- Что, опять? - поморщился надзиратель, вписывая эту белиберду в бланк.
- Таройн, - сказал капитан весьма выразительно.
- Ясно... - протянул надзиратель. - Придётся вам неделю погостить у нас в восточном крыле, магистр Илина. Сдайте оружие и артефакты.
Вплоть до этого приказа я воспринимала происходящее как щекочущую нервы забаву. А вот после... сдать артефакты? Легко. Только если сдать ожерелье, маг с Ключом обнаружит, что я, мягко говоря, немного не та, за кого пытаюсь сойти. Будь он даже ленивым студентом, не успевшим закончить обучение на ординарного мага - талисманы, которыми управляет Ключ, сообщат ему результаты сканирования. И всё. Маска Илины сползает с лица, тайна перестаёт быть тайной, последствия... ох, не будем о последствиях!
Но игнорировать приказ тоже нельзя.
С самым спокойным лицом, какое могла изобразить, я сняла кольца с "эгидой страха", "плетью боли" и "тисками бессилия". Затем стащила оба браслета. Положила всё это на стол перед надзирателем и сделала шаг назад.
- Это не всё, - сообщил маг из своего угла. Слышимое только ему и мне гудение страж-заклятий чуть усилилось.
- Это всё, что может быть использовано как оружие. Или вы мне ещё и мантию прикажете... сдать?
- Это обычная процедура, - сказал надзиратель равнодушно. - Ваша мантия никого не интересует, а вот артефакты придётся оставить.
Тут маг с Ключом решил, что рассусоливать не стоит, и подал талисманам команду активации. На меня рухнул классический "капкан": простой и прямолинейный, как обвал в горах - но, Тьмой клянусь, какая же в нём была сила! Незримые тиски сдавили меня так, что в глазах потемнело, а дыхание пресеклось. Да что там дыхание - на одно страшное мгновение мне показалось, что давление "капкана" остановило биение моего сердца! Это невозможно было вытерпеть, особенно так, неожиданно.
И я не утерпела.
У всех простых заклятий есть одно общее преимущество: отменить их действие можно, как правило, лишь таким же простым выплеском силы. Кто кого. Стенка на стенку, воля против воли. По этому поводу бытует ряд сходных поговорок: "Против молнии не попрёшь", "огнешар есть огнешар", "пика льда - последний довод" и так далее. Однако у всех простых заклятий есть также один недостаток, напрямую вытекающий из их простоты. Если маг достаточно искусен, он может использовать силу чужого заклятия против того, кто его послал.
Мысленно коснувшись броши, я выставила "скользкий щит". Причём модифицировала его так, что давящая энергия "капкана" накрыла всех, кто имел несчастье быть поблизости, и прежде всего - мага с Ключом. Окружающим досталась лишь тень полной силы "капкана", и моё облегчение было минимальным... но даже тень от ТАКОЙ силы не пришлась по вкусу никому. Не ожидавший ничего подобного, хозяин Ключа потрепыхался, пытаясь скинуть незримые тиски, но потерпел неудачу и вынужденно отменил заклятье.
- Что за мрак?! - взревел капитан Гертас, вновь обретя дар речи и сжимая кулаки. Злобно уставился на меня. - Ваша работа?
Я молча кивнула на мага с Ключом.
- Ты!..
- Петля?! - повернулся надзиратель к сидящему в углу.
- Я обездвижил только её! - выкрикнул маг с Ключом. - С неё и спрос!
- Ты обездвижил даже моё сердце, - сказала я холодно (ну, преувеличила немного... зато звучит-то как!). - Это была попытка убийства?
- Убийство? - капитан ошарашенно помотал головой. - А ну, по порядку!
- Я её обездвижил, а она, - Петля обвиняюще ткнул в мою сторону Ключом, - как-то отразила "капкан" на меня! Вот и всё!
Я мысленно хмыкнула. "Как-то"? Недоучка! Неужели он даже не понял, что стал не единственной жертвой моей защиты?
Гертас явственно скрипнул зубами. Надзиратель поморщился. Даже статисты - стражники и парни из тюремной охраны - кажется, подарили Петле по недоброжелательному взгляду. Впрочем, на меня они смотрели ничуть не ласковей.
- Так, - сказал капитан. - Чтобы больше никакой магии без приказа. Это раз. А вы, Илина, сдайте свои орфусовы артефакты. Во избежание. Это два.
Я посмотрела Гертасу в глаза. Молча. Не знаю, что он прочёл в моём взгляде, но в результате он как клещами вытянул дополнение к приказу:
- Пожалуйста.
Нервная дрожь по спине.
- Капитан, вы сами не понимаете, о чём просите. Я могу отдать вам последнее кольцо, даже брошь, но только не ожерелье. Я...
- Почему? Что в нём такого?
- Это не... не моя тайна. Простите. Ничего личного.
Глаза в глаза: не перетягивание каната - скорее, приготовление многокомпонентного зелья, когда плодами трудов одного алхимика должен воспользоваться другой. Одно мгновение я ещё надеялась. Но тут губы Гертаса сжались, и стало ясно, что я проиграла.
- Прошу в последний раз. Сдайте артефакты. Все.
Ладно. Это твой выбор.
- Заберите.
Капитан перевёл взгляд мне за спину, и я машинально начала уклоняться. А потом, поскольку лучшая защита - это нападение, атаковала сама. Никаких трюков, никакой магии, только выучка, скорость и точность.
Конечно, меня учили больше фехтованию, чем драке без оружия. С другой стороны, годам к пятнадцати, а то и раньше, я начала соображать, что у всех единоборств основа, по сути, одна. Когда Рессар, мой главный "тренер", выходил из своей обычной молчаливой угрюмости, он любил повторять: "Владеющий мечом не поймёт владеющего боевым шестом или владеющего кулаком. Зато и первого, и второго, и третьего отлично поймёт владеющий собой". Я поостереглась бы причислять себя к мастерам или хотя бы профессионалам, однако регулярные тренировки на протяжении двадцати с лишним лет чего-то да стоят.
Стражники были больше подкованы в уличной драке, чем в фехтовании. Мощные пареньки из охраны и вовсе были заточены под задачу "хватать и держать". Но ни те, ни другие за мной просто не поспевали. И мешали друг другу. А здоровяк, которого при моей комплекции бесполезно пинать в живот, остаётся весьма уязвим для простого тычка пальцем в межключичную ямку.
Вот только ближе к концу скоротечной драки, когда я всерьёз сцепилась уже с самим капитаном, Петля снова воспользовался своей властью над талисманами. Я даже не успела понять, что именно он применил.
Небо раскололось, и один из его обломков вбил меня в землю - целиком.
8
Т. Уильямс "Город золотых теней"
На Больших Равнинах говорят: "У кошки три жизни, у человека - девять, а у мага - три раза по девять".
Урождённые маги и впрямь очень живучи. В буквальном смысле - сверхъестественно. Я лично знаю целителя, магистра даже не первой, а второй ступени, которая два раза лишалась левой руки: в первый раз только кисти, во второй, из-за ступенчатого проклятия - аж до середины плеча. Однако сейчас, насколько я знаю, она снова разгуливает с целёхонькими верхними конечностями, избавившись даже от болевого синдрома. У знакомого алхимика по прозвищу Спиритус с регенерацией дела обстояли хуже. Поэтому после взрыва в лаборатории, лишившего его правого глаза, кончика носа, половины челюсти, почти всех пальцев и изуродовавшего всё остальное, он больше похож на замаскированного голема, чем на человека. Вечно в низко надвинутом капюшоне, маске, перчатках, скрывающих протезы... но важнее, что Спиритус вообще выжил после таких травм и даже неплохо себя чувствует. Ну а Тенс ир Велират, декан факультета общей магии и начальник Ретлиша Столпника, с головой ушёл в магию и добился в ней выдающихся успехов в том числе оттого, что ещё в раннем детстве из-за несчастного случая лишился ног. Вот только мало кто замечает неладное, потому что декан, предпочитающий длиннополые мантии, левитирует сам себя так мастерски, что приноровился имитировать даже лёгкое покачивание при ходьбе.
Про разглаженные шрамы, исчезающие за считанные минуты гематомы, срастающиеся кости и тому подобные мелочи даже говорить не стоит.
К чему это я? Да к тому, что перестаравшийся Петля таким ударом, какой достался мне, обычного человека отправил бы в могилу. Но маги, наделённые особыми способностями от природы, от природы же имеют и большую сопротивляемость магическим ударам. Я выжила.
Если это можно так назвать.
...боль! Боль. И ещё раз боль. На неё у меня давным-давно выработан рефлекс: все отрицательные ощущения я сразу преобразую в магию. Боль при этом слабеет (как правило, до полного исчезновения), а сил, соответственно, прибавляется. Так случилось и на этот раз. Потоки тёмной энергии омыли мой разум, унося прочь усталость и взламывая корку беспамятства. Проведя инвентаризацию своего состояния и всего окружающего, я удивилась так, что едва не утратила контроль над заклятиями самоисцеления.
Вокруг простиралось поле боя.
Я стояла, попирая трупы - либо раненных так тяжело, что они должны были вскоре умереть. (Их боль я также машинально забирала, преобразовывая в магию). Ни клочка чистой земли! Тела, тела, тела: разодранные на части, почти целые, человеческие, не вполне человеческие и совершенно не человеческие - все вместе, вперемешку. Кое-где громоздились настоящие курганы из тел. Кое-где из месива мёртвой плоти торчали, как утёсы, лишённые энергии боевые големы. Помимо големов, попадались какие-то малопонятные штуковины из металла; судя по моим внутренним ощущениям, сложностью своего устройства они были способные затмить любые придумки магов-механиков. Впрочем, назначение этих штуковин угадывалось сразу и без тени сомнения.
Война. Уничтожение.
Одним словом, смерть.
Что до меня, то мои движения сковывала пробитая, покорёженная, а местами даже проплавленная броня. Полный доспех тяжёлого пехотинца, когда-то, вероятно, основательно зачарованный, а ныне мёртвый, как почти всё вокруг. Кроме меня. Мне потребовалось около минуты, чтобы избавиться от этой насмешки над защитой... и выяснить, что под моим бронированным облачением никакой нормальной одежды нет. Даже белья.
Тут-то до меня с большим опозданием дошло, где именно я нахожусь. Я закрыла глаза, сосредоточилась, максимально чётко представила желаемое. И мою наготу прикрыла привычная мантия мага, что стало лишним подтверждением моей догадки.
Тут сверху раздался высокий клич. Я повернулась. Ко мне летели, стремительно снижаясь, три фигуры. Впереди гигант в серебристо сверкающей броне, с нелепыми птичьими крыльями и громадным - этак в полтора моих роста - двуручным мечом. Чуть отставая - две крепко сбитые бронированные девицы с развевающимися бледными волосами, вооружённые широкими клинками. У девиц крыльев не было, и они летели просто так. Впрочем, я сразу решила, что способности этой троицы к полёту объясняются совсем не какими-либо физическими принципами.
Ах да, ещё один штрих. От гиганта и от девиц исходило белое сияние, причём особенно ярко светились их глаза.
- Кто ты?! - трубным голосом вопросил приземлившийся (притрупившийся?) гигант. Его спутницы просто-напросто зависли в воздухе, настороженно поглядывая по сторонам. Не иначе как изображали боевое охранение.
- Можешь называть меня Игла. А сам ты кто?
Искреннее изумление в пылающих белым глазах.
- Неужто не узнала ты меня? Наш облик трудно с кем-то перепутать, ну а подделать - просто невозможно!
- Первый раз такого вижу, - призналась я честно. - Ладно, мужик, чего тебе надо?
- Предерзостная смертная, - заявил крылатый. - И, кажется, из тёмных!
Его двуручная громадина тросточкой взлетела вверх, а потом рухнула...
Туда, где меня уже не было.
- Хочешь драки? - спросила я риторически.
- Раф! - крикнула одна из девиц. - Сзади!
Она была немного не права. Следовало кричать не "сзади", а "везде".
Боевая ярость гиганта оказалась хорошим топливом для моего заклятья. Она вливалась в меня широким кипящим потоком. Этот поток обжигал меня, раня саму сердцевину души и причиняя просто невероятную боль... но и собственную боль я превращала в топливо для магии. Уйма силы, целые бурлящие озёра! Никогда ещё я не поднимала столько зомби сразу, да в плотном мире я и не смогла бы поднять столько. Но здесь, посреди этого странного поля странной битвы, мертвецы, казалось, ждали только приказа подняться для новых сражений.
Ждали - и дождались. И встали под мои знамёна. Все, вплоть до големов и диковинных машин, не меньше чем на сто шагов вокруг.
Меч крылатого гиганта косил зомби, как траву, оставляя на телах прожжённые разрубы. С мечей его спутниц обильно стекали молнии, рвущие зомби на части. Но убить моё воинство было не так-то просто: их вновь и вновь восстанавливало, а затем заставляло двигаться ничто иное, как разгорающаяся всё сильнее ярость крылатого.
Не замечая этого, он фактически боролся сам с собой. И не мог победить.
Один боевой голем остановил размах двуручного меча, ухватив его всеми четырьмя руками. Другой, зайдя с тыла, обрушил мощные удары на крылья, лишённые защиты броневых пластин. Мёртвые копейщики кололи, мёртвые секирники рубили. Гигант застонал, и его боль влилась в моё заклятье. Мёртвые лучники и ожившие машины дали залп по летающим девицам. Воздух пронзили стрелы и грохочущие снаряды, летящие быстрее, чем успевает заметить глаз. Мечи-молнии угасли, зашипев. Одна из машин покрупнее грянула снарядом прямо по гиганту. Взрыв! Серебристый нагрудник не выдержал, во все стороны полетели клочья брони и брызги крови. От удара с крылатого слетел шлем, и я увидела, как гаснет сияние глаз на искажённом предсмертной мукой сурово красивом лице...
Но ещё до того, как сияние угасло окончательно, гигант превратился в бледное бело-голубое облачко. Вытянувшись веретеном, это облачко стремительно ввинтилось в зенит, а на поверхности ворочающегося всё медленнее моря зомби остались лишь обломки брони да груда окровавленных перьев. Ушёл, сообразила я. В следующий раз надо будет приготовить ловушку душ. Если, конечно, этот следующий раз будет иметь место.
- Отлично, - рыкнул кто-то у меня за спиной мощно и низко. - Просто отлично!
Обернувшись, я едва удержалась на месте. Но попятиться всё равно захотелось с почти непреодолимой силой. Посмотрела бы я на смельчака, способного без страха взглянуть в глаза чёрного волка, под брюхом которого даже очень рослый человек может пройти, не задев головой космы длинной свалявшейся шерсти!
Особенно с учётом того, что глаза волчары светились почти как у гиганта и девиц, только не белым, а кроваво-алым. Словно в пустом черепе громадной твари полыхало пламя, щедро политое жертвенной кровью.
- Полагаю, - спросила я (голос чуть дрогнул, что меня немедленно взъярило), - эта троица была тебе враждебна?
- Ещё бы! - фыркнул волчара. - Нет и не будет мира у отродий Лиса с небесами и всеми порождениями их! Но вот кто ты и чего ради взялась за истребление летучих, я что-то не пойму. Вроде бы ты смертная, но...
- Я бы не стала никого истреблять, если бы на меня не напали. А что до "смертной" - ты-то сам бессмертный, что ли?
- Я не сын Лиса, - рыкнул волчара, скалясь совсем не по-волчьи. - Я всего лишь его внук, но в жилах моих тоже струится вечная кровь!
- Ты ещё скажи, что тебя нельзя убить.
- Разумеется. Ты ведь не убила ту троицу, просто на время лишила тел.
- Вот как? А если поймать отлетающую душу?
Волчара попятился, рыча.
- Кто ты такая?
- Можешь называть меня Игла. Я маг. Конкретно - некромант.
Волчара припал на все четыре ноги, как перед прыжком, и коротко взвыл.
- Герой! Новый герой на Поле Крови! НАШ герой!
- Ошибочка, парень. Никакой она не герой.
Эти неожиданные появления начали мне надоедать. Развернувшись на новый голос, я обнаружила ни много ни мало - собственную точную копию. Только в целёхонькой броне вроде той, ошмётки которой мне пришлось сбросить, и с обнажённым аналогом моего меча-бастарда, упирающимся остриём в смятую кирасу одного из трупов.
- Ты...
- Без имён! - копия предупредительно вскинула руку. - Но сразу скажу: угадала. А теперь двинули отсюда.
- Зачем? И куда?
- Адрес тебе тоже известен. Зачем? Да затем, что психически здоровым живым, даже если их специальность - некромантия, здесь не место.
- Живым?
Про волчару мы ухитрились забыть. А зря! Его вой, начавшийся сразу с высокой вибрирующей ноты, ударил по мозгам немногим хуже "гласа сирены". К счастью, волна давящего звука оказалась болезненной; боль же я вновь преобразовала в магию и собрала таким образом достаточно сил, чтобы накрыть щитом не только себя, но и замаскировавшегося Эмо.
Из-за щита боль ослабла. Что очень скоро должно было ослабить и щит.
- Включай свой перенос, или как там его! Быстрее!
Бледный от боли, Эмо кивнул и свёл ладони, словно хлопая ими. Хлопка не вышло, зато реальность Поля Крови резко изменилась, почти застыв. Замах, "хлопок"... кругом лишь клубящийся туман, смешавший в себе, если приглядеться, все цвета радуги и несколько таких цветов, каких в радуге отродясь не бывало. Ещё замах...
- Надо же, ушли, - облегчённо вздохнул Эмо, принявший после третьего хлопка и прибытия к воротам замка мужское обличье, уже знакомое мне по предыдущей встрече. - С тобой не соскучишься, Эйрас! Как, интересно, ты ухитрилась оказаться в слоях вечности, да ещё не абы где, а посреди Пылающих Кругов?
- Тот волчара говорил что-то про Поле Крови...
- Часть Пылающих Кругов, - отмахнулся Эмо. - Место битвы без начала и конца, в которой кто-то хочет одержать решающую победу, кто-то хочет погибнуть окончательно, но никому не удаётся сделать ни того, ни другого. Ты что, ухитрилась умереть?
- Понятия не имею. Мне казалось, что я просто потеряла сознание... стой! По-твоему, туда, где ты меня нашёл, могут попасть только мёртвые?
- Ну, не только. Говоря точнее, мёртвые, за редчайшими исключениями, не могут оттуда
Я кратко объяснила, что. По мере рассказа брови Эмо сдвигались всё теснее.
- Плохо, - объявил он. - Похоже, этот Петля вдарил по тебе слишком сильно. Вот так и плодятся всяческие казусы и пограничные случаи...
- Ты скажи чётко: умерла я или нет?
Тон мой был вполне академическим, без следа беспокойства. В конце концов, чувствовала я себя не так уж скверно. А если даже превратилась в покойницу, то паниковать по этому поводу было уже поздно. Следовало, скорее, задуматься, что делать дальше.
- Ни то, ни другое, - заявил Эмо после краткого раздумья. - Будь ты мёртвой, я бы не вытащил тебя всего-то в три приёма. Может, и вообще не вытащил бы. Опять же, мне кажется... хм. Ни провалов в памяти, ни иных нехороших признаков ты за собой не замечаешь?
- Нет. Ничего такого.
- Ну вот. Если суммировать, то единственный нехороший признак - собственно, сам факт, что тебя пришлось вытаскивать из Пылающих Кругов. И ещё неизвестно, что стало с твоим физическим телом, но это уже мелочь нестоящая.
- Ты уверен?
- Вполне. Разве что, если ты захочешь вернуться в Остру в ближайшее время и примерно в прежнем статусе, то искусство воплощений тебе придётся осваивать раньше и глубже, чем это обычно делают новички.
- Ничего, - бросила я. - Освою.
- Вот и я о том же. А теперь давай-ка внутрь.
Замок встретил нас, как в прошлый раз и, видимо, как обычно: настороженной (но без скрытой угрозы) тишиной. Не нарушая её, мы прошли прежним маршрутом в обсервационную, где всё ещё висело трёхслойное изображение Больших Равнин, Острасского королевства и его столицы.
- Можешь найти себя? - спросил Эмо. - В смысле, тело?
- Попробую...
Моими усилиями, с некоторыми подсказками более опытного Эмо, поставленную задачу удалось решить быстро. Незримый чудо-инструментарий обсервационной выдал нам не только вид на мою тюремную камеру изнутри, но и моё бездыханное тело на койке, и даже собравшийся вокруг него... гм... консилиум.
- Ничего себе! Вот это внимание так внимание! Слушай, Эмо, а нас могут заметить? Конкретно говоря, вон тот саххарт в мантии целителя?
- Нет, - очень уверенно ответил Эмо. - Существуют методы, способные воспрепятствовать наблюдению за плотными мирами из замка и ему подобных мест, но ни одного метода, которым можно было бы обнаружить такое наблюдение, Группе не известно.
- Даже очень. Это саххарт Асфитар по прозвищу Следопыт, декан факультета целительной магии... и лучший из известных мне менталистов. Говорят, он может унюхать, о чём думали в закрытой комнате спустя три дня.
- Враньё. Даже самый лучший нюх для этого не годится.
Я пожала плечами.
- Так говорят. Но попасться к нему на глаза, будучи в полном сознании, я бы не хотела. Сомневаюсь, что мои мысленные щиты достаточно хороши, чтобы создать Следопыту серьёзные трудности хотя бы на полминуты, - тут я (увы, с опозданием) осознала ещё одну странность и спросила. - А почему они неподвижны?
- Потому что сейчас мы пребываем вне времени. То ли над ним, то ли в стороне. Да плюс ещё возможности замка... - Эмо махнул рукой и сказал. - Ладно, послушаем.
Картина "консилиума" ожила.
(Разумеется, хмыкаю я мысленно. За каждую смерть на вверенной его вниманию территории с него обязательно спросят - причём за смерть мага спросят особенно строго).
- Ты была права.
- Насчёт чего?
- Насчёт оценки этого гуманоида. Он - действительно серьёзный противник.
- Ну, о магах своего мира я имею кое-какое представление.
Эмо махнул рукой.
- Извини. Я не думал сомневаться в твоих словах. Я хотел лишь высказать своё мнение.
- Я не обидчива, так что ничего страшного. Кстати, моё тело, как я понимаю, в порядке?
- В полном.
- Но ведь магический удар мне не пригрезился!
- Не спорю, удар был. Но ответь мне: при появлении на Поле Крови ты испытывала боль?
- Да.
- И исцелилась?
- Используя боль как источник силы. Я же рассказывала.
- Но я раньше не был уверен в том, что исцеление сработало и для твоего плотного тела. Да уж... хорошо быть некромантом. Иногда.
"Эмо завидует?
Сделав вид, что не расслышала последнего замечания, я сказала:
- Недавно мне хотелось спросить, связаны ли как-то та моя часть, которая перемещается сюда и та часть, которая остаётся там. Но похоже, в ответе больше нет нужды.
- Как сказать. Связь, конечно, есть, но всех её нюансов мы не знаем до сих пор, - оживившись, Эмо выдал целую лекцию. - В первом приближении она описывается классическими законами подобия, но с существенной асимметрией. Например, если отделение
[5 - адекватный перевод подобных пассажей на земные языки, увы, принципиально невозможен. (Отчего и восприятие их серьёзно затруднено; заметим, что у Эйрас трудностей с пониманием не возникло: в её родном языке, созданном людьми, не чуждыми магии, имеется система терминов, напрямую касающихся заявленной темы). Следует запомнить, что для Эмо исток ("тело") генерирует поток ("сознание"). Обратная процедура возможна - искусство воплощений построено на импликации истоков - но является вторичной. Даже для членов Группы двуединство материя/энергия обладает некоторым приоритетом над информацией. Но лишь постольку, поскольку взаимодействие информационных объектов возможно лишь через взаимодействие объективно существующих материальных/энергетических форм. С другой стороны, ничто во Вселенной не совершается без участия информационной компоненты. Информация пронизывает всё. Именно из суммы информации и энергии - или памяти и сознания, или души и воли, желаемые варианты каждый может добавлять сам - возникает Реальность. Картина мира. Проще сказать, Сущее. И если в некоторых мирах, доступных членам Группы, полностью отсутствует инертная материя (Слоистый Сон, виртуальные реальности, др.), то миры без информационной составляющей попросту немыслимы. И тем самым - для мыслящих существ - нереальны.]
Я начала понимать, что общего имеют все члены пресловутой Группы. И что, кстати, роднит с ними меня. ("Наш человек", да?) При всех колоссальных отличиях между, например, Джинни и Эмо они оба любят делиться знаниями и навыками. Любят учиться сами - и заражают этой любовью других. А источник этой "болезни", конечно, Анжи. Их общая Наставница.
Даже жаль, что эту страсть приходится сдерживать...
- Всё это интересно, - заметила я мягко, - но, так скажем, не к спеху. Лучше перейдём к делу. Что там насчёт сетей наблюдения в Остре?
Как выяснил Эмо, провернувший огромную работу по исследованию столицы, специальной системы для наблюдения за проявлениями тёмной магии в городе не было. Сигнальными, следящими и подавляющими магию талисманами, а также бдительными Арбитрами был нашпигован королевский дворец (ещё бы!); кроме того, кварталы Белого университета, особенно здание, объединявшее все три факультета магии, имело собственную систему магической безопасности. Стоило кому-то из студентов заняться недозволенными ритуалами, как к нему "в гости" тут же явились бы представители преподавательского состава. Чтоб не баловалась подающая надежды молодёжь кровавыми приношениями крыс, голубей и прочих безответных созданий. А заодно - чтобы не перебарщивала с химическими и алхимическими стимуляторами мозговой активности перед экзаменами, чтобы не колдовала с перепоя, чтобы не устраивала дуэлей с применением "пламенных почек", "костогрызов", "игл смерти" и прочих чрезмерно разрушительных заклятий. Короче, чтобы студиозусы сидели над толстыми фолиантами, внимали разъяснениям лекторов, аккуратно вели записи и лишь иногда позволяли себе украдкой взглянуть на особ противоположного пола. Или с тоской - в запылённое окно.
Тяжела студенческая жизнь, по себе знаю...
В общем, никто в Остре за тёмной магией специально не следил. Однако имелось целых три независимых сети наблюдения, накрывающих всю столицу и фиксирующих проявления магии как таковой (преимущественно в силовом аспекте, потому что его много легче обнаружить).
Первой такой сетью была многофункциональная система артефактов, принадлежащая экари Эрендину Хромцу, главе Острасского Круга Магов. Когда Эмо рассказал мне, как она действует, я лишь головой покрутила в восхищении. С её помощью Эрендин собирал своего рода налог на магические действа. Да-да, вот так. Хочешь сотворить заклятие в Остре или её ближних окрестностях? Пожалуйста, твори. Но артефакторная сеть выпьет часть вкладываемой тобой энергии и добавит её в накопители, располагающиеся на верхушке Древней Башни. Отдельный мощный блок этой сети в постоянном режиме "давил" на восточное крыло Юхмарской тюрьмы, где сидели маги. Какие-то крохи силы у сидельцев всё же оставались, но явно недостаточные, чтобы воспользоваться своими способностями для побега. Кроме тюрьмы, сеть могла точно так же "придавить", лишив магов почти всех сил, любой заданный участок столицы. Преимущественный доступ к накопленным запасам энергии имел Эрендин лично, а кроме него - Лухэм Пахарь, специалист по инструментальной магии... он же первый маг Незримой опоры, глава королевских Арбитров и ближайший сподвижник небезызвестного Гемиса ир Даури (о котором речь ещё пойдёт ниже).
Вторая сеть магического наблюдения принадлежала столичному уголовному сыску. Занято в ней было около сорока магов. Сеть эта была, конечно, попроще, подешевле и пожиже, чем сеть Эрендина и Лухэма. А уж об автономности последней "глазастики", как называли сотрудников соответствующего отдела сыска, могли лишь мечтать. Им-то, бедным, приходилось в три смены (по десять магов в каждой) пялиться в артефакты, именуемые зеркалами Варная. Впрочем, вторая сеть засекала не только тяжкие правонарушения, фиксируя сопутствующие обстоятельства и ауры участников преступлений. Глазастики оказались достаточно зоркими и расторопными, чтобы, например, сообщить Арбитрам о незапланированной дуэли во дворе "Гривы льва".
Ну и третья сеть. Подконтрольная лично эрту Даури. Лишённая технического совершенства сети Эрендина и отлаженной организованности сети сыска, но в чём-то даже более опасная. Артефакты в третьей сети не играли особой роли. Тайная служба делала ставку на людей. Магов. Дежурили наблюдатели парами: один воздушник - один менталист. Первый маг в паре погружался в транс ясновидения, а второй следил за тем, что именно грезится ясновидцу, отчасти направляя его видения и при необходимости сообщая начальству о происходящем. Просто и надёжно.
- Ну что ж, - сказала я, подводя итоги услышанному и увиденному. - Как я понимаю, Древняя Башня моим планам не страшна. Эта сила могла бы капитально затруднить мне
- Отвлекающий манёвр, - бросил Эмо.
- Хорошо бы. Возьмёшься?
- Зачем? Сама справишься.
- Каким это образом?
Эмо злоехидно ухмыльнулся. И объяснил.
9
К. Бояндин "Ступени из пепла"
"Вот так завершаются честолюбивые устремления".
Устэр перевёл взгляд с нетронутого бокала вина, стоящего перед ним на столе, на лежащий чуть в стороне кошель. Кошель был именно кошелём, а ни в коем разе не кошельком: солидное вместилище для тяжёлых предметов из травлёной свиной кожи, прошитой стальными нитями, с гербом выдавшего сей предмет банка, и печатью у горловины - тоже с гербом и оттиском числа 1500. Передвинуть и тем более поднять кошель одной рукой было нелегко, поскольку внутри, как лично убедился Устэр, лежало 30 овальных слитков чеканки Острасского Коронного Монетного Двора достоинством в полсотни "малых златых" каждый. Даже для жизни в столицах и крупных городах сумма весьма солидная, а если уехать куда-нибудь в глухую деревеньку, где хороший, просторный жилой дом стоит от семи до пятнадцати "малых златых", то и до конца жизни вполне хватит. При умеренных запросах, конечно.
"Проклятье!"
Рукой, намозоленной рукоятью меча, Устэр Шимгере по прозвищу Клин взял со стола бокал. Подержал, слегка покачивая, и снова поставил на место. Как ему было известно по собственному печальному опыту, повторять который отнюдь не хотелось, заливать возникшую проблему вином означало удаляться от её решения, зарабатывая вдобавок головную боль.
Но что делать, позвольте поинтересоваться? Игла - в тюрьме. В печально знаменитой Душегубке, откуда хотела вытащить своего коллегу и где нечаянно оказалась сама. Рессар - там же. Вместе с контрабандным костяным драконом. Если бы кофр был под рукой, ещё можно было бы рискнуть и воспользоваться его содержимым; в конце концов, изначально предполагалось, что управлять драконом будет душа его, Устэра, а вовсе не душа Эйрас. Правда, Клин весьма смутно представлял себе, как именно следует оживлять дракона без посторонней помощи, а вернее, совсем не представлял. Но вопрос всё равно не актуален - за отсутствием доступа к кофру.
"Можно не гадать, что посоветовал бы Зуб... княжич. Суть его словес, изящных, как изморозь на стекле и липких, как патока, была бы проста: хватай кошель и делай ноги.
В бездну княжича!"
Устэр нахмурился, усилием воли возвращаясь к прежней теме размышлений.
"Иглу арестовали на неделю. Для её планов это слишком долго: творцы фальшивого заговора начнут действовать раньше. Но через неделю она снова будет на свободе. Дождаться её - это самое малое из того, что я могу сделать.
Но неужели я сам, без неё, ничего не могу?
Ага, могу. Напиться. Всё, что я умею - мечом махать. Да и это у неё получается лучше. Я так и не собрался попросить её об обучении азам магии. Только теоретизировал да раскачивался, ничего более. Ишак. Ну почему самые лучшие шансы - упущенные?
Ладно. Сделаем шаг в сторону. Что, если обратиться к кому-нибудь за помощью?
Да к кому, к кому?! Чужая страна, чужой город. Я никого здесь не знаю. И никто не знает меня. У меня и доказательств-то никаких на руках нет, даже "дневника Орфуса" - его Игла оставила где-то в Тральгиме, в специальном тайнике. И потом, кто бы согласился мне помочь, если даже Игла, которая имеет здесь и знакомых, и, возможно, друзей, не собиралась обращаться ни к кому, надеясь только на себя, на меня да на своего посмертного слугу? Насколько отчаянным должно быть положение, если нет из него иного выхода, кроме применения грубой силы?!"
Словно сами собой тяжко сжались кулаки. Под сдвинувшимися бровями замглился взгляд. Напряглись, взбугрившись мускулами, широкие плечи.
Стук в дверь.
- Я велел не беспокоить! - рявкнул Устэр, сидя без движения.
Тихо стукнул отодвигаемый засов. Закрыть и открыть который можно было лишь изнутри. Клин привстал, одновременно разворачиваясь и хватаясь за меч...
- Игла?!
Плюхнувшись обратно на стул, он замер, расширенными глазами глядя на вошедшую.
Знакомая мальчишечья фигура. Мгновенно узнаваемое лицо. Чёрные волосы и глаза, бледная кожа. Хищная грация. Потёртый кожаный костюм, местами более жёсткий от вшитых с изнанки пластин брони и вполне способный сыграть роль лёгких доспехов. Парные кинжалы на поясе, по ножу за голенищами сапог, да ещё знакомая рукоять меча-бастарда выглядывает из-за плеча.
- Как я смотрю, ты не сбежал, - вошедшая потянула носом воздух, ухмыльнулась жёстко. - И даже не напился. Очень хорошо.
- Но как ты...
- Вышла из Душегубки?
- Да!
Ухмылка стала шире.
- А кто сказал, что я оттуда вышла?
- Не понимаю.
- И не надо. Позвольте девушке иметь свои маленькие секреты.
Устэр моргнул.
В его представлении вооружённое до зубов существо, стоящее перед ним и внушающее потаённый трепет, меньше всего напоминало
...его невеста (трудно поверить, но у него действительно была невеста - легендарно, эпически давно то было!) могла служить образцом женственности. Она также отличалась черноволосой и черноглазой бледностью, но на этом её сходство с Эйрас сур Тральгим благополучно заканчивалось. Омаль дочь Хорэтва была мягкой. Мягкие руки, мягкий голос, мягкий взгляд, почти всегда обращённый долу; мягкие, в складочках, одеяния, пристойные для женщины благородного сословия и скрывающие абсолютно всё, обнажение чего могло показаться ревнителям нравственности непристойным. Плавная и неспешная походка её была грациозна, жесты округлы, слова продуманны и красивы. Живое произведение искусства, получившее прекрасное воспитание и имеющее чётко определённую цену как будущая мать благородных отпрысков благородного рода.
Устэру она никогда не нравилась.
Его мать (да гореть ей в пламени неугасимом вечно!) выглядела иначе. Не столь рослая, сколь статная женщина, щедро одарённая природой, смуглая любительница посмеяться, жадная и за столом, и на ложе любви. Дар тёмной магии, спящий в её сыне, в матери горел ярким, ничего не освещающим огнём. Колдунья, интриганка, властолюбивая отравительница, подобная своим характером разом и змее, и кошке, она была не похожа ни на кого - но не только не скрывала этого, а даже кичилась своими талантами (либо тем, что хотела выдать за таковые).
Клин ненавидел её чуть ли не с пелёнок.
И вот - Игла...
Невеста Устэра походила на бабочку, ещё несмышлёным младенцем попавшую в паутину и покорно трепещущую, стоит только потянуть за клейкие нити. Его мать если кого напоминала, так разве что паука, старательно оплетающего всё, до чего можно дотянуться. Зуб, княжич-предатель, настоящее имя которого дэргинцу хотелось бы забыть, был лишь бледной тенью этой хищницы. Подражатель. Талантливый, да - но именно подражатель и не более.
А Эйрас сур Тральгим, урождённый некромант, сетей не плела. Она рвала их, нимало не задумываясь и порой даже не замечая того, что путь к цели преграждают какие-то там ниточки. Вон она стоит, вооружённая и готовая к драке - попробуй, останови!
"Как она всё-таки ушла из Душегубки? Как?!"
- Что задумался, Клин? Гляди веселей! Я уже составила план действий, но есть одна закавыка. С устранением которой мне можешь помочь именно ты.
Посмотрев в чёрные колодцы её глаз с искрами тёмной магии на самом дне, Клин спросил недрогнувшим голосом:
- Что от меня требуется?
Перед тем, как явиться за Клином, я имела с Эмо прямо в замке неприятный разговор.
- Ну пойми же, - горячился он, - это самый лучший способ отвлечь внимание! Чтобы создать выплеск силы с нужными параметрами, придётся...
- Вот это-то меня и пугает! Да, от ТАКОГО все действительно забегают, как тараканы по калимому противню. Но о последствиях ты подумал, с-с-стратег?
- А что не так с последствиями? Завершать-то тёмный ритуал не надо. Ну, придётся потратиться на обработку места проведения, чтобы очистить его до нормы. Но это уже...
- Этого, - снова перебила я, - никто не будет делать! Ты думаешь о людях лучше, чем они есть, а потому в твои расчёты вкралась ошибка. Это же воровской район, трущобы, дикие кварталы! Туда пошлют людей, чтобы предотвратить наложение заклятия, но никто из власть имущих не станет, как ты выразился, "тратиться". А местным не по карману нанять достаточно квалифицированного тёмного мага! Да и плевать правским ловкачам на такие проблемы. Переберутся на другую улицу, подальше, и делу конец!
- Стой, стой! Ладно! Но что ты можешь предложить ещё? Какую альтернативу?
Я вздохнула.
- Не знаю. Разве что потом тайком вернуться и убрать за собой...
От такой идеи Эмо только скривился.
- Блеск, - фыркнул он. - И кто теперь из нас, как ты изволила выразиться,
- Хорошо, - сказала я. - Хорошо. Что мы имеем? Тебя выносим за скобки: моя затея, мне и отдуваться. Значит, остаюсь я, обученная азам искусства воплощений (кстати, большое спасибо, это было изумительно!) да ещё Клин, сидящий на обналиченном золоте. Рессара тоже придётся вызволять, а кофр... до него доберутся и без нас, если - то есть когда - сработает трюк с анонимным наймом. Нужда в отвлечении внимания остаётся: наблюдателей и боевиков эрта Даури никак нельзя оставить без работы, не то резерва по времени не останется вовсе...
- А что, - якобы невинно спросил Эмо, - разве существует лишь один способ отвлечь внимание ясновидцев?
Мы переглянулись. Я подумала, щёлкнула пальцами и улыбнулась.
- Алхимия! Эмо, ты гений!
- Ничуть не бывало. Идея целиком твоя, я даже в теории не представляю, как...
- Зато представляю я. И этого довольно.
На неё оглядывались. А она уверенно шла вперёд, не оглядываясь по сторонам. Немногие узнавали её, порой даже окликали. В таких случаях она отделывалась поворотом головы, кивком, много - взмахом руки. Но не останавливалась. Добравшись до массивного шестиэтажного корпуса, в котором размещались факультеты общей магии, целительства и магических наук, она коротко переговорила с привратником и вошла под знакомые гулкие своды.
Здесь никто её не окликал. Только провожали взглядами, от оценивающих до испуганных и от неприязненных до потрясённых.
Третий этаж, вторая дверь налево. Тук-тук!
- Войдите.
Она вошла.
Ретлиш сур Брай-Элос поднял навстречу голову... и тихо охнул.
- Эйрас?!
- Рада, что после стольких лет вы ещё помните меня, профессор. Я тороплюсь, так что политесов разводить не буду. Мне нужен доступ к одной из алхимических лабораторий. И хранящимся при лабораториях ингредиентам. Долго возиться не буду, потраченные реактивы и беспокойство оплачу... в пределах разумного, конечно.
Похоже, воинственный наряд, не имеющий ничего общего с традиционными мантиями, прямо-таки гипнотизировал заместителя декана. Собраться с мыслями ему удалось не сразу.
- Эйрас, я... хм... но что именно вы собираетесь делать?
- А об этом, - протянула бывшая ученица Столпника, - я, с вашего разрешения, умолчу. - Странно улыбнувшись, она добавила. - Позвольте девушке иметь свои маленькие секреты.
Дожидаясь, пока вяло кипящая смесь изменит цвет, дойдя до требуемого оттенка оранжевого, я могла позволить себе поразмыслить на более-менее абстрактные темы. Например, о том, что об участи моей "старшей сестры" многонеуважаемый проф Ретлиш так и не обмолвился.
Впрочем, что с него взять! Позволил поработать в хорошо оборудованном месте, не забыв слупить увесистый аванс наличным золотом - и то вперёд. Впрочем, даже если бы он не позволил мне заняться практической алхимией, уперевшись рогом и вынуждая перейти к плану N 2-бис, визит в Белый университет всё равно сработал именно так, как должен был сработать.
Эйрас увидели. Эйрас запомнили. И в свой черёд о её внезапном появлении расскажут всем интересующимся лицам.
Ну а понемногу дозревающее зелье - это так, приятный бонус. Остра, как-никак, столица; здесь хватает частных лабораторий, где можно за те же деньги сделать точь-в-точь то же самое.
Кстати, надо не забыть слить в канализацию часть содержимого нескольких бутылей, не относящихся к проводимому синтезу. А после - тщательно вымыть посуду. Жаль ингредиентов, конечно, кто-то немало постарался, изготавливая и очищая их... но нельзя, чтобы Столпник мог быстро и легко понять, что именно я тут делала.
Если он в конце концов поймёт (а так как алхимик он более чем хороший, на вечное недоумение рассчитывать не стоит) - не страшно. Главное, чтобы не сообразил сразу.
И не забил тревогу.
...я успела закончить всё, что запланировала, перелить оба сваренных зелья в заранее приготовленные фляги со сложной оплёткой, сочетающей экранирующие и защитные свойства, и уже домывала за собой посуду, когда кто-то заколотил в запертую дверь. На мой взгляд, слишком грубо и громко.
Слишком поздно, господа!
А с другой стороны, интересно: кто там ломится?
Воспользовавшись "минутой за мгновение", я почти привычно обратилась к ясновидению, чтобы прямо сквозь толстую заклятую дверь изучить стоящих по ту сторону.
Ого! Серьёзные дела! Проф Ретлиш топчется в сторонке, но его можно не считать. Весовая категория не та. А вот с кем стоит считаться, так это с эртом Велиратом, безногим деканом факультета общей магии, с преподавателем начал светлой магии Фиклетом Сквозняком (неофициальное прозвище - Сушёный Фик) и с профессором Эрван ир Лаугдой, специалисткой по заклятьям воздуха и воды. При таком сборище авторитетов усиленный наряд городской стражи можно в расчёт не принимать. В сравнении с магами это лишь бессмысленный аппендикс.
Самое забавное, что в двери ломится почти в полном составе та комиссия, перед лицом которой я когда-то подтверждала младшую магистерскую ступень. Да-да, та самая, которая отвесила мне аж тринадцать баллов из двадцати. Вроде бы давнее дело, быльём поросшее, а обида всё равно осталась. Для полного комплекта не хватает только землевика, почтенного Ламты Корня. Но он сейчас, должно быть, уже совсем состарился и вряд ли продолжает преподавать... а принять участие в штурме запертой лаборатории и вовсе не в состоянии.
Что ж, хотелось бы мне снова увидеться с вами, дорогие мои мэтры. Пни замшелые, седые, сутулые, сияющие сознанием своих многочисленных достоинств. (Кстати, магистр Эрван, не подскажете ли, как сказать "пень" в женском роде?) Но когда вы собираетесь такой кучей, да ещё намерены предъявлять претензии и задавать вопросы, отвечать на которые я не хочу и не стану, я лучше сперва влезу в шкуру моего дракона. Так что отложим общение.
Я не прощаюсь, я говорю - до свидания!
...тяжёлый свинцовый переплёт окна вышибло, как гнилую фанеру. Только не наружу, а внутрь, потому что я воспользовалась не своей физической силой (явно недостаточной), а одной из простейших заклинательных форм. Другое заклинание, также из простейших силовых, которые надо ломать, а не отклонять и не обходить, обеспечило мне скромную фору в несколько секунд, придав двери в лабораторию дополнительную прочность и задержав университетских магов. За эти секунды я успела выпрыгнуть из окна (второй этаж, сущий пустяк - даже магию не пришлось пускать в ход) и дать дёру со всей прытью, на какую была способна.
Встречные с моего пути шарахались... чего, собственно, я и добивалась, когда цепляла на себя столько остро заточенной стали. По дороге я выпускала куда более сложные, приготовленные заранее чары, призванные сбить с толку следящие заклятья, так что ожидавшаяся погоня не состоялась. Просто не началась. В этом я убедилась, дважды применив форму "минута за мгновение" и устраивая краткие сеансы ясновидения, чтобы убедиться, что за мной действительно никто не следит. Ни магически, как это намеревался сделать приснопамятный Огли Цаттер, ни на своих двоих.
В десятке кварталов от университета, сворачивая из тесного проулка на более широкую и оживлённую улицу, я перешла на шаг.
Пора было приниматься за следующую часть плана.
10
Э. Раткевич "Парадоксы Младшего Патриарха"
Одно из самых неприятных занятий - ожидание. Клин так и не овладел этим искусством в должной мере. Однако инструкции, данные Иглой, не оставляли выбора. Всё вполне однозначно: достичь указанного района, выбрать подходящее место, позаботиться, чтобы ничто не мешало, а потом ждать. Прокручивая в уме последовательность действий, которые потребуется совершить. Ошибок быть не должно, потому что второй попытки не будет.
- Но как я узнаю, что пора начинать?
- Узнаешь. Я об этом позабочусь.
Вот и всё. Коротко, чётко, уверенно. Жди и готовься.
Понемногу стервенея, Клин ждал.
- Мне требуется пара сопровождающих.
Сухощавый и редкостно мосластый старик окинул говорящую оценивающим взглядом.
- Срок?
- Два или три часа, не больше.
- Что потребуется от... сопровождающих?
- Присутствие. У вас в штате есть такие, которые смогут изобразить ливрейных слуг?
- Ага. Это возможно. Какие-то детали, указывающие на конкретную семью? Достать настоящие ливреи, да ещё и нужного размера, не так просто...
Вопросец с подвохом. Скажешь "да" - и заказ либо сразу сорвётся, либо несообразно вырастет в цене. Так что я помахала рукой:
- Нет-нет, этого не требуется. Напротив, нужна некоторая неопределённость. Как если бы ваша пара действительно состояла в услужении у кого-то из благородных, но стремилась утаить, у кого именно. Понимаете?
- Риск.
- Не выше обычного. Я не жду нападения и не собираюсь нападать сама, мне просто нужно прийти в определённое место и забрать определённый предмет... точнее, два предмета. Провожатые придадут мне солидности.
- И дело ваше, разумеется, полностью законно.
Поднятая бровь, лёгкая улыбка.
- Разумеется.
- Ага.
Сказав это, старик замолчал и снова попытался оценить стоящую перед ним женщину. С оценкой возникли сложности.
Поскольку она, очевидно, умна и кое-что понимает в определённого толка хитростях, судить по внешности - дело рискованное. При наличии денег (а деньги у неё водятся) обдуманно сменить, скажем, одежду - задача на час-полтора, даже если под рукой не нашлось заранее приготовленного наряда. Поставив себе соответствующую цель, можно также сменить цвет волос и кожи, причёску, а при должном навыке и многое другое.
Он сам нередко проделывал такое в молодости. Кладёшь в каждый ботинок по небольшому камешку, и вот уже твои ноги сами собой начинают ступать не так, как обычно. Надел корсет - сменилась осанка (умышленно неверно перешнуровал корсет - снова сменилась). Спрятал по тонкому, игольно острому стилету в каждый рукав, и окружающие начинают первыми отводить глаза, хотя самих стилетов им не видно...
Женщина была рослой. Почти слишком рослой. Но не сутулилась, а совсем наоборот. Лёгкий загар мог быть природным, а мог таковым и не быть. Широкие, как у мужчины, плечи, манера держаться спокойная, руки гладкие, с овальными ногтями и следами от трёх... четырёх... шести колец. Однако самих колец что-то не видно. Волосы почти белые, наверняка из-за краски, и природный цвет не угадать. Глаза неопределённого светлого цвета, который часто зовут серым, хотя с настоящим серым он имеет мало общего. Черты крупные, чёткие, оставляющие впечатление скорее силы, чем красоты. И лёгкие морщинки на лице, что выдают возраст, далёкий от девичьего.
Если борьба с морщинками идёт вяло, с применением относительно дешёвых косметических средств, ей должно быть сильно за тридцать. Если морщины периодически устраняет целитель, ей может быть сильно за сорок и даже немного за пятьдесят (если верно последнее, она отлично сохранилась). Одежда тёмная, консервативных оттенков, по покрою - выходной костюм домоправительницы какого-нибудь крупного дома, экономки, компаньонки. Однако уверенности у неё столько, что на четверых хватит.
Она вполне может быть одной из тех, в чьих именах непременной составной частью служит префикс "ир". Или же магом, по какой-то причине временно отказавшимся от мантии.
- К какому сроку вам нужны сопровождающие?
- Хотелось бы поскорее. Если можно, сейчас.
- Вы, как я понимаю, хотели бы остаться инкогнито?
- Вы понимаете совершенно правильно.
- Плата вперёд. За три часа, в полуторном размере. Если дело затянется, доплатите парням за каждый час сверху.
- Половина вперёд, - невозмутимо поправила нанимательница. - Остальное по завершении дела, в зависимости от потраченного времени. С доплатой согласна, хотя она вряд ли потребуется. Сверх обычного тарифа - тридцать процентов.
- Две трети за три часа вперёд, сорок сверху.
- За два часа. С доплатой при затягивании дела.
- По рукам. Хотите посмотреть на моих ребят?
- Конечно!
Первый из "ребят" оказался рыжим, рослым и жилистым. Второй всё время держал голову слегка склонённой на левый бок; судя по всему, он когда-то заработал рану на шее, и рассечённые мышцы срослись не совсем так, как положено. Впрочем, оба явно знали своё дело. А после того, как их переодели в соответствующие, в меру поношенные, но чистые тряпки, у нанимательницы не осталось никаких претензий к их внешности.
- Беру, - сказала она, вручая старику приятно звякнувший мешочек. - Пересчитайте.
- Всё верно, - сообщил тот спустя несколько минут. - Ступайте.
- Можно вопрос?
- Конечно.
- Почему вы согласились? Два ваших соседа-конкурента не дослушали и до половины.
- Почему? - Старик хитро прищурился. - Видите ли, я нажил кое-какой опыт и готов идти на умеренный риск, как и мои ребята. Я чую, кому можно доверять, а кому не стоит. И ещё...
- Да?
- Мне кажется, вы задумали что-то по-настоящему интересное.
Ответом был такой же, с хитринкой, прищур.
- Тут вы правы. Всех вам благ.
- И вам. И вам...
Безымянные "ребята", и рыжий, и кривошеий, молчали почти всю дорогу. Только когда стало очевидно, куда именно мы направляемся, кривошеий спросил, пытаясь сохранять деловито равнодушный тон:
- Мы идём в Душегубку?
- Угадал.
- За кем?
- Не за кем, а за чем. В моём списке два предмета. А теперь изобрази слабо заинтересованную скуку, да побыстрее.
- Но...
- Две трети платы внесено. Рот на замок. Работай... те.
Договориться с охраной на входе оказалось проще, чем я ожидала. Ну что ж, в Душегубку по делам является не так уж мало народа. Поменьше, чем в городскую тюрьму, куда сажают должников, воришек, мошенников, буйных пьяниц и прочую мелкую шушеру - но, кажется, сотня с лишним в день набирается всё равно. Родственники, чиновники, ходатаи, представители суда... да, пожалуй, сотня посетителей в день - это ещё скромно.
- Кто такие? - поинтересовался с дежурной подозрительностью начальник караула, отличающийся нездоровой полнотой. Беседа с ним протекала уже не перед воротами, а за столом в караульном помещении. Не том, где Илина устроила драку и где меня почти убил недоучка по прозвищу Петля, а в другом, специально предназначенном для переговоров с визитёрами с воли.
- Мы представляем собственника имущества, ошибочно арестованного и помещённого, насколько нам известно, на хранение где-то у вас.
- Имущества? Здесь тюрьма, а не склад, уважаемая... э...
Пока толстяк-начальник растягивал своё демонстративное недоумение, я быстро извлекла пергамент с внушительными печатями. Проигнорировав выразительный намёк и не представившись, я зачитала с листа короткий, всего из двух пунктов, список имущества. Первым значился Рессар из Тральгима, посмертный слуга, на правах личной магической собственности принадлежащий Эйрас сур Тральгим и временно предоставлявшийся сестре последней, Илине. Вторым - некий экранирующий кофр "со всем его содержимым", на тех же правах принадлежащий ей же.
Приводились подробные описания и Рессара, и кофра.
- Э... что это такое? - сосиска начальственного пальца ткнула в пергамент.
- Взгляните сами, - любезно разрешила я. И "запела" на специфическом жаргоне, не давая своей ошеломлённой аудитории ни малейшей передышки. - Это, как вы можете видеть, официальный документ, дающий предъявителю право получить под роспись вышеуказанную собственность. Эту собственность должна была сопровождать в дороге младший магистр стихии земли Илина; груз был благополучно доставлен в столицу, о чём имеются соответствующие отметки в документах, но городская стража подвергла Илину недельному аресту. Вместе с ней было арестовано и уже упоминавшееся мной имущество. Вопрос о досрочном освобождении младшего магистра Илины из-под стражи сейчас не стоит и вряд ли будет поставлен, но что касается Рессара и второго... предмета, мы были бы вам крайне признательны, если бы вы изыскали возможность передать эти предметы под расписку нам. Как можно быстрее.
Толстяк поморщился. Покосился на меня, убедился, что я закончила, и вчитался в документ. Это заняло довольно много времени, поскольку чтец он был, очевидно, не самый быстрый. Под конец, изучив печати и прочие реквизиты, проверить подлинность которых он, впрочем, никак не мог, начальник пожевал губами и грузно поднялся.
- Прошу вас подождать.
- Как вам будет угодно, - вежливо кивнула я.
Дальнейшее зависело от того, как будет решён вопрос с выдачей "имущества". Существовал шанс, что Рессара и кофр выдадут мне прямо сейчас и без каких-либо проволочек. Однако шанс этот, по моей оценке, был близок к нулю. Более вероятным представлялось, что тюремное начальство станет затягивать выдачу, а в процессе выяснения сопутствующих обстоятельств кто-нибудь под шумок откроет кофр, дабы полюбопытствовать, что именно лежит внутри. Так как караульное помещение, где находилась я и рыжий с кривошеим, не попадало в область подавления магии, я без каких-либо трудностей воспользовалась "минутой за мгновение", чтобы уточнить при помощи ясновидения сложившуюся диспозицию.
Уточнила. По коже прокатилась дрожь невольного возбуждения. Углубив сосредоточенность, я дотянулась мыслью до Клина, шепнув ему: "Пора!"
Невидимые коготки вцепились прямо в кости, минуя кожу и мышцы. Малоприятное ощущение. Царапающий бесплотный голос отдал ожидаемый приказ. Вздрогнув, Устэр Шимгере помотал головой. Да, ТАКОЙ сигнал пропустить сложно...
Склонившись над тщательно очищенной от мусора площадкой, Клин изобразил при помощи зачарованного серебряного ножа сложную фигуру и знаки, в точной последовательности размещённые в определённых точках этой фигуры. Изучив результат, он слегка поправил несколько линий, после чего извлёк на свет флягу со сложной оплёткой. Убрав пробку и поморщившись от едкого, вызывающего вдобавок тошноту запаха, он начал осторожно кропить из фляги линии фигуры, в точности соблюдая ту последовательность, в которой они были начертаны.
- Тревога, магистр! Вторая степень магической угрозы - или даже первая!
- Подробности?
- В Краснокаменном проулке, что между улицей Ветхих Столбов и Третьей Медной, кто-то начал ритуал направленной смерти!
- Тёмная магия в Остре?!
- Не тёмная, а попросту чёрная!
- Ясно. Кто сейчас на дежурстве?
- Только группы Орёл, Барс и Кречет. Остальные не...
- Все три группы - на перехват по названному адресу, остальным группам - переход к повышенной готовности! Адрес хорошо расслышали? Бегом!.. А вы продолжайте наблюдение. Сообщать обо всех изменениях немедленно.
- Служу короне!
Прерывая словесную жвачку, которой меня кормил толстяк, я сказала:
- Значит, выдача требуемого откладывается?
- Да, госпожа.
- Отлично, - сказала я таким тоном, которым обычно говорят "очень плохо". - В таком случае мы вернёмся за арестованным имуществом завтра утром. - Почти угроза. - И я
Не прислушиваясь к тому, что бормочет плетущийся следом толстяк, я и пара моих наёмников покинули Юхмарскую тюрьму.
...если бы рыжий с кривошеим последовали за мной после получения остатка платы за сопровождение, они могли бы увидеть, как их нанимательница, зашедшая в короткий тупичок, буквально растворяется в воздухе. Вся целиком, вместе с одеждой и обувью.
- Ты вовремя, - сказал мне Эмо у ворот замка. - Вот-вот начнётся.
- Не открывается, зар-р-раза!
- Значит, ящик защищён от взлома, - многозначительно протянул низенький мужчина с некрасивым и желчным лицом, одетый с претензией на щегольство. - Наверно, ещё и зачарован. Где там этот... ну, первый предмет в списке?
- Уже несут, господин!
- Так. Вижу...
Рессара, опутанного цепями с шеи до пят, действительно внесли. Идти сам он не то чтобы не мог - просто не хотел. А имеющих право отдавать ему приказы вокруг не было.
- Ты! Как там... Рессар из Тральгима? и не скажешь ведь, что мертвяк... ты знаешь, как открывается этот ящик?
Молчание.
- Дрянь дохлая, - почти прошипел желчный. - Добром сотрудничать, я вижу, не хочешь? Поучите-ка его немножко.
С "поучениями", впрочем, явно не задалось. Это стало ясно уже на третьем ударе, но желчный выждал целую минуту, прежде чем, поморщась, приказал прекратить.
- И впрямь мертвяк, - сказал он с отвращением. Толстый начальник караула, стоящий рядом, почтительно закивал.
- Господин...
- Что тебе, Петля?
- Магическая защита, бывает, реагирует на прикосновение. Если ящик узнает руку этого...
- Ну-ну. Надеюсь, в этот раз ты не промахнулся, Петля. Слышали, что сказал наш маг? Приложите руку мертвяка к крышке этого ящика.
Прежде предельно пассивный, после последнего приказа Рессар впал в буйство. Он сопротивлялся, как мог, но оковы и подавляющий численный перевес противника позволили ему лишь задержать тюремщиков. Когда же кофр был открыт, все, кто набился в каретный сарай, где стояла арестованная повозка, отшатнулись. Только Рессар не испугался вырвавшегося наружу "эха", но его оттащили подальше просто за компанию, машинально.
- Тьма! Что это за дрянь?
Вопрос отпал сам собой, сменившись паническими воплями, когда в глазницах черепа, лежавшего внутри кофра поверх груды других костей, вспыхнуло зелёное пламя магии.
- Тревога! Тревога!
- Какая ещё тревога?
- Высшая степень угрозы! Это... в Юхмарской тюрьме - костяной дракон!
- ЧТО?!!
- Хозяйка...
"Покажи мне свои оковы, Рессар. Вот так. Не шевелись..."
Два кинжально узких выплеска тёмной силы, ещё один вдогонку. Кандалы опали с моего слуги, как очень короткий, тяжёлый, звонкий дождь.
"Приготовь повозку. Верни на место кофр. Потом выводи повозку во двор и жди. Будут мешать, отбивайся... но старайся не калечить и не убивать".
- Будет исполнено!
Порой, подумала я, разнося по щепочкам крышу сарая, чтобы ничто не мешало взлететь, в Рессаре просыпается солдат, которым он был при жизни. И это хорошо...
- Ещё раз. Что это за чушь с костяным драконом?
- Магистр, но ведь не я это придумал! Я только докладываю о том, что видит...
- Стоп! Так. По порядку. Как в Душегубке оказался костяной дракон?
- Не знаю! Но явно не прилетел, иначе его обнаружили бы гораздо раньше. Такое ощущение, словно он... да, словно вылез из-под земли. Из какой-нибудь древней крипты.
- Ты сам-то понимаешь, как по-идиотски это звучит? Какие ещё древние крипты?!
- Не знаю!! Я просто...
- Стоп! Хватит! Паниковать всегда успеем, сначала надо убедиться, что этот... "дракон" вам не пригрезился. Я лично проверю, что там творится.
- Но как?
Магистр воздуха первой ступени Иренаш Тарц усмехнулся в лицо дежурному менталисту.
- Очень просто. Я, знаешь ли, тоже владею ясновидением.
Это был мой третий полёт в теле дракона, так что новизна ощущений поистёрлась. Впрочем, полёт оставался полётом. А если добавить ощущение покорной бурлящей силы, совмещённой с работающим без каких-либо усилий иным зрением...
Красота!
Даже жаль, что нельзя просто порезвиться в небесах. Но дело есть дело.
Усилием воли я создала "тень ужаса". Это было не природное свойство классических костяных драконов, а всего лишь его имитация. Но имитация весьма мощная. Людей со слабым сердцем она вполне способна убить. Впрочем, в отличие от природной, моя "тень ужаса" могла действовать направленно, как оружие. Коротко взревев, я сделала круг над тюремными корпусами, изучая накрывший восточное крыло полог подавления.
Сильно. Очень сильно. Но - под строго определённым углом - хрупко. Если артефакторная сеть Эрендина имеет встроенные предохранители, она отключится; если не имеет, то попросту частично сгорит. Меня устроят оба исхода.
Сосредоточившись и не экономя на тёмной магии, я нанесла удар.
Стон, переходящий в задушенный хрип. Безумный взгляд из-под век.
- Магистр! Что с вами?
Смех. Хриплый, страшный.
- Со мной? О, со мной - полный порядок!
- Что вы увидели?
- Дракон существует... ха-ха! Ещё как существует! И это... ох, это - что-то невероятное. Я раньше и представить себе не мог, какое... эта дрянь разнесёт в прах, в пыль, в калёный пепел не меньше десятка кварталов, прежде чем мы её уничтожим!
- Магистр...
- Я видел, как дракон снял антимагическую блокаду с восточного крыла Душегубки. Одним заклинанием. Одним, ты представляешь? Сильнейшие маги королевства доводили эту блокаду до ума на протяжении десятилетий. Совершенствовали, достраивали, усиливали. А теперь... конечно, ломать - не строить, и всё же...
- Приказывайте, магистр.
- А что приказывать? Все три дежурные группы высланы в другой конец города. И вернутся не скоро. В одиночку я на эту тварь не полезу. Не самоубийца. Что делать? Уведомить Арбитров? Сообщить в университет, отозвать Барса, Орла и Кречета? Вызвать Эрендина?
- Будет исполнено!
11
А. Щеглов "Часовой Армагеддона"
Самое начало Стилет пропустил. Но вот что-что, а исчезновение блокады он почувствовал сразу, всем своим существом. И вскочил, как пружиной подброшенный.
- Это... это же... - забормотал он себе под нос, прикрыв глаза и оглаживая руками воздух. - Праматерь-тьма! Вот уж не ждал... ох!
Открыв глаза и торопливо отскочив к двери, Стилет собственными глазами увидел мерцающее фиолетовыми искрами
"Вылезай!"
Чужой мысленный голос насквозь пронизал машинально укреплённые некромантом ментальные щиты. Стилет поморщился.
- Кто ты?
"Твоё спасение. Вылезай! Или тебя силой выковыривать?"
Выковырнет ведь, понял Стилет. Метнулся к столу.
- Погоди, я соберу вещи!
"Какие?"
- Важные!
Рывок к кровати. Простыня? Отлично! В неё можно засунуть всё необходимое...
"Долго ещё?"
- Нет. Ещё секунда...
"Секунда кончилась".
- Ну так и я уже готов. Вылезаю.
Снаружи раздался чудовищный, ввинчивающийся в уши рёв. И далёкие, неубедительные по сравнению с ним человеческие вопли.
- Что это было?
"Так, пуганула кое-кого. Где ты там?"
- Здесь, - буркнул Стилет, осторожно выглядывая в щель.
А на него сбоку, под противоестественным углом, уставились сияющие пронзительной зелёнью нелюдские буркала. Позже, перебирая самые поразительные вещи, какие ему довелось наблюдать лично, некромант неизменно вспоминал эту сцену: шестой этаж Юхмарской тюрьмы, крыши домов в красных закатных бликах, подсвеченные тем же оттенком облака...
И костяной дракон, усевшийся прямо на стену, как геккон. Дракон, изогнувший шею почти на девяносто градусов, глядящий на него, как тот самый геккон - на муху. И плотная, хоть ножом режь, аура тьмы, окутывающая противоестественное создание, словно не в меру щедро использованные духи. Плюс (завершающий штрих) человеческая насмешка на дне драконьих глаз.
"Вот ты каков, Стилет. Ну что ж, садись мне на шею... пока даю".
Одно слитное движение, на удивление изящное, и вот уже небольшую пропасть под щелью в стене перегораживают скреплённые стальной проволокой и магией шейные позвонки.
"Смелее!"
Как во сне, Стилет делает шаг - и опускается на что-то невидимое, значительно более мягкое, чем топорщащиеся выступами позвонки. Силовая подушка?
"Угадал. Держись!"
Судорожно цепляясь за края простыни, свёрнутой в своего рода мешок, и за драконью шею, некромант впервые переживает изумительное ощущение полёта.
А потом, почти сразу, обливается ледяным потом от нахлынувшего ужаса, когда дракону взбредает в пустую костяную голову пореветь. Этот рёв направлен расширяющимся конусом куда-то вниз, но и седоку приходится несладко.
- Какого Орфуса?! - орёт Стилет.
"Потише. Я вовсе не хочу, чтобы внизу тебя сразу же пристрелили".
Снова рёв. Звенит в ушах, избыток тёмной энергии понемногу начинает жечь внутренности. Симптомы передозировки сырой силой не спутаешь ни с чем...
"Ну вот, уже лучше".
Волны энергии, как впитавшие ярость шторма солёные валы, бьют куда-то вперёд и вниз. Юхмарская тюрьма, доселе неприступная, трясётся и частично рассыпается. Дракон кружит в воздухе, закладывая головокружительные петли, ревёт, швыряется примитивными, но невероятно мощными заклятьями, позабыв о седоке. Стилет, зажмурившийся и сжавшийся на драконьем загривке, дрожит. Ему страшно, дурно и больно.
"Ага!"
Скрежет. Грохот. Какой-то металлический скрип, потом - резкий звонкий звук лопающегося железа: раз, два-три, четыре. Опять рёв... боги, ну сколько можно? Стилет уже не дрожит, его попросту трясёт с головы до пят.
Плавное падение. Встряска.
"Слезай. Быстро!"
Быстро не получается, получается со скрипом. Некроманта, всё ещё жмурящегося, подбрасывает, хватает и небрежно опускает на что-то твёрдое. Ноги сразу подкашиваются. Свернувшись клубком вокруг содержимого простыни, Стилет ныряет в очистительный транс, как в омут.
Ну вот, программа-минимум выполнена.
В высокой и толстой стене тюремного двора зияет роскошный пролом. От обломков этот пролом уже свободен, и Рессар, пользуясь им, выезжает наружу на повозке с пустым изолирующим кофром. На повозке также покоятся освобождённый Стилет и моё одеревеневшее из-за транса тело. Койка, на которой это тело лежало, отброшена за ненадобностью. Тюремщики разогнаны и полностью деморализованы. Впрочем, скоро сюда должна явиться небольшая армия магов, которая будет со мной бороться. И пока эта армия ещё не подошла, надо позаботиться о запутывании следов. Чтобы потом ни одна зараза сходу не разобралась, зачем (а главное - за кем) устроен этот налёт. Порушу ещё несколько камер, выпущу обитателей. Как говорится, свободу пленникам.
За дело!
Вдали от мрачной громады Душегубки, в кварталах с самой мерзкой воровской репутацией, Клин, принявший очередной мысленный сигнал, щедро полил начертанную им самим фигуру из другой фляги и поспешил прочь.
Так-так, а вот и многоуважаемые маги. Среди кучки незнакомых Арбитров - магистр Таройн... а вот и эрт Велират, декан, обогнавший имеющих ноги... и, наконец, сам магистр Иренаш Тарц - один из немногих, кого я могу без колебаний назвать коротким словом "враг".
Именно враг, а не противник. Тот, кого можно убить без сожалений.
Я реву, накладывая на этот вынимающий душу звук "тень ужаса". Рёв хлещет по магам, разъедая, пробивая, а то и попросту в клочья разнося их хрупкие щиты. Ха! Хороший щит от тёмной магии можно выставить лишь при помощи тёмной магии. Да, магия света может поглощать мою силу, как, например, магия воды - огненную; но при таком поглощении тратится столько же энергии, сколько вложено в атакующее заклятье. А с энергией у меня более чем хорошо. Останавливайте, тужьтесь!
Драка без правил с лучшими столичными магами - не игра в одни ворота. Мой костяк лижут плети молний, посланных в качестве отдарка. Напоённый чуждой силой сияющий луч упирается в основание левого крыла, в грудь бьёт пика льда и сразу же вслед за ней - огнешар. Однако и славно же я пугнула их всех, если даже те, кто решился на атаку, забыли всё, кроме простейших боевых форм! Увы, в должном количестве и эти, простейшие, могут быть ой как неприятны... так что, пожалуй, пора изобразить бегство от превосходящих сил противника. Но напоследок... где там магистр Тарц? Что-то не видать... жаль.
"До свидания, господа! Благодарю за внимание!"
Свечкой ухожу в зенит. Всё, с такого расстояния уже не достанут. Разворот... снижение...
Стилет пришёл в себя достаточно быстро. Во всяком случае, лучи закатного солнца почти не изменили оттенка, лишь самую малость потускнели.
"Повозка. Женщина в глубоком трансе, молодая. А здесь, похоже, лежали кости одного знакомого дракона... как и кто ухитрился так компактно его разместить?
И куда, интересно знать, меня везут?"
Выбравшись из-под полога и усевшись на облучок рядом с молча подвинувшимся возницей, некромант ненадолго прикрыл глаза.
"Посмертный слуга? Ну-ну. А лошадка, бедная, прямо светится от многослойных щитов. Правда, если бы этих щитов не было, рядом с драконом у неё бы попросту лопнуло сердце. Кто-то предусмотрел и это... но кто? Попробую спросить..."
- Кто твой хозяин? - спросил Стилет у возницы, открывая глаза.
- Моя хозяйка, - поправил посмертный слуга, - магистр некромантии Эйрас сур Тральгим. Её также называют Иглой. Моё имя - Рессар.
- Женщина в трансе, которая лежит позади...
- Да, магистр, это она.
- А дракон?
- Её изделие.
- Вот как.
Стилет задумался. Тральгим, Тральгим... заштатный городок - не из совсем уж мелких, впрочем; ещё он, кажется, во сколько-то там раз старше Остры. Ну да это не великое диво, если учесть, что столице нет ещё и семи веков. Никаких иных ассоциаций в памяти некроманта названный топоним не пробуждал. Префикс "сур" - привилегия благородных семейств, следовательно, эта самая Эйрас имеет длинные и крепкие фамильные корни. Однако других некромантов из Тральгима Стилет припомнить не мог, по крайней мере, сходу. Это наводило на размышления.
Улицы Остры были на удивление пустынны. Конечно, Рессар выбирал не самые широкие и не самые оживлённые из них, но всё же, всё же... уж не инстинктивно ощущаемый ли страх разогнал вечерних гуляк? Сочащийся тёмной магией костяной дракон, парящий над городом, да ещё и ревущий в полную силу - вполне уважительная причина для того, чтобы отложить не только развлечения, но и любые дела, кроме жизненно важных.
Даже если городские кварталы осеняет лишь тень от тени высшей нежити, этого достаточно. Чуткость простых людей многими недооценивается. Но Стилет хорошо помнил подзабытые большинством исследования времён Великой Войны. Если более-менее выраженный тёмный дар обнаруживался при поголовном обследовании у каждого двенадцатого-пятнадцатого ребёнка, из этого с неизбежностью следует, что полностью бездарных либо очень мало, либо вообще нет. Получается, что всякий человек тяготеет к какой-либо из стихий, к свету или к тьме; а если нет, то несёт потенциал менталиста, имеет талант целителя или склонность к ещё какому-нибудь из направлений магии.
"Увы, люди - не эйлони. Сами принципы общественного устройства не позволяют нам даровать понимание магии всем и каждому..."
Несколько минут спустя к ровному перестуку копыт, тихому повизгиванию колёс и скрипу каркаса повозки прибавился новый звук. Обернувшись, Стилет вскоре увидел, как из-за ближайшего угла выехал всадник на крупном, возможно, даже боевом коне; за ним в поводу следовала ещё одна лошадь под седлом.
Даже если бы некромант решил, что эта встреча случайна, он тут же уверился бы в обратном, посмотрев на показавшихся скакунов повнимательнее. Что породистый конь, что более изящная соловая лошадь несли на себе точь-в-точь такие же магические щиты, как и лошадь, запряжённая в повозку.
- Клин! - махнул рукой Рессар. - За тобой чисто?
- Думаю, да. А вы с Иглой... как?
- Хорошо. Пока всё так гладко, что лучше не бывает. Знакомься: это тот самый Стилет.
Пронзительный взгляд, потом - отрывистый кивок:
- Приветствую, магистр. Как вам вольный воздух?
- Сладок. А вы... что-то не пойму: вы ещё ученик или уже ординарный маг?
- Ни то, ни другое. Я - просто исполнитель отвлекающего манёвра.
- Хм-м?
В качестве пояснения Клин бросил Стилету две опустевших фляги. Вынув пробки и оценив запах остатков зелий, некромант прищурился и покивал:
- Остроумно, определённо остроумно. Так Игла, значит, ещё и алхимик?
- В числе прочего.
Мягко улыбаясь, Стилет мысленно хмыкнул.
"Никак, этот парень завидует моей... коллеге? Или я просто чего-то не понимаю?
Ну да ладно. Подождём и узнаем".
- Докладывайте, - бросил Гемис ир Даури, начальник тайной службы короны.
Магистр воздуха Иренаш Тарц, он же Белоглазый, вздохнул (исключительно мысленно и исключительно тяжко).
- В результате нападения частично разрушено здание Юхмарской тюрьмы. Особенно сильно пострадало восточное крыло, причём часть заключённых до сих пор... вернее,
Эрт Даури поморщился.
- Оставьте, магистр, - сказал он жёстко. - Детали потом. Дайте мне реконструкцию событий, пусть приблизительную. КАК такое могло произойти?
- Ответ "не знаю" не принимается?
- Нет.
Ещё бы, снова мысленно вздохнул Тарц. Высокородному можно посочувствовать. Ему ещё предстоит оправдываться перед королём, а Неран Седьмой, в отличие от Гемиса, нетерпелив, криклив и глуп. Но если посмотреть издалека, то сразу становится ясно: король и глава его шпионов - родственники, пусть не самые близкие...
- Я слегка прозондировал коменданта, - сознался Белоглазый (малое нарушение: чиновников такого ранга подвергать магическому допросу не положено, ну да на то и чрезвычайные обстоятельства, чтобы покрывать мелкие грехи). - Не очень глубоко, хотя этот слизень так перепуган, что мог бы не заметить даже прямого чтения сознания.
- И что в итоге?
- Похоже, дело было так: на территорию тюрьмы попал защищённый магией объект - не то сундук, не то ящик. Очевидно, объект был отменно экранирован, так как судить о содержимом, не открывая, было невозможно, и никто заранее не насторожился. Потом господин комендант узнал о существовании этого самого сундука и пожелал заглянуть под крышку. Ну и заглянул...
- То есть эта тварь, - грозно сведя брови, медленно начал эрт Даури, - которая разнесла пол-тюрьмы...
- Костяной дракон, - подсказал магистр.
- ...этот костяной дракон сидел в защищённом магией сундуке? Потому эту угрозу и не распознали вовремя?
- Да.
- Но выпустили его именно по приказу коменданта?
- Именно так.
Начальник тайной службы и его заместитель понимающе переглянулись. Виновный в происшедшем - ну, или один из виновных - был найден.
- Вы лично видели этого... дракона?
- Да, - признался Белоглазый.
- И вы пытались его остановить?
- Не я один! - уязвлённо вскинулся маг. - Кроме меня и моего ассистента, магистра Ломэша, его останавливала добрая половина Незримой опоры - не то десять, не то аж двенадцать Арбитров. А также сам Тенс ир Велират.
Перечисление возымело должный эффект.
- Эрт Велират тоже?
- Да. Но орфусова нежить чихать хотела на всех нас. Вы не поверите: она нас
- Вот это уже интересно.
- То, что дракон обещал вернуться?
- Нет. Насколько вероятно, что эта нежить именно орфусова? То есть является реликтом Великой Войны?
Иренаш Тарц задумался. Потом покачал головой.
- Нет, - сказал он твёрдо. - Никакой это не реликт. Это... э... новодел.
- Почему вы так думаете?
- Не то ощущение. Это трудно объяснить, не прибегая к специальной терминологии, но поверьте: этому дракону не триста и даже не сто лет.
О том, что мысленный голос нежити показался ему смутно знакомым, Белоглазый решил не заикаться. Во избежание новых, куда менее приятных вопросов.
- Что ж, - сказал эрт Даури. - Надеюсь, вы успешно закончите начатое расследование. А потом примете должные меры к уничтожению твари... и тех, кто её сотворил.
Мысленно содрогнувшись, Иренаш Тарц кивнул. Его начальник коротко кивнул в ответ и пошёл прочь, но внезапно остановился.
Не оборачиваясь:
- Ещё одно. Кажется, среди узников, пропавших из-за атаки дракона, был и некий Стилет? Некромант первой ступени?
- Да.
- Выясните, какое отношение он имеет к происшедшему. Потом можете применить к нему положенное... наказание.
- Да, - повторил Белоглазый. - Вполне.
"Скверные дела. Мы, значит, лепили песочные куличики, суетились, копали под невинных некромантов. А эти "невинные" у нас под носом вытворяют боги знают что! Анимируют высшую нежить, устраивают заключённым побеги из тюрем; их тварь летает над столицей, как гусь над тихим озером, свысока поплёвывая на сильнейших магов...
А кто виноват? Незримая опора? Или всё-таки тайная служба короны?
Ясно одно: пока обстановка не прояснится, занятых легальными делами некромантов нельзя и соломинкой тронуть. Прежде чем хватать и сажать, надо разобраться, кто действительно нарушает законы, а кто просто приносит пользу на своём месте и так, как умеет. Все материалы, все ловушки, всех агентов - в
Конечно, Келиес Ваго будет, мягко говоря, недоволен. Ну да ничего. Потерпит. Здесь ему не Венедра, в конце концов!.."
А сквозь все раздумья и планы, как игла сквозь ткань, пробивался один и тот же вопрос: почему? Почему? ПОЧЕМУ ему, магистру воздушной стихии первой ступени Иренашу Тарцу, показался знакомым мысленный голос дракона?
12
Ю. Остапенко "Игры рядом"
Повозка выехала из города в точности так же, как с территории тюрьмы: сквозь пролом в стене. С той разницей, что обломки городской стены не были сметены прочь, а образовали узкую, неровную, но вполне проходимую (и годную для проезда, что ещё важнее) насыпь через ров.
За насыпью, на полосе предполья, очищенной от всей растительности, кроме короткой травы, повозку поджидала вооружённая до зубов фигура. Клин с лёгкостью узнал её: именно в таком виде Эйрас явилась к нему, тоскующему над вином и златом. И замдекана Ретлиш, окажись он поблизости, мог бы подтвердить: да, это она.
Рессар опознал хозяйку ещё раньше, чем Клин. Причём не только и не в первую очередь по внешности. Связь, возникшая между посмертным слугой и последней из рода сур Тральгим с того момента, когда Ланцет, отец Эйрас, соединил их обрядом принятия крови, не допускала ошибок. Рессар буквально нутром чуял, что женщина впереди - его хозяйка. Однако тело Илины, в глубоком трансе лежащее на повозке, вызывало почти такие же ощущения. Чего быть вообще-то не могло: после смерти Ланцета у Рессара осталась только ОДНА живая хозяйка...
А вот Стилет поначалу вообще не обратил внимания на то, кто именно там стоит. Гораздо больше его заинтересовали кости, мощно лучащиеся тёмной магией и аккуратно сложенные в траве у ног юной незнакомки. Без сомнения, останки дракона. Но что с ним произошло? Кто - а главное, каким образом - мог лишить подобия жизни это великолепное, несущее ужас тёмное создание?
- Быстрее! - крикнула Эйрас, призывно махая рукой. - Нам ещё кости в кофр укладывать!
Стилет вздрогнул, как змеёй ужаленный. Вгляделся, ещё не веря, но уверяясь: да, рисунок этого сознания ему уже знаком.
"Быть не может! ОНА БЫЛА ДРАКОНОМ? Анимирование своей собственной силой!? Да это же прорыв, огромный скачок вперёд в теоретической и практической некромантии! Подобную возможность не описывал и не использовал никто, даже сам Чёрный...
Клянусь душой, это самое настоящее чудо!"
Однако задержка ради расспросов была бы абсолютно неуместна. Всех четверых подгоняло дышащее в спину неуютное ощущение. Не погоня, не слежка, но предчувствие погони и ожидание слежки. И даже некроманты, способные не только чувствовать такие вещи заранее, но и блокировать, знающие, что над ними висит, уберегая от дистанционной магии и ясновидения, "скользкий полог" (Эйрас его сотворила и поддерживала, а Стилет слегка подправлял) - даже они не могли избавиться от смутного страха. Не основанного ни на чём реальном, но оттого лишь более неприятного и прилипчивого.
Но вот драконьи кости сложены в кофр. Сопровождаемая двумя вооружёнными всадниками, повозка снова скрипит и повизгивает, увозя прочь одного некроманта, одного посмертного слугу и два неподвижных тела. Одно из которых никогда не было живым, а другое в данный момент не подавало ни малейших зримых признаков жизни.
- Не слишком ли много мертвечины вокруг?
- Что вы сказали, магистр? - обернулся Рессар.
- Ничего особенного. Мысли вслух. Если угодно, дурная привычка, вынесенная из узилища.
- А-а...
"Забавно, - подумал Стилет. - Когда я писал свои предупреждения коллегам по специальности в поддельных "дневниках Орфуса", такого результата я не предвидел. Да я вообще не рассчитывал, что выйду на свободу. Не те люди меня определили в камеру, чтобы это казалось мне возможным. И место своего заточения описывал в подробностях я не с каким-то дальним прицелом, а просто так, из-за глупого желания рассказать о себе как можно больше. Оставить следы почётче, прежде чем исчезнуть... или быть казнённым, что вернее.
Однако невозможное свершилось. Я свободен.
И что теперь?"
- Эйрас...
Я повернулась, глядя из седла вбок и чуть вверх. Такой интонации от Клина я раньше не слышала. Да и само обращение обычным не назвала бы. Почти всегда он называл меня по прозвищу, Иглой, а вот теперь - по имени...
- Устэр?
- Я хотел бы попросить тебя...
Пауза.
- Проси! - не выдержала я.
- Будь моим учителем. А я хочу быть твоим учеником.
- Что-то ты скромен...
Клин нахмурился, не распознав подтрунивания. Правда, до этого момента я всегда была с ним предельно серьёзной, и он, видимо, просто не привык к иному.
- Скромен?
- И даже слишком. Ученик - это всего лишь второе звание после кандидата. Если уж я за тебя возьмусь, то сделаю, самое малое, младшим магистром!
- Так ты согласна?
- О да. Предупреждаю сразу: пощады не жди.
Клин кивнул и распрямился, почти незаметно изменив посадку. Хотя он повернулся так, что я не могла видеть его лицо, по некоторым признакам я могла догадаться, что он улыбается.
Ну, это он зря. От незнания. Я ведь действительно не намерена его щадить.
Не больше, чем себя.
...Ночь - не лучшее время для путешествий. Но большого выбора у нас не было, поэтому пришлось продолжать движение после заката.
Я догадывалась, что сейчас те, кого я... хм... обидела и оскорбила, пребывают в ступоре. В конце концов, мой налёт на столицу - явление, по своей наглости беспрецедентное. Выражаясь фигурально, я плюнула в суп буквально всем власть имущим, начиная с Эрендина и эрта Даури вплоть до Нерана Седьмого персонально. Я также догадывалась, что ночью на охоту за костяным драконом никто не рванётся, учитывая наглядную демонстрацию силы, учинённую мной над руинами тюрьмы. Это на севере, в Союзе Стражей Сумерек, хватает решительных магов, готовых с головой нырять в воды смертельных угроз и привычно смиряющих дрожь собственных поджилок. В Остре таких, по очевидным причинам, очень мало.
Однако я не догадывалась, а попросту знала: когда первый шок сгладится, за нами непременно вышлют погоню. И будет эта погоня многочисленна. И не самые слабые маги примут в ней участие. А нас задерживает повозка, не способная ехать так быстро, как скачет всадник, и уж тем более не способная обогнать почтовую карету.
Значит, нам нужна фора. Отрыв. Значит, нельзя останавливаться на ночь.
А поутру настанет время исполнить два задуманных трюка...
- Уважаемый! Где я могу нанять телегу с возницей и купить гроб?
Заросший кудлатой бородой аж до самых глаз, крестьянин задумчиво сплюнул себе под ноги жвачку из листьев катаба[6] в патоке, почесал в затылке и сообщил:
[6 - культурное южное растение, содержащее умеренное количество алкалоидов; по своему действию на людей представляет собой нечто среднее между индийским бетелем и крепким чаем.]
- Насчёт гроба даже и не знаю. Столяров нема у нас, при нужде луговинских нанимаем. Эт вам вертаться придётся. А насчёт телеги поспрошайте вона в том доме, где зелёные ставни.
- Благодарю.
Вместе с благодарностью я одарила бородатого мужика калькой с заранее приготовленного заклятья, слабенького, но весьма сложного. Уже через минуту он забудет, о чём я с ним говорила, через пять - забудет, что вообще с кем-то говорил и что видал проезжавших мимо чужаков. Само собой, описать нас он тоже не сумеет, и не поможет выяснить истину даже глубокий зондаж, проводимый опытным менталистом. Сделав своё дело, калька благополучно распадётся, даже её следы станут вскоре неразличимы.
А само заклятье останется при мне. Потому что кроме бородатого будут и другие свидетели, которых надо превратить в незнаек без шума и крови.
Лишить памяти обычного человека, не мага, превратив его в слюнявого идиота, который еле удерживает ложку - проще простого. Любой ученик справится (если сил хватит, конечно). Ошеломляющая атака, после которой из памяти стирается несколько последних дней, но не более - уже сложнее. А вот сделать то, что сделала я... это уже настоящее искусство. (Не надо забывать: я ведь параллельно ещё и "скользкий полог" поддерживала, а это тоже задачка не из простых).
Стилет мою активность оценил.
- Ловко, - заметил он. - Ты весьма искусна. Первая ступень?
- Официально - вторая.
- Официально, - скривился он, - я тоже не мог получить первую, пока не насовал взяток и разного рода "дружеских услуг" тысяч не то на шесть, не то на семь. Но деньги - ладно, как ушли, так и снова придут. А вот времени потраченного жаль. Сколько тебе лет?
- Сколько дашь?
- Выглядишь ты молодо... тридцать пять?
- Мимо.
- Сорок?
- Снова мимо. Мне ещё нет тридцати.
Хотя Стилет постарался не показать вида, это его потрясло. Несколько секунд он молчал.
- Принятие Сути в раннем детстве? - спросил он тихо и глухо.
- Не в детстве, - поправила я с равной невыразительностью. - До рождения.
- Но тогда твоя...
- Да, - поспешно сказала я. - Не материнским молоком я вскормлена.
- Это ведь рискованно и для ребёнка. Для людей даже Принятие Сути целительства считается опасным в возрасте до десяти лет, а для некромантов это...
- Знаю.
Разговор сам собой прервался: мы подъехали к дому с зелёными ставнями. Я слезла с лошади и отправилась через двор к открытой двери: поговорить с хозяином или хозяевами на более приятные темы, чем моё происхождение.
Например, о том, где можно купить или сделать гроб.
- Что такое Принятие Сути?
Вопрос Клина некромант игнорировать не стал. Правда, ответил неохотно.
- Ритуал. Довольно долгий и не самый простой. И с... последствиями.
- Какими?
- Разными. В случае с Иглой, например, одним из последствий была смерть её матери во время родов. И надо заметить, что для Принятия Сути тьмы это ещё не самая большая цена.
- Да? А что такое большая цена?
- Врождённые уродства младенца, - сообщил Стилет бесстрастно. - Самые разные, от общей дистрофии до некроза отдельных частей тела или внутренних органов. Функциональные расстройства нервной системы. Смерть эмбриона. Мутации... то есть Изменения, чаще всего ненаправленные. Ты замечал за ней какие-нибудь странности?
- Откуда мне знать, что считать странным для урождённого некроманта? Вроде нет. Разве что зрачки у Эйрас иногда светятся багровым.
Стилет кивнул.
- Милый пустячок. Наверно, она ещё и в ночи видит не хуже кошки. Без заклятий, просто так. Это тоже следствие ритуала. Как и то, что в свои годы она настолько сроднилась с собственной силой. Как-никак, у неё было более четверти века на развитие таланта.
- Ага. Значит, Принятие Сути наделяет определёнными способностями?
- Не совсем. Скорее, даёт интуитивное понимание магии за счёт возникающего сродства с определённым аспектом природы, - небрежно завернул Стилет. - Дело тут не столько в дополнительной энергии, сколько в понимании, как эту энергию применять. Хотя я не специалист и никогда раньше не видел людей, которые прошли через Принятие Сути ещё до того, как освоили речь, но теоретические основы я знаю и мог бы разработать детали ритуала. Кстати, тебе вскоре также предстоит Принять Суть.
- Да?
- Конечно. Или ты раздумал учиться магии?
- Нет. Вот будет ли с этого обучения прок...
- Будет, - усмехнулся Стилет. - Раз Эйрас обещала в кратчайшие сроки сделать из тебя магистра, значит, сделает. А я с удовольствием ей помогу. Главное, не бойся перемен.
- Я и не боюсь.
Усмешка некроманта стала шире.
- Следует знать, - сказал он, - что многие способы получения доступа к магии сами по себе просты и безопасны. В отличие от неправильного применения доступных сил. Например, Принятие Сути опасно в раннем возрасте потому, что ритуалом отсекается часть свободы выбора. Должно быть, Эйрас - воистину урождённый некромант с большим сродством к магии тьмы, если Принятие Сути прошло для неё так легко и практически безвредно. В зрелом возрасте этот ритуал имеет иную форму: какой именно будет сила мага, решает сам Принимающий. Если ему чужда, к примеру, стихия огня, то этой стихии он и не коснётся. В зрелом возрасте следует опасаться не столько бесконтрольных изменений, сколько избыточного контроля. Ведь личность уже сформирована, пути мыслей и чувств определены; изменить их, а заодно проложить новые, трудно... и тем труднее, чем больше внутреннее сопротивление. Чем глубже страх.
- Я не боюсь, - повторил Клин угрюмо. - Точнее, боюсь, но... другого.
- Не важно, чего именно боишься. Важно преодолеть боязнь. Пусть это не покажется странным, но будущему некроманту особенно важно уметь радоваться. Удивляться. Любить.
- Почему?
- Потому что сущность нашей силы очень далека от перечисленного, - ответил Стилет серьёзно, как стряпчий.
- Ну что, сплетники? Промыли мне косточки?
Вид у моего коллеги был слишком невинным, а у Клина - сконфуженным, так что выраженного словами ответа мне не потребовалось. Промыли, конечно, как без этого.
Ну и ладно.
Меж тем хозяин дома с зелёными ставнями, имя которого я успела благополучно забыть, уже выкатил из сарая телегу - обычнейшие дровни - и принялся запрягать в них старого флегматика-мерина. Не самый роскошный катафалк; ну так и мой "труп", который я намерена отправить в неспешное путешествие до Тральгима, не вполне бездыханен.
...странная это забава - наблюдать себя со стороны. Да не в зеркале, а наяву. Если привычно занудствовать, уточняя формулировки, то наблюдаю я вовсе не "себя" и уж тем более не "свой труп", а свой
Есть миры, где
Помнится, я ещё спросила Эмо, можно ли формировать не только
- Мне казалось, что ты это понимаешь, - выдал он под занавес своей лекции. - Ты ведь попросила у Анжи тысячу лет субъективного времени на самосовершенствование именно с благородной целью воскресить Рышара. То есть создать его
- А как же создание
- Не путай. Это не создание с нуля. Это просто копирование с минимальными изменениями. Как по-твоему, почему при воплощении большинство членов Группы может только фасон одежды выбрать? И знаешь ли ты, откуда взялся тот
- Нет. Откуда?
- Это тоже твой естественный
Вот так. Мне казалось, что я выдумала вполне оригинальный облик, а на деле...
Ну да ничего. Если своей отповедью Эмо надеялся излечить меня от страсти к экспериментам, то зря он старался. Когда у кого-то имеется авантюрная жилка, этого кого-то следует признать неизлечимым. В связи с этим, однако, возникает интересный вопрос: а кем считать авантюриста от некромантии, которая сама по себе также не лечится?
Ответ: не считайте. Разбегайтесь во все стороны, пока не накрыло.
- Рессар, - окликнула я слугу, когда одеревеневший
- Да?
- Проследи, чтобы... тело благополучно доехало до Тральгима.
- Но...
- Новые инструкции получишь по прибытии, - оборвала я жёстко. Спорить с собственным посмертным слугой? Ещё не хватало!
- Ты его отсылаешь? - спросил Клин. - Зачем?
- А зачем он нужен здесь? Когда погоня из Остры до нас доберётся, один лишний клинок, даже в очень умелых руках, не поможет нам отмахаться.
- Значит, то... тело представляет для тебя ценность, - сказал он. - Давно хотел спросить: чьё оно? Что это за женщина?
- Младший магистр магии земли Илина. Родом из Белой Крепости.
- Как? Ведь...
- Нам пора ехать. По коням.
Стилет не подал вида, но явно обратил внимание на этот обмен репликами. Что ж, пусть гадает, что бы всё это значило. Когда надоест гадать, спросит. И я расскажу.
Может быть, даже правду.
Дровни со своим грузом, возницей и сопровождением в лице Рессара на соловой свернули на боковую дорогу. Повозка под управлением Эйрас проехала чуть дальше и встала.
- Полог! - вскинулся Стилет, обнаружив, что прикрытие от магического наблюдения над ними куда-то исчезло.
- Знаю, - отрезала Игла. - Потом восстановлю. Помогай.
- Что ты собираешься делать?
- Увидишь. Оба увидите. А сейчас мне нужна сила.
Недоумевая, Стилет включился в
Впереди над дорогой образовалась стеклянистая дрожь, как от нагретого воздуха. Черты Эйрас заострились. Поглядевший на неё Клин обнаружил, что багровое пламя на дне её зрачков полыхает не хуже пары огнешаров.
- Онкар - савваэ хйостру! Тром!
Так Игла не рычала даже с ожерельем на шее. Её приказ вонзился в плоть мира, как острое лезвие в руках хирурга. И плоть эта раздалась, сворачиваясь и меняясь неописуемо. Там, где от концентрированной магии плясал воздух, вспучилась не то линза, не то воронка, напрочь опровергающая привычные представления о возможном.
- Вперёд! - выдохнула Эйрас, указывая рукой на линзу-воронку. - Не останавливаться!
Ни в жесте, ни в голосе её почти не осталось силы, но спутники повиновались без лишних вопросов. Стилет встряхнул вожжи, Клин дал шенкелей своему коню, и повозка со всадником канули в сотворённую невероятным заклинанием неизвестность.
Переливы красок, какие-то сполохи и беззвучные взрывы; ровный низкий гул, существующий как бы сам по себе, без источника, и равномерно размазанный по всему пространству, не исключая внутренностей путников. Верх не особенно отличается от низа, а правое от левого. Но вот смотреть прямо вперёд или же назад... не хочется. Перспектива вытворяет такое, что глаза просто отказываются фиксировать подобное надругательство над реальностью.
Минута, вторая, третья... пятая...
Заклинание распалось в самом начале шестой минуты. Звонкий щелчок, вихри тьмы в глазах - и вот уже повозка вместе со всадником, сопровождающим её, едут по самой обычной не замощённой дороге.
- Что это было? - спросил Стилет, опередив Клина.
- Это, - устало ответила Игла, - был магический трюк с расстоянием, позволивший нам отыграть у погони около трёх дневных переходов. Кстати, коллега, большое спасибо за помощь. Одна я осилила бы втрое меньше. А теперь я буду... спать. Не будите меня.
Почти теряя сознание от слабости, она переползла назад, устроилась на том самом месте, где лежала "магистр Илина", и замерла.
Поход за радугой: часть вторая
13
- Подъём! Едут!!
Орать шёпотом не так-то просто. Но у Ловкого Ужа получалось.
- Кто едет-то? - спросил Дубак флегматично. Одновременно с ним Кожа хищно выдохнул:
- Сколько?
- Трое, - ответил обоим сразу Ловкий Уж. - Два мужика и парень. Коней двое, одна повозка. Вооружён только конный...
- Чем?
- Меч и длинный лук.
- Меч, говоришь? Длинный лук? Не похоже на обычную охрану...
Тот, кого остальная троица без лишних затей звала Вожаком, нахмурился. Он был среди них самым старшим и самым опытным. Он знал: среди охранников торговых караванов меч - действительно не самое популярное оружие. Мечи дороги, а искусство фехтования, равно как и искусство стрельбы из лука, - сложное искусство, освоение которого требует времени, сил и немалых денег. Поэтому мечи носят дворяне либо вольные охотники, а охрана вооружается примерно так, как его приятели и он сам: копьями, топорами и самострелами.
- Надо самому глянуть, - подытожил Вожак. - Все за мной. Да чтоб тихо!
...Виляющий тракт проложен через место, для Больших Равнин необычное. Называется оно Пыльным нагорьем, причём называется вполне заслуженно. Если иные всхолмья и нагорья Больших Равнин одеты в зелёное покрывало трав, кустарников и деревьев, то Пыльное нагорье выделяется почти полной безжизненностью. Сухие колючки, какие-то редкие чёрно-бурые стебли, тёмные окантовки лишайников на некоторых скалах да пучки седого мха - вот что, помимо голых камней, видят путешествующие Виляющим трактом. Местные растения весьма необычны, нигде более не растёт ничего подобного. И даже мудрым остаётся лишь гадать, что именно служит причиной этому. Одни винят во всём некую давнюю катастрофу. Другие - таинственный яд, источаемый скалами Пыльного нагорья (ибо слагающие его породы камней также уникальны). Третьи склоняются к тому, чтобы объяснять местные особенности магией древнего заклятия, столь старого и мощного, что оно проявляется лишь косвенно, а прямому обнаружению не поддаётся. С наиболее сильными и старыми заклятиями подобное действительно случается: намертво вплавленные в ткань мира, они становятся частью естества и выделяются на общем фоне только в мелочах. Чуждой растительности, например, или странных ощущениях, приходящих на грани сна и яви, или в изменении цвета неба, как над знаменитой Воющей цитаделью Орфуса Чёрного...
Как бы то ни было, Виляющим трактом пользовались редко. Дурная слава Пыльного нагорья заставляла большие караваны делать изрядный крюк, а напрямик ехали только королевские курьеры да самые рисковые торговцы. Либо самые бедные, не способные нанять серьёзную охрану и надеющиеся на то, что вдоль редко посещаемой дороги не встретят разбойников. На Пыльном нагорье не поохотишься, воды там тоже нет. Все припасы, от хлеба до питья и от солонины до дров, надо брать с собой, а долгая засада - дело затратное.
Вот только у Вожака попросту не хватало людей, чтобы подстеречь мало-мальски крупный караван. Потому он и выбрал Виляющий тракт. Как все, он надеялся на везение. И подумал, разглядывая с высоты путешествующую троицу, что удача его не подвела.
- Я был не прав, - выдохнул Ловкий Уж у него над ухом. - Это не молодой парнишка там, в повозке. Это баба!
- А что рядом с этой бабой делает длинный меч? - поинтересовался Вожак.
- Мне-то почём знать? Может быть, это меч возницы...
- Сомневаюсь. Этот тип на облучке выглядит слишком хило, чтобы управляться с таким оружием. Он вожжи-то едва держит. Посмотри на его посадку, на плечи! Нет, что-то тут не то...
- Неужто ты хочешь их пропустить? - зашипел Кожа.
- Я не понимаю, кто это такие и что им надо. А всё непонятное сулит неприятности.
- Брось, Вожак! Нас четверо, и у всех самострелы! Мы положим их прежде, чем они пикнут!
- А что скажешь ты, Уж?
- Это дворяне. Беглые. Тот, что в седле, - точно дворянин. Видывал я таких. На облучке, наверно, слуга. Но вот кто эта баба, понять не могу. Редко когда встретишь бабу в мужском прикиде. Да ещё меч... Могу сказать одно: если будем их брать, на неё тоже надо потратить болт.
Дубак по обыкновению промолчал.
- Ладно, - подытожил Вожак. - Брать, так брать. Решено.
Утром следующего дня на Виляющий тракт свернул большой конный отряд. Сто с лишним человек, почти четверть тысячи коней. У каждого гвардейца Острасской короны имелось не менее одного запасного скакуна; кроме того, следовало позаботиться о палатках, провианте и всём остальном, что необходимо в пути. Но главной ударной силой отряда была не сотня гвардейцев, а десять действительных членов Острасского Круга Магов: шесть Арбитров из Незримой опоры и ещё четверо - из штата тайной службы. Обойтись без магов в погоне за такой дичью, как нынешняя, означало погубить всё дело. Командир гвардейцев, лейтенант Слаэн ир Редрис, отлично знал, кого они преследуют (или думал, что знает), а потому чувствовал себя неуютно и постоянно оглядывался на старшего группы магов, магистра Иренаша Тарца.
- Всем на месте стой! - скомандовал эрт Редрис, стоило магистру поднять руку. - Что там?
- Засада, - кратко сообщил Иренаш. - За тем поворотом.
- Кто?
- Зомби.
Редрис поёжился.
- Что нам делать?
- Вам - ничего. Мы всё сделаем сами.
Редрис кивнул, но всё же приказал своим людям спешиться и приготовиться к стрельбе зажигательными стрелами. Позже эта предусмотрительность была замечена и вознаграждена.
Некоторое время маги, спешившись, делали что-то своё, заслоняя сомкнутыми спинами детали. Внезапно они расступились, почти отскочили, и в небо с дороги, украшенной их усилиями каким-то замысловатым узором, поднялось... нечто. Если бы Редриса попросили описать, что он увидел, он сказал бы, что перед ним промелькнула крылатая гончая, сотканная на две пятых из воздуха и ещё на три пятых - из бледного синеватого огня с прослойками рыжины. Гончая стремительно умчалась за поворот Виляющего тракта. Секунда, вторая, третья...
Громыхнуло. Земля под ногами колыхнулась. Испуганно заржали лошади.
- Клянусь Эрлоем и щедростью его! - охнул один из магов. - Это не просто зомби!
- Молчать! - прошипел Иренаш. - Проклятый паникёр!
Увы, он и сам был далеко не так уверен в себе, как минуту назад. Защита, поставленная некромантом, рассеяла мощь, заключённую в Пламенном Псе, слишком быстро. Слишком!
И это было не единственной плохой новостью.
Из-за поворота тракта показались зомби. Четверо. От их одежды остались лишь горелые лохмотья, но в остальном они смотрелись не так уж плохо. Не похоже было, чтобы скоротечная драка с Пламенным Псом и его взрыв причинили им серьёзный вред. Иренаш болезненно сощурился, глядя иным зрением на окружающие зомби магические щиты. Ничего себе! Да это же эквивалент стационарной крепостной защиты, первый уровень! Как они умудрились?..
- В двойную линию - стройся! - скомандовал эрт Редрис. - Горящими стрелами... по моей команде... пли!
Гвардейцы повиновались. Малочисленность противников помогла им воспрянуть духом, а посмотреть на приближающиеся фигуры иным зрением они, в отличие от магов, не могли.
Залп! Полсотни горящих стрел разом взлетели в воздух. Они ещё не достигли своих целей, как в воздух отправились ещё полсотни стрел, выпущенные второй линией. А первая линия уже положила на тетивы своих длинных луков новые стрелы, наконечники которых, обмотанные паклей и вымоченные в смоле, полыхали весёлым рыжим пламенем. Тем самым, которое, по общему убеждению, так хорошо помогает против восставших мертвецов.
Убеждение имело под собой кое-какие основания. Но на этот раз гвардии предстояло столкнуться с исключением из правил.
Плотные щиты вокруг зомби имели слой, предназначенный для отклонения метательных снарядов. И этот слой справлялся с задачей слишком хорошо. Тонкое, при всей своей мощи, плетение заимствовало силу из множества источников разом; яростно сконцентрированному Иренашу показалось, что даже сосредоточенность стрелков используется для того, чтобы сбивать выпущенные ими стрелы с верного направления. Стихийная волшба, магия духа, какие-то старые рецепты из древних фолиантов - кто знает, откуда явился причудливый сплав этих магических защит? Куда важнее было то, что расплести эти щиты за разумный срок не представлялось возможным. Четыре залпа пропало впустую, дистанцию до цепи гвардейцев на удивление шустрые зомби сократили вдвое, а их незримая броня почти не ослабла.
И тогда ударили маги. Там, где пасует изощрённость, порой оказывается эффективна грубая сила. Простейшие молнии, пламенные стрелы, пики льда и огнешары; существенно более изощрённые "лохматые плети" и "рубиновые грозди"; наконец, высшие боевые заклятья: "рваный ветер", "пламенная коса", "выдох дракона"... весь обширный арсенал уничтожения пошёл в дело. Зомби закачались, как корабли в шторм, магические щиты вокруг них стали видимыми, лучась остатками впитываемой и рассеиваемой энергии...
И всё-таки они продолжали идти вперёд. А щиты слабели слишком медленно.
- Отступаем! - надрывался Редрис. - Вторая линия, сто шагов назад - бегом! Первая линия, сто шагов назад - бегом! Дайте магам сделать дело! Стрельбы не прекращать! По команде, разом!..
Иренаш Тарц глубоко вздохнул. Между судорожно сведёнными ладонями набух сжатый до предела воздух. Ну, если даже "ядро гибели" не подействует... коротким толчком магистр отправил заклятие в цель и наскоро сотворил воздушный щит. До зомби, в которого он швырнул "ядро", оставалось шагов тридцать. Почти в упор...
Яростная тьма взревела ему в лицо.
- И что теперь? - спросил Стилет.
- Иренаш получил хороший урок, - сказала Эйрас сур Тральгим, лёжа на телеге и щурясь в небо. - Не думаю, что он или командир гвардейцев захотят получить ещё один на ту же тему.
- Ты уверена?
- Белоглазый - придворный шаркун, - отрубила Игла. - Не боевой маг, а типичный интриган. Он вызвался преследовать нас больше из-за оскорблённого самолюбия. Ну и потому, что полагал собранную им силу превосходящей. А теперь...
- Прошу прощения, - сказал Клин, подходя. - Но что там произошло? Я, в отличие от вас, не могу наблюдать находящееся за пределами видимости.
Игла повернулась лицом к нему, однако, не отвернувшись полностью от Стилета.
- Когда грохнуло в первый раз, это был взрыв Пламенного Пса. Маги обнаружили наш небольшой сюрприз и решили обезвредить его на расстоянии...
- Неудачно, - вставил старший некромант.
- Потом зомби пошли в атаку, - продолжила Игла. - Защита не позволила гвардейцам утыкать их горящими стрелами, боевые заклятия магистров также оказались недостаточно эффективны. А потом, по достижении запланированной дистанции, наши бравые зомби взорвались. Направленно. И засыпали стоящих перед ними противников моим главным сюрпризом.
- Яд? Магическая зараза? - принялся перебирать варианты Клин, с недавнего времени слушавший на привалах лекции по теоретической магии. - Какое-то контактное проклятие?
- Последнее, - Эйрас сощурилась, словно сытая кошка, и добавила, растягивая слова, - добрая порция концентрированной могильной вони. Никакого существенного вреда для организма, но... думаю, они предпочли бы такому проклятию нечто смертоносное! Да и на коней они, будучи проклятыми, не сразу сядут: какой нормальный скакун позволит ходячей вонючке даже не оседлать себя, а просто приблизиться?
- Лучше бы мы угостили их бледной чумой, - буркнул Стилет. - Или "ржавой кожей".
- Я не собиралась устраивать массовое убийство. И ты со мной согласился.
- Ну да. Но если они не поймут твоего намёка...
- А вот тогда, как выражаются на юге, будем посмотреть.
- Не радуйтесь раньше времени, - бросил Клин. - Туда, где не преуспела сотня, могут послать тысячу. Где провалились десять магов, преуспеют пятьдесят. Или сто.
Черты Иглы отвердели.
- Вот тогда они точно получат массовое убийство, - сказала она.
Некоторое время все трое молчали.
- Давно хотел спросить, - оживился Стилет. - Вот мы едем, едем, едем... пятый день в пути, скоро проедем границу королевства... ещё одна причина для преследователей повернуть назад... а что дальше? Или, если угодно, куда потом?
Ответ Иглы уложился в три слова:
- Союз Стражей Сумерек.
- А-а... да, это вариант.
- Нельзя ли подробнее? - нахмурился Клин.
- Отчего же нельзя? Можно. Видишь ли, - начал Стилет, - север нейтрален. И безвластен. Там, правда, есть несколько независимых ленов, или, вернее, пародий на таковые. Бывшие имперские земли до сих пор не связаны с высшим сословием, так что мелкие "бароны", "графы" и прочие "лорды" в тех местах лишены родовой защиты. Их власть основана не на праве и традиции, а на голой силе. Организованные бандиты, да и только. Любой из них подчиняется командорам Стражей Сумерек и может считать себя независимым лишь до тех пор, пока не нарушает законов Союза. А перед этими законами мы чисты, аки детская слеза.
- То есть, добравшись до северных земель, можно спать спокойно?
- Да. Достаточно договориться с любым из командоров Союза, и можно спокойно жить на подконтрольной ему территории. А землицы в ведении у каждого из них много! По полтора-два Острасских королевства по меньшей мере.
- Поправка, - сказала Игла. - Я не собираюсь строить конкретных планов, пока мы не доберёмся до Шинтордана... более известного как Белая Крепость.
- Почему?
- Потому, что любой, приехавший туда, независимо от расы, происхождения, количества совершённых преступлений и прочих жизненных обстоятельств, получает право убежища сроком на три дня. И ещё, - добавила она, - потому, что там у меня есть кое-какие... связи.
На это заявление Стилет не отреагировал. Но подумал, что милейшая Игла что-то темнит. Ощущалось на её лице и в её голосе что-то этакое. Тень сомнения, эхо тревоги. Или то была просто усталость? Наложение заклятий на зомби далось обоим некромантам не так легко, как мог бы подумать, глядя со стороны, Клин.
А потом, почему бы провинциальному некроманту и в самом деле не иметь знакомств и связей за десятки переходов от дома? Конечно, Эйрас вдвое моложе, но и за неполные тридцать лет можно было попутешествовать вдосталь. Бывала ли она на севере? Хм. Почему бы нет? Об этом раньше просто не заходило речи. Ведь и сам он не особенно откровенничал насчёт того, где он был и чем дышал, прежде чем угодил в Душегубку.
"Трое случайных спутников... и все мы предпочитаем молчать. Потому что врать не хотим, а быть откровенными не научились..."
14
Н. Резанова "Золотая голова"
Не подумайте, что я бросила свой
Однажды я подоспела как раз к моменту, когда проезд перед дровнями перегородили пятеро местных бандюганов, требующих отступного за "проезд по их дороге". Прежде, чем Рессар вмешался и порубил их в мелкий фарш, я быстренько вернулась в
К сожалению, сделать намного больше я не могла. Находясь во сне-погружении, я оставляю тело - оба своих тела - в глубоком трансе. Но из погружения я могу контролировать, что там творится вокруг моих
Временами я смотрела из замка на Остру. Впрочем, это дело мне быстро приедалось. Чтобы заметить что-то действительно важное, а тем более стать тайной свидетельницей какого-нибудь разговора, напрямую касающегося меня и моих "подвигов", надо было следить за обстановкой постоянно. Возможность, которой я по уже изложенным причинам была лишена. Конечно, я крепко подозревала, что тонкую магическую механику обсервационной можно настроить на автоматическое наблюдение. Это было бы действительно здорово: следить за Эрендином, Иренашем Тарцем, эртом Даури и парой менее значительных лиц - причём одновременно и так, чтобы они даже не подозревали о слежке.
Увы, увы! Как и обещал Эмо, после успешного завершения последнего из
Ну и ладно. Говоря по чести, не очень-то меня интересовало происходящее в покинутой мной Остре. Гораздо больше меня занимали вопросы обучения Клина, без лишнего шума проведённого через Принятие Сути, и дальнейшего оттачивания моих собственных талантов.
Когда Пыльное нагорье осталось позади и по сторонам дороги потянулись нормальные, заурядного обличья перелески, мы все вздохнули с облегчением. Уж я-то точно. Будь ты хоть трижды некромант, но если ты ещё не стал личем, бесплодная и безводная пустошь тебя не обрадует. Гужевая лошадка и скакун Клина тоже приободрились, зацокали по утоптанному полотну дороги резвее. Воздух перестал сушить гортань, наполнился запахом листвы, молодых луговых трав и сочащейся от лесных теней свежестью. Небо стало глубже и как-то чище.
В общем, впервые за последнюю неделю устройство привала стало радостным событием.
Место для ночёвки первым заметил Клин. Всё как положено: удобный съезд с дороги, ровная тихая поляна среди деревьев, старое кострище, еле слышно журчащий ручей. Когда мы ночевали на Пыльном нагорье, поневоле приходилось предаваться аскезе. Сложенный плащ под головой и тонкое одеяло между холодными камнями и телом, иногда дополненное заклятьем, - это неудобно. Но и повозка, право ночевать в которой Стилет с Клином любезно уступали мне, лишь немногим удобнее. Если бы я просто спала, а не блуждала по Слоистому Сну, то, пожалуй, не высыпалась бы. А теперь появилась возможность прилечь в мягких травах возле костра и уснуть, слушая не посвист ветра в щелях скал, а шелест листвы, пение птиц и бегучую воду.
Кстати, о возможностях... прихватив кое-что из повозки, я удалилась к ручью. Когда я вернулась, на месте кострища уже весело полыхал огонь, а сверху покачивался котелок с водой.
- Ага. Очень кстати.
- Что ты собираешься делать? - спросил Клин.
- Праздничный ужин.
- Праздничный?!
- Да. Орфусово нагорье наконец осталось позади - это ли не праздник?
- Но...
- Не волнуйся, я всё сделаю.
Стилет покашлял, скрывая смех. Я и сама улыбнулась... тайком.
Пришлось подождать, пока похлёбка не дойдёт до готовности. То есть полтора часа. За это время окончательно стемнело, а мои спутники в ожидании обещанного праздника начали тихо стервенеть. При этом каждый стервенел по-своему. Клин затеял тренировку, размахивая мечом и периодически, широким замахом снеся голову очередному воображаемому врагу, многозначительно поглядывал на меня. Ну а коллега-некромант сел спиной к огню и медитировал, время от времени выпуская в мою сторону языки сгущённой тьмы. Моих щитов эти языки не коснулись ни разу, но чем дальше, тем чаще они
- Ну, уважаемые, - объявила я, - хватайте миски и ложки. Готово.
- Наконец-то, - тихо буркнул Клин. Стилет просто молча встал и пошёл за указанным столовым инвентарём.
- Подождите, пока остынет, - сказала я, наливая похлёбку в собственную миску.
- Опять ждать? - Клин нахмурился. Впрочем, принюхавшись, он хмуриться перестал. - Пахнет завлекательно, - констатировал он. - Так ты и готовить умеешь?
- Как тебе сказать... если сравнивать с Шиан, то не умею...
- В сравнении с твоей поварихой все иные повара - неумехи!
- ...но общие принципы знаю. Это как в алхимии: если даже я никогда лично не проводила какого-то синтеза, но имела возможность изучить записи того, кто его осуществлял...
- Постой! - возвращавшийся к костру Стилет с весёлым ужасом посмотрел сперва на меня, потом на котелок, потом снова на меня. - Сколько раз в жизни ты своими руками готовила ужин?
Я немного поразмыслила, вспоминая.
- Четыре. Включая вот этот.
- О боги!
- Да ладно вам! Сперва попробуйте, а потом уж критикуйте. О работе судят по результатам, не так ли?
На некоторое время разговоры возле костра прекратились. Затем:
- Понятия не имел, что с той жуткой солониной можно сотворить... такое. Всего-то час варки, а какой эффект!
- Полтора часа, Клин, - поправила я. - И немного водной магии.
- О, - сказал Стилет. - Тогда понятно.
Остальные комментарии были благополучно проглочены вместе с похлёбкой. Когда она (что произошло довольно быстро) кончилась, я спросила как бы невзначай:
- Хотите, я заварю шихем[7] к десерту?
[7 - горячие напитки не имеют особого распространения на Больших Равнинах, если не считать вина, подогретого с пряностями, и простонародных травяных чаёв. Шихем, популярный на севере, а в других частях света скорее экзотичный, представляет собой смесь сухих рублёных листьев и семян одноимённого растения. Люди стали заваривать шихем, подражая эйлони. Мнение, что этот напиток продлевает жизнь, следует признать ошибочным. Однако доказаны тонизирующее, укрепляющее и другие полезные свойства шихема. А правильно заваренный, он ещё и весьма вкусен.]
- У нас есть десерт?
- Хочу!
- Тогда сполосните котелок. Он у нас, к сожалению, только один.
На словах "сполосните котелок" вскочили и Клин, и Стилет. Правда, Стилет тут же опустился обратно, немного сконфуженный, но для триумфа мне вполне хватило его первой реакции.
После того, как закипела вновь набранная вода, заварка шихема заняла всего четверть часа. В отличие от приготовления еды, в этом я могла считать себя опытной. Шиан, моя тральгимская кухарка, предпочитает классические рецепты, а я, пока была на севере, изучила несколько новых. Поэтому дома, в Тральгиме, когда я желала выпить чашку свежего шихема, мне приходилось заваривать его самостоятельно.
Если подумать, на севере я тоже заваривала его сама. Еду я брала из общего котла, но шихем для северян - дело особое. Это очень серьёзный шаг: предложить кому-то шихем, особенно сваренный своими руками. Только два человека и один ринт делали мне такое предложение, а я сама предлагала шихем единожды, ещё не вполне понимая, что к чему. Мне отказали.
Теперь я снова предлагаю свой шихем. И, предлагая, я не ждала отказа.
К Эрготру это всё. Магические ритуалы я ещё готова воспринимать с должной долей серьёзности, но человеческие? Нет, нет и нет. Жизнь без того бывает сложна.
- Ну, так что у нас на десерт?
- Ореховая смесь с изюмом.
- И ты молчала?!
- Хорошая хозяйка бережлива, - сказала я наставительно. Вернее, попыталась. Улыбка так и лезла наружу из-под маски постности, и, подумав немного, я выпустила её на свободу.
Праздник у нас или где?
Звёзды. Прогоревший до углей костёр. Шелест крон. Птицы передают друг другу партии ночного оркестра, журчит ручей, изредка вздыхают, переступая ногами, лошади.
Тишина и покой.
- Во время застолья, - начала я, - перед тем, как пригубить вино, принято выслушать тост. Есть мнение, что застолье должно прекращаться, когда ты уже не в состоянии разобраться в смысле очередного тоста... или когда уже никто из пирующих не может высказаться достаточно связно. Но шихем - не вино. Поскольку на севере принято считать, что вместе за чашкой шихема сидят только близкие и друзья, существует неписаное правило: осушив кружку, каждый должен рассказать что-то особенное. Рассказ может быть признанием, или сиюминутной откровенностью, а может быть какой-то удивительной историей. Или шуткой - если она не стара. Если человек пьёт шихем в одиночестве, он дарит рассказ миру. Говорят, что боги иногда слушают эти рассказы и даже действуют на основании услышанного.
- А ты в это веришь? - прищурился Клин.
- Я не суеверна. Но что-то в этом есть. Я точно знаю, что, даже независимо от воли богов, настоящая откровенность меняет человека... а когда человек меняется, он меняет мир вокруг себя. Потом уже мир меняет его, и так без конца. Когда цепочку изменений удаётся заметить и запомнить, об этом складывают легенды.
- Что же ты собираешься нам рассказать? - спросил Стилет.
Я предпочла не заметить язвительности в его голосе.
- Вы оба знаете, как я стала некромантом. Это произошло ещё до моего рождения. Кому-то достаётся абсолютный музыкальный слух; кто-то, ещё не начав бриться, уже поднимает коня вместе со всадником; а кто-то легко обгоняет помянутого всадника, посрамляя выносливостью четвероногих бегунов. Каждому своё. Не подумайте, что я жалуюсь! На мой взгляд, гораздо лучше быть некромантом, чем батраком, нищим бродяжкой или попросту пустым местом. Но до сих пор я была одна, если не брать в расчёт посмертных слуг, - и, говоря откровенно, ещё не преодолела привычку к одиночеству. А теперь у меня есть спутники: коллега, равный мне опытом и способностями, и ученик. Это ново. Это необычно. И я уже твёрдо уверена в том, что мне это нравится!
Мы помолчали. Неожиданно Клин закрыл глаза и продекламировал:
Помолчали.
- Про "свет на дне любимых глаз" - это ты с расчётом на Эйрас? - спросил Стилет.
- Даже при самом тщательном вскрытии, - огрызнулся Клин, - ты не найдёшь в моей груди ни одного из перечисленных музыкальных инструментов.
- Я никого не хотел обидеть...
- Однако обидел!
- Правда? Что ж, - Стилет как-то странно изогнул угол рта, - тогда я, пожалуй, тоже порадую собравшихся... историей. Хотя всем известно, что некроманты появляются в мире непосредственно из пасти Эрготра (он, знаете ли, брезгует нас глотать и выплёвывает, когда мы попадаемся ему на зубок)... так вот, у меня тоже когда-то была семья. Странно, не правда ли? Мне и самому уже в это не верится. Более того: семья у меня была большая, одних только родных братьев и сестёр пять штук. Но интерес для нас сейчас представляет только одна моя сестра. Младшая. Та, которая тоже уродилась магом. Вот только ей достались силы света и воды. Я очень любил её и гордился её успехами, а она гордилась мной. Правда-правда. Мы, тёмные, отлично чувствуем ложь. Вот оттенки правды - дело иное... но когда сестра говорила, что любит меня, я ей верил. Когда она говорила, что желает мне только хорошего, я тоже не ощущал неправды. Она всегда была очень искренней, это подтвердил бы любой, кто её знал...
- И как кончилась идиллия?
Стилет одарил Клина таким взглядом, что у того рука сама собой дёрнулась к рукояти меча. Дёрнулась - и сжалась в кулак.
Казалось, Стилет этого не заметил.
- Кончилась? Проще простого. У нас дома жил кот. Старый, толстый и ленивый. Как-то раз он перестал дышать. Я увидел, как горько плачет над телом любимца моя светлая сестричка. И тогда я сделал так, что кот встал. Дышать ему, правда, было больше не нужно, и мурлыкать он уже не мог. У зомби плохо с проявлениями чувств. И никого бы он не смог согреть, устроившись на коленях, если только перед тем он не лежал какое-то время у камина. А мышей он и раньше не ловил. Зато мёртвый кот стал гораздо охотнее прибегать на зов. И команды понимал гораздо лучше. Включая такие, каким обычного кота не научишь даже за год. А я... не могу сказать, что я рассчитывал утешить сестру, подняв кота. Я вообще ни на что не рассчитывал. Глупо, не правда ли?
Некоторое время Стилет молчал. И мы тоже молчали.
- Да. Кот-зомби был первым камешком. Первой ступенькой. Хотя тогда сестра промолчала. Мои братья и другая сестра, а также племянники, племянницы и прочие родичи играли с котом, как с ожившей игрушкой. Радовались, что он стал такой умный, и огорчались, что он потерял аппетит. Но так как он при этом и не худел, никого это особенно не тревожило. Не играла с котом только та, ради слёз которой всё было затеяно... больше ни разу. За первой ступенькой последовало ещё несколько. Одно, другое... Я никого не анимировал, я просто делал вещи, вполне естественные для некроманта: спасал от окончательной порчи начинающие подгнивать овощи; вытягивал, превращая в энергию, боль от переломов и вывихов, за что пострадавшие искренне меня благодарили; усмирял рычащих собак, забирая их злость... Я старался держаться подальше, когда рубили головы курам, и убегал, когда кого-нибудь должны были начать сечь за провинности, но сестра всё реже говорила мне, что любит меня, и всё чаще - что желает мне добра. Когда к нам в дом явились стражи храма Карающего Меча и отец спросил, что им нужно, младшая именно так и сказала. Я, желая добра своему старшему брату, сказала она, позвала этих доблестных воинов, чтобы они привели его к алтарю Исирана для покаяния и отречения. Чтобы бог, прозванный Карающим Мечом, исцелил меня, как хирург исцеляет больного гангреной, чтобы я больше не творил тёмной магии в родном доме. Она говорила что-то ещё, но что именно, я не знаю. Потому что в тот же день и час я сбежал из дома. Банальная история, не правда ли, многоуважаемые?
- Мне, - сказал Клин, - не кажется банальным то, что храмовая стража упустила тебя. Уж кто-кто, а служители Исирана - настоящие воины!
- Разве я сказал, что стража меня упустила? Я сказал только, что сбежал из дома.
- Тогда это тем более не банально. Если они тебя поймали...
- Нам пора ложиться, - вклинилась я. - А что касается историй, то путь на север длинен, и мешочек с шихемом, даже если заваривать его на каждом привале, опустеет ещё не скоро.
- Но...
- А если вы намерены лишить меня сна, то вы очень скоро узнаете, что я, как всякая женщина, от таких лишений имею обыкновение стервенеть.
После глагола "стервенеть" на тихой поляне у лесного ручья до самого рассвета больше не было сказано ни слова.
15
С. Браст "Атира"
- Итак, вы отступили.
- Да, эрт.
- Почему?
- Все причины указаны в отчёте. Сначала костяной дракон, то появляющийся, то исчезающий, как козырь в руках шулера. Потом заклятье, в сути которого так и не удалось разобраться, хотя след от него даже слишком ясен и глубок; если бы я верил в невозможное, то сказал бы, что это заклятье напрямую манипулирует пространством...
- Разве это невозможно?
- Теоретически возможно всё. Но ведь мы преследовали тёмных магов. Некромантов. Они сильны прежде всего ритуалами, тщательно подобранными ингредиентами, правильно принесёнными жертвами и прочими атрибутами своего переусложнённого искусства. Большинство мощных заклинаний некромантии требует на подготовку, самое малое, нескольких часов. Отдельные сверхмощные ритуалы, насколько нам известно, длились месяцами. Даже годами. За такой срок можно скопить колоссальную энергию, которая выплеснется, вложенная в
- Ну?
- Мне только сейчас пришло в голову. Что, если ответственность за всё происшедшее несёт никто иной, как грандмастер тьмы?
- Магистр Тарц, вы сознаёте, что говорите? Высший тёмный маг - в Остре?
- Как вам будет угодно, эрт. Но только при этом условии всё сходится... и сходится даже слишком хорошо. Лишь гранду под силу сотворить заклятье прямого действия[8] без долгой подготовки, на одной только внутренней дисциплине и чёткости образного ряда. Лишь Высший маг мог так быстро обработать ту четвёрку зомби с их более чем качественной комплексной защитой.
[8 - все магические действия, огрубляя, можно разделить на ритуальные и актуальные. В последнем случае маг пользуется в основном собственной силой, а материальные атрибуты заклинания играют второстепенную роль либо отсутствуют вовсе. По понятным причинам почти вся индивидуальная боевая магия относится к актуальной. Но под заклятьями прямого действия подразумевают не актуальную магию, а любую магию, которая меняет основы мира. Только при помощи заклятий прямого действия можно вызвать направленные мутации живых организмов и истинные алхимические трансмутации, провести материализацию и дематериализацию, увидеть будущее или воссоздать прошлое, излечить врождённое уродство... наконец, изменить ход времени или структуру пространства. Практически все заклятья прямого действия относятся к высшим и тайным. Информация о них (не путаные мифы, а именно достоверная информация) редко становится известна кому-либо, кроме магистров первой ступени. Но даже старшие магистры не рискуют творить такие заклятья без сопутствующего ритуала, помогающего концентрировать и направлять потоки сил.]
- Понятно. Вы отступили, почувствовав, что противник превосходит вас классом.
- Да. Конечно, грандмастера - не боги; даже Орфус в итоге был повержен и обращён в бегство. Но справиться с таким врагом объединёнными силами трёх старших магистров и семерых магистров второй ступени? Нереально.
- Эрт Даури!
- Эрт Шамри? Какая неожиданная встреча...
Глава Золотой опоры трона, канцлер Суйвел ир Шамри - богато одетый осанистый вельможа с поседевшими висками и крупным некрасивым носом - презрительно фыркнул.
- Не верю, эрт. Не верю. Неожиданно вскрывшийся заговор некромантов - это да, это возможно. Неожиданный арест нескольких ваших людей в Лагском Приморье? Запросто. Внезапная смена правящей династии в Венедре? Вполне вероятно. Но вот неожиданная встреча с вами в коридорах дворца... извините, в
- А в Великих магов вы верите?
- Как вам сказать... скорее да, чем нет. Полагаю, Великие маги, они же Высшие - нечто вроде зелёного бриллианта. Да, и такие бывают, наряду с фиолетовыми и синими. Но бывают они крайне редко, как любое исключение из общих правил. Вот, например, наш Хромец, главный маг королевства - не Великий, хотя довольно близок к тому. Но, как бы ему ни хотелось иного, экари Эрендин лишь первый среди равных: самый опытный, самый искусный, самый сильный старший магистр Остры и окрестностей. Таких, как он, на Больших Равнинах всего с полсотни... слишком много, чтобы всех их чтили как Великих. Выдающегося таланта для величия маловато, для истинного величия надобно быть гением.
- Благодарю за подробный ответ. И сообщаю: по достоверным данным, на просторах Больших Равнин объявился гений некромантии.
- Вроде Орфуса, что ли?
- Вроде. Только вряд ли этот гений так же помешан на власти.
- Но ведь на чём-то он должен быть помешан, не так ли? Сумасшествие гению так же необходимо, как базарной торговке - визгливый голос.
- Возможно, вы правы. Но этот гений пока проявил себя недостаточно, чтобы можно было судить о его наклонностях, не рискуя ошибиться.
- Клянусь плащом Хэтаса! - Канцлер моргнул и откинул голову назад, словно стремясь рассмотреть своего собеседника под необычным углом. - Да вы не шутите!
- Не шучу. И, раз уж мы встретились, хочу попросить вас в связи с этим о небольшой услуге.
- Просите.
- Насколько удалось узнать, в данный момент грандмастер, о котором идёт речь, покинул пределы королевства. И направляется он, похоже, на север... пока что. Вот только однажды он уже сотворил заклинание, переместившее его со спутниками на три перехода за смехотворный срок. И я не дам гарантии, что он не сотворит нечто подобное ещё раз. Поэтому было бы неплохо предупредить наших политических союзников о появлении столь... необычной фигуры. Да и противников предупредить не помешает. Некромант такой силы... ну, вы понимаете.
- Понимаю. Что ж, о предупреждениях я позабочусь.
...однако в определённом смысле Гемис ир Даури безнадёжно опоздал. Слишком много разумных, принадлежащих разным расам, лично видели кружащий над Юхмарской тюрьмой угловатый силуэт дракона, слышали его жуткие вопли и даже - мысленное, но очень громкое притом обещание вернуться. Заинтересованные лица могли наблюдать отъезд магов с сотенным отрядом гвардии (зрелище, сказать прямо, редкостное и легко увязываемое с необычными событиями в столице), а также их возвращение; причём некоторые, особенно заинтересованные, считали и всадников, и коней отряда, найдя число уезжавших и вернувшихся равным. И не так уж сложно было узнать результаты рейда. Предательская вонь позорного поражения к тому времени уже повыветрилась, но гвардейцы Нерана Седьмого были вполне обычными людьми. Они нередко засиживались в питейных заведениях и под выпивку начинали болтать больше обычного. Да и Арбитры, если найти к ним подход, тоже оказываются не лишёнными языков. Коллеги эрта Даури, посланники дружественных и не очень государств, главы торговых домов (среди которых случаются люди столь же могущественные, как короли, - или, по крайней мере, столь же богатые), представители нечеловеческих рас, тесно связанные со своими далёкими анклавами, - было, было кому собирать слухи о происшедшем в Остре и складывать из этих слухов мозаику случившегося.
Даже предположение магистра Иренаша Тарца о появлении Высшего мага тьмы... строго говоря, Тарц был не первым, даже не пятым. И то, о чём он высказывался гипотетически, в иных устах прозвучало проверенным фактом.
Это было воистину прекрасное место. Ледяная, кристально чистая вода из близкого источника, сокрытого в недрах земли, собиралась в чёрной чаше маленького озерца, окружённого караулом древних елей, и проливалась с наклонённого края чаши небольшим водопадом. Поток шипел и пенился, но вскоре вновь обретал прозрачность. Облитые стеклистыми водами, камни в ложе ручья блестели, словно полудрагоценные. Только тщётно было бы пытаться украсть хотя бы малый осколок природной прелести: унесённая и засушенная в какой-нибудь витрине, галька с этих берегов оказалась бы попросту унылым тусклым камнем, каких в мире миллионы.
Но камней здесь никто и никогда не собирал. Никто не искал среди корней хворост, не ломал ветвей и не рубил деревьев, не ставил силков, не бортничал. Ни углежоги, ни смолокуры, ни охотники не промышляли близ заповедных вод. Древняя магия - куда древнее, чем неугомонный род человеческий, затопивший окрестные земли, - берегла округу от бесцеремонных вторжений.
...он появился у края природной чаши, не потревожив ни листика, не задев ни травинки, не издав ни звука. Он появился, но вода озерца не отразила его, словно он и впрямь был призраком, а не существом из плоти и крови. Мелочь, лишний раз подчёркивающая его ущербность... но он всякий раз обижался на упрямую воду как впервые. А заставить или хотя бы попросить озёрное зеркало он не мог: собственный давний выбор навсегда связал его с воздухом и огнём.
"Эритар!"
Мысленный зов, меняясь, достиг водной глади, а затем, изменившись снова, умчался далеко за пределы ординарного колдовского зрения. Прошло несколько минут. Пришедший хотел повторить призыв, но в тот же момент понял: незачем. Вода озерца вспухла прозрачным горбом, поднялась, высокомерно презрев притяжение земли, а затем
Случись поблизости сторонний наблюдатель, он непременно отметил бы сходство явившегося и призванного. Узкие бледные лица, огромные, не человеческие и не звериные глаза, полное отсутствие волос над одинаково высокими лбами... отдалённое сходство имела и одежда: мантия мага с щегольским воротником-стойкой у первого, свободное ниспадающее одеяние у второго.
Но двое экари, встретившиеся при помощи магии, про сходство не думали ни мгновения. Для них отличия были много важнее.
- Эритар, - сказал стоящий на берегу. И склонился под строго вымеренным углом, пряча глаза, отдавая долг покорности.
Нарушитель нескольких великих заповедей экари, отступник, он соблюдал малые заповеди скрупулёзнее многих истинных.
- Эрендин, - спустя время сказал стоящий на воде. И глава Острасского Круга Магов распрямился. - Голос крови силён, несмотря ни на что. Я пришёл.
- Голос крови силён, Эритар, - согласился Хромец. - Я позвал, чтобы сообщить отринувшим меня грозную весть.
Короткая дрожь в уголках губ.
"Кто кого отринул? Кто, подавая так много надежд, свернул с истинного пути?"
"Мир больше, чем наши представления о нём. Пути магии не исчерпываются теми, которые вы готовы признать. Хотя бы этому стоит поучиться у асванну, эйлони, людей и саххартов".
"Назвать ли достойным приходящее не от Леса?"
"Почему нет? Но вы никогда не признаете, что отход даже от единственной малой заповеди может быть благом. Не раньше, чем деревья сойдут со своих мест, чтобы пуститься в пляс..."
Давний спор не возымел продолжения, оставшись наглухо замурованным в памяти.
- Говори, - сказал Эритар. Хотя, соблюдая малую заповедь, должен был сказать: слушаю.
Ну да ничего, подумал Хромец с долей злорадства. Я скажу, о да...
- В подлунном мире по тёмному небу вновь летает хари-зерр*, - отчеканил он медленно. - Дороги стонут, неся к неведомой цели шерт дагорак**. И тени сгущаются.
[* - буквально: "нагая смерть". Так экари называют костяных драконов]
[** - буквально: "чёрный разум". Обычные некроманты - сах дагор, "тёмные умы". Суффикс "-ак" указывает на превосходную степень, т. е. на высший уровень магического искусства]
- Неужели Портал Хаэнны вопреки всем законам бытия вернул в мир Орфуса?
- Хвала надлунным хозяевам, нет. Вновь явившийся шерт дагорак подобен едва оперившемуся птенцу. Но когда этот "птенец" взлетит...
- Зачем ты это говоришь? - перебил Эритар.
А Эрендин внезапно осознал: его не слышат.
Потому что не слушают. Потому что отступник недостоин доверия.
Боль. И печальный ужас. Но боль быстро проходила, ибо он поневоле научился смирять её, а вот ужас только разрастался. "Пень глухой!" - мелькнуло внутри раздражённое, и Хромец немедля ужаснулся, что способен подумать об истинном экари - так.
- Зачем? - повторил Эрендин. - Я тебе не отвечу. Может, стоит спросить у тени? Я недавно близко познакомился с одной и охотно вас познакомлю.
Эритар раскрыл шире и без того огромные глаза.
- Отступник, ты переходишь уже...
Налетел ветер.
Немыслимо, невозможно! Древние ели прочно хранили покой озерца, не допуская к его хрупкой глади дуновения самой легкомысленной из стихий. Ветра не должно было быть здесь, но он явился на зов. А вместе с ветром явилась, кружа в выси сеточкой сорванного листа, ТЕНЬ. Воскресший образ из памяти, то, что Эрендин недавно видел собственными глазами. И когда Эритар поднял голову к зениту, его сердце стиснуло мрачное присутствие чистого зла. Нет, понял экари, это не само зло, лишь ТЕНЬ его - но и этого вполне довольно.
А потом ТЕНЬ хари-зерр издала ТЕНЬ атакующего вопля, и ТЕНЬ наведённого ужаса пронзила грудь ледяными иглами смертной муки.
Видение растаяло.
- Что же ты не задал свои вопросы моей знакомой? - спросил Эрендин не столь язвительно, сколько горько. - Почему не выпытал, зачем и кому нужно повторение былого кошмара? Почему промолчал?
Вопросы остались без ответов.
- Я передам новости главам семей, брат, - сказал Эритар осенним голосом. И ещё до того, как Хромец успел попрощаться, водяной двойник осел обратно в озерцо с негромким всплеском, пустив кольца пологих волн.
"Передашь, да?
Новости.
Главам семей.
А если они не пожелают слушать, как не пожелал поначалу ты сам? Готов ли ты, брат мой, сотворить что-нибудь отчаянное, чтобы проторить прямую дорожку через их уши к их умам? Готов ли рискнуть, поставив благо экари выше традиций экари?
Потому что если этого не сделать, то, боюсь и ощущаю, никакой пользы от моих новостей для моего народа не воспоследует..."
Постояв в полной неподвижности ещё полчаса, Эрендин удалился точно так же, как появился: не потревожив ни листика, не задев ни травинки, не издав ни звука.
16
Педро Кальдерон де ла Барка
Воссоздать в Слоистом Сне что-либо, уже существующее в плотных мирах, несложно. И я очнулась внутри собственного сна, пребывая в теле костяного дракона. С каждым разом это становилось всё легче и легче. (Чуть было не сказала - естественнее; но нет: как раз естественности в том, что я делала, не просматривалось совершенно. Сама суть магии стоит в сложном отрицании естества, смешивающем несхожее и сближающим удалённое).
Вокруг меня-дракона переливались перламутром клубы тумана. Опоры не было, но я не падала: в текущем Слое полностью отсутствовало привычное понятие координат, а тем самым и притяжение, и даже понятие движения. Здесь было удобно прятаться и прятать, поскольку найти в однородном тумане что-либо удалось бы, лишь с абсолютной точностью зная, что именно ищешь. Хотя, как уже было сказано, воссоздание драконьего костяка не являлось сложной задачей, я всё-таки потратила на решение этой задачи два сна-погружения и не хотела бы в обозримом будущем повторять этот опыт, не сулящий ничего, кроме лишних хлопот.
Зачем мне точная копия материального дракона? Если подумать, ответ очевиден. Слоистый Сон может быть настолько близок к плотной реальности, насколько того хочет (и умеет добиться) сновидец. В то же время во сне можно проделывать удивительные штуки со временем - прошу прощения за невольный каламбур - и сильно смягчать последствия практически любых ошибок, даже фатальных. Говоря проще, Слоистый Сон есть близкий к идеалу полигон, где можно максимально быстро и эффективно приспособиться к искусственному телу.
Может показаться, что воспользоваться не антропоморфным обличьем сложно. Основываясь на личном опыте, могу сказать: это неверно. На самом деле воспользоваться чужим обличьем
Беда в том, что подобрать подходящие значения для коррекционной матрицы простым подбором можно, когда дело касается таких же простых действий: ходьбы, полёта, балансирования при помощи согласованных движений хвоста и шеи. Немногим сложнее выглядит задача элементарного преображения сил, требуемая для создания акустических волн или, опять-таки, для полёта. (В самом деле: вы же не думаете, что причины, по которым взлетает птица, применимы и в том случае, когда речь идёт о принудительно соединённых голых костях?) Но когда пытаешься особым образом модулировать акустические волны или породить не грубый выплеск полусырой магии, а настоящее, хорошо отлаженное заклинание... ох! Вот тут-то и начинаются настоящие сложности. Сделать точное движение левой передней лапой, даже с учётом общего движения корпуса, - сущая безделица рядом с членораздельным произнесением самого короткого слова.
(Разумеется, я всегда могу воспользоваться мысленной речью: телепатия является одной из производных от высших функций разума и практически не зависит от природы вместилища последнего. Вот только дисциплинирующее значение устной речи куда важнее, чем мне раньше казалось. По крайней мере, произнесение вербальных формул при сотворении заклятий - серьёзное подспорье и очень удобный ключ. Не говоря уже о том, что я привыкла действовать именно так).
Некоторое время назад, спрятав поглубже гордость родовитого мага, я пришла на поклон к Джинни. В том, что касается создания заклинаний, она показалась мне лучшим советчиком, чем Эмо. Выслушав краткое изложение проблемы (не могу достичь нужной скоординированности, не получаются мало-мальски сложные заклинания, не... никак... не совсем... безуспешно...), госпожа Тамисия повела точёным плечиком.
- Обычная ошибка, - сказала она. - Ты слишком многое возлагаешь на ум. Он у тебя тренированный и гибкий, не спорю. Но когда почти все его ресурсы отнимает управление чужим и чуждым телом, на заклинания этих ресурсов уже не хватает.
- Так что мне делать?
- Сделай чуждое тело своим. Прекрати управлять им, как особого вида големом. Вживись в него. Насколько я слышала, однажды ты уже вполне успешно проделала это, пусть и в неплотной реальности. Перестань быть человеком, играющим в смену тела. Стань драконом.
- Если бы мой дракон был живым - стала бы. Но у нежити, по определению, нет рефлексов. Нет нервных волокон, передающих сигналы и способных обучаться.
- У твоей нежити и мускулатуры нет, однако двигаться она может. Очнись, Эйрас! Это вопрос выбора системы координат, задача на создание нужной калибровки, не более того. Правда, и не менее... - тут же поправилась Джинни. - Знаешь, что? Попробуй метод чистого листа.
- Но ведь...
- И не торопись. Нельзя научиться думать на незнакомом языке за час. Даже гению это не по силам. А тебе предстоит
В общем, не скажу, что Джинни мне серьёзно помогла. Точь-в-точь, как Эмо: вот тебе инструкция, разбирайся сама. Но после того, как я вернулась к своим делам, я задала себе вопрос: в самом деле, куда я так спешу? И зачем? Мне что, жизненно важно освоить новый облик?
Да. Это одна из тех задач, возникших по ходу дела, решение которых оказалось интереснее стержневой задачи. Если вспомнить, с чего всё начиналось, впору впасть в истерическое хихиканье часа так на полтора! Ведь милейший Иренаш Тарц заказал мне
Решая эту обалденно важную задачу, я попутно, вовсе не стремясь именно к этому, открыла новый подход к созданию высшей нежити. А ещё привлекла к своей персоне благосклонное внимание могущественных магов из иных миров, вскрыла заговор среди высших лиц родного государства и стала почти полностью независима от своей бренной оболочки, в которой родилась и выросла. То есть добилась практического бессмертия. Ничего побочные результаты, да?
Неужели так всегда бывает, когда ставишь перед собой недостижимые цели? Ведь анимирование костяного дракона без сопутствующей жертвы тоже казалось невозможным...
Итак, чистый лист? Что ж, начнём!
- Клин!
- Что там?
- Подойди.
Поднявшись и потерев лицо ладонями, чтобы избавиться от остатков сонливости, вольный охотник нахмурился. В том, как Стилет присел на одно колено, склоняясь над вытянувшейся в струну Эйрас, было что-то неправильное. Тревожащее.
- Что там?
- Да вот, - некромант поднял взгляд, не меняя позы, криво усмехнулся. - Знакомая... хм... картина. Узнаешь?
Клин подошёл, присел, зеркально повторяя позу Стилета. Положил пальцы на шею Иглы. И тут же отдёрнул их, словно ожёгшись. Кожа на горле напротив жилы оказалась, во-первых, слишком холодной, а во-вторых, слишком твёрдой.
Почти как дерево.
- Что это?
- Это, ученик, глубокий транс. Такой же, в каком пребывала магистр земли Илина, отправленная с Рессаром в Тральгим. Вот только с чего бы нашей Эйрас, не предупредив и не подготовившись, уходить в транс? Можно подумать, что это - симптом какой-то странной заразной болезни... или проклятия.
- Она точно жива?
- Не поручусь, что жива, но что она не мертва - уверен, - заявил Стилет. - Некромант я или кто? Смерть я бы ощутил сразу.
Клин нахмурился, вставая.
- Ничего не понимаю, - признался он. - Что-то я совсем запутался. Сначала я считал, что магистр Илина полностью выдумана Иглой...
- В каком смысле - выдумана?
- В таком, что Илина - роль, исполняемая Эйрас.
- Что?!
- Илиной Игла представилась в воротах Остры, чтобы проехать в город по поддельной подорожной. Позже, в "Гриве льва", Илина появилась уже в том виде, какой имело то тело...
- Какое?
- Отправленное с Рессаром. Тёмно-рыжие волосы, загар - помнишь?
Стилет задумчиво кивнул.
- Продолжай, - сказал он.
- Да я, в общем, всё сказал. Я думал, что рыжая - тоже Эйрас, ведь волосы покрасить да надеть новую мантию несложно. Она и не отрицала, что просто замаскировалась. И разговаривала эта "Илина", и двигалась она точно так же, как Игла, - подумав, Клин уточнил: - Ну, почти так же. Когда Эйрас облачается вместо мантии в штаны и куртку, её можно принять за мальчишку. Но рост, телосложение, черты лица... я едва поверил собственным глазам, когда по выезде из Остры, думая, что её тело лежит в повозке, увидел живую и здоровую Эйрас!
- Так. А одновременно ты их видел?
- Кого - их?
- Эйрас и Илину. Чтобы обе были в сознании и на ногах.
- Нет.
- Гм...
- Что?
Стилет склонил голову набок, задумчиво глядя на тело Иглы.
- Сродни безумству гипотез танец, - промурлыкал он. - Сродни безумству... но если отбросить всё остальное... н-да. Аж завидки берут...
- Ты что-то понял?
- Я, - сказал некромант, переводя взгляд на Клина, - задам вопрос. Хорошенько подумай, прежде чем ответить. Это важно.
- И?
- Костяным драконом, который едет в повозке, действительно управляла Игла?
- Да. Кто же ещё?
- Прямой вопрос, простой ответ... тогда ещё один вопрос. Ты когда-нибудь видел, чтобы одновременно действовали Эйрас и дракон? Или, быть может, Илина и дракон? Сочетание Эйрас и Илины мы уже исключили...
Клин задумался, но тут же помотал головой.
- Нет. Но не хочешь ли ты сказать, что у Иглы имеются в распоряжении целых три... оболочки? Эйрас, Илина и костяной дракон?
- Заметь: не я это сказал.
Клин снова помотал головой, энергичнее прежнего.
- Чепуха! Я никогда не слышал о маге, способном менять тела, как одежду! Ну, положим, дракона Игла конструировала при мне. Читала заклинания над каждой костью, резала несчастных крыс, кошек, голубей и свиней буквально сотнями, страшно уставала. А в итоге оказалась в драконьей шкуре... то есть в костяке... случайно.
- Точно?
- Точнее не бывает. Подразумевалось, что анимировать костяк будет
- Вот как! - Стилет посмотрел на вольного охотника по-новому. - Потом я непременно послушаю, как оно было.
- Лучше уж Иглу расспроси. Я во всей этой кухне не разбираюсь совершенно. Но скажи мне, как опытный маг: ты когда-нибудь слышал о возможности занять чужое тело?
- Разве что легенды. Если припомнить... случай близнецов из Торпельма не подходит... и наведённая одержимость - это всё-таки итог заклинания, сущность мага остаётся на прежнем месте, то есть внутри тела... - помотав головой точь-в-точь, как Клин, Стилет подытожил: - Ничего подобного, насколько я знаю, ранее не случалось. Игла преподносит сюрприз за сюрпризом.
- Да уж. Но что теперь делать нам?
- Как это что? Ехать дальше. Благо, конечная точка запланированного Эйрас маршрута нам известна. Будем надеяться, что по дороге Игла "отомрёт".
"Нельзя же понимать всё настолько буквально!"
Тамисия, госпожа Гнезда Ветров, в собранной Анжеликой Недеевой Группе более известная как Джинни, смотрела в глубины перламутрового тумана. Туда, где парил, временами подёргиваясь и извиваясь, обнажённый драконий костяк, дышащий первородной магией тьмы. Время в Слоистом Сне - величина изменчивая и трудноопределимая, а в текущем слое и подавно; но по некоторым признакам Тамисия, маг весьма опытный, могла определить напряжённость событийного поля, равную как минимум месяцу. Такой срок был уже слишком велик, чтобы свести его к одной ночи плотного мира, а Эйрас всё не унималась.
Чистый лист, почти полный сброс наработанных за годы жизни знаний и навыков, то, что в одном узловом мире назвали бы tabula rasa[*]... то ли по неопытности, то ли от излишнего энтузиазма, но Игла зашла по этому пути уже слишком далеко. И вернуться быстро не смогла бы ни при каких условиях.
[* - (лат.) дословно: "чистая доска"]
"Мы в ответе не только за тех, кого приручили. За тех, кому мы помогли, тоже..."
Замкнув ближайшие окрестности в глобулу, течение времени в которой относительно плотных миров стало ещё более... относительным, Джинни приблизилась к дракону.
- Ну что, малыш, - спросила она ласково, - поиграем?..
"Трое суток. Трое с лишним орфусовых суток. Проклятье!"
Как ни замедляла их движение повозка, путники всё же не стояли на месте. Удаляясь от Пыльного нагорья, Клин и Стилет добрались до густонаселённой южной части Антарда - ещё одного по большей части человеческого государства, намного более крупного и сильного, чем Острасское королевство. Впрочем, сила Антарда заключалась скорее в золоте и магии, чем в стали. Не столько монархия, сколько умеренно рыхлый конгломерат удельных владений аристократов и "вольных" городов под управлением советов гильдий, это государство являлось бы лакомым куском для более молодых и хищных держав, если бы не огромные выгоды, которые его существование в нынешней форме предоставляло как своим гражданам, так и соседям. И если бы не договор с эйлони, заключённый олигархами Антарда более трёх тысяч лет назад.
Основа договора гласила: люди платят и кормят, эйлони используют и защищают. Проверенный временем союз оказался прочен. Давно уже не находилось безумца, желающего вторгнуться в Антард для банального грабежа или же завоевания новых территорий. Боевые големы, столетиями копившие энергию артефакты и мощные "оборонительные" заклятья эйлони (а также прошедших их школу магов из рода людей) без особых трудностей перемалывали малые банды. А некогда перемалывали и настоящие армии.
Главное практическое следствие из всего сказанного заключалось в повышенной терпимости антардийцев. На их земле практикующие некромантию встречали ещё меньше ограничений, чем в либеральном Острасском королевстве. Даже формально запрещённые вещи (например, ритуалы с человеческими жертвоприношениями) можно было проводить если не совсем свободно, то и без особого страха. Собрал достаточное количество подписей ответственных лиц, раздал должное количество взяток, заранее уплатил штраф, взимаемый за убийство разумного при помощи магии, и всё. Бери нож, ступай к алтарю. Никто не возразит.
Во всяком случае, вслух и громко.
А если ты спокойно едешь по территории Антарда, не проводя запрещённых ритуалов, то тебя и подавно никто не тронет.
"Трое суток!!!"
Клин не стал бы беспокоиться о состоянии Иглы, если бы это самое состояние не менялось. Если бы она просто лежала, как прежде, дерево деревом, дыша раза четыре в час, он бы ещё поверил Стилету, что для глубокого транса это нормально. Вот только уже к вечеру первых суток транса от тела Эйрас начало тянуть магией тьмы. Об этом Клину сообщил некромант. И был он при этом встревожен. На следующее утро странный нефизический "аромат" стал ощутим даже для Клина, при всей его малоопытности. Не понимая причин и борясь с симптомами, Стилет опутал тело Эйрас заклятьями, которые притягивали, а потом рассеивали избыток тёмной энергии. Трава на обочинах дороги, по которой проезжала повозка с Иглой, начала жухнуть, а "аромат" почти исчез, но некромант хмурился всё сильнее.
- Почему ты считаешь, что происходящее плохо? - спросил Клин.
- Потому что Игла - не лич, не зомби и не костяной дракон. И уж тем более не один из элементалов тьмы. Для смертного тела пропускать через себя такое количество сырых магических энергий крайне опасно... причём душе это тоже на пользу не идёт.
- Но что тогда нам делать?
- Ничего, - сумрачно откликнулся Стилет. - Ждать. И молить Эрготра поглотить хотя бы часть тьмы, которая вливается в Иглу неизвестно откуда.
На исходе вторых суток повозку догнала пара эйлони. Клин впервые увидел представителей этой расы и нашёл, что изученные ещё на родине описания не вполне соответствуют реальности. То, что в тех описаниях простоты ради называли мехом, было больше похоже на плотный слой мха. Этакая зелёная поросль, заменяющая одежду и растущая везде, кроме областей около глаз и рта, а также дыхательных отверстий, расположенных за крупными, сложной формы подвижными ушами. Тела под этим "мхом" были слишком длинными, тонкими и гибкими для человеческих; сбивало с толку и отсутствие видимых половых органов. Но общие пропорции фигур эйлони и количество конечностей были такими же, как у людей.
- Приветствую дозорных Антарда! - негромко сказал Стилет, останавливая повозку. Клин понял намёк и соскочил с коня. - Можем ли мы узнать, чьи Линии нам явлены?
- Можете, путники. Я - часть Линии Олшис.
- Я - часть Линии Сехем-ру.
- Славные линии, достойные части. Я - Стилет, магистр некромантии первой ступени, а это - вольный охотник Клин, ученик некроманта.
Поименованный Клин постарался не показывать удивления. Оба эйлони говорили, не раскрывая ртов, очень похожими, тихими, пришепётывающими голосами. Чревовещатели, да и только. Который из них какой Линии часть, вольный охотник так и не понял. Собственно, до этой встречи он вообще не имел понятия ни о каких Линиях.
"Если б знать, что это когда-нибудь мне пригодится..."
- С какой целью вы умертвляете растущих вдоль своего пути. Вопрос.
- Ради спасения жизни разумной, о достойные. Взгляните сами, - бросив поводья, Стилет спрыгнул с козел и указал дозорным на тело Иглы.
Один эйлони действительно заглянул под полог повозки, но второй в это время, не мигая, смотрел на некроманта. Клин поставил бы дэргинский кинжал против рублёной медяшки, что дозорные Антарда им не доверяют.
- Тонкое плетение. Твоё, магистр. Вопрос.
- Да. Вы можете определить, что происходит с телом? Узнать, откуда берётся сила?
- Я - часть Линии Сехем-ру, - сказал тот эйлони, который заглядывал в повозку. - Я могу позвать и получить. Подождите.
"Ничего не понимаю!" Клин нахмурился, но потом вспомнил, чему его учила Игла во время и после Принятия Сути, и попытался превратить собственное раздражение в силу.
То ли эмоций оказалось много, то ли медитации на привалах начали, наконец, приносить свои плоды, но задуманное удалось. Иное зрение включилось - резко, глубоко, остро. Настолько глубоко, что под лавиной непривычных ощущений Клин невольно покачнулся.
...Заклятия Стилета вокруг тела Эйрас - как медленно шевелящийся кокон, роняющий с кончиков сотен нитей что-то вязкое, чёрное, промороженное. Эта вязкая чернота густо пятнает обочины и в меньшей степени само полотно дороги. Позади, где чернота соприкасается с неярким мерцанием живой травы, мерцание это гаснет. Но и энергия тьмы не остаётся неизменной. Она светлеет до странного, как бы пепельного оттенка, и чувствуется: нейтрализованная чернота уже не несёт настоящей опасности. Правда, вокруг остановившейся повозки продолжающая сочиться энергия убила траву, наверное, уже на несколько сезонов вперёд. Земля не принимает эту черноту (так камень отказывается пить воду), и та растекается всё дальше...
Стилет в ином зрении выглядит противоестественным сгустком жизни и смерти. Тьма, угнездившаяся в нём, не переходит установленных волей мага границ, ибо некромант управляет ею, но никак не наоборот. А вот с эйлони всё оказалось куда интереснее. Они уже не кажутся близнецами. Клину отчаянно не хватало опыта для понимания того, что именно он видит, но он безошибочно угадывал в эйлони внутреннюю силу, видел отличия в этой силе - и, прежде чем иное зрение угасло, как раз успел увидеть, что сила Сехем-ру полыхнула беззвучным костром...
"Позвал и получил?"
- Очень глубокий транс, - объявил тот дозорный, который заглядывал в повозку. - Не думали ранее Мы, что люди способны на это.
Клину снова пришлось прилагать усилия в попытке не выдать удивления (вероятнее всего, бессмысленной: если эйлони вообще обращали внимания на его эмоции, то определяли их уж точно не по выражению лица). Когда "достойная часть Линии Сехем-ру" заговорил вновь, голос его больше не был тих, не пришепётывал и даже имел почти человеческую интонацию. Но в то же самое время этот голос окончательно перестал напоминать человеческий, потому что помянутые Мы были, не иначе, всей верхушкой Линии, десятками голосов, слитых в один Голос. Хотя Клин сам не смог бы сказать, почему он так в этом уверен, но сомнений в множественности говорящих одними устами у него не возникло.
- Сила идёт из-за пределов мира, - продолжал Голос. - Очень странно. Очень. Вы знаете, кого везёте через земли Антарда?
- Раньше думали, что знаем, - буркнул Стилет. И добавил: - Это Эйрас сур Тральгим, некромант, называемая также Иглой. Линии Сехем-ру известны эти имена?
- Мы слышали их, - туманно (нарочито туманно?) объявил эйлони. - Но в том, что мы слышали, нет объяснений происходящему.
- Вы поможете ей?
Тот эйлони, который говорил Голосом, отвернулся от повозки и одарил Клина взглядом более пронзительным, чем копейный выпад.
- Ради растущих вдоль дороги и путешествующих по ней мы постараемся понять, ученик некроманта. Но для этого существа, для Эйрас сур Тральгим, наша помощь уже ничего не изменит. Можешь считать её мёртвой, - эйлони помолчал, неподвижно бесстрастный, а потом приказал: - Следуйте за дозорными.
Они последовали. И следовали ещё почти сутки, на протяжении которых не изменилось ничего. Разве что из-за вмешательства Сехем-ру перестала жухнуть трава по обочинам дороги. Утро третьего дня повозка встретила возле реки, а тело Эйрас - на речной отмели. Бегучая вода успешно уносила тьму прочь, но изменений к лучшему Клин не дождался.
Отчасти успокаивало только одно: если бы Игла действительно умерла окончательно и безвозвратно, прервался бы и поток льющейся тёмной силы.
Или нет?
17
Без Лица, отшельник расы асванну
- Клин!
Утро четвёртых суток. Вольный охотник заснул всего два или два с половиной часа назад. Но тихий голос Стилета всё равно выдернул его из забытья. В секунду.
Тяжесть в затылке. Буравчики в висках... и особенно колючий - в правом...
- Что?
- Не знаю, что и думать, - сказал некромант ещё тише. - Но источник пересох.
- Что? - повторил Клин.
- Смерть порвала приговор и подписала помилование. Тьма больше не сочится из тела Иглы. Рискну предположить, что она скоро выйдет из транса.
- О! А эйлони знают?
- Да. И ещё одна новость. У нас пополнение. Видишь?
Клин моргнул.
- Вижу. Их уже четверо. Ночью подошли?
- Да. Ещё один из Линии Сехем-ру и достойная часть Линии Эссаш.
- Послушай, Стилет, ты можешь объяснить мне всю эту муть насчёт Линий?
- Объяснить - нет. Эйлони отмалчиваются на этот счёт, и всем остальным остаётся лишь строить догадки. Но самая приемлемая из теорий гласит, что все эйлони - своего рода одержимые.
- Это как?
- Не перебивай, - нахмурился некромант. - Всё это и так достаточно сложно. Говоря грубо, каждый эйлони пребывает в раздвоении. Часть находится в его собственном теле, а часть... ещё где-то. Но там, где бы это "где-то" ни располагалось, части могут соединяться друг с другом, а также возвращаться в те части, которые не покидают тел. И вернуться может больше частей. Как это выдерживают тела, остаётся загадкой. Ну да эйлони есть эйлони. Глупо требовать от них, чтобы они были похожи на людей. Но вот тебе ещё кусочек мозаики. Из шести ныне живущих грандмастеров магии трое являются эйлони. Имя первого - Олшис, второго - Сехем-ру, третьего - Эссаш.
- Ты хочешь сказать, что...
- Да, ученик. Да. На этой отмели собрались части всех Высших магов эйлони. То есть глаза и уши половины Высших нашего мира. Интересно, не правда ли?
Клин поёжился.
- А три других грандмастера? - спросил он, скорее стремясь отвлечься, чем на самом деле интересуясь ответом. То, с какими подробностями принялся отвечать Стилет, показывало, что не только Клин хотел бы избавиться от излишне назойливых мыслей.
- Ну, прежде всего - экари Альминар, Высший друид, пышно титулуемый Сердцем Лесов. Кстати, сами экари словом "друид" не пользуются, предпочитают собственный термин "типтах". Зелёная магия, если перевести дословно. Альминар самый старый, если не считать грандов эйлони, насчёт возраста которых, кроме самих эйлони, никто ничего определённого не знает; ему перевалило за половину тысячелетия.
- Ого.
- Да, немало пожил. И, весьма вероятно, переживёт нас с тобой. Есть мнение, что он поступил так же, как Орфус. Только Чёрный стал един со смертью, а Альминар - с лесами. Тоже своего рода бессмертие. Следующий после Альминара - саххарт Тиркотта Нархир Канки и как-то там дальше. Его полное титулование можно произнести на одном дыхании, но только если перед этим поглубже вдохнуть... и если лёгкие достаточно вместительны. По этой причине все знающие его люди, кроме прожжённых дипломатов, называют этого достойного мага просто Горным Мастером. Он, кстати, обладает редким сочетанием стихийного сродства: земля и огонь почти в равных долях. Ну а единственного Великого мага нашей расы ты и сам назовёшь.
- Лам? Лам Ветродуй с Наветренного архипелага?
- Точно. Но запомни ещё вот что...
Стилет слегка понизил голос, прежде чем продолжить.
- Есть где-то шесть или семь десятков магов, которым лишь чуть-чуть не хватает опыта и силы, чтобы войти в круг Великих. И около полусотни из них - люди.
- Ты недооцениваешь число стоящих на пороге.
Клин подскочил чуть ли не на локоть. "Вот так-то, - мелькнуло в его сознании. - Как говорится, кирдык подкрался незаметно... и заговорил Голосом одного из Великих эйлони!"
- Вашей официальной иерархии магов, - продолжал часть Сехем-ру, - придерживаются, кроме людей, только саххарты да тьефа. Собственно, именно у тьефа вы эту иерархию позаимствовали. С некоторыми малозначительными изменениями. Причём даже у вас, людей, есть специальности, практически стоящие вне иерархии. Алхимия, например... или та же артефакторика. А ещё вы подменяете понятия.
- Что вы имеете в виду? - подобрался Стилет.
- Вы говорите: Высший маг, вставший над официальной иерархией. А потом говорите о нём же: Великий маг, грандмастер. Но Высший и Великий - это совсем не одно и то же. Слово Великий характеризует силу мага, и только. Для нас, эйлони, человек Орфус взлетел до статуса Высшего мага, когда изобрёл трансформу в лича; осуществив эту трансформу, он стал просто Великим. Двигаясь по этому пути дальше, он вовлекал в погоню за чистой силой других некромантов. И становился всё больше и больше, пока мир не решил, что Орфуса в нём уже слишком много.
- По-вашему, Высший маг - это временное состояние?
- Да. И с магической мощью оно коррелирует редко. Ирония заключается в том, что наиболее могучим магам, вроде упомянутых вами Лама Ветродуя и Горного Мастера, редко требуется совершать невозможное... а менее могучим для таких свершений часто не хватает сил.
Стилет промолчал. Но Клин воспользовался правом неопытной молодости и спросил:
- А что вы скажете о себе? Об Олшисе, Эссаше, Сехем-ру?
- Мы не вписываемся в вашу иерархию, - был ответ. - Мы... иные. Не монады.
Эйлони умолк. Клин не знал, что такое "монада" - а Стилет, если и знал, по-прежнему хранил молчание, пока часть Сехем-ру не отошёл, присоединяясь к своим сородичам.
- Как думаешь, - обратился к нему Клин, - Игла скоро очнётся?
- Да. Я ведь уже говорил.
- Но насколько скоро? Долго ли нам ждать?
Некромант пожал плечами.
- Может быть, минуту, - сказал он. - Может, час. А может, придётся подождать до ночи.
- Это называется "скоро"?
- Транс продолжается четвёртые сутки, так что - да. Это скоро.
- Тогда разбуди меня, когда это "скоро" превратится в "сейчас".
...Стилету не пришлось будить Клина. Вольный охотник проснулся сам, от раздавшегося в нескольких шагах рычания.
Рычала не собака. Глядя на стоящих полукругом эйлони, рычала Игла.
- Эйрас!
Крик некроманта пропал втуне. Существо, вернувшееся в тело Иглы, не узнало этого имени.
Эйлони дружно отступили: шаг. Потом второй. Третий. И рычание стихло. Игла - вернее, существо в её теле - попыталось изменить позу, но лишь без большого толка завалилось набок. Замерло. Зашевелилось снова, странно извиваясь. Клину, который к тому времени уже стоял неподалёку и во все глаза смотрел на это жуткое подёргивание, привиделось, что на месте Эйрас ворочается что-то длинное, членистое и многолапое. Наваждение было настолько сильно, что вольного охотника замутило.
"../*.!"
Клин вздрогнул. Стилет прошипел нечто богохульно-неразборчивое. Они оба узнали эту мысленную волну: она принадлежала Игле. Но как же изменилось то, что пыталось достучаться до них, пользуясь этой волной! Какие-то перекрученные ошмётки мысли, шум и треск вместо ясного голоса... и холодная, как могила, досада, кое-как склеивающая сигнал воедино.
- Кажется, у неё пострадал разум, - прошептал Стилет.
- Неверно, - выдал кто-то из эйлони. Скорее всего, одна из частей Сехем-ру, та, что более прочих была склонна к общению с людьми. - Это итог изменений, не сходных с болезнью. Ваша спутница испытывает
- Что такое
- Нет соответствия. У людей так не бывает. Не бывало. Придётся позвать...
Игла снова зарычала. Оставив попытки встать, она взлетела, изгибаясь почти грациозно.
Взлетела?
"!/..!"
- Похоже, - заметил Стилет, - Эйрас возражает против вашего воссоединения с остальными частями Линии.
- Поздно, - сказал Голос Сехем-ру. - Мы уже здесь.
Взгляд Иглы, бесцельно и безостановочно блуждавший вокруг, случайно нашёл лицо Клина и остановился. Произошло что-то странное, не оставившее ясного следа в памяти. Следующее, что помнил вольный охотник из Дэргина Устэр Шимгере - он стоит около повозки, крышка экранирующего кофра у него в руках, а из кофра щёлкающей стремительной лентой вылетают, соединяясь, части драконьего костяка.
"ТЕПЕРЬ МОЖНО И ПОГОВОРИТЬ".
Клин выронил крышку, припал к земле, укрывая голову руками. Бесполезно: от грохочущего драконьего гласа продолжали вибрировать все до единой кости в слабом человеческом теле. Интонации Эйрас почти терялись в мысленном грохоте... почти.
Это всё-таки была она. Игла. Его учитель. Вот только...
- Говори, - откликнулся часть Линии Сехем-ру. Как ни странно, Голос эйлони не казался незначительным в сравнении с пронзительно громкой мыслеречью дракона.
"У ВЛАСТЕЙ АНТАРДА ЕСТЬ КАКИЕ-НИБУДЬ ПРЕТЕНЗИИ К НАМ ТРОИМ?"
- Нет.
"В ТАКОМ СЛУЧАЕ ОТ СВОЕГО ИМЕНИ, ОТ ИМЕНИ СТИЛЕТА И ОТ ИМЕНИ КЛИНА, МОЕГО УЧЕНИКА, ПРОШУ У ДОЗОРНЫХ ИЗ ДОСТОЙНЫХ ЛИНИЙ СВОБОДНОГО ПРОЕЗДА ПО ТЕРРИТОРИИ АНТАРДА".
- Мы удовлетворяем просьбу, но с двумя условиями.
"НАЗОВИТЕ ПЕРВОЕ".
- Эйрас сур Тральгим, иначе Игле, по окончании этого разговора возбраняется находиться на землях людей, имеющих договор о защите с расой эйлони, в настоящем облике.
"ПРИЧИНА?"
- Эйлони не смогут свести к минимуму возможный ущерб от ваших действий.
"ПОНЯТО И ПРИНЯТО. ВТОРОЕ УСЛОВИЕ?"
- Эйрас сур Тральгим, иначе Игле, запрещаются любые попытки проникнуть в общее внутреннее пространство эйлони - от настоящего момента и до гибели мира.
"НЕ МОГУ ИСКЛЮЧИТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ НЕПРЕДНАМЕРЕННОГО ПРОНИКНОВЕНИЯ ИЛИ КОНТАКТА ИНОГО РОДА. ВЫ МОЖЕТЕ ПОЗАБОТИТЬСЯ О ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬНЫХ СИГНАЛАХ И ПОГРАНИЧНЫХ ЗНАКАХ?"
- Да. Предупреждение будет иметь такой вид: ...
На самой границе доступного для магических чувств Клин ощутил что-то вроде покалывания. Опущенный ментальный занавес, эхо окрика: "Ни шага дальше!".
"ПОНЯТО И ПРИНЯТО. ХОРОШЕГО БАЛАНСА, СТАРШИЕ".
- Короткого разбега и лёгкого взлёта, странница.
Ментальный грохот и тяжесть жутковатого присутствия сменился вполне обычным, доступным слуху стуком. Это кости дракона падали (а точнее, опускались) на дно кофра - одна за другой, в строгом порядке.
- Чтоб. Меня. Сожгло, - с расстановкой сказал Стилет.
Клин поднялся. Поглядел на груду костей в кофре, увенчанную шипастым черепом, перевёл взгляд на тело Эйрас. Словно ждавшая именно этого взгляда, Игла снова слабо завозилась, извиваясь недодавленным червём.
- Доброго пути вам, люди, - сказал часть Сехем-ру. Остальные части тем временем, за исключением части Олшис, уходили кто куда. Клин покачал головой: семь эйлони в одном месте! Поначалу он и не заметил, что их снова прибавилось, а ведь это, считай, огромная толпа! - Исполняйте законы Антарда, присматривайте за вашей спутницей. Всё будет хорошо. Тогда.
Договорив, часть Сехем-ру и часть Олшис тоже пошли прочь. Насколько понял Клин, обратно к границе Антарда, где эйлони держали свои дозоры.
"/*.,/.!"
Синхронно вздрогнув, некромант и вольный охотник посмотрели на шевелящуюся Эйрас, а потом друг на друга.
- Кажется, она хочет вернуться в повозку?
- Пожалуй, тебе кажется правильно, ученик. Помоги мне.
Совместными усилиями они подняли тело в насквозь промокшей одежде и положили выше границы песка, на заросший травой склон. Снова переглянулись. Клин пробормотал:
- У неё, по-моему, нет запасной одежды...
".*./!"
- ...но ей на это наплевать. Может, завернуть в одеяло?
"!*/.!!"
- Оставить, как есть? Но... ну да, простуда по сравнению с былым потопом тьмы - это не угроза, а чих кошачий.
- Похоже, ты неплохо понимаешь её... м-м... послания, - заметил Стилет.
- Сам удивляюсь. Игла, ты за то, чтобы мы закинули тебя на телегу и ехали дальше?
".*!"
Предельно простой импульс понял и Стилет.
- Эйлони пожелали нам доброго пути, - напомнил он. - Исполним желание Старших...
"...пока не стряслось ещё что-нибудь".
Всё было бы намного проще, если бы я могла поступить в Слоистом Сне так, как перед тем поступила с драконьим костяком. То есть воссоздать там человеческое тело и, применяя известные мне способы манипуляции временем, провести обратную адаптацию.
Увы, из-за моей опрометчивости это стало невозможно. Теперь, перемещаясь в любой из неплотных слоёв, я оказывалась в искусственном теле нежити: форме, в наибольшей мере соответствующей изменившемуся содержанию. Сделать тут что-либо представлялось мне невозможным (а снова спрашивать совета у Джинни я не стала). Хотя мой
И они без труда навязывали мне новую форму вместо старой.
Максимумом, которого я смогла достичь в Слоистом Сне после глубокой медитации, оказалась условно человекообразная форма лича. Тот же голый костяк, до предела насыщенный магией тьмы, только прямоходящий и с почти человеческими, подходящими для использования орудий руками. Но после формы дракона лич казался мне явным шагом назад. Только и радости, что можно работать с глубочайшими силами тьмы и смерти напрямую, без вреда для актуальной оболочки. Но это я могла делать и в качестве костяного дракона, причём куда успешнее. А что до орудий... работу, выполняемую человеком при помощи набора инструментов в течение часа, дракон может повторить за пару минут при помощи простого сосредоточения воли. Вернее, совсем даже не простого, но не в том суть. Суть - в том, что нужды в паре умелых рук дракон фактически лишён.
Выводы из всего этого были предельно просты. Если я хочу вспомнить, что по рождению я не нежить, не дракон, а человек, придётся мне делать это в медленном плотном мире, вернувшись в один из двух живых
Если бы я ещё знала, чем мне аукнется это решение...
"Вольный" город Дериг поразил Клина. Во-первых, редкостной пестротой: создавалось чёткое ощущение, что единой моды на одежду, обувь и головные уборы здесь просто не существует, но каждый стремится выделиться, напялив что-нибудь поярче. Даже почтенные матери семейств и респектабельные лавочники норовили украсить себя чем-нибудь пёстрым, пышным, желательно с кружевами. Богатые жители богатого края. И безопасного: второй причиной удивления стало полное отсутствие городской стены. Дачные дома и виллы просто стояли всё гуще, пока незаметно для глаза не превращались в обрамлённые зеленью садов городские особняки.
- Нечего дивиться, - проворчал Стилет. - Корпус дозорных, вот их стена. А эйлони - стража на этой стене.
- Но кто собирает здесь въездную пошлину?
- Никто. Раз ты приехал в "вольный" антардийский город, никуда не денешься: тебе придётся и зарабатывать, и тратить. Местным от этого прямая выгода. Кроме того, отсутствующая въездная пошлина, по-моему, просто встроена в цены на комнаты и прочее съёмное жильё.
Некоторое время Клин переваривал сказанное.
- Ты много путешествовал? - спросил он.
- Нет. Просто я намеревался перебраться в Антард и, как говорится, промерял глубину.
- А почему не перебрался?
- Тебе что, голову напекло? - воззрился Стилет.
- О! Извини, не подумал.
"Да, переезд в Душегубку - суровая альтернатива Антарду..."
Деригские особняки отличались точно такой же пестротой, как живущие в них люди. И разнообразием оттенков дело не ограничивалось. Фасады украшали всеми возможными способами: лепниной, узорным литьём и искусно отчеканенными вывесками, барельефами и горельефами, изразцами, памятными досками, высказываниями мудрецов и строками поэтов...
Ни одного невзрачного дома, ни одного унылого лица.
"Воздух тут заколдованный, что ли?" - подумал Клин, ощущая, как на лице помимо его желания обосновалась не то мечтательная, не то попросту глупая улыбка.
- Как считаешь, - спросил он, - здесь все кварталы такие нарядные или всё-таки трущобы тоже имеются?
- Лучше подумай о том, где достать денег, - посоветовал Стилет. - А не то вопросом о местных трущобах придётся задаться из чисто практических соображений. На предмет переселения туда, где подешевле.
Мысль о деньгах оказалась отличным лекарством. Клин вспомнил свои страдания над кошелём с золотом - и тихо вздохнул. Почти всё содержимое того кошеля осталось в Остре: Игла куда-то унесла его, а вернула (помимо двух фляг с зельями) лишь горстку "малых златых". Но теперь, после неизбежных последовавших трат, и от этой горстки почти ничего не осталось. Можно, конечно, снова явиться в банк, ведь на счету, номер и пароль которого Клин отлично помнил, лежало куда больше снятых полутора тысяч.
Ага, можно. Только чувствовать себя приживалом что-то не хочется.
...заработки вольного охотника многочисленны, но нерегулярны. Любое рискованное дело, от ловли живых зверей до истребления мелкой нечисти и от найма в вооружённую охрану до поиска сокровищ в старых захоронениях - вызов членам вольницы, не освоившим толком ни одного ремесла и не имеющим источников постоянного дохода. Однако же при этом имеющим право на ношение благородного оружия: мечей и длинных луков - и считающимся по своему социальному положению ровней мелким землевладельцам. Собственно, в вольные охотники идут чаще всего именно младшие сыновья мелкопоместного дворянства... а также опальные отпрыски дворянства высшего (такие, как Клин) и выслужившиеся солдаты. Особо отличившимся низкорождённым статус вольных охотников также может быть пожалован свыше, но отличиться надо именно "особо" - за мелкие услуги высшие дворяне и награждают мелко, либо деньгами, либо имуществом, либо связанным с владением имуществом правами, вроде временного освобождения от налогов.
Но всё это так, лирика. А вот как заработать на жизнь вольному охотнику, впервые в жизни оказавшемуся в Дериге? Ни знакомств, ни связей нет. Заложить тоже, по сути, нечего, да и глупо это - отдавать в заклад своё, кровное, не имея в запасе как минимум трёх способов быстро вернуть заклад. К тому же дело осложняется тем, что выбирать придётся только из разовых поручений, ведь вскоре предстоит продолжить путь... меж тем разовые поручения, которые можно поручить неизвестно кому, явившемуся боги знают откуда, встречаются не так часто, как кажется со стороны. Уж кто-кто, а Клин хлебнул тягот такого рода полной мерой: вовсе не от хорошей жизни сунулись они с Зубом (чтоб ему запаршиветь!) в старую крипту, где их ждало-дожидалось проклятие костной гнили... правда, если б не эта гниль, не состоялось бы знакомство с Иглой...
- Ладно, - сказал Стилет, не глядя на своего спутника. - Не ломай голову. Я сам займусь пополнением наших кошельков.
С опозданием Клин сообразил, что по сравнению с его долгом долг Стилета перед Эйрас подобен заснеженной вершине, стоящей рядом с некрупным холмом. Больше того: теперь, став учеником Иглы, Клин перевёл свои обязательства в иную плоскость; меж тем Стилет до сих пор толком не расплатился за освобождение из Душегубки и избавление от почти гарантированной казни за не совершённые им преступления.
- И что ты будешь делать?
- Как - что? Работать по основной специальности. Магия - товар ходовой, сам увидишь. Потому что тебя я возьму с собой... ученик. Ага, а вот здесь мы бросим якоря.
- Якоря?
- Не только для моряков, - пояснил Стилет, - но и для любого, сведущего в науке истолкования символов, якорь является знаком надежды. Так решётка означает неодолимую преграду, пирамида символизирует порядок, стрела - движение по прямой к одной цели, колесо - вечное возвращение, крест - встречу, а сцеплённые кольца - взаимную связь, от дипломатического союза до супружества. Кстати, на языке символов игла имеет значение, сходное с клином. Только там, где игла проходит сквозь пассивную материю почти свободно, не оставляя заметного следа, клин разрывает и разламывает препятствия. Итог движения иглы - объединение, итог работы клина - рознь... впрочем, и то, и другое бывает равно необходимо.
Ужасно хотелось попросить символически истолковать слово "стилет", но было заранее понятно, чем закончится такая просьба. Поэтому Клин спросил просто:
- К чему ты клонишь?
- Простоты ради ты можешь предположить, что я всё никак не могу наговориться после одиночного заключения. И заявленные темы не имеют для меня значения. Но если всерьёз надеешься стать хорошим магом, привыкай искать у каждого действия и каждого высказывания не менее трёх-четырёх причин. И столько же следствий. Быть может, по полёту птиц нельзя предсказывать смерть королей, но, пока не доказано обратное, стремиться к такой тонкости восприятия всё равно надо.
На этом повозка, вожжи которой держал Стилет, въехала на замощённый кирпичом просторный гостиничный двор через арку, на которой было написано "Тихая гавань", а чуть ниже и мельче - "4 стихии к вашим услугам".
18
О. Громыко "Профессия - ведьма"
Раньше я иногда ненавидела своё положение. Заставляла себя любить его - сквозь ненависть, вопреки всему. И любя, продолжала ненавидеть. Но только теперь я по-настоящему поняла, как сильна может быть ненависть человека к самому себе. Прочувствовала до тончайшей жилки. Вникла. Напиталась.
За собственную глупость, следствием которой стало моё положение полукалеки; за непослушное тело, которое раньше было достаточно ловким для танцев с клинком, и вдвойне - за непослушные мысли в непослушной голове с непослушным языком; за ускользающую простоту и скудость сил, которыми может распоряжаться разум в живом, мягком, дышащем теле - маленьком, слабом, неудобном... за всё это и многое другое я возненавидела себя с неведомой ранее силой. Голод и жажда, почти забытые, грызут нутро - ненависть. Незаметно ускользнул контроль над сфинктером - ненависть. Горло отказывается издавать членораздельные звуки, выдавая лишь звериный рык или омерзительный скулёж, на выбор, - ненависть.
Ешь её и пей, ныряй в неё, продирайся через неё, лепи из неё куличики, возводи стены и башни, собирай в один душащий ком или разбрасывай в бессмысленном посеве... всё едино! Ненависти не станет меньше.
Ненависти всегда слишком много.
Слишком.
И я, обречённая, иду по дороге любви, не имеющей развилок. Я должна, я обязана любить своё новое/старое/изменившееся тело, если хочу, чтобы костёр моей ненависти уменьшался хотя бы по искорке, хотя бы по малому угольку. Если хочу просто приблизиться к норме, если хочу снова ходить, не шатаясь, и думать, не сбиваясь. Если - то. Без вариантов.
Интересно, как подобные вещи переносят светлые? Неужели им, чтобы двигаться к выздоровлению, так же необходимо будить в себе злость, как мне необходимо взращивать любовь?
Бессмысленный вопрос. Пустой интерес. Работай, Эйрас сур Тральгим. Работай.
Выздоравливай.
К деловым переговорам - даже случайным, даже не особенно важным - лучше готовиться как можно тщательнее. Конечно, по-настоящему разумный человек не ограничивается одной только видимостью, когда судит о других; но даже по-настоящему разумный человек обращает на внешность внимание. Более того: основываясь исключительно на складках, пятнышках, волосках и иных следах на одежде, опытный наблюдатель может сделать о вас такие выводы (что самое удивительное, верные выводы!), получить столько информации, сколько не всякий менталист вытянет из чужого сознания при прямом мысленном контакте.
Кроме того, опытному некроманту гораздо проще создать препятствия для сканирования менталистом, чем помешать проницательному взгляду тороватого купца или привратника со стажем. С магами-иллюзионистами всё обстоит ровно наоборот, но Стилет был совсем не иллюзионистом. Поэтому перед тем, как переговорить - в порядке возрастания ответственности - со старшей по этажу, с привратником и с господином управляющим "Тихой гавани", некромант предпринял ряд действий. А именно: вымылся, переоделся в новую и идеально чистую, но недорогую мантию, купленную и подогнанную по фигуре в ближайшей лавке готового платья. Под конец, в качестве завершающего штриха, он прихватил оставшийся незаконченным "дневник Орфуса" - тот самый, который он переписывал в своей камере и который, вместе с оригиналом и ещё кое-какими мелочами, вынес в свёрнутой простыне.
Хоть копия древнего дневника и не отличалась пугающей аурой оригинала, она всё равно производила на мало-мальски чувствительных людей впечатление предмета, от переплёта до самых кончиков страниц пропитанного тёмным могуществом. А Стилету требовалось именно это.
После беседы со старшей по этажу и с привратником некромант получил немало косвенной информации и приступил к разговору с управляющим, можно сказать, во всеоружии.
- Добрый день.
- Добрый, добрый, хвала богам. Вы...
- Стилет, ваш новый постоялец.
- Понятно. Какие-то вопросы, пожелания... жалобы?
Последнее слово было произнесено с восхитительной небрежностью. Господин управляющий явно не верил в то, что его - его! - служащие могут подать повод для жалоб. И одновременно давал понять, что, ежели случилось такое недоброе чудо и гость оказался чем-то недоволен, любые недочёты будут устранены ещё до окончания разговора.
Мгновенно. Можно сказать, по волшебству.
- Нет-нет, ничего такого! - Стилет плавно повёл рукой; таким или почти таким жестом успокаивал пациентов один его знакомый целитель, большой мастер умиротворяющих поз и расслабляющих интонаций. - Я просто хотел получить... ну, назовём это советом. Или даже, если угодно, консультацией.
Слово было сказано, и слово, вне всяких сомнений, было услышано. Совет - вещь приятная, но ни к чему не обязывающая. А вот за консультации в среде профессионалов принято платить. Пусть порой символически, но всё же.
- Если я чем-то могу помочь одному из постояльцев, я всецело к вашим услугам.
- Отлично. Я не стану утомлять вас перечислением обстоятельств, изложу только суть моих затруднений. Мне и моим спутникам необходимы деньги для продолжения путешествия. Такое случается сплошь и рядом, вы знаете. Поэтому я хотел бы предоставить нуждающимся свои профессиональные услуги. За приемлемую, но вместе с тем не слишком низкую плату.
- Понятно. Кто вы по профессии?
- Некромант первой ступени, - а вот здесь главное - не удариться в рисовку. Минимум подробностей, максимум впечатлений. - Мои вторая и третья специальности - магия стихии воды и артефакторика.
- Вот как...
Стилет молча отвесил короткий поклон.
- Вы позволите задать вам несколько вопросов?
- Разумеется.
- Вы недавно прибыли в Дериг?
- Буквально сегодня. И задерживаться мы, в общем-то, не планируем.
- Это... не очень хорошо.
- Понимаю. Клиенты предпочитают качественную работу известного мага. Но в то же время не все достаточно состоятельны, чтобы оплатить усилия мастера с устоявшейся репутацией.
- Недостаточно состоятельные, как вы выразились, обычно вдвойне осторожны в выборе, потому что не смогут заплатить во второй раз, - сказал управляющий, разводя руками. - И предпочитают обращаться к младшим членам гильдии магов Антарда, потому что гильдия даёт ряд гарантий в случае профессиональной неудачи мага. Быть может, вы знаете кого-нибудь из местных магов, способных дать вам рекомендацию? Не лично, так хотя бы по переписке? Некромантия - не самая распространённая специальность, и каждый магистр первой ступени, должно быть, широко известен в среде коллег...
- Боюсь, вы переоцениваете общительность некромантов. Вряд ли кто-то из моих деригских коллег наслышан обо мне... впрочем, меня знают некоторые достойные части Олшис, Сехем-ру и Эссаш, - добавил Стилет таким тоном, словно и впрямь только что вспомнил об этом.
Не помогла никакая выучка. Глаза управляющего на целую секунду округлились.
- Это меняет дело. Лучшей рекомендации, чем слово эйлони, просто не существует. Я наведу справки и, как только кому-нибудь потребуется ваша помощь, магистр, сразу дам знать.
- Заранее благодарю за помощь и понимание. До встречи, господин управляющий.
- У неё иногда бывают... припадки. Сейчас она понемногу оправляется после очередного. Но вы не беспокойтесь, это... не заразно.
Ложь, даже заранее продуманная и отрепетированная, никак не желала становиться гладкой. Клин даже сам не подозревал, насколько правдоподобно звучат его слова. С их мучительным смущением, с их натужным, на грани разлома, спокойствием. Невозможно было не поверить: да, действительно бывают.
И нет, ничуть не заразно.
- А кем вы ей приходитесь? Неужели... мужем?
Горничная спросила - и сама смутилась от собственной дерзости. Ну кем же ещё может быть этот южанин, раз до третьего этажа на руках донёс и так переживает?
Клин также смутился, но по совершенно иным причинам. И из-за смущения, не иначе, ответ вышел излишне резким:
- Нет. Я её ученик.
Ну да, как же. Здоровый мужчина, вольный охотник - и вдруг ученик какой-то тощей припадочной? Быть того не может!.. Впрочем, желание клиента - закон. Как повторяет госпожа старшая по этажу, если гость желает считать себя мокрицей, хорошо вышколенная горничная должна, не моргнув глазом, отвечать на каждое его требование:
- Разумеется, ваша членистость! Только платите в срок, ваше многолапие!
Впрочем, этот вольный охотник настолько-то дыроголовым не кажется. И лишнее доказательство тому - его следующий вопрос:
- Вам доводилось ухаживать за больными?
- Разумеется. У нас, в "Тихой гавани", каждая горничная обязана иметь соответствующий опыт. Новеньких, которым не доводилось приглядывать за недужными родственниками, хозяин отправляет на пару недель в городскую больницу вольнонаёмными санитарками.
- И как оно, в санитарках?
- Говорят, жутковато. Но я полтора года ухаживала за бабушкой: с того часа, как её хватил первый удар, и до самой кончины. Так что в больнице - слава Мелине! - не бывала.
- Это хорошо...
",.**,/.*.."
- Конечно, скажу, - Клин снова повернулся к горничной и сказал: - Должен предупредить ещё об одном. Игла - маг. Если она сделает что-нибудь необычное, сохраняйте спокойствие. Вредить вам она не станет.
"Маг?!
Помни: мокрицы всегда правы".
- Ясно. Что-нибудь ещё?
"*/.,.!"
- А тебе, - хмыкнул Клин, глядя на Иглу, - обязательно надо её разубеждать? Ладно, я пошёл. Вернусь через пару часов. Может быть, и позже. Пока.
Стилет нашёл его неподалёку от "Тихой гавани", в заведении под названием "Серебряный волк". Заведении, надо отметить, вполне достойном отдельного рассказа.
Хозяин обустроил это чистое и спокойное место в стиле, характерном почти исключительно для "вольных" городов южного Антарда. При маленькой кухне имелось несколько отдельных кабинетов, но большинство овальных столиков со стульями стояло прямо под открытым небом. Только треть столиков располагалась в тени большого матерчатого навеса, остальные не имели и такой защиты. При климате Дерига, постоянно подправляемом местными магами погоды (не эйлони, людьми), этого вполне хватало. Если дождь идёт не особенно часто и только ночами, а ветер никогда не бывает настолько сильным, чтобы поднять пыль - почему бы не поесть и не выпить вина прямо под открытым небом, подальше от кухонного чада и суеты тесных трактирных залов?
Правду сказать, в "Серебряного волка" приходили вовсе не за вином и едой. То есть и за этим тоже, но Стилет быстро сообразил, что к чему, стоило обратить внимание на повышенную концентрацию вооружённых мужчин расы людей в возрасте между 16 и 45. Похоже, в "Волке" коротали время между наймами вольные охотники. Здесь сбивались команды, заключались (а также перехватывались - куда без этого?) контракты, рассказывались истории и затевались споры. Вполне возможно, что иногда здесь высказывались оскорбительные предположения, ведущие к кровавым дуэлям. Но, насколько Стилет разбирался в принципах сообщества вольных охотников, прямо в "Серебряном волке" драк никто не затевал; для дуэлей также избирались места не столь неудобные. А уж любого дебошира со стороны, да хотя бы и компанию дебоширов, собирающиеся в "Волке" вышвырнули бы прочь в две секунды. Нейтральная территория для деловых встреч была слишком важна, чтобы вести себя в её пределах без оглядки на установленные правила.
На Стилета, как на потенциального работодателя, оглядывались. Кто-то откровенно, кто-то исподтишка, но полного равнодушия не проявил никто. Колоритный старик - одноглазый, со стальным крюком вместо кисти левой руки и гордо торчащей над плечом рукоятью изогнутого кавалерийского меча - встал из-за столика на самой границе тени от тента и сделал шаг навстречу вошедшему гостю.
- Вы кого-то ищете, господин маг?
- Благодарю вас, почтенный. Я уже нашёл. Клин!
Вольный охотник прервал разговор с парой коллег по "цеху", поднялся и подошёл.
- Пойдём.
- Куда?
- Туда, где нам заплатят деньги, дружок. Я нашёл клиента... вернее, клиентов.
Не задавая новых вопросов, Клин махнул рукой недавним собеседникам и отправился следом за некромантом.
- Что за клиенты? - спросил вольный охотник, когда они уже шли по улице.
- Семья торговцев. Муж, жена и сын. Сын тяжко болен. Почти неизлечимо. Светлые целители запрашивают сумму, которая семейству не по средствам: они и так уже спустили на лекарей и лекарства больше половины своего состояния, причём, если я что-нибудь понимаю, вдобавок влезли в долги. Зато ты станешь свидетелем ритуала, который в наши дни - огромная редкость.
- Что за ритуал? - спросил Клин. Объяснения Стилета его насторожили, даже встревожили. Уж больно голос у некроманта был... странный.
- Человеческое жертвоприношение.
- Что?
- То самое, - буркнул Стилет уже откровенно мрачно. - Недавно обнаружилось, что мать также больна, причём она-то неизлечима без всякого "почти". Некоторые виды атрофий, увы, неподвластны даже сильнейшей магии. Самое большее, что можно пообещать больной синдромом Мурта, - некоторое замедление развития процесса, скажем, полтора года жизни вместо одного, и облегчение страданий. Благо, ближе к финалу разрушение нервной ткани заходит так далеко, что болевые ощущения практически исчезают. Примерно как при проказе.
Клин поёжился.
- Мне, - продолжал некромант, - предстоит превратить двух безнадёжных тяжелобольных в одного здорового и один труп. Если подумать, не самый худший размен.
- А можно ли...
- Нельзя.
- Ты не дослушал!
- А мне этого не нужно. Я и так знаю, что ты хотел спросить. Да, высшая некромантия может помочь человеку с синдромом Мурта. Но тоже путём жертвоприношения. Если превратить больного в посмертного слугу, развитие его болезни прекратится. Вместе с жизнью. И нет, заменить мать кем-то ещё было бы чрезвычайно сложно. Связь матери и ребёнка очень сильна, куда сильнее, чем связи ребёнка и его отца. Мать может быть чужой своему ребёнку духовно, но целители - не менталисты, нас духовные связи волнуют меньше физиологических.
- Но замена всё же возможна?
- Конечно. Если положить на алтарь целое стало свиней, голов этак в сто, и потратить на ритуал вместо нескольких часов дней десять. Вот только даже с уплатой штрафа за человеческую жертву заклание стада свиней будет стоить куда дороже. А нас позвала семья торговцев, находящаяся на грани разорения. И ещё. Если ты думаешь, что максимально болезненно умертвить женщину, которая сама согласилась лечь на алтарь, чтобы жило её дитя, намного легче, чем зарезать сходным образом хотя бы ту же кошку, которая ни на что согласия не давала, - ты напрасно решил учиться некромантии.
Грязь омерзительна. А когда тебя освобождает от неё посторонний человек, поскольку вымыться самостоятельно ты не можешь, это унижает. Пока горничная раздевала меня и готовилась к процедуре обмывания, я старалась не обращать внимания на её действия. Просто молча лежала, стараясь не шевелиться, поскольку уже хорошо знала, чем заканчиваются попытки такого рода.
Мысли её я тоже игнорировала. Но стоило этой... фифочке открыть рот, как притворяться бесчувственным бревном стало стократ труднее.
- И чего он в тебе нашёл? Сплошная кожа, жилы да кости. Или ты действительно ведьма, а? По части хитрых женских штучек.
На моё счастье, после этого замечания она замолкла. Но ненадолго. Пересказывать дальнейший монолог даже пытаться не стану. Только одно более или менее примиряло меня с болтовнёй про отдельные части моего тела и странные вкусы моего якобы супруга, Клина: фифочка ухаживала за моим неподвижным телом действительно и уверенно, и ловко.
А чтобы ей было удобнее, я в точно рассчитанный момент взлетела. Невысоко, всего на локоть. Переворачивай - не хочу. Левитировать мне теперь было куда легче, чем стоять (а про ходьбу вообще промолчу).
Слышали бы вы фифин визг!
И поделом. Я - не твоя парализованная бабка. Я не слепа и не глуха, ясно?
Отец: Инкрат Лойт, 53 года. Человек, торговец тканями. Кареглазый брюнет среднего роста, полноватый - но видно, что недавно он был толст, а сейчас просто резко похудел. Прозвище Живчик тоже утратило актуальность.
Мать: Альха Лойт, 51 год. Супруга вышеупомянутого Инкрата, домохозяйка. Невысокая черноглазая брюнетка с неуверенными замедленными движениями. Когда-то, наверно, была хорошенькой и заводной. Прозвище Плясунья за просто так не дадут.
Сын: Кетрун Лойт, 31 год. До болезни помогал отцу в лавке; вероятно, справлялся неплохо. Тёмно-серые глаза, голый череп с остатками седых прядей, худоба уже не просто болезненная, а на грани полного истощения. Прозвище - Цапля.
Дэргинец Устэр Шимгере, он же Клин, опасался, что этих троих он будет помнить даже в свой смертный час. Бывают вещи, которые просто не получается забыть. Возможно (и даже наверняка), магия могла бы помочь ему избавиться от воспоминаний. Стирание лишнего содержимого головы, чужой и своей собственной, относится именно к тёмной стороне магического искусства. Но бывают также вещи, забыть которые означает запятнать свою честь. Как говорил сагин Вератрис, "если они имели довольно мужества, чтобы это вынести, нам должно хватить мужества хотя бы на то, чтобы помнить, что можно вынести даже это".
К семейству Лойтов слова сагина можно было отнести в полной мере. Клин не стал бы клясться, что в подобных обстоятельствах держался бы так, как они. Или - что просто держался бы.
Стилету происходящее также не было безразлично. Но он прятался в коконе делового подхода так ловко, что даже Клин, знавший его лучше, чем клиенты, периодически забывал, что некромант - вовсе не такой непрошибаемо уверенный профессионал, каким хочет казаться. Первая у него ступень или не первая, а заниматься закланием людей ему вряд ли доводилось.
Впрочем, кто знает? В том, что Стилет впервые видит на жертвенном алтаре человека, Клин также не стал бы клясться. Слишком мало вольный охотник знал о прошлом мага.
С другой стороны, много ли Стилет знал о нём? В дороге никто из них троих особо не откровенничал. Дорогу скрашивали беседы на абстрактные темы, вроде обсуждения тонких концептуальных отличий творчества венедрийских и "своих", острасских поэтов. Кроме того, Игла и Стилет по очереди устраивали для Клина лекции по магическому искусству, временами переходящие в профессиональные диспуты. Но личное прошлое? Нет, нет и нет.
Первой этот негласный, но действенный запрет попыталась расшатать Игла со своим ритуальным распитием шихема. Но чем кончилась та попытка, Клин помнил прекрасно. А последовавшие за тем вечером события к откровенности... не располагали. Да.
- Клин.
Вздрогнув, вольный охотник обнаружил, что пропустил всё обсуждение заключительных деталей соглашения, которые обговаривали Инкрат Лойт и Стилет. Пропустил, поскольку впал в транс. Самый настоящий, с полной потерей чувства времени и отключением от реальности (но не от воспоминаний - те как раз были так же убедительны, как видимое, слышимое и ощущаемое впервые). Говоря кратко, то, что никак не давалось Клину в дороге, удалось в совершенно неожиданном и мало подходящем для магических экспериментов месте. Всего-то и понадобилось, что острейшее нежелание воспринимать происходящее здесь и сейчас.
- Обсудим твой прорыв позже, - сказал Стилет не оборачиваясь, едва шевеля губами и очень тихо, неприятно напомнив при этом части Линий эйлони. - Следуй за мной, внимательно наблюдай - если сможешь, то иным зрением. Запоминай детали. И ни во что не вмешивайся.
- Ритуал начнётся прямо сейчас?
Ещё не закончив вопрос, Клин сообразил, насколько он глуп.
- Конечно, нет! Сейчас я буду готовиться к нему. Этап первый, диспозиция[9] - помнишь? А сам ритуал начнётся, когда солнце окончательно скроется за горизонтом.
[9 - в самом общем виде все магические ритуалы состоят из трёх частей. Во время диспозиции маг готовится к основной части ритуала: проверяет наличие, качество и иные параметры материальных ингредиентов, чертит фокусирующие линии и опорные знаки, налагает вспомогательные чары. Диспозиция при выполнении особо сложных ритуалов, включая поиски редких компонентов заклятия, может длиться годами, но магистры первой ступени редко затягивают этап подготовки, полагаясь на свой опыт и способность сгладить шероховатости по ходу дела. За диспозицией следует актуализация, т. е. основная часть ритуала. Завершающая часть носит название диссипации и состоит в устранении вторичных последствий ритуала, прежде всего так называемых следов магии. Абсолютно необходимой диссипация не является, но к магам, которые пренебрегают ею, коллеги относятся примерно так же, как в приличной семье - к любителям оставлять за собой немытую посуду. С поправкой на то, что грязная посуда лишь смердит и привлекает мух, а последствия могущественных ритуалов бывают куда более... неприятны.]
Рука. Правая рука. Ладонь, пять пальцев. Большой палец - прижать. Выпрямить. Снова прижать. Выпрямить. Прижать... прижать! Вот так, хорошо. Выпрямить. Теперь указательный палец, то же упражнение. Сгибаю, разгибаю, сгибаю, разгибаю, сгибаю... один указательный сгибаю, а не со средним вместе! Вот так...
Кошмар.
Моторная память - одна из самых стойких. Лишь болевые ощущения запоминаются лучше, но они (до определённого предела, который можно увеличить тренировкой) и вытесняются быстрее. Это означает, что если человек научился, допустим, прыгать на одной ноге, то потом, пройди хоть десять лет, он сможет воспроизвести этот перескок. Более сложные комплексные навыки, вроде игры на музыкальном инструменте, могут "заржаветь" без постоянной практики, но полностью всё равно не уходят. И при случае вспоминаются куда легче, чем мелодии и краски. Я, конечно, имею в виду средние случаи, исключая из рассмотрения профессиональных художников или музыкантов. Но и опытный музыкант скорее забудет последовательность тональностей в какой-нибудь мелодии, чем положение пальцев на грифе, требуемое для взятия определённого аккорда.
Оборотная сторона всего сказанного выше состоит в том, что неправильные действия тоже запоминаются прекрасно. И разучиться, к примеру, хромать, даже когда нога зажила после перелома, не так-то просто. Бывает, этот дефект походки сопутствует излечённому весь остаток жизни.
...мизинец - согнуть, разогнуть... безымянный, не двигаться! согнуть, разогнуть, согнуть... безымянный на месте!.. разогнуть, согнуть, разогнуть. Всё. Аж виски сдавило. Ей же ей, привести к повиновению собственные конечности теперь сложнее, чем затвердить алхимическую рецептуру на две полных страницы!
Ладно. Отдохнула немного? Переходим к пальцам левой руки...
Думаю, меня поймёт всякий, кто хоть раз в жизни был вынужден проводить время в постели не из-за беспамятства или лихорадки, а от общей слабости, паралича или иной причины, оставляющей свою жертву в полном сознании, но притом физически недееспособной. Поговорить не с кем. Почитать нечего. Даже медитацией заняться невозможно, потому что живой мозг слушается команд сознания немногим лучше, чем живые конечности.
...мизинец левой ноги - согнуть. Мизинец, ничего больше! Что с того, что движения отдельно взятых пальцев стопы мне вряд ли когда пригодятся? В теле дракона я могла шевелить любым пальцем любой конечности, смогу и в человечьем! Итак, мизинец левой ноги и ничего, кроме этого клятого мизинца - согнуть... больше точности... согнуть! вот так-то лучше...
Боги, как же мне это надоело!
А может, обратиться к ясновидению? Теоретически оно почти не зависит от плотного тела. Вдруг да получится? Лучше такое занятие, чем набившие оскомину упражнения на координацию. Главное - быть уверенной в своих силах. И помнить, что на территорию эйлони мне лучше не соваться. Во избежание.
Ну что, получается? Получается!
Клин снова и снова терял ощущение времени. Стилет милосердно отключил почти всю мускулатуру Альхи Лойт, в первую очередь голосовые связки, а также взял "на маятник" её сердцебиение и дыхание; о боли, терзающей несчастную женщину, нельзя было догадаться ни по воплям, ни по судорогам, ни даже по учащённо вздымающейся груди. Однако ещё в самом начале магического действа Клин обнаружил, что всё равно ощущает чужую боль.
Иначе, чем ощущал раньше. Не сочувственно, не со страхом испытать нечто подобное самому, нет. В ЭТОЙ боли присутствовало нечто от движения. Сложный ритм, нарастающее и спадающее напряжение... и сила. Энергия. Некромант аккуратнейшим образом направлял почти весь тёмный поток в подготовленное ритуалом русло, но даже крохи, мелкие брызги этого бурного потока заставляли Клина трепетать.
От удовольствия.
Или же чего-то, очень на удовольствие похожего.
Сладость тайного нарушения запретов, отвращение к происходящему и неудержимое, едва ли не физиологическое возбуждение смешивались в душе, как кисло-сладкий с горчинкой коктейль. Был момент, когда Клин поймал себя на сексуальном возбуждении от кровавого зрелища. Волна отвращения почти сразу оборвала непристойное поведение мужской плоти...
И удивлялся, как ухитряется выдерживать происходящее некромант. Ведь к Стилету потоки силы, рождённые болью, страхом и бессильной злостью жертвы, были гораздо ближе. Не мог же он их игнорировать! Тогда он и управлять бы ими не смог...
Ого! Вот, значит, чем занялись мужчины вдали от женского взора. Такой магии я не творила и даже не видела, только читала иллюстрированные описания. Тёмное исцеление посредством человеческой жертвы... более того: исцеление сына жертвенной кровью матери. Средство сильнейшее из сильных. В арсенале светлых целителей просто нет ритуалов сопоставимой эффективности. Даже прямое переливание энергии целителя уступает... вот этому. Причём часть задействованной в ритуале энергии выполняющий его маг может присвоить; а даже малая часть такого "пирога" - весьма лакомый кусок. Человек под ножом, не животное... можно продлить себе молодость года этак на два или три, если не больше. Ай да Стилет, ай да ловкач!
Клин стоит за его плечом. Наблюдает. Блевать не блюёт, но и пускать слюни невольной радости себе не позволяет. Хороший самоконтроль. Впрочем... нет, выводов делать пока не стану. В конце концов, Стилет, пусть и с известными затратами сил, мог повлиять на моего... ученика в требуемом ключе. Примерно так, как на жертву или на её исцеляемого сына. Или на мужчину (похоже, её мужа и отца пациента, хотя тут можно ошибиться), с открытыми глазами прикорнувшего в углу. Наведённый транс. Из плоскости, где пребывает мой дух, такое видно сразу.
Настроившись тоньше, я обнаружила ряд нюансов. И важнейшим из них стал приговор из двух слов: синдром Мурта. Выходит, Стилет не так прагматичен, как мне казалось. Не ради одной лишь жертвенной силы и звонкой монеты взялся он за ритуал. Вряд ли ему пришлось вымогать согласие жертвы, скорее, всё вышло с точностью до обратного. Сейчас та, кого он режет живьём, испытывает муки ада. Но эти муки окончатся достаточно быстро, в отличие от месяцев почти столь же болезненной агонии. Милосердие на тёмный лад.
Ещё нюанс: Стилет использует не только боль матери, он и Клина пристроил к делу. Быть может, без постороннего вмешательства мой ученик действительно утратил бы самоконтроль. Но как только его страх, отвращение или злость перехлёстывают через край, некромант аккуратно забирает излишки. Правда, излишков этих не особенно много. Всё-таки Клин действительно имеет все задатки хорошего некроманта - иначе говоря, не боится ни боли, ни смерти, ни ненависти. В том числе своих собственных. Вот только сознаёт ли мой коллега, что своими фокусами может пробудить в Клине противоестественную любовь к чужим мукам (а то и, хуже того, своим собственным)? Или же он просто пытается избавить Клина от лишнего, на его взгляд, чистоплюйства? Не знаю, не знаю... в любом случае его игра рискованна. Не чрезмерно, и всё же...
Пока я изображала незримого свидетеля, актуализация благополучно близилась к финалу. Новообразования в теле сына жертвы, от самых крошечных до уже набухших опухолями, меняли свои свойства. Расти, отнимая силы у организма и сдавливая окружающие ткани, эти зёрна смерти больше не будут. Стилет очень точно рассчитал скорость, с которой им предстоит исчезнуть: чуть медленнее, и процесс выздоровления неоправданно затянется, чуть быстрее - и органы, отвечающие за вывод шлаков, могут не выдержать возросшей нагрузки. Что ж, не зря ему присвоили первую ступень. Хотя я тоже углублённо изучала целительство, не поручусь, что справилась бы со столь сложным случаем с равным изяществом и блеском. Но дальнейшие муки матери по окончании исцеления уже не имеют смысла. Ни для её сына, ни тем более для неё.
Пора вмешаться. Например, ослабить вот этот, уже и так ослабленный кровеносный сосуд. "Маятник" - штука хорошая, но поддерживать жизнь в теле он может лишь до тех пор, пока не повреждён мозг. А самая прелесть в том, что на фоне иных магических воздействий, которых в месте ритуала - целое озеро, моё собственное будет совершенно незаметным.
Вот и результат моих стараний. Пока он виден мне одной, но коллега тоже скоро заметит. Обширный инсульт. Без подготовки и в одиночку такое не лечится: пока предельно сосредоточенный целитель убирает вытекшую кровь и латает прорвавшийся сосуд, лишённые питания участки мозга всё равно успевают отмереть. Если же бросить все силы на снижение температуры тела (дело не такое простое, как, скажем, одномоментно заморозить кусок уже мёртвого мяса), очаг кровотечения станет слишком обширным, кровь начнёт сворачиваться...
Безнадёжно. Это не тромб, возникший в одной из артерий миокарда, это действительно необратимо.
Надо отдать Стилету должное: он не разозлился. В конце концов, смерть жертвы была неизбежна. Если некроманту хотелось отдалить её гибель ради выкачиваемой силы (а ему, конечно, хотелось - как хотелось бы и мне, будь я на его месте), относительную неудачу он воспринял философски. В конце концов, исцеление свершилось - значит, всё было не зря.
Тук-тук, тук-тук, тук... тишина. Это Стилет отключил "маятник", и измученное сердце тотчас же встало. А вот и отлетающая душа. Не бойся, милая, всё закончилось. И закончилось хорошо. Позволь мне проводить тебя. Ты этого достойна... а мне не трудно это сделать.
Избавить твоё тело от лишних мук - сущая мелочь. Отвести твою душу подальше от Пылающих Кругов - вот что я назвала бы действительно важным...
19
Д. Скирюк "Блюз чёрной собаки"
- Что-то ты слишком мрачен, Клин.
- А ты не слишком ли весел, Стилет?
- Я не весел, а просто спокоен. О тебе этого не скажешь...
"И это ещё слабо сказано", - мысленно добавил некромант.
За последние два дня вольный охотник не промолвил и десяти слов. Включая слова последней фразы. Сидел, уткнувшись в записи по теории магии, но переворачивал страницы слишком монотонно... или вообще переставал переворачивать. Мысли его явно витали далеко отсюда.
Стилет догадывался, где именно.
- Ладно, - сказал некромант, убедившись, что Клин не спешит открывать рот. - Не буду принуждать тебя к откровенности ни магией, ни хитростью, ни иными способами. Но знай: когда ты решишь начать разговор о том, что тебя беспокоит, я постараюсь помочь всем, чем смогу. Самое малое - советом. Думай. Я подожду.
Вольный охотник покатал желваки на скулах, но промолчал.
Наш маленький караван полз по дорогам Антарда, почти точно выдерживая направление юг - север. Прошло больше десяти дней с тех пор, как мы оставили "вольный" Дериг. Но положение если менялось, то лишь к худшему. Стилет правил повозкой молча, а то просто оставлял поводья, предварительно наложив на упряжную лошадь "белую стрелку". Клин окончательно бросил делать вид, что занят теорией магии. На привалах он до полного изнеможения упражнялся с мечом и луком... а доходил до полного изнеможения он не легко и не быстро. В трактирах и гостиницах Стилет с Клином садились за один стол, но дальше просьбы передать соль (всякий раз со стороны некроманта) их общение всё равно не заходило. На посторонних оба зыркали так, что означенные посторонние спешили отойти подальше. Я, в свою очередь, тихо стервенела в попытках - не особенно успешных - вернуть контроль над собственным телом.
Напряжение копилось, копилось, копилось...
Целители знают: "если источник нагноения лежит глубоко, его следует вскрыть". И коль скоро я собиралась вскрывать незримый нарыв, надо было действовать решительно.
Но сначала следовало дождаться нужного момента. А ещё лучше - самой его создать.
Не успев доехать до гостиницы, путники снова расположились в чистом поле. Вернее, не совсем чистом: от нахмурившегося серыми тучами, грозящего скорым дождём неба их прикрыла крона отдельно растущей громадной ели. Неподалёку, чуть вниз по пологому склону пригорка, струилась узкая лента безымянной речки. По крайней мере, на карте, которую на часть гонорара Стилет приобрёл в Дериге, возле этой речки никакого названия не стояло. Так, очередной безымянный приток Узины, которая, в свою очередь, вливается в широкий Хардом.
Стреножив и расседлав своего коня, Клин скинул куртку и привычно потянул из ножен меч. Однако едва он закончил разминку, как крепнущее сосредоточение разрушил мысленный оклик. Игла... Игла?! Да и смысл её послания...
- Почему - неверно? - повернулся Клин. Он успел привыкнуть к штучкам Эйрас и не вздрогнул, когда та беззвучно подплыла поближе, без видимых усилий паря над землёй.
Новый импульс, более длинный и сложный.
- Не пользуюсь силой? Ты имеешь в виду магию?
- Да.
Вот тут вольный охотник не сдержался и вздрогнул. Впервые за очень, очень долгое время Игла сумела произнести что-то членораздельное. Причём голос её от долгого неупотребления музыкальнее не стал.
Новая мысль, уточняющая... но, увы, не слишком понятная.
- Не уверен, что понял. Хочешь сказать, что всё так или иначе является магией? И если правильно сосредоточиться, можно заставить собственное тело совершать невероятное?
- Да.
- Но как?
"./*.,.,*(.*)"
- Извини, не понимаю.
"/.*,." Пауза. "*/*.,(.*)!" Пауза.
- Пон'л?
- Кажется, да, - протянул Клин. - Правильное сосредоточение, как при сотворении заклинания, но направленное на физическую сторону... или план?.. в общем, на собственные действия. На тренировках ты пользовалась именно этим трюком, когда сходилась со мной и Рессаром?
- Да.
- Тогда понятно, почему ты разделывала нас обоих с такой лёгкостью...
Мысленный протест.
- Без лёгкости? Трудность? А-а, усталость наступает гораздо быстрее! Ну, это цена не великая. В драке всё решают мгновения, а не долгий обмен ударами. И потом, если даже силы потрачены быстро, их ведь можно с помощью магии и восполнить. Я прав?
- Мож. Но т'ко част'.
- Всё равно быстрее, чем обычно. Научишь?
Фырканье в ответ. И вполне понятный мысленный импульс. "Ученик ты или не ученик?"
Так это началось. Помня об осторожности, я заходила совсем с иной стороны. И не спешила. После ночёвки под елью была ночёвка в гостинице на перекрёстке, потом ночёвка на хуторе мельника, потом ночёвка в какой-то деревеньке, название которой вылетело у меня из памяти... и каждая ночёвка начиналась с, так сказать, продвинутого курса фехтования, а завершалась поутру попытками восстановительной медитации.
Впрочем, я несправедлива. Клин схватывал всё (особенно с поправкой на моё проклятое косноязычие) достаточно быстро. То, что он делал по утрам, могли назвать "попытками медитации" я и Стилет, но если не требовать от начинающего сразу магистерского уровня, справлялся мой ученик неплохо. Почти на уровне ординарного мага. И то сказать: Принятие Сути он прошёл уже достаточно давно (в ускоренном "походном" варианте для взрослых, при котором глубина и количество граней силы раскрываются уже потом, в процессе магической практики). Самостоятельное вхождение в транс у Клина также осталось позади. Рядом вспомогательных умений, вроде гибкого самоконтроля и переброса действий[10], он уже владел: всё-таки потомственный воин, а не пахарь и не лавочник. Так что не стоило удивляться наметившимся успехам.
[10 - прямого аналога "перебросу действий", или, вернее, тэнчахо, в земной терминологии боевых искусств не существует. Отчасти это интуитивное понимание сил инерции и работы мышц (включая дыхательную мускулатуру). Отчасти - понятие, тесно связанное с "правильной" концентрацией на некой последовательности действий. В этом смысле термин тэнчахо употребляют на Больших Равнинах даже лесорубы, гребцы, грузчики и другие люди, чья работа связана с повторяющимися физическими действиями. Наконец, термин тэнчахо указывает и на определённые изменения сенсорной сферы, т. е. восприятия мира; в этом смысле он близок к японскому гоку-и, "экстремальному разуму". Но с учётом всего изложенного выше поставить знак равенства между тэнчахо и гоку-и было бы явной ошибкой. С большой долей условности тэнчахо можно назвать состоянием, предваряющим полноценный боевой транс.]
Ведь Клин отдавался новой науке буквально без остатка...
Где-то между елью и хутором у меня самой тоже произошёл первый серьёзный прорыв. Я вспомнила, как надо ходить! Правда, от необходимых усилий у меня вскоре начинала кружиться голова, да и окружающее терялось из виду, заслонённое жёсткой концентрацией, но первый комплексный навык мне удалось восстановить. А кормить меня с ложки (спасибо упражнениям с пальцами!) требовалось только в "Тихой гавани", но не потом, когда мы покинули Дериг. Я даже почти перестала пачкаться за едой. Почти. Да...
"Удивительно".
Стилет искоса смотрел на пару Игла - Клин. Игла просто стояла (и это явно давалось ей нелегко: отвлёкшись для объяснений, она то и дело возвращала равновесие только благодаря левитации). Что же до Клина, то вольный охотник стоял в странноватой, явно не классической стойке, с мечом в руках. Глаза его скрывала плотная чёрная повязка. Впрочем, было не похоже, чтобы принудительная слепота доставляла Клину серьёзные неудобства.
- Г'тов?
- Да.
Игла неловко дёрнула рукой. Над травой поднялись три полена, двигающиеся без помощи чьих-либо рук. Поднялись... и стремительно рванулись к замершему Клину: одно справа, другое слева, третье, самое "коварное" - сзади. На очень неудобной высоте, лишь чуть выше колена.
Одно мгновение казалось, что Клин ничего не сможет противопоставить атаке поленьев и заработает три внушительных синяка. Но Стилет не в первый раз видел подобное и знал, что синяки Клину не грозят. Это в самом начале тренировок ему создавало проблемы уже второе полено. Теперь два полена не использовались даже для разминки.
Шаг в сторону. Нога сгибается, словно подкосившись, туловище разворачивается и опускается, давая рукам необходимый для замаха импульс. Хищный свист клинка, строенный звук: дум-дум-крак! И вот уже Клин замер в новой, низкой стойке, а поленья отлетели прочь, так и не добравшись до цели.
- Два - чист', - объявляет Игла. - Лишь два.
- Но ведь третье я тоже достал!
Вместо ответа из травы поднимаются, слегка покачиваясь, четыре куска дерева: то, что осталось от аккуратно разрубленных пополам поленьев. К ним присоединяется и больший из двух кусков третьего полена, не разрубленного, а расколотого. Вдобавок расколотого неровно.
На этот раз Клин не ждёт. Никакой скорости не хватит, чтобы отбить одним сложным, меняющим направление ударом пять поленьев сразу. Вольный охотник ищет победы в нападении. Стоит ему избавиться от пары "противников", и с оставшимися он уже сможет не особо напрягаться. К несчастью (для него), Игла знает всё это ничуть не хуже. Поленья начинают своеобразный танец в трёх измерениях, кружа вне пределов досягаемости меча. Заходят сверху, снизу, угрожают то ударом в голову, то намечают сдвоенный удар в корпус...
А Клин кружится меж ними в стальном танце вне всяких канонов, в танце, рождающемся прямо здесь и сейчас, точно отвечающем труднопредсказуемым движениям всех пяти деревянных "партнёров". Стойки перетекают одна в другую так естественно, словно это не импровизация, а заранее отрепетированное представление. Меч мелькает, прикрывая тело в одном и только одном, жизненно важном в именно эту малую долю секунды направлении. А потом в другом, третьем, четвёртом... ничего неизменного, ни малейшей передышки, со скоростью, которая порой, как всерьёз кажется со стороны, превышает скорость мысли.
Зрелище завораживает, как пляска змеиных колец. Вольный охотник - босой, обнажённый до пояса - работает едва ли не за пределом человеческих сил, но до сих пор ухитрился не вспотеть. Отлично смазанная боевая машина, гибкая, стремительная и мощная, - вот кто он сейчас.
- Не так! - шипит Эйрас. Поленья осыпаются на траву. - Плох'!
- Почему? Где я ошибся?
Теперь, когда Клин остановился, видно, что грудь его вздымается заметно чаще обычного.
- Ты игра'ш. Не д'рёшьс'. Нет страсти!
- Но ведь...
С еле слышным шорохом из ножен выползают пять метательных ножей. Глядя остриями на вольного охотника, пять кусочков стали начинают кружиться в хороводе, исполненном молчаливой угрозы.
Даже замерший в отдалении Стилет видит, как бледность заливает лицо Клина.
- Дерись! - напутствует Игла яростно, на выдохе.
...такого некромант ещё не видел. Игры с поленьями на этом фоне действительно кажутся чем-то глупым, едва ли не детским. Не успевший сорвать повязку с глаз, Клин уже не танцует - мечется, не работает - сражается, не движется - рвёт жилы. Сталь звенит о сталь почти без перерыва; закрыв глаза, можно без труда вообразить, что на поляне у озерца идёт двойная дуэль, пара на пару... причём её участники бьются двумя мечами каждый. Стальные рыбки ножей, отбитые, мгновенно возвращаются, норовя впиться в мягкую плоть, чтобы снова быть отбитыми. И ошибок здесь не прощают: на глазах у Стилета торс и руки вольного охотника расцвечивают алые порезы. Пока ему ещё удаётся избегать серьёзных ранений, уклоняться, а то и отбивать удары молниеносным шлепком ладони по плоскости ножа. Но долго продолжаться такое, конечно, не может...
Конец наступил внезапно. Ещё мгновение назад Клин отмахивался от стальных "ос". А теперь он уже стоит, с хрипом втягивая и выталкивая из лёгких воздух. Четыре ножа подевались неведомо куда. Кажется, Клин отбил их так, чтобы они воткнулись в землю.
Пятый нож по рукоять засел в его левом бицепсе.
Перехватив меч левой рукой, изрезанный, обливающийся потом, Клин зашипел и коротким движением выдернул нож из собственного тела. Тем же самым движением он швырнул его в новую цель. И не промахнулся.
Но Игла оказалась ловчее, чем можно было ожидать от человека, едва способного стоять, не шатаясь. Она поймала брошенный нож в паре ладоней от своего лица. Стилет не смог заметить, как это случилось; её рука "просто" исчезла оттуда, где была, и возникла, уже ухватив метательный нож за его короткую рукоять.
- Иди с'да. Б'ду л'чить.
- За счёт моей же боли? - прорычал Клин, срывая с головы повязку и вперяя в Эйрас сур Тральгим яростный взгляд.
- Боль т'бе дор'га? - спросила она с намёком на сарказм. - Иди с'да!
- Нет!
- Хорошо, - сказала Игла с заметным усилием, но почти чисто. - 'Цели с'бя сам.
Для неё, едва-едва вновь научившейся выговаривать короткие слова, детальные объяснения были бы невозможны, поэтому она сделала их мысленно.
Клин прикрыл глаза и последовал рекомендациям... на взгляд Стилета, весьма топорно. На взгляд Иглы - тоже, что она не замедлила высказать. Словами и мысленно, вперемешку. Под её руководством Клин быстро выправил самые грубые ошибки. Вот уже и кровь перестала течь из порезов, а края ран неторопливо поползли друг к другу, обещая вскоре полностью исчезнуть...
Кажется, я нащупала первый из обещанных Тамисией/Джинни полезных побочных эффектов адаптации к обличью нежити. Видимо, это связано с навыками свободного управления более сложно устроенным телом. При всей моей нынешней неловкости, пять человеческих конечностей требуют меньше внимания, чем восемь драконьих[11].
[11 - как нетрудно догадаться, слово "конечности" употреблено несколько не к месту, но более точного обозначения в русском языке не найти. Слово "внимание" также употреблено не вполне корректно; речь, скорее, о взаимном согласовании движений отдельных частей тела. Хотя количество драконьих "конечностей" превосходит таковое для человека всего на три (два крыла и хвост), следует помнить, что количество степеней свободы с добавлением к системе каждой "конечности" как минимум удваивается, да и гибкость драконьей шеи с гибкостью шеи человеческой не сопоставима. В итоге сознание Эйрас, приспособившейся контролировать пластику дракона, получило по отношению к своему исходному состоянию МНОГОКРАТНОЕ преимущество.]
Как следствие, мне стало намного легче держать в поле зрения сразу несколько разноплановых вещей. К примеру, в данный момент я:
обучаю Клина, активно пользуясь навыками, более свойственными менталистам;
слежу за Стилетом, который следит за нами, при этом воспринимаю его удивление с оттенком почтительной опаски;
вновь и вновь повторяю упражнения на координацию для левой руки, что выглядит со стороны как игра пальцев на рукояти метательного ножа;
держу в поле рассеянного внимания всё окружающее, чтобы не пропустить момент, когда (вернее, если) к нашему маленькому лагерю приблизится какая-нибудь зараза, слишком тупая, чтобы почуять сторожевые заклятья Стилета;
ну и, конечно, прилагаю усилия к тому, чтобы стоять прямо, - это, увы, до сих пор не получается делать машинально, так, как должно бы получаться.
Впрочем, всё это сущие пустяки в сравнении с перспективой. А в перспективе мне должны удаваться "с нуля" - без диспозиции, на одной лишь концентрации - даже те заклятья, которые традиционно считаются слишком сложными, чтобы пытаться их сотворить без долгого ритуала. А уж сложность того, что я смогу сплетать в рамках ритуалов...
Ох, скорей бы вернуть былую форму! Говоря объективно, связанные с телом навыки возвращаются ко мне быстро. Я отлично это сознаю и много над этим работаю. Но всё равно хочется, чтобы процесс шёл ещё быстрее...
Клин, с трудом веря собственным чувствам, провёл пальцами по левому плечу. Там, где, как он отлично помнил, торчал нож. Ничего. Ни следа, ни шрама.
И боли нет.
Довольно длинный мысленный комментарий Эйрас был частично неразборчив. Но Клин уже привык вычленять смысл её посланий, понимая их лучше, чем устное косноязычие.
"Если исцелять физические травмы на месте, не дожидаясь, пока начнётся рубцевание, результат должен быть именно таков. Когда остаётся шрам, это значит, что целитель либо запоздал с оказанием помощи, либо сработал слишком грубо, без внимания к деталям. Либо - третий вариант - рана не является чисто физической. Например, ожоги. Следы, оставленные огнём, кислотой, едкими щелочами и прочими подобными вещами, целитель не может убрать полностью и сразу. Если что-то убило саму ткань, из которой скроено тело, появление шрамов неизбежно. Их можно убрать позже, но используются при этом совсем другие средства, да и сил уходит несравненно больше. По сути дела, рассосать рубец лишь немногим проще, чем отрастить новый палец".
- Отрастить палец? - переспросил Клин.
"Если бы во время тренировки тебе срезало палец-другой, я бы тут же приставила их на место и прирастила - без рубца. Рука или нога - то же самое. Только для операции по приживлению, к примеру, обеих ног, да ещё в случае, когда вместо чистого среза имеют место последствия рвуще-дробящего удара, большинству светлых целителей не хватает сил на чистое исцеление. Если на стройке упавший гранитный блок раздавил каменщику в кровавую кашу руку по локоть, почти все светлые отступятся. Или запросят от шести до десяти с лишним сотен золотых, что, по сути, то же самое. Только хороший тёмный маг сумеет восстановить конечность так, что уже спустя четверть часа после происшествия каменщик вернётся к работе. Использовать боль травмы для её лечения - это очень практично. И эффективно".
- Практично? Эффективно?
"А ты считаешь, что гипотетическому каменщику лучше было бы остаться без руки?"
- Нет, - вынужденно признал Клин. - Но...
"Похоже, ты созрел для беседы об этике магии. Я права?"
- Да... учитель.
"Ты слишком долго раскачивался. Впрочем, это и к лучшему. Сразу после Дерига я бы не смогла как следует говорить, а сейчас..."
- Ты знаешь о... жертвоприношении?
"Конечно. Столь могущественный тёмный ритуал я бы никогда не пропустила. Я следила за работой Стилета, я наблюдала твою реакцию на происходящее, я помогла душе, отлетевшей из настрадавшегося тела, обрести покой. Конечно, я знаю!"
Клин почувствовал, как дрожат его пальцы.
- Помогла душе?.. нет! Это - потом. Ты сказала, что следила за нами... за мной. И... что?
"В каком смысле - "что"? Ты хочешь спросить, как я оценила твои мысли и чувства по поводу происходящего? Не стал ли ты мне отвратителен, не испугал ли меня?"
- В таком виде это как-то глупо. Но ведь нельзя так равнодушно смотреть в глаза злу! Нельзя! Я... там я впервые почувствовал, что тьма и зло...
"Остановись! Ты жевал этот бред на сон грядущий много дней. Если ты сейчас начнёшь повторять вслух то, о чём до этого лишь размышлял - если это можно назвать размышлениями! - никому не станет легче".
- Вот как? По-твоему, от всего этого можно просто отвернуться?
"Не перебивай. И будь внимательнее. Я - твой учитель, в конце концов! Неумно и невежливо перебивать собственного учителя".
- Хорошо. Говори.
"Я буду предельно краткой. Тьма и свет, как тебе следовало бы помнить, суть абстракции. А добро и зло - это категории более конкретные, появляющиеся, когда совершается действие. Но помимо добра и зла есть ещё более конкретные категории: польза и вред. И даже если максимально упростить положение вещей, приравняв любые действия света к Добру, а любые манифестации тьмы поименовав Злом, категории пользы и вреда не дадут нам заплутать в философских дебрях. Рассмотрим проведённое Стилетом жертвоприношение. Вполне реальный и известный нам обоим случай. Это был однозначно тёмный ритуал. Во время его проведения было совершено явное зло: подвергнута мукам ради получения магической энергии женщина. А теперь хорошенько подумай, трезво взвесь обстоятельства и ответь: явилось ли это зло вредом? И если да, то для кого?"
- Для замученной, конечно! Или смерть на алтаре - не вред?
"В данном случае, как ни странно, нет... по крайней мере, ответ не однозначен".
- Неужели?
"Я просила: не перебивай! Весьма вероятно, светлые дали бы тот же ответ, что и ты. Прекрасно зная о неизлечимости синдрома Мурта - не так уж много болезней, перед которыми бессильна мощь магов-целителей, они все наперечёт! - светлые предпочли бы оттягивать агонию, продлевая жизнь несчастной матери. Которая, потеряв сына и терзаемая болью второй-третьей стадий развития синдрома, уже вряд ли хотела бы жить. Смерть была неизбежна, ты это знаешь. Но делая выбор между мучительно долгой смертью при естественном течении болезни и коротким мучительным самопожертвованием на алтаре, ты даже мысли не допускаешь, что второе может быть... нет, не благом, судьба дала нам на выбор два варианта зла - но пользой. Ты когда-нибудь видел смерть от неизлечимой болезни, растянутую на месяцы? Нет?"
- Не видел, - признался Клин.
"Вот потому ты и осуждаешь Стилета. В Тральгиме среди моих постоянных пациентов был один моралист, страдающий примерно от того же, от чего Стилет за один день избавил своего деригского пациента. Тральгимский моралист, видите ли, не желал жить за счёт жертвенной крови... но не был достаточно богат, чтобы заплатить кому-то из светлых за окончательное исцеление. Поэтому всё происходило примерно так: он приходил ко мне, платил сотню золотых, я медленно резала на алтаре поросёнка, пока больной изо всех сил отворачивался и морщился. Боль уходила, наиболее крупные опухоли начинали рассасываться. Я сообщала - всякий раз сообщала! - что приношение ещё двух, максимум трёх поросят может вернуть ему здоровье окончательно. Моралист гордо отказывался, хотя две-три дополнительные сотни мог бы выложить без особого напряжения финансов, и уходил. Месяц, полтора, а то и два он вообще не вспоминал о том, что болен. Потом вспоминал. Терпел. Пил настой ласковой травки[12], а вечером заваривал сон-траву. Когда терпеть становилось невозможно, начинал клянчить у моего светлого коллеги, господина Дилуша (ты с ним, помнится, даже шапочно знаком), обезболивающие посильнее. Дилуш давал. Цена - от пяти серебрушек до двух полновесных золотых за дозу. Поскольку господин магистр целительства придерживается изложенных в кодексе правил, когда это ему выгодно, он честно предупреждал моралиста о том, что обезболивание - не панацея. И отправлял моралиста ко мне, когда находил его физическое состояние по-настоящему опасным. Тот артачился... но боль очень хорошо умеет уговаривать. Спустя примерно полгода с момента первого визита моралист приходил ко мне с сотней золотых, а поросёнок у меня уже был приготовлен".
[12 - выведенный друидами сорняк, содержащий комплекс природных алкалоидов с лёгким седативным, спазмолитическим и анальгетическим действием. Настой ласковой травки, которая на Больших Равнинах растёт практически везде, популярен у людей и экари примерно так же, как на Земле - аспирин.]
- К чему ты это рассказала?
"Да так, просто небольшая иллюстрация. А знаешь, сколько времени прошло с момента, когда больной моралист впервые заглянул на огонёк в шестиугольную башню потомственных некромантов на окраине города? Можешь не гадать. Я унаследовала этого клиента от своего отца! Можешь сам посчитать, сколько поросят рассталось с жизнью ради этого... больного, которого могли окончательно исцелить всего четыре жертвы за раз!"
- Чем ты недовольна? Очень выгодно иметь постоянных клиентов, не так ли?
"Для Дилуша иметь такого клиента было куда выгоднее. Но я не о том. Чем я недовольна? Да глупостью человеческой! Тот моралист жил одним днём, не вспоминал прошлое, не заглядывал в будущее. Не считал поросят, в конце концов. А если и считал, то наверняка отворачивался от своей вины. Это ведь я резала несчастных животных, а вовсе не он! Я - некромант, маг тьмы и зла, а он просто мимо проходил и забрызгал краешек своего белоснежного плаща!"
Отблеск раздражения, принадлежащего Эйрас и закованного в цепи воли, буйствовал в сознании Клина. Как сухая гроза с блеском молний и внезапным грохотом прямо над головой: вроде и не особо опасно, но...
И отгородиться от чужих эмоций не получалось. Среди прочего - потому, что они находили отклик в душе вольного охотника.
"Запомни, Клин: хуже нет, когда больной вредит себе вопреки советам врача. Быть может, тебе ещё придётся глотать эту злость, когда у тебя появятся свои пациенты... но если так случится, терпи! Их выбор, не твой: лечиться или нет, соблюдать предписания или не соблюдать, выдерживать режим или плевать на него. Ты оказываешь помощь, причём лишь тогда, когда тебя попросят, и такую, какую попросят. Остальное - не твоё дело. Даже если очень хочется сделать это дело своим. Кодекс целителей я тебе непременно дам почитать. Потом. Это полезное чтение, наводящее на грустные мысли. А сейчас вернёмся к нашей троичной проблеме: свет и тьма, добро и зло, польза и вред. Тебе известен принцип взаимодополняемости логики и этики?"
- Слышал что-то такое.
"Освежу твои воспоминания. В одной из популярных формулировок этот принцип гласит, что любая ситуация должна рассматриваться с позиций и разума, и нравственности. Тот, кто меряет всё только холодным рассудком, как и тот, кто меряет всё лишь нормами морали - наполовину слепы. Первые закрывают левый глаз, вторые - правый, но одноглазые всегда ущербны в сравнении с видящими двумя глазами".
Игла заколебалась, прежде чем продолжать; мысленная связь успела стать такой тесной, что Клин ощутил её колебания не хуже, чем свой собственный интерес.
"Иногда мне кажется, что проблему выбора лучше рассматривать ТОЛЬКО с помощью логики. Разум смотрит дальше, видит больше альтернатив, ставит больше вопросов и даёт больше ответов. Этика в принципе не может ответить на вопрос, что было бы, если. Она оперирует фактами, а не предположениями - даже если эти предположения не вызывают ни малейших сомнений, как неминуемая смерть от синдрома Мурта. И если этика вообще зачем-то нужна мыслящему - то лишь затем, чтобы помнить, как принимает решения менее разумное большинство".
- А ты высокомерна, как я погляжу.
"Наверно. Но у меня есть на то причины, не так ли? Я действительно умнее и дальновиднее среднего аптекаря или писаря, не говоря уже о судомойках или дворниках. Этика, знаешь ли, здорово экономит умственные усилия. Не убивай! Не кради! Не лги! Всё просто и ясно. И думать уже не обязательно. Многие, очень многие боятся самостоятельно мыслить пуще чумы и глада. Но ведь любая замкнутая система вроде этики - конечна, а тем самым и ограничена. Легко можно выйти за пределы её применимости... и, если привык опираться только на этику, двигаться дальше становится невозможно".
- Логика тоже имеет свои границы.
"Конечно. Но логик приучен лучше чувствовать эти границы. Он не машет крыльями там, где нет воздуха, и не строит мостов через океаны. А вот приверженцы строгих этических правил так и норовят заняться чем-то подобным. Им сказали: не убивай! И они стали беспомощны перед насилием. Им сказали: не лги! И их язык стал их врагом. Ты помнишь, что я говорила тебе о жёстких моральных запретах? Ещё в "Гриве льва", в Остре?"
- Что они плохо гнутся и легко ломаются.
"Запомнил? Хм. Не то чтобы легко... беда в ином: ломаясь, они калечат всех вокруг. Этика говорит: не причиняйте другим боли. Глупость! Люди постоянно причиняют друг другу боль. Невозможно жить рядом и не доставлять неудобства своим присутствием. Или отсутствием, не суть важно. Мораль запрещает делать больно. Логика говорит, что без этого не обойтись. И добавляет, что причинение боли бывает на пользу".
- Как при жертвоприношении?
Мысль Иглы заострилась и заледенела. И прошила щиты возражений - навылет.
"Нет. Как при публичной порке. Как при хирургической операции. Как при расставании влюблённого с равнодушной. Как при строгом выговоре. Боль изобрели не люди: животным она тоже известна, как членистоногим, как червям, как деревьям. Боль следует признать необходимой. Она существует объективно: как свет, как тьма. Горе и радость, печаль и довольство, любовь и ненависть - у всего этого есть своя цель. Нельзя погрузиться в свет, отказываясь замечать тьму: жизнь не исчерпывается только своей правой половиной. Ладонь, которой никак не сжаться в кулак, - уродство. Кулак, который никак не может разжаться, - другое уродство[13]. Логика должна указывать, когда следует протянуть руку другу, а когда - ударить врага. Человек, который убивает на войне, зовётся хорошим солдатом. Убивающий в мирное время есть преступник. Но тогда не преступником ли надо назвать и того, кто отказывается убивать на войне?"
[13 - в оригинале здесь используется непереводимый идиоматический оборот с отсылкой к местной теологии, который я позволил себе заменить эквивалентной по смыслу цитатой из книги "101 история дзен" (номера истории не помню, но "Скупая жена" идёт одной из первых).]
- Я совсем не об этом хотел поговорить.
"Знаю. Но у логики есть ещё одно отличие от этики. Быть может, самое важное из всех. Логика не даёт лёгких ответов - и не признаёт готовых рецептов. Каждый, кто отважился поднять знамя разума, обязан заботиться о его чистоте САМ. Никто не станет думать за тебя, никто не подскажет, что хорошо, а что плохо. Жизнь в сомнениях тяжела, поэтому не бывает существ, живущих по уму всегда и везде. Любой когда-нибудь да даст себе послабление... но горе, когда отдых от работы мысли вдруг затягивается. Передышки опасны, а снова раскрутить маховик размышлений - тяжело. Некоторым это так и не удаётся".
- Но я...
"Клин, ты не лучше и не хуже других. Твоя натура - это натура тёмного мага. Таков уж твой путь. И мой. И Стилета. И никто из нас не выбирал тьму сам. Это судьба, ученик. Всё, что мы можем сделать по своей воле, - решить, насколько далеко мы готовы зайти в эти воды. Всё, что мы должны, действительно должны, - стремиться приносить пользу при помощи зла. Это трудно. Это не принесёт нам ни любви, ни хотя бы признания. Что бы мы ни делали, сколько бы жизней ни спасли, сколько бы мук ни облегчили, нас всё равно будут бояться, ненавидеть и презирать. Так устроен мир. Утешься тем, что из страха, ненависти и презрения мы черпаем силы. В мире довольно тьмы и без нас. Некроманты существуют не для того, чтобы она стала гуще, а для того, чтобы её мощь не пропадала впустую. Мы приносим пользу тем, кто изливает на нас своё внутреннее зло. Самый строгий моралист признает, что это хорошо".
- Но...
"Сегодня ты совершил очередной прорыв. Ты отбил все мои атаки и уцелел. Выжил. Ценой малой крови и малой боли. Но этот прорыв ты совершил не раньше, чем я сменила безопасные поленья на смертоносную сталь. Только после этого ты начал выкладываться по-настоящему. Если бы я не показала, что готова ранить тебя и даже убить, - сколько ещё ты топтался бы на пороге, лениво скребясь в дверь, ведущую к очередному уровню мастерства? Если бы ты не был ранен - как долго пришлось бы ждать подходящего случая, чтобы научить тебя азам самоисцеления? И, кстати, если бы ты не швырнул в меня нож, как долго я оставалась бы в неведении о том, что мои рефлексы бойца и чутьё на опасность остались при мне?"
- Ты не хочешь меня слушать! Я... я хотел сказать... мне понравилось. Там, в Дериге, был момент... моменты... когда мне
"Тише. Я услышу тебя, даже если ты будешь шептать... или молчать. Тебе нравится причинять боль? А отвратительным тебе это не кажется?"
- Кажется.
"И что в тебе сильнее: жажда крови или омерзение? Влечение или страх?"
- Не знаю. Я... ведь так быть не должно!
"Почему? Как раз уравновешенность я бы назвала правильной и нормальной. Тот, кто упивается кровью, - психопат. Но боязнь крови - тоже патология. Я встречала одного чудака, который знал, что я некромант, и упал в обморок от вида красного пятнышка на моей ладони. Но это была не кровь, просто сок земляники".
- Нормальный человек не будет радоваться крови.
"Тебе нормальным не бывать, так что успокойся. Кто-то когда-то сказал (сейчас я уже не вспомню, кто именно): не желающий быть тем, кто он есть, желает стать никем[14]".
[14 - вообще-то это вольное изложение мысли из "Тетради с афоризмами" В.О. Ключевского. В оригинале - очень близкая по смыслу цитата, заимствованная из трудов одного философа-человека, на Земле, разумеется, неизвестного.]
- Ты смеёшься?
"Есть немного. Но сейчас я скажу всерьёз. Тёмный маг, боящийся крови, смешон; он же, упивающийся кровью, страшен. Раз ты не хочешь полагаться на собственное понимание равновесия, я могу пообещать тебе, как твой учитель, только одно. Если когда-нибудь ты станешь чудовищем, жаждущим чужих страданий не к пользе людской, а только ради извлекаемой и присваиваемой силы, я тебя убью. Просто и без затей".
Клин сглотнул.
- Верю.
- То'да п'шли спать.
20
А. Зорич "Без пощады"
Антард довольно велик, но земли даже самого обширного государства рано или поздно заканчиваются. Если взглянуть на карту, граница между Антардом и краями, находящимися под протекторатом Союза Стражей Сумерек, покажется ясной и чёткой. Увы, картограф выдавал желаемое за действительное. Лукавил. Черта, проведённая им по вершинам Малого Рубежного хребта, не отражала истинного положения дел. Реальность же такова, что последний "вольный" город Антарда лежит в двух переходах от ближайшего перевала через хребет; первый город, признающий верховенство командоров Союза, отделяют от этого перевала ещё три с лишним перехода.
Сам же Малый Рубежный с тех пор, как его оставили медленно вымирающие тьефа, оказался никому не нужен.
Если даже в его недрах когда-то что-то добывали, то месторождения эти истощились задолго до того, как тьефа поселились в переходах и галереях, проложенных в скалах хребта в баснословные времена некими созданиями - может быть, обладающими разумом, может, лишёнными его. Имени этих созданий история не сохранила всё равно. Торговцы рассматривали Малый Рубежный не в качестве ещё одного рынка для своих товаров, но исключительно как препятствие, которое приходится преодолевать караванам, идущим с юга на север и обратно. Постоянное человеческое население хребта стремилось к нулю. В бесплодном, холодном, пустынном краю предприимчивому племени людей делать было нечего...
Именно поэтому Малый Рубежный облюбовала разного рода полу- и неразумная нечисть. Здесь ей было не слишком сытно, зато раздольно и почти спокойно. Клархи, несколько подвидов медуз, гриффисы, охотящиеся в одиночку лемены и стайные существа вроде вирр и гарпонов... все эти и многие иные существа встречались здесь едва ли не чаще, чем в горах печально знаменитого Серого полуострова с его Порталом Эранны[15]. А иногда, если верить немногочисленным очевидцам, из пещер и нор Малого Рубежного выползало (вылетало, выскакивало, вырывалось) такое, чему ни люди, ни другие разумные ещё и имён-то не подобрали.
[15 - здесь, пожалуй, будет уместно сказать несколько слов о Порталах. Классическое определение гласит: Портал есть область пространства, изменённые свойства которого способствуют контакту с иными мирами. Гуляя около одной из таких "областей пространства", можно исчезнуть из родного мира, просто сделав на шаг больше, чем следовало. Магами классических школ считается, что периоды активности Порталов случайны - как и то, с каким именно миром будут связаны Большие Равнины при их активации. Природа Порталов считается недостаточно изученной (или даже непостижимой). Возникли они естественным путём или явились итогом усилий одной из разумных рас, неизвестно. Собственно, единственное, что достоверно известно о них - это их местонахождение... да ещё их названия. Наиболее популярная теория возникновения разума гласит, что предки всех разумных рас, и ныне живущих, и вымерших, оказались в мире Больших Равнин, пройдя через активные Порталы. Но не только разумные существа могут пройти через них; лишнее доказательство тому - Портал Эранны, один из самых известных. Он даже получил второе имя: Портал Нечисти, настолько часто благодаря его активности флора и фауна Серого полуострова пополняются очередными опасными видами.]
Крупные караваны нечисть - особенно полуразумная, вроде гарпонов, - не трогала. А если какая неразумная медуза и выползала под ноги лошадей, её без большого шума сжигали, предварительно облив чёрным маслом, или предоставляли в качестве мишени магам-охранникам. Но вот одиночка, пересекающий хребет, нешутейно рисковал. Даже если был магом и опытным путешественником, увешанным оружием и артефактами.
Магам ведь тоже требуются и отдых, и сон.
- Подождали бы вы, милостивые господа, - старательно бубнил хозяин постоялого двора (вероятно, последнего из таковых по эту сторону гор). - Скоро здесь должен быть караван Седого, а у него завсегда охрана знатная. С ним не пропадёшь, верно вам говорю...
- Брось ты эти уговоры, старик, - буркнул из-за соседнего стола какой-то здоровяк со шрамом на пол-лица. - Видно же, что эта компания не то что нечисти, богов не боится.
- Вот именно, - припечатал один из членов компании, с виду - вольный охотник откуда-то с дальнего юга. - Насчёт богов не скажу, я с ними за одним столом не сидел и меча не скрещивал. А вот нечистью ты нас не напугаешь.
- Так ведь не всякую нечисть можно взять на меч... - пробормотал хозяин.
- Снова глупость спорол, - на этот раз здоровяк не буркнул, а фыркнул. Видимо, для разнообразия. - У милостивых господ на троих два меча, но при этом все трое - маги.
- Интересное наблюдение, - повернулся к нему сухощавый темноволосый мужчина чуть старше средних лет, второй из помянутой тройки. - Не буду ни опровергать, ни подтверждать его. Но по каким признакам вы заключили, что мы маги?
- Потому что я сам маг. Менталист, - здоровяк одним неожиданно ловким движением встал из-за своего стола и пересел за тот, где сидели трое. - Пивной Ус, к вашим услугам.
- Стилет, Клин, Игла. Скажите, Пивной Ус...
- Можно просто Ус.
- Хорошо, пусть Ус. Скажите, зачем вы нам нужны?
- А вдруг да возьмёте в компанию? Этот старый хрыч, который уполз на кухню за едой, уже третий день кормит меня байками про караван Седого. Похоже, его "скоро" может растянуться ещё на недельку. Легко и свободно. А мне очень нужно перебраться через хребет. Очень. И как можно быстрее.
- Ну так и перебрались бы. Кто мешает?
- Вот только наивность изображать не надо! - проворчал Пивной Ус. - Я менталист, а не старший магистр стихийной магии. Меж тем нечисть и помянутому магистру может создать проблемы. Я через Малый Рубежный уже ходил не раз, знаю, что почём.
- Охранник? Проводник?
Когда заговорила Игла, Ус невольно вздрогнул. Он редко ошибался в людях - всё ж таки менталист, и не самый плохой, - но на этот раз совершил крупную ошибку.
Искусные и сильные маги редко полагаются на сталь. Пивной Ус рассуждал примерно так: коль скоро "вольный охотник" и "воительница", в отличие от "старшего", носят мечи - значит, они не особенно умелы и находятся у "старшего", Стилета, в подчинении. Их мысленные блоки свидетельствовали примерно о том же: надёжные, но безыскусные поделки, не чета близкой к совершенству защите "старшего". Но вот Игла заговорила... и Стилет сразу чуть отодвинулся, предоставляя ей инициативу без всяких споров. Тут уж одно из двух: либо эта молодо выглядящая женщина из высших дворян, путешествующая инкогнито (что сомнительно: уж если таиться, то до конца, дворянка дала бы Стилету закончить переговоры)... либо она по части магии как минимум ровня Стилету. И под её простеньким мысленным блоком, призванным обманывать таких, как он, Пивной Ус, таится ещё один. Уже мастерского класса.
- Когда как, госпожа, - ответил после паузы менталист. - Я родился в этих краях. Умею и с оружием управиться, и об угрозе предупредить, так что частенько нанимался в сопровождающие. Меня неплохо знают Клешня, Скупщик, Дергач, тот же Седой... и другие купцы, что водят караваны до Белой Крепости. А что до моих причин поскорее отправиться в путь... вот.
Пивной Ус достал из-за пазухи свёрнутый в трубку кусок пергамента и протянул Игле.
Не то чтобы я в принципе была против нового попутчика. Просто его присутствие создавало некоторые сложности и лишало нас определённой толики свободы.
С другой стороны...
Бегло просмотрев письмо, которое мне дал Пивной Ус, я испросила взглядом разрешение и передала его Клину. А сама тем временем принялась, не скрываясь, разглядывать адресата.
Здоровяк и здоровяк. Шрам. Щётка усов (но всё остальное чисто выбрито). Прячущиеся под густыми бровями глазки неопределённого цвета. Плечи шире, чем даже у моего ученика, но талия, похоже, не имеет места. Имеет место брюшко - солидное такое. Тоже пивное. Кулаки мощные, грубые, с измочаленными костяшками, поросшие жёстким чёрным волосом. Кожаная одёжка - не раз штопанная, с заплатами тут и там. Практичная, вроде моей собственной. Меч на боку, как и положено вольному охотнику.
И при этом маг-менталист. Забавно.
С другой стороны, я, если взвесить все сопутствующие обстоятельства и посмотреть со стороны, существо ещё более забавное...
- Беда с побратимом - это серьёзно, - сказал Клин, передавая письмо сидящему дальше Стилету. - Я за то, чтобы помочь.
- А я против, - буркнул мой коллега, бросивший лишь один взгляд на пергамент и протянувший его обратно Пивному Усу. - Не вижу особой нужды в проводнике.
Клин нахмурился.
- Не в том дело, нужен нам проводник или нет. Просто есть обстоятельства...
- Лучше вспомни про
- Я о них помню. Но чем нам помешает один временный попутчик?
Некромант махнул рукой, утрачивая интерес к спору, и уткнулся взглядом в содержимое своей кружки. Насколько я могла заметить, под его взглядом дерьмоватый местный эль (одно достоинство: неразбавленный) медленно, но верно претерпевал алхимическую трансформу к лучшему. И - если учесть меру его умений -
- Игла?
- Ну, Клин, у меня свои резоны. Поэтому я склонна скорее согласиться с тобой, чем с многоуважаемым коллегой.
- Кстати, а кто вы... по специализации?
Повернувшись к Усу, я с нескрываемым удовольствием произнесла:
- Мы, если вы ещё не поняли, компания редкостная и где-то даже уникальная. Вы сидите за одним столом с тремя некромантами.
Пауза.
- Ну что, не передумали присоединяться к нам?
Ещё одна пауза. Лицо Пивного Уса претерпевает малозаметные, но занятные изменения.
- Вы шутите, госпожа?
- Нисколько. Правда, я сейчас восстанавливаюсь после одного... эксперимента, а Клин ещё числится в учениках, и настоящим магом можно назвать только Стилета. В данный момент. Но такими вещами, сами понимаете, не шутят. Итак, вы едете с нами или ждёте караван Седого?
- Еду! - решительно объявил Ус.
Менталист оказался хорошо подготовлен к путешествию. По крайней мере, кроме верховой лошади он имел ещё одну вьючную не самых скверных кровей: невысокую, но жилистую и упорную. Самое то, что надо для преодоления передряг горной дороги. После краткого совещания было решено, что вьюки переместятся с этой лошади на повозку, но тащить повозку она будет наравне с нашей собственной лошадкой, покорно тянувшей свой груз через половину Острасского королевства, Пыльное нагорье и почти весь Антард. Породистого верхового зверя Клина, едва ли не единственное истинно ценное его достояние, кроме меча и лука, такой работой никто, конечно, не унижал. Да он и не подошёл бы для неё, в точности как верховая кобыла Пивного Уса.
Пополнив запас провизии, компания, собранная воедино не иначе как заливисто хохочущим Ниаморнисом[16], двинулась в путь.
[16 - один из наиболее загадочных богов Больших Равнин. Второе имя Ниаморниса - Случай, но есть и третье: Судьба. Впрочем, он не та Судьба, которая считается дочерью Времени, а насмешник и шут... забавы которого всегда имеют несколько слоёв смысла и редко когда не содержат в своей основе чего-нибудь неожиданно мудрого. Таков один из талантов Ниаморниса: оставаться веселящимся среди мудрецов и быть мудрым именно там и тогда, когда о мудрости забывают даже сами боги. Говорят, когда Хэтас выносит свои приговоры, лишь Ниаморнис может хоть в малой степени изменить решения Справедливого. В ипостаси советчика Хэтаса Ниаморнис носит своё четвёртое имя: Надежда. Если бы Эйрас выбрала вышнего покровителя... впрочем, сама суть этого бога заставляет его отворачиваться от поклонников и осыпать своими милостями тех, кто на них не рассчитывает.]
Как и предполагала Эйрас, их новый спутник несколько дичился как её, так и Стилета. Зато Клина, рядом с которым он чувствовал себя чужаком в наименьшей мере, Ус рассматривал как естественного собеседника. Поэтому не стоило удивляться, что вскоре в результате манёвров менталиста они с Клином на своих верховых обогнали повозку где-то шагов на сорок и завязали разговор. И не так далеко, чтобы Игла со Стилетом (маги!) не сумели услышать каждое произнесённое слово, и вместе с тем соблюдая иллюзию относительного уединения.
- Признаюсь честно: меня распирает от любопытства. Поэтому за нескромные вопросы попрошу не бить.
- Не буду, - спокойно ответил Клин. - А что до нескромности в вопросах, то этим удивить меня довольно сложно.
- Ну, тогда расскажи, что вы за птицы.
Похоже, вольный охотник тоже заранее просчитал поведение Пивного Уса, так что просьба не застала его врасплох. И ответил довольно охотно... хотя не без хорошо скрытой насмешки.
- Я - изгнанник. На родине, в Дэргинском княжестве, я имел честь принадлежать к высшему дворянству... хотя и не к
- Почему тебя изгнали?
- Раньше, когда я путал причины и поводы, я бы тебе просто не ответил. А сейчас отвечу предельно кратко: политика.
- О. Ясно.
- Про себя мне больше сказать нечего. Стилет... о нём я знаю мало, и прошлое его - тайна. Я знаю, что он магистр первой ступени...
- Ого!
- ...и его искусство вполне достойно этого звания. Также я знаю, что он немалое время провёл в Юхмарской тюрьме, в особом отделении для магов, по ложному обвинению.
- И как же он освободился? Опять политика?
- Нет. Его освободили. При помощи комбинации хитрости и грубой силы.
- Так он - беглый заключённый?
- Да. И по законам Острасского королевства по-прежнему считается преступником.
- М-м... на вопрос "как" ты мне ответил; ответь и на другой: кто освободил его?
- Игла и я.
На этом Пивной Ус, кажется, временно потерял дар речи. Клин же невозмутимо добавил:
- Хитрость и грубая сила. Первое обеспечивал я, второе - моя... мой учитель.
- Даже так. Но кто она тогда?
- Не знаю.
("Ну спасибо, дорогой ученик", - подумала я).
- Когда мы только познакомились, она представилась как Эйрас сур Тральгим, потомственный некромант, магистр второй ступени. Имени своего она не скрывала, и не одна гордость была тому причиной. Потом оказалось, что она владеет оружием лучше, чем любой воин, кого я знал лично; возможно, лучше и тех, о ком я только слышал. Потом я присутствовал при завершении магического ритуала, задуманного и осуществлённого ею. Оглядываясь назад, я могу смело сказать, что тот ритуал традиционная некромантия признала бы невозможным. Кроме того ритуала, я своими глазами видел, как Игла меняла тела, словно одежду. Также я видел, как без ритуалов, без подготовки, просто повинуясь заклятию Иглы трёхдневный путь сжался, заняв пять минут.
- Это же...
- Заклятье прямого действия, да. Теперь я это знаю. Но это ещё не всё. Из Остры за нами была выслана погоня - десять магов и сотня гвардейцев. Этот отряд почти догнал нас. Но магистр воздуха первой ступени Иренаш Тарц, возглавлявший его, показал себя дальновидным человеком и отступил. Потому что понял: если он будет упорствовать, то лишь погубит себя и своих людей, так и не достигнув поставленной цели. Несколько позже, когда мы достигли территории Антарда, Игла поставила на себе тот самый эксперимент, от которого сейчас отходит.
- Какой?
- Спроси у неё. Я знаю лишь, что её тело, пребывающее в глубоком трансе, сочилось силой тьмы, как родник - ледяной водой; а когда она вернулась из транса, то не могла ни стоять, ни говорить, ни даже ясно мыслить. Несмотря на это, эйлони, называемые Олшис, Эссаш и Сехем-ру, говорили с ней уважительно. И даже, как мне показалось, с толикой опаски.
- Да?
- Да. Хотя я могу ошибаться: условия в том разговоре выставляли именно эйлони. С другой стороны, когда в одном месте собирается семь частей различных Линий, это должно иметь свои причины. Ну и ещё. Недавно Эйрас вскользь обронила, что помогла душе одной женщины обрести посмертный покой...
(Мы со Стилетом молча переглянулись. Он приподнял правую бровь, я молча кивнула. На этом наши переглядки закончились).
- ...так что суди сам, могу ли я с лёгкостью ответить на вопрос, кто такая Игла.
- Что ж, спасибо за откровенность, - сказал Пивной Ус, не пытаясь скрыть сарказм. После чего попытки расспрашивать Клина прекратил.
Очередная ночёвка на лоне природы. Мой ученик мирно пристроился у костра рядом со Стилетом и нахохлившимся Усом. Но, если он понадеялся увильнуть от ставшей традицией тренировки, я его разочаровала.
- Бери меч, если без него не чувствуешь готовности, и дерись.
Клин покосился на Уса, но я развеяла его сомнения, в очередной раз заставив взлететь метательные ножи.
- Эй! - воскликнул Пивной Ус, запоздало пригибаясь, когда один из отбитых Клином ножей просвистел в ладони от его макушки. - Вы что, спятили?
- Расслабься, - посоветовал Стилет. - Смотри на это безобразие как на бесплатное ежевечернее представление.
- Но...
- И утешься тем, что во время этих представлений не страдает никто, кроме Клина. Да и он страдает недолго, потому что здорово навострился исцелять раны, нанесённые холодной сталью.
Пока мой коллега произносил свои неимоверно долгие тирады, Клин успел отразить около дюжины атак, дошёл до нужного градуса готовности, и я начала понемногу наращивать темп. Пока что просто для разогрева, а не для серьёзной работы.
Пока.
Я всё ещё не была полностью уверена в том, что тело выполнит мои команды так, как положено: быстро и точно. Поэтому на острие моих атак по-прежнему оставались пять метательных ножей. Свой бастард я использовала не столько для того, чтобы атаковать Клина, сколько для того, чтобы при помощи его ударов и взмахов менять траектории ножей. Ну, и отбивать атаки Клина, когда он набирался наглости для нападения на меня. Сегодня это случалось чаще обычного, потому что ученик отошёл от обычной манеры боя и вооружился вторым клинком: не то длинным кинжалом, не то коротким тесаком, взяв его в левую руку. Это стоило ему потери части скорости, но придало обороне большую гибкость. Суммируя, можно сказать, что второй клинок дал Клину некоторое тактическое преимущество.
Меж тем Пивной Ус, наблюдающий за танцем с мечами, понемногу начал соображать, что к чему. Это было заметно по его медленно округляющимся глазам.
- Ножи закляты?
- Нет. Ножи обычные. Игла использует чистый мысленный контроль.
- Но... пять предметов сразу!
- А ещё она размахивает мечом и отражает атаки ученика. Да. Это Игла.
Некоторое время спустя:
- Невероятно. Даже у мечников Школы Нарш не видел такой скорости...
- Разве это скорость? - Стилет откровенно развлекается. - Вот разминка кончится, тогда ты увидишь, что такое скорость.
- Разминка?!
- Просто смотри и наслаждайся зрелищем.
Клин всё пытается перехватить инициативу. Вот он использует против меня мой собственный тактический приём: отбивает летящий нож так резко и сильно, что тот едва не вонзается мне в грудь. Мой бастард находится в совершенно неподходящей позиции и движется не в ту сторону; уклониться я тоже не успеваю. Но у меня есть в запасе свои трюки. Покинув рукоять, моя левая ладонь на долю мгновения преображается; кистью, словно состоящей из нагих каменно-твёрдых костей на каркасе пружинной стали, я ловлю нож и одним движением пальцев отправляю его обратно. Кажется, я при этом слегка перестаралась. Нож скользящим движением рассекает рукав куртки Клина и, прежде чем он успевает как-то отреагировать, вонзается ученику в бок.
Боль!
Кровь!
Ещё дней пять назад после такого ранения схватка прервалась бы. Но с тех пор прошло целых пять дней. Клин выигрывает время, отбивая пару ножей в землю. Подбрасывает меч для правой руки в воздух - или, что вернее, просто оставляет его немного повисеть, пока рука будет выполнять задачу посерьёзнее. Меч начинает падать, но медленно; да, мы уже добрались до скоростей, при которых падение происходит... не быстро. И Клин, прежде чем вновь подхватить меч, вполне успевает выдернуть из своего тела нож, да вдобавок сопроводить его заклятьем подчинения. Простым, но сильным. Теперь в зоне моего мысленного контроля находится только четыре ножа. Пятый повинуется Клину и атакует меня.
Что ж, это не так плохо, как кажется. Ведь теперь я могу полнее сосредоточиться на собственных движениях.
Но как же рана? А никак. Кровотечение мой ученик уже блокировал, боль превращается в силу, питающую атаки окровавленного ножа, так что рана ему почти не мешает. Он может получить два десятка таких ран и глазом не моргнуть.
Я, впрочем, тоже могу. Но до сих пор случая доказать это не представилось: наши тренировки, как и сказал Стилет, всегда заканчивались всухую.
Для меня.
...спустя примерно полминуты Клин получил вторую ножевую рану и почти сразу, замешкавшись, третью, четвёртую и пятую. Как ни учи, как ни измывайся над телом и душой, а болевой шок (пусть даже совсем краткий) некромантам известен тоже.
Преобразование боли в магию мгновенно не совершается. Это - идеал, к которому я стремлюсь и старательно тащу Клина.
- Он ранен! - Пивной Ус, потрясённо.
- Да. - Стилет, флегматично. - Но ранение - ещё не повод для выхода из боя.
Четыре ножа подряд - это серьёзно. Боли и силы слишком много сразу, поэтому Клин почти на секунду выпадает из реальности. Его ведёт вбок, как пьяного. Кажется, что он вот-вот упадёт, чтобы больше не встать. Чушь! Иллюзия, причём иллюзия опасная. Секунда проходит, самоконтроль берёт своё, и всё меняется. В распрямившейся фигуре ученика вспыхивает тёмным пламенем яростная мощь. Его клинки - тот, что в правой руке, и тот, что в левой, - с лязгом соприкасаются, а потом выпрямляются, указывая на меня. Помеченные красным, ножи сами собой вырываются из его тела и устремляются ко мне.
Начало тренировки повторяется, как в странном зеркале. Только теперь моя очередь отражать атаки пяти заклятых ножей... и двух мечей в руках ученика. Одним клинком, двумя руками.
- Невероятно... - шепчет Пивной Ус. - Невозможно!
- Да, - соглашается Стилет. А затем добавляет, многозначительно так:
- Для человека это невозможно.
И ему не возразишь. Я сейчас действительно не совсем человек. Я вижу всё, что происходит, даже если это происходит у меня за спиной. Я ощущаю бездушную ярость заклятий, управляющих ножами, не хуже напряжения собственных мышц и тонкого звона подвластных энергий, напряжённых ничуть не меньше. Я не использую форму "минута за мгновение": столь сложные, при внешней простоте эффектов, заклятия мне сейчас недоступны. Но времени всё равно хватает на всё: и для того, чтобы чувствовать, и для того, чтобы осмыслять, и для того, чтобы действовать. Моя сила, переплетённая с моими ощущениями, разворачивает незримые крылья...
И нечто, затаившееся в темноте, совершенно некстати откликается на дуновение тьмы.
Клин не сразу понял, что тренировка уступила место чему-то иному. Впрочем, увидев, как Игла развернулась к нему спиной и бросилась к близкой чаще леса, он сообразил: что-то тут неладно. Соображение оказалось недостаточно быстрым, чтобы вовремя остановить атакующие ножи, и один из них догнал Эйрас, вонзившись в спину... впрочем, было не похоже, что эта мелочь всерьёз её озаботила. В отличие от чего-то, стремительно сближающегося с кругом света от костра.
Хлёсткий замах бастарда. С лезвия меча срывается полоса чего-то слишком простого, чтобы это стоило назвать заклинанием. Но и сырой силой этот удар не назовёшь. В ответ - ни звука... лишь резкое сгущение немой угрозы, скрип и треск.
- Стилет!
Теперь и до других доходит, что их вообще-то атакуют. Чтобы сориентироваться, некромант привстаёт и бросает кольцо "прозрачной тени". Заклятие не прибавляет света, но окружающее становится видно не хуже, чем ясным днём... а в чём-то и лучше: тени, особенно глубокие на дневном свету, сейчас прямо-таки корчатся от стремления выдать свои тайны.
- Что это?!
Не снисходя до ответов, Эйрас снова хлещет воздух своим мечом. Его остриё расцветает пучком чёрных игл, одна из которых, неимоверно и мгновенно удлинившись, впивается в ожившее переплетение кустов, непринуждённо гнущихся брёвен, травы и земли. Этакий живой холм: ноги-корни, руки-кроны, никакой головы и добрых два человеческих роста до макушки. Заклятье, посланное Эйрас, не производит на создание видимого эффекта, но в следующее мгновение ей приходится уворачиваться от настоящего залпа, состоящего из длинных острых щепок. Любая из них выглядит опаснее, чем метательные ножи Клина... но ни один из этих снарядов не касается своей цели и краем. Меч-бастард, окончательно превратившийся в расплывчатую тень, рубит стволы кустов, растущих из живого холма, смазанным движением отсекает одну "руку", вторым - другую, и всё это быстрее, чем можно моргнуть трижды.
В ответ - мёртвый подземельный рёв, подобный грохоту землетрясения, но сфокусированный. Лишённая возможности творить полноценные защитные заклятья, Эйрас отшатывается, мелко дрожа. То, что она не теряет сознание, оказавшись под ТАКИМ ударом, кажется истинным чудом... но чудом на самой грани: её меч всё равно падает из ослабевших пальцев.
И тут тени, во множестве восставшие из земли и на долю секунды получившие прочность стали, поворотом тысяч острейших лезвий превращают живой холм в большую кучу мусора.
Эйрас медленно поднимает меч, испачканный древесным соком. Сильно побледневший (бросить такое мощное заклятье без подготовки!), Стилет борется с обморочной слабостью. Хмурый Клин просто стоит, кляня себя за рассеянность: ничем не помочь учителю - позор!
- Что это было? - повторил Пивной Ус.
Менталист бледен так же, как Стилет, но совсем по иным причинам.
- Похоже, - медленно ответила Эйрас, - это была боевая магия друидов. Если использовать термин экари, типтах. Какой-то голем...
- Не голем, - поправил Стилет. Говорил он тихо, с паузами, переводя дыхание, что сообщало сказанному необычную вескость. - Друиды не любят механических кукол. Это был один из лесных духов. Могущественный. Яростный. И моё заклятье его не уничтожило. Ослабило - да. Лишило принятого для боя обличья - да. Но сам дух живёхонек. Я не ощутил в его агонии нот смерти. А раз он не связан с конкретной плотью...
- ...то он, должно быть, один из
- Значит, сейчас он отступил и, так сказать, зализывает раны?
- Нет, Клин. Скорее, сейчас дух мчится прямиком к тому, кто приказал ему напасть, чтобы сообщить о неудаче.
- Но кто мог приказать лесному духу? Кто мог послать его по нашему следу?
- Не по нашему, - поправила Эйрас медленно. То, что она только что пострадала от удара пропитанной магией звуковой волны, и пострадала сильно, можно было определить лишь по тому, что она говорила чуть громче необходимого. - Боюсь,
- Это не отменяет моего вопроса. Кто?
- Источники сходятся на том, что приказывать
- Слаб?! - воскликнул Пивной Ус. - Да эта тварь была посильнее большинства боевых големов! Он едва не прикончил нас!
- После десятка действительных членов Острасского Круга, - усмехнулась Эйрас, - один
- Ты уже сделала выводы? - насторожился Стилет.
- Суди сам. Эрендин - отступник, это знают все. Но ведь среди экари у него всё равно остались связи. Хотя бы родственные.
- Верно. И если он решил предупредить родню об опасности - что не удивительно, если учесть твои...
- ...то ему вряд ли поверили на слово. Кто бы там ни выслушал Хромца, он или она, похоже, вознамерился проверить его слова...
- ...и послал этого духа - не столько для атаки, сколько для разведки и подтверждения...
- ...дурных вестей. И теперь...
- ...это подтверждение у экари есть.
Эйрас и Стилет обменялись довольными взглядами людей, достигших взаимопонимания.
- Сказанное отступником в ушах глав семей экари - бессмысленный шум, - добавила Игла задумчиво. - А вот знание, добытое не умеющим лгать духом в бою, - это уже серьёзно.
- Постойте! Вы что, всерьёз думаете, что экари...
На Пивного Уса не обратили внимания.
- Они перехитрили сами себя, - сказал Стилет, криво ухмыляясь. - Им следовало атаковать раньше, когда ты была слаба.
- Я и сейчас слаба. Но даже успешная атака не помогла бы экари от меня избавиться.
Некромант рассмеялся.
- Это уж точно! В другом... теле ты бы понравилась им ещё меньше, чем в этом!
Клин подошёл и выдернул из спины Эйрас метательный нож. Какое-то особое внимание на это обратил только побледневший сильнее прежнего Ус.
- В другом теле я и сама нравлюсь себе существенно меньше. Что бы они там ни воображали, я не собираюсь идти по стопам Орфуса.
- А что ты собираешься делать?
- Жить дальше. Что же ещё?
Приласкав пальцами рукоять бастарда, Эйрас мягко улыбнулась:
- А теперь, когда драка благополучно завершилась... Господа, как вы насчёт шихема?
21
Н. Ипатова "Большое драконье приключение"
- Выходит, ты не врал.
Клин смерил Пивного Уса не особенно благожелательным взглядом.
- Не имею такой привычки.
- Но пойми! - полушёпотом возопил менталист. - Как мне было поверить в... такое?
- Никак. Поэтому я с тобой и разговариваю. Полгода назад я первый счёл бы прожжённым лжецом любого, кто стал бы закручивать такие байки.
- Выходит, я путешествую в одной компании с грандом тёмной магии... или всё-таки нет? Твоя... твой учитель... довольно сильна, но для Великого мага всё-таки слабовата. Или нет?
- На эту тему у нас был примечательный разговор с частью Линии Сехем-ру. Если вкратце, эйлони нам напомнили: Великий и Высший - не одно и то же.
- Вот как?
- Да. Может быть, Игла не так сильна, как ныне живущие грандмастера, но я бы не посоветовал никому из Великих вставать у неё на пути. Потому что она - Высший маг. Гранды являются непревзойдёнными, пока игра идёт по общим правилам. Но Игла - исключение из правил.
- А как насчёт экари? Полагаешь, их расу она тоже может смести с доски, как ветошь?
- Не думаю, что это вообще необходимо. Для прекращения вражды достаточно убедить их, что мы не собираемся воевать ни с лесами, ни с живущими в лесах.
Пивной Ус скептически хмыкнул.
- Убедить экари? Доказать адептам зелёной магии, изначально враждебной некромантам, что Высший маг тьмы не является их врагом? Как ты это сделаешь?
- Я - никак, - спокойно ответил Клин. - Поэтому я - всего лишь ученик. Но Игла - Высшая. Полагаю, она и эту задачу решит без большого труда.
Ага, прямо сейчас.
Мнение Клина для меня, конечно, лестно, и всё же я бы предпочла, чтобы он попытался решить подброшенную задачу сам. Принял её, как вызов своим способностям. Если он будет так пассивен, то, пусть он освоит хоть все высшие заклятья тьмы и принципы всех предельных превращений, он останется - нет, даже не ординарным магом, а всего лишь учеником.
Моя ошибка.
Не тому учу? Или не так?
Может быть, мне не следовало утверждать, что я буду следить за ним и убью при потере самоконтроля? Его уверенность во мне - это уже не доверие ученика к авторитету учителя, а самая настоящая вера. Как в божество, непогрешимое по определению.
Плохо. Очень плохо. Мышление мага должно быть самостоятельным и свободным. Иначе на что он вообще годен?
Однако Стилет, услышав о моём затруднении, отказался меня понимать.
- Кто тебе сказал такую чушь, милейшая?
- Э-э...
- Мышление мага, - продолжал он наставительно, своим излюбленным тоном, - должно быть свободно ровно настолько, чтобы делать положенное ему по статусу. Почему ученик не может творить заклятья прямого действия сразу после Принятия Сути?
- Потому что...
- Неправильно. Впрочем, ты не прочувствовала этого на собственной шкуре. Твой разум формировался, уже имея полноценную связь с силой тьмы, так что тебе позволительно не знать, что к чему. Ученик не может творить заклятья прямого действия в первую очередь потому, что он знает: это очень трудно и сложно. Ему объяснили, показали схемы "простеньких" ритуалов, вместе с перечнем граничных условий занимающие треть толстого тома... и он поверил. А если бы не поверил, маги-недоучки давно уничтожили бы мир! Они хватались бы за непомерное - не за непосильное, заметь, а именно непомерное! - и рвали бытие в клочья...
- Ну, это вряд ли. Всё-таки создание заклятий тоже подчиняется ряду закономерностей. Самонадеянных учеников в мире больше, чем мастеров магии; если бы ученики действительно могли развалить реальность, то и развалили бы. Просто по незнанию.
- Но они верят, уже начиная обучение, что маг может тем больше, чем больше он знает. И верят: раз они знают мало, то и могут мало. Отличный предохранитель. Ведь на самом деле только у обычных людей границы возможного лежат во внешнем пространстве с его объективными связями. У нас, магов, эти границы находятся преимущественно в наших же умах. И то, что большинство магов не в состоянии мыслить самостоятельно, - это, возможно, великое горе для магов, но великое счастье для существующего на Больших Равнинах порядка.
- Что-то в этом есть. Хотя тезис об обычных людях, скованных объективными законами, кажется мне сомнительным. Они тоже могут ровно столько, сколько могут вообразить. По крайней мере, лучшие из них. И магия всё равно не исчерпывается готовыми формулами!
- Я это знаю. Большей частью в теории. Как-никак, я магистр первой ступени. Но ты помнишь об этом всё время и можешь применять своё понимание на практике. Поэтому твой ученик называет тебя Высшей... и не ошибается. Вот только ты - действительно живое исключение. А ординарным-то магам зачем изобретать собственные формулы, когда в их распоряжении есть готовые заклинания? Ведь большей частью жизнь предлагает череду типовых задач. И маги решают их типовыми методами. Клиенты довольны, поскольку маги делают своё дело. Маги довольны, потому что клиенты оплачивают выполненную работу. И лишь самые упёртые, желающие перейти с третьей ступени на вторую и со второй на первую, занимаются исследованиями частных проблем. К примеру, систематизируют способы усиления заклинаний, относящихся к подклассу малых бытовых чар огня... или сравнивают клиническую эффективность методов, замедляющих развитие синдрома Мурта - Немари... или делают ещё что-нибудь, столь же животрепещущее. По ходу дела упёртые маги учат всё больше и больше готовых формул. Затем авторитетные магистры проверяют количество выученных формул и тщательность проработки теоретической части, после чего говорят: молодец, теперь ты стоишь на ступень выше, - либо: работай тщательнее, мало сделано, ты пока не достоин более высокого звания и более высоких гонораров.
- Да ты никак пессимист!
- Нет. Я ленивый реалист.
- В каком смысле?
- А в таком, что не рассчитываю изменить мир. То есть добиться практического всемогущества. Или хотя бы звания грандмастера. А тебе, кажется, не нравится внутренняя пассивность Клина? Хочешь, чтобы он стал не просто магистром третьей ступени, как ты ему обещала, а Высшим магом вроде тебя самой?
Интересный вопрос. Под таким углом я на эту проблему не смотрела. Действительно, чего я хочу от Клина? Поднатаскать в магии, чтобы он мог, как выразился Стилет, решать типовые задачи типовыми методами? Или поднять Клина до своего уровня?
Вообще-то я не хочу ни первого, ни второго. Если совсем уж честно. Но второе может помочь мне получить то, чего я действительно от него хочу, так что...
Угу. Остаётся решить, как же мне пробудить в ученике весёлого авантюриста, на мах рвущего липкую паутину невозможного.
- Стилет.
- Да?
- Тебе самому-то нравится твой ленивый реализм?
Коллега посмотрел на меня взглядом довольно... беспокойным. Да, именно так.
- Уважаемая Эйрас сур Тральгим, - сказал он, взвешивая каждое слово. - У вас уже есть один ученик, вот и проводите эксперименты на нём. А о моём... реализме, равно как и моей лени, предоставьте заботиться мне.
Я кивнула. Отвернулась, словно изучая нависающие над дорогой выветренные скалы.
И лишь тогда позволила себе кривую многообещающую улыбку.
Малый Рубежный не слишком высок. Даже самый высокий из его перевалов не заставляет путников хватать ртами разрежённый воздух и чувствовать усталость уже после минуты подъёма. Его коварство в ином: бесплодные склоны частично состоят из непрочных пород, грозящих осыпаться в самый неподходящий момент, а частично - из более твёрдых, как правило, торчащих острыми скальными клыками прямо на пути. Если бы дорога через хребет не петляла, точно возвращающийся с гулянки пьяница, Малый Рубежный можно было бы преодолеть за один дневной переход. В конце концов, это действительно хребет, а не настоящие горы, в которых за первым перевалом ожидает второй, за тем - третий, за третьим - четвёртый, долины сменяются плоскогорьями, плоскогорья переходят в заснеженные пики, а путь регулярно перегораживают ущелья, на дне которых ярятся ледяные горные реки. Препятствием для пересекающих Малый Рубежный становятся лишь упомянутые скалы, удлиняющие путь, осыпи...
И нечисть.
Пивной Ус старательно отрабатывал свою роль проводника. Слишком старательно. Так что я не стала говорить ему, что, тренируя навык ясновидения, обнаружила впереди гнездовье гарпонов примерно за полчаса до того, как он поднял руку, останавливая наш маленький караван.
- Гарпоны близко, - уведомил Ус, когда повозка подъехала к нему на расстояние негромкого разговора. - Это новое гнездовье. Так что на нас нападут, как только увидят.
- Почему ты так думаешь? - спросил Клин.
Менталист наградил его покровительственным взглядом.
- По этой дороге часто ездят торговцы. Старого гнездовья здесь быть не может: охрана выжгла бы его и перебила гарпонов. А новое гнездовье - это полтора-два десятка голодных птенцов и семейство в шесть-восемь клювов, рыщущее вокруг в поисках корма для "малюток".
- И что теперь - объезжать?
Взгляд Пивного Уса стал из покровительственного ошеломлённым.
- Объезжать? Клин, да я бы поставил серебрушку против золотого, что ты сможешь перебить всё живое в
- Ясно. Тогда чего мы стоим?
Разумеется, гарпоны напали. Семь штук - вернее, клювов. Эти твари считаются полуразумными, но, на мой взгляд, они просто очень смышлёны. Примерно как вороны. Тех тоже можно обучить произнесению осмысленных фраз. Но на девять десятых слава частично разумных созданий коренится в присущей гарпонам магии. Для летающих существ они очень крупны. Покрытые серо-стальными перьями широкие крылья могут иметь размах до восьми с половиной шагов... но этого всё равно мало, чтобы удерживать в воздухе вес, равный весу двенадцатилетнего ребёнка, да ещё взлетать с грузом, вдвое его превышающим. Парадокс разрешается просто: для гарпонов левитация - естественный навык. Крылья и хвост требуются им больше для того, чтобы маневрировать в воздухе, чем собственно для полёта. Прибавьте сюда "лица" - клювастые карикатуры на физиономии злобных лысых стариков, а также мощные когтистые лапы, их основное оружие, и вы получите неплохое представление о гарпонах, даже если раньше никогда их не видали.
Расписывать ход схватки смысла нет. Стала она сколь скоротечной, столь и безнадёжной. Для атакующих. Нам действительно не потребовалось творить заклятья, всё сделали клинки. Пивной Ус успел обнажить свой меч, но махать им уже не стал... за полной ненадобностью.
- Госпожа Игла, а одну-то вы не добили!
- Знаю. Это сделано нарочно. Клин! Пора учиться новым трюкам.
- Каким? Сделать из гарпонов зомби?
- Подъём зомби - это слишком легко. Пожалуй, я просто дам тебе задание, а как его выполнять, ты решишь сам.
Ученик нахмурился, чуя подвох.
- Итак, дано: шесть мёртвых и один полумёртвый гарпон. Плюс гнездо с голодными птенцами, которых придётся перебить, как их родителей. Используя внешние и внутренние ресурсы, создай крылатого разведчика, который станет тебя охранять. Ну, и нас заодно.
Посмотрев, как вытянулось лицо Клина, я сжалилась и добавила:
- На твои конкретные вопросы я буду давать столь же конкретные подсказки. Как живой справочник. Под запретом только один вопрос: "Как бы ты стала действовать на моём месте?"
- Но я даже...
- Возражения не принимаются. Время пошло.
- Гм...
- Стилет?
- Ты не слишком круто на него насела?
- Это мой ученик, магистр, и мне самой решать, что он уже может, а что - ещё нет. Вы видели, какие заклятья он творит, не раздумывая, во время наших вечерних тренировок?
В глазах коллеги-некроманта разгорелся понимающий огонёк.
- Ты про перехват контроля над метательными ножами?
- В том числе.
- М-м... простой целительский приём с остановкой кровотечения, простые тёмные чары контроля на крови, да ещё ментальное управление... три разных аспекта, одновременное сотворение... и общее количество ножей - до пяти штук... пожалуй, я с тобой соглашусь. Подъём ординарных зомби для него - давно пройденный этап.
Клин стоял, слушал и моргал. Потом поймал краем глаза выражение лица Уса...
- Да что в этом такого? - возопил он полушёпотом, обращаясь к менталисту.
- Да так. Мелочи, - Пивной Ус разглядывал Клина с выражением лица, обычно приберегавшимся для нас со Стилетом. - Просто три простых заклятия в трёх разных аспектах в одно и то же время могут уверенно творить лишь магистры магии. Ступени этак второй.
У моего ученика стал вид... как бы помягче... обалделый.
- Не обольщайся, - сказала я. - Тебе, Клин, и до третьей ступени ещё учиться и учиться. Набирать опыт. Экспериментировать. Вот экспериментами ты сейчас и займёшься. Давай, работай, пока недобитая тварь не сдохла окончательно.
Голод тоже относится к одному из аспектов тьмы. Его силу вполне можно заимствовать для создания заклятий некромантии. А если учесть количество птенцов и то, что до гнездовья маги добрались далеко не сразу, силы этой оказалось достаточно, чтобы ритуальных жертвоприношений уже не понадобилось. Впрочем, пролить кровь, причём неоднократно, всё равно пришлось. Раненый гарпон получал всё новые и новые раны, но не умирал. Вернее, его тело не умирало: Клин тут же, используя жертвенную кровь и боль вкупе с голодом птенцов, исцелял его. А вот куцый умишко твари агонизировал. Распадался. Умирал.
И умер.
Воспользовавшись смертью души и зачаточного сознания, как всплеском силы и фокусом для проводимого ритуала, ученик Иглы создал между собой и гарпоном постоянную мысленную связь. Пустота, возникшая на месте сгинувшего птичьего сознания, с лёгкостью восприняла оттиск несравненно более развитого человеческого сознания. Почти такой же сложный и "глубокий", как оригинал; опирающийся на инстинкты крылатого тела, но контролирующий это тело так, как прежняя пародия на рассудок не смогла бы никогда.
Гарпон остался жив, так что его нельзя было назвать посмертным слугой. Закон, запрещающий сотворение высшей нечисти, не был нарушен. Но назвать тварь после окончания ритуала фамилиаром, эссако или лухетом[17] также было невозможно. Это было нечто новое, не описанное в учебниках магии, сочетающее некромантию, магию духа и менталистику высокого полёта. Изучивший иным зрением результаты эксперимента, Стилет стал задумчив. Поскольку поймал себя на мысли, что совсем не отказался бы завести такого же... напарника.
[17 - Фамилиар: "помощник" мага или колдуна. Заводится, как правило, теми, чей собственный магический дар недостаточно велик, используется как донор силы. Эссако: "побратим". Связь с эссако представляет собой нечто вроде эмпатического симбиоза, широко практикуется в шаманизме. Обретение эссако - частый элемент обряда посвящения в воины и обязательный элемент обряда инициации шамана; после установления связи эссако считается личным тотемом проходящего обряд. Лухет, "живой зомби": существо, воля которого полностью подавлена заклятием мага. Подобное подчинение запретно для менталистов под угрозой крупного штрафа (если лухет - животное) или даже смерти (если лухет - разумное существо). Причина строгости закона проста: чары, создающие лухета, необратимо меняют психику подчинённого. Их последствия неотменимы, как смерть.]
...когда ритуал кончился, птенцов гарпонов перебили. Просто, быстро и чисто. Всё равно выкармливать их было уже некому.
"Охотился за мехами, самого освежевали". Вспоминалось и другое: "из кипящей воды - да на калёную сковороду".
Положение было - просто ах. Удрать от пары клархов через слишком узкую для тварей щель, протиснуться в чёрный, неведомо куда ведущий лаз. С огромным трудом выбраться наружу, к свету дня... и всё это для того лишь, чтобы обнаружить впереди стаю вирр, ценой немалой крови заваливших гриффиса и теперь пирующих у его останков.
Лезть назад? Немыслимо! Протиснуться сквозь мрак, стоивший содранной кожи, поломанных ногтей и глубоко засевших крючьев слепой паники? во второй раз? нет!! Лучше смерть. Но и вирры уйдут от свежего мяса ох как не скоро... а когда уйдут, будут снова голодны. Будут рыскать вокруг в поисках добычи. И почти наверняка обнаружат эту самую добычу. Совсем близко, вот радости-то мерзким тварям. Что же делать? Что?!
- Затрруднения?
Гортанный, не особенно человеческий голос над головой заставил сжаться. Повернуть голову, взглянуть... тёмный силуэт на фоне неба...
"Только не это! Ещё и гарпоны!
Оказывается, они действительно разговаривают. И даже по-людски. Только вряд ли я смогу поведать об этом..."
- Как ты здесь оказалось, дитя? - поинтересовался гарпон с совершенно неожиданным сочувствием. (Нечисть, сочувствующая жертве? Невероятно!) Не дожидаясь ответа, крылатый добавил: - Рраскажешь потом. Виррры тебя почти чуют... выбиррайся!
- О! Новая добыча?
- Этой "добыче" не суждено оказаться в наших желудках.
- Что?
- Не "что", а "кого". Мой Лурраст* спас подростка... девушку.
[* - дословно с дэргинского: Хищник]
Гарпон приближался стремительно, снижаясь чуть ли не со свистом, - но при этом почти не работал крыльями. Обычный взрослый гарпон едва может оторвать от земли стройную женщину. Лурраст унёс бы в когтях даже коня. Скорость он сбросил лишь у самой дороги, довольно резко. Под гарпоном действительно висело, зажмурившись, юное человеческое существо... в судорожно сжатых руках которого, в свою очередь, висел увесистый даже с виду мешок.
- Ну-ну, - буркнул Ус. - Похоже, ваш отряд прирастает.
- Посмотрри, кого я нашёл срреди скал, Хэнги**! - объявил гарпон, разжимая когти и сбрасывая живой груз наземь. Ну да пол-локтя - не та высота, падение с которой может покалечить.
[** - дословно с дэргинского: Воин. Слово созвучно дэргинскому "энко": "большой гвоздь", "клин"... а также "заноза", "неприятность"]
- Смотрю. Как тебя зовут, малышка?
Подобравшись, спасённая открыла глаза. На Клина словно пара кусочков неба взглянула. Огромные голубые глазищи. Похожие, только потемнее, он видел в зеркале. Сущее чудо! На перемазанной и исцарапанной мордочке они казались чем-то чуждым, почти невозможным. Придворной красавице подошли бы такие, а не тощему встрёпанному созданию в пыльной драной одёжке.
Но - нет, решил Клин. Не подошли бы. Высокородная жеманница не сумела бы с толком распорядиться парой таких вот зорких сокровищ, в которых не читалось ни страха, ни удивления, а одно только обречённое спокойствие.
- Я Клин, - сказал вольный охотник, спешившись и снова повернувшись к спасённой, над которой без единого звука и движения завис гарпон. Благодаря тесной мысленной связи со своим создателем крылатый, по натуре язвительный и любящий шалости, точно дитя, отлично понимал, когда можно демонстрировать характер, а когда этого делать не стоит. - Пивной Ус, наш проводник через Малый Рубежный хребет. Спас тебя мой компаньон, Лурраст. Из-за поворота через минуту выедут Игла и Стилет. А кто ты?
- Тайна.
- Не хочешь говорить? Или не можешь?
- Так меня зовут, - вежливость и рассудительность. - Тайна - это ответ на ваш вопрос.
Почти привычно Клин вызвал иное зрение. И чуть не присвистнул. Для магического взгляда девушка (которая, кстати, оказалась старше, чем можно было судить по внешнему виду: где-то лет пятнадцати или даже шестнадцати) казалась одетой в кокон бледного тумана. И это была не магическая защита, не итог работы амулета, не проклятие, а... сущность?
Тайна.
"Да уж, очень подходящее прозвище!"
Стилет сказал, что наше новое "приобретение" ему не нравится. Я была склонна согласиться. Адски подозрительную добычу притащил к нам гарпон!
Девчонка. Человек. Пятнадцати с половиной лет. За вычетом нескольких ссадин, в момент залеченных моим учеником, вполне здоровая. Голубоглазая, черноволосая, загорелая, тощая... впрочем, я сама такая. Ни еды, ни оружия... а в мешке - куски необработанной яшмы, гематита, сердолика, большой нефритовый осколок плюс окатыш янтаря размером с фалангу большого пальца мужчины (надо ли говорить, что собрать такую коллекцию в одном месте крайне маловероятно?). При виде содержимого мешка Пивной Ус тихо присвистнул и заявил, что цена его, самое малое, сорок золотых. На что Тайна фыркнула и сказала, что готова по дешёвке сбыть камни из мешка в общей сложности за 65 малых златых - и ни серебрушкой меньше.
Верхняя одежда девчонки на первый взгляд была кожаной. Но только на первый. Несмотря на цвет, фактуру, запах и всё прочее, эта "кожа" не пахла ни смертью, ни болью, а только составами, использованными при дублении и "закалке". Покажите мне животное, с которого можно снять шкуру без крови! Что, нет таких? То-то и оно... а бельё? А обувь?
Я бы дала голову на отсечение, что в нашем мире такого не делают. Что вполне логично сочеталось с невозможной "кожей" верхней одежды.
Ну да боги с ним, с одеянием девчонки. Сама она была средоточием куда большего числа вопросов. Помнящая своё прозвище, свободно говорящая на хорошем, чистом, богатом срединном диалекте, она немало знала о Больших Равнинах, особенно для своих лет. Вплоть до того, чем опасны вирры и каковы отличия законов Антарда от законов Союза. Начитанная и умная зараза. Но вот рассказать о себе она не могла ничего. Кто родители, где родилась, как жила, на что был похож её дом, посёлок, страна, с кем дружила, как и чему училась - ноль полный!
А самое поразительное... нет, она не лгала про своё беспамятство, ложь мы разоблачили бы мгновенно... просто зияющие пробелы в памяти нисколько не волновали эту девчонку. Тайна не знала, кто она, но не собиралась суетиться по этому поводу. Подумаешь, память! Руки-ноги с головой на месте, рассудок не пострадал, вот и хорошо.
Сущность её при этом оказалась укрыта надёжнее надёжного. Прочитать её мысли не сумел бы не только Пивной Ус, но даже лучший из знакомых мне менталистов, Асфитар Лис. Да что Лис! Пожалуй, сам Гойле Слепец спасовал бы перед такой задачей! И не потому, что разум Тайны скрывали какие-то сверхмощные барьеры. Просто мышление девчонки было совершенно не человеческим. Я бы сказала,
Тайна.
...на закуску ещё один любопытный штрих. Последний из вопиющих. Мозоли у девчонки отсутствовали полностью. Даже на стопах, словно ей никогда в жизни не доводилось ни ходить, ни тем более бегать. Что навело меня на совершенно сумасшедшую (и, увы, в той же мере непроверяемую) гипотезу относительно природы Тайны. Гипотезу, от которой у меня, при всём моём опыте встреч с невероятным, голова пошла кругом.
"Оставим её в первом же поселении в семье поприличнее, - мысленно, хитро шифруясь, предложил Стилет. - Возиться с этим... существом - это не гарпона заклясть".
- Полагаю, Тайна, - сказала я вслух, - ты можешь добраться вместе с нами до Белой Крепости. Ты не против?
- Шинтордан - хорошее место, - ответила девчонка рассудительно. - Мне всё равно, где поселиться, лишь бы в большом городе, и этот подойдёт не хуже любого другого. А путешествовать в обществе нескольких опытных магов куда безопаснее, чем одной. Я благодарю вас за доброту и щедрость, госпожа Эйрас.
"Ты что, Игла, нарочно поступаешь наперекор тому, что я посоветую?"
"О нет, коллега, - ответила я ему мысленно и с теми же предосторожностями. - Это мужчины, как я слышала краем уха, порой страдают дурью, выслушивая женские советы и поступая наоборот. А у моих решений всегда имеется более разумное обоснование".
"И какое же разумное обоснование ты приведёшь в этот раз?"
"Политики любят повторять: держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Тайна нам не враг, но она - тайна, и прелюбопытная. Кроме того, я не верю в случайности. То, что на девчонку наткнулись не охранники торговых караванов, а именно мы, похоже на первый акт чьей-то большой игры. Если мы оставим Тайну, стоящий за ней... Силуэт не исчезнет, но получит возможность сделать второй ход подряд. И этот ход, если Силуэт сочтёт нашу способность понимать намёки ограниченной, может быть куда более, гм, грубым. Я предпочитаю принять участие в игре, даже не зная правил, в расчёте разобраться в происходящем по ходу дела".
"Рискованно".
"В такой ситуации рискованно всё".
На это Стилету возразить было нечего.
- Клин, а что о Тайне думаешь ты?
- Кажется, ты не доверяешь этой девушке.
- Почему сразу - не доверяю... я почти уверен, что сама Тайна нам не угрожает. Но вот обстоятельства, которые свели нас вместе, вернее, организатор этих обстоятельств...
- Паранойя как образ мыслей?
- Что-то ты слишком осмелел в последнее время, ученик!
Быстрый взгляд исподлобья - как вспышка сапфирового пламени.
- Это всего лишь честность, магистр. Не более. А смелость - это то, что позволяет стоять рядом с Тайной и не отталкивать её из-за смутных подозрений.
- Ага. Так ты тоже не уверен...
- Да. Это неизбежно, пока сущность её остаётся для нас загадкой. Но я слишком долго был полностью глух к чужим мыслям, чтобы забыть, каково это - не иметь уверенности. Никогда, ни в ком. Надеяться и доверять, не обладая точным знанием. Умение
- Похоже, мало тебя били.
Новая сапфирная вспышка. Короткий кивок:
- Били - мало. Чаще топтали и предавали. Но это ещё не причина озлобляться на весь свет.
- Мальчишка...
- Быть может. И даже скорее всего. Это хорошо: значит, я ещё буду расти.
Стилет поморщился.
- А-а, поступай, как знаешь. Но лично я не намерен выпускать Тайну из вида ни на миг.
- Не выпускай. Нам с Иглой меньше работы.
- Хо! Вы уж выберите что-то одно: или доверяете, или присматриваетесь.
- А зачем отделять одно от другого? Между прочим, друг в друге ты и Эйрас тоже не можете быть уверены до конца. Я ни разу не видел вас без плотных ментальных щитов. Однако мы до сих пор едем по одной дороге и в одном направлении.
"Непрошибаем, - подумал Стилет. - Как Игла умудрилась сделать его таким за столь смехотворный срок? Или это он сам таким стал?.."
Вопрос остался без ответа.
22
М. Наумова "Дети полнолуния"
- Косарь! Побратим!
- Усище! Кто это с тобой?
Простой вопрос вызвал неожиданное замешательство. Уж кто-кто, а Косарь отлично знал, как непросто смутить такого бывалого вояку и мага, каким являлся его побратим. Поэтому он насторожился, хотя вида постарался не подать.
- Это путешественники, с которыми я пересёк хребет. Игла, Стилет, Клин... и Тайна. Да, с Клином ещё гарпон... ручной.
- И где он?
- Не знаю. Охотится, наверно. Спроси у хозяина.
- Что-то ты темнишь, побратим. Кто эти "путешественники"? Ехать через Малый Рубежный всего вчетвером... ну, даже вшестером, если считать и девочку, и "ручного гарпона" - это риск.
- Только не для них, - понизил голос Пивной Ус. - Не прими моих спутников за простых людей. И говори с ними предельно вежливо.
- Да кто они? Что ты мнёшься?
- Игла, Стилет и Клин - маги... сильные тёмные маги.
- Все трое?
- Да. Все они - некроманты.
Косарь поморщился.
- Тьфу! Нашёл, с кем связаться!
- Я спешил. Щербатый... как он?
Тут Косарь уже не скривился, а помрачнел.
- Плохо. Идём, он вроде сейчас в сознании. Поговоришь...
- Погоди. Я бы сперва поговорил с Иглой.
- На что тебе эта чернявая бледная немочь? Ты что, её...
- Заткнись! - прошипел Ус. И не гневно, как ожидал Косарь, а пугливо. Это Ус-то! Во внутреннем дворе военной заставы Союза Стражей Сумерек, среди полутора сотен знакомых и настоящих друзей, отлично знающих, за какой конец берут меч! - Я ведь говорил: будь предельно вежлив. И не думай, что тебя не слышат. Если она сочтёт себя оскорблённой, я не поставлю на целость твоей шкуры даже дырявого медяка!
- Будь она хоть магистром некромантии, я её не боюсь.
- А она и есть магистр, побратим. Причём не младший. Но чтобы наделать в тебе дыр, магия ей не потребуется.
- Ты про её железяку, что ли?
- Именно. Если моё слово для тебя хоть что-нибудь значит, держись от Иглы подальше. Да и от двоих других тоже.
- Ладно, не дрожи, - усмехнулся Косарь, внутри пребывая в глубоком недоумении. - Но ты так и не сказал, зачем она тебе теперь.
- Не мне. Если в письме не было ошибок, Щербатому пригодится любая помощь.
- Усище, ты не заболел? Просить помощи у некроманта! Тут нужен целитель, а не...
- Игла сведуща в целительстве. Как и Стилет.
- Это некроманты-то?
- Вот теперь видно, что ты всегда предпочитал магии меч. О могуществе тёмных целителей не слышал лишь глухой.
- Лишь глухой не слышал о плате за это могущество!
- Косарь, ты что? Неужели жизнь свиньи или барана тебе дороже жизни побратима?
- Не думаю, что Щербатый скажет спасибо, узнав, что ради спасения его жизни мы призвали на помощь некромантию!
- А мне будет всё равно, что он скажет, лишь бы только он снова мог говорить, ходить и держать оружие!
- Вы напрасно ссоритесь.
Косарь чуть не подскочил. Та самая "чернявая бледная немочь", про которую они говорили, ухитрилась подобраться совсем близко с бесшумностью призрака. Поглядев на осанку Иглы, на её спокойную свободную позу, на её оружие, носящее следы частого интенсивного использования, Косарь начал подозревать, что она действительно может оказаться опасным бойцом.
- Мой долг целителя обязывает меня осмотреть больного, находящегося в опасном для жизни состоянии. К сожалению, этот же долг запрещает мне лечить против воли пациента. Но решать, принять мою помощь или нет, будет сам пациент. Конечно, если он действительно в сознании.
"Слышала. Весь разговор подслушала, стерва!
И плевать. Всё равно ничего она мне не сделает".
- А вот это, - слегка прищурились чёрные глаза, - буду решать уже я.
- Ты что, ещё и мысли читаешь?
- Могла бы, притом с лёгкостью, да нужды нет. Люди вроде тебя очень предсказуемы... и не только в поединке.
Зрачки Иглы неожиданно полыхнули багровым пламенем. Настолько неожиданно, что Косарь проглотил уже готовый выскочить резкий ответ на её словесный выпад. А секундой позже стало поздно: слегка поклонившись, Игла уже развернулась на низких каблуках и безошибочно направилась к пристройке, в которой обычно размещались раненые.
Может быть, Косарь и не оставил бы всё так просто, если бы вокруг не раздались встревоженные крики. Обернувшись, он увидел, как во двор заставы камнем падает крупный гарпон. Да, именно падает: нормальные гарпоны так не летают. Уже в десятке локтей от земли крылатая нечисть перевернулась, со сверхъестественной скоростью затормозила и плавно опустилась на предплечье того мужчины, которого Пивной Ус назвал Клином.
Зрелище было откровенно нереальным. Диким. Нахохлившийся, распушивший перья гарпон казался едва ли не больше своего хозяина. Острейшие серповидные когти должны были если не отрезать руку глупца, пытавшегося приручить нечисть, то уж как минимум покромсать полосками рукав его тёмно-серой кожаной куртки. Однако создавалось полное впечатление, что Клин удерживает вес, не превышающий голубиного.
А потом "птичка" разинула свой клюв:
- Видишь, Хэнги, я был пррав. В меня даже не стрреляли.
- Ну, Лурраст, я с тобой и не спорил.
- А зрря. Выигррывать прриятно.
- А проигрывать?
- По-рразному, Хэнги. Смотрря кому, в чём и на каких условиях. Тебе я прроигррал бы без боязни, ибо ты великодушен.
Диалог был слышен отлично, потому что вся застава потрясённо притихла, внимая.
"Клянусь мечом Исирана! - подумал Косарь. - Никакой это не гарпон!"
- Это
- Ага, способный ученик, - процедил Косарь. - Ладно. Хватит пялиться на ручную нечисть, пошли-ка лучше к Щербатому.
Помещение было просторным, светлым, чисто убранным. Увы, дело безнадёжно портил тяжёлый дух болезни, витающий в нём. Ни открытые окна, ни развешанные под потолком пучки целебных трав не помогали полностью изгнать этот дух. Металлическая вонь крови, кислота страдания, удушливость страха и горечь поражения сливались в нём воедино.
Знакомо, как же знакомо...
- Кто вы и что вам угодно?
Я посмотрела иным зрением на сидящую у кровати. Та, в свою очередь, посмотрела на меня... точно таким же образом.
- Сестра-целительница...
- Некромант.
Мы сказали это почти одновременно. Чуть склонив голову (и не получив ответного кивка), я поправила:
- Я также являюсь целителем. Не таким, как вы, светлая, но кодекс у нас один. Могу я просить об осмотре больного?
- Просить можешь. Только не у меня проси.
- Правила я знаю. Щербатый?
Больной с трудом повернул голову.
- Меня зовут Игла. Я прибыла сюда вместе с твоим побратимом, Пивным Усом. Примешь ли ты мою помощь?
- Я не так богат, чтобы платить тьме.
В слабом голосе причудливо смешались подозрение, усталость и боль. Именно в таком порядке. Похоже, светлая хорошо делала свою работу, раз тяжкие нагноившиеся раны не мешали больному осознавать окружающее и ясно мыслить.
- А я не так бедна и не так бесчестна, чтобы думать о золоте, глядя в глаза страждущего.
- Красиво сказано. И всё же: сколько мне придётся отдать?
- Для начала я заберу всю твою боль, потом - весь твой страх, а по окончании исцеления и десяток малых златых.
- Не слишком ли дёшево, тёмная?
- Если заплатишь больше десятка золотых, я возьму больше. С благодарностью.
Тут в палату вломился Косарь, а следом за ним и Пивной Ус.
- Сестра Халлия,
- Щербатый! Ты как там, побратим?
- Попрошу тишины! Вы у ложа болезни, а не в хлеву, не на плацу и не в таверне!
- Хреново, Усище. Но ещё живой.
- Ты, Игла или как тебя... давай-ка, выметайся от...
Если Косарь полагал, что я не замечу его лапищу, опускающуюся на моё плечо, только потому, что он стоит сзади... ну, его ведь предупреждали. Секунды полторы спустя он стоял на коленях подле меня в сколь интересной, столь и неудобной позе. Обе его руки, завёрнутые за спину, я придерживала своей левой рукой, крепко зажав в кулаке чужие мозолистые мизинцы. Большой и указательный пальцы моей правой руки при этом почти нежно касались трахеи Косаря под самым подбородком. Тонкий такой намёк, чтобы не шевелился и не разевал рот.
Не то горло вырву.
- Ус, два шага назад! Молодец. А теперь продолжим. Щербатый, я назвала свою цену. Если ты согласен, я приступлю к исцелению. Если откажешься, мы немедленно уедем. Твоё слово?
Больной посмотрел мне в глаза, потом на пальцы моей правой руки, потом снова на меня.
- Кто ты такая?
- Я Эйрас сур Тральгим из Острасского королевства, урождённый некромант из рода некромантов и магистр второй ступени... официально. Остальное пусть рассказывает Пивной Ус. Он успел изрядно наслушаться, а кое-что и своими глазами видел. Спрашиваю в последний раз: ты согласен, чтобы я тебе помогла?
Косарь дёрнулся, но мои пальцы предупредительно сжались, и из его рта вырвался лишь один тихий, быстро оборвавшийся звук. Сестра Халлия и Пивной Ус молчали.
- Да. Отпусти моего побратима.
Я отпустила Косаря и шагнула к кровати. Судя по моим внутренним ощущениям, предстояло не менее четверти часа весьма напряжённой работы. Придётся попотеть...
- Сестра-целительница, пожалуйста, снимите обезболивание. И остальные части сети.
- Но при таких серьёзных ранах возможна смерть от...
- Возможно многое, - перебила я, - но большая часть возможного крайне маловероятна. Я могла бы порвать вашу сеть, но силы ещё понадобятся нам обеим. Я готова. Снимайте.
Щербатый вскрикнул, дёрнулся... но я действительно была готова. В том числе готова рискнуть, чтобы выяснить, в какой мере восстановились мои способности к плетению заклятий.
Всё-таки случай не слишком сложный. Трудоёмкий, это да. Но не сложный...
Смотреть на тёмный ритуал со стороны было интересно и жутковато. Особенно когда Игла внезапно принялась выкрикивать низким, рыкающим, абсолютно неженским голосом какие-то короткие фразы, то и дела повторяя гортанно: "Тром!"
Но настоящая жуть началась, когда она вполне обычным, вежливым, только малость напряжённым голосом попросила у сестры Халлии хирургический нож, а потом закатала рукав и принялась без поспешности кромсать... собственную левую руку!
- Что она делает?!
- Тише! - шикнул Пивной Ус. - Видимо, боли Щербатого не хватает, а ей для получения силы годится любая боль. В том числе своя собственная.
- Но ведь... - пробормотал Косарь, - саму себя...
- Это не так страшно, как кажется со стороны. Смотри!
И верно: хотя наносимые Иглой раны были глубоки, кровь почти не текла. Да и закрывались её раны со скоростью поистине сверхъестественной. Несколько секунд, глядь - одна только быстро бледнеющая полоса на коже.
Косарь представил сражение с существом, которому плевать на собственные стремительно исцеляющиеся раны, и ему стало нехорошо.
Позор и безобразие. Я недооценила тяжесть положения Щербатого, а вернее, силу целительной магии сестры Халлии вкупе с её опытом... что, впрочем, одно и то же. Обращаться к резервам не хотелось, посылать за жертвенным животным не было времени, поэтому я прибегла к средству, которое всегда под рукой.
Никогда мне не нравилось лить свою кровь и использовать свою боль. К тому же на нужды самоисцеления уходит немалая часть внимания, которое могло бы быть (и должно быть) сосредоточено на пациенте... зато сил сразу прибавляется.
К тому же в дело, кроме моей боли, пошёл страх зрителей. Даже сестра-целительница, при всём её профессионализме, не осталась вполне равнодушной.
И хорошо. Хорошо...
- Помощь нужна? - тихо спросил знакомый голос. Клин!
- Рразумеется, Хэнги. Вот только прримут ли твою помощь?
- Тише, Лурраст. Не ворчи, а наблюдай.
- Уже.
Помощь... помощь? Сейчас - нет. Я привыкла работать одна, да и планы на это конкретное исцеления строила с тем же прицелом. Но когда закончится сращивание костей и начнётся работа над связками, то на очередном этапе - можно, можно...
"Не отвлекаться. Работать".
Случай был, можно сказать, идеальный. И последний. Это исцеление в самом деле единственная ниточка, которая ещё задерживает путешествующих некромантов. Когда оно закончится, они отправятся дальше. Вместе с насмерть
Идеальный случай.
Решившись, Пивной Ус вошёл в начальную фазу транса и попытался проникнуть в суть происходящего на самом доступном для него уровне: ментальном.
Сестра Халлия первой заметила неладное. Она лишь ассистировала пришлой тёмной целительнице, причём на уровне подай-принеси. О том, чтобы вмешаться в происходящее при помощи своей магии, она уже не вспоминала. Да и не принесла бы пользы её помощь там, где даже странное существо, прикидывающееся гарпоном, умело делиться хищной тьмой. Да, сестра Халлия была лишь частично вовлечена в происходящее, а потому её настороженный взгляд был первым. Взгляд Косаря - вторым.
- Побратим? Побратим! Ус!
Никакой реакции. Пивной Ус продолжал стоять, как стоял, прямой и деревянно твёрдый, точно столб. Не моргал. И не дышал.
Глубокий транс, никаких сомнений.
О нет! Боги, что за идиот! Да и я хороша: надо было этого засранца приставить к делу, чтоб пыхтел и не отсвечивал. А теперь...
Да. Что теперь?
- Клин, Лурраст. Заканчивайте без меня.
- Что?!
Два возмущённых вопля, один от ученика, другой от Халлии, прозвучали одновременно. Я не обратила на это внимания.
- Сестра-целительница, проконсультируйте эту пару, когда у них возникнут вопросы.
- А ты?
- А я, Клин, пойду спасать Уса от сумасшествия... если не чего похуже. Этот идиот решил тайком заглянуть в меня. Постичь мою суть. Понимаешь, чем это может кончиться?
- О! Торопись!
- Слушай, ты!..
Поздно. Я уже ничего не слушала и даже не слышала. Круговерть перехода в Слоистый Сон затянула меня, точно воронка наоборот. Раньше я так быстро в транс ещё не входила. Не иначе, паника придала ускорения...
М-да. Всё это замечательно, но как прикажете вести поиск? Я ведь даже не знаю настоящего имени менталиста!
...идея! Он ведь моё имя знает. И ищет меня. Так что я просто раскроюсь, как цветок, и буду ждать своей, Эрготр её заешь, пчёлки!
Я так увлеклась, что даже не обратила внимания, в какой форме пребываю.
Косарь, рванувшийся было к Игле, замер. Потом подошёл осторожно, коснулся.
Столб столбом. Как в дерево обратилась. Стоит и не дышит, в точности как Пивной Ус.
Только глаза - закрыты.
- Возьми свою плату, некромант.
- Да, некрромант! - раскатисто подхватил Лурраст. - Берри, пока дают!
- Тише! - шикнул на гарпона Клин.
"Нас встречали без радости, но это ещё не повод уезжать со скандалом..."
Игла приняла тощий кошелёк, подкинула в ладони. Грустно усмехнулась чему-то, обводя взглядом двор заставы.
И одним поворотом кисти бросила кошелёк Пивному Усу, который машинально его поймал.
- Ты отказываешься от золота? - прищурился Щербатый.
Всё ещё чуть неуверенно, но уже без страха упасть, недавний пациент стоял на своих исцелённых ногах, которые вполне мог потерять.
- Я приняла плату. И, согласитесь, я могу распорядиться ею, как захочу.
- Но почему?
- Потому что именно твой побратим привёл нас сюда. У самоотверженности есть своя цена. А ещё потому, что стремление к разгадке тайн достойно награды... даже если на деле стремящийся ценит синее выше красного.
- Я не понимаю тебя.
- Это хорошо. Поверьте, понимание не принесло бы вам радости. Пивной Ус, подойди.
Менталист послушался. Эйрас склонилась к нему, сближая свои губы и его ухо; Пивной Ус медленно, но совершенно жутким образом побледнел. Даже, скорее, побелел, почти сравнявшись цветом лица с подземельной бледностью своей собеседницы.
...спустя минуту, когда Игла, Стилет, Клин, Лурраст и Тайна выезжали из ворот заставы, провожаемые десятками взглядов, Щербатый спросил:
- Что тебе нашептала эта ведьма?
- Она назвала меня истинным именем. Которого я им, между прочим, не открывал. А потом посоветовала чаще поливать мой пепел.
- Бессмысленный бред! - взорвался стоящий тут же Косарь. - Кто бы знал, как я устал от этой... этой...
- От женщины, которая скрутила тебя, как ребёнка, - спокойно уточнил Ус. - И с ещё большей лёгкостью могла попросту прирезать.
- Ты что несёшь?!
- Правду, побратим. Всего лишь правду.
- Уж не заколдовала ли она тебя? - спросил Щербатый. Шутливый тон, взятый им, плохо скрывал нешуточную тревогу.
Пивной Ус остался серьёзен.
- Нет, не думаю. Но теперь я понял, что такое настоящий маг.
- И что же?
- Это, - был ответ, - существо, реальность вокруг которого меняется всегда. Даже когда никто не творит заклятий.
23
А. Уланов "Колдуны и капуста"
Дождь, дождь. Мерзкая погода. На севере дороги слишком длинны и к тому же по ним слишком мало ездят, чтобы их мостили как следует. И, разумеется, в дождь их развозит со страшной силой. Ни проехать, ни пройти. То есть можно, конечно, и пройти, и проехать, ведь я могу призвать к порядку раскисшую землю и бегучую воду, временно придав дороге под копытами и колёсами обычную твёрдость при помощи заклятий. И Стилет это может. И Клин. Даже "ручной" гарпон. Вот только двигаться к цели под холодным проливным дождём, да сквозь грязь, да поддерживая довольно прожорливые в смысле расхода энергии заклятья... ну его к Эрготру, такое счастье. Мы кое-как доползли в таком режиме до ближайшего городка, называемого Раздоль (не Раздолье, а именно так, укороченно) и встали на отдых.
Хозяин постоялого двора, которому мы оказали честь своим присутствием, обрадовался. В основном это выразилось в том, что цену он задрал - столице впору. Когда же узнал, что мы, за исключением Тайны, маги, обрадовался ещё больше. И принялся делать прозрачные намёки, что, мол, если деньгами кажется дороговато, он вполне мог бы взять плату услугами...
- Милейший, - улыбнулся ему Стилет совершенно по-волчьи. - Заплатить услугами мы, конечно, можем. Но как бы вам при таком раскладе не остаться должником. Моя честь не позволит брать за услуги дёшево...
- Почему это?
- Потому, что магистру некромантии первой ступени не по чину заниматься мелочами.
Хозяин, толстенький клопик, моментально сдулся и замахал руками.
- Что вы, магистр! Я-то думал, вы по другой части... мне совсем не нужно, чтобы пошёл слух... то есть, я хотел сказать, у меня в хозяйстве нет ничего такого, что требовало бы услуг именно магистра некромантии!
- Неужели? Я мог бы наложить на погреба заклятье нетленности, чтобы продукты не гнили и не портились. Я мог бы качественно истребить крыс, тараканов и жучков-древоточцев. Также я мог бы избавить вас от боли в суставах. И ещё многое я бы мог сделать для вас, милейший...
- Нет-нет! Благодарю за доброту, но мне ничего от вас не надо!
- Как - совсем ничего? Даже платы за постой?
Физиономия у хозяина приобрела довольно интересный оттенок.
- Э-м-м... за постой? Я...
- Да-да?
- Для вас я готов... м-м... несколько снизить... расценки.
- Насколько именно, милейший?
- На... четверть.
- Неужели?
- Нет, я хотел сказать, на треть. Да, на треть!
- О, вы очень добры.
Ухмылка Стилета стала чуть шире.
- О такой удивительной доброте стоит поведать как можно большему числу людей, чтобы все, кто приезжает в Раздоль, останавливались именно у вас...
- Магистр! Прошу... нет, умоляю вас: живите у меня хоть за полцены, только никому не рассказывайте об этом!
- Но почему же? - спросил Стилет.
Столь искренним казалось его лицо, что даже я на миг повелась.
- Так ведь все станут требовать, чтобы с них взяли поменьше! - возопил клопик. Вот уж в его искренности никаких сомнений возникнуть не могло. - Я же разорюсь!
- Прри твоих ррасценках ты рразорришься ещё быстррее. Даже в дождь у тебя пусты две тррети номерров, а ведь у конкуррентов всё битком забито. Они делают деньги, а ты без толку скарредничаешь!
Хозяин уставился на Лурраста, вздумавшего учить его уму-разуму, в полном и окончательном обалдении.
- Пойдём, - шепнула я на ухо Тайне. - Здесь и без нас отлично... рразберрутся.
- А куда?
- Если я ещё не окончательно разучилась читать признаки, непогода продлится долго. А раз мы застряли здесь на пару дней, нам не помешает пройтись по магазинам, обновить гардероб. Или ты готова ходить в одном и том же всё время?
Подумав, Тайна покачала головой.
Тополь заприметил эту парочку издалека. Трудно было не приметить, а приметив - не обратить пристального внимания. Две девицы, без сопровождения, с немалого размера свёртками... и у одной из них, повыше и постарше, кроме свёртка - длинный меч-бастард в ножнах. Перевязь нелепо болталась на одном плече, так что несущей его приходилось придерживать ножны пониже оковки левой рукой. Приблизившись, Тополь изменил свою оценку. Пожалуй, девица с оружием уже вышла из девичьего возраста. Просто она была стройна, словно юница, и в меру мускулиста. Словно танцовщица или даже акробатка... как раз в его вкусе.
Дождь, безделье, скука. Может, удастся придать жизни немного разнообразия?
Странная парочка завернула в отлично знакомую Тополю лавку готового платья. Недолго думая, он пересёк пустынную улицу и вошёл следом.
Я уже не раз пожалела, что не оставила оружие на постоялом дворе. Но за время пути его тяжесть за спиной стала настолько привычной, что я попросту забыла про бастард. И вот теперь, уже переодевшись в платье горожанки среднего достатка, была вынуждена волочь его, как нелепый придаток, самым что ни на есть неправильным образом. Дело даже не в том, что бастард, надетый поверх
Бросить оружие? Мол, доставьте вместе со старой одеждой на такой-то постоялый двор? Нет уж. Для такого поступка я слишком уважаю свой меч.
Оставалось терпеть...
- Привет, Порт! День добрый, милые дамы!
- Уж сколько раз тебе говорено, пакостник великовозрастный: не называй меня Порт!
- Что тут такого? Все зовут, а я чем хуже?
- Для тебя, балбес, я - дядюшка Порт! А вы, уважаемые, не обращайте на него внимания. Не стоит он того. Язык длинный, рожа смазливая, в голове ветер, а в кошельке...
- Но-но, дядюшка! Легче! Я нынче при деньгах!
- Это ненадолго. Совсем ненадолго.
Покачивая головой, Порт (прозвище, похоже, получилось при сокращении названия профессии) снова посмотрел на покупательниц. Вид длинного меча на женском плече заставил его лишь слегка изогнуть бровь, не более.
- Так что вам угодно, уважаемые?
- Мы хотим просто посмотреть ваш товар, - спокойно сказала старшая. - Моей подопечной надо приодеться. Её единственное платье сейчас на ней.
- Великодушно прошу прощения, но я вынужден поинтересоваться... о. Раз у вас есть не одно серебро, я могу одеть вас по высшему разряду.
- По высшему не надо, - сказала младшая почти так же рассудительно. - Я бы предпочла что-нибудь простое, практичное и не... одноразовое.
- У дядюшки найдутся самые разные платья, - вставил "балбес", не забывая доверительно глядеть на старшую из покупательниц. - А если чего-то нет, он сможет это сшить. И цену не заломит. Правда, Порт?
- Не приставай к моим клиентам.
- Ничего страшного, - сказала старшая. - Я не имею ничего против вежливой беседы. Как вас зовут, молодой человек? Дядюшка Порт назвал сразу несколько прозвищ, но я теряюсь, пытаясь понять, которое из них более всего соответствует истине.
- Эти многочисленные прозвища подходят мне так же плохо, как вам - этот огромный меч. Вам подошло бы что-нибудь более изящное. Например, стилет.
Младшая хихикнула. Старшая тоже улыбнулась.
- Нет, - сказала она. - Стилет, пожалуй, мне... не подойдёт.
- Вы и без того просто
- Я Игла. Мою подопечную зовут Тайна.
- Приятное знакомство. Но я не смею навязываться. Быть может, мы могли бы продолжить наш разговор чуть позже? А то, я погляжу, дядюшка смотрит на меня всё недружелюбнее...
- Позже?
- Скажем, через час. В "Рогатом месяце", что на Пекарской. Не в обиду будь сказано, Порт, но обстановка там куда приятнее, чем здесь. И запахи аппетитнее.
- Что ж, не скажу ни да, ни нет. Но приглашение запомню.
- Тогда до встречи. Дядюшка... дамы...
Да уж. Невежество - воистину великая сила. Если бы этот мальчишка знал... хоть годами Тополь почти ровесник мне, а всё равно сущий мальчишка...
Но он не знает. И это хорошо. Это просто отлично! Его глупые комплименты возвращают соки жизни частям моей души, что давно уже медленно засыхают без животворной влаги. Да поразит меня чернейшее из проклятий, если одним своим существованием Тополь не преподнёс мне драгоценный дар. Такой простой и такой редкий...
Решено. Я приду в "Рогатый месяц". И продолжу разговор. А потом...
А потом будет видно.
- Игла опять куда-то отправилась. Как ты думаешь, куда?
- А ты, Хэнги, полагаешь, что ей что-то угррожает?
- Вот уж нет. Угрожать ей? Проще сразу утопиться!
- Тогда почему тебя интерресуют её марршрруты?
- Сам не знаю. Дождь, скучно...
"А ещё интересно, почему она одела не кожу путешественницы и не мантию мага, а самое обычное женское платье.
Опять какие-то интриги? Но здесь, в глухой провинции?.."
- Скучно, Хэнги? Так может, чтоб не трратить врремя зрря, потрренирруемся?
- Можно. Твои предложения?
- Поединок рразумов. Общий трранс, лабирринт иллюзий.
- Правила? Ограничения?
- Без прравил. Только врремя. Рраунды по тысяче ударров серрдца.
- Моего или твоего?
- Ни то, ни дрругое. Хозяина нашего дворра.
- Добро. Начнём!
"Рогатый месяц" оказался гостиницей. То есть примерно тем же, чем постоялый двор... но если в постоялых дворах предоставляют прежде всего места для ночлега, а уж потом услуги погребов и кухни, то в гостиницах упор делается на угощение. В ряде гостиниц номера снимаются не на недели и дни, а лишь на час-другой. И что-то подсказывает мне, что "Рогатый месяц" относится именно к этой категории. Иначе зачем из всех благ прикладной магии здесь имеются лишь поставленные каким-то воздушником заклятья, гасящие звуки?
...благосклонно принимая оказываемые Тополем знаки внимания, я понемногу шалела. Было отчего! Вспоминая прошлое, я приходила к неизбежному выводу: то, что сейчас происходит, это МОЁ ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ С МУЖЧИНОЙ!!! То есть бывало, конечно, что ко мне подкатывали с не интересным мне предложением налакавшиеся вина идиоты, вроде того огневика в Остре. А ещё мне в трезвом виде предлагал руку, постель и потомство Зуб, бывший напарник Клина. Вот только о сердце в том предложении речи не шло. Нет, Зуб не лгал, говоря, что я ему нравлюсь, как женщина. Но при этом он умалчивал, что как могущественный маг и наследница солидного семейного состояния я нравлюсь ему намного больше. Как хотите, а слова Зуба куда больше походили на деловой контракт, чем на романтическое признание.
С Тополем ситуация была обратной. Он не задавался далеко идущими целями. Он, пожалуй, вообще не думал о будущем. Семья, дети, финансовые и прочие обязательства - плевал он на это всё. Ему хотелось только одного: меня. То есть затащить в постель, в один из звукоизолированных номеров "Рогатого месяца", девушку, которую он искренне считал симпатичной.
И я чем дальше, тем больше была склонна ему это позволить.
Изумительно!
Фигура, конечно, не больно женственная. Жилистость её он поначалу недооценил. Пожалуй, Игла будет покрепче иных парней. Но её лицо - из тех, которые при втором взгляде кажутся красивее, чем при первом, и при третьем - красивее, чем при втором. А уж голова и особенно язычок... боги! Спасибо вам, что сподобили наткнуться на такое чудо во время дождливой скуки!
"Если сегодня она не согласится, буду встречаться с ней хоть целый год - до тех пор, пока не скажет "да". А очень может быть, что и после..."
- Скажи, что ты любишь делать в свободное время?
- Дай подумать. Хм... пожалуй, ты сочтёшь меня странной...
- А если и так? Быть странной куда лучше, чем серой и посредственной!
- Ты серьёзно?
- Клянусь своим истинным именем!
- Раз так, я тебе признаюсь: в свободное время люблю что-нибудь почитать.
- О. А что именно?
- Что-нибудь интересное. Старые хроники и биографии, отчёты о путешествиях, труды историков и философов...
- И тебе не скучно?
- Вот тебе цитата на память: "Ранним утром, когда солнце рассеивало туманные пологи над полем грядущей битвы, войска непримиримых противников уже стояли в разных концах его. Я видел много сражений, я проливал свою кровь, а чужую - ещё чаще и обильней; но уже в тот ранний час, когда не запели ещё горны и не раздался грохот боевых заклятий, предваряющих рукопашную, я чувствовал всем своим сердцем старого солдата, всем естеством матёрого волка брани: эта битва будет не такой, как другие..."
Глаза Иглы затянула странная дымка. Голос изменился. Когда она умолкла, Тополь мотнул головой, стряхивая наваждение.
- Ты прямо как медиум! - воскликнул он. - Полное ощущение, будто это твои воспоминания, а не записки какого-то давно мёртвого полководца.
- Спасибо.
- За что?
- За понимание. Ты даже не представляешь, какая это редкость...
- Ой, да брось! Может, тебе раньше встречались только любители крупного вымени и жеманных улыбок, да ещё охотники до богатого приданого, - "Да, богатого: любить чтение может позволить себе только девица из состоятельной семьи..." - Но ведь не все парни такие!
- Докажи.
- Для тебя - что угодно!
В этот момент Тополь был совершенно искренен. Просто потому, что не задумывался над возможным содержанием "чего угодно".
- Хорошо. Моё слово: тысяча золотых.
С разбега - в грязь.
- Вообще-то я не из богачей... тысяча - это адски много! Но... если ты готова подождать, пока я буду копить...
Игла заливисто рассмеялась. В первый раз за вечер.
- Брось! - сказала она. - Я пошутила. Как ты заметил сам, деньги - штука скучная. Счастье приносят не они. Но ты всерьёз задумался о том, где и как их достать, а это уже... ценно.
- Шуточки у тебя, - буркнул Тополь, оттаивая. Злиться на эту чумовую черноглазку, на его взгляд, было просто невозможно.
- Хочешь без шуток? Тогда почитай мне стихи.
- Но я не поэт!
- А это не важно. Пусть чужие, лишь бы хорошие. И чтобы были к месту. Никто никогда не читал мне стихов, - меланхолично добавила она.
Тополь нахмурился. Он знал великое множество песенок разной степени фривольности, но при этом крепко подозревал, что Игла не сочтёт их "хорошими стихами" (тем паче, что форма у этих песенок, как правило, хромала). Со знакомыми поэтами у Тополя было напряжённо...
И тут его осенило.
Замолчав, Тополь посмотрел на Иглу.
- Клянусь рогом Мелины! Чьё это? Неужто твоё?
- Нет. Это сочинила моя сестра. Тебе правда понравилось?
- Я вообще лгу редко, а о таком - никогда! - ответила Игла немного чопорно. Глаза её смеялись. - Я прочла достаточно стихов, как хороших, так и ужасных, чтобы сказать: твоя сестра талантлива. Она сочинила что-то ещё?
Тополь посмурнел.
- Да, она сочиняла стихи десятками. А этот запомнился, потому что был последним.
- Она умерла?
- Как посмотреть. Ей едва исполнилось шестнадцать, когда её выдали замуж. С тех пор она не сочинила ничего. Я... редко её вижу... теперь.
- Понимаю.
Рука Иглы осторожно накрыла ладонь Тополя, и он сглотнул.
- Я не люблю тех, кто сажает в клетки, - сказала она, почему-то глядя в стол. - Я не люблю тех, кто платит зерном за песни и яркое оперение. Но ты не такой.
- Да. Никогда, никогда я таким не стану! Послушай, Игла...
- Ни слова больше. Идём.
- Куда?
- Наверх, конечно. Или у тебя были другие планы?
...когда выяснилось, что до Тополя у неё не было мужчины, он охнул. Но не остановился. Остановиться он уже не мог и не хотел. Впрочем, Игла тоже явно не хотела останавливаться. А неизбежной боли словно не заметила. Даже не охнула.
Закричала она позже, и вовсе не от боли...
Я глядела на уснувшего Тополя. Было мне на редкость хреново. Тело-то моё своё получило, ему хотелось свернуться клубком и мурлыкать размягчённо, а вот душа... да ещё совесть... в голову сами собой лезли глупости, настырные до невероятного; особенно болезненным было сознание, что я не забыла воспользоваться противозачаточным заклятьем. Я давила в себе угрызения как могла - и чем больше давила, тем мне было хуже. Едва ли не самым хреновым было сознание, что Тополь, пожалуй, из тех уникальных парней, которые не побоятся ни моего клинка, ни даже, возможно, моей магии. Если я расскажу ему, кто я, он...
Но как раз рассказывать-то я и не стану. Никогда. Ни за что. Во всяком случае, в лицо.
Хм. В лицо?
Тополь наткнулся на записку спросонья, ещё толком не понимая, что к чему. Утренний свет уже пробился в окно, поэтому вставать и зажигать свечу, чтобы прочесть написанное, ему не понадобилось.
"Скверное начало".
Сон окончательно упорхнул. Тополь нахмурился, разбирая скачущие строки.
- Ох, Игла...
Тополь встал, оставив письмо на смятых простынях. Подошёл к открытому окну. Обернулся. Да. Дверь их номера, как он и подозревал, была закрыта на засов. Изнутри.
- Ох, Игла! - прошептал он. - Да будь я даже забывчив, как поражённый склерозом старый дед! Ты - лучшее из всех средств укрепления памяти, какое только можно придумать... и какое можно пожелать.
24
А. Сашнёва "Наркоза не будет"
Я кралась по тёмному, мрачному, дурно пахнущему подземелью. Издали доносился звон падающих капель, дробимый эхом на мелкие части. Было холодно и страшно...
Слишком холодно. И слишком страшно.
Выхватив меч, я закрутила его в сложном ритме. Пронять некроманта холодом и страхом? Подземельями? Ха! Попробуйте!
Разумеется, они попробовали. В волне удушливого смрада, рядом с которым прежняя вонь казалась чуть ли не благоуханием, с хлюпаньем, скрежетом и уханьем из бокового коридора ко мне попёрло страховидло. Назвать эту тварь иначе как ожившим кошмаром было невозможно. Пасти, когти, обнажённые кости, зубастые присоски и ядовитые хлысты - всё это месиво, кое-как скреплённое гниющей плотью, громоздилось от пола до потолка и от правой стены до левой. Да ещё, замечу, ухитрялось передвигаться довольно-таки резво.
Рубить мечом это уродство было заведомо бесполезно. Поэтому я просто вскинула левую руку, и прямо из моей ладони широким веером хлестнула струя кислоты. ОЧЕНЬ едкой кислоты. Атакующее страховидло растворялось в ней почти с такой же скоростью, с какой наползало на меня. Тут коридор сделал внезапную попытку накрениться так, чтобы лужи кислоты, растворявшей чужую придумку, потекли к моим ногам. Но я была начеку и попытку пресекла. Тогда кислота, которая была, разумеется, ОЧЕНЬ едкой, скоренько разъела камень, и пол коридора попросту провалился. Настигнутая обвалом, я полетела вниз вслед за остатками страховидла, но всё медленнее и медленнее. Обстановка требовала изучения, а падать неизвестно куда мне решительно не хотелось.
Внизу разгорался багровый свет, прямо-таки дышащий жаром. Лава? Точно. Целое озеро кипящей лавы. Что ж, это уже интереснее. Окружённая защитным коконом ледяного воздуха, я зависла над озером на приличной высоте - там, куда не долетали алые каменные брызги и раскалённые полужидкие каменные кляксы, - и развернулась вокруг своей оси, осматриваясь. Неверный тусклый свет изрядно мешал видеть ясно, к тому же разглядывать чёрное на чёрном всегда неудобно. Но я справилась. И ухмыльнулась.
Вот, значит, вы как? Интересно.
Работает фантазия, работает, клянусь своим истинным именем!
Чёрные от чёрного, от стены отделились две "статуи" из нескольких десятков. Закованная в полный доспех гигантская фигура вроде человеческой, только с четырьмя... нет! с шестью руками, в каждой из которых был сжат длинный, чуть изогнутый меч. Для этой стальной башни чёрные мечи были чем-то вроде тросточек, но для меня сошли бы за тяжёлые двуручники. Ну и вторая фигура, так же медленно и плавно летящая ко мне: подобие небольшого дракона, только с двумя лапами вместо четырёх. Чёрная виверна. Поменьше и послабее своих старших братьев, но...
- Готовься к битве! - громыхнул гигант, попарно ударяя своими мечами друг о друга. Виверна завизжала, норовя прощупать этим визгом мою оборону и поколебать боевой дух. Шалишь! Кокон ледяного воздуха вокруг меня слегка уплотнился, немного изменил структуру, и от визга остался только визг. Звук неприятный, но уже не пропитанный магией, способной, самое малое, разорвать мне барабанные перепонки и заставить глаза сочиться кровью.
- А договориться?
- Это место под запретом. Готовься к битве.
Я оскалилась, не заботясь о дружелюбии.
- В любое время, в любом месте!
Гигант во мгновение ока оказался рядом и напал. Доспехи его оказались устроены прелюбопытно: каждый из трёх плечевых поясов мог вращаться независимо от двух других и в любом направлении - хоть слева направо, хоть наоборот. Причём вращаться быстро, очень быстро! Я начала подозревать, что внутри чудо-доспехов нет живых существ. Латный голем.
Ну-ну.
Совать свой меч в стальную круговерть вокруг гиганта я не торопилась, предпочитая уклоняться, перелетая с места на место... вот если бы только ещё мне позволили отделаться так легко! Гигант с лёгкостью сокращал расстояние, словно для него не существовало законов инерции. Мой рывок, переворот - но он уже тут как тут, продолжает размахивать всеми своими овощерезками. А где-то рядом крутится виверна, не то выжидая момент для нападения, не то концентрируя энергию и готовя особо мощный сюрприз...
Ну да, так и есть. Три слова, дышащих жаром, древностью и властью. Только три. Но вокруг меня и гиганта уже выгибается, растёт, смыкается... смыкается... сомкнулась пустая изнутри сфера лавы. Небольшая такая. В два с половиной роста моего гигантского противника. Внутри такой не особо поуклоняешься. Даже просто приближаться к ало светящимся стенам пузыря и то неуютно. Жар! Жар глубин!
- Или ты, или я, - сообщает бронированное чудо големостроения. - Дерись!
- Охотно, - отвечаю я. На металл его мечей я успела вдоволь наглядеться и прощупать правила, на которых они сформированы, - тоже. Поэтому мой слегка видоизменённый меч в скоротечной схватке даже не ломает, а попросту
Но лишённый вооружения гигант оставался опасен. Что немедленно доказал. Я отрубила ему верхнюю левую руку, но остальными пятью он сграбастал меня, прижимая к себе в костоломном объятии, и влетел в раскалённую стену лавового пузыря.
Моя ошибка. Следовало бы помнить, что големы смерти не боятся...
Ох!
Дробящие объятья, испепеляющий огонь, каменная жижа, имеющая температуру хорошо прокалённой плавильной печи... и всё это для меня одной?
Маловато будет!
Моё сознание не приковано к телу цепями, оно свободно от мелких условностей формы. Одна из форм уничтожена? Создам другую!
Лавовый пузырь над лавовым озером лопнул, как мыльный. Его ошмётки, однако, не разлетелись беспорядочно, а слились в раскалённую добела каменную фигуру. Громадную. Мощную. Имеющую почти человеческое лицо, не то коркой, не то маской застывшее на голове этой фигуры.
Только прорези глаз на каменном лице светились оттенками раскалённой докрасна тьмы.
- Ну? - проревела фигура. - Кто следующий?
От стен каверны, в которой кипело лавовое озеро, отделились сразу все "статуи". Десятки чёрных шестируких гигантов, равное количество виверн. Лавовый колосс захохотал...
Реальность лопнула по швам, истаивая, как бумага в крепком щёлоке.
Время вышло.
Я села и потянулась. Рядом отмаргивался, приходя в себя, Клин, "работавший" за туннельное страховидло и, разумеется, за шестирукого голема. На облучке, рядом с держащей вожжи Тайной, встряхивался Лурраст: магическая поддержка, связность сценария, виверна.
- Ну ты даёшь, некрромант! Огонь ведь не твоя стихия!
- Стихия? Что за глупости! И даже если забыть о том, что мы развлекались внутри созданного общим трансом иллюзорного подпространства...
Я сосредоточилась, преодолела барьер, поддававшийся с каждым днём всё легче. Над моей демонстративно поднятой ладонью свернулся, набухая, злой шарик из нитей огня и воздуха, вперемешку. Исключительно забавы ради я вплела в этот шарик ещё и тонкие нити воды, а потом отправила в полёт. Где-то в десятке локтей над повозкой, когда ослаб контроль, шарик пыхнул облаком горячего водяного пара.
- Ну ты даёшь, - повторил Лурраст значительно тише.
- Да, я даю. Пример. Чем дальше, тем больше мне кажется, что замыкаться в границах одного подхода, пусть даже это дающая множество возможностей магия тьмы, нельзя. То есть можно, но тем самым мы молчаливо признаём власть ограничений, которых на самом деле не существует.
Разнообразия ради, гарпон решил проявить серьёзность.
- Ты прротиворречишь вековым наработкам пррактической магии, хотя всё сказанное достаточно ррезонно, не говорря уже об этой небольшой демонстррации. Но слом баррьеров трребует не прросто силы, он трребует смены паррадигм.
- Вот именно. У любой концепции, любой модели, любой теории есть свои пределы. И забывать об этом нельзя.
- Многие благополучно забыли, - заметил Клин.
- А меня не интересуют "многие"! - отрезала я. - Им нравится быть деталями голема? Их право. Их выбор. Но я предпочитаю альтернативы - сразу весь спектр! Всю радугу!
- Пррекррасно. Дело за малым: утверрдить ррешение на пррактике.
- Это не мало. Это очень много, и вы оба это знаете. Но я постараюсь. Приложу все силы.
- Бедный мирр, - проворковал гарпон. - Скорро, скорро Эйррас его прриложит...
- Ничего, ему полезно.
- В каком смысле?
- В том самом. Только в приложении к чему-то можно обрести смысл. В изоляции смысл бытия остаётся, так скажем, не очевиден.
- А...
Судя по всему, интерес к назревающему философскому диспуту у Клина не горел. Да и у Лурраста тоже. Наверно, они просто устали. Долгой дороге свойственно утомлять... причём не только физически. Я чувствовала это на себе, и далеко не в первый раз.
Едешь и едешь, тащишься, мотаешься, бредёшь, снова едешь... день за днём, неделя за неделей. И вроде бы привыкаешь к тому, что две ночёвки подряд на одном месте - редкость. Привыкаешь грызть сушёные, вяленые, солёные припасы, есть собственную стряпню или давиться тем, что приготовлено хреновыми поварами-самоучками в хреновых придорожных харчевнях. Привыкаешь к грязи, привыкаешь к пыли, привыкаешь к холоду, жаре, сырости, запаху собственного пота, общему неуюту... ко всему, что соизволит подкинуть странствие. Но душа начинает маяться всё сильнее. Душа хочет постоянства.
А потом, получая его, начинает тосковать по дальней дороге...
Которая порой состоит не только из рутины простого передвижения.
- Скорро ли уже Белая Кррепость?
- Лурраст, что ты заладил: скоро ли, скоро ли... утром, когда мы выехали из того обильного постельными насекомыми местечка, оставалась половина дневного перехода. А сейчас...
- Вынуждена огорчить вас, - неожиданно сказала Игла, поднимаясь и одним жестом останавливая запряжённую в повозку лошадь. - Весьма вероятно, сейчас нам предстоит драка. И не в коллективной иллюзии, по гибкому сценарию, а настоящая.
- Экари?
- Они. Нарушать принцип убежища, которое предоставляет Шинтордан, они не захотели, а потому устроили засаду, можно сказать, у самых ворот.
- До воррот больше часа езды! Как ты узнала?
- Ясновидение. К тому же, как ни старайся замаскировать полсотни адептов типтах и примерно столько же духов вроде того, с которым мы дрались около Малого Рубежного, а качественной маскировки всё равно не получится.
- Почему? - заинтересовался Клин. - Ведь друид в лесу, особенно друид-экари, должен быть невидим и неощутим, пока сам не пожелает объявиться. По крайней мере, на этом сходятся все сказители и распространители слухов.
- Один друид - возможно. Даже пятёрку я могла бы пропустить, учитывая расстояние. Но пятьдесят? Никогда. А знаешь, что подвело экари?
- Нет. Откуда бы?
- Узкая специализация. Маскировка, которую они выставили, способна обмануть адепта типтах. Менталист, ищущий "запах мысли", также прошёл бы мимо. Простое ясновидение с опорой на стихии они надёжно блокировали, воспользовавшись какими-то артефактами...
- Не томи. На чём пррокололись экарри?
- На общем балансе сил. Тайга вокруг Шинтордана густа и величественна, но я никогда не поверю, что она кишит жизнью сильнее, чем жаркие джунгли дальнего юга. Эта их маскировка под скопление обычных живых тварей очень хороша, но на общем усреднённом фоне выглядит, мягко говоря, ненатурально. Ну а когда я заподозрила неладное и стала копать глубже, на высшем уровне сродства с водной стихией я вычислила их уже без особого труда.
- Как? Ты же говорила, что классическое ясновидение...
- О, возможностей было море. Кстати, Клин, тебе задание: до вечера придумать и сообщить мне десять разных способов обойти классическую блокаду ясновидения. Можете думать вместе с Луррастом. Как я заметила, у вас неплохо получается работа в паре.
- Но я не разбираюсь в ясновидении!
- Дюжина способов, - уточнила Игла с пакостной улыбкой. - Толпу экари впереди твои отговорки не интересуют.
- Но как ты сама обошла блокаду? Чтобы мы, - поспешно добавил Клин, - не пытались выдать нечто похожее...
- Так и быть, скажу. Всё равно решение - из самых очевидных. По пару от дыхания.
- Что? В смысле, как?
- Какую температуру имеет выдыхаемый живым существом воздух? Правильно. Температуру тела. А у экари она заметно ниже той, которую имеют животные... и даже ниже той, что свойственна людям. Я посчитала места, где определённые объёмы воздуха теплеют с определённой периодичностью и на определённую величину, а остальное, думаю, и так понятно.
- Но как ты вычислила духов? Этих, как там...
- Нет. Для них есть свои способы. Придумаете к вечеру вторую дюжину.
- Ты так уверрена, что дррака будет в нашу пользу?
- Да, - сказала Эйрас жёстко. - Потому что драки не будет. Они пришли не для честного боя, и я тоже не буду с ними честной.
- Госпожа Игла...
- Тайна?
- Если вы заметили экари, не могли ли они заметить нас?
- Вот! - Эйрас снова смягчилась, вернув более привычную манеру разговора: ироничную, лёгкую, временами необидно язвительную. - Учитесь задавать вопросы! Думаю, могли. Просто потому, что идеальной маскировки не бывает. Но вероятность, что они уже насторожились, мала.
- На чём основано сие мнение? - спросил гарпон.
- Ну, это уже совсем просто. Взволнованные дышат чаще!
Спустя десять минут я карающим тёмным клинком низверглась с небес прямиком на засаду. Вопль дракона нёс ужас, раздутый заклятьем; и сильнее этого заклятья я доселе ничего не творила. Во всяком случае, в плотном мире. Волны ужаса подпитывали сами себя, танцуя в очерченном мной круге, и уже спустя считанные секунды из всех магов экари в строю осталось только трое самых выносливых. Остальных я напугала так, что они дружно попадали в обморок: у нервной системы любого живого существа есть свой уровень предельной нагрузки, который она ещё может вынести, не отключаясь. Волны ужаса тут же ослабли, потому что подпитывать их стало некому, и я отменила первое заклятье.
Собственно, первый же мой внезапный удар предрешил исход всего дела. Среди той троицы, что оставалась на ногах, не было знаменитого Альминара, Сердца Лесов, а остальные мне-дракону были не противниками что по отдельности, что вместе. Но я ещё некоторое время полетала над местом засады, прицельными выдохами развоплощая одного
Да-да, не убиты, а именно обезврежены. На них я испробовала не только мощную, но и довольно хитрую вариацию на тему "удавки сущности". Применённое к воплощённым духам вроде
Весь налёт длился от силы пять минут, по истечении которых от организованной экари засады не осталось ничего (последний из магов не в счёт: пусть себе надеется, что я его пропустила). И друиды, и подчинённые ими духи лесов отделались, можно сказать, испугом... очень сильным испугом, да... но ведь окончательной смертью в результате моей атаки никто не умер. Всё вышло в точности как с отрядом Иренаша Тарца под Пыльным нагорьем. Бескровная победа.
То ли экари поняли намёк не хуже Тарца, то ли просто были слишком деморализованы, но никто не воспрепятствовал нашему маленькому отряду проехать остававшиеся перестрелы* и своими глазами увидеть высокие стены второй из великих твердынь Севера, Шинтордана.
[* - здесь: мера длины, равная примерно 110 метрам (дальность прицельного выстрела из длинного лука).]
Белая Крепость, цель нашего долгого пути из Остры. Станет ли она также его концом?
Ох, вряд ли...
Поход за радугой: часть третья
[* - современное переложение апокрифического "Чёрного моления" культа Дхомари, Богини Демонов. Оригинал утрачен в одном из "очистительных" пожаров; хранение, переписывание и распространение приведённого выше текста практически во всех государствах Больших Равнин строго запрещено законом.]
25
- Кто такие? По какому делу?
Всё в этой жизни повторяется, подумала я философски. И до чего же порой это повторение надоедает!
- Стилет, магистр некромантии первой ступени. Игла, магистр некромантии второй ступени. Клин, вольный охотник и ученик мага. Тайна, подопечная Иглы.
- А гарпон тоже ваш? Ручной?
- Да, я рручной и очень смиррный, когда меня не тррогают. Клянусь скоррлупой своего яйца и всем своим оперрением!
- Его зовут Лурраст. Можете записать как ручное животное Клина.
- Угу. А что это за гроб у вас в повозке?
Всё повторяется. Ну, почти всё.
"Только на это самое "почти" и уповаю..."
- В этом гробу... э... скажите, вы уже обедали?
- Да. Полчаса как на посту. А что?
- Тогда я бы не советовал вам глядеть на содержимое, - с хорошо разыгранной неловкостью сообщил Стилет. - А нюхать тем более.
- Ясно, - судя по взглядам стражников, Стилета перевели из разряда некромантов прямиком в махровые некрофилы. - Раз всё так плохо, вам запрещается открывать ваш гроб в черте города. Во избежание. Понимаете?
"Вам нельзя открывать ваш гроб... потрясающе!"
Но некромант был невозмутим.
- Вполне.
- Вот и хорошо. Держите.
- Что это?
- Знаки убежища, - ответила я вместо начальника караула. - Все помнят, что я говорила о правилах для прибывающих в Шинтордан? Так вот, верхнюю часть знаков вместе со шнурками выдают гостям, а нижнюю отламывают и хранят на посту у ворот. Через час после рассвета четвёртого дня с момента въезда нижнюю часть бросают в чан с едким зельем, после чего верхняя часть белеет и начинает гудеть. К тому времени гостю лучше покинуть Шинтордан, потому что стража имеет приказ убивать нарушителей закона об убежище на месте, где бы они ни обнаружились. Подделка знаков и постоянных видов на жительство карается здесь много строже, чем чеканка фальшивой монеты. Тот, кто видел публичную казнь занимавшихся этим ремеслом идиотов, сможет заглянуть в... этот гроб и лишь слегка поморщиться.
- Приятно видеть осведомлённого человека, - сказал начальник. - Бывали у нас?
- Доводилось, - сказала я, потирая мочку уха; на моём пальце при этом тускло блеснуло медное колечко действительного члена Содружества Посоха и Пыли.
- Вижу, вижу. Что ж, тогда платите по три серебрушки с носа и проезжайте.
- А мне тоже пррикажете платить? Или прропустите задарром, без выдачи знака?
- Раз такая... такой говорливый - бери знак. Только сперва заплати!
- Пррошу: рровно, как в аптеке! - гарпон пролевитировал монеты прямо в ладонь стража.
- Ишь ты. Занятная у вас тварь.
- Да уж куда занятнее вас, мой доррогой!
Стражники караула дружно грохнули. Тот из них, кто стал объектом немудрёной шутки, смеялся вместе со всеми. Под жизнерадостный хохот мы проехали в громадные ворота.
Если Белая Крепость и не дотягивает до одного из Десятки Великих городов по числу обитателей, то совсем немного. А на севере у Шинтордана конкурентов по части населённости вообще нет. Формально столица Союза Стражей Сумерек расположена в Воющей цитадели, резиденции Тарлимута, но если судить без формальностей, то живое сердце Союза бьётся именно здесь.
Правда, жизнь - она бывает ох какая разная...
- Эгей! Ребятки... и красотки. Не подскажете ли, как бравым мужчинам вроде нас раздобыть денежку на поесть и погулять?
Стилет обвёл взглядом пятёрку скалящихся "бравых мужчин", вставших поперёк дороги, бросил взгляд назад, где околачивалось ещё трое, и поинтересовался у Иглы:
- Скажи мне, как старожил: что признаёт возможным закон Шинтордана в таких случаях?
- Ну, не знаю. В моё время бандиты были вроде поумнее...
- Ты это на что намекаешь, красотка?
- На то, что раньше даже самые дурные шайки, вроде команды Вяленого Рыла или ребят Жучилы, не считали зазорным брать с собой на дело мага. Хотя бы плохонького.
- Ха! Откуда ты знаешь, что с нами нет мага?
- Да оттуда, прридуррок, что вы пррикопались к стрранствующим некрромантам!
- Сдать бы вас в управу Южного сектора, - задумчиво протянула Игла, пока гоп-компания медленно осознавала тот печальный факт, что их ноги отчего-то отказываются отрываться от мостовой, точно пустили в неё корни. И второй, ещё более печальный факт: рты отказываются открываться, чтобы исторгнуть панические вопли о помощи. - Но боюсь, что за дешёвок вроде вас вряд ли заплатят хотя бы серебром. Только время потратим...
- Зато они долго не помешают другим честным гражданам, - заметил Клин.
- Что ж, это аргумент. Стилет, Тайна! Займите пока места в "Лиловой мантии", а мы с Клином и Луррастом отконвоируем этот мусор по назначению.
Об эпизоде с "бравыми мужчинами" не стоило бы рассказывать, если бы он не привёл к далеко идущим последствиям. Я-то всего-навсего планировала совершить доброе дело и попутно навести справки. Если и найдутся в мире сплетников люди более осведомлённые, чем скучающие старухи, цирюльники, придворные дамы и содержатели харчевен, то это, вне всяких сомнений, профессиональные шлюхи и муниципальные служащие (особенно начальство городской стражи).
Но, видимо, тот неведомый гений, который изрёк: "Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным", - отлично изучил предмет, о котором высказался.
В итоге всё так и вышло.
В управе Южного сектора нас встретили не шибко ласково. Так оно всегда бывает: сначала стражники тебя не слушают, потом слушают, но не понимают, потом понимают, но неправильно, и так продолжается до тех пор, пока не объявится кто-нибудь из вменяемого начальства. Хотя вменяемое начальство в городской страже - подвид редкостный, можно сказать, вымирающий. Но всё-таки даже городская стража порой нуждается в людях, способных не только пить пиво, брать взятки да дрючить подчинённых, но также (подумать страшно!) решать проблемы.
Не то чтобы умеющие решать проблемы не пили пива, не брали взяток и не дрючили подчинённых, но... проклятье! Похоже, одно лишь воспоминание о тёплом дружеском общении с обитателями крыла правопорядка управы Южного сектора Шинтордана отупляет не хуже, чем крепкий удар палкой по затылку. Достаточно вспомнить словесный частокол, который я только что нагородила, и можно смело ставить окончательный диагноз.
В общем, вменяемым начальником, к моему безмерному изумлению, оказался Гамбит. Мой старый знакомый, которого я бы даже в самом гротескном кошмаре не смогла представить лейтенантом городской стражи.
Ну да. В кошмаре не смогла бы, точно. А в жизни - пришлось.
Когда восьмёрка "бравых мужчин" отправилась по назначению, то есть в следственные камеры, толпа насторожённо зыркающих стражников рассосалась, а мы с Клином зашли в персональный кабинет Гамбита (персональный кабинет! у Гамбита-то! с ума сойти...), хозяин первым делом набулькал в три стакана чего-то слабоалкогольного, подмигнул моему ученику и выдал:
- Не робей, парень. Игла, она баба хорошая, надёжная. И спину прикроет, и фронт не сдаст, и раненого не бросит. Бывал я с ней в одном деле, знаю. Только вот при этом она ещё бледненькая, чёрненькая и страшненькая! Не мой тип, так что хватай, пока уценка!
- Гамбит!
- Ах да. Ты ведь уже выросла, так что я не совсем прав. Теперь ты совсем бледная,
- А ты, Гамбит, просто вочеловеченная язва прямой кишки. Поверишь ли, Клин: именно этот тип был первым, кто добровольно предложил мне свой шихем! Хуже того: я согласилась!
- Ещё скажи, что ты об этом жалела.
- Не скажу. Хотя шихем, говоря по совести, был заварен так себе. Однако могу признаться честно: не менее семидесяти трёх раз у меня возникало жгучее желание отловить тебя, привязать мордой к дубу, спиной к белому свету, а потом пинать, пока у тебя копчик не отвалится!
- Копчик? Ха-ха! У меня? Три ха-ха! Нога пинка давать устанет!
- Ещё бы: по твоей-то во всех смыслах закалённой заднице!
Клин слушал этот жизнерадостный трёп и, похоже, медленно съезжал с ума. Такой он меня ещё не видел... впрочем, такой меня видели только и исключительно те, кто имел несчастье наблюдать мои с Гамбитом диалоги.
Почему несчастье? Да потому, что на счастье это явно не потянет...
- А что это вы оба налитое не пьёте? Халяву надо хватать за жабры сразу, пока не выветрилась! Или ждёте, когда вам выдадут другую награду?
- Ну...
- Берите эту, потому как с другой с некоторых пор имеются... сложности.
- Ну и прах с ней, - сказала я искренне, беря стакан. - За встречу, что ли?
- За неё, голубушку. И за извилистость судьбы. Будь ещё и она прямолинейной, я бы сдох.
- Врёшь! Заплесневел и высох, но не более того.
- Плесневеть и сохнуть мне хочется не больше, чем сдохнуть. Перспективе сдохнуть я бы, пожалуй, больше радовался. У меня была бы надежда на тебя, Игла! Ты ведь воскресила бы меня, если что, не правда ли?
- Правда-правда. А потом упокоила в особо извращённой форме - ме-е-едле-енно! - и снова воскресила... всякое истинное удовольствие должно быть долгим!
Гамбит снова ухмыльнулся. Вернее, чуть расширил вечную свою ухмылку, чтобы показать: мол, услышал и заценил. С виду был он шкет шкетом: тощий, мелкий, ростом даже пониже меня, одетый вечно в какое-нибудь раритетное драньё частично с чужого плеча и самых неожиданных расцветок. Только парные ножи-"крылышки" были неизменным элементом его экстерьера, да ещё "счастливая" серая шляпа с грустно поникшими полями. На моей памяти Гамбит не снимал её ни на улице, ни в помещении, и даже перед сном просто сдвигал её с затылка на лицо.
А ещё Гамбит был баснословно удачливым вором из тех, про которых все отлично знают, что он вор, но никогда ничего не могут доказать. А ещё он закончил с отличием факультет истории и права Большого Зи-Нанского университета. А ещё на его пальце красовалось кольцо члена Содружества Посоха и Пыли - только не медное, как у меня, а железное. А ещё про него рассказывали анекдоты даже те, кто никогда не видел в глаза ни одного из его немногочисленных друзей и почти бесчисленных знакомых.
И вот теперь Гамбит - лейтенант. Городской стражи. В Шинтордане.
Нет, мир точно сошёл с ума!
- Я знаю, дорогуша, - сказал этот фантастический персонаж, уменьшая свою ухмылку до минимума, - что мы с тобой можем пикироваться часами. И это доставит нам обоим море удовольствия. Но иногда надо быть и серьёзными. Что ты делаешь в моём городе?
Вот так. "Моём городе" - ни больше, ни меньше. Размах у него не детский...
- Пока ещё ничего. Прислушиваюсь, принюхиваюсь... улицы вот от паразитов чищу.
- Улицы. Ага. Значит, на данный момент ты свободна, как комар в полёте?
- Не совсем так, Гамбит, но вроде того. Это плохо?
- Это хорошо. Потому что я действительно бывал с тобой в деле и не думаю, что за эти годы ты стала плести заклятья хуже. А?
- Я тоже думаю, что сейчас я делаю это заметно лучше, чем в былые дни. Формально у меня уже вторая ступень, но это формально... впрочем, о своих достижениях умолчу, а то ты, не приведи боги, скорчишь скептическую рожу и обзовёшь меня врушей.
- Только не это! Мне пока что дорог мой копчик! А если серьёзно, я знаю, что ты терпеть не можешь хвастаться. На привалах о своих подвигах привирали почти все, и только Штамп да ты были клинически точны.
- Кстати, что там со Штампом? Да и с остальными?
- Ничего хорошего, - отрезал Гамбит. - Я сейчас на работе и не имею права надраться до того градуса, до какого хочется; к тому же воспоминания - дело долгое... почти как фехтование на шуточках. Так что вернусь к делу. Хочешь получить работу?
- Какую?
- Опасную. Смертельно опасную. За которую к тому же вряд ли заплатят, но за выполнение которой с лёгкостью могут облить грязью и насмерть убить репутацию, а то и сделать из шкуры рваное решето. Короче, особо пакостную работёнку по наведению порядка.
- И что я с этого буду иметь?
- Меня. В качестве должника. И ещё чувство морального удовлетворения. Эти два пункта гарантируются, остальное... с остальным нынче сложно.
- Тебя послушать, теперь вообще со всем либо сложно, либо плохо.
- Ну да. А когда было иначе?
На риторический вопрос я ответила всерьёз:
- Ты знаешь когда.
- Знаю. Но времена мутировали, чума на них и чёрная удача. Мне - и тебе, если согласишься, - только и остаётся, что позаботиться об этой мутации... чтобы не сделалась летальной.
- Суров, как в собственной могиле. Мне уже не по себе. Чего ты хочешь?
Гамбит посмотрел мне в глаза. Губы его привычно ухмылялись, но взгляд был тяжёл, как корни гор. Потом он глянул на Клина и снова вперил взгляд в меня.
- Прогуляться вместе со мной в несколько мест.
- Смелее, дорогуша, - оскалилась я. - Мой ученик с его напарником не помешают твоим планам. А вот помочь могут, и всерьёз. Кроме того, со мной в Шинтордан въехал некромант первой ступени, Стилет. Если тебе нужно сплести пару особо хитрых заклятий, он не станет лишним.
- Первая ступень? - уточнил Гамбит. - И он с тобой, а не ты с ним?
- Ну да. Я выдернула его из тюрьмы, не посовещавшись с тюремщиками, так что он мне кое-чем обязан.
Гамбит моргнул.
- Так. Ты "выдернула" из тюрьмы некроманта первой ступени. Ты. Из тюрьмы, которую он сам покинуть не мог. Похоже, знакомая мне Игла действительно достигла... многого. Отлично! Но раз ты в форме, твой Стилет нам не пригодится. Быстрота и точность будут важнее силы. Идём!
- Куда? - спросила я, не трогаясь с места.
- Дорогуша, - Гамбит чуть наклонил вперёд корпус, сжимая руки в кулаки. - Если ты не сообразила сама, то я намерен с твоей помощью похерить букву закона ради его духа. А если даже ты это сообразила, то ты могла не сообразить, что мой кабинет могут слушать. В том числе магически. И говорить в нём о серьёзных вещах...
- Вполне можно. Но только в моменты, когда я нахожусь рядом. Я не великий спец в плетении акустических иллюзий, поэтому выставила для защиты довольно простой модификат с
- Не великий спец, говоришь?
- Если бы я была великим спецом, в мою защиту поверил бы даже опытный воздушник. А так этот гипотетический воздушник сможет вычислить, что его водят за нос... но настоящих реплик не услышит всё равно.
- С каких пор ты стала повелевать воздухом?
- При чём тут воздух? Просто звуки тоже можно убить, это я тебе как некромант говорю.
Гамбит воззрился на меня.
- Раньше ты так не говорила.
- Раньше, как ты сам заметил, я была чёрненькой и страшненькой. А теперь я
- Ох, лучше не надо. Давай просто пойдём в гости к первому из... клиентов.
- И кто этот клиент?
- Мой коллега, конечно.
- Коррупция?
- Из-за обычной коррупции я бы лишний раз не почесался. Всё гораздо хуже.
- Насколько хуже?
- А насколько правдивы зомби?
- Гамбит! Ты что, предлагаешь превратить стражника в...
- Да! - неожиданно заорал он, смаргивая, и я с ужасом увидела на щеках Гамбита две мокрые дорожки. - Да, душой клянусь! Именно это я и предлагаю! Ты сделаешь это для меня или нет?
- Если тебе нужно всего лишь кого-то допросить, в убийстве нет нужды.
- Отлично.
Гамбит успокоился так же внезапно, как взорвался.
- Отлично, Игла. Допроси гниду мягкими методами. И послушай, что споёт. А потом, если тебе не захочется самой сделать из него зомби или что похуже, я куплю тебе любой магический артефакт, какой найдётся в магазинах вдоль Большой Ведовской. Даже если мне придётся занимать деньги у Толстяка Кирпичного под полсотни месячных. Только мне не придётся. Веришь?
- Веди.
Гнида по прозвищу Уголь имел чин сержанта и жил в приятном на вид доме неподалёку от управы Южного сектора. Но вид самого Угля не понравился Игле сразу.
- О, лейтенант! - хмыкнул он. - Как вы сюда попали? Впрочем, вы бывший вор, это всем известно. Или вы вернулись к прежнему ремеслу, только рассказать забыли?
- Игла, давай. Сам он ничего не скажет, не самоубийца.
Уголь бросил взгляд в сторону женщины, что пришла с трижды проклятым Гамбитом (даже прозвище-то у него не людское, вычурное до отвращения!). И этот взгляд был ошибкой. Ноги сержанта превратились в кисель, душа рухнула вниз... и всё продолжала падать... падать...
ПАДАТЬ!!!
Во всей Вселенной не осталось ничего, кроме чёрных глаз и багровых огней на их дне.
- Ты думал, что можно гадить и не платить? - зимним ветром загудел низкий голос, не похожий на женский и даже на человеческий. - Расплата пришла. Ты знаешь, куда боги помещают души мерзавцев после их кончины, не так ли? Знаешь. Все знают. Но там не так страшно, как может быть здесь, если я захочу. Теперь я сообщу тебе правило. Оно очень простое. НЕ ЛГАТЬ. Как только ты солжёшь, как только хотя бы
- Вы об этом пожалеете!
- Возможно и такое - если твоя совесть не слишком грязна. Скажи, что не совершал ничего противозаконного, и я тотчас отпущу тебя с извинениями. Ну?
Уголь открыл было рот... и заорал. Нет - завыл, до предела выпучив глаза!
Когда в его лёгких кончился воздух, он продолжал выть беззвучно. Лицо его посерело, но белки глаз стремительно краснели, покрываясь сеткой вздувшихся жил.
- Гамбит, твой выход. Задавай ему свои вопросы. Сейчас он начнёт говорить правду так быстро, как только сможет.
- Что ты с ним сделала?
- Ты же слышал. Напугала.
- Просто напугала?
- Да. Но довольно сильно.
- Напомни мне, чтобы я никогда не становился у тебя на пути, - буркнул Гамбит. У него от воя Угля, а пуще того от его перекошенной рожи внутренности превратились в камень. - А спятить от наведённого ужаса он может?
- Только хотеть спятить, - бесстрастно уточнила Игла. - Заклятье бережёт его рассудок от прямых травм. Правда, после допроса он может утратить способность лгать и умалчивать.
- Вот уж это меня волнует в последнюю очередь! Уголь, ты слышишь меня?
- Да.
- Ты будешь отвечать мне правдиво и исчерпывающе?
- Да!
- Ты участвуешь в затее с убийствами при помощи знаков убежища?
Уголь мелко затрясся и выдавил:
- Да...
- Что это ещё за затея?
- Игла, не вмешивайся! - но за вопросом уже следовал ответ:
- У тех, кого надо убрать, знаки убежища включают до срока и посылают стражников за их головами. Это всегда срабатывает.
- А кто определяет, кого "надо убрать"? - спросил Гамбит. - Кто вообще участвует в этом поганом промысле? Отвечай!
Уголь принялся сыпать званиями и прозвищами, но тут раздался стук в окно. Клин в два широких шага подошёл к окну и открыл его. В комнату не столько влетел, сколько вплыл Лурраст.
- Пррошу пррощения, Гамбит, но к этому дому стягиваются отрряды горродской стрражи. Повод - аррест серржанта за сговорр с Толстяком Киррпичным. Вот только четыррёх десятков для такой задачи многовато. А пять магов из отдела поддержки - и вовсе лишняя рроскошь.
- Гадство! - сказал Гамбит. - Не успели. Игла?
- Ты хочешь продолжить допрос или брать с собой Угля не обязательно?
- А ты не слишком самоуверенна?
- Мои пределы мне известны. Лучше ответь на вопрос.
- Нет.
- Смотри, я пока что не хочу превращать его в зомби. Готов разориться на артефакт?
- Это не игрушки, Игла!
- Это действительно не игрушки, - сказал внезапно Клин. - Мы играем против стражи, по крайней мере, её части. А страже известно, что ты прибыла в город не одна.
Игла мгновенно растеряла всю свою беззаботность.
- Стилет... ну, он-то не беззащитен. Но Тайна! Ты прав, Клин. Нам надо как можно скорее попасть в "Мантию".
- Но как мы вообще отсюда сбежим?
- На этот счёт, Гамбит, не беспокойся. Способов множество. Главное - выбрать лучший.
26
Д. Вебер "Испытание адом"
Лучший и простейший способы бегства, как это часто бывает, оказались не то родными сестричками, не то вообще братьями-близнецами.
- Клин, ты умеешь левитировать? - спросила я.
- Как именно? - уточнил он.
(Я ощутила нечто вроде гордости: растёт! В самом деле,
- На манер Лурраста.
- Не умею. Но как это делается, знаю. И воспроизвести эффект смогу.
- Отлично. Все на крышу!
- А я? - поинтересовался Гамбит разом игриво и испуганно.
- Ты вполне по силам нашему гарпону. Хватит болтать!
- А Уголь?
Я развернулась.
- Уголь, ты состоишь в сговоре с Толстяком Кирпичным?
- Да.
- Вот видишь, Гамбит. Его арестуют за дело, так что несправедливости не произойдёт.
- Его не арестуют. Он раньше перережет себе глотку.
- Ты же хотел, чтобы я превратила его в зомби. С какой стати ты о нём печёшься?
- С такой, что с перерезанной глоткой он не сможет дать показания!
- Гамбит, такой пустяк не помешает не только мне, но и любому приличному некроманту. Если его захотят допросить, то допросят даже мёртвым! Повторяю в последний раз: на крышу!
С визуальной маскировкой у меня было ещё хуже, чем с акустической. Если бы пришлось маскировать иллюзией даже неподвижные объекты где-нибудь на улице, мне пришлось бы наизнанку выворачиваться, в переносном смысле, прежде чем вышло бы что-нибудь приемлемое. Недаром "мастер иллюзий" - это почётное звание и чуть ли не отдельная специализация у светлых магов. Свой комплексный навык они отрабатывают годами и десятилетиями. Но даже моих хилых непрофильных талантов было достаточно, чтобы прикрыть трёх людей и одного гарпона, парящих на фоне равномерно серого облачного неба.
Помимо всего прочего, на меня работала инерция мышления, свойственная магам не меньше, чем рядовым смертным. Практикуемых магами способов левитации по меньшей мере шесть, и все они, мягко говоря, не отличаются незаметностью. Вздумай мы лететь одним из классических способов, нас бы не то что маги, но и стражники могли заметить. Вот только гарпоны летают иначе. Их инстинкты попросту не замечают стандартных ограничений стихийной магии. На драконов (по крайней мере, костяных) эти ограничения также не распространяются: мы практикуем либо чистый мысленный контроль, либо - на большой высоте - локальное изменение реальности в закапсулированной области пространства. Отменяем силу тяжести, если по-простому.
Как писал один нестандартно мыслящий человек, "надо быть очень большим параноиком, чтобы искать ёжика на вершине ёлки"*. Вот и нас не нашли, потому что не искали.
А вернее, искали не там, где надо.
[* - Павел Шумилов "Одинокий дракон". В оригинале - малопонятная вне культурного контекста (как минимум, требующая развёрнутого литературно-исторического комментария) фраза из пьесы Келато Жаворонка.]
...удовольствия от нашей самодеятельности Стилет явно не получил. Они с Тайной только-только устроились в "Лиловой мантии", заняв места и для меня с Клином, успели заказать ужин и горячие ванны, больше того - почти дождались этих благ городской цивилизации. И тут прямо в окно вваливается ровно вдвое больше разумных, чем они ждали. Тут, пожалуй, осерчаешь.
- Клянусь очами Хэтаса, Игла! - поджал губы мой коллега, дослушав объяснения. - Почему ты бросаешься в драку и только
- Неверно. Во время драки думать уже некогда, надо реагировать. Но с умом. Кстати, можете морально готовиться к тому, что, если за вечер и ночь мы не разберёмся с преступниками из числа городских стражников, ваши с Тайной знаки убежища через час после рассвета запоют.
- Проклятье!
- Зато жизнь снова стала интересной.
- Я не намерен участвовать в этой авантюре!
Сюрпризом для меня такая реакция не стала.
- А тебя, Стилет, никто и не заставляет. Мы явились сюда только для того, чтобы вас предупредить. На рассвете вам с Тайной надо выехать из северных ворот и остановиться где-нибудь на выселках. Присмотри за ней.
- И что потом?
- А потом - по обстоятельствам. Я не думаю, что задача по чистке рядов стражи от накипи и разных прочих подонков окажется поистине неразрешимой.
"Лиловая мантия", как нетрудно догадаться по названию, является заведением для путешествующих магов. Я сама раньше останавливалась именно в ней. И если для хороших гостиниц девиз "4 стихии к вашим услугам" считается нормой, то в "Мантии" спектр услуг гораздо шире. Считается хорошим тоном, чуть ли не традицией, если поселившиеся в ней маги помогают друг другу по первой просьбе. Огневику нужен целитель? Стучись в соседний номер. Помощь будет оказана. Расплатиться можно и нужно не деньгами, а, например, амулетом-огнивом, от которого костёр загорится быстро и без проблем даже под проливным дождём.
Насчёт взаимопомощи обязательно просвещают каждого нового постояльца, и я была уверена, что меня как минимум выслушают. Вероятностью нарваться на кого-то из сообщников Угля я пренебрегла. Паранойя паранойей, но в настолько разветвлённые заговоры я, пожалуй, не верю.
Гедор ир Лайге, прозванный Лучом за фамильную "седую" прядку в каштановой шевелюре, был доволен. В первую очередь - тем, что долгая дорога осталась позади. В хвалёной "Лиловой Мантии" оказалось именно так уютно, как это расписывали слухи. После долгого отмокания в пенной ванне, переодетый в чистое, с бокалом "Слезы улья" в руке (урожай 219 года, тончайшая прелесть для тех, кто понимает толк в белых винах!) он готов был снова признать себя не только человеком, но и отпрыском благородного рода, и...
Стук в дверь разбил сосредоточенность.
- Голем, гони всех в шею! Никого не хочу видеть!
- Слушаюсь, господин.
Однако исполнение воли Гедора на этот раз оказалось для слуги непосильным. И спустя минуту Луч с неудовольствием воззрился на трёх незнакомцев. Все трое явно не уделяли должного внимания своей внешности, даже "дама"; но этот, низенький, в шляпе... боги! Что за дурной вкус!
- Что вам угодно? - поинтересовался Гедор почти брезгливо.
- Помощи.
Луч прикрыл глаза. Не хотелось ему прибегать к жёстким мерам, но...
Попытка сканирования дала такой результат, что секунду спустя аристократ едва не раздавил ни в чём не повинный бокал с вином.
- Кто вы такие? - спросил он напряжённо, переводя взгляд с одного лица на другое. Голем возвышался позади троицы, и обычно это успокоило бы Гедора.
Обычно. Но только не теперь.
- Я Игла, некромант. Это Клин, мой ученик. А это Гамбит, лейтенант городской стражи.
- И какой помощи вам нужно от... меня?
- Именно такой, которую может оказать менталист Луч, магистр второй ступени.
- Не понимаю.
- Вы маг и высший аристократ. Вы богаты. И вы независимы. Ваше свидетельство нельзя будет проигнорировать с лёгкостью.
Тугодумом Гедор ир Лайге никогда не был.
- Ну почему именно я? - вздохнул он, поднимая очи горе.
Ответ Иглы был сочувственным и одновременно жёстким.
- По всем перечисленным причинам. И ещё потому, что вы - мой соотечественник.
Последний недостающий факт занял своё место. Мозаика в мозгу Луча начала складываться сама собой с грозным, слышным одному лишь менталисту шелестом. И только многолетняя выучка помогла ему (
Но как она узнала? Или это - какое-то адское совпадение?
"Я - благородный, но взбалмошный аристократ. Мне пришло на ум помочь явившимся на поклон. Ну и поразвлечься, играя в игру, которую для себя лично не считаю опасной. Вот этой линии и буду придерживаться. Во что бы то ни стало. Потому что если она поймёт..."
Луч растянул губы в улыбке. Встал.
- Соотечественники? Это уже серьёзно. Гедор ир Лайге к вашим услугам. Слушаю вас.
Углю, можно сказать, не повезло. Допрос названных им сообщников вёл уже Луч, и методы его были существенно мягче моих. Магистру его профиля не так уж сложно на время подавить волю человека, одновременно растормозив память, после чего снятие максимально подробных, предельно точных показаний становится вопросом времени. Нюанс: допрошенный впоследствии не обязательно вспомнит о том, что был допрошен. Это уж как менталист захочет. Формально маги не вправе выворачивать наизнанку чужой разум подобным образом, но присутствие Гамбита - лейтенанта городской стражи - несколько смягчало незаконность процедуры допроса. Конечно, с учётом важности показаний и степени опасности вскрывшихся преступлений: процессуальные нормы для чрезвычайных обстоятельств имеют тенденцию к здоровому минимализму.
Отвратительные подробности пересказывать не стану. Однако тошноту во время пересказа некоторых... деталей чувствовала не я одна.
Ну да, разумеется, я некромант. И желудок у меня закалённый. Но я никогда не проливала кровь для удовольствия, не насиловала, не упивалась чужим страхом ради самого страха и утверждения своей власти, не калечила младенцев, не продавала никого в рабство, не... ох, много чего я не делала такого, что для моих коллег сродни безумию.
Это ведь не шутки. Маг тьмы стоит на границе между миром людей с его законами и миром бездушных сил, назвать которые добрыми не повернётся язык. Но именно требование соблюдать баланс делает для нас запретным очень многое. Некромант не может стать палачом. Не может стать солдатом. Не может стать забойщиком скота, охотником, полевым хирургом, надсмотрщиком, властителем, судьёй - и ещё много кем. Люди перечисленных профессий, имеющие ярко выраженный тёмный дар, либо меняют профессию, либо сходят с ума, либо перерождаются в подобие разумной нечисти. Клину сильно повезло, что он, получив подготовку воина, никогда не бывал на войне и даже в мелких стычках не участвовал. Сейчас, умея кое-как справляться со своим даром, он мог бы выдержать час-другой на поле брани, особенно если бы при этом активно тратил силу, вкладывая её в заклятия. Но вот несколько недель стычек, боёв, засад и полномасштабных сражений с гарантией превратили бы его в чудовище. Как и меня. Может быть. У меня есть прибежище для отдохновения: тело дракона. В теле нечисти я могу в крови хоть купаться. А вот в своём собственном - нет. Я свой рассудок ценю и совсем не хочу его необратимо деформировать.
Не одни лишь тактико-стратегические соображения мешали мне вершить хладнокровное убийство в крылатом теле. Вдруг после убийства я не смогу вернуться из облика дракона в человеческую шкуру? Вон, Орфус после трансформы взялся подпитывать свою магию от ауры полей сражений и пыточных подвалов... и чем это кончилось? Если знаешь или хотя бы подозреваешь, что склон может быть скользким, лучше вовсе к нему не приближаться. Во избежание.
В общем, меня радовало, что отвращение на лице Клина во время допросов пробивается сквозь маску невозмутимости ещё чаще, чем вспухает мутными желваками в моей собственной душе. Хорошие инстинкты: моему ученику активно не нравится именно то, что ему не следует делать.
Никогда.
Гедор ир Лайге чувствовал себя, как в кошмаре. Давно ему не приходилось пропускать сквозь душу такое количество грязи. Это ведь только со стороны кажется, что менталисту ничего не стоит приказать другому человеку что-то сделать. Стоит, ещё как стоит! Особенно если объект увешан амулетами и сопротивляется... а те мерзавцы, которые чередой возникали перед ним, как в затянувшемся кошмаре, противились допросу все до единого. Противились отчаянно, яростно. Ещё бы! При тех-то откровениях, которыми они начинали сыпать, будучи окончательно скручены и
Где-то на третьем или четвёртом допрашиваемом Луч понял, что вскоре сломается. Он уже не мог следить, куда и какими дорогами его ведут; от перегрузки он вошёл в туннельный транс, при котором объекты материального мира воспринимаются с изрядной долей условности. Он не вспоминал, что послан в Белую Крепость по следам неизвестной организации некромантов, устроившей налёт на Юхмарскую тюрьму, забыл, что ему нужно всячески скрывать этот факт от Иглы, очень и очень похожей на члена этой гипотетической законспирированной организации. Он отбросил всё, кроме конкретной, сиюминутно решаемой задачи. Потому что уже в начале первого допроса сам с обжигающей страстью захотел прижать двуногих тварей, по следам которых шёл и до глоток которых наконец дорвался Гамбит. Страсть эта могла сыграть с Лучом злую шутку, но...
От истощения и безумия его спасла та самая Игла. Он уже встал и закачался на грани, когда она каким-то образом ощутила его слабость, проникла через ставшие податливыми ментальные барьеры, а потом взяла на себя более половины нагрузки. В результате Гедор быстро вернул способности к отстранённой оценке ситуации, снова стал воспринимать реальность почти в обычном режиме. И ужаснулся тому, что ощутил.
Первый шок - там, в его номере "Лиловой Мантии", - не шёл с ЭТИМ ни в какое сравнение. В номере он всего-навсего налетел на
Даже определить, нет ли среди них зомби, он бы не сумел. Он, менталист!
Но теперь... ох! Теперь он знал: некромант - Игла. Теперь он видел, что она с немыслимой, невероятной щедростью предоставляет ему свою опору[18]. И её опора, которую испытывает на излом допрос очередного высокопоставленного мерзавца, держит тот самый, никуда не девшийся
[18 - существуют специализации, требующие от мага прежде всего
Нечеловеческая гибкость мышления. Просто нечеловеческая!
"Если она стоит во главе задумавших и осуществивших атаку на Юхмарскую тюрьму, её организацию не уничтожить. Потому что полностью уничтожить организацию можно только вместе с её верхушкой... а атаковать эту женщину способен лишь безумец.
Если же среди преступных некромантов есть другие такие же, как она..."
Игла бросила на Луча встревоженный взгляд - видимо, не понимая, откуда взялась вспышка ледяного ужаса, - и менталист почёл за благо резко оборвать опасную мысль.
- Всё нормально, - шепнул он. - Я просто понял, как близко стоял к краю. Спасибо!
На счастье эрта Лайге, Игла была некромантом. Ложь заставила бы её насторожиться, а вот полуправда - успокоила.
- Не стоит. Это я втравила вас во всё это... дерьмо, - худое, резких очертаний, по-своему привлекательное и на удивление молодое лицо скривилось в искреннем отвращении.
- Но чего ради вы сами в это полезли?
- Ради справедливости, - был ответ. И Луч не ощутил в нём ни ноты фальши. - Ну и ещё потому, что Гамбит - мой друг. Я не могла допустить, чтобы его сожрали... эти.
В одно местоимение Игла вложила достаточно презрения, чтобы в нём утонула, не булькнув, парочка средних размеров королевств вместе со всеми своими жителями.
- Вам не нравятся преступники?
- Такие - нет! Я могу понять, когда нарушается буква закона, если того требует его дух. Но когда делают наоборот... Да, моя профессия состоит в причинении зла - но зла умеренного, оправданного и тщательно просчитанного. Того, которое обойдётся малой кровью и в конечном итоге пойдёт во благо. А эти паразиты... мы тут немного поспорили с Гамбитом. Он пообещал мне купить любой магический артефакт по моему выбору из тех, что продаются в Шинтордане, если после первого же допроса мне не захочется превратить допрашиваемого в зомби.
- И что? - против воли заинтересовался Луч.
- Если следовать букве договора, Гамбит проиграл. Будь я свободна в осуществлении своих желаний, эти... больные на голову уроды... закончили бы жизнь куда более
Впрочем, настоящей ненависти в голосе Иглы не было. Только жутковатый азарт, да ещё сожаление о мечтах, которые навсегда останутся лишь мечтами.
"Госпожа магистр, а Душегубку ваш костяной дракон тоже штурмовал из чувства справедливости? Ради торжества духа закона над его мёртвой буквой и ради всеобщего блага?" Но Гедор ир Лайге вовремя прикусил язык. Предсказать реакцию Иглы на такой вопрос он бы не взялся. Ради самосохранения даже самые идейные борцы за справедливость порой творят совершеннейшую жуть. Луч уже такое видел... ох, ещё как видел!
С другой стороны - при чём тут самосохранение? Перед законами Шинтордана она чиста, как первый снег. Она с лёгкостью может признаться ему в лицо в чём угодно, даже в не совершённом. И что толку? Хотел бы Луч взглянуть на мага, способного принудить Иглу к возвращению под сень острасского правосудия силой!
Впрочем, нет. Не хотел бы.
Игла и сама по себе внушает трепет, а уж тот, кто будет могущественнее неё... брр!
Последним, уже ближе к утру, мы должны были допросить непосредственное начальство Гамбита. Капитана стражи по прозвищу Секач (ну, это в лицо, а заглазно его только Боровом и звали). К нему сходились липкие, но прочные нити паутины, опутавшей весь Южный сектор. Даже Толстяк Кирпичный оказался зависим от Секача-Борова. В малом, не как слуга, а скорее как союзник, блюдущий в первую очередь собственные интересы, но... с другой стороны, капитана можно было назвать зависимым от Кирпичного.
Оба они основательно запутались в сплетённой другим сети, но при этом каждый наверняка полагал, что именно он держит всё под контролем. Что не расправляется с конкурентом, потому что ему это выгодно.
Вот только чего-то в этой картине не хватало.
Занятая поддержанием сложной сети разноплановых заклятий и отслеживанием происходящего вокруг меня, я уже не могла как следует проанализировать добытые на допросах сведения. Только чувствовала неладное, и всё. Быть может, при иных обстоятельствах я предпочла бы остановиться и хоть немного подумать, но если можно сэкономить усилия, просто допросив Секача...
Лень - величайший из пороков!
- И как мы проберёмся внутрь?
Это спросил Луч. Всю дорогу до особняка капитана Гамбит расписывал, какая там охрана, да какие запоры, да какие ловушки, да каких тварей выпускают во двор по ночам, чтоб никто не лазал (целая стая вирр в заклятых ошейниках... и как только Секач не разорится на прокорме этой нечисти? или вправду им бросают отловленных бродяг, чтоб, привыкнув к человечине, на людей кидались злее?). А вот теперь мы пришли, посмотрели на все эти прелести, услышали голодный скулёж вирр, до озноба похожий на детский плач, и менталист, похоже, усомнился. Не в том, что мы сможем пройти внутрь, но в том, что можно сделать это тихо, никого не убив.
- Гамбит, а что там у капитана на крыше?
- Ну, Игла! Ты точно сумасшедшая! Но... знаешь, именно это может сработать. Что у Борова на крыше, я не знаю, но...
- При чём тут вообще крыша? - нахмурился Луч. По голосу чувствовалось, что он подозревает подвох, а я так попросту видела его гримасу, хотя ночь была темна почти как глубины пещер.
- Люди прривыкли думать в двух измеррениях, - раздался голос незаметно подплывшего гарпона. - А их ведь трри...
- Лурраст, на тебе Гамбит. Клин справится сам. А Луч... тебе придётся покрепче держаться за мои руки, соотечественник.
"Снова она меня удивляет. Так небрежно касаться ТАКИХ сил! И эти силы, не обрушив половину домов в округе и не расколов землю на глубину пары тысяч шагов, всего лишь медленно и аккуратно переносят её вместе со мной через высоченную каменную стену и широкий двор. Такой риск - только ради того, чтобы этого безумного полёта никто не заметил... риск десятикратный: ведь Игла не концентрируется на одном заклятии, она продолжает держать
Но Игла умеет.
И её молчаливый ученик летит сам по себе, не пользуясь шумной классикой левитирующих заклятий... летит не так, как она, а так, как говорящий гарпон, слишком похожий на него ментально. Небрежно пользуясь
С крыши на чердак, с чердака на верхний, четвёртый этаж, оттуда на третий, а там по коридору до двери спальни Секача. И всё - по-прежнему без помощи ног. Полы, стены и перекрытия оказались прошиты чувствительными нитями редко встречающейся охранной системы, комбинирующей свойства редко встречающегося класса кристаллов с магией металла. Отключать такие комбинированные системы сложно, обманывать - ещё сложнее, поэтому мы продолжали лететь. Хорошо, что потолки тут такие высокие. Но странно, что на слуховом окне и на ведущем с крыши люке не стояло ничего столь же хитроумного. Там вообще ничего не стояло, кроме замысловатых механических запоров, которые опытный Гамбит открывал на счёт "четыре". Похоже, Секач унаследовал свой особняк от кого-то другого. Скорее всего, от мага земли.
И не смог поддерживать охранную систему на прежней технической высоте.
Дома, в Тральгиме, я сложными охранными системами не увлекалась. Хватало одной сигнальной, зато имеющей надёжность сто из ста. Система эта называется "око предков", и каждый, у кого в роду был хотя бы один могущественный некромант, может ею обзавестись. Вызвать дух мертвеца на разговор, вежливо попросить приглядывать за территорией, и дело сделано. А охранник у меня был только один: не знающий устали, мастерски обращающийся с любым оружием Рессар. Думаю, минут за несколько он порубил бы на бифштексы все три смены охранников, прикормленных Секачом, да ещё и стаю вирр на закуску.
Ну, довольно хвастаться. Что-то Гамбит долго возится с этой дверью...
- Засов, - шёпотом сообщил лейтенант, отступая. - Примерно здесь. Закрывается изнутри.
- Что ж ты так долго молчал? - не выдержал менталист, висевший на мне в общей сложности уже минут восемь.
- Я, уважаемый Луч, за время этого "долго" открыл два замка, - огрызнулся Гамбит. Ему тоже пришлось несладко: Лурраст сжимал его рёбра своими когтями, и у лейтенанта всё это время были трудности с дыханием. - Но засов...
- Хватит, - оборвал Клин. Тоже шёпотом, но так жёстко, что даже Луч, аристократ, и тот увял. - Сюрпризов на двери, похоже, нет... Игла?
- Я ничего не замечаю.
- Тогда вперёд, - сказал мой ученик, отодвигая засов и таким же образом, не касаясь, толкая дверь. Никаких заклятий, только мысленный контроль. Сохраняя, заметим, сосредоточение, нужное для левитации. Растёт! Не прошли даром наши пляски с клинками!
В этот ранний час капитан Секач не спал. Но нас он не заметил. Тихо вошли, тихо прикрыли за собой дверь... нет, не заметил. Он был слишком занят, истязая девчонку не старше четырнадцати лет. Это даже случкой невозможно было назвать, потому что жертва, во-первых, была привязана к специальной раме (я заметила, что для взрослой женщины среднего роста рама была бы мала, и немедля прокляла свою наблюдательность), а во-вторых, девчонка давно уже потеряла сознание и даже дышала еле-еле.
Что этого... Борова не останавливало тоже.
Прямо так, в процессе, Луч его скрутил и
- Игла, а Игла.
- Гамбит?
- Ты можешь с ним сделать что-нибудь этакое, чтоб он хорошенько помучился?
- С превеликим удовольствием. Потом, после допроса, - после мгновенного раздумья я добавила: - Могу и во время допроса.
- Как Угля?
- Углю достался всего лишь страх. Ради
- Не то чтобы я не был с вами солидарен, - вмешался Луч, - но самосуд - это незаконно. А по закону ему достанется столько разного, что любая мстительность скажет: "Довольно!"
- Не любая! - прошипел Гамбит. - Но ты прав, маг. Его уже можно спрашивать?
- Да.
Я вложила в руку лейтенанта очередной кристалл звукозаписи, и Гамбит шагнул к Борову.
- Ты! Когда ты свернул с прямой дороги? Когда начал делать грязные дела?
- Давно, - ответил капитан равнодушно. - Не помню.
- А что помнишь?
- Хочется жрать. И пить. Жарко. Сверху вкусное. Хватаю. Бегу. Вслед кричат...
Тембр голоса у отвечающего Борова изменился. Теперь это стало жуткой пародией: зрелый мужчина, пытающийся говорить, как ребёнок не старше пяти лет.
Да и говорил он медленно, плохо, делая большие паузы между словами.
- Воровство с прилавков, - морщится Гамбит. - Этак можно завязнуть на неделю. Хватит! Расскажи, когда началась затея с убийствами с помощью знаков убежища.
- Когда хозяин приказал.
- Какой ещё хозяин?
- Мой хозяин. Командор Сухтал.
27
Еленус Омниворэс "Жизнь замужем"
- Повтори!
- Мой хозяин - командор Сухтал, - с прежним равнодушием выдаёт Боров.
Немая сцена.
Только Клин, занятый помощью изнасилованной, да ещё (сложный случай!) помогающий ему Лурраст не пытаются молча переварить сказанное. Ах да, ещё Боров: ему,
Командор Сухтал? Да?
Представьте на секунду, что всё происходит не в Шинтордане, а у меня дома, в Острасском королевстве. Некий ревнитель справедливости, заручась помощью хорошего мага, принимается оперативно вскрывать цепочку ублюдков, замазанных в грязных и кровавых делах. (Ублюдков - не в смысле внебрачного происхождения, а просто чтобы как-то их обозвать). Ревнитель поднимается всё выше и выше, от сборщика податей - к столоначальнику Тральгимского отдела налогового ведомства, от столоначальника - к офицерам столичной стражи, от высшего из офицеров стражи - к офицеру королевской гвардии... а потом гвардеец, которого ещё минуту назад полагали главарём всего большого и мерзкого
- Я тут не главный. А грабил, убивал и делал всё остальное, потому что мне приказал его величество Неран Седьмой.
Как тут не онеметь?
Конечно, сразу становится ясно, почему
И ещё кое-какие накопившиеся вопросы находят ответ.
Зато возникает другой вопрос: зачем командору Союза Стражей Сумерек, да не какому-то, а именно Сухталу, у которого влияния и денег без того поболее, чем у других командоров, вся эта грязь? Ради наживы? Ох, что-то тут не то...
- Так, - говорю. - Всем успокоиться. Боров сейчас лгать не может, но зато он может искренне верить в любую чушь и нам её скармливать.
- Полагаешь, насчёт командора - это чушь?
- Я предлагаю принять версию, по которой хозяин Борова умело убедил его в том, что его прикрывает не кто-нибудь, а сам Сухтал. Капитан стражи - не такая большая птица, чтобы видеть командора ежедневно и близко его знать. По-настоящему близко, я имею в виду. Достаточно изменить голос, переодеться, добавить пару убедительных деталей вроде похожих перстней, и вот уже Боров самостоятельно приходит к нужным выводам. А потом излагает их нам как данность.
- Но Сухтал - маг! Маг воды, алхимик и неплохой менталист!
- Верно. Поэтому изображать его должен другой маг.
- А если это всё-таки Сухтал?
Я улыбнулась.
- Гамбит, не паникуй. Скажи, кто такие командоры Союза? А, университетский выкормыш?
- Политики?
- В точку. Не аристократы, а именно политики. Управляющие. А для политиков любого ранга важна репутация, потому что командор не один, и другие командоры его, случись что, сожрут. Вряд ли публично, скорее, по-тихому[19]. Но наверняка. Чтобы породу не портил. А теперь риторический вопрос: если "маг воды, алхимик и неплохой менталист", располагающий ресурсами целой командории, всерьёз захочет утаить своё участие в грязных делах от такого вот Борова, который как раз на мага не тянет никак, Боров сможет его узнать?
[19 - намёк на так называемую Тихую Гильдию, одно из межгосударственных тайных обществ. Назвать членов Тихой Гильдии убийцами - серьёзно погрешить против истины. Но политическими убийствами они занимаются тоже, хотя это не основной их профиль. А вообще об этой организации толком никто ничего не знает, поскольку прикрытие у них такое, что разве только боги обеспечат лучшее.]
- Никогда! Но...
- А вот об этом - потом. И вообще, продолжайте-ка вы допрос, а я... прогуляюсь. Лурраст, Клин! Держите щит вместо меня.
- Не отвлекай Хэнги. Сам спрравлюсь.
- Смотри. Я привяжу свой щит к этой спальной, так что отсюда - ни шагу. Вернусь не позже чем через час. Ждите.
После чего я помахала остающимся ручкой и пёрышком вылетела за дверь.
Час был ранний. Но командор Сухтал спал чутко. Достаточно чутко, чтобы услышать тихий стук в окно - и проснуться в холодном поту.
120 локтей до плит внутреннего двора цитадели - вертикально вниз. Четыре сигнальных пояса. Два контура внешней магической защиты, да ещё заклятая оконная рама, в которую стучать снаружи, при закрытом засове - напрашиваться на удар, способный за крохотную долю секунды целиком поджарить боевого коня вместе со всадником. Однако факт есть факт: что-то стучит в окно... а охрана словно заклята на тотальное пренебрежение своими обязанностями. Поголовно опоена сонным зельем. Или вообще втихую перерезана.
Что делать?
Сухтал усиленно решал этот вопрос, когда внезапно понял одну важную вещь. В окно стучали не просто так, а в ритме сигнала о помощи. Пауза длиной в три удара сердца, а потом сигнал повторяется сначала. Чуть-чуть громче.
Всё равно надо вызывать охрану. Как бы там ни стучали, это запросто может быть ловушкой. Хорошей такой, берущей на доверие и жалость.
Ловушка? А не слишком ли сложно для ловушки?
"Кто бы там ни стучал, его надо бояться. Я и сам не простой смертный, но повторить проделанный стучащим путь..."
Стук прекратился и не возобновился.
- Решайтесь быстрее, - шепнули колыхнувшиеся тени. - Но охрану звать не советую. Она может быть замешана. Иначе я обратилась бы к её начальнику, а уж через него - к вам.
Женщина?
"Когда в глазнице и мозгу торчит кусок металла, человеку уже без разницы, как этот металл зовётся: двуручным мечом или заколкой для волос".
- Через десять секунд я исчезну, как появилась, - добавили тени, - и разбирайтесь с кризисом без меня. Отсчёт пошёл.
"Кто не рискует, тот жрёт объедки. Если вообще жрёт, а не воет с голодухи".
Командор откинул одеяло прочь, встал и пошёл к окну.
Открывать.
Раньше я не имела чести знать Сухтала лично и теперь нагло разглядывала его, пользуясь преимуществами хорошего ночного зрения.
Среднего роста. Крепок. Плотно сложен. Но не как боец - скорее, как наездник, пловец и ещё, возможно, скалолаз (при столь скудном освещении даже я не могу рассмотреть, есть ли у него на руках соответствующие мозоли). Одет не в парадные тряпки, а в мантию мага (ну, это понятно: мантия повседневного фасона удобнее почти любой другой одежды). Цвет мантии опять-таки не определить, даже мне. Но раз он маг воды, я бы поставила на тёмно-синий.
Лицо почти круглое, спокойное, с выдающимся носом и широким ртом. Залысины, и короткие волосы зачёсаны назад. В общем, не красавец, но мужик волевой. Со стержнем. А это для командора Союза куда важнее телесной красоты.
- Слушаю.
- Вообще-то я здесь, чтобы предложить вам совместную прогулку.
- Я всё ещё могу позвать охрану.
- А я всё ещё могу утащить вас силой.
- Вы? Меня?
- Быть и магом, и воином иногда очень удобно. Советую вам впоследствии озаботиться приобретением бойцовских навыков.
- Вы что, издеваетесь?
- Да уж не в начальники охраны набиваюсь.
- Мой нынешний меня вполне устраивает.
- Если вы отправитесь на прогулку со мной, к рассвету вы можете круто изменить мнение.
- Хватит! Что вам нужно?
- Спасти вашу репутацию.
- Я не верю, что вам есть дело до моей репутации.
- А это не единственная моя цель.
- Вы можете прекратить играть словами и внятно объяснить, что вы здесь делаете?
- Скажем так: я всё ещё могу улететь без вас. Или вы доверяете мне, или остаётесь. Я ведь тоже рискую, вы не находите?
- Так. Надоело. У вас минута, чтобы объясниться. После этого я либо вызываю охрану, либо, так и быть, лечу с вами. Кстати, как вы ухитряетесь так тихо левитировать?
Я хихикнула. Просто не смогла сдержаться.
- Вот теперь я слышу не политика, но мага. На этот вопрос можно ответить кратко и одновременно исчерпывающе. Я отменяю действие силы тяжести. Локально.
- Сумасшедшая! Это же магия прямого действия!
- Да. Но я, как вы могли заметить, благожелательно настроенная сумасшедшая с очень хорошим самоконтролем.
Сухтал нахмурился.
- Какой некромант ставил вам ментальную защиту?
- Этот некромант перед вами.
- Вы?
- Да. Эйрас сур Тральгим, можно просто Игла. Вам представляться не обязательно.
- Послушайте, чего вам от меня надо? Вы можете ответить так же кратко и исчерпывающе, как на вопрос о левитации?
- Я уже ответила. Я хочу предложить вам прогулку по небу над спящим Шинторданом.
- Куда?
- К особняку капитана городской стражи.
- Которого из них?
- Борова.
Почувствовав эмоции Сухтала сквозь все его щиты, я поспешила добавить:
- Он, знаете ли, попался на горячем, но возлагает вину за свои мерзости на вас.
- Что?
- Расскажи, когда началась затея с убийствами с помощью знаков убежища.
Судя по тому, как вздрогнул командор, моя попытка изобразить диалог на два чужих (притом мужских) голоса увенчалась некоторым успехом.
Несколько секунд Сухтал молчал. Поскольку он был не дурак, то за эти секунды он сложил подсунутую ему головоломку. Во всяком случае, ту её часть, куда следовало вставлять мою реплику насчёт его репутации.
- Значит, вы, Игла, или как вас там ещё, хотите сделать дело... по-тихому?
- Нет, что вы. Я хочу просто сделать дело. А тихим оно будет или громким... это ваша командория и ваши... м-м... пауки-оборотни.
- А если главный паук - всё-таки я?
- Чем дольше вы не вызываете охрану, тем меньше вероятность такого исхода. Когда вы открыли-таки окно, эта вероятность, и без того скромная, в момент упала раз в пять. Однако я по-прежнему могу уволочь вас силой. А в особняке Борова ждёт менталист второй ступени. Так что если вы действительно хозяин Борова, ни скрыть это, ни избежать последствий вам не удастся.
- Полагаете, что вы вправе судить командора Союза?
- Командора - нет. Паука - безусловно.
Сухтал глубоко вздохнул... и тихо хмыкнул.
- Вы грамотно отрезали мне пути к отступлению. Ладно. Летим. Только постарайтесь не выронить меня по дороге.
- О, не волнуйтесь. Если что, я вас обязательно поймаю.
Игла вернулась спустя сорок пять минут. Не одна. Луч ожидал чего-то в этом роде. И почти не удивился, когда некромант, поставив принесённого мага на пол и встав рядом, сказала:
- Командор, знакомьтесь: Луч, Клин, Лурраст. Представлять эту жирную тушу нужды нет, а девочку я не знаю.
В несколько решительных шагов Сухтал добрался до Борова, приподнял его голову, взявшись за складчатый подбородок рукой в перчатке.
- Наведённый транс?
- Он
Командор бросил короткий взгляд на раму, слишком маленькую для взрослых женщин, повёл плечами, снова посмотрел в глаза Борову и задал первый вопрос. Спрашивал он быстро, отрывисто, умело. Полный список преступлений капитана его явно не волновал. Поза и тон голоса Сухтала прямо-таки кричали о том, что Боров - мертвец. А сколько он будет мучиться перед смертью и за что именно, уже не суть важно. Зато первостепенно значимым для командора был вопрос личности "хозяина". Все его основные и уточняющие вопросы были связаны именно с этим.
Луч слушал вопросы, слушал ответы, запоминал их и пытался построить цельную картину по новым и старым штрихам. За время отсутствия Иглы Борова уже трясли на предмет личности его хозяина. Гипотеза Иглы, кстати, блестяще подтвердилась: хозяин никогда не называл себя командором, он просто умело, пользуясь рядом мелких деталей, подвёл Борова к этому выводу, да так, чтоб у капитана и сомнений не возникло в правильности его догадок. Хозяин появлялся перед Боровом в чёрной бархатной маске со спиралями из мелких бриллиантов, в свободной мантии мага и в перчатках. Но при этом голос хозяина сильно походил на голос командора, совпадали рост, видимые признаки сложения и (Игла опять попала в точку!) хозяин носил стальное кольцо вроде того, которое было у Гамбита, вместе с кольцом-печаткой, принадлежащим Сухталу. Иногда хозяин на глазах у Борова творил заклятья водной магии. Не так чтобы напоказ, но при этом даже дураку стало бы ясно, что это именно водная магия, а не какая-то ещё.
Ну и, помимо прочего, все встречи с хозяином происходили тогда, когда командор был в Шинтордане. Когда командор уезжал из города, хозяина также "не было на месте".
Неожиданно Сухтал замолчал. Ненадолго, примерно на полминуты.
- Повтори, - севшим голосом сказал он, - какими именно словами хозяин отдал приказ?
- Этот червячок отрастил слишком длинные уши. Надо бы с ним провести занятие...
- Хватит!
- Командор? - насторожилась Игла.
- Ты совершенно правильно сделала, что не стала тревожить мою охрану. Мне надо обратно в цитадель. Тихо. И быстро. Доставишь?
- К вашим услугам. Но вы уверены, что...
- Почти. Вот только я был бы не прочь увериться ещё кое в чём. Ты действительно таскаешь свой бастард не для красоты?
- И я, и Клин умеем работать не только магией.
- Насколько хорошо?
- С мастерами Школ Боя не фехтовала, но восполнить недостаток опыта не побоюсь.
Луч моргнул. Ещё один сюрприз!
В тех частях мира, что обжиты людьми, есть четыре Школы Боя. Север - Школа Нарш. Восток - Школа Кальмис. Юг - Школа Тонг. И западная Школа Даммер. Каждая из них славна чем-то особенным. Так, восток хранит секреты трав, минералов и вытяжек, способных сделать бойца нечувствительным к боли, придать ему сил сверх отмеренного природой, обострить чувства, наделить поистине мистической проницательностью. В Школе Тонг издревле практикуются искусства "незримого доспеха" и "незримого удара". Южные мастера не признают брони и оружия, выходят на бой почти обнажёнными, но одерживают победы над противниками, обременёнными доспехами и мечами. Западная Школа сильна глубочайшим знанием уязвимых точек и путей жизненной энергии. Каждый воин Школы Кальмис - не только боец, способный лёгким тычком парализовать любого верзилу, но также лекарь, умеющий и излечить, и излечиться.
О младших учениках Школ Боя говорили, что один из них стоит пяти рядовых бойцов. Старший ученик - десяти, а то и двадцати. Младшие мастера стоили полусотни. А старшие мастера почитались непобедимыми. Физически. Вот только для овладения своим телом и оружием в должной мере требовалось отдать суровым тренировкам лет тридцать. Начать не позже, чем в пятилетнем возрасте и далее не меньше десяти-двенадцати часов ежедневно проводить с оружием в руках... спрашивается, когда Игла успела ещё и это?
- Не побоишься? Это хорошо, - кивнул Сухтал. - Потому что в моей охране, кроме магов, состоят как раз питомцы Школы Нарш. Семь старших учеников и три мастера.
Школа Нарш... некогда почти уничтоженная, частично подмятая Чёрным, она всё же уцелела и приумножила свою славу. Мастера северной Школы, вынесшие крупицы драгоценного опыта из сражений Великой Войны, научились сами и обучили своих преемников особым отношениям с магией. Утверждают, что даже ученики этой Школы способны почуять направление магического удара ещё до того, как этот удар будет нанесён. А мастера способны и нейтрализовать действие некоторых не слишком сильных заклятий. Конечно, пика льда пронзит бойца насквозь, а молния или огнешар поджарят, как бычка на вертеле, но более тонкие, не опирающиеся на грубую силу заклятья выпускник Школы может выдержать без большого труда. Магу-целителю не усыпить его, менталисту не парализовать и не обессилить, иллюзионисту - не обмануть (конечно, если эти целитель, менталист и иллюзионист - ординарные маги, а не магистры). Тренированное тело и тренированные чувства должны выручать воина Школы Нарш в обстоятельствах самых суровых. Мастера былых времён, как свидетельствуют хроники, не пасовали перед ужасом, навеваемым призрачными драконами, выживали (и даже могли продолжать бой!), угодив под взгляд лича или услышав визг марри[20]. Выносливость, стойкость - вот что составило славу северной Школы. При этом её питомцы не чурались ни защитных амулетов, ни зачарованного оружия.
[20 - младшие элементалы тьмы. После воплощения чаще всего принимают облик гигантских летучих мышей, чёрных лисиц, горбатых карлиц или клубка червей. Впрочем, чем искуснее некромант, тем разнообразнее плотские формы вызванных им элементалов (в частности, Орфус вызывал марри в обличии дышащих смертельным холодом ящеров высотой с трёхэтажный дом и огромных стай саранчи). Это относится не только к тьме, но и к свету. Причём если элементал огня должен состоять из пламени, с трудом удерживающего определённую форму, то младшие элементалы тьмы и света - марри и койту - должны воплощаться в живых существах и после воплощения изменены быть не могут. Собственно, неизменность формы и отсутствие собственного разума есть два основных отличия младших элементалов от старших. Поскольку изгнать призванных элементалов тьмы из плотного мира нелегко, а контролировать их без кровавых жертв невозможно, вызов марри, не говоря уже об их старших "сородичах", повсеместно запрещён.]
Дорого? И что с того? Услуги выпускников Школы тоже не дёшевы.
- Хозяина вы подозреваете в старшем из мастеров?
- Именно. Ну что, возьмёшься?
- С энтузиазмом, командор. Полетели!
28
Н. Мазова "Зелёное пламя"
Дурацкое это желание: посмотреть в глаза врагу, которого считал другом. Особенно если этот самый враг - действительно мастер Школы Нарш. Сухтал только и успел, что спросить:
- Зачем тебе это было нужно... хозяин?
А мгновением позже в командора уже летел метательный нож. Точно в глаз. И сам мастер следом, с обнажёнными в единый миг мечами.
Я, кажется, говорила, что не побоюсь восполнить недостаток опыта? Так вот: зря я это говорила. Надо было бояться. Но времени на страх уже нет, а я потратила драгоценное мгновение, чтобы отбить метательный нож и выхватить меч. Теперь у меня нет времени на погружение в боевой транс. Чудо, что я ещё жива.
Нет времени... нет времени? Чудо?
"Минута за мгновение"!
Я не успела даже усомниться, что смогу воспроизвести эту форму. И, наверно, как раз поэтому смогла. Впервые после злосчастного эксперимента.
Действительно, защитных амулетов изрядно. И у мастера, у которого я до сих пор не знаю ни имени, ни хоть прозвища. И у его учеников, набежавших с тыла, с которыми рубится (пока, кажется, достаточно успешно - вот бы дальше так!) Клин. А мастера, если не его людей, весьма желательно взять живьём. Он ведь мог не один всё это затеять.
Коль скоро я вошла в долгое мгновение, то возьму. Не мечом - с оружием я ему, в общем, не соперница, меня только реакция выручает да кое-какие нечестные трюки, - а магией. Уже совсем скоро... вот только с амулетами разделаюсь, и...
Такого командор не видел даже на тренировках своих охранников. И сомневался, что когда-нибудь ещё увидит.
Вольный охотник по прозвищу Клин двумя клинками отмахивался разом от двух учеников мастера Рикона. А Игла - от самого Рикона. Ухитряясь быть быстрее него. Хотя раньше Сухтал искренне полагал, что даже сравняться с мастером Школы Нарш в быстроте означает подойти к пределу сил человеческих. Однако же вот она, та самая невозможная скорость! Ведь по лицу Рикона видно, что он хочет убивать, что прилагает для этого все усилия... и не может. Десять секунд не может... пятнадцать... двадцать...
Равный Рикону мастер меча не смог бы продержаться так адски долго. Равный либо убил бы, либо сам был убит. Вывод один: Игла лучше. Каким-то образом. Невесть почему. Может, она движения свои ускоряет с помощью магии? Командор этому не удивился бы. Он уже устал удивляться тому, что творит эта сумасшедшая.
Удар!
Но не физический, а магический. Один из амулетов Рикона в виде тонкой цепочки расплавился прямо у него на груди. Мастер зарычал от боли, но атаки его лишь стали злее, не утратив смертоносного совершенства и отточенной быстроты.
Удар!
Прикрывая хозяина (хозяина? ха!), утратили силу сразу два амулета. Один осыпался градом уже ничем не связанных бусин, другой на миг вспыхнул заключённым в серебряную оправу опалом, а потом погас. Сам опал при этом покрылся густой сеткой трещин.
Вот это Сухтал просто отказывался понимать. Сражаясь в полную силу, Игла ещё и заклятья бросает? Причём настолько аккуратно и выверенно, что громит магическую защиту противника, не трогая его самого!
Невозможно? Невозможно!
Вот только этот невозможный бой происходит прямо у него на глазах...
"Клянусь плащом Справедливого! За меня дерётся женщина, а я стою и смотрю?"
Собрав волю в кулак, командор ударил Рикона заклятьем, которое, по идее, должно было расслабить всю мускулатуру мастера. Увы, но толку от заклятья не оказалось никакого. То ли один из остававшихся целыми амулетов отвёл удар, то ли против мастера Школы Нарш действительно требовалась более изощрённая магия. А вот третий магический удар Иглы - немыслимо резкий и при этом какой-то вывернутый - заставил мастера замереть на целую секунду. Изящно, почти неторопливо приблизившись к Рикону, Игла сбила ему дыхание ударом поддых, а потом с размаху хлопнула по лбу раскрытой ладонью, сопроводив этот удар очередным заклятьем. И Рикон Непобедимый осел на пол, словно все кости в его теле превратились в тающее масло.
- Всем умышлявшим против командора - сдаться. Немедленно.
Голос некроманта щёлкнул бичом. Тяжёлый бастард свистнул, рассекая воздух, как будто весил не больше лёгонькой шпаги, и остановился, указывая остриём на выбежавших из-за угла подчинённых Рикона.
Особенно резкий лязг. Один из учеников, с которыми дрался Клин, отшатнулся, роняя меч из вывихнутой руки. Второй заорал нечленораздельно, прыгнул... отлетел, ударился о стену, роняя оружие, и уже не встал.
Командор только сейчас заметил, что рядом в кровавых лужах лежат два мага охраны. Их птенцы Рикона сочли более опасными, чем вооружённых мечами Клина и Иглу. А Клин, похоже, не был обучен отклонять чужие удары. И магов не уберёг.
Не телохранитель, воин...
- Сдавайтесь! - изобразила уже не бич, но грозно лязгающий меч Игла.
Загремели брошенные клинки.
- Значит, в начальники охраны не набиваетесь?
- Совершенно верно. Я маг, а не... наёмный служащий.
"Сейчас в это даже можно поверить", - подумал Сухтал, командор Союза. Дикая кошка, танцевавшая со стальной молнией, исчезла. Затаилась, как... ну да, именно как кошка.
В кресле небрежно разлеглась белокожая, черноволосая и черноглазая женщина в чёрной мантии мага. Ткань мантии скрадывала резковатые очертания гибкой фигуры, оставляя на виду лишь молодую стройность да некий специфический шарм, свойственный отдыхающим хищникам семейства кошачьих. Лицо задумчивое, не столь красивое, сколь интересное. Взглянешь, и глаз отвести не хочется. Как от язычка живого огня.
"Да. Именно огня", - подумал Сухтал, маг воды.
- Я знаю, - медленно сказал он, - что правду вы вряд ли скажете. И всё-таки должен попытаться. Игла, скажите, кто вы?
- Росток, - ответила она, не задумываясь. - Уже не яйцо, не семя и не зерно, но росток. Во что мне предстоит вырасти, я в настоящее время сказать затрудняюсь. Слишком много изменений... и слишком быстрых.
- Хорошо. Спрошу чуть иначе. Откуда вы... проросли?
- Родина: Острасское королевство, Тральгим. Семья потомственных некромантов. Важный нюанс: Принятие Сути ещё до рождения. Ну и ряд случайностей, совмещённых с диким везением. И с последовательным стремлением перерасти саму себя.
- А оружие?
- Обучение большим мастером с раннего детства.
- Но как вам хватало времени и на магию, и на меч?
Игла пожала плечами.
- Хватало как-то. Впрочем, магия была основой, на которую наслаивалось всё остальное. Например, при помощи вхождения в боевой транс можно ужимать многочасовую тренировку до десяти-пятнадцати минут. По испытываемой физической нагрузке, конечно. Как показал недавний бой, воин из меня паршивенький.
- Остановить Рикона в поединке без пролития крови - это, по-вашему, паршивенько?
- Это, командор, жульничество и неприкрытый мухлёж. В честном бою, мастерство против мастерства, он нашинковал бы меня ломтиками. И транс бы не помог. Тренированный мужчина, истинный профессионал, куда глубже изучивший возможности своего тела...
- Но не нашинковал ведь.
- А я вам уже говорила: быть одновременно и магом, и воином очень удобно. Иногда.
Сухтал помотал головой.
- Всё равно не понимаю. Вы, наверно, гений.
Ответом был искренний смех, штопором ввинтившийся в болото грусти.
- Если так, остаётся лишь констатировать, что гениальность - качество заразное.
- Не понимаю.
- Вы Клина видели?
- Да.
- Ну и что вы о нём скажете?
- Талантливый молодой человек, - сказал Сухтал, сочетая в ответе уверенность и осторожность. - Очень хороший боец, одарённый маг. Правда, специализация его... вроде бы он некромант, но про некромантов со сродством к огню и воздуху я раньше не слыхал. Опять же, очень сильная ментальная составляющая, да и дар целителя...
- А что насчёт мастерства?
- За сотворением заклятий я его не видел. Ну, не считая левитации. Он летает иначе, не так, как вы. Но легко и уверенно.
- Знаю. Я же, как-никак, его учитель.
- Вы?
- Да. Левитировать он впервые попробовал вчера. Меньше суток прошло. А учу я его, страшно сказать, целых два месяца с мелочью.
- Но как?! - возопил командор. Игла пожала плечами:
- Поменьше чепухи насчёт невозможности того, сего, десятого, тридцать восьмого. Делай, как я. Не можешь? Значит, не стараешься. И ещё помогло его невежество.
- В каком смысле?
- Я сама этой системы в действии не наблюдала, меня воспитывал отец. Но вспомните, как муштруют молодых магов. Предположим, ты - кандидат. То есть одарённое существо, которому говорят, что из него в отдалённой (обязательно отдалённой!) перспективе может получиться маг. И вот кандидат, то есть подросток, вчерашнее дитя, садится и зубрит теоретические построения, в которых по молодости лет разобраться толком не может. Год зубрит, два, три, порой лет пять и больше. При этом он то и дело видит, как ученики, уже прошедшие через Принятие Сути, спотыкаются и ошибаются: то забывают об элементарных вещах, то не могут толком сконцентрироваться, то не учитывают какой-нибудь страшно важной мелочи. А ведь в магии мелочи, это любой дурак знает, страшно важны! Сделаешь что-то не так, запятую переставишь или возьмёшь в вербальной части на полтона выше, и всё заклятие рассыплется. Начинай сначала, придурок бесталанный! Пока не сделаешь всё точь-в-точь, ничего не добьёшься!
- Ну и что в этом неверного?
- Всё верно. Если рассматривать происходящее через призму требований общества. А для меня всё это, с позволения сказать, последовательное овладение магией напоминает обучение птицы полёту. Когда ей сперва объясняют, как правильно махать крыльями, которые при этом привязаны к туловищу, а потом, когда теоретическая часть сменяется практикой, крылья развязывают, но к левой ноге привязывают несколько грузил, а к правой - колокольчик и бечёвку. Чем птица "опытнее", тем длиннее бечёвка и больше груз. Знаете, что такое идеальный маг с точки зрения булочника или, там, прачки?
- Нет. Просветите, будьте добры.
Игла проигнорировала сарказм Сухтала.
- Идеальный маг - это такой человек, который может выполнить одно-единственное заклятье. Только одно, зато идеально. Засуха, посевы вот-вот выгорят. Зовёшь идеального мага. Он машет левой рукой, идёт дождь средней силы. С ним расплачиваются, маг уходит. Больше ничего, кроме коронного дождевызывательного жеста, маг не умеет. Одно название, что маг. Можно набить ему морду, можно прирезать, ограбить, унизить. Такой же человечек. Маг! Ха! Но полезен. Пусть живёт. А я - не полезна. То есть в сравнении с магом дождя я чуть ли не всемогуща, вот только одна беда: контролировать меня слишком сложно. Меня даже вы, командор, опасаетесь. Хотя вы - человек, обладающий немалой законной властью, к тому же имели случай убедиться в моей дружественности и сами не чужды магии. Но вам рядом со мной неуютно. Потому что я - маг для самой себя, а не для булочников и прачек. Не член общества, выполняющий в нём какую-то полезную функцию, не сверчок, насаженный на шесток, а одиночка. Сила сама в себе.
- К чему вся эта лекция?
- Не знаю. Устала, наверно. И ещё за... гм... заколебало, что чуть не каждый новый человек меня боится. Ничего обо мне не зная, просто увидев малую толику того, на что я теперь способна, принимаются дрожать. Пивной Ус дрожал, Луч дрожал, вы вот дрожите...
- А вам не кажется, что по отношению ко мне такие высказывания не просто неделикатны, но и... неосторожны?
- А мне плевать! - заявила Игла, заглядывая командору в глаза. - Я, слава богам, не политик и становиться им не собираюсь, так что произнесение лжи и лести в мои обязанности не входят. А кто тут неосторожен, это ещё разобраться надо.
На дне её зрачков колыхнулся багровый мрак разбуженной магии.
- Не пугай! - фыркнул Сухтал. - Всё равно ты ничего мне не сделаешь. Хотя и можешь, конечно... ну так я тоже много всякого могу.
- Вот и успокоимся на этом. Порычали, помирились. Или у вас есть другие предложения?
- Есть.
Игла склонила голову набок. Качнулась выбившаяся из причёски смоляная прядь.
- Я слушаю.
- Вы тут долго и красочно говорили о том, что бывает магия для общества и бывает магия для себя. Но согласитесь, что на практике всегда имеет место нечто среднее. Всё-таки вы и ваши... друзья не в глухих горах живёте, как-то общаться с людьми и прочими разумными существами всё равно приходится. Вы можете сколько угодно презирать общество, но достижениями его вы не брезгуете, не так ли?
- Хотите отблагодарить за помощь с хозяином?
- История с хозяином, сдаётся мне, ещё не закончена. Впрочем, об этом потом. Сначала скажите: у вас есть какие-то определённые планы на будущее?
- Жёстко определённых - нет.
- Вы можете задержаться в моей командории хотя бы на месяц?
- Могу и на два. И на три. Но к чему это всё?
- Вы ведь уже поняли, - Сухтал прищурился, взглянул жёстко... а потом вдруг криво усмехнулся. - Не буду называть это предложением работы, да и определённую роль навязывать не стану. Скажем так: мне понравился ваш стиль, я впечатлён вашим искусством и был бы не прочь пользоваться вашими услугами в будущем. Улетайте, когда пожелаете. Вернувшись, стучите. Открою. Остальное - по договорённости.
- И это всё?
- Из хранилищ при воротах в хранилище цитадели перенесены активаторы знаков убежища следующих разумных: Стилета, Иглы, Клина, Лурраста, Тайны. Вы в курсе, что это значит?
- Да. Теперь мы пятеро - так называемые вечники. Пользуясь правом убежища, можем жить в стенах Шинтордана, пока это вам не надоест. Или нам. Но вам этот жест почти ничего не стоил.
Стерев со своего лица улыбку, командор посмотрел на Иглу пристально и сурово.
- Да, не стоил. Но и тебе сделанное за последние сутки почти ничего не стоило. Ты помогала не мне, а капитану Гамбиту. Мне сказать вслух, чего я от тебя хочу?
- Не надо, Сухтал. Я действительно довольно понятливая девочка. И я прекрасно понимаю, что у командора Союза Стражей Сумерек с обретением друзей так же напряжённо, как у потомственных некромантов. А то и ещё напряжённее.
Многозначительным жестом поправив медное кольцо на пальце, Игла закончила:
- Загадывать, к чему это приведёт, не буду. Давать нерушимые клятвы - тоже. Но мне нравится ваше предложение, командор. Я его принимаю.
29
Seiichi Kirima said. Anime "Phantom Booghiepop"*
[* - Существование не связано с материей. Всё призрачно.
Сказал - Сеичи Кирима, анимэ "Фантом Бугипоп".]
Впервые за долгое время я снова добралась до нематериального замка. И впервые за долгое время я без особого напряжения удерживалась в человеческом облике. Возвращение свершилось. Однако я также знала кое-что новое. Стоит мне немного изменить основу этого постоянного, почти бессознательного напряжения, и на месте человека возникнет костяной дракон. Или, если уделить чуть больше внимания процессу, одна из промежуточных форм.
Лич, например. Или та некротическая жуть, которая так напугала Пивного Уса.
Забавы ради я создала за спиной пару уменьшенных костяных крыльев, потом заставила их нарастить кожистые перепонки...
- Неубедительно
Я повернулась к источнику знакомого голоса.
- Эмо? Привет. Что именно неубедительно?
- Эти твои крылышки. Плохой из тебя суккуб.
- Суккуб? Это кто?
- Демоническая тварь. Канонический облик - крылатая и хвостатая женщина... нет, хвост должен быть длинный и гладкий, с ядовитым шипом на конце. Да, примерно так. Ну, ещё вторичные признаки сатаноидов: когти, клыки, рога, вместо ног - копыта.
Я подозревала, что клыки испортят мне дикцию. Так оно и оказалось.
- Шак лутше?
- Не намного. Видишь ли, внешние признаки вторичны, а суть суккуба состоит, если в двух словах, в сексуальном вампиризме. Демоны этого класса вытягивают силу из мужчин во время...
Ликвидировав все "внешние признаки суккуба", я фыркнула:
- Спасибо, принцип мне понятен. А как насчёт женщин?
- Для них имеется аналог. Инкубы. Примерно то же, только мужского пола.
- И что, такие демоны на самом деле существуют?
- Любые мифические твари где-нибудь да реальны. А кое-где даже
Я снова фыркнула.
- Весёленькая у вас мифология.
- Уж какая есть. Ты здесь по делу или можно хохмить дальше?
- А разве здесь есть противоречие?
- Тогда пошли внутрь. Будем хохмить по делу.
Начало пути было мне знакомо. Через двор, в двери главного здания, по короткому коридору до круглой комнаты... но вот потом, когда Эмо приложил ладонь к стене, произошло нечто необычное. Стена
Спустя целую минуту стена перестала
Не самое приятное зрелище. Слишком хаотичное, чтобы быть понятным. И слишком непонятное, чтобы стать привычным.
Впрочем, терпеть можно.
- Прошу, Игла.
- И что это?
- Часть меня. Моей сути. Я не заморачиваюсь изобретением имён, но другие члены Группы зовут это место Зеркальным Коридором, а ещё - Костюмерной.
- Где же зеркала?
- Прогуляемся, поймёшь. Могу обещать, что скучно не будет.
И мы ступили на чёрно-зелёный пол.
В первой нише слева стояла хрупкая женщина, почти девочка. Сходство её с Эмо было явственным, хотя и не бросающимся в глаза. Так могла бы выглядеть его младшая сестра, если бы её задрапировали в длинное персиковое платье с нанесёнными размашистой кистью чёрными знаками и широченным розовым поясом, очень сильно набелили лицо, а на голове соорудили высокую причёску с торчащими на целую ладонь заколками.
Почему-то мне показалось, что концы этих заколок остро заточены и не раз пробовали на вкус человеческую кровь.
В первой нише справа стоял молодой парень среднего роста. На голове - глухой шлем, но остальное тело полностью обнажено. Отличное сложение, рельефная мускулатура без капли жира... и шрамы, шрамы, шрамы. Большие и малые, вспухающие уродливыми рубцами и подобные тонким, едва заметным линиям... отметины от ожогов, когтей, клыков, холодного оружия и чего-то ещё...
Вторая ниша справа. Тоже мужчина, очень рослый, и обнажён почти полностью. Гениталии прикрывает коротенькая плетёная юбочка из неизвестного мне материала, а на человеческих плечах красуется голова гигантского волка. Надменный взгляд поверх наших голов...
Вторая ниша слева. Странное создание, совсем уже не похожее на человека. Должно быть, близкий родич змеи. На руках и ногах - по дополнительному суставу. Чешуйчатая кожа с чёрно-жёлтым узором, клыкастая морда под костяным гребнем и неприятный взгляд одного обращённого к нам глаза, прикрытого внутренним веком.
Третья ниша слева. Опять женщина, и похожая на человека - если вы много видали женщин, что на три головы выше и вдвое тяжелее мужчины-человека. Великанша имеет плотное сложение, зелёные волосы и широкие ноздри, которыми словно вынюхивает что-то. Глаза прикрыты тяжёлыми веками, в руках - дротики размером с хорошее копьё.
- Это твои
- Да, - коротко отвечает Эмо. - Облики для разных миров, разных времён, даже для разных Вселенных. В некоторых я жил долго и освоил полностью, как ты - форму дракона. В других я не жил, а выполнял разовые миссии. Третьи сформированы "про запас".
- Наверно, тут и настоящий суккуб найдётся?
- Разумеется, - хозяин Костюмерной невозмутим. - Вполне подходящий облик для того, чтобы погостить в аду. Хочешь взглянуть?
- Не откажусь.
На долю мгновения коридор выворачивается наизнанку, и в следующей нише слева...
М-да. Действительно: и рога, и копыта, и хвост с крыльями, и клыки с когтями. И всё это неважно. Демонесса неподвижна, формы её не отличаются особой пышностью, однако в нагой застывшей фигуре заключено столько чувственности, что даже меня пронимает. Как-то сами собой возникают мысли, на что способен в постели этот длинный, гибкий, опасный хвост, а ещё - о том, какова на ощупь и вкус эта кожа, таящая под сочной гладкостью целую бездну жара...
Покосившись на Эмо, я обнаружила, что он взирает на суккуба с гримасой совсем не лёгкого отвращения.
- Тебе не нравится этот
- Мне вообще не нравятся облики с чересчур узкой специализацией. Кроме того, это демон.
- И что?
- Ад можно определить как место, где нет счастья, - сообщил Эмо почти спокойно, продолжая разглядывать тело в нише. - Вообще нет. Ни для кого. Демоны в этом смысле от грешников не отличаются. Суккуб воплощает собой секс без любви. Понимаешь? Для этой вот... этого
Эмо помолчал, а потом добавил:
- Впрочем, это ещё ничего. Хуже, когда качества демона не подавляют, а полностью вытесняют человеческие.
- Если ты хочешь предупредить меня об опасности существования в форме нежити...
- Нет. То, что это опасно, ты прекрасно знаешь и без меня. Иначе не потратила бы столько времени в плотном мире на обратную адаптацию к живому
- Тогда зачем этот разговор?
- А ты подумай.
"Ну что, голубушка, приятно? Теперь уже не ты учишь, а тебя учат...
Прекрати. Думая так, точно никакой пользы не извлечёшь. Чем рассматривать ситуацию под углом "опять меня учат", взгляни на неё как на: "Ого, ещё одна возможность научиться!"
Всего лишь небольшое смещение акцентов, а сопротивление меньше на порядок.
Итак, зачем Эмо вообще привёл меня сюда? Потому что доросла? Видимо, так. Цитата: "Облики для разных миров, разных времён, даже разных Вселенных". Заметим, эти "разные миры, разные времена" он мне не показывает, показывает только облики, в которых там бывал.
Возможность измениться?
Нет. Не только. Необходимость меняться - так, пожалуй, точнее. Этот коридор и содержимое ниш - наглядное доказательство того факта, что далеко не везде можно быть собой. Даже в моём родном мире на пребывание в моей исходной форме человека-некроманта наложены серьёзные ограничения. Кем наложены? Местом. Временем. И, конечно, людьми. Разумными окружающими.
А история с
Разлагаются, причём необратимо.
Так что я могу решать, кем мне быть, где и в каком качестве существовать. Но мои решения меня изменят. Например, добавят опыта и сил. Но очередное решение может убить во мне то, что мне не хотелось бы потерять ни при каких условиях..."
- До чего додумалась?
- До вопроса. Эмо, на что похожи шрамы души?
- На затруднения там, где раньше их не было. Ложка сомнений в бочке доверия. Вонь беспричинного раздражения в ароматах любви и дружбы. Скрип и скрежет при переключении от уединения к живому общению - или наоборот. На выскакивающие как бы сами собой воспоминания, как правило, неприятные. Ну и всё в таком роде.
- Но для того, чтобы заполучить такое...
- Не обязательно странствовать по иным мирам? Да, разумеется. Но общее правило применимо и здесь: ничего важного не происходит только с тем, кто бродит по кругу. Кроме износа. Но износ - штука естественная, деяния разума к нему отношения не имеют.
- Странники тоже изнашиваются.
- Конечно. И тело, и душа. Вот только есть один нюанс: душа странствующего не только изнашивается, она растёт. Если она растёт быстрее, чем стареет и отмирает, или если странник хотя бы умеет удерживать баланс между первым и вторым...
Эмо остановился напротив ниши, в которой стояла очередная женщина.
Чёрные волосы - как подаренный самой Ночью плащ. Кожа бледная, идеально гладкая, без единой морщинки или иной отметины. Свободное одеяние (нечто вроде накидки, играющей всеми оттенками серого, из тонкой, чуть ли не просвечивающей ткани) подчёркивает фигуру, от совершенства которой любому суккубу, мельком увидевшему её, останется лишь сгрызть до основания губы, а потом перерезать горло. Если не получится вот этой, черноволосой, то себе. Черты лица чёткие, правильные до совершенства, и вместе с тем неуловимо чуждые.
А в глазах - лёд. Глубокая, как горное озеро, и такая же холодная синяя тьма.
Равнодушие.
- Похоже, это не человек.
- Верно. Это Инниариль из Дома Зорайис. Одна из вариаций на тему тёмных эльфов.
- И кто такие тёмные эльфы?
- На моей родине - часть ещё одного слоя многообразной человеческой мифологии. Если без лишних подробностей, эльфы расы, к которой принадлежит Инниариль, отличаются от людей прежде всего физиологическим бессмертием
[* - Николай Гумилёв "Память"]
А другой поэт, соотечественник первого, писал так:
[** - Олег Ладыженский "Ересь свастики" (стих-вставка из трилогии "Чёрный Баламут")]
Сказано об иных существах, но к эльфам тоже относится. С некоторыми поправками.
- Красиво сказано. И страшно. Только при чём тут я?
- Тебе нравится
- Затрудняюсь ответить. Она как те стихи: красива и страшна. Страшно красива. Но говорить "нравится" я бы остереглась.
- А примерить этот облик?
Я нахмурилась.
- Эмо, скажи прямо: чего ты хочешь?
- О чём спросил, того и хочу. С обликом Инниариль связаны... воспоминания, до которых мне очень нужно добраться. Но сам я не рискую возвращаться в этот
- Что за воспоминания?
- Об этом потом. Когда ты согласишься нанести визит в земли
- А почему не сейчас?
- Потому что тебе и в родном мире есть чему учиться. Или, точнее сказать, я не хотел бы выдёргивать тебя с середины очередного урока. Это дурной стиль.
- И всё-таки: что это за воспоминания?
- Если кратко, то Инниариль, будучи одной из истинно перворождённых, принимала участие в сотворении своего мира. И видела Столпы Сил за... работой.
- Боюсь, что не вполне понимаю.
- А что тут понимать? Игла, ты бы уже давно могла сообразить, что почти все члены Группы стремятся постичь высшие преобразования реальности. Те правила, по которым создаются и развиваются миры. В своих мечтах мы все видим себя на высшей стадии эволюции магов. Нам грезятся сияющие одежды и призрачные короны демиургов.
- Вот как.
- Да. А разве ты сама об этом не мечтаешь?
- Мои мечты существенно скромнее. Я мечтаю в основном о том, чтобы изменить себя.
Эмо отмахнулся.
- Это одно и то же. Внутренние изменения неотделимы от внешних. Тот, кто преобразует собственную суть, сталкивается с необходимостью преобразований окружающего мира... ну и наоборот. Ваш договор с Анжи о воскрешении Рышара потребует от тебя постижения искусства сотворения реальности. Ты ведь знаешь об этом.
- Конечно, знаю. Правда, знание моё скорее абстрактно...
- Конкретное знание, вернее, одну из троп к нему, ты сможешь позаимствовать у Инниариль. Не прямо сейчас, а позже, когда твоё турбулентное существование на просторах Больших Равнин станет несколько более... ламинарным.
- И откуда только берётся эта странная любовь к вычурностям речи?
- Могу выразиться проще. Когда ситуация устаканится и тебе станет скучно, скажи мне два слова: я готова. Тогда я дам тебе напрокат этот симпатичный костюм.
"Симпатичный?" Ещё раз заглянув в нишу с неподвижной Инниариль, я поёжилась.
- Стоит ли начинать сразу с этой дивы?
- Может, и не стоит. Если захочешь просто поразвлечься не без пользы для
- Ясно. Послушай, я вообще-то явилась в замок, чтобы проверить, как идут дела в Тральгиме и в каком состоянии находится мой первый
- В превосходном.
- Откуда ты знаешь?
- От Джинни. Она играет в переодевание в тех краях.
- Что?!
Эмо ухмыльнулся.
- Угадала. В твоей башне уже больше месяца хозяйничает магистр земли Илина.
30
Д. Громов "Путь проклятых"
Со стороны зрелище было, наверно, диковатым. Во главе стола - женщина в тёмно-жёлтой, похожей по оттенку на старый янтарь мантии. Чёрные глаза, волосы цвета красного дерева, загорелая кожа. Напротив - очень похожая женщина, почти близнец. Только мантия и волосы чёрные, а кожа бледная. По сторонам, как полные отражения друг друга, сидят два вооружённых до зубов светлокожих шатена в простой свободной одежде.
Джинни, Игла, Рессар и Эмо. В условиях удвоения обличий.
- Будешь предъявлять претензии? - спросила "магистр Илина".
- Не вижу смысла. Но один вопрос у меня есть.
- Спрашивай.
- Воспользоваться чужим
- Не полагаю. Но допустила. Могу рассказать, как это вышло.
- Расскажи.
Джинни потёрла висок чуждым мне жестом.
- Как с драконьим обликом осваивалась, помнишь?
- Не всё. Самое начало урывками, середину смутно. Хорошо - только последний этап, когда мы друг для друга заклятья плели и магические дуэли по разным формам устраивали.
- А резонансные эффекты ты контролировала?
- Какие именно? Видов магического резонанса много.
- Тебе спутники рассказали, что творилось с твоим плотным делом во время транса?
- Н-нет...
Джинни кратко и исчерпывающе объяснила. И добавила:
- О твоём путешествующем теле было кому позаботиться. А вот о том, которое вместе с Рессаром добралось до Тральгима, - нет. С гашения тёмного резонанса всё и началось, - Джинни помедлила, улыбнулась. - И с любопытства. Я ведь не мастер воплощений, у меня все три облика с одного срисованы...
- Стоп! - Игла повернулась к Эмо. - Ты же говорил, что у тебя на родине живут только люди! Или вы из разных миров?
- Из одного, - ответила Джинни вместо него. - Я геноморф. В терминах Больших Равнин - Изменённая. Только способ моего Изменения ничего общего с магией, разумеется, не имеет.
- Разумеется? Угу. А с чем имеет?
- С генной инженерией. Потом я подробно объясню, что это; тебе такое знание наверняка не раз пригодится. А пока слушай дальше. Для гашения резонанса следовало установить с твоим
- И воплощение прошло успешно. Ты оказалась в моём исходном теле. А потом?
Джинни пожала плечами. Отточенно изящное, но совсем не свойственное Игле движение.
- Втянулась. Сперва чередой пошли люди с накопившимися заказами. Некромант, оказывается, профессия более чем ходовая... но заказы - тьфу. А вот когда на пятый день от моего воплощения в твою башню явился магистр Тарц...
- Кто?!
- Иренаш Тарц, магистр воздуха, старший маг тайной службы. Или забыла? Он, видишь ли, крепко заподозрил Эйрас сур Тральгим в участии в настоящем, а не сфабрикованном заговоре некромантов. Глазастый у тебя враг: даже под личиной костяного дракона умудрился опознать.
- Так заподозрил или всё-таки опознал?
- Заподозрил. Он ведь общался с тобой лично, но счёл, ха-ха, недостаточно могущественной для создания дракона. Он решил, что Эйрас обратил в дракона какой-то глубоко законспирированный лич. Правда, оставалось неясным, что за второй некромант, с виду вполне живой и вдобавок женского пола, едет вместе со Стилетом на север. И откуда взялась "магистр Илина". Ты очень качественно замаскировалась, никто и не подумал, что Илина - просто фикция, маска. Вот и я перед Тарцем сыграла Илину. Старшую сводную сестру Эйрас.
- А он не подумал, что настолько одарённая сестричка могла сама, без участия законспирированных личей, превратить Эйрас в дракона?
- Что ты! Это сейчас я сдерживаюсь вполсилы, благо тут все свои. А с Тарцем я маскировалась, как только могла. Перевела почти всю
- И он поверил, что Илина действовала под заклятьем неизвестного менталиста?
- Почему обязательно менталиста? Некроманта, Игла, некроманта. Более чем сведущего в магии духа. Ведь при анимировании костяного дракона индивидуальность жертвы стирается, а Эйрас свою личность сохранила, обретя новое могущество.
- Погоди. Выходит, некий некромант - возможно, Эйрас, но не обязательно именно она - открыл способ обратимого переноса души в зачарованный драконий костяк...
- Нет. Перенос необратим. Иначе тот неизвестный некромант испытал бы его на себе. Перенос необратим, и у него имеется ряд побочных эффектов. Например, дракон не может действовать всё время: его силы не безграничны, для их восполнения нежити приходится впадать в спячку. Чем активнее действия, тем дольше сон. А сам маг - некромант и мастер магии духа - затеял всю афёру ради обретения плотного тела. Твоего, Эйрас.
- Бред. Откуда у духа столько энергии?
- У духа - ниоткуда. А вот у лича, от которого остался только череп...
- Так. Давай-ка сначала. Какой ещё череп? Откуда?
- Эйрас привезла. С севера. Последний череп последнего из личей Орфуса. Как и где добыла, как сумела скрыть столь мощную штуку, Илина, как ты понимаешь, не в курсе. Этого я Тарцу рассказать не могла, просто поставила перед фактом. Был череп. Одушевлённый. Могущественный. У Эйрас хватало сил его сдерживать, всё-таки девочка была талантлива. А вот когда я, Илина, приехала в гости... ну, тут в рассказе для убедительности тоже зияют пробелы. Заполучив на свою душу "тёмный ошейник", Илина приобрела и провалы в памяти.
- А зачем освобождать Стилета?
- Тело. Оболочка Эйрас - лучше, чем безногий и безрукий череп, но мужское тело, вдобавок обладающее развитым тёмным даром, ещё лучше. Магистры некромантии первой ступени на дороге не валяются. На всё Острасское королевство некромантов такого ранга только трое, и двое других - уже глубокие старики.
- Знатно закручено.
- Ещё бы. Мы эту версию вместе с Эмо продумывали, а он по таким вещам мастак. В неё без натяжек и логических зазоров укладываются все или почти все факты, которыми располагает и которые может раздобыть Иренаш Тарц. От длительного периода восстановления Иглой двигательных навыков вплоть до наличия в её отряде разумного гарпона с даром некроманта.
- Ну-ну. Надеюсь, эта ваша непротиворечивая версия, расползаясь в виде слухов, не испортит моих отношений с командором Сухталом.
- Каких ещё отношений?
Игла вздохнула и принялась за рассказ о событиях в Шинтордане.
- Значит, дружба, - задумчиво сказала Джинни, когда я умолкла. - Перспективно. Вот и будет вашей дружбе испытание. Кстати, сдаётся мне, что этот твой Луч оказался поблизости не просто так. Попахивает тайной службой, знаешь ли...
- Знаю. Ну и что? Тихой Гильдией благородный Гедор ир Лайге тоже попахивает.
Помолчав, я добавила:
- В Белой Крепости вообще много разных запахов смешалось. И в то, что к Рикону сходились все узлы преступной паутины, я верю не больше, чем командор. Хотя результатов допроса мастера-хозяина менталистами Сухтала пока не знаю.
- Результат - смерть допрашиваемого? - бросил Эмо.
- Ну, для меня это не преграда.
- Если менталист выжжет Рикону мозг, то преграда. И серьёзная.
- Себе менталист ничего выжигать не станет. Понадеется вывернуться без таких крайностей. А допросить я могу и самого менталиста. Хоть живым, хоть мёртвым.
- Предпочитаешь работать самостоятельно? - улыбнулась Джинни. - Это правильно.
- А ты предпочитаешь и дальше играть в магистра Илину?
- Тебе решать. Если тебе неприятно видеть в этом
- Постороннего было бы неприятно. Но тебя, Джинни, я посторонней не считаю.
- Спасибо.
- Не за что. Совершенно не за что. Мне даже как-то лестно...
- Эйрас. Госпожа...
Это были первые слова, сказанные Рессаром.
- Да?
- Позволь мне присоединиться к вам.
- А с Илиной остаться не хочешь?
- Нет. Не хочу.
Оно и не удивительно.
Хотя за свои без малого триста лет Рессар здорово научился прикидываться живым, он всё-таки посмертный слуга. Высшая нежить. Возвращённая душа и холодный разум в мёртвом, но не разлагающемся теле. Живого человека можно подчинить, надев на него "тёмный ошейник" или иное аналогичное заклятье. Посмертного слугу подчинять не надо. Его преданность завязана на то, что заменяет нежити физиологию и включается при обряде Крови.
Рессар учил меня драться при помощи оружия и без него. Во время обучения ему случалось наносить мне раны, в том числе достаточно серьёзные. Но раны эти всякий раз являлись следствием моей ошибки в сочетании с тем фактом, что скорость реакции посмертного слуги хотя и велика, но всё-таки не бесконечна. Само по себе право размахивать оружием в опасной близости от меня Рессар получал потому, что либо мой отец, либо я прямо и недвусмысленно ПРИКАЗЫВАЛИ ему действовать именно так. Без приказа подобное было для Рессара возможно не больше, чем для ястреба - полёт сквозь монолитную скалу. Потому что часть крови, что не течёт, но и не сворачивается в его жилах - моя. В каком-то смысле Рессар, Шиан, Тум, Ола и другие движимые части моего наследства представляют собой часть моего тела.
Как ногти. Или волосы.
И когда умрёт последнее живое существо, с которым обряд Крови связывает моих посмертных слуг (то есть опять-таки я), они быстро превратятся в обычных зомби. Начнут разлагаться, вонять, тупеть. В общем, полный набор естественных процессов. Кстати, периодически сокращённую версию обряда Крови необходимо повторять. Вливать свежую законсервированную кровь в мёртвые жилы. Иначе их превращение в обычных зомби может начаться ещё до моей смерти
А набрать новых посмертных слуг невозможно. Вернее, возможно, но запрещено законом.
- Я взяла бы тебя с собой, но...
- Не знаешь как? - закончила Джинни вместо меня странным тоном.
- А ты знаешь?
- Догадываюсь. Захватить с собой таким образом живое существо я бы не рискнула, но посмертные слуги - нежить.
- И что это за образ?
- Тот же самый, благодаря которому твой
Брови у меня против воли полезли вверх.
- Предлагаешь мне рассматривать Рессара как часть одежды?
- Скорее, как отдельный, но нужный аксессуар. Вроде меча.
- А я потяну такой груз? - спросила я с сомнением. - Как ни крути, меч достаточно прост, да и одежда особой сложностью структуры похвастать не может...
- В этом-то и прелесть! - улыбнулась Джинни. - Посмертный слуга - объект одушевлённый, и тебе нет необходимости самой отслеживать избыточное количество нюансов. Душа Рессара сама воссоздаст детали, главное - удержать при себе её основу.
- Любопытная идея. Хотя и рискованная.
- Эйрас, где твой авантюризм? - удивился Эмо. - Даже я могу соотнести нынешние возможности твоей
- Что такое объединение по классу?
- Один из операторов высшей магии, - сказала Джинни. - Объединение однотипных объектов в класс, причём таким образом, что сходные качества объектов рассматриваются как полностью подобные. Это как вынесение за скобки общего множителя, только, конечно, совсем на ином уровне. Не арифметическом.
Я прикинула, как это можно реализовать на практике, и у меня начала кружиться голова. Клянусь своим истинным именем! Ведь выносить за скобки можно очень и очень многое. И я, оказывается, уже делала объединение по классу - неосознанно. Именно благодаря этому оператору меня перестало утомлять сотворение и поддержание нескольких заклятий одновременно. Выносишь за скобки источник энергии вместе со структурами обеспечения, и проблема решена! Что ему сделается, этому источнику? Лежит себе в экранирующем кофре, не дышит, не шевелится...
А ведь сознательное применение этого оператора обещает быть ещё плодотворнее!
Непременно надо поделиться этим с Клином. Да и Стилету намекнуть.
- А какие ещё операторы высшей магии бывают?
- Глянь, как глаза загорелись, - хмыкнул Эмо, обменявшись взглядами с Джинни. - Здоровый энтузиазм в полный рост - и, что характерно, никаких сомнений.
- А помнишь, как я пытала Анжи насчёт автокатализа?
- Ещё бы такое забывалось!
- Эй! Вы про мой вопрос не забыли?
- Нет. Но я не стану читать тебе лекцию, а лучше в качестве ответа преподнесу вот это.
Джинни повела рукой и выложила на стол возникший прямо на её ладони толстенький том. Незнакомые символы на обложке на мгновение расплылись и обрели новые очертания. Теперь всякий, владеющий срединным диалектом, мог прочесть:
ОСНОВЫ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ МАГИИ
- Не обманись внешней скромностью заглавия, - посоветовал Эмо. - Эти самые "основы" предназначены для существ, умеющих брать в уме двойные интегралы и способных без подготовки прочесть вводную лекцию по вариационному исчислению... или, как минимум, чётко понимающих смысл термина "тензор".
- Ничего, - улыбнулась Джинни. - С аналитическим мышлением у Эйрас полный порядок. Покопается в приложениях, уяснит соответствия терминов и реалий - и начнёт творить высшие заклятья, как некоторые из шкурки в шкурку скачут.
- Не слишком ли всё просто? - усомнилась я. - Прочитала книгу, разобрала несколько формул, и вот уже мои возможности ограничиваются лишь моим воображением?
- А они всегда только им и ограничиваются. Сущее - это то, на что направлено наше внимание. А мы - это наши умы и души.
- Сложность?
- В точку. Но вообще-то вопрос с подвохом. Полностью корректный ответ звучит так: принципиальных отличий высшей магии от магии ординарной нет.
- Как это нет?
- Обыкновенно. Любая магия, независимо от её оттенка, мощи и прочих переменных, меняет реальность. Подчиняет мир воле мага. И механизм у магии всех уровней один и тот же. Любое заклинание заставляет тебя поверить во что-то немного не так, как ты верила раньше. Чуть-чуть меняет направление
- Потому что её сложнее контролировать.
Джинни отмахнулась.
- Это вторично. А истинная причина коренится в психике, причём в её реликтовых слоях. От высшей магии слишком явственно несёт хаосом. Рациональное мышление, дитя порядка, избегает хаоса. Маги боятся - и довольствуются ординарной магией, той, которая подчинена простейшим правилам. Понятным, просчитываемым, предсказуемым. Высшая магия сложнее ординарной, да только её недоступность - миф. Но должна сказать тебе ещё кое-что. Ты, Эйрас, заново отлила свой
Откинувшись на спинку своего сиденья, я возвела взгляд к потолку и застонала.
- Да вы что, сговорились все, или как? Уж от вас-то, госпожа Тамисия, я этого не ожидала!
- Тогда немного изменю формулировку. Ты серьёзно удивила меня, Эйрас сур Тральгим, и заставила себя уважать.
- Вот это звучит намного лучше.
- Я тоже так думаю, - вставил Эмо ехидно. - Чтобы Игла начала внушать нам иррациональный ужас своими деяниями и просто присутствием, должно пройти ещё не менее десяти лет. А пока она всего лишь стёрла принципиальную разницу между собой и нами, "старичками".
- Брось, Ящик. Этой разницы никогда и не было.
- Разумеется, Джинджер. Разумеется.
Джинни нахмурилась, мгновенно превращаясь из сестрицы-Илины в госпожу Тамисию - не внешне, разумеется, а внутренне. Полностью перестала сдерживать свою невероятную, тысячелетиями копившуюся силу.
"Вот кто легко нагоняет трепет одним лишь присутствием..."
- Ты забыл наш уговор?
- А ты, кажется, забыла, - хладнокровно парировал Эмо, - что мне моё старое прозвище нравится ничуть не больше, чем тебе - твоё подлинное имя.
Гроза утихла, не начавшись. Аура Тамисии свернулась, колоссальная мощь умалилась. За столом напротив меня вновь, как и на протяжении всей беседы, оказался маг, превосходящий меня силой всего-то раз в девять или десять.
- Ладно. Пошумели, вспомнили старое, и будет. Спасибо за
- А тебе - за учебник. Рессар, готов?
- Да, госпожа.
Иного ответа можно было и не ждать.
31
Н. Басов "Посох Гурама"
- Итак, дюжина способов обойти классическую блокировку ясновидения. Начинай.
Судя по всему, Клин сперва не понял, о чём это я. Слишком много событий. Впрочем, на память он не жаловался, про устроенную экари засаду и сопутствующие обстоятельства вспомнил быстро. Кроме того, данное учителем задание - не та вещь, которая скоро забывается.
- Первые способы - по весу, - начал Клин с легчайшей примесью неуверенности. - Стихии воды или земли. Влажная лесная почва меняет свойства, когда на неё ступают живые существа. Кроме всего прочего, экари, как и люди, прямоходящие. Когда стоят, значительный вес приходится на сравнительно малую площадь.
- Хорошо. Продолжай.
- Третий - также по весу. Экари в засаде нельзя обнаружить напрямую, но воздух, вытесненный плотным телом, тоже имеет вес.
- А это не слишком сложно? Стволы, ветви, листва - всё это тоже вытесняет воздух.
- Сложно и невозможно - не синонимы. Сложность можно обойти...
- Как?
- Делением на слои и сложением результатов. Там, где затаились экари, у древесных стволов обнаружатся неестественные вздутия строго определённых размеров. Четвёртый способ - аналог второго, только надо замерять общую энергию огненной стихии в определённых объёмах воздуха. Экари укрывают себя от прямого обнаружения, но при этом в однородной картине остаются "дыры". Да ещё с пиками по краям. Температура тела у экари ниже человеческой, но всё же она выше, чем у воздуха в северном лесу в преддверии осени...
- Хорошо. Ты вспомнил все четыре стихии. Теперь предположим, что среди сидящих в засаде нашёлся искусник, который сгладил стихийные возмущения. Земля "не чувствует" их веса: засада расположилась на деревьях. Помянутые "дыры" в ровной глади воздушной и огненной стихий сглажены, замаскированы. Экари пользовались амулетами, далёкими от совершенства, а вот если бы в засаде сидели люди, обнаружение по возмущениям стихий стало бы куда сложнее. Ментальные и витальные следы присутствия засады также скрыты качественной "маской". Но ты знаешь или предполагаешь, что в этой части леса прячутся разумные живые существа. Более того: маги. Как ты станешь их искать?
- По эху магии.
- Сам придумал или подсказали?
- Подсказал, - не стал таиться Клин. - Стилет. Любое заклятье оставляет на сотворившем след. Можно спрятать ауру магической силы, но спрятать ауру завершённых
- ...можно обойти. Очень хорошо. А что, если... так. Перерыв. Рессар, открой!
Рессар повиновался, и в гостиную (одну из немногочисленных гостиных цитадели Шинтордана) заглянул командор.
- Игла, откуда ты взяла посмертного слугу?
- Перетащила из Тральгима. Контрабандой. Доброго дня, Сухтал. Что случилось?
Не отходя от двери, командор протянул к ней руку и постучал. В знакомом ритме.
Сигнал о помощи.
- Клин, Лурраст, Рессар. За мной.
- Ты хотела сказать - за командорром?
- Я привыкла говорить только то, что хотела сказать. Идём.
По дороге я попыталась добиться ответа на вопрос "что случилось?", но Сухтал отказался отвечать. Сказал, что мне лучше взглянуть "на это" самой. И уж тогда сказать ему, командору, что я увидела. А ещё - что "с этим" делать.
Если учесть, что Сухтал имел вид весьма мрачный и одновременно испуганный...
Веселье продолжается, ага. Я охотно обошлась бы без него, да только никто меня не спросил, хочу ли я повеселиться.
...то самое эхо магии, о котором начали говорить мы с Клином, я почувствовала за десятки шагов. Без каких-то специальных усилий, непроизвольно. Где-то впереди было грязно. Очень грязно. Такое может оставить только что-то очень мощное, которое к тому же плохо контролируется. Заклятья, творимые живыми магами на конкретный объект, как правило, не оставляют настолько ярких следов.
Воздействие артефакта? Возможно. Надо посмотреть.
...посмотрела. Чуть не вывернуло. Пришлось поспешно и наглухо экранироваться, а потом изучать обстановку послойно, медленно смещая область фокусировки и воссоздавая происшедшее исключительно мысленно. Если бы я попыталась воспринять это всё напрямую, точно опозорилась бы. Как Лурраст и Клин. Одной только вони было достаточно, чтобы... ладно.
Сухтал остался за дверью. Сберёг свой желудок, молодец.
...комната и комната. Допросная. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок. Стены и пол полированные, чтобы легче было смывать кровь. Шутка. Здесь не мелких воришек допрашивали, лупцуя по морде и выдирая ногти. Здесь допрос вели менталисты. Им кровь пускать не обязательно. Хотя допрос менталистом вовсе не гарантирует, что объект допроса не обмочится. Или не провоняет всё и вся собственным подавленным страхом. Вот только на этот раз вышла промашка: менталист, который вёл допрос, сам позабыл про свои сфинктеры. Все выделения человеческого тела, какие только бывают, он выделил. Причём эти выделения оказались смешаны с кровью. Пот с кровью, слёзы с кровью, слюна, моча... в общем, всё. Особенно наглядно это смотрелось на старшем мастере Школы Нарш Риконе, потому что он, особо опасный допрашиваемый, был полностью раздет и прикован к специальному гибриду стола и стула.
- Клин. Лурраст. Что скажете?
- Лучше прромолчу!
- Мерзость! - выдавил ученик. С трудом разогнулся, повёл головой с плотно зажмуренными глазами. Нос, однако, не зажимал, терпел. - Не знаю, что могло оставить такую грязь, но это очень похоже на противоестественный сплав магии духа и магии воды. У последней заимствуется энергия, преображается в сверхмощную ментальную волну, и...
- И?
- И у всего живого, в чём было хотя бы несколько капель влаги, буквально выгорают нервы. Побочный эффект - "плач" выжатой заклятьем влагой.
- Магистр, вы подтверждаете мнение ученика? - спросил Сухтал из-за приоткрытой двери.
- Да. Могу добавить, что удар по находившимся в допросной был нанесён издалека, посредством какого-то мощного артефакта.
- Насколько велико было расстояние?
- А это вещи взаимосвязанные: чем мощнее артефакт, тем больше и возможная дистанция. Если били из-за пределов Шинтордана, нам всем пора трястись от страха.
- Да мне уже не по себе! Здесь ведь была стационарная крепостная защита.
- Какого уровня? - спросила я, выходя из допросной.
- Нулевого[21]!
[21 - уровень стационарных щитов и артефактов измеряется по шкале, условно соотносимой с вложенной энергией. Нулевой и первый уровни - постоянная и дополнительная "крепостная" защита. Второй - "большая" защита; такую может поставить за несколько минут магистр первой ступени, практикующий стихийную магию. Третий - "средняя", четвёртый - "малая", пятый и последующие используются только в амулетах, для защиты укреплений считаются недостаточными. Щит нулевого уровня непробиваем для любых атак "в лоб", кроме разве что атаки разъярённого грандмастера.]
- Значит, минимальный уровень артефакта - первый...
- Артефакт первого уровня не пробил бы защиту!
- Командор, нулевой щит неуязвим только для того, кто не знает структуры щита. Кто бы ни выжег мозги вашему менталисту и Рикону, он эту структуру знал отлично.
Сухтал открыл рот... и медленно его закрыл. Задумался.
- Я полагаю, - продолжала я, - что Рикон был марионеткой. Но не под банальным "тёмным ошейником": его слишком легко обнаружить. Думаю, Рикона подчинили кое-чем поинтереснее. И если это "поинтереснее" - именно то, о чём я думаю...
Вот тут командор не просто задумался, а прямо-таки побелел.
- Лёд Предателей?
- Очень на то похоже. Очень.
- И что это за штука? - спросил Лурраст разом за себя и за Клина.
- Легендарный предмет, - ответил Сухтал. - Которому лучше было бы оставаться мрачной легендой. Изготовлен он был личем Киронной, перебежчиком, примерно пятьсот или шестьсот лет назад. При жизни, до трансформы, Киронна не являлся некромантом, а был магом водной стихии и выдающимся мастером магии духа. Стал личем, дабы умножить своё могущество. Существует мнение, что вовсе не Орфус, а именно он разработал ритуал создания призрачных драконов. А вот о том, что представляет собой Лёд Предателей, хроники молчат, так как после поражения Империи этот артефакт - один из немногих, если не единственный, созданный магами проигравших - так и не был обнаружен. Но именно действием Льда объясняют череду беспричинных предательств южных военачальников, а также ряд загадочных убийств. Признаться, только теперь, после подсказки Иглы, я вспомнил: описания этих убийств очень похожи на то, что произошло... здесь.
- Выходит, Лёд кто-то нашёл, - сказал Клин мрачно. - И воспользовался им.
- Выходит, так, - ответила я.
- Ещё немного, - вздохнул командор, - и я поверю, что тебя послал мне сам Ниаморнис. Чтобы разобраться с великим артефактом, очень желательно вмешательство великого мага.
- Не надо лести. Да и разбираться нам предстоит вовсе не с артефактом, а с его хозяином. Который вряд ли способен посрамить талантами Киронну и больше похож на мелкого пакостника.
- Да?
- Да, - сказала я твёрдо. - Обнаружив источник колоссальных возможностей, каковым является реликт прежней эпохи, размениваться на такие глупости...
- А как бы ты сама распорядилась этим... источником? - спросил Сухтал.
- Да уж не стала бы объединять шайки бандитов и мерзавцев в одну большую шайку! Если бы я заполучила Лёд Предателей, я сперва как следует изучила бы его. А уж потом, если б он оказался годен только для тайного подчинения людей да ещё для убийств, открыто преподнесла в дар Союзу Стражей Сумерек. Непременно Союзу и непременно открыто.
- Зачем?
- Чтобы никто не мог им воспользоваться. По крайней мере, безнаказанно. Ну, добавилась бы к регулярным проверкам лояльности ещё одна, на признаки одержимости Льдом... мелочишка. А имитировать убийство при помощи Льда Предателей у абсолютного большинства магов мозговая мышца слаба, как сказал бы Гамбит.
- И всё-таки: что, если бы ты захотела воспользоваться им сама?
- Вы слишком настойчивы, командор. Вам нужен Лёд в собственные руки?
- Не знаю. Соблазн, конечно, велик, но я уже получил один урок на тему важности репутации. Мне не хотелось бы стать мишенью военной кампании Союза...
- Вот и хорошо. Тем более, что эти разговоры беспредметны. Делёжка непойманной дичи. Сперва надо хотя бы установить местонахождение Льда.
- А это возможно?
- Не попробовав, не скажу.
Откладывать сеанс ясновидения я не стала. И немедленно получила ещё одно доказательство того, что древним, овеянным жутковатой славой предметом завладел мелкий пакостник, не умеющий толком прятать следы. Если бы во время Великой Войны Льдом пользовались так же топорно, его местонахождение маги Юга определили бы на счёт раз. Ну, самое большее на счёт три.
Явного следа, ведущего от артефакта к комнате для допросов, не осталось. Судя по всему, скрытность воздействия была заложена в саму природу артефакта. Но направление на источник заклятья, не будучи явным, сравнительно легко просчитывалось при суммировании косвенных данных. Воздействие Льда шло словно из-под земли (что давало ещё одно преимущество, так как крепостная защита удары "снизу" по традиции держит хуже, чем удары "сбоку"); но для меня земля была самой близкой из стихий и охотно раскрывала свои тайны.
- Командор, - спросила я, выходя из транса, - что находится на расстоянии примерно четырёх или четырёх с половиной переходов отсюда? Направление - запад-северо-запад.
- Ничего особенного, - немедленно откликнулся Сухтал. - Это предгорья Шипастых гор. Пара поселений, заброшенные медные копи... единственный более или менее крупный населённый пункт, если это можно так назвать, - руины Ущельной Стены.
- Руины? Что за руины?
- Один из опорных пунктов армии Орфуса. Незначительный, - уточнил командор. - Сейчас там вроде бы обосновался Хусмер Синяк со своей бандой.
- Ясно. Придётся навестить этого Синяка. И расспросить.
- Думаешь, он может что-то знать?
- Нет. Я рассчитываю не на его познания, а на слабые нервы хозяина Льда Предателей. Он уже доказал, что соображать соображает, но реагировать быстро и точно не способен.
Задумчивый кивок.
- Загонная охота с дымом и колотушками... но ведь это совсем не безопасно. Ты уверена, что сможешь пережить удар Льда?
- Нет. Но у любого другого, кого ты можешь послать в Шипастые горы, шансов ещё меньше.
Сухтал медленно кивнул.
- Деньги? Снаряжение? Сопровождение?
- Золота не надо. Снаряжение... мы подумаем. Но, при всём моём уважении к хранилищам Союза и ассортименту магазинов Большой Ведовской, вряд ли я могу всерьёз рассчитывать обзавестись щитом, способным отразить удар Льда. Нет. Нам понадобится только проводник, хорошо знающий местность, сменные кони... и питомцы Рикона.
Командор только головой покачал.
- А ты не стремишься упростить свою жизнь, верно?
- Чего нет, того нет, - и хищная ухмылка.
- Значит, ты уезжаешь.
- Да. А вы остаётесь.
Стилет окинул меня взглядом, вполне достойным его прозвища.
- Да, Тайна остаётся. Она хотела попасть в большой город, Шинтордан ей подходит. А я?
Я вернула коллеге колючий до пронзительности взгляд.
- А ты останешься, потому что на то есть три причины.
- Не соблаговолишь перечислить? - очень вежливо.
- Соблаговолю. Первую причину ты мне сам назвал. Моего ученика зовут Клин, и у меня только один ученик.
Будь я проклята, если от этого Стилет не дёрнулся. Ну что ж, сам виноват.
Отказ - штука обоюдная. Пусть прочувствует.
- Причина вторая, - продолжала я ровно. - Командор Сухтал и Луч, он же высокородный Гедор ир Лайге. Кого-то одного из них я бы ещё оставила без присмотра. Но чтобы обоих сразу... да ещё в одном месте...
- Ну, командор - понятно. А при чём тут Луч?
- При том. Что делает острасский аристократ, который к тому же ещё и хороший менталист, так далеко от родины? Не задавался таким вопросом?
По лицу Стилета было видно: нет, не задавался. И готов отвесить себе пинка за атрофию любопытства. Ведь вполне очевидный вопрос-то... задним числом - очевидный.
Стилет не общался с эртом Лайге лично, но это не освобождает от возможных последствий.
- А третья причина заключается в том, что подготовка к созданию высшей нежити с метаниями по пересечённой местности совмещается плохо.
- Какой ещё?..
- Высшей, - повторила я с лёгкой улыбкой. - Костяного дракона, как у меня, делать не советую. Проблем потом не оберёшься. А вот собрать себе тело лича - совсем наоборот. К нему тебе адаптироваться будет существенно легче. Да и на людях в такой шкурке появляться вполне можно. Особенно если маскировки ради закрепить на костяке мускулатуру и обтянуть его кожей. Может получиться очень точная имитация, если постараться.
Изумление. Потом интерес. Потом радость...
Но под конец - сомнение и подозрительность.
- Помнится, ты только что признала, что учить меня не собираешься.
- Разве я смолола такую беспросветную дурь? Я только сказала, что моего ученика зовут Клин. А вот запретить тебе у меня учиться, если ты этого по-настоящему захочешь... право же, настолько могущественной я никогда не была и не буду. Просто не захочу.
Вот это Стилета остановило.
- Запретить у тебя учиться, говоришь?
- Говорю. Тот, кто не хочет учиться, не научится ничему и никогда. Но тому, кто учиться ХОЧЕТ, запрещать это делать бесполезно. Всё равно научится. Пусть даже не тому, чего поначалу хотел. Вот скажи мне, как более опытный коллега...
На словах "более опытного" у Стилета сами собой поползли вверх брови.
- ...кто в паре Хэнги - Лурраст является учителем, а кто - учеником? Если забыть о том, что Лурраст является фактически творением Клина и его отражением?
- Полагаешь, они оба учатся друг у друга?
- Да. Клин больше учит, его Хищник больше учится, но эта река течёт в обе стороны. Смею заверить, за время нашего путешествия ты не раз заставлял меня по-новому посмотреть на давно привычное и вроде бы известное. А есть ещё и такое мнение, что научиться чему-то можно лишь у равного... или того, кто хотя бы воспринимается, как равный. Как похожий. Близкий. Живой.
- Так вот почему ты начала учить Клина не с плетения заклятий, а с владения оружием!
- Да. И у меня получилось. Сегодня я доверила ему высказаться о том, что касалось чистой магии. И он отвечал уверенно. А то, что я дополнила его ответ - не в счёт. Я ещё долго буду дополнять его ответы. Я остаюсь его учителем, но я наконец-то окончательно слезла с пьедестала.
- И когда он дополнит твой ответ, ученичество Клина кончится.
- Вот уж нет! - возмутилась я. Вполне искренне, к слову. - Ученичество Клина не закончится, пока он сам того не захочет. Моё, к примеру, только начинается. Когда Клин впервые дополнит мой ответ, я смогу назвать его коллегой, и только. Это будет формальность, мелочь...
- Но мелочь приятная, - закончил Стилет за меня, улыбаясь.
32
А. Паншин "Ритуал перехода"
Как странно смотреть со стороны - не из, а на... всё не так, всё! Такая налаженная, привычная, гладкая жизнь вдруг взбесилась невесть почему, вздыбилась бешеным необъезженным жеребцом... понесла куда-то, не слушая ни стрекала, ни шпор, ничего. Или не жизнь, а судьба? Неважно это. Важно, что седла нет. Ноги потеряли стремена, а может, лопнула подпруга... ничего уже не понять, кроме чужого, не тобой заданного ритма да мутного мелькания по сторонам. Что там мелькает? Не разобрать. Но свалишься - умрёшь. И хорошо, если просто умрёшь: умереть, по крайней мере, тоже можно с честью. А из ощущений лишь грива бешеной судьбы под пальцами. И ты цепляешься за неё, как за пучок бритв: сперва режешься, не чуя боли, а уже потом соображаешь: неладно! Потому что кровь идёт.
Зайос Рогач ещё раз обвёл глазами строй. Глядя на, а не из.
Семь учеников, один мастер. Только один. Пока Рогач стоял в этом строю, он ещё не понимал, во что ввязался. А теперь...
"Впрочем, кто сказал, что я уже всё понял? Кто спорол такую чушь?"
Сзади раздались шаги. Очень тихие. Впрочем, умения слушать никакие вывихи и скачки судьбы из Рогача выбить не могли. Не оборачиваясь, он уже знал по одной походке, что шагает к нему человек ширококостный, обманчиво тяжеловесный и медлительный, а на деле сильный и выносливый. Однозначно, мужчина. Но - не воин. Быть может, солдат или даже боец, но что не воин, несомненно. Шаги настоящего воина бесшумны без какого-либо "почти".
А вот то, что, кроме шагов, не слышится и не ощущается больше ничего...
Развернувшись, Рогач посмотрел на ширококостного не воина. А заодно - на бледного, как покойник, и вооружённого, как убийца, шатена; на рослого широкоплечего мужчину, похожего по виду на вольного охотника; и на немыслимое существо, которое в данный момент по-прежнему походило на женщину. Вооружённую и одетую по-мужски, но всё же женщину.
Двоих последних Рогач уже видел. И запомнил отлично. На весь остаток жизни.
Трудно забыть того, перед кем сложил оружие. Невозможно даже. Такое забывают разве что под заклятьем, но никак иначе.
- Я Эйрас сур Тральгим, или Игла, - сказало существо, останавливаясь в четырёх шагах. - Это Клин, мой ученик, и Рессар, мой слуга. А это Шатун, проводник. Ты - Зайос Рогач, младший мастер Школы Нарш?
Горло свело судорогой, поэтому пришлось кивнуть.
- Представь остальных, - тем же ровным тоном сказало существо. Не приказало, нет... на приказ можно вскинуться, возразить, восстать... а на просто сказанное восставать не получается. И не хочется. Судорога в горле никуда не делась, но когти её чуть разжались - ровно настолько, чтобы ответить на... сказанное.
- Соня. Хлипак. Багор. Козырь. Мышатник. Пробка. Тушь. Старшие ученики Школы Нарш. Крильта Бутон. Младший мастер Школы Нарш.
Словно в пику этой... этому существу, Рогач провёл представление в обратном порядке. От младших к старшим. Но реакции не последовало. Никакой. Игла словно и лицо своё превратила в магический щит, такой же, какой держала сейчас вокруг себя, Клина и Шатуна.
(Вот уж подходящее прозвище! Шатун он и есть: тень настоящего медведя, ошалевшего от зимней бескормицы... характер ещё неизвестно какой, но внешность - один в один).
- Я запомню, - пообещала Игла. - Вам уже сказали, что делать?
- Нет, - "С предателями, выкормышами предателя, не откровенничают..." - Приказ был один: стоять и ждать приказаний.
- А о том, что произошло с мастером Риконом, вам сообщили?
Видимо, лицо Рогача было не настолько бесстрастно, как ему хотелось. Или это вот существо обладало ещё и нечеловеческой проницательностью. Помимо прочих нечеловеческих качеств.
- Так, - сказала Игла. - Что ж... во время допроса старший мастер и ваш наставник Рикон был убит. Вместе с тем, кто его допрашивал. При помощи магии, на большом расстоянии. Причём так, что допросить старшего мастера стало невозможно даже с помощью некромантии. Я собираюсь нанести визит убийце. Командор Сухтал разрешил мне взять с собой... охрану. Я выбрала вас. А теперь - за мной!
И ведь пошли. Все, как один. Хоть бы кто возразил вслух, возмутился, поинтересовался, попытался узнать подробности... где там! Знатно выдрессировал своих питомцев Рикон, сгореть ему в Пылающих Кругах! Именно выдрессировал, потому что назвать ЭТО воспитанием или обучением у меня язык не повернётся.
Значит, десять-двенадцать часов ежедневных упражнений. С оружием и без оного. Отлично. Значит, учебные поединки со старшим мастером, каждый из которых молча вопиёт: делай, как я скажу, потому что я лучше! Я, только я знаю, как надо, а ты пока ничего не знаешь, только думаешь, будто что-то изучил, а на самом деле до настоящих секретов тебе ползти и ползти! Именно ползти, потому что покамест ты лишь червь под ногами старших: захотят - раздавят, захотят - унизят... боги, о чём это я? Червь живёт унижением, он самим своим существованием доказывает, что достоин лишь грязи, где копошится!
Просто грязи, куч дерьма либо же, за особые заслуги, объедков.
Вот только кто теперь я? Наверно, не человек вовсе, потому что растоптала одного из старших. Именно так, как это делал он: не убив, не ранив, но унизив.
Откуда я знаю, что они смотрят на это именно так?
Оттуда. Строй из семи старших учеников, одного младшего мастера и ещё одного младшего мастера, занявшего вакантное место пастуха. "Приказ был один: стоять и ждать приказаний". Но главное - лица. Стоило ли удивляться, что они за мной пошли? Соня. Хлипак. Багор. Козырь. Мышатник. Пробка. Тушь. Крильта Бутон. Зайос Рогач. Существа, способные стоять в ожидании приказов с такими лицами, не могли не пойти. Просто не могли.
Камень, упавший в пропасть и проделавший половину пути до дна, пролетит и ещё один локоть. Никуда не денется.
Только что же мне теперь с вами делать, камни вы вочеловеченные?
Нет, не так. С вочеловеченными камнями сделать ничего нельзя. Ну, пообтесать, отполировать, раскрошить в песок - да. Но жить их не заставишь. А вот с людьми, закаменевшими в не дающих вздохнуть корсетах по имени Долг и Честь...
Ну за что мне это, а?
Да за то. Сама себе не прощу, если пройду мимо, не попытавшись что-то изменить. Значит, буду думать, что и как. И если с пунктом "что" более-менее ясно, то "как"...
"Взяла с собой. Охрану. Нас.
Зачем? Для вида, чтобы свиту изображали? Потому что для чего-то иного мы вряд ли пригодимся. Мастер Рикон убит магией. С большого расстояния. Прямо сквозь крепостную защиту. Это какой же силы должен быть удар?!
Что-то тут крепко не так".
Улучив момент и преодолев колебания (он ведь теперь - старший, значит, он должен, обязан даже...), Рогач подошёл к Шатуну. Седлавший коня проводник обернулся, выразительно двинул бровью: спрашивай, мол.
- Куда мы едем?
- К Ущельной Стене. Слыхал?
Рогач кивнул и отошёл.
Правда, слово "слыхал" точностью не отличалось. Младший мастер не слыхал, а видал: все они заучивали карты окрестностей, планы Шинтордана с выселками, длинные списки примет, помогающих не сбиться с дороги караванам торговцев, и многие другие полезные вещи. Вообще-то Зайос мог бы рискнуть и самостоятельно провести Иглу к намеченной цели, если бы с Шатуном что-то случилось. Но только не при живом и здоровом проводнике. Изучение местных троп глазами по карте, пусть даже очень точной, и собственными ногами по настоящей земле - совершенно разные вещи. Как рисунок, изображающий глубокий копейный выпад, и сам этот выпад, нацеленный тебе в корпус. Разное. Это Рикон успел им втолковать...
Рикон. Мастер.
Кто его убил? Уж точно не командор, решил Рогач, садясь в седло и выезжая за ворота цитадели следом за Рессаром. Что бы там ни было, а Сухталу отдавать приказ об убийстве... нет, если бы приказывал он, Рикон был бы казнён, а не убит бессудно. И Игле, кем бы она ни была, убивать мастера тоже незачем. Хотела бы, так убила прямо там, в коридоре. Сумела пленить, сумела бы и убить. Причём так, что никто и ничего не заподозрил. Наоборот, вопросов было бы меньше. Пленить активно сопротивляющегося старшего мастера! Да на такое дело трёх старших мастеров может не хватить, а она...
Она. Игла.
Зайос обнаружил, что его буквально трясёт от ненависти. Нелепой, беспричинной. И очень опасной, учитывая возможности... этой вот. Возглавляющей отряд.
С ненавистью следовало совладать как можно быстрее. Ненависть к лидеру? Хуже только любовь к палачу. Это никуда не годится. Однако бунтующая сущность отказывалась воспринимать приказы рассудка. Слишком сладкой была ненависть, слишком вязкой.
Прилипчивой. Обволакивающей.
И одновременно, как ещё один оттенок в симфонии нелепости, освобождающей.
- Рогач!
"Ну вот. Допрыгался..." С большой неохотой Зайос пришпорил коня, обгоняя Рессара, Шатуна и Клина.
- Надо поговорить, - суховато сообщила Игла, не глядя на Рогача. - Клин, придержи остальных. А ты - за мной.
Очень хотелось превратить его чувства в силу. Славный вышел бы коктейль, крепкий: ненависть, замешанная на страхе, с пряной ноткой потаённой зависти. Хотелось. Очень...
Но, в конце концов, я хозяйка своей магии, а не наоборот. Когда надо будет, тогда и отхлебну этого коктейля. Когда надо. Не раньше. А пока пусть всё идёт, как идёт. В конце концов, любить меня этим конкретным питомцам Школы Нарш совершенно не за что. Явилась, порушила налаженную жизнь, перевернула представления о возможном. Какая уж тут любовь!
А вот уважение я постараюсь заслужить.
- У тебя есть план? - спросила я Зайоса.
- Что?
- Рикон мёртв. Причём перед смертью он успел поставить под сомнение ваш контракт с командором Сухталом, атаковав своего нанимателя. Ты - старший среди оставшихся. У тебя есть план действий?
- Нет.
- А... тогда ясно.
То ли Рогач был умнее, чем мне показалось, то ли недостаточно любопытен. Как бы то ни было, в ловушку он не полез. Ну и ладно, зайду с другого бока.
- Я не знакома с внутренними традициями Школ Боя. Быть может, тебе и придумывать ничего не надо, достаточно вспомнить одно из уложений или пункт устава... или неписаное правило какое-нибудь, не знаю.
В ответ меня обдало волной ненависти, сгустившейся вдвое против прежнего.
- Неписаное правило... - голос Зайоса странно контрастировал с его чувствами. Или, может быть, как раз гармонировал. Настолько сухой тон... - В соответствии с правилами команду разделят. Нам всем предстоит суд чести и в лучшем случае - повторное испытание.
- А в худшем?
- А в худшем нам не позволят даже смыть свой позор. Удавят, и в яму.
- Смыть позор? Это как?
- Кровью.
"И люди ещё утверждают, что ненавидят некромантов за их жестокость... ха! Если бы жестокость была не поводом, а причиной, половине моей расы пришлось бы возненавидеть вторую половину, причём люто и без права на прощение!"
- Чьей кровью?
Рогач не сдержался и полыхнул-таки на меня косым недобрым взглядом.
- Своей!
- Прошу прощения, но я, как уже говорила, не знакома с вашими традициями. Ты можешь рассказать об этом подробнее?
К коктейлю из страха и ненависти добавилась ещё одна нота. Изумление. Что, не ждал от меня извинений, даже формальных? А ведь действительно не ждал...
Бедняга.
Изумление не помешало Зайосу рассказать о том, как смывают позор в Школе Нарш. Поучительный рассказ, и весьма. Если не вдаваться в детали, вариантов ритуала было два. При первом, когда признание вины было полным и обоюдным (не только ученик сознавал, что проштрафился, но и его учителя были в этом уверены), виновному выдавали оружие и оставляли одного. А дальше... если виновный не заметил того, что должен был заметить, он выкалывал себе глаза. Если в решающий момент его подвела рука - отрубал руку. Если сказал недолжное - перерезал горло. И так далее. Сам провинился, сам и "исправляй". Вариант второй, когда ученик Школы виновным себя не считал, хотя остальные были уверены в обратном: виновному выдают оружие, его учитель также берёт оружие, и они дерутся. Два подвида: до крови и до смерти. Молчаливо подразумевается, что если ученик сумеет ранить мастера, он действительно ни в чём не виноват (логика рядом и не ночевала, но разбрасываться талантливыми бойцами старшим мастерам, конечно, не с руки). Милый нюанс: выбор оружия. Виновный лишён права выбирать. Что дадут, тем и пользуйся. К ритуальному самоубийству это тоже относится. А уж каково резать себе руку боевым шилом или же выходить с громадным двуручным топором против быстрого, как укус змеи, мастера с рапирой - это проблема не судей, а одного только обвиняемого.
- Так. Это я уже уяснила. А повторное испытание? Оно что собой представляет?
- Испытание как испытание. Посвящение в воины с подтверждением ранга.
Детали Зайосу раскрывать не хотелось. Ну и ладно, настаивать не буду. Лучше снова зайду с другого бока.
- А замена этому... посвящению имеется?
- Да.
- И что для этого требуется?
Ещё один косой взгляд.
- Игла, к чему эти вопросы?
Дозрел! Наконец-то! Долго же ты раскачивался, ох и долго...
- А сам-то ты как считаешь?
- Никак.
Ясно. "Я вас не понимаю", и отстань, зануда.
- Очень плохо. Как же ты будешь со мной драться, если не знаешь, чего я хочу?
Зайос чуть из седла не выпал. И даже перешёл на "ты":
- С тобой? Драться?!
- А ты думаешь, мы едем на прогулку? - спросила я, довольная тем, как сработала моя рассчитанная двусмысленность. - Младший мастер Зайос Рогач, да будет известно тебе и твоим подчинённым: Рикон был убит с помощью Льда Предателей. Этот легендарный предмет, реликт Великой Войны, нашёлся совершенно некстати, и нашёл его не тот, кому я доверилась бы хоть в малом. Но каков бы ни был маг, распоряжающийся Льдом, а в самом артефакте достаточно могущества, чтобы от ближних нагорий Шипастых гор проломить нулевой щит, защищавший цитадель Шинтордана. Если это не подходит под определение непреодолимой силы, то находится очень близко к тому. Я, направляясь за Льдом Предателей, смертельно рискую. Но и вы рискуете не намного меньше. Если меня убьют, как Рикона, - а это вполне возможно - вы должны отнять Лёд у нынешнего хозяина и привезти его командору Сухталу. И если это дело обойдётся без драки...
Я замолчала, оставив Рогача переваривать сказанное.
Значит, вот оно как... магия, конечно же, магия. Древняя и могучая. Из тех, что превыше человеческого разумения. И не сам Рикон поднял руку на нанимателя; это вина того мерзавца, который поработил его волю, а потом убил. А их вина - лишь в том, что повиновались своему мастеру, не зная, что он уже не принадлежит себе...
- Выходит, мы не могли знать, что старший мастер... изменился?
- Разумеется, - голос Иглы по-прежнему был холоден, но всё же в нём и в повороте головы читался намёк на сочувствие. - Никто в здравом рассудке не ожидает чего-то подобного. Если уж сам Сухтал и маги из его окружения ничего не поняли, то от вас и подавно нельзя требовать каких-то подозрений. Если я что-то понимаю в принципе действия Льда Предателей, то он не оставляет доступных для наблюдения следов. Жертва ведёт себя как обычно, память, мышление и поведение не меняются. Но иногда, когда того хочет кукловод, изменения происходят. Человек уверен, что лёг и уснул... а то, что потом вставал, куда-то ходил и что-то делал - это всё было как во сне. Который забудется ещё до того, как он окончательно проснётся. Или отправляешься в город по какой-нибудь надобности и думаешь, что пару часов просидел в знакомом заведении, наслаждаясь изысканной кухней и старым вином... а на самом деле ты ходил не в город, а встречался с кем-то в одном из залов цитадели. С кем? почему? неведомо. Да ничего такого и вовсе не было: был обед, который ты прекрасно помнишь...
Голос Иглы стал вкрадчив и монотонен, словно она говорила во сне. Рогача передёрнуло.
- В общем, Рикон не преступник, а дважды жертва. Но есть ещё одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание.
- Какое?
- Почему хозяин Льда Предателей подчинил себе именно мастера Рикона? - посмотрев на Зайоса и не обнаружив ожидаемой реакции, Игла в некотором раздражении добавила:
- Почему, если на то пошло, не сам Сухтал? Уж если кого и подчинять, то лучше того, у кого больше власти, верно?
- Но ведь командор - маг.
- Ну и что? Сила, проломившаяся сквозь нулевой щит, подомнёт мага ничуть не хуже, чем старшего мастера Школы Нарш, тоже не совсем беспомощного перед чужими заклятьями. Думаю, следует предположить, что на расстоянии Лёд Предателей может только убить, а для подчинения чужой воли нужно соблюсти ряд дополнительных условий. Например, подсунуть будущей жертве какую-нибудь малозаметную вещицу... или подмешать в еду содержащий особую магию состав. Материальный компонент чар. Провернуть такое по отношению к высокопоставленному и хорошо охраняемому магу гораздо сложнее, чем по отношению к воину.
Вот тут Рогач сообразил, что к чему. И задохнулся от собственного понимания.
- Вы думаете, что кто-то из нас... - "включая меня самого, что особенно страшно!"
- Да, - откровенно ответила Игла. - Очень высока вероятность, что Рикон - не единственная и не первая жертва Льда. Это, как ты понимаешь, одна из причин, по которым я взяла с собой вас всех. Я не хотела, чтобы рядом с командором оставались люди, в любой момент способные перерезать ему горло. От магов Сухтал оборониться сумеет, да и помогут ему с защитой. Но от хорошего бойца магия спасает далеко не всегда.
- А вы сами не боитесь удара в спину?
- Боюсь.
Зайос моргнул. А Игла добавила спокойно:
- Вот только я, в отличие от командора, ещё и тёмный целитель. Я имею неплохие шансы выжить даже с перерезанным горлом.
- Это шутка?
- Только отчасти. Меня никогда ещё не резали так глубоко и основательно, чтобы я могла быть в этом уверена полностью.
"Ещё бы. Такую, пожалуй, порежешь..."
- Вот чего я действительно боюсь, так это магического удара Льда.
- Однако вы при этом едете прямо к источнику опасности.
- Да. Бежать от угрозы не в моих правилах.
"Гордо сказано. Но правдиво ли?" Бросив на Иглу пытливый взгляд, Рогач решил, что она не лукавит. Она и впрямь готова встать против непреодолимой силы и драться до последнего.
"А я? Готов ли я - нет, не сражаться с непреодолимым, но хотя бы последовать за ней?
Что ж, вот тебе повод узнать ответ".
Зайос сам не заметил, когда и как исчезла его иррациональная ненависть. Но, возвращаясь к своим соратникам, он был скорее задумчив, чем разозлён или испуган.
33
Тулкас, прозванный Гневом Эру
Вряд ли стоит долго и обстоятельно рассказывать, какова была дорога до Ущельной Стены. Первый день мы ехали по идущему на север ухоженному тракту, мощёному местным камнем, и заночевали в большом постоялом дворе. Около полудня второго дня пути мы следом за Шатуном свернули с тракта на одну из неприметных тропок и поехали на запад. Никаких постоялых дворов нам больше не встретилось, но вторую ночь мы провели всё-таки с относительным комфортом, под крышей, потому что уже после заката проводник довёл нас до посёлка Большие Борти. Ну а к вечеру третьего дня пути впереди показалась Ущельная Стена.
Вернее, то, что от неё осталось после штурма и почти трёхсот лет небрежения.
В общем, дорога как дорога. Запомнилась мне не столько она, сколько тренировки с оружием, которые я по-прежнему устраивала Клину каждый вечер. И в которых, начиная со второго дня, принимали участие питомцы Школы Нарш.
Вечером дня первого, полюбовавшись, как я отмахиваюсь одновременно от Клина и Рессара (причём и у меня, и у Клина глаза были завязаны), кто-то из них - по-моему, Козырь, но утверждать не возьмусь: не до того мне было, чтобы ещё и голоса различать, - заявил:
- Без магии такого мастерства не добиться.
- И что, - спросил Клин, - мешает тебе изучить магию?
За этот вопрос, а вернее, за то, что отвлёкся на постороннее, он был незамедлительно наказан. После жёсткого парирования меч Рессара отклонился от своей траектории и самым концом проехался Клину по бедру. Ученик снова сосредоточился, перешёл в атаку... и наградил меня глубокой царапиной на левом предплечье. Правда, факту ранения - первого за все минувшие вечера - он обрадовался так сильно, что пропустил довольно тривиальную связку, стоившую ему колотой раны возле левой ключицы, но...
Ладно. Каюсь.
Клин достал меня, потому что его ответ Козырю обрадовал меня примерно так же, как его - рана на моей руке. Я ведь тоже человек. Меня можно отвлечь, как любого.
Конечно, если знать, чем.
Что же касается Ущельной Стены... вообразите громадную стену, но сотворённую не разумными существами, а природой. Налево и направо стена геологического разлома тянется сколько хватает глаз и вздымается снизу вверх почти вертикально, не менее чем на семь-восемь сотен локтей. Непреодолимая преграда, украшенная полосами тускло-рыжего, бледно-жёлтого и густого красного цвета, переходящего в коричневый. Вернее, эта преграда была бы непреодолимой, если бы не гигантский, подстать самой стене, разруб сверху донизу: ущелье, промытое водой в скальной толще в незапамятные времена. И поперёк ущелья - стена рукотворная. Когда-то широкая, в полных полтора перестрела, да в половину перестрела высотой, ныне она была частично разрушена. В самом центре, там, куда пришёлся основной удар осаждавших крепость магов, имел место пролом в стене и крутая, но вполне годная для всадников и даже для повозок насыпь, поднимающаяся прямиком к этому пролому.
Верх насыпи перегораживала сооружённая из бревна рогатка и состоявшая при рогатке пятёрка угрюмых бородачей, одетых и вооружённых кто во что горазд. Их главный, щеголяющий неплохой кирасой и мечом-бастардом вроде моего, приветствовал Шатуна как старого знакомого.
- Привет и тебе, - откликнулся проводник. - Почему не открываете дорогу, Голец?
- Порядок тебе известен. Сперва скажи, кто с тобой, да по какому делу.
Шатун назвал прозвища всех членов отряда, не исключая и старших учеников Школы Нарш. Однако прозвищами и ограничился, не обмолвившись ни словом о том, кто мы такие.
- Дело наше - это дело Союза, - закончил он. - И обсуждать это дело мы будем с Синяком. То есть с господином Хусмером. Он у себя?
- Не... нынче господин в отлучке, - сообщил Голец, даже не думая браться за рогатку. - Крап за него. Наследник, то бишь.
- Коли так, поговорим с Крапом. Когда уберешь с дороги эту вот... херовину.
- А пошлина?
- Ты что, совсем ополоумел? Какая тебе пошлина?!
- Обыкновенная. Господин Хусмер не велел пускать беспошлинно. С пеших - три медяка, с конных - по семь, с лошадей вьючных - по пять, с повозок пустых...
- Госпожа, - обратился ко мне Зайос Рогач, - вы позволите мне убрать эту препону?
- Если без лишнего членовредительства... действуй.
- Эй, эй! - нахмурился Голец. - Что за новости?
Из-за его спины в дополнение к четырём караульным начали выдвигаться новые вооружённые бородатые субъекты вида вполне бандитского. Спешившийся Рогач не обратил на них особого внимания. Его лицо заострилось от напряжения, а потом - раз! - светлым проблеском мелькнула выхваченная в одно мгновение сабля. Два! - и эта сабля развалила рогатку точно пополам. Три! - и оружие уже снова в ножнах, а половины рогатки, которые Зайос слегка толкнул рукой, со стуком падают вниз, на гравий насыпи.
Челюсти бородачей, осознавших происшедшее, попадали следом и чуть ли не с таким же стуком. Одним ударом сабли - не двуручного меча, а именно сабли! - рассечь хорошо просмолённый, без следа гнили ствол толщиной в половину локтя... только хорошо поставленный "тяжкий удар" способен на такое. Если же учесть, как Рогач достал и убрал оружие... пожалуй, освоить "блеск молнии" будет посложнее, чем "тяжкий удар". А уж сочетание первого и второго просто-таки кричало: мастер! Мастер одной из Школ Боя!
В общем, впечатление на бородатую публику было произведено неизгладимое.
- Путь свободен, госпожа, - неглубоко поклонился Зайос.
Я подняла руку и картинно шевельнула пальцами. Что было, конечно, не обязательно, но не лишне для воздействия на зрителей. Половинки разрубленной рогатки взлетели и встали по бокам прохода торчком. Этакими часовыми.
- Вот теперь действительно свободен, - сказала я. - Посторонитесь, любезнейшие.
"Любезнейшие" поспешно порскнули в стороны. Задавить числом Рогача и остальных они, быть может, и попытались бы, но магия... не-ет, против магии переть даже целой толпой дураков обычно не находится. Потому как те же огнешары особенно смачно рвутся именно в толпе.
Крап, наследник господина Хусмера Синяка, оказался крепко сложенным и чисто выбритым человеком лет примерно двадцати пяти. Под "чистой выбритостью" я имею в виду всю голову, за исключением одних лишь бровей и ресниц. Возможно, таким образом Крап желал подчеркнуть своё особое положение, отличающее его от буйноволосых и бородатых подчинённых. Обитал он, впрочем, в такой же мазанке, прилепившейся к склону наподобие ласточкиного гнезда, как остальные жители Ущельной Стены. Всего-то разницы, что мазанка вождя была аж четырёхэтажной и занимала существенно больше места, чем соседние.
Завидев Шатуна, сопровождаемого тремя незнакомцами (я, Клин и Зайос), Крап нахмурился и сжал левой рукой оковку ножен своего меча.
- Кто вы такие?
Шатун объяснил. Правда, для наследника Хусмера, как представителя пусть хилой, но всё же власти, наш проводник расщедрился на краткие пояснения (некромант, ученик некроманта, младший мастер Школы Нарш).
Счастливее Крап от этих пояснений не стал.
- Ну и что вы делаете на нашей земле?
- Расследуем одно деликатное дело, - ответила я. - По поручению командора.
- Ну и что? - повторил бритый. - Каким боком это нас-то касается?
- Видите ли, господин Крап, у нас есть основания считать, что примерно в переходе или полутора к северу отсюда находится логово преступников, повинных в убийствах, незаконном использовании магии и иных подсудных деяниях. Вы должны знать окрестности... или, по крайней мере, знать того, кто их знает и сможет помочь в наших поисках.
Крап явственно помрачнел, хотя попытался свою мрачность скрыть, выдав её за бдительную подозрительность.
- А есть у вас доказательства, что вы посланы именно командором?
- Пожалуйста, - я протянула припасённую как раз на такой случай верительную грамоту.
- Так-так... - бегло просмотрев текст и с особой тщательностью изучив личный знак Сухтала, Крап дёрнул углом рта. - Похоже, у вас действительно есть кое-какие полномочия. Очень хорошо, - добавил он таким тоном, каким впору говорить "очень плохо". - Я найду для вас знатоков местности, а пока не окажете ли вы честь этому дому, приняв трапезу под его крышей?
- Охотно, - сказал Шатун. - Эта честь взаимна, господин Крап.
- Тогда проводи уважаемых гостей в столовую. Ты знаешь, где она находится.
Шатун проводил, как и положено проводнику. Мы гуськом поднялись по узкой лестнице, сработанной с учётом возможности обороны, и расселись на скамьях у края большого стола.
- Тебе не кажется, что уважаемый... хозяин темнит? - спросил меня Клин.
- Нет, мне не кажется. Я в этом уверена. Ему нет нужды вспоминать, что находится в переходе или полутора к северу. Крап либо точно знает это, либо, как минимум, догадывается.
- Тогда чего мы ждём? Пока мы тут сидим, он успеет объяснить своим "знатокам местности", что и как говорить, а знающих слишком много запрячет подальше.
- Лурраст, - сказала я коротко.
Клин на секунду прикрыл глаза, нащупывая напарника, и расплылся в улыбке.
- О! Ясно. Ты всегда такая честная, что я, бывает, забываю, что ты и на хитрости горазда.
- Простите, госпожа, - сказал Зайос, - но что такое - Лурраст?
- Четырнадцатый член нашего отряда, - ответил Клин. - Когда дело будет сделано, я вас непременно познакомлю.
Рогач медленно кивнул. Сообразил.
Если кто-то способен следовать за отрядом так, что никто, включая весьма чутких питомцев Школы Нарш, за три дня его не обнаружил, то этот кто-то сумеет и за Крапом проследить. А потом рассказать, что тот делал, с кем и о чём говорил, какие приказы отдавал...
Я и так догадывалась какие. Хватило поверхностного чтения даже не мыслей - я всё-таки не менталист, - а эмоций. Так ли трудно сопоставить особое раздражённое беспокойство, приберегаемое для родственников, с простым, ещё у самого входа всплывшим замечанием, что Хусмер Синяк пребывает в отъезде? Да не один, а вместе с парой наиболее доверенных телохранителей и с неприметным, как скорпион под камнем, "советником" по прозвищу Горлат, или Тугой Узел, специалистом по части защитных амулетов и магических ритуалов. За последние полтора года появлявшимся в Ущельной Стене не больше десятка раз.
Приходившего в поселение с севера и уходившего, опять-таки, на север.
...Отсидев предписанную правилами гостеприимства, затянувшуюся сверх меры благодаря стараниям Крапа трапезу, наш отряд переночевал в поселении, а на рассвете покинул Ущельную Стену, направившись по следам Хусмера и Горлата. В дороге я погрузилась в транс ясновидения так глубоко, что едва осознавала, куда ступает моя лошадь. Никаких шуток, никакого кокетства: я действительно очень боялась магического удара и поэтому не выходила из состояния сродства со стихией. Не знаю, как там насчёт перерезанного горла, а вот таким оружием, как Лёд Предателей, мою жизнь действительно можно оборвать так, что душу потом и в Пылающих Кругах не найдут.
Полная гибель. Окончательная.
Проведя в трансе весь день, удара я не дождалась. И ничуть не огорчилась. Похоже, Горлат Тугой Узел не счёл наш малый отряд серьёзной угрозой, а то и вознамерился подчинить нас всех. Ну-ну. Посмотрим, как это у него получится...
Ослаблять бдительность я, однако, и не думала. Всю ночь я дежурила, лишь углубив транс ясновидения, одновременно изучая окрестности. Ведь не может быть, чтобы древние заклятья были по-настоящему непреодолимы, а маскировка места, где долгие века таился Лёд, - совершенна! Вновь и вновь пыталась я почувствовать возмущения стихийных сил, аномалии, которые лишь кажутся естественными, следы магии... хоть что-нибудь. Но к утру мне пришлось признать, что этот бой я проиграла вчистую. Лич Киронна умел прятать лучше, чем я умела искать.
Я, конечно, не исчерпала запас своих хитростей. Быть может, один из оставшихся в резерве методов и дал бы результат. Где-нибудь так через неделю... или через год. Если бы я потратила достаточно времени на изучение других частей Шипастых гор, где никто ничего не прятал и течение стихийных энергий было на самом деле никем не тронуто. Если бы я не пожалела сил и смекалки на глубокое исследование системы пещер, шахт, выработок и давно покинутых своими обитателями подземных поселений. Если бы создала набор специализированных артефактов, предназначенных для изучения недр. Если бы...
Если бы.
А в сухом остатке - неудача. С налёта задача не решилась.
Что ж, не очень-то я и рассчитывала на такой вариант. Куда больше надежд у меня и у Клина было связано с Луррастом. И с тем, что "ручной" гарпон сумеет проследить, куда именно отправился высланный Крапом к отцу гонец. Который сейчас, с утра, как раз принялся за поиски нужной щели в скалах примерно в двух часах пути от стоянки нашего отряда.
Дожидаться, пока он эту щель найдёт, мы не стали, а просто выехали в нужную сторону. Дорогу при этом выбирали на пару Шатун с Клином, питомцы Школы Нарш следили за окрестностями, а я по-прежнему пребывала в трансе.
Без подсказки эту дыру в скале можно было искать очень долго и вполне безуспешно. Уже в десятке шагов вход в подземелье казался слишком узким, чтобы можно было пролезть, а в двух десятках шагов "исчезал", полностью сливаясь с полосами и трещинами выветрившихся скал. Но потерять эту дыру при таком часовом возле неё...
- Это и есть твой Лурраст? - спросил Зайос.
- Да, - ответил Клин. - Это мой гарпон. Впрочем, "мой" - не то слово. С таким же успехом можно сказать, что я - его человек.
- Прривет пррохожим. Добррались наконец-то...
Снявшись с места, Лурраст подлетел поближе и завис в воздухе, не шевеля крыльями. Бойцы Школы Нарш смотрели на него во все глаза, не умея скрыть изумление.
- Кричать-то зачем? - миролюбиво поинтересовался Клин. - Сам знаешь, что мы не сидели на месте. Ты перехватил гонца?
- Рразумеется. Он всё ещё в пяти шагах от входа, спит стоя. Ждёт.
- Вот и хорошо. Коней, конечно, придётся оставить.
- Да уж, Хэнги, прридётся. Ррешайте, кто будет их сторрожить.
- А что тут решать? Коней посторожит Шатун. Внутри у нас будет другой проводник... и ещё останешься ты.
- Это ещё зачем?
- А затем, - отрезал Клин, - что, если случится худшее, ты быстрее всех сможешь доставить командору неприятные вести.
- Рразумно, - неохотно признал Лурраст. - Что ж, тогда удачи вам.
Я знаю, что подземелья по нраву далеко не всем. Среди людей большинство не понимают и не признают жизни вдали от солнца, ветра, дождей и облаков - в общем, от разнообразных проявлений переменчивой погоды. Когда их отделяет от неба нечто большее, чем пара перекрытий и крыша, людям становится неуютно, иногда попросту страшно. А вот мне тьма пещер хоть и не дом родной, но и не сказать, чтобы полностью чуждая, изначально враждебная среда. Скорее, она представляется мне уютной.
К тому же во тьме под землёй я, как маг соответствующих стихий, испытываю прилив энергии. Как раз та мелочь, которая, быть может, отделяет победу от поражения в противостоянии с хозяином Льда Предателей.
Замороченный проводник шёл вперёд хорошо знакомой дорогой, не замечая, что идёт не один. Лурраст весьма качественно
Путь я не назвала бы трудным, но без проводника мы могли бы долго плутать среди тупиков, ответвлений, развилок... и вполне возможных ловушек. Скалы оказались буквально источены ходами. Даже сквозь транс я ощутила любопытство: каким образом и кто ухитрился так обильно погрызть нутро монолитной скалы? Это ведь не известняк, здесь карстовыми пещерами даже не пахнет. Да и слагающие скалу породы мягкими не назовёшь...
Спустя два с половиной часа наши лица овеяло особым, неестественным холодом. А с моего иного зрения словно спала пелена. Буквально один шаг - и вместо тёмной однородной тишины впереди, уже совсем близко, стягивает к одной точке токи колоссальных сил редкостное чудо: природный Узел Силы. Какую магию использовал Киронна, чтобы создать укрытие для этого? Какие чары сплёл, что за формы и действия применил? Непременно изучу этот вопрос, пообещала я себе.
Но - позже.
...ледяная пещера. По хитро проложенным в толще камня каналам с поверхности просачивается свежий воздух и дневной свет. Но поневоле кажется, что здешний лёд светится сам по себе, будто скопление колдовских кристаллов. Что ж, отчасти это верно: застывшая вокруг вода - не только и не просто вода. Как кости моего дракона - не только и не просто кости. А сердце пещеры, средоточие её сияет без всякого "кажется". Застывший фонтан, изящный, при своих нешуточных размерах, сросток прозрачных водяных дуг, петель и игл, окружённый сотнями... нет, тысячами радуг. От совсем крохотных до таких, переливы которых занимают полосу шириной в туловище мужчины. Феерия. Чудо. Для иного зрения - сплошной сгусток слепящего сине-голубого сияния. Различить в нём детали не проще, чем при прямом взгляде на солнце.
Не думала, что в родном мире встречу нечто, способное приблизиться по объёму вложенной энергии с госпожой Тамисией в её естественном обличье. И вот, пожалуйста. Встретила.
"Нет, командор. Я - далеко не гений, о, нет. Гением был Киронна! Гением, отринувшим добро и зло, переросшим их, возвысившимся над ними. То, что он сотворил, превыше обыденных понятий. Боги, как же красиво!
Но если Киронна - гений, тогда как назвать вон того типчика, восседающего в сплетении дуг Льда и пыжащегося управлять этим реликтом ушедшей эпохи?"
- Добро пожаловать! - радостно заявил типчик.
Горлат Тугой Узел... но если бы прозвище ему давала я, назвала бы Шмакодявкой. Насосался энергии, сидя в Узле, и теперь тщедушное тельце, завёрнутое в несколько слоёв тёплых одёжек, прямо-таки распирает от заёмной мощи.
- Добрались, друзья мои. Наконец-то!
Горлат захохотал (опять-таки слишком звучно и низко для такого тела). Под этот хохот мы с Клином, развернувшись, обнаружили, что питомцы Школы Нарш обнажили оружие и выстроились полукругом. При этом девять пар глаз смотрели на нас, как хозяйка смотрит на кусок вырезки.
- А теперь будьте умницами и сложите оружие, - отсмеявшись, с насквозь фальшивой мягкостью приказал Горлат. - Я знаю, вы оба горазды махать своими железками, но двое против девяти - не тот расклад, при котором вам что-то светит. Сложите оружие, подойдите и возьмите по осколку. Честное слово, это совсем не больно...
34
Н. Ипатова "Долги Красной ведьмы"
"Эйрас? что это?"
"Одна из форм прямого действия. Называется "минута за мгновение"..."
"Ускорение времени?"
"Очень удобно, не правда ли? В первый раз пытаюсь применить её к кому-то, кроме себя".
"Откуда у тебя взялось знание таких заклятий?"
"Я не могу открывать чужие тайны. Даже тебе. Извини".
"Уже открыла. Не боишься, что я сумею разобраться в структуре этой формы и при случае буду ею пользоваться?"
"Если сумеешь - буду только рада. Честно. Но сейчас перед нами стоит иная задача".
"Если ты владеешь такими формами..."
"...это всего лишь уменьшает подавляющее преимущество противника до приемлемого. Посмотри, какую защиту обеспечивает своему владельцу Лёд!"
Клин посмотрел. И мысленно присвистнул.
"Вот-вот, ученик. "Минута за мгновение" не увеличивает запас сил и даже не помогает их восстановить - совсем наоборот. Её преимущество - возможность обдумать ситуацию и правильно распорядиться ресурсами. А этих самых ресурсов у Горлата настолько больше, что и сравнивать смешно. Даже если прямо сейчас каким-то чудом снять его с ледяного насеста, он всё равно будет превосходить меня в силе в несколько раз. Да ещё питомцы Школы Нарш..."
"Но почему ты не явилась к Горлату в обличье дракона?.. О. Снимаю вопрос".
"Вот именно. Дракон просто не пролез бы в эту нору. А сверх того, столкнувшись с высшей нежитью, Горлат непременно начал бы швыряться заклятьями без попыток заманить нас в ловушку. И в магической дуэли, при таких-то ресурсах, имел бы все шансы. Но оставим "бы". Что есть, то есть. Придётся управляться тем, что имеем здесь и сейчас".
"Тогда командуй".
"А сам предложить схему действий ты не можешь?"
"Против "хозяина"? Нет. Что с ним делать и как именно делать, решать тебе. А на мою долю остаётся задача полегче. То есть бой с девяткой замороченных. Если использовать всё, что можно, от манёвров с помощью левитации до боевого транса..."
"Вот видишь. Вполне грамотное решение".
"Я же пошутил!"
"А я - нет. Постараюсь разобраться с Горлатом до того, как тебя порежут на ленточки. Да, кстати, не стесняйся применять калечащие удары. Смело руби конечности, ломай кости, кроме костей черепа и позвоночника, используй колющие удары в корпус. Делай всё, что угодно, кроме того, что потом не сможешь исцелить".
"А ты?"
"Если у меня останутся силы на исцеление после драки с Горлатом, это будет сущее чудо. Скорее я выложусь по полной, как не выкладывалась ещё никогда. И даже это не гарантирует мне победы. Не исключено, что добивать поганца придётся тебе".
"Нет!"
"Да. Это жизнь, Клин. Любые планы могут пойти крахом. Готовься к неожиданностям".
"А ты к ним готова?"
"Нет".
"Спасибо, очень утешительно".
"Хватит сарказма. Входи в транс, и за дело".
Не было ни подготовки, ни признаков концентрации - ничего. Скользкий ледяной пол не помешал Клину прыгнуть с места на добрых шесть шагов и атаковать Зайоса. Первые удары были нанесены с такой скоростью, что мечи даже сверкнуть не успели. Лишь вспоротый воздух зашипел, словно раненая злобная тварь. Звон, лязг, крик...
Игла подпрыгнула и просто полетела. Но не туда, где творились чудеса владения оружием, а к тому застывшему фонтану, который носил имя Льда Предателей. Ухмыляющийся Горлат швырнул в атакующего некроманта мощнейшее парализующее заклятье, способное, пожалуй, прикончить на месте десяток человек за раз. Промахнулся. Швырнул следом ещё одно точно такое же заклятье - и снова не попал. Ухмылка застыла на его лице. Поспешно отдав приказ древнему артефакту, маг воздвиг на пути Иглы сплошной магический барьер, не уступающий стационарному щиту первого уровня. Своего умения на такую преграду Горлату не хватило бы: барьер давным-давно придумал и сконфигурировал сам Киронна.
Задержавшись на секунду, не более, некромант пробила в барьере проход одним головоломным многослойным заклятьем. И полетела дальше. До Горлата ей оставалось не более тридцати шагов, если считать по прямой.
Крильта Бутон закричал, отброшенный прочь мощнейшим пинком. И упал. Даже младшему мастеру Школы Нарш не удержаться на ногах, когда бедренная кость одной из ног сломана и вдобавок выбита из тазобедренного сустава. Зайос Рогач, получив множественные резаные раны, вышел из боя, потеряв сознание от чрезмерного напряжения и потери крови. Но семеро старших учеников продолжали атаковать Клина, вертящегося среди взблесков чужих мечей, как спятивший волчок. И небезуспешно: оружие Пробки и Козыря уже окрасилось кровью...
Горлат вскинул руки, посылая навстречу Игле волну "белой стужи". Воздух на пути волны, и без того далеко не тёплый, мутнел: лютый холод не только вымораживал всю влагу, но и самый воздух заставлял сгущаться в крошечные капли сжиженного газа. Одно из простейших и сильнейших заклятий, сродни знаменитой пике льда, но способное превратить в собрание покрытых изморозью статуй целую рыночную площадь.
Никакого искусства, никаких больше попыток взять добычу живьём, чтобы подчинить и использовать. Только грубая смертоносная сила.
Игла прорвалась через "белую стужу" живой. Её одежду обсыпал иней, чёрные волосы из-за него же "поседели". Слёзы замёрзли прямо в ослепших глазах, на ресницах выросли пышные хлопья снега. Но посиневшие пальцы сжимали рукоять бастарда с прежней уверенностью, а рассудок наполняла холодная, как только что преодолённая волна смертоносного заклятия, целеустремлённость. Надо полагать, это зрелище превратило страх Горлата в ужас. Да и кто бы на его месте остался спокоен? Уже без какого-либо сознательного намерения он взмолился о помощи. Ограниченный "интеллект" Льда Предателей, тот набор готовых схем и форм, который заменял творению Киронны сознание, принял к исполнению план "стена".
Потоки стихийной энергии, стекающиеся к Узлу Силы, изменили течение своё. Блеск Льда, и раньше полыхавшего для иного зрения подобно маленькому солнцу, скачком усилился ещё раза в два. Между съёжившимся Горлатом и летящей к нему Иглой воздвигся глухой и жёсткий блок, по силе равный крепостному щиту нулевого уровня.
Гамбит[22]. Ради личной безопасности "хозяин" Льда бросил на произвол судьбы своих временных союзников из Школы Нарш. Даже тиски заклятий подчинения разжались, вернув питомцам покойного Рикона свободу воли.
[22 - шахматы как игра на просторах Больших Равнин неизвестны, однако имеют распространение сложные стратегические игры, в том числе и подобные шахматам, а среди терминов, применяемых знатоками этих игр, имеется специальное слово для обозначения сознательной жертвы. За нежеланием вдаваться в более подробные объяснения автор воспользовался для перевода земным термином "гамбит". Впрочем, нечто подобное без специальных уведомлений уже делалось: чего стоит хотя бы термин "некромант" применительно к главной героине! Точно так же высшая аристократия Больших Равнин ни в коей мере не может приравниваться к высшей аристократии Земли. То, что составляет сущность высшего сословия в мире Эйрас - неразрывное единство правителя с землёй своего лена и населяющими его людьми, - описано ещё разве что в книге Н. Игнатовой "Охотник за смертью". Внимательный читатель без труда найдёт и другие "казусы перевода". Ну а ценители авантюрно-приключенческого поджанра фантастики смело могут вовсе не заморачиваться всяческими казусами и натяжками, попросту читая и получая удовольствие от процесса.]
- И что теперь?
Я пожала плечами.
- Ждать.
Голос был сиплым. Горло тупо ныло, как и вообще всё тело. Если верить прочитанному, так всегда бывает после серьёзного обморожения и до момента, когда большая часть последствий не будет вылечена. Поскольку при глубоком замораживании, как и при ожогах, ткани отмирают, исцеление обещает быть долгим и отнять уйму энергии. Поморщившись, я продолжила:
- В коконе, который вызвал Горлат, нельзя сидеть бесконечно или хотя бы долго. А когда он вылезет из своей скорлупы...
- То снова заставит нас драться на его стороне, - мрачно закончил Зайос, бледный из-за полученного кровопускания. - Игла, ты можешь ему помешать?
Над этим вопросом я думала. Подчинение при помощи Льда явно относится к одной из разновидностей магического резонанса. Недаром Горлат предлагал нам "добровольно" взять какие-то осколки. Внешне всё просто до гениальности: глотаешь пропитанную магией сосульку, и твоё тело попадает в один ритм с пульсом здешних сил. Раньше я думала, что, изображая "хозяина", Рикон демонстрировал Борову эффекты водной магии, пользуясь артефактами. Теперь я склонна полагать, что осколок здешнего льда, проглоченный и смешавшийся с телесными жидкостями, делал покупку артефактов излишней. Наверно, и Горлат для приобщения к здешним чудесам тоже проглотил ледяной осколок. Быть может, целое ведро их. (Или я ошибаюсь? Если настройка на Лёд происходит именно так, каким образом Киронна пользовался своим творением? Впрочем, он вполне мог посадить на то место, где сейчас находится Горлат, живого мага воды...)
Но понимание общих принципов ещё не даёт представления о конкретных механизмах работы Льда. Так что помешать этому, который в коконе, снова подчинить Зайоса и прочих...
- Увы, нет.
- Тогда нам лучше уйти.
- Да. Поторопитесь.
...они не успели. Возведённый древней магией блок изменил свою структуру и со скоростью падающей лавины понёсся в нашу сторону.
- Все вниз! - заорала я, срывая и без того повреждённые голосовые связки. И сама подала пример, рухнув на ледяной пол. Одновременно я воспользовалась "минутой за мгновение", вновь включая в изменённый поток времени сознание Клина. Не тратя полученную паузу на разговоры, мы дружно потянулись всеми чувствами, и обычными, и магическими, к надвигающейся стене беззвучно ревущей магии.
Потом, однако, переговорить пришлось.
"Сложно".
"Не столь сложно, сколь рискованно. Если прикрывать не только нас двоих, но и..."
"Я готов рискнуть".
"Да и я тоже. Просто после пробоя мы останемся без сил".
"А схитрить?"
"Как? Пробой и без того использует энергию атаки для защиты нас, грешных. Или ты полагаешь, что мы способны противостоять ЭТОМУ на одних лишь собственных резервах?"
"Но можно же сделать ещё хоть что-то! Всё равно - что! Без магии Горлат сожрёт нас сырыми и не подавится..."
"Можно. Спасибо за идею".
"Что ты..."
Время, послушно растянувшее одно из мгновений, снова понеслось вскачь. Стена магического блока добралась до нас и благополучно прокатилась чуть выше, чем должна была. Все пять слоёв сотворённого на пару с Клином пробойного заклятия сработали так, как надо. Лежащих на льду не задело даже краем.
Вот только я уже не лежала.
Меня стена энергии воды встретила стоящей. И смяла, как кованый сапог сминает соломенную куклу, а потом вбила мои бренные останки в стену пещеры.
Осознав, что произошло, Клин вскочил, нашёл раскалённым взглядом фигурку Горлата и неистово взревел. Почти не сознавая этого, ученик Иглы вложил в свой крик нечто большее, чем ярость бойца и ненависть, направленную на смертельного врага. Умирая в растянутом времени, Эйрас сур Тральгим успела испытать и прочувствовать поистине чудовищную боль.
А для некромантов боль - это энергия. Сила.
В распоряжении Клина внезапно оказалось целое озеро тёмной магии. И всё полученное от Иглы он выплеснул в одном-единственном ответном выпаде. Без всякого расчёта, просто по велению сердца добавив к грохочущему потоку остатки собственной силы.
Защита, предоставляемая Льдом своему хозяину, была очень хороша, но, разумеется, не абсолютна. К тому же Горлат сам, своим же последним приказом лишил эту защиту почти всех резервов, потратив их на один сокрушительный удар. Вибрирующее чёрное копьё, протянувшееся к цели по воле Клина, пронизало то, что осталось от магических щитов, как тонкую фанеру. Дотянувшись до Горлата, копьё взломало его грудную клетку, кровавой моросью разметало кожу, плоть, кости - и добралось до сердца. Которое, впитав энергию удара, в долю секунды испарилось. Взорвалось. Останки мага швырнуло на спинку его ледяного "трона".
...тишина.
Жуткая,
Опустошение.
Клин обернулся. И поспешно опустил глаза. Смотреть на то, что раньше было его учителем, а теперь стало просто большим пятном на стене пещеры Льда, не хотелось. Сойдя с места и переставляя ноги почти по инерции, Клин
пошёл ко Льду, запачканному тем, что осталось от Горлата. И даже не особенно удивился, обнаружив, что древний артефакт избавляется от мёртвой плоти бывшего хозяина. Клочья одежды скукоживались, истаивая тончайшим прахом. Кровь, волокна мышц и даже осколки костей, разжижаясь, скатывались вниз. А пока скатывались, на глазах становились всё меньше и меньше. Несколько лужиц, растёкшихся по глади магического льда у подножия артефакта, стремительно уменьшались в размерах. Будто испарялись.
Самоочищение.
Когда Клин добрался до основания Льда Предателей, реликт минувшей эпохи снова сверкал чистыми переливами радужного сияния. Сказочно красивый, исполненный магической мощи. И готовый подчиняться тому, кто решится занять освободившееся место.
Воссесть на трон. Повелевать.
- Вот уж нет, - сообщил Устэр Шимгере неизвестно кому. Голос его, сорванный последним отчаянным усилием, звучал устало, надтреснуто, но уверенно. - Пусть на тебя Сухтал садится. У него жопа закалённая.
Развернувшись, он поплёлся обратно, в сторону выхода из пещеры. Туда, где толпились, то глядя на него, то отворачиваясь, девять воинов Школы Нарш.
На душе было паршиво.
35
О. Панкеева "Шёпот тёмного прошлого"
Знакомые места, чтоб их!
С каждой секундой меня шатало всё меньше. Не потому, что трупы под ногами торопливо смерзались в более прочную опору, а потому, что самоисцеление делало свою незримую работу. Обморочная слабость стремительно таяла. Просыпалась память - и досада.
Поведя плечами, я поморщилась. Парад новых ощущений, Орфус их побери. Знатно всё-таки меня перемололо... а самое поганое, что я понятия не имею, сумел ли Клин закончить начатое. Конечно, силы у него моими стараниями - как золота в сокровищнице Шинтордана. Увы, магическая сила - это ещё далеко не всё. Мне ли не знать? Быть может, поганец по прозванию Горлат воспользовался моментом и мне придётся помахать кулаками после драки.
Конечно, когда выберусь с этого, будь оно неладно, Поля Крови. Надо было ещё в прошлый раз попросить Эмо научить меня полезному трюку с тремя хлопками, чтобы в случае чего выбираться отсюда своим ходом...
Хм. А если то, что случилось, квалифицировать как настоящую, полноценную смерть? Может, мне теперь вообще придётся здесь остаться? И записаться на весь остаток вечности в эти, как их там... Герои?
Нет уж, дудки. Пусть разборки, начавшиеся от сотворения этого филиала Пылающих Кругов, продолжаются хоть весь остаток вечности - но без меня. Сосредоточиться...
В Тральгиме хозяйничает Джинни. Но есть ещё Шинтордан. А там - мой костяной дракон.
Запасная, ничуть не пострадавшая оболочка.
Сосредоточься, Эйрас! Ну же!
- Так вот что было в вашем кофре...
Стилет покосился на командора, описывавшего уже третий круг вокруг лабораторного стола, на котором был аккуратно разложен костяк дракона. И буркнул:
- Поправка. Это не мой кофр. Это личная магическая собственность небезызвестной вам Иглы. И Га создание "вот этого" я, не колеблясь, присвоил бы ей магистра первой ступени.
- Ну, тёмной силы в... это вбухано с преизбытком. Стоять рядом - и то дрожь пробирает. Но ведь это не живое... тьфу! Нежить и так не жива, но я хотел сказать...
- Знаю-знаю. Можете не объяснять.
- Тогда что такого особенного в этом наборе костей?
- Гм... ладно. Не думаю, что Игла намерена хранить свой секрет вечно, так что скажу прямо. То, что вы обозвали набором костей, командор, наша общая знакомая может анимировать, используя для этого свою душу.
- Что?!
- Вот именно это самое. Анимировать. Перемещаться из своего тела в вот это. И с большим успехом этой искусственной оболочкой управлять.
- Но... невероятно!
- Вы подобрали очень точное слово. В очередной раз некромантия переворачивает устоявшиеся представления о возможном и действительном. Когда Эйрас становится драконом, её могущество превосходит всё, на что может рассчитывать смертный маг. Я предполагаю, что если трёхсотлетний лич и Игла, переместившаяся в эту оболочку, померяются чистой силой, то победителем выйдет отнюдь не лич.
Сухтал посмотрел на костяк, поёжился и отодвинулся.
- Но это мелочь, - продолжал Стилет. - У меня было время поразмыслить над событиями и их последствиями. Мой вердикт таков: прорыв ожидает не только некромантию. Революция коснётся большинства областей магического искусства.
- Как это?
- Если угодно, я объясню. Вот вы - маг воды... с поправкой на стихийное сродство Игла могла бы посоветовать вам построить ледяного голема высотой локтей в шесть или семь, должным образом зачарованного, чтобы не таял. И чтобы стихийной энергии в нём было, как в полусотне магистров первой ступени вместе. Или в нулевом крепостном щите. Собирать по кусочку, по кирпичику, не торопясь... управиться за месяц вполне можно. Это будет подготовительный этап. Потом процедура переноса сознания, и вот уже вы - в своём творении. Затем адаптация к новой оболочке. Двусторонний процесс, наделяющий душу дополнительным могуществом. И под конец перенос сознания обратно, в тёплое живое тело.
Некромант помолчал, давая командору время осознать открывающиеся перспективы.
- Если же вы решите не просто приобрести новые силы, а сорвать банк, - продолжил Стилет, - можете пойти по стопам Эйрас более прямым и рискованным путём. Вместо антропоида слепите из нетающего льда что-нибудь поинтереснее, например, того же дракона. Или гигантского скорпиона с десятью конечностями и хвостом. А потом пройдите ПОЛНУЮ адаптацию к искусственному телу. Чтобы оно стало таким же привычным, как человеческое. Тогда сознание, кроме грубой силы, обретёт ещё и неслыханную ранее пластичность, позволяющую, как доказывает нам пример Иглы, свободно творить заклятья прямого действия, а также одновременно поддерживать чуть ли не полдюжины разноплановых заклятий. Но предупреждаю заранее: если такое воплощать на практике, высока вероятность катастрофы. Вместо желаемого результата можно лишиться жизни или рассудка. Наша общая знакомая не просто очень талантлива, она ещё и чудовищно везуча. Кроме того, у неё за душой имеется ряд хитростей, в которые она меня не посвящала. При всём при этом даже она после ПОЛНОЙ адаптации к обличью дракона и обратного переноса некоторое время не могла нормально говорить, ходить и думать.
Сухтал помотал головой.
- Думать? - переспросил он обалдело.
- Да. Полагаю, сознание попросту отвыкло от живого мозга и от дышащего тела. Отказывалось нормально с ними стыковаться. То, что Эйрас так быстро вспомнила принципы стыковки, - не иначе как ещё одно из следствий её удачливости. Дуракам везёт, - уточнил некромант, сардонически усмехаясь. - Я, однако, на везение не рассчитываю и намерен последовать совету Иглы. То есть собрать костяк не дракона, а обыкновенного антропоморфного лича.
- Так вот чем вы занимаетесь последние дни!
- Да. А вы против?
Командор посмотрел на Стилета, потом на простёртого на столе дракона...
- Признайтесь честно, - сказал он. - Весь этот подробный рассказ о создании ледяного голема имел целью ввести меня в соблазн новой силы и сделать вашим союзником?
- В общем, да. Хотя вашими устами говорит политик, а я рассчитывал ввести в соблазн мага. Но и политик может оценить преимущества, открывающиеся за новыми горизонтами. Сейчас, когда Эйрас одинока и уникальна, её можно и нужно бояться. Когда меняющих тела магов станет больше - подчеркну: лояльных магов - ключевая роль, которую играет она, утратит свою важность. Появятся, если совсем уж откровенно, рычаги давления. А если дела примут скверный оборот, эти рычаги можно превратить в средство... устрашения. И для Эйрас, и для ваших коллег-политиков.
Сухтал с минуту молча смотрел на слабо улыбающегося некроманта.
- Думаю, - сказал командор, выдержав паузу, - мне и всему миру сильно повезло, что вы, Стилет, являетесь не политиком, а магом.
- Бросьте. Я сказал только то, о чём вы, даже додумавшись до изложенного, предпочли бы промолчать. Это раз. Во-вторых, политику и магию вполне можно совмещать, чему примером вы, Тарлимут и ещё добрая половина командоров Союза. Ну а в-третьих, я вовсе не призывал к каким-то враждебным действиям, направленным против Эйрас...
- ВОТ ЭТО ПРАВИЛЬНО. ЭТО ХОРОШО.
Вздрогнув, Стилет резко развернулся и обнаружил, что глазницы костяного дракона сияют зеленью вернувшейся не-жизни.
- Игла! Когда... то есть что...
- НЕ НАДО НЕРВНИЧАТЬ, - череп дракона оскалился в мёртвой ухмылке. - ЭТО Я ВАМ ОБОИМ ГОВОРЮ. СТИЛЕТ, ХОТЯ ТВОЙ АНАЛИЗ ТОЧЕН, ОН НЕПОЛОН. СОВМЕЩАТЬ МАГИЮ С ПОЛИТИКОЙ МОЖНО. НО ДОСТИЧЬ ТОГО, ЧЕГО ДОСТИГЛА Я, ПОЛИТИКУ НЕ УДАСТСЯ. ЧТОБЫ РИСКОВАТЬ НЕ РАДИ СИЛЫ, А РАДИ ИЗМЕНЕНИЯ СОБСТВЕННОЙ ДУШИ, НЕОБХОДИМА СВОЕГО РОДА ОДЕРЖИМОСТЬ. ВЕЗЕНИЕ ПОМОЖЕТ ДОСТИЧЬ УСПЕХА, НО СДЕЛАТЬ ШАГ В ПРОПАСТЬ НЕИЗВЕДАННОГО СПОСОБЕН ТОЛЬКО МАГ. И ПЕРЕШАГНУТЬ ЭТУ ПРОПАСТЬ СПОСОБЕН ТОЖЕ ТОЛЬКО ОН... ИЛИ ОНА. МАГ ЛЕПИТ РЕАЛЬНОСТЬ И ВЫХОДИТ ЗА ЕЁ ПРЕДЕЛЫ, А ПОЛИТИК РАСПОРЯЖАЕТСЯ РЕАЛЬНОСТЬЮ В РАМКАХ ЗАДАННЫХ ДО НЕГО И БЕЗ НЕГО ПРАВИЛ. СТИЛЕТ, ТЫ ПОМНИШЬ СЛОВА, СКАЗАННЫЕ СЕХЕМ-РУ ОБ ОРФУСЕ?
- Откуда ты знаешь, что говорил часть Линии? Ведь ты в то время была...
Грохот драконьей речи снова заполнил подвал.
- СЕЙЧАС ЭТО НЕ ВАЖНО. ТАК ВОТ, ПОД УГЛОМ РАЗЛИЧИЙ МЕЖ МАГАМИ И ПОЛИТИКАМИ ОШИБКА ЧЁРНОГО ФОРМУЛИРУЕТСЯ ТАК: ОН ОТКАЗАЛСЯ ОТ МАГИИ В ПОЛЬЗУ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИГРЫ И ПРОИГРАЛ СВОЮ СТАВКУ. ИНОЕ БЫЛО НЕВОЗМОЖНО: ВСЯКИЙ ИГРАЮЩИЙ КОГДА-НИБУДЬ ПРОИГРЫВАЕТ. ЕСЛИ БЫ ОН ДВИГАЛСЯ ПО ПУТИ МАГА, КАК В САМОМ НАЧАЛЕ СВОЕЙ КАРЬЕРЫ, НА НЕГО НИКТО НЕ НАШЁЛ БЫ УПРАВЫ. ДА НИКТО БЫ ЭТУ УПРАВУ И НЕ ИСКАЛ. ТИГРЫ НЕ ВРАЖДУЮТ С ОРЛАМИ. НАСТОЯЩИХ МАГОВ НЕ ВОЛНУЕТ ПОЛИТИКА. ПРОЖЖЁННЫЕ ПОЛИТИКИ НЕ МОГУТ РАССЧИТЫВАТЬ НА РЕВОЛЮЦИИ В МАГИЧЕСКОМ ИСКУССТВЕ. ОНИ МОГУТ РАЗВЕ ЧТО ПРИНЯТЬ ВО ВНИМАНИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ЭТИХ РЕВОЛЮЦИЙ ДА ЕЩЁ ВВЕСТИ РЯД ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫХ ЗАПРЕТОВ. КОТОРЫЕ, ЗАМЕЧУ, ВСЕГДА БУДУТ БЕЗНАДЁЖНО ОТСТАВАТЬ ОТ ПЕРЕМЕН. А ТЕПЕРЬ ПОЗВОЛЬТЕ УДАЛИТЬСЯ...
Пронзительная зелень приугасла было, но тут же разгорелась снова.
- ДА, ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛА СООБЩИТЬ НОВОСТИ. ЛЁД ПРЕДАТЕЛЕЙ МЫ НАШЛИ И ДАЖЕ ОТОБРАЛИ У МАГА, ИГРАВШЕГО В МЕЛКУЮ ГРЯЗНУЮ ПОЛИТИКУ. МИЛОСТИ ПРОСИМ ВСТУПИТЬ В ПРАВА НАСЛЕДСТВА, КОМАНДОР. ДУМАЮ, НОВЫЙ ТРОН И ВСЁ, ЧТО К НЕМУ ПРИЛАГАЕТСЯ, ПОНРАВИТСЯ ОБЕИМ ВАШИМ ИПОСТАСЯМ.
- А как же ты?
- ДОГАДАЙТЕСЬ САМИ.
Череп опустился на прежнее место, зелень не-жизни погасла полностью.
- Клянусь всеми богами и атрибутами их, - выдохнул Сухтал. - Это была Эйрас?
- Она, она, кто ж ещё... - проворчал некромант, буравя взглядом пол. - Вот мерзавка! Я бы люто возненавидел её, если бы восхищался ею хоть на полпальца меньше.
"Стоишь как в помоях с ног до головы, а возразить по существу нечего, - мысленно добавил он. - Страшное это оружие - правда. Особенно в таких беспощадных устах".
Командор ничего говорить не стал. Он просто посмотрел на Стилета, в очередной раз бросил взгляд на костяк, мирно лежащий на столе... и вышел из подвала вон. Если бы некромант не был занят своими невесёлыми мыслями, он мог бы заметить, что Сухтала новость насчёт "нового трона" не особенно обрадовала.
Смерть оказалась чертовски странной штукой. Похоже, "напряжение ткани событий вокруг коллапсирующего и восстанавливающегося разума" (прямая цитата из уст Джинни-Тамисии) оказалось "достаточно велико для приближения к трансцендентности" (тот же источник). Иначе просто невозможно объяснить, каким образом я вспомнила не только диалог Сухтала со Стилетом около моей драконьей оболочки, но также слова части Линии Сехем-ру, обращённые совсем не ко мне, и то, что вспоминал и говорил Клин, в упор глядя на Лёд Предателей, и ещё многое, многое другое. Даже разговор Эрендина с его братом, Эритаром, оказался известен мне - а ведь у того заповедного места я появлялась лишь в виде тени, вызванной Эрендином на основании его собственных воспоминаний!
В общем, странно это всё, если не сказать больше. Но, наверное, смерть, пусть временная и слегка ненастоящая, должна быть странной. Иначе за что во многих мирах, не только человеческих, её зовут старшей сестрой сна?
Отметившись около драконьего костяка, я вернулась в лишённые материальности слои, а оттуда, воспользовавшись искусством воплощений, в место и время, где меня при естественном ходе событий не должно было быть. На это Джинни в своей лекции о структурах пространства-времени лишь намекала. Ну а я взяла и воспользовалась её намёками.
Если бы я не умерла, или "информационная связность континуума Больших Равнин" была немного больше, провернуть такой трюк было бы невозможно. Нормальная логика при любых последовательных расширениях запрещает удвоение реальных объектов; вероятность существования двух одинаковых женщин по имени Эйрас сур Тральгим в двух разных точках одного мира в одно и то же время обычно строго отрицательна.
Но, как уже было сказано, "информационная связность континуума" оказалась достаточно мала. А та Эйрас, которая отдыхала после скоротечной драки с мастером Риконом и излагала командору Сухталу свои воззрения на классическую схему воспитания магов, существенно отличалась от другой Эйрас. От той, которая пережила собственную смерть, вторично побывала на Поле Крови, заново собрала по кусочкам своё сознание, память и волю - и воплотилась в одном из заповедных лесов экари, в каких-то двадцати шагах от Великого мага по имени Альминар, которому только что доставили весть о поражении отряда, посланного к стенам Шинтордана за головой некоей Иглы, женщины-некроманта расы людей.
- Приветствую тебя, Сердце Лесов.
Чтобы не эпатировать публику сверх меры (а кроме Альминара, на поляне собрались ещё и несколько глав наиболее влиятельных семей экари), я воплотилась не как костяной дракон, не как лич и не в иных промежуточных формах, а в том облике, в котором родилась и выросла. Никакого оружия, никаких амулетов, никаких заранее подготовленных заклятий.
Но мантия мага (чёрная с широкой радужной каймой по вороту и рукавам) намекает всем, имеющим глаза: трижды подумай, прежде чем напасть!
Трижды подумай... и откажись.
Что касается эпатажа, довольно было уже того, что я воспользовалась не срединным диалектом, а древним наречием экари, священным и тайным. С людьми на нём не общались. Знание этого наречия было одним из условий моего временного воплощения.
- Кто ты, женщина? - прогудел Альминар.
- Я та, кто победила, не убивая. Хотя возможность убивать имела. Я - некромант, маг и воин. Также я костяной дракон и молодой росток. Моё имя - Эйрас сур Тральгим. Ты можешь называть меня Иглой.
- Как ты проникла сюда, отродье?! - крикнул кто-то из глав семей.
- Ты не поймёшь, даже если я снизойду до объяснений, фанатик. А я не снизойду.
Одним взмахом руки Альминар оборвал поднявшийся ропот.
- Зачем ты здесь? - спросил Великий маг негромко.
В его глазах не полыхало пламя эмоций, как у многих других экари, стоявших рядом. Лишь безбрежное спокойствие отражалось в них - спокойствие, что сродни молчанию лесов. Этот маг прочно сроднился с чем-то большим, чем просто сила. Мудрость жизни, стойкость жизни, жестокость жизни и её неразрывное единство со смертью... вот какова, при поверхностном взгляде, была сущность Альминара. А заглянуть в его сущность глубже я не рискнула. Слишком опасно.
Да, в общем, и не нужно.
- Тебя не звали сюда, женщина, - продолжал величайший из друидов, - и радости твоё появление не вызвало. Назови свою цель.
Переливы древнего наречия слетали с моих губ легко и естественно. Так журчит лесной ручей. Так опадает осенняя листва. Так ветер шумит в кронах.
- У меня нет цели, у меня есть путь. У меня нет конца, у меня есть начало. Бессмысленно спрашивать меня, зачем я здесь. Но можно спросить: "Почему?". И тогда я отвечу: потому что вы напали на меня. Зачем вы напали? Бессмысленный вопрос, не правда ли? Вы напали не "зачем", а "почему". И ответ прост: вы побоялись появления второго Чёрного.
Экари слушали. Никто не возразил.
- Эрендин Хромец, отступник, послал весть своему брату Эритару. По моим следам был направлен один из
- Убей отродье Тьмы! - крикнул тот же фанатик, который уже пытался поднять волну. Поразительно, как некоторые ревнители традиций ухитряются безнадёжно испоганить, изуродовать, извратить именно то, что якобы ценят и защищают! Голос этого экари был подобен отнюдь не шороху листвы и тем более не пению родника, а скорее вороньему граю. - Ты по праву зовёшься Великим, она слаба против тебя!
Да, Альминар звался Великим по праву. На вопли бесноватого соотечественника он обратил не больше внимания, чем на писк комара. Даже меньше.
Потому что не прихлопнул крикуна.
- Что ты предлагаешь, Игла?
- Мир. Свет дня питает рост лесов, дарит жизнь зелени и по великой цепи превращений - вообще всему растущему. Но ночь тоже нужна, пока находится на своём месте. Если бы нарушилось равновесие, если бы вместо времени, когда одни спят, а другие выходят на охоту, продолжался день, из этого не вышло бы ничего хорошего. Лес и ночь не враждуют. Зачем враждовать нам?
- Убей!..
- Крикун, ты надоел мне, - сказала я. - Или ты пытаешься подарить мне причину для атаки? Но эта причина не стоит сотрясения воздуха, которое ты учиняешь. Ну, пусть даже Сердце Лесов послушает тебя, хотя для этого он кажется слишком мудрым. А что дальше?
- Ты умрёшь, отродье! Умрёшь и не возродишься более!
- Умру? Возможно. Такое уже бывало. Но вот помешать мне возродиться... тут я тебя разочарую, крикун. Сердце Лесов не кажется мне достаточно могущественным, чтобы убить меня насовсем. Сила его не в смерти, а в жизни и возрождении.
- Почему ты так уверена в этом? - спросил Альминар.
- Мне, некроманту, как магу, рождённому с этим даром, пути возрождения также небезызвестны. Только я наблюдаю их с изнанки... пока - только так.
- Выходит, ты стремишься перерасти свою суть?
- И преобразовать её, - ответила я, проводя рукой по радуге ворота, - не отказываясь от существующего, но дополняя его и расширяя. Да.
- Тогда нам поистине нечего делить. Ступай своим путём, каким бы он ни был. И покуда ты не создашь к тому причин, леса не станут враждовать с тобой, женщина...
- Великий!!
- ...а с отдельными потрясателями воздуха, - добавил Альминар, - поступай, как сочтёшь нужным. Быть может, досрочное перерождение пойдёт неразумным на пользу. Но, надеюсь, даже самый громкий крик не заставит тебя призвать в мир
- Меня трудно заставить. Проще убедить. И задача эта не для... неразумных. Прощай, Сердце Лесов. Прощайте и вы, многочтимые. Желаю вам согласия и понимания.
36
Н. Стивенсон "Лавина"
Лицо у Клина при виде меня стало глупое-глупое. У Зайоса и остальных, впрочем, тоже. Но первым голос подал всё-таки мой ученик.
- Игла?!
- Ну да, это я. Не так-то просто меня убить. С этим даже экари не стали спорить...
- Но как? Ты же...
Питомцы Школы Нарш, вылезая на поверхность, тихо и молча огибали нас, уходя прочь, к лошадям. Беседовать с покойницей никто из них, в отличие от Клина, не рвался. И даже становиться свидетелем такой беседы им не хотелось.
- ...размазалась по стенке. Знаю-знаю. И как ты разобрался с Горлатом, тоже знаю. Я даже знаю, чем сейчас занимаются и о чём беседуют в цитадели Шинтордана Стилет с командором.
- А чего ты не знаешь?
Растёт. Вопрос задал, скажем прямо, непростой. Хороший такой вопрос.
Я сказала - растёт? Нет, пожалуй, это не совсем верно.
Вырос.
- Я пока что совершенно не представляю, что мне делать дальше. Может быть, у тебя будут по этому поводу какие-то идеи?
Ученик посмотрел на меня с подозрением.
- Шутки шутишь?
- Нет, Клин. Я вполне серьёзна.
- Тогда и я скажу кое-что серьёзное. Мне пора отвыкать от кличек. Зови меня по имени.
Точно вырос.
- Как скажешь, Устэр.
Подозрительности во взгляде прибавилось.
- Слишком ты смирная, - сказал он будто бы в шутку. - Это смерть на тебя так повлияла?
- Откуда ты знаешь, что я именно умерла?
- Не надо проверок. Я всё-таки некромант. Как ты умудрилась воскреснуть - это пока выше моего понимания. Но твою смерть я
"Пока выше". Гм. Похоже, кроме магии, он набрался от меня и кое-каких дурных привычек.
Ну так что с того? Пусть меня затопчет воробей, если у Клина... тьфу, Устэра нет целого веера причин для самоуверенности!
- Почему молчишь?
- Думаю.
- И о чём?
- Да всё о том же. Не знаю, что теперь делать...
- Это просто. Сперва вернёмся в Белую Крепость, а там видно будет.
"План не хуже любого другого", - подумала я.
Так мы и сделали.
В камине горел огонь. Блики пламени танцевали на полу, стенах, потолке, мебели, ложились чередой неверных отсветов и теней на одежду и лица. Почти не задумываясь о том, что делает, почти небрежно, мимоходом Устэр Шимгере по прозвищу Клин заставлял языки огня меняться. Запертый в камне Красный Зверь то медлительно подрагивал на ложе раскалённых углей, то вскакивал, замахиваясь лапами на воображаемую угрозу из дымохода, то кружился вокруг собственной оси в погоне за синими завитками, наливаясь солнечной желтизной, - и снова ложился, прикидываясь, что дремлет. Удивительное дело, подумал Стилет. Почти чудо. Некромант, так вольно обращающийся со второй по непокорству стихией. Я вот и близко так не могу: привык. Старые барьеры трудно ломать и долго обходить... впрочем, обходные пути в таком деле не помогут. А Устэра когда-нибудь ещё назовут повелителем тёмного огня и ночного ветра.
Возможно, даже Повелителем. И возможно, раньше, чем ему кажется.
"Но сейчас ему ничего ещё не кажется. Он, вон, к мантии-то пока не привык. Вроде бы спокоен, а всё равно чувствуется подавленная неловкость. Даже когда он сидит.
Или это не просто неловкость?"
- Ты видел Эйрас после возвращения из похода?
- Да. Один раз. Она заходила в подвал, где хранится её дракон и где я работаю над своей второй... вторым
- И как тебе она показалась?
- Клин, что ты хочешь услышать?
Пламя в камине вздыбилось, клокоча негромким рыком... и утихло. Опало.
- Не знаю. Просто Эйрас ведёт себя... не так. Словно после смерти в ней что-то...
- После смерти?
Устэр развернулся к Стилету.
- Разве ты не... ну да. Конечно, не знаешь, - снова взгляд на огонь. - В пещере Льда Предателей Эйрас умерла. Пожертвовала собой. Всплеска переброшенной мне силы оказалось достаточно для победы над клопом, который сидел на артефакте. А потом, когда мы вышли на поверхность, она ждала нас там, целая и невредимая. То есть мне поначалу показалось, что она... невредима. То, что случилось внизу, изменило её.
- Не в первый раз.
- Да, не в первый. Но раньше она с каждым изменением лишь горела ярче, а теперь... ходит, как во сне, думает о чём-то своём, реагирует сразу, но так, будто находится где-то адски далеко, а не здесь и сейчас. На пять минут раскроет какой-то томик - и снова часами смотрит куда-то...
- Что за томик?
- Да я его толком и не видел. Но бумага очень тонкая, а знаки будто не от руки написаны, а специальным големом выведены - строго по линейке, одного размера и без единой помарки...
Устэр тряхнул головой.
- В пропасть! Дело вовсе не в этой загадочной книге, а в самой Эйрас!
- А говорить с ней ты пробовал?
- Конечно. Только что толку? Как она пребывала где-то вдали, так и остаётся там.
- Она что, отвечает невпопад? Запинается, теряет нить беседы?
- Да нет же! Ничего такого, иначе я бы вовсе...
- Что - вовсе?
Ответа Стилет не дождался и нахмурился.
А потом улыбнулся. И спросил, не слишком старательно пряча ехидство:
- Вдруг Эйрас не только воскресла из мёртвых?
- Ты о чём?
- Перечисленные тобой признаки достаточно красноречивы. Но у тебя, возможно, недостаёт опыта по этой части...
- Ты понял, что с ней происходит?
- Не поручусь, что прав. Но поведение Эйрас, которое тебя так беспокоит, вполне нормально и естественно для некоторых женщин в период беременности.
- ЧТО?!
Устэр посмотрел на Стилета сперва ошалело, а потом просто раздражённо.
- Не смешно! - отрезал он. - Утверждать, что Эйрас бесплодна, не стану, но в список её интересов мужчины, по-моему, вообще не входят.
- Да неужели? А кем она тогда интересуется - женщинами, что ли?
Наградой Стилету было редкостное, уникальное даже зрелище. Клин покраснел.
- Нет! Она вообще... ну...
- Ну?
- Подковы гну. И глотаю, не запивая. Беременна, скажешь тоже!
- А ты для пущей уверенности у неё спроси.
- Сам спроси!
- Нет уж, - усмехнулся Стилет. - Я в этом вопросе - лицо постороннее. И не заинтересованное. Как ни жаль признаваться, но в понимании Эйрас я... староват.
Уникальное зрелище повторилось, усугубившись.
- Гамбит ещё и не то ляпнет, - буркнул Устэр, старательно отворачиваясь. - Но от тебя я такого не ждал... коллега!
- Как я посмотрю, у тебя вообще проблема с ожиданиями. То Эйрас делает не то, чего ты ждёшь, то сам не делаешь того, что ждёт она.
- Да с чего ты взял, что я... что её...
- Уж извини, - без следа жалости припечатал Стилет, - но со стороны это очевидно. И уже давно. Отрицать будешь?
- Но что мне делать?!
Стилет проглотил два первых ответа, поразмыслив, проделал то же самое с третьим, после чего сказал с деликатностью, ставшей неожиданной даже для него самого:
- Я видел, как Эйрас рубила камень, валила столетние деревья и строила мост через воображаемую пропасть. Глядя на тебя, замечу, что мост получился крепким и... хм... радующим глаз. Она сделала очень много, но перейти пропасть ты должен сам. Или остаться на своей стороне. Твой выбор. Эйрас способна на многое, но решать за другого она не станет никогда.
- Что да, то да...
Устэр встал. Похоже, помнить о стеснении от не успевшей стать привычной мантии (чёрной со вставками алого и голубого: тёмная магия, огонь и воздух... единственное в своём роде сочетание!) ему было некогда. Направившись к двери широким шагом, он на секунду остановился.
- Спасибо, Стилет.
- Сколько угодно и в любое время. Удачи.
- И тебе того же... коллега.
Тихо закрылась дверь.
- Тайна.
- Игла?
- Давно уже хотела спросить: ты знаешь, кто тебя создал?
Взгляд девочки остановился. Если бы Игла проявила хоть на волосок меньше внимания, могла бы и упустить.
- Нет.
- А о целях твоих создателей ты тоже не осведомлена?
- Нет.
- Ладно, девочка ничего не знает. Могу предположить, что и не должна знать. А вы-то сами знаете, чего хотите в моём мире?
Ничтожная пауза.
- С кем ты говоришь?
- Не надо недооценивать примитивных существ из отсталых реальностей. С вами я говорю, уважаемые кукловоды. С вами. Через Тайну.
Ещё одна пауза, чуть короче первой. Не уследишь, так и не заметишь.
- Давно ты догадалась?
- Ступни без мозолей. Нижнее бельё без швов - не пачкающееся! Одежда из кожи, которую не сдирали с убитого зверя, а попросту синтезировали, как алхимическое зелье. Эрудиция и сдержанное спокойствие, которым неоткуда взяться. Мудрено было ничего не заподозрить!
- Это мелкие промахи. Почему ты решила, что Тайна - всего лишь кукла, и управляет ей не одна, а сразу несколько сущностей?
- Сопоставила факты и сделала выводы. Только кукла может двигаться, говорить и менять выражение лица, ни о чём не думая и ничего не чувствуя. А то, что вас много... если бы Тайну творил кто-то один, способный на создание одновременно души и тела, он не допустил бы так много "мелких промахов". Демиурги должны быть точны в мелочах. Особенно в них.
- И чего ты хочешь, "примитивное существо"?
- Правды. О целях и планах.
- Как ты можешь быть уверена в том, что мы тебе скажем?
- Никак. Но я вполне могу следить за действиями Тайны, а потом анализировать соответствие реального и заявленного. Анализировать я умею.
Ещё одна пауза, почти на целую секунду.
- Ты напрасно подозреваешь нас в чём-то запретном. Мы не стремимся к тому, что можно осудить. Мы просто хотим развиваться. Наблюдая за твоим поведением, мы пришли к выводу, что в этом мы и ты подобны друг другу.
- Но при чём тут Тайна?
- Девочка - средство познания, метод изменения. Она обладает единством сути и содержания, во всяком случае, потенциально. Мы - взаимодействующее множество. Она имеет материальное воплощение. Мы - не материальны.
- Но кто вы такие?
- В языке, на котором мы сейчас общаемся, нет нужного слова.
- А в каком есть?
- Сходные по значению слова существуют в родном языке Джинни и Эмо. Спроси у них.
- О! Так вы знаете о существовании Группы!
- Да. Это одна из причин, по которым мы выбрали для воплощения Тайны место поблизости от твоей линии существования. Члены Группы последовательно исповедуют гуманность; с высокой вероятностью следовало предположить, что эта идеология не чужда и тебе, и твоим спутникам.
- Понятно. Так вы создали Тайну ради эксперимента?
- Да. Перед девочкой не стоит жёстко заданной цели. Ей нужно просто быть. А по возможности, если получится, стать.
- Кем стать?
- Неважно. Сам факт будет мерилом успеха.
- Ну и ну. Раз вам известно о существовании гуманности, принимаете ли вы её как руководство к действию?
- Как одно из граничных условий. У вас существует сниженная формулировка: "Жил, как в стае, - выл и лаял". Средства к существованию у Тайны есть, а если закончатся, мы всегда можем синтезировать и передать ей новые без ущерба для других мыслящих.
- Понятно. Что ж, тогда желаю успеха.
Тайна вздрогнула и моргнула, словно резко проснувшийся человек.
- Игла? О чём ты?
- Так... я слышала, ты устроилась в штате командора письмоводителем?
- Да. Требования на удивление скромные: знание письма и счёта плюс опрятность и аккуратность в делах. Работа не слишком разнообразная, а платят скромно, зато не надо думать о том, где добыть денег на еду и жильё.
- Тогда что тебя удивляет в моём пожелании? Успехов тебе, Тайна! Мне кажется, твоё прозвище как нельзя лучше подходит для личного секретаря командора.
- Хочешь устроить мне протекцию?
- Нет. Надеюсь, ты сможешь добиться этого без протекции. Своими силами. На мой взгляд, это куда почётнее, хоть и потребует больше времени.
Что ж, пора заканчивать.
Вы, наверно, ждёте изложения нашего с Устэром объяснения?
Зря ждёте. Это слишком личное.
И потом, пересказанных диалогов было уже более чем достаточно. Ещё один-два, и получится перебор. Меру надо знать. Во всём. Но для самых любопытных, так и быть, намекну: мост был перейдён. А как да что, это уже моё дело. Точнее, наше. К тому же ничего такого уж особенного, волшебного и нечеловеческого после не случилось. Иногда побыть обыкновенной даже приятно. Это я вам говорю, основываясь на собственном опыте. Положительном.
А теперь подведу итоги, начав с самого несущественного.
...Хусмер Синяк со своими телохранителями благополучно вернулся домой, в Ущельную Стену. В деле о замороченных Льдом Предателей он числился, как и многие другие, среди жертв.
Правда, потом, когда в его тихом углу наметилось нешуточное оживление всё из-за того же Льда, его основательно прижали. Но уже из-за иных гадостей, затеянных им самолично. Сухтал вынудил Хусмера заплатить компенсации пострадавшим и до срока передать "должность" Крапу. В общем, князёк легко отделался. Потому что на свой лад заботился о бородатых подданных, а не просто грёб под себя всё, что плохо лежит. В приговоре этот момент был учтён, и дух закона вновь восторжествовал над буквой.
...Гамбит, ставший капитаном после показательной казни Борова, подтвердил репутацию хорошего начальника, умеющего решать проблемы и не создавать новых. Дай только срок, и, думаю, этот герой анекдотов в своей бессменной шляпе станет майором. Толстяк Кирпичный при Гамбите присмирел, почуяв смену преобладающих ветров. Даже, говорят, начал легализовать неправедно нажитое. А то, что легализовать никак нельзя, стал сворачивать и переводить в другие командории.
Впрочем, таких, как Толстяк, прижать можно только временно и без особых гарантий. Преобладающие ветра - штука, увы, непостоянная.
...команду Стражей, в которую некогда входили мы с Гамбитом, постигла печальная участь. Недаром он не хотел мне рассказывать про друзей-товарищей.
Если кратко, то все умерли. Почти все. Уцелела я, так как вернулась в Тральгим, Гамбит, так как накануне катастрофы траванулся чем-то и остался в лагере, да ещё Колун, как раз вытащивший на поверхность особо ценную и громоздкую находку.
Что произошло там, под землёй, никто не знает. Просто хранилище, которое "чистили" мои соратники, рухнуло, став братской могилой для семерых людей и одного ринта. А Колун, предпоследний из нас, оказался последней жертвой афёры с досрочной активацией знаков убежища.
Если бы я приехала в Шинтордан неделей раньше, если бы Гамбит сразу попросил меня о помощи в расследовании, если бы...
Ладно. Довольно об этом.
...Зайос Рогач, Крильта Бутон, Тушь, Пробка, Мышатник, Козырь, Багор, Хлипак и Соня по-прежнему охраняют Сухтала. Который регулярно берёт у них уроки владения собственным телом. Формально эта девятка остаётся в прежних званиях, но я крепко сомневаюсь, что тот же Рикон смог бы валять в грязи своих бывших старших учеников. А уж Зайос и Крильта, работая в паре, достаточно сильны, чтобы задать жару мне и Устэру одновременно. В последнее время три схватки из четырёх остаются за ними.
Что ж, сами научили. Хорошие партнёры для тренировок с оружием на дороге не валяются. Их, как показала практика, лучше воспитывать личным примером.
...у Тайны всё хорошо. Даже очень. Невзирая на возраст и пол, её быстро повысили до старшего письмоводителя, потом перевели в заместители главы управления по контролю за сбором налогов и разовых выплат. Без протекции, исключительно по заслугам. Я видела, как она работает, и могу сказать, что вычислять итоговые суммы быстрее и точнее просто невозможно. Если не личным секретарём командора, то уж казначеем она когда-нибудь станет наверняка.
А к этому или к чему-то иному стремится управляющий ею коллектив таинственных сущностей, я не спрашивала. Тигры не враждуют с орлами.
...Гедор ир Лайге, он же менталист Луч, вернулся в Острасское королевство. Что он доложил Эрендину, не знаю. И, опять-таки, не интересуюсь. Но на моей родине всё спокойно, и в Тральгиме - тоже. Там продолжает хозяйничать Джинни, а уж она-то не допустит никаких безобразий. Я подозреваю, что жизнь в моём
И не только отдохнуть. Ведь Тамисия, судя по ряду признаков, политик, а не маг. Что для члена Группы нельзя назвать желанной участью.
...ещё о Великих магах. Альминар сдержал слово. Экари оставили попытки преследовать меня. Видимо, даже у фанатиков и крикунов имеется под крепкими черепами нечто вроде разума.
...Сухтал? Ну, он, как уже было сказано, учится быть своим собственным телохранителем. А ещё он воспользовался колоссальной мощью Льда Предателей, чтобы построить себе персонального голема, которого все и сразу прозвали Инеистым великаном[*]. Говоря объективно, великан этот физически не так уж и велик: на локоть повыше крупного и крепкого мужика, да на тот же локоть его пошире. Но магия, которую может пускать в ход Сухтал, находясь в холодной шкуре своего создания, - это что-то баснословное. Вот изощрённости Инеистому не хватает, ну так его создатель за изощрённостью и не гнался. В результате же получил почти всё время стоящую без дела громаду. (Эмо сперва обозвал командорского голема "линкором "Ямато" в формате магополитики", а потом отказался объяснять, что имел в виду. Гад).
[* - здесь: намёк на йотунов из скандинавской мифологию не ошибка. В оригинале также имелась отсылка к локальной мифологии стран Севера. Не желая утяжелять художественный текст лишними деталями, я везде проводил замену, кроме случаев, когда речь шла о едином пантеоне, - т. е. о Хэтасе, Мелине, Исиране и прочих Эрготрах]
Зато благодаря этому голему Сухтал чувствует себя приобщённым к клубу Новых Магов, так что пусть развлекается. Как опекаемые им жители Шинтордана, которым очень даже нравится не тающий круглый год гигантский каток. Без Инеистого этот каток был бы невозможен, а теперь у Белой Крепости появилась ещё одна достопримечательность.
...Тополь из города Раздоль, благодаря которому я впервые почувствовала себя женщиной, всерьёз принял совет, который я оставила ему в прощальном письме. Не так давно он проезжал через Шинтордан, направляясь к Воющей цитадели для стажировки - в точности, как когда-то я. Только он после Принятия Сути стал магом воздуха, а не некромантом. Но я бы не подозревала об этом, если бы не письмо, доставленное однажды поутру посыльным. Выяснить мой адрес Тополю не составило труда. "Магистр магии Игла" занимает в неписаной иерархии Белой Крепости далеко не последнее место, и где я живу, знает каждая кумушка, не говоря уже о бродячих псах. Он мог бы не просто написать мне, он мог бы прийти лично... но ограничился письмом.
И это, пожалуй, к лучшему.
Не знаю, что я сказала бы ему при личной встрече, и не знаю, что сказал бы мне он. Один вечер и одна ночь - этого слишком мало, чтобы возникла неразрывная связь двух душ. Но этого оказалось вполне достаточно, чтобы вновь разбудить во мне чувство вины за то, что тогда, в Раздоле, я воспользовалась противозачаточными чарами. А Тополь... он оставил мне свой адрес и обеспечил формальным предлогом для переписки, аккуратно перечислив ряд проблем практической магии, относительно которых хотел бы узнать моё мнение.
Уже неделю я раздумываю, что мне написать в ответ. Вернее, стоит ли вообще отвечать.
Увы, решить эту задачу холодной логикой представляется мне невозможным.
...Стилет, организатор клуба Новых Магов, почти всё время разгуливает в обличье замаскированного лича. А когда не разгуливает, совершенствует эту оболочку. Помнится, в воротах Остры я заявила Огли Цаттеру, что ни один маг земли ещё не создал голема, способного сойти за человека, и вряд ли когда-нибудь создаст. Вопрос с землевиками остаётся открытым, а вот некромант оказался способен приблизиться к желаемому результату. Посмотреть обычным зрением - какой же это лич? В крайнем случае - посмертный слуга. Очень правдоподобный получился конструкт.
А вот Устэр за правдоподобием не гнался. Слепил себе классического скелетообразного лича, одел в зачарованные доспехи, освоил эту оболочку и вернулся в живое тело. Как он выразился, "жить в нежити всё равно нельзя, так что не буду и пытаться". Обидевшись на "жизнь в нежити", Стилет пустил в ход шуточку про мёртвого рыцаря и мёртвого дракона. Шуточка успеха не имела. Людям приходилось долго растолковывать, кто тут рыцарь, кто - дракон и что имеется в виду под сердцем дракона. А шутка, требующая долгих объяснений, - это уже вовсе не шутка.
...я сама? Ну, это почти неинтересно. Поселилась неподалёку от Белой Крепости, на невысоком холме, где за одну ночь возвела большую чёрную башню (у каждого порядочного мага, уважающего традиции, должна быть башня). Но вот жилой дом рядом с башней строился уже вполне традиционно, руками каменщиков и плотников. И поселилась я в нём не одна (нет, без посмертных слуг: Рессару пришлось переквалифицироваться в ассистенты и обживать башню).
Рассказывать о своём житье-бытье подробно не стану. Всё как у нормальных магов, ничего из ряда вон. Моему сыну (догадайтесь от кого) уже исполнилось три, а дочерям (от него же) - пять и два года. Бедняга Тополь безнадёжно опоздал. Но я, пожалуй, всё-таки напишу ему письмо, чтобы не опускал крыльев. А потом отправлюсь в неплотные Слои, вызову Эмо и скажу:
- Помнишь наш разговор про Инниариль из Дома Зорайис? Я готова.
Нелитературное послесловие, или Авторские рефлексии
Мир наш велик и сложен сверх всяких мер (правда, мир дурака куда проще мира умника... ну так на то он и дурак). Кое-что вокруг подвластно человечьей воле; кое-что задано изначально; кое-что пребывает в воле других людей или сил слепого случая... но и в нашем, вроде бы материалистическом континууме исполняются некие правила, не вполне объяснимые материально.
Одно из означенных правил гласит: "Воздастся каждому по вере его".
Такие утверждения с рационализмом не дружат. Даже противоречат вроде бы. Если не вспоминать, что материальной составляющей континуум не ограничивается. Даже самый ярый материалист, если он не в танке, обязан признавать: существуют-таки, помимо двуединой пары материя/энергия, и пространство, в котором она существует, и время, служащее мерилом происходящих с нею процессов, и если не сознание (идея, дух, пр.), то, во всяком случае, информация.
Ведь в самом деле: существует, зараза! Никуда не денешься. Причём в терминах многообразных информационных теорий феномены вроде феномена языка объясняются гораздо лучше, чем в терминах вульгарно материалистических.
Насколько мне известно, в современной теоретической физике одной из основных проблем почитается объединение теории относительности, справедливой для объектов мега- и макромира, с квантовой механикой, справедливой для явлений микромира. Можно пойти дальше, смело заявляя, что основной проблемой научного мышления как такового является некий всеобъемлющий синтез гуманитарного и естественнонаучного подходов.
Не такой "синтез", как у древних китайцев, с их чеканным "сознание есть разрежённая материя; материя есть сгущённое сознание". Нет. Приведённая формулировка отличается от полноценного постиндустриального понимания поставленной проблемы, как атомизм Демокрита - от ядерной физики, позволившей создать Большую Бомбу и АЭС. Постижение мира во ВСЁМ его разнообразии требует совершенно иного подхода. Иного количественно, и, уж конечно, качественно.
К чему я веду? Ах да. Воздаяние по вере.
Можно обвинить меня, как автора "Костяного дракона" и последующих частей истории Эйрас, в оголтелом мэрисьюизме*. Мол, Игла слишком умна, слишком могущественна, слишком ловко управляется с обстоятельствами, магией и холодным оружием - в общем, много всяких "слишком" висит на бедняжке. Вот разве что дивной красотой не отличается, как абсолютное большинство Мэри Сью, всеобщего умиления не вызывает и мужчин не коллекционирует - ну так ведь и я, автор, не дама-с. К тому же лет мне уже не шестнадцать и даже не тридцать два, если я лиц противоположного пола идеализирую, то в совсем ином ключе...
[* - для тех, кто ещё не знаком с милашкой Мэри Сью и её братцем Марти Сью. Означенные "герои" являются прямой персонификацией, кардинально улучшенным альтер эго автора. Причём чем моложе, закомплексованнее и неопытней автор (набор личных качеств, особенно часто встречающихся среди авторов фанфиков, но имеющий место и в иных текстах - см., например, романы Карла Мая), тем ближе их Мэри и Марти к точке Абсолютного Совершенства, тем выше градус самолюбования. Впрочем, желающие могут найти в информационном море инета гораздо более развёрнутые определения данного патологического явления.]
Так? На первый взгляд вроде бы так. А на второй?
На второй взгляд Эйрас служит живым подтверждением тезиса: кто хочет, тот добьётся. Или, в популярной формулировке: кто не рискует, тот "шампунь" не закусывает. Потому как нечего ему или ей, боколёжке, праздновать с бокалом шипучки в тонких пальцах.
Урождённый некромант Эйрас сур Тральгим по прозвищу Игла действует. Всегда и везде. Если она не спит и не ест, то либо учится, либо тренируется, либо применяет имеющиеся навыки на практике. Что называется, ни часа в праздности. (Обо мне этого, увы, не скажешь...) Вот почему не находится ей достойных противников ни в родном мире, ни даже в мирах иных. Попробуй-ка объехать такую особу на кривой да неподкованной козе! Хотя, говоря объективно, доставшаяся ей по наследству магическая сила отнюдь не беспредельна и даже не особенно велика, владение оружием, если работать "честно", оставляет желать лучшего, а пресловутый и неоднократно подчёркнутый в тексте рационализм представляет собой палку о двух концах.
Какие уж там Мэри Сью! Этих голубоглазых блондинок, если не брать в расчёт кустистые рояли и сверхъестественное везение, обеспеченное супергероям волюнтаризмом начинающих авторов, честная труженица вроде Эйрас должна делать одной левой, да так, что те даже не сразу поймут, в чём прикол. Как говорила несколько по иному поводу другая моя героиня, Сарина Келл Морайя, "за счёт обучаемости можно достичь даже большего, чем за счёт врождённых талантов".
Буду честным до конца: кое-что от Мэри Сью в Эйрас, конечно, есть. В частности, то самое везение, пусть и хорошо мотивированное. Но даже если однажды Эйрас не повезёт, она уйдёт не побеждённой. В духе первого стихотворного эпиграфа: "С пути идущего к могиле // Рок отступает без борьбы". Любой самурай, воспитанный на чеканных формулировках "Хагакурэ", мог бы подписаться под этим заявлением. Как всякий выдающийся маг, Игла безжалостна в своём стремлении к поставленной цели... безжалостна, в первую очередь, к себе. И при случае без особых сожалений жертвует тем, что имеет, отпускает синицу, чтобы поймать журавля. А вот Мэри Сью, поступающая подобно одной из монахинь в "101 истории дзэн"**, немыслима.
[** - здесь я имею в виду ту даму, которая, будучи слишком красива, без колебаний сожгла собственное лицо, чтобы поступить в обучение к мастеру Пути. Правда, у меня невольно возникают сомнения в квалификации мастеров, к которым обращалась бедняжка и от которых слышала отказы. Что это за адепты Дао, если они не в состоянии оценить решимость другого человека без подобных жертв? Впрочем, сейчас нам уже не узнать, какой контекст ради пущей назидательности был опущен автором этой грустной невыдуманной истории, а потому остерегусь судить мертвецов с излишней категоричностью...]
Да, Эйрас легче, чем нам: пласт реальностей, в которых действует Группа, изначально построен на примате не материи, но сознания. Там дух властвует над плотью, а магия превыше правил бытия. Но принцип "воздастся каждому по вере его" придуман не на Больших Равнинах и не в мире лайтов. У нас, на Земле, это тоже работает исправно (что вам подтвердит не только священник, но и психолог).
Да, в Текущей Реальности добиться своих целей за счёт яростной устремлённости сложнее. Да, шансов погибнуть в пути больше, чем шансов преуспеть. Но именно активность дерзких, а не бездействие мудрых находит свою награду в мире яви. Конечно, если эта активность сопрягается с умом и дальним расчётом.
Победа или гибель (а иногда, как с Лотаром у Басова - победа, оплаченная гибелью: честная плата за воинский триумф). Смерть или слава. Или, ещё одной автоцитатой: "Кому столь многое дано, // С того и спросится немало. // Ты проиграл своё руно, // Но всё ж оно твоим бывало! // Ты знал полёт и знал экстаз: // Завидуйте ему, холопы!"
Подражать Мэри Сью так же бессмысленно, как выцеливать из длинного лука взлетевший в стратосферу МиГ, как рубить шашкой картонные танки или поддакивать пьяному в дым. Брать за образец Эйрас - наоборот. Пусть в фэнтезийном антураже, вроде бы не подразумевающем серьёзного отношения к делу, но она - живой пример того, как следует поступать достигаторам, коим не вполне хватает уже помянутых мною ручных синиц.
И ради этого утверждения, пожалуй, стоило писать данное послесловие.
Отмашка
Сухтал, командор Союза Стражей Сумерек и маг воды, ехал через выселки своей столицы на рослом буланом жеребце в сопровождении охраны: Зайоса Рогача, Багра и Мышатника. Погода заставляла вспомнить слова поэта:
Густо падающий медленный снег казался ласковым и чуть ли не тёплым. Даже на севере от второго снегопада до настоящих морозов должно пройти время. По легенде, Белая Крепость получила своё имя именно благодаря обильным снегам. Но если взглянуть на карту, станет очевидно: настоящий север лежит много, много дальше.
Может, изнеженный южанин при взгляде на царящую в Шинтордане погоду почувствовал бы себя затерянным среди лютой зимы. Южанин мог бы поспешно сбежать от происходящего под крышу, к жарко натопленной печи и подогретому вину с мёдом и пряностями... но командор Сухтал этой погодой искренне наслаждался.
Безветрие. Тихий и ласковый снег. Мягкая дневная полутьма - действительно, настолько белая, словно кто-то большой и щедрый не пожалел разведённого мела и выкрасил всё: небо, снежинки, слипшиеся в крупные хлопья, землю...
Командор так замечтался, что чёрная громада башни чуть ли не выпрыгнула ему навстречу из-за метельного занавеса. Нелепо, конечно: башня в засаде! Но от этой башни, вернее, от её хозяйки, можно было ожидать и кое-чего похлеще, чем нестандартное поведение неодушевлённых предметов. Вдобавок Сухтал поостерёгся бы назвать башню Иглы - неодушевлённой.
- Привет! С чем пожаловали, дорогие гости?
Командор соскочил с буланого, повернулся на голос и натурально обомлел.
Он видывал Эйрас сур Тральгим во всяких видах. Но только не в меховом полушубке, не в надетой набекрень белой вязаной шапочке с легкомысленным помпоном и не в варежках. Женщина, однозначно входящая в десятку сильнейших магов мира (а если вывести за скобки всех, кроме некромантов - просто сильнейшая), нимало не стесняясь чужих взглядов, лепила снежок. Несколько прядей чёрных, как сердце ночи, волос выбились из-под шапочки и украсились стразами водяных капель. На бледных щеках играл - о диво, дивное диво! - легчайший розовый румянец.
Долепив снежок, Эйрас почти без замаха швырнула его Сухталу в грудь. Сей снаряд смачно влип в промежуток между полами дорожного плаща и оставил на куртке влажный белый след.
- Хреновая реакция, - констатировала Игла.
- Эй! - Командор обернулся к питомцам Школы Нарш. - Охраннички липовые! На вашего нанимателя покушаются, а вы не чешетесь!
Рогач бросил взгляд на Багра и Мышатника. Затем трое воинов одновременно, словно долго репетировали это движение, покинули сёдла. Одновременно наклонились, загребая снег боевыми перчатками, выпрямились...
И пошла потеха.
Эйрас, как и следовало ожидать, развлекалась метанием снежков не в одиночестве, а с мужем. Нападение на свою жену Устэр Шимгере не отставил безнаказанным, но вступать в лобовое столкновение с превосходящими силами не стал. Тихим призраком зайдя с тыла, он атаковал священную особу командора в наиболее уязвимое место. Или, говоря проще, в область между спиной и ногами. Прежде чем Зайос Рогач успел передислоцироваться и прикрыть своим телом второе угрожаемое направление, Устэр трижды поразил намеченную цель.
Не стерпев подобного коварства, Сухтал вспомнил о том, что он - тоже маг. Причём не абы кто, а водник. По воле командора самолепящиеся снежки, жужжа, как большие озлобленные шмели, полетели в Устэра со всех сторон буквально десятками. Но ни один из магических снежков до цели не добрался: вихревой воздушный щит размолол снежки в белые мокрые брызги.
- Ах, вот ты как?! - воскликнула Эйрас. - Тогда держись!
И взмахнула руками, как крыльями.
Снегопад обратился вспять. Густая, точно сметана, метельная заметь поднялась от земли, мгновенно перекрыв всякую видимость на расстоянии больше локтя. Однако снежки, слепленные Иглой и её мужем, пронзали мутное варево не хуже, чем воздух.
И попадали.
Пока - исключительно в прикрывающих нанимателя воинов Школы Нарш. Но это пока...
- Командор?
- Стратегический манёвр номер два, - сказал Сухтал, бросая попытки разобраться в безобразии, учинённом некромантом. Снегопад наоборот оказался куда как непрост. Несмотря на своё сродство именно с водой, командор ничего не мог разобрать сквозь плотную заметь ни магическими чувствами, ни даже сканирующими заклятьями. - Ретирада. Гм... по-моему, башня была там.
- А по-моему - там.
- Проверим...
Круглый зал. Окон нет; весь холодный свет, щедро заливающий помещение, создают кристаллические светильники. Стен почти не видно за плотно стоящими шкафами, битком набитыми книгами. Посреди зала - круглый стол и шесть мягких кожаных полукресел. Все полукресла заняты, перед тремя из них стоят кубки с глинтвейном.
Рогач, Багор и Мышатник на работе, а потому не пьют.
- Ну вы даёте, парни! Битых двадцать минут плутали!
- Ты забыла добавить, что, будь на то твоя воля, мы плутали бы вокруг до тех пор, пока не сдохли от голода и холода.
Я покачала головой.
- Как можно, командор! Если бы на то была моя воля, случиться могло бы всякое. Но штука в том, что нарочно я вас кругами не водила. Клянусь тьмой!
- То есть мы ходили кругами исключительно по собственной... э-э...
- Ага. Исключительно по собственной. Устэр?
- Я тут тоже ни при чём, - покачал головой дэргинец. - Да и не по моему умению такая задача. Шутка ли: закружить в снегопаде сразу трёх воинов Школы Нарш и мага воды!
- В таком снегопаде можно закружить кого угодно, - буркнул Сухтал, аккуратно пригубляя глинтвейн. - Я даже не буду спрашивать, почему он так лихо гасил мои заклятья.
- А мог бы и спросить. Особых секретов тут нет. Это был снегопад наоборот, правильно? Снег, который был
- Ну да. Ты...
Командор застыл в обалдении. Я весело ухмыльнулась.
- Вы плутали в зомби снегопада, друзья мои.
- А-а, вот что это было? - Устэр приподнял бровь движением, которого я больше ни у кого не видела. - Полезный трюк, очень полезный...
Я тоже попробовала глинтвейн. Прищурилась, принюхалась, оценивая вкус. Мне это лишь кажется, или я в самом деле положила многовато мёда?..
Ладно. Время забав и праздных пауз прошло. Пора переходить к делу:
- Я ценю наши отношения, Сухтал, и ты это хорошо знаешь. Но что-то мне подсказывает: коль скоро командор Союза не просто послал нам приглашение с посыльным и не дождался, пока мы явимся в цитадель незваными, а явился лично... да ещё с малой охраной и в погоду, словно нарочно созданную, чтобы отводить глаза сторонним наблюдателям...
Сухтал подобрался, глянул цепко.
- Верно догадываешься. Дело у меня, правда, не особенно секретное, но вместе с тем достаточно деликатное. И как раз настолько непонятное, чтобы вспомнить о вас двоих... или троих, если считать и Лурраста.
- Мы слушаем, - напомнил Устэр, когда пауза затянулась.
Командор повёл плечами, словно пошитая по фигуре одежда вдруг стала ему мала.
- Я просто не знаю, как о таком рассказывать. Ничего определённого, ничего... явного. Но если рубануть сплеча, новость у меня такая: с Порталом Хаэнны что-то происходит.
- Происходит? - повторил Устэр. - Что?
- Этим вопросом задаются все, кто в курсе, без изъятия. Действительно, что? Никто ничего не знает наверняка. Это же Портал! Но что-то мне подсказывает, - передразнил Сухтал, - вы оба догадываетесь, чего все боятся.
Мой муж фыркнул.
- Догадаться несложно, - кивнула я. - Уж конечно, это главный жупел прежней эпохи, Орфус Чёрный, тщится вернуться в мир, из которого бежал четверть тысячелетия назад... с поджатым хвостом. А подумал ли кто-нибудь о том, что Орфус - далеко не самое страшное, что может прийти к нам через Портал?
- Моя работа как командора заключается в том, чтобы думать о разнообразных гадостях. Так что - да, я об этом подумал. И Тарлимут, в командории которого находится Портал Хаэнны, опасается того же. В связи с этим у меня к вам будет предложение. Вы, конечно, можете отказаться. Но строители, по-моему, всё ещё не закончили отделку вашего дома. Кроме того, если я не ошибаюсь, Тарлимут - один из твоих старых знакомых...
- Не ошибаешься. Я знала его ещё до того, как он получил свой нынешний пост.
- Вот и отлично! - искренне обрадовался Сухтал. - Возобновишь знакомство, развеешься, а заодно посмотришь, что там с Порталом происходит.
Неподходящий был момент для уточнения, что Тарлимут - как раз из тех моих
- Ты меня спрашиваешь?
- А кого ещё мне спрашивать? Ты ведь мой муж. Под алтарём в храме Хэтаса Справедливого лежит и наша пара соединённых колец.
- А ты - не только моя жена, но и мой учитель. Если ты примешь предложение командора, я последую за тобой. Как Лурраст - за мной.
- Я сейчас спрашиваю не ответ Клина на заданное ему домашнее задание. Я спрашиваю мнение моего мужа. Ты хочешь съездить к Порталу Хаэнны, Устэр?
- Если честно, Эйрас, то мне всё равно, ехать или нет. Мне просто хочется быть рядом с тобой, а на Портал мне наплевать. Но...
- Но?
- Шпионы Сухтала не соврали. Строители действительно не закончили отделку в нашем доме. Отправившись в дорогу, в комфорте мы мало потеряем.
- Всё-то у тебя не как у людей, - проворчала голова на блюде.
Когда всем стало окончательно ясно, что в ближайшее время я вряд ли смогу вернуться на родину под своим именем и что Джинни задержится в моей родовой башне под видом магистра земли Илины, встал вопрос о канале связи между "сёстрами". (На самом деле сестры у меня не было - по крайней мере, такой сестры, о существовании которой мне было бы известно; Илина, во плоти которой пребывало сознание Джинни, была моим слегка загримированным старым телом... или, если пользоваться более точным термином,
Я эту идею поддерживала. Но пока проект "врата" оставался проектом, нам требовалось нечто более простое и удобное.
Решением стало магическое устройство с громоздким названием "видеодвойка", каковое название быстро редуцировалось до "двойки". Состояло оно из надеваемой на шею подковообразной гривны и составляющего пару к гривне... правильно, блюда. Блюдо не только на любом расстоянии и в точности воспроизводило призрачную голову человека, надевшего гривну, но также могло записывать не очень длинные сообщения.
Само собой разумеется, для полноценного общения гривны должны были одновременно надевать как я, так и Джинни-Илина. В нашем расписании имелся вечерний час, предназначенный как раз для разговоров с далёкой собеседницей.
- И что же у меня "не как у людей"?
- Всё! - отрезала Джинни. - Где это видано, чтобы в свадебное путешествие пускались с опозданием на два месяца, да ещё не ради отдыха, а по делу?!
- А что такое "свадебное путешествие"?
Джинни уставилась на меня так, будто внезапно узрела на моём лице вместо носа то ли третье ухо, то ли подающий невнятные знаки змеиный хвост.
- Да будет тебе известно, Эйрас: свадебное путешествие - это поездка, в которую отправляются молодые супруги после свадьбы. Откуда, собственно, и название. Обычно оно продолжается около месяца, хотя бывает, конечно, всякое.
- Интересная традиция.
- И это всё, что ты можешь мне сказать?
- Нет, конечно. Я собиралась сообщить, что некоторое время нам придётся забыть о "двойке" и вернуться к старым средствам контакта.
- Да уж понятно. Светить нашу связь там, где могут быть свидетели - идея не из лучших. А вы, значит, отправляетесь к Порталу Хаэнны? Чудненько! Меня давно интересовал феномен ваших местных Порталов. По составленным невеждами кривым описаниям - тому единственному, что есть в твоей библиотеке по данному вопросу - не понять, то ли это пространственные щели, относящиеся к подклассу стохастических пространственных щелей, то ли зоны М-резонанса, то ли нечто вроде воронок Лауса...
Ещё одна энтузиастка, подумала я мрачно. Ну да, моей милейшей "сестрице" не придётся переться в дальнюю даль на рубеже поздней осени и ранней зимы, да ещё в компании, навязанной любезнейшим Сухталом.
С другой стороны, феномен Порталов - это действительно... нечто. Вряд ли на Больших Равнинах найдётся объект, более достойный изучения. И окружённый более плотным ореолом тайны. Если я хотя бы отчасти проникну в секрет функционирования Порталов, мой авторитет в кругах теоретиков от магии взлетит на недосягаемую высоту. Если же благодаря мне будет построена исчерпывающая теория Порталов, мне при жизни поставят памятник... притом не один. Более того: мне, пожалуй, оптом простят все былые грехи, включая частичное разрушение Юхмарской тюрьмы и разгон гвардейской сотни под командованием магистра Иренаша Тарца.
А ведь Джинни за свою тысячелетнюю жизнь разнообразных пространственных феноменов перевидала без счёта. Причём некоторые из них не просто видела, а сотворила лично. С таким знающим консультантом войти в историю будет проще простого.
Войти в историю - и вернуться домой?
"Мечты, мечты..."
Разбег
- Вот и они.
- Хо! И ведь по виду не скажешь, что...
- Тише, балда!
- А не тишкайте, не надо этого. Не из пужливых.
- Мне кажется, командир, что в данном случае прав скорее мастер Лапоть. Я не вижу необходимости излишне... демонизировать наших будущих попутчиков. Даже если бродячие слухи, против обыкновения, отчасти верны и не эти существа усиливают наш отряд, а отряд дополняет могущество их магии.
- А коль проще язык извернуть, господин Кушак? Вы ж тоже из этих. Которые маги. Сильно от этих троих чарами шибает?
- С одной стороны, посильнее, чем, гм, "шибает" от меня самого. С другой стороны, в чистой магической силе каждый из них превосходит меня не в сотни раз. И даже не в десятки.
- А во сколько?
- Ну, втрое, вчетверо. Далеко не кардинально. Но в магии весьма значима ещё такая штука, как искусство, и сходу оценить не силу, а искусность наших попутчиков я не возьмусь. Сие требует более продолжительных наблюдений. Вот так.
Завершив рассуждение, магистр второй ступени Кушак, выпускник факультета общей магии Малого Зи-Нанского университета и специалист по магии огня, вернул в рот чубук своей трубки и задымил, как разгорающийся костёр.
Меж тем приближавшиеся по боковой тропинке, от малой просеки, трое существ подошли к границе лагеря. Назвать всех троих скопом людьми не представлялось возможным: на плече мужчины, как на движущемся насесте, ехал гарпон - а нечисть, будь она хоть трижды разумной и смирной, к людям не относится. Оставив Кушака и Лаптя, командир поднялся с пригретого места у бивачного костра и пошёл встречать будущих попутчиков.
Сжатый кулак кратко, но плотно прижимается к груди.
- Звон, командир отдельного кавалерийского отряда из Белой Крепости. Если не ошибаюсь, вы - Клин, вы - Игла, а... вы - Лурраст?
- Всё веррно, прриятель. Эйррас, Устэрр и Лурраст. Дрружная семья к вашим услугам.
- С вашего позволения, - твёрдо сказал Звон, - настоящие имена у нас не в ходу. Даже если кто-то достаточно именит или достаточно силён, чтобы называть их без страха.
- Штрафники? - по-военному кратко спросил Устэр.
Звон, мужчина на вид немногим старше двадцати, даже на привале не снявший ни лёгкого шлема-маски, ни чернёной кирасы, ни парных к кирасе наручей, мотнул головой.
- Штрафники в Союзе обходятся номерами. А вот прожившие достаточно, чтобы занять место в рядах ветеранов, гордятся своим местом - и боевыми прозвищами.
- Будем иметь в виду.
- Прошу.
Звон протянул руку, и я не сразу сообразила, чего он хочет.
А когда сообразила - улыбнулась.
- На вашем месте, командир, я бы не торопилась проявлять по отношению ко мне изящные манеры. Во-первых, я, как вы могли слышать, не оранжерейный цветок, от небольшого усилия падающий в обморок. Во-вторых, мой муж стоит рядом, и ваш любезный жест, увы, с лёгкостью может быть неверно истолкован. Не нами, нет, но сторонними наблюдателями. А в-третьих, каждый, кто путешествует зимой по землям севера, о своих лыжах заботится сам.
Я подумала и добавила:
- Как кавалерист заботится о своей лошади.
Шлем-маска не смог скрыть смущения Звона. Протянутая рука опустилась.
- Прошу, - сказал командир чуть суше прежнего, - за мной.
Ритуал знакомства остался позади. Некроманты, узнав, что отправление отряда назначено на следующее утро, пошли устраиваться на ночлег. Оставшиеся у командирского костра помолчали с минуту. Потом Звон спросил:
- Ну и что вы скажете о них теперь, магистр?
Вынув чубук изо рта, Кушак сказал, прищурясь:
- Если вам угодно знать моё мнение, то оно таково: с должности старшего отрядного мага меня можно гнать пинком под зад.
- Это ещё почему?
- Потому что даже их, как выразился Лапоть, птах искуснее меня. Левитировать, удерживая мысленный щит второго класса и оставляя солидный резерв, пусть даже левитация для гарпонов является врождённым умением - это уровень старшего магистра. А что до Иглы... ну-ка, навскидку: вы помните свои старые болячки?
- Забудешь о них, как же, - заворчал Лапоть, автоматическим жестом потянувшись к левому боку... и замер. Лицо у него стало ошарашенное. - Ни... себе! Не болит!
- Думаю, уже не заболит. Никогда. К стыду своему, я понял, что делает Игла, только после того, как она принялась за моё плечо.
- Это что же, исцеление?
- Оно самое. Наш некромант - ещё и тёмный целитель, притом преискусный.
- Но зачем... - начал было Звон. Умолк.
Понял.
- Вот-вот, - покивал Кушак. Поправил на горле ту самую деталь наряда, дополняющую утеплённую походную мантию, благодаря которой получил своё прозвище. - Вряд ли хоть один из нас дал бы своё согласие, если бы Игла предложила нам свою помощь открыто. Живым не по нраву, когда им уделяет пристальное внимание некромант. Поэтому она исцелила нас молча.
- Выходит, - насупился Лапоть, - она со своим муженьком и птахом будет с нами вытворять, чего ейной левой пятке вздумается, даже позволенья не спросив?
- Думаю, так и будет.
- Ну, командор, ну язва! Навязал понос на наши головы...
Звон резко выпрямился.
- Лапоть!
- А что?! Или я не прав? Или тебе по нраву самоуправство ихнее?
- По нраву оно мне или нет, это моё дело. А новые непочтительные высказывания в адрес командора я без последствий не оставлю. Ты меня знаешь.
- Угу, ещё бы не знать. Командир...
Сплюнув на снег, Лапоть встал.
- Пойду посты проверю, - буркнул он. И пошёл прочь.
- Не любит наш Лапоть в должниках ходить, - заметил Кушак.
- Никто не любит, - откликнулся Звон. Поднялся.
- Командир! Ты-то куда нацелился?
- К некромантам.
- А-а... когда вернёшься?
- Не знаю.
- Ну, тогда удачи.
Оставшийся в одиночестве маг нахохлился. От его трубки отделилась тонкая, едва заметная струйка дыма и заструилась следом за Звоном, словно разматывающаяся с невидимой катушки призрачная нить.
"Ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. Сейчас тебе за эти самые добрые дела вставят... нотацию".
"А я не уверена, что только и исключительно вставят".
"Ну-ну. Надейся, милая".
- Командир? - повернулась я.
- Магистр Игла, - остановившись в трёх шагах, Звон коротко кивнул. - Насколько я вижу, вы прибыли налегке. Быть может, вы нуждаетесь в каких-нибудь полезных мелочах?
"Вот видишь? Никаких нотаций. Человек просто пришёл сравнять счёт".
- Как сказать... дрова для костра можно считать "полезной мелочью"?
- Да. Я распоряжусь. Может, что-то ещё? Провизия, питьё?
- Свои запасы у нас есть, но свежая еда всегда предпочтительнее походного пайка. Мы с радостью примем ваше предложение, командир. Но... раз уж нам выпало путешествовать вместе...
- Я слушаю, магистр.
- Позвольте и нам вносить вклад в общее дело. Если кому-нибудь требуются услуги целителя или иная магическая помощь, пусть смело обращаются к нам. Людям польза, а для нас - практика, помогающая совершенствовать имеющиеся навыки.
- Хорошо. Я передам своим бойцам ваше предложение. Если к вам обратятся, делайте всё возможное. И сами обращайтесь, если что-то потребуется. Игла, Клин, Лурраст.
Кивнув на прощание, Звон ушёл.
"Какой вежливый молодой человек. Даже не стал выделять голосом слово "если", понадеялся на нашу понятливость".
"Не такой уж молодой. Он не просто так ходит в шлеме-маске: года три назад у него было очень сильно обожжено лицо. Из-за ожога у командира больше не растёт борода, а исчезновение мелких морщин и звонкий, как у юноши, голос - это уже итоги восстановительной терапии. На самом деле Звону уже за сорок".
"Вот оно что..."
"Да. Он опытен, умён, твёрд, надёжен. Самоконтроль у него отличный, неприязнь он подавлять умеет. Но..."
"Не разжёвывай. Мы с Луррастом уже поняли, что командир не собирается с нами дружить. Но и на поводу у неприязни не пойдёт. Приказ командора - вот его главный критерий".
"Верно подмечено. Что ж, лучше трезвый деловой подход, чем открытый конфликт. А без любви со стороны Звона мы обойдёмся. Не он первый, не он последний".
"Без любви - да. А как насчёт уважения?"
"Но Звон уважает нас. Неужели ты этого не понял?"
- Если таково уважение командирра, - тихо сказал Лурраст, - пусть помилуют боги того, кого он пррезиррает!
Через час после рассвета к отряду под предводительством Звона присоединилась ещё одна отставшая полусотня. Таким образом, всего в кавалерийском отряде, стоявшем на формировании в половине дневного перехода от Белой Крепости, оказалось более трёхсот человек. Внушительная сила, особенно если учесть, что все триста являлись ветеранами военных формирований Союза, отлично знающими своё дело и выжившими не в одной переделке.
Через два часа после рассвета отряд снялся с места и двинулся по северо-восточному тракту походной колонной в общем направлении на Воющую цитадель. Поскольку обоз отряду заменяли вьючные лошади, скорость с самого начала была взята и выдерживалась хорошая.
До начала движения Звон опасался, что взятый темп станет причиной проблем. Тонкий слой подтаявшего за ночь снега был мало пригоден для движения на лыжах. Ни Клин, ни Игла не выглядели слабаками, но поспевать за идущими на рысях верховыми нелегко даже сильным, выносливым воинам. А вьючных лошадей некроманты не взяли...
Опасения командира рассеялись быстро.
Во-первых, Лурраст распрекрасно заменял вьючную лошадь. Лениво взмахивая широкими крыльями, он без видимых усилий тащил в когтях здоровенный вьюк с палаткой, одеялами, комплектами запасной одежды, походным снаряжением, провизией и прочим имуществом, которое некроманты не сочли нужным нести на себе. А они отдали гарпону всё, кроме оружия и поясных фляг. Во-вторых, выяснилось, что Игле и Клину вполне хватает даже минимального количества снега. Их лыжи скользили по тонкой хрупкой белизне легко, почти не оставляя следов, и по плавным, по-особому протяжным движениям опытный наблюдатель мог определить без тени сомнения: эти двое не устанут ни за час, ни за два. Может, после полных суток непрерывного движения им потребуется отдых; но отмахать на такой скорости целый день пути? Даже не вопрос.
"Магия?" - прикинул Звон. И решил, понаблюдав, что некроманты бегут честно. Снаряжение у них отменно хорошо. В мастерской Снежника, что на Большой Ведовской, лыжи с таким наговором, как у Иглы и Клина, стоят впятеро против обычных. Но по части передвижения эти двое на магию не полагаются.
"И правильно делают. В дороге бывает всякое. Вдруг срочно понадобится резерв силы? А резерва-то и нет. Растрачен на мелочи вроде поддержания необязательных чар...
Угу. А Лурраст растратиться на левитацию, значит, не боится? Ему ведь тащить поклажу не час и не два. Или он так искусен, что восполняет неизбежную убыль силы прямо на ходу? Тогда он действительно кое в чём сойдёт за магистра первой ступени.
Но тогда его хозяева тоже могли бы лететь, не боясь усталости. Однако они предпочитают бежать, как обычные люди. Зачем?"
Этот вопрос - правда, без предваряющих размышлений - командир отряда задал Клину на первом же привале. И получил в ответ пожатие мощных плеч:
- Жена настояла. Мол, хорошая тренировка выносливости... и вообще: раз мы теперь на севере живём, ты должен научиться ходить на лыжах. Точка.
Звон так удивился, что забыл о разделяющей его и некроманта дистанции:
- Разве ты не умеешь...? Никогда бы не подумал!
- Теперь уже, пожалуй, умею. Но до этой зимы я лыж не видел вообще. Я ведь с юга, из Дэргина, - пояснил Клин. - Там снег бывает лишь высоко в горах.
Звон только головой покачал.
- Если раньше ты не умел ходить на лыжах, то одно могу сказать: ты дьявольски быстро этому научился.
- Ага. - Некромант улыбнулся неожиданно и чуть смущённо. - С Иглой всегда так. Уж если она чему-то учит, то усваиваешь материал...
- Может, это не моё дело, но... это правда, что она - не только твоя жена, но и учитель?
- Истинная правда. А что?
- Просто странно мне это. Вроде бы ты не из тех, кто сидит у собственной супруги под юбкой, да и подчиняться не особенно любишь...
Клин усмехнулся, глядя в глаза Звону.
- Вопрос этот для меня не внове, командир. Отвечу так: я подчиняться не люблю, но умею. Я ведь, как ты мог заметить, воин. С малых лет в этой науке. Что же касается Иглы, то она никогда и никому не препятствует поступать так, как велит сердце.
- Да неужели?
- Поверь мне, Звон. Я хорошо успел её изучить. Если я ей подчиняюсь, что бывает нередко, то вовсе не потому, что она - госпожа, а я - верный вассал. Я ей подчиняюсь, потому что она больше знает и умеет. А если случается наоборот, то она делает по-моему и не топорщится. Мы оба достаточно умны, чтобы понимать, когда лучше уступить.
Усмешка Клина незаметно превратилась в мечтательную, чуть глуповатую улыбку.
- Конечно, с ней непросто. Она, знаешь ли, требовательна, как никто другой. Но суть в том, что именно требовательна, а не придирчива. Склочность, мстительность, невыдержанность, мелочность, тщеславие, суетность - ни один из пороков, столь частых меж обычными женщинами, не коснулся её.
Звон покачал головой.
- Выходит, твоя жена - идеал без единого изъяна?
- Ну отчего же? Изъяны у неё имеются - как продолжения достоинств. Она не мягка, не ласкова, не забывчива и не отходчива. Игла не умеет ненавидеть других... но её презрение куда хуже, чем любая ненависть. Рядом с ней нельзя расслабиться, потому что она не даёт послаблений никому, и прежде всего - себе. Быть достойным её - тяжкий ежечасный труд. Но знаешь, командир? Как раз это мне в ней и нравится!
- Не понимаю я тебя.
- А чего тут понимать? Я воин. И Эйрас тоже воин. Она не останется в стенах нашего дома, пока я буду рисковать жизнью. Она будет идти рядом, куда бы я ни отправился. Мы прикроем друг друга от беды, и мы будем счастливы до последнего вздоха... который у нас есть все шансы сделать одновременно. Не в один день, как в романтических сказках, а в одну секунду.
Помолчав, Клин посмотрел на хмурое небо. Он больше не улыбался.
- Мы с Эйрас начинали как спутники, - сказал он. - Долгая дорога и обучение магии понемногу сделали нас друзьями. И лишь потом, когда дружба окрепла, а понимание углубилось, мы сделали следующий шаг, став супругами.
- Звучит красиво, - ответил Звон. - Вот только вряд ли такая, как Игла, порадует тебя детьми. Если уж до таких лет не рожала...
- Ничего, ещё родит.
- Воины не рожают. Воины убивают и умирают.
- Тут ты не прав, командир. Ещё дома, в Дэргине...
Звон покачал головой и отошёл, обрывая разговор.
Чем дальше продвигался отряд, тем суровее становилась погода. На полпути между Многопрудным и селением Тугой Лог нас застала буря, перешедшая в свирепую не по-осеннему метель. К счастью, командир послушался совета Лаптя и не стал пороть горячку в попытках при первых признаках непогоды добраться до жилья. Даже если бы скачка наперегонки с бурей завершилась победой коней и людей, вряд ли в этом самом Тугом Логу сумели бы без труда разместить на постой триста с лишним человек и более полутысячи верховых животин. В общем, в первой же удобной низине между двумя клиньями елового бора, не тронутыми топорами лесорубов, был разбит лагерь, и бурю с метелью мы пережили пусть без большого комфорта, зато не в дороге.
Снег валил без передышки ночь, утро, день, вечер и почти всю следующую ночь, резко иссякнув к утру второго дня. Стена туч умчалась дальше на юго-восток. Кавалеристов, выползших из наполовину занесённых палаток, встретило изумительно яркое солнце, сияние свежих аж до лёгкой синевы сугробов и бледно-голубое небо без единого облачка. Обрадованные, вояки поспешили продолжить путь...
Тут-то и выяснилось, что с наступлением настоящей зимы лыжник получает несомненное преимущество над всадником. Снега было ещё не так много, чтобы вовсе остановить продвижение отряда к цели или хотя бы серьёзно замедлить, но уже вполне достаточно, чтобы это самое продвижение затруднить. А вот мы с Устэром буквально летали по снежной глади, не встречая препон и провожаемые завистливыми взглядами. Правда, Звон недолго смотрел на некромантов, играющих в догонялки, и быстренько припахал нас для передачи сообщений от головы колонны к хвосту и обратно... ах, извиняюсь: от авангарда к арьергарду. Хотя всем известно: как ты горшок ни назови, копоть с его боков от этого не исчезнет.
Сомнения моего мужа в необходимости лыж окончательно отошли в прошлое.
Лапоть, заместитель Звона, надулся пуще прежнего и вообще перестал с нами разговаривать. Ну и ладно, и Хэтас ему судья.
Зато Кушак как-то незаметно и естественно сошёлся с Клином на почве изучения магии. Им обоим было что показать друг другу.
Стихийные специализации Устэра - воздух и огонь (что для природного некроманта, мягко говоря, необычно); мои же стихии - земля и вода. Хотя некоторые основополагающие принципы работы со стихиями едины, нетрудно догадаться, что разбираться с нюансами огненной магии Клину было проще и легче, прислушиваясь к советам Кушака. Который не уставал удивляться, во-первых, дремучему невежеству моего мужа в том, что касалось некоторых элементарных вещей, изучаемых огневиками ещё в бытность кандидатами в ученики... а во-вторых, его же глубоким познаниям в высокой теории магии и умению комбинировать разные, иногда почти несовместимые стили создания заклятий.
Второй снегопад, задержавший отряд ещё на сутки, мне почти не запомнился. Видимо, оттого, что переждали мы его в городе, в нормальном гостиничном номере - а дорожные невзгоды, не доставляющие трудностей, не запоминаются. Потом установилась хмурая ветреная погода, но не настолько хмурая и ветреная, чтобы нельзя было продолжать путь. И держалась до тех пор, пока однажды после полудня небо впереди не налилось ядовитой зеленью.
Этот оттенок живо напоминал потусторонний свет, который излучают провалы глазниц костяного дракона. Для любого сведущего человека позеленевшее небо служило верным знаком того, что до Воющей цитадели осталось менее двух дневных переходов.
- Какое непрриятное место!
- Согласен. Зря люди остались здесь после победы над Орфусом.
- Именно люди, - добавила я, подъезжая к беседующей паре и вонзая лыжные палки поглубже в сугроб для лучшей опоры. - Представители всех других рас, принимавших участие в войне, ушли отсюда. Здесь не встретишь ни ринтов, ни саххартов, ни тем более экари. Даже асванну, временами появляющиеся в самых разных местах этого мира, включая ближние окрестности Портала Эранны, неукоснительно обходят Воющую цитадель стороной.
- Пррелестно! - хохотнул Лурраст. - Означает ли это, что мне, как прредставителю нечеловеческой ррасы, также следует дерржаться подальше от... этого кошмарра?
Сравнение с кошмаром следовало признать затасканным донельзя. А куда деваться? Первую (она же последняя) из твердынь Орфуса в полной мере отличала та тянущая стылая красота, которая характерна для наиболее стройных и запоминающихся кошмаров. Вопреки бытующей в дальних краях молве, её карабкающиеся ввысь стены и башни вовсе не были чёрными. Своим цветом они были обязаны тёмно-серому граниту из ближних каменоломен. Но вот оттенок, который эти стены приобретали под ядовитым свечением неба...
- Я думал, она будет гораздо больше, - признался Устэр.
- Все так думают. Но видимость обманчива.
- В каком смысле?
- Эта крепость предназначалась не для живых, для мёртвых. Анимированным покойникам ни к чему ни обширный хозяйственный двор, ни свет солнца. Им даже воздух для дыхания не нужен. Поэтому Воющая цитадель - материальное воплощение двух устремлений: вверх и вниз.
И это действительно было так. По сравнению с другими укреплениями эта твердыня выглядела миниатюрной, но
Ну, так говорят. Лично я не проверяла, и за достоверность слухов не поручусь.
Но когда вот так, со стоящего в пятнадцати перестрелах от Воющей цитадели высокого холма, глядишь на её башни и задираешь голову...
Брр!
- Хорош любоваться, некроманты! - крикнул Кушак, подъезжая и придерживая коня. - Насмотритесь ещё. Айда вперёд!
Мы с Устэром переглянулись, оценили лежащий впереди крутой заснеженный склон, снова переглянулись... и дружно схватились за лыжные палки.
- Кто последний, тот посудомойка!
- Прридуррки! - каркнул Лурраст.
И забил крыльями, торопясь обогнать скользящих с горки до того, как эта самая горка закончится. Гарпон уже имел возможность убедиться, что отсутствие рук не освобождает от хозяйственных хлопот. А также в том, что отмывать посуду магией не очень-то удобно.
Прыжок
- Сколько вас всего?
- Три полных сотни. Ветераны.
- Мало! - рыкнул невысокий, буйно бородатый крепыш с лицом, похожим на печёное яблоко. И я мысленно ахнула, с большим опозданием узнав его.
Пролетевшие годы не пощадили Тарлимута. Причём не только внешне, убавив и без того не великий рост, добавив морщин и седины в бороду (которую он раньше старательно сбривал). Похоже, характер огневика время тоже переменило не в лучшую сторону.
- Что там себе думает Сухтал? - продолжал выговаривать Тарлимут без вины виноватому Звону, правда, несколько снизив тон. - Три сотни! Даже Боркис из своей глубокой тундры прислал четверть тысячи, хотя командория у Боркиса на треть меньше и в десять раз беднее! Вот ты мне скажи, парень: если из Портала, не приведи боги, действительно попрёт - спасут положение твои три сотни, а? Спасут или нет?
- Если попрёт, - негромко, но внятно сказала я, - то положение могут не спасти и три тысячи самолучших бойцов. Доброго тебе дня, Тарлимут.
Похоже, не только у меня возникли сложности с опознанием давних знакомых. Командор сначала несколько секунд хмуро пялился на меня, потом снова повернулся к Звону.
- Так. Эта... гм,
Вот тут Звон меня удивил. Правда, я бы так сходу не определила, приятно или наоборот.
- По приказу командора Сухтала, - отрапортовал он, - я с моими люди сопровождаем магистра Иглу и её мужа Клина.
Тарлимут выругался.
- А я было начал надеяться, что обознался. Игла! Зар-раза!
- Это твоё новое прозвище? - ласково поинтересовалась я. - Тебе идёт.
Физиономия командора стала чуть багровее.
- В колодки захотелось, слизь могильная?
- А тебе, кажется, захотелось досрочного превращения в ту самую слизь!
Это сказала не я. Честно!
Это сказал Клин.
Спиной, как порыв леденящего тёмного ветра, я ощутила его силу, когда мой муж резко снял все свои блоки. И мощный прилив сырой магии ощутила не я одна, судя по тому, какая тишина внезапно разлилась вокруг.
Гнев - отличное топливо для подпитки тёмного дара. Судя по количеству энергии, затруднившему мне дыхание, хамство Тарлимута вызвало у Устэра неслабый приступ бешенства.
- Ты кто такой будешь? - спросил командор, против воли слегка бледнея.
- А это и есть мой муж, Клин, - сообщила я, улыбнувшись уголком рта.
Зазвенела тетива лука. Небрежно, не отведя взгляда прищуренных глаз от лица командора, Устэр взял из воздуха летевшую в него стрелу. Взял - и переломил в закаменевшем кулаке.
Лучник метил в висок.
Когда этот простой факт дошёл до меня, настал мой черёд сбросить блоки.
- Если ещё хоть кто-нибудь... - выдохнула я.
Полушёпот ударил в уши раскатом грома.
Маги из охраны командора замерли, оставив даже самую мысль об атакующих заклятьях. Мы с мужем остались без магической защиты, это верно... но верно было и то, что здесь и сейчас, соединив свои потенциалы, мы могли одним ударом сырой неоформленной силы смять в кровавый фарш половину присутствующих. А вторым - вторую. Сняв защиту, мы стали уязвимы, но и чувствительности нашей ничто более не препятствовало. Любой магический выпад мы могли заметить заранее и нанести сокрушительный упреждающий удар.
- Стррашно, аж жуть! - раздалось сверху.
Неизящно плюхнув свёрток с нашим барахлом в сугроб, Лурраст загородил Тарлимута, широко раскинув крылья.
- Порругались, поррычали, и будет, - добавил он. - Заканчивай прредставление, Хэнги!
"И что теперь?" - поинтересовался Клин. Преобразование гнева в силу очистило его сознание до состояния льдистой режущей ясности. "Если просто убрать потенциал, какой-нибудь умник может попытаться взять реванш. Вон этих умников на восьмой доле[*] сколько".
[* - разметка направлений в мире Больших Равнин формируется последовательным делением круга на шестнадцать равных долей. При этом первой долей считается восточное направление, пятой - южное и так далее. В том случае, если направление указывается не по карте, в полевых условиях, первой долей считается направление, совпадающее с направлением взгляда либо движения. Таким образом, "умники на восьмой доле" находятся по отношению к Устэру позади и чуть справа, примерно "на пяти часах".]
"А ты не убирай потенциал. Передай его мне".
Пару секунд спустя, не позже, нависшая над головами магическая гроза истаяла, не обронив ни единой молнии. Вместо зрячего облака ожившей тьмы меня, Устэра и Лурраста окутал многослойный магический щит. Закончив плетение и оценив его насыщенность, я мысленно присвистнула. Аналог дополнительной "крепостной" защиты, первый уровень! Знатно же нас разозлили, если нам двоим хватило энергии на систему заклятий, которую классическими методами стихийной магии строят командой из шести-десяти старших магистров!
О том, что устройство такого щита даже у сработавшейся команды занимает не менее нескольких часов, можно даже не упоминать. Маги классической школы избегают форм прямого действия. Да и растягивать субъективное время они не могут, бедняги...
- Совсем дрругое дело, - сказал Лурраст, складывая крылья, но и не думая опускаться наземь. - Чем ссорриться из-за всякой еррунды, лучше бы о Порртале порраспрросили. А то забыли о настоящих прроблемах, рровно дети малые...
"Порраспрросить" не вышло. Отойдя от учинённого нами шокирующего действа, Тарлимут замкнулся намертво. Лишь несколькими часами позже Звон получил приказ выступать к месту общего сбора неподалёку от Портала и сообщил об этом приказе нам троим.
Разумеется, мы тут же воспользовались поводом и покинули Воющую цитадель, продолжив путешествие с отрядом Белой Крепости.
- С чего это милейший Тарлимут так на тебя взъелся?
- Так... дела давно минувшие.
- Нет, Эйрас, я серьёзно! Что вы не поделили?
- Если желаешь подробностей, пожалуйста. Командор винит меня в гибели двух команд Стражей... а косвенно, наверно, и в гибели третьей команды чистильщиков - той, последним выжившим членом которой является Гамбит.
- М-да. И что, много народа разделяет его, несомненно, предвзятое и слабо аргументированное мнение?
- А ещё врёшь, будто серьёзен.
- Уж извини, но я не могу без смеха и всерьёз обсуждать возможность того, что ты кого-то сознательно обрекла на смерть. Особенно если речь идёт о людях из твоей команды.
- Не только людях. И не только моей. Но за лестное мнение - спасибо.
- Ай, жена, довела до греха: всю жизнь прожил честным человеком, а как женился - сразу выучился льстить... ну, рассказывай.
- Сам попросил. Первая команда, которую я, по мнению Тарлимута, погубила, ходила под началом некоего Дыбка. Когда я только прибыла для стажировки, меня хотели направить по линии службы поддержки именно к нему. Когда Дыбок меня увидел, он для начала высмеял меня. Мол, да разве вот это - обещанный ему младший магистр-некромант? Да эта хлипкая дева при виде крови рухнет в обморок, да умеет ли она вообще в седле сидеть... ну и далее в том же духе.
- Представляю, как ты его осадила.
- И зря. Осаживать Дыбка я не стала. Новичков везде проверяют на вшивость, и если проверка проходит по форме "стойкость под воздействием ругани непосредственного начальника", то, считай, ещё повезло. Я тогда не вполне отошла от пребывания в стенах достославного Белого университета, где закалялась в таких щёлоках, что лучше не вспоминать. Поэтому предположения Дыбка я с лёгкостью пропустила мимо ушей.
- Так в чём тогда было дело?
- А в том, что под занавес разошедшийся начальник дошёл до откровенного качания прав. Сиди, некромант Игла, в обозе, регулярно подтирай сопельки, а уж если случится чудо несказанное и все остальные маги поддержки, куда более опытные и надёжные, сядут в лужу, мы тебя позовём. Но до того, как позовём - сиди и не чирикай.
- Ага. Понятно... профессиональная гордость взыграла.
- Именно. Пока я получила младшего магистра, на меня вылили столько помоев, что после заявления Дыбка полилось через край. Я в кои-то веки не сдержалась и выдала ему по полной. За светлого мага в составе комиссии по подтверждению ступени, за весёлые дружеские розыгрыши, за... ну, и за его предыдущую двадцатиминутную речь, конечно, тоже.
Устэр хихикнул.
- В общем, если выпарить из моей речи цветистые обороты и все эмоции, я заявила Дыбку, что не ради сидения в обозе приехала на север. И что если ему советы и помощь некроманта без надобности, я лучше буду работать в другой команде. Где мне дадут именно работать, а не чистить котлы в старших помощниках младшего кашевара. И что с таким отношением к специалистам Дыбок в скором времени крупно навернётся, причём потащит в могилу других.
- Ты, кажется, собиралась выпарить цветистые обороты.
- Эвфемизм. Площадную ругань я же не цитировала, верно?
- Это да. И что потом?
- А потом команда Дыбка ушла на дело. Без меня. И половина её Стражей, включая самого Дыбка, не вернулась. Остались живы только те, кто подтирал сопельки в обозе.
- При таком-то отце-командире они должны были навернуться.
- Потому я под его начало и не пошла. Мне просто не дали бы сделать хоть что-то полезное. Пойди я к нему, я бы просто без всякого смысла испортила свою репутацию и никому не помогла. Команду Дыбка расформировали, но большинству уцелевших пришлось искать себе место в соседних командориях, а то и вовсе уезжать из Союза. Но меня это волновало мало, я к тому времени уже работала в команде Лешего.
- Ага. А с Лешим что было?
- С ним - ничего. Вполне вменяемый был мужик.
- По сравнению с Дыбком, пожалуй, даже природный дуб показался бы вменяемым.
- Я, наверно, не так выразилась. Леший, он... я при нём впервые поняла, что такое - быть членом семьи. Мой-то отец, Ланцет... ну, я характером в него пошла, и этим всё сказано. А вот Леший был большой, круглый, тёплый. Как солнышко. Нет, меня он особо не любил и не выделял, врать не буду. Да я сама особых поводов ему не давала. Но солнце - оно ведь даже последнему жуку-короеду светит, который из-под своей коры дважды в месяц вылезает. Выгрыз дырку, чтоб воздухом подышать - и вот тебе солнце, совсем рядом, и тепло от него волнами. Приятно!
- Не могу представить. Мне такой вот Леший на жизненном пути ни разу не попался.
- Жаль.
- Не могу судить. Ладно, рассказывай дальше. У тебя хорошо получается.
- Гм. И в самом деле, когда ты так ловко научился льстить? Неужто моё дурное влияние?.. ладно-ладно, не строй ужасных рож. Мне просто... неохота дальше рассказывать.
- Если неохота, не рассказывай.
- Нет уж. Что начала, то закончу. В команде, как ты понимаешь, не один Леший состоял. Разный там народ подобрался. А в большой дружной семье, как известно, не без юрода. Правда, половину работы за него сделала я сама...
- Это как?
- Да обыкновенно. Слишком бурно отреагировала на... несдержанность языка.
- Эйрас, любимая, я тебя не понимаю.
Я потёрлась щекой о плечо мужа. Приятно! Не то приятно, конечно, что меня не понимают, а то, что меня любят.
Необходимость продолжать рассказ приятной не была. И я постаралась его сократить.
- В команде Лешего был следопыт. Прозвище - Кожан. Этот самый Кожан спустя некоторый срок за мной приударил. Шуточки-прибауточки, подарки-прогулки... к счастью, не он стал моим первым мужчиной, это случилось намного позже...
- Когда? Где? С кем?
- Всё-то тебе расскажи.
- Ага.
- Не получишь пирога.
- Причём тут пирог?
- Ни при чём. Присловье такое. Ммм... Кожан почти добился своего. Почти. Только норовистая кобылка в последний момент взбрыкнула, и прокатиться на ней он не смог. Но рассказал друзьям-приятелям, что прокатился. И чтобы они не зажимали его законный выигрыш.
- Что?
- То самое. Спор у них, видите ли, вышел. Сумеет Кожан со мной покувыркаться или не сумеет? О чувствах там речь не шла, парни пытались выяснить, вправду ли у некромантов ТАМ всё как у живых, или от вредной магии напрочь... отсыхает. Ну и нервишки пощекотать. Это ж смелость надо немереную иметь - с магом заигрывать! Притом с магистром такого оттенка.
- Следопыт, говоришь? Кожаном звать?
- Если ты намерен с ним поквитаться, тебе придётся прибегнуть к вредному для здоровья некромантскому ритуалу. Я, видишь ли, не вовремя вылезла из щели, откуда их подслушивала, и от души пожелала как Кожану, так и его дружкам-экспериментаторам сдохнуть наиболее замысловатым способом из доступных. После чего пошла к Лешему и выписалась из номера. Попросилась в другую команду, от Кожана подальше.
- Ясно. Догадываюсь, что в скором времени Кожан и его дружки решили исполнить твоё доброе пожелание.
- О да. Они даже перевыполнили план по замысловатости, потому что команду Лешего на пути к цитадели захватили скальпорезы. И долго пытали выживших, включая Кожана, не припрятали ли Стражи что-то из добычи, всё ли взяли с собой...
- Почему-то мне его не очень жалко. Но ведь ты на самом деле не прокляла этих балбесов?
- Конечно, нет! Чисто вербальные проклятия, без наложения структурирующего плетения, есть ненаучный миф. По крайней мере, в нашем мире с его метафизической спецификой. А поскольку способностей провидца за мной никогда не числилось, следует признать корреляцию между моим пожеланием и судьбой Кожана простым совпадением.
- Только Тарлимут в простые совпадения не верит. Или, несмотря на свою магическую подготовку, он не в курсе "метафизической специфики".
- Угу. Плюс сильная нелюбовь к некромантам как классу. Плюс особые личные отношения.
- Отношения? Личные?
- Да не те отношения, однодум! Когда будущий командор состоял в одной команде с Лешим, они были практически как братья. Таких друзей у Тарлимута больше не было... а если были, то до нынешних дней они, наверно, не дожили. Всё-таки командору уже под девяносто, без магии так долго мало кто из людей живёт. А жизнь у Стражей рискованная.
Устэр погладил мои волосы. Потом... не только волосы.
А потом сказал:
- Спасибо.
Я не стала уточнять, за что именно.
...Мы с ним редко говорим о прошлом. Никаких запретов нет, как нет и особых тайн. Просто ему причиняют боль воспоминания о том, что было до изгнания из Дэргина, а воспоминания о скитаниях в обществе Зуба испоганены предательством последнего. Я же... нет в моей жизни ничего настолько интересного, что стоило бы делиться этим отдельно. Практически всё, что я помню - это учёба, тренировки, магическая практика, сделки с клиентами и снова учёба...
Пожалуй, если говорить объективно, я - скучный человек. Даже удивительно, что Устэр...
Но тут муж перешёл к поглаживанию таких мест, что было бы сущим свинством с моей стороны не выкинуть из головы лишние мысли и не ответить ему взаимностью.
Описания не подготовили меня к реальности. Наверно, Джинни в чём-то была права, и существующие в спецлитературе описания действительно "кривые". С другой стороны, описания касались Портала в его нормальном состоянии, в то время как я имела нетривиальное удовольствие созерцать этот феномен в состоянии, далёком от нормы.
Собственно, слово "созерцать" тут подходит мало. Одна из причин того, что Порталы по сию пору остаются едва ли не главной загадкой мира - почти полная невидимость даже для иного зрения. А если маг чего-то не видит, изучать это "что-то" становится гораздо сложнее. В последнее время я основательно углубила и расширила возможности своего восприятия, но даже на пределе концентрации улавливала ясновидением лишь бледное мерцание без чётких границ и ясных свойств. Еле уловимые нарушения естественного магического фона, не более того.
Зато даже самый обычный человек мог Портал услышать и почуять. А подойдя ближе - попросту ощутить. Не имеющий отношения к погоде потусторонний холодок и волны электрического покалывания по всему телу... такое сложно не заметить.
Но главным был, конечно, звук.
- Устэр, кого ты опять цитируешь? И при чём тут рак?
- Цитирую Иннеша Трэлхийца. Чтобы не усложнять, рака - это примерно то же, что гроб.
- Ага. Мрачненько, однако.
- Зато к месту.
И ещё как, подумала я. Добраться на закате ("гаснет свет", чтоб его) до места, а потом услышать Портал... м-да. Насчёт "плача сквозь хохот" всё тоже вполне... соответствует. Умри, лучше не скажешь.
- Так вы - та самая Игла, которая вернула из забвения Лёд Предателей?
Представительное собрание, подумала я, оглядывая присутствующих в шестидесятиместной армейской палатке. Если бы посреди этого сборища внезапно взорвался кувшин с убийственным алхимическим зельем, магическая мощь Союза Стражей Сумерек в одно мгновение оказалась бы подорвана, самое малое, на треть. И не только мощь Союза. В самом дальнем углу я с немалым удивлением обнаружила часть одной из Линий эйлони... кажется, Сехем-ру, хотя биться на этот счёт об заклад я бы не стала.
Но, если подумать, необычное поведение Портала Хаэнны - более чем веская причина для интереса со стороны сильнейшей из Старших рас.
Что же до вопроса, заданного мне, то исходил он из багряных, чуть слишком полных для мужчины уст рослого лысеющего бородача в бело-голубой мантии. Который, судя по моим ощущениям и по циркулирующим по лагерю слухам, был никем иным, как Болисом Многовласцем, старшим магистром воздуха и одним из лучших магов-иллюзионистов нашего мира.
- Я выразилась бы несколько иначе, уважаемый. Но если вас интересует, не с моей ли помощью был уничтожен некий Горлат, тайно завладевший и незаконно распоряжавшийся Льдом Предателей, то я действительно сыграла в этом деле не последнюю роль.
Полная женщина в белой хламиде редкого покроя и с медальоном Ордена Чаши на груди демонстративно поморщилась.
- Скромность паче гордыни, - бросила она. - Вряд ли даже самый сильный некромант поможет нам понять, что происходит. Для этого нужно нечто большее, чем сила.
- Увы, должен согласиться, - обронил опирающийся на длинный посох сухонький старичок с глазами, полными жизни... и ярких отблесков магического огня в зрачках. Его, так же как Болиса, было трудно не узнать даже без официального представления. Деркан Лотонский уже лет сорок как не пользовался прозвищами, но заочно его почтительно называли Огненным Дедом. - Сколь мне известно, вы, уважаемая, не являетесь специалистом по магии Порталов?
Я пожала плечами.
- Учитывая общий - весьма низкий - уровень знаний о Порталах, это не кажется мне таким уж большим недостатком, почтенный.
- Тогда спрошу прямо, - Болис слегка наклонился и поглядел словно бы с возвышения. Разница в росте облегчила ему эту задачу. - Вы можете предложить нам что-то новое? Какой-то тест, идею, эксперимент... какую-нибудь гипотезу о природе Порталов, наконец?
- Для исследования происходящего и выявления меры опасности я, уважаемые, могу предложить вам лишь самое простую и, надеюсь, действенную меру. Чтобы узнать, что происходит с Порталом, я намерена войти в него... и вернуться.
Маги высоких рангов, за редчайшим исключением, очень сдержанные существа. Но моё заявление не могло не произвести сильного эффекта. А кое-кто позволил себе и по-настоящему яркую реакцию. Например, Деркан Лотонский, на темперамент которого неизбежно повлияло стихийное сродство, громко фыркнул и стукнул об пол своим посохом, с навершия которого слетел целый рой быстро погасших искр. Здоровенный мужик за его спиной (доверенный ученик?) самым неприличным образом заржал. Более сдержанные смешки волной прокатились по многочисленной свите Многовласца.
И тут из своего угла заговорил единственный в собрании нечеловек. Прежде я лишь единожды слышала раздавшийся Голос, но, разумеется, отлично запомнила его. (Кстати, догадка моя оказалась верна: эйлони действительно оказался одной из частей Линии Сехем-ру).
Когда говорит Великий маг, все лишние голоса смолкают.
- Мы видим, ты не намерена останавливаться, странница?
- Не намерена.
- Для возврата ты собираешься использовать свой настоящий облик как якорь?
- Если без деталей, да.
- А ты уверена, что не потеряешь при этом человеческий облик?
Я пожала плечами. Но иначе, чем после реплики Огневика. Задавая свой вопрос, один из трёх Великих магов расы эйлони имел намерения, совершенно не схожие с намерениями Деркана.
- Нет. Не уверена. Как можно питать уверенность, затевая столь рискованное предприятие? Но мне уже приходилось умирать, так что это не должно стать помехой.
- Тогда мы желаем тебе удачи. Возвращайся с победой, Высшая.
- Спасибо на добром слове, Сехем-ру.
Подавляющий Голос затих. Или подавлял вовсе не Голос, а присутствие Великого, аура его мощи? Поскольку оно также стремительно истаяло, определиться было сложно. В прошлый раз я разговаривала с Сехем-ру, будучи драконом, и в полной мере воздействия на разум не ощутила.
Первым опомнился Болис Многовласец.
- А вы не так-то просты, магистр, - хохотнул он. - И горазды подкидывать загадки. Что там говорилось насчёт настоящего облика?
- Меня, - вспыхнул Деркан Лотонский, - больше интересует фраза "мне уже приходилось умирать". Уважаемая Игла, не растолкуете ли вы старику смысл этого... заявления?
- Если вы подозреваете во мне лича, могу уверить всех присутствующих: эти подозрения полностью беспочвенны. А если уверений недостаточно, я готова хоть сейчас предоставить для анализа свою кровь. Или, - не сдержалась я, - какую-то
- Уж будьте любезны, - ядовито улыбнулся Огненный Дед.
- А я бы хотела узнать, - сказала представительница Ордена Чаши, - почему Сехем-ру счёл вас грандмастером. Вы с очевидностью недостаточно сильны для этого!
- Возможно, уважаемая... не знаю вашего имени.
- Аннейо Гордая, - бросила она.
- Эйрас сур Тральгим, - я сопроводила свои слова небрежным кивком. - Что касается моего статуса, я вовсе не считаю себя грандмастером. Это действительно в значительной мере
Аннейо Гордая покраснела. Похоже, Великий ни разу не удостаивал её беседы.
- Довольно ссор, - прогудел Болис. - Я вижу, вы, Эйрас, уже приняли решение и не откажетесь от него. Я восхищён вашим мужеством и готов вслед за Великим Сехем-ру пожелать вам удачи в вашем воистину далёком и опасном странствии. Но также я вижу, что вы не намерены давать присутствующим какие-либо серьёзные объяснения. Что ж, это ваше право - хранить свои тайны... хотя кровь для анализа я бы рекомендовал вам сдать как можно быстрее.
- Так подайте мне не слишком грязный сосуд, - хмыкнула я.
- Когда ты войдёшь в Портал?
Вопрос прозвучал очень деловито, очень ровно. Почти сухо.
Интонация, которая не обманывала меня и долю секунды.
- Тянуть нет смысла. В полдень... или около того.
(До полудня оставалось меньше часа).
- Я с тобой.
Очень деловито, очень ровно. Почти сухо.
Ответ - ещё короче и суше:
- Нет.
- Эйрас.
- Нет. Это слишком опасно. У меня есть в этом мире якорь, и...
- Не надо повторяться. Я знаю всё, о чём говорилось на совете магов и знаю - отчасти - в чём причины твоей уверенности в успехе. В том, что вернуться действительно возможно. Я ведь своими глазами видел, на что ты способна.
- Тогда ты должен...
- У меня лишь один долг, и сейчас ты пытаешься препятствовать мне в его выполнении. Но не скажу, что особенно успешно.
- Устэр!
- Я войду в Портал. Хотелось бы войти в него вместе с тобой, но я могу сделать это и после тебя. Я войду, Эйрас.
- Но ты недостаточно знаешь и умеешь, чтобы вернуться!
- А ты?
- Я - другое дело.
- Вот и отлично. Люблю учиться новым трюкам.
И пока я разевала рот, он добавил (с усмешкой, по которой немедленно захотелось врезать):
- В конце концов, у меня в этом мире тоже найдётся своего рода якорь, а, Лурраст?
- Веррно, Хэнги.
- Псих!
- Если даже так, я знаю, кто меня заразил.
- Устэр, чтоб тебя!..
- Закрываем тему. Подумай пока, будем мы рисковать вместе или врозь. Времени на размышления уйма: до полудня не меньше получаса.
Когда электрические покалывания Портала превратились в тысячи жгучих плетей, а пространство начало безумный танец, мы с Устэром держали друг друга за руки.
Как какие-нибудь, прах их побери, влюблённые подростки.
Полёт
Бездна ревела и содрогалась в конвульсиях, ворочаясь в неимоверной дали, которая вместе с тем пребывала прямо под сердцем, если не в самом сердце. Виски стали подобны коже гудящих барабанов; душу объяла тьма. Но наихудшим среди всего этого холодного прессования был плач. Тихий и слабый в сравнении с ревущими содроганиями, он подрезал корни рассудка неизъяснимой мукой. Причём хуже всего было осознание: то, что достаётся ему, против воли внимающему пульсу чужого крика - жалкая тень мучений Того, Кто Плачет.
Хлопок, гулкий размашистый грохот, словно от выворачиваемого наизнанку листа жести, и жуть перемещения сквозь плачущую бездну рывком отдалилась на приемлемое расстояние.
- Фу-ух!
"Тошно-то как, боги!"
- Берегись!
Рывок и стремительный бег вниз по склону. На бегу, пусть и с опозданием, голова начинает работать, как у нормальных людей, не пришибленных сверхъестественной (а вернее, противоестественной) мутью. Звуки, издаваемые Порталом, быстро отдаляются. Не лезет больше в ноздри неописуемый призрачный запах, связанный с ним же; и ощущение, будто в кожу всадили десять тысяч тонких иголок, сменяется неприятным, но уже вполне терпимым онемением. Время слегка замедляет свой бег, и Устэр смотрит вбок. Эйрас смотрит на него в ответ - малую долю секунды. Глаза у неё совершенно шалые, как у напуганной до полусмерти лошади.
"Что?.."
"Бежим!"
Так, думает Устэр уже про себя. Хорошие дела! Я ведь теперь маг. Но раскис непозволительно, просто до омерзения легко. И нечего на Портал пенять - он уже далеко.
Где опасность?!
Отточенные тренировками магические чувства, снова принявшись за работу, почти мгновенно выдают вердикт: везде. Позади, прямо в створе Портала, после серии звонких хлопков появилось и начало расплываться во все стороны разом облако бледной угрозы. Слабо ядовитый газ? Возможно... только не ясно, откуда он взялся. Да и не так важно. Куда большее беспокойство вызывало кольцо холодной угрозы, замкнувшее весь периметр Портала. В данный момент они с Эйрас бегут прямиком к этому кольцу, но не абы как, а к тому единственному месту, где уровень опасности, кажется, чуть ниже.
Но в чём заключается эта опасность?
Нет ответа. Другой мир - не соседский двор. Если бы можно было...
"Не успеваем!" - передаёт Эйрас, резко тормозя и хлопаясь наземь. "Помогай!"
Повторяется уже бывшее. Только вокруг супругов-некромантов уже не двор Воющей цитадели, а иной мир, и энергию для плетения мощных заклятий приходится выжимать не из гнева, а из собственного страха. Что именно придётся останавливать магическим щитам, остаётся неизвестно, поэтому плетётся защита от всего разом, начиная с ментальных атак и заканчивая банальными стрелами. Причём с перераспределением потоков: если атака последует, к примеру, только в плоскости стихии воды, в секцию щита, предназначенную для отражения именно таких ударов, польётся энергия из не задействованных секций.
Импровизация - последнее прибежище тех, кого уже клюёт в темя Большая Неожиданность.
Несмотря на обстоятельства, Эйрас остаётся на высоте. Создать буквально на пустом месте щит первого уровня, пусть с использованием не только собственных резервов, дано не каждому грандмастеру. А создать такой щит
Лёжа в грязи и чувствуя предобморочную слабость (ударная перекачка энергии даром не проходит никогда!), хорошо поразмыслить на абстрактную тему. Например, прикинуть, куда их занесло, вспомнить, что было видно вокруг, пока они ещё пытались убежать от неведомой дряни. На родине Портал находится посреди ничем не примечательного участка всхолмленной равнины. И если после перемещения многое изменилось, то характер рельефа в это "многое" не входит.
Но. Вместо снега - грязь. Это раз. Вместо молочной пены облаков - мигающее небо престранного оттенка, близкого к оранжевому. Что служит источником света, неясно, потому что ни солнца, ни звёзд не видно. И почему небо мигает? С виду похоже на сполохи громадного костра, вернее, как минимум десятка костров. Но если то, что на небе - отсветы, то где сами костры? Это два. Воздух... воздух неприятный. Грязь пахнет нечистой влагой, преисполненной болезнетворных флюидов, поверх этого запаха витает режущая нота странной гари. Так мог бы, наверно, пахнуть горящий металл. Но дело даже не в этом...
Опять забыл, что не только мечом махать научен? Ну-ка, быстро - алхимическая проба без вспомогательных средств, определение элементного состава воздуха!
Нетребовательное к уровню энергии, но не самое простое заклятье сплеталось секунд пять. Спустя ещё секунду оно выдало первые результаты.
- Надо валить. Кислорода всего одна десятая объёмной доли, давление - три пятых нормы! Задохнёмся и не заметим!
- Я... я не могу.
Устэру показалось, что он ослышался. Его жена - и чего-то не может?
- Эйрас?!
Нащупав её плечо, он обнаружил, что супругу бьёт мелкая неостановимая дрожь.
- Портал... этот плач... боги! Я не могу! Просто не могу!!
- Остаться мы тоже не можем, - мягко, но непреклонно сказал Устэр. - Мы уже почти две минуты дышим сущей дрянью. Моё заклятье не может определить, из чего состоит одна пятая объёмной доли местного "воздуха". Одна пятая! Неизвестно, что сейчас просачивается через лёгкие в нашу кровь, но, судя по позывам к тошноте, вряд ли это что-то полезное.
Рассудительная речь немного успокоила Эйрас. Правда, до нормального состояния оставалось ещё ох как далеко, что лишний раз доказал её вопрос:
- А воздушный фильтр?
- Нельзя отфильтровать то, природы чего не знаешь, - мягкое напоминание прописной истины. - Я создал в границах защиты область с повышенной концентрацией кислорода, но быстро сделать что-то ещё не в моих силах. Так что...
Дуновение неведомой угрозы резко усилилось. Странный стрекочущий свист ввинтился в уши. В созданный совместно щит вгрызлось что-то невидимое, невероятно быстрое и весьма мощное. Грязь за пределами щита буквально вскипела, сам щит заколыхался... но устоял. Пока.
Невидимый град быстро усиливался.
- Валим! Вставай!
- Нет!!!
Яростно зашипев, Устэр подхватил жену на руки и побежал обратно к створу Портала. Эйрас не настолько потеряла самообладание, чтобы сопротивляться с применением нечестных приёмов, но и ждать от неё помощи явно не имело смысла. Держит свои сегменты щита, даже трясясь каждой жилкой, цепляется за одежду мужа, не вырываясь в панике - и ладно, и достаточно.
"Только бы успеть!"
...не успели.
Мир вспыхнул, отпечатываясь на сетчатке слепящим маревом. В спину словно дубина гиганта врезалась. Мощнейший магический щит смягчил и сияние, и удар, но не выдержал - рассыпался на тающие бессвязные фрагменты. Остаточной энергией взрыва бегущего вместе с его ношей приподняло и швырнуло далеко вперёд.
Прямо в жгучие объятия Портала, навстречу призрачному плачу.
...снова запах дыма. Только уже не такой, как в предыдущей точке, а почти родной. Нормальный такой, смолистый аромат. Костёр? Очаг? В остальном воздух и вовсе словно бальзам.
Пахнет лесом. Густо. Вкусно.
Деревья в этом лесу явно не те, что в знакомых лесах, но...
- Тырс! Лаш шабыш! Шабыш!
- Знаешь, Эйрас, я ослеп... кажется.
Окрик и негромкое замечание Устэра прозвучали одновременно. Я растерялась, не зная, на что реагировать раньше. К счастью, у меня хватило ума перед вторым нырком в Портал предельно свернуть чувствительность, поэтому жуткий плач не выбил меня из колеи. Не до потери самоконтроля и нового приступа постыдной истерики. Я могла реагировать разумно.
И с реакцией явно не следовало медлить.
Открыв глаза, я приподнялась на локте, одновременно слезая с груди лежащего подо мной Устэра. Обвела окружающее взглядом.
Трава. Кусты. Деревья. Зеленоватое, но вполне приятное небо. Магический фон ровный, светлый, насыщенный. Электрические укусы Портала слабы, словно... ага. В этом мире створ Портала совсем мал и очерчен очень чётко. Мы из него выпали не в переносном, а в буквальном смысле. Сверзились с высоты не менее пяти локтей. Хорошо, что тут такой мягкий дёрн. Чтобы снова войти в створ, придётся строить лестницу или левитировать...
- Шабыш!
- Кто это там надрывается?
- Забавное создание, - сообщила я, повернувшись. - Похож на средней лохматости собаку в смеси с человеком. Рост - три локтя, мех жёлто-бурый. На лбу белое пятно, на чреслах нечто вроде юбки, в левой руке - копьё с каменным наконечником. Опасности не представляет.
- Потому что сам боится нас до колик, - закончил Устэр. - М-да. А я этого людопса не вижу. И вообще не вижу. Ослеп всё-таки... надеюсь, временно.
- Исцеляйся.
- Уже. Видимо, урон слишком велик для быстрого исцеления. Помнишь ту вспышку под занавес? Ты и сквозь веки должна была увидеть. Это из-за неё. Но вообще-то нам повезло.
- Да. Если бы не ты, тот взрыв размазал бы нас обоих в кровавую слизь.
"И если я после этого имела бы шансы на возрождение, то он..."
- Не грызись, - посоветовал Устэр, медленно ворочаясь и прислушиваясь к сигналам избитого тела. - Я же сказал, что мы легко отделались. Могу повторять, пока ты в это не поверишь.
- Не надо.
Меж тем вопли белолобого людопса не остались без последствий. Среди деревьев замелькали фигурки такой же жёлто-бурой расцветки в сопровождении мощных стелющихся силуэтов, похожих на помесь медведя и кошки. Медвежьими были головы с круглыми ушами и размеры этих созданий, а кошачьей - хищная пружинистая грация.
Людопсы нисколько не боялись медвекошек. Прирученные звери? Похоже на то...
- Отхел, шабыш! Тим дычун! Окуламхо!
- Нас приглашают подойти.
- Ты знаешь их язык? Или сумела понять мысли?
- Не мысли. Жесты.
- А-а-а... тогда пойдём?
- Конечно. Снова прыгать в Портал, пока ты не прозрел - не самое разумное решение.
Мы встали и медленно, чтобы лишний раз не пугать людопсов, двинулись к кромке леса.
Впоследствии о времени, проведённом среди лабышту, Устэр вспоминал с тихой улыбкой. Лесовики оказались незлобивы, гостеприимны, щедры и при этом деликатны (качество, которое дэргинец никогда прежде не стал бы предполагать в примитивном, в сущности, народце). А их открытость, граничащая с наивностью, после общения с людьми казалась неизъяснимо приятной; она расслабляла и настраивала на мирный лад. Один, но показательный факт: когда лабышту поняли, что Огромный Синеглазый ничего не видит, двое из них моментально сократили дистанцию, начав отводить с его пути ветки и мягко подталкивать в нужном направлении. А по прибытии в охотничий лагерь сразу повели к согбенному старцу-шаману, по совместительству лекарю.
Помочь в возвращении зрения шаман не смог, даже браться не стал (весьма разумно с его стороны: Устэр, например, не взялся бы лечить пострадавшего лабышту, случись с ним что-нибудь посложнее резаной раны или перелома). Зато старец сумел поговорить с пришельцами на языке мысленных образов. Память и воображение у шамана были отличные, да и ментальные способности оказались на высоте. По крайней мере, понять мысленные сообщения Эйрас и Устэра ему удавалось в восьми случаях из десяти, а после уточнений - вдвое чаще.
Звали шамана Большой Мудрец.
- Мы, лабышту, - говорил он, сопровождая слова плавно перетекающими друг в друга образами, - тоже заметили странное в том Опасном Месте, откуда появились вы двое. Это Опасное Место в последнее время изменилось не в лучшую сторону. Лабышту тревожно из-за этого. Отряд, который вас встретил, теперь стоит дозором возле него все дни и все ночи.
- А что уважаемый Большой Мудрец знает об Опасном Месте?
- Я знаю, что оно - Опасное. Вчера поутру из него так же, как вы, вывалился Многоног.
- Многоног? - переспросила Эйрас.
Шаман указал пальцем на нож, висящий у неё на поясе, потом на серебряную флягу, прицепленную рядом.
- Девять тонких, но прочных ног было у него, а шкура - из такого же блестящего камня.
- Это не камень. Это металл.
- Для лабышту в том нет большой разницы. Многоног, пришедший из Опасного Места, был болен, сильно болен. Кто-то или что-то помяло его, оставив дыры в шкуре. Но даже больной, он убил Короткоухого и успел искалечить его Побратима, прежде чем Побратим убил убийцу.
Устэр только головой покачал. Медвекошки, которых лабышту называли Побратимами, были очень сильными и живучими созданиями.
- Голем? - предположил он.
- Не обязательно, - медленно сказала Эйрас. - Неживое можно заставить двигаться не только с помощью магии.
- Что такое "голем"? - Большой Мудрец старательно выговорил незнакомое слово.
- Я покажу, - улыбнулся Устэр.
Угли ближайшего костра затрещали и зашевелились. Отряхнув пепел, в пламени воздвиглась раскалённая фигурка высотой не больше ладони. Держащая в "руке" дымящийся прутик, она чем-то неуловимо напоминала и шамана лабышту, и Деркана Лотонского.
- Моя очередь! - объявила Эйрас.
Сняв с пояса флягу и отвинтив колпачок, она плеснула на землю немного воды. Окроплённая влагой земля заворочалась, вспучилась... и вытолкнула на свет фигурку, повторяющую своими очертаниями медвекошку.
- А вы искусные шаманы, - заметил Большой Мудрец, заворожённо наблюдающий за сближающимися "магом" и "Побратимом". - Жаль, что эти забавные фигурки такие маленькие. Если бы я сам умел делать живым неживое, я бы поставил их сторожить Опасное Место.
- Хорошая идея, - кивнул Устэр. - А что до размеров... голем может быть велик настолько, насколько силён создавший его маг.
Подтверждая сказанное, состоящий из углей "шаман" начал расти. С небольшим опозданием, зато опережая в скорости роста, начал увеличиваться и "Побратим". Лабышту, столпившиеся вокруг, загалдели. Большая часть испуганно подалась назад, но меньшинство, желая получше разглядеть происходящее, приблизилось, восхищённо лопоча на своём языке.
Чудо не каждый день увидишь!
- Научиться делать големов не так-то легко, - сказала Эйрас. - Но перед тем, как покинуть ваш лес и ваш мир, мы с мужем оставим вам големов для охраны Опасного Места. И сделаем управляющие амулеты.
- Ты уверена? - едва заметно нахмурился Устэр.
- Вполне. Кроме того, в големов всегда можно встроить глубокий, вплоть до уровня питающих энергий, запрет атаковать лабышту и их Побратимов.
- Я не об этом. Ты уверена, что сможешь сделать амулеты, подходящие для лабышту?
- Почему нет? Конечно, их разум отличается от человеческого, но образное мышление очень похоже на наше, и я намерена этим воспользоваться.
- Вместо нормальных команд - зрительные мыслеформы?
- Да.
- Контуры распознавания приказов придётся усложнять сверх всякой меры.
- Раз так, усложню.
Устэр покачал головой, но возражения оставил. Он привык в таких вопросах всецело доверять мнению жены. Если она сказала, что сделает автономных големов с заявленными свойствами, значит, сделает. Даже если в фундаментальном труде старшего магистра земли Арнита Мерейского "Создание големов" чётко и недвусмысленно сказано, что для современной магической науки подобное находится за гранью возможного.
У Эйрас грань возможного находится не там, где у обычных магов.
А если подумать, то у него, Устэра, - тоже.
Я всё-таки сделала это!
Правда, если бы не "домашние заготовки", ничего бы у меня не вышло. Три ветви магического искусства потребовалось свести воедино: ритуальную некромантию, оперирующую объектами сферы духа; недавно изученные акты уподобления из области высшей магии; и, наконец, стихийную магию, без обращения к энергиям которой создание големов попросту немыслимо.
Могу приоткрыть завесу тайны и рассказать, КАК я сделала очередную невозможную вещь: автономных големов, понимающих образные (то есть весьма нечёткие) команды. Сперва я, не без помощи Устэра, слепила полдюжины заготовок. Материал использовался наиболее долговечный из доступных: неподалёку имелись скальные обнажения. Причём слагавшиеся не из какого-нибудь песчаника или известняка, а из отличного, твёрдого, приятного даже на вид и на ощупь розового гранита. Вторым этапом изготовления големов стало создание энергетических каркасов. Между прочим, это само по себе дело непростое. Кто хоть раз пытался сделать подвижную конструкцию, которую не придётся латать каждую неделю, знает: система двигательных форм, способная подпитываться от естественного магического фона, а в случае чего и самокорректироваться - та ещё головоломка. Но материальная и энергетическая составляющие голема без управляющих структур бесполезны, так что всё сделанное явилось лишь подготовительным этапом.
Контуры распознавания приказов я сделала из пойманных душ. На шесть големов - шесть зарезанных в ходе ритуала мелких грызунов, похожих на лесных мышей. Но штука вовсе не в том, чтобы зарезать шесть мелких тварей, поймать их души и внедрить в подготовленные места энергетических каркасов. Души мышей слишком малы и глупы, чтобы понимать мысленные образы. Поэтому во второй части ритуала я модифицировала эти души актом уподобления, взяв за образец разум Устэра. Весь ритуал оказался предельно сложен в исполнении, занял половину дня и выжал из меня все соки. Уподоблять мёртвые души живой - причём так, чтобы погасить всякую возможность зеркального воздействия, да ещё не одну душу, а сразу шесть, да ещё...
Ладно, достаточно хвастовства.
В любом случае мои читатели могут воспользоваться приведённым рецептом и попытаться повторить мной сделанное. Искренне желаю им удачи.
...После создания големов изготовление амулетов показалось уже сущим пустяком. К тому моменту, когда я раздала шестерым охотникам лабышту по амулету, Устэр снова мог видеть не только глазами своего разума, но и глазами тела. Попрощавшись с лесовиками и отдельно с Большим Мудрецом, мы с мужем, нагруженные щедро выданными нам припасами, вернулись на поляну Опасного Места. А потом взлетели и одновременно нырнули в створ Портала.
Снова лес. Но, боги, насколько же отличный от леса лабышту! В новом мире выход из Портала расположен на голой вершине одиноко стоящего холма, довольно крутого. И во все стороны от него, куда ни бросишь взгляд, простирается частокол мёртвых деревьев. На сотни, на тысячи перестрелов - сухостой, сухостой, сухостой...
Царство смерти от горизонта до горизонта.
- Знаешь, Эйрас, давно уже хотел спросить... в чём состоит смысл наших скачков из мира в мир? Что ты пытаешься таким образом сделать? Чего хочешь...
- Погоди. Давай-ка быстро спустимся вниз, вон до того распадка. Прямой опасности пока нет, но неуютно мне тут, на голой высоте. Будто...
Я осеклась. Замерла на месте, как и Устэр.
Долгий, громкий, заунывный вой прилетел издалека, откуда-то из мёртвой чащи. Спустя три удара сердца этому вою дружно ответили десятки других глоток.
- Так. Можно никуда не уходить. Поздно. Доставай клинки, чую, сейчас им найдётся работа.
- А ты не почуяла ли в этом вое кое-что... странное?
- А как же. Это не живые твари воют.
- Но кто... ЧТО это?
- Скоро узнаем.
- А это обязательно? Может, уйдём обратно в Портал?
- Бессмысленно. Он не примет нас ещё, самое малое, минут двадцать: чувствуешь, как ослабли вторичные феномены? Кроме того, чем дольше срок пребывания в очередном мире, тем больше у меня данных для определения связности всей системы Портала.
Мой муж приподнял бровь.
- Связность системы Портала? Интересная терминология. Она не оттуда ли родом, откуда, к примеру, форма "минута за мгновение"?
- Оттуда, оттуда...
Я вновь ощутила неловкость.
Нельзя сказать, чтобы я скрывала от Устэра свои отношения с Группой, но и откровенничать на этот счёт тоже не спешила. О том, что тральгимская башня не пустует, он, конечно, знал. Чтобы задаться целым букетом вопросов без ответов, достаточно было расспросить Рессара, присутствовавшего в той башне на "трёхстороннем совещании" (я, Джинни, Эмо) четвёртым.
Но...
"Привет всем! Смотрите, это мой муж. Тоже некромант. Давайте возьмём его в Группу!"
Нет уж. Ко мне Группа, можно сказать, пришла своими ногами, потому что меня заметили. И если точно так же заметят Устэра, это будет гораздо лучше для него. Гораздо. Прийти на готовенькое - это совсем не так приятно. Готовеньким я его и так с головы до ног завалила.
Не потому ли Устэр тоже не спешит задавать вопросы определённого сорта? Бросит порой с лёгкой ехидцей замечание вроде последнего, про "интересную терминологию" - и умолкает...
Дары лабышту сгружены наземь. Мечи обнажены. Сознание заволокла лёгкая дымка начальной фазы транса. Та дымка, что делает мир неторопливым, дыхание глубоким, взгляд - слегка расфокусированным. Несколько плавных разогревающих движений, и вот уже мы готовы к атаке неведомых тварей, воющих из сухостоя, настолько, насколько это возможно.
А вой становится всё ближе. И он действительно таков, словно воющим не требуется дышать. Такие звуки могла бы издавать я, будучи в обличье дракона.
Нежить? Очень, очень на то похоже.
Впрочем, скоро увидим.
...природа воющих окончательно прояснилась ещё до того, как между засохших стволов показались их горбатые тощие тела. И я, и Устэр ощутили подъём хорошо знакомой нам магии, сгущение тёмной ауры, свойственной зомби. Образчики анимированной нежити, подтягивающиеся к холму с Порталом, были удивительно похожи на оголодавших гиен. Длинные шеи, мощные челюсти, подскакивающая, обманчиво неспешная рысца...
И отваливающаяся клочьями шкура. И оголившиеся местами кости. И - когда первые твари подтянулись на расстояние шагов двадцати, где и остановились, поджидая оставшихся - специфическая вонь разложения. Настолько специфическая, что у меня даже сквозь транс пробилось лёгкое дребезжащее беспокойство.
- Консервирующая смесь номер три? - принюхавшись, спросил Устэр.
- Она. Кто-то постарался сделать этих зомби более долговечными, причём выбрал один из наиболее дешёвых способов.
- Так может, нас угораздило попасть в тот мир, куда попал после бегства...
- Не обязательно, - перебила я. (Но до чего же правдоподобное и неприятное предположение!) - Смесь-"тройка" не настолько сложна, чтобы до неё не мог додуматься любой практикующий некромант, знакомый с азами алхимии.
Меж тем длинношеих зомби вокруг скопилось уже больше двух дюжин. Твари, однако, не нападали. То ли мы не походили на привычную дичь, то ли длинношеие были умнее, чем ординарные зомби... то ли, что вернее, ими кто-то командовал. Чтобы проверить последнее предположение, я попыталась обратиться к ясновидению.
Не вышло.
Зомби атаковали, словно моя попытка стала для них командой "фас!"
От исследования окружающего магическими средствами они меня отвлекли, но и только. Анимированные тела не подвержены усталости и остаются в строю после ударов, которые отправили бы живое существо в объятия смерти, но иные боевые достоинства у них отсутствуют. Ординарные зомби - это не штучные произведения высшей некромантии вроде Рессара. Они так медлительны, что даже пара сохраняющих присутствие духа новобранцев справилась бы с двумя-тремя длинношеими. А для нас с мужем не представляла серьёзной угрозы и вся мёртвая свора.
Устэр "на пронос" отрубал мечом лапы и бил кинжалом, окутанным тёмной аурой, в глазницы (мозг зомби без надобности, но управляющие цепи анимирующих заклятий располагаются или в грудной клетке, или внутри черепа). Я, пользуясь преимуществами более массивного оружия, без затей сносила бастардом головы. Один удар - один выведенный из строя длинношеий. За минуту, не особо напрягаясь, мы скосили больше полусотни тварей. Не повредили, а именно уничтожили окончательно. Надёжней было бы только всесожжение. И тут...
- Берегись!
- Вижу.
Я действительно видела. А также ощущала. Мощная тёмная магия, словно поднимающийся из-под земли ядовитый пар, окутала упокоенные нами тела. И тела эти восстали вновь. Сползаясь друг к другу, соединяясь с неприятным чавканьем и скрежетом костей, дважды покойные длинношеие становились частью некроголема, воняющего гнилью и смесью номер три.
Некроголем обещал стать огромным. Кто бы ни лепил это чудовище, он однозначно был весьма силён. Насколько именно, зависело от дистанции меж ним и полем боя.
- Прикрой, - попросила я Устэра. Не дожидаясь ответа и опустив меч, я сосредоточилась на чужих плетениях.
"Ага. Значит, ты используешь классику некромантии - такую же классику, как консервирующая смесь? Но не только её, нет. Стихийная магия воды и магия духа также идут в дело. При этом ты действуешь издалека и, по всей видимости, без привлечения долгих традиционных ритуалов, на одной концентрации. Ты могуществен, опытен и изобретателен, незнакомец...
Но я тоже довольно опытна и изобретательна".
Некроголем воздвигся во весь рост. Конструкт получился вдвое выше моего мужа... и это притом, что не имел ничего общего с обычными големами-антропоидами. Безголовая туша с шестью "ногами" и четырьмя приподнятыми отростками-"руками" была, скорее, приземиста. Но прежде, чем порождение магии сделало первый шаг, я нанесла хорошо рассчитанный удар. Не трогая двигательного каркаса, я сосредоточилась на том участке плетения, который отвечал за управление конструктом - и, что называется, подхватила выбитый из рук противника меч. Перебирая ногами, как какой-нибудь раздутый сверх меры жук, и развив скорость не меньшую, чем призовой рысак, некроголем бросился на зомби...
Длинношеие смердящей волной отхлынули к лесу. То ли они действительно были умны не в пример ординарным анимированным тварям и сообразили, что не имеют даже тени шанса нанести урон новому противнику, то ли их хозяин попросту отозвал мёртвую свору.
Продолжать истребление зомби мы не стали. Устэр опустил клинки, а я отдала некроголему команды "назад" и "стой". Всё равно этот конструкт из-за своих размеров не смог бы эффективно действовать среди высохших стволов.
- Ловко, - сказал Устэр, задрав голову и разглядывая громаду некроголема... или, скорее, изучая его магическую структуру. - Поздравляю, дорогая. Перехват управления в чистом виде. Это вам не победа в "борьбе за предмет".
- Ну почему? Принцип-то примерно тот же.
- Ага. У лужи и у моря тоже принцип один.
Токи тёмной энергии снова пришли в движение. Но на этот раз в гораздо меньших масштабах, чем при создании некроголема. Мы повернулись к источнику возмущений и увидели, как одна из валяющихся вокруг отрубленных голов плавно возносится вверх, а в её вытекших глазницах загораются синеватые огоньки.
- Старрак дош? - проскрипела голова.
- Дош триме йе Этсер Хаэннах, - ответила я любезно, хотя по спине побежал холодок.
- Это уже не спишешь на общение жестами, - сказал Устэр, поочерёдно глядя то на летучую голову зомби, то на меня. - Ты знаешь этот язык?
- А как же. Это лафенийский.
Мой муж выругался вполголоса.
- Неприятную гипотезу можно переводить в разряд теорий, - добавил он. - Мы действительно влетели в тот самый мир, куда провалился Чёрный.
- Ага, - скривилась я. - Свезло так свезло!
Следовать за летучей головой я отказалась наотрез. Мол, хочешь говорить - приходи, а мы от створа Портала ни ногой. Долго уговаривать меня не стали, просто уведомили, что "скоро мы явимся лично". Засим магия в летучей голове иссякла, и она плюхнулась наземь.
Ну а мы с мужем, чувствуя себя под охраной некроголема достаточно уверенно, сели подкрепиться. Устэр, конечно, морщился и кривился (что поделаешь, действительно не ахти запашок), но отказываться от еды не стал. Размахивание мечом, особенно в боевом трансе, отнимает много энергии, восполнить которую при помощи одной только медитации невозможно. Защищая меня, пока я разбиралась в чужих плетениях, ему пришлось работать на пределе сил.
- Будем ждать местных бонз? - поинтересовался Устэр, утолив голод. - Или всё-таки уйдём в Портал? Двадцать минут уже прошло.
- Разве тебе не интересно, что случилось здесь после явления Чёрного?
- А мне и так отлично видно, что случилось. - Он мрачно мотнул головой в сторону мёртвого леса. - Картина вряд ли требует комментариев.
- То, что мы видим - крошечный фрагмент целого. А меж тем положение вовсе не так уж однозначно. Взять хотя бы свору длинношеих. Спору нет, консервирующая смесь - штука хорошая, но её действие далеко не абсолютно. Могу поспорить, что зомби, которых мы рубили, бегали по зелёному лесу и охотились на травоядных, самое большее, год тому назад.
- Ну-ну.
На том дискуссия окончилась. Устэр сел чистить и править оружие, а я, дав волю любопытству, погрузилась в транс ясновидения.
...выше, выше и выше, к самым облакам. Сквозь расстояния, которые не охватишь одним взглядом (если, разумеется, не смотреть с высоты, где воздуха уже практически нет, а водяные пары разлагаются на составляющие элементы под ничем не смягчённым светом яростного солнца и смертельно опасными потоками невидимых частиц). Живые! Где вы?
Ага, вот они. Всего-то пять, ну, шесть дневных переходов к юго-западу, и мёртвый лес заканчивается, как обрубленный. За полосой, где с переменным успехом давят друг дружку разнополярные потенциалы, простирается живой лес.
- Эйрас!
Я вернулась из транса, как просыпается не вполне здоровый человек: медленно, с ощутимым усилием и тяжёлой головой. Всё-таки ясновидением на больших дистанциях без подручных средств и артефактов лучше не увлекаться. Не моя специальность.
- Что случилось?
- Глянь туда.
Я не без труда сфокусировала взгляд, сотворила простенькое заклятье дальновидения (такое простое, что даже моих способностей к магии воздуха хватает с избытком).
- О, какая пташка!
- Ага. По линейным размерам она тебя бьёт раза в три.
- Всего в два с половиной. И мой дракон сделан гораздо лучше!
- Вот с этим спорить не стану. Ты у меня единственная и неповторимая... во всех смыслах.
Пока мы развлекались нервной болтовнёй, "пташка" подлетала всё ближе. В сердце вонзилась игла наведённого ужаса, пока ещё совсем тоненькая и слабая. Да,
- Не получается, - пробормотал Устэр.
- Что именно?
- Полная блокировка.
- Если ты о блокировке ауры дракона, то можешь успокоиться и приготовиться терпеть. Наведённый ужас - не чистая магия, это аналог врождённого свойства. Магический барьер может сильно ослабить такой ужас, но абсолютной защиты не даст.
- Вон оно что... ладно, буду терпеть.
Сделав у нас над головами круг (ещё на несколько десятков локтей ниже, и - здравствуй, Портал!), костяной дракон опустился у кромки леса. С его услужливо изогнувшейся шеи наземь соскочила пара наездников. И не надо было выдающихся умственных способностей, чтобы сообразить: эти двое - не просто некроманты, это личи. Живые существа, будь они хоть десять раз тёмными магами, раскатывать по небу на костяных драконах не могут. Аура у этих "пташек" не та.
Лич слева был именно таков, какими их изображают в исторических трудах. Блестящая тёмно-серая кираса, кольчужная юбка, латные сапоги, наплечники и боевые перчатки почти полностью скрывали костяк, уязвимый без защищающей его плоти. Напоказ были выставлены только кости черепа и отчасти шеи. Пропитанный энергиями смерти и оттого заметно позеленевший золотой венец на челе скелета, сине-голубые огни в широких глазницах - гравюрам и картинам в точности соответствовали даже такие второстепенные детали. В правой руке лич держал окованный металлом посох, навершие которого имело вид разинувшей пасть золотой змеи, а в левой нёс глухой шлем, снятый, видимо, для демонстрации мирных намерений.
Выставленный напоказ магический потенциал Левого превосходил суммарный потенциал дюжины старших магистров стихийной магии. А венец и посох утраивали его силу.
Выходит, перед нами сравнительно молодой и слабый мертвец, обращённый не более двухсот лет назад. Впрочем, слаб он сравнительно с Орфусом, а чтобы превзойти чистой силой меня, Устэра или даже нас обоих, ему хватит внутренних резервов.
Тот лич, что справа, голыми костями не сверкал. И подавляющей силой не отличался. Собственно, выдавали в нём нежить, если судить по внешнему виду, только неестественные зелёные блики на дне зрачков. Во всём остальном он вполне мог сойти за живого... но - не за человека. У людей не бывает настолько тонких, буквально паутинной толщины зелёных волос. И такого разреза глаз, в которых почти отсутствуют белки, у людей не бывает тоже.
Кстати, если приглядеться к строению костей, при жизни Левый и Правый, должно быть, принадлежали к одной расе. Узкие подбородки, почти треугольные скулы, широкие лбы, высокий рост (оба на голову выше не маленького Устэра)...
- Приветствую явившихся из Портала, - сказал знакомым скрипучим голосом лич-скелет, когда мы вдоволь насмотрелись друг на друга. - Назовите ваши звания.
- Я - Эйрас сур Тральгим, некромант. Меня ещё называют Иглой. Моего мужа зовут Устэр Шимгере. Поскольку он не знает лафенийского, я буду говорить за нас обоих.
- Понятно. А я - Секурвен Амазди, стоящий у трона Вечного во втором кольце. Я - маг смерти, элементов, конструкций, вод и духа, мастер битвы, водитель стай смерти.
Поведя посохом в направлении некроголема, лич произнёс три гортанных созвучия. И конструкт осел, раскатываясь на составные части, когда вложенная в его каркас энергия вернулась в посох-накопитель. Одним махом меня лишили самого мощного аргумента в грядущем диалоге.
- Впечатляющий... перечень. Секурвен Амазди, скажи, упомянутый тобою Вечный - это Орфус, прозванный ещё Чёрным?
- Только стоящие в первом кольце знают имя Вечного. Я не причастен этой тайны.
- Спрошу иначе. Не явился ли Вечный, подобно нам, из Портала Хаэнны?
Идея поставить в один ряд Вечного и каких-то там смертных, пусть даже владеющих тёмной магией, явно не привела лича в восторг.
- Вечный - это Вечный. Довольно обсуждать того, кто выше любых слов. Скажи мне, Эйрас сур Тральгим, как скоро ты и твой муж примете благодать полного приобщения к смерти?
- Если ты о трансформе в лича, то никогда. Нам это не нужно.
- Но пока вы живы, вы слабы. Я вижу в вас большой потенциал. После приобщения вы сразу сможете встать в третьем кольце, а спустя малый срок - даже во втором, как я!
- Вот чего мне хочется меньше всего, так это стоять у чьего-то там трона.
Секурвен Амазди зашипел, как раскалённая сковорода, на которую попали брызги крови.
- Вам предложена величайшая честь, смертные! Склонитесь и смиренно поблагодарите меня за щедрость, ибо тысячам и тысячам достойнейших магов приходится долго бороться за право полного приобщения!
- О чём он так пылко вещает? - спросил Устэр.
- О том, насколько здорово, что мы можем стать личами вне очереди.
- Вот как? Жаль, что твоё второе тело осталось в Шинтордане. Этот труп на косточки раскатился бы от изумления.
- Знаешь, Устэр, - медленно сказала я, - а ведь положение в пространстве моего второго тела - это как раз та реальность, которую вполне можно изменить.
- Ты с ума сошла? Как ты собираешься возвращаться, если перенесёшь сюда свой якорь? Если ты вообще сможешь перенести его сюда!
- А как ты собирался возвращаться, войдя в Портал в гордом одиночестве? Кроме того, этот труп, как ты обозвал Секурвена Амазди, понимает в основном язык силы. А я почти уверена, что отбрехаться от трансформы без демонстрации моего второго облика не выйдет.
- Надо было нырять в Портал, не дожидаясь сложностей, - буркнул Устэр.
- Что ты скажешь теперь, Эйрас сур Тральгим? - сурово вопросил лич. - Был ли твой муж разумнее, чем ты сама? Согласился ли он на моё щедрое предложение?
- Не торопи события, Секурвен Амазди. Спешка не к лицу тому, у кого впереди вся оставшаяся вечность.
- Хорошо, я не стану спешить. Но спрошу ещё раз: что вы решили?
- Ты не поверил мне, когда я сказала, что трансформа в лича нам не нужна. Но если слова оказались слабы, поверишь ли ты делу?
- Что ты можешь сделать? - скрежетнул лич, не скрывая пренебрежения.
- Подожди - и увидишь.
- Тогда приступай. Я не стану ждать весь остаток вечности!
Когда Эйрас вошла в уже знакомый сверхглубокий транс, Устэр постарался смирить беспокойство. Жена никогда не обещает невыполнимого, твердил он себе. Если она сказала, что появится здесь в облике дракона, значит, появится.
Побыстрее бы!
Секурвен Амазди сказал что-то, указывая на неподвижное и даже не дышащее тело. Устэр мог лишь развести руками.
- Моя твоя не понимай, - сказал дэргинец мрачно.
Лич повторил фразу и жест.
- Да ты определённо настойчивый малый. Эйрас ведь наверняка сообщила, что я не понимаю вашего дурацкого мёртвого языка. Ха! В данном случае даже дважды мёртвого. Лафенийский язык, средство общения с личами...
Секурвен Амазди пристукнул своим посохом оземь, будто в раздражении. Золотая змея в навершии раскрыла пасть шире прежнего, злобно скаля шила клыков. Устэру показалось, что змеиные глаза налились нестерпимым сине-зелёным блеском. Он хотел прищуриться, защищаясь от этого блеска, но не смог. Хотел поднять руку, но мышцы отказались повиноваться. Многократно превосходящая сила насквозь продавила все слои магических щитов, и разум его стал камнем, стремглав падающим в колодец забвения.
Под конец глаза змеи погасли. Вместе с ними погасло сознание Устэра.
Когда я вернулась, меня и мужа (вернее, наши человеческие тела) уже деловито подтаскивали к
- СЕКУРВЕН!
Рёв пикирующего дракона игнорировать невозможно. Лич и не пытался. Бросив наземь моё бесчувственное тело, он махнул посохом, бросая тёмное заклятье. Я не стала блокировать его, не стала и отражать. Вложенную в заклятье энергию я попросту
Конечно, выпить силу чужого заклятья - это не собственные плетения отменить...
- СЕКУРВЕН!!!
Полностью раскрыв крылья, я зависла в нескольких локтях над замершими личами.
- Я ВЕДЬ ПРОСИЛА ТЕБЯ ПОДОЖДАТЬ. ОЧЕНЬ ВЕЖЛИВО ПРОСИЛА, НЕ ТАК ЛИ?
- Эйрас сур Тральгим? - тихо, с заметной запинкой.
Напугала лича до икоты. Что называется, есть, чем гордиться.
- МОЖЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ПРОСТО ИГЛОЙ, Я НЕ ОБИЖУСЬ. А ВОТ НА ТО, ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С УСТЭРОМ, Я ОБИЖЕНА ВСЕРЬЁЗ. Я ПРОСТО ОСКОРБЛЕНА!
- Что ты такое?
- ПО-МОЕМУ, ОТВЕТ ОЧЕВИДЕН. Я, СРЕДИ ВСЕГО ПРОЧЕГО, КОСТЯНОЙ ДРАКОН. Я - ЧЛЕН ГРУППЫ, В КОТОРУЮ ВХОДЯТ ЖИТЕЛИ САМЫХ РАЗНЫХ МИРОВ. Я ДВАЖДЫ БЫЛА НА ПОЛЕ КРОВИ И ДВАЖДЫ ПОКИНУЛА ЭТУ ОБЛАСТЬ ПЫЛАЮЩИХ КРУГОВ, ПРИЧЁМ ВО ВТОРОЙ РАЗ - БЕЗ ПОСТОРОННЕЙ ПОМОЩИ. ТЕМ САМЫМ Я ДОКАЗАЛА, ЧТО СМЕРТЬ ДЛЯ МЕНЯ - ВСЕГО ЛИШЬ ПРЕХОДЯЩЕЕ СОСТОЯНИЕ. ВЕЛИКИЕ МАГИ НЕ СЧИТАЮТ ВОЗМОЖНЫМ ГОВОРИТЬ СО МНОЙ СВЫСОКА. НО ТЫ, СЕКУРВЕН АМАЗДИ, ОСМЕЛИЛСЯ ПРЕДЪЯВЛЯТЬ МНЕ -
- Я нижайше прощу прощения, Эйрас сур Тральгим, но...
- НИКАКИХ ОТГОВОРОК! ТЫ ПРИЗНАЁШЬ СВОЮ ВИНУ?
- Признаю, Великая.
Ещё бы он не признал! Приученный повиноваться силе, лич ощущал себя пятилетним ребёнком в руках взрослой (и сильно разозлённой на его шалости) тёти. Я-дракон не просто распоряжалась большей энергией - я ещё и распоряжалась ею искуснее. Взбреди мне в череп превратить обоих личей в костную муку, они не смогли бы воспротивиться. Здесь и сейчас если не право, то возможность карать и миловать принадлежала мне.
Коротким движением передней лапы - слишком быстрым, чтобы Секурвен успел мне помешать - я вырвала из его руки змеиный посох.
- А ТЕПЕРЬ САДИСЬ ВМЕСТЕ СО СВОИМ МОЛЧАЛИВЫМ СПУТНИКОМ НА ТВАРЬ, КОТОРАЯ ОШИБОЧНО СЧИТАЕТСЯ НАСТОЯЩИМ КОСТЯНЫМ ДРАКОНОМ. САДИСЬ И УБИРАЙСЯ, ПОКА Я ГОТОВА ОТПУСТИТЬ ВАС. ДА, ПЕРЕДАЙ ОРФУСУ, УМОСТИВШЕМУ НА ЗДЕШНЕМ ТРОНЕ КОСТЯНОЙ ЗАД, ПРИВЕТ ИЗ МЕСТ, ГДЕ ЕГО С ТРОНА УСПЕШНО СКОВЫРНУЛИ. ВСЁ, РАЗГОВОР ОКОНЧЕН. ПОШЛИ ПРОЧЬ!
- Клянусь глоткой Эрготра Пожирателя! Где этот гадский труп?
- Улетел.
- Ага. То есть ты показала ему большую и страшную козу. Но тогда где коза?
- Мой дракон-то? В башне около Шинтордана.
- Так. Рассказывай по порядку, дорогая жена.
- Да почти нечего рассказывать. Я... вышла из себя, воплотилась в дракона, наорала на Секурвена за самоуправство и послала его к Орфусу, отобрав в порядке компенсации посох.
- Посох - это хорошо. - Устэр потёр виски, кривя губы разом и от боли, и от сдерживаемого смеха. - Посох - это правильно. Послать к Орфусу - тоже милое дело. Но где этот самый посох?
- В башне около Шинтордана. Когда ты соберёшься с силами и подтвердишь магистра второй ступени, я тебе его отдам.
- Ничего себе подарочек...
- Да и стимул в учёбе неплохой.
Усмирив первый, наиболее свирепый приступ головной боли, муж повернулся ко мне уже без всякого следа улыбки.
- Эйрас, - сказал он, - ты опять темнишь. Мне казалось, что мы шагаем в опасную неизвестность, а ты, оказывается, безо всяких там Порталов ходишь по мирам, как по заднему двору.
- Стоп!
Устэр послушно и мрачно замолк.
- Спорить не буду, у меня в рукаве была припрятана пара золотых фишек. Но это не отменяет двух фактов. Первый факт: ты пошёл за мной, не имея никаких фишек в запасе. Отговорку насчёт "Лурраст вытянет" нельзя считать чем-то большим, чем отговоркой. Ты не надеялся вернуться своими силами. И это я, уж поверь, оценила.
- А второй факт?
- Ты спас мне жизнь. В самом первом мире, ценой временной слепоты - помнишь?
- Ещё бы не помнить. Вот только у тебя со смертью отношения особые. Вряд ли я ошибусь, если посчитаю это "спасение" отговоркой.
- Не сказала бы. Даже если бы моя смерть снова оказалась не вполне настоящей, Пылающие Круги - не то место, где я охотно появлюсь вновь.
- Круги?
- После того, как один мелкий клоп размазал меня по стене пещеры Льда Предателей, меня зашвырнуло именно туда. У Пылающих Кругов есть название попроще: ад.
- О.
- Это ещё не "о!", это - кроме шуток - счастливый исход. Потому что даже тебе известны как минимум два способа, убивающие навсегда, без возможности возрождения. И та жуть в первом из миров могла оказаться несущей конечную смерть.
Я не пыталась ни обманывать, ни юлить. Я говорила то, что думала.
Ощутив мою искренность, Устэр повеселел.
- Выходит, иногда от меня тоже бывает польза.
- Типичная недооценка. Не "иногда", а гораздо чаще. Просто я редко воздаю тебе должное, потому что стесняюсь говорить об этом вслух... любимый.
...наши объятия стоили того, чтобы в кои-то веки преодолеть проклятую стеснительность. Вонючие тела длинношеих, валяющиеся вокруг, мёртвый лес, мрачная тень Орфуса, накрывшая округу - всё стало неважно, всё забылось и отошло на задний план.
Когда думаешь "люблю", зная наверняка, что твою мысль прочтут - это одно. Когда говоришь о том же вслух - совсем, совсем другое. Как раз тот случай, когда самая изощрённая телепатия уступает самым простым словам без боя...
В следующем мире были лютый мороз, непроглядный мрак и совершенно сумасшедший ветер, с огромной скоростью несущий не снежинки, а, казалось, мелкие ледяные осколки. Этот ветер вышибал дух и слёзы, сразу замораживая их на онемевших щеках, уносил тепло, убивал.
Устэру потребовалось три долгих удара сердца, чтобы взнуздать ветер и обратить его силу против него самого, создавая полусферу безветрия диаметром в несколько шагов. И ещё три удара сердца ушло на создание теплового экрана. Воздух и огонь, подвластные стихии, позволяли быстро и без особых затрат сделать то, что для Эйрас было бы гораздо сложнее.
- Вот это погодка!
- Да, неприятно. Дома куда уютнее.
- Послушай, ты долго сможешь держать защиту от вьюги?
- А сколько нужно?
- Не знаю точно. Час, два, целый день...
-
- Ну, или, с учётом местных условий, ночь. Если только эта ночь - не полярная. Так долго мы здесь не пробудем.
- Зачем нам вообще останавливаться?
- Послать отчёт и посоветоваться. Условия благоприятствуют. Первый тихий мир без разумной жизни в поле магического зрения...
-
- Всё в природе относительно. Не могла же я попросить тебя подежурить, пока я буду лежать в трансе, когда вокруг шастают зомби и личи?
- Гм...
- Вернёмся к началу. Как долго будут держаться твои щиты?
- Да сколько нужно. При нужде я вполне могу закрепить их ритуалом.
- Отлично. Тогда я пошла.
- Иди. И возвращайся поскорей.
Устэр расстелил прямо на снегу одеяло, и Эйрас, улёгшись на него лицом вверх, быстро утратила зримые признаки жизни. Опять сверхглубокий транс.
Сиди и жди.
"Я редко воздаю тебе должное". "Ты не надеялся вернуться своими силами". Но... ведь этот мир и в самом деле вполне тих. Если тут есть хоть какая-то жизнь, в такую погоду она должна зарываться в снег поглубже и не отсвечивать. Так может, рискнуть - и...?
Обратившись к беснующимся за границей безветрия стихиям, Устэр изменил характеристики щитов. Незначительное, в сущности, изменение... но эффект сказался почти сразу. Налетающий снег начал смерзаться в широкий круглый купол. Сперва тонкий, как плёнка бычьего пузыря, купол быстро нарастил снежную плоть до толщины, успешно смягчившей даже леденящий безжизненный вой вьюги. Тепло больше не улетало в пространство, остановленное дополнительной преградой, поэтому Устэр смог почти в десять раз ослабить тепловой экран. Напоследок он, как и пообещал, закрепил эффект, окропив снег несколькими каплями собственной крови. В случае любых непредвиденных изменений обстановки, не говоря уже о возникновении в куполе дыры или отказе теплового экрана, магический сигнал должен пробиться к его сознанию даже сквозь самый глубокий транс. Полезная страховка, не обязательная, но...
Пора.
Расстелив рядом с первым второе одеяло, Устэр лёг и закрыл глаза.
- Странное ты существо.
- Я - не "существо"! Я - гаррпон!
Кушак махнул свободной рукой.
- Ай, не надо протестов! Тем более, что назвать тебя гарпоном - всё равно, что, к примеру, меня назвать человеком. С формальной точки зрения это, конечно, верно, но... хм...
- Черресчурр ррасплывчато?
- Именно, Лурраст. Именно. Ведь ты сам отлично знаешь, что доселе никто и никогда не видел полностью разумных гарпонов. А ты мало того, что разумен, но ещё маг не из последних. И мне интересно было бы узнать, где Клин тебя такого отыскал?
- С форрмальной, как ты вырразился, точки зррения - на территоррии Малого Ррубежного хрребта. Но по сути, Хэнги меня не "отыскал", а прросто сделал.
- Сделал?
- Ты заметил, насколько мой рразум похож на разум моего творрца?
- Да. А Клин не... рассердится из-за того, что ты раскрываешь его секреты?
Лурраст посмотрел на Кушака с улыбкой. То, что клювастое нечеловеческое "лицо" гарпона, говоря мягко, не способствовало выражению эмоций, Лурраст давно преодолел. Даже мало- и вообще не знакомые с крылатым магом люди с лёгкостью понимали молчаливый язык разнообразных наклонов его головы. Не свойственная людям гибкость шеи позволяла заменять сокращения мимических мышц равными по наглядности аналогами.
- Пусть над своими секрретами тррясутся зубррилы и каррьерристы. Даже если я во всех деталях рраскажу тебе, как меня создавали - а я хоррошо помню это, потому что прри создании получил не только оттиск рразума Хэнги, но и оттиск его памяти - врряд ли мой ррассказ поможет тебе повторрить акт творрения. Когда меня убивали, дарря новую жизнь, в ход пошли тёмное целительство, высшая некрромантия и магия духа. Тебе, магу огня по основной специальности, из перречисленного доступна в должной мерре лишь магия духа.
- И всё равно, - насупился Кушак, - негоже выдавать чужие тайны так небрежно!
- Тайны? Пфе! Ты слышал о том, что Эйррас анимирровала костяного дрракона?
- А как же. Слухом земля полнится. Хотя... думаю, не всё так просто, как говорят невежды и недоброжелатели. Игла тщательно заботится о своей репутации, а дракон... за создание костяного дракона в любом своде законов кара одна: смерть. Даже, насколько я слышал, в чрезмерно свободном, чтобы не сказать - продажном, своде законов Антарда...
- Насчёт законов, установленных эйлони в Антаррде, я ничего не скажу. Я прросто не знаю тот кодекс настолько хоррошо. Но я скажу тебе вот что: Эйррас действительно анимирровала костяного дрракона, однако сделала это так, что осталась неподсудной. Она не следовала классическому ррецепту и обошлась без прринесения в жерртву рразумного существа.
- Как?
- Её собственная душа, Кушак. Вот что анимиррует костяного дрракона, созданного Эйррас сурр Трральгим. В опрределённом смысле она остаётся дрраконом даже в облике человека.
- Угу. И это - ещё одно достижение, которое невозможно повторить.
Лурраст по-особому изогнул шею, создавая впечатление хмурой насупленности.
- Ты непрравильно понял меня, Кушак.
- Так растолкуй дураку, как надо это понимать!
- Для начала, с дурраком я бы рразговарривать не стал. Пррими это не как лесть или комплимент, а как констатацию факта.
- Ладно. Положим, я действительно достаточно умён. Что дальше?
- А дальше всё прросто. Не имеет смысла перречислять рразные невозможности, сделанные Хэнги или его женой. Прримерр с дрраконом говоррит об ином. Об отношении к... баррьеррам и пррегррадам. Классический способ трребовал наррушения закона и прринесения человеческой жерртвы. Если закон - всего лишь рразновидность баррьерра и Эйррас не склонна относиться к нему иначе, чем к дрругим пррепятствиям, то жерртва - дело особое. Перрешагивать черрез собственные прринципы - на такое никто из нас не пойдёт, какова бы ни была нагррада...
- Допустим. А дальше что?
- Дальше совсем прросто. Чтобы выполнить заказ, Эйррас нашла способ обойтись без наррушения внутррених запрретов. Без жерртв. Она прредпочитает добиваться цели именно так. Этому же она учит Хэнги. Но умение обходить запрреты, в каком-то смысле, не главный их секррет.
- Неужели?
- Да, Кушак. Не имеет смысла хрранить секрреты. Но не потому, что повторрить чужое плетение в точности - задача непосильная. А потому, что существует тьма дрругих методов, отличных от уже опрробованного, которрые позволяют достичь срравнимых ррезультатов. И если кто-то, берря прримерр с моих компаньонов, повторрит что-то из ими сделанного, они не обозлятся появлению соперрника. Нет. Они обррадуются появлению единомышленника... появлению дрруга.
- Угу, - огневик скептически улыбнулся. - Действительно, куда как просто!
- Прросто это прреимущественно в теоррии, - сказал Лурраст печально. - Иначе, помимо Эйррас, в мирре были бы сотни Высших магов. С дрругой сторроны...
Не дождавшись продолжения, Кушак нахмурился.
- Что "с другой стороны", Лурраст?
- Почти не веррю, - пробормотал гарпон. - Хэнги!
- Да что происходит?
- Это Хэнги! Я слышу его мысли!
- Ого! Так Клин вернулся?
- Нет! В том-то и дело, что они по-пррежнему находятся где-то там, в миррах, соединяемых с нашим мирром Поррталом Хаэнны...
- Но как ты сумел его услышать?
- Это не я.
В нечеловеческом голосе Лурраста прозвучало вполне человеческое чувство. Но не удивление, не зависть и не тоска по недостижимому.
Радостное благоговение, подумал Кушак. Вот как это называется. Да. Именно благоговение.
И именно радостное.
- Я даже не пытался связаться с компаньоном, - признался гарпон. - К стыду моему, я зарранее прризнал эту задачу выходящей за прределы моих скрромных сил и тем самым - невыполнимой. Я даже не пытался! А вот Хэнги совершил попытку связи... и он достиг успеха!
- Это ничего не объясняет. Можно сколько угодно тренироваться в прыжках в высоту, это всё равно не поможет допрыгнуть до звёзд!
- А не надо пытаться допррыгнуть до них своими силами. Хэнги слышит тебя, Кушак, и перредаёт нам прримеррно следующее. Порртал Хаэнны прринадлежит одноврременно многим миррам. Быть может, по пррямой, черрез обычное пррострранство, путь от мирра вьюжной пустоты до заснеженного северра Больших Рравнин непосильно далёк. Но, шагнув в Порртал, этот путь можно прреодолеть за считанные мгновения. Это значит, что в каком-то смысле их с Эйррас и меня сейчас рразделяет не звёздная бездна, а - в пррострранстве, учитывающем рреальность Порртала - всего лишь несколько тысяч шагов. Так стоит ли удивляться тому, что мы с Хэнги слышим мысли дрруг дрруга так ясно?
- Лично я удивлён, и даже более того, - буркнул Кушак. Часть радостного настроя, излучаемого гарпоном, передалась и ему... но лишь часть, причём не такая уж большая. - Ведь природа Портала остаётся неизученной! Как можно посылать мысль через неизвестно что?
- Гм. Эту мысль я в точности озвучить не сумею. Эти обрразы... слово "стрранные" для их описания будет слишком бледным. Но если упрростить, Хэнги говорит прримеррно так: кто хоть рраз прроходил черрез Порртал, сохрраняет с ним своего ррода связь.
- Связь? Какого именно... рода?
- Пока он не прробился к моему рразуму, он сам этого не осознавал. И пррямо сейчас, пока мы перредаём дрруг дрругу мысли, в нас медленно ррастёт понимание сущности Порртала. Помнишь, я говоррил, что у нас с Хэнги как бы один рразум на двоих? Так вот: Порртал - не что иное, как одно место на два мирра.
- Всего два? - не сдержался Кушак.
- Да. Врремя серрьёзно усложняет урравнение, потому что добавляет в него множество потенциально связанных мирров. Но в каждое отдельное мгновение, выррванное из врременного потока, во всём множестве потенциальных межмирровых связей будет рреальна лишь одна из них. Только одна связующая нить, только две коррневые точки. В следующий момент врремени эта нить соединит уже дрругую парру мирров, хотя какую именно - вопррос неведомой нам с Хэнги закономеррности. Пока неведомой. Но в самом существовании этой закономеррности сомнений нет: стрранствия супрругов сурр Трральгим были черресчурр... удачны. Возможно, закономеррность связана с перременами, прривлёкшими внимание магов рразных мирров. Конфигуррация метастрруктурры... о, это... и даже так? Да ну!...
Лурраст окончательно сбился на невнятное бормотание. А Кушак, поразмыслив, тихо поднялся и пошёл в сторону отдельно стоящей палатки, где, насколько он знал, шло круглосуточное совещание магов Союза, касающееся проблемы Портала.
"Болис сбреет остатки волос, когда узнает последние новости!"
Вернувшись в человеческое тело, я заранее приготовилась к небольшому вежливому разносу со стороны мужа по поводу задержки. Ну, слаба я, слаба... явившись в тральгимскую башню, соблазнилась на долгий обед, приготовленный Шиан Непревзойдённой, и вместо краткого доклада исключительно по теме моё общение с Джинни превратилось в нечто среднее между девичьими посиделками и небольшим семейным торжеством.
Вернувшись в человеческое тело, первые мгновения я просто не узнавала окружающее. Вместо вихрящейся и воющей на разные лады снежной мглы - уютное потрескивание небольшого костра. А вместо неохватного простора равнины взгляд натолкнулся на стенки белого купола, выстроенного из слежавшегося и частично заледеневшего снега. Тишина, тепло, уютный покой... неплохо устроился мой муж за истёкшее время!
Кроме того, Устэр даже не думал роптать на моё "опоздание". Сидя у костра, он задумчиво любовался танцем пламенных языков. Он часто медитирует на пламя. Но...
- Откуда дровишки?
- Лурраст мне подкинул.
Ответ прозвучал так спокойно, как будто многочасового перерыва в нашем разговоре никогда не существовало.
- Ты шу... - начала я. Осеклась. -
- Я похож на Гамбита? Нет. Такие шутки я не считаю смешными.
- Но КАК?!
- Пока тебя не было, я решил с толком использовать выпавшую паузу. В итоге мы с Луррастом провели собственное исследование природы Портала.
- Не понимаю. И, говоря откровенно, не верю.
- Тогда смотри сама.
Устэр полностью убрал ментальные щиты, приглашая меня самостоятельно взять готовые ответы из гостеприимно распахнувшегося сознания.
...чужое мышление, если не скользить по поверхности - настоящий лабиринт. Лежачие камни старых воспоминаний, причудливая вязь ассоциативных цепей, взаимопроникающие структуры различных плоскостей единого разума - абстрактно-логической, пространственно-образной, вербальной, энергетико-сенсорной, эмоциональной, спектрально-гармонической... Но если хозяин этого лабиринта - не самый плохой менталист, к тому же услужливо ведущий гостя "под ручку" и молча поясняющий смутные моменты, путь сквозь лабиринт будет стремителен и прост.
Разумеется, сия простота обманчива. Но об этом - как-нибудь в другой раз.
Кстати, исследование было обоюдным. Форма контакта, которую мы использовали, подразумевает двусторонний обмен. Я, правда, могла бы замкнуться, предоставляя мужу самостоятельно истолковывать те куски единой картины, которые он мог обнаружить в моём сознании... но у меня даже мысли такой не возникло. Откровенность требует равной откровенности, а иначе лишается права на это имя, превращаясь в акт насилия. И я не взялась бы судить, кто кого в итоге постиг глубже: я Устэра или Устэр - меня...
Не знаю точно, сколько времени мы молча перебрасывались вопросами и ответами. Но дрова за этот срок успели прогореть до углей, а значит, прошло никак не менее часа. Когда ментальные щиты снова встали на те места, где мы их обычно располагали, мой муж молча протянул руку и бросил на угли пару новых поленьев. Возбуждение, порождённое сеансом неожиданных открытий, мягко гасло в пелене усталости. Поддерживать длительный интенсивный контакт двух мыслесфер - задача не из лёгких.
То есть грубой энергии на это уходит немного, но тонкой энергии - просто без счёта.
Поленья задымили. Ещё несколько вдохов-выдохов - и над углями сперва робко, а потом всё увереннее поднялись языки живого огня.
- Спать? - с легчайшим налётом двусмысленности спросил Устэр.
- Спать, - ответила я со всей однозначностью. - Уж извини, но сейчас меня вряд ли даже на четверть часа хватит. Умоталась. Вот с утра...
- Умгу. Я запомню. Спокойных снов, любимая.
- И тебе, такому же, точь-в-точь того же.
Умывание снегом - процедура бодрящая, как мало что иное. А когда снегом приходится мыться... в общем, при расширенной и, так сказать, углублённой процедуре "ух ты!" плавно перетекает в "брр!". Даже абсолютно здоровым людям я бы повторять такое часто не советовала. Возбуждение получается, конечно, изрядное. Сравнимое с получаемым от больших доз лёгких наркотиков (или от малых доз наркотиков средней силы). Но и организм, пришпоренный настолько энергично, изнашивается ускоренными темпами.
В общем, мытьё в снегу - развлечение на любителя.
Так как мы с Устэром не самые плохие бойцы, мы погасили возбуждение и изгнали холод, устроив совместную тренировку. Правда, после тренировки снова пришлось мыться в снегу. После чего мы снова прыгали от избытка энергии, стуча зубами. Но тут мы вспомнили, что являемся законными супругами. И что я перед сном успела кое-что своему мужу пообещать. Мы справились с ситуацией ко взаимному удовлетворению... не спеша... способом, потребовавшим принятия снежных ванн в третий раз. Только после этого купания мы согрелись магией и сели завтракать. А заодно - обсуждать планы на будущее.
Начал обсуждение Устэр. С теории, которая должна была оказать прямое влияние на практику (то есть на наши ближайшие действия).
- Итак. Джинни, она же "магистр Илина", полагает, что Портал - "элементарный межпространственный объект типа неравновесная квантовая щель"? А в переводе на нормальный язык сие что значит?
- Вот они, слабости в теории печальные плоды.
Муж посмотрел на меня не слишком ласково, и я поспешила добавить, ехидно ухмыляясь:
- Но так как в нашем мире материалов по
- Они самые. "Неравновесный" - это я ещё могу понять. Одни миры Портал связывает чаще, другие реже...
Я поморщилась. Вот уж упростил так упростил! Умри, проще не скажешь!
- ...а вот что означает "квантовый"?
- Джинни воспользовалась более привычным термином из её родной реальности, относящимся к физике, а не к магии. Она изучает магическую теорию, бытующую на Больших Равнинах, примерно так же, как и ты.
- Это комплимент?
- Упаси боги, наоборот! Просто у слова "квант" есть полный аналог: "фойштузро". Произносить немного сложнее, но смысл тот же.
- "Фойштузро"! Это называется "немного сложнее"?
- Когда начнёшь учить хотя бы один агглютинативный язык, быстро поймёшь, что это ну ОЧЕНЬ простое, короткое слово. И легко выговариваемое.
- Даже не спрашиваю, что такое "агглютинативный". Вернёмся к нашим фойш... квантам.
- Хорошо. И будем считать, что Фойштуз раи-Ленеговерд асгу Кофшназ обладал менее развитым тщеславием. То есть вместо присвоения явлению собственного имени придумал для феномена наименование "квант".
- Будем, - кивнул впечатлённый Устэр. Я ухмыльнулась.
- Открытие почтенного менталиста с труднопроизносимым именем состоит в том, что мысль имеет не волновую природу, как полагали ранее, и не объектную природу, как считали сторонники альтернативного подхода. Фойштуз доказал, что мысль есть вероятностное распределение между состояниями "волна" и "объект".
- А попроще?
- Муж, ты меня достал. Я понимаю, что это уже высшая магия, имеющая мало общего с бытовыми реалиями, но дай себе труд соотнести разные понятия! Вон он, Портал, - я ткнула себе за плечо, не оглядываясь, - имеющий квантовую природу феномен, мысленное описание которого вы с Луррастом успешно составили! Как ты будешь писать магистерскую работу о Портале, если не хочешь вникать в суть смежных теоретических разработок?
- Да элементарно! - Устэр усмехнулся самым что ни на есть циничным образом. - Возьму тебя и Лурраста в соавторы. Я дам описание, а ты включишь это описание в корпус единой признанной теории. И даже с использованием устоявшейся терминологии.
Полюбовавшись на мою реакцию, он добавил:
- Между прочим, идея хороша. Тебе давно пора подтвердить звание старшего магистра, а то несолидно. Мне магистерство тоже не помешает, и по тем же причинам. Я понимаю, что "магистр межпространственной магии" звучит куда бледнее, чем "муж Эйрас сур Тральгим", но...
- Муж!!!
- Да, золотце моё чёрное?
- Можно, я тебя придушу?
- Попробуй. Но учти, что я буду сопротивляться... эй! Но-но! Что ты ещё задумала?
- Так. Хорошая идея в голову пришла. Действительно хорошая. Нет, душить я тебя не буду, не радуйся прежде времени.
- А что ты будешь делать?
- Объяснять суть открытия Фойштуза раи-Ленеговерд асгу Кофшназ ...
- Но...
- ...и тем подробнее, чем больше ты будешь "сопротивляться".
- Сдаюсь. Молчу и слушаю.
- Правильно. Потому что для человека понимающего это всё страшно интересно. Что у нас имеет волновую природу? Самое простое?
- Звук. Я отчасти воздушник, поэтому даже соответствующие формулы изучил.
- Вот! А объектную природу?
- Да любой твёрдый предмет. Вот хоть это полено.
- Так вот: мысль - это не волна, не звук, хотя ряд мыслей может быть изложен в виде последовательности определённых звуков. Мысль также не объект, хотя именно материальные объекты и их взаимодействие её порождают, а в предельных случаях мысль снова может материализоваться. Это понятно?
- Чего непонятного? Мысль - не материя и не волна. Это и так ясно.
- Ничего тебе не ясно. Потому что мысль - это и волна, и материя! Одновременно. Просто что-то одно, как правило, преобладает.
- Как это - одновременно?
- Повторяю для невнимательных мужей: как Портал. Там ещё формулы, но без введения в хотя бы начальные представления о вероятностях ты их красоты не оценишь. Квант - это нечто, единая природа которого проявляется дуально. Квант так прост, что проще уже не бывает, но наш мир, вернее, наши миры, пронизаны дуализмом, и потому явление, не принадлежащее целиком ни одной из сторон, принадлежит обеим. Смотря откуда и под каким углом смотришь. Ну... вот хотя бы уже помянутое полено. Оно где лежит, справа или слева?
- Для тебя - слева. Для меня - справа.
- Вот! И с квантами та же ерунда. Слева посмотришь - волна. С другой стороны - объект. А на самом деле квант... просто... существует. Причём есть обоснованное мнение: не только мысль, но и вообще всё вокруг имеет квантовую природу... в теории. Проблема в том, чтобы составить единое описание, подходящее и для материи, и для энергии, и для чисто ментальных феноменов. Изначально теория Фойштуза была доказана для мыслей. Потом маги, имена которых тебе сейчас ничего не скажут, расширили теорию и на некоторые проявления энергии. Ясновидение, например, объединяет менталистику и стихийный подход. Мысль плюс энергия. Потом для элементов был найден свой ключик. Вернее, не для элементов, а для мельчайших частиц материи. Они тоже подобны мыслям и энергиям. С другой стороны, с большими объединениями этих самых частиц всё не так просто. В масштабах наблюдаемого мира происходит наложение и взаимная нейтрализация волновых свойств. В полене волновая природа скрыта так глубоко, что не разглядишь, будь хоть трижды тридцать раз ясновидец. Вот оно, полено: грубый факт. Типичный объект ощущаемой нами реальности. И свойства его со временем почти не меняются, пока к означенному объекту не приложена внешняя сила.
Я увлеклась, но Устэр меня не перебивал. Я не соврала, когда сказала, что подобные темы страшно интересны. Конечно, когда хватает ума вникнуть в суть.
- С единой теорией практика сильно обогнала умозрительные построения. Есть заклятия, в сущности, даже несколько разных
- А как же честь воина? Или аристократа? На ваш вкус они недостаточно высоки, магистр?
- Эти виды чести просто другие. Аристократы правят. Воины защищают. Они подпирают собой существующий порядок, как колонны удерживают крышу. Но маги,
- А разрушать порядок?
- Это одно и то же. Нельзя созидать, не разрушая, и разрушать, не созидая. Чтобы проломить стену, требуется построить таран. Чтобы уничтожить энергетический щит, надо составить заклятье. Дуализм, Устэр, дуализм. Глянешь слева - творение, глянешь справа - уничтожение. А на деле - реальность, в которой оба процесса едины.
Муж нахмурился, и я добавила:
- Привыкай. Ты теперь тоже маг из когорты
- Слишком много пафоса, - буркнул Устэр.
- Привыкай. Впрочем, пока мы должны поработать не за магов, а за воинов.
- В каком смысле?
- Мы так и не выяснили, в чём причина перемен, происходящих с Порталом. Ты вроде бы вычислил, из какой точки идёт воздействие, но этого мало.
- Так давай сделаем больше. Я перемещу нас в тот мир, где заварилась каша, а там уж посмотрим, что и как.
Я кивнула.
Раз муж говорит, что переместит нас через Портал по определённому адресу, значит, переместит. Даже если раньше никто ничего подобного не делал.
Он - сможет.
Удар
- Клянусь рогами Побеждённого! К нам приближаются демоны!
- Не богохульствуй. Откуда? И почему не действуют Печати Речений?
- Два вопроса - один ответ. Демоны движутся через Врата Хаоса. Кстати, их тоже двое.
- Врат?
- Нет, слава Победителю! Врата единственны. Двое же - демонов.
- И насколько они сильны, эти двое?
- Не особенно. Малых Печатей не хватит, но Средняя Печать должна удержать их.
- Странно.
- Высокий паладин?
- Ты говоришь, они не так уж сильны. Однако эти демоны движутся через Врата, до сих пор сопротивляющиеся Великим Печатям! Быть может, эти демоны прячут свою силу? Или они движутся не своей волей, как можно было понять из слов твоих, но несомы Хаосом, как и другие демоны, изрыгавшиеся Вратами прежде?
- Нет, они сами выбирают дорогу. И движутся именно сюда. Вы правы, это очень странно и неестественно. Если понятие естества вообще приложимо к проклятым демонам!
- Я всегда прав. А ты приготовь пару Средних Печатей, по одной на каждого демона. Я же буду следить за событиями и в случае нужды покажу, что я - воистину Проводник Победителя!
- Да станет по воле Его!
- Станет, станет... на то Он и Победитель.
Выход из Портала неимоверно затянулся. Это нельзя было назвать даже движением сквозь патоку, это, скорее, походило на просачивание воды сквозь мелкопористый камень. Нас сдавливало, плющило, растаскивало на кусочки и собирало вновь... пренеприятные ощущения!
Но по выходе из Портала стало ещё хуже.
Первое, что я ощутила - давление колоссальных сил. Даже тысячелетняя мощь госпожи Тамисии в сравнении с этими энергиями поблёкла бы, что уж говорить о ничтожествах вроде нас с Устэром! Мы оказались двумя каплями в звенящем, сияющем, безбрежном океане. И даже не сразу поняли (я, во всяком случае, поняла не сразу), что этот океан не намерен быть с нами ласковым. Мой разум накрыла пропитанная силой сеть, и свобода воли для меня закончилась. Это было даже не "удавкой сущности", это было ещё на порядок сильнее и гораздо хуже. "Удавка сущности" сковывает, но не делает свою мишень марионеткой.
Нас - сделали.
И даже пожалеть об опрометчивом решении, которое привело нас в это место и время, я теперь не могла. Точнее, могла, но только после соответствующей команды.
А без команды я едва могла дышать. И совершенно не могла думать.
- Средние Печати вполне действенны, высокий паладин!
- Вижу. Странно, странно. Это что на демонах - одежда? И какое-то примитивное оружие?
- Видимо, так. Приказать им ответить?
- Не спеши, молодой мастер. Чтобы они могли отвечать, придётся частично ослабить Печати, а я чувствую в этом смутную угрозу.
- Какого рода угрозу? Физическую? Магическую?
- Ни то, ни другое. Духовную.
- Высокий паладин, ваши слова смущают меня!
- Они смущают и меня самого. Но таково предчувствие. Эти демоны слишком слабы, чтобы являть обычную, зримую опасность. И всё же они сумели пройти Вратами Хаоса. Эта загадка может быть достойной Принятия. Решено! Я удаляюсь в место Высокой Чистоты; если меня станут спрашивать посланцы Средоточия, ты знаешь, что передать им.
- Несомненно, высокий паладин.
Мороз отступил. Совсем немного: его дыхание по-прежнему опаляло лицо и стискивало череп, как винтовая гаррота. Но теперь, по крайней мере, стало возможно пошевелить глазами, губами, языком... а ещё в плюс к этому - смотреть, видеть, слышать и запоминать.
Огонь! Огонь повсюду! Но не жаркий, а замороженный. Почти неподвижный. Пол подобен остывающей чёрно-багряной лаве. Стены вздымаются геометрически совершенным куполом, свитым из рдяных - карминовых - ярко-алых опаловых нитей: чем выше, тем насыщеннее блеск - и смыкаются где-то над головой в точке максимальной яркости.
Кстати, судя по ощущениям, эта точка, да и весь купол, располагаются в явной зависимости от пространственного положения створа Портала.
Впереди появляется престранная, словно сплющенная в горизонтальной плоскости, асимметричная морда. Выдвинутая вперёд средняя часть морды заканчивается венчиком непрерывно шевелящихся щупалец. Левый глаз велик, выпучен и подёрнут жемчужной мутью; меж голыми кожистыми веками бежевого цвета не различить ни белков, ни радужек. Правый глаз... правого глаза просто нет. Вместо него на морде красуется нечто вроде громадной огненной линзы, переходящей в огненную "шапку". Сквозь линзу в разум ввинчивается незримая ледяная иголка. Ворочается, раня и грубо тыкаясь наугад. Вмерзает.
"Кто ты?"
Не ответить невозможно. Солгать... для этого надо помнить, что такое ложь.
"Устэр Шимгере из Дэргина".
Иголка вспыхивает, щетинясь множеством острейших кристалликов. Боль омывает онемевший разум, возвращая движение и жизнь.
"Кто ты?!"
"Устэр Шимгере из Дэргина. Воин, изгнанник, муж Эйрас сур Тральгим. Маг... человек".
"Человек - это название демонов вашего вида?"
"Человек - это обозначение наиболее многочисленной разумной расы Больших Равнин".
"Что есть Большие Равнины?"
"Мир, где я родился".
"Изгнанник... ты был наказан, потому что нарушил законы демонов?"
"Я был наказан, потому что имел связь с младшим княжичем правящего дома, каковой княжич плёл интриги с недостаточным искусством. Княжича изгнали, меня - вместе с ним".
"Значит, у тебя сейчас нет ни хозяина, ни властелина, ни божества?"
"У меня есть учитель".
"Кто твой учитель?"
"Эйрас сур Тральгим, некромант и воин".
Иголка, пронзившая разум, вспыхивает впятеро ярче прежнего. Боль так сильна, что на миг вырывает разум из навязанного полусна.
"Я буду снова и снова наказывать тебя, если ты не будешь отвечать яснее. Ты ученик названной Эйрас-как-то-там, или ты её муж?"
"И то, и другое".
"Чудовищно! Впрочем, вы же демоны. Вы способны только путать и путаться".
"Если мы - демоны, то кто вы?"
Иголка вспыхивает и пылает, не угасая, невероятно долго. Сознание корчится на оси боли, истекает болью, тонет в ней и всплывает, чтобы утонуть снова. Когда иголка гаснет, Устэр отчаянным усилием цепляется за сполохи навязанной муки...
...и вспоминает себя. Пока - только себя: воина, изгнанника, мужа, мага. Слова перестают быть набором звуков, наполняются смыслом.
Боль уходит. Гнев остаётся.
Забвение тает в топке этого пламени, и воля восстаёт, как цветы на пепле.
"Не смей спрашивать меня ни о чём, демон! Это запрещено! Ты понял мой приказ? Ты последуешь ему?"
"Я не спрошу: что ты делаешь? - даже если увижу, как ты шагаешь в пропасть".
"Вот и хорошо... то есть ничего хорошего... ты пытаешься запутать меня, демон?!"
"Я прямо и честно отвечаю на вопросы".
"Продолжай, и ты не будешь наказан. Где находится Эйрас... твой учитель?"
"Рядом. Мы путешествовали вдвоём".
"Ещё одна вопиющая глупость! Воистину несчастны вы, лишённые божественной благодати и божественной ясности... но это и к лучшему... для меня. Ответь кратко и ясно: ты должен повиноваться своему... своей... тьфу! своему учителю?"
"Всякий ученик повинуется наставлениям учителя".
"Но теперь твой учитель находится в моей власти. Будешь ли ты повиноваться мне, как повиновался Эйрас? Кратко! Да или нет?"
"Да".
"Очень хорошо. Теперь я освобожу тебя, демон-человек Устэр. Но помни: отныне твой учитель, знающий твоё имя, и источник приказов, исполняемых тобою - я, и только я!"
"Я запомню. Как мне обращаться к вам?"
"Можешь называть меня Мастером Печатей".
"Я внимаю вам, Мастер".
- Что вижу я, молодой глупец! Ты освободил демона?
- Власть моя над ним крепка, как если бы Средняя Печать оставалась на нём. Демон! Склонись перед высоким паладином самого Победителя и передо мной! Ниже! Вот так. Можешь выпрямиться. А теперь призови искажённый огонь вон в том направлении, вполсилы!
Руки демона поднимаются, исполняя неторопливый жест. Рождённая из сути демона струя огня (действительно, явное искажение: чистое пламя не бывает чёрным!) неторопливо раздвигает слои воздуха и истаивает, вонзившись в "стену", зримо воплощающую Великую Печать.
- Почему этот демон, будучи свободен, повинуется тебе?
- В это трудно поверить, высокий паладин, но я расскажу вам всё. Помните, однако, что всё сказанное относится к демонам, и не удивляйтесь их великим странностям.
- Постараюсь. Итак, молодой мастер, говори.
- Повинуюсь! Когда вы удалились для Принятия, я расспросил того из пойманных демонов, в котором больше косной материи. Оказалось, что второй демон, что менее обилен презренной плотью и тем самым более силён, является самкой того же вида искажённых существ.
- Противоестественно.
- Это же демоны, высокий паладин! У них самки мельче самцов. Но мало того, что освобождённый мною демон и эта самка являются семейной парой; она - ещё и его учитель!
- Втройне противоестественно! А это точно? Ты не ошибся?
- Демон был под властью Печати, сверх того я испытал его болью. Ошибки нет. Повторюсь: это демоны, искажение во плоти... жалкие, в сущности, существа!
- Да... если тот огонь, что призвал демон, являет собой половину всех его сил, он действительно выглядят жалко. Слуги слуг Побеждённого, да не прозвучит более имя его никогда, и те бывали более могучи.
- Верно сказано. Итак, я доказал, что я сильнее прежней... прежнего "учителя" этого демона, и теперь он повинуется мне так, как ранее исполнял её приказы.
- Действительно, повинуется. А если я прикажу ему?
- Вряд ли он поймёт, что именно должен сделать. Я оставил в его слабом разуме тонкую Нить Смысла, что дарует ему частичную способность понимать меня. Но ваше обращение может вообще сжечь его ничтожный разум. Лучше не рисковать.
- А если я попробую подчинить самку? Если твои слова верны, она должна быть не просто меньше, но и сильнее самца.
- Это легко проверить. Она по-прежнему связана Средней Печатью. Я прикажу ей атаковать этого демона, а он будет защищаться. Если он будет повержен, вы можете осторожно попробовать прямое общение с самкой...
- Любопытно. Приказывай.
Шаг вперёд. Метательные ножи покидают ножны и устремляются к цели. Бастард плавно перетекает в положение, равно пригодное для атаки и защиты.
Устэр мысленно испускает вздох облегчения. Бой не будет смертельным, он будет подобием множества состоявшихся ранее тренировочных боёв. Если бы околдованная Эйрас начала не со стали, а с заклятий прямого действия, она в долю секунды превратила бы его в труп. Собственно, от заклятий прямого действия в её исполнении могло бы не поздоровиться даже этим самоуверенным болванам - Мастеру и Паладину. Они оба, особенно Паладин, распоряжаются поистине сумасшедшей мощью, но используют её так топорно, что...
Прыжок! Удар!
Попытка парирования едва не выворачивает из ладони меч. Эйрас не в боевом трансе, но управляющая всеми её движениями Средняя Печать действует немногим хуже. Околдованная не экономит силы, не думает о стратегии боя. Она просто бьёт, используя все наработанные годами боевые рефлексы. Удар, удар, ещё удар, перехват - и удар с двух рук! Метательные ножи шершнями вьются вокруг по замысловатым траекториям... вот уже один вонзился Устэру в бедро...
- Очень интересно. Самка действительно одолевает. А эти её малые инструменты, оказывается, что-то более сложное, чем мы думали раньше. Да и большой клинок не так прост.
- Да. Она ускоряет его при помощи своей демонической силы. Впрочем, ускоряют своё оружие оба демона.
- Видимо, какая-то особая демоническая сила. Или всё ещё проще.
- Что вы имеете в виду, высокий паладин?
- Эти демоны слишком слабы, а слабость горазда на хитрости и уловки. Вы только посмотрите: ваш демон, что был ранен, обратил ранившее его оружие против самки!
- Вижу. И рана уже не первая, но он не сдаётся. Похоже, раны лишь раззадорили его.
- Захватывающее зрелище. Никогда ещё такого не видел!
- И я тоже...
Местных отличают два неприятных свойства. Они слишком сильны и слишком быстры. Во всём, от наложения своих грубых заклятий до движений. Впрочем, от существ, материальных лишь частично, а частью состоящих из вихрей энергии, следует ждать чего-то подобного. Но тонких манипуляций они не замечают. Они даже не подозревают, как глубоко в их мысли проник пойманный "демон". Да и того, насколько далёк этот "демон" от почтительного повиновения, они тоже не подозревают. Болваны - они болваны и есть. Жаль, что иных слабостей, кроме прямолинейной грубой простоты, у местных нет.
Кстати, нельзя позволить околдованной жене победить. Болван-Мастер кое в чём прав: Паладин, второй болван, действительно может повредить её разум. Просто по незнанию и от непомерной силы, контролируемой далеко не так точно, как следовало бы. Победить должен "самец".
А раз должен, значит, придётся побеждать.
Затягивая бой и отмахиваясь от Эйрас на одних рефлексах, Устэр размышлял в запредельном темпе, перебирая факты с ловкостью профессионального вора или метателя ножей. Сам того не замечая, он использовал один из вариантов формы "минута за мгновение". Он долго ковал ключи к этому заклятью и вот, наконец, понял, КАК оно работает. Недавний углублённый контакт с разумом жены уложил на место последние фрагменты мозаики, которых ему недоставало.
Местные, эти энергетические существа... для краткости - эргисы... им хватило бы силы уничтожить Портал. Или, по крайней мере, оборвать связь Портала с родным континуумом. Но они хотят большего. Подчинения? Видимо, да. Но Портал слишком сложен. И они...
Мурашки по коже!
Портал Хаэнны - квантовый феномен? То есть частично волна, частично объект? Но тогда получается, что Печати эргисов сковали объектную составляющую Портала. Свободно колеблющееся меж пространств воплощение вероятности оказалось приковано к... сущности? Они своими усилиями превратили Портал в
Но существо это неполноценно. Потому что превращение не завершено. Эргисы сами не хотят завершения превращения: замерший Портал утратит свои уникальные свойства! Вот что плачет, и воет, и стонет, тревожа обитателей тысяч миров, терпя ежечасно непредставимую разумом муку. Это плачет злосчастная Хаэнна, сущность Портала!
Нет, не только им с Эйрас нужна свобода. Надо как-то помочь и Порталу.
Как?
Опоры обрушь... смерть? Убить Хаэнну? Дуализм... созидание равнозначно разрушению, смерть одного есть жизнь другого... но как узнать наверняка?
Лурраст!
Боль. Усталость. Слабость... всё это - тьма, а во тьме находится корень силы некроманта. Да не покажется вам парадоксом выражение "сила в слабости", но так оно и есть. Безнадёжно и бессмысленно размахивая своим бастардом, я слабела физически, но мой разум понемногу прояснялся. У использованных против нас с Устэром Печатей был один общий недостаток: всё, касающееся изменений вне двуединой плоскости материи/энергии, они почти не отслеживали. Для эргисов мысль была неотделима от магической силы. Контролируя силу, они ошибочно полагали, что контролируют также и мысль.
Относительно других эргисов это было бы верно. Применительно к "демонам"... не всегда.
"Устэр!"
Муж не устанавливал сорванные Печатью блоки. Стоило мне прийти в себя настолько, чтобы обратиться к нему напрямую, как упругий вихрь его сознания подхватил меня, и...
- Поединок затягивается. Самка оказалась не так уж сильна. И она быстро слабеет.
- Слабеет? Возможно... но...
- Что, высокий паладин?
- Та опасность, о которой я говорил. Не физическая и не магическая...
- Что?
- Останови бой! Сейчас же!!!
Не дожидаясь, пока молодой мастер сообразит, что от него требуется, паладин сам нанёс удар по демонам. Удар воистину сокрушительный, удар, который должен был мгновенно испепелить обоих "человеков". Да что там демоны - выплеском ТАКОЙ мощи был бы мгновенно повержен и мастер Печатей! Сам Победитель двигал в этот миг сущностью Своего паладина...
Но на этот раз Победитель опоздал.
Быстрее, чем волна пламени, наперерез ей метнулись Врата Хаоса, никогда прежде не покидавшие своего места. Метнулись - и поглотили энергию удара!
Без остатка.
...в месте, где кислород составлял лишь одну десятую объёмной доли, а давление по меркам Больших Равнин было много ниже нормального; в этом месте, где меня и Устэра встретили так неласково, на долю секунды разверзлись врата огненного ада. Портал изрыгнул чуть менее половины энергии, заключённой в сковавших его Великих Печатях, и - на закуску - тот импульс, которым Паладин намерен был уничтожить "демонов". Энергия наложенной на меня Средней Печати мало что добавила к этому буйству сил.
Вспышка, ослепившая моего мужа, показалась бы искоркой рядом с сиянием солнца. Вал огня был направлен преимущественно вверх, и макушка грибообразного облака быстро поднялась выше слоя облаков. Но округе тоже досталось изрядно. Впредь невезучим путешественникам, которые окажутся в мире дурного воздуха, не придётся защищаться от его неведомых опасностей. Если они не сумеют левитировать, падение от створа Портала до дна кратера, покрытого толстой стеклянистой коркой, убьёт их раньше, чем что-либо иное.
...в другом мире, где с вершины холма открывался вид на мёртвый, полный длинношеих зомби лес, кратера не получилось. Зато холм под Порталом почти исчез. А на просторах, занятых сухостоем, образовалось кольцо бурелома шириной в десятки тысяч шагов. Кое-где начались пожары, но в непосредственной близости к эпицентру жар и свет были так сильны, что толстые стволы попросту испарялись, словно были сделаны из снега.
...в мире, где вокруг Опасного Места дежурили шесть каменных колоссов, всё ограничилось гулким, протяжным содроганием воздуха. Да и в большинстве остальных миров эффект был примерно таким же: как правило, раздавалось одинокое раскатистое "бух!", иногда была видна яркая вспышка, сопровождаемая громким хлопком, иногда - одна только вспышка. И - тишина... тем более пронзительная, что тихий "плач", доносящийся из Портала, после этого резко умолкал.
- Ведь чувствовал, чувствовал я опасность! Не иначе, Проигравший не вовремя шепнул мне искажённую мысль, если я забыл о явленных Победителем предупреждающих знаках!
- Что же теперь делать?
- Что делать? Суди сам, молодой мастер: Великие Печати полностью истощены. Практически исчезли. Оба "слабых" демона также исчезли... как и почти одна шестая моей силы! Ты сохранил больше сил, но теперь тебе много труднее будет отбрасывать презренную плоть. Мало кто возьмёт под покровительство неудачника... и я не буду среди этих глупцов!
- Высокий паладин...
- Молчи! И радуйся, что я не уничтожил тебя! Врата Хаоса снова широко открыты, снова через них могут явиться к нам демоны, поэтому даже такой мусор, как ты, не следует выбрасывать без раздумий. Клянусь клыками Победителя, какой позор! Обман и хитрость восторжествовали над честной силой, планы покорения Врат Хаоса провалены... как там назвались "слабые" демоны?
- Человек... люди.
- Я запомню. И если такие снова выйдут из Врат, я без промедления швырну их обратно!
Остановка
- Прелюбопытная раса эти эргисы...
- Почему ты называешь их выдуманным словом?
- Потому что произнести их самоназвание я не смогу: для этого надо иметь вокальные данные летучей мыши. А перевод самоназвания был бы чем-то средним между "народом истины" и "настоящими людьми". И это при том, что эргисы совершенно на людей не похожи.
- А на кого они похожи?
- Устэр знатно покопался у них в мозгах. Ну, вернее, в том, что заменяет им мозг. Поэтому, при всей краткости общения, мы узнали о них гораздо больше, чем они - о людях. Эргисов, пусть с большой натяжкой, можно назвать живородящими, но не млекопитающими; их самки являются этакими малоподвижными горами плоти, перерабатывающими грубые энергии, нисходящие от богов, в силу, близкую к энергиям витального спектра...
- Богов?
- Погоди, Джинни, дойдёт и до этого. Итак, самки. Специализация накладывает на них ряд ограничений. Если самцы по нашим понятиям совсем не гиганты мысли, то самки ещё глупее. Просто несравненно. Молодые и ещё не столь большие самки едва-едва способны к абстрактному мышлению. Как крупные обезьяны. Самые старые и крупные самки скатываются до уровня, свойственного коровам. Плодовитость у тех и других примерно равная, но молодые "рожают" преимущественно самцов, а старые - самок.
- А почему "рожают" ты произнесла таким тоном?
- Потому что процесс напоминает скорее почкование.
- Странно... такой примитивный способ размножения у высокоорганизованных существ!
- Ты дальше слушай. Это ещё не главная странность эргисов. Самцы... в начале жизни они напоминают шестиногих сухопутных спрутов. Впрочем, даже самые молодые способны на неограниченно долгую левитацию, так что они не столько сухопутные, сколько воздухоплавающие. Все шесть ног рудиментарны. Руки и вообще орудия эргисам почти не нужны, манипулируют предметами они либо при помощи телекинеза, либо, чаще, управляя потоками энергии. Этого добра в их мире навалом, потому что божества эргисов щедры. По самым скромным оценкам, слабые эргисы аккумулируют энергии нулевого и минус первого уровня, а сильнейшие, ранга высокого паладина, могут швыряться сгустками минус пятого уровня.
- Что?! Это ведь больше, чем в термоядерном взрыве! Минус пятый... ну да, энергия полной аннигиляции кувшина воды!
- Для богов, что пребывают в фотосфере местного солнца, это - так, разменная мелочь. Даже для младших богов. А старшие божества могут поддерживать разом сотни высоких паладинов и не чесаться по поводу больших представительских расходов.
- А зачем богам вообще нужно делиться энергией?
- Вербовка. Самцы эргисов за время своей жизни понемногу избавляются от плоти, заменяя её всё теми же потоками энергии, но уже не витальной, а гораздо более "жёсткой". И в конце, после избавления от остатков косной материи, эргисы взлетают к своему солнцу, присоединяясь к сонмам младших богов.
- Погоди. А как же тогда они размножаются? Циклы-то не смыкаются!
- Само собой. У самок - своя стезя, у самцов - своя. И они почти не пересекаются, если не считать того, что самки с необходимостью приспособились к существованию столь сильно эволюционировавших самцов. Доказать это со всей строгостью я не могу, но подозреваю, что эргисы, в некотором смысле, родственники личей. Только личи сохраняют сознание и магические силы после смерти, а эргисы - после поэтапной трансформы материи в энергию.
- То есть некогда жил-был первый эргис с выдающимся даром медиума...
- Если такое и было, то по-настоящему давно. Так, что даже легенд не сохранилось. По крайней мере, общеизвестных. С другой стороны, мой муж как менталист не всесилен. Он мог пропустить какие-то моменты. Да что там, наверняка пропустил!
- Хм. Что ли отправиться в тот мир и предпринять полевые изыскания?
- Это очень опасно, Джинни. Слишком опасно. Мы вырвались из их цепких энергоформ лишь потому, что они не ожидали от нас такой... изворотливой прыти.
- Ничего, опасность - штука тонизирующая. Этого мне давно уж не хватает. Засиделась. Да и чего таить - завидно, на вас с Устэром глядючи.
- Но энергии уровня минус пять - это же...
- ...вполне в пределах доступного. Когда я играю Илину, я перевожу основную часть своей энергии в то, что вы здесь называете опорой. Но я могу произвести и обратное преобразование! Я ведь не просто хвасталась, заявляя, что как госпожа Тамисия почти всесильна. Я могу извлекать материю-энергию из метапространства в огромных количествах. Почти достаточных, чтобы зажигать звёзды. А может, теперь уже и достаточных... надо бы проверить...
- Тогда чем ты хуже демиургов, если имеешь столько сил?
- Так, мелочишка одна мешает. Точность называется. Демиург не просто извлечёт из метапространства готовенькую звезду с заданными характеристиками, он тем же самым волевым импульсом снабдит её планетами. Причём планетами мало того, что с готовой биосферой и выверенным экологическим балансом, но к тому же населённые разумными существами со своей культурой, историей и с соблюдением прочих граничных условий. В общем, на выходе - готовая реальность, способная к дальнейшему существованию уже без какого-либо вмешательства со стороны. В идеале местные разумные не смогут доказать, что некогда были созданы в готовом виде, никогда. После работы настоящего демиурга "хвостов" не остаётся.
- Поня-а-атно...
- Счастливая ты, Эйрас. Тебе понятно, а у меня это до сих пор в голове не укладывается. Но вернёмся к истории с Порталом. Как вы всё-таки ухитрились сбежать? "Изворотливая прыть" - это всего лишь слова.
- Один из эргисов, Мастер, совершил крупную ошибку, освободив Устэра от Средней Печати. Собственно, иных ошибок уже не требовалось. Мой муж немедленно принялся изучать Мастера и всё окружающее средствами менталистов, слишком тонкими, чтобы эргисы могли это заметить. Я оставалась влипшей в собственную Печать и помочь ему не могла...
- А почему Устэра вообще освободили?
- Потому, что Мастер, допросив его, решил, что, коль скоро его Печать удерживает учителя Устэра, то мой муж будет повиноваться ему, Мастеру, как повиновался мне.
Джинни ошарашенно посмотрела на меня - и заливисто захохотала.
- Ох! Бед... бедный эргис! Глупый, наивный, убогий... у
- Как я заметила, полагать право сильного всеобъемлющим - довольно распространённая ошибка. Незабвенный Секурвен Амазди тоже полагал, что самый сильный - не только самый правый, но и самый умный, дальновидный, справедливый и далее по списку.
- Мне этого можешь не объяснять, - суховато сказала Джинни. - Я одна из сильнейших в Группе, а может, и просто сильнейшая, но на этом шатком основании полагать себя лучше Эмо, Наставницы, Юргена или вот тебя? Увольте.
- Я вовсе не хотела как-то...
- Оставь. И продолжай. Итак, Устэр оказался свободен...
- ...после чего немедленно принялся перебирать возможности. Он быстро сообразил, что Мастер и Паладин пытаются подчинить Портал Хаэнны. Вывод неизбежный, учитывая, как плотно створ Портала обложили Великими Печатями. Но эргисам не хватало понимания, чтобы действовать правильно. В их Печатях содержалась одна и та же логическая ошибка. С одной стороны, им был нужен "покорный", исправно функционирующий Портал. С другой, они подчиняли его исключительно как объект, не учитывая его двойственности.
Глаза Джинни загорелись.
- То есть они пытались стабилизировать переход, но...
- ...но хотели, чтобы он оставался именно межпространственным Порталом. Со всей свойственной ему нестабильностью. Да.
- Как сказала бы Светочка Малин, сила есть, ума не надо.
- А я бы сказала, что дефицит ума восполнить сложнее, чем дефицит силы. В общем, единственным, что имел Устэр и что не вполне подчинялось эргисам, был Портал. Он сообразил это уже посреди схватки со мной, и...
- Схватки?!
- Клянусь богами эргисов и костями Орфуса! Джинни, загляни в мою память, если полагаешь, что я не могу связно рассказать о происшедшем!
Отказываться она не стала, поэтому момент славы Устэра смогла изучить во всей полноте. А одни раз увидеть, как известно, лучше, чем...
Дело действительно сделано. Рассказ о чудесном спасении окончен. Я возвращаю на место щиты, препятствующие доступу к моей памяти. Джинни откидывается в кресле, трясёт головой.
- Ну, подруга, ну... нет слов!
- Почему? У меня они есть. Только выговаривать их неловко... не люблю лишний пафос.
- Зря. Я бы такого мужа, как твой, на руках носила.
- А ты думаешь, я позволила ему так просто рухнуть в снег и захрапеть?
Глаза Джинни - два непроглядно чёрных озера подстать моим собственным - заискрились сдержанным смехом.
- То есть ты подхватила его и...
- Именно. Дивное, должно быть, вышло зрелище! Представь: вываливается из Портала перемазанная собственной кровищей парочка. Устэр тут же валится с ног. Я его хватаю, тащу. А во мне при этом мои же метательные ножи торчат в разных... интересных местах. Целители и просто любопытствующие бегут навстречу, я встречаю их нехорошими словами... в несколько слоёв. Не надо нас лечить, нам спать охота! Да, да, я тоже хочу спать, все вопросы - когда встанем! Пошли прочь!
- И они пошли?
- А куда б они делись? Не было у меня настроения вести долгие дискуссии. Кроме того, Портал перестал рыдать, и наше появление с этим фактом присутствующие сразу же состыковали.
Джинни покивала. Улыбка медленно сошла с её губ.
- Знаешь, - сказала она, - я поражена.
- Я тоже. То, что провернул Устэр...
- Ты не поняла. Твой муж, как я уже сказала, стоит того, чтобы жена носила его на руках. Но дело не только в этом.
- Объясни.
- Существует отдельная теорема о воспитании. В оригинальной формулировке Светланы она зовётся теоремой Ивана-дурака. Звучит так: даже настоящий дурак, если он не полный идиот, может стать принцем, когда попадётся правильной лягушке.
- Опять тонкий непереводимый юмор?
- Вроде того. Как-то в Группу попал один натуральный дурак, и по итогам работы нашей Наставницы, которые близко наблюдала Света, была сформулирована эта теорема. В сухом и формальном изложении: для хорошего учителя нет плохих учеников. Или: хороший учитель научит любого. Увы, теорема так и осталась неконструктивной.
- Ещё бы! Ведь к каждому... м-м... дураку нужен совершенно особый подход.
- Вот именно. Я это к чему? Поздравляю. Свой подход к Устэру ты нашла очень быстро.
"Ага", - подумала я. "Очень быстро. Только вряд ли в обозримом будущем я буду превращать ещё кого-либо в принца, то бишь в мага, по отработанной методике.
Совершенно не склонна к двоемужеству!"
Шаг влево, или Драка без причины
Переход завершился. Я замерла, исследуя окружающее.
Вокруг простиралось высокогорье, изобилующее почти вертикальными подъёмами, тёмными ущельями и осыпями. В половине перестрела правее и ниже точки выхода лежал язык ледника. Резкий, точно взмах хлыста, морозный горный ветер гнал по низкому небу дырявую холстину туч.
Почти любое живое существо на моём месте, кроме разве что яка, ламы или, может быть, снежного барса, почувствовало бы себя неуютно. Сильно разрежённый воздух, высокогорный холод, резкие, как тычки кинжала, порывы ветра... мне всё это было глубоко безразлично. В настоящий момент мне не требовалось дышать, да и холод - последнее, о чём станет беспокоиться полностью скелетированная нежить.
Развернув крылья, я бросила гибкое и лёгкое тело вверх, ощущая эхо чисто человеческой радости полёта даже сквозь привычное
Совершая переход меж мирами, я рассчитывала на сражение с неким неизвестным ещё противником. В параметрах перехода значилась только высокая агрессивность по отношению к нежити и примерное равенство в силах. Где-то в этих горах, и не так уж далеко, бродило существо, при толике удачи способное одержать надо мной победу. А враг - лучший из учителей.
По крайней мере, наименее снисходительный.
Хотя моё второе, драконье обличье крылато, воздушная стихия так и не стала мне новой родиной. Поэтому удар ураганного ветра, в сравнении с которым естественные порывы сошли бы за ленивое колыхание штиля, застал меня врасплох. Даже магический фокус с земным притяжением, позволявший мне летать, не слишком помог против этой атаки. Ветер подхватил меня и бросил на скалы с силой, заставившей камень брызнуть шрапнелью мелких осколков. Обычная кость от такого обращения разлетелась бы вдребезги; магические усиленные кости моего сборного скелета только неприятно хрустнули, но достойно выдержали полученный удар.
Хуже было то, что источник слишком резкого и сильного ветра остался для меня загадкой. Если это была магия (а что же ещё? явное вмешательство в естество!), то настолько далёкая от знакомых мне классических форм, что я попросту не чувствовала её источника.
Оставалось надеяться, что моя сила для нападающего так же чужда и трудно распознаваема.
Меж тем гора раскрыла каменные губы, пытаясь поглотить моё тело. Ага. Значит, стихия земли тоже в игре. Но кто же меня атакует? Кто? Не пытаясь взлететь, я воззвала к силе камня, поглощая энергию его движения - любого движения вообще. Грохот смыкающихся скал поутих, а их крошащиеся в песок края обсыпал иней... но движение не прекратилось полностью, лишь во много раз замедлилось. Ну и ну! Выбравшись из свежей расщелины с ловкостью пустынной ящерицы, я выплеснула часть поглощённой силы в мощном сканирующем импульсе. Где ты, невидимка?
Ну вот, наконец-то.
Почувствовав, что преимущество скрытности утрачено, смутная тень со дна ущелья нанесла удар в полную силу. Тучи надо мной замедлили полёт и взвихрились, исторгнув тугой слепящий жгут, соединивший в себе раскалённую ярость молнии и ещё что-то малопонятное, предназначенное для борьбы с нежитью. Удар был нанесён очень быстро, но моей реакции хватило, чтобы воздвигнуть на пути магического оружия дополнительный барьер.
Миг - и мой барьер разлетелся тёмными искрами, словно перекалённое стекло. Побагровевший от потери энергии, но по-прежнему опасный жгут жадно впился в щиты второго эшелона. Впился - и пробил! Грянул взрыв, отшвырнувший меня шагов на пятьдесят, а может, и того дальше. Мне было не до счёта. Душу растянуло на незримой дыбе, чувства замерцали, как звёзды в ветреную ночь, грозя вообще погаснуть. Никогда бы не подумала, что нежить тоже можно лишить сознания - и вот вам... а тучи уже закружились воронкой, наливаясь тусклым грозным сиянием для нового удара...
Врёшь! Не возьмёшь!!!
У меня достаточно понимания и силы, чтобы управлять некоторыми аспектами времени. Настал момент выложить на стол этот неубиваемый козырь. Мир вокруг меня замедлился, почти застыл; мой разум, привычно разделив мышление на два почти самостоятельных потока, потянулся к зреющей в небе пакости и к разуму противника.
С воронкой в небе мне пришлось признать своё бессилие. Я ощущала нарушения в естественном течении стихий, о да - но вот механика этих нарушений оставалась от меня скрыта. Я не видела не только управляющих нитей, но даже базовых линий заклятия - того каркаса, на котором формируются возмущения природных сил. Невероятно!
Этот урок будет мне воистину полезен...
Зато с разумом нападающего мне повезло больше. Потому что он был (по крайней мере, отчасти) знакомым, человеческим. И удвоенным. На этот раз у меня в противниках оказались
Впрочем, мне от этой уникальности не легче. Совсем наоборот. К примеру, умение делить мышление на два и более самостоятельных потока, доставшееся мне ценой долгих тренировок, для
В общем, понятно, почему заданные параметры перехода привели меня к этой выдающейся парочке. Истинные близняшки действительно вполне способны спалить меня, как тонкий волос. А значит, мне пора менять правила.
И поскорее, иначе этот бой я и в самом деле проиграю.
У недобитой нечисти оказался козырь в кармане. Притом такой, что Гред и Хилльсат оказались бессильны уклониться от нанесённого удара. Амулеты, которые должны были прикрыть их от атак, нацеленных на разум и чувства, не оправдали своей цены.
Впрочем, спасти от неожиданностей никакой амулет не может.
Мир померк, истаивая сине-стальной с искрами дымкой... и сменился иллюзией высшего класса. Гред аж присвистнул, оглядевшись и прикинув общую цельность образного ряда. Стоя спина к спине, братья в обалдении созерцали вместо Хмурого хребта бескрайнюю песчаную равнину, бело-жёлтую с вкраплениями тускло-красного и бледно-оранжевого. Ночное небо испещрили звёзды - так густо и такие крупные, что вместо созвездий глазу представали сливающиеся воедино сияющие узоры: алые, жёлтые, белые, голубые. Общая яркость звёздных кружев была такова, что отсутствие солнца или лун нисколько не мешало ясно видеть окружающее. Собственно, эта феерическая ночь была во много раз ярче, чем лунные ночи родины. Даже без магии были видны цветовые переливы песчаных волн - вернее, песчаной ряби. Настоящих барханов не наблюдалось до самого предела зрения, до далёкой линии горизонта.
- Невероятно! - выдохнул Хилльсат.
- Красиво, не правда ли?
Братья резко развернулись на голос.
Если в этом царстве цветной ночи было пятно чистых оттенков чёрного и белого, то они видели именно его... вернее, её. Женщина, не уступающая близнецам ростом и лишь немного уступающая шириной плеч, была бы сущим подарком для художника-графика.
Чёрные волосы. Белая кожа. Чёрные глаза. Белая рубаха. Чёрный жилет. Белые штаны.
А ещё - чёрные сапоги, оружейная перевязь и губы.
- Кто ты? - лязгнул Хилльсат, бросая ладонь на рукоять тяжёлой шпаги, но всё же не торопясь извлекать оружие из ножен.
- Вам сложный ответ, простой или очень простой?
- Простой.
- Я маг. Можете звать меня Игла.
- Я - Хилльсат, моего брата зовут Гред. А каков очень простой ответ?
- Я ваш противник.
- Вот как? - прищурился Гред, берясь за рукоять оружия так же, как чуть раньше это сделал Хилльсат. - И какова причина подобной враждебности?
Женщина жёстко усмехнулась.
- О, причина уважительная. Вы напали на меня первыми, причём без предупреждения.
- Я вижу тебя в первый раз. Брат?
- И я.
- Не судите по одёжке, - усмешка Иглы превратилась в настоящий оскал, крайне неприятно (и неестественно) выглядящий на женском лице. - В таком обличье вы меня действительно не видели. А вот когда я летела себе мимо, никого не трогая...
- Так ты - та крылатая нежить?
- А это уже часть сложного ответа. Весьма неполная.
Хилльсат выхватил шпагу и перетёк в боевую стойку.
- Стой! - воскликнул Гред. - Ты ведь живой человек! Как ты можешь быть ещё и...
- Да вот могу, как видишь.
- Но...
- Довольно слов. Правила устанавливаю я, и они достаточно просты. Продержитесь против меня достаточно долго, и я отпущу вас. Но не раньше, чем вы возместите мне уже нанесённый ущерб наиболее естественным путём: кровью и болью. Ну, к бою!
Они оказались хорошими бойцами, эти двое. Даже отличными. Вот только в человеческой ипостаси у меня имеются преимущества, которых костяной дракон, при всей своей тёмной мощи, лишён. С самого начала схватки я отбивала лишь удары, нацеленные в голову и грудь, успешно игнорируя мелкие порезы. Когда Хилльсат в длинном выпаде всадил в меня шпагу и её окровавленный кончик высунулся у меня из спины, я рванулась в сторону с такой силой, что он вынужден был выпустить рукоять. А спустя секунду я уже выдернула из себя стальную зубочистку, без следа залечив рану и одарив своих противников милой улыбкой.
- Спасибо, - сказала я Хилльсату, - но мне не надо лишнего.
И бросила шпагу обратно - рукоятью вперёд.
- Нежить!
- Тёмный целитель, - поправила я. - Ещё одна часть сложного ответа. К бою!
В ответ меня угостили проклятьем слепоты. Ха! Любой уважающий себя воин должен уметь драться с закрытыми глазами. Я это умею. Следующим логичным шагом была попытка лишить меня слуха и осязания. Полностью перейдя на магическое восприятие, я рассмеялась, ощутив первые дуновения чужого страха. Превратив страх в силу, я плавно - а для внешнего наблюдателя почти мгновенно - углубила боевой транс, окончательно лишая близнецов всякого шанса на победу в чисто физической схватке.
Впрочем, они не собирались строго соблюдать правило "меч к мечу", иначе не пытались бы насылать на меня проклятья. Убедившись в малой эффективности мягких средств, кто-то из них - я, пожалуй, поставила бы на Хилльсата - применил аналог "белого огня".
Вот это уже было серьёзно. За долю мгновения одежда на мне обуглилась, как и кожа. Бесцветное, но от того не менее жаркое пламя начисто слизнуло волосы, включая брови и ресницы; вгрызлось в мышцы и нервы с жадностью, достойной лучшего применения. Боль... что ж, мне доводилось терпеть многое. Но боль заживо сжигаемого тела оказалась чрезмерной даже для меня. Её было столько, что из горла вырвался хриплый вой, а сердце в груди едва не разорвалось на куски.
Огненная агония прикончила бы на месте кого угодно. Она и меня чуть не прикончила...
Чуть.
- Вот теперь, братцы, - натужно каркнула я сквозь полусожжённое горло, - вы разозлили меня по-настоящему.
...да, я нежить. Да, я тёмный целитель. Сверх того я - маг земли и воды, неплохой алхимик, знаток магии духа, ясновидящая... и обладатель ещё нескольких специальностей, от рядовых до экзотичных. Но моя первая и главная специальность - некромантия. А для некроманта нет лучшего источника силы, чем боль. Причём не чужая, а своя собственная. Жертвуя собой, некромант припадает к истокам подлинного могущества.
Трюк со шпагой в потрохах на этом фоне выглядит весьма бледно.
Обычно мой дар недостаточно велик, чтобы менять течение физического времени. Сгорая и терпя поистине чудовищную боль, я получила достаточно силы для совершения невозможного. Страх обоих близнецов, перешедший в ужас, внёс свою лепту, пополнив энергией мои закрома.
Меч - прочь.
Руки сжать в кулаки... если то, что от моих пальцев и кистей оставило пламя, можно назвать кулаками.
Время, стой!
За полторы секунды я нанесла Греду и Хилльсату - каждому - больше сотни полновесных ударов. Всего, соответственно, за двести. Я работала методично, тщательно дозируя ущерб, и не сломала ни одной кости... ну, разве что в двух-трёх рёбрах появились трещины и некоторые зубы начали шататься, но не более. А вот хрящи ушей и носов не уцелели. Кроме того, в телах близнецов не осталось ни одной крупной мышцы, которой не досталось бы своего крайне болезненного удара. Что-что, а человеческую анатомию я знаю хорошо и за тщательность проведённой обработки могу поручиться. Одежда близнецов превратилась в окрашенные красным лохмотья. Человеческая кожа - далеко не самый прочный материал, от по-настоящему резких ударов она лопается.
Если учесть, что даже без игр со временем, "просто" в боевом трансе я могу оторвать человеку руку или раздробить позвоночник, братья легко отделались.
...По окончании экзекуции они без стона рухнули на песок. Сознания не потеряли, но стонать им было бы слишком больно. Равно как и двигаться, и просто дышать. Если бы я не поддерживала их при помощи целительских заклятий, бедняги вполне могли умереть.
Но смерть - это слишком легко. Убийство же в мои планы не входило.
Да, Гред и Хилльсат всерьёз разозлили меня. Но чтобы довести Эйрас сур Тральгим до неконтролируемого бешенства, требуется нечто большее, чем короткая агония в магическом пламени. Когда я умирала второй раз, боли было больше...
Мука. Запредельная мука. Вернее, она оказалась бы запредельной, если бы некая смутно ощущаемая сила не ослабляла боль до всего лишь подавляющей. Кажется, я знаю, что это за сила, подумал Гред, плавая в кровавом тумане.
Думать трудно. Слышать тоже. А понимать - ещё труднее.
Но нужда в понимании перекрывала помехи.
Незнакомый язык звучал красиво. Обилие гласных, сложные тональные переходы, и лишь изредка, в порядке исключения - затор идущих подряд согласных. Греду доводилось слышать десятки Простых наречий, может быть, даже сотню... но чем дальше, тем явственнее был вывод: язык, на котором ведут беседу два голоса, не похож ни на что, слышанное раньше.
Игла, подумал Гред. Чёрно-белый кошмар в женском обличье.
С кем она...
Сила, не позволявшая пламени страдания разгореться во всю мощь, резко отсекла разум Греда от источника боли. То есть от избитого тела. Облегчение было таким, что Гред задохнулся.
"Шевелись поменьше", - кольнула сдержанной прохладой чужая мысль. "Пока я не завершу исцеление, лучше вообще не двигайся. А говори мысленно. Мы услышим".
-
На это замечание Эмо ничего не ответил. По крайней мере, вслух. А способности Греда и его брата к пониманию были не так велики, чтобы улавливать сетями двуединого сознания многообразные языки тишины.
Близнецы послушно встали. И немедленно ощутили более чем лёгкое чувство нереальности. Казалось немыслимым, чтобы столь тяжкие травмы, какими их наградила Игла, оказались исцелены так быстро и без каких-либо ощутимых последствий, кроме лёгкой общей слабости. Однако реальность оказалась именно такова. Что ж, подумал Гред, уж если эта...
Мысль распалась в хаосе изумления.
Потому что рядом с Иглой - вернее, жутко смердящим нагим полутрупом, кое-где обглоданным пламенем до костей... полутрупом, которому это ничуть не мешало стоять, разговаривать и даже, как было недавно продемонстрировано, сражаться получше полностью здоровых людей, - рядом с нею стоял человек, лицо которого Гред видел всякий раз, когда смотрел на брата. Или же в зеркало. Причём Эмо до мельчайших чёрточек скопировал не одно лишь лицо. Пропорции тела, осанка, а сверх того и более глубокие признаки, у большинства людей служащие пищей для догадок, а взгляду меньшинства ясные, как солнце в безоблачном небе, также повторяли близнецов со всей возможной точностью.
- Ты - Лицедей? - спросил Хилльсат, на мгновение опередив Греда.
- Да. - Мужчина, откликающийся на имя Эмо, улыбнулся и посмотрел на Иглу. При этом ни малейшей скованности, брезгливости или страха он не проявил. Видимо, слухи, против обыкновения, не лгали: плотное тело для Лицедея и впрямь значит очень мало. - Радуйся, Эйрас! Моя гипотеза блестяще подтвердилась.
Игле-Эйрас плачевное состояние её плоти также было глубоко безразлично.
- Может, ты наконец снизойдёшь и сообщишь, в чём эта гипотеза состоит?
- В том, что поиск привёл тебя в Пестроту, вернее, в один из её внутренних Лепестков; и, соответственно, "магия", которую ты не смогла опознать - итог нетрадиционного применения Бесконечного наречия.
- Всё равно не понимаю, о чём ты толкуешь.
- Поймёшь. В свой срок, конечно. Давай-ка быстренько извинись перед пострадавшими, и я провожу тебя к началу твоей Тропы.
Лицо, превращённое огнём в жуткую маску, обратило слепой взгляд из-под остатков сожжённых век на близнецов.
- Гред, Хилльсат, - противоестественно чистым и звучным голосом сказала Игла, почти не шевеля губами. - Извините мою несдержанность. Если я могу как-то возместить нанесённый мною ущерб, просите, и я исполню просьбу.
Близнецы переглянулись. Выглядели они оба... м-да. Какие бы целительские заклятья ни использовала Игла, но на одежду братьев, буквально расползающуюся клочьями и перемазанную в крови, действие этих заклятий не распространилось.
- Не спешите, - посоветовал Лицедей с ухмылкой. - "Чтоб нам никогда тебя больше не видеть" - желание из разряда тех, которые прямо-таки обожают буквально исполнять выходцы из преисподней. Эйрас, конечно, не дьяволица и не демонесса, но она тоже может так качественно лишить вас зрения, что...
- Эмо, хватит балагана.
Игла с хрустом отломила свой левый мизинец и бросила его на песок к ногам впавших в ступор близнецов.
- Когда придумаете, что у меня просить, наденьте на этот палец медное кольцо. А если срочно потребуется помощь мага, просто подпалите его. В костре ли, в очаге, на свече, не суть важно. Магический огонь тоже сойдёт. Появлюсь с максимальной быстротой. Всего наилучшего.
Звёзды над разноцветной пустыней мигнули и исчезли. В точности так же, как сама пустыня, Эйрас-Игла и Эмо-Лицедей. Братья обнаружили, что вновь стоят там, где столь опрометчиво напали на пролетавшего мимо костяного дракона: в средней части Хмурого хребта, неподалёку от плато Поверженных. Если бы не плачевное состояние одежды, было бы легко вообразить, что недавние события им просто пригрезились...
Да. Если бы не состояние одежды - и не лежащий в двух шагах обугленный мизинец.
Шаг вправо, или Введение в теорию
- Чуешь?
Слово на одном из Простых наречий, сказанное старшим послушником Обители по прозвищу Отрава, аккуратно рассекло тишину. Ровно настолько, чтобы достичь ушей стоящего рядом второго дозорного, а затем угаснуть без следа.
- Н-нет... что... - младший послушник подумал немного и по наитию поправился, - кто?
- Не уверен. Ждём. Внимаем. Готовимся.
Исполняя сказанное Отравой, Дикарь попытался очистить ум от громоздких и глухих форм Простого наречия, на котором только что говорил и даже отчасти думал. Раскручивать клубок Бесконечного наречия и всего, что оно несло с собой, Простое - любое из них - только мешало. Ждать, внимать и готовиться, как велел Отрава, они мешали особенно сильно.
Спустя недолгий срок Дикарь шевельнул носом.
- {Чую.} - Слова на Бесконечном падали в тишину, точно звон расстроенной струны. - {Только вот никак не пойму, что...}
- {И я.} - Неохотно сознался Отрава. - {Хотя что-то знакомое в этом... да, знакомое... о!}
- {Кто это?}
- {Живое чудо. Ты увидишь его впервые... и наверняка накрепко запомнишь.}
- {Кого увижу?}
- {Терпение!} - Отрава явственно усмехнулся. Сгущающееся присутствие, опознанное и признанное им безопасным, старшего послушника более не беспокоило. - {До сих пор ты его не видел, но слышал о нём неоднократно. Это Лицедей... и притом не один.}
Лицедей!
Все неуклюжие попытки Дикаря отрешиться от Простого мышления мгновенно пошли прахом. Неужели это тот самый Лицедей, которому приписывают вещи, для смертного невозможные? Тот, который может потягаться
И если это именно тот самый легендарный Лицедей, то кого он ведёт к Обители?
- {Скоро узнаешь,} - усмехнулся немного шире Отрава.
Его ироничное спокойствие отнюдь не было совершенным. Он тоже предвкушал скорую встречу и гадал, кого вот-вот увидит. Более опытный, он знал любимую игру Лицедея и воображал, в каком из бесчисленных обличий тот явится на этот раз. Какого он будет возраста, сложения, расы? Как одет, как вооружён? А может быть, он и вовсе будет не он, а она? Пару раз, по слухам, Лицедей появлялся в Обители даже в странных, полностью нечеловеческих обличьях...
Дозорные находились на небольшой, естественной с виду возвышенности, ничего естественного в которой, впрочем, не было... как и во всём остальном, что их окружало. Плоская безжизненная равнина простиралась вдаль, словно вчетверо сложенный лист. Благодаря этому не было нужды вертеть головой. Глядя вперёд, послушники видели разом и север, и запад, и юг, и восток... а отчасти - иные направления, вообще не имеющие названий в Простых наречиях. На равнине не было места ничему лишнему. Здания Обители, например, оставались вне пределов их зрения. Заросшим лесом холмам, среди которых прятались эти здания, на голой равнине также не было места. Горизонт отсутствовал. Странная, непохожая ни на туман, ни на дым завеса, клубящаяся в воздухе этого "места", полном хрустальных преломлений, скрадывала всё, лежащее за порогом неопределённо большого расстояния.
С дозорной возвышенности любое существо, идущее к Обители, было различимо в среднем за полный день пешего пути. Как помнил Дикарь, даже закутавшегося в маскирующие чары колдуна (у которого обнаружились какие-то дела с аколитом по прозвищу Хмык) он увидел за полтора часа пути. Затруднив дозорным работу, заклятия не сделали её невыполнимой. А вот Лицедей подобрался близко, даже слишком близко... и ухитрялся по-прежнему скрывать не только себя, но также своего неизвестного спутника. Всё менее смутное ощущение чужого присутствия - но ни следа каких-либо образов, ни единого звука, ни даже струйки запаха!
"Неужели в одиночку он вообще миновал бы нас незамеченным?" - хмуро подумал Дикарь.
- Легко, - шепнули дозорным в спину.
Послушники дружно вздрогнули.
- Не расстраивайтесь, парни, - уже в полный голос сказал Лицедей, появляясь между ними и опуская на их плечи тяжёлые, чуть ли не раскалённые ладони. - Я всё-таки могу намного больше, чем вы. Вот к аколитам я бы так подкрасться не сумел. Но всё равно пытался бы.
- Зачем?
- {Ради тренировки, конечно.}
Есть что-то предельно странное в обращении к чужой памяти. Наверное, сам факт того, что она - чужая. Быть может, наши отражения в зеркалах вспоминают нас именно так: со стороны. Как определяющее, не постороннее, но и явно не особенно близкое явление.
Да. Не постороннее, но в исконном смысле
А ещё очень важна личность того, чьими чувствами и памятью пользуешься, чтобы взглянуть на себя со стороны. Порой можно буквально не узнать себя...
Впрочем, на личности я перейду позже.
В исполнении Лицедея, кем бы он там ни был, короткий ответ на Бесконечном наречии вышел оглушительно тихим, как темнота бездонного чёрного колодца. В долю мгновения Отрава и Дикарь оказались втянуты этой тишиной и подброшены до уровня невероятной, режущей ясности.
Равнину словно осветила затяжная вспышка молнии. Скрадывающая даль завеса исчезла. Направления умножились. Времена смешались. Дикарь снова увидел колдуна в дырявых сетях маскирующих чар, которого сопроводил в Обитель более десятидневья тому назад; колдуна, который был - это же кристально ясно! - посвятившим себя фамильному ремеслу старшим родственником Хмыка. Увидел Дикарь и тех, кто приходил к Обители во время чужих смен. Кандидаты в послушники, гости, просители, торговцы, старые и молодые, состоятельные и нищие, люди, нелюди и многообразные полукровки... всех вместе, в подробностях, которых оказалось слишком много для охвата одним-единственным широко раскрывшимся взглядом.
А ещё Дикарь увидел, кого привёл к самому порогу Обители Лицедей.
Коричневое, серое, чёрное. И белое. Не старая ещё женщина чуть выше среднего роста, в простой походной одежде. Без сомнений, чистокровный человек - то есть вообще без примесей иных кровей, что в Пестроте само по себе редкость. Тело слишком жилистое и худое, а лицо чересчур жёсткое. Длинный меч в наспинных ножнах. Едва заметные в пассивном состоянии, но привычные, как дыхание, заклятия, защищающие душу, разум, жизнь и плоть...
И всё это не имело ни малейшего значения.
Внешность, одежда, пол и всё прочее отступало на второй план, теснимое пронзающей истиной. Перед Отравой и Дикарём стояло существо, чьей сущностью была смертная тьма, слитая воедино с волей и превращённая тем самым в Силу. Значительная часть этой Силы пребывала в будущем, как скрытый до поры потенциал, ещё только ждущий настоящего раскрытия; но по поверхности океана времени уже расходились колебания и водяные вихри, порождённые мощным придонным движением гигантского безвидного тела.
Существо, приведённое в Обитель Лицедеем, было последнему ровней. Что означало, в том числе, насущную необходимость в почтительной осторожности при общении с ним.
Эмо желал сделать мне сюрприз. И, как всегда, своего добился. Позднее я вычислила, что он, по обыкновению, снова попал одним камнем в нескольких перепёлок. Например, тая от меня место назначения, он прикрыл меня щитом моего же собственного неведения. Если бы я знала заранее, что мы идём в Обитель, если бы я просто услышала это слово, работа дозорных сразу облегчилась бы во много раз. Но я просто шла по пустынной дороге, поддерживая по настоянию Эмо максимально плотную маскировку, включая частичное уподобление нежити. И когда Эмо сперва исчез из вида, а потом сказал: {Ради тренировки, конечно!} - он застал меня врасплох точно так же, как стоящих в дозоре.
Любит он такие шуточки, многогрешный.
Всё сказанное на Бесконечном наречии обладает свойством прямого понимания. С практической точки зрения это значит, что говорящий может быть уверен: его слова поймут правильно. Хотя полнота понимания сильно зависит от того, изучал ли слушающий Бесконечное наречие, от уровня высказывания, от его темы и направленности... в общем, от множества факторов. Но то, что Бесконечное наречие понимают даже бессловесные твари, не говоря уже об обладателях разума, есть клинический факт.
Тот, кто говорит на Бесконечном наречии, не просто колеблет воздух звуками, несущими в себе магию; для высказываний на Бесконечном наречии просто нет разницы между мыслью, звуком, энергией и смыслом. Одно из следствий: невозможность лжи. Любое слово становится истиной, едва сорвавшись с губ говорящего. Пусть даже для него одного. И если далеко не у каждого, кто изучал Бесконечное наречие, хватает
Будет стоять, пока не надоест.
Всё это я к тому, что услышанное мной {"Ради тренировки, конечно!"} оказало воздействие не только на дозорных Обители. Мне тоже досталась доля волшебной (или, лучше сказать, сверхъестественной) ясности. Той, для которой в Простых наречиях нет лучшего сравнения, чем затёртая аналогия со вспышкой близкой молнии во время ночной грозы.
Однако двойственность моей природы внесла в понимание коррективы. Как и талант ясновидящей, и способности к чтению мыслей, усиленные общением с членами Группы.
"Отрава! Не вздумай принимать приглашение человека в сером плаще! Цена за успехи в придворных интригах будет слишком велика, чтобы стоило её платить!"
"Дикарь, имей твёрдость не сворачивать с избранного пути! Если твой долг призывает тебя вернуться в родное кочевье, подожди, пока не станешь аколитом. Иначе смерть твоя будет не только весьма неприятна, но и, что ещё хуже, бесполезна!"
Эти и иные предупреждения так и не сорвались с моих губ. Слишком потрясена была я внезапно возникшей способностью видеть ведущие к смерти пути судьбы, чтобы разомкнуть заледеневшие уста. А потом мгновение ясности отступило, и я молча поклялась позаботиться о том, чтобы мои новые знакомые, которых я уже знала без формальных представлений, не пришли к гибели увиденными мной путями. Другими - сколько угодно. Этими - нет.
А вот для Эмо путей судьбы, ведущих к смерти, оказалось столько, что даже моё тренированное воображение терялось в мельтешении толпящихся образов. Язык отвалился бы перечислять виды угроз, нависших над будущим моего учителя и друга. Впрочем, в его случае предупреждения были вдвойне бессмысленны. Лишь малая доля смертей, ожидающих Эмо в грядущем, представляла опасность для его бессмертия - но как раз эти виды смерти я была не в состоянии увидеть ясно. Уж если Эмо и было суждено погибнуть от неких скрытых в будущем опасностей, то опасности эти превосходили моё понимание. Не говоря уже о способности рассказать о них.
"Пока", - добавила я мысленно. И мысль эта также была сродни обещанию.
- Познакомьтесь: Игла, Отрава, Дикарь.
Дикарь встретил прямой взгляд противоестественно чёрных глаз. Непроизвольно задрожал. И торопливо опустил взгляд, делая вид, что ужасно заинтересован узорами на голенищах стоптанных дорожных сапог Иглы.
- Рада встрече.
"Нисколько она не рада. Правда, и не разочарована. Эти слова не Простые, а скорее Пустые. Она готова подчиняться правилам. Но неизвестно, что выплеснется наружу, если - когда - тёмное зеркало её души всколыхнёт какое-нибудь важное для неё событие".
- Дикарь проводит тебя к Обители, - сообщил, как об уже решённом деле, Лицедей.
- А ты?
- Мне пора. Возникли сразу три, гм, дела... у ворот известного тебе замка.
- Что ж, удачи, - сказала Игла. Как заметил Дикарь, это пожелание вовсе не было такой же формальностью, как сказанное ему и Отраве. Её отношение к Лицедею было куда более личным и неоднозначным, чем казалось вообще возможным для столь... тёмной натуры. Казалось, она по-настоящему беспокоится о своём спутнике.
Казалось?
Слабо колыхнулся воздух. Лицедей бесследно исчез. Пара дозорных осталась наедине с Иглой... и испытываемым перед нею страхом.
Как я заметила, послушники Обители не носили униформы. Отрава мог похвастать красивой синей курткой, расшитой белым и чёрным бисером; штанами, цветом и отделкой составляющими куртке пару; белой шёлковой рубахой и выпадающими из ансамбля, зато весьма практичными разношенными ботинками на крючках. У Дикаря на ногах ловко сидели мягкие охотничьи сапоги, в которые были заправлены простые штаны из тёмно-зелёной материи. Льняную рубаху навыпуск перехватывал широкий ремень, а довершал картину плотный кожаный жилет со шнуровкой по бокам, немного похожий на кирасу.
Ах да, ещё деталь: помимо ножа средней длины и объёмистой кожаной фляги, с ремня Дикаря, снабжённого специальным крюком, свисала цепь с грузиками на концах. Отрава щеголял с парой странных штуковин, остро заточенных по внутренней стороне изгиба и оттого больше похожих на серпы, чем на кинжалы. У цепи и серпов-кинжалов имелась аура, какой обладает только оружие. Причём оружие, успевшее отведать крови. Такие вещи я чувствую безошибочно.
Дикарь был скуластым остроносым блондином с длиннющей косой, широкоплечим и мускулистым. Пожалуй, немного слишком мускулистым, хотя эта физическая мощь казалась не столько следствием тяжёлой работы или упражнений, сколько игрой природы. Отрава был рослым, не столько худым, сколько жилистым брюнетом с лицом слишком необычным, чтобы принадлежать чистокровному человеку.
Как мне сообщил Эмо, кровь людей в Пестроте нередко смешивалась с кровью нечеловеческих, иногда даже не вполне антропоморфных рас... но я (пока?) знала недостаточно, чтобы определить на глазок, с кем именно и как часто грешили предки Отравы.
Итак, могучий блондин и тощий брюнет. Дикарь и Отрава. Такие разные с виду послушники Обители. Но оба совершенно одинаково пялились в землю, не решаясь взглянуть мне в лицо.
- Вы сами перестанете дрожать или мне вам помочь?
Точно дозированная насмешка произвела желаемый эффект. Отрава, старший, замкнулся в холодной надменности (вернее, в том, что по наивности считал холодной надменностью). Дикарь, младший и мой проводник, набычился, привычно переплавляя страх в злость.
- Отлично, - сказала я, резко сменив настроение и понизив голос почти до мужского по тембру баритона. Чем снова вывела из равновесия не ожидавших ничего подобного молодых людей. - Проводи меня до Обители, как просил Лицедей. На ходу можешь задавать вопросы.
- А ты ответишь на них?
Открытая враждебность Дикаря, с вызовом глядящего мне в глаза, заставила меня улыбнуться. Здоровая натура быстро отходит от потрясений.
- Смотря по тому, что это будут за вопросы. При всём уважении, я не могу сходу придумать причину, делающую тебя достойной мишенью для обмана. Так что я оставляю за собой право промолчать, если сочту вопрос неподобающим. Ну, идём?
- Идём, - безо всякой охоты согласился Дикарь.
Сделав несколько шагов, он начал скороговоркой бормотать что-то вроде заклинания. Но я уже начала понимать кое-что, касающееся Бесконечного наречия, и не сделала ошибки отождествления. Хотя по форме скороговорка была сродни заклятью, она не оказывала влияния на мир. Слова Дикаря изменяли не реальность, а ментальность. Причём способом, который не имел близких аналогов во всей многомерной Вселенной.
По крайней мере, так утверждал мой поспешно удалившийся друг.
...Сидя в трактире за отдельным столом в дальнем углу, мы жевали заказанное мясо с тушёными овощами и специями. Выказывая неподдельный энтузиазм, Эмо прямо за едой пытался объяснить мне, чем так примечательно Бесконечное наречие. Вполне можно было задаться вопросом, что именно вызвало его эмоциональный подъём: тема лекции или же еда. Десять часов пешего марша в хорошем темпе способны возбудить нешуточный аппетит...
Я бы, впрочем, поставила на уникальность Бесконечного наречия. Ибо аппетитно пахнущее мясо на поверку оказалось пережаренным и жестким.
Чтобы такое показалось вкусным
- Классическая магия основана на обмене энергией и информацией, - топтался по банальностям Эмо. - Ты это знаешь не хуже меня. Как правило, маг выступает активным началом, меняющим реальность вне себя. И даже если имеет место, к примеру, сеанс ясновидения, при котором маг энергетически пассивен, позволяя своей сенсорике собирать и обрабатывать входящие данные с минимумом помех, всё равно остаётся некий неизменный стержень, каркас духа, остающийся в неприкосновенности. Крайне редко маг специально ставит целью для заклятия изменения
Я не перебивала, хотя могла бы многое сказать, а кое-что и предугадать.
Пусть выговорится. Если послушаю, с меня не убудет.
- Неклассическая магия порой обходит этот принцип. Но тоже редко. Очень редко. При классическом подходе слишком велик риск загубить свою душу, коснувшись не того, что надо. Замыкая потоки силы на том, что этими потоками управляет, можно с лёгкостью умереть, утратить способности мага, необратимо разрушить свой разум... и так далее.
- Упрощаешь, - вставила я.
Эмо отпираться не стал.
- Конечно. И ты, и, к слову, я сам - живые примеры того, насколько эффективен может быть отход от строгой классики. Мы неоднократно рисковали, но выжили и стали сильнее, чем были. Сильнее, чем могли бы стать без риска. Однако сотворяя нечто обыденное, часто употребительное... - в порядке иллюстрации Эмо провёл ладонью над своей тарелкой, подогревая успевшее остыть жаркое, - ...так вот, в рутинных случаях мы отнюдь не переворачиваем свои представления о Вселенной. Мы просто выполняем привычный волевой акт. Мы приказываем, затрачивая часть своей внутренней энергии, и объект воздействия повинуется. Классика.
- Для знающих Бесконечное наречие это не так? - почти утверждение.
- Именно, Эйрас. Именно. Учивших его нельзя назвать ни магами, ни даже монахами. Свой способ взаимодействия с миром они именуют Тропой. Кстати, о монахах. Ты в курсе, как именно работает теологическая магия?
- На Больших Равнинах с практической теологией не очень. Это одна из областей магического искусства, с которой я незнакома. Лучше объясни.
- Что ж. Самый распространённый вариант таков: адепт открывает канал связи с внешней сущностью - богом, демоном или личностью, совмещающей эти начала - после чего реальность вокруг него меняет заёмная сила. Это не то же, что заимствование энергии стихий или твой излюбленный трюк с поглощением-преображением эмоций тёмного спектра. Внешняя сущность, откликающаяся на молитву, для адепта не безлична, а совсем наоборот. И сам канал связи может существовать лишь при соблюдении ряда условий. Юный задира, будь он даже
- Верующий должен уподобиться божеству, - подытожила я. - И чем выше подобие, тем больше эффект. Но отношения с миром у адепта и поддерживающей его сущности те же, что и в случае классической магии. Всей разницы, что адепт задействует чужое могущество... а для богов и демонов разницы вообще никакой. При этом молящемуся всё равно, каков механизм достижения цели и откуда берётся энергия для изменения мира. Молящийся может быть туп, как колун и слаб, как младенец - если он искренен, всё получится. Удобно.
- Да уж... так вот, возвращаясь к идущим Тропой Бесконечности. По их версии, Бесконечное наречие не помогает установлению связи смертного с богом. Не помогает оно и менять окружающий мир. Ибо смертных просто нет... как нет богов, мира и всего остального. Есть лишь Тропа, то есть трансцендентность, следуя которой, можно углубить своё понимание единосущной реальности. Простоты ради реальность считается некой фразой, находящейся в процессе произнесения... или изменения, или созидания, без разницы. Фраза Бытия бесконечна, поэтому помянутый процесс также бесконечен. Как череда преходящих форм, им порождённых, как Тропа понимания, как сущность идущих по ней.
"В общем, всё наоборот", - мысленно подытожила я. "Классическая магия строится на ограничениях; чем уже очерченные границы, тем лучше сфокусирована сила и тем больше эффект..."
- Поскольку в рамках описываемого подхода, - продолжал Эмо, - разделение на действующее субъективное начало и объект воздействия попросту бессмысленно, идущие по Тропе заняты изменением себя, а не изменением мира. Поскольку отличия между адептом и божеством иллюзорны, идущие по Тропе не молятся, а управляют собственными состояниями, своим восприятием и памятью. Поскольку реальность бесконечна, они не замыкаются в рамках какой-либо доктрины, а изобретают эти самые доктрины в утилитарных целях, чтобы тотчас о них забыть, лишь только отпадёт сиюминутная нужда. Нет ни внешнего, ни внутреннего, ни высокого, ни низкого, ни силы, ни слабости, ни света, ни тьмы, - и так далее. Есть лишь единый поток, в коем слито реальное и воображаемое, а правила слишком просты и одновременно сложны, чтобы говорить о них вслух. И, разумеется, всё, что я только что наговорил, не имеет никакого отношения к действительности... но ведь я пользовался одним из Простых наречий. Такова Тропа.
- Не вижу ничего экстраординарного. Нормальное трансцендентное учение.
- Э, нет! Ничего в нём нет "нормального"! Монотеистические учения, за редчайшими исключениями, враждебны любым переменам. Это понятно: они создаются для поддержания развитой государственности и власти единого закона. С другой стороны, мистики, пресуществляющие себя, не прибегают к магии, ибо уповают на чудо. Если вообще на что-то уповают, а не полагают, что просить высшие силы о чём-либо кощунственно: мол, на то они и высшие, чтобы лучше знать, что миру на пользу. Я повидал немало этой публики, так что поверь: от идущих Тропой они шарахнулись бы ещё быстрее, чем от классических магов. Лучшие из мистиков всего лишь стремятся воссоединиться с Абсолютом, стать частью одной из соборных сущностей, пребывающих одновременно и в реальности, и "над" нею. Но куда чаще строгое следование религиозным заповедям рождает чудище обло по имени фанатизм. В мирах с заметной пси-составляющей теологическая магия редко изменяет окружающее, чаще происходит обратное. Нейтрализация активного начала, гасители пси-энергии, негаторы и зоны безмагии - в ассортименте. Любые заклятия - бесовщина и непрощаемый грех. Некое начало, скажем, Свет Предвечный, объявляется главным и единственным. А кто полагает, будто главенствовать должен не Свет, а Сияние, и не Предвечное, а просто Вечное, тот еретик. На дыбу его! Для начала. А потом - на солнышко. И воды не давать. Плоть очистится в муках, зато душе привалит аж семь больших куч благодати...
- Что-то ты слишком близко к сердцу принимаешь эти... религиозные эксцессы.
- Адепты Света Предвечного распинали меня пять раз, причём трижды - в сфере действия негатора магии, - сухо сообщил Эмо. - После каждого такого ритуала я только здоровье восстанавливал больше года по субъективному счёту. Не знаю, как у тебя, а моё бессмертие имеет серьёзные ограничения. Часть моей души эти три смерти разрушили полностью, часть - необратимо повредили. Так что к фанатикам агрессивного монотеизма у меня имеется особый счёт.
- Пять раз? - Я позволила удивлению отразиться на своём лице во всей его первозданной полноте. - Не многовато ли для урока?
- Это был не урок, - отрезал Эмо.
На этой радостной ноте наш разговор за ужином в трактире увял. А утром следующего дня Эмо ввёл меня в дозорное пространство Обители и вручил заботам Дикаря...
Меж тем скороговорка проводника оказала своё действие. Возвышенность со стоящим на ней Отравой, а также созданное для наблюдения за путниками хитро сложенное пространство растворилось в быстром изменении, слишком фундаментальном, чтобы вразумительно рассказать о нём... по крайней мере, на Простых наречиях, включая языки магических формул. Я и младший послушник обнаружили себя идущими по дороге сквозь кустарник, слишком узкой, чтобы на ней могли разъехаться две телеги. Судя по качеству дороги, Обитель отнюдь не была местом массового паломничества. А судя по положению солнца, изредка стреляющего игольчато узкими лучами сквозь листву, позднее утро таинственным образом перешло в ранний вечер.
Не давая мне времени задуматься о том, куда делись недостающие часы, Дикарь задал первый из мною же дозволенных вопросов. Оправдывая прозвище, сразу и в лоб.
- Кто ты такая?
Я воспользовалась уже опробованным рецептом.
- Какой именно ответ тебя устроит: сложный, простой или очень простой?
- Начни с очень простого, - сказал Дикарь. - И не спеши умолкнуть.
- В таком случае простейший из ответов таков: я - ваша новая... э... коллега. Соученица. Или послушница, если угодно.
- Ты же колдунья!
Эхом скрытого смысла в его голосе прозвучало иное: "Обитель - не для женщин!"
Я проигнорировала это. Бороться с местными предрассудками - не моя задача. Да и вообще не задача, если подумать. Атакующий предрассудки подобен безумцу, хватающему руками ветер.
- Не колдунья, маг. И что с того?
- Идущему по Тропе приходится оставить иные пути. Тропа без того нелегка.
- Ничего. Я не боюсь трудностей. И потом, Лицедей успешно сочетает Тропу с магией.
- Лицедей - это особый случай.
- Я тоже особый случай. Каждый человек - особый.
Дикарь покачал головой. А я вспомнила, что высказывание насчёт особости каждого человека прямо противоречит тому, что заменяет в Обители основы учения. Раз они даже между богами и людьми не видят разницы, то между людьми и людьми её вообще не должно быть.
О! Это что же получается? Изучающие Бесконечное наречие, часом, не сливаются ли в одну из помянутых во вчерашнем разговоре соборных сущностей?
Что-то не прельщает меня единение с локальным абсолютом...
- Что ещё ты расскажешь о себе?
- Полное имя - Эйрас сур Тральгим. Урождённый некромант. Имею несколько дополнительных магических специальностей. В настоящее время проживаю в Шинтордане. Замужем за Устэром Шимгере из Дэргинского княжества...
- Очаровательно, - выдохнул Дикарь. - Значит, бросила дом и мужа...
- Не спеши с выводами... мальчик. Там, где осталась моя семья, с момента моей отлучки не прошло и часа. Но если я начну объяснять, как такое возможно, ты вряд ли поймёшь.
- Почему же не пойму? - послушник открыто и довольно нахально усмехнулся. - Течение времени в разных Лепестках различно, а ты умеешь пользоваться этим на практике, перемещаясь из одного в другой. Только и всего.
- А жидкое пластичнее твёрдого. Только и всего. И разве я утверждала, что Шинтордан находится в одном из Лепестков Пестроты? Мой родной мир лежит дальше, гораздо дальше...
- А родной мир Лицедея?
- Хороший вопрос. Если бы на него ещё можно было ответить так же хорошо... да какое там "хорошо" - хотя бы вразумительно! Скажу так: родина Лицедея по сравнению с Пестротой находится почти рядом с моим миром. Но расстояние, разделяющее их, всё равно бесконечно больше, чем дистанция меж звёздами разных галактик. Настолько больше, что понятие расстояния утрачивает свою применимость, приобретая новое качество.
Похоже, Дикарь сумел уловить истинный смысл за моим лепетом насчёт галактик, потому что содрогнулся, как от внезапного порыва ледяного ветра.
Да так оно, собственно, и было. Его коснулся своими бесплотными руками ветер по имени Пустота. Та Пустота, в сравнении с которой ясное ночное небо мельче пересыхающей лужи. Потому что я видела ужасающее великолепие ОТКРЫТОГО космоса. И я помню, каково остаться наедине с реальностью, слишком обширной для самого буйного воображения.
Вряд ли изучение Бесконечного наречия подготовило Дикаря к встрече с подобным. Ко встрече с Пустотой подготовиться невозможно.
Даже для меня-дракона, меня-нежити она остаётся чересчур... пустой.
- Но ты всё же преодолеваешь эти расстояния, - сказал послушник. - И Лицедей тоже. Кроме вас наверняка есть ещё... умельцы.
- Есть. Мы называем себя Группой.
- Мой вопрос не в этом. Как?
- Мы пользуемся эхом могущества, созидающего миры. Ты мог бы назвать это благословением... ну, не бога - боги всего лишь управляют своими фрагментами реальности - а демиурга. Творца материальных миров и законов, по которым они существуют... одного из них.
- Вот как? Ты откровенна.
- Я уже говорила об этом. Мне нет нужды скрывать истину. Особенно истину, более заметную и универсальную, чем притяжение. Такое не скроешь.
"Хотя в ином месте, вдали от проницательности изучающих Бесконечное наречие, я могла бы успешно использовать недомолвки и даже прямую ложь", - подумала я.
И добавила вслух:
- Если ты хочешь спросить, могу ли я взять тебя с собой в путешествие сквозь пространство и время, могу ответить коротко: пока не знаю.
- Почему?
- Ты ведь понял кое-что насчёт преодолеваемых расстояний. Как думаешь, будет ли простым и лёгким путь такой длины? Есть, конечно, вариант, при котором я могла бы взять тебя с собой без особых сложностей, как груз. Только есть одна закавыка...
- И это?
- Лучше не спрашивай. Тебе не понравится эта возможность. Она даже мне не нравится.
Дикарь искоса поглядел на меня. Прикинул, какая такая возможность может "казаться неприятной" урождённому некроманту... и благоразумно свернул разговор.
К тому же мы почти пришли.
Приближающемуся по дороге путнику Обитель не стремится показаться величественной и богатой. Это понятно: здесь в почёте не видимость, а суть. Кроме того, Обитель не отгораживается от мира ни запорами, ни решётками, ни магическими преградами. Зачем? Лишь безумец отважится напасть на место, способное переломить хребет десятку полнокровных армий.
Моим человеческим глазам Обитель предстала как комплекс преимущественно деревянных строений. Целиком каменными были только стоящая чуть на отшибе, у быстрого ручья, кузница, из трубы которой валил насыщенный искрами горячий дым, да ещё какое-то массивное здание без единого окна, высящееся на вершине небольшого холма. Навес для лошадей, пара слепых не то сараев, не то складов, колодец с длинной жердиной журавля были полностью деревянными. Остальные строения стояли на каменных фундаментах, но имели деревянные стены и кровлю из потемневшего от времени тёса.
Моим глазам мага и ясновидящей, глазам души, Обитель показалась сумеречной, подавляющей разум громадой. Могучие контуры чего-то разом движущегося и неподвижного, как река, вихрящегося, "дышащего" вырастали из бездонной тьмы и терялись где-то в слепящей сияющей выси. Сходу я не могла определить природу открывшегося мне потаённого зрелища. Ось, соединяющая все три времени: былое, сущее и грядущее? Титаническая колонна, попирающая ад и поддерживающая небеса? Бесконечная лестница, ведущая разом во все стороны света и все соседние реальности? Великая башня, являющаяся также колодцем, строительство которой всё ещё продолжается и конца которому не видать?
Истины толпились у врат рассудка, отпихивая друг друга и смешиваясь в нечто неудобоваримое. И я поспешила свернуть сенсорику до минимума, свойственного обычным людям с еле тлеющей искрой дара.
Итак, магические способности на территории идущих Тропой применимы с ограничениями. Во всяком случае, прибегать в Обители к ясновидению я не смогу. Что толку в нефизических образах, если я не могу определить, что именно вижу? Одно расстройство и смущение ума.
Неприятно.
Но куда хуже, если мне откажут и другие навыки, например, целительский...
Ладно. Доживём, а там, быть может, даже посмотрим.
Топтание на месте, или Маятник свершений
- {Приветствую тебя, женщина.}
Ну и ну. Задуматься до такой степени, чтобы не заметить приближения постороннего? Ох, Эйрас! Скверно, очень скверно!
Или дело вовсе не в моей рассеянности?
- Наставник Шорох?
Судя по всему, Дикарь тоже не заметил подошедшего. А прозвище говорящее... как, похоже, у всех живущих в Обители. В устах Шороха слова приветствия, произнесённые на Бесконечном наречии, не оставляли места недомолвкам. Сквозь приветствую скрипело "безо всякого желания", а слово женщина, само по себе пренебрежительное, звучало как "находящаяся не на своём месте".
Невысокий, седовласый, но очень подвижный, наставник пренебрегал обувью; единственной его одеждой были широкие серые штаны чуть ниже колен. Перевитый сухими мускулами и исчерченный нитями старых шрамов обнажённый торс внушал уважение. А ещё я нутром чуяла: хоть Дикарь сильнее раза в два, если не в три, но всё же в рукопашной, буде наставник того пожелает, младший послушник окажется на земле быстрее, чем галантный кавалер подымет нарочно оброненный дамой платок.
- Познакомьтесь, - опомнился Дикарь. - Это Игла. Её привёл к Обители...
- {Если хочешь говорить, то не говори Простыми словами,} - приказал Шорох. - {Что касается этой женщины, то в Обители она будет именно женщиной... если, конечно, глаза меня не обманывают и ты явилась сюда учиться.}
После троекратного повторения я наконец уловила в использованном... гм... термине третий смысловой слой. Раз я притащила на себе меч, наставник счёл меня,
Иронично улыбнувшись Шороху - до седины дожил, ума не нажил! - я сказала:
- Глаза хорошо служат почтенному наставнику. Если ему угодно, я могу зваться Амазонкой.
- По крайней мере, ты быстро схватываешь, - буркнул Шорох на Простом. Видимо, обмен оценивающими взглядами и ему поведал обо мне кое-что
- {Слушаюсь,} - ответил Дикарь.
В одном коротком слове в адрес наставника прозвучала ирония, смешанная с предупреждением. Мол, вы отказались меня выслушать - что ж. Воля ваша, уважаемый. Но... в общем, умному достаточно, не так ли?
Шорох эту интонацию оценил.
- {Ты издалека,} - констатировал он. - {К тому же колдунья... возможно, не из худших. Возможно, ты также считаешь, что неплохо владеешь оружием. Так вот, усвой: в Обители ты всего лишь послушница. Одна из многих. Ты будешь учиться, а не учить, и следовать простым правилам, общим для всех послушников. Молчи. Слушай. Запоминай. Выполняй, что тебе велят. Об остальном позаботятся более опытные и умудрённые. И ещё. Не вздумай колдовать или хвататься за меч, если только кто-нибудь не потребует иного.}
Я не без раздражения обнаружила, что в устах наставника фразы Бесконечного наречия обладают не рекомендательной, а законодательной силой. Пользуясь преимуществом
На моё счастье, его представления о "колдовстве" были узковаты, и я без особых трудностей могла если не нарушить, то обойти наложенный запрет. Ещё больше радовало поставленное ограничение: продиктованные правила касались меня ровно до тех пор, пока я находилась в Обители. Покинув её, я снова могла бы без всякого внутреннего сопротивления творить любую магию и "хвататься за меч".
Однако для порядка - и ради проверки одной спонтанно возникшей гипотезы - я решила малость покочевряжиться.
- А запретить мне дышать почтенный наставник не хочет?
В ответ Шорох смерил меня хмурым взором.
- {Не дыши.}
Горло перехватило. Грудная клетка закаменела. Значит, мне могут приказывать даже на таком уровне... интересно, если бы мне сказали: ты лягушка, - я бы стала квакать и ловить мух?
Ладно. Сейчас надо думать о другом. Дышать-то надо! И желательно - по своей воле.
Страховки ради я взяла собственные лёгкие и сердце "на маятник", но запускать комплекс заклятий не стала. Целительская магия находилась в опасной близости от того, что наставник почитал за "колдовство", поэтому я просто пришпилила к "маятнику" маркер. Как только дефицит кислорода станет настоящей проблемой, заклятие запустится само, помимо моей воли. Даже если я потеряю сознание в попытках освободиться от приказа.
А вот имея страховку, можно начать борьбу за воздух немагическими методами.
Исходная посылка: Бесконечное наречие не меняет мир, оно меняет человека. В данном случае - меня. Кстати, Шорох, кажется, тоже задержал дыхание. Логично: он ведь воспользовался чем-то вроде резонанса между нами. И своё {не дыши} он выговорил с трудом... потому что подчинить меня - это не девочку трёх лет убедить взять конфету у чужого дяди... надеюсь...
А хитро действует этот клятый приказ! Мысль так и норовит вильнуть в сторону от проблемы. Ну-ка, Эйрас, стисни зубы и борись!
Сознание скользнуло по краю и с необычной медлительностью, в ином случае способной стоить мне жизни, свалилось в начальную фазу боевого транса. Стало чуть легче. Во всяком случае, безусловность приказа насчёт дыхания стала восприниматься по-иному. Сердце забухало, словно молот. Взгляд застила багровая пелена контролируемой ярости. Вдохнуть! Быстро!
- РРРААААА-А-А-А-А-А!
Выдох с рычанием удался "на отлично". Наставника аж качнуло. Принцип "удивляя - побеждай" в лучшем виде. Стоило ему отвлечься, пусть в малом, пусть отчасти, и я не замедлила этим воспользоваться, чтобы за выдохом сделать глубокий шумный вдох. Остатки приказа рассыпались сами, не требуя специальных усилий. Так рвётся цепь, когда нагрузка превысит запас прочности самого слабого звена.
- {Развлекаемся?}
Внезапные появления становятся традицией, подумала я мрачно.
Новое действующее лицо при ближайшем рассмотрении оказалось (а как же!) мужчиной. В его внешности странно сочетались такие же абсолютно чёрные глаза, как у меня, с кожей даже более бледной - что бывает не часто, уж поверьте! - и не седые, а совершенно белые, свободно ниспадающие до пояса волосы... при чёрных, как смоль, бровях. На кукольно гладком холодноватом лице, полностью лишённом даже намёка на морщины, отсутствовали также усы и борода. Не вследствие аккуратного бритья, а просто потому, что беловолосый, похоже, в бритье не нуждался.
Шёлковая рубашка с широкими рукавами, стянутыми у локтей и запястий шнуровкой - снежно-белая. Широкие, расширяющиеся книзу шёлковые штаны - угольно-чёрные. Неудобные с виду деревянные сандалии с высокими не то подошвами, не то подставками. И - финальный аккорд: ореол живых теней, укутывающий беловолосого с головы до ног, точно экзотический плащ.
Я, конечно, тоже люблю сочетание чёрного и белого, поскольку оно мне идёт. Но вот аура теней для усиления эффекта - это уже как-то слишком. Да и голос... не то струны арфы, не то колокольчики, не то журчащий по камням ручей. А скорее, всё сразу.
Опять-таки, я люблю и умею играть голосом. Но такого эффекта добиться не сумею.
Вернее, сумею, но исключительно магией. И то не вдруг.
- {Волк?} - пробормотал Шорох. - {Ты вернулся?}
- {Даже мимолётное появление Лицедея около Обители стоит того, чтобы сократить визит к Поющим,} - мягко объяснил беловолосый.
Наставник поглядел на меня новым взглядом. Заметив этот взгляд, Волк бледно улыбнулся.
- {Рубим сплеча. Раздаём тяжкие указания. И удивляемся, когда какая-то
Надо было слышать, как беловолосый выпел моё новое прозвище. Не только я, но и все женщины, когда-либо общавшиеся с седым наставником, могли считать себя отомщёнными.
- {Не назвал бы это испытанием.}
- {Ты - возможно. А ты?} - обернулся ко мне Волк.
- Я хотела узнать, смогу ли при необходимости проигнорировать "тяжкие указания", - легко призналась я. Не только потому, что меня с мягкой непреклонностью вынуждали дать ответ. Мне и самой совершенно по-детски хотелось, говоря фигурально, дать Шороху добавочного пинка.
- {Возможность того, что не смогла бы, ты учла?}
- У меня был наготове "маятник", которым поддерживают жизнь тяжелораненых. Включение дыхания при угрозе жизни и здоровью, независимо от воли.
- {Плюс обойдённый запрет. Изящно. Впрочем, от протеже Лицедея меньшего ждать не следовало. Иди за мной... Амазонка. Я покажу место, где тебе предстоит жить.}
...Вариация на тему общежития. Большой двухэтажный дом, внутреннее пространство которого разбито на комнатушки размером примерно четыре на пять шагов. Не сказать, чтобы очень много, но если подойти к использованию пространства с умом, то вполне хватает места для кровати, стола, стула, шкафа для одежды и двух-трёх полок для книг и разных мелочей. В общем, порядок и уют создать можно. Особенно с учётом того, что эта роскошь - для меня одной.
- {Кухня общая, в пристройке. Баня рядом с кухней; туда можно пройти по крытой галерее, не выходя во двор. Правда, того же нельзя сказать о туалете.}
Приятно, прах побери! Слышишь - как направленный поток образов читаешь. Ну, почти. После таких объяснений, по форме кратких и нисколько не детализированных, но несущих часть памяти говорящего, на новом месте и захочешь, а не растеряешься. Правда, подробностей о дворовом сортире на удивление мало. Словно беловолосый никогда не был внутри.
Неужто стеснение виновато?
- С туалетом я как-нибудь разберусь, - уверила я Волка. - Что называется, плавали, знаем. "Студенчество, счастливая пора! Разлука наша кончилась внезапно..."
- {Ты не была счастлива, когда училась.}
Беловолосый оказался по-настоящему чуток. Следовало ожидать.
- Верно. Но я искала в университете не счастья, даже не знаний, поэтому не разочаровалась.
- {Белая ворона?}
- Скорее, чёрная волчица, - криво ухмыльнулась я, закрепляя меч в специальных крюках над кроватью. - Но что было, то прошло. Хотя в Обители я также вряд ли "найду своё счастье".
- {Это не обязано стать правдой. Ты можешь выбрать и счастье.}
Морщусь. Может, оно и так, да только я по-прежнему не ищу счастья на общий лад. Объяснить, что ли, пока кое-кто не начал воображать лишнее?
- Моё счастье нельзя выбрать раз и навсегда, как морковку на рынке. Нельзя найти, как дом или человека. Оно слишком длинное, скользкое и тяжёлое для этого...
- {И в чём же для тебя счастье? Что делает тебя счастливой?}
- {Свобода.}
Я ответила не думая... и далеко не сразу поняла, что произошло.
- Первое слово Бесконечного, - констатировал Волк. - Быстро ты его нашла.
- {Свобода...} - повторила я.
Звучание заметно изменилось. В нём стало больше сомнений и больше согласных звуков. Больше препятствий. Но в чём-то главном, в чём-то длинном, скользком и тяжёлом оно осталось прежним. С поправкой на изменения смысла, случившиеся/сделанные за время одного вдоха.
Преодоление препятствий и борьба с обстоятельствами. Личная сила, густо замешанная на тайном знании и тёмной магии. Осознанный выбор, движение к выбранной цели - но не сама цель. Доступный простор, радуга измерений, радость полёта. Внутренняя цельность, обеспеченная памятью и опытом... всё это и ещё многое, не поддающееся определению, входило непременными составными частями в мою {свободу}.
Только спустя долгих полчаса, когда Волк давным-давно оставил меня одну, уже перед сном, до меня дошло ещё кое-что. {Свобода} - это то, что делает меня счастливой. Главное и непременное условие. Но мой мир, мой дом, Устэр - всё это вынесено за рамки {свободы}.
На Бесконечном наречии нельзя лгать...
Прядка протянула руку и постучала в дверь последней комнаты на этаже не без внутренней робости. О новой послушнице со вчерашнего вечера говорили такое...
- Извините, - громче обычного сказала Прядка, склоняясь к двери, - я только...
Дверь бесшумно распахнулась, но открыла её не новенькая. Или, во всяком случае, открыла не руками. У Прядки отнялся язык, когда она обнаружила Амазонку сидящей словно на невидимой воздушной подушке в самом центре комнаты, вполоборота к двери, лицом к кровати. Или, возможно, к висящему над кроватью мечу.
Одежды на ней не было. Вообще.
"Это называется, разбудила..."
- Не смущайся, - медленно сказала Амазонка неожиданно низким голосом. - Я уже заканчиваю... закончила.
- Что?
- Проверку возможностей. Магия здесь работает странно, чтобы не сказать больше. Сложные плетения сбоят, но концентрация, нужная для мысленного контроля... ладно, не важно.
Новенькая расплела хитро сцепленные ноги, встала и самым обычнейшим образом шагнула к кровати, где были разложены её вещи. Начала одеваться, по-прежнему не глядя в сторону двери.
Зато Прядка глядела на неё во все глаза. Никогда раньше она не видела таких женщин. Амазонку нельзя было назвать тощей. Худоба проистекает от недоедания и болезней, тогда как новенькая со всей очевидностью - пугающей очевидностью - была совершенно здорова.
Если бы кто-то спросил, на какое живое существо она похожа, Прядка сказала бы, что на помесь змеи и стрекозы.
"А ведь говорили, будто Амазонка - человек. Врали, поди.
Тут не без перевёртыша... а может, и лесовина".
- Не стой на пороге, заходи. И дверь прикрой. Ты, кстати, кто будешь?
- Меня зовут Прядка. Я жена мастера Бочки.
- Кто такой мастер Бочка? - вопрос без особого любопытства.
- Кузнец Обители.
- Ага.
Распотрошив аккуратный тючок с запасной одеждой, Амазонка быстро натянула необычно скроенное, совершенно бесстыдного покроя бельё из странной материи (да полно, материи ли? где швы, где нити основы и утка? а тянется-то как легко...). Закончив с бельём, что вовсе не заняло много времени, она одним истинно змеиным движением буквально втекла в...
- Что это за платье?
- Это не платье. Это мантия... традиционное одеяние мага.
- А почему эта ман-ти-я - чёрная?
- Удобный, немаркий цвет. Он мне идёт. - Амазонка повернулась лицом к Прядке, и та торопливо кивнула: да, идёт, и ещё как! - Кроме всего прочего, этот цвет соответствует моей основной магической специальности.
- А...
- Я некромант. Гм. В диалекте нет подходящего слова... мертводел? труповод? Нет уж, увольте. В общем, я маг тьмы. Ясно?
- Я... ясно.
Амазонка улыбнулась. Нет. Скорее, ухмыльнулась. Ехидно, но без намерения обидеть.
- Ты только не трясись без причины. Я - некромант тихий, законопослушный. И вовсе не смотрю на своих собеседников, прикидывая, как ловчее было бы вести разрез скальпелем во время ритуальной пытки. К слову сказать, по утрам я бываю точно так же голодна, как любая живая тварь с тёплой кровью. Ты ведь меня на завтрак позвать хотела?
- Ну...
- Так пошли, покуда не совсем остыло.
Странная она, решила Прядка. Никак не поймёшь, всерьёз говорит или шутит, угрожает или посмеивается. Умна не по-женски. Ну так на то она и ведьма, самая настоящая. Как она дверь открыла, а? Вот, правда, некрасива. Но и не серенькая мышка - о, нет! Одни только глаза... брр! В кошмар заявится, так все страхи ночные от одних её буркал чернущих вмиг расточатся.
В общем, впечатление производит то ещё. Мужики от неё скорее шарахаются, чем наоборот. Мягкости в ней ни на полгроша, вот что. А ведь не сказать, что мужиковата...
"Нет, тут точно не без перевёртыша. Круг Змеи... быть может, и из Прайдов кто-то".
Амазонка глянула искоса, словно мысли непочтительные прочла до буковки, и усмехнулась. Опять-таки: не то с угрозой, не то поощрительно... Прядка смутилась, но усмирить непокорные мысли оказалось посложнее, чем просто скроить покаянную мину. И тогда Амазонка пришла ей на помощь. В некотором роде.
- Жена кузнеца, говоришь?
- Да.
- И давно ты тут живёшь?
- Шестая весна впереди.
- Отлично. А знаешь ли ты наставника по прозвищу Шорох? Седой, жилистый такой...
- Знаю, - кивнула Прядка. - Он занимается с послушниками, обучает бою без оружия и ножевой драке. Говорят, что Шорох - бывший вор, мусорная крыса. И ещё говорят, что он две кампании прошёл, до старшего сержанта выслужился, а потом бежал...
- Дезертировал?
- Вот-вот, именно это слово. Но кем бы он там раньше ни был, а в Обители он пришёлся к месту. Жизнь его пожевала крепко, но наставнику надо быть суровым.
За разговором женщины нечувствительно добрались до общей кухни. Прядка оживилась, захлопотала, щедро накладывая себе и Амазонке немалые порции из закопчённого казана.
- Это Бочка так думает? Муж твой?
- Ну... да.
- Я бы с ним, пожалуй, не согласилась. Наставник должен быть в первую очередь справедлив. Затем гибок - чтобы не стричь всех одними ножницами, а смотреть, кому, как и что можно дать без отторжения. А ещё наставник должен быть открыт новому.
- Это как?
- Учить себя втрое упорней, чем других. Что может сказать ничего не знающему новичку тот, кто думает, будто уже всё знает? А вот когда наставник тоже считает себя учеником, только постарше и поопытнее, он говорит на языке, понятном наставляемому.
- У тебя были ученики?
Амазонка на мгновение задумалась. Причём всерьёз. Даже не донесла ложку до рта.
- А знаешь, были! - сказала она с удивлением. - Видимо, этой страстью я от Анжи заразилась... через Эмо и Джинни...
- Кто такая Анжи?
- В Группе её зовут Наставницей, и этим всё сказано. Ладно, оставим тему учительства. С Шорохом разобрались; а знаешь ли ты беловолосого чернобрового типа по прозвищу Волк?
Прядка заморгала.
- Волк? Который бледен и всегда окружён живыми тенями?
- В точку. Так кто он такой? Большая шишка, да?
- Можно и так сказать, - жена кузнеца нервно хихикнула. - Вообще-то по прозвищу почти никто его не называет, всё больше по должности...
- Не томи.
- Волк, он не человек. Да и не был никогда человеком. Он - последний из Основателей, который ещё не стал Поющим.
- Оп! Интересная картина... и большая честь, когда столь крупная величина... хм. А кто же тогда Волк, если не человек?
- По расе он из турэу, Скользящих-во-Тьме. Свою нужду во влаге жизни он превозмог тысячи вёсен назад, но выйти под лучи солнца без защиты всё равно не может.
- Погоди! Так Основатель Обители - вампир? Ночной хищник-кровопийца?
- Да. Только пути насилия он давно оставил!
- Угу. Впрочем, не мне кидать в него камнями, я и сама...
- Ты сама - кто? - спросила Прядка, не дождавшись продолжения.
- Неважно, - отмахнулась Амазонка. - В крови я не нуждаюсь, и закроем тему. Впрочем, по твоим словам, Волк от крови отвык?
- Да. Говорят, что он очень сильно изменил собственную сущность и даже душу.
- Так. А турэу, они живые?
- Конечно. Разве ты не знаешь?
- Я родилась очень далеко отсюда. Рассказывай.
- Ну, я сама знаю немного. Про турэу одни говорят, что они враждебны всему живому, но другие возражают, что зло не присуще Скользящим-во-Тьме изначально, что оно явилось неизбежным следствием проклятия Крови. Именно это божественное проклятие, без ослабления передающееся от поколения к поколению уже многие тысячи лет, заставляет большинство сородичей Волка убивать и пить кровь, чтобы продолжать жить. Также проклятие делает для них болезненным прикосновение металлов и убийственным - яркий свет. Кто-то из наставников, кажется, Шалый, говорил, что когда-то, адски давно, турэу создавались из людей. Они действительно на нас похожи, но полукровок-турэу не бывает.
- Почему?
- Любой родившийся от турэу будет турэу. Проклятие Крови не знает снисхождения. Вот только оно же делает связь с турэу для иных рас почти невозможной...
- Партнёр ещё до соития становится жертвой?
Спокойная прямота Амазонки её покоробила, но против правды... и Прядка кивнула.
- Яс-сно... с Волком тоже более-менее разобрались. Остались только Отрава и Дикарь.
- Дикаря я почти не знаю. Он в Обители не так давно. А вот Отрава...
Чёрная бровь новенькой поощрительно изогнулась.
- Он не то четвёртый, не то даже третий в линии наследования за Эрмутом Долгобородым.
- А кто у нас Эрмут?
- Ты даже этого не знаешь?!
- Я, - вновь напомнила Амазонка, -
- Эрмут Долгобородый волею богов уже одиннадцать вёсен является самовластцем Дирмага. А Дирмаг - это страна, на землях которой стоит Обитель.
- Так. Иначе говоря, Отрава - местный ненаследный принц.
Прядка заговорила тише:
- А это ещё как дело повернётся. Свои-то сыны Эрмута, Дышан Борец и Гармэур Ловчий, не в отца пошли. Борец вместо воинских упражнений по бабам таскается, ублюдков высокородных плодя. Ловчий равнодушен ко всему, кроме охот да пиров... тонет в вине, как пёс в колодце. Отец Отравы, младший брат Эрмута, с рожденья был здоровьем слаб, до того, что без помощи целителей месяца прожить не мог. Так что Долгобородый вполне может объявить следующим самовластцем Отраву, минуя тех, кто должен наследовать по старому праву.
- И это будет хорошо?
- Да уж всяко лучше на Высоком Месте видеть Отраву, чем беспутных двоюродных братцев его! - Прядка фыркнула. - До нас тут только смутные слухи доходят, но Борец с Ловчим, оба, сущая беда Долгобородого. Многое можно простить правителю, если он умён и твёрд, вот только старшие-то принцы этими достоинствами не блещут.
Амазонка почему-то нахмурилась.
- Отец Отравы нездоров, а как с этим у Эрмута?
- Хвала богам, без тревог! В юности Эрмут был бойцом не из последних, в зрелых летах водил войска в походы. В последнем своём походе на южан был ранен и охромел, но в остальном, как говорится, муж зрелый без изъяна.
- Если здоровье крепко, враг может испортить его магией, ядом, а то и ударом меча, - сказала Амазонка себе под нос. - Жаль, если Отрава... хотя - неясно, откуда именно явится угроза...
- Ты о чём? - встревожилась Прядка.
- Не бери в голову. Я поговорю о своих догадках с Волком. Если он делает ставку на Отраву, ему придётся что-то предпринять. Ну а на самый крайний случай я могу отдать Отраве второй мизинец.
Последнее замечание, как полностью непонятное, Прядка сразу же выбросила из головы. А вот то, что Отрава может быть для Основателя не столько послушником, сколько будущим самовластцем... впрочем, что тут странного? Напротив, иметь во главе Дирмага бывшего ученика для умного... гм... турэу - желание вполне естественное.
Просто Прядка об интригах такого уровня никогда не задумывалась. Амазонка же раскрыла этот "секрет" сразу, мимоходом.
Как я убедилась на собственном опыте, кормят в Обители постно, но сытно и достаточно вкусно. Не дворцовые изыски и не утончённая кухня от моей трёхсотлетней поварихи, Шиан, но и не помои. Однако ещё раньше я накрепко затвердила простую истину: любую кормёжку придётся отрабатывать. Так что я не удивилась, когда один из младших послушников вызвал меня в Дом Девяти Орудий.
Я попрощалась с Прядкой, поднялась к себе, переоделась в походное и пошла.
Помимо уже знакомого мне Шороха, в Доме находились наставники Кобра и Свист. Первый походил на человека ещё меньше, чем Волк - во всяком случае, у турэу хотя бы не было щелевидных зрачков в красивой золотой радужке, а безволосую кожу не покрывал ромбический узор из мелких чешуй. Очень возможно, что прозвище Кобра было не его личным, а клановым... во всяком случае, расцветка чешуи делала это предположение достаточно логичным.
В отличие от него, Свист выглядел почти как обычный человек. Высокий и гибкий, с длинными чёрными волосами, заплетёнными в дюжину свободно лежащих кос, в своём "летящем" лилово-белом одеянии он выглядел на диво изящно. Кроме того, по моим ощущениям, среди присутствующих он был самым опасным. Во всяком случае, как воин.
- {Ты принесла меч,} - сказал Свист высоким музыкальным голосом, стоило Шороху закончить процедуру взаимных представлений. - {Атакуй.}
- Тебя одного или сразу всех?
- {На твой вкус, Амазонка.}
Я обнажила свой любимый меч-бастард, отбросила ножны к стене и атаковала.
Вообще-то меч, который я ношу с собой, не очень мне подходит. Для длительной тренировки я предпочитаю лёгкие сабли равной длины с полуторасторонней заточкой, либо рапиру в паре с коротким клинком любого вида. Либо, если уж всерьёз работать над повышением силы и выносливости - полноценный, в стоячем положении достающий мне навершием до подбородка, двуручник.
Поправка. Бастард не очень подходит мне в обычном состоянии. Зато в боевом трансе, особенно когда я применяю свои излюбленные трюки с мысленным контролем (Эмо обзывает их практический итог "телекинезом" или просто "кинезисом"), я могу смело атаковать даже тяжело бронированные цели. И не бояться, что противник с лёгкой шпагой окажется быстрее. Когда я в трансе, даже в его начальных фазах, за мной не очень-то угонишься.
Свист - угнался.
Ему сильно помогал выбор оружия. И он же мешал. Со шпагой и кинжалом смешно надеяться отразить тяжёлый меч, можно лишь уклоняться. Кроме того, бастард банально длиннее шпаги, и Свист никак не мог без серьёзного риска провести результативную атаку. Я не великий мастер клинка, идеальное владение своим телом и оружием для меня - средство, а не цель, но не совершать глупых ошибок мне вполне по умению.
В перспективе я бы, разумеется, проиграла Свисту: мобилизация физических сил, даруемая трансом, требует своей платы, а он явно мог танцевать вокруг меня часами, ничуть не запыхавшись. Конечно, если бы я прибегла к мысленному контролю... с другой стороны - неужто наставник вот так сразу выложил бы на стол свои собственные "чёрные" фишки ради чистой победы в обычном учебном поединке? Не-ет, у Свиста наверняка есть в кармане пара-тройка малоприятных фокусов... в стиле приснопамятных близнецов.
Кобра не стал ждать, пока Свист меня измотает. Перехватив боевой посох двуручным хватом, он нанёс мне коварный удар в спину.
Ну, или попытался нанести. В бою я контролирую все направления.
Отражать удары сразу двух наставников, каждый из которых владел оружием как минимум не хуже, чем я, было тем ещё кошмаром. Я взвинтила темп до предела, погружаясь в транс всё глубже и глубже, буквально сжигая себя... но без применения мысленного контроля всё равно катастрофически не успевала за танцем чужих клинков и посоха. Тело изнемогало, но есть вещи, для сколь угодно тренированного человека недостижимые...
- {Ты можешь больше!} - жёстко сказал наблюдавший за схваткой Шорох.
И я смогла.
Потому что я больше, чем просто человек.
...раньше мне уже доводилось практиковать частичное перевоплощение в нежить. Случалось оно большей частью само собой, в критических ситуациях, когда требовалось действовать почти со скоростью мысли. Но слова Шороха, ставшие приказом, произвели полное перевоплощение. Нет, я не стала драконом и не превратилась в голый, движимый магией скелет.
Реально - не стала.
Но в собственном восприятии, под нажимом сказанного на Бесконечном наречии...
Наверно, так чувствуют себя одержимые, берсерки и сумасшедшие. Думаю, Шорох своим приказом перевёл меня в последнюю категорию. Со
Я почти перестала обращать внимание на атаки Кобры. А чего их бояться? Кость легко выдерживает столкновения с деревянным посохом. Я только старалась ставить блоки так, чтобы дробяще-рубящие удары не обрушивались на мои руки и ноги под прямым углом, а тычковые выпады отводила в сторону. Шпага, будучи острым металлическим орудием, была чуть опаснее. Я удерживала её как можно дальше от корпуса и головы, но всё же больше по затверженной привычке, чем по необходимости. Зато всерьёз берегла суставы. Мало ли...
И ещё плюс. В новом статусе мне вполне хватало скорости для чего угодно. И об усталости я просто не думала. Какая усталость? Я - нежить!
- {И вы двое тоже,} - по-человечески медленно добавил Шорох. - {Хватит полуусилий!}
Сумасшествие продолжилось и углубилось.
Там, где танцевал с посохом Кобра, возникла самая настоящая кобра. Только гигантская, с человека ростом, о пяти головах. К тому же слишком быстрая для обычной рептилии. А вот Свист просто исчез из вида, превратившись в тугой воздушный вихрь. На периферии этого вихря сверкали размытые от скорости стальные просверки. И если пятиглавой кобре я ещё могла, например, отрубить голову-другую, даром что головы эти почти мгновенно прирастали обратно, то что делать с ожившим ветром? Мечом рубить? Ха-ха.
Мне это было безразлично. Нежить не удивляется, не боится и не отступает.
...пусть я не могла причинить особого вреда своим странным противникам, то же в полной мере относилось и к ним. Они оба с упорной, изобретательной страстью атаковали меня, но голые кости, прочные и лёгкие, казались неуязвимыми. Пропущенные слабые удары - вроде тех, которые могут вскрыть человеку горло или подрезать сухожилия - лишь бессильно скрежетали по скелету. А сильные, те, что переломали бы кости живому человеку или отрубили бы ему конечность, я пропустила всего дважды. И удары эти просто отбрасывали меня, не причиняя особого вреда.
Вот будь Свист - или Кобра, или они оба - вооружены таким же тяжёлым клинком, как я...
- {Заканчивайте,} - сказал Шорох спустя какой-то срок (в трансе нормальное восприятие времени отказывает... а чем ещё было принудительное "перевоплощение в нежить", если не особым трансовым состоянием?) - {И решайте, кто будет ведущим наставником Амазонки.}
Опустив оружие, мы вернулись к более привычному виду.
- Я не буду, - сообщил Кобра, избегая Бесконечного наречия.
Что, ещё один уязвлённый в дополнение к Шороху?
Ну и пусть. Перетопчемся.
- {Мы мало что можем дать тебе в плане техники, разве только закрепить имеющиеся навыки,} - сказал Свист напевно. - {Как ни странно, даже боевой аспект у тебя уже есть. Но язык схватки не сводится к грамматике, а над этим языком есть иные наречия. Я возьмусь наставлять тебя, Амазонка, если ты не против.}
- {Хорошо,} - ответила я. И опять заметила, что отошла от однозначности Простого наречия, лишь задним числом.
- Счастливо оставаться, - натянуто пожелал Шорох, после чего они с Коброй удалились.
А Свист перешёл от практики к теории и прочёл мне лекцию об истории Обители. В той части, которая касалась воинских умений.
Слушать звуки Бесконечного наречия, льющееся с его уст, оказалось приятно. Во мне ещё во время схватки оформилось ощущение, что мой новый наставник - не совсем человек. И чем дольше я его слушала, тем больше проникалась этим ощущением.
Но, в конце концов, что мне до его происхождения? Главное, что Свист как учитель вполне меня устраивает.
...Список Орудий составляли Основатели, и составляли с умом. В него вошли Орудия из разных материалов, с разными свойствами и сферами применения. Длинный лук и копьё - для охоты; боевой посох и палица - для путешественников, коим не всегда возможно открыто носить клинки... вдобавок не только путешествующим полезно уметь любую палку превращать в оружие; шпага и кинжал, в том числе в сочетании - для дуэлей. А также парные ножи, которые можно метать, парные боевые крючья (те самые серпообразные штуки, которые носил в дозоре Отрава) и, наконец, "цепь силы" (а это Орудие я видела на поясе у Дикаря). Десятым пунктом, а точнее, нулевым, по очевидным причинам не входящим в список, но до некоторой степени главенствующим, шёл рукопашный бой.
Человек, знакомый с принципами применения всех Девяти Орудий, мог при случае точно и сильно метнуть гарпун, не растерялся бы, фехтуя абордажной саблей, и даже был способен в кратчайшие сроки освоить непростое искусство метания лассо. Или кошки.
Что ещё важнее, занятия боевыми искусствами в сочетании с изучением Бесконечного наречия приводили к проявлению боевых аспектов. Они начинали формироваться уже у младших послушников, а многие старшие послушники, особенно всерьёз увлекающиеся языком/искусством боя, имели по два-три таких аспекта. Между тем обладатель хотя бы одного полностью сформированного боевого аспекта мог без страха выйти против ЛЮБОГО количества обычных бойцов. Хоть против десяти тысяч. И победить, не получив ни царапины.
Только магия по-настоящему опасна для принявшего боевой аспект, да и то...
Можно спросить: а зачем вообще изучать боевые искусства тем, кто сосредоточен на постижении и изменении себя-в-мире? Но вопрос этот риторический. Изучающие Бесконечное наречие не видят большой разницы между словом и действием. Движения бойца - тоже, по сути, наречие. Идущие по Тропе с лёгкостью ловят "на слух" особенности различных диалектов этого наречия, отчего в стенах Обители в кратчайшие сроки становятся весьма опасными противниками даже те, кто ранее никогда не держал в руках ничего острее столового ножа.
Да, не каждый идущий Тропой может складывать звенящие сталью поэмы при помощи выпадов, финтов и уклонений. Не каждый достаточно талантлив для этого. Но что с того? Для обычного внятного разговора на языке схватки от послушников не требуется каких-то нечеловеческих способностей. Хватает простого отсутствия "заикания".
Впрочем, как мне поведал Свист, умение складывать стихи сильно облегчает послушникам овладение Девятью Орудиями. Равно как наличие навыков живописца, ткача, столяра, портного, стеклодува, каллиграфа - иными словами, владение любым ремеслом или искусством.
Для идущих по Тропе все мыслимые умения - часть неделимого Умения высшего порядка. Одна из плит, которыми вымощена Тропа.
Прыжок вверх, или Отсечение корней
После лекции меня ждал обед. А когда я закончила, в столовой появился Волк.
- {Идём,} - сказал он мне.
И мы пошли.
Пунктом назначения оказалось запомнившееся мне массивное здание без окон на вершине холма. Мы обогнули его справа, и мне открылся тёмный проём, лишённый дверей или иных запоров. Вход напоминал зев пещеры, присутствовала даже лёгкая неправильность очертаний.
- {Ступай вперёд,} - велел Волк. - {Я прослежу, чтобы Песня не навредила тебе.}
Удержавшись от вопросов (сейчас сама всё увижу, к чему слова?), я шагнула в темноту.
Упавшая на плечи тишина отягощала почти физически. Я отлично вижу в темноте, но внутри здания царила не темнота, а самая настоящая, подлинно непроглядная тьма. Да, конечно, от входа внутрь должен был литься свет (и, к слову сказать, доноситься звуки) - но нет, ничего. Совсем. Я осторожно, как снимающий сигнализацию домушник, развернула магические чувства.
Ничего не изменилось. Тьма, тишина, пустота. Не столь абсолютные, как в безжизненном межгалактическом пространстве, но...
Может, я неправильно слушаю и смотрю?
То ли ключом послужила эта моя догадка, то ли своё дело сделал последний шаг, за которым мне отказало и осязание, но только впереди бледными тенями проступили узоры вроде тех, что порождает нажатие на глазное яблоко. Одновременно со светом-без-света явился шум...
Впрочем, нет. Не шум. Больше всего этот звук был похож на тысячи, если не миллионы обрывков разных мелодий, звучащих в унисон. Аналогия, конечно, слабая, но это лучше, чем беспомощный лепет про "звук, который не походит ни на что". Поскольку по мере моего продвижения иллюзия (иллюзия ли?) какофонии превращалась во всё более и более стройную систему. Я двигалась и двигалась, пока эта система не сделала меня своей частью.
Вокруг пело само пространство. Сияние чертило калейдоскопические узоры, полные неизъяснимых смыслов. По коже, словно враз и полностью обнажившейся, танцевало холодное пламя. Нереальный ветер бросал в лицо запахи, отдалённо напоминающие... и вместе с тем не напоминающие ничего из привычного набора. Ориентация в пространстве плясала и кружила, точно я стала поплавком посреди бури. А про ясновидение я просто забыла.
Причём все попытки расчленить, проанализировать, разложить происходящее по полочкам проваливались ещё на начальном этапе. Вокруг и во мне гремел гимн синкретизму. Всё, что происходило, всё, что полыхало, кружилось и влекло, являло собой единый, пугающий своими масштабами нерасчленимый процесс...
Песню?
Тихая молния понимания вонзилась мне в макушку и пронизала до пят, подарив совершенный экстатический восторг. Повинуясь исходящему не то изнутри, не то извне импульсу, я запела, вплетая в исполненный согласной мощи хор слова Бесконечного наречия, заново рождавшиеся во мне одно за другим. И на каком-то неописуемом пределе, сквозь грохоты и звоны, над многомерными радугами образов-смыслов мне открылось отдалённое подобие амфитеатра.
Тщетно было бы описывать его форму, взаимное расположение Поющих (непостоянное) и исполняемые ими роли (также меняющиеся, хотя и заметно медленнее). Да, описать
Там, внутри Песни, свет превращался в звук и обратно, твёрдое не отличалось от пустоты, а гармония от хаоса, бурлящего каскадами странных изменений. Но я наблюдала отличия узлов этого гармоничного хаоса друг от друга. Я выделяла среди них Основателей, поражающих своим величием, осознать которое в полной мере было трудно, а приблизиться - невозможно; могла оценить роль нескольких сотен последовавших за Основателями сущностей, утративших имена и полностью растворившихся в Песне; и, наконец, внимала аколитам Обители, то входящим составной частью в глобальное плетение хора, то выпадающим из него.
Я, однако, не знала, какую роль играю в хоре сама. Не задавалась таким вопросом. Способность к привычной рефлексии оставила меня полностью. Я просто впитывала, преображала и выпускала наружу струившиеся ко мне от других узлов Песни узоры ощущений/действий... до тех пор, пока волна особенно мощного звука, накатившая стеной не света, но тьмы, не вышвырнула меня прочь.
...тихий звон и головокружение. Страшная, сверхъестественная, давно забытая слабость. Я словно потеряла ни много, ни мало - половину всей текущей по жилам крови. Или даже больше. Восприятие сократилось до ниточки пульса, медленно, так медленно скользящего мимо... вдох... какие-то тени перед глазами: сгустились - и тут же сгинули, оставив в памяти лишь мутную, стремительно выцветающую тень... выдох... пожалуй, мне надо немного поспать... да... чуть-чуть, часов двадцать или около того... вдох... спа-а-а-ать...
Что было дальше, я не помню.
- {Привет, волчара.}
- {И тебе привет, сын хаоса.}
- {Как там поживает моя протеже?}
- {Спит.}
- {В смысле?}
- {Ну, если по порядку... на следующее утро после прибытия она показала класс с мечом в Зале Девяти Орудий, сойдясь с двумя из наших нынешних наставников. Оказалось, что она действительно хороша в бою; более того, у неё имеется готовый боевой аспект. Жутенький, но вполне эффективный.}
- {Не удивлён. И догадываюсь, на что похож её аспект.}
- {Ещё бы тебе не знать. Ты долго её тренировал?}
- {Будешь смеяться, волчара, но я почти ничему её не учил. Игла - чистейший самородок. Мы всего лишь нашли её... просеяв сквозь туманы управляемых снов миллиарды разумных сущностей из сотен тысяч миров.}
- {Всего лишь нашли?}
- {Ну, без шлифовки не обошлось. Но если говорить о сути, о глубинных свойствах личности и связанных ими талантах, наша заслуга ничтожна. Не мы сделали её тем, что она есть. Нет, не мы.}
- {Удивительно. Впрочем, Вселенная бесконечна и полна чудес. Так вот, после того, как наставники признали её равной, я взял её к Поющим.}
- {Что-то мне не нравится подтекст.}
- {И справедливо. Ты точно не учил её Бесконечному наречию?}
- {Я произнёс в её присутствии пару фраз. Вряд ли это можно назвать обучением.}
- {Поразительно! Либо ты научился лгать на Бесконечном, либо Амазонка - воистину самородок редчайшей пробы.}
- {Вы дали ей новое прозвище?}
- {Не "мы", сын хаоса. Её так назвал Шорох.}
- {Не помню такого.}
- {Ещё бы ты его помнил. Он при Обители всего пять вёсен.}
- {Волчара, не томи. Что именно отколола... Амазонка?}
- {Она Запела. Без раскачки, без этапа расширения. И Пела шесть ночей подряд...}
- {Сколько?!}
- {Ты не ослышался. Шесть. Мне пришлось вытаскивать её, разрушив часть полотна, потому что она подошла на полшага к тому, чтобы утратить личность в единстве Песни.}
- {Вот оно что...}
- {Кажется, ты не удивлён.}
- {Да. Если подумать, такого эффекта можно было ждать.}
- {Почему?}
- {Однажды Игле уже доводилось очищать сознание до критического предела, за которым - только утрата "я" и полное преображение души. Похоже, что тот опыт не прошёл для неё даром.}
- {Похоже. Но что это был за "опыт", сын хаоса? Я не из пустого любопытства спрашиваю, ты же понимаешь.}
- {Понимаю. Если вкратце, Игла создала для своей души новое вместилище, второй физический облик... если как следует попросишь, она тебе его покажет, хе-хе... и адаптировалась к этому второму облику так полно, как только можно. Освоила его с нуля, как если бы была младенцем. Метод чистого листа.}
- {И что? Ты меняешь облики регулярно.}
- {Я - да. Но я пришёл к этому не сразу. Только Обитель и опыт включения в Песню позволили мне сделать последний шаг, подарили подлинную свободу изменений внешнего вместе с истинным единством сущего. А Игла сперва обрела второй облик...}
- {...что облегчило ей вхождение в Песню.}
- {Падение в Песню, если быть точным. Ведь она не вышла бы из хора по своей воле, ты сам говорил.}
- {Да. Обычно бывает трудно добиться должной гибкости ума и духа, чтобы новичок хотя бы просто услышал Песню...}
- {...но Игла отключилась сразу. Вернее, включилась и Запела. Потому что уже была "закалена" так, как вашим послушникам даже не снилось.}
- {Вот именно. Если честно, я не знаю, чему ещё мы можем её научить.}
- {А вот на этот счёт не волнуйся, волчара. Всё, чему Игла сможет научиться, она возьмёт у вас сама.}
- Сколько я проспала?
Прядка, склонившаяся надо мной, неуверенно улыбается.
- Вечер, ночь, день, ночь... и ещё половину утра.
- Сколько?!
Вскакиваю с кровати. Ну... пытаюсь вскочить. Суставы задеревенели. Кроме того, мышцы словно на три четверти превратились в кисель. Конечности еле шевелятся.
А ещё мне очень хочется есть...
Нет. Не есть. ЖРАТЬ.
Подайте сырого мяса с гарниром из опилок! Проглочу, не жуя, и потребую добавки.
Похоже, на моём лице голод отразился со всей возможной однозначностью, потому что Прядка молча сунула мне под нос плошку с бульоном. Бульон давно остыл, зато плавающие в нём гренки... и кусочки овощей... и волоконца белого мяса...
- А ещё?
Прядка вручила мне совершенно незнакомого обличья продолговатый фрукт в синей кожуре. Впрочем, смутить меня цветом еды в настоящий момент было сложно. Я немедленно отгрызла кусок сахаристой мякоти (хм... по вкусу - смесь картошки с дыней... наверняка очень питательно!) и принялась вдумчиво жевать.
- {Рассказывай,} - бросила я, не прекращая этого сладостного занятия.
Прядка поняла меня правильно. Ещё бы! Императив на Бесконечном перевода не требует.
По словам жены кузнеца, если её рассказ сократить и дополнить моими комментариями, выходило примерно следующее. Послушники Обители называются именно послушниками не просто так. Это соответствует положению дел с буквальной точностью. Путь по Тропе начинается с попыток услышать Песню Основателей, что звучит, не смолкая, уже не первое тысячелетие. Далеко не всем удаётся услышать Песню сразу (думаю, чем больше знает и умеет кто-либо до прихода в Обитель, тем сложнее для него включение в хор хотя бы на правах слушающего: включение требует отказа от себя, а у вчерашних детей с этим куда проще, чем у суровых, закалённых жизнью взрослых). В общем, Волк не надеялся, что я смогу хотя бы услышать, а я...
Ладно, не буду забегать вперёд.
Так вот, о послушниках. Сперва они внимают Основателям по минуте, по две за раз; послушав Песню, отдыхают - от нескольких дней до дюжины. Когда способность к восприятию Бесконечного наречия развивается настолько, что они могут слушать Песню полчаса подряд, можно сделать визиты к Поющим ежедневными. Это - уровень старших послушников, свободно владеющих Бесконечным наречием, если можно так выразиться, второго уровня. Первый, доступный младшим послушникам, позволяет перевести на Бесконечное любую фразу на Простых наречиях, обогатив дополнительными смыслами, но немногим более. Второй уровень открывает доступ к некоторым концепциям и образам, в принципе непереводимым на Простые наречия.
К примеру, старшие послушники могут коротко, но с исчерпывающей точностью описать вкус и чуть ли не элементный состав еды; могут с той же краткостью рассказать об учебной схватке, длившейся четверть часа. Причём слушающий, если он также идёт по Тропе, чётко уяснит из одного-единственного предложения, каково было настроение и физическое состояние обоих бойцов, как оно менялось с течением времени, какие связки и на какой минуте прошли, а какие были успешно отражены... ну и так далее. В общем, почти обмен фрагментами памяти. Также на втором уровне можно превращать Бесконечное наречие в оружие, воспринимая мир как часть себя и диктуя ему желаемые изменения. (С подобным я уже сталкивалась, когда меня атаковали незабвенные Гред и Хилльсат).
Но даже "магия" старших послушников бледнеет рядом с талантами аколитов. Потому что только став аколитом, идущий по Тропе может присоединиться к хору и украсить Песню Основателей своими собственными светосмыслами...
Как это несколько суток подряд делала я.
- Оказывается, ты много знаешь о тонкостях изучения Бесконечного... - вывод буквально напрашивался, и я спросила. - {Ты тоже из идущих Тропой понимания?}
Ответ Прядки был кратким... и, вопреки ожиданиям, отрицательным:
- Я - нет. Мой муж - да.
- А почему ты...
- Это не для меня.
- А ты пробовала?
- Нет. И не стану.
Похоже, жена кузнеца ждала от меня уговоров. Но...
- {Твой выбор,} - сказала я мягко. - {Ступай.}
"Мой выбор!"
В том, как Прядка месила тесто, проглядывало... ожесточение. Почти ярость.
"Легко ей... сразу видать - уж она-то в жизни никому ничего не уступала. Не знает она, что такое женская доля... и знать не хочет. И ведь может себе позволить!"
Если бы кусок теста был макиварой, от него уже летели бы отбитые куски. Окрашенные кровью из разбитых кулаков. Увы, тесто было податливым, как... тесто. Оно покорствовало усилиям Прядки почти так же, как вода. Оно не оставляло ран, не причиняло физической боли.
Но вязко гасило движения. И опустошало.
"Мой выбор... чтобы выбирать, надо быть сильной. Или хотя бы иметь право решать. У Амазонки и мыслей-то нет таких, что не всякий имеет право. У неё самой этих прав - как... явилась, вишь ты, с ре-ко-мен-да-ци-ей от самого Лицедея. Маг смерти. С мечом. Что Шорох и Кобра на неё обиду затаили, ей дела нет. И правильно. Что они могут, Шорох и Кобра, ежели дерётся она не хуже них, а Поёт, что твой аколит?! Прочь с дороги, зашибу!"
Тесто чавкало и хлюпало. Прядка месила, словно на доске, чуть присыпанной мукой, находился её смертный враг.
"Твой выбор", - она говорит. Будто я ей ровня! Будто я действительно могу вот так просто взять и пойти слушать Песню. А могу и не пойти, потому что кушать хочется, а раз так, надо сперва суп сварить. И бельё постирать. И носки заштопать. И полы отскрести. И посуду вымыть. И за водой сходить. И... и, и, и! Всё время, без продыху!"
Прядка месила. Но не видела собственного лица: зеркала поблизости не случилось. Оно и к лучшему. Не то Прядка не на шутку испугалась бы, увидев своё отражение.
Или - не испугалась? Как знать...
"Мой выбор... легко ей говорить! И делать легко. Всё ей удаётся, всё само в руки валится. Удачи, ума, силы, дарований разных - всего с избытком получила. Красоты только недодали боги, но и о том печали нет. Красота бабе даётся в возмещение глупости её. И чтоб мужики любили. Покорностью да красой женщина вертит мужчиной, который злобой да силой своей вертит мир. А ежели своей волей любого мужика можешь хоть коромыслом согнуть, хоть вовсе пополам поломать, на что тогда красота? Только чтоб дуры-бабы от завидок последнего ума лишались.
Я, вон, уже с ума схожу. Хоть и не красива Амазонка ничуть, хоть плоскогруда и с лица страшновата, всё равно завидно мне!
Это ж надо столько силищи забрать, чтобы позволять другим делать по-своему!
"Твой выбор"... ха!"
- Эй... ты чего?
Прядка обернулась, смутно вспомнив, что окликают её не в первый раз. И не во второй.
- Ничего!
Понемногу старящаяся, но покуда крепкая, Жменя лишь в одном ощущала дыхание зимы. Глаза начали её подводить вёсен пять тому. Теперь, особенно в полутьме кухни, Жменя видела лишь размытые контуры да пятна. Потому выражение лица Прядки её не встревожило.
Другое дело - голос. Слух у Жмени был не хуже, чем у молодых.
- Ты этот кусок уж минут двадцать лишних месишь. Что случилось?
- Ничего! - сказала Прядка почти так же резко, как в первый раз.
- С муженьком поцапалась, что ль?
- Нет!
- А с кем тогда? Может, тебя новенькая обидела? Эта... Амазонка?
- Никаких обид. Если тебя свербёж замучил узнать, что меж нами было, поднимись да спроси. Она ответит, не соврёт!
- Ох ты! Бедняжка...
Ничего такого не ждавшая, Прядка так изумилась, что даже про ярость подзабыла.
- Ты чего, Жменька? Ума решилась? С чего тебе Амазонку жалеть?
Тут уже Жменя захлопала глазами.
- Жалеть? Так я ж не её вовсе... я подумала, что... ну, и ты...
- Не понимаю я тебя.
- Да чего ты кричишь? - неожиданно жарко зашептала Жменя. - Я ж видала эту твою Амазонку, ну и подумала, что она не только с виду точно мужик. Что у ей и замашки те же. Ну и... что тебе с ней не по нраву пришлось...
- Тьфу! - Прядка аж взвилась. - Ну ты и дура, Жменька! Истинно дура!
- Так а я что? Я же...
- У Амазонки, между прочим, муж есть. И прежде чем придумать очередную дурь бабью, прикинь, можно ли такую, как Амазонка, к браку с нелюбимым принудить.
- Эм-м-м... другое мне странно. Кто ж по своей воле на такой женится-то?
- А кто ж спрашивать его будет, болезного? - недобро усмехнулась Прядка. - Коли Амазонке понравился, женится, как миленький. И жить будет, как за каменной стеной, в тепле и достатке.
Жменя поджала губы.
- Смеёшься?
- Ага. Ты надо мной уж так посмеялась, что дальше некуда!
- Ну, прости, ежели чего не то. Я ж не со зла...
- Ещё не хватало - со зла о таком болтать! Меня не боишься, так Амазонки побойся. Выдерет так, что ходить будешь навроде зверя тигра.
- Да я ж это... ну... а всё-таки, что меж вами такого было-то?
Прядка плюнула в сердцах, хлопнула тестом о доску и вышла из кухни вон.
Итак, оказывается, я успешно подпевала Основателям. Отличная новость. Одно плохо: в памяти нет чётких воспоминаний об этом. Надо полагать, за время пребывания в составе хора я получила обширный словарь Бесконечного наречия заодно с ударной дозой
Ну, не беда. На такой случай у меня есть проверенное средство, способное разблокировать мою собственную память и расширить канал, по которому сочатся в сознание фрагменты, принадлежащие Амазонке - многообещающей ученице Обители, то ли до сих пор послушнице, то ли... Имя у средства короткое и простое.
Медитация.
Выставив вокруг выделенной мне комнаты сигнальные барьеры, чтобы не оказаться невежливой в случае, если кому-то вздумается меня навестить, я прибегла к необязательному, но привычному, как разношенная обувь, ритуалу. То есть разделась, подвесила свою бренную оболочку в геометрическом центре комнаты и поэтапно отключила все лишние ощущения. Зрение, осязание, слух, обоняние, чувство ориентации (именно в таком порядке). Навесила плотные блоки на все каналы чисто ментального восприятия, от ощущения жизни/смерти до высших проявлений ясновидения. Я не спешила, действовала методично и предельно тщательно. А куда спешить? Уже некуда. Как говорят гурманы, есть время питаться - и есть время переваривать съеденное.
Ау, Амазонка! Где ты там?
...Нигде.
И везде...
Амазонка - это я. Но "я", привыкшая отзываться на прозвище Игла - не Амазонка. Для неё нет большой разницы, которое из "я" имеется в виду, кто именно медитирует, кто ищет выход из замкнутого круга. Любое "я" в равной мере иллюзорно. Любое "я" - это всё/ничто, потому что "настоящая" личность/общность единична/множественна в той бесконечности, где...
Нет. Всё совсем не так.
Мы (Игла-Амазонка) играем друг с врагом. Главное - уловить момент, когда лапта сменится поисками верхней позиции и, перетянув канат, завершить наш матч красивым - чтоб зубы лязгнули - ударом. Или же, если правила опять изменятся, двинуть Мага наперерез Королю, открывая "обман без обмана" и вместе с Советником снимая с доски чужую надежду на выигрыш.
Чужую?
Но мы - это одно. И нет памяти о прежнем, потому что нет ничего, что следовало бы именовать "прежним"; нет представлений о будущем, потому что нет ничего, что могло бы стать "будущим". Лишь одно неотъемлемое СЕЙЧАС+ЗДЕСЬ+Я... и преграда, также именуемая - я.
Это больно.
На земле - круг.
Просто символ,
так как я сейчас - не маг.
Я - внутри,
в кольце из глаз-рук.
Но решусь ли я
из круга сделать шаг?
Тишина.
Мой мир почти
мёртв.
Символ
перехватывает грудь.
Дайте свет!
...темно.
Пустой двор
ждёт,
но из себя мне
не шагнуть.
Какой бред. Беспомощный, чуть ли не сентиментальный, несмотря на полное соответствие субъективно ощущаемым фактам. Смять и выбросить...
Но лучше - не получится. Пыталась, не вышло.
Оставлю как есть.
Ведь именно подобный бред получается, когда "рисуешь дождевой водой осенними листами по стеклу".
А если чуть иначе?
Зеркало: блистающая сталь.
Отраженье. Ненавижу!
...руки - в кровь.
Рядом с образом хрупка я, как хрусталь.
Люди улыбаются:
любовь!
...Для идущих по Тропе все навыки - часть единства высшего порядка. Будь то стихосложение, или фехтование, или плавание, или чтение мыслей. Или многоликое искусство мага. Или, коли на то пошло, феномен, называемый "обыденное мышление"... разве мышление - на навык? Ну и что с того, что он, как правило, структурирует все остальные феномены сознания, нанизывая их на единую абстрактную ось? Посмотрите на эту картину: искусство художника, знакомого с понятием перспективы, позволяет заключить, что все параллельные линии сходятся в одной точке у самого горизонта. Но воображаемая линия горизонта никак не точечна, она - линия... она имеет некую протяжённость в пространстве... а теперь плавно, медленно, сохраняя весь комплекс возникших мысленных связей, поднимемся над плоскостью обыденных размышлений. Неограниченная левитация, как при выходе на низкую... среднюю... высокую орбиту. Что мы увидим? Наш горизонт очертил чашу, дно которой выстлано зелёным, синим и белым. Это мир, по которому мы ползали. Это - колыбель. Это мы.
Нет разницы. Нет времени. Границ - и нет того, что запирали в доме. Ребёнок вырос... и перелинял, и прожил жизнь, и возродился к жизни. Смотри на хаос. Как прекрасен он! В нём - зёрна прорастающих порядков, войны и мира, радостей и бед... губ жарких леденящее касанье, бессмыслица несдержанная рифм, далёкие, как вздохи, блики радуг, сгоревшей карамели аромат, аккорды бесконечного единства, безжалостные линии гравюр, растоптанных ботинками солдата; осколки сердца, плавленый февраль, броня ростков, свирепость материнства, блеск крови, ставшей солнцем в облаках... и многое, и многое ещё, о чём лишь второпях поведать можно. Смотри на хаос! Это - тоже ты: в тебе, тобой, через тебя, без края... и до тех пор, пока не скажешь "нет", и даже много, много, много после, поскольку время розни позади...
{Ступай Тропой - и будешь Бесконечен, как хаос мыслей и порядок их.}
Разговор взглядов.
Истекающий усталостью, как сукровицей: "Ну, что будем делать?"
Растерянность, переходящая в отчаяние: "Не знаю. Это была последняя доза эликсира..."
"Может, попросить помощи?"
"У кого?"
"Не знаю..." И вдруг - проблеск мысли с долей сумасшествия. Рука ныряет в походный мешок, роет, торопливо и небрежно выкидывая прочь аккуратно уложенные вещи. Выныривает с тряпицей, в которую завёрнуто... нечто.
- Спятил? - хрипит вслух Гред.
- Хуже всяко не будет, - почти оправдывается Хилльсат. Несколько секунд игры в гляделки. Наконец близнецы дружно, точно по команде, обращают взгляды к костру. Хилльсат медленно, почти нерешительно разматывает тряпицу...
- Не мучь мой пальчик.
Потерявшие дар речи близнецы застыли. Пользуясь их замешательством, Игла, шагнувшая в круг света от костра, подхватила с ладони Хилльсата вощёную тряпицу со своим собственным мизинцем - и преспокойно бросила в костёр. Как машинально отметили братья, оба её мизинца находились на своих местах.
- Пусть прах станет пеплом. Долго же вы думали, парни!
- Мы вообще не думали...
- Оно и видно.
Склонясь над свёртком, лежащим на вдвое сложенном одеяле, Игла с минуту ругалась. Тихо, но всё более яростно.
- Два придурка, одинаковых с лица! - закончила она. - Неужели вместо того, чтобы накачивать бедняжку эликсирами, нельзя было позвать меня сразу после ухода из башни Темриза?
- Ты что, следила за нами? - насупился Гред.
- Больно надо! - фыркнула Игла. - Я просто почувствовала возню с моим пальчиком. Ну и явилась на зов.
- Но откуда тогда ты знаешь...
- {Я знаю, и этого довольно! Не мешайте!}
Близнецов заморозил
Для них с момента их первой встречи с Иглой прошло пять дней. За это время братья успели добраться до башни Темриза Скользкого, с трудом одолели обычную и колдовскую охрану башни, а под конец, с ещё большим трудом - самого Скользкого. Греда с Хилльсатом до сих пор бросало в дрожь, стоило вспомнить, за что Темриз получил своё прозвище, весьма странное для колдуна. Впрочем, особого значения это не имело. Главное - они всё-таки смогли вытащить младшую сестру живой. Сняли прямо с алтаря.
Да, она была ещё живой. Но невредимой - увы...
...и все бурные события, в которых принимали участие близнецы, бледнели рядом с простеньким фактом: всего за пять дней Игла изучила Бесконечное наречие настолько, что смогла составить на нём законченную фразу.
Нет. Не только. На глазах у Греда и Хилльсата, понемногу лезущих на лоб от изумления, Игла
- Эй! Зачем ты так?
- {Жизнь за жизнь,} - ответила Игла. Отзвуки Песни ещё висели в воздухе мерцающей обманной кисеёй. - Можете считать, что я пощадила Темриза из цеховой солидарности. Я - тоже тёмный маг.
Гред оскалился:
- Да? И теперь Скользкий продолжит свои...
- {Нет!} - Слово раскатилось ударом гонга. Близнецы побледнели, их сестра свернулась клубочком, пытаясь стать как можно меньше. - Жертвоприношений больше не будет, - добавила Игла уже обычным голосом на Простом наречии. - Темриз уяснил, что я с ним сделаю, если он возьмётся за старое, и вынужденно сменил тактику... извлечения Силы.
- Ты хочешь сказать, сменит?
- Что сказала, то сказала. Сменил - значит, сменил. - Игла задержала дыхание, словно вглядываясь во что-то далёкое. - Будет ещё два исключения из правила "никаких разумных на алтаре", но за эти исключения Темриза можно лишь поблагодарить.
- Да неужели?
- Я не собираюсь с вами спорить, братцы. Можете вернуться к башне и попытаться повторить штурм... только учтите: в этом случае я буду на стороне Скользкого. Возвращайтесь-ка вы лучше в Дирмаг, а потом - в Обитель, заканчивать обучение. Я же свой долг перед вами выплатила с процентами. Прощайте.
Мгновенное колебание.
- Ещё одно. Моё истинное, данное от рождения имя - Эйрас сур Тральгим.
- А...
- Замена пальцу. Случится что-то интересное, зовите.
Шагнув прочь от костра, Игла слилась с тенями, как будто сама была лишь тенью.
- {Амазонка...}
- {Волк?}
Я не повернула головы. Турэу, переменивший собственную природу, подошёл и встал рядом, глядя в одном направлении со мной. А я смотрела, как Прядка, не оглядываясь, очень решительно поднимается к вершине холма, забирая вправо, ко входу, похожему на зев пещеры.
- {Мне кажется,} - сказал последний из Основателей, когда Прядка окончательно скрылась из вида, - {пора устроить тебе последнее испытание.}
- {Кажется?} - переспросила я.
- {Ты вполне можешь отказаться,} - сказал Волк. И добавил, улыбнувшись. - {Твой выбор.}
- {Разве тебе нужны догадки, чтобы знать, что именно я выберу?}
- {Свобода,} - напомнил он.
- {Вот поэтому я никогда больше не взойду на этот холм. Там, где разные сущности сливаются в единстве Песни, нет свободы, которая мне нужна.}
- {Или той, что нужна Лицедею... или мне...}
- {...так что пусть будет последнее испытание. В какой форме, кстати?}
- {А разве есть разница? Можно устроить рыбалку в чайной чашке; можно считать звёзды до заката, на скорость; можно играть в прятки, используя один носовой платок и три соломинки на всю Обитель. Однако это было бы слишком просто для Амазонки, которая Пела шесть ночей подряд и сумела завершить свою партию в хоре...}
- {С твоей помощью.}
- {С ней или без неё! Ты Пела, и я слышал тебя. Аколитам не спеть глубже.}
- {Ты хочешь, чтобы моё испытание послужило к пользе Обители?}
- {Да. Потому что для тебя это будет формальностью. Как было когда-то формальностью последнее испытание твоего друга, который остаётся собой в любом облике.}
- {Тогда пойдём в Дом Девяти Орудий.}
- {Твой выбор.}
Никаких громогласных объявлений не было, но в Доме словно сами по себе собрались все десять наставников. Не только уже знакомые мне Шорох и Свист с Коброй, но также люди (и нелюди), которых я видела лишь мельком - или даже вообще ещё не видела. Явившиеся наставники по очереди принимали свои боевые аспекты, а я...
Что ж, я тоже принимала боевые аспекты.
...пятиголовая кобра запуталась в клейких нитях паутины, которую за считанные мгновения сплела гигантская паучиха. Если, конечно, бывают паучихи о девяти глазах и шестнадцати лапах. Пленённый сетями, более прочными, чем сталь, Кобра мог лишь бессильно шипеть, признав полное и безоговорочное поражение.
...мастер рукопашного боя не изменял человеческому виду. Зато менял размер. С каждым шагом навстречу он прибавлял в росте вдвое. Когда мы сошлись, его голова уже подпирала облака. Лодыжки стали в обхвате толще, чем стволы слоновых деревьев, руки могли бы передвигать холмы с места на место, как песочные куличики, а голова... голову ему пришлось задирать, потому что когда Шорох глядел вперёд, взгляд его приходился мне чуть ниже колен. Отступив, он молча поклонился, признавая поражение по факту радикальной разницы в весовых категориях.
...со Свистом пришлось нелегко. Чтобы победить ветер, надо сначала его поймать. Но мокрый песок успешно погасил его порывы, и когда мы оставили боевые аспекты, Свист лежал лицом вниз, а я фиксировала его надёжнейшим из удушающих захватов, который заодно насмерть блокировал его правую руку...
Остальные семеро наставников также не задержали меня надолго.
По окончании последнего из поединков Волк произнёс фразу явно ритуального характера:
- {Иди, куда хочешь. Действуй достойно. Возвращайся, когда пожелаешь.}
Вот и все церемонии. Наставники начали расходиться... а я кое-что вспомнила.
- {Волк, у меня есть кое-какие опасения. Судьба Отравы внушает мне беспокойство, да и угроза гибели, нависшая над Дикарём...}
Ответом была широкая улыбка, слишком клыкастая для человека.
- {Не надо опасений. Своим вмешательством ты отменила гибель Темриза Скользкого и подарила ему новую судьбу. Неужели ты полагаешь, что ради своих учеников я, последний из Основателей, сделаю меньше?}
Я глубоко поклонилась Волку, повернулась и покинула Обитель. Раз уж меня напутствовали так щедро, буду действовать достойно.
Тысячелетний турэу не оставил мне выбора, однако сумел подарить свободу.
"Возможно, когда-нибудь я вернусь сюда", - подумала я, исчезая из одной точки пространства-времени, чтобы реализоваться в другой. И добавила: "Когда пожелаю".
- Приветик. А почему ты не в Обители?
Я поглядела на Эмо, выразив взглядом искреннее недоумение.
- Разве?
- Судя по тому, что я вижу тебя у ворот замка, ты находишься довольно далеко от неё.
- Вопрос точки зрения, - кротко заметила я. - Ты должен знать: расстояние не имеет особого значения. И состояние - тоже. Стоит завернуть за угол, как окажется, что я по-прежнему Пою, стоя лицом к Основателям.
Глаза Эмо (все три, поскольку в данный момент его тело не было гуманоидным) сверкнули.
- {Докажи!} - потребовал он.
- Пусть доказательствами дети балуются, - ответила я, подчиняясь императиву и одновременно игнорируя его.
И тогда Эмо улыбнулся.
1
Она хорошо сохранилась. Консервирующая жидкость постаралась. Если бы не лёгкая муть, можно было бы рассмотреть покойницу в мельчайших деталях.
Недлинные светлые волосы развеваются клубком водорослей. Немигающие светлые глаза неопределённого цвета не то наполовину закрыты, не то наполовину открыты - кому как больше нравится. Губы синие, словно от холода. Щёки полные. Слишком узкий и крупный нос плохо подходит к почти квадратному лицу. Никто не потрудился её раздеть, поэтому она плавает в смеси, как есть: в синем свитере и синих же штанах особого покроя... как их... а, "джинсах". Универсальная одежда! ЗДЕСЬ такую носят мужчины и женщины, дети, подростки и старики, богачи и нищие. Хотя марки выпускаемых джинсов, ясное дело, разные. И фирмы, занимающиеся их пошивом, тоже. И цены на почти одинаковые во всём, кроме "лейблов", предметы...
Впрочем, это касается не только "джинсы".
- Значит, "фабричное производство" позволяет дёшево шить одинаковые вещи?
- Именно.
- А зачем?
- Как - зачем? Потому что так выходит дешевле.
- Не вижу смысла. Почему люди готовы ходить в одинаковых поделках?
- Причин уйма, - "и все они совершенно не относятся к делу".
От нарочито "громкой" мысли я чуть не поморщилась. И сменила тему:
- Хотя бы детей у неё не было?
- У неё никого не было, - оскалился рослый широкоплечий хлыщ, по милости которого я торчала рядом с могильным аквариумом, мысленно примеряя на себя его содержимое.
Ну ладно, ладно. Хлыщ с замашками великого телепата, с самого момента знакомства нагло пытающийся залезть в мой разум как можно глубже - вовсе не главная причина браться за это задание. И даже не главная причина заранее хмуриться, преисполняясь недовольства пополам с дурными предчувствиями.
- В каком смысле - никого?
- Прямом. Прямее не бывает. Солла Виэнаф - приютская дочь, замкнутая, боязливая. Ни мужа, ни хотя бы постоянного бойфренда. Типичный интроверт. - "Прямо как ты, дикарка". - Только и достоинств, что талантлива в своей узкой области... была.
- А я смогу её изобразить? Чужой талант подделать - не внешность скопировать.
- Это не понадобится. Вам не надо продвигать её исследования или даже выполнять её работу. Надо выяснить, не причастен ли к её смерти кто-то со стороны. И вообще, её "талант", если меня правильно информировал Странник, числится среди ваших... хм... навыков.
- Спасибо на добром слове. И всё же - что за талант?
- Хирургия.
- И только-то?
Хлыщ не изменился в лице (у многих генетических псионов КИПИС с мимикой туго), но счёл возможным послать мне очередную оскорбительную мысль. "Глупая натуралка!" После чего объяснил так многословно, что это тоже могло сойти за оскорбление:
- Сделайте поправку на специфику континуума. Когда глубина доступного пси стремится к нулю, для многих категорий больных хирург становится единственной надеждой на выздоровление. Когда глубина пси почти нуль, хирургу приходится заучивать уйму разных сведений, чтобы не ошибиться при планировании операции. Неправильный разрез никто не исцелит, верное направление разреза не выйдет просто почувствовать. И так далее.
- Ясно.
На наглость, с какой хлыщ пытался меня читать, я отвечала равнодушным пренебрежением. Каковое задевало его больше, чем могла бы задеть ответная - как правило, бессильная - злоба.
Не в последнюю очередь раздражение хлыща объяснялось сбоем в нормальной (для него) системе отношений. Он привык, что функционалы КИПИС - Коллегии Интеллектуальной Портальной Иридосети - элита из элит. Столетия направленных мутаций и тщательного отбора, которому подвергались доноры генного материала, использовавшегося для создания его и таких, как он, с последующими прижизненными модификациями возносили хлыща в собственных глазах на недосягаемую высоту. Кое-какие основания для самодовольства у него были. Благодаря имплантатам и активному М-интерфейсу его мозг мог такое, о чём и мечтать не смели рядовые граждане с нефорсированными мозгами. Вдобавок активная практика дознавателя в Седьмом отделе, практика, длившаяся раза в полтора дольше жизненного срока того самого рядового гражданина, довела сенсоиндекс хлыща до отметки 15,3. Но ни симбиоз с микротехникой предпоследнего поколения, ни личная сверхчувствительность не помогали ему пробиться сквозь второй слой моих мысленных щитов, укрывающий память и ядро личности. Напряжённые усилия хлыща позволяли ему прочесть в моём сознании не больше, чем я сама позволю.
Я, натуралка из дотехнического мира, которой следовало бы трепетать от почтительного восхищения при виде бессмертного властелина, окружённого сверкающим облаком - наполовину "умной" тканью, наполовину силовым полем класса С5 - имела наглость сразу после знакомства выкинуть из головы даже имя этого властелина.
Как он перед тем выкинул моё. Око за око!
- Что ж, приступаю.
Хлыщ уставился на меня с растущим недоумением. Обычно словом "замерла" обозначают полную неподвижность. Я замерла гораздо качественнее - вплоть до полного отсутствия электрической активности в коре мозга, которую он тоже мог отслеживать без использования дополнительных сенсорных кластеров. А вот плавающий в консервирующей жидкости (формалин с добавками) труп, напротив, шевельнулся... и полностью открыл оказавшиеся серыми глаза, и уставился на хлыща сквозь прозрачную преграду стеклопласта.
Функционал КИПИС - генетически выведенный псион, дознаватель Седьмого отдела, обладатель выдающегося сенсоиндекса - затрепетал.
Что, съел? Сюрприз!
Непонятно откуда (не от трупа ли?) пришла ехидная мысль: "Понял теперь, почему Странник рекомендовал обратиться ко мне? Сам он может изобразить кого угодно, хоть полного негуманоида, но только живого..."
Вообще-то никакой необходимости выделываться с оживлением бренной оболочки Соллы Виэнаф у меня не было. Ну, разве ради того, чтобы пугнуть хлыща. Ясно же, что всё происходящее независимо от состояния его рассудка записывается и будет впоследствии многократно проанализировано со всех сторон, включая такие аспекты, о которых я по технической малограмотности даже не догадываюсь. Но что с того? Анализируйте, уважаемые, анализируйте. Суть сил и талантов урождённого некроманта вам всё равно не постичь. Вы оттачивали свои способности столетиями, но на моей родине дар некромантии появился не менее десяти тысяч лет назад...
Меж тем волосы и глаза трупа, пялящегося сквозь стеклопласт, стремительно почернели. Побледнела кожа, заострились черты. Вместо свитера и джинсов возникла чёрная мантия (опять-таки, никакой насущной необходимости, но...)
Когда хлыщ догадался обернуться, преображение уже завершилось.
- Э... Эйрас?
Надо же. Вспомнил, как припёрло.
- Можете называть меня просто Солла, - с показной робостью опускаю глаза. - Нельзя ли посмотреть записи? Для достоверности мне надо исследовать пластику и мимику оригинала...
- Да! Да, разумеется. Сейчас... вполне разумная просьба...
"Да кто она такая?!"
"Хорошая знакомая Странника, голубь".
Тут до хлыща наконец доходит, кто из нас кого успешнее "читает", и его физиономия, несмотря на фирменную невозмутимость, вытягивается. Что ж, возможно, после этого маленького представления высокомерия у него поубавится, а почтения перед натуралами, наоборот, прибудет.
Впрочем, это вряд ли.
Спесивцев вроде него расшевелить труднее, чем наивные души вроде Прядки...
Чуть раньше, уединённый локус в Слоистом Сне.
- Эйрас, выручай.
- Кого надо убить?
- Понятия не имею.
- А о чём ты имеешь понятие?
- Ситуация такая. В одном из плотных миров, принадлежащих так называемой Иридосети, обнаружен труп женщины. Солла Виэнаф, 36 локальных лет, незамужняя, врач-хирург высшей категории. В общем, ничего особенного, если бы не сопутствующие обстоятельства.
- Излагай, излагай. Я слушаю.
- Эта самая Виэнаф была рядовым участником важного секретного проекта. Межправительственного. Поэтому её смерть расследовали со всем возможным тщанием... и не нашли никаких причин, по каким нестарая и вполне здоровая женщина могла бы расстаться с жизнью.
- И что?
- Эйрас, миры Иридосети очень технологичны. А родной мир Виэнаф вдобавок обладает стремящейся к нулю пси-компонентой. Из этого следует, что покойницу чуть ли не на молекулы разобрали в поисках фактора летальности, исследовали всеми доступными средствами - более чем изощрёнными... но потерпели неудачу. Второе следствие из сказанного сама озвучишь?
- Почему нет? Верные выводы сделать при таких вводных - не управляемую аннигиляцию провести. Основных вариантов два. Или кто-то получил доступ к пригодным для тихого убийства технологиям более высокого уровня, чем те, которыми располагает важный межправительственный проект, или бедной женщине повстречался недружественный маг-иномирянин. Правда, последнее сомнительно. В континуумах без пси-компоненты магам делать нечего.
- Обычным магам - да. А вот личности вроде нас при желании могут естественные законы реальности... скорректировать. Локально. Понимаешь, к чему клоню?
- Ещё бы. Я только не понимаю, Эмо, чего ради я должна мчаться в далёкий, неблагоприятный для полноценной жизни мир и заниматься делом, для меня... не самым привычным. Я ведь не "нюхач" и не "волкодав". Если на то пошло, почему ты сам не занялся расследованием?
- Во-первых, я сейчас довольно плотно занят. Сама знаешь, чем именно. А вот ты - совсем наоборот. Во-вторых, не надо скромничать. Следователь ты достаточно компетентный, правда, в стиле Холмса-Марлоу, а не в стиле Марпл-Мейсона...
- И как это понимать?
- ...довод третий, особо важный: тебе будет полезно побывать в настолько чуждом континууме. Сразу, знаешь ли, становится ясно, на что способен сам по себе, а на что - благодаря магии и разному прочему чтению мыслей. При этом совсем уж беспомощна ты не будешь, пара козырей останется при тебе. Хотя бы потому, что для знающего Бесконечное наречие дефицит пси не так критичен, как для классических магов.
- Выходит, ты меня нарочно в Обитель приволок? Смену выращиваем, а?
- В-четвёртых, тебе изобразить Соллу будет проще. Ты некромант, в отличие от меня. Ну и последнее. В Иридосети меня знают как Странника и сильно уважают как специалиста по невозможному. Есть задания, отказываться от которых не позволяет репутация.
- Репутация, говоришь? Ладно. Я сделаю, что смогу. При одном-единственном условии. Ты прямо сейчас и не откладывая объяснишь мне, кто такие Холмс-Марлоу и Марпл-Мейсон.
- Да чего там объяснять? Про них читать надо...
- Эмо!!!
Вот примерно так я и вляпалась. То есть влезла в шкуру Соллы Виэнаф.
У внимательных читателей может возникнуть вопрос: каким образом я это сделала, если в континууме так плохо с пси? Некромантия - это ведь магия вполне классическая!
Ответ банален. Эмо назвал проект, в котором участвовала покойная Солла, межправительственным, но точнее было бы назвать его межпространственным. Далеко не все миры Иридосети и сотрудничающей с нею Структуры Д-шорр "обладают стремящейся к нулю пси-компонентой". Координационные органы, вроде уже поминавшейся КИПИС, располагаются во вселенных, где пси скудна, но уже ощутима. Чиновникам телепатия особо не нужна, но функционалы - не чиновники. Что тоже вполне объяснимо: традиционная бюрократия, пускай вовсю использующая оргтехнику и инфосети, не способна осуществлять эффективное управление даже в планетарных масштабах, не говоря уже об объединениях многих тысяч плотно населённых миров.
(Здорово я цитирую, ага? Можно даже подумать, что я действительно разбираюсь в затронутой теме. Увы, увы... сколь угодно точное цитирование сильно отличается от настоящего понимания. И не просто сильно - радикально. Я вполне могу "объяснить" парой очередных цитат, в чём заключаются отличия функционалов и чиновников, могу более-менее внятно рассказать о слабостях разных систем управления, более сложных, чем привычная аристократическая. Но в чём-то фундаментальном и обидном хлыщ-псион прав. Я действительно сущий варвар. Натуралка. Дикарка из дотехнологического мира. И - отдам должное также Эмо - близкое знакомство с реальностью не магической, а технологической действительно будет мне полезно.
Ну, хотелось бы на это надеяться...)
Родной мир Соллы называется Дхеоз, страна (размером во весь материк, правда, самый маленький из шести) - Норали, город (занимающий почти шесть промилле общей площади материка) - Тимтиэра. Надо сказать, таких городов я прежде не видала. Даже когда посещала мир Наставницы, Эмо, Джинни и прочих "старичков". Всё население Тральгима могло бы с комфортом разместиться в нижних этажах любой из грандиозных жилых башен Тимтиэры. Жители Остры вместе с приезжими и обитателями предместий - а Остра как город, по меркам Больших Равнин,
Моим первым и самым сильным впечатлением от Тимтиэры стала вонь. Пройдя из молекулярно профильтрованной стерильности 121-го Транспортного Узла через мембрану технопортала в полукабину на крыше жилой громады, где жила Солла, я лишь нешуточным усилием воли сохранила невозмутимость. Боги праведности! На улицах Белой Крепости тоже пахнет далеко не розами, а если зайти в любую алхимическую лабораторию, запахи там будут и много резче, и куда насыщеннее, но... но! Я стою на крыше, вдали от тесноты нижних улиц, в месте, теоретически открытом всем ветрам. Если в Тимтиэре ВОТ ЭТО называется свежим воздухом, то каков же, по мнению местных, воздух загрязнённый?!
После первого вдоха первый взгляд уже не шокировал. Ну да, куда ни глянь - стены, крыши, окна, чуть мерцающие громады рекламных голограмм и море искусственных огней всех цветов (дело шло к вечеру). Ну и что? Крупные города в технологических мирах я уже видала, а чтобы оценить масштабы Тимтиэры и проникнуться её размерами до самых печёнок, надо сесть в аэротакси и подняться много выше шпилей местных небоскрёбов. Километров на семь от земли.
Подозреваю, что по-настоящему шокирован был бы не обладатель чувствительного носа, а угодивший в этот мегаполис стихийный эмпат. Один из тех несчастных, которые могут поспорить чувствительностью с тренированными ментатами Группы, но при этом не способны толком контролировать свои способности. К счастью, ничтожность пси-компоненты благополучно избавила меня от погружения в море ментальных помех.
Шокированного обоняния мне уже хватило с избытком. Страдать от лишней чувствительности ещё и в нефизической сфере мне бы совсем не хотелось.
Покинув полукабину технопортала и машинально проверяя наличие в кармане набора ключей, я двинулась к лифтам. Не то, чтобы я не могла спуститься с крыши на шестьдесят третий этаж пешком. Могла. Сорок четыре пролёта по дюжине ступеней, и я на месте. Но настоящая Солла этого никогда не делала, значит, и я не стану.
Кстати, особых иллюзий по поводу возможности достоверно изобразить Соллу я не питала. Подобное, вероятно, стало бы давно надоевшей рутиной для Эмо, но для меня это выходило за рамки реального... если только не смухлевать по-чёрному. К тому же никакой мухлёж не поможет мне одурачить того (тех?), кому точно известно: Солла Виэнаф мертва, как гвоздь. Тот (те), кого я ищу, в любом случае заподозрят неладное. И чем естественнее я буду себя вести, чем лучше буду играть, тем большим в его (их) глазах будет масштаб подвоха.
Ну и ладненько. Как сказал хлыщ, мне не требуется всерьёз играть принятую роль, мне требуется быть как можно более ядовитой наживкой в капкане, поставленном КИПИС. И самое интересное начнётся, если (когда?) меня начнут убивать, как убили Соллу. Ага, ага.
Пусть попробуют
Квартира Соллы имела номер осесимметричный с нарушением кратности: 6312. Размеры жилплощади воображения не поражали: высокотехничный санузел (дизайнерское решение из рядовых - "морская жизнь"), рудиментарная кухня в белых и жёлтых тонах, крохотная спальная комната в салатных тонах и "большая" комната три на четыре метра - она же кабинет, она же столовая, она же гостиная. Правда, последнюю функцию комната вряд ли выполняла часто. Насчёт нелюдимости Соллы хлыщ мне не соврал. Замкнутая, сосредоточенная на работе, искренне убеждённая тотальным натиском рекламы в том, что некрасива...
Да, у меня с покойной немало точек соприкосновения. Изображать какую-нибудь актрису или певицу мне было бы куда сложнее... психологически.
Кстати об актрисах и певицах. Я могла бы процитировать немало пассажей про могущество СМИ и глобальных инфосетей ("четвёртая власть" и всё такое), но на практике это могущество для меня выражалось именно в том, что верхние места на пьедестале общественного успеха заняли актрисы, певицы, топ-модели и видеокомментаторы. Для меня, консервативной уроженки дотехнического мира (это я-то - консервативна? чуден вышний промысел!), слово "комментатор" звучало примерно как "сплетник на жаловании", а актрисы-певицы и прочие труженицы шоу-бизнеса представлялись обслуживающим персоналом. В лучшем случае. В худшем же - кем-то вроде дорогостоящих публичных женщин. Одиннадцатый брак (за шесть лет!), демонстративный, с упором на зрителя, трах, концептуальные постановки, где все, включая зрителей, обнажены... брр!
Зато на Дхеозе и в других мирах Иридосети множество женщин занимается политикой. Почти столько же, сколько мужчин. К этому, как и к другим практическим следствиям ставшего традицией равноправия полов, мне тоже предстояло привыкать.
Возвращаясь к квартире Соллы. Первый же беглый взгляд на обстановку заставлял предположить, что большую часть бодрствования предыдущая хозяйка проводила за столом в "большой" комнате - там, где стоит терминал домашнего компьютера. Домком, само собой, был связан с локальными инфосетями Тимтиэры, планетарной сетью Дхеоза, глобальной инфосферой Иридосети... и имел ограниченный выход через шифрпорт к выделенной файл-сфере того самого засекреченного проекта, в котором участвовала Солла.
Хлыщ-функционал чуть ли не прямым текстом запретил мне лезть в области, связанные с профессиональной деятельностью покойной, но...
Компьютерную грамотность, её азы, буки, веди и глаголы, мне преподавал доппель (полностью - доппельгангер, сетевой двойник) члена Группы по имени Лим. Увы, интенсивного месячного курса маловато, чтобы освоить такой разнообразный материал более-менее полно. Даже если "интенсивный" означает, что занятия теорией, перемежаемые практикой примерно в равных долях, поглощают от половины до двух третей каждых суток упомянутого месяца.
О программировании доппель со мной вообще почти не говорил, отделавшись невнятным бурчанием (мол, урождённый маг с твоими аналитическими способностями при нужде научится программировать на счёт два-три: стоит приравнять составление программ к отладке заклинаний, ввести поправки на "специфику жанра", и всё заработает). Зато виртуальный Лим не пожалел значительной части того насыщенного месяца, чтобы вдолбить мне в подкорку слепой метод ввода символьной информации через клавиатуру: мол, умные секретарши всегда в цене.
Этот навык я впоследствии использовала, чтобы модифицировать привычную с детства систему магических жестов. А вот в мой первый вечер на Дхеозе он мне не пригодился.
Что такое настоящий хай-тек, можно понять лишь тогда, когда обнаружишь перед терминалом домкома вместо привычных динамиков, монитора и клавиатуры с мышью лёгкий пластиковый шлем, заменяющий все устройства ввода-вывода одновременно. На местном жаргоне такие шлемы называются "височниками" или просто "висками". Принцип их работы изумительно прост и одновременно ошеломляюще сложен во всём, что связано с практической реализацией этого принципа. Как я успела заметить, этим свойством обладают многие чисто технические системы. Например, технопорталы.
Но о порталах речь пойдёт ниже.
Сев в удобное кресло (ещё бы ему не быть удобным! у меня сейчас именно та фигура, под которую это кресло подгоняли), я включила домком, надела "висок" и, так сказать, по самые ноздри провалилась в объёмный интерфейс. Взаимодействие с думающей машиной оказалось одновременно и привычно простым, и раздражающе медленным. Операционную систему, управляющую домкомом, писали, видимо, для полуидиотов. По крайней мере, защит "от дурака" в неё было вбухано столько, что одно это должно было как минимум удваивать длину исходного кода. Впрочем, я почти сразу забыла о заскоках операционки, как только добралась до личных файлов Соллы Виэнаф. Слава космосу, большей частью это были либо текстовые, либо графические, либо сочетающие текст и графику документы. Иногда - достаточно редко - попадались видеоролики и нерасшифрованные диктофонные записи.
Доппель Лима в своё время был очень настойчив, рассказывая, как нехорошо шарить взглядом широко открытых глаз по чужим файлам. Однако он же объяснил мне, что в специфической культуре постанкавера строгость этого запрета связана с необходимостью уединения хоть в какой-нибудь форме: психика требует. Соотечественники Анжи, Эмо, Джинни, Лима и остальных "старичков" все поголовно эмпато-телепаты, причём эффективно блокировать восприятие могут только члены Группы. Однако я принадлежу к совершенно иной культуре; кроме того, смерть хозяйки файлов - загадочная и, предположительно, насильственная - снимает многие запреты. Мне ведь придётся рыться не только в чужих файлах, но и в чужом белье, что лично для меня намного неприятнее. Но никуда не денешься: назвалась Соллой, полезай в... джинсы.
2
Проведя вечер и ночь с "виском" на голове, за полчаса до рассвета я сняла его и выключила домком. С непривычки ломило затылок и слегка подташнивало. А перед мысленным взором продолжали плавать фрагменты операций, строки "статусных" отчётов о состоянии прооперированных, бескровные разрезы, подробно документированные моменты врачебных ошибок, то суетливые, то нарочно поданные в замедлении движения блестящих механических устройств...
Зато теперь я неплохо представляла, какого рода хирургией занималась Солла Виэнаф и что именно она делала в секретном межправительственном проекте. Специальностями покойной были микро- и нейрохирургия. На основании предоставляемых спецификаций она составляла детально проработанные планы операций по вживлению разнообразных устройств. Как правило, ряд функций этих устройств оставался для Соллы тайной; иногда она и вовсе не знала ничего, кроме их габаритов, массы и участков мозга, с которыми их следовало соединять.
Говоря проще, покойная занималась экспериментальной киборгизацией. Причём не своими руками, нет. Для миров Иридосети давно прошли те времена, когда хирурги лично брали инструменты и резали пациентов. Ныне операции производили сложнейшие автоматы, а хирурги всего лишь программировали эти узкоспециализированные механизмы. Более того: в случае рутинных операций автохирурги действовали полностью автономно, под достаточно формальным наблюдением со стороны даже не врачей, а медтехников.
Омерзительно!
Впрочем, чего ждать от цивилизации, развившейся в континууме, где просто не могут существовать истинные целители? Медицина такой цивилизации обречена быть... варварской.
Однако в планах операций, составленных Соллой Виэнаф, варварскими были средства, но не пути их применения и не конечные цели. От самой идеи вживления в организм живого и здорового существа инородных тел, хоть сорок раз гипоаллергенных, меня тошнило. Почти так же сильно, как после многочасового общения с домкомом через "висок". Но я не могла не задуматься над тем, какие возможности даёт имплантация обычным людям, лишённым магии. Весьма кстати вспомнился мне хлыщ из КИПИС, также щеголявший набором имплантатов. Общаясь с ним, я ещё не знала, как именно производятся такие... модификации, как у него, но не могла не заметить, насколько его разум отличается от "естественного".
М-да. А ведь если я буду играть Соллу достаточно долго, мне придётся если не превращать людей в киборгов лично, то следить за автохирургом, который сделает это в полном соответствии с моими заранее отданными командами...
Проклятье!
"Ну а чего же ты хотела, милая? В природе разума - стремление подняться над ограничениями, наложенными свыше, стремление стать больше, чем был вчера и есть сегодня. У людей из этого континуума нет возможности совершенствовать свою нефизическую природу. Так стоит ли удивляться, что они взялись за переделку своей ФИЗИЧЕСКОЙ природы?"
"Всё верно. Красивые слова, любимцы поэтической истины. Но Солла и её... сослуживцы не просто улучшали природу. Они экспериментировали. Пробовали. Искали. И ошибались - достаточно часто, чтобы это было как минимум... неприятно. Рассуждая о природе разума, ты изящно обошла стороной природу некоторых имплантатов, предназначенных
"Не всех разумных следует жалеть. ЭТОГО ты оспаривать не будешь, милая?
Что же по существу замечания...
Познание не бывает бесплатным. А надеяться на то, что некоторыми его путями пройдут из чистого альтруизма - алогичный бред. Меж тем та самая природа накладывает не только ограничения на возможности людей, но и на пути, которыми эти ограничения могут быть обойдены.
И под занавес этой шизофренической дискуссии. Сейчас Солла - это я. От меня (не только, но в том числе и от меня) зависит, станут ли осложнения после очередной имплантации причиной летального исхода. Так не заняться ли нам/мне настоящим делом?"
Игра "найди убийцу" почти так же стара, как человечество. Если точнее, она - ровесник общества. Эмо сделал несколько предположений насчёт того, кто может быть виноват в случившемся с Соллой. Но я лично не могу вести расследование по всем направлениям сразу. Например, версия экстраординарной технологии мне явно не по зубам. Я и с ординарными-то местными технологиями едва знакома.
Зато гораздо эффективнее, чем обычный следователь, я могу провести проверку подозреваемых. Мне даже допрос не нужен. Чтение мыслей - это та золотая фишка, которая может сделать поиск ответа до смешного лёгким. А искать надо в ближайшем окружении покойной. Во-первых, среди её коллег (принцип "кому выгодно?"). Во-вторых, среди специалистов из охраны, которые должны были уберечь Соллу от смерти, да только, при всём своём профессионализме, не уберегли (принцип "кто имел возможность?"). Зачем умножать сущности, если в девяти случаях из десяти убийца обнаруживается рядом со своей жертвой?
Вот если окажется, что ни коллеги, ни охрана ни при чём...
Ладно. Сперва проверю лежащее на поверхности, а уж потом начну копать вглубь и вширь.
По определению, пространственный портал - это путешествие в обход обычных ограничений, позволяющее преодолевать огромные расстояния за минимальный срок. Однако технопорталы (во всяком случае, те, что позволяют Иридосети существовать как единому целому) отличаются рядом особенностей. Платой за предельно грубое, по меркам любого мага, вмешательство в структуру континуума является запредельная техническая сложность портальной механики и бешеная энергоёмкость перемещений. В пределах одного континуума порталу приходится "всего лишь" компенсировать разницу между энергией покоя тела для двух разных точек. Когда я в обличии Соллы поднялась на крышу и шагнула через приёмную полукабину в одну из выходных полукабин 121-го (Дхеозийского) транспортного узла, мембрана портала одномоментно сообщила мне столько же энергии, сколько я получила бы, сев на один из шаттлов и добравшись на нём до равновесной точки, где плавала в космическом вакууме станция узла. Не так уж и много, в сущности... если бы такое количество энергии высвободилось в одной неуправляемой вспышке прямо в квартире Соллы, многоэтажная громада её дома превратилась бы в груду широко разлетевшихся обломков. А вот когда я поднялась из сектора местных сообщений и шагнула в полукабину, перебросившую меня в другой континуум, пришли в действие энергии уже иного порядка. Измеряемые не в бытовых единицах вроде "джоулей" или "мегаватт-часов", а в граммах и тоннах.
Да. Это не шутка. Для переправки между континуумами объекта размером и весом с человека порталам Иридосети требуется полная энергия аннигиляции нескольких килограммов вещества.
Вот почему станции транспортных узлов строят в космосе, подальше от населённых планет и орбитальных поселений. Если вся эта прорва энергии вырвется из-под жёсткого контроля, несмотря на троекратное резервирование основных систем и драконовские меры безопасности, высвободившись в виде взрыва на одном из концов "струны" портала, то погибнут всего лишь десятки тысяч, а не сотни миллионов.
И ещё о технопорталах.
Да, они грубы. Да, они не отличаются изяществом, с которым действуют те же "саркофаги странников". Зато они пригодны для перемещения любой материи в любых количествах. В теории можно переместить через мембрану хоть целую звезду, если, конечно, вы сможете обеспечить энергией переброску чего-то
Технопорталы слишком удобны, слишком опасны и слишком энергоёмки, чтобы быть дешёвыми. То, что Солла путешествовала на работу через межпространственный портал, не означало, что она могла позволить себе такое путешествие за собственные средства. Вообще выглядело это примерно так же, как если бы (слабая аналогия, но куда деваться?) карета с королевскими гербами регулярно появлялась в непрестижном районе по соседству с настоящими трущобами и забирала во дворец известного скрипача, чтобы чуть позже таким же образом вернуть его домой.
Не будь Солла Виэнаф участницей столь важного проекта - не видать ей звёзд и мгновенных прыжков между континуумами, как собственного затылка.
Правда, звёзды ей и так особо не светили. Особенно теперь, после смерти.
Опорная станция проекта, находившаяся неизвестно где, походила на другие виденные мною космические станции. Видимо, в отношении таких мест действовал тот же принцип, что и в отношении общаг: если видела одну - считай, что видела все. Суховатый регенерированный воздух (правда, смягчённый ароматами натуральных эфирных масел). Разбавляемая слабыми техногенными шумами тишина. Безлюдье. В уныло длинных коридорах - белые стены, чёрные потолок и пол, рассеянное освещение; в рабочей комнате (одном из считанных помещений, двери которого автоматически открылись при моём приближении) - чёрные стены, потолок и пол. Плюс включенная проекционная аппаратура, создающая динамические голограммы. Когда я вошла, как раз шло обсуждение плана очередной операции.
Докладчиком и автором проекта был высокий лысый тип со скучным лицом, облачённый в безликий лабораторный халат поверх столь же безликого повседневного костюма. Звали его, как я знала из продемонстрированных хлыщом записей, Эхрон Тусс. Оппонента лениво изображала ещё одна коллега Соллы, Жикси Неветно - сутулая седая дама в брючной паре и зеркальных очках.
Ещё двое, невропатолог Тройф Зун и психофизиолог по фамилии Крыдэ, которого никто никогда не звал по имени (как же - при такой-то фамилии!), делали вид, будто слушают малопонятный для неспециалистов обмен репликами.
- О, кто пришёл! - оживился при виде меня Тройф: круглолицый, пузатый, небольшого росточка брюнет. Зелёный комбинезон ему со всей очевидностью не шёл... на что ему с той же очевидностью было наплевать. - Сейчас Солла вас выслушает и скажет, что оба неправы.
- Сказать, что все кругом неправы, можно и без выслушивания, - я адресовала Тройфу быструю улыбку. - Совсем другое дело - выяснить,
Эхрон Тусс при виде меня поморщился. Он был в группе имплантации старшим (или, по крайней мере, самым именитым), а потому чаще остальных представлял начальству доклады и сводные отчёты группы.
- Солла, почему вас не было на вчерашнем брифинге? - спросил он. И тут же испортил впечатление, добавив: - Могли вы хотя бы предупредить, что не сможете явиться?
- Не могла. А что касается причин моего отсутствия, они были более чем уважительными.
- Неужели?
- Да. Спросите у вышестоящих.
Эхрон Тусс скривился ещё сильнее, но нажимать не стал. Возможно, он также чувствовал удивление: не в характере Соллы было столь открыто демонстрировать... характер. И всё же...
Я сказала - возможно? Нет. Он на самом деле испытывал недовольство с отзвуком недоумения. Я смогла почувствовать это совершенно точно. Правда, лишь полностью заморозив собственные эмоции. В континууме, где я находилась, глубина пси была лишь на пару волосков больше, чем на родине Соллы. Этой глубины едва хватало, чтобы оживить жалкие огрызки моей врождённой эмпатии. Что до энергетики, то при условии полной концентрации я, возможно, сумела бы передвинуть объект размером с песчинку. Ну... не очень большую песчинку.
Неприятно, клянусь душой!
- Давайте вернёмся к этапу пять, - сказала Неветно, слабо сверкнув зеркальными очками.
Под очками она прятала некрасивые, зато потрясающе функциональные оптические протезы. Будущий доктор с рождения страдала какими-то осложнёнными дефектами зрения, самым безобидным из которых была отслойка сетчатки. В конце концов ей надоело маяться с доставшимся от природы браком, и, подкопив средств, она купила и имплантировала себе механические "глаза": жутковатые, зато полностью исправные. В мирах Иридосети врач (по крайней мере, хирург) действительно способен "исцелять себя" в соответствии с древним заветом... вот только таких способов "исцеления" Олимур Щедрая Ладонь, основатель первой человеческой школы врачей на Больших Равнинах, пожалуй, не предвидел даже в мрачнейших кошмарах.
- Доктор Тусс, вы настаиваете, что "вклейку" проводящих каналов можно проводить с запланированной скоростью?
- Контроль результатов при заданной скорости возможен, значит, полезно будет ускорить процедуру. Или вас не устраивает... э-э... неполнота контроля?
- Именно. Контроль по сокращённой методике не позволяет вовремя заметить возможные эксцессы исполнения. А ведь исправить их постфактум почти никогда не удаётся.
Эхрон Тусс вялым движением кисти отмёл приведённый аргумент.
- Поверьте, этот вопрос я изучил отдельно. По статистике нашей группы, эксцессы исполнения во время "вклейки" случаются в 0,13% случаев. Причём лишь четверть настолько серьёзна, что не позволяют впоследствии использовать проводящий канал по назначению... показатель этот, замечу, существенно ниже, чем у большинства наших коллег. Как вам должно быть известно, допустимый процент брака при экспериментальных имплантациях составляет...
Рабочее совещание продолжалось своим чередом, а я задумалась о перспективах.
Нюансы. Малые, крохотные и совсем уж микроскопические факты, складывающиеся в единую систему. Солла Виэнаф изучала местную разновидность врачебного искусства больше половины жизни, годами - десятилетиями даже! - совершенствовала свои навыки. Техническое оснащение хирургических операций с его ограничениями и профильными характеристиками; обширный словарь терминов, включая номенклатуру медицинских препаратов - причём за каждым термином стоит целый комплекс иных, далеко не всегда знакомых мне понятий; наконец, познания в смежных дисциплинах, необходимые врачевателю для того, чтобы замечать собственные неизбежные ошибки и в идеале - исправлять их ещё на стадии планирования...
По меркам Иридосети тридцатишестилетняя Солла считалась молодым специалистом. Достаточно талантливым, чтобы в перспективе, лет так через десять-пятнадцать, набрав достаточно практического опыта, перейти в высшую лигу. Или не перейти. Остаться всего лишь очень хорошим исполнителем, как девять спецов из каждого десятка "подающих надежды". Но даже то, чего Солла достигла перед своей смертью, представляло собой впечатляющий массив знаний. Сопоставимый с моим собственным... а кое в чём - даже превосходящий.
И во всей множественной Вселенной я не знала силы, способной за сколько-нибудь разумный срок передать этот массив мне... во всяком случае, во всей полноте.
Недаром хлыщ так иронично отнёсся к моей способности сойти за хирурга. На словах он утверждал иное, но в мыслях своих нисколько не сомневался, что мне придётся сидеть на совещаниях вроде нынешнего чушка чушкой. Придётся старательно отмалчиваться, будучи не в силах вставить сколько-нибудь разумный комментарий, и с внутренним трепетом ждать, пока кто-нибудь обнаружит неладное... и заподозрит подмену.
В условиях, на которых я получила плотное тело в континуумах Иридосети, значилось не только знание языка и бытовых мелочей. Навыки врача я тоже постаралась заполучить. Проблема в том, что переход, радикально перестраивая связи личности с реальностью, оставлял в неприкосновенности саму личность. Даже у феномена, который Клаус, один из членов Группы, некогда метко назвал "эхом божественного всеприсутствия" и аналогами которого мы пользуемся для путешествий по отдалённым мирам, есть свои ограничения.
Например, нечувствительная замена языков, при которой начинаешь болтать по-местному, точно на родном. Пока дело касается простейших вещей, всё работает нормально. Существительное "хлеб" - в значении "один из основных продуктов питания, выпекаемый из муки зерновых культур" - есть практически в каждом человеческом языке. И суть глагола "ходить" мало меняется в зависимости от звучания. Но при таком
А это, согласитесь, уже совсем не одно и то же.
Будь Солла жива и перенесись она в мой мир при помощи "саркофага странников", в её словаре зияли бы колоссальные дыры во всём, что касается магии и проявлений пси. Эти дыры пришлось бы латать словами из сказок, мифов, фантазий и легенд, вынужденно искажая суть переводимых понятий. Сомневаюсь, что итогом стало бы что-то по-настоящему близкое к реальности, коль скоро даже основополагающее понятие "магия" - не менее фундаментальное, чем такие базисы, как "жизнь", "разум" или "время"! - для Соллы было бы окрашено в тона сценического иллюзиона пополам с шарлатанством. В моём случае проблема перевода, оставаясь всё той же проблемой, разворачивалась в обратную сторону. Мой словарный запас (достаточно обширный и разнообразный, замечу без ложной скромности) просто не имел в достатке слов, пригодных для передачи узкоспециальной медицинской терминологии. Особенно в части, передающей технические термины и во всём, что связано с биохимией - от действия лекарств до внутриклеточного метаболизма. Я, как целитель, привыкла воспринимать живой организм именно как организм, то есть некую целостность; в Иридосети о подобном, кажется, давно забыли, сосредоточившись на исправлении отдельных отклонений от состояния здоровья.
Классическая магия, даже если бы я могла применять её в полном объёме, не помогла бы мне обойти эти ограничения. К счастью, в моём распоряжении имелся особый способ изменить ситуацию. Или, говоря точнее, отдельная Тропа, мало чем схожая с путями обычных магов.
Бесконечное наречие.
Инструмент, меняющий не реальность вокруг субъекта, как магия, и не отношения субъекта с миром, как при перемещении по рецепту демиургов, но воздействующий на сам субъект - и через это меняющий как его отношение к реальности, так и саму реальность. Эмо говорил, что Бесконечное наречие не зависит от глубины пси... или, во всяком случае, что оно зависит от неё не так жёстко. Что ж, пора проверить это на практике.
Тройф Зун продолжал искоса поглядывать на вошедшую. В рабочей группе доктора Тусса он был невропатологом... но его первой и основной специальностью была психология.
В группе об этом не знали. И не должны были знать. Неосведомлённость коллег уменьшала девиации в их поведении и тем самым делала работу Тройфа более эффективной. Кроме тайной специальности, у доктора Зуна была ещё одна тайна: набор имплантатов, похожий на тот, который получают функционалы Иридосети. Неполный набор, конечно. Но даже неполный набор расширял диапазон его чувств далеко за пределы естества. Тройфу не требовалось класть пальцы на запястье Соллы, чтобы засечь изменения её пульса, и не требовалось специальной аппаратуры, чтобы обнаружить колебания слабых электрических потенциалов у неё на коже.
Как бы то ни было, произошедшие с Соллой Виэнаф перемены психологу Зуну не нравились. Активно не нравились. Потому что лишь с большим скрипом укладывались в её изученный до мелочей поведенческий профиль.
Да, Солла вполне могла быть жёсткой, могла отвечать на грани дерзости, не обращая внимания на ранги и заслуги... но только в профессиональном споре. Защищать с таким же пылом не своё мнение, а себя лично она не умела. По крайней мере, раньше. Значит ли это, что её выпадение из активной жизни на двое с небольшим суток как-то связано с её профессией? Какие-то тайные консультации, работа на стороне? Надо проверить, подумал Тройф, делая соответствующую пометку на страничке виртуального блокнота, предназначенной для неотложных дел.
Но одна странность - это ещё туда-сюда. Любой психолог вам скажет, что вариации поведения - норма жизни. Если бы Солла просто проявила неожиданную твёрдость духа...
Естественные биоритмы Соллы. Вернее, их изменения. Вот что особенно не нравилось доктору Зуну. Когда она только вошла в комнату, всё оставалось в рамках. Разве только пульс и дыхание были слишком неспешны. Обычно такое наблюдается у людей гораздо более тренированных. Но потом, дав отпор попытке Эхрона Тусса предъявить ей начальственные претензии, Солла задержала дыхание на целую минуту... а сердце её замедлило ритм втрое! Такого Тройф не ожидал.
Но даже это были, как говорится, только проростки, а не цветы.
Неожиданно Солла забормотала что-то себе под нос. Аппаратно усиленный слух Тройфа, достаточно чуткий, чтобы различать звуки чужого дыхания за несколько шагов, при попытке понять бормотание хирурга почему-то дал сбой. С одной стороны, Солла бубнила нечто почти нечленораздельное. С другой стороны, в издаваемых ею звуках бледными тенями метались звоны струн, литавр и колоколов, уханье барабанов, резкие скрипы электронной музыки, журчание текучей воды и шипящий треск живого пламени. Словно в горло женщины имплантировали динамики спятившего радио, настроенного на десятки каналов одновременно. Кроме того, временами в бормотании проскальзывали вполне понятные слова и даже словосочетания:
- ...грань... кластер... порядок мышления... петля сознания... по сигналу... старт! - короткий период молчания. - Минус... коррекция по типу... остановка при перегрузке... фиксация!
На последнем коротком звуке бормотание оборвалось. Солла глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Выпрямилась в кресле, словно начисто отрицая прогрессирующую сутулость.
А потом обернулась к Тройфу и подмигнула.
3
Затея удалась.
Не стану подробно останавливаться на том, как именно я добилась желаемого результата. Важен итог, не ухабы Тропы. А итог заключался в том, что передо мной приоткрылись обходные пути к разумам присутствующих. Ни в одном из былых экспериментов моё сознание ещё не расширялось настолько! Привычные пути эмпатии и телепатии нельзя было сравнивать с тем, чего я достигла. Даже знаменитый инсайт-посыл Наставницы, представляющий собой, по сути, глубокое и многоплановое слияние двух сознаний, уступал тому, что подарила мне короткая формула на Бесконечном наречии... уступал хотя бы потому, что инсайт объединяет двоих, а я стала фокусом сразу для ПЯТИ сознаний, включая своё собственное. Кроме того, длительность инсайт-посыла невелика, а моя сочинённая экспромтом формула действовала постоянно.
И - ещё одно, фундаментальное отличие от объединения с помощью пси - никто, кроме меня, ничего особенного не почувствовал. Кроме Тройфа Зуна, втайне наблюдавшего за мной и сумевшего услышать кое-какие осколки прозвучавшей формулы.
...всё имеет свою цену. Банальность, но от этого не менее универсальная. На волне восторга от достигнутого успеха я не сразу ощутила неладное. Рвались только что установившиеся связи. Тонули в тумане неопределённости массивы чужой памяти, сперва так охотно открывшие передо мной свои тайны. Даже живой кристалл моего собственного сознания дрожал всё сильнее и опаснее, рождая что-то вроде возведённого в энную степень головокружения.
Объединить, пусть не полностью и только в информационном аспекте, пять сознаний! Человеческое мышление не приспособлено для подобного. Даже мышление, закалённое адаптацией к обличью дракона и звуками Песни Основателей. А может, так проявлялась слишком малая глубина пси, характерная для этого континуума - как знать? Избегая худшего, я поспешно модифицировала формулу, исключив из
Всё. Стабильность достигнута. Ай да я!
Не удержавшись от мелкого хулиганства, я подмигнула озадаченному Тройфу. Получилось! Всё получилось! Правда, неизвестно, как поведёт себя
- ...а Солла у нас что думает? - поинтересовался Эхрон.
Мысленным взглядом из точки фокуса окинув грани обсуждаемой задачи, я увидела целый пласт решений, применимых в случае создания искусственных нейронных связей. Сложно, очень сложно... но если свести воедино познания Эхрона в клеточной хирургии и когда-то давно изучавшуюся Тройфом тонкую механику нервных импульсов...
Да. Под таким углом зрения новая методика почти очевидна.
Я встала и подошла к голографической проекции. Попросив у недоумевающего доктора Тусса пульт управления, я принялась втолковывать ему и Жикси Неветно суть родившейся идеи.
...несколько минут спустя коллеги-хирурги начали проникаться. Чуть позже, оценив открывающиеся перспективы, Жикси вскочила и принялась бегать по комнате. Даже обычное уныние доктора Тусса сменилось чем-то вроде лёгкой лихорадки. Ещё немного - и почтенные, удостоенные научных степеней люди начали чуть ли не выдирать пульт управления у меня и друг у друга, спеша продемонстрировать всем свой приоритет в открытии очередного нюанса.
- Да ведь это тянет на цикл статей! - восторженно шептала доктор Неветно. - Подумать только, использовать естественные нервные пути для передачи генерируемых нейрозависимыми имплантатами импульсов... такое остроумное решение! Солла, ты гений!
- Какое там! - Отбивалась я. Уверения в несомненной гениальности, сыплющиеся на некую Эйрас сур Тральгим со всех сторон, у меня давно уже не вызывают ни смущения, ни радости - одну только мысленную изжогу. - Просто удача, не более. На ту ссылку, где я обнаружила материалы по физиологии нервной ткани, мог наткнуться любой хирург...
- Да, - кивнул Эхрон Тусс, - но не думаю, что "любой хирург" с должной тщательностью изучил бы материалы той ссылки. Ведь это иная область знаний. Смежная, да, но не относящаяся к нейрохирургии и имплантологии напрямую.
В итоге мне удалось повернуть дело так, что приоритет моего "открытия" незаметно размазался на всех присутствующих, не исключая даже Крыдэ. Фамилия Виэнаф в напророченном Жикси Неветно цикле статей будет стоять первой, но четыре других фамилии должны были сопутствовать ей. Тусс и Неветно поделили между собой области исследований, после чего ушли искать теоретические обоснования (Эхрон) и готовить экспериментальную часть (Жикси). Психофизиологу Крыдэ поручили контекстный поиск в сети приоритетных исследований (мало ли, вдруг методику уже кто-то разработал или разрабатывает?), а я...
- Тройф, как насчёт обеда?
- Гм, Солла... хорошо, что вы мне напомнили. По правде говоря, я действительно не прочь перекусить. Да и времени уже прошло... гм.
- Мы ведь на "ты", или я ошибаюсь?
- Не ошибаешься. Просто вся эта кутерьма... выбила меня из колеи. Да.
- Понимаю. Неожиданности нередко действуют на людей так. Ну, идём?
Доктору психологии было не по себе. Если начистоту, то попросту страшно. Эта новая Солла Виэнаф оставляла у Тройфа такое чувство, словно он вынужден беседовать с ней на отвлечённые научные темы полностью обнажённым. Малый - меньше, чем у самой Соллы - рост, некрасивый живот, поросшие жёстким чёрным волосом кривоватые ноги... собственная внешность не заставляла доктора Зуна плясать от восторга даже наедине с зеркалом, а уж наедине с дамой...
Наедине? С
"Никогда раньше я не видел в ней женщину", - понял Тройф. "Интересную личность - тоже. А теперь... ох! Лучше бы всё оставалось, как раньше!"
Обмен малозначительными репликами и быстрыми взглядами за обеденным столом не задержался в памяти. Что именно они ели, также прошло мимо сознания. Происходящее не отбило у него аппетит, но ожидание чего-то особенного - и вряд ли приятного! - украло привычное удовольствие от хорошей пищи.
- К делу, - сказала Солла, отставляя в сторону опустевший бокал из-под сока. - Первое, что тебе следует узнать, в трёх словах формулируется так: Солла Виэнаф мертва.
- А с кем же я сижу за одним столом? - натужно усмехнулся Тройф.
- Моё настоящее имя - Эйрас. Если угодно, Эйрас сур Тральгим. То, что ты видишь, глядя на меня, есть разновидность... да, думаю, вполне можно назвать это посмертной маской. Ты ведь заметил несовершенство моей игры, не так ли?
- Это шутка?
- Это реальность, уважаемый
- Возможности? Поясните, будьте любезны.
- Не надо выкать, Тройф. Уж если я говорю с тобой начистоту, официоз излишен. Дело было так: чуть больше двух дней назад в лифте одного из многоквартирных домов Тимтиэры, что на Дхеозе, жильцы нашли труп женщины. В ходе опознания было установлено, что покойная - проживавшая в том же доме Солла Виэнаф, доктор хирургии, имплантолог. Благодаря инфосетям сообщение об этом ЧП в самом скором времени достигло функционала, отвечающего за проект "Киборг+". Но настоящий переполох начался, когда даже после полной томографии тела и обработки результатов наносканирования установить причину смерти так и не смогли.
Психолог-невропатолог пожал плечами.
- Существуют предельно нестойкие токсины, распадающиеся на типичные для физиологического фона соединения. Если верить слухам, наёмные убийцы высшего класса нередко прибегают именно к подобным... средствам.
- Верю. Ты ещё мог упомянуть о мифических наноботах-убийцах. Я, со своей стороны, тоже знаю несколько способов убить человека так, что самое тщательное исследование самыми совершенными техническими методами вряд ли установит причину. Но всё это не даст нам ответа на простой вопрос: кто и зачем убил Соллу Виэнаф? Кому она мешала?
Тройф снова пожал плечами.
- Ты подозреваешь... меня?
- Моя проблема в том, что я не подозреваю никого. Пока. Я даже не могу ответить на простой вопрос "зачем", не говоря уже о взаимосвязанном вопросе "кто". Пока я знаю только то, что ты, Тусс, Неветно и Крыдэ - не убийцы. Но в остальном...
- Знаешь? Откуда?
Эйрас жёстко усмехнулась.
- Даже самый глубокий медитативный самоконтроль, - сказала она, - не поможет полностью убрать из сознания следы убийственных намерений и память о совершённом. Внешний контроль также неизбежно оставляет следы, ибо идеальная ложная память - ещё больший миф, чем наноботы-убийцы. Конечно, я тоже могу ошибаться, как любое разумное существо, вынужденно блуждающее в тумане неведения. Но даже если где-то рядом бродит сверхпсион, плюющий на свойства континуума и способный не то закрыться от меня, не то сгенерировать неотличимые от подлинных ложные воспоминания, остаётся тот самый вопрос: зачем? Что такого было в докторе Виэнаф, что её устранили столь пафосными и экзотическими средствами?
- С ума сойти. Ты что, утверждаешь, будто...
- Я не "утверждаю", а именно читаю. Правда, способ чтения мыслей я использую ну очень нетипичный. Для нормальной телепатии три четверти континуумов Иридосети... малопригодны.
Тройф Зун приподнял бровь.
- Нормальная телепатия? Мне казалось, что это - несочетаемые понятия.
Настал черёд Эйрас пожимать плечами.
- Всё зависит от свойств континуума. Но читать лекции о природе мироздания я не собираюсь. Я всё ещё хочу получить конкретный ответ на конкретный вопрос.
- Если ты можешь читать мысли, зачем тебе мой ответ?
- Даже опытные телепаты охотно пользуются устной речью. Она легче контролируется и считается более уважительной, чем просмотр образов в чужом сознании. А что касается ответа, я не вполне корректно выразилась. Ты можешь вообще молчать, если тебе так больше нравится. Главное - чтобы ты действительно думал над поставленной задачей.
"Ну-ну. А если я додумаюсь до чего-то и промолчу?"
- Ты не мастер самоконтроля, - устало заметила Эйрас. - Додуматься до чего-то так, чтобы я этого не узнала, ты не сможешь. Твой пароль для входа в почтовую сеть - "снулая креветка". Вернее, - указательный палец быстро побежал по поверхности стола, - cНул@1@_Крив-etk@. Тебе до сих пор иногда снится девчонка из соседней квартиры, с которой вы один раз были вместе за день до твоего четырнадцатого дня рождения...
"Хорошее же на меня составили досье! Детальное до озноба!"
- ...ты давно забыл её лицо, но помнишь россыпь мелких родинок на её левой груди. И помнишь запах: кисло-сладкий, слегка похожий на запах спелых яблок. А чтобы ты окончательно оставил догадки насчёт досье и прочей ерунды, напомню тебе о статье, которая легла в основу идеи, выдвинутой мной сегодня. Той самой статьи, о прохождении нервных импульсов в коре мозга и искусственной стимуляции нейронов. Её читала не я. И даже не Солла. Её, если ты пороешься в памяти, три года тому назад прочитал ты, Тройф. Если бы не сопоставление твоих воспоминаний с воспоминаниями Эхрона, я бы ничего, подобного сегодняшнему "озарению", не выдала. Я ведь не имплантолог.
"Невероятно!"
- А кто ты?
- Наёмница. С твоей точки зрения я - нечто вроде оборотня. Функционал, курирующий проект, связался со Странником, Странник привлёк меня. Я помогаю вам, чтобы приобрести новый опыт. Ну и чтобы удостовериться, что в Иридосети не завёлся чужак, наделённый сверхъестественными способностями вроде наших. Ладно, замяли. Думай!
Тройф Зун подумал. Но не о загадочной смерти Соллы Виэнаф, в которую всё равно не мог толком поверить, пока сидел за одним столом с женщиной, внешне не отличающейся от Соллы ни на волосок. Его захватила иная идея... совершенно сумасшедшая, но...
"Невероятно! Телепатия, чтение мыслей... если допустить, что это не просто хитрый ход с неясными целями, а... компьютерный интерфейс с самого начала развивался так, чтобы машины могли понимать людей. В идеале - "читать мысли", а точнее, правильно интерпретировать кашу электромагнитных импульсов, излучаемых работающим мозгом. Современные "виски" способны считывать интерференционную картину мышления, интерпретировать простые мысленно отдаваемые команды, но не более.
Полноценная обратная связь машина - человек пока остаётся фантастикой. Пока.
Проект "Сверхразум". Попытки воспитания искина на базе суперкомпьютера, стимуляция со стороны уже сформированного человеческого разума. Спецы шутили, что так можно воспитать только шизофреника, а не сверхразум. Десяток меняющихся операторов с "висками" на головах, один суперкомпьютер... да, это чисто шизофреническая затея. Но..."
Мысли кружились, осторожно приближаясь к главному. "Солла" молчала, не вмешиваясь.
"Не имплантолог, нет. Телепат. Но смогла выдвинуть принципиально новую идею, которую позорно прошляпили профессионалы, замкнувшиеся в узких рамках своих специальностей. Да уж, есть повод свысока смотреть на обычных людей... но если так - это значит, что телепаты смогли совершить революцию. Информация с человеческого мозга снимается, синкретируется с информацией от второго, третьего, четвёртого мозга, и...
Да. В сравнении с этим все наши заигрывания с имплантатами - детский лепет. Вот он, настоящий сверхразум, действительно рангом выше человеческого!
За технологию, реализующую ТАКУЮ методику, можно убить".
- О технологии речь не идёт, - обронила Эйрас, и Тройф вздрогнул. - Это пси. Причём, как я уже говорила, нетрадиционное пси. Я не уверена, что даже среди моих хороших знакомых найдётся... существо, способное в точности повторить сочинённую мной формулу. Маги, конечно, конкурируют и стараются стащить чужие секреты, но личная... гм, сила есть личная сила. Имея самую подробную рецептуру, ни один алхимик не повторит разработанного некромантом ритуала. Способности не те.
- Нет, но...
Эйрас покачала головой.
- Без всяких "но", Тройф. Я согласна: заманить в миры Иридосети члена Группы, чтобы тихо изучить присущие ему или ей способности, соблазнительно. Если кому-то было известно, что у функционалов есть выход на Странника, это может быть ключиком к мотивам преступления. Вот только вряд ли кто-то предполагал, что Странника заменю я. И даже я сама не предполагала, что мне удастся восхитивший тебя фокус с объединением нескольких сознаний. Никто не мог знать, что импровизация действительно удастся... а если кто-то знал, то повторить это... ха! За всякую магию надо платить. Пусть пробуют заполучить сокровище даром, невежды!
Женщина усмехнулась по-волчьи, и психолог поёжился.
- В общем, Тройф, за идею спасибо. Я непременно её проверю... хотя лучше, наверно, перепоручить проверку... специалисту. Именно. Но разгадка смерти Соллы лежит в другой коробке.
- Ничем не могу помочь. В прошлом человека может таиться какая-то грязь или мина спящей тайны, но наше прошлое ещё до вовлечения в проект тщательно изучали мастера секретных дел. Если бы Солла оказалась одной из наследниц миллиардного состояния, активным членом террор-группы, внедрённым агентом или ещё кем, они раскопали бы это.
- Ага. Отсюда железный вывод: убийство как-то связано с проектом. Беда в том, что покойную не спросишь, над чем именно она работала в последнее время...
- А...
- А некромантия не всесильна, - отрубила Эйрас. - Уж ты мне поверь: если бы можно было призвать и расспросить дух Соллы, я первым делом сделала бы именно это.
- Почему же нельзя?..
Серо-голубые глаза смотрели на доктора Зуна строго и печально. "Свойства континуума?" - подумал Тройф. "Когда мы умираем, то..."
Медленный кивок в ответ.
- Утешительно знать, - криво усмехнулся психолог, - что мы, атеисты, правы.
- Правота такого рода тоже зависит от свойств континуума. И я, кстати, не утверждала, что после смерти Соллы Виэнаф от неё действительно остался только плавающий в формалине труп. Я утверждала, что не могу призвать и расспросить её душу, не более... хм...
- Что?
- Так, идея на грани бреда. Не обращай внимания. Думай! Гипотезу случайной смерти оставим на потом. Как ты сам говорил, услуги наёмных убийц с их хитрыми токсинами стоят слишком дорого, чтобы кто-то развлекался, сея по Тимтиэре случайную смерть ТАК. Вышло бы проще и дешевле нанять мелкую рыбёшку... офицер?
Тройф Зун обернулся и обнаружил бесшумно подошедшего сотрудника службы безопасности, затянутого в спецкомбик, с лицом, укрытым зеркальным забралом спецшлема. Руки офицера свободно свисали вдоль тела, зато на плечах с обманчивой неторопливостью шевелились киберстражи. Этакие металлопластовые игрушки размером с котёнка, с виду ничуть не страшные.
- Вам лучше пройти со мной, - сказал эсбэшник тоном, от которого мышцы доктора Зуна превратились в тающее масло. - Вам обоим.
4
- Сдайте скрэмблер. Или чем ещё вы там препятствовали записи вашего разговора с Зуном.
- Не понимаю, о чём вы.
Я, конечно, лукавила. Я прекрасно понимала, чего от меня хотят. Вот только сделать то, чего от меня требовали, было бы... затруднительно. По той простой причине, что при мне не было никакого "скрэмблера или чего там ещё".
Мне не требуются механизмы, чтобы обеспечить приватность беседы. Маг я или кто?
Поздновато, кстати, местная СБ спохватилась. Или мои нетрадиционные методы настолько выбили их из колеи, что они сперва пытались выяснить, с чем имеют дело, и лишь потерпев неудачу, отдали команду на захват "объектов"?
С другой стороны, зачем торопиться? Куда бы мы с Тройфом делись со станции, если СБ при первом подозрении наверняка блокировала наши ключ-коды к порталам? Правильно, никуда (и доктор Зун действительно никуда бы не делся...)
- Сдайте. При обыске всё равно найдём.
- Неужели?
За своим непроницаемым забралом офицер покраснел. Что ж, если неоднократно проведённое сканирование-просвечивание до сих пор не помогло сотрудникам СБ обнаружить искомое, то при обыске они тоже вряд ли нашли бы что-то вещественное. И все это прекрасно понимали. Блеф бывает удачной стратегией, но настолько беспомощный...
В отличие от меня, Тройф даже видимости сопротивления не создавал. Чего ради? Всё же он являлся сотрудником СБ, хотя и внештатным. На его несчастье, после моей реплики "к делу" файл имплантата-рекордера содержал только помехи. Что, с точки зрения СБ, требовало активного сотрудничества со стороны доктора: выборочное стирание записей в защищённом имплантате мог провести только хозяин устройства. В общем, правдивый пересказ моих откровений, выдаваемый Тройфом, у ведущего допрос вызывал эмоции... м-м...
Сосредоточенность на мыслях старшего офицера, находившегося в соседней комнате рядом с Зуном (очень интересных мыслях!), едва не помешала мне отреагировать на физическую атаку.
Видимо, эсбэшнику надоело талдычить одно и то же, без малейшей надежды на успех убеждая меня расстаться со скрэмблером. Получив приказ через "висок", встроенный в спецшлем, киберстраж спорхнул с плеча и резко метнулся ко мне. Что именно эсбэшник приказал вколоть - парализующий состав, "моментальное" снотворное или какой-нибудь препарат из тех, что облегчают допрос - выяснять я не стала. Просто не успела ничего сообразить, отработав рефлекс отражения атаки. Киберстраж в полёте развивает скорость гоночного болида, но разгон не происходит мгновенно... а я умею ловить стрелы. Выучилась-таки.
...ползут сотые доли секунды, лениво сливаясь в десятые доли. Резкий шлепок ладони сбивает машинку с траектории. Промах.
Цель сопротивляется! Второй киберстраж слетает со своего насеста. Первый тормозит, разворачиваясь и снова заходя на цель...
Поздно, пташки. Я уже здесь.
Короткое слово на Бесконечном наречии необратимо испортило "умное" оружие. Наверно, в сознании эсбэшника это слово прозвучало как "хлам" или "брак". Конкретную механику воздействия не представляла даже я сама. И это меня не интересовало.
Важно не то, как именно остановлена атака, а то, что она
- Сюрприз! - сказала я хмуро, в упор глядя на зеркальную маску забрала. Эсбэшник попятился... и пятился до тех пор, пока не захлопнул дверь, оставив меня в допросной одну.
- Я начинаю верить вам, Зун, - процедил старший офицер службы безопасности станции, на белом бэдже которого значилось предельно лаконичное "М. Т. Рекусерт" - без расшифровки инициалов и указания должности.
"Поздновато до вас доходит", - подумал в ответ Тройф. После неприятной прозрачности наедине с "Соллой" тот факт, что начальник СБ не умеет читать мысли, наполнял его душу чувством приятной безнаказанности.
На экранах, демонстрирующих интерьер соседней допросной, сидела Солла Виэнаф. Сидела себе и даже не думала реагировать, как должна была... хотя десять минут назад перепрограммированная система вентиляции начала закачивать в допросную, кроме кислорода, старую добрую закись азота, более известную как веселящий газ.
- Значит, портит оборудование, - сказал М. Т. всё тем же малоприятным тоном. - Голыми руками киберстражей бьёт. На веселящий газ плюёт. Блокирует без технических устройств рекордеры разных типов. И всё потому, что она, видите ли, маг!
- Оборотень-псионик, - поправил доктор Зун. М. Т. обернулся, хмурясь, и психолог добавил. - Насколько я помню, она не называла себя магом. Телепатом - да. Магом - нет.
- А ещё я говорила, что действую с ведома и согласия куратора проекта в КИПИС.
Начальник СБ и Тройф дружно посмотрели на экран. "Солла" помахала им рукой.
- Уважаемый Рекусерт, - добавила она, - может, признаете наконец, что задерживать нас с доктором Зуном было... не нужно?
- Дьявольщина!
Медленно, как во сне, М. Т. вернул обычные настройки системы вентиляции, задав заодно ускоренный режим фильтрации.
- Зачем вы устроили это... это шоу?!
Мой знакомый хлыщ стоял, тяжело опираясь сжатыми кулаками в поверхность стола и пытаясь создать психологическое давление на меня, сидящую.
Получалось не очень.
- Что вы им ещё не продемонстрировали,
Я достала из воздуха ложку (изумительно красивую, кстати: серебряную, с тончайшей гравировкой). Под моим задумчивым взглядом ложка "поклонилась публике" на три стороны, закрутила черен спиралью вправо, потом влево...
- Очень смешно, - прошипел хлыщ. - Несомненный талант к балагану!
- У меня много талантов, - откликнулась я, возвращая ложке исходную форму и положение в пространстве. - Но я нахожусь в Иридосети не для совершения открытий в имплантологии, не для порчи казённых киберстражей и не для показа фокусов.
- О! А я и забыл. Странными же способами вы ищете убийцу!
- У каждого свои способы. Я, знаете ли, не Странник.
- Но смысл-то? - тихо возопил функционал, плюнув на реноме невозмутимого высшего существа. - Смысл во всём этом шоу какой? Или Странник сосватал мне несовершеннолетнюю ведьму, у которой ещё детство из головы не выветрилось?
- А какое вам дело, кого именно вам сосватали, - протянула я с вальяжной ленцой, - если я благополучно решила ваше уравнение с кучей неизвестных и одним трупом?
- Что?
- Вы слышали. Я знаю, что случилось с Соллой и кто в этом виноват.
На ночных улицах Тимтиэры пешеходам неуютно. Особенно на нижних, наземных, в далёких от центра "спальных" районах.
Сверху то и дело что-нибудь капает. Чаще всего - не особенно чистая вода. Порой птичий помёт (как ни бейся за соблюдение санитарных норм, а твари, метко прозванные летающими крысами, всё равно найдут в громаде города и убежище, и пропитание). Бывает, на прохожих льётся спиртное. Бывает - кровь. А иногда хулиганьё обливает идущих по своим делам едким и вонючим синтетическим топливом. Да ещё хохочет: огоньку не хотите? У нас найдётся!
Некоторых потом даже в ожоговый центр не успевали доставить...
Огни внизу в дефиците. Многочисленные эстакады массивными тёмными телами заслоняют часть яркого верхнего света. А внизу... внизу мерцают испорченные голограммы, горят неестественно голубым или раскалённо белым огнём "традиционные" рекламные щиты. Иногда вывернет из-за угла заплутавший мобиль, ослепит галогенным огнём фар - и снова сгинет, оставив пешехода в темноте ещё более густой и мрачной, чем прежде.
Для меня тьма нижних улиц вполне прозрачна. А для моего спутника, нацепившего "умные" очки - тем более.
- Значит, ты не сказала ему всей правды?
- Нет. Я устроила "следственный эксперимент": оставила без развоплощения скопированное с покойницы тело. Его подвергли точно таким же тестам, как первое, но установить причину смерти, разумеется, не смогли.
- Разумеется. И какую версию ты выдала?
- Простейшую. Я предположила, что Солла - пользователь одного из миллиардов трансфертов. По неизвестной причине в одном из миров, где в ходу "саркофаги странников", произошёл аварийный сброс программы. "Солла" при этом "умерла". Так как выход был аварийный, а не плановый, остался грубый след вмешательства в ход событий: мёртвое тело. Хотя в результате планового выхода "Солла" могла покинуть реальность чисто. Вплоть до исчезновения записей на материальных носителях и коррекции воспоминаний знавших её людей. Также её оболочка могла продолжать существование автономно, без "наездника" - так, что даже сама Солла Виэнаф не заметила бы ничего необычного. Это уже зависит от программы, реализуемой "саркофагом".
- Угу. А на самом деле? Уж поверь специалисту: аварийный сброс программы трансферта, при котором остаётся труп - чистая фантастика. Чтобы оставить такой жирный след, надо управлять процессом перемещения с высочайшей точностью.
Мысленный комментарий к сказанному так искусно сформирован, что проскальзывает в узкую щёлку местной пси-компоненты:
"С такой же точностью, как наноботами".
Мне остаётся лишь кивнуть.
Почему наноботы-убийцы для континуумов Иридосети с их физическими ограничениями - сущий бред? Насколько я понимаю, просто потому, что без контроля они почти бесполезны. Самих ботов, конечно, не видно, но к каждому комплекту наноустройств прилагается отлично видимый шкаф стационарного вычислительного комплекса, который координирует их работу. А запрограммировать комплект наноботов одновременно на самовоспроизведение, распространение и, например, атаку определённых участков ДНК едва ли возможно. Наноустройства слишком малы и примитивны, чтобы слаженно выполнять комплексные действия без внешнего контроля.
Да, эта технология способна на многое. Но у всякой технологии - как и у всякой магии, кстати - есть свои пределы...
- А на самом деле, - отбросив отвлечённые размышления, отвечаю я на заданный вопрос, - виновник случившегося с Соллой - никто иной, как М. Т. Рекусерт.
- Начальник СБ проекта?
- Он самый. Соллу он, конечно, не убивал. Только грозил... хм... неприятностями. Ему всего-то было нужно разумно распорядиться набором имплантатов, приобретённых в обход закона у излишне жадного армейского поставщика. И М. Т. решил поручить имплантацию Солле: тихой, послушной и во всех отношениях удобной. Зачем платить подпольной клинике, где запросто могут либо запороть работу, либо заложить властям, либо и запороть, и заложить? Ведь рядом - руку протянуть! - хороший специалист. И первоклассная аппаратура при ней...
- А Солла возьми да обмани ожидания Рекусерта, смывшись в исходную точку трансферт-путешествия самым неудобным для шантажиста способом.
- Вот именно. Он жутко запаниковал, когда на середине его отрепетированного спича с туманными угрозами и щедрыми посулами она свалилась на пол лифта. Всё-таки не каждый день на его глазах случались такие вот... умертвия.
- Такие-то? Ох, вряд ли!
По улицам разнеслось короткое сдвоенное эхо искреннего смеха.
- В общем, вопрос. Что делать с М. Т.? Сдавать его я не стала, много чести. Но закрыть глаза на почти удавшееся злоупотребление служебным положением - записаться в соучастники.
- Ха, я был прав: Холмс-Марлоу с упором на последнего.
- Я просто не привыкла перекладывать ответственность на других, Эмо.
- Тогда зачем спрашиваешь моего совета?
- Ты лучше меня знаешь нравы Иридосети. К тому же я прошу именно совета, а не инструкции, обязательной к исполнению.
- Угу. Кстати, что за армейские имплантаты намеревался вживить себе М. Т.?
- Не только себе. Ещё жене. Знаешь, что такое алгоконтроллер?
- А как же. Они с супругой что, садисты?
Тон у Эмо был вполне деловитым, без удивления. Ну да, он и не с таким сталкивался...
- Насчёт неё - не знаю точно, не общалась. А вот сам начальник охраны определённо любит жёсткую игру. Он с удовольствием пускал бы партнёрше кровь, если бы был уверен, что боль не заставит её бежать за медкомиссией и адвокатами. И с ещё большим удовольствием он позволял бы себя царапать, ощущая вместо ногтей рвущие мясо ножи.
- Ничего у мужика фантазии. Но ведь алгоконтроллеры - штука обоюдоострая. Их недаром запретили. С блокированными болевыми центрами можно быстро и незаметно истечь кровью. Тихая смерть, почти как от холода. А если жёнушке придёт в голову вместо царапанья ногтями ткнуть мужа хотя бы маникюрными ножницами...
- Знаю-знаю. Бедняга может помереть от паралича дыхания. Чересчур сильные ощущения.
- Причём жену оправдают. Ребятки заигрались, итог - неумышленное убийство.
- Ну-ну. Чудное место - Иридосеть. В общем, я не знаю, что делать с М. Т. С таким я сталкивалась не часто. Вернее, вообще не сталкивалась.
- А ты ему помоги. Сделай работу, которую он хотел поручить Солле.
- Что?
- Говорят, надо бояться исполнения желаний. Но о его желаниях это можно сказать буквально. Буквальнее некуда!
- Пусть сам себя накажет?
- Да. Что-то вроде этого.
Некоторое время мы прогуливались молча.
- А что ты скажешь об Иридосети как о целом? - поинтересовался Эмо. Я пожала плечами:
- Какое целое, опомнись! Я видела-то тут всего... чтобы не соврать: пару помещений в одном из рабочих модулей КИПИС, квартиру Соллы, 121-й транспортный узел, станцию межправительственного проекта. Да ещё вот теперь ничтожный клочок нижних уровней Тимтиэры. Можно составить по этим кусочкам некое общее впечатление, как ты считаешь?
- Можно.
- В таком случае предвзято и необоснованно заявляю: Иридосеть слишком велика. Здесь куча народа - процентов так девяносто - понятия не имеет, зачем существует.
- Это ты о ком? О коллегах Соллы?
- Нет. О так называемых "потребителях". О миллиардах носящих джинсы, смотрящих рекламу, совершающих покупки... короче, тратящих ресурсы. На твоей родине после анкавера этого планктона тоже полным-полно. Куда больше, чем здесь.
- Ага. Знаю.
- Тогда зачем спрашивал? Я ведь наверняка не оригинальна в своём мнении.
- Чего нет, того нет. Но ведь на
- Э, не путай понятия. Никто не ведёт ПОЛНОСТЬЮ осмысленное существование: даже Рышар Мартин, демиург, и тот как-то раз решил расслабиться в приятной идиллической обстановке... что плохо для него кончилось. Но осмысленность бывает разная. В якобы примитивном, то есть не- или дотехнологическом обществе для обретения смысла достаточно бороться за своё существование. Да, это промежуточная осмысленность, полузвериная, но всё равно.
- Стоп. Что, по-твоему, несёт полную осмысленность?
- Для мага - самосовершенствование. Не обязательно даже делиться своими достижениями или их плодами... тем более, что подавляющее большинство сделанных магом открытий для повседневной жизни имеет исчезающе малое значение. Зато для самого мага они очень важны.
- Ясное дело. А как насчёт местных? Хотя бы для жителей этого суперполиса?
- Для жителя техномира, очевидно, осмысленно всё, что движет вперёд культуру, к которой он или она принадлежат. Это плюс и одновременно огромный минус, потому что усилия одного человека едва заметны.
- Да ты, выходит, элитаристка?
- Почему? Я просто полагаю, что жизнь кита интереснее жизни планктона.
Эмо подарил мне быструю улыбку искоса.
- Кит, говоришь? Интересно, что ты скажешь, когда познакомишься с "пауками"...
- С кем? Какие ещё "пауки"?
Вопрос остался без ответа. Эмо исчез быстро и незаметно, как выключенная голограмма.
...будучи существом, которому не вполне чужда идея справедливости, я задержалась в Иридосети и реализовала идею Эмо. То есть сыграла в домашнего имплантолога Рекусертов. Да-да, жена начальника СБ тоже оказалась из, вежливо говоря, сексуальных девиантов. Как мне довелось убедиться, в их брачном контракте было прописано отдельным пунктом, что именно из набора "садо-мазо", при каких условиях и каким способом они могут причинять друг другу. Всё законно, всё задокументировано. Чуть ли не традиционно. Чудное место - Иридосеть!
...как всякий приличный маг, я ужасно любопытна. Именно моё любопытство заставило меня дополнительно задержаться в Тимтиэре для выяснения, кто такие "пауки". Выяснения вкупе с последствиями (как для меня, так и, в перспективе, для всей Иридосети) оказались... м-да.
Но об этом - в другой раз.
Эта история началась...
Нет. Не так.
Я влипла в эту историю - влетела на полном ходу, как всадник, скачущий через лес и внезапно получающий толстым суком по лбу - когда мой возлюбленный муж однажды вечером не ответил на мой поцелуй. Я оторвалась от его губ, готовясь задать вопрос (широкий выбор: от "Что я опять незаметно натворила?" и до "Милый, у тебя месячные?"), но Устэр меня опередил.
- Эйрас, - сказал он, - у нас проблема.
Снова широкий выбор ответов. У Эмо я дежурно спросила бы: "Кого мне убить?". У Джинни, столь же дежурно - "Сколько это стоит?". Командору Сухталу, смотря по степени его озабоченности, либо: "Это
В итоге я остановилась на достаточно нейтральном:
- Слушаю.
Устэр посмотрел мне в глаза, убедился, что действительно слушаю, и сказал:
- У меня будет ребёнок.
Вариант "Это
Я уже знаю, кого.
- Только сразу прошу, Эйрас, отключи эти алые костры в глазах. Я бы предпочёл иметь детей от тебя, и ты это должна чувствовать. Кроме того, я сомневаюсь, что на честность стоит реагировать так бурно. Я виноват, но не в том, что ты готова поставить мне в вину.
- А в чём?
Я шептала. Почти сипела. Устэр вздрогнул, словно...
Нет. Пожалуй, на удар бича он бы вообще не среагировал.
- Моя первая вина - в том, что тебе надо было рассказать обо всём раньше. А вторая... не могу я просто бросить Риллоан. Раньше не хотел, а теперь уже не могу.
- Красивое имя, - выдавила я.
Муж виновато и мечтательно улыбнулся.
- Он вообще очень красив.
- Красив? Кто?!
- Не "кто", а "что". Риллоан, Подоблачный мир... ух!
- Это ещё не ух, - бросила я почти обычным голосом... только очень уж злобным. Рука, кулаком которой я врезала Устэру в живот, страшно чесалась стукнуть его ещё куда-нибудь. Меня сдерживало только воспитание, разрешающее дубасить лишь активно сопротивляющихся. - Если ты ещё когда-нибудь объявишь о возникшей проблеме настолько двусмысленно, я тебя ухну так, что сама пожалею. Потом. А теперь дыши ровнее. И рассказывай.
- Нетушки, любимая! - Теперь сипел уже муженёк... немного наигранно. - Никаких рассказов. Я просто возьму тебя туда.
1
На приёме, который давал лорх Сильвезий, случился скандал. Причём не скандал, какие на радость наёмным писакам учиняют конкуренты по Гильдии, и даже не скандал, какие возникают спонтанно, как бы сами собой, за которые остаётся винить лишь Случай.
Скандал непринуждённо организовал сам хозяин, блистательный лорх.
Здесь надобно заметить, что фигура Сильвезия и сама по себе отличалась скандальностью. Перво-наперво, никто не мог быть уверенным в том, что знает, кто его почтенные родители, какой именно край он зовёт родиной и кто из могущественных лорхов открыл ему пути Сил. Не то, чтобы это имело какое-то особое значение. Хоть не часто, но попадались всё же среди лорхов старательно скрывавшие... разное. Кто - имена родителей, не вполне почтенные, кто - название родины, слишком далёкой и варварской, кто - имя и регалии учителя, либо чересчур незначительные и мало подходящие для укрепления репутации, либо принадлежащие одному из презренных изгнанников, лишённых права на само звание лорха. Скрытность как таковая не была скандальной... но полная скрытность? Да ещё такая, что, по слухам, даже высшие лорхи не сумели установить, какие мрачные тайны сокрыты в прошлом Сильвезия? Скандал! Определённо, скандал!
Возникнув шесть лет назад на пороге таверны "Луч маяка", словно его из незнаемых краёв принесли быстрые воды Ликанны, Сильвезий, тогда ещё вовсе не блистательный лорх, а безымянный странник, несколько дней пожил в комнатке над "Лучом" этакой тенью: почти не спускаясь вниз, требуя, чтобы закуски и вино ему приносили, будто благородному. А надобно заметить, что в "Луче маяка" такого прежде в заводе не было. Но постоялец оказался достаточно щедр, чтобы хозяин, старина Щерг, пошёл ему навстречу. (Вот и ещё одна скандальная загадка: откуда Сильвезий берёт деньги? Потом-то - понятно, но откуда он извлекал золото в самом начале своего пути?) Чем занимался на постое странник, пришедший издалека, - Свет знает. Но чем бы ни занимался, следов его занятия не оставили... по крайней мере, таких следов, которые можно распознать впоследствии, предпринимая исследование с привлечением соответствующих средств и инструментов. Каковы бы ни были иные качества Сильвезия, неосторожность среди них отсутствовала.
Расплатившись со стариной Щергом и покинув "Луч маяка", он последовательно заявился к сапожнику, портному, антиквару и цирюльнику с куафером. Кстати, именно во время этого похода впервые прозвучало имя Сильвезий; прежде будущий лорх предпочитал оставаться безымянным, что само по себе наводит на размышления. Перечисленные мастера впоследствии не стали скрывать своей связи с необычным посетителем. У сапожника и портного Сильвезий действовал единообразно: выбрал приличную готовую обувь и готовое платье, в каких не стыдно пройти по самой оживлённой улице Интарига, одновременно позволив снять с себя мерки и заказав сапоги точно по ноге вместе с полным выходным костюмом. Как он сам выразился: "Сдержанно и без излишеств, но дорого и стильно, преимущественно в тёмных тонах". Всякий раз Сильвезий доплачивал за срочность - не безумную срочность, способную испортить честному ремесленнику заказ и репутацию, а умеренную, всего лишь требующую выполнения заказа вне очереди. У антиквара Сильвезий, не торгуясь, приобрёл крепкую трость, совершенно не нужную молодому здоровому мужчине, если только он не хочет блеснуть достатком... или же не намерен посещать такие районы Интарига, куда без оружия и сопровождающих лучше не заглядывать. У цирюльника Сильвезий мимолётно ознакомился со свежими слухами, а также принял решение отпустить модные в том сезоне усы. Куафера же трижды шокировал. Во-первых, твёрдым отказом носить парик; во-вторых - требованием отбелить волосы ("Сделайте мои родные волосы похожими на парик! Как - чем? Ну и варварство... да хоть разведённой гидроперекисью!"); в-третьих - выбором аромата. Впрочем, после упоминания гидроперекиси куафер уже только рот разевал, когда Сильвезий забраковал все готовые составы и смешал парфюм лично. (Настои из хвои мерельты и карского ореха, соотношение 2:3, плюс разведённая в спирте смола той же мерельты, не более трёх капель на долю... не мужской аромат и тем более не женский, а просто-таки аромат угольщика после работы!).
Совершив все перечисленные покупки и действия, Сильвезий отправился в квартал Лиловых Соцветий, где снял себе дом. Опять-таки не торгуясь, хотя хозяйка заломила чуть не вдвое против обычной цены (съёмщик показался ей "подозрительным"). Прожив в доме у матроны Линти четыре дня и дождавшись, пока сапожник с портным выполнят его заказы, Сильвезий приоделся, сел в нанятый экипаж - открытую двуколку, из которой с лёгкостью можно и город посмотреть, и себя городу явить - уверенно откинулся на спинку сиденья, после чего приказал извозчику с неложным спокойствием:
- К особняку высшего лорха Мартания, что на Светлой набережной.
На том предыстория появления Сильвезия в Интариге заканчивается, а начинается уже история. Непринуждённо и бескровно одолев препоны в лице охранников, слуг и личного секретаря, будущий блистательный лорх явился пред очи высшего лорха Мартания. Последний как раз вкушал пищу за обедом в обществе своей супруги и трёх дочерей. На неблагожелательно заданный вопрос хозяина, чего желает юноша добиться своим вызывающим поведением - уж не быстрого ли и необратимого превращения в горстку пепла? - Сильвезий слегка поклонился Мартанию. После чего ответил на великолепном высоком интарийском (а старина Щерг, заметим, слыхал от него некий неопределённый "чужинский выговор"):
- Я, с позволения высшего лорха, желаю добиться принятия в Гильдию на правах младшего мастера стихий и надеюсь на ваше поручительство.
Заявление сие показалось высшему Мартанию редкостно наглым. Он быстро произнёс формулу полного паралича и сделал жест, отработанный десятилетиями практики в сложнейшем из искусств. Но Мартаний не успел приказать слугам вынести вон нахального юношу, временно утратившего способность повелевать собственным телом, поскольку тот снова поклонился и добавил:
- Разумеется, я почту за великую честь пройти любые испытания, каковые благоугодно будет назначить высшему лорху и его достойнейшим коллегам.
- Юноша, не знаю вашего имени...
- Ах, какое упущение! Прошу великодушно простить недостаток вежества с моей стороны. Меня зовут Сильвезием.
- Сильвезий? Гм... какой амулет вы носите? И где вы его взяли?
Вполне естественный вопрос: Мартаний не ощутил сопротивления, которое способен оказать действию формул обычный защитный амулет... а овеянные мрачной славой Поглотители, как известно даже профанам, являются большой - и крайне дорогостоящей! - редкостью.
- С вашего позволения, я не ношу ни амулетов, ни талисманов, ни иных подобных орудий. Да не покажется высшему лорху сие дерзостным или грубым, но я предпочитаю полагаться на собственные силы и умения. Их гораздо труднее отнять... или обратить против владельца.
- Так вы уверяете, что отразили моё заклятье исключительно, гм, собственной силой?
Тут Сильвезий тонко улыбнулся, поклонился в третий раз (без следа подобострастия, но весьма и весьма изящно).
- Не отразил. Просто... подправил, лишив действенности.
Впоследствии выяснилось, что таинственный молодой человек горазд на подобные вещи. Лишь высшие лорхи Гильдии, да и то не все, владеют способностью заклинать предметы и явления без помощи формул и жестов, одной лишь предельно сосредоточенной волей. Сильвезий же словно вовсе не нуждался в помощи слов и движений. По силе он казался середнячком (пока не убедишься, что вся эта сила принадлежит ему, а не носимым усилителям, концентраторам и накопителям); что же до умений, то таковые сделали бы честь даже старшему мастеру стихий. Вместе с тем в образовании, полученном новоиспечённым блистательным лорхом невесть где и как, зияли огромные пробелы; похоже было, что учитель, имя которого он старательно замалчивал, занимался с ним лишь практикой, оставив теорию до лучших времён.
Не прошло и года с момента первого появления Сильвезия в Интариге, как он утворил такое, что даже избалованные жители столицы дружно ахнули. (Коллеги по Гильдии тоже ахнули, но по другим причинам: они куда больше рядовых интарийцев понимали в том, чего стоит достижение их овеянного скандальной славой младшего коллеги).
Дело в том, что блистательный лорх представил публике летающее судно.
Выдающиеся заклинатели древности годами бились над этой нетривиальной задачей, терпели неудачу за неудачей, достигали ограниченных успехов, как правило, сводимых на нет неустранимыми побочными эффектами... а Сильвезий словно взял и достал из кармана готовое решение. Элегантное, достаточно безопасное, быстрое и неплохо вооружённое. Последнее обстоятельство привлекло особое внимание государя и двора, когда блистательный лорх провёл повторное представление своего судна - уже не для широкой публики, а для избранных. Незамедлительно был заключён контракт с военным ведомством. Спустя какой-то месяц Сильвезий уже смог предоставить для нужд воздушной разведки четыре прототипа лёгких судов, рассчитанных на экипажи из трёх человек: пилота, наблюдателя и стрелка. А через год, подрядив для выполнения вспомогательных работ три десятка младших мастеров стихий, блистательный лорх передал военным десять больших судов, получивших наименование таннелерр, или "небесных молний". Каждое такое судно нуждалось в дюжине человек "малой команды", могло поднять в небеса до сотни людей или сорока тонн груза и было способно лететь, преодолевая огромные расстояния с невиданной доселе скоростью, много суток подряд. Более того: разработанная и лично установленная Сильвезием хитроумная защита делала его воздушные суда почти неуязвимыми как для искусства лорхов, так и для обычных артиллерийских снарядов.
- Колоссально! - сказал военный министр, увидев таннелерры, пролетающие двумя правильными клиньями над полем для испытаний.
- Колоссально!!! - вскричал он же, увидев, что стало с макетом "вражеской крепости" и насыпным холмом, на котором стоял макет, после того, как таннелерры сбросили на него по четверти штатного боезапаса каждая, а дым и пыль, поднятые массированной бомбардировкой, более-менее рассеялись. - Когда будет готово ещё столько же воздушных судов?
- Возможности обустроенных верфей на данный момент не так важны, как недостаток надёжных, а главное - должным образом обученных людей, способных стать членами "малых команд", - сообщил Сильвезий извиняющимся тоном.
- Людей мы найдём! - отрубил министр. - Люди - не проблема!
- Что ж, в таком случае я готов лично гарантировать государю быстрое пополнение воздушного флота новыми судами... разумеется, когда мне возместят расходы на строительство уже готовых и только закладываемых на стапелях корпусов.
- И во сколько обойдётся государю эскадра из, скажем, пяти таннелерр?
Сильвезий ответил. Не забыв сообщить и сумму эксплуатационных расходов.
- Колоссально! - прохрипел военный министр, чувствуя, как по его лбу скатываются капли ледяного пота.
Меж тем блистательный лорх со своим проектом всё сильнее тревожил не только коллег по Гильдии, чувствующих, как бледнеют их достижения рядом с достижениями Сильвезия, но и людей тихих, суровых и жёстких. Появление такого невиданного и многообещающего инструмента, как воздушный флот, разрослось до масштабов истинно государственной важности. Были предприняты целенаправленные попытки выведать секрет полёта таннелерр, попытки выяснить прошлое блистательного лорха, наконец, попытки воздействовать на оного грубой силой, подкреплённой лучшими защитными амулетами. Увы! Секрет остался секретом, а прошлое не пожелало приоткрыть свои тайны. Что же до грубой силы, защищённой амулетами, то поутру после одной из таких попыток на стол министра иностранных дел легло письмо, запечатанное личным знаком Сильвезия (знаком, который также, увы и ах, упорно не поддавался попыткам скопировать его).
"Почтенный министр!" - было написано в письме. "Я, безусловно, понимаю вашу обеспокоенность сложившимся положением дел, но впредь убедительно прошу вас не посылать ко мне настолько невежливых и неуклюжих слуг. Эти трое грубиянов, облив меня словесными помоями, что не доставило мне ни малейшего удовольствия, столько раз запнулись о мою трость, что утратили способность к самостоятельному передвижению. Мне стало их искренне жаль; я счёл необходимым нанять экипаж, чтобы они могли добраться до медика, и снабдил их небольшой суммой на лекарства. В связи с происшедшим я выражаю вам, министр, моё неизменное почтение и полную готовность к разумному диалогу. В любое назначенное вами время я готов явиться в вашу приёмную, чтобы лично принести извинения за состояние ваших слуг и выработать условия, при соблюдении которых мы оба сможем продолжать плодотворно трудиться на благо государя и общества. Подписано: полноправный член Гильдии лорхов, младший мастер стихий Сильвезий".
Министр иностранных дел обладал куда большей выдержкой, чем военный министр. Он сумел дочитать послание до конца, почти не побледнев и лишь единожды сглотнув накопившуюся слюну (на том месте, где блистательный лорх изъявлял готовность явиться в его приёмную лично). Посидев минут пять неподвижно, лишь неравномерным постукиванием пальцев по столу выдавая работу мысли, министр иностранных дел вызвал секретаря и поинтересовался, как скоро плотное расписание позволит ему увидеться с Сильвезием.
- А разве он не... - начал было секретарь. Но заметил на столе вскрытый конверт с поблёкшей печатью блистательного лорха и умолк.
- Вот, - с неприкрытым отвращением бросил министр, пододвигая в направлении секретаря прочитанное письмо. - Ознакомься.
Секретарь стремительно пробежал глазами по строчкам.
- Но это же...
- Именно. Ультиматум, и ничто иное. Как мы давно выяснили, Сильвезий пренебрегает охраной, подобно многим другим лорхам полагаясь исключительно на заклятия. Ты уверял меня, что пошлёшь лучших, способных одним своим видом внушить трепет целой банде грабителей. Высший лорх Эвмерий заверял, что на защищённого его амулетами нельзя даже лёгкую чесотку напустить. И где наши лучшие люди с лучшими амулетами? В больнице. Лечатся на деньги того самого Сильвезия, которого должны были... а, что уж теперь скрипеть зубами!
- Но назначать ему встречу...
- Мне ПРИДЁТСЯ встретиться с ним, - министр внутренних дел оттопырил нижнюю губу и прищурил левый глаз. - Если я оставлю без внимания сие послание, его автор, этот изумительный проныра, сам назначит время и место встречи. Лишив меня даже скромной иллюзии выбора. Пока он не хочет портить наши отношения всерьёз, даже вроде бы готов в чём-то пойти мне навстречу, но... в общем, назначай время. Да не на следующий месяц, а как можно раньше.
Неизвестно в точности, о чём говорилось в кабинете министра внутренних дел, когда туда (точно в срок) явился блистательный лорх. Все попытки подслушивания, предпринятые далеко не одним только секретарём министра, позорно провалились. Сверх того, у хозяина кабинета от состоявшейся встречи остались лишь малоприятные, но весьма путаные воспоминания. Однако буквально через неделю Сильвезий, доселе чуть ли не демонстративно равнодушный к женским чарам, начал ухаживать за Эннелией из Крамгита: девицей с безупречным происхождением и внешностью без изъяна, но, к прискорбию её родителей, не способных дать за нею достаточно приданого, вот-вот готовой выйти из возраста невест, оставшись безмужней. Но Сильвезий за приданым не гнался - ещё бы, с его-то деньжищами! - а сопротивление родителей было быстро и необратимо сломлено, когда к совету военного министра, дружного с отцом Эннелии, добавились несколько слов, оброненных в нужные уши секретарём министра внутренних дел.
Спустя ещё полгода обладающий отличными манерами, но, увы, сомнительного происхождения блистательный лорх окончательно занял место у самой вершины власти. Сообразно не только своим талантам, но также удачному браку. И с тех пор положение Сильвезия в столичном обществе лишь укреплялось. Он продолжал строить суда для военного, а затем и гражданского воздушных флотов Интарии; следовал модным веяниям - правда, только лишь тем, каковые считал для себя необременительными; жертвовал огромные суммы на благотворительность и почти не ограничивал в расходах свою красавицу-жену, блиставшую в высшем свете. Временами он даже давал приёмы для избранных, вроде нынешнего.
Но до сих пор Сильвезий никогда не проявлял страсти к бессмысленному эпатажу. Никогда! Он вообще был очень и очень сдержан, словно был мужчиной в летах, а не совсем ещё молодым, в сущности, человеком. И теперь приглашённые на приём тщетно гадали, какие новые замыслы, какие тайные пружины побуждают блистательного лорха к столь необъяснимо странному поведению. А прекрасная Эннелия, стоя в стороне от по праву принадлежащего ей места, тайком кусала свои прелестные губки...
2
- Любимая, ты выглядишь просто потрясающе.
- Но?
- Но исключительно по-варварски.
Я тонко улыбнулась.
- Неужели моё соседство портит тебе репутацию, любимый?
- Моя репутация и без того... сомнительна. Но можно молча гнуть свою линию, а можно с гиканьем и свистом хлестать высшее общество по мордасам. Второго я прежде не делал.
- О! Значит, у тебя всё впереди. Кстати, ведь разговаривать на неизвестном окружающим языке, по-моему, тоже довольно невежливо?
- Да. Но смею тебя заверить: явиться на торжественный приём с дамой, облачённой исключительно в чёрную кожу, у которой вдобавок из-за плеча торчит рукоять меча-бастарда, какие здесь уже лет двести как вытеснены более лёгкими клинками,
- И что же больше шокирует: мой наряд или оружие?
- Больше всего, - сказал Устэр суховато, - шокирует то, что я игнорирую Эннелию.
- Ну, тогда не смею задерживать. Ступай к своей... жене.
- Если бы я знал, на кого тебя можно оставить...
- Не беспокойся, - я вернула мужу его же сухость с процентами. - Я уж как-нибудь сумею объясниться с представителями местного бомонда.
"Этого-то я и боюсь", - изобразилось на лице Устэра.
Однако, почтительно поклонившись мне, (окружающие немедля зашушукались: так почтителен блистательный лорх не бывал даже перед высшими лорхами... да что там лорхи! даже перед самим государем!) Сильвезий направился к Эннелии.
- Супруг мой, прошу: объяснитесь.
- Каких именно объяснений вы желаете?
- Что это за чёрное чучело, с которым вы так долго... беседовали!?
- Супруга моя, неосторожно и невежливо называть незнакомую эльи чёрным чучелом, не зная ни её положения, ни способностей. А в данном случае это просто опасно.
- Почему же? Неужто это чёрное чучело настолько быстро умеет размахивать той глупой железякой, которая приторочена к тощему чучельскому хребту?
- Способность или неспособность эльи владеть оружием почти не имеет отношения к той опасности, источником которой она может стать. Вы знаете, что я - не самый слабый среди лорхов Риллоана и не самый неумелый средь них. Многие члены Гильдии завидуют моим талантам и умениям. Вы ведь знаете это, не так ли?
- Так. Но при чём тут столь усердно защищаемое вами чёрное чучело?
- При том, что она - мой учитель! - процедил Сильвезий, теряя терпение.
Эннелия фыркнула.
- Это вот...
- Я выбрал вас своей супругой, - сказал блистательный лорх таким ровным тоном, что у названной эльи вдруг ослабли колени, - отнюдь не за выдающиеся интеллектуальные данные. Мне казалось, что высокого происхождения, семейных связей, удовлетворительного здоровья и относительного здравомыслия будет достаточно. По всей видимости, я жестоко ошибся.
- Кажется, вы назвали меня дурой?
- Вам кажется совершенно верно. Что внушает мысль о том, что вы не вполне безнадёжны.
- До сих пор вы никогда не смели разговаривать со мной в подобном тоне!
- До сих пор вы никогда не отзывались в подобном тоне о настоящих людях. Каковых в привычном для вас кругу, впрочем, очень и очень мало.
- Ах, вот как?
Сильвезий слегка повернулся, бросая косой взгляд в сторону эльи, которую его супруга называла чёрным чучелом, а он сам - своим учителем.
- Эннелия, я должен извиниться перед вами. Нет, не за слова, сказанные только что. Я должен просить прощения за равнодушие к вам и вашей судьбе. Хотя такое и не прощается.
Снова поглядев на онемевшую супругу, блистательный лорх продолжал:
- Некогда я был заурядным высокородным болваном, хорошо знавшим лишь науку владения оружием. Потом жизнь моя круто переменилась по причинам, которые здесь и сейчас не имеют значения. Да... жизнь переменилась, а я не переменился. Или почти не переменился. Но, видимо, нечто во мне всё же давало пищу для надежд на лучшее. И стоящая там женщина - да, Эннелия, именно женщина, в которой вы, к вашему несчастью, способны разглядеть лишь чисто внешнее, - сочла, что я достоин её неравнодушия. Её усилий. С этого началось моё преображение. Она учила меня всему, что знала. Ничего не утаивая, ничего не скрывая, с удивительным терпением и тактом. А я не был ни особо понятливым, ни хотя бы достаточно благодарным учеником. Я далеко не сразу оценил, как много и как быстро получил просто так, в виде щедрого дара. Настоящий учитель не берёт с учеников плату, знаете ли... и уж тем более не вымогает что-либо за свою науку. Отплатить своему учителю настоящий ученик может только одним способом: дарить знания и умения другим, как их дарили когда-то ему. Но теперь я вижу, что последнего урока так и не усвоил. Я получил достаточно, чтобы в короткий срок стать одним из известнейших людей Интарии, но не счёл нужным одарить вас, Эннелия, хоть малой крохой из того, что имею. Вместо того, чтобы поступать так, как должно, я откупался от вас -
Впервые Эннелия слышала в голосе Сильвезия столько горечи. Столько усталости. Столько... да, именно боли! И ей стало страшно, как ещё ни разу за всю её благополучную жизнь.
Она стала женой этого странного человека не по своему желанию. Решение за неё принимали родители. Но раньше она полагала, что отлично понимает желания мужа и справляется со своими обязанностями, что называется, не хуже прочих.
А теперь вдруг оказалось, что блистательный лорх, неизменно подтянутый, сильный и спокойный, как спокоен высящийся над бурной гладью моря утёс, совсем не таков, каким кажется ближним и дальним. Что весь его облик - искусно сработанная маска. Что он движим какими-то иными, чуждыми побуждениями. Что спокойствие утёса, равнодушно рассекающего житейские неурядицы, возможно потому лишь, что настоящая жизнь Сильвезия протекает в таинственном пространстве, совершенно не связанном ни с балами, ни с благотворительными обедами, ни с благопристойными развлечениями двора, всецело занимающими его супругу.
И даже более того: все эти обычные мужские игрушки - членство в Гильдии, неиссякающий источник дохода в виде воздушного флота, политические и военные вопросы, участие в решении которых он может принимать по праву "одного из известнейших людей" - всё это также не имеет для Сильвезия решающего значения.
А что имеет?
Наверно, мнение женщины, с которой сейчас беседует секретарь министра каких-то там дел... этой чёрной, невысокой, очень свободно держащейся женщины... женщина-лорх? Почти невозможно поверить...
- Что лепечет этот осёл! - пробормотал Сильвезий, вслушиваясь во всё более громкую беседу Чёрной и секретаря. - Сейчас... ох! Только бы никто не запаниковал...
- Вы о чём, супруг мой? - спросила Эннелия с осторожностью. После не то исповеди, не то отповеди она попросту боялась высказываться, чего ранее за ней не водилось.
И тут кто-то из явившихся на приём эльи истошно завизжал.
С минуту или около того, скучая, я оглядывала зал для приёмов, более или менее игнорируя публику. А заодно изучая - не глазами, конечно - пару Сильвезий + Эннелия. В общем-то, изучать там было особенно нечего. Устэр действительно не давал мне поводов для настоящей ревности, буде даже я была бы к ней склонна. Взаимной любовью там и не пахло. Но...
"Не склонна к ревности, значит? А какого ж Орфуса ты тогда потащилась сюда и активно портишь своему мужу существование?"
Известный парадокс телепатии: чужие мысли и эмоции предстают сквозь призму нефизического восприятия гораздо более ясными, (а сверх того - и более мотивированными!) чем свои собственные. Как там у поэта? "Познание себя - задача из задач..."
Ага, а вот и первый смельчак. Фертик, тщательно надушенный и завитый. Впрочем, завит его парик, а не он сам. О, странности мужской моды!
- Прошу прощения, вы говорите на интарийском?
- Даже на высоком интарийском, если вам это доставит удовольствие, - бросила я.
Здесь необходимо отступление.
Хотя мой муж перемещался в Риллоан, используя искусство воплощений, преподанное ему Джинни (заслуженная награда за успех в истории с Порталом Хаэнны), я сама не могла поступить сходным образом. Искусство воплощений не годится, если не знаешь, где именно будешь воплощаться... а что я, что Устэр недостаточно хороши как менталисты и не можем передать полный набор координат напрямую из разума в разум без искажений. Если бы я попыталась совершить переход по неполным и искажённым координатам, я могла оказаться в мире, очень похожем на Риллоан, даже называющемся точно так же... но то был бы Риллоан, где никто и слыхом не слыхивал ни о каком Сильвезии.
К счастью, помимо метода демиургов, требующего исчерпывающей, почти нечеловеческой точности, есть иные способы переместиться именно туда, куда надо. Например, переход "на маяк".
Примерно семь часов назад по местному времени Устэр начертил на верхней палубе своей личной таннелерры не столько магический, сколько мистический Знак. Затем он положил в трёх малых фокусах Знака склянку с моей кровью, склянку со своей кровью и зачарованную мной (но из-за досадной ошибки так и не ставшую частью костяного дракона) фалангу. Завершив приготовления, мой муж начал произносить закольцованную формулу призыва, с каждым повторением уходя в транс всё глубже. Когда нужная концентрация была достигнута, я на одно мучительное мгновение размазалась тончайшим слоем по множеству смежных пространств (состояние, уже знакомое по путешествиям посредством Портала Хаэнны) и вернула унитарность вкупе с материальностью уже в большом фокусе Знака.
Простота использованного способа лишила меня такого преимущества, даруемого искусством воплощений, как знание языка. Или, шире - способность влиться в чужое общество, воспринимая его как своё собственное. Но тут мне на помощь пришла уже другая формула, изобретённая мной во время первого визита в Иридосеть. Устэр настроен на местные реалии? Отлично! Несколько слов на Бесконечном наречии, и вот уже я знаю о местных порядках не меньше него... сохраняя, заметим, свою драгоценную и неповторимую индивидуальность, а также все присущие мне черты характера, нимало не смягчённые процедурой воплощения.
Поэтому не стоит удивляться тому, что подошедшему ко мне фертику я ответила на безупречном высоком интарийском. Из воспоминаний мужа я знала даже его имя, некоторые человеческие качества и функцию.
Фертик был никем иным, как секретарём министра иностранных дел. Или, говоря проще, помощником главы самой разветвлённой шпионской сети Интарии... а возможно, всего Риллоана.
- Замечательно! - обрадовался он. - Я боялся, что вы...
- Не бойтесь, - перебила я. - Раз уж мой ученик полагает вас полезным в нынешнем вашем качестве, я не стану без особых на то оснований оспаривать его решение.
- Прошу прощения... ваш ученик?
- В этом уголке Вселенной он известен как Сильвезий.
- Э-э...
- Варварское имечко, сама знаю. Но вам, местным, слух не режет, а это при акклиматизации важнее всего. Чистая мощь решает не всё и не всегда, иногда приходится подлаживаться к сложившимся условиям.
- Прошу прощения, я... не вполне понимаю...
- Всё ты понимаешь. Не дурак, чай. Только веришь с трудом. Но ничего, это пройдёт.
Фертик напрягся.
- Кто вы?
- Если тебе угодно узнать моё имя, я - Эйрас сур Тральгим. Можешь звать меня Иглой. Выдумывать себе приятное имя подстать местным обычаям не собираюсь. Вряд ли я задержусь у вас настолько, чтобы оно мне понадобилось.
- С какой же целью вы прибыли в Интарию?
- Разве не понятно? Поглядеть, как тут развлекается... Сильвезий. Может быть, немного пожить в вашем тихом патриархальном городке, отдохнуть.
Видимо, я достаточно потопталась по патриотическим чувствам секретаря, чтобы он наконец среагировал на мои незамысловатые подначки.
- Интариг - один из крупнейших городов мира!
- Разве я спорю? Просто я бывала в городах, где людей больше, чем во всей Интарии. В несколько раз больше.
После подобного заявления сложить два и два уже труда не составляло.
- Так значит, и вы, и блистательный лорх Сильвезий родились под небом иного мира?
- А что, мой ученик пытался скрыть очевидное? Гм. Пожалуй, наш разговор зашёл слишком далеко. Забудь-ка ты всё, что я тебе наговорила.
Секретарь поморгал.
- Прошу прощения, - сказал он. - Как, вы говорите, вас зовут?
- Можешь называть меня Иглой.
Грубо! Грубо! И реакция на мои слова переменилась:
- Быть может, уважаемая эльи Игла раскроет также свои происхождение и род занятий?
- Рассказ о моём происхождении вряд ли поможет понять, кто я. А что до моего рода занятий, то он примерно таков же, как и у прочих лорхов.
Секретарь улыбнулся очень любезно и очень фальшиво.
- Вероятно, уважаемая эльи знает много заклинаний?
- Да, - Я отразила его улыбку, как в зеркале. - Довольно много.
- Быть может, вы позабавите собравшихся чем-нибудь особенно... могущественным?
- А вы уверены, что вам нужно именно могущественное заклинание? Не просто забавное, не красивое, даже не сложное, а
- Если вы уверены, что способны продемонстрировать мощь настоящего лорха...
- Что ж. Вы сами об этом попросили.
Я хлопнула в ладоши. Вернее, медленно и почти беззвучно соединила их. В ответ слабо содрогнулся мозаичный пол. Раздалось что-то вроде очень тихого и очень низкого вздоха, как при далёком обвале. Качнулись огоньки свечей...
- И это всё? - поднял левую бровь секретарь министра.
Вместо меня ему ответил с балкона пронзительный визг какой-то уважаемой эльи, первой заметившей неладное. Возникла и быстро покатилась от одного гостя к другому бестолковая суматоха. Никто ничего не понимал, все у всех спрашивали, что же стряслось.
- Земля! - завопил кто-то. - Земля уходит!
- Подойдите к любому окну, - посоветовала я медленно бледнеющему фертику. - Отсюда вы мало что сможете увидеть.
3
Ближе к утру, когда все гости разъехались, Эннелия объявила, что уходит спать, а сама в наивной надежде остаться незамеченной притаилась за приоткрытой створкой двери, чтобы подслушать, о чём будут говорить в малой гостиной её муж и Чёрная. Мы не стали разочаровывать бедняжку, не предприняли обычных мер защиты и даже не перешли с высокого интарийского на какой-нибудь более удобный язык.
Пусть слушает, раз интересно.
- И всё-таки, Эйрас, это было лишним.
- Что именно?
- Ты отлично знаешь, что. Заставить мой особняк оторваться от земли, совершить поворот "влево кругом" и поставить его обратно! Крайне рискованно!
- Не так рискованно, как ты думаешь.
- Но ведь это - заклятье прямого действия, и притом очень мощное!
- Да уж не те левитационные чары, которыми ты оклеиваешь корпуса воздушных кораблей. Но этот фертик, секретарь вашего главного шпиона, просил именно демонстрации мощи.
- Надо полагать, впредь он будет куда осторожнее в своих просьбах к тебе. М-м-м... но всё-таки, что, если бы ты не удержала контроль?
- Вот уж вряд ли. Нет принципиальной разницы, какую именно массу поднимать в линзе искривлённого пространства. Порог неустойчивости вместе с размерами линзы, конечно, растёт, но растёт линейно. Вот если бы я решила поднять не один особняк, а весь Интариг...
- Тебе не хватило бы сил!
- Да. Такое могла бы провернуть Джинни, но не я. Что я пытаюсь тебе втолковать, так это простой факт: мои способности к контролю таких заклятий больше, чем мой магический резерв.
Я помолчала и добавила:
- Конечно, отвечать на хамство фертика таким образом - всё равно что именным указом государя выделять пенсион вдове подпаска из деревни Глубокие Навозники. Зато теперь ни одна раззолоченная сволочь не посмеет усомниться в моём праве появляться, где я захочу, и одеваться так, как я захочу. А также делать всё, что придёт мне в голову. Да и твои коллеги по Гильдии будут сидеть тихо-тихо, как клопы в подушке.
- Смотри. Хозяин того фертика уже предпринимал попытку выбить из меня секрет воздушных судов. Он вполне может повторить попытку уже с тобой.
- И пусть повторяет. Хоть разомнусь. Давно никому голов не рубила!
- Да ты и министерским наймитам ничего не отрубишь. Пожалеешь убогих. После появления ручных огнестрелов искусство фехтования в Интарии хиреет... и это притом, что ни одной приличной Школы Боя здесь отродясь не бывало.
- М-да. Печально слышать. А что здесь вообще было приличного, если и бойцы тут - не бойцы, и лорхи - скорее могучие зазнайки, чем искусные мастера?
- Не знаю. У меня давно сложилось ощущение, что этот мир не вполне настоящий. Словно здешний демиург сработал небрежно. Или...
- Что - или?
- Или это никакая не небрежность, а сознательное ограничение. - Заявил Устэр особенным тоном, который я про себя называю "истина где-то рядом!". - Стилизация. Некто желал получить идиллию, но вместо резких граней глубокой реальности, как на родине Анжи, предпочёл едва заметные переходы на отмелях и болотах. Риллоан подчёркнуто красив, но вместе с тем слегка упрощён. И это самое "слегка" давит на здешних людей. Причём ни тупицы, ни середнячки абсолютно ничего не ощущают, а вот умникам быть умными не так-то просто. Настоящие таланты - редкость. Что же до гениев, то их здесь просто нет. Ни одного за всю писаную историю!
- Мрачная картина.
- Зато русло истории не имеет крутых поворотов. Не имело. Пока я со своими летучими судами не подправил баланс сил. И то... знаешь, насколько сложно оказалось набирать здесь сообразительных парней в судовые команды? Приходится нагло сманивать: все подходящие по требованиям уже неплохо пристроены.
- Ты это проверял?
Разумеется, я говорила не только о наличии потенциальных сотрудников, свободных и сообразительных. И Устэр меня понял:
- Нет. Ничего я не проверял. Вообще, пока ты не появилась, я словно спал. Не задавался такими вот абстрактными вопросами... просто жил. Двигал карьеру, изобретал, пробивал, убеждал... а ты сама как, не чувствуешь ничего подозрительного в этом плане? Тебя местный, так сказать, эфир не... подтормаживает?
- Нет. Не чувствую. По крайней мере, пока. Хотя заметить такое торможение, должно быть, непросто. А может, для проявления эффекта отупления нужно какое-то время?
- Может, и так...
Я повертела высказанную гипотезу на изгиб и растяжение.
- Знаешь, ученик, мне это не нравится. Но это, увы, логично. Если есть континуумы с ограничением глубины доступного пси, должны быть и такие вот миры... с ограничителем на сложность мышления. Или, - медленно добавила я, - даже не ограничителем...
- А чем тогда?
- Лекалом. Тем, что задаёт мыслительной активности определённый... профиль. Образец. Направление. Сейчас я вспоминаю приём, и просто диву даюсь: ведь ни одного безвкусного костюма! Ни одного по-настоящему вульгарного украшения! Даже жесты... всё красиво. Гармонично. Так безотчётно выверено, словно тут каждый посещал танцмейстера.
- Я устраивал приём не для забойщиков скота и не для плотогонов. Очень может быть, что среди присутствовавших действительно не было таких, кто не посещал уроки танцев.
- И все оказались способными учениками? Но ладно. Скажи: а горожанки тоже брали соответствующие уроки? А уличные мальчишки?
- Твоя правда. Клянусь Светом! Где были мои глаза все эти годы? Ведь я ни разу не видел здесь даже НИ ОДНОЙ СУТУЛОЙ СПИНЫ!
- Трудно заметить то, чего не хватает в привычной картине.
- Эйрас, это не оправдание. Это просто...
- Это просто свойство Риллоана. Уж не думаешь ли ты, что способен игнорировать правила, установленные демиургами? И не забудь, что тебе было гораздо сложнее смотреть на этот мир со стороны. Ты ведь пользовался искусством воплощений.
- А ты появилась "на маяк". Точно. Значит, и здесь можно думать по-настоящему!
- Конечно. Правила демиургов нельзя игнорировать, но их можно обходить. Как любые правила вообще. Тебе ли не знать?
- Послушай, - сказал Устэр решительно, - а призови-ка меня "на маяк". Я тоже хочу посмотреть на ставшее привычным со стороны!
- Ты уверен, что хочешь этого прямо сейчас?
- А чего тянуть? У тебя есть куча моего барахла для использования в качестве якорей. Весь особняк, не говоря уже о лаборатории!
Я напомнила:
- Кровь - наилучший якорь.
- Да пожалуйста!
Устэр подхватил со столика пустой бокал, коротким бытовым заклинанием очистил его от засохших остатков вина, взрезал "призрачным лезвием" мякоть левой ладони и нацедил в бокал пару глотков крови.
- Держи. Я пошёл.
После чего исчез из Риллоана с отработанной лёгкостью.
Отработанной? "У нас", на Больших Равнинах, прошло чуть больше месяца, но здесь для него пролетело шесть лет...
Для членов Группы, к каковым Устэр теперь относится тоже, время и растяжимо, и относительно. Шесть лет могли обернуться хоть считанными минутами, хоть мелькающими мимо столетиями, стоило немного подправить граничные условия воплощения.
Вот последовательность воплощений менять по-настоящему сложно. Исправить случившееся, воплотившись ДО уже имевшего место воплощения, не получается. Законы металогики запрещают. Хотя... если внести коррекцию при помощи Бесконечного наречия...
Перспективная мысль. Но не ко времени. Я повертела в руках бокал.
- Эльи Эннелия, входите! Один разговор окончен, пора начать другой... - никакого результата. Тогда я слегка повысила голос и отбросила изящную вежливость, как ветошь. - Не заставляй меня прибегать к силе. Мы с твоим мужем знали, что ты подслушивала.
Эльи вплыла в гостиную, словно не шла по собственному особняку, а восходила на эшафот.
...Да. Вот уж чем никогда не отличалась, так это природной красотой. Я стройна (то есть, в недоброжелательных глазах, либо "худа", либо - и это ещё определение из мягких - "жилиста"). Я двигаюсь с грацией не танцовщицы, а бойца. Этакая особая плавно-порывистая мягкость живой пружины, как у существа, в любую секунду (нет, долю секунды!) готового упасть с высоты вдвое большей, чем собственный рост, и скользить дальше, как ни в чём не бывало. Но на этом мои внешние достоинства, увы, исчерпываются. А вот Эннелия... о, Эннелия!
Огромные ореховые глаза. Очень тёплые, очень живые. Волосы вьются по плечам, падают на спину и на грудь - густые, длинные, ухоженные, живо напоминающие своим оттенком о благородном блеске золота. Лицо плавно заостряется книзу; губы полные, но без чрезмерности; нос (а вернее, носик) слегка вздёрнутый, с тонко вылепленными крыльями. Скулы... брови... ресницы... будь хоть трижды недоброжелателен, изъяна не найдёшь! А фигура? Боги, да девять из десяти тральгимских кумушек, не признаваясь о том вслух, вырезали бы полгорода, чтобы заполучить такую фигуру! Я не мужчина, но я знаю о мужских фантазиях достаточно, чтобы распознать воплощённый идеал, равно подходящий как слюнявому подростку, так и более зрелому мужу, уже живущему собственным домом. Гибкая талия... безупречная грудь... точёная шея и нежные плечи в вырезе бального платья... целомудренно скрытые подолом ноги наверняка соответствуют тому, что мода считает возможным демонстрировать открыто.
Можно было бы утешиться, достанься все эти сокровища пустышке, не способной толком распорядиться ими - грубой, нагловатой, примитивной клуше. Но нет! Ни легчайшего намёка на вульгарность. Манеры, осанка, подбор украшений к платью, ненавязчивый аромат дорогих духов...
Общий вердикт может быть только один: десять из десяти. Безупречно.
"Прах и пепел, у моего мужа отличный вкус!"
Меж тем молчание уже ощутимо затянулось. Эннелия, не выдержав моего взгляда (ха!), давно потупила свои очаровательные ореховые глазки и понемногу начинала трепетать. Чему весьма способствовал бокал в моей руке, на треть наполненный кровью.
- Много ли ты поняла из подслушанного, дитя?
Ореховые глазки снова - почти дерзко - поднимаются навстречу чёрным глазам.
- Я действительно была бы дурой, если бы призналась, не так ли?
- Отлично! - Я улыбнулась прекрасной эльи с уверенным безразличием сытой львицы. - И очень скверно. Сильвезий был прав: ему нет прощения.
- Простите?
- Оставь. Хоть ты не проси прощения через две фразы на третью! Тебе это не идёт!
- Я постараюсь.
- Старайся, - сказала я предельно серьёзно. - Это самое главное: стараться. И не бойся ошибок. Бояться надо иного...
- Чего же?
- Слепоты. Ошибиться не страшно, страшно не заметить, что ошибаешься. Так, как не замечал этого Сильвезий.
- Я не стану обсуждать моего мужа!
- И не надо. Мы сейчас обсуждаем не твоего мужа, а моего ученика. Чувствуешь разницу?
Эннелия моргнула.
- При иных обстоятельствах его слепота не имела бы значимых последствий. Но коль скоро ты носишь его ребёнка...
- Что?!
- Могу повторить. Ты беременна, прекрасная эльи. У тебя будет... сын. Да, именно сын.
Эннелия покачнулась.
- Он даже не счёл нужным тебе сообщить, - сказала я с ненаигранным отвращением. - Тебе! Одно слово - мужчина!
- Но... но...
- Я - то, что вы здесь назвали бы лорхом-целителем. Хотя целители из ваших лорхов, скажем прямо, не ахти. Если я говорю, что у тебя будет сын, стоит принять это на веру. Я не стала бы обманывать в таких вещах. Это против кодекса.
Эннелия робко улыбнулась, глядя сквозь меня. Поверила.
А я едва сдержала зубовный скрежет.
Но... девочка ни в чём не виновата. Абсолютно. Спрос - с нашего общего мужчины, внезапно решившего забыть о контрацепции. Беременность - плод его решения.
Общего! Мужчины! Плод!!!
Так. Довольно, Эйрас! Ты некромант или благородная, прах побери, эльи?
Продолжаем общение.
- Теперь понимаешь, почему Сильвезий так сожалел о своей слепоте?
- Ч-что?
- Слушай меня. Слушай. Меня. Вот так. Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но о радостях материнства подумаешь потом. Мы ещё не закончили разговор, дитя.
Она посмотрела на меня почти твёрдо.
- Чего вы хотите от меня, эльи?
- Перемен.
- Перемен? Каких перемен?
Я протянула руку и почти коснулась её лба.
- Вот здесь. - Рука переместилась, указывая на сердце. - И здесь. Думаю, стоит начать с чего-нибудь предельно простого. Ты умеешь читать?
Ответ я знала заранее.
- Нет.
- Исправь этот недостаток - для начала.
- Зачем это мне?
- Настоящего ответа ты не поймёшь. Но у меня найдётся и доступный аргумент. Когда ты станешь обсуждать с Сильвезием прочитанное, вы станете проводить вместе гораздо больше времени, чем раньше. Он винился, что не замечает тебя. Но ведь это и твоя вина.
- Моя?
- А что ты сделала такого, чтобы стать интересной для собственного мужа?
Революционно новая концепция вонзилась в самую душу Эннелии... и начала понемногу расчищать себе место.
- Я не стану сейчас говорить с тобой о заклятиях. Боюсь, если ты и поймёшь, каково это - быть лорхом не для других, а для себя самой, то поймёшь лишь умом, не сердцем. Нельзя всерьёз стремиться к тому, чего не просит твоя суть. Чего она просто не знает. Но даже у самого длинного пути есть начало, порой совсем крохотное... как только-только зачатый младенец. Начни с чтения, дитя - и это, быть может, заведёт тебя гораздо дальше, чем ты способна хотя бы помыслить.
Я не самый лучший менталист. Не самый талантливый и уж подавно не самый опытный. А Эннелия действительно была сущим ребёнком. Но ведь именно дети - самый податливый и гибкий материал. И когда я говорила с ней, полностью убрав привычные щиты, нечто в сознании прекрасной эльи ощутило прикосновение в области, которой ранее ничто не касалось. Нечто слабое и бесформенное, таящееся в непознанных глубинах духа, открыло незрячие ещё глаза.
И не поспешило закрыть их.
- А теперь ступай за мной.
- Куда?
- Недалеко. В кабинет Сильвезия.
- Но...
-
Защиту на своём рабочем месте Устэр поставил знатную. В ход пошло всё: магия крови и магия смерти, щиты воздуха и огня, ментальные ловушки, способные сжечь мозг неосторожного вора чуть ли не в буквальном смысле... короткий, всего десять шагов длиной, коридор был нашпигован дрянью разной степени убийственности с параноидальной плотностью. Впрочем, оно и понятно. За секретами Сильвезия здесь до сих пор идёт нешуточная охота.
Но система защиты, выстроенная Устэром, как всякая система защиты вообще, помогала лишь от чужих. Я же изучила её в буквальном смысле изнутри: сквозь призму мужнина сознания. Я знала её не хуже, чем он сам, и не только прошла коридор смерти, но также без особых трудностей провела по нему Эннелию. Кстати, на неё щиты и ловушки реагировали совершенно не так, как на абстрактных "просто нарушителей". Пожалуй, жена Сильвезия была единственным человеком на весь Риллоан, которому в коридоре грозил всего лишь крепкий неестественный сон. Не планируя водить жену в кабинет, Устэр всё же позаботился о безопасности.
Когда мы зашли внутрь, я, не глядя, ощутила, как расширились глаза эльи.
- Смотри, - усмехнулась я, - смотри! Это даст тебе некоторое представление о том, что по-настоящему интересует блистательного лорха.
Кабинет был велик и светел, несмотря на то, что снаружи царила ночь (впрочем, окна в помещении всё равно отсутствовали: паранойя!). Заточённые в небольших хрустальных колбах магические огни заливали пространство ровным белым светом. Пол был строго горизонтальным благодаря заливке жидким стеклом, а слегка шершавым - не поскользнёшься! - благодаря грубой шлифовке. Стен почти не видно из-за высоких шкафов, в половине которых теснились книги, журналы и снова книги (печатный станок в Риллоане изобрели, насколько смог выяснить Устэр, ещё столетий пять назад). Вторая половина шкафов была забита алхимической посудой, коллекциями минералов, многообразными инструментами, от геодезических до хирургических, и несравненно более многообразными магическими артефактами. В отдельном шкафу, снабжённом усиленным заклятием сохранности, стояли склянки, бутыли и запаянные ампулы с лекарствами.
В дальнем углу высился массивный стол с поверхностью из сплавленной кварцевой крошки, предназначенный для занятий алхимией. На нём стояла перегонная установка, даже в отсутствие хозяина продолжающая дистиллировать сквозь двойной каталитический фильтр какую-то мутноватую субстанцию. В левом ближнем углу стоял другой стол, для чтения и письма, снабжённый единственным на всём обозримом пространстве продавленным креслом. Середина кабинета (он же лаборатория) была совершенно свободна... и полна слабых, едва заметных на общем магическом фоне следов проводившихся здесь ритуалов. Я прошла к центру, наклонилась и принялась вычерчивать извлечённым из кармана мелком извилистые линии Знака.
От взгляда Эннелии моё занятие не ускользнуло.
- Что вы делаете?
- Готовлюсь к созданию перехода "на маяк".
- Я не понимаю.
- Я бы удивилась, будь иначе. Ты слышала сказки о вызове демонов?
- Д-да...
- Так вот, принцип тут, в общем, схожий. Только вызывать мы будем не каких-то там задрипанных демонов, а блистательного лорха Сильвезия.
Всё-таки Эннелия не была дурой в исконном смысле этого слова. Что и доказала:
- Мы?
- Твоя роль в происходящем вполне скромна и безопасна. Встанешь смирно, куда укажу, и немного поработаешь якорем. А пока лучше присядь. Мне чертить ещё минут десять. Да-да, именно в это кресло. Других тут нет.
- Но зачем вообще нужно... вызывать... моего мужа?
- Вот вызовем, и спросишь, - буркнула я без лишнего дружелюбия. Если прекрасная эльи не вполне поняла подслушанный разговор, разжёвывать ей, что к чему, я не намерена. И так уже достаточно всякого разжевала. - Сиди пока, не мешай. Правильно Знак нарисовать - это не дом принудить к полёту, тут нужна точность иного порядка.
Эннелия поняла намёк и затихла.
Закончив выписывать сложную вязь пересекающихся дуг, я поставила в одном из малых фокусов Знака бокал с кровью. Прошла к алхимическому столу, нацедила в первую попавшуюся чистую склянку своей крови. Поставила её во второй малый фокус. Поглядела на съёжившуюся Эннелию добрым и мирным взглядом патологоанатома за работой.
- А теперь, дитя, подойди и встань вот тут. Да. Стой, где очерчен мелом круг!
- А...
- И с места не сходи!
Воспитание - страшная штука. Даже подозревая меня в фантастически изощрённых и столь же злобных намерениях, прекрасная эльи покорно исполнила, что сказано.
Конечно, вздумай она противиться, результат оказался бы тот же. Так что покорность была не самой худшей стратегией. Но плохо, что для женщин Риллоана эта стратегия была, по сути, также и единственной...
Ладно. Не о том моя голова болит.
...первый пропев формулы. Почти пробный. Эннелия трясётся, напуганная вылетающими из моего горла звуками, но стоит на месте. Э, дитя, ты ещё драконьего рёва не слыхала!
Прочь лишнее. Формула, Эйрас. Формула. Остальное - потом. Второй пропев. Третий...
Транс - как вода. В него входишь не сразу. Но когда войдёшь, водой становится весь мир. Энергия, вложенная в ритуал, невелика. Даже исчезающе мала. Но любая энергия, какую я могла бы призвать и контролировать, не поможет выдернуть из неопределённого места строго определённого человека. Так что упирать на силу и думать нечего. Здесь работает другое: не магия, а именно мистика. Притом в наивысших своих проявлениях.
Самым краем поля внимания успеваю поймать взгляд Эннелии - смертельно бледное лицо-маска, расширенные до предела зрачки... это надо же: оставаться красавицей даже в таком состоянии! - а потом транс стирает и это.
Реальность, как задетая струна, дрожит сильней... сильней... ещё сильнее...
Прихлопнули рукой.
И - тишина.
Между мной и прекрасной эльи стоит (спиной ко мне, к ней лицом) блистательный лорх Сильвезий. Послечувствие, лживо притворяясь воспоминанием, пытается уверить, будто он уже несколько минут стоит так.
Отдача после транса туманит взгляд.
Тихо разворачиваюсь и выхожу из кабинета (он же лаборатория).
Спать.
4
Создавая "Ночную птицу", Сильвезий превзошёл себя. Никакой "малой команды": сложное сплетение управляющих цепей, фактически делающее воздушное судно разновидностью голема, облегчает управление самым радикальным образом. Можно вообще не следить за движением: задал курс, высоту, скорость - и ложись спать. Только взлёт и посадка требуют тщательного контроля со стороны пилота. Бортовой запас энергии - двукратный; причём крейсерская скорость, та, при которой расход и поступление энергии к цепям-накопителям равны, в полтора с лишним раза больше, чем у военных образцов. Защитные контуры имеют не двойное, а тройное резервирование. Их насыщенности позавидует не только другая "небесная молния", но даже новейший класс воздушных судов - агорбальн, "скала зенита".
Вот только оружия на "Ночной птице" не предусмотрено. С другой стороны, зачем вообще нужны алхимические бомбы, поставляемые Гильдией артефакты-разрядники и крупнокалиберные огнестрелы судну, на котором путешествует маг? Не просто лорх, хотя бы и высший, а именно маг, умеющий творить заклятья прямого действия...
И ещё одно свойство было у "Ночной птицы": удобство. Комфорт, переходящий в роскошь. Считая хозяина, семнадцать человек могли жить на её борту месяц, не сходя на землю и не терпя недостатка ни в чём, кроме свободного пространства. А уж троим запасов хватило бы на пару кругосветных путешествий... с долгими остановками в особо примечательных местах.
Но улетать ТАК далеко мы не собирались.
- Сейчас, - говорил Сильвезий, подсвечивая на занимающем полстены навигационном планшете цветными сполохами то, на что его малочисленной аудитории следовало обращать внимание, - линия фронта проходит вот здесь, в целом повторяя извивы русла Минаэлы. Интарийцы сидят на левом берегу, дагарцы, соответственно, на правом. Мосты через реку обрушены, переправа под огнём противника затруднена. Классический позиционный тупик.
- А почему интарийцы не создадут плацдарм на правом берегу, используя свой воздушный флот? Почему не перебрасывают войска в том измерении оперативного пространства, которое противник не контролирует?
- Мне тоже интересно: почему? Чтобы задать командованию этот очевидный - для нас с тобой - вопрос, мы и направляемся в Дербог. Штаб генерала Виналия сейчас находится там.
Эннелия сидела между нами, точно тропический цветок меж двух оружейных стоек. По случаю визита в зону боевых действий хозяин "Ночной птицы" оделся в том же стиле, который я демонстрировала на вчерашнем приёме.
Прекрасная эльи была бы рада уйти прочь, чтобы не чувствовать себя среди "неженского" разговора полной дурой. Но оставить меня наедине с Сильвезием? Дудки!
Что же, твой выбор, дитя. Сиди. Слушай.
Может быть, что-нибудь запомнишь или даже поймёшь.
- Скажи, блистательный лорх, в чём вообще причина конфликта. За что воюет Интария?
- За чужую мечту, - буркнул Сильвезий. Сейчас уж точно он, а не Устэр. - В Дагаре расположены платиновые копи. Единственные богатые копи на континенте, остальные давно выработаны подчистую. Платина в алхимии - металл почти незаменимый... но не только в алхимии. Например, нити элементно чистой платины несут основную нагрузку в цепях-накопителях таннелерры, на которой мы летим. Те дивные лётные характеристики, которыми может похвастать "Ночная птица" и до которых не дотягивают армейские летающие суда, объясняются предельно просто: в цепях-накопителях обычных таннелерр используется сплав платины с палладием и серебром, куда менее эффективный. Но даже в этом сплаве должно быть не менее двух пятых массовых долей чистой платины, а лучше - пяти десятых. Без неё воздушные суда никуда не полетят.
- Иначе говоря, Интария атакует Дагар потому, что тебе захотелось полетать не при помощи левитации, а на борту такого вот элегантного корабля?
Маг скривился. И следующая реплика принадлежала скорее Устэру, чем Сильвезию.
- Эйрас, не преувеличивай. Я не настолько могущественная персона, чтобы мановением пальца отправлять людей на смерть. Да и не настолько... холодно рационален, чтобы впрямь поступать так, если бы представилась возможность. Причину войны я назвал только одну, прямо касающуюся меня, потому что это - наиболее осмысленная из причин! Я не собираюсь уклоняться от ответственности, но моя доля вины за происходящее не так уж велика. Между прочим, история войн Интарии и Дагара насчитывает больше четырёх столетий. А если вспомнить о высоком искусстве войны, то представляется как минимум сомнительным тезис о том, что новое оружие, вроде таннелерр, только лишь умножает число жертв. Пока имело место обратное.
- И кого ты пытаешься в этом убедить?
- Свою жену! - бросил Сильвезий. - Эльи Эннелия, скажите: если сталкиваются друг с другом две армии почти равной силы, и никто не желает отступить, много ли будет жертв?
- Наверно, много.
- Так. А если к одной из армий вдруг подходит подкрепление... или полководец совершает неожиданный и успешный манёвр... или, в конце концов, шпион-предатель проникает в штаб одной из армий и взрывает его, ударяя в самое сердце войска... в общем, если происходит что-то такое, из-за чего одна из двух армий получает преимущество и может разбить врага малой кровью. К чему приведёт это, к увеличению потерь или к их сокращению?
- Н-не знаю...
- Позволь, я объясню проще. - Я обратилась к прекрасной эльи с мягкой улыбкой. - Представь: вот два войска, как два записных драчуна, стоят друг против друга. И тот, и этот хотят победы. И тот, и этот опытны, полны сил, умеют держать удар. Если они начнут мутузить друг друга, победа достанется нелегко. Побеждённый будет страшен: опухшее лицо в синяках, рассечённые брови, кровь из носа, подбитые глаза, осколки зубов во рту... представила?
Эннелия неуверенно кивнула. Вряд ли ей доводилось часто видеть людей в описанном мной состоянии. Если вообще доводилось.
- Но победитель будет выглядеть немногим лучше. Синяков на лице поменьше, подбиты не оба глаза, а только один, выбито не шесть зубов, а только четыре... понимаешь?
Новый кивок, более уверенный.
- Такая победа, доставшаяся слишком дорого, дороже, чем стоило платить, зовётся у вас кетийской. Некогда в Кетии - это, небольшая страна к юго-западу от Интарии - боролись за трон два принца. Сторонников у обоих было поровну, и долгое время принцы колебались, не решаясь на решительную схватку. Меж тем подступала осень. Началась распутица. Когда войска всё же сошлись, бой был долог и кровав. Старший принц одолел младшего, но ряды его воинов сильно поредели. Кроме того, многие выжившие были ранены. Когда армия старшего принца, истомлённая сначала боем, а потом переходом по скверным дорогам, подошла к столице Кетии, ворота оказались закрыты. И знаешь, почему?
- Нет!
Устэр отлично знал ответ. В конце концов, я позаимствовала знание об этом кусочке древней истории Риллоана именно из его сознания. Но он тоже слушал, будто я рассказывала волшебную сказку, а не грязную и страшную повесть былых лет.
- Видишь ли, пока законные принцы бились друг с другом насмерть, в столице совершился переворот. Гарнизон и жители перешли на сторону человека, прославившегося как Кетийский Бастард. Старший принц пытался осадить столицу, но его собственные воины взбунтовались и убили предводителя. Правда, кое-кто полагает, что последнего представителя старой династии заколол наёмник Кетийского Бастарда. Что сказочкой про бунт воинов просто прикрыли хладнокровное убийство. Но дело-то не в этом, а в том, что старшему из принцев пришлось заплатить за победу над младшим больше, чем оно того стоило. Если бы он просто бежал с поля боя до решающего сражения, он сохранил хотя бы жизнь. Понимаешь теперь, что называется кетийской победой?
- Да. - Эннелия слегка приоткрыла свой очаровательный рот и облизнула губки. - Я понимаю! - удивлённо добавила она. - Кетийская победа - это как... ну, как перекупить отрез ткани в жарком торге. Легко можно выложить столько, сколько этот отрез просто не стоит: вдвое, втрое больше настоящей цены!
- Отлично, дитя! А теперь взгляни на карту. Да-да, вон ту. Минаэла - река довольно широкая и бурная. Она разделяет два войска, которые почти равны если не по силам, то по численности. Переправа же - дело сложное. Надо сломать строй, погрузиться в лодки или на плоты, долго грести, высадиться на другой берег... лишь после этого можно снова становиться в строй и идти в атаку. А ведь противник не будет ждать, пока всё это будет сделано. Он будет стрелять из огнестрелов и бросать гранаты с ядовитым зельем, топить лодки, разбивать плоты в щепы. Наконец, когда плывущие уже будут готовы вот-вот высадиться, противник выведет своих воинов сомкнутым строем против разрозненных отрядов и сбросит атакующих обратно в воду.
Эннелия снова облизала губы. Ореховые глаза горели. Да, девочка, да. Ты права. Всё это не так уж сложно, на самом-то деле...
- Но переправа одинаково тяжела и для интарийцев, и для дагарцев, - сказала я. - Атаковать нелегко, но контратаковать не легче. Понимаешь, почему?
- Да! Огнестрелы есть и у наших тоже.
- Тогда добавим к картине воздушный флот Интарии. Ты когда-нибудь видела, на что способны таннелерры в бою?
- Нет.
- Ученик, давай проверим, как у тебя с иллюзиями. Сможешь показать атаку с воздуха?
Блистательный лорх нахмурился, но всё же попытался. На мой придирчивый взгляд, иллюзия была далека от совершенства (хотя выглядела куда пристойнее того, что могла бы изобразить я сама). Но неискушённая эльи была просто очарована. А под конец, когда иллюзорные таннелерры отбомбились по столь же иллюзорному холму с условными укреплениями - потрясена.
- Как видишь, - сказала я, - летающий флот является серьёзной силой. Воздушные суда почти неуязвимы, а парировать их удар очень сложно. Разве что внизу окажется несколько могущественных лорхов, способных поставить защиту от падающих снарядов.
- Члены Гильдии так не действуют, - сообщил Сильвезий. - Они предоставляют армиям оружие и кое-какие услуги, но рисковать своими жизнями в прямых столкновениях? Никогда!
- Это потому, что Гильдия стоит над государствами. Будь лорхи просто подданными той или иной державы, их бы заставили драться, как миленьких.
- А вот это не обязательно, - живо возразил Сильвезий. - Любой лорх слишком ценен, чтобы рисковать им. Слишком много труда вкладывается в обучение, слишком долог срок, требующийся, чтобы вырастить смену умершему или погибшему. Думаю, если бы даже не было Гильдии, лорхов использовали бы на войне, как медиков. Тех тоже, знаете ли, не спешат гнать под пули! И потом, вы представляете прямое участие членов Гильдии в боевых действиях?
- Легко. Сил у лорхов много, творить простые заклятия можно долго. - Я откровенно развлекалась, но так, чтобы Эннелия могла следить за нитью разговора. - Встанет заклинатель над битвой, протянет руку, да как врежет молнией!
- Ну, бросит младший мастер стихий в противника пяток молний. А потом шальная пуля пролетит, и всё. Нет больше лорха. А ведь тот же младший мастер стихий способен каждые два-три дня делать новенький артефакт-разрядник среднего класса. То есть вещь, из которой можно врезать молнией по врагу, не появляясь на поле боя. Вот и выходит, что гораздо выгоднее держать лорха в тылу, за работой.
Тут в разговор вмешалась эльи Эннелия.
Вмешалась! Сама!
- Значит, лорхи не дерутся друг с другом?
- Нет. Только на расстоянии, из безопасных укрытий... если вообще занимаются войной.
- А вы?
Мы с Устэром переглянулись.
- Мы тоже не занимаемся войной, - сказал мой муж. - И я, и Эйрас - не только лорхи, но также воины. По нам это видно. Но наши войны... особые. Чаще это вообще не войны, а поединки. Там, где строй ломает строй, мы не появимся. А вот в небе над полем боя... или в штабе, где планируют атаку... кстати, в одном из таких штабов мы будем уже завтра утром.
- Ты это к чему, ученик?
- Что время, в течение которого мы можем любоваться видами земли внизу, ограничено.
Я встала.
- Разумно. Пойдём на верхнюю палубу!
...Не знаю, как передать впечатление от пейзажей Подоблачного мира. Пейзажисту было бы гораздо легче сделать это, чем рассказчику. Риллоан в самом деле изумительно красивый мир. Настолько, что не устаёшь любоваться.
Уж не знаю, в чём тут дело: в двойном ли слое облаков, в свете солнца, в свойствах воздуха, как-то по-особому преломляющего его свет; двух лунах, украшающих ночное небо - алой, точно шёлковая лента, и жёлтой, как старая слоновая кость; в глубоких оттенках зеленого ковра, в который складываются видимые с высоты фрагменты полей, лесов, луговин и речных пойм... я не знаю этого, да и знать не хочу.
Волшебство красоты почти не совместимо с рациональным пониманием путей, которыми достигаются те или иные эстетические эффекты. Я просто отдаю должное тому или той, кто сотворил Подоблачный мир. Я, маг с сильным переразвитием способностей к холодному анализу, отступаю в сторону, отказываясь судить. Да, судя по всему, людям приходится платить какой-то частью своего рацио за возможность жить в Риллоане. Но, может быть, дар красоты стоит того, чтобы поступиться частью иного, ранящего и требовательного дара?
Меч - или роза? Холодная польза - или бесполезная красота? Что важнее? Мой холодный рассудок подсказывает: всякой вещи своё место. Не о розе станет думать человек перед лицом врага... но и к своей возлюбленной кто войдёт с обнажённым мечом?
Меч - или роза... Эйрас - или Эннелия?
Дьявольски далеко порой заводят нас сравнения!
Дербог оказался среднего размера городом, недавно оккупированным и, видимо, по этой причине каким-то пришибленным. По улицам редко и поспешно проходили люди не вполне интарийской наружности. Не требовалось специальных усилий, чтобы услышать дагарскую речь. Оккупанты отнюдь не зверствовали, местное население не отвечало ожесточением и ударами из-за угла. Над городом витал не страх, но чувство, в некотором роде ещё худшее: растерянность.
Из глаз встречных на нас троих изливалась именно она.
Близ ратуши, где ныне, вытеснив городское начальство, расположился штаб генерала Виналия, атмосфера была иной. Тут царствовали суета и не вполне осмысленная спешка. Не глядя по сторонам, быстрым шагом сновали туда-сюда адъютанты; хмурые офицеры на ходу перебрасывались отрывистыми фразами. Строем промаршировал небольшой отряд пехотинцев - человек тридцать в изумрудного оттенка мундирах с огнестрелами в положении "на плечо" и увесистыми походными ранцами на спинах. Въезжали и выезжали из ворот конюшни верховые курьеры в синих мундирах. А вот чёрных мундиров "летунов" как-то не замечалось.
Часовые встретили нас не растерянно, а... как бы это поточнее... почтительно ожесточённо. Откуда взялась почтительность, понятно: на шее у Сильвезия висела серебряная цепь младшего мастера стихий; кроме того, важных персон такого ранга (если верить байкам Гамбита, шутливым лишь отчасти) часовой у входа в штаб обязан не то что узнавать в лицо, а просто чуять - не носом, так каким иным местом. А вот ожесточение... то, что Сильвезий и я были вооружены, ещё не повод для того, чтобы скрестить перед нами огнестрелы с примкнутыми штыками. В конце концов, полностью обезопаситься от атаки со стороны блистательного лорха можно лишь с помощью превентивного выстрела в голову. Меч - далеко не самое мощное оружие мастера стихий.
Однако ломиться внутрь Сильвезий и не подумал.
- Вызовите кэптена Дормалия, - приказал он негромко.
- Кэптена Дормалия к первому посту! - неохотно выкрикнул начальник караула, обращаясь куда-то внутрь здания и продолжая коситься на нас. Сразу на всех троих. И я бы не сказала, что его взгляды в адрес меня, Сильвезия или Эннелии сильно отличались.
Чтобы вояка смотрел на прекрасную эльи, свою соотечественницу, как на... нет, не врага, но недруга? Как на источник опасности? Ох, неладно что-то в городе Дербоге!
Тени за входом в ратушу шевельнулись, выдавая приближение человека. На их фоне возникло узкое строгое лицо...
- Блистательный лорх Сильвезий! Вы быстры, как всегда!
Устэр тепло кивнул вышедшему на крыльцо офицеру, повернулся ко мне:
- Эйрас, познакомься с кэптеном Дормалием, выдающимся воином и верным другом.
- Для меня увидеть вас - большая честь, - поклонился только и ждавший этого офицер. Он стоял очень прямо, на возвышении, отчего казался ещё выше. Пошитая точно по фигуре чёрная форма делала его моложе и стройнее, золотое шитьё знаков отличия бросалось в глаза, как и одинокое кровавое пятно медали Мужества на левой стороне груди. Кэптен Дормалий выпрямился, и лицо буквально осветилось. Да-а... конечно, у Устэра глаза - тоже не тусклые стекляшки, но глаза кэптена были до того ярко-синими, что казались светящимися.
- Я приветствую вас, Эйрас сур Тральгим, - с легчайшей запинкой выговорил он чуждое интарийцу имя, - и вас, прекрасная эльи Эннелия.
- Доброго здоровья, кэптен, - поклонилась Эннелия на придворный манер. Я кивнула.
- Идём, - бросил Дормалий, обращаясь не столько к нам, сколько к начальнику караула.
- Пропуска! - бросил в ответ начальник.
- Не далее двух часов назад, - сказал кэптен почти флегматично, -
Начальник караула перебил Дормалия, и сияющие глаза кэптена потемнели от гнева.
- По уставу я не имею права позволять лицам без пропусков...
- А теперь слушай меня, - перебил его уже Сильвезий.
Блистательный лорх, преисполненный брезгливого отвращения, оказался зрелищем не для слабонервных. Я утаила улыбку, когда обнаружила, что Устэр из-под своей маски забавляется, играя со сфинктерами начальника караула и его подчинённых, отчего их лица моментально приобрели бледноватый, несколько отсутствующий вид.
- Как всем здесь понятно, - цедил Сильвезий, - этот балаган со строгим следованием уставу прикрывает совершенно не уставную вражду между различными родами войск. Так вот, если ты и твои люди сейчас же этот балаган не прекратите, я тоже пущу в ход неуставные средства. Доступные мне как мастеру стихий. Никаких ожогов на пол-лица, вообще никаких травм, упаси Свет! Вообще ничего заметного со стороны. Я же не собираюсь потом отвечать на неприятные вопросы военного прокурора. А вот каково будет предъявлять в виде доказательства испачканные портки... короче, брысь с дороги, господа!
"Господа" караульные не замедлили исполнить отданный не по уставу приказ.
Мы вошли парами: впереди мужчины, позади женщины, - пересекли небольшой холл и начали подъём по парадной лестнице. Вокруг никого не было видно, словно бурная активность около штаба замирала в его стенах до полного исчезновения. Сильвезий повернулся и открыл рот, словно собирался что-то спросить, но я его опередила:
- Откуда вы знаете наши имена, кэптен Дормалий?
- Пульсационная связь, - ответил за него Устэр. - Я ещё вчера передал на "Молот Интарига", что прибываю в Дербог, не забыв упомянуть и про вас двоих.
- Ясно. Кстати, почему ты остановился на пульсационной связи? Она ведь довольно медлительна и неудобна. Для координации боевых действий больше подошла бы вибрационная.
Кэптен остановился.
- Так это не ошибка? - спросил он Сильвезия, встав очень прямо (хотя, казалось бы, куда уж прямее?). - Эльи Эйрас не просто лорх, но и твой учитель?
- Да. - Устэр тоже остановился и повернулся ко мне лицом. - А что до вибрационной связи, то, во-первых, её талисманы сложнее в обслуживании, во-вторых, её сигнал легче заглушается помехами, в-третьих, она не так надёжна на больших расстояниях.
- А ещё в ней нет особой нужды, пока воздушный флот имеет лишь Интария. Понятно.
- Давайте поспешим, - напряжённо сказал Дормалий. - Генерал не любит ждать. И... лучше бы прекрасным эльи подождать где-нибудь в уголке.
- Легко. Вы только укажите нам тихий уголок, а уж мы спрячемся так, что никто не отыщет.
В конце коридора второго этажа ратуши имелась пустая комната - не то бывший архив, не то вообще кладовка. Интарийцы, начав наводить свои порядки, вынесли из неё всё, что в ней находилось раньше, оставив только голые стены, но собственным хламом забить не успели. Когда мужчины, показав нам этот "уголок", где даже стульев не было, с несколько виноватым видом откланялись и удалились, я подмигнула Эннелии.
- Ну как, займёмся шпионажем, дитя?
- Шпионажем?
- Мужчин без присмотра оставлять нельзя. Кроме того, интересно ведь!
Прекрасная эльи неуверенно улыбнулась в ответ.
Классическую магию, если поблизости имеются другие маги, в ход лучше не пускать. Лорхи в тонкой магии слабоваты, но я хотела твёрдой гарантии незаметности. Конечно, я могла бы войти в транс ясновидения и быть при этом уверена, что никто ничего не узнает, но тогда Эннелия тоже ничего не увидела бы и не услышала. Так что я пустила в ход Бесконечное наречие.
Для начала я эффектно, словно из воздуха, достала два резных кресла и жестом пригласила Эннелию присесть. Пока она устраивалась, я тем же способом установила перед креслами невысокий столик, а на столик водрузила большое зеркало в раме из чёрной бронзы. Ещё несколько слов, царапающих горло, закручивающих тени по углам комнаты - и вот уже зеркало превращается в окно с видом на зал для совещаний, полный людей, подавляющая часть которых носила изумрудную форму пехоты. Сквозь зеркало до нас доносился ровный гул голосов, сливающихся в единый неразборчивый фон. Можно было уловить даже запахи: съестного (видимо, до оккупации зал служил столовой), мужского пота, проклеенной бумаги, на которой чертят карты, и - если как следует принюхаться - щиплющую ноздри ноту зелья, благодаря которому стреляют огнестрелы.
- Ну вот, теперь держим ушки на макушке.
- А нас не заметят? - Эннелия почти шептала.
- Нет. Мы видим всё, а нас не видно и не слышно.
Голоса внезапно стихли. Спустя пару секунд в зеркале появились Сильвезий и Дормалий.
- Приветствую доблестных офицеров, - отчётливо произнёс блистательный лорх. - Кто из вас генерал Виналий?
- Это я, - буркнул, не вставая со стула, грузный пожилой мужчина. Воротник его изумрудного мундира был помят и засален, пустоту на месте левой глазницы прикрывала чёрная повязка, а уголки губ давно и, видимо, навсегда опустились вниз, придавая лицу утомлённо-брезгливое выражение. - Что вам угодно?
- Мне угодно, чтобы вы ознакомились вот с этим документом.
Блистательный лорх извлёк из-за пазухи запечатанный конверт и повернул так, чтобы присутствующие увидели личную печать государя. Подойти к генералу для передачи конверта Сильвезий, разумеется, и не подумал. Виналий прищурился, потом сделал короткий жест. Один из адъютантов двинулся было вперёд, но остановился, когда Сильвезий предупредительно поднял ладонь.
- Пометка "лично в руки", - сказал он. - И пометка "срочно". Генерал?
5
С явной неохотой Виналий поднялся, подошёл, припадая на левую ногу, забрал конверт и прошёл обратно. Только снова утвердившись на стуле, генерал вскрыл послание и углубился в чтение. Брови его при этом медленно, но верно сходились к переносице.
- Что значит, - скрежетнул он, поднимая взгляд от письма, - "в кратчайшие сроки форсировать Минаэлу, используя военно-воздушные силы"?
- Полагаю, - ровно сказал Сильвезий, - это значит именно то, что значит. Пора выбираться из позиционного тупика, используя наличные преимущества.
- Чушь и бред! - рявкнул Виналий. - Мы не можем продолжать наступление, пока у проклятых дагарцев на том берегу полуторное превосходство в живой силе!
- Даже куда более значительный численный перевес, - заметил Сильвезий всё так же ровно, - не мешал полководцам былых времён выигрывать кампании.
- Блистательный лорх полагает себя опытным полководцем?
По залу прокатились нервные смешки.
- Блистательный лорх, - сказал Сильвезий, - полагает, что славы хватит всем. И тем, кто ходит по земле, и тем, кто летает по воздуху. Кроме того, приказ нашего государя не допускает неоднозначных толкований.
- И я исполню этот приказ, не сомневайтесь, - генерал Виналий неожиданно почти успокоился. - Кэптен Дормалий!
- Здесь, генерал.
- Каковы ваши общие силы?
Вопрос был странен. Почти так же странен, как если бы главный казначей попросил своего помощника напомнить ему итоговые цифры вчерашнего отчёта. Но кэптен ответил сразу:
- Два агорбальна, "Гранитный гром" и "Ледяная смерть". Усиленные эскадры таннелерр, вторая, третья и пятая, по семь судов в каждой. Отдельная полуэскадра нур-кэптена Лесия, три таннелерры серии "Штурм". Военные транспорты нур-кэптена Тирвелия, ординар-эскадра. Наконец, несколько малых судов воздушной разведки.
- И ещё моя "Ночная птица", - мягко добавил блистательный лорх.
- Прекрасно, - Виналий слегка повернулся на стуле. - Полковник Хиргес?
- Мой генерал?
- Вы отлично знакомы с оперативной обстановкой. Штабной офицер всё-таки. Я высоко ценю столь способных людей, как вы, поэтому поручаю вам тактическое командование наступательной операцией, которой требует наш государь. Обсудите с...
Зеркало затянула радужная дымка.
- Что случилось? - взволновалась Эннелия.
- Ничего. Я удовлетворила своё любопытство. Если ты внимательно слушала и смотрела, то ты тоже сделаешь верные выводы. А ну-ка, прекрасная эльи: что ты можешь сказать о генерале?
- Он не любит моего мужа. И кэптена - тоже.
- А почему?
- Не знаю.
- Подумай. Чего хотят военные?
- Побед. Славы. Блистательный лорх говорил о славе... её хватит всем: и тем, кто ходит по земле, и... - ореховые глаза прекрасной эльи широко распахнулись. - Да ведь генерал Виналий завидует тем, кто водит летающие суда!
- Верно! Почему он им завидует, тоже понятно, не так ли?
Высокий лоб прекрасной эльи рассекли едва видные парные морщинки.
- Без воздушного флота генерал не может атаковать. Или может, но это будет кетийская победа. А если с флотом, получается, что одержанная победа - не его. Не только его. Но ведь это глупо, - сказала Эннелия почти жалобно. - Мой супруг говорил правильно: славы хватит всем.
- Вот ты и добралась до страшной мужской тайны.
- Какой?
- Они на самом деле ничуть не умнее. Они просто думают о другом и немного не так, как женщины. Но дураков среди них хватает, уж ты мне поверь!
Дверь, ведущая в "нашу" комнату, распахнулась. Вошли Сильвезий, Дормалий и Хиргес.
- Уселась на свою любимую тему, Эйрас?
- Которую из них?
- Ну, любимых у тебя только две. Какая на самом деле простая штука высшие заклятья и как много вокруг дураков, со странным упорством не желающих понимать простейшие вещи.
- Дураков вокруг действительно много. Взять хоть Виналия. Он совершенно забыл подумать о том, что станет с его драгоценной пехотой как родом войск, если неполный полк, который он даст Хиргесу для поддержки операций флота, не только отвоюет плацдарм на другом берегу, но и сможет наступать в условиях многократного превосходства противника в живой силе.
- Ещё бы он об этом подумал! - фыркнул блистательный лорх. - С его точки зрения флот может только красиво бомбить вражеские укрепления. Во взаимодействие родов войск он просто не верит. Как же! Эту идею ведь отстаивает даже не коренной интариец, а всего лишь выслужившийся потомок эмигрантов из Орвата! Вот и пусть означенный потомок эмигрантов ломает свою чересчур удлинившуюся шею, выполняя задание, которое невозможно выполнить.
- Постойте! - нахмурился Дормалий, до которого начала доходить суть разговора. - Неполный пехотный полк? Откуда вы...
- Просто немного логики, кэптен, - сказала я ему. - Вашу беседу в штабе мы с эльи Эннелией, конечно, подслушали, но вычислить намерения Виналия можно и без чтения его мыслей.
- "Конечно, подслушали"? "Чтение мыслей"? Не стану даже упоминать о том, что зал для совещаний защищён от прослушивания совместными усилиями трёх высших лорхов...
- И подслушали, и подсмотрели, - наябедничала Эннелия, кивая на зеркало.
- ...но чтение мыслей? Эльи Эйрас, вы начинаете меня пугать.
- Не бойся, дружище, - хмыкнул Сильвезий. - Для тех, кто выступает на её стороне, она не представляет опасности.
- Как ты неправ, ученик! Я наиболее опасна как раз для своих. Только не в грубом смысле этого слова. Сильнее всего я меняю именно тех, кто находится ближе.
- Так. Пойдём-ка на "Ночную птицу". Я отказываюсь начинать серьёзный разговор в таком унылом месте и так близко от генеральского... филе.
Вставая, я серией быстрых жестов отправила в исходные точки реальности зеркало, столик и кресло, в котором сидела. Когда эльи Эннелия также поднялась на ноги, её кресло последовало за моим. Молчаливый полковник Хиргес и кэптен Дормалий только поморгали, наблюдая, как бесследно испаряются твёрдые и ощутимо материальные предметы. А вот Устэр просто-таки сделал стойку, пытаясь понять, что и как я делаю.
- Интересный фокус, правда? - подначила я его.
- Ещё бы! Это ведь не заклинаниями делается, да?
- Не заклинаниями.
- А как?
- Потом объясню. Серьёзный разговор действительно лучше вести на борту "Птицы".
Потомственному аристократу положено разбираться в винах. Никакое изгнание подобных навыков не отнимет. А запасы в баре кают-компании были... разнообразны. Поэтому Устэр сумел подобрать подходящий напиток каждому из нас: не просто вкусно, не просто изысканно, но также с намёком - кому тонким, а кому и недвусмысленным.
Полковнику Хиргесу досталось вино терпкое, сухое, с нотой дымной горечи. Чем-то оно неуловимо напоминало разом о пыльных дорогах, по которым от века маршируют солдаты, и о том едком запахе зелья для огнестрелов, который упрямо пробивался сквозь менее воинственные запахи в штабе Виналия.
Кэптену Дормалию выпало отведать вина светлого и сладкого, пахнущего свободой и горным ветром. Но послевкусие от этого вина также оставалось горьковатое... а само оно происходило с виноградников Орвата, родины предков полковника.
Своей жене, эльи Эннелии, блистательный лорх налил на два пальца домашней наливки с ягодным вкусом. Сладкая, лёгкая, почти не пьянящая, она поднимала настроение... и вместе с тем проясняла мысли, заставляя ум работать быстрее обычного. Наливка эта дарила вдохновение и лишала сонного покоя. Неподходящий напиток для вечера, но для утра или дня - в самый раз.
Себе Сильвезий отмерил ровно на те же два пальца злющей перечной настойки, крепкой, точно чистый спирт... или удачно притворяющейся настолько же крепкой. Настойка ударяла разом в голову и ноги, вышибала из пьющего дух, мутила сознание. Но спустя недолгий срок внутри разгоралось жаркое пламя, выжигающее муть и наполняющее энергией.
Ну а мне досталось вино красное и густое, по цвету - как смесь венозной и артериальной крови, на вкус солоноватое, со сладковатым запахом. От него в ушах рождался тихий неразборчивый шёпот. Вскоре я поймала себя на том, что пытаюсь разобрать в этом бормотании слова Бесконечного наречия - и раз за разом подливаю в бокал из пузатой бутылки, надеясь сделать шёпот более громким и внятным.
- Ну-с, дорогие гости, - сказал Сильвезий после периода молчания, в течение которого мы дегустировали свои напитки, - начнём, пожалуй. И первый вопрос задам я, по праву хозяина. Эйрас, ты намерена принять участие в посрамлении Виналия?
- А как же. Ты меня знаешь, я люблю делать то, что другие полагают невозможным. Или хотя бы помогать делать невозможное.
- Прошу прощения, - сказал полковник Хиргес, пригубляя из своего бокала и слегка кривясь из-за терпкого послевкусия. - Быть может, я лезу в разговор вне очереди, но я хотел бы знать, с кем имею честь общаться... и чего можно от вас ждать, эльи... Эйрас?
- Да. Моё полное имя - Эйрас сур Тральгим. Я учила магии, то бишь искусству лорха, небезызвестного вам Сильвезия. Впрочем, - вполприщура улыбнулась я Устэру, - почему - учила? Твоё обучение далеко не закончено.
- Да и твоё тоже, - вернул он мне улыбку. - Есть вещи, которые я теперь умею делать лучше, и таких вещей становится всё больше.
- Но всё-таки, кто вы? - продолжал настаивать Хиргес. - Глядя на вас, я с трудом могу поверить, что вы женщина... или даже - что человек.
- Вот как? И что же нечеловеческого вы во мне усматриваете?
- Да хотя бы взгляд. У людей не бывает таких глаз! Разве что у людей, побывавших в аду и сумевших оттуда вернуться.
Ого! Изумительная точность для случайной догадки. Что это: красивый оборот речи или он действительно ощутил что-то, выходящее за рамки обыденного опыта?
Мы с Устэром переглянулись.
"Ты раньше обращал внимание на Хиргеса? Проверял его на наличие
"Нет. И, похоже, напрасно..."
- Знаете, полковник, - сказала я медленно, - а вы весьма проницательны. Более чем. Мне действительно доводилось бывать в месте, весьма похожем на ад, и возвращаться оттуда. Кроме того, некоторое время назад я поставила эксперимент на себе самой, и с момента его завершения моя природа стала более сложной, чем у обычных людей.
- Скажите прямо: кто вы?
- В высоком интарийском нет подходящего слова. Давайте остановимся на том, что я своего рода оборотень.
- Хорошо. А в кого вы оборачиваетесь?
- Эйрас, не стоит...
- А ты, ученик, не вмешивайся.
Превращаться на глазах у непосвящённых в костяного дракона я не собиралась. А вот в очередной раз продемонстрировать Устэру и остальным возможности Бесконечного наречия...
Я отошла в угол, выдохнула - и произнесла первое Слово. После чего на том месте, где я стояла, появился перевитый тугими жилами малых течений, прошитый пузырьками столб воды от пола до потолка. Второе Слово. Водяной столб рушится сам в себя, превращаясь в громадную - с человека ростом даже в сидячем положении - чёрную кошку. Глаза у твари не под цвет шкуры, а ярко-зелёные... с сияющими алым пламенем узкими зрачками. Третье Слово - голем, состоящий сплошь из сверкающих, опалесцирующих, преломляющих свет полудрагоценных камней. Четвёртое Слово: змея в броне голубой чешуи. Пятое Слово: висящий в воздухе, излучающий ледяное сияние двуручный клинок. Шестое: живой туман. Седьмое: грузная и грозная тень в плаще с низко надвинутым капюшоном. Восьмое: бьющий крыльями по воздуху ворон. Девятое: жуткая тварь вроде многоножки, вставшая на задние лапы и щёлкающая жвалами. Десятое: Эйрас сур Тральгим с бастардом в руках, застывшая в пятой оборонительной позиции.
Как ни удивительно, спокойнее всех перенесла демонстрацию прекрасная эльи Эннелия, нежный столичный цветок. Она просто не восприняла происходящее всерьёз. Превратись я в жерло вулканической печи, полное жидкого камня, она отшатнулась бы, спасаясь от жара, но не удивилась и не слишком испугалась.
- Ну как, полковник? Кэптен? Хватит с вас или мне ещё во что-нибудь перевоплотиться?
- Это были иллюзии? - поинтересовался Сильвезий.
- Ты же знаешь, что иллюзии мне даются крайне скверно. Хотя... в некотором смысле эти формы были именно иллюзиями, только иллюзиями предельными, почти не отличающимися от материальных предметов. Видел те стулья в пустой комнате? Мы на них сидели.
- Скажите уж прямо, эльи: чего вы НЕ можете?
- Вам честный ответ, полковник, или успокаивающий?
Хиргес и Дормалий переглянулись.
- Оба, - сказал кэптен. - А мы уж разберёмся, какой нас больше устраивает.
- Люблю умных мужчин, - мурлыкнула я. Дормалий смутился. Хиргес нахмурился. - Вот вам честный ответ: я не знаю.
Физиономии у полковника и кэптена вытянулись. Устэр отсалютовал мне своим бокалом.
- Творить миры я не могу. Не могу менять прошлое по своему разумению. Не могу напрямую перекраивать будущее. Есть вещи, на которые мне просто не хватит сил. Если вдруг тонкая магическая механика "Ночной птицы" выйдет из строя, я смогу удержать судно в воздухе. А вот перенести на новое место даже такой маленький городок, как Дербог, я не сумею. Всё это и ещё многое я не могу сделать сейчас, а вот в будущем - как знать? Но всё это не имеет особого значения, потому что успокаивающий ответ на ваш вопрос звучит так: я вас не предам. Не отвернусь в трудную минуту, не откажу в помощи, не промолчу, если смогу дать совет. И не потому, что я не могу этого, как бескрылый червяк не может взлететь. Я НЕ МОГУ - не умею, и учиться не хочу - поступать подобным образом с людьми, которые мне небезразличны.
- Просто замечательно, - Хиргес хранил верность своей мрачности, как паладин - даме сердца. - Мы потратили уйму времени на фокусы, а главное так и осталось не решённым. Что нам делать, если Виналий, да падёт Мрак на его душонку, действительно выделит для пехотной операции недостаточные силы?
- А ведь вас причислили к умным мужчинам, полковник, - Глаза Сильвезия опасно блеснули. - Неужели не ясно? Планируйте с уважаемым кэптеном операцию теми силами, какие у вас имеются, а мы с эльи Эйрас будем наблюдать... и дадим совет, и укажем, что станет возможным после нашего прямого вмешательства, и не откажем в помощи, когда придёт черёд делу.
- Но как мы можем полагаться на вас? - спросил Хиргес напрямую.
- Просто, - отрезала я. - Не уподобляясь Виналию. Славы хватит всем, полковник.
Ранним утром пятого дня восьмого месяца года 1786 от Краха Империи (от Восшествия Ойдельской Династии - года 810) Восемнадцатый полк под командованием Хиргеса форсировал Минаэлу. После ожесточённых боёв под Дербогом Восемнадцатый полк потерял до трети списочного состава, и поэтому пять военных транспортов ординар-эскадры нур-кэптена Тирвелия перенесли полк за один приём, что в обычных обстоятельствах было бы возможно лишь для усиленной эскадры. Начало операции дагарцы в буквальном смысле проморгали, поскольку от Минаэлы поднялся необычайно густой туман, а наблюдателей на вышках, имеющих при себе предоставленные Гильдией усилители зрения, в критически важные минуты сморил неестественный сон. Несколько позже странный сон набрал силу настоящей эпидемии. Солдаты Хиргеса устали поминать обитателей преисподней и небес, стаскивая спящих дагарцев к освобождённым транспортам для отправки в тыл, в лагеря для военнопленных.
К полудню первого дня операции на правобережье Минаэлы в оборонительных порядках дагарцев образовался разрыв шириной более пяти миль, о котором командование противника (да и "своё" командование, коли на то пошло, тоже) не подозревало. Отдельное сапёрное подразделение майора Догана ударными темпами начало сооружать наплавной мост через Минаэлу. К Дербогу, в штаб, полетело одно из разведывательных воздушных судов с сообщением о достигнутых результатах и просьбой о подкреплениях. Вскоре курьер вернулся... без какого-либо ответа.
Меж тем основные силы кэптена Дормалия тоже отнюдь не бездействовали. На трёх случайно выбранных участках фронта его таннелерры с самого рассвета совершали короткие отвлекающие налёты, подвергая бомбардировке полевые укрепления, артиллерийские склады, походные кухни - одним словом, все уязвимые для воздушных атак цели. Два агорбальна и полуэскадра нур-кэптена Лесия совершили катастрофический по своим результатам налёт на один из опорных пунктов обороны Дагара, форт Мертан. Ожесточённый зенитный огонь сильно повредил обшивку таннелерр класса "Штурм", не столь хорошо защищённых, как гиганты-агорбальны, но ливень бомб быстро подавил организованное сопротивление. Дело довершила колоссальная мощь боевых талисманов. "Гранитный гром" на три четверти опустошил запас энергии в цепях-накопителях, но полностью сровнял с землёй стены и внутренние постройки форта, а "Ледяная смерть" запорошила руины Мертана и всю округу в радиусе полумили толстым слоем снега.
За один день, воспользовавшись предоставленной свободой, кэптен Дормалий и его люди нанесли противнику больше ущерба, чем за весь предыдущий месяц.
В ответ на посылаемые отчёты штаб Виналия продолжал хранить гробовое молчание.
Меж тем строительство наплавного моста было замечено со смежных участков обороны. Полевые командиры дагарцев не зря проедали казённый хлеб. Кроме всего прочего, они не имели таких удобных средств связи со своим командованием, как воздушные суда класса "Курьер" или пульсационная связь (которой и на стороне интарийцев-то располагали только экипажи крупных военных судов). Полевые командиры дагарцев в большинстве своём были опытными и инициативными людьми. Они резонно предположили, что, раз противник начал строить наплавной мост, на правом берегу никаких помех строительству не осталось - и, не гадая, в чём причина такого провала, контратаковали.
Восемнадцатый полк к тому времени успел окопаться, но не укрепился по-настоящему; к тому же его бойцы, бодрствовавшие уже более половины суток и большую часть этого времени тяжко трудившиеся, устали. Мы с блистательным лорхом тоже устали. Туман и сонные чары длительного действия обошлись нам недёшево. Но мы пообещали Хиргесу, что до последнего будем беречь жизни его людей. И намеревались сдержать своё обещание.
Когда справа и слева, почти одновременно, показались облака пыли, выдающие движение пехотных колонн на марше, мы с Устэром переглянулись - и выпрыгнули из окопа.
Он налево, я направо.
Старые стихи, думала я, шагая с обнажённым бастардом навстречу дагарцам. Старые, но не устаревшие. За моей спиной двумя крыльями поднялась волна непрозрачной тьмы. Кто-то выпалил по мне из огнестрела. Пуля обиженно взвизгнула, срикошетив от магического щита...
Я сказала Слово, а потом ещё два Слова. Невысокая женщина в чёрной коже исчезла. По пыльной дороге, отсвечивая синеватыми бликами на полированной глади брони цвета полуночных небес, размеренно шагал гигант - на голову выше самого высокого из дагарцев, с багрово светящимся двуручником в правой руке и многохвостой плетью в левой. Шлема на гиганте не было, и все, имеющие глаза, могли созерцать мёртво скалящийся череп в серебристой короне.
Гиганта видели все. Даже офицеры, защищённые амулетами Гильдии. Потому что гигант не был жалким обманом зрения - ни для дагарцев, ни тем более для меня.
Нестройно выпалили огнестрелы. Те, у кого имелись разрядники и достаточно мужества, использовали боевые игрушки лорхов, чтобы послать в меня молнии, сгустки взрывчатого огня и невидимые, но от этого не менее опасные волны смертоносного холода. В ответ гигант захохотал, вскидывая двуручник к небесам. Хохоча, он ускорил движение, и бесшумный шаг сменился частыми громовыми ударами, от которых содрогалась земля.
- Родах! - завопил кто-то.
Бросая громоздкие огнестрелы, дагарцы обратились в бегство.
Все, кроме офицера, командовавшего провалившейся атакой, и двух капралов.
Лица глядящих на меня белы, как отжатый творог. Глаза расширены от ужаса, руки мелко дрожат. Но они стояли, прах побери! Стояли!
Я остановилась в пяти шагах от безумцев и отменила действие всех трёх Слов.
6
- Люблю храбрых мужчин, - сказала я на дагарском, закидывая бастард плашмя на правое плечо. - Лишь храбрецы достойны разговора.
- Ты... кто ты?
- Я та, кто вас пощадил. Или тот, кто вас пощадила.
- Ты - Родах?
- В данный момент - нет. В данный момент я, как нетрудно заметить, женщина.
- Таких женщин не бывает! - бросил один из капралов.
- Храбрость не всегда сопутствует уму, - ответила я. - Ладно, ступайте к своим. И в следующую атаку вооружитесь чем-нибудь действительно опасным. А то на вас меч подымать стыдно.
Развернувшись к троице спиной, я пошла обратно к окопам Восемнадцатого полка.
И к Устэру, устало шагающему мне навстречу.
Ещё издали я отметила в его походке нечто неправильное. Подойдя ближе, я поняла: Устэр не устал, он скорее пьян. Ужасная догадка мелькнула в моём сознании. Забыв о формулах Бесконечного наречия, я потянулась к нему обычными магическими чувствами... и застонала.
Он убивал. Не так уж много. Возможно, от его руки пало от пятнадцати до двадцати дагарцев. Но и этого числа, вместе с отражённым и впитанным страхом, оказалось достаточно.
Некромантам нельзя становиться солдатами. Нельзя!
Но он об этом забыл.
Что-то вроде провала в памяти. Я стою, трясу мужа за плечи. Его голова мотается из стороны в сторону, локоны дурацкой причёски, имитирующей парик, качаются. Его руки бессильно висят, инстинктивно сжимая рукояти вымазанных кровью клинков.
- Устэр! Устэр!!!
- Что с ним? Он ранен?
Оборачиваюсь. Полковник Хиргес, ещё какие-то люди в изумрудных мундирах...
- Хуже. Этот придурок пьян!
- Что?
- Он убивал и творил запретное, чтобы насылать ужас. Да, дагарцев он отогнал - но посмотрите, в кого превратился наш блистательный лорх!
- Эйрас...
От полушёпота меня пробирает дрожь. И не только меня. Обернувшись, я встречаюсь взглядом с мужем - и поспешно отступаю на шаг.
Его усмешка почти безумна. А душу распирает от заёмной силы. Похоже, он прекратил убивать не потому, что достиг поставленной цели, а просто потому, что пресытился кровью.
Проклятье!
Шаг вперёд. Беру лицо Устэра в ладони - и страстно шепчу, взывая к нашему единству. Я не заклинаю свет, этого мне не дано. Я заклинаю тьму. Управляю тьмой. Смиряю её. Сила сочится, потом течёт... и вдруг, будто плотину прорвало - бьёт в меня мутным чёрно-алым потоком. Я задыхаюсь в нём, но продолжаю пить... пить... пить...
Сдвоенный удар кулаками в грудь отбрасывает меня шагов на пять, не меньше. Хорошо, что я так легка и крепка в кости, иначе не обошлось бы без переломов.
- Довольно! - Устэр почти рычит. А я готова расцеловать его при всех. Потому что это уже не пьяное от крови чудовище, а именно мой муж.
Расцеловать? Косточки в муку размолоть! Идиот! А он ещё и рычит на меня:
- Не бери больше, чем можешь взять!
Горлом - хрип. Похоже, я тоже опьянела от силы. И не сказать, чтоб слабо.
- А больше и не надо. Какого Орфуса ты начал убивать?
- Я просто устал! Я бы не справился иначе!
- Придурок.
- Что?!
- Придурок, вот что. Если ещё раз вздумаешь такое сотворить, мне придётся, во исполнение старого обещания, тебя прикончить.
- Попробуй!
- Не стану пробовать. Прикончу, и всё. Ты вспомни, во что превратился! Вспомни!
Устэр опускает взгляд. Подбирает выпавшие из рук клинки, вымазанные в чужой крови...
И вновь роняет, и падает на четвереньки, корчась в жестоком приступе рвоты.
- Поделом, - резюмирую я. Обращаюсь к Хиргесу, а заодно к остальной публике. - Всё, концерт окончен. Пошли отсюда.
Интарийцы пятятся. Полковник, однако, остался на месте.
- Эльи, я требую объяснений.
Меня затрясло. Видимо, лицо у меня стало совсем нехорошее, потому что Хиргес побледнел, как те дагарцы, которых я недавно (недавно?!) пугала. Но всё-таки не отступил.
Это меня немного отрезвило.
Совсем чуть-чуть.
- Знаете, полковник, вам только что поднесли на блюде два небольших таких чуда. Две полностью сорванные контратаки. Вы просили уменьшить ваши потери? Мы с блистательным лорхом уменьшили их до нуля. Мы выворачиваемся наизнанку для вас. Мы УРОДУЕМ свои, прах побери, ДУШИ! А вы ещё требуете у нас отчёта?
- Но...
- Вы знаете, какую цену приходится платить за некоторые чудеса? Нет! Вы видите, как щёлкают пальцами, бормочут какую-то чушь, чертят дурацкие рисунки... оп! Чудо! А чудотворец - вон он, блюёт всухую, потому что всё не так просто, как кажется со стороны. - Я повернулась к помянутому чудотворцу. - Эй, Сильвезий! Когда закончишь и сможешь стоять более-менее прямо, отправишься на "Ночную птицу". И до самого конца операции чтоб с неё - ни ногой. Понял? Я запрещаю тебе приближаться к дагарцам ближе, чем на двести шагов.
- Эльи Эйрас, вы...
- А ты
Хиргес сглотнул. Челюсти его словно склеились, позволяя разве что мычать.
- Ты хоть понимаешь, - подойдя вплотную, я почти шепчу, - что мой ученик, сорвавшись, может натворить больше бед, чем весь военно-воздушный флот, который он вам построил? Но мне он нужен в качестве человека, а не машины для убийств. И я сделаю всё, чтобы этот дурачок не шагнул за грань ещё раз. Даже если придётся провалить операцию. Даже если придётся призвать силы, которых я обычно избегаю, как Белого Огня. Даже если пол-Интарии рухнет в бездну!
Выдохнув, я обогнула стоящего столбом полковника и поплелась к окопам. Хотелось жрать и спать, хотелось так дико, что тёмная магия во мне бурлила почти как от боли.
- А если вы сами шагнёте за грань, эльи? Если сорвётся не Сильвезий, а вы?
Я обернулась.
- Молись, Хиргес. Молись, чтобы этого не случилось.
- А если случится?
Упорный... едва от принудительной немоты отошёл, как снова за своё.
Но ругаться не хочется. Да что там, ругаться просто страшно. Уж себе-то я могу признаться в этом. Чужая, выкачанная из Устэра сила бурлит внутри, как взбаламученное ударами игристое вино в слишком тесных мехах. Нешуточные усилия воли нужны просто для того, чтобы это "вино" не вышло наружу в одной из многообразных, но одинаково отвратительных форм. Пока я вызверяюсь на полковника, муть со дна души шепчет, подсказывая, что надо сделать с этим дурным упрямцем... цыть! Я сама решу, что и как делать! Сама!
Устала я. Прах побери! Могу я устать, как все нормальные люди?
Вообще-то нет у меня такого права. Но...
- Если сорвусь я, Хиргес, вы меня не остановите. Передай блистательному лорху, чтобы он не дурил и не пытался ничего предпринять сам. Он знает, к кому обратиться за помощью в... исключительных обстоятельствах.
"Но я не сорвусь", - хотела добавить я. И промолчала.
Мой отец с детства твердил: никогда и никому не обещай того, что вне твоей власти.
Ближе к вечеру пятого дня восьмого месяца года 1786 от К. И. (от В. О. Д. - 810), а от начала операции - первого, дагарцы предприняли ещё одну контратаку. Однако полевая артиллерия, а точнее, обслуга орудий оказалась бессильна против волн магического ужаса, наводимых костяным драконом. Убивать мне никого не пришлось, и слава богам.
После моего налёта на дагарских артиллеристов Восемнадцатому полку достались трофеи в виде пяти крупнокалиберных огнестрелов и двух артефактов-разрядников класса "Огненный молот". От артефактов, установленных на борту агорбальнов, эти разрядники изрядно отставали, но и с обычными ручными разрядниками имели мало общего. Достаточно сказать, что не всякий пехотный полк имел на вооружении хотя бы один "Огненный молот"; именно меткие выстрелы из таких разрядников повредили таннелерры Лесия, штурмовавшие форт Мертан. После того, как я за один присест доставила к укреплениям Восемнадцатого полка все пять больших огнестрелов с прилагающимися боеприпасами и тупорылые туши разрядников (а что? просто немного левитации...), полковник Хиргес начал обращаться со мной примерно так же, как... ну да: как бывалый сапёр с теми самыми боеприпасами.
Мне такое отношение не слишком нравилось, но приходилось терпеть.
"Ночная птица" барражировала над позициями дагарцев, держась чуть-чуть выше двухсот шагов от поверхности. Устэр начертил на верхней палубе своего судна Око Уныния, дополненное Иглой Отчаяния и Пеленой Упадка. Причём ухитрился многократно усилить действие этих мистических знаков за счёт ступенчатой проекции, питаемой цепями-накопителями таннелерры. Общий эффект всё равно был на порядок слабее, чем от воплей костяного дракона... зато отличался куда большей продолжительностью. Там, где пролетала "Птица", противник быстро впадал в апатию, постепенно переходящую в полный ступор. Даже беглого взгляда на "Птицу", брошенного издали, хватало, чтобы сами собой опускались руки и головы.
Моя чувствительность превосходила чувствительность обрабатываемых дагарцев. Я могла защищаться от мистического отчаяния, но оно пронзало даже меня.
Превосходное достижение. Устэр не обманул. Он действительно выучился таким вещам, которые я не освоила в должной степени.
Утром второго дня с начала операции две роты Восемнадцатого полка покинули достроенные укрепления на правом берегу Минаэлы. Это могло бы показаться безумием любому кадровому военному. Потому что это действительно было безумием. Но дагарцы, сперва потерпевшие ряд необъяснимых поражений, а потом ещё испытавшие многократные пролёты "Ночной птицы", перестали быть противниками. Большинство принимало плен с овечьей покорностью, как избавление от мук неопределённости.
- Клянусь Светом! - пробормотал Хиргес, наблюдая бредущую мимо него цепочку сломленных людей во вражеской военной форме. - Было бы милосерднее убить их.
- Не порите чушь, полковник!
Он вздрогнул и обернулся.
- Что?
- Внушённое отчаяние со временем исчезнет. Большинство этих несчастных оправится от того, что мы с ними сделали. А вот смерть - вещь необратимая.
- Вы растоптали их гордость!
- Если вы думаете, что гордость дороже жизни, вы ничего не понимаете ни в гордости, ни в жизни. Признайтесь хотя бы перед собственной совестью: вам было бы куда приятнее созерцать пленных, если бы вы принудили их к сдаче "честной силой". То есть перебив храбрецов и скрутив готовых пресмыкаться трусов.
Глаза Хиргеса недобро блеснули.
- Вы специально стараетесь вывести меня из себя, эльи?
- Нет. Я всего лишь стараюсь оставаться честной. И быть честной с вами гораздо легче, чем отказывать себе в праве на самообман.
- Вот как?
- Вот так. Это - отвратительное зрелище, полковник. В этом я с вами полностью согласна. Но оно не столь отвратительно, как череда трупов, обычная плата обычной войны. Говорите, мы с блистательным лорхом растоптали гордость дагарцев?
- А разве нет?
- Возможно. Но мы не отняли у них ни жизни, ни надежды.
На это замечание у Хиргеса возражений не нашлось.
В корректируемом по ходу дела плане операции появилась амбициозная идея. Форт Мертан был уничтожен полностью; однако расположенный чуть ближе к точке прорыва форт Нишеркат остался цел и невредим. Кэптен Дормалий хотел сделать с ним то же, что с Мертаном, но мы отговорили его. Сильвезий предложил занять эту опорную точку неповреждённой и использовать в качестве передовой базы воздушного флота.
- Это сумасшествие, - заявил кэптен. - Но я начинаю привыкать к тому, что с вами невероятное становится простым, а невозможное - всего лишь трудным. Если вы уговорите полковника, дерзайте! А я посмотрю, что из этого выйдет.
Итак, на одной чаше весов - две роты Восемнадцатого полка, пять крупнокалиберных огнестрелов, два "Огненных молота", мрачная тень "Ночной птицы" в небе... ну, и некая Эйрас сур Тральгим. На другой - форт с постоянным гарнизоном, численность которого лишь самую малость не дотягивала до семи тысяч человек, снабжённый самым тяжёлым вооружением, какое могли предоставить военная промышленность Дагара и лорхи Гильдии. Интарийцы уже доказали, что могут уничтожить такое укрепление мощным ударом с воздуха. Предстояло проверить, нельзя ли осуществить нечто более дерзкое и рискованное: захват... причём захват минимальными силами.
Маленькое граничное условие: убивать дагарцев нельзя.
Ни мне лично, ни даже в моём присутствии.
Если бы можно было завалить форт трупами, это было бы слишком легко. Кроме того, такое количество мертвецов попросту... неэстетично. И негигиенично.
- У тебя есть какой-то план относительно Нишерката? - поинтересовался Устэр. Пока две роты бодро маршировали по суверенной земле Дагара, зигзагом летящая впереди "Ночная птица" обеспечивала их маршу лёгкость и скорость. Я же ненадолго залетела к Сильвезию и Эннелии в гости: согласовать планы.
Ну и заодно отведать ещё немного "кровавого" вина.
- А как же. Есть, как не быть.
- Так поделись с нами.
- Всё просто. Когда наши наземные силы подойдут достаточно близко, я прилечу в Нишеркат, как сейчас прилетела к вам, и утихомирю гарнизон.
- Эйрас!
- Я вполне серьёзно. У меня прямо... гм, мысли чешутся проверить, способна ли я на нечто большее, чем материализация предметов мебели.
- То есть ты...
- Схватываешь на лету! - подмигнула я.
Как известно любому компетентному алхимику, сварить газообразное сонное зелье весьма непросто. Причём сложность задачи возрастает на порядок, если нужно усыпить сразу многих людей - ведь у всех своя чувствительность к препаратам, и доза, которая гарантированно убьёт младенца, у взрослого вызовет лишь сильную сонливость. Ещё на порядок сложность задачи возрастает в том случае, если сонный газ распыляется не в закрытом помещении, а на свежем воздухе. Завихрения из-за ветра, перепады концентрации, естественное рассеивание плюс окисление...
Морока, да и только. Особенно с этим проклятым граничным условием: усыплять, но не убивать. Никакого паралича дыхания, никаких остановок сердца, никаких непредсказуемых аллергий! А личные охранные амулеты командного состава? А амулеты попроще и подешевле, выдаваемые часовым и среди прочего долженствующие гарантировать, что сна на посту не будет?
Люблю трудные задачи!
За сутки ускоренного марша (мне, между прочим, пришлось на ходу лечить кровавые мозоли, натёртые людьми Хиргеса, снимать их усталость и нейтрализовать мышечные спазмы...) две нахальные роты подошли к форту Нишеркат на расстояние получасового марш-броска. Скомандовали долгожданный привал. Измотанные пехотинцы без стона повалились наземь и в большинстве своём вырубились, словно убитые. М-да. Поднять их снова будет... проблематично.
Стояло тихое, как охотник в засаде, утро третьего дня операции.
- Ну, полковник, пожелайте мне удачи.
Серый от усталости, Хиргес только слабо кивнул.
Я взлетела.
Один из наставников Обители, где я обучалась Бесконечному наречию, Свист, в своём любимом боевом аспекте становился воздушным вихрем, неуловимым, как и положено ветру. Я намеревалась самым наглым образом спереть эту чудесную идею.
Ветер... по сути, это движение воздуха, а эта стихия мне, как некроманту, чужда. Но становиться обычным ветром я и не собиралась. Моей целью был не бой и не банальный шпионаж, а кое-что поинтереснее. При помощи импровизированных формул Бесконечного наречия я собиралась предстать перед гарнизоном Нишерката облаком сонного зелья. Причём не простым облаком, а разумным, способным на ходу менять свой состав и точнейшим образом дозировать воздействие, просачиваться в закрытые помещения вместе со сквозняками, ломать сопротивление защитных амулетов, а то и использовать это сопротивление к собственной пользе...
Говоря кратко, при помощи Слов я намеревалась решить все свои проблемы.
И я их решила.
Правда, на полное усыпление форта мне потребовалось значительно больше времени, чем я рассчитывала. Два с половиной часа вместо одного. Оказалось, что столь полное и глубокое преображение искажает восприятие времени не хуже, чем полноценный транс. Кроме того, ТАКОЕ преображение высасывает силы, как ненасытная пиявка...
Неважно. Дело было сделано, а это главное. Не понеся ни единой потери и не сделав ни единого выстрела, две роты Восемнадцатого полка заняли сонное царство, в которое превратился Нишеркат. Вскоре, вызванные с борта "Ночной птицы", над фортом появились военные транспорты нур-кэптена Тирвелия. Один за другим они снижались и снова поднимались, неся в трюмах штабеля спящих дагарцев. Каждому предстояло сделать не один и не два рейса, прежде чем гарнизон окажется в лагере для военнопленных в полном составе.
Бескровная победа. Идеал.
Небывало крупный выигрыш, доставшийся интарийцам слишком легко и слишком быстро, чтобы быть оценённым по достоинству.
- Бред! Я поверю в это не раньше, чем увижу всё собственными глазами!
- Что ж, генерал, у вас есть блестящая возможность увидеть всё, о чём говорится в отчёте. Три часа на борту "Молота Интарига" - и вы сможете лично пройтись по стенам Нишерката.
Виналий посмотрел на кэптена Дормалия, как на идиота.
- Вы же не ждёте, что я взойду на борт одного из этих ваших... устройств?
- Почему нет? - кэптен немного картинно приподнял левую бровь. - Не может быть, чтобы вам, в прошлом боевому офицеру, не хватило смелости для такого простого шага!
"В прошлом". "Не хватило смелости". "Простого".
Со скрежетом зубовным генерал был вынужден согласиться, чтобы не потерять лицо.
Спустя три часа его ноги коснулись плаца посреди Нишерката. Обычно таннелерры зависали прямо над стенами и башнями (военная архитектура дагарцев, само собой, не подразумевала возможности полноценной швартовки воздушных судов), но для флагманского судна и его ОЧЕНЬ важного пассажира расчистили площадку поудобнее.
- Нишеркат, - почти прохрипел Виналий, взойдя на стену и осмотревшись. - Клянусь Светом, это действительно... но какой дьявол помог вам взять эту крепость неповреждённой?!
- Вы действительно хотите познакомиться с нашим ручным дьяволом?
- Полковник?
Хиргес странно улыбнулся. Так странно, что свита генерала слегка отодвинулась от него, точно от больного с подозрением на чуму.
- Так хотите или нет, генерал? Потому что взятие Нишерката - целиком и полностью заслуга одного-единственного... человека.
- Какого ещё "человека"?
- Дагарцы называют её коротко - Родах.
- Богом войны? Её?
- Эльи Эйрас. Эйрас сур Тральгим.
Порыв живого ветра растрепал волосы стоящих на стене. А потом я перестала быть ветром и положила ладонь на плечо Хиргеса.
- Звал, полковник?
...мы, разумеется, заранее договорились об этой маленькой инсценировке. Когда я категорически заявила, что не собираюсь застрять в Риллоане навечно. Да, красивый мир, да, своеобразная метафизическая структура, профилирующая не магические возможности, как это бывает обычно, а сам процесс мышления. (По ходу дела мы с Устэром набрали статистику по военнопленным и превратили его гипотезу в доказанную теорию...) Но красивых миров с оригинальной метафизикой во множественной Вселенной слишком много. Гораздо больше, чем можно исследовать одному разумному существу. Проживи хоть тысячу лет, хоть миллион - всё равно жизни не хватит налюбоваться досыта. Красота - наркотик, которого много не бывает.
В общем, когда встал вопрос о моём отбытии, Хиргес и Дормалий забеспокоились. Привыкли к лёгкости, псы войны. К хорошему привыкают быстро. Ну, я и предложила им план. Мол, вы меня познакомьте с Виналием, а остальное предоставьте мне.
- Звал, - с лёгкой запинкой сказал полковник. - Эйрас, это...
- Сама знаю, - перебила я. - Генерал Виналий из Интарига, полный кавалер Боевой Славы, пять тяжёлых ранений, двенадцатого дня второго месяца текущего года именным указом государя назначен командующим Десятой Дагарской кампанией. Ну, регалии и заслуги свиты перечислять не буду, хотя и могу. Доброго вам здоровья, генерал.
В устах целителя (пусть трижды тёмного) это - вовсе не дежурное пожелание. Виналий охнул, покачнувшись. Я добавила:
- Уж извините, но вернуть вам глаз и убрать спайки из колена я не могу. - Или не хочу, что вернее: это же не свежие раны, а старые, давно зарубцевавшиеся; с такими не на одну неделю возни, а я собираюсь исчезнуть ближе к вечеру... - Облегчить боль - другое дело.
- Кто вы, эльи?
- Полковник меня уже представил. Я - Эйрас сур Тральгим. Когда-то я помогла блистательному лорху Сильвезию сделать первые шаги в мире Сил и Стихий. Сейчас я помогла армии Интарии в войне с Дагаром. В частности, поспособствовала захвату вот этого форта.
Даже Виналию было сложно отмахнуться от слов чело... а, чего там - от слов существа, появляющегося из воздуха и одним движением брови снимающего застарелые боли, плохо поддающиеся даже дорогущим алхимическим зельям.
- Видите ли, генерал, я намерена вскоре отбыть по своим делам. Поэтому лёгкие пути и неожиданные чудеса заканчиваются. Дальше вам придётся воевать собственными силами. С другой стороны, если после полного уничтожения Мертана, постройки наплавного моста через Минаэлу и превращения Нишерката в передовую базу воздушного флота вам для победы над Дагаром всё ещё нужны чудеса... о, Сильвезий летит! Прощайте!
Я подпрыгнула и с максимальной скоростью рванула к показавшейся из-за холма "Ночной птице". Максимальная скорость - максимальный эффект.
Правда, полковник Хиргес остался недоволен. Ему казалось, что мне следовало объяснить Виналию всё чётко, подробно, со всеми деталями. Но это уже его полковничьи проблемы. Надеюсь, Сильвезий как-нибудь объяснит ему на досуге, что метод, который устроил бы самого Хиргеса, для воздействия на его начальство подходит плохо. Хиргес на этом постоянно спотыкался: объяснял, разжёвывал, длинно и убедительно доказывал. А генерала следовало ошеломить, выбить из колеи, немного напугать, немного подлечить, немного отвлечь - и ни в коем случае не дать ему задуматься. Потому что когда этот цепкий старик задумывается, он выделяет для решительного наступления один полк неполного списочного состава и назначает тактическим командующим офицера, которого был бы рад наградить посмертно.
7
Эта история закончилась буднично, почти незаметно. Там же, где и началась: в супружеской постели нашего с Устэром дома, что возле шинторданской башни. Ближе к утру.
- Что нового в Риллоане?
- Почти ничего. Это раньше я старался нырять туда надолго, по месяцу-полтора за одну ночь. А теперь как-то...
- И всё-таки?
- С тех пор, как Виналий дал воздушному флоту отмашку на самостоятельные рейды, а главное, позволил восполнять потраченный боезапас без заполнения кучи бумаг и подписанного разрешения из штаба, летать стало гораздо веселее. Теперь дагарская армия продолжают откатываться, максимально рассредоточившись. Чуть где соберётся больше нескольких рот, налетают таннелерры, бомбят и расстреливают. Интарийцы, соответственно, победоносно наступают. Полковник Хиргес получил сразу две медали - за организацию переправы и за форт Нишеркат. И вообще Виналий резко изменился, словно помолодел. Как у тебя это получилось? За один короткий разговор!
- Элементарно, муж мой. Если бы тебя донимало столько хронических болячек разом, как несчастного генерала, у тебя б тоже со страшной силой испортился характер. Прооперируй ему колено, он и вовсе козлёнком скакать начнёт. Благодарным козлёнком, заметь.
- Э-э... вообще-то из меня хирург, как из лаптя подкова.
- А я как раз знаю одно замечательное место, где этот недостаток можно исправить.
- Что за мир?
- Миры. Несколько десятков тысяч плотно населённых миров: Иридосеть. Нанесём визит, купим тебе у пауков один из старых модов хирурга-практика, развлечёмся офф- и онлайн...
- Э-э... я тебя не понимаю.
- Разберёшься на месте, любимый. Ты быстро схватываешь новое. И потом, не всё же тебе показывать мне миры, где ты побывал. Надо и мне отплатить тем же. Только сперва надо устроить тебе полноценную стажировку в Обители, иначе в Иридосети тебе будет трудно. Я - не Странник Эмо, чтобы при воплощении брать с собой живых спутников, и не обладаю опытом Наставницы Анжи, чтобы свободно пользоваться Вратами-без-границ...
- И я снова тебя не понимаю. Может, уберёшь щиты?
- Нетушки. Иначе сюрприза не получится.
- Какого ещё сюрприза?
- Неожиданного. И даже не проси, милый, всё равно не выложу, пока не услышу новости из Риллоана в полном объёме.
Муж понял намёк и сдался без боя.
- Эннелия жива. Здорова. Книжки начала читать, как ей кое-кто внушил. Я стараюсь поддерживать в ней этот неожиданный интерес. Бедное дитя смущается из-за, цитирую: "занятия, не подобающего высокородной эльи". Пришлось дать ей доступ в мою лабораторию: уж там-то посторонний глаз её за "неподобающим" не увидит.
- А как ребёнок?
- Нормально. Я же сказал, что Эннелия полностью здорова. Её будущий сын тоже в норме.
- Неверная формулировка.
- Эйрас?
- Это не только "её будущий сын". Это, милый, ещё и ТВОЙ будущий сын. Не вздумай открещиваться от участия в его судьбе!
- Да я и не открещиваюсь...
- Смотри. А то есть мнение - сразу замечу, в корне неверное, - что для появления на свет нового человека от мужчины требуется только несколько минут удовольствия. Мол, женщина должна выносить ребёнка, родить, выкормить, воспитать, и всё это растягивается на годы, и по отношению к женщинам страшно несправедливо.
- А каково твоё мнение по данному вопросу? Разумеется, единственно верное и железно аргументированное?
- Моё мнение таково, что там, где мать может вздохнуть спокойно, отец подхватывает груз. Да, лет до пяти ребёнком занимается преимущественно жена. Но вот потом, особенно если это мальчик... если стоит задача воспитать не бесформенное нечто - авось да само разберётся, что к чему - мужу приходится пристально следить за успехами и неудачами сперва ребёнка, потом подростка, потом юноши...
- Основная идея ясна. Муж - не только родитель, но и воспитатель.
- Конечно! А как же иначе? На юге, запущенная мастерами Школы Тонг, бытует поговорка: "Родители дают жизнь, учитель делает воином". Или в более общем варианте: "В семье - дитя, в государстве - подданный, при хозяине - слуга, подле мудреца - человек". Но мудрецов гораздо меньше, чем семей. На всех не хватит. Вот и выходит, что если родители не сумеют сделать собственного ребёнка человеком, то сам по себе он имеет мало шансов стать таковым.
- Так-так. И ты, разумеется, будешь принимать активное участие в этом процессе.
- А куда деваться? Только сорное зерно растёт само по себе.
Устэр широко улыбнулся.
- Как скоро я смогу взять на руки НАШЕГО ребёнка, любимая?
- Не вышло сюрприза, да? Срок считай сам - начиная с этой ночи.
"Решилась наконец-то".
Мысль мужа была наполнена явным и однозначным удовлетворением. Что ж, он имел на это полное право. Несколько минут удовольствия? Как бы не так! Для того, чтобы подвигнуть меня отказаться от противозачаточного заклятия, Устэру пришлось рисковать и трудиться, по его личному времени, не один год. У его активности в Риллоане было три основных цели. Отработка навыков и умений, связанных со стихийной магией, особенно артефакторикой - раз. Желание доказать самому себе, что потерянное положение в обществе он может завоевать сам, своими делами и заслугами, если будет на то желание - два. Ну а третья цель...
Мой муж - некромант, а противозачаточные заклятья относятся к простейшим. Прекрасная эльи Эннелия до сих пор была бы бесплодна, если бы это соответствовало планам Устэра. Но его планам соответствовало нечто противоположное.
Точный расчёт и действия в соответствии с ним вознаграждаются. Мне не хватало совсем небольшого толчка. Минимального усилия. И муж обеспечил мне этот толчок.
Интересно, рассчитывает ли он, что ребёнок прикуёт меня к дому?
Вот уж вряд ли!
Кто-кто, а Устэр знает меня достаточно хорошо. Не знаю, есть ли вообще сила, способная меня угомонить, но до сих пор даже смерть не могла меня к чему-то там "приковать"!
Ввод
Как они ни пыжатся, подумал Тёртый, пластика их выдаёт. Игра слов, ха-ха! И тем не менее это можно назвать медицинским фактом. Работу мясников всегда видно, потому что любая цыпа, которой выпрямили-удлинили ноги, или скорректировали осанку, или ударными темпами, за несколько дней, "подкрутили" водно-солевой обмен, на каком-то уровне помнит о том, какой была раньше. И ведёт себя... неадекватно. Вот идёт стройненькая, даже соблазнительная деваха. Жопа, грудь - всё при ней. Но только походка у неё - неправильная. У цыпок, красивых благодаря хорошим генам, ежедневным визитам в тренажёрку и правильной диете, шаг другой. Они не привыкают к тому, что уже красивы. Нет. Их вся жизнь к этому приучила. Правда, ходят байки, что по-настоящему дорогостоящим красоткам могут и новую схему тела организовать, в довесок к собственно новому телу... но девочкам такого класса в "Сумерках" делать нечего.
Вообще.
Приглядевшись к пластике (а порой и приглядываться не надо: опытному взгляду всё сразу видно!), можно определить, в самом ли деле новая стрипка всерьёз занималась танцами. И если да, то какими именно: бальными? спортивными? одним из многочисленных модерн-стилей? То же правило действует в отношении новых бодиков. И залётных "крутых", и тех, что являются наниматься. Одно дело - закачать в башку новый мод с прямо усраться каким клёвым боевым стилем. Как же: прыжки, ужимки, вопли... и другое, совсем другое дело -
В общем, сходу бросается сканировать имплантаты лишь зелень, толком ничего ещё не видевшая. Потому что кажется: это - проще всего. Только ни хрена оно не проще. В наши гнилые времена подделать можно всё: лицо, тело, пол, имя, возраст, "шлейф"[*] и кредитную историю, цифровые сигнатуры имплантатов... без особого труда можно заделаться новым с иголочки человеком. И даже не обязательно именно человеком. Самоподделка приветствуется. Потому что кормит кучу народу. Деньги есть? Плати - и вперёд! Но пластика выдаёт всех. Даже таких, как эти двое. Или как...
[* - "шлейфом" называется след, оставляемый почти любыми действиями субъекта в искусственном информационном поле. Человек зашёл в магазин, прокрутил электронный каталог, совершил покупку, вышел. При этом на входе, на выходе и внутри магазина его фиксировали камеры слежения; в компьютере остались отметки о том, какие товары заинтересовали именно этого покупателя, вместе с оттиском его личных данных, скопированным с "визитки"; банк и страховая компания получили свою порцию сведений о покупке: код, стоимость, вид платежа... часть "шлейфа" составляет приватная информация, часть - вполне общедоступна. Наиболее очевидное применение "шлейфам" - восстановление с их помощью последовательности событий на месте преступления. Хороший паук способен "поднять" даже глубокие и старые "шлейфы", способен и совершить их подделку.]
Плавное течение созерцательных размышлений Тёртого, уже неоднократно смаковавшего любимую тему, прервалось. Захотелось взвыть - настолько длинно и тоскливо, насколько хватит воздуха в лёгких. Эти двое? О, чёрт! Чёрт, ЧЁРТ! Ну почему опять в его клубе, а?!
- Мрачновато, - заметил Устэр.
- Стильно, - поправила я.
- Однохренственно, - резюмировал он. И где только подхватил?
Я возражать не стала. Ибо действительно: стильно, но однохренственно мрачновато.
...Инкимсор являлся одним из мест, уникальных не только для Иридосети, но и, пожалуй, для всей множественной вселенной. Его подобия наверняка можно было найти, если сильно постараться. Но полные копии? Нет, не думаю. Если уж все человеческие души неповторимо уникальны - души, которые в одной только Иридосети ежесекундно гаснут и рождаются тысячами - то такие места, как Инкимсор, просто обязаны обладать неповторимостью.
Правда, с определениями возникает путаница. Назвать это место городом? В изначальном смысле это верно: первые колонисты действительно старательно отгораживались от космической пустоты всеми доступными средствами. Но населения в Инкимсоре на порядок больше, чем в самом крупном суперполисе. Тимтиэра, родной город Соллы Виэнаф, в сравнении с ним - мелкий провинциальный городишко.
И ещё размеры. Длина одного только Первого Пояса Инкимсора превышает полмиллиона километров. А ведь есть ещё Пояса номер два и три...
Немало. И, что называется, внушает.
Думаю, проще всего воспринимать это грандиозное, строившееся почти тысячу лет и продолжающее достраиваться скопище орбитальных поселений, плывущих в пустоте около небольшого газового гиганта, так, как воспринимают его местные. Для "граждан" Инкимсора он не более и не менее как мир. Рукотворный и весьма оживлённый. А для остальной Иридосети - опасное место беззакония и всеобщего произвола, чаша, полная плещущего через край хаоса...
И неофициальная столица паучьего союза.
Ключевое слово: неофициальная. Второе ключевое слово: союза.
Вообще-то пауки Иридосети зачастую воюют друг с другом ещё яростнее, чем с окружающей (и совершенно не устраивающей их) реальностью. Фракции, кланы, интеллектуальные, идеологические и финансовые барьеры... но всё же о пауках возможно говорить как о некоем целом. Точно так же, как некроманты, иллюзионисты, алхимики и артефакторы - плюс представители множества не упомянутых специальностей - могут быть названы единообразно: маги.
А если у магов есть свои любимые местечки для общения, профессионального и не очень, почему пауки должны отставать от нас?
Они и не отстают.
Клуб "Сумерки" - одно из наиболее популярных мест такого рода. Говорящее название, чего уж там. Не диво, что Устэр так отреагировал на его внешний вид, выдержанный в полном соответствии с вывеской. Изыски от безымянного, но талантливого визидизайнера превратили входную дверь в клубы сгущённых теней. Временами тёмные контуры голографического шевеления становились чуть конкретнее. Намёк на сгорбленный крадущийся силуэт... тень, гуще других, в островерхом капюшоне... парный проблеск - словно отражение света в вертикальных зрачках... и снова лишь клубящиеся, перетекающие сами в себя, завораживающие тени.
- Налюбовался? Идём, милый. Пора.
И мы вошли.
Внутри "Сумерки" так же стильно мрачны, как снаружи. Большой зал со сложной геометрией, где никогда не включают верхний свет; внутренняя отделка, состоящая из работ визидизайнеров, выдержанных в стиле нуар (кажется, это называется именно так... или это готика? или неудобоваримое нечто, начинающееся с приставки нео- и в чём разбираются по-настоящему только узкие специалисты? а, не важно...). Мы явились в неурочный час, поэтому клуб был почти пуст, а сцена, где временами давали неплохие живые представления, стыла слитком неподвижного и совершенно непроглядного мрака.
Успешно игнорируя недостаток освещения (и ещё раз спасибо тебе, папочка, за нечеловеческое ночное зрение), я пробежалась взглядом по интерьеру. После чего направилась к удачно расположенному столу, за которым сидели трое мрачных - других здесь почти не бывает - мужиков. Ну, точнее, ОДИН мужик и два конструкта.
У левого, даже сидя ухитряющегося быть со мной одного роста, к лысому черепу вместо ушей лепились телесного оттенка матовые полусферы. И мозгов между полусферами помещалось существенно больше, чем предусмотрела природа. У правого конструкта с головой был полный порядок. Сиреневый хаер и кольцо в ноздре не в счёт, это даже для Иридосети норма, а для Инкимсора просто-таки махровый консерватизм. Зато у него вместо левой кисти имелось нечто поблёскивающее, многофункциональное, смахивающее на вживлённое оружие.
- Хай, Тёртый! - громко обрадовалась я шагов с двадцати. Мужик и его конструкты давно заметили и меня, и Устэра, но после приветствия не реагировать было бы уже неприлично.
- Хай, Игла, - буркнул мужик безо всякого оптимизма.
- Ты-то мне и нужен.
- Этого-то я и боялся, - заметил Тёртый в тон. Но очень тихо.
"Милая, а тебе здесь страшно рады".
"Увы, насильно мил не будешь".
"И что ты тут успела натворить?"
"Потом".
Глубина пси-компоненты там, где мы сейчас находились, была не нулевой, но и до нормы ей было, как от планеты до орбиты. В общем, мыслями обмениваться можно, но надо серьёзно концентрироваться. А разговор вслух сейчас куда важнее рассказа о моих былых подвигах. Тёртый неспроста зовётся тёртым. Ему палец в рот не клади, не то мигом головы не досчитаешься.
Ну, это я образно. Меня-то он надурить не попытается... наверно...
Я деловито уселась за тот же стол, где восседала Мрачная Тройка, и Устэр секундой позже дополнил нас до Пятёрки. Общую цветовую гамму мы не разбавили. Мы с мужем были уже за гранью консерватизма: в своих походно-полевых (натуральных!) кожаных одёжках, крашеных (натуральными красителями!) в однотонно чёрный цвет, мы приближались к архаизму на расстояние в считанные ангстремы. Но крепко ошибся бы тот, кто счёл бы нас готовым вымереть видом. Ха!
- Кто это с тобой, Игла?
- Клин. Мой муж.
- Парень твой, что ли?
- Не-а. Не просто мужчина. Муж. Супруг. Глава семьи, если совсем на пальцах.
Тёртый посмотрел на Устэра взглядом, полным вселенской скорби, и покачал головой.
- Круто ты влетел, приятель.
Устэр только усмехнулся.
- А ты не очень-то завидуй... приятель. Зависть - она душу точит. Поскорее лечись, покуда дырок не прожрала.
Тёртый перевёл взгляд на меня.
- Ну, Игла! Многого от тебя я ожидал, но не такого. Семья! Может, ещё и дети?
- А как же без этого, Тёртый? Хороших людей должно быть много.
Новое покачивание головой.
- Если таких, как ты, станет много, нормальным людям места под солнцем не останется.
- И отлично, - сказала я жёстко, без намёка на усмешку. - Так называемым нормальным самое место на свалке. Нормальные вымрут, неправильные психи тоже, и тогда правильные психи унаследуют множественную реальность. Скоро, совсем скоро! Ещё один день творения - и настанет пора делиться на нормальных и психов по новым критериям.
- Это такая типа шутка? - пробасил лысый.
- Шар! - тихо рявкнул Тёртый.
- Ничего, пусть мальчик спрашивает, - сказала я. Ласково, как раскрученная до предельных оборотов циркулярная пила. - Пока он всего лишь спрашивает, он будет целёхонек... телесно.
- Игла!
- А ты не рявкай, хозяин, не нанял. Я что, по-твоему, склонна к немотивированной агрессии? Я всего лишь хочу ответить на заданный вопрос. Не более того. Шар... - повернулась я, - да уж, оригинальный ник. Долго придумывали, наверно... так вот, Шар. В каждой шутке есть, как известно, доля шутки. А в той доле шутки, которая тоже шутка, есть своя доля шутки. Сечёшь, к чему клоню? Простой числовой ряд. Если знать величину шага и весовой коэффициент шутки в шутке, суммарное значение вычисляется в уме, на мах. Особенно с твоими имплантами.
Шар поглядел на меня крайне недружелюбно, но промолчал. Очко в его пользу.
- Ладно, дорогуша, - вздохнул Тёртый. - Не пора ли тебе объяснить, чего ты хочешь, да и свалить? Желательно не только из моего клуба, но вообще из текущего объёма[*].
[* - то есть с территории той жилой станции Пояса, где располагаются "Сумерки".]
- Коли ты так настойчиво просишь, мы обязательно останемся и посмотрим программу. Не ершись, хозяин, мы постараемся сидеть смирно, пока не появится нужный нам человечек.
- И кто именно тебе нужен?
- Не мне. Мужу. А кто именно, останется нашей маленькой сладкой тайной... до поры.
Дружелюбно кивнув, я встала и направилась к бару. Устэр остался сидеть.
- Слушай, парень... тебя вроде Клином зовут?
- Без "вроде". Просто Клин. Хотя за последние годы я почти отвык от этого... хм... ника.
Тёртый слегка подался вперёд.
- Слушай, ты реально её муж?
- Реально. Собственно, я в некотором роде двоежёнец. Но Игла была первой и остаётся главной. На второй я женился, так скажем, по расчёту.
- А вторая кто?
Устэр прикрыл глаза, предельно сосредоточившись, протянул вперёд ладони. В полумраке над ними мигнуло улыбающееся светлое видение: эльи Эннелия в бальном платье, в полный рост. Призрачная фигурка сделала несколько танцевальных па, покружилась вокруг своей оси, беззвучно рассмеялась. И - растаяла без следа, как положено таять магическим иллюзиям.
- Я в ауте, - серьёзно сообщил Тёртый. - Даже не буду спрашивать, где ты прячешь голопроектор, потому что на работу голопроектора это было не похоже. Но вот остальное... женился по расчёту, говоришь?
- Ну да. Серьёзный дядя поставил условие: делай, дорогой, всё то же, что и раньше, делай даже больше, лучше, выше и быстрее. Но - обзаведясь соответствующими связями в соответствующем кругу. Я подумал, поглядел по сторонам - и обзавёлся.
- Никак не пойму, то ли ты говоришь серьёзно, то ли такую же туфту жаришь из всех стволов, какую твоя... первая супруга жарить горазда.
- А ты не гадай, Тёртый. Бесполезно. Особенно в случае Иглы. Но скажу одно: по собственной инициативе мы с ней всегда говорим правду и ничего, кроме правды. А уж как эту самую правду понимают окружающее, то не наша головная боль.
- Знаю, знаю, - кивнул Тёртый. - Сам мастер по этой части. Но Игла в таком случае - просто гроссмейстер. На ней даже веритометры спотыкаются.
- Кто-кто?
- Не кто, а что. Примочки для отделения чёрного от белого.
"Ты поняла, что он сейчас ляпнул?"
"Предельно разбавленный жаргон пауков. Веритометры - собирательное название для аппаратных и программных методов, позволяющих отличить, кто врёт, а кто нет".
"Не сказал бы, что твоё объяснение много понятнее".
"Вот и не говори".
- Всё равно не понимаю, как ты с ней уживаешься, - возобновил разговор Тёртый. - Ты же вроде понормальнее будешь. Или вы с ней в... игры играете?
- Знаешь, что такое мимикрия?
- Положим, знаю. И что?
- Да то, что Игла играет
- А кого именно ты изображаешь, парень?
- Парня, - бледно усмехнулся мой муж. - Нормального, спокойного, терпимого ко всяческим извратам и невероятному безумию натурала. Спутника далеко не нормальной и отнюдь не спокойной особы.
- Эй, Клин!
- Сейчас меня, как потомственного аристократа, заставят выбирать напитки, - доверительно сообщил Устэр, вставая. И пошёл ко мне.
- Шеф, а шеф.
- Ну?
- Кто они такие?
- А ты сам пошарить не пытался?
- Пытался, как не попытаться...
- И что нашарил? Поделись.
Приказ работодателя - это приказ. Шар пожал плечами:
- Так дичь полная выходит. Имплантатов нет. Явных генных модификаций нет. Вот разве только глаза у девки странноватые. Явный никталоп. Но в общем - чистые тела, как будто только-только из ящика[*]. Здоровые, как я не знаю что. Таких здоровых я раньше не видывал и не обнюхивал. Психологически гибкие, причём оба. И оба же непрошибаемые.
[* - жаргон: "ящик" - репликатор, иначе искусственная матка, сложное и дорогостоящее техническое устройство (услуги суррогатной матери почти всегда обходятся дешевле). На практике целые тела в ящиках почти никогда не выращивают, только отдельные органы или клеточные культуры. И даже в том редком случае, когда из ящика достают уже сформировавшийся организм, это организм не взрослого, а младенца. Иное следует списать на местный фольклор.]
- Почему ты полагаешь, что нашарил "дичь полную"?
- Нестыковки потому что. Сплошняком. Даже у самых убеждённых натуралов должны быть при себе какие-никакие чипы. Кредитный хотя бы, если брать по минимуму. Но у Иглы и Клина - пусто. То есть они не просто такие себе натуралы, а натуралы без грамма нала. Бред. Вон, гляньте, расплачиваются за напитки. Чем, спрашивается? Или Старик наливает им за счёт заведения?
Тёртый поморщился, словно острый перец раскусил.
- У Иглы здесь длинный кредит. Только не спрашивай, откуда. Потом. Продолжай.
- Ого. Ну, взять хотя бы ту голографическую цыпу, которой Клин хвастал. Если у него нет имплантатов, как он это сделал? Силой воли, что ли?! И откуда Игла знает, что за хард у меня в голове? А ведь знает. И сомневаюсь, что по наводке: имея источник таких наводок, не обязательно ходить в "Сумерки" на деловые встречи, можно через инфосети дела обделывать. Да полно нестыковок! Я даже не могу найти адрес портала, через который они попали в наш объём!
- И не ищи. Покруче тебя искали, ни у кого не вышло.
- Ладно, шеф. Могу не искать. А только всё равно: кто это такие?
- Зараза это ходячая, - отрезал Тёртый. - У меня глаз намётанный без всяких имплантатов, вы знаете. Я разного народа на своём веку повидал просто море. Так вот, хрен их знает, с какой они планеты, но только что у Иглы, что у муженька её манера двигаться одна. У него даже чуть порезче смотрится, порельефнее.
- Какая?
- Особая. Ближе всего к ней даже не манера гардов высшей лиги, а та, которой щеголяют матёрые киллхантеры[**]. Игла и Клин ходят без вживлённых примочек, как ты или Клешня, но примочки этим двоим без надобности. У них и так ушки на макушке, глазки на затылке и мгновенная готовность к чему угодно, от разгерметизации до террор-атаки. Кто с этими двумя свяжется, тому не повезло. И вы не связывайтесь. Считайте, что это приказ.
[** - снова жаргон: "гард" - сокращение от "бодигард", т. е. телохранитель. Киллхантер - "охотник на убийц", перехватчик, способный одержать верх над профессиональным бойцом. То есть профи в квадрате.]
За стойкой бара в "Сумерках" хозяйничал странноватый субъект. Тощий, как беженец из засушливой провинции, бледный в синеву, как свежий зомби в исполнении некроманта-недоучки и лысый, как Шар... или даже, скорее, как жертва массированной химиотерапии. Морщин у него было не больше, чем у пятнадцатилетнего подростка, правда, давно и основательно загулявшего подростка. Но взгляд очень тёмных глаз, начисто лишённых белков, поражал своей запредельной пустотой. Так могла бы смотреть черепаха, прожившая лет примерно полтораста и неторопливо обдумывающая, не пора ли уже перестать дышать.
В общем, прозвище Старик бармену шло. Но обязанности свои он выполнял достаточно ловко, хотя всякий раз казалось, что удержать увесистую бутылку, а тем более наклонить её с должной точностью у него не хватит сил.
- Устэр, выручай.
- Что от меня требуется?
- Выбери мне из местных якобы вин хоть что-нибудь приличное. Желательно - нечто вроде того красного, которым ты угощал меня на борту своей "Птицы".
Бровь мужа поползла вверх.
- Значит, мне самому и что-нибудь неприличное сойдёт?
- Не придирайся к словам. Старик отказывается помогать, а мне совестно обижать убогого.
- Ты и с барменом испортила отношения?
- Нет. Тут в чистом виде конфликт между профессиональными обязанностями и желаниями нанимателя. Если выберу я или выберешь ты, это одно; а если Старик даст мне хороший совет насчёт заказа, Тёртый его съест, как дольку лимона с корочкой, не морщась. Его преогромная жаба душит поить меня за счёт заведения настоящим продуктом.
- Та-ак... уважаемый, - блеснул манерами Устэр, - подайте-ка сюда карту вин. А распечатки что, нет? Впрочем, не тот класс у заведения, не тот... ладно, сойдёт и планшет. Как говаривал полковник Хиргес, за неимением бронебойных зарядим навозом, не умрут, так обтекут. - Листая список в электронном планшете. - Ох. Чую, труден будет выбор между плохим и худшим... а ты, любимая, потешь меня пока рассказом о том, что ты всё-таки учудила тут, когда некому было накинуть на твои инициативы крепкий намордник.
- Ай, дорогой да ласковый! Порадовал жену добрым словом, потешил душу. Но раз просил, так теперь слушай. Когда я в первый раз пришла под сень "Сумерек", вся из себя невинная и наивная, я думала, что пауки - это такие членистоногие, считала, что мясники - это люди, которые занимаются отделением съедобного мяса от несъедобных костей и жил, а про органлеггеров так вовсе не слыхивала. В общем, глупая натуралка как она есть.
- Игла, - сказал Старик с непонятной интонацией, - ты что, хочешь попасть в вечерние новости? От твоих ужимок уже только глухие не тащатся.
- Пусть тащатся, - наплевательски махнула рукой Игла, - мне не жаль. Записать девичьи откровения всё равно никто не сможет, но авось да перескажут из уст в уши, кому надо. Чтобы печальная история моя не повторилась, ибо история повторяется обычно как фарс. А это такое дело, что после него можно взять свою репутацию за тонкую шею и кинуть в негерметичный шлюз, к прочему мусору. На чём я там остановилась?
- Глупая натуралка как она есть, - сказал бармен невозмутимо.
- Во-во, оно самое. Так вот, захожу я в "Сумерки", как в личный кабинет Сухтала, рассчитывая, что меня сразу оценят по достоинству, поклонятся в пояс и дадут, чего ни попрошу. Дурные привычки умирают медленно. Подхожу я походкой от бедра, пристраиваюсь около стойки бара, дожидаюсь, когда Старик обратит на меня внимание, и негромко так говорю ему: "Привет". Заметь, не "хай" и не ещё какой простонародный вопль от широты души, а культурное приветствие. Тут Старик мне, кивнув, отвечает: "И тебе с того же гейта, цыпа. Чего, почём, сколько?"
- Неужели у меня был такой противный голос?
- Ну, может, не в точности такой. Просто
- Переигрываешь, - бросил Устэр. - Бармен, сто двадцать граммов номера сто семнадцатого для дамы, а мне - полтораста сорокового. Пока - на пробу. Итак, за твоей спиной?
- Коварный злоумышленник за моей спиной приближался с бокалом некой дряни. Что дряни, ума догадаться не надо. Он же хотел не выпить её, а облить ею меня. Я, конечно, должна была побежать в туалет, дрянь эту отмывать, а сообщники коварного злоумышленника, двое девиц, должны были меня там обработать. Далее сценарий известный: "Ах, подружке плохо, ой, перебрала, бедная, мы сейчас ей поможем". "Подружка" выносится наружу, запихивается в транспортное средство, и более её целиком, не разъятую на запчасти, никто уже, кроме "чёрного" мясника перед самым изъятием ценных органов, не видит. К сожалению, я была ужасно неуклюжа и повернулась долей секунды раньше, чем это было надо злоумышленнику. Я задела бокал и облила его с ног до головы. Ёмкость оказалась мало того, что велика, так ещё и полнёхонька.
- Ай-яй.
Устэр принюхался к своим полутораста граммам сорокового пункта карты вин, вдумчиво помедлил, потом ещё раз принюхался и дёрнул углом рта, но всё же пригубил и кивнул.
- Облитый бедняга побежал в туалет?
- Будь он беднягой, может, и побежал бы. К сожалению, он действительно оказался коварным злоумышленником и полез в драку.
- Бедняга, - резюмировал мой муж.
- Думаю, скорее, невежа. Разве можно поднимать руку на даму, которая на полторы головы ниже тебя, ровно вдвое легче и во столько же раз быстрее? Полагаю, этого делать не стоит. Но невежа, даже не соизволив выслушать мои искренние извинения, всё-таки попытался поднять на меня руку. А потом попытался снова. И снова. В общем, так размахался, дик и буен, что вывихнул о стойку бара два пальца на левой руке.
- А что же сообщницы?
- Представь себе, они тоже решили присоединиться к размахиванию руками. Вернее, только одна из них, та, что покрупнее. А та, что помельче, достала пистолет-инжектор. Маленький такой, почти незаметный, похожий на стеклянную зажигалку. Но я к тому времени уже дозрела до бросания небольших предметов. Схватила с ближайшего стола солонку, скорчила особо зверскую физиономию, бросила... и, представь себе, позорно промахнулась.
- Неужели?
- Да. Та сообщница, что покрупнее, успела пригнуться - изрядное достижение для дамы её габаритов, надо заметить. И солонка, пролетев мимо неё, благодаря удивительному совпадению попала точно в лоб даме с инжектором. Большой-то от такого хоть бы хны, а маленькая сомлела. Выронила свой пистолетик, а там и сама прилегла отдохнуть от трудов неправедных.
- Выходит, ты не зря корчила особо зверские физиономии.
- Выходит, не зря.
- А дальше что?
- Дальше неинтересно. Набежали подчинённые Тёртого, скрутили коварного злоумышленника, скрутили его крупную сообщницу...
- И тебя?
- Да ну, что ты! Разве я похожа на особу, которая ни за что ни про что даст себя скрутить чужим мужчинам? Нет, меня не скрутили. Хотя не могу сказать, что не старались. К счастью, ещё через примерно минуту в зал снизошёл самолично Тёртый. В лучших традициях жанра наорал на невиновных, похвалил непричастных, всех разогнал, построил, ещё раз разогнал - короче, вывел с низкой орбиты на высокую и во всём разобрался. Даже без записей с камер наблюдения, почему-то не зафиксировавших перипетии инцидента, просто по свидетельским показаниям. Коварный злоумышленник оказался тесно причастен к паре умертвий в одном из объёмов Второго Пояса, как и его девицы-сообщницы. Люди из Красного Ворона их оперативно-добротно тряхнули, нашли и по горячим следам взяли водилу, который транспортировал "перебравших подружек/друзей", нашли и не успели взять "чёрного" мясника, и даже, говорят, что-то там в файлах его выудили, полезное в трудном деле охраны порядка в Инкимсоре. Я всем этим уже не интересовалась.
- Напрашиваешься? Напрашиваешься. Чем же ты интересовалась, милая?
- Как - чем? Выбиванием компенсации из Тёртого, конечно! Я давила на него до тех пор, пока он в обмен на помощь в аресте коварного злоумышленника не согласился свести меня с более-менее опытным, а главное, вменяемым пауком. К сожалению, тот, кого он мне сосватал, успел спалиться, так что придётся нам сейчас искать опытного и вменяемого самостоятельно.
- А угощение за счёт заведения?
- Ну, это уже совсем просто. Охрана "Сумерек" на меня напала? Напала. Компенсировать это мне кто-то был должен? Должен. За действия вассалов отвечает сюзерен, верно?
- Верно, - вздохнул Устэр. - Пей уже своё вино, любимая. Жаль хорошего напитка.
- Хорошего - или просто дорогого?
- Не "или", а "и".
- А вот это утверждение требует проверки.
Не прошло и получаса, как в клуб начали подтягиваться серьёзные (читай, не бедные) клиенты. На самом деле пауков среди них было не так уж много, куда больше - потенциальных клиентов и так называемой тусы. Классический паук есть разновидность фанатика, а у правильных психов этой разновидности, как правило, нет времени шататься по реальным клубам.
На сетевые-то времени не хватает...
Нас с Устэром тоже приняли за клиентов. Странных, но нетерпеливых и, возможно, готовых повестись на мыльную радугу. Юница, раскрашенная под леопарда (ВСЯ раскрашенная, в чём окружающих убеждал минималистский прозрачный наряд), с поддельной вальяжностью подкатила к нашему столу и поинтересовалась, глядя в пространство между Устэром и мной:
- Вам срочно встал большой паук? Чистый лом, огранка, впрыск тумана, редкие моды, тест примочек? Что-то лиловое?
- Не гни, цыпа, - ответствовала я. - Твоему стержню до большого паука ещё линять и линять. Ты здесь только потому, что ему никто не сливает, кто и зачем. А вот патрон твоего стерженька мог бы нас сосватать, да только не с той стороны переборки, с какой надо.
Леопардовая всё просекла правильно и молча удалилась.
- Милая, - сказал муж, - ты не могла бы, чисто в познавательных целях...
- Легко. Перевожу близко к тексту: "Вам срочно понадобился хороший спец? Добыча защищённой информации через сеть или установка сетевой защиты, наладка криптосистем, заливка знаний и навыков прямо в сознание, проверка работы имплантатов и иных интеллектуальных устройств? Что-нибудь такое, чего нет в списке вполне законных услуг?"
- Да, жаргон явно компактнее перевода. А что ты ответила?
- "Не будьте так настойчивы, лицо женского пола (с оттенком уничижительности). Твоему сожителю до хорошего спеца ещё учиться, покупать импланты и снова учиться. Ты к нам подошла только из-за того, что вы - новички в этом круге и даже общеизвестные слухи вам никто не пересказывает. Может быть, нам кого-то подходящего мог бы посоветовать тот добрый человек, который шефствует над твоим сожителем, да только этот добрый человек не в ладах с законом, и знакомые его тоже. А нам проблемы с Красным Вороном и другими законниками не нужны".
- Мило. Тут все так разговаривают?
- Не все, но многие. Туса, что с неё возьмёшь. Но ты не мандражь. Во-первых, вменяемые люди из того круга, что нам нужен, умеют говорить так, что их понимают не только "свои". Это, собственно, один из самых надёжных критериев вменяемости паука: умение объясниться с любым богатым идиотом, и вообще - с любым. А во-вторых...
Я помолчала.
- Что там "во-вторых"?
- Любимый! Ты думаешь, я провела долгие часы, заучивая "паучий суржик"? Делать мне больше нечего, кроме как всякой шелухой мозги себе засорять.
- Тогда как ты объяснялась с леопардовой цыпой?
- Легко. А ты волен придумать свой способ. Уважаемый глава семьи.
Устэр подумал. То есть
И замечательно. У каждого свой путь достижения поставленной цели. Иначе жизнь была бы и вполовину не так неинтересна.
Спустя ещё некоторый срок народа в зале стало достаточно, чтобы Тёртый скомандовал начать программу. У него действительно иной раз выступали живые, но в самом начале, для так называемого разогрева, почти всегда шли записи. Нынешний вечер исключением не стал. Слиток мрака, которым представала сцена, чуть посветлел. Сквозь него поплыли к наблюдателю из отдалённой точки крохотные яркие звёзды. Раздалась тихая, но сразу берущая за душу мелодия.
Вот из-за чего завидую планктону Иридосети, так это из-за местной музыки. Если композитор по-настоящему талантлив, с помощью своего дара и изощрённой местной техники он или она могут вытворять тако-ое... Править. Добавлять звучанию красок и обертонов. Пробовать разные инструменты, смешивать стили, цитировать, заимствовать и гранить. Менять не слишком удачные места, добиваясь идеального звука - того, который в полную силу гремит лишь в голове гения да в божьих чертогах... Пресыщенный местный планктон просто не в силах оценить, какое бесценное сокровище находится рядом - только руку протяни.
Впрочем, планктон вообще мало на что гож.
- Что это? - встрепенулся Устэр.
- Музыка, - коротко ответила я. - У Тёртого хороший вкус, он визга и скрипа не любит.
Муж медленно кивнул.
- Да, - молвил он. - Это настоящая классика. Оркестр Лейю Нерети, "Открытие простора", часть первая. Вот бы как-нибудь записать, да домой перенести...
- Я бы тоже не отказалась. Решено. Потрясём паука и на предмет музыки. Только реализовать идею придётся тебе.
- Почему сразу мне?
- А кто у нас в семье маг воздуха, не подскажешь? Ты, вон, даже настоящую иллюзию смог создать... заметим: создать в континууме, где чтение мыслей за серьёзный труд сойдёт. Вот и магическую стереосистему создашь, не надорвёшься.
Устэр отреагировал правильно. То есть тут же начал мысленно считать параметры нужных артефактов, прикидывать баланс форм и материалов. Между прочим, не такая простая задача. Какую-нибудь жестяную хрипелку создаст и воздушник-первогодок. А вот обеспечить то, что в Иридосети называют многоканальным стереозвуком, да чтобы можно было вносить поправки на форму, размеры и акустику помещения, да чтобы соотношение сигнал/шум было как можно выше... м-да. Высший пилотаж. Я бы не взялась. И не потому, что рассчитать систему артефактов не смогу, а потому, что для меня воздух остаётся самой неподатливой и капризной в обращении стихией. То, что легко сделает Устэр, у меня займёт втрое больше времени, а по качеству выйдет вдвое хуже. Это ещё при самом оптимистичном сценарии.
Короче, мне просто лень с этим возиться. Молниями швыряться научилась, и ладно.
Исчисление
Музыка, особенно хорошая, обладает свойством затягивать и не отпускать. Я чуть не забыла, зачем мы вообще явились в "Сумерки". Но первая часть "Открытия простора" благополучно завершилась, и я, словно со дна вынырнув, тут же завертела головой, выискивая... выискивая...
Ага.
Девушка. Ещё молодая, но уже не юная. Не очень здоровая - но с этим здесь почти у всех сложности. Искусственную среду обитания невозможно сбалансировать так же хорошо, как естественную, если не привлекать настоящих магов-целителей и (условие даже более важное) скупиться на расходы по созданию того самого баланса. Из рождённых в Инкимсоре живые, не голографические деревья видел хорошо если каждый пятый...
Так. Девушка. Возраст и здоровье - это дело наживное, переменчивое (в Иридосети-то!), к тому же не критично важное. Внешность - аналогично. А вот общая стоимость её примочек и их конфигурация... и вообще: если девушка даже в "Сумерках" не снимает "висок", это о чём-то да говорит. Но ещё больше мне говорит о ней её сознание, к которому я нахальнейшим образом подключилась для окончательной проверки. Не телепатическое сканирование, нет: всё та же заковыристая вербальная формула на Бесконечном наречии.
Да. Эта - подходит.
По крайней мере, потенциально.
- Устэр.
Муж кивает и встаёт, чтобы идти следом. Уже через пять шагов он вычисляет, к кому именно я направляюсь, и бросает с намёком на вопросительную интонацию:
- Думаешь?
- Попытка - не пытка, не так ли?
Слоёнка[*] - точно море над шельфом. Зилла никогда не видела моря в реале, но знала, что это такое, лучше многих жителей побережья и даже дайверов. Разумеется, благодаря симам[**]. Так выходило дешевле, чем путешествия порталами. И интереснее.
[* - жаргон: информационно обогащённая реальность. Речь о слоёнке идёт в тех случаях, когда на картину, которую человек может воспринять обычными органами чувств, накладывается так называемая начинка (слои, плюсы, допины - от "дополнительная информация"). Слоёнка делится на фиксу (срез реальности) и динму (реальность в движении); воспринимать последнюю, разумеется, сложнее. Простейшие случаи слоёнки-фиксы - двумерная фотография со сделанными от руки или подпечатанными надписями, фотоколлажи, фильмы с наложением на реальные кадры цифровых спецэффектов. Простейшая слоёнка-динма - это, например, вид сквозь лобовое стекло мобиля с наложением на него же параметров трассы и полупрозрачного плана ближайших городских кварталов. В компьютерной игре-стрелялке элементами начинки являются индикаторы здоровья и брони, количества оставшихся зарядов, пр.; в сумме с симуляцией реальной обстановки - стенами, полом, потолком, фигурами союзников и противников - это тоже является разновидностью простейшей динмы.]
[** - симы или, полностью, симуляции - запись реальных объектов в режиме полного подобия. Качественно сделанный сим можно не просто видеть, как голограмму, но и слышать, трогать, обонять. Иначе говоря, сим - это слепок с реальности, ничем или почти ничем реальности не уступающий. А если применить к симу информационное усиление, получится детализированная слоёнка-фикса, в которой можно, прогуливаясь по дну шельфа, по желанию наблюдать анатомически точные срезы обитателей латеральных вод, визуализации пищевых цепочек, тончайшие перепады насыщенности кислородом, солёности и температуры воды, и так далее. Такая фикса фактически является готовым учебным материалом.]
В "Сумерках", как всегда, темно. Поэтому слоёнку можно уплотнить до такой степени, что смутные контуры мебели, человеческих тел, элементов внутреннего декора отойдут даже не на второй - на третий план. А всплывут цифровые сигнатуры имплантатов, номера, логотипы и прочие внешние данные с чипов, лица с "визиток", имена и ники, обновляющиеся реплики с нескольких ветвей не смолкающего круглые сутки чата, ленты с текущими новостями - от локальных, клубных, до глобальных. На периферии льются потоком объявления, флуд, реклама... Процеженные слоёнкой и упорядоченные фильтрами личных настроек "виска", данные с активных каналов укладываются в "дышащую" трёхмерную картину, и Зилла привычно, едва ли не медитативно дышит в том же ритме. Вот мимо прошла парочка: начинающий паук и его клиент. "Висок" на несколько секунд вбросил в поле зрения номера их страховок и кредитных чипов, имена с реальными фотографиями, ники с сетевыми аватарами, адреса цифровой почты. У паука огранка, защищающая личные данные от постороннего любопытства, была чуть получше, а вот для клиента высветились даже последние детали кредитной истории (платёжеспособен, но ниже среднего) и отметки личного дела, заведённого отделом кадров (не самые благоприятные, но и не совсем уж отстойные). Когда паук со своим клиентом снова канули в более отдалённых слоях человеческого моря, их данные моментально вытеснили визуализации новых данных.
Шельф. Место бурной жизни и жестокой конкуренции.
Внезапно цифровое море всколыхнулось, выбрасывая навстречу два пятна темноты. Сквозь истончившуюся чуть ли не до полного исчезновения начинку - две пугающе реальных фигуры во всём чёрном. Колдовские тени. Призраки во плоти.
Впереди - женщина с бледным лицом, очень чёрными глазами и чёрными волосами, движущаяся с плавной грацией, редко встречающейся у живых. Чаще так движутся хорошо сделанные боевые боты в трёхмерных играх, супергерои, секретные агенты из крупнобюджетных боевиков и тому подобные вымышленные существа. Позади - не менее грациозный, но более рослый и широкоплечий мужчина: смуглый, синеглазый, экзотически красивый.
Чипы? Ноль.
Имплантаты? Не определяются.
"Шлейфы"? Отсутствуют как класс...
Не люди, а прямо-таки динамические голограммы!
В последний момент в приватной строке клубного чата проскользнуло сообщение, добавившее происходящему ирреальной жути: "Будь осторожна. Тёртый". И пришитая к сообщению аватара хозяина клуба: улыбчивый крокодил, временами облизывающий пасть.
- Привет, Зилла, - сказала Чёрная Женщина, останавливаясь в трёх шагах. - Или ты предпочитаешь при общении настоящие имена?
- А вы знаете моё настоящее имя?
- Знаю.
Ни следа улыбки. Голый факт.
- Докажите.
Шум большого зала "Сумерек" слегка изменился. Совсем чуть-чуть. Если бы чувства Зиллы не обострились до предела, она могла бы вовсе не заметить этого.
"Звуковая завеса?! Но..."
- Рентас Ульми. Двадцать три года. Студентка выпускного курса Поясного Университета, форма обучения - дистанционная, в настоящий момент проходит преддипломную практику. Имплантацию трёх многоканальных нейрошунтов и процессора класса "Симбиот 300+" прошла четыре года назад, степень достигнутой интеграции - восемьдесят три процента оптимальной.
Красавец-брюнет стоял рядом и молчал с отсутствующим видом. Словно тоже мог наблюдать клубную слоёнку, и она при этом интересовала его гораздо больше, чем некая Ульми Рентас.
- Мне продолжать? - спокойно спросила Чёрная Женщина.
- Не надо. Лучше скажите, кто вы такие и что вам нужно от меня?
- Эйрас сур Тральгим. - Лёгкий кивок в сторону брюнета. - Устэр Шимгере. Ты можешь называть меня Иглой, а его - Клином.
Зилла немедленно запустила контекстный поиск, одновременно набравшись нахальства для приватного сообщения Тёртому: "Чем опасны эти двое? Зилла". Её аватара представляла собой парящего нырка-рыболова родом с Океании Лийе, перья которого слегка колыхались от ветра.
- Теперь о деле. Устэру нужен мод для выполнения хирургических операций вручную, оптимизированный с максимально возможной точностью. Возможно, твой отец обладает достаточной квалификацией для выполнения такой работы. А если не обладает, то сможет порекомендовать хорошего паука, занимающегося именно модами.
Контекстный поиск вывалил на Зиллу среднего размера ком слухов из клубного чата, причём преимущественно текстовых, без ссылок на другие форматы. Ни одной голограммы... да что там - даже ни единого плоского снимка! От Тёртого пришла лишь закрытая ссылка, дающая доступ на чтение некоего сетевого ресурса. Открыв ссылку, Зилла неожиданно подключилась к камерам службы безопасности "Сумерек", установленным в зале.
Ни одна камера не видела ни Иглу, ни Клина. Ни, коли на то пошло, беседующую с ними Зиллу. Вместо них на кадрах красовалось пятно непроглядного мрака.
Дурной сон. Это нереально!
- Что будет, если я откажусь помогать вам?
- Ничего, - сказал Клин. Голос у него оказался низкий и звучный. Красивый. - Хорошие пауки в "Сумерках" - гости не редкие; рано или поздно кто-нибудь согласится. А до тех пор мы с удовольствием продолжим пользоваться длинным кредитом и опустошать запасы местного бара. У Тёртого уютно, а музыка - просто отличная. Уходить не хочется.
Онлайновый доступ к картинкам с камер внезапно исчез. Чуть позже улыбчивый крокодил написал нырку-рыболову в приват: "Устраняюсь. Поступай, как знаешь".
- Допустим, я соглашусь отвести вас к отцу, - сказала Зилла медленно. Отследили приват? Читают каналы? Но каким образом?! - Чем вы намерены оплачивать его услуги? Он не работает бесплатно, а кредитных чипов у вас нет.
- Уверяю тебя, вопрос оплаты - решаемый вопрос, - улыбнулась Игла. - Существуют ответные услуги и взаимовыгодный обмен информацией. Знаю по себе: иной раз высокооплачиваемый специалист бывает рад не просто поработать бесплатно, но ещё и приплатить за право решать подкинутую ему задачу. В конце концов, я могу снестись кое с кем через инфосети и получить доступ к чистому кредиту, размер которого мог бы тебя удивить не меньше, чем природа некого чёрного пятна в поле действия камер наблюдения. Но о размерах и форме оплаты говорить здесь и сейчас несколько преждевременно, ты не находишь?
"Отец меня убьёт".
"Да, но если я пошлю эту пару прогуляться, он всё равно меня убьёт. Ведь на самом деле он не любит работать за деньги, это ему давно не интересно..."
Зилла прочла наугад несколько фрагментов чата, принесённых контекстным поиском. Подавила желание присвистнуть, посетившее её во время чтения. Встала.
- Идите за мной.
Авек Рентас ничуть не походил на матёрого паука, какими их изображают далёкие от темы люди. Нормальный крутолобый живчик, невысокий и сухонький, с хитринкой во взгляде. Таким вполне мог бы быть розничный торговец, школьный учитель, средней руки биржевой игрок. Чего уж точно не было у старшего Рентаса, так это торчащих из неподходящих мест экранированных тродов, странных модификаций тела и неподвижного взора адепта цифровой реальности, находящегося в полушаге от вожделенного просветления. Человек как человек.
Если не знать, сколько многоканальных нейрошунтов имплантировано этому субъекту и с какой эффективностью они используются, нипочём не догадаешься, КТО сидит с тобой за одним столом, изображая радушного хозяина.
Я знала. И испытывала должное почтение.
В Группе пользовались единицей измерения, шутливо именуемой "мозг". Притом в самых что ни на есть практических целях. Если потоковое наполнение вычислительной системы равнялось одному "мозгу", это означало, что данная ВС может в реальном времени прокачивать тот же объём данных, что и биологическая нейронная сеть, именуемая в просторечии человеческой нервной системой. Непременной принадлежностью любого "саркофага странников" был компьютер с потоковым наполнением немного больше единицы. Процентов хотя бы на десять-пятнадцать. Иначе ложащийся в саркофаг вместо иного мира видел всего лишь удивительно достоверный сон.
От человека к человеку величина "мозга", конечно, колебалась. Но не так уж сильно. При этом наблюдалась устойчивая корреляция размера "мозга" с массой мозга. Впрочем, давно известно, что нервная система идиота отличается от таковой у гения не столько количественно, сколько качественно. Гений просто более обучаем.
Так вот: Авек Рентас сам по себе (лёгкая генетическая коррекция, немного ускоряющая нервные импульсы, плюс имплантированный процессор) был вычислительной системой с потоковым наполнением более ста семидесяти процентов от средней величины.
Вроде бы немного. Семьдесят дополнительных процентов - это не сто, не двести и тем более не тысяча. Но, к примеру сказать, у мастера одной из Школ Боя тоже нет третьей руки и глаза на затылке. Мастер имеет право на свой титул потому, что воистину
Я, Эйрас сур Тральгим, урождённый маг из континуума, в котором магия управляется аналитически, не так уж часто вижу людей, интеллект которых готова сразу признать равным моему. Члены Группы, за редким исключением, опытнее меня. В активе у большинства "старичков" имеется не одно столетие, а то и не одно тысячелетие насыщенной жизни в разных мирах. Они многое умеют. Но их способности к логическому анализу и синтезу, к пространственно-образному и другим видам мышления не выше моих, нет.
А у старшего Рентаса они были выше. Вот так. БЫЛИ - и точка. К таким признаниям я, мягко говоря, не привыкла, но честность требует смиренного согласия с данным фактом.
Опаснейший маг получился бы из него!
Впрочем, почему "бы"? Если, с поправкой на среду обитания, приравнять пауков к магам...
- Ну, Ульми, гости, - сказал Авек Рентас, - все наелись?
- Да, пап.
- Спасибо дому и его хозяину. Я сыта.
Устэр ограничился кивком.
- Тогда пройдёмте в моё скромное убежище, - сказал Бритва, поднимаясь.
Да. Уже не Авек, радушный хозяин, а именно Бритва. Взгляд, блеснувший внезапным холодом, мгновенно объяснил бы любому, откуда взялось его прозвище.
"Скромное убежище" оказалось в несколько рядов заставлено атрибутами профессии. Довольно просторное, особенно по меркам Инкимсора, где за каждый кубометр приходится платить, помещение казалось чуть ли не вдвое меньше из-за включенных голомониторов, рядами стоящих прямоугольных корпусов, битком набитых современным "железом", дорогостоящего коммуникационного оборудования и прочих многообразных примочек. Многие из них я оказалась не в силах опознать, несмотря на неплохое, как я раньше полагала, знакомство с паучьей субкультурой. Вот эта штука под прозрачным защитным куполом, например - что?
- Биокомп, - проследив за моим взглядом, сообщил Авек. - Экспериментальный образец. Его нейронная сеть примерно вчетверо "шире", чем те, что находятся в наших головах. Я его понемногу натаскиваю... в смоделированной пятимерной реальности, не в обычном симе.
Я улыбнулась.
- Вижу, свой хрустальный шар у вас есть, и не маленький. А чучело крокодила?
В ответ Бритва смерил меня фирменным взглядом матёрого паука.
- Этого добра у меня полно, - хмыкнул он. - Но вы же не на экскурсию пришли? У того же Бомбилы кунсткамера гораздо больше и богаче моей, а уж дороже - раз в полста. Дать адресок?
- Не надо. Мы действительно не ради экскурсии.
- Тогда присаживайтесь. И излагайте.
Я не стала чиниться, напирая, что изложение будет лишь сотрясением воздуха, что за едой Зилла уже слила отцу всё, что касалось нашей встречи в "Сумерках", включая суть требуемого. Я просто вновь сообщила: так и так, Устэру, моему мужу, нужен мод хирурга. Максимально связный, хорошо оптимизированный мод, с которым не страшно брать в руки скальпель.
- Знаете, - сказал Бритва, - я не устаю удивляться людям. Вы же вроде бы умеете работать с информацией, Игла, и знаете, что почём. Современная наука НЕ ЗНАЕТ надёжного способа реализовать полноценную обратную связь машина - мозг.
- И слава богу, - мрачно прошептала Зилла.
- Разумеется, - продолжал её отец, - кое-какие успехи в этом направлении имеются. Отрицать очевидное глупо. Но пресловутые моды помогают тем лучше, чем больше инородных тел имеется у человека под черепом и в других местах. То есть, говоря простым языком, чем больше в человеке от машины. Возьмём простейший случай. Некий паренёк скопил на услуги "серого" мясника, пошёл и имплантировал себе набор молодого бойца: синтетические мышцы, искусственные нервы, вживлённый процессор для управления всем этим безобразием. После операции у паренька осталась карманная мелочь. Он подумал - и двинул к начинающему пауку, который за символическую плату сунул приятелю мод с выжимкой из нескольких боевых стилей. Идёт теперь паренёк этакой растопырой. И думает себе: аля улю, расползайтесь, тараканы, я всех одним тапком зашибу, ибо теперь умею много руконожеств и дрыгомашеств!
- И тут, - сказала я, - пытается паренёк задеть плечом неприметного мужичка, идущего навстречу. И вдруг оказывается, что паренёк никуда уже не идёт, а тихо сидит у ближайшей стены, в которую больно въехал спиной и затылком, и дышать ему тоже больно, и харкает он кровью, потому что неприметный мужичок, не полагаясь на моды и синтетические мышцы, отдал полжизни искусству рукопашного боя. Всего одному, зато действительно работающему боевому стилю.
- Я знал, что пример вам будет близок и понятен. Вы ведь оба из таких "неприметных".
- Хорошо, что не из "мужичков", - улыбнулась я. - Мне пока не надоело быть женщиной. Но я, так и быть, немного разверну уже приведённый пример. Предположим, человек никогда всерьёз не занимался рукопашкой. Ясно, что от мода, содержащего набор инструкций, как правильно стоять, как дышать, как бить и как хватать, такому наивному пареньку с Четвёртого Пояса пользы будет не слишком много. Но что, если наш паренёк - фанатик, который не хочет ждать десятилетия, пока мастерство придёт к нему, и пришпоривает лошадь, которая уже идёт в нужном направлении? Предположим, он напряжённо занимался рукопашкой пять лет, изучал разные стили, но хочет в плюс к этому изучить, скажем, стиль ата. И с этой целью ставит себе мод, снятый с мастера ата, достигшего первого ранга. Что тогда?
- Это риторический вопрос, Игла?
- Не совсем. Поправьте, если я сейчас ляпну что-то не то. В моём понимании мод - это слепок кристаллизованного опыта, который можно снять с одного человека и передать другому. Оптимизация мода состоит примерно в том же, в чём подгонка чужой одежды: здесь ушить, тут распустить, там удлинить - и носи, радуйся. Поставить мод - научиться чему-то за минимальный срок. Как через портал шагнуть. Я права?
- Если смириться с некоторыми натяжками и условностью сказанного, то, конечно, правы. Пример с одеждой с чужого плеча, далеко не оригинальный, остаётся достаточно точным. Можно, не снимая джинсов, рубашки навыпуск и шляпы погонщика скота, натянуть поверх бальное платье, а затем, если очень постараться, даже вакуумный скафандр. Только зачем?
- Аргумент понятен. Мозг не резиновый, нельзя знать и уметь всё на свете, ускоренное научение подразумевает также ускоренное забывание. Завербованный в секту затвердил сто молитв, но в результате забыл почти всю некогда любимую поэму, кроме первых восьми строк.
- Если вы это понимаете... - сказал Бритва - и приподнял бровь.
- Всякому нормальному человеку, - ожил Клин, - ясно, как дважды два: выше головы не прыгнешь. Что делалось, то и будет делаться. Кто родился в семье разнорабочего, тому функционалом не стать. Если девочка некрасива, она может сделать операцию, и даже не одну, но за каждую придётся заплатить. И это ещё хорошо, потому что бывают вещи, за которые принято переплачивать. Так не лучше ли сидеть под своим камнем тихо-тихо? Тех, кто отсвечивает, ловят первыми.
- Какое счастье, что мы - ненормальные! - резюмировала я.
Бритва несколько смягчился, даже улыбнулся краем рта.
- Спасибо на добром слове. Но технических трудностей это, увы, не отменяет. Вы ведь натуралы, не так ли?
- Стопроцентные. Чем и гордимся.
- И умеете, если я правильно понимаю, не только много руконожеств и дрыгомашеств?
- Именно так.
- Почему бы вам в таком случае не воспользоваться старыми проверенными методами обучения? Почему обязательно ставить, и непременно мод?
- Старые, - сказала я неприязненно.
- Проверенные, - подхватил Устэр с отвращением.
- Кроме того, я обещала мужу показать Иридосеть изнутри. А свои обещания я привыкла исполнять со всем тщанием.
- Так вы... - начала Зилла. И, осёкшись, с отчётливым звуком захлопнула рот.
- Да, дочка, нам оказали немалую честь. Хорошие знакомые самого Странника не часто навещают отошедших от дел пауков.
Как и откуда Авек Рентас вытащил эту информацию? Каких незаметных усилий потребовала от него небрежная фраза насчёт "самого Странника"? Это ведь только кажется, что через инфосети можно добыть любые данные. Ничего подобного! Нешуточные проблемы создаёт уже неохватность инфосфер. Найдите-ка лист в девственном лесу, которым зарос целый материк! Кроме того, тайны никто не выкладывает в свободный доступ. Даже не самые ценные массивы лежат в защите, под "огранкой"; более ценные базы и файл-сферы защищает "туман" криптосистем. А способы кодирования здесь известны такие, что без ключа узнать смысл невозможно в принципе, будь ты хоть паук в кубе. Даже за время, оставшееся до тепловой смерти континуума - невозможно. Однако несмотря ни на что Авек - где-то, как-то, откуда-то - добыл-таки информацию, позволившую бросить замечание, попавшее в десятку. Профессионал! Но что именно, кроме одного из многочисленных прозвищ Эмо, он узнал там, куда, говоря паучьим языком, "бросил каналы"?
Увы, я не могла ответить ни на один из этих вопросов даже при помощи много раз выручавшей меня формулы на Бесконечном наречии. Мысли органической части мозга Бритвы были сосредоточены на гостях, (даже слишком сосредоточены... намеренно?) а воспринимать "мысли" вживлённых процессоров я не умела. Для этого надо было обладать слишком уж специфическим опытом. Надо было мыслить, как паук. У меня не было ключа к этому "туману".
Поэтому я просто поаплодировала.
- Таких "ушедших на покой" не грех навещать и более значительным персонам, чем мы с Устэром. И это не дежурный комплимент, а совершенно искреннее мнение. Лишний раз убеждаюсь, что мы не ошиблись в выборе.
Мои восторги были замечены, но без лишних эмоций.
- Вы намерены активно пользоваться полученным модом? - деловито спросил Бритва, обращаясь разом ко мне и Устэру.
- Активно, не активно... регулярно, скажем так, - ответил муж. - Хирургия входит в малый список умений, необходимых для практики в моей... специальности. Спасибо Игле, я почти сразу вышел на уровень, где в... хирургии уже нет абсолютной необходимости. Но при подтверждении магистерства она мне понадобится, и ещё как.
Мы с мужем обменялись понимающими взглядами.
- Громила с дипломом? - необидно усмехнулся паук.
Ну, на такой-то уровень подначек нас поймать сложно.
- Боюсь, от такого отношения мне никуда не деться, - Устэр ненаигранно вздохнул. - Как же, из воинов - сразу в магистры, притом не в младшие, нет! После считанных-то месяцев практики, да и та не вполне официальна. Не станешь же объяснять комиссии, что меня учили ну очень интенсивно и что я сам потом годами хвосты подбирал - и в плане практики, и в теории. Особое отношение командора мне тоже наверняка припомнят, а заодно - громкие дела со Льдом Предателей и Порталом Хаэнны. Припишут протекцию по линии жены...
- Какая протекция, ты что? Я - твой учитель!
- Да. Но ты - моя жена. Непременно найдётся старикашка, который скажет, что это обстоятельство заставляет тебя быть... снисходительнее.
Наши предназначенные друг другу ядовитые усмешки и прищуренные взгляды поверх были похожи, как зеркальные. "Снисходительнее? Жди!"
- Сдаюсь! - Бритва для наглядности даже поднял руки. - Но любопытство моё всё равно верещит и подскакивает, имейте в виду.
- А вы спросите прямо, - посоветовал Устэр. - Тогда и будет вам прямой ответ. Или не будет, но зато уж с объяснениями, почему мы предпочли не ответить.
- Хорошо. Что вы супруги в архаичном смысле этого слова, понятно. Что вы оба "из воинов" - тоже. Знаю я, какие требования к охране предъявляет Тёртый. Успешно отмахиваться от его мальчиков дольше пяти секунд, причём в одиночку - это очень, очень высокий класс. Но для какой именно специальности требуется мод хирурга, я, признаться, не понимаю. Научная степень по искусству палача? Просто смех!
- Лукавите, хозяин. Это тоже вряд ли можно назвать прямым вопросом. Ну да ладно уж, открою невеликий секрет. Мы с женой - некроманты. А хирургия требуется при ритуальных жертвоприношениях, сверх того - в особо сложных и запущенных случаях при исцелении. В Риллоане я практиковал в основном стихийную магию и создание артефактов. Но подтверждать магистерство я буду не в Риллоане, а дома, и притом по природной своей тёмной магии.
- Погоди! - встрепенулась я. - А как же Портал Хаэнны?
- Если я буду писать работу по Порталу, - сказал Устэр, - меня точно раскритикуют, заклюют и сжуют без соли. Я уже зондировал почву и наводил справки. Лучше я тихо-мирно сделаю умеренно вторичную работу по классике. Благо на севере к ней относятся куда терпимее, чем в твоём Тральгиме. Терпимость вынужденная, но имеет место быть. И я это использую.
- А о Портале, значит, мне писать?
- Ага. Ты ж у нас - маг урождённый, потомственный и вообще Высший, тебе можно.
- Но основную работу сделал ты, я же просто передрала у Джинни готовое описание!
- И кого это волнует?
- Кхм. Может, вернёмся к модам? - спросил Бритва.
- Вернёмся. Для начала: есть ли вообще у вас в коллекции старый мод хирурга? Современной хирургией, точнее, имплантологией, я у вас занималась. Но такие изыски высоких технологий нам, сами понимаете, без пользы.
- А почему? Могло бы получиться очень интересно.
Вот тут я и споткнулась. В самом деле, почему?
Когда я попала в Иридосеть впервые, сама идея имплантации меня возмутила. Да, иной подход: маг-целитель, в отличие от врача Иридосети, видит не болезнь и поражённый ею орган, а тот идеал, то состояние полного здоровья, к которому требуется вернуть страждущего. Но не я ли всю сознательную жизнь, начиная с отъезда из Тральгима, ратовала за то, что подходы к одной проблеме и точки зрения на неё могут быть разными?
Синдром Мурта. Прогрессирующая, неподвластная целителям атрофия нервной системы. Не сможет ли решить эту проблему вживление
Но это ещё цветочки. Настоящее золотое дно - это имплантация артефактов здоровым. Особенно магам. Мурашки по коже, как представлю, к чему это может привести!
- Об этом мы подумаем позже, - сказала я, стараясь, чтобы голос был поровнее. - Сейчас перед нами стоит конкретная задача, требующая конкретного же решения. Ещё раз: есть у вас нужный Устэру мод?
- Есть. Хотя нужный он или нет, мне судить сложно.
- А кто может определить, соответствует ли мод требованиям?
Бритва пожал плечами.
- Клиент, кто же ещё? Я натяну мод на каркас бота, вы ознакомитесь с тем, как он решает предложенные ему хирургические задачи в симуляции, и примете решение: подходит - нет.
...оцифрованный мод - удобная штука. Прежде всего потому, что не является живым существом, а всего лишь сложным набором сигналов в определённым образом выстроенном пространстве. Он не организм, в котором всё взаимосвязано и ничего нельзя остановить, изменить, запустить и посмотреть, что получилось. Но если немного отойти от привычного взгляда на реальность, то разве люди не являются такими же сложными наборами сигналов? Мне ли не знать, насколько на самом деле условны все эти ограничения, налагаемые материей, законами континуума, правилами логической связности, наконец? Я - маг! А это означает, что потенциально я способна подняться над ВСЕМИ ограничениями. Что диктует демиургу его поступки, кроме его собственных воли, опыта и разума? Иначе говоря, кроме его внутренней реальности? Ничто.
Вот такие мысли одолевали меня, пока в глубине голографических мониторов разворачивались детали различных операций. Под управлением мода бот разнообразно истязал цифровую модель условного пациента: обезболивал, трепанировал, лапаротомировал, резал и шил, соединял и фиксировал, удалял, иссекал, вводил, вскрывал, зондировал, склеивал, интубировал, накладывал и производил иные действия с заковыристыми названиями. Многие идеи я взяла на заметку. Например, идею хирургического клея: обезболивающего, дезинфицирующего, саморассасывающегося. Конечно, алхимикам будет не так-то просто повторить достижения высокотехничной химической промышленности. Даже приблизиться к уровню этих достижений будет нелегко. Но преимущества при успехе очевидны. Светлым целителям пригодится всё, что может облегчить их труд: они-то, в отличие от тёмных, не имеют таких удобных источников силы.
Но мысли мыслями, идеи идеями, а разговор наш с Бритвой не прекращался. Зилла в него не вмешивалась, но слушала очень внимательно.
- Значит, эффективность пресловутой псионики зависит не только от личных качеств псиона, но в даже большей мере - от свойств реальности, в которой он находится?
- Ну, это упрощение. Но свойства реальности диктуют, каково будет количество людей, чьи способности к пси проявятся достаточно ярко, а также направление и силу этих способностей. Во многих континуумах Иридосети даже опытный маг вроде меня ничем не отличается от обычного человека. Птица не может взлететь в вакууме.
- Это тоже упрощение. Вы ведь как-то летаете?
- Скорее, ползаем. А вы хотите... гм... попробовать парение от первого лица?
- Не откажусь, - спокойно признался Авек Рентас. - Мне всегда было интересно, как воспринимают мир функционалы и другие псионы. На эту тему есть масса предположений, но более-менее связной информации очень мало. Такое просто не доверяют инфосетям, даже защищённым. Должно быть, магия делает людей индивидуалистами в кубе.
- Ну, пауки - тоже индивидуалисты ещё те. Вы же не думаете, что первый попавшийся гражданин, получив копию ваших имплантатов, немедленно сможет потягаться с вами в искусстве управления потоками оцифрованных данных?
- Конечно, не сможет. И после годичной адаптации не сможет. Люди, бывает, второй язык как следует выучить не могут за год, а полноценное использование нейрошунтов - это не второй язык, это больше похоже на третью сигнальную систему.
- С магией всё точно так же. Нефизическое восприятие, нефизическое воздействие... если представить себе это очень грубо и упрощённо, то осуществляет их не маг, а что-то вроде его отражения. Действует не тело и не разум, действует дух, тесно связанный с ними... проекция на ту сферу реальности, которую иногда называют тонким миром. Тут действительно немало общего с образом действий пауков. В разрежённом "воздухе" и тем более в вакууме нельзя летать, но можно очень быстро скользить по натянутым нитям на вживлённых роликах.
- Забавное сравнение, - Бритва хмыкнул. - Выходит, пауки и маги - близнецы-братья?
- Я специально изучала этот вопрос. И нашла, что образ мыслей у нас похож. В конце концов, мы же элита рода человеческого.
- Скромное высказывание.
- Зато правдивое. Если человек хочет быть сильнее других, он идёт в тренажёрку и садится на белковую диету. Если человек хочет быть богаче других, он ищет дополнительную работу, организует свой бизнес и изучает возможности инвестирования. Если человек хочет быть опаснее других, он приобретает оружие - вживляет, как вариант - и учится применять его. Если же его снедает жажда быть умнее и опытнее, он учится. - Я сделала паузу, после которой изменила тон. - Но всё это лишь мишура. Удовлетворение одного из многочисленных видов голода, грызущего людей изнутри. Сила, богатство, опасность, ум с эрудицией, внешняя привлекательность - всё это помогает конкурировать с другими. Но извлеки человека из привычного ему общества, оставь в одиночестве, и что будет ему пользы от всех достижений, к которым стремились он или она, чтобы выделиться на общем фоне? Бесшёрстная прямоходящая обезьяна останется ни с чем.
- В такой ситуации и я останусь ни с чем. Паук в полном оффлайне - как птица в вакууме.
- Нет, Бритва. Даже на необитаемом острове, даже в потерявшей ход спаскапсуле вы всё равно не превратитесь в бесшёрстную прямоходящую обезьяну. Вы останетесь носителем разума.
- Почему?
- Потому что вы искали превосходства не над окружающими, а над самим собой. Человек есть переходная форма, заполняющая одну из ступеней великой лестницы от червя к богу. Ступень, назначенная людям, тесна. Но одно дело - играть на этой ступени в царя горы, выстраивая пирамиду из живых тел, а совсем другое - искать выход на следующую ступень.
Бритва усмехнулся.
- Всё же вы мне льстите, Эйрас.
- В каждой лести должна быть доля правды. В этой такая доля есть, притом немалая.
- Да? Что ж, послушайте историю. Не буду врать, что это произошло с одним моим знакомым пауком. Произошло это со мной. И не настолько давно, чтобы забыться.
Зилла навострила ушки, одновременно делая вид, будто её здесь вообще нет. Устэр тоже среагировал на обманчивую небрежность в голосе Авека. Мой муж по-прежнему наблюдал за тем, как правильно накладывать косметические швы... но не так пристально, как раньше.
- У меня был друг. Такой же начинающий паук, как я. Только он был чуть старше, на несколько месяцев. И талантливее. То, что изобретал или делал я, он схватывал на лету... а вот мне следить за его идеями приходилось с усилием. Конечно, этих усилий я старался не показывать. Но про себя-то я точно знал, кто из нас лучше. Мы хвастались друг перед другом своими достижениями, распускали хвосты, как это водится меж молодыми, старались плюнуть дальше и свистнуть громче. Но при этом мы дружили всерьёз и полагались друг на друга, как на закон всемирного тяготения. Одно другому не помеха, если вам всего по двадцать лет. Когда Чинар, не рассчитав, сидел с нулевым кредитом, вбухав средства в очередную примочку, я таскал ему еду и питьё. Когда я шёл на рискованный лом - а для начинающего паука любой лом рискован - Чинар следил, чтобы меня не загарпунили и не оттиснули. Мы вместе ходили в "Сумерки", которыми тогда управлял не Тёртый, а Песчаник, вместе снимали девиц, вместе строили планы на будущее, вместе писали проги и патчи к чужим прогам. Обычная история, не правда ли?
Я кивнула. "Настоящая дружба" меня миновала. Как и девичья влюблённость, и вообще многое из того, что бывает в жизни молодых людей. Но со стороны я дружбу наблюдала не раз. И я тосковала по тому, что вижу... хотя...
- Потом нам привалила обоюдоострая удача. Была моя очередь сидеть на страховке, когда Чинар, возвращаясь с очередного лома, наткнулся на слабо защищённую базу со сведениями, способными принести нам настоящий куш. В нашем понимании настоящим кушем была сумма, которой хватит на хорошие имплантаты и опытного мясника для нас обоих. Я сходил по кинутой Чинаром наводке, слил копию базы, потом эту копию мы продали сразу трём конкурентам хозяев базы, и - вот он, куш! Вопросов, как его потратить, не возникало, но мы изрядно пободались, пока не решили, что никакого специализированного железа ставить себе не будем. Только нейрошунты и обычные процессоры, два одинаковых набора.
Бритва помедлил. Взгляд его опустился вниз, точно притянутый действующей во всём объёме установкой псевдограва.
- На мясника мы не поскупились. Зачем скупиться, если от качества его работы зависит в буквальном смысле всё твоё будущее? Но даже у хороших мясников бывают неудачи. Поначалу всё шло ровно, но где-то через полгода после имплантации стало окончательно ясно: один из двух многоканальных нейрошунтов Чинара никогда не сможет прокрутить больше тридцати процентов от проектной величины потока. Замена же шунта стоит дороже обычной установки и ни к чему, кроме многочисленных осложнений, не приводит. Такого соединения с нервной тканью, как при первой имплантации, достичь всё равно не удаётся. Если же учесть, что нейрошунты были парными, мой друг оказался в положении атмосферного пилота, у которого двигатель в одном из крыльев выдаёт меньше половины мощности. Обороты двигателя в другом крыле тоже приходится сбрасывать, и ни о каких рекордах речь уже не идёт - добраться бы до аэродрома...
Бритва поднял взгляд и устремил его куда-то далеко-далеко, сквозь стеллажи с оборудованием, стены и время.
- Я корчил скорбные рожи и выражал сочувствие, я даже был всерьёз огорчён и напуган тем, что случилось с Чинаром. В конце концов, неудача при имплантации могла настичь и меня самого! От таких мыслей становилось не на шутку зябко. Но в глубине души я был вполне доволен случившимся. Теперь я действительно мог стать лучшим. Как же, с такой-то форой! Мой друг старался не подавать вида, что завидует мне. Но полностью скрыть своих чувств не мог. Мы оба знали, что подлинному равенству пришёл конец. И когда Тария, мать моей Ульми, согласилась на трёхлетний брачный контракт, она выбрала не Чинара, хотя он добивался её внимания настойчивее, чем я. Она выбрала меня. Женщины Иридосети - существа практичные.
Похоже, Зилла раньше не слышала этой истории, хотя она касалась её напрямую. И я, кажется, догадывалась, почему. Ведь Бритва ещё не закончил.
- Немного позже я заключил ещё один контракт, пятилетний, с корпорацией "Кинда Код". Они давали хорошие условия, очень хорошие, а Тария хотела, чтобы наше благополучие не зависело от случайных заработков. Ей требовалась уверенность. А мне требовалась практика. У опытных пауков-контрактников я мог многому научиться. Чинар даже пытаться не стал следовать моему примеру. Он начал браться за полулегальные, рискованные дела, стал соглашаться на работу, от которой его выворачивало, лишь бы платили. И ему везло! Хотя он плюнул на своё физическое состояние, его ум обострился. По четырнадцать, шестнадцать и даже более часов в сутки он рыскал по сетям, с упорством фанатика выжимая из своих примочек всё, что они могли дать. Асимметрия при работе с неудачно вживлённым нейрошунтом доводила его до жутких, выматывающих головокружений. Он начал забывать о том, что такое отсутствие головной боли. Он мог бы спиться или сколоться, если бы химия не мешала работе. Однажды я зашёл в берлогу Чинара, проведать того, кого продолжал считать своим другом. Он лежал в анатомическом кресле, страшно залитый кровью. В первое мгновение мне даже показалось, что он не дышит. Но он дышал. Я первый и последний раз за свою жизнь видел, чтобы носовое кровотечение было обильным, как глубокая резаная рана. Минут десять понадобилось мне, чтобы добиться от него ответа, хоть какой-то реакции. Наконец он ожил, посмотрел на меня. И усмехнулся.
- Я сделал их, Бритва! - просипел он. - Я их сделал!
Потом он показал мне, что именно сделал. Точнее, дал запись: тяжёлую, как чугунная плита, многослойную фиксу. Он задокументировал всё, что происходило с ним в течение тридцати часов. Я унёс запись и воспроизвёл на своём оборудовании. Чтобы просмотреть её, мне потребовалась неделя, в течение которой я урезал время своего сна до пяти часов в сутки. Я понял, чего добивался Чинар, понял, чего он достиг - но не понял, как. Просто не понял. Не смог. Слишком сложные наложения, нелинейные эффекты, элементы операций в высших размерностях... Он скользил сквозь эти нагромождения, точно почуявший кровь хищник. А у меня не получалось. Первый раз в жизни я почувствовал себя не просто менее умным, чем Чинар, а... тупым. Тогда я отложил эту фиксу. Несколько дней я отсыпался и старался как можно меньше нагружать мозг. И только когда мне перестали сниться паучьи кошмары, в которых сетка моего соединения мчалась сквозь грохочущие алмазные решётки, касание которых означало гибель разума в "полном зеркале", я снова взялся за чинарову фиксу. По кусочку, по фрагменту, не торопясь и не надрываясь, я распутал хитросплетения его приёмов. Не все и не сразу, но вопросов стало меньше. По ходу дела степень моей интеграции с вживлёнными примочками незаметно выросла на семь процентов, достигнув отметки девяносто два из ста... а способность пользоваться имеющимися ресурсами выросла, наверно, в разы. Когда моё корпоративное начальство обратило внимание, что порученные ими дела простаивают, я только пожал плечами. И за несколько часов работы в сцепке с рабочей станцией добил две проги, которые перед тем не мог толком отладить больше месяца. До сих пор помню, какими глазами на меня посматривал Стакан, начальник моей группы, отчитываясь перед куратором о внезапно достигнутом успехе. А я сидел, в ответ на обращения кивая невпопад, и в голове у меня крутилось одно из наложений с той фиксы.
Бритва помолчал.
- Когда я снова вспомнил о Чинаре, я прикупил еды, разорился на настоящее, не синтетическое вино и поскакал к нему в берлогу таким себе робким тушканчиком. Связаться с ним я не смог, но это было нормально: оба мы, с потрохами погружаясь в работу, предварительно отключали все обычные каналы связи. В дурацких симах и голофильмах пауки общаются исключительно через сети, но это, разумеется, бред. Мы просто по-особому относимся к личному общению. Разговор лицом к лицу - знак доверия и уважения. Я же намеревался показать Чинару даже не уважение, а настоящее преклонение. Я хотел сказать ему: Чинар! Мы были друзьями, мы многое сделали вместе и поддерживали друг друга в трудные времена. Я не хочу отказываться от этого. Но теперь я готов у тебя учиться. Брось эти свои рисковые дела с тёмными людьми! В корпорации я зарабатываю вполне достаточно, чтобы платить тебе за консультации. Да что там консультации - я готов поручиться за тебя и замолвить слово в отделе кадров. Корпорации "Кинда Код" нужны настоящие пауки, такие, как ты. Я уверен, тебя с радостью возьмут в любой из рабочих проектов, когда увидят, на какие потрясающие вещи ты способен.
Бритва снова помолчал.
- Ничего подобного я Чинару не сказал. Ему не повезло во второй и последний раз. В его берлоге кто-то оставил термитную мину. Оборудование, которое Чинар собирал всю свою сознательную жизнь, вместе с принадлежавшими ему бытовыми мелочами превратилось в кучу вонючего, оплавленного, ни на что не годного хлама. А сам он исчез неизвестно куда. Скорее всего, растворился в одном из ферментных чанов. И вряд ли его последние минуты перед смертью были лёгкими. Я - не самый плохой паук, но я до сих пор не смог установить, что с ним случилось. Следователи клана тоже не смогли. Да они особо и не старались. Ещё один паук ломанул то, чего не надо было ломать, за что закономерно поплатился. Обычная история, будни Инкимсора.
Пауза.
- Брачный контракт я продлевать не стал. Почему - отдельная тема. Но то, что Тария при уходе оставила Ульми мне, достаточно много говорит о её характере. Контракт с "Кинда Код" я также не стал возобновлять, хотя мне обещали такие перспективы, что впору загордиться. Но я хотел остаться пауком - и вернулся к вольным заработкам. Живу я, в общем, неплохо, и жизнью своей доволен. Но до сих пор я иногда задаю себе дурацкие вопросы из разряда "А что, если бы?" И самый частый гость-вопрос звучит так: что, если бы я тогда пришёл к Чинару раньше? До того, как трясина нелегальных сделок окончательно его засосала? Я спрашиваю себя об этом и сам себе отвечаю, что Чинар не принял бы подачек. Никогда и ни от кого. Что с куда большей вероятностью он увлёк бы меня в ту же самую трясину. Но... - Авек Рентас усмехнулся так, как никогда не усмехнулся бы паук по прозвищу Бритва, - ...успокоиться по-настоящему не получается. Вы ставите меня на пьедестал, считаете, что я - из породы особенных, что я - представитель элиты. Зря! Я паук, который выжил. И это достаточно много говорит о моём характере. Я сижу под камнем и не отсвечиваю. Я не собираюсь переворачивать мир вверх тормашками, я даже не примериваюсь к следующей ступеньке великой лестницы. Потому что я не похож на Чинара. Я - не гений.
- Однако, - сказала я, - вы не стали возобновлять контракт с корпорацией, несмотря ни на какие перспективы... стоп! Позвольте мне закончить мысль.
Бритва пожал плечами.
- Легко. Я уже достаточно намолотил языком, теперь ваша очередь.
- Мой рассказ таким же длинным не будет. Если вкратце, дело было так...
Опуская несущественные подробности, я рассказала о том, как сотворила костяного дракона.
- ...вот после этого-то на меня и обратила внимание та, кого Странник зовёт Наставницей. Заметьте: до того, как взять заказ на создание "муляжа дракона", я тоже не собиралась переворачивать мир или становиться Высшим магом. Я просто жила в своей башне, выполняя рядовые заказы, а в свободное время продвигала доставшуюся по наследству... гм... научную работу. Но я была готова к переменам - и этого оказалось достаточно. Как я однажды сказала Страннику, никто не живёт полностью осмысленной жизнью. Даже демиургам случается отдыхать от своих трудов...
- Откуда вы это знаете? - прищурился Бритва.
- От женщины, которая любит одного из них. Впрочем, это отдельная история. Я вовсе не утверждаю, что вы - гений. Меня саму достаточно клеймили этим словом, чтобы я применяла его с большой осторожностью. Но в вас тлеет та искра, которая изменяет реальность, как только выпадет шанс. Я не сомневаюсь в наличии этой искры хотя бы потому, что вы без раздумий согласились примерить на себя дар псиона. Да что там! Вы даже до сих пор не заикнулись об оплате своих услуг, хотя потратили на нас немало личного времени!
- В самом деле? Какое упущение с моей стороны!
Лицо Авека могло показаться огорчённым, но его глаза смеялись.
- Знаете, Эйрас, меня вполне устроит, если вы позволите снять с себя мод. Это будет более чем щедрой компенсацией за мои труды.
- Я бы так не сказала. Если вы хотите получить нечто большее, чем очередной мод с набором различных дрыгомашеств, придётся действовать в обход.
- Почему?
- Разве вы забыли небольшую лекцию о природе пси? Мод - это кристаллизованный опыт, слепок электрической активности мозга. Но магией управляет не мозг, а... надстройка. Без неё ничего не получится. Точно так же пауку мало знать по опыту, что делать, скажем, при установке огранки - ему нужно иметь инструменты для осуществления этой работы. Имплантаты, нейрошунты, вычислительные системы... причём не голое железо, а с набором установленных программ.
- Ага. И как же вы намерены обходить это препятствие?
Я пожала плечами.
- Пока не знаю. Но это - пока. Давайте начнём с оптимизации мода хирурга под Устэра, а там видно будет. Как показывает опыт, если задача осмысленна, решение её - рано или поздно, так или иначе - находится.
- Ну-ну, - хмыкнул Бритва. - А как насчёт, чтобы далеко не ходить, задачи многих тел?
- Слышала, как же, - я покивала. - Её общего решения действительно не найдено до сих пор. Однако отсутствие общего решения не мешает успешно решать частные задачи по анализу траекторий, космической навигации и расчёту орбит. Что до поставленной цели... от нас не требуется менять глубину пси-компоненты в текущем континууме. От нас требуется нащупать способ, с помощью которого можно пробудить спящие пси-способности и научить ими пользоваться. Маленькая частная проблемка, решение которой по силам не только демиургу, но и магу.
Вывод
- Знаю я эти маленькие частные проблемки, - проворчала Джинни. - С ними порой хлопот возникает побольше, чем с проблемами огромными и всеобщими.
- С этой хлопот оказалось выше крыши, - созналась я. - При ближайшем рассмотрении задача расслоилась на отдельные семейства задач. Да и с модом хирурга пришлось повозиться куда больше, чем мне того хотелось. Природа действительно не предусмотрела способа, при помощи которого можно писать с технических устройств на живой мозг...
- Но ведь вы как-то вышли из положения?
- А как же! Для начала я вспомнила о редукторах кинестатики...
- ...они преобразуют поток нефизического воздействия. Как правило, телекинетические импульсы. Редуктор кинестатики можно уподобить системе линз. С его помощью псион может перемещать или левитировать нечто огромное. Например, космический корабль разогнать до околосветовой скорости. Или нечто очень, очень маленькое, но зато с высочайшей точностью. Микрохирургия не обходится без редукторов с числом Бенна много меньше единицы.
- И ты знаешь, как эти штуки работают? - скептически поинтересовался Устэр.
- Нет, - спокойно ответила я. - Но техническое описание я сейчас доставлю в лучшем виде.
И ухнула в сверхглубокий транс, в дебри Слоистого Сна, откуда без промедления направилась в родной мир "старичков". Короткий разговор с дежурным по Базе - и вот уже я возвращаюсь обратно в Иридосеть, таща с собой миникомп с залитой в него выжимкой технической информации по интересующей теме. В Группе тоже нашлись люди, увлечённые примочками, и тех данных по редукторам, которые они мне дали, в общедоступной сети их мира я бы не нашла.
- А вот и техническое описание, - объявила я, выходя из транса. Миникомп оказался при этом лежащим на моей ладони.
- Замечательно, - пробормотал Бритва. - Две минуты сорок восемь секунд клинической смерти, чтобы показать фокус с материализацией.
- Не цените вы моего усердия. Это не просто материализация, это материализация именно того, что нам требуется.
- Ага, ага. А это "именно то" поддерживает общепринятые форматы передачи данных?
- Думаю, нет, - спокойно ответила я. - Но для настоящего паука это не проблема, не так ли?
Бритва на секунду закатил глаза к потолку, но оставил сие замечание без комментариев.
...технологии Иридосети действительно заслуживают высочайших похвал. Как и способности семьи Рентасов (Ульми не осталась в стороне и старательно помогала отцу). На то, чтобы по доставленным спецификациям соорудить прототип редуктора кинестатики, по часам Иридосети им потребовалось всего-то около двух суток.
Совершенно бесполезный прототип, ибо он не работал.
Вообще.
- А чего вы хотели? - отбивалась я. - Это же другой континуум, другие правила! Я и не надеялась, что он заработает... ну, почти не надеялась...
- И что теперь? - хмуро вопросила Зилла/Ульми.
Сборкой прототипа заведовала она, и ей, конечно, не понравилось, что её долгий кропотливый труд оказался напрасным.
- Чтобы построить работающий редуктор, мало скопировать действующий образец с точностью до молекулы. Надо знать принципы, по которым он работает. И сделать редуктор, отвечающий принципам текущего континуума. За дело!
Второй прототип. Сутки прочь. Не работает.
Третий прототип. Ещё пятнадцать часов впустую.
Четвёртый прототип остался недоделкой, так как Бритва объявил, что он, кажется, нащупал основное противоречие в конструкции и понял, что мы делаем не так. Я заинтересовалась и попыталась вникнуть в суть его рассуждений. Во время мозгового штурма мы с пауком чуть ли не орали друг на друга (позже Устэр дал мне взглянуть на происходившее его глазами; выглядело жутковато, но ведь мы не орали, мы просто... сильно увлеклись, да).
По итогам дискуссии был сооружён пятый прототип, но не редуктора кинестатики. Новое устройство было названо пси-порталом.
Пользуясь энергией, текущей из пси-портала, Устэр зажёг и без напряжения удерживал в зажжённом состоянии бешено вращающийся диск из добела раскалённого пламени. Удерживал до тех пор, пока температура в помещении, невзирая на усилия кондиционеров, не поднялась на пару градусов. Тогда я, пользуясь энергией из того же источника, прихлопнула диск сетью ледяной тьмы, и мы вернулись от развлечений к серьёзной дискуссии.
- Да, энергетику эта штука поднимает неплохо, - кивнул Устэр на вопрос Бритвы. - Вы же сами видели. Но обычная телепатия в поле пси-портала всё равно так же "легка", как движение через болото по пояс в жиже!
- Энергетики должно хватить, - заметила я. - Нам не обязательно придерживаться канонов. Воздействие на электрическое поле работающего мозга можно воспринимать как разновидность оперирования энергией.
- Неужели? А ты представляешь себе сложность такого "оперирования"?
- Вполне. Сложность примерно того же порядка, что и при снятии/наложении мода. Ничего такого уж сверхъестественного.
Устэр саркастически усмехнулся, но предпочёл не спорить.
Начался новый этап проб и ошибок. В редукторах кинестатики имелись контуры, стабилизирующие выходной поток кинезиса. В самом деле, очень неудобно было бы, если бы лёгкое отвлечение внимания оператора приводило к падению тысячетонных левитирующих конструкций. Бритва и Зилла пытались преобразить простейшую стабилизацию в полноценное конфигурирование. Для начала была поставлена задача с минимальным количеством переменных. И эта задача оказалась решена достаточно быстро. Во время демонстрации я выдавала простой постоянный импульс минимальной силы - примерно такой, как если бы требовалось удерживать в воздухе чашку кофе. А Бритва, отдавая команды дополнительным контурам пси-портала, превращал этот импульс в последовательность коллинеарных векторов, лихо отстукивая на старомодной клавиатуре осмысленный текст. Так лихо, что ни одна секретарша не угналась бы.
- Знатный фокус, - сказал Устэр. - А что дальше?
- А дальше придётся заказывать миниатюрные блоки, каждый из которых будет повторять разработанную схему, - ответила Зилла вместо отца. - Придётся распараллеливать поток в четыре, а то и пять последовательных стадий, так, что в нижней матрице будет не менее десятка миллионов одинаковых чипов. Мощностей нашего домашнего нанозавода на такое явно не хватит.
- Хватит, - ехидно усмехнулся Бритва. - Если уважаемые маги готовы ждать результата этак с полгода. Готовы?
Я вздохнула.
- Нет. Видимо, мне придётся связаться с милейшим М. Т. насчёт кредита: вы и так уже потратились на наш безумный проект...
- Бросьте! - Паук выглядел довольным, как объевшийся сметаны кот. - Я не обеднею, на несколько часов арендовав нанозавод средней мощности. Скажу по секрету: контрольный пакет акций одного из таких нанозаводов лежит в моём цифровом сейфе.
- Папа?!
- Выгодное помещение капитала, не более того. Неужели ты думаешь, дочка, что твой старый отец, умеющий ориентироваться в многомерных связанных абстракциях, не способен прогнозировать колебания биржевых курсов? Но у меня будет просьба, - развернулся ко мне Бритва.
- Какая?
- Я хочу, чтобы вы проинспектировали тот нанозавод вместе со мной. На всякий случай.
В ответ я медленно кивнула, ловя невысказанную мысль. Промышленный шпионаж - штука страшная. Паук способен затереть всякие следы выполняемого для него заказа, хотя работа с чужим непроверенным оборудованием в этом смысле опасна: мало ли где и как могут сохраняться резервные копии данных о техпроцессе? Но физически Бритва уязвим точно так же, как любой человек. Если кто-нибудь обратит внимание на таинственные засекреченные манипуляции, этому гипотетическому кому-нибудь может прийти в голову, что секрет стоит того, чтобы за ним побегать. А для раскрытия чужих коммерческих тайн в Иридосети не брезгуют и убийством...
- И как прошёл визит на производство?
- Вполне пристойно, Джинни. Вполне пристойно. Правда, отпускать Бритву одного действительно не стоило, будь он хоть двадцать раз главный акционер. Но с помощью неэтичной телепатии и ещё менее этичного мордобоя мы с Устэром не допустили утечки информации.
Три пары глаз заворожённо смотрели на шестирукую зверушку размером с кошку, похожую на большеглазую желтошёрстную помесь кентавра и обезьяны. Четвёртая пара глаз была прикрыта: Бритва не нуждался в глазах своего человеческого тела, чтобы следить за происходящим.
Кроме того, происходящим он попросту управлял.
Потоптавшись на месте, шестирукий зверёк подошёл к коробке с потрёпанными детскими кубиками, на каждую из граней которых был нанесён какой-либо символ: буква, цифра, знак препинания. Зверёк схватился за коробку, напрягся - и вытряхнул кубики на квазиживой мох напольного покрытия. Опустевшая коробка была отложена. Хватая и устанавливая кубики в один ряд, зверёк быстро составил грамматически безупречную фразу, сильно смахивающую на цитату: "Вот, друзья, познания достойные плоды!" Оставив в покое кубики, зверёк подошёл к детскому планшету, извлёк магнитную ручку и написал ту же самую фразу причудливым почерком, изобилующим завитушками и далеко вынесенными "хвостами". После чего уронил ручку и пулей взлетел на один из шкафов, откуда и принялся пугливо зыркать на нас своими карими глазищами.
- Что это с Млотти случилось? - спросила Зилла.
- Небольшой стресс, - бесцветно ответил Бритва, открывая глаза. - А как ещё должно реагировать неразумное животное, когда его превращают в автономный манипулятор?
- Итак, - без особой нужды констатировала я, - нейродрайв работает.
- Увы, да.
- Почему "увы"?
- Потому что при помощи нашей адской машинки нервную систему человека тоже можно взять под контроль. Никакой принципиальной разницы.
- А вы всё-таки попробуйте. Вдруг не получится?
- Не терпится стать подопытной крысой?
- Эта роль для меня не внове. Дерзайте.
...ощущение оказалось крайне странным. Как будто у лунатика, проснувшегося наполовину, но всё ещё продолжающего двигаться. Без привычной грации, движениями то излишне резкими, то неестественно замедленными я собрала кубики обратно в коробку... или, вернее, Бритва собрал кубики в коробку, отдавая мне молчаливые команды. Когда процесс уборки завершился, я попыталась воспротивиться внешнему нажиму. Мой
- Экранировать действие контрольной сетки нейродрайва, - с кривой усмешкой заметил паук, - обычный человек вряд ли сможет.
- Бросьте. Обычный человек не может, гм, "экранировать" даже воздействие рекламы на свои мысли. Любая инновация несёт угрозу. Когда мы начинали совместную работу, мы знали, что в неосторожных или нечистоплотных руках наши разработки будут опасны. Ну и что?
Бритва покачал головой.
- Сразу видно, что вы - дитя иного общественного устройства. Принципиально иного. Ну да, "неосторожный или нечистоплотный" маг может натворить много бед. Но уверяю вас: штука вроде нейродрайва, стоит ей получить широкое распространение, будет пострашнее аннигиляционной бомбы! А если вместо широких масс новой технологией завладеет одна-единственная корпорация, партия или клан... такое может оказаться ещё хуже.
- Я убираю экранировку, - сказала я. - Попробуйте не управлять, а наблюдать.
Паук снова прикрыл глаза для лучшего сосредоточения. И не сдержал изумлённого возгласа.
- Клянусь богом! Да ведь это же...
- Что? - вскинулся Устэр.
- Я точно знаю, - размеренно сказал Бритва, - как выглядит мир в глазах вашей жены. Оказывается, моё собственное зрение далеко от идеала... хотя я раньше гордился своей "единицей". Но в сравнении с её обонянием это...
Он осёкся, потому что я пустила через всё поле зрения мигающую алым надпись: "После некоторой тренировки ты сможешь читать и мысли, а не только сенсорные потоки. Техническая телепатия, мой друг, вот что это такое... и МЫ этого ДОБИЛИСЬ!"
- Как ни странно, действительно добились, - ответил он. - Дело за малым: понять, что именно находится у нас в руках.
- Очередной инструмент воздействия на реальность. Который, помимо всего прочего, может использоваться как оружие.
- Вот это-то мне и не нравится!
- Очень хорошо.
- Что?
Я посмотрела в глаза испуганному человеку по имени Авек Рентас.
- Очень хорошо, что тебе не нравится применение нейродрайва в качестве оружия, - раздельно сказала я, точно гвозди вбивала. - Поэтому я буду совершенно спокойна, оставляя тебе эту опасную новинку. А ты, учитывая природу этой новинки, вряд ли теперь доверишься не тому, кому следует доверять, не так ли?
- Мне вы тоже не станете стирать память? - дерзко поинтересовалась Зилла.
- Конечно, не стану. Я доверяю тебе не меньше, чем твоему отцу. Вы, Рентасы, слеплены из того же теста, что и мы с Устэром.
Джинни слегка покачала из стороны в сторону бокал с вином. В приглушённом свете напиток казался не насыщенно красным, а почти чёрным.
- Значит, - резюмировала она, - твой муж получил мод хирурга. Отец и дочка получили свой нейродрайв, то есть возможность ощутить себя псионами. А что получила ты? Конечно, кроме глубокого морального удовлетворения?
- Я тоже получила свой мод.
- Какой? Или, лучше сказать, чей?
- А ты не догадываешься?
Глаза, ни на тон не светлее моих собственных, неярко блеснули.
- Неужели Бритвы? Но какой в этом смысл? Ведь мод паука бесполезен для того, кто не имеет ни имплантов, ни доступа к инфосетям...
- Не скажи, "сестрица". Не скажи. Не ты ли когда-то говорила, что возможности мага ограничиваются исключительно его (или её) воображением?
- Было дело.
- Тогда тебе должно быть понятно, чего ради я старалась. Конечно, имплантировать себе что бы то ни было в физическое тело я в ближайшее время не намерена. Мой
Джинни замерла.
- Бритва получил свою техническую телепатию, - очень, очень медленно сказала она. - А ты - магические... примочки?
- Бери выше. Не просто примочки, а особые методы работы с магией. Создание не заклятий даже, а автономных процессов. Думаю, если я как следует поработаю над этим, то смогу создавать големов, стоящих в полушаге от обладания полноценным разумом. Больше никаких ритуальных жертвоприношений и модификации душ. Зачем, если сверхсложные управляющие контуры можно делать с нуля? И это, заметь, только одна, довольно узкая область применения новых методов.
Джинни залпом осушила свой бокал. И смяла его в кулаке, словно не стекло, а сырую глину. Совершенно машинально, сама не замечая, что творит.
- Тонкий контроль, - прошептала она. - Как раз то, в чём я всегда отставала...
И, посмотрев на меня, в полный голос:
- Научишь, Эйрас?
- Не вопрос. Конечно, научу!
Из рекламы гербицидов
- Мам!
Не оборачиваясь, ловлю отмашкой ладони "стрелу раскрутки". Ловлю и гашу. Как неоднократно доказала практика, отражать заклятья моих страшилищ себе дороже.
Как минимум, это приводит к эффекту двух зеркал. Я отражаю, они отражают обратно, я снова отражаю... а так как отражение векторных энергетических структур почти всегда идёт с нарушением симметрии, несчастное отражённое заклятье меняется непредсказуемо.
Ещё раз, мягче:
На практике это означает примерно следующее: если вместо того, чтобы отразиться, свёрнутая магия взрывается вам в лицо - считайте, дёшево отделались.
- Ну ма-а-ам!
- Человеческим языком: что, кому, когда, зачем. Я, как нетрудно заметить, занята.
"Когда ты действительно занята, чужих заклятий ты просто не замечаешь!"
Делаю вид, что направленная мысль не смогла преодолеть моих щитов. Девочке почти пяти лет от роду давно пора углубить знакомство с принятыми у людей нормами поведения. Тем паче, что по уму она перегнала тех, кому лет по семь, по восемь.
Не повиноваться нормам, нет. Нельзя требовать от ребёнка того, чего почти демонстративно не делают родители. Но вот
- Мам, Мишук испортился!
Старательно закрепляю второй структурный слой. Первый, вшитый в кристалл амулета ещё на этапе роста из раствора, должен всего лишь обеспечивать амулет энергией. Первый структурный слой - голимый стандарт. В настоящий момент у меня в лаборатории подрастает два десятка точно таких же кристаллов. А вот второй, третий и прочие слои... тончайшая работа. Не из-за того, что я вкладываю в амулет что-то особенное. Нет. Из-за того, что я всеми силами стараюсь ничего особенного и секретного в него не вписать.
Очень творческая задача. Правда, навыворот.
Но творческая.
- Мама!!!
- Я прекрасно тебя слышала, Гейла. И приняла сказанное к сведению. Однако твоё высказывание не является просьбой о помощи.
- Почини Мишука, мам. Пожалуйста.
Второй структурный слой проверен, повторно проверен, закреплён. "Волшебное" слово ребёнком сказано. Теперь можно и обернуться.
...на кого будет похоже дитя, если отец - смуглый, высокий, по-мужски красивый синеглазый брюнет, а жена (то есть я) бледна, как токсичный гриб, выращенный в подвале на питательном субстрате, и глаза с волосами имеет черные, как антрацит?
Можете не стараться. Все догадки по поводу внешности бурными струями текут в слив, потому что от меня (от кого ж ещё?) Гейла унаследовала склонность к рискованным экспериментам.
В настоящий момент старшее из моих страшилищ (скоро пять! как время-то летит!) имеет апельсиновую шевелюру неравномерной длины. Левый её глаз синий, видимо, в честь папочки. Правый - зелёный (а ещё вчера был серый). Не столь смуглая, сколь грязная мордашка от обиды и невнимания заострилась, и смоляные брови сгустились, почти срослись. Такие мелкие изменения своего
Носок только один, и тот дырявый. Сандалий нет. Что каменный пол лаборатории довольно холодный, Гейлу не волнует. На всякий холодный пол есть свои согревающие чары.
Ах да, завершающий штрих к портрету. В лапках старшего из страшилищ злобно сжат несчастный испортившийся Мишук.
То есть не испортившийся, а испорченный. Кто бы сомневался!
- Я помогу тебе с починкой. Если ты ответишь на мои вопросы.
Надулась. Брови окончательно срослись, глаза потемнели на целый тон, даже на полтора.
Но кивнула.
- Вопрос первый: кто ломал?
Игнорирую попытки дитяти скрыть правду. Полезность такой нормы человеческого поведения, как ложь и умолчание, моим страшилищам объяснять не надо. В этом они копируют нас с Устэром (без ментальных блоков - как без одежды: вроде бы можно, но как-то неприлично).
- Младший, значит... - говорю. Гейла понуро смотрит в пол. - Пока оставим в стороне вопрос, почему юная ведьма твоих лет не в состоянии исправить ущерб, нанесённый мальчишкой вдвое моложе неё...
- И ничего не вдвое! Ему уже скоро три!
- Пока что ему два, тебе - четыре. Если говорить о полных годах. Полагаю, разделить второе число на первое ты в состоянии.
Сопит.
- У меня к тебе другой вопрос. Зачем Легерт вообще стал ломать Мишука?
Сопит. И молчит. Страшилище ненаглядное...
В смысле - глаза б мои не глядели.
- Если бы я была моложе и наивней, - пауза, - или же знала тебя не так хорошо, - ещё пауза, - я могла бы предположить, что тебе стало скучно играть одной. И ты решила развеять скуку, приняв в игру своего брата. Но я не наивна. И тебя я знаю... голубушка.
- Я не голубушка!!!
Бездна возмущения в трёх словах. Ха!
Гейла отлично знает, что некроманты делают с голубями, когда им требуется жертвенная кровь птицы. Примерно то же, за что её саму отлупили до крови год назад, только профессиональнее. После той образцово-показательной порки дочка больше не играет в "мага и жертву"... и ненавидит всё, связанное с голубями.
Я молчу. Выразительно. До тех пор, пока Гейла снова не утыкается взглядом в пол. И ещё немного - в воспитательных целях.
- А теперь расскажи, как именно и почему был сломан Мишук.
Сопит. Но не ревёт, и то ладно.
- Похоже, тебе очень сильно не хочется рассказывать об этом,
- Я не подумала, - угрюмое признание. И тут же, сумбурно: - То есть сначала думала, и потом тоже, и даже в крепости. А потом он кинул "синий серп", а я послала голема в бой, а он и голема "синим серпом", и... и... сломал его!
Конфликт поколений, чтоб его.
Конечно, Легерту ещё нет и трёх. Но клятва, данная мной отцу (моему отцу, Ланцету, а не папе Легерта, Устэру) и ряд сопутствующих обстоятельств привели к тому, что наследником магии рода сур Тральгим стал именно мой сын, а не старшая дочь. В результате сынуля, когда его спровоцируешь - а Гейла на провокации горазда - лупит почём зря фамильной силушкой.
На одних, прах побери, инстинктах. Взывая к тому, что не умеет толком контролировать.
- Вот и хорошо, что младший его сломал, - говорю. - Знаешь, почему это хорошо?
- Нет...
- Потому что тебя,
Несмотря на все старания, мой страх вырывается-таки наружу, не сквозь мысленные щиты, так в интонациях, и выходит типичный эффект последней капли. Гейла с рёвом утыкается мне в ноги, так и не выпустив Мишука, после чего мне приходится некоторое время её обнимать и неуклюже, но ласково поглаживать.
До тех пор, пока не утихнет.
Впрочем, Гейла утихает быстро, потому что рёв мне не по нутру, и всем моим страшилищам это отлично известно. Дозированная эмпатия - отличное воспитательное средство.
Реветь-то она больше не ревёт, но вот нервная дрожь не нравится мне ещё больше...
- Ну ладно, ладно. Успокойся. - Дышу медленно и глубоко, заставляя Гейлу следовать моему примеру. - Всё уже позади. А совсем скоро мы починим Мишука.
- Он снова будет ходить?
- Да. Как раньше: и бегать, и урчать, когда обнимешь, и выполнять команды. Всё будет...
"...если кое-кто не перестанет делать глупости, не думая!"
Старшее из страшилищ прижимается ко мне крепче. Её ответную мысль сложно выразить словами, потому что это больше эмпатический посыл, чем что-то вербальное. Но если не вдаваться в детали, можно уложить ответ в три слова:
"Я буду хорошей!"
Заказчик изо всех сил старался этого не показывать, но смотрел на меня так, словно у меня две головы. Ещё бы! После многочисленных слухов, расписывавших меня если не густо-чёрным, так багрово-красным, я уже во второй раз его разочаровывала и заставляла подозревать большой подвох. Думаю, если бы я облачилась в парадную мантию с приличествующими аксессуарами (или, наоборот, в полувоенный, полупоходный мужской кожаный наряд, не забыв вооружиться до зубов), заказчик принял бы это полегче. Но этот самый заказчик, состоятельный торговец тканями по прозвищу Карман, не был ни достаточно важной, ни достаточно опасной персоной. Ради него я не собиралась изменять удобству повседневной одежды.
Простая чёрная мантия. Широкий изумрудно-зелёный пояс, головная повязка в тон и обычнейшие сандалии на босу ногу. Никаких украшений - ни простых, ни артефактных. В таком виде я работаю в лаборатории, читаю и делаю записи, хожу за покупками, ухаживаю за детьми. В таком же виде (только сменив мантию на короткие штаны и рубаху без рукавов) я восстанавливаю форму с клинком в руках после третьих родов. Знаю-знаю, не особо впечатляюще.
Зато практично.
В отличие от меня, Карман разодет так, что для детального описания его наряда пришлось бы извести не менее двух листов бумаги. Даже если писать с обеих сторон. Одних только магических цацек на нём красуется не меньше дюжины. А его одеяние - именно одеяние, никак не одежду! - даже в бреду не назвать удобным. Хотя допускаю, что это -
Торговец тканями, как-никак.
- Магистр Игла...
- Господин Карман.
Без долгих слов выкладываю на стол готовый амулет. Неестественно яркого оттенка фиолетовый камень на серебряной подвеске колет глаз отражённым бликом солнца, заглянувшего в проём окна сквозь остеклённую решётку.
- Как заказывали: носимый защитный артефакт первого уровня. Полная блокировка чтения мыслей, защита от всех видов ментального управления. Реакция на зондирующий импульс - светозвуковая, по желанию заменяемая ощущением покалывания или любым другим тактильным сигналом. Подпитка автономная, от стихийных источников. Область действия по воле владельца может расширяться, прикрывая компактно расположенную группу численностью до ста сорока человек. Но при этом резко усиливается расход энергии, а надёжность блоков снижается до второго уровня. Дополнительных функций нет.
"Ну да, чтоб я ещё заплатил за что-то сверху, при твоих-то грабительских расценках!"
"А ты не настолько мне симпатичен, чтобы я расстаралась на дополнения даром!"
Приглашённый Карманом консультант, незнакомый мне маг земли, кашлянул. Если сам торговец смотрел на меня, как на дивное диво, то его консультант просто дрожмя дрожал. Он тоже очень старался этого не показывать, но, похоже, отлично понимал, что все его ужимки я вижу насквозь. Несмотря на плотные мысленные щиты.
Мои, не его. То, что считает своими щитами землевик, - просто кривое недоразумение. Маги этой стихии редко бывают хороши в ментальных дисциплинах.
Зато более чем неплохо разбираются в артефактах.
- Прошу прощения, магистр, - тихо выдаёт он. - Вы сказали, что это - первый уровень?
В переводе с дипломатического на бытовой: "Вы действительно создали настолько мощный артефакт, как утверждаете?"
- Именно так, - развожу руками и добавляю с кривой улыбочкой. - Даже с учётом жёсткой специализации втиснуть щит нулевого уровня в такой малый объём мне не под силу.
(Вообще-то под силу. Только выращивать кристалл основы пришлось бы минимум лет десять... и обошлось бы такое изделие дороже раз так в пятьдесят. Но поскольку я, как правило, сперва думаю, а уж потом говорю, мне хватает ума не заикаться о такой возможности публично).
- Вы позволите?
Не дожидаясь хотя бы кивка, Карман протягивает руку и берёт амулет. После чего, повертев его перед глазами, надевает на шею. В дополнение к трём другим зачарованным подвескам.
Моё изделие работает. Теперь даже я не могу прочесть мысли торговца.
Ха! Было бы что читать...
И тут по лестнице с топотом и громом ссыпается гоп-команда моих страшилищ.
- Ма-а-а! - это Легерт. - Кажи ей!
Кажи... это значит - скажи? или покажи? Вероятно, и то, и другое сразу.
- А я тут ни при чём! - это Гейла. - Ты сам это сделал!
- Тих-хо.
А вот это уже я. Прямо-таки ужжасно грозная, но не более шумная, чем змея перед броском. Выпущенный мной эмпатический импульс подобен мгновенно разросшейся чёрной тени. Он направлен на страшилищ, но маг земли всё равно ёжится. Кривые щиты, что тут поделаешь.
Карман (большое спасибо моему амулету) ничего не чувствует.
Мои детки, хотя импульс предназначался именно им, всего лишь перестали орать. Врождённая сопротивляемость. Плюс постоянные тренировки. Воспитательными импульсами их приходится усмирять по несколько раз на дню. Так что лет через десять, пожалуй, даже магистр ментальной магии при самом горячем желании не сможет доставить им сколько-нибудь серьёзные неприятности. Конечно, если прежде я их не прибью собственноручно.
Детки, детки! Ходячий ужас!
- Признавайтесь, мои сладкие: куда вы дели дядю Лурраста?
- Дядя Лурраст от жизни такой скорро лишится остатков оперрения!
Разумный гарпон, ворча на лету, левитировал над головами замерших страшилищ. В жутких когтях Лурраста мирно посапывала моя младшенькая, Сарлика. Метрах в двух от пола гарпон разжал когти, и Сарли поплыла в воздушной колыбели, плавно раскачиваясь, прямиком ко мне. Пока она плыла, я отметила, что пелёнки, в которые она завёрнута, вымазаны чем-то чёрным и липким.
О! Ещё и вонючим...
- Так. Чья это работа?
- Нечаянно коллективный уррок алхимии, - сообщил Лурраст.
- Возле колыбели?
Страшилища притихли.
- Не возле. Но ближе, чем это рразумно.
- Это ваши дети?
Поворачиваюсь к Карману. Торговец резко бледнеет. А от градуса использованной мной вежливости становится чуть ли не синим.
- Разумеется, уважаемый господин. Хотя я, мой муж Устэр, его компаньон Лурраст и вообще все, кто узнает наше потомство поближе, называют их по сумме заслуг страшилищами.
Карман торопливо отворачивается, чтобы не видеть багровых огней на дне моих зрачков. Смотрит на ввалившихся. Разумный гарпон на него особого впечатления не производит. Про него в Белой Крепости не слышали только глухие. Кроме того, Лурраст мастер по части создания ауры безобидности немагическими средствами. Не может ведь быть страшным существо, ворчащее голосом доброго дядюшки, которому охотно доверяют нянчить детей...
Не может, правда?
А вот апельсиновую шевелюру Гейлы Карман явно оценил по достоинству с первого взгляда. Равно как её жутенькое одеяние и разноцветные глаза. Равно как полное отсутствие одежды на Легерте. Половина спутанной шевелюры которого при пристальном рассмотрении оказалась вымазанной той же липкой, чёрной, вонючей дрянью, которая испятнала пелёнки Сарлики.
- Лурраст. Где в данный момент находится мой
"Дезертир!"
- В Шинторрдане. Деловая встрреча.
- Деловая?
- У командорра гостит старрший магистрр огня Террон ай-Лэнго. Мой дррагоценный Хэнги был намеррен уговоррить его задерржаться и дать ему парру урроков.
- Ясно.
Что ж, муженёк запасся хорошим поводом, чтобы самоустраниться из воспитательного процесса. Гораздо лучшим, чем обычно. Что не отменяет факта дезертирства. Оставить страшилищ на одного Лурраста - это просто... малодушно.
С другой стороны, чем я лучше? Клепаю амулеты на продажу, изображаю сильную занятость. А Лурраст отдувается и за Устэра, и за меня.
Но ведь надо же мне практиковаться в магии!
Ну да, ну да. Надо. Только почему я практикуюсь дома, а не в Слоистом Сне? Деньги остро нужны, что ли? Ха! Скорее, я не хочу лишаться деловых контактов... что, впрочем, тоже аргумент сомнительный. Когда мы только-только обосновались около Белой Крепости, никаких контактов у нас вообще не было. Не считая благоволения командора. Так что это - тоже не довод.
А вот острое аж до зубной боли нежелание выпасать страшилищ...
Эх! Если бы наши детки были просто пакостниками! Беда в том, что они, ко всеобщему ужасу, - маги-пакостники. Причём не так, чтобы слабые (особенно Легерт, наследник фамильных дарований). Никто этого не планировал, как-то оно само так получилось. Без ритуала Принятия Сути, без каких-либо специальных ухищрений. Самопроизвольно. Стихийно.
Вот и около мирно спящей, несмотря на тарарам, Сарлики клубится сырая энергия стихий.
Всех сразу.
Как сказал однажды мой старший коллега по тёмному искусству некромантии, спасённый из Юхмарской тюрьмы Стилет: "Голубушка, а чего же ты хотела? Чтобы твои - ТВОИ! - дети были ОБЫЧНЫМИ? В таком случае следовало полностью отказаться от магии на всё время с зачатия до родов. Хм, хм... нет, даже это вряд ли помогло бы..."
Что называется - правда, как она есть. Я горжусь своим самоконтролем, и, пожалуй, заслуженно. Но отказаться от магии? Полностью? На срок (суммарно по трём беременностям) более двух лет? Не-е-ет, настолько хорошо я собой не владею.
И вряд ли когда-нибудь я буду владеть собой
Раньше сдохнешь.
...меж тем страшилища мялись и старательно разглядывали пол под ногами. А по лестнице за ними следом, только медленнее, спустился Мишук. Когда медведь-голем миновал переминающийся заслон, стало очевидно, что на нём тоже хватает чёрных, липких, вонючих пятен.
Страшилища затрепыхались, сообразив, что сейчас будет.
- Мишук, ко мне.
По ровному полу голем передвигался на всех четырёх и очень быстро. Гости аж вздрогнули. Не утруждая себя формальностями, я коснулась кончиками пальцев не измазанного участка медвежьей шубки и бегло просмотрела последние пять минут "памяти" голема. Одновременно запущенное мной заклятье заставило чёрную дрянь стечь по шерсти Мишука на пол, где она и сгорела в одной вспышке чистого бездымного пламени. Сожжение позволило мне уточнить элементный состав и алхимические свойства созданной страшилищами дряни.
Вот как? Краска для волос? Да ещё с закрепителем, невероятной смесью ароматических веществ и эффективнейшим катализатором окисления? "Стань вонючим брюнетом на три дня, а через неделю попрощайся с шевелюрой"...
Это убойное средство дочь варила не для себя. И не для Сарлики, конечно. Чёрным оно стало также не по её вине, тут уже сынуля Силу приложил.
Но на намерения старшей и интриги среднего мне плевать.
- Гейла. Легерт. Подойдите...
- Ну, ма-ам...
Обошлось без воспитательной эмпатии. Один взгляд - и страшилища подошли. Знают уже, когда пора прекращать упираться, чтобы не стало ещё хуже.
Секунда первая: вонючая краска стекает с пелёнок в невидимую чашу над моей ладонью. Секунда вторая: лужица с моей руки перемещается на апельсиновые вихры Гейлы. Секунда третья: краска распределяется по волосам двух старших страшилищ максимально равномерно. В случае Легерта это значит, что чистая половина головы становится полностью подобна испачканной.
- Мама!!!
- Раз вы такие из себя алхимики, - тяну очень вежливо, прямо-таки сладко, - вам не составит труда нейтрализовать действие вами же изобретённой смеси. Может быть, если вы как следует попросите дядю Лурраста, он вам поможет.
- Но...
- Раньше начнёте, раньше справитесь. Свободны.
Страшилища понуро уползают по лестнице обратно наверх. Мишук, подстраиваясь под их темп, ползёт следом. Лурраст забирает у меня Сарлику и с лёгкостью обгоняет их, скрываясь вместе с моей младшей дочкой в тёмном проёме.
- Не слишком ли круто? - спрашивает Карман.
- Нет. Это наказание легче среднего. Так, на чём нас прервали?
Заказчик хочет сказать мне много всякого. Я не могу читать его мысли, но догадываюсь о смысле реплик просто по выражению лица, позе, дыханию... и многим иным знакам. У меня было достаточно практики с членами Группы, а уж их-то мысленные щиты никто не сочтёт хлипкими.
Первая реплика, которую благоразумно не озвучивает торговец: "Что за хладнокровная скотина!" (это, конечно, обо мне). Вторая: "Прекрасно она помнит, о чём мы говорили..." Третья: "Правильно муж от этой стервы сбегает под благовидными предлогами". Но всё это мелочи и оттенки, ибо наиболее яркая мысль в чадолюбивом сознании Кармана такова:
"Никогда не стал бы обращаться со своими детьми
Его консультант-землевик тоже думает о всяком-разном. По большей части (мысли с первой по третью) синхронно с нанимателем. Но помимо этого в его голове шевелятся иные, завистливые мыслишки. В них находится место и щиту первого уровня, втиснутому в небольшой кристалл (а щиты первого уровня недаром называют крепостными: такая стационарная защита не у каждой крепости имеется). Также в них находится место тому факту, что Мишук - голем высшего класса сложности, более сообразительный, чем собака или даже обезьяна. Использовать такого голема в качестве детской игрушки... ну, примерно как отрезом нимарского шёлка пыль вытирать. Вообще само моё существование в непосредственной близости от землевика - тяжкий гнёт и суровое испытание. Не так-то легко находиться рядом с магом, который (точнее, которая) в долю секунды может сотворить с тобой практически что угодно.
Но насчёт моего обращения со страшилищами землевик полностью солидарен с Карманом.
Я могла бы многое сказать этой парочке. Самое простое: "Не ваше дело, что и как я делаю со своими детьми". Ничего большего они бы от меня не услышали, наберись они наглости озвучить свои упрёки. Но вот про себя и для себя...
Будь страшилища обычными детьми, я бы вела себя иначе. Но они маги - а это означает, что они, в каком-то смысле, никогда не были детьми. Маг не может, не должен позволять себе то, что может позволять себе ребёнок. Капризы, истерики, агрессия... хотя мало кто в этом признаётся, любой малыш временами может вести себя более чем мерзко. Но в кого превратились бы Гейла с Легертом, если бы я не внушала им неустанно и последовательно:
"Как вы поступаете, так и с вами поступят. Кто заслуживает наказания, всегда его получает. Думайте, взвешивайте, рассчитывайте силы - и лишь потом действуйте!"
Старшая уже убила своего первого голубя. Одно живое существо рассталось с жизнью - по пустой прихоти, не по необходимости. Кого ещё и сколько раз замучила бы Гейла, если бы мы с Устэром играли в родительское всепрощение?
Мораторий
миссис Эйнштейн
- Милая, разреши представить тебе...
- Нет. Позволь, я угадаю. Старший магистр Терон ай-Лэнго, не так ли?
Не по-северному смуглый, горбоносый, отдалённо напоминающий крупную птицу (но не хищную, а так, нечто меж фламинго и цаплей), маг поклонился. Его длинные, совершенно седые волосы были заплетены в косу, простого кроя мантия - вполне традиционно - полыхала всеми оттенками пламени, а радужки сияли расплавленным золотом. Обычно у людей не бывает таких.
Впрочем, таких радужек, как у меня - тоже.
- А вы, разумеется, Эйрас сур Тральгим, известная также как Игла.
- Разумеется, - усмехнулась я. - Кого ещё, кроме своей жены, Устэр во всеуслышание назовёт "милой"?
- Это была неприкрытая лесть, - усмехнулся в ответ супруг.
- Я так и поняла. Дом или башня, магистр?
- Конечно, башня, - улыбнулся Терон. - На угощение старины Сухтала грех жаловаться, я сыт. Но ныне меня снедает иной голод. Кстати, насколько правдива связанная с вашей башней легенда? Вы действительно возвели её за одну ночь и без помощи рук человеческих?
- Легенда правдива. Но кое о чём она умалчивает.
- О чём же?
- О нескольких днях, ушедших на расчёты и подготовительный ритуал. И о периоде обустройства внутренних помещений, также достаточно длительном.
- Всё равно, - сказал огневик, задирая голову, чтобы окинуть взглядом башню, - сделанное вами более чем... впечатляет.
- Именно нами, - подчеркнула я. - Стихия земли мне подвластна, но без помощи мужа и его власти над огнём я не заставила бы камень течь, принимая нужные формы.
- Так это ещё и монолит?
- Да. Разве вы не чувствуете застывшего в стенах башни эха использованной магии?
Терон смутился.
- Я не был уверен, что вы одобрите слишком... пристальное внимание к вашей работе.
- О, любопытствуйте, сколько угодно! - я непринуждённо улыбнулась. - Если внутри попадётся что-то такое, чего нельзя касаться рукой, мыслью или заклятием, мы вас предупредим заранее. В конце концов, если бы я боялась за свои так называемые секреты, я вообще не предложила бы вам выбор между домом и башней, верно?
- Верно.
За десяток шагов от двери огневик остановился и с полминуты изучал защитное плетение. Потом помотал головой.
- Очень странно. Это тоже ваша совместная работа?
- Нет. Эта система заклятий - исключительно моё личное творчество. Можете испытать её чем-нибудь заковыристо разрушительным, если хотите.
- А вы не боитесь, что я испорчу вашу защиту?
- Если защита недостаточно хороша, чтобы остановить одного-единственного мага, мне лучше узнать об этом сейчас, не так ли?
- Ну что ж...
В усмешке Терона было что-то неистребимо мальчишечье. Он шевельнул пальцами, фокусируя струи силы, и обрушил на дверь поток огненных стрел, раскалённых до режущего глаз голубого сияния. Некоторые из них были направлены не в дверь, а в стену башни.
Ни одна стрела не достигла своей цели. Система заклятий, с виду не очень-то и мощная, засияла голубым в ответ на голубизну бьющего огня... и впитала его энергию без остатка.
- Ого! Полное поглощение? Но ведь такое возможно, только если заранее знать почти все параметры применённого заклятия!
- Это ещё не самое интересное, - заметил Устэр. - Кроме того, вы били чистой силой стихии, без требуемой заковыристости. Повторите атаку на счёт два. Раз... два.
Терон повторил. Но ударил не голубыми стрелами, а широким потоком рыжего пламени. Одновременно с ним в точку посередине двери ударил и мой муж - толстой, ослепительной, яростно лохматой молнией. Причём в молнию эту было вложено дополнительное разрушающее начало; случись ей попасть в обычный, не защищённый магией валун, результатом удара стали бы не разлетающиеся оплавленные осколки, а груда тончайшей, холодной, как сухой лёд, пыли.
Но и комбинированная атака не сокрушила защиту. Сотворённая мной около трёх лет назад и с тех пор дважды усовершенствованная,
- Удивительно. - Огневик казался спокойным, говорил ровно. А я поняла, как он выглядит, будучи по-настоящему потрясён. - Неужели вы создали мифический идеальный щит?
- Идеальный щит, как и всякую абстракцию, воплотить нельзя, - хмыкнул Устэр. - Однако Эйрас удалось создать нечто вроде поглотителя магии. Любая энергия, направленная на этот щит, будет преобразована и перенаправлена в накопители башни.
- Ну, "любая" - это преувеличение, - сказала я. - Если Сухтал влезет в своего Инистого великана, а потом несколько дней будет копить силу для одного сокрушительного удара, защита башни окажется перегружена. А переключение с поглощения на отражение не происходит мгновенно. Но испытаний с энергиями такого порядка мы, сами понимаете, не проводили.
Терон только головой покачал.
- Ещё бы не понять, - вновь ровно, почти бесстрастно. - За несколько дней Инистый может аккумулировать силу минус второго, даже минус третьего порядка. В масштабах всего мира это не так уж много. Но этого более чем достаточно, чтобы за доли секунды обратить всю Белую Крепость вместе с выселками в музей ледяных статуй.
Я шевельнула рукой в сложном жесте, не похожем ни на один из классических, и надёжно защищённая дверь распахнулась.
- Прошу.
На первом этаже башни ничего колдовского нет. Почти ничего. Простая прихожая, как в любом доме, хозяева которого могут позволить себе использовать пространство под крышей подобным образом. В прихожей башни располагается стойка для обуви, вешалка для верхней одежды, пара платяных шкафов с рабочими мантиями и лабораторными халатами. В общем, обычная прихожая. Разве что пол в ней был не совсем обычным. Он поглощал любые загрязнения: пыль, песок, мелкий мусор. Достаточно было пройти по нему несколько шагов, чтобы подошвы стали идеально чисты (между прочим, совсем не такое простое заклятие, как может показаться непосвящённому!). Однако огневик, не на шутку поражённый внешней защитой, не обратил внимания на единственную "необычность" прихожей. Я, в свою очередь, не стала указывать ему на временную невнимательность. Нас ждут чудеса куда интереснее пола-пылежора.
Из прихожей вели три выхода, "занавешенные" бесплотными теневыми пологами.
- Налево - лестница в подземелья, - объяснила я. - Направо - кладовая для расходных материалов и разной мелочёвки. Ничего интересного. А прямо - подъёмник.
- Подъёмник?
- Магический, разумеется. В башне больше полутора сотен локтей высоты, карабкаться на самый верх ногами не всегда удобно. Прошу.
- А каков принцип действия подъёмника?
- Тот же, что у левитации в исполнении гарпонов, - ответил Устэр. - Это уже целиком моя работа. С супруги сталось бы использовать для подъёма заклятье прямого действия. Что для бытового устройства как-то... слишком.
- Понимаю, - хмыкнул Терон.
Пожалуй, он действительно понял. Форма прямого действия опасна, в определённом смысле груба, но её фиксация в косном материале не представляет особой сложности. Форма, являющаяся калькой с врождённой магии живого существа, куда утончённее... но заставить примитивный механический объект устойчиво воспроизводить её - задача, решение которой само по себе достойно наивысшей оценки "за искусство".
Моему мужу тоже есть, чем похвастать.
Каменная плита подъёмника плавно и неторопливо вознесла нас мимо второго этажа (немагическая библиотека), третьего этажа (магическая библиотека) и остановилась на четвёртом, в просторной круглой комнате.
- Зал памяти, - сказала я, не дожидаясь вопросов. - Здесь хранятся предметы, связанные с различными эпизодами из нашего прошлого.
- Понимаю, - повторил огневик. Точно заворожённый, он смотрел на безошибочно найденное сердце этого музея в миниатюре. На костяк "сидящего" дракона с аккуратно сложенными на спине крыльями и по-кошачьи подвёрнутым хвостом... и на стоящий лицом к нему человеческий скелет, с шеи до пят облачённый в тщательно зачарованные доспехи. Шлем, что мог бы прикрыть его череп, скелет держал на согнутой в локте левой руке. В правой руке был крепко сжат окованный металлом посох с навершием в виде золотой змеи.
- Дракон и мёртвый рыцарь, - молвил Устэр. - Наши альтернативные воплощения. Обратите внимание на посох. Его изготовили не мы с Эйрас, а один заносчивый лич из мира, в котором после своего бегства обосновался Орфус. Уникальный трофей.
- Вы побывали в мире, где властвует Чёрный?
- Да. Хотя "властвует" - это, пожалуй, сказано слишком сильно. Там тоже нашлись силы, способные противостоять ему.
- Ещё одна легенда... а что там, в той витрине?
- Кусок самородной платины из копей Дагара, подарок генерала Виналия. Рядом - кусок обшивки "Ночной птицы", моего воздушного корабля, опалённый зенитным огнём. А вот это, на другой полке - по-настоящему редкая вещь: так называемый Поглотитель, артефакт редкий и древний. Тоже из Риллоана.
- Я не понимаю. Дагар, Риллоан... это что за названия?
- Они относятся к миру, в котором я некоторое время жил и куда иногда возвращаюсь. Риллоан, Подоблачный мир - это его имя, а Дагар - название одной из крупных держав, с которой воевала и которую в итоге аннексировала моя... вторая родина. Теперь там четыре провинции, управляемые военными губернаторами, хотя я не... - Устэр поморщился. - Впрочем, это не важно.
- А кому принадлежит локон в той коробочке?
- Это волосы эльи Эннелии, моей второй жены.
Терон приподнял бровь, но наша с Устэром холодноватая невозмутимость, одна на двоих, не располагала к дальнейшим расспросам.
- Гм. Магистр Эйрас, а что здесь, кроме костяка дракона, связано с вами?
- Извольте: вон та витрина и те две полки. В витрине лежит подделанный Стилетом дневник Орфуса. Подделка, наряду с несколькими ей подобными, была изготовлена в одиночной камере Юхмарской тюрьмы. Не без ведома тех, кто в обход закона засадил Стилета в тюрьму, конечно.
- Я что-то слышал об этой истории...
- О подробностях лучше расспросите самого бывшего сидельца. Он - единственный человекоподобный и законопослушный лич, которого можно встретить на улицах Белой Крепости. Да и вообще в нашем мире. Мы с мужем храним как память свои мёртвые оболочки, а он - своё условно живое тело, пребывающее в глубоком трансе.
- Ясно. А вот эта коробка немного выше поддельного дневника?
- Это не коробка. Это... гм... вычислительное устройство. В нашем мире оно всё равно не работает и годится только на сувенир. Рядом - волшебный камень Лениманской Ведьмы, старой мерзкой стервы. Тоже совершенно бесполезный сувенир, потерявший всякую силу после смерти хозяйки. Память о моей ошибке. Дальше лежит один из старых ключей Странника...
- Вот ЭТО - ключ?
- Не удивляйтесь. Это кольцо одевали поверх перчатки скафандра... особого доспеха, защищающего не столько от ударов, сколько от безвоздушного пространства. Когда базу на второй луне Гайлота взорвали, Странник отдал его мне, потому что двери, открываемые им, перестали существовать. Выше - вон тот широкий серебристый кубок, видите? - память о первом визите в Гнездо Ветров. На пиру я сидела по правую руку госпожи Тамисии и пила из него Солнечный нектар. А хрустальный кубок рядом - с пира в честь десятилетия свадьбы, устроенного князьями города Туманы, что на Седом Взморье.
- Тоже сувенир из иного мира?
- Да. Одного из тех, где я бывала.
- И много было их, этих миров?
- Порядочно. Хотя большинство я видела лишь мельком.
- Обычно так говорят о городах.
- Раз уж речь зашла об этом... вот ещё один необычный ключ, вернее, целый набор магнитооптических ключей с сигнальным брелоком. С их помощью можно попасть в квартиру Соллы Виэнаф, что в Тимтиэре: городе, население которого превышает триста миллионов человек.
- Триста
- Не самый крупный суперполис, согласна - но в более крупных я не жила. Конечно, если не считать городом Инкимсор.
- Ну, это ты зря, - усмехнулся Устэр, включаясь в разговор. - Инкимсор для города крупноват. Во всех смыслах.
- Вы тоже там были? - обернулся к моему мужу Терон.
- Бывал. Вместе с Эйрас. И более чем плодотворно проводил там время.
- Собираешься похвастать музыкальной комнатой? - спросила я риторически.
- А как же! Это гораздо интереснее, чем разглядывать малопонятные штуковины за стеклом.
- Тогда давайте вернёмся к подъёмнику.
- Так. А теперь рассказывай.
- Милая?
- На этот раз неприкрытая лесть тебе не поможет. Я подыграла тебе, провела этого огневика с экскурсией почти по всей башне и теперь хочу узнать, чего ради ты это устроил. Согласна, Терон - маг умный и могущественный, а также приятный в общении, но... в общем, я жду.
Устэр со вздохом отложил ложку.
- Моя величайшая вина - в том, что я оставил Лурраста на растерзание нашим страшилищам, не так ли?
- О растерзаниях позже. И о страшилищах. Сначала - Терон.
- Мораторий.
Одно-единственное слово. Но за этим словом стояло... многое.
Когда история с Порталом Хаэнны только-только завершилась, мы с мужем смотрели в будущее с куда большим оптимизмом, чем сейчас. Для этого у нас были весомые объективные причины. Устэр вошёл в Группу, как равный, и готовился к подтверждению магистерства. Стилет доделал свою вторую, мёртвую оболочку и разгуливал по улицам Белой Крепости, как человекообразный лич. Сухтал начал строительство Инистого великана. Кроме всего прочего, о двух некромантах, унявших плач Хаэнны, заговорили по всему Союзу... да что там - по всему миру! Если честно, сознавать это было приятно. В конце концов, мы с Устэром были первыми магами, не просто шагнувшими в Портал, но также вернувшимися из него по своей воле: достижение, каким не могли похвастать ни ныне живущие, ни даже легендарные Великие маги...
Но жизнь внесла свои коррективы, принеся слишком много разочарований. На огонёк нашей мрачноватой славы потянулись люди (не хочу называть их магами!), надеявшиеся перехватить у нас толику необычных умений не ради самосовершенствования, а ради того, чтобы удовлетворить свои честолюбивые амбиции. Десятки кандидатов в ученики стучали в двери шинторданской башни, но почти никого из них мы с Устэром не решились учить по-настоящему. А те трое, кого всё-таки решились, не оправдали наших надежд. Кельмин Голосистая оказалась посредственностью, при первой возможности поспешно выскочившей за богатого купца и тут же забывшей о магии (не всегда отсутствие амбиций бывает благом...). Арнадегул Морок умер, не рассчитав сил, от собственного заклятья. Ну а Фиро Кривоуст, младший магистр ментальной магии и талантливый некромант, просто оказался без малого гениальным лжецом. Он отлично скрывал всё те же неуёмные амбиции, заставляющие помянуть Орфуса и его приспешников. В итоге нам пришлось гоняться за ним по трём командориям, чтобы жёстко заблокировать память об опасных умениях.
Были и другие поводы загрустить.
Муж в качестве лорха Сильвезия подарил Риллоану воздушный флот... и тотчас же оказалось, что этот флот в первую очередь является инструментом большой политики, стимулом для развязывания войн. А ведь он, по собственному признанию, не просто упражнялся в магии. Он хотел выяснить, что будет, если летающие корабли появятся на Больших Равнинах. Выяснил. И родному миру аналогичного подарка делать уже не стал.
Я завела в одном из миров Пестроты ученицу, родственницу истинных близняшек Греда и Хилльсата. Самую настоящую, не то недоразумение, которым оказалась Кельмин Голосистая. Но, видимо, что-то я делала не так. Блистательное начало обернулось малоприятным продолжением и поистине ужасным концом. Теперь о той моей неудаче зримо свидетельствует волшебный камень Лениманской Ведьмы. Настоящее имя и прозвище которой я более не вспоминаю. Ведьмы, которую мне пришлось убить, так как она набрала слишком много тёмной силы, чтобы мне удалось остановить её иным способом.
Но апофеозом неудач стал провал, ожидавший меня на подтверждении магистерства.
Устэр-то вошёл в число старших магистров, несмотря на все связанные с этим сложности. Не помешало ни то, что он был магом, как говорится, без году неделя, ни не вполне твёрдое знание общепринятой терминологии, ни липкие, точно холодная патока, подозрения в протекционизме. Он написал работу по тёмному целительству ("К вопросу о некоторых аспектах ускоренного заживления чистых ранений, применяемых при ритуальных жертвоприношениях") и на этой классике благополучно выехал. А вот моя попытка дать связное описание феномена Порталов на примере Портала Хаэнны была встречена в штыки. Возможно, дело было в том, что мои выкладки не смог понять ни один из пяти членов высокой комиссии. Четыре стихийных мага и некромант, почтенные хрычи, убелённые сединами и помеченные прогрессирующим облысением... никто из них не занимался менталистикой, особенно такой головоломной, как Фойштуз раи-Ленеговерд асгу Кофшназ, и не имел необходимой теоретической базы. Мне не дали даже выехать за счёт практической части, как Устэру, просто завернули саму тему после полугода мытарств.
Вот тогда-то и прозвучало впервые слово "мораторий". Как сейчас помню наши посиделки в библиотеке, тот первый, он же единственный, раз, когда я и муж за компанию налакались вина до нетвёрдости походки и приятного отупения в башке.
- Миру не нужны наши знания? - заплетающимся языком бормотала я, хватаясь за рукав мужниной мантии. - Что ж, он их не получит! Объявим на них мораторий!
- Это как?
- Устэр, ты пьян. Но ты меня поймёшь. Мо-ра-то-рий - это значит запрет. Стена и тишина, понял? Будем сидеть тихо, растить Гейлу, не пытаясь никого ничему учить. И не будем продавать заклятия и артефакты, в которых будет нечто не от мира сего. Хорошая классическая работа, но не более того. Согласен?
- Я и так сижу в этом мо-ра-то-рии, - старательно выговорил муж, мрачный, как пять грозовых туч. - Новый Кривоуст мне не нужен. Пошли они...
И Устэр не особенно кратко обрисовал адрес, по которому "они" должны были "пойти".
Шло время. Муж соорудил себе оболочку рыцаря-лича - лишь для того, чтобы поставить её в музее нашей семейной "боевой славы". Следом за Гейлой появился Легерт, а потом и Сарлика. Помимо нас двоих, а также Стилета с его косметически улучшаемой оболочкой и Сухтала с его Инистым великаном, никаких Новых Магов так и не появилось. Порой мне казалось, что годы, проведённые в тральгимской башне, вернулись снова, как отлив после недолгого прилива. Только теперь я не была одна, как перст: у меня была семья. А если этого вдруг оказывалось мало, всегда можно было отправиться в Слоистый Сон или в один из плотных миров. Развеяться. Я нередко пользовалась этой отдушиной, и Устэр - тоже. Не устраивая обсуждений, молча, едва ли не тайно.
Пауза. Тайм-аут, как сказал бы Эмо.
И вот снова разговор о моратории. Признаться, я встревожилась. Но также обрадовалась.
- Ты полагаешь, Терон сможет подняться над собой, не вредя окружающим?
- Как ты сама сказала, он умён, могуществен и приятен в общении. Я могу у него учиться, благо он действительно очень опытный маг; но если он проявит аналогичное желание... Эйрас, ещё немного, и наш мораторий хлынет у меня горлом. Я хочу попытаться снова, понимаешь?
Я, конечно, понимала...
- У нас на балансе два с половиной ученика. Хочешь добавить ещё одного?
- Ты опять о страшилищах?
- О них, родных. О ком же ещё. Знаешь, что они сегодня учудили?
- Ничего приятного, надо думать. Послушай, я...
- Нет, это ты послушай! Устэр, это же не шутки. Мы можем учить или не учить Терона, можем продавать или не продавать на сторону таких же смышлёных големов, как Мишук, можем модифицировать стационарную защиту цитадели Шинтордана по образцу той, которая перекрывает вход в башню, а можем и не модифицировать. Но пускать на самотёк воспитание
- Когда страшилища сегодня учудили то, не знаю что, - сказал супруг медленно, глядя мне в глаза, - ты была рядом с ними?
- Нет, я...
- Значит, нет? Только Лурраст и многострадальный, латаный-чиненый Мишук?
- У меня были клиенты!
- Неплохая отговорка. Куда лучше обычного.
Просто руки опускаются. Прах и пепел!
- Да, я далеко не идеальная мать. Я, как ты знаешь, сама росла без матери, при вечно занятом отце, в окружении посмертных слуг. Мне не у кого было выучиться правилам.
- Ха! Думаешь, у меня с этим намного лучше?
Мы поцеловались взглядами. Но нежности и любви не было в этом поцелуе - только взаимопонимание и горечь самообвинений.
- Что будем делать, магистр?
- То же, что обычно, магистр. - Муж вздохнул. - Устроим... ну, хотя бы пикник. В Тральгиме, у твоей... "сестрицы Илины". Со страшилищами в роли главных страшилищ. Со старшим магистром Тероном ай-Лэнго в роли гостя.
- И вкусностями от Шиан? Неплохая идея. Поддерживаю.
Пикник. Совместная трапеза. Один из древнейших человеческих обычаев, способствующих сплочению. Более универсальный, чем укоренившееся на севере совместное распитие шихема.
Но недаром писал один из мудрецов былого, имя которого мне сейчас не хочется вспоминать: "Там, где прибегают к помощи обычая или ритуала во имя эмоционально значимой цели, не всё ладно с живыми эмоциями. Люди изобретают ритуал, чтобы закрепить свои достижения, надеясь уловить в свои сети свежесть новизны, и повторяют ритуал, когда достигнутое утекает меж пальцев. И чем больше потерь, тем больше склонность к соблюдению традиций. А ведь настоящая искренность не нуждается в подпорках обычая..."
Так. К Орфусу такие размышления. И этот трижды драный пессимизм.
Мы устраиваем пикник. В Тральгиме! Готовить для которого будет Шиан! Гип-гип... ура!
Пикник
Выдержка из "Декларации Прав и Свобод женских персонажей фантастики"[*]
[* - среди многочисленных, зачастую совершенно неразборчивых подписей под документом легко опознаются автографы Анжелины диГриз, Йеннифэр из Венгерберга и Молли Миллион (фактически, даже не автограф, а изящная перфорация курсивом, выполненная отменно острым инструментом). Рядом, сделанные одинаковыми чернилами - подписи адмирала Куин и сержанта Тауры. Наконец, отдельно и крупно выведено имя принцессы Фионы (в замужестве - Шрек).]
"Если б судил только при помощи обычных чувств, если бы не чувствовал так явственно могучего дыхания смертной тьмы - нипочём не сказал бы, что передо мной сидит лич! Почти идеальное человекоподобие. Вот только мимика немного подкачала, да ещё запах... живые не пахнут так. Разве что рептилии: змеи, ящерицы...
Но мало ли ходит по свету живых и здоровых людей с каменными физиономиями? Запах тоже в вину не поставишь. Он довольно слаб: не принюхаешься - не различишь. И найдётся уйма причин для того, чтобы от человека пахло не так, как от большинства. Может, он какой-нибудь лечебной мазью пользуется. Или экзотическими духами..."
- Вы хотели со мной поговорить. О чём?
"А вот голос отменно хорош. Мягкий, очень музыкальный. Совсем как живой... да и мимика совсем не так бедна, как я сгоряча решил".
- Прошу прощения. Засмотрелся на работу мастера.
- Вам не противно общаться с нежитью?
- Скорее, мне интересно. Ведь вы, магистр, - вернее, этот ваш облик - поистине уникален. Ни Инистый великан, ни вторые обличья Эйрас и Устэра не так... утончённы.
- Я старался.
Стилет улыбнулся - вполне натурально. Мёртвые губы розовели, как живые; мёртвые зелёные глаза блестели от влаги, и здоровый румянец на юношески гладких мёртвых щеках был поярче, чем на щеках многих и многих живых людей. Той же Эйрас, к примеру.
"Не румянец, а румяна.
Но опять-таки: ну и что? В глаза ведь не бросается. Приглядишься, и то не сразу поймёшь..."
- Значит, вы уже успели пообщаться со всеми членами нашего маленького клуба?
- Если вы имеете в виду командора Сухтала, чету некромантов и себя самого, то да.
- Тогда рискну сделать предположение более шаткое, магистр Терон. Вас привело ко мне не просто любопытство, но стремление больше узнать об упомянутой чете.
- И это верно. После того, что я видел в их башне...
Мёртвые зелёные глаза открылись шире.
- Стойте! Они пригласили вас в Чёрную башню? Отвечали на вопросы?
- А в чём дело?
Вполне натуральная улыбка лича почти не изменилась. Почти. Старший магистр Терон ай-Лэнго с удивлением обнаружил, что Стилет смотрит на него печально и...
Да нет. Быть того не может!
Показалось.
- Видите ли, Терон... я могу называть вас просто по имени?
- Разумеется.
- Благодарю. Так вот, должен вам сообщить, что приглашения, а тем более - ответов со стороны Эйрас и Устэра удостаиваются немногие. Считанные единицы.
- Не вижу ничего странного. Я - старый, очень старый друг командора. В молодости, до того, как он ушёл в политику, нас называли "вода плюс огонь". Яркий пример того, как сходятся противоположности. А Эйрас и Сухтал, насколько я понимаю, относятся друг к другу с приязнью...
Стилет поморщился. Странно выглядела эта гримаса на молодом с виду лице лича.
- Терон, вы не понимаете. Да, некроманты из Чёрной башни свободно приходят в цитадель Белой Крепости, по приглашению и без. Да, командор свободно может прийти к ним в гости с малой охраной. Особенно если ему что-то нужно. Что-то... исключительное. Охрана Сухтала, он сам и Устэр регулярно устраивают совместные тренировки, к которым часто присоединяется Эйрас...
- Тренировки? Они действительно так хорошо владеют оружием?
- Они многим... хорошо владеют, - ответил Стилет. То, что его перебили, явно не привело его в восторг. - Но если Сухтал или я можем прийти в Чёрную башню без приглашения и нас пустят, это не значит, что нас туда приглашают.
Рассчитанная пауза. И:
- Вас, Терон, - пригласили.
- Так. Мне уже следует бояться?
Вновь по губам лича скользнула странноватая улыбка. На этот раз не печальная, скорее, саркастичная. И огневику опять почудилась в этой улыбке - зависть.
Но с чего бы? Стилет достиг того, о чём тысячи некромантов во всём мире могут лишь мечтать. Он стал могущественным личем, не умирая... фактически, достаточно могущественным, чтобы всерьёз претендовать на титул Великого мага. Он добился бессмертия, не нарушая законов. А если бы он даже нарушил их! Знак убежища на его груди давал право плевать на весь мир до тех пор, пока не нарушаются законы Шинтордана. Ибо этот некромант был одним из вечников, имеющих право носить знак убежища бессрочно.
Да, у Стилета не было причин завидовать одному из старших магистров магии огня. Причин - не было. Но, возможно, был повод?
- Почему бы нет? - усмехнулся лич. - Бойтесь, Терон! Устэр и особенно Эйрас того стоят. Но будьте осторожны со своими страхами. Если, конечно, хотите получить новое приглашение.
- Я - обычный огневик. Отнюдь не политик. С намёками у меня туго. Объясните, что значит - "быть осторожным со страхами"?
Стилет выдержал ещё одну паузу. А потом кивнул - скорее сам себе, чем собеседнику.
- Что ж. Попробую обойтись без намёков. Некогда я заявил Эйрас в лицо, что у неё уже есть один ученик: Устэр Шимгере из Дэргина. И что я не являюсь её учеником. Я, старший магистр некромантии, спокойно сносивший обыденные ужасы своей специализации. Я, смирившийся с тем, что мне придётся провести в тюрьме остаток своих дней, а потом сложить голову на плахе за преступления, которых не совершал. Я - без особого трепета разговаривавший даже с Великим Сехем-ру! ...я испугался того, что сулила мне учёба вместе с Эйрас. Возможно, настоящим испугом это не назвать. Я скорее был весьма доволен тем, что имею, усматривал кое-какие легко достижимые перспективы и не желал меняться по-настоящему. Я отказался. Самоустранился. И вот...
Стилет сделал левой рукой жест, словно подцепил что-то не особенно приятное и отбросил этот невидимый предмет подальше.
- ...так оно закончилось: в трусости и лени. Теперь я хожу по улицам Белой Крепости, окончательно простившись со всеми страхами. Когда моё живое тело погибнет, я останусь существовать. Бессмертие, Терон! Мне даже на жизнь не надо зарабатывать, потому что личи не нуждаются ни в пище, ни в питье, ни во сне. Я совершенно, абсолютно, прямо-таки космически свободен... и столь же абсолютно никому не нужен.
Пауза. Магия тьмы сгустилась вокруг Стилета осязаемо плотным, леденящим коконом. Огневик молчал, не желая нарушать хрупкую тишину.
Быть может, лич-вечник действительно расстался с чувством страха. Но вот Терон, пока что вполне живой и потому смертный, - наоборот. Огневик боялся Стилета. Просто не мог не бояться. Так дрожит человек, оказавшись у подножия нависающей над его головой скалы. Разум может сколько угодно шептать свои успокоительные литании, уверяя, что этот каменный массив стоит так уже сотни тысяч лет и вряд ли обрушится именно сейчас. Инстинкт всё равно заставляет внутренности холодеть и сжиматься от дурных предчувствий.
- Эйрас избежала этой ловушки с яростной непринуждённостью, - снова заговорил некромант. Тьма понемногу начала уходить из его взгляда. - Моя коллега могла бы навеки остаться драконом - могущественной тёмной сущностью в оболочке нежити. Полубогиней, ничем не уступающей Великим магам, а во многом превосходящей их. Но она выбрала жизнь. Сейчас у неё, как вы знаете, трое детей. Её муж не похож на неё, но, без сомнения, ей равен. Они оба знают и умеют такое, что многие маги дали бы медленно отпилить себе тупой пилой обе ноги, лишь бы заполучить десятую долю их возможностей...
- Я заметил, - хмыкнул Терон.
- Иные ухитряются не замечать, - сухо, отрывисто. - Не верить. Игнорировать. Вы знаете, что официально Эйрас до сих пор считается магистром второй ступени?
- Почему?
- Очень просто. Её работа на соискание звания старшего магистра называлась, как сейчас помню, "Портал Хаэнны: пример элементарного неравновесного межпространственного феномена, имеющего объектно-волновую природу". Заковыристо, не так ли? Но это полбеды. Сама работа была куда заковыристее своего названия. А в прилагаемом списке литературы содержались ссылки на работы видных менталистов, ясновидцев, корифеев общей теории магии и - хотите верьте, хотите нет - философов и математиков!
Огневик замер.
- Её, - очень медленно и спокойно сказал он, - провалили?
- Да. Именно провалили. До практической части дело просто не дошло. Подозреваю, что тут была замешана политика... впрочем, хватило бы простого консерватизма почтенных старцев из комиссии, не отличающихся ни умом Эйрас, ни её кругозором.
- А вы видели эту работу?
- Разумеется. Откуда бы иначе я узнал, что там было в списке литературы?
- И... вы её прочли?
Стилет усмехнулся. Не в адрес Терона, а скорее сам над собой.
- Прочёл. И запомнил. У меня теперь даже не отличная, а
Некромант умолк. Огневик тоже молчал. И вздрогнул, когда чуть ли не над ухом раздалось:
- Прривет, магистрры!
Резко обернувшись, Терон обнаружил левитирующего со сложенными крыльями гарпона. Не узнать одну из достопримечательностей Белой Крепости было невозможно. Да и кто ещё мог бы так "подкрасться" к достаточно чуткому старшему магистру?
Вернее, двум магистрам.
- Привет, Лурраст, - сказал Стилет, как ни в чём не бывало. - Как делишки у нечисти?
- Отлично! - Гарпон склонил голову набок, изображая при помощи предельно выразительного движения нечеловеческую улыбку. - Чего и нежити желаю. Ну, не буду мешать рразговорру, уважаемые, прросто перредам прриглашение.
- Какое?
- Завтрра около полудня мой компаньон и его супрруга собирраются устрроить пикник. Вы, Террон ай-Лэнго, прриглашены на сие мерропрриятие. Магистрры...
Гарпон изобразил лёгкий поклон и рванул ввысь, резко взмахнув крыльями. Куда быстрее, чем это возможно без помощи магии.
- Второй раз, - Стилет был задумчив. - Можете сослаться на дела и не пойти.
- Нет уж! - сказал Терон с пылкостью истинного огневика. - Даже если мне медленно отпилят обе ноги тупой пилой, я всё равно приду!
Существует масса способов, пригодных для преодоления больших расстояний. Однако у каждого из этих способов есть ограничения.
Искусство воплощений идеально подходит для одиночных путешествий, но не годится для того, кто желает взять с собой кого-то ещё. (Воплощение со спутником - "конёк" Эмо, и только его... причём взять с собой двоих за раз не способен даже он).
Технологические методы можно вообще не вспоминать. Можно было бы легко и быстро добраться до Тральгима, скажем, на самолёте или суборбитальном "прыгуне". Путь, у конного занимающий месяц, в уютном салоне магнитоплана преодолевается за пару часов... или, для шагнувшего сквозь технопортал, мгновенно. Но использование техники - не наш путь.
Мистические методы зависимы от ритуалов. Переход "на маяк" эффективен и универсален, но при этом долог, сложен и точно так же, как искусство воплощений, не позволяет перенести более одного существа за раз. А переходы "сквозь отражение", Дорогой Сна, на Шёпот Тумана и прочие, допускающие групповое путешествие, слишком зависимы от свойств континуума. Чересчур нестабильны. Да, есть миры, где шаг в зачарованное должным образом зеркало - обычное дело. И таких миров множество. Но магия Больших Равнин имеет аналитическую, а не мистическую природу, она быстро разъедает пространственные чары такого рода. Фактически так быстро, что закрепить их хотя бы на минуту оказывается невозможно.
Примерно то же относится к Шёпоту Тумана. Проигнорировать полдюжины незыблемых правил и призвать Туман Межсущий в родной мир я бы ещё смогла. Но погрузиться в него отсюда - настолько, чтобы услышать Шёпот его путей? Никогда. Для этого я слишком рациональна. Даже длинные формулы на Бесконечном наречии не способны исправить это моё... обоюдоострое достоинство. Можно сказать, что Межсущего за пределами Пестроты для меня не существует.
Человек, вставший на Дорогу Сна по собственной воле и бодрствуя, безумно рискует... и это не просто фигура речи. С этим способом перемещений связан один из методов, позволяющих избавиться от врага: проклятие Дороги. Даже если враг вернётся с неё в один из материальных миров и физически невредимым, и сохранившим память, в нём неизбежно останется зерно ирреальности. Которое рано или поздно прорастёт и уведёт проклятого обратно на Дорогу - медленно удаляющимся от всего человеческого, могущественным, но совершенно чуждым существом. Хотя оказаться на Дороге Сна сравнительно легко, пользуются ею только наиболее опытные маги Пестроты. Открыть вход, призвать одно из существ Дороги, связать его своим словом и волей, затем выпить зелье беспамятства, надеясь, что связанное приказом существо не подведёт...
Рискованное это дело - мистическая магия!
Я путешествовала Дорогой Сна в обличье нежити, поэтому её проклятие меня не затронуло. Но мои страшилища, Лурраст и Терон - живые. А зелье беспамятства - штука, для здоровья весьма не полезная. Да и подействует ли оно на гарпона? В общем, Дорога отпадает.
Двусторонние врата между тральгимской и шинторданской башнями остались в числе не реализованных проектов. Жаль: самое удобное средство было бы...
Значит, заклятья прямого действия, сжимающие пространство? Значит, так. Другого варианта нет. Страшно энергоёмкая штука, конечно, но придётся потратиться. Благо при должной подготовке, если использовать накопитель, не так уж оно будет утомительно. И в Тральгиме восполнить растраченную в пути силу будет несложно: достаточно попросить об этой услуге Джинни.
Кстати, надо предупредить её о наших планах. Её - и, конечно же, чудо-повариху Шиан.
- Все в сборе?
Я по очереди внимательно оглядела Устэра, на шее у которого болтала ногами Гейла, Лурраста, аккуратно сжимавшего в грозных когтях колыбель с Сарликой, и стоящего самую малость в стороне магистра Терона. Легерт притих у меня на руках. Я очень ясно ощущала его чистое, ничем не омрачённое любопытство.
- Все, все, - ответил муж, поудобнее перехватывая трофейный змеиный посох Секурвена Амазди, заряженный под завязку. - Можешь начинать.
Если огневик и подумал, что для обычного пикника наши приготовления выглядят весьма странно, он сумел промолчать.
Я мысленно коснулась энергии, заключённой в посохе, и вбросила её в базисные контуры заклятия. Пришло мимолётное воспоминание о том, как я впервые сотворила похожую форму: сразу после успешного бегства через пролом в городской стене Остры, предельным напряжением сил, заимствуя силу разом у Стилета и стихии земли. Но с тех пор я успела неоднократно измениться, причём измениться радикально. То, что практически непосильное некогда искажение физического континуума я теперь могла бы совершить только за счёт собственных резервов - мелочь и пустяк. Куда важнее был принципиально иной уровень контроля.
Я не просто сжимала пространство. Я могла уделять этому лишь часть своего внимания.
Реальность выгнулась не то воронкой, не то линзой. Форма прямого действия вытворяла престранные вещи с преломлением света и с перспективой. Для описания этих вещей в обыденном языке не нашлось бы слов... да и в языке магов - тоже. Тут требовалось нечто более абстрактное: формулы, например. Устэр слегка приподнялся над землёй, приподнимая также меня, а Лурраст проделал аналогичную операцию с Тероном. Затем мой муж призвал могучий порыв ветра, подхвативший всех нас и забросивший через воронку-линзу в гудящее от магии пространство.
Огневик вертел головой, бросая вокруг исполненные любопытства взгляды. Ему всё было внове: и невероятные переливы красок, перемежаемые яркими сполохами и беззвучными взрывами, и не имеющий источника ровный низкий гул, и стёршиеся отличия направлений друг от друга. Без труда можно было вообразить, к примеру, что ветер несёт нас со всевозрастающей скоростью не вперёд, а вниз. Или вверх. Или что мы мчимся вверх ногами. Стоит задуматься об этом всерьёз, и головокружение обеспечено.
Но саму ось, вдоль которой происходит движение, определить всё-таки можно. Нельзя только сказать, какое из двух возможных направлений - "сзади", а какое - "впереди". Перспектива выворачивается наизнанку, и глаза бессильны помочь сориентироваться. Магические чувства, впрочем, тоже. Есть лишь один маг, точно знающий, куда именно нас несёт, и этот маг - я, контролирующая все уровни заклятия. Даже мой муж, вполне способный создать такую же форму, не может ориентироваться в окружающем с уверенностью.
Пространственная магия очень часто имеет такой побочный эффект.
- Ма-ам! Мы долго бум так?
- Нет, Легерт. Совсем не долго. Потерпи ещё две минутки, хорошо?
Краем сознания фиксирую изумление Терона. Он хорошо понимает, чего стоит такое путешествие. В конце концов, он ясно ощущает мощный поток силы, изливающейся из змеиного посоха. Но то, что я могу преобразовать такую энергию в стабильную форму заклятия и при этом ещё отвлекаться на разговор со своим сыном...
Неожиданно для всех, кроме меня, пёстрое многоцветное буйство со звонким щелчком потонуло в вихрях чистой тьмы, а потом сменилось привычной картиной мира. Поляна на берегу озера, обильная зелень деревьев, облачная синева, глядящаяся в идеальное отражение на водной глади... и в полусотне шагов - расстеленная в траве широкая скатерть, уставленная различными вкусностями. Нам отлично видно её, потому что мы не стоим, а парим на высоте, немного превышающей удвоенный человеческий рост. Точность, близкая к идеалу...
Сильно постаравшись, я могла бы выпустить нас из объятий искажённого пространства в половине локтя от земли, но это была бы уже чистая показуха и циничное пижонство.
- Эхой! - "сестрица Илина", то бишь Джинни, машет рукой, одновременно приветствуя и приглашая. Тёмно-синяя мантия очень идёт ей. - Спускайтесь сюда, летуны!
- Тётя Илина! - отпущенная Устэром, Гейла со всех ног бежит к моей "сестре"... а вернее, к скатерти и вкусностям от чудодейки Шиан. Легерт поспешает следом за старшенькой, препотешно путаясь в стеблях трав.
- Где мы? - интересуется Терон, вертя головой, точно мальчишка. Седой такой, умудрённый семью десятками прожитых лет пацан.
- Вынуждена разочаровать вас, магистр. Это не иной мир. Это ближние окрестности Тральгима, моего родного города.
- За семь минут от Белой Крепости до Острасского королевства? Недурно!
- Портал доставил бы нас на место почти мгновенно.
- Гм. Вы всегда ищете лучшего, не довольствуясь хорошим?
- Всегда, - решительно кивнула я. - Не в этом ли заключён путь мага?
Блюда были, определённо, великолепны. Вина, морсы и настойки - тоже. Однако вкусовые соблазны не так сильно привлекали Терона, как личность "тёти Илины".
Если приглядеться, она была практически близнецом Эйрас. Та же стройная и гибкая фигура, те же резкие черты лица и проницательные чёрные глаза... всех отличий - цвет волос (не чисто чёрный, а благородный оттенок красного дерева) и не молочно бледная, а более тёмная из-за загара кожа. Но какой маг, доросший до уровня старшего магистра, обращает много внимания даже на самую запоминающуюся внешность? Изучая Илину иным зрением, огневик нашёл в ней отпечаток всех четырёх стихий (с заметным преобладанием воздуха и воды), а также света, тьмы, целительства, ментальной магии и каких-то иных сил, слишком странных, чтобы легко поддаться обычной классификации. Плотные мысленные щиты Илины ничем не уступали щитам Эйрас, а вот силой она свою сестру превосходила, самое малое, раза в три.
Почувствовав интерес Терона, женщина бросила на него быстрый взгляд. И следом - беззвучную реплику, окрашенную поверхностной иронией и неизбывной, ушедшей почти за пределы осознания печалью. Осенняя душа...
"Я тебе нравлюсь?"
Вот так. Не снимая своих щитов, да ещё полностью игнорируя чужие щиты, послать ясную, чёткую мысль... это не просто мастерство менталиста, это что-то невообразимое!
Если бы огневик столкнулся с подобным всего неделю назад, он впал бы в ступор. Но за последнее время он получил столько поводов для удивления, что отреагировал спокойно.
"Не так. Я заинтригован".
"Ты
"Если мой интерес неуместен, достаточно об этом сказать... не обязательно вслух".
Илина слабо улыбнулась.
"Клянусь Творением! Я начинаю понимать, почему Устэр и Эйрас решили сделать для тебя исключение. Ты интересный малый, Терон ай-Лэнго".
"Вы также... интересны. Но не слишком ли вы бесцеремонны? Могущество, конечно, стирает некоторые барьеры, но всё же разница в опыте, как мне кажется, даёт право на некоторое уважение с вашей стороны".
"Разница в опыте?" - мысль, окрашенная всё той же глубинной печалью, на поверхности блеснула озорством: "Ну-ну. Ещё один льстец на мою голову!"
"Видимо, я чего-то не понимаю".
"Это уж точно. Лови!"
Спроецированный образ ворвался в сознание с силой галлюцинации или, скорее, колдовского наваждения. Несколько ударов сердца вместо Илины Терон видел совсем другую женщину. Причём не человеческого рода. Об этом ясно говорили светло-синяя кожа и абсолютно белые волосы. Образу сопутствовало также представление, сцепленное с визуальным рядом: тяжкое, плотное, чистое понимание с минимумом слов.
Госпожа Гнезда Ветров, Тамисия. По крови - наполовину человек, наполовину джинн... с явным преобладанием бессмертного начала над смертным. Приблизившийся к совершенству маг, почти богиня, в полном блеске своего могущества обращавшая вспять армии.
Спроецированный образ истаял. Перед глазами Терона вновь оказалась стройная женщина, очень похожая на Эйрас сур Тральгим.
"Вот как... позвольте спросить: что вы делаете здесь в чужом обличье? И знает ли ваше истинное лицо Эйрас?"
"Давай-ка прогуляемся, Терон ай-Лэнго. Похоже, нам стоит поговорить словами".
"Магистр Илина" встала и пошла к берегу озера, лежащему шагах в сорока от места пикника. Огневик последовал её примеру. Голосок, который трусы невесть за какие заслуги именуют "голосом разума", скулил где-то глубоко внутри, но до сущности Терона достучаться не мог.
Старший магистр был стар не только по своему званию. Никакой маг, сама специализация которого толкает его к совершению необдуманных поступков, не может преуспеть без гранитно-твёрдого самообладания. Точно так же, как никакой некромант не мог позволить себе безудержного насилия, никакой маг огня не мог безнаказанно "взрываться" или "полыхать". Ключом к магическому могуществу в мире Больших Равнин служила ясность мысли. Самоконтроль. Равновесие. И чем ярче, чем яростнее плясало в Тероне пламя духа, тем холоднее становился его ум.
- Так ты, - сказала "Илина", не оборачиваясь, стоило огневику встать рядом, - печёшься об интересах малознакомого некроманта?
- На моём месте Эйрас поступила бы так же. И Устэр не отстал бы от жены.
- И что ты намерен предпринять, если я - ловкий манипулятор, обманывающий их обоих?
- Вы - не манипулятор.
- Почему?
- Не та порода.
- Это не ответ.
- Хорошо. Вы не манипулятор, потому что покинули Гнездо Ветров и живёте здесь как самый обычный человек.
Женщина коротко рассмеялась.
- Это тоже не ответ. Я немало общалась с долгожителями, и поверь мне, магистр: никакое существо, прожившее больше двух-трёх веков, особенно если это время проведено в тесном контакте с людьми, не может остаться обладателем простого и однозначного характера. Я была и остаюсь госпожой Гнезда Ветров, верховной властительницей, слову которой повинуются многие тысячи. Я отлично умею манипулировать смертными!
- А я отлично умею превращать их в живые факелы движением брови. Но крайне редко пользуюсь этим умением.
- Очко в твою пользу, огневик.
- Разве это очко? Наука управления людьми, являющаяся также искусством, плохо сочетается с магией. Даже менталисты, которым вроде бы положено видеть чужие мысли насквозь, редко когда ставят перед собой задачу по-настоящему овладеть искусством лжи, недомолвок и манипуляций - всем тем, что является мечом и щитом политиков.
- Хочешь меня удивить?
- Я просто хочу нормального разговора на равных. Как с Эйрас. А понимание разницы между магом и правителем... у меня есть старый друг. Зовут - командор Сухтал. Дальше объяснять?
- Ну, полной-то дурой я себя выставлять не собираюсь. Но зачем ты спрашивал, знает ли Эйрас, кто я такая?
- Как хороший маг, - сказал Терон с каменным лицом, - я являюсь отвратительным лжецом.
"Илина" моргнула - и заливисто рассмеялась. Впрочем, почти сразу успокоилась.
- А вот я, - заявила она, точно копируя интонации огневика, - являюсь отличной обманщицей. Таким образом, у нас с тобой много общего, не так ли?
- Так. Что не отменяет моего вопроса.
- Отвечу на оба. Эйрас знает. А я занимаю её старый
- В бессмертном теле... джинна разум так же плохо воспринимает перемены, как и в бессмертном теле нежити?
"Илина" повернула голову и посмотрела на него в упор.
- Зови меня Джинни, магистр Терон, - сказала она. - Это самое первое из моих настоящих имён. Госпожа Тамисия - всего лишь второе. А насчёт влияния оболочки на разум ты очень близок к истине. Очень. Как догадался?
- Со Стилетом говорил. Знаешь такого?
- Как же не знать... как полагаешь, он уже дозрел до новых целей и новых средств?
- Не знаю. Но довольным своей жизнью в нежити он не выглядит.
- Ха! Ты знаешь, что в точности повторил формулировку Устэра?
- Так ведь напрашивается... а Устэр ему ещё и в лицо эту самую формулировку сунул?
- Точно. Деликатен, как всякий потомственный воин. Кстати, а ты - потомственный кто?
- Крестьянин, - спокойно сказал Терон. - Фамилии не имею, ай-Лэнго - это то же самое, что здешнее "Тральгимский".
- И как ты стал магом?
- Проще простого. В голодный год отец продал меня седому бродяге из чужих краёв. Если мне память не изменяет, за четыре серебрушки, семь медяков и две полоски вяленого мяса. А бродяга оказался магом огня... слабым. Я при нём был вроде живого накопителя. Бродяга таких до меня сменил не меньше, чем пальцев на руках. Если огонь из живого пацанёнка тянуть, самому пацанёнку от этого становится нехорошо, и довольно скоро он помирает. Но я оказался сильным. Таким сильным, что только неудобство при отъёме огня чувствовал... и всё никак не умирал. Через полгода бродяга, испугавшись, сам меня бросил. Вот тут-то мне стало по-настоящему скверно. Вбирать силу при таком наставнике я научился, причём гораздо больше, чем самому нужно, а как излишки из себя выбрасывать, я понятия не имел. Пришлось самому учиться. Угроза жизни - хороший стимул. Когда у меня впервые получилось сбросить накопленное, получился такой взрыв, что в середине воронки мог бы здоровый мужик встать во весь рост, и всё равно макушка его была бы ниже краёв. Меня отдачей отшвырнуло, приложило обо что-то. Очнулся я уже в доме магистра Кенсирона, на правах младшего ученика.
- А дальше что было?
- То же, что у всех. Учёба, учёба и ещё раз учёба. Силы-то у меня было - магистру впору, а на такую силу нужно умение соответствующее, не то всемером не потушить.
- Яс-с-сно... мои первые родители тоже хорошую штуку со своим ребёнком учудили. Тайком устроили мне модификацию генома.
Терон нахмурился.
- Что?
- Модификация генома - это примерно то же, что в этом мире называют Изменением. А на моей первой родине любые Изменения, кроме исправления наследственных дефектов, незаконны. Так вот, когда дело вскрылось, меня забрали у родителей-экспериментаторов, лишив их родительских прав. А потом, тоже в полном соответствии с законом, подвергли меня ещё одному Изменению, уже косметического плана. С тех пор у всех моих естественных обличий синеватая кожа и совершенно белые волосы. Таковы маркеры моей мутации: чёткие, явные, всем и сразу заметные. Нормальные люди должны без труда определять, что перед ними - Изменённая, геноморф.
Джинни, она же Тамисия, она же Илина, говорила таким же ровным тоном, каким свою историю рассказывал Терон. Тон человека, давно смирившегося с происшедшим, пережившего и первую, и вторую, и даже сорок седьмую реакцию на неприятный факт из прошлого.
- Когда меня подобрала Наставница, я уже стояла на грани. И быстренько сбежала из своего родного мира в иную реальность. Туда, где моя внешность была преимуществом, а не позором, ибо указывала на родство со стихийными духами, туда, где я могла как следует развернуться со своими выдающимися способностями к управлению энергиями и по праву сильной смотреть на обычных людей свысока. Чего ещё ждать от двенадцатилетней соплюшки? Так появилась Тамисия, госпожа Гнезда Ветров. То есть сперва супруга господина Майрота, а уж потом, когда тот, возревновав к моей силе и вечной молодости, додумался меня убить - полноправная Госпожа. Каковой я оставалась ещё долго, очень долго... но даже бессмертным рано или поздно надо взрослеть, не так ли?
- Зачем? - тихо спросил огневик.
Женщина со многими именами без труда поняла его. И ответила вопросом:
- А зачем ты рассказал о себе?
- Наверно, чтобы оправиться после ударов по самолюбию. Магистр Кенсирон многократно облегчил начало моего пути как мага, но первый шаг по этому пути я сделал сам. Безо всякой сторонней помощи. Быть может, для Эйрас или для тебя мои достижения невелики, но для неграмотного крестьянского сына я добился многого.
- Что ж. У меня были другие причины. Я хотела, чтобы ты увидел во мне не только госпожу Тамисию, но и маленькую девочку, спасавшуюся от трудностей, способных её сломать. И ещё - во имя честности. Потому что я хотела предложить тебе... договор.
- Какой?
- Я возвращаю тебе молодость. Ты возвращаешь мне человечность.
Огневик опешил.
- Как?
- О своей части я позабочусь... своими средствами. А ты... для начала просто позволь мне греться у твоего огня.
- Но почему я? Ты же...
Усмешка на губах Илины пресекла запальчивую речь в зародыше.
- У моей Наставницы было несколько часов отравленного счастья. Эйрас уже пять лет цепляется за своё обречённое счастье. Да так цепляется, что оно и обречённым-то уже не кажется. Я тоже хочу попробовать, каково это - по-настоящему и всерьёз, не так, как... - она осеклась. Вздохнула. - А если тебе не нравится синяя кожа или редкостный цвет волос...
- Что я, мальчик - видеть только внешнее? - буркнул Терон. - Если ты умеешь молодость возвращать, то уж со своим внешним видом и подавно управишься. Да и не назвал бы я сочетание синего с белым неприятным. Я просто не уверен, что смогу... что сумею... не осрамиться.
И вновь Илина-Джинни поняла его совершенно правильно.
- Без ошибок не обходится ни одно дело. Но ты не из тех, кто действует вполсилы. Ты будешь стараться, Терон ай-Лэнго. А так как и я уже не девочка, мне этого хватит... для начала.
- С ума сойти. Эйрас, ты это планировала?
- Муж! Я сейчас начну драться!
- Извини. Неудачная формулировка. Ты это предвидела?
- Нет. А если ты сейчас скажешь, что огневик воспламенился, потому что Илина - точь-в-точь моя близняшка, только чуть перекрашенная...
- Да хоть бы и так. Тебе давно пора избавляться от детских представлений о красоте.
- Ну-ка, ну-ка. Просвети меня, Устэр.
- Любимая моя язва, - почти пропел он. - Ты хочешь нравиться как женщина всем подряд, от прыщавых юнцов до последних пьянчуг?
- А в глаз?
- Не хочешь. А... скажем... производить приятное впечатление на магов мужского пола?
- Ещё одна шуточка, и я тебя таки...
- Я не шучу!
Я некоторое время изучала мужественную физиономию Устэра и пришла к выводу, что да, действительно, не шутит. Ни капли.
- Тогда отвечу честно: хочется. Хотя я хорошо понимаю, что это желание вполне детское, и воли ему не даю.
- Правильно делаешь, - довольно сухо объявил муж. - Потому что дэргинцы, знаешь ли, ревнивы. Это у нас в крови. Но я не об этом. Ты могла бы приятно удивиться, если бы попыталась производить впечатление на магов-мужчин более... активно.
- Это как понимать, любимый?
- Да обыкновенно. Что ценят маги? Если, конечно, забыть о том, что при
Я предпочла промолчать.
- Ум, милая. Ум, силу, независимость. Способность поддерживать разговор на неожиданные и интересные темы. Спокойствие, вовсе не схожее с равнодушием. Заботу. Ласку. Верность. Три последних пункта универсальны, как и, к примеру, умение содержать в порядке дом. Это нерях да распустёх любят вопреки, а вот хороших хозяек - потому, что. И ещё у магов, особенно достигших высоких ступеней, есть умение смотреть в суть. От склочной гадины, ловко умеющей прикинуться нежной розой, маг шарахнется, как от шаровой молнии. Даже если у означенной гадины лицо без изъяна и тело богини. А теперь припомни весь список достоинств и скажи честно: разве ты плохо в него вписываешься?
- Если я настолько хороша, - не выдержала я, - если я - прямо-таки средоточие всех возможных достоинств, то почему мне так долго не удавалось устроить личную жизнь?
- Не умела флиртовать - раз. И не искала по-настоящему - два. Для тебя путь к замужеству лежал через твою первую истинную любовь, то есть магию. А для меня - через мастерство воина. Нас обоих не устраивало неравенство.
Кратко и по существу.
- Кстати, - добавил Устэр, подмигнув, - флиртовать ты и сейчас не умеешь. Что меня, как твоего мужа, несказанно радует.
Орден Чаши
Фридрих Ницше
- А ведь верно... - задумчиво протянула я.
- Что верно?
- Флиртовать я не умею. Надо бы восполнить пробел в образовании...
- А в глаз?
- Тогда, дорогой, я буду практиковаться на тебе.
- Эйрас!
- Ты же знаешь, как на урождённого некроманта действует боль. Стукни меня!
- Эйрас!!
- Я даже не буду сопротивляться... или нет: буду! Кусаться, царапаться и брыкаться, как дикая ослица.
- Эйрас!!! Гамбита на тебя нет!
- А зачем нам Гамбит? - Я подмигнула, постаравшись сделать подмигивание двусмысленным. - Ты успешно заменяешь этого труженика языкового фронта.
- Я сейчас тебя сам покусаю. И заражу водобоязнью.
- Что-то не похож ты на больного бешенством.
- Я тоже так думал. Всё думал и думал, а потом стал отцом троих страшилищ. И вот теперь думаю, что это неспроста!
- Знаешь, что я думаю?
- Знаю. Что я слишком много думаю. А от этого, говорят, мозг разжижается.
- И стекает в штаны.
- Вот именно. Стала бы ты штаны носить, если бы не разжижившиеся мозги?
- Устэр!
- С этого начинается искусство флирта: со штанов. Юбки - женщинам, штаны - мужчинам, а бедным магам что остаётся? Только распашонки для переростков, то бишь мантии. У детей ведь мозгов вообще нет.
- А что у них есть, по-твоему?
- Головы. Пустые и оттого довольно гулкие. Мозги деткам вставляют позже, при помощи спринцовки. У кого на ногах юбка, у тех мозги тут же застывают и понемногу начинают костенеть. А у кого штаны...
- Ясно-ясно. А магам, значит, вообще мозги не вставляют?
- Не-а. Зачем?
- А чтоб были.
- Жестокая ты. Мозги - это же... неприятно!
- Неприятно - не ешь, - я покосилась в сторону скатерти. - Сама всё слопаю.
Тут Устэр не выдержал-таки моей алчной гримасы и заржал.
- Ты что, мне не веришь?
- Ох, ве... верю! Потому-то... ох! Ха-ха!
Нормально изъясняться он был временно неспособен, но очень даже чётко оттранслировал мне образ, в котором фигурировали я, большая ложка, мозги... и штаны.
Хорошо, что Лурраст увёл страшилищ купаться, а Джинни отгородила себя и Терона магическими барьерами, не пропускающими ни звуки, ни мысли, ни эмоции. Иначе в попытках сдержаться и не заржать в унисон я бы, пожалуй, лопнула.
Некромант, который лопнул от смеха? Это же... неприятно!
Ох, бедный мой живот...
Со стены цитадели Шинтордан, Белая Крепость, выглядит воинственно до грубости. Острые черепичные крыши - острые, чтобы долгими многоснежными зимами не скапливался снег. Местами изящные, местами основательные и толстые, предельно простых очертаний башни. Многочисленные кривые переулки составляют контраст прямым и широким главным улицам. Сады, парки и площади редки: городские стены не отличаются эластичностью резины, в их пределах земля очень дорога. Настолько, что приходится экономить даже богатеям. Выселки - дело другое. Там можно встретить как высокие и угрюмые доходные дома, так и привольно раскинувшиеся по холмам особняки, окружённые обильной зеленью частных садов.
Чёрная башня видна преотлично: очень высокая, обманчиво узкая. Она похожа на... впрочем, ни на что она не похожа.
Лишь на саму себя, как и её хозяева.
Сухтал, маг воды, командор Союза Стражей Сумерек, часто приходит сюда. Независимо от времени суток или времени года. Посмотреть на свою столицу. Подышать свежим воздухом.
В конце концов, подумать (не помедитировать!). Здесь хорошо думалось.
А иногда и побеседовать.
- Значит, договорённость остаётся в силе, командор?
- Да, уважаемая. Урочище Тихих Вод - ваше... на очередные семь лет.
- Только на семь?
- Вы гордитесь своей независимостью. У всего должна быть своя цена, не правда ли?
Худая, почти измождённая женщина в свободном белом одеянии и знаком Ордена Чаши на груди бросила на Сухтала острый взгляд.
- Этим, - скупо указала она на Чёрную башню, - вы позволили выкупить землю для строительства. Даже помогли в оформлении купчей.
- Да. Но "эти" плетут заклятия, а не интриги.
- Вот как?
Командор позволил лёгкой насмешке отразиться в своём взгляде.
- Старший магистр некромантии Устэр Шимгере и его жена Эйрас сур Тральгим - люди законопослушные, мирные. Они не являются представителями какой-либо организации. Частные же лица, согласно общему закону Союза, имеют право покупать и продавать имущество обоих видов[*] без ограничений, если тому не препятствуют особые обстоятельства. Вам известны обстоятельства, способные стать основанием для расторжения совершённой некромантами покупки земли?
[* - то есть движимое и недвижимое.]
Глаза женщины в белом темны и непроницаемы.
- Значит, слухи не лгали. Вы действительно их боитесь, Сухтал.
- Нет, Кеваэ Трость. Их боитесь вы. А я с ними дружу.
"Прямота, употреблённая к месту, тоже оружие". Глядя на выражение лица представительницы Ордена, командор позволил себе усмехнуться...
Исключительно мысленно.
- Своей властью я могу дать приют любому: беглецу, изгнаннику, даже преступнику. Но некроманты, живущие в уютном домике у подножия Чёрной башни, оказывают всей Белой Крепости немалую честь своим выбором места жительства.
- Следует ли понимать вас так, что разрешение арендовать Урочище Тихих Вод, выданное представительству моего Ордена, не делает вам чести?
- Ну почему же. Я рад приютить в своей командории столь достойную организацию. Хотя я не разделяю цели Ордена Чаши, я уважаю Орден и его представителей.
"Что ты можешь знать о наших целях?" Однако лицо Кеваэ осталось невозмутимым.
- Очень рада это слышать, командор, - сказала она, не трудясь прибавить выражению лица и тону правдоподобия. - С вашего разрешения, я возвращаюсь в Урочище. Успехов вам.
- Вам того же, уважаемая.
Кеваэ Трость отрывисто кивнула, развернулась и направилась к ближайшей лестнице. От её резких, каких-то неженских движений и гуляющих вдоль стены порывов ветра белая ткань одеяния билась хаотичными волнами. Минута - и женщина скрылась из вида.
- Сволочь, - холодно констатировал Сухтал. - Крильта!
- Командор?
- Тебе понравилась эта особа?
- Нет. - Понимая, что слишком короткого ответа мало, телохранитель добавил. - Властолюбие, честолюбие и двуличность уродуют всех, но в женщинах они особенно отвратительны.
- А ты заметил, какие у неё щиты?
- Я не маг. Но... ментальные блоки "этой особы" отменно хороши.
- Ещё бы! Знаешь, что это за блоки? Я тебе скажу. Это артефактная защита первого уровня. Работы всем нам известной Иглы.
- Эйрас сделала защитный амулет для Ордена Чаши?
- Сомневаюсь. Я бы знал. Скорее, она сделала его для подставного лица... кстати, надо выяснить, кого орденцы использовали в этом качестве. И какое положение занимает в Ордене эта самая Кеваэ, тоже надо выяснить. И какого Орфуса вообще затевают эти... бабы. В прошлый раз они всего лишь прислали в главную канцелярию какую-то мелкую сошку с набором документов для продления аренды, а теперь - нате, личный представитель!
- Сложно, - заметил Крильта Бутон, потирая тщательно выбритый подбородок. - Орден закрыт плотно. И очень хорошо. Но мы постараемся, командор.
Охрана у Сухтала была необычная. И отношения командор с ними также строил не рядовые.
- Я тоже постараюсь, Крильта. Уж ты мне поверь.
Зал невелик, и обстановка в нём скудна. Пол покрыт тёмно-зелёным ковром; по основному фону разбегаются сложные асимметричные узоры: светло-зелёные, золотисто-жёлтые, малахитово-чёрные. В узорах нет магии, если не считать таковой ткацкое искусство. Потолок - искусная роспись в тонах морской пены, бирюзы, берилла и светло-зелёного нефрита; роспись манит тайной, намекая на скрытые в её контурах фигуры, знаки и образы... но при более тщательном и близком рассмотрении намёки остаются лишь игрой света и тьмы. В росписи также нет ничего магического. Стенные панели сделаны из розовой сосны, морёной по хитрому старинному рецепту и по другому хитрому старинному рецепту покрытой в три слоя янтарно блестящим лаком (точный состав последнего за те полвека, в течение которых Белой Крепостью владел Орфус, увы, утрачен). Естественный узор дерева - единственное украшение стенных панелей, но резьба, не говоря уж о краске, стала бы оскорблением, попирающим благородную лаконичность убранства.
Посреди зала стоят пять простых полукресел. Другой мебели в нём нет.
Это музыкальный зал цитадели. Оправдывая название, в нём звучит негромкая, но чистая и мощная музыка. В мире Больших Равнин не знают инструментов, на которых можно было бы сыграть подобное. И в зале действительно нет ни инструментов, ни музыкантов. Небывалый оркестр заменяет хитроумная система артефактов, установленная и настроенная Устэром Шимгере. Другой такой нет во всём мире, но есть похожая, установленная на седьмом этаже Чёрной башни.
Однажды в музыкальный зал привели менестреля по прозвищу Дюжина. (Кто-то из его конкурентов бросил, что так, как играет он, сыграть можно, но лишь имея лишние пальцы на руках; прозвище прижилось, вытеснив и предав забвению прежнее). Знаменитый менестрель просидел в зале больше восьми часов и вышел из него полностью седым, со слепо блуждающим взором.
- Что ты слышал? - спросил Дюжину встретивший его слуга, когда набрался храбрости.
- Что я слышал? - переспросил музыкант. Жутко улыбнулся и ответил:
- ВСЁ.
Но обычные люди не столь впечатлительны, как признанный великим ещё при жизни менестрель с его профессиональным слухом. Для большинства мелодии музыкального зала звенят печалью, грохочут яростью, кружатся шальной радостью и сплетают в единое полотно сотни иных эмоций. Не более. Большинство способно слушать, но едва ли способно
Двое, сидящие в полукреслах, вообще не обращают внимания на музыку иных миров. Количество записей, которые воспроизводит система артефактов, очень велико, но всё же ограничено. Звучащий сейчас мотив знаком обоим.
Кроме того, разговор слишком важен, чтобы отвлекаться.
- Ты уверена?
- Вполне. Я делаю похожие амулеты, но никогда не повторяю использованных решений в точности. В том числе - для того, чтобы можно было проследить за судьбой моих творений. Это был амулет, проданный Карману, торговцу тканями.
- Ясно.
- И что же тебе ясно, Сухтал?
- Орден Чаши хочет от нас действий.
- Каких?
- Любых. Если я начну искать подходы к их руководству, это даст им информацию. Если я буду бездействовать, а за выяснение подоплёки событий возьмёшься ты, это также даст им информацию. Если мы будем действовать по единому плану, это...
- Можешь не продолжать. Но зачем они тычут палкой в спящую пуму?
- О, Эйрас, это уже совсем другой вопрос. Вот ты, к примеру, что знаешь об Ордене Чаши?
- Почти ничего. Но о них вообще никто и ничего толком не знает. В Ордене состоят исключительно женщины - это раз. Члены Ордена обучаются магии, прежде всего целительству, причём на хорошем уровне - это два. Представительства Ордена разбросаны практически по всему материку, они есть в каждой крупной державе, включая даже такие малоприятные места, как Венедра, Танесса и Цукким Элш[*] - это три. Ну, и ещё о них ходят самые разнообразные, часто противоречащие друг другу слухи, возможно, распускаемые нарочно. Это четыре.
[* - островная держава на крайнем юго-востоке Больших Равнин, населённая людьми (особой субрасой с тёмной кожей, очень светлыми радужками и почти белыми волосами). Форма правления - идеократическая, причём обычной для остального мира аристократии в Цукким Элш нет, а верховным правителем является так называемый Святой - по некоторым косвенным признакам, один из высших элементалей света. Цукким Элш - единственная из крупных стран мира, принимавшая лишь формальное участие в борьбе с Орфусом. Регулярные торговые связи с материком, даже нелегальные, фактически отсутствуют. Установленная властями Цукким Элш квота на посещение, равная 120 "особям иностранного происхождения" в год, регулярно оказывается не достигнутой... что вполне объяснимо, если учесть, как на островах относятся к этим самым "особям", какие требования к ним и их поведению выдвигают.]
- То есть Орден Чаши - многочисленная, богатая, хорошо таящая свои секреты, чисто женская организация мирового масштаба.
- Именно так. Между прочим, если забыть о бзике насчёт половой принадлежности, организаций вроде Ордена Чаши не так уж много. Это, прежде всего, Тихая Гильдия, затем Золотая Цепь, Ночные Маски... и ещё - Союз Стражей Сумерек.
- Ну, ты завернула! Разве Союз можно назвать всемирной организацией?
- Можно. Именно Союз был той военной, магической и политической силой, которая вышвырнула с Больших Равнин Орфуса. Сейчас, за отсутствием явного врага, Союз переживает закономерный упадок, держась лишь за счёт прямого управления землями Севера, но... вспомни: когда случилась история с Порталом Хаэнны, кто отреагировал на потенциальную угрозу прежде всех остальных и наиболее мощно? Союз. И если аналогичная угроза проявится в другом месте, уверена: Союз снова проснётся первым. Вы - иммунная система нашего мира.
- Вот как?
- Да. Это основная причина того, что после исчезновения явного врага в лице Орфуса Союз ослаб, но за два с половиной века так и не распался окончательно. Хм... значит, Союз - щит. Тихая Гильдия с её тайнами, шпионажем и прочими прелестями - скальпель. Тоже инструмент поддержания стабильности, но противостоящий не внешним, а внутренним угрозам. Золотая Цепь - с ней всё ясно: аморфный, раздираемый внутренней рознью, но притом баснословно богатый союз торговцев. Ночные Маски, полумифическое братство отщепенцев и преступников, являются искажённым отражением Золотой Цепи. А вот Орден Чаши...
- Что - Орден?
- Вот я тоже думаю: что? И кажется мне, что Орден является отражением сразу всех остальных всемирных обществ: и Гильдии, и Цепи, и Ночных Масок...
- Почему?
- Потому что не все женщины довольны своей участью.
Командор откинулся на спинку полукресла, склоняя голову набок.
- Вот как?
- Разумеется. Подавляющее большинство магов - мужчины. Абсолютное большинство воинов - мужчины. Торговля, почти все ремёсла, даже искусство, от музыки и до живописи, находится в руках мужчин. Исключения лишь подтверждают правило. Женщина управляется в доме, мужчина властвует в мире. Но всем ли женщинам довольно пространства, ограниченного стенами кухни и детской? Ответ очевиден. - Я помолчала и добавила: - Кстати, когда случилась уже помянутая история с Порталом, своего представителя прислали не только эйлони. Орден Чаши в лице некоей Аннейо Гордой также отметился там. И не сказала бы, что эта Аннейо чувствовала себя среди магов высокого ранга не в своей тарелке. Совсем наоборот.
- Вот как... - повторил командор. - Получается, что Орден стремится обратить на себя твоё внимание? Что ж, ты завидный союзник. И пола подходящего.
- Ну, это наиболее рациональное предположение. А люди не всегда поступают рационально. Но я, пожалуй, наведаюсь в... как там называется это место - Урочище Тихих Вод?
- Да. По слухам, красивое место. Кстати, признавайся: куда вы дели моего Терона?
Слухи не лгали. Небольшое, но глубокое озеро в бугристых ладонях холмов; круто сбегающий к воде широкий луг. За высокой, в три человеческих роста, стеной - полдюжины приятных на вид зданий разного размера, выстроенных явно в одно и то же время по единому проекту.
Мне стена не помешала. В наилучшем стиле Лурраста я спикировала сверху. Да так стремительно, что видевшие это две юницы в серых одёжках знакомого фасона с медальонами Ордена аж взвизгнули. На что-то большее, даже на бегство, их не хватило.
- Ну-ну, не так громко, милые, - добродушно усмехнулась я. - А сбегайте-ка вы к начальству и сообщите, что Игла здесь.
- Ты... ты не мужчина?
Закономерный вопрос. Походная мужская одежда, набор метательных ножей на груди, выглядывающая из-за плеча рукоять меча-бастарда...
- Нет, не мужчина. Я некромант. Ещё вопросы?
Девицы в сером развернулись и дружно задали стрекача. Я стояла неподвижно, ожидая явления начальства. С надеждой на то, что оное будет не таким нервным.
Однако охрана успела раньше, чем высокое руководство.
Парализующие чары - в спину, без предупреждения. Целительский приём, но и в бою сойдёт, если противник чем-то отвлечён или лишён защиты. Ко мне ни то, ни другое не относилось. Я с ленцой начала разворачиваться к нападавшей... и поспешно отпрыгнула в сторону, уклоняясь от широкой полосы бесцветного огня.
Это помогло, но лишь на секунду: огонь, способный плавить камень, развернулся и снова устремился ко мне. А не простое заклинание-то, не простое... огненная полоса наткнулась на созданную мной завесу мелких водяных капель. Громкое шипение, почти хлопок; облако пара... и новая огненная полоса. Её изрыгнула драконья пасть, украшающая небольшой витой жезл в руках огненно-рыжей девушки лет двадцати. Рядом с ней стояла безоружная ровесница-шатенка в таком же голубом одеянии, что и рыжая. Пытаться парализовать меня шатенка больше не пыталась, похоже, готовила что-то посерьёзнее.
Вторую полосу я встретила не водой, а тьмой. Моя левая рука окуталась облаком живого мрака, которое сформировало зеркальную копию драконьей головы, украшающей жезл рыжей, только раза в четыре побольше - и эта голова без остатка втянула в себя бесцветное пламя.
Дальнейших атак не последовало. Но не потому, что рыжая с шатенкой испугались слишком сильного для них противника.
- Ты не мужчина? - воскликнули они почти хором.
- Нет. Я Игла, некромант. А вы кто?
- Дежурные периметра, - гордо объявила рыжая. - Я - Непоседа. Она - Почка. Ты с задания, что ли? Как ты здесь оказалась?
Отвечать на вопрос насчёт задания мне не хотелось. А вот позабавиться...
- Очень просто. Прилетела.
- Прилетела? Свистишь!
Вместо слов я подпрыгнула и зависла в воздухе. Потом резко ускорилась, переворачиваясь на лету, и снова опустилась на ноги уже за спинами "дежурных периметра" к ним лицом - прежде, чем они успели обернуться.
- Врать об очевидном, - сказала я в квадратные глаза девиц, - глупо. И непрофессионально.
- А кто твоя Старшая? - спросила Непоседа. - Моя такому не учит!
- И вряд ли научит. Мой способ левитации не каждому подойдёт.
- Ты не из Ордена, - сказала Почка уверенно.
- Что? - Непоседа повернулась к напарнице. - Ты...
- Присмотрись, - приказала шатенка. - Она действительно некромант!
- Вот как? - рыжая так стиснула пальцы на жезле, что суставы побелели. Посмотрела на меня - почти обиженно.
- Значит, у вас не привечают некромантов? А почему, если не секрет?
- Ты ещё спрашиваешь! - взвилась Непоседа. - Да ты...
- Что здесь происходит?
Мы, все трое, повернулись. Девицы в голубом - с подавленным страхом и облегчением, а я - с некоторым разочарованием. Прервала на самом интересном месте! Причём я уже знала, кто.
- Если не ошибаюсь, Кеваэ Трость?
- Именно так. А вы - Эйрас Игла?
- Да. Вы хотели со мной поговорить, если я правильно поняла... я не ошиблась?
Кеваэ окинула пронзительным взглядом Непоседу и Почку.
- Продолжайте дежурство. А вы, магистр, идите за мной.
В комнате, куда меня привела представительница Ордена, находились ещё две женщины в белом. Одну из них я уже знала. Аннейо Гордая, расплывшаяся с годами властная особа, несущая в себе печать принадлежности Свету и целительскому искусству. Второй была жутенькая старуха: крючконосая, бельмастая, не просто горбатая, но ещё и скрюченная на левый бок.
Но - в белом. Да к тому же наделённая проницательным разумом опытной ясновидицы.
- Так-так, - хохотнула старуха, стоило мне появиться на пороге. - Без приглашения, да ещё в железе вся. Чудно, чудно.
- Здравствуйте, Аннейо, - сказала я. - Представьте мне уважаемую...
- Можешь звать меня Клюкой, девочка. Ты присаживайся, присаживайся. Разговор у нас долгий будет, да...
- Спасибо, я лучше постою.
- Вот, Аннейо, кому твоё прозвище надо отдать, хе, хе. Значит, не присядешь?
- Я сюда прилетела, а не пришла. Да и насчёт долгого разговора у меня есть сомнения.
- Непочтительная какая. Ну да ничего. Почтительными пусть будут мелкие, а ты - Великая.
- Я почтительна. Вот только я почитаю превыше всего иного не возраст, не власть и даже не магическую силу. Я почитаю разум.
- Ох, девочка! Разум - не только преимущество, нет, не только...
- Я знаю. Одно из преимуществ ясного разума - знание собственных пределов.
- И ты думаешь, что знаешь свои пределы?
- Вчерашние - чётко. Сегодняшние - примерно. Завтрашние - гадательно.
- О! - Клюка жутковато ухмыльнулась, покосилась бельмастыми немигающими глазами на застывших Аннейо и Кеваэ. - Узнали хоть цитату, вертихвостки? Э, где уж вам... а ведь Игла вас помоложе будет... хотя... странно, странно...
Я вернула старухе ухмылку.
- Вы заметили, что мой дух старше моего тела? Это не обман чувств. Так оно и есть. Мне, правда, даже самой сложно сказать, каков мой внутренний возраст, но больше полусотни лет набирается точно. А скорее, больше ста.
- Почему ж так неточно-то?
- Да потому, что я прожила не одну жизнь. И даже не две. Причём не последовательно и не до конца. Обычный человек идёт в потоке времени по одной дороге; я скачу с тропинки на тропинку, шагаю по чужим следам, петляю и вытворяю много чего ещё.
- Дивны дела божьи в мире этом... и в иных мирах, да... значит, тебе не нравится, когда тебя зовут девочкой, Великая?
- Нет. Но если вам так привычнее, зовите. Запрещать не стану.
- Хе, хе! Ну, девочка, ты и впрямь не из мелких да юных, как я погляжу. Детишек-то своих учишь магии, нет?
- Учу. С урождёнными магами иначе нельзя.
- Это правильно. Это хорошо... и то, что опасные знания ты никому в руки не даёшь и мужу своему такого не позволяешь, это тоже правильно и хорошо...
- Неправильно.
- Как это?
- Мой муж - не мой хозяин. Но и я мужу не хозяйка. Я приложила немало усилий, чтобы он не был выше или ниже меня. Советую это учесть.
- Вот как. А ты не обманываешь ли себя? Не ходишь ли мимо правды? Не бывает так, чтоб женщина была мужчине ровней. Блажь это...
- А это как посмотреть. Тела у нас разные, силы разные, опыт разный. Я могу много такого, чего Устэр не может. Но и он может много такого, чего я не могу. Чтобы получился хороший меч, берут сталь мягкую и сталь твёрдую. Лишь из сочетания различных свойств рождается истинное единство, в котором нет розни.
- О! Снова цитата к месту, хе, хе! Вот, значит, как ты на это смотришь...
- Именно так и не иначе.
- Что ж, тогда вернёмся к опасным знаниям. Вы ведь брали учеников, ты и Устэр... троих.
- Верно.
- И когда все трое не оправдали надежд, перестали брать в учение.
- Тоже верно. Хочешь предложить мне кого-то из своих юниц?
- А возьмёшь?
- Может, и возьму. Посмотреть надо. Но ведь если учить всерьёз, юница пропадёт для Ордена Чаши. Обученная станет вроде меня: настоящим магом, силой в себе самой. А орлы - не вороны. Стаями не летают.
- Ну и пусть. Я прожила много больше ста лет, Игла, и прожила не как ты, а последовательно. По мне это - хе, хе! - хорошо видно. И я скажу так: если на Больших Равнинах станет больше таких, как ты, Орден Чаши от этого лишь выиграет.
- Честное предложение. Что ж... давайте мне юниц на позорище, выбирать стану!
- Хоть эту-то цитату узнаёте? - обратилась Клюка к Аннейо и Кеваэ. - Нет? Эх, стыдоба...
Старуха схитрила, конечно. "На позорище" мне вывели только сравнительно взрослых девушек, уже не первый год живущих под крылом Ордена. Удостоившихся носить не серое, а голубое, хорошо усвоивших заветы, преподанные Старшими.
Среди прочих в ряду стояли уже знакомые мне Непоседа с Почкой, а всего юниц оказалось двадцать девять.
Всё же жизнь в замкнутом мирке, да ещё и в обществе исключительно существ одного пола, здорово уродует души. Если следовать теореме Ивана-дурака, она же теорема гончарной глины, я бы могла взять всех юниц скопом и всем им указать верную дорогу, с неизбежностью приводящую к статусу Высшего мага. Однако давать в руки, вернее, в ум этим девицам знание высшей магии было бы преступлением. С подобным знанием они наворотили бы такого, что хоть вешайся. А кривое дерево можно сжечь, но мачты из него всё равно не выйдет.
В общем, тех, кого на ведущей вверх дороге пришлось бы ломать, да ещё не по одному разу, я отбросила сразу. И стала более пристально изучать тех, кого, по моим ощущениям, было бы достаточно правильно согнуть, не затрагивая основ личности. Таковых нашлось всего четверо. Непоседа оказалась одной из этой четвёрки, причём как бы не самой перспективной. Не только потому, что для своих лет успела неплохо сродниться со стихией огня и на достойном уровне изучить артефакторику (свидетельством чему был её жезл-огнеплюй). В первую очередь - потому, что в стенах Ордена из неё не успели вытравить здоровое, какое-то детское (в хорошем смысле) любопытство, заменив его ревнивым честолюбием. Недостаток самостоятельности в мышлении, искажения кругозора, упрямство вместо упорства - всё это были вещи поправимые. А вот утрата интереса к вещам, не связанным с прямой выгодой...
По некотором размышлении я вычеркнула из своего мысленного списка ещё одну юницу. Уж очень мечтательна и рыхловата. Слишком суровая закалка потребуется. Нет уж.
- Непоседа, - сказала я. - Копоть. И Горка. Эти подойдут... может быть.
- Хороший выбор, хороший, - покивала Клюка. - Ну-ка, вертихвостки! Ты, ты, ты! Подите сюда. А остальные - марш отсель, мартышки не драные!
Старуху явно побаивались. Причём как бы не больше, чем "адъютантов": Аннейо Гордую и Кеваэ Трость. Двадцать шесть юниц молча и быстро испарились; трое, на которых указал изуродованный артритом палец Клюки, приблизились.
- Значит, так, девочки. У вас троих теперь новая Старшая. Вот она, хе, хе. Учить вас будет такому, о чём вы и мечтать боялись.
- Она же некромант! - ляпнула Непоседа возмущённо.
- Цыть! Тебе никто рта разевать не позволял! - отрезала старуха.
- Тише, Клюка, тише, - удачно спародировала я чужую манеру. Трое юниц прямо-таки окостенели... не столько от моей наглости, сколько оттого, что носящие белое, включая саму Клюку, промолчали. - На её месте кто угодно возмутился бы. Люди не любят перемен, особенно резких. К такому надо относиться с пониманием. А ты, Непоседа, учись смирять нетерпение. Без этого не достичь настоящих высот в овладении силами огненной стихии. И разве предыдущая Старшая не говорила тебе, что учиться можно у кого угодно и когда угодно - даже у лютого врага на поле боя?
- Не говорила.
- Значит, тебе действительно пойдёт на пользу смена учителя. - Я перевела взгляд на двух "товарок по несчастью" Непоседы. - От вас, особенно на первых порах, не потребуется ни любви, ни доверия, ни повиновения. Я просто буду вас учить, и тех, кто учиться не захочет либо не сможет, отошлю обратно в Орден Чаши.
- Лучше бы вам сдохнуть, чем вернуться с позором! - прошипела Клюка.
- Бабуля, опять ты за своё! При чём тут позор? И какая учёба из-под палки?
- Очень хорошая учёба, Игла!
- Сомневаюсь. Угроза физической расправы ещё может превратить ополченца в солдата, но вот для того, чтобы солдат стал воином, это средство уже не годится. А для того, чтобы сделать человека магом, этот стимул, самый грубый из всех, и вовсе...
- А что же, по-твоему, превращает людей в магов?
- Увлечённость. Никогда не утихающий интерес к новому. Притяжение тайны. Кстати, неумеренное честолюбие для мага тоже не полезно. Настоящий маг совершенствуется не для того, чтобы обойти других, а для того, чтобы превзойти себя.
- Ну да, хе-хе, ну да, - Клюка одарила меня своей жутенькой неполнозубой усмешкой. - Ты ведь так и не попыталась во второй раз заделаться старшим магистром, э?
- У вас хорошие информаторы. Нет, не попыталась.
- И правильно. Зачем Великому магу рваться в магистры первой ступени? Кхе!
Глаза у Непоседы, Копоти и Горки стали круглые-круглые.
- Ладно, вертихвостки! - обернулась к ним Клюка. - Так и быть, вернувшихся наказывать не стану. Сами потом остаток жизни будете локти грызть, что шанс свой профукали. Вон, остальные, из кого Игла выбирала, снова в родное болото булькнули. А вы - нет... пока. Смотрите!
- Ну, мы полетели. Счастливо оставаться!
- И вам счастливо... девочки.
Перековка
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
- И что это, любимая?
Я хмыкнула.
- Не "что", а "кто". Вполне одушевлённые объекты, как видишь. Кандидаты в ученицы.
- Вот как. Следовало бы мне знать... как хоть их зовут?
Проявлять одушевлённость юницы не спешили, поэтому за них пришлось отдуваться мне.
- Реника по прозвищу Копоть. Родилась двадцать три года назад на западе Антарда от родителей-южан. Ну, по ней сразу видно, что не от северян. Реника сведущая травница и плохонький светлый целитель. Последнее - не потому, что дар скромен, а потому, что Ренике следовало бы идти путём тёмного целителя. В перспективе, когда поднимет себе энергетику, может стать магом воды. Луэн Горка, двадцать два года, подкидыш. Светлый целитель, ясновидица, увлекается алхимией. В перспективе - маг земли. А это рыжее чудо двадцати лет от роду - Тефари Непоседа. И возиться с ней тебе, потому что...
- Вижу. Магия огня, магия воздуха, артефакторика да плюс зачаточные способности менталиста. Почти как у меня, за вычетом некромантии. Слушай, надо бы их приодеть. А то эти балахоны орденские смотрятся, как...
- Знаю. Никак они не смотрятся. И для тренировок не годятся.
- Ты ещё и оружию их вознамерилась учить?
- Конечно. Причём в первую очередь, чтоб лишние мысли из голов выбить, а правильные мысли - вбить.
- Ну-ну. А как же страшилища?
- Не беспокойся, любимый.
Устэр покачал головой.
- До этого момента я и не беспокоился...
- Я сейчас покажу ученицам гостевые комнаты, а ты пока подготовь Верхний дом.
- А! Вон оно что...
Разговаривая с мужем вслух, я одновременно вела с ним мысленно совсем иной диалог.
"Не слишком ли круто меняются планы? Ты ведь собиралась просто слетать на разведку!"
"Вот я и разведала, что хотела. Теперь мне отлично известно, что представляет собой Орден Чаши. И в своём нынешнем виде он мне не нравится. Совсем".
"То есть ты решила изменить его вливанием, так скажем, свежей крови? Реформа личным примером изнутри?"
"Именно. Если позаботиться о том, чтобы в Ордене появились молодые скептики, владеющие магией на порядок лучше нынешних Старших и мало интересующиеся интригами, эта организация станет гораздо симпатичнее".
"Ну-ну. А ты уверена, что из этого яйца вылупится золотая курочка, а не василиск?"
"Конечно, нет. Но, во-первых, я отобрала наиболее перспективных учениц, а во-вторых, цепляясь за орденскую идеологию, эти трое не смогут стать для нас серьёзной угрозой".
"Для нас - да. А для мира?"
"Если они свернут не на тот путь, мы преградим им дорогу. Но на то и существует
"Итак, долой мораторий?"
"Да. Рано или поздно нам пришлось бы от него отказаться. Так пусть это произойдёт на наших условиях и под нашим контролем!"
"Что ты имеешь в виду?"
"С моей магистерской работы были сняты копии. Одну из таких копий видела Клюка - та старуха, что заправляет в Урочище Тихих Вод. Ещё одна копия, если верны весьма и весьма правдоподобные догадки Клюки, досталась Тихой Гильдии. А ведь старуха может быть не полностью осведомлённой, и количество игроков может оказаться ещё больше. Мир слишком велик, чтобы мы знали обо всём, что в нём происходит".
"Прах и пепел! Значит, проникновение в иные миры через Порталы... а что ещё?"
"Многое. Взять хотя бы Стилета и командора с его Инистым великаном. Если мы не знаем о попытках повторить их достижения, это ещё не означает, что такие попытки никем не предпринимаются. Та же Тихая Гильдия вполне может искать способы, годные, чтобы воспроизвести эффект переноса сознания в искусственную оболочку - тайно".
"Я бы сказал, не только может искать, но и ищет. Подчинить себе такую силу... это слишком соблазнительно. Слишком большие возможности даёт".
"Вот именно. А всецело полагаться на поддержку Группы в своём родном мире мы не можем. Именно нам, а не третьим лицам, полагается следить здесь за порядком".
"Хорошо бы не оказалось поздно для воспитания союзников..."
"Не окажется. Я собираюсь учить этих троих в Слоистом Сне, ускоренными темпами. И не собираюсь ограничиться только ими, если всё будет удачно".
"Вот как? Но... впрочем, ход сильный. Страшилищам - день, а потенциальным союзникам, то есть союзницам - ночь, растянутая в десятки раз. Но хватит ли тебе мастерства для необходимых манипуляций? Управлять Слоистым Сном не так уж просто..."
"Вот и будет лишний повод повысить это самое мастерство".
Когда за некромантом закрылась дверь, Луэн Горка буквально рухнула на одну из двух кроватей, закрывая глаза. Миниатюрная смуглянка с густыми чёрными бровями и тёмно-карими глазами, Реника Копоть села на стул и сделала то, что Старшие строжайше запрещали: сгорбилась. Только рыжая Тефари Непоседа осталась на ногах, нервно теребя свой витой жезл.
- Всё, девчонки, - выдохнула она. - Мы пропали.
- Пока ещё нет, - протянула Горка. - Но ждать недолго. Чтоб Клюку втрое перекрючило!
- Трижды втрое! Продать нас, как... как...
- Как рабынь, - мрачно констатировала Реника. - Вам-то ладно, а из меня будут тёмного целителя делать. Тёмного!
- Ладно? - взвилась Непоседа. - А как насчёт выбивания из голов "лишних мыслей"? Это нас всех коснётся!
- Одного понять не могу, - Горка приподнялась на локте, откидывая с лица длинные пряди светлых вьющихся волос. - Неужели эта, ну, бледная - действительно одна из Великих?
- С виду-то вроде не похожа. Манеры не те. Но вы же помните, как она лихо перенесла всех нас из Урочища сюда. Эта её левитация... вы раньше такое видели?
- Нет.
Горка помотала головой.
- В магическом могуществе бледной не откажешь, - сказала она раздумчиво. - Если она не эманирует на всю округу тёмной магией, сие ещё не означает, что этой магии у неё мало. Я бы предположила, что она отлично контролирует свою силу.
- В её годы?
- Это-то и подозрительно. Она даже для старшего магистра слишком молода...
Дверь скрипнула, отворяясь, и на пороге возникло престранное существо.
- Что, мамочку обсуждаете? - спросило оно.
- Ты кто? - Тефари присела на корточки, с великим изумлением глядя на синеволосое, босоногое, одетое во что-то невообразимое дитя.
- Я - Гейла! - последовал гордый ответ. - А Эйрас сур Тральгим - моя мамочка.
- Так ты дочка некроманта?
- Двух некромантов.
- Это как?
- Вроде большая уже, а глупая, - глядя на Непоседу, Гейла склонила голову набок. - Папа мой тоже некромант. Вы все его на лестнице видели, а тобой, рыжая, он займётся отдельно.
- Тебе сколько лет, Гейла?
- Скоро пять. Вы не смотрите, что я маленькая. Я зато умная и сильная!
- Правда?
Гейла махнула рукой, и Тефари обнаружила, что поднимается в воздух. Впрочем, это ещё полбеды: хуже, что невидимая сила принялась разворачивать её вверх ногами.
- Спорим, что ты сама летать не умеешь?
- Отпусти её, - сказала Горка. - Слышишь?
- Эй, тебя правда отпустить?
- Ногами вниз.
- А волшебное слово?
- Пожалуйста!
Гейла снова махнула рукой. Невидимая сила толкнула Непоседу вбок, и рыжая упала на вторую кровать. Хорошо ещё, что не в стену и не на пол.
- Ой! - Гейла сжала кулачки. - Вектора спутала... ты не ушиблась?
- Вроде нет.
- Голубушка!
Девочка сжалась, со страхом глядя на возникшее в воздухе чёрное облако размером с голову. Впрочем, не она одна.
- Мам, я...
- В свою комнату. Быстро.
- Извини, - прошептала Гейла, покосившись на Тефари. И вылетела прочь, как пробка из бутылки с игристым вином.
- Вы с моими страшилищами построже, - хмыкнуло облако голосом Эйрас. - Не то живо на шею сядут, пакостники. Я скоро приду, подождите ещё минут десять.
Облако бесследно исчезло.
Новые ученицы переглянулись - и промолчали.
- Вот. Пейте по два глотка.
- Что это? - подозрительно спросила Непоседа.
- Лёгкое сонное зелье с быстро проходящим эффектом, - сообщила Эйрас. - Перед следующим разом я дам вам список ингредиентов, и Реника сварит его вместе с Луэн сама.
Девушки переглянулись.
- Зачем нам вообще его пить?
- Затем, что учить вас обычными методами я не намерена. Это слишком долго. Мы будем учиться во сне. Давайте. По два глотка. Зелье подействует примерно через три-четыре минуты; к этому времени вам лучше уже лежать на кроватях.
- Но здесь только две кровати...
- В соседней гостевой комнате есть ещё.
- А вы будете пить зелье?
- Мне оно не требуется. Да и вы скоро сможете обходиться без него. Ну вот, отлично...
...Тефари проснулась оттого, что по её предплечью кто-то полз. Стряхнув маленького чёрного жучка, она села. Вокруг простиралось бескрайнее, заросшее травами и цветами пространство степи. В сотне шагов от Непоседы, по левую руку, стоял средних размеров двухэтажный дом - белые стены, синяя крыша. Иные строения отсутствовали.
Безоблачное голубое небо казалось ненастоящим. Потребовалась почти минута, чтобы Тефари сообразила, почему.
На этом небе отсутствовало солнце. Мягкий дневной свет лился непонятно откуда.
"Сплю я, что ли?"
- Конечно. И спать будешь ещё долго.
Непоседа развернулась, как ужаленная, и обнаружила за спиной уже знакомого смуглого синеглазого мужчину. Устэр, муж Эйрас. Некромант. Новый учитель.
- Скажи, Тефари... тебя ведь так зовут?
- Да.
- Можешь обращаться ко мне по имени и на "ты". Скажи, Тефари, ты сама из магических дисциплин что хотела бы изучать?
- Магию света!
Устэр не возмутился. Не улыбнулся. Просто спокойно спросил:
- А ещё что?
- У меня есть выбор?
- Конечно. В программе стоит только один обязательный предмет, и это - уроки владения оружием. В изучении магии таких ограничений у вас не будет.
- То есть я действительно могу учиться светлой магии?
- Да. В библиотеке Верхнего дома есть и такой раздел. Пойдём, я покажу тебе, где будешь заниматься ты и твои подруги.
- Они мне не подруги.
- Почему? Что вам мешает подружиться?
Непоседа поджала губы и промолчала. Устэр на ответе не настаивал. Тефари преследовало неприятное ощущение, что некромант насквозь видит её мысли и чувства. В отношении своих ментальных щитов у девушки иллюзий не было. Для двадцатилетней - более-менее, но для настоящего мага, вроде Устэра, эти щиты препятствием не станут...
Настоящего мага? Но чего ради эти некроманты таскают на себе клинки? Оба, даже во сне!
- А оружие нам зачем?
- Сейчас ты вряд ли поймёшь развёрнутый ответ. Но в этом отношении я полностью согласен с женой: вам необходимо знать, за какой конец держат меч.
- Почему?
- Ты боишься мужчин.
Это прозвучало холодной констатацией факта. Ощущение взгляда насквозь усилилось.
- Важнейшая составляющая этого страха - собственная физическая слабость. Чтобы избавиться от страха, необходима физическая сила. И, что ещё важнее, умение её применять. Вы, все трое, должны усвоить, что способны дать отпор кому угодно.
- Прямо-таки кому угодно?
- Мы с Эйрас подтянем вас до уровня младших учеников Школ Боя, а дальше видно будет.
- Ты серьёзно?
Устэр развернулся на пороге дома.
- А ты бы хотела, чтобы это оказалось лишь глупой шуткой?
Не дожидаясь ответа, он открыл не запертую дверь и скрылся в полутьме прихожей.
Это было похоже на ад. Ничего подобного Реника, Луэн и Тефари просто не ожидали. Хотя их ожидания тоже нельзя было назвать приятными...
Для начала Эйрас отняла у них способность двигаться. Вообще. Или, точнее, не саму способность, а лишь память о том, как это делается. Мол, всё равно вы не умеете ни ходить, ни дышать, ни тем более бегать, учить же таким вещам лучше с самых основ. В результате ученицы превратились в лежачих парализованных инвалидов. У них даже сердца не бились. Во сне это не могло их убить, но медленно нарастающий страх смерти сводил с ума. Эйрас сообщила, что тех, кто не сумеет заставить сердце биться, пробуждение убьёт. Устэр пытался заступиться - мол, не слишком ли жёстко, жена? Они же ни к чему такому не готовы... ответ был краток: да кто ж их спросит? Если с самого начала давать ученицам послабления, добра не жди. Пусть работают!
Все трое изучали целительство, так что запустить сердца смогли достаточно быстро.
И прелюдия закончилась. Началась... дрессировка. Иначе и не назовёшь.
Пока Реника, Луэн и Тефари валялись без движения, Эйрас натянула на них невидимые корсеты. Магические, само собой. И не просто выправляющие осанку - контролирующие вообще все движения. Начиная с дыхания. Стоило неправильно шевельнуться, корсеты блокировали это шевеление, да ещё стегали болью. Если же скованная корсетом лежала, точно бревно, не пытаясь двигаться, припекать начинало уже не в конкретном месте, а везде. Самое же несправедливое, что при попытках расплакаться или пожалеть себя весь корсет, от шеи до пят, начинал обрастать тысячами раскалённых игл. Эмоциональное состояние система заклинаний, измышлённая некромантом, отслеживала чётко и всякое проявление слабости карала без жалости.
- Принудить вас стать воинами я не могу, - наставительно вещала Эйрас, расхаживая между лежачими тушками учениц и одной только интонацией вызывая нестерпимое желание вцепиться дорогой наставнице в глотку. - Воинами становятся лишь собственными неустанными усилиями. Но натаскать вас до более-менее боеспособного состояния я просто обязана.
- Кому? - прохрипела Непоседа. (Речи корсет не препятствовал... если сумеешь выдохнуть так, чтобы горло не перехватило болезненной судорогой).
- Вам обязана. Вам. Если бы я решила над вами просто поизмываться, это выглядело бы совсем иначе, глупенькие мои.
Скрежеща зубами и рыча от боли (стоны корсеты запрещали точно так же, как плач), несчастная троица понемногу начала ходить. Не дожидаясь, пока этот полезный навык закрепится, некроманты принялись за обучение магии. Снять при этом корсеты никто, ясное дело, и не подумал. А то, что клятые корсеты не дают сосредоточиться... да кого это волнует?
Правда, теория заклинаний в изложении некромантов оказалась настолько интересна, что даже непрекращающиеся уколы и ожоги отошли на второй план.
- Вас всех уже кое-чему учили, - сказал Устэр на вводной лекции. - Так вот, к изученному ранее следует относиться критически.
- А в то, что скажете вы, надо верить без раздумий? - прошипела Непоседа. Даже корсет не укротил её огненного нрава и длинного языка. Реника и Луэн предпочитали помалкивать.
- Нет, - последовал спокойный ответ. - В том, что скажу я или Эйрас, также необходимо сомневаться. Мы - далеко не боги, мы тоже допускаем ошибки. И делаем это часто. Но сказанное нами всегда или почти всегда имеет практическое подтверждение. Нас стоит слушать хотя бы потому, что наши действия эффективнее, а наша магия - мощнее и тоньше. Если вы хотите стать сильнее, чем раньше, если хотите оправдать ожидания своих прежних наставниц, поручивших нам обучить вас тому, что знаем только мы с женой - слушайте, запоминайте и применяйте.
Меж тем слушать приходилось не только сложное, странное и непостижимое, но и - временами - совершеннейшую ересь.
- Разделение магии на свет, тьму, четыре стихийных раздела и тому подобные изоляты полезно лишь на определённом этапе, - спокойно, как о чём-то подразумевающемся, говорила Эйрас. - Классический подход удобен, спору нет... но только до некоторого порога. За этим порогом разница стирается, остаётся привычка. Меня провели через ритуал Принятия Сути Тьмы ещё до того, как я родилась...
- Кто это сделал?
- Мой отец, Ланцет. Я выжила, что говорит о моём глубочайшем природном сродстве именно с Тьмой. Но сейчас я успешно могу управляться со всеми стихийными силами, энергиями витальными, ментальными и даже с энергией Света. Это возможно, так как магия творится разумом, а разум выше любых условностей. Хотя некромантия и сила земли для меня всё же привычнее иных сил. Так же, как меч-бастард, который я ношу, привычнее иных клинков - но при необходимости я могу взять и кинжал, и шпагу, и фламберг, не без успеха пустив их в ход. Запомните: разные магические силы для настоящего мага - инструменты. Если у вас есть любимый инструмент, это не значит, что остальные вам недоступны.
И поспорить с новыми учителями не получалось. На всякий аргумент, даже самый непрошибаемый, у них был готов свой. Очевидный, наглядный, убедительный.
Да к тому же ещё не один.
- Такое возможно лишь во сне!
- Как вы могли бы уже заметить, сон, в который мы вас привели, отличается от плотной реальности минимально. Там и тут действуют одни и те же правила.
- Но это всё равно сон!
- Тогда попробуйте стать невидимкой. Или превратить весь ковыль за окнами в розовые кусты. А можно ещё небо раскрасить оранжевым. Если получится, я сразу признаю вашу правоту.
Сон во сне требовался примерно в той же мере, что и сердцебиение. То есть в нулевой. Поэтому с усталостью своих учениц некроманты боролись... своеобразно. Эйрас называла это методом переключений. В результате для усвоения нового теоретического материала трём девушкам приходилось бегать кроссы, разучивать гимнастические комплексы и плавать, а отдыхали они от физических нагрузок с книгами в руках.
Скорость, с которой усваивалось новое, поражала воображение. А Устэр с женой смеялись:
- Такое возможно лишь во сне!
- Ещё раз. Давай, не ленись. У тебя неплохо получается.
Тефари несколько замедленным, но зато
Устэр танцующим движением отступил назад и немного вбок, уходя из плоскости, в которой летел клинок. Его короткий нож в легчайшем поцелуе коснулся шеи Непоседы. Если бы не поворот кисти в самый последний момент, этот выпад вскрыл бы сонную артерию.
- Противника надо чувствовать, - сказал он, отступая. - Ты нанесла точный и сильный удар - придраться не к чему. Но удар был направлен не туда, куда надо, и всё, что было в него вложено: точность, сила, сосредоточенность - пропало даром.
- Это бессмысленно! - Тефари изо всех сил вонзила бастард в дёрн. Реакции корсета не последовало, потому что это тоже был
- Бунт? Хорошо. Я дам тебе противника попроще, для восстановления уверенности в своих силах. Можешь применять всё, что захочешь... и сможешь.
Смутное ощущение угрозы заставило Непоседу развернуться. Одновременно она выдернула меч из земли. Это движение
На неё надвигались зомби. Самые настоящие, полусгнившие, мерзкие.
Три штуки.
Первым порывом было - призвать огонь и сжечь анимированную мерзость. Но самоконтроль Непоседы за последнее время сильно улучшился. Зомби не назовёшь быстрыми противниками, а Устэр горазд на сюрпризы... потянувшись к переваливающимся врагам магическими чувствами, Тефари мысленно хмыкнула. Ну конечно, щиты. Да не простые, а с какой-то хитрой структурой. Одни только боги да создавший их маг знают, что произойдёт, если действительно попытаться тупо спалить этих зомби. Может, сгусток огня отразится обратно к ней... а может, будет поглощён и ускорит движения тварей.
Значит, только меч. Ладненько. Непоседа поудобнее перехватила бастард и приготовилась.
- Неправильно.
- Почему?
- Реника, охарактеризуй основное отличие тёмного целительства от светлого.
- Я думаю...
- Ты не думаешь. - Эйрас щёлкала голосом, как бичом. Удивительного диапазона голос: отлично разработанный, богатый, мощный. Впору стены прошибать - безо всякой магии, одним сдержанным рыком. - Ты повторяешь бездумно. Причём повторяешь чушь. Основная разница между тёмным целителем и светлым - направление потока витальной энергии. Светлые отдают свою силу. Донорствуют. Словно кровь переливают тому, у кого её не хватает. Тебя тоже так учили, но у тебя мало свободной силы. Тебе даже собственного ребёнка выносить - тяжкий труд и повышенный риск, что уж о светлом целительстве говорить... вот у Луэн, - кивок в сторону молча слушающей Горки, - собственной силы достаточно. Она может позволить себе делиться. Ты - нет.
- Значит, мне надо сосать силу из пациентов? - с тихой непримиримостью спросила маленькая смуглая девушка по прозвищу Копоть. И взгляд её при этом был почти как у её новой учительницы. Тёмный, сосредоточенный.
Злой.
- Надо. Вот только что именно надо сосать, ты не думала? - Эйрас прищурилась. - Когда тебя учили исцелять, говорили ли тебе, что отдаваемая сила отчасти фокусируется сама? Что энергия вливается только туда, где её не хватает? А попытка исцелять здоровый орган так же нелепа, как попытка долить воды в полный до краёв кувшин... было дело?
- Да.
- Почему же ты думаешь, что для тёмных целителей всё иначе? Тёмные, вроде меня, забирают, а не отдают. Но если потоки витальной энергии находятся на своих местах, если течение жизненных соков не нарушено, из них не очень-то попьёшь. Сплетения плотные, закрытые, малоуязвимые. Эффект фокусировки работает вне зависимости от того, какого цвета мантия целителя. И задолго до того, как тёмный целитель начнёт сосать здоровье, он высосет боль. Неправильности. Нарушения. Разрывы, травмы и опухоли. Всё то, что мешает человеку быть здоровым. Дошло?
- Но почему нам ничего такого не говорили?
- Думай сама. Ответ достаточно прост. Но сначала повтори упражнение. Давай-давай, смелее. Если что-то пойдёт не так, я подстрахую. Мне и конечности случалось на место возвращать. Луэн, дай ей свою руку. Любую. И не вмешивайся. А ты, Реника, режь. Вот здесь, по суставу. Спокойнее, не дрожи так! Это всего лишь палец...
Если бить
От зомби летели куски. Большие и малые. Могильная вонь перебивала запахи цветущих трав. Меч-бастард влёт срезал руки, вскрывал животы, с хрустом перерубал рёбра, сносил головы. Даже десятком полновесных ударов зомби было сложно вывести из строя. Без рук и голов, с вываливающимися гнилыми кишками и страшно иссечённым корпусом, они продолжали двигаться к Непоседе. Чуяли живую кровь, твари.
Тефари было не страшно. Противно.
Лишь формально ЭТО можно было считать противником. Да, зомби двигались, и было их сперва трое, а потом ещё пятеро, спасибо щедрости Устэра. Но даже скованная болезненными укусами корсета, замедляющего движения до почти танцевальной плавности, Непоседа была заметно быстрее. Не давая взять себя в кольцо, она уклонялась, отступала, заносила меч.
И рубила.
Как хозяйка - мясо с костями.
Только разделочный нож был особенный, да мясо - шевелящимся. А в остальном...
- Неплохо, - сказал некромант минут через десять, движением брови ликвидируя ещё извивающиеся кое-где обрубки. - Долго, конечно, но в целом - чистая победа.
- Изрубить несколько зомби? Это, что ли, победа?
- А разве нет? - ответил Устэр вопросом на вопрос. - Ты победила даже не один раз, а дважды. В первый раз - когда остановилась, оценила противника, заметила магическую защиту и сумела выбрать верную тактику. Одну из возможных. Кроме того, да будет тебе известно: во время Великой войны только опытный, иссечённый шрамами ветеран имел бы право разделить твой скепсис. Считалось, что два ординарных зомби сильнее, чем один новобранец, а три - уже
- Что-то не верится.
- И напрасно. Это исторический факт. Не веришь, загляни в мемуары. Или тебе кажется, что зомби - вообще не противники, а так, утомительное развлечение?
- Да. Именно так мне и кажется, - взгляд Тефари исподлобья блеснул упрямством. - Если сравнивать с людьми...
- Что ж, тогда сравни с людьми.
Непоседа развернулась. Неприятно ухмыляясь, к ней кинулись трое...
Нет. Уже не зомби. С виду - бандюги из тёмной подворотни.
Девушка перетекла в оборонительную стойку и приготовилась драться всерьёз.
- Как пальчик? - с ехидцей поинтересовалась Эйрас. Луэн пошевелила вернувшимся на своё место мизинцем. Согнула-разогнула, ухватила пятернёй, подёргала.
- Вроде на месте, - заключила она раздумчиво.
- А ты, Реника, что скажешь?
- Я... не знаю. Но я словно...
- Ну?
- Словно вообще не исцеляла.
- Никакого упадка сил? Никакой слабости, головокружения, вялости и прочих прелестей?
- Откуда ты... - Копоть запнулась и посмотрела на тихую улыбку некроманта. - Это потому, что я не отдавала силу, а забирала её?
- Молодец. Именно так. Будь у тебя больше опыта, после каждого исцеления ты бы ощущала прилив сил. Подъём энергии. У меня опыта намного больше, чем у тебя, поэтому для меня при исцелении нормальна избыточность.
- Это как?
- Режешь себя, - Эйрас тут же продемонстрировала, как именно надо резать. Реника и Луэн дружно побледнели. - Тут же исцеляешься. Причём сила, затраченная на остановку кровотечения и закрытие раны, меньше, чем сила, полученная при самоисцелении и преобразовании боли. Для некроманта или для тёмного целителя такое вот жертвоприношение - своя боль, своя кровь, свой страх - самый удобный источник энергии. Козлёнок, который всегда с тобой.
- Отвратительно!
- Вот тут, Реника, ты права. Это действительно отвратительно. Но иногда не остаётся иного выбора. Хватаешься за то, что ближе, и не думаешь о последствиях.
Звучный голос Эйрас утратил почти всю силу. Взгляд остановился.
- Светлым в какой-то мере проще и легче. Они отдают... и не могут отдать больше, чем это возможно физиологически. Очень и очень редко случается так, что светлый целитель вычерпывает себя полностью, до дна. До смерти... да. Редко. Но ради любимого человека, ради кровного брата, ради друга, матери или отца... бывает. Отдают, не жалея. Выплёскивают, не соразмеряя. Жизнь за жизнь, полной и наивысшей ценой - за то, что бесценно. Как в сказках. А вот тёмные...
Некромант замолчала. По спине Реники побежали мурашки. Даже флегматичная Луэн, не сдержавшись, поёжилась. Нарушить тишину не посмел никто.
- У нас явного порога нет. Режь - и черпай. Кромсай - и пей. Сколько хочешь. Даже без разницы, кого: себя, крысу, голубя, другого человека... сила-то одна. Сердце бьётся чаще, мир становится ярче и веселей. Боль? Кровь? Здорово! Давай ещё, да побольше! Давай! Не жмись!
Новая пауза. Куда неприятнее первой.
- Это лёгкая, радостная и улыбчивая смерть, - припечатала Эйрас, пригвождая Ренику суровым взглядом. - Примерно как спьяну захлебнуться собственной рвотой. Передозировка сырой силы - вот имя острого меча, что лежит на горле каждого тёмного мага. Да, порой кажется, что предела возможностям нет. Что можешь исцелить всё, что угодно... но это самообман. Ни один маг не всесилен. Да, ритуалы тёмных целителей эффективнее, чем ритуалы светлых. Например, единственный способ полностью исцелить больного синдромом Мурта - человеческое жертвоприношение. Некоторые застарелые ранения, острые отравления, множественные травмы также лучше доверить тёмному целителю, потому что светлый, даже справившись, будет выжат досуха. И целую неделю, если не больше, с большим трудом будет затягивать даже маленькие порезы. Но если светлый может сорваться только ради родных и близких, тёмный ходит по лезвию постоянно. Любое исцеление может привести к утрате контроля. Это основная причина тому, что тёмных на два порядка меньше, чем светлых.
- Но если так, надо ли мне вообще изучать тёмное целительство?
- Надо, Реника. Надо. В каком-то смысле у тебя просто нет выбора. Если ты действительно намерена следовать клятве целителей и спасать чужие жизни, придётся ходить тёмной тропой.
Щерится. Играет ножом. Из руки в руку - раз-два, пауза, и снова. Тот, что в середине, просто прёт боевым жеребцом, пугая не столько здоровенной дубиной, сколько ростом и длиной рук. А вот последний, правый...
Тефари Непоседа попятилась. Вернее, отступила. Корсет не позволил бы ей изобразить бессильную жертву, поэтому шаги получились мягкими, плавными. Опасными. Левая рука отпустила оголовье, жёстко выпрямленные пальцы - от среднего до мизинца - слились, в то время как указательный и большой превратились в крючья. Крохотный сгусток алого, как кровь, пламени выстрелил в лицо третьему нападающему, плавно ступающему по разнотравью с обнажённой шпагой.
И лопнул, не долетев до цели. Растратился в слепящей, бело-голубой вспышке.
Тефари прыгнула.
Здоровяк размахнулся, поднимая свою дубину. Но Непоседе он казался немногим опаснее ординарного зомби. Почти такой же медлительный. А вот этот, щерящийся, с ножом...
...уходит в обратный кувырок. Дубина опускается, грозя раздробить и расплющить всё, что окажется на её пути. Пусть опускается. Всё равно пройдёт мимо, незачем и парировать. Куда ж ты катишься, дружок? Два быстрых широких шага, почти прыжка. Взмах. Крик. Кровь... это сон, сон! А дубина уже вновь занесена, готовая дробить и плющить. Разворот, тычок и уход вбок. Плюс вдогонку, режущим - наискось меж рёбер. Нравится?
Видимо, нет. Оседает, роняя дубину. Да, люди - это не зомби. Они куда уязвимее...
- Ловко. А теперь попробуй моей шпаги, дрянь!
Последний, третий. Проморгался, "фехтовальщик". Глаза щурит, но зрение явно восстановилось. Плохо, плохо! С тем амулетом, что висит у него на шее, атаковать напрямую бесполезно. Второй раз фокус с ослеплением не удастся. А тонкая шпага быстрее меча, пусть и не настолько, насколько меч быстрее тяжеленной дубины...
Тефари отступила. И продолжала отступать. Шаг за шагом, всё дальше и дальше, лихорадочно перебирая оставшиеся возможности. Если бы не амулет... если бы не шпага, а равное оружие... если бы... стоп. Амулет. Прямые атаки невозможны. Сжечь третьего, "фехтовальщика", нельзя.
А его шпагу?
"У тебя будет только одна попытка. Пережечь стальной клинок, даже лёгкий и тонкий - это не свечку взглядом запалить. Силёнок-то хватит ли?"
"Должно хватить".
Непоседа остановилась, собираясь с силами. Третий враг, словно что-то почуяв, бросился вперёд, вытянулся в красивом отработанном выпаде...
Кольцо яростно сияющего голубого огня впустило в себя кончик шпаги - и превратилось в тоненький диск, и мгновенно угасло. Отсечённый кончик чужого оружия, багровея на срезе, упал в траву, раскалённо шипя. Борясь с предобморочным звоном в ушах, Тефари широко и
Удар!
Когда голов лишались зомби, это происходило почти бескровно...
- Отлично! Чистая победа! Поздравляю от души.
Непоседа покачнулась. Только жгучая игольчатая "ласка" корсета не позволила ей упасть наземь или разрыдаться.
- Терпи. - Устэр подошёл и встал за спиной. Рядом. В полушаге. От некроманта слабо веяло прохладной тьмой магии... а ещё - чисто мужской, почти животной силой.
Боец. Даже больше, чем боец: воин.
Тефари замерла, как замирает птичка, глядящая в глаза удава. Заледенела. Захотелось шагнуть назад, прижаться к широкой груди... некстати вспомнилось, какие яркие и живые глаза у её учителя. Не жутковатые чёрные провалы Эйрас, временами полыхающие нелюдским огнём, а просто красивые синие глаза, умеющие быть не только холодными, но и тёплыми...
- Терпи, - повторил Устэр. Видимо, он почуял неподобающие мысли и слегка (совсем чуть-чуть) отодвинулся. - Ты маг, ты победитель. Ты выжила и преуспела. Слёзы победителю не к лицу. Бывает, победа ложится на плечи грузом более тяжким, чем поражение. Но у всякого успеха есть цена, и эта - ещё не из худших. Терпи. Будь сильной.
Некромант помедлил, а потом добавил:
- Я горжусь тобой, Тефари Непоседа. Ты молодец.
Обед
светлейший князь Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов
Гейла робко выглянула из-за угла.
- Заходи, не съем. Вон сколько тут молодого мяса, гр-р-р-р!
Чудо-чадо просочилось в купальную и склонило голову набок. Меня копирует, пигалица. Ну и ладно, пусть копирует.
Не самый плохой пример для подражания, как мне кажется.
- Мам, что ты с ними делаешь?
- Ухаживаю, не видишь разве. Мою, скребу, пролежни убираю, мускулатуру стимулирую. Третьи сутки эти тушки лежат без движения, а нам они нужны здоровыми...
- Нам?
- Мне и папе. Если же подумать - то и тебе, и братцу, и Сухталу, и ещё много кому.
- А мне зачем?
- Хорошо, что не спрашиваешь, для чего эта троица нужна дяде командору, - быстро развернувшись, я слегка щёлкнула дочурку по носу. - Я бы затруднилась объяснить, честно. А вот зачем они нужны тебе... сама-то не догадываешься?
- Не...
- А подумать? - рыкнула я грозно.
- Ну не знаю я! Мам!
- Ничего. Раз сама не догадываешься, скоро узнаешь. Сюрприз будет, ага.
Некоторое время Гейла молча смотрела на физиопроцедуры. Со стороны для свежего взгляда многое из происходящего могло показаться жутковатым. Чего стоит, к примеру, одна только волнообразная дрожь мышечных сокращений, почти как при судорогах! Только пены изо рта и не хватает, а так...
Но старшенькое моё страшилище такими штуками не проймёшь. Она, в конце концов, кроме подёргивания мышц видела и то, что подёргивание это вызвано не болезнью, а приложением внешней силы. Видела частые, с тонкой и сложной структурой сети, льнущие прямо к коже девушек, и пробегающие по этим сетям гальванизирующие импульсы видела тоже.
Я в её возрасте, кстати, таким чётким восприятием похвастать не могла. Я была больше на Легерта похожа: силы хватает, а вот опора...
- Мам...
- Да, принцесса моя?
- А зачем ты их вот так... ну, анимируешь? Они будут как дядя Рессар?
Ох, высокие боги! Спасите родителей от детских вопросов!
Спасут. Жди триста лет. Отвечать-то не богам, отвечать - мне...
- Нет, малыш. Они не будут посмертными слугами. Пока я дышу, никто их не убьёт. Они сейчас просто спят - очень-очень крепко. Так крепко, что даже шевелиться во сне не могут. Это, в общем, управляемая кома, подвид глубокого транса. Разум и душа впитывают новые знания, а тело тем временем - вот оно, лежит, очень далёкое от остального...
- То есть это так нарочно сделано. А зачем?
- Представь, что ты обеими руками влезла в сироп. Ладони стали липкими, противными. Если тереть их друг о друга, толку не будет: сироп размажется, но не отстанет.
- А заклинанием?
- Верно мыслишь. Но сиропные ладошки - только аналогия. Сравнение, и не самое удачное. Ты ведь не знаешь, что мы с папой делаем с этими девицами во сне...
- А что вы с ними делаете?
- Не перебивай, - строго сказала я старшему страшилищу. - Раз уж я начала говорить, то расскажу всё до конца. Так вот, отдельно от тела сознание приобретает поразительную гибкость. И заклинаниями ментальной магии, конечно, действуя предельно аккуратно, можно вписывать в него что угодно - без отторжения. Можно и стирать - начисто, без серьёзного сопротивления. Мы с Устэром, например, уже полностью изменили ученицам сеть рефлексов. Да ещё головы почистили от всяких лишних узелков, рубцов и напряжений. Но что будет, если их разбудить сейчас?
- И что?
- Сознание начнёт воевать с телом. Тело-то помнит старую сеть рефлексов! И двигаться хочет в соответствии с уже имеющимися образцами! Выходит, мы одну ладошку от сиропа отмыли, а вторую оставили грязной. И если их соединить, чистая ладонь снова запачкается. А тело в порядок привести - не руку отмыть. Надо и мышцы подкачать, и связки разработать, и нервную систему подготовить. Это ещё без учёта всяких там гормонов-энзимов. Работы очень много.
- Ага, - Гейла глубокомысленно прищурилась. Опять с меня пример берёт. Кошмар! - Значит, надо отмыть обе ладони. И убрать сироп вот из этих тушек тоже.
- Правильно понимаешь. Именно этим я сейчас занята.
- А почему я не вижу этого?
- Потому что мала ещё, голубушка. Чтобы заметить такое, совсем иная тонкость требуется. Вот вырастешь, и сможешь сперва видеть сверхтонкие заклятия. А потом, может, даже плести их научишься. Если постараешься, конечно.
Гейла плюхнулась на пятую точку, закрыла глаза и попыталась увидеть те самые сверхтонкие заклятья. Ну-ну, пусть попробует. Вреда не будет. Не всё же ей с дяди Лурраста брать пример! Пускай и у родной матери чему-то научится...
Стена цитадели Шинтордана с видом на Чёрную башню. На стене - двое: командор Сухтал и Устэр Шимгере. Оба при оружии, но охраны командора поблизости не видно. Старший магистр Устэр - это совсем не то, что высокопоставленная представительница Ордена Чаши, невесть что имеющая за душой; ему уже доводилось защищать жизнь Сухтала, как свою собственную, с ним охраняемую персону оставить можно.
К тому же, взбреди ему в голову напасть, всё равно никакая охрана вмешаться не успеет. И даже отомстить за смерть нанимателя - вряд ли, вряд ли...
- Давненько от вас с Эйрас не было новостей. Как там дела, как отпрыски? И, кстати, куда вы всё-таки дели моего Терона?
- Спасибо, - не без иронии отозвался некромант, - все здоровы. Насчёт Терона могу сказать одно: он попал в хорошие, умелые и, м-м, ласковые руки. Если ничего не изменилось, он сейчас должен гостить в Тральгиме. А что у нас времени нет на визиты, не удивительно. Жена притащила из Урочища Тихих Вод трёх новых учениц...
- Учениц? Орденских?!
- Представьте себе. Старшей двадцать три, младшей двадцать. Теперь вот дрессируем.
- Ты не шутишь?
- Шуточки с приколами - это по части Гамбита. А Орден и всё прочее есть вопрос политический... впрочем, не только политический.
Командор нахмурился.
- Вы полагаете, что обученные вами... особы будут лояльны не к Ордену, а к вам?
- Нет. Мы надеемся, что обученные нами вообще ни к кому конкретно не будут "лояльны". Мы не марионеток производим, а воспитываем магов.
- Вот как?
- Вот так. Пусть думают своими головами, смотрят своими глазами, выбирают свободно.
- А если они выберут Орден?
- В его нынешнем состоянии? Ха! Скорее, они дружно примутся его реформировать. А мы им в этом многотрудном начинании поможем. С превеликим удовольствием. Нам обоим - что мне, что Эйрас - надоело сидеть без дела и смотреть на происходящее сквозь толстое стекло.
- Понятно...
- Ты против? Полагаешь, что гниение лучше пожара?
Глубокий медленный вздох в ответ.
- Я с самого начала подозревал, - сказал, кривя рот, Сухтал, - что этим всё закончится. Но надеялся, что вы дотерпите хотя бы до совершеннолетия своих страшилищ.
- Мы бы, может, и дотерпели, да другие терпеть не хотят.
Командор замер.
- Эйрас что-то вызнала при визите в Урочище? - отрывисто спросил он.
- Да. Например, то, что её магистерская работа пользуется в определённых кругах немалым спросом. Верхушка Ордена Чаши располагает копией... и не одной, и не только верхушка Ордена.
- Проклятье!
- Как говорят у меня на родине, раз уж зёрна упали наземь, они должны прорасти. А чтобы проросло именно то, что нужно, за посевом надо присматривать. Надеюсь, мы спохватились вовремя и успеем увеличить число своих союзников до того, как нарывы начнут лопаться.
Сухтал стиснул руки в кулаки... но спустя несколько секунд медленно, осознанно раскрыл ладони, опуская их на соседние зубцы стены.
- Так. Кто ещё, кроме Ордена, замешан в... происходящем?
- Без понятия. Это надо выяснять специально, а нам с Эйрас, как я уже сказал, не до того. Нам бы Орден-то развернуть в нужную сторону. Впрочем, можно попытаться заручиться поддержкой ещё одной силы.
- Какой из...?
- Золотой Цепи.
- Ну-ка, ну-ка. Чем вы собираетесь подкупать
- Короли - мелочь. А вот новый вид транспорта, воздушный флот...
- Этим уже занимались. Слишком дорого и ненадёжно даже для военных.
Устэр улыбнулся невесело.
- Неклассическая левитация. Плюс особая, также не вполне классическая артефакторика. Можешь поверить, это будет достаточно надёжно и экономично. Я проверял.
- Каким образом?
- В одном отдалённом мире, Риллоане, я уже построил такой флот.
- Вот как, - Сухтал даже не пытался скрыть, что поражён. - Хотел бы я на это посмотреть! Но почему ты заговорил о воздушном флоте только сейчас?
- Всё просто. ТАМ моим флотом заинтересовались, прежде всего, военные. И развязали победоносную бойню. На родине - а я числю родиной все Большие Равнины, не маленькое южное княжество - мне наблюдать подобное, сам понимаешь, не хотелось.
- Понимаю. Но тогда...
- Другой мир, - перебил некромант. - Другие условия. Да и полученный ТАМ опыт тоже кое-чего стоит. В Риллоане самым платёжеспособным клиентом было государство. Здесь таковым является Золотая Цепь. А кольца Цепи ведут войны на иной манер, почти без разрушений и убийств. Что вполне понятно. Зачем им убивать собственных клиентов - действительных и потенциальных? Что до военного флота, без которого тоже не обойдётся... положим, я предоставлю таковой Союзу Стражей Сумерек. Всем командориям сразу. И с кем вы станете воевать, а?
- Понятно, - протянул Сухтал. - Как целое Союз слишком неповоротлив, но отдельные командории не имеют достаточно самостоятельности, чтобы затеять локальную войну с кем бы то ни было. Всё логично и гладко... только жизнь не любит полностью выверенных и логичных планов.
- Ничего страшного. Мы с Эйрас ушли по дороге познания достаточно далеко, чтобы отдельные проявления людской иррациональности выправлять простейшим способом. Прямым силовым вмешательством... либо же угрозой такового. Да и ты со своим Инистым великаном, случись что, в стороне стоять не будешь. Верно?
- Верно.
Командор развернулся лицом к Чёрной башне. Кивнул - не собеседнику, своим мыслям:
- Ты прав, Устэр. Я в стороне не останусь. Когда ты собираешься начать строительство своих небывалых кораблей?
- Довольно скоро. Кстати, дам бесплатный совет.
- Какой?
- Запасайся платиной. Скоро цена на неё подскочит, да простится мне эта игра слов, буквально до небес.
- Надо думать, подскочит не только цена, но и сама платина?
- Надо, надо. Ну, я полетел. Через неделю жди гостей.
- Ровно неделю?
- Да. Новости я выложил, так что полечу. Счастливо оставаться.
Скрестив руки на груди, Устэр поднялся в воздух, и резкий порыв магического ветра, подхватив некроманта, унёс его в сторону Чёрной башни.
Тефари Непоседа открыла глаза. И попыталась встать.
Не получилось. Тело казалось чужим, онемелым.
- Не бойся. Попробуй ещё раз.
В знакомом голосе, принадлежащем Устэру, прозвучало нечто такое, отчего по коже побежали мурашки. Тефари почувствовала, как лёгкая дрожь стекает от затылка до поясницы...
Почувствовала? Да!
- Поднимайся, Непоседа. Ну же!
Попытки встать или хотя бы сесть пугали: а вдруг не выйдет? Решив начать с малого и сосредоточившись, девушка привела в движение правую руку. Пальцы, кисть, предплечье и плечо - всё сразу. Во сне (таком долгом, что в это почти не верилось) движения давались легче. Или не легче, а просто иначе?
Да. Иначе. По контрасту с нынешней целостностью "плоть", которой она распоряжалась в магическом сновидении, действительно могла показаться более лёгкой. И менее живой. Хотя...
Мысль оборвалась, когда Устэр заговорил снова:
- Похоже, с тобой всё в полном порядке, и я здесь лишний. Вставай, одевайся, а потом спускайся в столовую.
Некромант двигался совершенно беззвучно. Словно тень или иллюзия. Воздух, покорствуя желанию мага, не выдавал его даже легчайшими изменениями давления. Но вот ощущение чужого присутствия, ауру силы, которую скрыть куда труднее, если вообще возможно, Тефари отслеживала, не глядя. След, оставляемый присутствием Устэра в ткани мира, плавно сместился. Открылась и снова закрылась дверь. Девушка осталась одна.
Меньше минуты потребовалось ей, чтобы окончательно вернуть сознанию власть над телом и, откинув лёгкую простыню, встать на ноги. Но... что-то в окружающем мире оказалось иным. Не таким, как раньше. Сместившимся.
Что-то? Непоседа рассмеялась было - и умолкла, услышав собственный хриплый смех.
"Здесь, в плотном мире, ровно неделя. Если верить Эйрас, конечно. В Верхнем доме, с большой долей условности из-за полного отсутствия смены дня и ночи - более года. Ещё бы после такого чувствовать себя в точности, как обычно!
Да я теперь и не знаю, что это - "как обычно"... словно для меня не год прошёл, а столетие".
Тефари тряхнула головой. Заметив краем глаза движение, обернулась. И замерла.
В гостевых комнатах дома, принадлежащего чете некромантов, не было особых роскошеств. Добротная, с минимумом резьбы, отлакированная по полировке мебель. Паркетный пол и простые однотонные ковры. Рельефную грубость кирпичных стен прикрывали деревянные панели, туго обтянутые полосами небелёного шёлка, а поверх них висели недорогие гобелены.
Но во всём, что хотя бы краем касалось магии, обстановка скромной уже не была.
Кристаллические светильники вместо свечей. Термосети для обогрева, магические воздушные течения - для вентиляции, устранения пыли и гашения случайных звуков. В огромном, на полстены, оконном проёме - даже не дорогое стекло, а
Собственное отражение. Вот что заставило замереть Непоседу.
- Боги, - прошептала она. - Что со мной сделали?!
Рост, вес, цвет кожи, волос и глаз. Пожалуй, только это осталось новой Тефари в наследство от Тефари прежней, не претерпев изменений. Черты лица заострились, окончательно избавившись от намёка на детскую припухлость и приобретя точёную завершённость. Линия губ стала твёрже, в углах рта и глаз залегли тоненькие морщинки. Но лицо - пустяк. Изменения в фигуре, вот что поразило Непоседу по-настоящему. Словно руки умелого скульптора прошлись по телу девушки, как по мягкой глине, заменяя мягкость подкожного жира плотными валиками мышц, здесь соскребая, там наращивая, выставляя напоказ то, что природа обычно старается скрыть.
Сила. Гибкость. Выносливость.
Так роскошно не смотрелись даже мальчики из тайных жарких грёз, партнёры по воображаемым утехам. Реальность превзошла фантазии. Правда, у мальчиков не было таких бёдер и такой груди. Небольшой, но крепкой и очень даже симпатичной. В остальном же...
Тефари слегка развернулась, отработанным до автоматизма
Не столько весело, сколько торжествующе.
Я смотрела на учениц и не скрывала улыбки. Такую они у меня раньше, пожалуй, не видывали. Когда-нибудь, думалось мне без слов, одними ощущениями, когда-нибудь и мои будут... нет, не такими же в точности. Но похожими.
Гейла. Легерт. Сарлика.
Реника. Луэн. Тефари.
Дети по крови - и дети по выбору. Будущее - и настоящее.
- Сегодня у вас отпуск, - сказала я. Девушки моментально навострили уши, хотя жевать не прекратили (шутка ли - неделя на жидкой диете, да ещё с основательными магическими метаморфозами!). - Сегодня и, так уж и быть, завтра. Готовьтесь. Часа через два мы пройдёмся по магазинам. А завтра нанесём визит в цитадель Белой Крепости.
Непоседа, как всегда, опередила своих подруг.
- Визит? Зачем?
- Ради завязывания полезных знакомств. Я намерена представить вас командору Сухталу, начальнику его охраны... и ещё кое-кому.
- И заодно, разумеется, похвастаться, - добавил Устэр. - Достижения учеников - наилучшая рекомендация для их учителей.
- Не рано ли хвастаться?
- А вот это, - я изобразила улыбку ласкового крокодила, - во многом зависит от вас.
Отпуск.
Это, кажется, что-то из области обработки сплавов? Точно. Учитель рассказывал. Закалённую сталь нагревают, выдерживают при определённой температуре, а потом снова охлаждают. Отпуск. Почти то же самое, что отжиг. Артефакторам положено знать такие вещи...
Тефари тряхнула буйной рыжей шевелюрой и попыталась вспомнить, чем она заполняла свободное время раньше. До того, как попасться на глаза чете некромантов. Вспоминалось с трудом, и ничего, кроме недоумения, а то и стыда, воспоминания не приносили. Боги! Неужели планирование дурацких шалостей, сплетни с подсиживанием вредин-соседок и попытки стащить с кухни что-нибудь сладкое, а ещё лучше - пьянящее действительно занимали в жизни так много места? Удивительно, как при такой страсти к ничегонеделанию ей всё-таки удавалось учить заклятия, выполнять задания Старшей и даже создавать артефакты.
Что ли медитацией заняться? Эйрас говорила, что у Луэн и особенно Реники с энергией дела обстоят не блестяще, зато по части восприятия и контроля отстаёт уже она, Тефари...
Непоседа с ногами забралась на кровать и прикрыла глаза.
Вдох - выдох... вдох - выдох... видов медитации огромное множество; по сути, каждая новая медитация даже у одного и того же мага отличается от предыдущих. Но классификация медитативных состояний всё-таки возможна, более того: уместна. По диапазонам, по объектам сосредоточения, по целям...
Диапазон: стихийные энергии, конкретно - область огня. Объект сосредоточения: ближнее окружение, материальный мир и силовая компонента магических плетений. Цель: углублённое восприятие реальности, расширение сенсорной плоскости.
Вдох - выдох... вдох...
- Эй! Тефари! Ты что, совсем отлетела?
Девушка открыла глаза замедленно, с неохотой. В её разуме картина, видимая обычным зрением, наложилась на иную, поражающую обилием оттенков и нюансов. Температурные градиенты величиной в малые доли градуса и мера теплоёмкости окружающих объектов определялись просто на взгляд. Не говоря уже о заклятиях, в которых хотя бы в самой незначительной степени использовалась подпитка от энергии Чистого Пламени.
- Ого! - склонившаяся к ней Луэн распрямилась. - Подруга, ты в курсе, что у тебя зрачки отсвечивают жёлтым?
- Тебе это мешает?
Мой голос тоже изменился, отметила Непоседа без эмоций. Каким-то образом в него проникли шипение и потрескивание. Не звук - лишь отзвуки, мета соприкосновения со стихией...
- Лично мне - нет, - сказала Реника, потирая кончик носа. (Эйрас однажды заметила, зайдя в библиотеку Верхнего дома: "Копоть трёт нос, Горка щурится, Непоседа ходит взад-вперёд - значит, вершится таинство мыслительного процесса"). - Главное, чтобы ты соображала, что тебе говорят. И реагировала адекватно.
- Я соображаю. Выкладывайте, что хотели.
- Планы некромантов, - многозначительно сказала Реника. И умолкла.
- А если без слишком тонких намёков?
- Ты бы всё-таки соображалку раскрутила, - буркнула Луэн. - Хозяева дома, в котором мы находимся, не слабо в нас вложились. Как полагаешь, в какой форме они захотят вернуть вложенное: услугами, сведениями? Действиями? Ещё чем-то?
- В альтруизм вы, надо полагать, не верите.
Копоть фыркнула.
- Альтруистом может быть светлый целитель, но не тёмный. Принцип работы не тот.
- Законы логики едины для всех. Или светлые целители не берут платы?
- Здорово тебя обработали, - снова вступила Луэн. - Ты ли это, рыжая?!
- Кажется, я поняла, в чём тут дело, - Реника неприятно усмехнулась. - Наша подруга попросту влюбилась в своего учителя.
- Думаешь? - Горка перевела взгляд с Тефари на Ренику и обратно. - Эй! Это правда?
- Я думаю, - сказала Непоседа голосом, в котором "пламенные" отзвуки стали заметно громче, - что наша смуглянка попалась в ловушку шаблонного мышления. Устэр - мой учитель, и притом настоящий мужчина. Чудо синеокое. Заглядываться на такого вполне естественно. Но даже если бы не существовало препятствия в лице Эйрас, я не так глупа, чтобы строить планы на человека, которого считаю вторым отцом. И который видит во мне дочь.
- Ты не виляй, - ничуть не впечатлённая, Реника продолжала усмехаться. - Ты просто ответь на прямой вопрос: влюбилась ты в него или нет?
- Слегка. Совсем немножко. Да, пожалуй, влюбилась. Но далеко не в такой степени, чтобы питать несбыточные надежды. Или, тем более, чтобы радикально поглупеть.
- Ха! Я была права.
- Знаешь, милая Копоть, - голос Тефари всё меньше напоминал человеческий; он уже не столько шипел, сколько гудел и рыкающе хлопал, словно большой костёр на ветру, - давай-ка, ответь нам с Луэн, не виляя: сама ты что, полностью равнодушна к Устэру?
Краска на смуглом лице Реники была почти незаметна, но магическое зрение Непоседы успешно ловило тончайшие изменения температуры. Капилляры расширились, и в тепловом диапазоне Копоть зарделась, точно раздутые угли в печи.
- Пусть на этот вопрос Луэн отвечает!
- На меня не смотрите, - со спокойной улыбкой сказала Горка. - Я - подкидыш. Для меня возможность иметь отца дороже, чем страдания от неразделённой страсти.
- Как по мне, - Тефари ненадолго прикрыла глаза, усмиряя внутренний огонь, - мы сейчас в чистом виде страдаем дурью. Кто в кого влюблён и насколько - это дела личные. А обсуждался вроде бы вопрос об отношениях иного плана.
Реника фыркнула кошкой.
- Рассудительный маг огня! Вот уж чудо так чудо!
- Копоть, прекрати, - Луэн посмотрела на смуглянку с терпеливым сочувственным раздражением. - Ты не очень-то красиво себя ведёшь. И, хуже того, не слишком умно. Если тебе нечего сказать по теме, лучше вообще молчи.
- Можно подумать, вам есть, что сказать! Всё равно как Эйрас скажет, так и будет. Её и Устэр слушается, не то, что мы, соплюшки недоделанные!
Почти выплюнув последнюю фразу, Реника развернулась и вылетела из комнаты Непоседы.
- Ну и ну. Луэн, ты лучше её знаешь. Давно она так?
- В первый раз. В Верхнем доме всё было тихо-мирно... и какая крыса её тяпнула?
- Не важно. Оставим эти театральные страсти, поговорим всерьёз. Ты сама-то уверена, что некроманты непременно потребуют с нас возврата долгов за свою науку?
- Если честно, не уверена. - Горка присела на краешек кровати рядом с Тефари. - С одной стороны, они гордятся осмысленностью всех своих действий. С другой, они понимают эту осмысленность так причудливо, что предсказывать их действия в более-менее длительной перспективе я бы не взялась. Да, Эйрас входит в число Великих магов... но не потому, что обладает какой-то запредельной мощью, хотя силы ей тоже хватает; она - Великая, потому что она думает не так, как обычные маги. Или даже как магистры. Видала, как она смотрела на нас за столом?
- Ещё бы. Взгляд матери, гордящейся успехами детей. Такое не забудешь.
- Вот. А детей не только подкидывают, лупят почём зря, держат в чулане или выгоняют из дома побираться. Нормальные родители своих детей со временем просто... отпускают. Встали на крыло? В добрый путь!
- Вот так просто?
- Почему бы нет? - Луэн повела рукой. - Как-то раз Эйрас разговорилась со мной на отвлечённые темы. И как бы между прочим вставила, что понятие долга перед родителями большинство воспринимает не так, как следовало бы. Воспитывая детей, родители не совершают выгодное вложение капитала, рассчитывая, что в старости забота вернётся к ним с накопившимися процентами. Зачиная новую жизнь, родители совершают акт дарения. Добровольный и безвозмездный, как вообще всякий истинный дар. При этом одни люди скупятся. Жизнь дитя получило? Ну и отлично, пинком под зад его! Третье лишнее, пусть о нём другие заботятся. Другие люди, напротив, щедры сверх всякой меры. Так родительская любовь становится оковами, удерживающими человека подле старшего поколения и в двадцать, и в тридцать, и в сорок лет...
- К чему ты это?
- Извини, увлеклась. Так вот, Эйрас полагает, что дети должны выплачивать родительский долг не родителям, а внукам. Таков естественный порядок вещей.
- О! То есть мы, кроме благодарности, ничего некромантам не должны, потому что получили из их рук дар. И если мы кому-то обязаны, то лишь нашим будущим ученикам.
- Вот именно. Но это, конечно, только предположения и благолепные абстракции. А как оно там завтра будет... увидим. Когда доживём.
"Сговорились они, что ли?"
Даже в одинаковых голубых хламидах Ордена Чаши ученицы были не похожи друг на друга. А уж теперь - подавно. Мы с Устэром не поскупились, приобретая для каждой комплекты оружия и походного снаряжения. Все трое получили по две мантии (обычная плюс "парадная"), дорожные костюмы и некоторую сумму на приобретение одежды и обуви на свой вкус. Но что именно следует одевать для похода в цитадель, мы не обговаривали. И теперь я могла созерцать результат.
Реника одела мантию тёмного целителя с узенькой синей полоской, свидетельствующей о сродстве с магией воды. При этом поверх мантии, точно символ вызова, она надела знак принадлежности к Ордену Чаши. Намётанный взгляд мог различить ещё один "аксессуар": парные стилеты, покоящиеся в потайных ножнах на предплечьях.
Луэн словно не в гости собралась, а на войну. Высокая и крупная от природы, она облачилась в тёмно-коричневые лосины, того же цвета кавалерийские сапоги, плотную и жёсткую куртку из чешуйчатой шкуры кларха; из-за широких - мужчине впору - плеч выглядывали рукояти парных тесаков, а с пояса свисали парные же кинжалы и длинный нож. В голенищах сапог - ещё по ножу и в качестве финального аккорда - упрятанная в специальный кармашек на воротнике гаррота.
В трёх словах: "Не подходи, убью!"
Тефари, однако, переплюнула обеих. В некотором роде. Похоже, все выданные ей деньги она потратила на один-единственный наряд. По покрою - почти обычное, чуть ли не консервативное выходное платье горожанки. Но его цвет и отделка заставляли искать взглядом ведро с водой, чтобы погасить этот ходячий пожар. Несмотря на то, что Непоседа пренебрегла мантией огненного мага, заявить о своём стихийном даре ярче было сложно.
Однако она сумела.
На дне её слегка расширенных зрачков плясали жёлто-рыжие отсветы пламени. Мета пребывания в трансе. Нагляднее были бы только огнешары, подвешенные над плечами, и тихо шипящая змейка "бичующего пламени", с лживой медлительностью перетекающая с ладони на ладонь.
- Ну что, - хмыкнул Устэр, - полетели?
При взгляде сверху дома Шинтордана казались маленькими и хрупкими. Но цитадель Белой Крепости производила впечатление массивной мощи даже с высоты птичьего полёта... точнее, с высоты полёта мага.
Полёт... для Тефари свобода левитации не была рутиной. А вид на землю не просто с высоты, но ещё и в спектрах огненной стихии приносил ощущения, о которых она в Урочище Тихих Вод не могла и мечтать. Просто не представляла, что такое возможно. Непоседа жадно всматривалась в панораму города, подхваченная незримыми крыльями внутренней свободы. После того, как Эйрас опустила их на широкий балкон, опоясывающий одну из башен цитадели, Тефари дала себе мысленное обещание в ближайшее время научиться левитировать самостоятельно.
Прибытие некромантов с ученицами не осталось незамеченным.
- Приветствую всех. Кстати, обед вот-вот начнётся.
- Ничего, успеем, - Устэр махнул рукой. - Девушки, позвольте вам представить: Зайос Рогач. Младший мастер Школы Нарш, начальник личной охраны командора, добрый друг и наш с Эйрас давний... хм, соратник.
Зайос ухмыльнулся.
- Ты хотел сказать - ученик?
- Обычно я говорю именно то, что хотел, - фраза была бы чопорной, если бы не ответная ухмылка. - Ладно, пошли. Опаздывать нехорошо, опаздывать к обеду - нехорошо вдвойне.
Рогач кивнул, замер на секунду, развернулся и пошёл к выходу с балкона. Некроманты последовали за ним, а ученицы - за некромантами.
Тефари владела только основами ментальных практик. В Верхнем доме их учили слишком многим вещам сразу. Из-за головокружительной широты охвата поневоле приходилось довольствоваться поверхностными знаниями и элементарными навыками. Но даже то немногое, касающееся искусства менталистов, что Непоседа успела усвоить, позволило ей засечь обмен образами между Устэром и Зайосом. Некромант передал начальнику охраны краткие характеристики на учениц: имена, прозвища, способности, ещё какие-то нюансы. В ответ Рогач выдал список людей, приглашённых на обед. Тоже с дополнительными характеристиками и с его личным мнением о них.
Вот только, разобравшись с целым, в частности Тефари проникнуть не смогла. Всё равно, как если бы у неё на глазах обменялись запечатанными конвертами. Что именно написано на них снаружи, заметить при желании можно, а вот о содержимом остаётся лишь догадываться.
Если начальник охраны поразил Непоседу тонкостью, свойственной скорее ученикам магов, чем питомцам Школы Нарш, то сам командор - силой. Аура магии, окружавшая Сухтала, оказалась до того яркой, что Тефари далеко не сразу смогла разглядеть его физическую оболочку (вполне заурядную, кстати). В спектрах огня командор представал движущейся громадой, этаким компактным айсбергом. Казалось: одно движение этой глыбы - да что там движение, один только сосредоточенный взгляд! - и искорка Непоседы погаснет...
Мощь Сухтала подавляла. Даже совокупная тьма обоих некромантов рядом с ним выглядела не такой уж значительной. Или дело было в том, что супруги старательно скрывали свою силу, а командор, наоборот, её демонстрировал? Пожалуй, решила Тефари, этот вариант ближе к истине.
Лишь спустя несколько минут, уже за обеденным столом, Непоседа смогла подстроиться к присутствию Сухтала и обратила внимание на остальных приглашённых.
Эйрас, Устэр и их ученицы расположились по левую руку от командора, севшего во главе стола. И слева, кроме них, больше никто не сидел. По правую руку первым был Зайос. Рядом с ним демонстрировал безупречные манеры худой, точно щепка, и слегка сутулый менталист по прозвищу Бочаг. Мантией мага он пренебрегал, отдавая предпочтение щегольскому золотистому костюму.
В "Книге Права и Правления" говорится:
- Всякому властителю полезно иметь в свите умелого менталиста. Маги этой разновидности зрят ложь, разоблачают клевету, облегчают бремя забот и помогают принимать решения, не пребывая притом в плену эмоций. Дурной умысел менталист видит так же ясно, как дурных людей. Если некто желает сокрыть от него свои мысли, самое стремление подобного рода уже есть свидетельство не в его пользу, ибо истина редко ходит тайными тропами. Если же суждениям менталиста не доверяют, сие характеризует властителя не с лучшей стороны.
Почувствовав внимание со стороны Тефари, Бочаг одарил её ответным взглядом: острым, как боевая спица, полностью лишённым намёка на какую-либо внутреннюю гниль. Ничего, кроме непреклонной воли, нельзя было прочесть в его тёмных глазах. Любые ментальные щиты, какие могла бы создать Непоседа, разлетелись бы вдребезги от его внимания...
Но она не защищалась. В её распахнутом настежь сознании Бочаг увидел хаотичный и прекрасный танец огненных струй... и ничего больше. Прочти мысли пламени, попробуй! Менталист едва заметно улыбнулся, так же, лёгким намёком на движение, кивнул, а потом снова занялся содержимым своей тарелки.
Рядом с ним, в точности напротив Тефари, сидело самое юное в зале существо. Девушка, почти девочка... как там её? Ах, да: Тайна. Причём это не прозвище, вспомнила Непоседа, а имя. Несмотря на несерьёзный возраст, Тайна занимала пост заместителя главы управления по контролю за... Тефари не смогла с первого раза запомнить, за чем именно, а переспросить постеснялась. Однако тот факт, что за одним столом с командором обедала именно Тайна, а не её начальник и даже не главный казначей, был... интригующим. Непоседа мысленно пообещала себе, что потом пообщается с этой самой Тайной плотнее.
Пока что, однако, внимание юницы стянул на себя её сосед справа: располневший, но всё ещё довольно сильный мужчина, одетый богаче и вычурнее всех, сидящих за столом, включая Бочага и самого командора. На груди его возлежала толстая золотая цепь, простая, без подвесок. То было не просто украшение, но знак занимаемой должности. Мужчина являлся главой шинторданского кольца Золотой Цепи и носил прозвище Лавр. Вопреки своей внешности чревоугодника, он почти не ел, предпочитая беседовать с Тайной сдержанным басом. Тема, насколько могла разобрать Тефари, была весьма специфическая: что-то о прецедентном праве и налоговых льготах. Тайна отвечала Лавру с равной сдержанностью, но весьма уверенно.
Правее торговца сидел крошечный, чуть ли не игрушечный старичок. Улыбчивый, ясноглазый, морщинистый и совершенно лысый, зато с роскошнейшими усами. Прозвище у него оригинальностью не отличалось: Белоус, и был он старшиной городской Гильдии древоделов.
Самым последним сидел кавалерийский капитан Капля, посланец командора Тарлимута, увешанный острым железом подстать Луэн. Темноволосый угрюмец с лицом, изрытым оспинами и дополнительно обезображенным несколькими змеящимися шрамами. Молча работая челюстями, капитан перемалывал поданные на стол блюда одно за другим - без видимого удовольствия, словно выполнял нудную обязанность. Когда изучающий взгляд Тефари дошёл до него, Капля молча, не глядя на неё, открутил голову жареной утке нарочито замедленным движением. Непоседа моргнула. Капитан раздражённо зашипел, бросая неожиданно раскалившуюся вилку.
"Не балуйся. Бедняге и так не просто".
"Устэр?" - ну да, кто же ещё... это только кажется, что он всецело поглощён разговором с женой и командором, а на самом деле учитель следит вообще за всеми присутствующими... не одними только глазами, разумеется. "Можно один вопрос?"
"Можно и не один".
"Сухтал и Тарлимут в ссоре?"
"Я бы не стал определять их отношения так однозначно. Если попытаться определить суть конфликта максимально кратко, я бы сказал, что командоры вынуждены сотрудничать как представители власти, хотя как личности они друг друга терпеть не могут. Тут тебе и традиционные трения водников с огневиками, и старые разногласия, и борьба за лидерство... формально, как ты знаешь, командор Воющей Цитадели стоит выше командора Белой Крепости, но у Сухтала больше людей, больше золота и обширнее связи за пределами Союза".
"Ты рассказывал. Около трети всей торговли севера с югом идёт через Шинтордан".
"Вот именно. А если говорить конкретно о товарах из Воющей Цитадели, получится не одна треть, а вдвое больше. Должен признаться, тот факт, что Эйрас носит знак убежища Белой Крепости, тоже не способствует налаживанию добрых отношений. Если с Сухталом Тарлимут не дружит, то мою жену просто ненавидит".
"Почему?"
"Долгая история. Да и не важно это, потому что ненависть его безосновательна. Зато важно, как она влияет на отношения. И тут уже работает принцип зеркала. Скажи: на твой вкус, капитан Капля - человек приятный?"
"Нет. Наоборот".
"А меж тем Тарлимут послал сюда именно его. Вот и думай".
Тефари призадумалась. Да так, что едва заметила, когда обед закончился.
Командор и Эйрас одновременно встали из-за стола, отошли к одному из окон и, судя по жестикуляции, затеяли приватный разговор. Следующим был Устэр. Он встал, обогнул стол и отвёл в угол Тайну, Лавра... а также, к немалому удивлению Тефари, Белоуса. Пока Устэр занимался всем этим, Бочаг обменялся мысленными посланиями с Реникой. О чём они переглядывались, Непоседа не поняла: менталист умел быть скрытным даже в тех случаях, когда особой нужды в скрытности не имелось. Как бы то ни было, Бочаг и Реника синхронно поднялись со своих мест, после чего покинули обеденный зал, держась в шаге друг от друга. За столом остались только Зайос Рогач, капитан Капля, Тефари и Луэн, продолжающая обгладывать одну кость за другой.
- Как вам обед? - светски поинтересовался Зайос, обращаясь к Непоседе.
- Неплохо. Получше, чем в Урочище Тихих Вод, но не так хорошо, как дома у Эйрас.
Рогач рассмеялся.
- О да! Мне доводилось принимать пищу в её доме, и я готов с вами согласиться. Недаром говорят, что талантливый человек талантлив во всём.
- Это преувеличение. Но проявлять несколько талантов сразу, полагаю, возможно.
- О да. И вы, Непоседа, - живой тому пример...
- Хватит пустой болтовни! - внезапно ожил капитан. - Я приехал сюда не ради жратвы или чесания языка, а по делу. Слышь, Рогач или как там тебя... кликни командора!
- Бездна политеса, не правда ли? - Зайос улыбнулся Тефари, потом перевёл взгляд на капитана. - Слышь, Капля или как там ещё! Я начальник охраны, а не секретарь. Если тебе это нужно, оторви свою главную извилину от стула и попробуй привлечь внимание командора сам.
- Не понял. Ты на что-то намекаешь, Рогач?
- Не люблю намёки. Я скажу прямым текстом: если ты хочешь помешать разговору Сухтала с Эйрас, действуй сам. А мне сразу после обеда рисковать здоровьем неохота.
- Эйрас? Это которая Игла? Некромант?
- Она самая. Неужели её можно с кем-то спутать?
Капля смачно плюнул, пронзая спину Эйрас неприятным взглядом. Страх, ненависть и злоба в один и тот же миг... чего уж тут приятного?
- Черноуст, - процедил капитан. - Чтоб ей сгореть!
- Вот уж вряд ли, - Непоседа ответила взглядом на взгляд, поймав внимание Капли и отчётливо полыхнув запертым в зрачках пламенем. - Если дойдёт до этого, ты сгоришь существенно раньше неё.
- Ух ты, прямо напугала!
- Не спорь с дуболобым, подруга, - посоветовала Луэн. - У него воображалки не хватит понять твои угрозы. Лучше оставь его мне.
- Что-то много вокруг наглых баб развелось.
- Это всего лишь отражения, дуболобый. Хамство - оно как плевок против ветра. Непременно вернётся к плюющему.
- Не понял. Ты что, на драку напрашиваешься?
- Угадал. Мне после обеда размяться охота. Не поработаешь манекеном?
- Щёки-то не надувай. А то проколю, не обрадуешься!
- Одни момент, уважаемые задиры, - Зайос тихо улыбался чему-то. - Драка должна идти по правилам, в присутствии целителя и не до смерти. Победителя в смертельном поединке казнят.
- Да сколько угодно, - бросила Луэн. - Я собираюсь проучить его, а не зарезать.
- Ух ты, какие мы грозные!
- Вот и ладушки, - Рогач встал. - Пойдём, поищем целителя.
- Не нужно никого искать, - сказала Тефари, поднимаясь. - Я уже вызвала Копоть, через минуту она вернётся. Практика пойдёт ей на пользу.
- Вызвала? Как?
- Телепатически.
- Ага. Что ж, подождём...
- Зайос. На два слова.
Как оказалось, командор тоже подмечал, что творится у него за спиной. Рогач поднялся, подошёл к Сухталу и Эйрас. О чём они говорили, Непоседа не слышала: не с её куцым умением было проникнуть сквозь отсекающие звуки, мысли и вообще всё, кроме лучей света,
- Отбой, - сказал он, вернувшись к столу. - Драка отменяется.
- А жаль, - вздохнула Луэн.
- Широка спина у командора, - усмехнулся Капля. - Или это не он постарался, а черноуст?
Рогач посмотрел на капитана, как на пятно от соуса на белоснежной скатерти.
- Сухтал велел, дословно: "Если этот посланец продолжит гнать волну, займись им лично". А Эйрас заметила, что не сомневается в двух вещах. Первое - в способностях её учениц. Второе - в том, что важно не только проявлять... способности, но и знать, когда такое проявление будет неуместно. Ещё одна фраза дословно: "Хозяева Белой Крепости и Воющей Цитадели в ссоре. Всё, что не служит их примирению, назову неразумным".
Зайос умолк, и никто ему не возразил.
Даже если капитан был о себе очень высокого мнения, скрестить клинки с мастером Школы Нарш ему явно не хотелось. Что же до Луэн и Тефари... Эйрас могла простить многое, но всепрощающей её не назвал бы даже слепец. А в её личном списке непростительных вещей почётное первое место занимала сознательно совершаемая глупость.
Непоседа кстати вспомнила одну из сентенций Устэра:
- Люди хотят дружить только с достойными, но часто забывают: вражда и дружба - две кромки одного клинка. Если враги человека слабы и ничтожны, что сказать о нём? Только одно: среди его друзей также, очевидно, не сыскать ни сильных, ни смелых, ни умных.
"Да. Луэн могла бы пустить капитану кровь. Унизить. Обозлить. Но зачем Горке - или мне, коли на то пошло - такой враг, как Капля? Устэр прав: человек, не стоящий дружбы, и врагом будет неважным. Вот кто-нибудь вроде Зайоса - это дело другое...
Хотя с такими, как он, лучше, конечно, дружить".
Цитадель и дом
Икар
- Вы понимаете, что состояние кризиса - оружие... обоюдоострое?
- Понимаю, - процедила Реника.
Бочаг покачал головой, и это стало последней каплей.
- Да что вы все ко мне цепляетесь?! Вы что, думаете, это фальшивое сочувствие улучшит наши отношения или облегчит мою задачу? Да хоть бы оно даже было совершенно искренним, это сочувствие! Мне-то какое дело? Вы добьётесь только одного: под зельем я с лёгкостью наговорю такого, что потом стану стыдиться собственных слов, даже понимая, чем они вызваны! Не лезьте, если не хотите огрести по полной программе! Не лезьте! Слышите?!!
- Слышу, конечно. И стыдиться тут нечего. Если человека опоить алхимическими препаратами, он не обязан быть адекватным. Мне просто кажется сомнительным метод, и только.
Копоть оскалилась. На её симпатичном лице с мелкими, правильными чертами гримаса еле сдерживаемой агрессии смотрелась... жутко.
- Тяжело в учении - легко в лечении, - фыркнула она. - Всё по взаимному согласию. Я знала, на что иду: Эйрас объяснила ситуацию до точки. Полагаю, вы, хотя и менталист, в курсе главной проблемы тёмных целителей?
- Риск опьянения силой? Да. В курсе.
- Так вот, выпитое мной зелье должно стать чем-то вроде прививки. - Только неуместный сарказм Реники намекал на неустойчивость вернувшейся рассудительности. - Реакция на прилив тёмной силы опасна своими физиологическими проявлениями, которые разум не всегда может контролировать. Физиология обычно сильнее... если речь об обычных людях, не о магах. Ха! Зелье вызывает ослабленное подобие реакции на поступление тёмной энергии. Злоба. Раздражение. Обидчивость. Несдержанность и стервозность. В общем, все эти прелести, вместе взятые.
- Заметно.
- Надо полагать! - девушка коротко и недобро рассмеялась. - Если я научусь смирять в себе эффекты зелья, в теории это должно помочь мне смирять вообще всё лишнее. Железный самоконтроль! Прямо-таки стальной! Вот желанная цель моего искусственного кр-ризиса!
- А если вместо укрепления получится срыв?
- А тогда мне лучше переквалифицироваться в постельные грелки! Хотите, я вас согрею, а? У меня должно получиться неплохо! Даже очень хорошо!
Бочаг снова покачал головой.
Это оказалось большой ошибкой. Но менталист осознал её лишь тогда, когда обнаружил, что его шею с двух сторон укололи до крови два одинаковых стилета. В движении Реника оказалась быстра, точно атакующая кобра. И точно так же способна полностью замирать после броска.
- Значит, не хочешь? - свистящий шёпот в лицо. Безумный блеск тёмных глаз. - Точно?
Бочаг осторожно потянулся своей тренированной волей к чужому разуму. Он просто не мог оставить всё на самотёк. Обидно быть зарезанным по ошибке, да ещё такой вот миниатюрной полудевочкой, подобные которой даже в глубокой старости кажутся моложе, чем на самом деле... зарезанным, хотя мог нанести упреждающий парализующий удар, а то и просто уболтать эту жертву некромантовых экспериментов, будь они неладны...
- Какого ответа ты ждёшь? - выдохнул он.
Ещё одно слитное, быстрое до неуловимости движение. Менталист мельком подумал, что уроки Эйрас и Устэра явно пошли этой вот на пользу. Даже подопечные Зайоса, не по одному часу в день предающиеся тренировкам, не вдруг смогли бы повторить подобный рывок...
Реника прильнула к нему тесно, как к возлюбленному. Вот только изменившееся положение стилетов - один у сонной артерии, второй холодит затылок - существенно противоречило образу.
- Даже не пробуй, - шепнула она прямо в ухо. - Ментальным трюкам нас тоже учили. Ты меня, конечно, скрутишь в секунду, если до этого дойдёт... но секунда - это ОЧЕНЬ долго. А рефлексы у меня, спасибо Эйрас, хорошие.
- Убедительно. Не буду... пробовать. Но чего ты всё-таки хочешь?
Девушка неторопливо отодвинула голову (снова та же прилипчивая ассоциация: змея перед броском...) и медленно, не давая Бочагу ни единого шанса уклониться, поцеловала его.
Вот уж тут никакой полудетскостью даже не пахло. Для Реники этот поцелуй явно не был не то что первым, но даже и сотым. Опыт...
У мужчины он тоже имелся. Невозможно быть менталистом, даже начинающим, и сохранять невинность. Более того: в определённых кругах маги-менталисты (обоих полов, но особенно женщины) ценятся куда выше обладателей эталонной внешности. Они могут угодить самым придирчивым и пресыщенным. Угадывать невысказанные желания, говорить именно то, что хочется услышать, теми словами, которых особенно ждёшь. Умеют и отдаляться при малейшем намёке на превращение чуда в привычку... даже окончательный разрыв в их исполнении кажется естественным и лёгким, как пробуждение ото сна.
Только вот у всего на свете есть оборотная сторона. Чем лучше менталист, тем точнее он может сыграть роль идеального возлюбленного. И чем глубже он входит в образ, формируемый чужой фантазией, тем меньше искренности остаётся в его словах и поступках. Людям не интересны живые существа, обладающие собственным, не всегда лёгким характером, когда они могут получить свой идеал. Совершенное - или близкое к совершенству - отражение потаённой мечты. Всякий раз, пытаясь построить отношения с женщинами, Бочаг наталкивался на разные формы одного и того же явления. Ему, как и множеству его коллег, было проще подлаживаться под чужие желания, чем оставаться собой. Позволять любить... нет, даже не себя, а некое существо, которым он мог стать - на время. Жить чужим удовольствием, радуясь не за себя, а за другого.
Когда диссонанс между навязанным образом и сущностью становился по-настоящему глубок, Бочаг обрывал отношения. Как правило, это случалось быстро.
Но Реника не хотела, чтобы он кого-то там изображал. Её не интересовала игра. Плевала она на правила, знатоком которых воображал себя менталист. В её крови плескалось буйным и тёмным потоком алхимическое зелье, будоражащее почище любого афродизиака, напоминающее о чём-то первозданном, о чём-то хищном, нерассуждающем, одновременно и прекрасном, и жутком. Утончённая паутина фантазий, которую сплетает вокруг себя разум, расползалась в клочья под напором жестокой и грубой реальности. Реникой владело злое отчаяние, а разум метался от полного бессилия к нарождающемуся могуществу. Она сама не знала своих желаний, точнее, они менялись чуть ли не ежесекундно и вполне хаотично, потому Бочаг не сумел бы предугадать, что ей придётся по вкусу, а что - наоборот.
Искренность. Менталист оказался захвачен происходящим, словно простой смертный, ничего не знающий наверняка и полагающийся лишь на собственные смутные представления. Впервые за очень, очень долгий срок... а может быть, и вообще - впервые. Сейчас ему было не до воспоминаний о былых разочарованиях и не до анализа.
Когда Реника изогнула шею, прерывая поцелуй, её глаза из тёмных стали почти чёрными. На дне предельно расширенных зрачков кружились в хороводе не то искры, не то звёзды.
- Ты живёшь в этом замке, - хрипло прошептала она. - Где ближайшая свободная кровать?
Бочаг немного наклонился, повернулся и подхватил девушку на руки, полностью игнорируя по-прежнему льнущие к шее стилеты. От Реники дохнуло гремучей смесью отчаяния, удовольствия и возмущения.
- Недалеко, - сообщил менталист. - Я покажу.
Да уж. Это и называется - явились гости пообедать. Мы с Устэром, занятые собственными делами, наблюдали за происходящим с толикой священного ужаса.
Нет, сам обед прошёл тихо-мирно-чинно. Придраться не к чему. Под взглядом командора не очень-то побуянишь: умеет Сухтал себя поставить. Политик, ага. Вождь диких северян.
А вот потом...
Первым звоночком стала разборка между посланцем Воющей цитадели и Тефари с Луэн. Ну, чуть было не стала. Вступились, понимаешь, за честь некромантов, оторвы. Воззвав сперва к командору, а потом к Зайосу, дело мне удалось замять. Однако даже усмирённая, эта компания - я имею в виду Непоседу, Горку и Рогача, а также увязавшегося с ними капитана - всё равно отправилась в Зал оружия, чтобы побренчать железом.
Меж тем Реника отколола номер как бы не похлеще. Её мы остановить уже не успели... но это, если забежать вперёд, оказалось к лучшему. Тесное (во всех смыслах) общение с опытнейшим менталистом пошло девочке на пользу, позволив сделать первый, самый важный шаг на долгом пути обретения внутреннего равновесия. Где-то на уровне инстинктов Реника и Бочаг безошибочно нащупали то, что требовалось обоим. Больший контроль - ей, свежесть ощущений - ему. Даже жаль, что особой перспективы их отношения не имеют. Хотя...
Но пока я и Устэр бессильно наблюдали краем сознания за фокусами Копоти, в Зале оружия началось форменное сумасшествие. А всё потому, что Тефари вылезла с интересным предложением: выяснить, что работает лучше - воинское искусство, скрещённое с магическими приёмами (Рогач), или же магическое искусство, дополненное кое-какими представлениями о боевых техниках (Непоседа). Зайос - видимо, от большого ума, не иначе! - интересное предложение поддержал. По итогам пяти раундов воинское искусство победило со счётом четыре-один, да и то по причине дипломатичности мастера Школы Нарш. После чего Тефари, ничтоже сумняшеся, объявила, что вот ещё подучится - и обязательно возьмёт реванш.
Если учесть, во что превратился Зал оружия за пять раундов схватки, я бы на месте Рогача отказалась. Либо бурно, либо мягко, но одинаково решительно. А этот... этот!.. согласился, да ещё с радостью. Похоже, рыженькая огневица пришлась ему по сердцу.
И наши ученицы ещё боялись, как бы мы от них не потребовали чего-то особого, плохо совместимого с понятиями о должном и пристойном?
Ха-ха! И ещё ха-ха!
Впрочем, кое-чего потребовать - это действительно имеет смысл. Заодно испытаем одну свежеизготовленную примочку, нагло игнорирующую мораторий на чуждые родному миру магические принципы.
Значит, следить. Не привлекая чужого внимания, но при этом обращая внимание на всё, что происходит. Не такая уж простая задача... была бы. Если бы не выданный амулет. С ним всё так просто, что хоть зевай. Стоишь в уголке, даже не особенно скрываясь, а на тебя - ноль внимания. Будто так и надо.
Тефари от скуки в десятый, наверно, раз попыталась разобраться, как именно работает та поразительная вещица, которая висит у неё на шее.
Ну, основа-то классическая. Почти все амулеты работают за счёт наложенных на кристаллические решётки энергетических структур. Самый удобный и компактный источник. Хотя умудриться втиснуть в камень всего-то с мизинец длиной столько силовых плетений, сколько обычно содержится в неподъёмных булыжниках больше человеческого роста... естеством тут и не пахнет.
Эйрас показывала, как у неё растут заготовки для таких камушков. В одном чане кристаллы с заданными свойствами намывались алхимически: самая обычная вода, обработанная сложнейшими плетениями, активно растворяла кварцевый песок с какими-то присадками, после чего осаждала растворённое на гранях затравки. А в соседнем чане перетекал по спирали, размешиваемый вихревым магическим полем, уже не раствор, а расплав. Вязкая масса жидкого камня, разогретая до вулканических температур. Причём в расплав этот было влито столько стихийной энергии огня и земли, что даже взгляд на него с расстояния в несколько шагов заставлял шевелиться волосы на голове. Чисто инстинктивная реакция на активную магию.
В общем, удивляться тому, сколько энергии заключено в амулете, незачем. Как-никак, искусственное образование. Шедевр артефакторики, рождённый в условиях, каких в природе нет и быть не может. А вот надстройки над силовыми структурами - это уже серьёзно. За один только секрет каскада, позволяющего с минимумом потерь перевести грубую стихийную силу в ажурные конструкции ментальной магии, многие магистры охотно отдали бы десяток лет жизни. Только где уж там... чтобы понять, КАК такое делается, просто десяти лет мало. Нужен ещё талант, подходящий склад ума и много-много упорной каждодневной работы.
Пока что Тефари могла в полной мере оценить только общие контуры чужого искусства. Ну и воспользоваться эффектом.
- Это не разновидность невидимости, - пояснил Устэр, вручая ей амулет, - и не обычные фокусы с незаметностью. Как ты должна знать, хорошую, качественную невидимость может создать только мастер-иллюзионист лично, на месте, чётко зная, с чем придётся работать. Причём даже мастерская невидимость на движущиеся объекты ложится не без изъянов. Мало-мальски наблюдательный человек заметит неладное... а воина, прошедшего одну из Школ Боя, таким магическим приёмом и вовсе не обманешь. Настоящие воины ориентируются не только и не столько при помощи зрения, сколько посредством особого сенсорного транса... из которого достигшие высот мастерства не выходят даже во сне. Что касается незаметности, то с ней проблем едва ли не больше, чем с невидимостью. На малых группах работает плохо, на счёт раз распознаётся не только менталистами, но даже специальными охранными талисманами, оставляет следы в аурах - причём следы, которые также легко обнаружить...
- Если амулет не создаёт невидимость и не окутывает незаметностью, что он делает?
- Маскирует. Тебя будут отлично видеть, слышать и обнаруживать при магическом сканировании, включая ясновидение. Но
- Значит, этот амулет помогает даже против магов?
- Да. Очень хороший ясновидец - куда лучше нас с женой - сможет заподозрить неладное, но вычислить, что именно не так, всё равно не сумеет. Ну, не должен суметь.
- Ага. То есть против тебя и Эйрас амулет тоже сработает?
- Конечно. Вот только есть один нюанс...
- Какой?
- Человека, надевшего амулет, мы не распознаем... как человека. Но зато мы, - Устэр подмигнул, - легко распознаем сигнатуру самого амулета. Так что если даже ты исхитришься его потерять, в дурные руки такая опасная вещь не попадёт.
И понимай, как знаешь. То ли тебя по-дружески предупреждают: мол, с амулетом или без, а против своих учителей тебе брови хмурить рано. То ли успокаивают: даже если попадёшься, не волнуйся, вытащим в лучшем виде.
Оп!
Непоседа прокляла свою невыдержанность. Нашла, когда отвлекаться: при новом посетителе! Да к тому же далеко не обычном. О чём там разговаривают эти двое?
- ...вы полагаете, это реально?
- Уважаемый, - Лавр, в кабинете которого Тефари торчала уже не первый час, подбоченился, - вы в Шинтордане недавно, а я уже несколько лет наблюдаю за ними и коллекционирую слухи. Многое можно сказать об этой паре, в том числе нелицеприятное. Однако среди их положительных качеств числится нелюбовь к пустым обещаниям. Предлагаемое может быть нереально для других, но эти никогда не обещают того, с чем не смогут справиться. Никогда, понимаете?
- Понимаю. Деловая репутация - это краеугольный камень, не так ли?
- Да. Действующий образец должен быть готов через месяц. Сопутствующие договорённости успешно проработаны, да для производства демонстрационного образца особых ресурсов и не нужно. Но, между нами, я уже высвобождаю средства для масштабных финансовых вливаний в проект. Мой... правовой консультант с одной стороны и командор Сухтал лично с другой стороны заверили меня, что к проекту в полной мере применимы законные льготы, положенные для новооткрытого дела. Год без налогов плюс три - на обычном подоходном, затем полный аудит и определение фиксированных ставок в зависимости от рентабельности...
Посетитель поднял руку, вежливо прерывая хозяина.
- Прошу прощения, но это уже нюансы, для нас не существенные. Я хотел спросить о другом. Каков будет общий объём, гм, инвестиций? Хотя бы приблизительно? И намерены ли вы сотрудничать с кем-то в этой небывалой затее?
- Объём инвестиций будет велик, - осторожно сказал Лавр. - Если бы я рассчитывал лишь на существующий резерв, я бы не изыскивал дополнительные свободные средства, не так ли? А что касается сотрудничества... у вас есть конкретные предложения?
- Сто двадцать тысяч золотом. Для начала. В обмен на свободный доступ к готовым образцам и, конечно, с пропорциональной долей от доходов.
Лавр моргнул.
- Это... интересно, - сказал он, почти успешно сохранив внешнее спокойствие. - А как насчёт обеспечения рисков?
- Если вы уверены в деловой репутации и
Тридцать три проклятья! Тефари нахмурилась от растущего раздражения. Вроде на понятном языке говорят, причём вполне обычными словами. Но ощущение всё равно как при чтении транслитерированного текста. Привычные буквы, складывающиеся в тарабарскую мешанину, которую даже можно прочитать вслух, но смысл которой напрочь ускользает от понимания.
Финансовый жаргон Лавра, и тот был понятнее.
Хотя... сто двадцать тысяч золотом... в таких масштабах Непоседа никогда ещё не мыслила. По её понятиям, имеющий сто золотых был состоятельным, а с тысячи начиналось настоящее богатство. Кто же этот тип, уверенно рассуждающий о подобных суммах "для начала"? Определённо, не из простых обывателей. Вон, даже в помещении, в чужом кабинете, не снимает длинного дорожного плаща... и капюшон с головы так и не откинул, между прочим...
- Вы понимаете, что мне придётся сообщить о вашем предложении моим партнёрам?
- Не понимаю, - небрежно и вместе с тем жёстко отмёл слова Лавра "уважаемый". - Золото есть золото, особенно наличное. Совершенно не нужно рассказывать всем и каждому, откуда оно появилось, если можно сослаться на тайну частного вклада. Или вы будете настаивать на огласке?
- А вы понимаете, как будет выглядеть моя позиция, если эта "тайна частного вклада" окажется раскрыта? Неужели вы думаете, что такие деньги можно извлечь из воздуха, отделавшись всего лишь туманными объяснениями?
- Можно, ещё как можно. - Под капюшоном усмешка была не видна, но в голосе ощущалась достаточно явно. - Это жене бывает трудно объяснить мужу, почему после "похода за покупками" у неё в кошельке бренчит пяток лишних серебрушек. А вот частные лица, способные вкладывать в новое дело десятки тысяч золотых, могут себе позволить вообще ничего не объяснять. И даже выступать не под честными прозвищами, а под безликими номерами. Вам ли этого не знать, семнадцать - девять - сорок?
Лавр явственно побледнел.
- Я... я подумаю.
- Думайте, - разрешил неизвестный. - Действующий образец будет готов через месяц? Наличные будут готовы к тому же сроку. Но с ответом вам лучше бы определиться пораньше.
- Понимаю.
- Что ж, не смею более задерживаться. До свидания, Лавр.
- До свидания... уважаемый.
Тефари припомнила инструкции, данные Устэром, и вышла из кабинета следом за странным посетителем. Ничего более интересного Лавр сегодня обсуждать уже не будет, да и вообще ничего обсуждать не будет: вечер на дворе. А вот проследить за "уважаемым", в лёгкую нагнавшим такого страха на главу шинторданского звена Золотой Цепи, выяснить, кто он, откуда и что...
Непоседа улыбнулась.
Приключение! Тайна! Интриги! Кто же в здравом рассудке откажется поучаствовать в таких увлекательных событиях, особенно если чудо-амулет сводит риск фактически к нулю?
- Значит, они клюнули.
- И не просто клюнули, я бы сказал. Заглотили наживку, крючок, поплавок и вообще всю леску до самого удилища.
- Отлично. Я боялась, что с этой стороны будет оказано... сопротивление.
- Как видишь, никакого сопротивления. По крайней мере, пока.
- А что ты будешь делать с Непоседой?
- В каком смысле - делать?
- Прямом. Она всё-таки из Ордена Чаши, и рано или поздно нам предстоит вернуть её вместе с подругами туда, откуда взяли.
- А, вот ты о чём...
Устэр улыбнулся. Протянул руку, погладил мою щёку. Чуткие пальцы скользнули мимо уха к шее... и ответ на мой вопрос начал волновать меня гораздо меньше, чем когда он был задан.
Улыбка мужа стала шире.
- Незачем стирать или блокировать память ученицам, - сказал он. - Легко можно обойтись дополнительной информацией. К исходу того самого месяца, когда я представлю Лавру и прочей заинтересованной публике действующее воздушное судно, наши ученицы успеют узнать в Верхнем доме столько нового, что о нынешнем дне и не вспомнят. Для них пролетят годы...
- Для нас тоже.
- Но мы-то будем контролировать процесс. Обе его стороны. И то, что закручивается здесь, и то, что произойдёт в Слоистом Сне. Ты не согласна?
Я вздохнула. И придвинулась к мужу поближе.
- Пусть меняются, - почти мурлыканье. - Пусть ищут новых возможностей и доступа к новым силам. Главное - чтобы никто из них, ни Цепь, ни Гильдия, ни Орден, ни кто-либо ещё - не получили преимуществ перед остальными. Чтобы баланс остался таким же, как...
Устэр властно накрыл мои губы своими, и политика вылетела у меня из головы.
Надолго.
Я открыла глаза. В спальне было темно, но у моего зрения, хотя и не кругового, есть свои преимущества. В ночи я видела не хуже, чем иные люди - серым ненастным днём. При желании я могла бы назвать количество годовых колец на потолочных балках.
А уж воспользовавшись магией...
Сон воина чуток. Устэр спал, как я - и, наверно, тоже видел сны. Но стоило мне проснуться, как тут же проснулся и он. Чуть повернул голову, поглядел на меня. Молча. Дыхание его оставалось прежним: медленным, глубоким, ровным.
В его взгляде не было радости. Не было и страха, что тайно терзает многих влюблённых. И ещё многого не было в нём, невесомо щекочущем мою скулу и висок. Не желание - его мы успешно удовлетворили до того, как уснуть рука к руке. Не ласковая нежность - мой муж скуп на ласку подстать мне самой; от этого мгновения беззащитной мягкости - почти всегда взаимные - заставляют нас замирать в испуганном восторге (конечно, конечно: драгоценно лишь то, что случается редко, что достаётся не легко и не просто...). Во взгляде мужа были покой и надёжность.
Уверена: что бы я сейчас ни сделала, он не удивится и не возмутится, а поддержит мою затею. Он знал обо мне то же самое. Потом - да, потом я бы стала задавать вопросы. И если бы ответы мне не понравились, могла бы даже ухнуть в Слоистый Сон на пару дней, чтобы не ссориться всерьёз. Но если здесь и сейчас один из нас захочет устроить дуэль без правил в общей иллюзии, или обсудить планы на ближайший месяц, или, в конце концов, захочет продолжения любовной ласки - отказа не будет. Ни в чём. И знание это приятно, как мало что иное.
Я встала. Тихо, мягко, плавно. Словно боялась разбудить его. Ожившей тенью скользнула к окну, посмотрела в прозрачную ночь.
Мой новый дом...
Нет. Немного не так. Отчётливей и звонче. Мой. Новый. Дом.
Да.
Почти пять лет я живу здесь. Я сама подбирала обстановку для личных и общих комнат, щедро, без оглядки на пресловутый мораторий, наполняла его малозаметным уютным волшебством. Но всё никак не привыкну. Наверно, потому, что эти пять лет рассечены на куски десятилетиями по моему личному времени, проведёнными очень и очень далеко отсюда. Взять хоть последнюю неделю. Для Реники, Луэн и Тефари она превратилась в полный год... но ведь для нас с Устэром прошло ничуть не меньше времени. Скорее, больше.
Время!
Я не соскользнула в транс. С того момента, когда я научилась навешивать на свою душу дополнительные служебные структуры, организуя мышление не столько как маг, сколько как пауки Иридосети, и даже ещё раньше, после того, как прошла обучение в Обители, я попросту не выходила из трансовых состояний разной глубины. Как ветеран, находясь в осаждённом замке, ложится спать в кольчуге, так и я - осаждаемая собственным неизбывным стремлением к познанию и изменению, свойственным любому магу - ни на долю мгновения не ослабляла контроля над некоторыми вещами. И сейчас я не соскользнула в транс, нет... всего лишь привычным усилием воли углубила и изменила его. Меняя тем самым себя, своё мироощущение.
Время...
Давным-давно остался позади первый урок, преподанный Джинни. Первый, примитивный до грубости. "Минута за мгновение" и другие элементарные формы, всего-то регулирующие относительную скорость внешнего и внутреннего потоков. Формы, способные, если влить побольше энергии, влиять не только на психику, но также на физические процессы. С тех пор я узнала о времени гораздо больше. Я резала его на куски, я сгибала и переплетала его, выстраивая красивые многомерные комбинации из локальных временных линий, принадлежащих разным мирам. Я научилась воспринимать время скорее как логическую последовательность, чем обладающий постоянной скоростью могучий поток. В реальностях, структура которых была податливее, чем на Больших Равнинах, я даже ныряла в прошлое, выходя за рамки чисто линейных воздействий.
Бесполезно. Как бы я ни старалась, как бы много ни узнала и какими бы умениями ни овладела, встать над временем мне не удалось.
Почему я задумалась об этом именно сейчас? Почему именно так?
Не важно. У транса свои законы. Видимо, что-то надломилось... или, напротив, что-то готово обрести целостность. На некотором уровне безразлично, что именно происходит. Как бы я ни была сосредоточена на рационализме и контроле, а может, как раз благодаря этой сосредоточенности, я понимаю: не всем и не всегда возможно управлять напрямую.
Лишние мысли - прочь.
Что?
Мой дом. И время, которое позволяет изменять себя, но никогда не останавливается. Я всегда полагала, что предсказания - не моя стезя. Но зачем впутывать мистику и обращаться к трансцендентному, когда можно обойтись простейшими расчётами? Формула "если - то", самое простое - проще просто некуда... да ещё этот сон, будь он неладен... ясность режет глубже ножа. Больнее.
- Эйрас?!
Я не заметила, как Устэр оказался рядом. Он умеет быть очень-очень незаметным, когда этого хочет. А я...
Ну да, транс. И вообще, я же дома! Расслабилась до полного размягчения...
Стоп. Почему в голосе мужа звучит даже не потрясение, а ужас?
- Ты... плачешь?
Плачу? Я?!
Подняв руки, коснулась кончиками пальцев лица. И нащупала влагу. Надо же, в самом деле... рассказать кому, засмеют. Я даже в раннем детстве не отличалась слезливостью. Тёмные маги могут улыбаться и смеяться, но плакать... то, что у других обычно высекает слёзы, у меня моментально превращается в силу. Рефлекс урождённого некроманта.
Но есть, оказывается, вещи, которые способны пронять даже меня.
До самого нутра. До донышка.
Устэр не стал задавать вопросов. И констатировать очевидное - тоже. Он просто обнял меня. Властно и крепко, так, что если бы кости в моих ногах вдруг превратились в воду, я бы не упала. Моя спина к его груди, дыхание мужа едва заметно шевелит волосы на затылке. Он не хотел видеть меня плачущей? Давал возможность прийти в себя своими силами? Молча, нагота к наготе, обещал поддержку и утешение?
Да какая разница!
Просто в кольце его рук грядущее неизбежное отдалилось и выцвело. Вот она, реальность: я дома. Здесь и сейчас, что бы ни случилось там и потом - я дома.
Дома.
Даже созданным для полёта надо иногда приземляться.
Раскрыть ладони
Раковые клетки
- Я намерена взять реванш. Ты не против?
Зайос Рогач полагал, что готов к любым испытаниям. И не без оснований. Да, он до сих пор считался младшим мастером Школы Нарш. Ну и что? Эйрас, вон, по сию пору считается магистром второй ступени... да, Зайос знал себе цену и питал неложную уверенность в своих силах. Но слова Тефари, а особенно то, что стояло за ними, заставило его дрогнуть. Всего лишь на мгновение.
Ровно на мгновение больше, чем допустимо для воина его ранга.
Рогач давно научился сходу опознавать диссонанс, при котором видимые признаки возраста не совпадали с опытом. Нечто в выражении глаз, в манере держаться, в жестах; в чём-то ещё более тонком, невыразимом словами. Не старое ещё тело - умудрённая душа. Подобное можно заметить у многих магов. Например, у того же Бочага. Или Сухтала. Маги медленнее стареют, а их опыт зачастую выходит за рамки того, что способен воспринять обычный человек.
Эйрас придала диссонансу между телом и душой новое качество. После истории со Льдом Предателей разрыв между её сутью и её плотью превратился в зияющую пропасть. Видно, не дёшево обошлось немыслимое чудо воскрешения из мёртвых... Позднее, после истории с Порталом Хаэнны, такой же разрыв между зримым и действительным возрастом возник и углубился в Устэре. Посмотришь бегло - ни тебе особых морщин, ни той осторожной экономности в движениях, понемногу превращающейся в скованность, которая служит первым признаком подступающей старости. Вглядишься пристальнее - ух! Разве может у молодого быть такой взгляд, такая улыбка, такая осанка? Да ни за что! То ли тени, то ли отблески... знаки вечности на юных лицах.
Первой - Эйрас Игла. Вторым - Устэр Клин. А вот теперь и Тефари Непоседа...
Озорная рыжая девушка осталась в прошлом. Причём для неё, судя по всему, - адски далёком прошлом. Что бы некроманты с ней ни вытворяли, но за прошедший месяц Непоседа повзрослела на многие годы. Возможно, даже десятилетия. И контраст с тем, что было совсем недавно, получался разительный. Не мерцал в зрачках опасный огонь магии, не пылало "огненное" платье. Тефари была одета просто и практично: сандалии, свободные штаны, перетянутая широким коричневым ремнём тускло-жёлтая льняная туника с рукавами до локтя. Ну и налобная повязка в тон к тунике, удерживающая в повиновении знакомую рыжую гриву без единого седого волоска.
Но даже в таком простом наряде Непоседа ухитрялась выглядеть не то как в полной пластинчатой броне, не то как в золочёных шелках. Впрочем, броня, шелка или там, к примеру, королевский венец - это всё внешнее. Тефари же приобрела равновесие. Спокойную уверенность подстать уверенности самого Зайоса. Достоинство мастера.
Только просьба о реванше и выдавала некоторое несовершенство новой сущности. Если бы Непоседа поистине достигла желанного мастерства, она не стремилась бы подкрепить уверенность в своих силах действием.
- Я не против, - выдержав паузу, ответил Рогач. - Правила?
- Не убиваем. Не калечим. А в остальном...
- Ясно. Сейчас кликну целителя, и начнём.
- Не надо целителя.
- Почему?
Вместо ответа Тефари шевельнула пальцами правой руки. Её левое предплечье рассекла неглубокая, почти бескровная рана. Ещё одно шевеление пальцев, заметное только насторожённому взгляду воина. Рана сомкнулась. И, когда Непоседа стёрла ладонью кровавую полоску, стало невозможно определить, где именно была рассечена невидимым лезвием плоть.
- И всё равно надо позвать целителя. Таковы правила.
- Как хочешь.
...на это сошлись посмотреть все, кто не был занят. И даже кое-кто из тех, кому следовало находиться совершенно в других местах.
Шаг. Ещё шаг. По кругу, по кругу: медленный, ритуальный, затягивающий...
И - рывок! Голодный взблеск трёх клинков: пара меч-кинжал в руках мастера Нарш, изящный, слегка изогнутый, с удлинённой и утяжелённой рукоятью клинок, сжатый в чутких сильных пальцах девушки-мага.
С первых же ударов Зайос обнаружил несомненное сходство "почерка" Тефари с тем, который демонстрировала Эйрас. Ну, ещё бы! Ученица не может не напоминать учителя. Кроме того, Непоседа почти того же роста, примерно равного веса, да и оружие её напоминает то, чем предпочитает драться Игла...
Оп! А вот этот удар уже вполне оригинален. Прямой, как копьё, и тяжеловатый меч-бастард для таких фокусов не годится. Да, хорошо её обучили, очень хорошо. Прямо не верится, что такого впечатляющего результата достигли всего-то за несколько десятков дней...
Как оказалось, Тефари обучена даже слишком хорошо.
Прямой взгляд. Резкий, на грани беспамятства, ментальный выпад. Доля секунды долой. Мастера Школы Нарш неуязвимы для подобных атак, не должны быть уязвимы. Но Непоседа всё равно нашла дорожку к защищённому разуму. И, пока Рогач замер на ту самую решающую долю секунды, наметила укол в область солнечного сплетения.
Снова блеск стали. Узоры выпадов и уклонений, редкий злобный звон парирования, временами учащающийся до предела. Зайос двигался чуть быстрее, с чуть большей пластичностью и точностью, а его техника была совершеннее. К той неощутимой грани, к которой стремится каждый воин, он стоял ближе, чем Тефари. Опять же, физическая сила: для девушки его противница была очень сильна, но он-то был силён даже по меркам отлично тренированных мужчин! Если бы поединок проходил исключительно в плоскости стали...
Чего не было, того не было.
Очередной удар Непоседы оказался быстр. Слишком быстр. Уже не коварный ментальный трюк, а "простая" запредельная скорость. Что-то из области мысленного контроля. Этому Рогач у некромантов тоже научился, но сравнить его успехи и достижения Тефари? Как же, жди. Если в силе мышц первенство было за ним, то энергетика, позволяющая вот так ускорять удары, была выше уже у девушки. Причём даже не в разы, а в десятки раз. Зайос был вынужден рывком провалиться в боевой транс, чтобы отразить следующий подобный удар. В боевом трансе его скорости должно было хватить. Впритык, но должно было.
Непоседа тоже владела техникой боевого транса.
У любопытных наблюдателей, и прежде впечатлённых искусством сошедшейся пары, попросту отвисли челюсти. Для таких поединков Зал оружия, что в цитадели, ранее никогда не использовался. Эйрас с Устэром демонстрировали в нём обычное воинское мастерство, работали "честно", а трансовые техники, мысленный контроль, прогностическую подстройку и прочие способы воспарить над реальностью отрабатывали с охраной командора в индивидуальном порядке, у себя дома. Там тоже имелся Зал оружия, а сверх того - специально оборудованная площадка на открытом воздухе. Всё - тщательно укрытое от глаз посторонних.
Только теперь высшее мастерство боя демонстрировали потрясённой публике.
От мечей не осталось даже бледных смазанных бликов - только жёсткий лязг. Фигуры Зайоса и Тефари тоже смазывались, расплывались, накладывались друг на друга. Уследить за рисунком боя со стороны стало решительно невозможно; всё, что осталось не участвующим в поединке - глубокое потрясение и танец теней перед глазами.
Вспышка пламени: яростный, бьющий по глазам удар. Непоседа вновь прибегла к магии, да так, что сияющее на чёрном фоне пятно отпечаталось даже на сетчатках зрителей. Но поединка это не прервало: Рогач не собирался сдаваться после какого-то там ослепления. Ещё удар. Не только те зрители, что знали толк в магии, но даже просто чувствительные, скривились. Эхо наведённой боли, в полной концентрированной мере хлестнувшее по Зайосу, прокатилось и по Залу. Крик! Раздирающий, животный, жуткий. Выбитый из ритма и из транса, не способный усмирить дрожь, Рогач остановился, припав на одно колено. С глухим стуком коснулся шершавого пола меч.
Поражение.
Непоседа не припала, а попросту рухнула перед ним в зеркальной позе, низко склонив голову. Неподвижная, лишь часто и глубоко дышащая, словно не после боя, а после рыданий. Сказала что-то. Отсёкший звуки магический щит не выпустил наружу ни слова. Зайос ответил.
Протянул руку к подбородку девушки, поднял склонённую голову, заставляя её взглянуть в лицо напротив - опустошённое, с покрасневшими, временно ослепшими глазами.
Выдержал паузу. Сказал ещё что-то.
Тефари пружинисто встала, помогла подняться Рогачу. И вот так, рука об руку, оставив на полу - вопиющая непочтительность! - свои клинки, они медленно вышли из Зала оружия.
Вместе.
Я появилась возле Верхнего дома, как обычно: отработанным усилием преодолев не просто границу бодрствования и сна, но и ещё одну, расположенную рядом с первой. Если рассматривать обычный сон как преддверие Слоистого Сна, можно сказать, что я сделала два шага там, где большинство замирает на полушаге. Я появилась...
...и замерла в ступоре.
Лиловая трава.
Стальное - с цветами побежалости, широко разбегающимися от зенита! - небо.
Ну а дом так попросту жёлтый. Насыщенного такого, яркого оттенка, среднего между канареечным и шафранным. Весь, целиком, от конька крыши до наличников.
Какого Орфуса? Что ещё за смена декораций?!
Я в срочном порядке активировала контур маскировки. Такой же, как в амулете, выданном Непоседе для слежки за Лавром. Да ещё шепнула пару слов на Бесконечном наречии, углубляя эффект, превращаясь в сгусток чистого сознания, слитого с реальностью воедино - так, что даже я сама затруднилась бы сказать, где заканчиваюсь я, а где начинаются земля, трава и воздух. После чего со скоростью мысли метнулась к дому.
Очень осторожно, очень незаметно просочилась внутрь.
Замерла.
Луэн Горка сидела на диване, скрестив ноги. Спокойная, умиротворённая, под бронёй усугублённого темпераментом самоконтроля тая расчётливое напряжение. Чтобы швыряться полусырыми энергиями, нужно усилие духа; чтобы делать то, что делала она - усилие разума. Нешуточное притом. Напротив Луэн на столе, болтая ногами, сидело встрёпанное создание неопределённого пола, на вид лет примерно десяти-одиннадцати. Напряжённый взгляд глаз, выцветших до нелюдского серебряного оттенка, резко контрастировал со свободной позой. А между ними в воздухе парила - плыла - медуза. Меняющая по ходу дела длину и количество щупалец, размеры и форму прозрачного купола, не говоря уже об оттенках цвета.
Реника по мере сил играла роль отвлекающего фактора, донимая обоих противников то ощущением щекотки, то насланным зудом, а то так попросту уколами боли.
Значит, балуемся иллюзиями?
Встрёпанное создание моргнуло почерневшими глазами, утрачивая контроль над плетением. Повернуло голову. Медуза резко раздулась и побагровела.
- Мама?!
"Вот тебе и совершенная маскировка. Вот тебе и родная кровь... зато уже не надо спрашивать, кто додумался перекрасить небо, землю и сам Верхний дом".
Я с беззвучным вздохом отменила формулу на Бесконечном, воплощаясь полностью, без ограничений, а заодно дезактивировала контур маскировки.
- И что ты тут делаешь, Гейла, страшилище ты моё?
- Тренируюсь.
- Вот как.
Я посмотрела на Ренику и Луэн. Иллюзорная медуза побелела, сдуваясь проколотым мячом, а потом вообще исчезла.
- Учитель, - официальным тоном произнесла Копоть, беря на себя ответственность как старшая. - Вы считаете, что мы не должны были брать вашу дочь... сюда?
- Полагаю, - сказала я не без язвительности, о, отнюдь не без неё! - вы могли бы для начала поинтересоваться моим мнением на этот счёт. Или хотя бы мнением Устэра.
Чудо из чудес. Упрямая, скрытная и гордая, Копоть виновато опустила глаза. Да и Горка, даром что сумела не потупиться, выглядела... сконфуженной.
- Так мой муж тоже не в курсе? - это было почти констатацией.
- Мам, не ругайся. Я... в общем, я сама сюда пролезла.
- О да, я сразу поняла, что сама. Ты у меня известная любительница многоцветья!
- На самом деле виновата я.
Реника снова подняла голову и взглянула на меня своими тёмными глазами. Ни малейшего следа раскаяния в них, что характерно, не наблюдалось. Правильно, в общем. Умению не сожалеть о том, чего уже не исправишь, я её не учила. И до меня нашлись... учителя.
- Вы научили нас находить это место, опираясь на собственные ресурсы, без сонного зелья и проводника. Вы также показали, как доставить сюда того, кого мы сочтём достойным, и как не стать нечаянным проводником для всех остальных. Для посторонних. Но я не воспользовалась последним умением, а Гейла оказалась достаточно... ловкой, чтобы воспользоваться моей оплошностью. Прошу прощения, учитель.
- За что просишь-то? - я печально усмехнулась. - За то, что я сумела внушить вам такое доверие, что в моём доме вы не пользуетесь элементарными мерами предосторожности?
- За то, что недооценила вашу дочь.
- Ну, не ты первая. Буду теперь гадать, какой подарок преподнести этой бомбочке на пятилетие. Я-то планировала привести её сюда на экскурсию, а она - гляньте-ка! - скоро сама заделается экскурсоводом!
- А Легерту тут делать нечего, - хладнокровно сообщила старшая дочурка. - Мал ещё.
- Зато ты просто страсть какая большая, голубушка!
- Да, я такая! - не без гордости заявила она.
Рычащая ярость во мне столкнулась с необузданным хохотом, и две противоречивые реакции благополучно нейтрализовали друг друга, оставив лишь нечто вроде изжоги. Не совсем настоящей, потому что в Слоистом Сне вообще ничего настоящего нет.
- Вот что, дорогие мои. Я ко всем троим обращаюсь! Потом, кстати, вам предстоит поставить в известность Непоседу... так вот. Гейла проторила сюда дорожку, а до чистки памяти собственной дочери я пока ещё, слава богам, не опустилась. Поэтому вам придётся иметь дело с последствиями. Да-да. Вам. Всем. Взрослеть пора, прах побери. Я, конечно, рассчитывала, что вы будете присматривать за моими страшилищами в плотном мире. Теперь придётся присматривать ещё и в неплотных мирах. С чем вас и поздравляю.
Луэн казалась задумчивой. Реника выглядела испуганно. Ха!
Гейла в фантастическом прыжке, физически невозможном без левитации, соскочила со стола и повисла у меня на шее.
- Спасибо, мама!
Вот теперь уже и Горка, сообразив, что к чему, приняла такой вид, словно хотела выдрать у себя половину своих роскошных медово-золотых волос.
- Ты не меня благодари, старшенькая. Ты этим разгильдяйкам скажи спасибо.
Риторическая фраза была воспринята как руководство к действию.
Они не свалились с неба прямиком во двор. Хотя вполне могли. Они просто подъехали к главным воротам, дружно спешились и так же дружно подошли к воротам. Та, что с рыжими волосами, по-особому прищурилась, едва заметно шевельнула бровью и вовсе незаметно - пальцами рук... тяжёлые створки плавно распахнулись.
- Эй! Это что за?...
- Привет, Чёлка! - бросила рыжая без усмешки. - Это свои. Встречайте. Или мы так изменились, что не узнать?
Трое двинулись в проём ворот, и их лошади, точно на невидимой привязи, пошли следом.
- А вы действительно изменились, - прошептала Чёлка, старшая среди сегодняшних дежурных периметра. Подумала, стоит ли предупреждать вернувшихся об изменениях, случившихся в Урочище Тихих Вод... и промолчала.
Почему-то казалось, что эти уверенные в себе существа, так не похожие на себя прежних, не очень-то нуждаются в предупреждениях.
Трое, перебрасываясь мысленными репликами вперемешку с мысленными образами, но не забывая следить даже за происходящим сзади, добрались до здания, в котором жили и работали Старшие. Однако дойти до покоев Клюки, официальная должность которой, кстати, звалась коротко и внушительно: Мать, - не успели.
- Кто вы такие?
Смутно знакомый резкий голос - точно спица в спины. Сопровождаемый дыханием чужой магической силы (немаленькой, к слову). Всё так же дружно трое развернулись. Непоседа на сей раз промолчала, ответила Копоть.
- Доброго дня, Старшая Кеваэ. Мы можем увидеть Мать?
- Сучка!
Кеваэ Трость скривила рот, глядя на знак Ордена Чаши, открыто висящий на груди Реники. Маленькой Реники, одетой в дорожную мантию тёмного целителя.
- Так и знала, - прошипела она, - что из этой дурной затеи ничего доброго не выйдет. Вас что, вышвырнули?
- Нет, - спокойно сказала Горка. - Мы успешно закончили первый, подготовительный этап и теперь готовы учить других.
- Да неужели? - Кеваэ фыркнула, переводя взгляд на неё. - Чему учить-то? Этими мужскими игрушками махать, которыми ты себя увешала?
Спокойствие Луэн было непоколебимо.
- В том числе.
- Что с Матерью, Старшая? - напряжённо спросила Непоседа.
- С ней всё благополучно. А вот с вами, я посмотрю, не очень. Чтобы не сказать, совсем не благополучно.
- А ты не суди, Трость, - Тефари неожиданно и как-то пугающе успокоилась. - Подруги, давайте-ка зайдём к... Матери.
Она успокоилась, а вот Луэн - наоборот.
- Рыжая?
- Кажется, пока нас не было, в Урочище произошёл небольшой такой переворот. - Голос Непоседы был прямо-таки ледяным. В отличие от взгляда, в котором Кеваэ с запоздало проснувшимся беспокойством заметила необычную силу. Слишком много новой силы. - Надо пообщаться с Аннейо, тогда я скажу точно.
- Сёстры, не вздумайте...
- А тебя мы спрашивать не будем, - тихо и почти ласково сказала Реника. От её взгляда Кеваэ бросило в дрожь. А ещё пуще - от стремительной уверенности, с которой бесплотное дыхание воли тёмной целительницы пробежалось по телу Старшей, на мгновение задержавшись в районе сердца, напротив горла и поднявшись ещё выше, к средоточию души и разума.
Защитные амулеты не помогли. Копоть проигнорировала их с царственной брезгливостью, как опытный вор - простой засов без единого секрета.
- Пошли, рыжая, - сказала Реника, убедившись, что Кеваэ хорошо поняла её безмолвное послание. - Пообщаемся.
Аннейо Гордая на появление сестёр по Ордену, не так давно "запроданных" некроманту, отреагировала спокойнее, чем Трость. Но это не значит, что ей понравились цвет мантии Реники, милитаристский наряд Луэн или отсутствие на груди Тефари знака принадлежности к Ордену Чаши - знака, которым две её подруги всё же не пренебрегли.
- Так-так, - сказала она, уверенно, будто в родном, сидя в любимом кресле Клюки. - Вернулись пташки. Неужто уже всё выучили, что могли?
Реника отдала инициативу Тефари. Как-никак, магический потенциал у Непоседы был больше, чем у обеих её подруг, взятых вместе... а для оказания давления грубая сила подходит больше, чем утончённость, пусть даже последняя на деле куда опаснее.
- О нас поговорим потом, - Тефари вновь закуталась в ледяное спокойствие, такое необычное для огневиков, за исключением наиболее опытных. - Что произошло с Клюкой?
- А ты полагаешь, что вправе задавать вопросы своей Матери, да ещё таким тоном?
- Моя Мать - въедливая прозорливая старуха по прозвищу Клюка, - медленно сказала Непоседа. - Что ты... что ВЫ с ней сделали?
- Это обвинение, девочка?
Аннейо была готова отразить волны пламени, которые, по её представлению, вот-вот готовы были обрушиться на неё. И пропустила мастерский, изощрённо точный, будто укус змеи, удар, нанесённый Реникой прямиком по центрам воли. Раньше неумелой светлой целительнице на подобное не хватило бы ни умения, ни силы. Эйрас, однако, не впустую грозилась "поднять энергетику" Копоти и Горке - она действительно подняла её.
В наилучшем стиле опытного менталиста, так, что и Бочаг не нашёл бы, к чему придраться, Реника
Тефари извлекла на свет записывающий кристалл.
- Повторяю вопрос, - сказала она словно бы устало. - Что произошло с Клюкой?
- Паралич сердечной мышцы, - бездушно ответила
- Кто это - "мы"?
- Я. И Кеваэ по прозванию Трость.
- Душу в кровавое пламя! - прошептала Непоседа. В шёпоте этом разросся гулкий треск гневного огня. - Ты же целительница! Светлая целительница, одна из лучших!
- Я одна из Старших Ордена Чаши. А теперь - одна из его Матерей. Ради блага Ордена...
- В аду я видала такое благо!
Зрачки Тефари полыхнули, как распахнутые створки печи.
- Тысячу раз права была Эйрас, - сказала она, забыв о допросе Аннейо. - Свет не есть благо, Тьма не есть зло. Не важно, какими инструментами пользоваться; главное, чтобы цель была достойной, а польза превышала вред... а я-то ещё воображала, что это пустая риторика, а не важнейшая часть обучения! Дура!
- В общем, с этой парой всё ясно, - Реника без видимого усилия удерживала в тисках сознание Аннейо, одновременно просматривая её память. Опять-таки в наилучшем стиле Бочага. - В их понимании, Клюка совершила непростительную ошибку, отправив нас к Эйрас. Вот они и решились покуситься на собственную Мать. А Клюка... похоже, она предвидела такой оборот. Ну-ка, ты, вслух: что вам предрекла ясновидящая перед тем, как выпить отраву?
- Клюка сказала, - откликнулась Аннейо безжизненно, - "Это вы ошибаетесь, и сильно. Великая честно сделает, что обещала. И девочки вам отомстят".
- А мы ведь отомстим, - улыбнулась Луэн побледневшей Кеваэ, бросая и ловя ножи. Бросая и ловя, бросая и ловя... как машина, даже не глядя. - Тефари, подруга, созови-ка ты остальных Старших. Пусть послушают вот... этих вот.
- Большинство Старших догадывалось. - Сказала Реника. - Или попросту знало.
- Ну так пусть они узнают, что старые порядки кончились! - неожиданно и страшно взорвалась Луэн. - Я не особо любила вредную старушенцию, врать не стану. Но если не во имя любви, то во имя справедливости следует сотворить над этими двумя такое, чтобы надолго отбить желание поить людей ядом "ради блага Ордена"! Светлые целительницы, чтоб вас вспучило!
- Может быть, и вспучит, - многообещающе протянула тёмная целительница по прозвищу Копоть. - Я тоже приносила клятву. Но ради такого случая, а также и во исполнение ясно выраженной последней воли покойной, от клятвы можно отойти... ненадолго. Если Старшие не будут очень уж бурно возражать против подобного.
- А хоть бы они и возражали.
Тефари погрузилась в леденящее спокойствие до предела. И внушительная сила её сконцентрировалась - тоже до предела.
- Мне хочется поглядеть в глаза тех, кто возразит, - добавила она. - А ещё хочется расспросить Эйрас. Она ведь могла предположить нечто подобное. Может быть, она даже не предполагала, а знала наверняка, как поступят вот эти. Знала - и не вмешалась!
- Это ещё неизвестно, знала или не знала, а если знала, почему ничего не сделала, - вступилась за некроманта Горка. - До неё дело ещё дойдёт. Ты пока, в самом деле, вызови Старших.
Кеваэ Трость выбрала этот момент, чтобы рвануться к висящей на поясе Луэн остро заточенной стали. Но нарвалась на мгновенный, точный и жёсткий парализующий удар. Задохнулась. И была брезгливо отброшена к стене, точно ветошь.
- Не так быстро, ты, - буркнула Горка, которая при этом даже не сбилась в жонглировании ножами. - Не рассчитывай, что мы позволим тебе благополучно зарезаться до суда и вынесения приговора. Сиди смирно, а то будет больно. Рыжая?
- Иду уже, иду...
Ворчливая интонация Тефари болезненно напомнила о манере речи, свойственной Клюке.
Все мы умны, когда строим планы. Во время их реализации - уже не очень. А в ретроспективе собственные упущения очевидны до оторопи.
Как сказал бы один из пауков Иридосети, сложность системы и её надёжность - величины обратно пропорциональные. (А самая сложная система это что? правильно, человек... и чем больше в нём от мага, тем, что характерно, данная система сложнее...). Творец заклинаний мог бы кивнуть, добавляя: чем больше в плетении критически важных узлов, тем больше шанс, что заклятие сработает не так, как должно. Если вообще сработает. Типичная ошибка новичка - попытка контролировать сразу слишком многое. Она же, кстати, и типичная ошибка магистра... только новичок совершает её, стремясь уподобиться магистру, магистр же - от лишней самонадеянности.
А я представляю собой взрывную смесь всего перечисленного. И магистр, и вечный новичок, и маг, и человек, и саморегулирующаяся система... в общем, палка, фарш и бант на ухе.
Но как бы то ни было, а коли блохи найдены, ловить их надо, а не охать. Так что я поставила в Верхнем доме простую сигналку. (Такую "простую", что на сопутствующие расчёты ушла почти половина дня: попробуйте-ка сами слепить автономный модуль, во-первых, обладающий подобием интеллекта и памяти, во-вторых, способный пересылать сообщения из неплотной реальности, а в-третьих, как хорошей сигналке и положено, незаметный!) После установки я могла быть уверена: когда в Верхнем доме кто-нибудь - Гейла, например - появится, я узнаю об этом сразу. А не тогда, когда нанесу личный визит в тот Слой и подсчитаю присутствующих по головам. Благодаря исключительной, свойственной лишь мне прозорливости я догадалась установить сигналку ДО того, как отправить учениц обратно в Урочище, а не ПОСЛЕ.
Конечно, у нас была заключена договорённость: появляться в Верхнем доме не раньше заката и время в нём относительно плотного мира раскручивать не сильнее, чем в пропорции двенадцать к одному. Но доверие доверием, а стремление контролировать как можно больше никто не отменял. Полезное оно, это стремление. Даже со всеми побочными эффектами - полезное.
Когда за час до заката в моё левое предплечье словно ткнули горячей булавкой, я мысленно поблагодарила сама себя за предусмотрительность.
"Интересно, как Тефари воспримет подготовленный для них сюрприз?"
"Интересно? Так сходи и посмотри!"
Машинально скорректировав хронологический адрес вхождения в Слоистый Сон, я оказалась в Верхнем доме чуть раньше Непоседы. Ну совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы успеть замаскироваться и обработать себя длинной, хорошо проработанной формулой на Бесконечном наречии. А то безобразие получается: считаю себя магом - и не могу спрятать эмоции от собственной дочурки неполных пяти лет! Позор!
На этот раз я стану по-настоящему незаметной. Никаких полуусилий. Я стану так незаметна, что даже привычного "я" от меня не останется... на некоторое время. Стану вроде собственной сигналки: восприятие плюс память - и ничего больше. Если бы не встроенный таймер состояния, такое погружение, меняющее основы личности, было бы опаснее, чем физическая смерть.
Но ради удовольствия лицезреть физиономии учениц рискнуть можно!
Тефари появилась в Верхнем доме, как обычно: лёжа в высоких травах рядом с домом. Ей нравилось появляться именно так, поэтому она превратила переход в своеобразный ритуал, который нарушала редко. Вот и сейчас... разговор с Эйрас обещал быть ох как не прост, и в преддверии грядущих неприятностей, а также на волне неприятностей минувших, Непоседе хотелось до последнего цепляться за что-то привычное, мирное, созерцательное.
"Урочище. Суд. Проклятый серпентарий!
Так. Ноги в руки и вперёд".
Вскочив с ложа трав, Тефари двинулась к дому. Оригинальная раскраска в стиле Гейлы сменилась более привычной гаммой, совершенно не подходящей к настроению. Девушка поразмыслила, не изменить ли освещение на закатно-предгрозовое, но спустя пять шагов решила, что это ни к чему. Незачем подстраивать мир под себя, если воздержанность будет уместнее.
Коротать ожидание можно по-разному. Реника отправилась бы в зал для медитаций, наращивать недостаточно высокий, по её мнению, магический потенциал и "полировать" переходы от силовых плетений к аналитическим. Луэн пошла бы либо в оружейную, либо в лабораторию; по признанию Эйрас, как алхимик, в области органического синтеза, Горка её превзошла - и, не удовлетворяясь достигнутым, упорно наращивала отрыв. А вот Непоседа предпочитала библиотеку. По крайней мере, сейчас, когда под настроение хотелось последить за переливами смыслов и чувств, вложенных в поэтические строчки кем-то из древних бардов.
...в библиотеке кто-то был.
Тефари достигла достаточных успехов в воинском искусстве, чтобы, не доходя до закрытых дверей, обнаружить чужое присутствие и понять: там, внутри, не Устэр, не Эйрас, не Реника с Луэн и не Гейла. И тем более не Сухтал - уж его-то мощная аура была бы заметна даже в поле. Но кто? Присутствие ощущалось как совершенно не враждебное и немного знакомое... Непоседа решительно толкнула створки, заходя в библиотеку.
И застыла на полушаге.
- Мать?!
- Уже нет, - хмыкнула Клюка, глядя на Непоседу. - И спасибо за то как светлым богам, так и, отдельно, одному пронырливому некроманту женского пола.
Она оставалась уродливой каргой. Горбатой, со скрюченными узловатыми пальцами, морщинистой и неполнозубой. Жутковатой, если одним словом. Да какое там! Просто жуткой. Ни малейшего намёка на благолепие, которым отличается старость некоторых людей, не было в её внешности ни раньше, ни нынче. И только ясные, прозревшие глаза, юные, точно две звезды, и вечные, как те же звёзды, намекали на то, что уродство облика - не участь, а выбор.
- Вы не умерли?!
- Умерла я, умерла. Для мира. И переселилась сюда на постоянное жительство, потому что у меня больше нет плотного тела. Хе! Тоже ещё великая потеря!
- То есть, - нахмурилась Тефари, - Эйрас всё-таки знала...
- Забудь! - Клюка отложила книгу, которую изучала, и лёгким, совсем не старческим движением встала из-за стола. - Это было сознательное решение. Моё. Я всё-таки ясновидящая, дорогая моя! Мне не понадобилось взламывать ментальную защиту, обеспеченную глупым отравительницам амулетом, купленным через третьи руки у Великой. Зачем? Я и так знала, чего они хотят. И я дала им это... на время. Умирать, так с пользой, хе-хе! Я только не знала, что моя смерть окажется такой... интересной. И не рассчитывала, что мщение совершится так быстро. Что вы сделали с милейшими Аннейо и Кеваэ, позволь поинтересоваться?
- Оковы Духа и изгнание.
- Жестоко. Лучше бы убили, право слово.
- Если бы решали мы трое, так бы и было. Но...
- Понятно. Суд скорый и правый, решение большинством голосов, как заповедано Матерями. А Старшие никогда не щадили неудачников.
Тефари пожала плечами. Первоначальное удивление полностью сошло на нет, самоконтроль вернулся в полной мере, и она начала получать настоящее удовольствие от разговора. Тем более, что вот так, на равных, поговорить с Клюкой...
Да раньше она, рядовая молоденькая сестра Ордена, и мечтать не могла об этом!
- Долго они всё равно не проживут. Кеваэ уже пыталась лишить себя жизни, да и Аннейо...
- О, вот эта может преподнести сюрприз и не сдохнуть просто назло всем.
- Тогда пусть живёт. В Оковах она не слишком опасна.
Клюка покачала головой.
- Разубеждать тебя не буду. Но враг, лишённый магии - это не змея, у которой вырвано жало. Это воин, у которого выбили меч. Вот если бы Оковы Духа лишали не магии, а ума...
- Ничего, Мать. Мы тоже не дуры. А если Аннейо не смирится, оно и к лучшему. Во врагах лучше иметь тех, кто достоин уважения.
- Вот это уже действительно мудро. Эйрас научила?
- Нет. Устэр.
Покашляв, Клюка вернулась обратно за стол.
- Бывает, значит, прок и от мужчин. Ну-ну. Похоже, даже смерть не освобождает нас от изучения нового... кстати, об изучении. Скоро вы приведёте мне детишек на позорище?
- Мать?
- Да какая я Мать... это вон Эйрас у нас мать, а я жила и померла старой девой... зови меня лучше Клюкой. Или по имени: Сализа Кассарина Эварт.
- Эварт[*]?! Это те Эварты, которые...
[* - в минувшую эпоху, когда на севере Больших Равнин правил Орфус Чёрный, высшее дворянство на подвластных ему территориях систематически истреблялось либо изгонялось. Собственно, это стало главной причиной организации Союза Стражей Сумерек как новой, не аристократической по своей сути, формы правления: династий, которые могли бы править на обычных основаниях, не осталось. Однако семьи аристократов-репатриантов, в том числе и "те самые" Эварты, всё равно пользовались уважением и некоторыми правами, каких у обычных людей не имелось.]
- Поменьше экспрессии, огневик. Те, те. Но я, отрезанный ломоть, вряд ли имею много прав на эту фамилию. Особенно теперь. Ладно. Так скоро вы начнёте учить здесь малышню? Говоря по чести, чтение и одинокие медитации мне уже изрядно надоели.
- Скоро. А вы...
- На ты, - строго сказала Клюка. - Пусть мне дети выкают, от Старших я этого никогда не требовала. Я назвала тебе своё имя, Тефари Непоседа, и ожидаю соответствующего отношения. Или, - саркастически, - перед Эйрас ты тоже страдаешь пиететом?
- Нет.
Тефари улыбнулась. Некромант и Мать кое в чём оказались удивительно похожи. Хотя... если бы Эйрас считала Клюку - то есть высокородную Сализу Кассарину Эварт - недостойной высочайшего доверия, она никогда не привела бы её в Верхний дом.
Выйдя по таймеру состояния из бесплотной созерцательности и одновременно - из Слоистого Сна, я припомнила последовательность событий, которым стала свидетелем. И всерьёз задумалась, что стоит сделать раньше: выругаться по-извозчицки или расхохотаться в голос.
Нет, ну просто слов нет! Помесь цирка и детсада!
...следом за Тефари в Верхнем доме появилась Луэн с первой порцией "малышни". Похоже, подружки решили действовать с размахом и напоили сонным зельем сразу дюжину девочек. И если реакция Горки на живую, пусть и не здравствующую, Клюку особой яркостью не отличалась (флегматик, что с неё взять...), то реакция этой дюжины, приведённой к старухе "на позорище", была более чем бурной. А когда самая маленькая из орденских, девчушка лет семи, обозвала Сализу Кассарину бабушкой, я прямо умилилась.
Кстати, тот факт, что Реника появляться этой ночью в Верхнем доме не собиралась, меня несказанно порадовал. Ученицы усвоили-таки азы предусмотрительности и оставили около спящих тел бодрствующую дежурную. Одобряю.
Но это был ещё не конец. О, нет!
По-настоящему оживило происходящее явление - именно явление, никак не менее! - страшилища по имени Гейла. С репликой:
- Та-ак. Что тут делает орава мелких и эта старуха?
К счастью, авторитета Тефари оказалось достаточно, чтобы усмирить мою старшенькую. После небольшого, всего-то на полчаса, внушения она даже согласилась считать происходящее интересным. Хорошо, хоть не многообещающим, а то в понимании Гейлы даже просто "интересное" часто становится для окружающих... утомительным.
Только всё поуспокоилось после явления страшилища, как в библиотеку Верхнего дома вошли Бочаг и Зайос. Вот тут я бы точно выдала своё присутствие всплеском эмоций, если бы в состоянии чистой бесплотной созерцательности могла их испытывать.
С другой стороны, чего я хотела? Сама ведь читала ученицам нотации о нездоровой природе однополых коллективов. А Устэр - не резиновый. И делиться им я согласна лишь до определённого предела, также безмерной эластичностью не отличающегося. Что ж, кое-кто творчески подошёл к делу и привлёк к воспитанию юного поколения не самые скверные кандидатуры.
А кое-кто - даже слишком творчески.
Минут через десять за широкими окнами библиотеки резко стемнело. Повеяло ночью, холодом и страхом. Не по-настоящему, а так, в порядке антуража. Но некоторые девочки всё равно завизжали, когда боковое окно само собой распахнулось, и в библиотеку неторопливо и неотвратимо, как в настоящем кошмаре, вплыл "дядя гарпон", таща за ключичные кости многоуважаемого магистра Стилета в ипостаси полностью скелетированного лича.
Шок и трепет.
Больше всего этой шуточкой были напуганы сами летуны. Не тогда, когда обнаружили, что у них на пути стоит Тефари с пламенеющим жезлом в одной руке и злобно шипящей молнией в другой. Хотя рыжая, надо отдать ей должное, впечатление производила ещё то. По-настоящему Лурраста с его ношей проняло тогда, когда они узрели за спиной Непоседы небольшую толпу детей... и сумрачно насупившуюся Гейлу. Хватило ума у обоих сообразить, как я отнесусь к таким вот, прах побери, явлениям. Стилет скоренько облёкся плотью, и...
И сработал таймер.
Так. Ругаться или хохотать - это дело десятое. А вот стоит ли мне сейчас появиться в Верхнем доме, что называется, в полный рост? Не люблю околосемейных разборок с применением тяжёлой магии, но кое-кто просто-таки напрашивается!
- Любимая, что произошло?
Я развернулась, как ужаленная.
И быстрым - пара секунд глаза в глаза - развёрнутым ментальным импульсом объяснила, что. Устэр сперва нахмурился, вникая, а потом расхохотался.
- Жаль, что я этого не видел!
- Тебе смешно?
- А тебе нет?
- Ну, мне тоже. Но ведь эти поганцы...
- Стоп. Эйрас, где твоя объективность? Ну, напугали детишек. Но ты ведь отлично понимаешь, что потом, проснувшись, они будут хвастаться друг перед другом и особенно перед теми, кто не попал в Верхний дом, кто из них испугался сильнее.
- Чем же тут хвастаться?
Муж изогнул бровь.
- Поспорим?
- На что?
- Если ты проиграешь, то при встрече радостно похвалишь Лурраста и Стилета за педагогические успехи. Именно радостно.
- Да? А щёки не треснут?
- Это потому, что ты росла в семье единственным ребёнком. Ты проиграешь, любимая, и сама знаешь это. Ну, если не знаешь, так догадываешься.
- Я просто не стану с тобой спорить.
- Разумно, - Устэр усмехнулся, потом стёр с лица усмешку. - Вообще-то я искал тебя, чтобы проконсультироваться относительно...
- Стоп! То есть ты предлагаешь пустить всё на самотёк? Будь, что будет?
- Милая, не жмись. Ты выбрала камешки, долго их обтёсывала, запустила с их помощью лавину с нужного склона - так имей теперь выдержку не вмешиваться в процесс сверх необходимого. А если точнее, вообще не вмешиваться, пока тебя не позовут.
- Но...
Я осеклась, толком не начав. В самом деле, что это со мной? Откуда столько лишних эмоций? Отдача, порождённая формулой, что ли? Но муж прав на все сто: если я сейчас заявлюсь в Верхний дом, это будет попросту... нерационально. Я что, не верю в способность Тефари и Луэн разобраться с тем хаосом, который сейчас творится в неплотной реальности вне всякого плана?
Плохой же из меня учитель, если я способна отпустить в полёт своих учениц только с бечевой, привязанной к строгим ошейникам!
- О чём ты там хотел проконсультироваться? - спросила я, решительно отодвигая беспокойство в сторону.
- Пойдём, покажу.
И мы пошли.
Первый полёт
Сализа Кассарина Эварт
Персонально приглашали только троих: командора Сухтала, многоуважаемого Лавра и ещё старшину Белоуса. Однако земля, как известно, слухом полнится. И даже при том, что доступ в цитадель Белой Крепости возможен далеко не для каждого, такой толпы во внутреннем дворе не собиралось давненько. Собственно, на моей памяти - вообще ни разу.
То-то обогатилась сегодня воротная стража...
Конечно, можно было настоять на некоем подобии секретности. Кто-то менее умный на нашем месте мог бы попытаться навести тумана. Но мы здраво рассудили, что попытка держать в тайне первое испытание первого воздушного судна, в то время как в планах только на ближайший год стоит постройка и активное использование не менее полутора десятков летающих кораблей, была бы, говоря мягко, не очень умной.
Пусть люди посмотрят. Жалко нам, что ли? Будет потом что рассказать детям и внукам.
- Долго ещё нам ждать, магистр?
- Нет. - Я решила ответить честно. - Технически говоря, Устэр мог бы дать команду на взлёт ещё позавчера.
- Но тогда почему испытания проводят только сегодня?
А вот на этот вопрос отвечать совсем уж откровенно не стоит...
- Потому что сегодняшний полдень - дата первого испытания по согласованному графику строительных работ.
- О. Понимаю.
Проницательности Лавра можно было позавидовать. Он понял, что помимо пресловутого графика существовали иные причины. И что об этих причинах его просвещать не будут.
- Прошу прощения. Мне надо переговорить с командором.
- Конечно, магистр. Идите.
Сухтал уже сам двигался мне навстречу. По случаю скопления народа его "малой коробкой" окружали сразу четверо воинов Школы Нарш, а в кильватере шли Бочаг и малознакомый мне маг земли, увешанный артефактами и поддерживающий вокруг командора кое-какие простые, но эффективные дополнительные щиты. Основную магическую защиту Сухтал обеспечивал себе - и своей немногочисленной свите - сам.
- Привет, Эйрас!
- И тебе того же. Решился?
- Нет, - командор помотал головой. - Успеется. Я лучше посмотрю со стены.
- Тогда давайте за мной.
Немного потолкавшись локтями, мы поднялись на стену. Я привычно встала в шаге от Сухтала, что активно не понравилось землевику-охраннику. Впрочем, высказывать претензии вслух он остерёгся. Его наверняка просветили о моём особом статусе, да и, что ещё важнее, командор вовсе не возражал против моего присутствия.
- Ага, - усмехнулся Сухтал. - Смотри! Те четверо - видишь?
- Ещё как. Гласные наблюдатели от Ордена Чаши. Куда интереснее вон тот мужичок.
- Который?
Вместо того, чтобы вульгарно тыкать пальцем, я мягко обошла артефактные ментальные блоки командора и сделала так, чтобы фигурку искомого "мужичка" в его поле зрения окружило мигающее алым кольцо.
- Этот. Уважаемый господин Шелест. Впрочем, нередко пользуется и другими прозвищами. Настоящее, данное при рождении имя - Каррайл эвса Йалрод.
- Энтарец?
- Само собой, с таким-то имечком. Но то, что его родина - Энтар, не так важно, как...
- Позволь мне угадать. Тихая Гильдия?
- В точку. Кстати, вчера поутру этот уважаемый господин передал не менее уважаемому Лавру сто двадцать тысяч золотых.
- Сколько?!
- Сто двадцать. Наличными. Сняты по гарантийному письму с семейного счёта Галдиргов, переведены в резервный фонд шинторданского кольца Золотой Цепи для финансирования строительства воздушного флота. Кстати, в ближайшей перспективе Лавру было обещано ещё.
- Интере-есно, - протянул Сухтал, хищно щурясь. - Даже не стану спрашивать, откуда тебе известны такие занимательные подробности происходящего...
- А я всё равно отвечу. Шпионство обыкновенное, с магическим прикрытием. Только Шелест зря пыжится. Преимущественного права на доступ к техническому оснащению воздушных судов, как положено главному пайщику, у него не будет.
- Почему?
- Прежде всего, потому, что позавчера я передала Лавру двести тысяч. На те же цели.
Брови командора взлетели вверх.
- Откуда такие деньги?
- Технически говоря, с анонимных счетов рода сур Тральгим. А практически... знаешь, когда можешь свободно путешествовать по разным мирам, не так уж сложно заработать совершенно фантастические суммы.
Я запустила руку в кармашек на поясе, достала необработанный алмаз размером с куриное яйцо и вложила его в ладонь Сухтала.
- Нравится?
- Это действительно то, что я думаю? Алхимики ведь не умеют кристаллизовать углерод! То есть условия-то кристаллизации рассчитаны давно, только это совершенно нереальные условия. Или ты и об алхимии знаешь такое, чего никто не знает?
- Нет, что ты. Это не синтетика. Так нравится? Дарю.
- Вот так просто?
- Ага. Я знаю симпатичный пляж, на котором за полчаса можно насобирать с десяток таких вот блескучих камушков.
- Хрмф...
Насчёт пляжа я, конечно, наврала.
Командор мне друг, но зачем ему знать, что для синтеза алмазов мне вовсе не нужно ползать по пляжам? Довольно искусства воплощений. Материализовать плотное тело - задачка на два порядка сложнее, чем туго набить карманы этого тела отборными драгоценными камнями.
Кстати, настолько богатых месторождений алмазов в природе не бывает.
Зато в мирах той же Иридосети могут синтезировать алмазы, имитируя природные нерегулярности кристаллической решётки. За совершенно смешные деньги и абсолютно не магическими методами. Такие алмазы тоже сойдут за натуральные. Да мало ли ещё есть способов обогатиться!
- Гм. Эйрас...
- Да?
- Меня обманывают мои глаза или вон тот молодой брюнет в алой мантии - действительно старший магистр Терон?
- Не обманывают. Это действительно Терон. И он действительно снова... гм, молодой.
- Твоя работа?
- Нет, что ты! Я вопросами продления и возвращения молодости пока не занималась.
- Ещё бы, - саркастически буркнул Сухтал. - В твои-то годы... но тогда кто облагодетельствовал Терона? Ты случайно не знаешь?
- Знаю, - легчайшая усмешка. - Разумеется, совершенно случайно. Это та... дама в бирюзовом плаще с капюшоном, которая стоит рядом с твоим другом.
- Просто "дама"?
- Именно так. Она явилась в своём подлинном обличье, но не открывает лица и применила целый букет маскирующих чар. Значит, хочет остаться в тени.
- А ты по-настоящему её уважаешь, да?
- Естественно. Она - один из моих учителей.
- Вот оно что... - протянул командор. - Повезло Терону. Эх! Что ли всё бросить и заняться настоящей магией?
- А зачем бросать? - медленно сказала я. - Можно поступить интереснее.
- То есть?
- На досуге расспроси Бочага про Верхний дом. Или можешь прийти сегодня перед закатом к нам в гости, я тогда лично организую и зелье, и... о! Гляди!
За разговорами время текло незаметно. И, видимо, уже наступил полдень.
Вытянутая гондола летающего корабля (тип "Курьер", длина - двадцать три с четвертью шага, вес - примерно как у двенадцативёсельной шлюпки) под дружное "ах!" толпы воспарила над внутренним двором цитадели. Поначалу медленно, но с каждой секундой всё стремительнее корабль набирал высоту, пока не поднялся выше самой высокой башни. Набор высоты замедлился, зато горизонтальная скорость росла всё быстрее. Описав вокруг цитадели изящную окружность, "Курьер" лёг на курс, ведущий на юг, к границам Антарда, и вскоре скрылся из вида.
- В добрый путь! - шепнул Сухтал. Повернулся ко мне, приподнял бровь:
- Говоришь, сегодня, перед закатом? Буду непременно!
СОВЕРШЕННО НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ
Как и многие другие вещи под этим небом, "Путь наверх" начинался с конца. То есть с "Постоянно действующего землетрясения".
Если эти строки предстают взгляду моего давнего читателя, возможно, он или она сумеют припомнить, как в финале "Похода за радугой" Эйрас является к Эмо и заявляет о своей готовности примерить
Однако известно: от добра добра не ищут. Собственно, чего ради Эйрас вздумалось пуститься в долгую и по-настоящему рискованную авантюру в иномирье?
"Постоянно действующее землетрясение" именно об этом. Развёрнутый ответ на вопрос, академически формулируемый: "Почему?" - а в исполнении Устэра способный прозвучать и экспрессивнее: "Какого Орфуса, любимая?"
Но! В бывшей промежуточной, а ныне последней из повестей субцикла "Путь наверх" имеет место та же ситуация, что и в самом конце "Похода за радугой". А именно: Эйрас уже мать троих детей... и не очень-то понятно, как она к этому пришла.
Признаюсь и каюсь: мне стало страшно интересно, чем же, собственно, занималась моя героиня в упущенном промежутке времени? Настоящие маги - это вам не обычные люди, которых можно "положить в коробочку", а десять, двадцать, сорок лет спустя доставать их и убеждаться: да, постарели, да, заматерели, но по сути изменились мало, если вообще изменились. В педагогическом боевике, к каковому жанру относится метацикл "Хроники Группы" (он же - "Камень и ветра"), и примыкающий к "Хроникам" "Путь некроманта", и даже "Поступь битвы", персонажи могут не меняться, но
Ибо существо разумное, особенно того подвида, что именуется "настоящий маг" - это перманентная революция. Сотрясение основ в режиме нон-стоп.
Ещё мне стало обидно за Устэра. В конце концов, я, автор/переводчик, тоже мужчина! То, что "Поход за радугой" фактически есть театр одного актёра - нормально. Все книги, написанные от первого лица, должны обладать этим свойством. Тут уж никуда не денешься. Но это не похоже на Эйрас: довольствоваться первым сортом, когда можешь наслаждаться высшим. Да и Устэр Шимгере, раз отведав вина магии, вряд ли остановился бы на достигнутом легко и быстро.
Особенно при такой жене.
...вот так, потихоньку да полегоньку, отвечая самому себе на вопрос: а что ж раньше-то было? А как получилось, что они именно так, а не, к примеру, этак? - я добрался до финала, описав последовательность событий более или менее полно.
Форматная фэнтези окончательно отсохла и отвалилась. Мистика "Кратчайшего пути..." (Квизац Хадерач, привет тебе!) поставила фэнтезийность под сомнение. "Гастроли без правил" - пародия на плохой детектив в антураже космокиберпанка - нанесла фэнтезийности удар милосердия. А бенефис Устэра, "Плач Хаэнны", вроде бы чисто квестовая вещь в традиции "пойди туда, фиг знает куда, сделай то, хрен знает что, лишь бы страхи не сбылись, и в итоге все спаслись!" - эта повесть содержит в себе популяризацию совершенно не фэнтезийных идей... в достаточно оригинальной, я надеюсь, форме.
Кстати, если кто не заметил, "Гастроли без правил" частично являются сонгфиком. Помните песню группы "Флёр"? В припеве которой "Она плавает в формалине, // Двигаясь постепенно // В мутном белом тумане. // У меня её лицо, её имя, // И свитер такой же синий... // Ключи проверяю в кармане". Я хорошо сознаю, что в гипертехнологичной культуре Иридосети покойников вряд ли до сих пор консервируют в формалине, но из песни слова не выкинешь...
"Узоры в небе, тени на земле". Реплика Эйрас: "Стой, где очерчен мелом круг!" - это уже из "Отшельника" группы "Ария". Не смог удержаться, каюсь. И ещё кое-где имеются цитаты...
Ищите, если кому интересно!
Имена в книге построены следующим образом: в полном имени сначала пишется фамилия, затем – личное имя.
Имена в книге построены следующим образом: так, в полном имени сначала пишется фамилия, затем личное имя.
Имена в книге построены следующим образом: в полном имени сначала пишется фамилия, затем – личное имя.
Речь об убийстве народовольцами Александра II 13 марта 1881 года.
Карне – бальная записная книжечка.
Рвезе – мальчик на марийском языке.
Предупрежден – значит вооружен